# Стальные крылья: Огнем и Железом

Gedzerath

"Чего не лечат лекарства, излечивает железо; чего не врачует железо, исцеляет огонь; чего не исцеляет огонь, то следует считать неизлечимым", как говаривал старик Гиппократ. Ядовитые семена, вольно или невольно посеянные неосторожным исследователем в мире, лишенном людей, наконец, взошли и распространились по свету, заражая умы целых народов. И там, где пасует дипломатия, на помощь приходят огонь и железо.

Третий рассказ о приключениях мелкой пятнистой пакостницы Скраппи Раг (с первым вы можете ознакомиться ВОТ ТУТ или прочитав его одним файлом fb2 . Второй валяется ВОТ ТУТ ). В них вы встретите немного насилия, мягкое и ненавязчивое описание секаса, а так же описание довольно нелегкой судьбы небольшой пятнистой пегаски из Сталлионграда, по прежнему одержимой древним духом человека.

Оглавление на Гуглдоках ТУТ

FB2 третьего рассказа, любезно предоставленный Jolti

## Пролог

«Склоняюсь пред Вами, Солнцерожденная.

По Вашему приказу я начала эту копытопись, лишь только получив Ваш приказ, который был столь милостиво назван Вами «маленькой просьбой». Я польщена и обрадована тем, что на меня обращено столь высокое внимание богини народа пони, и приложу все свои усилия для того, чтобы не посрамить славу своего племени, славными по всей Саванне своими несравненными мудрецами, провидцами и жрецами, толкующими волю духов предков.

Приказ был ясен, но он вверг меня в пучину отчаяния, в чем я признаюсь Вам без всякой утайки, о Видящая Глубины Душ Живых! Составить жизнеописание Звездного Зверя – нет более страшного проклятия для любой правоверной зебры, нет худшего преступления. За громкие разговоры о ней, проклятой, судьи до сих пор заставляют провинившихся откусывать собственные языки под внимательными взглядами достойнейших зебр той местности, где довелось случиться преступлению, а того, кто осмелился бы написать о ней хоть что-нибудь подобное… Нет-нет-нет, я проклята, я знаю это. Теперь я это поняла, и мне осталось лишь уповать на то, что Ваше слово оградит меня от неминуемой смерти, как в Зебрике, так и в Эквестрии, и этот архив, который я получила из копыт моего мужа и повелителя, все же будет вам интересен и, согласно данному Вами слову, навсегда останется в Ваших архивах. Ведь вы должны знать, какое чудовище скрывается под маской одной из ваших доверенных слуг и рабынь! И будь она проклята за то, что пишет о себе так, словно… Словно она обыкновенная, ничем не примечательная пони, не виноватая ни в чем! Она прокляла меня в тот самый миг, когда мы встретились с ней под холодным солнцем Вашей страны – иначе как еще можно объяснить то, что читая ее записки, написанные почерком пьяного серви, объевшегося плодов марулы, я вдруг поняла, что начала сочувствовать этой… Этой…

Нет-нет! Прочь, неправедные мысли! Я проклята, и я знаю это!

Простите меня, Солнцерожденная, я вновь заболталась. Ничего не могу с собой поделать, ведь все детские годы, что я провела в ученичестве у своей матери, на женской половине дворца своего всесильного отца, мне было запрещено писать и читать – моим уделом были непрерывные медитации, спиритические практики наших предков и заучивание священных таблиц с историей и путями множества племен. Столь необычно было видеть, как по моей просьбе хемуу — дворцовые рабы, которых вы зовете «слуги», без удивления или возмущения приносят мне целую гору этих мягких, белых кусков листьев столь странного растения, известного в этих землях как «бу-ма-га». Плотнее чем папирус, они столь сильно впитывают краску, что после невозможно смыть за ненадобностью написанное – оно просто расплывается, пачкая копыта и оставшиеся нетронутыми места, а калям то и дело оставляет на них безобразные кляксы.

Как я скучаю по хорошему папирусу!

В шесть лет я прошла свои первые посвящения, и с гордостью могу сказать, что к своим шестнадцати годам овладела всеми языками и диалектами, на которых разговаривают, болтают и молчат все племена зебр нашей необъятной Саванны. Многое поменялось после Великой Войны, которую знают как «Пришествие Тьмы», и наш великий отец, да продлят духи предков его дни на земле, сумел перебороть самых неумных или отсталых зебр, и теперь все, кто живет вдоль побережья Уадж-Ур, называемого пони Морем Вечности, могут свободно читать и писать, обучаться в гимнасиях и ликее – о, сколького я лишена, заброшенная волею духов и своего проклятья так далеко от дома! Весна Саванны – вот как называют сейчас то, что происходит там, у нас, за многими днями пути по воде, но я никогда больше не увижу свой дом!

Разве могут принять меня мои соотечественники и духи предков, когда надо мной довлеет столь ужасное проклятье?

Мать моя, будучи из племени Ачу, хорошо обучила меня, и в свои четырнадцать лет я уже могла узнавать зловоние зла лишь по малейшим, самым крохотным признакам, еще не видимым самому бедняге, проклятому злыми зебрами, лишившими его покровительства предков и обнажившими его дух пред мстительными сущностями, живущими в тонком мире, и каждый раз, перед сном, я раз за разом была вынуждена заучивать «Гханима Категезе», изучая повадки и описание Зверя, но… Как я могла ее не распознать, столкнувшись нос к носу с той, кого боится и ненавидит вся великая Саванна?

Путешествие мое длилось долго. Много дней пути по соленой до горечи воде, на странном, пузатом корабле, тяжело переваливающимся по волнам, стали для меня одним из первых испытаний, к которым меня готовили сразу после рождения – как была эта миска не похожа на наши замечательные, завещанные нам предками папирусные лодки, чья форма так напоминает прекрасный фрукт, что был дарован правоверным в дни Большого Голода, дабы укрепить их силы! Однако она была крепка, и исстрадавшись из-за нещадной качки, я благополучно сошла на деревянный причал, первым встретивший меня в этой далекой стране.

Да, именно сошла!

О Солнцерожденная, неужели в Вашей стране жители столь пренебрежительно относятся к заветам предков, раз и навсегда установивших, что выходить из священной реки Итеру, а лучше – изо всякой воды, потребно лишь снизу вверх? Находясь в воде, мы отдаляемся от мира живых, и приближаемся к тонкому миру, миру духов и предков, и зависаем в неопределенности, пока не взойдем вновь на берег. Лишь пройдя положенные обряды, беднейшие из крестьян или рабов могут ходить невозбранно по разлившейся Итеру в сезон Ахет, но и они, перед выходом на твердый берег, стараются забраться по нему, рождаясь вновь для мира живых. Что уж говорить об остальных правоверных зебрах?

Увы, увлеченная разглядыванием столь необычного города, в который приплыла та миска с тремя огромными, белыми парусами, я не придала тому большого значения, и лишь подивилась неграмотности старейшин, входивших в местный Кенбет. Разглядывая множество разноцветных пони, спешащих по своим странным делам, я пропустила этот пугающий знак, как, впрочем, и множество других, что сопровождали мое прибытие. Спускаясь по трясущейся доске на пристань, я не рождалась, но умирала, уходя из мира живых, и столь хитры были наброшенные на меня проклятья, что не заметила я ни стукнувшего о причал борта лодки, наполнившего старые доски громом и гудением; ни пронзительных криков белоснежных эрм'ари, плачущих над судьбой бедной зебры; ни света солнца, чей свет не обжигал, а лишь согревал мою шкуру… Я не заметила ничего, ослепленная проклятьями, что в этот момент накладывала на меня стоявшая неподалеку, пятнистая пони. Сначала я приняла ее за жрицу из-за роскошной белой столы, укрывавшей ее плечи, спину и круп, и не ошиблась – ниспадая до самой земли, она скрывала алую подкладку, по-видимому, означавшую высокий ранг посланницы Солнцерожденной, своей божественной волей призвавшей меня в этот край холодных ветров и разноцветных жителей. Сопровождавшие ее пони были меша – пехотинцами ненавистного всем Легиона, и судя по тому, с каким спокойствием и даже панибратством они обращались к встречающей меня кобыле, даже тут, на собственной земле, в своем доме, цветные жители стонали от гнета проклятой армии закованных в драгоценное железо поработителей, не уважающих ни жрецов, ни мудрецов, ни правителей.

Увы, в происходящем я разобралась гораздо позже, а тогда – мне было очень холодно и плохо, я очень скучала по матери, хотя до этого момента я никогда не думала, что могла бы вспоминать ее тяжелый характер и вечные страхи о Втором Пришествии Зверя почти с умилением… Но что до того, ведь теперь она далеко, и ничем не может помочь своей дочери, пусть даже и не любимой. Той, из кого она трудолюбиво ковала орудие для борьбы со Зверем.

В огромном вагоне пыхтящего дымом, стального чудовища, которое я когда-то видела издалека, бегущим по захваченным местам Саванны, мы все-таки разговорились. Похоже, что встречающая меня пони, назвавшаяся смешным именем «Бер-ри-слоп», была только рада уходу сопровождавших ее надзирателей – она мгновенно скинула плащ и странные железные кандалы, внутри которых оказались самые обычные ноги, после чего с облегчением вытянулась на диванчике, рядом со мной, бормоча что-то про «форменное издевательство» и какую-то «жару». Быть может, ее учили жареными розгами ее хозяева или старшие жрецы, как это водится у тех, кто преподает науку ленивым или глупым ученикам? Я не знала, но тогда это заставило меня проникнуться симпатией к этой небольшой, крылатой пони, и хотя раньше символ крыльев внушал нам только страх перед неминуемыми налетами стальных воинов, ее огромные летательные конечности показались мне такими мягкими, такими теплыми и настолько похожими на шерсть младших братьев и сестер, к которым иногда меня отпускали поиграть, что я и не заметила, как оказалась под одним из этих громадных полотнищ. Кажется, это ее чем-то смутило, но она никак не выразила своего недовольства, не ударила меня и даже не отчитала, как не преминула бы сделать любая матрона из племени Прополи, что так возвысились под мудрым правлением нашего всесильного отца, пробормотав только, что «все жеребята одинаковы» или что-то похожее – я не расслышала точно, занятая тихим плачем в мягкий пух, мягкостью соперничавший с тем, что покрывает маленьких гусят. Конечно, я быстро успокоилась, ведь я – достойная дочь своей матери и великого отца, и я достойно пройду свое испытание, и я…

Я очень скучаю по своему дому.

Повозка на стальных колесах ехала очень долго – несколько дней, останавливаясь в разных городах, в каждом из которых меня, как и сопровождавших меня сородичей, встречали небольшие группы важных пони, почему-то старавшихся поговорить с нами наедине. Хвала предкам, что моей провожатой удавалось отбиться от столь некрасивых попыток поглазеть на меня, словно на какую-то диковинку, и уже через сутки таких вот остановок, я перестала выходить из комнаты сопровождавшей меня жрицы, не откликаясь даже на просьбы и требования Суок-Воспитательницы, строгой и жесткой няни, что стала моей провожатой в дальний путь без возврата. Я чувствовала вину перед ней, по словам матери, добровольно отправившейся со мной в это дальнее и, без сомнения, последнее путешествие, но я должна была узнать столько нового, а эта пятнистая пони оказалась на удивление смешной рассказчицей, хотя она часто смеялась над какими-то совсем не смешными вещами – ну как, например, можно посмеиваться над огромным, во всю правую переднюю ногу шрамом, говоря, что это «напоминание о том, как опасны бывают цепи и клетки»? Я решила тогда, что она была когда-то в рабстве у злого господина, поднявшись после до хемуу – Вашей личной дворцовой рабыни, и прониклась к ней симпатией. Мне стыдно вспоминать о том, что это я приставала к ней с просьбами рассказать мне о ее стране, а не наоборот, да так, что на третий день она уже просила меня дать ей отдохнуть, ссылаясь на то, что дома ее ждут дела и «трое вечно голодных бугаев, не ценящих ее старания на кулинарном поприще!». Я сочувствовала ей всей душой, не зная, кто скрывается под этой миловидной маской доброго духа, и упорно изводила ее вопросами, стараясь побольше узнать о том, что ждет меня у подножия трона Солнцерожденной. Мой глупый интерес затмил мой взор, и то, что даже самые стойкие и крепкие духом зебры, лишь завидев мою провожатую, отшатывались прочь, я приписала присутствию железных воинов, беспрестанно торчащих за ее спиной, и не обратив на это внимания, продолжала спрашивать и получать веселые, забавные, а иногда и очень грустные ответы.

Да, я знала о том, что мне предстоит. Я знала, что была отдана на заклание злому демону, алчущему крови духу, рожденному из пылающей утробы Звездного Зверя, который, вскоре, должен был стать моим мужем, повелителем и господином. Отец рассказывал мне о нем, и разговоры эти заставляли мою гриву подниматься дыбом, а подушку – быть вечно мокрой от слез. У меня не было игрушек, как у других моих братьев и сестер – моими игрушками были ритуальные принадлежности, а книгами – категизы верований и знаний, которыми моя мать пыталась укрепить мои Ба, Сут и Ка перед предстоящим мне испытанием. Сначала это было настолько захватывающе – учиться тому, что не дозволено знать зебрам гораздо взрослее меня, готовиться к схватке не на жизнь а на смерть… Но потом все эти уроки, практики и испытания превратились в рутину, а наш великий отец… После разговора с ним я поняла, что нет у меня больше защиты, и никакие знания не спасут меня в логове Зверя.

Я приготовилась к худшему.

Но после поездки с этой странной пони я поняла, что не все жители Вашего королевства желают мне зла. Я была уверена, что нашла себе пусть ненадежного, но друга или, по крайней мере того, кто проявлял бы ко мне искреннее участие – не сюсюкающего, не относящегося ко мне как к глупому жеребенку, терпеливо выслушивающего все мои вопросы и дававшего на них правдивые ответы… О, как должно быть, жгло ее язык, вынужденный говорить лишь правду! Но Зверь хитер, и только оказавшись в тронном зале, окруженная зебрами своего посольства, я поняла, как жестоко я обманулась, когда под громадными сводами, способными вместить в себя не самое маленькое поселение зебр, раздалось злое, ненавистное, известное всякой пережившей Пришествие зебре «Легат Легиона!».

Почему она скрывала это от меня? Хотела втереться ко мне в доверие? Выведать мои тайны? Пелена упала с моих глаз, когда я впервые увидела Зверя. Зверь был пятнист. Зверь носил дорогую, красивую броню и белый плащ с алой подкладкой. Зверь клацал по каменному полу стальными когтями железных своих ног. Пред Зверем уважительно расступались окружающие пони – со страхом и подобием почтения, за которыми проглядывала поразившая меня брезгливость, но вряд ли кто-либо мог открыто показать это, глядя ей в глаза.

В неживые, словно нарисованные глаза.

Так что же мне делать, Солнцерожденная? Моя кровь, кровь дочери Ачу, позволяет мне видеть больше, нежели другим, но я боюсь, что мои суждения могут быть запятнаны, замараны проклятьем, все глубже погружающимся в мое тело, личность, душу и тень. Иначе как бы это было возможно, чтобы читая сокровенные мысли Звездного Зверя, я вдруг прониклась к ней сочувствием и недоверием к тому, что говорили мне мои родные? Как это может быть? Но не важно – я все еще гордая дочь своего народа, и пусть даже он отвернется от меня, пусть плюнет на мою тень, лишив ее посмертия, но я исполню до конца свой долг, и явлю миру то, что когда-нибудь, быть может, сможет его спасти.

Я напишу для Вас правдивое жизнеописание Звездного Зверя».

Иийиса Нгомо Сесе Квамбе, шестая дочь Великого и Непревзойденного

Нгомо Сесе Квамбе, Объединителя Саванны.

## Глава 1: Семейные хлопоты

«Я не должна бояться.

Страх убивает разум.

Страх — это маленькая смерть, влекущая за собой полное уничтожение.

Я встречусь со своим страхом,

Я позволю ему пройти через меня и сквозь меня.

И, когда он уйдет, я обращу свой внутренний взор на его путь.

Там, где был страх, не будет ничего.

Останусь лишь я, только я».

«Литания против страха», приписывается первому Легату Легиона.

«Лунный Зверь – та, кто рождена на грешной земле проклятого города, отвергшего силы предков. Будет она из плоти и стали, тронутая звездами и выбранная ими, как их глашатай, их чемпион. Где пройдет она, хаос и разорение придут следом. Та, что несет зло земли, глашатай последних дней мира, который навсегда затмит солнце и призовет вниз луну. Созывающая бури, сеющая чуму, направляющая нечестивый пламень, уничтожающая все на своем пути и всех, кто идет по ее следу. Кобыла возжелает кобылу, жеребец возжелает жеребца, и нечестивые связи между разными видами начнутся там, где следует она».

«Гханима Категизе», запрещенная книга Серви.

«СЕНСАЦИЯ ВЕКА! НОВЫЙ АЛИКОРН!

Да, леди и джентельпони, читающие эти строки, это не сон и вам не мерещатся буквы, написанные вашим покорным слугой. Но признаюсь, я сам с трудом поверил бы себе, еще несколько минут назад. Казалось бы, не так давно собравшаяся на лужайке королевского сада толпа с нетерпением ожидала начала церемонии представления, впрочем, не ожидая особых сюрпризов, но теперь... Да, как и ожидалось, высокий, наследственный титул принцессы был пожалован единорожке изумительных качеств и душевных достоинств, дважды героине Эквестрии и личной ученице принцессы Селестии Эквестрийской, Твайлайт Спаркл. Потомок некогда значимого, а ныне – угасшего благородного дома, она, без сомнения, была наилучшей кандидатурой на это место, и вся страна уверена в том, что под мудрым копытоводством двух наших правительниц она, без сомнения, продолжит блистательное правление тысячелетних богинь.

Да, в этом было не слишком много интриги, и букмекерские конторы Мейнхеттена, как и кумушки-наушницы, извечные распространительницы слухов, имели немного шансов заинтересовать кого-то ставками или шепотками. Ну в самом деле, кто еще был бы более достоин этой высокой чести? Печально известная С.Р.?

Но и тут нашим блистательным правительницам удалось удивить, поразить и изумить своих подданных. Новая принцесса, ставшая аликорном – это ли не новость на последующие сотни лет? Принцессы лишь загадочно улыбаются в ответ на все почтительные вопросы о том, как такое вообще могло произойти, сама виновница прошедшего торжества скупо рассказывает загадочную, мистическую историю про новый вид магии, открытый ей под началом своей мудрой учительницы – похоже, магам, историкам и исследователям всех видов и мастей предстоит сломать немало перьев в бескровных, но от этого не менее ожесточенных схватках мудрецов, стараясь объяснить данный феномен.

На фоне всеобщего ликования совсем затерялась та, чье имя уже несколько лет не сходило с первых и вторых полос газет; та, чьего возвышения так боялись все честные и разумные пони – лукавая временщица, оголтелая милитаристка С.Р., усмирять которую пришлось самим принцессам, наконец-то отстранена от власти. Официальные морды королевства показательно отказываются давать комментарии обо всем, что было связано с бывшей сотницей, а затем – и тысячницей, пробравшейся на самую вершину власти. Какой ценой удалось усмирить бывшую фаворитку Принцессы Ночи? Что произошло в том поезде, встречать который был направлен торжественный, но в то же время вооруженный до кончиков ушей «эскорт»? О каком похищении шепчутся в кулуарах власти? С какой целью два дирижабля Сталлионграда вторглись в пространство Эквестрии, добравшись почти до Мейнхеттена? Мрачные, темные тайны все плотнее окутывают наше королевство, и они уже стоили карьеры многим честным и добропорядочным пони. «Правдолюб», «Громовержец», «Светило Разума» – все они внезапно исчезали из дома, а вернувшись – в ужасе оставляли карьеру и увольнялись из издательств с должности колумнистов[1], журналистов и внештатных сотрудников журналов и газет. Ходят слухи о некой причастности к этому Ночной Стражи, но кто теперь скажет нам правду? Неоправданно жесткая реакция Принцессы Ночи на исчезновение своей любимицы, впоследствии, отстраненной от службы и лишенной былых привилегий при дворе, кажется, была последним аккордом, последним выдохом злого дракона, отныне лишенного своих острых зубов. Нам остается надеяться лишь на то, что мир и спокойствие вновь вернутся в наше королевство, а пока – будьте бдительны, будьте настороже и помните, что мы рассказываем всем правду, какой бы горькой она не была!».

***

Что было самое необычное в этом новом, заселенном нашими рукотворными потомками, мире? Это была тишина. По воспоминаниям Духа, древние города людей полнились самыми разнообразными звуками, не умолкающими ни днем, ни ночью. Шум колес, работа двигателей и чьи-то шаги, голоса людей и клаксоны – притихая по ночам и вновь атакуя уши жителей городов, они настолько въедались в саму суть человека, что становились неразличимым фоном, отсутствие которого вызывало тревогу в древних жителях земли.

Тишина обволакивала этот мир – по крайней мере, с моей точки зрения. Конечно, где-нибудь в Кантерлоте или Мейнхеттене, Нью Сэддле или Сталлионграде пони посмеялись бы, узнав мои мысли, но тут, в Понивилле, я убеждалась в своей правоте каждый вечер и каждую ночь. Горячее солнце, окрасив небо в тревожный, малиновый цвет, осторожно опускалось куда-то за Дракенриджские горы, мрачными, высокими пиками маячившие где-то на горизонте, и наработавшиеся за день пони, набегавшиеся и налетавшиеся по своим понячьим делам, начинали расходиться по домам, готовясь к ужину в кругу своих семей. Голоса и глухой топот копыт, день-деньской раздававшиеся на широких улочках разросшегося городка, не ограниченного стискивающим, душащим кольцом ненужных ему стен, постепенно стихали и вскоре, из приоткрытых окон домов, из беседок и из-под зонтиков летних кафе начинали раздаваться совсем иные звуки. Бредя в летних сумерках среди забавных, «пряничных» домов, можно было слышать негромкие голоса, ведущие беседу или делящиеся друг с другом последними новостями, гомон небольшой, собравшейся возле ратуши толпы, обступившей вернувшегося из дальних мест соотечественника и выпытывающей у него вести из других городов под звуки деревенского оркестра, чьи простенькие мелодии доносились из маленького парка, окруженного стенами домов. Вскоре, все стихает, и из приветливо освещенных окон, до слуха припозднившихся прохожих доносятся звон чашек, звяканье ложек, помешивающих сахар или мед в исходящих ароматным паром чашках, полных горячим взваром трав или даже дорогих, по нынешним меркам, чайных листьев. Веселый гомон жеребенка, почуявшего десерт, перебивается сытным запахом домашнего пирога или сладким благоуханием кондитерского великолепия из "Сахарного уголка", которое вносит на кухню мать. Как бы чудесно ни готовила Пинки, как бы искусно не смешивали вкусы и запахи мистер и миссис Кейк, мало что могло сравниться в этом мире с горячим, испеченным родительскими копытами пирогом, истекающим божественным ароматом на чистом полотенце, и проглотив набежавшую слюну, скиталец торопится дальше – к порогу своего дома.

Но постепенно шум затихает, и на городок, затерянный среди холмистых дубрав, на окраине жуткого леса, опускается тишина. Музыканты разошлись, и в полночной темноте, среди теней домов, летают светлячки, безмолвными фонариками плывущие в ночной тиши. Открытые окна вновь плотно закрыты, оберегая засыпающих пони от ночной прохлады и насекомых, волнами накатывающих на уснувший городок. Солнце, ярко сиявшее в небе, ушло, и недобро чернеющий на окраине Понивилля лес вновь, как и каждую ночь, в очередной раз недобро вздыхает, исторгая из своего чрева стаи комаров и плеск болотной воды, чьи темные глубины полнятся истошно орущими лягушками, закатывающими свой ночной концерт. Тени скользят меж скрюченных деревьев, но тщетны их надежды, ведь на небо уже взошла луна, озаряя серебристым светом уснувший мир, и недобрые силы стихают, не в силах противиться властным речениям Повелительницы Ночи, вровень со своей лучезарной сестрой, оберегающей покой своих подданных и всего народа. Блеск звезд да свет полной луны озаряют этот мир, и именно в такие мгновенья, полные покоя и сна, можно услышать ту оглушительную тишину, что опустилась на эту планету с уходом последнего человека. Осязаемая, густая, бархатистая, она напоминала плотный, и вместе с тем, невесомый туман, в котором тонут все звуки. Это была громада звездного неба, не испорченная светом городских огней, непостижимых размеров пространство, видя лишь частицу которого, разум тщится представить себе необъятность и бесконечность, насыщенные мерцающим светом звезд. От этого ощущения приятно и немного интригующе кружится голова и, не выдерживая напряжения, мысль вновь обращается к земле, к тому, что окружает нас и изо дня в день служит нам якорями, удерживающими разум в привычном русле под названием жизнь. Бежевые стены дома, заключенные в потемневший от времени и вареного масла[2] каркас балок, негромко потрескивают, отдавая накопленное за день тепло, сообщенное им весенним солнышком, весело блестевшим целыми днями над небольшим городком. Пронзительный, по-зимнему холодный ночной ветер тревожно шелестит ветвями деревьев, украсившимися набухшими почками и юной, свежей листвой, но быстро стихает, запутавшись в березовых сережках – глашатаях наступившей весны. Залает где-то вдалеке собака, со сна огрызнувшись на прошмыгнувшую мимо фруктовую летучую мышь, тихонько стукнет в окно рано проснувшийся жук – и вновь тишина разливается окрест. Можно услышать спящих существ, мерно сопящих под одеялом, и согревающих своим дыханием прохладный воздух комнаты, погруженной во мрак, тихий шорох жука-древоточца, грызущего ножку массивного шкафа, вышедшего из-под рубанка отставного гвардейца, и если прислушаться чутко-чутко – плеск мелкой речки, освободившейся от зимних оков. Мир и покой царят в природе и душе...

Конечно, если ты не юная мать.

– «Ииииииииииииииииииииии!».

– «Мммм…».

– «Ууууууииииииииииииииииии!».

– «Дорогая, твоя очередь вставать».

– «Как моя?» – сонно разлепив глаза, я старалась абстрагироваться от свиста, разрывавшего мои уши. Желание спать оказалось сильнее, и моя вздернутая голова вновь упала на подушку, не хуже каменного валуна – «Я ж уже… Вставала…».

– «Ааааааииииииииииииииииииииииии!» – свист усиливался, и где-то в конце коридора заскрипела кровать родни. Похоже, еженощные экзерсисы близнецов разбудили не только нас, но и весь дом.

– «Так, Хомячок, подъем!» – зубы Графита выдернули меня из постели. Взяв меня зубами за шкирку, муж поставил мою душераздирающе зевавшую тушку на пол, после чего демонстративно повернулся на другой бок. Сердито фыркнув и ежась от ночной свежести, я кивнула Бабуле, иронично глядевшей на меня из приоткрывшейся двери, и нога за ногу, поплелась к колыбели, в которой кричали, орали, грозились, возмущались и протестовали маленькие чудовища, которых я сама породила на свет, выражая обуревавшие их чувства пронзительным, на грани ультразвука, свистом. Как выяснилось, вскормить пару юных фестралов была та еще задачка, и одним из многих отличий, которыми могли похвастаться мохнатоухие малыши, был громкий, пронзительный голосок, вместо привычного крика или плача, выражавший всю гамму своих эмоций пронзительным свистом, мало отличимым от паровозного свистка. Я могла поклясться, что малолетние тираны специально подбирали самую раздражающую интонацию и гамму своих воплей, дабы поскорее свести меня с ума…

– «Вы просто монстры какие-то!» – хмурясь, буркнула я, глядя на близнецов, при моем приближении, мгновенно захлопнувших рты и с интересом таращившихся на меня своими светящимися глазенками. Стоило мне лишь подойти к кровати, как свист и скрежет двух маленьких глоток быстро стих, и вместо сверлящих мой череп, пронзительных звуков, к потолку потянулись восемь жеребячьих копыт, немногословно требовавших взять своих обладателей под крылья, покачать, потискать, а самое главное – накормить вкусным материнским молоком.

Конечно, насчет вкуса я бы поспорила, но судя по тому, что однажды я застала своего черного охламона вместе с жеребятами за распитием бутылочки сцеженного мной молока «на троих», что-то в нем все-таки было привлекательное для прочих пони. Ну, или, по крайней мере, для трех ненасытных фестралов. При виде меня, трое собутыльников сделали вид, что к ним этот стеклянный предмет с изжеванной соской не имеет ни малейшего отношения, хотя молочные потеки на мордах скрыть было куда сложнее, чем спрятанную за спиной бутылочку. После недолгого разбора полетов с выдачей подзатыльников всем участникам молочной дегустации, «представители древнего племени» были приговорены к купанию, обтиранию мохнатым полотенцем и сушкой под материнским крылом. Выкупанный заодно с близнецами, Графит так же попытался забраться в теплых пух подкрыльев, но был быстро выбрыкан оттуда миниатюрными детскими копытцами, и был вынужден еще полдня таскать на себе мою тушку, вольготно расположившуюся на его спине.

– «Просто маленькие чудовища!» – я улыбнулась, глядя на шарившие в пространстве копытца. Еще не способные правильно определять расстояние до предметов, жеребята вновь начали недовольно попискивать, недоумевая, где же их мать. Ласково фыркнув и вызвав этим бурю писклявых восторгов, я опустила морду в кроватку, по одному, выскребая из нее барахтающиеся, теплые комочки. Малыши были явно недовольны тем, что я вновь обращаюсь с их малолетними высочествами слишком вольно, рассовывая мелюзгу под теплые крылья с помощью зубов, легко прикусывающих детей за шкирки, но я – не папка, и сама решала, кого, как и за что тут тянуть и волочить. Как всегда, быстро смирившись с неизбежным, Санни лишь тихо покряхтывал, терпеливо снося все мои манипуляции, в то время как Берри не преминула устроить небольшой полуночный скандал, с воплями, визгом и дрыганьем всеми четырьмя ногами. Рассовав под крылья маленьких скандалистов, я спустилась в гостиную и поудобнее устроившись на диванчике, принялась кормить писклявых монстров, щурясь от света керосиновой лампы, перекочевавшей из фургончика стариков в наш общий дом.

Первое кормление, как мне когда-то обещали, было и вправду незабываемым. Признаюсь, я даже не ожидала, что это будет еще тем акробатическим этюдом. Все-таки создатели вложили в пони слишком много человеческого, поэтому, как я выяснила, ни о каких «первых шагах через несколько часов» можно было и не мечтать – новорожденные не могли даже самостоятельно держать головку, и впервые получив в копыта пронзительно свистящие комочки, я могла лишь беспомощно смотреть, как шевелящие ножками младенцы слепо тычутся мордочками из стороны в сторону в поисках материнского вымени. Положение, как это часто бывало в повседневных делах нашей семьи, спасла Бабуля.

– «Эх, молодежь!» – с ворчанием отобрав у меня свиристевшее потомство, она уверенными и неожиданно сильными для ее возраста движениями перевернула меня на спину – «И чему вас только на этих ваших занятиях учили? Вот, ложись-ка вот так…».

Под ее копытоводством, я умостилась в кровати и развела бедра. Старческие копыта уверенно положили жеребят мне на живот, и буквально через мгновение я вздрогнула от неожиданности, почувствовав, как мои соски охватывают два маленьких и теплых рта.

– «Ну, теперь все поняла?» – с добродушной ухмылкой осведомилась Бабуля, глядя на мою расплывающуюся в улыбке мордашку. Тяжесть и жар постепенно уходили из набухшего, нагрубевшего вымени, превратившегося из двух маленьких холмиков в увесистые, горячие бурдючки. Сопя, давясь и булькая, детишки жадно чавкали крошечными ртами, получая свой первый в этой жизни завтрак, и я умиленно улыбалась, глядя на непроизвольно подергивающиеся от жадности и удовольствия задние ноги и крошечные хвосты – «Придерживай их, малыши могут легко с тебя скатиться. И не вздумай уснуть!».

– «Можно подумать, теперь смогу! И вообще… Ой, чего это они?!».

– «Что? А, это нормально» – покивала головой пожилая пони, глядя, как оккупировавшие мои бедра дети шевелят передними ножками, поочередно надавливая ими вокруг сосков – «Рефлекс. Постепенно пропадет, когда научатся держать головку и кашлять».

– «Так они еще и кашлять не умеют?!».

– «Ну а что ж ты хотела? Пока – только чихать и срыгивать, да и то не всегда, поэтому после каждого кормления тебе придется им помогать» – иронично изогнула бровь Бабуля. Насосавшись, малыши раздулись, словно серые клопики и похоже, что так и уснули, не выпуская изо рта материнских сосков – «Или ты ждала, что тебе принесут эдакий подарок, простынку-конверт, в котором будет сидеть жеребенок двух-трех лет, с погремушкой и соской? Нет, милая, до этого еще нужно дожить! Не спать ночами, вскакивая по первому крику проголодавшихся малышей, следить целыми днями за тем, чтобы научившиеся ползать негодники не учудили чего – а они обязательно учудят, поверь моему опыту. Как-никак, я вырастила трех детей и знаю, о чем говорю».

– «Аааа… Я вот так вот… Всегда?».

– «Скоро они научатся самостоятельно держать головку, и кормить можно будет лежа на боку. Но поскольку у тебя двойня, то тебе придется свыкнуться именно с этой позой, иначе малыши будут друг другу мешать».

– «Ясно. Я попала» – буркнула я, придерживая малышей. Конечно, я знала, что при появлении на свет, детеныши всех видов выглядят достаточно непрезентабельно (ну еще бы, после года с лишним плавания в амниотической жидкости), но… Но все-таки я думала, что они будут хоть немного похожими на тех веселых стригунков, что я видела на улицах эквестрийских городов – «А вот ты, похоже, совсем не удивлена. Ну, внуками, я имею в виду».

– «Ох, милая, как сердцем чувствовала, что что-то пойдет не так. Конечно, нехорошо так говорить о внуках…» – вздохнув, Бабуля заключила мою голову в объятья, поглаживая по взмыленной, спутанной после родов гриве. В ее копытах появился гребешок, и вскоре я тихо млела от ощущения ласковых прикосновений деревянных зубчиков, проходящихся по черно-белым прядям – «Слишком долго ты их носила. Слишком уж крепко они в тебе сидели – любая другая уже раз десять бы выкинула, после всего-то произошедшего. А ты…».

– «И ты… Разочарована?» – тихонько спросила я. Движения малышей становились все тише и, отняв от вымени наевшихся детей, я спрятала под крылья сонно пискнувшие комочки, испачканные потеками молока. Не знаю, почему я так поступила, но в тот момент я просто почувствовала, что так будет правильным, и покосившись по сторонам, вдруг лизнула зевающую мордочку дочери, издавшую при этом забавное, свистящее бурчание.

– «Не говори глупостей! Конечно же, я счастлива за тебя, моя малышка!» – возмутилась Бабуля, неодобрительно качая головой при виде моих телодвижений – «В конце концов, они мои внуки, а со всей этой магией принцесс, раз за разом вытаскивавшей тебя с небесных лугов, рано или поздно, что-то такое обязательно должно было произойти! Конечно, пойдут пересуды – ты же знаешь, как пони любят посплетничать, особенно ваш род, но я уверена, что все будет хорошо».

– «Надеюсь…» – пробурчала я, поднимая глаза от чисто вылизанной мордочки дочери, прикрывавшейся всеми четырьмя ногами от материнского языка, и замечая медсестру Тендерхарт, вошедшую в палату и ошарашено глядевшую на открывшуюся ей картину. Вымучив из себя напряженную улыбку, она втолкнула в палату столик с эмалированным судном, прикрытым белой простынкой, и старательно отводя глаза, покинула нас, плотно прикрыв за собой дверь. Пожав плечами, я решила уделить внимание и сыну, и вскоре, пришла и его очередь, похрюкивая, терпеть материнский язык, проходящийся по его мордочке и массирующий раздувшийся, словно шарик, живот.

***

– «Наелись?» – поинтересовалась Бабуля. Спустившись со второго этажа, она накинула теплую шаль и присев на диван рядом со мной, внимательно поглядела на серых клопиков, оккупировавших мой живот – «Погляди, не пора уже? А то переедят…».

– «Быстро они» – покачав головой, я отняла от вымени недовольно пискнувших близнецов и быстро шоркая языком, умыла мелких свинтусов, слизывая с кривящихся мордочек потеки молока. Помяв носом надувшиеся животы, я добилась от запищавших детей могучей отрыжки, после чего рассовала полусонных жеребят под крылья – «И сосут неохотно, больше балуясь».

– «Значит, пора отнимать» – качнула головой старушка, слыша возню, доносящуюся из-под моих порхалок. Недовольные детишки никак не хотели засыпать, несмотря на явно слипающиеся глаза, и громко хныкая, капризничали в тепле – «Ну-ка, давай их сюда, а сама отправляйся в постель. Я их присплю, и принесу к вам».

– «Хорошо. Охххх, этот год... Уж лучше еще одна беременность!» – потянувшись, пожаловалась я – «Это ж наказание какое-то!».

– «Всего-то десять месяцев, милая!» – фыркнула Бабуля, забирая бузящих близнецов. Мне казалось, что она искренне потешалась над моими заботами, легко и беззаботно относясь к беспокоящим и иногда, откровенно пугавшим меня трудностям воспитания детей – «Они только начали ползать, а ты уже исстрадалась. Вот, погоди, когда начнут бегать и летать...».

– «Жду с содроганием» – я потерла глаза и нога за ногу, поплелась из гостиной – «Ума не приложу, как мне удастся совмещать службу и воспитание малышей... Хоть в детский сад их отдавай. Но ведь не раньше трех лет, да и кто согласится?».

– «Значит, нужна няня» – слова Бабули заставили меня остановиться на полдороги – «Хоть ты и не одобряешь эту идею, но может быть, на этот раз тебе прислушаться к нашим принцессам? Хотя бы для разнообразия?».

– «Нет!» – мгновенно проснувшись, я резко мотнула головой. Этот разговор всплывал в нашей маленькой семье все чаще и чаще, и каждый раз, я отвечала категорическим отказом – «Я видела, какими глазами глядела на них эта «опытная няня, обличенная Высочайшим доверием»! Фальшивая улыбка идущей на смерть, а в глазах – страх и тоска!».

– «А еще она единорог...» – ехидно буркнула старушка, укачивая детей.

– «Она чуть не выронила Санни!».

– «Ее можно понять, ведь не каждый день можно увидеть ночных пони, писающих тебе на копыта».

– «Она. Его. Чуть. Не. Уронила» – чеканя слова, прошипела я – «И да, я не доверяю этим рогатым. Как, впрочем, и всем, у кого на голове растет еще что-то, помимо гривы и ушей».

Смерив меня загадочным взглядом, бабка усмехнулась, одарив меня своей фирменной «я кое-что знаю!» улыбкой, заставляя меня вновь начать изводиться от подозрений. Я старалась гнать от себя эти мысли, не желая впускать в себя те разлагающие душу мысли, что тревожили меня пару лет назад. Ведь если я не смогу доверять даже своим родным...

– «Дорогая, не делай такую вот испуганную и подозрительную мордочку, ладно?» – без труда прочитала меня та – «Я все прекрасно понимаю. Я сама не доверила бы своих дочерей наемной няньке, но иногда обстоятельства заставляют нас смириться и действовать помимо своей воли».

– «Бабуля, у нас нет на это средств» – как обычно, выдвинула я железобетонный, никогда ранее не подводивший меня аргумент. Денег и вправду не хватало, и с рождением близнецов я вновь перешла в режим строжайшей экономии. Увесистый мешочек с битами, ежемесячно вручаемый мне Графитом, заканчивался довольно быстро, и вот уже несколько месяцев, как я жила на полагавшееся мне пособие по уходу за детьми, тратя всю сумму на предметы ухода за близнецами. Помимо многочисленных пеленок, распашонок, посуды и оказавшимися неожиданно дорогими лекарств, по совету родичей, я приобрела старенький, подержанный фризер и теперь была способна отлучаться из дома на гораздо больший срок, не боясь, что сцеженное молоко свернется, или испортится протертое яблочное пюре. Конечно, магический кристалл, вырабатывавший лед в этом деревянном, побитом жизнью ящике, выдыхался довольно быстро, но его перезарядка обходилась мне не на много дороже, чем еженедельная доставка льда для ледника, однако средств все еще не хватало, поэтому я уже всерьез подумывала о возвращении на службу. Как-никак, жалование Легата позволило бы мне вздохнуть гораздо свободнее... Но для этого мне пришлось бы нанимать няню.

– «Разве?» – прищурилась на меня пожилая земнопони. Притихшие близнецы сонно копошились, лежа между ее передних ног – «А некая «помощь» от наших повелительниц? Каждую неделю ее приносит очень любезный пожилой гвардеец-пегас, но, увы, по твоей же просьбе, я каждый раз вынуждена ему отказывать...».

Опустив голову, я присела на диван. Да, для Бабули, выросшей в Эквестрии, было вполне естественно любить и баловать внуков, при этом считая себя вполне свободной от тех обязательств, которые добровольно взвалила бы на себя любая бабушка из другого, ушедшего от нас мира, оставшегося в воспоминаниях лишь Духа… И меня. И это было одной из тех причин, что побуждали моих родственников и мужа, раз за разом намекать на необходимость присмотра за детьми.

– «Слушай, эти биты тоже не откуда-нибудь взялись, правда?» – как всегда, не зная, что сказать, я начинала сердиться и переть напролом, зачастую, в ущерб собственным интересам – «Далеко ходить не нужно, достаточно просто посмотреть на Дэрпи! Что-то я не помню, чтобы ее дочери, оставшейся одной-одинешенькой, помогали деньгами или еще чем-нибудь! Помнишь, как я рассказывала тебе про те мешки, что скопились у нее в…».

– «Это была ошибка нашего мэра, которая Мэр» – взмахнув хвостом, перебила меня серая земнопони, сделав мне знак говорить потише, когда разбуженные звуками моего голоса близнецы беспокойно захныкали сквозь сон – «Но говорят, что она сделала все, что можно, чтобы дать возможность маленькой Динки остаться дома и навещать свою мать, вместо того, чтобы отправиться в приют для жеребят, оставшихся без родителей, где-нибудь в Холоу Шейдс. И не забывай, что твои дети, и мои внуки, кстати, удостоились высочайшей для простого пони чести – стать не просто знатными пегасами, а принцем и принцессой!».

– «Эй! Это был всего лишь политический ход, не более!».

– «Правда?» – ехидно улыбнулась противная бабка, качая носом Берри. Перевернувшись на спинку, она раскинула во все стороны маленькие ножки, и громко сопела, даже не замечая, что придавила своего брата, беспокойно ворочавшегося во сне. Напевая что-то монотонно-гудящее, Бабуля подтянула к себе Санни и вскоре, уложенные как следует дети вновь мирно засопели, иногда, дергая во сне крошечными копытцами – «Принцесса Луна строго наказала мне следить за внуками, и даже если не брать в расчет то, что они у нас, оказывается, первые из Ночного Народа, когда-то служившего нашей возлюбленной принцессе, мы все равно должны заботиться о них так, как положено. Или ты считаешь, что сможешь обеспечить их…».

– «Я работаю над этим!» – теперь уже был мой черед перебить Бабулю. Увы, поползновения моего бежевого носа выцарапать жеребят и вновь упрятать их под крыло были быстро пресечены опустившимся на него копытом – «Эй, ну в самом деле! Они немного подрастут, и я…».

– «И ты вернешься в свою казарму? Да, просто идеальное место для матери и ее детей! И просто отличное место для воспитания будущих принца и принцессы!».

– «Ты говоришь так , будто это что-то плохое!» – не желая сдаваться, сердито фыркнула я. Ну да, я уже прикидывала, как, в какой очередности и насколько часто кобылы моей Первой будут нянчится с детьми, пока их мать занята на службе. Всего-то и нужно, что превратить это из вызывающей недоумение повинности в средство поощрения – и готово дело, останется лишь отбиваться от желающих устроить себе внеплановые выходные. Конечно, за территорию казарм отпускать их будет нельзя, да и занятие какое-нибудь придумать нужно будет тоже… Конечно, первой в моей очереди должна была быть Черри, после недавней встречи с которой я собиралась основательно поговорить с подругой «по душам», но думаю, и остальные не откажутся посидеть с крикливыми, забавными близнецами.

Главное, чтобы в головы моих воображаемых нянек не пришла идея попробовать снять медальоны, плотно прижатые к шеям жеребят тонкими, но необычайно прочными золотыми цепочками.

– «Конечно. Они – будущие принц и принцесса, поэтому должны воспитываться так, чтобы нашим повелительницам не было за них стыдно!» – похоже, титулы, раз за разом озвучиваемые Бабулей, обладали для нее немалой притягательностью, в то время как для меня… Эх, не знала моя приемная семья тех прожигателей жизни, в которых превратились эти самые принцы и принцессы, основной задачей которых было приветливо махать ручками с балкона, не выходить за отведенный им лимит содержания, а главное – сидеть тихо и помалкивать, пока те, кто на самом деле управляют их страной, ведут свои дела. Увы, память Духа отложила на мне некий отпечаток, определенное отношение к высоким титулам и наследственным званиям, и не оттуда ли росли корни моего презрительного отношения к знати, и связанными с этим, постоянными конфликтами с властьпридержащими? Конечно, трудно спорить с неуступчивой кобылой, за спиной которой маячат многочисленные копья тех, кто прошел недавнюю Северную войну, но честно говоря, даже меня саму уже начинало возмущать, как именно я веду себя в приличном обществе. Однако так просто сдаваться я не собиралась, но увы, моя твердокаменная, непрошибаемая, железобетонная непоколебимость совсем не впечатляла Бабулю, похоже, решившую насесть на меня всерьез – «Или ты решила, что воспитаешь их одна, без всякой помощи от так тепло относящихся к тебе принцесс? Без помощи мужа? Или меня?».

– «Эй, ну так нечестно!» – захныкала я. Остановившись, я обернулась, и тихо подойдя к Бабуле, обняла ее, присев рядом со стареньким диваном. Прошла всего пара лет, а материал, использованный когда-то Дедом, уже начал сдавать, и сделанный им собственнокопытно, диван потрескивал и уже начал пошатываться, однако ни за какие коврижки на свете я не сменила бы его на что-либо другое – «Ну зачем ты так? Разве я вас чем-нибудь обидела? Или я тоже вам надоела со своими проблемами?».

– «Нет, Скраппи, ты знаешь, что это не так» – строгим шепотом ответила та, стараясь не разбудить вновь завозившихся во сне жеребят – «Однако ты забываешь о том, что кроме меня и Деда, есть еще и твой муж, а еще – принцессы. Наши повелительницы, которых мы уважаем и всемерно любим, вряд ли заслужили подобного обращения от той, чьих детей они фактически приняли в свою семью, не так ли? Разве они давали тебе повод усомниться в своем благорасположении? Или ты думаешь, что они желают им дурного?».

– «Нет, но она уро…».

– «Давай не будем вспоминать про эту небольшую ошибку, хорошо?» – дернула ушами Бабуля – «Они доверяли этой пони, и не их вина, что она не смогла справиться со своими обязанностями. И между прочим, как насчет приглашения повелительниц пожить у них во дворце?».

– «Никогда!» – до боли прижав уши к голове, свистящим шепотом рявкнула я – «Мы договорились, что мои дети будут жить тут, в Понивилле! Свободными от развращающего влияния двора и… И всего остального! Это мои дети, мои! И твои внуки, но это не меняет того, что я их мать, и не собираюсь отдавать их под опеку этих… Этих…».

– «Принцесс?» – нешуточно изумилась и даже растерялась пожилая кобыла – «Скраппи, о чем ты? Это же принцессы!».

– «Я говорю о знати. О той борьбе, которая развернулась вокруг всего этого цирка с новой принцессой и ее коронацией. Разве ты не устала от тех важных пони, что время от времени все еще наезжают в наш городок только лишь затем, чтобы с важным и одобрительным видом поглядеть на Твайлайт? Они ей кланяются, да – но с тем же успехом они могли бы кланяться и фонарному столбу! Бедняга не выдержала и смоталась из Кантерлота сюда, в Понивилль, и мне кажется, что именно из-за этого принцессы пока не могут сделать из нее настоящую соправительницу. Разве ты хочешь такой вот судьбы для своих внуков? «Торжественный вынос смены подгузников!», «Лорд Пэндлпони был осчастливлен милостью Их Высочеств, описавших его манишку!». Смешно? Поверь, я видела, во что превращаются такие пони! Или тебе мало историй про Блюблада?».

– «Ох, Скраппи! Умеешь ты увести в сторону разговор!» – успокаиваясь, добродушно фыркнула Бабуля – «Хорошо, принцессы одобрили твое желание вырастить хороших, милых и послушных жеребят, которые не нахватаются всяких глупостей от важничающих столичных пони. Но как ты думаешь вырастить их без няньки? Разве только сама уйдешь со службы…».

– «Нико… Я не могу, и ты это знаешь. Представляешь, что они там без меня наделают?».

– «Хорошо. Но тогда подумай, как ты будешь воспитывать их без няни?» – продолжила наседать на меня старушка, ехидно глядя из-под редеющей гривы, жидкой челкой свешивающейся ей на глаза – «Сейчас они питаются молоком и детским питанием, но ты сама видишь, что они сосут все менее охотно, и вскоре нам с тобой придется переводить их на обычную еду, а не прикорм. Конечно, можно попросить у принцесс продлить твой отпуск по уходу за жеребятами…».

– «К чему ты ведешь?» – не утерпела я, понемногу устав слушать эти словесные попихушки. Я чувствовала себя бумажным корабликом, летящим по бурному ручью, в то время как длинный прутик, зажатый в чьих-то зубах, направлял мой бег по блестящей воде. Старательно подавив в себе проснувшееся недовольство, я положила голову на диванную подушку, пахнущую пылью, временем и землей с чьих-то немытых копыт.

«Проснется – заставлю вытряхнуть и выбить весь диван! Свинтус великовозрастный!».

– «Скраппи, выслушай меня, хорошо?» – заглянув мне в глаза, попросила Бабуля, и убедившись, что я внимательно слушаю, продолжила свои убеждения – «Мы с тобой понимаем, что рано или поздно, тебе придется нанять сиделку. Боюсь, что я уже не в том возрасте, чтобы углядеть за двумя сорванцами, в которых превратятся мои внуки. Поверь, это так – доживешь до моих лет, и сама научишься определять, кем вырастут эти маленькие непоседы. Так может быть, сразу приучать их к тому, что мама может быть и далеко, у нее могут быть дела, которые потребуют от нее долгих отлучек – ведь ты не усидишь, и вновь улетишь куда-нибудь далеко, где страдают пони, правда? Не отводи, пожалуйста, глаза! В конце концов, я хорошо тебя изучила за эти годы, и понимаю, что ты не усидишь на месте, когда потребуется твоя помощь. Но разве ты не понимаешь, какой это будет удар для малышей?».

– «Но…».

– «И разве ты хочешь оскорбить принцесс, БОГИНЬ, своим недоверием?» – она подпустила в голос чуточку религиозного экстаза, которым отличались отдельные пони этой страны – нарочно, наверняка, ведь моя приемная мать знала, как я относилась ко всякого рода религиозным мракобесам, попав однажды к ним на сборище, после которого едва не осталась слепой на всю жизнь – «Разве могут быть няньки лучше, чем те, кто был избран принцессой?».

– «Но они…» – вскинув голову, я начала было спорить, но замолчала, ощутив на своих губах старое, потрескавшееся копыто.

– «Это всяко лучше, чем кто-нибудь со стороны. Кто-нибудь, кто, в силу каких-либо причин, однажды снимет с их шеи амулеты. Мне кажется, принцессы были предельно серьезны, когда обращали наше внимание на то, что мы должны следить, чтобы они всегда были на них, правда? И кто сможет сохранить эту тайну лучше, чем доверенная пони принцесс?».

– «Но…» – отведя глаза в сторону, я заколебалась. Конечно, я рассматривала возможную ситуацию и под таким углом, но всегда убеждала себя, что моего строгого внушения будет достаточно для того, чтобы «первое условие для няни» выполнялось неукоснительно. Однако слава Бабули всколыхнули во мне былые сомнения. Что если бы мне срочно пришлось бы оставить детей с кем-нибудь из своих знакомых? С Дэрпи, например? Или с Пинки? Передернув спиной, по которой пробежал предательский холодок, я тряхнула головой, отгоняя видение толпы пони, изгоняющих нас из городка под многоголосый вой толпы «ПРОЧЬ! ДЕМОНЫ!». Пусть даже пони будут и добрее, однако я прекрасно понимала, что узнав о том, кем именно являются мои дети, они не перестанут шептаться за их спинами, будут запрещать играть с ними другим жеребятам, и это отравит жизнь моих малышей почище любого Кантерлота. Именно эта неготовность общества пони к резким переменам и делала невозможным триумфальное возвращение Ночного Народа, которое хотела устроить своим внукам разошедшаяся Луна.

И именно это заставило ее зачаровать своей магией подаренные нам когда-то единорожкой, странные амулеты.

Ах, Мелоди Дрим! И что заставило вас создать эти черные камни, которые вы подарили когда-то нам с Графитом? О чем вы думали, вытачивая эти безделушки, выполненные в форме наших меток? Теперь, покоясь в бархатной утробе широкого и тяжелого деревянного пенала, они защищали внуков некогда прекрасной единорожки от того кошмара, что ждал бы их в случае неминуемого разоблачения, и за это я чувствовала горячую благодарность ушедшей от нас представительнице древнего дома, благородной не по рождению, но в самой своей душе.

Как водится, причиной всему была случайность. Однажды, в то время как я, в сопровождении Луны, отправилась провожать заскочившую на огонек Твайлайт, Графит остался в комнате, играясь с неугомонными детьми. С самых первых месяцев они буянили, вопили, размахивали маленькими ножками и даже пытались куда-то уползти, словно обожравшиеся головастики, недовольно стуча по полу крошечными копытцами, поэтому за ними нужен был глаз да глаз, и я не стеснялась подключать к заботе о детях и собственного мужа – конечно, предварительно дав ему выспаться и наесться после долгих суток на службе Госпоже. Выспавшись и перекусив бабулиной стряпней, он был гораздо спокойнее, и легче переносил такие стрессовые ситуации, как смена тряпичных подгузников, купание или отрыжка молоком после кормления. Уже спустя два месяца дрессировки, он вполне мог справляться с такими сложными поручениями, как «не урони сына в таз с мыльной водой», «не давай Берри играться с бяками», и «не спать, когда следишь за детьми!», но я все еще побаивалась оставлять этого черного охламона наедине с отпрысками больше, чем на пятнадцать минут. В отличие от меня, Луна, вновь нацепившая свой любимый образ Морнинг Фреш, вела себя очень спокойно, всегда зная, как чувствуют себя малыши. Я могла лишь верить ей наслово, благо наши с Графитом творения не унаследовали материнского сопротивления магии, и пока принцессе удавалось накладывать на них иллюзии, заставлявшие других пони забывать об их необычной внешности сразу за порогом нашего дома, и это хотя бы немного должно было облегчить им жизнь в этом наполненном магией мире. Кто знает, быть может, наши дети будут счастливее, чем их глупая, вечно влипающая в неприятности мать… Но я все-таки не могла перестать волноваться.

– «Скраппи! Иди сюда, скорее!» – крик мужа, донесшийся со второго этажа, заставил мое сердце пропустить удар. Сердито бормоча и заранее причитая, я стремглав бросилась наверх, не обращая внимания на заинтересованные морды обернувшихся к нам аликорнов, и с грохотом распахнув протестующее взвизгнувшую дверь, нависла над лежащим на кровати мужем, между передних ног которого, смеясь и гуля, барахтались жеребята.

Абсолютно незнакомые мне жеребята.

– «Смотри!» – опустив морду, Графит осторожно ухватил зубами небольшой, но увесистый медальон, подаренный нам его бабушкой, который, слюнявя, обсасывала песочного цвета кобылка. Короткая, соломенного цвета гривка взметнулась от моего дыхания – запах определенно принадлежал моей дочери, но вот вид… – «Здорово, правда? Нет, ты смотри, смотри!».

– «На что смотреть?» – гулким голосом откликнулась я, переводя взгляд с недовольно пищавшей кобылки на Графита, отобравшего у жеребенка новую игрушку. При виде моего взгляда он поежился, но все так же серьезно продолжал сверлить меня взглядом светящихся глаз – «Ты что с нашей дочерью сделал, охламон?!».

– «Сие есть поистине удивительно!» – став матерью и бабушкой одновременно, Луна вдруг как-то очень быстро освоила искусство подкрадываться незаметно, словно смерч, ураган или иное стихийное бедствие, заставляя меня люто завидовать наличию у нее такого нужного любому толковому командиру свойства, если он и вправду желал знать, чем дышат вверенные ему подчиненные – «Ужель МЫ зрим давно и незаслуженно забытую магию иллюзий, сиречь, преображения высокое искусство?».

– «Это вот – магия?» – я недоверчиво воззрилась сначала на нее, затем – опять на дочь. Прошла всего минута, и песочного цвета шкурка вдруг начала таять, сползая с маленького тела клочьями серого тумана, быстро растворяющегося в воздухе. Светлая шкурка исчезла, уступив место уже ставшей привычной для меня серой шерстке, а рыжие глаза вновь превратились в светящиеся драконьи гляделки, хоть и маленькие, но уже успевшие когда-то напугать тетушку Спаркл, впервые зашедшую проведать отпрысков своей подруги и объекта присмотра, которым я оставалась для нее и поныне.

Хотя теперь уже было трудно сказать, кто за кем тут присматривал.

Схватив ребенка, я внимательно оглядела, обнюхала, ощупала свое дитя, и для верности облизав весело дергающую ножками дочь, быстро затолкала к себе под крыло, на ставшее уже привычным место в мягком пуху, предотвращая дальнейшие покушения на ее самочувствие, после чего, обратила свое внимание на двух исследователей, продолжавшихся играться с моим сыном.

– «Ну и что это такое было?» – нехорошим тоном поинтересовалась я, легким движением крыла давая понять захныкавшей под ним дочке, что дело важное, и мама ее не отпустит – «Ты чего это решил тут поэкспериментировать на наших детях, а? А если бы это было опасно? Если бы мисс Мелоди вложила в свои поделки какую-нибудь опасную магию? Ты об этом подумал, олух?!».

– «Тебе следует больше доверять чутью своего супруга, дочь МОЯ» – велеречиво начала было мать, но быстро сбавила децибелы, услышав недовольный рев жеребят – «Скраппи, ты стала очень нервной. Что-то не так?».

– «Не так? Вот, погляди!» – я с возмущением ткнула копытом в сторону Графита. Поняв, что дочку он уже не получит, черный охламон, басовито похохатывая, игрался с весело пищащим сыном. Похоже, им обоим не надоедало смотреть, как серый туман, появлявшийся на теле жеребенка от приложенного к нему талисмана, с тихим шипением растворялся в воздухе, рваными клочьями разлетаясь по комнате от малейшего вздоха. Завладев черным камнем, ограненным в виде метки отца, Санни вновь запихал его в рот, и теперь весело пускал носом пузыри, напоминая всем своим видом хомяка, укравшего бобовый стручок размерами больше своего тела. Преображение свершилось быстро, и через мгновение, мягкие кожистые крылышки покрылись черными перьями, а глаза, потеряв мерцающий в их глубине свет, стали пронзительно-голубыми, синевой повторяя свежее утреннее небо, умытое летним дождем. Приблизив морду к гугукающему сыну, я не могла разглядеть и следа какого-либо магического вмешательства, обычно проявлявшегося каким-либо искажением внешнего вида вещей или пони. Даже Селестия с Луной не смогли укрыться от этой моей милой особенности, позволявшей мне игнорировать большую часть рассчитанной на прямое воздействие магии, хотя, как я подозревала, они могли не слишком-то и скрываться. А вот зачарованный голем в древней пирамиде возле Надиры такого знакомства не пережил… Но теперь даже мое прикосновение ничего не изменило.

– «Так значит, Мелоди Дрим…» – тем временем, пока я была занята осмотром и раздумьями, введенная Графитом в курс дела Луна присоединилась ко мне, ласково ероша своими дыханием лохматую голову внука – «И вновь МЫ убеждаемся, что даже самые простые пони могут стать достойными своих предков! Ужель не видишь ты… Ах да, прости. Но вязь заклятий этих мне знакома. Древние, они сильнее тех, чем балуются в нынешнее время, но увы…».

– «Стоп-стоп-стоп. Так значит, это маскировка? Специальная магия, которая меняет внешний вид пони? И очень стойкая, если даже я ничего не могу с ней поделать?» – вот видите, иногда даже на меня находит прозрение. Разворошив носом перья и пух под крылом, я выудила оттуда недовольно вопящую дочку, и лизнув ее нос, вновь внимательно оглядела, переводя взгляд с нее на дрыгающего ножками сына – «Странно. Никакой разницы. Но как такое может быть?».

Луна не ответила. Прищурившись, мы уставились на странную магию, раз за разом меняющую облик Санни, и я могла поклясться, что думали мы об одном и том же. О задаче, над решением которой вместе со мной ломали головы три принцессы разом, решая, как нам вырастить детей, не обрекая их на принудительное затворничество. Конечно, эта мысль была первой, которую высказала бесхитростная Твайлайт, предложив упаковать малышей в комфортабельную башню с библиотекой, до самого их совершеннолетия, после чего ей пришлось побегать от меня по тронному залу, прикрываясь каким-то пухлым томом, притащенным ей из королевской библиотеки, но к счастью, эта идея не прошла. Однако других вариантов тоже не было – несмотря на всю терпимость разноцветного народца, слишком прочно эти крылатые создания вошли в местный фольклор как одни из самых темных слуг Найтмер Мун, и если возрожденных стражей боялись больше по привычке, зная о рескрипте двух принцесс, объявившем их пегасами на службе младшей из правительниц, то реакцию на появление среди пони клыкастых отпрысков древнего рода, сохранившегося лишь в сказках и легендах, предсказать было достаточно сложно. Но, как и принцессы, я была уверена в том, что это превратило бы их жизнь в нескончаемую круговерть одиночества и отчуждения. Но жизнь взаперти? Нет уж, и мне все чаще хотелось плюнуть на все и торжественно вынести их в мир, явив своих детей всему миру, бросая ему вызов, и будь что будет – в конце концов, наши четырехногие потомки были добрее и терпимее нас, а если еще и озадачиться грамотной рекламной кампанией… Но принцессы осторожничали, и убедили меня немного подождать, через Твайлайт распространив слух о недоношенности и крайней слабости малышей, на что я, скрепя сердце, согласилась, пойдя ради своих детей на эту невинную, но все-таки ложь. Зная о моих похождениях и роде занятий, население городка не особенно удивилось, принявшись сочинять байки и слухи о врожденных заболеваниях моих детишек, молвой превращенных в «страдающих бедняжек», а мои еженедельные полеты в Кантерлот, в клинику Крылатых Целителей, лишь добавляли достоверности придуманным мной байкам. Новый центр, которой обслуживал уже не только меня, но и малышей, радостно, всеми четырьмя копытами, вцепился в это маленькое, писклявое чудо, в количестве двух штук, показанное лишь самым надежным, одним из самых доверенных врачей и профессоров Эквестрии, чей узкий круг впору было называть каким-нибудь тайным братством. Но теперь, через три месяца затворничества и кратковременных встреч с подругами и знакомыми, у нас появилась возможность дать близнецам нормальную жизнь, без социальных потрясений и любопытства толпы.

– «И как долго действуют эти штучки?» – решив отбросить несущественные для меня вопросы о том, как именно старая единорожка смогла сделать это маленькое чудо, и самое главное, как она додумалась до такого, я поспешила выяснить самое главное – длину цепи, которая отныне должна была приковать нас к нашему дому, и выражавшуюся не в метрах, копытах или взмахах крыльев, а всего лишь во времени, которое мы могли бы провести на улице, гуляя и веселясь, встречаясь с другими пони и соседскими детьми. Я приняла бы любой ответ, пусть даже «пять минут», пускай! Да, позже это будет казаться смехотворно малой величиной, но в этот миг, я была готова отдать хоть литр крови за каждое из удлиненных звеньев их оков, одетых не по моей вине, но все-таки, из-за меня.

– «Увы, недолго» – подняв магией амулет на уровень глаз, Луна вгляделась в него, словно опытный оценщик, способный с одного взгляда оценить пробу, вес и даже место изготовления попавшего к нему украшения. Она поворачивала его то так, то эдак, заставляя солнечные лучи скользить и переливаться на загадочных значках, покрывавших тонкие полоски серого металла – «Создательница их была мудра, и движима особым вдохновением, однако ей недоставало тех знаний, что скрыты под покровами веков».

– «Так значит, ничего не выйдет?» – в отчаянии я до скрипа стиснула зубы, изо всех сил борясь с нахлынувшим чувством отчаяния, и вновь начиная подумывать о том, чтобы отринуть все и всяческие запреты, рожденные страхами принцесс – «Мама, ты же понимаешь, что дальше так нельзя! Я… Прости, я не хочу никому предъявлять ультиматумы, но завтра же я выйду с ними на прогулку, и пусть хоть один пони попробует…».

– «Утешься, дочь моя. Беремся МЫ решить сию задачу!» – распахнув крылья, гордо заявила принцесса. Судя по подрагивающим, завитым перьям и велеречивому голосу, она была не на шутку взволнована, как всегда, в минуты душевного смятения, переходя на вычурный, певучий старокантерлотский язык – «Я переплавлю лунный свет, смешав его с колючим звоном звезд, и сила амулетов будет длиться ВЕЧНО!».

– «Сила? Длиться?» – стараясь успокоиться, я фыркнула на резанувшее мое ухо сочетание слов, и принялась успокаивать малышню, испуганную громовым голосом бабушки – «Неважный подбор слов, моя повелительница, если мне будет прощена подобная дерзость…».

– «Нынешние пони забыли свои основы, и не имеют представления о том, что может продолжаться вечно, а что нет!» – фыркнула та, но затем сложила крылья и миролюбиво добавила – «Язык меняется, моя хорошая, и то, что раньше было нормой, сейчас – анахронизм, который помним лишь мы с сестрой».

– «Извини» – рассовав пищащих жеребят под крылья, я принялась укачивать их, не забыв ласково потыкаться носом в шею Луны – «Я снова становлюсь мелочной и склочной, словно…».

– «Словно самая обычная кобылка» – закончила за меня Луна, бросая на Графита странный взгляд, и ласково дохнув мне в макушку, словно не замечая, что я давно приметила эти странные обмены взглядами, которыми уже несколько месяцев они обменивались за моей спиной – «Как отмечала Селестия, тебе не хватает самоконтроля, но думаю, со временем это придет. Я заберу эти чудесные вещицы, и не позже седмицы мы прогуляемся с моими внуками под светом звезд и чудесными ночными небесами!».

– «Спасибо!» – прошептала я, утыкаясь носом в грудь аликорна – «Ты лучшая мать на свете!».

Улыбнувшись, она исчезла, а через неделю, упаковав малышей в разноцветные сумочки-конверты, висевшие на моих боках, мы в первый раз вышли на прогулку, пройдясь по вечернему Понивиллю.

Да, все привыкли к виду близнецов, и если среди пони разнесется весть, что среди них живут маленькие монстры… Эта мысль подкосила меня, и присев возле стены, я тихонько расплакалась, стараясь не разбудить задремавших жеребят.

– «Ну-ну-ну, не нужно слез» – ласково попеняла мне Бабуля, разрываясь между спящими у ее бока малышами и мной. Утерев слезы, я кивнула и шмыгая носом, пересела поближе, невольно улыбнувшись, когда копытца Санни плотно обхватили мою морду. Словно маленький летучий мышонок, он крепко держался за любую часть родительского тела, до которой успевал дотянуться, и я ласково зафыркала, увидев его щекастую мордашку, улыбающуюся сквозь сон.

– «Все будет хорошо, Скраппи. Не терзайся. В конце концов, ты не первая мать, которой нужна няня, а уж с такими покровительницами, как принцессы, никто и думать не посмеет плохо о наших малышах. Ну так ты согласна?».

– «Да…» – сипло проговорила я – «Но передай принцессам, что у меня есть пара условий».

– «Вот и обговорите с ними все тонкости во время следующего медосмотра!» – несказанно обрадовалась пожилая пони, аккуратно кладя жеребят мне на спину – «В конце концов, милая, тебя же не лишили статуса Первой Ученицы, не так ли? Вот и займись своими детьми! В конце концов, как и любая порядочная бабушка, я хочу им только добра».

– «Ага. А нянькой быть отказалась!» – негромко прогундела я.

– «Как и Грасс» – иронично тряхнув головой, она отправилась наверх, захватив с собой теплую шаль – «Она все еще дуется на тебя, не так ли? Вот наймем няню – и у тебя сразу же появится время на то, чтобы слетать к ней и помириться. Не так ли?».

– «Ррррррродственнички!» – расстроено фыркнула я и, усевшись на диван, вновь уставилась на свет старинной керосиновой лампы, ощущая, как меня покидает то равновесие, которое я пыталась выпестовать в себе под мудрым копытоводством принцесс – «Ну ничего, подрастут детишки – я всем припомню, кто мне тут не хотел помогать! Куплю им дудки, барабан и детское пианино – вспомните, как издевались над вечно недосыпающей пегаской!».

***

– «Скраппи! Что, что случилось?».

Кубарем выкатившись из постели, я в два прыжка оказалась рядом с детской кроваткой и, заслонив ее своими крыльями, со страхом вглядывалась в полумрак комнаты, вздрагивая от каждого шороха, от каждого звука. Тревожно заворчав, Графит выбрался из постели и, оглянувшись, направился ко мне. В очередной раз вздрогнув, я уставилась в светящиеся глаза жеребца, успокаивающе положившего копыто на мою спину, и лишь после этого ощутила, как отступает прочь скрутивший меня ужас. Облегченно выдохнув, я осела у постельки детей и негромко, облегченно разрыдалась, выплескивая остатки страха в колючую, жесткую шерсть мужа, присевшего рядом со мной.

– «Опять кошмары?».

– «Да…» – на этот раз сон был таким реальным, что я могла воспроизвести в памяти каждую складку, каждый шов на одежде… Нет, прочь, прочь! Это все дурной сон!

– «И опять о Камелу? Или о том похищении?» – продолжал допытываться Графит. Разбуженные шумом, дети распахнули глазенки, а одновременно с ними — и рты, которые, как я обнаружила из личных наблюдений, обычно открывались и закрывались прискорбно синхронно, и дружно завопили что-то раздраженно-плаксивое, заставив супруга быстро ретироваться в кровать, а меня – еще час бродить по комнате, укачивая Их Разбуженных Высочеств. Признаюсь, это дало мне достаточно времени для того, чтобы увериться, что я не собираюсь рассказывать Графиту о тех снах, что посещали меня в течение уже нескольких дней. Становясь все реальнее и детальнее, они стали напоминать какой-то извращенный кошмар, буквально каждую ночь мучая меня и заставляя просыпаться среди ночи, подпрыгивая на измятых, пропитанных потом простынях… Но я еще держалась и старалась как могла, скрывая от окружающих свои страхи, договорившись с Кег о еще одной порции пилюль, которыми та смогла успокоить меня после возвращения из замка Ириса, и которые, по ее словам, помогли бы мне притупить кошмарные воспоминания о недавних событиях. Конечно, это была ложь, но я солгала лишь наполовину – эти сны и вправду напоминали кошмар, и если с ужасными снами о бойлерной с гостеприимно распахнутой печью мне удалось справиться самостоятельно и на удивление — довольно быстро, то посещавшие меня в последние ночи, крайне детализованные ужастики, похоже, понемногу брали надо мной верх. Поэтому в постель я вернулась преисполненная уверенности и дальше держать в неведении беспокойно шевельнувшегося мужа, к которому я подкатилась под бочок, об этих неприятных сновидениях.

С другой стороны, что я могла ему рассказать? О том, что просыпаюсь от совиного крика, раздававшегося прямо под окном? О том, что, обнаружив себя среди серого, застывшего мира, начинаю метаться по комнате, вскрикивая от прикосновения к шкуре черного порошка, в который рассыпаются от малейшего прикосновения все попадающиеся на моем пути предметы? Или о странной, пугающей фигуре в грубом, коричневом плаще, застывшей над детской кроваткой? Каждый раз я просыпалась в броске, летя в сторону колыбели, и каждый раз последним звуком, с которым я выпадала, вырывалась из серого плена кошмара, был глухой стук досок под толстым, почти треугольным ножом, одним за другим, пробивающим маленькие тела близнецов – это я должна была ему рассказать? Ну уж нет! Я и так довольно заставляла его страдать, и мои кошмары были лишь отражением тех пугающих снов, что заставляли черного жеребца подпрыгивать на постели, бурно дыша и слепо шаря вокруг дрожащими копытами. Нащупав мое сопящее тельце, он облегченно откидывался на кровать, и подгребая меня к себе, еще долго лежал, глядя в ночной полумрак. Потом уходил, и возвращался лишь под утро – усталый, не выспавшийся, и тихо дремал почти до обеда. Какие сны ему снились – кто знает? Он никогда не говорил мне об этом, но каждый раз, исчезая из дома, он и не подозревал, как долго я ревела в подушку, ненавидя себя за то, что не могу быть нормальной и любящей женой, примерной матерью и украшением когорты доверенных пони принцесс. В конце концов, даже Твайлайт стала принцессой, а я…

«Хватит себя жалеть!» – одернула я сама себя, опускаясь на чуть влажную ткань простыни, и передергиваясь от неприятного ощущения мурашек, пробежавших под скрипнувшей шерстью – «Ты сама выбрала эту дорогу! Как сказал однажды Вайт Шилд, не стоит надеяться, что моя дорога будет усыпана розами. В конце концов, Твайлайт вели к этому, натаскивая, словно хорошую гончую, а я… Стоп! Хватит! У тебя есть муж, есть дети, а еще и мать, которая, к слову, еще и носит милейший титул «Владычицы Снов» – так что тебе мешает к ней обратиться? Вот завтра и…».

– «Скраппи… Ты не спишь?».

– «Сплю, сплю. Все в порядке, милый» – обернувшись, я погладила по плечу сонно бормотнувшего мужа, и прижавшись к его спине, уткнулась носом в непокорную, лохматую гриву. Похоже, так и нужно будет поступить. В конце концов, кто может знать о снах больше, нежели та, кто их насылает, а иногда – даже и создает?

– «Спи. Все хорошо» – я закрыла глаза и медленно задышала, старательно считая секунды до нового рассвета, скользя глазами в темноте по россыпи серых точек, так напоминающих звезды…

И блеск перламутровых ракушек на рукояти треугольного ножа.

***

Почему плачут дети? В основном, потому что только так они могут выразить свое неудовольствие, испуг, недоумение или боль. Еще не до конца сформировавшаяся, или вернее, не до конца втянувшаяся в работу нервная система жеребенка способна оповестить о чем-то неприятном лишь громким, отчаянным плачем, заслышав который, любой вменяемый родитель тотчас же спешит на помощь, чтобы обнять, поднять на спину и обязательно пожалеть малыша, громко страдающего над каким-то необъятным детским горем. Однако плакать они могут и по другим, не столь тривиальным причинам, как обыденные физические раздражители вроде пустого или переполненного животика, температуры или занозы. Мои карапузы научились вопить по поводу и без повода, зачастую приводя меня в недоумение и иногда даже глухое раздражение, переходящее в непонимание и злость. Не дали поиграть с шариками навоза; отняли стружки, которые он пытался есть; застряла под кроватью; у соседского жеребенка была кукла красивее – все это были куда как важные поводы громко, взахлеб и с подвыванием посвиристеть, разрывая барабанные перепонки жителей дома пронзительными голосами. От них не спасали ни закрытые двери, ни занавешенные окна, и чем незначительнее была причина – тем более долгим и бурным был скандал. И последствия его приходилось разруливать мне – раз за разом, раз за разом, раз за разом…

Но все-таки даже этим мелким переработчикам яблок, молока и детского питания в бесполезные, маленькие катышки пахучего навоза иногда требовался отдых. Устав от визга и ора, малыши засыпали с таким невинным выражением на детских мордашках, что могли ввести в заблуждение кого угодно, кто не знал об их истинной, скандальной натуре, и кто успевал удалиться на достаточное расстояние, чтобы не оказаться случайным свидетелем пробуждения мелких чудовищ.

– «Ох, вы, должно быть, так счастливы!» – в очередной раз умилилась Твайлайт, разглядывая сопящих близнецов, упакованных в рюкзачки, с помощью системы ремешков, образующих уже виденную мной когда-то шлейку, крепившуюся на моих боках. Наголосившись по поводу большой и страшной божьей коровки, залетевшей в окошко гостиной, маленькие тираны спокойно уснули, и теперь разбудить их могли разве что выстрелы из бутафорской «пушки для вечеринок» Пинки Пай. По поводу последней, между прочим, я уже начала осторожно наводить кое-какие справки – «Ты только посмотри на них, они такие хорошенькие… Особенно в новом облике, правда?».

– «Ага. Просто замечательные» – поневоле улыбнулась я, наверное, как и любая мать, расцветая от похвальбы в адрес своих детей – «Но не дайте обмануть себя этим милым видом, Ваше Высочество. На самом деле, это маленькие исчадья ада, исторгнутые из глубин Тартара, и являющиеся моим персональным наказанием за все прегрешения!».

– «Не нужно так говорить, Скраппи! Просто… Не нужно, ладно?» – мгновенно ощетинилась сиреневая, становясь чем-то похожей на испуганного ежика, со свирепым видом топорщащего во все стороны свои острые иголки. Было не совсем понятно, что же именно вызвало такую реакцию – мои слова про детей, или же столь официальное к ней обращение, поэтому я удивленно хмыкнула, и решила на время перестать подкалывать новоявленную принцессу, чье появление уже вызвало нездоровый ажиотаж как среди жителей городка, так и среди всего понячьего народа. Я просто медленно шла вперед, давая углубившейся в свои мысли подруге следовать за мной, и просто наслаждалась прогулкой, которые так полюбила после нескольких месяцев, добровольно проведенных взаперти.

*БОМММММММ*

– «Ох, уже полдень?».

– «Вообще-то, тринадцать часов, Твайлайт» – хмыкнула я. Наши ноги принесли нас в новый райончик Понивилля, раскинувшийся неподалеку от коттеджа Флаттершай и старой Часовой башни, механизм которой представлял собой довольно древний и откровенно пугавший меня агрегат. Собранные из черного, ноздреватого чугуна, неизносимые шестерни его недобро стучали, мрачно пережевывая позванивавшую от напряжения цепь с пудовым каменным грузом, а удары отбивались надтреснутым медным колоколом, глухой, дрожащий звук которого каждый раз заставлял мурашки табуном пробегать у меня по спине. Я даже не представляла себе, как приезжие пони, заселившие эту короткую улочку на пять домов, могли жить рядом с этим чудовищем – «Скоро малыши проснутся, и вновь возжелают чего-нибудь пожрать, поэтому у тебя есть отличный шанс увидеть этих «ангелочков» в деле!».

– «Тринадцать? Ах, час дня…» – отвлекшись от своих невеселых мыслей, Твайлайт подняла глаза на гулко щелкнувшие стрелки – «Скраппи, нужно говорить как положено – «Час дня». Ты же знаешь, что в Эквестрии…».

– «Знаю. И это глупо!» – перебила я заучку, ничуть не изменившуюся после своей смерти, как я познала на своей шкурке, бывшей непременным и главным условием превращения в аликорна – «Знаешь, как это звучит для меня? «Адын Пи Эм»![4] Вот и думай, что там имелось с виду! А уж путаница с полночью и полуднем меня вообще бесит! Вот, помню…».

– «Нет, это неправильно!» – остановившись, бывшая единорожка сердито топнула ногой и негодующе всхрапнула, заставив меня удивленно оглянуться на заведшуюся по пустяку подругу – «Просто ты привыкла к «военной» системе обозначения времени, в то время как наша Эквестрия – сугубо мирная страна, и будет оставаться такой… Уффф. Прости, я… Я погорячилась, правда?».

– «Да ты сегодня все утро в каких-то растрепанных чувствах» – кивнув, я присела рядом с подругой, опустившейся на крылечко деревянной башни, и мрачно глядевшей на свои копыта. Заметив мой удивленный взгляд, она пробормотала какие-то извинения, и вновь затихла, переживая что-то внутри – «Твай, в чем дело? Тоже плохо спала?».

– «Тоже? Значит, ты вновь плохо спишь?» – явно не желая говорить о расстроившем ее предмете, сиреневая кобыла ухватилась за мои слова, явно желая отвлечь меня от слишком уж назойливых вопросов – «Скраппи, почему ты мне сразу не сказала? Принцессы очень четко дали мне понять, что столь высокая честь, оказанная мне моей наставницей, нисколько не умаляет моих обязанностей по отношению к своим друзьям. А ты ведь мой друг, правда?».

– «Каааанееееешно! И я всегда…».

– «Скраппи, пожалуйста, не ври!» – строго уставилась на меня перерожденная заучка, заставив меня страдальчески закатить глаза – «Ты же знаешь, что совершенно не умеешь контролировать свое тело, и пока ты говоришь мне одно, оно, твое тело, просто кричит совершенно другое, выдавая тебя с головой!».

– «Ну…» – признаваться совсем не хотелось, поэтому я, в свою очередь, уткнула глаза в землю, старательно ища на ней ответы на все волнующие подругу вопросы – «Я… Эммм…».

– «Я все еще твой куратор, Скраппи, и теперь вряд ли кто-нибудь сможет это изменить!» – с садистской усмешечкой протянула крылато-рогатая засранка, неловко пытаясь обнять меня крылом, словно настоящий пегас. Увы, у нее ничего не получилось, и спустя короткое время, ей самой пришлось отбиваться от вставшей дыбом, негнущейся конечности, то распрямлявшейся, то вновь складывавшейся и буквально прилипавшей к аликорньему боку – «Угххххх! Да что с ними такое?!».

– «Постарайся расслабиться. Не пытайся их контролировать» – посоветовала я, глядя на благородные мучения новой принцессы – «Слышала сказку про сороконожку, которая вдруг задумалась, с какой ноги нужно начинать идти – с правой, или с левой?».

– «Гррррр! При чем тут… При чем тут вообще насекомые?!» – сдавленно зарычала сиреневая, силой прижимая крылья к своим бокам – «Я же не бабочка, в конце кон… Да закрывайтесь вы уже!».

– «Я говорю о том, что не стоит пытаться контролировать моторику и безусловные рефлексы» – ухмыльнувшись, я провела по сгибам крыльев, заставив их потянуться вслед за моими копытами, а потом вдруг пощекотала ямочки под крыльями, успевшие за прошедший год обрасти мягким пухом, пробивавшимся из-под еще не до конца выпавшей там шерсти. С легким шлепком, крылья сложились, плотно прижавшись к бокам «твайликорна», как я про себя окрестила новоявленную принцессу, морда которой вдруг заполыхала, словно наливное яблочко – «Вот так, Ваше Высочество. Не всегда нужно думать именно головой. Порой достаточно просто отпустить вожжи и доверить телу сделать все за тебя».

– «Эмммм… Да, спасибо, Скраппи. Я...» – смутившись и отчего-то опечалившись, Твайлайт вскочила и поспешила распрощаться – «Пожалуй, я пойду. Я буду у себя, в библиотеке».

– «Хммм. Что это с ней?» – недоуменно выгнула я бровь в сторону уходящей от меня кобылы. Понуро бредя в сторону раскинувшегося за небольшим холмом городка, Твайлайт не обратила внимания даже на Спайка, бодро трусившего из коттеджа Флаттершай с укрытой полотенцем корзинкой, и вскоре скрылась за поворотом дороги, скорбным воплощением печали и уныния исчезнув среди деревьев. Покачав головой, дракончик решил было последовать за ней, но отчего-то передумал, и заметив мою недоумевающую тушку возле башни, попрыгал в мою сторону, резво размахивая корзинкой.

– «Привет, Скраппи!».

– «И тебе привет, чапчерица!» – ухмыльнулась я в ответ, с интересом обнюхивая корзинку – «А кто это к нам такой припрыгал? Кто это нам что-то вкусненькое принес?».

– «Эй-эй-эй, это не тебе!» – мгновенно всполошился маленький жадина, выдергивая корзинку прямо у меня из-под носа, который я уже успела запустить в ее загадочно темневшее под полотенцем нутро – «Это для Совелия! Ты такое не ешь!».

– «А откуда ты знаешь? Разве ты мне предлагал?» – обидчиво поинтересовалась я, оценивающе глядя на блестевших чешуей, мелких рыбешек, заботливо переложенных ледяной крошкой – «Знаешь, какие из них замечательные шпроты получаются? Не хуже, чем из хвостов мелких, фиолетовых чапчеров, поверь мне на слово!».

– «Мне казалось, что кое-кто уже давно обзавелся жеребятами, и теперь должен есть как любой уважающий себя пони…» – пробормотал Спайк, демонстративно игнорируя мои подколки, научившись не обижаться на этот парафраз одного старого анекдота. В свою очередь, я так же не удивлялась его долготерпению – в конце концов, он сумел выжить в компании шести молоденьких кобыл, хоть и оставшись эдаким аналогом надоедливого младшего брата, а это могло говорить только в его пользу.

– «А мне, может, понравилось! Заправляешь салатик вареньем, спишь сколько влезет, и никто тебе ни слова не говорит. Ладно, это все ерунда, хотя теперь я знаю, к кому влезать в дом на предмет поиска жирного стейка… Ты мне вот что скажи – что там такое с Твайлайт-то произошло? Вроде бы разговоришься с ней – нормальная, адекватная кобыла, а стоит только прекратить разговор, так сразу вся такая грустная-печальная, словно Tcheburashka. Что там у вас произошло?».

– «Бедная Твайлайт. Она так переживает» – опечалившись, потомок динозавров уселся на крылечко, и положив голову на передние лапы, принялся качать корзинку короткой, кривой ногой – «Ну, из-за этого титула… И короны… В общем, поссорились они… Кажется».

– «Кто и с кем?».

– «Твайлайт и остальные ее подруги. Они принялись оказывать ей почести, достойные принцессы, а Твайлайт этого не хотела. Ну, то есть, совсем не хотела. Да, я знаю, что это звучит странно, но ей совсем не нравится носить корону все время».

– «Дай угадаю – Рарити настаивала на обратном?» – усмехнулась я, прекрасно понимая, кто в «Большой Шестерке» подруг, словно древний китаец, был помешан на соблюдении всех правил придворного этикета – «И это вылилось в ссору?».

– «Нет, ссоры как таковой не было» – помотал хомячьими щеками Спайк – «Да и корону она не забыла, ведь мы взяли ее с собой, положив в специальный чемодан… А ты разве не знаешь? Последний раз нас приглашали туда прошлым летом, чтобы мы помогли принцессе Кейденс и ее мужу встретить инспектора Эквестрийских Игр. Ну, когда тебя… Когда с тобой случилось… Это».

«Вот так. «Принцессе Кейденс и ее мужу», а не «королевской чете» или как-либо иначе» – подумала я, невольно подмечая этот интересный оборот речи – «И похоже, что это вполне привычное именование супруга аликорна. Что ж, видимо, с течением веков четырехногий народ привык к тому, что супруги, любовники и фавориты не вечны, они приходят и уходят, а принцессы – вечны, поэтому история редко сохраняет имена тех, что некогда стоял возле трона, а то и согревал королевскую постель… Как хорошо, что мои дети будут лишены подобной участи, быть безымянными временщиками, приносившими завтрак в постель принцесс с такого-то года по такой!».

– «Это?» – решив не углубляться в воспоминания о событиях, на которые столь «деликатно» намекнул этот долбоящер, я демонстративно покосилась на сумки, в которых сопели близнецы – «Аааа, ну это естественно. Быть может, тебе и самому когда-нибудь придется для Твайлайт сначала ананас с селедкой разогревать, а потом и такого вот малыша по ночам укачивать. Так что не боись, протозавр крашеный! У тебя все еще впереди!».

– «Нет-нет-нет! Не надо!» – не на шутку перепугался Спайк, вскакивая с крыльца и начиная пятиться от меня, зачем-то спрятав за спину четырехпалые передние лапки – «Иииизбавь меня от ваших ужасных обычаев млекопитающих! Я надеюсь, что у Твайлайт никогда не будет этих ужасных, крикливых младенцев, не дающих мне спать по ночам!».

– «Скажите, мсье, вы давно копытом по хлебалу не получали?» – обиделась я, демонстративно поднимая к глазам переднюю ногу, и изучающее глядя на свое копыто. Отсутствие ежемесячной ковки и год, проведенный почти без нагрузок, положительно сказались на их здоровье и внешнем виде, поэтому иногда мои ноги просто полнились ощущением, что я могла бы разорвать голыми копытами железнодорожный рельс – «Это я так чисто спрашиваю, чтобы разговор поддержать…».

– «Я н-непонял половины из того, что ты сказала» – отойдя от меня на приличное расстояние, заявил фиолетовый дракон – «И вообще, я должен бежать! Помочь Рарити… Ну, помочь! Вот!».

– «Беги, беги, черепаха двуногая! Она ведь тоже «млекопитающая», слышишь?!» – ржанув, проорала я вслед двуногому бегемотышу, резво взявшему тряский аллюр в сторону одного из двух каменных мостов через безымянную речку, протекавшую по Понивиллю, возле которого располагался бутик Карусель. Мелкий чешуйчатый ловелас ушел так поспешно, что даже забыл корзинку для еще одного питомца своей фиолетовой принцессы, который, должно быть, уже заждался порции свежевыловленной рыбки. Конечно, я всегда подозревала, что филины и совы кушают, в основном, мелких грызунов и пичуг, но учитывая трепетное отношение к этим представителям местной фауны самой Флаттершай, с которой большая часть зверей, волей-неволей, вынуждена была считаться, я решила, что этот филин мог перейти и на рыбную диету, отрываясь в кровавых оргиях мышиного смертоубийства по ночам. Подняв зубами корзинку, я двинулась в путь в сторону большого, раскидистого дуба, маячащего над крышами домов – в конце концов, раз уж я вышла «в свет», решив не так давно проблему с затворничеством из-за детишек, то мне стоило начинать интересоваться, чем же живут и дышат местные жители.

В том числе – и разобиженные на весь белый свет, принцессы поневоле.

***

– «Эй, Твайлайт! Я тут нашла корзинку Спайка, и… Ммммм, однако ж!».

Подхватив зубами корзинку, я резво поскакала в сторону центра городка. Проснувшиеся жеребята уже начали свои «распевки», негромко хныкая из трясущихся сумок, и я едва успела заскочить домой, оставив бузящих тиранов на попечение Бабули. Странно, но у нее лучше получалось кормить изменивших цвет жеребят, терпеливо, ложечка за ложечкой, заталкивая в них яблочное пюре с протертым яйцом, поэтому я безо всяких разговоров нагрузила ее этой почетной обязанностью, в ответ на упоминание ей моего «материнского долга» прочитав ей целую лекцию о правах и обязанностях родственников коронованных особ. Конечно, они еще не были коронованы, да и я, со своей стороны, намеревалась приложить все усилия, чтобы мои потомки и не мечтали о тяжести короны на головах, изо всех сил отдавая себя служению богиням, но впечатленная моим экскурсом в историю придворных обычаев, она мужественно и со всей самоотдачей взялась за нелегкое дело, поэтому по возвращении домой меня уже ждал накрытый стол и неодобрительно хмурящиеся старики, поглядывавшие на часы.

Усадив крутящихся жеребят в самодельные креслица, стараниями деда больше напоминавшие кресла для особо опасных маньяков, я быстро ретировалась, опрометью бросившись в сторону библиотеки, пока занятые кормежкой особо опасных зверят старики не обратили внимания на то, что я успела куда-то подеваться из дома. Прихваченная с собой корзинка рыбы занимала мой рот, поэтому ввалившись в библиотеку «Золотые дубы», я прошамкала что-то вроде «Эй, Твалахт!», словно беззубая старуха или земнопони Эпплджек, казалось, способная придумывать бесчисленные вариации этого имени. Остаток фразы прозвучал более-менее четко, поскольку ручка корзинки выскочила у меня из зубов при виде довольно необычного зрелища, в подлинность которого я и сама бы поверила с большим трудом, если бы не видела его собственными глазами.

Твайлайт Спаркл пыталась напиться.

– «Эммм… Я… Ну…» – вскочив на все четыре ноги, юная принцесса заполошно стянула со стола нежно-розовую бутылку, и постаралась спрятать ее под крылом. Увы, от прикосновения к их основаниям, бывшим чувствительным местечком у любого пегаса, небольшие порхалки тотчас же распахнулись, с грохотом роняя припрятанную под ними бутылку, содержимое которой радостно разлилось по полу – «Скраппи! Это не то, что ты думаешь! Я просто… Я… Полировала… Свой рог! Да-да! Знаешь, что единорогам необходимо каждый месяц полировать свой рог с применением антисептика? Так вот, я тут сидела и полировала свой рог, а потом – вошла ты, пока я сидела и… Полировала… Свой… Рог…».

Голос экс-единорожки становился все тише по мере того, как на моей мордахе росла и ширилась добрейшая улыбка. Виновато отвернув голову в сторону, она вздрогнула, когда почувствовала мой нос на своем крыле. Глубоко втянув носом воздух, я на секунду зажмурилась, а затем...

– «ААаааапчхи!».

– «Скраппи! Ты чего?!».

– «Вино!» – пробормотала я, потирая зудящий нос, в который попали чьи-то перья – «Вино! Ты пыталась нажраться вином?!».

– «Я не пыталась наж… Сделать что-то такое, ясно?» – с гордым видом вскинула голову подруга – «Я просто полиро…».

– «Слушай, заткнись уже, ладно?» – снисходительно фыркнула я, с отвращением пиная бутылку, громкий звон которой заставил новоиспеченную принцессу подпрыгнуть едва ли не до потолка – «Все, хватит тут сидеть! Собирай manatki[5], поднимай свой королевский круп и пойдем лечиться. Я знаю одного классного психолога, и ты просто обязана с ним познакомиться!».

– «Скраппи… И ты тоже?» – опять понурилась Твайлайт, но теперь я не собиралась останавливаться и отпускать все на самотек. Если уж такая образцовая и вся из себя правильная кобылка, как моя высокоученая подруга, решает утопить горе в дешевом вине – дела действительно идут не очень хорошо, поэтому я решительно пресекла все попытки рогатой вырваться из моего захвата, чуть сильнее сжав зубы на сгибе ее крыла. Подруга пискнула и больше уже не пыталась вырываться, даже не смотря на удивленные взгляды жителей городка, провожающих глазами наши рысящие куда-то тушки.

– «Ну так что, собственно говоря, с тобой приключилось?» – напористо поинтересовалась я. Усевшись за столик одной маленькой кафешки, расположенной в новой части городка, мы успели приговорить по бутылочке пенного сидра, и теперь, с молчаливого согласия, отставили в стороны недопитое Перри, привозимое в город Кранки Дудлом, и принялись за сидр Эпплджек. Похоже, старый осел все-таки сохранил свои знакомства, и теперь, на радость редким любителям «экзотики», регулярно возвращался в город с тележкой или на небольшом плоту, снабжая своих покупателей и в том числе, и нашего Деда, табаком, кустарными сигарами и разными напитками, в число которых входил и этот грушевый напиток. Глотнув пенистого напитка, по обычаю, налитого в грубые, деревянные кружки с металлическим дном, я громко стукнула опорожненной посудиной по столу, тем самым требуя добавки, и решила, что непривычная к алкоголю Твайлайт уже достаточно отмякла для того, чтобы начать разговор, и еще недостаточно налакалась для того, чтобы пьяно жаловаться на жизнь вообще и непонимание окружающих – в частности – «Ну же, Твайли! Расскажи, что тебя так гнетет?».

– «Все хорошо, Скраппи. Я с этим справлюсь».

– «С чем же?».

– «Ухххххх!» – воздев копыта к полотку, подруга потрясла ими, словно призывая в свидетели высшие силы, как я ей надоела – «Там, откуда ты родом, все такие назойливые?!».

– «Назойливые? Это что-то новенькое от нашей новоявленной принцессы!» – усмехнулась я, вновь прикладываясь к кружке – «А там, откуда я «родом», как вы изволили выразиться, Ваше Высочество, назойливых нет. Как, впрочем, и живых».

– «Живых? Скраппи, ты о чем?» – поперхнувшись какой-то резкой фразой, Твайлайт опустилась обратно за столик – «Это ты так неудачно пошутила? Или ты про это похищение? Прости, мы просто не знали, что это был перевертыш, и были под таким впечатлением от прошедших игр, что даже не заметили подмены!».

– «Расслабься. Ты начала грубить, и нужно было как-то тебя окоротить, не слишком уж травмируя твою нежную и возвышенную душу. В конце концов, хоть драка с принцессой и улучшит мое реноме[6] в глазах охочих до сенсаций газетчиков, начавших уже подзабывать о своем главном поставщике скандальных новостей, но… Ааааа, да плевать на все, Твай! Ты – моя подруга, поэтому я действительно хочу знать, что с тобой происходит! И думаю, не только я».

Переведя взгляд на окно, аликорн замолчала.

– «Твааайлааааайт! Носочки!».

– «А? Что?» – очнувшись от грустный мыслей, Ее Рогатое Высочество пораженно уставилась на меня, стараясь совладать с неминуемо краснеющей мордочкой. Не вышло – «Н-не понимаю, о чем ты говоришь. И знаешь, кажется, мне уже пора!».

– «Да-да. Пора уже объяснить, куратор ты мой дорогой, что именно с тобой происходит. Ну, конечно, если ты не хочешь, чтобы я отправилась за помощью к принцессе. Думаю, она будет рада услышать о том, что ее лучшая, любимая ученица, ставшая ее гордостью и опорой, грустит как Тcheburashka в телефонной будке. Иди, конечно иди. Прячься от себя и остальных!».

– «Да? И это говорит мне та, кто так же страдает, но уже по ночам?» – бухнула копытом по столу фиолетовая заучка, заставив меня вздрогнуть и вскинуть на нее глаза – «А ты, ты, Скраппи, не хочешь ничего мне рассказать?».

– «Ну… Да о чем мне рассказывать?» – теперь была моя очередь стушеваться, и мямлить в кружку, старательно пытаясь рассмотреть сквозь пенный напиток скрытое за пузырьками дно – «Живу, отъедаюсь, детей нянчу. Говорят, я поправилась и набрала прежний вес, если не больший, чем прежде. Помнишь, как меня Дэш дразнила, говоря, что от меня одни глаза и живот остались?».

– «Ты переводишь разговор» – садистски ухмыльнулась дорвавшаяся до власти маньячка, подтверждая всем своим видом мое мнение о том, что самые тихие и незаметные личности, к каковым я относила и библиотекарей, на самом деле, настоящие тираны и душегубы – «И не нужно мне врать, хорошо? Я прекрасно знаю, что последние две недели ты просыпаешься по ночам, бросаясь к кроватке с детьми, и это тревожит твоих родственников. И самое главное – это тревожит тебя. Ну что, я не права?».

– «Ну и кто же из них проболтался?» – наигранно небрежным тоном поинтересовалась я, устав гипнотизировать остатки пены на дне кружки, и грохотом требуя налить себе еще – «Графит? Или Бабуля? Или может, ты допросила детей?».

– «Не старайся, я все равно тебе не скажу!» – фыркнула Твайлайт, отстраняя от себя принесенный напиток – «Но согласись, что ты зря пыталась от меня это скрыть. Ну так что, поделишься своим секретом?».

– «И с каких это пор ты стала такой хитрой, а?».

– «С тех пор, как некоторые стали называть меня «Высочеством»! Итак, я слушаю».

– «Отвертеться не удастся?» – с надеждой подняла глаза я, искренне и глубоко жалея, что деливший со мной это тело и душу Древний Дух вновь уснул, оставив меня наедине со всеми трудностями простой, обычной жизни самой обычной кобылы, живущей в обычном, захолустном городке. Вот уже год как я барахталась в супе из сложных взаимоотношений с соседями, знакомыми и друзьями, стараясь еще и держать копыто на пульсе Легиона, постепенно, с головой погружаясь в эту «бытовуху», а старикан решил прикорнуть, и вот уже почти год если и всплывал где-то в глубине души, то только чтобы поерничать, слушая мои жалобы и капризы. Думаю, вместе мы бы смогли решить возникшую проблему с новоиспеченной принцессой, возомнившей себя прожженной интриганкой, достойной своей учительницы, но раз я осталась одна, то приходилось идти на компромиссы – «Ну, например… Я напишу еще одну главу в дневник. Пойдет?».

– «Ты и так ее напишешь» – с взбесившей меня покровительственной усмешкой покачала головой Твайлайт – «Ты обещала принцессам, что будешь меня слушаться, поэтому задание остается в силе. Ну так что, ты готова поделиться своими проблемами?».

– «Ладно. Но знай, что я поступаю так не из-за того, что проиграла, слышишь? А только потому, что мне не безразлично то, что происходит с моей подругой! Вот так!».

– «Ох, Скраппи… Иногда мне кажется, что я слышу Рейнбоу Дэш» – пробормотала подруга, прикрывая копытом глаза – «Не знаю, почему вы еще цапаетесь с ней, причем каждый раз – безо всякой причины. Уверена, вы определенно стали бы неразлучной парочкой, если бы обе были хотя бы немножечко терпимее друг к другу».

– «Вот только не начинай, ладно?» – скривилась я, подгребая к себе кружку с сидром, отставленную Твайлайт – «Мы с ней антагонисты, что бы вы там себе не навоображали с этой вашей магией дружбы. Она – индивидуалист с замашками лидера, я – простая рабочая лошадка, поэтому большую часть времени нам с ней не по пути. Хочешь услышать о моих снах? Отлично, вот только не нужно загружать меня этой вашей магической мумбой-юмбой, ладно?».

– «Не расстраивайся, мы найдем способ научить тебя хотя бы копытокинезу» – пообещала мне подруга тем же тоном, которым взрослые обещают ребенку конфету, которую никогда не дадут – «Итак, я готова».

– «Готова… Ты хотя бы перо убери. Или уже не запоминаешь ничего? Крылья оттягивают на себя большую часть крови, да? Смотри, скоро спортсменкой станешь, похлеще чем Дэш!».

– «Скраппи…».

– «Да вспоминаю я, вспоминаю!» – опустив голову на стол, я следила, как капельки желтого напитка бегут по деревянному боку кружки, проваливаясь в трещины и вновь появляясь из них золотистыми искорками, чтобы наконец добраться до металлического основания и пропасть без следа – «В общем, это сны о том, что в нашу комнату пробирается какая-то фигура в плаще. Ну, то есть, это уже не совсем наша комната, хотя выглядит она так же, как и наша… В общем, эта фигура останавливается напротив кроватки детей, и…».

– «Да, это пугающе» – согласилась Твайлайт, быстро-быстро черкая что-то в своем блокноте. Мне показалось, что он стал гораздо больше с тех пор, как она стала принцессой – «И что происходит дальше?».

– «А дальше – я просыпаюсь, сидя возле кроватки, на этом же самом месте, где стояла та фигура. Вот и все» – пожав плечами, я попыталась отхлебнуть из кружки, не поднимая головы. Увы, с координацией у меня было уже плоховато, и вскоре, я громко отфыркивалась, перевернув на себя этот деревянный жбан и по уши облившись сидром. Ворчливая владелица кафешки выбранила меня, обтерев воняющим какой-то кислятиной полотенцем, и угодливо кланяясь Твайлайт, убралась обратно за стойку – «Тьфу ты! Что за гадость! Теперь я уже и не знаю, что хуже – облиться сидром или быть вытертой, словно столик, какой-то половой тряпкой!».

– «Давай уйдем, если ты не против?» – поспешно пробормотала подруга, оставив приличную стопочку битов обрадованной владелице заведения – «Не хочешь зайти и сполоснуться перед тем, как мы продолжим?».

– «Ага. Хочу. Еще как хочу!» – теперь уже я ехидно ухмылялась, ухватив за крыло фиолетовую хитрюгу – «Но только у тебя!».

– «Эй! Мы так не договаривались!».

«Ой, и чего это мы так покраснели?».

– «Ну, я же не могу вернуться домой и сказать, что моя высокопоставленная подруга взяла и напоила меня, как поросенка? Значит, мне нужен душ!» – принялась обстоятельно объяснять я, положив голову на круп Твайлайт и подталкивая ее к развесистому дереву-дому – «Конечно, я могу облиться водой из шланга, у тебя под окном, но тогда я точно заболею и погибну во цвете лет, ведь чья-то магия на меня практически не действует! И гибель моя, во цвете лет, будет на твоей совести, так и знай!».

– «Нет, Скраппи. Не нужно на меня так смотреть».

– «Ты оставишь меня одну?» – я сделала большие и умоляющие глаза, для верности, громко шмыгнув носом – «Ты бросишь меня, прямо здесь? Где меня съедят злые осы?».

– «Ууууухххххх! Скраппи! Ты…» – резко тряхнув головой, она двинулась в сторону дома, но на этот раз, гораздо бодрее – «Я уже и забыла, какая ты! Ты просто беззастенчиво пользуешься тем, что пони не могут отказать, глядя в твои умоляющие глаза!».

– «А еще у меня хорошо получается петь. Ну, так говорят» – ни к селу, ни к городу, добавила я. Солнышко припекало, и его лучи, отразившись от низколетящих облачков, неплохо нагревали мою глупую голову, породив в ней странные процессы, отозвавшиеся глухим гулом в моей черепушке. Выпитый сидр взбурлил, рождая могучий выхлоп, и не сдержавшись, я громко рыгнула, тотчас же смутившись, и попыталась прикрыться болтающимся где-то под подбородком, фиолетово-синим хвостом – «Хошь, спою?».

– «Нет уж! Не нужно!» – подхватив меня магией, Твайлайт опрометью бросилась вперед, сердито ворча что-то по поводу увеличения количества алкоголиков в городке. Прикрыв глаза, я летела вслед за ней, окутанная телекинетическим полем, и мечтала лишь об одном – чтобы эта незапланированная поездка побыстрее закончилась. Будучи в благородной рассеянности, новая принцесса не заметила, что волочила меня вслед за собой в несколько перевернутом виде, но поправить ее ошибку мне мешало одно – я изо всех сил боролась с употребленными нами напитками, словно индейцы, рванувшимися на свободу пампасов. Опустившись на пол библиотеки, я еще долго лежала, закрыв глаза, после чего медленно и печально поползла в ванную комнату, с трудом перебирая дрожащими ногами.

– «Спайк, ты тут? Спа-айк!».

– «Он занят. С Рарити» – буркнула я из ванной, куда умостилась, даже не включая воду – «Твайлайт, а где тут у тебя вода идет?».

– «Поверни правый кран!».

– «Правый… Справа от тебя или от меня?» – бараньим взором я уставилась на черные, чугунные вентили кранов, соединявшихся над самым бортиком в толстую, черную трубу, недовольно блеснувшей мне в глаза блестящей лейкой-насадкой – «Кто ж вас, пони, знает, как вы тут считаете, справа или сле… АААААААааааааааа!».

– «Дай угадаю – это была холодная?» – зайдя в ванную комнату, бессердечная кобыла добродушно усмехнулась, глядя, как я, словно душащий змею Геракл[7], пытаюсь пережать копытами стальную лейку душа, презрительно оплевывающую меня потоками ледяной воды – «Ох, Скраппи-Скраппи! Вот, гляди, как это нужно делать».

– «Нужно было сразу говорить, что «правая от входа», а не «вот эта»! Развели, понимаешь, умников на свою голову!» – в полном расстройстве чувств от ледяного душа, я изо всех сил пнула ненавистную трубу, впрочем, тут же завыв, и схватившись за ушибленную ногу – «Оооооооййййй! Ну воооооот!».

– «Хватит буйствовать. Вот, возьми шампунь и расслабься, хотя бы ненадолго. Хорошо?» – взяв с полочки у ванной какую-то пузатую бутылку с нежно-розовым содержимым, она добавила ее в воду, взбивая воздушную, чуть розоватую пену с запахом малины – «В конце концов, я тщательно проверила все чертежи, когда меняла ванну, и установила специальные противокрокодильи фильтры на выходе из каждой трубы, поэтому в случае нашествия аллигаторов это будет самое безопасное место во всем Понивилле!».

– «А окна?».

– «При чем тут окна?».

– «А если он не полезет через трубу, а решит воспользоваться дверью или окном?».

– «Ну… Этот момент я еще не проработала» – смутившись, призналась Твайлайт, внимательно глядя на окна и дверь, словно уже начиная прикидывать озвученную мной возможность вторжения через них в ее дом стай голодных крокодилов – «Но не волнуйся! Наука знает ответы на все вопросы!».

– «Что ж, верю» – положив морду на бортик ванной, я позволила телу плавать в этом чугунном корыте, словно островку, окруженному валиками пены – «Тогда, быть может, наука даст ответ на вопрос, почему ее носительница чуть ли не поссорилась со всеми своими подругами? Почему она тушуется и пытается улизнуть, едва только услышав свой титул?».

– «Скраппи, давай не сейч…».

– «Ты обещала! Начни с того, почему ты каждый раз тушуешься, услышав свой новый титул» – твердо сказала я, глядя в глаза подруги. Удивительно, насколько они напоминали глаза белоснежной богини! Замерев, я осматривала ее морду, внезапно для себя, находя в ней знакомые уже черты, все глубже отпечатывающиеся в моей памяти после каждой встречи с аликорнами. Прошло всего три года, а как она изменилась, особенно – глаза, уже приобретающие этот глубокий, лавандовый цвет. Случайность? Особенность «аликорнизации»? Или что-то иное?

– «Знаешь, я думаю, это не совсем правильное время для разговоров» – отставив бутылочку в сторону, Твайлайт потянулась к полочке с полотенцами, похоже, даже не подозревая, какая сумятица творится у меня в голове.

«За все эти годы я ни разу не видела ее родителей. Вроде бы они присутствовали на свадьбе ее брата… А они хоть раз приезжали сюда? Интересовались, как устроилась их дочь? Довольно странное поведение, на мой взгляд. Вон, даже к Рарити родители продолжают наезжать каждый год, несмотря на ее тщательно скрываемое недовольство. А к дочери, еще и ставшей принцессой – никто ни разу и не заглянул?».

– «Но если ты хочешь знать… Да, дело в титуле. Точнее, в том, что его произносят, когда обращаются ко мне, причем все. Теперь ты понимаешь, что я имела в виду, когда говорила о том, что это слишком сложный разговор даже для меня?».

«А что если… Нет, это бред! Остальные папки были помечены штампом, говорящим о смерти получившегося в результате исследований жеребенка!» – нахмурившись, я принялась ворошить в памяти то, о чем старательно пыталась забыть в течение целого года, перебирая всплывающие в голове картины того загадочного места. Кажется, там была целая галерея… Нет, хранилище, наполненное неудачными результатами этого длительного эксперимента. Я попыталась припомнить, не видела ли я среди тех плавающих в подсвеченной жидкости тел кого-нибудь, напоминающего окраской мою подругу – и не смогла. Их было слишком много. Хотя…

– «Понимаешь, это обращение, «Принцесса Твайлайт»… Если прочие пони хотят так ко мне обращаться – пускай. Но только не мои друзья, Скраппи. Это абсолютно неправильно! И я чувствую, что с каждым разом, когда они произносят эти слова, наша дружба уменьшается, уступая место чему-то странному. Неправильному. Ох, как бы я хотела подобрать этому правильное определение, но…».

– «Почитанию».

– «Да, точно! Именно – почитанию! Они начинают чтить меня, как принцессу Селестию, хотя я не сделала пока ничего такого, за что меня стоило бы возвеличивать, как ее!».

«Успокойся. Все нормально. Единственный пустой цилиндр был всего один, и под ним стояло твое имя. А это… Ну, наверное, это совпадение. Или результат магического вмешательства в самую суть пони, в результате которого реципиент получает часть признаков того, кто… Нет, звучит глупо. А может…».

– «Я специально отпросилась сюда, чтобы жить в Понивилле, как раньше, рядом со своими друзьями, и мне становится неловко каждый раз, когда они начинают мне кланяться вместе со всеми!».

Пришедшая мне в голову мысль была настолько дикой, что я стукнулась головой о бортик ванной. И еще раз. И еще. Нет, эта мысль была более очевидной, но не менее дикой, и отдавала дешевыми сериалами для скучающих домохозяек. Отложив на время крамольные мысли, я все-таки положила себе обстоятельно побеседовать с Луной, рассказав ей о своих подозрениях, и принялась следить глазами за Твайлайт, возбужденно шагавшей мимо ванной, от стены к стене.

– «А эти регалии? Ты знаешь, что ко всему прочему, мне полагается еще и нагрудник с накопытниками? Пони даже не представляют, сколько весят эти штуки! А ведь даже Рарити считает, что я должна носить их каждый день!».

– «Никто не обещал, что будет легко» – вяло ухмыльнулась я, старательно гоня от себя мысли о загадках, тайнах и прочих непотребствах Эквестрийского двора – «Твайлайт, ты так расстраиваешься лишь потому, что они хотят видеть тебя в этих цацках?».

– «Ох, я просто хочу, чтобы все было как раньше!» – простонала крылатая единорожка, присаживаясь рядом с ванной и кладя голову на ее бортик, рядом с моей – «Я просто хочу, чтобы мы общались как раньше. Смеялись, шутили, огорчались и вообще, дружили. Понимаешь, о чем я говорю?».

– «А то!» – хмыкнув, я решила действовать, и незаметно подобравшись к Твайлайт, обняла ее мокрыми ногами – «Знаешь, подруга, мне кажется, я поняла, что тебе нужно».

– «Да? И что же?» – вяло поинтересовалась та – «Опять сходить куда-то за сидром? Ох, Скраппи, мне кажется, ты просто решила использовать меня в своих целях. Например, чтобы снова напиться».

– «Ах так?» – ухмыльнувшись, я вновь заключила подругу в объятья, но теперь даже не собиралась ее отпускать. Почувствовав что-то недоброе, Твайлайт дернулась, но я тут же подхватила ее и крякнув от натуги, закинула к себе в ванну, окунув в розовую пену. Отфыркиваясь и отплевываясь, она вынырнула на поверхность, но тут же опять погрузилась по самую шею в сладко пахнущую воду под весом моей тушки, удобно расположившейся на лежавшей на спине принцессе.

– «Малиновая пена для ванной, значит?» – промурлыкала я, прижимая поджавшую ноги подругу к наклонному бортику ванной. Лежать так было необычайно приятно, и я не отказала себе в удовольствии внимательно осмотреть пунцовую морду кобылки, водя своим носом по мокрой и пенистой шерсти – «Ну-ну».

– «Скраппи, я… Это не то, что ты подумала!».

– «А о чем я подумала?» – поинтересовалась я. Пройдясь по смущенно отворачивающейся морде, мой нос медленно переполз на щеку, медленно подбираясь к испуганно прижатым к голове ушам. Почувствовав мои зубы, осторожно проходящиеся по кончику уха, Твайлайт перестала дергаться и наконец-то расслабилась, безвольно сползая в воду. Не утонула бы ненароком, страдалица коронованная…

– «Тебе нужно поговорить с подругами» – доверительно сообщила я заучке, кажется, начавшей понемногу отмякать под действием пены и движений моего носа и зубов, проходящихся по ее ушам и медленно спускавшихся на шею – «Почему ты считаешь, что они не смогут тебя понять?».

– «Я пыталась, честно! Но они никак не хотят меня слушать!».

– «Спокойнее. Спокойнее. Тут никого нет, только мы вдвоем» – шепнула я в фиолетовое ухо, радостно вздрогнувшее от легкого укуса в его основание – «Они тебя обязательно поймут. Вы знаете друг друга уже много лет, и я уверена, что они смогут преодолеть свое смущение и впитанное с молоком почитание принцесс».

– «Правда?».

– «Правда-правда» – мои губы осторожно прошлись по шее кобылки, отмечая все быстрее и быстрее бившуюся жилку, расслабленность еще недавно сведенных напряжением мышц, горьковатый привкус мыла, оставшийся от тающей пены – «Вы просто не представляете, какое это благо – иметь настоящую, материальную богиню. Богиню, с которой можно пообщаться, которую можно увидеть, и которая на самом деле правит вами, мои маленькие пони. Поэтому ты должна начать действовать прямо сейчас, чтобы не остаться в один прекрасный момент одна-одинешенька, окруженная почитателями, последователями и слугами. Разве ты хочешь растерять всех своих друзей? Нет? Ну тогда действуй! Заставь их выслушать тебя, попроси их о помощи, поделись своими страхами, хорошо? Откройся им – и они наверняка откроются тебе».

– «Ох, как бы я хотела, чтобы так оно и было» – вздохнула Твайлайт, мечтательно уставившись мне в глаза – «Нет, ты и вправду думаешь, что у меня получится?».

– «Эй, ты же один из Элементов Гармонии! А какая гармония может обойтись без дружбы? Без доверия друг другу?».

– «Ты права, Скраппи! Решено – как только они освободятся, я тотчас же с ними поговорю!» – мои зубки вновь игриво прикусили основание фиолетового уха, и его обладательница тут же обмякла, по самые ноздри погружаясь в розовую пену – «Ну… Может быть, чуть позже?».

– «Твайлайт! ТВАААЙЛААААЙТ!».

– «Это Спайк!» – подорвавшись, засуетилась Твайлайт. Тем не менее, скользкое дно ванной не располагало к таким суетливым подпрыгиваниям, и крылатая единорожка сердито уставилась на мою тушку, вольготно расположившуюся на ней – «Скраппи, нам нужно побыстрее вылезать отсюда! Он в любую минуту…».

– «Твайлайт! Представляешь, тебя ищут гвард…» – дверь ванной комнаты распахнулась, и на пороге нарисовался запыхавшийся дракончик, тяжело переводящий дух. За его плечом маячила голова, облаченная в золоченый гвардейский шлем, с интересом уставившаяся на открывшуюся им картину – «Эмммм, Твайлайт?».

Да, развернувшаяся композиция наверняка была бы достойна кисти художника. Прижавшись друг к другу в наполненной пеной ванне, мы молча таращились на ввалившуюся к нам парочку, с недоумением, смущением и полыхающими мордами.

– «Флэш!» – при виде темно-желтого красавца, моя подруга задергалась, то стараясь спрятаться за моей спиной, то пытаясь занырнуть поглубже в пену – «Спайк! Это не то, что вы подумали!».

– «ВООООООООООООООООООООН!» – я была более конкретна в высказывании своих пожеланий, в то же время, успев смерить толкущуюся в дверях, и явно не спешившую уходить парочку внимательным взглядом. Судя по запыленным лапам двуногого варана, он явно спешил через весь городок, что заставило меня на секунду задуматься о том, куда же на самом деле слинял этот неугомонный помощник Твайлайт с такой поспешностью после нашего разговора. Стоявший рядом с ним пегас выглядел лучше – безукоризненно блестящие доспехи, тщательно постриженная и уложенная шерсть, благодаря дорогим бальзамам ставшая мягкой и слегка пушившаяся, словно у плюшевого медвежонка, короткие, в «спортивном» стиле, грива и хвост, идеально подходящие к таким же глубоким, синим глазам – да парень был просто красавчик, и я ощутила, как при взгляде на его спокойную морду с тщательно скрываемой усмешкой, по моей спине промчался табун веселых мурашек.

– «Прошу простить меня, принцесса» – оправившись от первого впечатления, гвардеец склонился в низком поклоне, и отступил обратно в коридор – «Почта из дворца. Я получил указание доставить вам ее лично, и с удовольствием подожду, когда вы сможете ее забрать».

– «Ты быстро его лишишься, если еще раз сунешь свою морду в чужую ванную комнату без приглашения!» – рявкнула я, старательно скрываясь в мыльной пене, розовыми хлопьями летающей над охватившим ванную штормом, в котором пытались спрятаться две донельзя смущенные кобылы – «Ваше Высочество! Я хочу Вам пожаловаться на недопустимое поведение одного из ваших гвардейцев!».

– «Скраппи! На выход!» – соседний розовый сугробик, из которого таращились круглые и очень испуганные глаза, медленно подплыл ко мне, и принялся выталкивать меня с моего насиженного места в точно такой же кучке пены – «Это же неприлично! Пожалуйста, выйди и встреть гостей!».

– «Это твой дом, а не мой!» – упершись всеми четырьмя ногами и головой в бортик ванной, я решила не сдаваться без боя, увы, постепенно проигрывая эту схватку подлой магии, примененной начинающим тираном – «Не толкай меня! Не выйду! Ты должна выйти сама! По-принцесьи! Ай! Да прекратишь ты меня болтать, или нет?! Тиран! Сатрап! Эксплуататор трудового народа!».

– «Скраппи! Вон!» – увы, подлая магия оказалась сильнее, и с протестующими революционными криками, я поднялась над залитым пенной водой полом, после чего – вылетела в коридор, словно фея, окутанная струившимся за мной пенным шлейфом, части которого игриво осели на моих бедрах и груди, образовав экзотический купальный костюм, за эскиз которого Сен-Лоран или Лагерфельд[8], без малейшего размышления, продали бы свою душу – «Я… Я скоро выйду!».

– «Видели? Нет, вы видели?!» – возмущенно вопросила я, сидя в мокрой и холодной луже посреди гостиной библиотеки. Удивленно переглядывавшиеся Спайк и гвардеец так и прыснули со смеху, видя мою мокрую тушку, сердито потрясавшую воздетыми к небу копытами – «И они еще борются за звание дома высокой культуры быта! Они еще имеют наглость утверждать, что никого не угнетают и не эксплуатируют! Сатрапы и изверги, все эти рогатые, все до одного!».

– «Она всегда так потешно ругается?».

– «Агась!» – беспечно ответил желтому гвардейцу Спайк, словно речь шла об отвлеченном предмете, не присутствующем в комнате и не сверкавшем злобно черными глазенками из сладко пахнущего облачка испарявшейся на жаре воды – «Да, Скраппи иногда такое начинает говорить, что ее даже Твайлайт не понимает! А еще – она любит красть чужое мороженое и корзинки. Хотя она предназначалась для Совелия, поэтому я за себя совершенно спокоен – пусть с ним разбирается она, раз зачем-то похитила эту рыбу».

– «Не похитила, а кое-кто, не будем показывать на него копытом, ее бросил и убежал на свиданку, варан ты пупырчатый!».

– «Скраппи… Знакомое имя» – пробормотал золотобронный вояка, потирая вспотевший под шлемом лоб – «Мне кажется, я даже его где-то слышал. В любом случае, рад знакомству с вами, миссис. Как здоровье вашего избранника?».

– «На что это ты там намёкиваешь, ЭлТи?»[9] – прервав свой пламенный спич, обличавший всех до единого единорогов, сколько бы их не было в этом королевстве, я поперхнулась, и вперила недобрый взор в усмехавшегося лейтенанта гвардии, со своей, до отвращения добродушной ухмылочкой, слушавшего мой революционный манифест – «Это кольцо на моем крыле не просто так надето! И вообще, Твайлайт Спаркл – мой куратор, практически учительница, надзира… Следя… Опекающая меня, в общем! Так что потрудись стереть свою ухмылочку с морды, а то, что видели твои моргалки – из памяти! И если хоть что-нибудь просочится в газеты…».

– «Не нужно угрожать королевскому гвардейцу, миссис Скраппи» – улыбочка плюшевого пегаса стала еще ехиднее – «Судя по всему, вы – «наземница», поэтому не осведомлены о жесткой дисциплине в рядах Крылатого Воинства Самообороны Клаудсдейла, в котором я, как любой настоящий пегас, состоял до прихода в Гвардию. Я знаю, что столь пренебрежительное отношение к находящимся при исполнении прощалось по милости принцесс, но сейчас не то время, миссис. Времена меняются, и мой вам совет – научитесь уважать представителей власти. И постарайтесь запомнить, что нашу новую принцессу зовут «принцесса Твайлайт Спаркл Эквестрийская», или «Ее Высочество». Запомнили? Вот и хорошо».

«Умыл так умыл…» – надувшись, я плюхнулась обратно в лужу, сердито хлестнув хвостом по розоватой воде, окатив хихикающего Спайка пахнущими малиной брызгами – «И ничего ведь не скажешь – прав, негодяй крылатый. Думаю, я отреагировала бы менее спокойно, придя кто-нибудь ко мне с жалобой на не слишком дружелюбное поведение одного из моих легионеров. Скраппи, ты снова заигралась, и была отбрита. О чем это говорит?».

«Вновь веселишься? Не заигрывайся. Привет».

– «Ты!» – вскочив, я лихорадочно закрутила головой и радостно притопнула копытом – «Ты ли это, старина?!».

– «Ох, ну вот, опять начинается…» – шлепнув себя лапкой по морде, простонал малолетний драконыш – «Она опять становится страаааааанной!».

«Ну да. Прости» – остановившись, я строптиво мотнула головой, и пулей вылетела на кухню, не обращая внимания на две пары глаз, недоуменно провожающих мой взметнувшийся хвост – «Ты где был? Куда пропал? Знаешь, как мне было одиноко? Я скучала! А у нас дети – настоящие фестралы, представляешь? Как ты думаешь, я хорошо справляюсь? Быть может, показать их врачу? А что делать, когда режутся зубки? Им не нужно дополнительных витаминов или…»

«Ох, кобылы. Я тут. Всегда с тобой».

Присутствие Древнего давно забытым ощущением наполненности вновь затеплилось у меня в душе. Две части целого вновь слились воедино, и я опять, как некогда, ощущала, как распрямляется спина, напрягаются мышцы крыльев, готовясь подбросить меня в небеса, а ноги сами приплясывают подо мной, стуча крепкими копытами и готовясь к дальней дороге. Мой старый добрый симбионт, деливший со мной тело и душу, вернулся, и теперь, все должно пойти хорошо.

Просто обязано пойти хорошо.

«Ты знаешь. Ты видела. Я тут».

«Да, я знаю. И я видела» – прикрыв глаза, я прикоснулась лбом к носику крана над фарфоровой, допотопной мойкой. Тихо скрипнул покрытый капельками влаги вентиль, и первая, тонкая струйка воды разбилась о чуть пожелтевшую керамику, покрытую сеточкой мельчайших пока трещин. Брызги разлетались и падали вниз, на дно, своим блеском напоминая мне темный океан, в котором плавало человеческое тело, прижимавшее к груди спящую пегаску.

«Не терзайся. Все хорошо. Я с тобой».

– «Скраппи?».

– «Все хорошо. Я в порядке» – отлепившись от крана, я нацепила беззаботную ухмылку, и медленно потащилась в общий зал, следом за Твайлайт, беспокойно глядевшей на меня всю дорогу до прихожей, словно конвоир. Несмотря на то, что четвертая принцесса уже знала о моем «маленьком секрете», посвящать ее в подробности нашего общения с Духом я не собиралась. Как, впрочем, и остальных. Когда, собравшись в Понивилле, три интриганки улучили момент и прижав меня в уголке, решили расспросить о том, что же именно во мне поменялось после рождения детей, я так и не поняла, что же именно пытаются выяснить обеспокоенные аликорны, раз за разом выспрашивая меня о Древнем. Услышав неохотно рассказанную историю о том видении от лица самого Духа, сестры вновь принялись играть в гляделки, в то время как Твайлайт разразилась целой лекцией о посттравматических сновидениях, впрочем, быстро увяв под ироничным взглядом Луны, похоже, ревностно оберегавшей все, что касалось ее епархии. Иронично фыркнув, она спокойно и в более доступной для меня форме, объяснила разницу между ассоциативными сновидениями и предсказаниями, сиречь – вещими снами, сведя все к тому же, что и ее новая соправительница.

Что меня слишком сильно и много били по голове.

– «Я думаю, нам стоит извиниться перед нашим гостем за то, что мы встрети… Уф!» – обернувшись ко мне, Твайлайт не заметила, как вышла из короткого, полукруглого коридора, отделявшего кухню и ванную комнату от прихожей, и со всего маху села на круп, ударившись о выпяченную грудь стоявшего в прихожей гвардейца.

– «Принцесса Твайлайт» – не растерявшись, он протянул ей переднюю ногу, с улыбкой глядя на сидевшую на крупе и смущенно отводившую морду принцессу – «Мне кажется, что нам стоит сталкиваться друг с другом менее травмоопасным образом».

– «Д-да, ты прав» – зардевшись пуще прежнего, Твайлайт поднялась, и скрывая непонятное мне смущение, огляделась по сторонам, словно ожидая, что вокруг непременно прячется огромная толпа, ничего в жизни не желающая так сильно, как стать свидетелем королевской промашки – «Флеш, а… А что тут произошло?».

– «По приказу моей повелительницы, принцессы Кейденс, я прилетел, чтобы доставить вам ее письмо. Ей стало известно, что несколько ваших писем потерялись по дороге в Кристальную Империю, поэтому я с радостью взял на себя труд доставить вам ее послание и уверения в преданности и дружбе».

– «Письмо от Кейденс!» – забыв о смущении, Твайлайт бросилась к копавшемуся в сумке гвардейцу, и уже через мгновение, тот болтался вверх тормашками, нелепо дрыгая в воздухе всеми четырьмя ногами и хлопающими крыльями. Хихикнув, я представила, как чувствовал себя бедолага, ведь еще час или два назад, я сама болталась вот так в телекинетическом захвате молодой принцессы. За этот год она стала гораздо сильнее, и хотя она явно не обладала иезуитской изощренностью Селестии, или холодной, непреодолимой силой Луны, ее магические навыки по части перемещения одушевленных или не слишком объектов усилились стократ, и даже с моей магической невосприимчивостью, я уже не была уверена, что смогла бы вырваться из ее магического захвата. Подобрав высыпавшиеся из переметной сумки письма, она быстро развернула широкий конверт из плотной, вощеной бумаги, украшенной широкой сургучной печатью с выдавленной на ней подковой – знаком официальных служб, подчиненных коронованным особам – и принялась жадно вчитываться в длинное, многостраничное письмо, в благородной рассеянности выпустив из облачка своей магии болтавшегося в ней пегаса, тотчас же грохнувшегося на Спайка.

– «Надеюсь, оно доставило вам удовольствие» – пробормотал лежащий на полу гвардеец. Похоже, его звали Флеш, если я правильно расслышала свою подругу – «Однако, я боюсь, что остальные письма мы вряд ли найдем. Я слышал, что у местного почтового отделения с этим постоянные проблемы…».

– «У местного почтового отделения нет никаких проблем!» – холодно прошипела я, мгновенно озверев от намека на мою другую подругу. Несмотря на все мое беспокойство, отчаянно косившая своими золотыми, словно смоченные дождем, кленовые листья, глазами, пегаска была бодра и весела, за этот год ни разу не дав мне заподозрить возвращающуюся болезнь. Увы, ежемесячные «осмотры» уже были не столь волнующими, как первый, к явному нашему сожалению, и больше походили на посиделки двух семей, традиционно проходившие в большом зале почты, на втором этаже которой жило семейство Хувз, и затевать какие-то интрижки за спинами наших жеребцов мы явно не собирались – «Судя по тому, что говорит ее дочь, да и остальные жители городка, Дерпи в норме, если к ней вообще применимо это определение! Но если тебе так не нравится наша почта – ты можешь носить ее сам!».

– «Вы вновь грубите гвардейцу, мисс?».

– «Пожалуйста, перестаньте!» – откладывая письмо на столик, попросила Твайлайт – «Кейденс пишет, что не сможет приехать на встречу еще месяц или даже больше из-за проблем с подготовкой к Эквестрийским играм… Ох, я так по ней скучаю! Но она попросила меня прибыть в Кантерлот, и даже любезно передала мне записку принцессы Селестии с предложением навестить ее в столице, хотя я не понимаю, почему она не написала мне сама? Или я сделала что-нибудь не так?».

– «Скорее, простая любезность со стороны хрююююстальной принцессы» – я расплылась в идиотской улыбочке, стараясь отвлечь внимание Твайлайт от мелкой записки, белым прямоугольником маячившей перед ее глазами – «Ну, ты же теперь сама принцесса, и должна знать все об этих ваших политических раскладах и мелких интригах, как я полагаю».

– «Нет никаких интриг. Моя учительница, принцесса Селестия, просит навестить ее в Кантерлоте для начала дальнейшего обучения! Это здорово, очень! Но… Но это значит, что если мы отправимся сегодня, то я уже не смогу поговорить и проститься со своими друзьями?».

– «Да брось, Твай! Она ж не прислала за тобой эту белоснежную повозку с аппетитными жеребчиками из своей личной конюшни, правда?» – подойдя к расстроенной подруге, я панибратски пихнула ее крупом, не обращая внимания на передернувшегося под своей броней Флеша – «Значит, дело не настолько срочное, поэтому ты можешь спокойно отправиться и завтра. Я слышала от кобыл-обходчиц, меняющих шпалы на этой ветке пути, что у них опять возникли неприятности с виадуком, который я, пару-тройку лет назад, немножко… Ну, в общем, ты помнишь, да? Короче, железнодорожники-земнопони поставили тогда какую-то деревянную времянку, а пегасы, не слишком интересуясь их мнением, устроили весной настоящий паводок, стремясь обезопасить столицу от лавин, и теперь эта дорогостоящая времянка просто тонет, медленно погружаясь в раскисшую землю. А ты знаешь, что окружной путь, идущий через Дракенриджские горы, займет как минимум сутки пути. Так что не переживай, все устроится!».

– «Вот поэтому нам стоит выдвигаться немедленно!» – решительно встрял желтый пегас, отодвигая меня от коронованного тела – «Приказы королевских особ…».

– «Я чей-то не слышала ни одного приказа!» – увидев, как колеблется Твайлайт, я решила любым образом увести от нее этого пушистого красавца, явно действующего на мозги бывшей единорожки не хуже любого стоп-крана, хотя за окном уже вовсю царило лето, а не весна – «Тем более, ты хто такой? Элемент системы принуждения, да еще и из какой-то там далекой страны, а я – гражданка Эквестрии! У меня даже паспорт есть!».

– «Скраппи, пожалуйста, прекрати!».

– «Я уведу его отсюда, а то ведь не отстанет!» – прошипела я на ухо Твайлайт, все еще нерешительно топтавшейся с письмами возле нас – «А ты пока сбегай за остальными! Проведи вечер с подругами, единорог крылатый! Обещаю, я отдам тебе этого плюшевого жеребчика уже вечером, поняла?».

– «Но Кейденс…».

– «Кейденс? А это хто?».

– «Принцесса Кейденс – новая правительница Кристальной империи!» – повысил голос Флеш, явно выведенный из себя учиненным мной скандалом. Спайк, не более меня любивший эти «кошачьи драки», давно уловил, откуда дует ветер, и шустро ускакал наверх, глядя с балкона спальни на разворачивающийся внизу скандал вместе с бурой совой, сонно таращившей на нас свои недовольные гляделки – «И я требую, чтобы вы относились почтительно к нашим принцессам!».

– «К моим принцессам? А я за нее не голосовала!»

– «За принцесс не голосуют!».

– «Да? И как тогда она вообще сподобилась стать принцессой? Эксплуатировала земнопони? Цепляясь за устаревшие империалистические догмы, мы сохраняем социально-экономическое неравенство! Однажды, прогресс все-таки возьмет свое, и соединившись с земнопони Сталлионграда, мы…».

– «Так, с меня довольно!» – подобравшись, воскликнул гвардеец, натягивая на себя шлем, и обхватывая меня крылом за шею – «Простите, принцесса Твайлайт, но я должен доставить ее в местную казарму Стражи, как опасную политическую преступницу!».

– «Флеш, Скраппи! Прекратите немедленно!».

– «Ага! Значит, твоя система немыслима без насилия? На помощь! Не проходите мимо жертвы репрессий!» – продолжила изгаляться я, с молчаливого одобрения Древнего, беззвучно хохотавшего у меня внутри, играя свою любимую сценку из одного старого-престарого фильма[10], пока пыхтящий от негодования пегас вытаскивал меня из библиотеки – «Вы видите, как меня угнетают?».

К счастью, на помощь мне так никто и не пришел. Поставив перед собой задачу занять золотобронного красавца на как можно более долгий срок, я не слишком дергалась, и вырвалась всего один раз, позволив ему погонять меня по улочкам городка, наконец, загнав к низкому, сложенному из грубого камня домишке.

К караулке.

Основательное, словно приплюснутое сверху, небольшое здание было выстроено в нестандартном для Понивилля, да и остальной Эквестрии, стиле – квадратное, с узкими окнами-бойницами, в которые с трудом мог протиснуться обычный пони, забранные тронутыми легкой ржавчиной решетками, с нехарактерной, плоской крышей, оно больше походило на какой-нибудь бункер времен Первой или Второй мировой войны. Однако, таково было требование его хозяина к рабочим, и те, не смея ослушаться обличенного доверием принцессы пони, выстроили это «каменное уродство», как метко назвал его распоряжавшийся работами инженер. Но недовольные строители уехали – а хозяин, занявший домик, остался, и теперь, мне предстояло вновь, впервые за почти полтора года, побывать у него в гостях.

– «Прекратите орать, Скраппи! Вам это не поможет!» – строго предупредил меня Флеш, грохоча обутым в накопытник ногой по начавшему темнеть дереву толстой двери, чье полотно было укреплено толстыми стальными полосами – «В этом городке проживает одна из принцесс, и ваши Сталлионградские приемчики тут не пройдут, уж поверьте мне на слово!».

– «Да? Ну и как же становятся принцессами?».

– «Это был бой, который моя повелительница выиграла с помощью мужа и своих друзей!» – дверь приоткрылась, и пегас втолкнул меня в пахнувший прохладой дверной проем, прямо к худощавому, синему жеребцу, отступившему на шаг при виде моей тушки, кувыркнувшейся к нему под ноги – «И все склонились, увидев ее, несущую кристальное сердце империи!».

– «Это не основание для формы правления! Верховная власть делегируется народными массами, а не странными ритуалами или полетом с кристальной каменюкой… Ауч!» – не удержавшись, я брякнулась на пол, зацепившись копытом за высокий порог – «Ой. Привет, Ник».

– «Здравствуйте, миссис Раг» – поколебавшись, ответил синий земнопони. Подойдя ко мне, он неловко помог мне подняться, встав на задние ноги и изо всех сил подтягивая меня передними – похоже, мой приятель и собрат по несчастью так до конца и не усвоил моторику нового вида, в тело которого попала его душа – «И какой судьбе я обязан принимать в этом скромном участке столь важную персону?».

– «Не нужно кланяться. Я всего лишь гвардеец Ее Высочества» – не без самолюбия ухмыльнулся желтый жеребец, похоже, даже не замечая наших недоуменных взглядов, брошенных сначала друг на друга, а затем – на его статную, одоспешенную фигуру. В отличие от гвардейца, Ник был одет в светло-голубую рубашку с коротеньким черным галстуком и черный матерчатый пояс с двумя подсумками, на котором висела уже привычная для всех жителей городка, деревянная дубинка – «И это мой долг, следить за соблюдением законов, пусть даже не совсем у себя в стране. Будьте так добры…».

– «Офицер Ник Маккриди» – хмурясь, синий жеребец заколебался, глядя то на меня, то на гостеприимно распахнутую дверь камеры, выходящая в коридор стена которой была заменена тяжелой решеткой – «Точнее, бывший офицер. Теперь – просто стражник или охранник, местные пока не определились до конца с точным наименованием этой должности. Эта мисс нарушила закон? И пошла с вами добровольно?».

– «Конечно. Но рядом оказался гвардеец принцессы, и ей ничего не оставалось, как подчинится моему строгому приказу» – убежденно заявил Флеш, заводя меня в камеру. Морщины на лбу Маккриди стали глубже, а глаза в упор уставились на меня, заслуженно подозревая в какой-либо пакости. Мое отношение к гвардейцам было известно довольно широко среди тех, кто был хотя бы каким-либо боком причастен к моим приключениям, и то, что я подчинилась этому молодчику, явно заставило его напрячься от нехороших подозрений – «Конечно, она пыталась от меня сбежать, но в конце концов, все равно оказалась тут, любезно доставив сама себя к вашему порогу».

– «Значит, сама…» – подозрение в глазах Маккриди сменилось мрачной уверенностью – «Ну, раз мисс Раг сама напросилась ко мне в гости, хоть и столь необычным способом… В общем, располагайтесь. Я сообщу вашему мужу».

– «Думаю, торопиться не стоит. Наказание для нее придумает суд или местные власти, ведь это дело насквозь политическое» – покачав головой, важно заявил желтый пегас – «Она осмелилась выступать против власти принцесс, а это серьезный проступок, и теперь, с ней будет беседовать офицер стражи, который попытается выяснить, что сподвигло ее ступить на этот порочный путь».

– «Что? «Порочный путь?» Не обманывай себя, стеклянная голова! У нас диктатура! Власть аристократии, при которой рабочий класс земнопони стонет под гнетом пегасов, служащих своим эксплуататорам-единорогам!» – кажется, этот выкормыш Кадензы собрался уходить, что никак не укладывалось в мои планы – «Принцесса, правящая в карликовом королевстве на севере, воссевшая на престол после уничтожения правящего там короля, считает свою власть легитимной? Ха-ха! Не смешите мои подковы!».

– «Опять ты за свое?!».

– «А как же иначе? Все решения правителя должны быть ратифицированы всеобщим собранием, а его избрание – быть осознанным, волевым решением народа!».

– «Она принцесса!».

– «А я ее не выбирала!».

– «Хватит!».

Хлопнув по решетке копытом, синий жеребец строго посмотрел на нас из-под насупленных бровей. Похоже, вся эта ситуация стала ему более-менее понятной, и увы, он тотчас же заподозрил меня в гнусной шутке, разыгрываемой над пыжившимся гвардейцем – небезосновательно, конечно. Но мог бы и подыграть, гад. Вновь смерив нас тяжелым взглядом, он запер дверь в свой «участок», и подойдя к столу, выгреб из его ящика несколько листов желтоватой бумаги.

– «Проходите сюда, гвардеец. И напишите рапорт о задержании и сути претензий. Если можете – вместе с нарушенными статьями законов. Увы, я пока не слишком разбираюсь в местной юриспруденции…» – вопреки словам бывшего копа, полочка, висевшая над столом, ломилась от потрепанных справочников и книг по законам Эквестрии. На части корешков красовались белые прямоугольники, которыми помечала книги Твайлайт, сортируя их по разделам библиотеки. Мотнув головой, гвардеец поколебался, но увидев мой длинный и розовый язык, нахмурился и громко стуча накопытниками по каменному полу, направился к столу, где и присел, взяв зубами перо.

«Отлично! Теперь осталось промурыжить его тут до темноты – и дело сделано».

– «Аллонс энфанс дэ ля патри-ие,

Ле жюр де глори эст арривэ!

Контре ню де ля тиррани-ие,

Летандарт… Пум-пурум-пум… эст левееееее!».

– «Раг, заканчивайте!» – подняв глаза на решетку, поморщился Маккриди, услышав донесшийся из камеры куплет. Растянувшись на деревянном лежаке нар, я уставилась в потолок, и отчаянно фальшивя, принялась голосить «Марсельезу», хотя кроме припева, помнила из нее всего несколько строк. Что, впрочем, не помешало мне терзать нервы двух своих невольных слушателей.

– «Аус армес, ситойенс!

Форрррмееее во баттальонс!

Маршон, маршонс!

Пурум-пурум… во нос сильонс!».

– «Я думаю, что это нужно записать и приложить к рапорту» – сердито буркнул Флеш, скрипя плохо очиненным пером по плохой бумаге – «Кто знает, какую еще хулу она возводит на принцесс? И я уже почти закончил».

– «Не отпускайте его без проверки написанного, Маккриди! Могу поспорить, у него в тексте найдется не одна грамматическая ошибка!».

– «Мисс Раг, из нас троих, именно вы находитесь в камере, поэтому ваши выкрики меня лишь раздражают» – прищурился синий жеребец, проводя копытом по блестевшей от пота, коротко постриженной гриве. Солнце клонилось к закату, и последние лучи догорающего дня ложились на пол причудливыми, вытянутыми квадратами – «Вот как вы думаете, стоит раздражать человека, у которого ключ от решетки, а? Который может просто уйти домой, и появиться здесь только завтра? Подумайте над этим, пока я тут, хорошо?».

– «О да! Ник, у тебя дети есть? Нет еще?» – повернув голову, я уставилась на сидевших у стола жеребцов, хмуро покосившихся на мою фигурку, задравшую ноги к потолку. Судя по всему, желтый не заметил оговорки синего, и я понадеялась, что он не допускает такой оплошности слишком часто, поминая ушедших людей – «Ну, тогда ты даже не представляешь, какой возможностью пытаешься меня соблазнить! Ночь, целая, мать ее, ночь, без криков, без четырехчасового сна, перемежающегося кормлениями и попытками уложить спать этих маленьких чудовищ, без еженощных кошмаров! Да это просто праздник какой-то!».

– «Я могу вам быстро его испортить» – хмыкнул бывший коп, не поднимая глаз от рапорта гвардейца – «Если этот гвардейский офицер подождет, я мог бы сходить за вашим мужем».

– «Ты такое же орудие угнетения, как и этот желтый красавчик, Ник» – вздохнула я, с тоской глядя на серую стену, до которой уже добрались чьи-то копыта с гвоздем. «Брри Пунч бла здесь!» – ну, это понятно. Кто, как не производитель пунша, да еще и любительница закладывать за воротник, могла первой оказаться в этом месте? «Чисти зубы три раза в день!» – а вот это уже было странно. Даже непонятно.

– «Эй, Ник! А Колгейт тут как оказалась?».

– «Колгейт? А, голубая пони с сине-белой гривой – она бегала по рынку и мазала фрукты зубной пастой и порошком. Ну, типа, в них слишком много фруктозы, и все такое. Заумные дантистские штучки. А потом она докопалась до этой «четвертьмильной лошадки»[11] Эпплджек, после чего отправилась ко мне, с синяком под глазом и ртом, полным зубного порошка. Но она, по крайней мере, не пела».

– «Ну да, думаю, трудно было бы петь, отплевываясь от зубного порошка…» – я заворочалась на нарах, но увы, расслабиться так и не смогла. Новые еще доски сильно пахли опилками и смолой, на стенах и раме навесной койки над моей головой тоже ничего интересного не оказалась, и поневоле, я вновь повернулась к Маккриди. Как оказалось, он уже ждал моего взгляда, недоуменно вздернув бровь.

«Он нужен тут!» – мое копыто ткнуло сначала в сидящего ко мне спиной гвардейца, затем – указало на пол возле стола, после чего показало на садившееся за окном солнце, описав медленную дугу, окончившуюся возле моей койки – «До вечера!».

«Зачем?» – нахмурился синий земнопони.

«Нада!» – я с загадочным видом улыбнулась, после чего – возвела глаза к потолку, и вновь взглянула на Ника, медленно покивав головой – «Все схвачено. Наверху не обидятся».

Не знаю, поверил ли он мне, или нет, но читать доклад стал гораздо медленнее.

– «Даже не знаю…» – наконец, отложив в сторону бумаги, он поднял глаза на уже нервничающего из-за непредвиденной задержки гвардейца – «Флеш Центри, да? Так вас зовут? Флеш, вот тут вы указали, что от этой кобылы исходил запах сидра. Все верно?».

– «Да, да я думаю, вы и сами это видите!» – поднявшись, жеребец вскинул голову, приглаживая потную гриву – «Поэтому я остав…».

– «Но если так, то я не пойму, зачем вы ее ко мне приволокли?» – с той же неторопливой обстоятельностью продолжил бывший офицер полиции, отстраняя от себя исписанные листы бумаги – «Все описанное вами пока тянет лишь на нарушение общественного порядка, хулиганство, но никак не на те ужасы, которые вы мне описывали. Ну мало ли что болтала выпившая кобыла, правда? В библиотеку нашего захолустья дошла подшивка газет за полгода, так там такое пишут про сестру Ее Высочества… А вы говорите, «политические мотивы!». Нет, так дело не пойдет».

– «Значит, вы вот так просто хотите ее отпустить, охранник?» – в голосе молодого офицера послышалось пренебрежение, которое тот не слишком-то и пытался скрыть – «Даже несмотря на то, что вышестоящий офицер приказал вам содержать ее в камере до прибытия того, кто более компетентен в этом вопросе, чем вы?».

– «Никак нет, сэ-эр!» – все так же расслабленно заявил зеленогривый, чья вольготная неторопливость казалась особо извращенной формой издевательства над собеседником – «Но я не могу посадить в эту камеру кого бы то ни было, полагаясь лишь на ваши слова. Для этого мне нужен обстоятельный рапорт, в котором нужно отразить дословно все злонамеренные речи, которые говорила хулиганка. Вы улетите, а что прикажете делать мне, когда прилетит ваш офицер, и попросит протокол допроса? Вот эту жалобу?».

– «Ладно, ладно. Я понял. Будет вам обстоятельный, дословный рапорт» – сердито грохнув шлем на стол, заявил Флеш, с шумом опускаясь на половичок – «У вас тут свет ярче есть?».

– «Зачем мне, сэ-эр?» – развел копытами Маккриди, бросая на меня полный превосходства взгляд, призывая поучиться, как нужно разводить грозных и много мнящих о себе, молодых офицеров – «По ночам тут тихо, а ежели ночью кто-нибудь что-то учудит, то маринуется у меня в камере, пока не проспится. А уж с утра и допрос вести удобнее».

– «Ну и порядки тут у вас!».

– «Захолустье… Сэ-эр» – смерив согнувшегося над столом жеребчика ироничным взглядом, Ник откинулся назад, прислонившись спиной к стене, и уставился на темнеющее небо, еще полыхавшее где-то за лесом алыми красками догорающего заката – «Вы не торопитесь, сэр. Ежели что – можете переночевать прямо тут, рядом с заключенной. Домой я вас пригласить не могу, вы уж простите великодушно – у меня невеста, да и не развернемся мы там, втроем. А тут есть где переждать ночь».

– «Невеста? Ты же говорил, что вы уже…» – повернув голову, я уставилась на синего пони проницательным, по моим меркам, взглядом – «Или ты врал, негритосина?!».

– «Я соврал. Мы пока лишь обручены… Толстуха».

– «Принцесса!» – отшвырнув перо, Флеш вдруг вскочил, озираясь по сторонам – «Принцесса! Я должен был сопроводить ее до Кантерлота, а вместо этого – застрял тут, с этой писаниной!».

– «Думаю, это всего лишь неудачное стечение обстоятельств, сэр» – брови Маккриди удивленно поползли вверх, когда я тихонько приложила копыта друг к другу в беззвучных аплодисментах – «Но теперь вам так и так придется оставаться в нашем городке. Девятичасовой скорый на Кантерлот придет лишь завтра утром, а я не думаю, что принцесса пойдет в столицу пешком. Поэтому присаживайтесь и допишите уже свой труд».

– «Нет. Я и так потерял уже достаточно времени на это происшествие!» – поколебавшись, покачал головой гвардеец, откладывая в сторону перо – «И я не могу позволить себе еще одну такую задержку. Вот что – если миссис Скраппи уже достаточно протрезвела, и извинится за свои слова, сказанные ей в адрес меня и принцесс, то можно будет не оформлять это, а счесть обычным хулиганством, и ограничиться строгим внушением. На этот раз, конечно же».

– «Ну, я готова принести извинения за несколько резких слов в адрес Ее Кристального Высочества…» – все так же лежа на койке, принялась разглагольствовать я, в надежде, что вспыливший жеребец останется и все-таки доведет дело до конца – «А вот за то, что ты протащил меня по всему нашему городку, ославив перед всеми жителями, останешься без прощения! Засадил меня в камеру, хватал за всякое! Уууууууух!».

– «Она неисправима» – покачал головой пегас, прикрыв глаза копытом – «В общем, теперь это ваша проблема, охранник. Я же должен пойти и извиниться перед принцессой».

– «Ну и зачем был весь этот цирк?» – через какое-то время, поинтересовался Маккриди. Шаги Флеша уже смолкли в вечерней тишине, но еще долгое время мы молча ждали, не мелькнет ли где в окошке тень подслушивающего гвардейца. Но нет, похоже, он действительно ушел, и теперь вновь надоедал Твайлайт, хотя теперь я была за нее относительно спокойна, ведь в окружении подруг она не столь нервно реагировала на разные официальные послания из дворца, да и те вряд ли дадут ей умчаться куда-либо на ночь глядя. Пусть привыкает быть принцессой, а не кобылой на побегушках.

– «Принцесса Твайлайт Спаркл. Слышал о такой?».

– «Библиотекарша?».

– «Ну да. Раньше она была личной ученицей принцессы Селестии, потом – героиней Эквестрии… Дважды. А теперь вот – стала аликорном. Считай, достигла статуса начинающей богини».

– «Богини?!» – нарочитая невозмутимость синего земнопони дала трещину – «Погоди, ты хочешь сказать, что она теперь…».

– «Ну да. А ты думал, это просто мутанты такие на троне?» – хмыкнула я, глядя в нависавшую надо мной койку – «Она еще с детства буквально искрилась от магии, как заряженный танковый аккумулятор, и вот теперь, пройдя свой путь, она стала одной из тех, кто по-настоящему правит этой страной. А может быть, даже и миром».

– «Господи боже! Это и вправду невероятно!» – потрясенно пробормотал Маккриди, ероша копытом гриву на голове – «А я-то все думал, почему все пони падают ниц, стоит ей к ним обратиться!».

– «Ты видел Селестию, которой уже тысяча с лишним лет. Вот и представь, что когда-нибудь, и она сможет стать такой. А может, и не сможет…» – не обратив внимания на невольный каламбур, я представила себе розового аликорна, сидящего на троне какой-то северной страны. Интересно, она граничит с Эквестрией? Я слышала, это крохотная страна, расположенная на нескольких горных равнинах, лишь недавно была освобождена от проклятья одним мелким, фиолетовым драконом, удостоенного целого витража в одном из залов королевского дворца – «В любом случае, я сделала это нарочно, ты прав. Но это было нужно самой Твайлайт – пообщаться с подругами, как-нибудь примириться со свалившимися на нее славой и преклонением. Не знаю, как у вас, а у нас была поговорка про огонь, воду и медные трубы, и последние, олицетворявшие славу, были самым тяжелым испытанием для любого человека, а не то, что героя».

– «Ну да. Помню, у нас эту штуку называли «звездной болезнью». Власть делала людей глухими и слепыми».

– «Ну вот видишь. Поэтому я решила немного придержать этого бьющего копытом жеребца, и дать ей время уладить свои дела».

– «Интересно» – пробормотал земнопони, вновь откидываясь на низкой скамеечке, и упираясь спиной в порядком истертую стену. На этот раз он не стал себя ограничивать, и как заправский шериф, закинул задние ноги на стол, заставив меня хрюкнуть от смеха. Уж больно нелепо смотрелись эти кованые копыта вместо ковбойских сапогов – «Значит, ты теперь у нас важная мисс?».

– «Скорее, пони с хорошими связями».

– «Ну, зачастую, это одно и то же».

– «Не скажи» – покачала я головой, вновь глядя на забранные в железный каркас, доски навесной койки – «Вот ты, например. Ты выполнял поручения для самой принцессы Селестии, виделся с разными важными пони – и что? Ты вновь вернулся в этот захолустный городок, а не осел где-нибудь в Кантерлоте или Мейнхеттене. Почему, кстати? Я лишь однажды побывала у них в участке, и честно говоря, он гораздо больше напомнил мне те заведения, которые я раньше видела лишь по телевизору, в американских фильмах. Да и работы там было невпроворот. Ты видел, чтобы полицейские без особой на то причины таскали на себе бронежилеты? А те ребята расхаживали упакованными в латы, да еще и патрулями по пять-десять морд! Думаю, там бы ты уже был если не капитаном, то явно грел зад в каком-нибудь кресле, на командной должности… Но ты приехал сюда. Значит, не помогли тебе эти связи?».

– «Я и уехал. Взял с собой Мэйн и укатил в путешествие» – помолчав, признался Ник, бесцельно крутя перо между копытами. Он явно научился пользоваться своим телом, хотя как и мне, ему очень недоставало такой элементарной вещи, как копытокинез, вынуждая пользоваться зубами там, где остальные пони использовали эту полезную магию «липких копыт», которой обучают каждого жеребенка – «Побывал в нескольких городах, посмотрел на мир… Но ты же понимаешь, что этот мир – он не наш. Не мой. Да, я на миг ощутил себя на улицах той, старой Америки, но быстро понял, что все-таки это не наши города. В них нет людей. Хотя да, Мейнхеттен живо напомнил мне Город Ангелов[12], и думаю, я бы там прижился. Но деньги, Раг – у нас нет столько денег, чтобы начать там жить. Хотя местный капитан обещал подумать, и связаться со мной, если у них освободится вакансия. Я не хочу вновь начинать путь от простого патрульного – кондиции у этого тела, увы, не те, чтобы сделать это быстро[13]».

– «Да, это одна из проблем нового мироустройства. Если тебе богини поручают или просят тебя сделать для них что-нибудь, обычно, это не приводит к тому, что твое финансовое положение резко улучшается. Я уже несколько лет в полной мере ощущаю это на своей шкуре. Ну да таковы тут правила игры. Мне кажется, что пони просто привыкли к тому, что просьбы аликорнов обычно равны приказам, и являются служением, а не работой».

Мы замолчали, слушая, как за окном, в сгущающейся темноте, поют сверчки. Жаркий день закончился, и напоенная солнечным светом земля неохотно отдавала свой жар, но уже ощущалась сырость, которой потянуло с маленькой речки, протекавшей по самому центру и южной окраине городка. Обрадованные ею лягушки вновь вылезли из-под своих коряг и листьев, начиная свои вечерние распевки. Я усмехнулась, вспомнив историю о том, как Флаттершай пришлось переселить большую часть популяции этих земноводных из города в какое-то болото, когда ор расплодившихся пупырчатых тварей стал просто невыносим.

– «Ну так, значит, ты все еще с Мэйн Гудолл?».

– «Да. Она хорошая женщина, пусть даже и кобыла, поэтому да, я с ней. Она предлагает сыграть свадьбу осенью, и уже прожужжала мне все уши о том, какой замечательной она получилась у тебя».

– «Хе-хе! Значит, скоро можно ожидать появления новых Маккриди!» – гадко похихикала я, потирая копыта, но затем остановилась, увидев странное выражение на морде синего жеребца – «Что? Только не говори, что у вас какие-то проблемы!».

– «Мисс Раг, я не хотел бы говорить об этом».

– «Да ну? А может, все-таки поговорим? Как говорите вы, американцы, «может, тебе нужен кто-нибудь, чтобы поговорить об этом?». Ну так как?».

– «Я не готов к этому разговору».

– «Ну ничего, ночь длинная, поэтому у тебя полно времени» – я откинула голову на доски, гадая, что же именно могло произойти. Случайная травма или какие-то проблемы с головой? А может, религиозные запреты? Или… – «Ник, ты все еще рассматриваешь ее как какое-нибудь животное, и боишься прослыть зоофилом?».

– «Что?! Нет! Как вы… Как ты вообще могла такое подумать!» – поперхнувшись, Маккриди с негодованием уставился на меня – «Я добрый христианин, и еще с детства, каждое воскресение, ходил в церковь! Поэтому оставь эти свои европейские шуточки при себе, ясно?».

– «Ну вот, хоть какой-то прогресс!» – усмехнулась я, переворачиваясь на бок, и с выражением ложной скромности на морде хлопая ресницами – «Значит, ты считаешь ее привлекательной?».

– «Конечно! Она – живое существо, а все живые существа были благословлены дыханием Господа нашего, и в Библии сказано, что всякого ждет награда по делам его. Видимо, я был добрым агнцом, раз после смерти, попал к таким хорошим существам… И нет, я не считаю себя проклятым богом зоофилом!».

– «Хммм. Многочисленные отсылки к Библии, американец, скорее всего – афроамериканец… Ты из южных штатов, да?».

– «Вирджиния – восточный штат, Раг!» – хмыкнул Ник, глядя в окно на проклевывающиеся звезды – «И да, я горжусь тем, что у меня, скорее всего, был темный цвет кожи, и я разделяю идеи Мартина Лютера Кинга!».

– «Ага. Ну вот, не удалось состроить из себя крутую физиогномистку» – притворно опечалилась я, не удержавшись, впрочем, от смешка, переросшего в неконтролируемый хохот, к которому вскоре, присоединился и Маккриди. Отсмеявшись, мы взглянули друг на друга с гораздо большей симпатией, чем во время нашей встречи этим днем – «Да, ты очень странная, Раг. Очень. Вроде бы обычная женщина, но будь я проклят, ты можешь заставить любого плясать под свою дудку! Была бы ты не замужем – приударил бы за тобой не глядя!».

– «У тебя уже есть невеста, ковбой!» – вновь засмеялась я, с хрустом вытягиваясь на своем жестком ложе. Даже глядя в потолок, я ощущала глаза синего земнопони, украдкой проходящиеся по моему телу – «Ну так что, расскажешь мне, в чем твоя проблема? Поверь, я знаю, почему вы, американцы и европейцы, так любите психологов – это посторонний человек, которому вы можете доверить все свои страхи, не рискуя показаться слабаком или ощутить неловкость. Раньше, в христианстве, эту роль играла исповедь, но там, где я жила, это зачастую заменялось разговором по душам с каким-нибудь попутчиком – таксистом, пассажиром твоего купе. С теми, с кем ты больше никогда не встретишься, а если даже и пересечешься – не узнаешь в толпе».

– «Я не…».

– «А с тобой, дружище, мы вообще повязаны круче, чем двое преступников, грабанувших какой-нибудь мафиозный клан» – не обращая внимания на попытавшего было уйти от разговора жеребца, продолжила я, принимая самую соблазнительную позу из тех, что я видела в исполнении других кобыл. Наверное, получилось не очень, хотя потемневшая морда сидящего за столом Маккриди явно говорила о том, что в его зеленогривую голову пришли совсем не христианские мысли – «Так что прекрати краснеть и мяться, как девчонка на первом свидании. В конце концов, кто еще поймет тебя в этом мире лучше, чем я?».

– «Дети, Раг» – вернув себе былую серьезность, наконец признался Ник. Поднявшись, он нарочито медленно полез в скрипучий, разваливающийся шкафчик за спичками, и долго разжигал висевшую над столом керосиновую лампу, наполнившую комнату сладковатым душком – «Она хочет родить жеребенка. И не одного».

– «И… И что?» – вздернув бровь, я уставилась на повернувшегося ко мне спиной, бывшего-будущего копа – «Это нормальное явление в этом мире, еще не отравленного тлетворным влиянием различных «общественных организаций», размахивающих радужными флагами[14]. Ты же говорил, что собираешься на ней жениться? И куда ты хочешь деться от своего долга, как жеребца?».

– «Я мужчина. И я с ней поговорю» – не слишком уверенно пробормотал он, отворачивая от меня морду – «Уверен, она поймет…».

– «Земнопони-чайлдфри?!»[15] – хрюкнув, я запрокинула голову и не сдержавшись, вновь расхохоталась – «Ни-ик, ты просто душка! Я пробыла тут всего на год дольше тебя, но черт тебя дери, что ты делал все это время? А еще они говорят, что это я не стараюсь узнать как можно больше об обществе пони! Да всего пятьдесят лет назад для кобылы было счастьем войти хотя бы в какой-нибудь табун! У них тут, видишь ли, проблема с жеребцами… Да-да, и не нужно делать такие вот круглые глаза! Просто тебе повезло получить тело земнопони, у которых этот вопрос стоит не так остро, а вот что делать пегасам, у которых на одного жеребца сейчас приходится семь неудовлетворенных кобыл, а? Черт, послушай только меня – говорю сейчас, прямо как моя сводная сестра, рассуждая о табунах и свинге… В общем, Ник, в этом мире жеребенок – это не приятный бонус, не обременительная ответственность, прилагающаяся к бесплатным ужинам и регулярному сексу с супругой, а обязанность для жеребцов. Понял? Поэтому будь морально готов к тому, что этот вопрос встанет еще и до свадьбы… Как и кое-какой еще».

– «И какой же еще?» – помолчав, мрачно осведомился Ник – «Заключение контракта? Клеймо на зад? Узда в зубы?».

– «Только если очень захочешь. Могу познакомить с одной земнопони, которая может обеспечить вас подобного рода игрушками» – хмыкнула я. Лежать на голых досках становилось все неуютнее, и я встала, начав вышагивать взад и вперед по зарешеченной комнатке – «Нет, я говорю о том, чтобы ты был готов к разговору о… Выдохни, хорошо? А лучше – присядь. Так вот, чтобы ты был готов к разговору о ее подругах, с которыми она может тебя познакомить».

– «Ээээ… А при чем тут…».

– «Узнаешь!» – я злобно усмехнулась, потирая копыта – «Ты уже два года тут околачиваешься, так? И наверняка заметил, что большая часть населения этого городка составляют кобылы? А теперь сложи два и два…».

– «Ты хочешь сказать, что она может предложить мне… Раг, да ты все врешь!».

– «Это сейчас все звучит смешно и нелепо, но поверь мне, мы в пух и прах разругались с женихом, когда он эдак ненавязчиво, с истинно мужским тактом, предложил мне познакомить его с моими подругами, если им понадобится его «помощь». Поэтому я и хочу предупредить тебя об этом заранее, чтобы ты не начал скандал, с криками «Я тебе не шлюх!» и церковными проповедями, ясно? Я уже вижу, как заблестели твои похотливые глаза, негрила! Ну и как тебе новость? Кто б тебе еще такое рассказал, как не я?».

– «Вы снова ведете себя неполиткорректно, Раг!» – прищурился на меня Ник, старательно скрывая охватившее его возбуждение – «И думаю, я буду вынужден задержать вас тут на ночь, чтобы вы могли подумать о своем поведе… Нет, ты это серьезно все говорила? Боже правый!».

– «Да, я не шутила. Но имей в виду, Маккриди, табун – это штука сложная, поэтому предоставь выбор своей спутнице жизни, хорошо? И не смей намекать ей на это, если окажется, что у нее нет надежных приятельниц! Обидишь, как меня однажды обидели!».

– «Никогда не думал об этом» – нервно теребя гриву, признался синий жеребец, бесцельно расхаживая по караулке – «А я все думал, почему большая часть разговоров между кобылами сводится к тому, кто на кого залез, считая их сплетницами… Но получается, тут прямо тебе долбанный рай какой-то?!».

– «Нет. Тут есть и горе, и страдания, и отчаяние. Поверь, я насмотрелась и на первое, и на второе, и на третье. Для этого я и протолкнула идею этого «Легиона» – жители этой страны разучились себя защищать, и усиливающиеся виды, живущие по соседству с этой немаленькой страной, начинают понемногу подумывать о том, чтобы откусить кусочек сладкого пирога, валяющегося буквально под ногами. Полтора года назад мы уже дали по клюву одним из них, но этого явно недостаточно».

– «Да, я слышал о Северной Войне» – кивнул мечтательно закативший глаза жеребец, неохотно возвращаясь к реальности от сладких грез – «Говорят, тебя там ранили?».

– «Ну… Можно сказать и так» – неохотно откликнулась я, не желая говорить на эту тему – «Но все обошлось сравнительно малой кровью».

– «Да, если бы так было бы и в нашем мире…» – вздохнул Ник. Похоже, тема ушедшего человечества была все еще свежей раной на его сердце, как бы это высокопарно не звучало. Оставшись одна, в чужом для меня мире, я очень быстро ощутила, как сползает с души налет цинизма и неверия, год за годом наносимый на него тем обществом, в котором жил Древний. Я научилась сострадать и перестала бояться красивых слов и дел, ведь кажется, это то, что некогда называли «огнем души»… – «Черт бы всех их побрал! Ну почему, почему все должно было закончится так?! Ни сраного вторжения летающих тарелок, ни ужасных экспериментов сумасшедших ученых, ни даже метеорита с планеты Криптон! Мы просто взяли – и убили сами себя! Наверняка это была какая-нибудь катастрофа с этими сраными русскими и их Tzar-bomb![16]».

– «И это меня он обзывает неполиткорректной!» – обидевшись, фыркнула я – «Я, между прочим, видела, как именно погибло старое человечество, и поверь, именно так называемый «демократический строй», взяв под ручку неконтролируемую никем и ничем, рыночную экономику, и устроили глобальный pizdets всему этому миру!».

– «Что?!» – обернувшись, жеребец остановился, и долго смотрел на меня казавшимися абсолютно черными в вечернем полумраке глазами – «Что ты сказала?».

– «Pizdets? Это что-то вроде «все пропало!» на американский лад, только гораздо грубее и со множеством нюансов, позволяющих раск…».

– «Заткнись! Я говорю не об этом!» – подскочив к решетке, рявкнул синий жеребец, изо всех сил ударив копытом по загудевшим прутьям – «Ты что-то узнала о людях? Что произошло? Как это предотвратить? Говори, черт бы тебя побрал!».

– «Я похожа на допрашиваемую, Ник?» – сообразив, о чем идет речь, я решила, что мне уже надоело сидеть в этой клетке. За прошедший год я примирилась со всем, что узнала в «Ядре», и не сразу сообразила, что мои слова будут шоком для ничего не ведающего о судьбе человечества сородича. Но этот разговор стоило вести в более располагающей для этого обстановке – «Цирковое представление закончено, и клоуны ушли спать. Или ты считаешь, что я прослезюсь, и выложу тебе все, лишь бы выбраться из-за решетки?».

– «А что, это не так?».

– «Ну… Если вспомнить, кем я тут стала…» – как можно неприятнее ухмыльнувшись, я с легкой иронией наблюдала, как поколебавшись, бывший человек отправился за ключом – «Вот и хорошо. Честно, я считала тебя другом, и совсем не хотела бы, чтобы ты сцепился с моим мужем, который вломил бы сначала тебе, а потом и меня отшлепал, за компанию. Клянусь, это же тиран какой-то! Ты не поверишь, каким он стал занудой и педантом, постоянно…».

– «Че-ло-ве-че-ство, Раг!» – оборвав меня на полуслове, напомнил Ник, вместе со мной присаживаясь за стол – «Что с ним случилось? Говори!».

– «Оно не погибло, Ник. Оно выжило» – я улыбнулась, следя за эмоциями, пробегающими по всему телу сидящего напротив земнопони. Страх, ожидание чего-то неприятного, покорность судьбе и надежда сменяли друг друга, как в калейдоскопе – «Почти уничтожив себя, оно поднялось, и в последний раз дало самый трудный, практически безнадежный бой. Оно сражалось само с собой – и победило. Но цена этого была высока. Вот послушай…».

– «Так значит, они ушли к звездам?».

– «Угу».

– «И живут мало что не по библейским заповедям?».

– «А что лежало в основе всех крупнейших религий? Основной мыслью было «Поступай с другими так, как хотел бы, чтобы они поступали с тобой». Все остальное – лишь поздние наслоения и обряды, призванные к сплочению верующих».

Выбравшись по скрипучей лестнице на крышу, мы сидели, уставившись на звезды. Огромные, перемигивающиеся, они постепенно угасали, вытесняемые молочным светом луны, поднимавшейся из-за Вечнодикого леса.

– «Где ты училась, Раг?» – помолчав, поинтересовался Маккриди – «Я понял, что ты из Европы, а судя по акценту – откуда-нибудь из Польши? С Балкан? Нет?».

– «Не совсем» – говорить не хотелось. История отзвучала, всколыхнув во мне все те воспоминания, что я задвинула в дальний угол своего сознания, похоронив их в глубоком бункере с запечатанной дверью – «Добро пожаловать в будущее, Ник. Они ушли – и оставили своих потомков. Ты заметил, как интересно гнутся твои передние ноги? Я еще ни разу не вскрывала ни одного из этих существ, но думаю, над ними хорошо постарались. Дополнительная степень свободы плечевых суставов, существенно измененная анатомия… Несмотря на некоторые карикатурные черты, вроде больших глаз, это очень гармонично развитые существа. И эта магия…».

– «И она нам недоступна».

– «Зато мы живы» – хмыкнула я, ощущая, как тоска проходит мимо, задевая ободранным хвостом частицу моей души – лишь для того, чтобы юркнуть прочь, сбегая от потока утешения, поднимающегося откуда-то из глубины. Древний, незримо присутствующий рядом, вновь положил свою бесплотную руку на мой загривок, поддерживая, оберегая, наставляя.

Куда бы я без него делась?

– «А ты за этот год ни разу к нам не зашел» – не к месту буркнула я. Сидеть с задранной головой было не очень удобно, и я принялась рассматривать собственные копыта, ожидая, когда перестанет ныть затекшая от неудобного положения шея – «Только «здрасьте-здрасьте» на улице, и все. Избегал меня?».

– «Ты непоследовательна, как все женщины!» – фыркнул Ник – «Я…».

– «И как всем женщтчинам, ей необходимо напоминать о необходимости вовремя ложиться спать» – на наши спины легло два тяжелых крыла, когда кто-то большой и холодный после полета, присел между нами – «Я не побеспокоил?».

– «Блядь!» – рявкнул от неожиданности Маккриди, дергаясь в сторону от скалящего зубы Графита – «Раг! Тваю мать! Вы издеваетесь надо мной?».

– «К кому это он счаз обратился?» – поинтересовалась я у супруга, с интересом рассматривавшего мой хвост – «И что ты там интересного нашел?».

– «Хвостик» – вдруг как-то игриво хихикнул шкафообразный охламон, подтягивая меня к себе за этот самый хвост – «Ник, вы не возражаете, если я украду у вас свою супругу? У меня есть для нее пара интересных новостей, да и время уже позднее».

– «Возражаю!» – переводя дух, рыкнул синий земнопони, поправляя пояс с дубинкой, уже наполовину извлеченной из петли – «Она задержана по подозрению в распространении богохульных речей!».

– «Оууу… Правда?» – светящийся глаз внимательно оглядел сначала Ника, словно пытаясь понять, не шутит ли тот, а затем, уставился на меня – «Первая Ученица Богини Ночи – богохульствовала?».

– «Да, и тому есть письменные показания того молодого лейтенанта, который приволок ее ко мне».

– «Тебя доставил в камеру гвардеец?» – с интересом продолжил таращиться на меня муж – «Ну, дорогая! Я горжусь тобой! Нет, на самом деле, ты – и вдруг подчинилась офицеру Гвардии? С такими успехами, скоро ты станешь порядочной, законопослушной пегаской и примерной женой».

– «Ага. А сейчас, значит, я жена плохая, да?» – сердито засопела я, вырываясь из объятий черного пегаса – «Ну ладно-ладно! Я вам еще покажу! Вы еще у меня попляшете!».

– «Она всегда такая?» – недоуменно осведомился Ник, глядя на смеющегося Графита, тискающего мою шипящую и плюющуюся от возмущения тушку – «Может, она того… Снова? А то как-то у нее быстро настроение меняется, словно по щелчку переключателя».

– «Всегда, всегда» – ухмыльнулся черный негодяй, ласково сопя мне в макушку – «И нет, пока нет. Мы, если честно, пока не думали об этом. У нас двое жеребят подрастают, и пока мы не планируем заводить еще. Ну, если, конечно, Скраппс не захочет».

– «Пока – не хочет!».

– «Вообще, Ник, вам стоило уже давным-давно жениться на этой даме-ветеринаре, с которой вы живете, завести жеребенка…».

– «Я… Подумаю над этим» – неохотно выдавил Маккриди, отводя в сторону глаза – «Я не хотел делать ее несчастной, клянусь богом, но я боялся… Я был не готов».

– «А сейчас?».

– «После рассказа Раг о том, что случилось с… В общем, после ее рассказа я готов подумать. Но мне нужно время».

– «Приходите в любое время, когда созреете для этого разговора» – кивнул головой Графит, легко подхватывая меня за шкирку зубами, и водружая к себе на спину – «А нам уже пора. Удачи, Ник. Пусть звезды ведут вас по жизни, а луна – благоволит вашим снам».

***

– «Ну и что же это за новости?» – поинтересовалась я поутру. Присев за небольшой столик, я с удовольствием расчесывала гриву, присматриваясь к плотным, черно-белым прядям. Пожалуй, они достигли уже приемлемой длины, и теперь, мне оставалось либо подрезать их, либо вновь отправиться к парикмахеру, заплетя их в десятки черных и белых косичек. Как все-таки легко жеребцам! Помыл гриву – и уже симпатяга, а уж если причесал – так вообще красавец!

– «Хорошая для тебя, и плохая, тоже для тебя. С какой начнем?» – Графит все еще нежился в постели, следя одним глазом за барахтающимися под его крылом близнецами. Детишки всю ночь капризничали, пуская слюни и жуя собственные копыта – похоже, у них резались зубки, что предвещало мне еще много бессонных ночей – «Эй, похоже, меня сейчас съедят».

– «Не прогрызут, не бойся» – хмыкнула я, покосившись на Санни, вовсю обсасывающего косточку черного крыла – «Или лопнут. Хотя через месяц я бы уже не поручилась за твою безопасность… Ладно, давай с хорошей, чтобы мне уже ничто не помешало вдоволь порыдать над плохой. Да и погода соответствующая – кажется, пегасы запланировали дождь?».

– «Я слышал, что погодное бюро Клаудсдейла избавляется от задержавшихся на складе облаков, рассылая их в страдающие от засухи места. Понивиллю, как городку, где живут шесть героинь Эквестрии и одна эквестрийская принцесса, тоже перепало несколько тучек. Для полноценного ливня этого не хватит, но прохладу и накрапывающий дождик нам гарантировали на пару дней».

– «И откуда ты все это знаешь, а?» – подозрительно прищурилась я в зеркало, разглядывая отражение мужа, принявшегося подкидывать сына в воздух. Обиженно пищавшая Берри взгромоздилась на его крыло и стуча маленькими ножками по боку отца, так же желала принять участие в утреннем веселье – «Ты все такой же загадочный и неприступный, как и был. И я по-прежнему не знаю, чем ты занимаешься. Не хочешь рассказать?».

– «Ноуп!».

– «Ла-адно. Но в следующий раз я подготовлюсь к этому разговору получше!» – многообещающе протянула я, припоминая, успела ли я отдать сестре ту замечательную машинку для стрижки шерсти – «Хорошо. Давай плохую!».

– «У нас будет няня».

– «Оу…» – признаться, я не ожидала такого поворота дел. Конечно, я дала свое принципиальное согласие Бабуле, но при этом я все же рассчитывала потянуть какое-то время, согласовывая и отвергая кандидатуры и выставляя все новые правила и требования, поэтому оказалась совершенно не готова к тому, что решение будет принято настолько быстро – «Ну и… Кто она? Когда приедет?».

– «Сегодня утром. Наверное, уже сейчас» – хмыкнул Графит, с удовольствием глядя на мою обескураженную мордашку – «Поэтому советую тебе встретить ее лично – хотя бы из простой вежливости, ведь она прекрасно знает о том, как трудно было тебя уговорить решиться на этот шаг».

– «Графит, что б тебя!» – вскочив, я тотчас же плюхнулась обратно, оглушенная этой новостью – «Ты прямо как… Ну почему нужно всегда сообщать мне все в последний момент?! Что б поржать надо мной, так что ли?».

– «Ну, я бы не отказался увидеть у тебя на мордочке ту улыбку, которую я так люблю» – внимательно поглядел на меня муж с таким серьезным выражением, что я мгновенно заткнулась, и с недоуменным прищуром вернула ему непонимающий взгляд – «С тобой творится что-то непонятное, причем уже год. И теперь это «что-то» становится все более заметным. Ты перестала улыбаться. Ты дергаешься. Тебя мучают кошмары. И ты не хочешь об этом говорить».

– «Все в порядке. Я… Просто… Да глупости это».

– «Нет, не глупости!» – раскинув крылья, муж поднимал и опускал свои кожаные порхалки, катая то вверх, то вниз, пищащих от восторга жеребят – «Тебя что-то гнетет, и я хочу узнать, что именно. И ради этого я даже сменил график своей службы, и теперь буду проводить с тобой два дня вместо одного. Ну как тебе «хорошая» новость?».

– «Это просто отлично!» – вымученно улыбнулась я – «Просто замечательно!».

– «Ну что, стоит она того, чтобы ты призналась, что же именно тебя гнетет?».

Я замолчала, уткнувшись в зеркало. Поднявшись, муж вышел из комнаты, вернувшись уже без детей, и присел рядом со мной на выцветший коврик.

– «Сегодня замечательный день. Что скажешь о прогулке?».

– «Прогулке? Но…».

– «Нет-нет, дети останутся с Бабулей. Мы встретим новую няню, и оставив детей на ее попечение, отправимся в полет» – продолжил соблазнять меня черный искуситель – «Представь себе ветер, наполняющий твои крылья. Уменьшающуюся землю, остающуюся где-то далеко внизу. Сегодня облачно, и если подняться повыше – мы увидим сплошной ковер из облаков, тающий, исходящий паром, словно мороженое».

– «Но как же дети…» – я почувствовала, что не могла, да и не пыталась противостоять искушению. Предложение было столь заманчивым, что я уже согласилась, уже была там душой, кувыркаясь в потоках холодного ветра, облизывающего мои крылья, подхватывающего меня, словно подушка, и возносящего в громаду синеющего над нами неба – «Я даже не знаю, кто эта пони…».

– «А вот сейчас и узнаешь» – хмыкнул муж, услышав громкий стук в дверь – «Открывай. Я думаю, пришло время тебе познакомиться с новой няней наших детей».

– «Няня, говорите?!» – ошарашено прохрипела я, отступая от двери, в которую, пригнувшись, входила белая пегаска, стряхивая редкие капли с длинного, розового хвоста. Надетый на голову капюшон свободного плаща блестел от влаги, скатывающейся по шершавой, зеленой материи, и искрясь, падающей в приоткрытые седельные сумки, туго набитые какими-то свертками, коробочками и пакетами, едва ли не высыпавшимися из них на землю.

«Плащ, значит…».

– «Здравствуйте. Меня зовут Санни Скайз» – с робкой улыбкой представилась она, уловив всю гамму самых разнообразных эмоций у меня на морде – «А вы – миссис Скраппи Раг?».

– «Скра… Скайз…» – прохрипела я, с трудом выдавливая из себя слова. Шестеренки в моей голове, резво крутившиеся до этой встречи, вдруг встали в раскоряку, словно заклинивший двигатель, и мне понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя, уже сидя в гостиной, перед чашкой мятного отвара, которым нас потчевала Бабуля – «Ааааээээээ…».

– «Ага. Кажется, ее расклинило» – добродушно сообщил Дед, в то время как Бабуля вложила в мое, отставленное в сторону для патетического жеста копыто, большущий бутерброд с фиалками – «Дочка, познакомься, это Санни Скайз. Она будет няней твоих жеребят, и наших внуков. Теперь нас трое, поэтому все присутствующие могут загадать желание».

– «Чагось?» – непонимающе прошамкала я сквозь хлебно-цветочное великолепие бутерброда – «Какое… Желание?».

– «Она Санни. Я Санни. И сынок твой – тоже Санни. Три солнышка собрались в одном доме» – ухмыльнулся в усы старый земнопони. Похоже, никто кроме меня не замечал ни размытых контуров ее фигуры, ни того, как размазывается при движении скрывающая гостью маскировка – «А что же ты внуков не несешь? Познакомь эту добрую пони с нашими непоседами».

– «Да-да, я бы очень хотела увидеть своих… подопечных» – с едва уловимой заминкой, кивнула головой «Санни Скайз», отставляя в сторону чашку. Я догадывалась, как за прошедшие века ее, должно быть, задолбали эти бесконечные чаепития, которые пони отчего-то считали единственным времяпровождением, приличествующим их гостье, но эта мысль пришла мне в голову гораздо позже, а в тот миг, в моей голове царила пугающая тишина, словно в заклинившем часовом механизме. Кивнув, я поднялась и постоянно оглядываясь, потопала наверх, ловя на себе недоуменные взгляды стариков. Перехватив мой взгляд, пегаска отрицательно покачала головой, и поперхнувшись какой-то фразой, родившейся у меня в голове, я захлопнула открывшийся было рот, и поспешила в свою комнату.

– «Ты! Ты знал об этом?!» – захлопнув дверь, я сползла по ней на пол, вытаращенными глазами глядя на недоумевающего мужа – «Ты видел, кто к нам пришел?!».

– «Если это та, о ком я думаю, то да» – посмотрев на мою ошарашенную морду, Графит слегка напрягся, и едва уловимым движением стряхнул с распахнутых крыльев жеребят, ловко приземлив их на постель – «А кого ты увидела?».

– «Кого?! Принцесса хлещет мятный настой в компании простых пони, и заявляет, что она их новая няня! Принцесса притаскивает с собой какую-то непонятную кучу разного хлама из детского магазина! Принцесса…» – подпрыгнув от внезапно нахлынувшего подозрения, я с нарастающим раздражением оскалилась на демонстративно расслабившегося супруга – «Ты! Ты все знал! Что вы там еще удумали, а? Собрались забрать моих детей?!».

– «По-моему, ты перегибаешь палку, Скраппи. Тебе так не кажется?» – набычился Графит, передавая мне дрыгающих ногами детишек, и несмотря на все мое сопротивление, открывая нараспашку дверь нашей комнаты – «Госпожа почтила нас неслыханной честью, и знаешь, мне все равно, что там между вами происходит, но изволь вести себя вежливо и почтительно, как и подобает матери будущих принца и принцессы. Ясно?».

«Он прав. Ты глупишь. Успокойся».

– «Ага! Так значит, тут еще и Луна замешана?!» – прошипела я, рассовывая мелочь под крылья. Похоже, все королевское семейство решило отойти вдруг от дел, и пристально заинтересовалось моим приплодом? А зачем? Мысленно огрызаясь на бубнившего что-то Древнего, я ощущала, что еще немного – и я начну бегать по комнате, вырывая из гривы остатки волос и голося, как ненормальная. Однако, мешающаяся мне на пути фигура мужа придала моим мыслям несколько иное направление, и вскоре, здоровенный черный пегас уже летел впереди меня, с трудом успевая перебирать ногами по ступеням скрипучей лестницы.

«Ха-ха! Думал, это очередной кобылий заскок, так бесящий жеребцов? Вот сейчас мы и поглядим, как ты запоешь!».

Случившееся далее было сюрпризом для всех. Увидев белую пегаску, Графит остановился и недоуменно нахмурился, явно ожидая увидеть на ее месте Госпожу, уловки и маскировку которой он знал «по долгу службы», как однажды выразился этот скрытный тихоня. Сладко улыбаясь, Скайз выслушала наши сбивчивые приветствия, после чего решительно потянулась к выглядывавшим у меня из-под крыльев близнецам…

Но не тут-то было.

– «Бабуля, жеребятам пора мыться» – отступив на шаг от присевшей передо мной Санни Скайз, я приподняла крылья, и вручила детей старой земнопони, проигнорировав протянутые ко мне копыта белой пегаски – «Искупай их, ладно? А мы пока покажем мисс Скайз что у нас и где в Понивилле, а заодно и обсудим некоторые тонкости ухода за детьми. Хорошо? Вот и чудно. Пойдемте, мисс, нам нужно многое обсудить. СЕЙЧАС ЖЕ!».

– «Да-да, конечно. Я присоединюсь к вам позже, миссис Беррислоп» – пригнувшись и прижав уши к голове, поспешила согласиться со мной пегаска. Если бы мой голос мог резать, словно нож, то жителям нашего захолустного городка выпала бы сомнительная честь собирать мозаику из тысячи кусочков, бывших когда-то розовогривой кобылой – «Я с нетерпением жду возможности познакомиться с этим городком, увидев жизнь его обитателей изнутри. Я уверена, что вскоре стану полноправной жительницей Понивилля, как и все вы».

– «Я в этом уверена» – растянув губы в ненатуральной ухмылке, я схватила двух интриганов, и потащила их на улицу, оставив за собой недоумевавшую старушку, растерянно держащую на спине двух крутившихся жеребят. Выйдя, я молча взмахнула хвостом, приглашая гостью и мужа следовать за собой, после чего направилась в сторону библиотеки. Твайлайт наверняка уже час как катила в сторону Кантерлота, подпрыгивая от нетерпения на лавочке битком набитого вагона, и мне показалось, что это было именно то место, где мы могли свободно поговорить.

– «Итак…» – опустившись на балкончик, к перилам которого был прикручен небольшой телескоп, я сжала зубы, и нацепив на морду самое решительное выражение из всех, что знала, я свирепо уставилась на непонимающе глядящую на меня парочку – «Чья это была идея? И с какой целью вы, Ваше Высочество, пытались пробраться к моим детям?».

– «Я тоже рада тебя видеть, мой маленький легат» – своими привычным голосом ответила мне принцесса. В отличие от меня, Графит не сплоховал, и уже через пару секунд напряженных размышлений, преклонил ноги перед нахмурившейся пегаской. Повинуясь нетерпеливому жесту принцессы, он не торопясь, солидно поднялся, и встав рядом со мной, принялся с преданным видом поедать глазами повелительницу огромной страны, явно не обрадовавшуюся подобному проявлению чинопочитания.

– «И что же натолкнуло тебя на подобную мысль?».

– «Да я…» – начав фразу, я вдруг поняла, что я никогда ее не закончу. «Я видела сон про фигуру в таком же плаще!» было не слишком конструктивным началом диалога, и я всерьез начала опасаться, что если бы что-то подобное произошло, двое пони рядом со мной, без малейших раздумий упрятали бы меня в психушку, звенеть цепями по соседству со Скрю Луз, едва ли не каждый день оглашавшей окрестности понивилльского госпиталя заливистым собачьим лаем. Да, хороша бы вышла из нас парочка… Сосредоточившись, я попыталась найти более подходящий аргумент, не напрашивающийся на живительную дозу галоперидола – «Ну… Этот плащ…».

«Молодец, малышка» – иронии в голосе Духа могло бы позавидовать иное море.

– «Теплый и шерстяной, он показался мне очень удобным. Настоящий «Кунс и Физерс», но если он тебе не нравится, я с удовольствием его сниму. Дождь уже закончился, и в самом деле, становится довольно тепло» – без каких-либо признаков неудовольствия ответила Селестия, аккуратно стягивая с себя мешковатую одежку. Поведя глазами по сторонам, она ловко подкинула его вверх, и через секунду, подсыхающая материя повисла на ветке над нашими головами – «Его одолжила мне Саншайн, и поверь, у меня не было намерений обидеть тебя или напугать, поверь».

– «Нет, я, конечно, не против всяких «Гансов и Фрезеров», и я не имела в виду… Ну, то есть… В общем…» – запутавшись в том, что собиралась сказать, я опустилась на пол балкона и в отчаянии стукнула копытами по пахнущим свежей краской доскам – «Уххххх! Ну почему все так сложно?! Почему все не может быть совсем простым?».

– «Наверное, потому, что иначе, сама жизнь казалась бы нам пресной и скучной» – улыбнулась принцесса, осторожно присаживаясь рядом со мной. Я передернулась от внезапно накатившего ощущения, что со мной обращаются как с буйной сумасшедшей, ходящей по краю карниза высотного дома, и это неприятно поразило меня, заставив вновь, как когда-то, сжаться в комочек под опустившимся на меня, белым крылом – «Скраппи, я знаю о… О многом. Почему ты мне не писала? Вот уже полгода от тебя не приходило ни одного письма, и все, что я о тебе знаю, я почерпнула из писем своей бывшей Первой Ученицы. Я чем-то невольно обидела тебя?».

– «Нет. Я… Не берите в голову, хорошо?».

– «Она жаловалась на плохие сны, повелительница» – подал голос Графит, ответив твердым взглядом на мое сердитое шипение, донесшееся из-под крыла принцессы – «Однако она отказывается о них говорить. Быть может, в этом кроется причина?».

– «Это всего лишь сны! Причем всего лишь раз или два!»

– «Уже две недели, практически через день» – неодобрительно фыркнул муж – «Прошу прощения, моя принцесса. Вы знаете, что я бы не завел об этом речь, если бы не был уверен, что здесь что-то не так. Госпожа проявила к моему рассказу живейший интерес, тем более, что это происходит не впервые, и это дает мне надежду, что я осмелюсь беспокоить вас не напрасно».

– «Я знаю о кошмарах, что беспокоят Скраппи из письма Твайлайт» – кивнула головой Селестия, задумчиво глядя на сухой лист, раскачивающийся на слабом ветерке. Погода стремительно улучшалась, и проглянувшее сквозь тучи солнце играло радужными бликами на подсыхающих лужах, в которых уже открыли навигацию деревянные корабли, ведомые прутиками, зажатыми в зубах их юных капитанов – «И я постараюсь помочь вам в этой беде».

– «Ваше Вы… Кхем… Разве двум правительницам Эквестрии больше нечем заняться, кроме того, как допытываться, отчего вдруг одной бездельнице вдруг начали сниться кошмары? Или идти в няньки?» – я уловила мелькнувшее в глазах Селестии неудовольствие, и быстро исправившись, завершила фразу несколько по-другому. Похоже, у всех у нас были в голове свои тараканы, и мои в общем-то безобидные кошмары казались чем-то обыденным на фоне пунктика двух коронованных сестер, не желавших ни в чем уступать друг другу во взаимоотношениях с одной пятнистой, побитой и покалеченной жизнью пегаской. Похоже, Селестия и впрямь считала, что Луна ведет у нее по очкам, и даже такая незначительная моя оплошность, как забытая просьба обращаться к ней «неформально», действительно ее расстроила. Ну, да чем бы принцессы не тешились...

– «После того, что произошло год назад, сейчас действительно затишье» – призналась принцесса, провожая взглядом лист, все же оторвавшийся от ветки, и в попытке преодолеть земное тяготение, плывший на влажном ветру – «Твой совет позволить пони самим проявлять инициативу, не дожидаясь официального одобрения правящих ими принцесс, как ни странно, принес свои плоды, и у меня даже появилось свободное время – впервые за много сотен лет. Поэтому теперь тебе придется пожинать плоды своего опрометчивого решения, и иногда терпеть рядом с собой не знающую чем занять себя принцессу. Конечно, если ты согласишься».

– «Я..».

– «Безусловно, Ваше Высочество» – почтительно отозвался за меня Графит, на этот раз, ограничившись лишь склоненной головой. Похоже, он уловил реакцию принцессы на чересчур подобострастное выражение верноподданнических чувств, а может, просто понял, что маскировка под пегаску наложена на нее не просто так – «Хотя мы и не заслуживаем такой чести, мы всегда будем рады встретить вас в нашем доме».

– «Ну… Да. Да, он прав» – сдавшись, я махнула на все копытом и выбравшись из-под крыла своей создательницы, оперлась о перила, глядя на звонкие капли, бриллиантами падавшие с влажных листьев на землю – «Прости, что так нагавкала на тебя. Просто все эти сны, эта жизнь… Я растолстела, стала ленивой, сплю до девяти утра – видели бы меня мои подчиненные! Кстати, с ними нет проблем?».

– «Все в порядке. Не волнуйся» – уверено отозвалась принцесса, явно не желая поднимать этот вопрос – «Давайте лучше пройдемся, а лучше – полетим. Позволим себе небольшую прогулку в окрестностях городка – в конце концов, я задолжала Луне целую неделю изнурительной аэробики и ежедневный десерт за то, что она займет мое место на троне, пока Саншайн общается с Твайлайт, и намерена использовать купленное мной время самым приятным для себя образом».

– «Ты оставила свою заместительницу разбираться с делами новой принцессы?!» – признаться, я была удивлена столь странным поступком Селестии. Мне казалось, что их с Твайлайт связывают отношения более глубокие, нежели те, что могут зародиться между учителем и учеником – «Это довольно необычно. А она не догадается?».

– «В присутствии моей сестры? Не думаю» – распахнув крылья, принцесса поднялась в воздух красивым прыжком, взмахом хвоста приглашая нас следовать за собой – «Все знают о том, что в присутствии Луны я веду себя несколько более сдержано и официально, как знают и о том, что сестра старается придерживаться положенного по протоколу этикета. Все уже оговорено, Твайлайт, как обычно, уже прислала мне для утверждения свой список главных и неотложных дел, поэтому все ограничится расшаркиванием и поклонами. Я думаю, ей не повредит побыть немного возле трона. Как думаешь, почему?».

– «Ну… Я могу лишь предполагать» – раскрыв свои порхалки, я не без внутреннего содрогания шагнула вниз с балкона, и вскоре, присоединилась к ходившим кругами над библиотекой пегасам, отправившись вслед за ними в хмурые небеса – «В конце концов, я не самая умная кобыла, правда?».

– «Сие не ответ, как говорит моя сестрица. Скажи как думаешь».

– «Я думаю, что ей и вправду нужно уехать» – прищурившись, я отдалась на волю ветра, щекотавшего мою шкурку, и погрузившись в размышления. Оторвавшись от земли, думать было не в пример легче, мысли текли плавно и неторопливо, и вскоре, мне показалось, что я начала догадываться, что именно имела в виду принцесса – «Мне кажется… Знаешь, похоже, что она оказалась не готова к этой роли, и спряталась в Понивилль, словно в раковину, стремясь избежать внимания толпы. Весь этот год она тоже, по-своему, была несчастна, и только вчера я смогла растормошить эту страдалицу, раздавленную тем ощущением преклонения, обрушившегося на нее со всех сторон. В том числе, и от друзей».

– «Да, власть меняет любого» – поколебавшись, кивнула головой Селестия. Она держалась в воздухе столь изящно и непринужденно, что я на мгновение люто воззавидовала и ей, и мужу, и всем пегасам, что имели нормальные крылья, а не такие уродливые конечности, что судьба вручила лично мне – «К добру или к худу, она меняет любого. И этого не избежать. Но и прятаться от этого бессмысленно. И именно поэтому я попросила ее приехать в Кантерлот».

– «Вакцина от зазнайства? Пытаешься привить ей чувство долга перед ее подданными?».

– «Скорее, хочу показать ей, что помимо ответственности и долга, в ее жизни осталось немало места для ее близких и друзей. Помнишь, что она рассказывала тебе про магию дружбы?».

– «Аааааа-гаааааа» – я с трудом подавила зевок, вспомнив «курсы перевоспитания», устроенные мне когда-то Твайлайт по решению суда. Признаться, на них я научилась словесной эквилибристике и беспардонному вранью, нежели чему-то, связанному с магией, а уж тем более, с такой эфемерной для меня вещью, как магия дружбы. Нет, в дружбу я верила, и даже больше – я знала, что она действительно существует, но делать из этого едва ли не культ… Беее, нет уж, я еще не настолько сошла с ума от безделья!

– «В любом случае, это ей не повредит» – закруглила разговор о дружбомагии принцесса, заметив, что я рискую вывихнуть себе челюсть могучими зевками – «Куда бы нам отправиться сегодня? Быть может, сделать круг над Вечнодиким? Признаюсь, я давно хотела поглядеть на все происходящее собственными глазами».

– «Что-то случилось?» – напряглась я, покачиваясь в порывах ветра. После упоминания о чернеющем на горизонте лесе, сам воздух показался мне вдруг холоднее и негостеприимнее, словно произнесенное вслух упоминание древнего лесного массива, каким-то образом, пробудило в нем ту древнюю магию, что исказила, выкрутила и опалила древние стволы. Прищурившись, я уловила короткий взблеск где-то в глубине этого древнего леса. Магия? Блеск ручья или болота?

– «В последнее время, я ощущаю смутное беспокойство. Лес прочно занял место в моих мыслях, и Луна считает, что это неспроста» – призналась Селестия, легко и изящно поворачивая на запад, туда, где находилось огромное тело Вечнодикого, замершего, словно дикий зверь перед прыжком. Именно его присутствию наш милый Понивилль был удостоен славы захолустья – никто из пони не хотел селиться вдоль земель, ощущавших на себе дыхание древнего леса. Лишь те, кому нечего было терять, с благодарностью приняли из копыт Селестии дарственную на эти земли, позволяющую обедневшей семье Эпплов растить на землях между Вечнодиким лесом и Белохвостым бором яблоки и иные культуры, перепродажей семян которых оставшаяся без дома семья промышляла в те времена, словно цыганский табор, бредя наугад, в поисках своей судьбы. Увы, «землей обетованной» эти места не стали – почва, напитанная злой магией леса, не давала побегов и всходов, и вскоре, перед переселенцами замаячила угроза голода. Пришедшие в эти места земнопони были горды, и они желали во что бы то ни стало заставить нетронутую еще землю плодоносить, но… Кто знает, как закончилась бы эта история, если бы одна юная кобылка не отправилась глубокой ночью в Вечнодикий лес в поисках какой-нибудь еды? Едва сумев унести оттуда ноги, она вернулась на ферму с седельной сумкой, полной странных плодов, названных пони грозояблоками. Буквально с боем вырывая каждый плод, поселенцы смогли создать себе запасы, позволившие пережить суровую зиму и весеннюю бескормицу, и вскоре, на окраине Вечнодикого, образовался крошечный городок, который наводнили земнопони, привлеченные слухами о новых, необычных плодах, выращивать которые умела лишь одна семья во всей Эквестрии.

– «Кто знает, как бы сложилась судьба этих земель, если бы не храбрая кобылка, впервые нашедшая странные, волшебные плоды?» – задумчиво проговорила Селестия, глядя на проплывавшие под нами вершины темных деревьев. Окутанный туманом лес был мрачен и тих, лишь иногда, в прорехах разлапистых крон мелькали осторожные животные, слишком быстрые для того, чтобы пегасий глаз мог зацепиться больше одного раза за их быстро исчезающие фигуры. Деревья в этом странном месте старались прижаться к земле, как можно ниже опуская свои унылые, недобро темневшие кроны, и лишь вездесущие вьюнки, лианы да загадочные грибы изо всех сил тянулись наверх, к редким лучам солнца, карабкаясь по скользким стволам. Та часть леса, что огибала с востока наш городок, была всего лишь малой частью, языком громадного массива, уже практически окультуренной за прошедшие десятилетия трудолюбивыми земнопони. В ней были протоптаны тропинки, в ней даже жили несколько существ, пришедших в наши земли из других стран, и вот уже несколько лет, как городок готовился к окончательной и бесповоротной экспансии в загадочные глубины, раз за разом проникая все глубже в тень разлапистых крон. Интересно, и почему принцессы не препятствуют тому, что рано или поздно выползет на свет из руин находившегося здесь когда-то Замка Двух Сестер?

– «Быть может потому, что им и самим интересно, что же осталось от некогда роскошного путевого дворца?» – похоже, задумавшись, я произнесла последнюю фразу вслух, совсем не ожидая ответа на свой вопрос. Однако, он прозвучал, заставив меня заполошно взмахнуть крыльями – не замечая ничего вокруг, я опустилась слишком низко, и от деревьев меня отделяло каких-нибудь сто метров, да темная туша мужа, внимательно глядевшего на меня светящимся глазом – «Скраппи, ты задумалась».

– «Ну… Да, а что тут такого?» – покосившись на подмигнувшего мне Графита, занявшего место рядом со мной, я принялась активнее работать крыльями, быстро догнав устремившуюся ввысь принцессу – «Можно подумать, я этого не умею!».

– «Это было довольно необычно, видеть такую напряженную работу мысли у моего верного, маленького Легата» – беззаботно рассмеявшись, поддела меня Селестия, оглядывая горизонт. Облака разошлись, и в их прорехах я видела лишь неподвижное, темно-зеленое море листвы, лишь изредка расступавшееся над болотами, озерами и мелкими речушками с затхлой, зеленоватой водой – «Не бойся, оттуда появится лишь то, чему уже пришел срок. А к остальному пони еще не готовы».

Проследив за ее взглядом, я заметила вдали белеющие вершины Заслонных гор – массива из высоких скал и неприступных гор, острыми гранями царапающие само небо. Неприступные и поныне, из-за непредсказуемых ветров, они оставались загадкой для местных археологов, спелеологов и прочей братии, обожающей полазать по чему-нибудь высокому, каменному и непременно – опасному. Несмотря на пару экспедиций, о которых я слышала за два прошлых года, ни одна из них не смогла подняться выше предгорий, каждый раз сталкиваясь с противодействием самой природы, снежными бурями, лавинами и внезапными обвалами намекавшей покорителям вершин, что это место пока для них закрыто. Последняя – так и вовсе разбежалась из поставленной на ночь палатки, и ни один из найденных в живых не смог толком объяснить, зачем они ломанулись в темноту в одном исподнем. По крайней мере, так значилось в докладе декана того пегасьего крыла легионеров, что помогали искать рассеянных по склону бедолаг.

Да, быть может, время и впрямь еще не пришло.

– «Поворачиваем?» – наглядевшись на приметную, раздвоенную вершину, принцесса заложила изящный поворот, и устремилась в сторону Понивилля. Пройдя на бреющем вдоль крыш, мы вновь набрали высоту, и полетели над той частью леса, что, как я выразилась, была «окультурена» местными жителями. Не такая темная, как остальной Вечнодикий, она казалась более дружелюбной, чем подпиравшие городок с юго-запада леса, и пролетая над катившей пенистые воды речкой, я даже увидала необычное существо, похожее на китайского дракона. Длинное, змеиное тело струилось в воде подобно ленте, удерживая странного змея на одном месте, а широкая пасть, в которую без труда поместилась бы иная карета, громко лязгала длиннющими клыками, вылавливая из воды прыгавших по порогам и перекатам, забавного вида рыбин. Увидев наш клин, змей заворчал и хлопнул хвостом по воде, поднимая в воздух фонтан брызг, но мы уже улетали дальше, вглубь зачарованного леса, хотя я еще долго оглядывалась на удалявшуюся полоску реки, вспоминая ее странного обитателя.

– «Морской змей. Обычно представители его вида живут в море, а этот каким-то образом попал сюда» – объяснила Селестия, видя, как я верчу головой – «Твайлайт однажды видела его и даже общалась. Земля эта полна великих тайн, и никогда не знаешь, что встретишь ты на своем пути».

– «Я лишь читал о таком» – признался Графит, с не меньшим чем я любопытством, разглядывавший огромного зверя – «Надеюсь, что эта писательница, пишущая уже, наверное, сотую книгу про Дэрин Ду, черпала свои сюжеты не из личных встреч с описанными ей существами. Не хотелось бы вытаскивать ее из лап того же Ахуизотля».

– «Ахуекого?!».

«Как он его назвал?!» – услышав слово со знакомым корнем из трех букв, Старый хомяк мгновенно проснулся, не замедлив присоединиться к веселью.

– «Ахуизотль» – повторил Графит, недоуменно переглядываясь с принцессой, которая не могла не обратить внимания на дикий хохот, раскатившийся по влажному от тумана воздуху – «Это существо из рассказов про Дерин Ду. И что в этом смешного, Скраппс?».

– «Лучше… тебе… не знать…» – икая от смеха, простонала я – «О святые, это было что-то! Как-как, ты говорил, его зовут? Аух… Ахах… Ахахахахахахааааааааа!».

– «Прошу прощения, Ваше Высочество. С ней такое бывает, и нужно просто…» – близкий гром, шарахнувший недалеко от нас, заглушил слова Графита и мой смех. Заткнувшись, я огляделась, все еще пытаясь сдержать рвущийся из меня хохот, пытаясь понять, куда нас занесло, и что же с этим делать. Погода в Вечнодиком не поддавалась контролю пегасов, а пригоняемые или разгоняемые ими облака быстро собирались в тяжелые, недобрые тучи, сердито плюющиеся молниями – настоящими молниями – в крылатых лошадок, решивших поиграть в небесных пастухов. Потеряв множество пегасов, погибших от удара электричеством, Клаудсдейл наконец внял предостережению богини, и отступился, объявив воздух над темным лесом «опасным для полетов».

– «За мной!» – в отличие от нас, Селестия не колебалась, и сложив крылья, белоснежной стрелой вонзилась в один из просветов между бурчащими тучами, обступавшими нас со всех сторон. Стараясь не отставать от вьющегося впереди хвоста, словно розовый прапор, указывавшего нам путь в сгущающейся темноте, мы падали вниз, уже ощущая на мордах и крыльях первые капли дождя. Мелькавшие деревья расступились, и перед нами открылся большой и глубокий кратер, чьи каменные стенки серели в черноте, словно нарисованные на антрацитово-черной поверхности огромной скалы, гнилым зубом выступавшей из разлома в теле земли. Изрезанная глубокими трещинами поверхность бугрилась, словно распираемая изнутри неодолимой силой, и на мгновение мне показалось, что я заметила какие-то руины, оплавленными кучами камней возвышавшиеся перед бешено раскачивающимся подвесным мостом… Но грохнувший гром и запах озона, оставшийся от зашипевшей недалеко от нас молнии, заставили меня трусливо поджать хвост, и броситься вслед за мужем, уже поджидавшим меня возле входа в большую пещеру, где укрылась от дождя наша коронованная попутчица. Сложив крылья, я зажмурилась – и сжав зубы, окунулась в чернильную темноту каменного зева.

– «Где это мы?».

– «Мне кажется, в пещере».

– «Спасибо, милый. И что б я без тебя делала, а?».

От входа в пещеру накатывались волны холода и влаги. Прижавшись друг к другу, мы пережидали бурю, грохотавшую у нас над головами, и озарявшую наше пристанище вспышками ослепительных молний. Куда ни глянь – везде был только камень да нанесенные непогодой горы земли, под дождем мгновенно превратившиеся в бурлящие реки из грязи. Отступая все дальше и дальше, мы углубились в пещеру, и словно куры, расселись на высоком карнизе-насесте, с грустью глядя на темные потоки, постепенно затапливающие наше убещище. Тут и там, из блестящей от влаги поверхности скалы, выступали округлые колонны, казалось, рвущиеся из самой земли. Толстые и тонкие, широкие и узкие, все они торчали ровно, словно вбитые кем-то специально в крошащийся камень, и стробоскопические вспышки молний выхватывали все большее число этих странных образований, неровными рядами уходившие вглубь скалы.

– «Странные штуки» – нарушил молчание муж. Шмыгнув носом, я завозилась на насесте, и неловко, поскальзываясь и ругаясь сквозь зубы, переползла на новое место, прижавшись к боку любимого. Не знаю, что там подумала принцесса, но я не собиралась позволять ему страдать от долгих, изнуряющих болей в покалеченных некогда крыльях, возникающих при каждом ухудшении погоды. Пегас было завозился, но быстро стих, услышав мое сердитое шипение, сжатый с двух сторон теплыми кобыльими боками – «Может… Может, я посмотрю, что это?».

– «Это такие каменные образования, возникающие, когда расплавленная порода выдавливается сквозь трещины в земле» – я стукнула по поднимающейся передней ноге мужа, вновь опуская его на место – «Я читала о таких штуках, поэтому ничего интересного, кроме застывших силикатов[17], ты там не найдешь. Посиди, пожалуйста, смирно, геолог-любитель!».

– «Я прошу у вас прощения за эту непредвиденную случайность» – подала из темноты голос Селестия. Несмотря на мягкий, успокаивающий тон, я различила в ее голосе что-то, что показалось мне тщательно скрываемым удовольствием. Похоже, вырвавшись из нескончаемого круга повседневной рутины, она искренне радовалась этому маленькому приключению – «Боюсь, что если мы сейчас вернемся в Понивилль, то это приведет к моему разоблачению, чего бы я нисколько не желала».

– «Потерпим. Дождь уже заканчивается» – навострив уши, я поняла, что раскаты грома удаляются, и больше не стремятся оглушить, а лишь предупреждающе грохочут где-то вдалеке. Гроза ушла, оставив после себя соленый запах молний, кислый привкус мокрого камня и шуршание дождя. Стало светлее, и в полумраке пещеры обрисовалась арка входа, скрывая от нас низину кратера потоками льющейся с неба воды. Завозившись, муж аккуратно раздвинул прильнувшие к нему кобыльи тела, и спрыгнув с уступа, отправился исследовать наше убежище, неслышно паря над грязевыми потоками и что-то бурча себе под нос.

– «Это не честно!» – захныкала я, глядя на еле видимую фигуру. Черная шерсть отлично маскировала жеребца, а кожистые крылья не издавали при взмахах ни звука, и я быстро потеряла его среди камней – «Ну почему у всех пегасов такие хорошие, милые, пропорциональные крылышки, а я... А у меня...».

– «А у тебя – большие, мягкие и очень красивые крылья» – убежденно ответила Селестия, проводя копытом по жестким маховым перьям, и прислушиваясь к издаваемому ими костяному перестуку – «Вспомни, как ты несла ими пятерых пони и тяжелые тюки, вместить которые под силу не всякой телеге. А перенос фургона с юга на север страны, через горы? Поверь, обычный пегас считался бы после этого героем, силачом, и память сохранила бы его имя в приданиях».

– «А для меня...».

– «А для тебя это обычное дело» – я уловила предупреждение в голосе своей создательницы, явно считавшей, что обсуждение всего, что было связано с моим рождением, лучше оставить для разговора один на один – «Подумай, ведь я тоже не умею строить или пахать, или ухаживать за детьми, правда? Луна же, при всех ее достоинствах, никудышный кулинар, но это не мешает ей пытаться научиться этому полезному ремеслу, пусть даже против этого восстает сама реальность. Попробуй относиться к этому как к хобби, как к некоторой особенности, отличающей тебя от других. Хорошо?».

– «Ладно. Я попробую» – пробурчала я, все еще не убежденная до конца, но вняв неозвученной просьбе принцессы – «А что это ты имела в виду, когда говорила о детях?».

– «Я сказала, что буду усердно учиться – задорно, совсем не по-королевски, ухмыльнулась Селестия, успокаивающе потрепав меня по щеке – «Как я уже говорила, у правительницы может быть любое хобби, правда?».

– «Значит, это для тебя развлечение?».

– «Скорее, приключение и очень ценный опыт. Скраппи, не кипятись. Я обещаю тебе, что буду усердной няней. У меня уже был небольшой опыт присмотра за пятилетними кобылками, с которыми я тебя обязательно познакомлю, и думаю, я уже готова к чему-то посложнее».

– «Например, понянчить представителей давно ушедшего народа» – буркнула я, ища глазами мужа – «И как только Луна согласилась? Или у кого-то вновь проснулся азарт собирателя редких зверушек?».

– «О, она согласилась очень неохотно, и за каждую секунду этого дня я буду расплачиваться литрами пота, пролитого на полу нашего бального зала, где моя тираническая тиранша-сестра заставит меня заниматься аэробикой!» – нажаловалась мне белая принцесса, поднимаясь со своего места, и элегантно спрыгивая на камушек, торчащий посреди залитой грязью пещеры – «Представь себе, принцессы тоже страдают, особенно – без тортиков. Или хотя бы десерта».

– «Главное, не перестараться с этим делом» – заявила я, приземляясь прямо в грязь, и с видом матерого критика оценивая стати стоящей передо мной «пегаски» – «Может, чуть-чуть согнать тут и там… Хоть нет. И так выглядит просто облизабельно!».

– «Значит, и впрямь пора садиться на диету» – смущенно хихикнула белая, в голосе которой мне вдруг почудились уже знакомые, слышанные когда-то маслянистые нотки. Оглянувшись, она скромно прикрылась розовым хвостом, и с видом полнейшего целомудрия поскакала по камням, оставив меня таращиться ей вслед с приоткрытым ртом и глупейшим выражением на морде – «Скраппи, не отставай!».

«Какая женщина! Кобылица! Просто богиня!».

– «Ну а ты-то чего, старый черт?!» – обижено бурча, я подобрала слюни и пошлепала на раздававшиеся неподалеку голоса – «Лучше сиди и думай, как тебе ее напоить, и сколько в нее влезет, чтобы добиться гарантированного эффекта. А до того – я к ней и на пушечный выстрел не подойду, так и знай! Я еще пожить хочу, и желательно – не в виде какой-нибудь статуи в курятнике!».

Ответа не последовало, хотя перед моими глазами пронесся ворох образов, заставивших мои крылья если и не встать торчком, то явно зашевелиться на боках, с вполне определенными намерениями. Рассердившись, смутившись и испугавшись, я затрясла головой в попытках отогнать будоражащие мысли, и сама не заметила, как оказалась рядом с принцессой, окатив ее брызгами грязи, разлетавшимися из-под моих копыт.

– «А… Ну… Прости, я не… Ух ты!» – смутившись, я попыталась было извиниться, но быстро бросила это дело, поняв, что стоящей рядом со мной пегаске явно не было до этого никакого дела. Не отрываясь, Селестия-Скайз рассматривала какую-то огромную скульптуру, наполовину скрытую под ворохом вьюнков, чьи усики сплетались в огромный зеленый ковер, усеянный полупрозрачными цветами. Повинуясь жесту принцессы, Графит принялся очищать непонятный объект, вскоре, его стараниями, превратившийся в полупрозрачную скульптуру, выполненную из чего-то, подозрительно напоминающего стекло.

Или прозрачный минерал.

– «Скраппи, прошу тебя, прояви хоть чуточку уважения» – попросила меня аликорн. Видя, что странная, разлапистая штуковина не делает попыток броситься на меня, оплетая кристальными ветвями, я подобралась поближе, и внимательно осмотрела нашу находку, освещенную множеством светящихся шаров, гроздьями свисавших с ее веток. Вблизи, она напоминала гротескную пародию на дерево, выполненную дизайнером-авангардистом в попытке сплавить воедино древесный ствол и новогоднюю звезду, традиционно, помещаемую на верхушку ёлки, а сам материал был твердым и холодным, а также, совсем безвкусным. Осмотрев, обнюхав и даже покусав абсолютно индифферентную к моему присутствию штуковину, я только хмыкнула, увидев на ней нацарапанные кем-то полумесяц и солнце, ощетинившееся уже знакомыми мне, изогнутыми лучами.

– «Вижу. Какой-то символ ушедших времен? Алтарь для поклонения? Место для личных встреч?» – ухмыльнувшись, я переводила глаза с замершей Селестии на украшающие ствол «дерева» символы, и обратно – «Что, «С + Л были тут?», угадала? Все, теперь я точно уважаю это место. Честно».

«Вот только не верю при этом ни на грош, что мы оказались тут случайно».

– «Да, это очень… Важная вещь. Назовем ее так» – казалась, принцесса с трудом подбирала слова, отдавшись во власть каких-то воспоминаний или мыслей. В отличие от других пони, я не умела определять настроение или мысли окружающего меня, копытного народца, и не могла сказать, что именно так поразило или заинтересовало Селестию, чей взгляд неотрывно гулял по блестящему стволу. Время не оставило на нем ни одного отпечатка, ни следа отложений не появилось на острых гранях ветвей, лишь свет от дерева слегка притух, когда белоснежная пегаска вступила под сень неподвижных гроздьев светящихся шаров, проплывавших над ее головой. Обойдя по кругу странную находку, она вздохнула, и устремила взгляд в темноту, что навалилась со всех сторон на сферу источаемого стеклянным древом света.

– «Ни слова!» – раздался у меня над ухом едва слышных голос. Встав рядом со мной, Графит опустил крыло мне на спину, и терпеливо ждал, прищурив фонарики желтых глаз – «Помолчим, хорошо?».

Минуты текли медленно, словно застывающий мед. Я готова была поклясться, что ощущала, как липкие секунды сменяются застывающими минутами, готовыми сложиться в твердокаменные часы, из блоков которых был сложен замок времени. Была лишь тишина, да узкий круг света, разгонявший темноту пещеры, в которой решалась чья-то судьба. Не знаю, что навело меня на эту мысль, но кажется, именно такая, странная, ни на что не похожая тишина должна была стоять перед тем, как в мире случалось что-то. Когда в нем появлялась какая-то мысль или идея, впоследствии, менявшая до неузнаваемости чью-то судьбу, будь то отдельное существо, или целый народ.

Наконец, принцесса вздохнула, и небрежно двинулась к выходу. Она ступала абсолютно машинально, погруженная в собственные мысли, но каждый шаг ее приходился точно на камень или принесенную грозой, изогнутую корягу, не смевшую прогнуться под легкой поступью властительницы этой части мира. Пыхтя и спотыкаясь, мы последовали за белевшей впереди фигурой, и выскочив из пещеры, заполошно захлопали крыльями, присоединяясь к белоснежной пегаске.

Полет в город прошел молча, и лишь на пороге Селестия вскинула голову, и посмотрела на нас своим кротким, ласкающим взглядом, за которым я уже научилась угадывать непреклонную волю и легкий интерес, как быстро собеседник сообразит, что все предложенное ему – лишь к его же вящей пользе. Подтянувшись, мы молча ждали указаний.

– «Ну-ну, не стоит так тянуться» – вынужденно рассмеявшись, она покосилась на окна нашего дома – «Простите, я немного задумалась. Когда-то, в этом месте, стоял наш путевой дворец, в котором мы останавливались перед прибытием в нашу старую столицу. Она находилась совсем в другом месте, нежели Кантерлот, и сил сопровождавших нас пони не хватало на столь долгий путь. То место… Оно навевает множество воспоминаний, хороших и плохих. Не тревожьтесь, мои добрые друзья, не стоит. Быть может, развлечете меня приятной беседой и позволите провести немного времени с моими названными внуками?».

– «Конечно» – покосившись друг на друга, мы с мужем распахнули дверь и вежливо склонили головы, пропуская вперед замаскированную принцессу – «Будьте как дома, Ваше Высочество».

Мое настроение в тот день было окончательно испорчено.

***

Что ж, быть может, я была и не права. Не знаю, что там Селестия пообещала Луне, но близнецов она посещала регулярно, как штык, появляясь у нас перед дверью в восемь часов утра. Позевывая и кляня на чем свет стоит всех богинь, и темных, и светлых, я спускалась по лестнице, и открывала ей дверь, натянув на морду приветливое выражение, каждый раз удостаиваясь в ответ какой-нибудь насмешливой рожицы. Да, я явно была не самой скрытной пони, раз остальные представители этого разноцветного племени могли с одного раза понять, что именно я чувствую по одной лишь моей позе, но в эти ранние часы мне, в общем-то, было абсолютно наплевать. Ворча, я принималась за работу, застилая постель и приводя себя в порядок, ведь внизу, за чашкой ароматного травяного настоя, нетерпеливо ждала меня принцесса, изо всех сил маскирующаяся под няньку для малолетних близнецов. И я вынуждена была признать, что на этом поприще она явно шла со мною вровень.

Ну, за исключением облизывания.

– «Не знаю, Скраппи… Ты не думаешь, что это несколько странно? Или негигиенично?».

– «Негигиенифно?!» – вытаращив глаза, я уставилась на Селестию, вытиравшую Берри мохнатым полотенцем. Санни, вцепившись мне в нос всеми четырьмя копытами, только довольно някал, когда мой язык проходился по его влажной после купания шерсти, едва ли не оборачиваясь вокруг его маленького, пузатого тельца – «Пофему нехихиенифно? У наф чифтая фота!».

– «Нет-нет, я не про воду» – сняв с моего носа прилепившегося к нему черного клопика, она принялась аккуратно вытирать брыкавшегося охламона – «Просто язык… Это очень необычно. Признаюсь, последний раз я видела такое обращение с жеребятами более тысячи лет назад. Откуда ты о нем узнала?».

– «Вообще-то, мне показалось это правильным и естественным» – пожав плечами, я отобрала у неловко двигающей копытами принцессы пушистый сверток, и начала энергично работать ногами, болтая сына в мохнатых, розовых складках – «Еще тогда, после родов. Да и им это нравится. А что, что-то не так?».

– «Нет-нет, все в порядке» – успокоила меня Скайз. Розовогривая пегаска быстро примелькалась в Понивилле, и теперь, даже мы привыкли обращаться к ней подобным образом, впрочем, никогда не забывая, кто именно скрывается под этой маской – «Просто мне показалось это необычным, вот и все. Ты же знаешь, что все больше городских пони посещают курсы для молодых родителей, и боюсь, что некоторые из их организаторов создают целую философию по уходу за жеребенком, признаюсь, довольно странного толка. Я попросила Фрайта Ньюсенза подготовить мне подробный доклад по этой теме, и я искренне рада, что ты считаешь себя достаточно подготовленной для того, чтобы самостоятельно растить твоих замечательных детишек, не увлекаясь размышлениями о том, как завоевать доверие собственных жеребят, или как понять высокое предназначение ваших родственных чувств. Не смейся, они действительно учат думать об этом».

– «Ну… Наверное, это потому, что я все еще ощущаю себя новичком в этом мире» – пробормотала я, ласково тыкая носом надувшуюся дочь. Ее Выкупанное Высочество вновь сердилось на столь вольное с собой обращение, сердито хныкая и пуская носом пузыри – «Что было бы, если бы меня не нашли? Жила бы я в какой-нибудь деревушке на пять домов, считаясь блаженной или дурочкой, вроде Дэрпи, и детей растить бы мне пришлось самой, без всяческих подсказок всяких организаторов курсов для скучающих мамаш. Ну, это если бы я выжила, правда?».

– «Но ты выжила» – голос принцессы был тих, словно шуршание на ветру развевающейся гривы – «Ты выжила и вернулась ко мне. К нам с Луной. Жизнь налаживается, поэтому отринь свои страхи и поверь, что все будет хорошо».

– «Ага. «Все будет хорошо, ведь с нами – наш жеребенок!». Вот видишь, я это запомнила!» – рассмеялась я, на свой лад перефразировав девиз курсов для будущих мамаш, на которые меня когда-то засунула деспотичная правительница всея Эквестрии – «Ну что, пора выбираться? Графит как раз приготовил компот…».

Увы, я несколько переоценила кулинарные способности мужа. К моменту нашего прихода, он как раз колдовал над такой сложной и ответственной процедурой, как варка компота для малышей, а точнее – процеживание ягод, оставшихся после приготовления сладкого десерта. Я не помнила, как точно готовилось это блюдо, но я точно была уверена в том, что основным продуктом, получаемым при его приготовлении, была жидкость, а не остатки склеенных, разваренных ягод.

– «Экспериментируем, значит?» – подойдя к Графиту, я с интересом заглянула ему через плечо. Верный бабулиным указаниям «слить и процедить», недолго думая и морща мозг, он процедил через сито весь компот в раковину, и теперь стоял и напряженно думал, что же еще можно сделать с оставшимися после этой процедуры ягодами. Не выдержав, я повисла на спине задумчивого жеребца и расхохоталась, не в силах совладать с собой при виде этого напряженного мыслительного процесса.

– «Мне кажется, я где-то ошибся?» – поставив сито на стол, обидчиво поинтересовался супруг, глядя на мою ухахатывающуся фигурку, всхлипывавшую от смеха на его крыле – «Вот видите, Ваше Выс… Я хотел сказать, вы видели, мисс Скайз? И вот так каждый день! Это же не жена, а просто маленький монстр!».

– «Зато ты… Ты… Куууулииинааааааар! Ах-хахахахахахаааааа!».

– «Смейся-смейся. После поговорим!» – вздернув нос, муж оставил в покое сито с ягодами, истекающими последними каплями компота, и направился в сторону выхода – «Как говорят земнопони, «Кухня, детская, работа!» – слышала о таком?».

– «Дааа, мой Черный Господин!» – смаргивая выступившие на глазах от смеха слезы, простонала я, беря зубами сито – «Прям фефяф и уйту, на рапоту! Потгувники фам поменяеф, или инфтрукфию напифать?».

– «Ты жестока и беспощадна» – донеслось из прихожей – «И еще… Ээээ… Приветствую вас, Ваше Выс… Монинг Фреш, мэм».

– «Ась?» – сосредоточенно пересыпая в кастрюльку слипшиеся, разваренные ягоды, которым предстояло стать пюре для малышей, я бросила взгляд на небо, постепенно, заполнявшееся темными тучами. Похоже, пегасы вновь решили устроить ливень или бурю – второй раз за эту неделю, и я представила, каково же придется тем, кто понесет мне на подпись очередную кучу документов, согласований и кляуз на моих подопечных. Точнее, уже не совсем моих – «Милый, что ты там говоришь?».

– «Сестра Моя, время!» – раздавшийся из гостиной голос заставил меня выронить сито, едва не перевернув загремевшую кастрюльку. Вылетев из кухни, я остановилась на пороге, и уже через миг обнимала гнедую земнопони, ласково и несколько тревожно улыбавшуюся мне из-под небрежно заколотой челки, свешивающейся на правый глаз. Я впервые видела подобный способ закалывания гривы, и если бы не прикосновение к спине белого крыла, точно завалила бы явившуюся мать кучей вопросов о том, где скрывается ее парикмахер, стилист или как еще назывался этот неуловимый, но очень умелый пони, придававший младшей из богинь поистине неземной шарм. Оглянувшись, я заметила неслышно подошедшую Селестию, тревожно косящуюся в сторону окна, и мигом отрезвев, с усиливающимся беспокойством посмотрела на стоящих передо мной кобылиц.

– «Что-то происходит? Я могу помочь?» – видя, как переглянулись правительницы, я заволновалась еще сильнее – «Нужен Легион?».

– «Как раз об этом мы и хотели с тобой поговорить, Скраппи» – начала старшая из богинь. Начало разговора мне сразу не понравилось, как не понравилось оно и Духу, беспокойно завозившемуся у меня внутри. Слушая спокойную речь Селестии, я стала медленно отступать к дивану, на котором свернулись калачиками близнецы, испуганные звуками грома, раздавшимися за окном – «Ты не должна нам помогать. Ни нам, ни Твайлайт, которая скоро будет тут».

*ФШШШШШШШШШШшшшшшшшшшшшш*

– «А что, собственно, происходит? Что случилось?» – рассовав хнычущих детей под крылья, я вздрогнула от шипения молнии, пронесшейся где-то над домом. Раздавшийся затем удар грома заставил нас троих пригнуть головы, спасаясь от чудовищного грохота, расколовшего небо над тревожно притихшим городком – «Да что за… Это что-то плохое? Где Графит? Вы видели Графита?!».

– «Это испытание» – раздался в полутьме голос Селестии. Темнота накрывала Понивилль, и сквозь шум тревожно завывающего ветра мне послышалось неприятное, пугающее шуршание, так живо напомнившее те привидевшиеся мне, страшные звуки, которые до полусмерти напугали меня несколько лет назад, в поезде, с огромной скоростью несшимся в Кантерлот. Вкрадчивое, неторопливое, оно слышалось все ближе и ближе, словно шорох песка под извивающимся телом охотящейся змеи. Вновь сверкнула молния, выхватив из темноты мертвенно-бледное тело принцессы – «Сейчас лучшее время для того, чтобы вырвать из земли те горькие всходы, что зрели там испокон времен. И это будет лучшим испытанием для новой принцессы, не так ли, сестра?».

– «Воистину» – склонила голову Луна. Наложенный ей образ изгибался и трепетал, словно мыльный пузырь, когда скрывающаяся под ним аликорн попыталась раскрыть свои ухоженные крылья в уже виденном мной ритуальном жесте – «Мы просим тебя не мешать Твайлайт и ее подругам встретить свою судьбу. Доколь новая принцесса пребывает в Кантерлоте, ты вольна помогать своим друзьям, но лишь до той поры, пока принцесса Твайлайт Спаркл не прибудет в свой городок, стремясь предотвратить вторженье!».

– «Вторжение? Какое еще вторжение?!» – кажется, сегодня был день глупых вопросов, и именно мне выпала сомнительная честь быть той, кто будет их задавать – «Я, конечно, не самое умное существо, но можно глупой пони узнать у всеведущих богинь, какого сена тут творится?!».

– «Не бойся. Если хочешь – посмотри сама» – предложила мне Селестия. Брошенный ей быстрый взгляд в сторону дернувшейся ко мне Луны вполне мог быть и просто отражением молнии в ее глазах, чей свет на мгновение озарил комнату, заставив малышей громко разораться от страха. Это была их первая настоящая гроза, и испуганные близнецы надсадно свистели, изо всех сил цепляясь неокрепшими еще ногами за пух под крыльями и шерсть на моих боках – «Мы с Луной проследим, чтобы с малышами ничего не случилось».

– «Иди, дочь моя. Мне кажется, что тебе стоит это увидеть» – поколебавшись, кивнула Луна. Видя мое колебание и недоверчивые взгляды, она потерлась носом о мою макушку, заставив меня хихикнуть от ощущения ее дыхания, щекотавшего мой лоб – «Иди, отринув страх, пока я успокою своих внуков. Такое не часто увидишь в наши дни!».

Да уж, «не часто» – это было даже преуменьшением со стороны Повелительницы Ночи. Казалось, весь участок леса, что еще пару недель назад казался мне уже почти окультуренным и мало что не заселенным пони, теперь представлял из себя сплошную мешанину каких-то непонятных, черных щупалец, чьи недобро блестящие, извивающиеся тела поднимались выше деревьев, с треском и шумом ломая попадающиеся на их пути стволы. Небольшие еще, блестящие отростки буквально на глазах пробивались сквозь мокрую, раскисшую землю, и извиваясь, тянулись ко всему, что попадалось на их пути, или свиваясь кольцами, бессильно грозились самому небу, набрякшему, готовому пролиться каплями холодного дождя. Ворчливые тучи ходили над городом на необычной высоте, а под ними, кружа, словно стая хищных птиц, медленно плыли небольшие, но очень плотные тучки, среди которых мелькала голубая фигурка, оставляя за собой блеклый, радужный хвост.

– «Что это за нахрен…» – непонимающе пробормотала я, летя над городком. Где-то внизу, пони с визгом разбегались в разные стороны, пытаясь увернуться от черных отростков, оказавшихся любителями похвататься за пробегающие мимо конечности. Одной из пони не повезло, и даже с высоты своего полета я услышала глухой хруст сломанной кости, когда нога кобылки попала в капкан свернувшейся дряни.

Ну, так дело не пойдет!

«Мочи!».

– «Йаволь, май женераль!» – рыкнула я, складывая крылья и бросаясь к кричащей жертве черного тентакля[18]. Нимало не смущаясь криками кобылы, блестящая хреновина подняла ее за пострадавшую конечность, и принялась размахивать добычей, словно пытаясь оторвать попавшую в захват ногу от тела жертвы. Осатанев, я всеми ногами впечаталась в темный отросток, глухо хрустнувший при моем прикосновении, и отпустивший свою добычу. Противником моим оказалось не щупальце, а толстенный, и очень гибкий корень, что сразу же почувствовали мои копыта, занывшие от богатырского удара. К счастью, его силы оказалось достаточно, чтобы переломить покрытую зеленоватыми шипами дрянь, и отшвырнув нелепо корчащийся сорняк, я бросилась к бедняге, которой так не повезло запнуться за эту мерзость.

– «Все хорошо, милая. Все хорошо» – прошептала я, глядя на стонущую кобылку. Похоже, Дейзи не повезло, и ее нога была основательно переломана, причем в нескольких местах, в ответ на мои прикосновения, отзываясь сильными болями, заставившими земнопони истошно завопить, отталкивая мои копыта. Я знала эту троицу кобыл – жившие в одном коттедже, составленном из трех отдельно стоящих домишек, они выращивали красивые, ароматные и вкусные цветы, вечно ходили по трое, не расставаясь ни на минуту, и были до отвращения пугливыми и глупыми созданиями, вечно трогающие палочкой, зажатой под трясущимся от ужаса копытом, пугавший их объект, будь то громко поющая птица, экзотический фрукт на прилавке торговца, или громко храпящая под забором, подвыпившая Берри Панч. «Цветочные кобылы», как называла их молва, и я была уверена, что их вечно вытаращенные в тревоге глаза занимали большую часть их черепных коробок. Интересно, и где же две другие прошмандовки?

– «Скраппс! Ты в порядке?!» – свист крыльев и громкий стук копыт по черному стволу ознаменовали прибытие Графита. Внимательно осмотрев меня с ног до головы, муж только присвистнул, глядя на неестественно подвернутую ногу Дейзи. Нужно отдать должное моему любимому, сориентировался он быстро, и буркнув «Погоди, я сейчас!», он вскоре вернулся с двумя досками и какой-то грязной веревкой, которые мы использовали для фиксации ноги пострадавшей цветочницы.

– «Ну что, несем ее домой?».

– «Нет, милый, тут сложный перелом со смещением костных отломков. Гляди, какая гематома нарастает!» – присмотревшись, я отрицательно покачала головой – «Хватай ее, и махом в госпиталь! Я поищу Бабулю с Дедом».

– «Они в порядке. Я успел привести их домой, когда началась вся эта заварушка» – успокаивающе похлопал меня по холке Графит. Подняв за шиворот земнопони, он легко положил ее к себе на спину, не обращая внимания на жалобы и стоны – «С детьми осталась гос… Мисс Фреш?».

– «Да. И она послала меня поглядеть на происходящее».

– «Тогда будем действовать согласно приказу Госпожи!» – когда дело заходило о просьбах, пожеланиях или распоряжениях Луны, муж редко когда отваживался протестовать или обсуждать слова принцессы – «Скраппс, прошу тебя, будь осторожна, хорошо? Хотя бы ради любящего тебя мужа!».

– «Хорошо. Но только ради тебя!» – ухмыльнувшись, я вновь взмыла в воздух, увидев за деревьями мелькание чьей-то магии, голубоватыми искрами озарявшими террасу Ратуши. Увы, об организованном сопротивлении вторгающимся из леса корням речи, к сожалению, не шло – Рарити, гордо встав на деревянном возвышении, что-то втолковывала своим подругам, тряся белоснежным рогом, искрящим, словно неисправный электрод. Похоже, в отсутствии принцессы Спаркл, власть снова перешла к единорогам, но я пока не представляла, чем же именно могла помочь нам утонченная магия модельерши – разве что затыкать насмерть иглами хотя бы один из черных отростков. Обвиваясь вокруг домов, столбов и немногочисленных статуй, некоторые из них уже успели обзавестись черными, острыми листьями, тревожно шуршавшими на холодном ветру, и именно эта деталь навела меня на интересную мысль, проверить которую мне предстояло в самое ближайшее время.

– «Ииииииээээх!» – резко взмахнув грифоньим полуторным мечом, я со стуком опустила его на ближайший корень. Вышло так себе – слишком толстый, он резко дернулся и моментально спрятался в почву, обдирая шипы и свежие листья, оставшиеся лежать на земле. Выбрав другую, чуть менее толстую жертву, я вновь размахнулась, и одним ударом снесла скрипнувший отросток, рассыпавшийся черной золой.

«Магия…».

– «Волшебство, представляешь?!» – ехидно заорала я, размашистыми ударами выкашивая просеку к нашему дому – «Ну кто бы мог подумать? А я-то воображала, что это просто такие странные тентакли вдруг взяли и выросли из земли!».

«Сосредоточься. Ну вот, видишь?».

– «Вижу, вижу, что б вас всех!» – выругалась я. Занятая придумыванием ехидного комментария, я позабыла о максимальной толщине доступной мне добычи, и не глядя, рубанула по целому сплетению корней. Скрипнув, меч отрезал два или три древесных щупальца, и застрял. Дернув раз, затем другой, я едва успела убрать копыта от острых шипов, просвистевших рядом с моими ногами. Мгновенно опутав меч десятком кряжистых тел, корни уволокли его куда-то вниз, в мешанину шипастого клубка, достать что-либо из которого было бы практически невозможно без дозы животворящего напалма.

Если бы у меня был огнемет или Спайк…

– «Ну нет, так не пойдет!» – проорал кто-то сверху. Отшатнувшись, я едва не плюхнулась обратно на землю, когда над моей макушкой просвистели чьи-то копыта. Сложив крылья, мимо меня пронесся голубой комок энергии, оставляя за собой едва заметный радужный след, и принялся носиться над ратушей, сердито глядя на ощетинившиеся тучи – «Это территория Понивилля, и дождь у нас будет не раньше Праздника Солнцестояния! А вы, вечнодикие облака, убирайтесь туда, откуда пришли!».

«Ого…».

– «Ага…» – согласилась я, глядя, как разошедшаяся пегаска воюет с плотными, черными тучами. За последние полтора года она многому научилась, и даже попала в свою Академию Вандерболтов, где, по слухам, произошла какая-то мутная история. Я не вдавалась в подробности, хотя среди пегасов ходили неприятные слухи о том, что радужногривая летунья воспользовалась своим положением героини Эквестрии и личным знакомством с правящей принцессой, чтобы выжить из группы своего ведущего, заняв, таким образом, его место. Так это было или не так – я не знала, но не могла не отметить возросших сил этой кобылки, если я не ошибалась, и способность при полете создавать короткий цветной шлейф говорила именно об этом. В конце концов, мне об этом переживать не приходилось – ведь я была обычной земнопони, которой, по каким-то причинам, были приделаны огромные, тупые, бесполезные порхалки.

«Ты красавица. Честно. Помоги ей».

– «Правда?» – пригорюнившись, я все же нашла в себе силы робко улыбнуться, почувствовав волну утешения и твердой уверенности, исходящую от Духа. Древний и вправду так думал, наполнив мою душу ощущением любви и понимания. Он не утешал, он был твердо уверен в том, что я и впрямь, красивая пони…

– «Спасибо, старый друг» – прошептала я, планируя в сторону ратуши – «Я думаю, она справится и без меня. Ну серьезно, чем я могу помо… Оу. Однако же!».

Да, Древний был прав, и несмотря на всю браваду, пегаска явно нуждалась в помощи. Фронтальные наскоки привели лишь к тому, что запутавшись в плотном, словно войлок, материале, из которого состояли сердитые облака, Дэш кубарем полетела на землю, лишь в последний миг умудрившись расправить крылья и избежать встречи с утоптанной поверхностью городской площади. Взлетев повыше, она вновь негодующе уставилась на черные тучки.

– «Значит, хочешь по-плохому, да?! Хочешь по-плох… Ау! Ау! Оу! Эй!».

– «Что, Дэши, не выходит каменный цветок?» – ехидно крикнула я, облетая по кругу площадь, над которой кружились странные темные мутанты неба. Конечно, я собиралась сказать что-нибудь более нейтральное, не задевающее чувств радужногривой пегаски, мнившей себя едва ли не лучшим летуном всей Эквестрии, но вид голубого тела, с истошными вскриками уворачивающегося от молний, заставил меня выдать нечто совершенно другое – «Опять проспала сводку погоды от Патруля?».

– «Что? Я не… Ауч! Я не спала!» – устав прыгать на одном месте, летунья смешалась и бросилась прочь от потянувшихся за ней тучек – «Вон, сама попробуй!».

– «Еще чего!» – буркнула я, на всякий случай, отваливая в сторону и принимаясь кружиться над домом – «Я что, похожа на члена Погодного Патруля? Это вообще-то твое дело, лучший летун! Эй, а вам-то что тут надо?!».

«Не время ссориться».

– «Да? А чему тут время?!» – проорала я, глядя, как черные куски чьего-то выхлопа подбираются к нашему дому – «Мне плевать, что там задумали асы Эквестрии и подковерной борьбы, но к моему дому эта дрянь не подойдет!».

«Прошу. Осторожнее».

Уловив странную эмоцию, похожую, на неодобрительное покачивание головой, я фыркнула, и бросилась на подошедшие слишком близко тучки. Откуда-то изнутри, через разрывы в их плотной шкуре, вырывались короткие пучки грязно-серого света, похожие на короткие и очень острые шипы. Пройдя над ними раз, затем другой, я все-таки решилась, и бросившись вперед, шмыгнула мимо одного из этих образований, задев его краем крыла. Пучки направленного в мою сторону света тревожно замерцали, и потеряв былую подвижность, тучка застыла, словно забыв, куда ей нужно было лететь.

Зато не забыли ее товарки, угрожающе направившиеся в нашу сторону.

– «Эгей! Одну оглушили, дело за остальными!» – конечно, как могла Рэйнбоу Дэш не присоединиться к такому веселью? Спланировав откуда-то сверху, она принялась пинать поверженный кусок пара, прыгая по нему, словно чайка по дохлому киту – «Эй! Спорим, я снесу больше этих облаков, чем ты?!».

– «Спорим!» – рявкнула я, описывая бочку. Увы, отвыкшая за время отпуска по уходу за детьми от полетов, голова повела себя странно, и вместо задорной фигуры самого что ни на есть обычного пилотажа, известной каждому уважающему себя пегасу, у меня вышло нечто странное, издалека, наверняка похожее на сошедшие с ума лопасти вентилятора, оторвавшиеся от мотора, и отправившиеся в путешествие по небу – «Оооооооууууу… Паааабеееереееегиииииись!».

– «Эй, так не честно!» – завопив, радужногривая бросилась прочь, когда поднятый моими крыльями ветер подхватил плюющиеся молниями тучи и потащил их за собой, прочь от нашего дома, но увы, именно в ту сторону, где болталась голубая пегаска, резво рванувшая прочь от шипящих черных облаков, явно наметивших себе новую цель. Миг – и она уже скрылась за ратушей, довольно резво предприняв «тактическое отступление для перегруппировки», как называют это отдельные крылатые гордецы и гордячки, когда наступает время для того, чтобы быстро удрать. Повернув голову, я заметила Луну, призывно махнувшую мне ногой, и уже через пару взмахов крыльев, я приземлилась в нашей комнате, на втором этаже

– «Что случилось?!».

– «Мы должны идти» – торжественно провозгласила мать, глядя на меня каким-то странным взглядом, в котором смешалась нежность, грусть и непонятное мне предупреждение. Казалось, она хотела сказать мне что-то еще, и даже оглянулась на дверь, будто ожидая, что вот-вот в нее войдет ее сестра, но пересилила себя, и лишь погладила меня по голове облаченной в серебристый накопытник ногой – «Скоро весть дойдет до Кантерлота, и новая принцесса будет вынуждена действовать на свой страх и риск, принимая решения, как и их последствия. Будь тут, не выходи на улицу, прошу. Скоро все это закончится».

– «Это такое испытание? Для Твайлайт?» – она сухо кивнула, словно сама мысль об этом была ей неприятна – «Но почему тогда вы уходите? Куда? И почему вы сняли ваши личины? Это будет… Вам должна грозить опасность?».

– «Не бойся, моя милая Скраппи. Все будет хорошо» – скупо ухмыльнулась Повелительница Ночи, насторожив ухо в сторону двери. Чутье ее не подвело, и я заметила, как в комнату вошла Селестия, с задумчивым и властным выражением на морде – «Пришло время, сестра?».

– «Пришло. Нам пора, Луна» – кивнула повелительница Эквестрии, бросая на нас проницательный взгляд, словно желая узнать до мельчайших подробностей, о чем мы успели поговорить до ее прихода – «Скраппи, на тебе лежит большая ответственность, как перед нашими внуками и твоими детьми, так и перед жителями всего городка. Мы очистим твой дом от этой странной порчи, прущей из земли, и я советую тебе приготовиться к приему жителей, чьи дома оказались захвачены вторгающимся Вечнодиким лесом. Собери носительниц Элементов Гармонии, и ждите Твайлайт – она придумает, что нужно делать дальше. Но заклинаю тебя – ни словом не обмолвись о том, что ей предстоит, и в чем ее предназначенье! Могу ли я рассчитывать на тебя в этом нелегком и ответственном деле?».

– «Да, Селестия» – опустив глаза, я гордо вскинула голову, ощущая странную пустоту в душе – «Ты и Луна – вы можете рассчитывать на меня. Я вас не подведу. Ведь я знаю, когда нужно отойти в сторону, и уступить дорогу».

– «Спасибо тебе, мой маленький Легат» – улыбнулась Селестия, и призывно махнув хвостом сестре, с ослепившей меня вспышкой, вместе с ней, растворилась в воздухе.

– «Всегда пожалуйста» – машинально ответила я, ощущая тонкий ручеек утешения, пробившийся ко мне от спрятавшегося Древнего. По-прежнему опасавшийся принцесс, он постарался поддержать меня единственным доступным ему образом, и положив на спину детей, я еще долго глядела в окно, полумрак за которым прочертили две падающие звезды, разрезав небо где-то над Вечнодиким лесом – «Всегда пожалуйста… богини».

***

В эту ночь я проснулась от глухого стука и боли в передней ноге. Широко распахнув глаза, я обнаружила себя возле колыбели близнецов, пришпиленной к стене – моя правая передняя нога болела от удара, с которым я вогнала белеющие в темноте «когти» в деревянную стену, прямо над кроваткой детей. Застрявшие в дереве, молочно-белые клинки никак не хотели поддаваться, и мне пришлось порядочно пошуметь, прежде чем я смогла вытащить их из твердого дерева.

– «Ну и что же это было?» – сурово спросил меня Графит. Обернувшись, я вскрикнула, уткнувшись носом в его грудь – как выяснилось, все это время он стоял позади, и как мне показалось, был готов на крайние меры, если я попытаюсь сделать что-то недоброе. Но почему он не вмешался? Решил поглядеть на то, что же именно меня ведет в этих снах? Я терялась в догадках, в то время как мой мозг лихорадочно пытался придумать какое-нибудь оправдание всему произошедшему.

– «Это… Это был сон. Просто сон!».

– «Опять?» – с подозрением осведомился супруг – «Так все-таки сон, или «этот сон», как тогда, перед свадьбой?».

– «Глупости! Ерунда!» – убеждала я больше сама себя, нежели Графита. Шмыгнув носом и отерев мокрые щеки, я принялась укладывать жеребят, проснувшихся и голосивших на весь дом – «Я просто расклеилась. Переволновалась, наверное – вот и лезет в голову всякая дурь. Ты за окошко-то посмотри!».

– «А тот «сон» в госпитале, после возвращения из пещеры?».

– «Нууууу…» – смутившись, я сделала вид, что занята убаюкиванием детей, и с головой зарылась в кроватку, безо всякой нужды перебирая одеяльца и пеленки – «Нуяпростомврфммм…».

– «Что-что?» – не дождавшись внятного ответа, муж отошел, но продолжал бдительно следить за мной, притушив фонарики глаз. Периодически выныривая из кроватки, я убеждалась, что он терпеливо несет свой караул, и вновь скрывалась среди уютных запахов детских тел. Но увы, долго так продолжаться не могло – на третий раз, уже меня саму вынули из кровати за шкирку, и словно нашкодившего котенка, поволокли в постель. Надувшись, я попыталась было выразить свой протест сердитым фырканьем, но увесистый шлепок по крупу намекнул мне, что возражения к сведению не принимаются, и уж тем более, обсуждаться не будут.

– «Ну и что же это был за сон?» – холодно осведомился Графит, когда я немного успокоилась, и перестала отшвыривать его копыто, время от времени, проходящееся по моей спине – «Быть может перестанешь вести себя словно избалованная дурочка, решившая устроить скандал?».

– «Это был сон!».

– «От которого ты орешь буквально через ночь?» – темнота под одеялом буквально сочилась сарказмом – «Милая, а тебе не кажется, что тебе стоит вновь немного полежать в той клинике, поправить немного здоровье…».

– «Чеееего?!».

– «… либо это не просто сон» – невозмутимо закончил свою мысль муж – «Что ты видишь, Скраппи? То, что с тобой произошло там, под Мейнхеттеном? То, о чем ты рассказывала мне тогда, на вечеринке?».

– «Я рассказала тебе?!» – поразившись, я перевернулась и уставилась в горящие глаза мужа, мигом забыв про злость. Такого просто не могло быть! Ведь я обещала, обещала себе, что никогда не притащу этот ужас в семью! Никогда не буду смущать этих добрых существ, что заселили покинутый людьми мир, страшными историями о том, что творили мы когда-то друг с другом!

– «Помнишь ту вечеринку в честь детей, у Эпплджек, после которой у тебя сильно болела голова?».

– «Чт… Чтооооо?!» – вытаращившись на невидимую в темноте фигуру Графита, прохрипела я – «Так значит, ты использовал ее для того, чтобы меня напоить?!».

– «Мы потратили полтора галлона[19] нового сидра Эпплов, а ты была трезва, как стеклышко, и только блестела своими черными глазенками, словно пуговицами! Полтора галлона, Скраппс! И ты мне еще клялась, что бросила пить?!».

Я молчала, тяжело дыша и просто не представляя, что мне сказать. Вот так вот просто – любые слова, рождавшиеся у меня в голове умирали, не успев соскочить с языка. Предательство того, кого я уже два года как считала своим мужем, ударило по мне с силой пудовой гири, и я просто не понимала, что мне делать дальше.

Завыть – или убежать.

– «Что я рассказала?».

– «Ты рассказала достаточно. Почему ты молчала об этом, Скраппи? Почему молчишь до сих пор?» – сжав мои плечи, муж притянул меня к себе и тряхнул, словно старый половичок – «Почему?!».

– «А чем я должна была хвастаться?» – на мою грудь опустилась пудовая гиря, выжимая из меня остатки дыхания, вырывавшегося из пересохшего вдруг горла надсадным хрипом – «Тем, что меня избили, переломав все кости? Тем, что меня сунули в печь? Тем, что они сожгли половину моего тела, приготовив меня, словно карпа, живьем?[20] Чем я должна была хв…».

– «Что ты сказала?! Повтори!» – уже не сдерживаясь, заорал на всю комнату Графит, тряся меня, словно большую плюшевую игрушку. Грохнув, открылась дверь, и на пороге возникла Бабуля, зашедшая узнать, что вдруг приключился за шум. Увидев бешеные глаза мужа, она отступила в темноту коридора, в то время как сжимавшие меня тиски чужих копыт все сильнее сдавливали мое тело.

– «По-вто-ри!» – негромко, угрожающе протянул супруг.

– «Так значит, ты не знал…» – зажмурившись, я попыталась изо всех сил боднуть проклятую фигуру, что держала меня за плечи – «Обманщик! Врун! Как ты мог?!».

Не отвечая, Графит притянул меня к себе, и не обращая на мои крики и сыплющиеся на него удары, все сильнее прижимал меня к груди. Я обвиняла его в лжи, в манипулировании, в жестокости и двуличности, пиная ненавистное мне тело, пока не устала, пока не охрипла, пока не покорилась судьбе, безвольно повиснув в объятьях супруга. Проснувшись от нашего крика, громко вопили и плакали дети, что-то неодобрительно ворчали в своей комнате старики, а я все так же валялась на кровати, наполовину расплющенная хваткой своего жеребца, тщетно пытаясь собраться с силами, и вырваться из его копыт.

– «Почему ты мне не сказала?».

Почему? А зачем? Для чего? И о чем?

– «Почему ты ничего мне не говорила?».

– «За…чем?» – прошептала я, глядя сквозь полнившуюся шумом комнату.

– «Ты могла мне не врать» – прошуршала в ответ темнота. Что-то тяжелое упало мне на лоб, покатившись по шерсти, соленой каплей скользнув по губам.

– «Я не… Я не могла тебе это сказать».

– «Кто я такой? Кто я, если не могу защитить даже тех, кто мне дорог?».

– «Ты сильный!» – подняв голову, я ткнулась носом в мокрую щеку. Откуда эта влага на шерсти? – «Ты сильный и смелый! Ты просто… Ты просто не успел. Это моя вина. Я не дождалась… Я не смогла дождаться».

И вновь тишина.

– «Как?» – наконец, донесся до меня сдавленный, осевший голос мужа – «Когда мы… Когда я… Когда тебя нашли, ты была вся… Но на тебе не было ни единой царапины. Мы сочли тебя перевертышем, как ту тварь, что прикинулась тобой на вокзале. Как ты выжила – после всего, что произошло?».

– «Богини» – одно слово, и оно объяснило все. Отстранившись, Графит посмотрел на меня, внимательно скользя взглядом светящихся глаз по моему телу. Взглядом, которому не помехой была самая густая темнота – «Богини… Они… Не важно. Они спасли меня. От смерти, и от самой себя. От того, что было бы гораздо хуже чем… Прости. Прости, что не сказала раньше».

– «Почему?!» – казалось, этот вопрос был для него самым мучительным из всех, затмив собой даже жгущее душу желание узнать подробности того, о чем обманом он вынудил меня рассказать – «Почему, Скраппи? Ну разве я настолько слаб, что ты мне так не доверяешь?».

– «Я не хотела причинять тебе боль!» – прошептала я, кусая черную шерсть – «Я не хотела тебя мучить!».

– «Так вот какие кошмары тебе сняться по ночам».

– «Нет, это другое. Клянусь! Они… Они о детях. О том, как в комнату приходит кто-то, и… И эти сны... Кошмары... Они становятся все более подробными! Вот что меня мучает по ночам, поверь! Я похоронила воспоминания о произошедшем, закопав их в глубокой могиле, построила над нею дом, и поселила туда воспоминания о… О том, как мы жили весь этот год. О том, как мы с тобой впервые вынесли малышей на воздух – помнишь? Ты пришел со службы, не спав почти двое суток, но мне так и не удалось тебя уложить, и вечером, мы вдвоем вышагивали по площади возле Ратуши, гуляя и наслаждаясь последними днями зимы. Ты помнишь, какие вытянувшиеся морды были у этих сплетниц, когда они увидели жеребят, здоровыми и веселыми, во время праздника Зимней Уборки? Как поздравляла нас Мэр и новая принцесса? Я помню все это, только это! Клянусь!».

Не отвечая, Графит покачивался, сидя на кровати, и я качалась вместе с ним. Вновь заглянув в нашу комнату, старики прокрались к кроватке, и стараясь ступать как можно тише, забрали детей к себе, оставляя нас в темноте. Тишина, лишь тихо потрескивает старый дом, да где-то недалеко, шуршит земля, разрываемая черными корнями. В наш дом они опасаются лезть, а каково остальным? Сидеть по домам, стискиваемым неизвестными растениями, и дрожать, слыша, как хрустят стены и отрываются доски постепенно разрушаемых жилищ… А если кто-то спустится в подвал – что ждет его там, в темноте?

Мы должны собрать всех, кого сможем.

– «Прости. Я… Я должна была тебе сказать. Пусть не так, пусть как-нибудь по-другому. Обмануть. Ну зачем ты вынудил меня сделать это вот так?».

– «Как?».

– «Грязно. Я всегда боялась, что это произойдет именно так» – призналась я, ощущая, что мои мысли мечутся по Понивиллю, уже собирая всех, кто прятался от страшных посланников Вечнодикого леса, собирают их и ведут сюда, в благословленный богинями дом. В укрытие. Убежище. Стремясь найти – и убежать от того, что происходило здесь и сейчас.

– «Это я виноват. Мне не следовало отпускать тебя в Обитель».

– «Тогда я не выдержала бы всего, что выпало на нашу с тобой долю. Я не вытащила бы тебя из Дарккроушаттена. Я не смогла бы помочь принцессам. Я не возглавила бы Легион, разбивший грифонов у Белых Холмов. И наверное, сломалась бы в том месте. И именно этого я боялась – что после всего, что произошло, ты меня возненавидишь».

– «Я не тебя, я себя ненавижу».

– «Прекрати уже отвечать односложно» – негромко попросила я мужа.

– «А ты хочешь, чтобы я радовался? Но чему?» – с отвращением поинтересовался у меня мышекрылый жеребец – «Тому, что я не смог за тобой уследить? Что я позволил тебе исчезнуть на несколько недель? Позволил тебя похитить? Позволил сделать с тобой то, о чем ты мне рассказала? Чему, скажи мне, я должен обрадоваться, и зачем?».

«Ты жива».

– «Ну, например, тому, что я жива» – ухватившись за подсказку, данную мне Древним, словно за сакраментальную соломинку, злясь на саму себя, я заставляла себя говорить, буквально выдавливая царапающие горло слова – «Тому, что мы вместе…».

«Дети».

– «Тому, что с нами – наши дети. Которых мы зачали и выносили, несмотря ни на что».

«Вместе. Сейчас» – голос внутри становился все тише и тише, но я поняла, что имело в виду древнее существо. Что имела в виду я. И о чем подумали мы оба.

– «Прошу, останься со мной, хотя бы на эту ночь. Пусть дети побудут у наших стариков – мы просто будем лежать рядом друг с другом, а завтра… Завтра я соберу всех, чьи дома все-таки доломают эти корни и приведу их сюда. А ты…».

– «А я – все так же буду рядом с тобой, Скраппи. Даже когда далеко» – приняв какое-то решение, Графит повернулся, и очень серьезно поглядел мне в глаза – «Пускай я буду мучиться и переживать за тебя – как обычно, но… Я никогда тебя не брошу, ты поняла меня? Никогда!».

– «Я поняла» – покорно согласилась я, присаживаясь рядом с мужем.

– «Хорошо. А теперь я схожу за бутылкой, а когда я вернусь… Я хотел бы услышать всю эту сталлионградскую историю. От начала и до конца».

***

– «Значит, они у тебя в подвале?».

– «Да, сахарок. Я только что тебе сказала, что они у меня в подполе».

– «То есть, в том самом подполе?!».

– «Уххххх!».

– «Там, где находится бочка с тем самым «Суперсидром», да?» – я хотела быть максимально уверенной, за что я тут собиралась рисковать своим здоровьем и остальными пони, еще не найденными нами в заблокированных корнями домах – «Тогда вперед! Шнель, шнель!».

– «Эй, торопыга! Я хотела сходить за Флаттершай – все-таки, это сорняки, хоть, как ты говоришь, и из Вечнодикого леса, поэтому должны же у нее найтись какие-нибудь бобры, которые могут обглодать эту гадость! Клянусь хвостом своего прадеда, они уже захватили весь Понивилль!».

– «Нельзя терять ни минуты!» – провозгласила я, хватая Эпплджек за хвост, и держа его передними копытами, словно перегруженный вертолет, зажужжала в сторону амбара, не слушая протестующих выкриков медленно вращавшейся подо мной подруги и стонов вцепившегося в мою гриву жеребца – «Держись, Ник! Пока мы теряем время, бочонок замечательнейшего, холодного, шипучего «Суперсидра» находится во власти злобного монстра! Зверя! Чудовища из легенд! И мы обязаны его спасти!».

Наступившее утро прошло бурно, хотя и довольно бестолково. Опаздывавший на службу Графит был явно не в лучшем настроении, да и похоже, все еще находился под впечатлением от рассказанной мной этой ночью истории, и дулся за то, что я не рассказала ему обо всем раньше. Жеребцы! Наивные, как дети, они предпочитают знать «всю правду», долго страдая впоследствии от своих желаний! Не мешаясь под ногами у мечущегося по кухне мужа, я молча набросала в коробку для завтраков какую-то стряпню, добавила пару завалявшихся пилюль от похмелья, предложенных мне некогда аптекарем, продавшим снотворное для той предвоенной вечеринки, и положила ее на самое видное место, чтобы Графит смог все-таки ее найти, когда начнет третий или четвертый заход, хлопая дверцами шкафчиков и зачем-то заглядывая в печку. Получив на прощанье поспешный «кусь-за-ушко», я лишь возвела очи горе, увидя нарисовавшуюся на пороге Бабулю, и побыстрее смоталась из дома, удачно избежав разговоров и долгих нравоучений, касающихся прошедшей ночи. Поджидавшие его у входа стражи с опаской косились на шуршащие вокруг корни, но несмотря на все просьбы местных жителей, остаться не могли – что-то нехорошее случилось в Кантерлоте, и долг заставлял Графита оставить свой дом, бросаясь на помощь столице.

Понивилль представлял собой довольно жалкое зрелище. Опутанные толстыми, черными корнями дома топорщились шипами, словно дикобразы, и черные листья, казалось, старались побыстрее скрыть их от чужих глаз. В тревожно-лиловом небе по-прежнему летали черные тучи, а солнце и луна одновременно заняли небосклон, соперничая друг с другом за право находиться на небе. Огромные части каких-то растений, а может, и одного и того же растения, опутывали наш городок, скребясь и слепо тычась в деревянные стены домов, и явно пытались добраться до спрятавшихся в их недрах обитателей. На концах самых длинных и гибких из них появилась какая-то завязь, странная мешанина из острых листьев, сжимавшихся и разжимавшихся, как чудовищная ладонь. Их внутреннюю поверхность покрывал веселенький зеленый пигмент, но мне с первого взгляда не понравилась куча отверстий у основания этих пугающих «цветков» – и как оказалось, совершенно не напрасно.

«В сторону!».

– «Берегись!» – крик Древнего и Ника раздались одновременно, заставляя меня нырнуть, впечатываясь грудью в раскисшую землю. Над моей головой, с тихим шуршанием, промчалось густая струя грязно-зеленых спор, оставив на стене дома Дейзи, Лили и Роуз отвратительного вида пятно. Чудом избежав еще одного плевка, я отлетела подальше, передергиваясь от подсунутой мне в голову картинки каких-то человеческих ужастиков. Похоже, высшее образование лишь называлось в те времена «высшим», раз этот старый хрен смотрел такую ересь…

«А ты проверь!».

– «Нет уж, спасибо!» – буркнула я, пятясь к синему жеребцу, облокотившемуся на свою короткую полицейскую дубинку. Судя по царапинам на его боках, он уже успел повстречаться с этими милыми существами – «О, привет, Ник. Как делишки?».

– «Все отлично, Раг. Все просто замечательно. Что это за дерьмо, обосри его господь, а?».

– «Мне кажется, что это вторжение Вечнодикого леса. Ну, той черной, пугающей рощи, заходить в которую осмеливаются лишь сумасшедшие, герои, вроде Твайлайт и ее компании, и ты со своей дубинкой» – нервно хмыкнула я, глядя, как особо настырный ствол пытается пролезть в дымовую трубу коттеджа – «Хотя я могу и ошибаться, и все мы участвуем в съемках реалити-шоу «Зомби-апокалипсис», поэтому нужно торопиться».

– «Да брось, Раг! Я же вижу, что это какие-то сраные растения!».

– «Ну и что? Разве ты не помнишь плакаты Гринписа «Природа нанесет ответный удар!»? Вот она, наверное, и нанесла. В конце концов, кто тут из нас должен быть специалистом по дешевым американским ужастикам?! Вот и давай, помогай! Нам нужно найти как можно больше выживших, и забаррикадироваться в супермаркете, пока не прибудет помощь от военных. Главное, чтобы и нас не порешили с этими растениями заодно…».

– «Ну и юмор у тебя… comrade. Угадал?».

– «А? О чем ты? Не понимаю…» – я сделала вид, что все слухи, говорящие обо мне, как о глупой и недалекой кобыле, абсолютно правдивы – «Ты не знаешь, где найти топор, или два?».

– «Нет. Зато я долго думал, и сложил два и два. Этот непонятный акцент, разные заморочки, неприкрытый расизм – ты точно оттуда, из-за Железного Занавеса, так?».

– «Думаешь, это поможет нам отбиться от этих сраных цветочков из жопы сатаны?» – тяжело взглянула я на увлекшегося антропологическими изысканиями жеребца, прерывая его обличительный монолог – «Сосредоточься, Маккриди! Нам нужны бензопилы или топоры!».

– «Бензопил тут отродясь не бывало, как я понимаю. Ручные нам не подойдут…» – вот за что я любила общаться со служившими где-либо людьми или пони, так это за то, что в ситуациях, когда нужно было действовать, а не предаваться рефлексии и самокопанию, их мозги всегда работали более-менее четко – «Мне кажется, за инструментами лучше зайти к этим фермерам, Эпплам. Где уж и есть какой-либо инструмент, так это у них!».

– «Отлично! Ты, случаем, не боишься летать?» – иронично усмехнулась я, подхватывая под мышки задергавшегося жеребца – «Эй, расслабься! Ниже земли не упадешь!».

– «Поставь меня на землю, Раг! Поставь, я сказал!» – засучив задними ногами, принялся орать Маккриди, дергаясь у меня в копытах, будто подхваченный ветром висельник – «Ты меня уронишь! О мой бог, мы падаем! Мы упадем!».

– «Дернись еще раз – и ты точно упадешь, причем в самый колючий куст, понял?» – рявкнула я, пыхтя в сторону Западного сада, в котором находилась ферма Эпплов. Внявший мне коп резко кивнул и зажмурившись, принялся бормотать про себя какую-то молитву, щедро перемежая ее громкими ругательствами и богохульствами, когда я делала особенно резкие рывки, избегая жужжащих от электричества туч или плюющихся зеленой дрянью растений. Кажется, до яблоневого сада эта дрянь еще не добралась, но мне пришлось сделать два полных круга, прежде чем я заметила тонкую нитку дороги, по которой, уворачиваясь от хлещущих черных бичей, ковыляло разноцветное семейство земнопони.

– «Скраппи! Ты видела эти сорняки?» – не размениваясь на приветствия, встревоженно вопросила меня Эпплджек, провожая взглядом свое семейство. Большой красный жеребец прихрамывал на заднюю правую ногу, но стоически переносил полученную травму, и без видимых усилий поддерживал плечом скрипевшую рядом салатовую старушку, умудряясь выхватывать зубами из особо колючих кустов свою младшую сестру, с воинственным кличем носившуюся вокруг отступающих от своего дома земнопони – «Обмажьте меня навозом, если эта дрянь лезет не из Вечнодикого леса! Но нам, земнопони, с ними ничего не сделать, как ни старайся. Наша соседка, Кэррот Топ, ни в какую не хочет уходить, она забаррикадировалась в доме, и трясется над своим урожаем моркови! Футы-нуты! Можно подумать, что ее несчастная морковь стоит того, чтобы пропадать из-за нее в лапах этих сорняков!».

– «У них нет лап» – заметил Макинтош, останавливаясь у поворота дороги – «Идешь?».

Этот здоровяк, как всегда, был крайне немногословен, что даже породило слушок о его умственной неполноценности, яростно, с пеной у рта, отрицаемый Эпплджек, утверждавшей, что это все козни глупых кобыл, которых она периодически выкидывала из семейного амбара, где они планировали свои засады на одного из самых завидных женихов нашего захолустного городишки.

– «Мы вытащим ее оттуда, даже если мне придется выдергать ей всю гриву и хвост» – покачала я головой при мысли о желтой кобыле с кудрявой, морковного цвета гривой, всем своим видом соответствующей выбранной ей профессии. С другой стороны, куда еще ей было податься с меткой в виде пучка из трех морковок и фермой с обширным огородом, на котором работало немало живущих в городке кобыл?

– «Эй, я бы не тратила на это свое время, сахарок. Она уже взрослая кобыла, и уж если она возьмет в копыта тяпку, я бы не поставила на этих черных паразитов и сушеного яблочного огрызка! Конечно, по уму, нам тоже следовало оставаться на ферме, и защищать наши запасы «суперсидра», но мне нужно попасть в город, чтоб отыскать какого-нить единорога, знающего магию от этой напасти, а братца с бабулей Смит я там одних не оставлю».

– «Суперсидра?» – насторожившись, я пихнула задней ногой сидевшего рядом со мной Маккриди, с тихими стонами, всеми четырьмя копытами державшегося за такую надежную, твердую, а главное, абсолютно неподвижную землю – «Ник, ты слышал? Цель меняется – мы должны освободить от захватчиков этот подвал!».

– «Как-кой подвал? Мой погреб, чтоль?» – насторожилась фермерша, от удивления стаскивая с головы шляпу, и принимаясь яростно выбивать из нее пыль и грязь, оставшиеся после сражения с посланцами черного леса – «Это слишком опасно, прыткая моя! Оттуда даже БигМак вылетел, как пробка из бочонка! Представляешь, что они сделают с тобой?».

– «Мне кажется, ты забываешь об одной тонкости, дражайшая поставщица лучшего в мире сидра…» – с ухмылкой, протянула я, глядя в глаза недоуменно комкающей в копытах шляпу Эпплджек, вновь пихая ногой Маккриди, со стоном принявшегося залезать ко мне на спину, хватаясь за гостеприимно отставленное крыло – «Я уже не пузатая, беременная кобылка, и теперь, никто не посмеет стоять между мной, и бутылочкой холодного, пенного сидра! Ну так где, ты говоришь, у вас там были топоры?».

***

«… чудовища из легенд! И мы обязаны его спасти!».

Полюбовавшись на написанное, я промокнула текст тяжелым, неудобным пресс-папье[21], и вздохнув, отложила в сторону исписанный листок грубой, волокнистой бумаги, уставившись на трепещущий огонек лампы. Старое стекло треснуло, фитиль нещадно чадил, но я вряд ли бы променяла на что-то ее уютный запах сгорающего керосина, негромкое потрескивание оранжевого огонька, и стук лохматых мотыльков, с размаху бьющихся в помутневшее от времени и жара стекло. Маленькие ящерицы, приползшие поглядеть на огонек, с тихим шуршанием пробегали по потолку, спускаясь на стены, где и оставались висеть вниз головой, с интересом глядя на трепещущий огонек и окружавших его насекомых. Потянувшись, я отложила в сторону деревянную ручку-перо, и грустно взглянула на толстый пучок гусиных перьев, приготовленный для меня всемилостивейшей правительницей пыльных томов, госпожой библиотек и принцессой непостижимых простым смертным знаний, Ее Высочеством Твайлайт Спаркл, все же исполнившей свое обещание, и заставившей меня вести дневник.

Делать я этого категорически не умела. Первые мои попытки изложить все на бумаге были почти нечитаемыми, поскольку выписывать буковки движениями головы и челюстей, чему учат каждого жеребенка, я еще не умела, а копытописный мой почерк привел бы в ужас любого аптекаря, однако это не остановило начинающего тирана, и получив нагоняй с угрозой заняться еще и чистописанием под надзором вдохновленной принцессы, я отступила, и принялась, по ее же совету, просто записывать все самое интересное, что происходило со мной за день. Или неделю. Или две. Это было не важно, но я была обязана уложиться в определенный лимит – пачка листов должна была быть не ниже венчика копыта, что доставляло мне определенные проблемы. Не так-то просто было угодить расквартированной в городке соправительнице божественных сестер, с линейкой проверяющей размер межстрочных интервалов.

Потянувшись, я отмахнулась от надоедливой бабочки, с безумным видом бьющейся мне в глаза, и неслышно прошлась по комнате, стараясь не скрипеть половицами. Вот интересно, а бывает у этих ночных насекомых не безумный вид? Или безумным он кажется лишь нам? Обдумав эту высокоученую, и явно философскую мысль, я тихо подошла к кроватке близнецов, поправив укрывавшую ее москитную сеть, сделанную из обычной марли, пропитанной отваром душистых трав. Торговец хозяйственными товарами, день-деньской катающий свою тележку-лавочку по городку, был рад продать мне сразу пять глиняных флаконов, и вроде бы даже не обманул, и маленькие серые комочки, свернувшиеся в центре кроватки, беззаботно сопели, надежно укрытые от надоедливой ночной мошкары.

Как хорошо, что этот мир пока не часто встречается с обманом.

Подоткнув плотнее край марли, я долго любовалась детьми. Свернувшийся поближе к стенке Санни казался серым холмиком, рядом с которым, вольготно растянувшись на спине и приоткрыв рот, громко сопела Берри, раскидав во все стороны маленькие ножки, две из которых она вновь умудрилась забросить на брата. Похоже, это будет еще та маленькая стервозка, и вскоре, мне предстояло задуматься над тем, как же именно мне нужно воспитывать моих детей. Быть может, я пока была плохой или мало что понимающей матерью, но и Древний, и Бабуля – даже они отмечали необычно скандальный характер жеребят, и сетовали, что я уж слишком балую серых охламонов. Быть может, пусть и так. Хотя сегодня, взбудораженная последними событиями, я была достаточно утомлена и могла охотно согласиться, что эти мелкие монстры могут вывести любого из себя. Устав слышать привычное вечернее нытье и рассердившись, я рявкнула так, что наши временные постояльцы тоже расстелили постели и смирно легли спать, побоявшись даже поинтересоваться, а к кому это я обращалась. Увы, на самих жеребят особого впечатления это не произвело, хотя количество вечернего ора немного сократилось – похоже, в будущем, проблему предстояло решать гораздо более радикальным путем…

Вскинув голову, я прислушалась к негромкому дыханию десятков пони, заполонивших наш дом. Вооружившись топорами, мы прорубились через сплетения черных стволов и отбили у сорняков подвал фермы Эпплов, и убедившись, что с бочками все было в порядке, и никто не покушался на запасы хмельного напитка, мы поспешили отступить, тщательно заперев за собой погреб, после чего – отправились по всему городку, стучась в оплетенные шипастыми стволами дома, и предлагая жителям устроиться у нас в доме, госпитале, а так же в полицейском участке, каменные стены которого не поддались нашествию леса, наглядно доказывая правоту Маккриди. Не все соглашались оставить свои дома добровольно, но обычно, хватало лишь грозного взгляда и вежливой речи охранника Понивилля, чтобы самые упертые пони соглашались провести ночь хотя бы в ратуше, куда, по странному стечению обстоятельств, корни пока не пытались пролезть, игнорируя высокие стеклянные окна. Так что теперь наш уютный домик представлял собой битком набитую ночлежку, каждый свободный клочок пространства которой был занят лежащими, сидящими, спящими и плачущими пони, со страхом глядевшими на темнеющие окна. Солнце и луна, сиявшие на небосклоне в течение дня, ушли, и теперь лишь колючие звезды скупо освещали лежащий где-то под ними городок, обычная ночная тишина которого отступила и спряталась, оборвав свои бархатные бока о колючие иглы шипов, с негромким потрескиванием, все глубже и глубже входивших в стены и крыши домов. Растеряв былой напор, корни взяли Понивилль в осаду, сплетаясь в настоящие стволы, и наш последний рейд по лавкам и домам, способный обеспечить всех нуждающихся хотя бы какой-нибудь едой, действительно стал последним – наши топоры и косы уже не могли справиться с толстыми конгломератами из медленно извивающихся растений, все гуще оплетавших дома.

Лишь одно существо чувствовало себя вольготно в этом бардаке, но думаю, что оно могло бы чувствовать себя вольготно везде, кроме каменной статуи, в которую было когда-то заточено. «Дважды, мадам!», как поправил меня этот драконикус – кошмарное существо, составленное из частей тел самых разных животных. Представившись «Дискордом, духом хаоса», он долго вился вокруг нас, ведя себя как злой и испорченный мальчишка, осторожно и планомерно действующий на нервы окружающим его близким и родным. Что ж, меня нельзя назвать по-настоящему умным существом, но даже без подсказки Духа я поняла, что действовать с ним нужно так же тонко, и поболтавшись вокруг, Дискорд, наконец, улетел, непонятно с чего оставшись довольным нашим вежливым разговором, полным завуалированных насмешек и обоюдных угроз.

Быть может тем, что я не грозилась через каждое предложение превратить его обратно в камень.

Наш разговор я быстро выкинула из головы. Каких только существ не привлекает наш городок, расположенный у края огромного, полного древней магии леса, и тратить время на каждого, кто обладал возможностью болтать, было бы интересно Селестии или Флаттершай. Я была более приземленным созданием, даже несмотря на наличие крыльев, поэтому в тот момент меня больше волновало количество еды и питья, которое мы должны были распределить между всеми пони, находящимися в ратуше, участке и нашем доме. Химера-надоеда улетел домогаться до шестерки подруг, устроивших военный совет в библиотеке, а я – отправилась помогать тем, кто по каким-либо причинам не мог самостоятельно добраться до безопасного местечка. Принцессы попросили меня не вмешиваться? Отлично. Что ж, тогда и я не собиралась помогать героиням корчить из себя спасителей Эквестрии, преодолевая придуманные ими же трудности, или советовать разуть глаза и посмотреть на юго-восток, где над «окультуренным» языком Вечнодикого леса, мерцая, разгорался в небе переливающийся разлом, замеченный при нашей встрече радужногривой пегаской, долго оравшей что-то про «расколовшиеся небеса». Хотя черные тучи, кажется, занимали ее воображение больше, нежели какое-то светошоу, хотя кто я такая, чтобы ее судить? В наполненном магией мире чего только не происходило, и то, что раньше мне не попадалось на глаза, могло быть вполне обыденным явлением для наших потомков… Выключив лампу, я быстро забралась в постель. Несмотря на тесноту, нашу комнату решили не трогать, оставив в полном моем распоряжении, хотя это решение и заставило меня начать недоуменные расспросы, к моему глубочайшему сожалению, не давшие мне никакого ответа. У всех были те или иные причины, правдивые и откровенно выдуманные, поэтому я быстро бросила надоедать своим невольным гостям, и чтобы скоротать медленно тянувшееся время, принялась за свой дневник.

«Не грусти. Узнаем. После».

– «Ты прав, старина» – закрыв глаза, я принялась разглядывать бегавшие под веками пятна света. Зеленые и белые, синие и красные, они двигались, застывали, сливаясь в причудливые фигуры, словно бегущие по небу облака. Быть может, завтра тучи уйдут? Или Твайлайт, собравшая свою Шестерку, известную на всю Эквестрию группу героинь, вновь найдут выход из положения? Она была неважным летуном, почти как я в свое время, и путь до Кантерлота, занимавший у нас от нескольких часов до полудня, принцесса проделала почти за сутки, с грохотом приземлившись в своей библиотеке, что дало мне повод вдоволь поржать над недовольно кривившим морду аликорном, еще недавно, в бытность свою единорожкой, постоянно отчитывавшей Рэйнбоу Дэш за крайне неаккуратные приземления в «Золотых Дубах».

«Принцесса. Уверена. Надеюсь».

– «И я тоже надеюсь, что у них все получится» – хмыкнула я себе под нос, понемногу проваливаясь в сон – «Твайлайт – мастер… решать… тесты…».

Утро было…

Нет, утра еще не было, как не было и ночи – небо вновь было поделено пополам, недвижимо застыв в этих странных сумерках. Тревожный серый свет едва заметно подсвечивал черные корни, все ближе подползавшие к нашему дому, вместе с ратушей и участком пока еще остававшемуся островком спокойствия и безопасности посреди бушующего моря таинственных игрищ аликорнов. Я не имела ни малейшего понятия, в чем должно было состоять это «испытание», и чьим именно испытанием оно должно было стать, но почему-то я крепко подозревала, что дело не обошлось без развалин старого замка, у подножья которого недобро чернела, укрытая в стене большого кратера, таинственная пещера.

Мой беспокойный сон, в котором вновь мелькали какие-то образы, закончился уже привычным мне образом – возле кроватки с детьми. На этот раз я не орала, не рубила и не била по стенам, а просто открыла глаза, встретившись взглядом с непонимающе вытаращенными детскими глазенками, светящимися, словно две пары фонариков, из-под марлевой сетки, тонко пахнущей горьковатым отваром трав. В доме царила никем не потревоженная тишина, лишь изредка нарушаемая звуками множества спящих в одном помещении пони, негромко постанывавших, звучно сопевших, ворочавшихся и кашлявших где-то за стеной. Расправив дрожащими копытами сетку, я тихо отошла от кроватки и обессиленно привалилась к спинке постели.

«Во что я превратилась, а?».

Покосившись на стол, в котором были спрятаны пилюли, я обессиленно повесила голову, разглядывая собственный живот и задние ноги. Сероватые, пахнущие хвоей, таблетки не то что бы не помогали – они лишь позволяли забыться и не тревожить родственников и мужа дикими воплями по ночам, однако они никак не могли повлиять на эти кошмары, приходящие теперь уже каждую ночь, и я впервые задумалась о том, что возможно, психиатрическая больница была бы наилучшим выходом из сложившегося положения. Лечь, отдохнуть от забот и тревог, забывшись в тяжелом, медикаментозном сне, после которого ты долго приходишь в себя, не понимая того, где ты находишься, не узнавая ни ходящих рядом людей или пони, ни, собственно, того, кто лежит в твоей постели, вместо тебя моргая глазами и глядя в потолок, и размышляющего о том, кто же именно тут лежит. Довольно путанно, не так ли? Зато довольно верно. И чем, спрашивается, не жизнь? В этом мире совсем не редкость доктора, неравнодушно относящиеся к своим пациентам, нисколько не мечтающие сделать из попавших в их копыта идиота спокойное, никому не досаждающее растение. Вон, Скрю Луз – до сих пор гавкает себе и гавкает в госпитале Понивилля, хотя уже несколько раз врачи пытались перевести ее в какой-нибудь приют для душевнобольных. Кажется, в городе даже появился новый доктор, который решил, что сможет ее вылечить… Что ж, надеюсь, он добьется успеха.

Желание оказаться где-нибудь там, где за тобой присмотрят, вытрут сопли, погладят по головке и дадут много вкусных таблеток, после которых можно долго и ненапряжно разглядывать мультики, крутящиеся в твоей голове, накатило на меня с новой силой, заставив дернуться, словно от удара. Откуда это желание убежать от реальности? Почему именно сейчас? Ведь когда-то, всего год или два назад, я мечтала о такой тихой, семейной жизни! А теперь?

«А что теперь? Теперь ты сидишь в четырех стенах, и ничего не делаешь, кроме проверки бумаг, присылаемых тебе на подпись твоим заместителем, да выгуливаешь детей» – ехидно прошептал мне на ухо гадкий голосок – «Разве этого ты хотела? Не этого ли боялась? Вот так вот и становятся дерганными невротичками, и виной всему – скука. Признайся в этом хотя бы себе».

– «Скука?» – не веря себе, прошептала я, пробуя это слово на вкус. Что-то сыпучее и абсолютно безвкусное, лишенное жизни, как высохший до состояния камня сухарь – «Скука? Да я же сплю по четыре часа. О какой скуке речь, когда за окошком лазают черные тентакли, а принцессы едва не дерутся за право понянчить наших детей?».

«А Твайлайт?».

– «А что с ней? С Твайлайт?».

«Она прилетела спасать Понивилль. Но разве она попросила тебя о помощи?» – не унимался голосок. Кто-то маленький и ехидный, трясясь от злого возбуждения, все быстрее и быстрее нашептывал мне на ушко ехидные слова – «Разве она вспомнила о том, что у нее есть подруга, по слову которой множество пони сожжет эти корни дотла? Разве она вспомнила про твою нечувствительность к магии?».

– «Принцессы просили не вмешиваться!».

«Да. И тем самым лишь подтвердили, что сбросили тебя со счетов. Указ номер такой-то, дата, подпись. Самой-то не противно?».

– «Ну все! С меня довольно!» – прошипела я, вскакивая на ноги, и нетвердой походкой направляясь к столу. Выдвинув ящик, я на мгновение заколебалась, глядя на баночку из дутого стекла, за стеклом которой призывно поблескивали пилюли, маня к себе потемневшей от времени, сахарной глазурью. Всего пара таблеток. Всего пара…

Где-то невдалеке проухала сова.

«Бред! Хватит с меня! Хватит!».

Рванув крышку банки, я отправила ее содержимое себе в рот.

Нападение произошло быстро и как мне показалось, довольно профессионально. Глотая скрипящие на языке шарики лекарств, я уже поворачивалась к постели, ища глазами припрятанную возле ножки бутылку открытого позавчера вина, когда мои уши уже отметили внезапную тишину, что опустилась на дом. Скрип половиц и сопение спящих утихли, пропали все стоны и кашель, стихло даже сонное хныканье жеребят, и на спящий домик опустилась неестественная тишина. Где-то под окном еще раз ухнула сова. Но сова ли?

«Берегись!».

Как всегда, Дух констатировал очевидное. У каждого из нас есть определенный языковой шаблон, в рамках которого мы мыслим и слышим чужую речь, непроизвольно отмечая многие языковые нюансы. Мы привыкаем выражать те или иные звуки известными нам аналогами, существующими в нашем языке, и не замечаем того, что резануло бы слух любому другому существу, привыкшему к родной для него речи. Быть может, этот крик и был бы похож для любого пони на уханье охотящейся совы, но для меня это были лишь странные, заунывные выкрики, издаваемые существом с мягкими, подвижными губами.

«Вуххуу-вуххуууу, говорите?![22]» – прошептала я, роняя изо рта не помещающиеся в него пилюли. Десятки маленьких шариков с веселым стуком покатились по полу, пока я лихорадочно рылась в верхнем ящике комода, стараясь как можно быстрее достать лежащий там…

*БАХ*

С громким стуком окно распахнулось, обдавая меня промозглой прохладой, и я почувствовала, что лечу по комнате, когда запрыгнувшая в него фигура, перекувырнувшись в воздухе, словно пьяный бурундук, обрушила мне на грудь свои ноги, отправив в путешествие, закончившееся возле соседней стены. Удар о вздрогнувшую от соприкосновения с моей тушкой стену выбил из меня весь воздух, еще остававшийся в моей груди после столь грубого обращения с ней неизвестного, приземлившегося посередине комнаты. Мне повезло, что удар пришелся вскользь, по отшатнувшемуся от града осколков телу, в противном случае я бы не поручилась за то, что смогла бы так легко вскочить на ноги, поворачиваясь к закутанной в мешковатый плащ фигуре.

– «Ауч! Ауууууу!».

Ну хорошо, не слишком-то и легко. Но вскочила ведь, правда?

– «Ты… Об этом… Пожалеешь…» – гримасничая, я выпустила добычу из копыт, и кряхтя, направилась к пришельцу, в странной нерешительности остановившемуся в центре комнаты. Казалось, он быстро, но с интересом осматривался по сторонам, словно пытаясь отыскать что-то в моей берлоге – «Брысь, тварь!».

Второй удар я пропустила. Будет даже честнее сказать, что я попросту его не заметила – стоявшая передо мной фигура слегка наклонила голову, скрытую просторным капюшоном, и кажется, слегка сместилась в сторону, уходя от моего удара… Комната закружилась, и я вновь ощутила, что лечу куда-то вперед, теперь уже в сторону двери.

В сторону быстро открывавшейся двери.

*БАЦ*

– «Аиииииииии!» – мой голос сорвался на визг, когда гостеприимно распахнувшаяся дверь изо всех сил шарахнула мне по носу, отозвавшемуся звонким хрустом, пробравшим меня до копыт. Звезды и планеты водили в моих глазах бесконечный хоровод, на нос словно опустили тяжелую гирю, но сквозь какофонию собственных стонов, мерцания звезд и поскрипывающих под чужими копытами досок пола я услыхала вначале негромкий, а затем все более явственный писк, быстро перешедший в дикий ор, с которым проснувшиеся дети решили довести до моего сведения свое недовольство столь ранним и бурным пробуждением.

– «От-тойдите… Отвалите от них, твари!» – отпустив кровоточащий нос, я принялась шарить по полу в попытке нащупать свой понож, валявшийся где-то тут, между кроватью и открытой дверью. Не слушая моих стонов, фигуры направились к детской кроватке, и быстро сорвав с нее марлю, остановились, что-то решая. Рванув на себя наконец-то нащупанный кольчужный чулок, я кое-как нацепила его на переднюю правую ногу и шумно попрыгала в сторону чужаков. На этот раз удар их был слитным и неторопливым, словно элемент экзотического танца, но резанувшая мои плечи боль подсказала мне, что вторгшиеся больше не шутят.

«Вставай! Прошу! Быстрее!» – взревело у меня в голове, но я уже поднималась, словно сомнамбула, не слушая ни предостерегающего шипения вторгшихся в мой дом незнакомцев, ни что-то рычавшего внутри меня Духа, ведь под плащом у одного из пришельцев я увидела короткий и толстый кинжал, блеснувший мне в глаза искорками перламутровых раковин, усеивавших рукоять.

А может, это была копытоять? Или лапоять?

«Убийцы!» – рявкнул Древний так, что меня пошатнуло. Быть может, это меня и спасло от промелькнувшей мимо конечности супостата, но отнюдь не защитило от последовавшей за ним серии быстрых ударов, пришедшихся по всему моему телу. Негромко покрикивая, словно птица, фигура двигалась вокруг меня, с сумасшедшей скоростью лупцуя мое тело. Каждый удар находил свою цель, каждый мой взмах был блокирован хлестким ударом, и вскоре, я слепо размахивала во все стороны правой ногой в попытке защититься от этого ослепляющего шквала ударов. Боль приходила не сразу, отнюдь, а спустя лишь какое-то время, словно жестокий противник стремился не столько измотать, сколько измучить меня, отвлекая от подельника, вновь склонившегося над кроваткой.

«Мааааааа! Мааааааамяяяяяяяяя!».

Громкий, визгливый детский крик разорвал тишину дома. Забыв обо всем, я обернулась, и дикими глазами уставилась на вторую фигуру, вынимавшую детей из их кроватки. В тот жуткий миг я даже не поняла, кто именно из малышей, в столь неподходящее время, произнес свое первое слово, но мне кажется, именно оно было той соломинкой, что обычно ломают спины глупым, пятнистым, и очень упертым верблюдам.

И именно с него начинается эта долгая и мрачная история.

– «МммммррррррааааААААЗИИИИ!» – взревев, я крест-накрест рубанула перед собой выскочившими из поножа клинками. Отшатнувшаяся фигура, на задних лапах прыгавшая вокруг меня, своим движением дала мне возможность обернуться ко второму существу, и резким ударом распороть его балахон, выбивая уже знакомый мне кинжал, со стуком улетевший под кровать. Никто не проснулся, никто не зашел в комнату, чтобы выяснить, откуда эти грохот, вопли и шум, но в тот момент я ощутила, что мне это было и не нужно – я сама была готова порвать этих странных существ на клочки, к какому бы виду разумных они ни принадлежали.

– «УБЬЮ!» – я не знала, откуда раздавался этот рев. Был ли то Дух, кричащий что-то в моей душе, и заставляющий тело вибрировать, словно колокол, или это моя больная голова, получившая слишком много ударов, столь забавно резонировала в такт моему крику, но поднятый мной шум явно испугал забравшихся ко мне убийц. Бросившись к детской кроватке, я едва не навернулась от сильного рывка, с которым знаток единоборств схватил меня за гриву, и попытался оттащить от своего подельника, откинувшего плащ, и запихивающего моих детей в седельные сумки.

– «ТВАРИ! СМЕРТЬ!» – конечности скрывавшегося под балахоном ассасина оканчивались черными копытами. Получив несколько хлестких ударов по морде и голове, я лишь разъярилась и медленно двинулась вперед, преодолевая боль и сопротивление первого нападавшего, старавшегося оттащить меня от кроватки, возле которой его подельник уже запихивал визжащих малышей в сумки на своих боках. Опутанная тряпками нога обвилась вокруг моего горла, и я, не глядя, несколько раз ткнула лезвиями поножа куда-то назад, пока не нащупала ими что-то податливое, мягкое – и брызнувшее теплым мне на бок. Свои, свои же, вновь ударили в спину! Не монстры, не грифоны и не верблюды – пони пробрались ко мне в дом! Рванувшись, я высвободилась из цепких копыт, и кашляя, рванулась в сторону второго пришельца, быстро и грубо запихивавшего кого-то из детей в свою котомку. Протянув ноги ко второму, он понял, что не успевает – я была слишком близко, и взмахнув изодранным плащом, фигура развернулась, хлестнув чем-то длинным мне по морде, стремясь попасть по глазам, и опрометью бросилась наружу, поскальзываясь на рассыпанных по полу пилюлях.

– «УБЬЮ!» – вновь взревела я, бросаясь в погоню. Быстро оглянувшись, я на секунду заколебалась, не решаясь оставлять одного из своих детей с одним из убийц, но закутанная в тряпки фигура, постанывая, уже вываливалась из окна, пачкая мебель и пол темными брызгами крови, казавшимися абсолютно черными в полутьме. Повинуясь волне ужаса, пробежавшейся по мне изнутри, я бросилась из комнаты прочь, пытаясь догнать похитителя, уже грохотавшего копытами по коридору первого этажа. Едва видимая масса спящих на полу тел медленно шевелилась, словно бы только сейчас услышав всю ту кутерьму, что творилась уже… минуту? Две? Десять? Время не имело для меня значения, а главным было только одно – выскальзывающая в дверь фигура, несшаяся по тропинке вперед, к черным зарослям толстых корней. Поскальзываясь и оступаясь, я кубарем скатилась по лестнице, с хлопком приземлившись на крыльце нашего дома. Убийца уже убегал, его темная фигура лишь на мгновение притормозила у края заполненного темнотой пространства, образовавшего извилистый и темный лабиринт из переплетенных стволов поскрипывающих растений. Словно издеваясь, фигура обернулась, вскинув переднюю ногу в размашистом, пренебрежительном, таящим угрозу жесте…

«НЕЕЕЕЕПРООООЩУУУУУУУ!» – что-то яркое и длинное протянулось между мной и стоящей у дороги фигурой. Длинный, белоснежный луч ударил меня по глазам, заставляя заорать от боли, пронзившей все мое тело. Миллиарды острых игл вонзились в мой позвоночник, острой лентой пробежав от хвоста до головы, заставляя выгибать сведенную в агонии спину. Грохнувшись на землю, я заорала от боли, начавшей рвать на части все мое тело, когда боль, месившая мой позвоночник, жгучим шаром прокатилась по шее – и сосредоточилась где-то на лбу.

Ощущение, длившееся всего секунду, в тот момент растянулось на вечность. Тяжелый, тупой кол вонзился мне в лоб, и ломая хрустящие кости, начал свое неторопливое движение внутрь, раздирая, выворачивая и круша. Что-то жгучее, словно кипящая кровь, выплеснулось наружу, опаляя жаром мое извивающееся в агонии тело, но как я ни старалась, я не могла опустить свою морду, убирая ее из-под убивающего меня луча. Откуда-то издалека донесся жуткий крик, наполненный страданием и ужасом – и быстро пропал, сменившись абсолютной темнотой.

«Это… кричала… я?».

Наконец, боль пропала, сменившись абсолютной тишиной. Извернувшись, я заорала от резкой боли, вновь пронзившей мой позвоночник, но это был лишь слабый отголосок того мучения, что мне довелось пережить всего несколько мгновений назад, его слабое подобие. Моргнув раз, затем второй, я лишь размазала по морде что-то теплое, неприятно пахнущее разогретой медью. Меня вновь, как когда-то, окружала лишь темнота, да плавающие в ней светлые пятна, словно в насмешку, избегающие обращенного к ним взгляда. Ныряя в темноту каждый раз, когда я пыталась их рассмотреть, они выпрыгивали из нее, лишь стоило мне отвести глаза, и вновь маячили на периферии зрения, пытаясь отвлечь меня от главного – негромкого детского крика, раздававшегося где-то вдали.

– «Сссааннии…» – захрипев, я попыталась подняться, но ставшие ватными ноги меня подвели, и я рухнула, завалившись в какую-то дурно пахнущую лужу. Похоже, я обмочилась, но в тот момент меня абсолютно не волновало, что именно происходит с моим телом, ведь там, впереди, плакал мой жеребенок, уносимый бездушным убийцей – «Берррииии…».

И я поползла вперед, извиваясь, словно покалеченный колесом телеги уж.

– «… ыыыыааааппппииии… еняяяя… ыыышшиииишшь?» – какие-то звуки возникли позади. Приближаясь, они становились все громче, словно кричавшие продирались сквозь густой войлок непонятного лабиринта, искажавшего любые слова. Зарычав, я вновь забросила вперед непослушные, не желающие гнуться ноги, и вновь толкнула себя вперед, и опять, и вновь, и снова. Крики приближались, лупя по моему обнаженному мозгу не хуже утыканных гвоздями дубин, но самым плохим было то, что они не давали мне услышать крики и плач моего жеребенка! Он был уже близко, совсем недалеко! Еще чуть-чуть!

«О Селестия и Луна! Дайте сил! Прошу! Только добраться! Защитить!».

Крики приблизились, а вместе с ними – и чей-то голос, сотрясавший меня изнутри. Чьи-то копыта схватили меня, поволокли… Закричав от отчаяния и боли, я отмахнулась, срывая с себя чужие ноги, выворачивая и отбрасывая от себя убийц, и вновь потянулась к источнику крика.

– «…аппи! Отойдите! Осторожнее!» – крики сложились в слова, звучавшие где-то надо мной. Источник детского крика был уже рядом, и я слышала только его – «Что случилось? Что произошло?!».

– «Санни! Берри!» – безжизненный и хриплый, мой голос казался мне кусками сухого угля, царапающего мое горло и рот – «Дети! Где они?!».

– «Все в порядке, все… Скраппи, что случилось?».

– «Где мои дети?!» – темнота понемногу рассеивалась, превращаясь в серый туман, в котором бродили черные фигуры, поднимая над собой шары из белого света. Еще одна попытка подняться – и вновь падение в грязь, тошнотворно пахнущую чем-то стальным и соленым. Крик жеребенка приблизился, и в моих копытах оказался какой-то жесткий, пахнущий кожей кошель, из которого звучал громкий, надсадный, пронзительный – и такой милый и родной моему сердцу крик дочери, сердито оравшей сквозь жесткий материал своей тюрьмы. Откинув мягкую крышку, я прижала к себе голосившую малышку, и откинулась обратно на землю, стараясь укрыть ее от бед и забот хотя бы своим непослушным крылом, каждое движение которого сопровождалось стреляющей болью.

Но это было уже не важно.

– «Лежи, лежи, дорогая. Сейчас мы принесем что-нибудь…» – раздался надо мной дрожащий голос Бабули – «Внучек наверху. С ним все хорошо. Ты только лежи, ладно?».

– «Санни…».

– «С ним все хорошо!» – вновь кивнула ощупывавшая меня тень, потянувшись к кричащей дочке – «Вот, быстренько, пока никого рядом…».

– «А сын? Что с ним?» – что-то прохладное и явно металлическое скользнуло по сгибу моего крыла, опускаясь на шейку дочки. Скорее всего, амулет – старая добрая земнопони, даже в такой ситуации, не растерялась и сделала самую правильную, самую нужную в этот миг вещь. Дети не должны пострадать, тайна не должна быть раскрыта! У них есть те, кто позаботятся о них, даже если я…

– «Все… Все плохо?» – уронив голову в грязь, тихо спросила я бабку. Каждое движение порождало клубок острых игл, прокатывающихся по позвоночнику. Нос неимоверно болел, лоб жгло, но даже сквозь кисло-соленый запах крови я ощущала противный запах паленых волос – «Грива… Все сгорело?».

– «Кто это сделал, милая?» – копыто прошлось по голове, быстро отдергиваясь от макушки и лба, когда я зашипела от боли – «Что ж за изверги такие?!».

– «Где… этот? Который…» – слова путались, но мир вокруг постепенно становился все ярче. Туман уходил, и я уже могла видеть над собой отчетливые силуэты фигур пони, опасливо бродивших по палисаднику, окруженному, будто частоколом, поскрипывающими корнями – «Они приходили за детьми, Ба! Они приходили за детьми, как я и видела в этих кошмарах!».

– «Никого не видать. Только сумка и плащ остались, которые бросил один из негодяев» – покачала головой старушка, осторожно поглаживая меня по крылу – «Но дети тут, ты не дала их забрать. Все хорошо. Полежи. Мы унесем тебя в дом, и там позовем врача. Эта жуть еще не добралась до госпиталя, и может быть, кто-то из них сможет пробраться сюда… Но кто же это мог сделать? Ты видела, кто это был?».

– «Нет. Они были в плащах и капюшонах» – прикрыв глаза, я попыталась расслабиться и отстраниться от боли в спине, голове и носу, гоня прочь возникающий перед глазами образ сладковатых, пахнущих хвоей таблеток. Теперь нужно было лишь немного подождать, и я стоически стиснула зубы, ощутив на щеке измазанное чем-то старческое копыто – «Но я знала, что они придут. Я видела это – во снах».

***

– «Так значит, не осталось ничего…» – задумчиво протянула Селестия. Склонив голову на бок, принцесса разглядывала мою перебинтованную голову и нос, от повязок которых ощутимо тянуло больницей – «И кто это был, неизвестно».

– «Все верно, Ваше Высочество» – поклонился Стил Трэйл. Глава Аналитического Отдела Королевской Канцелярии так же не преминул пробежаться глазами по моей фигурке – «Когда Понивилль был освобожден от нашествия растений из Вечнодикого леса, прибывшие туда стражи не смогли ни выследить нападавших, ни найти их следов. Увы, я прибыл на место преступления слишком поздно, хотя проведенное мной время в этом городишке я не считаю абсолютно бесполезным…»

– «Я уверена, вы сделали все, что было в ваших силах» – кивнула белоснежная принцесса, едва заметным движением крыла давая понять обиженно открывшей рот сестре, что ей не стоит торопиться с выводами – «Как, впрочем, и верные стражи моей дорогой сестры. Я уверена, что вы уже готовы поделиться с нами своими выводами, дорогой Трэйл».

– «Истинно так, Ваше Высочество» – уважительно склонил голову единорог – «Если вы позволите, я готов ознакомить вас с предварительными результатами расследования, хотя в данное время, что-то определенное можно сказать лишь о той его части, что относится к вторжению Вечнодикого леса и возможном участии в этом древнего существа, которое мы знаем под именем Дискорд. Поскольку силы, которыми он повелевает, выходят далеко за рамки обычной магии в любых ее проявлениях, а также вовлеченности в это происшествие Ваших Высочеств, все происходящее не могло не привлечь внимания Аналитического Отдела, и я готов предоставить вам информацию о том, что мы смогли узнать на этот момент».

– «Сие не столь важно, Стил Трэйл. Поведай НАМ о том, что НАМ доселе было неизвестно! Кто покуситься дерзновенно осмелился на членов НАШЕГО семейства?» – каркнула со своего трона Луна, явно не желая в который раз выслушивать измышления о том, что именно случилось в той пещере – «Что было с НАШЕЙ подданной, именуемой Скраппи Раг?».

– «Увы, тут мы можем лишь предполагать…».

– «Озвучь же свои предположения! Иль МЫ должны тебя о том просить?».

– «Сестра, прошу тебя. Мы понимаем, что ты расстроена этим происшествием, но поверь, теперь все будет хорошо. Я уверена, мы найдем выход из сложившейся ситуации, причем не без помощи нашего верного главы Аналитического Отдела».

– «Истинно так, Ваши Высочества. Прошу прощения за то, что осмелился вызвать Ваше неудовольствие. Однако я служу Вам верой и правдой, поэтому расследование будет длиться столько, сколько нужно» – ершисто парировал выпад Луны земнопони. Одетый в свой обычный, уже примелькавшийся в кулуарах мешковатый, помятый костюм, он неодобрительно поморщился сквозь маленькие круглые очки – «Хотя предварительные данные я могу озвучить уже сейчас. Прикажете начать?».

– «Прошу вас, начинайте» – кивнула Селестия, подавив этот маленький бунт – «Мы внимательно вас слушаем».

– «Двое неизвестных, воспользовавшись вторжением Вечнодикого леса в Понивилль, проникают в городок. В связи с царившей в нем паникой и спешной эвакуацией жителей в безопасные строения, мы вряд ли сможем выяснить, когда это произошло. Так же доподлинно неизвестно, знали ли они о том, где находятся цели их визита, или им пришлось их искать, но результатом стало проникновение этих неизвестных в дом Скраппи Раг, и попытка похищения двух проживающих с нею жеребят».

– «Убийства» – стиснув зубы, поправила я главу Аналитического Отдела – «У второго был кинжал. Я говорила вам об этом».

– «Согласно утверждению мисс Раг, благодаря ее бдительности или простой случайности, попытка похищения частично провалилась – неизвестные смогли забрать лишь одного жеребенка – Берри Раг, после чего попытались спастись бегством. Один из них получил тяжелое ранение, второй же… А вот со вторым все гораздо интереснее».

– «Продолжайте, уважаемый Трэйл. Мы знакомы с произошедшим по рассказу нашего Легата. Расскажите, что именно привлекло ваше внимание».

– «Что ж, тут много непонятного, Ваше Высочество» – вздохнув, жеребец протер о лацкан пиджака свои очки, и вытащил из кармана измятого пиджака столь же непрезентабельно выглядящие листы исписанной бумаги – «Эти неизвестные знали, на что идут – они использовали вот этот странный побег растения, вероятнее всего – ели или сосны, вымоченный в отваре сонных трав. Подожженный и подброшенный в дом, именно он вызвал столь глубокий сон у всех, кто был в доме. Похоже, во время бегства преступник постарался забрать его с собой, чтобы не оставлять следов на месте преступления. Однако само использование столь интересных, природных средств вызывает некоторые вопросы».

– «Химия. Все помешались на химии в эти дни!» – поморщилась Принцесса Ночи – «Сие говорит о том, что разбойник был не из крупных городов, знакомых с алхимической наукой?».

– «Ммммм… Возможно. Или просто местный» – подумав, кивнул Стил Трэйл – «Второй же… Вот тут-то и возникает загадка. Его просто нет. Совсем нет».

– «То есть, ты хочешь сказать, что этот пони мне просто привиделся?!» – ощерилась я, впрочем, быстро поплатившись за свою гримасу остренькой болью в сломанном носу – «И это привидение запихало Берри в свою сумку, сделанную, кстати, из чего-то, похожего на кожу, после чего, подобрав эту сраную шишку, выбежало во двор, стрельнув в меня из какого-то сраного lazera? Обалденный вывод!».

– «Нет, мисс Раг. Я сказал, что его самого нет» – устало покосился на меня жеребец. Краем глаза я заметила два светящихся глаза, при звуках моего голоса, показавшиеся из-за одной из колонн старого зала. Сидящий рядом Графит недовольно дернул хвостом, и глаза юной стражницы тотчас исчезли – «По моей просьбе, место происшествия осмотрел профессор Школы для Одаренных Единорогов, Бастион Йорсетс, с несколькими своими учениками. Я затрудняюсь сказать, какая именно магия была использована в этом месте, но по их заверениям, это был либо чрезвычайной силы маг, либо неизвестный пока науке артефакт. Судя по остаточным следам магии, высвобожденная магическая энергия равнялась примерно полутора тераглоубам – по словам профессора, они не могут назвать мага, способного оперировать с такими силами, за исключением разве что Твайлайт Спаркл, хотя, после ее… Эммм… Возвышения… В общем, как мне кажется, подозревать ее пока не стоит».

– «Твайлайт тут вряд ли замешана» – покачала я головой, вновь сморщившись от остренькой боли – «Она улетела спасать пропавших принцесс, да и эти нападавшие… Я думаю, случись что, я легко смогла бы завернуть ей копыта к ушам, если бы она не пользовалась магией. Эти твари имели представление о копытопашном бое, и не пытались использовать магию… Ну, за исключением того луча».

– «Мммм… Что ж, это стоит внести в список того, о чем стоит подумать» – признался Трэйл, быстро черкая что-то в своих записях огрызком карандаша – «Тем более, неизвестный использовал ногу, как вы говорите – быть может, это и впрямь был какой-то зажатый под копытом артефакт. Странно, что высвобожденная им магия лишь обожгла вашу голову, оставив на месте использовавшего ее преступника горку праха и несколько вещей, которые, похоже, тот выронил вместе с сумкой. Она действительно была сделана из кожи какого-то зверя, однако вам удалось разрезать несколько удерживающих ее ремешков, и видимо, лишь благодаря этому ваша дочь осталась жива».

– «Это отвратительно» – поморщилась солнечная принцесса, впервые на моей памяти вынося столь жесткое суждение о чем-либо – «Использовать живых существ для изготовления сумок? Я надеюсь, что это был единичный случай помешательства, и преступник наказал сам себя, использовав столь сильный артефакт».

– «Значит, это был не маг…» – вздохнув, я как можно незаметнее привалилась к боку Графита, тотчас же укрывшего меня своим крылом – «Час от часу не легче. И что это за глобы такие, что ими может пользоваться любой проходимец?».

– «Единица измерения магических сил, затрачиваемых единорогом» – глянув в записи, пояснил земнопони – «Это минимально необходимое усилие для того, чтобы осветить с помощью созданного магией источника света сферу диаметром в один дюйм в течение одной секунды. Отсюда и «глоуб»[23]. Хорошо тренированные единороги оперируют силами в десятки и сотни мегаглоуб, однако если верить профессору, он видел излучение и в один гигаглоуб, но лишь однажды, на вступительном экзамене Твайлайт Спаркл, и лишь благодаря вмешательству Ее Высочества принцессы Селестии, удалось избежать неминуемой катастрофы».

– «Охренеть! А представляете, что было бы, если бы эта штука попала в копыта жеребенка? Или начала излучать где-нибудь на площади, в толпе?».

– «Это было бы ужасно!» – помрачнел глава Аналитического Отдела, пряча свои записи обратно в карман – «К счастью, если я могу так сказать, это излучение было чрезвычайно целенаправленным, подобно молнии, если я правильно понял пояснения профессора Бастиона, и привело лишь к тому, что возникшая «обратная петля» уничтожила самого нападающего. Не спрашивайте меня, Ваши Высочества, что это такое – думаю, в моем докладе это отражено лучше, чем сбивчивый пересказ одного стареющего земнопони».

– «Благодарю вас, Стил Трэйл. Нам есть над чем подумать» – кивнула старшая из двух принцесс, величавым взмахом крыла отпуская главу Аналитического Отдела. Дождавшись, когда пони и его помощница покинули зал, она неторопливо поднялась со своего места, и неторопливо направилась ко мне.

– «Я ни в чем не виновата!» – на всякий случай предупредила я, глядя на приближающуюся ко мне принцессу – «Он сам пришел! И самоуничтожился – тоже сам! Честно!».

– «Я верю тебе, Скраппи» – вздохнула повелительница огромной страны. Страны, где не нашлось такого укромного места, в котором бы я могла чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя счастливой – «И в то, как ты описывала свои ощущения от воздействия этого артефакта – тоже верю. Это очень сильная магия, моя дорогая. Могущественная и древняя, она… Но не будем спешить, хорошо? В силу данных тебе способностей, твоим коньком является противодействие всему, что с ней связанно, а не использования таких страшных сил. Поэтому я думаю, что нам стоит перейти к вопросу о том, где ты будешь жить. Понивилль и окружающие его поселения пони спасены храброй шестеркой героев, и на фоне всего происходящего нападение на тебя осталось практически незамеченным, и думаю, это даже хорошо. Нашим добрым подданным нужна капелька утешения, уверенность в завтрашнем дне, особенно – после всего произошедшего, и я думаю, пока не стоит тревожить их столь мрачными известиями».

– «Мы… Я начала это лишь потому, что не хотела, чтобы еще кто-нибудь пострадал. А теперь – охотятся то на меня, то на моих детей, и кто будет дальше? Мои родные? Мои друзья?».

– «МЫ думаем, вам должно поселиться в Кантерлоте!» – завела старую песню Луна. Сойдя с трона вслед за своей сестрой, она приблизилась, и движением брови потребовала от Графита освободить местечко для своего королевского крупа, но… Поведя глазами по сторонам, муж ревниво фыркнул, и вцепившись в меня передними ногами, отрицательно покачал головой. Судя по поджатому хвосту, это потребовало от него немалого мужества, несмотря на сердитый взгляд, которым его одарила принцесса – «Опекой окруженные моей, вы сможете взрастить достойных НАШИХ внуков! Ужель не так, сестра МОЯ?».

– «У меня есть идея получше. Если, конечно, вы готовы меня выслушать» – высвободившись из объятий любимого, я медленно вышла вперед, стараясь не слишком заметно морщиться и прихрамывать при ходьбе.

– «Мы всегда готовы выслушать тебя, мой маленький Легат» – поколебавшись, кивнула головой солнечная принцесса. Мне показалось, что она обменялась со своей сестрой быстрыми и непонятными мне взглядами, но я решила выбросить увиденное из головы, уже давно отчаявшись понять, как мыслят эти аликорны – «Прошу тебя, говори».

– «Я облажалась. Да-да, я облажалась, и нечего мне говорить, что я защитила, предотвратила, бла-бла-бла… Они не стремились меня убить, а точнее, не стремились убить именно меня, как мне показалось. Но этот кинжал, который они притащили – это ведь церемониальное оружие, мать его за ногу, и оно у них было явно неспроста! Они нацелились на моих детей, а я… Да я должна была скрутить их обоих, и уже к утру знать о том, кто их послал, откуда и зачем! Но нет – я стала жирной, ленивой, глупой и расхлябанной. Слишком долго я сидела дома, превращаясь в склочную толстуху, способную только ныть, жрать и лить слезы без всякого повода. Не так ли, дорогой?».

– «Мне кажется, ты на себя наговариваешь» – отводя глаза, промямлил муж, явно проиграв игру в гляделки с принцессой, нависавшей над ним, словно горгулья – «Ты не такая уж и жирная...».

– «Спасибо, милый. Я всегда знала, что ты готов поддержать меня в трудную минуту!» – сердито фыркнула я – «Мама, отойди от моего мужа! Хватит уже играть в злую тещу! Спасибо!».

– «Что ж, это было довольно самокритично» – медленно кивнула Селестия со столь внимательным выражением на морде, что я немедленно заподозрила скрывавшийся за этой маской пофигизм и абсолютную скуку – «Но что же ты предлагаешь? Мне кажется, уехать путешествовать в фургончике твоей приемной семьи будет не самым мудрым решением».

– «Да, это был один из вариантов решения всех бед» – поколебавшись, призналась я, ковырнув копытом плиты каменного пола. Увы, принцесса раскусила меня с полуслова, одним лишь взглядом поняв, чего я хотела достичь – и так же легко и непринужденно разрушила эту надежду, всего одной фразой, одной лишь интонацией похоронив мои мечты на приключения – «Однако после этого нападения, во всех смыслах этих слов искупавшись в навозе и крови, я поняла, что так дальше не может продолжаться. Иначе я просто сорвусь».

«И вновь наглотаюсь таблеток» – взглянув в глаза стоящего передо мной белоснежного аликорна, я вдруг поняла, что она знает, знает обо всем. Быть может, ей доложили – трудно, наверное, было не заметить рассыпанные по всей комнате пилюли, а может, анализы крови, проведенные в «Клинике Крылатых Целителей» выдали меня с головой. Но ее глаза, так похожие на глаза ее лучшей, Первой Ученицы, на мгновение метнувшиеся в сторону сестры, сказали мне больше, чем тысяча слов. Она знала – но не собиралась делиться этим знанием ни с кем. Я опустила голову, переживая мучительное желание заплакать и во всем сознаться, попросив, потребовав лечения… Но из глубин души уже поднималась теплая, ободряющая волна, придававшая мне сил и уверенности в том, что я справлюсь, что я не сломаюсь – хотя бы ради своих детей, ради их будущего и будущего тех, кто любит меня.

И я решилась.

– «Принцессы, я прошу у Вас разрешения направиться в Обитель Кошмаров».

Слово было сказано.

– «Нет, Скраппи. Это неразумно!» – первой отреагировала Селестия – «Жеребятам будет очень плохо без тебя, поверь».

– «ЗАПРЕЩАЮ!» – Луна не замедлила присоединиться к столь быстро вынесенному вердикту, колыхнув Кантерлотским Гласом полотнища, свисающие со стен – «СИЕ БЕССМЫСЛЕННО И КРАЙНЕ ОПАСНО!».

– «Вот именно!» – поднявшись, рявкнула я, тотчас же сморщившись от боли в голове. Казалось, тяжелый штырь, вошедший в мою многострадальную голову, никуда не делся, и теперь, засев в голове, легким зудом и звоном реагировал на любое мое резкое движение. Но я должна была перебороть принцесс – «Там опасно – но для кого? Мы были там с Графитом, во время нашего свадебного путешествия – и что же? Даже не вспотели, когда добирались! Там множество стражей, там древний замок, там этот чокнутый врач-психопат – ну и в каком еще месте я могла бы чувствовать себя более защищенной? Быть может в замке, из которого похищают принцесс?».

– «Ты знаешь, что это была Саншайн Бугсон!» – ревниво нахмурилась Луна – «Попробовали бы эти корни похитить меня! Или Селли!».

– «Об этом и разговор» – ехидно ухмыльнулась я, поправляя повязку на ноющем носу – «А там я буду чувствовать себя в полной безопасности. Тем более – с тобой».

– «Я не могу так вот просто оставить все дела и отправиться в Обитель» – смутилась младшая из двух принцесс – «У меня ведь есть обязанности при дворе, нужно помочь Селли преодолеть последствия этого Понивилльского кризиса…».

– «По зрелому размышлению, эта идея мне стала казаться не такой уж и безумной» – вдруг перебила сестру солнечная богиня, с мягкой улыбкой поглядев на наши удивленные морды – «Ну, разве что лишь чуточку. А что? Вы думали, что я начну вас убеждать остаться тут, в Кантерлоте? Мне кажется, вы всей душой рветесь туда, в это место, по разным причинам – но с одинаковой целью. Что ж, да будет так. Если ты, Луна, согласна, то я, скрепя сердце, отпущу вас в обитель зла и разврата, как называют это место некоторые наши подданные. Хотя после той Ночи Кошмаров я перестала удивляться тому, откуда беруться такие вот слухи».

– «Почему, Селли?» – поднявшись, мать встала напротив Селестии, внимательно глядя ей в глаза – «Почему ты вдруг передумала и столь быстро дала свое согласие? Что ты задумала, сестра?».

– «Ничего, моя дорогая сестрица. Просто предчувствие» – неожиданно тепло и убедительно ответила тысячелетняя правительница – «Просто предчувствие. Я думаю, мы подзабыли о том, что может дать слишком навязчивая защита, и теперь вынуждены расплачиваться за это. Мне кажется, тебе и ей пора развеяться, да и жеребятам не повредят новые впечатления, если мы хотим, чтобы они выросли в настоящих дворян и опору Эквестрии. А под твоим замечательным крылом я нисколько за них не опасаюсь. Ну, может быть, самую малость, да и то – за саму эту вашу Обитель».

«Планы внутри планов, а в них – другие планы».

– «Но для этого Скраппи необходимо поправиться. А значит…».

– «А значит, она еще какое-то время побудет в Кантерлоте!» – радостно дрыгнув ногами, словно непоседливый жеребенок, воскликнула Луна – «Селли, я тебя обожаю! Ты – лучшая на свете сестра!».

– «Ну спасибо… Тиранши!» – забурчала я, когда поднявшийся с места Графит аккуратно потянул меня за хвост, намекая, что пора и честь знать. Благостно улыбавшиеся мне вслед интриганки просто взбесили меня принимаемыми на ходу решениями, особенно, касавшимися непосредственно меня. Нет, я получила то, что хотела, о чем думала вот уже несколько дней, но простите, нельзя ли было сделать это помягче? Обмануть меня, например? – «Кстати, я тут немного почитала периодику, и скучая в своей палате, даже сочинила один стишок про очень умных и хитрых пони, которые думали, что смогли всех провести. Хотите, расскажу?».

– «Конечно. Стихотворение от Скраппи – это довольно необычно» – мягко усмехнулась Селестия.

«Смеесся? Ну, щаз вы у меня похохочете!» – изобразив гордую позу, я громко, но довольно гнусаво продекламировала свой стих:

«Однажды тентаклевый лес

К себе утащил двух принцесс.

Вернулись те ночью,

Довольные очень,

И днем повторили процесс!».

Повисла неловкая пауза.

– «Ты… можешь… идти… Скраппи» – медленно, контролируя каждое свое движение, произнесла солнечная принцесса. Ее божественная сестра владела собой хуже, и молча открывала и закрывала идеально очерченный рот, постепенно, наливаясь темным румянцем, черными кляксами расползавшийся по ее темно-синей, идеально ухоженной шкуре. Бодро вскинув хвост, я со скрипом похромала на выход, наслаждаясь оставленными позади, полыхающими мордами двух коронованных богинь.

_______________________________

[1] Колумнист – журналист, ведущий постоянную рубрику в печатном издании.

[2] Вареное масло – старое название олифы, пропитки для дерева.

[3] Гуление – нечленораздельная речь и звуки, издаваемые младенцами.

[4] и  — «до полудня» и «после полудня» в двенадцатичасовой системе отсчета времени.

[5] Манатки (от польск. manatki) – пренебрежительное название мелких личных вещей.

[6] Реноме (от фр. Renomee) – репутация, сложившееся мнение.

[7] Первый подвиг безумного греческого героя состоялся еще в колыбели, как, впрочем, и убийство. Жертвой стали две змеи, задушенные и завязанные узлом. Впрочем, остальные подвиги столь же редко обходились без насилия.

[8] И.А.Д.М. Сен-Лоран и Лагерфельд К.О. – модельеры XX-XXI в.

[9] ЭлТи (англ. LT – leutenant) – армейский жаргонизм, обозначающий лейтенанта.

[10] «Монти Пайтон и Священный Грааль» — английская кинокомедия семидесятых годов XX века, пародирующая мифы и легенды о короле Артуре.

[11] Четвертьмильная лошадь (англ. Quarter Horse) – американская порода лошадей, выведенная для скотозаводчиков, и способная к мгновенному набору высокой скорости, которую может поддерживать четверть мили, что было необходимо для погонщиков скота.

[12] Город Ангелов – сленговое название Лос Анжелеса.

[13] При переходе на другое место работы, в большинстве случаев, полицейские США вынуждены начинать свою карьеру заново, с более низкой должности, а то и простым патрульным. Даже если переводятся в другой участок того же города.

[14] Радужный флаг или «Знамя Гордости» — символ общественных движений, объединяющих людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Так же, флаг движения коренных народов Америки, что люто бесит последних.

[15] Чайлдфри (англ. Childfree) – идеология, сознательное нежелание иметь детей.

[16] Царь-бомба – самое мощное оружие, созданное человечеством. Термоядерная бомба, способная стирать с лица земли целые области и многомиллионные города, весом всего лишь в двадцать семь тонн. Угадайте, кто его создал?

[17] Это базальт, но откуда Скраппи знать?

[18] Тентакли (англ. Tentacles) – щупальца. В переносном смысле – гибкие, щупальцеобразные объекты, фигурирующие в эротике и порнографии в качестве фетиша.

[19] Пять с половиной литров.

[20] Скраппи имеет в виду Икизукури – японские блюда из животных, приготовленных и поедаемых живьем.

[21] Пресс-папье – брусок с рукояткой, к которой прикреплялась промокательная бумага для промакивая излишков чернил, образующихся при письме пером.

[22] Скраппс передразнивает отрывистое уханье совы, в английском языке звучащее как «Who!».

[23] Globe (англ.) – сфера.

## Глава 2: "Тута была Скраппс!"

«Знаешь, со временем, все приедается. Изысканные яства не радуют рот, заговоры и интриги знати навевают скуку и лишь иногда – легкий интерес. Но только то для тебя будет по-настоящему ценным, что ты боишься и можешь потерять. Ради одной лишь этой вещи ты пойдешь до конца, не прикрываясь ханжеской моралью или фальшивыми вздохами о неисповедимости путей судьбы или богинь».

Иийиса Нгомо Сесе Квамбе – «Сто бесед со Зверем».

«Что такое Обитель Кошмаров?

Первое, что вам опишут непосвященные, будет логово зла, с непременными атрибутами в виде неприступных гор, клубящихся туч и старинного замка. Что ж, это будет правдой.

Те, кто на самом деле знает или слышал что-либо об этом месте, расскажут о неприступных горных вершинах, глубоких ущельях и вечных снегах. О трещинах и разломах в толще вековых льдов, сменяющихся участками осыпающихся горных склонов, нагретых ядовитыми испарениями, поднимающимися из самой земли. О пронзительном ветре и мрачных тучах, создающих вокруг нереальный, не имеющий права на существование пейзаж. И это будет недалеко от истины.

Увлеченные, любопытные или исследователи расскажут вам о тяжелой школе выживания, которую проходят все, кто желает посвятить себя служению Принцессе Ночи. Или не проходят – смотря кому как повезет. Они говорят об Обители так, будто это и правда какая-то школа, в которой сколько угодно можно сдавать и пересдавать экзамены, готовясь к будущей роли. Вот только как пересдать воткнувшееся в глотку копье или раздирающие живот клыки мантикоры, они почему-то не уточняют. Наверняка для них это всего лишь проза жизни, задумываться о которой просто не принято – по крайней мере до тех пор, пока тела таких вот идеалистов не прикопают где-нибудь у подножия Заслонных гор. Ну что же, каждый имеет право на заблуждения.

Обитель Кошмаров – это путь. Это учение о том, как добиваться поставленной цели. Как стать настоящим орудием, направляемым нашей Принцессой. Мы живем лишь ее милостью, и все наши силы – от нее. Без нее мы – никто, и любой, хоть раз прикоснувшийся к этой силе, редко находит в себе мужество или волю, чтобы отказаться от дарованного блага. И именно поэтому Обитель – это река, и мы плывем по течению или идем вдоль ее берегов, но редко, очень редко когда мы уходим от темной воды.

Ведь тот, кто испил Ее мощи – уже никогда не останется прежним».

Графит Раг, Ликтор Ночной Стражи.

* * *

Грохот. Шипение и грохот – это первое, что слышал тот бедолага, что волею случая или с известной лишь ему одному целью оказывался у восточных отрогов[1] Заслонных гор. Первое и вскоре – единственное, что мог слышать пегас или грифон, болтаясь в месиве громыхающих туч, пронизывающего ветра и брызг дождя или хлопьев снега. Ворчащие исполины, словно киты, величаво кружили над пиками гор, окруженные черными, докучливыми тучками, подобно рыбам-прилипалам следующими за своими хозяевами, то сливающимися с ними, то отрывающимися от рыхлых боков и вереницей себе подобных, устремлявшимися в полет меж острых вершин, влекомые холодным, пронизывающим ветром. От грохота и шипения закладывало уши, молнии слепили глаза, а ветер, до того услужливо подхватывавший тело путешественника, постепенно свирепел и ежеминутно грозил разбить его об острые камни, таящиеся в полутьме между скал. Рыхлая, ноздреватая земля в зависимости от времени года была покрыта то снегом, то ярко-желтым налетом, от запаха которого першило горло и слезились глаза. Тут не было ни троп, ни дорог, и лишь располагавшаяся в десятках миль к северо-востоку железнодорожная станция связывала северную часть Старого Королевства с лежащей вокруг Эквестрией.

Когда-то это была небольшая страна, раскинувшаяся на побережье материка. По преданиям, именно туда бежали от гнева Виндиго древние пони, и именно там было основано первое королевство, во главе которого стоял Совет Трех, а затем – и Их Высочества, божественные сестры-аликорны.

И именно там произошло одно из самых ужасных сражений этого мира, произошедшее между двумя божественными сущностями, жертвами которого стали десятки тысяч пони, канувших в небытие. Землетрясения, цунами и оползни обрушились на гордый город, стоявший у моря, низвергнув его во прах. Небольшой полуостров исчез, погрузившись в кипящие воды, и тысячеголосый крик ужаса прервался, навечно замолкнув меж поднявшихся со дна моря скал. Прошли века, но местность, бывшая когда-то свидетелем божественного гнева, так и осталась незаселенной, со временем, покрывшись густыми лесами, часть которых, изменившись под действием эха тех сил, что бились друг с другом когда-то, образовали пространство, тот основной массив Вечнодикого леса, что многие пони старались даже не упоминать. Потомки тех пони, что жили в исчезнувшем королевстве, пережив и катаклизм, и голод, и объединительную войну, когда движимая отчаянием солнечная принцесса, сославшая сестру на луну, лихорадочно отвоевывала место под солнцем для тех, кто пережил катастрофу, скрылись в этих чащобах, до наших дней живя небольшими, мрачными и недружелюбными поселениями в дремучих, непролазных лесах, и даже проложенная в этих местах узкоколейная железнодорожная ветка мало изменила быт этих затерянных в лесах общин.

Грохоча на раздолбанных стыках, вагончики мчались сквозь лес. На этом направлении, начинавшемся у стен Холлоу Шейдс, печально известного своими сиротскими приютами, и теряющимся где-то в лесистых районах юго-западной части страны, не было вагонов с купе, и мне, как и когда-то давным-давно, досталось сидячее место у окна. Усаженные в широкие дорожные сумки, жеребята с интересом крутили головами по сторонам, пронзительными криками реагируя на каждую новую и необычную вещь, появлявшуюся в поле их зрения. Море звуков, запахов и цветов, пестрящих вокруг, произвели на них неизгладимое впечатление, и вскоре, я ощущала себя маленьким, бойким орнитологом, пустившимся в путешествие с парочкой любопытных сов, сверкающих вытаращенными от удивления глазами.

– «Устали, совята?» – ухмыльнулся Графит, присаживаясь напротив. Похоже, при виде детей, крутящих своими головами едва ли не на триста шестьдесят градусов и тянущих свои ножки ко всему, что их интересовало или хотя бы блестело, в голову мужа пришла та же мысль, что и мне. Как бы не отвернули их совсем, шалуны… Народ вокруг дичился вида стража, и при малейшей возможности расползался по углам – впрочем, не слишком удачно, поскольку уже через несколько остановок вагон до боли напоминал внутренности электрички в самый разгар дачного сезона, и новым пассажирам, волей-неволей, но все-таки пришлось занимать места рядом с вольготно расположившимся напротив меня громилой. Не обращая внимания на шепотки и тишину, опускавшуюся на вагон при его пробуждении, Графит старался делать вид, что все идет своими чередом, и попеременно со мной спал, покачиваясь на лавке, читал, кормил или баловал жеребят, и вскоре, копытный народец перестал дичиться и жаться по соседним лавкам, стоило моему муженьку открыть свои светящиеся глаза. Да и сложно было долго чураться того, кто с басовитым похохатыванием возился со своими детьми, храбро лезущими ему на голову и словно клопики, свисавшими с гривы и ушей. И вновь Бабуля оказалась абсолютно права, и уже к первому году жизни мне пришлось перевести детей с молока на полноценное питание – признаюсь, я была уже не в силах выносить их крепкие и удивительно сильные челюсти, к тому же, обзаведшиеся множеством мелких, но очень острых зубов, так что теперь капризничающие тираны вкушали только одобренную врачами, здоровую и сытную пищу, по большей части состоящую из фруктов и овощей. Хотя кое в чем я пошла наперекор советам педиатра, осматривающего скрытых под своими личинами жеребят – уж очень мне не нравилось практически регулярное расстройство их животиков, и вопреки всем рекомендациям, я включала в их рацион, помимо яиц, еще и рыбу, приготовление которой мне приходилось держать не то чтобы в строгой тайне, но явно не распространяясь об этом своим знакомым и друзьям. К экзотическому виду жеребят еще можно было привыкнуть – в конце концов, ночные стражи медленно и постепенно, но все же входили в общество пони, однако то, что я родила, и что росло под моим чутким надзором, все же отличалось от окружавших их соплеменников, и я не хотела давать остальным пони повод подозревать, что рядом с ними живут те, чей рацион должен включать в себя не только растения. В конце концов, мне хватило и того, что после одного из осмотров приглашенное светило стоматологии вынесло свой вердикт – «Жеребята здоровы, но зубами нужно заняться» – и предложило, не мучаясь сомнениями, попросту удалить не понравившиеся ему «больные» зубы.

– «Ерунда. «Волчьи зубки»! Удалить – и все дела!» – благодушно прогудела врач, осмотрев близнецов – «Что? Да, это такие зубные пластинки, которые вырастают перед коренными, и замещают собой жевательные зубы, которые должны расти на этом месте. Они напоминают «хищные» зубы зверей, питающихся мясом, и служат для разрезания пищи, словно ножницы, позволяя животным откусывать потребные им куски. Такое случается, и обычно это врожденный порок, но его можно исправить, попросту их удалив. Хотя я бы не отказалась поплотнее заняться этими крикунами – уж слишком у них интересные рты…».

К счастью, заняться обследованиями и исследованиями у приглашенного стоматолога не получилось – Луна, в бессменном облике Монинг Фреш нависавшая над ее плечом, деловито закруглила разговор, и быстро уволокла ее из палаты – якобы на осмотр других пациентов, предоставив мне самостоятельно изучать особенности строения ротовой полости моих детей. После ее возвращения, мое удивление быстро прошло – как выяснилось со слов матери, ночные пони были всеядными существами, с уклоном в хищничество, словно медведи, и вскоре, удивившие стоматолога маленькие, аккуратные и очень острые клыки, должны были дополниться настоящими зубами хищников, способных перекусить кое-что потолще, чем пучок сельдерея. И вот теперь, лишившись привычной соски в виде материнского вымени, жеребята то и дело норовили что-нибудь да сгрызть, словно кролики, при этом с отвращением отвергая грубые, воняющие резиной изделия эквестрийской промышленности, призванные затыкать непослушным детям рот. Ну, или повисеть у папки на гриве или ушах, о чем тот не забывал мне поплакаться, когда я, наконец, забирала у него детей. Но все же хоть какое-никакое, а развлечение, в том числе и для окружавших нас пассажиров. Перестав вздрагивать и втягивать головы в плечи, пони немного расслабились и как могли, коротали долгие перегоны между станциями, каждая из которых представляла собой деревянную платформу, соседствующую с небольшой и пыльной площадью-рынком, полнившейся продавцами местных товаров и множеством встречающих и уезжающих, большая часть которых была, как это водится, земнопони.

Лишь в этой долгой поездке я обратила внимание на то, что несмотря на все усилия Солнечной Принцессы, результаты ее долгой и кропотливой работы были заметны лишь в Центральной Эквестрии и крупных городах. В глубинке же, да и в прочих удаленных от центра частях страны, все еще сохранялось размежевание видов, эдакая негласная, добровольная сегрегация, при которой торговцы, фермеры и простые рабочие, занимающиеся тяжелым и не требующим особой мыслительной деятельности трудом, все как один, кивали или просто уважительно поглядывали на единорогов, неспешно шествующих в толпе. Почему? Ответ же был прост – даже самый простой представитель рогатого племени, родившийся где-нибудь в глубинке, был обучен родителями, или обучался сам такому полезному навыку, как телекинез, или «простая магия», как называл ее один сумрачный жеребец, сидевший рядом со мной в обнимку с большущей корзиной. «Единороги тоньше работают!» – ответил он мне на мои осторожные расспросы – «Хотя мы и можем сделать почти все, что нужно для жизни, своей простой магией рогатые делают все тоньше и точнее, чем самый умелый из земнопони. Вот поэтому-то мы и заказываем праздничные или шибко нужные вещи у городских – тоньше работают, точнее у них вещи выходят, как ни крутись. А пегасы? Да што с вас взять? Лодыри вы, только и можете, что тучи хвостами толочь, а хорошей погоды у вас выпрашивать приходится!».

«Что ж, быть может, в чем-то он был и прав» – подумала я, вспоминая вздорную пегаску, так отравлявшую мне жизнь в далекой деревушке, которую я еще долго и упорно именовала Хуффингстоном[2] – «Хотя такая вот патриархальщина меня совсем-совсем не греет. Забавно, а я еще считала наш Понивилль захолустьем!».

Покачивались, грохоча, вагоны. Негромко шумел ветерок, просачивающийся в приоткрытое окно, играющий прядями моей черно-красной гривы, со свистом закручивавшийся вокруг покачивающейся под потолком керосиновой лампы, и терявшийся меж ног стоявших вокруг четвероногих пассажиров. Свистели на поворотах реборды[3] колес, когда извилистая узкоколейка петляла между холмов, покрытых густым, непролазным лесом, и лишь иногда, среди веток, в окно взблескивало солнце, продравшись сквозь свисающие лапы вековых сосен на прогалины или узкие дорожки, теряющиеся среди потрескивающих стволов. Попутчики молча дремали или стояли, устремив взгляд в пространство – окружавший нас четвероногий народ был сумрачен и тих. Не было слышно ни песен, ни веселых перепалок, ни гомона жеребят – лишь негромкий разговор, смолкавший каждый раз, когда я оглядывалась по сторонам с целью завязать с кем-нибудь беседу. Детей среди путешествующих было не много, ну или они, что не исключено, искусно скрывались среди вещей, наваленных в проходе вагона. Лишь изредка разновозрастные жеребята, цепляясь за хвосты своих родителей, проходили мимо нашей, устроившейся на лавочке, компании, но к вящему разочарованию близнецов, ни один из них не остановился, или не оказался рядом с ними. Лишь однажды, неподалеку остановилась большая семья земнопони, и восседавший на материнской спине малыш принялся что-то звонко кричать, тыча копытом в Санни и Берри, головки которых, словно грибы после дождя, тотчас же показались из-за спинки скамейки. Синхронно распахнув маленькие рты, жеребята согласно засвиристели в ответ, вызвав нешуточный восторг у малыша – и непонятное волнение у его родителей, мгновенно утащивших карапуза в другой вагон.

Признаться, поездка меня утомила, как утомили косые взгляды, напряженное молчание и грохот колес, поэтому я была только рада, когда вагоны дернулись, и вместе с тащившим их паровозом, принялись сбрасывать ход, медленно подползая к станции, видневшейся где-то впереди, перед длинной вереницей вагонов. Изогнувшись дугой, состав замедлялся, и побитые жизнью вагоны скрипели, жалуясь на нелегкую жизнь. Подхватив сумки с детьми, Графит, несмотря на свои немаленькие размеры, легко взмыл в воздух, и несколькими мощными гребками бросил себя вперед, к выходу, предоставляя мне самой продираться сквозь лабиринт ящиков, баулов, корзинок и прочей клади, оставленной пассажирами в проходе. Прыжок, другой, затем, пригнувшись, проползти под колючими ветвями саженцев, густым кустом топорщившимся из чьего-то мешка – это напоминало настоящую игру, и, думаю, мне даже понравилось бы в нее поиграть после трех долгих, однообразных дней, наполненных сидением на одном и том же месте, если бы не сердитое фырканье и недовольные восклицания, несущиеся мне вслед. Потрепанные, лохматые и мрачные, земнопони недовольно глядели мне в затылок, и даже в глазах пары единорогов, путешествующих в обнимку с объемистыми седельными мешками, я видела нескрываемое недовольство при виде моей белоснежной фигурки, с пыхтением пробирающейся через искусственный лабиринт вагона. Наконец, преодолев эту импровизированную полосу препятствий, я очутилась рядом с выходом, напоследок, впечатавшись носом в заднюю стенку вагона, когда останавливающийся поезд резко дернулся, злобно скрипнув тормозными колодками. Ухмыльнувшись, муж вышел на платформу, и тотчас же рванул куда-то вперед, спасаясь от косых струй холодного дождя, обрушившегося на старые доски. Взвизгнув, я метнулась вслед за развевающимся черным хвостом, и вскоре, вбежала под крышу каменного павильона, промокшая до нитки даже несмотря на то, что до его темнеющего в сумерках зева было всего-то два или три хороших прыжка. Падающие с немыслимой высоты, капли оглушительно грохотали по черепице и лупили по доскам перрона, словно стараясь вколотить себя вместо гвоздей, и сердитый их грохот, так непохожий на мерное, педантичное шуршание понивилльских дождей, не на шутку испугал моих детишек. Сжавшись в своих убежищах, Санни и Берри громко свистели, морща мордочки и размазывая копытами слезы, и даже перебравшись в мягкий пух материнских подкрыльев, еще долго пищали и жаловались на такую ужасную, пугающую грозу, столь не вовремя обрушившуюся на это место.

– «Да, жутковато!» – вздрогнула я. Грохот расколол небо над нашими головами, словно громадные камни, прокатившись над лесом. Тревожно шумевшие ветки царапали каменные стены тяжеловесного сооружения, больше похожего на убежище, чем на место, где пони ожидали бы прибытия поезда. Сухой каменный пол был покрыт травинками, засохшими листьями и хвоей, нанесенной сюда неугомонным ветром, порывы которого бросали нам в морды холодные брызги дождя, капли которого, словно миниатюрные мячики, отскакивали от перрона, прежде чем растечься по набухающим доскам. Стало прохладно, и сидевший рядом Графит опустил на мои плечи лохматое одеяло, появившееся из его рюкзака, а сам, отрицательно помотав головой в ответ на мои настойчивые попытки прикрыть его крылья, сереющие шрамами от полученных когда-то ран, сел рядом со входом, внимательно вглядываясь в шумящий дождем полумрак.

– «Похоже, нам придется тут задержаться» – наконец, удовлетворившись увиденным, заявил он, возвращаясь ко мне, и с кряхтением опускаясь у холодной стены – «Дождь зарядил надолго, и лететь прямо сейчас нам нельзя. Нет ничего глупее, чем оказаться где-то в горах, промокшим до нитки. Ты ведь помнишь, какой там ветер?».

– «Это было зимой, давно, и вообще, неправда!» – буркнула я, стянув с себя половину колючего одеяла, и с ворчанием, принимаясь подпихивать его под спину Графита – «Милый, сколько тебе раз говорить – не сиди и не прислоняйся к холодному! Опять крылья будут болеть!».

– «Значит, будут болеть» – пожал плечами черный охламон. Пользуясь тем, что я была занята спасением его почек и прочего ливера, о существовании которого в лошадином организме я имела самое смутное представление, муж выудил у меня из-под крыла Берри, и принялся играться с немного успокоившейся дочкой, щелкая у нее перед носом острыми зубами. Однако, ту это совершенно не пугало, и вскоре, отец поплатился за собственную нерасторопность, когда его нижняя губа очутилась во власти крошечных иголочек детских зубов – «Ауч! Дочка, опять безобразничаешь?».

– «Ну кто бы говорил!» – хмыкнула я, подтрунивая над Графитом. Муженек словно бы и забыл, какой притягательностью обладают для дочери его зубы – каждый раз, возвращаясь со службы и наспех перекусив, он без сил доползал до кровати и отрубался до позднего вечера или ночи, и всякий раз, возле него оказывалась маленькая, песочного цвета фигурка. Это было самым мирным временем в нашем доме – отпущенная погулять, Берри целеустремленно шмыгала в сторону кровати, и после долгих, наполненных кряхтением и ревом, если в конце долгого пути приключилось упасть, минут, оказывалась рядом с отцом. Все, тут можно было успокаиваться и оставлять их наедине – малышка могла часами завороженно таращиться на приоткрытую пасть, наполненную множеством острых, недобро поблескивающих зубов, пока, наконец, сама не засыпала, мирно прикорнув рядом с похрапывающим папкой, вольготно расположившись на его оставленной без присмотра бородке. Хотя это и давало повод черному негодяю постоянно подкалывать меня громкими рассуждениями о «взаимосвязи поколений» и «врожденном понимании прекрасного», я была более чем готова мириться с этим, получая взамен несколько часов тишины и покоя – пусть даже и в немного урезанном виде, ведь Санни были чужды такие низменные развлечения, и каждый раз, освобождаясь от назойливой опеки сестры, он принимался чудить за двоих.

– «Ау! Отдай купу, я тепе фказал! Вот, так-то!» – освободившись, муж громко лязгнул зубами возле носа дочери, разразившейся радостной трелью, и вновь пристально уставился ей в глаза – «Лучше скажи «Па-па»! Ну, давай! «Паааа-пааааа». Я знаю, ты можешь!».

– «Пррррззззб!».

– «Па-паааааааа».

– «Зврррряп!».

– «Да, учиться нам еще и учиться» – с нарочитым смирением вздохнул Графит. После моего рассказа о произошедшем той ночью, он, раз за разом, вместе со мной, пытался «разговорить» наших детей, но увы, то первое слово так и осталось первым и последним, что произнесли юные фестралы. Кое-кто из врачей, не обращая внимания на презрительное фырканье моей сводной сестры, даже выдвинул теорию об отсутствии у жеребят подъязычной кости, что, мол, и обуславливает их нежелание общаться с нами посредством обычной речи. Правда, возможность маленьких тиранов есть, глотать и воспроизводить своими маленькими ртами столь ужасные звуки, не испытывая при этом видимого дискомфорта, в рамках своей теории светило медицины не объяснило, и, к счастью, ошиблось – допотопный снимок, выполненный с помощью какого-то странного прибора и рассыпавшегося одноразового кристалла показал, что с анатомией глоток маленьких фестралов все более чем в порядке. Однако это переводило проблему в качественно иную плоскость, и после вынесения заключения, что с нашими детьми все в порядке, за исключением «незначительных отклонений в развитии», мужу пришлось долго меня успокаивать, уверяя, что в этом нет моей вины, и мы сможем справиться с этим вызовом.

Хотя я все еще уверена, что именно моя неопытность, вкупе с невнимательностью и врожденной глупостью, все более и более дающей о себе знать, взрастили такие вот горькие всходы.

– «Хватит уже, хорошо?» – голос над ухом вывел меня из задумчивости, с которой я неспешно меняла подгузник Санни, вертевшегося у меня в копытах, словно юла. Сынишка никак не хотел полежать спокойно, облегчая работу неловко орудовавшей копытами матери, постоянно норовя упасть на каменный пол павильона – «Ты опять начинаешь придумывать себе проблемы и несуществующую вину?».

– «Я ничего… Ладно, ладно!» – я уже открыла рот, чтобы вновь соврать что-нибудь успокоительное, но отчего-то передумала. Быть может, это путешествие, внесшее свежую струю в размеренную жизнь, которая, почему-то, вдруг начала засасывать меня в свое болото, наконец, прочистило мне мозги, а может, это было связанно с тем, что я устала лицемерить и делать вид, что все хорошо, когда дела шли совсем плохо – «Да, я опять думала об этом. И я считаю, что… Ох, я уже и не знаю, что считать! Я родила тебе детей, которые не говорят, не летают, не… Ну да, они бегают, но врачи же говорят, что это нормально! Получается, что я вновь тебя подвела. В который раз».

– «Наших детей, Скраппи. Наших» – терпеливо, но явно с трудом сдерживая себя, буркнул муж, подсовывая мне недовольно пищащую дочь, от которой уже начало ощутимо попахивать детской неожиданностью, случавшейся с ней каждый раз, когда она заигрывалась, и совсем забывала о том, что пахучие катышки из матерчатых подгузников никуда не деваются, а очень гадко размазываются по всей попке – «И прекрати уже себя пилить. Я уверен, что все наладится, правда!».

– «Да, наверное ты прав. Все будет хорошо, и я зря треплю себе нервы» – проглотив тяжелый ком в горле, кивнула я, принимаясь распаковывать ревевшую дочь – «Принеси мне, пожалуйста, воды и несколько листьев – ее нужно будет помыть».

– «Момент!» – явно удивленный тем, что ему не придется вновь успокаивать расстроившуюся из-за придуманной ей же беды кобылу, Графит мгновение сверлил меня светящимся в полумраке зраком, но быстро опомнился, и выскочил под дождь, вскоре, вернувшись с целой охапкой мокрых лопухов, даже по прошествии множества веков по-прежнему обильно произрастающих вдоль трактов и железных дорог – «Вот. Давай оботрем ее влажными листьями, а потом, по прибытии, уже и вымоем хорошенько. Своей воды у нас нет, а мыть жеребенка в луже я не намерен».

– «И как ты себе предс… Ладно. В конце концов, пусть привыкает» – уже второй раз за этот день, я замолчала, удивляясь сама себе. Еще месяц, неделю, пять дней назад – я уже орала бы на мужа, пинками выпроваживая его в поисках подгузников, воды, губки и таза, причем совершенно не интересуясь, где он мог их найти, а сейчас… Сейчас я почему-то ощущала некоторую странность, непонятное изменение внутри себя – еще незаметное и непонятное, но рождающее во мне смутные воспоминания о чем-то приятном, холодном, жестком и опасном, словно таящийся в темноте клинок. Судя по удивленной морде Графита, мои переживания слишком явно отразились на всем моем теле, и я отвернулась, скрывая смущение, к сумкам, раскладывая на них холодные и мокрые листья – «Графит, слушай… Эммм… Ладно, давай Берри сюда. Только осторожно, в центр клади. Видишь эти маленькие колючки по краям?».

– «Хорошо» – уложив дочь на живот, муж вздернул голову к потолку, и закатив глаза, со стоическим видом принялся делать вид, что он находится совсем не здесь, в полутемном, каменном павильоне далекого полустанка, затерянного среди лесов и гор, а по меньшей мере, в здании Палаты Общин, где ему вновь, как и когда-то, предстояло держать речь перед законотворцами всея страны. Вот так вот, лишь после долгих месяцев, проведенных вместе, можно было обнаружить в поведении близкого тебе существа странные, доселе неизвестные тебе черты. Ну кто бы мог подумать, что несмотря на крайне героическую внешность, Графит был столь брезглив во всем, что касалось жеребят, даже если это были его собственные дети? Х-ха, и он еще говорил мне о том, что это у меня проблемы с головой?!

– «Вот только не нужно на меня так коситься, хорошо?» – не открывая глаз, буркнул жеребец, мужественно делая попытки говорить не в нос, однако волна сладковатого запашка, рванувшегося во все стороны, заставила его поперхнуться, и страдальчески сморщившись, уткнуться носом в мою гриву – «Охххх, ну почему они такие пахучие?! Тельце – с мое копыто, а вони…».

– «Эй, я могу обратиться к твоим родителям или няньке, и точно узнать, сколько именно этой самой «вони» исходило от одного моего знакомого жеребца, когда он был жеребенком!» – фыркнула я, ощущая, как поднимается настроение от этой милой забавы. В отличие от мужа, меня этот запах ничуть не волновал, и признаюсь, я даже использовала его для того, чтобы контролировать качество переваривания детишками пищи – «Ну чего ты так страдаешь? Это же не трупная вонь, а простые ферменты».

– «Это… Потому что… Твой… Призрак был… Врачом…» – страдальчески глотая воздух, прогудел Графит, своим судорожным дыханием заставляя мою шею немилосердно чесаться – «Все вы… Извращенцы… И маньяки…».

– «Ну кто бы говорил!» – усмехнулась я, освобождая дочку из-под гнета тяжелой ноги, и с ехидной улыбочкой глядя в сторону черной спины, с топотом исчезавшей за струями дождя, поливавшего одинокий полустанок – «Эх вы, жеребцы! Могучие герои! А от запаха жеребячьего навоза чуть ли не в обморок падаете!».

– «Я не падал!» – раздался снаружи недовольный голос мужа – «Я просто… В общем, это все твоя вина, Раг! Ты слышишь? Ты была права – это твоя и только твоя вина! Мои дети не могут быть такими вонючими! Они кушают радугу и пукают облачками!».

– «Еще чего!».

Повисла долгая пауза, заполненная шумом дождя.

– «Что-что?» – раздвигая струи воды, стучащие по старым доскам перрона, в павильон сунулась большая и мокрая голова, подозрительно оглядевшая меня сверху донизу, слово экзотическое животное, по недоразумению, попавшее на разделочный стол – «Прости, я не ослышался? Всего несколько минут назад ты корила себя за все, что только могла придумать за целый год, а теперь вдруг во всем виноват оказываюсь я?».

– «Да. Я передумала» – бледно усмехнулась я, изо всех сил стараясь поддерживать боевой настрой – «Виноватым во всем назначаю тебя. Есть возражения?».

– «Ну… Вообще-то, нет» – как-то неуверенно ухмыльнулся Графит, осторожно подбираясь ко мне, словно боясь, что я вдруг исчезну, или снова разревусь. Осознание этого простого факта стерло улыбку с моей морды, и вздрогнувший муж лишь подтвердил мою правоту. Едва заметно, но много ли надо тому, кто по-настоящему любит?

– «Я... Слушай, мне нужно копыта помыть!» – с как можно более деловым видом, я направилась на выход, но не успела дойти до проема, скалящегося на меня остатками проржавевших петель, вросших в рассыпающийся от времени, деревянный косяк, как большие и сильные ноги мужа обхватили меня за живот, и выволокли под дождь – «Эй! Ты чего это?!».

– «Помнишь, как мы с тобой любили гулять под дождем?» – картинно обняв меня, поинтересовался муженек. Интересно, это он сейчас придумал, или экспериментировал? И если да, то с кем?

– «Это ты любил, а я вечно ныла и пряталась у тебя под крылом» – хмыкнула я, запрокидывая голову, и ловя языком льющую с неба влагу. Не то, чтобы мне было приятно – в конце концов, вряд ли кому-то могут понравиться удары холодных капель, словно нарочно лупящих по сомкнутым векам и залетающих глубоко в нос, чтобы со смачным «плюх!» разбиться где-то глубоко внутри, между ушей. Но если я правильно помнила старые фильмы, именно в такой позе должна была застыть героиня, прежде чем…

Поцелуй, начавшийся довольно грубо, едва ли не с укуса, казалось, продолжался целую вечность. Обхватив друг друга передними ногами, мы сидели под дождем и закрыв глаза, отдавались непонятному, пугающему ощущению, охватившему нас в этот миг. Не было ни «голливудских» поцелуев взасос, ни танцев под струями падающей воды – мы просто сидели, прижавшись губами друг к другу и чувствовали, как мимо проносится вечность, сползая по нашим шкурам холодными каплями секунд и минут. Я вновь, как когда-то, ощутила, как успокаивается мое сердце, приноравливая свой лихорадочный ритм к тяжелым ударам в прижавшейся ко мне груди, а по спине разливается уже основательно подзабытая, томная нега… Что ж, пожалуй, эта поездка уже пошла мне на пользу.

– «Поезд» – прошептала я. Дождь кончился, и ручейки воды уже вовсю журчали по мокрым доскам, просачиваясь меж наших копыт – «Я думала, они проходят по этой ветке лишь раз в три дня».

– «Наверное, грузовой» – пробормотал Графит, как и я, ощутивший стук паровозных колес, передававшийся нашим телам через платформу – «Пускай. Там никого нет, точно тебе говорю».

– «А если есть?» – уходить не хотелось. Выглянувшее солнце начало пригревать мою спину, основательно продрогшую под ударами прохладного ветерка – «Подумают, что мы сумасшедшие, раз забрались в такую даль лишь для того, чтобы целоваться на заброшенном полустанке».

– «Пускай».

– «Ну Графииииит!» – рассмеялась я, ощущая, как губы милого вновь начинают скользить по моей шее – «Они подумают, что я попалась в копыта стражу, и ты пьешь из меня кровь!».

– «Мммм, стоит подумать над этой идеей следующей ночью» – пробормотал муж, с видимым сожалением выпуская меня из копыт – «Пожалуй, я запомню твое пожелание…».

– «Ага. И вновь уснешь, рассказывая детям сказку!» – хмыкнула я. Похоже, мы просидели тут уже достаточно долго, и звонкие вопли, доносящиеся из станционного павильона, вновь напомнили нам о нашем родительском долге – «Кстати о детях…».

– «Да-да, ты права. Нам пора!» – с какой-то подозрительной поспешностью засобирался Графит, тяжелым прыжком обгоняя меня, и первым влетая под каменную крышу – «Я возьму детей и сумки, а ты…».

– «Дорогой…».

– «Да-да. Видишь, мы уже готовы!» – лихорадочно навьючив на себя все, что только можно, муж взял в зубы матерчатые сумки с детьми, и попытался протиснуться мимо меня – «Догоняй!».

– «Графит! А ну стой, гад такой!» – завопила я, увидев черный хвост, шмыгнувший за порог, и оставивший меня наедине с парой пахучих пеленок – «Что, опять я их выносить буду?!».

– «Эй, это же материнская обязанность, материнский долг и все такое!» – послышался удаляющийся голос – «Так что вперед, милая! Нам об этом на курсах все-все рассказывали, так и знай!».

– «На каких еще курсах?» – догнав черного охламона, с подозрением поинтересовалась я. Покрытые опушкой из леса, предгорья, одетые в лысеющие шкуры сходящих на нет лесов, понемногу сменились на горные хребты, сурово взиравшие на двух букашек, тяжело работавших крыльями на пронзительном, холодном ветру. Каменные исполины терялись в царящем тут полумраке, и я успела несколько раз пожалеть о том, что вновь забыла гогглы, по дурной привычке, захватив с собой все для детей, но ничего – для себя самой. Хотя я была готова поспорить, что черный гад знал или догадывался об этом, но ничего мне не сказал! Так бы и прибила подонка…

– «Не обращай внимания!» – равномерно загребая крыльями воздух, проорал Графит. День понемногу уступал место сумраку, залитому тяжелым, медным светом солнца, с трудом пробивавшимся из-за свинцовых туч, все плотнее обступавших проплывавшие мимо нас горные вершины. Это был самый краешек Заслонных гор, длинной грядой протянувшихся с запада на восток, где, среди холодных, неприступных вершин, лежали закрытые от всего света горные долины, в одной из которых и находился тот древний замок, что дал название всему этому месту – Обители Кошмаров. Кажется, муж собирался сказать что-то еще, но удар холодного воздуха заставил его поперхнуться, и едва слышно ругнуться под нос. Поднимаясь над горами, ветер усиливался и ледяным кулаком несся вниз, по темнеющим склонам, неся за собой подхваченные струи оранжевых и желтых испарений, клубившихся в каждой расселине, в каждой щели, и его стремительный ток заставлял нас то подниматься все выше и выше, то складывая крылья, нырять к самым скалам, пытаясь продвинуться дальше, в сторону вершин. Это была утомительная и нелегкая работа, сравнимая разве что с выгребанием против течения, и вскоре я ощутила, как мои крылья вновь начинают покрываться каплями влаги, веером разлетающимися от каждого взмаха, каждого движения кончиками перьев, расправленных, словно пальцы руки. Мужу приходилось не легче, и хотя его кожистые крылья нисколько не боялись дождя, ему приходилось работать ими в два раза чаще, чем мне, поэтому вскоре, мы уже шли ноздря в ноздрю, синхронно ныряя и взмывая, словно парочка разномастных дельфинов, веселой стайкой выпрыгивающих из воды.

– «Хорошо еще, что ветер нам помогает!».

– «Помогает?!» – взвизгнула я, сердито тряся головой, когда очередной порыв ветра стегнул меня по морде ледяной плеткой, выжимая слезы из глаз – «Да мы тут сдохнем, пока доберемся!».

– «Это путь, которым летают все стражи!» – наставительно рыкнул Графит, крутя головой по сторонам – «И думай об этом, как о вступительном экзамене на новый курс!».

– «Ну ты затейник!» – я хотела выкрикнуть что-то еще, но очередная холодная струя, от которой мгновенно заныли все зубы, быстро заткнула мой недовольно кривившийся рот, и остаток пути мы проделали в гробовом молчании, сопровождаемые грохотом туч, бродивших по кругу над самой вершиной горы.

Она встретила нас по-прежнему неприветливо, но я быстро узнала приметный раздвоенный пик, когда-то, служивший нам ориентиром в белесом море тумана, наползавшем из болот, и нередко окутывавшим всю долину. Взлетая, мы быстро искали его взглядом, и тут же ныряли обратно, старясь не попадаться на глаза охотящимся мантикорам, ревностно патрулирующим свою территорию. Перевалив через горный хребет, мы не стали снижаться, чтобы не привлечь внимания этих прожорливых хищников, и взяли немного правее, в сторону полуразрушенного замка, гнилым зубом торчащим среди голого, усеянного камнями распадка, на дне которого подозрительно белело что-то, похожее на снег. Пролетая над одной из его башен, я вновь поразилась его странной архитектуре, состоящей из многочисленных каменных платформ, на которых зиждилось бесчисленное количество зданий, лестниц, переходов и колоннад, соединенных между собою остатками некогда могучей стены. Словно какой-то могучий великан или сумасшедший колдун взял – и вывернул наизнанку старинную крепость, являя миру ее запутанное нутро, в котором теплилась осторожная, и очень опасная жизнь. Выворачивая шею, я успела заметить, как в темноте, пару раз, наметилось осторожное движение, впрочем, быстро исчезавшее при виде Графита, парящего вслед за моим развевающимся, черно-красным хвостом. С высоты своего полета я не могла этого видеть, но, в то же время, прекрасно понимала, что нас давным-давно заприметили, и наши тушки, летящие над долиной, провожает не менее двух десятков любопытных, светящихся глаз. Или, быть может, недавно, если таящийся на часах десяток проморгал наше появление… Что ж, тогда я точно не завидую их декану.

– «Дальше, Скраппс!» – прошипел муж, видя, что я собираюсь заходить на посадку, и покачивая крыльями, уже примериваюсь, как половчее бросить вниз свой отъевшийся круп – «Ты же не собираешься ломиться в центральный зал, верно?».

– «Но я думала… Вообще-то, да!» – обернувшись, удивленно вякнула я. Вместо ответа, нога мужа ухватила меня за шею и сильно дернула вверх, спасая от чего-то массивного и очень быстрого, с протестующим ревом пролетевшего мимо нас. Заткнувшись, я ойкнула, и изо всех сил работая крыльями, рванулась вверх, в сторону громыхающих туч, вереницами пересекавших небо Обители с юга на северо-восток. Сверкая зелеными глазами, молодая мантикора устремилась нам вслед, но быстро отстала, услышав угрожающий рев черной тучи, разрядившейся молнией в сторону своих товарок, когда пролетавший мимо Графит походя пнул ее клубящийся бок. Я никогда не уставала удивляться, насколько плотными для пегасов были тучи и облака, и насколько эфемерными они были для прочих пони, утверждавших, что они не видят ничего, кроме белесого пара, щедро приправленного «махинациями пегасов», которыми многие земнопони, да и единороги, небрежно называли пегасью магию. Конечно, она была не столь наглядна, как у единорогов, но я раз за разом могла убедиться, насколько наполнен ей этот мир, и пусть пони использовали ее инстинктивно, подчас, даже не замечая эффекта от своих действий, но для меня, каждое ее проявление бросалось в глаза не хуже какого-нибудь фейерверка. Полетав чуть ниже и для острастки громко порычав, химера отправилась искать себе более легкую жертву, предпочтительно, не издающую столь ужасные, грохочущие звуки, освободив наш путь. Покосившись на мужа, я виновато скуксилась и пожала плечами, однако по его напряженной морде мне и так все было понятно – если бы не его расторопность, я уже лежала бы в здоровенном гнезде или пещере, где кучковались эти опасные хищники, разодранная на куски прожорливой стаей. Интересно, и что же они такое едят, если не пони?

– «За мной!» – хрипло буркнул Графит, вновь принимаясь работать крыльями. Испуганные дети притихли и лишь тихо попискивали, когда проплывавшие мимо черные тучи бурлили темными боками. Полосы тусклого, насыщенно-медного света, падали сквозь прорехи в облаках на притихшую долину, и там, где их пальцы пытались пробраться к земле, туман начинал парить, закручиваясь белесыми водоворотами, словно кто-то большой и недобрый помешивал ложкой комковатую, раскаленную манную кашу. Их было больше, чем обычно, и гнилостные запахи, исходящие из невидимого, но оттого не менее опасного, болота, преследовали нас до самого замка, куда мы вернулись, отбившись от опасного хищника. Поднимаясь все выше и выше, мы поднимались по спирали, закручивая наш полет вокруг массивной башни, стараниями неизвестных зодчих, за несколько лет возведенной в центре замка. Насколько я помнила, раньше там были развалины гигантского донжона[4], теперь превратившиеся в целый каскад из башенок и башен, самая высокая из которых уходила куда-то под облака, царапающие мохнатые бока о ее черные стены, сложенные из грубых камней, оставшихся, наверное, еще от первых обитателей этого места.

– «Странно. Обитель расширилась?».

– «Немного. И полет сюда запрещен всем, кто еще не стал полноценным стражем».

Очутившись над облаками, я на секунду зажмурилась, спасаясь от яркого солнечного света. Облачный покров скрывал расположенную под ним чашу долины, и лишь горные кручи возвышались по ее периметру, выступая из серого марева, словно спины древних животных, образуя гигантские чаши, в которых кипела недобрая, скрытая от глаз прочих жизнь. Опустившись на балконе, я с удовольствием стряхнула с себя шлейку с котомками, в которых сидели перепуганные жеребята, и зажав ее ремешки в зубах, вознамерилась было постучаться в тяжелые двери, слегка припорошенные невесть как залетевшим сюда снегом, но быстро отъехала от них, словно на лыжах, скользя копытами по холодному каменному полу балкона.

– «Эй, это что еще такое?» – рассердилась я, пытаясь выдрать свой хвост из зубов мужа, с каким-то недобрым весельем глядевшего на мою недоуменную морду – «Ты чего? Занято там, что ли? Или нам не сюда?».

– «Нам? Нам сюда…» – подчеркнув голосом это слово, ехидно ухмыльнулся жеребец, отбирая у меня сумки с детьми, из которых донеслось испуганное кряхтение – «А вот тебе сюда пока вход заказан».

– «Ниииипоняла…» – пискнула я, от удивления даже не сопротивляясь, когда здоровенная нога мужа подняла меня за хвост, держа над краем балкона – «Эй, ты чего это тут задумал, а?».

– «Госпожа встретит нас тут. И у нее насчет тебя есть довольно интересные планы» – заявил милый, поднося меня к своей ухмыляющейся морде. И как он только еще держал мою отожравшуюся за два года тушку? – «Ты хотела вновь окунуться в атмосферу этого места? Тебе казалось, что тут ты вернешь себе былую форму? Что ж, отлично! Тогда я, Графит Раг, ликтор Ночной Стражи, отправляю тебя в Грязь – туда, где место новичкам, и запрещаю появляться в этой башне, по крайней мере, до разрешения Госпожи! Все ли тебе понятно, страж-гастат?».

– «Эй! Так не честно!».

– «Зато так будет правильно» – пожал плечами муж, вновь изгибая губы в ехидной ухмылке – «Прости, Скраппи, но как бы я не был против этого решения, вы все-же попали в Обитель, и на этот раз, притащили с собой детей. Но за это, тебе вновь придется пройти через то, о чем ты не рискнула рассказывать никому – ни родителям, ни подругам, ни мне. Прощай».

– «Эй!» – вот и все, что успела я взвизгнуть, прежде чем державшее мой хвост копыто вздрогнуло – и злой горный ветер засвистел у меня в ушах, когда мое тело начало свой разгон, падая в облака, укрывавшие Обитель Кошмаров – «Ну, я тебя найду! Я это запомню, слышишь?! Я это запоооомнююююю!».

* * *

– «Навоз».

Уступ нисколько не изменился за эти годы. Все так же дул пронизывающий ветер, вороша наши гривы и перья, и вместо колючего снега, бросающего в нас вонь болотной воды и тухлых яиц. Все так же холоден был камень уступа, и так же, как и раньше, бесшумной скользили по нему копыта нашего опциона. Ах да, уже не опциона, а «наставника».

– «Поганый навоз, собранный со всех концов этой страны. Ну и зачем вы сюда явились? Материнского вымени тут нет, а рацион гастата еще нужно суметь заслужить. Вы что, приперлись сюда, проделав весь этот путь лишь для того, чтобы жрать что найдете, спать на голой земле и дрожа, мечтать о теплом уголке и лишней минуте сна? Не думаю…».

Ходящий вокруг нас страж был молод, и пока не успел приобрести той ауры угрозы, почти физически ощущавшейся в остальных его братьях и сестрах. Однако, что было для меня наиболее непонятно, он даже не пытался ее воспроизвести – мохнатоухий жеребец не сверкал зраком, не блестел клыком, и даже угрожая, он делал это с каким-то цепким вниманием, словно и впрямь, искренне интересуясь тем, что могла ответить ему дрожащая кучка пегасов и один единорог, трясущиеся на холодном ветру. Не привычные к местному амбре и разреженной атмосфере, мы громко сопели, тяжело поводя вздымающимися боками, стараясь поглубже вдохнуть в себя холодный, но какой-то затхлый и душный воздух, доносящий до нас запахи ряски и тревожную затхлость хищных растений, старательно не замечая щекочущий нос «аромат» тухлых яиц серных испарений, бурлящими гейзерами пробивавшихся тут и там из-под земли. Трудно было поверить, что когда-то я могла беззаботно шнырять по этой долине – теперь, через два года отсутствия, я столь же тяжело привыкала к условиям высокогорья, как и остальные новички. Хотя у меня было перед ними небольшое преимущество – по крайней мере я знала, чего можно было ожидать, и стоило опасаться в этом месте.

– «Вот ты, например» – склонив голову на бок и смешно подрагивая кисточками мохнатых ушей, страж уставился на меня, безошибочно выделив среди дрожащих тел остальных претендентов на «усиленный» рацион – «Зачем ты приперлась сюда?».

– «Сказать по правде, мня сюда затолкали едва ли не пинками, сэр!» – старательно давя в себе желание поприкалываться над собратом, я сделала морду кирпичом, и как все новички, принялась изображать из себя рекрута-гвардейца – «Вы не поверите, офицер, муж-тиран всю дорогу по рельсам за хвост тащил, и велел без диплома не возвращаться!».

– «Единственной бумажкой, которую вы получите, будет извещения для ваших родственников о том, что ваши останки были выброшены в отвал, где стали добычей помоечников-мантикор. С соблюдением всех положенных ритуалов, конечно же» – все так же ровно и спокойно произнес тот, глядя сквозь меня. Похоже, я в который раз могла убедиться, что моя значимость для этого мира была мной несколько переоценена, и даже несмотря на наличие, казалось бы, довольно заметных особенностей строения тела и постоянно мелькающее имя на первых-вторых полосах мало-мальски значимых газет, большая часть пони просто не замечала меня в толпе или при личной встрече, что, с одной стороны, не могло меня не радовать, а с другой… Что ж, можно было назвать это и уязвленным самолюбием, червячком, копошившимся у меня внутри.

– «Если вы улетите прямо сейчас, я лично распоряжусь, чтобы вас всех проводили до станции мои вежливые братья и сестры, и посадив на поезд, долго-долго махали копытами вслед».

– «Очень заманчивое предложение… Но нет».

– «Ну хорошо» – закатив на секунду глаза, страж направился дальше вдоль продрогшего строя – «А ты?».

– «Я тут для того, чтобы стать лучшей из лучших, сэр!».

– «Гвардия?».

– «Отряд содействия Гвардии «Молодые стражники», сэр!».

– «Как это очевидно…» – вздохнув, пробормотал инструктор, все больше и больше беся меня безразличием к продувающему нас до костей, холодному ветру, вони, разреженному воздуху и прочим, ничего для него не значащим, внешним раздражителям. Похоже, до зеленой пегаски с нежно-салатовой гривой, вытянувшейся перед ним во фрунт, еще не дошла ирония слов остановившегося перед ней стража, и она продолжала преданно поедать глазами будущее начальство – «Ну хорошо. А остальные? Неужто у меня не получится донести до вас хотя бы крупицу понимания того на каком ничтожно малом расстоянии находитесь вы все от того Тартара, который разверзнется перед вами через несколько минут? Поверьте, за это время вы сможете долететь до отрогов, а особо талантливые и одаренные – даже добраться до предгорий. Ведь если вы останетесь…».

Строй безмолвствовал. Нервно подрагивая крыльями и переступая озябшими ногами, мы топтались перед инструктором, со скучающим видом осматривавшим наш разноцветный табунок. Как я понимала, это была первая и последняя бескровная проверка, призванная отсеять прекраснодушных идиотов, мечтающих о славе и чести носить темно-фиолетовый, похожий на лепестки экзотического цветка, доспех, показывающая им, что их тут совсем не ждут, и все их надежды и мечты о славе – лишь розовая водица в их же собственных головах. На мой взгляд, замысел был неплох, но его топорное исполнение, зачастую, убивало его на корню, и в тот момент, я впервые задумалась о том, с какими трудностями сталкиваются рекруты нашего Легиона, впервые переступая порог кантерлотских казарм. Пожалуй, стоило подумать об этом на досуге…

Если мне вообще было суждено отсюда вернуться.

«Не куксись. Ты права. Тут лучше».

Прянув ушами, я отогнала от себя эту мысль. Древний был прав – в конце концов, с таким же успехом я могла бы погибнуть и в том же Понивилле, превратившись в кучку пепла под ударом неведомого артефакта. Сознание быстро нарисовало мне снайперов, прячущихся в кронах Вечнодикого леса, и с неусыпным вниманием оглядывавших окраины городка, не промелькнет ли где, среди домов, знакомая им, пятнистая шкурка. Нет уж, лучше знакомые, известные опасности, знание которых облегчит мне жизнь здесь, чем вечный страх того, что однажды, я проснусь рядом с пустой кроваткой, а может, и не проснусь вовсе. Попытка похищения детей явно показала принцессам, что тщательно лелеемая тайна перестала быть таковой, и кто-то уже пронюхал, чем именно отличаются мои дети от прочих жеребят разноцветного народа. И у этих существ были такие же копыта, как и у меня.

«Лучше мантикоры».

«Ага. Они хоть не пуляют лазером из глаз, и молниями из задницы».

Похоже, не все разделяли моего оптимизма, и бросив взгляд на стоявших рядом пегасов, я ощутила, что в группе новичков явно затесалось пара субъектов, которым тут было явно не место. Это не было каким-то скрытым предзнанием или безумно развитой наблюдательностью, позволяющей персонажам дешевых комиксов и романов подмечать движения лапок мухи, усевшейся на ветке дерева, проносящегося мимо окна пассажирского вагона – достаточно было взглянуть в сторону двух жеребцов, чтобы понять, что единственным их желанием вскоре окажется поиск пути на выход из этого места. Обильно потея, даже несмотря на пронизывающий ветер, они нервно поглядывали то друг на друга, то на неторопливо шатающегося перед нами инструктора, терпеливо ожидающего, когда, наконец, кто-нибудь из нас решит покинуть строй, и этот запах – запах тщательно подавляемого страха, так знакомый любому, стоявшему когда-либо в строю, лучше всяких слов сказал нам о том, что среди нас оказались те, кто вряд ли сможет пройти все то, что приготовила для непосвященных Обитель.

И нужно отдать ему должное, это уже давно уловил слонявшийся перед нами фестрал.

– «Ты! На землю!» – копыто стража указало на стоящего рядом со мной жеребца. Это был симпатичный, поджарый, молочно-белый пегас, чья растрепавшаяся грива придавала ему лихой и немного опасный вид молодого бунтаря, но вразрез с располагающей внешностью, его поведение, вся его поза, просто кричали о том, что молодой атлет уже разуверился в том, что полет сюда был хорошей идеей, и судорожно стискивая зубы, старался как мог, пытаясь не выделяться из общей толпы. Довольно глупая идея, учитывая то, что мы были первыми в этом строю…

– «С-сэр?».

– «Ты не производишь впечатление глухого. На землю, я сказал» – все так же спокойно и скучно повторил инструктор. Наблюдая за ним, я не могла понять, нравится он мне или нет, и задаваясь этим вопросом, я постоянно сравнивала его с оставшимся в казармах Легиона Праул Шейдом, когда-то точно так же встречавшего десяток рекрутов на этом уступе, и два года назад, без особых возражений, согласившегося променять шипастые подковы на витис[5], и теперь, обучавшего наших легионеров – «Видишь? Вон, перед твоим носом – это еда. Приступай».

– «Что? Сэр! Это…» – вздергивая голову, пегас отпрянул, круглыми глазами глядя на неаппетитную многоножку, застывшую на камне недалеко от его головы. Угрожающе пошевеливая длинными, похожими на усы, сегментами передней части туловища, она пыталась изобразить из себя ядовитую сколопендру, но поняв, что вместо того, чтобы отпугнуть непрошеных гостей, она вдруг быстро стала предметом всеобщего внимания, многоножка юркнула вниз, и побежала среди отдергивающихся копыт полупрозрачной сосиской, окруженной мерцающей бахромой сотен маленьких ног, струясь между желтоватых камней.

– «Ешь! Лови и ешь!»

Нарушив строй, пони шарахнулись назад, в кутерьме, придавив пытающегося звякнуть магией единорога, в то время как сорвавшийся наконец пегас мухой взвился в небо, и со всех доступных ему сил рванул в сторону предгорий, быстро затерявшись среди сердито грохочущих туч. Проводив его взглядом, я тихо вздохнула, и осторожно переместила свой вес сначала на одно, а затем и на другое копыто, в два приема раздавив добравшееся до меня насекомое, постаравшись как можно незаметнее отодвинуть подальше от себя извивавшееся в агонии тело многоножки. После встречи с представителем этого племени в шахтах у Зеркала Мира, я искренне недолюбливала все, что имело более четырех ног, и было склонно проползать по вам в самый неподходящий момент. Повинуясь небрежному движению копыта инструктора, две тени отделились от скалы, и с лихим посвистом рванулись вслед за убегавшим пегасом, пытаясь то ли придать ему скорости, то ли убедиться, что бедняга не заблудился среди туч и не угодил туда, куда кандидатам в рекруты летать было вовсе не положено. Утес Претендентов, словно длинный язык, нависал над глубоким ущельем, точно стрелка[6] копыта, прорезавшим изрезанную распадками долину с замком, и длинным языком, выходившим за пределы Обители. Грязь, как называли это место, вполне соответствовало своему названию, и сглотнув, я поспешно отвела глаза от этого недоброго места, по иронии, являвшегося самым безопасным участком Обители.

– «Насмотрелись?» – осведомился инструктор, заставив нас вздрогнуть и вновь уставиться на неутомимо прохаживающегося по утесу стража – «Не волнуйтесь за него – ему не причинят вреда, а наоборот, догнав, проводят до станции, где посадят на первый же поезд. Пока вы не приняли решение стать стражами, вверив свои жизни Госпоже, вы все еще являетесь гражданскими пони, и обходиться с вами будут соответственно, как с любым жителем нашей страны, коих мы призваны защищать. Иногда – и от них самих… Но это все слова, которые вы пока не можете подкрепить своим делом. Итак, кто передумал?».

Строй молчал.

– «Вот ты, рогатый. Ты где-то увидел у себя крылья? Твои родители так хотели крылатого карапуза, что врали тебе всю твою жалкую жизнь о том, что когда-нибудь, ты непременно полетишь?» – темно-фиолетовый единорог неприязненно вскинул голову на стоящего перед ним стража, но тотчас же отвел глаза, и попытался принять как можно более расслабленную позу, что выглядело довольно смешно, особенно, если сравнивать его подрагивающую от холода фигуру с упакованным в латы инструктором, насмешливо разглядывавшим новичка – «Ну так что, язык проглотил? Мы что, забыли написать на агитационных плакатах, что нам немые и дебилы не нужны?».

– «Я отвечу вам только если вы соблаговолите говорить со мной как подобает взрослому пони» – негромко возразил единорог, вновь вскидывая глаза на фестрала. Увы, его гордая и «взрослая» фраза оказалась смазанной очень молодым, и явно простуженным голоском. Да, похоже, он действительно был юн, и едва ли превышал меня ростом, но увы, я так и не смогла разглядеть смельчака из-за разделяющего нас ряда разноцветных спин – «Вы ведете себя как клоун. Я прекрасно понял, зачем на нас кричат и оскорбляют, и изучил все повадки офицеров военных колледжей. Поэтому крик на меня не действует».

– «Действительно?» – поднял бровь инструктор, в упор глядя на стоявшего перед ним единорога, после чего неторопливо двинулся вперед – «Совсем не действует? И это потому, что ты изучил по умным книгам все «повадки» офицеров? Как мило. А теперь – на землю».

– «Я не хочу портить с вами отношения офицер» – отступая, вновь забормотал единорог, заставив меня страдальчески поморщиться. Конечно, стоило отдать парню должное – он пробрался сюда, протопав весь путь по земле, но все-таки, спорить с инструктором – последнее дело, и так или иначе, дело неизбежно шло к заслуженной трепке, и я решила посмотреть, как выпутается из нее этот молодой фестрал.

– «На землю».

– «Я не хочу… Но если вы меня вынудите…».

– «ЛЕЖАТЬ, НАВОЗ!» – послышался глухой удар, сопровождавшийся звонким щелчком прерванного заклятья, и через секунду из-за наших спин донесся громкий вскрик, окончившийся негромким подвыванием, словно кто-то пытался кричать от боли через крепко и плотно закрытый рот – «Молчать. В Обители говорят тихо, а новички – не говорят вообще. Только слушают. Это понятно? Если да, то скажи или хотя бы пукни, чтобы я понял, что не зря провел этот час, глядя на ваши дебильные рожи. ТЫ СЛЫШАЛ, КУСОК ГОВНА ИЗ-ПОД КОПЫТ?».

– «Ммммммм!».

– «Ну, вот и хорошо» – словно ничего и не случилось, резюмировал жеребец, вновь принимаясь прохаживаться перед нашим строем – «Признаюсь, мне уже скучно. И грустно. Такая организация, такой орден, как Ночная Стража, привлекает к себе все отрепье, какое сложно даже придумать. Встать в строй!».

Подтянувшись, мы все выстроились в одну шеренгу, в том числе и пострадавший единорог, придерживающий фаллический символ своего вида копытом. Я уже знала, что срыв незаконченного заклинания, по каким-то причинам, мог вызвать множество неприятных последствий как для самого единорога, так и для его цели, превратив ее, например, в квакающий апельсин. Видимо, сделав насчет нас определенные выводы и попросту устав от представления, страж быстро прошелся вдоль строя, внимательно глядя нам в глаза. Вместе со всеми, я старательно вздрогнула и отвела взгляд, не пытаясь соревноваться с ним в игре «кто кого переглядит», но впервые за этот вечер, я почему-то не была абсолютно уверена, что смогла его обмануть своей маскировкой.

– «Ты!» – подняв глаза, я вытянулась по стойке смирно, нелепо задирая голову, и принялась истово созерцать драконий гребень на шлеме стоявшего напротив меня инструктора. Прищурив глаза, жеребец почти нежно подцепил копытом черно-красные пряди болтающейся без дела гривы, и резким рывком притянул мою морду к своей – «Вот ты, белая. Судя по твоей масти, я мог бы предположить, что вы родственнички с тем жеребчиком, что так шустро удрал отсюда прочь, милостиво решив не трепать мои нервы своим похоронным обрядом, который состоялся бы уже через несколько дней. Я угадал? Вы и вправду брат и сестра?».

– «Никак нет, сэр!» – я было хрюкнула от смеха, но быстро опомнилась, приведенная в чувство тяжелым копытом, вновь рванувшим мою гриву – «Ай-ай-ай! Нет, сэр! Однофамильцы, сэр!».

Стоявшие рядом пони неуверенно хихикнули, но быстро стушевались под острым взглядом фестрала.

– «Смешно…» – спустя несколько долгих секунд, оценил мою шутку инструктор. Выпустив гриву, он брезгливо оттолкнул меня, и, пройдясь по утесу, подошел к самому его краю, что-то высматривая внизу, среди клочьев белесого тумана – «Что ж, значит, у вас будет свой юморист. И раз вы не ушли, с этого момента, вы становитесь претендентами. Нет, это не новички – это кандидаты в новички, страстно желающие, чтобы на них обратили внимание. Это расходный материал и вечная головная боль для инструкторов, вынужденных постоянно марать о вас свои копыта, или организовывать ваши похороны в виде прикапывания самых больших из оставшихся от вас кусков где-нибудь на склоне горы. Честно говоря, многие уже предлагают кидать части тела мантикорам, чтобы не возиться с копкой могил… Ну да ладно, рано или поздно, вы все в этом поучаствуете. Кто в качестве копающих, а кто и в качестве начинки. Поэтому запоминайте – звать вы меня будете «инструктор Спирит Фангс», и обращаться будете только ко мне, и только по званию, ясно? Никаких «Сэр!» и прочей скаутской ерунды, никаких жалоб, никаких возражений или попыток убежать. С этого момента вы – не более чем движимая собственность этой горной долины, и не обладаете никакими правами, и приравниваетесь к домашнему скоту. И я буду вас пасти. Все понятно?».

– «Да, сэр!» – хрипло и вразнобой рявкнул наш промерзший и порядком испуганный десяток – «Так точно, инструктор, сэр!».

– «Что ж, вот и хорошо» – подвел итог Фангс, иронично глядя на нас из-под нахмуренных бровей – «И кстати, белая…».

Да, пожалуй, теперь я могла понять того, улетевшего пегаса. Многоножки просто отвратительны на вкус.

* * *

Инструктор мне не нравился.

Я понимала это все более отчетливо, с каждым разом ненавидя его все больше и больше, приходя в раздражение от самого упоминания его имени и звания, однако у меня хватало ума держать это при себе. Нет, он был достаточно компетентным для этой работы, да и теперь, глядя со стороны на всю нашу компашку, я прекрасно понимала, какая пропасть отделяет претендента от гастата, и уж тем более, от настоящего стража, и то, что остальным казалось глупостью и утомительной, выматывающей душу рутиной, было для меня той самой учебой, о которой и не подозревали остальные члены десятка. Бесконечные круги по грязи, песку, сыпучей вулканической почве и скользким камням, неисчислимые полеты «на выносливость» вдоль гор, от которых начинала кружиться голова, перетаскивание тяжелых валунов, выворотней и прочих, тяжелых и крайне полезных грузов – как и когда-то, большую часть суток нас ни на секунду не оставляли без присмотра, каждый раз, находя нам какое-нибудь интересное и полезное, с точки зрения инструктора, и крайне тупое и утомительное – с нашей, дело. Но все-таки меня бесил его холодный пофигизм, с которым он отсчитывал секунды до окончания очередного задания, которые Фангс легкомысленно называл «поручениями», словно намеренно не давая своим подчиненным осознать всю важность подобных упражнений. Конечно, со временем, они становились все сложнее и тяжелее, но грязный, разноцветный народ роптал, не желая осознавать, как эти тренировки пригодятся им в будущем, и с большой долей скептицизма смотрел на акробатические этюды, которые нас, словно цирковых лошадок, заставлял исполнять серый самодур, считая их бесполезными, глупыми, и придуманными для них лишь в качестве наказания за прегрешения против воли богинь. И в первую очередь это касалось прыжков по стенам.

Вначале достаточно простые для любого, имеющего крылья, они постепенно становились все сложнее и изощреннее, и теперь, нам предстояло за каких-то тридцать секунд, вихрем проскакать между стен каких-то развалюх, сделав не более десяти взмахов крыльями. Просто? Конечно, если не брать в расчет, что двигаться нам предстояло зигзагами, по самим стенам, отскакивая от одной из них к другой на уровне третьего этажа, цепляясь копытами за подоконники, кирпичи и трещины в кладке. Импровизированный переулок, сохранившийся от некогда стоявших тут, многоэтажных бараков, был не слишком широким, а времени – мало, поэтому вот уже несколько дней мы, словно дикие козы, старательно прыгали по рассыпающихся от времени и влажности карнизам, постоянно падая вниз, на холодную, покрытую камнями, тропинку между стенами, своими спинами успев сосчитать каждый камень, вывалившийся из осыпающихся стен.

Но само собой, инструктор Фангс не мог пройти мимо такой отличной возможности подгадить нам и тут.

– «Прохлаждаетесь?» – как всегда неслышно появляясь из тумана, осведомился фестрал. Ну почти неслышно – потревоженный при его приземлении камушек успел намекнуть мне о приближении начальства – «Отрадно, отрадно. А как поживает ваша белая симулянтка?».

В ответ, я лишь мрачно боднула его недружелюбным взглядом, продолжая зализывать ноющую голень. Моя последняя охота на кустики хрум-хрумов прошла неудачно – быстрый прыжок на зазевавшееся насекоморастение привел меня в дружелюбные объятья старой, зубастой болотной змеи, каким-то образом оказавшейся в промоине у берега ручья. Схватка была короткой и шумной, и собрала множество заинтересованных морд, примчавшихся на мой громкий и энергичный визг, предвкушающих увлекательную долбежку заступами и лопатами очередной безымянной могилки в распадке на окраине долины. К их удивлению и немалому облегчению, похороны пришлось отложить – прилетевшие и прискакавшие на шум пони обнаружили меня сидящей у берега, по самую грудь в холодной воде, и лихорадочно долбящей здоровенным камнем по дергающемуся и извивающемуся в предсмертных судорогах телу хищной гадины, голова которой представляла собой одно большое и неаппетитное пятно на прибрежном валуне. Увы, пока неторопливо двигавшийся Фангс читал мне мораль и удивлялся тому, какой же я была дурой, что не сдохла, избавив его от лишних хлопот, пока кто-то из околачивающихся неподалеку стражей летал за противоядьем в апотекариум, кто-то успел свиснуть мою добычу, и теперь я страдала от жестокого озноба, голода, и была настроена отнюдь не миролюбиво.

– «Твоими молитвами, инструктор!».

– «Вот и хорошо» – с уже осточертевшим мне, абсолютно серьезным видом заявил тот – «Что ж, отрадно видеть такой энтузиазм, и думаю, он должен быть вознагражден. Так что сегодняшнее поручение немного усложняется – теперь, из любого окна, в любого из вас, может полететь камень или копье, и ваша задача – от него уклониться. Ну, и как всегда, пройти препятствие за тридцать секунд. Приготовьтесь».

– «Ну, спасибо тебе, белобрысая шваль!» – прошипела Изи Флеш. С самого первого дня, присвоив себе лидерство в десятке, зеленая пегаска уверенно шла к тому, чтобы стать старшиной команды – похоже, что после создания Легиона, Луна хорошенько переработала старые ранги, по-видимому не на шутку уязвленная моей безобидной насмешкой во время моего первого доклада принцессам, но суть от этого не менялась. Похоже, мои выкрутасы приводили Флеш в бешенство, ведь принцип «Зачет – по последнему!» никто не отменял, несмотря на некоторую смену приоритетов и явное смягчение нравов этой суровой школы для воинов Госпожи – еще несколько лет назад меня вряд ли кто-нибудь подумал баловать противоядьем от укуса болотной змеи. Увы, за пару лет я подрастеряла былую форму, и теперь, с трудом восстанавливала утраченные кондиции, расплачиваясь за интенсивную учебу болями в отвыкших от таких нагрузок мышцах. Как бы банально и обыденно это не звучало на бумаге, ощущения эти были выматывающими, и наравне с голодом, нехваткой кислорода и вездесущей грязью, изматывали меня не хуже самого обучения. Занятая сама собой, своими переживаниями и мыслями, я абсолютно не претендовала на какое-либо лидерство, подспудно, считая его абсолютно нечестным по отношению к остальным претендентам, вместе с нами, копошившимся в Грязи, поэтому никто не мешал Флеш развить бурную деятельность по самосовершенствованию, превратив наш десяток в подобие школьной команды по хуфболу. В ней присутствовал ярко выраженный лидер и пяток его добровольных подчиненных, надеющихся заслужить внимание главаря и подтянуть себя до его уровня, а также троица тех, кто оказался не столь быстр, силен или хотя бы упорен, чтобы существовать вне группы или пытаться подтянуть себя до ее уровня, встав вровень с остальными, и превратившихся, по сути, в помощников главной шестерки. Ну и особняком, эдакой вишенкой на торте, стояла я – аутсайдер, с молчаливым пофигизмом выслушивающий самые глупые или чересчур смелые планы десятка, за что практически сразу была признана тихой, безобидной идиоткой.

И теперь это аукалось мне с лихвой.

– «Инструктор Фангс! Ну почему мы должны все страдать из-за этой дурехи?».

– «Потому что вам всем был дан шанс уйти. А она им не воспользовалась, впрочем, как и вы» – все так же флегматично отозвался страж, поглядывая на допотопный хронометр в красивой, бронзовой оправе, висящий у него на шее – «С другой стороны, это я должен удивляться, почему вы все еще держите ее рядом с собой. Думаю, в одиночку тут вряд ли кто-нибудь выживет, правда?».

– «Много чести! Еду приносит – и хорошо. Чего еще требовать от этой дуры?» – поколебавшись, презрительно фыркнула пегаска, напоровшись на мой насмешливый и откровенно приглашающий взгляд. Прискакав на место схватки со змеюкой одной из первых, она вздумала меня проучить «за глупость и за то, что взбаламутила всю долину, дура!», однако испуганная столь неожиданным нападением хищника, никогда ранее не водившегося в этом ручье, я взъярилась и хорошенько приложила Флеш о здоровенный валун, пообещав оторвать ей соски и сожрать у нее же на глазах, если она хотя бы раз вздумает поднять на меня копыто. Позднее, когда я вернулась из апотекариума, пройдя полный курс интоксикации, сопровождавшийся ехидными и крайне сквернословными комментариями старика Флинта, конфликт был уже исчерпан – похоже, зеленая задавака убедила себя и остальных в том, что это было временное помешательство и кобылья истерика до кучи, а она, по доброте душевной и заботясь о благополучии десятка, просто не захотела меня проучить. Поскольку я не предпринимала ни малейших попыток хоть как-то намекнуть на произошедшее, со временем, она твердо уверилась в придуманном ей же объяснении, но уже не раз я ловила на себе ее оценивающий и подозрительный взгляд.

– «Я думаю, та змеюка была достаточно ядовитой, и вскоре, она сама избавит нас от проблем».

– «Однако зачет по-прежнему ведется по последнему» – со скучающей миной напомнил о себе инструктор. Тряхнув хронометром, он материализовался на возвышении у начала препятствия – «И кстати, пять кругов вокруг долины, Флеш. За нарушение «первого правила». Не забыла? Остальные – прошу к барьеру!».

– «Ну, тварь, теперь молись богиням!» – прошипел мне сзади один из пегасов. Кто – я не обратила особого внимания, относясь к ним без должного пиетета или вообще какой-либо заинтересованности, выкинув их имена из головы сразу же после первого знакомства. Понурого единорога уволок кто-то из руководства – конечно, его наверняка пропустили через что-то подобное, но думаю, принцесса не собиралась терять такого перспективного подчиненного, и думаю, уже через пару лет, у нее станет на одного обладающего магией помощника больше. Интересно, какое название она присвоит магическому крылу Ночной Стражи – Ночная Гвардия? Маги Ночи? Судя по объемным талмудам, посвященным всем и всяческим организациям Эквестрии, и являющимся для библиотек чем-то вроде постоянно обновляющихся справочников, недостатка в фантазии пони не испытывали. Подняв глаза, мы с тоской уставились на блестящие от мелкого, нудного дождика стены и задумались о том, кого именно сегодня посетят изучающие основы оказания первой помощи стражи-гастаты. Флеш улетела наматывать свои «штрафные круги», и по прошлому опыту я знала, что вернется она не скоро. А поскольку зачет, как водится, ставится по последнему, можно считать, что сегодняшнее занятие мы провалили, а это означало, что дальше нам придется только хуже. Хотя, казалось бы, куда уж…

– «Пошли!» – рыкнул инструктор, и поднявшись на дыбы, мы скакнули вперед.

– «Ну, белая задница, сегодня тебе несдобровать!».

Нет, все-таки, всегда может быть хуже.

«Все-таки, обитель меняется» – думала я, вслед за остальными, совершая скупые прыжки от одной стены к другой. Словно горные козы, мы прыгали вверх и вниз, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы, балансируя на одном копыте повернуться, и ударами трех оставшихся ног бросить тело вперед и вверх, перепрыгивая на следующее, столь же ненадежное местечко, вроде вывернутого из кладки стены кирпича или растрескавшегося карниза. Вверх и вниз, все выше и выше, и каждый раз, надежных уступов становилось все меньше, а стены – все уже, и каждая ошибка могла стоить нам полета вниз, на камни и битый кирпич, где средь куч строительного мусора виднелась едва заметная тропка – «Для непосвященного взгляда она осталась все тем же нацистским лагерем, полным фашиствующих стражников и заключенных, готовых перегрызть друг другу глотки за маленький кусочек подачки, милостиво брошенной жирующим надсмотрщиком. Но в действительности, для того, кто провел тут целый год какое-то время назад, эти изменения должны были казаться просто разительными. Вот взять хотя бы апотекариум – виданное ли дело, чтобы претенденты получали в него доступ? Конечно, это были не те громадные залы, что таились под основанием замка для новичков, откуда и полноправного стража вышвыривали быстрее, чем он успевал произнести «Служу Госпоже!», и больше походил на ФАП[7] старого мира, но черт возьми, еще несколько лет назад претенденты тут дохли едва ли не как мухи, и те, кто пострадал и не успевал добраться до Утеса Претендента, к утру превращались в поживу для мелкого зверья и насекомых!».

«Селестия».

«Ты прав, старик. Больше некому. Помнишь то совещание, когда нас приволокли по распоряжению брата Твайлайт?» – закряхтев, я вскарабкалась на карниз пятого этажа, уверенная в том, что уж сюда-то точно никто не полезет… И поплатилась за это, с визгом рухнув вниз, когда что-то быстрое и невероятно острое пролетело в паре сантиметров от моего носа. Ударившись ногами о деревянный подоконник на третьем, я смогла спружинить и перекувырнувшись, упасть на спину рядом с финишной чертой, у самого выхода из переулка – «Блин, да они меня угробить хотят!»

«Сама напросилась!»

– «Плохо. Отвратительно» – сообщил нам сверху Спирит Фангс, неслышной тенью болтаясь над нашими головами – «Предположу, что вы хотели меня позабавить, и изобразить «Танец маленьких жеребят» для Кантерлотского Оперного Театра – но увы, я не люблю ни оперу, ни балет, и чужд столь низких развлечений. Еще раз!».

– «Смотри куда ноги ставишь, полоумная!» – прошипел мне в спину кто-то из десятка, подкрепляя свои слова чувствительным укусом. Не оборачиваясь, я подняла заднюю ногу, и тренировочный полигон огласился коротким вскриком, когда мое копыто попало умнику в грудь. Да, в этот день я точно была не в настроении.

«Значит, Селестия. Хотя конечно, кому, как не ей, смирить суровый нрав Принцессы Ночи» – и вновь лихая пробежка по стене. Клянусь, я была уверена, что кто-то злой и гадкий, коварно хохоча, специально менял расположение незыблемых, казалось бы, уступов и камней, и каждый раз, начиная заново эту изматывающую тренировку, я была вынуждена обшаривать взглядом блестящую от измороси стену, за доли секунды примериваясь к следующему подоконнику, кусочку стропила или выщербленному кирпичу, в выемку которого едва помещалось копыто. В прошлый раз это задание казалось мне проще, хотя тогда, убедившись, что мои крылья не распахнуться даже наполовину среди сходящихся стен переулка, Шейд плюнул, и вместо этого, заставил меня раз за разом носиться в тяжелом, нелепом доспехе среди небрежно накиданных на мостовую веточек и камней, сурово проходясь своим шипованным накопытником по моим филейным частям тела, если слышал хоть один-единственный хруст. Фангс же, как образец блистательного пофигизма, не стал даже присматриваться ко мне, и, вместе со всеми, отрядил на эту тренировку, день за днем высмеивая мои кривлянья и потуги.

«А может, выходного материала не хватало?» – я вновь схватилась за подоконник, и быстро метнулась мимо окна. На этот раз комната была пуста, и я решила не испытывать судьбу, двумя прыжками спускаясь на один этаж ниже. Удар копытами об одну стену, затем о другую – помнило жирное тело, как раньше мы скакали над головами добропорядочных граждан, пугая акробатическими этюдами в полном доспехе легионера не только их, но даже верных гвардейцев, неверяще пучивших из-под шлемов глаза – «Маловато получалось стражей, вот она и решила немного смягчить режим».

«Не похоже».

«Да, пожалуй, ты прав. Разменивать качество на количество – не ее стиль. Она старомодна, прямолинейна, но знаешь, она мне напоминает скалу. Незыблемую такую гору, о которую разбиваются ветер и волны. Селестия более непонятна, а Луна…».

«Любишь ее. Ты права».

«Еще бы. Меня, в отличие от некоторых, не прельщает сдобный королевский круп!» – судорожно подергивая задними ногами, я вновь взгромоздила свою задницу на осыпающийся балкончик пятого этажа, и не дожидаясь удара копья, сиганула в противоположную сторону, хлопнув копытами по осыпающейся штукатурке стены. Удар, еще удар, еще – как это напоминало движения стражей, что пришли нам на помощь в Камелу! Как я восхищалась тогда этими движениями, с которыми они выныривали из темноты, наносили удар всеми ногами, и вновь пропадали во тьме! Как я теперь убеждалась, за этими легкими, даже небрежными движениями, таились дни, недели и месяцы тренировок, и теперь я на своей шкуре ощущала, как нелегок этот труд. Ноющие мышцы живота, трясущегося, словно после родов, едва меня не подвели, и если бы не проворство голубого пегаса, проносящегося под моей тушей, пикирующей в сторону второго этажа, лететь бы ему со сломанной спиной на гостеприимные кучи обломков. Зло прохрипев что-то ругательное, он запрыгал вслед за мной, стремясь если не обогнать, то хотя бы ухватить за хвост, но финишная черта была уже близко, и подгоняемая ехидными комментариями Древнего, в отместку, устроившего в моей голове настоящую презентацию крамольных картинок с участием двух божественных личностей, я выскочила из переулка, едва не налетев на остальных членов группы, тяжело отдувавшихся после предложенного нам «поручения».

– «Что ж, это уже куда не шло» – щелкнув кнопкой хронометра, провозгласил Фангс, презрительно оглядывая наши потные, взъерошенные тела, с резвостью инвалидов, пытающихся изобразить построение в линию, по стойке смирно – «К моему немалому удивлению, сегодня, вы смогли уложиться в норматив для полноценных новичков».

– «Ого!» – признаться, такого не ожидал никто. Обрадованный десяток радостно и гордо переглянулся, но улыбки на наших мордах увяли, как цветы на суровом морозе, буквально содранные ехидным голосом стража.

– «Да-да. Для полноценных новичков-инвалидов, дорогие мои. Израненных, упавших с башни, сломавших спину, и с переломанными ногами, ползущих на окраину долины, в сторону своих могил, чтобы не затруднять жизнь своему любимому наставнику, и, по случайности, завернувших на эту тренировочную площадку. «Почему бы не порадовать своего наставника в последний раз?» – подумали бы они, и собрав свои жалкие силы, устроили бы прохождение этой полосы препятствий на время, и знаете что?».

– «Никак нет, инструктор» – мрачно прогудел строй.

– «Конечно нет, но я вас просвещу» – ласково и абсолютно серьезно кивнул нам одоспешенный жеребец – «Они прошли бы ее быстрее. Поверьте».

– «Это все из-за нашей дуры!».

– «Правда?» – вздернул бровь Фангс, с видимым удобством располагаясь на столбе, подобно каменной химере. Тусклый камень с узким зрачком в центре его нагрудника злобно разглядывал нас, двигаясь в такт с глазами обладателя доспеха, отчего у любого, кто глядел на стража, очень быстро начинали бегать мурашки по всем частям тела от этого пронзительного и очень осмысленного взгляда – «А мне, случайно, конечно же, вдруг показалось, что она пришла четвертой или пятой… В любом случае, мне есть чем занять себя помимо того, чтобы выслушивать ваши жалобы и нытье про несправедливость мира и разрушенный куличик из песка. Вы не смогли ее научить, вы не смогли ее прогнать, и сами тоже мало чего достигли за эти месяцы – чем вы хотели заставить меня гордиться? Жеребячьими жалобами на удар копытом по лбу?».

– «Она тянет нас назад! Вот вернется Флеш…».

– «Ты знаешь, я считаю ниже своего достоинства лезть в столь увлекательную, хотя и несколько сопливую возню жеребят, с упоением дерущихся в песочнице за деревянную лопатку, которую вы, сброд, демонстрировали мне все это время» – доверительно сообщил Фангс молодой, подтянутой кобыле. Темно-синяя шкура ее была покрыта россыпью гнойничков и нарывов, оставшихся после укусов многочисленных насекомых, среди которых блохи и клещи были наиболее безобидными из той своры нежелательных постояльцев, что накидывались на каждого прибывшего в долину. Популяция насекомых в Обители была представлена крайне агрессивными видами паразитов, и лишь знание о необходимости натирать шкуру горьким соком тщательно пережеванных листьев какой-то странной, темно-фиолетовой болотной травы, уберегало меня от бравых наездов кровососущей братии, от которых страдали поголовно все претенденты, и большинство новичков-гастатов. Увы, это не избавляло меня от обычных блох, скачущих по нашим шкурам – «Но эти постоянные сопли начинают мне надоедать. Вы – десяток, контуберний, если говорить по-старому. У вашего лидера – ваша инсигния, то есть, значок. Но все, что я тут вижу – это кучка сопливых скаутов из младшей школы, спорящих, кому ставить палатки и разжигать костер. Очень скоро вы встретитесь с вашим первым испытанием – «Давилкой», и те, кто его пройдут, смогут стать нашими новичками. Теми, кого мы будем по-настоящему учить. И теми, кто может быть, лишь может быть, смогут стать нашими братьями и сестрами под сенью вернувшейся Госпожи».

Строй испустил долгий и недоверчивый стон.

– «Вы хотите сказать, инструктор Фангс, что вот это вот все, что мы тут делаем – это еще не тренировки?!» – недоверчиво поинтересовался стоявший рядом со мной пегас. На счет него я ошиблась тогда, на утесе – подтянутый, хотя и не блещущий столь выразительной внешностью, как его сбежавший дружок, жеребец не сломался, и даже пробился в лидеры нашей группы.

– «Норматив прохождения этого препятствия для рядового стража составляет пять – семь секунд».

– «Скоооооолько?!» – недоверчиво выдохнул десяток, включая меня. Нет, я видела, как шныряли между такими же стенами мои товарищи, к тому времени, став полноценными рекрутами-новичками, но семь секунд… Это казалось невероятным даже на мой, казавшийся мне до того, искушенным, взгляд.

– «И ваши двадцать четыре секунды… В общем, мой вам совет – начинайте уже трудиться нормально, выкладываясь так, словно от этого зависит ваша жизнь. Хотя в принципе, она и так от этого зависит» – скучающим тоном закончил свою лекцию инструктор, вновь устраиваясь на столбе – «Кстати, вот и ваша покорительница пространств. Будьте так добры, Пиллоу, смените ее в этой бесконечной, как сама жизнь, гонке вокруг долины. Пять кругов, как обычно».

– «За что?!» – бросая на меня злобные взгляды, зашипел сиреневый пегас. Подлетевшая к нам Изи Флеш тяжело пыхтела, и пар от ее дрожащей шкуры забавно смешивался с белесыми испарениями, поднимавшейся от кисло пахнущей земли – «Это ведь не я…».

– «За нарушение первого правила. А теперь пошевеливайся, жирный круп! Благодаря тебе, остальные только что заработали еще час тренировок!».

* * *

Отзвенело душное лето. Булькающие, свистящие, исходящие паром озера у Двух Пиков, расположенных недалеко от Грязи, подернулись по краям хрустким ледком. Отощавшие, подтянувшиеся и осунувшиеся, мы волей-неволей сбивались в десятки и спали кучками, прижавшись друг к другу обросшими боками. Грянули первые заморозки, и конкуренция за любою нору, за укрытие под скальным карнизом и небольшие пещерки не берегах реки и многочисленных ручьев усилилась, выливаясь в скоротечные, злые драки, после которых победившие еще долго спали вполглаза, опасаясь неминуемой мести проигравшей группы претендентов. Я не участвовала в этой детдомовской «войне за бутерброд», и потихоньку пробираясь к болоту, раз за разом притаскивала с собой охапки болотной травы, пряча их под приметным, расколотым пнем на окраине Грязи. К осени, у меня набрался маленький сном высушенной травы, который я использовала для того, чтобы спать на земле или камнях с минимальным комфортом, но вскоре, заметив, что получившаяся кучка то промокала, то пачкалась, то просто гнила во влажном климате этой горной долины, решила оборудовать себе логово под тем самым пнем, храня свои насушенные с лета запасы не хуже матерой вагоновожатой, подсчитывающей грязные тряпки, гордо именовавшиеся когда-то бельем. Конечно, я понимала, что этот секрет не мог существовать слишком долго, но я надеялась, что к настоящим холодам, когда рано пришедшая в горы зима укроет холодную, раскисшую почву белым покровом, наша судьба уже определится, а до тех пор – яростно и злобно защищала свой приваленный здоровенным камнем тайничок от чужих посягательств, считая дни до «Давилки».

Вместе с погодой, менялась и я. Я заметила, что стала гораздо спокойнее, и несмотря на вспышки ярости при виде попыток покуситься на мою постель, ощущала, что понемногу начинаю подстраиваться под ритм окружающей нас природы. Недружелюбной, скудной и грубой, но такой простой и понятной, в отличие от множества забот, оставшихся где-то далеко, во внешнем мире, существующим где-то там, за склонами гор. Раз в неделю я ускользала из Грязи на свидание с детьми, и сколь бы ни были кратковременными эти встречи, перед которыми мне приходилось с ног до головы вымазываться в бурой, дурно пахнущей антисептической мази, почти всегда они проходили с бурной радостью и непременными слезами растроганной матери, старавшейся не испачкать льнувших к ней жеребят пахучим противоблошиным линиментом[8]. Быть может, тому виной была именно кратковременность этих свиданий, а может, оттого, что они уже привыкли видеть вокруг себя лишь молчаливых служанок принцессы, детишки радовались даже не мне, а тем скудным подаркам, что я приносила им каждый раз, пробираясь в высокую башню замка. Это мог быть красивый, обточенный водами ледяного ручья камень, сквозь полупрозрачную поверхность которого таинственно мерцали разноцветные огоньки кристаллических друз; или грубоватая, отшлифованная камнями и материнскими копытами деревяшка, так похожая на фигурку зверя или пони, или гроздь вкусных ягод, с которых исколотые губы матери уже ободрали крючковатые, наполненные раздражающим ядом шипы – я редко когда приходила без какой-нибудь вкусняшки или забавной вещицы, подчас, тратя помногу часов на создание этих подарков. Переместив свою резиденцию в Обитель, Луна поместила жеребят в комнату рядом со своими покоями, и несмотря на долготерпение, с которым она возилась с растущими оглоедами, по ее глазам, по скудным рассказам и шаблонным ответам, я начала подозревать, что, несмотря на весь проявленный ранее энтузиазм, она начала уставать от крикливого и откровенно скандального характера близнецов, заставляя меня втайне ухмыляться столь забавному повороту дел. Я ощущала тревогу и недоумение, излучаемые Древним, но каждый раз, попадая обратно в Грязь, я прятала эти чувства подальше, запирая их на надежный замок и успокаивая себя тем, что это была небольшая цена за безопасность моих малышей. Быть может, именно это сыграло свою роль в становлении характеров жеребят, но признаться, лишь в последствии я поняла, как эта разлука повлияла на них в дальнейшем, позволив пережить еще более долгую отлучку матери, вновь подхваченной водоворотом безжалостной судьбы.

А тем временем, я делила время между детьми и учебой, как я называла эти тяжелые для прочих пони дни. Для меня они проходили гораздо легче – в первую очередь потому, что я знала и искренне верила в то, что это поможет мне в дальнейшем, поможет не зачахнуть, вырваться из топкого болота, в которое я превращала свою жизнь. Именно тут, на берегу холодного ручья, у самого края Грязи, выслеживая сторожкую добычу, я могла, не торопясь, как следует обдумать свои поступки и желания, дальнейшие перспективы и свои обязанности по отношению к семье. В это время даже неугомонный Дух, ставший подозрительно активным после прибытия в Обитель, затаивался, и ничем не потревоженные мысли катились мягко и неторопливо, следуя за блеском холодной воды, на фоне которой темнели нервные и быстрые кустики хрум-хрумов.

Наверное, именно их наличие позволило организовать обучение новичков в этом месте – в Грязи было запрещено разводить огонь и пользоваться чем-либо извне, из-за пределов долины. Трава тут была жесткой и почти несъедобной, и все, на что могли рассчитывать кандидаты в новобранцы – это грубое оружие, изготовленное своими копытами. Среди нас не было ни героев комиксов, ни бравых богатырей древних легенд, да и нрав пони был слишком мягок для того, чтобы нацепить камень на палку, и размозжить ею череп ближнего своего – мягкость, которую всеми силами пыталась выбить Обитель. Но не просто выбить, но и сплотить, ведь одиночке тут мало что светило. У него не было инструктора, не было товарищей, его жизнь превращалась в кошмар, наполненный короткими часами сна и долгими охотами за остатками чужих трапез, и я слышала, что где-то на южной окраине участка из новичков даже сложился один такой стихийный десяток, состоящий из тех, кто не смог, не выдержал, но и не хотел уходить, жалкой тенью скользя по краю тумана.

Говорили, что понаблюдав за действиями этих отщепенцев, им дали своего инструктора.

Да, Обитель менялась, как менялась и я. Что-то холодное и острое, словно остро наточенная кромка доспеха, все чаще всплывало из глубины души, захватывая дыхание и настойчиво подталкивая меня к самому краю обрыва, за которым лежала безбрежная пустота, бездна, что ожидала меня столько лет. Я чувствовала ее тогда, во время полета с Физалис, и только недавно узнала, как тонко прочувствовали пегасы то страшное, выпивающее душу место, в которое я окунулась не так уж давно, нанеся огромной, непередаваемо громадной воронке из шуршащего черного песка, чувствительный удар, отбросивший меня прямиком в объятья принцесс. Как знать, не этот ли безрассудный поступок аукался мне, но признаюсь, я гнала от себя не только воспоминания, но даже сами мысли о том, что запомнилось мне как цветастый, феерический бред агонизирующего мозга. Белый вихрь, из стенок которого вырастал тот сакраментальный, белый тоннель, по которому проходили души почивших – я могла бы поклясться, что я что-то видела там, вдали, за приветливым и теплым мерцанием бесконечно прекрасного света; бесконечный ужас из песка и пыли, непередаваемо огромным смерчем выраставший из самых глубин мироздания – кто знает, не привиделось ли все это мне, в то время пока умирающий мозг купался в пюре из гормонов? Увы, я не знала ответа на этот вопрос, и старалась загнать мысли о произошедшем подальше в подсознание, откуда они выбирались, словно термиты, прогрызая огромные прорехи во снах. Быть может, это был Древний, чью незримую длань я ощущала время от времени на своей холке, а может, богини опять решили основательно прополоскать мне мозги, позволив с удивительной легкостью забыть те несчастья, что свалились на меня после отъезда из Сталлионграда – да, вот так вот просто, взять и забыть, приказав себе не думать об этом, как не думать о замке Ириса, о чудесном воскрешении, о живых и здоровых детях, каким-то чудом не погибших вместе со мной… Я не была сильна в теологии, и может, передавшаяся мне с Древним крупица здорового скептицизма позволила мне не сойти с ума, столкнувшись с проявлениями поистине божественной силы, и лишь благодаря заступничеству симбионта, я еще не бегала кругами, с пеной у рта, славя новых богинь? Старый Хомяк предпочитал отмалчиваться, в такие моменты, становясь почти недоступным для мысленного разговора, и лишь что-то темное и недоброе, пузырясь, вскипало в душе, словно кто-то, ослабив оковы, рычал и рвался наружу, бурно радуясь… Чему?

Вопросы, вопросы. Они, словно пузыри, поднимались из глубины целого моря мыслей, лопаясь и разбрызгивая остатки из чувств, ощущений, воспоминаний. Стараясь двигаться как можно тише, я подкрадывалась к новичкам – их всегда тянуло поближе к воде – и слушала голосок в моей голове. Приятный и звонкий, словно колокольчик, он завораживал меня, приглашая подкрасться поближе, а затем еще, а затем… Встряхивая головой, я приходила в себя, стоя за спинами ничего не подозревающих бедолаг с камнем, зажатым под правым копытом, и бросив его, убегала, пока вскочившие пони таращились в темноту впереди, не подозревая, как близко от них прошло что-то страшное, что испугалось самое себя. Ругаясь и злясь, я выматывалась до упора на тренировках, едва доползая до лёжки, но даже засыпая, я с сожалением понимала, что очень скоро, на эту ли, на следующую ли ночь, я вновь примусь рассекать по Грязи, избегая взглядов фестралов, выслеживая, волнуясь и ища.

Наверное, я действительно что-то искала. Быть может, саму себя.

– «Принесла?» – покосившись в мою сторону, презрительно сморщилась кобыла. Я торопливо закивала, и разжав зубы, выронила на камни пяток оглушенных хрум-хрумов, тотчас же принявшихся расползаться в разные стороны с резвостью парализованных черепах. Водящиеся только в Обители, они представляли собой странные гибриды насекомого и растения, и наверное, в будущем, зоологам и ботаникам предстояло немало потрудиться, доказывая себе и друг другу, к какому именно царству живого мира принадлежат эти странные существа. Разные, иногда даже ничем не похожие друг на друга, они могли напоминать то желудь с длинными щупальцами, то волосатое яблоко, то небольшой, но очень резвый куст, резво скакавший на извивающихся корешках, но в каждом из них, в самом центре, среди вороха разнообразных жгутиков, корешков и волос, таилось тело хрум-хрума, похожее на плотную, кожистую раковину, в отверстия которой организм просовывал свои щупальцеобразные конечности. Их можно было обкусать, чем обычно и пользовались новички, но имея доступ к воде, шустрые паразиты буквально за час отращивали себе новые, и лишь приноровившись, можно было научиться раскусывать плотные створки, добираясь до скользкого, холодного, мясистого тела существа. Кусать следовало аккуратно, по краю – нажмешь чуть сильнее, и рот неудачника мгновенно наполнялся едким содержимым специального пузыря, черный секрет которого долго не покидал рот, выходя из него вместе с клочьями слизистой оболочки зева и языка. Обжегшись раз или два, некоторые даже считали их ядовитыми, разбрасывая остатки еды тут и там, на радость тем, кто научился ценить эти живые пирожки, заключенные в хрусткую, съедобную упаковку.

– «Только пять?».

– «Больфе нету» – всосав, словно макаронину, один из отростков, я аккуратно откусила его у самой раковины, и принялась жевать извивающийся корешок, исходящий вязким секретом, похожим на зеленую слизь – «Я же вас кормить не подряжалась, верно?».

– «А зачем ты еще нам нужна?» – с обезоруживающей прямотой поинтересовалась Флеш, появляясь за моей спиной из клочьев тумана. Холодная осеняя дымка была наполнена запахом дыма – волнующим, будящим в нас мысли о доме. Похоже, кто-то из новичков пренебрег запретом, и умудрился найти веток, камней и сухой травы, соорудив импровизированный очаг. Что ж, его затопчут быстро, и вместо него, чьи-то крупы будут отсвечивать в темноте не хуже фонарей – конечно, уже после того, как ослушавшихся заставят зубами, уголек за угольком, перетащить шипящие остатки костра в ближайший ручей – «Чем еще ты можешь помочь нашей команде? Была бы ты приписана к моему скаутскому отряду – давно бы уже вылетела из лагеря, с вещичками в зубах!».

«Ударь ее. Что тебе стоит?» – на этот раз, голос не пропадал. Я делала вид, что ничего не происходит, что все в порядке, но мурашки, пробежавшиеся по спине и лихими прыжками по ребрам заставившие мой живот резко дернуться от нежданной щекотки, выдали меня с головой. Я узнала этот голос, эту личность, что пыталась помешать мне в тот страшный момент, когда я… Или она не пыталась? Быть может, она хотела помочь? Сколько раз она спасла меня на том заблокированном складском терминале, когда я, по воле богини поднявшись из мертвых, обрушила ярость и боль на всех, кто находился в том проклятом месте? Но теперь, в отличие от разговора с Древним, я понимала, что это мой, мой собственный измененный голос разговаривает со мной, и каждое звенящее колокольчиком слово отдается у меня внутри желаниями, подталкивающими меня поступать именно так, как говорил мне этот голос… Как говорила я себе сама.

«Один разок, но это живо поставит ее на место. Мы же с тобой знаем, на что мы способны, не так ли? Легкий, скользящий удар под нижнюю челюсть, и…».

«И ее глотка окажется в района затылка. Я брежу? Или ты и вправду звучишь у меня в голове?».

– «Мне казалось, что инструктор не зря упоминал, что мы десяток…» – пробурчала я, отводя глаза. Чем дальше, тем больше я ощущала, как тесно мне становилось в пределах Грязи, среди новичков, и эти галлюцинации… Они были словно напоминание о том, что я оставила дома, о таблетках, надежно спрятанных в ящике стола. Всего одна или две пилюли, чтобы забыться, чтобы забыть…

«Нет, ты не бредишь. Второй, очень странный, уснул, и я могу говорить с тобой откровенно, не прячась от его страшного взгляда. Ты знаешь, что одержима?».

«Заткнись!».

– «О да. Но это все сладкий лимонад для новичков, в которые бедняги свято верят. А между тем, стражами становятся единицы, и среди нас есть лишь несколько пони, достойные того, чтобы принцесса Луна обратила на них свое внимание» – не замечая опасности, Изи подходила все ближе, похоже, принимая мои гримасы за испуг перед ее гордой позой и уверенной походкой. Тряхнув головой, я отступила, краем глаза ловя презрительную усмешку темно-синей кобылы, по привычке, почесывающей свои язвочки и струпья. Пользуясь моментом, она ухватила один из хрум-хрумов, и торопливо обкусывала его, пока Флеш пыталась поставить меня на место – «Мы были бы десятком, если бы мне дали хотя бы восемь нормальных пони из моего скаутского отряда, но здесь мне приходится иметь дело со всяким сбродом, половина из которых не достойна называться настоящим пегасом! Наземники и отщепенцы – вы просто потеря времени для остальных, настоящих пони, и тянете нас назад, отказываясь выполнять даже самую простую работу! Ну и зачем мне ты, или этот жирдяй Куки, или прочие несуразности, лишь по глупости родителей родившиеся крылатыми?».

«Она переходит границы. Проучим ее?».

«Здесь я решаю, что и когда делать! Заткнись, глюк!».

– «Потому что ты не пройдешь испытание одна» – не задумываясь, ответила я, остановившись возле берега ручья, слишком поглощенная внутренней борьбой, чтобы отступать и дальше. Слишком взволнованная и откровенно испуганная, чтобы продолжать убегать – «Остальные десятки… Там есть те, чьи родители недавно стали стражами, и вас пятерых просто разнесут, да так, что только перья полетят во все стороны. Я уверена, они подготовили своих детишек к этому испытанию, а вот вас – нет».

– «Я сама могу пройти все, что предложит мне это место!» – высокомерно тряхнула головой Флеш. Эффект оказался смазан многочисленными насекомыми, попрыгавшими из ее волос, но думаю, никто из приближающихся пегасов не заметил этого – мы все были грязны, блохасты и некормлены, как на подбор, и кажется, уже привыкали к своему новому статусу «грязных вонючек», как иногда мы называли друг друга, совсем не весело посмеиваясь над тяжкой жизнью кандидатов в новички – «У меня желтые глаза, и это значит, я точно стану стражем».

– «Эээээ… Чаго?» – на секунду отвлекаясь от бушующих во мне желаний как следует наподдать всем тем, кто, хлопая крыльями, опускался неподалеку, таща в зубах деревяшки и охапки травы для общей лежанки, которую мы вот уже который месяц занимали в углублении, расположенном под крутым склоном глинистого берега ручья – «Ты думаешь, они нас оценивают по глазам?!».

– «Нас оценивают по многим критериям, ясно? И глаза – очень важный признак, говорящий, что преображение пройдет легче, чем у тех, кто обладает другим цветом радужки. А уж взглянув на твои пуговицы, они сразу поймут, что тратить на тебя время просто бессмысленно! Так что смирись, и делай все, как я говорю – тогда, быть может, ты и пройдешь вместе с нами это испытание, о котором говорил инструктор, и даже не став стражем, будешь гордиться, что была членом нашего отряда. Верно я говорю, ребята?».

– «Ага» – кивнула синяя, незаметно отодвигая от себя обглоданные раковины хрум-хрумов – «Будем укладываться, Флеш?».

– «Да, завтра нам предстоит нелегкий день» – гордо выпрямив спину, зеленая пегаска смилостивилась, и наконец, отошла, внимательно оглядывая свою группу, уже готовившую наши жесткие, покрытые травой постели – «Все готовы? Тогда повторяйте за мной!».

Приосанившись, зеленая пони расставила крылья, и подняв голову к небу, звучно и чисто провозгласила – «Мы станем стражами!».

– «Мы станем стражами!» – хором ответил десяток. Кто-то кривясь, кто-то морщась, но большинство, как и стоявшая передо мной кобыла, уверенные в том, что им по плечу эта ноша, этот каждодневный, тяжкий труд. Что ж, я могла лишь порадоваться этой уверенности.

– «Мы сможем!».

– «Мы сможем, и не подведем свой отряд!».

– «Хорошо. А теперь – спать!» – проведя ритуал отбоя, Флеш принялась загонять подопечных в укрытие – «Надеюсь, погода не испортится, но все-таки, на наших отстающих – первое дежурство, до полуночи. Глэйз, не стой там столбом! Ты все еще в моем отряде, и хотя я тебя предупредила, что после испытания нам вряд ли будет с тобой по пути, до тех пор я за тебя отвечаю, и сегодня ты будешь спать рядом, понятно? Мне уже надоели твои самовольные отлучки, и еще раз я увижу, что тебя нет на построении – пеняй на себя. Можешь тогда не возвращаться, и делать что хочешь в этом тумане! Все поняла?».

«Она командует нами?».

«Я подчинюсь!» – сжав зубы, я двинулась вперед, каждое мгновение опасаясь сопротивления, которое описывалось в книгах про тех, чей разум вдруг восставал против своего владельца, и постепенно брал над ним контроль. Однако ничего не произошло – голос затих, неодобрительно пробормотав что-то гадкое в адрес каких-то «сраных голубей», и в моей голове воцарилась привычная тишина. Нога за ногу, я доплелась до широкой, импровизированной лежанки, состоявшей из наваленных на землю хворостин, укрытых пучками высохшей, жесткой травы, и привалилась к холодной, каменистой стене, ощущая, как один за другим, пегасы влезали в убежище, прижимаясь друг к другу мохнатыми боками. Пегасы всегда предпочитали забираться повыше, и где-либо еще, мы давно бы уже согнали в кучу несколько облаков, соорудив себе прохладный, но защищенный от непогоды, облачный домик, однако Обитель вынуждала нас едва ли не зарываться под землю, спасаясь от многочисленных опасностей этого места, включая вечно голодных мантикор. Превратившись по большей части в помоечников, роющихся на свалках с отходами жизнедеятельности множества пегасов и фестралов, они были вдвойне опаснее своих равнинных сородичей, перестав опасаться пони, и рассматривая их как один из самых привлекательных видов добычи, и легко могли бы выковырять нас из любых облаков. Притиснутая к холодящий мой бок стене, я крутилась и так, и эдак, мучительно пытаясь понять, что же это было за помрачение рассудка, случившееся со мной так неожиданно и так не вовремя – ведь я была абсолютно уверена в том, что в Обители я и мои дети будут в безопасности, и сюда уж точно не проникнут ни похитители, ни какие-либо убийцы. Графит остался следить за нашими стариками, и я, хоть и волновалась за мужа, была уверена, что под его бдительным присмотром им ничего не грозит. Да и Твайлайт, вернувшаяся, по словам Луны, в Понивилль, должна была стать сдерживающим фактором на пути любого, решившего провернуть что-либо гнусное в нашем городке. В конце концов, не каждое захолустье могло похвастаться целой принцессой, аликорном – первым за многие века.

Ворочаясь с боку на бок, я пыталась нащупать внутри себя что-либо, что выделялось бы из общей картины – но нет, похоже, наваждение ушло, оставив после себя пронзительное ощущение потери и гнусный холодок страха. Вертясь и вглядываясь в темноту, наполненную звуками дыхания десятка засыпающих пони, я поняла, что лишь накручиваю себя, и что бы со мной ни произошло, это состояние пока и не думало возвращаться, однако даже загнанная в угол, притиснутая к стене тремя обросшими спинами, я все еще опасалась – не за себя, но за остальных.

В конце концов, я помнила, что сделала на том далеком складе, недалеко от Мейнхеттена.

– «Флеш!» – устав бороться с наваливающейся на меня усталостью, прошипела я в маячившее неподалеку ухо.

– «Что тебе, Глэйз?!» – поворочавшись, злобно откликнулись из темноты – «Опять на мороз захотела?».

– «Если я вдруг начну сегодня ходить, и… И совершать какие-нибудь странные поступки… Ну, или просто соберусь куда-нибудь уйти… То смело лупи меня камнем по голове. Понятно?».

– «Чего?!».

– «Я ж говорил, она рехнулась» – фыркнул кто-то с другой стороны нашей лежки, ворочаясь на похрустывающих хворостинах – «Совсем с приветом стала. Нам же легче, да?».

– «Ты о чем это, Глэйз?» – поднявшись, нависла надо мной зеленая морда Изи – «Чего это ты взялась тут на ночь глядя бормотать какую-то ахинею?».

– «Ты лидер этого отряда, Флеш. И я на тебя надеюсь» – поежившись, я свернулась калачиком и положив голову под крыло, крепко зажмурилась, ощущая себя окончательно запутавшейся и беспомощной перед лицом опасности, что исходила не откуда-нибудь снаружи, а изнутри, из меня самой – «Помни, если что – бей сразу по голове, и тащи к инструктору. Он придумает, что делать».

«Ну, или я надеюсь, что у него достанет мозгов, чтобы обратиться к кентуриону, или как там теперь называется сотник. Только бы продержаться до утра. Только бы ничего не случилось…».

Несмотря на терзающие меня опасения, переросшие в настоящий страх, я очень быстро забылась тяжелым, беспокойным сном, в котором я вновь, как когда-то, убегала и не могла убежать от чего-то огромного и страшного, что раскинулось вокруг меня, но даже утомленная, проваливаясь в забытье, я еще долго ощущала на себе подозрительный, цепкий взгляд, который бросала на меня зеленая пегаска, притискивающая меня к шершавой коряге теплым, хотя и довольно блохастым боком.

* * *

– «Ну что же, двадцать одна секунда» – покосившись на хронометр, лениво процедил инструктор Фангс. Удобно усевшись на высоком и узком столбе, оставшемся, по-видимому, от одной из опорных стен разрушенного дома, он внимательно разглядывал свои большие, похожие на луковицу часы, и даже поднес их к мохнатому уху, словно проверяя, не остановились ли они ненароком – «Похоже, моя маленькая, прочувствованная речь дошла до ваших умов и сердец, вдохновив вас на подвиги, достойные почетных обитателей дома для престарелых. Три секунды за два месяца – это достойный результат для инвалидов детства. Как жаль, что по прибытии мы не требуем от новичков справки от врачей об отсутствии у них жизнеугрожающих травм – вывиха мозга, например, или хронических переломов каких-нибудь важных костей…».

– «Или хотя бы сертификата о рождении в небе!» – вызверилась Флеш, сердито опуская копыто на влажную землю, обдав стоявших рядом с ней пони брызгами грязи. Я отвела глаза, прекрасно понимая ее раздражение и злость, ведь правило «Зачет – по последнему!» соблюдалось в Обители непреложно, и, несмотря на неплохие успехи в остальных видах тренировок, именно на этом проклятом аттракционе из двух стен я была тем самым «слабым звеном», не в силах пройти его быстрее, чем за эти проклятые двадцать одну секунду – «Пошлите меня хоть на десять кругов вокруг долины, инструктор, но с этим нужно что-то делать! Мы перепробовали все – даже тащили ее на себе, но как видите, это не только не помогло, а сделало все еще хуже! Она что, специально нас тормозит?!».

– «Я просто не могу раскрыть там свои крылья» – виновато пробубнила я. И вроде бы этот переулок был не таким уж и длинным, и место, куда я могла поставить копыто, всегда находилось, но лишенная возможности сделать законные десять взмахов, я каждый раз оказывалась последней, не в состоянии вырваться за пресловутую двадцать одну секунду. Конечно, для Обители это оправдание звучало точно так же, как если бы вместо объяснений, я просто звучно высморкалась или испортила воздух – это была бы моя проблема, и только моя.

– «Значит сделай так, чтобы ты смогла это сделать! Иначе я и не знаю, что я с тобой сделаю!».

– «Да что угодно» – флегматично заметил Фангс, потянувшись, и со скучающим видом обозрев наши лохматые, покрытые липким и влажным снежком тела. Отдуваясь, мы выстроились в шеренгу, и зализывая неизменные ссадины и ушибы, мрачно глядели на подтянутого, всегда элегантного фестрала, удобно устроившегося на своем неизменном насесте – «Да-да, не нужно на меня так смотреть. В конце концов, я не предложил вам представить вас всех ко двору Госпожи, но первые подвижки в этом направлении, признаюсь, вы уже сделали».

– «Что?!».

– «Клянусь, я ненавижу это слово!» – очень тихо и с настоящей болью в голосе проговорил инструктор, драматически закатив глаза. Хлопнув крыльями, жеребец слетел со своего столба, и опустившись рядом с нами, прошелся вдоль шеренги, разглядывая стоящих перед собой кандидатов так, словно видел их впервые – «Да-да. Только маленький шажок. Старший инструктор Нидлз, известный своими зверствами и пристрастием к галлюциногенным растениям, отчего-то решил, что именно сегодня вам выпал шанс совершить хоть что-то стоящее в вашей никчемной жизни. Догадываетесь, какой?».

– «Испытание…» – потрясенно выдохнул десяток. Я напряглась. По моим расчетам, это эпохальное событие должно было произойти чуть позже, едва ли не на неделю, и я не видела ни малейших признаков подготовки к этому торжественному действу, сравнимому разве что с днем, когда новоиспеченные стражи принимались в объединяющее нас братство уже как полноценные члены команды, получая свое наградное оружие, и наверное, что-то еще. Прошедшие через церемонию неохотно говорили об этом, но судя по обмолвкам, которые я слышала от Хая, Графита и прочих собратьев по несчастью и ремеслу, это было что-то глубоко личное, и в то же время, объединяющее всех новичков. Однако облетев буквально накануне вокруг всей Грязи, я не заметила ни снующих санитарных команд, ведущих поиски тел неудачливых претендентов, ни охапок оружия, ни мешков с частями доспехов – ничего, что говорило бы о подготовке к Давилке, и слова инструктора стали для меня неприятным сюрпризом. Продравший глаза Древний тоже насторожился, небрежно отмахиваясь от моего чувства иронии, обрушившегося на него при пробуждении. А вот нечего спать, когда тут такое творится!

– «Да, мои дорогие, нежные детишки. Ваше привольное житье в этом славном и теплом, словно коровья задница месте, закончено. Сегодня вы абсолютно свободны – отдыхайте, набирайтесь сил и храбрости… Ну, или молитесь, если считаете, что вам это поможет. Я встречу вас на закате».

– «На зака… Но где?!» – ошарашенная свалившейся на нас столь радостной для нее вестью, Флеш пропустила момент, когда неслышно воспаривший со своего места Фангс пропал в утренней дымке, поднимающейся над протекавшим неподалеку ручьем. С приходом зимы Грязь превратилась в холодное и топкое болото, испещренное множеством ручьев, чьи ледяные воды питались тающим снегом, не способным укрыть исходящую серными испарениями, ноздреватую землю, и жить тут стало, мягко говоря, крайне затруднительно, даже для тех, кто имел бы палатку и походный костер – «Где мы должны собраться? Где он нас найдет?».

– «Думаю, он прекрасно знает, где мы спим» – вымотанная кавалерийскими скачками по стенам, я с трудом разогнулась и с глухими стонами взмахнула крыльями, поднимая себя в воздух. Разбуженные неожиданным подъемом, мы еще не успели свернуть свою лежку, и я собиралась перехватить еще немного сна перед тем, как нас вновь погонят через долину, полную самых замечательных вещей вроде болота со змеями, зубы которых все-таки содержали в себе какой-то слабый нейротоксин; кустов гигантских, усеянных отстреливающимися шипами растений; а так же прочими радостями вроде мантикор, лабиринта из пещер, и древнего замка, в котором располагались все те, кто смог пройти испытание, и доказав свою пригодность, поднять значок десятка на крыше полуразрушенной башни. Хотела бы я сказать, что не боялась и спокойно уснула, продрыхнув до самого вечера, но увы, моим мечтам было не суждено сбыться так рано, ведь стоило лишь мне заползти под откос и расположиться на остывшей лежанке из веток и травы, еще хранящей запахи наших тел, как тут же меня буквально выдернули из укрывища, словно пробку из бутылки, сразу несколько ног и зубов.

– «Эй, я первая залезла!» – зарычала я, отбиваясь от примчавшихся вслед за мной членов десятка, плотной толпой обступивших мою брыкающуюся тушку – «Я последняя сторожила – значит, мне первой и спать!».

– «У нас есть к тебе дело, Глэйз» – оглянувшись на остальных, необычайно серьезно обратилась ко мне Флеш. Настойчивая, не терпящая возражений и уверенная в собственной правоте, эта пони обладала задатками хорошего лидера среднего звена, толкающего окружающих на подвиги, однако делающего это во имя цели, обозначенной кем-то еще – казалось, она все делала серьезно и с максимальной самоотдачей, поэтому я даже не представляла, что она может быть еще серьезнее… Да, вот такой вот получился каламбур, над которым не преминул поржать взволнованный Древний – «Сегодня начнется наше Испытание».

– «Ну… Я рада за нас. Поздравляю» – неуверенно проговорила я, настороженно косясь на частокол обступивших меня ног – «Ты хочешь толкнуть еще одну речь, или кушать? Я уже сказала, что стояла сегодня последнюю стражу, и раз у нас сегодня выходной…».

– «Да, у тебя сегодня выходной. Об этом мы и хотели с тобой поговорить».

– «Ну, хорошо» – присев, я уставилась на опустившихся рядом пони, отмечая, что все они сели мордами ко мне, словно противопоставив себя, свою крепкую, дружную команду обросшей, изгвазданной пони, чья белая шкурка покрылась почти несводимыми, грязными пятнами, а черно-красная грива представляла собой один большой и засаленный колтун – «Я вся внимание».

– «Ты представляешь значимость этого события для нашего отряда?» – в спокойном до поры голосе зеленой пегаски послышалось напряжение, словно весь этот разговор, хоть и неприятный для нее, она проводила уже не раз, и давно привыкла не отвлекаться на мнение или эмоции собеседника – «Это будет испытание, не чета всем нашим тренировкам, и мы должны показать все самое лучшее, что в нас есть. Мы должны быть уверены в своих силах, и в силах друг друга, чтобы с честью пройти через все, что может бросить против нас Обитель Кошмаров, и я готова вести всех за собой… Всех, кроме того, кто не сможет, не справится с трудностями этого экзамена. Короче говоря, кроме тебя».

Повисло неловкое молчание.

– «Прости, я немного не поняла…».

– «Ох, во имя богини!» – демонстративно простонала синяя пегаска, с драматическим видом закатывая глаза – «Мы прогоняем тебя, Глэйз! Чего непонятного? Можешь идти, можешь лететь, можешь бежать – отсюда. Домой».

– «Да, все верно, Тамблвид» – нахмурившись, кивнула Флеш. Остальные пони смотрели с сочувствием, но столь же непреклонно – похоже, не одну только Изи и ее из кожи вон лезущих подсвинков я достала своими «успехами» в учебе, и теперь, перед самым сложным этапом, они решили разрубить беспокоящий их узел одним выверенным ударом – «Мы проводим тебя до границы Грязи, а там…».

«Как дети. Честное слово».

– «Ты читаешь мои мысли, старик» – улыбнувшись, пробормотала я, обводя глазами насупленных пони. Я вновь ухмыльнулась, затем – захихикала, и вскоре, уже смеялась, от избытка чувств, повалившись на выстуженную лежанку.

– «Ну вот, истерика. Что, Тамблвид, не могла это доверить Флеш, а?» – прогундел кто-то справа, вновь вызывая у меня приступ неконтролируемого хихиканья. Эти наивные дети, молодежь, и вправду решили, что отсюда можно улететь?! Представив себе толпы блохастых, обросших кандидатов в рекруты, косяками улетающих из долины, я вновь захохотала, размазывая слезы у себя по щекам, пока, наконец, опустившаяся на меня зеленая пегаска не отвесила мне две смачные оплеухи, заставившие мою голову мотнуться, будто привязанный за веревочку, воздушный шар.

Но и тогда я продолжала икать и тихо хихикать.

– «Может, она сошла с ума, а?» – предположил сиреневый пегас – «Я слышал, такое бывает от страха. Давайте просто сдадим ее инструктору, и…».

– «Ага! Чтобы она нас тут же заложила!» – похоже, зеленая решила отвесить мне еще одну оплеуху, но тут же отлетела в сторону, когда я, быстрым поворотом туловища, стряхнула ее со своего живота – «Внимание, сейчас она боится до ужаса, и способна на что угодно! Эй, полегче, Глэйз, полегче! Вот так!».

– «Да, похоже, я действительно схожу с ума» – вновь хрюкнула я от очередной порции смеха, рванувшегося у меня изнутри – «Да, тут ты, Пиллоу, прав. И что, вы действительно решили, что вдевятером вам будет легче его пройти, это испытание?».

– «Мы знаем, что мы его пройдем. А ты – нет. Засыплешься на каком-нибудь тесте, и потянешь за собой остальных» – строго сказала мне Флеш, недовольно нахмурившись при виде моей идиотской улыбки. Увы, я ничего не могла с собой поделать, а тут еще и Древний… Старый охламон подтрунивал надо мной, называя нашу возню «Войной за кусочек сосиски», и вообще, относился ко всему происходящему абсолютно несерьезно, несмотря на то, что мне предстояло вместе с этим, ополчившимся на меня десятком, проходить вторую в своей жизни Давилку, и похоже, это явно отражалось на моей хихикающей морде – «Никто из нас не готов ползать в грязи еще год, или с позором возвращаться обратно. Поэтому мы пока что тебя лишь просим – уходи сама. Я слышала, что тут есть те, кто…».

– «Ага. Есть, что довольно странно» – закивала я головой, справившись с очередными хохотушками, и одернув Духа, принявшегося меня щекотать, насылая сотни веселых мурашек, пробегающих у меня по бокам – «Раньше их не было. И улететь отсюда, увы, я не могу. Да и никто не может. Честно. Ты уж прости, Флеш, что я так рублено говорю – боюсь, еще немного, и я вновь начну хохотать, как идиотка. Ты можешь попробовать меня прогнать, но подумай – я ведь могу вам еще пригодиться. Вы же ничего не знаете о том, что ждет вас впереди, а я, глядишь, где-нибудь и пригожусь…».

– «Мы твердо решили – ты уходишь!» – топнула Тамблвид, поднимаясь на ноги, но поколебавшись, опустилась назад, заметив знак, поданный лидером десятка – «Нет, Флеш, ты серьезно поддашься на ее нытье?».

– «Я была бы рада оставить тебя, Айси Глэйз» – сделав вид, что колеблется, призналась зеленая кобыла, но перехватив ее взгляд, я поняла, что однажды приняв решение, она не собиралась его менять без серьезных на то причин – «Но нет, ты уж прости. Мы скажем инструктору, что ты передумала и улетела».

– «А если я откажусь?».

– «Тогда мы сами тебя прогоним!».

– «Правда?» – не без иронии покосилась я на синюю кобылу, вновь лихо вскочившую со своего места – «Ну что ж, да будет так. Я уйду – но после того, как мы пройдем это ваше «испытание». Обещаю, я не буду путаться у вас под ногами, и могу даже идти сзади, в ста метрах от вас. Хорошо?».

– «Зачем тебе это, Глэйз?» – перекрывая загомонивших товарищей, негромко поинтересовалась Флеш. Пегаска с подозрением таращилась на меня, словно подозревая в чем-то нехорошем, и если это было и в самом деле так, то я должна была бы отдать должное ее смекалке и чутью – «Зачем ты так стремишься попасть в эту Обитель?».

– «Зачем?» – веселье и страхи ушли, оставив после себя небольшое волнение, передававшееся мне от Духа. Как это часто бывало, проснувшееся древнее существо, крепко слившееся со мной в один неразделимый конгломерат чувств, мыслей и надежд, одним своим присутствием отгоняло все страхи и беды. Расслабившись, я решила немного пошалить, и закончила свою мысль не так, как намеревалась ранее – «Ну, думаю, ты помнишь, что я говорила о своем муже. В отличие от вас, у меня нет великих целей, но я точно знаю – если я не пройду этот экзамен, моему крупу несдобровать!».

– «Это что, копья? Настоящие? А зачем?».

– «Ах простите, Ваше Высочество, что посмел предложить Вам это грубое оружие!» – ехидно ощерился Фангс, небрежно откидывая в сторону веревку, скреплявшую вязанку остро наточенных копий – «Но лично вы можете его и не брать. Я уверен, что вашей крепко спаянной команде абсолютно ничего не угрожает».

«Он что-то узнал» – думала я, натягивая на себя половинки доспеха. Словно раковина, состоящий из двух одинаковых частей, он скреплялся на груди удобным ключом в форме диска, украшенного изображением глаза, недобро взиравшего на мир узким, вертикальным зрачком – «Слишком уж очевидный намек. Наверняка подслушивал».

«Или подглядывал. Вуайерист!».

«Точно!» – не удержавшись от довольно нервной ухмылки, я быстро закрепила на себе элементы брони, подтянула щитки на ногах и попрыгала, убеждаясь, что все подогнано как положено, и не выдаст меня предательским звяканьем стали. Остальные все еще возились с глухо звеневшим железом, вмиг позабыв все, чему нас учили. Конечно, эти занятия были не сравнимы с последующими жесткими тренировками возле замка, и я со спокойной душой выкинула из головы скупую лекцию инструктора, не поленившись пару раз нацепить их как можно медленнее и задом наперед, чтобы не выделяться из общей толпы.

– «Стройся!» – выдохнул Фангс, заметив крылатую тень, на миг заслонившую краешек луны, поднимавшийся из-за гор. В эту ночь, испарения окутывали долину необычно густым, молочно-белым туманом, и из его разрывов, словно тень, появилась фигура фестрала, несущего на спине немалых размеров мешок.

– «Меня зовут старший наставник Нидлз» – без длительных предисловий, прогудел бывший кентурион, сбрасывая на землю глухо звякнувший груз – «Вы видите меня в первый, и если вам не повезет, и в последний раз в своей жизни. Сегодня, в последний месяц осени, мы начинаем испытания для тех, кто оказался способен выдержать тот образ жизни, что влачили наши предки – полудикие, сбивавшиеся в табуны, свободные от условностей и обязанностей. Вы выдержали, очистившись от предрассудков и привычек, вы научились выживать, хоты бы в этих тепличных условиях, и я решил, что вы достойны того, чтобы дать вам шанс. Сегодня вы будете первыми, кто начнет испытание для новичков, известное в наших краях как Давилка».

– «Мы не подведем вас, старший наставник!» – истово выдохнула Флеш. Кажется, она хотела сказать что-то еще, быть может, даже задвинув ответную речь в своем скаутском стиле, но осеклась и быстро вернулась в строй под тяжелым, немигающим взглядом бывшего кентуриона.

– «Разбирайте шлемы, кандидаты в рекруты!» – скомандовал звонким голосом Фангс. Отступив в темноту, Нидлз улетел, полоснув напоследок светящимся взглядом по нашей группе. Пригнувшись, я сунулась вперед, отгораживаясь спинами группы от взгляда, прошедшегося по мне, словно нож, и породившего сотни мурашек, тревожным табунком проскакавших у меня под доспехом – «Пошевеливайтесь. Сам старший наставник решил обратить на вас свое внимание, а это чего-то да стоит!».

– «Что мы должны делать?» – справившись с доспехом, деловито осведомилась Флеш. Мне пришло в голову, что она совсем не поинтересовалась, как обстоят дела у тех, чьим лидером она себя считала все это время, и почему половина пегасов выглядела так, словно видела этот фиолетовый доспех в первый раз. Быть может, я была излишне пристрастна, но в тот миг я была уверена в том, что ни за какие коврижки не дала бы ей и последнего десятка… Или наоборот, дала бы последнюю контубернию, и драла бы собственнокопытно за каждую ошибку, через день.

– «Вы? Вы должны добраться вон до той башни» – копыто наставника описало полукруг и остановилось, уткнувшись в видневшиеся на горизонте шпили. Древний замок, чье основание терялось в темноте каменистого распадка, все так же нависал над долиной гнилым, полуразрушенным зубом, но я знала, как обманчиво это впечатление, отчетливо помня множество платформ, лестниц, переходов и галерей, опутывающих древнее строение не хуже строительных лесов. Убедившись, что все обнюхали, осмотрели, и наконец, надели свои шлемы, фестрал прошелся вдоль строя, внимательно глядя на нас, словно стараясь получше запомнить наши фигуры, нетерпеливо приплясывающие на холодном зимнем ветру – «Да, до башни замка. И поместить на ее вершине значок своего отряда. Он у вас с собой?».

– «Конечно…» – на шее у Флеш болтался плотный кошелек, из которого она выудила потускневшую инсигнию, диск с вырезанным в нем глупо ухмыляющимся солнцем. Увидев его впервые, я преисполнилась было подозрений – ну не бывает столь явных совпадений! – но вскоре решила, что все же бывают, усыпленная тем, как гладко прошло мое проникновение в среду новичков – «То есть, просто положить ее на крышу той башни?».

– «Нацепить на флагшток, расположенный на открытой верхней площадке. И все» – как-то нервно ухмыльнулся фестрал – «Ваша задача проста – добраться до башни любыми способами. Копайте, идите, летите – в общем, делайте что хотите, но к рассвету мы либо увидим на башне ваш знак, либо…».

– «Либо что?» – кажется, до переглядывающихся пегасов, наконец, начало доходить, что доспех и копья им выдали не просто так, по доброте души и мягкости характера – «Нам будет что-то угрожать?».

– «Угрожать? Флеш, красавица ты моя ненаглядная, не заставляй меня думать о тебе хуже, чем есть! Конечно же не нет!» – натянуто рассмеялся Фангс, рывком за шнуровку затягивая сумочку с инсигнией на шее зеленой пегаски – «Все, что вы встретите на своем пути, просто постарается вас убить, чтобы потом, не торопясь, сожрать на досуге. И все. Предвосхищая твой следующий тупой вопрос – да, вы можете использовать копья, и отнюдь не для самообороны. Вот так, мои дорогие пегасятки. До следующего заката вся долина, за исключением Грязи, находится в вашем полном распоряжении. Делайте все, что угодно, но запомните, что следующим вечером, невзирая на все опасности, которые обязательно встретят вас на пути, ваш значок должен оказаться на башне».

– «Поняла» – сосредотачиваясь, кивнула Флеш, оглянувшись на встревоженных компаньонов – «Разрешите начинать?».

– «Конечно. А чтобы вам было не так скучно…» – распахнувшееся кожистое крыло придержало меня, отделяя от остальной группы, двинувшейся вперед – «… я, пожалуй, оставлю одного из вас тут, минут на десять. Посмотрим, как вы пройдете Давилку не полным составом. В конце концов, это должно быть испытание, а не легкая прогулка, не так ли?».

– «За это я могу вас только поблагодарить!» – придя в себя, Флеш кинула на меня ироничный взгляд, и борзо рванула вперед, подбадривая остальных задорными криками, заставившими меня прикрыть копытом глаза – «Вперед! Покажем себя! Отстающих не ждем!».

– «Как думаешь, они дойдут?».

– «Уверена что дойдут, инструктор!» – грохочущий копытами табун скрылся в распадке, но еще долго мы слышали слитный топот десятков ног, месящих снег и ноздреватую, пахучую землю Грязи – «Они много тренировались, и если бы не я, то точно бы вас не подвели, и преодолели двадцатисекундный рубеж».

– «Правда?» – повернувшись, страж в упор поглядел мне в глаза. Я отвела взгляд, до самого конца выдерживая роль новобранца, но подняв голову, я вновь столкнулась взглядом с уставившимся на меня фестралом – «Быть может, все-таки скажешь мне правду, сестра?».

Признаюсь, я опешила. Моя маскировка, наложенная одним полоумным единорогом под внимательным взглядом принцессы, казалась мне идеальной – роскошная, молочно-белая шкурка и перья; густая, слегка укороченная, черно-красная грива; белесые, чуть розоватые копыта – ее не портили даже гипертрофированные крылья, и после стольких месяцев, проведенных в обители, я совсем было уверилась в ее безупречности… И вот такой вот поворот.

– «Ээээ… Отбрехаться не удастся?».

– «Как?» – иронично сощурился страж.

– «Ну, не знаю. Как-нибудь».

– «Нет, не удастся. Я тебя узнал».

– «Жаль, очень жаль» – буркнула я, вертя на копыте позвякивавший шлем – «И кто еще знает?».

– «Думаю, все, кто должен. Я, например, опознал тебя, несмотря на твой маскарад. Скажи мне, как ты думаешь, они пройдут?».

– «Нет. Не пройдут» – помедлив, я покачала головой, глядя вслед скрывшемуся в тумане десятку – «У них есть лидер, но она озабочена лишь своим продвижением, а также тех, кто ей полезен, а это от силы пяток пони. Двигаясь вперед, они заблудятся и неизбежно будут терять то одного, то другого, и боюсь, к башне она попадет одна или с парой сотоварищей, которые будут топить других, чтобы остаться в строю. Никогда не доверяла этим гражданским скаутским объединениям – они старательно корчат из себя бравых вояк, но при малейшей опасности вся эта чушь мгновенно выветрится у них из головы, и они превратятся в истеричное, паникующее стадо. А именно по этому принципу она и создала свою группу. И думаю, это аукнется ей уже на болоте. Сегодня прольется кровь, Фангс, и первая кровь будет их собственной».

– «Значит, все зря…» – оставшись наедине со мной, без своих подчиненных, Фангс отбросил былой пофигизм, и с тоскующим видом уставился на полную луну, выползавшую из-за пиков – «Это моя вторая группа за год. Я старался дать им волю, и не вмешиваться в процесс адаптации к жизни в Грязи. А ведь они казались такими перспективными…».

– «Да? Это ты называешь «не вмешиваться»? Ну зашибись!» – иронично хмыкнула я, вспоминая высокомерную отстраненность Фанга – «Но критиковать тебя я не собираюсь – в конце-концов, это была твоя группа и твое решение. А что случилось с первой?».

– «Они не дошли» – помедлив, глухо признался фестрал – «Я контролировал каждый их шаг, сутками не вылезал из Грязи, уча их всему, что знал сам. А они… Их разнесли в пух и прах, на подходе к этой башне. Ты слышала, что Госпожа разрешила неудачникам оставаться в живых, и дальше ползать по Грязи?».

– «Ну да. А это не дискредитирует саму идею Давилки? Ведь если новички будут знать о том, что им предстоит сделать…».

– «Ты видела хоть одного такого бедолагу?» – вопросом на вопрос ответит мышекрылый жеребец. В ответ, я отрицательно помотала головой – «И недаром. Они знают, чем им грозит попытка хотя бы приблизиться к новичкам, или начать распространять слухи – церемониться с ними не будут. И вот такие вот отщепенцы, притаившись у основания башни, перекололи всю мою группу. Зашли им в тыл, ударили с флангов – в общем, классический захват в клещи, и уже через несколько минут, у меня был не десяток, а израненные, паникующие жертвы, разбежавшиеся кто куда. Выжившие после ранений сами стали изгоями, и до сих пор выживают как могут неподалеку. Я просил отправить меня к ним, но увы…».

– «Хммм. Умно, но несколько нечестно» – подумав, признала я, постукивая копытом по древку лежавшего передо мной копья. Признаться, захваченная восстановлением собственной формы, я как-то упустила из виду, что даже тут, в этих суровых местах, могут разыгрываться нешуточные драмы – «Они знали все о своем противнике, откуда он подойдет, что будет делать и к чему стремиться. В качестве проверки или эксперимента сойдет, но если это станет практикой, боюсь, следующие поколения стражей превратятся в настоящих мерзавцев. И братство начнет гнить изнутри».

– «Да, выводы были сделаны, и теперь «второкурсников» будут оценивать стражи!» – злобно ощерился Фангс – «Поэтому тех, кто рассчитывает на легкую прогулку в этом году, ждет большое разочарование. И именно поэтому я хочу, чтобы ты не мешала своему новому десятку».

– «То есть, не проходила Давилку?» – протянула я с нарастающим разочарованием – «Нет, я, конечно, нисколько не лелеяла надежду отлупить десяток новичков, ведь после Северной войны нам эти игры уже не кажутся такими уж привлекательными, но все равно – разве я просто так копошилась в этой грязи?».

– «Я не знаю, зачем тебе это было нужно» – равнодушно пожал плечами фестрал – «Я уверен в том, что только старшие знают о твоем присутствии в Обители, да и то не все. В любом случае, сестра, не мне, простому стражу, толковать волю Госпожи, чьей ученицей являешься ты, Скраппи Раг. Я опознал тебя по крыльям, всем твоим статям и запаху, но не подал виду».

– «И у тебя это получилось. Хорошо, так чего ты хочешь?».

– «Я думал просить тебя не вмешиваться, но теперь, пожалуй, это лишнее» – вновь понурился жеребец, глядя на гребень скалы, за которым лежала основная часть долины. Ведомый зеленой пегаской, десяток добрался до границы Грязи, и расправив крылья, как на параде, поднялся в воздух – без разведки, без плана, без колебаний – «Ты же знаешь их так же, как я, и если ты думаешь, что они не пройдут…».

– «А что думаешь ты?» – поинтересовалась я, кокетливо поправляя прядь черно-огненной гривы, из которой тотчас же запрыгали мерзкие насекомые, стремясь добраться до стоявшего рядом фестрала.

– «Я могу лишь надеяться».

– «Ну что ж, тогда я просто понаблюдаю со стороны» – ухмыльнувшись, я нацепила на себя шлем с шипастым драконьим гребнем. К чести Фанга, он и глазом не повел в сторону разлетавшихся от меня паразитов, пристально разглядывая мою вооружавшуюся фигурку – «Вмешиваться я не буду, но все-таки мне до ужаса интересно, чем порадует нас тот декан, которому поручено осложнить наш путь. Считай это профессиональным интересом».

– «Не вмешивайся, прошу! Это нужно мне самому!».

– «Хмммм… Ну хорошо, брат. Вмешиваться я не стану, но за это… План Давилки остался прежним – захват и удержание?».

– «Да, без изменений. Это разработанный лично Госпожой план оценки новобранцев. А что?».

– «Хорошо. Тогда сделай так, чтобы следующей группой, идущей за нами, был десяток этих… Как ты их там назвал? «Второкурсников»? Вот-вот, пусти этих ребяток по нашим следам».

– «Раг, ты понимаешь, чего требуешь?» – хрипя пересохшим от волнения горлом, ошарашено пробормотал Фангс – «Они же вас разорвут!».

– «Может, и не разорвут» – беспечно хмыкнула я – «И вообще, присоединяйся к веселью! В конце концов, ты сам сказал, что оценивать их должны настоящие стражи, и разве два таких героя, как мы, не сможем отлупить десяток каких-то качков? Брат, я начинаю подозревать, что ты намерено пытаешься опорочить честь своего мундира!».

– «Старшие не согласятся…».

– «А ты скажи, что это была моя идея. Уверяю, они запасутся попкорном и рассядутся на ближайших скалах, словно вороны. Еще и билеты будут продавать. Ну, или ставки делать».

– «Облака, сестра» – ошарашено тряся головой, отозвался фестрал – «Мы используем для наблюдения облака и тучи».

– «Вот хитрецы!» – скупо ухмыльнулась я, справившись наконец с топорщащимся подшлемником. Шлем пах потом и кровью – «Я тут уже полтора года, считая прошлый раз, а об этом даже не знала. Ну что ж, посмотрим, что приготовил нам этот бездельник, готовивший ловушки для нашей группы. Берегись, декан – я гряду!».

– «Ты просто удивительная кобылка, слышишь?» – крикнул мне вслед жеребец. Взмахнув крыльями, я поднялась в воздух, и понеслась в сторону болота, следуя не раз пройденным маршрутом, стремясь настичь остальных – «Думаю, тебе уже говорили об этом?».

* * *

Что ж, хотя бы внешне Обитель не изменилась. Как на заказ, последний день месяца Закатного Солнца принес в долину густой туман, спускавшийся с горных пиков, подобно пушистому одеялу. Снег с дождем прекратились, и над притихшей Обителью расстилалось колышущееся, белое море, в котором тонули овраги, распадки, болото и даже небольшой лес, низкорослые горные сосны которого полностью погрузились в туман. Но даже несмотря на столь забавный погодный феномен, по моему скромному мнению, способный не помешать, а только помочь бегущему где-то впереди отряду, болото оставалось таким же мрачным, гадким и неприветливым. Темная бездна мрачно булькала, исходя вонючим паром горячей воды, бившей из источников в ее таинственных глубинах, и низкорослые, почти лишенные коры деревца все так же торчали на ее поверхности, сиротливо мотая на длинные пальцы ветвей болотную траву и грязь.

Зима вступала в свои права, и ветер, уныло и тревожно гудевший в бойницах древней башни, пробирал до костей любого, рискнувшего вступить на лестницу, казавшиеся бесконечными ступени которой, пронизывали таившую ее башню от подвала до плоской смотровой площадки на ее вершине, где, сбившись в кучу и растерянно озираясь по сторонам, толпился наш неполный десяток. Наш – это мой, поскольку я все еще являлась его частью, пусть даже и ощущая, что нашему знакомству остались считанные часы, и Фангса, зыркавшего на меня светящимися в темноте глазами.

– «Пока все тихо» – стараясь не отсвечивать бело шкурой, я отошла к стене и уже из глубины помещения осмотрелась через узкое окошко-бойницу. Башня огромным гнилым зубом возвышалась над глубоким распадком, словно бушприт корабля, предваряя громаду замка, притаившегося в темноте. Обычно залитый солнцем, в этот день он таился в тени, все двери и окна его были накрепко заколочены, массивные ставни закрыты, и лишь самое чуткое ухо сумело бы уловить эхо негромких шагов дежурных по десяткам, патрулирующих длинные коридоры – как по полу, так и по потолку. Рассевшись по залам, его обитатели спали, получив столь желанный выходной, но по большей части, собравшись кучками, прислушивались к творившемуся вокруг замка, и тайком от наставников, бились об заклад на исход того или иного боя, заканчивавшего Давилку. Конечно же, инструктора об этом знали, как знали и о том, что порхающие тут и там стражи, время от времени залетавшие в замок по своим делам, мгновенно оказывались в кольце нетерпеливых учеников, желающих знать подробности о том или ином десятке, не говоря уже о тех, кому посчастливилось вытянуть счастливый жребий быть назначенным в патрули, шатающиеся в эти дни по всей долине. У многих были свои любимчики или объекты презрения – в конце концов, одним из самых забавных заданий была слежка за претендентами, призванная показать нам разницу между теми, кто пришел в обитель и теми, кто вскоре должен был ее покинуть. Признаться, разница впечатляла.

– «Кажется, они и не собираются проверять лестницу и последний этаж».

– «Угу» – моргнул из темноты Фангс, невидимкой вися в самом темном углу. Одно из самых интригующих умений всех слуг вернувшейся принцессы – способность болтаться вверх ногами на практически любой поверхности, а также бродить и бегать по ним, на радость ошарашенным обывателям, впервые видевшим такое забавное зрелище. Копытокинез в квадрате, он был мне так же недоступен, как облик, как темные силы, которыми наделялись присягнувшие Луне кобылы и жеребцы – «И это еще раз говорит обо мне как о некомпетентном инструкторе».

– «Ну, не скажи!» – хмыкнула я, прислушиваясь к доносившемуся из-за крышки люка спору. Выкинув с крыши башни привязанную там мантикору, отряд лишился еще троих, покусанных рвущимся с привязи зверем, и теперь, водрузив на флагштоке инсигнию, перевязывал раненных и до хрипоты спорил о том, что же делать дальше. Прошедшим первый этап намеренно не говорили о том, что нужно делать и, наверное, лишь однажды нарушили правило невмешательства, увидев, как зверствовала на крыше сорвавшаяся с цепи, молодая пегаска, одного за другим, швырявшая противников через парапет. Нынешний десяток был менее буйным, и судя по всему, его членам, как и прочим претендентам, предстояло самостоятельно догадаться не оставлять свой значок без присмотра – «Насколько я помню свое обучение, старый подонок Шейд не особенно с нами носился, предпочитая гонять да лупить, причем меня – исключительно палкой. Вряд ли отличается от твоей первой попытки, как я поняла. Хотя те, кто приходят в обитель из семей стражей, уж наверняка подготовлены лучше, и…»

– «Вот уж не думал, что ты купишься на эту байку!» – фыркнуло из темноты – «Какие семьи, Раг?». От тех, кто ушел служить Госпоже из Гвардии, отворачиваются, как от предателей и прокаженных, и поверь моему слову – ни один вменяемый родитель не пожелает своему отпрыску подобной судьбы. Нет, есть, конечно, единицы – в конце концов, если ты хочешь стать стражем, тебе нужно всего лишь пройти Давилку и последующие испытания, но представь, как много пони в возрасте, имеющие совершеннолетних детей, выдержат или хотя бы пойдут на это? Нет, конечно же, есть единицы – но в основном, это распространяемая нами легенда, намеренно распускаемый слух, чтобы новички, лучше других подготовленные в Гвардии или иных орденах или организациях, не возгордились, всегда ощущая тень неуверенности, воображая себе конкурента, опережающего их на пару взмахов крыла. Насколько я, кстати, знаю, сейчас в Обители нет ни одного, кроме тех, кого мы поджидаем».

– «Так значит, из нас делали дураков?» – надувшись, решила обидеться я, ощутив горечь внезапного прозрения, словно спортсмен, мнивший себя чемпионом мира, и вдруг узнавший о том, что все его противники были не более чем неудачниками и слабаками, подставными фигурами закулисных воротил – «И все эти жертвы, ранение Черри и драка на башне – все это было неправдой?».

– «Нет, этого я не говорил» – примирительно прошелестел фестрал, спускаясь с потолка и успокаивающе проводя по моей спине невесомым, кожистым крылом – «Это испытание вошло в анналы Обители как из-за беспрецедентного количества участников, уже знавших о том, через что им предстоит пройти, так и из-за его итога, в результате которого его пришлось признать состоявшимся даже несмотря на то, что разношерстная группа претендентов так и не прошла вторую его часть – защиту. Если ты решишь задержаться тут надолго, то советую тебе заглянуть в библиотеку, и хоть я могу поспорить, ты до сих пор не балуешь такие заведения своим присутствием, тебе будет приятно почитать о самой свирепой Давилке за все годы существования восстановленной Обители Кошмаров. Так что гордись – ты и в самом деле схватилась с нацеленными на успех детьми тех, кто стал стражами в первые годы возвращения нашей принцессы».

– «Горжусь, как пионер галстуком!» – буркнула я, вновь глянув в окно. Шум сверху утих, но судя по глухим звукам шагов, Флеш сотоварищи сообразила, что покидать эту башню им было совсем не резон, и принялась устраивать десяток на ее вершине. Нет, конечно, я сама заперла люк на лестницу, использовав вместо засова обломанное копейное древко, но мне казалось, что они могли бы приложить чуть больше усилий, нежели просто подергать за старое, ржавое кольцо – «Ладно, скоро утро, и твой десяток на вершине башни – официально, они прошли это испытание. Защита же ничего не решает, верно? Иначе, отсеивалась бы половина претендентов, если я правильно понимаю ее смысл».

– «Верно. Защита – это оценка решимости, которую могут выказать претенденты перед неминуемым поражением. А если нападающие настолько слабы или ослаблены неудачным прорывом к башне, что не могут победить даже таких же, как они, вымотанных походом, сражением и долгим ожиданием пони…».

– «Угу. Такие списываются в утиль» – кивнула я, насторожившись. Мои подрагивающие уши встали торчком, с громким шорохом сбрасывая с себя пряди засаленной гривы, уловив негромкий стук камней, раздавшийся из-под скального карниза, расположенного напротив окна – «Кстати, об утиле. Кажется, нас почтили своим присутствием господа второкурсники».

– «Быстро они!» – скривился Фангс, отходя от меня и снова исчезая в темноте. Судя по ветерку, обдавшему мою спину, он вновь прилепился к потолку – «Не приведи богини, если я узнаю, что Сваллоу им подсказывала – хвост ей в задницу затолкаю!».

– «Не понимаю я вас, пегасов» – буркнула я, зажимая под бабкой древко короткого, обломанного копья, действовать которым было гораздо удобнее в узком пространстве винтовой лестницы башни – «С одной стороны, вечно плачетесь на то, что с трудом поддерживаете популяцию, а с другой…».

– «Ну да, не склонны мы к тому, что так активно пытается привить нам принцесса Селестия. Все эти браки, семья, один партнер на всю жизнь вместо привычных табунов, и прочие земнопоньские штучки – это все не для нас. Свобода – вот что отличает пегасов от прочих наземников, верно?».

– «Твоя правда» – буркнула я, вспоминая о том, с каким облегчением я окунулась в жизнь претендента в новобранцы, сбросив с себя груз ответственности за семью и детей. Конечно, это пошло мне на пользу, но что станет с моими детьми, если подобные отлучки будут постоянными? С другой стороны, как же жили жеребята гвардейцев? Похоже, мне стоило как можно скорее прояснить этот вопрос – «Ладно, это все лирика. А где же эти храбрецы?».

– «Придут. Уверена, что тем, кто наверху, поддержка не потребуется?».

– «Даже не знаю» – откровенно призналась я, осторожно поднимаясь по лестнице на кончиках копыт. Было неудобно и даже неприятно, но так мои ноги не издавали веселого, так нравившегося мне цоканья при каждом моем шаге, и мне удалось незамеченной подкрасться к двери, аккуратно вынимая из петлей импровизированный засов. Отбросив бесполезную теперь деревяшку, я осторожно приподняла крышку люка… Для того, чтобы уткнуться носом в блестящее жало копья.

– «Ээээ… Привет».

– «Глэйз?! Откуда ты тут взялась?!» – выдохнула Флеш, отводя от меня свое оружие. Остальные члены десятка, за исключением трех раненых пегасов, с недоумением таращились на меня, совершенно позабыв о необходимости приглядывать за окружающей обстановкой – «Инструктор же тебя задержал!».

– «Я шла за вами, но потерялась. Потом увидела вас тут, но не смогла взлететь – от усталости, наверное, поэтому забралась в одно из этих окошек внизу» – не задумываясь, выдала я свою версию произошедшего. В тот момент, мне показалось неимоверно забавным отсутствие в ней хотя бы грамма лжи, ведь если не углубляться в подробности, именно так все и происходило – в конце концов, я и впрямь поплутала по болоту, столкнувшись с подпиленными кем-то досками настила, и если бы не мысли о таком же фокусе, который я провернула когда-то сама, я бы надолго застряла в этом дурно пахнувшем месте, увлеченно удирая от болотных змеюк – «Это… Я много чего пропустила?».

– «Тьфу! Что б тебя, дура черноглазая!» – рявкнул Пиллоу, баюкая больную ногу. Несмотря на грязь, покрывавшее его тело, пегас имел крайне нездоровый цвет губ и глазных яблок, что в купе с сотрясающим его ознобом, явно говорило о том, что он попался на зуб змее или мантикоре. Скорее, последней, ведь змеиный яд бы его наверняка парализовал – «Какого конского редиса ты сюда приперлась?».

– «Но я ведь член отряда…» – сделав грустную мину, слезливым голосом проблеяла я, старательно давя в себе раздражение. Фыркнувший где-то внутри меня Древний посоветовал не издеваться над детьми, а следить за окнами башни – «И инструктор сказал, что я должна лететь по вашим следам».

– «А я сказала тебе валить!» – рыкнула Флеш, ударом копья обрушивая мне на макушку крышку люка – «Тут не место для неудачниц! Еще час – и мы станем…».

– «Кормом для мантикор вы станете!» – прокричал кто-то над моей головой, и тяжелые копыта с грохотом захлопнули крышку люка, отправив меня в полет по лестнице, когда их обладатель приземлился на крышу башни – «Вперед, вперед, вперед!».

– «Аууууууууууууууу!» – приложившись головой о стену, я громко завыла, держась за разбитый затылок. В воздухе мгновенно запахло кровью, и этот солоновато-тошнотный запах живо напомнил мне о том, что шлем снимают лишь на привале, а уж никак не во время патрулирования, да еще и перед возможным нападением врага – «Ссссволочь! Идиот!».

– «И ты хотела справиться с ними сама?» – иронично прошипело из дальнего угла лестничной клетки – «Сама встанешь, или помочь?».

– «Помоги себе сам, умник!» – рявкнула я, вскакивая на ноги. Красное и соленое обильно текло у меня по голове, неприятно щекоча шерсть и тяжелыми каплями скатываясь по ушам и затылку. Подхватив выроненное копье, я обернулась – и как выяснилось, весьма вовремя, ведь в окна-бойницы уже лезли вооруженные копьями фигуры.

– «Эти твои, а я пойду гляну, кто это у нас такой смелый завелся!».

Развернувшись, я поскакала вверх по лестнице, скуля и морщась от боли в ушибленной голове, на которой наверняка уже вздувалась здоровенная гематома. Да еще и эта рана… В общем, на крышу я выбралась в отвратительном настроении, с мстительной радостью слыша за собой рассерженное шипение и хлесткие удары, которыми Фангс награждал смелых захватчиков, решивших зайти к защитникам с тыла, и долбанув затылком крышку люка, с мстительной злобой воткнула копье в чей-то круп, болтающийся перед моим носом. Взвыла я при этом не хуже того дурачка, что попался под мой удар, ощущая, как усилившееся кровотечение начинает буквально поливать мою шею горячей, щекочущей струйкой. Нет, я определенно была идиоткой, да еще и с проснувшейся отчего-то мазохистской жилкой, однако это не помешало мне отбить в сторону еще два копья, сунувшиеся к моему носу с явно враждебными намерениями, и с недобрым оскалом уставиться на обернувшихся ко мне пришельцев.

Пони как пони – ничего особенного в них не было. Чуть более тощие, чуть более живые и явно гораздо злее чем те, кто пришли в Обитель в этом году, они быстро разобрались в чем дело, и уже через секунду, мне пришлось прыгнуть назад, уходя от удара копейных жал, воткнувшихся в доски настила. Несмотря на то, что от момента атаки на башню прошло не более минуты, эта группа легко разобралась с находившимся на башне десятком, и пользуясь тем, что шестеро из защитников могли лишь лежать, баюкая полученные травмы, быстро подавила сопротивление, неплохо подколов троих из противостоящих им пегасов. Окруженная копьями, коловшими ее горло и грудь, Флеш расстроенно кривилась, с трудом сдерживая разочарование, как мне показалось, готовое пролиться горькими слезами. Вот уж не думала, что эта зараза была способна на такие эмоции…

– «Моя!» – рявкнуло позади. Не долго думая, я рыбкой нырнула вперед, спасаясь от просвистевшего мимо шеи копья, больно рванувшего мою гриву. Продолжив свой путь оно со звоном ударило в грудь стоявшего передо мной пегаса, отскочив от темно-синего доспеха, и заставив молодчика бесславно опуститься назад. Крякнув, как утка, я перескочила через его голову, и опустившись на пол, изо всех сила выбросила назад задние ноги, отправив неудачника в полет. Второй оказался умнее, но воля ваша, зачем же было пытаться так настойчиво ткнуть меня копьем, поднимаясь на задние ноги? Прямой удар в живот кромкой копыта, которыми любил пробавляться Маккриди, словно боксерский джеб[9], заставил противника согнуться, и, выронив копье, упасть рядом со мной, беспомощно хватая воздух широко раскрытым ртом. Что ж, пожалуй, стоило поставить Нику выпивку за столь интересную идею…

– «Нннннннаааа!» – завопил кто-то у меня над ухом, и теперь уже была моя очередь мешком отлететь в угол от удара чего-то твердого, пришедшегося по прикрывающему плечо доспеху. На этот раз я успела потянуться мордой вперед, и тяжесть удара пришлась на лопатки, немилосердно отдавшись колючей болью в самых кончиках крыльев. Алая пегаска, словно трепещущий крыльями снегирь, сходство с которым усиливалось синевой надетого на ней доспеха, пронеслась над моей головой, отбрасывая в сторону сломавшееся от удара копье. Еще бы на пару сантиметров ниже…

– «А ну иди сюда, пиздень рваная!» – признаюсь, впоследствии, воспоминания о собственном поведении не раз заставляло меня отчаянно краснеть, но тогда, на вершине этой скотской башни, где я оказалась уже второй раз за свою короткую жизнь, мне было абсолютно плевать, как посмотрят на меня остальные. Заведясь уже не на шутку, я взвыла не хуже голодного призрака, и подхватив валявшееся рядом копье, изо всех сил швырнула его вперед, словно пилум. Конечно, оно вряд ли было предназначено для столь грубых бросков, но летящая на меня кобыла уже не имела возможности уклониться, хотя и пыталась куда-то нырнуть, но это привело лишь к тому, что вместо груди, копье пронзило ее в основание шеи, и длинным, окровавленным штырем вылезло у нее в районе лопаток, напоследок, вывернув левое крыло и зафиксировав его в гротескной пародии на приветствие. Задохнувшись, пегаска упала на пол, и забилась на свежеструганных досках, с криками орошая исходящее живицей дерево струйками алой крови. Остановившись, я замерла, не в силах поверить, что вот так вот, походя, нанесла способный стать смертельным удар, и если бы не случайность, отправивший бы в общем ни в чем не повинную пони на свидание с родичами на Небесных Лугах, однако еще три головы, показавшиеся над парапетом, не оставили мне много времени для размышлений. У одного из тех, кто прилепился к боку башни и, наверное, собирался проникнуть в нее через окна, должна была быть бутылочка с жидкой аптечкой, поэтому, недолго думая, я скакнула вперед, и схватив копытами голову ближайшего ко мне жеребца, наполовину втащила его на вершину башни.

– «Аптечка есть?!» – пожалуй, в этот миг, у меня было не самое добродушное выражение на морде. Упрямо сощурившись, желтый пегас уже открыл рот, чтобы сказать мне что-нибудь нелицеприятное, однако наткнувшись взглядом на воющую за моей спиной подругу, только сглотнул и помотал головой – «Твою мать!».

Оттолкнув от себя цеплявшегося за мои ноги претендента на победу, я отправила его назад, за парапет, и не потрудившись узнать, как прошел его недолгий полет до земли, я обернулась, и смачным пинком отправила в сторону Флеш, уже подбиравшуюся к чьему-то копью. Не знаю, собиралась ли она защищаться, или решила закончить мучения красной, в чем лично я сомневалась, но в этот момент, мне показалось крайне неприятной сама мысль, что эта дуреха, по собственной неопытности и зазнайству растерявшая весь свой отряд, валявшийся возле каменного бортика смотровой площадки, со страхом глядевший на развернувшуюся вокруг драку, на моем горбу въедет в Обитель. Отшвырнув зеленую прочь, я беспомощно осмотрелась вокруг, игнорируя двух оставшихся пегасов, осторожно кружащих над башней. Похоже, аптечки не было ни у кого.

«Нужно остановить. Рана плохая».

– «Согласна!» – поколебавшись лишь на мгновенье, я швырнула зажатый под крылом обломок копья. Интересно, когда я успела его подобрать? Еще раз беспомощно поглядев по сторонам, я опустилась на пол рядом с немного успокоившейся пегаской, прекратившей истошно орать, и лишь глухо постанывающей в ответ на прикосновения моих копыт, пробежавшихся по ее плечу и груди. Похоже, ей повезло, и под чутким контролем Древнего, я вновь пробежалась копытами по уродливо вздувшейся шкуре – похоже, копье не задело грудную клетку, и просто прошло между мышцами шеи и спины. Гора упала с моих плеч, поэтому я даже не дернулась, когда ощутила болезненные уколы копий, прижавшиеся к моей шее и крылу – «Сдаюсь! Сдаюсь-сдаюсь. Тащите сюда аптечку!».

– «Отойди, тварь!» – дергаясь и кривясь, потребовал от меня желтый высоким, ломающимся голосом. Ну надо же, уже вернулся? Вот молодец – «Сейчас же от нее отойди!».

– «Да легко. Вот только других врачей у вас нет, так что хватит верещать, и помоги ей!» – я недовольно дернула крылом, в которое уже чересчур больно тыкало его копье – «Другие пусть крепят инсигнию. Мне тебя что, учить надо, идиота кусок?».

– «Ты нами не командуешь, слышишь?!».

– «Делай! Инсигнию вешай!» – простонала под моими копытами пегаска, начиная всхлипывать от боли – «Вешай значок, кастрат тупомордый! Айййййй, ну почему так больно-то?!».

– «Извиняй, сразу не заметила, что ты просто обнять меня спешила» – смущенно пробормотала я, оглядывая копье. Попытка его сломать принесла бы больше проблем, чем пользы – похоже, тут нужды были инструменты и походный хирургический набор для ушивания ран – «Прости, я не… Извини. У вас аптечки остались?».

– «Голова кружится…» – ни к селу, ни к городу пробормотала пегаска. Похоже, кровопотеря оказалась гораздо больше, чем я предполагала – «И в глазах темно. Ты кто?».

– «Аптечку! Бутылочку из сумки, eb vashu mat!» – вскочив, заорала я так, что желтый жеребчик, до этого старательно прикручивавший свою эмблему на покосившийся флагшток, вздрогнул, и выронил золотистый кругляш, в центре которого была вырезана сердитая морда дракона – «У кого бутылочка с бабочками?! Или счаз вас самих отправлю полетать с оборванными крыльями!».

– «У нас есть, одна» – пробухтел кто-то из моего десятка. Разложенные вдоль каменного парапета, пегасы вжались в стены и пол, когда началась заварушка, и теперь осторожно приподнимали головы, осматриваясь по сторонам. Их тела, неумело перевязанные, топорщились окровавленными бинтами, хотя я не заметила слишком серьезных ран – похоже, нападавшие в своем большинстве проявили сдержанность… Ну, или просто не были готовы к тому, чтобы вот так просто убивать не способных оказать сопротивление противников – «В сумке, у Тамблвид».

– «Заткнись! Она нам самим понадобиться!» – взвыла Флеш, дергаясь из стороны в сторону, и стараясь выбраться из-под копыта второго жеребца, прижимающего ее к полу – «Ты что творишь такое, Глэйз?! Кто дал тебе право распоряжаться нашей командой?!».

– «Иди в жопу» – доверительно сообщила я зеленой, рывком раскрывая седельную сумку на ее боку, и доставая оттуда бутылочки из белоснежной глазури. Быстрый осмотр значка в виде розовой бабочки на ее боку подтвердил мои надежды – это действительно была та самая, «жидкая аптечка» из Сталлионграда. Интересно, какими путями Луне удавалось доставать эти штуки, по слухам, распространенные так же широко, как и нежадные драконы? Выдернув зубами плотно пригнанную пробку, я отстранила от лежавшей на досках пегаски желтого жеребца, закончившего наконец-то возиться с инсигнией, и резким движением потянула за торчащее из ее спины копье.

– «Ааааааааааааааааааа!!» – выпучив от боли и ужаса глаза, кобылка громко завопила, когда я плавно, но непреклонно, принялась вытаскивать из нее скользкое, окровавленное древко. Копье засело неплотно и довольно удачно, насколько я могла судить на первый взгляд, и быть может, во мне что-то сломалось или огрубело, но прижимая одним копытом к изляпанным доскам бьющееся подо мной тело, и лихорадочно хватая вторым скользкое от крови древко, я ощущала не страх, но волнение и холодок подспудной неуверенности в своих действиях. Быть может, было бы лучше оставить ее в покое, и дождаться помощи от инструкторов, незримо глядящих на то, как проходит Давилка? А может быть, все бы и обошлось, и стоило попробовать ее напоить, не вынимая застрявшего в теле копья? Эти вопросы крутились у меня в голове, пока я работала, уже самыми зубами хватаясь за пахнущее медью и солью дерево, тяжело выходящее из раны.

«Все верно. Ты молодец. Тяни!» – как всегда немногословный, Дух одобрял и незримо мне помогал, укрепляя мою решимость исправить содеянное. Наконец, с неприятным шорохом, древко вылетело из раны, орошая меня новыми струйками крови, хлестнувшими из потревоженных тканей. Рванувшись вперед, я изо всех сил нажала на лежащее передо мной тело, сжимая открывшиеся раны, и попыталась дотянуться свободной ногой до бутылочки, стоявшей неподалеку. К счастью, ни я, ни дергающая и стонущая жертва моей ошибки, не сумели перевернуть открытую аптечку – подскочивший пегас подал мне драгоценную склянку, и вскоре, красная кобыла обессиленно распростерлась у моих ног, вылакав до дна резко пахнувшую жидкость.

– «Ну вот, прилетели!» – злобно зарычала Флеш откуда-то из-за спины – «Ты вообще за кого тут, Глэйз?! Тебя за такое исключат, с позором!».

– «Из Обители не исключают» – презрительно фыркнула я в ответ, глядя на быстро прекращающееся кровотечение. Края ран слиплись, покрывшись мягкой пока корочкой, стоны утихли, и скривившись, пегаска перекатилась на спину, разлепив перепачканные кровью глаза. По случайности, или намеренно, она оказалась рядом со мной, и недолго думая, я обняла ее за шею, приподнимая небольшую, изящную головку, по самые ноздри перепачканную в крови.

– «Из Обители выносят, вперед ногами. Ну или как тут у вас принято хоронить».

– «Дура! Ты нам испортила все испытание!» – вновь зарычала Флеш, но ей хватило ума не дергаться, и поднявшийся было гомон всего отряда быстро стих, когда из люка показался Спирит Фангс, волокущий за собой за хвосты двоих пегасов – «Инструктор! Инструктор Фангс!».

– «Там еще парочка осталась» – ухмыльнулся тот, ограничившись лишь недовольно дернувшимся ухом в ответ на скорбные воззвания своей подопечной – «А что у нас тут? Ндааааа… Ты, как всегда, в своем репертуаре».

– «Это просто ходячая катастрофа» – пророкотал надо мной голос старшего наставника. Паря возле опускавшегося к нам облачка, кентурион Нидлз выглядел до странного умиротворенно для того, кто обозревал залитый кровью пол смотровой площадки башни замка Обители – «Ну что, все по-прежнему? Кровь, грязь, и ты, с каменной мордой героя, спасающая кого-то из тех, кто по твоей вине едва не лишился жизни?».

– «История идет по спирали» – признала я, глядя в зеленые глаза, с детской непосредственностью уставившиеся на меня, словно два изумруда – «Это была моя вина. Не сдержалась».

– «Да, это все твоя вина! Только твоя!» – вновь рванулась ко мне зеленая пегаска, и если бы не молниеносная реакция Фагнса, чья подножка заставила зеленую пегаску растянуться на полу, меня, пожалуй, в этот день неплохо бы побили – быть может, даже ногами. Конечно, если бы я решила сыграть роль виновника чьей-то неудачи, удрученной чувством собственной вины, но я в этом крайне сомневалась.

– «Итак, что скажете?».

– «Все как обычно» – удобно устроившиеся на облаке инструктора озирали разгромленную крышу с удивившей меня смесью иронии и удовольствия – «Всего-то пара лет прошло, а стоило ей тут появиться, как вновь кровь, крики, шум и обвинения. С другой стороны, все-таки было, на что посмотреть. Я думаю, прошли».

– «Согласен» – поднявшись на ноги, молодой фестрал с неприязнью взглянул сначала на меня, затем на Нидлза – «Ни техники, ни смекалки – одна животная изворотливость да свирепая кровожадность. Чего, впрочем, нельзя сказать об остальных, но они – всего лишь материал, из которого можно вылепить что-нибудь путное. Поэтому согласен – прошли».

– «Хорошо» – бывший кентурион повернул ко мне лобастую голову – «А что скажешь ты?».

– «Кто ты?» – неожиданно приятным голосом спросила меня красная пегаска. Ее голова покоилась у меня в копытах, и судя по всему, она не собиралась покидать такое удобное местечко. Глаза кобылки лихорадочно блестели – похоже, в состав этого зелья входил какой-то легкий наркотик – «Как тебя зовут? Я – Буллфинч Кловер. А ты?».

– «Они прошли, раз добрались сюда, кентурион» – с трудом оторвав глаза от прильнувшей ко мне пегаски, кашлянула я, внезапно ощутив, каким хриплым стал мой голос. Коротко всхохотнувший внутри Древний вновь заставил меня откашляться, скрывая нежданный румянец – «И эти, раз сумели захватить эту башню. Одним не хватает понимания того, как работает настоящая команда, а не скаутский отряд юных школьников-натуралистов, другим – умения и практики, ведь оказавшись в неожиданной ситуации, они растерялись и едва не проиграли этот бой. Но думаю, и те, и другие достойны. Хотя гонять их нужно нещадно».

– «Что ж, да будет так!» – опустившись на грязные доски, старший инструктор осмотрел два десятка пони, собравшихся на вершине башни, мгновенно ставшей узкой от такого количества толкущихся по ней тел – «Вы все, как новички, так и те, кому был дан второй шанс, проявили смекалку и стремление достигнуть поставленной цели. Ваши значки появились на башне в назначенный срок, поэтому я могу вас поздравить – вы прошли свою Давилку. И добро пожаловать в Стражу».

– «Нет, не уходи!» – растерянно и очень обижено пробормотала Буллфинч, когда подлетевшие фестралы споро погрузили ее на носилки, и быстро рванули прочь, на ходу переговариваясь о необычно большой ране. Теперь, после слов Нидлза о вступлении в Ночную Стражу, пусть даже и в качестве новичка, ее ждал настоящий лазарет-апотекариум, и первое в ее жизни знакомство со Злобко Флинтом – Доктором Смерть, заведовавшим этими ужасными подземельями. Несмотря на всю свою злобность, вполне соответствовавшую его имени, он, кажется, был рад меня видеть, и провожая после лечения от последствий укуса змеи, сунул в дорогу помятое яблоко, в ответ, получив от меня энергичные обнимашки. Проводив взглядом удалявшиеся носилки, я ободряюще ухмыльнулась стоявшему неподалеку Фангсу, и с тяжелым вздохом принялась стягивать с себя ногавки и броню, ожидая неминуемого продолжения. Ошарашенные, не верящие в свое счастье, члены обоих десятков покидали свою крышу – на своих крыльях или в полотняных носилках, привязанных к бокам порхающих тут и там добровольных помощников из наиболее любопытных учеников, и никто из них даже не взглянул в сторону ободранной, перепачканной кровью, белой пегаски. Вскоре, я была вознаграждена за свое ожидание голосом старшего наставника Нидлза, раздавшегося у меня над головой.

– «А тебя, Скраппи Раг, я попрошу проследовать за мной».

* * *

– «Госпожа тебя ожидает».

Негромко прошелестев положенные слова, Мист исчезла за тяжелой портьерой, приглашающе махнув мне хвостом. Сопровождавшая всюду свою повелительницу, она казалась клочком тумана – столь же белесым, сколь и незаметным. Остановившись у дверей, она склонилась в поклоне, и вновь исчезла, сопровождаемая одобрительным взглядом своей госпожи, сверкнув в мою сторону неразличимыми в полумраке глазами. Мы недолюбливали друг друга – она меня за явное пренебрежением этикетом, положенным при обращении к Госпоже и явно за то, что я так быстро обошла их, доверенных служанок Принцессы Ночи, и столь нагло втерлась в доверие к Луне, а я… Ну в конце концов, могу я просто не любить кого-нибудь, правда?

– «Я нахожу чрезвычайно утешительным тот факт, что мне служат столь достойные подданные» – заметила Луна из-за полога кровати, по-видимому, прекрасно осведомленная обо всем, что творится в ее ближайшем окружении. Увидев ухоженную ногу, мелькнувшую за вышитой серебром тканью, я приблизилась и со всей доступной мне куртуазностью приложилась губами к ухоженному копыту, отмечая тонкий, но ощутимый запах неведомых трав, наполнивший мой нос.

– «Ах, перестань» – слабым голосом потребовала принцесса, привлекая меня для поцелуя в макушку. Этот ритуал, придуманный ей уже в обители, она выполняла неукоснительно при каждой нашей встрече, заставляя меня чувствовать себя участником грандиозного костюмированного праздника, с непременной королевой бала, окруженной многочисленными слугами, добровольно и с радостью играющими свою роль. Но в свете произошедшего всего полтора года назад, я была готова плясать на задних ногах, если бы это доставило удовольствие той, что назвала себя моей матерью – «Скажи, все ли в порядке с тобой?».

– «Да, конечно» – и вновь дежурный вопрос, откликаясь на который, я избегала шаблонных ответов. Даже если день проходил ничем не примечательно, я изо всех сил старалась вспомнить что-нибудь необычное, веселое или просто возбудившее мое любопытство, делясь с ней даже своими сомнениями и мыслями. Мне это было не трудно, а Луне – приятно, и я жестко, даже сурово приучила себя держать язык за зубами, и продолжать разговор, даже если говорить не хотелось – «В первый раз я отоспалась за это время. Забралась в гнездо на чердаке Парадного зала, и проспала двое суток, пропустив остаток Давилки. А как прошел твой день?».

– «Мы изволим страдать королевской мигренью!» – провозгласила принцесса, сопровождая свое утверждение чрезвычайно драматическим взмахом ноги – «И ныне не находим приятным созерцание зрелища претендентов в Наши покорные слуги!».

– «Ааааага…» – кажется, я начала понимать, почему меня встретила лишь Мист, и почему стоявшие на посту у дверей фестралы забились в самые темные углы – «Опять дети?».

– «Воистину, ты стала необычайно догадлива, Скраппи!» – даже зная Луну уже несколько лет, я не смогла понять, говорит она серьезно, или шутит – «Мы отнеслись к вопросу воспитания со всей нашей заботой и прилежанием, но даже не подозревали, как утомительно сие занятие может быть. Мы зрим, что жеребята матери алкают, родных копыт и губ ласкающих тепло».

– «Агаааа…» – вновь протянула я. Пусть я была и не самой умной пони, над чем регулярно изволили подтрунивать принцессы, но кажется, я догадалась, в чем была причина сиятельной болезни – «В общем, они тебя достали, и ты сбежала от них сюда».

– «Ты говоришь о НАШИХ внуках!» – возмутилась было Луна, колыхнув полог кровати отголосками грома Кантерлотского Гласа, но быстро вспомнила о своей «болезни», и вновь откинулась на пышные подушки круглой, словно таблетка, кровати. Свисающий с потолка балдахин из черной, прошитой серебром, струящейся ткани делал ее похожей на шатер, под пологом которого возлежала принцесса – «Мы и забыли, какими пронзительными были их голоса».

– «Разве?» – усомнилась я, украдкой запрыгивая на постель, и быстрым червячком забуриваясь между двумя одеялами – «Нам с первого же дня пришлось вызывать стекольщика с бруском замазки, иначе боюсь, окна повылетали бы в первую же ночь от воплей малышни. Вряд ли такое забудешь».

– «Мы говорили о давно исчезнувшем народе ночных пони!» – фыркнула мать, с возмущением глядя на мою благоухающую мазью тушку, все ближе подбиравшуюся к ее ногам – «И Мы уверены, что… Скраппи, уж не забыла ли ты, что у Нас – мигрень, а этот запах… Он Нам не по нраву!».

– «Ой-ой-ой!» – теперь была моя очередь обижаться, и всем своим видом демонстрировать оскорбленную невинность. К несчастью, именно в это время, у меня зверски зачесалась грива, но стило мне только высунув язык, потянуться задней ногой к зудящему от укуса местечку, как я мгновенно взмыла в воздух, отброшенная к самой двери сверкнувшей магией принцессы – «Эй! А это еще за что?!».

– «Скраппи, в детскую! Марш!» – с чрезвычайно суровым видом приказала мне Луна, сердито сверкая глазами из-под своего одеяла, куда она нырнула с головой. Вот уж не знала, что коронованные особы так боятся доисторических животных, что водятся на шкурках их верных подданных – «С Нас достаточно и этой самоучки Твайлайт, пытавшейся этой ночью поднять луну! Заметь, не солнце своей обожаемой наставницы и моей дражайшей сестрицы, о нет! Именно луну! Мы провели преотвратительное утро, вместо положенного Нам отдохновенья от забот, словно какой-нибудь писарь, корпея над таблицами поправок к извечному движению подвластного Нам ночного светила, и Мы желаем отдохнуть! Причем без всяких древних кровососов, прыгающих по нашей шерсти!».

– «Что ж, это объясняет, почему ты общаешься со мной столь официально!» – фыркнула я, махнув в сторону надувшейся, словно филин, Луны, красно-черным хвостом – «Ну и ладно! Ну и пойду, раз меня тут не ценят, притесняют и объедают!».

– «Предерзкая!».

– «Бука!» – фыркнув, я выскочила за дверь, спасаясь от кокетливого звона длинного рога, вместе со своей владелицей, явно задумавшего что-то нехорошее, и миновав портьеру, избавлявшую расположенные за ней покои от сквозняков, царивших в древнем замке, оказалась в детской, служившей обителью моим маленьким, непослушным жеребятам.

Конечно же, меня заметили сразу.

– «Мямя!» – промяукала Берри, бросаясь ко мне на заплетающихся ножках. Ходить жеребята научились довольно быстро, и уже в шесть месяцев вовсю семенили вокруг, постукивая маленькими копытцами. Но вот с координацией дела пока шли не так хорошо, что вкупе с непоседливостью, приводило их к постоянным падениям – впрочем, совсем не опасным, благо, для их сиятельной бабки ничего не стоило потребовать доставить ей сколь угодно мягкий и пушистый ковер.

– «Ня!».

– «Ня!».

– «Идите-ка сюда, мои хорошие!» – пригнувшись и расставив крылья, я подхватила подлетевших ко мне детей. Ходить было легко, но стоило им только перейти на бег, как передние и задние ноги мгновенно забывали друг о друге, и тряская рысца быстро сменялась лихорадочным галопом; голова наклонялась все ниже и ниже, и вскоре, малыши чебурахались на пол, катясь по мохнатому ворсу клубком из дрыгающихся ног, хвостов и крыльев.

– «Ня!».

– «На? Чего тебе дать, непоседа?» – подхватив зубами за шкирку сначала одного, затем второго жеребенка, я усадила их себе на приподнятые крылья, и повернув голову, хитро уставилась на някающего сына. Увы, не «мама» или «папа», а именно «На!» было их первым осмысленным словом, которое мелкие сорванцы научились выговаривать крошечным ртом. «На!» – говорили мы, предлагая детишкам игрушку или конфету, еду или новую распашонку, поэтому не было ничего удивительного, что именно его они и запомнили лучше всего – «Вы уже кушали? А купаться хотите?».

– «Ааа… АаааааАААААААААААААААААААААААААА!».

Что ж, это тоже был своего рода ответ.

– «Жеребята накормлены, но ели плохо. Нехотя» – прошелестела мне Клауд, появляясь из-за портьеры, и плотно прикрывая дверь в покои принцессы. Алое зимнее солнце, пробивавшееся сквозь тучи, кружащие над Обителью, тревожным багрянцем заливало детскую, опускаясь за горные пики – «Они стали еще более капризными, и несмотря на то, что мало говорят, часто отказываются от купания или прогулок. Часто истерят. Думаю, им нужна мать».

– «Спасибо, Клауд. Я подумаю над этим» – чопорно поджав губы, откликнулась я, придерживая ревущих, дрыгающих ножками малышей. Глядя на Санни, заревела и дочь – в отличие от него, мыться она любила, но еще больше любила поорать за компанию с братом – «Может, завтрашняя прогулка поможет. Ступай, я их укачаю. Ути мои хорошие…».

Увы, укачивания не получилось. Жеребята свистели, вопили и скандалили до вечера, в довершение всего, перевернув на меня свои тарелочки с морковным пюре. Кое-как впихнув в них несколько ложек, я до полуночи пыталась угомонить разноцветных тиранов. Наконец, выкупанные и вытертые, в новых подгузниках, они прикорнули в кроватке, совершенно вымотав мне нервы своим поведением. Да, быть может, я была не самой чуткой матерью, да еще и отсутствовала шесть дней из семи, но все-таки мне не нравилось то, что происходило с детишками. Пробыв с ними полдня, я ощутила, как мне начала передаваться озабоченность Духа. Эх, каково ж ему там, бедняге…

«Все хорошо. Подгузник. Проверь».

– «Что? Ах, да…» – шмыгнув носом, я поднялась и потянув за шнурок сухо щелкнувший шнурок, сделала поярче свет допотопной, тяжелой люстры. Провернувшись, скрипнувшие медные колеса толкнули изящные коромысла, прижавшие кусочки зачарованных кристаллов к их более массивным собратьям, тотчас же осветившихся тусклым, мерцающим светом. Признаюсь, каждое это действо заставляло меня передергиваться от воспоминаний о разных умных книгах, описывающих строение разных интересных предметов, включая такую нужную и полезную в хозяйстве вещь, как атомную бомбу. Конечно, масштаб был несоизмерим, но слова о «критической массе», «самоподдерживающейся реакции деления» и прочие умные понятия сами собой приходили мне на ум при виде таких вот странных приборов. Техника земнопони, в отличие от пегасьих и единорожьих приспособлений, органично сочетала в себе как механику, так и собственно мышечную силу использующего ее пони, рождая на свет вот такие вот странные изделия. Открыв корзинку, стоявшую возле двери, я принялась обследовать матерчатые подгузники, оставшиеся после переодевания жеребят – «Вроде бы ничего…».

«Не болеют» – признался Древний, вместе со мной рассматривая пахучие кучки – «Но скандалят. Недовольны».

– «Да, это более чем странно» – задумавшись, я не заметила, как в комнату, привлеченная светом, вошла Мист, неодобрительно уставившаяся на открывшуюся ей картину. Оглянувшись, я тотчас же упаковала белье в корзинку, и захлопнув крышку, выставила в прихожую, стараясь не подавать виду, что непроизвольно задерживаю дыхание. Я была не брезгливой, но и пачкаться нарочно не собиралась.

«Зелени нет, слизи нет, запах соответствует… Может, что-то болит?».

Погрузившись в размышления, я присела возле кроватки, глядя на спящих детей. Неизменно свернувшийся калачиком Санни вновь оказался под привольно развалившейся рядом Берри, взгромоздившей свой круп на его спину, и довольно подергивающей во сне задней ногой. Медальоны на их шеях поблескивали золотыми боками, но в этом теплом сиянии мне вдруг почудилось недоброе предупреждение.

«А что, если это они?».

Мотнув головой, я вздохнула, и неожиданно для самой себя, попробовала вновь ощутить внутри тот голос, что нашептывал мне все эти сумасшедшие идеи перед Давилкой. Быть может…

«Голос?».

– «Ты не знаешь?» – я вскинула глаза к потолку, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Внутри была тишина, да незримое, умиротворяющее присутствие Древнего. Я попыталась было вспомнить, что именно мне чудилось тогда, и чем больше я погружалась в воспоминания, тем сильнее ощущала, как начал тревожиться мой симбионт.

«Голос? Одержима?».

– «Не бери в голову» – попыталась отшутиться я, но быстро проиграла, ощутив на мгновение тяжелую руку, прижавшуюся к моему крупу в намеке на укоризненный шлепок – «Нет, ну серьезно! Это были просто мысли, причем в голове. Ты же знаешь, что иногда, я бываю не совсем… Как бы это сказать… Адекватной. Вот».

И вновь ощущение упрямой властности. Я напряглась, почувствовав себя крайне неуютно. Нет, я доверяла ему, как самой себе, но в то же время, уж больно это походило на начало…

«Хорошо. Я послежу» – едва начав причинять мне настоящее неудобство, Дух отдалился, окатив меня волной сожаления и грусти. Похоже, мой симбионт, вторая половинка моей души, уловил мою мысль о надвигающемся сумасшествии, и решил не давить на меня, боясь, что я действительно съеду с катушек, ведь я понимала, ощущала, как он боится всего, что было связано с психиатрией. Его можно было понять – ведь я помнила, хотя уже довольно смутно, как он, как я, как вместе мы боялись, что действительно сошли с ума, вынырнув из той лесной речушки, где-то на полпути в… Куда? Воспоминания тускнели, подергиваясь пылью времени и пролетевших лет.

«Прости».

«Да чего уж там» – присев возле постели, заботливо разложенной в углу, возле кроватки, я ощутила, как начинает покидать меня противная дрожь, рожденная запоздалым страхом – «Не обращай внимания. Это все штуки из подсознания. Оно теперь занято тобой, и я не понимаю, что со мной творится. Но поверь, я скорее наложу на себя руки, чем расстанусь с тобой. Знаешь, как мне было грустно и одиноко, когда ты исчезал? Без тебя, я превращаюсь в полную дуру. Блондинку. Тупую пи…».

«Я знаю. Не ругайся».

– «Да как тут не ругаться…» – пробормотала я, оглядывая детскую. Ни тяжелые шторы, ни вязаные, с претензией на шик, салфеточки и скатерть, ни толстый и роскошный ковер не могли скрыть суровой аскетичности массивных каменных стен, не поддавшихся ни времени, ни врагам. Заметив какой-то необычный блеск, я насторожилась и сделав шаг вперед, отвела в сторону легкую ткань, окружавшую спальное место, но тут же расслабилась, негромко и с облегчением захихикав, увидев массивную раму зеркала, наполовину скрытого кружевной кисеей[10]. Да, похоже, такими темпами, я скоро стану настоящей невротичкой… Или безжалостной охотницей, на которую, вскоре, будет открыт сезон охоты.

– «Ну и как я тебе?».

«Неплохо. Хотя знакомо. Не помню».

– «Ой, да ладно тебе прибедняться!» – хмыкнула я, рассматривая себя в зеркале. Из него, на меня смотрела повзрослевшая, иронично нахмурившаяся кобылка молочно-белого цвета. Измятая, спутанная грива, черные и алые пряди которой сплетались в полнейшем беспорядке, пучком жестких волос болталась аж на уровне груди, и похоже, в скором времени, должна была познакомиться с коленями, если не с копытами, а грязный хвост неумолчно шуршал, по вновь проснувшейся привычке, обметая бедра и замызганный чем-то живот. Лишь блестящие, черные глаза остались такими же выразительными и глубокими, огромной, черной радужкой почти скрывая едва виднеющиеся белки. Да уж, ничего не скажешь – действительно, выглядела я как кукла. Большая, злая, опасная кукла.

«Отдыхай. Ты не права».

– «Правда?» – обратилась я к зеркалу. Я помнила, как мне достался этот облик. Я помнила того единорога, что по команде Госпожи зашел в ее покои. Всклокоченный пучок волос на голове – вот и все, что осталось от его гривы, остатки которой жалкими клоками спускались на шею и спину, без предупреждения, переходя в куцый, болтающийся хвост. Казалось, эта похожая на метелку часть тела принадлежала кому-то другому – по большей времени вися неподвижно, и колыхаясь в такт его шагам, она напоминала конечность парализованного, но стоило лишь жеребцу поднять на меня взгляд, как она, с невообразимой скоростью, начинала болтаться из стороны в сторону, грозясь оторваться и улететь в ближайший угол. Вместе с этим пониподобным животным, в покои проник и его запах, напоминавший удивительную смесь из запаха кишечных газов и ароматов переполненной казармы, живо напомнив мне сырую камеру под Дарккроушаттенским замком, и ее исчезнувшего обитателя. Не обращая внимания на мою ошарашенную морду, Луна и ухом не повела, милостиво кивнув в сторону бухнувшегося ниц единорога, для надежности, несколько раз стукнувшегося лбом о ковер.

– «Изволим МЫ даровать тебе еще одну возможность явить НАМ глубину твоего раскаяния» – без предисловий, начала принцесса, небрежно глядя на распростершегося перед ней жеребца – «Узри ж – перед тобой стоит та, кто желает преобразиться. Готов ли ты явить нам свой колдовской дар, изменник?».

– «Эй! Что за… Я не согласная!» – быстро отступив назад, на всякий случай, предупредила я, вздрогнув от одного только взгляда этого существа. Наведя на меня свои мрачные, слезящиеся буркала, единорог разглядывал меня, словно обсиженный мухами кусок мяса, примериваясь, как половчее поддеть его лопатой – «Что вы тут удумали?!».

– «Отринь свой страх, НАША Первая Ученица!» – изящно махнув копытом, Луна поднялась, и прошлась по покоям, остановившись за спиной испуганно съежившегося жеребца – «Сей жизни враг, колдун премерзкий, изобличенный моими верными слугами, готов послужить нам еще раз, приблизив сим свое искупленье. Он преобразит тебя не хуже эликсиров, иль настоев волшебных, чья сила велика, но недолговечна».

– «То есть, он согласился нам помочь в обмен на свободу?» – я удивленно вскинула глаза на Госпожу, но натолкнувшись на покровительственную усмешку, на миг, промелькнувшую на ее морде, тотчас же отвела глаза – «А, так вот как… Ну, значит, на смягчение срока? Эммм… На более удобную камеру… Нет?».

– «Его ждет смерть, и преданной НАМ службой, он приближает свой конец» – решив не томить меня загадками, прямо высказалась принцесса, заставив меня вздрогнуть. Ее слова падали, как удары тяжелых камней – «Искал он дерзновенно бессмертия секрет, и вот, нашел – печален был итог. Ответствуй, раб – чего ты жаждешь больше самой жизни?».

– «Смерти! Смерти, о вернувшееся зло!» – застонал, заскрежетал, заперхал пони, трясясь как в лихорадке, и не смея ни двинуться, ни отвести глаза от стоявшей за его спиной богини ночи – «Лишь ты залатываешь мою ошибку! Так было сказано! Зри овамо! Третий в конях! Бойся василиска! Се царь гадов, полный страшных ядов. Оными плюется! И хуже плевков. Пустит вонь, злостно так — убьет наповал! Брысь, брысь! Отрава! На горбу белый крап, башка петуха, передом стояч, задом ползуч, како всякий змий. Уморишь в вине, выпьешь оное – оборотись мордой на восток и шепни «Мельхиор! Хаспард! Мелисар!». Снизойдет к тебе желанное!».

– «И он согласился?!» – не поверила я, глядя на потеющего безумца, источающего запах мокрых портянок.

– «С НАМИ не торгуются, дорогая ученица» – на морде Луны вновь промелькнула мягкая, но непреклонная улыбка, на миг, раздвинув мягкие черные губы, и трясущийся идиот согласно закивал плешивой головой – «Что ж, начинай, магистр темный. Тебе МЫ говорим – сим ты приблизишь свой конец!».

Пригнувшийся единорог вскочил. Его глаза, до того слезящиеся и безжизненные, вдруг вспыхнули недобрым огнем. Рог Луны щелкнул, словно бич, и почти невидимый в полумраке ее покоев, темный луч вонзился в затылок выкрикивавшего что-то безумца. Пол под ногами тихо дрогнул, словно рождая отголосок далекого землетрясения, тихонько звякнули загадочные склянки в шкафу – казалось, это была всего лишь дрожь, но словно приливная волна, она подхватила меня и подняв в воздух, шмякнула об пол, окутав густым, белоснежным туманом, расчерченным черными и красными молниями. Не ожидав такого, я попыталась вырваться, но магия крепко держала меня на полу, с хрустом разводя ноги, заламывая крылья и вытягивая мою шею с готовой оторваться от нее головой. Признаюсь, я не то что испугалась – я окунулась в море ужаса, пронзительно вопя и пытаясь вырваться из невидимой хватки, когда моя шкурка вдруг полыхнула огнем, с потрескиванием, принявшимся облизывать мое тело. Его жар поднимался все выше и выше, захватывая голову и опаляя уши и глаза, оставляя от меня безжизненную головешку, в которой, в вечной муке и агонии еще теплилась жизнь. В моем сотрясаемом корчами ужаса мозгу всплыло воспоминание о бедном страже, что выпал из брюха каменного монстра, и я вновь завопила от ужаса ожидания неминуемой агонии…

И вдруг, все кончилось.

Жжение и треск ушли. Распяленное на полу тело еще сотрясалось от ужаса и ожидания боли, но инстинкты уже брали свое – открыв глаза, я увидела маячащее перед собой тело жеребца, и не думая ни секунды, рванулась вперед, охватывая его голову своими копытами. Всего один поворот – и его челюсть встретилась бы с его позвоночником… Но увы, его мне сделать не дали – плотный, синий пузырь охватил меня, словно подушка, и не взирая на мои протестующие вопли, поволок куда-то прочь. Я не знала, что стало с этим психопатом, и что за награду он так желал, прикрываясь словами о смерти – в тот момент меня больше заботило то, как со мной поступила та, на кого я надеялась, кому доверяла, и понадобилось нимало хорошего сидра, прежде чем я смогла унять постыдную дрожь, сидя в глубокой ванной личных покоев принцессы. Посмеиваясь, Луна долго выслушивала мои сбивчивые угрозы и обвинения в свой адрес, а потом…

«Ученица…» – задумчиво буркнул древний, моими глазами, по-новому глядя на отражение в старом и пыльном стекле.

«Ага. Она напомнила мне, что я все еще ее ученица, и никакие родственные связи не могут разрушить этот союз. Тем более, что я сама попросила ее найти «долгоиграющее» средство, которое не подведет меня, как та краска, из-за которой меня и вычислил Графит» – вздохнув, я прикрыла зеркало, и отправилась в кровать, по дороге, проверив малышей – «И представь себе, передохнув и приведя себя в порядок, я согласилась с ее доводами. Даже не знаю, кто из нас более сумасшедший, но раз по ее словам, она проделала все гораздо мягче, чем практиковалось в ее время… В общем, я не сержусь. Но предупредила ее, что буду держать ушки на макушке, и в следующий раз просто слиняю оттуда прочь, не взирая на причиненную ее хоромам разруху».

Дух не ответил, и погасив свет, я шмыгнула в кровать, блаженно вытягиваясь на показавшихся мне чрезвычайно удобных и мягких простынях. Кому-то эта узкая койка показалась бы чересчур маленькой и тесной, кому-то – недостаточно удобной, но мне, полгода ползавшей по камням и грязи, показались просто царской периной эти простынки, лежащие на голых досках.

Утро выдалось хлопотным – проснувшись, я попыталась было вывести жеребят на прогулку, но попытка выцарапать их из кроватки обернулась нешуточной дракой, в которой мои зубы быстро проиграли восьми копытцам, немилосердно дубасящим мой нос, и пару раз, даже попавших мне в глаз. Решив, что синяк под глазом того не стоит, я фыркнула и умчалась прочь, намеренно задержавшись у облюбованного водопада, возле которых когда-то видела самых отборных и нажористых хрум-хрумов. Воспоминания меня не подвели – как оказалось, потомки тех существ, которых мы ловили перед сном, приспособились к режиму сна и бодрствования фестралов, прячась от них по ночам, и выходя из холодных и мокрых расщелин лишь под утро, чтобы скрипящей панцирями толпой запрудить облюбованный водоем, ползая по дну запруд и небольших озер в поисках падали или грязи. Не знаю, что уж они отфильтровывали там из холодного, клейкого ила, но охота на них в ледяной воде была тем еще занятием, благо, что в медленно движущейся воде были хорошо видны облака и фонтанчики грязи, поднимавшиеся со дна. Вдоволь наплескавшись и порядком замерзнув, я поспешила назад, на ходу дожевывая пахнущую землей и тиной, жесткую ракушку-пирожок, гадая, проснулись ли малолетние охламоны.

О, они проснулись.

Едва подойдя к дверям детской, я услышала знакомые вопли и свист – проснувшиеся тираны требовали любви, ласки, и прочих радостей, причем немедленно, а лучше – сейчас же, сей момент. Как там сказала моя мать – «чего-то теплоту и губ, ласкающих чей-то хвост»? Да уж, был бы на моем месте кто-нибудь другой…

«Нет!» – твердо сказала себя я, кладя на спину неугомонных детишек, тотчас же принявшихся скулить, пищать и требовать чего-то. Я ощутила недюжинную заинтересованность старого хомяка, и признаюсь, попыталась обдумать пришедшую мне в голову мысль, но спустя мгновение, с негодованием ее же и отвергла – «Я должна быть хорошей матерью, понятно? Детей нужно понимать, нужно устанавливать с ними контакт и пока они маленькие – вести с ними невербальный диалог! И нечего меня пичкать своими старообрядными методами, ясно?».

Ответа не последовало, но докатившаяся до меня волна скептицизма и ехидного веселья едва не сбила меня с ног. Ну надо же! Нашелся, великий воспитатель! Полная решимости показать, как ошибается этот представитель Homo Sapiens, лишь по недоразумению еще коптящий этот мир, я принялась за дело – помыла, переодела и обиходила капризничающих детишек, после чего – усадила их за стол. Признаюсь, кулинарными талантами я не блистала, поэтому с охотой согласилась на предложение Клауд накормить жеребят привычной им едой. Похоже, она явно что-то знала о моих кулинарных подвигах, иначе зачем бы ей предлагать свои услуги? Промучившись сомнениями, я все-таки решила довериться служанке Госпожи, и как оказалось – не прогадала. Морковная запеканка выглядела очень аппетитной, а овсяная каша с вареньем и засахаренными лепестками роз благоухала как лучший пир на свете, но…

Малолетние тираны отнюдь не оценили этот пир.

Запеканка была надкушена, пожевана, и признана невкусной, отправившись с детских кресел прямиком на ковер. Та же судьба постигла и кашу, и если бы не мой акробатический этюд «тройной горизонтальный тулуп спиной назад с посвистом и подскоком»[11], в комнате определенно пришлось бы менять ковер и занавески. Цветочные лепестки, спустя какое-то время, были одобрены, но их количество признано совершенно недостаточным для столь высокородных особ, поэтому после завтрака меня ждало все то же, ни на секунду не прекращающееся нытье. Утомившись, я сгребла детей в охапку, и завалилась на стоявший возле стены диван, укрытый белоснежным покрывалом, на котором, однако, уже успел отметиться кто-то из близнецов.

А может, и оба сразу.

– «Я просто не знаю, что с ними делать!» – пожаловалась я Луне, осторожно выглядывавшей из-за двери в свои покои. Похоже, неожиданно притихшие дети насторожили ее даже сквозь сон, и теперь она подслеповато щурилась на меня, словно китайский пчеловод, пытаясь разобраться, не удавила ли я ненароком ее дражайших внуков – «Есть не хотят, купаться не хотят, играть желают только в «разломай что-нибудь подороже»! Это же малолетние подонки, а не дети!».

– «Зто тперь они с матрью, а Селли гврит, что это самй важнй в жизне…» – пробормотала сонная принцесса, и тихо затворила за собой дверь, оставив меня недоумевать, что же именно имело в виду Их Сонное Высочество. Балуясь и кряхтя, жеребята ползали по мне туда и сюда, то больно дергая за перья, то принимаясь пихать меня под бока. Несмотря на столь привередливые вкусы, они неплохо набирали вес, и вскоре мне надоело вытаскивать их из-под крыльев, ощущая, как уже окрепшие копытца неприятно впиваются мне под ребра и в бока. Сердито рыкнув, я выудила из-под себя забуривающуюся под мой круп Берри, и сердито уставилась на ее уже скривившуюся мордашку, готовившуюся разразиться пронзительным писком – «Тихо! Да что ж такое с вами происходит, а?!».

Дочка замерла, и зачарованно уставилась на мои губы.

– «Вот, так-то лучше. Теперь, если ты будешь хорошей кобылкой…» – я осеклась, когда рванувшаяся ко мне дочь принялась облизывать мои губы – «Берри! Ах ты хулиганка! Целуются не так! Ну-ка, поцелуй свою маму! Смотри, вот так – чмок! Ну-ка, попробуй! Давай поиграем!».

Увы, целоваться ни она, ни Санни не собирались, но отчего-то испытывали непреодолимую тягу вылизать мои губы и нос. Недоуменно нахмурясь, я попыталась оттащить их от себя, но ребятишки вновь принялись ныть, и успокоились лишь после того, как я улеглась на диване, позволим им невозбранно вылизать мою голову от носа и до ушей.

– «Даже и не знаю, что с ними!» – призналась я Клауд, вернувшейся с пустым подносом из располагавшейся десятком этажей ниже кухни – «То вопят, то балуются, то вот облизывают меня, словно леденец. Они точно не кашляли, не чихали?».

– «Дети не болели» – спокойно и холодно ответила пони, внимательно глядя на развернувшуюся перед ней сцену – «Быть может, им нравится твой запах? Или вкус?».

– «Я не лайка-самоед, чтобы давать себя грызть… Эй!» – в этот момент, Берри пребольно укусила меня за губу, за что тут же получила толчок носом, отправивший ее валяться пузом кверху по белому диванному чехлу. Это отнюдь не обескуражило маленькую хулиганку, и вскоре, моя морда вновь оказалась в нешуточной опасности, исходившей от маленьких всепожирающих существ, решивших попробовать материнской крови.

– «Ты что-нибудь ела сегодня?».

– «Только хрум-хрумов» – подняв голову, я отпихнула висящую у меня на подбородке Берри, и с нарастающим возбуждением, уставилась на поднявшую бровь Клауд – «Я ела только хрум-хрумов, и не успела даже умыться! Так, а ну-ка, посторожи этих маленьких дьяволят!».

Охота заняла гораздо больше времени, чем я планировала – приближался зимний полдень, и та часть насекоморастений, что не уснула до весны, шатаясь по дну сернистых водоемов, окружавших шипящие гейзеры, уже наелась, и лежала неподвижно на дне, нисколько не желая облегчать мне задачу по их нахождению и отлову. На ощупь неотличимые от камней, они проворно сбегали, выпуская из отверстия у основания черный секрет и тугую струю воды, чтобы под прикрытием разливающейся краски поглубже зарыться в булькающий, теплый ил, поэтому их ловля в и без того темной воде превратилась в довольно хлопотное занятие, хотя я не могла не отметить того, что скакать в теплой водичке, куда стянулись эти существа из более холодных, хотя и не замерзающих ручьев и водоемов, было куда как приятнее, чем бродить по колено в ледяных озерцах. Наконец, отловив трех самых крупных представителей этого прыткого племени, не успевших удрать из моих копыт, я вернулась, вновь окунувшись в царство детского беспредела.

Да, Клауд оказалась права – давясь, чавкая и бурча что-то под нос, мои маленькие монстры набросились на ракушку, и мигом измазавшись в ее содержимом, буквально проглотили принесенное угощение, пронзительным визгом потребовав добавки. Ошарашено поглядев друг на друга, мы уставились на две половинки буквально уничтоженного хрум-хрума, в то время как облизывающиеся жеребята, как заведенные, принялись носиться вокруг, писклявыми голосами немедленно, сейчас же требуя добавки.

– «Мне кажется, нам нужно доложить Госпоже» – наконец, справившись с потрясением, заявила Клауд. Белая кобыла потеряла толику своей отчужденности, и не могла скрыть своего удивления открывшимся нам фактом – «Это еда для взрослых, не для детей! Нужно немедленно промыть им желудок!».

– «Ага. Хочешь, чтобы и тебя покусали?» – хмыкнула я, осторожно надкусывая по краю скрипящую на зубах ракушку, и разломив, принимаясь выковыривать из нее мешочек с черным секретом находившихся вокруг него защитных желез – «Они уже съели одну, и пока вроде бы не обделались, хотя, как мне кажется, это лишь дело времени. У тебя нож есть? Отрежь-ка эти корешки, и поруби на части – думаю, они еще не привыкли есть что-то извивающееся и явно живое».

Опровергая мои слова, с сердитым ворчанием, мелкие непоседы принялись делить одно из отвалившихся щупалец, вырывая его друг у друга изо рта, словно маленький, зеленый канат. Понукаемая мной Клауд ушла, оборачиваясь на каждом шагу, и вскоре вернулась с изящным столовым ножом, быстро прекратившим попытки поползновений оставшихся на ракушке, зеленых отростков. Очищенный хрум-хрум пришелся детям по вкусу, но чем больше они ели, тем более странным и агрессивным становилось их поведение.

– «Мы должны прекратить» – твердо произнесла Клауд, глядя на последнюю раковину, жадно доедаемую маленькими оглоедами. Чавкающие малыши раздулись, словно клопики, продемонстрировав нам тот самый аппетит, о котором мы и не смели мечтать, потчуя их кашами, зеленью и морковкой, но даже мне стало не по себе при виде дочери, пытающейся рычать на брата сквозь забитый зеленым содержимым ракушки рот. Решив, что с них хватит, я попыталась было отстранить детей от остатков их трапезы, но даже малейшая моя попытка поднести к ним копыто привела лишь к тому, что жадно жующий Санни окрысился на меня, и даже щелкнул своими мелкими зубками рядом с быстро отдернувшимся копытом.

– «Я… Я иду к госпоже» – теперь на морде стоявшей за мной пони читалась не только обеспокоенность, но и откровенный страх – «Это ненормально, Раг!».

В ответ, я лишь покачала головой – оторопевшая, оглушенная столь странной реакцией детишек на предложенную им, живую еду. Присев рядом с детьми, я попыталась было лаской и уговорами прервать их трапезу, закончившуюся вылизыванием и обнюхиванием тщательно обглоданных половинок ракушек, но любая моя попытка вмешаться в процесс еды приводила лишь к писклявому хрипу, до ужаса напоминавшему предостерегающий рык.

«Они что же, решили, что они… Хищники?».

– «Клауд, стой. Я думаю… Мне кажется, я знаю, что нужно делать» – похоже, Дух был прав. Луна была права. Все вокруг были правы. Детям нужна была мать, а мои отлучки делали меня ничем не лучше какой-нибудь приходящей няни или воспитательницы, которую можно игнорировать, на которую можно не обращать внимания, можно окрыситься или куснуть – все равно, уже утром, ее снова не будет, и можно и дальше вести свою жизнь иждивенца – без родителей, без любящих, целующих губ и обнимающих тебя ног… И без твердого копыта, которое напомнит, кто в доме хозяин.

– «Ты уверена, Раг?» – стоя возле покоев хозяйки, нервным шепотом окликнула меня служанка. В ответ, я лишь покачала головой, и не обращая внимания на вопли и протестующее нытье, потащила измазанных в зеленом охламонов в укромный уголок. Я ни в чем не была уверена, однако понимала, как была права принцесса, решившая заменить мне мать, как был прав мой симбионт, и как не правы те книги, что нас заставляли читать на курсах для будущих матерей. Детям нужно, чтобы рядом с ними были мягкие материнские губы и твердое копыто отца, но раз уж с последним наметился некоторый дефицит, то я сама была должна восполнить некоторые пробелы в воспитании моих детей.

Проводив взглядом шмыгнувшую из покоев пегаску, я повернулась к едва ли не рычащим на меня близнецам, и скрепя сердце и мысленно засуча рукава, принялась за дело.

Весь этот день я провела в башне, демонстративно маяча на виду захлебывающихся слезами детей, и столь же демонстративно не обращая на них внимания более, чем требовалось для того, чтобы засунуть в них несколько ложек еды. Купание, еда, прогулка по полуразрушенному балкону – каждый раз всем своим видом, холодным голосом и отсутствием каких-либо уговоров я давала им понять, что шикарная жизнь закончилась, и поблажек больше не будет. Расположившись на коврике, я щурилась, глядя на закат, и изо всех сил делала вид, что это солнечные лучи виноваты в блестящих дорожках из слез, вымочивших шерсть на моих щеках. Но сдаваться было нельзя, и скрепя сердце, я лишь отмахнулась хвостом от подползавшей ко мне Берри, жалобно скулившей на пару со своим братом, прячущимся за ее спиной.

– «Мне кажется, это довольно жестоко, дочка» – заметила Луна, словно призрак, появляясь из темноты, сгустившейся на миг возле коврика, где я коротала эти часы, любуясь закатом. Повернув голову, я ласково потерлась о шею опустившейся рядом со мной принцессы, и вновь принялась следить за последними лучами солнца, опускавшегося за пики Заслонных гор, в бурлящее кольцо из мрачных, грохочущих туч – «Я понимаю, что без подобного рода наказаний никак не обойтись, и в жизни каждой матери приходит момент, когда нужно поставить ребенка на место… Но почему именно сейчас?».

– «Потому что я чувствовала, что это нужно было сделать сейчас, иначе…» – наконец, когда стенания за моей спиной переросли в захлебывающийся, отчаянный плач, я соизволила убрать мешавший близнецам хвост, и демонстративно не глядя на ползущих ко мне детей, приподняла крыло, под которое те и забились, икая и всхлипывая от пережитого страха. Наверное, еще долго будут помнить негодники тяжелое материнское копыто и жжение в не на шутку отшлепанных крупах. Конечно, сначала я осторожничала, памятуя о хрупкости жеребячьего организма, но вскоре приноровилась, задействовав в процессе воспитания жесткие и длинные маховые перья, оказавшиеся куда как удобным средством донесения до детей необходимой информации, никак не желавшей проникать в их головки через предназначенные для этого природой пути – «Мне кажется, в процессе их воспитания я упустила одну очень важную вещь. Они – всеядные, с уклоном в хищничество, прямо как человек, а у большинства хищников и высших приматов, способных к созданию сложных сообществ, имелась четкая иерархия, поддерживать которую приходилось и вот такими вот методами. Боюсь, что они начали воспринимать меня как няньку, как поставщика высокопротеиновой диеты, и ничего более – так что пришлось поставить их на место и показать им их ошибку. В конце концов, я главная в этой семье!».

– «Это лишь детский эгоизм, Скраппи. Все малыши склонны к нему» – успокаивающим тоном укорила меня мать – «Конечно, я не могу утверждать это однозначно, ведь в свое время, я не уделяла слишком много внимания процессу воспитания жеребят, да и к тому же, порция розог еще никому не вредила, уж поверь».

– «Да? А почему тогда ты сама…».

– «Наверное, я вспомнила об этом лишь после того, как их наказала ты, Скраппи» – помолчав, призналась Луна, проводя своим великолепным крылом по моему, под которым притаились всхлипывающие жеребята – «И я хочу тебя немного подбодрить».

– «Ага. Спасибо» – саркастически прогудела я, шмыгая носом – «Мне уже стало опонительно легче!».

– «Пожалуйста. Я всегда должна быть готова прийти на помощь с каким-нибудь хорошим советом – как выяснилось, сейчас, это одна из главных добродетелей хорошего правителя» – покосившись на важно кивавшую в такт своим словам принцессу, я попыталась понять, шутит она, или и впрямь говорит абсолютно серьезно. Нет, конечно, дядька Геббельс знал, как пудрить своим сородичам мозги, но слышать парафразы его слов из уст утонченной, но в то же время прямой, как копье, Принцессы Ночи, было, как минимум, странно – «Селестия говорит, что со временем наши подданные перестанут меня опасаться, и я должна быть готова к тому, что вскоре, часть ее обязанностей может перейти ко мне».

– «Ах вот как! Селестия!» – не удержавшись, фыркнула я – «Тогда все понятно. Но мне казалось, что ты в совершенстве постигла науку управления пони. Взять, к примеру, того же мага, которого ты натравила на меня ради этой маскировки».

– «Забудь про этого безумца!» – с величавой небрежностью отмахнулась копытом мать, сверкнув серебряным накопытником, отразившим последние лучи заходящего солнца. Погрузившись в клубящиеся по краю Обители тучи, оно еще долго просвечивало сквозь них, словно раскаленный слиток золота, постепенно тускневший, и терявший свой жар – «Его путь ведет во тьму, куда его определила судьба. Не нам стоять у него на пути».

– «А кому?» – помолчав, негромко поинтересовалась я. За этими внешне безобидными словами темно-синего аликорна плескалась тьма неведомого, непостижимого, и я не смогла удержаться от того, чтобы попытаться хотя бы краешком глаза взглянуть на те силы, которыми повелевали принцессы.

– «Уже готов герой, который пройдет сквозь лед и пламень, нырнет в пучину, и сразив врагов, ворвется в мрачный замок, освободив безумного отца» – негромко, нараспев произнесла Луна, не замечая моего взгляда. Прикрыв глаза, она вглядывалась в быстро темнеющее пространство за окном, словно читая открытую книгу – «Печален будет итог, и препятствовать сему не станем Мы. Но все же, он подданный Наш и поэтому, его талантами воспользоваться Мы желаем».

– «Ого…».

– «Не одобряешь?» – вдруг резко, в лоб, спросила меня Луна. Она начисто проигнорировала тот факт, что я вздрогнула, и продолжала глядеть на меня, гипнотизируя огромными, ставшими вдруг непроницаемо-темными глазами, в которые я завороженно уставилась, словно кролик, оказавшийся в объятьях анаконды.

– «Я… Эммм… Ну…» – я попыталась было родить что-нибудь умное, и непременно приличествующее моменту, но увы, в голове было пусто. Пересохшее горло не повиновалось, а язык просто прилип к нёбу, и все, что я могла – лишь глупо хлопать ртом, не хуже вытащенной из воды рыбки. Какая-то тень пролегла между нами, и даже хнычущие дети притихли, до боли впиваясь копытцами в мой бок.

– «Поверь, тебе еще многому предстоит научиться» – спустя какое-то время, произнесла принцесса, отведя от меня свой пугающий взгляд. Признаюсь, давно мне не было так страшно, ведь несмотря на всю опаску, которую по-прежнему внушала мне Селестия, несмотря на тщательно «забытые» воспоминания о произошедшем на грузовом терминале под Мейнхеттеном, после всего произошедшего, я начала чуть лучше понимать своих наставниц, своих принцесс, одна из которых стала мне названой матерью. Конечно, она упорно настаивала на том, что впрыснутая в мою носительницу жизнь – не важно, была ли это банка или утроба обычной кобылы – не чета тому, что дарует магия аликорна, но мне еще предстояло привыкнуть к тому, что помимо приемной, у меня появилась еще и настоящая мать.

– «Уже поздно. Не пора ли моим внукам отправляться в кроватку?» – поинтересовалась Луна, когда пауза затянулась, и стала крайне неуютной – я смела надеяться, что для нас обеих – «Их нужно выкупать и обиходить. Я сделаю это, а ты посмотришь, все ли верно».

– «Акхем… А… Ну да. Конечно» – просипела я, тряхнув головой. Кажется, этот жест начал входить у меня в привычку, и если так пойдет и дальше, я превращусь в настоящую паркинсоничку, вечно трясущую своей глупой головой. Тоже мне, исследовательница! Полезла в божественные мистерии, как корова в посудную лавку! Поднявшись, я попыталась выковырять из-под крыла немного успокоившихся жеребят, но стоило мне только приподнять покрытую перьями конечность, как детишки изо всех сил вцепились в пух под крыльями, ни за что не желая даже на секунду покидать теплое и уютное местечко под материнским крылом. Отчаянно завывая, Берри впилась в мой бок, словно серый клопик, вцепившись в лохматую шерсть всеми своими зубами и трогательно размахивая миниатюрными крылышками. Санни сдался быстрее, но восполнил недостаток проворства громкостью рева, заставив отступить на шаг даже Луну, а не то что Клауд, неслышно нарисовавшуюся было из-за двери, и вновь нырнувшую за портьеру.

– «Ну, тише. Тише. Я никуда не ухожу».

– «Да, похоже, сегодня тебе придется спать вместе с ними» – щуря глаза и прижимая к голове уши, громко заметила принцесса, глядя на столь бурную реакцию детей. Вновь оказавшись под моими крыльями, они утихомирились и вновь принялись скулить и икать, жалуясь на несправедливость окружающего мира.

Но теперь, я впервые услышала в их голосах настоящий страх.

«Ох, что же я наделала…».

– «Да, похоже на то» – старательно сдерживая слезы, я направилась к кровати. «Стражи не плачут – стражи огорчаются», но в этот момент, в моих глазах плескалось целое море, и лишь старательно возведенная запруда на их пути не давала мне разрыдаться. Не сейчас. Не теперь. Очутившись в своей узкой, спартанской постели, я улеглась, и приоткрыв крылья, принялась укачивать цеплявшихся за меня жеребят. Прошло немало времени, прежде чем дети успокоились и уснули, изо всех сил прижимаясь к материнским бокам, вздрагивая и иногда, даже вскрикивая от страха во сне, стоило лишь мне пошевелиться или осторожно попробовать сменить позу. Присевшая рядом Луна с интересом глядела на тихо сопящих внуков, с благосклонной улыбкой разглядывая судорожно цеплявшихся за меня жеребят. Она отлучилась лишь раз, скрывшись в своих покоях, и вскоре, огромная луна, поднявшаяся из-за гор, ознаменовала ее возвращение. Опустившись рядом со мной, она вновь вгляделась в мордочки внуков. Берри уснула довольно быстро, и сон ее был все так же безмятежен, как раньше – лишь сильнее она прижималась к материнскому боку, то и дело подергивая крошечными копытцами, если зажатый между ними клок шерсти вдруг начинал выскальзывать из ее хватки. Санни спал беспокойнее, крутясь и тихо вскрикивая во сне, успокаиваясь лишь от ощущения материнского языка, ласково проходившегося по напряженной спинке. Тогда сын расслаблялся, и забывался в беспокойном сне, подергивая задними ногами, словно бегущий куда-то зверек.

– «Я себя ненавижу».

– «Ты сделала то, что должно» – успокаивающе откликнулась Луна, проводя по моей голове искусно завитыми перьями крыла – «Утешься, моя дорогая. То было необходимо».

– «Правда?!» – ощерилась я. Пока дети бодрствовали, мы избегали говорить о произошедшем, словно поддерживая какое-то табу, но стоило им уснуть, как слезы, до того душившие меня не хуже наброшенной на шею веревки, нашли дорожку к глазам, и я содрогнулась в беззвучных рыданиях – «Я… Это вы… Вам всем легко говорить! Один поучает, как воспитывать детей, вторая – что розги просто необходимы для детских задниц, а я… А как наказывать – так мне?!».

– «Родительское копыто – закон!» – наставительно подняла ногу принцесса, словно наглядная демонстрация ее слов могло бы облегчить мою боль от содеянного – «Только родитель имеет право наказывать жеребенка, но наказуя – он учит его, и боль от учения, войдя в его голову чрез посеченные чресла, отвратит его в будущем от проступков и бед, принести которые способно чрезмерная мягкость родителей».

– «Ага. Может, тогда и меня посечешь?!» – тихим шепотом рявкнула я, вытирая мокрые щеки. Санни вновь беспокойно завозился, и я прижала к себе хнычущего сына, с тихим шипением укачивая малыша, пока тот не заснул.

– «Коль дашь мне повод…» – тонко усмехнулась мать, вновь опуская на мою голову великолепное крыло. Его тепло подействовала на меня успокаивающе, и прикрыв глаза, я изо всех сил, полной грудью, вдохнула ароматы неведомых трав, от которых еще более таинственно мерцали на небе звезды, и приятно кружилась голова – «Пойми, моя милая, даже если бы на моих глазах дети – любые дети – совершили что-либо непотребное, я первым же делом доставила бы их к родителям для примерного наказания. В мое время, знать отправляла своих сыновей и дочерей ко дворам вассалов и сюзеренов, опасаясь родительской лаской и мягкосердечием взрастить их в неге и довольстве, не подготовив к вызовам жизни. Этот обычай пришел к нам от грифонов, хотя у них он обычно практиковался лишь потому, что бедным ваза не на что было содержать приближавшихся к совершеннолетию птенцов. В самом нежном возрасте они посылали их ко двору знатного риттера, где, копошась среди прислуги, они могли выделиться силой, умом или ловкостью, становясь вскоре оруженосцами, песенниками, шутами и собутыльниками знатных особ, составляя их свиту. Сюзерен же мог их и окогтить – даровать своей волей золотые накоготники, посвящая в незнатные риттеры. Конечно, его решение должен был подтвердить сам владыка Каменного Трона на ежегодном собрании кланов, и политические дрязги, посвященные этому событию, составляли едва ли не главное развлечение для скучающей грифоньей знати.

– «Значит… В твое время… Все было жестче?» – пробормотала я, помимо своей воли, захваченная рассказом принцессы. Молочно-белый диск луны медленно карабкался из-за горизонта, играя серебристыми бликами на заснеженном окне, и мне вдруг вспомнилась зимняя ночь в Понивилле, и дальняя палата госпиталя, с тяжело дышащей фигурой в углу.

– «О да! Тогда все было проще – и сложнее» – кивнув головой, Луна придвинулась поближе, глядя на меня таинственно мерцающими в темноте глазами – «То было тяжелое время. Мы были сильнее, честнее и глупее, чем нынешний народ. Мы не боялись смеяться и плакать, открыто любили и еще честнее ненавидели. Воевали с грифонами, дружили с грифонами, алчно поглядывая на границы друг друга. Я принимала владыку Каменного Трона как равного, вместе с ним ликуя и благосклонно даря свое внимание бьющимся за нашу благосклонность юным птенцам. Представь, как дрожала земля под копытами наших гвардейцев, еще не разделенных на Ночную Стражу и Гвардию Селестии; как величаво качались знамена и прапора на турнирных копьях, как гордо реяли стяги летящих грифонов, прикрепленные к длинным прутьям, расположенным на их плечах. Блеск нарядов и запах возбуждения исходил от собравшихся толп. Мы чествовали победителей и освистывали проигравших, смеялись над неразберихой среди новичков и уже посвященных в риттеры – они вечно что-нибудь путали или забывали. То нарушат непреложные законы геральдики, забыв выбить на своем знамени звезду, говорящую о том, что это младший или средний отпрыск своего родителя, или вообще, являлись на турнир под штандартом клана… Ты знала, что раньше знамена были не из ткани – тряпки легко порвать или потерять – но из железа и меди? Ветер поворачивал их, словно флюгера на башнях, и тогда казалось, что целый лес поднялся и вышел поприветствовать нас на этом празднике. Копья и сариссы, тяжелые мечи и накопытники, глухая броня и шипастые доспехи – все было начищено до блеска, жаром сияя на солнце, когда склонявшиеся в поклоне воители и мудрецы, знать и простые жители со всех земель кланялись нашему величию. И… Но что это, Скраппи? Ты спишь?».

– «А? Что?» – вскинув голову, я обнаружила, что убаюканная негромким, вкрадчивым голосом и мерцанием глаз, я прикорнула, обессиленно опустив голову на кровать. Выбравшиеся из-под крыльев дети прильнули ко мне, восемь маленьких ног обхватили мою морду и шею – и покосившись, я не решилась нарушать их покой. Вдохнув, я моргнула, почувствовав, как слипаются мои глаза, словно намазанные густым и безвкусным рыбьим клеем[12], и, не удержавшись, тихонько зевнула, стараясь не потревожить детей.

– «Спите, мои хорошие» – прошептала Луна, легонько касаясь губами сначала моего лба, затем – макушек детей, словно заботливая мать, желающая спокойной ночи своему многочисленному семейству. Ее губы, задев мое сокровенное местечко, скрытое под отросшей челкой, на мгновение задержались, ощупав оставшуюся на этом месте ямочку – «Сегодня ваш сон будет легок и светел. И пусть вам приснятся чудеса далекого прошлого, которые теперь помним лишь я, да сестра. Спокойной ночи, мои маленькие пони».

* * *

Долина Обители, как выяснила я еще по прибытии, была отнюдь не одна. Это место представляло собой несколько долин, окруженных высокими пиками гор и массивными хребтами, простиравшимися до самого Мейнхеттена. Именно первые поселенцы тех мест назвали их Заслонными горами, и название это закрепилось за всей горной цепью, отделявшей мрачные земли Старого Королевства от вновь обживаемых земель остальной Эквестрии. В каждой из них находилось место для того, чтобы маленькая, карманная армия Принцессы Ночи не скучала, и могла найти себе развлечения по вкусу – конечно, под копытоводством опытных (и не очень) инструкторов, основной задачей которых было объяснить своим подопечным, чем именно им было бы интересно заняться.

– «Достаточно тебе изображать из себя новичка» – огорошила однажды меня Луна. Пройдя во второй раз Давилку, я получила пару недель на отдых, и провела их занимаясь исключительно детьми. После того памятного для них наказания, поведение малышей постепенно стало меняться, но увы, еще раз или два, скрепя сердце, мне пришлось отшлепать негодников, забывших, что шутить им можно с бабушками или отцом, но никак не со строгой матерью, не собирающейся терпеть скандальное поведение собственных детишек. Увы и ах, я быстро поняла, что и Древний, и Луна – оба они были по-своему правы, и уже спустя пару сеансов такой вот «физиотерапии» Санни уже не смел огрызаться на мать, с рычанием требуя хрум-хрумов вместо тыквенной каши, а Берри… Что ж, с ней все было сложнее, и я начала подозревать, что для нее наказания были едва ли не естественным исходом всей ее жизнедеятельности, и казалось, получив в очередной раз по мелкому, вертлявому крупу десяток живительных шлепков, она воспринимала их как логическое завершение пакости, после которого, с легким сердцем, можно было приниматься за новый разбой. Живую еду она воспринимала гораздо спокойнее, хотя умудрялась при этом умять в два раза больше брата, не превращаясь при этом в озлобленного маленького хищника, свирепо атакующего любого, кто покусится на ее добычу. Конечно, большая часть детской еды была привычной для прочих пони, в том числе и фестралов, зубы которых служили скорее средством нападения, нежели для пожирания мяса или разгрызания костей, но увы, после первого раза, я так и не смогла научиться отказывать своим жеребятам, и скрепя сердце, костеря себя последними словами, я улетала в ночь – и утром возвращалась с шуршащими раковинами хрум-хрумов, не в силах выносить умоляющие взгляды бегающих вокруг меня детей.

– «Ты достаточно отдохнула, и думаю, готова к сюрпризу».

– «Ненавижу сюрпризы!» – скривилась я, поднося к носу Берри копыто, и давая его тщательно обнюхать. Вдохновившись запахом близкой порки, оранжевая егоза сделала невинные глазки, и просеменив, соскочила со стола на стул, отойдя подальше от бутылочки с чернилами, столь соблазнительно стоявшей на самом его краю, так заманчиво близко к белоснежному, пушистому ковру. Я буквально слышала, как шуршат маленькими лапками божьи коровки в ее голове, прикидывая, как будут смотреться следы крошечных копыт на изгвазданном черным, густом ворсе – «Беррииииии…».

– «Няка!».

– «Вот сейчас тебе задам!» – посулила с улыбкой я, глядя на расплывшуюся в ответной улыбке дочь. Исправив характер жеребят, я обнаружила в них море скрытых талантов, а также неуемное желание болтать и день и ночь, хотя пока – лишь на их собственном, детском языке. Полтора года – не такой большой срок, но увы, по словам Луны, они отставали в этом отношении от сверстников, чуть что, принимаясь орать и свистеть, словно их давно исчезнувшие предки. Однако теперь визг, вой и скрежет уступили место бурному лопотанию, когда маленькие негодники сообразили, что ласковым словом и визгливыми криками можно добиться больше, чем просто отчаянным визгом, и сообразительные малыши с поразительной скоростью принялись запоминать новые слова. Например, слово «бяка».

– «Ня-ня-няка! Няяяякааааа!» – завопила кобылка, и с веселым воплем поскакала вперед, с вполне закономерным итогом, чебурахнувшись на половине дороги, и с криками, исчезнув за диваном. Судя по протестующему визгу, там она наткнулась на Санни, и кажется, вскоре мне предстояло разбирать очередную потасовку, выдавая обоим ее участникам живительных шлепков.

– «Так что там про новичков?» – покачав головой, обратилась я к Луне. Почтившая меня с утра принцесса готовилась отойти ко сну, и крутясь перед зеркалом, поправляла какие-то странные штучки у себя во рту, отчего ее голос был менее разборчивым, чем прежде – «Слушай, а что это такое? Выглядит как вставные челюсти для фильмов ужасов!».

– «Это капа. Телает мои фубы рофными» – похвасталась Луна, одаривая меня ласковой и дружелюбной улыбкой голодного Терминатора – «Фелефтия наушила. Карошая придумка. Умелес путет фоснахраштён!».

– «Пока она только заставляет тебя говорить, словно грифон» – буркнула я, передернувшись от вида белых керамических накладок, охватывающих зубы обиженно фыркнувшей принцессы – «И ты еще говорила про сюрприз».

– «Он фтет тепя фнаруши. Приятнофо тня!» – махнула хвостом аликорн, направляясь в свои покои, откуда уже выходили кланяющиеся служанки. Кажется, после произошедшего, Клауд прониклась моим талантом воспитателя, и посматривала на меня с тщательно скрываемой опаской, но старалась этого не показывать, и с нарочитой небрежностью кивнув в мою сторону, поскакала к дивану – вынимать из-за него вовсю дерущихся жеребят. Вздохнув, я покосилась на старинные водные часы, представлявшие из себя безумной сложности клепсидру, минутная и часовая колбы которой были опутаны множеством непонятных тяг, штанг, клапанов и противовесов, и поняла, что мне придется еще немного задержаться, утихомиривая расшалившихся детей.

Сюрприз ожидал меня в новой долине – в той, которую мы с Графитом видели на пути к моему новому-старому месту жительства. Большая – гораздо больше той, что принимала новичков, она располагалась между двумя горными хребтами, и казалась царством вечной зимы. Надеюсь, эти дневники никогда не попадутся на глаза кому-нибудь, кроме Твайлайт, но если это вдруг случится, невольные жертвы моего обращения с эквестрийским языком могут резонно заметить, что я слишком вольно обращалась в этих записках сумасшедшей с понятием пространства, зачастую, с необыкновенной простотой говоря о далеких местах так, словно они находились буквально под боком. Казалось бы, горные долины, разделенные высокими хребтами, должны были бы стать для любого пони нешуточным препятствием, и это была бы, отчасти, правда… Если бы этими пони были бы единороги или их лишенные магического дара сородичи, а не пегасы. Крылья давали свободу, и ценить их можно было научиться лишь потеряв возможность летать. Мы работали крыльями денно и нощно, носясь через горные хребты на спинах бурных воздушных потоков, огибая опасные пики и ныряя в относительно гостеприимные долины, не забывая уворачиваться от вечно голодных мантикор, и кажется, лично мне это пошло только на пользу, несмотря на все жалобы на ноющие плечи и спину. Думаю, теперь я могла бы спокойно летать в Кантерлот наперегонки с разогнавшимся поездом, хотя вряд ли смогла бы долго поддерживать такую же скорость. Теперь я прекрасно понимала Луну, избравшую летающий народ проводником своей воли – ничто, даже магия, не смогла бы, наверное, заменить нам то чувство полета, чувство свободы, даруемое крыльями на наших боках. Мы были мобильнее любого человеческого соединения прошлого, свободные, словно птицы, зависящие лишь от погоды да запасов собственных сил, и Обитель предоставляла нам и то, и другое, хотя для поиска их нам приходилось прилагать недюжинные усилия – впрочем, как и всегда. Но каждому пегасу необходимо место для отдыха, и нашим стал старый, наполовину разрушенный дом, притулившийся на самом краю каменного карниза, нависавшего над обширной, укрытой снегами долиной, большая часть которой была утыкана карликовыми соснами, елями и прочими пыхтами, названий которых я не знала, да и не стремилась узнать. Старая скрипучая дверь, шарообразная печка-светильник, набитая горючими камнями, да десяток походных одеял – вот и весь небогатый скарб, что полагался нам в нашем убежище. Конечно, мы умудрились разнообразить его сундучком и большим котелком на треноге, спертым мной где-то на чердаке полуразрушенного замка, но все же, обстановка оставалась довольно спартанской. Ну, и в довесок, название дома не менее вдохновляло на подвиги, а не домоседство – он звался Воронье Гнездо. Почему «Воронье»? Не знаю, но раз те, кто нашел когда-то это место, не заморачивались поиском более оригинального названия, то и я не горела желанием выяснять историю топонимов[13] данного места.

– «Ну что, кровососики мои ненаглядные, явились?».

На этот раз, инструктор был правильным – злобно выглядевшая кобыла где-то за сорок, чей истинный возраст был сглажен магией Госпожи, даровавшей ей облик фестрала. Серая шкура ее была испещрена множеством белых полос, делающих ее похожей на вывернутую наизнанку зебру – похоже, она отваливала не одну сотню битов своему стилисту или магу за такие украшения, ветвящиеся по всему телу. Привычная для стражей броня так же не осталась без внимания этой кобылы, и я с содроганием уставилась на длинные шипы, торчащие вдоль спины этой сумасшедшей валькирии, потрясающей перед нашими носами шипастыми накопытниками, украшенными, вдобавок, парой острых когтей, по которым, время от времени, пробегали голубоватые искорки магии. Лишенный гребня шлем мог похвастаться длинным рогом, навершие которого нехорошо поблескивало в такт шагам своей хозяйки, расхаживающей вдоль строя – «Что, обосрались, значить, где-то?».

– «Эй, сестра, мы уже не…».

– «Молчать!» – подскочив к первому, кто осмелился протестовать, инструктор изо всех сил боднула его головой, и несмотря на то, что и одна, и другой были облачены в шлемы, осмелившийся высказаться фестрал бесславно сел крупом на снег – «Просто так в Обитель не возвращают!».

Переглянувшись друг с другом, фестралы заворчали. Они покинули Обитель полгода назад, и каждый успел поучаствовать в том или ином деле, и теперь, в каком-то смысле по праву считали себя чем-то большим, чем простая строевая скотинка Гвардии или Легиона. Признаться, я тоже нахмурилась, ощущая неуверенность от того, как мне реагировать на эту бешеную дамочку в экзотических доспехах, но пока решила держать язык при себе.

– «Вы все прослужили полгода своей Госпоже» – тем временем, продолжала инструктор, словно и не замечая, какой эффект оказали ее действия и слова. Теперь уже напрягся весь строй – в конце концов, личные обиды не стоили ничего, когда речь шла о нашей повелительнице, а новички, прошедшие тяготы Обители, отличались в этом вопросе повышенной чувствительностью, как и любые новообращенные верующие. В конце концов, у них имелись наглядные свидетельства силы их божественной покровительницы – «Кое-кто из вас даже умудрился поучаствовать в кое-каких темных делишках – по-другому я эту ерунду и не назову. И вот теперь, вас прислали сюда. Официально – отточить свое мастерство… И что, кто-нибудь из вас, молокососы, и впрямь поверил в этот навоз?!».

Ошеломленный яростным криком, строй замер. Нахмурившись, некоторые принялись рыть копытом землю, словно готовясь в следующий же миг броситься на оравшего инструктора. Другие же принялись переглядываться, словно и в самом деле, неуверенные в своих силах или знающие за собой какие-то грешки. Эх, учить их еще и учить…

– «Когда вы пошли в школу и впервые взяли в зубы родительское перо, я гоняла бандитов и отщепенцев вокруг строящегося Мейнхеттена! Мы, с моим крылом, обеспечили победу наших войск у Пизы в Северной войне, предоставив командору Гвардии исчерпывающие сведения о нашем враге! И с высоты своего опыта, я могу вам сказать, что вы ничего не знаете и не умеете! И именно поэтому вам нужна помощь тех, кто умеет и может!».

Вновь пройдясь вдоль бурлящего строя, офицер-инструктор свирепо ухмыльнулась и с хорошо слышимым хрустом повела головой, разминая шею и недвусмысленно приглашая желающих высказаться не сдерживать душевные порывы. Желающих отчего-то не нашлось. Поглядев на стоявших рядом со мной фестралов, я успокаивающе коснулась их крылом – так или иначе, эта кобыла годилась нам в матери, она была нашим инструктором, и не стоило начинать наше «повышение квалификации» с безобразной ссоры с учителями. Заметив мою пантомиму, кобыла бросилась ко мне, в два прыжка оказавшись рядом со мной.

– «А ты что тут крутишь крыльями, белая?!».

– «Жарко, инструктор. Обмахиваюсь вот» – миролюбиво откликнулась я, демонстративно похлопав крыльями. Взметнувшиеся снежинки на мгновение скрыли от меня ощерившуюся кобылу, но уже в следующий миг, из снежной, блестящей завесы, на меня вылетела украшенная рогом голова, с хрустом соприкоснувшись с моим многострадальным носом.

Ну почему всегда нос?! Это ж уже даже не смешно!

Драки в обители были обычным делом. Находясь в состоянии постоянного стресса, пони так или иначе срывались, и очень часто, вступали друг с другом в короткие, злые потасовки. В них я впервые узнала, что для драки можно использовать все тело, все конечности и хвост. В отличие от деревенских попихушек гражданских, в основном, гарцевавших перед друг другом, осыпая противника ударами передних копыт, тут я научилась использовать все тело, чтобы нанести урон своему врагу. Одним из моих любимейших приемов быстро стала «катапульта» – резкий прыжок на противника, отправляющий его в короткий полет на гостеприимно расположенную под ним землю. Резкий прыжок вперед, с попыткой захватить шею стоящего перед тобой пони – большинство из тех, кто был не знаком с такой атакой, инстинктивно поднимались на дыбы, принимая летящего на них противника на грудь, и закономерно получали свое, пропуская удар задними ногами в оставленный без защиты живот. Те же, кто драться умел, обычно поворачивались боком, решая вывернуться из захвата и вломить пролетающему мимо незадачливому драчуну по ребрам – и пропускали вторую, самую коварную часть приема. Я отдавала противнику переднюю часть тела, в свою очередь, плотно обхватывая его шею и плечо, на которое он принимал мою прилетевшую тушку, и изогнувшись, изо всех сил лупила его задними ногами, сила удара которых была усилена инерцией моего тела, отправляя жертву в полет. Универсальный прием быстро стал моим любимым – удачно проведенная первая часть давала немалый простор для фантазии, от простой «мельницы» – кувырка вокруг шеи оппонента, в результате которого противник сам оказывался под тобой, до зубодробительной серии ударов свободным копытом по морде. Задняя часть тела тоже не отставала, и приноровившись, можно было регулировать силу ударов задними ногами, от простого толчка до опасного удара кончиками копыт, после которого у большинства идейных оппонентов желание продолжать потасовку резко пропадало. Конечно, прочие пони быстро ухватывались за эту интересную идею, и думаю, вскоре, я смогла бы считать себя родоначальником нового стиля борьбы, но идея продвигалась в массы медленно – прием переводил бой в некрасивую «собачью драку» [14], во время которой начинали играть роль не ловкость или опыт, а банальная сила и как ни странно, неприкрытая злость. Чего-чего, а вот ее у меня было в достатке, и вскоре, количество желающих пощупать подбрюшье «лишившейся облика» пегаски как-то быстро сошло на нет – я не церемонилась со своими врагами, впрочем, как и они со мной, и несмотря на череду довольно громких, и признаюсь, безобразных драк, мой список побед дополнялся кучей болезненных ран, оставленных на моей груди и плечах зубами побежденных фестралов. Получив за эти годы столько ударов по моей самой многострадальной части тела, я замешкалась едва ли на секунду, и тотчас же, взъярившись, сама бросилась вперед, грудью встречая летевшее на меня тело. Передние ноги инструктора очутились на моей шее – ну, это мы знаем, выучили, что такое «колесо» – и уже сжались было в болезненном захвате, обездвиживающем незадачливого оппонента, но мои задние ноги уже спружинили, полетев в ее бок, и с гулким, металлическим стуком, тяжелое тело татуированной кобылы отправилось в полет, закончившийся в ближайшем сугробе. Поняв, что перестаралась, я вскочила, и нахлобучив на голову слетевший с наплечника шлем, окативший мою голову целой охапкой колючего и очень холодного снега, вновь застыла по стойке смирно, искоса глядя на пышущую злобой фестралку, словно снежный демон, вылетевшую из сугроба.

– «Смиррррна!» – рассыпавшиеся вокруг стражи принялись было вопить что-то одобрительное, похоже, искренне радуясь тому, что кто-то решил поставить на место зарвавшуюся учительницу, но после моего начальственного рыка быстро сообразили, чем это может грозить как мне, так и им заодно, и подтянувшись, вновь выстроились в строй. Окруженная взметнувшимся снегом, инструктор прыгнула ко мне, и остановилась рядом, тяжело дыша, и пожирая меня светящимися глазами. Казалось, она была готова наброситься на меня и словно дикарь, сожрать со всеми потрохами, но поведя глазами по сторонам, разрисованная кобыла воздержалась от дальнейшего копытоприкладства, рождая во мне чувство, похожее на уважение.

– «О, так у нас тут живчик?!» – прорычала она, приподнимаясь на кончиках передних копыт, словно собираясь обрушить шипастые накопытники мне на голову – «Да еще и без облика? Наказана за что-то? Твое имя, страж!».

– «Страж-гастат Айси Глэйз, мэм!» – вытянувшись в струнку, отрапортовала я, глядя поверх шлема инструктора – «До того – десятая контуберния Четвертой кентурии Легиона. Северная война, мэм».

– «Хмммм… Так значит, в этой куче желторотиков вдруг обнаружился кто-то с опытом?» – прищурившись, прорычала инструктор. Прижавшись бронированным лбом к моему шлему, она уставилась на меня гипнотизирующим взглядом голодной гадюки. Я ответила пустым и полным равнодушия взглядом, стараясь не заржать при мысли о сравнении с пугающими глазами Найтмер Мун. Да, мать была способна заставить обгадиться любого, осмелившегося поднять на нее глаза, и я прекрасно помнила свой ужас, когда обнаружила ее стоявшей за моей спиной во время того званого приема.

– «Никак нет, мэм!» – я решила доиграть до конца свою роль – «На моем счету двадцать восемь пернатых ублюдков, мэм. Поэтому я еще новичок».

– «На личном счету?» – быстро спросила инструктор, продолжая бодать меня головой, и заставляя сделать шаг назад. Признаюсь, этот вопрос застал меня врасплох – похоже, эта пони и в самом деле являлась прожженной гвардейской кобылой.

– «Да, мэм».

– «Ого!» – недобро усмехнулась полосатая, отступая, наконец, от моей напрягшейся тушки – «Еще один – и догнала бы новичка нашего крыла».

– «Польщена, мэм!».

– «Естественно! Это же Серебряные Подковы! Но хватит об этом» – отойдя назад, задиристая кобыла резко обернулась, полоснув глазами по строю – «Внимание! Заткнулись и принялись слушать! Шутки закончились – вы стали ночными стражами, и успели послужить Госпоже. Хорошо ли, плохо ли – не важно! Но теперь, я буду вас учить быть настоящими невидимками, внушающими трепет врагам! Это то, чего вы пока не умеете, несмотря на всю магию, которую вложила в вас наша возлюбленная принцесса, и это то, чему вы обязательно научитесь – или вылетите отсюда, и дальше шипеть из темноты и протирать своими крупами углы, словно дворцовые жеребчики. Это понятно?».

– «Да, мэм!».

– «Хорошо. И прекращайте уже этот ваш бред новичка! Мое имя – Монинг Рампейдж, и я приветствую вас на тренировках для настоящих мастеров. Теперь, мои братья и сестры по Страже, вы попали в настоящий Тартар!».

* * *

Что ж, в каком-то смысле, это действительно напоминало ад. Мы считались полноценными стражами, и поэтому, нам не требовались обычные учителя. Подразумевалось, что мы и так уже умеем все что нужно порядочному ночному стражу, и теперь, нам приходилось лишь оттачивать те навыки, что были привиты нам за последние полгода обучения, которые, увы, я пропустила, хотя и не по своей вине.

Инструктор существовала здесь лишь для того, чтобы осложнять нам жизнь. Она не читала лекций, не проводила с нами время, заставляя тренироваться или гоняя по тренажерам – Рампейдж просто-напросто сваливалась нам на голову в любое время дня и ночи, и ставила задачу, выполнить которую мы были обязаны к определенному времени. И все. Короткий брифинг, скудные данные о местности, перечисление условий задачи и множество сопряженных с ней запретов, а также указание точки, где мы должны были находиться или откуда должны были удирать, унося с собой что-либо ценное для нашего инструктора.

Со временем, задания становились сложнее – признаюсь, у меня душа уходила под хвост, когда, по заданию Монинг, мы были вынуждены продираться сквозь целую стаю мантикор, ловко лавируя между грозовыми облаками. Попробовав раз, второй и третий прорваться сквозь явно взбешенных кем-то животных, мы приняли решение идти прямо сквозь тучи. И именно тогда я увидела, как рождался когда-то тот фирменный, «дельфиний» стиль полета фестралов. Пока одни ныряли в тяжелые, набухшие влагой и плюющиеся молниями тучи, другие выскакивали из них, прикрывая спины и бока товарищей, на которые тут же нацеливались летающие тут и там хищные химеры. Словно дельфинья стая, мы учились прытко выскакивать из жгущейся молниями тьмы, мгновенно нанося удар по хищникам, атакующим наших товарищей, и вновь скрываться в темноте. Казавшийся мне несколько лет назад неподражаемым, этот стиль полета быстро превратился в привычку, рожденную необходимостью – трудно было не усвоить урок, ведь каждому хотелось жить, и желательно – целиком, не оставив крыло или ногу в пасти алчного существа. Опять же, в отличие от пегасьих стай, требовавших заранее определенного количества пегасьих крыльев, состоящих из трех крылатых коней, формации фестралов позволяли выстраивать гибкие походные колонны, защищенные, и готовые в мгновение ока щупальцами отдельных отрядов охватить приблизившегося врага.

Случались и неудачи – гораздо чаще, чем мог бы подумать иной читатель этих заметок, и тогда, на оставшихся ложилась вся тяжесть работы, которую делал оказавшийся в апотекариуме фестрал. Правила «Зачет – по последнему!» больше не существовало, как не существовало и самих зачетов – были лишь цели, которых мы стремились достичь.

И каждая цель была частью какого-то плана.

Я поняла это однажды утром, сидя в тени скалы, и наблюдая за новичками. Уже прошедшие Давилку, они вскоре должны были стать настоящими стражами, получив свой облик, и оттого, мнящие себя едва ли не всемогущими. Это была интересная задача – взбудораженные близостью заветной цели, их чувства были обострены, и выкрасть в столь непростых условиях значок десятка было явно нетривиальной задачей. И пока мои сотоварищи, скрывшись в темноте, в буквальном смысле растворились в тенях, я коротала время в засаде, выстраивая из камушков и щепочек все наши ходы, а также задания других групп, о которых я знала или мне доводилось слышать по крайней мере, краем белого уха. Похоже, под бдительным присмотром принцессы, в Обители шла какая-то военно-тактическая игра, смысл которой был для меня недоступен. Я двигала фишки и так, и эдак, но увы, даже под присмотром Древнего не смогла решить эту задачу, добившись лишь того, что мое чувство паранойи вдруг снова всплыло в моей голове, и вернувшейся за мной команде я заявила, что наше будущее предначертано, что наши силы – лишь пешки в чьей-то игре, и мы уже обречены. Меня внимательно выслушали, после чего, посовещавшись, оставили без еды, но с большой бадейкой кисловатого напитка, чье название вылетело у меня из головы после первых глотков. Настоянный на корнях агрессивных, стреляющих шипами растений, он одарил меня жутчайшим похмельем, вдобавок, целую ночь терроризируя жестоким поносом, перемежающимся короткими приступами забытья, наполненного видениями колючек и шипов. Проморгавшись лишь через сутки, я еще долго шипела на любого, оказавшегося в пределах видимости, и впервые смогла отлупить своего инструктора так, что нас пришлось по-настоящему разнимать остальным фестралам, похоже, не ожидавшим такого поворота дел. Судя по их хитрым взглядам, вывод был сделан «правильный», и вскоре, я начала с подозрением принюхиваться к каждому предлагаемому мне напитку, особенно – перед заданиями, в которых намечалась какая-либо потасовка.

Иногда, правда, случалось веселье, и вместо положенной задачи, Рампейдж обрушивалась на нас, словно летящая со склона лавина, и старательно мутузила всех, кто был недостаточно проворен, чтобы услышать ее приближение, и вовремя от нее удрать. Таких было мало, а уж мне, с моими неторопливыми порхалками, нечего было об этом и думать, и так получилось, что именно я оказалась ее более или менее постоянным спарринг-партнером… Ну, или грушей для битья – все зависело от удачи и нашего настроения. Я терпеливо сносила все побои, стараясь минимизировать ущерб от ударов ее рога и обутых в шипастые накопытники ног, но иногда, зверея, сама принималась лупцевать полосатую кобылу, яростно отмахивавшуюся от меня ногами, крыльями, головой и выкрашенным в алый цвет хвостом, в пряди которого была вплетена стальная проволока, делающая его похожим на щетку для унитазов. В ход шло все, что попадалось под копыто, и вскоре, мои доспехи покрылись вмятинами и сколами от ударов палок, камней, накопытников и чьего-то длинного и острого, нашлемного рога. Конечно же, я бесилась, и все чаще использовала все доступные мне приемы и уловки, часть из которых я подсмотрела у самой же Монинг Рампейдж, и все чаще случалось так, что моя группа улетала на задание без моей тушки, валявшейся в самой дальней комнате, под грудой бинтов и прохладных примочек. Слава богиням, в таких простых вещах нам не отказывали, предоставляя простейшие средства ухода за пострадавшими членами группы по первой же просьбе нарочного, прилетавшего в подвал замка за советом, лекарствами или лубками[15], но случалось и так, что в течение целого дня мы не получали никаких заданий от нашего свирепого инструктора, отлеживающегося после очередной схватки с ее белоснежной протеже.

– «Ох и зла же она…» – заботливо бормотал Вижн. Самый субтильный в нашей стае, он неплохо знал лечебное дело, но и прочими талантами был не обижен, хотя, как и все вокруг, предпочитал молчать о своем прошлом. На его ногах я давно заприметила странные полосы вытертой, плохо растущей шерсти, словно когда-то, будучи обычным пегасом, он таскал на себе какие-то браслеты… Или кандалы – «Да и ты ей под стать, Глэйз. Ну чего ты ее задираешь? Тебе нужно было на «мельнице» сделать «ветрушку», и уйти отскоком с ударом по ногам. Но нет, тебе нужно было впечатать ее в стену этим своим подлым приемчиком, да еще и настучать по башке! Вот вернется она – я тебя больше лечить не буду!».

– «Правда? А если не будет меня – кто, как ты думаешь, станет ее следующей жертвой?» – простонала я, баюкая искусанные ноги – «Давай, Вижн, самоустранись. А я погляжу, да похихикаю».

– «Да ну тебя!» – нехотя буркнул жеребец, со шлепком прикладывая к моей ране обильно смазанную вонючей мазью тряпицу – «Всегда боялся таких вот, как ты. И как она. От вас одно только беспокойство».

– «Каких это «таких», а?» – с подозрением поинтересовалась я, глядя на светящиеся глаза товарища, мелькавшие в темноте.

– «Свирепых, любящих драку и ни дня не способных прожить без того, чтобы им не начистили нос. Насмотрелся я на таких, уж поверь».

– «Вот не нужно про нос, ладно?» – простонала я под смех окружавших нас стражей – «Зато теперь я точно знаю, почему ее зовут Монинг Рампейдж. Это было описание того чувства, когда ее мать разродилась наконец этой злыдней, и поняла, кого она произвела на свет!» [16].

Смех усилился, и окружавшие меня фестралы, похохатывая, поползли наружу, на солнышко, греть пузо, и глядеть на блестевшую под солнцем, заснеженную долину, предвкушая еще один редкий спокойный день, когда мы могли отдохнуть, залечить свои раны, и не думать ни о чем, кроме блеска снега, пригревавшего горного солнца, да приятных часах, посвященных сладостному ничегонеделанию.

Несмотря на то, что такие дни стали выпадать довольно часто, я стала чувствовать себя так, словно по мне ежедневно носился табун лошадей. Укусы, ушибы и растяжения стали моими постоянными спутниками – Рампейдж сменила тактику, и теперь, словно в насмешку, она появлялась свежей, словно огурец, всякий раз нападая на меня внезапно, без предупреждения, как и полагалась хорошему стражу. Она быстро освоила мой прием, и хотя проводила его не столь безупречно, ее опыт копытопашных схваток возмещал этот маленький недостаток. Весы, отмеряющие счет наших встреч, заколебались, и принялись быстро склоняться в сторону полосатой кобылы, не брезговавшей наподдать мне даже во сне. Я молча страдала, но теперь, моя проблема коснулась всей группы – вынужденные действовать без меня, они старались оставить кого-то присматривать за мной, но на следующее утро, вернувшись в Воронье Гнездо, они обнаруживали уже двух своих товарищей, зализывающих рваные раны на шеях и ногах, и быстро отказались от этой затеи. «Нечестно!» – подумаете вы? Что ж, сначала я думала так же. Рампейдж явно ждала, чтобы я сломалась, но зачем? Я не знала ответа на этот вопрос. Быть может, это была какая-то тактика, какая-то часть обучения, но оказавшись в очередной раз возле холодной стены, за которую, перепрыгнув, свалила полосатая кобыла, воспользовавшаяся тем, что после нашей схватки я не могла даже лететь, я осознала – этому должен быть положен конец. Плевать на правила, плевать на клятвы – она доигралась и перешла черту, за которой жертва должна была либо сдаться, либо…

Что ж, в конце концов, даже крысы сражаются, будучи загнанными в угол.

– «О, у нас тут нарисовался герой?» – ехидно протянула Монинг Рампейдж. Всего секунду назад, проводя глазами по полуразрушенному алькову, я была уверена, что он пуст, но уловив краем уха негромкое шипение и хлопок, сопровождавшие выход стражей из тени, я вновь уставилась в наполненный прыгающими тенями полумрак, и вскоре, различила в нем уже знакомую до отвращения полосатую фигуру, похожую на вывернутую наизнанку зебру. Я ни разу не видела ее без брони, и понятия не имела, какая у нее метка, хотя, признаться честно, теперь мне было абсолютно плевать. Промолчав, я сжала зубы, и стараясь не хромать и не горбиться, попятилась наружу, на площадку перед домом, которую заботливые копыта товарищей уже посыпали песком и золой[17] – группа отсутствовала, отправившись на очередное задание, и теперь, мы вновь были одни. Но теперь я не собиралась давать кобыле спуску, и остановившись в центре площадки, по краям которой были воткнуты самые примитивные факелы, я подняла правую ногу и демонстративно спокойно выщелкнула из нее лезвия поножа, оставшись стоять неподвижно, и внимательно наблюдая за противницей, появившейся из наполовину обвалившегося входа.

Я собиралась убить Монинг Рампейдж – и будь что будет.

– «Ох, поединок! Как здорово!» – прорычала она, рысцой направляясь ко мне. Части ее тела, еще вчера покрытые рваными ранами и синяками, сегодня были девственно чисты, кобыла просто светилась здоровьем и самодовольством – «А это что такое? Где ты нашла эту древнюю рухлядь? Кто разрешал тебе снимать раритеты со статуй? За это тебе придется пострадать…».

– «Ты перешла черту, мразь» – первый удар я пропустила, приняв его на нагрудник. Шипастый накопытник уткнулся в нарисованный глаз, скрепляющий части доспеха, заставив его загудеть, словно барабан. Следующую серию выпадов я отразила поножем – тело понемногу вспоминало оружие, а оружие – вспоминало меня. Конечно, все это выглядело, да и было просто клоунадой – мне стоило подстеречь ее и попросту подрезать, бросив истекать кровью в какой-нибудь сугроб, или отправиться туда самой… Но думаю, именно этого она от меня и ждала – нападения исподтишка, или такой вот, демонстративной выходки, вполне в духе романтических юнцов и недалеких кобыл.

И она повелась, явившись почти демонстративно.

– «Неплохое подспорье безногой, вроде тебя» – отскочив назад, полосатая кобыла нашла время бросить взгляд на нагрудник, через который пролегли две полосы взрезанной стали, посверкивающие барашками металлической стружки – «Но мне кажется, или это немного неспортивно для двух старых знакомых, вроде нас с тобой?».

Вместо ответа, я лишь иронично вздернула бровь, радуясь короткой передышке. На публику, большинство драк выглядят довольно солидно, но между собой мы сражались люто, и не стесненные мнением окружающих, не брезговали самыми мерзкими приемами, среди которых бросок в глаза перемешанного с золой снега был самым безобидным подколом, едва ли не дружеским жестом.

И кажется, Рампейдж знала их гораздо больше, чем я.

– «Я тебя ненавижу! Я ненавижу твою белую шкуру, твою черно-красную гриву, твою сраную метку… Я ненавижу тебя, поняла?!» – рычала Монинг, налетая на меня, словно ураган. Однако, ни навык казарменных драк, ни магия не особо помогали ей в эту ночь. Я крутилась как бешеная, нанося и получая удары, вновь, как когда-то, ощущая, как в голове начинает звенеть этот приятный, красивый голосок, заглушая призывы взволнованного Древнего. В этот раз я его не гнала, ощущая, что не просто хочу превратиться в животное – я отчетливо понимала, что полосатая мразь добилась своего, и не гнала это чувство безумия, во время которого мир становился похожим на аляповатую картинку из комикса, в которой цвета не имели оттенков, а предметы казались окруженными серебристой каймой, выделяясь из общего фона.

«Пригнись! Да не стой ты! Взлетай!» – поначалу сердитый, надутый, словно обиженная кобылка в моей душе расстроенно хмурила брови, он был отрывистым и командным, но вскоре, увлекшись происходящим, стал комментировать нашу схватку гораздо задорнее, словно его обладательница – какая-то часть моей личности, до поры, скрытая глубоко внутри, по-настоящему втянулась в эту драку, исходом которой могла быть лишь кровь.

И я ощущала, что именно это рождало во мне то ощущение предвкушения, признаться в котором я боялась даже себе.

Выпад. Отскок. Прыжок назад, удар, прыжок вперед. Это не танец, а грязная драка.

– «Ты мучаешь всех, кто находится рядом! Одно твое существование приносит горе и беды всем, кто доверился тебе, и теперь, я тебя просто прикончу! Теперь уже окончательно, и засуну тебе твою железную ногу под хвост! Все четыре ноги!!!».

Я не понимала, что она несет – но даже и не старалась понять.

«О, а ты прирожденный убийца!» – беззвучно засмеялась Я, ощущая свое полное согласие с этой мыслью. Звонкий голос, казалось, принадлежал мне самой, но я ощущала акцент, словно во рту незнакомки скрывались аккуратные, белоснежные клыки. Мне все время хотелось провести по ним губами, вонзиться в чью-то плоть… Зарычав от разочарования, я отпрыгнула назад, спасаясь от широкого взмаха шипов – остро заточенные, раздвоенные, они украшали переднюю часть накопытников Рампейдж, и если бы не крылья, ей было бы крайне неудобно передвигаться на своих четырех. Но сегодня не имело значения, пришла она безоружной, или притащила с собой целый арсенал – у меня была цель, и цель эта все более явно звучала у меня в голове, заглушив кричащего что-то симбионта.

Я собиралась вдоволь напиться горячей крови.

Не знаю, откуда взялось во мне это желание. Какие-то мрачные чувства пытались пробудиться в душе, трусливо шныряя на периферии сознания, но они не могли и подумать о том, чтобы сунуться к нам двоим – ко мне и еще раз ко мне, синхронным дуэтом прыгавшим и отскакивающим, вскрикивающим от ударов и с удовлетворенным рычанием, полосующим чужую плоть. Снег быстро покрылся каплями горячей крови, почти незаметной на черной золе, но запах ее, будоражащий и терпкий, похожий на горячий, кипящий черничный компот, возбуждал меня, с каждым разом, с каждой пролитой каплей усиливая мой голод. Теперь мы бились молча – поняв, что шутки кончились, Рампейдж с неистовым рычанием прыгала вокруг меня, исчезая в тени и появляясь у меня за спиной, но запах, запах крови она скрыть не могла, и вскоре, каждый раз появляясь из темного уголка, она встречала мою оскаленную морду с безумно распахнутыми глазами и ощеренным ртом, тянувшимся к ее ранам в попытке схватить, укусить, оторвать…

«Не увлекайся, дорогая. Нам еще предстоит много работы… Да-да, вот так. Смотри, она заходит со спины. Думаю, выпрыгнет из той тени, на потолке» – едва заметно грассируя[18], звенел мой голос у меня в голове. Я соглашалась, и прыгала к потолку, стараясь не застонать от ощущения отрывающихся ног – это широкая и длинная рана на обеих голенях вновь разошлась, принимаясь кровоточить, и рождая в моей голове легкий комариный писк. Похоже, времени у меня не оставалось, и если я хочу остаться на ногах, нам придется заканчивать этот затянувшийся поединок.

«Ой, ну какой еще поединок!» – рассмеялась Я, вновь, легко отбивая три последовательных удара, один сильнее другого. На последнем, шипы накопытника Рампейдж ударились о подставленные мной лезвия поножа, и с неприятным звоном отлетели, срезанные у самого основания молочно-белыми клинками – «А вот теперь – пора! Давай! Хватай! Куси!».

– «Даааааа!» – прорычала я, не понимая, кто это жадно воет, словно увидевший жертву зверь. Попытавшись меня остановить, полосатая кобыла рванулась вперед, обхватила мою шею передними ногами и попыталась взять ее в замок… Но поздно, уже было поздно, и с торжествующим ревом я подалась к ней в захват, в свою очередь, обхватывая ее шею, словно приветствуя старого друга, и надрывая связки, потянулась вперед, впиваясь зубами в блестевшую от пота морду, ощущая, как скользит под зубами раздувавшийся от усталости нос. Задние ноги выстрелили вперед, выбивая из поднявшейся на дыбы кобылы остатки дыхания, и выпустив нос своей жертвы, я вновь взревела от восторга, почти оргазмируя от ощущения чужой плоти, проминающейся под моими копытами. Грохнувшись рядом с упавшей Рампейдж, я навалилась на нее сверху, и принялась молотить по ее голове, по морде, по шее, уже не соображая, что именно я делаю, и желая лишь одного – увидеть, как холеная, напитанная лечащими растворами и магией морда превращается в кровавое месиво, в которое я могла бы запустить свои зубы. Уже впоследствии я вспоминала, что, наверное, вряд ли могла бы держаться так долго, как делала эта кобыла, но в тот момент, я была далека от всего, что можно было бы считать благородством или хотя бы уважением к врагу. А то, что это был враг, я не сомневалась, и продолжала молотить ее обутой в сталью ногой, кроша зубы и отбивая в сторону мешающие мне копыта.

«Отлично. Еще чуть-чуть… Нет-нет, зачем же забивать ее на смерть?» – устав, я склонилась над булькавшим месивом, на которое кто-то, по недоразумению, зачем-то нацепил доспехи и шлем, роняя капли крови на раздувшуюся, потерявшую всякое сходство с пони, голову Рампейдж – «Что ж, закончи это, и мы сможем отметить нашу победу. Как думаешь, какова ее печень на вкус?».

– «Ты… Больная…» – прошипела я себе. В ответ, Я рассмеялась – звонко и весело, словно колокольчик.

«Ты думаешь, меня просто так нарекли Бич Богинь?».

– «Не… Знаю…» – восторженное состояние медленно отступало, и сквозь стучавшую в моей голове жажду крови, вдруг начало проклевываться иное, более сильное чувство. Оно росло, заглушая обиженно говоривший мне что-то голосок, такой приятный и милый – но он уходил, пропадая вдали, и все, что оставалось вокруг – это взрытый, пропитанный кровью снег, догоревшие факелы – и тяжело дышащее тело, уже мало похожее на пони. Тяжелое, агональное дыхание коснулось моих ушей вместе с навалившимся чувством вины и отвращения. Я ощутила присутствие Древнего, но на этот раз, в нем не было ничего успокаивающего – теперь он незримо давил мне на грудь, на затылок, словно своей незримой дланью приглашая меня полюбоваться на дело своих копыт, однако впервые, быть может, с самого первого момента моего появления в этом мире в качестве той Скраппи Раг, которую знали окружавшие меня пони, я лишь строптиво мотнула головой, не соглашаясь со своим старым другом, со второй половинкой своей души. Я была горда тем, что я сделала, я была в восторге, что выдержала, что победила…

Но отчего так холодно и неуютно было у меня на душе?

– «Да черт бы вас всех подрал!» – рассердившись, я уставилась на захлебывающееся кровью тело. Не имея сил даже перевернуться на бок, кобыла лежала на спине, с гулкими звуками глотая заливавшую морду кровь, и периодически, мучительно кашляя, не в силах даже стонать. Ее время было на исходе – тяжелейшая черепно-лицевая травма, как минимум, и это не считая остальных ран, которые могли нанести клинки моего поножа… Жить ей оставалось считанные часы, если не меньше.

– «В конце концов, это моя добыча!» – заорала я, глядя на холодные звезды. Над этой частью долины не было туч, и серебряные спутницы луны недобро перемигивались в холодной зимней вышине, бесчувственные к заботам копошащихся где-то пони – «Это же моя… Я была в праве! Я бросила вызов – и победила!».

Тишина. Холод начал пробираться ко мне под доспех, словно раскаленное железо, проходясь по обнаженным ранам, кусая каждую гематому и холодя наливавшийся кровью глаз. Дыхание кобылы становилось все более редким и громким. Теперь ее уже не спасти.

Я победила – но откуда тогда во мне оказалось это чувство потери?

Древние силы ушли, оставив меня одну, возле окровавленной жертвы, разбираться с последствиями того, что я натворила, будучи их игрушкой. Это безумие… И Древний… Я ненавидела их в этот момент, ощущая себя тряпичной куклой, которую бросил глупый жеребенок, нашедший себе более веселое занятие, и быть может, именно в этот момент, глядя в холодное, зимнее небо, я впервые начала молиться – не словами, но всей душой, желая, чтобы кто-нибудь вразумил меня, дал силы понять, что же движет мной в этом мире. Слова были бессмысленны – я говорила сама с собой, а в это время, мои копыта сами делали всю работу. Они сгребали в кучку чистый снег, подвинув его к голове моей жертвы. Без моего вмешательства выщелкнули лезвия и поднесли их к хрипящему телу. Я глядела вниз – но мне не были нужны глаза, чтобы сделать то, что должно, и все, о чем я думала в тот миг, было то, что даже спустя тысячи, десятки тысяч лет, вселенная все еще оставалась очень жестоким местом.

Но с другой стороны, жестокость была лишь иной гранью доброты.

* * *

Горы. Кто не был в горах – мало что видел на этом свете. Конечно, я не говорю о романтиках высокогорных маршрутов, покорителях высочайших гор мира – это были профессионалы своего дела, немного тронутые на голову люди и пони, чей мозг, раз пораженный кислородным голоданием, вновь и вновь требовал тех же ощущений, переживаний и радости от удачно совершенного восхождения и преодоления трудностей. Быть может, в чем-то они и были правы, но с моей точки зрения, они ничем не отличались от тех, кто испытывал себя в спортзале, побивая собственные рекорды, или зависал на много лет перед экраном монитора, превозмогая врагов в вымышленных мирах. Это были искусственные трудности, заранее известные маршруты, по которым, искусственно усложняя себе путь, брели «покорители» и «побиватели», «превозмогатели» и «добивающиеся цели», желающие доказать самому себе и окружающим, что они в чем-то лучше остальных.

У нас подобных трудностей не было – мы жили в таких условиях, что каждый день предоставлял нам множество вызовов, и нигде не было финишной черты, за которой «чемпион и покоритель вершин» мог остановиться и сказать «Да, я сделал это!» – каждый наш прожитый день был лишь шагом, лишь взмахом крыла в бесконечном полете вокруг долины, и осознание бесконечности этой борьбы могло бы отсеять всех чемпионов и покорителей, сколько бы их не было на свете.

Ведь без скрепляющей нас идеи, борьба ради борьбы просто теряла смысл.

– «И что, ты успела донести ее до апотекариума?».

– «Угу…» – невнятно пробубнила я, покачиваясь возле сурово хрипевшей, грозовой тучи. Наша группа была направлена в дозор к южному хребту, и вот уже сутки патрулировала предгорья, справедливо рассудив, что никто не полезет нахрапом через самое опасное место – гребень гор, где сходящие с ума потоки разреженного воздуха заворачиваются узлом, создавая из туч огромный, опасный узел, дробящий молниями камни и засыпающий вершины бесконечной метелью. Скапливаясь на них, снег часто сходил вниз, бесконечными горными лавинами прокатываясь по южным хребтам Заслонных гор, иногда, доходившими до узкой тропинки перевала.

И именно этот участок нам предстояло охранять. От кого? Как оказалось, были желающие проникнуть даже в это, внушающее ужас для прочих пони, место.

– «Не знал, что мантикоры залетают даже в южную долину» – нейтральным тоном высказался Вижн – «И ты говоришь, одна из них залетела в Воронье Гнездо?».

– «Угу…» – вновь проворчала я. Говорить не хотелось, и едва шевеля крыльями, я вновь повисла возле тучи, оглядывая серебрившийся снег. Ветер, набирая разгон над чернеющим недалеко от нас лесом, взбирался по укутанным снегом склонам и превращаясь в мощный, холодный поток, устремлялся к вершине хребта, и все, что мне нужно было делать – это занять удобное положение и раскинув крылья, парить, лежа на холодной подушке свистящего ветра, неподалеку от какой-нибудь тучки. Выбрав одно такое облако, я присоседилась к нему, и вот уже несколько часов изображала из себя белый, неподвижный и продрогший до костей конденсат атмосферного пара, недоверчиво косящийся в сторону порыкивающей громом товарки.

– «И эта мантикора напала на вас с инструктором Рампейдж?».

– «Угуууууууу!» – промычала я в нос, начиная терять терпение. Вот пристал-то! Нет бы слетал, и спросил у нее самой!

– «Хорошо. Хорошо, что вам удалось отбиться» – помолчав, на полном серьезе заявил фестрал, косясь на остальных членов стаи. Делая вид, что им ни до чего не было дела, стражи оккупировали сердитое облако, каким-то образом приручив эту тучу и не давая ей лупить во все стороны молниями, за что я была им воистину благодарна. Конечно, я ни разу не состояла в погодном патруле, в котором, по слухам, хотя бы раз в жизни должен был побывать любой пегас, и не умела управлять ни погодой, ни атмосферными осадками, поэтому долго таращилась на это чудо, глупо открыв рот, под покровительственными усмешками товарищей – «Значит, это ее кровь там везде, на стенах и на снегу?».

– «Нет, blyad! Это мы там обе, синхронно, менструировали!» – не выдержав, зарычала я, заставив отшатнуться от себя серого жеребца – «Потом я срезала с нее доспехи, и мы занялись грязными кобыльими шалостями, разбрызгивая от удовольствия во все стороны кровь! Тебя это заводит? Хочешь поговорить об этом?!».

– «Эй, полегче! Я всего лишь хотел знать, не пропустил ли я судебный поединок, и…».

– «Не было судебного поединка! Не было поединка!» – рыкнула я, слегка меняя угол атаки крыльев[19], и начиная стремительно падать вниз – «Вообще ничего не было! Понял?!».

Ответа я не услышала – шум ветра в ушах заглушил слова фестрала. Рванув вниз, я подхватила крыльями воздух, и полетела галсами, ловя восходящие и нисходящие потоки воздуха то левым, то правым крылом. Оставшись лежать на туче, стая проводила меня удивленными взглядами, но я ощущала, что мне необходимо остаться одной. Я не хотела думать, боясь того, что может прийти мне на ум, и мечтая лишь об одном – чтобы подольше сохранялась та таинственная, недобрая тишина, которая установилась у меня в голове. Я успела, ввалившись в апотекариум замка, таща на себе освобожденное от доспехов тело, попавшее прямиком в копыта Злобко Флинта. Старый хрыч, постаревший еще больше с момента нашей встречи в суде, только поцокал языком, глядя на месиво, в которое превратилась голова полосатой кобылы, тотчас же уволок ее куда-то вниз, определив меня на попечение своему помощнику, невзрачному стражу-единорогу.

Признаться, я обалдела от такого зрелища, и даже оказавшись в глубокой и теплой ванне, куда меня засунули целиком, непрерывно поливая какой-то зеленой, пахучей водой, продолжала пялиться на это чудо природы, отвечавшее мне неприязненными взглядами светящихся глаз. Я положила себе непременно поинтересоваться у Луны, с каких это пор она поменяла политику призыва в Ночную Стражу, но оказавшись за дверями подвала, решила, что это может и подождать. Я долго размышляла, что же именно сказать своим товарищам, помогавшим мне подготавливать ту злополучную площадку, но так и не сумев выдумать ничего пристойного, остановилась на истории с бешеной мантикорой, и героически спасшим меня инструктором. Остальное им знать было не обязательно – я не собиралась превращать нашу вражду в судебный поединок, а уж тем более, претендовать на ее место, на что, по законам Обители, в принципе, имела полное право. Конечно, кандидатуру еще должны были бы утвердить старшие, но, как я уже писала, я никоим образом не собиралась занимать место инструктора, поэтому, избавившись хотя бы на время от этой бешеной фестралки, я, по идее, должна была бы вздохнуть гораздо свободнее…

Но вот не получалось – и все.

«Что она имела в виду, крича «Я тебя ненавижу» и «Ты мучаешь всех вокруг себя»? Как я могла ей чем-либо навредить?» – ветер, шумевший в ушах, проникал куда-то внутрь головы, рождая в опустевшей черепушке заунывное эхо, вторившее монотонному напеву струй воздуха, разбивавшихся о подставленные крылья – «А может, она просто сумасшедшая? Или шпион? Хотя кто тут еще сумасшедший – вопрос непростой, ведь это я говорю сразу с двумя голосами в моей голове. Эй, старина! Ты тут? Молчишь… Вот так всегда. Когда все ясно и понятно – отбоя от желающих покомандовать нету, а как попадается загадка – так сразу тишина и благодать, все разбегаются по полкам! Гады вы все, сколько бы вас там не было!».

И вновь тишина и свист ветра. Несмотря на то, что солнце стояло еще высоко, летать в предгорьях было лишь немногим легче, чем ночью – стоило лишь зазеваться, и резкие порывы ледяного ветра с готовностью швыряли оседлавшего их пегаса на скалы, стараясь как можно сильнее вдавить его в испещренные трещинами, каменные стены. Поднявшись чуть выше, я сделала круг, убеждаясь в отсутствии поблизости подозрительных облачков, в которых могли прятаться соглядатаи-пегасы, и вновь полетела на запад, круто забирая к югу от гор. Мне не хотелось возвращаться чересчур рано – до конца дежурства было еще слишком много свободного времени, и оно неизбежно будет наполнено осторожными расспросами, отвечать на которые я не хотела. Лететь дальше тоже не стоило – я рассмотрела впереди еще одно грозовое облако, и заприметив на нем темные точки, попрятавшиеся при моем появлении на горизонте, повернула назад. Разговаривать о чем-либо с представителями других стай я совсем не хотела, а уж если кто-то начнет задираться… Сдав еще немного на юг, я пронеслась над скальным карнизом, сдув с него снежную шапку, с глухим стуком ухнувшую куда-то вниз, и добравшись до леса, отыскала начало перевала, ведущего в Обитель. Признаться, я даже и не догадывалась, что в это затерянное в горах место вела целая дорога, и вот уже несколько лет пребывала в блаженном неведении, считая себя в полной безопасности за высокими горными хребтами. И вот, такой облом… Найдя едва заметную тропку, начинавшуюся где-то в лесу, я полетела вдоль расширяющейся просеки, быстро обнаружив неплохую гравийную дорожку, вившуюся среди редеющих деревьев, и уходящую на север, через предгорья, к высокому горному кряжу. Несмотря на пустынную местность вокруг, она выглядела довольно ухоженной, все крупные камни, осыпавшиеся со скал, были заботливо откачены в сторону, а вдоль горной дороги, на которой с трудом могли бы разъехаться две тележки, были предусмотрительно выставлены столбики из положенных друг на друга камней. Разглядывая эту картину, больше похожую на какой-нибудь туристический маршрут в Швейцарских Альпах, я тихо офигевала, все быстрее и быстрее летя вдоль извилистой тропы. Кто-то явно чистил тут снег, а на каменистой дорожке я заметила множество следов и даже следы от колес, причем некоторые были достаточно свежими, если я вообще понимала хоть что-то в следах от копыт. Конечно, я не была ни матерым следопытом, ни Чингачкуком, ни каким-нибудь Боббой Феттом, но думаю, едва тронутые поземкой следы от небольших копыт появились тут не сегодня, но и явно не позавчера. Контрастируя с другими следами, они уходили куда-то на север, по тропе, но я была уверена, что с самой ночи, с того самого момента, как мы заняли свой пост над перевалом, мимо нас не прошмыгнула и мышь, а все птицы, нарушавшие воздушное пространство Обители, были тщательно осмотрены, задокументированы, и после вдумчивого обсуждения, вышвырнуты вон от греха подальше, невзирая на название или вид, будь то гордый орел или сумрачный гриф. Я попыталась было вякнуть что-то про крылышки на углях, но меня, увы, не поняли… Значит, кто-то прошел тут вчера, а раз обратных следов нет – этот кто-то вполне мог проскользнуть в неизвестную нам щель, ведущую в пещеру или проход. Конечно, горы были большими, но я прекрасно помнила по воспоминаниям Духа, что такое сеть горных пещер, да и соляные шахты у Зеркала Мира, переходящие в такой вот комплекс подземных пустот, наглядно доказали мне, что если очень постараться, потребная трещинка всегда отыщется. Поэтому я решила проследить, куда ведут следы неведомого нарушителя, ведь похоже, он шел не один – рядом с одной цепочкой следов, с большим трудом, просматривалась другая – чуть меньше чем первая, она превратилась в череду углублений, и сколько бы я ни вглядывалась в ямки на снегу, понять так и не смогла, была ли это собака, или кобыла, следовавшая за жеребцом.

Разгадка обнаружилась довольно быстро. Пыхтя и проклиная про себя идиотскую идею идти по следу пешком, я вдруг заметила, что следы свернули с тропинки, и ушли куда-то в сторону, спускаясь в небольшое ущелье, со дна которого поднимались острые зубы обломков камней. Тут след закрутился на месте, словно его обладатели потеряли дорогу – быть может, они попали под снегопад, и просто сбились с дороги? Что еще могло заставить их покинуть тропу? Словно в ответ на мои мысли, с неба, уже давно затягиваемого тучами, полетели первые снежинки, буквально за несколько минут, превратившиеся в густые хлопья снега. Это и был ответ на мой вопрос – стоя на земле, я уже через несколько минут потеряла из виду и тропу, и горы, и даже собственный след, похожий на распаханную борозду, и все, что мне оставалось – это взлететь и постараться найти какое-нибудь убежище, или вернуться к своим. Снегопады в горах бывали довольно продолжительными, и часто сопровождались порывами усиливающегося ветра, поэтому мне предстояло быстро решить, прорываться ли дальше, или попытаться взлететь, и повернув на юг, выбраться в предгорья, где спокойно пересидеть непогоду на ближайшем подвернувшемся облаке, подчиняющемся магии пегасов, а не отдающим потусторонним душком, древним заклятьям Госпожи. Думаю, я смогла бы сделать себе норку в какой-нибудь из тучек, не разнося ее на части, словно пьяный слон…

Откуда-то раздался пронзительный визг.

Вздрогнув, я завертела головой по сторонам, стараясь определить, откуда донесся крик, но пелена тихо шуршащего снега скрадывала все звуки. Не дождавшись продолжения, я опустила голову и, словно охотничья собака, рванула вперед, не отводя глаза от петляющей передо мной цепочки следов. К счастью, идти далеко не пришлось, и уже через сотню-другую метров, я обнаружила заснеженный холмик, оказавшийся каким-то замерзшим узелком, похоже, брошенным незадачливыми путешественниками. Следы вели дальше, и вскоре, я оказалась возле одной из стен ущелья, где быстро потеряла след, пропавший меж острых камней, словно надгробья, усеивавших его засыпанное снегом дно. Но след был мне уже и не нужен – за пеленой из липких снежинок, я заметила небольшой карниз, образованный треснувшими скалами, из которых когда-то вывалился практически ровный, треугольный кусок. Больше бедолагам спрятаться было негде… Но почему тогда кто-то кричал?

Что ж, я получила ответ и на этот вопрос, когда тяжело поднявшись, и хлопая крыльями, словно курица, полетела к углублению под каменным козырьком, проклиная так не вовремя начавшийся снегопад. Из белесого полумрака, опустившегося на ущелье, в мою сторону стремительно рванулась черная фигура, сверкая драконьими глазами. Я едва успела увернуться, и инстинктивно наподдала пролетевшему мимо меня стражу, отправив его кувыркаться в ближайший сугроб. Судя по раздраженному шипению, он вряд ли что-то себе повредил, но ввалившись на начавший покрываться снегом карниз, я обнаружила еще трех представителей местного мышекрылого племени, обступивших прижавшиеся друг к другу фигурки.

– «Тваю ж мать за вымя!» – не удержавшись, выругалась я, глядя в наполненные ужасом глаза розовой кобылы, рядом с которой, прижавшись к материнскому боку, лежала маленькая дочь. Глаза белой малышки были закрыты, покрытая инеем грива и хвост из соломенно-желтых превратились в обледенелое мочало, а на щеках играл нездоровый румянец, видимый даже сквозь мягкую, но очень грязную шерстку. Стоявшие вокруг стражи явно были еще молоды – новички, едва получившие облик, и страшно гордившиеся тем, что почти стали полноценными стражами. Это было видно по их гордым позам, по оскаленным зубам и пугающим взглядам, которыми они таращились на лежавших перед ними пони – похоже, ребятки еще не успели сообразить, что под карнизом очутился не их дружок по десятку, хотя голос мой вряд ли можно было бы спутать с чьим-то другим… Ну и откуда, скажите на милость, берутся такие вот лопухи?

– «Кхем!» – сердито откашлявшись, я наконец взбесилась, и видя, что на меня никто не обращает внимания, кроме трясущейся кобылы, громко рявкнула – «Эй! Глаза на меня, идиотов куски!».

– «Шшшшто?!» – юнцы, наконец, изволили повернуться, резко крутанувшись на месте – «Ты кто?! Это запретное месссто!».

– «Ой, да не говори!» – хмыкнула я, демонстративно игнорируя угрожающие позы, которые принялись демонстрировать мне юные дарования. Неужели и я когда-то была такой? – «Какой десяток?».

– «Эээ… Вы из нашшших, шшшто ли?».

– «Дружок, ты пока еще не посвящен, поэтому я не буду называть тебя братом» – ласково окликнула я ближайшего ко мне жеребчика, обласкав ироничным взглядом двух стоявших поодаль кобыл – «Тут все свои, всё своё, так что не нужно шипеть на меня, словно рваный шланг, демонстрируя свой акцент. Ребята, докладывайте – какой десяток, что тут делаете, кто это у вас тут… В общем, не мне вас учить».

– «Не говори ей ничего, Бун!» – прошипела одна из учениц, сверкая в мою сторону светящимися глазами – «Она может быть из этих!».

– «Из которых?» – поинтересовалась я, подходя к сжавшейся в комочек земнопони, и ласково тычась носом в грязную спинку жеребенка. Судя по запаху, это была кобылка, и то, что она не проснулась, даже когда вокруг нее начал творится весь этот бедлам, говорило о многом – «Из вот этих? Из нарушителей?».

– «Да! И мы тебя задерживаем!».

– «Да богини ради, молодежь!» – не стала отпираться я. В душе было пусто, хотя я прекрасно понимала, что молоденькую кобылку нужно срочно доставить в апотекариум, если уже не поздно… Но наваливающееся на меня чувство какой-то неправильности происходящего заставило меня лишь переступить с ноги на ногу – «Вообще-то, я тут просто учусь, как и вы. Видишь?».

– «Облика нет. Значит, ты кандидат?» – недоуменно вытаращился на меня жеребчик – «Вам нельзя вылезать из Грязи!».

– «Я знаю. Меня отправили патрулировать… Ну, летать вокруг долины» – я с неопределенным видом помахала крылом, привлекая их внимание к отсутствию у меня мохнатых ушей и светящихся глаз – «Я заметила следы, услышала крик – ну и решила посмотреть, кто тут безобразничает. Вот и все».

– «Посмотрела? Теперь лети себе дальше, новенькая!» – презрительно скривившись, бросила стоявшая поодаль кобылка, ставя копыто на задрожавшую земнопони – «Мы с этим разберемся!».

– «И что с ними будет?».

– «А тебе-то что? Лети, говорю!».

– «Я просто хотела помочь» – по-прежнему миролюбиво заметила я, неодобрительно поглядывая на грязное копыто, пачкавшее и без того не слишком чистую, розовую шерсть – «Жеребенок явно заболел, и я думаю, что…».

– «А вот я так не думаю!» – выходя вперед, заявила молодая фестралка. Отстранив крылом своего товарища, оно встала напротив меня, демонстрируя развитую грудь и картинно выгибая шею – «Инструктор распорядилась громко и четко – всех нарушителей надлежит допрашивать и вышвыривать вон. Пусть идут туда, куда шли!».

– «Мы заблудились… Пожалуйста…» – простонала земнопони, обводя нас испуганным взглядом рыжих глаз – «Мы уйдем… Только не ешьте нас… Пожалуйста…».

– «Ей понадобится куда больше, чем допрос» – я взглянула в глаза каждому из стоящих напротив меня будущих стражей, задержав взгляд на обглоданном кустике какого-то чахлого растения, от которого осталась одна-единственная, обглоданная веточка. Похоже, мать отдала своей дочери все, что они нашли на своем пути, включая этот жесткий куст… Но этого явно было мало – «Дорогу отсюда они не выдержат. Вы готовы стать их убийцами?».

– «Не пытайся поливать нам на голову!».

«Да что со мной не так?» – я вяло удивилась, глядя на вновь ощерившееся трио, стоящее передо мной. Мое сознание кричало мне «Вперед! Выбей из них мозги!», но в то же время я понимала, что нельзя было давать волю этим странным порывам, охватывающим меня все чаще и чаще с момента прибытия в Обитель. Вместо того, чтобы просто набить им морды и заставить делать то, что я считала необходимым в данной ситуации, я стояла тут, и вела с ними пространные разговоры, ведя себя как старшеклассница, застигнутая в школьной раздевалке. Кажется, часть этих мыслей отразилась у меня на морде, и заворчавшие было фестралы быстро сделали шаг назад. Интересно, и чего это они испугались?

– «Прошу вас, не прогоняйте!» – раненной птицей забилась земнопони, увидев, как сверкавшие глазами фестралы разошлись в стороны, пытаясь вытеснить меня наружу – «Мы уйдем, как только закончится снег! Или… Выгоните меня! Слышите? Я уже ухожу! Только пожалуйста… Ради богинь… Не прогоняйте мою малышку!».

– «Никто никуда не уйдет» – успокаивающе проговорила я, проводя крылом по голове пони. Приблизившись, я отбросила в сторону копыто кобылы, все еще прижимавшее ее к земле, и не обращая внимания на раздавшееся со всех сторон шипение, принялась подталкивать ее под бока, помогая подняться на ноги – «Забирайся ко мне на спину, и мы отнесем тебя в безопасное место. А эти добрые пони понесут твою дочь».

– «И не подумаем!».

– «Не бойся. Залезай и держись. Просто обхвати ногами мои бока» – я терпеливо дождалась, пока земнопони умостится на моей спине, после чего поднялась, и с раздражением, в упор, уставилась на кипящих от праведного гнева юнцов. Интересно, и почему они до сих пор не напали? – «Они нам помогут. Они понесут малышку очень-очень нежно, сменяя друг друга по пути. Главное – не вертись, а то сброшу. Все поняла?».

– «Все, что угодно!» – выдохнула розовая, умостившись на моей спине, и доверчиво выдохнула в мою вмиг зачесавшуюся гриву – «Только помогите моей Лили!».

«Они молодые дурачки, оттого-то и не нападают. А тебе бы этого очень-очень хотелось, не так ли?» – испугано ворохнувшись, Дух замер. Тихий колокольчик голоса вновь прорезался в моей голове, и мои губы дернулись в такт этому голосу, беззвучно произнося обличающие меня самое слова – «Очень-очень хотелось… Но тебе это не нужно. Не пытайся быть такими, как они. Ты старше, ты выше этого. Найди себе достойного врага!».

– «Знаете, обычно, я очень спокойная пони» – должна была признать, что на этот раз моё сумасшествие было право, и приняв решение, я вдруг ощутила, как стало легче дышать. Снегопад за спиной усиливался, и залетавшие под каменный карниз хлопья снега принялись покусывать мои ноги, даже сквозь отросшую к зиме шерсть. Фестралы приблизились, и кажется, на этот раз были настроены более решительно, но честно говоря, мне было уже наплевать. Исход был предрешен, я уже поняла, почему их отправили в этот патруль, и исход нашего спора был настолько очевиден, что я лишь покачала головой, недоумевая, почему я не увидела этого раньше – «Обычно. Хотя говорят, что наоборот. Но думаю, они просто ничего не понимают в колбасных обрезках. Ладно, милая, держись крепче, и закрой на минутку глаза. Мамочке потребуется немножко пошалить…».

– «В строй!».

С трудом работая крыльями, будущие стражи вновь нагнали меня, заняв свои места у меня по бокам. Самая рьяная из них, осмелившаяся дольше всех сопротивляться и шипеть на меня кобыла, теперь с надутым видом летела впереди и чуть ниже, периодически дергая хвостом и задними ногами, словно с трудом удерживая себя от того, чтобы вильнув, пропасть в проносившихся мимо сторожевых облаках. Приотстав, молодежь запыхтела, и вновь полетела вровень со мной – гонору у них было много, а вот дыхания и выносливости совершенно не хватало. И как эти голубчики вообще попали в Обитель?

– «Позорище. Просто позор! И этому вас учила инструктор? Этому вас учили в Обители?».

– «Но мэм… Нам же сказали…».

– «Что вам сказали? Что все нарушители должны были быть опрошены и препровождены из долины, если они не представляют для нас никакого интереса. И что? Вы опросили этих бедняг? Быть может, они могут теперь уйти отсюда своими ногами?».

– «Нет, но…».

– «Так может быть, им нужна наша помощь?» – покачиваясь в струях воздуха, я ощущала, как тяжелеют крылья от налипавшего на них, холодного и мокрого снега, но меня это мало заботило. Еще немного, еще один горный кряж – и перед нами откроется самая первая долинка, место для новичков, где было гораздо теплее, и где мне нужно будет просто парить, планируя к старому замку – «Вот ты как думаешь, дохлая, если я сломала бы тебе крылья, и бросила там, в ущелье – это было бы достаточно справедливо? Быть может, тогда бы в твою тупую башку пробилась бы мысль о том, что было необходимо делать с этими нарушителями?».

– «Не могу знать, мэм!» – презрительно дернув хвостом, отозвалась пыхтящая впереди фестралка – «Но если бы вы нас не отвлекали, мы бы разобрались с этой проблемой. Можете и дальше меня лупить, но мы бы со всем справились, если бы не вы!».

– «Наивные, как дети…» – возведя очи горе, я лишь покачала головой, и экономя дыхание, принялась работать крыльями, переваливая очередной хребет. Лежавшая под ним долина была скрыта гремящими, ревущими тучами, периодически разряжавшимися ветвящимися молниями в неосторожных стражей и мантикор. Интересно, почему эти молнии не убивали и не калечили подлетавших к ним пони? Ведь я же слышала, что те тучи, что бродили над Вечнодиким, были гораздо опаснее, и молнии их, по словам Графита, регулярно становились причиной гибели попавших под них пегасов. Они что же, были «настоящими», в отличие от тех, что рождались в недрах изготавливаемых пегасами облаков? Не в этом ли была причина? Шипя и негромко ругаясь, молодежь принялась молотить озябшими крыльями, приноравливаясь к моему монотонному полету, и вновь догнала меня, явно опасаясь вызвать очередной взрыв недовольства, после которого их крупы бы точно светились вместо фонарей, озаряя наш путь в долину. Как выяснялось с годами, роль стайера подходила мне больше, чем спринтерский удел[20], и приноровившись, я могла отмахивать крыльями многие десятки километров, даже несмотря на относительно небольшую, по меркам пегасов, «крейсерскую скорость», рождая тщательно скрываемую зависть у сталкивавшихся со мной в полете, представителей крылатого племени. Оголодавшая, истощенная земнопони почти не чувствовалась у меня на спине, и видя, как ненадежен полет сопровождавшей меня троицы будущих стражей, я вскоре забрала у них мелко дрожащего жеребенка, и держа его всеми четырьмя ногами, продолжила свой полет. Конечно, это снизило мою и без того «непегасью» скорость полета, но как выяснилось, в порывистом и бурном воздухе гор летучему племени пони нужна была не скорость, но выносливость, а уж этого у обитателей этого чудного места было не отнять. Хотя признаться, сопящая вокруг меня тройка будущих коллег заставляла меня усомниться в целесообразности вручения им облика.

– «Подлетаем… Мэм…» – прохрипела выбившаяся из сил кобыла. Так и оставшаяся для меня безымянной, она приняла на себя все удары бурного горного воздуха, летя впереди и чуть ниже нашей тройки, и теперь, по моему примеру, просто парила, расставив в стороны озябшие и заметно посеревшие крылья. Громада замка, выраставшая впереди, заставила лежавшую на моей спине пони заскулить от отчаяния и страха, но признаться, для меня, открывавшаяся картина была гораздо ближе и роднее, чем все лужайки и парки Кантерлота, за исключением, быть может, нашего милого домика в Понивилле. Полночь уже вступила в свои права, и вокруг нас, неслышно, словно хлопья серого пепла, носились туда и сюда новички, инструктора и полноценные стражи – темнота не была им помехой, а темное время суток было самым оживленным в этой части понячьего мира. Неудивительно было, что до сих пор, об Обители ходили лишь слухи – шпионить тут кому-то, не обладающему крыльями и ночным зрением, было бы крайне проблематично, ведь днем, за исключением Грязи, долины Обители были подозрительно пустынны, а ночью незадачливого шпиона быстрее заметили бы сами ее обитатели. Кивнув прошипевшим мне что-то инструкторам, на пару, следившим за втягивающимися в широкие окна классов подопечными, я спланировала в колодец внутреннего двора замка, прямо к широко открытым воротам, за которым, в нарушение всех мыслимых инструкций Обители, ярко пылали два ряда факелов, закрепленных на стенах широкого и низкого коридора, уводившего в подвалы, где располагался знаменитый Апотекариум принцессы.

Конечно, Луна вряд ли сама перевязывала своих подопечных – признаться, меня до сих пор ставила в тупик смесь из множества душевных качеств принцессы. Брезгливость и самоотверженность, скупость и бессеребренничество, щепетильность и потрясающая иногда даже меня простота – в ней было намешано столько, что я уже махнула крылом на попытки разобраться в этой противоречивой натуре. Все ее чувства, все ее привычки и качества не думали смешиваться, вместо этого, формируя красивый клубок, бесконечно прекрасный оникс[21], несокрушимый и очень простой – даже сейчас, по прошествии стольких лет, мне кажется, что именно эта простота привлекала к ней пони. Она вполне могла посчитать ниже своего достоинства готовить декокты и настои для раненных стражей, но в тоже время, учить поклонявшихся ей лекарей умению изготавливать настолько таинственные снадобья для своих подопечных, что попади они в копыта сторонников Солнечной Принцессы – все знания о них считались бы тайными, и надолго поселились бы в закрытой секции Королевской библиотеки. Черное и белое, открытость и тайна – она казалась мне зримым воплощением монархии, в то время как Селестия – эдаким серым кардиналом, чьи далеко идущие планы был не в состоянии охватить ничей, даже самый искушенный ум. Быть может, именно это и привлекало к ним пони?

Царапнув копытами пол, я продолжила свой полет, под испуганный крик завозившейся на спине земнопони планируя под самым потолком коридора. Побывав здесь уже множество раз, я прекрасно помнила расположение всех выступов и балок, решив немного пошалить, и не дать возможность старому Злобко вышвырнуть меня вон до того, как я объясню ему, зачем я приперлась в его личное царство вонючих припарок, булькающих грязевых ванн и неистребимого запах крови и страданий. Новых камней, выпирающих из древних сводов, не обнаружилось, и я удачно приземлилась на чистый, но от этого не менее твердый каменный пол, проскользив на коленях едва ли не до конца огромного кабинета древнего старика с едва заметно трясущейся головой, уже поднимавшегося ко мне из своего кресла, где он сидел, словно король, обозревая свое королевство.

– «Драссьти!» – прохрипела я, сгружая на пол тихо пискнувшую кобылу, тотчас же бросившуюся к своей дочери, и кривясь, принялась облизывать ноющие суставы, принявшие на себя основную силу удара о каменный пол – «Док, прости – это снова я. Тут у меня…».

– «Жеребенок. Страдает от переохлаждения» – гаркнул старик, утверждаясь на кривых, подагрических ногах. Сдал Злобко, очень сдал за эти два года, но почти потухшие драконьи глаза смотрели все так же зорко, часто смаргивая из-за набегающих на них слез – «Для вашего же блага надеюсь, что вы их не согревали, ублюдки рахитичные!».

– «Никак нет, профэссор!» – разогнувшись, отрапортовала я, вытянувшись перед старым врачом. Не знаю, кем он был до того, как пришел к Богине Ночи, но мне кажется, именно тут он смог развернуться во всю широту своей души, преподавая как лечение, так и тактику «форсированного допроса», после занятий по которой десятки еще долго не могли притронуться к еде. Ничего такого особенного он не делал, и я не стану обременять возможных читателей этих писулек информацией, которую им совершенно не захочется знать, но его способность причинять незначительной раной значительную боль постоянно ставила меня в тупик, и на мой взгляд, слабо соответствовала высокому призванию врача – «Только доставили, не согревали. Нарушители, задержаны вот этими вот молодчиками. Истощение, переохлаждение, респираторная инфе…».

«Ага. Спасибо, что тыкнула меня носом в очевидное, идиотка вечнобрюхатая!» – картинно поклонился Флинт. Тем временем, испуганные до икоты «молодчики» распластались по двери, явно мечтая как можно быстрее выбраться из этого кабинета – «Так, вы! Чего там вымя мнете?! Молока вам никто не предложит, скоты тупорогие! А ну, живо сюда каталку! Да не одну, а две – это если вам все мозги отбили, говорю!».

Согласно кивнув, троица быстро испарилась.

– «Идиот на идиоте, и идиотом погоняет…» – вздохнул старый врач, несколькими касаниями копыт ощупывая лежащих перед ним земнопони. Приложив губы ко лбу дрожащей малышки, он вдруг чему-то улыбнулся, и успокаивающе провел морщинистым, дрожащим крылом по голове ее тихо скулившей от страха матери – «Ну-ну, милочка. Не трать слезы. Вы таперича под сенью крыла Госпожи, поэтому не боись тут ничего. Тут, знаешь ли, апотекарий, а не эти ваши сраные эквестрийские больнички! Тут твою дочку живо на ноги поставят, не успеешь «Госпожа, благослови!» произнести».

– «Прошу вас… Все, что угодно! Только помогите ей! Ей плохо!».

– «Естессно, что угодно» – фыркнул Злобко, бредя к стене кабинета. Это помещение, которое старик называл «своей норой», было настолько не похоже на другие кабинеты врачей, что я просто диву давалась, удивляясь удовлетворению Древнего, когда тот оказывался в этом зале с низким потолком, все стены которого были заполнены неожиданно современно смотревшимися грифельными досками, на которых, красиво и ярко, были начертаны названия залов и комнат, операционных и палат. Неслышно появлявшиеся ассистенты и ассистентки врача быстро писали что-то во множестве граф, стирая и занося в них новую информацию, по-видимому, касавшуюся пациентов этого странного места. Я решила было прогуляться до этого «неэлектронного табло», но быстро вернулась на место, услышав раздраженную брань Флинта – старый матершинник не любил, когда кто-то совал свой нос в его дела.

– «Так, милочка, ты землю чуешь? Коренья знаешь?».

– «К-как и все земнопони… Немного… От матери…».

– «Атлично! Пока будешь тут, мне помогать» – обрадовано хлопнул копытами врач, недовольно глядя в мою сторону – «Давненько я кого-то ждал, вроде тебя. Эти крыложопые, копыта им в анус, даже одуванчик не сорвут, не повредив соцветия, а уж корни копать – легче самому туда полететь и все выкопать, чем видеть то, что они приносят, при этом, половину сожрав по дороге!».

– «Эй! Я не жру ничего из того, что вы просите меня достать!» – демонстративно обиделась я, но тотчас же получила неожиданно сильный удар в темечко трясущейся от старости ногой – «Ой! Ну ладно, было разок… Ауч! Ну хорошо, два раза! Ай! Да хватит драться уже! Я ж не виновата, что они так вкусно пахнут!».

– «Зато лечить тебя после этого уже тошно!».

– «Оно того стоило!» – упрямо буркнула я, вспоминая невзрачные цветочки с приторно-сладкими корешками, окрашивающими язык в радикально синий цвет – «Мне известить кентуриона?».

– «Он таперича старший инструктор. Да извести – мне насрать что на тебя, что на него, да и на вас обоих разом!» – отмахнулся старик, обозревая слезящимися глазами земнопони, положенную на каталку. Ее дочь уже волокли два перешептывающихся помощника Злобко – «А иттить-то тебе есть куда, милочка? Может, родственников или каких друзей известить? Мы ж тут хоша и оторваны от мира, сто копыт ему под хвост, но ежели что – найдем, оповестим».

– «Я была… Меня прогнали» – опустив голову, как-то сразу и очень быстро призналась земнопони, словно давящая ее тайна наконец-то прорвалась наружу, вместе с горячими слезами, гулко закапавшими на жестяной поддон – «Жеребенок… Ее отец улетел. Но он обещал вернуться! А мои родственники – они не хотели ждать… Они сговорились с каким-то пришлым пони, и за то, что его примут в род, он согласился стать моим мужем… Покрыть венцом грех… Но не успели – нам ворота вымазали дегтем, и меня прогнали».

– «Дикари сраные, чтоб их в земле черви жрали!» – буркнул Флинт, отходя к доске, и принимаясь что-то чиркать в самом низу исчерченного краской и меловыми разводами пространства – «Учит их, учит светлая принцесса – а все одно толку чуть! Ну нич-че, Серые-то им быстро мозги вправят, дай только срок! Так значится, одинокие вы?».

– «Д-да, господин…».

– «Ну вот и ладненько! Значит, останетесь пока тута, а дальше – поглядим. Вдруг как понравится? Разносолов не обещаю, но поверь старику, которого поперли взашей из всех больниц Эквестрии, штоб ей провалиться в Тартар, тут гораздо спокойнее. Да и дегтя тут нет».

– «Как скажете, господин. Только спасите мою Лили».

– «Да ничего с ней не случится. Серная ванна всю хворь из нее вытянет, да и настои мои помогут. Ты лежи пока, поправляйся, и не бойся ничего, поняла? Теперь тебя никто тут не тронет, да и вообще – народ тут мирный, разве что шипеть может, да гадить себе на хвост, не вытирая. Эти идиоты тебя хотели прогнать?».

– «Д-да, они…» – земнопони замешкалась, украдкой взглянув на мою фигуру, уже маячившую у входа в зал – «Но эта добрая пегаска вмешалась, и принесла меня сюда. Она пыталась их уговорить, а потом…».

– «А потом сделала то, что было нужно сделать, не разводя соплей и политесов!» – гаркнул врач, передавая каталку с пациенткой вернувшимся помощникам – «Я ж говорю – дура набитая! Ну-ка, подь-ка сюда…».

– «Будешь драться – убегу!» – предупредила я, бочком приближаясь к старику. Неожиданно сильное копыто схватило меня за крыло, и я уже пригнула голову, ожидая неизбежного подзатыльника, но неожиданно ощутила вкус настоящего яблока, оказавшегося у меня в зубах. Усмехнувшись, Флинт выпустил мое крыло и помахал в сторону выхода, куда я, оглядываясь, и побрела, изумленно качая головой.

– «Кому расскажешь – не поверят» – донесся от меня надтреснутый голос старика – «Но все равно, дура ты набитая, Раг. Так и знай!».

«Угу. Дура. Ну… Быть может» – думала я, жуя угощение и показывая язык встречавшимся мне по дороге фестралам, заинтересованно принюхивавшимся к исходящему от меня яблочному духу – «Быть может я была не права, и как бы я ни старалась, все равно, все закончилось потасовкой… Но все равно, я должна и буду стараться вести себя лучше, вести себя правильнее, иначе зачем я вообще выбрала эту стезю? Я должна помогать окружающим меня пони, и даже если они не хотят принимать эту помощь – я все равно обязана им помочь. Иначе какая бы я была ученица нашей принцессы, правда?».

* * *

Что ж, язык мой – враг мой.

– «Так, слушайте меня внимательно!» – мрачно прорычал старший инструктор Нидлз, обводя глазами стоящую перед ним группу. Его взгляд задержался на моей фигуре, и я тотчас же сделала вид, что древние статуи застывших в абсолютном внимании пони лепили именно с меня – «Ерунда, которой вы занимались до сих пор, и которая стоила вам вашего инструктора, заканчивается здесь и сейчас. У меня, лично у меня, появилось для вас задание, провалить которое вы не имеете права. Это понятно?».

– «Сделаем, старший инструктор!» – откликнулся Сквэр. Этот жеребчик с первого же задания демонстрировал навыки лидера небольшого отряда, и признаться, я даже подумывала попробовать переманить его в Легион – «Какие будут вводные данные?».

– «А данные очень просты…» – ох и не нравились мне все эти взгляды, которые бросал на меня бывший кентурион Ночной Стражи – «Четверо пони были захвачены сегодня днем. Захвачены без дураков, поэтому отнеситесь ко всему этому предельно серьезно. Вам предстоит отправиться в ту самую долину, где находится облюбованное вашей группой Воронье Гнездо, и нейтрализовать противника, вытащив из его логова этих захваченных пони. Это задание я даю вам лично, чтобы увидеть, что может ваша группа, надеюсь, не за красивые глаза и фланки получившее имя десятка Молнии».

– «Во внешней долине?» – нахмурившись, уточнил Сквэр, недоуменно расставив в стороны лохматые уши – «Старший инструктор Нидлз, мы не так давно целую неделю патрулировали проход, ведущий в эту долину, и ни разу не заметили присутствия кого бы то ни было. Мимо нас никто не мог проскочить! Значит ли это, что те, кто там дежурил в эти дни, облажались?».

– «Хороший вопрос. Вам предстоит это выяснить» – буркнул фестрал – «А почему, кстати, вы решили, что они проникли туда именно сегодня или вчера?».

– «Следы. Следы колес. Наверное, от повозки» – ляпнула я, вспомнив о виденных на тропе следах. Увлекшись преследованием двух пони, я и думать забыла о том, что заметила на припорошенных снегом камнях – «Они были на тропинке, но занесены снегом, словно им было не меньше суток, а то и двух-трех дней».

– «И ты промолчала?!» – распахнул светящиеся глаза Сквэр. Казалось, он был готов впиться в меня зубами, словно в некстати подвернувшийся хрум-хрум.

– «Я… Я отвлеклась» – смутившись, выдала я первое, что пришло мне на ум – «Вы тоже что-то не очень-то рвались осматривать это место, пиная крупы на туче!».

– «Понятно… Последнее время ты демонстрируешь потрясающую забывчивость» – покачал головой фестрал, под раздраженное шипение остальных членов отряда – «Сначала инструктор стала завсегдатаем подвалов апотекариума, по самые уши накачиваясь лечебными зельями, потом, вдруг, внезапно, на нее напала свирепая мантикора… Теперь вот и забытые вдруг следы… Мне кажется, кто-то крутит свои делишки за нашими спинами?».

– «Эй, я и вправду об этом забыла! А эта бешеная ссу… То есть, бедный инструктор, и впрямь, была очень плоха! Что я должна была делать, а? Бросить ее там, в луже крови? И вообще, на что это ты тут намекаешь, носок штопанный?!».

– «Заткнулись!» – голос наставника быстро прекратил этот спор, готовый вылиться в потасовку – «Вы уже не ученики, чтобы я тратил свое время на ваши споры. Вы стражи, и не заставляйте меня думать, что принять вас на службу была моя главная ошибка в этой жизни! Все понятно?».

– «Конечно, старший инструктор» – вновь влез Сквэр, игнорируя мое раздраженное ворчание – «Думаю, мы справимся с этим. Значит, нам нужно найти и обезвредить этих захватчиков?».

– «Найти, и выцепить оттуда двух пони. Никаких трупов, никаких захватов в плен – враг не должен знать о вашем существовании до самого отхода, а в идеале – и после него. Оружие брать запрещаю – вам предстоит справиться с ними без него, и без вашей брони, так что считайте это диверсионным заданием. Прилетели, нашли, увели. Чего может быть проще?».

– «Вы только что сказали о четырех!» – скорее по привычке, нежели из-за чего-то другого, принялась говниться я. Настроение мое было безнадежно испорчено, и я вновь ощутила себя ненужной, словно бедная родственница, на которую искоса смотрит даже родня. Еще одна группа посчитала меня бесполезной, и это здорово ударило по моему самомнению, вновь заставляя пышно расцветать мою паранойю и социопатию, выражавшиеся в желании лично прибить окружающих в поле зрения, причем самым экзотическим образом. Да так, чтобы никто ничего не заметил.

– «Правильно, белая. Это значит, что несмотря на отсутствие глаз и мозгов, у тебя еще остались уши и связывающая их веревочка, которую обычно путают с извилиной наши врачи» – поворачиваясь с явным намерением улететь, насмешливо фыркнул Нидлз – «Десяток Дракона доложил, что у врагов находятся двое наших пони, и обе – без облика, вроде тебя. А что же до остальных… Они говорят, что слышали детские крики и плач. Тебе все ясно?».

Не в силах выдавить из себя хоть что-нибудь, я молча кивнула, ощущая, как небо рушится мне на голову.

– «Ты не пойдешь с нами, Глэйз».

– «Что, опять?!».

Вернувшись в Гнездо, мы разоблачились, и оставили в уголке накопытники, как и прочее оружие, которое не брезговали таскать с собой те, кто прибыл в Обитель на «переподготовку». Никогда не знаешь, в какой момент тебе понадобится острый и массивный тесак, которым можно резать, прокалывать и пилить, устраивая ловушки, диверсии или просто салатик на скорую ногу. Конечно, можно было сжульничать – нигде вокруг мы не видели, не слышали и даже не ощущали присутствия старших, но все уже прошли полугодичный период службы Госпоже, и если я в это время лишь била баклуши, то абсолютно серьезное отношение остальных членов группы к этому вопросу явно говорило о том, что порядки и дисциплина в Ночной Страже поддерживаются на должном уровне, да и идеологическая подготовка не отстает. Полностью освободившись от чего-либо на теле, фестралы внимательно поглядели друг на друга, после чего, не сговариваясь, уставились на меня, рождая очень нехорошее подозрение. История, как водится, идет по спирали, и заявление Сквэра не то чтобы сильно выбило меня из колеи, но и комфорта тоже не добавило.

– «Это не обсуждается, Глэйз».

– «Иди и отлягай себя в зад, милый! Нашелся мне командир!».

– «Ты не понимаешь…» – тяжело вздохнул жеребец, словно подбирая подходящие слова – «Мы не знаем кто это, не знаем, вооружены ли они, не знаем где они находятся и где держат пленных. Ну и как ты хочешь нам помочь? Отсвечивать своим крупом на фоне полной луны?».

– «А ты решил, что на белом снегу твоя черная фестральская срака будет не так заметна?!» – вызверилась я, ощерив подковку мелких зубов, и уже в который раз жалея о том, что заигравшиеся с генами люди лишили своих детей клыков, взамен, даровав им множество мелких и ровных зубов – «Это не обсуждается, Сквэр. Ты можешь не ходить, можешь лететь один, словно Бэтмэн, tvoyu mat, но богини ради, не пытайся тут командовать, хорошо? Или по крайней мере, делай это с остальными, не стараясь задвинуть меня. Это понятно?».

– «Я ведь могу и заставить…» – мягко заметил фестрал, стараясь выпятить свою адекватность на фоне моего отрывистого лая, с которым я нацепляла свой понож. Что? Он сказал без оружия и брони? Ха-ха, это не оружие и не броня, ясно? Этому элементу доспеха не нашлось места в официальном реестре Эквестрии, поэтому я с легкой душой застегнула на себе ремешки, удерживающие на моей правой ноге невесомый кольчужный рукав из множества мелких и плоских колец, удерживающих на себе изогнутые, покрытые искусной резьбой щитки, в которых скрывался механизм, по мановению копыта, выбрасывающий из скрытых под сталью ножен два молочно-белых клинка, по заверению Луны, похожих на когти дракона.

«Мои дети вновь в опасности, а они хотят превратить это в игру? Я сыграю – на их костях!».

– «Я очень хотела бы на это посмотреть» – не менее спокойно и терпеливо откликнулась я, смерив стоявшую у входа группу долгим, внимательным взглядом – «Что ж, мы собрались. Осталось только обыскать долину».

– «Нам следует искать у прохода» – подала голос Бэт Вистл. Вися под потолком, она задумчиво напевала что-то под нос, ежась на сквозняке, свистевшем из всех щелей разрушенного дома – «Эта долина… Она всегда была беспокойным местом, хотя мы этого и не замечали».

– «Отлично!» – закатил глаза Сквэр – «Да у нас сегодня вечер признаний! Ты тоже что-то заметила, Бэтс?».

– «Не дерзи мне, жеребчик» – буркнула кобыла, забавно почесывая зубами у себя под крылом – «Удивительно, что этого не заметил ни ты, ни все остальные. Тут кто-то пасется, но я лично списывала это на то, что это наши – кто-нибудь из других групп, как и мы, поселившихся в этом месте. А вот теперь я понимаю, что этим искусно воспользовался кто-то еще, каждый раз представляя дело так, что все подозрения падали на кого-то из наших. Ну кому интересен вдруг исчезнувший перелесок или пропавшие ветки деревьев?».

– «Да, я гляжу, мы все полны скрытых талантов» – скривился номинальный лидер команды, вдруг обнаруживший, что его лидерство – не такой уж непреложный постулат для окружавших его пони – «Ну хорошо. Но кто-то же должен командовать, так? Я готов уступить, если кто-то захочет взвалить на себя эту ношу…».

– «Эй, не нужно на меня так смотреть!» – нахмурившись, я ковырнула копытом пол – «Ну, я конечно могу, но… Нет, у меня нет опыта диверсионных вылазок, как и antiterroristitcheskih операций, поэтому пусть будет Сквэр. Он квадратный, ему poher… Да и свалить всю неудачу, в случае чего, будет на кого, правда?».

– «Ну спасибо тебе, Глэйз».

– «Ага. Чувствуется опыт командования. Вот ты и подставилась» – хмуро дернула уголками губ Вистл – «Но я согласна – пусть будет Сквэр».

– «О, я так рад этому доверию…» – начал было ехидничать жеребец, но быстро заткнулся под недоуменными взглядами остальных – «Ладно, мне тоже иногда хочется поиздеваться, как издевается надо мной эта белая. Ладно, пусть будет с нами, в случае чего – кинем тебя вперед, отвлекать этих налетчиков».

– «Ага. Ох я их и отвлеку!» – осклабилась я, громыхнув облаченным в сталь копытом по полу, выбивая из камня ворох веселых искр. Отчетливо запахло кислым, но на зачарованной века назад стали не осталось ни зарубки, ни следа – «Штабелями отвлекать стану!».

– «Оооох, ну за что мне это, а?» – простонал фестрал, в то время как остальные, посмеиваясь, потянулись на выход – «Ладно, ребята, шутки в сторону. Давайте обыщем долину, и найдем этих налетчиков, похищенных и жеребят».

Искать долго не пришлось. Поделив долину на квадраты, мы быстро носились туда и сюда, взяв за точку отсчета ущелье, ведущее за ее пределы, и вскоре, обнаружили свежую прогалину. Кто-то довольно аккуратно срубил низкорослые деревца, и утащил их прочь, оставив после себя заметный след. Волоча деревца по снегу, неизвестные замели за собой все следы, но если на снегу и не осталось следов копыт или лап, то сам разворошенный, а затем вновь подметенный снежный покров уже говорил нам о том, что тут дело не чисто – вряд ли кому-то из коренных обитателей этой долинки пришло бы в голову прятать свои следы. Пройдя по следу, мы натолкнулись на очень неприятное открытие – действительно, Нидлз был прав, и враг уже был здесь.

– «Как мы могли его не заметить?» – пораженно прошептала Бэт, глядя на небольшой особняк, притаившийся в роще некрупных северных сосен, верхушки которых едва доходили до окон второго этажа. Окна дома ярко сияли, словно в насмешку над всеми правилами маскировки, и лишь поведя глазами по сторонам, можно было поверить, что это действительно укрывище похитителей и шпионов, а не чей-нибудь зимний домик или горный пансионат из тех, что за двести бит в неделю предоставляют путнику маленькую комнату, четырехразовое питание и катание с лыж в невысоких горах.

– «Магия» – буркнул бравый лидер десятка, неприязненно глядя на дом, словно тот был лично виноват в том, что его еще не заметили – «Видишь, как закручивается сверху воздух? Снаружи снегопад, но проходя через барьер, снег падает спокойно. Жаль, что эту сферу видно лишь изнутри!».

– «Поверю вам на слово» – фыркнула я, прядая ушами, с которых тотчас же свалилось по паре приличных сугробов – «Нет, ну какова наглость – построить тут путевой дворец вместо бункера! Обнаглели, ничего не боятся! Всех растерзать!».

– «Ага. Не боятся, а значит – там единороги» – негромко пожаловался кто-то сзади, неслышно подбираясь к кустам, в которых мы устроили свой дозор – «Кто бы там ни был, они устроились хорошо. Вон, глядите – мы не сможем подобраться к ним через эту рощицу, деревья растут слишком близко, и любой незваный гость обязательно заденет либо ветку, либо какую-нибудь ловушку или сторожевое заклинание. А сверху нас будет отлично видно на фоне заснеженных деревьев. Умно придумано, очень умно!».

– «Полетим над землей» – подумав, решил Сквэр, подбираясь поближе к выходу из кустарника, и неосторожным движением обрушивая на нас небольшой водопад из снега – «Вперед! Глэйз, остаешься тут и ждешь сигнала – пленным понадобится кто-то, кто сможет их успокоить и вывести прочь!».

– «Да лети ты!» – прошипела я, но подорвавшаяся стая уже исчезла из виду. Повозившись в кустах, я рассерженно топнула ногой, но добилась лишь новой охапки снега, обрушившейся мне на спину и шею, мгновенно промочив и без того отсыревшую шерсть. Сидеть в таком виде в сугробе, из которого, во все стороны, торчали голые прутья, было совсем некомфортно, и вскоре, я ощутила, что начинаю по-настоящему замерзать.

Из дома не доносилось ни звука – улетевшие фестралы будто канули в воду, и сколько бы я не вглядывалась в теплый свет окон – ничто не говорило об удаче или неудаче нашей затеи. Конечно, атака нахрапом была абсолютным экспромтом, но признаюсь, я понимала, что не представляю, как подошел бы к этой затее профессионал. Попав в Обитель, я была словно отделена от остальных невидимой стеной, словно развернувшийся над моей головой купол, защищающий загадочный дом от глаз обитателей долины, не пропускавшей через себя то, что я считала ненужным или неинтересным. Казалось бы, зачем Легату Легиона навыки скрытного проникновения и спасения заложников? А вот поди ж ты… И что они так долго возятся, в конце концов? Забыли, как проходить через тень, появляясь в самых интересных местах?

– «Нет, это положительно становится интересным!» – прошипела я, ощущая, как отмерзают мои фланки, а матка с мочевым пузырем начинают нервничать, причем самым раздражающим для меня образом – «Да пошли они naher! Если уж выведут заложников, то моя помощь им вряд ли будет нужна! А если не выведут – толку от меня тут нетути!».

«А еще там детишки» – ощущение чужого голоска в голове вновь появилось неожиданно, словно тот самый снег, упавший на буйную голову. Древний дернулся – и затих, настороженный, словно зверь. Но на этот раз Я не отступила, и тихо хихикая, начала кружиться у меня в голове, звуча то в одном, то в другом ухе, словно надоедливый комар – «Да-да, наши милые, добрые детишки. Ты их наказала? Поздравляю. Детям нужно чувствовать твердое родительское крыло, иначе они вырастают в плаксивых, бесхребетных истериков и истеричек. Но им же, должно быть, очень страшно там, внутри, без мамы? Ну разве это не повод устроить…».

– «Устроить что?» – выдохнула я, остановившись между карликовыми соснами. Снег падал на мою спину и шею, заставляя меня ежесекундно вздрагивать от ощущения недоброго взгляда, сверлящего мою фигурку из ярко освещенного окна – «Показательную резню?».

«Ну зачем же так грубо?» – делано удивилась Я, непроизвольно облизывая губы, словно уже ощущая на них медно-кислую тяжесть горячих капель – «Напугать. Показать, как выглядит наказание за ослушание. Спасти детей, в конце концов. Разве это не стоит того?».

– «Заткнись! Я не маньяк-убийца какой-то, ясно? Скажи ей, дружище!».

«Правда? Разве ты не видишь, как колышется воздух? Разве не чуешь разносящуюся вонь? Разве ты не ощущаешь того, что должна ощущать?» – на этот раз искренне изумилась Я, демонстративно игнорируя мой призыв к Древнему. Симбионт молчал, и что-то очень недоброе было в той тишине, что разливалось по моему телу. Странное спокойствие наполняло его, и прыгая среди сосен, по глубокому снегу, я искренне захотела, чтобы внутри меня колотилось и бухало сердце, чтобы холод пробрал меня до костей, чтобы мне стало страшно до слез за детей, находящихся в этом праздничном доме… Но с каждым шагом, с каждым прыжком я ощущала лишь нарастающую озабоченность, переходящую в слабую заинтересованность. Странно, я никогда не смогла бы подумать, что способна на такие вот чувства, ведь сейчас мне предстояло столкнуться с чем-то неизведанным, уже поглотившим в своем чреве десяток фестралов, а я…

«Фестралов?» – мои губы скривились, когда Я буквально выплюнула это слово, огибая изогнутую ветвь, просевшую под тяжестью снега. Иглы прошли по моему телу, но не смогли пробиться сквозь шерсть. Я не удивилась – все шло так, как должно, и даже в таком небольшом одолжении я усмотрела проявление чьей-то воли, божественного порядка, что правил этим миром – «Только не нужно меня смешить, иначе я расплачусь – от боли. Фестралов! О, как низко пали некогда гордые… Гляди!».

– «На что?» – прошептала я, до боли выпучивая глаза в темноту, подсвеченную косыми лучами света, падавшим из окон дома. Странный это был свет – мерцающий, колеблющийся, словно за стеклами горели десятки свечей, но все, что я видела – это какие-то плоские, словно приклеенные к окнам картинки, изображающие коридоры и пустые комнаты дома – «Мне кажется, это не настоящее. Иллюзия? Как на амулетах?».

– «Да, и наложенная мастерски, должна заметить!» – улыбнулась чему-то Я, но тотчас же осеклась, ощутив, как нахмурился мой лоб под мокрой, обледеневшей челкой черно-красной гривы – «Гляди! Гляди вперед! Ну неужели она не научила тебя? Неужели не рассказала? Неужели не дала то, что ты заслужила по праву? Заслужила больше, чем все они, вместе взятые?!».

– «Да на что гля… Blyad!» – зажмурившись, я вновь встряхнула головой, решив не спорить сама с собой, и после задания тотчас же сдаться в добрые и надежные копыта санитаров, но стоило мне открыть глаза… Разноцветные круги, плававшие в них после долгого разглядывания иллюзий, наложенных на окна, постепенно исчезали, уступая место едва заметному движению воздуха, проступавшему буквально перед моим носом. Едва заметные волны искажений, колыхаясь, поднимались от поверхности снега, на котором я заметила странные, серые разводы. Они исчезали, лишь стоило мне бросить на них свой взгляд, и тотчас же появлялись обратно, маяча на периферии зрения, в уголках моих глаз. Что-то подобное я видела в замке Ириса и в Сталлионграде, когда сумасшедший маг решил прибегнуть к вырывающим душу заклятьям, но эти рисунки на снегу… Я даже не знала, что именно могло их оставить. Ну не неопознанный же летающий объект?

«А ты сильна…» – изумленно прошептала Я, старательно пряча от меня свое удивление – «С первого раза… Я думаю, это магия».

– «Твайлайт бы тебе рассказала, что такое магия, и почему ее нельзя видеть!» – огрызнулась я, стараясь удержаться за тонкую соломинку самоиронии, удерживающую меня от скатывания в пучину кошмара и сумасшествия, наполненного иллюзиями и раздававшимися в моей голове голосами. Древний был тут, я его ощущала, но он отчего-то не вмешивался, буквально демонстративно маяча где-то внутри. Почему он это не остановит? Почему не поможет? Почему не прекратит? Ответа не было, и все, что мне оставалось – это брести среди сосен по узкой тропинке, идущей вдоль дома, осторожно перепрыгивая сквозь невысокие заборчики колышущегося воздуха, в беспорядке набросанные вдоль и поперек неширокой дорожки. Задняя часть дома, казалось, примыкала к расположенной за ним вековой скале, но обойдя его, я заметила узкую тропку, ведущую к задней двери, искусно замаскированной вечнозеленым кустом, склонившимся под тяжестью снега. Наверное, она тоже была укрыла иллюзией, но думаю, тут неизвестный искусник перемудрил, ведь тропинка, упиравшаяся в голую стену и куст, сама по себе вызывала множество вопросов и подозрений. Прилипчивый голос утих, отпустив мой рот и прекратив терзать мои голосовые связки, и, наверное, я бы расслабилась… Если бы не стойкое ощущение какой-то неправильности во всем теле.

Признаться, очень притягательной неправильности.

Подпрыгнув, я хлопнула крыльями и подскочила на несколько метров вверх, подняв целое облако снега. Плевать – задняя стена не имела окон, а единственное окошко мансарды[23] находилось на третьем этаже особняка, возле самой трубы, из которой тихо и мирно поднимался столб дыма, рассеиваемый в воздухе хитроумным устройством, похожим на быстро вращавшийся барабан со множеством изогнутых лопаток. Конечно, оно было заперто – вряд ли нашелся бы глупец, что как в дешевых комиксах или древних человеческих фильмах, оставил бы его открытым посреди мягкой, но все же зимы. На помощь снова пришли когти – молочно-белые клинки с тихим потрескиванием расширили щель между рамой и створкой, что позволило попросту скинуть запор, и ввалиться прямиком в ванную комнату, едва не чебурахнувшись в ванную, еще мокрую после чьего-то купания.

– «Богини, благословите тех идиотов, что переняли у англосаксов привычку строить дома с окнами в ванных и туалетах!» – прошептала я, прижав уши к голове от звука копыт, стукнувших о кафель. Зверски чесалась голова, особенно в области того места, где осталась маленькая ямочка, словно кратер, словно могилка на месте чьих-то несбывшихся надежд. Зуд усиливался и нарастал, волнами прокатываясь по всей голове и отдавая в лопатки и спину, но на фоне того неестественного спокойствия, окутавшего мое тело, он казался лишь раздражающей, досадной помехой. Сердце билось спокойно и ровно, дыхание не учащалось, ноги и крылья не дрожали – я ощущала себя каким-то киборгом, бездушной машиной-убийцей, крадущейся из ванной в поисках жертв. Смешно? А мне было абсолютно все равно. Тревожно – но в то же время я ощущала устрашающую целесообразность всего, что творилось со мной и вокруг, и это пугало… Должно было пугать. Нет, с этой чесоткой нужно было что-то делать. Она отвлекала, и я едва успела затормозить, когда за углом коридора послышались осторожные шаги. Кто-то шел по паласу, осторожно ступая обутыми в накопытники ногами, и явно направляясь сюда. Колебания воздуха усилились, и предваряя заворачивавшую за угол фигуру, вперед нее, появились те самые странные разводы, на этот раз, исходящие от тела идущего… А вернее – от надетой на него брони.

Шаги замедлились, и я услышала, как неизвестный переступил с ноги на ногу, по-видимому, привлеченный приоткрытой дверью в ванную комнату, из которой уже сквозил холодный зимний ветерок. Постояв, он начал подкрадываться, заставив мои губы раздвинуться в ироничной усмешке – ну надо же было додуматься до такого! Похоже, похитители были достаточно самонадеянными, раз приперлись в Обитель в броне, решив таким образом, что она защитит их от обитателей этого места. И мы умудрились пропустить этих охламонов? Насмешливо покачав головой, я бросила взгляд на лежавшую на раковине занавеску, за которую я так неаккуратно цеплялась, выбираясь из ванной, оценив ее плотность и вес. Что ж, думаю, подойдет.

Занавеска не подвела, и спустя буквально тридцать секунд, я водружала в пустую ванную спеленатое тело кобылы. Зайдя, она не нашла ничего лучше, чем дернуть за веревочку, зажигая в комнате свет, после чего – долго моргать от яркого, бьющего в глаза света. Опустившаяся на ее голову занавеска, дважды обернутая вокруг головы и завязанная на горле, предотвратила истязание моих бедных нервов различными непристойными криками, а полотенца, так удачно обнаружившиеся в ящике банного столика, оказались неплохим средством для фиксации копыт за спиной. Освобождение от брони оказалось делом муторным и долгим, в процессе которого зафиксированная незнакомка – а это оказалась кобыла – никак не хотела мне помогать, и даже войти в мое положение отказалась. Пришлось ее стукнуть по глупой голове, и обдирая кончики копыт, самой возиться с пряжками и цепочками, которыми была усеяна броня.

– «Ну прямо клуб садомазохистов!» – сердито шептала я, застегивая на себе всю эту тряхомундию, и в который раз ощущая, как неприятно поскрипывают кончики копыт, задевая за разные железяки. К счастью, опыт легионера меня не подвел, и вскоре, я уже выходила из ванной, обложив свою жертву полотенцами, на случай, если ей захочется пошуметь. Конечно, серьезных усилий они не выдержат, но по крайней мере, не дадут ей выбраться из белого, фаянсового плена, а большего мне и не было нужно. Осторожно ступая, я постаралась привыкнуть к незнакомым, чуть великоватым для меня накопытникам, но вскоре осмелела, и принялась топать, имитируя походку гвардейцев. Почему их? Да потому что броня на кобыле была хоть и не стандартного, гвардейского образца, но я вряд ли смогла бы забыть эти черные латы, словно специально скопированные с ранних образцов Легиона, прекрасно защищавшие своих хозяев в тот злополучный день, когда две сотни закованных в черно-красные латы гвардейцев, под предводительством своего командора, взяли штурмом казармы наших кентурий. А если верить моему сумасшествию, да еще и сделать скидку на то, что эти колыхания воздуха и впрямь были видимыми следами магии, вырисовывалась довольно неприятная картина. Но что значило их присутствие в этом месте? Вайт Шилд решил поиграть в высокую политику, или ощутил себя достаточно сильным для того, чтобы приглядывать за младшей из правительниц страны? Вроде как старшая и так под его неусыпным надзором… А может, это была совсем не его идея? Помнится, Селестия как-то слишком быстро сдалась, удивив поспешным согласием даже Луну… И почему так чешется голова?

Спустившись по новенькой лестнице, я очутилась в длинном коридоре. Действительно, все, что мы видели через окна, было иллюзией – внутренности дома были темны и неприветливы, и если бы не запах жилья и готовящейся еды, доносившийся откуда-то снизу, можно было бы подумать, что тут никто не живет. Услышав приглушенные голоса, я направилась к двойным дверям, за которыми общались какие-то пони, по пути, оглядываясь по сторонам, и не заметив ничего подозрительного, приникла ухом к едва заметной щели возле дверного косяка. Замочная скважина была совсем рядом, но я бы не рискнула пользоваться столь примитивным трюком в том месте, где бродит умелец, способный магией прятать целый дом!

– «Так значит, больше вы нечего добавить не можете?» – голоса стали слышнее. Похоже, в комнате находились двое, ведя негромкий разговор. Первого я точно не знала, а вот кто был второй? – «Поймите, мисс Стренберри, что любая, даже самая незначительная вещь, которую вы сможете вспомнить, очень поможет нам в нашем деле. Не торопитесь, подумайте и не волнуйтесь – вы в безопасности в этом доме».

– «Я так испугалась, когда вы выскочили из сугроба!» – взволнованно вздохнул кобылий голос. Дверь скрадывала отдельные слова, оставляя лишь интонации, и я не могла сказать, кому он принадлежит – «А где моя Лили? С ней точно все в порядке?».

«Лили?».

«Ох, прекрати! Мы тут не за тем, чтобы искать чьего-то отпрыска! О своих подумай!».

– «Она под надежной защитой, в соседнем крыле. Спит в гостевой комнате, как мне сообщали недавно» – успокаивающим тоном произнес жеребец. Судя по тому, как сухо и официально звучал его голос, он повторил эту фразу уже не один раз – «Не бойтесь. Здесь вы в полной безопасности. Никто не найдет вас в этом месте, включая местных монстров».

– «Они оказались такими разными…» – потрясенно произнесла кобыла, в то время как я поежилась от нехорошего ощущения, навеянного последними словами неизвестного, заставившего множество мурашек промчаться по моей спине – «Молодые – они злые и очень страшные. Старшие… Они тоже недобрые, но очень спокойные. И гоняют молодых почем зря. А есть еще обычные пегасы – как молодые, так и не очень. Они…».

Дослушать я не успела. В коридоре, где-то впереди, послышались приближающиеся шаги, и возле лестницы возникла фигура в черных доспехах, явно направлявшаяся в мою сторону. Бежать не было смысла – меня уже заметили, и я едва успела отпрянуть от двери, делая вид, что только-только спустилась с лестницы на третий этаж. Время для меня словно остановилось, и я успела разглядеть каждую заклепку, каждый шнурок на доспехе незнакомца, как и я, пренебрегшего шлемом, болтавшимся у него на плече. Его голова оставалась в тени, и я уже напряглась в ожидании короткой схватки, как вдруг, маячившая фигура вскинула обутую в накопытник, правую ногу в коротком, энергичном жесте, должно быть, означавшим приветствие.

– «Все в порядке?».

– «Эмммм… Да-да. Все хорошо» – пожалуй, я могла бы собой гордиться, ведь первым моим желанием было вякнуть «Что?!», примерно сразу же после «Сдавайся, гвардейская мразь!». Но все-таки, я пересилила себя, и нарочито покашляв, просипела – «Простыла. Внизу все тихо?».

– «Естественно. А тебе нужно меньше сосулек есть!» – фыркнул незнакомец, отворачиваясь и вновь исчезая на лестнице. Проводив его взглядом, я шумно выдохнула и оперлась о столбик перил, ощущая, как нарастает внутри меня напряжение, разрушая настораживающую меня бесчувственность, неживой автоматизм. Не много, и не сразу, но начало этому процессу было положено, слегка приподняв подспудно давивший на меня груз озабоченности и недоумения собственным состоянием. Похоже, моя белая шкурка и полумрак, царящий в коридоре, смогли обмануть этого гвардейца, но впредь, мне следовало вести себя осторожнее, ведь удача не может продолжаться вечно. Ладно, а что поделывают наши шпионы?

– «Эй, Биджей!».

Раздавшийся из-за двери, негромкий голос заставил меня мигом оказаться на ногах. Гвардеец меня не узнал – так может, не узнают и эти? В коридоре было темно, и я понадеялась, что хриплый голос и полумрак введут в заблуждение остальных посланцев командора, сколько бы их ни было в этой дыре. Глубоко вздохнув и задержав дыхание, я подошла к двери, и сунула нос в приоткрывшуюся щель.

– «Тут!».

Их было всего двое – единорог и его гостья, сидящая боком ко мне. Из комнаты был только один выход, а висевшая под абажуром лампа с тусклым кристаллом освещала крошечный пятачок над столом. Ну просто идеальная сцена – грех было такой не воспользоваться.

– «Нашей гостье потребуется еще кофе. Скажи Слиму, что…» – остаток фразу утонул в коротком хрипе, когда моя метнувшаяся вперед тушка буквально вдавила в стену поднимавшегося из-за стола легионера. Выщелкнув когти, я со свирепым выражением на морде уставилась в глаза ошарашенному жеребцу, краем глаза следя за «гостьей», которой оказалась уже знакомая мне, розовая кобыла. Даже если у моей жертвы и была мысль закричать, она тотчас же испарилось при виде длинных, белоснежных клинков, упершихся в дрогнувшую шею.

– «Только пикни!» – прорычала я, отмечая, как открывается рот отшатнувшейся к стене кобылы. Мое крыло оказалось быстрее, и розовая закашлялась, подавившись собственным криком, когда мое длинное маховое перо оказалось у нее во рту, прижимая голову к стенке.

Нет, что ни говори, а самые обычные крылья – это отчасти очень даже удобно. Попробовал бы кто из стражей провернуть такой фокус! Кстати, а где же они все?

– «Где мои дети?!» – признаюсь у меня была проблема понасущнее, чем пропавший десяток мышекрылых жеребцов и кобыл. Да, именно в этом порядке приоритеты выстроились у меня в голове, и семья была в нем на первом месте – «А ты, неблагодарная тварь, захлопни свой рот!».

– «Не смей ее пугать, мерзавка!» – попытался было воспрять духом гвардеец, но быстро затих, когда «когти» вонзились чуть глубже в его шею, выдавливая из него страдальческий хрип – «Что ты несешь? Где Биджей?».

«Пугни его, пожалуйста. Мы почти у цели. Скоро они обмочатся, и будут звать своих родителей, чтобы мы не делали им больно!».

– «Вы захватили двух пони, и мои братья слышали детский плач. Одну из них я вижу, а кто вторая? Белая кобыла, Клауд? Отвечай, где вы держите двух жеребят, которые были с ней, ssuka! Или последнее, что ты увидишь, будут твои кишки, которые я намотаю на шею этой вот «бедной, потерявшейся пони»! Говори, идиота кусок!».

– «Я ничего не… Уххх, да прекрати ты, безумная! Кто ты? Я ничего не знаю ни о каких жеребятах!» – как-то очень быстро сдался гвардеец. Его взгляд лишь однажды метнулся к двери, и больше не покидал моей морды. Слишком старательно, на мой взгляд – «Мы освободили эту пони и ее жеребенка, когда мы… Во время нашего визита в соседнюю долину. Ее дочь уже успокоилась и спит в комнате для гостей. Ее охраняют мои самые доверенные соратники, поэтому даже не вздумай попытаться причинить ей вред!».

«Он старается тянуть время…».

– «Это правда?» – я покосилась на розовую кобылу, все так же пришпиленную к стене моим крылом, перо которого по-прежнему торчало у нее во рту, прижимая к некрашеным бревнам. Она лихорадочно затрясла головой, глядя на меня с самым жалобным видом – «Хмммм… И кто же вы тогда такие? Кто не боится шариться здесь, в Обители Кошмаров?».

– «А, так ты не знаешь?» – с торжеством оскалился жеребец, несмотря на прижатые к его шее клинки – «Что ж, скоро ты с нами познакомишься!».

«Нажми уже, а! Еще немного! Ну неужели ты всегда такая робкая?».

– «Заткнись!» – рыкнула я, не соображая, говорю ли я это себе, или стоящим рядом со мной пони. Я хотела взволноваться, разозлиться, испугаться, в конце концов, за детей – ну хоть что-нибудь, что походило бы на чувства, но предавшее меня тело вновь отозвалось лишь слабым напряжением мышц, дрожь которых передалась клинкам, заставив умокнуть шипевшего какие-то угрозы единорога. Лишь сейчас я обратила внимание на его не слишком-то и длинный, казавшийся каким-то игрушечным рог, когда виденные мной ранее колебания воздуха, вдруг взорвались, словно прозрачный гейзер, опутывая белесую кость. Я напрягла мышцы и на всякий случай, прищурила глаза, прижавшись к напрягшемуся телу жеребца, еще не понимая, чего он задумал, но вскоре, ответ пришел сам собой, в виде вспышки холодного света, отшвырнувшего меня прочь, едва ли не до самой двери. К счастью, моя вторая нога, цеплявшаяся за нагрудник единорога, не подвела, и незадачливый носитель магии полетел вслед за мной, с глухим стуком приложившись головой о комод. Теперь уже ничто не мешало спасенной мной некогда кобыле громко заорать, призывая на мою голову гром, молнию, и нашествие незваных гостей, но скованная ужасом, она замешкалась – и в следующий миг, уже обнималась со стулом, который я, приподнявшись, метнула в осевшую на пол фигуру.

«Ну и что это за балаган? Что за низкосортная комедия? Самой-то не противно?».

– «Противно. Очень противно» – я поднялась на ноги, и с нарастающей злостью взглянула на прижимавшего к рогу копыта гвардейца. Похоже, уже в полете он пытался исполнить что-то еще, но невзначай, без малейшего умысла, соприкоснулся со мной своим блещущим рогом… И итог был вполне предсказуем. Подняв голову, я воткнула кипящий бешенством взгляд в тихо пискнувшую земнопони, скрючившуюся под столом – мне стоило закончить это бесчинство, прекратить ломать комедию и уже сделать хоть что-то… Но увы, все, что мне приходило на ум, было услужливо подкинуто мне вторым Я, изо всех сил развлекавшимся при полном попустительстве Духа. О да, я ощущала его, глубоко-глубоко, но в то же время, очень близко, и мне абсолютно не нравилось то, что я чувствовала в своей душе. Запутавшийся старикан, казалось, колебался, и был готов согласиться, и разрубить этот узел, просто закрыв глаза и отступив в сторону, чтобы не слышать, не видеть, не ощущать… Но я, а не Я, ощущала, что этому чувству нельзя было давать воли, как нельзя было выпускать из-под контроля то чувство ярости, что вскипело во мне при этой нелепой попытке освободиться – первое, что проснулось в бесчувственном теле.

«И что же ты предлагаешь?».

– «Я? Предлагаю?» – бормоча, я отступила назад, оглядывая открывавшуюся мне картину. Скорчившийся на полу единорог, переживавший мучительный приступ головной боли, раздиравший его мозг – похоже, молодчик еще не сталкивался со срывом заклинания? Странно… Юная пони – уже мать, раз за разом теряющая свое дитя, ставшее причиной всех ее бед, но в то же время, ставшее ее единственным сокровищем, памятью о исчезнувшем партнере. Пони скорчилась под столом и обхватив копытами голову, глухо стонала, похоже, испуганная до судорог.

И стена. Обыкновенная, не крашенная стена, аккуратно обшитая досками, она привлекла мое внимание своей простотой, странной созвучностью с тем, что творилось у меня в голове. Сродством с белым листом бумаги, на котором знающий мог написать что угодно – послание любви и выражение ненависти, грязную брань и совет путешествующим, восторги от достижений и муки творчества… Я же могла расписать ее кровью. Но именно этого я не могла, не хотела допустить, несмотря на всю жажду, запекшуюся у меня на губах в ожидании капелек алого. Да, я нуждалась в помощи, причем быстро, немедленно, пока еще не стало слишком поздно – но сейчас я нуждалась в чем-то большем, чем просто ярость берсерка или героическое рычание, в моем исполнении, выглядевшее хрипом умирающей таксы. Мне было нужно…

– «Скажи-ка, дружок» – присев рядом с единорогом, я нежно схватила его за рог, и не обращая внимания на рванувшиеся из-под моей ноги, беспорядочно хлещущие вокруг волны искажавшегося пространства, притянула голову гвардейца к своему носу. Мне вдруг безумно захотелось облизнуть эту витую, серую косточку, но сглотнув, я пересилила себя, взглянув в слезящиеся от боли глаза – «Скажи мне, сколько вас тут, и где вы держите тех, кто пришел сегодня ночью?».

– «Да… Отлягай себя… В зад…».

– «Не очень-то вежливо» – вздохнув, я поднялась, и покачивая головой, направилась в сторону земнопони. Увидев меня, бедняжка попыталась было спрятаться за ножкой стола, но я быстро выцарапала ее оттуда, и выволокла на свет, пресекая попытки прокопать себе путь через пол в соседнюю комнату – «Так, а ты? Ты знаешь, сколько вас было, когда вас захватили эти бравые ребята в черных доспехах?».

– «Янничегонезнаюпроститепроститепрости…».

– «Ясно. Замолчи» – легкая оплеуха, и забормотавшая что-то пони широко открыла глаза, уставившись на меня, словно мартышка – на подобравшегося к ней удава – «Скольких пони захватили эти черные?».

– «Т-только нас!» – вновь зажмурившись, прошипела пони. Я не понимала, чего именно она так боялась, но решила не вникать в этот вопрос. Не в это время. Не сейчас – «Пожалуйста… Лили… Не трогайте ее!».

– «Тогда сиди тихо-тихо, и вскоре, кто-нибудь отведет тебя к ней» – пообещала я. Дождавшись, когда дрожавшая в моих копытах земнопони вновь затрясла головой, я отпустила ее, и повернувшись к гвардейцу, вновь принялась созерцать деревянную стену. Интересно, а что если…

«Признаться, ты меня вдохновляешь» – шепнула себе Я, ощущая, как мои губы сомкнулись на шероховатой поверхности рога. Дернувшееся подо мной тело вдруг выгнулось и заплясало, пытаясь то скинуть со своей морды сжимавшие ее копыта, то оторвать мою голову от своего лба, в который уткнулся мой нос, сливавшийся с ним в непристойном акте глотания витой косточки, которую эти пони полагали символом своего рода – «Что ж, думаю, судьба не зря свела нас с тобой. И что же ты думаешь делать дальше?».

«Увидишь» – задумчиво улыбнулась я, глядя на вновь зарыдавшую земнопони, забившуюся под стол и не способную оторвать взгляд от разворачивавшейся перед ней картины – «У меня есть несколько интересных планов, которые только что пришли мне на ум. Кстати, поздравь меня, кто бы ты ни была – я сумасшедшая».

«О, ты не сумасшедшая» – хмыкнула Я, прислушиваясь к странному вкусу во рту – «Ты просто психопатка, и я, как искусный художник, как врач, хирургическими ножницами срезаю с тебя тонкую масочку кожи, открывая царящий под ней ад. Кажется, это слово ты шептала, когда имела в виду Тартар? Но не важно – делай то, что ты хочешь, ведь я чувствую, что ты готова».

– «Конечно» – поднявшись, я отпихнула от себя дрожавшего, словно в лихорадке, гвардейца, и вновь посмотрела на стену – «Что ж, думаю, теперь, нам потребуется лишь кисть – и немного краски. Свежей, алой краски».

* * *

– «Значит, так сие и написала? Восхитительно!».

– «Мне кажется, это было не смешно. По крайней мере, не для тех, кто был в доме» – на всякий случай, осторожно заметила я. Сейчас, по прошествии нескольких суток, все происходившее казалось мне глупым сном, сплошным недоразумением и верхом непрофессионализма – «Но знаешь, в чем-то я с тобой соглашусь – тебе стоило бы видеть их глаза, когда они таращились на огромную надпись «Тута была Скраппс!». [24] Представь, чего мне только стоило не заржать, рисуя этот бред?».

– «Вот теперь я вижу перед собой ту, прежнюю Скраппс Раг» – одобрительно улыбнулась мне мать, с царственной небрежностью откладывая в сторону бумаги, с легким шуршанием воспарившие куда-то к потолку. Осторожно подтолкнув копытом Санни, покатившегося ко мне, словно колобок, она насмешливо фыркнула на Берри, пытавшуюся с рычанием выдрать драгоценное перо из темно-синего крыла – «Значит, они тебя не заметили? Как же ты сумела так спрятаться?».

– «У меня… Я… У меня были хорошие учителя» – на секунду замешкавшись, выдавила я, вспоминая тот грохот и вспышку взрыва, выбившего стекла и раскидавшего собравшихся в зале гвардейцев. Притаившись на первом этаже, они явно поджидали кого-то, рассредоточившись по холлу и лестнице на второй этаж, и уж точно не ожидали гулкого взрыва, расшвырявшего по всему залу облаченные в черные латы тела. Клянусь, я всего лишь хотела отбросить их с дороги, как сделала когда-то на поле под Кантерлотом, и признаться, сама не ожидала такого эффекта. Оттолкнуть с дороги, выскочить на улицу и уже там, в небесах, поспорить в копытопашной со всеми, кто осмелится высунуть на улицу свой чересчур смелый нос – таков был мой гениальный план, но что-то явно пошло не так, и заметив взметнувшиеся передо мной прозрачные клубы вскипевшего отчего-то воздуха, я приняла единственно верное, как мне казалось, решение – путаясь в собственных ногах, попыталась отпрыгнуть, оказавшись подальше от опасного места…

Взрыв оглушил меня, швырнув о ближайшую стену. Держась копытами за голову, по привычке, вновь первой соприкоснувшейся с твердой поверхностью, я громко застонала, ощущая, что еще немного – и мой череп раскололся бы, как грецкий орех. Скорее всего, это меня и спасло – вооружившись парой фонарей, ворвавшиеся на шум вояки быстро откатили в сторонку всех пострадавших, включая меня, и с топотом ломанулись на второй этаж. Отлежавшись, я поднялась, и игнорируя шевелившихся вокруг меня пони, похромала в другой коридор, стараясь слинять до того, как обходившие пострадавших товарищей гвардейцы обратили бы на меня свое внимание. Хотя на мне были надеты точно такие же черные доспехи, я думаю, что меня быстро бы раскусили даже в холодной темноте – в конце концов, я даже не знала «своего» имени, которым могла бы прикрыться при первичной проверке. Как там ее звал этот единорог? Бамблби? Баджик? Блекджек?

«Ох, ну почему всегда голова, а? То голова, то нос! Это уже начинает входить в привычку!».

Громко охая и мечтая поскорее сдохнуть, я хромала по дому в поисках двери в подвал, желая просто лечь и зарыться головой в самый большой сугроб, чтобы только не чувствовать этой боли, вгрызавшейся в мою спину и лоб. Стальной штырь, застрявший в моей голове, вновь зашевелился, круша окружавшие его ткани, и вызывая у меня галлюцинации, видения и откровенно бредовые мысли. Не знаю, что помогало мне держаться, пробираясь сквозь качающийся, движущийся воздух, вдруг обретший плотность и ставший видимым для моих слезящихся глаз – то ли ободряющее ощущение невидимой руки симбионта, лежащей на моей шее, то ли щенячий восторг, с которым Я толкала вперед это едва бредущее впотьмах тело… Наполовину сползя, наполовину скатившись по лестнице, я обнаружила в подвале всю мышекрылую братию, довольно бесцеремонно прикованную цепями к тяжелым деревянным колодам, и нагло дрыхнущую в каком-то магическом сне. Укрывавшие их головы волны струящегося воздуха двоились и троились в моих глазах, складываясь в непонятные знаки, но озабоченная тем, чтобы не упасть, я мало обращала внимания на все эти пертурбации пространства – в конце концов, я же разговаривала и спорила сама с собой, и на фоне этого, любые галлюцинации лишь дополняли общую, довольно печальную, кстати, картину.

Попытка разбудить их оказалась той еще задачкой.

– «Да… Хорошие учителя» – повторила я, заботливо обнюхивая Санни, клубком из ножек и крыльев подкатившегося к моей груди. Убедившись, что со счастливо визжащим проказником ничего не случилось, я ласково потерлась носом о его бок, и легким движением головы запустила его обратно, в сторону Луны. Казалось, ему никогда не надоедала эта забава – «В любом случае, остальное сделала уже не я, а моя группа, которая и…».

– «Которая проспала все это время в грязном, вонючем подвале?» – вскинула бровь принцесса, осторожно снимая со спины Берри, почти расправившуюся с непокорным пером. Недовольно завопившая что-то дочь обижено чихнула в мою сторону, видя неодобрительно нахмуренные материнские брови, и с веселыми криками понеслась охотиться за моим хвостом, шуршавшим туда и сюда по пушистому ковру – «Хороши же воины ночи! Сие примерным им будет уроком – недооценивать врага твоего глупо и очень опасно».

– «Конечно, как хорошая ученица Обители, я не должна спрашивать о таком, но я все же рискну» – помявшись, решилась я на вопрос – «Им ничего не будет? Нет, я, конечно, не против всяческих наказаний, но все же…».

– «А что должно было бы с ними случиться?» – в своей неподражаемой манере, изогнула бровь Луна, похоже, находя забавным мою неловкую попытку вступиться за охламонов, ломанувшихся через окна, и попавших прямо в расставленную им ловушку – «Уж не считаешь ли ты их малыми жеребятами, как твои дети, к примеру, за которыми мне надобно было б следить? Они получили урок, и удостоятся выражения неудовольствия от старшего наставника Обители – чего же боле? Пойми, моя дорогая – поражение само по себе будет для них чувствительным ударом. Особенно – от гвардейцев».

– «Кстати, а кто они такие, выяснили?».

– «Это лишнее. Я знаю о них все» – махнула копытом мать, с явным превосходством отметая мои невысказанные опасения – «Они находятся в этом месте уже больше года. Ты удивлена?».

– «Д-даааа…» – вякнула я, пытаясь подобрать челюсть с пола – «Больше года? Но зачем?! Неужели кто-то взялся… Селестия. Точно. Больше некому».

– «Отличный анализ. Быстрый и абсолютно точный» – шутливо похвалила меня принцесса, принимая между передних ног мячик катившегося к ней внука. Зажав зубами свой хвост, и схватившись за задние ноги, он приглушенно хихикал и явно наслаждался этими покатушками. И как только голова не кружилась у сорванца – «Озвучь же свои мысли – как ты пришла к решению сему?».

– «Ну, мне показалось это очевидным. С командора бы сталось послать сюда соглядатаев, но если ты говоришь, что они находятся уже год, причем под твоим неусыпным надзором, то дело уже даже не в Шилде – ведь ты бы не упустила случая щелкнуть его по носу, верно?».

– «Неужели я настолько очевидна?».

– «Не совсем, но я поступила бы именно так».

– «Что ж, допустим» – подумав, кивнула головой мать, отправляя внука ко мне, словно мячик, на поле соперника – «И тогда ты подумала, что я вновь опасаюсь своей сестры?».

– «Ну… Да. Извини» – я скромно потупилась, опасаясь, что невольно обидела мать. После того примирения, она стала крайне ревностно относиться ко всему, что касалось ее взаимоотношений с сестрой, и вполне могло статься, что мой язык вновь заставил ее вспомнить не самые приятные моменты из прошлого – «Как хочешь, а после того, что она сделала, и что сделала я – я не могу перестать подозревать ее. Извини».

– «Не стоит. Хотя ты чересчур ее идеализируешь и боишься одновременно. А идея организовать тут тайный форпост Гвардии принадлежала именно мне» – замолкнув, Луна явно наслаждалась моей глупой, полыхающей мордой – «Да-да, представь себе. Не только ты не забыла тот случай на свадьбе, но не забыла его и Селестия. Поэтому, когда она попросила меня заняться обучением ее личной стражи, на которую будет возложена ответственность за охрану покоев и персоны правительницы Эквестрии во время проведения всяческих публичных мероприятий, я решила – а что может быть лучше для такого рода охранников, как пребывание в том месте, где опасность становится неотъемлемым условием существования? Именно поэтому они наложили на дом множество разных чар, забившись в него, словно крысы. Сему я не препятствовала — пусть действуют так, как умеют».

– «Ага. То-то весь мой десяток и не вякнул, когда попал к этим «крысам», правда?» – не переставая удивляться, запальчиво возразила я, изо всех сил борясь с ощущением, что меня опять где-то обманули, чего-то недодали и вообще, использовали, как всегда – «Кажется, ты их недооценила!».

– «Не я, а вы» – заметила Луна. Да, это был камень в мой огород. Поддев носом верещащего сына, я ухватила его поплотнее, и принялась водить носом по спинке, зарывшись носом в мягкую, пахнущую домашним уютом шерстку. Близился вечер, и я решила понемногу успокоить разыгравшихся близнецов, чтобы потом не мучиться, укладывая спать расшалившихся жеребят – «Они учатся, и признаться, я считаю, что они уже достигли многого. Вашу группу, например, обнаружили еще во время ваших поисков, похожих больше на хаотичные метания по всей долине. Конечно, они были и остаются гвардейцами, и не преминули нажаловаться мне на использование «неподобающих чести воителя приемов» со стороны одной белой пегаски. Ты и вправду швырялась в них чем-то горючим и оглушающим, Скраппи?».

– «Я? Нет! Это… Это было… Это была случайность!» – я не понимала, почему я так испугалась, но в тот момент, все слова, которые я готовила для этого разговора, и которые, при должном подходе, должны были пролить свет на все странности, что я встретила в этом доме, замерзли у меня на языке. Какие-то еще не оформившиеся подозрения и страхи, ледяной коркой сковавшие мое тело, заставили меня запинаться и лопотать бессмысленные оправдания, в которые я не верила и сама – «Я просто хотела снести их – ну, помнишь, как я делала когда-то? Хотела махнуть крыльями, а оно вот так вот… Само… Получилось».

– «Вижу. Что ж, действительно, получилось» – после недолгого молчания, нейтральным тоном заметила мать.

«Догадалась? Нет, никто же ничего не видел! Этого не могло быть, потому что… Я просто смогла вызвать этот огненный вихрь в доме. В миниатюре. Вот и все!».

– «Ну хорошо. Оставим это, тем более, как я поняла, ты и сама еще не до конца научилась контролировать эту, чрезвычайно полезную, нужно сказать, способность».

– «Да-да. Я… Я обещаю, я буду учиться. Не знаю, что на меня нашло!» – выдохнула я. Кажется, что-то страшное миновало, мазнув меня на прощанье хвостом, но что – я и сама не смогла бы сказать, ощущая лишь уходящий страх от чего-то огромного, пролетевшего мимо меня, словно поезд, словно опускающийся топор палача. После всего, что случилось в Ядре год назад, я уже почти изжила свой страх перед принцессами, как и говорила когда-то Бабуля, но одно дело – быть забавной комнатной зверушкой, способной порычать на бесцеремонного гостя или мило напрудить на чей-нибудь подол, а другое – оказаться опасной сумасшедшей, обуреваемой видениями и однажды вкусившей запретной для всех живых силы. «А ведь я тебе говорила!» – мне показалось, что вот-вот, и в черепе у меня вновь раздастся приятный, столь мило картавящий голосок – но нет. В голове была абсолютная, оглушающая тишина.

– «Скажи, а… А магию можно видеть?».

– «Конечно!» – немного удивилась Луна – «Зависит сие от того, с какой целью призывает единорог свои силы, и сколько усилий он приложит к искомому. Цвет магии не имеет значения, как не имеет значения и само свечение, ибо это лишь внешний, поверхностный слой. Позволь узнать, а почему ты спросила?».

«Нет, точно подозревает! Но я не могу рассказать – не здесь! Не сейчас!».

– «Просто… В общем, одна моя подруга – не я, заметь! – сказала, что магию можно увидеть. Ну, то есть, наложенные на предметы и места заклинания. Сторожевые там, или просто усиливающие броню. Такое невозможно?».

– «Я сомневаюсь, что в магических трактатах ты встретишь что-либо подобное» – покачала головой мать, с не понравившейся мне проницательностью глядя в мои бегающие глаза – «Магия – это проявление внутренней силы единорога. Она требует изучения и тренировок, и действует только по твоей воле, делая что-то определенное – то, что ты желаешь сделать. Нельзя просто «видеть» чьи-то заклинания, словно вязь древних рун, накладываемых на само пространство. По крайней мере, еще ни один единорог – даже Старсвирл Бородатый, заметь — не пытался заставить себя использовать магию постоянно. Иначе он быстро сошел бы с ума. Прежде, чем перегореть, конечно же».

– «Оу…» – я растеряно ковырнула копытом ковер – «Значит, и слышать при этом голоса – тоже невозможно?».

– «Голоса? Поясни».

– «Ну, голоса в голове. Говорящие про разные чудные вещи» – окончательно запутавшись, я просто махнула копытом, и принялась отдирать дочь от хвоста, над которым нависла нешуточная угроза превращения в обкусанную кочерыжку – «Ну, она говорила мне, что… В общем, голоса советовали ей обратить внимание на это, поглядеть на то… А потом она вдруг стала видеть разные вещи. Вот».

– «И мне еще нужно что-то пояснять?» – подняла бровь Луна, с интересом глядя на то, как я пытаюсь спасти остатки своего изжеванного хвоста из маленького, слюнявого рта – «И что же это был за голос, все-таки? Ну, который разговаривал в голове твоей подруги?».

– «Ну, голос. Обычный голос. Хосспади, ну… Ну просто голос. Он говорит вещи… Всякие вещи» – натужно рассмеялась я, ощущая, как глупо и жалко выгляжу в глазах матери, внимательно наблюдавшей за тем, как я пытаюсь поймать убегающую от меня дочку. Берри явно не собиралась успокаиваться, и предчувствуя скорое купание и ежевечерний ритуал с укладыванием в кроватку, решила оторваться по полной, с дикими воплями бросившись от меня за диван – «Извини, что беспокою. Просто у моей подруги, в голове, вдруг стал появляться голос, и я решила спросить, что ты думаешь об этом. Вот и все».

– «И давно?».

– «Ну… Уже почти полгода. А что?».

– «Мило, что ты сообщила мне об этом лишь сейчас» – с холодком откликнулась Луна. По хлопку ее копыт, дверь в покои принцессы отворилась, и поклонившиеся ей служанки, словно два белых призрака, поплыли по комнате, собирая разбросанные игрушки и отлавливая близнецов. Задрав, словно флаги, развевающиеся хвосты, жеребята с развеселыми воплями носились по комнате, но, как и вчера, и позавчера, и в любой другой день, их вечерний бунт был быстро и профессионально подавлен – признаться, за эти месяцы Мист и Клауд поднаторели в искусстве заботы о двух непоседливых жеребятах – «Так значит, уже год? И она живет тут, в Обители?».

– «Эммм… Нет-нет, она живет… Ну, далеко. Даже не в Понивилле» – проводив глазами служанок, утащивших голосящих отпрысков на ежевечернюю экзекуцию, прозываемую «водные процедуры для малышей», я уставилась в густой, белоснежный ковер, словно в нем, среди мягких ворсинок, мне мог случайно попасться совет, как избежать этого разговора, который я сдуру затеяла с той, кто был воплощением магии, хотя и довольно специфической, стоило признать – «Просто… Ну… Забудь, ладно? Это все равно слишком сложная для меня материя. Ты же знаешь, что я не умею колдовать. В конце концов, я пегас, правда? А пегасы не умеют пользоваться магией, это знает каждый! Уммм… Правда?».

– «Безусловно. Той магией, какая сродственна и свойственна единорогам – нет» – понятливо кивнула головой принцесса, опускаясь рядом со мной на ковер. Мягкий, свет заходящего солнца красил комнату во все оттенки розового, и я невольно залюбовалась солнечным лучиком, отразившимся от накопытника Луны на мой уродливый шрам, не подвластный ни одному косметическому заклинанию. А ведь когда-то у меня было довольно симпатичное тело, на которое клевали не только жеребцы, но и даже мои подруги…

– «Но даже у пегасов, даже у земнопони – у них у всех есть своя магия, свои силы, которые сродни биению сердца нашего мира, и потушить их не может никто… Ну, почти никто. Но это древние легенды».

– «Легенды?» – слабо заинтересовалась я, но вновь приуныла, ощущая, как огонек заинтересованности погас, как свеча на ветру – «А, эти легенды. Мрак, тьма, ужас, и все подобные вещи. Придет Разрушитель, который сделает со всеми что-то нехорошее – в вашем случае, он, наверное, должен сожрать всю магию, верно? Эх, знали бы вы… В общем, этих легенд и в наше время было полно. Ну, во время людей, что б ты знала».

– «Безусловно!» – отрубила Луна, глядя сверху вниз на мою обеспокоенную морду. Сменить тему оказалось невероятно сложно, и до самого последнего слова я подспудно ожидала какого-то сопротивления, внутреннего или внешнего – но все обошлось. В голове крутились мысли и страхи, и никаких посторонних или потусторонних голосов. Даже Древний затих, словно затаив дыхание в ожидании скорой развязки – «Я вижу, к чему ты ведешь. Об этом нужно спросить у Селестии, но я думаю, эти легенды не имеют к тебе никакого отношения. Зло повержено, и оно не вернется. А уж что касается голосов – и в мои времена это считалось очень нехорошим признаком, знаешь ли. Если ты так волнуешься за нее, я непременно прослежу, чтобы профессор Сниддл обратил на ее здоровье самое пристальное внимание, и приложил все свои силы и уменье, наставив твою подругу на путь исцеления».

– «Ага. То есть, заперев подальше и поглубже» – фыркнула я, но уже без особого возмущения. Сбросив с себя часть груза тяготивших меня тайн, я почувствовала себя гораздо легче, словно храня их, я таскала на себе мешки с тяжеленными камнями – «Нет-нет, я разберусь. В конце концов, она уже пожилая пони, а ты ведь знаешь, какими они могут быть странными, правда? Кстати, ты только не обижайся, ведь я прекрасно понимаю, что это я настояла на нашей поездке сюда, в Обитель Кошмаров, но теперь мне кажется, что мое время тут вышло. Что пора возвращаться домой. Конечно, я ни на чем не настаиваю, и этот год прошел очень плодотворно, но…».

– «Но ты стала для этого места уж слишком сильна?» – как-то очень тонко усмехнулась принцесса, разом озвучив все то, что скрывалось за моими, коряво звучащими словами – «Ну-ну, моя верная Скраппи, не куксись. После всех этих жалоб и отчетов, после того случая с инструктором и мантикорой, я поняла, что ты получила то, что хотела. Быстрее, чем мы рассчитывали, но думаю, так будет даже лучше. Что ж, если ты считаешь, что сама справишься как со своей подругой, так и с обязанностями легата – так тому и быть. Но чем ты думала заняться дальше?».

– «А у меня есть выбор?» – вскинула брови я, ощущая тепло и запах ночных трав, исходящий от бока лежавшего рядом со мной аликорна – «Ну, я имею в виду… Ты хочешь, чтобы я делала что-то иное, нежели гоняла своих охламонов по плацу?».

– «А ты не задумывалась об иной судьбе?».

– «Ну… Задумывалась. Все чаще» – опустив голову призналась я. Солнечный зайчик перепрыгнул с ноги на мой нос, в конце концов, заставив меня громко и прочувственно чихнуть – «Я чувствую, что что-то меняется вокруг меня. Даже тут, даже в Обители. Общаясь с другими, я ощущаю себя камнем, скользящим по поверхности черного пруда. Я несусь вперед, но не могу ни взлететь, ни погрузиться, и просто прыгаю по темной воде, делая очередной «блинчик» [25], искушая судьбу и калеча тех, кто находится рядом. Ведь ты не поверила этим рассказам про мантикору, правда?».

– «Ни на миг» – губы принцессы на секунду дрогнули в слабой усмешке – «Но этому есть объяснение».

– «И какое?» – печально покачав головой, я уставилась на догоравший закат – «Я приходила к Монинг Рампейдж после того, как Флинт объявил, что она вне опасности. Она отказалась даже разговаривать со мной. Я просто сидела с ней рядом, и даже напросилась ухаживать за ней, но быстро поняла, что делаю все только хуже. Появляясь рядом, я была для нее напоминанием о произошедшем, но она так и не сказала, что за нелепые обвинения она выкрикивала в мой адрес».

– «Вполне возможно, что это были переживания, связанные с ее службой в Гвардии?» – предположила Луна – «Нынешние пони – не чета прежним силачам, и вполне может статься, что в твоем новом облике она увидела что-то из того, что произошло в том конфликте, что местные упорно называют «войной». Быть может, что-нибудь из детства, к примеру?».

– «Что ж, может быть. А вот у меня никогда не было детства» – пробормотала я, любуясь зимним солнцем, медленно скрывавшимся в черных тучах, окружавших долину – «Иногда, глядя в зимнее небо, я мечтаю о том, какой бы я была, если бы родилась у обычных родителей. Знаешь, как я представляю себе свою комнату? Это мансарда в двухэтажном доме – старом, трескучем, высушенным солнцем, как сухарь. Деревянный пол с половичком из толстых, крашенных веревочек, бумажные обои на стенах, наклеенные прямо на доски, и скат нависающей надо мной крыши с потемневшими от времени стропилами. Старая люстра с тканевым абажуром, тумбочка у окна и комод – вот и все ее убранство, все деревянное, с покосившимися от времени дверцами и лакированными некогда стенками, теперь уже облезшими и выцветшими, на которых, в укромных местах, чьи-то шаловливые копытца уже нарисовали звездочки, пони и цветы. Они полустерты – мама заставила их смывать, но следы, оставшиеся на дереве, не смываются – как и воспоминания. Ах да, я забыла про постель. У меня была бы старенькая кровать, с высоким изголовьем, шатким и гулким, которое так здорово было бы раскачивать, держась за тяжелые, деревянные шары, и воображая себя то смелым капитаном за штурвалом корабля, то несущимся по пустыне возницей, уводящим экипаж от преследующих его бизонов… Конечно, его частенько приходилось бы чинить, и мне нередко попадало бы от родителей, но думаю, оно точно стоило бы того. Интересно, что было бы на нем изображено? Солнце? Луна? А может, персонажи детских сказок, перенесенных с книжных картинок на дерево инструментом умелого столяра – медведи, зайцы, птицы? Или все три вида пони, свивающиеся в бесконечный круг жизни вокруг двух светил, истертые прикосновениями детских копыт… На стене, над кроватью, висело бы несколько портретов – в допотопных, деревянных рамках, напоминающих широкие доски, в центре которых, из овального отверстия, каждый день на меня глядели бы уже плохо различимые фигуры – я вряд ли бы знала точно, кто эти пони на выцветших, пожелтевших карандашных портретах, но выбрасывать их было бы жаль, для гостиной они не годились, и со временем, эти картинки занимали бы место у меня на стене, рядом с полкой, на которой, вперемешку с книгами, стояли бы куклы и статуэтки. Наверное, там был бы смелый пегас, взмывающий в высь с облаков, поднявшийся на дыбы единорог, пронзающий рогом небо, и уж наверняка – земнопони, сидящий или стоящий, с отломанным ухом и пожеванным хвостом. Портфель и тетради, учебники из грубой бумаги лежали бы на невысоком комоде, стоявшим под самым окном, между ножек которого ждал меня мячик, даже в тиши этой комнаты еще еле слышно звенящий под ударами юных копыт, которыми его награждала непоседливая детвора, до самого вечера бегавшая по улицам маленького, провинциального городка. Ему пришлось бы ждать долго, ведь его хозяйки пока нет. Ведь она… Ведь ее самой тоже… Еще нет».

Луна молчала, лишь кончик ее крыла медленно скользил по моей спине, заставляя крылья приподниматься, а ноги – забавно подергиваться, когда завитушка махового пера проходила у меня над крестцом. Интересно, и как она летает, с такими вот изысками моды на крыльях?

– «Ты можешь уйти из Легиона» – наконец, негромко сказала она с непроницаемым выражением на морде – «Удивительно, но даже в твое отсутствие те, кто приходят в него, понемногу втягиваются в установленный тобой порядок службы, словно заражаясь этим безумием – или уходят навсегда. Признаться, сестра должна быть тебе благодарна – нюхнув легионерскую попону, возвращающиеся в Гвардию готовы служить на самых заштатных должностях, безропотно перенося поражение в звании и вознося молитвы о том, чтобы их командору не пришло в голову организовать что-то подобное у своих подчиненных. Потому ты можешь гордиться, и перейти на менее хлопотную должность – например, посла. Или капитана объединенной дворцовой стражи – в конце концов, кто, как не ты, обвела вокруг рога тех, кто будет служить под твоим началом? Думаю, после этого в твоем авторитете не посмеют сомневаться открыто, а ты получишь нехлопотную должность, возможность проводить больше времени с семьей и значимую прибавку к жалованию, не говоря уже о почетности данной службы. Соглашайся – и эта мечта может стать явью».

– «У тебя как-то не получается быть демоном-искусителем, мам» – ухмыльнулась я, стараясь сбросить негаданно накатившую меланхолию. Что-то в речи Луны меня настораживало, словно за ее словами лежало какое-то непонятное желание убедить меня принять ее предложение, быть может – любой ценой. Пожалуй, не стоило пропускать это мимо ушей, как я поступала чересчур часто в своей жизни, превратив это в своего рода привычку, за которую потом расплачивалась сполна – «По крайней мере, не со мной. Что-то случилось?».

– «О, и это говорит та, что провела незабываемую ночь в храме, посвященному моему величию?».

– «А вот теперь ты уходишь от вопроса!» – я растянула губы, выдавливая из себя дрожащую улыбку – «Что-то произошло? Это… Это касается меня? Моей семьи? Или что-то случилось вообще?».

– «Можно сказать и так» – помолчав, призналась принцесса, обхватывая меня теплым крылом. Погода стремительно портилась, и громады кочевых облаков плотно набились в долину, скрывая от нас последние лучи заходящего солнца – «Грифоны. Когда ты улетела, они раз за разом устраивали политические демарши, а недавно, выдвинули нам ультиматум».

– «Ультиматум?» – казалось, мой желудок ухнул куда-то вниз, пришпилив меня к полу прямо сквозь мягкий ковер – «Какого рода ультиматум?».

– «Они провозгласили, что смерть их соотечественников не может быть забыта или прощена. Безвинные жертвы не могут войти в посмертие, пока их убийца разгуливает на свободе» – за желчью и иронией, сквозящих в ее словах, голос матери все же выдал ее волнение и озабоченность, которые она всячески пыталась от меня скрыть – «Они требуют выдать им виновного в их поражении. Им нужен Мясник Дарккроушаттена. Они хотят тебя, Скраппс».

«Меня?».

Тишина, разлившаяся по комнате, была почти осязаемой.

– «Что ж… Я понимаю».

– «Неужели ты хоть на миг подумала, что мы отдадим кого бы то ни было этим пернатым кошкам?» – возмутилась было Луна, но тотчас же замолчала, увидев мое копыто, аккуратно опустившееся на ее накопытник, пытаясь скрыть свои чувства за маской великодержавной озабоченности происходящим. Признаться, получалось не очень.

– «Помнишь, что я сказала про детскую комнату?» – я тяжело вздохнула, сглатывая холодный комок, поселившийся у меня в горле. Дыхание Луны чуть заметно ерошило мою гриву, как легкий сквознячок, едва заметно играющийся занавесками у окна – «Я уверена, где-нибудь, на краю света, есть такой дом. Но пока я его не нашла… Я сделаю его там, в Понивилле. У моих детей и у твоих внуков будет детство, какого не было ни у меня, ни у того жеребенка, что мы похоронили в глухой деревушке, на севере ничейной земли. Которого были лишены все те, кто умер в застенках и каменоломнях грифонов. И за это – я буду зубами рвать тех, кто посягнет на эту мечту. Они решили посягнуть на наше будущее? Так пусть же готовятся встретится с жутким прошлым!».

– «Так значит ты решила?» – голос удочерившего меня существа был полон гордости и скрытой печали.

– «Да. Я возвращаюсь в Легион».

– «Ты уверена?» – внимательные глаза матери, казалось, пытались проникнуть в самую мою суть.

– «Уверена!» – коротко буркнула я. Прислушавшись к себе, я ощутила уверенность, исходящую от моего симбионта. Молчавший все эти дни, он обдумывал что-то, и время от времени, я ощущала что-то недоброе, исходившее от древнего существа. Теперь же, он просто лучился энергией и каким-то детским желанием быть нужным, заставив меня мысленно ухмыльнуться, сравнивая его со своим подрастающим сыном. Признаться, если бы не Графит, то я бы и не мечтала о лучшем отце для своего семейства – «Да, мы абсолютно уверены в этом. И еще одно…».

Поднявшись, я прошлась по комнате, разминая затекшие крылья, пока не остановилась у зеркала, внимательно глядя на отразившееся в нем тело белоснежной пегаски со спутанной, черно-красной гривой. Потрепанный и побитый, этот облик походил на старый боевой манекен, десятки которых я изрубила за эти два года. Теперь же, эта расцветка казалась мне чем-то чужеродным, незнакомым, и я впервые почувствовала, что начала понимать своего мужа, по заданию Госпожи, раз за разом, вынужденного влезать в ненавистную ему шкуру Стар Дрима.

– «Теперь я могу сказать точно – мне абсолютно не нравится эта расцветка!».

________________

[1] Отрог – небольшой горный хребет, отходящий от основного горного массива.

[2] На самом деле – Хуффингтон.

[3] Реборда – гребень на колесе, препятствующий его сходу с рельс.

[4] Донжон – главная, и обычно – самая высокая башня замка, находившаяся внутри крепостных стен. В ней располагалась оружейная, колодец и сокровищница крепости.

[5] Витис – палка из виноградной лозы, использовавшаяся для наказания древними римлянами.

[6] Стрелка – эластичная V-образная складка в основании копыта.

[7] ФАП – фельдшерско-акушерский пункт. По идее, медпункт для несерьезных болячек, обслуживающий сельский люд. На деле, функционировали как полноценные больнички для аборигенов, и были вынуждены заменять собой десяток врачей и полноценный стационар.

[8] Линимент (лат. Linimentum) – устаревшее название для мазей.

[9] Джеб – длинный, прямой удар в боксе.

[10] Кисея – легкая, полупрозрачная ткань для драпировок и декорирования помещений.

[11] Похоже, Скраппс иронизирует над маловразумительными названиями прыжков, выполняемых на скейтах, скейтбордах и велосипедах.

[12] Клей из кожи и обрезков рыбы, крепостью способный поспорить с современными химическими сортами. В XIX веке был известен по всему миру как «русский цемент» или «Isinglass», поставлялся из России преимущественно за границу, во все развитые страны мира, включая Новый Свет.

[13] Топоним – сложившееся название географического объекта.

[14] Собачья драка (англ. Dogfight) – вид ближнего боя на короткой дистанции, во время которого противники схватываются буквально грудь на грудь, и во время которого сложно применить какое-либо оружие.

[15] Лубок – негнущаяся фиксирующая накладка на поврежденную конечность, предназначенная для лечения травм опорно-двигательного аппарата.

[16] Morning Rampage – Утренняя Ярость. Игра слов.

[17] Утоптанная земля, на которой проходили поединки воинов в ранние и средние века.

[18] Грассирование – произнесение звука «Р» на французский манер. Легкая, милая картавость.

[19] Угол атаки крыла – угол между хордой крыла и набегающим на него потоком воздуха. Проще говоря, это угол, на которое отклоняется распахнутое крыло пегаса от продольной линии его тела, что позволяет либо опускаться, либо стремительно взлетать вверх.

[20] Стаер – бегун на длинные дистанции, от трех до сорока двух километров. Спринтер – бегун на дистанции короткие, стометровки, и прочую ерунду.

[21] Оникс – разновидность агата. Камень, сложенный из черных и белых полос. Впрочем, черные вкрапления могут варьироваться от светло-серого до темно-коричневых цветов.

[22] Сквэр (англ. Square) – Квадрат.

[23] Мансарда – жилое помещение на чердаке, потолок и одна из стен которого являются скатом крыши.

[24] «Scrapps wuz herе!» – плохой эквестрийский.

[25] «Блинчики» – распространенная забава, основанная на свойствах круглых и плоских камней рикошетить от поверхности воды, прыгая по ней, и оставляя за собой расходящиеся круги – «блинчики».

## Глава 3: "Камень у темной воды"

Однажды, уже после заключения мира, отец принимал у себя Солнцеподобную. С ней же была и Зверь. Застольные разговоры, приличествующие для гостей и хозяина, развлекавшего их разумной, неспешной беседой, касались всего, кроме прошедшей войны – слишком глубоки были раны на душах и телах бойцов с обеих сторон, но из-за вина, туманящего разум, или под влиянием скрытой под шкурой натуры, спор вырвался на волю, и поселил распрю между пирующими. Проигравшие, но с честью отступившие, боевые вожди стали хвастаться могучими воинами своих племен, что на потеху и вразумление внимательно глядевшим на них гостям, боролись друг с другом и демонстрировали знание воинского искусства. Послушав одних и других, отец не поверил словам одного из панцирных пони, что поборов любого их воина один на один, наши могучие хемуу отступят перед сотней таких же, даже превосходя их числом в сотню раз. «Какой из ваших лагерей я могу посетить, чтобы убедиться, что это не хвастовство?» — спросил он, вероятно, желая поймать пришельцев на лжи. «Да любой!» — с злобной радостью воскликнула Зверь в ответ на кроткий вопрос Солнцеподобной – «И ежели там найдется то, что будет мне или гостям не по нраву, я разрешаю им лично выпороть всех, ибо другого они не достойны!». Оставив своих преданных вождей и друзей оказывать знаки внимания Светозарной богине, он отбыл, но вскоре, вернулся назад.

Во время оставшегося пира он был молчалив, и поднимая заздравные чаши, нисколько не улыбался, бросая расстроенные взгляды на доблестных вождей, уверенными речами своими провозглашавших скорый расцвет моего народа, под мудрым управлением храброго владыки способного выдворить любых врагов из Великой Саванны.

«Мы были глупы, и не нам с ними ровняться» — сказал он, когда пир закончился, и злобно ухмыляющаяся Зверь покинула священное место, сопровождая отбывшую северную богиню – «В то время как наши вожди похвалялись своей храбростью на поле боя, проводя время в пирах и охотах, где забивали бессчетное количество животных и рабов, а воины их оттачивали мастерство в единичных поединках да братских междоусобицах, эти пришельцы ни минуты не сидели без дела. И оттого я нарекаю глупцом всякого, кто решит похваляться старинными обычаями схваток». По просьбе своих приближенных, Великий рассказал о лагерях, где даже после войны ни на секунду не замирала жизнь, поведав о виденных им ровных рядах белоснежных палаток, о сотнях одоспешенных пони, посвящавших каждую минуту тренировкам или укреплению лагеря, о злых и неутомимых мануу – пехотинцах, что в тяжелых своих доспехах, ведомые вожаками, действовали слажено и содружно, словно одно копыто, одна нога, одно крыло. «Время схваток один на один прошло» сказало он, проливая горькие слезы над поруганными заветами предков, что не спасли их народ в трудный час – «И надлежит нам безотлагательно думать, как можно исправить сие».

Иийиса Нгомо Сесе Квамбе, «В доме моего отца».

Что ж, процедура нашего отбытия запомнилась мне надолго.

Конечно, ее нельзя было сравнить даже с самым захудалым парадом, даже отбытие правительницы из какого-нибудь захолустного городка всегда обставлялось гораздо веселее и красочнее – я уже могла убедиться в этом, несколько раз сопровождая Принцессу Ночи на встречу с ее подданными. По крайней мере туда, где выныривавшая из облаков темно-фиолетовая повозка не заставляла пони с криками разбегаться во все стороны. Таких мест было не много, и каждый раз глядя на их жителей, с подобострастием склонявшихся перед своей повелительницей, я научилась улавливать скрытые движения в толпе – словно течения, скрывающиеся под поверхностью воды, и выдающие себя лишь легкой рябью и бурунами на ее поверхности, они были практически незаметными для непосвященного взгляда, и я искренне радовалась, в первые раз или два, по крайней мере пока заметившая мое веселье мать не обратила мое внимание на кое-какие нюансы этих встреч – и тогда все стало на свои места. С моих глаз упала пелена, и прибыв в очередной городишко – кажется, это был расположенный на север от Понивилля Холлоу Шейдс – я внимательно, новым взглядом оглядывала толпящихся перед нами пони, видя заискивающие улыбки и дрожащие ноги, готовые согнуться в подобострастном поклоне, а за спинами их владельцев – напряженные, расчетливые глаза жен, мужей и родителей, что-то одобрительно шипевших своим родственничкам и чадам в то время, когда, как им казалось, сиятельная гостья была отвлечена чем-то другим. Похоже, с течением лет, прошедших после возвращения сестры эквестрийской правительницы, в обществе пони появились, наконец, те, кто не то что бы не боялся новую-старую принцессу – не думаю, что среди обывателей было много таких смельчаков, никогда не слышавших о Найтмер Мун – но, по крайней мере, пытающиеся извлечь из своего служения или демонстративной лояльности младшей из двух сестер какую-либо выгоду. Знала ли об этом Луна? Знала, наверное, иначе не обратила бы мое внимание на подобострастие некоторых своих подданных, но, похоже, воспринимала это как должное – не демонстрируя, подобно Селестии, маску благожелательного интереса ко всему, что нес очередной соискатель внимания правительницы, но игнорируя все то, что не попадало в сферу ее интересов или считалось ей недостойным внимания коронованной особы. Я не уставала поражаться столь непонятному для меня, необычному складу характера и ума, демонстрируя которые, она каждый раз ставила в тупик не только меня, но и окружающих ее пони.

Во время отбытия из Обители все было гораздо скромнее – на площадках вновь отстроенных башен собралось несколько десятков стражей, и еще больше порхало вокруг, с крайне деловым видом проносясь на почтительно расстоянии от башни. Среди серых теней я с удивлением отмечала и обычных, еще не получивших облика пегасов – то ли идея наказания путtм принудительного эксгибиционизма, по моему примеру, что называется, пошла в массы, то ли это был такой незамысловатый план моего прикрытия, наскоро придуманный нашей Госпожой. Мне показалось, что среди мелькавших неподалеку тел я увидела Буллфинч, и даже помахала ей крылом, но после устыдилась своего порыва. Что принесла я в ее жизнь, кроме боли и первых серьезных ран?

«ОНИ НАРВАЛИСЬ».

Да, Дух был прав, и мои противники тоже не шутили – не успей я уклониться от того удара, и это меня б, словно курчонка, снимали бы с пронзившего тушку копья. Но день за днем, чем дальше – тем яснее, я понимала, что делаю что-то не так. Провозгласив себя когда-то защитницей этого чудесного народа, я, словно медведь в малине, разрушала, топтала и уничтожала все вокруг себя, размазывая по своей древней, лохматой шкуре чужие жизни и судьбы, вместо ягод. «Ты всегда причиняла окружающим тебя пони только боль и страдания!» — сказала мне Рампейдж. Наведавшись к ней однажды, я застала ее неподвижно лежащей на койке апотекариума — в своем трусливом безумии я едва не превратила ее голову в фарш, начиненный обломками костей, и теперь ей предстояло пройти длительный курс лечения и реабилитации, даже несмотря на все искусство Флинта. В нелепой надежде хоть как-то загладить свою вину, я приходила к ней по утрам, и терпеливо играла роль санитарки, вынося за ней судно и перекладывая с каталки на кровать, когда та возвращалась с предписанных врачом процедур. К процессу лечения меня не допускали – быть может, и к лучшему, но видимо, мой вид причинял Монинг столь сильную боль, что она даже произнесла несколько фраз, чтобы заставить меня уйти, когда я решила подменить задержавшегося где-то помощника Доктора Смерть, и самостоятельно подмыть не державшуюся на ногах кобылу.

— «Ты заставляешь окружающих тебя пони страдать, врываясь в их жизнь и заражая своим безумием. И те, кто пытаются причинить тебе боль, либо пытаются тебя убить – либо становятся твоими последователями. Соратниками. Друзьями. Или все вместе, одновременно. Я видела это – ничто не изменилось под этим сраным небом, ничто! – и я решила тебя сломать. Но вместо этого, ты сломала меня, и знаешь что? Я не в обиде. Честно. Но знай, что все, кого ты по-настоящему любишь и ценишь, все те, кого ты считаешь своими друзьями – они все обречены на страдания. Они всегда будут страдать – из-за тебя».

Это была наша последняя встреча с этой странной кобылой и идя к повозке принцессы, я не удержалась, и несколько раз оглянулась, прикидывая, успею ли до отлета метнуться в апотекариум, чтобы… Не знаю – быть может, вновь попросить прощения? Узнать, что она имела в виду? Но повозка тронулась, набирая ход; мерцавшие таинственным голубым светом фонари, свисавшие на черных цепях с острых шипов, качнулись, и, ударив крыльями, я поднялась в воздух, послушно следуя за эскортом принцессы, махнув на прощанье всем тем, кого узнала за этот бурный, насыщенный событиями, и довольно бестолковый год. Действительно, чего я добилась? Стоило мне попасть в десяток новичков – и они почти проигрывают Давилку. Оказываюсь в десятке уже состоявшихся и повышающих квалификацию стражей – и они тотчас же оказываются в плену у тех, кого привыкли считать бестолковыми паркетными шаркунами. Инструктор, взявшаяся нас учить, оказалась на больничной койке, и ей несказанно повезет, если она не останется калекой на всю жизнь…

«НЕТ НИЧЬЕЙ ВИНЫ».

«Правда? И кто же больше не виноват – я или они?».

Разорвав клубящиеся тучи, повозка взлетела в темные небеса. Крылатые тени, рванувшиеся было в нашу сторону, вдруг резко повернули назад, испуганно ревя под аккомпанемент шипящих молний, хлещущих по львиным телам и скорпионьим жалам. Родившийся где-то в глубине мрачных туч, гром, бушуя, издевательски гремел, вторя раскатами громовому хохоту, сопровождавшему бегство хищников, осознавших, что добыча оказалась уж слишком страшна. Пробив влажный войлок облаков, повозка понеслась на северо-восток, и несмотря на год, проведенный в Обители, мне пришлось постараться, чтобы не отстать от взявшихся работать крыльями стражей.

Похоже, Луна и впрямь не чуралась быстрой езды.

Темный лес внизу и ночное небо с сотнями перемигивающихся звезд раскинулись сверху и снизу, заставляя меня чувствовать себя букашкой, замурованной в стеклянном шаре. Сколько ни маши крыльями, сколько ни бейся о стекло – выхода не найти вовек. Бурный горный ветер утих, зацепившись боками за оставшиеся позади горы, и с разочарованным шипением сполз в долину, отдавая нас на волю воздушных течений, словно реки, переплетавшиеся в ночной темноте. Коляска двигалась все быстрее и быстрее, и вскоре, я начала ощутимо поддыхивать, силясь догнать экипаж принцессы, то и дело скрывавшийся от меня за проползавшими по небу облаками.

Но признаться, не очень-то и хотелось.

«Возвращаемся в Кантерлот. А что нас ждет там, в белокаменном городе? Признаться, я скучаю по Графиту, по Бабуле с Дедом, по своим подругам и ребятам из Легиона. Но кто я теперь? Та, кто не стала принцессой; та, кто осмелилась противостоять самой Селестии; кто отвергла дарованную ей власть… Кто я теперь?».

Свистящий в ушах ветер прекратил трепать мои лопушки по мере того, как я понемногу замедлялась, бросив бороться и соревноваться в скорости с экипажем принцессы и, раскинув крылья, принялась искать подходящее по размерам облако. Вскоре, мои крылья ощутили мощный толчок теплого воздуха, поднимавшегося от спящей земли в холодное ночное небо, плечи расслабились, и я начала подниматься все выше и выше, зорко следя за удаляющейся кавалькадой. Скоро эти шкафы выдохнутся и угомонятся, а когда они повернут в сторону Понивилля, довольно удачно находящегося недалеко от пересечения нескольких воздушных путей, тут-то я их и настигну.

Задумавшись, я с вялым интересом глядела на мелькавшие подо мной вершины деревьев. Огромные леса, похожие в темноте на бесконечный океан, распростерлись от края до края земли. Чернеющие вершины деревьев сливались в бесконечные валы, чьи неподвижные гребни накатывали на далекие горы, а реки блестели лунными дорожками, прорезая чернильную темноту. Изредка где взблескивал свет – крошечные, желтые крупинки, словно золото, мерцали из темноты – и вновь уносились назад, исчезая с первым взмахом крыла. Сереющие росчищи, глухие деревушки, выдававшие себя столбами белых дымов, протянувшихся в небо ароматными белесыми струями, тракты и затерявшиеся в лесах плоты, темными кляксами чернеющие на серебре рек – эта земля была обитаема, несмотря на то, что говорили о ней эквестрийские пони, но эта жизнь казалась мне какой-то неявной, таящейся от самой себя, и других. Деревья мелькали все ближе и ближе – казалось, я могла бы рассмотреть любую иголку на мохнатых лапах елей, едва ли не хлещущих меня по морде. Вот одна из них задела мое копыто. И другая. И третья…

«БЕРЕГИИИИСЬ!»

«И что это за рев в голове?».

Громко чихнув, я открыла глаза, резко вскакивая на все четыре ноги.

— «Бль… Ауч!».

Ну хорошо, осторожно поднимаясь. Вскочить не удалось из-за тянущей боли, с садистским сладострастием впившейся в мое крыло. Я замотала головой, едва ли не шлепая себя ушами по щекам, но кроме полетевшей во все стороны хвои, из моей головы больше не выпало ничего – ни остатков мозгов, ни каких-либо мыслей о том, как я тут вообще оказалась. Голова не болела, лишь затекшая шея и одеревеневшее тело подсказывали мне, что я провела немало времени, распластавшись среди твердых как камень корней огромного дерева.

— «Эммм… Аууууу?» — как-то очень робко вопросила я, глядя на чернеющие в полумраке стволы. Лесные исполины стояли недвижимы, лишь легкое поскрипывание доносилось до моих ушей – «Где я?».

Ответа не последовало. Лунный свет, обманчиво спокойный, продирался сквозь смолистые ветки, и его серебристые лучи, косо падающие на усыпанную прошлогодней хвоей землю, живо напомнили мне тот, другой лес – холодный и неподвижный, навеки застывший в матовом, безжизненном свете.

— «В любом случае, это была глупая попытка!» — буркнула я, осматриваясь по сторонам. Вместе с пониманием того, что я, по-видимому, упала и заблудилась, понемногу приходило и беспокойство, накапливающееся во мне с каждым шагом. Не понимая, что же мне теперь делать, я бесцельно обошла по кругу огромный ствол дерева, едва не приклеившись боком к шершавой коре, но вскоре остановилась, с беспокойством отмечая наливающееся болью крыло.

«Вывих? Ну, только этого мне еще не хватало!» — по счастью, плотно прижатая к боку и неестественно вывернутая конечность не слишком-то и сильно вгрызалась в мой загривок и холку, если я не беспокоила ее понапрасну и не пыталась подергать крылом. А взмахнуть ими очень даже хотелось – несмотря на кажущуюся тишину, лес полнился особенной, ночной жизнью, и чуткие животные, понемногу приходившие в себя после моего шумного падения, вновь занялись своими загадочными делами. Почему шумного? Ну, мое «приземление» наверняка было не слишком тихим, учитывая то количество иголок, что прилипло к моей шкурке и гриве, не говоря уже о разбросанных вокруг ветках – одна из них была ненамного меньше моей ноги. Удивительно, как я еще ничего не сломала…

«КАК ТЫ?».

— «Просто отлично!» — сердито выдохнула я через ноздри, огласив окружающий меня лес громким, раздраженным храпом – «Просто чудесно! И как мы до такого докатились? Как я вообще оказалась в этом лесу?».

«МЫ ЛЕТЕЛИ»

«Издеваешься?»

.«ВСПОМНИ ФИЗАЛИС»

«Физзи? Ну и что с ней такого?» — озираясь по сторонам, я выбрала направление, и пошла, ориентируясь на свет луны, выбрав путь в ту сторону, куда меня манили лучи серебристого света – «Чего это ты вдруг о ней вспом… Ой».

«ВОТ-ВОТ!» — казалось, Древний просто сочился добродушным сарказмом. Одновременно с его словами, в моей голове всплыло казалось бы, уже давно забытое воспоминание о том лихорадочном полете вокруг Понивилля, с огромными почтовыми мешками, болтающимися у меня под животом – и бездне. О той, о которой мне отказалась рассказывать Физзи, когда приводила меня в сознание после падения. Она что-то говорила про то, что пегасы засыпают… Высотная болезнь? Голова категорически отказывалась соображать, и напоминала пустой амбар, из которого вынесли все сено.

— «Но что же мне теперь делать? И почему Луна решила продолжить свой путь без меня?» — я растерянно огляделась, но взгляд упорно цеплялся за казавшиеся одинаковыми в полумраке, древесные стволы, и чернеющий между ними подлесок. Мой голос заставил лесную живность вновь притихнуть, и я смущенно понизила едва заметно дрожащий голосок, переходя на негромкий шепот – «Разве они не заметили, что меня с ними нет?».

«МЫ ПРЯТАЛИСЬ!» — с поистине джентльменским великодушием напомнил Древний, холодком неудовольствия давая понять, как он отнесся к этой идее – «ШАЛИЛИ!»

— «Ладно, ладно! Я поняла! Я не самая умная кобыла, и ты это знаешь!» — дернувшее болью крыло заставило меня болезненно поморщиться, и окончательно испортило мне настроение – «Да и в конце концов, не мог за мной уследить, что ли? Вот уж действительно, у семи нянек…».

«ТИХО!»

Повелительный тон приказа заставил мое тело вздрогнуть, словно колокол, в медный бок которого врезался тяжеленный язык. Вскинув голову, я поняла, что ночная живность вновь затихла, но теперь ни одна лесная зверушка и не подумала вернуться к своим делам – лес затих, и в этом недобром молчании мне почудилась явная и неприкрытая угроза.

*хрусть*

«БЕЖИМ!»

— «В жопу!» — взвизгнула я, срываясь с места. Пелена упала с моих глаз, и совершив отчаянный прыжок едва ли не через голову я, словно испуганная олениха, бросилась прочь – подальше от темных холмиков, неслышно скользивших по лесной подстилке, и окружавших меня со всех сторон. Мысли вылетели из головы, оставляя вместо себя ширившееся чувство страха, перерастающего в леденящий кровь ужас – теперь я сама была добычей, и охотники неслись по моим следам. Гулко грохоча копытами по гудящей земле, я неслась по ковру из старой хвои, перепрыгивая через коряги и бурелом, продираясь сквозь колючий кустарник, хлещущий ветками мне по глазам, и ударяясь плечами о так некстати выпрыгивавшие мне навстречу деревья, громко вскрикивала от боли и ужаса. Гнавшие меня по лесу существа не издавали ни звука, и тем страшнее мне становилось, когда, время от времени, откуда-то сбоку, наперерез мне вылетало чернеющее в темноте нечто, распластывая в длинном прыжке казавшееся непередаваемо огромным и длинным туловище, снабженное множеством коротких, беспорядочно молотящих воздух лапок. От одних я успевала увернуться, других – притормозив, пропускала вперед, а третьих – принимала на плечо, встречным ударом отшвыривая непередаваемо горячие, пахнущие опасностью и ржаво-кислым потом тела на проносящиеся мимо стволы. Они исчезали из вида бесшумно, словно призраки, и я вновь продолжала свой бег, не рискуя остановиться и выяснить, что же именно это было.

Но вот кусты кончились, и едва я успела подумать, что еще немного – и я попросту упаду, не в силах справиться с бешено рвущимся из груди сердцем, как безумная полоса препятствий завершилась, и я вылетела на небольшую поляну, в конце которой гостеприимной пастью дракона чернела большая нора. Разбросанные тут и там кустики зашевелились, с громким потрескиванием разворачивая ко мне свои длинные, лианоподобные побеги, и не успела я удивиться, как уже проехалась носом по жесткой и очень колючей траве, влетая в гостеприимно ощерившийся зев. Год Обители не прошел для меня даром, и тело сделало все само – сделало правильно, и пересчитывая боками холодные и скользкие камни, я слышала удаляющийся треск, с которым эти мелкие отпрыски населяющих Обитель гигантов осыпали незваных пришельцев десятками острых и твердых шипов. Думаю, преследующим меня существам этого оказалось достаточно — по крайней мере, когда мир перед моими глазами перестал вращаться, периодически стукая чем-то твердым то по темечку, то по враз занывшему носу, и превратился в каменную, замшелую стену, никто не попытался вскочить мне на спину и впиться острыми зубами в загривок. Застонав, я прикрыла копытами глаза, не желая подниматься с такого уютного, хорошего, твердого, а главное – неподвижного каменного пола, но раздавшийся откуда-то сверху очередной залп трескучей канонады ясно дал мне понять, что преследователи, кем бы они ни были, не отказались от своих планов всего лишь из-за десятка колючих кустов. Тяжело вздохнув, я собрала в кучку глаза и конечности, после чего поднялась и огляделась – кажется, меня занесло в какую-то пещеру? Судя по звуку капель, разбивавшихся о каменный пол, да замшелым стенам, укутанным густой порослью какого-то лишайника, под покрытым лесом холмом скрывалась настоящая скала, в таинственные недра которой вел довольно узкий проход, спускавшийся куда-то вниз, в сторону весело журчащей воды. Откуда я это видела, спросите меня вы?

«ХМММММ…»

— «Ага. Ты сегодня необычайно говорлив!» — тяжело дыша, я переводила взгляд с темнеющего над моей головой входа в пещеру на круто уходящий вниз проход, освещенный неярким, потусторонним светом фосфоресцирующего мха. Выступавшие из светящегося ковра длинные гибкие побеги закручивались на концах, словно усики бабочек, сияя крохотными ягодками-фонариками, дорожки из которых стелились по стенам, уходя вниз, во влажную глубину этого странного места – «Это что, грот? И кто это был? Они ушли, как ты думаешь?»

Дух не ответил, но я ощутила наполнившее меня сомнение – похоже, он не разделял мою веру в столь поспешные выводы, или в благоразумие преследовавших меня существ. Что ж, думаю, он был прав – в сущности, что такое десяток-другой колючих кустиков, когда прошедшие посвящение фестралы спокойно чувствовали себя в целой роще их гигантских собратьев? Поэтому, услышав очередную порцию сущих щелчков, я осторожно поковыляла вниз, постанывая и кляня собственную неловкость, этот ночной полет и ненадежное плечо. Похоже, то падение в ту соляную шахту сыграло со мной злую шутку, и теперь, в довесок к остальным своим болячкам и последствиям перенесенных когда-то травм, я получила и привычный вывих[1] плеча, с которым мне теперь придется жить до конца своих дней. Не самая приятная перспектива… Падение вновь сдвинуло крыло, нижний вывих перешел в передний, и теперь я болезненно ежилась, ощущая, как плотно прижатое к боку, оно оттягивает мою шкуру перекатывающимся под ней шариком головки плечевой кости. Нет, все-таки, это отстой! С другой стороны…

«С другой стороны, альтернатива была куда хуже» — подумала я, старательно игнорируя всплывающие в голове картинки, изображающие мою тушку, расплескавшуюся вместе с не рождённым приплодом на дне глубокой шахты, словно перезрелый арбуз. Древний явно решил меня взбодрить и, признаться, у него это получилось, невзирая на нехороший осадочек, оставшийся у меня на душе. Покатый пол уводил меня все глубже и глубже и несмотря на мои подспудные страхи, был абсолютно чист – я не встретила на своем пути ни костей, ни обрывков шкуры или остатков трапезы хищника, который бы жил в этом месте. Лишь камешки да пучки светящейся травы, осыпавшей блестящую пыльцу мне на копыта, отмечали мой путь – похоже, во влажном воздухе этой расщелины семена не могли бы летать, и им были необходимы помощники, случайно или намерено уносящие их подальше от родительских соцветий. Шум воды становился все слышнее и наконец, не без опаски, я сунула нос в небольшую пещерку, по щиколотку залитую холодной, прозрачной, шумящей водой. Выбегавший из трещины в стене родник звенящим ручьем разливался по полу пещерки, оставляя на его поверхности дорожку из камней, ведущую прямиком к грубому постаменту, сложенному из тяжелых, неотесанных камней. На этом возвышении, почти касаясь низкого потолка пещеры вздыбленной гривой, возвышалась статуя пони.

«ОГО!» — даже Дух не смог сдержать своих чувств, вместе со мной разглядывая творение неизвестного мастера. Конечно, ему было далеко даже до ширпотреба, украшавшего улочки самых захолустных городков, но несмотря на некоторую топорность работы, чувствовалось, что ее создатель вкладывал душу в свое творение. Вырезанная, выбитая из черного камня статуя кобылы возвышалась над гладью ручья, отражаясь в рябящей воде темным монолитом. Тонконогая, высокая, с неестественно длинными конечностями и шеей, она была все-же узнаваема – отчасти благодаря королевским регалиям в виде диадемы и накопытников, хоть и имеющих мало что общего с настоящими украшениями принцесс, но выполненных, с любовью и вниманием к деталям, из мореного дерева, светлыми полосами выделявшегося на темном камне. А еще – благодаря известной многим, очень многим метке на крупе в виде полумесяца, выведенного на полированных каменных бедрах чьей-то дрожащей ногой.

— «Ого. Кажется, у кого-то тут завелся поклонник!» — криво усмехнулась я, морщась от боли в неосторожно потревоженном крыле. В углу пещерки приютилась небольшая лежанка из отсыревшей соломы, накрытой рваной дерюгой[2], возле которой лежали какие-то инструменты, тщательно перемотанные веревкой, погасший фонарь и что-то, напомнившее мне тщательно пережеванную пищу, со временем, превратившуюся в вязкое, биологическое нечто, обильно поросшее плесенью и мхом. Увы, более ничего интересного в пещере не нашлось, хотя я долго недоумевала, зачем был нужен тяжелый камень, явно неспроста оставленный возле статуи, возле задних ее копыт. Вроде бы, алтарь должен был находиться в другом месте…

— «Места, где преклоняются Богине Ночи, не перевелись на эквестрийской земле!» — ворвавшиеся в пещеру громовые раскаты Кантерлотского Гласа заставили меня испуганно пискнуть, и шмыгнуть за статую, словно гриб, торчащую посреди пещеры, и оттуда лихорадочно обозреть ловушку, в которую загнала себя я сама. Вот уж действительно, ни зарезаться, ни удавиться нечем… — «И то, что прочим мнится безумством святотатства, считаем Мы достойным подражания примером!».

— «Кто… Мама!» — в очередной раз высунувшись из-за задней ноги каменной фигуры, я обнаружила, что поднимаюсь в воздух, вздымаясь к потолку вслед за предателем-хвостом, потащившим меня вверх тормашками наверх, прямиком к морде ухмыляющегося аликорна, с суровой иронией рассматривавшего мое раскачивающееся тело – «Это ты? Я… Ты… Ты знаешь, как меня напугала?! Я тут едва ручей не сделала, похлеще, чем этот!»

— «Я рада, что застала тебя в добром здравии, моя милая Скраппи» — не спеша отпускать из хватки своей магии мой хвост, мать внимательно оглядела меня, поворачивая, словно диковинную зверушку или фрукт, не обращая внимания на мое сердитое шипение и задние ноги, трусливо поджатые к животу – «Признаюсь, я волновалась за тебя, и позволила себе столь бесцеремонно прервать твою прогулку засим, чтобы напомнить о твоем материнском долге перед моими внуками. Твое отсутствие не осталось незамеченным, знаешь ли».

— «Ну извините! Просыпаюсь я, и вдруг – уже в лесу, с вывихнутым крылом, и бесконечной верой в своих спутников, которые, в этот момент, оказывается, уже улетели далеко-далеко!» — попыталась огрызнуться я, но быстро поняла, что болтаясь вот так, вверх ногами, да еще и с абсолютно беззащитным тылом, я вполне могу накликать на свой круп что-нибудь похуже, нежели просто поверхностный осмотр. Интересно, и чего их всех так тянет при осмотре моего организма именно к этой части пятнистого тела? – «Простите, что не догнала! И кстати, с нами еще кто-то?»

— «Отнюдь»

— «Тогда чего ты вдруг взялась вещать мне Кантерлотским Гласом?»

— «Сие потребный тон в том месте, где отправляются обряды Повелительнице Ночи, Скраппи» — наконец, Луна удовлетворилась увиденным, и опустила меня на мокрые камни. Впрочем, я не исключала, что этому способствовали и звуки, которые помимо моей воли вырвались у меня изо рта грозными предвестниками непередаваемого нарушения этикета, который должно было соблюдать всем без исключения в присутствии Высочайших особ. Однако, я не рискнула развивать эту мысль, лежа в холодной водичке, и пытаясь заставить мир встать на место, ну, или хотя бы, перестать менять право и лево каждые несколько секунд.

— «Поверю тебе на слово».

— «Но думаю, в каждом правиле находятся исключения, если верить моей сестре. Поэтому отложим урок изящной словесности, раз путь привел нас в это удивительное место».

— «Ага. Ох и привел…» — расстроенно передернулась я, с тревогой глядя на правое крыло. Мне показалось, или оно начало отекать? Уловив полный иронии и тщательно скрываемой заботы взгляд той, что назвалась моей матерью, вольно или невольно, приложив силы к созданию того, кого этот мир уже несколько лет знал под именем Скраппи Раг, я бросила разглядывать пострадавшую конечность, и вытянулась, словно на смотре. Да, похоже, я действительно начала забывать, кем еще я являюсь для нашей всемилостивейшей Госпожи…

«Но как же тогда мне себя вести?».

— «Наедине друг с другом мы будем вести себя просто, по-семейному» — разрешила мои сомнения Луна – «Ну-ну, не обижайся, и не сопи, как рассерженный хомячок. Я уже говорила тебе, что со временем твоя открытость для окружающих станет твоим злейшим врагом, не так ли?».

— «Не называй меня так, ладно?» — буркнула я, отводя глаза. Да, уж сколько раз твердили мне окружающие, что даже если я молчу и усердно делаю вид, что в моей голове не может родиться даже зачаток какой-либо мысли, мое тело просто орет о том, что я на самом деле думаю или чувствую, предательски выставляя меня обнаженной на посмешище окружающих меня пони. Конечно, хохотать над этим никто бы не стал, а если бы и стал – то думаю, недолго проходил бы со своими зубами, но зарабатывать, а вернее, усугублять ту дурную славу, которую я уже получила в определенных кругах этой страны, мне было абсолютно ни к чему. Но увы, каждый раз выслушивая ласковые укоры и нравоучения от родных и близких я уже буквально через несколько дней напрочь забывала о языке лошадиного тела, бывшего едва ли не более информативным для окружающих, чем вовремя сказанное словцо. Наверное, это сказывалось влияние Духа, ведь язык человеческих жестов, при всем его разнообразии, явно не включал в себя движения хвоста и крыльев, подергивания шкурой на самых разнообразных местах тела, жесты ушами, позы и даже то расстояние, на котором стояли наши разноцветные потомки при общении друг с другом. И вся эта сложная наука мигом вылетала у меня из головы…

— «Меня так Графит называет, собака страшная. Издевается, гад. Ты это от него услышала?».

— «Я наблюдала за своим хомячком. Мистер Снаффлз тоже любил посопеть, да и ворчал почти так же забавно» — убедившись, что в ее недостижимых для простых смертных, да и для некоторых богинь, навыках алхимика пока не было необходимости, Луна отправилась в турне по пещере, внимательно осматривая статую, стоявшую на импровизированном алтаре. Похоже, она удовлетворилась осмотром моей тушки, явно не собиравшейся загибаться тут же, на скользких и холодных камнях, поэтому мне оставалось лишь следить за ней взглядом, неловко переминаясь у края холодной воды – несмотря на год, проведенный в Обители, я так и не смогла перебороть себя, и хотя бы присесть на грязную рогожу, покрытую подозрительными сальными пятнами. Кто знает, какой зоопарк мог водиться под ней, в холодной и влажной глубине этого соломенного ложа? – «Ммммм… Что ж, сие познавательно, спору нет. Принимаю!».

— «Ты о чем?» — проклятое плечо вновь начало ныть, и я, как можно незаметнее, поковыляла к замшелой стене, осторожно приложившись пострадавшей частью тела к холодной и скользкой растительности. Стало немного легче – «Мне кажется, это в честь тебя отгрохали. Всю эту пещеру, я имею в виду. И что ты принимаешь – вот это вот поклонение?».

— «Она образовалась сама» — безапелляционно заявила Луна, обходя по второму разу шумящий водой грот. Голос принцессы искажался в замкнутом помещении, заставляя мою голову звенеть, а грудь – сжиматься от ощущения нехватки воздуха, которая существовала лишь в моей голове – «За несколько веков я успела насмотреться на самые разные геологические процессы, протекавшие прямо у меня на глазах. И да – я приемлю сие выражение безграничного восторга от поклоняющегося мне жеребца, пусть даже и выраженное столь прямо и, по мнению моей сестры, уж очень старомодно».

— «Старомодно? И это тебе говорит та, чьи храмы стоят в крупнейших городах и небольших поселках, по всей стране?».

— «Зато может ли моя сестра похвастаться тем, что на ее статуи изливается почитание поклоняющихся ей пони?» — тонко и как-то очень скабрезно хихикнула мать, проводя крылом по статуе, и задерживая маховое перо возле какой-то точки у основания хвоста. Приглядевшись, я вдруг осознала, отчего это круп у каменного изваяния выглядел так, словно его долго и тщательно полировали, и для чего неизвестному зодчему понадобился этот камень у задних ног статуи. Покраснев, я зажмурилась, и протестующе затрясла головой, впрочем, тут же сморщившись от остренькой боли в плече.

— «И ты… И тебя это не возмущает?!».

— «Возмущает? Отчего же меня должно это возмутить?» — подняла идеально очерченную бровь Луна, бросая на меня откровенно насмешливый взгляд – «Ужель не была ты наслышана в Камелу о том, какой властью обладала Темная Кобылица, шепоту которой не мог противиться ни юный жеребец, ни убеленный сединами старик? Или ты выбросила из мыслей тот храм, чьи стены приютили вас во время вашей первой брачной ночи?».

— «Но… Нет, я все равно не понимаю» — сдалась я, обессиленно сползая на холодный пол – «Кто-то вытесал из камня твою статую, и теперь, каждый вечер…».

— «Не кто-то. Жеребец» — поправила меня мать, втягивая воздух раздувающимся носом – «Не юный, не слишком старый, и в самом соку. Да, когда-то, много веков назад, меня почитали покровительницей чувственной любви, и вижу я, что несмотря на все старания моей сестрицы, память о Принцессе Ночи еще жива в сердцах пони!».

— «Ну… Да, наверное» — неохотно согласилась я, все еще ошеломленная от увиденного и услышанного в этой пещере. Пожалуй, потерявшая все аликорн не желала сдаваться так просто, и с болезненной гордостью говорила об утраченных силах, впервые заставив меня по-настоящему задуматься, с каким же противником пришлось столкнуться Солнечной Принцессе. И каковы же были силы той, что заточила свою сестру на тысячу лет, на луне. Да, пожалуй, на фоне этого нового знания, наша схватка в Ядре и последующее поражение Селестии становились как минимум подозрительными… — «Прости, я не хотела тебя обидеть или смеяться над твоей паствой, или верующими, или как еще вы называете таких вот пони… Я всего лишь вознегодовала, когда решила, что он просто извращенец, который посмел выкатить свои яйца на мою мать. Вот!».

— «Запомни, моя милая Скраппи, в религии нет ничего простого» — наставительно заметила Луна, убирая от статуи свое крыло. Мне вдруг показалось, что покрытая капельками влаги поверхность теперь выглядела иначе. Сколы и грубые, неотесанные места сгладились, шея стала чуть более пропорциональной, а наполовину отколотый хвост вдруг оказался похотливо заброшен на спину, заставляя меня неожиданно для самой себя залиться краской, словно старшеклассницу, обнаружившую среди родительских вещей неприличный журнал – «Запоминай и учись, ведь эту науку многие так и не смогли изучить до конца, исчезнув из истории навечно! Предпоследняя пассия моей милой сестрицы находится в самом начале этого непростого пути, но ее можно обвинять в чем угодно, но только не в глупости или безалаберности, когда дело касается ее власти, и я уверена, что она очень внимательно слушала лекции той, с чьим опытом не сравнится ни одно знание или учение в мире».

— «Ты Кадензу имеешь в виду?» — непонимающе вскинув домиком брови, осведомилась я. Сидеть на холодных камнях было очень неудобно, и очень скоро я поднялась, стараясь не морщиться и не скрипеть от боли во вновь растревоженном плече. В конце концов, страж я, или где? – «Ну так она же принцесса, вот и пускай грызет гранит науки. Я-то тут при чем? Если я доживу до того момента, когда она организует какой-нибудь неприличный культ, ты будешь первой, кто узнает о том, чем именно ее сектанты занимаются на своих сборищах. А себе я предпочитаю этим голову не забивать».

— «Я вижу» — хмыкнула богиня, с ласковым сожалением глядя на дергающуюся мордочку – «Но скажи мне, отчего ты отстала от нашего выезда? При всей моей любви к тебе, моя дорогая, я далека от мысли о том, что тебе пришло на ум посетить это место лишь из праздного интереса».

— «Ну…» — я смущенно потупилась, ковырнув копытом пол. Говорить правду не хотелось, молчать тоже было глупо, поэтому я решила выбрать меньшее из двух зол – «Это… Я не знаю. Казалось бы, летела и летела вслед за вами, а потом рррраз – и я уже на земле. Вот, даже крыло себе выбила, видишь?» — по мере того, как я рожала этот плод собственной фантазии и дипломатического мастерства, мой голос становился все тише и тише, а последние слова и вовсе потерялись за плеском воды. Опустив голову под ироничным взглядом матери, я вновь принялась ковырять копытом пол, ощущая как мои ноги, помимо моей воли, начинают выдавать мелкую, противную дрожь.

Молчание затягивалось.

— «Да уснула я, уснула!» — наконец, не выдержав этой пытки молчанием, выкрикнула я. Вопреки моим страхам, на морде стоявшей напротив меня матери отражалось не неудовольствие или скрытое злорадство, а лишь слабо скрываемая озабоченность, с которой она ощупывала взглядом мою фигурку – «Клянусь, я даже не знаю, что это было! Такое происходило всего один раз, несколько лет назад, еще до нашего знакомства! Тогда меня выручила Физалис Файр, но она отказалась мне говорить о бездне. Что это вообще такое-то?!».

— «Насколько мне известно, пегасы называют это «высотным опьянением». Думаю, нужно будет узнать об этом у Селли» — слегка нахмурившись, откликнулась Луна, приподнимая копытом мой подбородок, и внимательно глядя мне в глаза, словно стремясь увидеть в них что-то необычное – «Что же до Бездны… Небесные Луга – и Бездна. Это места, куда отлетают души умерших, Скраппи, и если первое является олицетворением всего доброго и хорошего, что есть в этом и том мире, то Бездна… Скажем так, это ничто. Полное и окончательное окончание всего».

— «То есть, это то, что еще называют Тартаром?» — я поежилась от ощущения холодка, пробежавшего между лопаток – «Мне кажется, когда я… Когда меня… В общем, агромаднейшая воронка, втягивающая в себя черный песок – это оно?».

— «Нет, Скраппи. Тартар – это не место для живых… Но и не место для мертвых. Осколок непередаваемо древнего места, он просто есть, и является узилищем для многих, очень многих существ, присутствие которых в этом мире мы не стали бы терпеть. Бывший когда-то тюрьмой, он превратился в место обитания для этих весьма странных созданий, и мы с сестрой считаем, что так будет лучше – для всех».

— «А…».

— «А Бездна – так пегасы называют то место, куда отлетают души погибших в небе. О нет, там нет мертвых – оно поглощает попавшие в нее души, не оставляя после них ничего. Именно поэтому крылатое племя говорит о тех, кто внезапно умирает в полете «Его забрала Бездна. Его тело разбилось о землю – а душа пропала в Ней» Те, кто умерли наглой[3] смертью, не смогут отправиться на Небесные Луга, не смогут стать облаками, не смогут переродиться в своих потомках – и именно поэтому твоя подруга отказалась тебя просвещать, ведь если бы случилось несчастье, то твоя тень навечно легла бы на ее душу. И именно так Селестии удалось усмирить и привязать к себе воинственное пегасье племя – обещанием освобождения от того непередаваемого ужаса, что многие века забирал себе едва ли не до половины крылатого народа».

— «Ого…» — потрясенно прошептала я – «Но это же не просто обещание, правда? Это место на самом деле есть?».

— «Именно так, Скраппи» — кивнула мать, осторожно прижимая меня к своему боку мягким, соразмерным крылом. Копыто ее бесцельно прошлось по основанию постамента, передвигая лежащие на нем блестящие камушки и грубо вырезанные фигурки – «Ведь ты сама видела его, когда твоя душа, отделенная от бренного тела, вздымалась ввысь по Последнему Пути, не так ли? Теперь ты понимаешь, почему я говорила тебе о том, что в религии нет ничего простого?».

— «Теперь понимаю» — под крылом богини было тепло и уютно, и я быстро ощутила, что перестала дрожать от всепроникающей, промозглой сырости подземного грота – «И да, я буду помнить этот путь до конца своих дней. Его – и вашу помощь. Прости меня, пожалуйста. Я правда не хотела тебя обидеть, посмеявшись над вашими верованиями»

— «Я не обижена, дорогая».

— «Нет, правда! Я не самая умная кобыла, и сужу о том, о чем не имею ни малейшего понятия!» — строптиво мотнув головой, заявила я, отстраняясь от теплого бока, и делая шаг вперед, оказываясь перед изменившейся статуей. Мой взгляд упал на край постамента, где лежали блестящие камушки, перламутровые раковины, судя по дырочкам, снятые с ожерелий, грив или ушей, и безыскусные, деревянные фигурки. Простые приношения, оторванные от тела или сделанные специально – сколько труда потребовалось грубым, привычным к плугу или топору копытам земнопони, чтобы сделать хотя бы одну? И сколько бы это заняло сил у меня?

«А я бы и не смогла» — горько подумала я, вслед за матерью, проводя копытом по постаменту, легонько касаясь чьих-то даров – «Я вряд ли смогла бы удержать в копытах что-либо кроме ложки или копья. Вот и вся разница между нами – пока эти земнопони, таящиеся в древних лесах, создают, я только и делаю, что разрушаю, ломаю и жгу. Даже создав Легион, я лишь построила машину по переработке живых в неживое – этим ли мне стоит гордиться?

— «Я не понимаю этот мир. Я не могу в него войти!» — горько прошептала я, прижимаясь лбом к каменной ноге – «Каждый раз, когда мне кажется, что я обжилась среди пони, оказывается, что я, словно камень, лишь скольжу по поверхности воды! Я причиняю зло каждому, с кем я встречаюсь на своем пути – но куда он меня ведет? Я заявляла, что хочу защищать этот мир, и что получается? Да я просто разношу его на куски!».

— «Не думаю, что все так просто, Скраппи».

— «Правда? Я тут, скуки ради, зашла в библиотеку твоего замка! Знаешь, у тебя несколько однобокая по тематике библиотека, да и та почти вся съедена мышами, но вот некоторые книги все же уцелели. «И придет зло на землю и в небо, и всколыхнется мировой Эфир, и потеряют пегасы крылья, а магию – единороги. И ступит на развалины мира та, чьи поступки будут совершены не по злобе душевной, а от незнания добра или зла, ибо неспособна она будет отличить одно от другого. Но истинно говорю вам – страдать будут все, ибо не останется непричастных!». Ничего не напоминает, а?».

— «Думаю, это не составляет особенной тайны» — фыркнула мать, дотрагиваясь крылом до моей напряженной спины – «Всего лишь «Жизнеописание Ильхуфса Кантерлотского, писаное в сотую годовщину со дня вознесения оного, со всеми дополнениями и комментариями учеников его и свидетелей чудес, творимых сим праведником». Удивлена? Должна же я быть в курсе того, что удалось нареформировать моей сестре в течение моего отсутствия, не правда ли? Ну и что ты можешь сказать хорошего о книге, которую не стали трогать даже крысы?».

— «Это была одна из нескольких уцелевших страниц».

— «Могу себе представить!» — фыркнула она, по-видимому, находя некоторое удовольствие от созерцания моей спины, передергивающейся под проходящимся по ней крылом – «И именно она послужила причиной столь разительной сменой твоего настроения? «Мрак, тьма, пророчества, нам всем хана и все такое» — ужель не эти ли слова ты часто произносишь, говоря о разных запутанных предсказаниях?».

— «Да, я была глупа. Но даже увидев все то, что остальные пони видят всего лишь раз, в конце своей жизни, я почему-то начинаю находить все больше соответствий между разными старинными текстами и тем, что случается вокруг меня. Тем, что я устраиваю вокруг. Те беды, что я приношу всем, кто меня окружает… Разве ты этого не видишь?».

— «Рампейдж была глупа, и поплатилась за это» — с поразившим меня безразличием откликнулась Луна – «Она всегда была странной пони, и даже я не стала тратить силы в попытках ее постичь, и не стану утомлять тебя рассказами о том, что она успела натворить со дня своего вступления в Ночную Стражу. Однако, в этот раз она взялась играть с огнем, и опалила на нем свои крылышки. Представь, что окружающий нас грот объят не светом мха, но огнем – будешь ли ты винить себя, или огонь, коль прикоснешься к нему своим боком?».

— «Ну… Наверное, я бы долго плакала, а потом – написала бы на него. Чисто из вредности!» — робко улыбнулась я, отрывая голову от статуи – «Пусть знает, кого жжет!»

— «Именно, моя дорогая» — кивнула головой мать, не пытаясь скрыть усмешку, приподнявшую уголки ее губ – «Так же поступила и она. Так кого же тут винить, кроме глупой кобылы, что обожгла паром свой глупый круп?».

— «Я едва не убила ее…».

— «А потом – донесла до апотекариума. Ты стала доминантой, ты держала в копытах ее жизнь – и своим поступком взяла на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу. Не удивляйся, если оправившись, она склонит пред тобой свою выю – по древнему пегасьему закону, сим действом ты указала на нее как слабейшую из вас двоих, и если нынешнее племя еще чтит тот древний порядок, то вскоре ты будешь приятно удивлена».

— «Приятно…» — я поразилась горечи, пронизывающей мои слова – «Как я могу заботиться о ком-то, когда меня саму, раз за разом, вытаскивали с того света – не важно, Луга это были, или просто белоснежный смерч. Почему, раз за разом, я никак не могла умереть? Быть может, ты знаешь ответ и на этот вопрос?».

— «А ты не думала, что мы боялись за тебя, моя хорошая?» — принцесса привлекла меня к себе и пользуясь тем, что я была не в силах трепыхаться, боясь потревожить некстати разнывшееся плечо, вновь устроила меня у себя под крылом – «Я думаю, что Селестия пыталась сделать что-то такое… Прости, я не сильна в науках современных. Однако лукавить я действительно не стану – совокупив наши силы, мы «выключали» тебя, притушив огонек твоего разума, когда ощущали, что тебе грозит смертельная опасность. И знай, что это то, за что я никогда не стану извиняться, или просить меня простить – быть может, яснее тебе станут мои чувства, когда твои малыши научатся сбегать из-под опеки своей родительницы или бабки. А еще яснее – когда они научатся летать. Посмотрим, что ты скажешь мне тогда!».

— «Выключали? Как?!».

Молчание. Лишь звонко шумит вода, разбиваясь о побелевшие от минеральных отложений камни грота. Вновь молчаливая улыбка, так похожая на ту, что демонстрировала окружающим ее сестра. Понятно, ответа я не дождусь… Хотя какой ответ я хотела получить, ничего не зная о магии?

— «Не приведи богини!» — содрогнувшись всем телом, выдохнула я, представив себе близнецов, кувыркаясь, летящих к жадно ждущей их земле – «Уж пусть лучше будут жить как земнопони!».

— «Никому не дано избежать своей судьбы!» — властно оборвала меня Луна, заставив своим голосом загудеть окружавшие нас стены – «Ни нам, ни тебе, ни кому-либо другому. Да, мы следили за тобой – не взглядом, но духовно, следуя мыслями по твоим следам, где бы ты ни была. Да, мы уберегали тебя от лютой смерти, и не раз – но лучше так, чем-то, что случилось бы, погибни ты вдали от дома. Поверь, тогда бы ты и вправду очутилась на страницах хроник тех, кто смог бы написать об этом сказки!».

— «Что ты имеешь в виду?» — вздернув голову, я уперлась носом в подбородок матери. Уже забытое ощущение, которое я когда-то ощутила далеко-далеко в южной стране, во время, казалось бы, ни к чему не обязывающего застольного разговора, вновь навалилось на меня, словно мешок камней – «О чем ты говоришь?!».

— «У каждого свой путь. Поверь, мне было горько, но я смирилась, увидав доказательства того, что он верен. Ну, или просто не хуже остальных» — вздохнула та, глядя на возвышающуюся перед нами статую – «Просто поверь в то, что ты нужна нам, Скраппи – ты нужна нам обеим».

— «Я… Я верю» — тяжело вздохнув, я постаралась справиться со всем тем ворохом ответов, что свалился на меня, по моему же желанию, кстати, словно куча прелых листьев, самым простым и испытанным образом – просто не думать об этом. Получилось, мягко говоря, не очень – «Ну и зачем же я вам нужна?».

— «Непосредственна, как всегда!» — ухмыльнувшись, фыркнула Луна – «Но не думается ли тебе, моя милая дочь, что теперь моя очередь задавать тебе неудобные вопросы? Например… Ну, хотя бы вот об этих украшениях».

— «Да уж, украшения!» — фыркнула я, покосившись на заднюю ногу, над самым копытом которой, переливаясь, позвякивала пара золотых колец. Странно, но заинтересовав меня лишь однажды, во время прибытия в Понивилль, они странным образом умудрялись ничем не привлекать моего внимания, чего нельзя было сказать о Графите. Кажется, этого негодяя нешуточно заводило их ритмичное позвякивание, и каждый раз нависая над моей распластанной, как курчонок, тушкой, он нет-нет, да и косился светящимся глазом на мои задранные кверху ноги, плотно охватывающие его живот и круп. При воспоминании о позах, которые мы однажды решили попробовать, я покраснела и постаралась скрыть нарастающее смущение за нарочитым покашливанием, попытавшись сменить неудобную тему – «Даже не знаю… Когда все это началось, я обнаружила их на себе, и сразу же попыталась снять, но неудачно. Ну, а потом… Не знаю, почему, но они не привлекали моего внимания. А что? Это важно? Ты что-нибудь знаешь об этом? Скажи мне сразу, иначе я буду спрашивать Селестию, или пролезу к тебе в комнату, ночью!».

— «И вот так вот всегда. Вместо ответа – очередная порция вопросов и угроз!» — картинно закатив глаза, пожаловалась статуе Луна – «Пойми же наконец, неразумная, что важно не то, что нам необходимо от тебя, а важны лишь твои чувства к нашему миру! Оглянись вокруг – ужель не зришь ты красоты, что окружает тебя со всех сторон? Дыхание мира во всем вокруг нас – в покачивании травинки, в ночном ветерке, в шепоте звезд и в гнилостном свечении мха на этих стенах! Выйди на поверхность, и услышь приветствующий твое рождение для мира треск колючек, впивающихся в твою плоть! Беги, задыхаясь, от неведомой опасности, ощущая, как мир проникает в твою грудь вместе с ледяным воздухом и ветром, колышущим твою гриву! Найди убежище – и обнаружь там следы чьих-то копыт, скрывших в укромном местечке свою тайну! Ужель я ошибалась в тебе, и ты и впрямь решила уподобиться глупому камню, прыгающему по поверхности воды?!».

Испуганная громовым голосом принцессы, я задергала ногами, отползая от нее подальше, пока не уперлась спиной в постамент. Казалось, стоявшее на нем изваяние стало выше, и столь же грозно, сколь и наступавший на меня оригинал, глядело на скрючившуюся у его ног напуганную пегаску.

— «Я.. Я не знаю, чего я…».

— «Это все ерунда!» — топнув ногой, взревела Повелительница Ночи. Серебряные накопытники, мягко обхватывающие ее ноги до середины голени, звонко ударились о камень, выбивая из него водопад искр, сверкающим потоком окативших и меня, и постамент, и воды подземного ручья – «Каждое живое существо знает, чего хочет, и желаниям этим есть число три: «потребность в жизни», например, есть первое из них – жить хочет даже червь, и бабочка, и пони! Жить, безопасно размножаться и любить, а также быть любимым, важным, нужным! Второе есть потребность знать, уметь, исследовать и видеть результат своих трудов – вот то число, присущее всему, что мнит себя чуть выше червяка! И третье, наконец – потребность в гармонии, порядке, красоте! Узнай порядок сей – и сосчитай немедля, где твой передел, чего ты хочешь от этого мира! Тогда-то и поймем, что именно в тебе противится природе!».

— «Я… Луна, я…».

— «Подумай, и ответь!».

Дрожа, я забилась в уголок, до судорог в ногах напуганная этим превращением. Мне уже довелось видеть лик Солнечной Богини, иногда являемый в моем присутствии Селестией, в этот миг, превращавшейся во что-то неземное, запредельное для понимания – казалось, это тот самый мир о котором напомнила мне Луна, вдруг обрел плоть, и смотрел на меня миллиардами глаз, оценивая и решая мою судьбу. И теперь, я вдруг поняла, как глупы были те, кто считал вернувшуюся сестру Солнцеподобной лишь прихотью своей венценосной повелительницы. Как глупа была я, считая в глубине души, ее несчастной, забитой жертвой произвола старшей сестры. И как я, наивная, могла еще полагать, что могла чем-то навредить этим богиням?! Надвигавшееся на меня тело чернело темнотой космических пространств, синева колышущейся гривы мерцала вуалями туманностей и всполохами звезд, а глаза… Зажмурившись, я скрючилась у ног статуи, прикрывшись здоровым крылом и страстно желая оказаться где угодно, но только подальше отсюда.

— «Не бойся меня, моя маленькая» — шепот, тихий, словно шорох развевающейся на бегу гривы, проник в мои уши, заглушая неумолчный плеск воды. Запах ночных трав проник в мои ноздри, окутывая меня пьянящими ароматами, заставляющими голову приятно кружиться, а сердце – сжиматься в тревожной истоме – «Тебе нечего бояться, кроме самой себя. Не открывая глаз, взгляни на себя, и не головой, но сердцем почувствуй свое место в этом мире. Чем будешь ты для него – завоевательницей, строительницей, исследовательницей? Или… Чем-то большим?».

— «Да!» — сжавшееся в комочек тело понемногу успокаивалось, но мечущийся в панике разум ухватился за последнее слово – «Я не хочу завоевывать, клянусь! Я… Просто я не могу… Я делаю то, что умею!».

— «Тогда взгляни на меня».

Прошло немало времени, прежде чем я смогла подчиниться приказу, и выглянуть из-за подрагивавшего крыла сначала одним, а затем и другим глазом. Испытующе глядя на меня, напротив застыла Луна, гордо несущая на себе регалии, положенные принцессе огромной страны. Так напугавшая меня богиня исчезла, но теперь я смутно ощущала ее присутствие, как и присутствие чего-то необычного, чего-то огромного, словно небо, пропитывавшего все вокруг – и стены, и каменный пол, струящегося вместе с водой и колышущегося во влажном воздухе пещеры. Это ощущение росло и крепло, и стоило лишь мне закрыть глаза, как я ощутила себя чем-то маленьким и невесомым, пылинкой, купающейся в воздухе залитого солнечным светом бального зала, за распахнутыми окнами которого раскинулся свежий, пропитанный утренней прохладой мир… И даже самая маленькая пылинка была чем-то важна для этого мира. Но чем? Мысли путались и оседали на дно реки, словно срезанные водоросли, скручиваясь в тугие клубки, оставлявшие после себя не озарение, но смутное понимание чего-то важного, чего-то…

— «Взгляни на меня, и скажи, где твое место в этом мире?».

— «Я не знаю. Честно» — дрожь почти прошла. Экзотические запахи крутились у меня в голове, словно легкий наркотический дымок, мешая соображать, и оставляя на свободе лишь предчувствия и ощущения. Открыв глаза, я одурело уставилась на склонившуюся надо мной принцессу, внезапно понимая, как же глубоки ее глаза – почти как у Селестии, но не скрывающиеся под маской усталой от жизни правительницы – «Я хочу любить этот мир! Я хочу заботиться о нем, и беречь его – как я хотела когда-то, выбравшись из того проклятого колодца. Я не хочу, чтобы в дальних деревнях маньяки убивали жеребят. Я не хочу, чтобы кто-то умирал в сыром подземелье, пронзенный прорастающими сквозь него кристаллами, и я точно не хочу, чтобы кто-то лишал воли этот прекрасный народ! Я не хочу… Я не позволю отобрать у единорогов магию, у земнопони – их свободу, а у пегасов – крылья!».

— «Что ж, тогда ты сможешь понять и четвертую часть сего счисления» — пошатываясь, я поднялась, робко принимая помощь изящно завитого крыла принцессы, в нерешительности остановившись перед ней. Казалось, я физически ощущала испытующий взгляд статуи, скользивший у меня между лопаток – «Но вывести ее ты сможешь для себя лишь сама. Никто другой не сможет объяснить сию загадку, но разгадав ее, воскликнешь ты и назовешь себя слепцом, негаданно прозревшим! Решишься ль ты посвятить тому свою жизнь?».

— «Да!» — в тот момент, моими устами говорила сама надежда. Усталость от непонимания того, что происходит вокруг, ошибки и неудачи казались мне топким смоляным озером, смертельной ловушкой, и с дикой надеждой, я ухватилась за протянутую мне веточку помощи. Выдержит ли она меня? Отбросив цеплявшие меня сомнения, я стиснула зубы и, не обращая внимания на боль в растревоженном крыле, склонилась до земли перед Принцессой Ночи – «Я хочу стать частью этого мира — не на словах, а на деле! Прошу тебя, научи меня! Будь моей наставницей и повелительницей, но теперь уже – по-настоящему!».

Не грохнул гром, не сверкнула молния – стоявшая напротив аликорн была выше этих дешевых единорожьих эффектов. Склонившись до земли, я приложила губы к накопытнику принцессы и не отрывалась от него, пока не ощутила на своем затылке ободряющее, призывавшее меня подняться прикосновение.

— «Вот теперь, ты на самом деле вызвалась стать моей ученицей» — с загадочной улыбкой напутствовала меня Луна. Глаза ее сверкали, словно рождающиеся звезды, и я смущенно потупилась, вновь ощущая странную потребность упасть к ее ногам – «И ты вновь станешь ей, моя дорогая. Первой – за тысячу лет».

* * *

Родственники были встречены, дети устроены, принцессы сданы охране и вельможам, и наконец в моем плотном расписании обозначился небольшой перерыв. Официально я должна была докладывать о своем прибытии командованию Гвардии Эквестрии, частью которой, хоть и отдельной, все еще был Легион, но я решила потратить его с большей пользой, и словно снег на голову свалилась на своих обожаемых подчиненных.

В буквальном смысле этих слов.

— «А ну стоять!» — хлопнувшись посреди плаца, я постаралась сдержаться и не застонать от боли в отбитых копытах. Все-таки этот фокус с «крутым», в стиле Ночной Стражи, приземлением, легче было делать на чем-нибудь мягком, ну или, по крайней мере, не мощеном здоровенными каменными плитами. Пригнувшись, я пропустила над собой обутые в тяжелые накопытники ноги патрульной тройки, вознамерившейся вырубить нарушителя ловким хлопком по затылку и, не двигаясь с места, решила просто понаблюдать за развитием событий, с интересом глядя по сторонам. К вящему моему удовольствию, создаваемый нами механизм провернулся на удивление быстро, и спустя несколько секунд меня окружало не менее пяти копий, пара которых очень красноречиво уперлась мне под крылья. Да, молодцы ребята – любое неосторожное движение неминуемо закончилось бы для меня парой лишних дырок в боку.

— «Молодцы!» — сама того не желая, я расплылась в улыбке, видя перед собой знакомую морду Рейна. Последовавший за мной розовый пегас отринул карьеру ночного стража, и, с благословения Луны, уже который год вместе с остальными выходцами из Обители Кошмаров создавал вместе со мной Легион. Надо же, уже кентурион? А как орал, что не хочет командовать… Интересно, и почему я об этом не знаю? Ох, несдобровать чьему-то желтому крупу…

— «Рейн? Поздравляю с повышением!».

— «О, командир!» — веселея прямо на глазах, расплылся в ухмылке пегас. Щекотавшие меня копья убрались, но переглядывающаяся дежурная тройка незнакомых мне пегасов так и осталась маячить над моей головой. Новички? Наверное… — «Погоди, я сейчас тессерария кликну. А ты к нам надолго?».

— «Ну ты и наглец, Рейни! «Надолго», надо же! Я тут узнала, что ты решил зажилить попойку в честь повышения в должности, поэтому приняла решение вернуться и прижать всех к копыту!» — тессерарий, если это была Сильверхуф, явно не торопилась, а вместо нее, в дверях административного корпуса появилась синегривая фигурка, облаченная в неброскую попону. Окружившие меня пони, знавшие меня уже давно, заметно напряглись.

— «Легат» — протиснувшись через обступивших меня легионеров, приветствовала меня Черри. Со времени нашей последней встречи она похорошела и кажется, все-таки смогла перебороть себя и природу, наконец-то поправившись в нужных местах, как я обещала ей еще в Камелу – «Эй, тут что, кому-то нечего делать?».

— «По местам, народ!» — рявкнул опомнившийся Рейн – «Вернуться к патрулированию! Третье крыло – наряд вне очереди! И если еще раз пропустите кого – будете палками питаться, понятно?».

— «Так она летела слишком быстро, словно разбиться собралась!» — принялся оправдываться один из пегасов, но судя по звонкому удару витиса, опустившегося на шлем, его доводы не произвели должного впечатления на Рейна – «Аррр! Понял, кентурион! Исправлюсь, кентурион!».

— «Быстро? На то она и Легат, дубина бескопытная!» — хмыкнув, я отправилась вслед за Черри во второй, «офицерский» корпус казарм, слыша за спиной удалявшийся голос розового пегаса – «Она вам яйца могла бы открутить, пока вы там соображали, что к чему, и сказать, что так и было! Я вам потом расскажу, как мы с ней…».

«Что ж, определенно, тут мало что изменилось, и это хорошо. Однако, надо будет узнать, что это за «сюрприз» приготовил мне Хай».

— «Я гляжу, мной тут уже пугают новичков?» — поднимаясь по лестнице, кинула я пробный шар. Сдержанная реакция обычно словоохотливой Черри, письма которой были самыми длинными из всех, что я получала в Обители, заставила меня насторожиться и, глядя на ее покачивающийся перед моей мордой круп, я ощутила странный дискомфорт, перерастающий в предчувствие скорых неприятностей. Та не ответила, но стоило лишь нам очутиться в нашем общем кабинете, как белая кобыла буквально влипла в мою грудь, с грохотом прижимая меня к двери.

— «Скраппи! Я так рада!».

— «Черри, что случилось?» — неловко улыбаясь, я обняла тискающую меня в объятьях пегаску, ощутив исходящий от нее запах – мягкий, теплый, уютный, как нагретая солнцем комната, как домашний пирог – «Держишь марку? Блюдешь честь офицера? Я уже подумала, что успела тебя чем-нибудь обидеть».

— «Глупости! Как я могу на тебя обижаться?» — отстранившись, подруга внимательно поглядела мне в глаза – «Просто теперь нам предписано блюсти честь офицера Эквестрийских Войск, так что поприветствовать тебя как следует мне было можно только тут. Не волнуйся, все наши, вся «старая гвардия» в курсе – Хай узнал от твоего Графита, что ты собираешься прилететь, поэтому ребята уже готовят тебе встречу в кабачке, на соседней улице».

— «Ого! Отлично!» — обрадовалась я, пропуская мимо ушей пассаж про «гвардию». Я ж не принцесса какая-нибудь, и слава богиням, не была обременена каким-нибудь почетным эскортом и прочими глупостями, положенными бы мне в таком случае по рангу – «Погудим! Стоп, а ты чего же, не придешь?».

— «Я не смогу. Дела…» — отвела глаза та.

— «Чеееееррииииии...».

— «Нет-нет, у меня и вправду дела. А уж если меня там заметит капитан Стомп, мне точно несдобровать. Так что даже не уговаривай, хорошо?».

— «Черри, я что-то не поняла. Какой офицер? Какой моральный облик?» — изумилась я, обхватывая копытами морду пегаски, и, в свой черед, внимательно глядя в ее забегавшие глаза – «Кажется, ты что-то недоговариваешь, мой сигнифер?».

— «После твоего отлета старшим стал Хай» — не стала ломаться Черри, с удивившей меня решительностью принимаясь докладывать о произошедших изменениях – «В общем, все шло так, как мы тебе и писали, но с одним отличием – командор Шилд прислал к нам проверяющую. Это было тем условием, с которым он брал к себе в Академию Гвардии Эквестрии офицеров из Легиона, и эта ссу… Прости, офицер Стомп – в общем, она старается сделать из нас образцово-показательных воинов, а командор, словно этого мало, шлет и шлет проверяющих, и надо мной нависла нешуточная опасность лишиться этой должности и звания».

— «Это как?!» — оторопела я. Кто-то, помимо моей воли, собирался снимать и назначать моих офицеров? Вот это поворот…

— «Ну, я…» — отчего-то засмущалась подруга – «В общем, это неинтересные канцелярские дела. Точку не там, где надо, поставила. Печатью шлепнуть забыла. Ты же ненавидишь скучные канцелярские дела, верно? Хотя, если тебе интересны запросы, отчеты, бланки и переводы, я с радостью ими с тобой поделюсь».

— «Ну уж нет!» — отпуская Черри, рассмеялась я, и осторожно присела за стол. За год ее стараниями полупустой кабинет стал гораздо уютнее, оброс шкафами, занавесочками на окне и потертым половичком. Узкая и длинная лавка превратилась в сортировочную доску для документов, исчез огромный грифоний фламберг со стены, но кое-что осталось неизменным, и я с наслаждением втянула в себя запах старой пыли и рассохшегося паркета, трогая копытом свой старенький стол. Интересно, а как там моя заначка? Вот она, моя хорошая… Эй!

— «Высохло!» — твердо ответила Черри на мой невысказанный вопрос, вместе со мной провожая глазами муху, с сердитым жужжанием вылетевшую из горлышка глиняной бутылки – «Или испарилось! Скраппи, серьезно, тебе нельзя употреблять это ужасное пойло! Я полила им цветок и, представь себе, он отрастил пару щупалец и вот-такенную пасть!».

— «Это же был коктейль из позапрошлогоднего сидра Эпплов, и особых добавок от Кропа Шедоу!» — расстроилась я, тряся над ухом бутылочку в надежде, что в ней осталось хоть что-нибудь, хотя бы на донышке… Но нет, гадкая муха выпила все – «Черри, если еще хоть кто-нибудь еще раз выльет мой сидр – клянусь, я сама отращу себе пару щупалец и вот-такенный рог!».

— «Мужу пожалуйся!» — парировала белая засранка и показала мне язык – «Думаю, он будет рад внимательно тебя выслушать».

— «Я предана и раздавлена неблагодарностью самых близких существ!» — уронив голову на стол, провозгласила я, в доказательство вздымая над головой бутылку – «И теперь, я в гневе!».

— «Скраппи…».

— «Теперь я пойду вниз и поделюсь своею болью со всеми, кого встречу на своем пути! Берегитесь, прогульщики, самовольщики и лентяи – идет Легат с проверкой!».

Выйдя из кабинета, я двинулась вперед, в поисках жертв. Надолго моргнувший на Посту Номер Один[4] легионер в мгновение ока получил в довесок к положенному по уставу шлему мусорную корзину, вместе с содержимым, очутившейся на его сладко похрапывающей голове. Увлеченно беседовавшие о чем-то девичьем кобылы из десятой контубернии, спотыкаясь и падая, с визгом унеслись прочь, буксуя по мокрому полу разъезжающимися ногами, когда их крупы в полной мере ощутили на себе всю тяжесть влажных половых тряпок, которыми я умудрялась хлестать их на бегу, до самого поворота коридора. Выйдя из здания казарм, я с наслаждением втянула в себя воздух, и с предвкушением повела глазами по сторонам в поисках того, кто мог бы разделить со мной тоску-печаль и скрасить мне ожидание неблизкого вечера. Увы, ничего интересного на глаза не попадалось, и даже занимавшиеся на тренировочных площадках или отрабатывавшие элементы построения на плацу легионеры, казалось, усерднее застучали копьями и короткими мечами, завидев мою тяжело сопящую фигурку. Хотя…

— «Сто-ять! Кру-гом!» — скомандовала я, но три фигуры, кравшиеся вдоль стены, вдруг испуганно взбрыкнули, и заплетающимся аллюром ломанулись куда-то в кусты. Наивные…

«И кто тут высадил эту ерунду?» — недовольно подумала я, ныряя в ровный ряд оказавшихся чрезвычайно колючими кустиков, высотой едва доходивших мне до холки. Спотыкаясь и гремя доспехами, нарушители – а это были именно нарушители, даже на мой невзыскательный взгляд – продирались сквозь колючую поросль, умудряясь оставлять за собой целую просеку даже в не слишком широких кустах, и мне оставалось лишь следовать в их фарватере, с интересом обоняя запах перегара и кобыльих духов. Наконец, мне это надоело, и хлопнув крыльями, я взвилась над головами тройки беглецов, решив подождать их у ближайшей лестницы на стену.

«Так-так-так. И что же у нас тут?».

— «Эй, вы, трое!» — вывалившаяся из кустов троица была облечена в зеленые туники Пятой кентурии. При ближайшем рассмотрении, все трое оказались кобылами – белыми, как на подбор, чего не могли скрыть скособочившиеся, расхристанные доспехи – «Так-так-так! Идите-ка обе сюда! Где вы были, когда вас не было? Были там, где были, но быть там не должны были, но были?!».

— «Ох, кон-нский хрен…» — очень тихо, на ее взгляд, прошептала одна из них. Юная кобылка, перебирая красивыми и тонкими ногами, не меньше других озонировала воздух запахом какой-то кислятины – похоже, что вина. Или сидра? Я принюхалась, но нет – яблочный запах отсутствовал, а вместо него, до меня доносились волны сладковатого, какого-то «гламурного» перегара. На морде одной из трех кобыл, задом наперед, был нацеплен шлем, и похоже, именно она перла вперед не разбирая дороги, прокладывая путь своим товаркам. Они что же, вот так вот заявились сюда, будто так и надо?

— «Позвать сюда кентуриона Пятой. Живо» — ледяным голосом процедила я, глядя на пошатывающееся трио. Вот уже минуту порхавшие надо мной караульные обернулись достаточно быстро, и к моменту появления офицера пьяненькие нарушительницы только начали засыпать – стоя, словно слоны, положив друг другу головы на холку.

— «Ага. Кентурион Хунк. Ну-ка, полюбуйтесь – ваши сокровища?».

— «Легат!» — стукнул себя по груди кентурион. За давностью лет, я, быть может, и забыла его разгильдяйство во время Северной войны, но так и не сподобилась перевести куда-то еще, так и оставив на должности командующего Пятой кентурией, обучавшей новичков. Судя по отсутствию жалоб и каких-либо шепотков от товарищей по оружию, он оказался на своем месте, или, по крайней мере, не претендовал на что-то большее – «Приветствую тебя, Легат! Эти? Ну, одеты как наши. Но кто они… Нет, я их впервые вижу. По крайней мере, единорогов среди моих сейчас нет – сами знаете, это товар редкий, и тянуть лямку земнопони их можно заставить только из-под ремня».

— «Единорог?» — удивилась я, подходя к стоявшим передо нами кобылкам, и принимаясь стаскивать с них шлемы. Хунк оказался прав – все трое были единорогами, а скособочившиеся шлемы неплохо скрывали их небольшие пока рога. Молодые кобылы и, как мне показалось, еще подростки, проснулись и с недоумением уставились на меня пьяными, налитыми кровью глазами.

«Ого. А еще говорят, молодые ничего не умеют. Я бы в их возрасте так пить не смогла…».

— «Хунк, поручаю их вам» — осмотрев пойманную добычу, я повернулась к кентуриону, старательно игнорируя раздавшиеся за спиной, неаппетитные звуки. Похоже, одной из пришелиц приспичило поблевать – «Отвести в подвал и выяснить, где они взяли доспехи. В средствах не стесняйтесь, но поаккуратнее – все же подростки… В общем, ремень вам в копыта. Дети у вас уже есть?».

— «Есть. Но от пегаски» — дернул щекой пони, недобро покосившись на раскачивающихся кобыл – «Так что можно сказать, что и нет. Сама знаешь, Легат, как это у вас заведено. Так что сделаю. А ну, за мной!».

— «Что-то тут явно без меня разболталось, Черри» — задумчиво поделилась я мыслями с подругой, тихо подкравшейся ко мне, и с удивлением глядевшей на оставшуюся после нарушительниц дурно пахнувшую лужу – «Поэтому давай-ка вернемся в наш кабинет, возьмем толстую пачку бумаги, и быстренько, вкратце, набросаем на ней примерный список того, что я должна знать, как командующий этим бардаком».

— «Знаешь, тогда, я боюсь, нам вряд ли хватит времени, да и чернил…».

— «Ну, тогда тебе придется осваивать навык не только копытописного, но еще и ротописного письма» — пожала плечами я, игнорируя удивление нелетучей пегаски – «Для быстроты процесса можешь взять перо хоть задними ногами, но к вечеру, моя дорогая сигнифер, я хочу знать, кто и чем дышит в Легионе, особенно думая, что меня тут по-прежнему нет. И вызови ко мне Фрута Желли».

— «За нашего вернувшегося Легата!» — взметнувшиеся к потолку кружки, бокалы и иная посуда опустились и дружно опрокинулись в глотки окружавших меня пони. Смущенно улыбнувшись, я махом отхлебнула половину тяжелой кружки, разглядывая сидевших вокруг меня товарищей и друзей – веселящихся, отчего-то радующихся моему приезду, словно я привезла им подарки к Дню Согревающего Очага, а не кучу новых проблем и нововведений, о которых пока не знал никто из присутствующих в кабачке.

День прошел несколько сумбурно, но довольно быстро – занявшись неотложными проблемами, я быстро закопалась в растущей у меня на столе куче бумаг, исчерканных пометками, запросами, черновиками грозных приказов и указаний. Конечно, большая часть их была создана на откуп бюрократической машине, без которой невозможно было бы представить себе функционирование сколь-нибудь крупного государства, но их наличие являлось тем минимальным требованием, которое предъявлялось к Легиону органом управления всеми вооруженными силами страны – Генеральным Штабом Гвардии Эквестрии. Это не так давно созданное образование, явилось ответом командора на вызовы новых времен, одним из которых стало увеличение поголовья разноцветных жителей Эквестрии, что, естественно, потребовало и увеличения вооруженных сил страны. Ох, лукавил командор, говоря мне при первом нашем знакомстве о тысяче с чем-то гвардейцев – по моим данным, уже на тот момент их было гораздо, гораздо больше, но этот принципиальный герой мог счесть, что организация даже сотни пони в один единый отряд была бы непосильной ношей для выскочки-авантюристки, пробравшейся к подножью эквестрийского престола. Идеи Ника, какими бы они ни были, он высмеял и, наверное, мне просто повезло, что я предложила что-то более простое, нежели взаимодействие на поле боя многочисленных полуавтономных соединений, объединенных в единое целое переносными устройствами связи, если я правильно поняла командора. Время вроде бы доказало мою правоту, но, в то же время, одна операция, которую вряд ли можно было бы назвать войной по меркам старого мира, еще не была показателем, а периодически отсутствующее на своем месте командование, будь то я или Скрич, никогда не шли на пользу даже самым дисциплинированным солдатам. Поэтому, засев в кабинете с кувшином смородинового морса, я проторчала там до вечера, разгребая накопившиеся за год завалы.

И почему пони до сих пор не придумали телеконференции или удаленное управление, позвольте вас спросить?

Кабачок, в который мне удалось затащить и Черри, находился не совсем на соседней улице, а кварталом дальше – похоже, все-таки кого-то заставили вызубрить устав как Легиона, написанный мной в состоянии жестокого похмелья, так и гвардейский устав, в котором, помимо основополагающих вещей, был целый раздел о том, как должен вести себя «образцовый гвардеец», и какие трудности могут встретиться на его пути. Так вот, одна из статей предписывала офицерам обращать внимание на наличие питейных заведений неподалеку от мест, где будет расквартирована часть, и тотчас же сообщать в органы местного самоуправления о том, что данные заведения не могут находиться ближе чем в трех сотнях метрах от несущих нелегкую службу гвардейцев. Кажется, в прошлом человечества тоже было подобное положение, но, независимо от этого, устав в этот вечер мы не нарушили, хотя и набились в довольно небольшое помещение маленького бара, флегматичный хозяин которого, тряся тремя лохматыми подбородками, без какого-либо намека на шею плавно переходившими в грудь, безо всякого неудовольствия встретил шумную компанию в туниках, живо составившую подковой все его столы, и теперь дружно отмечавшую под звуки патефона прибытие на их головы пятнистой носительницы всяческих неприятностей.

— «За нас, ребята! За Легион!» — гаркнула я ответный тост и осушила оставшуюся часть кружки. Напиваться как хрюшки мы не собирались, поэтому сидр был не слишком крепок, и больше напоминал молодое шампанское, мягко лизнув мою голову горячим языком, веселыми пузырьками царапнув горло и нос – «Черри, хватит таращиться на хозяина. У него проблема со щитовидной железой, если я не ошибаюсь, поэтому имей совесть, не смущай чело… пони. Хорошо?».

— «Прости. Просто я никогда такого не видела» — прижимая к груди кружку и настороженно косясь по сторонам, пробормотала подруга – «А ты уверена, что это не заразно? Ни капельки? Ни чуть-чуть?».

— «Хочешь, пойду у него спрошу?».

— «Нет-нет, не стоит!».

— «Тогда не задавай глупых вопросов, хорошо?» — ухмыльнулась я, старательно давя всколыхнувшееся в душе раздражение от столь явного недоверия к моим словам – «Черри, расслабься! Тут что, без меня тебя снова обижали? Ну так покажи только копытом, я им живо ноги попереломаю!».

— «Нет, просто я думаю, мне не стоит привлекать к себе внимание» — призналась та, с явным сожалением глядя на еще полную посудину, из которой она едва успела отхлебнуть – «Я посижу с вами немного, а потом…».

— «Черри, помнишь, что я сказала тебе, когда ты попыталась дуть мне в уши по поводу твоих планов на сегодняшний вечер?».

— «Да, Скраппи. Ты сказала, что я иду с тобой, и это приказ».

— «Правильно» — я обняла за плечи белую пегаску, сгибом крыла приподнимая ее кружку на уровень наших носов – «Потому что я улучила минутку, и поинтересовалась у Хая, чем это таким важным он обременил свою спутницу жизни. И знаешь, что он мне ответил?».

— «Думаю, да» — сдаваясь, пробормотала та, прикладываясь к посуде. Хихикнув, я стерла с ее морды пенные усы, легонько чмокнув в нос, отчего подруга зарделась словно маков цвет, но, дернувшись разок, передумала вырываться и даже потерлась носом о мою шею – «Скраппи, мы так скучали! Ты не поверишь, было так скучно и так тревожно, особенно после того, как твой муж рассказал о том покушении. Мы думали, думали, и решили, что все это, весь этот лес и страшные растения, о которых писали в газетах – это все попытка подобраться именно к тебе. И как там… Ну…».

— «Где «там»? Ах, «там»… Там нормально» — сообразив, о чем спрашивала Черри, я приложилась к очередной кружке, забросив в рот фруктовое канапе, растекшееся по языку свежей дыней. Как и арбузы, эти штуки еще не исчезли у нас, словно апельсины, хотя и были не такие большие, сладкие и сочные, как их собратья с южного материка – «Они разрешили пересдачу тем, кому это не удалось, и если пегас смог выжить в Грязи еще полгода, то ему дается еще один шанс. Но в этом случае, как ты понимаешь, Давилку проводят сами инструктора».

— «Не хочу даже вспоминать об этом!».

— «Ну и не вспоминай» — тепло улыбнулась я, поглаживая копытом животик подруги, под белой шерсткой которого, как я знала, скрывался небольшой шрам, оставшийся ей на память о годе кошмара, в который превратилась тогда ее жизнь – «Послушай-ка, мне кажется, или ты поправилась?».

— «Ну, я…».

— «Итак, собратья по оружию, внимание!» — солидно поднявшись над столом, Хай вновь поднял длинный и узкий бокал, в котором плескалось что-то мутно-бардовое, словно свернувшаяся кровь – «Сегодня мы выпьем за всех, и еще не раз, но сейчас, я предлагаю вновь поднять бокалы за нас, за наш Легион, и за нашего командира, которого мы знаем еще с Обители. Ну да, да – не все ее знают со времен наших первых похождений, но сейчас это не имеет значения. Она вернулась, и я думаю, скоро у нас появятся два новых, еще юных, рекрута, которых она обязательно представит своим соратникам и друзьям. За пополнение в наших рядах, нынешнее и будущее!».

— «За пополнение!».

— «Ага, за пополнение, Хай!» — на этот раз, я выдула больше, чем полкружки. Интересно, а если попробовать ее заглотить целиком? Даже не знаю, что закончится раньше, сидр или воздух в моих легких – «И за твой сюрприз, примипил ты мой ненаглядный!».

— «Ага! Я знал, что тебе понравится!» — ухмыльнулся мой заместитель, похоже, совершенно не подозревая, что узнав об этом самом «сюрпризе», я была готова его разорвать. Еще тысяча с лишним пони! Тысяча! Да откуда они все взялись?! Увидев бумаги, я сначала не поверила своим глазам, и даже подумала про себя, что Черри, наконец-то, доигралась со своими бумажками, которые, в отличие от меня, она видела как нечто совершенно реальное, в то время как я глядела на них волком, считая докучливой обузой и узаконенным способом всех бюрократов пудрить окружающим мозги, делая вид, что и они заняты очень важной и нужной работой. Увы и ах, все это оказалось правдой, и теперь наши казармы оказались забитыми под завязку – и это при том, что большую часть рекрутов удалось расселить в лагере для пегасов, недалеко от Мейнхеттена. Кстати, пора бы туда заглянуть…

— «Спасибо. Удружил» — кивнула я, взмахивая ногой с надетой на копыто ручкой кружки, щедро орошая окружавших меня собутыльников ароматным напитком – «И сколько нас теперь?».

— «Три с чем-то!».

«Ой».

— «Три? Тысячи? Пони?» — медленно произнесла я, отставляя сидр и внимательно глядя вмиг протрезвевшими глазами на идиотски лыбящегося по соседству со мной Буша, сидевшего в обнимку с двумя незнакомыми мне кобылами в туниках из серого, некрашеного полотна – «Да вы обалдели! Где ж я вам на всех офицеров-то найду?!».

— «Дык мы того, уже нашли!» — объяснил мне мой старый знакомый – «Вот, погляди, каких я тебе душек выбрал, а?».

— «Значит, ты мне выбрал. Душек. Спасибо, дорогой Тэйл» — хоть я и старалась говорить ровно, похоже, в моем голосе все-таки проскользнуло что-то недоброе, и зашебуршившиеся под крыльями пегаса кобылы начали лихорадочно одергивать себя, приводя в порядок измятую одежку, избегая при этом смотреть мне в глаза – «Я подумаю над тем, чтобы утвердить твое назначение данных пони на должности сотниц».

— «Простите, мэм!» — отстранив попытавшегося что-то вякнуть Буша, вылезла вперед одна из его пассий. Похоже, пегас сообразил, что сказанул что-то не то и, подобравшись, преданно сверлил меня глазами, тяжело сопя через нос, словно разводящий пары паровоз – «Коралл Страйпс, мэм! Третье отделение Первого Мейнхеттенского взвода, мэм! Десятница, но теперь уже бывшая, мэм! Временно исполняю обязанности сотницы Третьей Учебной кентурии, мэм! Уволена за несоответствие занимаемой должности, мэм!».

— «Из десятницы – сразу в сотницы?» — я с сомнением поглядела на сидевшую передо мной единорожку. Нежно-зеленая грива, светло-бежевая шерсть с парой неправильной формы пятен на крупе, короткий и гладкий рог – она была довольно симпатичной, при том, что ей явно перевалило за тридцать. Забавно, а она очень даже ничего… Моргнув, я сосредоточилась, уловив ехидно поднятую бровь моего бравого кентуриона, по праву считавшегося половым террористом всея Легиона – «И что за несоответствие должности, о котором вы столь честно решили мне сообщить?».

— «Отказалась выдать бандитам своего подчиненного, мэм!» — высунулась из-под крыла пегаса синяя земнопони – «Логнботтом, мэм! Пятое отделение Первого Мейнхеттенского, вылетела вслед за этой принципиальной дурой за драку с офицером. Без выходного пособия и с поражением в гражданских правах, мэм!».

— «Как интересно…» — я потянулась к канапе, задумчиво обсасывая пахнущую дыней зубочистку. Пить расхотелось, ведь вокруг начало происходить что-то очень интересное – наверное, не менее интересное чем то, почему Легат почти весь день на своем посту, а такие новости проходят мимо – «Черри, что за хрень?».

— «А это я ее попросил ничего не говорить» — честно ответил пересаживавшийся к нам Хай, притащивший с другого конца стола что-то ягодно-кремовое, нанизанное на деревянные шпажки – «Угощайтесь, коллеги, и не тушуйтесь, Легат не такая страшная, какой хочет показаться. Да, кстати, это я их уговорил сразу сказать, почему они здесь».

— «Молодец, примипил. Теперь мне не нужно думать, почему они свинтили с насиженного места в Мейнхеттене, ты прав. Мучиться размышлениями о том, как бандюгам удалось выкинуть из Гвардии двух сержантов гораздо интереснее».

— «Нас выкинули не эти мейнхеттенские отморозки, а скотина-капитан!» — мгновенно насупилась Коралл – «Вы явно не были в Мейнхеттене, мэм, и не знаете местных порядков. Гвардия там подчиняется Кантерлоту лишь формально, а на самом деле – все уже давно куплено, на корню. Любые должности покупаются и продаются, а если вдруг земнопони захочет подняться выше сержанта, или, в крайнем случае, лейтенанта… В общем, я даже и не знаю, какое мохнатое копыто ему нужно иметь, чтобы потеснить рвущихся на командные должности пегасов и единорогов».

— «А что же командор? Или принцессы?».

— «Принцессы далеко, а богатые пони – близко» — подала голос Лонгботтом – «Да там все так устроено, что даже если и приедет проверка из штаба – ее тотчас же купят или покажут бумаги. Много бумаг. И согласно им, ты оказываешься виноватой во всем, включая извержение вулкана, ограбление банка и срыв сезонной миграции драконов. Один молодой дурачок, еще не знающий жизни, решил задержать убегавшего преступника, но, на его беду, тот оказался «серьезным пони», имевшим знакомых среди не менее серьезных воротил. Так, по цепочке, его жалоба дошла до тех, кто решает дела в масштабах района, а затем – и города. Мне было предписано посадить его под домашний арест, и не появляться там пару дней…».

— «Что бы тогда произошло?» — очень спокойно спросила я, отчего сидевшая рядом Черри поежилась и успокаивающе погладила меня по крылу – «Ну, с этим новичком, я имею в виду».

— «С ним бы «поговорили», я думаю» — пожала плечами бежевая единорожка – «Подкупили бы, или заставили отказаться от своих показаний силой. Тем более, у него семья и маленькая дочь».

— «Ясно. Для вас это будет иметь какие-либо последствия?».

— «Последствия?» — желчно усмехнулась Коралл, на секунду постарев на десяток лет – «Вышвырнута из Гвардии с однократным выходным пособием. Выкинута из родного города. Пасусь тут, за половину той суммы, которую получала бы на своем месте. Куда уж хуже-то?».

— «Ну, например, вдруг вас захотят навестить те, кто все это устроил?».

— «А зачем?» — не поняли меня кобылы. Это немного успокаивало – я, как и Древний, прекрасно помнила зверства «братков» в лихие девяностые. Как хорошо, что этот мир еще не знает подобных вещей.

«А не знает ли?» — всплыла в голове негаданная мысль. Тело пошло мурашками, сосредоточившимися на его нижней половине, словно предвестники опаляющего огня надвигавшейся ко мне печи – «И кто может быть уверен, что подобные этому «попаданцу» пони, наученные старым ублюдком, не действуют сейчас в этом городе победившего капитализма? Кто будет искать их жертв на дне моря, с примотанным камнем к ногам?».

— «Неважно. В общем, имейте в виду, что я буду за вами присматривать, ясно?» — переглянувшиеся кобылы синхронно кивнули, постаравшись как можно более браво вытянуться на подушках – «И первым моим заданием непосредственно вам, помимо ваших непосредственных обязанностей, будет поддерживать контакт с вашим бывшим подчиненным. Делайте что хотите, хоть ложитесь под этого горемыку, но узнайте, как именно у него идут дела, и намекните, что если он захочет круто поменять свою жизнь, то в желтом доме, на пересечении Канатной и Роз, для него всегда найдется место. Вы меня поняли?».

— «Да, мэм!».

— «Будет сделано, мэм!».

— «Ну, вот и славно. Эй, фрументарий! Фрут! Ты все слышал?».

— «Я все слышал, Легат. Не беспокойся, я все понял, и прослежу за всем лично» — успокоил меня Желли, отвлекаясь от негромкой беседы с официанточкой. Юная пони, чем-то неуловимо похожая на стоявшего за стойкой хозяина заведения, лихорадочно записывала что-то в свой блокнот, краснея и нервно дергая головой, отчего карандаш то и дело рвал желтоватую бумагу. Закончив мучить блокнот, она поскакала на кухню, в дверях еще раз оглянувшись на отвернувшегося от нее единорога. Ну, ты смотри, как весна на нас действует…

— «Видите этого мощного старика? Этот могучий ум в здоровом теле?» — вновь обратилась я к новоиспеченным кентурионам. Услышав мои слова, Фрут усмехнулся, явно уловив подколку в моих словах, в то время как Буши ревниво зафыркал – выкарабкавшихся из-под его крыльев кобыл больше интересовала я, чем он – «Это наш доблестный фрументарий, то есть – особист, контрразведчик, и просто замечательный пони Фрут Желли. Не обманывайтесь его званием кентуриона, и приучите себя, а также вверенных вам пони, что слушаться его нужно беспрекословно, и со всеми интересными вещами, касающимися Легиона, тотчас же бежать нужно именно к нему. Он может говорить и действовать от моего имени – так же, как и наша сигнифер, Черри Дроп, а также мой примипил, Хай Винд. Вам это о чем-нибудь говорит?».

— «Да, мэм!» — поколебавшись, кивнула Коралл, обводя глазами всех представленных мной пони – «Сделаем, мэм».

— «Ну как тебе пополнение, командир?» — расслабляясь, развязно поинтересовался Буш. Ответить я не успела, привлеченная громким, каким-то истеричным звяканьем колокольчиков, отброшенных врезавшейся в стену дверью. Шум быстро затих, и даже хрипевший в уголке патефон подавился какой-то песенкой, когда в заведение, недобро ухмыляясь, вошло пятеро гвардейцев в сопровождении гордо выступавшего офицера.

— «Так-так-так. Оттягиваемся во время службы?» — ехидно прищурившись, смутно знакомым голосом бросила белая пегаска. Оглядев веселившуюся компанию, она безошибочно нащупала меня своими зелеными глазами – «Хотя учитывая присутствующих тут личностей, я этому не удивлена».

— «Патруль?» — удивилась я, глядя на незваных гостей, выстроившихся перед дверью. Один из гвардейцев проскакал через все заведение, и встал возле задней двери, ведущей то ли на кухню, то ли в туалет, а может, и в оба помещения разом – «И чем обязаны?».

— «Гуляем? Празднуем?» — игнорируя мой вопрос, иронично осведомилась кобыла, идя вдоль стола. Сидящие за ним кентурионы опускали головы, словно провинившиеся в чем-то жеребята, и с непонятной надеждой поглядывали в мою сторону – «И это в свободное от службы время? Или все-таки в служебное, а?».

Собравшиеся в баре легионеры негромко заворчали, словно свора побитых собак.

— «Вот ты, Хай Винд, примипил, заместитель своего командира Раг – ты уже подготовился к сдаче экзамена на соискание воинского звания? А ведь он начнется уже завтра! И чем ты собираешься поразить собравшихся там офицеров? Запахом дешевого сидра?».

— «Эй, что за ерунда? Нормальный же сидр!» — возмутилась я, но быстро заткнулась, поняв, что возмутилась лишь я одна. Дернув ухом, гвардейская кобыла проследовала дальше, напомнив мне жнеца, отмечающего свой путь колосьями склонившихся голов.

— «А вы? Сотники, а собрались тут пьянствовать, словно простые подростки! Мне что, завтра нужно будет бегать за каждым, требуя у него доклад? Или вы вновь будете трястись и что-то мямлить завтра на утренней разводке?».

«Странно. А перед кем еще им оправдываться? Перед Хаем?» — с удивлением подумала я, глядя на разворачивавшуюся передо мной картину. Признаться, я перестала что-либо понимать, а то, что участники этой странной и явно безобразной сцены не обращали на меня никакого внимания, лишь добавляло в нее сюрреалистичных цветов. Так ощущают себя те, кто видит сон и, понимая это, никак не могут проснуться.

— «Черри Дроп, душечка!» — подруга вздрогнула и постаралась закопаться поглубже под мое крыло – «Я сколько раз вам говорила об особом режиме лично для вас? Два? Пять? Десять? Теперь говорить не буду – пакуйте вещи, и собирайтесь к родителям или в свой табун!».

«Да что тут за хрень происходит?!».

— «Завтра, на линейке, вы все будете наказаны. Ясно?» — закончила свой выговор незнакомка, двигаясь в обратном направлении. Кривая стола несла ее ко мне и волей-неволей, заставила ее обратить свое внимание и на меня, когда нахмурившись, я поднялась, и встала на пути идущей ко мне пегаски – «А это кто тут у нас? Неужели вернувшаяся командующая этим подразделением? Ну-ну, милочка… Скажите, а вы уже доложили о прибытии в Штаб Гвардии? Или, может быть, уже получили распределение? Почему-то мне кажется, что нет. Что молчите? Язык проглотили?».

— «Винд, ты ее знаешь?» — стиснув зубы, я, в свою очередь, проигнорировала заданный мне вопрос, посмотрев на сидящего рядом Хая. Странные процедуры, о которых говорила мне незнакомка, поставили меня в тупик, а начальственный тон всерьез заставил разозлиться — «Мне кажется, она вас знает, судя по вашему пришибленному виду. Или я ошибаюсь?».

— «Это капитан Гвардии Лауд Стомп» — ответил за него Желли, поднимаясь с места – «Вы уже встречались — полтора года назад, во время кампании в пограничных землях. Стомп, послушай, не стоило так…».

— «Сидите, сержант!» — холодно отчеканила та, прерывая моего фрументария – «И прошу вас, в следующий раз, не влезайте в спор двух офицеров без разрешения. Особенно если одна из них является куратором вашего подразделения, а вторая… Вторая даже не знает, утвердят ли ее в этой должности, или нет. Это понятно?».

— «Предельно, мэм» — спокойно откликнулся тот – «Прошу разрешения обратиться, мэм».

— «Отказано!» — лязгнула белая кобыла, не отводя взгляда от моей тяжело сопящей морды – «Итак, что вы можете мне ответить на заданные вам вопросы?».

— «Вон!».

— «Что?».

— «Я сказала вон отсюда!» — заводясь, зарычала я – «Кто есть ты, смеющая требовать ответа в таком бесстыдном тоне у Первой Ученицы Госпожи? Лишь Гвардии капитан, в безумии своем алкающая славы, или подсыл, имеющая целью расстроить праздник сей?! Не потерплю!».

«Разорву!» — только и успела подумать я. Грудь вперед, перенести вес на передние ноги, отставить задние, и опустив голову, отвести назад шею — тело напряглось, и мягко скользнуло вперед, без малейшего труда принимая ту напыщенную позу, что когда-то разучивали мы с Госпожой. Однажды мне удалось уже, шутки ради, воспроизвести ее на дирижабле, хорошенько попугав местный народ, и вот теперь все повторилось, но на этот раз не было никакого веселого смеха, разрядившего обстановку – что-то недоброе, тяжелое поднималось во мне, словно муть со дна ручья, и эта новая, темная часть меня искренне недоумевала, отчего стоявшая напротив пони, как и все, кто находились в этом баре, не упали ниц, приветствуя их… Я не знала, кого именно, и эта заминка, это непонимание, почему-то рассердили меня еще больше – «Пади, и приветствуй Нас так, как полагается, безумная!».

Вот теперь в небольшом зале бара установилась настоящая тишина. Кто-то подавился сидром, и не смея громко кашлянуть, тихо хрипел, словно астматик в тумане; кто-то негромко охнул. От входа вдруг донесся звонкий стук, с которым из копыт гвардейцев выскользнули копья. Отпрянувшая пегаска затрясла головой, пытаясь справиться с трясущимися ногами, явно намекающими хозяйке, что во избежание неприятностей стоило бы быстренько пасть ниц, а уж потом и разбираться в происходящем. Нахмурившись, я обвела глазами всех, находящихся со мной в зале, отмечая, какой эффект произвели мои слова. Похоже, лихорадочно подбиравшие копья гвардейцы были впечатлены, как, впрочем, и окружавшие меня легионеры. А вот стоявшая напротив бравая гвардейская кобыла все-таки смогла справиться с потрясением, вызванным моим жалким подобием того Кантерлотского Гласа, которым так свободно владели принцессы, и теперь, с явным испугом глядела на меня сверху вниз.

Но мне казалось, что это я гляжу на всех сверху.

— «Это… Это что сейчас такое было? Учтите, вы ответите… Я не… Да что это такое…» — забормотала она.

— «Не пред тобой ли, предводитель сотни, отчитываться будет та, по мановению которой десяток сотен воинов готовы все, как один, помчаться на врага?! Безумие твое поистине злочинно! Пади – или познай Наш гнев!».

Возле двери вновь что-то грохнулось. Кажется, на этот раз это был один из злотобронных вояк.

— «Ниц, безумная!» — в душе что-то клокотало, словно вулкан, лавой злобы растекаясь по венам. Так это та, кто вознамерилась следить за вверившимися мне пони? Та, кто диктовала им, помимо меня, как жить, как отдыхать и что носить? А дальше что? Быть может, расскажет, как дышать?! Не потерплю!

«Тьфу-тьфу-тьфу, что это мне в голову-то лезет?!» — выныривая из кровавой дымки, уже заволакивавшей мои глаза, я лихорадочно замотала головой, стараясь вытрясти из нее этот рев, гулом отдававшийся во всем моем теле. Это было так странно, так непонятно… и так приятно, что я по-настоящему испугалась – испугалась того, что вдруг потеряю над собой контроль, превращаясь в… Даже и не знаю, в кого. Стоявшая напротив капитан испуганно прядала ушами, и явно порывалась грохнуться передо мной, как требовал мой ревущий голос. Но это явно было лишним, и с внезапно прорезавшимся стыдом, я протянула вперед крыло, останавливая ту на полдороги к полу.

— «Не нужно сие» — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал, и оттого, слова прозвучали как-то холодно и сухо – «Поднимись и ответствуй – зачем ты прервала наш отдых, капитан Лауд Стомп?».

— «Я… Это моя обязанность!» — прохрипела пересохшим ртом пегаска, не в силах справиться с нижней челюстью, все время норовившей оказаться где-то в районе ее груди. Раньше других оправившийся Фрут поднялся, и стараясь не слишком явно коситься на меня, усадил свою своенравную знакомую на подушки, набросанные возле стола. Подобравшие товарища гвардейцы сгрудились возле входа, решая, то ли бежать за подмогой, то ли драться, не щадя живота, за своего капитана. Помаявшись, бедняги решили воздержаться от каких-либо телодвижений, за что были вознаграждены моим сухим кивком – «Раг! Это… Что это… Что это было?».

— «Этого не было. Ясно?» — пройдя на свое место, я плюхнулась на подушки, и в зыбкой тишине, долго смотрела на поверхность темного колодца, которым представлялась мне стоявшая на столе кружка. Наконец, я подняла голову, и со всей доступной мне строгостью вгляделась в окружавшие меня морды – «Ничего этого не было. Все поняли?».

— «Дык, эта…» — замялся Буши, озадаченно потирая шею. Мои новые подчиненные, словно мыши, осторожно выглядывали у него из-под крыльев – «А что это бы…».

— «Кентурион Буши Тэйл, вы плохо слышали Легата?» — осведомился Желли, к тому времени набросивший свой плащ на спину капитана. Избавившаяся от своего шлема, зеленогривая пегаска машинально завернулась в него, незряче уставившись куда-то в стену – «Ничего не было. Никто ничего не слышал и не видел. Всем все ясно?».

— «Конечно» — ответил за всех своих подчиненных Хай. Я буквально ощущала, как его настороженный взгляд царапает мою спину – «Думаю, нам всем послышалось».

— «Хорошо» — вздохнув, я посмотрела на пустую стойку, за которой, всего пару минут назад, еще стоял хозяин заведения. Оставшийся открытым кран бочонка, из которого, шипя и пузырясь, бежала пахнущая яблоками и дубом струя сидра, был явно не против наполнить мою кружку – «Итак, что это только что было? Что вы тут забыли, капитан? Что это за куратор такой?».

— «Я… Я должна была курировать молодых офицеров Легиона, оставшихся без командира» — кажется, еще не отошедшая от потрясения пегаска вновь попыталась нырнуть вперед, сгибаясь в поклоне, но благодаря следившему за ней фрументарию, осталась на своем месте, когда его копыта придержали подавшееся вперед тело – «Ни один из вас не обучался в академии Гвардии, ни одного из сидящих тут не аттестовали, поэтому командор не стал пускать все на самотек. Он бы еще мог поверить, что вы… Что ты…».

— «Говори свободно» — разрешила я, все еще пребывая во власти того наваждения, что охватило меня вместе с гневом. Не была ли тут замешана та встреча в пещере, в далеких лесах Старого Королевства? Я не знала ответа на этот вопрос, да и не стремилась его искать, сосредоточенно сдерживая ту мрачную злость, что ударила мне в голову при виде всей этой сцены – «И обращайся к Нам на ты».

— «Слу-слушаюсь» — вновь вздрагивая, пробормотала Стомп, бросая на меня тревожный и недоуменный взгляд, как и ее подчиненные, забившиеся в дальний угол возле двери, словно стайка испуганных сов. По крайней мере, именно этих забавных пернатых они напомнили мне своими округлившимися, как блюдца, глазами – «Командор решил, что Легион нуждается в постоянном присмотре, особенно, когда в него вливается столько новичков, и поручил это мне».

— «Даже и не знаю, чем вы их соблазнили» — проворчала я, кидая взгляд на перешептывающихся подчиненных – «Пообещали невесть что, да?».

— «Мне кажется, тут сыграла роль та книга о Северной Войне. Ее написал этот скандальный писака Скуп или Скоп…» — вновь подала голос пегаска. Похоже, несколько раз упомянутое звание командующего всей Гвардией Эквестрии позволило ей подозрительно быстро оправиться от потрясения, а меня – сделать в памяти зарубку о том, что просто орать дурниной на оппонента явно недостаточно. Тут, похоже, нужен опыт, и немаленький. Как раз в тысячу лет – «В общем, в ней он отдает честь мужеству Гвардии, хотя делает это очень неуклюже, и кидается грязью в ваш Легион. И, на взгляд всех, кто там был, он явно увлекся, расписав вас как свору смутьянов и бунтовщиков, почем зря бросающихся на полчища грифонов. Кто же знал, что битва под Белыми Холмами станет настолько привлекательной для молодежи?».

— «Я вот, например, не заметила в ней ничего привлекательного» — буркнула я, старательно отбрасывая в сторону воспоминания о том бесконечном и кровавом дне – «Значит, пони начитались книжек с картинками и дружно решили вступить в Легион? Буш, Хай – вы знаете, что делать!».

— «Половина отсеется уже через месяц» — успокаивающе махнул крылом Винд – «Ну, хорошо, пусть и не половина, пусть даже и часть. Твоя протеже, Квик Фикс, уже три раза переделывала чертежи казарм для Мейнхеттена, и кажется, взялась за них в четвертый. Если бы ты ее поторопила, то к концу лета мы бы уже справляли новоселье».

— «Три тысячи пони…» — я покачала головой – «Поэтому Вайт Шилд так за вас взялся? И кстати, Стомп, что это был за непонятный выпад в сторону нашего сигнифера? Почему Черри Дроп боится лишний раз выйти из казармы?».

— «А… Эээ…» — кинув в мою сторону опасливый взгляд, выдала кобыла – «Мне кажется, будет лучше, если она сама вам расскажет, Госп… Мэм».

— «Хорошо. Да будет так!» — помолчав, буркнула я, сделав вид, что не заметила, как вздрогнула подруга – «Если на этом список претензий, придирок и прочего навоза исчерпан, я предлагаю вернуться к празднику. Эй, эй! Что за кислые морды?».

— «Да ладно тебе, командир!» — примиряюще прогудел Буш, вытряхивая из-под крыльев прячущихся там кобыл. Похоже, те совершенно обалдели от такого поворота дел, и не знали, кого из нас больше бояться, меня – или пришибленную пегаску, все еще сидевшую рядом с обнимавшим ее Желли – «Смотри, уже темно, а завтра у кого-то трудный день… А еще кое-кому уже пора в кроватку!».

Он по-дружески ткнул копытом в плечо Черри, отчего-то зашипевшей на него, словно разбуженная гадюка.

— «Думаю, капитан Стомп в чем-то права. Собравшись тут все вместе, мы, фактически, обезглавили наш отряд» — дипломатично высказался Желли, мягко удерживая по-прежнему кутавшуюся в его плащ подругу – «В будущем нам всем стоит подумать, как не допускать подобного впредь. А сейчас, я думаю, нам стоит заканчивать эту пирушку. Как думаете?».

— «Ладно, ладно» — видя согласно кивающие головы, не стала настаивать я — «Насильно мил не будешь. Хотя я еще долго буду привыкать к дневному образу жизни. Может, у кого какие таблетки есть?».

— «Расскажешь потом, как там было?» — воспрял душой и телом Буши – «Обитель! Это же так круто! Среди гвардейцев что только о ней не шепчут, а у нас командир туда на отдых летает!».

Что ж, судя по окончательно офонаревшему виду патруля, если мой кентурион и привирал, по своему обычаю, то в этот раз не слишком-то и сильно. Похоже, теперь мне придется каким-то образом, отслеживать еще и то, что именно обо мне шепчут пони? Нехочууууууу!

— «Если будешь хорошо себя вести» — хмыкнула я, проталкиваясь среди облегченно загомонивших соратников – «Эй, пони! Хозяина кто-нибудь собирается искать?».

— «Я этим займусь» — пообещал Фрут. Оставшаяся в одиночестве Лауд, опасливо оглядываясь, начала пробираться к выходу, явно мечтая оказаться подальше отсюда. Нет, не понимают пони черного юмора, что ни говори.

— «Как видите, сэры, никакого нарушения общественного порядка тут нет» — вежливо и как можно спокойнее, проговорила я, подходя к жмущимся у двери гвардейцам. Похоже, это были новички, еще не заслужившие права на ношение большой и красивой звезды в центре нагрудника – «Поэтому я не смею вас больше задерживать. И не болтайте лишнего, понятно?».

Судя по тому, с каким облегчением белые жеребцы и кобылы выскочили за дверь, им было ничего не понятно. Что поделать – при следующей встрече с принцессами придется признаваться во всем самой. А может, послать им письмо?

— «Эй, Лауд!» — вздрогнув, кобыла остановилась у двери, за которой уже исчезал хвост последнего из ее подопечных – «Можешь доложить обо всем командору, я же — сама все объясню принцессам. Мы можем сделать вид, что между нами сегодняшней встречи попросту не было, но заруби себе на носу – попытки просочиться в Легион в качестве администратора чреваты резким ухудшением как карьеры, так и самочувствия, и никаких «эффективных менеджеров» я тут не потерплю. Можешь расценивать это как материал для «шепотка». Все понятно?».

— «Д-да… Легат» — передернувшись, кивнула пегаска и, опустив голову, вышла за дверь.

«НЕКРАСИВО».

«Я знаю, дружище» — меня саму передергивало когда, помогая окружавшим меня пони расставлять на место столы и стулья, я вспоминала о произошедшем – «Но согласись, это была уже наглость».

«ТЫ СОРВАЛАСЬ».

«Конечно, а ты бы не сорвался? Ладно, не переживай, завтра вечером отправимся в этот штаб, а потом – в академию. Должна же я поболеть за своего примипила? И кстати… Прости, если мой вопрос покажется тебе странным, но… В общем, помнишь ту ночь, когда мы залезли в тот «тирольский домик» гвардейцев, орудовавших в Обители? Так вот, я хочу знать… Скажи мне правду, прошу – ты точно не слышал никакого голоса у меня в голове?».

«НЕТ» — ощущение спокойствия пропало, омытое фонтаном ужаса, пробежавшего по моему телу. Смутные образы, навевающие печаль и тревогу пронеслись у меня в душе – придавленные, скрытые, но все же ощутимые даже на фоне того ужаса, что сковал мои ноги, заставив опуститься на подушку посреди опустевшего бара. Задохнувшись от нахлынувшего страха, я бесцельно смотрела и смотрела в крашенную стену, как совсем недавно, не более получаса назад, смотрела на нее белая пегаска, до одури испуганная раскатами громового Гласа.

— «Нет? Но как же…».

«ТОЛЬКО ТЫ» — раздавшийся во мне голос был полон тревоги и тщательно скрываемой печали – «ТОЛЬКО ТЫ ОДНА».

* * *

— «Ну и что это такое? Что это за навоз, а?!».

Раннее утро встретило меня запахом свежести и шуршанием метел по камню. Вставшие раньше всех, штрафники, позевывая, мели плац, очищая старые плиты от песка, нанесенного на них за ночь с тренировочных площадок непоседливым ветерком, и вяло поругивали несносных голубей, словно нарочно ждавших, когда шоркающие своим инструментом пони расчистят очередной квадрат, чтобы они могли всласть погадить на чистое место. Территория казарм, бывшая когда-то пустырем, занимала место размером равное хорошему району, и в наряд по уборке ее выходили иногда всей кентурией, свободной от дежурства и повседневных обязанностей, равно как и от занятий. Бетонные стены угрюмо взирали на прохожих, топорщась мощными контрфорсами, словно ребра, выступавшими почему-то с наружной стороны стен, а ворота закрывались на здоровенный стальной рельс, явно спертый с железной дороги, и на всякий случай, прибитый к стене за один конец тяжелой корабельной цепью. За воротами лежало огромное, мощеное каменными плитами пространство плаца, на котором проходили построения и все важные мероприятия, имеющие отношение ко всему Легиону. Трехэтажные здания казарм, разделенные на три корпуса, с трех сторон охватывали плац, сжимая его выкрашенными в песочный цвет стенами. Два узких и длинных корпуса могли похвастаться высокими башенками, доставшимися Легиону от некогда квартировавших тут пегасов, в то время как огромное, напоминающее пакгауз строение первого корпуса, служило в качестве административного здания и дома для Первой и Второй кентурий, в которые попадал не всякий легионер. Тренировочные площадки, мощеные гравием или песком, были разбросаны вокруг зданий казарм. Одни были утыканы множеством примитивных тренажеров для работы с весом, другие представляли собой большие арены для боя, на которых могли сходиться по две сотни пони за раз. За первым корпусом – я не поленилась слетать и разнюхать – стараниями наших пегасов, в мое отсутствие была разбита длинная грязевая полоса, утыканная всевозможными препятствиями и даже несколькими деревьями, позволяя земнопони и единорогам почувствовать вкус грязи на марше, а пегасам — отрабатывать жесткие посадки.

С одобрением взирая на образцовую картину, еще не нарушенную криками, толчеей и беготней, я порысила в подвал, по дороге наслаждаясь каждой секундой, которое дарило мне мягкое утреннее солнце, ласково согревающее мою коротко остриженную шерстку. Узнавший меня часовой кивнул, и открыв скрипучую дверь, завозился с ключами, отпирая стальную решетку, ведущую в пахнущий сыростью и влажной глиной подвал, из которого уже доносились чьи-то начальственные вопли.

«Что-то рановато они проснулись. Ну и кому же тут неймется?».

— «Что это за срач вы тут развели, рогатые?!».

«Голос мне знаком – кажется, это Грейп Рэйн там выступает? Не помяла бы она этих девчонок ненароком…».

Я оказалась права, и раскрытая настежь дверь камеры встретила меня зрелищем широкого и массивного крупа – поистине монументальных размеров земнопони нависла над скукожившимися в уголке единорожками, пытавшимися спрятаться друг за друга от гнева наступавшего на них сухопутного кита. Негодующе воздетая нога толстухи еще не успела опуститься, и я бросила взгляд на стену, почти до самого потолка исписанную какими-то глупыми ругательствами. Похоже, нашим нарушительницам не повезло оказаться в этом месте в то время, когда десяток Рэйн заступил в караул, и если бы не я, случайно оказавшаяся тут в такую рань, вполне возможно, что разозленная десятница уже оштукатурила бы ими эту же стену.

— «Легат? Проснулась?» — несмотря на габариты, и перекатывающиеся под шкурой жировые запасы, земнопони двигалась быстро и ловко, как на тренировках, так и в жизни, служа предметом гордости для своего десятка, с которым она обращалась словно опытная многодетная мать – «Поздоровеньки! Уже поутречала, аль опять нееденная?».

— «Здравствуй, Грейп» — войдя в камеру, я демонстративно обозрела открывшуюся мне картину, уделяя особое внимание исписанной стене – «Нет, еще не завтракала. Ты же знаешь, я пегаска не гордая, поэтому отдельного стола у меня не заведено. Так что я вместе со всеми, после зарядки. А у тебя тут что за шум?».

— «Кушать надо плотно и крепко, особенно – молодой матери!» — наставительно заметила легионер, с грохотом отодвигая деревянное, неприятно воняющее ведро – «Иначе откуда ж жирку завязаться? Кушать нужно «с горкой», тогда и молоко не уйдет, и детишки здоровыми и крепкими будут. Ну, а вы чего уши развесили, прошмандовки мелкие? А ну, встали, когда на вас Легат поглядеть решила!».

— «Это произвол!» — пискнула одна из кобыл – «Я буду жаловаться!».

— «Непременно» — кивнула я, останавливая двинувшуюся вперед десятницу – «Об этом-то я и хотела с вами поговорить. Мне, например, крайне интересно, кому именно вы будете жаловаться, чтобы я с чистой совестью могла нагадить этому мерзавцу в суп. Ну, или сделать еще что-нибудь забавное. Честное слово, это уже просто смешно – напиться с новичками из Пятой, побрататься, обменяться броней и одеждой, после чего – заявиться в расположение Легиона. И все это – якобы, ради шутки?».

— «Мы решили, что это будет достаточно забавно!» — с вызовом проговорила одна из узниц камеры, сверкая на меня голубыми глазами. Интересно, это у единорогов такая мода, красить гриву во все оттенки синего, или близкородственные связи начали проявляться уже не только внутренне, но еще и внешне, делая их похожими друг на друга?

— «Ну, мы вчера действительно, неплохо посмеялись» — хмыкнула я, вновь обозревая написанное. Ничего нового на стене не появилось, и почерпнуть из намалеванного тоже было нечего. Хоть бы название группы какой написали, или команды игроков в хуфбол, идиотки, дабы Легат от жизни не отставала — «Особенно когда одна из вас наблевала в кусты, а вторая – описалась и уснула в собственной луже. Признаюсь, никогда не понимала, как можно так нажраться, хотя, когда-то даже пыталась…».

— «О да! Это я прекрасно знаю!» — воспылав воинственным духом, начала хамить мне самая симпатичная из этой тройки, с юношеской непосредственностью воображая, что выглядит при этом сильной и смелой – «Мне отец все про вас рассказывал! О том, как вы пьете в дешевых забегаловках, и что вы сами еле просыпаетесь по утрам в луже своего… Своего… Собственного навоза, вот! И все, кто сюда набился – это сплошное отрепье, я теперь это прекрасно вижу!».

— «А ну заткнись, мерзавка!» — на этот раз останавливать Рэйн я не спешила, и через мгновенье, белая кобылка прописалась в том же углу, где лежали ее товарки, барахтаясь на их телах – «Еще чего удумала – сквернословить при офицере! Вот уйдет Легат – я тебя рот с мылом вымыть заставлю!».

— «Молодец, Берил. Теперь ты их по-настоящему разозлила» — простонала одна из подруг бойкой кобылки, держась за голову.

— «Ах так?!» — вскочив, тяжело засопела от злости и обиды единорожка, осветив камеру зазвеневшим от магии рогом – «Ну так получайте! Вот! Вот! Сами напросились!».

— «Вот что?» — подняла я бровь, глядя, как о мою грудь разбиваются голубые искры, вылетающие из рога кобылки. Признаюсь, мне с трудом удалось остановить рванувшуюся вперед десятницу, буквально встав на пути несущегося паровоза – «Декан Рэйн, ну зачем же кричать такие слова, да еще и мне на ухо? Утро было таким хорошим, птички пели, голуби летали…».

— «Я сейчас этим голубкам перышки-то повыдергиваю!» — злобно прорычала Грейп, тяжело сопя мне в затылок – «Эх, добрая ты стала, Легат! Еще годик-то назад, небось, они уже б по углам валялись, юшку[5] по мордам размазывая!».

— «Да и сейчас успеют» — скупо хмыкнула я, легким шлепком по морде отправляя ошарашенно замолчавшую красотку обратно в угол. Похоже, она не могла поверить, что ее магия не оказала на меня совершенно никакого впечатления, просто впитавшись в мое тело – «Значицо так, идиотки рогатые – вы набедокурили, и влезли туда, куда влезать не стоило. Поэтому, ощущая в себе несказанную доброту и единение со всем миром, я решила вас не бить… Не спорь, Грэйп. Пока не нужно… Поэтому, сообразуясь с добротой и этим самым ощущением единения и открытости всему миру, я решила дать вам возможность исправиться, ясно? Просто и незатейливо дать вам прожить целый день в шкуре рядового легионера, место которых, «шутки ради», вы решили вчера занять. Так ведь?».

— «Нет! Мы собирались сделать это вчера! Но сегодня передумали, и требуем нас отпустить! Иначе вам всем не поздоровится!».

«Нет, ну надо же, какая неугомонная».

— «Типичные кобылы. Думала, передумала… А кого это волнует, детка?» — буркнула у меня за спиной декан, явно обрадовавшаяся озвученному мной наказанию. Что ж, ее можно было понять, и этим дурам уже через несколько минут придется убедиться в этом на собственной шкуре – «Вы туники нацепили? Бронь надели? Считай, записались в легионеры! Можно отправлять, Легат?».

— «Ага» — потянувшись, я усмехнулась, глядя на надписи, накаляканные на стене каким-то камешком или щепкой – «На сегодня я зачисляю Берил и ее подруг по несчастью в рекруты Легиона. Вы будете причислены к контубернии декана Грейп Рэйн – вот она, эта нежная и чуткая пони, тяжело дышащая от избытка любви ко всему живому, и к вам – в частности, за моей спиной. Вы будете наделены всеми правами и обязанностями рекрутов, будете делать все, что делают ваши товарищи по десятку – его у нас называют контубернией – и если к вечеру не наделаете уж слишком много косяков, то завтра утром сможете отправиться домой. Жаловаться или отсыпаться – как захотите».

— «А если мы просто возьмем – и уйдем отсюда?» — с вызовом объявила единорожка – «Что тогда? Казните нас?».

«Нет, она точно нарывается».

— «А если нет…» — я равнодушно пожала плечами и похлопала ее крылом по голове, отчего та присела на разъезжающиеся задние ноги – «У края плаца есть пара столбов с кандалами, а рядом – палки и пара плетей. Подумайте, захотите ли вы узнать о том, для чего они предназначены, или все-таки засунете свой подростковый гонор себе под хвост, и признав, как взрослые пони, свою вину, сделаете все, как надо? Решите это, и думаю, этот день пройдет с пользой для всех нас. А теперь – на зарядку. Уводите, декан!».

— «Вам это так не сойдет, Раг! Слышите?!» — выходя из камеры, завопила Берил, подталкиваемая к выходу из подвала похохатывающей Рэйн – «Отец до вас доберется! Он вас…».

— «Жду не дождусь!» — рассмеявшись, крикнула я в ответ, задрав голову к каменному потолку подвала – «И кстати, название нашего подразделения пишется через «и», а слово «ссука» — с двумя «эс». Желаю приятного, а главное – плодотворного дня!».

* * *

Погожий денек в Кантерлоте – что может быть лучше поздней весной? Отработав положенные, да и не очень положенные занятия, я подбросила Черри большую часть бумажной работы, и пользуясь ее временным отсутствием на месте, тихо улизнула прогуляться по давно не виданной мной столице.

Но отойдя всего на пару-тройку кварталов от дворца, я поняла, что эта хорошая мысль пришла в голову не только мне одной.

— «Твайлайт! А ты что тут делаешь? И почему в таком вот виде?»

— «Привет, Скраппи. Я так рада видеть тебя в добром здравии!» — нервно вздрогнув, замеченная мной подруга натянуто улыбнулась, и быстро-быстро сбежала с лестницы Школы для Одаренных Единорогов Принцессы Селестии, непривычно аккуратно проталкиваясь через толпу рогатой школоты, рвущейся в обитель знаний — «И не нужно смеяться! Все это не просто так!».

— «Да уж, понимаю, что не просто» — прыснула я – «Колись, зачем ты сюда ходила, да еще и в столь экстравагантном виде? Подглядывала за единорогами в душевой или раздевалке?».

— «Фу, как грубо!» — немедленно рассердилась та, впрочем, краснея до кончиков ушей – «Нет, мне нужно было досдать кое-какие долги».

— «Тебе? Долги?» — удивленно вытаращилась на нее я, словно у самой младшей из принцесс вдруг появились лишние ноги, или выросла еще одна голова – «Понятно... Именно поэтому ты надела этот зеленый парик и огромные красные очки? Кстати, не у Луны ли я видела их когда-то на носу?».

— «Эй, не трогай, не трогай меня, Скраппи!» — зашипела Твайлайт. Схватив меня зубами за сгиб крыла, так удобно расположенный почти у самой моей груди, она опрометью рванулась на другую сторону улицы, воровато кося глазами по сторонам. Я болталась рядом с ней, словно бумажный флажок, и ощущала себя пленницей сумасшедшего клоуна-убийцы. Да уж, а сил у нее явно прибавилось. Видимо, все-таки в этом опринцесивании что-то такое полезное есть… — «Вот, сядь тут! Ты разрушишь всю мою маскировку!».

— «Эммм… Ну, как скажете, Вашвысочство!» — фыркнула я, потирая укушенную конечность – «Конечно, никто не догадался, увидев тебя в этом виде. Даже я не сразу тебя узнала, и догадалась только по куче книг, которую ты несла перед собой телекинезом».

— «Правда?» — просияла коронованная победительница школьных конкурсов, заставляя меня спрятать морду в копытах – «Я знала! Я знала, что это мне поможет! В книгах Старсвирла написано, что Принцесса Ночи создавала для забавы очень интересные артефакты, и теперь, я могу с уверенностью сказать, что ее очки, определенно, являются одним из этих устройств! Но ты права, мне придется поработать над магией, чтобы не слишком выделяться из толпы, и тогда моя маскировка станет совершенной!».

— «Агась. Можно подумать, что я слышу Пинки Пай» — хрюкнула я, стараясь поскорее забыть вид фиолетового аликорна, облаченного в ядовито-зеленый парик и модные красные очки, левитирующего вслед за собой огромную кучу из самых разнообразных книг. Наверняка, преподавателям до сих пор икается при воспоминании об этом зрелище – «Значит, ностальгия замучила? А почему не попросишь принцесс преподать тебе науку превращений в кого-нибудь другого? В смысле… Ну, я не то, чтобы намекаю на кого-то, нет-нет, но я точно знаю, что вы, гады рогатые, и такое умеете!».

— «Ну, принцесса Луна занята более важными делами» — тотчас же сникла фиолетовая заучка, ковыряя копытом какой-то камушек мостовой. Похоже, она совершенно не замечала кучи книг, угрожающе накренившейся в ее магическом поле над зонтиком кафе, в которое затащила меня скрывающаяся от своих будущих подданных принцесса, как и испуганных прохожих, шарахающихся от этого библиотечного монстра – «А принцесса Селестия каждый раз говорит мне, что магия дружбы – вещь очень сложная, и еще недостаточно хорошо изученная, поэтому мне стоит расширить свои горизонты».

— «Расширить горизонты?» — недоуменно переспросила я – «Горизонты чего? И куда расширить? А главное — зачем?».

— «Она так и сказала, «расширить горизонты», я запомнила каждое ее слово!» — чопорно поджала губы Твайлайт, словно престарелая учительница, цитирующая эпохальное высказывание нерадивому ученику – «Думаю, это означает, что я должна проверить, не забыла ли я сделать чего-либо важного, и как видишь, она оказалась права. Я проверила свои старые списки…».

— «И нашла в них неотмеченный пункт «Разнузданная оргия»? Ну, тогда все понятно!» — я ощутила, как мои губы начинают раздвигаться до самых ушей в широкой, сладкой улыбочке – «Так вот какие «горизонты» имела в виду принцесса! Воистину, мудра наша повелительница, и по праву стоит выше всякого пони! А где еще смогут их «раздвинуть», как не в общежитии колледжа или академии? Вот, помню, когда-то…».

— «Скраппи! Это не смешно!» — взъярилась отчего-то Твайлайт. Интересно, отчего это? Неужели всего год моей отлучки совсем отучил их от жизненно необходимой доли моего черного юморка? Вот что значит надолго исчезать из дома! – «Ты вечно… Угхххх! Я даже забыла, какая ты!».

— «Твайли…».

— «Что?!».

— «На тебе парик горит» — совершенно серьезно произнесла я, изо всех сил сжимая бедра, чтобы не заржать в приступе неконтролируемого смеха – «Уймись уже, ладно? А то я тебе быстро напомню и носочки, и все остальное. Хочешь?».

— «Нет, не хочу!» — фыркнула та в ответ, но быстро стушевалась, не вынеся моего испытующего, глаза в глаза, взгляда – «Нет, я не то, чтобы совсем не… Ну, то есть, не совсем не... Иногда, даже совсем не… Ухххх, ну почему, стоит тебе появиться где-нибудь неподалеку, я тотчас же начинаю чувствовать себя очень глупой?!».

— «А это для того, чтобы кое-кто не загордился, что стал принцессой» — криво усмехнулась я, решив сменить тему, иначе кому-то не избежать подгоревшей гривы и бровей – «Ладно, а что ты тут делаешь на самом деле? Ну, помимо того, что подглядываешь за аппетитными крупами в душевой?».

— «Я решила пересдать экзамен по основам статистики, Скраппи» — проигнорировав мою последнюю фразу, поведала мне Твайлайт – «Я недостаточно уверенно получила по этому предмету высший балл, поэтому мне нужно было пересдать экзамен, чтобы быть абсолютно уверенной в собственных силах. Особенно – теперь».

— «Что ж, удачи тебе в этом» — хмыкнула я, покосившись на объемные седельные сумки на боках подруги – «А это, наверное, твое домашнее задание?».

— «Когда профессор Йорсетс узнал, что я хочу помогать нашим принцессам управлять Эквестрией, он порекомендовал мне уделять больше внимания важным прикладным наукам, одной из которых является статистика!» — гордо выпятила грудь Твайлайт. Вместе с ней, выпятились и полные свитками сумки, угрожающе поведя в мою сторону вздувшимися боками. На всякий случай, я сделала вид, что испугалась, и отодвинулась в сторону. Удовлетворенные, авоськи опали, продолжая пристально следить за мной с боков таскающей их принцессы – «И поэтому я собираюсь получить как можно больше данных о том, как вырос наш городок, что нужно его жителям и как много семейных связей образовалось в нем и за его пределами за прошедшие десятки лет. Я уверена, это будет потрясающий доклад для ближайшего праздника!».

— «Ага. Уверена, это будет просто потрясающий доклад» — поскучнев, кивнула я, решив не добавлять, что в полной мере его смогут оценить лишь те, кто не уснет на его середине, да Солнечная Принцесса, обладающая поистине божественным терпением и вызывающим зависть умением поддерживать беседу, думая при этом о чем-то своем – «Удачи тебе с этим. А чего это они все перевязаны так официально?».

— «Потому что это официальный реестр семей, построивших Понивилль, Скраппи» — снисходительно потрепала меня по голове будущая правительница четырехногого народа – «Это очень важные бумаги, и поверь, пони уделяют много внимания родству, особенно земнопони, и чуть меньше – единороги. Если хочешь, можешь присоединиться ко мне в этом замечательном исследовании – я уверена, что это пойдет тебе на пользу».

— «Эээээ… Твай, ты знаешь, я только вернулась, и на меня свалилось сразу столько хлопот…» — быстро уловив, куда дует ветер, я замотала головой, от усердия, едва ли не шлепая себя ушами по щекам – «Поэтому я лучше с удовольствием послушаю твой доклад или, например, поболею за тебя, когда ты будешь его читать пораженным слушателям, но…».

— «А что, это неплохая идея!» — похоже, фиолетовая обладательница магической тиары меня уже совершенно не слышала, с головой уйдя в мир своих грез, который, как я подозревала, был наполнен цифрами, книгами и страшным зверем по имени «математический анализ». Совершенно забыв обо всем, включая и собственную маскировку, Твайлайт притиснула меня к себе, совершенно не обращая внимания ни на свалившийся парик, ни на повисшие на серебряной цепочке очки, болтающиеся у нее под подбородком – «Нет, это просто отличная идея! Мы возьмем себе каждый по несколько семей Понивилля…».

— «Одну семью!» — прохрипела я из пылких аликорньих объятий.

— «Хорошо, ты возьмешь одну семью. И тогда, мы вычислим и нарисуем все родословные всех семей, свяжем их с другими, и изобразим огромное генеалогическое древо города! Ну разве это не чудесно?! Я уверена, его можно будет вышить на большом полотне, и выставить в Ратуше нашего городка!».

— «Твайлайт…».

— «Это будет восхитительно! Почти так же восхитительно, как счисление интеграла Риммула! Какую семью ты выберешь, Скраппи?».

— «Воздуха…».

— «Воздуха? Хммм, я не помню такой семьи…» — в благородной рассеяности позабыв о том, что нам, простым смертным, зачем-то нужно дышать, принцесса потрясла меня, прижав к себе, словно свою любимую куклу, давая мне в полной мере ощутить то, чему изо дня в день, подвергался этот несчастный тряпичный осел, и если бы не этот, озадачивший ее вопрос, то думаю, мне выпала бы сомнительная честь стать первой жертвой грядущей тирании науки – «Скраппи, что это с тобой? Тебе нехорошо?».

В ответ, я смогла лишь громко втянуть в себя воздух, издав звук взбесившейся канализационной трубы, и громко сопя, растянуться на коврике возле стола, тяжело дыша и с удивлением глядя на утратившую маскировку подругу.

— «Это я… От радости» — прокашлявшись и надышавшись, буркнула я в ответ на недоуменные взгляды бывшей единорожки – «Вдохновилась, понимаешь ли, твоей радостью по поводу предстоящего исследования. Ты же мне поможешь с ним, правда? Ну, я имею в виду, покажешь, как это делается, и личным примером, так сказать, все сделаешь, как надо. Ведь так? Зачем таким безрогим недоучкам, типа меня, путаться под ногами научных гениев-единорогов? Я так, в сторонке постою».

— «Скраппи, ты забыла, что сказал тебе профессор Йорсетс? Не важно кто ты, пегас или единорог, ведь к знаниям должен стремиться каждый!».

— «Ладно, ладно. Уела. Я тупая» — покорно согласилась я, лихорадочно пытаясь сообразить, как мне выбраться из этой медвежьей западни, в которой я оказалась вместе с голодной до знаний принцессой. Не уверена, какое соседство я предпочла бы больше, ее или медвежье – «Тогда я пойду собираться? Лепестки цветов в глазури, легкое вино…».

— «Ээээ… Зачем?» — поинтересовалась Твайлайт, неудержимо наливаясь темно-бардовым цветом.

— «Ну как зачем? Для нашего вечернего исследования» — я вскинула бровь, попытавшись браво, в стиле Буши Тэйла, окинуть оценивающим взглядом подругу. Признаться, получилось, хотя и не с тем блестящим результатом, которого этот половой террорист достигал одним движением хвоста – «Ты только представь себе – поздний вечер в библиотеке, треск огня за решеткой камина, запах книг и мы, лежащие на подушках, в куче книг. Перья щекочутся, проходя по шерсти, губы приоткрываются, беззвучно произнося слова…».

— «Скраппи!» — покраснев, как рак, Твайлайт подскочила ко мне и хорошенько встряхнула, вырывая из блаженных видений, в которые я, незаметно для себя, погрузилась, едва ли не пуская слюни у всех на виду – «Я говорила про занятия, правда-правда! Про обычные занятия!».

— «Я тоже» — ухмыльнулась я. Застонав от досады, подруга отстранилась, и несколько картинным жестом стукнула себя по лбу копытом. Интересно, а если туда набить подкову? Стоит подумать и поводить носом по поводу того, сколько нужно снотворного аликорну, чтобы гарантированно вырубить его хотя бы на десять минут.

— «Нет, Скраппи. Мы будем заниматься этим отдельно друг от друга! Исследованиями и статистикой, я имею в виду!» — откраснев свое, отрезала новоявленная принцесса, своей поправкой заставив меня громко и насмешливо фыркнуть – «Ты выберешь одну из семей Понивилля, а я возьму на себя всех остальных. Чью семейную историю тебе хотелось бы составить? Учти, хоть твои приемные родители и очень хорошие и добрые пони, они новички в нашем городке, поэтому выбери кого-нибудь еще, желательно – проживших в Понивилле хотя бы два или три поколения. Иначе тебе будет не интересно».

— «Ага. Можно подумать мне и так будет крайне весело и забавно!» — негромко пробурчала я, мысленно шаря по улочкам старого доброго Понивилля. Я знала в нем многих, но историю чьей-либо семьи, признаться, я и не слышала, не слишком вникая в подробности жизни тех, с кем имела лишь шапочное знакомство – «Ну… Тогда… Колгейт!».

— «Она пришлая» — помотала головой Твайлайт, доставая из сумки сложенный вчетверо лист бумаги – «У нее нет корней в нашем городке».

— «Эммм… Берри Панч?» — с надеждой осведомилась я – «У нее вроде бы был какой-то родственник тут, в Кантерлоте…».

— «Тоже самое. Не пойдет».

— «Рифф?» — просияла я, вспомнив поселившуюся напротив парочку пони – «Они старожилы!».

— «В первом поколении» — уточнила безжалостная повелительница цифр и статистических данных – «Скраппи, не ленись! Уверена, ты достойна большего, и даже принцессы стали очень тепло отзываться от тебе, даже несмотря на твое поведение».

— «Не читай эквестрийских газет!» — парировала я, ощутив уже знакомое недовольство от упоминания этих бумагомарателей – «Ах, других-то и нет? Тогда никаких не читай! Рэйнбоу Дэш? Она обрадуется этому подарку, точно-точно!».

— «Да, это было бы неплохо… Но к сожалению, она даже живет не в городке, а где-то неподалеку, в облачном доме. Не пойдет».

— «Ну тогда – Эпплы!» — рассердившись, я стукнула головой по столу – «Эпплы! Эпплы! Эпплы! Только яблоки, только хардкор!».

— «Скраппи, прекрати буянить!» — вновь нацепив на себя очки, попыталась отчитать меня Твайлайт, оглядываясь на собирающуюся вокруг толпу. Проходящие мимо пони останавливались, глядя на это безумие, и видя мою тушку, лупящую головой по столу, словно отбивая поклоны принцессе, сами склонялись до земли. Ой-ой, интересно, что же будет, когда это заметит Твайлайт? – «И что значит «жестко»[6]? У яблок нет твердого ядра, только семена в их сердцевине».

— «Да хоть орехи!» — закончив изображать из себя укуренного в хлам металлюгу, я сердито уставилась на Твайлайт. Пожаловавшись, что я заставляю ее чувствовать себя тупой, эта рогатая заучка умудрилась выполоскать мне все мозги за неполные десять минут, и я почувствовала, что нужно плавно и ненавязчиво закруглять этот разговор, пока она не вспомнила о своем кураторстве, и не всучила мне еще какое-нибудь замечательное и интересное задание, вроде подсчета насекомых в Кантерлоте, и примерную плотность их распространения по всем паркам столицы – «Все, хватит! Я беру Эпплов, и точка! В конце концов, они мои друзья, а Эпплджек даже была подружкой невесты на моей свадьбе! Так что я обязана отплатить ей хотя бы этим!».

— «Ты уверена, Скраппи?» — стянув с носа очки, Твайлайт с сомнением уставилась на меня странным взглядом, словно раздумывая, смогу ли я хотя бы написать имена этого семейства – «Этот род имеет связи по всей стране, и число их родственников напугало даже меня. Хотя…».

— «Уверена! Я люблю земнопони!».

— «Ну хорошо» — сдалась та, видя мою непреклонную решимость, а также налитые кровью глаза – «Тогда ты занимаешься Эпплами. Успеешь к послезавтрашнему дню?».

«Слетать в Понивилль – несколько часов. Поболтать с Эпплами – до утра. Вернуться обратно. Кажется, все просто».

— «Да легче легкого!».

— «Ну, вот и хорошо» — облегченно произнесла Твайлайт, смахивая со лба воображаемый пот.

— «Эммм… Твайли…» — я намекающе ткнула копытом за спину подруги, призывая ее обратить внимание на то, что творилось за ее спиной – «Кажется, тут к тебе пришли. Какая-то делегация, если не ошибаюсь».

— «Что? Какая еще делегация?» — встрепенулась та, с приятной глазу живостью подпрыгивая на месте, и разворачиваясь в указанном мной направлении – «Ох, нет!».

— «Ага. Это они все к тебе пришли!» — я расплылась в широкой, доброй ухмылке оголодавшего людоеда. Окружившие нас пони, дружно ринулись вперед, заметив обращенное к ним внимание принцессы, и вскоре, фиолетовая аликорн оказалась окружена множеством спин и загривков, склонившихся в низком поклоне. Крутясь во все стороны, Твайлайт нацепила на морду заискивающую улыбку, хотя мне показалось, что она лишь выискивает путь для поспешного отступления, но было уже поздно, и мне оставалось лишь помахать ей копытом, и с приличествующим моменту хохотом удалиться, утаскивая с собой свиток, скрепленный посверкивающей золотом печатью Канцелярии Ее Высочества, принцессы Селестии Эквестрийской. В конце концов, что значили родственники, если та же Эпплджек наверняка знала их всех наизусть? Мне оставалось лишь запастись бумагой, карандашами и морем терпения для того, чтобы вспомнить позабытые навыки черчения, и нарисовать эту долбаную родословную одного из старейших родов земнопони. В конце концов, это наверняка не страшнее написания устава или сдачи экзамена командору Гвардии Эквестрии.

Эммм… Правда?

* * *

— «Легаааат! Легат, мэм!» — свесившийся с парапета стены, декан дежурной сотни призывно помахал мне копьем, ткнув им в сторону плаца – «Там эти… Ну, как их… Наказанные. Разбушевались. Забастовку, грят, устроим!».

— «Правда?» — заинтересовалась я, стуча копытами по плацу. Рядом со мной дружно грохотала отправляющаяся в душевые кентурия Буша, метя лохматыми ногами камень плит. Пожалуй, за этот год северяне и вправду втянулись в ритм легионерской жизни, и теперь даже выглядели почти неотличимо от остальных, выделяясь лишь ногами да нечесаными гривами, в волосы которых были заплетены бусины, ракушки, перья, и прочий мусор, который я обычно видела лишь в помойном ведре. Нарушители дисциплины и вправду торчали на краю площади, да еще и обвели место своей стоячей забастовки меловой побелкой, которой регулярно мазались быстро темнеющие потолки казарм – ну прямо три тополя на Плющихе, белеют в темноте, аки лебеди.

— «Та-ак, и что тут у нас за натюрморт?» — недовольно поинтересовалась я, подходя к единорожкам. Забавно, но несмотря на всячески демонстрируемое желание удрать из расположения нашей части, они так и не рискнули скинуть ни туники, ни броню, по-видимому, памятуя о крепких палках из виноградной лозы, которые таскали на боку или плече кентурионы. Что ж, умницы. Еще бы к гонору и возможности… — «Что стоим, как не доенные, а? Вот ты, легионер! Почему накопытники не вычищены?! Накопытники нужно чистить еще вечером, и с утра надевать, на свежую голову!».

— «Я не хочу больше… Я ухожу!».

— «Понятно» — хмыкнула я, глядя на другую бунтовщицу, грива которой топорщилась от побелки — «Ну и что это за хрень, а? Почему ты, легионер, такой неровный квадрат нарисовала? Ты что, дальтоник, что ли?!».

— «Я тоже не хочу больше находиться в этом месте» — сумрачно буркнула та, попытавшись принять как можно более развязную позу. Стоявшая за моей спиной Рэйн сердито скрипнула зубами, и стушевавшаяся кобылка тотчас же встала ровнее. Ну, или по крайней мере, не пытаясь расклячить ноги шире собственных плеч – «Я тоже хочу уйти. Пожалуйста…».

— «Мы все уходим, и поэтому, требуем немедленно нас отпустить!» — не дожидаясь нового ехидного вопроса, выступила вперед Берил. На ее ногах красовались свежие ссадины и гематомы, проступавшие сквозь короткую, белую шерсть, а венчик одного из копыт был сбит неплотно подогнанным накопытником. Похоже, самой непокорной досталось больше всех, и я задумалась о том, что было бы, если бы нарушительницы оказались пегасами. На цепь сажать их, что ли?

— «Вы нарушаете закон, Раг!».

— «Какой именно?» — поинтересовалась я, со скучающим видом глядя на стоявшую перед собой троицу – «Быть может, напомнишь? Хотя нет, не трудись. Я думаю, он говорит о том, что нельзя удерживать пони против его воли, и склонять к принудительному труду. Так?».

— «Да, и я могу процити…».

— «Согласна. Рабовладение – одно из самых тяжких преступлений, оно противно природе, поэтому мы бились насмерть с теми проклятыми грифоньими рабовладельцами, и будем это делать и впредь, где бы ни томились оказавшиеся в неволе пони» — топнула я, перебив запальчиво возражавшую мне единорожку – «И как это относится к вам, а? Что вы молчите? Вы, переодевшись, пытались проникнуть в казармы Легиона! Скажите-ка, а во дворец вы прорваться не пытались, чтобы там поссать и поблевать, как сделали это вчера, на противоположном углу плаца? Там тоже есть казармы, и не одни!».

— «Это была шутка!».

— «Шутка? Вы совсем не читаете газеты?» — я широко раскрыла глаза, ощущая, что еще немного – и я начну либо буйствовать, пытаясь вбить хотя бы немного разума в эти глупые юные головы, либо начну хохотать, как буйный домовой – «Гастат, не делай умную морду! Ты же будущий кентурион, тебе это не идет! Шутить тут можно только по приказу, и отвечать на шутку по команде, уставным «ХА-ХА-ХА!». Но неважно – я устала с вами спорить. От порки вас отделяет только то, что вы еще не подписали ваши бумаги. На них же было заведено досье, так?».

— «Эээ… Так точно!» — не стала спорить со мной Рэйн. Понятно, что Минти, на которую тихо и незаметно спустилась вся бумажно-кадровая работа, было совершенно не до того, чтобы переводить совсем недешевые бланки на каких-то там нарушителей, и максимум, что было сделано – это внесение записи о происшествии в толстенный журнал, передаваемый от смены к смене.

— «Понятно. Они сегодня в чем-нибудь отличились?».

— «Никак нет. Ныли, пыхтели да ползали, словно гусеницы».

— «Эй, это враки!» — возмутилась Берил, сердито стуча копытом по плитам. Шум стихал, вечерний развод закончился, и легионеры потянулись в казармы или к воротам, где формировались ночные патрули и выдавались наряды – «Вы только и делали, что издевались над нами и остальными дураками, которые приперлись в этот… В этот клоповник! Да просто я не собираюсь тут ни с кем соревноваться, ясно? Вы нам не ровня!».

— «Правда? Докажи!» — издевательски протянула я, едва не расхохотавшись от проскочившего в речи единорожки явно армейского оборота речи. Ну погляди, что с некоторыми один день строевой делает, а! Похоже, у нее и впрямь есть потенциал, хоть и нераскрытый. Заинтересовавшись, я решила попробовать провернуть с ней тот же трюк, который подхватила от Твайлайт Спаркл, и на который, уже неоднократно, попадалась она сама – «Хорошо же! Торжественно, при всех обещаю, что если вы, втроем, сможете продержаться тут хотя бы неделю, я сама, торжественно вручу вам знаки отличия, как самым настоящим легионерам, и с помпой, провожу вас до самого порога казарм!».

«Поклевка…».

— «Очень нужно!» — фыркнула белая, к ее чести, быстро поняв, в какую ловушку я пытаюсь ее заманить. Увы и ах, молодая кобылка еще не знала, что, как говорила одна моя добрая знакомая, к загону обычно ведет несколько путей, поэтому, мне оставалось только промолчать, и как можно более иронично ухмыльнуться. Наконец, видя, что я не собираюсь продолжать разговор, она выдавила – «Не очень-то и хочется, понятно? А… Ну а если у нас не получится? Я даже и не собираюсь соглашаться, понятно вам? Просто спрашиваю!».

«Подсечка…».

— «Значит, не справитесь» — я равнодушно пожала плечами, поведя хрустнувшими суставами крыльев – «А уж насколько вы не справитесь, будет зависеть от вас самих, ведь со вчерашнего времени, вы числитесь рекрутами Легиона, и на вас так же, как и на остальных, распространяется действие устава – пусть и в несколько смягченной форме. Его вы, кстати, тоже должны будете заучить, вместе с остальными, в перерывах между занятиями. Ну а раз вы все такие из себя уверенные и крутые, пожалуй, будет только честно усложнить вам задачу – я выдам под ваше начало еще пять… нет, пожалуй, даже восемь рекрутов. Можете выбирать или кинуть клич – мне все равно, но все они будут вашей ответственностью и головной болью, и за каждого из них вы будете отдуваться лично, если подчиненные будут ни в ухо, ни в рыло».

— «ЧТО?! Но…».

«А вот и улов. Посмотрим, какая выйдет уха».

— «Согласны? Вот и ладушки!» — хлопнув крыльями по бокам, я развернулась, направившись в сторону административного здания казарм, на третьем этаже которого располагались узенькие, два на три шага, комнаты-пеналы офицеров – «И кстати, раз уж вы намалевали там этот косоугольник, то тут вам и нести внеочередное дежурство, до самой глубокой полуночи».

— «За чтоооооо?!» — донесся до меня удаляющийся вой мгновенно протрезвевшего трио. Похоже, они уже видели в своих мечтах, как разносят в пух и прах ту «банду», поливать которую грязью не успевали лишь самые заштатные газетки – «Это не честноооооо!».

«Думаю, нужно присвоить их контубернии этот клич. А что, звучит очень неплохо!».

— «За то, что обосрались в свой первый, самый важный день!» — забавляясь, крикнула я, покосившись на тяжело ступавшую фигуру, нарисовавшуюся в дверях столовой – «Кентурион, внеси их в расписание патрулей как какой-нибудь «Пост № 1.5». И сообщи тессерарию.

— «Сделаю» — пробасил Браун «Кабан» Брик. Пристроившись рядом, он громко затопал вслед за мной, глядя, как зажигаются факелы и фонари на стенах, зданиях и башнях казарм – «Ты хочешь отдать их мне? Почему? Декан их неплохо гоняла».

— «Да, неплохо. Но я хочу, чтобы они запомнили это не просто как несколько дней в лечебно-трудовом профилактории[7], о нет. Я хочу, чтобы эти дни они едва могли волочить от усталости ноги. А потом…» — остановившись, я взглянула в звёздное небо, в котором купалась россыпь мерцающих звезд. Часть из них двигалась по небосклону пятнами теплого, мерцающего света – это небесные повозки пегасов, несмотря на поздний час, спешили по своим делам – «Потом они должны преодолеть себя, и сделать что-то, о чем они будут помнить еще очень долго. Через боль, пот и грязь, но сделать, и желательно – не в одиночку, а в составе своей контубернии. Ну что, берешься устроить им такое GTO?[8]».

— «Тоже мне, сложность!» — хмыкнул Кабан – «А к чему такие хитрости? Они что, особенные пони?».

— «Нет, наверное» — потерев копытом занывшую от долгого стояния в неудобной позе шею, пробормотала я, устремляя взгляд к громаде замка принцесс, нависавшего над городом и всем понячьим миром – «Не думаю. Но мне кажется, что так будет правильно. У них есть задатки – по крайней мере, у одной, а я видела мало существ, которым не пошла бы на пользу трудовая терапия. Хорошо чистит голову от всякого мусора, который образуется в ней от длительной работы этой самой головой. Ну и в конце концов, не могу же я позволить, чтобы подрастающее поколение не знало, как правильно пишется «Скраппи Раг – ссука!» и «Долой Легион!», правда?».

* * *

«Нет! Я передумала! Я ненавижу земнопони!».

Схватившись за голову, я застонала, бессильно утыкаясь в необъятной длины бумажную ленту, в раскатанном виде, занявшую весь мой стол. Как могла одна семья расплодиться настолько? Как могут все эти родственники не запутаться во всей этой генеалогической чепухе? «Авраам родил Исаака»? Ха-ха! Жалкие дилетанты по сравнению с любым из земнопони! Только начав читать, уже через пятнадцать минут я поняла, в какую ловушку я загнала сама себя, выбрав вроде бы ничем не примечательное семейство, а через четыре часа – люто возненавидела всех и всяческих копытных, сколько бы их ни было на свете. Складывалось ощущение, что все население Эквестрии, лишенное рога или крыльев, только и делало что жрало яблоки да трахалось, плодя на свет новых и новых Эпплов! Спустя пять часов я не выдержала, и уронила голову на стол, тихо завыв в пахнущие пылью и тленом бумажные горы. За все это время, я едва успела продвинуться в изучении лишь жалкого десятка потомков могучего Эпплфита, да поразит Богиня бесплодием все его потомство до семнадцатого колена, и уже смутно понимала, что мне не объять это необъятное нечто. Семьи расползались по Эквестрии, как тараканы, а горы документов, которые подтаскивал и подтаскивал ко мне выбившийся из сил клерк библиотеки, явно намекали мне на то, что и там они занялись своим любимым делом – плодиться и работать, работать и плодиться. Если верить выведенным мной статистическим данным, каждую минуту в этой стране, где-то рядом, быть может, даже за ближайшей стеной, должна была залезать друг на друга очередная парочка Эпплов! Полет в Понивилль откладывался – меня вызвали на какое-то непонятное, новое для меня заседание в штаб Гвардии, о котором еще год назад не слышала не только я, но и сам командор, поэтому вместо легкой прогулки и чая с Эпплами, мне пришлось по самые уши зарыться в пыльные тома Королевской Библиотеки.

— «О Селестия! И как они только сами не запутались, и не перетрахали друг друга?!» — не поднимая головы от стола, отчаянно провыла я. Услышав неподалеку шаги, я с подозрением взглянула на подошедшего ко мне, зеленого земнопони.

«Клянусь, если от него хотя бы пахнёт яблоками – удавлю! Оскоплю! Самолично!».

— «Мисс, вам еще что-нибудь нужно?» — даже не пытаясь скрыть невысказанную мольбу, прозвучавшую в его голосе, поинтересовался у меня земнопони – «Тут последние данные переписи, проходившей десять лет назад в Филлидельфии, и…».

— «Нет, спасибо. Думаю, этого будет достаточно» — растянув губы в фальшивой, болезненной улыбке, ответила я, бросая полный ненависти взгляд на библиотечную тележку, забитую неподъемными фолиантами. И ведь не сошлешься теперь на беременность, заставив этого жеребчика переворачивать страницы и подавать мне карандаш — «Благодарю вас, любезный…».

— «Нутти. Нутти Эпплероне» — с готовностью ответил повеселевший пони – «Тогда я пойду?».

Я ощутила, как у меня задергался глаз.

Вскоре, я сдалась. Убедившись, что осталась одна в библиотеке, на пару с большим фонарем и связкой ключей от этого гостеприимного места (нет, все-таки, в звании Первой Ученицы Принцессы Ночи было больше пользы, чем в умозрительном титуле Твайлайт, который и знал-то не каждый), я еще долго боролась с сотнями, тысячами вариаций имен земнопони, в которых, присутствовали яблоки или другие продукты, так или иначе, изготавливавшиеся из этих плодов. Но затем, я не выдержала, и злобно хлобыстнув об пол здоровенный том «Халифланкс: история именитых родов», долго рвала и метала по залу горы исписанных бумаг, под конец, разрыдавшись над поганым свитком. Обиднее всего было осознавать, что это была моя, и только моя вина, ведь это я выбрала это семейство, совершенно позабыв о том, как подруга хвасталась своими связями с прорвой земнопони, накануне моей свадьбы. И тем обиднее было осознавать, что даже угробив на поставленную перед собой задачу целый день и большую часть ночи, я не продвинулась вперед ни на шаг. Шмыгая носом, я проклинала свою глупость, яйцеголовость Твайлайт, плодовитость Эпплов и все яблоки на свете, ощущая, как в груди зарождается недобрый огонек. Так значит, они решили захватить этот мир, наполнив его своими верными солдатами, с промытыми яблочным соком мозгами? Франкенштейнами, питающимися яблочным желе? Перед моими глазами поднималась новая заря цвета Макинтош[9], озаряя багряными лучами бесконечные толпы жеребцов и кобыл, словно волны, накатывающихся на мой стол, грозя унести меня куда-то далеко-далеко, в подсвеченную ядовито-зеленой зыбкой даль, пропахшую яблочным соком. Поднявшись, я бросилась к столу, хватая зубами скверно очиненное перо. Скорее, скорее остановить этот безумный инбридинг[10], пока мы все не проснулись, погребенные под толпами пропахнувших яблоками жеребят! Перо скрипело и брызгалось чернилами, выводя на бумаге одно имя за другим – отшвырнув проклятые хроники жеребцов-осеменителей, десятилетие за десятилетием, засевающих частичкой Эпплов каждый район этой страны, я вносила в них имена других семей, перемешивая последних из яблочной семейки в безумный компот, в который добавила клубники, апельсинов и даже каких-то сухофруктов, если я правильно перевела эти проклятые имена… Время бежало, словно очередной Эппл на случку, но свиток быстро заканчивался, а я еще столько должна была сделать, чтобы предотвратить проклятое вторжение, чтобы не дать этим засранцам засадить всю Эквестрию своими яблонями, сделав из нее бесконечный яблочный сад…

«Богини, что я несу?».

Тяжело дыша, я остановилась, прекратив лихорадочно мотать головой, выписывая вымышленные даты и имена. Свиток почти закончился, а мне нужно было сделать еще так много, стольких яблочных пони предстояло раскидать по разным семьям, чтобы уже никто не мог устроить на Эквестрию этот яблочный набег. Нужно было… Нужно…

Закатив глаза, я ощутила, как мои губы вновь раздвинулись в маниакальной усмешке. Так значит, разбавить компот? А что, если он сам себя разбавит, надувшись и лопнув, словно воздушный шарик, напоровшийся на иглу? Ошметки полетят по всей стране, даже странам, но дело будет сделано, и тогда… Тогда… Не мучаясь дальнейшими раздумьями, я люто, бешено захохотала, наполнив старинный зал раскатами жуткого смеха, и чиркая по бумаге обломанным пером, вывела последние буквы, кривившиеся, словно моя жизнь.

Одно короткое имя, слышанное мной когда-то от моей хорошей и доброй подруги.

«Получите, бескрылые негодяи! Думаю, немного взбитых сливок пойдет только на пользу вашему яблочному пирогу!».

Уснула я там же – вспыхнув безумием, разум быстро перегорел и отключился, словно лопнувший от времени и заключенной в нем магии кристалл. Уронив голову на покрытый чернилами свиток, я проспала за широким библиотечным столом до утра, и сон мой был полон марширующими колоннами земнопони всех цветов и расцветок, проходящих парадом по Красной Площади с транспарантами, изображающими все виды яблок, сколько их было в том, и этом мире.

Наверное, именно в эту ночь я начала немного понимать единорогов, и впервые за всю свою недолгую сознательную жизнь, усомнилась в необходимости раскабаления этих лишенных и рога, и крыльев копытных.

* * *

«Неплохо устроились господа гвардейцы» — думала я, цепляя отросшей за год шерстью вокруг копыт влажную после дождя траву дворцового парка. Покрытые каплями росы, травинки изо всех сил хватались за мои ноги, словно спеша отдать хотя бы кому-нибудь всю ту влагу, что скопилась на них за прохладную весеннюю ночь, и подойдя к узкой калитке, отделяющей дворцовый комплекс от новенького здания Генерального Штаба Эквестрии, я промокла по самое пузо, и долго отряхивалась под неодобрительным взглядом престарелого гвардейца, стоящего возле нее на часах. Город менялся, и после года разлуки с ним, я ощущала это, пожалуй, даже острее, чем кто бы то ни было в целом мире, за исключением, быть может, принцесс. Напряжение, пока еще незаметное, понемногу меняло окружавший меня мир разноцветных лошадок, оно стояло повсеместно появившимися вдруг невысокими, кованными заборчиками возле гладких прежде стен домов, оно маршировало вместе с гвардейскими десятками, направлявшимися к выходу из города, оно патрулировало небеса вместе с блестящими доспехами пегасами… И настороженно поглядывало на меня из цепко обшаривающих мою фигурку глаз часовых, застывших возле каждой лестницы, каждого перехода в отдельные части дворца.

Да, комплекс дворцовых зданий разросся, да простят мне потомки этот канцеляризм. Я уже не могла думать о нем как о том, прежнем дворце, который я видела несколько лет назад, впервые очутившись в Кантерлоте по приглашению Солнечной Принцессы. Старательно маскировавшийся под почти нетронутый уголок дикой природы, с намеренно, старательно запущенным парком, ставшим пристанищем для некогда обширной коллекции диких животных, он встряхнулся, и скинув с белеющих стен груз веков, развернул свои плечи – пристройки, и вновь, как когда-то, вознесся над растущей столицей. Ворота его были по-прежнему широко раскрыты, но вместо двух полусонных гвардейцев, возле них околачивался целый десяток, старательно демонстрировавший дружелюбие всем входящим в них пони, однако я поежилась под своей раззолоченной туникой, почувствовав на себе их пристальные, цепкие взгляды, которыми они окидывали каждого встречного. Начинка дворцовых стен изменилась гораздо разительнее, и буйная растительность старого сада сменилась широкими, казавшимися бесконечными газонами, разделенными на участки тщательно постриженными кустами – зеленые изгороди тянулись бесконечными заборами, вдвое выше роста любого пони, ползли низкими бордюрами, и даже дорожки, все вдруг, как одна, замаскировались в траве, приняв соответствующий моменту вид плоских камней, змеившихся по этому тщательно ухоженному лугу. От бесконечного мелькания изумрудно-зеленого, белого и золотого у меня мгновенно разболелась голова, и к зданию Штаба Гвардии я подошла надутая, словно сыч, недобро зыркнув на стоявших возле него гвардейцев.

На меня, так же недобро, поглядели в ответ.

— «Скраппи Раг. По делу» — коротко отрекомендовалась я. Ответом мне стали еще два настороженных взгляда – «Ребята, что с вами тут всеми такое?».

— «Вам назначено?».

— «Ну да. Сегодня пришел нарочный от командора».

— «Пропуск».

— «Ась?» — признаться, я растерялась. Пропуск? Аудиенция? Похоже, тут кое-что поменялось гораздо сильнее, чем я представляла себе за год своей отлучки – «Мне не присылали пропуск. То есть, я могу не входить?».

— «Вход из дворца открыт только для тех пони, кто имеет при себе пропуск, заверенный в канцелярии принцессы!» — отчеканил один из белых жеребцов, и тут же подозрительно прищурился, увидев неподдельное облегчение, нарисовавшееся на моей морде – «Но если вас пригласили в штаб, вы должны выйти из дворца, и пройти через главный вход, где вам выдадут временный пропуск».

— «Вот ведь… Бюрократы!» — в сердцах топнув ногой, я обфыркала высокомерно поглядевших на меня гвардейцев, и потрусила к ближайшей калитке. Конечно, можно было бы и перемахнуть через стену, как раньше, но кто знал, что могло ожидать меня при попытке взлететь в свете новых, пока еще неизвестных мне правил и распоряжений? Газоны и море солнечного света заставляли меня чувствовать себя рыбой, которую выложили на сковородку, хотя, признаться, мое мнение явно не разделяли многочисленные посетители дворца, гулявшие по травке и нежащиеся в жидкой тени высоких кипарисов, поэтому я решила прогуляться, и поводить вокруг носом на предмет каких-нибудь хитрых правил, нарушив которые, я тотчас же окажусь если не за решеткой, то уж точно – лежащей мордой в земле. Представив себе крутящих мне ноги и крылья обормотов командора, вроде тех, что встретились мне в Обители, я тихо вздохнула, и решила не выделываться, а тихо и очень мирно покинуть это место – в конце концов, я всегда смогу отбрехаться, что меня не пустили, и вообще, во всем виноват командор, не удосужившийся прислать мне какую-то бумажку.

«НАС ВИДЕЛИ. ПРОВЕРКА?».

— «Думаешь?» — негромко выдохнула я, проскальзывая в узкую калитку. По счастью, охранявший ее гвардеец не стал ломаться, а отсалютовав мне, закрыл за моей спиной тихо скрипнувшую, золоченую решетку, вновь напустив на себя вид неподвижной восковой фигуры – «Ты прав, если подумать, с этого белого гада станется. Наверняка смотрит на меня, словно Селестия в свой телескоп, и тихо ржет, извращуга!».

Ответом мне стало лишь ощущение знакомого подтрунивания. Так, в дружеской пикировке, мы провели еще пятнадцать минут, которые мне потребовались для того, чтобы обогнуть такой небольшой, казалось бы, дворец, добравшись, наконец, до увенчанного колоннадой, главного входа в Штаб Гвардии. Архитекторы, похоже, не стали мудрить, и возвышавшееся надо мной здание напоминало огромный, раздувшийся гриб, увенчанный аккуратной шляпкой крыши, аккуратные, плавно изгибавшиеся вниз края которой придавали ему вид накрытого блюдцем жбанчика с медом, но кажется, вместо ароматного жидкого золота, в нем водились сердитые, работящие пчелы, две представительницы которых встречали меня сразу за дверью, с интересом воззрившись на мою сопящую фигурку.

— «Вам назначено?».

— «Агась. Скрап… Ффффууууух! Скраппи Раг, по приглашению командора Вайт Шилда» — выдохнув, отрекомендовалась я, в подтверждение своих слов, похлопав себя крыльями по бокам. Гвардейцы переглянулись. Затем уставились в список, лежащий перед ними на невысокой конторке. Затем – вновь на меня.

— «Скраппи? Раг?».

— «Агась».

— «К командору?».

— «Дааааа…» — я проглотила просящееся на язык слово.

— «По делу?».

— «Пропустите, офицер. Ей назначено» — ответить я не успела. За моей спиной раздался знакомый голос, при звуках которого единорог и пегаска вытянулись в струнку, выбросив вперед правую ногу. Обернувшись, я обнаружила за своей спиной ухмылявшегося Маккриди, на фоне снующих туда и сюда гвардейцев выглядящего совершенно непрезентабельно. Наверное, его часто путали бы с уборщиком, если бы не его бессменная голубая рубашка и широкий пояс с дубинкой, на рукояти которой болтался массивный красный жетон – «Приветствую вас, миссис Раг».

— «И я приветствую вас, Ник Маккриди!» — не осталась в долгу я, всем своим тоном дав понять, что именно я имела в виду – «Играемся?».

— «Скорее, проверяем частные аспекты общей организации несения постовой службы» — извиняющимся тоном откликнулся синий жеребец, протягивая мне такой же здоровенный жетон, но уже желтого цвета, с широкой красной полосой, который я, повертев и понюхав, повесила себе на шею – «Вы задержались, и я решил встретить вас лично».

— «О, вы столь любезны! Право, не стоило так утруждаться!» — издевательски пропела я, оглядываясь по сторонам. Миновав огромный холл, словно труба, уходивший куда-то вверх, в оккупированный лепниной полумрак свода, мы поднялись по лестнице, и углубились в хитросплетение коридоров, ярко освещенных многочисленными светильниками и неброскими люстрами, прикрытыми плафонами из матового стекла. Дубовые панели, фальшивые колонны на стенах, между которыми висели многочисленные флаги и портреты воинственно выглядящих пони, куча дверей, в которые входили и выходили деловито сновавшие вокруг гвардейцы, живо напомнило мне муравейник, наполненный тысячами мельтешащих термитов. Сходство только усилилось, когда мы миновали достраивающуюся часть этого термитника, из открытых дверей которой до меня донеслись звуки пилы и лихорадочно работавших молотков.

— «Нравится?» — небрежно осведомился Ник, вместе со мной, с видимым удовольствием вдыхая запахи дерева, краски и нагретого железа, острыми зубьями пил впивавшегося в новые доски – «Я даже и представить себе не мог, как быстро работают эти пони! Представь себе, никакой волокиты, никаких неурядиц и бесконечных согласований – по велению принцессы собрали одно-единственное заседание, просмотрели наброски, и быстренько все утвердили, причем чертежи главный архитектор забрал с собой, а пока он их дорабатывал, рабочие уже принялись копать котлован. Ну, ты же знаешь, какой из меня инженер… Но идея им понравилась».

— «Погоди-ка, ты хочешь сказать, что все вокруг – это твоих рук дело?!» — изумилась я, останавливаясь, и окидывая взглядом оставшийся позади коридор. Рядом со мной остановился и Ник, мгновенно попавший под копыта спешившего куда-то гвардейца, и если бы не тяжелый, неуклюжий прыжок последнего, боюсь, бедолага лишился бы пары ребер и ног – «Ох ничего ж себе! Это ж… Охренеть просто!».

— «Нравится?».

— «Да просто обалденно!» — засмеялась я, дружески ероша гриву на голове приятеля – «Мне следовало бы сразу догадаться. Словно в какую-то правительственную контору США угодила. Ну, как их показывают в фильмах».

— «Принцесса попросила меня принять посильное участие в какой-то там реорганизации ее войска, и я не смог отказать» — признался тот, вновь углубляясь в хитросплетение коридоров, внимательно поглядывая на висящие под самым потолком значки – «Кажется, она совершенно не обиделась, и даже одобрила мое желание никаким образом не вмешиваться в конфликты, ни на чьей стороне. Поверь, мне хватило этого дерьма и там, поэтому я не хочу и не буду тащить его сюда, хорошо? А вот помочь, построить тут что-нибудь такое – это пожалуйста, это я всегда готов».

— «Ага. Оккупировать какую-нибудь страну, и первым делом – отгрохать в ней филиал Пентагона!» — расхохоталась я, не обращая внимания на недовольные взгляды снующих вокруг вояк – «Ник, ты просто лапочка! Обожаю вас, ребята, за вашу непосредственность и искреннее недоумение, почему очень многие недолюбливают звездно-полосатый образ мыслей. Значит, это здание — твой первенец на архитектурной стезе? Круто! Нет, правда, здорово получилось. Обожаю этот стиль начала двадцатого века. Надо будет и у себя что-то такое завести. Поможешь?».

— «Всегда пожалуйста. За отдельную плату» — хмыкнул Ник, по-видимому, уже устав напоминать мне о моей неполиткорректности. Интересно, это он специально меня каждый раз так подкалывает, пытаясь сойти за лубочный образ офисного янки? – «Но вообще-то, тут и у тебя есть свой кабинет. Покажу после заседания штаба. Тебе, кстати, сюда».

— «Мне? А почему только мне?» — поинтересовалась я, останавливаясь перед двойными дверями, возле которых стояло двое часовых – «Ты не пойдешь?».

— «Нет, я не пойду» — понизив голос, вздохнул синий земнопони, нервно хлестнув себя хвостом по ногам. Я покосилась на стоявших у дверей гвардейцев, но те по-прежнему делали вид, что их тут не было и нет – «Сама королева одобрила мое нежелание причинять вред кому бы то ни было в этом мире, и даже сказала, что сама мечтает о том дне, когда не понадобятся средства принуждения в виде Гвардии, судов, исправительных заведений и подобного рода дерьма. Поэтому я не хочу играть в эти игры, Раг. И тебе не советую».

— «Ну надо же, коп-пацифист!» — ухмыльнулась я, демонстративно покосившись на метку, доставшуюся зеленому земнопони. Кандалы, изображенные на его бедрах, казались потускневшими и неровными, словно это место давно не остригали… или пытались лихорадочно свести проступающий на шерсти рисунок – «Ладно, Ник, ты прав. Ты кругом прав. Вот только о таком вот дне не мечтают те, кто живет по соседству, и я не собираюсь день за днем слышать о том, сколько боли и зла причинили пони какие-то там пернатые ублюдки, считающие, что лихой налет, грабеж и рабовладение – это хорошо, приятно и достойно настоящих воинов. Я не собираюсь терять мужа и детей из-за таких вот химероподобных тварей. И вообще, никого не хочу терять».

— «Это была всего лишь банда. В Понивилль уже прилетали грифоны, и я с ними познакомился – сначала по долгу службы, а потом и ради интереса. Забавные зверушки, клянусь богом. И ничего в них кровожадного нет. Это просто психологическая травма, Раг. Хочешь, я познакомлю тебя с хорошим психологом?».

— «Ну уж нет!» — скривившись, я замахала ногой, словно отгоняя от носа неприятный запах – «Опять от мужа достанется. Да и в последнее время сидр какой-то хреновый стали гнать, спиртягой так и разит. То ли они его из огрызков делают, то ли метанол подливают…».

— «Нет, я про настоящего психолога тебе говорю» — усмехнулся зеленых нахал – «А не про этот твой обычай напиваться до посинения[11], если дела идут хорошо, плохо, или вообще идут. Клянусь, ты становишься похожей на ирландца – только они пьют на работе!».

— «Ложь и клевета!» — возмущенно фыркнув, я развернулась к двери, хлестнув хвостом по морде любителя желтой прессы – «Поменьше читай этой ерунды в газетах. Или вообще их не читай. В общем, приятель, я не агитирую тебя вступать в Гвардию или Легион. Быть может, ты и вправду нужнее где-нибудь еще, поэтому будь счастлив, и постарайся держать ухо востро, когда в город опять заявятся грифоны. Хорошо?».

— «Оукей, Раг. Удачи тебе».

— «И тебе» — обернувшись, я криво ухмыльнулась, и принялась выцарапывать из гривы пропуск, за время нашей прогулки по зданию, сбившийся куда-то в область лопаток – «Итак, сэры, куда мне идти?».

— «Сюда… мэм» — похоже, моя широкая и самая искренняя улыбка, которую я только смогла изобразить, произвела на них не совсем то впечатление, на которое я рассчитывала. Переглянувшись, гвардейцы распахнули массивные, выглядевшие определенно тяжелыми двери. Весело щелкнув бусинами, вплетенными в косички хвоста, я вошла в большой и светлый кабинет, в центре которого, на возвышении, находился огромный овальный стол, возле которого сидело множество пони, преимущественно серой и белой масти, все, как один, облаченные в светло-синие рубашки с черным галстуком, и разнообразными шевронами[12] на плечах. Как по команде, они обернулись, вскидывая головы, уставившись на меня с таким видом, словно я, только что, громко и публично испортила воздух. Моя улыбка несколько потускнела.

— «А вот и Легат Легиона соблагоизволила, наконец, явиться!» — раздался насмешливый голос Вайт Шилда. Оккупировавший место во главе стола, командор с иронией покачал головой, увидев мою замявшуюся у входа фигурку – «В Легион еще не завезли такую новинку, как устройство для отсчета времени, называемое в народе часами? Проходи и присаживайся уже, Раг! «В ногах правды нет», как говорят в Сталлионграде, не так ли?».

— «Выше я ее тоже не встречала!» — скорее по привычке, огрызнулась я, бодро потрусив вперед, но тотчас же оступилась, зацепившись копытом за край подиума, и с грохотом покатилась вперед, лишь по счастливой случайности не задев никого мелькавшими в воздухе ногами. Когда комната перестала вращаться перед моими глазами, я обнаружила, что оказалась возле единственного свободного места. Удачно, что ни говори. Теперь осталось только сделать вид, что все так и нужно, но сперва… — «Ай! Мой носиииик!».

— «И ради этого мы все ее ждали, командор?» — поинтересовался седоусый пегас. Лошадь с усами – это, наверное, было бы первое, что я бы внесла в книгу под названием «Самые невероятные вещи, встреченные мной на пути. Автор – Скраппи Раг», но кажется, никого из присутствующих не интересовало мое мнение по данному вопросу.

— «Не исключено, что и для этого!» — простонала я, держась за пострадавшую часть тела, вновь порадовавшую меня звонким хрустом – «И вообще, нужно законодательно запретить строить ступени без лестниц! Выношу вопрос на голосование – кто за?».

— «Если фонтан кобыльей глупости и столь же искрометного остроумия иссяк, мы можем начинать» — дернул щекой командор – «Не воспринимайте на свой счет, майор, к вам это не относится».

— «Я прекрасно это поняла, командующий» — насупившись, алая кобыла зло зыркнула в мою сторону – «Думаю, теперь все готовы, командор».

— «Ну что ж…» — откашлявшись, Шилд поднялся, нависая над столом – «Вы все знаете меня, а я знаю большинство из вас. Многие из присутствующих были моими учениками, многие – соратниками в нелегком деле защиты Эквестрии от любых врагов, внешних и внутренних, и я без преувеличения могу сказать, что с каждым из вас я готов стоять плечом к плечу против кого бы то ни было. Вы все – ну, почти все – компетентные офицеры, не понаслышке знающие свое дело. Но сейчас, я вынужден признать, что мы облажались. Все мы».

«Ого. И в чем это Я облажалась?!».

— «Быть может, еще не поздно все переиграть?» — нахмурилась красная обладательница колючего взгляда – «Отвести назад части, увеличить количество патрулей вдоль границ, продемонстрировав там наше присутствие. Подать этим летающим кошкам прямой и недвусмысленный сигнал о том, что мы не вынашиваем агрессивных планов…».

— «Время для полумер и мирных инициатив еще не пришло» — перебил свою подчиненную Вайт Шилд. Поднявшись, командор неторопливо двинулся вокруг стола, похрустывая накрахмаленной рубашкой, сверкавшей широкой планкой[13] воинских наград – «Или уже прошло, если взглянуть на все трезвым взглядом. Но все, что мы предпринимали за это время, все наши усилия привели лишь к тому, что царившая у кошек междоусобица начала перерастать в гораздо более неприятное для нашей страны явление – в освободительное движение».

— «Освободительное?!» — я не смогла сдержаться, и все-таки решила вякнуть что-нибудь со своего места, но тут же стушевалась под неодобрительными взглядами прочих офицеров, головы которых повернулись ко мне, словно орудийные башни тяжелых линкоров – «Ээээ… Извиняюсь… Но что они вообще хотят освобождать? Разве мы захватили у них хоть что-нибудь своего? Я слышала, что принцесса повелела оставить границы в неприкосновенности, и…».

— «В присутствии старшего по званию младшие чины просят разрешения задать вопрос, или выполнить любое другое действие. В том числе, и испортить воздух ртом!» — до хруста сжав неприятно заскрипевшие зубы, прошипела мне алая. Кобыла оказалась пегаской, крылья которой расправились за ее спиной, дрожа от еле сдерживаемого негодования – «Я вообще не понимаю, зачем сюда позвали тебя, недоделка! Отправляйся за дверь, и жди там, пока не позовут! Это научит тебя не открывать свою сенорезку, пока не получишь разрешения!».

«Недоделку?».

— «Повторишь это еще раз, blyadina?!» — вырвалось у меня помимо моей воли. Волна злости прошла через мое тело, заставив все четыре ноги дернуться, словно примериваясь, как бы половчее бросить меня в драку. Злости, да – но еще и странной настороженности, разлившейся по животу, и понемногу, начавшей переходить на грудь. Я вдруг ощутила эмоции, словно жидкости с разной температурой, разливавшиеся по комнате и скручивающиеся в небольшие водовороты вокруг каждого из нас. Что-то тяжелое и неторопливое, холодное и белое, исходило от Вайт Шилда, медленно плывшего по кабинету, словно охотящийся сом. Сидевшие вокруг пони… О, это были небольшие водовороты, горячие ключи, самый горячий из которых буквально обжигал меня своей ненавистью, просвечивая красным сквозь невидимые струи. И все это многообразие, весь этот бушующий поток набирал свой ход, и проходил сквозь меня – внутрь меня, изливаясь… Я тряхнула головой, ощущая, как начинает кружиться потолок. Сердце забилось как сумасшедшее, выбивая безумный ритм в сжимающей его клетке из ребер, бросаясь на лихорадочно трепыхавшиеся легкие, а зубы, словно чужие, уже лихорадочно терлись друг о друга в желании вонзиться в чью-то шкуру, прокусить жесткий волос, и разорвать податливую плоть.

«Спокойнее. Они опасны».

«Вот! Слышал?!».

Ответом мне было молчание внутри, и раздраженный гомон снаружи. Вновь этот приятный, мелодичный голосок, и недоброе, внимательное молчание Древнего. Все, как тогда.

— «Я повторю это тебе еще не раз, пятнистая подстилка!» — тем временем, продолжала ругаться на меня пегаска, словно я в чем-то провинилась лично перед ней – «Тебе вообще тут не место! Ни тут, ни где-либо еще! А если захочешь получить от меня более наглядный урок…».

— «Армед Фур, успокойтесь» — оказавшийся рядом со своей подчиненной, неодобрительно прогудел командор. Его копыто легонько опустилось на плечо скрипевшей зубами кобылы, однако та едва не ткнулась носом в стол, словно ее изо всех сил лягнули обеими ногами — «Признаюсь, я долго ждал, когда раздастся этот голос. Ты все-таки не утерпела, да, Раг?».

— «Эй, я не обзывалась на эту ssucharu!».

— «После совещания! В небе! Ровно в пять, после полудня!».

— «Это время называется «семнадцать часов», идиотки кусок!».

— «А ну, хватит!» — пристукнул копытом командор, наполнив кабинет эхом раздавшегося неподалеку разрыва чего-то большого и мощного, килотонн эдак на пять. Пригнув головы, мы прижали уши, спасаясь от грохота и последовавшего за ним гудения, раздавшегося от стола, на который опустилась нога единорога, и уже молча, продолжили сверлить друг друга злобными, не предвещающими противнице ничего хорошего взглядами – «Теперь я понимаю, почему грифоны ведут себя столь вызывающе! Фур, в чем дело?! И это про вас я только что говорил, что вы способный и компетентный офицер?».

— «Разрешите доложить, командор? Это же пародия на гвардейца! Она выглядит словно дешевка в этом своем платье, она не знает даже азов! И это ей отдали под начало три тысячи тех голозадых дристунов, что слетелись в Гвардию, словно мухи на навоз? Да я разгоню их одной своей сотней!».

— «Кажется, где-то я уже это слышала» — успокаиваясь, проворчала я, неодобрительно качая головой. И почему я вдруг вспыхнула, словно порох? Мне нужно было сидеть и молчать в тряпочку, тем более, что я совсем забыла про воинскую дисциплину, и сцепилась с этой стервью, явно бывшей чем-то большим, чем паркетные шаркуны, толкущиеся в замке. Я не слишком-то боялась назначенной мне дуэли – ну прилетим, ну помашем копытами, эка невидаль. В Обители так решалось большинство вопросов между десятками, поэтому меня это совершенно не заботило. А вот собственное поведение – всерьез насторожило. Нужно было браться за ум, и побыстрее. Опустив голову, я ощутила нарастающее чувство вины, замешанное на злости, но на этот раз, уже на всех – на поддевшую меня майора, на командора, зачем-то притащившего неопытную в этих делах пегаску на это важное совещание гвардейских зубров, и прежде всего – на себя, вновь позволившую своей глупой, кобыльей натуре взять над собой верх.

— «Командор, я прошу меня извинить» — переведя дух, я собралась с силами, и покосилась на подошедшего ко мне сзади Вайт Шилда – «Я повела себя недостойно и неумно. Но думаю, отчасти в этом виноваты и вы, раз пригласили на вашу встречу такую глупую кобылу, как я, да еще и весной. Не так ли?».

— «Раг, как я уже говорил, ты позор для офицера» — помолчав, хмыкнул единорог. Трогать меня копытом он не стал, наверное, чувствуя, что я вряд ли пережила бы такое выражение его чувств – «Однако и тебя, оказывается, можно натаскать, чтобы ты была хоть немного похожа на вменяемого пони. Поэтому никаких дуэлей, дамы. В том числе и над Кантерлотом. Вы меня поняли?».

В ответ, со всех сторон донеслись сдержанные смешки, заглушившие наше обоюдное ворчание. Ощутив погладившую меня, невидимую руку, теплой волной прошедшуюся ото лба до самого кончика хвоста, я немного расслабилась, и поглядела на остальных офицеров, сидевших за большим столом. Кажется, они решили отнестись к нашей ссоре как к очередной «кошачьей драке», которые регулярно вспыхивали между представительницами сильнейшего пола каждой весной, что в принципе, меня устраивало – уж лучше считаться обуреваемой гормонами самкой, чем просто дурой, с которой лучше не иметь никаких дел, а в идеале – и ничего общего. Однако мой взгляд, словно намагниченный, все время возвращался к надувшейся пегаске, после насмешливых слов командора проглотившей очередную угрозу, и теперь, с сердитым видом обозревавшую какую-то карту, висевшую на одной из стен. Что-то подсказывало мне, что от нее стоит держаться подальше, и не столько из-за проблем со здоровьем, которые она могла мне причинить, сколько… А вот из-за чего – я так и не смогла понять, хотя точно чувствовала, что мы еще столкнемся с ней на кривой дорожке. Но почему?

«Она – как глина. Или навоз. Запачкает и наградит несмываемым запахом, и хотя большой опасности она не представляет, стоит держаться от нее подальше. Хотя бы для того, чтобы пахнуть ночными цветами, а не луком и вонючим гвардейским вином».

«Вот опять!» — встрепенувшись, я выпрямилась, заслужив еще порцию неодобрительных взглядов. Бухтевший что-то командор вещал внимательно слушавшим его пони о каких-то столкновениях, диверсиях и угрозах, а я, обхватив копытами голову, вновь опустилась за стол, остановившимся взглядом уставившись на его полированную поверхность – «Слышал?!».

Древний молчал, понемногу, наполняя меня ощущением тревоги, которую, как мне показалось, он всячески пытался от меня скрыть. Бесполезно, естественно. Разве он не слышит? Ну почему он не слышит этот приятный, мелодичный голосок, выговаривающий слова немного в нос, с таким милым французским акцентом?!

И вновь тишина.

Тупо глядя на темное дерево, я не сразу сообразила, что все в кабинете повернулись ко мне, и внимательно разглядывают то-ли меня, то-ли мою замечательную во всех отношениях тунику. Подняв голову, я недоуменно поглядела на собравшихся в ответ, не понимая, чего от меня понадобилось этим умным гвардейцам, явно декорированным множеством наград.

— «Ась?».

— «Раг, ты вообще меня слушала?».

— «Ну…» — я неопределенно повела головой в неопределенном жесте, который можно было расценить как согласие, отрицание или призыв обратить внимание на пролетающую мимо журавлиную стаю, которую мы непременно бы заметили, если бы в кабинете были окна – «Местами. А что? Вы говорили про столкновения, про грифонов, которые снова щелкают клювом, еще о чем-то… А я-то тут причем? Подчиненные докладывали мне, в письмах, что патрулирование проходит штатно, без особых эксцессов. Ну подкололи кого-то там над лесом, ну накрыли очередную шайку – так ведь в превентивных целях, до того, как те успели устроить что-то нехорошее. У меня сейчас вся Вторая и Шестая кентурии шастают вдоль железки, от Нью Сэддла до Троттингема, и пока не докладывали о чем-либо необычном».

— «Естественно они не докладывают!» — страдальчески закатил глаза белый единорог – «Эта дорога, по сути, является границей, отделяющей область, которую Сталлионград считает зоной своих интересов, от мест, которые их не слишком интересуют. Конечно, там абсолютно спокойно, ведь твои дружки с грифонами едва ли не целуются, рот в клюв! В Троттингеме вообще нельзя уже даже присесть, чтобы не оказаться на каком-нибудь грифоне, даже и без их Научной Коллегии, которая почти беспрепятственно разнюхивает все, что им заблагорассудится, прикрываясь научными изысканиями или проведением картографических работ! Зачем им нарываться, если вокруг и так все подано им на блюдечке? А вот на северо-западе наших границ все не так мирно, как ты пытаешься себе вообразить».

— «Нас испытывают на прочность каждый день» — буркнул усатый пегас, уныло косясь на карту Эквестрии, занимавшую всю стену зала за спиной командора – «Фрогги Пасс, Тамбелон, Новерия – каждый из этих гарнизонов испытывает сильнейшее давление со стороны грифонов. Неделю назад крыло погналось за грифоньей стаей, голов эдак в десять, и едва унесло ноги от остальной части отряда, поджидавшей их возле одного из горных пиков. Нам нужны резервы, командор, и именно гвардейцы, а не те мягкоперые новички, которых прислал Лас Пегасус. Иначе, боюсь, вскоре грифоны смогут основать свой проклятый город в этих горах, а мы и знать об этом не будем».

— «Это возможно?» — спокойно и даже мягко поинтересовался Вайт Шилд.

— «Легко. Вы же знаете, как действуют эти милитаристы – сначала они основывают где-нибудь небольшое поселение, затем начинают меновую торговлю с местными, проникают в города и работают в них под видом кузнецов, охранников и провожатых, а затем – объявляют местность принадлежащей какому-нибудь барону или фрайкерку, или как еще они зовут своих властителей. И привет – земля уже под властью Короны! И не придерешься – не выгонять же их из города, который, как оказывается, они уже отгрохали в пещерах!».

— «Они продвинулись слишком далеко за эти тридцать шесть – сорок лет…» — задумчиво пробормотал единорог, подходя к висящей на стене карте – «Всего сорок лет назад Пиза был хоть и большим, но приграничным городом, в котором мирно уживались и грифоны, и эти северяне с мохнатыми ногами и невообразимым гонором. А теперь это их земля…».

— «И не только эта» — кашлянув, поднялся с места молодой земнопони, светло-серую морду которого обезображивал отвратительный шрам. Он был незаметен с моего места, и лишь когда тот повернулся в мою сторону, я заметила багровую полосу, проходящую от вздернутого в вечной, неестественной ухмылке уголка рта до разваленного напополам уха, прямо через отвисшее нижнее веко, влажно блестевшее в матовом свете люстр – «Корона вновь начала движение, пытаясь раздвинуть свои владения, потерянные за время междоусобиц. Я слышал, у них появился способный полководец, которому прочат славу Полипетанга, но кто это – неизвестно. Боюсь, когда он закончит разбираться с мятежными бондами и баронами у себя в тылу, на севере и западе Грифоньих Королевств, то он вполне может приняться и за нас».

— «Хорошо. Я жду от вас максимально подробные рапорта о происходящем в ваших зонах ответственности» — нахмурившись, покивал командор, делая какие-то пометки у себя в блокноте. Я передернулась, глядя, как подхваченное магией перо само по себе выплясывает по бумаге – «А сейчас, я жду ваших соображений о том, как мы можем поступить дальше. Помните, что время, данное нам нашей принцессой, подходит к концу, и мне не хотелось бы докладывать ей, что все наши усилия оказались тщетными».

— «И что нам делать с этими рогульками!» — донесся чей-то голос с другого конца стола – «Они просто закидывают нас камнями, и если бы не доспехи, то я и не знаю, что было бы с пегасами. Земнопони страдают от них меньше – все же щит для камня подходит лучше, чем крылья, по которым и метят эти кошкообразные твари!».

— «А это мы спросим у нашего Легата» — с неприкрытой издевкой ответил командор, оборачиваясь ко мне. Перо поднялось от блокнота, и ткнуло в меня покрытым чернилами концом, словно обвиняющий перст – «Раг, потрудитесь объяснить присутствующим, что нам делать с этим детищем вашего больного разума, и почему оно есть на вооружении у грифонов, а у нас – только синяки да переломы».

«Так, вот и началось» — подумала я, покрываясь мерзким, холодным потом, словно ученик, внезапно попавший на экзамен по предмету, о существовании которого уже и позабыл. Конечно, я готовилась к этому вопросу, споря сама с собой, приводя аргументы и контраргументы, но оказавшись под прицелом десятков недобро сощуренных глаз, я почувствовала, что растерялась. Нужно было срочно исправлять ситуацию, но вот как? В голове было пусто и тихо, словно на чердаке старого, давно заброшенного дома.

— «А может, вы сами?» — да, не лучшее начало речи, но мне вдруг захотелось куда-нибудь провалиться, исчезнуть, ну или хотя бы избавиться от столь пристального внимания окружавших меня офицеров – «Ну, вы же сами говорили, командор, что только новички прячутся за броней…».

— «Не нужно пускать дым в глаза, Раг» — недобро дернул щекой единорог – «И не перевирай мои слова. Как ты сама говорила, это у тебя украли чертежи этого гнусного устройства, которое все до этого времени считали лишь забавной для преступников и хулиганья. И это по твоим чертежам они сделали рогульки, которые сейчас мечут камни в таких же пони, как и ты. В основном в пегасов, конечно же, но тем не менее, суть от этого не меняется. Ты же знаешь, чем это тебе грозит, не так ли?».

— «Повышением в звании?» — попыталась отшутиться я. Не вышло, и я вновь сникла под укоризненными взглядами гвардейцев. Нет, в мыслях это было гораздо, гораздо проще!

«Оправдываешься? Зачем?» — признаться, я была рада чему угодно, что помогло бы мне разрядить эту неловкую тишину. Даже этому голосу, которого, как уверял меня Древний, просто не было в моей голове – «Гвардейцы испугались камней? О, как измельчало ваше племя. Голуби! Толстозобые, толстозадые голуби! Слушать противно».

«Что ж, в этом есть смысл».

— «Эй, можно подумать, они бы не догадались, что в противников можно пошвыряться камнями!» — немного приободрившись, я заставила себя вскинуть голову, и ринулась в атаку – «Значит, по вашим словам, командор, наших бойцов можно разогнать простыми рогатками? Теперь я даже и не знаю, чем мне может грозить потеря такого важного секрета – быть может, наградными? За вскрытие махинаций в наших войсках, которые, как оказалось, совершенно небоеспособны, раз отступают от града камней!».

— «Это не просто град камней!» — нахмурившись, топнула ногой алая, впервые, с момента нашей перепалки, влезая в разговор – «В то время как нам приходится гоняться за ними по всему небу, эти птицекошки попросту забрасывают нас камнями, после чего удирают прочь! А тех, кто гонятся за ними, просто разделяют, или заманивают в засады!».

— «Как я и боялась…» — вздохнув, я покачала головой, представив себе, что бы могли наделать эти твари с луками или арбалетами. Нет, это оружие нельзя давать грифонам – с их цепкими лапами они будут стрелять из них в два раза чаще, чем пони. А может быть, и в три.

— «Боялась? Значит, ты это предполагала!» — торжествующе рявкнула майор, обводя собравшихся торжествующим взглядом – «Командор! Похоже, предательство все-таки вскрылось! Разрешите задержать эту хамку?».

— «Не спешите, Фур. Дадим ей время высказаться» — с сомнением ответил единорог, внимательно глядя на меня через весь стол – «Если ты это предвидела, Раг, то почему ничего не сказала? Почему не предупредила меня, чтобы мы все могли подготовиться к тому, что обрушивает теперь на нас враг?».

— «Я написала подробный доклад принцессам…».

— «Да? А они, в своем всеведении, не соизволили поделиться этим с нами!» — отрезал командор. Вскочив, белый жеребец принялся вышагивать взад и вперед, и от его шагов столешница гулко и тревожно вибрировала, словно полковой барабан – «Зато они всемилостиво разрешили нам самостоятельно урегулировать эту ситуацию со спорными землями на севере, прислав на помощь когорту дипломатов – только теперь уже под наше начало. А оказалось, что мы, по твоей милости, сели крупом в муравейник! И что теперь прикажешь с этим делать?».

— «Ага, значит, это я во всем виновата?!» — обвинения командора живо настроили меня на боевой лад. Отбросив приличия и субординацию, я сама бросилась в драгу, словно пружинка, вскочив из-за стола – «Захотели поиграть в укротителей грифонов! Решили, что сами с усами! Сами всех заборете, и вновь, как раньше, все в белом и с венком на голове! А вот зась вам, как оказалось! Вы тут виновного хотите найти? Ну да, я согласная! Виноватая во всем, включая вымирание пингвинов на юге Африки и таяние паковых льдов!».

— «Хватит нести чушь!» — гаркнул Шилд, но теперь и я закусила удила, не обращая внимания на вскочивших офицеров.

— «Чушь? Дай мне пять лет, и я дам тебе такое оружие, что эти твои рогульки ты раздашь детям, как забавные и абсолютно безобидные игрушки! Ты пройдешь с ним по всему миру, устраивая геноцид и беря города на копье, даже не видя их за горизонтом! Хочешь такие игрушки, мой дорогой командор?».

— «Что ты мелешь, пятнистая?!» — двинувшись ко мне, единорог, словно айсберг, разметал не успевших убраться с его дороги, и навис надо мной, словно снежная шапка, готовая сорваться с горы – «Не бывает такого! Только богини…».

— «Не бывает? Ты будешь приятно удивлен!» — выдохнула я в свирепо кривившуюся морду жеребца. Забавно, а я раньше и не догадывалась, что у него тоже есть тщательно постриженные, или даже скорее сбритые усы – «По крайней мере, первые пять или десять лет. Представь себе – пони, прошедшие по всем странам и континентам, железным копытом подавляя всякое сопротивление! Мечи, копья, доспехи – все это в прошлом, ведь оружие на их боках пробивает даже не самую толстую сталь, причем на расстоянии до тысячи шагов, и неважно, в каком направлении! Грифоны летят с небес, словно пронзенные птицы, бизоны огромными тушами гниют вдоль железных дорог, вынуждая пассажиров закрывать окна и двери, пряча носы от смрада и вони; цервиды, дромады, зебры – все они превращаются в окровавленные куски мяса, ведь оружие, которое я могла бы тебе дать, убивает их еще до того, как они увидят врага! Города будут гореть, когда оружие начнет свое дело, а вышедшие навстречу враги – разлетаться кровавыми кусками, даже когда пони будут промахиваться, и оружие будет бить рядом с ними. И это будет продолжаться пять, ну, может, десять лет. Максимум. А потом…».

В комнате установилась оглушающая тишина.

— «И что произойдет потом?» — медленно спросил меня Шилд. Ринувшиеся ко мне гвардейцы замерли, услышав мое предложение, и теперь, с недоумением и недоверием переглядывались, словно и не веря в то, что я могла такое предложить – «Почему… Почему десять лет?».

— «Потому что через эти десять лет наши враги – тех, кого мы не добьем – они изобретут похожее оружие» — отрезала я. Голова вновь начала пульсировать, наливаясь неприятной болью, тонкими иглами вонзившейся в череп. Присев обратно за стол, я приложила копыто к виску, потянувшись за стеклянным кувшином с лимонадом. Лучше бы в нем была простая вода – «Оно ведь, в целом, не сложнее этих самых рогулек — там, откуда я родом, это было развлечение для хулиганов да детворы. И вот когда наши враги, озлобленные на весь копытный род, украдут, скопируют и начнут изготавливать это оружие – вот тогда и настанет конец для всех пони. Или не для всех. Но злоба поселится в сердцах некогда мирных народов, и мы начнем резать друг друга, по живому резать, отрывая друг от друга кровоточащие куски, и жадно пожирая лишь для того, чтобы в следующий миг, вновь наброситься на свою жертву, на своего убийцу, на своего врага».

— «Что за ахинея!» — пробормотала где-то сзади алая пегаска – «И она хочет, чтобы мы поверили…».

— «Помолчите, майор» — кобыла осеклась, услышав хриплый голос командора – «Ты и вправду в это веришь, Раг?».

— «Мой народ почти уничтожил сам себя с помощью такого оружия» — подняв глаза, честно ответила я, глядя в глаза Вайт Шилда, стараясь не обращать внимания на тревожно переглянувшихся офицеров. Не упрятали бы в дурку, чего доброго…

Вновь воцарилось молчание.

— «Прошу всех садиться» — наконец, пробасил командор. Отвернувшись, в глубокой задумчивости, он прошел на свое место, тяжелым взглядом рассматривая собравшихся в зале подчиненных. Шушукающиеся пони о чем-то переговаривались, поглядывая то на меня, то на друг друга, и мне казалось, что я, вольно или невольно, заляпала их чем-то грязным и мерзким, лишь рассказав об этом соблазне, о тех возможностях, что я могла бы им даровать.

— «И что, ты никогда не хотела воспользоваться этим оружием?» — вновь подала голос никак не желавшая угомониться Фур – «Рассказала нам тут сказку, в стиле своей повелительницы, и думаешь, мы в нее поверим? Это что, какая-то магия? Наговор? Проклятье?».

— «Это оружие может сделать и использовать даже земнопони» — скривившись, я решила ответить на вопрос, столкнувшись с вопросительным взглядом командора – «Конечно, не сразу, и не голыми копытами, но имея в своем распоряжении слесарную мастерскую, он сможет его сделать даже в одиночку. Не быстро и не слишком качественно – но сможет. А уж если взять за основу завод, вместе с его инженерами, слесарями, химиками и разнорабочими, то выпускать его можно будет целыми пачками. Расходные материалы, конечно, придется изготавливать отдельно, но если перевести промышленность всей страны на их изготовление… В общем – нет, никогда не хотела. И не собираюсь, заметь. Заруби себе это на носу, на голове, выцарапай на брюхе – в общем, делай что хочешь, но такого оружия я пони не дам! Я полюбила этот народ, я слишком привязалась к нему, и хочу стать его частью, поэтому вы это говно никогда не получите! Точка!».

— «Да-да-да. Ужас, кошмар, чудовищная магия…» — нет, эта красная язва точно нарывалась! – «Комадор, сэр – мне кажется, это просто кобылья истерика и розовые сопли, не имеющие ничего общего с действительностью. Разрешите я ей займусь, и мы быстро узнаем всю правду!».

— «Кажется, что-то подобное решил для себя ваш предшественник, капитан Страйк» — подняв голову со скрещенных перед собой копыт, подал голос Шилд, в упор глядя на смутившуюся отчего-то пегаску – «Он решил, что может бросить вызов Раг и ее сброду. Итог известен нам всем».

— «Это была случайность! Мы выстоим против чего бы то ни было, и справимся со всем!».

— «Правда?» — копыто командора нырнуло куда-то под стол, появилось обратно, и по столешнице, гремя и подпрыгивая, прокатился странный предмет – «Даже с этим?».

Притихнув, гвардейцы уставились на заостренный с обеих концов, и расширяющийся к середине, небольшой металлический цилиндр, к одному из концов которого был грубо приварен стальной стержень, снабженный некогда яркой, а теперь – испачканной и наполовину оторванной лентой из бело-синей ткани. Больше всего он напоминал веретено, с приклеившимся к его кончику, разноцветным клочком пряжи, однако я засомневалась, что командор решил успокоить присутствующих, завершив это совещание заседанием клуба анонимных любителей кройки и шитья.

— «Это доставили мне из Новерии» — веско бросил единорог, обводя глазами присутствующих – «Эту вещь нашли на пепелище разоренного поселения, в Заброшенном лесу. Она пробила крышу из соломы и досок, и воткнулась в дощатый пол. Видимо, только поэтому ее и не нашли те, кто разорил поселение северян. Какие будут идеи, сэры?».

— «Мне знакомы эти цвета» — медленно проговорила я. В памяти всплывал веселый летний день, и лагерь под Кантерлотом, разбитый на месте старого парка – «Белое с синим. Именно такой была основная расцветка клана Кимакен. Расстались мы под Дарккроушаттеном не очень-то мирно, не спорю, но чтобы вот так…».

— «Ты узнаешь эту штуку, Раг?».

— «Кажется, даааа…» — протянула я, подкатывая к себе веретено. Увесистая оказалась штучка, и я бы не удивилась, узнай, что она пробила довольно толстую доску – «Их называли… Как же звучало это слово… Фуршетки… Фашины… Фле… Флешетты. Кажется, флешетты. Разбрасывали с воздуха. Они были очень эффективны против скопления живых существ на открытой местности. Откуда они там взялись?».

— «Я бы тоже хотел это знать» — поднявшееся в воздух веретено, покачиваясь, зависло над столом, и его недобрый блеск рождал во мне самые мрачные предчувствия. Даже голос, навязчиво бубнивший что-то в голове, затих. Молчал и Древний.

Кто придумал эти штуки? Грифоны? Вряд ли, ведь я ничего не слышала о том, чтобы крылатые кошки кидались чем-нибудь тяжелым на головы гвардейцев или легионеров, а ведь любые технологии проходят в своем развитии одни и те же этапы, от простых и незамысловатых вещей и устройств до сложнейших комплексов, требующих для своего изготовления развития нескольких смежных областей. Даже самая простая шариковая ручка, за полторы минуты изготавливаемая на коленке Дядюшкой Ляо, требует развития химической и металлургической промышленности, поставляющих для нее свои компоненты, а также наличия теории управления и конвейерного производства. Те же ядра, те же флешетты, насколько мы помнили это вместе с Древним, проходили в своем развитии несколько этапов, и если вторые быстро сошли со сцены, вытесненные с поля боя бомбами, то развитие метательных снарядов не прекращалось ни на минуту, однако и их развитие проходило все те же этапы, от каменных ядер, которыми баловались еще крестоносцы, до сложных устройств с раздельной боевой частью, реактивными двигателями и системой наведения на цель. Эта штуковина просто не могла появиться ниоткуда, а значит…

«ПРИНЦЕССЫ. ПЕГАС. МАШИНА».

«Да, похоже, что они и впрямь не смогли добраться до этого ученика Брайта. Похоже, мне самой нужно навестить милейшего доктора» — мрачно подумала я. Скольких еще пони убьют подобными штуками? Какая еще гадость есть в запасе у грифонов? Чего еще нам от них ждать?

«ПРОЩЕН».

«Это ты его простил! Не я!» — огрызнулась я на замечание Духа, потирая занывшую грудь. Тщательно спрятанная, похороненная память о прошлом мягко толкнулась наружу, безо всяких усилий поднимая над собой могильный холм, что насыпала я сверху над воспоминаниями о произошедшем под Мейнхеттеном. Бедра покрылись мурашками, и в моих ушах вновь, как когда-то, раздался рев пламени, радостно рвущегося ко мне из распахнутого зева печи – «Если бы мне дали его повидать, хоть разочек…».

— «…аг! Раг! Ты меня вообще слышишь?».

— «А? Что?» — вскинув голову, я обнаружила, что на меня смотрит весь кабинет. Поведя головой, я попыталась состроить виноватую ухмылку. Не вышло.

— «Ты опять сидела и бормотала что-то себе под нос» — заметил Вайт Шилд, с интересом рассматривая меня, словно экзотического обитателя какого-нибудь серпентария – «Общалась с высшими силами? Обращалась к мудрости божественных правительниц? Поведай нам, неразумным, что же делать дальше? Откуда взялись эти штуки? Я вижу по глазам, что они тебе явно знакомы, поэтому хочу услышать от тебя, да и от всех присутствующих тут пони, что же именно нам предстоит с этим делать».

«Ага, хочет он… Я бы тоже хотела узнать, что именно с этим всем делать» — тоскливо подумала я, ощущая тот груз ответственности, который взвалил на меня этот проклятый единорог. Взвалил элегантно и словно походя, облекая приказ в словестную мишуру, превращающую его в практически просьбу. Наверняка именно так ощущали себя земнопони, влача беспросветное существование под гнетом воинственных пегасов, готовых забрать то, что им нужно, грубой силой, и утонченных единорогов, готовых опутать тебя сотнями договоров, страховок и перестраховок, после которых ты сам, как и все будущие поколения, оставались бы у них в неоплатном долгу. Наверное, именно поэтому люди с такой иронией относились к выдуманному одним профессором[14] эльфам – вроде бы помощь нужна именно им, а выходит, что это ты напрашиваешься и умоляешь дать тебе какое-нибудь задание, и в чем-нибудь, да помочь. Вздохнув, я тоскливо мазнула глазами по высказывавшимся офицерам, но не найдя ничего интересного, уставилась на карту Эквестрии и прилегавших к ней земель, словно пытаясь найти в ней подсказку. Скоро очередь дойдет и до меня, но кажется, я уже знала, что именно я предложу собравшимся тут пони. Сплав отчаяния, страха и подспудной надежды вновь заставил меня ощутить себя нерадивым учеником, не выучившим заданный урок, но теперь, итоговую оценку будут ставить не строгие учителя, а сама жизнь, глядевшая на меня глазами нескольких пони, собравшихся в этом кабинете для окончательного решения своих проблем.

Вот только что мне было им предложить? Плод своего страха?

— «А ты что скажешь, Раг?».

— «Ну…».

— «Не нужно нукать, прошу» — поморщился Шилд, словно один только звук моего голоса уже вызывал у него жестокую мигрень – «Ты же понимаешь, я надеюсь, что я не случайно пригласил на это закрытое совещание Первую Ученицу Принцессы Ночи, и теперь, я хочу услышать ответ той, что пасется у горних высей, внимая божественным словам».

— «Тогда…» — я вновь заколебалась, даже несмотря на то, что командор впервые за годы нашего знакомства поименовал меня титулом, который без конца высмеивал все это время, пусть даже и в попытке переложить на мою спину ответственность за решение созданных ими самими проблем. Имела ли я право на это? Ведь я собиралась защищать пони, помогать им, а не тащить их за гривы на бойню!

Это была не вспышка озарения. Не божественное знание. Рыская по закоулкам памяти в последней, бесплодной попытке отыскать в ней хоть что-нибудь, что дало бы мне возможность предложить любое, даже самое неудобное, но мирное решение, я вдруг вспомнила то, что увидела в Бездне. Безумное видение двух умирающих существ, задыхающихся, заживо разлагающихся в клубах пожирающего их розового дыма. А что, если это действительно будет кто-то, кого притащили в этот мир? Битва при Ипре, где впервые был применен хлор, позднее, замененный ипритом! Флешетты тоже оттуда, из времен Первой Мировой, как и тактика их использования – на бреющем полете сбросить десятки воющих стрел, пробивавших даже толстые доски блиндажей! Стиснув зубы, я тихонько застонала, уже не обращая внимания на то, что на меня смотрят множество пони, забыв о достоинстве и звании, обо всей мишуре, которую во все времена почитали важной или приличествующей моменту. Жизнь дорогих мне существ оказалась в опасности, а я – я развлекалась и пряталась, искренне, наивно и глупо полагая, что это я была тем центром, вокруг которого вращался этот мир.

Самонадеянно и очень глупо.

— «С Грифусом нужно кончать».

— «Что?!».

— «Поясни» — потребовал командор, до хруста сжав перед собой копыта.

— «С Грифусом нужно заканчивать» — эти слова дались мне тяжело, но дальше стало легче. Так вскрывшийся нарыв, истекая гноем и сукровицей, приносит несказанное облегчение больному, уменьшая терзавшую его боль – «Они что-то планируют, и нам нужно больше данных о том, что именно задумали эти кошки. Даже не что, а как именно они хотят это осуществить. Что – уже понятно. Они собираются нападать».

— «Ты уверена?» — голос единорога перекрыл поднявшийся шум. Вскакивая со своих мест, пони начинали жарко убеждать командора, себя и друг друга в том, что грифоны не могут, грифоны не станут, грифоны не посмеют… Я решила помолчать, глядя на темную поверхность стола. Теперь уже не имело значения то, что скажут эти достойные командиры своих частей, ведь мне стало понятно, что я, вольно или невольно, озвучила то, чего боялся командующий Гвардией Эквестрии, и чего он надеялся избежать. Время текло, словно крупицы песка между копытами, но мне казалось, что у нас еще было время, но вот сколько именно его отмерила нам судьба – этого не знал никто.

Разве что только принцессы.

— «Да, я убедилась, когда вы показали мне эту штуку» — дождавшись, когда шум стихнет, кивнула я мрачному, словно грозовая туча, единорогу – «Они использовались против земнопони севера, верно? Насколько я помню из книг по истории, которые мне давала Твайлай… простите, принцесса Твайлайт Спаркл, в попихушках с Грифусом всегда использовались пегасы, и это разумно, учитывая наличие у них крыльев. По сути, вся их армия – это кавалерия, род высокомобильных войск, способных к быстрому перемещению, за которыми не угонится ни одна пешая сила, но теперь… Теперь они испытывают оружие, нацеленное именно на тех, кто ходит по земле. Они готовятся воевать с единорогами и земнопони, что может говорить лишь об одном – Грифус готовит вторжение, и готовиться сделать это в стиле блицкрига, в виде молниеносной войны. Соединения грифонов прорываются к важным объектам на максимально возможную глубину территории противника, минуя крупные воинские соединения, после чего принимаются за уничтожение командных и снабженческих центров, не ввязываясь в бой с сильным противником. Тот сам разбежится, лишившись управления и припасов. А чтобы эти крупные части чем-нибудь занять, их можно забросать с большой высоты, посыпая вот такими вот штуками, в то время как другие части устраивают резню в их тылах. Убить, быть может, этими хреновинами получится и немногих, но раненных будет предостаточно, что даже лучше. Гораздо лучше!».

— «Да она просто больная!» — с отвращением выплюнула Фур – «Командор, ее опять понесло! Может, она жрет какие-нибудь грибы или травы, как дикари с южного материка?».

— «Почему лучше?» — вопросы Шилда были точны, и как всегда, по существу. Похоже, он и впрямь воспринял мои слова близко к сердцу – «Раненный противник, после лечения, снова может встать в строй».

— «Да. Но пока он не встал, один раненный – это обуза для своих товарищей, это минус один или два пони, которые будут его нести. Это целые лагеря или обозы, доставляющие их в расположенные за линией фронта больницы, а ведь их же еще и нужно охранять. А если фронта нет нигде, а неуловимый противник просто летает, где хочет…».

— «Значит, ты уверена» — пробасил белый единорог. Казалось, он постарел сразу на пару десятков лет, и на миг, мне показалось, что передо мной сидел не тот несгибаемый культурист, каким я привыкла видеть этого мощного, еще не старого воина, а много повидавший и переживший старик, на закате своих дней, вдруг узревший перед собой все свои страхи.

— «Я сама бы так поступила» — опустив глаза, негромко призналась я.

— «Ты просто отвратительна!» — прошипел кто-то с другой стороны стола.

— «Что ж, отвратительна или нет, но теперь, у нас есть хоть какое-то подобие плана врага» — молчание длилось недолго, как недолго длилась и та слабость, что позволил себе командор. Поднявшись на ноги, он вновь, как и раньше, молодцевато и внимательно оглядел повернувшиеся к нему морды своих офицеров – «За неимением лучшего, используем его как основу для составления плана, предусматривающего, в том числе, и такое развитие событий. Сэры, я засажу за разработку дальнейших мероприятий всех своих специалистов, от вас же я требую, прежде всего, молчания и повышенного внимания ко всему, что происходит на вверенной вам территории. Вынюхивайте, высматривайте, выслушивайте все, что может помочь нам в деле защиты нашей страны. Отмените все увольнительные и отпуска, удвойте тренировки и занятия по знанию местности и типовых приказов по подразделениям… В общем, не мне вас учить. Легат Легиона станет нашим представителем перед принцессами – Раг, ты меня поняла?».

— «Эммм… Кажется, да» — неуверенно кивнула я – «Постараюсь подуть в уши нашим божественным повелительницам на предмет запасов, формирования складов и вообще, общей милитаризации. Вряд ли получится – ну, вы же знаете богинь, они наверняка уже все знают, и потихоньку ржут над нашими метаниями. Но постараюсь, честно».

— «Договоришься о встрече?».

— «Для вас? Эммм… Конечно» — вновь промямлила я, оглушенная тем, что ко мне вдруг стали обращаться не с требованиями, а за помощью – «Думаю, завтра с утра. Отлягаю эту долбанную комиссию по устроению праздников – перепуганные свалившейся на них ответственностью придурки до сих пор не успокоятся, и каждый месяц осаждают принцесс с просьбой об утверждении программы развлечений, словно пони Эквестрии веселятся только по команде свыше, хотя уже почти два года, как Селестия скинула с себя это ярмо, чему она была, кстати, только рада. Да, думаю, завтра с утра. Я воспользуюсь вашими гвардейцами?».

— «Скажи капитану Скаю, что действуешь от моего имени» — кивнул единорог, не обращая внимания на раздраженное шипение «Святотатство!», раздавшееся сразу с нескольких сторон при упоминании имени принцессы всуе – «Что ж, сэры, теперь я предлагаю вам пройти в другой зал, где у нас находятся карты и полноразмерный макет страны, где мы попробуем с вами представить, какими силами мы располагаем. Собирайтесь, друзья – мы идем на войну!».

* * *

— «Ваши Высочества…» — я поклонилась, придерживая крыльями детей. Впечатленные размахом этого «небольшого» приема, они жались к моим ногам, и с энтузиазмом принялись прятаться за материнскими порхалками. Куртуазно расправив в разные стороны крылья, я склонилась до пола в глубоком поклоне, краем уха слыша по бокам завистливые вздохи и шепотки. Этот жест и позу предложила мне Луна, увидев, как я непроизвольно топорщу свои перышки, грудью наступая на преградившего мне путь новичка, впервые оказавшегося на ответственном посту, и решившего во что бы то ни было не допустить меня на прием. И похоже, теперь во дворце появится новый придворный стиль поклона «а-ля пегас».

— «Наш верный Легат» — благосклонно улыбнулась мне Селестия, бросив быстрый взгляд на сестру, воплощением горделивой неприступности, восседавшей на сдвоенном троне – «Мы рады видеть тебя после длительного отсутствия. Был ли приятен твой отдых? Как поживают наши милые внуки?».

— «Благодарю Вас, Ваше Высочество» — вновь склонилась я, старательно не обращая внимания на негромкий шум, пронесшийся над приглашенными гостями. Обычно чрезвычайно тонкая, словно смертоносная рапира, Солнечная Принцесса в тот день изволила, не скрываясь, напомнить собравшимся гостям о статусе моих детей, а заодно – и о моем собственном положении, пусть и неофициальном. Значит, так было нужно – «Санни, Берри, что нужно сказать бабушкам?».

— «Баба!» — сунулась вперед Берри. Почувствовав на своем крупе ободряющее прикосновение моего крыла, она выскочила вперед, но тотчас же застеснялась, и едва не растянулась на полу, затормозив перед первой ступенькой возвышения, на котором стоял трон принцесс – «Бааабуууфкааааа…». Ее брат, тем временем, оробел и обняв мою ногу, прятал ото всех свою мордочку, застенчиво поглядывая на спускавшихся к нам принцесс. Подхватив магией внучку, Селестия улыбнулась оробевшей малышке, и потершись носом о ее нос, незаметно поправила на ней сбившийся на спину медальон. Дети росли, и золотые побрякушки росли вместе с ними – серебро испещренной рунами оправы скрылось под толстым слоем золота, и теперь, укрывавшие близнецов вместилища магии выглядели очень солидно, больше напоминая кулоны, в центре которых находились черные камни, изготовленные когда-то одной старой единорожкой. Оказавшись в объятьях Луны, Санни примерился было захныкать, но передумал, услышав негромкое, намекающее похлопывание моего крыла, и вместо этого, принялся мусолить копыто, засунув его себе в рот.

Клянусь, вот подрастет – попрошу его бабушку наделать много-много зеленки, и намажу все конечности, язык, и даже хвост.

— «Как прошло твое возвращение, Скраппи? Все ли хорошо в Легионе?» — негромко поинтересовалась Селестия, вместе с сестрой, величаво выступая по ковровой дорожке, благосклонно кивая в ответ на подобострастные поклоны знатных, важных, или просто интересных пони, чем-либо заслуживших привилегию появиться во дворце. С начала приема прошло немало времени, прежде чем правительницы обратили на меня свое внимание, что, с одной стороны, могло расцениваться как пренебрежение и выражение монаршего неудовольствия, если бы это случилось на вечернем приеме или званом вечере, а с другой… С другой стороны, во время официального представления, выхода и поклона, это котировалось совершенно иначе, и чем позже принцесса заговаривала с кем-либо из приглашенных, тем больше у него было времени на разговор, тем больше внимания она собиралась уделить этому счастливчику. Зная это, я игнорировала высокомерные взгляды присутствующих на приеме пони, и только усмехнулась от мысли о том, каким же несмышленым младенцем я была по сравнению с этой тысячелетней интриганкой, ведь очень многие, включая даже меня, посчитали ее желание видеть у подножия трона не кого-нибудь, а целого примипила, желанием публично меня уязвить, указать мое место. И только сейчас я начинала понимать, насколько глубоким и дальновидным было это решение, ведь благодаря ему, я училась придворному этикету, глубокому пониманию скрытых процессов, происходивших в залах дворца, и заводила полезные знакомства, заодно, запоминая своих будущих противников и скрытых врагов. Ну и конечно же, умению спать с открытыми глазами, иногда – даже тихонько похрапывая в тягучем и клейком летнем воздухе. И не нужно было никаких экзаменов, книг и нудного заучивания титулов, названия кланов и семей – все они мелькали у меня перед глазами, день за днем, и наверное, я могла бы похвастаться, что знаю все самые основные и самые важные силы нашего королевства… Могла бы, если бы не отлучилась на одиннадцать месяцев в Обитель. Поэтому теперь мне вновь предстояло принюхиваться и приглядываться на предмет изменений в балансе и расстановке сил среди знатных единорожьих родов, земнопоньских кланов и может быть, даже пегасьих союзов. Последние мало почитали родство, каждый из крылатого народа считал себя силой, не нуждающейся в чьей-то помощи, и лишь сталкиваясь с откровенной семейственностью, царившей на поверхности этой страны, они принимались сбиваться в большие и малые союзы, эдакие клубы по интересам, стараясь пробраться во дворец. Забавно, при всем при этом, они вели себя так, словно меня у подножия трона вообще не существовало, даже на картинке, и лично меня пока не побеспокоил ни один крылатый собрат. Впрочем, я платила им той же монетой.

— «Да так…» — столь же тихо, и очень нейтральным голосом откликнулась я – «Три тысячи?! Я не могу поверить в это! А так же в то, что вы с Луной тут абсолютно не при чем!».

— «Поверь, мы даже и не думали вмешиваться, и поучать выбранных тобою пони, как им исполнить их долг» — светски улыбнулась принцесса, вежливым наклоном головы приветствуя знатное семейство, словно случайно, заступившее наш путь, бросившись за якобы «убежавшим» жеребенком. Маленький единорог, почему-то в девчачьей рубашонке, шлепнулся на круп посреди ковровой дорожки, и хлопая зелеными глазенками, зачарованно уставился на подходивших к нему аликорнов. Искренне улыбнувшись, Селестия подняла малыша, и что-то ласково шепнув ему на ушко, передала родителям, за что немедленно удостоилась ревнивого свиста Берри, всю дорогу порывавшейся перелезть с моей спины на крыло коронованной бабки, используя для этого все доступные ей средства, включая рот, полный крошечных молочных зубов – «Но думаю, мы сможем обсудить это после, а пока – не хотела бы ты осмотреть покои, которые мы выбрали для близнецов?».

— «С удовольствием, Ваше Высочество» — я проглотила готовое сорваться с языка острое словцо. Ну сколько им раз можно говорить, что мои дети будут жить в Понивилле? Вот только разберусь с финансами, и… Что ж, видимо, надоело коронованным бабкам мотаться в нашу глухомань, и каждый день нюхать детские подгузники, да и время, похоже, наступало такое, что их присутствие в столице требовалось ежеминутно, а не по выходным. Мысль об изменившихся временах заставила меня вспомнить об утреннем совещании и просьбе командора – «Кстати, Вайт Шилд просил об аудиенции. Это важно. Очень».

— «Так почему бы и не сейчас?» — негромко поинтересовалась белоснежная аликорн, с одобрительной улыбкой наблюдавшая, как знать раскланивается с ее сестрой – «Я могла бы принять его сразу после того, как ты выскажешь свое мнение о покоях, положенных маленькому принцу и принцессе».

— «Подождет» — буркнула я, стараясь сохранять приличествующее моменту выражение на морде. Честно говоря, получалось не очень – «Пусть подготовится. Наверное, ты уже знаешь, что он хочет тебе доложить?».

— «Знаю» — не стала скрывать Селестия. Свернув в один из коридоров, принцессы простились с раскланявшейся толпой придворных и чиновников, направившись вверх по широкой лестнице, бесконечным винтом сотен ступеней свернувшейся в чреве одной из башен дворца. Пыхтя, я потопала вслед за ними, периодически пошатываясь под весом карапузов, вовсю барахтавшихся у меня на спине. Их занимало все – блестящие дубовые перила; огромные окна, за которыми реяли флаги, украшавшие крыши и башни дворца; медные стержни, прижимавшие ковер к скользким мраморным ступеням, и мне приходилось раз за разом дергать крыльями, водворяя гомонящих отпрысков на место.

— «Однако я бы хотела услышать твое мнение по этому поводу. Ты не занята в ближайшие полчаса?».

— «Для вас я всегда свободна» — честно призналась я отчего-то охрипшим голосом, старательно отворачивая глаза от маячивших передо мной королевских крупов. Древний, старый развратник, явно питал нездоровый интерес к чуть-чуть пышноватым, белоснежным бедрам идущей впереди кобылицы, и мой взгляд, помимо моей воли, то и дело скользил по белоснежным, красиво сложенным голеням, покачивающимся ягодицам, кокетливо посверкивавшим краешками солнечных меток, искусно остриженной репице хвоста, из-под которой мне в глаза ударил солнечный зайчик, отразившийся от чего-то крошечного и золотого. Мои глаза буквально прикипели к приблизившемуся к моей морде крупу принцессы, когда покачивавшийся в такт ее шагам хвост немного дернулся, открывая моему взгляду скрывавшуюся под ним молочную белизну, переходящую в аккуратное, нежно-розовое…

«Сдохни, мозг! Сдохни! А тебя, старый развратник, я удавлю сама! Лично! Где б ты там ни сидел!».

— «Ауч!» — задумавшись, а вернее, засмотревшись, я не заметила, как мы забрались на вершину этой, казавшейся бесконечной лестницы, и приложилась головой о косяк. Глаз мгновенно стал заплывать – похоже, я ударилась не слишком удачно, повредив расположенный слишком близко к поверхности кожи сосуд. Теперь придется ходить с фингалом, словно меня кто-то бил. Обидно.

«ОНО ТОГО СТОИЛО!».

«Убью! Обоих!».

— «А вот и покои малышей!» — с какой-то несвойственной ей гордостью провозгласила принцесса, заходя в просторную залу. Широкая и светлая, она была похожа на настоящий пегасий дом – по крайней мере, как я его рисовала в своем воображении, ведь нельзя считать за образец тот барак летной школы Клаудсдейла, в котором поселили нашу полусотню во время нашего визита в облачный город. Устланный мягким, белоснежным ковром, пол без предупреждения переходил в витые колонны, поддерживавшие узкое каменное кольцо, отчего казалось, что мы находимся в беседке, стоящей на облаках. Это впечатление только усиливалось искусным рисунком на расположенных за колоннами стенах, изображавшим открытое небо, по которому бежали далекие облачка. Балконная дверь, забранная в изящную арку, вела на небольшой балкон с низкими и широкими перилами, а по центру комнаты стояла широкая и низкая кровать, напоминавшая приземлившееся отдохнуть облачко.

— «Это для Берри. Соседняя комната выполнена в чуть более сдержанных тонах, для Санни» — едва не лопаясь от гордости, сообщила мне Луна – «Что скажешь, мать наших внуков?».

— «Это… Просто потрясающе!» — забыв о подбитом глазе, я завертелась по комнате, вместе с детьми, осматривая, обнюхивая и пробуя копытом все, что мне попадалось на глаза – «А колонны что, мраморные? А где же свет? А куда можно будет поставить шкафы и стол для занятий? Нет, сначала – детскую кроватку!».

— «Я рада, что тебе понравилось это место» — удовлетворенно констатировала Солнечная Принцесса, с улыбкой глядя на мой неподдельный энтузиазм. Очутившись на кровати, жеребята принялись с визгом носиться по ней, подпрыгивая, словно кузнечики, на пружинящей под ними поверхности. Приблизившись ко мне, Селестия обняла меня крылом, с удовольствием глядя на маленьких проказников, к которым, к моему изумлению, присоединилась и Луна. Под весом ее тела кровать покачивалась и фыркала, словно ленивый кит, отчего жеребята взлетали намного выше, в полете умудряясь счастливо визжать, размахивая маленькими крылышками – «Мы с Луной провели немало времени выбирая, как должны выглядеть комнаты, достойные наших внуков. Но стоило лишь только нам начать разговор о покоях, в которых должна жить одна маленькая, но столь любимая нами пегаска, как поверишь ли – тотчас же начинали ругаться. Былое единодушие исчезало, и вот уже несколько раз мы были вынуждены мириться после того, как едва не оттаскали друг друга за гривы. Конечно, ты понимаешь, что это должно остаться в тайне...».

— «Спасибо. Я… Уммм… Я это очень ценю…» — призналась я, не отрываясь, глядя в склонившиеся надо мной лавандовые глаза. Слова прозвучали глупо и неестественно, но в тот миг, у меня вылетело из головы все, что только можно, оставив после себя лишь запах свежескошенного луга, от которого кружилась голова. Горячее дыхание коснулось моих губ и ноздрей, и движимая тяжелым, необоримым позывом, идущим откуда-то изнутри, я потянулась вперед… Чтобы уткнуться губами в щеку аликорна, чей казавшийся мне огромным глаз разглядывал меня с любовью и дружеским участием, но мне показалось, что я уловила во взгляде принцессы неожиданно взволновавшую меня кокетливость. Губы ее осторожно и мягко коснулись моего глаза, заставив меня вздрогнуть от целого водопада мурашек, обрушившихся на мою спину. Горячая волна рванулась откуда-то изнутри, подкашивая мои ноги… Но тихо посмеивающаяся кобылица отстранилась, с тихим весельем разглядывая мою пошатывавшуюся тушку, глупо вращавшую разбегающимися глазами.

— «Легче?» — сев на попу, я глупо ощупала нижнее веко. Кажется, боль понемногу стихала, хотя синячище еще прощупывался под шкурой. Эх, хорошо быть пони – шкурка скроет мелкие недостатки внешности!

— «Чему ты смеешься?» — ласково поинтересовалась Селестия, за спиной которой я углядела Луну. Прекратив скакать на постели, та ревниво нахмурилась, и принялась аккуратно подползать к сестре, левитируя перед собой большую подушку… пока не уперлась лбом в вовремя подставленное принцессой копыто задней ноги. Увидев это, я захохотала во весь голос, держась за живот, и шлепая себя крыльями по бокам, пока не свалилась на пол. Подхватив нас обоих магией, Луна издала победный клич, и плюхнулась на кровать, заставив меня, детей и Селестию подпрыгнуть, как на батуте, приземлившись по обеим сторонам от гордо улыбавшейся матери.

— «Нет, ну правда, Скраппи, над чем ты хохочешь?».

— «Знаешь, я почему-то подумала, «Как хорошо быть пони!». Представляешь?» — расслабившись, я растянулась на кровати, до хруста вытягивая ноги и крылья, с улыбкой глядя на лежащих рядом аликорнов. Принцессы с интересом разглядывали меня, словно пытаясь угадать по моему внешнему виду, что же именно у меня на уме – «Впервые за всю свою жизнь. Даже непривычно как-то».

— «Ты счастлива, моя Скраппи?» — поинтересовался у меня голос матери, заставивший шерсть на моем ухе смешно встопорщиться, щекоча нежную кожу внутри. С другой стороны раздалось негромкое, ревнивое фырканье – «Ну хорошо, наша Скраппи. Довольна, Селли?».

— «Более чем» — признательно поклонилась та, пододвигая ко мне жеребят, с веселым смехом карабкавшихся по ее крылу, и уже успевших помять на нем немало перьев. Представляю, в какой ужас придет придворный куафер… — «Признаюсь, мне очень редко выпадают столь приятные минуты, которые я буду помнить еще очень и очень долго».

— «Ага. Она нагрузила себя работой, и теперь «коллекционирует» их, словно драгоценности» — громким шепотом, «по секрету», сообщила мне Луна, на этот раз, добившись грустной усмешки. Обернувшись, я погладила по крылу улыбавшуюся нам богиню, и вскоре, ко мне присоединилась и Луна, нежно потершаяся мордой о шею сестры.

— «Да, буду помнить очень и очень долго…» — с легкой грустью повторила принцесса, глядя на обнимавшую ее компанию – «Как жаль, что дела наши, в отличие от прочих существ нашего мира, никогда не закончатся, верно?».

— «Верно» — нахмурилась я. При воспоминании обо всем, что навалилось на меня с момента прибытия из Обители, во рту мгновенно поселилась неприятная кислинка – «Ты хочешь узнать про то, о чем мы говорили с Вайт Шилдом?».

— «Я знаю об этом, хотя и в общих чертах» — терпеливо кивнула Селестия – «Но я хотела бы услышать твои выводы и предположения. Быть может, даже предложения, если они у тебя уже есть».

— «Предложения?» — я слепо уставилась в потолок, на скользящие по нему тени и солнечные лучи, подсвечивающие нарисованные облака. Забавно, этот мир так чист, так свеж и нетронут еще тлетворным влиянием злобы и зависти, чувством собственничества и всевозможных ограничений, что мы могли бы сейчас валяться на облаке, высоко-высоко над дворцом… Но все равно прячемся за каменными стенами, загоняя себя в них, словно в клетки. Идя во дворец, я уже знала, что именно предложу своим повелительницам, подругам, матери и тетке, но все же как можно дольше старалась оттянуть этот миг. Ведь после него уже никто не сможет чувствовать себя в безопасности.

А может, не стоит оно того? Ну допустим, я окажусь не права. Допустим, Грифус не затевает войны, а эта штука… Ну может она быть просто грузилом, выпавшим из сумки одного из нападавших на поселение? Может. Пусть даже грифоны и тщатся прекратить раздоры внутри Королевств, найдя себе внешнего врага, за своими пределами, на которого можно показать когтем и крикнуть «Ату их, ату!», но раньше с ними боролись и даже побеждали. Ползучая аннексия хороша, когда противник ее не замечает, или не хочет замечать, и неплохо работает в обе стороны. Чего только стоила эта трехмесячная война, во время которой грифонов вышибли из Заброшенного леса и Белых Холмов, да так, что только перья летели! Разве сложно нам будет повторить подобное еще раз? Не думаю. Так зачем я хочу привнести в этот мир еще больше зла?

«А газ?» — напомнила я сама себе, следуя взглядом за извивами лепнины, украшавших колонны и лежащий на них архитрав[15] – «Если это и впрямь кто-то из возвращенцев, которому проклятый маг пообещал новую жизнь в обмен на знания? Думаешь, он не поделится своими секретами на жизнь в этом мире? Разве ты хочешь, чтобы его заполонили такие, как тот ублюдок, что пытал тебя в грузовом терминале? Всего за год он стал важной шишкой в Мейнхеттене, распространив свое влияние даже на Сталлионград, а представь, что будет, если этот ученик-недоучка примется призывать самых разных людей? Что принесут они в этот мир?». От нарисовавшейся перед моими глазами картины мне стало не по себе. Жуть – вот что ждало этот добрый и дружный народец, и на фоне грядущих событий, мое решение было практически незаметно за вихрем событий, готовых поглотить этот мир.

— «Клянусь, я не хотела, чтобы так получилось» — прошептала я, закрывая глаза – «Я никому ничего не сказала, клянусь!».

Принцессы молчали.

— «Я не хотела приносить ничего злого в этот мир, но теперь…» — закрыв глаза копытами, я медленно раскачивалась, до боли вглядываясь в цветные пятна, мельтешащие под веками, не замечая прильнувших ко мне детей – «Я боюсь, что нам придется вернуться к тому, о чем я думала полтора года назад».

— «Ты уверена, что это необходимо?» — спокойно спросила меня Селестия. Не осуждая. Не порицая. Интересуясь.

— «Нет. Я не уверена» — шепнула я, стараясь оттянуть этот миг. Но все было напрасно – «Но без этого, нас просто сомнут».

— «И поэтому, ты решила вспомнить о том, что собиралась поручить своему инженеру?» — я представила, как поднимала бровь мать. На морде – величавое спокойствие, а в глазах – затаенная тревога.

— «Да. Нам придется принести в этот мир еще немного зла – для того, чтобы сделать добро. Для того, чтобы пони могли защитить себя от тех, кто велением создателей более приспособлен к доминированию среди других видов. Но как же это больно – знать, что ты несешь зло в этот мир!».

* * *

«Drujische!

Pishet tebe ne samaya lutshaya podruga, ne samaya umnaya pegaska, i ne samaya otvetstvennaya mat’. Ya ne znayu tvoih politicheskih ubezdeniy, no eto pismo doljno ostatsya v tayne oto vseh, kto loyalno otnositsya k grifonam. K lubim grifonam, daje jivischim v Ekvestrii Ili Stalliongrade. Nam nujno vstretitsya I pogovorit. Boyus, povod budet pechalniy. I kstati, osveji svoyu pamyat otnositelno vsego, chto kasayetsya voyni Stalliongrada s Selestiey, osobenno – posledney osady Stalliongrada.

Tvoya glupaya, I uje ne beremennaya znakomaya, Scrappy Rag».

Тщательно присыпав написанный текст песочком, я подула на него, свирепо раздувая щеки, и поднимая небольшую песчаную бурю, накрывшую половину кабинета. Придирчиво повозив по написанному какой-то бумажкой, я убедилась, что чернила должным образом подсохли, и не выдадут написанного, отпечатавшись на конверте, после чего упаковала письмо в обыкновенный, ничем не примечательный конверт. Проведя большую часть дня на тренировочных площадках казарм, я наконец ощутила ту тягучую, слегка болезненную усталость, наполнявшую хорошо поработавшее тело словно мед, и теперь, отфыркиваясь после холодного душа, сочиняла письмо одному своему знакомому, живущему за много-много миль от Кантерлота. Не письмо даже – записку, то как она была важна для меня в этот момент! Покосившись на открытое окно, на этот раз, для верности, забранное тяжелой решеткой, я вздохнула, и прислушалась к неумолчному шуму, сопровождавшему каждый день в казармах Легиона. Да, местные жители уже осаждали принцессу, жалуясь на глухие, хоровые вопли и неумолчный шум; на лязганье накопытников по плитам; на яркий, режущий глаза свет и постоянный грохот и звон. Вернувшись из Обители, я долго ходила как пьяная, поминутно тряся головой, уши которой были забиты, словно ватой, этим неумолчным шумом, хотя, как мне кажется, про свет они явно приврали. Ну, или не приврали – насколько я помню, ощетинившиеся контрфорсами стены мы освещали особенно тщательно, и не наша вина, что самые дешевые из ярко светящих кристаллов испускали такой отвратительно-белый, режущий глаза свет. Изнутри территория казарм каждый вечер озарялась уютным, желтоватым светом фонарей, висевших через равные промежутки на стенах и зданиях – я извлекла урок из проникновения в Дарккроушаттен, и несущая караул кентурия не имела при себе источников света, способных выдать патруль с головой. Впрочем, в свете нашей иллюминации, трудно было не заметить маячивших на стенах легионеров, но я старалась приучать себя и их к тому, что однажды, уже очень скоро, мы окажемся в окружении довольно враждебной среды, и осторожность никогда не бывает излишней в нелегком деле несения караульной службы.

«Ну вот, теперь на философию потянуло» — подумала я, покосившись на маячившие где-то за стенами окна домов, часть из которых находились явно выше уровня стен. Все они, без исключения, обзавелись тяжелыми ставнями, закрытыми даже в этот теплый весенний день – похоже, соседство с Легионом доконало местных жильцов, уставших искать на меня управу у своей принцессы. Нет, ну надо же – они каждый месяц, словно по расписанию, собирались на пару часов возле ворот казарм для того, чтобы по-кантерлотски сдержано поскандалить, требуя тишины и спокойствия для себя, и своих домочадцев. И это после того, как я весь день, зубами, писала им прочувственные письма с извинениями за столь шумное соседство! Нет, все-таки нет в мире совершенства! Вот дождутся, что я начну распускать самые гнусные слухи про этот квартал, а потом, пользуясь паникой и резким падением цен на жилье, скуплю к чертовой матери все окружающие дома, и продам их втридорога! Ну, или отдам своим офицерам.

От раскрывавшихся передо мной перспектив я на какое-то время выпала из реальности, словно в компьютерной игре, покупая и продавая дома, перестраивая район по своему вкусу, и к моменту, когда за дверями послышался громкий топот ломящегося ко мне подчиненного, я, идиотски хихикая и потирая копыта, мысленно заканчивала укрепрайон, с кучей вышек, колючей проволокой и недреманной стражей, шарящей прожекторами по небу и земле.

— «Звала, Легат?».

— «Проходи, проходи» — встав из-за стола, я прошлась по кабинету, с удовольствием ощущая, как проходится по шерсти теплый сквознячок. Остановившись у окна, я прикрыла решетку – она открывалась только внутрь комнаты, и запиралась лишь изнутри, без чего невозможно было закрыть само окно. Проделав весь этот ритуал, придуманный, как ни странно, примипилом Виндом, я задернула занавески, после чего постаралась изобразить самое проницательное выражение на морде, рассматривая стоявшего у стола кенутриона. За год моего отсутствия ничего не изменилось – Браун «Кабан» Брик был таким же коренастым, таким же бурым, с такими же кривыми ногами и похоже, даже чуть погрузневшим, однако глядя на него, я бы не решилась затевать с ним соревнование на силу или выносливость, не опасаясь опозориться и в том, и в другом споре. Но в данный момент меня интересовали не его волосатые конечности с нестриженой шерстью вокруг копыт, а его происхождение, а также его контакты с родственниками и скорее всего – с начальством, которое, похоже, и прислало его к нам с какой-то определенной целью. Не исключено, что это было приглашение к дальнейшему диалогу или демонстративно открытый канал для связи с белоснежным городом, оставшимся далеко на востоке, и теперь, мне предстояло проверить, что же именно задумали те, с кем не так давно, мы распутали одно неприятное и прямо скажем, грязное дело.

— «Кабан, мне нужно, чтобы ты передал это письмо комиссару».

— «Какому комиссару?» — поверхностная проверка не удалась. С другой стороны, чего я ожидала? Что он начнет отнекиваться или строить из себя дурачка? Хмыкнув, я кивнула в сторону белого конверта, лежавшего на краешке стола.

— «Я написала его имя на конверте. Но сделать это нужно быстро, и так, чтобы об этом не узнала ни одна душа. Сделаешь?».

— «Постараюсь. Доверишь мне отвезти его лично, или пошлешь с нарочным?».

— «Если обернешься быстро – то сам, а если нет…» — я задумалась, постукивая копытом по нижней губе, неосознанно копируя жест матери, когда она о чем-то задумывалась, глядя при этом на предмет своих раздумий. Тогда я еще не замечала этой странной привычки – «Нет, пожалуй, отвези сам. Сдашь дела своему опциону, и потихоньку уедешь туда, куда тебе нужно. Именно уедешь, Кабан – я не хочу, чтобы ты передавал его по цепочке. Да-да, я не собираюсь выяснять, кто именно тут твой связной или пони, которому ты доверяешь – поверь, мне нет пока дела до всей этой ерунды, но я хочу, чтобы это письмо попало к комиссару Старху «Вилы» Джусу, минуя даже его соратников из комиссариата. Он знает, что с этим делать».

— «Когда?» — хотя морда лохматого сталлионградца по-прежнему ничего не выражала, кроме положенного по уставу рвения, я ощутила, что он немного растерян. Ну еще бы – наверняка ожидал, что я буду расспрашивать его о его задании или хитрить, или еще каким-либо образом пытаться выведать о связанных с ним пони. А я вот не стала этого делать, и пусть теперь всю дорогу до прекрасного города на реке, мучается сомнениями и подозрениями, зачем это понадобилось его глупой соотечественнице передавать послание в комиссариат. Ну, а заодно и проверим, на вшивость.

— «Когда начинать?».

— «Хоть сейчас. Крайний срок – до вечера» — я демонстративно отвернулась к окну, показывая, что не хочу знать даже того, куда он положит письмо – «В подвале, в одной из камер, я оставила седельную сумку. В ней деньги и еще пара писем – их можешь опустить в первый же почтовый ящик Сталлионграда. Но это, маленькое, передашь лично в копыта. Усек?».

— «Как скажешь, Легат».

— «И еще одно, Брик» — остановившись на пороге, земнопони настороженно зыркнул на меня из-под надвинутого на брови шлема – «Письмо не отдавать никому, кроме комиссара. Пусть даже сам Генеральный Секретарь присядет рядом с тобой в вагоне, и дружески похлопав по спине, предложит передать эту писульку по назначению. Или еще какой-нибудь друг, знакомый, а также доброхот. В случае непредвиденного… Разрешаю его съесть. Сжечь. Закопать. Но оно не должно попасть в чужие конечности. Это понятно?».

— «Сделаю, Легат» — подумав секунду, мрачно кивнул Кабан, и выйдя, тихо прикрыл за собой дверь. Я повернулась к окошку, и распахнув его, полной грудью вдохнула городской воздух, пахнущий последними лужами, нагретым камнем и свежевыстиранным бельем. Где-то наверху, на крыше одной из казарм, легионеры развешивали свежевыстиранные туники и поддоспешники, и свежесть их, отдающая мылом и жарким полуденным солнцем, вдруг напомнила мне запах приближающейся грозы. Я не знала, доберется ли до места мой посыльный – уже который день после совещания, моя паранойя цвела пышным цветом, но я старалась не выказывать обеспокоенности, и продолжала заниматься своими делами, коих, как оказалось, осталось не так уж и много. Внимательная и умненькая Черри, казалось, знала все лучше меня, и теперь, мне оставалось только решать текущие вопросы и недоумевать, почему лучшая подруга постаралась как можно незаметнее ускользнуть из казарм, отпросившись по каким-то делам. Почему Хай, неуверенно мямля и пряча глаза, попросил для нее разрешение уходить пораньше со службы? Мне вдруг показалось, что негодяи решили в тайне связать себя узами брака, но подумав, я отбросила эту идею – все-таки мои друзья были пегасами, и несмотря на все одобрение, которое они высказывали по поводу моего решения приобщиться к культуре земнопони, я ощущала, что этот свадебный обычай еще не слишком широко разошелся среди пегасьего племени. Ну и ладно – весна, чего еще ждать от крылатого народа? Пусть веселятся, пока есть время, стремительный ток которого я ощущала сквозь копыта. Оно шуршало, черным песком прокатываясь между шерстинками моей шкуры, но пока нас еще не засыпало, пока еще можно было что-то сделать, и я собиралась приложить все усилия для того, чтобы нас не накрыло с головой, погружая в беснующуюся, бесконечную бездну.

Ведь, как сказала Луна, за ней уже нет ничего.

Стряхнув с себя меланхолию, так не вовремя прокатившуюся мне по мозгам, я встряхнулась, и воровато оглянувшись по сторонам, полезла копытом под лавку, доставая оттуда тяжелый и длинный грифоний меч. Предназначенный для двух лап, он недобро поблескивал широким и длинным клинком, наполовину утопленным в ножны.

Что ж, думаю, еще одна порция нагрузок мне явно не повредит.

* * *

— «Ох, прекрасно!» — пробурчала я, делая круг над совершенно незнакомым мне лесом – «Заблудилась! Ночью! Отлично!».

Нет, похоже, Черри была права – эта железяка, больше похожая на рельсу или рессору, явно не шла мне на пользу. Заигравшись с весело сверкавшим мечом, я не заметила, как наступил вечер, и только надтреснутый звук легионерского рожка заставил меня выпустить изо рта рукоятку тяжелого оружия. Я мысленно продолжала называть ее этим словом, поскольку не смогла, да и не очень-то и пыталась найти подходящий аналог для грифоньих лап или зубов пони, как, впрочем, и не смогла управляться с ней с помощью своего рта. Похоже, эта штука не была рассчитана на то, что ее будут мусолить во рту всякие-разные, не очень-то и умные кобылки, поэтому я решила не выделываться, и не пытаться соревноваться с остальными земнопони, с ухмылкой глядевшими, как я скрипела зубами по оголовью эфеса. Ухмылочки быстро испарились, когда я подхватила его передними ногами, и даже без копытокинеза, удобно удерживая его под бабками, принялась наносить тяжелые, рубящие удары по манекену, с грохотом разнося его на части. Похоже, я увлеклась, и очень быстро фигура пони, составленная из скрепленных цепями чурбаков с надетыми на них элементами старых доспехов, развалилась на части, которые я, со свирепым рычанием, добила, вонзив загудевший клинок в образовавшуюся в металле щель, со скрежетом продвинув его до самой земли. Это был второй из разломанных мной манекенов за одну неполную неделю, поэтому меня дружно выпроводили прочь, напомнив о куче срочных дел, которые без Легата решить было совершеннейшим образом невозможно. Обидевшись, я упорхнула со службы, перед отлетом, в профилактических целях накрутив дежурной кентурии хвосты, и вскоре, уже парила в ночном небе, вместе с сопящими в котомках детьми направляясь в сторону Понивилля. Ночной поезд до нашего городка отменили, но я самонадеянно решила, что уж точно не собьюсь с пути в наполненном редкими ночными возчиками небе. И вот результат.

— «Просто, blyad, отлично!».

Увы, ругань не возымела никакого эффекта. Паря в ночном небе, я беспокойно оглядывалась по сторонам, не узнавая расположенного подо мной леса. Где-то недалеко взблескивала небольшая река, бегущая между деревьями, но и без нее высокие Собачьи горы, проплывавшие по правое крыло, яснее ясного говорили о том, что я заблудилась, и скорее всего, уже давно пролетела ставший мне родным городок, слишком круто забрав к юго-востоку от железной дороги, чей отраженный свет, служивший мне в ночи ориентиром, затерялся, приглушенный тонкими, но многочисленными облаками, перегоняемыми сразу несколькими десятками Погодного Патруля. Наверняка это был тот огромный массив Белохвостого леса, что протянулся через всю страну, от Кантерлота до Филлидельфии, и лишь небольшая часть которого, пораженная древней магией воюющих аликорнов, получила название Вечнодикий лес. Однако, в тот момент, мне было глубоко безразлично, над каким же именно его участком мы находились – утомленная суматошным днем и полетом, я начинала уставать, а проглянувшая между тучками луна только мешала, пряча в своем серебряном свете далекие искорки деревень и селений.

— «Да, нужно что-то делать…» — пробурчала я, неосознанно прижимаясь поближе к реке, кроме гор, бывшей моим единственным ориентиром – «Нет, я понимаю, конечно, что все реки впадают в океан, но до него, если верить картам, еще половина материка! Не хотелось бы ночевать с детьми где-нибудь на облаке…».

«РЕКА. СЕЛЕНИЯ. ПОТЕРПИ».

— «Ну да, ну да. Разумные всегда старались селиться по берегам рек. Я помню!» — мое настроение начало портиться, подпитываемое тем морализаторским тоном, которым решил поговорить со мной этот Дух. Ну надо же, открыл, понимаешь, Второй закон Ньютона! Я, быть может, знала это и сама! И вообще…

«А ТЕПЕРЬ?» — в голосе симбионта сквозило неприкрытое злорадство. Не знала, что он способен на такие эмоции.

— «Нет, надо мной положительно кто-то издевается!» — рявкнула я, глядя себе под брюхо. Река подо мной впадала в небольшое озерцо, где и раздваивалась… нет, растраивалась, выбегая из него в три разные стороны. Один рукав бежал куда-то в горы, становясь самостоятельной рекой, второй – шел вдоль них, а третий забирал круто на восток, теряясь среди покрытых лесами холмов. Вот тебе и на… И куда же теперь мне лететь?

— «НЕ В ГОРЫ. С НИХ».

— «Слушай, дружище!» — я постаралась не злиться, однако не смогла говорить иначе, как сквозь плотно сжатые от злости зубы – «Мы, blayd, заблудились! Вокруг ночь! На моих боках – голодные дети и вокруг нет никакого жилья! А тебя волнует, наполняет ли эта сраная река это не менее сраное озеро, или выбегает из него в горы?!».

«ПРОСТИ».

— «Забудь!» — я сердито засопела, вновь набирая скорость, и следуя за прихотливыми извивами лесной реки. Песчаные берега ее были хорошо различимы в свете луны, хотя они и доставили мне пару неприятных минут, скрывшись за чем-то, что я посчитала густыми, склонившимися над водой кронами деревьев. Впрочем, темный промежуток закончился, и я увидела высокий, гремящий в полутьме водопад, низвергавшийся в расположенную за ним долину. Окружавшие его землистые стены были покрыты десятками деревьев, и несмотря на все мое беспокойство, я сделала два лишних круга, недоумевая, какая же сила заставила просесть огромные массы земли. Наверное, вскоре эрозия почвы превратит этот гигантский склон в покатую возвышенность, а затем и в покрытый лесом холм, но думаю, лишь у моих детей, а может, и у детей моих детей, будет возможность увидеть, как это происходит на деле.

— «Надо же, сама-то веду себя как исследовательница!» — пробурчала я, оставляя позади гремящую стену, и вновь возвращаясь к бегущей вдаль реке. Лес понемногу густел, и вместо листьев, все чаще топорщился колючими лапами елок и елей, между которыми я заметила теплый огонек, говоривший о том, что в этих местах тоже живут если не пони, то по крайней мере, относительно разумные существа. Снижаясь, я постаралась выкинуть из головы мысли о том, что будет, если хозяевами деревянного, сложенного из кондовых бревен дома окажутся те же грифоны, но мне повезло – после долгого стука в дверь, из пропахшего паутиной и пылью полумрака выплыла старая, желтая кобыла, подслеповато сощурившаяся на меня из своего капора[16].

— «Привет вам!» — несмотря на скрипучий голос, она не шепелявила, и в целом, не производила того впечатления древней старушенции, как, например, Бабуля Смит. Подозрительно оглядев меня с ног до головы, она уставилась на головы близнецов, словно шляпки грибов, выскочившие из моих седельных сумок – «А кто ж вы такие будете?».

— «Эмм… Меня зовут Скраппи. Скраппи Беррислоп» — отрекомендовалась я, несколько оробев от той деревенской бесцеремонности, с которой меня оглядывали выцветшие зеленые глаза. Свечка в старом, латунном подсвечнике, стоявшая на полочке у двери, сердито защелкала, когда мимо нее прошмыгнула быстрая тень, едва не задувшая трепещущее пламя – «Я заблудилась и решила узнать, нет ли тут поблизости какого-нибудь городка. А то знаете, так пить хочется, что даже переночевать негде…».

— «Оу, что же это я?» — встрепенулась пожилая пони, отступая от двери, и приглашающе поманив меня в пыльную глубину дома – «Проходите, проходите. Я извиняюсь заранее, ведь я не ожидала гостей… Осторожно, не упадите!».

— «Спасибо, я… Ауч! Я постараюсь» — зайдя внутрь, я немедленно споткнулась обо что-то, и с грохотом покатилась по захламленному полу. Но гораздо сильнее был грохот, послышавшийся за моей спиной! Оглянувшись, я изо всех сил заработала ногами, разбрасывая во все стороны пачки старых газет, опутывавшие мои копыта носки и драные одеяла, по-видимому, служившие кому-то постелью, а так же прочую ерунду, веером разлетавшуюся под ударами моих ног. Вскочив на первый пролет узкой, скрипучей лестницы, я с испугом уставилась на разъезжавшуюся, рассыпавшуюся гору какого-то мусора, с угрожающим рокотом двигавшуюся по комнате, словно гротескную пародию на домино. Грохоча, валилась какая-то мебель, поверх которой, жалобно звеня, кувыркался огромный, допотопный граммофон; сдвинувшаяся с места, кадушка с яблоками, чей прелый запах я ощущала даже через клубы пыли, отправилась в путешествие по комнате, заминировав своим содержимым всю комнату в ожидании чьих-то неосторожных копыт; звенело стекло и громко звякали подковы – казалось, вся комната пришла в движение, пустившись в невообразимый, сюрреалистический хоровод. Покрутив головой, я постаралась найти пути к отступлению – мне вдруг показалось, что вот сейчас, уже в следующий миг, мусор сложится во что-то ужасное, и превратившись в какого-нибудь монстра из старинных баек, непременно на меня нападет, иссушая мое тело и мозг, превращая в обезумевшую, неопрятную старуху, тащащую в дом всякий хлам. Единственный путь лежал вверх по лестнице, на второй этаж, но его надежно оккупировала желтая земнопони, подслеповато щурившаяся в сторону грохочущего ада, разверзшегося на первом этаже. Клубы пыли взметнулись до потолка, когда волна мусора вздохнула в последний раз, надежно погребая под собой входную дверь дома, и в этой удушливой, пыльной завесе, вдруг начали открываться большие, сверкающие, и очень недобрые глаза.

«Нам хана».

«БЕЖИМ!».

— «Ну-ну-ну, что тут за шум?» — впервые с момента начала этого кавардака, подала голос старуха – «Опять безобразничаете, негодники?».

— «Бабуля, поберегись!» — завопила я, прыжками взбираясь по ветхим ступеням. Делать это приходилось очень и очень осторожно, и я успела пару раз основательно приложиться головой и носом о жесткие ребра, когда мои копыта скользили по вытершемуся вязанному ковру.

— «Что? Хде? Кто?» — забормотала та, глядя на прыгавшую к ней компанию, состоявшую из меня, и радостно голосящих жеребят. Похоже, дети решили, что все это – какая-то веселая игра, явно призванная избавить их от скучного времяпровождения в материнских сумках, и весело, задорно чирикали, как всегда, перейдя в моменты возбуждения, на непонятный, уже давно и прочно забытый, фестральский язык.

Если эти немелодичные вопли воробьиной джаз-банды можно было считать языком.

— «Ну-ну-ну, опять расшалились, негодники?» — тяжело дыша, я присоединилась к бабке, с испугом глядя на подкатывавшееся к моим ногам море из пыли. Глаза мигали, двигались, скрываясь между силуэтами погребенных в пыли предметов, и явно двигались к нам, с тупой и настороженной злобой оглядывая мое аппетитное тело – «Это что за безобразие такое? Вы уж простите их, дорогуша. Они бывают такими безобразниками. Вылезай, мистер Флаффи! Иди сюда, Руфус. Иди сюда, дорогуша».

Я едва успела открыть рот для протестующего вопля, поскольку не собиралась иметь ничего общего с любым из демонов, которых могла призвать эта ведьма, как вверх по лестнице протопали чьи-то лапы, и перед нами, из душной пыли, вылез большой, черный кот. Остановившись, он уселся на нижней ступеньке лестницы, уставившись на нас вытаращенными желтыми глазами, чудно смотревшимися на фоне белого треугольника шерсти, охватывавшего его морду и рот.

— «Руфус! Ах ты негодник! Иди-ка сюда!» — заскрипела старушка, умильно глядя на своего питомца. Из темноты первого этажа, в ответ знакомому голосу, раздалось мяуканье и вой, подтверждавшие одно из моих худших подозрений – весь дом, вся эта бревенчатая хибара, была наполнена целым стадом из кошек, прыгавших, бежавших и подкрадывавшихся к лестнице, пока кто-то большой и изящный, хорошо различимый на фоне окна, планомерно отхаркивался, пытаясь извергнуть из себя что-то большое и неудобоваримое. Признаюсь, я бы не удивилась, если бы это был череп давно пропавшей служанки старухи.

— «Вот, поглядите-ка, дорогая! Это Руфус. Руфус, поздоровайся с этими заблудившимися пони».

— «Мрррряяяуууу!» — похоже, Руфус не желал иметь ничего общего с пони, сколько бы их ни было на всей эквестрийской земле. Взаимное желание, кстати говоря, ведь я тоже не собиралась знакомиться со всем этим зверьем, которым, где-нибудь две или три тысячи лет назад, непременно заинтересовалась бы Священная Инквизиция.

— «Меня звать Голди Делишез» — тем временем, вещала мне пожилая пони, отправляясь вверх по лестнице. Покосившись друг на друга, мы с Руфусом направились вслед за ней, изо всех сил стараясь не замечать идущего рядом соседа – «А вы хто будете?».

— «Как я говорила, меня зовут Скраппи Беррислоп. Мы заблудились, и вы пригласили меня переночевать, за что я вам искренне благодарна».

— «Оу? Ах, ну да не за что, дорогуша» — махнула подагрической ногой Делишез, не переставая при этом подниматься по лестнице. Не представляю, как ей это удавалось проделывать, учитывая еще и подсвечник, намертво приклеившийся к ее копыту. Наверняка какая-то особенная магия земнопони?

— «Переночуйте у меня, канешна жеж» — второй этаж был захламлен не меньше, чем первый, но по крайней мере, низкие потолки уменьшали опасность откинуть копыта, получив по макушке увесистым томиком какой-нибудь из книг, в беспорядке громоздившихся вдоль стен – «Вот, в этой комнатке вам будет удобно. Я живу по соседству, за следующей дверью. Ох, и не давайте этим шалунам вам надоедать!».

— «Ага. Им не дашь, как же…» — пробурчала я, укладываясь на старую, пыльную, скрипучую кровать. Комната была захламлена не меньше, чем остальная часть дома, но по крайней мере, тут не было ничего, что поднималось бы кучей выше моей головы. Шляпные картонки, какие-то чемоданы и свертки закрывали собой стены и погребенное под ворохом аккуратно сложенного белья трюмо; темные портреты, неразличимые в темноте, мрачно таращились на меня, словно кошки. Рассевшиеся вокруг, эти создания внимательно осматривали меня, словно деля между собой мою тушку, опасливо сжавшуюся в центре кровати.

— «Прошу прощения, дорогая. Признаюсь, я не ждала сегодня гостей» — проскрипела Голди Делишез, вновь появляясь у входа в комнату, в сопровождении неизменного подсвечника с тускло горевшей свечой. Повозившись, она сгрузила на столик широкий поднос, уронив с него множество мелких вещей, тотчас же канувших во мраке – «Но думаю, твоим жеребятам не помешает немного подкрепиться».

— «Спасибо, мисс Делишез» — признательно кивнула я, поднимаясь с кровати, и обнюхивая принесенное угощение. Что ж, думаю, черствое печенье с горячим молоком им мало чем повредит – «Это было очень кстати».

— «А, бросьте, мои дорогие. Временами тут бывает немного одиноко, и только такие праздники, как День Воссоединения Эпплов, заставляют меня подвигать поясницей, и размять эти старые кости».

— «Эпплов?» — я вскинула глаза на желтую земнопони, от удивления, уронив в миску печенье, которое вымачивала в молоке для Берри. Та мгновенно оценила открывшиеся перед ней перспективы, и с ликующим писком бросилась ее ловить, при этом, навалившись передними ногами на голову брата, с бульканьем, скрывшуюся в теплом молоке – «Вы их родственница?».

— «Агась. Я, можно сказать, хранительница истории Эпплов, хотя мои родственнички и любят повоображать, что в этой старой, сморщенной голове помещаются воспоминания только о нашем роде!» — самодовольно заявила она, демонстрируя мне свою метку, изображавшую яблоню с несколькими желтыми яблоками, висящими на ветках, и раскиданных вокруг ее корней – «А ты из чьих будешь? Из какой ветви? Из филлидельфийских Беррислопов, или тех, что живут в Белохвостье?».

— «Я? Ну, я из тех, что жили в Хуффингтоне. Это ближе к Стэйблсайду, чем к Филлидель…».

— «Ах, значит, Хуффингтон? Ну, тогда мы мигом определим, откуда ты родом!» — радостно заскрипела пожилая пони, исчезая за дверью вместе со своей свечой. Она не выглядела слишком старой или больной, хотя ее надтреснутый голос мог говорить о том, что она провела свою жизнь на свежем воздухе, и частенько болела простудой. А может, просто орала до хрипоты на своих бесчисленных кошек.

«ПЫЛЬ. АЛЛЕРГИЯ. ХОБЛ».

«Ну да, конечно. Многоуважаемый диагност проснулся!» — насмешливо фыркнула я. Без старушечьего огонька комната стало очень неуютной, хотя моих драчунов это совсем не смущало. Отловив носившихся с писком по всей кровати детей, я принялась умывать их перепачканные в молоке и крошках печенья мордочки, шоркая по кривившимся личикам длинным, розовым языком — «Думаешь, Хроническая Обструктивная Болезнь Легких? А то, что одышки не слышно, тебя не смутило?».

«ДЕЛО ВРЕМЕНИ».

«Пророк, блин! Нет чтобы что-то хорошее придумать!».

«ЗА ЭТИМ В ЦЕРКОВЬ».

«Вот договоришься – отведу тебя в храм богини, и буду там поклоны бить!».

«АГА. СОЛНЕЧНОЙ».

«Тьфу на тебя!» — не выдержав, фыркнула я, неосторожно попав Берри в ухо, за что сразу же получила копытом по носу. Пришлось укусить хулиганку за попу – не сильно, но чтобы почувствовала, что мамка не в настроении, и нужно сидеть смирно, изредка делая положенный по уставу вдох – «Еще раз увижу, что пялишься на ее круп…».

— «А вот и я!» — прервав столь интересный разговор, в котором я угрожала, с точки зрения постороннего, самой себе, в комнате появилась какая-то облезлая кошка, затем – дрожащая свечка, и следом за ними – желтая бабка, волокущая за собой какой-то томик – «Так значит, Беррислоп, да?».

— «Агась. Из Хуффингтона» — закончив бороться с собой и детьми, я наподдала обоим сорванцам, и распихала их по сумкам – «Мы, кстати, недавно породнились с Эпплами. Ну, как породнились – стали добрыми друзьями. Я даже замуж вышла в их семейном платье, благодаря Эпплджек Эппл, из Понивилльских Эпплов.

— «Ах, малютка Эпплджек! Как же, помню! Мы у нее год с лишком назад такой хороший Праздник Воссоединения устроили, любо-дорого было посмотреть!» — ударилась в воспоминания старая пони, присев на стопку из коробочек, затрещавших под ее седалищем – «У меня даже фотографии их остались. Хочешь взглянуть на ее пинетки?».

— «А у вас и такое есть?».

— «Оглянись вокруг!» — с гордостью, хотя и не слишком быстро, распрямилась бабулька, поведя копытом по сторонам – «Весь этот дом, все эти комнаты заполнены памятными для нашего рода вещами. У меня есть точильный круг могучего Эпплджуса, подковы скакуна Эппл Тарта, и даже фонарь Биг Сид! Ох, сколько же раз у меня хотели забрать их в музей… Но я отказала, и в будущем откажу!».

— «Да, пожалуй, тут им будет лучше» — призналась я, разглядывая пылевые разводы. Непотревоженные ничем, кроме лапок вездесущих кошек, они копились тут уже много-много лет, и внезапно, я ощутила странную волну, пробегавшую от позвоночника до самого лба, когда глядела на все эти вещи, погребенные в вечном полумраке старого домика, затерянного в лесах. Кто знает, с какой целью их сложили сюда, гнить и разлагаться под слоем консервирующей их пыли? Быть может, это и впрямь наследство Эпплов, которое они хотели бы преумножить и сохранить? А может, это был обычный мусор, бывший чем-то памятным для этой пожилой пони, нашедшей, как и я, в этой жизни, какой-то свой якорь, держащий ее на земле? Что заставило ее уединиться – желание одиночества или нечто большее? Поведя глазами по сторонам, я вновь уставилась на старушку, бурчавшую что-то одобрительное ластившимся к ней кошкам.

— «Скажите, мисс Делишез, а у вас каких-нибудь записей о вашем роде нет? Ну, например, каких-нибудь генеалогических книг, которые я могла бы почитать на ночь. Я теперь, в некотором роде, породнилась с Эпплами… Ну, если верить словам Эпплджек. Да и ее домашние были не против».

— «Ох, моя дорогая, родство среди земнопони – вещь очень сложная, и для того, чтобы его хорошо понимать и не ошибиться, нам нужно хранить много записей, и тебе очень повезло, что ты попала именно к такой пони!» — распрямившись, гордо топнула подрагивавшей ногой желтая пони – «Вот, погляди. Справа от спинки кровати».

— «Гляжу. Стопка книг».

— «Полная летопись нашей семьи, всего нашего славного рода» — напыщенно провозгласила Голден, пихая копытом стопку из книг, тотчас же выстрелившую в нас клубами из пыли – «Двадцать один том, и ни одной книгой меньше!».

Я содрогнулась. Если это был лишь поименный список…

— «Не возражаете, если я скоротаю ночь за чтением? Мне было бы очень интересно, не пересекались ли раньше члены наших семей» — умильно попросила я пожилую кобылу, пряча за улыбкой безумный оскал. Нашествие должно было быть остановлено любой ценой, и я находилась прямо у его истоков!

— «Конечно, дорогая» — пожала плечами земнопони, ставя на прикроватную тумбочку свой подсвечник. При этом, вниз полетело еще несколько предметов, часть из которых с глухим звоном разбилась, приземлившись в толстый слой пыли, скопившийся между тумбочкой и кроватью – «Только постарайся не закапать воском кровать. Она принадлежала старому Грэйпэппл Соус, да примет его душу богиня, да и не делают больше таких. И ежели тебе не трудно будет, спусти их утречком вниз. Старовата я уже для таких вот подъемов за этими книгами… Но только чур, моей кузине Смит об этом не говорить!».

— «Да, сейчас не делают ни таких книг, ни таких вот кроватей. Гонят один бездуховный новодел» — покивав и повздыхав за компанию с хозяйкой дома, я наконец простилась с болтливой, как все старухи, Голди Делишез, и убедившись, что она отправилась спать, открыла первый из двадцати одного тома. Да, это был детальный список, дополненный немного запутанной, но в принципе, довольно удобной системой навигации по поколениям и годам, чем-то похожей на нумерацию листов автомобильного атласа дорог, и покосившись на быстро уснувших жеребят, я пододвинула к себе свечку, зарываясь носом в пыльные листы. Конечно, вряд ли я смогла бы хоть как-нибудь исправить эту или подобные ей книги – увы, уж слишком красивым был в ней почерк, уж крайне разветвленной система поиска и обозначений, уж слишком много перекрестных ссылок на разные имена, но я была уверена, что смогу что-нибудь сделать со всем этим беспределом. Слишком уж много было Эпплов в округе для простого, ничего не значащего совпадения, слишком уж разветвленной была их семейная история, и вряд ли было простым совпадением то, что я, заблудившись, вдруг вылетела прямо к источнику всех этих яблочных бед. Судьба? Быть может, но и судьба над чем-то не властна, поэтому я позволила себе лишь короткий перерыв перед долгим ночным бдением, и повздыхав над превратностями жизни, вновь принялась за дело.

Меня ждала одна долгая, бессонная ночь, наполненная запахом пыли и старых, наполовину засохших чернил.

* * *

— «Скраппи! Вот ты где!».

— «Эммм… Нет! Это не я!» — тотчас же пойдя на попятную, откликнулась я, от неожиданности вздрагивая, и припуская вперед, в сторону дома. Увы, удрать не получилось – облачко магии подхватило меня под пузо, осторожно приподнимая над землей. Еще немного поработав ногами, я все-таки смирилась, и с недовольным видом поплыла к Твайлайт, с ехидным видом глядевшей на мою пыхтящую мордочку.

— «Мы должны были встретиться еще вчера, Скраппи. Ты помнишь?».

— «Конечно! Как я могла забыть!» — преувеличенно бодро воскликнула я – «Дети, поздоровайтесь с тетушкой Спаркл. Что нужно сказать этой фиолетовой засранке, не знающей ни жалости, ни меры в своей тиранической тирании?».

— «Бябя!».

— «Ухххх, Скраппи! Как ты вообще собираешься сдавать экзамены на чин, если ты только и делаешь, что летаешь неизвестно где?!».

— «Нет, Берри. Это не бабушка» — попеняла я дочери, не обращая внимания на негодующую фиолетовую заучку – «Это тетя Твайлайт. Попробуй еще раз. Тетя Твааайлайт…».

— «Тятя Твалят!».

— «Вот, молодец» — расплылась я в улыбке, глядя на скачущую по моей спине дочь. Явившись в Понивилль поздно утром, я решила пройтись по городку, и побаловать малышей парой больших и сладких глазированных яблок, прихваченных в Сахарном Уголке, и уж совсем не ожидала увидеть тут Твайлайт, с деловитым видом бредущую куда-то в сторону Вечнодикого леса. Заметив меня, рогатая тиранша тотчас же подкорректировала свои планы, и в итоге, я вновь оказалась в позиции оправдывающейся стороны. А я не любила оправдываться, ни тогда, ни, собственно говоря, сейчас. Что бы там ни говорила Селестия!

— «А ты утверждала, что они не заговорят! Один-ноль, с тебя должок!».

— «Скраппи, я не утверждала, что малыши не заговорят!» — несколько наигранно, на мой взгляд, возмутилась младшая из принцесс – «Я всего лишь сказала, что согласно статистике, как это ни прискорбно, около тридцати процентов жеребят имеют проблемы с речью, но уже в раннем возрасте…».

— «Так, малыши, кажется, тетя Твайлайт не хочет платить по счетам. А значит – никаких больше засахаренных яблочек и шоколадных кексиков. Увы».

— «Скраппи, ты… Ухххх! Ты просто невозможна!» — тряхнув головой, сердито топнула мисс Королевский Круп. Быстро оценив все последствия моих слов, дети согласно запрокинули головы, и разинув рты, громко засвистели, жалуясь на столь вопиющую несправедливость – «Хорошо, хорошо! Я согласна! Довольна?».

— «Иииии… Цыц!» — довольно ухмыляясь, я выдержала паузу, словно опытный конферансье, после чего резко сложила крылья, с треском шлепнув или по сумкам. Икнув, жеребята притихли, жалобно шмыгая и глядя на мою подругу, с обалдевшим видом взиравшую на эту картину.

— «Скраппи… Ты шутишь! Ты что, научила их плакать по команде?!».

— «Еще чего!» — возмутилась я, облизывая зареванные мордочки жеребят, вцепившихся в мою гриву – «Это, знаешь ли, не ваши принцесьи методы подавления народных масс, тут нужен тонкий и осторожный подход… Ну ладно, ладно. Не нужно пускать пар из ушей. Я просто научила их затыкаться, когда этого требует мать. Но все равно, с тебя причитается. Посидишь с малышами, когда я тебя попрошу?».

— «Фух. А я уже решила, что ты вновь потребуешь сидра, или этого грифоньего вина, как пару лет назад!» — облегченно рассмеялась Твайлайт, демонстративно смахивая выступивший на лбу пот – «Я не хотела бы вновь чувствовать себя виноватой, если бы с тобой опять что-нибудь произошло. Ведь мы же друзья, правда? И я хочу быть уверенной, что поступаю правильно, поступаю хорошо по отношению к другим. Особенно, если они – мои друзья».

— «Ты права» — вздохнув, я потрепала по головам детишек, а затем и подругу, проведя кончиком махового пера по ее рогу, отчего та невольно вздрогнула – «Я все время забываю о том, что нужно вести себя хорошо. Сдерживаться. Делать хорошее. И я рада, что у меня есть ты и все, кто меня окружает. Как я уже сказала принцессам, я вдруг ощутила, что счастлива быть пони. Представляешь?».

— «Оууу, это так здорово!».

— «Да уж. Сама не подозревала, что такое может случиться» — смущенно промямлила я, прижимая к себе обнявшую меня Твайлайт – «Ну ладно, я-то еще научусь под твоим копытоводством быть хорошей пони. А ты что поделываешь? Неужели так и киснешь в нашем тихом городишке?».

— «Ну, тут не соскучишься, поверь мне на слово. Например, я до сих пор пытаюсь разгадать загадку того странного ларца, который появился возле Дерева Гармонии. И нигде, ни в одной книге библиотеки нет даже упоминания о необходимых для него ключах!».

— «Да? А что это за сундучок такой забавный?» — вяло заинтересовалась я, пытаясь отобрать у Берри бусину, вплетенную в кончик одной из косичек, из которых состояла моя грива. Заглотив блестящий шарик, она повисла на пряди волос, словно пузатый ротан[17], с рычанием дергая головой и задними ногами – «Может, он волшебный? Дашь посмотреть?».

— «Нет-нет, Скраппи. Я уверена, что мы сами найдем ответ, как открыть эти замки!» — не на шутку обеспокоилась фиолетовая аликорн, при этом, отступая от меня на два шага, словно всерьез опасаясь, что я наброшусь на нее, и примусь отбирать эту неведомую коробку – «Ты же знаешь, как влияет на тебя магия… А точнее, как влияешь на нее ты. А вдруг он сломается? Или развалится? Или вообще, испарится? Магия очень сложная вещь, Скраппи, а этот ларец очень важен, как сказала мне принцесса Селестия, поэтому прости, но я бы не хотела рисковать – по крайней мере, пока не буду окончательно уверена в том, что же это такое».

— «Ну, как скажешь» — держа перед собой косичку, я осторожно пощекотала дочь сгибом крыла. Та вновь зарычала, косясь на меня наглым рыжим глазом, но после третьего раза не выдержала и захихикала, выпуская изо рта обслюнявленное украшение материнской гривы – «Вот, видишь, какое у меня самой есть персональное чудо? И не одно, прошу заметить».

— «С ними все хорошо?».

— «Да. Скучали по маме, и по друзьям» — я нахмурилась, вспоминая произошедшее за эти два года – «Твайли, слушай. Я давно хотела сказать… Ты уж прости, что я часто заставляю вас переживать, или действую вам на нервы. Я правда не хочу быть грубой, плохой или неблагодарной, просто… В общем, я скучала по всем вам. Правда».

— «Я знаю, Скраппи» — вновь расплылась в искренней и доброй улыбке Твайлайт, обнимая меня передними ногами и крыльями. Надо же, как быстро учится Ее Высочество «Зачем-Мне-Эти-Штуки?». Так, глядишь, и летать скоро начнет получше, чем я — «Мы тоже по тебе скучали. Принцесса сказала, что туда не носят почту, но твоим домашним каким-то образом удавалось тебе писать – наверное, через Графита – поэтому мы знали, что с тобой по-прежнему все в порядке. Ну, как может быть в порядке в том месте, где ты была».

— «Потом расскажу. За чаем. Или сидром» — вежливо улыбнулась я в ответ на невысказанный вопрос, своей лучшей «я никогда об этом не расскажу» улыбкой – «Ну ладно, что мы все обо мне. Ты-то куда так рысила? Ладно я, земнопони крылатая, но ты могла бы и порхать, словно бабочка. А еще – висеть на месте. И выделывать прочие пегасьи штуки».

— «Висеть на месте – это, наверное, лучшее, что у меня получается» — засмущалась Твайлайт, переводя взгляд на Санни. Забравшись мне на голову, он аккуратно, словно кошка лапой, трогал принцессу за рог, сосредоточенно высунув набок язык, и совершенно не подозревая, что наглое рыжее возмездие, пыхтя, уже крадется по моей шее, нацелившись на его хвост – «В общем, принцесса Селестия прислала мне письмо, в котором рассказала о старом замке, где когда-то она жила вместе с Луной, и о библиотеке, которая должна была там остаться».

«После тысячи лет? Не слишком ли грубая игра, принцессы?».

— «Ну да. Это был их путевой дворец, как я слышала» — кивнула я головой, ощущая, как чьи-то копытца плотнее охватывают мою шею. Кажется, сейчас будет драка… — «Но мне кажется, там вряд ли могло что-то остаться, кроме руин. Да и книги вряд ли пережили тысячу лет на открытом воздухе».

— «Нет-нет, Скраппи. Там все замечательно сохранилось. К моему удивлению, погибла только малая часть книг, а все остальное сохранилось в практически первозданном виде. Я лишь вернулась за припасами, и теперь опять хочу бежать в эту разрушенную библиотеку. Кстати, ты не видела Спайка?».

— «Нет. А это что, морковка?» — рассмеялась я, глядя на топорщащиеся ботвой седельные сумки бывшей единорожки – «И кто же будет ее хрумкать, ты или Спайк?».

— «Тебе следует знать, что морковь улучшает зрение в плохо освещенных местах на семь целых, двадцать пять сотых процента!» — ну, вот и рывок. Подпрыгнув, Берри вцепилась в хвост брата, и оба они, кувырком, полетели на голову Твайлайт, и если бы не моя расторопность, успели бы подпортить имидж новой принцессы, облагородив ее облик парочкой красивых синяков. Схватив голосящих и дерущихся детенышей, я рассовала их по сумкам, плотно прижав к телу ворочавшихся в них отпрысков, после чего обернулась к обалдевшей от неожиданности подруге.

— «Ээээ… Скраппи, что это сейчас было?».

— «Это? Это обычный, самый заурядный час в семье Раг. Одна большая драка, пара небольших скандалов с выдачей подзатыльников и шлепков, а также бесконечные шалости и игры» — я беспечно пожала плечами, шикнув на вяло заскулившие сумки – «Я тут узнала, как интересно всё-таки устроен детский желудок: когда в него уже не влезают три последние ложки супа, туда прекрасно помещаются четыре печеньки, пяток конфет и литр сладкого молока. Можешь записать этот занимательный факт для своей коллекции необъяснимых загадок природы».

Мы рассмеялись, и вновь обнялись, дружески потираясь носами.

— «Да, это действительно бесценный факт. И я тоже скучала по тебе, Скраппи. Иногда мне кажется, что ты осталась одна, кто действительно меня понимает, помимо принцесс».

— «Что ж, значит, мы не зря встретились этим утром. И кстати…» — я покопалась в одной из сумок, выудив из него тяжелый свиток, для надежности, завернутый в непромокаемую ткань – «Вот то, о чем мы с тобой договаривались. Я перерыла всю библиотеку, но дополнила и исправила его. Теперь это самый полный и наиболее точный список всех родственников семейства Эппл. Довольна?».

— «Конечно. Спасибо, Скраппи. Надеюсь, тебе было интересно выполнять это задание» — она усмехнулась, глядя на мою скривившуюся мордочку – «Ну хорошо, хотя бы не скучно? И почему он такой влажный?».

— «Ой-ой…» — вывернув шею, я заглянула в сумку к Берри, и тотчас же припустила домой – «Извини, Твайлайт! Тут приключилось несчастье! Паааааберегиииииииииись!».

Кажется, подруга что-то прокричала мне вслед, но признаться, в этот момент, мне было не до того, что скажет фиолетовая заучка о плотности или впитывающей способности пергамента. Держа в зубах протестующе пищащую дочь, я неслась по городку, грохоча копытами по вспоминавшей мои шаги дороге, с каждым шагом ощущая, как Понивилль вновь входит в мое тело и кровь. Каждый удар копытом, каждый прыжок заставляли мое тело вибрировать, как барабан. Проснувшийся Древний подбадривал меня, и окрыленная, я ломилась вперед, не разбирая дороги, проносясь мимо домов и скамеек, почтовых ящиков и открытых дверей, уже видя вдалеке слегка покосившийся, двухэтажный домишко, на пороге которого застыли три поджидавшие меня фигуры. Громко, оглушающе громко хлопнули крылья, посылая меня вперед, но я не заметила этого звука, несясь, словно стрела, в объятья своих близких, с каждым шагом обретавших плоть, превращаясь из воспоминаний, которые так и не смогла вытравить из меня Обитель, в одних из самых дорогих для меня существ во всем этом прекрасном и свежем, вновь новом и первозданном для меня мире.

Я возвращалась домой.

____________________________

[1] Привычный вывих – последствия перенесенной травмы или особенностей развития сустава, при котором повторные вывихи могут случаться самопроизвольно, при незначительных физических нагрузках или неудачном движении конечности.

[2] Дерюга – грубая ткань, мешковина.

[3] Нагло (старорусск.) – быстро, скоропостижно, или – что чаще – насильственно.

[4] Пост №1 – в воинских частях — пост по охране боевого знамени.

[5] Юшка – просторечное название крови, обычно – из носа.

[6] Дословный перевод англ. слова hardcore.

[7] Лечебно-трудовой профилакторий, или ЛТП – вид лечебно-исправительных учреждений для хулиганов, тунеядцев и алкоголиков всех видов и мастей.

[8] ГТО – «Готов к Труду и Обороне» — нормы физкультурной подготовки для всех возрастов.

[9] Макинтош (англ. McIntosh) – популярный в Северной Америке сорт яблок.

[10] Инбридинг – близкородственное скрещивание, инцест.

[11] «Drink till all’s blue» — допиться до белой горячки.

[12] Шеврон (фр. Chevron) – нашивки на одежде для определения воинских званий.

[13] Орденская планка – приспособление для ношения орденских и медальных лент, в виде небольших прямоугольников, обтянутых орденскими лентами.

[14] Скраппи намекает на Д.Р.Р. Толкина.

[15] Брус или балочное перекрытие, лежащее на колоннах.

[16] Капор – женский головной убор XIXв. в виде раструба или воронки, обрамлявшей лицо.

[17] Ротан – некрупная рыба, водящаяся в реках России и Китая, откуда в XX в. попал в европейские водоемы.

## Глава 4: "Ты помнишь?"

«Но даже принцессы не любят тех, кто их постоянно о чем-то просит. Старшая терпеливо выслушает тебя, уточнит, смогли ли разобраться в этом суды и иные инстанции, после чего выпроводит тебя, выразив уверенность в том, что ее подданные справятся с твоим делом не хуже нее, одним своим словом вселяя в тебя надежду. А младшая…

— «Так значит, старик, ты был воином? А сейчас алчешь спокойствия? Неужели ты хочешь жить вечно?».

Признаться, я растерялся от такой прямоты.

— «Нет, Ваше Высочество, но…».

— «В НАШЕ время воины искали почетной смерти в бою, а не в презренной постели. Твои враги тоже были у НАС, требуя твою голову на серебряном блюде. Им было отказано».

— «Спасибо, Ваше Высочество» — задохнувшись от неожиданности, я поклонился, до глубины души надеясь, что сказанное повелительницей было лишь древней, тяжеловесной метафорой – «Я действительно рад, что нашелся хоть кто-то…».

— «НАМ все равно, воин. МЫ ценим твою храбрость, которую ты, возможно, когда-то и выказывал на поле боя, и теперь, столь храбро обиваешь НАШИ пороги, ища защиты от врагов, которых наделал ты сам. НАМ не нужны твои славословия, которые ты пытаешься мямлить дрожащими губами, но МЫ поможем тебе».

— «Я бесконечно признателен…» — я осмелился поднять глаза от пола и увидел, что в комнате мы не одни. На балконе стояла невысокая фигура в доспехах, которую я поначалу, принял за статую, и только высокий продольный гребень на шлеме, словно крючковатый коготь покачивавшийся в такт ее шагам, развеял мое заблуждение. Остановившись рядом со своей хозяйкой, пегаска – а это была именно она – с любопытством уставилась на меня, переведя затем черневшие в темноте глаза на свою повелительницу – «Но я осмелюсь спросить вас, если я вам не интересен – то почему? Почему вы согласились помочь, если даже Ваша божественная сестра…».

— «Оставь слова, старик. Все, что произошло – лишь плод твоей несдержанности в молодости, и проснувшегося малодушия под старость» — хмыкнула прекрасная принцесса, протягивая своей любимице какой-то документ. Вчитавшись, та хмыкнула, под стать своей госпоже. Я уже понял, кто стоял передо мной, и не мог поверить, что моя просьба будет исполнена так скоро, – «Ты не интересен НАМ, но МЫ – не НАША божественная сестра и повелительница всего народа, МЫ не любим, когда НАМ угрожают, пусть даже пряча угрозы за словесами, будто кинжал под попоной. Поэтому иди, и не терзайся больше – угрозы, о которой ты говорил НАМ, больше нет. Ведь так, НАША дорогая ученица?».

— «Придурки решили, что происхождение от ордена древних магов и воителей дает им привилегию распахивать ногой дверь в ваш кабинет, Госпожа?» — недобро усмехнулась та, отбрасывая хрустнувший пергамент – «Ну что ж, пора им напомнить, кого тут нужно бояться!».

Трот Сильный, «Воспоминания старого вояки, или Наставление юным гвардейцам».

— «Взгляни вокруг. Магия разлита в воздухе, она пропитывает нас, словно губки, наполняя одного больше, другого меньше. Но она есть в каждом живом и неживом существе, в каждой малой песчинке этого мира. Без нее была бы невозможна сама жизнь».

Удобно устроившись на балконе второго этажа, мы наблюдали за мельтешением в холле.

— «Единорог не просто излучает вокруг себя мегаглоубы магии. Рог – лишь инструмент. Что самый лучший из артистов без инструмента? И что из себя представляет полная бездарность, пусть даже с лучшим из инструментов?».

Стоя на балконе второго этажа одного из залов, мы незаметно наблюдали за кипучей активностью слуг, развернувшейся вокруг с приходом полуночи. Стоящий чуть поодаль от нас страж отсекал пробегавших мимо пони, не позволяя им отвлекать свою Госпожу от ответственного урока, который она изволила давать своей Первой, и пока единственной, ученице. Вечерний прием закончился, и ночь вступала в свои права, а с ней – и прислуга дворца, наводнившая парадное крыло замка. До самого утра они будут чистить и мыть, скрести и вытряхивать, чтобы утром обитель богинь вновь предстала во всем своем блеске и величии перед взыскательными взглядами как знати, так и простых пони. Войти в эту часть дворца мог практически каждый, и побродить по балконам парадного крыла, откуда открывался прекрасный вид на пышно, а зачастую даже красиво одетых пони, представляющих местную знать, капитал, или политическое влияние. Последнее котировалось ниже, нежели первые две составляющие, ценимые успешными пони, и в основном, благодаря существованию самих божественных сестер, но я понимала, что если это когда-либо изменится, если Селестия хоть раз решит дать слабину, то ловко подвешенный язык и способность влезть без мыла под хвост могут стать наиболее полезным товаром среди тех, кто рвется к славе, почету и деньгам. Входившие в этот зал пони важно шествовали между колонн, показывая себя во всей своей красе как окружающим, так и невольным зрителям из простых пони, толпившихся на балконах, после чего искали среди множества гостей тех, кто, как и они, прибыл в обитель правительниц с какой-либо целью, будь то приглашение на банкет или праздник, конференцию или торжественный прием. Такая открытость меня поражала, хотя желание принцессы держать копыто на пульсе всех мало-мальски значимых событий было понятно, но все-таки заставляло задуматься, а зачем же тогда в стране существовала Палата Общин, в которой когда-то знатно поскандалили я и Графит.

— «Скраппи, ты вновь отвлеклась».

— «А? Что? Да… Простите, Госпожа» — тряхнув головой, я постаралась сосредоточиться, преданно глядя на принцессу – «Извините. Ничего не могу с собой поделать. Плохо запоминаю лекции. Наверное, я визуал[1] – мне легче один раз показать, чем сто раз объяснять одно и то же».

— «Тебе повезло, что ты родилась столь поздно, и не застала те времена, когда учили с помощью розги, не делая поблажек нерадивым ученикам, сколь долго бы они ни прикрывались разными придуманными словечками» — посетовала Принцесса Ночи, строго покачав головой, на которой вновь красовались модные, причудливо изогнутые очки в ярко-красной оправе. Похоже, одна пронырливая библиотекарша все-таки удосужилась вернуть их хозяйке — «Что ж, значит, мы поступим по-другому. Гляди же!».

— «Смотрю» — покорно согласилась я, прилежно устремляя взгляд с балкончика на кутерьму между колонн зала. Принцесса величаво распростерла крыло, указывая на ковровую дорожку, которую раскатывали двое слуг, в то время как с другой стороны к ним приближалась группа пони, тащивших огромный, и явно тяжелый шкаф.

— «Гляди на сих земнопони! Узри, как магия струится сквозь их скользкие и влажные от пота тела! Каждый удар копытом подчинен тем же законам, что и взмах твоего крыла, иль сияние рога помогающего им единорога. Лишенные возможности летать и повелевать магией напрямую, они заключили ее в своих телах, и поступками своими творят не меньше, чем некоторые прожигатели жизни, кроме телекинеза и красивых фейерверков, не знающих, на что употребить свой рог! Вот, погляди – сейчас должно бы кое-что случиться…».

Похоже, Луна была права – пыхтящие рабочие неутомимо перли вперед, и наконец, запнулись о почти раскатавшийся ковер. Один из земнопони покачнулся, зацепившись копытом о край рулона, глухо всхрапнул – и натужно поведя плечом, вернул на место накренившуюся ношу. Обфыркав суетящегося вокруг единорога, облаченного в неброскую ливрею коридорного[2], они продолжили свой путь к лестнице, по видимому даже не подозревая, что за ними, с интересом, следила лишняя пара глаз.

— «Узрела?».

— «Ага… Наверное» — я покосилась на собственные ноги, непроизвольно переминавшиеся в такт шагам рабочих. Увидев соскальзывавший со спин земнопони шкаф, я на секунду напряглась и лишь потом ощутила, как так же, непроизвольно, дернула плечом, словно поправляя лежащий на спине груз. Похоже, это не укрылось от наблюдающей за мной Луны – «Но получается, все пони могут использовать магию? Считается, что для земнопони это невозможно. Разные религиозные книги трактуют это то как расплату за какие-то прегрешения, вылившиеся в лишение рога, то как тупиковую ветвь развития рода пони, то вообще, как признак низшей касты. Вот уж не думала, что пони могут быть такими расистами!».

— «Расовая сегрегация, веками существовавшая в обществе пони, была проверена веками, и даже теперь, когда моя божественная сестра взялась за перевоспитание наших маленьких подданных, пони склонны доверять скорее представителям своего вида, нежели кому-либо другому» — наставительно откликнулась принцесса, глядя с балкона на снующую внизу толпу. Ну да, с ее ростом, это было совсем не сложно — не то, что мне, едва достающей носом до перил – «Признаться, я удивлена. Откуда столько благочестия, моя дорогая? Почему именно книги религиозного толка привлекли твое внимание?».

— «Так других в Обители и не было» — я развела крылья, старательно изображая честность и простоту – «Только всякие религиозные тексты, наполовину погрызенные, наполовину отсыревшие».

— «Значит ли это, что ты соизволила сунуть свой бежевый нос только в те свитки и книги, что были на полке, которую тебя заставили убирать?» — вскинула бровь Луна, проницательно глядя на меня из-под локона гривы, едва заметно колышущейся под порывами невидимого простым смертным ветерка.

— «Ну… Убиралась. Ну, да. Другие полки убирали другие» — я смущенно ковырнула копытом мрамор пола, выбитая из колеи тем, как легко мать смогла меня раскусить – «Но ведь я сказала чистую правду. И я не виновата, что на той полке не было ничего другого!».

— «Тебе рановато совать свой нос в столь сложные материи» — категорично высказалась принцесса, быстрым взглядом в сторону мгновенно подобравшегося стража давая тому понять, что мы готовимся проследовать дальше – «Тем более, что ты была в столь дивном месте, о котором ныне и присно живущие не могли и мечтать, и зрела частицу тайны. Ужель то было напрасно?».

— «Н-нет, но…» — потупившись, я сглотнула. Почти два долгих года я старательно холила и лелеяла тот газон, что покрывал большущий холм, насыпанный над глубоким бункером, в котором я похоронила все воспоминания о том, что случилось в то роковое время. Воспоминания, казавшиеся давно и прочно забытыми, но теперь, каждый разговор с моими родственниками, вольно или невольно вовлеченными в ту тайну, заставлял содрогаться мой маленький внутренний мирок, и из трещин, обильно изрезавших мою любовно лелеемую постройку, начинали просачиваться терзающие меня мысли, каждую ночь, ледяными когтями впивавшиеся в мою голову и сердце. Я держалась и старательно отшучивалась в ответ на все намеки о произошедшем, но долго это продолжаться не могло. А теперь еще и мать, в присутствии пони с которой я вела себя сугубо официально, храня наш маленький секрет, тоже решила проверить на прочность крепость обнажившихся стен?

— «Что ж, тогда оставим этот разговор. Религия – наука сложная, и ты пока к ней не готова» — по-видимому, заметив, что затронутая тема чересчур явно выбила меня из колеи, Луна решила вернуть беседу в более конструктивное русло – «Пока ж – вернемся к магии. К истоку всего вокруг нас».

— «Да, Госпожа» — я ощутила смутную благодарность за то, что она не стала бередить воспоминания в моей голове – «Так значит, мир стал таким благодаря магии? И она находится в каждом из нас?».

— «В каждом из нас. В каждом из них. Во всех живых существах» — склонила голову аликорн – «Магия струится в каждом из нас. Магией пропитано все вокруг нас, и недаром говорят, что магия – это жизнь, и жизнь – это магия. Попробуй ощутить ее, почувствовать, познать каждым взмахом своего крыла. Ведь помнишь, что я говорила тебе о мире?».

— «Да, Госпожа. Я помню. «Мир лежит вокруг нас, и мы – часть этого мира». Но если магия доступна всем без исключения, то почему ей пользуются лишь единороги? Грифоны, земнопони – все они пробавляются одной лишь алхимией, и все они лишены рога. С другой стороны, те же цервиды, которые толклись одно время при дворе, тоже носят рога, и они…».

— «Так значит, все дело в одном лишь роге? А много ли ты знаешь об обрядах земнопони?» — насмешливо и покровительственно усмехнулась принцесса. Повинуясь движению ее крыла, я последовала за своей учительницей и госпожой в путь по дворцовым коридорам и переходам, старательно пряча глаза при виде кланявшихся Луне слуг и гвардейцев – «Возьми, к примеру, ту твою подругу, что день-деньской копается в земле. Ее семья, какой десяток лет, кланяется моей сестре своим джемом из грозояблок – скажи, откуда они их берут?».

— «Ну, эта история известна всем в Понивилле» – невольно повеселев, улыбнулась я – «Смит Эппл рассказывает, что обнаружила их, когда заблудилась в лесу. Потом их семейство научилось прививать эти дички к другим сортам, и у них даже сложилась традиция отмечать время сбора урожая какими-то ритуальными песнями и плясками… Ну, как я это слышала».

— «Сестра моя велела вызнать их секрет» — хмыкнула Луна, кивком головы отвечая на поклон двум деловитым пони, с умным видом строчащих что-то в своих блокнотах, в то время как облаченная в кружевной передник горничной Грасс что-то быстро им втолковывала, сверяясь со здоровенной книгой, лежащей перед ней на изящной тележке. Увидев меня, она нахмурилась, и я постаралась как можно быстрее прошмыгнуть мимо, беззастенчиво спрятавшись за важно шествующей принцессой – «Но даже самые умные единороги не смогли повторить то, что уже много десятков лет делает одна-единственная семья земнопони. Их саженцы, без возражения продаваемые этой захолустной семейкой, плодоносят — но лишь простыми яблоками, и не дают чудесных, радужных плодов. Как думаешь, почему?».

— «Ну… Монополия, ясен пень!».

— «Что ты сказала?».

— «Эммм… Простите, Госпожа. Монополия» — я с умным видом воздела голову к потолку, готовясь процитировать что-нибудь из раннего Маркса, но тотчас же запнулась о ковер и едва не покатилась вверх тормашками – «Ой. Простите. Ну, я хотела сказать, что монополия – это высшая форма организации бизнеса, и я сомневаюсь, чтобы Эпплы добровольно отдали своим конкурентам…».

— «Даже уступая личной просьбе принцессы?» — иронично дернула уголком рта Луна.

— «Аааа… Ээээ… Ну, тогда не знаю» — запнувшись, я в замешательстве посмотрела на идущую рядом мать – «А это точно? Ну, я имею в виду, просьбу?».

— «Воистину» — ухмыльнувшись, та едва заметно покивала головой. В ее глазах прыгали веселые искорки, вспыхивавшие и вновь затухающие, словно сгорающие звезды – «Какой же вывод сделаешь из этого ты, моя дорогая ученица?».

— «Ну…» — я честно постаралась изобразить напряженную мыслительную деятельность, но увы, в голову ничего подходящего не приходило, а мысли постоянно перескакивали то на оставшихся дома детей, то на неприятные шепотки, распространившиеся среди пегасьей части Легиона и явно имеющие цель донести до меня что-то нелицеприятное о моем дражайшем муженьке, то на Твайлайт, почтившую меня своим письмом, в котором она интриговала меня сообщением об «абсолютно новом изобретении, которое перевернет представление пони о письмах, и почте вообще!». Судя по маркам с изображением Мейнхеттена, она вновь пробралась в тот музей остатков былого величия чиелоуеков, зарывшись носом в кучу ржавого металлолома, костей и стиральных машинок с иллюминатором вместо крышки, и явно не собиралась вылезать оттуда до моего возвращения в Понивилль – «Эээ… Земнопони… Единороги… Погоди, она велела сделать это единорогам, я так поняла? И они не справились?».

Луна промолчала, лишь утвердительно склонив голову при виде нескольких хорошо одетых пони, внимательно изучавших огромный гобелен. Решив, что жест принцессы предназначался именно им, они с готовностью опустились на пол в глубоком поклоне.

— «Значит, эти яблоки могут выращивать только земнопони…» — прикусив губу, я пыталась заставит себя не думать о Твайлайт. И Графите. И Твайлайт. И снова о… — «Значит, существует особенная, земнопоньская магия? Которую колдуют только земнопони?».

— «Ох! Не эту ли мысль я пыталась донести до тебя все это время, моя верная, но пока еще не слишком умная ученица?» — страдальчески закатила глаза Луна, сворачивая в уже знакомый мне коридор, ведущий к ее покоям – «Что ж, будем считать, что урок сей пошел тебе на пользу, позволив вывести эту простую и незамысловатую мысль. В следующий раз я жду от тебя развернутого рассказа про обряды наших «лишенных магии» подданных, и вывод из того, что ты о них узнаешь».

— «Как прикажете, Госпожа».

— «И будь любезна, оставь этот официальный тон, когда мы одни» — утопая ногами в темно-синем ковре, мы прошествовали по широкому, длинному коридору, минуя многочисленные ниши со статуями, внимательно следившими за нами незрячими своими глазами. Тяжелые двери неслышно распахнулись, явив нам склонившихся в поклоне служанок принцессы, и так же неслышно закрылись за нашими спинами, отрезая от нас все звуки, доносившиеся из старой части дворца. Хотя, признаться, их было не так уж и много.

— «Уиииииии!» — дрыгнув ногами, словно непоседливый жеребенок, я прошмыгнула под Луной, и с разбега запрыгнула на гору подушек, на которых так любили спать аликорны. Вот ведь странно – во дворце было множество покоев, которые коронованные сестры занимали по несколько недель или месяцев, и в каждом из которых была огромная, роскошная кровать с непременным балдахином и мягкими, словно пух перинами, однако я видела, что больше всего принцессам были по нраву вот такие вот ложа из горки мягких подушек, рассыпанных прямо на полу. Одно из них я видела в Королевской Каминной – широком и низком, словно таблетка, зале, занимавшем вершину приземистой башни, на южной стороне дворца. Второе вот обнаружилось у Луны… Интересно, это все что-то значит, или любовь к таким вот ложам не больше, чем королевский каприз?

— «Никаких «Уиииии!» и прочих, неподобающих для леди, проявлений чувств!» — строго заметила Луна, словно забыв, что всего лишь несколько мгновений назад она просила меня держаться неофициально. Повинуясь движению ее рога, балконные двери широко распахнулись, и бледный свет поднимавшейся луны озарил половину покоев, причудливыми полосами ложась на пол, повторяя рисунок широкого витражного окна – «Еще не время. Ночь еще толком и не началась, поэтому мы можем заняться твоим прошлым заданием. Что скажешь?».

— «Сделано!» — как можно бодрее отрапортовала я, старательно закапываясь в подушки. Увы, как и всегда, я совсем забыла следить за тылами, и мать легко отловила меня, вытащив за хвост из постели, заприметив мой торчащий из подушек бежевый круп – «Эй! Ну честно же!».

— «Тогда поведай мне о том, что нового ты узнала об этом мире».

— «Много интересного. Хотя и видела мало» — призналась я, глядя, как Клауд и Мист, белыми призраками скользя по покоям, приводят в порядок разворошенную мной кровать – «Но я пыталась думать и «познавать», как ты меня учила, но это далось мне очень нелегко, так и знай. В общем… Я видела стол».

— «Стол?» — приподняла идеально очерченную бровь Луна – «Как интересно. И что же поведал тебе об окружающем тебя мире этот стол?».

— «Я видела культуру» — призналась я, невольно забывая о беззаботном веселье – «Я видела анатомию. Я видела века. Я училась… просто глядя на стол, представляешь? Но как такое возможно?».

— «Это был твой первый, и самый важный урок. Ты поняла, что учиться можно разными способами, и каждый опыт, пусть даже неудачный, несет в себе свой урок» — наставительно поведала мне мать, с нескрываемой гордостью глядя на меня от окна – «И это был ценнейший урок, уж поверь. Никогда не забывай о том, что можно и нужно не просто учиться, но верить и знать, что ты способна это делать! О, сколько бесталанных бездарностей просиживают свои крупы в Школе для Одаренных Единорогов моей дражайшей сестры лишь потому, что того захотели их знатные или богатые родители! Воистину, она подобна ловцу жемчуга, перебирающему сотни ракушек ради одной-единственной жемчужины. Ей нужны ремесленники, ловко обращающиеся с магией, но мы с тобой пойдем другим путем, теми тропами, которыми хаживали твои предки тысячу лет назад. Но вернемся к столу».

— «Я видела рабочий стол пони. Он был похож на верстак – толстая, изрезанная и поцарапанная коробка-столешница, простенькая окантовка, недорогая древесина без малейших признаков лака… В общем, обычный рабочий стол небогатого, но упорно трудящегося пони».

— «Но что-то привлекло в нем твой взор?».

— «Да. Ты заметила, что большая часть рабочих столов имеют столешницу, похожую на сплющенную коробку, с обязательными выемками на передней или передне-боковой поверхности?» – не зная, как описать переднюю часть стола, я поневоле использовала понятную мне, медицинскую терминологию – «Оказывается, там пони хранят свои свитки».

— «И что же?».

— «Свитки, понимаешь? Я глядела на эти углубления, полочки, карманы – называй их как хочешь – и даже нюхала пыль, оставшуюся от дерева и бумаги, и видела целую культуру, рожденную анатомией. Ведь свитки так удобно ложатся под бабки, их так удобно скручивать и разворачивать, зажав в углублениях под копытом, правда? Сама анатомия пони родила эту культуру – и изменилась вслед за ней, рождая массивные, соразмерные ноги с плотными костями запястий и пясти, которыми пони научились действовать не хуже приматов, драконов или грифонов с их пальцами и когтями. И виной всему – свитки. Простые свитки бумаги».

— «Все верно. Сам Старсвирл Бородатый не мог бы сказать это лучше» — кивнула Луна, привлекая меня к себе мягким крылом – «Теперь ты веришь мне?».

— «Конечно. Но это очень необычно – глядеть на вещь, и вдруг увидеть что-то из культуры, или при виде обыкновенного фонарного столба понять, что глядишь на жизненный уклад целого народа…».

— «Не просто глядеть, но познавать! Увы, это не то, чему учат в нынешних школах, выпускающих из своих стен ремесленников. Умелых ремесленников, признаться, но готовых променять проверенную временем форму на новомодные конверты, плоские и бездушные! Они не думают об связывающей нас всех магии, об отпечатках копытокинеза, покрывающих пришедшее послание, и о том, что разворачивая его, они прикасаются копытом к копыту писавшего его друга, и жаром губ своих или свечи согревшего скрепляющий свиток сургуч!».

— «Теперь они называются письмами» — поддакнула я, невольно поглядывая на кровать. Подушечки, подушки и подушенции соблазнительно возвышались посреди покоев в нарочитом, но выглядевшим чрезвычайно уютном беспорядке – «Я тут вот что подумала – а не может ли это быть совпадением? Я имею в виду, похожесть вещей, которыми пользуются пони, и теми, что использовали те, кто их сотворил? Пони, я имею в виду».

— «И что же?».

— «Эммм… Что ты имеешь в виду?» — оторопела я, отвлекаясь от созерцания всех прелестей кровати.

— «Я поинтересовалась, к каким же выводам пришла твоя маленькая, пятнистая головка» — поджав губы, чопорно сообщила мне Луна, в очередной раз давая мне повод задуматься, почему разговоры о людях вызывают у нее плохо скрываемое неудовольствие.

— «Ну… Я не знаю».

— «Точно?».

— «Думаю, что да» — я сникла, окончательно убедившись, что зря высказала эту мысль. Что поделать, язык, как и раньше, бежал впереди меня, без спросу молотя направо и налево – «Прости, если обидела…».

— «Неважно. Оставим эту тему» — решила принцесса, неторопливо прохаживаясь вдоль окна – «Я зрю, к чему ты подводила разговор. Проклятый ученик колдуна, сам ставший малефиком. Его уж ищут, но будучи по натуре скользким, словно змей, он затаился и обрубил все нити, что вели к нему и его логову. В который раз он скрылся кстати, и каждый раз – некстати для меня».

— «Селестия недовольна?» — не зная, что сказать, бросила я пробный шар. Казалось, еще вчера мир был таким понятным, настоящим, плотным, но уже в который раз мое старательно забытое прошлое вылезало из своей могилы, набрасываясь на меня, словно оголодавший вурдалак. Как же, при всей своей проницательности, она ошибалась, считая, что я хотела бы об этом узнать!».

— «Я хочу быть полезной своей сестре!» — отрезала мать, поворачиваясь ко мне спиной в попытке скрыть обуревавшие ее чувства – «Я хочу быть полезной своему королевству! Нашему королевству! И более не потерплю задержек и неудач!».

— «Так точно! Сделаем!» — вытянулась я по стойке смирно, пристукнув копытом о пол. Получилось, мягко говоря, не очень, и именно из-за мягкого ковра – «Завтра же отправляюсь в… А где, собственно, он прячется? Где потеряли его след?».

— «Нет!» — отрезала Луна. Обернувшись, она строго поглядела мне в глаза, словно стремясь убедиться, что ее слова восприняты мной абсолютно серьезно – «Ужель забыла ты, что было поручено тебе командором?».

— «Нет, но мы же решили, что до осени, а то и зимы, грифоны к нам не сунутся, поэтому у меня полно времени…» — опешив от столь категоричного запрета, я попыталась было подыскать убийственные, сражающие наповал аргументы, которые убедили бы вдруг заосторожничавшую мать – «В конце концов, кто сможет понять, как ловить этого поганца?».

— «Те, кому положено вынюхивать, высматривать и выискивать крамолу!» — отрезала аликорн, сопровождая свои слова категоричным взмахом крыла – «И не проси меня разрешить тебе вмешиваться в поиски, ясно? И хныканье не поможет. В конце концов, ты не маленький жеребенок».

— «Вот именно! Мне уже пять… семь… Восемь лет! Восемь, если бумаги не врали!» — нахмурившись, я топнула ногой, но уже скорее для проформы. Что-то внутри убеждало меня, что я вполне самостоятельная личность, и имею полное право идти, ехать или лететь туда, куда хочу, не отпрашиваясь, как школьник в туалет – «И вообще, я самостоятельная личность, и…».

— «Самостоятельная. Очень самостоятельная, и очень даже личность» — раздался позади меня знакомый голос. Взбрыкнув от неожиданности, я попыталась было дать деру, но быстро оказалась под мягким белоснежным крылом, плотно прижавшим меня к чьему-то горячему боку.

— «Доброй ночи, Скраппи» — как и ее сестра, Селестия умела подкрадываться абсолютно незаметно, словно землетрясение или ураган набрасываясь на ничего не подозревающих жертв лавиной безукоризненных манер, массивных королевских регалий и запахом ромашкового луга – «Доброй ночи, сестра. Ночь сегодня выдалась поистине чудесной, да простится мне это невольное отступление от канонов изящной словесности. Надеюсь, я вам не помешала?».

— «Я знала, что ты придешь» — ласково улыбнулась Луна. В присутствии белоснежной сестры, она теряла большую часть своего каменного холодка, которым, казалось, было пронизано все ее существо – «Мы как раз подходили к самому волнующему моменту в воспитании детей – к запретам».

— «Вот даже как. Должно быть, это будет трудным делом, учитывая нашу подопечную, не так ли? Ты уверена, Лу? Быть может, поручить ее заботам Реджинальда?».

— «Эй! Нинада никакого Реджинальда!» — я лихорадочно задрыгала ногами, пытаясь выбраться из-под белоснежного крыла. Я прекрасно помнила густые брови дворецкого Селестии, также как и его издевательства в виде гор книг на грифоньем и староэквестрийском языках, которые мне пришлось изучать за все время болезни, вызванной падением в полынью вслед за оставшимся без тормозов паровозом – «Это нечестно! И слишком жестоко!».

— «Я всегда знала, что смогу положиться на твои суждения, Селли» — сине-белый дуэт тысячелетних интриганок демонстративно отказывался замечать мою пыхтящую тушку, старавшуюся освободиться из мягкого белого плена. Не удивлюсь, если одна из них, а то и обе принцессы сразу, еще тогда, несколько лет назад, уже решили использовать меня для каких-то непонятных, но от этого, не менее пугавших меня планов, иначе зачем был брошен этот вполне очевидный намек? И тот самоучебник по «грифоньей азбуке, чертами да резами писанной», тоже всплыл в моей памяти, вместе с усами коренастого дворецкого… Нет, должно быть, это было просто совпадение! Этого просто не могло быть, ведь тогда все было в порядке, и в Эквестрии все было спокойно… Ну, кроме подручных милейшего Брайта, шмыгавших по стране. И просьб о помощи от мелких правителей грифоньих королевств. И знати, затевавшей какие-то интриги за спиной принцессы. И подготовки к смене трущейся возле престола династии. И…

«Черт! Нет, такого просто не бывает. Невозможно планировать на такой срок, заглядывая в будущее, словно в гороскоп какой-то! Или можно? Откуда мне знать, что именно предвидела Селестия – в конце концов, мне кажется, что именно она стоит за всеми этими приготовлениями… Могла она предвидеть то, что случится? Ох, не знаю!».

— «Итак, Реджинальд?».

— «Пожалуй, да. Реджинальд».

— «НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!» — завопила я, бросив попытки вырваться из хватки солнечной принцессы. Пробившись через пух и мягкие покровные перышки, я наткнулась на жесткие маховые перья, и тут же, нос к носу, столкнулась с тем, что когда-то, в разговоре с принцессой, назвала «стальным кулаком в бархатной перчатке» — гибкие и жесткие, не хуже, чем у меня, перья слегка раздвинулись, превратившись в отличную решетку, прутья которой пружинили под моими копытами, но никак не хотели меня отпускать. Сопя, я умудрилась просунуть между ними переднюю ногу, но тотчас же оказалась в воздухе, когда принцесса повела своим крылом, явив взорам повелительниц мою тушку, трусливо поджавшую хвост.

— «Нет?» — делано удивилась Селестия, бросив короткий, наполненный скрытым превосходством взгляд на сестру – «Странно, ведь мне казалось, что вы с ним отлично сработались и прекрасно поняли друг друга. Даже несмотря на то, что он описывал тебя как «неугомонную, пронырливую, наглую забияку», я расценила это как довольно лестную рекомендацию, ведь его слова говорили о том, что моя маленькая гостья – натура деятельная, любопытная от природы, и вполне способная постоять за себя. Мне кажется, он был бы рад вновь свести с тобой знакомство…».

— «Я не мелкая. Я компактная!» — сдаваясь, буркнула я. Шутить с повелительницами можно было до определенного момента, не спорю, но если принцессы считали, что какому-нибудь из их подданных срочно нужно исправить какой-либо недостаток, они становились поистине изощреннейшими палачами, пряча свои истинные замыслы под внешне нетрудными и вполне благопристойными поручениями.

Каждое из которых превращалось в пытку для наказуемого, который продолжал пытать сам себя, лишь бы не вызвать неудовольствие своих повелительниц.

— «Ладно, ладно. Оставлю это более опытным, более умным… И более доверенным пони».

— «Не обижайся, прошу. Просто восприми это как данность» — наполовину посоветовала, наполовину попросила Селестия, между тем не делая ни малейших попыток освободить меня из хватки своего крыла. Она держала меня, зажав мои ноги всего лишь двумя перьями, и по моей спине пробежался внезапный холодок от мысли, какой же на самом деле силой обладало это прекрасное, белоснежное, лебяжьей мягкости тело – «Помнишь, как ты говорила, что счастлива быть пони? Ты должна постараться, чтобы те самые пони, вся наша милая Эквестрия оказалась готовой к тому, что может произойти этой осенью, или даже зимой. Готовь свой Легион, обучай новичков, наладь взаимодействие с Гвардией – я знаю, что между вами до сих пор есть определенные трения… Но не смей и думать о том, чтобы начать свои собственные поиски, ясно?».

— «Это приказ?» — несмотря на неудобное положение, в котором я чувствовала себя лабораторной мышью, которую держат за хвост, мне все-таки удалось изобразить вскинутую в недоумении бровь, заставив Луну хихикнуть от столь явного копирования ее любимого движения – «Окончательное решение? Потому что я голосую категорически против, а поскольку нас в этих покоях лишь трое…».

— «Прости, Скраппи, но я согласна с Селестией в этом вопросе. Тебе нельзя вмешиваться в поиски этого беглого мага» — подумав, согласно кивнула Луна, проводя крылом по моей спине, отчего шкурка на ней начала сокращаться, буквально фонтанируя мурашками – «Просто поверь, что его ищут наши самые опытные, самые верные слуги. В том числе, и твой супруг».

— «Что?!».

— «Да, именно этим он занимался весь этот год. Он уже настиг было проклятого малефика, в которого превратилась сия мерзостная отрыжка единорожьего рода, но тот смог уйти, применив довольно необычное колдовство, и поэтому мы уверены, что наш слуга сможет настигнуть его вновь. Рано или поздно. Он, Медоу, Фролик – трое наших ликторов, сменяя друг друга, неустанно идут по его следу. Ужель сего недостаточно?».

— «Нет!» — рявкнула я, дергая задними ногами в попытках высвободиться из оказавшейся железной хватки принцессы – «Это очень опасно! А что, если с ним что-нибудь случиться? А что, если этот колдун на него нападет? А что, если…».

— «Вот именно!» — впервые на моей памяти, повысила голос Селестия, и я осеклась, безвольно повиснув на ее крыле, скованная проснувшимся страхом – «Вот именно, что это «очень опасно»! Кто, как не испытанный и верный слуга моей сестры, сможет выполнить столь сложное поручение, изловив скрывающегося преступника? Ты уже столкнулась с его посланцем – и что же? Разве ты забыла, что случилось потом?».

Оглушенная громовым голосом белоснежной богини, я молчала, не зная, что сказать, и только глупо открывала и закрывала свой рот, словно вытащенная из воды рыба. «Но так же нечестно!» — вот и все, что крутилось у меня в голове. Знать о том, что кто-то близкий и дорогой рискует своей жизнью вместо меня было настолько непривычно, настолько дико, что мне пришлось попытаться привести себя в чувство старым, испытанным способом – лихорадочно замотать головой, хлеща себя по щекам черно-белой гривой, весело и тревожно защелкавшей вплетенными в нее бусинами. Увы, это не очень-то мне помогло, и я продолжила беспомощно таращиться на спокойно, но непреклонно смотревших на меня принцесс.

— «Я понимаю, что ты волнуешься за своего мужа» — продолжила между тем Селестия, осторожно опуская меня на пол и ласково похлопывая крылом по голове, отчего мои задние ноги разъехались в разные стороны, словно у испуганной оленихи – «Но подумай, разве мы не волнуемся за тебя? Разве мы не боимся, что с тобой случится что-нибудь страшное, а мы, как тогда, просто не сможем тебе помочь?».

— «А, так значит, другим рисковать собой можно?» — попыталась было вновь завестись я, но быстро заткнулась, почувствовав на своей голове тяжесть большого крыла. Быть может, принцесса специально дала мне почувствовать, ощутить ее, тем самым немногословно напоминая, кто в этом доме хозяин? – «Почему я не имею права ему помочь?».

— «Увы, я боюсь, что тем самым ты ему лишь помешаешь».

— «Но как?!».

— «Как?» — присев перед открытой дверью балкона, Селестия на мгновение задумалась, прикрыв глаза и подставив морду ночному ветерку, приглашающе похлопав крылом рядом с собой – «Скажи мне, Скраппи, ты заботишься о своем доме? Я не имею в виду налог на имущество, регулярные посещения или проживание в нем. Я имею в виду, часто ли ты обновляешь мебель? Или может, чистишь и красишь полы? Обновляешь покосившиеся двери и меняешь солому на крыше? Мы с Луной заметили, что это довольно популярный способ крыть крыши в Понивилле, да и в других городках и селениях…».

— «Воистину, это удивительно!» — согласилась мать, присаживаясь рядом с нами – «Столько лет прошло, сколько веков – а крыши выглядят так же, как и тысячу лет назад. Вот только сами дома изменились…».

— «Но кое-что остается вечным, моя звездочка» — едва слышно прошептала ей сестра. Тяжелые крылья накрыли нас теплой волной, окунув в запах нагретого солнцем, звенящего полуденным зноем луга — «Например, любовь. Доверие. Семья. Скажи мне, Скраппи, отчего ты не решилась купить те занавески, вокруг которых ходила целый час? Конечно, в лавочке Пирса можно найти множество интересных вещей, но ты провела немало времени, примериваясь и прицениваясь именно к ним. Они тебе понравились? Тогда почему же ты их не купила?».

— «Они просто очаровательны, но… Понимаешь…» — я смущенно ковырнула копытом ковер, зачем-то попытавшись отодрать его от пола. Не получилось, и мне пришлось перевести взгляд на накопытники принцессы, тускло сияющие золотом в ночи – «Графит давно жаловался, что не чувствует себя хозяином в нашем доме, даже несмотря на то, что этот дом был подарен мне именно через него. И я хотела заглянуть в эту лавочку завтра или послезавтра, вместе с ним, чтобы он сам уговорил меня их купить, доказав, что именно эти шторки лучше всего подойдут в нашу комнату. Быть может, прикрикнул или даже топнул ногой. Но он сам, и… Эй! Вы что, следите за мной, что ли?!».

— «Признаться, я удивлена, дорогая Скраппи. Разве не ты говорила, что понимаешь, что такое бремя публичности?» — лукаво прищурилась солнечная принцесса, кивая в ответ на смешок, донесшийся из-под другого ее крыла – «Как любит говаривать моя милая Лу, «Публичность похожа на вшей – вывести сложно, легко подхватить, если ты из себя хоть что-нибудь представляешь». Увы, нынешние пони относятся к этим неудобствам с меньшей патетикой и философией, но в целом, фраза эта звучит довольно верно. Например, я знаю одну пегаску, которая чуть-чуть изменила мое расписание, едва не доведя беднягу Ньюзенса до умопомрачения. Не знаешь, кто это был?».

— «Ладно, ладно. Умыли» — вновь опуская глаза в пол, пробубнила я — «Но ведь не просто так, а для дела! Правда ведь?».

— «В любом случае, замена была не менее полезной, чем запланированное совещание. Я перенесла его на ночное время, извинившись перед приехавшими на него выборными и главами городов, городков и деревень, хотя последних среди гостей было не слишком много. Я ожидала, что предложенная тобой инициатива пойдет из городов в глубинку, но даже если все произошло и наоборот, то это лишь немного повлияло на мои планы. Однако вернемся к тебе и твоей семье, моя маленькая хитрюга. Ты можешь попытаться сменить тему разговора, но будь осторожна, ведь в следующий раз я не поддамся так легко».

— «Ну да, кто бы сомневался» — вздохнув, я закрыла глаза и откинув голову, попыталась расслабиться и получить удовольствие так, как это делала принцесса. Увы, получалось не очень – «Просто я хотела сказать, что Графит будет главой в нашей семье. Я пробыла без него целый год, и успела за это время многое обдумать. Я хочу, чтобы он забыл о своем прошлом, о жизни подчиненного, которая у него была все это время – сначала в семье, которая его презирала, потом в Страже. Я хочу, чтобы он был тем, кто распоряжается, а не тем, кем распоряжаются другие. Даже я. Особенно я. И именно поэтому я хочу потащить его по лавочкам и магазинам, найти то, что нравится ему и под шумок прикупить то, что понадобится мне для дома, потом завернуть и посидеть в каком-нибудь кабачке или ресторанчике… Да, мы женаты, словно два земнопони, но все еще плохо знаем друг друга, и я не хочу, чтобы это стало той трещиной, которая приведет к расколу».

Выдохнувшись, я запрокинула голову, и теперь уже безо всякой рисовки подставила взмокшую шею и грудь легкому ветерку, весело вцепившемуся в мои черно-белые пряди. Странно, что этот небольшой монолог вдруг отнял у меня столько сил, напомнив, что долгий день подошел к концу, а я еще так и не присела, без устали носясь то по плацу, то по дворцу. Напомнил – и смыл это чувство, ласково поглаживая быстро сохнувшую шкурку, с едва заметным свистом проносясь по бесчисленным ее волоскам. Сидевшие рядом принцессы молчали, думая о чем-то своем, хотя одной из них уже давно полагалось находиться в постели, а другой… Ну, я думаю, у Луны тоже были дела, кроме наблюдения за луной и жутких шуточек, которыми она баловала стоявших на часах гвардейцев. Если раньше служба во дворце была чрезвычайно почетным, хотя и не слишком обременительным назначением, то теперь количество желающих попасть в эти белокаменные хоромы резко сократилось, и явно не в последнюю очередь благодаря позапрошлогодней Ночи Кошмаров.

— «Что ж, это правильно. И очень верно» — наконец, проговорила Селестия, бросая на меня загадочный взгляд – «Несмотря на все наши усилия, немногие среди пегасов славятся подобной верностью своему партнеру, и уже несколько раз прозвучало предложение сделать тебя образцом для пропаганды семейной жизни. Что ты скажешь, Скраппи? Согласишься обдумать это предложение?».

— «Графит – мой муж» — проворчала я, растерявшись, и лихорадочно пытаясь сообразить, что же именно входит в обязанности образчика – «А мой партнер — это жизнь. Чрезвычайно активная, ненасытная, и с не в меру развитой фантазией. Поэтому… Ну, я даже не знаю…».

— «Подумай. Конечно же, я не потребую от тебя немедленного ответа, но готова принять его и сейчас, если тебе не потребуется время на раздумья» — повернувшись ко мне, принцесса едва заметно двинула плечом, словно делая какой-то быстрый, едва уловимый жест, увидеть который у меня все равно бы не получилось – «Конечно, тебе придется по-настоящему стать публичной пони, ведь твое изображение будет смотреть на окружающих с многочисленных плакатов, со страниц модных журналов и популярных газет. Разумеется, тебе придется общаться с прессой – без этого невозможно обойтись в современном обществе. Кроме этого, на твою спину опустится груз настоящей славы, но мне кажется, ты сможешь это пережить. А еще – это очень поможет популяризации твоего Легиона. Прости, что я некоторым образом вмешиваюсь в твои планы, которые, без сомнения, у тебя уже есть, но думаю, что вскоре вы станете героями дня. Подумай, быть может, это именно то, к чему тебя, все это время, вела твоя судьба?».

— «Аааа, быть «лицом с плаката»? Кажется, я поняла…» — внимательно слушая принцессу, я изо всех сил пыталась не поддаваться магии ее голоса – мягкого, убеждающего, советующего, словно старый добрый сосед, вышедший погреться на солнышко и остановившийся рядом с тобой, затеяв приятный, и ни к чему не обязывающий разговор – «Но мне кажется, что моя внешность не слишком подходит для того, чтобы быть идеалом и образцом. Да и в поньские стандарты красоты я тоже не укладываюсь…».

— «Отнюдь» — успокаивающе и в то же время, очень хитро улыбнулась Селестия, проницательно вглядываясь в меня искрившимися дружелюбием глазами – «Я знаю, что вот уже на протяжении нескольких веков каноном красоты считается чуть пышноватая фигура, которая нравится как жеребцам, так и кобылам, и если первые ценят мощную грудь и… кхем… прочие атрибуты мужественности, то кобылы стараются заполучить не слишком спортивную фигуру, балансируя на тонкой грани между пышностью и красотой. Как жаль, что с улучшением качества жизни, подтянутые крупы и сухая стать превратились в некое клеймо, говорящее о том, что их владельцам приходится много работать, что, в свою очередь, говорит о не слишком высоком достатке – признаюсь, это не то, что одобрили бы предки нынешних пони. Но мода постепенно становится привычкой, и сейчас самое время дать ей толчок, показав, какой привлекательной может быть подтянутая, мощная стать. А кто, как не военная косточка, сможет стать самой яркой представительницей нового поколения пони, любящих спорт, и здоровый образ жизни? Представь, как ты помогла бы им всем, став знаменитой и успешной. Ты — звезда, твои дети — принц и принцесса, и столь головокружительной карьерой, ты вдохновила бы многих пони последовать твоему примеру».

— «Подтянутая и мощная, говоришь?» — по уже въевшейся привычке тряхнув головой, я попыталась стряхнуть с себя магию очаровывавшего меня голоса тысячелетней интриганки, чьи соблазны казались не чем-то далеким и несбыточным, а уже свершившимся фактом, и нужно было просто кивнуть головой, чтобы… Задумавшись, я с неожиданной грустью оглядела свое побитое тело, сидящее на собственном хвосте. Дух спрятался, и как мне показалось, во все глаза разглядывал очаровавшую его принцессу, давая мне понять, что от него я ответа точно не дождусь – по крайней мере, пока рядом со мной находится роскошная, жаркая, чуть томная повелительница огромной страны, тепло тела которой я ощущала даже в эту летнюю ночь.

«Да уж, дал бог помощничка…».

«О, КАКАЯ ЖЕНЩИНА!».

«Нас колесуют[3], слышишь?» — если бы у меня была возможность, я бы спрятала морду в копытах, лишь бы не ощущать этого древнего, поросшего мхом казанову, откровенно пускающего слюни, словно озабоченный спаниель. К счастью, отвлечься от Древнего, занятого оценкой выдающихся достоинств принцессы, было довольно просто – достаточно было бросить взгляд на широкий рубец, змеящийся по правой передней ноге. Широкий, бугристый, за минувшие годы он чуть выцвел и потерял ту болезненную красноту, привлекавшую к нему взгляды всех видевших меня пони, превратившись в розоватую полоску искалеченной, лишенной шерсти плоти. Проведя по нему языком, я повернула голову, и не смогла удержать тяжелого вздоха, глядя на собственные спину и бок. Когда-то меня считали необычной, привлекательной или просто симпатичной кобылкой, чей вид заставлял окружавших меня жеребцов воинственно выпячивать грудь и потряхивать гривой, а если к этому прикладывалось еще и немного косметики – не оставались равнодушными и кобылы, что наглядно продемонстрировала когда-то Рарити, использовав в качестве лакмусовой бумажки Рейнбоу Дэш.

Но все это ушло – плоть разлетелась кровавыми клочьями под напором пилившей ее стали обвившего мою ногу троса, а приятно проминавшийся под копытами кобылий жирок убрали годы тяжелой жизни в Обители, вымыли дожди северных лесов… И вытопила огромная бойлерная печь, в которой извивалось мое, наполовину засунутое в нее, тело. Я превратилась в остаток, обрубок самой себя. От той пони, которую создавала принцесса, осталась лишь шкурка – огромные, переходящие друг в друга пятна бежевого и гнедого – да черные глаза, серьезно, совсем не по-кобыльи глядевшие на меня из стекла балконной двери, словно зеркало, отражавшее в себе еще молодую, но уже побитую жизнью пони.

«Образец, говорите…».

— «Все это можно поправить» — раздался над ухом шепот Селестии. Тихий и вкрадчивый, он был очень похожим на голос ее сестры, и если бы не запах горячего полудня, раскаленным маревом окутавший меня вместе с произнесенными принцессой словами, я не смогла бы понять, кто же именно так жарко и убеждающе шепчет мне на ухо, одной своей интонацией убеждая – «Согласись. Покорись. Успокойся и усни в мягкой колыбели, под присмотром внимательных глаз». Но что-то холодное, не враждебное, но ставшее жестким за все эти годы топорщилось, словно наждак, проходясь по вибрирующим нервам, не давая могучей богине играть на них чудесную, успокаивающую, чарующую мелодию мыслей и чувств. Возможно, это было мое сумасшествие, а может, я просто вконец обнаглела, но каждый раз, лишь стоило мне ослабить самоконтроль, как ядовитый дымок испарений доносил до меня рев раскаленной печи, холодную безнадежность обшарпанных стен и хрустящую темноту пакета для трупов, в котором оказалось мое тело. Мертвое. Окоченевшее. Возродившееся.

— «Простите меня» — повернувшись, я твердо поглядела на Селестию, все это время внимательно разглядывавшую мой затылок – «Простите, но я не могу принять столь щедрое предложение, мои повелительницы. Готова понести заслуженное наказание, но я считаю, что это была бы ошибка».

— «Поясни, пожалуйста. Почему же ты так считаешь?» — спокойно и без малейшего намека на неудовольствие, попросила принцесса. Луна, все это время державшаяся у нее за спиной, подалась было вперед, но передумала, и вновь вернулась на свое место, хмуро и напряженно глядя на спину сестры. Не ткнула бы ее чем-нибудь острым ненароком — по старой, так сказать, привычке…

— «Да, тело можно исправить. Как можно создать миф героической личности. Но думаю, это можно проделать с любой из кобыл, несущих свой пост во дворце. Да, их не много, но они есть, и подобрать кандидатуру не составит особых проблем, с любой внешностью, талантом и вообще, привлекательнейшую личность, пообтесавшуюся в кулуарах власти, хотя и рожденную в низах».

— «Тебя знают, Скраппи».

— «Знают. Как наглую выскочку, лукавую временщицу и вообще грубиянку и записную алкоголичку».

— «А так же героиню Северной войны» — негромко парировала принцесса – «Ту, чьи маневры целый год разбирали мои офицеры и которые уже два года как внесены в учебники по тактике сражений с превосходящими силами врага. Разве ты не заметила, как стали относиться к тебе рядовые гвардейцы, как и знакомые с тобой офицеры? Желая задеть тебя и твоих подчиненных, автор недавно вышедшей книги лишь укрепил твою славу, и теперь молодые и горячие пони стремятся попасть в Легион… Ну, или хотя бы получить экземпляр твоей книги. Не хочешь устроить небольшой прием? Поверь, очень многим будет приятно получить из твоих копыт книгу с автографом…».

— «Да-да. Я помню. Еще две тысячи морд, которые мне придется либо разогнать, либо лягать до тех пор, пока из этих горячих голов не вылетят все иллюзии по поводу службы в Легионе» — вздохнув, я оглянулась, стараясь как можно тверже взглянуть в глубокие, все понимающие, лавандовые глаза – «Простите… Прости меня. Но я не могу. Не хочу. Не имею на это права. Ведь если я это сделаю, если соглашусь на это заманчивое предложение, то я уже не буду той прежней Скраппи Раг. Я стану какой-то картинкой, образом, а я… То есть, мы – мы видели, как страдают те, кто вынужден, в силу непреодолимых обстоятельств, прятаться под чужой маской. И чем все это заканчивается. Конечно, если это так нужно, то я могла бы поболтать с тем, кого вы выберете на эту роль, но прошу – не ломайте меня хребтом через колено. Не заставляйте быть тем, кем я не хотела бы быть».

По комнате разлилась тишина. Лунный свет причудливо искрился на крошечных искорках звезд, вплетенных в легчайшие занавески – то ли капельках влаги, то ли и впрямь драгоценных камнях, россыпью искрящихся самоцветов рассыпанных по паутине кружева неизвестными мастерами. Поднявшись высоко-высоко, лунный диск, чистейший, словно умытый зимним снегом, едва заметно катился по небу, готовясь низринуться с высей во тьму, лежавшую у подножия Кантерлотских гор. Опустив глаза, я сидела, пытаясь придумать аргументы получше, чем те бессвязные отговорки, что вывалила на коронованных сестер, но в голове было пусто, и даже мой симбионт не спешил мне помогать, то ли уснув, то ли и впрямь наслаждаясь обществом Селестии, чьи запахи и тепло, словно мягкое облако, накрывало меня с головой.

— «Молодец» — крыло прошлось по моей спине, вынуждая меня заполошно вскочить на ноги, выгибая спину, по которой промчался веселый табун мурашек, заставив меня передернуться, по отдельности, каждой частью тела – «Ты молодец, Скраппи. Я довольна тобой».

— «Довольна?» — обернувшись, я увидела лукавую полуулыбку принцессы, похоже совершенно не расстроенной, и уж тем более, не негодующей из-за моего отказа – «Но я же… Я говорю, что не пойду в манекенщицы, Ваше Высочество! Это если вы вдруг прослушали. На всякий случай говорю».

— «Я слышала тебя» — усмехнулась Селестия.

— «И Мы тоже, сестра!» — победно протрубила Луна, ликующе поднимаясь на дыбы – «Мы знали, что дщерь Наша не сможет попрать возложенных на нее надежд!».

— «Да-да. Я тоже была в ней уверена» — отводя глаза, проворчала принцесса. Казавшаяся донельзя смущенной, она старательно отворачивалась от горделиво вышагивавшей вокруг нас сестры, довольной, словно ее любимая болонка выиграла на выставке главный приз – «Хотя, признаться честно, я не слишком старалась ее убедить. Надеюсь, мне это зачтется?».

— «Нисколько, дражайшая сестрица!» — широко ухмыльнулась Принцесса Ночи, с видом победителя, остановившаяся перед смущенной сестрой – «А раз проиграла – плати!».

«Что за… Они спорили на меня, что ли?!».

— «А может…».

— «Не может!» — громыхнула Луна, наступая на сжавшуюся на ковре сестру – «Ужель слово Солнечной Принцессы не стоит и шелудивого копыта?».

— «Вот, видишь, как меня шантажируют и угнетают?» — попробовала отшутиться Селестия, с беспокойством сверкая в мою сторону глазами, словно призывая меня помочь ей, но напрасно – признаться, я сама оторопела, с неимоверно глупым выражением на морде глядя на разворачивавшуюся передо мной сцену – «Лу, ну давай хотя бы со следующей недели…».

— «Завтра!» — победно рявкнула принцесса, словно коршун, раскрывая темные крылья над сжавшейся в комочек сестрой. Признаюсь, эта сцена будет всю жизнь стоять в моей памяти, как образец для единственной в своем роде, уникальной картины «Возвышение Найтмэр Мун» — картины, которая никогда не будет написана. По крайней мере, пока я жива.

— «Завтра начнется преображение нашего королевства!».

— «Луна, дорогая…».

— «Завтра начнется тот путь, что изменит всех Наших подданных безо всяких плакатов, без дешевой агитации и поддельных героев!».

— «Лу, прошу тебя…».

— «Завтра, с первыми лучами солнца, изменится самая важная часть нашего общества...» — голова Луны приблизилась к голове затравленно, словно кролик на удава, смотревшей на нее Селестии – «Его филейная часть!».

— «Это так на тебя не похоже!» — уронив голову на пол, простонала Солнечная Богиня, не обращая внимания на мою отвисшую челюсть. Где-то у двери раздался негромкий стук – похоже, одна из служанок грохнулась в обморок. А может, и обе разом, что было совершенно не исключено – «Как ты можешь быть такой жестокой по отношению к своей бедной сестре? Которая так тебя ждала? Которая не спала ночей…».

— «И которая наела себе громаднейшие фланки!» — жутковато ухмыляясь продолжила за нее Луна – «Я зрю, ты времени не теряла, и познала секреты силы ушедших? Быть может, их мы применим для того, что б вывести иное поколение пегасов – грузоподъемных, дабы носить это пухнущее не по дням, а по часам, тело?».

— «Это не правда!» — как-то совсем уж робко пискнула Селестия, зачем-то прикрывая крыльями свои тылы – «То есть, не совсем правда… Правда же, Скраппи?».

«ВРАНЬЕ!» — согласно бухнул Дух, явно сочувствуя трясущейся, как осиновый лист, принцессе.

— «Это правда!» — топнула ногой Луна, явно наслаждаясь моментом полной и безраздельной власти над своей сестрой – «Такими темпами, сестра, скоро нам придется вновь перестраивать замок, и делать в нем круглые коридоры, ведь по квадратным и даже прямоугольным закатывать тебя в тронный зал будет оч-чень неудобно! Но раз в преддверии надвигающихся событий мы не можем позволить себе таких трат…».

— «Прошу тебя!» — отбросив все свое достоинство, прошептала Селестия. Прикрыв глаза копытами, и вытянув назад подрагивавшие крылья, прикрывавшие круп, она казалась беспомощной жертвой, ожидавшей решения палача – «Молю!».

— «То с завтрашнего дня мы займемся фитнесом!» — гордо провозгласила мать, с гордым видом стоящая над сестрой, словно зачитывающий обвинения прокурор, словно деятельный адвокат и суровый судья в одном лице – «Ну-ну, не бойся. Это совершенно не страшно. Поверь мне, Селли – это пойдет тебе только на пользу. Спроси хотя бы вот у Скраппи».

— «Ээээ…».

— «Видишь, как она вдохновлена? Ты видишь, как ее тело просто пышет здоровьем? Напрасно ты отказалась от путешествия в нашу Обитель – уверена я, что буквально через год, твои подданные просто б тебя не узнали! И как она была права, когда говорила, что отдых в тех заповедных местах чрезвычайно благоприятен для поддержания здоровья и красоты!».

— «Ну, я бы не стала так категорично…».

— «Скраппи, что ты ей сказала?» — простонала Селестия, приоткрывая один глаз, и с тяжелым укором глядя на меня поверх золотого накопытника, поблескивавшего в полумраке покоев

— «Я? Ничего!» — удивленно откликнулась я, на всякий случай, отодвигаясь подальше от устроивших непонятную сценку сестер – «Совсем ничегошеньки!».

— «Не говори ей больше этого «ничегошеньки», хорошо? Не видишь разве — это ее злит!».

— «Да, вы можете рассчитывать и на это» — подумав, кивнула Луна, ласково подталкивая носом лежавшую на ковре сестру – «Вставай же, Селли! Восстань, или познай Наш гнев!».

— «Мне кажется, сегодня я еще нигде не билась головой…» — пробормотала я, массируя занывший висок. Голова гудела и кружилась в попытках понять, что же я только что видела, и отступив на балкон, я с настороженным недоумением глядела на двух повелительниц огромной страны, возившихся на ковре, в полутемных покоях. Вскоре стало понятно, что Селестия явно дурачится, изображая из себя беспомощную жертву, и хныканьем своим пытается добиться от сестры смягчения режима, который, как быстро выяснилось, Повелительница Ночи уже разработала и даже отпечатала для своей обожаемой сестрицы, причем в нескольких экземплярах. Однако ни похныкивание, ни мягкие укоры, ни откровенный шантаж с некими предложениями, высказываемыми на ушко с таким забавным румянцем на щеках, успеха Селестии не принесли, а тихий бунт и категорический отказ вставать был подавлен на корню с помощью щекотки. Вспотевшие и возбужденные, принцессы резво вышли на балкон, где обнялись, и опустившись возле перил, запрокинули головы, глядя на мерцающие звезды, серебряными гвоздиками держащие над нашими головами полог неба. Хихикая, словно школьницы, впервые выбравшиеся на ночное свидание, они шептались о чем-то, указывая крыльями куда-то наверх, и я постаралась подобраться поближе, чтобы разнюхать, о чем могут шептаться богини, разглядывающие ночной небосклон.

Ну, попыталась это сделать, по крайней мере.

— «А видишь вон то, за тучкой? Его еще плохо видно, но если оно покажется полностью, то ты вспомнишь его название».

— «Конечно же, «Селестии нужно худеть». Я не смогла его скрыть, как ни старалась» — с неохотой кивнула белоснежная принцесса, постаравшись перевести разговор на более приятную для нее тему – «Тебе не кажется, что в твоих покоях в последнее время стало довольно шумно?».

— «Согласна с тобою, сестра» — подкравшись к воркующим повелительницам, я не заметила роскошных хвостов, поскользнулась, и с визгом рухнула между ними, в довесок, самым жалким образом кувырнувшись вниз головой и шлепнувшись прямо под носом у заинтересованно разглядывавших меня принцесс – «Но отчего? Признаться, мне ничего не приходит на ум».

— «Издевайтесь-издевайтесь!» — пробурчала я, держась за ушибленный затылок – «Вот вырасту, вот стану самостоятельной, и тогда посмотрим, кто над кем посмеется!».

— «Обязательно вырастешь» — кивнула мать. Рог ее вспыхнул, и на небосклоне появилась еще одна звезда, прилипнув к одному из созвездий. Судя по непроизвольному движению крыла, которым Селестия как можно незаметнее попыталась потрогать свои роскошные тылы, было понятно, к какому созвездию она принадлежала – «Но вместе с возрастом и силой, приходит и ответственность. Не так ли?».

— «Ты познала силу, но думаю, готова познать и ответственность, Скраппи» — согласилась с ней ее божественная сестра, аккуратным движением копыта убирая с моей мордочки непослушную прядь растрепавшихся волос – «Ты навела порядок в кантерлотской части Легиона, но теперь тебе предстоит чуть более сложная задача, и я верю, что ты с честью выйдешь из этого испытания. Ведь время не ждет, и у нас с Луной есть для тебя еще одно маленькое поручение… Или просьба – смотря как на это посмотреть».

— «Сделаю все, что в моих силах!» — попыталась я вытянуться во фрунт. Конечно, лежа на прохладном полу балкона, сделать это правильно было не так уж и просто, и я вновь зашипела, потирая очередную шишку на затылке, старательно не обращая внимания на вежливо улыбавшихся сестер, в глазах которых стояло безудержное веселье – «А насчет этого… Не волнуйтесь, Ваши Высочества, я уже занимаюсь этим вопросом. Завтра же отправляюсь в Мейнхеттен… И не нужно на меня так смотреть, хорошо? Я все поняла. И пообещала, что не буду в это лезть. Хотя бы ради Графита».

— «Мы признательны тебе за понимание» — помолчав, осторожно проговорила Селестия, бросив на сестру короткий, многозначительный взгляд, пока та рассматривала мою насупившуюся тушку. Конечно, она была права – увлеченно работая с земнопони, составлявшими большинство кантерлотских казарм Легиона, я совсем позабыла о том, что в моем подчинении находится не полторы, а уже три тысячи пони, половина из которых расквартирована очень далеко от начальства.

И большая часть которых — самые настоящие пегасы.

Мейнхеттенский лагерь мы начали строить давно – еще до того водоворота событий, что привел меня сначала к Ядру, а затем – и в тот грузовой терминал для дирижаблей, на западе нашей страны. По иронии судьбы, он находился недалеко от Мейнхеттена – города на берегу внутреннего моря, бывшего то ли огромным озером, то ли и в самом деле морем, плененным когда-то в ловушке причудливых геологических процессов, и оставшимся в ней навсегда. И именно это позволило легионерам первыми появиться на месте чудовищного катаклизма, поглотившего огромную подземную и надземную крепость, в которую превратил терминал гений подмявшего его под себя Ханли Колхейна. Кстати, надо бы навестить этого скота – наверное, он и думать забыл о той, что едва ли не каждый месяц собиралась являться к нему для бесед о дружбе и магии с беспокойно ворочающимся и громко стонущим телом, лишенным глаз, языка и прочих выступающих частей, абсолютно не нужных обрубку плоти, оставшемуся от того, кто собирался трясти этот мир, словно любимую свинку-копилку. Признаться, я уже поняла, что командовать подразделением лишь силой своего авторитета и письменными приказами не получится, но по разным причинам, раз за разом откладывала свою поездку, однако теперь, когда на происходящее в нем обратили внимание даже принцессы, тянуть больше было нельзя.

В конце концов, намек был и так довольно прозрачен – «Разбирайся с этим, и побыстрее. Или мы разберемся сами».

«С одной стороны, почему бы и нет? Согнать туда всех тунеядцев, дураков и просто тех, кого не хочется видеть среди своих подчиненных, и пусть повелительницы их показательно выпорют. И ты не при чем, и головной боли меньше» — прикинула я, провожая глазами сгоревший в ночном небе метеор. Прочертив над нами полосу света, он развалился на несколько частей, каждая из которых, с гораздо меньшей скоростью, сгорела, стерлась о воздух, оставив после себя извилистый, быстро исчезающий след. С другой стороны… — «С другой стороны, это будет бегство от ответственности. Шаг, достойный опытного чиновника, но не Легата. Как посмотрят на тебя остальные? И как ты посмотришь после этого в зеркало? Как будешь смотреть в глаза стоящим напротив тебя, на плацу, подчиненным? Нет, завтра же еду, и пусть берегутся те, кто решил, что у Легиона нет твердого копыта, которое поставит на место зарвавшихся новичков!».

— «Я этим займусь, причем в ближайшее время».

— «Вот и хорошо. Я думаю, что тебе не помешает развеяться. Сменить обстановку» — светским тоном продолжила Селестия. Прищурившись, белоснежная богиня глядела вперед и вверх, на светлеющее небо – ночь уходила, уступая свои права разгоравшемуся утру, дыхание которого уже чувствовал небосклон, сменивший чернильную темноту на полосы светло-серого и голубого, красившие далекий виднокрай, скрытый за Кантерлотскими горами – «Между прочим, как ты смотришь на то, чтобы отправиться отдохнуть? Мы понимаем, что на тебя свалилось слишком много забот, и думаем, что небольшой семейный отдых тебе не повредит. Нашим внукам тоже стоит привыкать к путешествиям, ведь их страна раскинулась от западных прерий до восточных, считающихся непроходимыми гор. Прокатись с сними по Морю Вечности, посети галерею искусств Нью Сэддла, слетайте на курорты Галопфрейских островов, волею поселившихся там пегасов превратившихся в один огромный, бесконечный карнавал. Узри диковинки расположенных там базаров – признаюсь, я и сама хотела бы попасть туда, хотя бы на несколько дней… Увы, услышав об этом месте, Саншайн выпросила у меня отпуск – впервые за несколько лет – и укатила туда вместе с семьей».

— «Надеюсь, она не забудет о том, что ей полагается замещать тебя только лишь во дворце, но никак не на отдыхе?» — насмешливо фыркнула Луна. Идею о том, чтобы заменить себя кем-то еще Принцесса Ночи восприняла в штыки, целую неделю скрываясь, и дуясь на шутливое предложение сестры. Я слышала от служанок, что Селестия потом долго и искренне извинялась… Хотя подробности мне сообщить отказались, возбудив тем самым нешуточный интерес – «Смотри, сестра, как бы не поползли по Эквестрии слухи, что пока страна, напрягая все силы, пытается выбраться из дипломатического кризиса, задыхаясь в торговом эмбарго, что объявили заморские страны, ее правительница расслабляет свой круп на далеких островах, в обнимку с тортиком и пинья-коладой».

— «Тортик! Коктейли!» — неиллюзорно расстроилась принцесса, шмыгнув носом от избытка обуревавших ее чувств – «Решено! Как только Бугссоны вернуться из круиза, Саншайн останется тут за главную! А мы…».

— «Не боишься оставить ее со Скраппи?» — иронично вздернула бровь сидевшая рядом мать – «Представь себе заголовки – «Принцессу снимали с гардины, куда она удрала, спасаясь от своего верного Легата Легиона». Признаюсь, еще неизвестно, какой из этих слухов будет хуже».

— «Эй! Я это слышала!».

— «Неважно!» — с поразившей меня категоричностью махнула копытом ее сестра – «Грубо говоря, плевать! Трижды плевать! Я хочу в отпуск! Я и ты, Лу. Только я и ты. Ну, может быть, Скраппи, чтобы мы не слишком заскучали, валяясь под пальмами. Она будет втирать нам в спины кокосовое масло, пока мы будем загорать, попивая коктейли, а малыши – носиться вокруг, бегая за крабами, или строить замки из песка».

— «Ага. Мои копыта нежно проходятся по вашим спинам, втирая в них ароматные масла, заставляющие шкуру блестеть и нагреваться под жарким тропическим солнцем. Умело массируя шерсть, обильно умащенную благовониями, они спускаются все ниже и ниже…» — аликорны, как по команде, прикрыли глаза, целиком растворившись в мечтах, которые рисовал им мой вкрадчивый голос – «… а потом, изо всех сил, лупят вас полотенцем по попе, с криком «Подъем, Ваши Высочества! Прибыли послы из далеких стран, и ждут Вас на чашечку чаю!». Ух-хахахахахаха!».

— «Нет, пожалуй, обойдемся без милой четы Раг» — вздрогнула Селестия, похоже, наяву узрев нарисованную мной картину этого «отдыха».

— «Воистину!» — каркнула Луна, колыхнув своим дыханием мою гриву – «Сим Мы повелеваем – «Под страхом изгнания, запретить нашим подданным, носящим фамилию Раг, или приравненным к ним, иль имеющим с вышеозначенными Рагами родство, пусть даже и дальнее, отдыхать вместе с коронованными повелительницами Эквестрии на тропических островах!». Дата, подпись!».

— «Ну, вот и накрылся мой отпуск!» — притворно расстроилась я, не совсем понимая, зачем это повелительницам вдруг понадобилось выгонять меня из Кантерлота, причем не особенно этого и скрывая. Конечно, быть может, это я поумнела, легко и непринужденно догадываясь, что именно скрывалось за словами принцесс, однако я очень и очень в этом сомневалась, уже имея возможность не раз убедиться, как тонко порою играет повелительница света. С другой стороны, я могла быть настолько непроходимо и неизлечимо тупой, что мне буквально разжевывали прописные истины, оставаясь при этом в рамках приличий, и делая все для того, чтобы я решила, что сама догадалась о «скрытом» послании, стоявшим за словами принцесс.

«Оххх, ну почему все так сложно, а? Нельзя, что ли, просто сказать мне «Иди туда, и сделай вот это!». Нет, нужно мудрствовать, нужно устраивать сцены! Нет, целые представления!».

«А ТЫ РАЗОЗЛИШЬСЯ. ОПЯТЬ».

«А вот и ничего подобного! Хочешь пари? Посмотрим, что скажет Луна!».

— «И в самом деле, сестра. Пожалуй, им стоит отдохнуть, и вояж по стране благотворно скажется на их здоровье, а перемена мест даст пищу для ума» — не разочаровала меня мать, с задумчивым видом обозревая мою фигурку, по-прежнему лежащую возле ее копыт – «Семейный отдых – что может быть лучше для молодой четы? Вернувшись в Кантерлот, возьми детей, супруга, дочь моя, и приготовься к путешествию – быть может, Филлидельфия возбудит твой интерес?».

«Вот видишь?! Ей даже Графита для меня не жалко, лишь бы я свалила поскорей!».

«НЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО!».

— «Ммм…» — я сделала вид, что заинтересовалась. Куда же эти интриганки попытаются меня загнать? И почему именно сейчас?

— «Но если это слишком близко или обыденно для тебя, вы можете прокатиться на поезде. Куда-нибудь на восток» — предложила Селестия, в напускной задумчивости проводя краем крыла по моему подбородку, груди, и понемногу подбираясь к животу – «Прости, если мы вмешиваемся не в свое дело, но нам с Луной кажется, что если мы с тобой теперь не чужие друг другу и можем, пусть и с натяжкой, считаться одной семьей, то и мы могли бы принять участие в вашем путешествии… Хотя бы обсудив с тобой его маршрут. Еще раз прости, если я кажусь тебе слишком назойливой – признаться, у меня не было этого опыта уже… Давно, скажем так».

— «Опыта? Семейного опыта?» — не подумав, ляпнула я. Перо, щекотавшее мой живот, едва заметно дрогнуло, и отстранилось – «Ой. Прости».

— «Все в порядке, малышка» — на морде Селестии вновь появилась ее привычная и, можно сказать, повседневная маска доброжелательного внимания – «Итак, как ты думаешь, что это будет? Филлидельфия? Нью Сэддл? Дербишир? Или Троттингем – город из красного кирпича, с его знаменитой Научной Коллегией?».

— «И кучей грифонов в придачу?» — иронично фыркнула я, нисколько на этот раз не смутившись. После того памятного случая, по сути, положившего начало той краткосрочной войне, которую пони отчего-то называли Северной, я косо смотрела на любых представителей пернатых, не имеющих копыт – «Нет уж, знаете ли! Представляете, какой у них будет праздник, если им удастся получить в свои лапы Мясника Дарккроушаттена, вместе с семейством? Наверняка гулянья будут всенародными, и продолжаться не менее месяца кряду!».

— «Ты не совсем справедлива к этому народу» — возразила мне принцесса, переводя взгляд на светлеющие небеса – «Но я осознаю твою заботу и опасения. Тогда… Признаться, я даже и не знаю…».

— «Сталлионград?» — тихонько пробормотала я, внимательно следя за выражением на мордах коронованных сестер. Реакции не последовало и это заставило меня исполниться самых черных подозрений – «Остается только Сталлионград. Ну и зачем же я понадобилась в этом городе моим повелительницам?».

Принцессы молчали.

— «Эй, ну я же не настолько тупая» — я попыталась было пошутить, постаравшись прервать затянувшуюся игру в гляделки. Аликорны молчали, разглядывая друг друга, словно видели в первый раз, и из-за этого мне становилось очень и очень неуютно – «Мммм… Я опять сказала что-нибудь не то?».

— «Нет, ты права» — наконец, откликнулась Селестия – «Как интересно, моя дорогая, складывается практически каждый наш разговор, не находишь? Мне казалось, что в этом мире мало что может меня удивить, что каждый пони, которого я вижу, вписывается в один из шаблонов, и начиная разговор, я уже предвижу его начало, развитие и окончание. Я даже придумала названия для каждого из этих отрезков, играя с ними, словно с морскими ракушками и камнями, обточенными дыханием волн, нанизывая разговор, словно ожерелье — прекрасное или безобразное, поразительное или совершенно обыденное».

— «И только я не вписываюсь в эту схему?» — негромко поинтересовалась я, во все глаза глядя на нависавших надо мной принцесс. Ожидая откровения – и опасаясь его.

— «И только ты рвешь в клочья самую нить разговора» — помолчав, мягко улыбнулась богиня, заставив меня сжаться на вмиг показавшимся холодным полу – «Обрывки фраз и бусины слов разлетаются вокруг, подскакивают, и прыгая, превращаются в удивительный дождь, капли которого падают прямо в небо. И мы падаем вместе с ними, не зная, где закончится этот полет. Удивительно, не так ли, сестра?».

— «Простите меня еще раз. Я знаю, что не самая лучшая пони» — неловко поднявшись, я похромала к выходу из покоев, потирая набитые шишки на голове – «И не самый лучший собеседник. Вон, даже Твайлайт не может меня понять, пока не напьется. В общем, я уже ухожу, и завтра поеду в Мейнхеттен. Но я все же боюсь, что вас разочарую в роли посла – пусть даже и в Сталлионград».

— «Скраппи, ты молодец» — я остановилась, взглянув на сидящих у балконной двери принцесс. Селестия обернулась, серьезно взглянув мне в глаза – пронзительно, как это умела лишь она одна. Даже у ее сестры взгляд был немного мягче, пусть он и мог становиться абсолютно ледяным — «Поверь мне, я знаю, что переговоры – не твой конек. Ты посчитала, быть может, что довольно ловко выкрутилась во время нашего разговора, но с точки зрения риторики и дипломатии – сложного искусства переговоров и компромиссов — ты действовала очень грубо, топорно, и не привела ни одного действительно стоящего аргумента… За исключением единственного — ты была права, когда говорила, что перестанешь быть сама собой, если начнешь изображать из себя кого-то другого. И это была самая правильная твоя мысль. Ты говорила искренне, и именно это по-прежнему привлекает к тебе пони. Твоя искренность и вера в то, что ты говоришь. В то, что ты делаешь».

— «Да, я знаю» — развернувшись, я подошла к принцессам. Древний уже утихомирился, и я вновь ощутила тревогу, разлившуюся по мне от одного только ощущения присутствия рядом со мной белоснежной принцессы – «Я не устану просить прощения у тебя… У вас обеих за то, что prosrala все то, что вы пытались в меня вложить. Спустила в трубу всю красоту этого тела. Потеряла способность нравиться пони, быть для них привлекательной и даже очаровательной. Перестала быть для них объектом чувств и желаний. Я потеряла все это, и я виновата перед вами».

— «Нет, ты не потеряла. Ты изменилась» — ласково потрепав меня крылом по голове, возразила мне Луна. Селестия лишь покивала, всем своим видом выражая согласие со словами сестры – «Из объекта желания, из юной и свежей кобылки, ты превратилась в молодую кобылицу, и приобрела множество новых черт, которые по-прежнему привлекают к тебе пони. Разве ты не заметила, как изменился твой круг знакомств? Как тянутся к тебе земнопони, пегасы и единороги? И главное, кто именно эти пони».

— «Ну да, единорогов теперь среди них большинство…» — пошутила я, неловко улыбаясь нежданной похвале – «Но это не делает меня матерой переговорщицей или ловким послом».

— «Не пытайся изображать дипломата» — посоветовала мне солнечная принцесса – «Будь искренней, и пони это поймут. Я обещаю, что по возвращении из Мейнхеттена тебя не будет ждать какое-то конкретное задание, ведь у нас с Луной есть для тебя всего лишь маленькая просьба. Исполнить ее или нет – решать тебе. Но поверь, никто и не собирается использовать тебя, или вынуждать переступать через себя, заставляя быть тем, кем ты не являешься. Отправляйся к детям и не тревожься – с завтрашнего дня тебя ждут интересные, хотя и трудные дела. И помни – пусть ты отвергла предложенный, предначертанный тебе путь, ты всегда будешь для нас нашей маленькой Скраппи – той, что появилась на свет из желания и любви. Желания одной глупой и старой кобылы воссоединиться с любимой сестрой, ее лучиком света посреди бесконечного мрака веков».

* * *

— «Значит, уезжаешь?».

— «Да. Нужно разобраться с геморроем в мейнхеттенском лагере, поэтому, сам понимаешь…».

— «Понимаю» — похоже, супруг не был сильно расстроен, что заставило самые нехорошие подозрения вновь всплыть у меня в голове. С одной стороны, это могли быть просто слухи, но даже они не рождаются на пустом месте, а раз за разом звучащие вокруг пегасьи шепотки вычерпывали до дна все мое самообладание, и мне стоило немалых трудов спокойно реагировать на тут и там всплывавшую в разговоре одну и ту же тему, словно все пегасье племя, сговорившись, решило вывести меня из себя.

Слухи, вот уже месяц считавшиеся «горячей новостью» у крылатых сплетников, гласили, что у нового ликтора Принцессы Ночи появилась очередная подруга.

Конечно, подобные слухи курсировали и раньше – ну как же, такой жеребчина, и вдруг – однолюб? Невозможно! И пегасье племя, как сговорившись, принялось придумывать этому оправдания – от несвоевременного купания в холодной воде или полученной на службе травмы, до более экзотических вариантов, в которых принимали участие самые странные пони, часть из которых, насколько я знала, в этот момент пребывали в совершенно других местах и были отделены от моего черного муженька сотнями километров пути. А остальные, при этом, находились у меня на виду, и явно не могли совершать никаких поползновений в сторону моего супруга. Так что большую часть времени я относилась со спокойной иронией к этим влажным кобыльим мечтам, задаваясь вопросом, как скоро я сорвусь и потреплю кому-нибудь гриву, выдрав ее по волоскам за распространение слухов, порочащих мою семью. Однако данный шепоток заставил меня встряхнуться, и обвести недобрым, ревнивым взглядом всех, с кем Графит встречался по службе, и теоретически, мог встретиться даже по пути в тронный зал. Игнорировавшие меня сородичи из Клаудсдейла и Лас-Пегасуса вполне могли решиться на подобный ход, стремясь укрепить свои позиции при дворе, а о крылатых соблазнительницах, способных одним движением бедер выжать досуха даже бизона, говорили как о чем-то совершенно реальном, как и о курсах, на которые стремилась попасть каждая уважающая себя пегаска, имеющая планы на семейную жизнь в табуне.

Интересно, а кто-нибудь из моих подчиненных уже посещал эти занятия? Ну не к матери же мне с этими вопросами идти…

«ПОЧЕМУ ЖЕ?».

«Молчал бы, извращуга! Не приведи богини, Селестия узнает, что ты пялился на ее круп – не сносить нам головы!».

«БРОСЬ…» — однако на этот раз, в голосе Древнего не было должной уверенности.

«Ага, проняло?» — мысленно хмыкнула я, по очереди обнимая Графита, Бабулю с Дедом, и чмокнув на прощание веселящихся детей, направляясь к станции, где уже пыхтел, разводя пары, паровоз, притащивший за собой вереницу из девяти вагонов. Наш разросшийся городок, наконец, получил свой собственный поезд – конечно же, не сам паровоз и десяток вагонов, которые местные жители убирали бы за ненадобностью в сарай, а всего лишь свое название и время, прочно вошедшие в расписание южной ветки эквестрийских железных дорог, в котором наша станция превратилась в полноценную остановку, длившуюся почти четверть часа. Несмотря на столь очевидное признание нашего городка, паровозы, бегавшие по этому отрезку пути, были по-прежнему небольшими, с коротким паровым котлом, воронкообразной трубой и вечно отсутствующим тендером – в общем, одними из тех трудяг «два-два-ноль», что все еще бороздили просторы Эквестрии, из последних сил удерживая свои позиции под напором новых локомотивов, рожденных гением сталлионградских мастеров. Одним из недостатков этих небольших паровозов было отсутствие дополнительного вагона-тендера для хранения запасов воды и угля, на место которого паровозные компании нередко цепляли дешевый открытый вагон для провоза небогатых пассажиров и клади, больше походивший на маленький загон для скота, и что, как я слышала, нередко становилось причиной остановок паровозов прямо посередине пути. Судя по рассказам Твайлайт, это приключилось и с моими подругами несколько лет назад, застрявшими где-то в прериях Мягкого Запада, недалеко от Эпплузы, однако, по рассказам Твайлайт, машинистам удалось довести поезд до станции без посторонней помощи, просто впрягшись впереди него в постромки. Вот ведь забавный народец, эти пони! И зачем им тогда, скажите на милость, сам паровоз?

Свистнув, розовый паровозик уверенно набрал свой ход, и громко пыхтя потащил девять разноцветных вагончиков на запад, словно пытаясь догнать заходящее солнце, уже обдиравшее свои бока о вершины Дракенриджских гор. Первые вагоны были спальными – путешественникам предстояло одолеть немало миль, прежде чем прошмыгнувший у ног каменных исполинов состав достигнет, наконец, гостеприимной низменности у берегов внутреннего моря, прогрохотав по Серебряному Мосту – и именно в одном из них я поселилась, валяясь в свое удовольствие в уютной спальной нише, мгновенно влюбившись в потрепанные, но все еще свежие занавесочки на толстой трубе карниза, незамысловатую роспись на сосновых, слегка отлакированных досках, плоские бронзовые плафоны на потолке – похоже, создатели задумывали оснастить вагон лампами из светящихся кристаллов, но прижимистые владельцы натыкали по всему проходу керосиновых ламп, и сухо щелкнувший светильник не зажегся, негромко скрипнув под моим копытом, словно извиняясь за жадность дорожников. Свои седельные сумки я поставила рядом с собой, на протяжении всего пути ловя на себе недоуменные взгляды соседей – багажный вагон, как и его крыша, были полупусты, и окружавшие меня пони, по-видимому, недоумевали, зачем мне переть с собой свою кладь, словно опасаясь, что меня непременно ограбят или обворуют, украв дорогие моему сердцу мешочки.

И наверное, это было то, за что я так полюбила этот мир – мир, в котором воровство было не нормой, а исключением.

Зачем же я ехала в этот далекий город на западе? Вопрос был прост, и одновременно, довольно сложен. Осознание того, что Легион неимоверно распух, и теперь насчитывает три тысячи пони, опустилось на мою спину подобно мешку камней – я прекрасно помнила времена, когда считала, что с полусотней смогу понемногу увеличить созданный мной отряд до размеров батальона, не более, но теперь я начала понимать, что все разработанные мной варианты действий, все «планы пожара на случай эвакуации», грубо говоря, можно спустить в унитаз. Три тысячи пони, не считая обслуживающего персонала, которым, словно жирком, пришлось обрасти Легиону, и приемом на службу которых занималась не я! Вот уж воистину, хочешь рассмешить богинь – расскажи им о своих планах!

Когда-то я декларировала в своих письменных рассуждениях, нацарапанных по просьбе принцесс, что смогу обойтись парой батальонов, но с течением времени пришло понимание того, что прикидки и расчеты на лету хороши при прополке сорняков и планировании отдыха, но никак не при определении размеров подразделения, которым ты собралась командовать. Была ли в этом виновата я одна, или не обошлось и без командора, старательно занижавшего в разговорах численность эквестрийских войск, а также извечной белоснежной интриганки, с легкой подачи которой вся справочная информация о Гвардии напоминала скорее рекламные проспекты, нежели серьезные, объективные труды. Конечно, наш полк явно не был крупнейшим соединением в Эквестрии, но похоже, что столь крупные соединения практиковались в этом мире лишь для решающих сражений, а в остальное время, вся тяжесть войны и конфликтов ложилась на плечи гораздо меньших подразделений, равных по численности ротам и батальонам. По крайней мере, это было то, что я поняла после долгого совещания в новом Генеральном Штабе. И теперь, мне приходилось расплачиваться за отсутствие четкого плана на случай, если мне придется взять на себя ответственность за что-то более крупное, нежели кучка преданных мне солдат.

Но кто же мог подумать, что не имеющая ни малейшего отношения к армии пегаска вдруг встанет во главе целого полка?

— «Можно подумать, я об этом просила!» — буркнула я себе под нос, утыкаясь носом в очередную папку. Увеличение штата потребовало налаживания адекватного документооборота, но к счастью эта проблема решилась без моего участия, силой моей малышки Черри. Умненькая кобыла легко справилась с валом бумажной работы, и вскоре после моего прибытия из Обители, соседняя комната присоединилась к нашему кабинету, став своеобразным хранилищем нужных документов и бумаг. Снабдивший меня папками фрументарий был краток и лаконичен в своем описании происходящего, и теперь, во время поездки, я понемногу начала понимать, какая непростая проблема приближалась ко мне с каждым покачиванием вагона, с каждым перестуком колес.

О том, что в мейнхеттенском лагере творилось что-то недоброе, я поняла довольно быстро – из отчетов, вываленных мне на стол. Сперва зацепившись взглядом за один из них, потом за другой, а вскоре уже организовала себе целую подборку рапортов, сообщений и докладных записок на имя командующего Винда о дисциплинарных взысканиях, применяемых к тому или иному пегасу. Большая часть крылатых легионеров, за исключением части Первой и Второй кентурий, была сосредоточенна на западе Эквестрии – именно там, где, по моему замыслу, пегасы могли бы без помех постигать нелегкую науку воздушного боя, под присмотром инструкторов, на которых расщедрился однажды командор. Конечно, я понимала, что в первую очередь интересует Вайт Шилда, и была уверена, что это не только и не столько тренировки, но как это покажется ни странным, нисколько не обиделась, прекрасно понимая, что он, как командующий эквестрийскими войсками, просто обязан знать о том, что именно делает тысяча с лишним пегасов, собранная в одном месте, и вооруженная до зубов. Задумка была неплохой, но поморщив свой лоб над бумагами, я очень быстро поняла, что между строк сухих и формальных отчетов, на меня все яснее глядит заскорузлый, покрытый репьями и мухами, непривлекательный конский круп.

Поезд дернулся, и десяток страниц соскользнули с подушки. Я лишь покивала собственным мыслям, мельком просмотрев лежавший под ними документ. Судя по отчетам Черри, в мейнхеттенский лагерь поступало не больше разнообразных расходных материалов, чем обычно. Что ж, хорошо. А как тогда это соотнести с этими рапортами о дисциплинарных взысканиях, сиречь, наказаниях по попе палками и плетьми? Насколько я помнила из своего «отдыха» в Обители Кошмаров, длинные ременные плетки инструкторов редко когда отдыхали без дела, и если помножить одно на другое, то в этот лагерь должны были отправить уже несколько вагонов гибких осиновых прутьев… Что ж, выходит, все так и осталось на бумаге.

Вздохнув, я перевернула страницу, впиваясь взглядом в примитивные, черно-белые фотографии своих будущих подопечных. Похоже, что Фрут подобрал мне самых отчаянных хулиганов, но я решила не торопиться и разобраться с делами на месте, памятуя о том, что за самыми узколобыми и одаренными силой зачинщиками беспорядков обязательно стоит чья-нибудь неприметная фигура. Конечно, среди пегасов такой номер вряд ли бы прошел, но кто знает, кто знает… Поев, я вновь вернулась на место, и продолжила вглядываться в досье. Фотокарточка, метка, цвет шкуры и гривы. Фотокарточка, метка, цвет…

«ОХ И РОЖА У ТЕБЯ, ШАРАПОВ».

«Да уж. Наверняка задумчивая и может быть, даже одухотворенная» — я и впрямь почувствовала себя опером, просматривающим последние сводки по убежавшим, условно-досрочно освобожденным, и наконец-то севшим преступникам. Вздохнув, я покидала обратно в папку неприятно шуршащие документы, и вытянулась в своей спальной нише, бездумно глядя в окно. Да, похоже, принцесса все-таки была права и импровизации получаются у меня лучше, чем проработка и воплощение в жизнь долгосрочных планов. Наверняка это влияние одного старого и вредного духа, любителя выпить, и поподглядывать за крупами, на которые даже смотреть-то нельзя! Пролетавшие мимо холмы то отступали, открывая взгляду возвышавшиеся у горизонта горы, то вновь скрывали их своими зелеными спинами, когда поезд нырял в очередную лощину. Говорят, где-то там, неподалеку от гор, спешно строят еще одну ветку железной дороги, которая свяжет Мейнхеттен и Кантерлот, отвечая всем требованиям больших городов – компании реагируют на возросшие потребности в перевозках крупных и тяжелых грузов, которые невыгодно тащить по земле или воздуху. А интересно, может мне и впрямь, с помощью Фанси Пантса, организовать свое воздушное такси? Перевозки на летающих повозках, быстро и не слишком дорого, должны были бы заинтересовать богатых пони как в столице, так и в городе на побережье, однако что-то подсказывало мне, что на этом деле быстро не наживешься. С другой стороны, мои обязанности как Легата вряд ли позволят мне уделять много времени собственной компании, и тогда – прощай, мое воздушное такси, которое прикарманит кто-нибудь другой. Древний был со мной абсолютно согласен, подкидывая мне запомненные заголовки статей о «честном отъеме бизнеса», процветавшего в обществе людей. Достаточно было создать дефицит наличности, демпинговать, уводя клиентуру, замучить многочисленными проверками – и готово дело, ушлый делец получал свою фирмочку или фирму почти за бесценок. А уж если делец был грязным…

«НЕ БОЙСЯ. Я РЯДОМ».

— «Я знаю. И спасибо тебе» — прошептала я, глядя в темнеющее окно. Утомившиеся за день пони понемногу расходились, устраиваясь на койках, и лишь самые стойкие продолжали неспешную беседу, оставшись за столиками вагона-ресторана. Мне повезло, и на поезде вместе с нами ехало всего несколько детей, веселой и очень горластой стайкой проскакавших куда-то в начало состава. Бедные пассажиры их спального вагона… Я понадеялась, что очень нервных среди них нет.

«Спасибо тебе. И знаешь? Я найду тебя» — задернув шторки, я протянула копыто, выключая тихонько шипевшую керосинку – «Обещаю тебе, что найду тебя там, посреди этого черного моря».

«Я ЗНАЮ, СКРАППИ» — в голосе Древнего слышалась печаль и надежда, которые, я ощущала, он изо всех сил подавлял, стараясь не выдать мне своего сокровенного чувства. Напрасно, конечно же. Прижав передние ноги к груди, я уткнулась в подушку, глядя на проплывавшие мимо тени сквозь щелочку в занавесках, и стараясь не разреветься, боясь потревожить других. Но еще больше я боялась огорчить свою половинку души – своего друга, советчика и соучастника всей нашей короткой жизни. Того, кто стал мной, пусть даже и наполовину.

Утомившись, я так и уснула, до самого конца ощущая на себе теплую, невесомую руку, гладившую меня по шее, скользя бесплотными пальцами по прядям черно-белой гривы, заплетенной в залихватские косички.

* * *

— «Ого!».

«АГА».

Задрав головы, мы разглядывали сотворенное чьими-то умелыми копытами ущелье, в котором я оказалась сделав один-единственный шаг из здания вокзала – скромненького, по сравнению со стеклянными павильонами его кантерлотского собрата. Узкие и высокие, не выше шести-семи этажей, жилые здания протянулись как по линейке, формируя стены гигантского лабиринта, в котором тут и там возвышались громады местных «небоскребов», поднимавшиеся – страшно подумать! – на целых тридцать этажей в высоту. Оглянувшись, я прислушалась к доносившемуся из здания вокзала ритмичному шуму – похоже, мой сюрприз только что прибыл на место, всего на пару часов отстав от нашего старенького паровоза. Впрочем, это было неудивительно — судя по огромной струе иссиня-черного дыма, поднявшейся над вокзалом, прибывший локомотив вышел из ворот отнюдь не эквестрийских заводов, а его пронзительный свист мигом воскресил в моей памяти одного алого жеребца, увлеченного дирижаблями и паровозами. Как там его звали? Не помню, спросила ли я его, что значила в его имени буква «А.»…

Промаявшись пару часов у вокзала, я поняла, что встречать меня никто не собирался. Конечно, это было не критично, да и не очень обидно, но как говорится, все одно к одному… Уже это говорило о многом. Если назначенному ответственным офицеру приходится употребить столько времени сил для наведения порядка во вверенном ему подразделении, что он даже забывает о встрече командира, о которой ему было доложено еще несколько дней назад – это подразделение пора разгонять, или как минимум, хорошенько проредить, сменив офицерский состав и изолировав зачинщиков беспорядков.

Вздохнув, я задрала голову к небу, еще раз обозрев края искусственного каньона, на стены которого мы с Древним таращились все эти часы. Признаться, увиденное поражало, особенно после жизни в считавшемся захолустьем Понивилле и неспешном, размеренном Кантерлоте, на фоне Мейнхеттена казавшимися музеями под открытым небом. Город на побережье отличался от остальных городов – с первого взгляда было ясно, что пони живут в нем для того, чтобы работать и только работать, не отвлекаясь на мелочи жизни. Это просвечивало через окна, лишенные занавесок, глядело фасадами пяти и семиэтажных домов, из которых состояли стены искусственного лабиринта улиц, лишенных деревьев и травы. Редкие растения в кадках, выставленные на всеобщее обозрение, словно предметы гордости владельцев многочисленных заведений, блестели восковым глянцем, словно искусственные цветы – красивые, но абсолютно мертвые.

«Мейнхеттенцы ценят лишь ту красоту, которую можно положить в седельную сумку» — пошутил в поезде один из пассажиров, но теперь, при взгляде на тяжеловесные украшения фасадов домов, многочисленные магазины, пестревшие вывесками «Распродажа!» и «Скидки!», на толпы пони, словно река, несущиеся по прямым и широким улицам города, я почему-то уверовала в истинность этих слов. Быть может, и не вкладывая в них какого-то оскорбительного подтекста. В городе, где все вращается, мигает и не останавливается ни на миг, словно огромный рекламный стенд на крыше высокого дома, должно быть, сложно выкроить минутку хотя бы на то, чтобы сполна насладиться чем-то прекрасным. Вот и вошли в моду у местных пони такие вот «карманные чудеса» — короткие встречи, короткие разговоры, скоротечные выставки и большие музеи «Все в одном месте». Конечно, эта мысль все равно отдавала душком утилитаризма, но с другой стороны…

«Да, дружище, ты прав. Смешно, когда о прекрасном рассуждает та, кто считает вино испорченным виноградным соком».

— «Легат! Я здесь!».

— «Вижу, вижу. Не ори».

Чем дальше, тем больше мне не нравился этот город. В отличие от Кантерлота, улицы Мейнхеттена имели нормальные тротуары, хотя расположенная между ними брусчатая мостовая сразу же не понравилась моим копытам – казалось, что я все время куда-то соскальзываю, а стоит мне наступить между камней, как моя нога тотчас же сломается, разлетится и мгновенно отсохнет, пораженная неведомой болезнью. Судя по высокомерно-насмешливым взглядам прохожих, подобное здесь видели уже не раз, а на мои испуганные зигзаги, которые я выписывала между грохочущими туда и сюда каретами собралась поглазеть небольшая толпа. Привыкнув к размеренному, неспешному течению жизни в Кантерлоте и Понивилле, я была не готова ни к левостороннему движению возле вокзала[4], ни к снующим туда и сюда экипажам, ни к громким, злым окрикам и гудению допотопных клаксонов, установленных на оглоблях такси. Метнувшись туда и сюда, я завиляла между грохочущими каретами, даже не пожелавшими остановиться, пока, наконец, не выскочила на другую сторону улицы, ощущая себя полной дурой под откровенно насмешливыми взглядами прохожих. Подскакавшая кобыла осторожно прикоснулась ко мне крылом, словно рассчитывая, что я рассыплюсь от одного только ее прикосновения, а когда этого не случилась, непритворно расстроилась. Интересно, и почему?

«ДУМАЛА, ЗАДАВЯТ».

«Угу. Надо будет узнать, не написан ли у нее для меня некролог – так, на всякий случай».

— «Легат!».

— «Не ори на ухо, ладно?» — отдышавшись, я встряхнулась, сбрасывая со своей спины крыло рыжей пегаски. «Блуми Нэтл, двадцать шесть лет. Седьмая кобыла в табуне. Одна неудачная беременность. С родственниками не общается. Опцион Хая Винда, примипила Легиона» — услужливо подсказала мне память. Оказывается, не зря я читала в поезде все эти досье, ох как не зря, и теперь быстро поняла, кто попался мне на встречу. Что ж, посмотрим, что это за чудо оставил тут вместо меня Хай.

— «Итак, опцион…» — поправив перекрутившиеся на боках сумки, я оценивающе оглядела стоявшую передо мной кобылу, отметив как отсутствие положенного по уставу доспеха, так и прилизанную, красную гриву – похоже, в этом году были в моде стрижки в стиле «Длинный боб с челкой», что заставило меня покоситься на свои лохматившиеся косички. Судя по сверкнувшим глазам, кобыла заметила это, и в душе уже проклинала пятнистую ссучку, которая явно подметила, что подчиненная выглядит лучше, чем она, и поэтому непременно постарается сжить ее со света. Встав в обманчиво расслабленной позе, она по-уставному запрокинула голову, глядя куда-то поверх моей макушки, терпеливо ожидая продолжения моих слов. А вот хренушки – пауза затягивалась, и дождавшись, когда опцион переведет на меня взгляд серых глаз, я молча повела крыльями, изобразив молчаливое недоумение, и вновь уставилась на подчиненную.

— «Мэм?» — кажется, это ее проняло.

— «Не стой, как недоенная, опцион» — понимая, чего ждет стоящая передо мной кобыла, сварливо откликнулась я, решив немного подыграть этой пегаске. Если верить досье Фрута, с ней можно было иметь дело, и пусть даже она и не дослужилась до звания сержанта в Гвардии, мой фрументарий счел ее «перспективным материалом», намекая на то, что с ней придется поработать, прежде чем вводить в круг доверенных пони, которых я старалась распределить на ключевые посты – «Веди, а заодно и доложи, почему твой Легат вынуждена околачиваться, словно bomg, возле вокзала, а потом – рисковать своей жизнью, уворачиваясь от грохочущих деревянных монстров, бросавшихся на нее, словно древесные гончие».

— «Да, мэм!» — взмахнув крыльями, пегаска поднялась в воздух, но тут же приземлилась, услышав мое недовольное ворчание, и с удивлением уставилась на меня – «Мэм?».

— «Нэтл, мы полетим пешком» — терпеливо объяснила я, отталкивая плечом скакавшего мне навстречу гражданина. Спешивший куда-то жеребец пошатнулся, и едва не грохнулся, звонко заколотив копытами по тротуару в попытках удержать равновесие, однако даже не остановился, ограничившись лишь злобным, царапнувшим меня взглядом. Мотнув головой, я двинулась вперед, продираясь сквозь толпу, с перекошенными мордами спешившую перейти дорогу на ближайшем перекрестке. Забавно, но ни о какой разметке или дорожных знаках и речи не шло – пони просто вставали на дыбы, заполошно размахивая передними ногами, после чего стремительно бросались вперед, перебегая дорогу перед грохочущими туда и сюда экипажами, впряженные в оглобли которых трудяги-земнопони неистово терзали зубами мотающиеся у них перед носом рожки, оглашая улицы сердитым, гнусавым ревом клаксонов. Выбравшись из запрудившей тротуар толпы спешащих куда-то пони, я оглянулась на провожатую, висящую над моей головой.

— «Так куда нам, Нэтл?».

— «На восток, до выхода из города».

— «Эммм…».

— «Прошу за мной… Мэм. Быть может, будет лучше взять коляску? Идти придется далеко».

— «Веди» — вздохнув, я двинулась за приземлившейся пегаской. Неодобрительно поджавшая губы кобыла вздохнула, и торопливо, как все мейнхеттенцы, потрусила вперед, забавно покачиваясь из стороны в сторону. Двинувшись за ней, я с интересом пригляделась к ее ногам, негромко цокавшим по асфальту – что-то в ее походке меня настораживало, что-то было крайне необычным. Что-то…

— «Ого. Слушай, опцион, ты это самое… Inokhodets?[5]».

— «Мэм! Разрешите говорить открыто?» — резко остановившись, кобыла повернулась ко мне, самым неуставным образом уставившись мне в глаза. На морде пегаски было нарисовано самое настоящее отвращение – похоже, она ждала моего вопроса, и даже если и не поняла произнесенного по-сталлионградски последнего слова, то явно догадалась, о чем идет речь – «Да, я хожу и бегаю вот так, причем с рождения. Да, можете считать, что это неестественно. Но если вы считаете, что сможете надо мной поржать, или заявите, что я плохой гвардеец…».

— «То что?» — с интересом уставилась я на тяжело дышавшую передо мной кобылу – «Я что, обидела тебя? Или решила над тобой поржать, как ты только что заявила? Я лишь поинтересовалась, как это тебе так ловко удается переставлять ноги, и не упасть. Признаюсь, впервые вижу такую побежку…».

— «С этой «побежкой» я уделаю вас даже на земле… Мэм!».

— «Идет!» — похоже, Нэтл решила оправдать свое имя, попытавшись меня осадить, и продемонстрировав колючий и принципиальный характер[6]. Однако, намаявшись от безделья в трясущемся поезде, я была не против размять косточки, и с готовностью ухватилось за предложенное мне соревнование – «Стартуй! Я буду рядом».

— «Постарайтесь не отстать от меня, мэм…» — пригнувшись для низкого старта, торжествующе заявила рыжая, тряхнув блестящими от лака волосами короткой стрижки. Змеившаяся по ее шее, коротенькая щеточка остриженной «под нолик» гривы, задорно блеснула на меня некрупным кристаллом какого-то украшения – «И не глотайте много пыли. Это… Не… Полезно!».

— «Как скажешь!» — громко выкрикнув последние три слова в стиле «На старт-внимание-марш!», пегаска, как наскипидаренная, рванула вперед, быстро скрывшись за углом дома. Непроизвольно взбрыкнув передними ногами, я рванула вслед за ней, на ходу подтягивая на груди ремешок шлейки, притянув к бокам увесистые сумки с вещами. Рыжая и впрямь оказалась хорошим бегуном – быстро разорвав дистанцию, она вышла на сосредоточенный, покачивающийся аллюр, разбавляя стук тысячи копыт своими необычными, двойными хлопками, впрочем, быстро дополнившимися торопливым, тройным перестуком моего галопа. Обернувшись, она вскинула брови, увидев, как я прорываюсь сквозь так не вовремя перебежавшую через дорогу толпу, и вновь увеличила скорость, спрыгнув с тротуара на широкую проезжую часть.

«А вот это ты зря…».

Хлопнув крыльями, я сиганула через нескольких пони разом, в прыжке, уже привычно долбанув копытами по стене дома, и помянув добрым словом старика Праул Шейда, рванулась вслед за Нэтл, несущейся между грохочущих экипажей. Кобылка вспотела, и приблизившись к ней, я не смогла удержаться от искушения, и вдруг, неожиданно даже для себя самой, лизнула красиво двигающееся бедро с забавной меткой в виде трех разноцветных крестов. Вздрогнув, пегаска запнулась и едва не навернулась на проезжую часть, и лишь вовремя подставленное плечо не дало ей оказаться под копытами и колесами очередного желтого экипажа, терзавшего позади нас свой клаксон.

— «Эй, вы что, с ума посходили что ли?!» — рявкнул гнедой земнопони, всеми четырьмя ногами тормозя накренившуюся карету, опасно нависшую над его спиной. Оглянувшись, мы синхронно взяли с места в галоп, и по запруженным улочкам города вновь раздался ритмичный перестук некованых копыт, почти терявшийся в звоне подков и грохоте деревянных колес.

«Интересно, и что им мешает нацепить на них резиновые шины?» — думала я, поспешая за рыжей пегаской. Несмотря ни на что, она оказалась отличной бегуньей, а ее размашистый аллюр, казалось, идеально подходил для долгого бега – выбежав на какую-то широкую улицу, которую я про себя окрестила хайвеем[7], она резво двинула вперед, соревнуясь в скорости с бегущими во весь опор рикшами-такси, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не отстать от огненно-рыжей резвушки – «С другой стороны, до этого не додумался и Сталлионград… Хотя шума там было явно меньше».

Не обращая внимания на грубые окрики и гудение клаксонов, мы неслись вперед. Мимо проплывали бесконечные дома, выкрашенные тусклыми, блеклыми красками – какими-то серыми и невзрачными, словно здания, одно за другим, покрывались густой, серой пылью, через которую просвечивали яркие лампы, освещавшие их нутро. Наверное, это были какие-то офисы или конторы – я сомневалась, что кто-нибудь в здравом уме решится жить в этом грохоте – но все-таки стоило бы уточнить… Хотя зачем? Я не собиралась оставаться тут дольше, чем нужно, практически ощущая всей своей шкурой инаковость этого места. Привыкнув к эквестрийской глубинке и неторопливому ритму столицы, я чувствовала себя щепкой, попавшей в водоворот, и вынужденной мчаться все быстрее и быстрее, что бы хотя бы не утонуть. Мое внимание привлекли многочисленные магазинчики и что-то, похожее на гаражи, над открытыми воротами которых торчало изображение одной или нескольких подков, но увы, уточнить, что же это такое, я не успела – город резко закончился, будто отрезанный ножом, и высокие, многоэтажные дома уступили место одноэтажному пригороду. Несмотря на то, что сам Мейнхеттен мало уступал Кантерлоту в размерах, вместе с этими районами, состоящими из пыльных, скучных улочек, заполненных множеством пони, он был едва ли не больше столицы, втиснутой в душащий ее камень белоснежных стен. Брусчатка мостовых и тротуаров сменилась обычной грунтовкой, заполненной пылящими туда и сюда многочисленными повозками – тяжелые сталлионградские монстры, о трех осях кряду, словно корабли, возвышались над рядами фургонов мелких дельцов и «индивидуальных предпринимателей», словно разноцветные рыбки, крутившихся перед тяжело гремевшими фурами[8], влекомыми четверками и даже шестерками сосредоточенных земнопони, сердито рявкавших на остальных перевозчиков, то и дело сующихся им под ноги. Похоже, конкуренция тут была лишена налета того общеэквеквестрийского шарма, что я видела до этого дня, и с трудом выбравшись на проселочную дорогу, я еще долго с содроганием вспоминала это «шоссе», наполненное гремящими монстрами.

Где-то впереди легко и свободно бежала Нэтл – вырвавшись из мешанины фургонов на уходившую в поля дорогу, она уловила привычный ей темп, и легко и непринужденно топотала десятком метров впереди. Взмокнув, мы быстро покрылись коркой из красноватой пыли, поднимавшейся с сухой проселочной дороги, ведущей куда-то в поля, и вывалив покрывшиеся пеной языки, неслись по пустынному проселку, то нырявшему в душные, звеневшие неумолчным скрипом кузнечиков плантации кукурузы, то возносились на пригорки, словно проплешины на старой шкуре возвышавшиеся между полей. Куда бы я не бросила взгляд, везде, словно недвижимое, сонное море, раскинулись равнины полей, перемежающиеся початками силосных башен и водонапорных баков, вознесенных над травами на суставчатых ногах деревянных ферм. Скакавшая впереди рыжуха, казалось, и не замечала окружавших нас неудобств, непринужденно отмахиваясь хвостом от атаковавших нас слепней, уже присоседившихся и к моему крупу – из-за многочисленных косичек, в которые вновь были заплетены моя грива и хвост, мне было гораздо сложнее противостоять напору докапывающихся до меня насекомых, и получив болезненный укус чуть пониже хвоста, я взбрыкнула, и пулей ломанулась вперед, едва ли не обойдя указывавшую мне путь подчиненную. Увидев мой маневр, она попыталась ускориться, и захрапев, вновь попыталась меня обойти, но я вовремя заметила ее поползновения, и немного сместилась, поставив ее перед выбором – совсем невежливо бортануть начальство, сердито пыхтевшее впереди, или очутиться в придорожной канаве, наполненной тухлой, воняющей тиной водой, из которой на окружающий мир таращились глупые глаза здоровенных, с копыто величиной, головастиков, провожавших нас пупырышками коричневых глаз. Недовольно зарычав, она посторонилась и попыталась обойти меня слева – негоднице-иноходцу было проще поддерживать постоянную скорость, в то время как я была вынуждена то и дело сменять свой бешеный галоп на тряскую, экономную рысь, давая отдых нагревшимся ногам. Клянусь, я наяву ощущала, как движется кровь между бешено работающих мышц, как колотится сердце, перекачивая литры крови в моем стремительно несущемся теле, но вместо нарастающей усталости я ощущала лишь тепло, разливавшееся по ногам, животу и спине, обжигающий жар скачки, сменявшийся влажным, густым теплом отдыха на рысях – как это было не похоже на ощущения, что помнил мой симбионт! Внимательно следивший за нашими скачками Древний откровенно веселился, вместе со мной наслаждаясь ощущениями молодой, стремительно несущейся вдаль лошадки, лишенной необходимости поддерживать в воздухе привыкшее к прямохождению тело, не забывая, впрочем, подтрунивать над двумя не самыми умными пегасками, едва встретившими друг друга и тотчас же затеявшими соревнование на выносливость и скорость. Воспользовавшись тем, что я отвлеклась на необычно приставучего овода, Нэтл обошла меня и вырвавшись вперед, увеличила скорость, раскачиваясь и мотая головой, словно летящий под гору, плюшевый ослик, однако далеко не ушла, и поскользнувшись, проехалась на задних ногах мимо поворота дороги, с которого выезжала двухколесная арба, груженая дурно пахнущими, жестяными и деревянными баками.

— «Эй, вы что, с крыши рухнули, что ли?» — похоже, эта фразочка, во всех ее вариантах, была у местных жителей любимой. Видимо, при всех своих достоинствах, у столь удобной и ненапряжной побежки Нэтл, которой та могла без особых проблем преодолевать довольно большие расстояния, был один существенный недостаток, который она, вольно или невольно, уже несколько раз демонстрировала, вырываясь вперед – неустойчивость на поворотах. Там, где мне было достаточно прыгнуть или сменить ногу, входя в очередной поворот, пегаска притормаживала едва ли не до шага, и лишь сменив направление, вновь принималась работать ногами. Подметив это, я уже не отставала, и расслабляясь на длинных прямых, быстро нагоняла ее на поворотах, с заносчивым фырканьем обходя замедлившуюся подчиненную.

Вот так вот играясь, мы и добрались до нашей цели – мейнхеттенского лагеря Легиона. Надо бы ему придумать название получше…

— «Фууууух!» — выскочив на пригорок, мы синхронно затормозили, широко расставляя все четыре ноги. Нэтл удалось-таки, обойдя меня на полкорпуса, вырваться вперед, хотя она, как и я, тяжело поводила боками. Оглянувшись назад, я оценила пройденное нами расстояние и не поверила своим глазам – увлекшись, мы пролетели не менее десятка километров, петляя сначала по городу, а потом – по бескрайним полям. Небоскребы Мейнхеттена маячили теперь где-то на горизонте, скрываясь за волнами горячего воздуха, словно видимые, осязаемые течения, искажающие пространство над раскаленными полями, наполненными неумолчными песнями стрекочущих кузнечиков. Теперь становилось понятно, почему техника развивалась настолько неохотно в этом полнящемся магией мире – кого заинтересует самобеглая повозка, требующая для нормального функционирования хорошую, без ухабов, дорогу, топливо и дорогое обслуживание, когда ты можешь промчаться вот так, с развевающейся гривой, спеша по полям, по лугам и дорожкам навстречу восходящему солнцу и ветру? Кажется, я несколько переоценила роль одной хитрой правительницы, подспудно подозревая ее в подавлении и торможении прогресса… Весело мотнув головой, я задорно ржанула, и весело уставилась на пыхтящую Нэтл, наворачивающую вокруг меня бесконечные круги.

— «Нельзя… Останавливаться… Резко…» — пропыхтела она на ходу – «Нужно ходить. Будет легче… Восстановить дыхание».

— «Мы будем выглядеть идиотками» — пытаясь отдышаться, буркнула я, глядя поверх ее спины на возвышавшийся перед нами холм. Дорога уходила вниз, в небольшой, поросший бурьяном овраг, и уже оттуда, мужественно карабкалась наверх, прямиком к воротам новенького лагеря, блестевшего свежевыструганными досками забора.

«МДААААА…».

«Согласна» — мысленно произнесла я, забыв о дыхании, его восстановлении и прочей ерунде, занимавшей кружившую рядом пегаску. Какой там лагерь? Какой в задницу Легион? Стоявшее на холме сооружение было сложно назвать каким-либо словом, в точности отражавшим бы суть этого странного сооружения – перед моими глазами возвышалась самая настоящая башня! Сраная башня, из не менее сраного дерева, напоминавшая настоящий высотный дом! Здоровенный, пятнадцатиэтажный прямоугольник вырастал из каменного, на пять этажей, основания, стоявшего на краю обрыва, и устремлялся вверх, к небесам, задорно грозя раскаленному небу жестяными листами покатой, двускатной крыши. Поверхность его, словно декорация к фантастическим романам людей, пестрела балкончиками, окошками, дверями и длиннющими, опоясывавшими здание балконами, соединенными множеством лестниц, переходов и даже натянутыми кое-где веревочными мостками. Вытягивая шею то вправо, то влево, я глупо хлопала глазами, глядя на это чудо архитектурной мысли, и только разинула рот, увидев на стене, на уровне пятого или седьмого этажа, самые обычные двери – но только приделанные к голой стене.

Кто бы ни был этим архитектором-самоучкой, его стоило бы похвалить за столь необычный дизайн, благодаря которому здание выглядело так, будто его вывернули наизнанку… А потом вывести в чистое поле, поставить мордой к стенке, и расстрелять через повешение на электрическом стуле.

«А НИЧЕГО ТАК. ЗАБАВНО».

— «Спокойствие…» — стиснув зубы, прошептала я себе под нос, вовремя вспомнив данное принцессам обещание не рубить с плеча, и избегать опрометчивых решений – «Только спокойствие… Опцион! Это что за hernja такая?!».

— «Где?» — отдышавшись, оглянулась кобыла, случайно или намерено, опустив положенное при общении с вышестоящим по званию «Мэм». При взгляде на этот кошмарный сон перфекциониста, ее морда осветилась столь явной и незамутненной гордостью, что я с трудом удержала себя в копытах – «Это? А это наш лагерь… Мэм».

— «Лагерь».

— «Ну да».

— «Вот это?».

— «Да».

— «Хорошо…» — недобро процедила я сквозь зубы, пытаясь соотнести сооружение на краю обрыва, за которым весело блестела широкая гладь залива, с теми планами построек, которые я лично утверждала еще полтора года назад. Еще один урок для глупой, пятнистой кобылы – невозможно управлять хоть чем-нибудь всерьез, если рассчитываешь делать это с помощью писем и коротких инспекций. Да, после всего произошедшего в том терминале, слово «Мейнхеттен» вызывало у меня если не полноценную истерику, то приступы неконтролируемой паники – точно. Да, я старалась, как могла, оправляясь от тех психологических травм, старательно изображая оптимизм – но с другой стороны, я не знала, кто мог бы спокойно отнестись к долгим пыткам и поджариванию в настоящей печи, поэтому пыталась делать для себя послабления, и похоже, немного ими увлеклась, упустив из виду тот факт, что под моим началом, пусть даже и номинальным, все еще состояло более тысячи пони. И теперь, я воочию могла убедиться, к чему приводят подобного рода просчеты.

От тяжелых раздумий меня отвлекло целое крыло пегасов, прошедшее над нашей головой, и усвиставшее куда-то на запад, в сторону высоких городских башен. Проводив взглядом пятерку будущих подчиненных, я перевела взгляд на Нэтл, и вопросительно подняла бровь.

— «Мэм?» — нет, она положительно издевается!

— «Куда это они?» — я решила оставить на потом разбор наших с ней разговоров. Похоже, меня ждали проблемы посерьезнее, нежели бывшая гвардейская лошадь, вдруг резко и прочно «забывшая», как нужно отвечать командиру, и корчащая из себя случайную попутчицу – «Вот эти пятеро. Куда они помчались днем, без брони, и с тяжелыми сумками на боках?».

— «Я это выясню».

— «Хорошо».

Предел моего долготерпения вдруг показался мне тонким и острым, как незаметная, но от этого, не менее смертоносная удавка-струна, сдавившее мое горло.

Тяжело сопя, я глядела на выстроившихся передо мной пегасов, единорогов и одного старого земнопони. Потрепанный старикан казался бодрее всех присутствовавших в этом зале, в коем еще несколько минут назад бушевал настоящий ураган, но это меня не удивляло – в конце-концов, его наняли убирать это место, а не отчитываться о промашках его посетителей, поэтому, углядев мой разрешающий кивок, он тихо пошаркал за новой метлой, стараясь как можно быстрее исчезнуть из поля моего зрения. Старый его инструмент, с которым он шарился по балкону, сломался в самом начале моего бенефиса, переломившись о хребет какого-то наглого жеребца. Решивший мне похамить, молодчик стоял теперь ровно и смирно, и только сведенная судорогой морда давала понять, насколько ему сложно сделать любое движение, тотчас же отзывавшееся болью в излупленных крыльях и спине.

— «Стадо».

Присутствующие на экзекуции пони, включая Квик Фикс, как по команде, опустили глаза в пол. Кто-то из страха, кто-то – от явного стыда, а кто-то лишь для того, чтобы соответствовать моменту, не выделяясь из общей толпы. Обломки стола и подушки валялись вокруг безмолвными жертвами выплеснувшей из меня злости, истекая «последними каплями крови», белыми перьями кружившейся по широкому залу. Я буйствовала недолго, да и не очень активно, и признаюсь, мне было стыдно самой за столь некрасивые взбрыки перед подчиненными. Но… Увы, я не была умной пони. Я не была опытным и грамотным командующим. Я не была… Я много кем не была. Но я была точно уверена в том, что не позволю шайке крылатых уродов, переметнувшихся из Гвардии в Легион, устроить тут себе теплое гнездышко, перехватив власть у менее опытных пони, которых назначили их командирами, и заправлять отсюда всеми своими делами.

— «Все в порядке!» — ворвавшись в зал через разбитое окно, выкрикнул легионер, но тут же сконфузился, увидев мой ласковый взгляд оголодавшей гадюки – «То есть, я хотел сказать, что с ней все хорошо… Мэм».

— «Сраное стадо».

Резюмировав данный факт, я дернула крылом, отпуская пегаса восвояси. «Все хорошо» — это означало, что тупая кобыла, выброшенная мной из окна, порезалась не слишком сильно, и успела-таки раскрыть свои крылья, прежде чем превратилась в отбивную, накрепко законопаченную между частями небрежно надетой брони. Пытавшаяся мне возражать, потом – так и просто хамить, она делала вид, что не замечала предупреждающих жестов Блуми Нэтл, и скоро поплатилась за это – мой первый удар отправил ее на пол, а второй – прямиком в разлетевшееся на сотни осколков окно. Ураган бушевал не слишком долго и затронул не всех, но почувствовав волю, я дала почувствовать всем офицерам, всем собравшимся в зале деканам и кентурионам, что у командовавшей ими кобылы, до этого самого дня о которой они только слышали, или читали в присылаемых в лагерь бумагах, имеется собственный взгляд на порядок несения службы в отдельно взятом подразделении, а также – тщательно скрываемый, но от этого не менее скверный, нрав. Конечно, досталось и тем, кто услышал доносившийся из зала грохот и шум бушевавшей в ней драки, и самоотверженно бросился на помощь своим офицерам, до этого момента, разлетавшимся в разные стороны под моими размашистыми ударами. О нет, я не была ни Конаном-варваром, ни Терминатором, ни каким-нибудь супергероем – я просто почувствовала, что еще немного – и я начну убивать эту кодлу, в целом, наверное, неплохих пони, но в тот момент мне хотелось лишь бить, бить и бить этих уродов за то, что они сотворили с тем лагерем на тысячу с лишним пегасов, который, как оказалось, существовал лишь у меня на бумаге. За наглые авантюры, за безобразные аферы, за то, что несение службы они превратили в наемную службу, где бонзы из города, видневшегося на горизонте, платили им звонкой монетой. Всего лишь полтора года – а они развернулись по-крупному, превратив мейнхеттенский лагерь в настоящую частную военную компанию!

И этого я простить не могла.

Посмотрев на ободранные, саднящие ноги, я тяжело вздохнула, вновь отправившись в путешествие по залу, хрустя осколками стекла, попадавшего мне под копыта. Наверное, следовало поберечься, но пока мне везло, и я не успела порезать себе стрелки об острые кусочки окна – вылетевшая из него пегаска проделала в зеркале стекла огромную, безобразную дыру с забавно скругленными краями, фактически, разделив его пополам. Лишенная опоры, верхняя часть стекла обрушилась на пол, обдавая присутствующих в зале фонтаном осколков, в то время как я начала свой безумный разбег на прикрывшихся от летящего в них стекла подчиненных. Интересно, как им представляется теперь все, что произошло? Меня вдруг посетило знакомое чувство узнавания, словно все это уже где-то было, встречалось со мной раньше… Ах, да. Конечно. Вечер, когда я впервые встретилась с Защитником, пробравшимся в мой кабинет.

— «Присаживайтесь, сэры… Я сказала СИДЕТЬ!» — услышав мой окрик, отлупленные подчиненные вздрогнули, и бухнулись прямо на осколки, захрустев по ним небрежно затянутыми пластинами брони. Те, кто остался без лорики, решив не надевать эти тяжелые, давящие железяки, теперь тихо шипел, ощущая вонзавшиеся в задницу осколки и щепки, но громко протестовать не решился ни один из офицеров – похоже, до пегасов быстрее доходили такие вот методы невербального воздействия, нежели на упорных, если не сказать упертых земнопони.

— «Легионер Фикс!» — сидевшая неподалеку Квикки не отозвалась, круглыми от ужаса глазами глядя прямо перед собой. Ее шоколадного цвета шкурка взмокла от едкого пота, и только тычок крыла сидевшей рядом с ней Нэтл привел единорожку в чувство – «Фикс, мать твою за вымя! Подними уже голову и одари меня, наконец, взглядом своих прекрасных глаз! Да, я это тебе говорю! Что это такое?».

— «Ам.. Лаг…» — послушно поведя глазами вслед за моим крылом, она открывала и закрывала рот, трясущимися губами пытаясь выговаривать застревавшие в горле слова. Интересно, и что так ее испугало? Я сомневалась, что столь большое сообщество пегасов могло полтора года обходиться без драк – «Эт-то казарм-мы лаг… Лаг… Лаг-геря…»

— «Казармы лагеря?!» — мои брови взлетели так высоко, что мне показалось, что я ощущаю, как собирается шкура у меня на затылке, но совершенно не собиралась щадить нежные чувства своей протеже – «Прости, что я тут несколько отстала от жизни, полтора года шарясь по важным государственным делам, но последний раз, когда я видела наши с тобой планы, о реализации которых мы переписывались с тобой едва ли не каждый месяц, в них фигурировало восемь трехэтажных корпусов, плац и большая стена. Скажи, что из того, что я вижу, похоже на описанные мной здания?».

Опустив голову, единорожка молчала, прикрыв глаза молочно-белой гривой.

«Красивое сочетание. А как на нем будет смотреться кровь?».

— «Быть может, они где-то под этой безумной смесью замка японского феодала и тайваньской ночлежки?!» — усилием воли я постаралась задавить раздавшийся в голове голосок, и продолжала прессовать провинившуюся подчиненную, не жалея ее тонких и возвышенных чувств. Отрывая от души те скудные крохи, которые выделяла нам казна, я подписывала и подписывала отправлявшиеся в Мейнхеттен чеки, и я думаю, принцессы, прослышав о том, что случилось в тот вечер, могли бы понять мои чувства, когда я обнаружила, что меня нагло, цинично, и неприкрыто обманывали весь этот год – «Квикки, yiob tvoyu mat, где мой лагерь?!».

— «Прости! Прости! Прости! Они задержали материалы! Все материалы!» — не выдержав, как когда-то, заголосила единорожка. Упав на пол, она распласталась среди досок и осколков, приняв уже знакомую мне, униженную позу полного подчинения, прикрыв для надежности, копытами глаза – «Я говорила им, что это от тебя, а они только смеялись! Потом Блуми им говорила, а они только смеялись и над ней. А потом…».

— «Фикс!» — рявкнула я, поднимаясь на ноги. Услышав мой рык, единорожка заткнулась, и задрожала, как осиновый лист. Вокруг нее мгновенно образовалось пустое место – пегасы мгновенно раздвинулись в стороны, не желая задерживаться возле объекта показательной порки. Наивные, как дети, честное слово.

— «Д-да…».

— «Это что была за hernya?».

— «Я не…».

— «Открой глаза и имей уже наглость посмотреть на меня. ЖИВО!» — только после моего окрика подчиненная убрала копыта от морды, виновато уставившись на кончики моих копыт – «Так значит, кто-то не выдал тебе оплаченные материалы?».

— «Д-да, и…».

— «Оплаченные мной материалы?» — Квикки испуганно сжалась в комочек, в то время как по залу прокатился шорох и лязг, с которыми передернулись присутствовавшие в зале кентурионы – «Почему тогда я об этом не знала?».

— «Я могу дать ответ на это, мэм».

— «Правда?» — мне казалось, что мой голос заледенел, с трудом проталкиваясь сквозь покрывшееся инеем горло – «Что ж, кентурион Нэтл, я слушаю».

«Они посмели украсть У НАС? Смерть тварям!».

«Замолчи!».

— «Около года назад, торговцы стали задерживать строительные материалы, рабочие артели отказывались трудиться на стройке, а в довершение всего, их контракты стали перекупать крупные мейнхеттенские компании, теперь, владеющие обязательствами по строительству наших казарм» — стоя рядом с единорожкой, пегаска успокаивающе дотронулась до нее крылом, наивно полагая, что я не замечу этого за мельтешением ее ног, то и дело переступающих по хрустящему мусором полу. Это легкое движение не ускользнуло от моего внимания – «И как вы понимаете, выполнять их они не спешат, под разными благовидными предлогами».

— «Например?».

— «Забастовки грузчиков. Деятельность профсоюзов» — не отвела взгляд рыжая кобыла – «Приближалась зима, и мы… Я приняла решение использовать те материалы, что у нас были, для постройки временного здания».

— «Мда…» — над залом повисла хрупкая тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами единорожки, да мерным постукиванием моего поножа – в начале нашей встречи, многие с удивлением поглядывали на эту красивую вещицу, полагая ее чем-то вроде костыля, но потом, в один прекрасный момент, убедились, что я использую ее не только для того, чтобы напустить на себя солидность, или ввести окружающих в заблуждение предполагаемой ущербностью. Что ж, ситуация складывалась не из приятных – если мои подчиненные (уже подчиненные, судя по скорбным, виноватым мордам) не врали, то против нас, а конкретно, против меня, играла какая-то сила. Сила, которая когда-то чуть не спустила под откос целый поезд. Которая поддерживала Редхеда Боунза, за год сколотившего целую компанию, и явно не собиралась останавливаться на достигнутом. Интересно, не эта ли сила столь долго и скрытно противостояла принцессам? Задумавшись, я уставилась на заходящее солнце. Поля, казавшиеся бескрайними с земли, вдруг показались мне зыбкой преградой, отделяющей стоящую на обрыве башню от чего-то темного и нехорошего, таившегося в этом современном, по местным меркам, городе, ставшим домом для десятков, сотен тысяч пони.

А интересно, сколько всего насчитывается жителей в этой стране?

— «Я разберусь с произошедшим» — наконец, нарушив молчание, буркнула я, обводя нехорошим взглядом сидевших передо мной подчиненных. Никого из присутствующих пегасов я не знала, и это заставляло меня чувствовать себя неуютно. Не будучи хорошим командиром, гениальным стратегом или харизматичной личностью, я подбирала себе подчиненных основываясь не столько на их навыках, которые, как я полагала, можно было воспитать или привить, сколько на некоем аналоге вассальной клятвы, доверии, которое они заслуживали у меня лично. И впредь, я не собиралась менять заведенный порядок. Теперь же, следовало лично оценить эти новые кентурии – проверив их в деле.

— «Я разберусь» — повторила я, закончив с осмотром кентурионов – «А пока, сэры и сэрихи, трубите общий сбор. Кто не знает, как это делается, пусть посмотрит в устав – на первый раз я прощу подобное небрежение знанием нашего основного закона. Где собрать своих подчиненных – думайте сами. Зиму мы пережили, решив не сообщать своему командиру о том, что ее кинули какие-то гражданские ssuki, а поскольку и летом никто не озаботился расчистить площадь под плац, то думайте сами. И поторопитесь – до вечерней поверки осталось не так много времени».

— «Скраппи! То есть, Легат!» — судя по дробному, спотыкающемуся перестуку, Квикки решила меня догнать, и естественно, покатилась вниз по лестнице, сшибая идущих за мной пони. Заметив небольшой балкон, я отступила в сторону, пропуская мимо катящуюся вниз кучу, и каким-то чудом умудрилась выцепить из нее Фикс. Грохоча, ругаясь и подпрыгивая, пегасы катились вниз большим и неровным шаром из множества ног, голов и хвостов, и судя по высоте лестницы, путь им предстоял и вправду неблизкий. Поставив на ноги свою протеже, я недоуменно нахмурилась, увидев, как единорожка вновь бухнулась мне в ноги – «Прости! Прости! Прости! Прости! Я не хотела! Я думала, что ты обрадуешься, увидев этот дом! Мы собирали его из всего, что было! Я и вправду не хотела тебя подводить!».

«Идиотка. Слабачка. Бесполезное существо».

«Заткнись, ты!».

«Ну и что же ты сделаешь, мммм?».

«Вот протрезвею, и ты сразу исчезнешь!».

— «Тебе следовало сообщить мне о затруднениях» — спокойно ответила я, похлопывая крылом по спине Квикки. То ли угроза и вправду подействовала, то ли я просто отвлеклась, но обычно веселый, а теперь – ужасно сердитый голосок замолчал, и я вновь могла общаться с окружающими без этих «ценных советов», которые давало мое больное воображение. Дух и вправду не врал – видимо, у меня вновь начинала шалить психика, но… Сглотнув, я постаралась запрятать как можно дальше тот страх, что волной омыл мое тело. Похоже, что отказ от той мощи, что пыталась впихнуть в меня принцесса, не прошел для меня бесследно, и кто знает, сколько времени мне осталось, пока дарованные мне силы не иссякнут, и созданный генетиками-самоучками организм не откажет, рассыпавшись, словно высохший глиняный голем. Поднявшись, единорожка уставилась мне в глаза, словно побитая собачонка – разве что хвостом не виляла от усердия… А, нет – уже завиляла.

— «Я думала, что мы справимся с этим, и не будем тебя утруждать…».

— «Мы – это ты и Нэтл?» — осведомилась я, глядя с балкона на залив. Море красиво блестело, отражая в своих волнах закатное солнце, опускавшееся между огромных опор громадного подвесного моста, окашивая серые балки в кроваво-красный цвет – «Что ж, вы пытались. Но в следующий раз, известите меня, хорошо? Хотя бы для того, чтобы мне потом не пришлось, как завтра, разгребать скопившийся за год навоз, общаясь с разными дельцами и продажными шкурами этого города».

— «Конечно! Обязательно!» — эх, юная и непосредственная, чем же ты приглянулась этой гвардейской лошадке? Ладно, разберемся по ходу движения. А может, и не стоит в это лезть… Задумавшись, я неспешно отправилась вниз, рассеянно кивая в ответ на неумолчный треск своей протеже, описывавшей все достоинства построенного ей замка. Теперь я уже не сомневалась в том, что это был замок – массивный снаружи и огромный внутри, он делился на четыре огромные секции, пронзающие его тело от первого и до последнего этажа, в свою очередь, состоящие из множества комнат, двери которых выходили на балконы, бесчисленными кольцами поднимающиеся до верхних этажей. Низкие перильца, отлакированные, темные полы, никогда не запирающиеся и даже не закрывающиеся комнаты на несколько пони – изнутри здание казалось настоящим птичьим базаром или голубятней, и ощущение от этого только усиливалось множеством перьев, тут и там валявшихся на полу, прилипших к стенам и лежавших на массивных, поперечных балках, удерживавших стены здания. Самое большое место в замке оказалось в центре – громадный зал начинался от самого входа, захватывая все пространство центральной части башни, вздымая свои своды почти к самой крыше здания. Стены его, усиленные грубоватыми, почти утилитарными колоннами из дерева, больше похожими на обычные строительные балки, были покрыты белой, успевшей местами пожелтеть штукатуркой, на которой чьи-то шаловливые копыта уже вывели несколько фривольных выражений, и даже накарябали несколько рисунков, пара из которых заставила бы покраснеть даже видавшего виды кентуриона, а не то что увлеченную цифрами единорожку, семенящую за моей спиной.

И именно в этом зале решили собраться пегасы.

Что ж, в сообразительности им было не отказать – построившись на холодном, каменном полу, первая пара кентурий стояла расслабленно, поджидая нового командующего, в то время как остальные пегасы парили сверху, так же попытавшись соблюдать какое-то подобие порядка, однако неспокойный нрав их давал о себе знать, и в результате, моим глазам предстала какая-то аморфная масса, колыхавшаяся в воздухе, словно стиснутая сетью, огромная куча воздушных шаров. Их было и в самом деле, очень много – похоже, неполная тысяча крылатых пони

«И ты собралась их одолеть? Люблю такие вызовы, и… Уважаю. Честно. Многие из воителей прошлого, незаслуженно забытые храбрецы, трижды, четырежды подумали бы, прежде чем входить в это место. Прими мои комплименты».

— «Я схожу с ума» — пробормотала я, совершенно не опасаясь быть услышанной кем-либо из окружающих за радостным щебетанием Квикки. Как и любой экстраверт, она оказалась до одурения навязчивой, на мой скромный взгляд, а вкупе с феноменальной отходчивостью и способностью говорить, не делая пауз даже для самых коротеньких вздохов, она могла на раз вывести из себя практически любого. На ее счастье, я испытывала к ней более сложные чувства, нежели любой другой легионер, и ощущая себя ответственной за ее судьбу, просто игнорировала больший поток изливавшейся из нее информации, отделываясь многозначительными «Ага», «Ну-ну» и «Что ж, поглядим».

— «Я просто схожу с ума…».

«Отнюдь. Ты только погляди на это!».

Что ж, тут и вправду, было на что посмотреть – в огромном зале, большая часть была устремлена вверх, а не в стороны, собралась огромная толпа. Даже на искушенный взгляд, было сложно сказать, сколько именно тут сгрудилось пегасов – на каменном полу помещения поместилась лишь пара кентурий, в то время как остальная, основная масса крылатых легионеров попросту висела в воздухе, медленно отмахивая крыльями, из-за чего казалось, что неровные ряды облаченных в туники лошадок играют друг с дружкой в какую-то древнюю игру, то чуть опускаясь, то поднимаясь повыше.

И как обычно все они, вся эта долбаная тысяча пони, трепалась на разные голоса.

— «Внииииимани-е!» — проорала стоявшая у входа в зал Нэттл, по-уставному, заканчивая слово громким, энергичным выдохом, слышимым наверное, даже в самых дальних закоулках этого общежития-дворца – «Легат!».

— «Посмотрим позже» — выходя на середину зала, буркнула я очередную словесную заготовку бормочущей что-то Квикки, и остановилась, глядя на раздавшихся вокруг пегасов – «А теперь, будь так добра – помолчи».

Окружившие меня легионеры неуверенно переглядывались, похоже, не зная, то ли проигнорировать меня, и по уставу, сохранять свой строй – если эту парившую надо мной кучу вообще можно было назвать строем – то ли попытаться построиться вокруг меня. Все это настолько явно отражалась на их мордах и фигурах, что я позволила себе кривоватую ухмылку, глядя, как пытающиеся сообразить, как им быть, подчиненные начали смешиваться в один большой, крылатый ком, сталкиваясь и переругиваясь, оставаясь на месте и пытаясь занять боле выгодное, с их точки зрения, положение. Вскоре, вокруг меня вновь царил настоящий птичий базар, оглушавший меня гомоном, криками и звуками борьбы, когда не сошедшиеся во мнениях пегасы начинали пихать друг друга грудью и боками.

— «Детсад на выезде» — покачала я головой, глядя на протолкавшуюся ко мне Нэтл. Уяснив для себя, что беззаботное существование заканчивалось, она быстро нацепила на себя положенные по уставу тунику и доспех, и теперь была одной из немногих, кто сообразил, что к ним приехал не простой ревизор. Совсем не простой.

— «Это нормально. Пегасы, мэм» — пожала плечами та, будто это слово все объясняло.

«Можно подумать, что нет! Сраные голуби…».

«Заткнись!».

— «МОЛЧАТЬ!» — устав ждать, пока крылатые подчиненные наконец сообразуются, и решат свои проблемы, я подняла крылья, и рявкнула в них, словно в акустическую раковину Кантерлотского театра, усилив свой призыв громким звуком рожка, в который, повинуясь моему кивку, подула опцион. Гнусавые звуки его наполнили зал, перекрыв гомонящие голоса пегасов, и вскоре, вокруг установилась относительная тишина, прерываемая звуками шелестящих над нами крыльев – «Что за базар?! Кентурионы, доложить о наличии вверенных вам кентурий!».

— «Первая Мейнхеттенская кентурия присутствует, в полном составе!».

— «Вторая Мейнхеттенская кентурия присутствует!».

— «Третья Мейнхеттенская кентурия…» — перекличка, на удивление, пошла довольно быстро. Окидывая взглядом группы легионеров, облаченных в одинаковые, серые туники, упакованных в броню и без нее, я быстро начала хмуриться, отмечая видимые глазом расхождения с заявлениями офицеров. Пусть я и была не самой умной кобылой, но меня редко когда подводили глаза, и я прекрасно видела, что количество пони разнится от роты к роте, нередко, достигая всего половины от заявленного количества бойцов. И это тоже говорило о многом.

— «Прекрасно. Просто отлично».

Перекличка закончилась, и в зале вновь стало тихо. Поворачиваясь на месте, я внимательно оглядела стоящих и парящих надо мной пегасов, ощущая себя ныряльщиком, заплывшим в большой косяк рыб, и глядевшим теперь на такую далекую поверхность воды через тоннель, образованный недружелюбно таращившимися на меня телами. Это ощущение только усиливалось благодаря доспехам, блестящим подобно чешуе, и мне пришлось приложить все свои силы, чтобы не вздрогнуть, выдавая свой страх. Я мало что знала о психологии пегасов, об их обычаях и предрасположенностях, и не имела ни малейшего понятия, как себя с ними вести. Мне оставалось лишь импровизировать, и быть абсолютно искренней – ведь именно это посоветовала мне принцесса. Просто быть самой собой – быть может, именно так я пойму, как же мне управлять всем этим безалаберным сбродом?

«Я ПОМОГУ».

«Будь сама собой».

— «Итак, сэры, я думаю, что вы видите меня впервые. Меня зовут Скраппи Раг. Наверное, все уже заметили мой красивый шлем с этим здоровенным, поперечным гребнем красного цвета? Это означает, что я тут командую. Это я объясняю тем непонятливым, кто еще не сообразил, почему вас собрали в этом зале и заставляют любоваться на новенькую, о которой, как я подозреваю, многие из вас даже не слышали» — сделав паузу, я огляделась, задирая голову как можно выше, и ловя ожидаемые скептические ухмылки. Подождав, пока мои слова дойдут до каждого из присутствующих, я по-куриному склонила голову на бок, и поинтересовалась, умильно растягивая слова – «У кого-нибудь есть возражения?».

— «Знаете, а я считаю, что…».

*БАЦ*

На свою беду, первая из открывших рот висела совсем недалеко от меня, и мне понадобилось лишь один раз хлопнуть крыльями, чтобы оказаться около своей первой жертвы, добровольно напросившейся на показательную порку. Удар облаченным в сталь копытом в грудь, и еще один вдогонку, по голове – и жертва собственного языка полетела на пол, держась за ушибленные места. Шарахнувшись от моих огромных, распахнувшихся крыльев, остальные заволновались и зашумели, впрочем, быстро заткнувшись от хриплого звука рожка.

«Это же сраные голуби. Разорви одного – и остальные будут тебя бояться. Вырви глотки их лидерам – и они станут тебя уважать».

— «Что ж, хорошо, что больше возражений нет» — опустившись, я показательно лягнула стонущую подчиненную, с криком улетевшую куда-то в захлопавший крыльями строй стоявших на полу кентурий. Неторопливо пройдя мимо расступавшихся передо мной пегасов, я обозрела большие ворота, служившие дверями для этого зала, и намекающе повела глазами на допотопный запор – «Итак, сэры, давайте попробуем еще раз. Меня зовут Скраппи Раг, и я являюсь Legatus Legionis – Легатом этого легиона. Приветствую вас, будущие бойцы Легиона».

Вес моим словам придал тяжелый грохот, толкнувшийся в мою спину вместе с порывом теплого, летнего ветерка. Распахнувшиеся за моей спиной ворота озарили мою фигуру косыми лучами заходящего солнца, наверняка красиво вспыхнув на облегченной, «офицерской» броне, лишенной поддоспешника и окольчуженных юбки и рукавов, но еще больший вес моей маленькой речи придали короткие копья двух первых кентурий, споро и умело втягивавшихся в замок. Пройдя вперед, чтобы не мешать подчиненным, я с удовольствием глядела на ошарашенные морды пегасов, увидевших облаченных в алое и золотое сородичей, с решительным видом замерших за моей спиной. Расположившись стеной, они быстро перекрыли выход из зала, в то время как часть Второй кентурии двинулась в сторону жилых помещений, из которых, вскоре, донесся неясный шум.

«А ты хитрая. Даже коварная. Иногда, я тебя просто обожаю – по крайней мере, когда не хочу прибить» — промурлыкал у меня в голове знакомый голосок.

— «Даааа, сэры и сэрихи, вы не ошиблись. Это начальство пришло по ваши души» — сполна насладившись произведенным эффектом, я вновь двинулась в центр зала. На этот раз не одна, и смешавшие строй подчиненные начали быстро отодвигаться от накатывающейся на них стены легионеров. Это и был мой «сюрприз» — две полные кентурии, мои самые доверенные пони, с большей частью которых я начинала этот проект, призванный дать принцессе около сотни, ну, может быть, тысячу пони, способных на сдерживание прорывов врага и охрану границы Эквестрии. Судьба распорядилась несколько иначе, и теперь, срочно отозванные с северной границы Первая и Вторая предстали перед струсившими новичками эдакими демонами из Тартара, разозленными долгой поездкой на другой край страны в срочно реквизированных у железнодорожников товарных вагонах. И для чего? Для того, чтобы напомнить зарвавшимся соплякам о субординации и уважении к старшим по званию? Не все тогда восприняли серьезно мою просьбу, но увидев собравшуюся в зале толпу, даже самые недоверчивые подобрались – в случае открытого бунта нам пришлось бы куда как непросто. И пусть эти ребята, до поры-до времени манкировавшие службой, не представляли из себя чего-то сложного для нас в равном или чуть большем количестве, но при почти трехкратном перевесе они могли доставить нам много хлопот. Да и открытый бунт мог дать повод принцессам попросту нас расформировать, и оттого давить его нужно было уже в зародыше – чем я и собиралась заняться, притащив с собой своих доверенных сослуживцев и подчиненных.

— «Это чистка рядов от разной швали, решившей, что уйдя из Гвардии в Легион, они устроятся здесь поудобнее. Как, например, та пятерка, что упорхнула в Мейнхеттен – эти ребята уже нарвались на арест и дальнейшее разбирательство. Кто читал устав, тот знает, чем это все может закончиться – и закончится, уверяю вас. Так же, как и для них».

Поведя крылом, я ткнула длинным маховым пером в сторону бокового прохода, через который мы вошли в этот зал. Из него, ругаясь, топоча копытами и что-то сердито крича, выметнулась небольшая толпа, активно подталкиваемая в спины своими кантерлотскими товарищами, бодривших найденных в жилых помещениях пегасов болезненными, обидными уколами коротких копий. Вырвавшись на простор, они решили было взлететь, но остановились, пораженные видом одоспешенных пони, недобро щурившихся на них через прорези шлемов. Основательно переработанные нами galea, в довесок к удерживавшей их на морде сбруи, получили прикрепленные к ней нащечники, основательно повышавшие защиту этой важной части тела, одновременно придавая легионерам довольно серьезный, если не угрожающий вид. С побочными эффектами в виде потертостей и мозолей пришлось на время смириться, однако протестующих почти не нашлось – уж слишком много было тех, кто носил на своих мордах отметины от ножей и сабель грифонов. Повинуясь моему жесту, легионеры Второй оттеснили найденных в комнатах «уклонистов», зажав их в ближайшем углу.

— «Вы – лучшие. Вы – лучшие из тех, кто вставал на защиту этого мира» — теперь был важен напор, напор и еще раз напор. Не дать этим пернатым буянам опомниться, не дать сообразить, что их больше нас. На серьезный бунт я не рассчитывала, но и не собиралась давать им понять, что я буду с ними торговаться – отнюдь! Я собиралась быстро и жестко впихнуть их в те рамки, которые ограничивали нас всех, которые позволяли бы эффективно командовать ими, а не пытаться каждый раз собрать воедино пегасью вольницу, похожую на ваза грифонов. Переглянувшись, стоявшие сзади ребята из Первой положили себе на спины щиты, и как когда-то, вышли вперед, приглашающе махнув хвостами, призывая своего командира и дальше пищать перед этими голубками, но теперь, с высоты их спин — «Вы – лучшие, или по крайней мере, будете ими. Уж это я вам обещаю. Не Вандерболты, лучшие летуны – кому нужны эти крылатые выпендрежники?! Не Серебряные Молнии – еще одна шоу-команда! Не Алые Подковы – спасатели и трюкачи, пачками разбивающиеся и ломающие себе шеи! Именно вы станете лучшими – по совокупности этих навыков. Знаете, чем отличается Легион от гвардейцев? Последние подменили собой органы правоохраны, и в большинстве случаев, связаны в своих действиях правилами и законами, а зачастую – еще и мечущимися под ногами гражданскими. Легионеры же этого недостатка должны быть лишены, и попадая в бой, должны уметь лишь поделить присутствующих на своих и чужих, после чего заниматься активным истреблением последних. Да, я сказала «истреблением», и это не оговорка! Вы будете теми, при чьем приближении грифоны будут писаться и звать свою маму, роняя дерьмо и яйца в кусты! Верблюды будут разбегаться при одном только упоминании ваших крыльев, как они уже делали при виде тех, кто сейчас находится перед вами, нося цвета знаменитых кентурий Легиона! И именно вы будете теми, кто понесет гнев и ярость Эквестрии на головы нашим врагам – вместе с Легионом!».

— «Легионом Легата Раг!» — рявкнул кто-то над моей головой.

И остальные поддержали его согласными возгласами, едва не заставившими меня поперхнуться очередной заготовленной фразой.

«Ого. А тебя тут любят… Хотя я до сих пор не могу понять, за что».

Тихонько ворчавшая стая притихла, вновь ошарашенная свалившимися на них новостями. Твердо стоя на алых, укороченных для удобства пегасов щитах, горящими глазами я обводила переглядывавшихся пегасов, при малейших признаках неповиновения готовая отдать приказ, и ссадить на землю тех, кто попробует посмеяться над моими словами. Тяжело пыхтящее подкрепление, висящее над моей головой, явно было согласно с моими словами, и наверное, именно это сыграло в тот день свою роль, ведь одно дело не соглашаться с какой-то малоизвестной кобылой – и совсем другое дело игнорировать тех, кто когда-то прошел парадом по улицам столицы, возвращаясь с Северной войны.

— «Конечно, вы подумаете «А теперь, начнется проверка?». Отвечу сразу – нет. И не просто потому, что я вдруг воспылала ко всем вам, мои милейшие сородичи, любовью и всепрощением, отнюдь. Я не буду делать каких-то организационных выводов – они уже сделаны на основании одних лишь документов и того, что сами принцессы обратили свое божественное внимание на тот бардак, что творится в нашем Легионе. В Легионе, который должен стать образцом для подражания, гордо неся знамя Эквестрии на ее границах! Увидев происходящее, я поняла, что во всем этом есть доля и моей вины, поэтому я предлагаю даже не забыть, а просто… Ну… Перевернуть эту страницу книги нашего бытия, сделав из всего случившегося соответствующие выводы. Но если я закрою глаза на все, что тут произошло за эти полтора года, то будьте уверены, что с этого дня, с этого самого момента, все косяки будут оперативно исправляться, а иногда – и нещадно караться, причем – в соответствии с уставом. Вашими командирами будут те, кто прошел сквозь огонь и воду, через пески и дожди, и эти пегасы научат вас, что значит быть настоящим легионером – тем, кто однажды прошел торжественным маршем по улицам нашей столицы, салютуя встречающим их принцессам, неся на своих спинах бремя победы в короткой, но жестокой войне. Как однажды, быть может, пройдете и вы. А если нет… То я уверяю вас, вы будете бояться. Не грифонов, не верблюдов, не фестралов – а меня, причем бояться больше, чем своих самых страшных кошмаров. Я обращаюсь к вам с этой сраной речью лишь раз, и второго раза, второго шанса, поверьте, не будет».

Это сломило последнее сопротивление. В рядах мейнхеттенцев наметилось движение, с которым они перемешивались, перемещаясь от группы к группе, образуя новые кентурии и крылья. Я уже заметила страсть этих крылатых лошадок образовывать группы из пяти морд, за которыми издревле установилось прозвание «крыло», и признаюсь, уже тогда подумывала о некоторой реорганизации в крылатых подразделениях Легиона… Объединяясь в кучи, пегасы выталкивали вперед своих выборных, подлетавших к нашему строю, и салютующих моей тушке, гордо вытянувшейся на спинах собратьев – хорошо еще, что ребята сдержались, и не ткнули в первых из них копьями, что явно не лучшим образом сказалось бы на моем реноме. Но все обошлось, и вскоре, мне оставалось лишь разбить всех покорившихся на сотни, каждую из которых я решила отдать одному из своих доверенных подчиненных – многие заслуживали повышение, и многих я хотела испытать, поэтому без труда отыскала среди Первой и Второй как желающих взвалить на себя груз воспитания молодняка, так и тех, кто отнесся к назначению с меньшим энтузиазмом. Ничего, увидят изменения в жаловании – сразу поймут, что кентурионство – это круто, особенно, если его, в принудительно-добровольном порядке, предлагает Легат.

Конечно, оставались и те, кто сбился в кучу, и недовольно поджав губы, завис над сотней главных уклонистов, словно отождествляя себя с этими лентяями, и показывая, что не купился на мою короткую речь. Честное слово, ну прямо как дети – решили, что тут будут с ними играться в демократию и выборы. Спустившись со щитов, я исподволь погрозила копытом довольно ухмылявшимся крикунам – тоже мне, нашли для себя икону! – и двинулась к главной массе недовольных, уже пытавшихся раздвинуть копья и взлететь. Пока ни у кого этого не получалось – бойцы из Второй не церемонились, и особо ретивые уже не раз получили по буйным головам наконечниками копий, порождая разносящийся по залу, сухой стук. Проводив глазами вытягивающиеся из зала сотни, вслед за своими новыми командирами, вылетавшие на вечернюю поверку и знакомство с теми, кто будет гонять их до седьмого пота, как гоняли их самих те, кто прошел Обитель Кошмаров, я перевела взгляд на стоявшую передо мной кучку. Да, по сравнению с остальной массой крылатых легионеров, они составляли едва ли десятую часть, и теперь, разговор у нас шел на равных, но глядя на упрямые выражения на мордах, сердито стучавшие копыта и слыша доносившуюся до меня ругань и угрозы, я начала понимать, что принцессы вмешались очень вовремя, отправив меня наводить порядок в этой части вверенного мне Легиона. Признаюсь, я содрогалась от мысли о том, какое бы меня ждало разочарование, если бы на нас напали вот именно сейчас, в этот же день – похоже, этих лежебок застали прямо во время вечернего расслабона, и на многих уже красовались ночные рубашки и даже ночные колпаки, непонятно для чего надетые на взлохмаченные гривы. Кивком головы, я приказала пропустить ко мне самую буйную лошадь, бесновавшуюся в центре толпы – признаюсь, уж очень меня заинтересовал выкрик о чем-то, что она «вычитала в уставе».

— «Так значит, речь шла про устав?» — поинтересовалась я, когда раздвинув в стороны копья, синюю крикунью допустили до моего тела – «И что же именно ты разглядела в этом уставе? Быть может, разрешение игнорировать командиров? А может, индульгенцию на отсутствие при построении? Почему ты, и подобные тебе, появились тут в таком вот виде? Что было бы, если бы в двери зала вошли не легионеры, а какие-нибудь гвардейцы? Вас прикопали бы в ваших постелях, раззявы! Вредители! Предатели! Изменники!».

— «Им разрешил кентурион!» — заорала на меня пегаска. Молодая, чуть полноватая, она была довольно симпатичной, если бы не большие, чуть на выкате, глаза, безумно таращившиеся на меня из-под модно остриженной и завитой челки, забавным локоном уложенной на правой висок – «Это было поощрение! Вот пусть он только вернется, и вы ответите за это!»

— «С нетерпением жду его возвращения» — ласково улыбнулась я в ответ на это заявление – «Итак, сэры и сэрихи, слушайте сюда. Вас обнаружили в казармах во время общего построения. Это залет, как сказал бы один мой знакомый, и залет крупный. Знаете, что за это бывает?».

— «Им было разрешено!».

— «За это бывает дисциплинарное взыскание, в Легионе, выписываемое палкой по попе» — не обращая внимания на отдельные выкрики, продолжила я. Большая часть провинившихся стояла молча, насупленные жеребцы и кобылы понимали, что были пойманы на горячем, и теперь настороженно зыркали по сторонам, пытаясь понять, какие еще неприятности им грозят как от меня, так и от неведомого кентуриона, который, как мне только что было сообщено, «разрешил». Похоже, что кто-то решил тут устроить свой маленький гешефт, и я собиралась разобраться, кто именно завелся у нас такой умный и смелый, что решил положить хвост на приказы старших по званию – «Но думаю, в вашем случае, его можно и усугубить, до двух лет каторжных работ в штрафных контуберниях. По совокупности провинностей, так сказать».

— «Это не в вашей власти! Я буду жаловаться! Отпустите меня немедленно, или уже через день, вы предстанете перед судом города Мейнхеттен!».

— «Да, конечно, в уставе сказано, что для этого нужно собирать трибунал» — кивнула я, оборачиваясь к синей скандалистке, и деловитым тоном продолжая беседу, подпустив в голос немного задумчивости, словно и не замечая подпрыгивавшей напротив меня пегаски – «Но в целом, это не проблема. Деканы и кентурионы будут понижены в должностях до своих подчиненных, а остальные отправятся выносить навоз за нормальными легионерами. Теми, кто не спит до вечера. Кто исправно несет службу. И кто не орет на свое начальство, грозя неведомым кентурионом».

— «Вы не мое начальство, ясно?!».

«Тааааак, а вот это уже интересно…».

Я не могла сказать, чей именно голос прозвучал, и раздался ли он у меня в голове, или я сама произнесла эти слова, но когда я обернулась, говорливая осеклась и сделала шаг назад, в то же время, продолжая вызывающе глядеть на меня с высоты своего роста.

— «Значит, ты не легионер?».

— «Какое умное замечание!» — издевательски произнесла синяя, воздевая голову к потолку – «Какое тонкое наблюдение! Нет, конечно же! Думаете, я похожа на ту свору бандитов, что вы притащили с собой для этого налета? Поверьте, скоро вернется мистер Коллар, и тогда вы заговорите по-другому!».

— «Нэтл!» — оглянувшись, я поняла, что пегаски рядом со мной нет. Похоже, она улетела вслед за остальными, и теперь, лишенная единственной пони, кто хотя бы что-то знала о происходящем в этом замке, я могла лишь недоуменно таращиться на сердито фыркавшую кобылу – «Однако же… Ну и сколько вас тут таких? Нестроевых пони, я имею в виду».

— «Тут еще трое гражданских, и я требую, чтобы нас отпустили, понятно? Я – адвокат, причем хороший, смею вас заверить, а мои связи – и того лучше. Поэтому, если вы нас не отпустите, причем немедленно, с принесением всех положенных извинений, то уже завтра вы будете заключены в камере, за насильное удержание ни в чем не повинных пони!».

— «Она это серьезно?» — поинтересовалась я у Квикки, выглядывавшей из-за спины одного из моих ребят. Единорожка утвердительно затрясла головой, и вновь спряталась за спину легионера – «Однако ж. Тогда… Декан Волкер! Отпустите вот эту… ну и остальных троих, на которых она укажет, и проводите. Вежливо. Все поняли?».

«До ближайшей камеры!» — прошептали мои губы.

— «Понял, Легат» — хмыкнув, с ленцой старослужащего, ответил тот, услышав мой шепот – «Сделаем в лучшем виде. Эй, вы! А ну-ка, подняли свои крупы, и пошли за мной! Быстрее! Легат тут вас что, до ночи ждать будет?».

Трое пони, один из которых оказался единорогом, стыдливо опуская головы и поджав хвосты, потрусили вслед за деканом, скрывшись в каком-то проходе. Думаю, он передаст их своим подопечным, которые быстро отыщут тут незанятую комнатку в глубоком подвале, а в том, что она была, я не сомневалась ни минуты. Ну не построили же они этот замок-бордель, на краю обрыва, да еще и без фундамента?

Хотя, зная Квикки…

— «Я ухожу!».

— «Что, прости?» — задумавшись, я уставилась на единорожку, ежившуюся под моим взглядом, словно лысый кот, попавший на мороз, и не сразу расслышала выкрик, раздавшийся из поредевшей толпы. Повернувшись, я поцокала к сгрудившимся в углу пони, разглядывая их, словно какую-то диковинку — «Я не ослышалась? Кто там собрался уходить? А вы вообще в курсе, что легионер, находящийся под дисциплинарным взысканием или трибуналом, вообще не имеет права вякать, в том числе и об увольнении?».

— «Я тоже. Мы увольняемся!».

— «Наивные, как дети» — я хмыкнула, глядя на ехидно ощерившихся легионеров Второй – «Слышали, ребята? У нас тут можно пожрать, поспать, потренироваться, словно в скаутском лагере, а потом заявить, что уходишь! Ну yebat menya konyеm, это ж просто праздник какой-то!».

Уставшие висеть на одном месте, подчиненные ответили мне согласным ворчанием, не сулившим ничего хорошего для оставшихся пегасов.

— «Ну и что же мне теперь с вами делать?» — пройдясь туда и сюда, я мрачно уставилась на разноцветную толпу – «Вас тут почти сотня рыл. Те, кто спали или занимались своими делами в то время, когда остальные вкалывали… Ну, как это они себе представляли. Наверняка, вы сейчас думаете, что глупо попались, причем совершенно случайно, и в тайне мечтаете о том, чтобы закончился этот день, вы получили свою положенную вам порку, и отправились дрыхнуть, а завтра… Завтра эта пятнистая дура уедет, и все станет как раньше. Скажу вам – вы зря на это надеетесь. Я не уеду ни сегодня, ни завтра, и теперь те, кто понял раньше вас, чем это пахнет, ну, или оказались менее изобретательными, и оттого, тянули лямку легионера – как они себе это представляли – теперь будут вкалывать до седьмого пота, до отваливающихся крыльев и дрожащих ног, чтобы когда-нибудь, нам всем было не стыдно и не страшно подняться с вами в небо».

— «Много вы знаете о небе…».

— «Что-что? Ну-ка, кто там такой смелый, в толпе? Подь-ка сюды…» — по моему знаку, копья опустились в кучу стоящих на полу зала пегасов, и словно палочки ловкого китайца, вытолкнули вперед вызывающе настроенную пегаску. Кобыла изо всех сил делала вид, что ей ни капельки не интересно все происходящее, и старалась вести себя так, словно это была обычная ссора между равными – «Так значит, ты знаешь о нем больше?».

— «Конечно. Я же не «наземница» какая-нибудь» — пожала плечами кобыла. Вышло признаться очень по-человечески – не зря же создатели этих забавных лошадок основательно поработали с их скелетом, дав их передним конечностям множество степеней свободы[9] – «А в уставе четко написано, что пегасы имеют право на однократный послеобеденный отдых и сон. Но видимо, не все его читали… Ауч!».

— «Ты забыла добавить «Легат» или «Мэм», знаток устава» — хмыкнула я, когда взмахивавший рядом со мной крыльями легионер звонко стукнул древком копья по непокорной голове кобылы, приминая ее основательно испортившуюся прическу – «Если кто-то еще не знает, как ко мне обращаться – спросите, я поясню. Как я уже сказала, сегодня – день примирения и всепрощения, поэтому ни один вопрос не останется без ответа… Вопрос, а не наглые наезды. Вы тут не там! Вам тут не здесь! Поэтому засуньте языки в задницы и молчите, когда вас спрашивают, ясно?».

— «Разрешите спросить… Мэм!».

— «Разрешаю».

— «Отдых по уставу отменяется?».

— «Да помню я, помню!» — буркнула я, разглядывая вставшую навытяжку кобылу. Вот что делает животворящий удар по голове! Вмиг запомнила, как нужно звать начальство – «И я помню про быстрый обмен веществ у пегасов, быструю утомляемость и прочее, и прочее, и прочее. Обычаи и легенды – и те помню. Читала. И именно поэтому ввела в устав этот раздел. И он остается в силе – разве мы тут собрались, чтобы его обсуждать? Но поскольку сейчас уже вечер, а вы, твари пернатые, были отловлены в казармах до отхода ко сну…».

— «Ясно, мэм! Разрешите идти?».

— «Стой тут. Мне нравится то, что ты хотя бы читала эту хрень, которую я сама уже не помню» – буркнула я в тяжеловесной попытке пошутить. Что ж, раз появились конкретные претензии – значит, может получиться и конструктивный диалог с наиболее накосячившей частью подчиненных, а это, по-моему разумению, дорогого стоило. И именно поэтому я не свирепствовала, а вела себя относительно спокойно, словно уставший, немного раздраженный, но в целом, вменяемый командир, которого можно недолюбливать, но в целом, можно и спросить о чем-то, и о чем-нибудь попросить.

— «А деньги?» — вылезший вперед жеребец был сух, подтянут и тонконог – настоящий красавчик, если я что-то понимала в пегасьем понимании прекрасного – «Легат, почему за эту службу нам платят так мало? Даже тем, кто, по-вашим же словам, где-то там маршировал на поверхности, и что-то там покорял! Мы специально узнавали!».

— «Что ж, вопрос поняла. Отвечаю — сам козел!» — усталым тоном произнесла я, глядя на вытолкнутого вперед жеребчика. За его спиной, в толпе, послышались робкие смешки – «А ты узнавал, как пашут те, кто прошел Северную войну? Это не они – это вы получаете столько, сколько они. Вглядись в добрые морды вот этих вот жеребцов и кобыл в желтых туниках, и подумай, насколько они рады такому вот обороту дел».

Судя по опущенному в пол взгляду, недовольный быстро вдохновился выражением морд моих подчиненных, висящих у меня над головой. Интересно, а если кому-нибудь придет в голову плюнуть вниз?

— «Это понятно. И объяснимо» — продолжила я, подходя к окруженной частоколом копий толпе – «Да-да, не нужно строить такое удивленное выражение. Все дело в том, что вами, до сих пор, командует капитан. Это, если тут есть те, кто не служили в пегасьих войсках самообороны, или как там у вас называется это сраное скаутское объединение, звание выше лейтенанта, но ниже майора. И жалование вам считается исходя именно из этого факта – жалование легионеров скалируется, сиречь, масштабируется, сиречь, пропорционально изменяется от звания к званию, беря за основу ту сумму, которую получаю я. А теперь посчитай, дружок, как много битов получает ваш Легат».

— «Но так же не честно!» — дружно взвыли пегасы. Эта новость, которой со мной не так давно поделилась Черри, оказалась для них пострашнее всех моих угроз. Признаюсь, я начала их понимать, зная уровень мейнхеттенских цен…

— «Не честно?! А что вы сделали такого, чтобы это изменить?!» — рявкнула я, взбираясь на спину одного из стоявших на полу пегасов – «Что вы такого совершили, чтобы принцессам вдруг стрррррашно захотелось вас отметить или наградить? Устроили тут скаутский лагерь, yebat vas v ukho?! Ну так поздравляю, принцессы вызвали меня на ковер, и ласково – так, что у меня pizda инеем покрылась! – попросили меня разобраться, что тут, mat vashu, происходит! И я разберусь, будьте уверены! Конечно, мне еще не снизили довольствие и не лишили звания, но я чувствую, что до этого уже не далеко».

Толпа пегасов просто взвыла.

— «Да-да. Как обидно, не правда ли?» — ворчливо заметила я, глядя на бурно протестующих сородичей – «Интересно, и что нам теперь делать?».

— «Нужно послать жалобу принцессам!».

— «Ага. А вместе с ней – и жалобщиков. Причем выбрать из них самых провинившихся» — я радостно хлопнула копытами, наполнив зал забавными, костяными звуками – «Отличная идея! Кто будет первым?».

— «Но мэм… Легат… Говорят, что вы – одна из учениц принцессы Луны! Быть может, вы как-то сможете на них повлиять?».

— «Говорят, сегодня кошка родила троих котят. Котята выросли немножко, но пить из миски не хотят» — скривившись, пробурчала я. Ишь, как быстро вспомнили и звание, и даже подробности моей политической жизни! Могут ведь, когда припечет! Ох уж мне это пегасье зазнайство – «Повлиять? Повлиять на нас всех могут принцессы, причем так, что те, кто останутся после этого в состоянии самостоятельно передвигаться, будут до конца жизни славить добрых повелительниц за то, что могут ходить поссать самостоятельно, а не лежа, и под себя! Единственный путь – это сделать так, чтобы в следующий раз, когда повелительниц заинтересует происходящее в этом месте, я отправилась бы за наградами для отличившихся, а не как обычно, получать за других pizduley. Поэтому только упорный труд спасет Эквестрию; ну, и конечно же, массовые расстрелы – куда ж без них-то. Кстати, тут кто-то крикнул про увольнение? Советую перечитать устав и те документы, которые вы подписывали, когда вступали в Легион. В отличие от всяких там банковских контрактов, в этом сраном листке было всего несколько пунктов, и никаких сносок, отмеченных звездочкой, и написанных мелким шрифтом в самом конце запутанного многотомника. Ваши задницы, в течение минимально положенного срока, принадлежат лично мне, и Эквестрии – в частности, поэтому уволиться со службы вы можете, лишь отслужив оговоренный срок, и не имея за душой наказаний, за которые вас пришлось бы сажать на цепь. Конечно, у нас не практикуется изоляция в комфортабельных камерах, да еще и с кормежкой, поэтому взыскания будут выноситься непосредственно по крупу, жесткой и болючей палкой-витисом. Но если накосячите по-крупному… Что ж, я смогу придумать вам такое наказание, что после этого вы сами побежите к принцессам с просьбой сослать вас подальше – желательно, на луну. Все понятно?».

Переглядывавшиеся пегасы растерянно молчали. Что ж…

— «Кентурион Биг Шот! Принимайте эту толпу под вашу команду!».

— «Будет сделано, Легат!» — кофейного цвета пегас поднялся в воздух, зависнув перед своими новыми подчиненными. Брат Буша Тэйла, он был отрекомендован последним как «свой в доску жеребчина!», и искренне пытался походить на своего обожаемого родственника, но, в отличие от последнего, был более хитрым, и своим непоседливым крупом ощущал, что ему куда как далеко до своего братца как по части подвигов на кобыльем фронте, так и до того отношения, на которое мог рассчитывать с моей стороны Тэйл, поэтому вел себя более осмотрительно – по крайней мере, пока. Я понимала, что очень скоро у меня добавится головной боли, и скрепя сердце, уже смирилась со скорой необходимостью кардинально увеличить расходы на количество заказываемых чехольчиков на весь Легион. В конце концов, мне было не слишком важно, кто массирует придатки моим подчиненным кобылам, но главное, чтобы на моей шее не повисла еще и забота об отпрысках, нежданно-негаданно появившихся на свет в моем подразделении. Хотя кажется, пони относились к этому немного проще, нежели давно исчезнувший человек.

— «Так, и что мы тут расселись? Встать, построиться! Вы все слышали Легата – теперь вы простые легионеры, поэтому шевелите копытами, и бегом в оружейную! Скоро вечернее построение, а я не хочу выслушивать от нашего Легата вопросы, почему вы, бездельники, одеты в какие-то обноски, да еще и в цветочек! Вот ты и ты – вы обе, после построения, придете отчитаться за столь явное небрежение уставом! И вот этого с собой прихватите – ишь, как ушами своими шевелит! Я вас научу, как нужно начальство приветствовать…».

«Что ж, похоже, Буши-2 оказался в родной ему стихии» — думала я, глядя, как тронувшиеся пегасы шагом, не взлетая, двинулись в один из коридоров, сопровождаемые своим новым командиром. Кивнув Квикки, робко жмущейся за моей спиной, я двинулась прочь, насмешливо представляя себе, что будет с этим теоретиком-казановой, когда он вплотную познакомится с нравами пегасьего общежития – «Что ж, поглядим, каким ты выползешь от этих крылатых кобыл – вон как они усмехнулись, живо сообразив, что жеребец-то еще не объезженный, и с традициями Клаудсдейла не знакомый. Нужно будет присмотреть, как бы не превратился мой бравый кентурион в подкопытного… Но это уже будет другая проблема. Пусть даст мне сработавшуюся, обученную кентурию, а там… Эх, командовать сотней было куда как легче, что ни говори!».

* * *

— «Красиво…» — пробормотала я, глядя на заходящее солнце. Край оранжевого диска, шипя, погружался в океан, даря последние лучи городу на побережье. Огромные здания темнели на фоне заката, словно горелые деревья, охваченные заревом лесного пожара. Если присмотреться, то можно было заметить вереницу воздушных шаров, взлетавших над городом, и направлявшихся в сторону океана. Экспедиция? Исследовательская миссия? Трансатлантический перелет? Я не знала, была ли здесь еще Атлантика – уж слишком незнакомым был рельеф, отображенный на картах страны, уж слишком незнакомыми были силуэты береговых линий… С другой стороны, вряд ли кто-нибудь из живущих узнал бы на карте свой собственный город или хотя бы край, замени на нем все названия на что-нибудь иностранное. Ну, и опять же, годы. Века. Тысячелетия. Все это меняло ландшафт не хуже какой-нибудь войны, о которой повествовал тот ушедший с планеты человек…

Взобравшись на самый верх, я выбралась на длинный балкон, опоясывающий верхний этаж дома, и положив голову на пахнущие деревом и дождем перила, задумчиво глядела на закат. Летний воздух был неподвижен, но в воздухе уже ощущалась ночная прохлада, вступавшая в робкую пока борьбу с волнами жара, поднимавшимися от нагретых за день полей, которые легкий бриз относил в сторону моря. Задумавшись, я не заметила, как зашуршала раздвижная дверь, и на балкон, споткнувшись, вывалилась Фикс, едва не кувырнувшись носом через перила. Уткнувшись в подставленное мной крыло, она села на попу, и молча уставилась мне в спину, словно желая, и не решаясь что-то спросить. Я не торопилась, разглядывая высокую, покрытую заклепками трубу, жерло которой торчало недалеко от замка. Если ее собирались использовать по назначению, то почему не сделали выше? Дым из нее определенно должен был бить прямо по верхним этажам дома.

— «Квикки, а что это за труба?».

— «Это печь. Здание внутри из дерева, и мы устроили в нем отличную тягу, не мучаясь с вентиляцией. Но именно поэтому в нем слишком сложно рассчитать приемлемый способ обогрева с помощью печных газов, который используется во многих домах — в том числе, и в кантерлотских казармах. Не говоря уже о том, что если, со временем, где-нибудь прохудится труба, то жильцам будет обеспечена невыносимая головная боль… Если не хуже. Поэтому из остатков кирпича, мы сложили котельную. Правда, труба получилась кривоватой, но думаю, это можно исправить парочкой крепких тросов».

— «А лифты?».

— «А зачем?» — очень натурально удивилась единорожка – «Ведь ты же писала, что это будет лагерь для пегасов, поэтому тут всегда найдутся те, кто сможет поднять груз или других пони на нужную высоту. Но на всякий случай, я предусмотрела в центре каждого жилого блока платформу на копытной тяге. Правда, у нас нет для них тросов или цепей, поэтому мне пришлось срастить оставшиеся после строительства веревки…».

— «Напомни мне, чтобы я не пользовалась этой конструкцией» — хмыкнув, я обернулась, и оценивающим взглядом уставилась на Фикс – «Квикки, ты и в самом деле сделала это все сама?».

— «Только инженерную работу» — скромно потупилась она. В разговорах на профессиональные темы единорожка мгновенно менялась, и забыв про заикание, общалась спокойно и уверено, словно и вправду ощущая себя в этих делах достаточно опытной пони – «Знаешь, а это было действительно весело. Постоянные смены планов, расчеты конструкций на лету, нехватка материалов – это было настоящее приключение, настоящий вызов, вроде той фабрики в Зебратауне, когда вся модификация производилась на лету, в шаге от работающих станков, которые мы меняли, как горячие маффины…».

— «Зебратаун? А это что такое?».

— «Это район такой. Там поселились зебры, иммигрировавшие откуда-то с юга. Он маленький, и почти незаметный – эти полосатые пони очень не любят чужаков. А еще – они странные, и страшные. Говорят, они повелевают духами, и…».

— «Понятно. И там есть фабрика?».

— «Там много что есть» — позабывшись, отмахнулась от меня шоколадная единорожка – «И фабрики, и вредные производства, и железнодорожные пакгаузы. Власти города не считаются с ними, считая этих переселенцев дармоедами, и пытаются их выжить, располагая вокруг самые неприятные предприятия города. Скажи, Скраппи, а это место – ну, которое мы построили для тебя – оно и вправду получилось ужасным?».

— «Да нет, оно замечательное… Учитывая сроки и материалы. Напоминает мне… Кое-что. А ты уверена, что оно простоит хотя бы год?».

— «Обижаешь!» — выкатила нижнюю губу единорожка, всем своим видом давая мне понять, как оскорбило ее мое недоверие – «При должном уходе, простоит не один десяток лет! Главное, не давать разводить в нем открытый огонь. Мы пытались подражать древним облачным замкам пегасов, но ты сама понимаешь, что дерево – плохой заменитель облаков, а с той вентиляцией-тягой, что мы тут устроили, любое неосторожное обращение с огнем может привести к неприятностям».

— «Значит, нужно следить, чтобы все лампы были на кристаллах».

— «Да, и следить за котельной. У грифонов есть интересные алхимические зачарования для труб, согревающих их каменные города, но мне пришлось использовать уголь, дрова и даже мазут».

— «Значит, нужно укрепить котельную. Включить ее в схему бастионов…» — задумавшись, я замолчала. Название лагеря, которое я долго и безуспешно придумывала вот уже больше года, само слетело с моего языка – «Дааааа... Так значит, простоит не один десяток лет?».

— «Были бы у меня хорошие материалы – простояло бы сотню. При должном уходе».

— «Хорошо. Квикки, перерой все свое барахло, но найди мне все документы, все закладные, контракты и прочую хрень, по которой тебе отказались отпускать строительные материалы. Я думаю, завтра мне предстоит много работы».

— «А мне?».

— «А тебе предстоит вновь засесть за чертежи и расчеты» — усмехнувшись, я похлопала единорожку крылом по голове, ощущая, как скрипят и вибрируют перья, соприкасаясь с ее длинным рогом – «Я привезла тебе несколько набросков. Ты видела их раньше, и даже пыталась что-то там посчитать. Но теперь у тебя будет вменяемое техническое задание, поэтому с тебя потребуются расчеты и чертежи в аксонометрической проекции. Не знаю, что это такое, но звучит довольно круто, поэтому мне они нужны, причем два сразу. Только вот не как в прошлый раз, ладно?».

— «Конечно!» — вздрогнула шоколадная пони, припоминая позапрошлую зиму в Кантерлоте – «Я.. Я все сделаю супер-скрытно!».

— «Ага. А в этом тебе помогут приехавшие со мной бойцы. В общем, беги, и постарайся до завтра найти интересующие меня бумаги» — махнув крылом, я отпустила рванувшую прочь протеже, но оглянувшись, окрикнула ее, заставив замереть на пороге – «И Квикки… Я рассчитываю на тебя. Сделай все хорошо, ладно?».

Кивнув, та бросилась прочь, и вскоре уже грохотала копытами по внутренней лестнице. Обернувшись, я долго глядела на солнце, провожая взглядом его последние лучи и самый краешек огненного диска, скоро пропавший за горизонтом. Огромный по меркам этого мира, город не спал, и мне показалось, что даже отсюда я слышу неумолчный грохот копыт и звуки музыки, долетавшие из открытых окон ресторанов и уличных кафе. Вскоре, мне предстояло выяснить на своей шкуре, что же скрывается за этими высокими башнями и сутолокой улиц-артерий, поэтому я долго стояла, словно недвижимый часовой, вглядываясь в силуэты высоких домов, и ощущая себя так, будто вглядываюсь в бездну.

«Что ж – Бастион. Название придумано, и теперь, мне понадобится все, что у меня есть, чтобы превратить это место в настоящую крепость. Замок японского феодала? Что ж, пусть будет так, но для этого мне понадобятся материалы, и похоже, именно мне придется их поискать по закромам местных чиновников и ушлых дельцов. В конце-концов, нельзя бесконечно трясти копилку принцесс, и именно это мне придется донести до местных прощелыг, чувствующих себя достаточно вольготно вдали от зоркого взгляда правительницы. Даже если это придется сделать с помощью Легиона».

* * *

— «Боюсь, я не смогу вам помочь» — развела копытами земнопони, глядя на выложенные перед ней документы – «Это очень старый контракт, и нам понадобится много времени, чтобы поднять старые данные из архива… Если они вообще там сохранились. Срок действия этого договора уже истек, и мне кажется, вам придется его перезаключать… Или заключать новый».

— «Я не слишком богатая пони, чтобы вот так вот дарить тысячи битов» — буркнула я, неприязненно глядя на косившихся в мою сторону клерков. Рабочий зал фирмы «Камень и цемент Западного побережья» был один в один похож на такие же рабочие помещения всех тех контор, что я обошла за эту неделю, не жалея ни сил, ни копыт. Тот же лабиринт из громоздких, черненых столов, покрытых истершимся зеленым сукном; снующие туда и сюда курьеры, разносящие пакеты и конверты с уведомлениями, которые клерки скрупулезно заносили в большие гроссбухи; режущий глаза свет ламп и неумолчный шум голосов, над которым, словно табачное облако, витал запах дешевого, пережаренного кофе.

Интересно, и где они его достают?

— «Хорошо. Где обитает владелец данной компании»?

— «Мистер Чиз «обитает» у себя на вилле» — ехидно парировала кобыла, строго глядя на меня поверх очков – «А наш управляющий находится у себя в кабинете, на втором этаже. Но у него очень плотный график, и кого попало он не принимает».

— «Поверьте, я готова подождать, хотя, если понадобится, могла бы пригласить его и к себе, для личной беседы» — доверительно сообщила я строгой даме – «Так где, говорите, находится его кабинет?».

Фыркнув, чернильная душа молча ткнула копытом в сторону широкой деревянной лестницы в конце зала. Собрав бумажки, я двинулась дальше, довольно быстро отыскав тощую дверь – единственную, украшенную расставленными по ее бокам кадками с наполовину засохшими цветами, и матовым стеклом, надпись на которой гласила «Мистер О. Кейк». Я постучала, но ответа так и не дождалась.

«Чиз и Кейк. Неплохое сочетание для сладкой парочки бизнесменов[10]. Почти как Кит и Кат».

От нечего делать, я встала у окна, принимаясь разглядывать окружавшую меня обстановку. Мейнхеттен был гораздо технологичнее Кантерлота. Склонная к консервативности, страна с трудом принимала нововведения в виде технологических новинок, в то время как Большая Подкова, как еще называли Мейнхеттен, глотала их, не жуя, словно свои знаменитые хот-доги с вареной морковью и сотней приправ. Пневмопочта, газовое освещение, центральное отопление и паровые, допотопные краны, разгружавшие швартовавшиеся у пирсов суда – все вокруг дышало контролируемым прогрессом. Прогрессом, сдерживаемым консерватизмом профсоюзов, чьих членов я видела тут и там. Уважаемые пони, облаченные в котелки и клетчатые жилеты с приколотыми к их лацканам значками профсоюзных организаций, они крутились на стройках и складах, у пристаней и заводов, внимательно присматриваясь к окружавшим их пони, ведя разговоры и иногда – «силовые беседы», осуществлять которые брались сопровождавшие их жеребцы и кобылы. Не находя возможности двигаться вширь, прогресс двигался вглубь, но по странной, кривой дорожке, скатываясь к обыкновенному украшательству, и даже самый задрипанный кран или сталлионградский паровой копёр сверкали замысловатым рисунком с измазанных грязью и маслом боков. Я часто видела этих деятелей, ведь именно из-за них, по словам Квикки, были сорваны мои контракты. И именно их я назначила на роль собственных Главных Врагов.

Устав таращиться в окно, я еще раз постучалась – и вновь без какого-либо ответа. Прошествовавшая мимо меня единорожка смерила взглядом мою нетерпеливо приплясывавшую у двери фигурку, и высокомерно вздернув носик, скрылась в кабинете управляющего, неся на своей спине поднос с высоким, металлически кофейником.

«Ага! Так значит, он там!».

Глубоко вздохнув, я еще раз постучалась, и решительно открыв дверь, зашла в кабинет. Я проделывала это не раз и не два за эту хлопотную неделю, каждый раз оставаясь в рамках приличий. И каждый раз обитатели кабинетов старались побыстрее выставить меня за дверь.

— «Мистер Кейк» — кивнув, я направилась к большому и важно выглядевшему столу, за которым сидел большой и важно выглядевший пони – «Можно к вам? Ни от чего не отвлеку?».

— «А вам что, назначено?» — интересно, откуда у пони все-таки эта мода на усы? На мой взгляд, усатая лошадь выглядит ничем не лучше иного инопланетянина. Насупившись, обладатель щетинистых, воинственно топорщившихся усов недобро поглядел на меня через весь кабинет – «Что это за мода такая, врываться в чужой кабинет, словно к себе домой? Запишитесь на прием у моего секретаря!».

— «Так я уже!» — понятливо закивала я, присаживаясь к столу, и бросая взгляд на жилет с ярко-красным значком, красовавшимся на Мистере Усатом – «Вот, пофмотрвите. Фелый год фдала фвоей офереди».

— «Что это?» — брезгливо осведомился Кейк, бросая взгляд на документ, красовавшийся у меня в зубах – «Мисс Слипс, узнайте, что это за бумажка!».

— «Какие-то контракты» — пожала плечами единорожка, листая телекинезом чуть влажные края листов – «Просроченные, конечно».

— «Тогда о чем вообще может идти речь? Всего доброго! Впредь внимательнее изучайте сроки выполнения работ».

— «А никаких работ и не было» — мило улыбнулась я. Эту сраную фразу я слышала уже не один раз, и признаюсь, она уже бесила меня до судорог в хвосте – «Контракт был на поставку двух тысяч бушелей просеянного песка, и десяти тонн обработанного камня к строительной площадке, находящейся на востоке от города. Прошел год. Где камень?».

— «Что-то я не припомню такого вот договора. Разве мы обещали кому-то камень, мисс Слипс?».

— «Нужно проверить архивы, поднять данные, и… Эй!».

— «Так проверяйте. Проверяйте архивы, склады и закрома!» — резко рыкнула я, вспархивая на стол. От удара моих крыльев, бумаги взметнулись в воздух, словно снежинки, кружась, опадая на стоящие в кабинете кресла и укрытый жестким паласом пол. Нависнув над сидящим в кресле пони, я приплюснула его голову лбом, вжимая управляющего в его роскошное кресло – «Я! Хочу! Получить! Свой! Камень!».

— «Ми-ми-мисс Слипс! Вызовите немедленно гвардейцев!».

— «Ага. Вызывайте. Прямо тут и оформим преступление. Начнем с подрыва обороноспособности страны, и закончим оскорблением Их Божественных Высочеств – посмотрим тогда, кого отсюда вытащат в кандалах!» — рыкнула я, продолжая плющить недобрым взглядом вертящегося под мной жеребца, старательно пытающегося принять подобающее для его статуса положение – «Ишь, придумали себе развлечение, срывать сроки исполнения контрактов под предлогом забастовок профсоюза, членом которого сами и являетесь! А посмотреть, через какой банк прошла оплата – ума не хватило? Ничего, я – не Фикс, я тут вам такое устрою – вы у меня сами камни таскать будете на этой стройке, ясно? Что б завтра же все материалы были возле Бастиона! Ты меня понял?!».

— «Мисс Слиппс!».

— «Уже!» — исчезнувшая за дверью во время моего выступления единорожка появилась довольно быстро, выглядывая из-за спин двух ражих кобыл, недобро глядящих на меня из-под гладких, синих шлемов Гвардии Мейнхеттена – «Вот, вот она, эта бандитка!».

— «Не бандитка, а разозленная клиентка!» — фыркнула я, слезая со стола. Сердито сопевший управляющий смог, наконец, разогнуться, дрожащей ногой принимаясь вливать в себя кофе. Повинуясь движению его дрожащего копыта, в дверь протиснулась еще пара мордоворотов в клетчатых пиджаках, занявшая место у кресла расстроенного босса – «А так же Первая Ученица принцессы Луны Эквестрийской. Чем могу помочь?».

— «Ох ты ж! Ну, тогда я – внучка Дискорда!» — фыркнула облаченная в доспех дама – «Так, криминальное отродье, ноги перед собой! Голову вниз! Показывай шею!».

— «Зачем шею?» — опешила я.

— «Узнаешь!» — недобро усмехнулась вторая, доставая из седельной сумки позвякивающие кандалы. Судя по двум маленьким и одному большому карабинам, они и вправду фиксировали ноги и шею задержанного.

— «Вы это серьезно?» — прищурилась я, глядя на переглядывающихся охранниц общественного порядка – «Попытка задержать или арестовать находящегося при исполнении офицера может быть расценена как попытка воспрепятствовать исполнению им своих служебных обязанностей, и приведет к жесткому сопротивлению. И не говорите потом, что я вас не предупреждала… Коллеги».

— «О, отлично! Еще одна сошла с ума!» — фыркнула первая, обходя меня с боку – «Сегодня в приюте Святого Ильхуфса день открытых дверей, или что? Третья за день! Не смена, а просто отстой!».

— «Погоди, Брилл» — остановила ее обладательница внушительных кандалов – «Мисс, назовите себя, и возможно, нам не придется применять меры стеснения. Если, конечно, вы отправитесь с нами добровольно».

— «Побыстрее уводите ее, офицеры!» — возмутился немного взбодрившийся Кейк, сердито глядевший на нас из-за своего стола – «За что я вообще вам плачу? Чтобы вы тут разговоры с ней разговаривали? Тогда отойдите, и не мешайте моим парням выполнить за вас всю работу!».

— «В кои-то веки, я согласна с этим господином» — подумав, кивнула я, забавляясь видом побагровевших рож гвардейских кобыл – «Присядьте, отдохните, выпейте кофе, пока я выбиваю мозги из этих мордоворотов, а потом уже оформите рапорт, что это именно эта троица на меня напала, а не я на них. А то знаю я таких вот умников – сначала набрасываются на тебя, яростно атакуя зубами и ребрами твои копыта, а потом плачутся гвардейцам, что их избила целая толпа!».

Стоявшие в углу «умники» яростно засопели, пожирая меня налившимися кровью глазами.

— «Не хотите? Хорошо, можно познакомиться и по хорошему. Скраппи Раг-Беррислоп, Легат Легиона. Дискутирую с данным джентельпони по поводу сроков выполнения контракта. А вы…».

— «Сержант Брилл. Сержант Багз. Гвардия Мейнхеттена. Что ж, мэм, тогда вам придется пройти с нами в участок, где вы сможете изложить все ваши претензии к этому господину» — казалось, совсем не удивилась Багз, демонстративно убирая кандалы – «Поймите нас правильно, мэм, ведь нам часто приходится сталкиваться с самозванцами и просто сумасшедшими…».

— «Самозванцы?» — искренне удивилась я, выпучивая на нее глаза – «Вы хотите сказать, что кто-то изображает меня?!».

«ОГО! ПОПУЛЯРНОСТЬ. НЕПЛОХО!».

— «Не только вас, мэм» — осторожно подталкивая меня по направлению к выходу, кивнула охранница – «За полгода мы видели трех принцесс, одного дискорда и пару Ильхуфсов Кантерлотских – последний ходил по рынку на задних ногах, и обмахивая всех лавровой ветвью, призывал разделить земные блага между нуждающимися. Думаю, вы нас поймете. Если мы повернемся и уйдем, нас строго накажут, а вы, как офицер, не можете допустить, чтобы это произошло. Ведь так?».

— «Ндааааа…».

«КЛАСС!» — восхитился Древний. Спокойный голос кобылы, ее доводы – все говорило о том, что ей и впрямь приходилось иметь дело с сумасшедшими. И вела она их куда как умело.

— «Тем более, что вы уже порядком нашумели во многих уважаемых конторах, и если это сделаем не мы, то другой патруль – наверняка».

— «У меня претензии ко всем этим гадам» — подумав, кивнула я, обводя крылом кабинет – «А некоторых я так и не нашла. Успели сменить названия, или просто закрылись».

— «Так за чем же дело стало?» — нарочито удивилась Багз, делая страшные глаза своей напарнице, вновь принявшейся подкрадываться ко мне сбоку – «Где искать исчезнувших пони, как не в участке охраны? Поговорите с капитаном, попросите навести справки – она, как уважаемый офицер, обязательно пойдет вам навстречу».

— «Что ж, это разумно» — вздохнула я, раздумывая, насколько заинтересуют мои проблемы алую пегаску, дуэль с которой пока не состоялась, но так и не была отменена. Оглянувшись, я принялась паковать разбросанные по полу документы, в чем мне немало помогла секретарша, мисс Слипс, явно желавшая, чтобы я поскорее покинула тот кабинет – «Жаль, я не додумалась до этого сама».

— «Да уж! Очень жаль!» — каркнул со своего места Кейк, выпрямляясь в своем кресле.

— «А ты, деляга, не думай, что все закончилось!» — обернувшись, я распростерла крыло, и не обращая внимания на округлившиеся глаза присутствующих в кабинете пони, без труда дотянулась им до управляющего, ткнув ему в грудь, словно пальцем, жестким маховым пером – «Передай своему хозяину, что вы не просто залезли в карман принцессам, но совершили еще более страшную промашку. Вы залезли в карман ко мне!».

Развернувшись, я с треском хлопнула крыльями, и покинула кабинет, слыша за собой топот потянувшихся следом охранниц.

— «Мы отправляемся в местный участок» — буркнула я ожидавшему меня у входа пегасу. Увидев его, кобылы переглянулись – даже без брони и туники жеребчина выглядел куда как представительно, благодаря немалым размерам всех частей своего тела – «Повязали, представляешь?».

— «Тогда, быть может, улетим?» — вопрос был здравый, заставивший напрячься стоящую за нашими спинами обладательницу увесистых кандалов – «Или позвать кого на помощь?».

— «Нет. Этот город отнесся ко мне неприветливо. Даже жестоко» — прикладывая ко лбу сгиб крыла в чрезвычайно драматическом жесте, заявила я в ответ на еще одно разумное предложение. Драка с местными гвардейскими забияками не входила в мои планы, хотя червячок соблазна уже шевельнулся в моей душе. Испытать подчиненных вот так вот, в потешном бою… Но нет, мне понадобится помощь местных, а после драки о ней придется надолго забыть – «Если мне суждено пострадать, томясь в глухой темнице – пусть будет так. По колено в воде, плавая от стены к стене на охапке гнилой соломы, я буду вынуждена стойко переносить все тяготы и лишения, выпавшие на мою долю! У вас, уважаемые, есть тараканы и солома?».

— «Нет. Только комфортабельные бетонированные камеры» — хмыкнула Багз – «Но если нужно, то заведем».

— «Кантерлотцы!» — в свою очередь, скривившись, буркнула Брилл. Кобыла рассекала спешащий нам на встречу поток легко и непринужденно, и пони расступались в стороны перед ее рысящей вперед фигурой, облаченной в фиолетовый доспех – «Вечно жалуются и ноют! Ни днем, ни ночью нет от вас покоя нормальным пони!». Рыся вперед, она еще долго обличала жителей востока страны, рассказывая, какими изнеженными и склочными являются жители центральной ее части. По ее словам выходило, что единственные, кто мешают мейнхеттенским пони жить – это другие пони, как с крыльями или рогом, так и без него, отчего бухавший за нами копытами легионер, вскоре начал угрюмо посапывать, сверкая глазом на разглагольствовавшую кобылу. В ответ, я толкнула свою любимую речугу-талисман об угнетении бедных земнопони крылато-рогатыми рабовладельцами, хитростями и соблазнами заманивающими бедолаг в коварные сети городов, в которых даже поесть невозможно, не отдав за жалкие листики вялого салата свою годовую получку. Теперь пришла очередь Брилл сердито отбрехиваться, защищая свой безумный город от моих колких нападок.

Так, ругаясь и споря, мы и добрались до здания городского участка Гвардии. Уже знакомое многоэтажное здание почти не изменилось, разве что вместо отставников-ветеранов на часах стояли настоящие гвардейцы, облаченные в красивую синюю броню. Похоже, принцесса все-таки решила, что за городом нужен глаз да глаз?

Миновав широкий холл, полнящийся ожидавшими своей очереди пони, мы отправились прямиком к приемному посту. Вскинувший на нас водянистые глаза земнопони удивленно переводил взгляд с меня на сопевшего позади пегаса, после чего уставился на подошедших охранниц, явно желая получить исчерпывающие объяснения моему присутствию в этом месте.

— «Задержана во время ссоры с управляющим торгово-строительной компании» — не дав им раскрыть и рта, сварливо заявила я. Подумала, после чего добавила, не желая оставлять места для сомнений – «С несколькими управляющими. Еще троих не нашла».

— «И что же? Были пострадавшие?».

— «Да нет…» — сконфузившись, призналась я, демонстрируя неловкость от того, что приходится беспокоить занятого пони такими вот мелочами – «Поорали друг на друга. Даже не подрались толком, и не побили ничего ценного».

— «Тогда чего вы хотите, мэм?!» — мгновенно свирепея, процедил сквозь зубы жеребец, взмахом ноги затыкая открывших было рты сопровождавших меня офицеров – «У нас очень много дел, поэтому будьте так добры, и присядьте в общей очереди! Потом, когда подойдет ваш черед, напишите жалобу на своего обидчика, и капитан или его заместители рассмотрят ее, после чего, в течение месяца, состоится первичное разбирательство, о котором вас известят! Идите!».

— «А капитан у себя?».

— «Капитан – очень занятой офицер, и если вам повезет, вы ее никогда и не встретите. Сегодня уже поздно, и вы к ней уже не попадете».

— «Ну вооот…» — недовольно протянула я, глядя на доставивших меня в участок кобыл – «И чего я тогда сюда перлась? Счаз этот достойный офицер еще скажет, что камеры переполнены, и мест у него нет…».

— «Вы что, обалдели, что ли? У нас в подвале настоящий аншлаг!» — сердито прошипел моим провожатым дежурный, нимало не смущаясь моих насторожившихся ушек-лопушков, тотчас же, словно меховые локаторы, повернувшихся в сторону шепчущихся гвардейцев – «Шесть ограблений, пять краж – сегодня тут все забито, словно театральный зал мюзик-холла! И это не считая той банды контрабандистов! Эта жара просто плавит пони мозги, так еще и вы приводите скандальную покупательницу с протекающей крышей! Что? Ну и что? Она может называть себя как угодно – у них, у пегасов, у всех мозги не на месте, и… Кого побеспокоила?!».

Изменившийся тон офицера явно не понравился сопровождавшему меня легионеру, мгновенно оказавшемуся рядом со мной. Зашептавшись, мейнхеттенцы явно о чем-то заспорили, и краем глаза, я углядела небольшой мешочек, исчезавший под столом дежурного офицера, перекочевавший туда из копыта Багз. Посовещавшись, троица уставилась на меня, словно решая, как же им поступить, и мне показалась, что в уставившихся на меня, разноцветных глазах, промелькнула удивившая меня тень беспокойства.

— «Как хотите, Легат, но мы отсюда уходим!».

— «Еще чего!» — сварливо буркнула я, стряхивая со своей спины крыло сопровождавшего меня легионера – «Вот представь, что я улечу. И что же? Знаешь, сколько мне еще придется обивать пороги наших коллег, пытаясь найти нужные мне данные? И сколько потом ждать? Нет уж, я лучше подожду их капитана тут, и решу все вопросы за один раз. Эти профсоюзные пони явно забрали себе большую власть в этом городе, раз могут договориться о защите с местными гвардейцами, и не зря они пытаются упрятать меня за решетку. Видимо, собираются навести обо мне справки, после чего – придут со мной «поговорить», как это принято в этом прогнившем месте» – я сжала зубы, вспомнив ту историю, рассказанную мне недавно Коралл Страйпс — «Поэтому я точно останусь. Хочу посмотреть на этих говорунов – не из их ли числа был тот жалобщик, добившийся увольнения задержавшего его гвардейца. Ну и морду козлины Фур увидеть будет приятно, когда она убедится в моей личности… Поэтому ты сейчас возьмешь ноги в крылья, и полетишь в Бастион».

— «Куда?!»

— «В наш лагерь. Теперь это его официальное название, ясно? Скажешь, что я задержусь тут на ночь, после чего – возвращайся. Один, и без всяких там… Иначе спугнем».

— «Спугнешь их, как же…» — буркнул пегас, направляясь на выход из участка. Проводив его взглядами и убедившись, что мой знакомый не собирается буйствовать и разносить все вокруг, кобылы направились ко мне, но теперь в их движениях не было и намека на былую расслабленность.

— «Следуй за нами. И без глупостей» — предупредила меня Брилл, поигрывая цепями кандалов, издававшими неприятный, беспокоящий уши перезвон – «Ты побеспокоила достойных пони, и теперь отправишься за решетку».

— «Ну, вот и хорошо!» — обрадовалась я, ощущая в животе какое-то беспокойство. С одной стороны, я не кривила душой, говоря о том, что хотела увидеть морду их капитана, которую видела всего полмесяца назад в Кантерлоте. С другой, я все еще испытывала инстинктивный ужас перед замкнутыми пространствами и цепями, и лишь с помощью любящего мужа да Древнего, поддерживающих меня на протяжении этих двух лет. И думаю, совсем не стоило забывать о том, что где-то еще бродил наполовину сумасшедший ученик старого Брайта, одержимый мыслью о мести, и все еще пытавшийся создавать себе помощников, выдергивая из небытия души давно ушедших существ. С другой стороны, мне даже не пришлось платить взятку, или что-нибудь разрушать для того, чтобы попасть за решетку, и мысль об оставшихся в неприкосновенности стратегических запасах позволила мне подавить еще не до конца изжитый страх перед замкнутыми местами – особенно, перед камерами заключения всех и всяческих мастей.

Подвал участка заканчивался длинным коридором, на входе в который меня тщательно обыскали и сфотографировали в обнимку с какой-то табличкой. Я не преминула развлечься, и то ухмылялась, глядя в объектив, то жмурилась от блеска допотопной магниевой фотовспышки, чем быстро взбесила возившегося со мной гвардейца. В конце концов, я покинула предбанник, оставив на память участку свое улыбающееся фото, на котором я была изображена в обнимку с тремя охранниками, безуспешно пытающимися освободить свои шеи из мои цепких копыт, и большой, черной табличкой, на которой был выбит какой-то порядковый номер. Цифры мне понравились – 03\28, и я решила не буйствовать, добровольно оставив имевшиеся у меня вещи в большой картонной коробке, стоявшей на спине опасливо косившегося на меня гвардейца, все еще потиравшего порядком помятую шею. После этого, я довольно быстро оказалась в одной из камер расположенных по обеим сторонам довольно длинного коридора. Наученные горьким опытом, сопровождать меня вызвались сразу несколько добровольцев, хотя короткие копья, которые прихватили с собой мои новые друзья, показались мне несколько излишними, но что поделать…

Как говорила Твайлайт, «Дружба – это магия!», и я собиралась скрупулезно следовать ее заветам – по крайней мере, пока это не шло вразрез с моими собственными планами.

— «А что, раздельное воспитание полов в этом городе еще не придумали?» — входя в камеру, ворчливо осведомилась я, оказавшись нос к носу с пятеркой основательно потрепанных пегасов, поднявших головы при звуках отъехавшей в сторону решетки. Их крылья топорщились изломанными маховыми перьями, а на мордах явно отпечатались следы чьих-то копыт. Поднявшись с грубых деревянных коек, в два яруса приделанных к стене, жеребцы придирчиво оглядывали мою фигурку, стоявшую у решетки – признаться, не самое отрадное и успокаивающее зрелище для моих глаз.

— «Ты нас тут че, вроде как, развлечь хочешь, Блю?» — поинтересовался один из них, глядя на гвардейца, ехидно скривившегося за моей спиной. Наверное, тот всерьез полагал, что отгородившись от меня черной, массивной решеткой, он мог чувствовать себя в полной безопасности – «И че, мы тут делить ее должны? По-братски?».

— «Мест нет, вот и бросили к вам новенькую» — с фальшивым сочувствием протянул тот, ухмыляясь при виде моей скривившейся мордашки – «Ну да вы же пегасы. Вам, говорят, не привыкать. Вот и сидите тут, все вместе. Все одно вас к другим не посадишь – обязательно драку устроите, смутьяны, а народ тут встречается интеллигентный, к дракам не приученный. А так, глядишь, и найдете, чем тут вместе заняться».

— «Ну спасибо за подсказку!» — рыкнула я, подходя к свободной койке. Деревянная поверхность неприятно кололась многочисленными заусенцами, но по крайней мере, это был не деревянный пол, и не впивавшаяся в мою промежность решетка, выставлявшая мою задницу на всеобщее обозрение – «Не забудь напомнить тебя поблагодарить, добрая душа».

— «Это ты нас, а не его благодарить будешь» — добродушно осклабился пегас. Охранник ушел, и дружная, хотя и помятая пятерка решила обратить на меня свое благосклонное внимание – «Ну что ж, по-братски так по-братски…».

— «Остынь, Стингс. Не нашего это полета птичка» — двинул растрепанным крылом приятного, салатового цвета другой пегас. Короткая, остриженная щеточкой грива заканчивалась ежиком волос и забавной, короткой косичкой, блестевшей над правым виском вплетенной в нее раковиной-улиткой – «Это ж наше начальство. Легат! Ну, а тебя-то за что сюда бросили, бедолага? Неужели за то, что так хотела нас найти?».

«Хммм… Так вот оно что…» — конечно я была не самой умной кобылой, но в тот момент, память на удивление быстро подкинула мне воспоминание о пятерке пегасов, прошмыгнувших над моей головой во время прибытия в Бастион – «Значит, их сюда загребли. А за что?».

— «КОНТРАБАНДА!» — Древний буквально лучился от гордости за свою догадливость – «ЗОЛОТО. БРИЛЛИАНТЫ… КОКАИН».

— «Угу. Кокаин…» — буркнула я, глядя на обступивших мою койку пони – «Так значит, ты и есть тот самый «кентурион», которым меня стращала одна синяя дура? Признаюсь, не впечатлена, учитывая место нашей встречи. Или ты всерьез думал, что сбежав от меня за решетку, можешь чувствовать себя в полной безопасности?».

— «Пампкин Коллар, к вашим услугам!» — издеваясь, осклабился тот, склоняясь в куртуазном поклоне – «Да-да, я тот самый, незабываемый «кентурион Коллар» — гроза кобыл и жеребцов. Увы, мой дорогой Легат, недолго ты была моим командиром, да и то – на бумаге».

— «Ну, а теперь я тут, и во плоти» — переворачиваясь на спину, выгнулась я, вытягивая натруженные, нахоженные за день ноги. Обступившие меня пегасы явно не были слабаками, и мне вдруг стало интересно, почему они не смогли уйти от схвативших их гвардейцев – «Так что можешь вешаться сразу, ибо теперь твоя жизнь превратится в личный филиал Тартара».

— «Знаете, позволю себе в этом усомниться» — хмыкнул жеребец, вновь располагаясь на полатях, и принимая позу, один в один похожую на мою – «Судя по всему, вы попали сюда не просто так, и поэтому, останетесь в этом милом месте, как минимум, до утра. Это если у помощника какого-нибудь детектива найдется время вас опросить в положенные законом семьдесят два часа, и вы сможете убедить его в вашей личности. Конечно, после этого вами займется капитан Армед Фур, и думаю, вы очень скоро выйдете из этого мрачного места – договоритесь там, или еще как-нибудь решите вопрос… по-кобыльи. К этому времени, мы будем уже далеко и не станем обременять вас своим присутствием».

— «Да ну?» — усмехнувшись, я сложила передние ноги на груди, задумчиво обозревая испачканные где-то колени[11] – «Какой оптимизм! И куда же ты денешься, когда разденешься, как говаривал один мой знакомый? Обрею, остригу все, что там у тебя осталось на крыльях, и на полгода окуну в захватывающую жизнь десятой контубернии распоследней кентурии нашего Легиона – чтобы прочувствовал всей своей душой, всем гнилым своим ливером, как облагораживает пони общественно-полезный труд. Ну, а если уж совсем заартачишься… Палок я привезла с собой довольно, а у деканов и кентурионов столичных кентурий большой опыт по части массажа ими филейных мест нерадивых подчиненных. Да-да, это я сейчас так намекнула на ваш скорый переезд. Гордитесь – увидите столицу королевства! Да и под моим ласковым и бдительным оком своевольничать будет сложнее. Ишь, взяли себе моду – на неделю исчезать, командира игнорировать, да еще и посмеиваться над ним при личной встрече. Я тут все ноги сбила, разыскивая этих дебилов, а они тут в камере прохлаждаются, вместо того, чтобы как положено, тихо-смирно лежать в отделении неотложной помощи какой-нибудь местной больнички!».

— «Да, очень радужная перспектива» — легко согласился со мной Коллар, не обращая внимания на заворчавших коллег. Судя по его виду, описанные мной перспективы пегаса совершенно не трогали, хотя мне показалось, что его голос стал чуть более напряженным – «Но увы и ах – малоосуществимая. Видите ли, Легат Раг, мы тут подумали, и приняли решение уйти в отставку. Поэтому, как вы понимаете, ваши палки вам придется использовать несколько по-другому. Конечно же, я буду с теплотой вспоминать о нашей негаданной встрече, но нет-нет-нет, даже не просите меня остаться. Я решительно против таких мер».

— «Правда? И почему?» — ночь, опустившаяся на город, еще только началась, и я решила поболтать с этим странным пони. Кем был он до того, как вступил в Легион? Зачем он это сделал, если решил из него уйти, причем довольно скандальным образом – убежав, и попавшись при этом на горячем? Если они и вправду принадлежали к криминальному миру, или имели с ним какие-то связи, я могла бы сдать их Графиту – в конце концов, личное отношение принцессы дорогого стоит, но и лишняя галочка в послужном списке ему совсем не повредит… А с другой стороны, это открывало заманчивые перспективы узнать получше тех, о ком я только слышала в этом дружелюбном, лишенном еще лютой злобы мире.

— «Потому что мы – истинные пегасы. Птицы свободного полета. И в неволе не размножаемся» — легко засмеялся салатовый, демонстрируя ухоженные зубы. Его сотоварищи разбрелись по койкам, принявшись коротать долгие часы за сном, или просто таращась на серые стены – «Это вам, наземникам, не привыкать. А мы хотим чувствовать ветер в крыльях, и видеть землю далеко-далеко внизу, а не ходить по ней, попирая копытами. Мы…».

— «Да-да-да. Расскажешь, при случае, в баре. Думаю, тебя с удовольствием выслушают и даже поддержат» — не выдержав, рассмеялась я. Конечно, это были очень правильные слова, на секунду заставившие меня представить себе бескрайнее небо и абсолютную, ничем не ограниченную свободу… Но признаться, звучали они довольно глупо из уст того, кто попался, как кур в ощип, и теперь пропагандировал мне ценности «истинных» пегасов, без смущения и всякой задней мысли, обзывая меня «наземницей». Да, учиться и учиться ему до по-настоящему хорошего собеседника. Вроде Фантси Пантса – «А все-таки, как вас поймали, свободолюбивые вы мои? И главное – на чем? Я, конечно, при случае, все равно это узнаю – как ты понимаешь, прикрывать моим хвостом свои темные делишки у тебя больше не выйдет, да и промашечка у тебя вышла совершенно ужаснейшая в тот день, когда ты улетел…».

— «Правда? И какая же?» — ехидно осведомился пегас.

— «Ты улетел. А я, прижав к копыту всю вашу пегасью вольницу, уже неделю вью из нее веревки. Даже не знала, что пегасы способны так потеть! Но ничего, инструктора у вас есть, и они только рады произошедшим изменениям в командовании кенутриями, а теперь – будет и настрой, ведь я пообещала всех, кто оставался в тот день в Бастионе, не наказывать за прошлые грехи. Не забыть их – о нет! – а просто не наказывать, сделав вид, что поверила в их способность осознать и исправить собственные ошибки. А вас, пятерых, там не было. Так что никакой индульгенции – только жесткая порка, и только хардкор!».

— «Впервые слышу эти слова» — спокойно пожал плечами Коллар. Его подельнички владели собой хуже, и приподнявшись на лавках, тревожно вглядывались в мою фигурку, задумчиво облизывавшую шрам на правой ноге – «Но в любом случае, это была наша последняя встреча. Письменную просьбу об отставке я пошлю вам по почте, в знак своей бесконечной признательности за наше знакомство и выдержку – ведь мы опасались, что вы будете искать нас всей своей дружной семьей подхалимов и подкопытников, обосновавшихся в ваших казармах. Но даже не уговаривайте – в Легион я не вернусь. Эта идея себя исчерпала, и теперь, нам придется придумывать что-то другое».

— «Ну-ну. Попробуй» — помолчав, пробормотала я, глядя на исцарапанные стены. Камень крошился под копытами, но под внешней, легко отделяющейся от стены штукатуркой, угадывался слой монолитного бетона, копать который пришлось бы не один год – «И как же ты собираешься выбраться отсюда? Выйдешь под залог?».

— «Ой, мадам! Зачем такие сложности, которые приносят одну лишь головную боль всем – и тому, кто платит за тебя залог, и тебе самому, и даже твоим покровителям? Меньше нужно читать дурацких комиксов и детективов. Все просто – лишь только пробьет полночь, улицы опустеют, а пони устремятся по домам, в подвал спустится один неприметный охранник…».

В конце коридора громко, гнусаво скрипнула открывшаяся дверь. Звонкие шаги облаченных в сталь копыт наполнили узкий, высокий коридор, приближаясь к нашей камере.

— «Он сделает вид, что случайно или нарочно, открывает нашу дверь, или просто обронит ключи возле решетки…».

— «Эй, Тонг!».

— «Чего тебе?» — остановившийся возле соседней камеры гвардеец резко обернулся, и ключ, висевший у него на боку, словно бы случайно, зацепился за прутья решетки. Еще один резкий поворот, и стальной прутик со звоном упал на пол, закатившись ко мне под кровать. Попрепиравшись с невидимым нам собеседником, охранник сердито плюнул, и отправился восвояси, громко и демонстративно костеря нерадивую напарницу.

«УХ ТЫ!».

«Ахренеть!» — я была солидарна со стариком. Вот, значит, как делаются дела в Мейнхеттене!

— «А теперь он уйдет. А мы – уйдем отсюда!» — торжествующе закончил пегас, поднимаясь со своей койки. Быстрый бросок к решетке, осмотр – и вот уже пятеро пони, едва слышно постукивая копытами, выбирались из камеры, стараясь не беспокоить сидящих в соседних клетушках заключенных. Обернувшись, жеребец открыл было рот, чтобы выдать какую-нибудь явно ехидную фразочку про взаимовыручку, и что мы с ним теперь были квиты, но быстро осекся, увидев, что я все так же расслабленно лежу на кровати, с интересом наблюдая за их манипуляциями – «Хммм… Мадам, я кажется сказал, что мы уйдем отсюда. Все мы. Или вы собираетесь наслаждаться местным гостеприимством еще несколько дней?».

— «Коллар…».

— «Да?».

— «А кто тебе сказал, что я вообще собираюсь за тобой бегать?» — вздернув бровь, вдруг резко и холодно поинтересовалась я, наслаждаясь видом опешившего жеребца, враз растерявшего свою вальяжную наглецу – «Я оказалась тут лишь потому, что захотела поглядеть на вас поближе, в естественных условиях, так сказать. Поглядеть, как ты будешь выглядеть за решеткой или на каменоломнях. Нет-нет, не стоит вздрагивать – по крайней мере, не так сразу. Сейчас тебе помогли, ты думаешь, что уберешься отсюда – что ж, попробуй. Но даже когда ты выйдешь из этого участка, помни, что звание Первой Ученицы принцессы Луны Эквестрийской дается не за красивые глаза, и рано или поздно ты приползешь ко мне на брюхе – все вы приползете, соглашаясь на все, что я от вас потребую. Даже не попрошу, а именно потребую, и вы будете этому рады, как дети. Так что беги, и помни – рано или поздно, твои слова о небе будут лишь буквами на бетонной стене, поверх которой будет лежать тень от тюремной решетки. День за днем. Месяц за месяцем. Год за годом…».

— «Кол, ты идешь?!».

— «Ид-ду» — просипел перехваченным горлом пегас. Махнув копытом, я отвернулась к стене, задумчиво разглядывая испещренную неразборчивыми каракулями поверхность и ощущая, как начинает давать о себе знать моя постоянная спутница – паранойя. Им помогли, конечно – но с другой стороны… С другой стороны, этот охранник остановился именно возле меня, и именно под мою койку полетел этот несчастный ключик. Конечно, можно было бы списать это на совпадение или случайность, но что, если бы на моем месте лежал бы кто-нибудь другой? Не думаю, что охранник стал бы так рисковать, совершенно не опасаясь лишнего шума, который поднял бы неумелый беглец. Его пришлось бы ловить, и слухи о произошедшем быстро достигли бы ушей как начальства, так и газет, не говоря уже о том, что вся злополучная пятерка вряд ли бы успела куда-нибудь уйти за столь короткое время. Значит, выпустить хотели не их, или даже не только их, а это означало…».

«ОНИ ЗНАЮТ О ТЕБЕ».

— «Ты прав, дружище» — буркнула я, ложась на живот, и устремляя задумчивый взгляд на приоткрытую дверь – «Боссы выяснили, кто я такая, и решили намекнуть мне, что если я буду хорошей кобылкой и по-тихому слиняю, не доставляя никому неудобств, то они сделают вид, что между нами ничего такого не было. Умно, дискорд побери!».

«ЭХ, ЗНАЯ ТЕБЯ…».

— «Ну, тебе не повезло, что тебя прибило к такому глупому телу» — рассмеялась я, слыша приближающиеся шаги охраны. Услышав мой голос, идущий остановился, а затем быстро и как-то очень нервно подбежал к решетке камеры, с недоверием уставившись на открытую дверь, и мою сибаритствовавшую на полатях фигурку.

— «Чем могу помочь?».

— «Аааа… Эээээ…» — на подошедшую к двери охранницу было жалко смотреть. Растеряно оглядев помещение, она уставилась на меня с таким видом, словно узрела вместо меня Графита, растянувшегося на узенькой койке, а произнесенные довольно дружелюбным тоном слова почему-то заставили ее испуганно вздрогнуть, нервно перебирая ногами – «Эээээ…».

— «Чего не так-то?».

— «Ээээ… Тонг?!» — прекратив, наконец, жалобно блеять свои «Эээээ», белая кобыла попятилась, и быстро ускакала обратно за дверь – «Тонг! Я… Ээээ… Я тут забыла ключи, и…».

— «Да ну вас нафиг!» — сердито ругнулась я, выбираясь из камеры под режущий глаза свет висящих под потолком ламп. Стало окончательно понятно, кого именно собирались выпустить из этой камеры, и я была отнюдь не первой на очереди. Однако, и не последней. Увидев, что план по вышвыриванию меня прочь из участка обломался на самом интересном месте, охранница просто свалила, в отчаянии буквально тыча меня носом в открытую дверь – на, мол, беги! Все для тебя же! – однако я решила не спешить. Кто знает, быть может, неподдельная заинтересованность гвардейцев в том, чтобы я побыстрее свалила, имела под собой не только денежную составляющую? Конечно, я была далека от мысли о том, что вокруг меня все святые, но столь дивного, открытого и буйного размаха коррупции и разного рода преступлений, как в Мейнхеттене, я не видела в этом мире нигде, поэтому смотрела на плюющих на все и всякие правила дельцов, на охраняющих их продажных гвардейцев, словно на обитателей какого-то зоопарка, вырвавшихся из своих вольеров. Признаюсь, копошилась, копошилась в голове гадкая, сладкая и привлекательная мыслишка о том, чтобы и меня кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь подкупил. Ну хотя бы пончиками. Или печенькой. Или золотом в таком вот замечательном, матерчатом мешочке. Нет, ну а чем я хуже других?

«БУДЬ ВЫШЕ ЭТОГО».

— «Ага, тебе легко говорить. А я, между прочим, со вчерашнего дня не еденная!» — расстраиваясь, буркнула я, проходя мимо небольшой, незапертой двери с надписью «Выход. Вход и выход только в сопровождении и кандалах», из-за которой тянуло ночной прохладой. Пост рядом с выходом был пуст, а судя по еще горячей чашке кофе, именно тут находилась та самая охранница, что исчезла за дальней дверью, через которую я попала в подвал. Отхлебнув бодрящего напитка (фу, горько!), ничтоже сумнящеся, я почапала дальше, пока не попала в небольшой предбанник, еще не так давно имевший честь быть фотоплощадкой для меня, единственной и неповторимой. О чем-то негромко спорившие гвардейцы, жеребец и кобыла, буквально выпали в осадок, увидев у края откидного стола мою мило улыбавшуюся тушку, уже прихватизировавшую со стола чей-то сладкий пончик, и намекающе тычущую копытом в сторону знакомой коробки, стоявшей на соседнем стеллаже.

— «Цвай хамбургерс унд кола, битте».

— «Эээээ…».

— «Ну кто ж так говорит? Нужно «Нахтэр, битте!» кричать. Или «О, йа-йа! Дас ист фантастишь унд аппетитлихь!». А не вот это вот, то что вы счаз произнесли».

— «Ээээ…» — похоже, кого-то заклинило.

— «Что, нету?» — непритворно опечалиласзь я, обкусывая пончик. Пончик закончился очень быстро. Ну и где же в этом мире справедливость? – «Тогда мои вещи, уважаемые. Мне у вас не понравилось, и я ухожу. Навсегда».

«ЗНАНИЕ-СИЛА!».

«Не знаю, к чему это ты сейчас сказал. Это ведь тебя заставляли учить грифоний» — подколола я Древнего, топая из подвала в сторону дежурного офицера. К ночи копытный народ рассосался, и стук моих копыт был отчетливо слышен в полупустом холле, на жестких половичках и скамейках которого дремали припозднившиеся посетители гвардейского участка, часть из которых озонировала воздух кислым запахом перегара, вырывавшегося из приоткрытых ртов. Ходившая по залу кобыла внимательно приглядывала за посетителями, неторопливо топая мимо раскинувшихся на половиках фигур, но не делала ничего, чтобы разбудить или выпроводить их из участка, и лишь поигрывала деревянной дубинкой, ритмично постукивавшей ее по ноге. Подойдя к массивной конторке, я стянула с нее желтоватый лист бумаги, и расположившись перед дежурным офицером, принялась его заполнять, сверяясь с вытащенными из сумки документами. Да, я вела себя нагло, на грани фола, и если бы гвардейцу пришла в голову мысль позвать на подмогу своих товарищей, входивших и выходивших из дверей, я оказалась бы за решеткой быстрее, чем успела бы заказать еще и картошку-фри. Однако застывший за своей стойкой офицер был тем самым, что окунул меня в каталажку несколько часов назад, и немного поколебавшись, земнопони убрал копыто от странного вида машинки, стоявшей у края стола, и снабженной длиннющим, сияющим раструбом, словно древний граммофон. Закончив, я протянула листок настороженно глядевшему на меня гвардейцу, после чего развернулась, и неторопливо покинула участок, сопровождаемая взглядами служащих в нем вояк.

«Фууууух!» — выйдя на свежий воздух и убедившись, что мой сопровождающий где-то задерживается, но никто не собирается меня преследовать, разрывая ночной воздух трелями свистков и вспышками фонарей, я присела на лавочку, стоявшую на углу гвардейского участка, и с наслаждением втянула в себя сладостный воздух свободы. Впрочем, тут же поперхнувшись и пожалев о содеянном – неистово парившая решетка, скалящаяся на мир у края тротуара, тут же забила мой нос ароматом разлагающихся отходов, выцепив из нашей с Древним общей памяти запахи овощного рынка, набитого тухлой капустой. Закашлявшись, я сморщилась, и вскинув голову, попыталась очистить нос заливчатым кашлем, но увы, вместо этого лишь поперхнулась, когда наглый, жирный мотылек, отделившийся от группы таких же, как он, бездельников, тучей вьющихся вокруг негромко шипящего газового фонаря, залетел мне прямо в рот, заставив скривиться и выплюнуть недовольно трепыхающий крылышками, мокрый комочек. Сердито плюнув, я поняла, что день, как и вечер, у меня определенно не задался, и побрела в сторону перекрестка, вновь, как и всегда, забыв про собственные крылья, удобно устроившиеся у меня на боках.

Как выяснилось – к счастью.

Мое внимание привлек негромкий шум из переулка, идущего вдоль боковой стены гвардейского участка – при моем приближении раздался звонкий стук, и освещавший его фонарь мгновенно потух, рассыпав по узкому пространству между стен сноп белоснежных искр, вырвавшихся из расколовшегося кристалла. Вновь что-то грохнуло, упало, и в переулке установилась недобрая, густая тишина, в которой, казалось, напрочь вязли попадавшие в него звуки. Остановившись, я испуганно уставилась в темноту, в которой уже зародилось какое-то движение – осторожное и медленное, оно скрывало в темноте какие-то тени, скользящие в промежутках между полосами света, падавшими из окон, и явно двигавшиеся в мою сторону.

«Тааааааак…».

В моей голове мгновенно материализовались все ужасы, которые, как я точно знала, жили в канализациях и подворотнях Нью Йорка. Черепахи-мутанты, злобные демоны, вампиры и тентаклеподобные Нечто, размахивая клешнями, жвалами и щупальцами, тихо подползали ко мне из темноты, изо всех возможных видов еды, определенно, предпочитая юные кобыльи тела, забредшие к ним на обед, и я уже приготовилась истошно заорать, соответственно всем канонам жанра ужасов, однако притормозила, едва издав первый, полузадушенный писк.

«А что, если это наши? Ночная Стража, я имею в виду. Заорешь тут, а они потом растрезвонят, что дурочка, и боишься темноты. Это ж стыдоба-то какая будет! Да и Луна потом подкалывать начнет. И Селестия. Особенно Селестия».

«УВЕРЕНА?» — казалось, Дух не разделял мои опасения и всеми силами призывал меня к осторожности, вместе со мной, вглядываясь в темноту переулка. Казалось, под его бесплотным взглядом, бесформенные тени уменьшались, двигаясь ко мне, пока не превратились в фигуры обыкновенных пони, скрывавшихся в неверных тенях. Увидев меня, они, как по команде, остановились, после чего вновь, осторожно, двинулись на свет.

«Эй! Да это же…».

— «Раг! Легат! Ты что тут делаешь?!» — раздался из темноты негромкий, злобный шепот. Мелькнувшая в полосе света салатовая шкура с блесткой-ракушкой на виске заставила меня несказанно удивиться, от облегчения, шумно выдохнув и утерев выступивший на шее пот – «Не стой там! Сюда иди!».

«НАРКОКУРЬЕР».

«Ага. Контрабандисто. Бандито-гангстерито» — я не поддалась на провокации в виде песенки, всплывшей у меня в голове – «Пампкин Коллар».

— «Стой там, иди сюда… А я-то, глупая, думала, что армейский сленг – это моя прерогатива» — усмехнувшись, я постаралась как можно незаметнее встряхнуться, и отклеить от задницы трусливо вжимавшийся в нее хвост – «Вылезай на свет, беженец несчастный. Вы ж улететь хотели, или нет?».

— «Хотели!» — с неожиданной злобой прошипел до того довольный жизнью жеребец, настороженно оглядываясь по сторонам. Тусклый свет окон обрисовал глухой переулок, заканчивающийся тупиком, выход из которого вел только на улицу, по которой, то и дело сновали легионеры, отправлявшиеся на дежурство, возвращавшиеся с рапортами, и тащащие задержанных забияк, громыхавших стальными кандалами – «Ты видела наши крылья? Я даже на крышу взлететь не могу! Все перья обломали, мерзавцы!».

— «А пути отступления? Неужели тот, кто это все устроил, не мог подогнать вам какое-нибудь такси?» — я почти физически ощущала, как Старик прикладывает широкую руку к глазам, мечтая не слышать того, что несет одна глупая и наивная кобылка – «Я, конечно, не профессионал обходчица законов…».

— «Ну да! Думаешь, мы тут совсем дикари, и не читаем кантерлотских газет?».

— «Да, не умею обходить законы» — продолжила я, недюжинным усилием воли стараясь не обращать внимания на прошипевшего это наглеца – «Но мне всегда представлялось, что побег – это что-то такое… Ну… Ну, когда бегут. То есть, бегом бегут. Гвардейцы свистят и бросаются в погоню, бандиты убегают на большой и быстрой тачке, лавируя среди спешащих куда-то жителей, и пытаются вырваться за город… В общем, все взрывается, переворачивается, сверкает и гудит. Ну, как-то так».

— «Тачка? Это я должен посадить в строительную тачку его…» — выйдя из тени, здоровяк показал ободранным крылом на зеленого пегаса – «А потом, толкая перед собой эту самую тачку, бежать с ней вперед, надеясь, что меня примут за строителя? Слышь, Кол – она еще более безумная, чем ты!».

— «Она издевается, дурак. А ты уши развесил!» — сказал, как выплюнул, Коллар, с ненавистью глядя на стоявшего рядом жеребца – «Стингс, мерзавец! Где обещанный фургон?».

— «Можно подумать, что я знаю! Должен быть здесь».

— «Что-то я не заметила никаких фургонов» — с фальшивым сочувствием произнесла я, старательно скрывая возбуждение, густо замешанное на самом настоящем азарте. Увидеть так близко настоящих гангстеров-бутлегеров-контрабандистов, о которых даже Древний лишь читал, да смотрел разной степени крутости фильмы, я даже и не мечтала, особенно в этом добром и законопослушном мире. Конечно, до настоящих гангстеров-отморозков им было, к счастью, далеко, но все равно – это было настоящее приключение – одно из тех, которыми так любила хвастаться шестерка моих понивилльских подруг, рождая у меня чувство нешуточной зависти. В конце-концов, спасение принцессы, противостояние древней богине и разным злонамеренным сущностям, вроде лорда хаоса – все это были их подвиги, на фоне которых моя жизнь казалась чередой унылых и бессмысленных дней. Решив во что бы то ни стало добавить в свою копилку то самое, настоящее приключение, я принялась во все глаза таращиться на нервничающую пятерку, распластавшуюся вдоль стен.

— «Да, фургонов нет! Нигде нет!» — сообщил еще один пегас, отправившийся на разведку. Выглянув из переулка, он поводил мордой по сторонам, и как можно незаметнее уполз в него обратно, бросившись к своим подельникам – «Зато вот там, на перекрестке, строится целая толпа гвардейцев!».

— «Чего?!».

— «Толпа? Ночью?» — непритворно удивилась я, в свою очередь, выглядывая из переулка. Да, перевозчик был прав – на перекрестке, возле пары одиноких карет-такси, собирались около двадцати пони, звонко цокавшие облаченными в накопытники ногами с соседних улиц. Было похоже, что они кого-то собирались искать, и лишь ждали приказов своего офицера – признаюсь, донельзя знакомая картина, заставившая меня фыркнуть от накатившей на меня ностальгии. И как там без меня справляются Черри и Хай? Вернувшись, я застала компанию в состоянии, близком к тихой панике, и если Стингс и Коллар лишь нервно, испуганно переругивались, то оставшиеся едва ли не бросались на стены, раз за разом стараясь взлететь на посвистывающих прорехами крыльях – безо всякого эффекта, надо сказать.

— «Ага. Целый взвод» — вернувшись, доложила я, морщась от громкого хлопка, с которым один из контрабандистов грохнулся на брусчатку, неплохо приложившись головой – «Вряд ли они собираются искать именно вас…».

— «Нужно что-то делать!».

— «Что? Что именно делать?!» — схватившись за голову, завыл Стингс – «Нас слили, Кол! Слили! Дали убежать и предупредили этих шавок, чтобы нам накрутили побольше срок! Я не хочу на каменоломни, слышишь?! Не хочу!».

— «Заткнись. Я думаю!» — напряженно отозвался пегас. Судя по нервным движениям его ушей, прислушивавшихся к звону кованых копыт за углом, процесс шел пока не слишком удачно – «Раг! У нас есть Раг!».

— «Чееего у вас есть?!» — опешила я, делая большие и круглые глаза, стараясь не слушать сотрясший мое тело хохот Духа. Старый негодяй нашел в этой фразе что-то донельзя забавное, и теперь, терзал мой слух переливами адского хохота, сделавшего бы честь любому ужастику за миллион баксов – «Да я вообще мимо проходила!».

— «Но ты остановилась. А значит – прониклась сочувствием к бедным, угнетенным пленникам…».

— «К кому? Сможешь это повторить еще раз, чтобы я запомнила?» — ехидно фыркнула я, глядя на уставившихся на меня пегасов – «Просто я еще ни разу не видела Настоящих Эквестрийских Бандитов, и решила посмотреть, как же они выглядят на самом деле. В газетах пишут одно, подруги рассказывают совершенно другое, в детских книжках пишут…».

— «О богини, к вам взываю я!» — хватаясь за голову, вновь взвыл Стингс – «Наши жизни висят на волоске, а единственная наша надежда – какая-то трахнутая на всю голову кобыла! Богини! Ну почему вы помогаете этой сумасшедшей, а не мне?!».

— «Ну, наверное потому, что вы уже давно ходите по грани, презрев ее законы» — вполне серьезно и с небольшой долей ехидства, откликнулась я – «Так зачем же им вам помогать? Сами себя за решетку загоните, без всякой помощи со стороны. Ишь, чего удумали – алкоголь, сигареты да наркотики таскать! Да я б вас сама прибила, что б не мучались!».

— «Сига… Нарко… Откуда ты вообще берешь такие слова?» — скривился, словно от зубной боли, Коллар – «Ничего такого, что могло бы повредить другим пони, мы не таскаем! А теперь, стоило нам потерять груз, как мы оказались за решеткой, да еще и убежали! За такое нас по загривкам не погладят, это точно, поэтому нам нужно убираться отсюда, и побыстрее!».

— «Ну что ж, раз ты уверяешь, что не вредишь другим пони…» — скептически ухмыльнулась я, представив себе на миг «благородного бандитос», приключениями которых зачитывалась понивилльская молодежь – «То препятствовать я вам не стану. Удачи в побеге».

— «Эй! Ты нам что, не поможешь, что ли?!» — прекратив драть на себе гриву, поднял голову Стигс – «Мы ж вроде как не чужие, а?».

— «Вы официально уведомили меня о собственной отставке» — пожав плечами, я двинулась к выходу из переулка, даже не пытаясь скрывать широкую улыбку, перекосившую мою мордаху. Неужели хоть раз мне удастся сделать что-то правильно, без запугиваний и мордобоя? – «Да и бандиты, связанные с криминалом, да еще и подчиняющиеся каким-то неизвестным мне личностям, в моем Легионе абсолютно мне не нужны. Да, это мой Легион, и в нем действуют мои правила. Так что удачи, джентельпони. Она вам понадобится».

— «Стой!» — я сделала еще два шага, сделав вид, что не расслышала хриплого выкрика за моей спиной – «Стой! Мы… Мы согласны. На все».

— «Ой ли?» — лениво обернувшись, я покосилась на замерших пегасов. Понурившихся, опустивших свои бесполезные крылья. Сдавшихся, и готовых просить – «Так ли уж и на все?».

«ОН ЗАПОМНИЛ».

«Да, ты прав. Но надолго ли?».

— «На все» — без колебаний, кивнул Пампкин Коллар, покосившись на своих коллег – «На торговлю нет времени, поэтому я согласен на все, даже драить отхожие места в этом твоем Легионе. Но ты должна пообещать, что не выдашь нас – ни Гвардии, ни… Ни кому-либо другому. Идет?».

— «Я не торгуюсь, Коллар» — стерев с морды ехидную ухмылку, бросила я отшатнувшемуся в ужасе пегасу, уже слышавшему грозную поступь двинувшегося куда-то взвода гвардейцев – «Я требую, и мне подчиняются. Как Первой Ученице богини. Как Легату. Как своему командиру».

— «Согласен!» — громко рявкнул пегас – «Мы все согласны! Клянусь!».

— «Что ж, я тебя услышала» — подумав, кивнула я в ответ на этот отчаянный вопль – «Принимаю. Что ж, убогие, двигайте за мной. Нам еще топать и топать до Бастиона».

* * *

— «Не могу в это поверить!» — держа дрожащими копытами стакан, пробубнил жеребец, обращаясь главным образом ко мне и вливая в себя очередную порцию дешевого, скверно очищенного сидра, пахнувшего плесенью и отдающего горечью яблочных косточек и огрызков – «Они просто взяли – и пропустили нас! Пропустили, словно ничего и не произошло!».

— «Отсюда мораль – нехрен думать, что самый умный. В своих командиров нужно верить!» — хмыкнула я, поедая нарезанную соломкой картошку с морковными котлетами. Прогорклое масло царапало горло, а «грибной соус» был похож на обыкновенную сметану, присыпанную вонючим укропом, от запаха которого першило в носу. Однако, я была слишком голодна, чтобы перебирать подаваемые разносолы – «А тем, кто не верит – враз в морду, безо всяких там заумствований. Зато такие звезды вспыхнут – обещаю!».

— «Да, с этим сложно не согласиться» — пробормотал салатовый жеребец.

— «Эй, вы! А ну, стоять!» — выкрикнул чей-то звонкий голос, когда следовавшая за мной пятерка пони уже прошла перекресток и свернула на длинную авеню – широченную улицу, пересекавшую город вместе с со своими товарками с севера на юг. Конечно, в плане градостроительства это место, построенное по одному генеральному плану, а не выбухшее из ставших тесных ему стен, было намного удобнее в плане навигации и передвижения, нежели все, что я видела до этих пор. Для того, чтобы узнать, где находится необходимая улица, нужно было лишь дойти до перекрестка, и взглянуть на табличку с названием улицы, пересекавшую любую авеню – в отличие от проспектов, они, в своем большинстве, не имели названия, а лишь порядковые номера, и нумеровались с юга на север, образуя поперечные перекладины в решетке дорог, пронзающей тело Мейнхеттена. Нам оставалось лишь двигаться по Парк Авеню, мимо того самого парка, давшего ей свое название, чтобы попасть на большую площадь, где, как я надеялась, я уже смогла бы найти путь до вокзала, откуда легко смогла бы попасть на то самое шоссе, что привело меня в Бастион. Однако, кое-кто явно решил вмешаться в мои планы.

— «Стоим, стоим!» — с ленцой и тщательно скрываемым испугом, откликнулась я, придерживая широко распахнутыми крыльями рванувшихся вперед подчиненных. Ну да, уже подчиненных – я решила проверить, насколько искренним был Коллар, когда выкрикивал пугавшие его самого слова клятвы – «А вы куда рванулись, volchiy korm?! На месте стоять, и не вякать!».

— «Кто такие?» — грохот копыт рванувшихся за нами пони быстро нарастал, и вскоре, мы оказались окружены десятком гвардейцев, облаченных в синие доспехи с золотой бахромой, повторявшие цвета флага славного города Мейнхеттена. Вышедший вперед офицер носил на груди до неприличия здоровенную, золотую звезду – при желании, такой можно было и от удара укрыться, словно щитом. Обернувшись, я неторопливо двинулась ему навстречу.

«КАК НЕУДАЧНО…» — древнему тоже не понравилось, как быстро нас обнаружили в полумраке широкой площади, освещенной по центру висевшей на тросах лампой, бросавшей неверный, желтый свет на брусчатую мостовую – «БЕЖИМ?».

«Нельзя. Они мне доверились» — мысленно скривилась я, ощущая, как колотится сердце. Эти ребята явно были не из робкого десятка, и окриком я вряд ли чего-либо добилась – разве что очередной ночи в каталажке. Остановившись перед внимательно глядевшим на меня жеребцом, я постаралась как можно спокойнее осведомиться – «Слушаю?».

«Молодец, Скраппс! Утверждение, произнесенное как вопрос – теперь не получится себя выдать за местную даже при всем большом моем желании. Хотя и видок у меня, наверное…».

— «Кто такие?» — повторил гвардеец, смерив меня цепким взглядом от кончиков копыт до ушей, трусливо прижатых к затылку – «Назовите себя, именем Гвардии Мейнхеттена!».

— «Легат Легиона, Скраппи Раг» — как можно увереннее, постаралась выдохнуть я, стукнув себя копытом по груди в стандартном приветствии легионеров, и старательно не замечая прискакавших на огонек гвардейцев, быстро и профессионально взявших нас в кольцо – «Чем обязана, лейтенант?».

— «Подтверждающие документы с собой?».

— «Кхем… А давно их нужно с собой таскать?» — замешкавшись, робко осведомилась я, уже ощущая на себе ехидные взгляды гвардейцев, и отчаянные – пегасов, сгрудившихся за моей спиной – «Я тут всего неделю с лишком провела, и пока не в курсе таких вот нововведений. ЭлТи, ты это серьезно, или просто решил власть свою продемонстрировать маленькой и жалобной кобылке?».

— «Эти правила действуют уже год. Так значит, никаких документов? И у этих тоже?».

— «Никаких!» — мотнула я головой, ощущая, как внутри леденеет большая и длинная сосулька, скользя по моим внутренностям куда-то в сторону хвоста – «А как они должны выглядеть? Ты бы хоть показал мне типовой бланк или что-нибудь вроде того. А то как-то нехорошо получается – Легат прилетела, и не знает, какие и кому показывать документы».

— «Ну, тогда вы отправитесь за мной в участок, и там вам все покажут!» — не без злорадства откликнулся обладатель шикарной звезды на броне – «Кстааааати… Эй, а ну-ка, у кого там описание этих контрабандюг? Говорят, они там затевали какой-то побег…».

«НАМ ПОРА!».

«Бей их! Бей и беги! Пока не очухались!».

«Заткнитесь! Заткнитесь вы все!» — зажмурившись, скривилась я, до хруста сжимая неприятно скрипнувшие зубы. Нужно было срочно выкручиваться из этой ситуации, и увы, я вновь, как всегда, не нашла ничего лучше, как устроить фирменный скандал с пряными нотками истерики.

— «А не пошел бы ты…».

— «Чеееего?» — очень ненатурально оскорбился гвардейский офицер, в то время как его подчиненные радостно сунулись вперед, предвкушая какое-никакое, а развлечение – «Оскорбляем представителя власти, мэм? Препятствуем закону? Ну, тогда пеняйте на себя…».

— «Я скорее попеняю тебя!» — сердито взвизгнула я, отталкивая от себя крылом холеную морду жеребца. Не ожидавший такого, он отшатнулся, несмотря на немаленький вес, но я не собиралась давать ему возможность очухаться. Голова кружилась, ноги дрожали, но я стремилась вперед, ощущая, что спасти меня в этой ситуации может только напор, напор и еще раз напор – «Что, решил погарцевать перед кобылой? Да я вообще только что оттуда, и знаешь, что мне сказали? Ни-че-го! Мол, капитан ваша завтра будет! Да я вообще срать хотела, когда она там будет — меня она не постеснялась на дуэль позвать, а сама где? Так ей и передайте – я ее ждать не собираюсь!».

— «Чегооооо?» — на этот раз вопрос гвардейца прозвучал скорее недоуменно, заставив меня чуточку взбодриться. Похоже, мне удалось слегка сбить с него спесь, и теперь оставалось только не останавливаться на достигнутом. Будь на его месте любой опытный пони, я бы уже раз пять узнала, чем пахнет местная мостовая, но похоже, этот молодчик еще не так давно получил офицерское звание, и несмотря на намекающее покашливание стоявших рядом с ним подчиненных, полез со мной препираться, за что немедленно и поплатился, отступая под напором кобыльего крика.

Вот уж воистину – «Не вступайте в спор с дураками и дурами. Тем самым, вы опуститесь до их уровня, где они попросту задавят вас опытом».

— «Чего-чего… Ничего! Ты что, лейтенант, мое звание плохо расслышал? Или вот этот шарфик модный на ухи давит? Я только что вышла из вашего сраного участка, и возвращаться в этот вшивый барак не собираюсь, понятно?! Чтобы капитан бегала с какими-то сраными бумажками по вашим кабинетам? Да ты, видно, пьян, или совсем ohrenel с горя!».

— «Мэм, не нужно так кричать» — видя, что его начальник сел в лужу, напористо возразил мне другой земнопони. Нет, все-таки интересно – и как они сами друг дружку различают? Все белые, с зелеными глазами – дарованный магией доспехов облик, конечно, имел мало общего с кардинальными изменениями организма, которые ночные стражи называли тем же самым словом, но я всегда немного терялась, когда видела перед собой ровные ряды одинаковых болванчиков. Единственным исключением из этого правила был отдельный отряд лоботрясов и раззвездяев, служивших в дальних закоулках кантерлотского дворца – на этих бедолаг даже магия нормально не ложилась, отчего за ними прочно закрепилось прозвище «Четверка Неумелых»[12]. Но их на улицы и не выпускали, ограничивая их бестолковую и деструктивную деятельность кухней, дворцовым парком и гвардейскими казармами, где они не могли причинить уж слишком много вреда. Что ж, похоже, и славный Мейнхеттен не чурался взяточничества и кумовства...

— «Вы хотите загреметь в клетку? Если нет, то прекратите кричать!».

— «У меня не резиновое терпение, сержант!» — рыкнула я, но сочла за лучшее не нарываться уж слишком явно – «Я провела на ногах целые сутки, ловя этих придурков, и теперь единственное мое желание – добраться, наконец, до Бастиона, затолкать их в самую дальнюю камеру, и впасть в кому. Желательно, часов на двадцать, не меньше».

— «Куда, простите? И что за пони вместе с вами?».

— «В наш лагерь. За городом. На побережье залива» — терпеливо, словно ребенку, объяснила я переглянувшимся охранникам правопорядка спящего города – «По поводу этого домины я уже написала вашему капитану вот-такую бумагу с просьбой разобраться с местными дельцами, и не собираюсь еще и отсиживать свой круп у нее в приемной, словно проситель какой! А пони эти… Да самоволка! Слиняли, причем на глазах у начальства – в общем, все как всегда».

При слове «самоволка» обступившие меня гвардейцы расслабились, принимаясь обмахиваться хвостами и переступать звенящими по брусчатке накопытниками. Самовольная отлучка из расположения части, иначе «самоволка», была неотъемлемым атрибутом службы в любом виде войск, и принимала, порой, чрезвычайно забавные формы – от простых и безобидных «задержались в пути на несколько часов», чтобы завернуть в ближайший кабачок, до настоящих побегов с конспирацией и вовлечением в процесс многочисленных сообщников. Вернувшись из Обители, я возблагодарила небеса и богинь за то, что они даровали мне моего фрументария, Фрута Желли, который, не теряя зря времени, успел окутать сетями осведомителей и наушников почти весь Легион, и вскоре после прибытия все причастные, расслабившие крупы без начальства, быстро вспомнили об отдельных положениях устава, за время моего отсутствия выветрившихся у них из головы. Почти – потому что в Шестой Отдельной кентурии Буши Тэйла творился настоящий бардак как по части конспирации, так и в отношении дисциплины, поэтому наблюдение за этими дикими северянами можно было вести и со стороны. Да и к службе они относились не столь ревностно, а скорее, как к образу жизни, и отлучки в город случались куда как реже, чем в остальных кентуриях – то есть, почти никогда. Уж слишком разный был жизненный уклад у них, и жителей столицы.

— «Мы тоже не просто так околачиваемся по улицам!» — приведя немного мысли в порядок, вновь влез в разговор лейтенант, удостоившись неодобрительной рожи, которую состроил за его спиной отступивший назад сержант. Признав меня если не за вышестоящего офицера, то хотя бы за служащую Легиона, гвардейцы немного расслабились, и уже не обступали нас плотной толпой, что вызвало глубокий вздох облегчения за моей спиной – «Поступила информация, что пойманные бандиты собираются удрать из-под стражи, поэтому мы собираемся предотвратить этот побег всеми возможными путями. Вы слышали? Всеми возможными путями! Нам известно примерное описание этих криминальных элементов, и в нем фигурирует и зеленый, и желтый, и бурый пегасы – и что-то такое я как раз вижу перед собой!».

— «Ну, вы прямо моих придурков описали» — хмыкнула я, стараясь не косить глазами в листочек, висящий перед единорогом – «Эй, вы! Признавайтесь, что успели без меня натворить? Вы что, воры и убивцы?».

— «Не… Кхем… Нет. Никак нет, мэм!» — поперхнувшись, сипло проворчал Коллар – «Мы ж вам сказали, что…».

— «Нет? Ну ладно. Но если увидите таких – сразу докладывайте, ясно?» — строго приказала я своим новым подчиненным, после чего, обернулась к офицерам – «Ну вот, среди моих охламонов таких нет. Забрала их из вашего участка минут тридцать назад. С другой стороны, где еще быть этим похмельным, избитым рожам, как не за решеткой? Теперь вот из-за них в расположение пешком плестись… Кстати, а может, вы нас туда подкинете? Ну, ради нового знакомства, туда-сюда… Нет?».

— «Я ничего не понял. Так они были в нашем участке?» — переглянувшись с недоумевающими подопечными, медленно произнес гвардеец, словно пробуя эти слова на вкус. Судя по его озадаченной морде, что-то в моей речи поставило его в тупик – «И их оттуда отпустили?».

— «А что ж им за самовольное оставление части – талоны на бесплатное, усиленное питание выдавать?» — вскинула я брови в ответ на этот вопрос, вызвав негромкие смешки толкущихся вокруг мейнхеттенцев – «В Легионе гаупвахты нет, поэтому хитрые приемчики, вроде «Мы побуяним, а потом отдохнем в комфортабельной и прохладной камере» у нас не проходят. Кому нужен легионер, которого могут избить простые пони? Никому! А уж если ему и крылья поощиплют…».

— «Кхе-кхем… Их было много, Легат» — натужно прокашлявшись, негромко сообщил мне Коллар, со значением поводя глазами вокруг – «Очень много, мэм».

— «Тогда нужно было отступать, и побыстрее! Перегруппироваться, и вернувшись, начистить рыло!» — развоевавшись, рубанула я крылом, заставив шарахнуться в сторону стоявших рядом гвардейцев – «И где поддержка? Почему за своими послали, я вам говорю?! Молчать, когда вас спрашивают!».

— «Эй, если вы тут собираетесь устраивать драки, то быстро окажетесь за решеткой… Мэм! Вместе со своими подчиненными!».

— «Плевать! Не первый день живем!» — ощущение опасности отступало, и я настраивалась на все более игривый лад – «Но никто, вы слышите, никто не посмеет хвастаться, что побил моих легионеров! По крайней мере, в честном бою! С кабацкими драками разбираться будет тот, кто первый прибыл на место, но обязательно с привлечением уполномоченного офицера от всех сторон, как Гвардии, так и Легиона. В общем, договоримся. Не впервой. Ну так что, за город не довезете? А то нам пешком идти и идти…».

— «Вы что, видите где-нибудь упряжных пони, мэм?» — презрительно фыркнул лейтенант. По взмаху его копыта стоявший рядом сержант зычно отдал команду, и обступавшие нас гвардейцы, не торопясь, двинулись обратно на площадь, что-то негромко обсуждая – «При всем моем уважении, меня ваша речь не впечатлила. И знайте – пусть вы даже и какой-то там высокопоставленный офицер, но буянить в этом городе мы вам не позволим. Я вам не позволю. И отныне, Мейнхеттенская Гвардия будет приглядывать за вами, куда бы вы не пошли. Ах да, и в следующий раз, я не закрою глаза на отсутствие у вас документов... Мэм».

— «Да уж…» — буркнула я. Сейчас, отойдя от горячки спора, я вновь оценила весь этот разговор и нашла его крайне глупым. Наверное, нам просто повезло, вот и все. Командуй ими тот сержант, а не молоденький лейтенант, мы бы уже вовсю парились в каталажке. Однако, пронесло – демонстративно обфыркав удалявшихся гвардейцев, я повернула в сторону Парк Авеню, и едва не улетела прочь, словно банный лист, от порыва воздуха, вырвавшегося из пяти одновременно выдохнувших глоток.

— «Это что сейчас вообще было?!» — с обалдевшим видом прохрипел Стингс, глядя то на меня, то на удалявшихся гвардейцев – «Они что, нас просто так отпустили?!».

— «Хочешь догнать их и расспросить?» — зло бросил ему салатовый пегас, припуская вслед за мной по ночной авеню, громко топоча при этом копытами по остывшей от дневного жара брусчатке – «Не забывай, они сказали, что все еще ищут нас, поэтому нужно срочно валить из этого города!».

— «На вокзале вас точно ищут. Как и на крупных шоссе» — задумчиво размышляла я вслух, топая вдоль темнеющего за высокой оградой парка. В неверном свете фонарей, казавшихся крошечными светлячками, обсевшими извилистые дорожки, в нем бурлила неведомая мне ночная жизнь, но даже несмотря на все тренировки и испытания, суть которых я не намерена доверять даже этой бумаге, мне не казалось зазорным чувствовать в тот момент, что я не хотела иметь ничего общего с этой жизнью – «Быть может, вплавь? На карте эти проливы вокруг острова выглядели не слишком широкими…».

— «Зато течение там достаточно сильное, чтобы унести нас в открытый океан. Да и где нам ночью взять лодку?».

— «Не говоря уже о наших сородичах, наверняка патрулирующих реку» — поддакнул у меня из-за спины Стингс – «Не вплавь же ты собралась их пересекать?».

— «Если будет нужно – то и вплавь у меня поплывешь» — пообещала я, вертя головой по сторонам. Увы, как назло, в этой части города открытых заведений не наблюдалось, а мои ноги с каждым шагом все чаще и чаще цепляли мысками копыт шершавые камни мостовой и высокие бордюры. Навалившаяся усталость все больше и больше давала о себе знать, как и буквально взвывший живот, словно оголодавший монстр, бросавшийся на ребра – «Нет, мне все это надоело! Коллар! Где тут не самое посещаемое заведение, где можно перекусить, ну и вообще, скоротать ночь? Я не собираюсь отгавкиваться от каждого патруля, который мы встретим по пути из этого поганого города!».

— «Город тут не при чем» — думая о чем-то своем, заявил салатовый пегас, останавливаясь на очередном перекрестке. Группа пони, окруживших стоявшую под фонарем карету-такси, насторожено наблюдала за нами, и лишь убедившись, что мы идем мимо, вновь продолжила негромкий разговор – «Это самый свободный город в Эквестрии, и поверь, я знаю, о чем говорю. И да, я знаю одно такое место. Но я считаю, что мы должны уходить. Сейчас».

— «Хорошо».

— «Хорошо?».

— «Конечно» — хмыкнула я, вертя головой по сторонам. Больше от скуки и ради борьбы со сном, нежели от любопытства. Что может быть привлекательного в высоких, пяти и десятиэтажных зданиях, увенчанных бесчисленным количеством шипящих и плюющихся паром труб? – «Люблю, когда у подчиненных в голове есть какие-то мысли. Созревая там, они дают поистине удивительные всходы, когда, запертые в черепушке, начинают бродить там, словно вино. И именно поэтому основная задача младшего командного состава заключается в том, чтобы вверенный им контингент был все время занят, выматываясь так, чтобы кроме мыслей о еде и постели их уже ничего не волновало. Так что могу за вас лишь порадоваться – вы еще не приобщились к общественно-полезному делу по мытью плаца под дождем, и выкрашиванию травы в зеленый цвет. Так что мы идем в это заведение. Вперед, Коллар!».

— «А зачем ее красить-то?!» — недоуменно вякнул его приятель.

— «А незачем» — хладнокровно ответила я, переводя взгляд на напряженно рысившего впереди меня контрабандиста. Судя по ушам, по порывистым движениям, и по всему его внешнему виду, он должен был быть просто в бешенстве – я еще плохо читала эмоции пони, этот сложный язык запахов и тела, поэтому вряд ли углядела бы слабые эмоции жеребца – «Тут, Стингс, главное не практическая польза или здравый смысл – главное, чтобы вы zaebalis. И уж поверьте, этого с сегодняшнего дня будет предостаточно».

— «Я не…».

— «Командир!» — хлопнув крыльями, рядом со мной опустился давешний легионер, тяжело поводя боками, к которым прилипла желтая туника с белой каймой, заставив заполошно шарахнуться окружавших меня контрабандистов – «Уф! Еле нашел! Биг Шот дал команду третьей контубернии прочесать весь город, и найти тебя, чего бы это ни стоило».

— «Гррррр!».

— «Ага. Хорошо, что я первый тебя отыскал. Эти ребята, на перекрестке Семнадцатой и Парк-авеню были не слишком любезны, но все же указали, куда ты пошла».

— «Скорее, повезло не тебе, а этому коричневому кретину» — буркнула я, обозревая легкий, «походный» нагрудник и стальные ногавки, прикрывавшие остро пахнущую потом тунику пегаса – «Я же сказала, чтобы ты не отсвечивал, когда вернешься взад!».

— «Виноват, Легат! Но кентурион Шот был предельно точен в своей короткой речи, когда сказал, что если с тобой что-нибудь случиться – опять — то кентурион Тэйл оторвет нам… В общем, к службе готов!».

— «Ох…» — вздохнув, я бросила взгляд, на мрачно переглянувшихся контрабандистов. Признаться, эта опека со стороны старых товарищей начала меня откровенно удручать, заставляя чувствовать себя какой-то «дочерью полка». Конечно, легионер не был виноват – его дело исполнять приказания офицеров, а мое…

«А мое – не подставляться, добавляя им головной боли».

— «Ладно, двинулись. Пущай полетают, раз им так хочется, и силу некуда девать. Поди, опостылело несколько дней трястись в душных вагонах, вот и хочется косточки поразмять» — решив не выделываться, я тряхнула головой и кивнула мрачному, словно грозовая туча, пегасу – «Веди, Коллар. Где там это твое заведение?».

— «И что, теперь все будет вот так?» — мрачно спросил меня зеленый пегас. В отличие от своих подельников, он не ел и не пытался утопить в сидре эмоции, спущенные с поводка – «Подъем, отбой, «Разрешите отлить, мэм?», и прочая строевая муштра?».

— «Угу».

— «Отстой».

— «Сможешь это произнести после боя – освобожу от занятий» — мрачно хмыкнула я. Помню, как я бесилась, пытаясь совладать с непослушным, выворачивающим челюсть копьем. Как пыталась вертеть в воздухе горки, бочки и прочие элементы пегасьего полета. Как стояла в первой линии строя, вместе со всеми прикрываясь щитом, пока остальные, под руководством инструкторов, старательно тыкали в нас тупыми тренировочными копьями, стараясь пробить нашу оборону. Кому не повезло – получал деревяшкой в нос или зубы, а кто недостаточно старался – такой же палкой получал горяченьких по закрытой пластинами лорики заднице. И как эти выматывающие душу издевательства вдруг обращались на поле боя в привычно-рутинные движения, прикрывавшие нас от налетающего врага.

— «Отстой!».

Мы помолчали, думая о чем-то своем. Я не сомневалась, что зеленый попробует улизнуть. Он казался борющимся с самим собой, и безнадежно проигрывавшим эту битву. Его что-то тянуло прочь – наверное, небо и та эфемерная свобода, о которой с придыханием говорили пегасы. Признаюсь, для меня это ощущение было каким-то далеким и нереальным, словно ненадежное облако или мираж. Жить где придется, перелетать с облака на облако, ночуя в прохладном белом войлоке и завтракая травой и найденными плодами? Нет, совсем не мой стиль! И пусть другие пишут красивые книги и стихи о прекрасном, беззаботном житье, я вряд ли променяю эту жизнь, полную радости и страдания, за существование оторванного от дерева листа.

Но некоторые воспринимали такую жизнь как некоторое откровение, как дарованную свыше свободу.

— «Я вижу, что ты прямо извертелся, Пампкин» — глядя в опустевшую тарелку, буркнула я, пододвигая к себе стакан яблочного сока. Это было все, что оказалось безалкогольного в этом маленьком ресторанчике-баре, но, по крайней мере, оно не воняло плесенью и яблочными огрызками – «Что, уже раз десять пожалел о данном слове? Вижу, вижу по глазам, что пожалел. Это нормально. Страх ушел – и проснулось то, что называется «самолюбием». Оно-то родное и впивается в душу, отчего вот тут, в груди, становится гадко-прегадко, словно фунт укропа сожрешь. И вот тут-то и обнаруживается, чего стоит твое слово».

— «Ты же не восприняла его всерьез?».

— «Отчего же?» — покосившись на напряженного, словно струна, пегаса, я продолжала цедить сок, смывая с языка послевкусие прогорклого масла и приправы, выдаваемой за грибы – «Ты сказал, я услышала – остальное так, несущественные детали».

— «Я не хочу попадать за решетку! Никто не имеет права лишать пегаса свободы!».

— «А зачем это ты мне говоришь?» — нахмурившись, вскинулась я. Еще не рассердившись, но уже почувствовав, как становится пресным яблочный, с мякотью, сок – «Ты сходи, и тем гвардейцам это расскажи! Думаю, они возрыдают, как дети, и отпустят тебя, да еще и на дорожку платочком помашут».

— «Ты нами воспользовалась!».

— «Оправдания, оправдания» — несмотря на тяжелую волну животной злобы, поднявшейся у меня в груди, внешне я старалась выглядеть как можно спокойнее. Бар был пуст и даже если бы мы принялись разносить в нем все на кусочки, то вряд ли смогли бы кому-нибудь помешать, кроме флегматичного единорога, механическими движениями протиравшего свои бокалы.

Интересно, а не проще ли было бы их просто вымыть?

— «Ну, мы, вродь как слов-во дали?» — подал голос из-за барной стойки Стингс – «Ты сказал «Клнус!». Я сам слышал!».

— «Ага. Как дал – так и забрал» — Коллар промолчал, и я решила ему немного помочь, ответив вместо него его подчиненным, навострившим уши на своего вожака – «Мерзавцам, что нарушают закон, все до лампочки. Еще полчаса назад при виде тех гвардейцев, он тряс губой, бил себя пяткой в грудь, и со слезами на глазах рассказывал, что ничего незаконного он не делал, а если и сблудил разок, то лишь по пьянке, и молодости лет. Но вот опасность отступила – и что?».

— «Мы не делаем ничего, в чем ты пыталась нас обвинить, Раг!» — взорвавшись, громыхнул копытом по столу пегас, не обращая внимания на стоявшего неподалеку единорога. Рогатый жеребец платил нам той же монетой, неторопливо расставляя протертую посуду на полках – «Мы просто перевозим бриллианты!».

— «Да ну?» — съехидничала я – «Это в Эквестрию-то? В страну, где камни, целыми друзами, растут в каменистой земле, как… Как камни?».

— «Х-ха! Эти жалкие имитации? Да ты просто не видела настоящих бриллиантов!» — с высокомерным видом полного превосходства вскинулся салатовый, но тут же притих, понизив голос и украдкой посмотрев на маячившую неподалеку спину бармена – «Этот навоз, годный лишь на дешевые украшения да освещение домов, можешь оставить себе! Лишь в далеких странах, на юге, западе и востоке, можно найти настоящие камни, годные для украшений самих принцесс! Это страшные Черные горы на востоке – тупицы из Сталлионграда считают их зоной своих интересов, и охотятся на перевозчиков драгоценного груза, мечтая рано или поздно найти и взять те горные твердыни, в которых добываются драгоценные камни. Это Седельная Арабия, где живут те странные земнопони, похожие на помесь пони и жирафа. Это Камелу. Это…».

— «И что, просто торговать не получится? Почему же их запретили?».

— «Потому что только две семьи, два клана единорогов во всей Эквестрии, имеют право добывать ввозить и торговать драгоценными камнями! Только два! И только один – работать с бриллиантами, как традиционными, так и цветными! Вот и подумай, какие они заламывают за это цены. Мы таскаем эти камни для… уважаемых пони, скажем так, и не делаем ничего, что могло бы повредить прочим пони, понятно? Можно сказать, мы благородные контрабандисты, а не какие-нибудь бандиты, которыми наводнен Мейнхеттен и его окрестности!».

— «И все-таки ты любишь этот город, хотя я не могу понять, почему» — хмыкнула я, не желая вступать в спор с ищущим себе оправдания контрабандистом. Конечно, я сделала в своей голове пометку поподробнее узнать у осведомленных пони об этом странном ограничении, но решила не подавать виду, что верю словам Пампкина – все же, он был заинтересованной стороной, да еще и пытался от меня улизнуть. Поэтому я сделала вид, что просто приняла к сведению его слова, не слишком ими заинтересовавшись – в конце-концов, мое жалование Легата не могло сделать из меня завсегдатаев модных ювелирных магазинов. Поведя глазом в сторону двери, звякнувшей гнусавым колокольчиком, я повела уже головой, с наслаждением ощущая, как похрустывают шейные позвонки и расслабляются натруженные за день мышцы. Забавно, а я и не знала, что лошадиные шеи устроены таким образом, что им легче поднимать голову и держать ее вертикально, нежели ее опускать. Профессор Бастион говорил что-то про большое количество мощных связок и мышц, но я не слишком внимательно слушала его объяснения, в отличие от Духа, хотя по личному опыту могла бы сказать, что в чем-то он был прав, и поднимать голову и шею от земли было гораздо легче, чем сгибать их, ощущая, как напрягаются даже те мышцы, о существовании которых в своем теле я прежде даже и не догадывалась.

— «Наверное, потому, что его связывает слишком большое количество обещаний, данных самым разным пони» — проперхал за нашими спинами сухой, старческий голос. Обернувшись, я увидела нескольких пони – пегасов, земнопони и пару единорогов, стоявших у входа в этот маленький бар, и недвусмысленно перекрывавших дорогу к выходу из помещения. Рядом с нами, отделенный от нас лишь хлипкой преградой в виде крыла моего подчиненного, мгновенно оказавшегося рядом со мной, стоял пожилой, одышливый земнопони, неприязненно глядевший на нас из-под кустистых бровей. Казалось, ему было не слишком приятно наблюдать, с каким интересом я оглядываю его сухопарую фигуру, облаченную в дорогой костюм-тройку.

Хотя меня всегда забавлял вид одежды на пони, прикрывавшей лишь переднюю часть их туловища. Интересно, а самые уязвимые части организма прикрывать было не принято? А почему? Неужели это была просто мода, или вековые традиции «встречать опасность лицом к лицу? А может, все дело в каком-нибудь хитром строении понячьего тела, благодаря которому, по словам того же Графита, им было «приятно, когда определенные части тела овеваются свежим ветерком»?

— «Я хочу с тобой поговорить» — проскрипел старикан, и пыхтя, присел за дальний от входа столик, словно бы и не сомневаясь, что я, безо всяких вопросов, составлю ему компанию. Поведя глазами по сторонам, я подумала, и присела рядом с ним на жесткую циновку, которую в этом заведении выдавали за традиционный мягкий половичок, тут же уколовшую мой зад сухими травинками. Через пару секунд к нам присоединился и Коллар. Вид у жеребца был такой, словно он увидел змею, чуть-чуть промахнувшуюся мимо его ноги, и вместо этого, укусившую его любимый сенбургер с маком. Интересно, и что так его испугало?

— «Ну и как твое здоровье, юная госпожа? Как тебе понравилась оказанная услуга?».

— «Благодарю от всей души» — я помедлила, охватывая взглядом старика. Темно-бардовая, выцветшая шерсть; бурая, с проседью, грива, тяжелое дыхание – он казался обтянутым шкурой скелетом, но живые, стального цвета глаза цепко, недобро и как-то болезненно сверкали из-под тщательно уложенных волос, внимательно глядя на меня, и лишь изредка переходя на сидевшего рядом Коллара, вздрагивавшего каждый раз от этого недоброго взгляда – «Последнее время поясницу потягивает, а еще голова с голодухи начинает болеть, стоит только пропустить положенный по уставу прием пищи. Но в целом – «Не дождетесь!», как любили говорить мои сородичи. А как ваше самочувствие? И что это была за услуга?».

— «Услуга, которая принято оказывать между умными пони» — проскрипел скелетоподобный, рождая в моей голове не слишком приятные воспоминания. Подняв копыто на уровень плеча, он застыл, но не успела я удивиться столь странному жесту, как приблизившийся к нему единорог почтительно положил на него тонкую папку, из которой, на стол были выложены уже знакомые мне документы – их оригиналы лежали в моей седельной сумке, и их перечень с названием фирм, я оставила в мейнхеттенском гвардейском участке. Перечень, кстати, тоже там был – он лег на стол последним, словно самое веское доказательство оказанной мне услуги – «Узнаете?».

— «Издалека? Не признаю» — я попыталась было сделать козью морду, но не преуспела в этом начинании, отчего ужасно расстроилась. В тот момент, когда мне более всего было нужно убедительно сыграть роль Чрезвычайно Важной Персоны и Мастера Переговоров, мои мозги, нахлебавшись маслянистой подливы из-под морковных котлет, нагло дрыхли, раскинув в разные стороны подергивающиеся лапки. Увы, приходилось вести себя как обычно, и это тоже не доставило мне большого удовольствия – «Но думаю, я догадалась. И как это вам удалось увести их из-под носа гвардейцев?».

— «Умные пони всегда найдут выход из непростой ситуации» — пропыхтел старикан, цепко вглядываясь в мою морду, отчего мне казалось, что в нее впивается множество тонких и острых крючков. Что-то серое, едва заметное, словно волны нагретого воздуха, колыхалось возле его нагрудного кармана, в такт пульсации шейных вен, и это согласное движение завораживало меня, словно пламя свечи – «А если это еще и деловые пони, то среди них считается хорошим тоном намекнуть, когда кто-то готов совершить крупную ошибку. Теперь вам понятнее, о какой услуге идет речь?».

— «Аааа, вы об этом…» — я непритворно и враз поскучнела. Ожидая чего-то опасного или ужасного, я не была готова к тому, что те самые «говоруны» появятся так скоро, да еще и отыщут меня в этом злачном, прокуренном месте, от потолка и стен которого разило дешевым табаком, едва ли не самосадом[13]. Однако же вот они, стоят у двери, послав вперед какого-то старика… — «А к этим накладным идет еще что-то в довесок? Например, указанные в них материалы, или золото? Признаюсь, меня бы устроило первое – я не собираюсь терять время, бегая по этим жуликам вновь, вместо моей подчиненной».

— «Кхе… Вам так понравилось в заключении?» — боднул меня хитрым взглядом старик. Дернувшийся вперед Коллар уже открыл было рот для бурных протестов, но поперхнувшись, вернулся на свое место, съежившись под змеиным взглядом земнопони.

— «Мне кажется, вас неверно информировали, или вы сами ошиблись» — твердо ответила я, глядя в бесцветные глаза – «Я совершенно не собиралась заключаться. По роду своих дел я попадала в самые разные места, но если я и собиралась где-то передохнуть, то это совершенно не повод думать, что мне там понравилось. Поэтому я просто взяла – и ушла, спросив перед этим охранников, когда появится их капитан. Вот и все».

— «Да неужели?».

— «Честное, благородное слово. Вон, у Коллара спросите. Это пегас, который сидит рядом со мной. Он…».

— «Я знаю, кто он!» — пульсация возле кармана стала быстрее, а волны горячего воздуха теперь уже буквально окутывали шею и голову земнопони, соперничая с участившимся ритмом его шейных вен. Интересно, если это стеноз, то сколько процентов? На вид, не менее семидесяти пяти…[14] — «А он знает, кто я. Но это неважно».

— «Согласна» — подумав, кивнула я, по-прежнему глядя на старика. Я понимала, как не нравится ему этот взгляд, но ничего не могла с собой поделать, и завороженно глядела, как бьются жилы под шкурой на шее – «А что важно?».

— «Важно то, что вы вышли оттуда, не так ли?».

— «Я уже сказала, что не собиралась проводить там много времени» — хмыкнула я в ответ, лаская взглядом насупившегося земнопони – «Как говорил один знаменитый… кхем… пони, «Вежливость – главное оружие вора!». Так что выйти оттуда было не сложно. Было достаточно просто вежливо попросить».

— «Так значит, если бы я вежливо попросил, они бы выпустили меня из камеры?» — подавшись вперед, недоверчиво вопросил зеленый пегас, тотчас же удосужившийся от нас обоих, меня и старика, осуждающих взглядов – «Вот так вот просто?».

— «А тебя что, зовут Скраппи Раг?».

— «Да уж… Справедливо» — буркнул незнакомец, так и не удосужившийся назвать нам свое имя – «Я слышал от встречавших тебя пони, что ты злобная, циничная, и аморальная, и пока то, что я вижу, лишь подтверждает мои наблюдения».

— «Спасибо. Я стараюсь» — растянула я уголки губ в подобии скромной улыбки, и даже ковырнула копытом стол.

— «Так же, как в том терминале, несколько лет назад?».

Повисла неловкая тишина.

— «Мммм… Что, простите?» — наконец, собравшись с духом, я подняла глаза от стола, уткнув их в бардового земнопони. Теперь меня не смущали ни эти странные завихрения-галлюцинации, вызванные переутомлением и голодухой, ни возраст говорившего, ни его связи – передо мной сидел тот, кто посмел мне напомнить о произошедшем, посмел сделать вид, что знает что-то о том, что случилось в том месте, в нескольких десятках миль от Мейнхеттена, и я ощутила, что готова забить ему в глотку его же слова, вместе с зубами, и не стесняясь преклонных годов. Хотя опасная жизнь, которую вел этот земнопони, наверняка подразумевала и такой исход дел.

— «Ты прекрасно меня слышала, юная кобыла. Или ты считала, что твое появление в том месте надолго останется тайной? Очень многие пони вложились в это начинание, ожидая существенных прибылей от открытия первой постоянной воздушной линии «Мейнхеттен – Кантерлот – Филлидельфия». И все они потерпели существенные убытки. Естественно, им хотелось бы разобраться, кто в этом всем виноват».

— «Понимаю» — я разлепила пересохшие губы, стараясь, чтобы голос дрожал не слишком уж явно от сдавливаемой ярости. Похоже, прошлое вновь выползло из своей могилы, и теперь все ближе подбиралось к моему горлу. Настороженность и сочувствие омыли мою душу, но сейчас Древний ничем не мог мне помочь – только пытаться вновь и вновь потушить съедавшую меня злость. А так же самый обычный страх.

— «Ну так что же?».

— «А ничего» — залпом опорожнив свой стакан сока, я махнула копытом, требуя добавки. Почему-то мне показалось, что стоящий к нам полубоком бармен обязательно заметит этот жест. Так и случилось, и вскоре, передо мной оказалась еще одна кружка, терпко пахнущая сочными дарами садов – «Погляди на меня, старик. Мне сложно поверить в то, что эти «многие» всерьез подумали, что такая маленькая, жалобная и безобидная кобылка, как я, способна сжечь к huyam sobachim все это место, раскатать его в тонкий блин, а потом – поссать на уголечки. Погляди внимательно – разве я выгляжу способной на такое? Вот, то-то! Поэтому я удивлена, что эти «деловые» пони восприняли такую версию всерьез. Кучи трупов, ни одного выжившего – а обвинили почему-то именно меня. Нехорошо. А может, тогда назовешь хотя бы нескольких из этих «многих», которые чего-то там хотят, и чего-то там требуют? Быть может, справедливости? Так их есть у меня! Составь мне список, и я прям завтра отправлюсь добро причинять, да ласкам подвергать! Можешь использовать любой из этих листочков».

— «Вижу, знающие пони в тебе не ошибались» — одышливо проскрипел старикан. Подскочивший к нам единорог быстро и ловко собрал разбросанные по столу листы с копиями контрактов, словно его хозяин боялся, что я наброшусь на документы, и стану их жрать у него на глазах, исходя обильной пеной изо рта – «Значит, время намеков и полумер прошло».

— «Оно прошло, когда эти «знающие пони» решили, что круче них – только яйца, да и то, в профиль. И дело не в том, что оно вышло именно из-за этих контрактов…».

— «Причины их расторжения в одностороннем порядке были оговорены и указаны в документах! Ни один суд не признает твоих требований!».

— «… а дело все в том, что эти самые пони посмели залезть в мой карман. В мою кассу. Полезть буром в мой Легион. И теперь, когда ты меня увидел, любезнейший, можешь делать что хочешь. А я – буду делать то, что я должна. Только и всего».

— «Ах вот даже как…».

— «Конечно» — недобро усмехнулась я, поводя полураскрытыми крыльями, отчего по помещению пронесся ветерок, заставивший насторожиться как сопровождавших старика пони, так и стоявшего за моей спиной декана Второй – «Да, я понимаю, что на таких вот переговорах принято общаться намеками и экивоками, и сейчас я должна была произнести что-то красивое и угрожающее, вроде «Мистер, вам нравятся хризантемы? Нет? Зря, ведь они будут чудесно смотреться на вашей могиле, если вы откажетесь от наших условий». Да, но я не самая умная пони, поэтому сказала все коротко и прямо. Люблю такой стиль – прямой и безыскусный, как штурм здания, набитого вооруженными бандитами. Вы понимаете, о чем я говорю?».

— «Дикарка! Ты хоть представляешь, с какой силой ты собралась бороться?» — холодно осведомился таинственный старик, движением копыта останавливая подавшихся вперед сопровождающих. За моей спиной раздался едва заметный шелест стали, извлеченной из ножен – «Тут тебе не спорные земли севера, и никто не собирается махать на тебя мечом или накопытником. Тебя засудят, и бросят в камеру, а потом – отправят на каменоломни. Город не строится сам по себе, и молодые пегасы, как впрочем, и земнопони, желанная добыча в шахтах и на рудниках. Думаешь, тебя спасут высокие покровители?».

— «А ты не подумал, что я сама себе высокий покровитель?».

— «Ну так что мне передать заинтересованным пони?».

— «Эти пони меня ни о чем не спрашивали. Передавай им что хочешь».

— «Они узнают об этом» — прошелестел старикан, с заметным усилием поднимаясь с коврика. Волны жара пульсировали в бешеном ритме, окутывая его голову и грудь – «Думаю, вскоре вас посетят».

— «Жду с нетерпением» — фыркнула я, ощущая, как распиравшая меня злоба заставляет сердце стучать с не менее бешеным ритмом. Проводив глазами выходивших холуев старика, я повернулась к сидевшему рядом Коллару. Пегас был ни жив, ни мертв, и выглядел не слишком здоровым.

— «Эй, Пампкин! Ты говорил, что это тихое место!».

— «Я тоже так думал» — пробормотал тот посеревшими губами – «Нам нужно уходить. Срочно. Тогда есть шанс, что заведение не спалят дотла еще до утра».

— «Ага. Прям побежала» — фыркнула я, стараясь успокоить бушующие эмоции. Больше всего мне хотелось вскочить, и разнести вокруг что-нибудь твердое, хотя бы – вот этот вот стол, после чего впиться зубами в чью-нибудь шею, ощутив на языке горячие капли крови.

«Спокойнее. Спокойнее! Вдох-выдох! Вдох-выдох…».

— «Ты не понимаешь, а тем временем…».

— «А тем временем, я бы хотела услышать, почему мы заглянули именно в этот бар» — буркнула я, открывая глаза. Мне надоело играть в дурочку, и делать вид, что все происходящее – лишь цепь случайностей, к которым я не имею ни малейшего отношения. Было понятно, что меня все плотнее и плотнее обкладывали, словно загнанного зверя, но честное слово, я не представляла, как можно было быть настолько тупым, чтобы с копьем выходить на озверевшую мантикору. Или я себе льщу, и все мои силы, что я собрала под Мейнхеттеном, не стоят и выеденного яйца? Быть может, уже готовы силы Гвардии и бандитские шайки, готовые дать мне отпор? А что, если они решат бить меня исподтишка, травить моих подчиненных, насылать проверки и другими путями ставить палки в колеса? От этой мысли меня бросило в пот, и для того, чтобы успокоить нервы, мне вновь пришлось приложиться к бокалу.

— «И что, все знают про тот проклятый грузовой терминал дирижаблей?».

— «Это было во всех газетах страны» — закивал головой контрабандист, явно обрадовавшись смене направления, в котором пошел разговор – «Туда и в самом деле вложили очень много денег. Даже организовали трест «Мейнхеттен энд Колхейн Партнершип», во главе которого встал один из воротил Дна».

— «Дна? Что за дно?».

— «Д.Н.О — Деловое Независимое Общество. Так называется тот мир, что скрывается под карамельной оболочкой общества, которое тебе известно. Изнанка мира, как говорят о нем эквестрийцы. И населяют его «деловые пони». Пони со связями и без, богатые и бедные, но все они готовы идти до конца в попытках урвать свою долю пирога».

— «Короче, преступники».

— «Деловые пони».

— «Как их не назови. Ну и что же? Они почувствовали, что их обошли на повороте? Неправедно разорили?».

— «Да уж» — нервно хмыкнул жеребец, пригладив вздыбленную гриву – «Ох и обошли. Сначала все подумали, что это сталлионградцы решили устроить весь этот ужас – только ушибленные на голову варвары с востока могли провернуть такое ужасное преступление, но потом… В общем, я не знаю, что там случилось – то ли мейнхеттенские заправилы полезли на восток и получили там по зубам, то ли авторитетные эксперты что-то там накопали, но вся шумиха очень быстро сошла на нет, а причиной катастрофы стали считать взрыв дирижабля, распространившийся на горючие материалы, которые хранились в этом месте в нарушение всех инструкций. Сгорело много всякого, и главное – дорогого. Например, от жара испарились золотые побрякушки – редчайшие экспонаты, между прочим! – которые один из музеев решил переслать по воздуху в другой, опасаясь задержек и неурядиц в пути. Железные статуи из Сталлионграда, драгоценности – в общем, совершенно негорючие штуки…».

— «И мы не удивимся, если они вдруг всплывут через несколько лет в чьих-нибудь коллекциях» — успокаиваясь, несколько нервно хмыкнула я. Стоявший позади декан с хрустом забросил меч в ножны на плече, заставив пятерку контрабандистов испуганно вздрогнуть.

— «Я пролетал там однажды… По делам. От терминала осталось лишь озеро расплавившегося камня, да здоровенный, футов в двадцать, столб. Ну, еще остатки причальной мачты, да скрюченные железяки — каркас дирижабля. Просто удивительно, что кто-то смог выжить! Что могло там случиться?».

— «Тебе же сказали – взрыв газа» — доверительно сообщила я глядевшей на меня во все глаза пятерке пони – «Умные пони глупости не скажут. Так что примем это за рабочую версию. Кстати, а что случилось с выжившими?».

— «Ну, я слышал, почти все умерли через какое-то время в больницах. Вроде бы выжил один из единорогов» — подал голос Стингс, враз протрезвевший при виде посетившего нас пони, но теперь, вновь принявшийся вращать глазами в разные стороны, словно алкогольдегидрогиназа резко покинула его кровь, устремившись вслед за вышедшим из бара земнопони – «Если это вообще был единорог. Говорят, он лишился всех выступающих частей тела, и не мог даже говорить, потому что ему оторвало язык. Его поселили в приют Святого Ильхуфса, и после чего – постарались быстро забыть. Хотя поговаривают, что это была какая-то важная шишка из правления этого треста, иначе за ним бы не ухаживали так усердно – целую палату отдали под него одного».

— «Да что ты говоришь?» — заинтересовалась я, разом сбрасывая с себя хандру. Ревущий огонь печи вновь громыхнул в моих ушах, но теперь, я лишь взъярилась, услышав отзвуки пламени в адской печи. Этот ублюдок, что выжил, несмотря ни на что — он все еще коптил это небо, окруженный заботой и лаской тех самых пони, которых он хотел превратить в опутанных долгами и страхом рабов. Грохнув допитым бокалом по столу, я тряхнула головой, разгоняя сонную одурь, и с маниакальной улыбкой уставилась на подавшегося от меня пегаса – «Так, наши планы изменились – мы отправляемся на прогулку!».

— «Раг! Нам нужно убираться отсюда!».

— «Что за выкрики, рядовой?» — хрипло поинтересовался за моей спиной легионер, насмешливо щеря щербатый рот. Вот забавно, а я и не помнила, как его зовут – кажется, Бим?

— «Это они так привыкают» — хмыкнула я, поднимаясь с колючего половичка, и глядя на окрашивавшееся рассветным багрянцем небо, видневшееся в конце узкого переулка, в котором находился бар – «Да и ты приглядись к своим новым подопечным».

— «Уже» — фыркнул декан, обласкав «подопечных» не предвещающим тем ничего хорошего взглядом – «Бездельники да хулиганы. Мы таких в Клаудсдейле «бродягами» кличем. Ничего за душой, да и в душе – одно небо».

— «Много ты знаешь о небе!».

— «Что ж, я рада, что вы нашли общий язык» — подытожила я разговор, доставая из седельной сумки стопку монет, и по одной опуская их на барную стойку, проводя по каждой языком, прощаясь с утекавшим изо рта богатством. Блин, да на эти деньги, да в Понивилле, я могла жрать целый день! – «Бим, да? Дружок, у меня для тебя есть особенное задание…».

* * *

— «Вот это день! Вот это день!».

— «Вот это встреча!» — улыбнулась я, увидев идущих мне навстречу пони. Пятеро из шести подруг, не спеша, выходили из какого-то заведения, дожевывая хрусткие палочки жареной картошки-фри, при виде которых, мой рот наполнился слюной, напоминая мне, что кроме жалкого ужина, я не получила за двое суток практически ничего – «Твайлайт, Эйджей, Флатти, Дэш, Пинки – а вы-то как тут оказались?».

— «А-га! А вот и наша пятнистенькая мама!» — с визгом выпрыгнула из-под меня Пинки Пай, заставив заполошно шарахнуться в сторону – «О, мне кажется, ты стала еще пятнистее, если вообще можно быть еще пятнистее, чем ты! Наверное, я не видела больше пятнистых кобыл, кроме тебя и малыша Пипа, но он не кобыла, поэтому я точно-преточно не видела больше пятнистых кобыл, и поэтому решила, что ты самая-пресамая пятнистая кобыла, если, конечно принцесса Луна не пятнистая — ведь это метка у нее на крупе, а не пятно? Или пятно, а не метка? Ты же ее ученица, и знаешь об этом точно-преточно… А ты что тут делаешь, кстати, а?».

— «Ээээ… Да так, приехала по делам» — ухмыльнулась я, обнимая по очереди всех подруг, и косясь хитрым глазом на стоявших за мной легионеров. Увидев принцессу, те быстро выпали в осадок, и склонились до земли, перекрывая оттопыренными задницами проход вечно несущимся куда-то пешеходам, с криками неудовольствия запрудивших за нами всю мостовую. Не обращая внимания на несущиеся им в спину вопли, подчиненные выдержали потребную по этикету паузу, после чего разогнулись, с неудовольствием уставившись на орущих что-то пони. Признаться, их это не слишком-то впечатлило. Да, тут явно был не Кантерлот… — «Твай, не нужно прятаться или розоветь от смущения – тут просто народ дикий, до этого о принцессах только слышавший, а твое фото в газете было без крыльев. Вот и не признают».

— «Эээ… Знаешь, я бы предпочла сохранять свое инкогнито. Государственная тайна. Хорошо?» — враз смутившаяся заучка юркнула за спины подруг, провожая встревоженным взглядом проходящих мимо пони. Как выяснилось – зря. Вечно бегущие по своим делам мейнхеттенцы не собирались падать ниц, или каким-либо другим образом выражать верноподданнические чувства — казалось, нескончаемая, несущаяся куда-то толпа даже и не подозревала, что рядом с ними, на расстоянии вытянутой ноги, находится новая правительница всей этой огромной страны. Ну, или соправительница – не знаю, как эти аликорны собирались делить между собой власть. Немного успокоившись, Твайлайт окинула взглядом мое воинство из восьми пегасов, трое из которых были выряжены по всей форме легионера, и недоуменно уставилась мне в глаза – «А ты приехала сюда по делам, как я погляжу?».

— «Ну да. Разного рода дела…» — задумчиво проговорила я, оценивающе глядя на смутившуюся вдруг Твайлайт, и стараясь не замечать ни верещания Пинки, теребившей меня за гриву и выспрашивающей что-то про «милых малюток», ни нахмуренной морды Рейнбоу Дэш, с собственническим видом придвинувшейся к полыхавшей от смущения подруге. Я оказалась в этом месте отнюдь не случайно, ведь в паре десятков метров от нас находился вход в огромное здание приюта, укрытого за поросшим декоративным плющом, чугунным забором. Я провела уже около получаса возле этого строго выглядевшего здания, и пока не приметила какой-либо подозрительной активности, но с другой стороны, какая подозрительная активность может быть в госпитале? Чтобы затеряться в нем, достаточно было просто пройти в небольшую арку ворот, и поднявшись по ступеням, войти в довольно современное здание, притаившееся за увитой листьями оградой, но я все равно медлила, не решаясь переступить порог этого заведения, словно опасаясь этой встречи — встречи с собственным прошлым. С собственными ошибками, превратившимися в череду страшных, наполненных страданиями дней. Кто знает, позволят ли мне увидеть этого пострадавшего? А может, вопреки моим приказам, ему смогли восстановить хотя бы часть утерянных органов, и теперь, он просто скрывается от возмездия, сидя в этом месте? Узнать ответ можно было лишь войдя под каменные своды госпиталя, но для этого мне нужен был кто-то, кто мог бы отвлечь от меня внимание персонала, и принцесса подходила как нельзя кстати на эту чрезвычайно ответственную роль.

— «Слушай, Твайли, а ты тут на отдыхе, или все-же с неофициальным визитом?».

— «Мы приехали помочь Рарити» — тряхнув разноцветной гривой, заявила Дэш, паря в воздухе рядом с подругами – «А еще – посмотреть «Ржание с холмов». Это самый потрясный, самый лучший мюзикл во всей Эквестрии!».

— «Ну-ну, сахарок. Ты прям уж очень увлекаешься этим представлением. Неужели оно такое замечательное? Ты ж не любишь мюзиклы, да?».

— «Пффф! Поющие пони – это не круто!».

— «Понятно. Значит, с полуофициальным» — хмыкнула я, с видом матерого злодея, потирая копыта передних ног – «А знаешь что, Твайли…».

— «Нет!».

— «Чего «Нет!»? Ты ж еще не знаешь, что именно я хотела сказать!» — прищурилась я на голубую пегаску. Наши отношения с ней вошли в прежнюю колею, и после всего произошедшего мы если и не стали хорошими подругами, то по крайней мере, стали относиться к друг другу теплее, нежели когда бы то ни было, однако год вдали друг от друга вновь заострил все складывавшиеся между нами противоречия. Другими словами, мы вновь принялись друг друга шпынять, и похоже, вскоре должны были сойтись в отвратительной, но неизбежной драке.

Признаться, я даже и не знала, какой был бы ее итог.

— «У тебя такой вид, словно ты что-то задумала» — обвиняющим жестом пегаска ткнула в меня передними ногами, словно призывая подруг в свидетели того, что я собиралась, по ее мнению, натворить – «А я помню, что именно ты задумывала все эти несколько лет. Берегись, Твайлайт – она еще не успела отомстить нам с Пинки за ту птичью кормушку рядом твоим окном, поэтому она явно задумала что-то ужасное!».

— «Дэш, прекрати. Как Скраппи может задумать ужасное?» — поинтересовалась бывшая единорожка, при этом, поглядывая на меня с известной долей скептицизма – «Да и я не собираюсь ввязываться ни в какие авантюры. Может, послушаем, что Скраппи хотела нам предложить?».

— «Я? А вот ничего!» — обидевшись, я уселась на попу, и показала подругам язык – «Вот и не скажу! Пусть бедные сиротки сами себя развлекают, влача беспросветное существование в беспросветной тьме беспросветных больничных палат! О, малютки! Не видать вам солнечного света! Стенайте, заламывая ноги, пока проходящие мимо пони развлекаются, смеясь и купаясь в лучах целительного солнечного света, наслаждаясь вкусной жареной картошкой… Ням-ням-ням… Фуууу! Ну кто туда опять столько масла набузовал?!».

— «Эй, Скраппс! Это конешн все мило…» — смущенно ухмыльнулась Эпплджек, глядя, как я коварно придвигаюсь к Твайлайт во время своей короткой, но весьма экспрессивной речи, чтобы в один момент зарыться мордочкой в бумажный пакет с картошкой, торчащий из-под ее крыла – «Но о каких малышках ты вообще толкуешь?».

— «Видишь вон тот дом, Эпплджек? Вон ту громадную юдоль страданий?» — подойдя к рыжей пони, я обняла ее за шею, поворачивая голову подруги к зданию приюта – «Там, именно там таятся в беспросветном мраке отчаяния малютки, оставленные или потерявшие родителей, а также инвалиды и ветераны всех видов и мастей. Как жаль, что среди нас есть пони, считающие, что не нужно давать им немного тепла и надежды, которые может поселить в их сердцах посещение особы королевских кровей! О, бедные малютки!».

— «Ээээ… Скраппи, ты хочешь сказать, что они были бы рады видеть принцессу?» — отчего-то засомневалась Твайлайт, неловко поводя головой, словно на ее шее вдруг образовался очень узкий, сдавливающий горло воротник – «А… А ты точно уверена, что им бы этого хотелось? Я не отказываюсь, ведь принцесса Селестия одобрила бы такое начинание, я уверена. Но не кажется ли тебе, что…».

— «О нет! Я бы очень не хотела видеть бедных сироток расстроенными! Твайлайт, тебе не кажется, что мы можем сделать так много для всех этих несчастных пони, просто побывав у них в приюте?» — в свою очередь, расстраиваясь, пробормотала Флаттершай. Тихоня, и единственная из всей Большой Шестерки, которую я откровенно побаивалась, несмотря на ее демонстративное дружелюбие и безобидность. С годами это чувство немного притупилось, но ее голос по-прежнему заставлял шерсть на моем загривке приподниматься, а копыта – зудеть от непреодолимого желания убежать, или придушить эту няшу-тихоню – «Умм… Ну, если вы, конечно, не возражаете. Я думаю, что даже Рейнбоу Дэш с нами полетит, правда? У нее доброе сердце, я знаю, и она точно не хочет расстраивать бедных малюток».

— «Ничего подобного я не говорила!» — окрысилась на меня Дэш, передергиваясь, как и я, при звуках предостережения, проскочившего в обманчиво мягком голосе – «Да я вообще вытяну любую встречу! Давай, показывай, где эти унылые жеребята! Я покажу им, что такое настоящий герой!».

— «Уррррра! Больничная вечеринка!».

— «Ну, вот и хорошо» — резюмировала я, оглядываясь на своих подчиненных, с обалдевшим видом взиравших на этот молниеносный развод сиятельной особы и морд, к ней приближенных – «Тогда я пошла, а вы – следом, с интервалом в пару минут. Нужно же организовать все так, чтобы там никто в обморок не грохнулся от свалившегося на них счастья».

Как выяснилось, проникнуть в это заведение оказалось не так сложно, как я себе представляла. Устав препираться с медрегистратором, всеми четырьмя костями стоявшей на страже покоя обитателей этой юдоли скорби, я просто подождала, пока за моей спиной звякнут стекла большой и широкой двери, после чего проорала на весь холл «Приветствуйте – Ее Высочество, принцесса Твайлайт Спаркл Эквестрийская, со свитой!», и сложив крылья, отошла в сторону, согнувшись в глубоком поклоне.

— «Ээээ… Привет?».

«Молодец. Очень по-королевски, Твайлайт».

— «Принцесса приветствует своих подданных!» — разогнувшись, зычным голосом, взревела я, словно опытный конферансье или тот мордатый дядька, которого завели во дворце коронованные сестры для ублажения чувства собственного величия посещавшей его знати. Оставив на секунду подругу махать крылышком стягивающимся в вестибюль обитателям приюта, я отступила к стойке администратора, не в последнюю очередь для того, чтобы полюбоваться обалделой мордой замершей за ней медсестры.

— «Ну как, вы по-прежнему будете утверждать, что я с вами шучу?» — не отрывая глаз от смущенно улыбавшейся подруги, прошипела я, в свою очередь, демонстрируя окружающим самую широкую улыбку. Трое гвардейцев, временно прикомандированных мной к четвертой принцессе страны, казались не менее обалдевшими от всего происходящего, и с крайне одухотворенными рожами отирались рядом с объектом своего наблюдения, своей броней, шелестящими кольчугами и парадными туниками, выглядывавшими из-под брони, создавая торжественную атмосферу начатому мной действу – «Известите руководство – пусть мчит сюда, и быстренько придумает Ее Высочеству программу посещения этого заведения, ясно? В первую очередь, Ее Высочество интересуют малолетние обитатели этого приюта, а также инвалиды – но ни в коем случае не страдающие психиатрическими заболеваниями. Ее свита может расстроиться при виде сумасшедших, а если расстроится свита – то расстроится и она. Думаю, мне не нужно пояснять, что в таком случае, грозит этому клоповнику?».

— «Да-да. Конечно! Безусловно!» — вытянувшаяся в струнку кобыла лихорадочно строчила что-то карандашом прямо поверх какого-то бланка, записывая мои многомудрые пожелания и мысли. От ее ехидного скептицизма, которым она поливала меня из-за стойки на протяжении последних пяти минут, не осталось и малейшего следа – «Мы сделаем все, чтобы принцесса осталась довольна! Это большая честь для нас!».

— «Я рада, что вы это понимаете» — холодно проворчала я, провожая глазами удалявшуюся толпу, следующую по пятам за принцессой. Последней шла пятерка моих подопечных, явно незнающих, что же именно им предстоит делать – то ли бежать, то ли прятаться, смешавшись с толпой. Перехватив взгляд Пампкин Коллара, я кивком головы приказала ему следовать за уходившей шестеркой подруг – «Принцесса чурается пышных церемоний, но всегда готова утереть слезы всем страждущим, как и ее фрейлины и подруги. Поэтому советую показать им дружелюбных старичков и умилительных малышей, дав возможность поболтать с какими-нибудь отставниками производств и инвалидами-работягами».

— «Да-да, конечно! У нас есть все, о ком вы говорили! Думаю, Ее Высочество останется довольна!».

— «А это зависит только от вас» — строго ответила я, покосившись на широкую переговорную трубу, к которой буквально прилипла медрегистратор – «Я пройдусь по зданию и прослежу, чтобы ничто не побеспокоило принцессу во время общения со страждущими. Тут есть безнадежно больные?».

— «Конечно. Третье крыло, седьмой этаж».

— «Туда ее не пускать. Придумайте любой благовидный предлог, чтобы программа посещения не включала в себя осмотр пациентов без ног, глаз, ушей и прочих частей тела. Что, у вас и такие есть?».

— «Д-да. Увы…» — пусть я была не самой наблюдательной пони, но от меня не укрылось, как вздрогнула медсестра при упоминании мной этих примет – «В том самом отделении…».

— «Значит, я отправляюсь туда, и лично прослежу, чтобы Твай… Принцесса Твайлайт Спаркл Эквестрийская не попала в то место» — твердо провозгласила я, окидывая взглядом красивый холл со множеством колонн, между которых стояли опустевшие диваны и пуфики – «Значит, третье крыло, седьмой этаж?».

— «Да, но…».

— «И помните, что по итогам этого посещения будет решаться вопрос о статусе вашего заведения!» — узнав все, что мне было нужно, я как можно внушительнее потрясла воздетым в воздух копытом, скорее даже не для и без того вдохновленной кобылы, а больше для подлетевшего к нам земнопони, облаченного в костюм с накинутым поверх него больничным халатом – «Принцессы не раз получали от попечителей данного заведения приглашения посетить это место, считая его самым передовым в плане презрения за инвалидами, и Их Божественные Высочества вняли многочисленным просьбам, прислав юную, но мудрую принцессу с внезапной, внеплановой проверкой. Думаю, вопросы, поднятые на совещании министром здравоохранения, решатся для вашего приюта положительно, но для этого вам нужно всего лишь не завалить это мероприятие. Все понятно? Ну, вот и хорошо».

Озадачив своих слушателей этой Длинной и Крайне Серьезной Речью, я важно прошествовала в сторону лифтов, напустив на себя самый озабоченный вид. Несмотря на неодобрение цели моего визита, сквозившее в каждой мысли Древнего, он по достоинству оценил мой экспромт, выдуманный от начала и до конца, и теперь хохотал, заглушая своим смехом звук шагов по красивому мраморному полу. Все здание приюта было выполнено в довольно своеобразном стиле, и вскоре, мне начало казаться, что я брожу по настоящим залам музея или огромного замка-особняка. Мрамор и лепнина украшали первые этажи, где располагалась какая-то клиника, где приема врача ожидало множество пони, как пришлых, так и постоянных обитателей данного заведения, привозимых на осмотр на приятно поскрипывавших каталках – сидячих и лежачих, но непременно тяжеловесных, составленных из множества стальных трубочек и трубок, с неизменными каучуковыми шинами. Забавно, и почему пони не додумались перенести это новшество на колеса своих многочисленных повозок? Конечно же там, где начинались больничные этажи приюта, благолепие уступало место функциональности; синим, зеленым и серым стенам, белым потолкам и широким коридорам, соединявшим отделения, разделенные множеством стен с широкими, но почти непрозрачными окнами, пропускавшими лишь солнечные лучи, да приятный глазу свет настенных плафонов. Поднявшись на позвякивавшем лифте на седьмой этаж, я вывалилась из звонкой клети, представлявшей собой огороженную решетчатыми стенками платформу, и резво поскакала по коридору, оглядываясь по сторонам.

Тут было гораздо тише. Похоже, что все крыло было отдано под безнадежно больных пони, и мимо меня, не таясь, проплывали столы и тележки, наполненные полотенцами, бинтами и тазами с водой, стоявшие возле выкрашенных в суровую синюю краску стен. Палаты в отделении были большими, широкими, и явно рассчитанными на более тесное соседство, чем то, которым могли похвастаться их обитатели, занимавшие залы иногда и по одному. Рыся вдоль дверей палат, я заглядывала в те, что были открыты, но убедившись в том, что их постояльцы были мне не знакомы, двигалась дальше, пока не набрела на широкое и светлое помещение с одной-единственной кроватью, стоявшей возле приоткрытого окна. Летний ветерок лениво шевелил занавески, и в такт ему, слегка поднималась и опадала крахмальная, белая простыня, накинутая на чье-то тело, лежавшее в окруженной со всех сторон бортиками постели.

— «Ну, здравствуй, Колхейн. Или мне лучше звать тебя Боунз?».

Лежавшая под простыней фигура не пошевелилась, простыня осталась неподвижной, скрывая под собой мерно дышащее тело, словно лежавший под ней прятался от меня под этим жестким, белым куском ткани. Резко дернув копытом, я отбросила мешавшуюся мне простынку, после чего уставилась на лежавшего в кровати единорога.

Да, время не пощадило Редхеда Боунза, и хотя прошло всего два года, и до того не страдавший от полноты единорог превратился в настоящий скелет, плотно обтянутый кожей, рождавший в моей памяти картины Освенцима, Бухенвальда и Дахау[15]. Небрежно отрезанные, оторванные когда-то конечности его заканчивались почти у самых бедер и плечей тщательно сформированными культями, а выколотые глаза и отрезанные уши таращились на мир влажными, розовыми провалами. Грязно-белая шкура его отсвечивала множеством подпалин, а от гривы и хвоста остались лишь жалкие пучки топорщившихся волос, множество которых лежало на белоснежном белье. Однако за два года жизни лежа, почти без движения, не оставили на нем даже пролежней… Что ж, похоже, тут о нем заботились даже лучше, чем где-либо в ушедшем от нас мире, и даже отсутствие языка не стало помехой для его существования.

— «Помнишь меня? Я — твой самый страшный кошмар».

Негромко сопящая фигура не откликнулась. Не шевельнулись прижженные обрубки ушей, не моргнули полупрозрачные веки, прикрывая влажную глубину пустых глазниц – мучитель, убийца и насильник мирно спал у моих ног, не просыпаясь даже от звука моего голоса. Не так себе представляла я нашу встречу, совершенно не так, и невольно запнувшись, я осеклась – как можно было наслаждаться победой над поверженным врагом, если он просто валяется тут, как дубовая чурка? В смятении тряхнув головой, я сделала шаг назад, затем другой, и отправилась в путь по большой и светлой палате. Тут явно прослеживалось более бережное отношение к пациенту, нежели в других помещениях отделения для безнадежно больных – разукрашенные стены, пара кресел со столиком, заваленным какими-то журналами, и даже небольшой диван с подвешенной над ним полочкой, заставленной десятком книг. «История Эквестрии, с древнейших времен до наших дней», «Житие преподобного Ильхуфса Кантерлотского», «Записки Филлидельфийского клуба», «Лавка несуразностей», «Запад и восток» — ни одного из этих произведений я не знала, хотя кажется, про «Лавку» и «Записки» уже слышала разговорах образованных пони, ну а о «Житии» и говорить не приходилось. Забавно получается – злодей, оказавшись в плену своего собственного тела, лежит и просвещается, судя по чьим-то очкам, оставленным на столе. Ему читают книги, обмывают и кормят, в то время как я…

«НЕ ТОГО ЛИ ЖЕЛАЛА?».

«Того. Но я не ожидала, что пони…».

«ЧТО БУДУТ ДОБРЫ?».

— «Да. Я не ожидала, что они будут к нему добры» — пробормотала я, осматривая стоящую у входа кушетку. Судя по шкафчику и столу, это был ночной пост медсестры или сиделки, поднимавшейся по звону допотопного будильника, звонко стучавшего у изголовья кровати, и согласно расписанию, проводящей все необходимые процедуры. Ну-ка, что там у него через пятнадцать минут?

— «Я вот думаю, Боунз – а почему ты еще жив, а?» — царапнув взглядом «меню», я отправилась в очередной круг по комнате, в конце концов, остановившись возле окна. За моей спиной послышался короткий, влажный всхрап – это пленник, запертый надежнее, чем где-либо еще в этой вселенной, втянул в себя воздух. Проснулся? Увы, просто повернул голову на бок – «Ты ж не какой-то абориген, не выросший среди пони, и давно должен был бы сойти с ума в этой вечной темноте, без движения, без возможности поговорить или хотя бы увидеть что-либо. Вон, взял бы, да и утопился в той лохани, где тебя купают. Но нет, ты живешь, несмотря ни на что. Несмотря на то, что наделал в своей жизни – как в той, так и в этой».

Не добившись ответа, я бросила взгляд на неподвижное тело, после чего вновь выглянула в окно, выходившее в небольшой дворик. Где-то внизу, в колодце из стен госпиталя, отдыхали обитатели этого приюта, бродя по зеленому газону, или тихо и мирно сидя в креслах каталках, расставленных вдоль стен. Вновь беспокойно повозившись, единорог поудобнее устроился на своей подушке, и снова затих. Забавно – он спал так спокойно, так мирно, что я вдруг почувствовала какой-то сюрреализм, непонятную комичность всей ситуации, ведь все это время он держался, и вроде бы даже не сошел с ума, судя по отсутствию вязок и смирительных рубашек в обозримом пространстве, а я… Окруженная родственниками, друзьями и любящей семьей, я уже через полгода попыталась нажраться таблеток. Ну и кто же после этого слаб? Вслушиваясь в медленное дыхание Боунза, я с удивлением поняла, что чудовище и вправду, тихо и мирно спит – вот так просто, не понимая, что рядом стоит та, кто способна сделать его существование поистине невыносимым.

«Подушка. Подушка, положенная на морду – и все случится само собой».

Подойдя к кровати, я уставилась на множество подушек, разложенных по периметру кровати, и уберегавших тело пони от соприкосновения с жесткой и прохладной сталью откидных бортиков кровати. Любая из них подойдет.

«Просто положим ее на него, и недолго подержим. Долго и не понадобится».

Подняв ближайшую, я бездумно уставилась на белую наволочку, скользя взглядом вдоль волокон накрахмаленной ткани. Ведь это могло произойти и случайно, не так ли?

«Клади и держи. И больше никаких кошмаров. Я обещаю».

— «Рыбка?».

Вздрогнув, я выронила подушку из копыт, оборачиваясь к приоткрывшейся двери, в которую скользнула фигура кобылы, облаченной в розовый медицинский халат. Белая пони с красно-черной гривой, пряди которой были кокетливо уложены под колпачок, с каким-то спокойным удивлением уставилась на меня окрашенными в алый цвет глазами, недоуменно скользя ими то по мне, то по раскрытому Боунзу, на спине которого красовалась выроненная мной подушка. Казалось, она хотела сказать что-то еще, но почему-то смутилась, и быстро прогарцевав к постели, осторожно укрыла лежавшего на ней единорога, вновь натягивая на него простыню.

— «Простите. Я… Мне показалось, что это… В общем, кажется, я вас перепутала… Кое с кем».

— «Кхе…» — отступив на два шага назад, я кашлянула и отвела глаза, не в силах вынести этот вопрошающий взгляд белой кобылы. При виде ее, мне вдруг показалось, что я смотрела в зеркало, видя саму себя – такой, какой я была всего год назад, измененная магией того безумного колдуна, по приказу принцессы, спрятавшего меня под чужой личиной от любопытных и недружелюбных глаз. Я не могла разглядеть ее метки, скрывавшейся под халатом, и сквозь тонкую ткань видела только три карточки-картинки – интересно, и что же на них было изображено?

— «Привет. Я… Я тут зашла, и… В общем… Ну…» — замешкавшись, прошептала я, глядя куда-то в бок – «В общем, хотела поправить ему подушку. Вот. Точно. Поправить подушку».

— «Вы очень добры» — на полном серьезе ответила кобыла, ловко поправляя разворошенную мной постель. Остановившись, она отступила назад, оглядывая плоды своих трудов, словно скульптор или художник, оценивающий созданную им композицию – «Ему бы это было приятно, ведь очень мало пони, желающих посетить это место, и еще меньше тех, кто готов сделать что-то для таких вот больных».

— «А он нас не…».

— «Нет, он спит» — коротко улыбнулась та, проводя копытом по спутанным волосинам, оставшимся от гривы – «Увы, жизнь без ног, без глаз и языка, в темноте, окончательно его измотала, поэтому мы разработали график приема снотворного, которое позволяет ему спокойно поспать. Только представьте себе эту жизнь – вечная ночь, и невозможность ни поговорить с кем-либо, ни увидеть говорящего, ни прикоснуться к нему. Это ужасно, поверьте».

«О, она даже не догадывается, насколько мы это представляем!».

«Прошу тебя… Не сейчас…».

«Правда? А может, ты забыла?».

— «Это было бы просто ужасно» — сухо согласилась я, пытаясь глядеть на что-нибудь другое, на ту же кушетку у входа, например, чтобы не видеть, с какой искренней заботой эта сиделка расчесывает жалкие остатки стариковских волос. Лежавший на кровати единорог, от рога которого остался неровно отломанный пенек, который я лишь чудом не вырвала целиком из его головы, казался древней развалиной, держащейся за жизнь лишь усилием воли и напряжением сведенных судорогой копыт.

— «Спасибо. Мало кто понимает, как тяжело приходится этому старичку» — легко согласилась пони, на секунду поворачиваясь ко мне мордой, и демонстрируя приколотый к халату значок – «Меня зовут Сплит Хит, и я тут, чтобы заботиться о мистере Колхейне. А вас как зовут?».

— «Я… Меня…» — горло царапнуло непонятная сухость, словно порыв жаркого воздуха из окна – «Я просто зашла. Сопровождаю принцессу Твайлайт Спаркл, посетившую приют. Вот, решила зайти…».

— «Понимаю. Спасибо вам – к нему очень редко заходят посетители» — очень искренне произнесла кобыла, заставив меня сжать зубы в приступе тихой, какой-то бытовой и почти равнодушной ненависти, вновь проснувшейся у меня в груди. Древний оставил меня, недовольный моим желанием поглумиться над поверженным врагом, и все, что у меня осталось – это мое безумие. Лишившись привычного страха перед бдительным оком Древнего, оно развернулось вовсю, тихо шурша в моих ушах, словно перекатывавшийся по барханам, черный песок – «Он был очень важным и богатым пони. Держал целый трест. Построил первую причальную вышку за пределами Мейнхеттена для новых дирижаблей. Наверное, он смог бы принести еще много пользы этому городу, но увы… Катастрофа, случившаяся два года назад, оставила его вот таким».

— «По… Понимаю» — прокаркала я. «Помнишь, как тогда, когда он этой рыженькой занимался? Как она орала…» — всплыли в моей голове слова одного из моих палачей. Сколько пони прошло через этих двух извергов – Колхейна и Вуда?

— «Конечно, к нему иногда приходят его старые партнеры. Рассказывают, как идут дела» — продолжила рассказ кобыла, не замечая выражения на моей морде, кривившейся от ненависти и неслышного, болезненного смеха – «Иногда даже с какими-то юристами, когда нужна его подпись. Они наклоняются к нему, делают вид, что выслушивают его, и потом уходят, чтобы проворачивать свои дела. Говорят ему о полученной прибыли, построенных вышках и новых дирижаблях… Они обманывают его, хотя это и нехорошо».

«Ты помнишь, как она орала?».

— «А родственники?».

— «Родственников нет. Ну, или они достаточно заняты дележкой его наследства, чтобы появляться здесь» — пожала плечиком Хит. Из прикроватной тумбочки показалась мягкая щетка, принявшаяся с шуршанием скользить по костлявому телу, расчесывая свалявшуюся шерсть – «Мне кажется, нехорошо так просто оставлять пони в беде, пусть даже ему и не выбраться из этого состояния. Даже если пони безнадежно болен, это не значит, что ему нельзя помочь».

«Ты помнишь, как она орала?».

— «А если…» — тяжело вздохнув, я повела головой, ощущая невидимую удавку, затянувшуюся на моей шее. Волны жара из окна становились все более заметными – на Мейнхеттен неудержимо накатывался очередной, безумно жаркий день – «А если он не такой вот хороший? Что, если произошедшее с ним – это лишь следствие его… Его ошибок? Его действий? Того, что он совершил? Я… Я знаю… Я видела… Я видела, что могут совершать такие вот богатые пони. И богатые, и бедные, и…».

— «Конечно, мистер Колхейн вряд ли мог прожить безгрешную жизнь» — помолчав, согласилась сиделка, продолжая обижахивать своего спящего пациента – «Но поверьте, делать правильные вещи, пытаться стать лучше, никогда не поздно. И мы должны давать пони шанс стать лучше. Давать им возможность поступать правильно».

«Ты помнишь, как она орала?».

— «Даже если они сделали ужасные вещи?».

— «Даже если так. Нужно дать им возможность. Дать им шанс стать чуть-чуть лучше. Пусть даже пони и совершил злодеяние, мы не должны отказывать им в надежде».

— «О да. Представляю себе!» — прикрыв глаза, я дрожала всем телом, желая убежать, скрыться от этого негромкого голоса, в котором сквозило непоколебимая убежденность в своей правоте – «О, эти интеллигентские метания – как это мило! «Ты еще не дорос до настоящего преступника, Денис – так ступай, и дорасти!»,[16] как говорилось в одном из комментариев к рассказу одного уездного врача. «Дать пони шанс», как же! И за чей же счет? Дать ему еще больше жертв? Позволить пытать, убивать и запугивать еще больше пони, в надежде на то, что бешеная собака нажрется быстрее, чем кончатся жертвы?!».

— «Ведь если не давать им такой возможности, если не пытаться исправить их – чем тогда мы будем лучше них? Чем мы будем лучше обычных палачей?».

«Ты помнишь, как она орала?».

— «Я не… Я так не думаю» — просипела я, отступая к двери. Волны жара, бьющего в мою морду, выталкивали меня из комнаты, заставляя прикрывать слезившиеся от солнечного блеска глаза, отчего мне казалось, что сидевшая у постели фигура облачилась в одеяния из яркого света, окутывавшего ее, словно нимб – «Я считаю, что каждому должно воздаться по его заслугам».

— «Правда?» — мудро усмехнулась сияющая фигура – «И кто же тогда будет их палачом?».

«Ты помнишь?».

— «Найдутся… Желающие…».

— «Но будут ли они достойными?».

«Ты помнишь?».

— «Не знаю!» — в отчаянии, срывая горло, прохрипела я в заливавший палату свет – «Но одно я могу сказать точно – я, Я буду их палачом!».

— «Поверь, я пыталась» — усмехнулась сидевшая у кровати пони. Красавица, и страшнейшее из всех чудовищ у ее ног – «Я искренне старалась воздать всем по заслугам, но очень быстро поняла, что все самые страшные преступления совершаются лишь от того, что окружающие не понимают друг друга. А непонимание рождает страх, ведущий к ненависти. Как я когда-то прочитала в газете, одна умная пегаска однажды сказала – «Присвой кому-нибудь дурное имя – и ты с легкостью сможешь его повесить». Признаюсь, я думаю, что это была лишь злая метафора, но я считаю, что она была абсолютно права. Мы не должны судить окружающих только по слухам и сплетням, и давать каждому пони возможность поступать правильно. Ведь иногда, им нужен всего лишь один-единственный шанс доказать, что они могут стать лучше. Я очень хотела бы познакомиться с этой интересной особой».

Вздрогнув, я попятилась, прикрывая глаза. Древний был прав — зачем, зачем я пришла в это место? Позлорадствовать? Поиздеваться? Убить? Или все-таки ища что-то, пытаясь разобраться с одним незаконченным делом? Кто именно дал мне право становиться чьим-то палачом?

— «Пони! Сами пони дают это право!» — набрав в грудь воздуха, я остановилась в одном шаге от двери. Один-единственный шаг, и я буду свободна от этих мыслей, от света и жара, исходящих из открытого окна. Всего лишь один шаг… Но я не могла сделать его, оставляя эту прекраснодушную дуру вновь и вновь убеждаться в своей правоте – «Все эти размышления заканчиваются с первым же криком невинной жертвы! С первым же видом разверзнутой раны! С первой же каплей крови! «Мы не должны быть палачами»? Правда? А кто тогда встанет между озверевшим от безнаказанности преступником, и невинной жертвой? Кто будет объяснять родственникам зверски замученных жертв, что их жестокий убийца – хороший, blyad, пони, и в детстве он любил бабочек и щенят?».

— «Мисс…».

— «Уж наверняка не такие вот теоретики, провозглашающие красивые, но неприменимые в жизни лозунги! Они пишут книжки и произносят проповеди, но не утешают жертв тех, кого призывали отпустить и кому хотели дать шанс! И я посмотрела бы на их морды, когда что-то ужасное случилось бы с их близкими! С их родными! О, это было бы выше всех и всяческих наслаждений! Это была бы поистине вселенская справедливость!».

«Ты помнишь?».

— «Мисс!» — притворенное окно отрезало яркий, режущий глаза свет, запутавшийся в легкой шторке. Поднявшись, Сплит Хит подбежала ко мне и не долго думая, прижала к своей груди мое трясущееся тело, исходящее криком и злыми, жгучими слезами – «Мисс, прошу вас, дышите! Вдох-выдох, вдох-выдох. Успокойтесь, прошу».

— «Я… Я буду их палачом – потому что это то, что я умею» — прошептала я в черно-алую гриву, царапнувшую мой нос запахом грязи и едкого порохового дыма – «Это та судьба, которая уготована лейкоциту, несущемуся за зараженной клеткой или бактерией. Белоснежный шарик Рафаэлло, купающийся в теплой крови. Есть Т-хелперы, В-протекторы, но иногда больше нужны Т-киллеры, способные найти – и покарать. Не убить, но казнить, выполняя пославшую их волю. И я молюсь, чтобы пони никогда не понадобились эти, третьи[17]».

— «Но чем тогда они будут отличаться от обычных убийц?».

— «Тем, что действуют не подчиняясь собственным желаниям или инстинктам, как бешеные псы, а лишь выполняя волю пославших их пони. Тех, кто действительно верит в то, что любому злодея можно дать шанс. Можно постараться сделать его лучше. Исправить его. Тех пони, которые сами разуверились в том, что этот шанс нужно предоставлять».

— «Это… Интересно. Необычно» — отстраняясь, призналась Хит. Поглядев мне в глаза, она достала из кармашка на плече чистый носовой платок, протягивая мне серую тряпицу – «Признаться, никогда не думала, что можно представлять себе это вот так. Простите, если мои слова вызвали у вас столь бурную реакцию».

— «Ничего страшного, мисс Хит. Это моя вина» — высморкавшись в тряпочку, я с неловкостью отвела глаза, ощущая какое-то холодное отрешение от всего происходящего, словно корка из льда, покрывшего мое сердце – «Просто… Ладно, забудьте. Считайте это бредом глупой кобылки, которой уже нужно бежать, пока ее не хватились остальные члены свиты. Но перед уходом, я хотела бы попросить у вас об одном одолжении».

— «Конечно. Что я могла бы сделать для вас?».

— «Передайте пожалуйста Ханли, когда он проснется, что к нему заходила его старая знакомая, и передавала привет бывшему ветеринарному врачу из Кальмоначчи».

«Ты помнишь?».

«Помнишь?».

«Помнишь?».

* * *

— «Легат! Эй, пропустите!».

— «О богини! Ну ни днем, ни ночью от вас нет никакого покоя!».

Ворча, я поднялась с постели, глядя на расстилавшиеся за окном поля. Под мои покои выделили целый зал на верхнем этаже Бастиона, и вечернее солнце красиво окрашивало темные лакированные доски в розовый цвет, когда опускалось за башни маячившего на горизонте Мейнхеттена. Узкий деревянный балкон, отделенный от зала прозрачными раздвижными стенами; пузатая, словно облако, подушка-постель; такие же раздвижные дверцы неприметных шкафов, прячущихся за неброским орнаментом стен – покои как две капли воды были похожи на общие комнаты прочих легионеров, и отличались от них разве что гигантскими размерами, и при удаче, могли вместить в себя не один десяток пони. Несмотря на все мои возражения, на балконе, сменяя друг друга, несла караул пара пегасов из Первой, кому не досталось своих подопечных, и глядя на их удовлетворенные рожи я отчетливо поняла, что не всем пришлась по вкусу моя идея с добровольно-принудительным присвоением званий. Что ж, это было понятно – несмотря на склонность к карьеризму и врожденную страсть к состязаниям, среди пегасьего племени встречались и те, кому были по боку звания и должности, а так же высокое денежное довольство. В мирной жизни они шли в Погодные Патрули, а в Легионе – зависали на должности деканов и рядовых, довольствуясь отсутствием какой-либо ответственности, и повышенным вниманием представителей противоположного пола из гражданских, нашедших что-то невообразимо привлекательное под подолами разноцветных легионерских туник. Проснувшись, я долго не могла сообразить, где же я нахожусь – предыдущая прогулка по городу, под струями косого дождя, основательно вымотала меня, заставив лечиться приемом теплого пунша – двадцать тысяч капелек, перед сном. Все, что доктор прописал. Хотя, учитывая мое пришибленное состояние, выпивавший со мной доктор мог и ошибиться в дозировках…

— «Ну что вам еще?!» — прохрипела я, глядя мутным взором за расстилавшийся за окном туман. Поля, протянувшиеся до самого горизонта, купались в молочно-белом вареве, наползавшем со стороны залива, где уже тревожно звенел колокол на маяке, за много миль окрест предупреждая об опасности заходящие в порт корабли. Из белой пелены, на горизонте, острыми пиками гор проглядывали небоскребы Мейнхеттена, и их матовый блеск вновь напомнил мне о заботах , навалившихся на мою спину.

Операция, о которой я предпочитала помалкивать, шла полным ходом, и несмотря на сопротивление как врагов, так и некоторых друзей, развивалась, в целом, успешно. Я усмехнулась, вспоминая, как переведя дух, спустилась на первый этаж приюта Святого Ильхуфса, где встретила своих подруг, выходящих из приветливо распахнутых дверей. Как выяснилось, приют был чем-то вроде санатория по реабилитации пациентов, перенесших самые разные заболевания, и в его стенах нашлось место как для хронических больных, живших в нем в течение многих лет, так и для совершенно юных пациентов, восстанавливавшихся и ожидавших отправки к родителям, в пансионаты или детские дома. Я лишь ухмылялась, слушая веселую трескотню подруг, и ободряюще похлопывала крылом по спине Твайлайт – кажется, Ее Книжное Высочество все же немного отмякло, и искренне улыбалась, вспоминая искреннюю радость, с которой встречали ее самые маленькие обитатели приюта. Судя по искреннему огорчению персонала этого заведения, их в самом деле подкупила простота как новой принцессы, так и ее свиты подруг – кажется, Пинки умудрилась устроить там целое представление, пообещав приехать к обитателям пансионата и в следующем году. Проводив подруг до отеля, я наотрез отказалась от уговоров взять несколько такси, и долго гнала своих подчиненных под палящим западным солнцем до самого Бастиона, с гордым видом обфыркивая все их попытки поныть про то, что пегасы не рождены для бестолкового бега по земле. Но все-таки двое суток без сна и почти без еды сыграли свою грязную роль, и к концу скачки, я едва передвигала ноги, держась скорее на самолюбии, чем за счет силы ног или неведомых «скрытых резервов организма», о которых так любили посудачить кумушки на скамейках моего родного городка. Сдав пегасов на попечение новым кентурионам, я грохнулась где-то на балконе, и проспала почти целые сутки, обнаружив себя в этом огромном помещении, полнившемся звуками грохочущего в стекла дождя.

Дождь… Я до сих пор вспоминаю с улыбкой запах крашеного дерева, впитывающего в себя влагу, разливавшуюся в воздухе во время дождя. Стук капель по доскам балкона оказался безумно уютным, а небольшая, стоявшая у кровати печка, наполненная полыхающими синим алхимическим огнем камнями, делала мои покои довольно уютными, чему лишь способствовали широкий и низкий столик, и деревянная этажерка-подставка с распяленным на нем комплектом доспехов легата.

До сих пор не понимаю, и зачем Хаю понадобилась вся эта помпезность? Для себя что ли, загодя, приготовил?

Возвращаясь из пробежек по городу, я любила вдыхать исходящий от них запах стали и войлока, матерчатых ремней и жесткого, колючего гребня на шлеме. Письмо, улетевшее в Кантерлот к моим родным, вернулось с довеском, и вот уже две недели как я, словно бешеная собака, носилась по Мейнхеттену, делая то, о чем, втихаря, задумывалась уже не один месяц. Торговцы, мастера на фабриках и подрядные рабочие уже вздрагивали, видя мою фигурку на своем пороге, отряхивавшуюся от капель дождя. Этот город впивался в меня своими незримыми когтями, вытягивая из меня силы и волю, заставляя каждый день ощущать себя немного слабее, чем раньше, и я старалась как могла, сохраняя свои силы и укрываясь от волн жара, прокатывавшихся почти каждый день по бесконечным, запруженным улицам города. Я ненавидела Мейнхеттен, и не боялась признаться в том ни себе, ни окружающим, и предпочитала путешествовать по нему в плохую погоду, во время дождя, порождая множившиеся за моей спиной шепотки. Занятая своими делами, я изредка встречала пасущихся в нем подруг – в отличие от меня, Большая Шестерка чувствовала себя просто превосходно, и веселилась на полную катушку, не обращая внимания на мое нытье. Похоже, что фонды на поддержание статуса принцессы были явно больше, нежели скромное жалование Легата, и подруги с головой окунулись в пространную жизнь нуворишей, негаданно получивших свалившееся на их головы богатство, и я только качала головой, глядя как наш Элемент Щедрости отставляет в копытах официантов, швейцаров и портье суммы, на которые в Понивилле можно было накормить целый взвод. Быть может, это даже была идея принцессы Селестии – проверить, как будет вести себя ее протеже, дорвавшаяся, наконец, до богатства, но пока то, что я видела, играло лишь на Твайлайт – подруга отличалась неложной скромностью, предпочитая если и тратить кристаллы и биты, то лишь на понятные любому пони удовольствия – хуфекюр, ресторанчики, музеи и салоны красоты, не пытаясь покупать без разбору разные тряпки, украшения и липовый антиквариат, отсылая покупки домой, словно награбленную добычу.

Конечно, случались и ссоры – например, между мной и Рейнбоу Дэш, громко объявившей, что ей нравится этот безумный город, и вызвавшую любого несогласного биться с ней в каком-то состязании – то ли Стальной Пони, то ли Железный Человек… В общем, все закончилось тем, что я, со всего маху, влетела в деревянный водонапорный бак, по традиции, расположенный на крыше одного из домов, не угнавшись за подрезавшей меня подругой, а Дэш… Ну что ж, жалования принцессы хватило на сеанс лечебной магии, вправившей кости и убравшей отек в вывихнутом запястье, доставшемся ей в награду за попытку посостязаться с легионерской лошадкой в хуфврестлинге. В пику мне, она вновь нацепила безвкусную красную кепку с синим козырьком, и идеограммой «Люблю Мейнхеттен!» в виде двух глупых значков – сердечка и небоскреба, в которой постоянно рассекала по городу, не уставая фыркать вслед моей проносящейся мимо фигурке.

Другая ссора произошла уже без меня, и мне удалось застать лишь ее отголоски в виде Рарити, с жалобным видом таращившуюся на витрину какого-то магазинчика под струями поливавшего ее дождя. Надо же — ну просто иллюстрация к одному древнему мюзиклу!

— «Освежаешься, Рэр?» — плюхнувшись рядом со вздрогнувшей единорожкой, я критически обозрела ее распрямившуюся гриву, потерявшую последние следы магической завивки – модного заклинания, которым пользовались единороги, после чего уставилась на витрину, критически обозрев выставленные в нем платья – «И прррральна! Эта жара меня просто убивает! А еще эти огромные дома с кучей стекол, действующие, как тепловые экраны – я просто не представляю, как пони вообще способны тут жить… Кстати, это твои, или просто шпионишь за конкурентами?».

— «Здравствуй, Скраппи. Ах, это… Да, мое. Но…».

— «Твое платье уже в магазинах? Так это же здорово!» изумилась я, переводя взгляд с трех вариантов легкого платья, снабженных забавным аксессуаром в виде шелковой розетки из роз, крепившейся на переднюю ногу – «А чего ты такая печальная, словно рабыня Изаура? Что вдруг случилось?».

— «Ах, Скраппи, я была плохой, неблагодарной пони!» — в отчаянии покачав головой, белая единорожка с неподдельной грустью уставилась в широкую лужу, скапливавшуюся на камнях тротуара – «Мои подруги… Они помогли мне, потратив весь день и всю ночь для того, чтобы помочь изготовить эти прекрасные платья. О богини, они даже пропустили тот мюзикл, на который я раздобыла для них билеты ради того, чтобы я не опозорилась на том показе мод! И чем я их отблагодарила? Как они могут верить мне после того, как я использовала их дружбу, кричала на них и буквально оскорбляла, будто каких-то наемных рабочих?».

— «Вот уж не ожидала от тебя такого…» — хмыкнула я, искоса глядя на белую единорожку, в отчаянии, уткнувшуюся лбом в стекло магазинной витрины – «Конечно, тебя иногда заносит на поворотах, но так… Имей в виду, что ты старше них всех, но все-таки, их подруга. А друзья, пусть даже и старшие, не должны помыкать друг другом».

— «Они были так добры со мной, а я…».

— «Ты все-таки такая королева драмы, Рэр» — хмыкнула я, обнимая подругу мокрым крылом, укрыв ее от тяжелых, холодных капель – «Ну, полно тебе всхлипывать под дождем. Ты ведь раскаялась, правда? Я вижу это, и поэтому считаю, что тебе нужно помириться с подругами».

— «Да, я была несдержанна, импульсивна и… И повела себе крайне неприлично. Забыла, что такое дружба. Но как теперь исправить все то, что я, забывшись, натворила? Разбитую чашку нельзя склеить вновь…».

— «Да ну? И кто тебе такое сказал?» — усмехнулась я, вспоминая про Сплит Хит, и последнюю нашу попойку – «Уверяю тебя, что дружба – это не глупая чашка, и не зависит от падений и невзгод. Разве ты, одна из Элементов Гармонии – тех, о ком пишут книги! — не поняла, что настоящая дружба сильнее всех невзгод? Сильнее гнева вернувшейся из изгнания богини, сильнее древнего духа хаоса и безумного колдуна? Признаться, я удивлена, дорогая. Или тебе не хватает силы духа пойти и помириться с подругами?».

— «Но что я могу теперь сделать? Просто прийти и сказать «Давайте забудем все, что я натворила»? Вот ты бы смогла после этого посмотреть им в глаза?».

— «Ну так выполни свое обещание, и своди их на шоу, ради которого вы все приехали в это место. Ухххх, этот город! Я просто не представляю, как…».

— «Да-да, Скраппи, за этот неполный месяц мы все уже поняли, как сильно ты не любишь Мейнхеттен» — утерев слезы, с легким раздражением откликнулась единорожка, глядя из-под мокрых перьев на утихавший дождь – «Конечно, режиссер – мой старый знакомый, и он был в восторге от костюмов, которые я сшила ему для одной из постановок. Он, конечно, еще тот бонвиван[18], но признаться, этот недостаток вполне понятен, и при его деньгах лишь добавляет ему шарма. Благодаря ему я достала те билеты, но из-за моего самолюбия, мои подруги пропустили спектакль, помогая мне за одну ночь сшить новую коллекцию одежды. Даже если он и сможет достать мне билеты, я не уверена, что наши подруги дождутся следующего спектакля. Житье тут не такое привольное, как мне казалось, а некоторые финансовые затруднения…».

— «И не говори» — хмыкнула я, убирая крыло, уставшее торчать в полуразвернутом виде над какой-то там рогатой модельершей. Действительно, эка невидаль! И не перед такими доводилось воздух месить! – «Я сама удивляюсь, как пони вообще могут жить в этом месте. А что, если устроить им внеочередной показ?»

— «О, это полностью исключено! Актеры никогда не согласятся работать вне графика – ну, ты же слышала про все эти ужасные профсоюзы, правда? Режиссеру тоже не поздоровится, если это представление будет перенесено…»

— «Рарити».

— «Что?».

— «Ты путешествуешь в компании с принцессой» — приблизив мордочку к белому уху, для чего мне пришлось приподняться на дыбы, сообщила я мокрой кобыле – «И после этого ты все еще не знаешь, что сказать актеру или их управляющему?».

— «Погоди… Но это… Это же…» — распахнула голубые глаза Рарити, лихорадочно переводя взгляд с меня на расположенную позади нас афишную тумбу, с которой на мокрые улицы таращились какие-то пони, одетые в деревенские костюмы – «Это гениально! Я думаю, никто не устоит перед врожденным обаянием нашей милой принцессы! Правда, она часто стесняется своего титула, но при этом выглядит такой душкой, а если заранее представить ее труппе… Скорее! Быть может, они еще не уехали!».

— «Ага. Ну что ж, рада была помочь» — хмыкнула я, глядя на удалявшуюся единорожку. Эх, приятно все-таки помогать друзьям. Пусть даже иногда и беспомощным, словно младенцы.

— «Нет, это положительно невозможно!» — схватившись за голову, сердито зарычала я, поднимаясь с кровати. Словно сговорившись, голова и желудок мгновенно решили мне намекнуть, что резкий подъем с постели – это была не самая лучшая из моих идей, и подло уронили меня на пол. Застонав, я прикрыла копытом глаза, борясь с головокружением и усиливающей тошнотой, мечтая, чтобы оравшая за дверью фигура сложила бы свои крылышки, и сбросилась с балкона в залив, избавив своего Легата от опасности скоропостижно скончаться от разрыва пульсирующей болью головы. Что-то глухо звякнуло под моей ногой, и приоткрыв глаза, я уставилась на собственное отражение, искаженное боком небольшой, плоской бутылочки из дутого стекла, скрепленной со своими товарками примитивной самоклеющейся лентой.

Так, это еще что? Ах, да, корона…

«Эй! Это моя корона! Эт-та я тут крлева… ик… виски!».

«Шта? Крлева? А я тебя не выб-бирала! Караул устал! Вся власть Легату! Сымай крону, говорю!».

Ах вот оно как… Сжав виски, я жалобно застонала, старательно гоня прочь видения вчерашней попойки. Лежавшая рядом газета легонько трепетала на сквознячке, проникавшем в зал через рассохшиеся, неплотно подогнанные рамы раздвижных стен, стуча меня по носу заломившейся страницей. «СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРЫЖОК! На следующий же день после посещения приюта Святого Ильхуфса важной делегацией из Кантерлота, один из его обитателей попытался выпрыгнуть из окна, покончив тем самым свою жизнь самоубийством! И тем страшнее эта весть, ведь у несостоявшегося самоубийцы не было ни ног, ни глаз, ни языка! Наши источники, близкие к высоким гвардейским чинам, сообщают, что…». Что ж, похоже, мое посещение приюта не прошло даром, и Сплит Хит в точности исполнила мою просьбу, правда, чуть позже, явившись ко мне сама, требовать каких-то там объяснений. Я отпихнула газету, и сморщилась от неприятной, ноющей боли в правой щеке. Кажется, сначала меня оглушили газетой, словно провинившуюся собачонку, а потом… Что ж, судя по здоровенному синяку, набухавшему под шкурой на морде, декоронация не прошла без эксцессов, но в целом, завершилась очень даже неплохо, как и совместная попойка, закончившаяся примирением.

Довольно бурным примирением.

— «Бим… Впусти…» — прохрипела я, старательно отводя глаза от деревянного шарика с лентами-завязками, выкрашенного в нарочито праздничный, алый цвет. Кажется, похожее приспособление я видела у Пинки, в ее заветном сундучке, но раскалывавшаяся голова не способствовала археологическим изысканиям в глубинах собственной памяти. И почему, скажите на милость, у меня так саднят бедра, будто меня кто-то и в самом деле порол?

«И что мы только вчера пили? Во рту словно табун лошадей ночевал!».

— «Легат! Скорее!».

— «Нэтл… Я тебя убью!» — просипела я, словно больная и старая гадюка, прикрывая копытами уши, грозившиеся взорвать раскатами грома мой бедный, страдающий мозг – «Вот только встану, найду чем похмелиться, и тотчас же раскатаю в тонкий блин! Или стенку тобой оштукатурю! Кто ж так орет по утрам?».

— «У нас пропажа! Пропал целый патруль!».

— «Дааа? И кто это?» — я честно попыталась изобразить воинственную заинтересованность, но не преуспев в этом, вновь уронила голову на пол, уткнувшись носом в какие-то ремешки. Это что, шлейка, что ли? А разве раньше у меня были все эти штуки?

— «Пятеро пегасов, которых вы привели пару недель назад из города. Они пропали!».

— «Да что ты говоришь… А записку – записки никакой для меня не оставили? Думаю, это было очень грубо с их стороны».

— «Записку? Нет… То есть, мы не искали, но если нужно…» — растерялась рыжая пегаска, нетерпеливо приплясывая на месте, за что мне сразу захотелось ее придушить. Однако увидев тянущуюся к ней ногу, она почему-то решила, что это был мой безмолвный призыв к действиям, и тотчас же сорвалась с места, разорвав вязкую, туманную тишину грохотом некованых копыт.

Вот, кстати, еще одна идея, которую я так и не удосужилась развить в полноценный приказ по Легиону. Как мы будем обходиться в походах без собственных кузнецов?

— «Нашли! Мэм!» — пегаска вернулась довольно быстро, застав меня за заталкиванием брошенных кем-то сокровищ под тяжелую подушку-кровать. Обернувшись, я боднула подчиненную недовольным и откровенно похмельным взглядом, после чего продолжила свое занятие.

— «Эээээ… Мэм?».

— «Читай!» — буркнула я, с недовольным видом присаживаясь на кровати, и поправляя корону из бутылок, вновь красовавшуюся на моем челе – «Прочти ж сию бумажицу, и будь точна, нисколь не умаляя бранных слов, что изливают, словно желчь, утёкшие мои подданные. Достойной каре подвергнуты будут глупцы!».

— «Тут написано… Нет, мэм, ругани нет» — старательно отводя глаза от блестевших на моей голове драгоценностей, сообщила кентурион – «Только четыре слова — «Прости, нас зовет небо». Больше ничего».

— «Точно?» — скривившись, я потерла висок, задев при этом довольно тяжелые бутылки. Как жаль, что они не были полны того противного и горького напитка, которого мы выхлестали вчера едва ли не половину ящика, на удивление собравшимся вокруг завсегдатаям того бара. Бутылки отозвались сочувствующим звяканьем, приятно холодя мой разгоряченный лоб – «Ни надписей «Скраппи Раг – ссука!», ни обвинений, ни жалоб – ничего?».

— «Эээ… Нет, мэм. Точно ничего. Можете поглядеть».

— «Нет уж. Я тебе верю» — простонала я, понимая, что если попытаюсь навести налитые кровью буркала на что-либо мельче, чем повозка или фургон, то немедленно верну все выпитое и съеденное накануне.

А возможно и то, что могло попасть в меня после этого.

— «Хорошо».

— «Прошу прощения… Мэм?» — удивленно вскинула брови рыжая. Я ответила «державным», бараньим взором, уставившись сначала на нее, а затем – на залитые туманом поля. Похоже, что солнце уже встало, как было похоже и то, что сегодняшний день Погодный Патруль вновь объявит дождливым, проливая на раскаленные крыши и мостовые Мейнхеттена целительный дождь, испарявшийся белым туманом – «Разве мы не должны их искать?».

— «Их не похитили, Блуми. Они убежали» — буркнула я, продолжая разглядывать белесую пелену, из завихрений которой вырастал наш Бастион. Прелюбопытное, должно быть, было зрелище, если глядеть на него со стороны… — «И поэтому слушай мой приказ – объявить всю пятерку в розыск по обвинению в дезертирстве, уклонению от выполнения долга, и… И еще – контрабанде, без указания запрещенных товаров. Легионеров к этому не привлекать – объявим их преступниками, и пускай шерифы и гвардейцы суетятся, вылавливая этих «джентльменов удачи». Крылья у них обрастут, но пока они будут вести жизнь простых земнопони, скрываясь как можно дальше отсюда… Ну, или наоборот – именно тут. Хотя вряд ли – в Мейнхеттене их тоже разыскивают, а уж узнав, что они лишились моего покровительства…».

— «Вашего покровительства, мэм?».

— «Да, моего покровительства, Блум» — вздохнув, я поднялась с постели, и неверными шагами двинулась вперед, выходя на балкон – один из многих, опоясывавших тело Бастиона как снаружи, так и внутри. Воздух был холоден и свеж — словно и не было той жары, что докучала нам все эти дни казавшегося уже бесконечным пребывания в Мейнхеттене. Белое варево медленно клубилось, скрывая от меня огромные поля, раскинувшиеся на востоке от Большой Подковы, как называли аборигены свой сумасшедший город, и из него, понемногу, начинали просачиваться звуки, словно оттаявшие по весне лягушки, вылезавшие из сковывавшего их льда. Звон рынд на проплывавших по заливу баржах и мелких судах, лихой посвист поезда, пробиравшегося сквозь глухой туман, сердитые взревывания легионерских рожков, созывавших подчиненных на обязательную утреннюю зарядку… — «Ты вроде как из Клаудсдейла, да? Значит, еще не поняла всего, что происходит между пони в этой стране. В нашей стране. Поэтому если хочешь чего-то достичь в этой жизни, то смотри, учись и пытайся думать как командир, а не как тупой исполнитель чужой воли. Эти ребята… Эти пегасы, будем теперь говорить о них так, раз мы решили вычеркнуть их из своих рядов, они крупно рискуют, обманывая меня уже во второй раз. И пусть они считают, что риск – дело благородное, и пегасам не пристало лишаться неба, но… Знаешь, я думаю, что пегас – это нечто большее, чем кишечник и крылья. Я пока еще не нащупала этот особенный, пегасий путь, но почему-то уверена, что он есть. Меня уже не так сильно тянет к земнопони – быть может, наелась этой земной романтики по самое горло, а может быть, это задание нашей принцессы немного приоткрыло мне глаза – не знаю. Но я уверена, что однажды, я пойму ваш летучий народ, как поняла до этого земнопони. Так что не трать время попусту, а займись документами, оповещениями и прочими канцелярскими делами для наших принцесс. Должна же я буду отчитаться, к чему привела моя поездочка в ваш голубятник, правда?».

— «Хорошо, я сейчас же этим займусь».

— «И еще одно, Нэтл» — остановившись, пегаска вместе со мной уставилась вниз, в туманную дымку, из которой до нас донеслись первые за сегодняшний день скрипы, шуршание железных шин и глухие ругательства множества пони, волочивших нелегкий груз по промокшей, раздолбанной дороге через бесконечные поля – «Пожалуйста, пришли ко мне Квик Фикс. Мне кажется, нам необходимо расширить площадку для хранения строительных материалов».

Стукнув копытом по груди, пегаска отчалила, легко перескочив через перила балкона, оставляя меня таращиться в белесую мглу. Замок оживал, наполняясь топотом ног и зычными выкриками собиравшихся на построение пегасов, в то время как тяжело вздохнувшая труба котельной плюнула первыми выхлопами ароматного древесного дымка. Запахи разогревавшейся пищи проникали во все помещения Бастиона, подсказывая самым ленивым, что опоздавшие могут вполне остаться без еды, ведь судя по слабому запаху гари, у дежурных контуберний вновь пригорела еда, а это значит, что кто-то вполне рискует остаться голодным. Надо бы накрутить им хвосты, да лень… Вздохнув, я уткнула голову в перила, испытывая непреодолимое желание плюнуть со всей этой высоты в прохладное, мокрое море, плещущееся где-то у подножья стены. Туман понемногу редел, раздираемый острыми иглами небоскребов, и из прорехи уже сверкали омытые утренней росой крыши, словно далекое обещание жаркого утра. Вздохнув, я осторожно стянула с головы свой алкогольный трофей, и медленно, нога за ногу, побрела умываться. Мне предстоял еще один долгий и напряженный день, наполненный бесконечными препирательствами со строителями, целыми фургонами приезжавшими из Мейнхеттена в составе огромных обозов, везущих тяжелые камни, дерево, цемент и песок – всего, чего уже год не хватало Фикс для строительства моего Бастиона. Ничего, теперь он станет лишь краше, а этот пегасий замок будет его центром. Уж очень мне нравился его вид, напоминавший вонзенный в землю меч — так пусть это послужит напоминанием о последствиях тем, кто решит замахнуться на эту страну, весь этот мир, и Легион.

И судя по казавшимся бесконечными караванам из повозок и фур, дельцы и их покровители из профсоюзов сделали правильные выводы из моего посещения приюта Святого Ильхуфса.

«Ты было право, мое сумасшествие. Я помню. А они будут помнить меня».

__________________________________________________

[1] Визуал – люди со склонностью к наиболее полному восприятию информации через зрительные образы, в противовес аудиалам, воспринимающих ее на слух; дискретам, склонным к осмыслению и рассчетам; а так же кинестетикам, схватывающих все через тренировки.

[2] Коридорный – слуга, обслуживающий ряд комнат в гостинице или ином здании, оборудованном покоями для гостей.

[3] Колесование – вид казни, при котором осужденного привязывали к колесу, после чего ломали конечности и позвоночник, после чего оставляли умирать.

[4] S4E08 – Rarity takes Manehattan.

[5] Иноходь – род движения лошади, при котором она поднимает и опускает передние и задние ноги с одной стороны тела, что приводит к забавной, покачивающейся из стороны в сторону походке.

[6] Нэтл (англ. Nettle) – крапива.

[7] Хайвей (англ. Highway) – автострада для скоростного движения транспорта, по которой запрещено движение со скоростью ниже установленной в правилах.

[8] Фура (нем. Fuhre) – до середины XX века так назывались длинные, вместительные повозки, идущие в составе обоза.

[9] Здесь — совокупность и разнообразие движений в нескольких плоскостях, которые может совершать конечность.

[10] Скраппи обстебывает фамилии дельцов, складывающиеся в слово Чизкейк – приготовленный на водяной бане пирог или торт.

[11] По-английски, эта часть тела лошади называется именно коленом – knee. По-французски – carpe, запястьем. Лошадники, определитесь уже!

[12] Желающим причаститься, об их приключениях может поведать Hakar-Kerarmor.

[13] Самосад – табак собственного посева и приготовления.

[14] Скраппи подозревает у сидящего напротив нее пони стеноз (сужение) брахиоцефальных артерий, вызывающее заметную глазу пульсацию сосудов в области шеи.

[15] Концентрационные лагеря, существовавшие во время Второй Мировой войны.

[16] Скраппи вспоминает А.П. Чехова и его рассказ «Злоумышленники».

[17] Виды лимфоцитов – белых кровяных клеток, обеспечивающих иммунитет организма.

[18] Любитель пожить в свое удовольствие, весельчак и балагур.

## Глава 5: "Беспокойное, мирное лето"

«Очень мало живых существ в наше время способны сказать себе «Я могу учиться». Не все это понимают, а еще меньше – понимают, что они это понимают, и делают из этого выводы. Да-да, моя дорогая Иийиса, я знаю, что обо мне думают и говорят народы. Пони, грифоны, цервиды, дромады и зебры – все они считают меня непогрешимым правителем, за тысячи лет превратившимся в эдакое многоногое существо, в паука, оплетшего народы и страны паутиной своих интриг. Они ошибаются.

Все вы ошибаетесь.

О нет, я не являюсь непогрешимой, и в жизни своей ошибалась гораздо чаще, чем представляется другим. Нет, моя милая, я не боюсь в этом признаться, ведь говоря начистоту, это даже хорошо, когда твой враг преувеличивает твои недостатки. Но если твой друг недооценивает твои достоинства – это еще лучше. Удивлена? Понимаю. Ты вряд ли услышишь это где-либо еще в этой стране, разве что от… Нет-нет, не нужно так вздрагивать, хорошо? Не удивляйся, ведь я прекрасно вижу тебя, даже если гляжу при этом в окно, в то время как ты, с примерным видом приткнувшись на краешке моего стола, быстро записываешь все о чем мы с тобой говорили, прикусив от напряжения крошечный язык. Вы так с ним похожи… С кем? Прости, но этого я сказать тебе не могу, но уверяю — все раскроется в свое время.

Но, возвращаясь к нашему уроку – скажи мне, какой вывод можно сделать из всего вышесказанного? Из этой древней и злой поговорки, которую кроме меня знают всего две пони? Не знаешь… Что же, давай, я тебе помогу. Представь, что ты задумала некую хитрость – например, стянуть с кухни вареные в патоке бананы, которые приготовила тебе твоя бабушка или мать. Что для этого нужно? Конечно же, для этого нужен план! Но подумай вот о чем: а что же делать, если этот план не сработает? Составить другой? Конечно, это было бы самым логичным решением, и именно этим путем пошли бы все, о ком мы с тобой говорили. Однако хороший правитель вынужден решать десятки, а иногда и сотни вопросов одновременно, поэтому не всегда может позволить себе столь неторопливое «линейное» развитие событий, похожее скорее на какой-нибудь эксперимент. Примером могу привести тебе то событие, о котором помнят все зебры – Нашествие Зверя. Не будем касаться причин этого конфликта, о котором мы с сестрой скорбим до сих пор, а вместо этого, рассмотрим его итог, чтобы ты лучше могла понять и усвоить этот урок. Итак, позволь мне спросить тебя, а зачем твой отец проиграл эту войну? Нет-нет, я не ошиблась, и вопрос был задан корректно. Не «почему», но «зачем»! Я уверена, ты слышала множество голосов, до сих пор утверждавших, что твой народ мог бы отступить в пустыню, скрыться на юге Саванны, вести партизанскую войну… Да, это так, не удивляйся. Так почему же твой мудрый отец принял такое решение? Зачем он заключил перемирие, затем мир, а после него, словно пылевая буря, обрушился на непокорных? Не знаешь? А ведь это подводит нас к самому главному в нашей беседе – наверное, ты уже записала мои слова о том, что не все планы правителей склонны осуществляться. И именно поэтому хороший правитель всегда имеет запасной план на случай провала, а иногда – и не один. Да-да, ты поймешь, что даже провал можно обернуть себе на пользу, и поражение не только превратить в победу для себя, но и в беду для противника. И твой отец знал это, а повстречавшись со мной, он узнал и усвоил для себя еще одну истину, которая и возвела его на трон Гордой Саванны – он понял, что поистине мудрый правитель имеет в запасе еще один план – план действий на тот случай, если все предыдущие планы исполнятся. И именно тогда он постиг мудрость тех слов, что в запале бросила ему та, кого ты так страшишься – «За желанья можно поплатиться. Берегись – твои желанья могут сбыться!».

И именно тогда он стал поистине великим».

«Столпы Божественной мудрости», составлены

Иийисой Сесе Квамбе, шестой дочерью Великого и Непревзойденного Небтауи, Нгомо Сесе Квамбе,

Объединителя Саванны.

— «Пятое крыло! Подняться выше! Выше, вам сказано! Вот так!».

Пронзительные голоса инструкторов звенели в небе, далеко разносясь над предгорьями Заслонных гор. Привыкшая к массивным деканам и кентурионам из земнопони с их тяжелыми голосами, я довольно скептически отнеслась к сухим, поджарым пегасам-инструкторам с их высокими, звонкими криками, но быстро убедилась, что была абсолютно не права. Только такие — пронзительные и звонкие, голоса были хорошо слышны в небе, в то время как земнопоньское ворчание затухало, делаясь неразличимым уже на расстоянии десяти взмахов крыла. Повинуясь командам инструкторов пегасы крутились в небе, отрабатывая построения и маневры под копытоводством присланных командором Гвардии инструкторов. Увидев, как присмирела пегасья вольница, почуявшая на своей холке мою тяжелую ногу, они удвоили свои усилия по натаскиванию как новичков, так и выходцев из Гвардии, мало-помалу превращая мой аморфный пегасий базар в сработавшийся механизм, в котором каждый знал свою роль, «свой маневр». Отчасти, это было вызвано желанием поставить на место зарвавшихся новичков «из этого вашего Легиона», но я подозревала, что их рвение в большей мере было вызвано приказом Вайт Шилда, потребовавшего в кратчайшие сроки дать ему боеспособную стаю.

Не забывал командор и меня.

Получив копию моего донесения принцессам о том, что им больше не придется отвлекаться на неурядицы в этом подразделении, он буквально завалил меня методичками и образцами приказов для крыльев, клиньев и стай – тактических единиц пегасьей армии, не собиравшейся уже несколько сотен лет. В то время как полукрыло и крыло, состоявшие из трех и пяти пегасов соответственно, были жестко оговоренной единицей, то клин или стая, к примеру, могли состоять из любого количества меньших единиц, что позволяло пегасам с небывалой легкостью тасовать подразделения, невозбранно играясь с их размерами, при этом сохраняя в неприкосновенности как командную вертикаль, так и известные любому обученному пегасу типовые приказы.

И именно этот ворох бумаг, содержащий мудрость воинственных предков нынешних летучих лошадок, мне предстояло не только выучить, но и уметь применять в реальном бою.

— «Приготовиться… Иииииии… «Когти»! «Когти», я сказал!».

Что ж, придется все это заучить и запомнить, а главное – научить этому других.

— «Это все ерунда» — безапелляционно заявил мне Кокс Бриз, старший инструктор из Клаудсдейла. Военная косточка, он явно презирал всех, кто не носил усов, потертой кепки и темных очков, а также — не был жеребцом, поэтому кобыльему племени, составлявшему большую часть крылатых сотен Легиона, доставалось от него по первое число. Но наставником он был отличным – в меру жестким, в меру безжалостным, и в то же время, хорошо знавшим особенности своих подопечных, поэтому я взяла за правило прислушиваться к его советам.

— «Что именно?».

— «Доспехи эти тяжелые» — скривившись, пегас затянулся своей трубкой, на секунду окутав меня облаком вонючего дыма, унесенного прочь легким ветерком. Стоя на одном из облаков, притащенных пегасами для тренировки, мы наблюдали за эволюциями окружавших нас крыльев, с пыхтением носившихся туда и сюда, словно вспугнутые стайки птиц – «Ты погляди, как они летят! Ну прямо куропатки толстогузые! Куда ж им справиться с грифоном…».

— «Почему ты думаешь, что их противниками станут именно грифоны?» — я покосилась на стоявшего рядом жеребца, царапнув того подозрительным взглядом, который, впрочем, остался проигнорированным.

— «А кто ж еще пегасу в небе противник?» — веско хмыкнул Бриз, вновь затягиваясь своей замечательной трубкой, засвистевшей и запевшей на все лады. Собранная из точеной латуни, она представляла из себя довольно сложное устройство из самовароподобного корпуса, мундштука и множества перепускных и лепестковых клапанов, издававших забавные звуки, стоило лишь обладателю трубки затянуться, нагнетая в легкие клубы сизого дыма – «Только грифон. А раз уж и увольнительные отменили, да в Клаудсдейле резервистов вновь начали чему-то учить, то можно и ветер не нюхать – быть беде. А в драке с ними не выносливость – скорость нужна. Скорость, маневренность и напор».

— «Эти ваза вооружены кинжалами и ножами. Кольчуга против них подойдет?».

— «Все равно тяжеловато будет».

— «Пусть лучше вспотеют, чем превратятся в трупы!» — резковато бросила я, оглядываясь на проплывавшее мимо облако, откуда послышались глухие щелчки – «Грифоны вон, летают, и не парятся по поводу своих колетов, дублетов, и прочих котлетов, которые цепляют на себя иногда и по несколько штук разом. Тем более, что у нас скоро будет, что им противопоставить».

— «Это против заветов богинь!» — в свою очередь, с отвращением скривился пегас, демонстративно поворачиваясь ко мне спиной. Квикки понадобилось не так много времени, чтобы воплотить в жизнь мои наброски, и несмотря на устроенную мной сумятицу и постепенный отказ мейнхеттенских фабрик вести дела с Легионом, нам удалось собрать грубые, примитивные, но все же достаточно эффективные устройства, призванные уравнять шансы пони в бою с превосходящими их силами врага.

Самострелы.

Конечно, до настоящих арбалетов им было куда как далеко, но неугомонная единорожка заявляла, что будь у нее возможности и ресурсы пары фабрик и одного завода, она наладила бы их поточное производство, и уже корпела над моделями настоящих арбалетов – с металлическими дугами, громоздким ложем и каким-то странным механизмом заряжания, похожим на смесь будильника и коловорота. Буйное воображение уже рисовало мне безумную вундервафлю[1] с двойным натяжением, оптическим прицелом и чуть ли не обойменной системой подачи неоперенных болтов, куда как удобную для охоты на низколетящих драконов, но все же мне удалось удержать полет своей фантазии, и ограничить прекрасные порывы души своей протеже требованием присобачить к этой простой, в принципе, конструкции рычажный взвод тетивы. Зная силу ног пони, я не сомневалась, что они легко могли бы управиться с расположенным в нижней части ложа рычагом при помощи одного лишь копыта, и в теории, быстро действуя зубами и ногой могли бы добиться ошеломляющей скорости стрельбы, в то время как их пернатым противникам, получи они доступ к этому орудию смерти, пришлось бы идти человеческим путем, изобретая всякие зацепы, крюки и «козьи ноги»[2]. Я совершенно не сомневалась, что рано или поздно они бы раздобыли образцы этого оружия, и собиралась сделать все, чтобы им еще долго пришлось морщить свою репу над тем, как же заставить работать сие адское устройство. Быть может я и недооценивала этих пернатых, но точно не собиралась подкидывать им мысли о том, как можно было бы сделать это устройство удобнее для их, не таких уж и сильных, хотя и очень цепких лап, поэтому меня вполне устроила бы ситуация в которой, для удобства использования, пернатые кошки пошли бы на уменьшение веса, размера и главное – мощности арбалета, поставив во главу угла скорострельность по плохо защищенным целям, вроде всех этих пегасьих пилотажных групп, словно из принципа облачавшихся в обтягивающие резиновые костюмы. Вздохнув, я покосилась на скрытый под доспехом кармашек, в котором лежало пришедшее, а вернее, прилетевшее с утренней почтой, письмо – я не вскрывала белый прямоугольник конверта, решив помучить себя неизвестностью, и теперь мучительно гадала, что же именно мне написал сталлионградский отправитель. Пересилив желание выхватить жгущую мое плечо бумагу, я покосилась на раздраженно махавшего хвостом инструктора, и вновь перевела взгляд на соседнее облако. Пожалуй, тут я больше была не нужна – несмотря на все свои достоинства, Кокс, как оказалось, был упертым селестианином, но в отличие от Эпплов, селестианином воинствующим и любое отхождение от догм богини воспринимал как ересь и покушение на основы мироздания, поэтому тактику обращения с самострелами в воздушном бою мне пришлось изобретать самой, без участия этого опытного инструктора. Конечно, я могла бы ему и приказать… Но зачем? Пускай посмотрит, подумает, а через пару недель мы устроим небольшой воздушный бой, с участием его выкормышей и тех, кто так часто и звонко лупил из своего оружия по здоровенным повозкам, в кузове которых находились мешки с песком, изображавшие цели стрелков.

Конечно, не все были готовы принять это новшество. Признаться, я ожидала, что общество пони окажется довольно консервативным в вопросах причинения физических повреждений представителям чужих видов, и видимо все же не прогадала, решив сделать ставку на самую продвинутую в военном отношении его часть. Даже несмотря на то, что некоторые из пегасов – тех самых пегасов, написавших некогда столько трудов по тактике, стратегии, и воспевавших битвы старины, на поверку, оказались шокированы моим предложением просто перестрелять к алмазным псам всех тех, кто попробует хотя бы замахнуться на мирных пони, на эту страну и может быть, весь мир в целом. Быть может, отчасти, была неправа и я сама – наверное, стоило знакомить их с плодом наших с Квикки усилий постепенно, сотню за сотней, и уж явно не стоило перед презентацией своего «оружия поддержки» заставлять всех и каждого подписывать грозно выглядевший документ о неразглашении, в котором коротко, емко, и вполне понятно разъяснялись последствия чрезмерной болтливости легионера, а так же кары, которые настигнут любого, кто хотя бы выдохнет о показанном ему оружии за пределами Бастиона или казарм. «Трибунал и червонец с конфискацией – прочтите и распишитесь». Поскольку Квик Фикс знала лишь теоретическую часть созданного нами устройства, она могла очень долго, подробно и заумно рассказывать о том, как оно действует, и как им пользоваться, но стоило мне лишь раз увидеть, как она держит в копытах опытный образец, обращаясь с ним словно с хрупкой, хрустальной игрушкой, как стало понятно, что презентацию и обучение проводить придется непосредственно мне и только мне. Вскарабкавшись на сцену, в течение долгих тридцати минут я солировала на ней под аккомпанемент изумленных вздохов, перешептываний и тихих споров, закончившихся не громким и одобрительным топотом, а по-настоящему ошарашенным ворчанием пегасьей стаи, наконец, сообразившей, для чего они все дружно, повинуясь приказу, ставили закорючки в тех устрашающе выглядевших документах, отправившихся в их личные дела.

Второй раз в жизни оказавшись в таком большом пегасьем коллективе, я, признаться, обалдела, когда удивленные подопечные вдруг громко, все разом, заговорили, возмущаясь, удивляясь, негодуя и всячески одобряя грубо выглядевшие устройства, лежащие на широком помосте, установленном возле возвышения в большом зале Бастиона. Рассевшиеся словно голуби, на уступах, испещрявших уходящие вверх стены, они бурно обсуждали увиденное, похоже на время совершенно забыв о моем существовании и только присутствие их офицеров помогло предотвратить копытопашную, в которой грозило столкнуться негодующее меньшинство с всецело одобряющим самострелы большинством. Кто-то пытался возмутиться, кто-то хотел меня переубедить, а кто-то – написать командору. В результате, наиболее ярые из недовольных отправились таскать навоз в штрафные контубернии, где могли бы вдосталь наговориться друг с другом о заветах богинь, а остальные отделались лишь выговорами с занесением в личное дело, да выматывающими дневными и ночными марш-бросками в полной выкладке, до гор и обратно. Ожидавшие, что с ними, как раньше, начнут вести переговоры, убеждать и улещивать, пегасы оказались ошарашены столь жесткой реакцией на их «справедливое возмущение», и притихнув, принялись потеть под присмотром лютующих кентурионов и инструкторов, лишь через неделю, отойдя от удивления и догадавшись заслать ко мне «ходоков из народа», попытавшихся осторожненько выяснить, за что, а главное – почему?

— «Потому что мы не Гвардия» — прохаживаясь по залу, ответила я. Сновавшие мимо легионеры делали вид, что им и дела нет до происходившего в зале, но я прекрасно видела фигуры, столпившиеся в коридорах и слышала перешептывания, доносившиеся из-за каждого поворота, каждой колонны, каждого угла – «Они – это щит нашей страны, в то время как Легион будет мечем, копьем и копытом, разящим врагов Эквестрии. Нашей задачей будет изыскивать крамолу, угнездившуюся в чужих, далеких землях, и искоренять ее, делая более незаботной и неопасной. Непонятно? Что ж, объясняю. Мы – экспедиционный корпус. Тяжелое копыто принцесс, которым они изволят милостиво пощупать за вымя всякого, кто осмелится затевать непотребное противу пони. Пугать, вести переговоры и удерживать его будут другие, а мы будем отправляться туда, куда пошлет нас воля богинь, и делать все, чтобы их противники сами просили о переговорах. И под «всем» я имею в виду даже вот такие вот средства, как самострелы».

Не знаю, насколько до них дошел мой посыл, но, по крайней мере, количество моих подчиненных, шарахавшихся от механических луков, как от гнезда мантикор, резко уменьшилось и вышедшие, наконец, из камер буяны столкнулись с тем, что остальные, под моим чутким копытоводством, уже вовсю осваивали новое оружие, а их горячечные проповеди не находили былого отклика среди товарищей и сослуживцев, теперь ежедневно, посотенно, щелкавших новыми самострелами.

Признаться, я не ожидала, что Легион – мой Легион! – поведет себя вот таким вот образом, словно нервная барышня-институтка. Пребывая в плену своих иллюзий, я невольно перенесла на окружавших меня пони поведение людей, с радостью ухватившихся бы за новую смертоносную игрушку, и не предвидела такого исхода дела. Пришлось, сжав зубы, писать принцессам, командору и мужу очередное письмо с долгими, глупо звучащими извинениями и ссылкой на «осложнения», которые заставляют меня вновь переносить свой отъезд из Мейнхеттена. С последним я уже две недели как поддерживала почти ежедневную переписку, и лишь в ней могла поплакаться на горечь разлуки и попросить того или иного совета. Судя по становившемуся все более и более нервным слогу, любимый муж уже нетерпеливо приплясывал, скрещивая задние ноги, и рвался лично навестить меня в моем новом убежище, подозревая в чем-то нехорошем. Конечно, прямо этот черный охламон писать не рисковал, зная о моей обидчивости в такого рода делах, но все же я была не настолько глупой пони, чтобы не прочесть между строк его озабоченность моим «длительным отсутствием», что даже породило «беспокоящие его шепотки». Конечно, это могло быть откровенным подшучиванием наглого стероидного монстра над бедной кобылкой, но все же… В отместку, я долго, коряво и обстоятельно описывала свои ощущения от последнего сна, в котором присутствовали мы вдвоем, на уединенном лугу, с тучей бабочек, ползающих по нашим спинам. В результате написания подо мной мало что не загорелся коврик и я надеялась, что мне удалось обеспечить бессонную ночь своему дорогому муженьку прочтением этого эротического послания в эпистолярном жанре. Ишь ты, решил вспомнить про «шепотки»! Можно подумать, я была глухая, а до Мейнхеттена не доходила пегасья «сарафанная почта», в которой все чаще и чаще шептали, что ликтор-то, гляди-ка, нашел себе кое-кого помимо бешеной жены! Как выяснилось, в беспокойном пернатом племени, не избалованном вниманием малочисленных жеребцов, жизнь всех завидных партнеров была окружена столь же пристальным вниманием, как груди какой-нибудь светской львицы давно исчезнувших людей, и опытные, а главное, не желавшие оставаться одинокими пегаски внимательно следили за личной жизнью считавшихся подходящими кандидатов на табунение, и всеми силами стремились занять оказавшееся вакантным место. Пожалуй, стоило бы порасспросить кого-нибудь поподробнее об этой новой пассии Графита, о которой судачил крылатый народ…

«А потом найти – и вырвать крылья. А затем – сбросить с крыши какого-нибудь мейнхеттенского небоскреба. Нет, лучше с вершины Большого Кантерлотского Каскада. Пущай полетает!».

— «Аааатставить стрельбу!» — проорала я, приземляясь на широкую, пушистую тучку. Услышав меня, кентурион продублировал мою команду, и вскоре, щелчки самострелов затихли, вслед за прокатившимися по цепочке криками деканов, повторяющих приказ своим контуберниям. Да, похоже, не врали те, кто говорили, что способности к созданию организованных групп с четкой иерархией у пегасов в крови. Услышав команду, жеребцы и кобылы отложили свое оружие и опустились на все четыре ноги, внимательно глядя на мою фигурку, идущую вдоль строя. Рабочих моделей у нас все еще было очень и очень мало, и каждую мы собирали вместе с Фикс, вдвоем, оккупировав для этого широкое и низкое помещение, находящееся между несущими стенами Бастиона. Забавно, но оказалось, что внутри этого громадного дома, замка, небоскреба – называйте как хотите эту крепость в корейско-японском стиле, возвышавшуюся на высоком обрыве, и одной своей стеной спускавшуюся к самой воде – было множество помещений, находящихся между основными объемами комнат и коридоров, и все они были включены в повседневную жизнь этого общинного дома. Узкие переходы, по которым приходилось продвигаться ползком, использовались для хранения старых вещей и матрасов; высокие, но узкие проходы между стенами были заставлены огромными глиняными амфорами и кувшинами с сургучными пробками, обтянутыми прорезиненной тканью; а под большей частью полов всегда обнаруживалось узкое пространство, заваленное какими-то деревяшками, мешками и небольшими ящиками, содержимое которых так и манило к себе мой любопытный нос. Одно из таких помещений, находившееся между потолком одной из жилых секций, и полом расположенного над ней зала, было превращено нами в мастерскую, где мы, поругиваясь и истекая потом, мастерили один самострел за другим – понятное дело, что в данный момент у нас был один экземпляр на десять пегасов, которым приходилось стрелять из него по очереди, одному за другим. Хорошо еще, что тупые, тренировочные болты нам самим делать не пришлось – нашлись нужные нам добровольцы, коротавшие дни в камерах за выстругиванием одного болта за другим. Конечно, я опасалась, что инструменты, которые они получили, могут быть использованы не совсем по назначению, но Квикки, нервно хихикая, долго и умно рассказывала мне про твердость базальта, из сероватых камней которого были сложены стены Бастиона, окончив свою лекцию пожеланием удачи этим настойчивым пони. Пропустив мимо ушей всю эту научную дребедень, я лишь покачала головой – похоже, местные дельцы не в первый раз облапошивали доверивших им предоплату бедолаг, и прослышав о новом проекте казны, быстро и ловко присосались к текущему из столицы в Мейнхеттен денежному ручейку, умудряясь обманывать во всем, включая даже те материалы, которые они все же предоставили для строительства моему инженеру. Но и тут, вместо бетона, продавшие ей какой-то тесанный суррогат из каменоломен. Интересно, и где у них нашлось столько вулканических отложений? Ну не в Вечнодиком же они его добывали, верно? Поэтому я поступила хитрее, и предположив, что свободолюбивое крылатое племя просто из принципа попытается выбраться из своих камер, не стала слишком пристально следить за тем, что они делают с помощью положенного каждому рубанка, ножа и напильника, а предупредила, что замены инструментов не будет, как не будет и изменения нормы выработки ими коротких и толстых арбалетных болтов, поэтому если они собираются в свободное от работы время наводить блеск на недобро поблескивавшие недавними сколами стены узилища, то точить свои ковырялки они будут сами, о них же. Вроде бы это, а также крепость стен, в камни которых входили крупицы каких-то зеленоватых кристаллов, названных Фикс забавным грифоньим словом перидот, довольно быстро остудило пыл моих новоявленных Дюфрейнов[3], теперь вовсю строгавших и обтачивавших приятно пахнущие сосновые чурки, поэтому недостатка в расходных материалах вроде бы удалось избежать, чего нельзя было сказать о самих средствах их доставки по назначению – в центр ростовых мишеней, установленных на склоне одной из огромных скал, во множестве разбросанных по предгорьям Заслонных гор. Их удаленность, а также недобрая слава, окутывавшая это место, дали нам возможность укрыться от внимательных глаз разных любопытствующих личностей и возможных недоброжелателей, если им пришла бы в голову мысль следить за нами в чистых летних небесах, и даже погодному патрулю, недовольному тем, что мы нагло таскаем у них облака для своих тренировок, не пришла в голову мысль последовать за нами к этим серым громадам, дабы потребовать взад столь нежно любимые ими тучки и облака.

— «Леди и джентельпони!» — пройдясь вдоль цепочек, выстроившихся по направлению к краю облака, по которому проходил стрелковый рубеж, я осмотрела всех и каждого, кто стоял в этой очереди пострелять так, словно видела стоявших передо мной пегасов впервые в жизни – «Дорогие мои сородичи… Братья и сестры…».

— «Ого. Кажется, счаз что-то будет!» — прошипел чей-то голос.

— «Мои милые пони…» — продолжила я, делая вид, что не услышала нервной шуточки из строя – «Позвольте у вас узнать… ЭТО ЧТО ЗА HERNYA?!».

— «Ну вот…».

— «Я понимаю, что многие, наслушавшись разных агитационных спичей разной степени ценности даже для не обремененного интеллектом, среднестатистического легионера, решили подойти к этому безответственно, как к скучной и неприятной обязанности! Понимаю, и пока этому не противлюсь – ублюдки еще не знают, что вскоре они будут сдавать тесты, в которые теперь включена и стрельба из этого оружия, и их результаты будут учтены в итоговом оценочном тесте общей пригодности легионера! Да-да, мои дорогие жеребцы и кобылки, бюрократия не обошла стороной и нас, поэтому теперь, с подачи командования, все наши действия будут строго регламентированы – по крайней мере в том, что касается подготовки. Ведь, как мне намекнули в новом письме из Генерального Штаба Гвардии, к которой мы пока относимся, пусть даже и формально, теперь, когда мы разрослись, отъелись и опухли от ожирения, в отношении легионеров вводятся те же нормативы, что позволяют оценить подготовку и боевую эффективность гвардейцев, поэтому те, кто думают, что смогут отсидеться в уютных прохладных камерах день-деньской валяясь на свежих, мягких опилках, вскоре выяснят, что вместо отдыха им светит повторное обучение и крайне неприятное поражение в жаловании! И это справедливо – с какой это стати принцессы будут платить звонкие, золотые монетки тем, кто прикрываясь их именами, отказывается служить своей стране?! Поэтому можете продолжать заниматься huetoy и дальше, мои дорогие – все сэкономленные вами Легиону деньги пойдут на поддержку родственников погибших, а также тем, кто стал инвалидом в бою, противостоя ордам врагов, лишивших их конечности, но так и не сломивших их дух! Самым отъявленным я даже выдам грамоты – за бескорыстную благотворительность, которые те смогут отослать, вместо жалования, своим родным!».

— «Оууууу…» — проклятое пегасьё, набившееся в мой Легион, как-то очень вяло реагировало на агитацию, состоящую из рассказов о героических предках и их свершениях, но крайне болезненно реагировало на любые телодвижения руководства в сторону их кошельков, поэтому поборовшись с глухим непониманием в течение полутора недель, я плюнула и сбросив маску доброго, всепонимающего и недалекого полкана[4], принялась нещадно зверствовать и карать провинившихся так, как им было понятно – штрафами и вычетами из жалования на определенный срок, причем, принимаемыми коллегиально, вместе с деканами и кентурионами провинившихся десятков. Изначально огромные суммы в процессе торга, оправданий и клятвенных заверений в скорейшем исправлении уменьшались, что породило робкий пока еще слушок, что Легат-то – самодур и настоящий зверь, которой только дай волю, так вообще оставит без денег, да еще и загонит в долги, но и ее можно образумить – особенно делом, доказав, что не так просто ешь свою морковку и овес. Конечно, я была далека от мысли, что кто-то из добропорядочных эквестрийцев, находящихся в своем уме, был способен просто так, повинуясь душевному порыву, вступить в раскритикованный всеми изданиями Легион, но мысль о том, чтобы поднять и просмотреть личные дела полутора тысяч пони заставляла меня содрогаться от отвращения – я и так была по самые уши загружена методичками, учебниками и предписаниями, с трудом выкраивая время на тренировки, поэтому решила действовать так, как получалось лучше в данный момент, и когда придет время, просто списать в резерв десяток кобыл, не блещущих физической подготовкой, но способных долго корпеть над бумагами, сформировав из них настоящую канцелярию, в данный момент, представленную только мной, Минти и Черри. Поэтому если эти пернатые лучше понимают язык копыта и денег – то быть посему.

— «Что, завыли? А почему все и хором? Те, кто покажет хорошие результаты, могут рассчитывать на определенные бонусы, над которыми уже работают лучшие гвардейские умы. Эти нежные жеребцы и кобылки уж наверняка придумают что-нибудь вкусное… Но к вам это точно не относится!».

— «Мэм, но что мы делаем не так?».

— «Что?» — растолкав ближайшую линию, я подошла к краю облака, и цапнула из копыт помахивавшего крыльями пегаса самострел – «Не умеете и не учитесь нормально пользоваться этим оружием, а не использовать его, словно кобылий samotyk! Почему половина пытается стрелять, стоя на трех ногах? Почему остальные лупят из него от живота? Мы что, на Мягком Западе, что ли? Вы мне эти ковпоньские замашки бросьте, иначе я вас самих так брошу, что сотретесь о дорогу, пока долетите до дома, причем по самые уши! А ну-ка, тащите сюда эти повозки с мишенями! И все, что настреляли в их сторону – тоже!».

Да, картина была удручающей. Мишени были почти не задеты и лишь в нескольких торчало по одному-двум болтам, да и то – по краешку. Конечно, летящий пони или грифон – это совсем не то, что стоящий во весь рост человек, но черт бы их побрал, не попасть в большую доску, на которой был намалеван летящий силуэт крылатого существа – это нужно было умудриться! Осмотрев девственно чистые деревяшки, я выдернула из охапок сена, стоявших возле задних бортов, тупой тренировочный болт, и тяжело поглядела на столпившихся за моей спиной пегасов.

— «Легат! Мы просто не…» — извиняющимся тоном проговорил Биг Шот, бросив взгляд на своих подчиненных.

— «Вы просто забили болт на все, что я говорила» — мрачно выдавила я, взмахом передней ноги указывая тащившим тележки пегасам вернуть их на прежнее место – «Отнеслись к этому как к какому-то развлечению. Что ж, отлично. Меняйтесь».

— «Но мэм…».

— «Я сказала меняйтесь, Шот!» — рыкнула я, внимательно оглядывая самострел. Кажется, немного расшаталось крепление стальных рогов рессоры, которые мы из-за нехватки времени, использовали в качестве дуги для этих самодельных арбалетов, но в остальном, оружие было вполне исправным. Быть может, недотянута тетива? Тоже нет. Странно…

— «Да из этой бредовой штуковины вообще невозможно попасть во что-нибудь, меньше облака или дома!» — с обидой выкрикнула какая-то кобыла. Повинуясь команде кентуриона, пегасы вновь разбились на десятки, и разогреваясь, взмахивали крыльями в ожидании, когда порхающие в небе сотни закончат какое-то сложное упражнение – «Зачем нам вообще этому учиться?».

— «Невозможно, значит…» — стиснув зубы, проговорила я, пристально глядя на расположенную где-то в десяти взмахах крыла мишень. Я не знала, сколько примерно это было в метрах, но уж точно не менее сотни, если брать за эталон мои собственные взмахи гипертрофированными порхалками – «Болт!».

— «Фот!» — сунувшись вперед, Биг Шот положил на мое подставленное крыло деревянный цилиндр. Он был довольно легким, и это подсказало мне возможный вариант решения проблемы с попаданиями. Что ж, попробуем…

— «Левая передняя вперед, правая тянет за рычаг…» — едва слышно забубнил за моей спиной кто-то из сотни нового кентуриона, пытаясь запомнить все мои действия. Я не торопилась – в конце концов, мой опыт пока ограничивался лишь истыканной болтами стеной нашей импровизированной мастерской, а Древний всего-то пару раз и держал в руках автомат, когда приходилось тащить на своих плечах пьяного в хлам прапорщика, возвращаясь со стрельбища в машину – «Кладем стрелку… Поднимаем к груди… Левая передняя держит за рычаг, а правая передняя тянет скобу…».

ЩЕЛК

— «Ого!» — спустя десять секунд, выкрикнул рванувшийся к мишеням легионер, возвращаясь с зажатой под бабкой стрелой – «Прямо в щит! Но не в мишень!».

— «Вижу» — прищурившись, я углядела черную дырочку, темневшую где-то рядом с грубо намалеванной мишенью. Эх, хорошо быть молодой – никаких тебе мушек в глазах или надоедливого мерцания, появляющегося при попытке посмотреть куда-то вдаль – «Болты слишком легкие. Перенесите цели поближе… Нет, отставить. Разделить облако на две части, поставить подальше друг от друга, причем одно на расстоянии сотни метров от мишеней, а второе – на пятидесяти. Пробуйте стрелять навесом, чуть поднимая самострел. Каждый делает по пять выстрелов, затем идет в конец строя. Кентурионам – записывать попадания, и при каких условиях они были сделаны, легионерам – запоминать и учиться, как из этих штуковин ловчее попадать во врага. Наш инженер уже работает над их улучшениями, ведь это – просто макеты».

— «Ничего себе макеты, пробивающие деревяшку в дюйм толщиной!» — пробормотал кто-то. Впрочем, не слишком убежденно – «Легат! Разрешите обратиться! А что такое «сотни метров», и как их считать?».

— «Ндя… Недоработочка, однако. И это мы тоже запишем в устав» — буркнула я, прикладывая копыто ко лбу. Конечно, все эти ярды, дюймы и футы звучали очень экзотично для моего неокрепшего и юного ума, но при ближайшем рассмотрении сама система заставляла меня все больше и больше убеждаться, что ее придумал кто-то, ненавидящий простых, ни в чем не повинных обывателей, не имеющих привычки совершать сложные вычисления в уме. Ну вот зачем нужна система, при которой в одном футе — двенадцать дюймов, в ярде – три фута, а в миле – тысяча семьсот шестьдесят ярдов или пять тысяч двести восемьдесят футов?! Пока переведешь одно в другое, а затем и в третье, тебя уже убьют, освежуют и съедят, а ты будешь думать над расстоянием и упреждением цели! Задумавшись, я заскрипела мозгами, не обращая внимания на раздавшиеся шепот и смешки – «Это… Ну… Короче, триста с чем-то футов! И хватит ржать, урроды! Я еще не привыкла что в этой стране дикари ebanniye живут, не знающие нормальной метрической системы! Через месяц у всех на поножах будет выбита мерная линейка, причем нормальная – в сантиметрах! И попробуйте мне только в конце года сказать, что не знаете, сколько это будет во взмахах крыла!».

Фыркнув, я бросила самострел Шоту, и гордо подняв нос, удалилась, для острастки поорав на вертящиеся вокруг крылья и клинья, одно за другим, поднимающиеся и опускающиеся в красивом и плавном подобии вальса, дирижировал которым все тот же Кокс Бриз, с помощью своих подручных гоняющий стаю, словно вспугнутых голубей. Увидев меня, он лишь фыркнул и отвернулся, демонстративно давая понять, что не намерен со мной говорить о чем-либо еще, кроме своих должностных обязанностей. Вот ведь упертый жеребец! Ну почему он, и ему подобные, совершенно не понимают, что воевать по-старому, как делали это их деды, прадеды, и прочие пращуры, просто невозможно? «Генералы всегда готовятся к прошлой войне» — говаривал когда-то один британский политик, в бытность свою, бывший действительным, боевым офицером, и я ощущала всю правильность этого высказывания… С другой стороны, я вполне могла быть очарована новым способом убийства, совершенно упуская из виду прочие аспекты применения вводимого мной оружия – быть может, стоило бы расценивать посыпавшиеся на меня неудачи как предостережение, лекарство от излишней самоуверенности и спешки? Задумавшись, я сделала круг и полетела на северо-запад, в сторону черневшего на горизонте Мейнхеттена, словно подкова охватывающего одноименный залив, на берегу которого стоял мой – уже мой – Бастион. Присланные по старым контрактам рабочие спешно копали, долбили, врывали и возводили все то, что требовала от них шоколадная единорожка, корпевшая вместе со мной, по ночам, над набросанными на скорую ногу чертежами. Держа копыто на пульсе, я предоставила ей полную свободу самовыражения в том, что касалось содержания и внешнего вида, определяя лишь общую концепцию той или иной постройки, а также, нередко и ее расположение. По моему требованию, берег и выходившая в залив стена здания были укреплены сваями и прикрывшей их каменной стеной, а в стоявшую на отшибе котельную теперь вела крытая галерея и скрытый под землей переход, в котором могло пройти не более двух пони. Склад для топлива был закопан под землю, рядом с почти готовым бетонным резервуаром, вмещающим сотни литров воды, и я не отрываясь глазела, как в течение нескольких дней этот здоровый каменный бассейн поливали подвозимой водой, которая впитывалась в него, словно губка. В ответ на мои расспросы Фикс только махнула копытом, пробухтев, что это нормально, и она встревожилась бы только если бы вода вдруг не стала впитываться в казавшийся монолитным бетон. Поняв, что дальнейшим любопытством я не только отвлекаю окружавших меня пони от работы, но и навожу их на ненужные мысли о вменяемости отдельных членов командования Легиона, я быстро отчалила, и теперь лишь любовалась на стройку со стороны, впрочем, не стесняясь иногда поставить на место прорабов и начальника участка, пытавшихся изобразить активную работу при любых наших требованиях, казавшихся им чрезмерными, непонятными или просто глупыми. Но мне было все равно, что именно думает трудяга-земнопони о толщине бетонной стены, отделявшей приличный кусок прибрежной полосы от полей, оставшихся на другой стороне рва, теперь пролегавшего на месте оврага. Грунт из него пошел на строительство, и вскоре нам оставалось лишь выбить перемычку, чтобы в момент затопить освободившееся пространство водой из залива, остужая наиболее горячие головы, способные решиться на штурм не слишком высокой, но крайне толстой стены. В ее толще пролегала длинная галерея с узкими бойницами, из которых можно было как наблюдать за волнующимся морем овса и кукурузы, так и бросать в подступающих инсургентов разные острые вещи, полезные в любом уважающем себя хозяйстве. Конечно, в те дни все так красиво было лишь на бумаге, да в моих розовых девичьих снах, а на самом деле Фикс приходилось работать как встарь, в режиме жесткой экономии и скрытого противодействия, но теперь, мы могли позволить себе все, что я просила, хотя и в достаточно общих чертах. Стена была почти закончена, но не обработана, серея на солнце подсыхающим цементом; отсутствовали ворота и мост – произвести их могли только на заводе, который и слыхом не слыхивал ни о каком Легионе. Земляные работы у берега залива проводились с помощью плавучего крана и драги, замутивших всю воду на несколько миль вокруг, и мне уже дважды приходилось отбиваться от групп возмущенных пони, требовавших прекратить это вредное для природы строительство, мешающее сезонной миграции шиммервудских сомиков и подкаменных улиток. Получив по-военному четкий и не допускающий разнотолков ответ, что данная территория является военным объектом, и нахождение на ней представителей любых живых существ, не принадлежащих к виду пони и не носящих положенной по уставу формы, рассматривается как подрывная деятельность и шпионаж, они лишь раззадорились, и организовали целую манифестацию, попытавшись устроить блокаду Бастиона со стороны залива, не подпуская к нему баржи и земснаряд. Пришлось изворачиваться, договариваться и даже пару раз пригрозить искупать всех в холодной водичке, если еще хотя бы один любитель сомиков и улиток попробует подлезть под здоровенную стрелу с бегающими по ней ковшами на своей лодочке, попыхивавшей, словно старой трубкой, уютно пыхтящим паровым движком. Нет, я не пыталась злобствовать или строить из себя хамоватого самодура – в конце концов, мне нравились пони, нравился весь этот разноцветный народ — мне нравился даже сердитый владелец драги, не менее сердито махавший своей капитанской фуражкой из будки-мостика в сторону местных «гринписовцев»[5], и сами защитники бессловесных улиток и прочей фауны тоже нравились очень… Не ко всем из них, конечно, я воспылала вдруг братской любовью, отнюдь не ко всем, ведь среди них я заметила явно чужеродные элементы, которые, вместо огненных спичей, громких песен и мантр, призывавших нас разрушить каменные стены, сложить оружие и жить среди цветов, больше интересовались теми самыми сооружениями, существование которых, по словам остальных, только и мешает всем живым существам слиться в бесконечной гармонии жизни. Препятствовать этому балагану я не стала, и даже слетала на самый большой катер, вместе с тройкой легионеров, присоединившись к борцам за вымирающий вид рыб. Конечно, вымирать они пока не собирались, но вдруг мне захочется порыбачить, верно? Поэтому я решила заранее обзавестись полезными знакомствами, и после долгих криков и взаимных обвинений в злокозненности, злочинности и ненависти к матери-природе, быстро сошедших на нет после моего вопроса «А не еретики ли собравшиеся тут леди и джентелькольты, отвергающие божественное происхождение наших божественных принцесс?», мы достигли определенного уровня взаимопонимания. Насторожившиеся от тона, которым был задан этот вопрос, манифестанты осторожно подтвердили, что являются самыми горячими сторонниками и преданными подданными принцесс, и даже спели вместе со мной, под гитару, пару песен с запоминающимися мелодиями, но совершенно не запоминавшимися словами, которые эти «дети живого» сочиняли в перерывах между очередными акциями устрашения разного рода промышленников. Расчувствовавшись, я шмыгала носом, утирала сопли, и клятвенно пообещала своими собственными копытами погладить пару улиток, которые должны приползти сюда на нерест вместе с испугавшимися поднявшегося со дна ила сомиками. Предложение принять участие в празднике, посвященном нересту неизвестных мне рыб я отказалась, заявив, что жената, и при живом муже и паре детей делать мне такие предложения было бы не просто бестактно, а чревато для здоровья, и на прощание, напев ошарашенно переглядывавшимся защитникам невымирающих животин что-то из ранней Сепультуры, отчалила, заявив, что жду их тут же, на этом месте, через год. Не знаю, насколько мне удалась роль общественного деятеля, но по крайней мере, количество протестующих уменьшилось, и пегасам уже не приходилось планировать на палубу очередного парового катерка, смело бросавшегося под борт здоровенного землечерпательного снаряда.

В остальном, дела мои шли не слишком хорошо, но и не так, чтобы очень плохо. Они просто шли – план выполнялся, тренировки продолжались, рабочие заканчивали крутиться вокруг нашего лагеря с вечно недовольным выражением на мордах, демонстративно побросав после себя здоровенные бадейки с краской – похоже, это был намек местных воротил на то, что мой кредит был исчерпан, и я уже не могла надеяться на какие-либо уступки в дальнейшем, с их стороны. В ответ я лишь пожала плечами, и прикарманив оставленную краску (в хозяйстве все пригодится!), занялась тем, что планировала уже довольно давно – сразу через несколько часов после приезда в этот милый город. То, что следовало бы сделать уже давно, но из-за обмана моих подчиненных, не получилось и дало шанс моим противникам запустить свои мохнатые ноги в карманы самих принцесс.

Я выводила из Мейнхеттена все свои активы.

То, что работать в этом городе так, как я хочу, мне будет практически невозможно, стало понятно уже спустя пару недель с момента моего приезда. Сменялись владельцы фабрик и мастерских, изготавливавших доспехи и оружие для легионеров – эти предприятия, выглядевшие ну самыми настоящими кустарными производствами, считались одними из немногих, кому было разрешено штамповать настоящее воинское снаряжение, и оттого превратившиеся в какую-то закрытую касту, со своими традициями и собственным пониманием производственных циклов, ориентированных скорее на сами предприятия, нежели на соблюдение каких-либо сроков и норм. В процессе использования доспехов и оружия легионерами я собирала их отзывы и пожелания, отсеивая, разумеется, самые бредовые, вроде «а давайте уберем вот эти пластины и кольчужные вставки – тяжело!», или «а какого сена пегасьи доспехи должны иметь на плечах эти крючки для шлемов и щитов?», и сводя воедино самые рациональные, передавала их Фикс, которая уже и обсуждала возможность модернизации нашего снаряжения с инженерами и мастерами. Увы, со временем, все начало меняться, причем не в лучшую для нас сторону – на мой вопрос о задержках и уменьшении количества выпускаемых для Легиона изделий, а также смене уже известного и знакомого персонала, мне ответили «Не твое понячье дело!» — конечно, в более пристойных, обтекаемых и заумных выражениях. Естественно, внешне все выглядело вполне пристойно, но я была категорически не согласна с предложением использовать скопившиеся на складе стандартные доспехи для Гвардии, и злобно, с огоньком, принялась за дело, чему нимало способствовало письмо, которое я все-таки удосужилась прочитать, забившись в свою комнату-зал, и накрывшись одеялом с подушкой. Я не собиралась посвящать окружающих в свои планы, и это порождало забавные ситуации, превращая всю операцию в какой-то фарс – пока я, злобно рыча, заламывала копыта и облаивала выслушивавших меня коммерсантов, под маской сочувствия скрывавших злорадные ухмылки, демонстрируя им всю глубину своего отчаяния, моя подопечная бешено металась между своих знакомых, искренне не понимая, что именно происходит, и раздавала невыполнимые обещания, пытаясь удержать уплывавшие из копыт мастерские. Бедняжка даже не подозревала, что я всеми силами пыталась ускорить развал созданной мной системы – колченогой и неудобной, целиком и полностью зависящей от прихоти местных воротил и дельцов. Быть может, в мирное время она работала неплохо, но я хотела добиться если и не полного подчинения себе изготавливавших наше снаряжение предприятий, то хотя бы возможности иметь над ними минимальный контроль, на что никогда не пошел бы малый, средний и крупный бизнес, привыкший вести в этом городе дела так, как удобно ему. Закончилось все тем, что она, неловко и неумело, попыталась дать взятку воротиле профсоюза, и ей повезло, что на место нагрянули не гвардейцы, а я.

— «Ну вот почему никто не дает взяток именно мне, а?» — бросила я в пространство, заходя в помещение здоровенного склада, притулившегося неподалеку от фабрики, и соединенного с ней высокими мостками перехода, на котором, позевывая, толклась пара наблюдателей. Недобро позыркивавшие на пробегавших мимо рабочих, жеребец и кобыла выглядели опасно и стильно в своих белых рубашках и темных жилетках, на лацканах которых, словно предупреждение, поблескивали значки профсоюза, однако их самоуверенность сыграла с ними недобрую шутку – в конце концов, кому нужно лезть через забор или охраняемую территорию, если можно просто спланировать прямо на крышу нужного тебе здания? С другой стороны, это уберегло их от получения самых разных телесных повреждений, ведь на этот раз, я была не одна…

— «Признаться, я люблю, когда мне платят».

— «Прррридурки!» — тихо выругалась стоявшая передо мной кобыла, бросив взгляд в сторону ведущей на мостки двери, оставшейся закрытой. Спустившись с широкого подоконника, расположенного под самым потолком окна, я спланировала вниз и эффектно, с грохотом приземлилась на каменный пол, шлепнувшись на него всеми четырьмя копытами. Да, эффектно, даже круто – высота была небольшой, и я решила немного побравировать, исполнив этот прыжок в лучшем стиле героев аниме. Спустившиеся за мной подчиненные предпочли просто зависнуть над полом, помахивая крыльями, и вертя головами по сторонам в поисках недовольных, или просто не одобрявших наш приход. Отобрав наиболее способных, на мой взгляд, пегасов я просто и доходчиво объяснила им, какие возможности открываются перед ними – возможности, которые им не сможет обеспечить ни одна другая организация в этой стране и похоже, они решили узнать на собственной шкуре, говорила ли я им правду, или просто выделывалась, хвастаясь, как недалекая кобыла со светлой гривой.

— «Придурки, не придурки – какая разница? Ребята, вы серьезно решили сыграть против нас?» — делано удивилась я, разрешающе кивнув нетерпеливо трещащим крыльями подопечным в сторону двери – «Конечно, я понимаю, что за вами стоят серьезные пони, но зачем же так наглеть-то? Мало того, что ваши покровители отбирают у меня все, что я имела в этом городе, так еще и вы решили меня потрясти?».

— «А разве кто-то тут вымогает у вас деньги?» — в тон мне, самоуверенно осведомилась синяя кобыла, но быстро насторожилась, когда из-за закрывшейся за спиной ускакавших из склада пегасов двери донесся какой-то шум и что-то, напоминающее смачные удары копыт по головам. К ее чести, она поняла все довольно быстро – «Эй! Вы ответите за это! Вы слышите?».

— «Правда?».

— «Завтра же вы и ваши холуи окажетесь за решеткой! Десяток пони подтвердит, что вы напали на рабочих этой фабрики, ясно?» — рассердившись, качнулась вперед земнопони, но остановилась, увидев недобрые ухмылки стоявших за моей спиной легионеров. Повернутые в сторону шума уши явно говорили о том, что произошедшее за дверями не укрылось от их внимания, и мое обещание больше не казалось им пустой болтовней – «Это вам не столица – Мейнхеттен живет по законам, и мы не позволим и тут разводить эти пережитки древности вроде чинопочитания и кумовства!».

— «Ну, согласно трудовому договору, который мы подписывали с прошлым владельцем фабрики, я имею право являться сюда с внеплановыми проверками!» — огрызнулась я, стараясь не выглядеть уж слишком довольной. Трясущаяся Фикс, как обычно, нырнула за мою спину и теперь дрожала неподалеку, явно не решив для себя, кого ей больше бояться — этих опасных пони, или же меня – «А вот что тут делали вы?».

— «Меня позвала вот она!».

— «Гастат Фикс, вы и в самом деле пропустили на территорию фабрики посторонних?».

— «Я… Я… Я…».

— «Вот видите?» — вновь вернув себе самоуверенный вид, издевательски протянула синяя – «Это было приглашение, а оказалось – подставой! Значит, вы хотели дать взятку честному деятелю профсоюза? Тцк-тцк-ткц, как нехорошо! Думаю, капитан Гвардии Мейнхеттена непременно узнает об этой попытке нарушить закон!».

— «Так уж и непременно?» — пошла на попятную я, косо взглянув на вернувшихся подопечных, на чьих мордах было явно написано удивление и явное желание продолжить начатый бедлам – «А если хорошенько подумать?».

— «Правда? И насколько хорошо?».

— «Фикс…» — вздохнув, я повернулась к шоколадной трусихе. Вот уж воистину, длина рога никак не может служить мерилом характера пони – «Сколько ты обещала этой… Этой достойной уважения представительнице профсоюза?».

— «Три тыс.. Тыс… Тыс…».

— «Пять сотен!» — живо отреагировала я, едва ли не взвыв от ужаса. Это ж какими деньгами швырялась бы мой офицер, доведись ей наложить копыта на средства Легиона?! Положительно, в этом городе явно что-то распылено в воздухе – наверное, это мельчайшие частички больших денег витают в воздухе, и проникая в легкие, оказывают такое разрушительное воздействие на мозг.

— «Две!» — тут же отреагировала синяя, демонстративно вздергивая голову к потолку – «Иначе ваши пятьсот монет будете предлагать капитану Гвардии!».

— «Хорошо, шесть сотен – две тебе, и еще по две тем бедолагам, которые так не вовремя наступили на копыта проходившим мимо легионерам» — предложила я, поглядев на буквально пританцовывавших в воздухе пегасов. Похоже, ребята впервые участвовали в «настоящей драчке», о которой они успели прожужжать мне все уши, и теперь пребывали в состоянии настоящей эйфории. Забавно, и почему я притягиваю к себе подобного рода пони? – «Что? Они не успели? Ну, ребята, это вы поторопились, поэтому вашему Легату теперь придется за вас платить. В следующий раз, эта торопливость приведет к тому, что расплачиваться будете уже вы, из вашего собственного жалования, понятно?».

— «Две! Вы не в том положении, чтобы спорить!».

— «Штука, и я лично бью тебе морду!» — рассердившись, рявкнула я, старательно гоня от себя видение Черри, словно удав глядевшей на меня из-за стопок с счетами и чеками – «А что ты думала, синяя рожа? Деньги нужно отрабатывать, как ты мне сейчас намекала! Даже если меня и выкинут из этого города, я хоть оттянусь напоследок, да и доказать ты не сможешь ничего – ты ведь только что попросила у меня взятку, верно? Вот я и скажу, что была возмущена до глубины души твоим противозаконным предложением, которое ты сделала офицеру, находящемуся при исполнении служебных обязанностей. Что ж, рискни – посмотрим, кто из нас будет в камере цепями звенеть!».

— «Ладно, шесть» — делая несколько шагов назад, пробурчала стильно одетая гражданка, явно впечатленная энтузиазмом, которым так и светились стоявшие и висевшие рядом со мной пегасы, как, впрочем, и видом моей простой, обшарпанной лорики, которую я явно не собиралась снимать для того, чтобы изобразить честный спарринг – «Но в следующий раз цена будет выше, причем с каждым днем».

— «Ясно» — буркнула я, бросая на протянутое копыто несколько светящихся кристаллов, отпустив над каждым страдальческий вздох. Свидание с Черри приближалось неминуемо, как поезд, несущийся по тоннелю, и мой хвост трусливо подергивался от осознания неизбежности этого момента – «Пропустите ее. Надеюсь, мы больше не увидимся».

— «Как знать…» — ехидно ощерилась кобыла, ощущая полное свое превосходство – «Я бы на это не рассчитывала, поэтому приготовьте деньги. Мы встретимся очень и очень скоро».

Выпроводив многомудрого профсоюзного дельца, я прижала к себе Квикки, бурно разрыдавшуюся на моей холке.

— «Ну почему, почему все сыпется как карточный домик?» — всхлипывала она, не обращая внимания на озадаченные взгляды окружавших меня легионеров, явно недоумевающих от столь бурного проявления чувств – «Все против нас, все! Это какой-то злой рок!».

— «Ну-ну, Квикки…» — с неловкостью пробормотала я, поглаживая ее по спине. Похоже, я перестаралась и совершенно не учла, с какой ответственностью она подошла к своей службе в Легионе. А может, ей просто было некуда идти, и если раньше, при уходе из Легиона, ее шансы найти себе достойное занятие еще оставались, то после того, как я перессорилась со всеми ее знакомыми специалистами, шансы на это стали довольно призрачными. Выходит, своими действиями я просто и незатейливо рушила весь ее мир…

— «Не расстраивайся так, хорошо?».

— «Нет, это я виновата! Прости!».

— «Квикки. Квик! А ну-ка, погляди на меня!» — отстранившись, я подняла ее голову копытами, заглядывая единорожке в глаза. На этот раз, я не стала сетовать на размер своих конечностей, ведь именно он позволил мне вытереть ее глаза сгибом крыла, перья которого впитали в себя ее слезы – «Ну вот, так лучше. Ну-ка, успокойся! Еще ничего не потеряно, слышишь? Все будет хорошо».

— «Но мы вскоре останемся даже без этой фабрики! Ты же слышала, что они говорят?».

— «Ну и пусть себе говорят» — ободряюще улыбнулась я. Повернув голову на скрип открывавшейся двери, я боднула тяжелым взглядом сунувшихся в нее рабочих. Оценив открывавшуюся перед ними картину – переглядывающиеся легионеры, их мрачный командир и ревущая в три ручья инженер, они сделали правильные выводы и с понимающими усмешками удалились прочь, намекающе покашляв на прощанье. Что ж, этот город и в самом деле дает лишь один шанс, и не признает проигравших, а также вторых или третьих мест – «Вон, даже работяги сбежались на твой рев. Ну-ну, не плакай. Хочешь, я куплю тебе мороженку?».

— «Лучше уж сидра. Или ячменного пива» — предложил один из пегасов – «Мэм, мне кажется, нам стоит улететь. Рабочие просто рвутся на этот склад. Говорят, что им нужно тут что-то для работы».

— «Позубоскалить хотят, быть может» — пожала плечами я, закончив размазывать тушь по морде Квикки, отчего та стала похожа на мокрого зомби. Не удержавшись, я нарисовала ей здоровенные тени под и над глазами, сделав похожей на египетскую лошадь-зомби, вылезшую из проклятого колодца за душами, потребными ее покровителю – Сету, и здоровенные, во всю морду, усы. Улыбнувшись, я повлекла разрисованную протеже на выход, не обращая внимания на учиненный моими подчиненными кавардак в виде сломанных перил и разнесенной на части повозки с тюками войлока – похоже, именно туда они и побросали жертв своей тренировки – «Не обращай внимания. Мы и вправду не станем размещать заказы в этом месте. В этом городе, я имею в виду. Поэтому не паникуй, не ссорься, и не обещай этим алчным хыщникам многотысячные контракты, хорошо? Может, мастера и ответственные за производства и твои друзья, но вот их начальство – явно нет, поэтому хватит уже доить мой кошелек, кормя эти бездонные пасти. И прошу тебя, не попадайся больше на взятках, хорошо?».

— «Я думала, это хоть чем-нибудь поможет!» — взмолилась Фикс, намереваясь остановиться, но притиснутая к моему боку большим крылом, была вынуждена продолжать идти вровень со мной – «Мне сказали, что на фабрике скоро будет забастовка из-за тяжелых условий труда, в которых они вынуждены работать, а виноваты в этом мы, поскольку у них в производстве находятся еще и доспехи для Гвардии, а мы не собираемся ждать. Но если поговорить с одной пони, у которой есть связи в профсоюзе, то эту забастовку можно отложить, и не раз. И я подумала, что…».

— «И ты подумала, что сможешь накормить бешеную собаку?» — вздохнула я, выходя за ворота фабрики, и пропуская пыхтящий по узкоколейке паровоз, сердито обдавший нас клубами пара – «Ох, Квикки… Ты только нарвешься на провокацию и арест. Вот подумай, ну кем мне тебя заменить?».

— «Инженеров мнооогооооо…» — проскулила та, вытирая нос о щекочущие ее перья.

— «Но ты у меня одна. Можно назначить нового Легата, примипила и кентуриона, и они будут выполнять свои обязанности. Хорошо или плохо, но будут. А где мне найти толкового инженера, который так быстро бы понял, что нужно нашему подразделению, а? Нет, подруга, это все ерунда. Пытаясь сделать все сама, ты рискуешь оставить Легион без своего главного инженера, и тем самым, подрываешь боеспособность нашего войска, поняла?».

— «Даааа… А кто это, Главный Инженер? Ты про него ничего не говорила…».

— «С этого момента – ты» — хрюкнула я от смеха, отмахиваясь хвостом от заржавших за моей спиной пегасов – «Я смотрю, ты все никак не остепенишься? Ну прямо как я, честное слово! Тогда, в нагрузку, дадим тебе еще и звание декана – найдешь себе еще десяток подчиненных посмышленее, и организуешь все должным образом. Название после придумаем – например, «Инженерно-штрафная контуберния», или как-нибудь еще».

— «Десяток яйцеголовых было бы лучше, мэм!».

— «Тоже верно» — хмыкнула я, впервые за этот день услышав от своих подопечных дельную мысль – «Главное, чтобы враг не догадался. И учти, Квикки, это приказ, поэтому никакой самодеятельности вне Легиона. Полетишь завтра с нами на учебные стрельбы, и будешь поглядывать, кто из пегасов быстрее разберется с нашими самострелами. Можешь попробовать привлечь специалистов со стороны, но учти – гражданской службой тут и не пахнет, поэтому им придется начинать рекрутами, и ходить в бой они будут, при необходимости, наравне со всеми. Кажется, это раньше называлось «технический специалист», если мне память не изменяет… В общем, подумай над моим поручением, и помни – ты теперь не одна. Пусть от тебя отвернулись все твои знакомые и друзья, но теперь ты входишь в большую и дружную семью под названием Легион. А Легион своих не бросает! Верно я говорю, народ?».

— «Мэм, так точно, мэм!» — раздался за моей спиной дружный рев нескольких пегасьих глоток.

— «Ну, вот и хорошо» — я ободряюще похлопала крылом робко улыбнувшуюся Квикки, и огляделась по сторонам. День еще только начинался, а разъезжать на такси, после всех этих трат, я совершенно не собиралась, как и стоять в длиннющей очереди, рожденной отсутствием иных видов транспорта в этом сумасшедшем городе – «Так, леди и джентелькольты, чего стоим? А ну-ка, ножками заработали, в сторону следующей мастерской! В конце концов, пони мы, или нет?».

* * *

— «Все поняла, Нэтл? Ничего не забыла?».

— «Да, мэм» — вновь произнесла та. В который раз за эти полчаса – «Нет, мэм».

— «Надеюсь…» — пробурчала я, глядя на вагон из которого, едва не вываливаясь через открытое окно, призывно махала мне Фикс. Посадка заканчивалась, и нас ждал долгий путь, часть которого пролегала по новой железнодорожной колее, призванной разгрузить уже порядком заэксплуатированную однополосную ветку Мейнхеттен-Кантерлот. Признаться, я до сих пор ума не могу приложить, о чем думали инженеры, прокладывая всего лишь один-единственный путь?

— «Не волнуйтесь, мэм. Мы справимся. Вы показали нам путь».

— «Надеюсь» — вновь буркнула я, поправляя на своей подчиненной покосившуюся щеточку гребня, украшавшую шлем. Отступив назад, я усмехнулась, оценивая как свою работу, так и свое странное поведение, превратившее отъезд Легата в проводы бодрой тетушки, все никак не способной расстаться со своими родственниками – «В случае чего, опирайся на Биг Шота и всех тех, кто остался тут из Первой и Второй, ясно? Они сумеют сдержать в подчинении эту толпу. И вбей в голову тем, кому я не успела, что тут не скаутский лагерь и даже не клаудсдейлское ополчение, которым так гордится наш главный наставник-пегас, а копья, ножи и мечи, которые опустятся на их крылья и шеи, будут самыми настоящими. Никаких увольнительных! Никаких отпусков! Есть, срать и спать только в Бастионе! Тренировки каждый день! И если этот старый мул, Кокс Бриз, опять начнет гнуть свои селестианские проповеди, отменяя тренировки с самострелами…».

— «Да, мэм. Мы отговорим его от этого опрометчивого решения» — закатила глаза рыжая. Уже несколько дней перед отъездом я носилась, как вспугнутая наседка, составляя расписания тренировок, цели и задачи на несколько месяцев вперед, и громко ругалась от сожаления, что не смогу своими глазами увидеть первый большой перелет, который должна была совершить новая стая, проделав своими крыльями весь путь от Мейнхеттена до Филлидельфии. Полная выкладка в пару десятков килограмм, спартанские условия, а так же сам путь, пролегающий над внутренним морем, лесами Старого Королевства и Филлидельфийским горным кряжем – этот полет должен был способствовать окончательному срабатыванию клиньев и крыльев в одну стаю, но даже присутствие опытных инструкторов и путь, проложенный там, где могли встречаться погодные патрули, не могли заставить меня успокоиться и перестать волноваться. Конечно, я старалась это делать не так явно, но в пегасьем общежитии утаить что-либо так же сложно, как вонь в переполненном экипаже, поэтому очень скоро все были в курсе, что Легат сваливает в Кантерлот, причем вместе с инженером и охапкой своих проклятых самострелов, за эти несколько недель успевших надоесть каждому пегасу хуже тухлой капусты. Поэтому треп о том, куда это намылилась командующая стаей прямо перед ответственным зачетом, быстро сошел на нет, превратившись в ленивые, но от этого не менее азартные ставки на то, какой из двух лагерей Легиона будет лучшим в этой жеребячьей игре «метни сосновый колышек на сто с лишним шагов». У Мейнхеттенских была фора почти в полтора месяца, учитывая мою дорогу и время на введение остальных в курс дела, поэтому шансы на выигрыш у пегасов были высоки, что только добавляло им азарта. Что ж, я надеялась, что это пойдет им на пользу и заставит лучше тренироваться с этим оружием, которое, как я верила, сможет неприятно удивить тех же грифонов. Конечно, для воздушного боя эти здоровенные дуры нужно будет заменить на маленькие, крепящиеся на пясти, самострелы, но теорию и частично практику они смогут выучить и на этих вот агрегатах, требующих для стрельбы двух ног и зубов.

— «Ладно. Но если что, ты…».

— «Я сразу пришлю курьера».

БАМММММ.

— «Я волнуюсь за вас, Нэтл» — призналась я, дернув ухом при звуках надтреснутого колокола, ознаменовавшего своим звоном окончание посадки на поезд – «Постарайтесь не накосячить, хорошо? Мы еще успеем нахлебаться навоза, причем очень и очень скоро».

БАМММММ. БАМММММ.

— «Как скоро, мэм?» — мне показалось, что в глазах спокойной до того пегаски вдруг зажглись тревожные огоньки.

— «Уже этой осенью. В крайнем случае – зимой».

— «Ох, богини…».

БАМММММ. БАМММММ. БАМММММ.

— «Рапорты каждый день, Нэтл!» — запрыгнув в вагон, рявкнула я, перекрикивая звон колокола и свист паровоза. Рыжая пегаска неуверенно стукнула себя по груди, и долго провожала взглядом уносящийся от нее поезд, похоже, пребывая во власти самых тревожных чувств. Эх, не наговорила бы кому лишнего ненароком… Но дело было сделано. Вздохнув, я позволила начальнику поезда, уже давно сердито кашлявшего за моей спиной, закрыть дверь, и отправилась в общий вагон, где примостилась рядом с Квикки, занявшей для нас свободное место у окна. Поездка предстояла долгая – придя на вокзал, я обратила внимание на уже знакомый мне паровоз, натужно пыхтевший в начале платформы. Забавно, мейнхеттенскому направлению железной дороги не хватает средств на новые паровозы, десятки которых я видела в сталлионградском депо? Но увы, выбирать не приходилось, и помянув еще раз недобрым словом жадных до золота бизнеспони, я погрузилась в размышления, перед этим, позволив себе недолго помечтать о «Синей Стреле». Увы, прокатиться на этом сверхпаровозе я смогла лишь однажды, да и то – в качестве поклажи, запертая в товарном вагоне наедине с комиссаром и его соратниками, поэтому никакого удовольствия от нее я не получила. А как, наверное, было бы здорово путешествовать на этом сухопутном линкоре, глядя из окошек второго этажа вагона-ресторана на проплывающие мимо леса и поля. Почему-то я была уверена, что такой роскошный поезд не может тянуть за собой что-то обыденное, вроде вагонов с дровами или рудой, и дала себе зарок когда-нибудь прокатиться на нем, всей семьей, объехав один город за другим, пока не закончатся рельсы и путь не упрется в неизведанные земли, где нас будет ждать увлекательное путешествие. Я представила, как наша семья покидает еще недостроенную станцию, на которую намекает лишь узкая, деревянная платформа на голой земле, да толстый брус железнодорожного тупика, и по морю колышущихся трав отправляется навстречу восходящему солнцу. Трава еще покрыта утренней росой, и наши копыта поднимают десятки крошечных бриллиантов разлетающихся капель, своим мерцанием соперничающих с самой буйной окраской множества мелких насекомых, драгоценными камнями вспархивающих из травы. Дети с радостными криками носятся вокруг нас, пока мы с Графитом неторопливо идем в сторону ближайшего холма, за которым, судя по запахам, скрывается широкая, еще безымянная река – мы дадим название ей, и этому холму, и даже тем пегасам, что вьются высоко-высоко в небе, ныряя, словно дельфины, среди облаков. Я опускаю голову, но вместо травы и детей, вдруг вижу под собой кучерявую поверхность облака, словно белоснежный войлок, пружинящую под моими копытами, и здоровенный, грубый ящик, наполненный недлинными деревянными палочками, каждая из которых заканчивалась грубо обточенным шариком-навершием. Потянувшись зубами вперед, я сунула голову в тару, и выхватив из нее очередную палку, бросила ее в канавку самострела, каким-то образом, оказавшегося у меня в копытах.

— «Вон они! Заходят! Опять!».

— «Первый десяток! Чуть ниже облака перед нами, на полкопыта! Второй – копытом выше! Третий – на два копыта!» — надсаживаясь, заорала, а точнее, завизжала я, вскидывая тяжелый самострел – «Остальные – повторять за нами, через три вздоха! Ждем!».

— «Первый на полкопыта… Третий на два копыта…» — раздались позади нестройные, заполошные выкрики деканов, дублирующих мой приказ. Без какой-либо подготовки, без знания того, как командовать в бою чем-то дальнобойным, мне приходилось объяснять своим подчиненным куда целиться буквально с помощью копыт, выбирая доступные ориентиры. Вынырнувшие из-за ближайшего облака пегасьи крылья заметили нас, и резко кинулись врассыпную, заходя на облако со всех сторон.

«Ах вы ж гады…».

— «Огонь!».

Естественно, мы почти ни в кого не попали. Оканчивающиеся круглыми насадками, тренировочные болты не обладали даже подобием настильности, и все, чего нам удалось добиться – это лишь нескольких попаданий по самым нерасторопным, опешившим от вида тучи деревянных чурочек, несущихся им навстречу. Наверное, в настоящем бою тоже можно будет добиться некоторых потерь, когда противник начнет массово падать на землю от хохота… За несколько взмахов пегасы подобрались к нашему облаку, после чего внаглую закидали нас такими же деревянными чурками с шарами на конце, только чуть большего размера. Признаться, мне было очень обидно видеть ухахатывавшихся летунов, выборочно лупящих моих, пытавшихся неловко отстреливаться, подчиненных – кое-кто из них, не стерпев, даже отбросил ненавистную деревяшку, и полез в копытопашную, чтобы выяснить отношения с обидчиками. Таких лупили основательнее. Вскоре, все было кончено, и тяжело дыша, я опустила оказавшееся бесполезным оружие, когда сразу три тренировочных пилума чувствительно стукнули меня по спине. Подобравшееся сзади крыло зашло на свою цель ровно, как на параде, и не промахнулось даже по моей мечущейся на облаке фигурки, уворачивавшейся от летящих со всех сторон пегасов. Горечь во рту о накатившей на меня обиды заставила меня потерять голову, и под конец этого боя, я уже начала откровенно хулиганить и хамить, попросту уклоняясь от небрежно летящих тренировочных копий, и еще пять или шесть минут вовсю мутузила рискнувших приблизиться ко мне новичков, решивших, что год безделья и мутных делишек позволят им без труда справиться с кобылкой из кантерлотских казарм Легиона. Как ни странно, в качестве ударного инструмента сделанный нами самострел оказался куда как ни плох, а оторвавшаяся в конце концов от него рессора оказалась неплохим дрыном – гибким и тяжелым, в самый раз для зазнавшихся летунов, телами которых я украсила соседние облачка. Вовсю ухмылявшийся во время этого «потешного боя» Кокс Бриз опомнился не сразу, и только увернувшись от очередной пегасьей туши, получившей гибким дрыном по заднице и крылу, начал орать, останавливая свалку. Увидев возможность слегка сбить спесь с зарвавшегося начальства, пегасы решили меня немножко прижать, рассчитывая, что после можно будет свести все к неразберихе во время тренировочного боя… Однако увидев эти казарменные замашки, я начала лупить уже по-настоящему, не стесняясь, и получив несколько чувствительных ударов в бок, принялась кружить вокруг одинокого облака, отмахиваясь от налетавших на меня подчиненных и не позволяя выгнать себя на открытое место, где мне с легкостью устроили бы «темную», просто задавив числом. Услышав призывные вопли главного инструктора, токующего на облаке со своей трубкой, словно глухарь, я опустила тяжелую железяку, и сделала вид, что совсем не подкрадывалась к трем пегасам, с теми же нехорошими намерениями, кравшимися ко мне с другой стороны тучки, крайне растрепанной после случившейся потасовки. Выслушав длинную тираду от Бриза, я отстранила пышущего недовольством инструктора, и приказала поменяться местами участникам последней тренировки, после чего, отобрав у жеребца его трубку, с самоуверенным видом принялась околачиваться на краю одного из облаков, громко выкрикивая в пространство маловразумительные фразы, вроде «Пятое крыло, выше берем!», и прочие банальности, подслушанные у своего помощника, прибывшего из самого Клаудсдейла. Это, а также вид надувшегося, словно хомяк Бриза, немного подняло мне настроение, и к тележке, где сидела Квик Фикс, я подлетала уже повеселевшей, вдоволь нахохотавшись при виде той легкости, с которой обиженные легионеры из первой сотни расправляются со своими обидчиками, в свою очередь, взявшими в копыта тяжелый самострел. Сидевшая в ней единорожка вовсю строчила что-то в свою записную книжку, с интересом глядя на летавшие туда и сюда болты и пегасов, один из которых, со скучающим видом, помахивал крыльями между оглоблей ее повозки, наскоро снабженной половичком и ременной петлей, за которую держалась в полете шоколадная трусиха.

Вот интересно, это пегасья магия заставляет экипажи подниматься в воздух, или на самом деле, для этого нужен единорожий амулет, похожий на покрытую резьбой деревяшку, прибитую где-то под днищем?

— «Есть идеи?».

— «Множество» — не отвлекаясь от писанины, ответила Фикс. Стоило единорожке заняться делом, как ее трусливая натура пряталась глубоко внутри, уступая место гениальному, пусть даже и немного безумному, как все умники, инженеру, слишком сосредоточенному на своем деле, что чем-то роднило ее с Твайлайт. Однако, в отличие от последней, Квикки легко увлекалась, что было мне только на пользу, ведь будучи на чем-то сосредоточена или чем-то увлечена, она переполнялась искренним любопытством, не оставлявшим место каким-либо моральным терзаниям по поводу использования созданных ею устройств. Вот и сейчас, она неодобрительно хмурилась, глядя то на записи, то на лежащий рядом болт, испачканный в земле и траве.

— «Мы должны сделать их тяжелее. Гораздо тяжелее. И еще – убрать это оголовье».

— «Это тренировочный болт, Квик».

— «Тогда просто тяжелее. Но я не смогу добиться тех параметров, которых ты требуешь от этого оружия – траектория все равно будет слишком пологой. Хотя, если сделать оголовье из какого-нибудь легкого дерева – сосны, например, и утяжелить заднюю часть какими-нибудь металлическими вставками…».

— «А он не разнесет k huyam этот шарик при столкновении с чем-нибудь твердым?».

— «Не исключено…» — вновь задумалась новоиспеченный Главный Инженер, глядя куда-то в облака – «Сосна, липа, осина, тополь и каштан, которые используют для недолговечных изделий из дерева, являются мягкими породами, и если крепкое древко ударит в сделанный из них шарик слишком сильно, то вполне может их расколоть».

— «Значит, прекращаем этот бред» — вздохнув, буркнула я, брезгливым движением сбрасывая с борта повозки ни в чем не повинный снаряд – «Я уже поняла, что с помощью этих хреновин мы учим их только одному – как пользоваться арбалетом не нужно. Квикки, я решила изменить план тренировок, и для этого мне понадобятся обычные болты – те, которые мы намечали как боевые. С перьями и конусовидной головкой».

— «Нет, сейчас не получится» — с сожалением протянула Фикс, отвлекаясь от сосредоточенного созерцания неба – «У нас нет ни мастерских, ни станков, ни рабочих, или хотя бы кузнецов».

— «Кстати, это может показаться забавным, но я что-то не видела в Эквестрии толпы этих ребят, хотя, по идее…».

— «А они понемногу исчезают» — пожала плечами единорожка, с сожалением вычеркивая из своего блокнота пару фраз – «Прогресс не стоит на месте, а с тех пор, как медицина признала несомненно вредным ковку копыт, необходимость в этой профессии уменьшается и их остается все меньше и меньше».

— «В то время как нам эти ребята нужны все больше и больше» — задумавшись, я присела в повозку, и положила голову на спину Квикки, заглядывая в блокнотик через ее плечо – «Может, запишешь для меня эту умную мысль?».

— «Скраппи?».

— «Ну да, это я».

— «Скраппи?» — обернувшись, Фикс зачем-то схватила меня передними ногами, и принялась трясти, словно плюшевую игрушку – «Скраппи?! Эй!».

— «Скраппи!».

— «Ась?!» — вскинувшись, я едва не ударилась головой о подбородок трясущей меня единорожки, глупо тараща во все стороны заспанные глаза – «Что? Хде? Пожар?! Уже горим?!».

— «Нет-нет-нет, успокойся! Не горим!» — вновь тряхнув меня за плечи, скороговоркой выпалила единорожка, испуганно выратащив глаза. Всхрапнув, я повела головой по сторонам, то и дело натыкаясь на удивленные взгляды попутчиков, замерших на своих лавках, после чего, с недоумением, быстро переходящим в недовольство, уставилась на трясущую меня Фикс – «Не горим!».

— «Да? А для чего ты тогда пытаешься вытрясти из меня мочевой пузырь?» — сварливо осведомилась я, сердитым фырканьем заставляя свою подопечную убрать от меня трясущиеся лапки – «До ужина ж еще далеко… Вроде бы. Тогда чего тебе нужно, неугомонная кобыла?».

— «Ты меня испугала!» — выдохнула та, но видя мой рассерженный вид, вновь, по своей привычке, принялась тараторить, забывая делать паузы хотя бы для вдохов – «Я ехала и думала, а ты наверное уснула, а потом прижалась ко мне, потом поезд толкнуло и ты свалилась ко мне за спину, но не проснулась, а громко так захрапела, обняла мою спину и начала пускать слюни, и я испугалась поэтому постаралась тебя разбудить! Вот!».

— «Я? Наплевала тебе на спину?» — удивилась я, непонимающе тряся головой – «Брррр! Что за ересь…».

— «Да-да-да! Хочешь, покажу?».

— «Нет, уволь – этого зрелища я не перенесу» — выставив вперед копыта, я вновь замотала головой – «Моя нежная и чувствительная натура не перенесет зрелища твоей оплеванной спины. Я лучше спать отправлюсь!».

Гордо вздернув голову, я постаралась как можно быстрее покинуть вагон, сопровождаемая самыми разнообразными взглядами пассажиров – недоуменные, ироничные, насмешливые и даже возмущенные, они проносились мимо меня вереницей разноцветных глаз, пока я скакала к выходу. На самом деле, спать мне хотелось не сильно – легкий сон перебил весь отдых и я принялась бесцельно шататься по поезду, пройдясь по нему взад и вперед. Постояла на межвагонных мостках, с опаской глядя на проносящиеся внизу рельсы и постукивавшие друг о друга буфера вагонов, сцепленных между собою лишь двумя короткими цепями, наброшенными на ничем не прикрытые крюки. Я долго обозревала эту конструкцию, пока не убедилась, что цепи, вроде бы, не собирались соскакивать со своих мест, но даже уходя, несколько раз оборачивалась, с подозрением глядя на этот образчик бытового экстрима. В конце концов, беспокойные ноги сами принесли меня к дверям багажного вагона, пооколачивавшись вокруг которых, я все-таки решила удалиться на покой. Никто не взламывал замок, пытаясь добраться до нашего исцарапанного и уже порядком раздолбанного сокровища, занимавшего несколько тяжелых ящиков; из-за угла не выглядывал шпион-грифон в черном плаще и шляпе-цилиндре, идиотски хохоча и потирая крючковатые лапы… Все было тихо. Напоследок, попинав толстую деревянную дверь – на всякий случай, что б возможные похитители не забывались – я отправилась в спальный вагон, где завалилась в свою ячейку, по пути едва не сорвавшись с импровизированной и очень крутой «лесенки», представлявшей из себя доску с прибитыми к ней брусками-ступеньками. Грохнулась на свое место, и…

Спать не хотелось. Совершенно. Глупо хихикая, мозг начал подкидывать одно воспоминание за другим, и проворочавшись в быстро нагревшейся постели, я перевернулась на спину, с неудовольствием ударив по крыше вагона, нависавшей над моей спальной нишей. Проносящиеся мимо окна пейзажи, за третью или четвертую поездку уже не привлекали моего внимания, интересных попутчиков тоже вроде бы не наблюдалось – Дискорд их всех раздери, в поезде не было даже компании тихих алкоголиков, к которой я могла бы потихоньку присоединиться! Оставалось только валяться, драть ноги к потолку, да считать перестуки колес, ожидая, когда в голову поползут тяжелые мысли. Справятся ли без меня ребята? Пройдет ли все хорошо? Не разбежится ли пернатый народ, словно сорвавшиеся с поводка охотничьи собаки? За эти годы я хорошо узнала неторопливых, обстоятельных земнопони, твердо стоявших на земле и в большинстве своем знающих, что именно им нужно, но с такой оравой пегасов я встречалась в первый раз.

Взять хотя бы их общежитие. Вначале я решила, что все эти комнаты на десять – пятнадцать пони, разделенные лишь съемными перегородками и раздвижными дверьми; вся эта скученность и безумная, на взгляд любого непосвященного планировка, в которой жилые помещения вполне могли соседствовать с какими-нибудь складами одежды, а в межэтажных перекрытиях скрываться кладовки или довольно часто посещаемые проходы – все это было сделано наобум, только лишь из-за нехватки материалов, о которой так часто упоминала Квик Фикс. Однако пожив в этом кавардаке, я поняла, что для самих пегасов такой жизненный уклад не является чем-то удивительным – по их словам, так жили многие поколения крылатого племени, разве что в мирные времена получая возможность существовать чуть более просторно, чему способствовала сама жизнь вокруг них.

С самого рождения пегас окружен сородичами. Появляясь на свет в коммуне «Пузатые Облака», где пегасы и земнопони издревле существовали мирно и дружно, он растет и набирается сил в окружении таких же, как он, малявок, под присмотром добровольных нянек, большая часть из которых сама находится на сносях. После серии коротких перелетов, он оказывается в яслях или детском саду одного из облачных городов и поселков, затем, если повезет – в родительском доме, если родители имеют собственный дом, а не комнату в пегасьей общаге, куда скоро попадет и он сам, добрый десяток лет живя в настоящей казарме.

Да, пегасье общежитие было и в самом деле казармой – с разделением труда, угнетением тех, кто слабее и младше, и духом командной борьбы, о которой я услышала лишь в Бастионе. Как бы ты не относился к своим товарищам по комнате и этажу, ради команды ты должен забыть разногласия, и вместе, плечом к плечу, выступить в трудный для нее момент вместе с теми, кто тебя объедал, обижал и травил каждый день и каждую ночь. «Война за бутерброд», борьба внутри коллектива, считалась полезной и воспитывающей характер – чего стоит пегас, не способный поставить на место зарвавшегося драчуна, или занять свое место в стае или крыле? И наверное именно поэтому пегасьи войска, каждый из крылатых воинов которых с младенчества прошел жесткую, закаляющую характер школу забияк и задир, считались лучшими в Эквестрии.

«Нет, что-то тут не так» — перевернувшись на бок, я бездумно уставилась на тройку пегасок, оккупировавших ниши напротив и весело переговаривавшихся, высунув головы в проход. Их чада с развеселыми воплями носились по кругу, бегая то за хвостами друг дружки, то за здоровенной погремушкой – «В целом, это все очень и очень напоминает обычаи Обители, хотя это и не удивительно — в конце концов, карающее копыто принцессы это именно пегасы, и именно они задавали тон всему обучению с благословения Госпожи. Но окружающие меня крылатые лошадки не выглядят озлобленными драчунами или хулиганами, в которых обычно вырастают такие вот «bully» – забияки. Так в чем же дело? Быть может, в самом мире? В самом их воспитании, при котором такая вот бурса[6] считалась чем-то запредельно жестоким? Что ж, это было бы просто замечательно, тем более, что подежурив несколько ночей в паре-тройке жилых блоков, я не заметила ничего ужасающего – обычная жизнь множества пони, собранных в четырех огромных многоэтажных башнях-общежитиях… Х-ха, послушайте только меня – уже считаю сооружение в пятнадцать этажей «огромным домом»! Эх, похоже, я и впрямь обустраиваюсь в этом мире…».

— «Вы что-то хотели спросить?».

— «Ась?» — очнувшись от размышлений, я поняла, что уже довольно давно, и довольно невежливо таращусь на трех развеселых подруг, настороженно переглядывавшихся в своих нишах – «Ой, простите. Нет, просто задумалась. Засмотрелась на жеребят. Ну… То есть… Ладно, извините».

— «Ничего. Это нормально» — с каким-то облегчением засмеялись те, впрочем, не перестав переглядываться, и подталкивать друг друга вытянутыми крыльями и ногами – «Если постараетесь, то и у вас появится такой же малыш! Если, конечно, вы не из этих…».

— «Что? А, нет-нет, не из этих» — смущенно улыбнулась я, движением длинного крыла подхватывая жеребенка. Выхватив у друзей погремушку, он припустил было прочь, но запутался в собственных ногах, и если бы не моя вовремя подставленная пархалка, непременно ударился бы лбом о лесенку, ведущую на второй ярус спальных ниш. Управляться с развернутым крылом в узком проходе было не слишком удобно, но мне удалось переправить вцепившегося в него непоседу прямиком к его матери – «У меня у самой двое таких. Близнецы. К ним еду. Уже озверела без своих малышей».

— «Любите их?».

— «Конечно!» — оскорбилась я, с усмешкой глядя на проказливого жеребенка, выглядывающего из-за материнского крыла, удобно устроившегося на боку лежащей кобылы – «Признаться, не представляю, как пегасы могут отказываться от своих детей, или относиться к ним с таким равнодушием, как они про то говорят. Все эти совместные жилища, обособленное воспитание… Такое ощущение, что они пытаются пораньше их настрогать, чтобы потом уже не думать о своем «долге обществу»… Ну, как я это понимаю».

— «Аааа… Наземница» — в глазах лежащих напротив матерей сразу появилась какая-то скука, впрочем, показавшаяся мне довольно наигранной – «А как же вы, милочка, критикуете обычаи остальных пегасов, если сами путешествуете без своих детей? Кто с ними сидит – ваши родители, не так ли?».

— «Так, но я стараюсь проводить с ними как можно больше времени и не моя вина, что мне приходится разъезжать по половине Эквестрии, чтобы…».

— «Вот-вот!» — в голосе лежавшей напротив кобылы зазвучало с трудом скрываемое превосходство – «В этом-то и проблема тех, кто был рожден на земле! Они ничего не знают о небе, ничего не смыслят о жизни на облаках, но тотчас же принимаются поучать остальных, настоящих пегасов тому, как нужно воспитывать их детей!».

— «Эй! Я никого тут не поучала!» — вскинулась я, изо всех сил стараясь держаться спокойно. Скука – не лучший советчик в любом деле, в том числе и спорах – «Я просто поделилась своими сомнениями и мыслями, а вы…».

«УЖ ПОДЕЛИЛАСЬ, ТАК ПОДЕЛИЛАСЬ!».

Заткнувшись, я откинулась на подушку, уставившись в бурый, покрытый тоненьким слоем растрескавшегося лака потолок. И в самом деле, зачем я откликнулась? Зачем поддержала весь этот разговор, влезая в него со своим мнением, словно медведь в малинник? Где мои дети, которым пристало в этот самый момент ехать вместе со мной, бороздя просторы этой удивительной страны? С бабушкой, дедом и отцом, ждут возвращения своей блудной матери, шатающейся неизвестно где и неизвестно зачем. Так в чем же не правы эти кобылы?

«ОНИ ПРОСТЫ».

«А можно подумать, я сложнее!» — отвернувшись к окну, горько подумала я, представляя, что было бы, если бы вот сейчас, в этот самый миг, поезд сошел бы под откос – «Представь себе четыре тела, выложенные рядком, возле шпал – чем бы мы отличались друг от друга? Количеством повреждений? Трудами и хлопотами, которые доставили бы работникам морга, приводящим в порядок наши тела? Мы все чего-то хотели в этой жизни, на что-то надеялись, и о чем-то мечтали. Растили детей и любили родителей – мы все похожи друг на друга, как две капли воды, а внешние отличия – они существуют, наверное, лишь в наших головах».

«ТЫ НЕ ПРАВА».

«Ой ли?».

«НЕ СВОДИ ВСЕ К ИНСТИНКТАМ» — терпеливо посоветовал Дух. Я ощущала, что он вдруг почувствовал себя крайне уязвленным, словно при нем кто-то процитировал определение Платона, «Человек есть животное о двух ногах, лишенное перьев. И с плоскими ногтями».

«А чем же я отличаюсь? Запросами? Или возможностями?».

«ЖЕЛАНИЯМИ, НАПРИМЕР».

«Желаниями…» — горько усмехнувшись, я провела копытом по стеклу, подрагивавшему в такт стучащим по рельсам колесам. Уже не новый вагончик радовал нас ощутимым сквозняком, и похоже, в этой поездке нам не придется жаловаться на летнюю духоту в переполненном пассажирами спальном вагоне – «Знаешь, я вот заметила, что чем глобальнее желания какой-либо личности, тем большее зло они несут всем тем, кого эта личность пыталась спасти или просто привести к лучшей жизни. Вспомни, к чему пришло человечество, если верить тому негру? Собравшиеся умники решили, что знают, как осчастливить всех и всякого на планете – при этом, естественно, и себя не забыв – и начали рулить государствами и народами, словно большой животноводческой фермой. И что из этого вышло?».

«WE DO OUR BEST…» — усмехнувшись, процитировал начало поговорки старик. Почему-то, по-Эквестрийски.

«Да-да. «YOU KNOW THE REST» – так ведь, кажется, говорили повсеместно про наше племя?[7]».

«ТЫ ХОЧЕШЬ ОГРАДИТЬ. ОТВРАТИТЬ. ЗАЩИТИТЬ» — не сдавался старикан, поглаживая незримой рукой мою пятнистую шкурку, вздрагивавшую под его пальцами каждым кусочком по отдельности.

«Ага. А выходит – как всегда. Делаю только хуже и себе, и… Слушай, я вот не поняла, а ты это как делаешь? Ну, то есть, ты это делаешь снаружи, или изнутри?!».

«РАД, ЧТО ВЗБОДРИЛ, ДУША МОЯ» — по-пуритански скромно улыбнулся в бороду старик. Забавно, как я ни старалась, как ни пыжилась, но все равно так и не могла вспомнить его… нашего лица. Почему же я вдруг подумала про бороду? Ну, какой же доктор без окладистой бороды, или хотя бы бородки!

— «Ага, взбодрил…» — тихонько пробормотала я, поворачиваясь на бок – «Теперь всю ночь не буду спать, мучаясь сомнениями, как это ты делаешь, и что еще можешь мне там помассировать, если придет в голову такая мысль. Изнутри». Ответа не последовало – Дух вновь самоустранился, оставив после себя ехидную мысль о черном, бородатом массажере, уже нетерпеливо роющем копытом землю где-то там, в Центральной Эквестрии, в ожидании своей пятнистой, неотмассированной жертвы. Что ж, наверное, он все-таки был прав – я зря вступила в этот глупый спор, и зря начала выдумывать себе всякие бредни, словно эмо в черно-розовых кедах, пытаясь в очередной раз себя пожалеть. Говорят, что дорога – лучшее средство от скуки, и я решила надеяться, что судьба не станет обливать меня помоями буквально через день или два, а позволит вот так вот, спокойно покачиваясь на жестком матрасике спальной ниши забавного желтого вагона, доехать до семьи, до родных и друзей, а главное – до детишек, пославших мне замечательные отпечатки своих копыт, прошедшихся по нижнему краю письма. Вытащив его из наброшенной на крючок седельной сумки, я долго рассматривала следы маленьких ножек, с трудом сдерживая непрошеные слезы – муж писал, что малыши скучают без мамы и сопровождают громкими криками и свистом каждый гудок паровоза, проходящего мимо нашего городка. Конечно, в Кантерлоте им жилось не так привольно, как в маленьком Понивилле, и мою просьбу встретиться и пожить со мной в нашем настоящем доме, вдалеке от столичной кутерьмы, все мое семейство встретило с явным одобрением. Вот бы еще и Кег с Грасс туда заманить! Наверное, уже два года прошло с той ночи, когда мы с Черри залезли в закрытый архив Королевской Библиотеки – сколько уже можно было дуться-то?

— «Простите…».

— «Да?» — шмыгнув носом, я спрятала письмо, и повернулась к проходу, в котором уже торчали знакомые морды кобыл. Набегавшиеся жеребята залезли к своим матерям, и теперь тихо сопели – кто под крылом, а кто, по старой привычке, свернувшись калачиком между материнских ног, поближе к вымени и теплому материнскому брюху.

— «Извините нас, ладно?».

— «За что?» — не поняла я, отводя глаза от этого идиллического зрелища семейного счастья, наверняка полного для этих кобыл, даже несмотря на отсутствие постоянного партнера – «А, вы про спор… Это я виновата. Начала вас учить, говорить всякие глупости… Простите, не хотела. Просто вырвалось».

— «Нет, это мы виноваты».

— «Да, не нужно было так на вас давить. Все-таки жеребенок – это чудесно, и неважно, единорог он, земнопони или пегас. Простите, мы заметили, как вы перечитывали письмо, и расстроились… Это от них? С ними все хорошо?».

— «Да» — просипела я перехваченным горлом, ощущая, как в глазах опять становится горячо – «Им… Им уже два года, с небольшим. И они скучают без мамы. Два, ssuka, года, из которых я провела с ними один, да и тот не полностью…».

— «Значит, вы должны непременно повидаться с ними» — совершенно серьезно заявила одна из собеседниц, удостоившись одобрительных кивков остальных – «Это будет просто чудесно, ведь они уже должны понимать, что мама не всегда сможет быть с ними, поэтому мы уверены, что они вас очень-очень ждут. Ведь правда?».

— «Да. Наверное» — шмыгая носом, кивнула я, глядя сквозь мокрые ресницы на чужих жеребят и представляя на их месте своих, вот так же лежащих рядом со мной – «Я не могу отменить эти разъезды – не из-за денег или еще чего-нибудь, хотя мы и вправду небогаты. Просто… Просто если я не буду этого делать, то… В общем, я хочу, чтобы все дети, все жеребята могли прижаться вот так к своей маме. Иметь свой дом или хотя бы… Нет, именно свой дом. То место, которому будет принадлежать их душа. Где их будут ждать, несмотря ни на что. И ради этого я сдохну, но буду идти вперед, делая то, что нужно».

— «Вы… Вы очень самоотверженная пегаска. Даже несмотря на то, что из наземных» — переглянувшись, признались мои попутчицы. Идущий по вагону начальник поезда приветливо кивал всем головой, и одну за другой гасил все керосинки, надежно упрятанные в изолированные колбы из закаленного стекла. В вагоне стемнело, и лишь из-за леса и гор на нас глядела нарождающаяся луна, заботливо заглядывавшая в каждое окошко. Повернувшись, я постаралась успокоиться и не тревожить разноцветных жителей доброй страны шмыгавшим носом. В конце концов, все хотят спать.

— «Пссс! Скажите, а как вас зовут?».

— «Скраппи… Скраппи Беррислоп».

— «Ага! Я же говорила, что это не она!».

— «А по-моему, не так!».

«Интересно и зачем это им? Что изменится от того, что я назову им свое имя?».

— «Это мое домашнее имя» — повернувшись, я увидела, что все уже спят. В моем признании не было никакой нужды, но пересилив себя, я тихо произнесла в темноту спящего вагона – «Мое настоящее имя – Скраппи Раг».

* * *

Кантерлот встретил нас дружелюбнее, чем я рассчитывала.

На встречу собралась едва ли не целая кентурия половинного состава, во главе с моим милейшим примипилом. Едва не пританцовывая от нетерпения, Хай доложился мне, соблюдая устав, после чего – отправился прямо в казармы, едва ли не толкая меня в воздухе, словно обретший способность летать паровоз, своим пыхтением заставляя меня лететь все быстрее и быстрее. Наконец, не выдержав, я сердито всхрапнула и как можно незаметнее наподдала ему копытом задней ноги по поджарому брюху – ойкнув, мой заместитель опомнился и покорно навернул вслед за мной два лишних круга над казармами, позволяя оценить мне с высоты голубиного полета происходившее на плацу и тренировочных площадках. Что ж, Хай и впрямь был не Нэтл и не собирался стелиться под каких-то там новичков – за прошедшие несколько лет мой названный брат подтянулся, повзрослел и я бы даже сказала, заматерел, превратившись из молодого жеребчика, вместе со мной прилетевшего на Утес Претендентов, в поджарого жеребца с серьезным взглядом, лишь в самой глубине которого я видела искру извечного беспокойства.

«ВОЙНА СТАРИТ БЫСТРО».

«Ты прав. На войне быстро стареют».

«Не видела ты войны, детка».

«Вот! Слышишь?!».

«НЕТ. КАКИЕ-ТО МЫСЛИ?».

«Нет, но… Ладно, забудь».

«Я СЛЕЖУ ЗА ТОБОЙ».

— «Ага. «Мои глаза – в твоем окне!», как любил говаривать один… Ладно. Не важно» — буркнула я, опускаясь возле двери. Еще раз обняв и похлопав по спинам встречавших меня знакомых и друзей, все как один старавшихся обнять меня посильнее, я убедила их, что совершенно не размякла там, в Мейнхеттене, и еще способна сдавить любого из них так, что стальные полосы их сегментарных доспехов тихо стонали и жаловались на медвежьи объятья не слишком крупной пегаски – «Ладно, Хай, что случилось?».

— «Мне кажется, тебе стоит увидеть самой. И высказать свое мнение уже после, так сказать, осмотра».

— «Ниииипоняла…» — протянула я, останавливаясь возле знамени Легиона. Стоявший на посту номер один легионер привычно бухнул копытом в грудь, после чего вновь принялся изображать из себя неподвижную статую – «Ты ж меня едва ли не силком сюда приволок! Пыхтел мне в загривок всю дорогу, словно змей, а теперь тормозишь? Или ты так хочешь признаться, что закурил?».

— «Ээээ… А почему закурил?» — опешил бежевый пегас, вместе со мной подходя к моему кабинету – «Нет, я не курю, и не собираюсь пускать ртом этот дым, как делают некоторые пони».

— «Закуришь тут, когда знамя полка сперли, как говорил один политрук» — пробурчала я, входя в кабинет. Дверь закрылась за моей спиной, и…

— «Ааааааааа! Выпустите! Выпустите!!!».

— «Скраппи! Что с тобой?!» — опешив при виде моей колотящейся в дверь тушки, Черри вскочила со своего места и бросилась ко мне – «Что случилось?!».

— «Ты… Ты так на меня посмотрела…» — изо всех сил изображая испуг, я вжалась в дрогнувшую под чьим-то плечом дверь и с умоляющим видом сложила копыта на груди – «Черри, я все объясню! Это не то, что ты подумала!».

— «Я ничего не понимаю! Скраппи!».

— «Да-да!» — как можно искреннее, с надрывом, заявила я, выпучив глаза и колотя себя в грудь – «Вот оргазмами принцессы клянусь – ни в одном баре не побывала! Ну, один-единственный раз, но я не пила, честно-честно! А все эти счета и доклады – просто враки! Честно! Только пожалуйста, не делай со мной ничего… Эммм… Противоестественного».

В кабинете воцарилась напряженная тишина.

— «Это ты сейчас так пошутила?» — недобро сощурив глаза, поперла на меня белая пегаска. Извечная туника, прикрывавшая ее покалеченные крылья, недобро встопорщилась на спине, натягиваясь вслед за попытавшимися распахнуться неработающими конечностями – «Шутки шутишь, значит?».

— «Ааааааа! Памагиииитееее!».

— «Хватит орать!».

— «Хорошо. Больше не ору» — покладисто согласилась я, чувствуя, что шутка себя исчерпала. Приоткрыв дверь, я впустила в кабинет голову донельзя взволнованного Хая, после чего, с чувством ее захлопнула, усмехнувшись при звуках грохота, с которым примипил впечатался в стену напротив – «Итак, что тут у вас происходит?».

— «Вот теперь ты вошла как обычно» — напряженно усмехнулась та, прислушиваясь к доносящимся из коридора звукам — «Все в порядке. Я же тебе писала».

— «Агась. Ты писала, я – читала…» — пройдясь по кабинету, я внимательно оглядела все вокруг, и не найдя, к чему прицепиться, вновь внимательно уставилась на подругу, стоявшую возле двери – «В общем, все хорошо?».

— «Да-да. Все просто отлично. А почему ты на меня так смотришь?».

— «Везде отлично?» — просьба об отгулах, ранний уход со службы, широкие туники и попона, несмотря на летнюю жару… Мои подозрения начали оформляться в довольно интересное предположение – «А может, не везде? Может, где-нибудь все не так хорошо только потому, что там все просто замечательно?».

— «Скраппи, это ты так опять шутишь, правда?» — нервно захихикала белая кобылка, отступая в угол комнаты, куда ее загоняла моя приближавшаяся тушка – «Я же писала тебе в отчетах, что все нормально! Мы уже подготовили помещения в подвале третьего корпуса, и уже начали его…».

— «Черри».

— «Д-да?».

— «Я вижу твои бока даже из-за щек!».

— «Ой…» — разом осела на пол кобылка – «Скраппи, это не то, что ты подумала! Точнее, то, но не… Хай! Это он тебе рассказал?! Ну все, конец ему!».

— «Остынь!» — посоветовала я, хватая пробегавшую мимо пегаску, и уселась на свой порядком потертый половичок, прижимая ее спиной к своему животу – «Он тщательно конспирировался. А вообще, я удивлена – ты же сама так красиво меня разоблачила пару лет назад, рассказала про запах и про другие забавные признаки, а теперь сама удивляешься, что остальные знают о тебе то, что ты пытаешься скрыть? В попоне-то не жарко?».

— «Не-а. Спину ломит по утрам. И вечером тоже» — прижавшись затылком к моей шее, прошептала Дроп. Или она теперь Винд? Хммм, неудобно как-то получается. Нужно будет узнать, но поделикатнее как-нибудь.

— «Что же теперь будет?».

— «Ууууу…».

— «Скраппи, ты меня пугаешь!».

— «Оооо, что теперь будет…».

— «Эй! Это не честно!» — начала вырываться Черри, сбрасывая со своего округлившегося животика мои копыта, осторожно поглаживающие ее округлившиеся бока – «Ты что, не знаешь, что мне теперь нельзя волноваться?».

— «О да! Ох и знаю!» — продолжила я самым коварным образом, шурша белой шерстью подруги — «А теперь – узнаешь и ты. О, принцессы, вы справедливы! Сегодня же пойду и поставлю вам свечку, или как там еще благодарят вас верующие! Есть правда в этой жизни!».

— «Ты опять богохульствуешь?!».

— «Что?» — отвлекаясь от составления изощреннейших планов мести за все, что мне пришлось перенести за год с лишним мучений, я повернула голову и внимательно уставилась в глаз подруги – «О чем это ты?».

— «Я не знаю, как принцессы позволяют тебе говорить о себе такие слова, но я не потерплю, чтобы при мне поносили гордое имя наших повелительниц, понятно?» — принялась сердито выговаривать мне Черри, вновь превратившись в колючего, неуступчивого казначея-сигнифера – «В конце концов, соберем sobraknidje, как называет его этот декан с востока, обсудим твое поведение, и…».

— «И что же?».

— «И тебе самой вставим эту свечку, вот что!».

От хохота я не могла разогнуться еще несколько долгих минут.

— «Можно?» — робко поинтересовался Хай, заглядывая в кабинет. Похоже, он быстро вспомнил о том, что мой кабинет был самым опасным местом в наших казармах, и на его взлохмаченном челе уже красовался положенный по званию шлем. Что ж, если вспомнить о том, сколько тут всего произошло, то он был явно недалеко от истины – «Эммм… Все хорошо?».

— «Ага. Все просто замечательно» — подтвердила я, отбивая несильную дробь на округлых боках подруги. Сердито заворчав, та рванулась было к своему избраннику, но ощутив на своей груди мою ногу утихомирилась – «Поздравляю вас, ребята. Рада за вас, честно. Так что, милая, никаких посиделок допоздна, а также ночевок в наших комнатках-клоповниках – с этого дня уходишь рано, во время службы – неограниченное число перерывов, а питание можно разнообразить, если сумеем втолковать это поварам. Хотя зная, кто именно готовит нам еду…».

— «Да, я не хотела бы получить несварение, когда один из штрафников опять засунет в котел свои грязные копыта» — поддерживая шутку, неловко засмеялась подруга – «Ээээ… Что? Виновник был наказан!».

— «Про-вес-ти са-ни-тар-ну-ю про-вер-ку…» — обернувшись к столу, я быстро накарябала на бумажке записочку-склерозник. Вот из таких вот мелочей потом и складывается пренебрежительное отношение к службе, чего я не намерена была допускать. Устав регламентирует все, но все же упираться в него лбом, как баран, не стоило, и умение четко определять для себя главное в текущей ситуации я считала жизненно необходимым для каждого офицера, с которым мне приходилось служить. Поэтому небольшой рейд в одну из жизненно важных сфер деятельности Легиона я посчитала явно нелишним, особенно – в сфере таких интересных вещей, о которых я узнала как-то очень походя. С другой стороны, ведь я же добивалась самостоятельности от наших офицеров? Вот и посмотрим, как им она удалась…

— «Я лично за этим проследил» — кивнул Хай, решив поддержать свою «наложницу». Наложница ответила сердитым взглядом исподлобья, советовавшим не подмазываться в ожидании неминуемой трепки.

— «Значит, я могу быть совершенна спокойна, когда в следующий раз усядусь с Черри за общий стол» — нейтральным тоном констатировала я, старательно не замечая отвернувшегося к столу подруги примипила, карябающего что-то на маленьком листочке – «Но это все шуточки, а вот чем нам стоило бы заняться – так это распаковкой тех ящиков, которые мы с Квикки тащили из Мейнхеттена. Черри, ты теперь на сносях, поэтому пожалуйста, займись тут бумагами, которые я тебе пришлю – каждый из наших подчиненных должен подписать этот документ, а перед этим – внимательно его прочитать. Объясни им, что это не шутка, а описанные в ней кары специально не оговариваются, чтобы Легат, в случае нарушения кем-либо режима секретности, могла бы развернуться во всю широту своей души. Кто не поверит – может поинтересоваться у мейнхеттенских ребят».

— «Хорошо. Я составлю график знако… Эй! Ты что же, не хочешь, чтобы я узнала, что именно вы там привезли?!».

— «Ты уже один раз попробовала» — я недовольно покосилась на возмущенную подругу – «Думаешь, что нам нужен еще один скандал? Да, я дура, и да – я собрана из запчастей. Бесчувственный голем и вообще, еще та ssuka, если верить нашей прессе, но я не хочу причинять тебе боль, Черри. Но я сделаю то, что должна, иначе… Что ж, прогресс не стоит на месте, но я не собираюсь ждать, пока пони сами придут к идее того, что всяких летучих гадов можно сбивать еще на подлете, издалека. И уж точно не буду ждать, пока разного рода пернатая сволочь додумается до того, что обижать пони чревато резким ухудшением самочувствия. Фатальным, можно сказать. Но я сама потащу это бремя».

— «А, так значит, мы уже не подруги, правда?».

— «Именно потому, что мы подруги, я и не хочу вмешивать в это тебя» — улыбнувшись, я подула в недовольно задергавшееся белое ухо – «Давай сначала я сама, своим приказом введу самострелы в программу тренировок, а уж потом о них «узнаешь» ты, ладно? Тогда ни одна сволочь не скажет, что ты была в этом замешана».

— «А Госпожа?».

— «Она знает. Обе принцессы в курсе».

— «Тогда о каком бремени или наказании может идти речь?» — удивился Хай, в очередной раз подтверждая постулат о том, что мозг жеребцов размером не превышает желудок котенка и способен переварить примерно столько же информации за раз – «Если принцессы посчитали это приемлемым – наша задача воплотить их желания в жизнь, пусть даже и в тайне от других пони».

— «Что ж, в этом что-то есть…» — я задумалась, мысленно проходясь по оставшимся в Кантерлоте легионерам. Тысяча пони, часть из которых уже сегодня вернется в казармы и обязательно намекнет остальным про странные штуки, которые им пришлось испытывать – о какой секретности может идти речь? – «Слушай, Хай, а не мог бы ты произнести речь для каждой кентурии?».

— «О чем же?».

— «Вот именно о том, что ты сейчас сказал. Мол, принцессы на нас надеются, не посрамим, мертвые sramu ne imut, и прочее. В конце концов, мы исполняли волю принцесс в Камелу, на севере Эквестрии – имеем мы право гордиться этим или нет, дискорд раздери?!».

— «А, ты имеешь в виду, что нам нужны традиции?» — догадался пегас, принимаясь, как я, возбужденно выхаживать по кабинету. Я бы и сама уже бегала от стены к стене, как делала не раз в процессе размышлений, но увы, в этот момент меня придавила к стене чья-то сердито сопевшая тушка – «Я давно хотел об этом с тобой поговорить, но ты вечно куда-то улетала или уезжала. Так значит, речь? Ладно, я скажу им… Хмммм… Нет, это нужно записать!».

— «Вот и развлекайся» — подытожила я, вновь принимаясь поглаживать живот Черри – «Эй, кто там у нас, а? Кстати, подруга, с тебя сидр».

— «Правда? А за что это?» — повернув голову, недобро прищурилась та – «И не думай, что разговор окончен, понятно? Я уже не маленькая и все прекрасно понимаю! Помнишь, как я клялась тебе в верности?».

— «Черри, это было совсем не…».

— «А, так ты подозреваешь меня в неискренности, да?».

— «Нет. Я тебя ни в чем не подозреваю» — беспомощно проговорила я, видя слезы, туманившие красивые вишневые глаза подруги. Да, разговор с беременной и впрямь как хождение по минному полю – «Я просто хочу сделать твою жизнь чуть проще, без пугающих тебя принцесс и глупых кобыл, единственный талант которых состоит в причинении ущерба окружающему их миру».

— «А я хочу заботиться о тебе, как обещала!».

— «Что ж, хорошо. Да будет так» — опустив голову, я прижалась лбом к затылку подруги, вдыхая ее теплый, какой-то домашний аромат. Вот уж и впрямь, кого я хотела обмануть своим маскарадом, когда запах выдает нас с головой? Похоже, мозг беременных действительно перемещается из головы куда-то в матку…

— «Значит, я могу сходить в подвал?».

— «Можешь».

— «Правда?».

— «Бумажку для начала подпиши!» — сварливо буркнула я, ткнув копытом в основательно помятую седельную сумку, все еще болтавшуюся на боку моего примипила – «А взамен… Взамен, моя юная мамочка, на твою хрупкую спину, уже отягощенную заметным животом, возляжет дополнительная обязанность… Я сказала «обязанность», а не то, что тут некоторые подумали, Хай! Так вот, я хочу, чтобы ты предоставила мне список наших кобыл, находящихся в том же положении, что и ты. Имена, возраст, где проживает, есть ли родня или другие дети… В общем, не мне тебя учить».

— «А зачем?» — забеспокоился «летающий орган воспроизводства», как называли между собой жеребцов оголтелые шаловливки, с одной из которых я познакомилась полтора года назад, во время одного из приемов в честь садоводов-любителей. Или это были флористы… Память не удержала этой подробности, но ссору двух кобыл по поводу традиционного и нетрадиционного размножения я до сих пор вспоминала с грустной улыбкой.

— «Для того, чтобы даже случайно не бросить их в какую-нибудь овощерубку, ясно? И вообще, Хай – ты же должен был речь сочинять?».

— «Одной речью тут не обойдешься» — поведя плечами, жеребец стянул с головы шлем, блестящий влажным от пота подшлемником, и присел возле стола своей подруги – «Кажется, увлекшись составлением устава, мы совершенно забыли про такую важную вещь, как агитация и традиции, а ведь это очень важная часть службы любого отряда и даже войска. Думаю, стоит сказать об этом кентуриону Желли».

— «Или повесить эту задачу на примипила» — хрюкнула я, вновь зарываясь носом в гриву Черри, внимательно читающей подсунутый мной документ – «Нет, агитацию на фрументария мы вешать не будем. Его будут опасаться, быть может – даже бояться, а верить тому, что говорит неприятный, пугающий тебя пони вряд ли получится даже у самых наивных. Так что хорошая в начале своем идея быстро превратится в нечто раздражающее, словно неприятное жужжание мухи или комара над ухом. Так что не ленись, дружище — в конце концов, не каждый же день тебе предлагают стать духовным лидером целой секты пони. Многочисленной и вооруженной до зубов».

— «Да уж, приятная перспективка, нечего сказать…» — передернулся под своим доспехом пегас – «А точно нет никого, кто смог бы…».

— «Ты – победитель. Ты прошел парадом через Кантерлот, принимая заслуженные почести. И ты был командующим в том походе, который местные вдруг обозвали войной. Так что давай уже, начинай оправдывать высокое звание полководца, ладно? Не все же вам перекладывать на хрупкую спину маленькой пятнистой кобылки! А ты, моя дорогая…».

— «Я закончила. Где расписаться?».

— «Вот тут. И на обратной стороне – тоже. Готово? Не передумаешь?».

— «Посмотрим еще, кто из нас передумает!».

— «Что ж, тогда пойдем, а Хай, как только допишет свое воззвание, сразу же к нам присоединиться. Кстати, Черри…».

— «Да, Скраппи?» — несмотря на всю браваду, я вдруг заметила, как нервно подрагивают копыта подруги.

— «Помнишь мою просьбу? Вы уже повесили в подвалах те самые цепи, о которых так много толковали в газетах? А то вдруг мне придется пригласить туда кого-нибудь на экскурсию – и что я им покажу? Вместо камеры пыток – столярную мастерскую? Неудобно же будет перед народом!».

* * *

— «Ну, здравствуй, мой городок».

Я произнесла эти слова не громко, хотя таиться, в общем-то, было не от кого. Раннее летнее утро было еще пронизано ночной прохладой, и на старенькой станции нас встречал один лишь позевывавший станционный смотритель, замерший возле стрелки с поднятым желтым флажком. Повинуясь его сигналу, поезд притормозил и шипя, покатился по старым рельсам, черневшим среди травы, пробивавшейся между шпалами – уложенные прямо в землю, без гравийной подушки, воспоминания о которой сохранились у меня после посещения Сталлионграда, они посерели и выцвели, лишенные какой-либо пропитки. Что ж, железнодорожный транспорт в этом мире лишь проходил свое становление и если в его колыбели, на востоке страны, все делалось так, как задумывали его создатели, то в остальных местах, где создание железнодорожных веток было отдано на откуп крупным и мелким компаниям, дело часто заканчивалось брошенными на землю шпалами и чугунными рельсами, черневшими, словно уснувшие на солнце ужи. Интересно, а какая компания владеет этим направлением?

— «Понивилль! Стоянка пять минут!» — громко и отчетливо оповестил пассажиров проходящий мимо меня кондуктор. Или это был контролер? А может, начальник поезда? У служащих железных дорог был настолько важный и сосредоточенный вид, что я в их присутствии нередко терялась, даже не представляя, как обратиться к столь занятому пони. Ответом ему было сопение – солнце стремительно красило крыши и стены городка, но внизу, среди его просторных улочек, еще царил предутренний полумрак. Пассажиры спали, и лишь я одна отправилась в город, подхватив свои сумки, которые я поленилась нацепить на спину и тащила за ремешки, в зубах. Кивнув двум земнопони, споро забрасывавшим в ящики, расположенные по бокам паровоза, блестящий и хрусткий уголь, сваленный в кучу недалеко от платформы, я побрела в сторону дома, с интересом оглядев новый двухэтажный домик начальника станции, почему-то выкрашенный в зеленовато-серый цвет. Что ж, сразу видно пришлого пони…

«Пришлый. Как легко это слово всплыло в памяти, скользнув на язык…» — подумала я, углубляясь в ставший родным городок. Проплывавшие мимо дома были правильными – бежевая краска стен, мореное дерево наружного каркаса, свежая солома на крышах – весь их вид дышал спокойствием и теплом, отчего вдруг хотелось улыбаться, а очень часто – даже остаться и жить, как сделали некоторые пони, переехавшие к нам из других мест. Городских среди них было немного – в основном, это были пожилые, но еще не старые пони, уставшие от шума и суеты каменных муравейников, в которых их никто не держал и ничто уже не держало. Среди таких была даже пара отставных гвардейских кобыл, как я слышала, частенько заглядывавших на огонек к моим старикам – даже представить было страшно, что они там могли им про меня наговорить.

«А все-таки, это мой городок. Пусть он подрос, обзавелся новыми домами, но все же, он мой. Кстати, забавно, что пони не боятся селиться далеко друг от друга, и граница городков и поселков может пролегать по самым крайним домам, скрывающимся где-нибудь за рощицей или холмом. Вот еще один признак этого мира – спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, подчинение законам и вера в то, что их не нарушит ни принцесса, ни пришлый коммерсант, решивший вдруг выгнать тебя с твоей же земли. Мейнхеттен — исключение из общего правила, так пусть им и остается. А вот остальной ми — за него точно стоит побороться!».

Домик наш я углядела издалека – лишь обогнув безмолвную ратушу. Хотя теперь его вряд ли можно было назвать этим уменьшительно-ласкательным эпитетом, словно обиталища большинства одиночек, состоящие из поставленных друг на друга коробочек-комнат – разросшийся за время моего отсутствия, он угрожающе выставил в воздух нагие стропила третьего этажа, дожидаясь теплого летнего дня и готовясь обрасти новой, соломенной крышей. Что ж, похоже, Дед без меня не сидел без дела – а интересно, для чего это новые помещения, да еще и под самой крышей?

— «Для внуков, естественно!» — хмыкнул старик. Наобнимавшись, наохавшись и даже всплакнув за компанию с Бабулей, я забросила на второй этаж свои сумки, даже не удосужившись подняться и поглядеть, куда они укатились, оглашая гулким грохотом темный коридор, и потопала мыться, благо, предупрежденные моим письмом, родственники уже ждали свою непоседливую пятнистую кобылку.

— «Ну, или для правнуков – это смотря как поглядеть. Но эт все неважно! Ты вот лучше скажи – как тебе моя придумка? А?».

— «Просто здорово! Я всегда хотела иметь такую вот комнатку, с наклонными стенами и окошком под крышей!».

— «Для правнуков!» — с грозным весельем, наставительно поднял копыто в воздух белый земнопони, потрясая узловатой ногой – «Ишь ты, комнатку ей! А кто стариков бросил на год? Кто дома появляется на несколько дней, а потом исчезает?».

— «Ну вот, заворчал, как несмазанный ворот!» — вступилась за меня Бабуля, глядя, как я уминаю домашние пироги, подбираясь к самому вкусному – десерту. Теплые вафли с кленовым сиропом и растекающимся ломтиком сливочного масла так и манили меня зарыться с головой в их тарелку, но путь мой к ним был извилист и долог, под внимательным взглядом Бабули пролегая между первым, вторым и третьим, не считая компот, заботливо приготовленным старыми копытами – «Дай ребенку поесть спокойно. После попеняешь… Хотя куда тебе! Не утерпишь же, сразу поскачешь, стройку свою показать!».

— «А и покажу!» — выпятил грудь отставной сотник, быстро пряча под столом какую-то склянку, которую он опрокинул в чашку в то время, когда его супруга была отвлечена, пододвигая ко мне вожделенный десерт. Сделав из своего широкого, со здоровенной ручкой, бокала могучий глоток, он подмигнул мне заблестевшим глазом – «Доедай, внучка, и пойдем смотреть мою работу».

— «Да пусть хоть с дороги-то отдохнет!».

— «Х-ха! Неча ей тут сидеть и слушать, как старика-гвардейца старуха обижает!» — вспетушился Дед, со скрипом поднимаясь из-за стола – «Мы с ней еще даж «приветственной» не глотнули, как полагается!».

— «Ну, я тебе сейчас!» — грозно подняла полотенце пожилая пони, сердито глядя на мужа. Что бы там ни было в этой его баночке, я поняла, что я хочу такого же и побольше! Что ж, теперь я знала, чью комнату я навещу этой ночью в поисках живительной влаги – «Ишь, чего удумал! Я за тобой слежу, и если найду еще хотя бы один бочонок или бутылку…».

— «Бочонок? Серьезно?» — прошептала я, идя вслед за Дедом на второй этаж. Угроза повисла в воздухе, заставив старого земнопони покорно вздохнуть, и поджав хвост, выметаться из-за стола – «Хороший сидр, хотя бы, или снова это твое вино?».

— «Лучше. Клювадос!».

— «Ась?» — я даже остановилась, запнувшись о неразличимую в темноте ступеньку. Нет, пожалуй, тут стоило бы сделать какое-нибудь окошко, а то так и разбиться недалеко – «Что, прости?».

— «Тсссс! Не так громко!» — заговорщицки прошептал старик, вытягивая шею и прислушиваясь к доносящемуся снизу ворчанию жены – «Клювадос, говорю! Эти грифоны, когда у них год назад неурожай винограда случился, стали в Эквестрии яблочный сидр покупать. Ну, эт и не удивительно же – столько пернатых кошек погибло… Кому его собирать?».

— «Погибло?» — пройдя по темному коридору, мы миновали двери, ведущие в наши комнаты, и очутились возле проема в потолке, заставленного строительными лесами. Дед гораздо ловчее, чем я, вскарабкался по наклонным доскам и оказался на третьем этаже, бывшим когда-то нашим потолком. Теперь, обновленные лаги и уже возведенный скелет из досок и бревен, на котором должна была держаться поднявшаяся крыша, сияли в утреннем свете нетронутой бледностью дерева, к которому не прикасалась еще кисточка маляра – «У них там что, большая резня была? До Мейнхеттена слухи не доходили…».

— «Да нет, не резня» — пошарив в нагрудном кармане, Дед вытащил из него свою трубку, но бросив взгляд на горы опилок, незажженной засунул ее в рот – «Ничего такого, что ты им устроила однажды, внучка. Раненных много — у них же гражданская война идет, почитай, уже несколько лет. Пять, если не ошибаюсь. Города разрушаются, переходя от одних к другим, от мятежников к королевским войскам, население редеет, и кому же какое дело до винограда, когда нужно кормить собственных детей? Кто побежал, кто остался, а кто… Ну, об этом даже и говорить не хочу. Есть среди этих хищников такие твари, что как вспомнишь, так плюнешь. В общем, туго у них там сейчас, очень туго, а единственное, чем они еще торговали, кроме железа, было вино».

— «Ага. Ну и всякие там повара, и прочие знатоки грифоньих обычаев».

— «Ага. Любят эти знатные пони привечать всяких там фехтовальщиков да гувернеров!» — сердито фыркнул старик, присаживаясь на самую большую опилочную кучу – «Но не о них сейчас разговор. Так вот, у них там кто-то из умников придумал наш сидр брать. То ли покупать, то ли еще как добывать, но в общем, они из него научились делать напиток, поистине достойный богинь!».

— «Да нууууу…».

— «Не скули, пока не попробовала!» — шикнул на меня Дед, зачем-то зыркая в сторону дыры, через которую мы попали на крышу – «Хотя знаешь, и не нужно тебе. Все ж молодая еще…».

— «Эй! Это шантаж?».

— «Да и детишки у тебя. Мамашкам такое пить…».

— «Это не честно!».

— «В общем…».

— «Значицо так, Дедуля?» — рассердившись, я плюхнулась рядом с ним, подняв в воздух кучу опилок – «Тогда никто в этом доме пить не будет! БА, ТЫ ГДЕЕЕЕ?».

— «А? Это что ж, шантаж?» — в свою очередь завелся старый вояка, сердито глядя на меня своими выцветшими от времени глазами – «Ты чего это удумала – старшего по званию, да начальству заложить?!».

— «Я? Это ты подсказал мне идею. Мы ж за трезвость, верно? БАБУУУУЛЯ!».

— «Ну ладно, ладно!» — услышав донесшийся до нас скрип отворившейся входной двери, быстро зашептал Дед, зашарив копытами в опилках – «Только по маленькой… По вечерам! Ясно?».

— «Ага. А утром кто принимал? Я, что ли?».

— «Всего парочку капель! Для вкуса!».

— «Ну, вот и я – для вкуса».

— «Эх, ну ладно!» — на свет, из пространства между балками, надежно укрытого опилочной кучей, появился увесистый бочонок. На глазок в него бы вошло литров пять, не меньше – «Но что б никому! Ясно?».

— «А то ж!» — радостно закивала я, глядя, как Дед начал цедить отдающую яблоком и деревом жидкость, похожую на крепко заваренный чай, в свою бутылочку, издалека напоминавшую кисет для табака – «Мы ж с пониманием, когда и нас в долю берут! Так что теперь насчет начальства не беспокойся, чем тебе Легат с тремя тысячами оглоедов не прикрытие?».

— «Три?!».

— «Ага. Сама обалдела. Ну, давай, а? За встречу?».

— «Ох и быстро же ты выросла, проказница» — присев обратно на кучу, вновь скрывшую в своих недрах бочонок с заветной влагой, как-то грустно покачал головой Дед. Принюхавшись к протянутой склянке, я зажмурилась, и коротким глотком втянула в себя обжигающую, пахнущую яблоком и горьким деревом жидкость – «Скоро и детишки твои приедут – муж твой еще вчера написал, что… Аааа, проняло? Вот-вот, покашляй! Будешь знать, как учить деда жеребят строгать!».

— «Кхеее… Кха-кха-кха… Уби… Кха-кха! Убийца! Что… Кхе-кхе-кхе… Скока там, blya, градусов?!».

— «Как положено – пятьдесят оборотов! Такого простого не знает, а туда же — легааааааат! На вон, стружечкой закуси».

— «Фух, ты просто маньяк, Деда!» — переведя дух, я уставилась на ополовиненную склянку. Наивная дурочка, привыкшая к слабому алкоголю этого мира, я нарвалась на настоящий самогон и теперь лихорадочно посасывала смолистую стружку, испачкавшую клейкой смолой мой мгновенно онемевший рот.

— «Фууух! Ну что, еще по одной?».

— «Так бочонок-то в опилках!».

— «А мы раскопаем».

Эх, хорошо идет клювадос теплым летним деньком, да под хороший разговор.

— «…Ну вот в кого ты такая пустоголовая, прости меня богиня, а? Как они, по-твоему, через горы-то перелетят? Там так просто не полетаешь, и выше небесного потолка не подпрыгнешь! Потому-то и будут они искать в них проходы, чтобы в Эквестрию-то пролезть. А на самых крупных перевалах – наши крепости уже давнехонько стоят».

— «Да ну тебя! Вот мы в Обители…».

— «О, богини, за что караете столь пустоголовой дочерью?! Да там все так устроено, что б вы туда сами добирались! И течения эти воздушные, и проходы со стороны древних лесов – я ж своими копытами ее всю исходил! Аль ты думаешь, что вы, молодые, все из себя красивые, пробились бы туда, коль хозяйка ее б того не возжелала? Да и тогда тебя до Понивилля попутный ветер домчал, через низенькие горы. Без него не удалось бы тебе наш фургон сюда дотащить».

— «Ну, тогда за то, что мне удалось! Вздрогнули?».

— «Ох, егоза… Уххх, хорошо!».

— «Ага. Пджди, тут где-то был… Бченак…».

— «Эй, дочка! Внучка! Ну вот, не умеет ничего нынешняя млдежь! А ведь эта еще и самая лучшая! А и вправду, хде там мой бочонок?».

Закончилась эта встреча там же, где и началась – в куче опилок. Проснулась я от того, что морщилась и зажимала себе уши, безжалостно насилуемые звуками огромной пилы, вгрызавшейся в какое-то дерево, причем – прямо у меня под головой. Застонав, мне все же удалось приоткрыть слипавшиеся глаза, и с непониманием уставиться на груду деревянных обрезков, с которой в обнимку, как оказалось, я все это время и почивала. Скосив глаза и постаравшись при этом не вывернуться наизнанку, я потянулась копытом в сторону собственной макушки, но не удержалась, и сползла в зашуршавшие опилки, сопровождаемая гулким звуком распиливаемого бревна.

— «Угххххх… Водыыыыы…».

— «Ну вот, я ж говорила!» — раздался надо мной сердитый голос Бабули – «Говорила, что разбудишь!».

— «Нич-че! У них побудка знаешь какая? Мертвого подымет!» — прищурившись, словно китайский пчеловод, я разглядела обливавшегося потом деда. Свирепо закусив потушенную трубку, он и в самом деле споро распиливал сразу несколько досок, поливая меня дождем ароматных сосновых опилок – «Давно пора вставать, а она все еще храпит тут, словно бурундук какой!».

— «А нечего было тут устраивать!» — сварливо откликнулась Бабуля, не обращая ровно никакого внимания на мою страдальчески скривившуюся мордочку – «Устроили тут позорище на весь городок! Какой пример подаете пегасам? Ну смотри, негодница, донесут они твоему муженьку, нашепчут в уши всякого, а ты и сказать поперек ничего и не сможешь!».

— «Ухххх… Ба, мне счаз плохо станет!».

— «Не стало бы, если бы посидела со мной после завтрака часок!» — не собиралась щадить мою больную голову та – «Или по Понивиллю бы прошлась, подруг да знакомых проведала, или возле ратуши интересное что-нибудь рассказала! Но нет, нужно было с этим оболтусом сюда забраться и налакаться до беспамятства!».

— «Но мы же за встречу!».

— «Тогда жду тебя внизу!».

— «Эммм?» — я недоуменно поглядела на старика, старательно пытаясь не упасть и не заснуть на этом же месте. Тот лишь упрямо поджал рот и усмехнулся, впрочем с некоторым сожалением поглядев на перевернутый бочонок, сиротливо истекший последними каплями своего содержимого в дальнем углу бывшего чердака – «Что, и его тоже?!».

— «Никого моя старушка не пощадила» — покачал головой старый гвардеец, вновь принимаясь рычать своей длинной пилой – «Так что давай, беги к ней поскорее. А потом возвращайся, да не по лестнице, а снаружи, с грузом. Нечего тебе порожняком-то летать. Уж если взялась помогать, так работай!».

— «Да? А когда это я подписалась на помощь?» — бубнила я, спускаясь по шатким досочкам в темноту второго этажа – «Ох, моя голова! Ничегошеньки не помню».

Помогать и вправду пришлось много и долго. Рассердившаяся Бабуля нескоро сменила гнев на милость и до самого вечера гоняла меня с поручениями по дому. Под ее копытоводством я вымыла и выскоблила весь второй этаж, проведя полдня с задранным к потолку крупом и упершись носом в пол, по которому елозила моя половая тряпка, выбила матрацы и перестелила все постели, вымыла окна и вытерла пыль – в общем, к вечеру дом сиял, словно новенькая золотая монетка, в то время как я попросту валилась с ног. Попытавшись помочь ей еще и в готовке, я была быстро удалена с кухни после того, как едва не устроила неуправляемую химическую реакцию, случайно опрокинув яблочный уксус на мешочек с каким-то белым порошком. Из кухни я вылетела в клочьях белой пены и впереди собственного визга, после чего, потирая зудящий круп, по которому прошлось бабулино полотенце, до самой темноты таскала на третий этаж доски и бревна, вновь приспособив для этого свою старую веревочную сбрую. За долгое время, проведенное в пыли, под кроватью гостевой комнаты, она порядком ссохлась, но все же мне с лихвой хватило четырех оставшихся веревок для того, чтобы перетаскать туда и выгрести оттуда почти все, что приготовил для строительства Дед. Так что не было ничего удивительного в том, что я прикорнула на том же диванчике, где прилегла отдохнуть, буквально на пару минут. Казалось бы, только раз моргнув, я открыла глаза уже поздней ночью, в полумраке большой гостиной – свет был погашен, лишь только над самым столом теплилась наша старая керосинка, перекочевавшая в дом из стоявшего рядом с ним фургона, в котором когда-то путешествовали старики. Живший с ними кот остался в Хуффингтоне – несмотря на все произошедшие со мной метаморфозы, животные по-прежнему в своем большинстве не переносили моего присутствия, стараясь убраться как можно быстрее и дальше от пугавшего их пятнистого существа. Как я могла убедиться, на хищников это влияло чуть меньше, и совсем не влияло на всяческих монстров всех видов и мастей, поэтому я очень быстро забыла об этой своей особенности, которой отличался когда-то Дух, запертый в теле молодой пегаски, всплывшей со дна лесной реки.

«Богини, как же давно это было!».

— «Простите. Кажется, я задремала».

— «Ничего. С непривычки-то всегда тяжеловато» — добродушно усмехнулась Бабуля, щелкая прилипавшими к ее копытам спицами. Я знала, что требовались года или фантастическая усидчивость для того, чтобы овладеть подобным уровнем копытокинеза и применять его так же легко, как человек, работающий пятью своими пальцами. Именно поэтому большинство пони могли похвастаться этим лишь на склоне своих дней – «Конечно, это тебе не глупыми железяками размахивать. Домашние хлопоты – они посложнее будут».

— «Наверное» — не став спорить, откликнулась я, поглядывая на Деда, уснувшего вместе с трубкой в своем любимом кресле – «Ты уж прости, что мы так… За встречу же!».

— «Не привыкай к этому!» — строго попросила меня Бабуля, откладывая свое вязание – «Это для тебя в новинку, а его я много лет отучала глушить в себе страх грифоньей отравой. Да-да, не удивляйся, в молодости Санни любил хорошенько постучаться в бутылку, особенно когда вернулся из этого Сталлионграда. Они там на местных бизонов ходили, лохматых и страшных – вот он и начал напиваться для того, чтобы уснуть. Бывало, полбутылки выдует, и спать ползет, а потом, ночью, все зубами скрипит да вскрикивает – в атаку, значит, ходит. Поэтому прошу тебя, моя милая, не делай так больше, хорошо?».

— «Ладно. Тем более, что эта дрянь все равно была не вкусной» — буркнула я, отводя глаза. Эх, хорошо на склоне лет рассуждать о том, что можно делать, а чего делать не стоит. Когда нервная система работает медленно и неторопливо, в такт постаревшему телу, легко уклоняться от соблазнов и учить других жить. Но я не ныла и не критиковала Бабулю, а просто понимала эту особенность мышления пожилых существ – осторожных и неторопливых, в отличие от вспыльчивых юнаков. Но и давать клятву я не собиралась, ведь, чего доброго, так можно и в монастырь пообещать уйти, в случае чего!

– «Ладно, я спать. Попробую выспаться перед приездом своих охламонов. Скоро они, кстати?».

— «Да вот, обещались ночным поездом приехать. Иди, я разбужу. Только вот деда нашего наверх переправлю. Дед, а дед! Вставай, горе ты мое! Спать пора!».

Нога за ногу, я поднялась на второй этаж, все еще пахнувший щелоком и мылом. Как оказалось, добавленное в воду вместе с древесной золой, оно отмывало старые доски не хуже патентованных моющих средств двуногих обитателей прошлого мира, и теперь, я могла насладиться несколькими часами спокойного сна, прежде чем по моему телу вновь примутся скакать проказливые детские копытца.

И этой мысли оказалось достаточно, чтобы перебить любой сон.

«Как они там жили без меня все это время? Не болели? А может, уже и забыли мамку, за эти полтора месяца?» — прикрыв глаза, я ворочалась с боку на бок. Сон не шел и мне оставалось лежать между двух простыней, словно мяско в пельмешке, и накручивать себя одной безответной мыслью за другой. Наконец, не выдержав издевательства над своими нервами, организм решительно подтолкнул меня к посещению одного уединенного места, расположенного на задворках нашего дома, входя в которое даже принцессы теряют толику божественного величия.

«Интересно, и почему во всех произведениях, за исключением, быть может, исторических романов, центральные персонажи оказываются в столь интересном месте только тогда, когда им нужно скрыться от злодеев, или наоборот, злодеев в этом месте замочить?» — размышляя, я оглядывала стены узкой и длинной будочки, в которой я расслаблялась вот уже целый десяток минут. Выкрашенные в неразличимый ночью бурый цвет доски, да короткий, продолговатый стульчак с забавной полочкой, на которую полагалось закидывать хвост – вот и все убранство столь необходимой в хозяйстве постройки, что окружало меня во время ночного похода по неотложным делам – «А ведь в этом месте, согласно статистике, мы проводим довольно существенную часть своей жизни! Пожалуй, завтра нужно будет выпросить у деда его накопытник и прибить сюда пару полочек, куда поставить несколько интересных книг. Оу, оу, и газеты! Обязательно газет положить, что б за слабительным не бегать, в случае чего. Да и листья лопуха не слишком-то подходят для конских задниц – попробуй только не той стороной перевернуть, и будешь полдня на заднице ездить, как мопс[8]! Жаль, что в этом мире бумага – все еще штука не из дешевых, и стоит два листа за бит. Наверное, древние изготовители бумажной продукции откусили бы от зависти собственные языки, узнай они, что за два листа красивой, мелованной бумаги будут платить целый золотой! Хорошо еще, что из-за особенностей рациона этих разноцветных лошадок вокруг полно соломы, которая может использоваться и таким вот образом. В еде ее не используют – в конце концов, когда вокруг полно другой еды, кому придет в голову жрать матрац?».

БУМЦ

— «Ась?» — подняв голову, я уставилась на крышу кабинки. Похоже, задумавшись, я и не заметила, как вновь задремала, и только глухой звук чего-то тяжелого, упавшего с дерева на крышу моего убежища, заставил меня вскинуться, заполошно крутя головой. Вокруг было темно – керосиновый фонарь потух, и меня окружала недружелюбная, колючая темнота, наполненная ароматами выгребной ямы, располагавшейся у меня в тылу. Стук повторился, а за ним – и странный шорох, донесшийся откуда-то от двери.

«Blyad! Они перекрыли выход!».

Все произошло мгновенно. Внезапно, что-то тяжелое бухнулось мне на спину, и в тот же миг мой круп ощутил всю остроту похожих на иглы когтей, безжалостно впившихся в мой хребет. Заорав от ужаса, я метнулась в одну сторону, затем в другую, и наконец, ударившись головой о дверь, принялась крутиться на месте, нелепо взбрыкивая задними ногами и вскрикивая каждый раз, когда попадала по стенам, полу и даже потолку. Трещали доски, сыпалась на голову труха – домик шатался и скрипел, но невидимый противник все так же крепко держался на моей спине, нещадно хлеща меня чем-то по заднице, словно ковбой, укрощающий норовистую лошадь. Наконец, полуослепшая от ужаса и боли, я вывалилась из разлетевшейся под моим ударом двери, и с разбегу хлопнулась на спину, для надежности, перекатившись несколько раз по земле. Когти терзавшего мою спину монстра разжались, и я наконец смогла избавиться от пугавшего меня ощущения, что их обладатель собирается вырвать из меня хребет со всеми его позвонками. Бросившись в сторону, я подхватила с земли отломавшуюся от туалетной кабины доску, и размахнувшись, изо всех сил приложила ей едва различимое в темноте чудовище, оглушенно копошившееся на пыльной земле возле покосившегося туалета, и с ненавистью таращившееся на меня здоровенными, круглыми глазами. Удар получился на удивление легко, и супостат, глухо курлыкнув, улетел обратно в туалет, отрикошетил от провисшей на оставшейся петле двери, и с треском исчез в темневших за кабинкой кустах, оставив меня ошарашенно таращиться ему вслед, с доской, зажатой под бабками передних копыт.

— «Это… Что… Такое… Было?!».

Ответа не последовало. Зато над моей головой распахнулось окно, и задрав голову, я встретилась глазами с Бабулей, подслеповато всматривавшейся в темноту, казалось, не рассеивавшуюся, а еще больше сгущавшуюся от света маленькой керосиновой лампы. Увидев меня, она только покачала головой, похоже не замечая разгромленного мной сортира, и со стуком закрыла окошко, задернув за собой ситцевые шторки. В другое время, я долго наслаждалась бы видом этого окна, столь уютно выглядевшего при свете старой керосинки, млея от осознания того, что это мой, мой собственный дом, но в тот момент меня больше беспокоил тот страшный монстр, что попытался выцарапать из меня весь спинной мозг. В конце концов, в туалет могли спуститься и мои родные, а покушения на их жизнь и здоровье я не собиралась прощать никому, будь то трижды монстр, убийца или жуткий дракон. Да и по весу, казалось, чудовище было совсем не тяжелым, а значит – легким, пускай и когтистым, и сильным, и…

«Ладно, хватит себя накручивать! Нужно узнать, что это было, и изничтожить вражину!» — подбадривая себя героическими мыслями, и вызывая в памяти мордочки детей, я сжала зубы, и мужественно полезла в кусты, трясясь совсем не от страха, но от лютой ненависти, заставлявшей мой хвост трусливо прятаться между ног, а зубы – выбивать героическую чечетку.

Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк.

Чему, кстати, немало способствовали щелчки арбалетного ворота, взводящего тугую тетиву.

— «Сдохни!» — взревела я, и не обращая ни малейшего внимания на то, что этот героический крик должен был звучать гораздо громче и решительнее, с отчаянным писком рванула сквозь кусты, лихим броском вперед и в сторону уходя с линии выстрела. Получилось, мягко говоря, не очень – должна признать, у героев боевиков это выходило гораздо лучше, но своего я добилась, и сгребла в охапку что-то мягкое, щипучее и снабженное множеством смертоносных когтей. Отбиваясь от крыльев, лупящих меня по морде и вскрикивая от уколов острейших когтей, впивавшихся мне в грудь, ноги и губы, я выгреблась из кустов, и рысцой поскакала в сторону дома, держа в зубах свою добычу. Уже по пути в гостиную я поняла, что моя жертва была мелковата для полноценного монстра, и лишь широкие крылья, за одно из которых держалась я, делали ее в темноте неотличимой от гораздо большего существа. Лупя вторым крылом по всему, что попадалось навстречу, этот комок ярости не проронил ни звука, и лишь брошенный на диван, вновь распахнул свои зеленовато-желтые глаза.

— «Что опять случилось?!» — сердито прошептала с лестницы Бабуля, кутаясь в свой неизменный платок – «Что за шум? Ты споткнулась, и упала прямиком в отхожее место?».

— «Нападение!» — сопя, откликнулась я, стирая с мордочки кровь и белесые перья, после чего ткнула копытом в глазастый комок – «Вот! Оно! Напало, когда я… Короче, в самый неподходящий момент!».

— «Оно? Напало?» — с возмутившей меня недоверчивостью, осведомилась бабка. Дернув за шнурок, они зажгла большую лампу под потолком, прикрытую забавным зеленым абажуром, и подойдя ко мне, внимательно оглядела сначала мою добычу, а затем, уже и меня, неодобрительно покачав головой при виде моей расцарапанной морды.

— «А ты уверена, что не наоборот?».

— «Эй! Это же я тут пострадавшая сторона!» — возмутилась было я, но быстро притихла, увидев извлеченный из шкафа «тревожный саквояж». Появившиеся из него склянки подтвердили мои худшие подозрения, но отступать было некуда, ведь позади меня был жуткий монстр, рассмотреть которого я так и не успела, попав в ловушку бабулиных копыт, с неожиданной силой принявших крутить мою голову то так, то эдак, попутно тыча в нее стеклянной лопаточкой, испачканной в желтовато-розовой жидкости с загадочным зеленоватым оттенком – «Ауч! Ай! Ай-ай-ай!».

— «ИИИИиииха-ха-ха-ха-ха!».

— «Blya, что это было?!» — от громкого писка, закончившегося наглым, издевательским хохотом, я едва не опрокинула на себя стол со всем, что на нем находилось. Моя шкура буквально пошла волнами, прокатившимися по спине, однако все мои попытки развернуться и грудью встретить неизвестную угрозу были пресечены Бабулей, крепко державшей мою голову – «Эй! Ба! Оно фя… Оно фяс фопьетфя мне ф глотку! Бееее! Ну и гадость!».

— «Скажешь мне это еще раз, когда у тебя разнесет все губёшки!» — покровительственно усмехнулась старая земнопони, старательно смазывая флуоресцирующей гадостью мои губы и нос – «И ты сидишь к ней спиной. Как она может тебе в горло-то вцепиться?».

— «Она?».

— «Посмотри сама».

— «И посмотрю!» — вскочив, я схватила стоящую на столе банку с лекарством, словно гранату, и уже собралась было замахнуться…

— «О… Ого!».

На диване, прямо напротив меня, седела небольшая сова, злобно щуря свои огромные, словно блюдца, глаза.

— «Вот-вот» — вновь набрасывая на холку и спину платок, насмешливо фыркнула Бабуля, неторопливо удаляясь в сторону лестницы на второй этаж – «Можете продолжать свое знакомство. Саквояж с обезболивающими и бинтами – на столе. Спокойной ночи».

— «Ээээ… Но я ведь… Там был кто-то другой! Крупнее! И злобнее!».

Ответа не последовало. Пожилая пони ушла, а я осталась сидеть возле стола, беспомощно глядя то на лестницу, где скрылась Бабуля, то на сердито взиравшую на меня сову.

«И вот это вот тот самый монстр? Это он так подрал мою спину?».

Похоже, я действительно схватилась с совой. Наверное, даже совенком – небольшая, бурая в белую крапинку птица была немногим больше голубя, но уже могла похвастаться широкими, покрытыми шерстью лапами с громадными крючковатыми когтями, и острым черным клювом, которым она с подозрением водила вслед за моей перемещающейся головой. Поднявшись, я оглядела свою добычу, и сразу заметила обвисшее, подвывернутое крыло — похоже, катание по земле вместе с тяжелой кобылой явно не пошло ему на пользу. Попытавшись осмотреть сову со всех сторон, я обошла ее с другой стороны дивана, не поленившись отодвинуть его от стены – а вдруг эта зверюга сейчас возьмет и отдаст концы? Дед обидится за испорченный диван, а уж за разнесенный туалет мне вообще голову снимет!

— «Что б тебя!» — в сердцах прошипела я, вспоминая суровый полотняный ремень, некогда уже познакомившийся с моим провинившимся задом – «Ну и кто мне будет все порушенное восстанавливать? Pushkin?!».

Сова отреагировала незамедлительно — двигая головой, она внимательно следила за всеми моими поползновениями, и в один прекрасный момент, услышав за спиной мой тихий голос, просто взяла – и повернула голову на сто восемьдесят градусов, уставившись меня поверх нахохлившейся спины.

— «Оооогооооо!» — не в силах сдержать проснувшегося вдруг восторга, я сунулась вперед, глядя на птицу-самоубийцу, как древний воин востока, свернувшую себе шею, но не пожелавшую достаться врагу. Однако, бурая сволочь умирать явно не собиралась, и столь же внимательно глядела на меня, сердито прищурив свои сверкающие в полумраке глаза – «Ничего себе! Ты и такое умеешь?! А ну, покажи!».

Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк.

Обойдя сову по кругу, я вздрогнула, уставившись на негодную птицу, клюв которой издал чуть менее громкие, но достаточно узнаваемые щелчки, напоминавшие постукивание какого-нибудь ограничителя на быстро затягиваемой пружине. Удовлетворившись моим секундным испугом, сова вновь захлопала неповрежденным крылом, и издевательски пискнула, на секунду широко приоткрыв оказавшийся невероятно огромным рот.

— «Охренеть! Ты и так умеешь?!» — мои мысли, крутившиеся до этого вокруг планов мести, не отличавшихся, впрочем, особой оригинальностью, приняли совершенно другое направление. Зверушка оказалась на диво забавной, и даже если поцарапала мне шею и нос, то совершенно не заслуживала того, чтобы ее прибили. Да и как я буду это делать? Доской? – «Значит, ты либо шпиён… Либо предвестник прогресса. Да-да, изображать часы или арбалетный ворот не всякая пернатая сволочь умеет. Так что живи! Сим я прощаю тебе нападение на Нашу особу! Короче, можешь валить. Я тебя не держу».

— «Иииииип!».

— «Не ори, а то перебудишь весь дом!» — буркнула я, задвигая на место диванчик и с сомнением глядя на пернатый подарок, крепко вцепившийся в одну из лежавших на нем подушек – «А, крыло. Ну да. И что же мне с тобой делать… А вдруг ты тут ненароком помрешь от внутреннего кровотечения, или перелома ребер? Интересно, у птиц ребра есть? И если да, могут ли они сломаться? Думаю, если что, из тебя знатное чучело получится, так и знай».

Сова, не мигая, оглядела меня с головы до ног, пройдясь глазами от кончиков ушей до мысков копыт, и вдруг, поднатужившись, распахнула пасть, выплюнув мне под ноги какой-то округлый, серый комок, после чего вновь издевательски прищурилась, скорчив донельзя презрительную и наглую рожу.

— «Так, похоже, я все-таки тебе что-то отдавила» — подумав, констатировала я, возвращаясь с улицы, где оставила веник и совок, отправившиеся в помойку вслед за странным образованием, больше похожим на свалявшийся войлок. Сжечь их можно было и утром, а вот дожидаться мужа и детей в одном доме с совиным трупом я точно не собиралась, как не собиралась и разбивать себе голову, поскользнувшись на чьей-то печени, выблеванной в ночи собственным хозяином – «Так, нам нужен ветеринар, и кажется, я знаю того, кто мог бы нам в этом помочь».

— «Нет, это не органы и не свернувшаяся кровь. Как и не камни из зоба» — развеяла все мои догадки Мэйн Гудолл. Желтая земнопони с ярко-голубой гривой долго не хотела открывать мне дверь, догадавшись о том, кто за ней находится, по поведению своих подопечных, поднявших дикий вой и скулеж. Помнишь, что я писала тебе о животных, Твайлайт? Так вот – забудь! Не знаю, как дикие, а вот домашние меня явно все еще ненавидели и боялись, или боялись и ненавидели – разницы не было никакой, а самым верным способом обидеть собачницу была возможность показать, что чем-то не нравишься ее четвероногим друзьям. Однако, мое брошенное в сердцах восклицание о «блохастых разносчиках зооантропонозов», долго гулявшее эхом по улочкам спящего городка, все-таки вынудило ее открыть дверь, впуская меня и сову, гордо восседавшую на моем оттопыренном крыле — «А так же не какой-то там «проглоченный valenok». Это катышки, или погадки».

— «Ну, я вижу, что это овальное и нечто свалявшееся… А что такое погадки?» — вопросила я у успокоившегося ветеринара, с подозрением глядя на сову, с гордым видом восседавшую на сгибе моего крыла. Несмотря на все уговоры сюсюкавшей с ней Мэйн, она только щелкала клювом, категорически отказываясь перелезать на удобный, обмотанный соломой, птичий насест – «Твои анатомия и физиология, монстр, интересуют меня все больше и больше, и думаю, свидание с таксидермистом[9] для тебя становится неизбежным, как новый день!».

Светло-бурая в белую крапинку птица гордо проигнорировала мои слова, отвернувшись от меня к ветеринару.

— «Эй, я с тобой разговариваю! Не смей отворачиваться, когда к тебе обращается жертва твоего птичьего террора!».

— «Так, раз птица не хочет перелезать на насест, значит тебе придется ее и дальше держать на крыле, пока я не наложу повязку на вывихнутое крыло» — все же, Гудол была хорошим ветеринаром и непритворно любила животных, впрочем, подходя к ним гораздо избирательнее в этом вопросе, нежели та же Флаттершай и убедившись, что сове и впрямь нужна помощь, отбросила на время все наши разногласия, сосредоточившись на лечении своего пернатого пациента – «Берегись когтей и не двигай своим крылом, пока я лечу крыло пациента».

— «Я уже запуталась, кого нужно держать и чьи крылья будут лечить» — буркнула я, глядя, как желтая кобыла умело и споро накладывает, крест накрест, медицинский лейкопластырь, плотно фиксируя крыло зажмурившегося животного к его телу – «А, теперь вижу. А отрывать придется больно и с перьями?».

— «Само отстанет» — отмахнулась та, поправляя примотанные к крылу палочки от мороженного и с критическим видом осматривая свою работу. Сова попробовала было рыпнуться, взмахнув крыльями словно коршун, однако едва не чебурахнулась на пол, заполошно дергая приклеенной к телу конечностью. Вновь приобретя устойчивое положение, она в очередной раз с ненавистью взглянула в мою сторону, словно это я залетела ночью в ее совиный сортир – «Совы линяют все лето, вплоть до осени, поэтому отлетевшие с пластырем перья ничего не решат. Наоборот, быстрее новые вырастут».

— «Жаааааль…» — протянула я, устав держать перед собой полуразвернутое крыло – «Теперь посадим ее в клетку и… Сколько там, кстати, с меня? И мы не договорили про эти самые катышки».

— «Погадки – это остатки перьев и костей, которые хищные птицы не могут переварить и срыгивают в виде вот таких вот катышков. А вот о деньгах мы как раз и должны поговорить более подробно» — усмехнулась Гудол, убирая обрезки лейкопластыря, бинты и какую-то вонючую мазь, обильно покрывшую внутреннюю поверхность больного крыла пациентки – «Согласно действующему в нашей стране «Акту о помощи животным, пострадавшим в результате действий пони», ты имеешь право на получение однократного вознаграждения за спасение этой милой птички, размером в двадцать бит. Однако…».

— «Ого! Эта рыжая тряпка живой стоит двадцать монет?! Слышишь, животное? А там, где ты живешь, еще такие имеются?».

— «Однако, согласно другому постановлению, поскольку животное пострадало по твоей же вине, ты обязана выплатить штраф в десять бит».

— «Грррр! Проклятый вуайерист! Наподглядывал за кобылой, а мне теперь платить? Но все равно, задница, мне достанется еще десять монет! Шах и мат, голубь-террорист!».

Сова не удостоила меня вниманием и гордо отвернулась к плакату, схематично изображающему сагиттальный[10] разрез собачьего организма.

— «Ну, а учитывая мою плату в двадцать пять монет…».

— «Скока?! Эй, да я эту сволочь вообще не знаю!».

— «В общем, с тебя пятнадцать битов, дорогая. И я надеюсь, что это будет для тебя хорошим уроком – ты могла бы его и раздавить».

— «Тогда я просто прикопала бы эту сволочь в том же самом сортире, в который он без приглашения влез!» — свирепо рыкнула я, негодующе фыркнув в затылок игнорирующей меня птице – «Паааадажди! Ты думаешь, что это он?!».

— «Аааага. Это он. И тебе придется о нем заботиться, пока не заживет крыло» — ехидно осклабилась Гудол. Желтая земнопони недолюбливала меня с тех самых пор, как Ник стал надолго отлучаться из дома, приписывая его отлучки моему дурному влиянию, а может и подозревая его и меня в чем-либо предосудительном. Как и я, она не отличалась в личных делах миролюбием и покорностью, поэтому вот уже пару лет как между нами царило вооруженное перемирие. И похоже, сейчас была ее очередь сделать свой ход – «У меня, знаешь ли, не приют для покалеченных животных. Тем более, что виновник имеется, вину свою признает…».

— «Но… Но я даже не знаю, что это за штука! А уж тем более, как о ней заботиться, и чем ее кормить!».

— «Штайнкауц. Обыкновенный Домовый Сыч, если использовать не грифонье, а эквестрийское название вида» — пожала плечами ветеринар, поглядывая на потолок своего кабинета. Со второго этажа до нас донесся приглушенный стук чьих-то копыт – «Питается насекомыми и мелкими грызунами. Не беспокойся – думаю, за несколько дней все пройдет».

— «Надеюсь, для твоего же блага надеюсь, слышишь?» — свирепо прорычала я сове, выкладывая на стол Мэйн пятнадцать золотых монеток – «Мерзкое отродье, жрущее деньги и подглядывающее за замужними кобылами, а потом прикидывающееся совихой! Как у тебя только совести хватило? Мерзавец, как есть мерзавец! Бабник и извращенец, понял?».

— «Уых!» — гулко ухнуло рыже-бурое создание, перебираясь ко мне на спину с тряского крыла. Поблагодарив сухо ухмыльнувшуюся жену своего приятеля, я ускакала из ее дома, гадая, успею ли я спрятать это мерзкое существо до того, как приедут мои родные? Сова – это вам не кошка, к лотку не приучишь, а ходить по колено в гуано я точно не собиралась. Скорее уж я утоплю это несносное существо! Кстати, а за вуайеризм положены в этом мире какие-нибудь штрафы? Нужно будет уточнить у Графита – в конце концов, он же какой-то там Ликтор и должен знать, за что можно привлечь существо, подглядывавшее за его супругой. С такими мыслями, я быстро добралась до дома, и определив тихо ухавшего страдальца на спинку дивана, удалилась на покой, еще раз пожелав ему не сдохнуть хотя бы в течение четырех дней, обелив меня, таким образом, перед законом.

Признаюсь, если бы я знала, куда меня заведет это решение, то наверное, наутро у моей семьи был бы на завтрак роскошный суп с настоящими мясными фрикадельками.

— «Сзади заходи! Сзади! Эх, молодежь!».

— «Уррррргмва-ха-ха-ха-ха!».

— «Няка-няка-няка!».

Обалденные звуки, правда? Под такие вот вопли и нужно просыпаться, чтобы научиться сочувствовать всем, кто связал себя узами брака и завел детей. Открыв глаза, я еще долго соображала, почему лежу на жестковатых, уже тронутых запахом дерева и времени простынях, в окошко радостно светит утреннее солнце, а снизу, с первого этажа, раздаются озабоченные голоса взрослых, и веселые детские крики.

У лестницы меня встретили старики – Дед рвался в бой, отмахиваясь хвостом от удерживающей его Бабули. Графит, подобно древнему воину, храбро перекрыл собой коридор в гостиную, держа передними ногами швабру с уже знакомой мне тряпкой, склоненную, словно боевой штандарт, пытаясь при этом хвостом отогнать носящихся между ног у взрослых детей, явно не разделявших всеобщих опасений. Увидев меня, малыши с визгом бросились под ноги уже мне, но если и рассчитывали завалить меня таким образом, словно маленькие борцы, то они крупно оши… Ауч!

— «Берри! Санни! Вы ж меня так убьете!» — охнув, я едва не грохнулась на пол, когда два разноцветных метеора, с разбегу, ударились о мои передние ноги, повиснув на них, словно кандалы. Пошатнувшись, я все-таки завалилась на спину, крепко прижимая к себе своих детей, счастливо пищавших что-то мне в уши. На несколько минут я буквально выпала из реальности, видя перед собой только свое рыже-черное чудо, возившееся у меня на груди, вдыхала – и не могла надышаться их запахом, казалось, плотно забытым за все время моего отсутствия, тихонько бормоча сквозь навернувшиеся на глаза слезы какие-то глупости и обнимая, ласкала вертящихся в моих объятьях детей.

— «Дорогая, иди с детьми наверх!» — донесся до меня напряженный голос мужа. Немного придя в себя, я еще раз лизнула забавно сморщившихся детей – похоже, малявки считали себя уже достаточно взрослыми для того, чтобы мать вылизывала их, словно каких-то малышей – и уставилась поверх вздыбленных задних ног на Графита, все еще закрывавших нас своим мощными телесами от неведомой опасности, угрожавшей всем моим близким и родным.

— «Я только что оттуда. У вас тут гораздо веселее».

— «Ты не понимаешь…».

— «Ну да, куда уж мне!» — весело хмыкнула я, поднимаясь и передавая вновь возбужденно загалдевших детей Деду, после чего попыталась заглянуть за перекрывавшую коридор тряпку – «Слушай, а можно я взгляну? Хотя бы одним глазком?».

— «Только осторожнее. Хоть ты и принесла в дом это чудовище, как говорит миссис Лиф, я не хочу становиться испытателем тех ужасных средств, которые вы храните в той сумке, в шкафу».

— «Я? Чудовище?» — удивившись, я отстранила качавшуюся перед носом швабру, и осторожно вошла в комнату. Да уж…

Вокруг царила картина поспешного бегства. Перевернутые чашки, упавшие на пол треугольники хлеба, рассыпанные по столу сухофрукты и истекающая последними каплями «крови» банка с малиновым джемом. Похоже, нападение было совершено внезапно, по всем правилам диверсионной работы, вот только воспользоваться плодами своей победы нападавший явно не сумел.

— «Мы решили тебя не будить, и только присели к столу, как откуда-то сзади раздался дикий вопль» — сообщил мне от входа Графит, разрываясь между своей шваброй и неугомонными отпрысками, рвущимися вслед за мной в логово зверя – «А потом это огромное чудище с громадными глазами набросилось на нас, что-то крича и требуя чего-то. Вот мы и решили его прогнать».

— «Ааааага… Вижу. Слышишь, Ба? Я ж говорила, что он просто огромен, а ты мне не верила!» — захохотала я, разглядывая стол. На ручке остывшего чайника, словно на собственном троне, сидел вчерашний сов или сыч – я решила не напрягать голову, пытаясь вспомнить, каким словом обозвала вчера его Гудол – и сердито тряс головой, пытаясь избавиться от налипших на клюв обрывков лейкопластыря – «Ну что, морда? Попался? И что теперь будешь делать?».

Увидев меня, сов изобразил своей головой правильную восьмерку и злобно проорал склеенным клювом какое-то совиное ругательство, заставив Графита и прятавшегося за его ногой Санни поспешно отступить обратно в коридор. Отличавшаяся неугомонным характером Берри радостно выбила копытцами по полу звонкую дробь и попыталась одним лихим прыжком вскочить на стол, но не удержалась и хлопнулась на пол, к счастью оказавшись прямиком на моем вовремя подставленном крыле. Увы, это не охладило ее пыл, и вскоре она довольно быстро оказалась на моей спине, где принялась разглядывать сидевшего на столе хищника из-за моей гривы, разрываясь между блестевшими в ней бусинами и забавной совой.

— «Берри, не балуйся».

— «Катветки!».

— «Чееего?».

— «Катветки! Няка!».

— «Котлетки? Из него?» — я с сомнением оглядела мрачную, словно туча, сову. Впечатлившись размером моих распахнувшихся крыльев, он сердито нахохлился и покачиваясь, все так же сидел на ручке чайника, недобро разглядывая царившую вокруг кутерьму – «Нет, Берри, маловат. Вот поживет у нас еще дня три, нагуляет жирок… Ну что, освобождать тебя, морда? Или так оставить? Говорят, голодовка способствует воспитанию животных лучше всякой розги».

Не опустившись до ответа какой-то там пони, сыч, тем не менее, все-таки просек, что речь идет о его дальнейшей судьбе, чему нимало способствовала моя дочка, с радостными воплями прыгавшая вокруг стола и широко разевавшая маленький, но от этого не менее голодный рот. Хрипло пропищав что-то заклеенной пастью, он, тем не менее, лишь для порядка клюнул мое маховое перо, которое я словно большой палец, протянула ему под ноги, после чего, попрыгав и потоптавшись на нем, аки готовящийся к встрече с противником боксер, умостился на сгибе крыла, крепко вцепившись в него своими широкими лапами, больно впиваясь когтями в мою конечность.

— «Отпусти крыло! Крыло отпусти, тебе говорят!» — зарычала я на сыча, сердито завопившего при первом же рывке своего насеста. Когти немного разжались, и подтянув крыло к своему носу, я принялась, как умела, освобождать совиный клюв от медицинского лейкопластыря. Похоже, выспавшийся на спинке дивана, поутру сов решил, что белые полосы клейкой ткани вредят его маскировке и решительно приступил к их потрошению. Увы для него, одной из основ десмургии[11] был вековой постулат о том, что «хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается», и оттого, во все времена, средства для фиксации пациента и его конечностей делались крепкими, с душой, поэтому сорвав с себя лейкопластырную повязку, нарушитель режима был моментально наказан, лишившись возможности даже приоткрыть свой длинный черный клюв.

– «И попвобуй только клюнь!» — предупредила я хищно щурившуюся на меня птицу, обеспокоенно поглядывавшую на зажатый в моих зубах десертный нож – «Быфтро окавешься ф суповой кафтрюле! Понял?».

Наверное, сов все-таки внял голосу рассудка, позволив мне аккуратно срезать с его крючковатого клюва липкие белые полоски, в которых запутались разгрызенные, расклеванные на части лубки. На протяжении всей этой процедуры он не издал ни звука, и открыл глаза только когда я убрала от его шеи свой нож, с грохотом выплюнув его на стол. Открыв свои забавные гляделки, он испытующе пощелкал своим клевалом, после чего – уставился мне в глаза.

— «Милая, у тебя все хорошо?» — робко поинтересовался от входа в гостиную Графит. За его спиной виднелись озабоченные морды приемных родителей, в то время как осмелевшие дети носились по комнате, оглашая ее воинственными воплями. Нацепив на голову опрокинутую на пол розетку из-под варенья, Санни схватил зубами самый большой нож и теперь подкрадывался к сидящему у меня на крыле сычу с какими-то недобрыми намерениями, в то время как Берри просто и безыскусно подпрыгивала, щелкая зубами, в попытках добраться до хвоста ошалело глядевшей на них совы – «Ох, богини! Да они даже смотрят на всех одинаково! И вы еще говорите, что ей нужно помочь?».

Последние слова, по-видимому, были направленны моим домочадцам. Недоуменно поглядев сначала на них, затем на сыча, я заметила, что он повторил мое движение, забавно ворочая головой. Да, пожалуй, это была самая забавная зверушка из всех, кого я только встречала и помнила, но…

«ОГО! КАКАЯ ПРЕЛЕСТЬ!».

Слова древнего произвели на сова абсолютно неоднозначное впечатление. Вздрогнув, птица прижалась к моему крылу, глядя на меня своими, широкими словно плошки, глазами, и мелко семеня, заспешила прочь, ловко перескочив с моего крыла на грязный стол, по которому и отбежала подальше, забавно цокая по гладкой поверхности дымчато-серыми когтями. Прыгнув на хлебницу, сыч замер на ней, вытянувшись по струнке, и очень забавно извернув свое тело с прижатыми к нему перьями, стал словно вдвое тоньше, для надежности прикрыв сверкавшие на меня глаза.

«Хха! Прикольно! Видел, какую я себе штуку оторвала?!».

«СОВА».

«Лучше – филин! Или сыч – хрен их разберешь».

«ОСТАВИШЬ?».

— «Да нет, вряд ли…» — пробормотала я, вполне разделяя желание Древнего и дальше любоваться забавным животным. Увидев, что опасность временно миновала, сов приоткрыл свои мрачные буркала, и натянув на них нижние веки, стал, в свою очередь, рассматривать меня с безопасного расстояния. По-видимому, он настолько увлекся составлением плана побега, а заодно и изощренной мести, что не обратил внимания на Графита, осторожно, бочком обошедшего стол по приличной дуге, и совершенно забыл в чьем доме он находится, где опасность могла подстерегать неосторожного гостя везде – в том числе, и с тыла, где уже виднелось чье-то припавшее к столу тельце, забавно виляющее задницей в ожидании момента для прыжка.

— «Берри» — намекающе протянула я, глядя на примеривавшуюся к своей добыче дочь – «Дочка, он же с тебя размером! Неизвестно еще, кто кого тут сожрет! Я не думаю… Оп! Ну вот, получила?».

— «Свиу!».

— «УуууууууииииИИИИИИИИИ!» — прыжок, хриплый свист, и вслед за этим – обиженный рев жеребенка, переходящий в громкий, терзающий уши свист. Бросившийся на помощь Графит опоздал буквально на секунду, лязгнув острыми зубами всего в миллиметре от удалявшегося жеребячьего хвоста, вместе со своей хозяйкой, отправившегося в полет за едой, столь нагло рассевшейся на чужом хозяйстве. К несчастью для дочери, еда обладала способностью выворачивать шею под казалось бы, анатомически невозможными углами и уже в полете та обнаружила, что на спине у сидевшей к ней задом, и казалось бы, ничего не подозревающей жертвы, вдруг выросли большие, желто-зеленые, и крайне недовольные глаза, злобно уставившиеся на подлетавшее жеребячье тельце, как на достойную закуску перед едой. К счастью для обоих, эта стычка закончилась вничью – получив клювом по лбу, дочь села на попу и громко, негодующе заорала, тыча копытом в сторону потенциальной еды, посмевшей оказать юной охотнице активное сопротивление. В свой черед, потенциальная жрачка упала на стол, вляпавшись грудью в варенье, и теперь злобно курлыкала себе под нос, с отвращением стряхивая с клюва и перьев сладкие алые капли. О богини, ну прямо как дети, честное слово!

«А ОН ЗАБАВНЫЙ! МОЖЕТ…».

— «Милая, а у него талант» — усмехнулся Графит, передавая мне ревевшую дочку и забирая на спину испуганно хныкавшего сына, мигом растерявшего весь свой боевой задор – «Точнее, неплохие задатки воспитателя. Да и выглядит точь в точь как ты. А что, если…».

— «Не поняла ваших намеков, сударь!» — насупилась я, шоркая языком по мордочке ухватившейся за мою шею дочери, невнятными воплями жалующуюся на большую жеребячью обиду и шишку на голове, по которой уже несколько раз прошелся мой длинный язык – «Вы что, оба обалдели, что ли? Это же дикая скотина! Животное! Наверняка еще и больное чем-нибудь. А еще я по нему вчера покаталась, поэтому у него могут быть сломаны ребра, порвана печень, и… И еще у него разлитие желчи в становом хребте, и общая меланхолия жил[12]! Да-да, так мне доктор сказала!».

— «Правда?» — глядя на меня вместе с сыном, иронично поинтересовался муж. Сидевший на его спине жеребенок не менее серьезно и проницательно глядел на свою мать, осознанно или неосознанно копируя насмешника-отца – «Ну, если уже полумертвый он способен на такие фокусы, то что же будет, когда он войдет в полную силу? А давай…».

— «Не давай! Еще чего придумали!» — рыкнула я, глядя на совуха, заинтересованно крутящего головой от одного спорщика к другому и словно пытавшегося понять, где находится та кастрюля с водой, в которой я уже обещала сварить его ощипанную тушку – «Ну-ну, дочка, не плакай. Хочешь, я куплю тебе… Ээээ, нет, даже не блести глазёнками, ясно? От мороженого горло болит и насморк появляется, а так же ринит, евстахеит, блефарит, и… Ну ладно, не подлизывайся. Вот сварим твоего обидчика, и…»

— «Уррррррр!».

Захлопав крыльями, совинский сыч вспорхнул со стола, и треща, словно несмазанный вертолет, прошелся по комнате, после чего, приземлился мне прямо на макушку, надежно вцепившись когтями в косички волос. Повозившись, и оглядевшись, пернатая сволочь принялась зачем-то пощипывать мое ухо, негромко и неразборчиво клекоча в него какие-то совиные глупости. Увидев эту картину, муж хрюкнул от смеха, и не сдержавшись, повалился на жалобно заскрипевший диван, хохоча и всхлипывая. Вместе с ним, захихикал и сын, в то время как оккупировавшая мои крылья дочурка ревниво захныкала и запищала, пытаясь дотянуться передней ногой до свесившегося у меня между глаз короткого совиного хвоста. Обернувшись, сыч уставился на своего недруга, для чего ему пришлось наклониться, впиваясь когтями в мою бедную гриву, уже немало претерпевшую за эти несколько дней, прикрыл глаза нижними веками, и с хорошо демонстрируемым отвращением, уставился на подскакивавшую в моих объятьях Берри, словно примериваясь, как бы еще раз, не менее ловко, засветить ей по звонкому лбу.

«Х-ХА! А ОН ПОДЛИЗА!».

— «Не подлизывайся, понял?» — сердито сообщила я вылупившему на меня зенки филину, передавая неодобрительно качающим головами родственникам рвущуюся в бой дочь – «Ты себя уже выдал этим полетом, поэтому кыш! Брысь отсюда, морда совиная! Я тебе в няньки не набивалась! И нечего на меня вверх ногами смотреть! Милый, сгони его уже с моей головы, а?».

— «Ну нет, моя ненаглядная! Это теперь твоя сова» — сообщил мне развалившийся на диванчике супруг, подбрасывая крыльями веселящегося Санни – «Я помню, как ты сказала когда-то дивные слова: «Мы в ответе за тех, кого приручили», поэтому…»

— «Нет!» — сердито рыкнула я, снимая с головы недовольно завопившего что-то филина, и с силой пересаживая его на маленький столик, стоявший возле входа в гостиную – «Даже и не просите! Вон, черепашку – это пожалуйста! Кролика тоже могу подарить – его всегда сварить можно, или пожарить… А вот сову заводить не дам! Не положено, ясно?».

Фррррррррр.

Шлеп.

Что-то небольшое, но на удивление увесистое, шлепнулось на мой удалявшийся круп, вызвав за моей спиной очередной взрыв смеха. Оглянувшись, я от души погрозила копытом всей своей веселившейся семье, и с гордым видом удалилась на улицу, не обращая ни малейшего внимания на заискивающие гугуканья вновь оккупировавшей меня совы и демонстрируя всем своим видом непоколебимую решимость.

* * *

— «Иногда, я тебя перестаю понимать».

— «Иногда?».

— «Ну да. Когда дело касается этих бесконечных разъездов, я просто перестаю тебя понимать. Была бы ты земнопони или единорогом – тогда ладно, но ты ведь пегас. Ты можешь добраться до нужного тебе места быстрее, чем поезд, но предпочитаешь использовать не крылья, а железную дорогу. Неужели тебе так нравится скучать, запертой в этих коробках?».

— «А вот зато ты говоришь как настоящий пегас!» — хихикнула я, поглаживая густую черную гриву. Муж присоседился рядышком, на кровати и положив мне на грудь тяжелую голову, удовлетворенно урчал, временами, проходясь копытом по ребрам, каждый раз получая за это звонкий подзатыльник. Похоже, это его не смущало, и спускавшаяся все ниже нога намекала, что вскоре этот черный негодяй собирался взять то, зачем он так настойчиво зазывал меня в спальню нашего вагона.

— «Но ты прав. Я просто слишком хорошо поняла земнопони. Переняла их привычки. Да и вообще, прошел всего год после нападения! Можно подумать, одной в воздухе мне будет спокойнее, чем в толпе!».

— «Вот к этому я осторожно и подводил наш разговор. Надеюсь, ты оценила мою тактичность, а? Вот, я и думаю, что за это, мне полагается прррррремия…» — язык милого медленно прошелся от моего подбородка до груди, взлохматив шерстку на горле – «Сколько раз тебе говорил и я, и остальные, что командующий столь крупным подразделением эквестрийской Гвардии не может летать или ходить в одиночку? Лично я уже сбился со счета. Но теперь ты у меня не отверррртишься – приказ получен и по возвращении, тебя уже будет ждать пара пегасов, которые обязаны следовать за тобой везде – включая и то самое место, куда ты так любишь убегать от приставленных к тебе сопровождающих».

— «Вайт Шилд?».

— «Да, он самый. Твои любимые черные доспехи, которые, как ты уверяешь, он украл у тебя, белые жеребцы... Нет, лучше кобылы, а то я буду ревновать. Хотя… Ах, сено! Зная тебя, я все равно буду ревновать».

— «Нииипоняла?!».

— «Ну да, не поняла она…» — пробормотал нависавший надо мной жеребец. Приподнявшись, он провел языком по моему животу и груди, явно нацеливаясь на большее – «Знаешь, что тут про тебя ррррасказывают?».

— «Все враки!» — безапелляционно заявила я, переводя взгляд на темнеющее окно, за которым проносились едва видимые в темноте деревья – «Все ложь и провокация».

— «Даже по поводу той белой кобылы?».

— «Ничего не помню! Я проснулась совершенно одна!».

— «А я целый месяц спал совершенно один!» — сердито заявил муж. Нимало не смущаясь, по-хозяйски, он перевернул меня на живот и теперь осторожно покусывал спину, подбираясь к лопаткам и щекоча своим дыханием перья на разворачивающихся крыльях – «Поэтому за оставшуюся ночь я собираюсь получить мзду за все те дни, которые провел в одиночестве. Возражения?».

— «Ххха! Да я…».

— «Отклонены. Итак, на чем мы остановились…».

Поезд летел сквозь ночь, едва заметно покачиваясь и шурша по невидимым во мраке путям. Что ж, моя мечта исполнилась, хотя и не совсем так, как я себе это представляла – приехав со всем своим семейством в Кантерлот, я долго охала и восхищалась, расхаживая вокруг огромного паровоза, прибывшего по мою душу из сердца города-государства, словно привет, пославшего мне свою фиолетовую ракету, свой флагман паровозостроения, тяжело пыхтевший в начале платформы. Официально все дело было обставлено как «пробный забег», но увидев раскорячившуюся в середине состава здоровенную дуру «классного» вагона и узнаваемую фигуру Брауна Брика, «замаскировавшегося» под простого легионера посредством обычной туники, я поняла, для чего на самом деле сталлионградцам потребовалось показывать конкурентам свой передовой локомотив.

— «Легат».

— «Кентурион».

— «Как я узнал, «Сталлионградские Железные Дороги» предоставляют тебе возможность одной из первых оценить этот поезд… Как Первой Ученице принцессы, конечно же».

— «Нисколько в этом не сомневаюсь» — хмыкнула я, выхватывая из-под ног коренастого кенутриона беспечного сына. Прошмыгнув под стоящим жеребцом, он с интересом уставился в щель между вагоном и краем платформы, желая узнать, откуда берется и куда девается пар, белыми лентами тянущийся под вагонами в сторону выхода из вокзала. За Берри я не волновалась – добравшись до оружия или брони, она обычно надолго зависала – причем в прямом смысле этого слова. Поднявшись на задние ножки, она, безо всякого стеснения, тут же попыталась отодрать от его лорики какой-то шнурок, и вскоре, повисла на нем, словно рыбка, с рычанием дергая за неподатливую веревку. Теперь ее можно было спокойно оставить и заниматься своими делами – десять минут покоя нам было обеспечено – «Так, дети! Не приставайте к дядьке Брику! Эй, ну а ты-то куда?!».

Последнее мое восклицание предназначалось сычу, взлетевшему с моих сумок на голову Брика, и попытавшегося устроиться на поперечном гребне его шлема. Щетка из жесткого волоса, как оказалось, не была предназначена для ношения небольших, но тяжеленьких птиц, и возмущенно засвистевший пернатый паразит тотчас же отправился вниз, на свидание с гостеприимно распахнутым ротиком Берри, уже нетерпеливо приплясывавшей у передних ног кентуриона. Лишь благодаря моему вовремя подставленному крылу участь пернатого стать «котлеткой» была отложена на неопределенный срок. Увидев мое недовольство, сыч перепрыгнул мне на голову, и высокомерно надулся, впрочем, не делая ни малейших попыток улететь.

— «А это еще кто?».

— «Это? Оно с нами… Наверное» — тяжело вздохнула я, проходя в тамбур вагона, и старательно делая вид, что не замечаю округлившихся глаз кентуриона. По-видимому, того все-таки проняло знакомство с моим замечательным семейством и если на вышагивавшую позади меня фигуру Графита он отреагировал, так, как и было положено жеребцу, с тщательно скрываемой ревностью оценив его мощную грудь и большое, но гибкое тело, то дети и путешествующая со мною сова явно выбили его из колеи – «Ну вот куда тебя, морда, понесло? Хотел нагадить на Кабана, да? Так вот, если он вдруг решит прибить тебя за такое, или «случайно» на тебя наступить, я и копытом не пошевелю, понял?».

— «Это ваш вагон на все время путешествия» — пробасил шедший за мной земнопони. Что ж, открывшееся мне зрелище радовало глаз, и пусть гамма и была, на мой взгляд, несколько кислотной, но по уровню комфорта он явно обгонял даже «литерный» вагон богатеев, предоставленный мне когда-то для поездки в Мейнхеттен принцессами – «До Собачьих гор будем тащиться словно улитки, а вот за ними дело пойдет живее… А как ее зовут?».

— «Это он, и пока – никак. Хотя… Он ведь на тебя хотел нагадить, правда? Тогда, быть может, назовем его Кабан?».

— «Слишком много чести» — стоявший у дверей легионер подарил сове тяжелый, недружелюбный взгляд. Впрочем, сыч ответил ему таким же, что явно заставило смягчиться сурового, кряжистого земнопони – «Хотя птичка, похоже, серьезная, как я погляжу. С пониманием».

— «Вот и забирай! Дарю! Безд-возд-мезд-но! Не хочешь?» — с надеждой осведомилась я, оглядываясь на мужа и детей, с подозрением прислушивавшихся к разговору – «То есть, я хотела сказать… Может, подержишь его у себя во время поездки?».

— «Ээээ… Никак нет, Легат. Не могу».

— «Не можешь или не хочешь? Или…» — я обернулась. Ну, так и есть – за моей спиной уже вовсю маячил Графит, делая страшные глаза и какие-то жесты моему подчиненному, по-видимому предостерегавшие того от поспешного согласия со своим командиром – «Так, это что еще за пантомимы? А ну, все по местам! Скоро отходим!».

— «Я буду в соседнем вагоне, Легат».

— «Знаешь, хоть я и не знаю, за что ты так нравишься пони…» — проводя глазами удалявшуюся фигуру подчиненного, поделилась я своими мыслями с сычом – «… но мне почему-то кажется, что ты уже прекрасно можешь летать, симулянт пернатый! Чего ты ко мне прицепился? Вон, я тебе даже кулечек с твоими насекомыми в дорогу заверну! Не хочешь смыться, пока до тебя Берри не добралась?».

Ответа не последовало, а проштрафившийся и провинившийся сов вновь вспорхнул мне на шею, опять принимаясь пощипывать мои ушки своим острым, щекочущим клювом.

— «Ладно, до Сталлионграда можешь ехать с нами» — смешавшись, буркнула я – «Но учти, если нагадишь на ковер – я тобой же его и отмою! Будешь таким же фиолетовым, как он!».

— «Ухххуууу!».

— «И надо тебе придумать какое-нибудь имя… Например… Ну, я не знаю… Терминатор!».

— «Ух!».

— «Ага. Но как-то не тянешь ты на старину Шварца[13]. Тогда, быть может, и вправду, Кабан?».

— «Ииииип!».

— «Да, не тянешь ты и на кабана. Росточком не вышел. Но жрешь ты в три горла, как кабанище… О, придумала! Ты будешь Kabanidze!».

— «Иииип?!».

— «А мне срать, что ты там думаешь, понял? Нет, милый, не нужно хохотать, как этот пернатый удод – это слово не ругательное, как ты там подумал. Теперь так зовут эту проклятую птицу, и поверь, я своего мнения не изменю! И кстати, раз вы втроем были теми, кто всеми четырьмя ногами голосовал за то, чтобы его оставить, тогда и заботьтесь об этом проглоте! Ну что, кто хочет его покормить?».

Отгремели короткие перегоны железных дорог центральной части страны, и пролетев по долинам широких и низких Собачьих гор, поезд канул в зеленое море восточных лесов, пронизанных нитками рельс. Тут он смог показать себя во всей своей красе, и известие о том, что состав набрал расчетную скорость в шестьдесят пять миль в час[14], было встречено дружным топотом и открытием бутылок дорогого вина – мы были не единственными, кто желал прокатиться на этом чуде прогресса. Брик не обманул, и если до и между гор мы тащились не быстрее любого другого пассажирского поезда, которые во множестве сновали по рельсам страны, то за ними состав набрал скорость, и уже через день подлетал к Нью Сэддлу. Увы, я так ничего и не увидела в этом городе, кроме вокзала, напоминавшего прикрытую крышей сортировочную станцию[15] заштатной железной дороги, хотя количество платформ сделало бы честь даже Сталлионграду, не говоря уже о столице страны. Проведя презентацию локомотива, переросшую в небольшой митинг в поддержку рабочих-земнопони, состав вновь тронулся в путь, всей своей скоростью обещая доставить нас в Сталлионград всего за пару дней.

За время поездки дети успели изрядно заскучать. Если в первые пару дней все казалось им новым, пугающим и незнакомым, то вскоре даже собранные в дорогу игрушки или забавная тетя Фикс, которую мы захватили с собой в Кантерлоте, уже не возбуждали их интерес. Особенно развернулась в этой поездке Берри – почувствовав, что кроме игрушек, сказок на ночь и разглядывания проносящихся за окном пейзажей, других развлечений в этой поездке не предвидится, она принялась капризничать, скулить и безобразничать, развернувшись во всю ширь своей скандальной души. Санни же вздумал приболеть и пополоскавшись на ветру у приоткрытого сердобольной Квикки окошка, уже через несколько часов свалился с насморком и высокой температурой. Эх, дети! В первые дни в Понивилле вы боялись лишний раз отойти от матери, чтобы не потерять ее из виду, а теперь… В общем, пока мать хлопотала над сыном, дочь все-таки нашла себе развлечение и под конец поездки ежедневно и ежечасно охотилась на свои «котлетки», с негодующим видом глядевшие на нее из-под вагонного потолка. Но даже получив несколько раз клювом по лбу, от Кабанидзе она не отстала и в результате их схваток то одна, то другой, с попеременным успехом праздновали победу, украшая пол нашего вагона выдранными перьями и пучками синих волос. Похоже, ни встопорщенные перья, ни широко расставленные крылья нисколь не пугали дочурку, и довольно быстро я убедилась, что чем страшнее, опаснее и крупнее был объект ее интереса, тем большее возбуждение и этот самый интерес он у нее вызывал, так что к моменту прибытия в город оба имели весьма и весьма потрепанный вид.

Не знаю, какое обо мне сложилось бы впечатление у встречавших поезд сталлионградцев, но на приветственную делегацию это самое впечатление оно явно произвело. Выйдя из вагона я только мысленно хихикнула, попытавшись представить себя со стороны, гордо вышагивавшую в сопровождении подчиненной, мужа, детей и прочих сталлионградских «агентов в штатском», повылазивших из дверей вагонов. И с совой, таращившей по сторонам свои круглые, зеленовато-желтые глазищи. Да уж, цирк на выезде, да и только.

Подъехавший к вокзалу поезд загнали на уже известный мне тупик, откуда мы с Соей слиняли когда-то, прикрывшись огромной тушей «Синей стрелы», но в отличие от прочих пассажиров, нас высадили с другой его стороны, где нас уже ждали несколько серьезных пони, от которых за версту несло скаутами – местными военными, по слухам, когда-то на равных бившихся с армией Солнечной Принцессы.

«Или комиссариатом» — хмуро подумала я, глядя на знакомого пони, оранжевого, словно апельсин. Облаченный в напоминающую шинель темную одежду, он терпеливо ожидал меня в компании своего подопечного, одетого в тяжелый, давящий сталлионградский доспех.

Интересно, они там еще не взопрели?

— «Рад тебя видеть, Раг» — скупо ухмыльнулся комиссар Джус. Кратко кивнув фыркнувшему мне в затылок Графиту, он с интересом уставился на моих чад, по пояс высовывавшихся из своих седельных сумок и непрестанно теребящих мать, не желавшую отпускать их побегать по новому, грохочущему, пугающему, но такому интересному месту – «Так вот они какие…».

— «Мои!» — гордо признала я, оглядываясь на мужа, отчего-то тяжело притопывавшего копытом – «И наши. Графит, это комиссар Старх…».

— «We’ve met before» — недружелюбно буркнул тот, заставив меня удивленно покачать головой. Похоже, сама того не замечая, я перешла на сталлионградский и теперь вздрогнула, услышав знакомый голос, выговаривавший ставшие вдруг чужими слова.

— «Indeed» — вежливо кивнул комиссар, разом растеряв демонстрируемое на публику дружелюбие – «How are your teeth?».

— «Good enough» — в свою очередь, издевательски склонил голову черный охламон, явно нарываясь на еще одну драку – «And what about your jaw? Wasn’t it too expensive to cure…».

— «Stop that! Both of you!» — мгновенно рассвирепела я — «You are mature stallions, so please, stop act like a foals!».

— «Oh, don’t mind me. I just came out for some fresh air» — снимая с моей спины сумки, в которых притаились притихшие дети, буркнул супруг. Я не совсем поняла, что больше его расстроило – отсутствие поддержки с моей стороны или столь нагло ухмылявшийся ему конкурент, которому он уже давно порывался в очередной раз намять бока — «Honey, if you’ll find out we’ve been kidnapped, look for us in any train, heading west!».

— «Ну вот что ты с ним будешь делать?» — пробормотала я, глядя на удалявшегося супруга, с гордым видом шествовавшего в сторону компании крылатых кобылок, глядевших на него с толикой испуга и нескрываемым восторгом. Интересно, мне показалось, или среди них мелькнула Спринг Бриз? Оглядывавшаяся на меня Квик Фикс немного успокоилась, когда заметила взмах моего крыла, призывавший ее присоединиться к Графиту, и поскакала вслед за удалявшейся фигурой жеребца.

— «Признаюсь, мне неловко, Раг. Не хотел доводить до такого, но сорвался, как юнак» — смутившись, буркнул Джус, но я прекрасно видела, как хитро блеснули при этом его глаза. Похоже, этот негодяй, как и мой благоверный, явно не считал произошедшее между ним и Графитом чем-то предосудительным – «Что ж, не будем о плохом. Мне кажется, что теперь твоя семья не скоро вернется в Интернат – программа для них составлена и подготовлена, поэтому у нас есть достаточно времени для того, чтобы обсудить все, о чем ты хотела рассказать нам лично».

— «Угу. Вот только для этого мне потребуется кто-нибудь из членов партии или правительства… В общем тот, кто может решать вопросы, не отвечая на каждый из них затасканными формулировками «Я сообщу об этом выше» или «Мы рассмотрим этот вопрос в ближайшие дни». И как мне кажется, времени у нас немного. У всех нас».

— «Что ж, понимаю. Мы рассмотрим этот вопрос в ближайшие… Шучу-шучу. Не вскидывайся так, Раг. Говорят, это не полезно» — схохмил Джус, двигаясь вместе со мной в сторону выхода из вокзала. Пробегавшие мимо пони останавливались, завидев нашу могучую кучку, все еще привлекавшую к себе внимание даже несмотря на то, что сопровождавшие нас в поезде пони быстро растворились в толпе. Похоже, наученный горьким опытом, комиссар принял все меры предосторожности.

Но как оказалось, удивить меня у него получилось, и не раз. Миновав толчею у входа, мы погрузились в закрытый фургон и спустя сорок минут уже входили в широкие двери кабинета генерального секретаря. Восьмиугольное и высокое, Здание Партии и Правительства нисколько не изменилось за прошедшую пару лет, как не изменился и находящийся в нем кабинет – все та же огромная зала с большими, во всю стену, окнами, благородное дерево стеновых панелей, изогнутые формы тяжелых шкафов и штандарты цвета кумача, отягощенные золотом нитей украшавших их молотов и шестерней. Изменился лишь его владелец – во главе длинного стола восседал грузный серый земнопони, в ожидании нас поглаживавший свдою черную, с проседью, бороду. Возле него, на лакированной стойке, блестела здоровенная грифонья секира, недобро поблескивая в свете ярких, усыпанных хрусталем и кристаллами люстр.

— «Генеральный секретарь Лиф «Секира» Драм» — а вот голос не слишком соответствовал новому генсеку. Уж слишком незапоминающимся он был и выйдя из его кабинета, я наверняка бы забыла его уже в течение десятка минут – «Что ж, проходите, соратница. Располагайтесь. Ведь вы уже бывали в этом кабинете, верно?».

— «Да. То есть, так точно» — ежась, пробормотала я, исподволь оглядываясь по сторонам. Это место и вправду вызывало в памяти не слишком приятные ощущения и я поймала себя на том, что все время возвращалась глазами к месту, где сидел проклятый единорог, отправивший меня на посмертное свидание с принцессами.

— «Я рад, что вы ничего не забыли» — совершенно серьезно откликнулся старик, взглянув на умащивавшегося неподалеку Старха Джуса – «Ваша просьба была достаточно внезапной, соратница. Мы, как вы наверное слышали, только что разгребли тот политический кризис, что возник в нашем городе и по вашей вине, но я не смог отказать в просьбе той, что поспособствовала его разрешению. О чем же вы хотели со мной поговорить?».

— «Эммм… А почему у всех земнопони стало так много бород?» — вякнула я первое, что мне пришло на ум. Сидевший напротив меня комиссар остался спокоен, хотя несколько нервный жест, с которым дернулись его копыта скрипнув по полированной глади стола, выдали его желание на нем же и придушить тупую кобылу.

«О БОЖЕ! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ИЗ ЭТОЙ ГОЛОВЫ!».

— «Это становится модным» — на диво спокойно хмыкнул генсек – «Тем более, что правнуки утверждают, что она мне идет. Есть ли еще столь же животрепещущие вопросы?».

— «Ну… Есть, наверное» — засунув нос в седельную сумку, прихваченную у Фикс, я постаралась отрешиться от громкого нервного хохота, грохотавшего под сводами моей черепушки. Наконец, справившись с порядком искусанным замком, я вытащила на свет документы, написанные под мою диктовку моей протеже, и взглянув на кивнувшего комиссара, передала их генеральному секретарю, тотчас же погрузившемуся в чтение.

Много времени у него это не отняло.

— «Что ж, это действительно интересно» — откинувшись в своем низком кресле, Секира задумался, глядя на разворошенные листы бумаги, в которых я, пусть и несколько коряво, предлагала сталлионградским предприятиям стать основными поставщиками всего военного снаряжения, вначале для Легиона, а затем – и всей Гвардии, если мне удастся уломать на это командора. Конечно, это было маловероятно, но получать лучшее из возможного для своих сослуживцев не оглядываясь на прихоти бизнеса, я намеревалась абсолютно точно – «И что из этого выполнят принцессы?».

— «Я думаю, что все. По крайней мере, они знают об этой поездке, поэтому можно считать это молчаливым согласием, верно?».

— «Значит, хотите, чтобы производство Сталлионграда работало на Легион…».

— «На Эквестрию!» — чуть более резко, чем стоило, парировала я. Сидевший напротив Старх Джус встрепенулся и угрожающим движением бровей постарался мне намекнуть, что подзатыльником я, как тогда, не отделаюсь – «Именно что на Эквестрию. Мейнхеттен высосал из меня все соки и теперь хочет приняться за казну, а этого я допустить не могу. Если они хотят и дальше клепать свое проклятое барахло, то пусть делают с ним что хотят – я попробую объяснить принцессам, что глядеть на то, как разоряются жадные твари – это здорово и приятно. Вот тогда и посмотрим, как они попляшут, словно змеи на сковородке!».

— «Так значит, дело только в мелочной обиде на то, что вас обошли в таком деле, как рынок?» — покровительственным голосом поинтересовался Секира. Ни дать ни взять строгий дедушка, которому внучка жалуется на несправедливую жизнь, не позволяющую питаться одними пряниками и конфетами – «Мне кажется, что они не оставят вас в покое, соратница. Взявшись играть в эти игры, вы рискуете, и одним из элементов этого риска является чрезвычайно редкая возможность соскочить с того насеста, на который вас посадил конкурент, словно простую курицу-несушку».

— «Я постараюсь решить этот вопрос. Например, натравив на этих «джентельпони удачи» такого же хищника, только еще более алчного, чем они» — я похлопала сложенным крылом по сумке, где, среди вещей, лежало мое письмо, адресованное одному пронырливому адвокату – «А спешка связана с тем, что я не могу и не имею права ждать и играть по их правилам. Тяжбы затянутся не на один год, а уже к зиме нам нужно… А могу я быть уверена, что сказанное не выйдет из этой комнаты без серьезной причины?».

— «Раг, ты разговариваешь с генеральным секретарем Сталлионграда!».

— «А я – Первая Ученица принцессы Луны Эквестрийской!» — рыкнула я возмущенно приподнявшемуся комиссару – «И тоже не зря сотрясаю тут воздух!».

— «Ах, этот титул…» — как-то очень по-домашнему потянувшись, ехидно улыбнулся Секира. Скрипнув, его кресло повернулось, явив взгляду генсека панораму дневного Сталлионграда, в котором уже с самого утра кипела жизнь, не обращавшая внимания на палящее солнце – «Судя по сохранившимся летописям, предыдущие ученицы принцессы Селестии были умными кобылками, впоследствии, становившимися подспорьем правительнице в ее нелегком деле. Были дипломаты, ученые, маги, но вы, соратница…».

— «А что я?».

— «А вы могли бы пойти по их следам. Но похоже, что богиня почувствовала угрозу» — буркнул Секира, гипнотизируя взглядом огромное окно. Вновь тот же кабинет, и то же количество пони… Я поежилась от накативших воспоминаний – «Враги и мятежники начинают поднимать головы, давние соседи высматривают, чего бы еще откусить от страны, внутри которой начинается настоящий демографический взрыв – накапливающиеся противоречия уже не решить увещеваниями и прочувствованными речами».

— «Ну, принцесса дальновидна, и она…».

— «Вот именно. И тут, как по заказу, ее новая ученица возвращает из небытия сестру правительницы. Та, в свою очередь, оглядевшись по сторонам, учреждает Ночную Стражу, реформировав древний и всеми забытый орден, целью которого было следить за скованной богиней – надеюсь, вы сможете оценить иронию происходящего?».

— «Ну, они говорили о том, что клялись защищать и охранять кого-то от кого-то при нашей первой встрече, но я не понимаю – при чем тут вообще я?».

— «Не понимаешь… Противоречия усиливаются, и для реформ необходимо время и стабильность, однако окружающие Эквестрию страны не дремлют и начинают думать, что многие земли населяют совершенно не те, кто способен их удержать или интенсивно использовать. И тогда…».

— «И вы хотите сказать, что тогда вдруг появляюсь я?» — тихо вздохнула я мгновенно пересохшим ртом, совершенно не обратив внимания на столь резкий переход от уважительного «вы» к обвиняющему «ты».

— «Как удобно, ты не находишь? Видя, что Гвардия и сталлионградские скауты вряд ли смогут удержать ситуацию под контролем, если на Эквестрию посыплются удары со всех сторон, а не только изнутри, богиня «совершенно случайно», конечно же, вдруг находит себе новую пассию, до поры до времени считающуюся лизоблюдкой и пронырливой подлизой, обладавшую лишь симпатичной мордашкой да мутным, скандальным происхождением, благодаря которым она, переходя от одного жеребца к другому, впрочем, не брезгуя при этом и кобылами, попадает к подножью трона, где быстро становится новым миньоном вернувшейся и заново коронованной принцессы».

— «Это все хрень!» — вскочив, я грохнула копытом по столу, с ненавистью сопя сквозь раздувавшиеся ноздри – «Дешевые бульварные сплетни!».

— «А на самом деле, принцесса решила, что сотни лет мирной жизни стали чересчур скучны, и найдя себе новую ученицу, обучила ее, натаскала, словно домашнего монстра из Тартара, и спустила на ничего не подозревающий мир».

— «Это все гнусная ложь! Это… Вы...».

— «Ну-ну, не переживайте так, Раг» — поворачиваясь ко мне, усмехнулся Лиф Драм, жестом останавливая Джуса. Комиссар вскочил, грохнув копытом по столу, и уже бросился было ко мне с явным намерением вышвырнуть вон из кабинета мою пятнистую тушку, но остановился, беспомощно посмотрев на своего предводителя – «Я всего лишь хотел посмотреть, как… Раг?».

Что ж, если даже в том городе, который я любила столь трепетно и нежно, испытывая при этом поистине платоническую любовь – любовь на расстоянии, с полным пониманием того, что мне никогда не поселиться в этом месте, не остаться тут навсегда, не захотели меня понять, и вот так вот, с ходу, обвинили в таких грехах, до которых не додумались даже проплаченные моими врагами бульварные газетенки… За одно мгновенье этого жаркого летнего дня перед моими глазами пронесся настоящий ураган из воспоминаний, ведущих лишь к одному – к поражению. Я верила в то, что тут, в этом месте, меня примут и поймут, но даже вооруженная этой верой, верой в добро и в необходимость присматривать за этим миром, в который уже проникли росточки древнего зла в виде меня и еще кто знает скольких «возвращенцев», насильно подсаженных в тела безвинных жертв одного безответственного экспериментатора, я пришла в это место не с пустыми сумами, не кающимся грешником и не блудной дочерью… Но увы, меня отвергали. Отвергали спокойно и рассудительно, мешая факты и домыслы, правду и ложь в сумасшедший коктейль, отравляющий душу и разум. Смешавшись, я замерла, глядя на медленно поворачивавшуюся спинку кресла, на поднимавшегося со своего места комиссара, желавшего наказать непокорную кобылку, не умевшую вести себя в обществе, на теплый, но ставший таким равнодушным кабинет… И не слушая больше ни слова, рухнула на твердую поверхность огромного, темного стола.

— «Раг? Крылышки?» — чье-то копыто неловко погладило меня по плечу. Поднявшийся с места, генеральный секретарь, новый глава огромного города, чьи земли расстилались едва ли не на треть большой и могучей страны, с неловкостью присел рядом с одной из своих подопечных, поглаживая по крылу пятнистую кобылку, рыдавшую на широком столе.

* * *

Наверное, во всем виновато было то напряжение, в котором я находилась все эти дни, недели и месяцы после возвращения из Обители, те проблемы, которые я была вынуждена решать. Быть может, я и впрямь не подходила для этой должности, не могла быть никем, кроме комнатной собачки, которую можно натравить на нежданного гостя, а можно и пнуть, загнав под кровать. Как бы то ни было, я отвела душу, вдоволь наплакавшись под растерянными взглядами двух смущенных жеребцов. Успокоившись, я собрала свои манатки и вот уже обвинявшие меня в чем-то генсек и комиссар едва ли не силой удерживали меня на месте, призывая не кипятиться и не принимать близко к сердцу все то, что говорят и пишут про меня как газеты, так и всякого рода «аналитики». Вот уж кого я ненавидела всеми фибрами души, переняв эту ненависть от Духа, еще помнившего облепивших телевидение шавок, имеющих в лучшем случае лишь журналистское образование, но при этом провозглашавших себя обалденно влиятельными аналитиками. Увы, вся их деятельность хорошо описывалась первой частью этого слова, а появившийся вскоре интернет быстро свел на нет их потуги, когда каждый имеющий время и возможность вести свою страничку в мировой сети, так же начал считать себя «икспертом». Написанное однажды с ошибкой, слово привилось и быстро стало расхожим, превратившись в штамп на особенно буйных головах. Поломавшись и пошмыгав носом, я все же отдала свои писульки, после чего позволила напоить себя чаем, безусловно, нашедшимся у генсека, а затем отчалила прочь – знакомиться, так сказать, с конъюнктурой[16]. И попутно – маяться от угрызений совести, пиливших меня с Древним все оставшееся время.

Ах, Сталлионград! Ах, огромные здания из нагого бетона, выкрашенные в белые, розовые и бежевые цвета. Ах, эти длинные и прямые улицы, словно спицы в колесе, вращавшиеся вокруг ступицы – Твердыни, по которым можно бродить бесконечно и каждый раз открывать своему взгляду что-нибудь новое и необычное. Невиданные нигде доселе трамваи, резкими звонками своими разрывавшее монотонное гудение улиц, и двухэтажные омнибусы. И все это прошло мимо меня.

Семья моя, конечно же, насладилась всеми прелестями этого города – пребывая в нем в качестве почетных гостей, они без проблем обменяли захваченные с собой биты на talony – забавные отрывные билетики, чем-то похожие на ваучеры, дававшие право на приобретение определенного количества тех или иных материальных благ, и теперь вовсю отрывались, возвращаясь в Интернат лишь под вечер, нагруженные шариками, мороженым и игрушками. При этом, все трое искренне недоумевали, почему обычно веселая мать предстает перед ними валяющейся на постели, и обложившись книгами, лихорадочно строчит что-то в огромный блокнот – единственную вещь, которую она позволила себе за эту поездку. Не отставала от меня и Фикс – на ее плечи легла подготовка и проработка всех циклов изготовления наших оружия и брони, в свете особенностей сталлионградской промышленности. Пока Лиф «Секира» Драм готовил к принятию новое постановление, долженствующее затеряться среди приказов и постановлений осеннего партийного пленума, мы должны были наладить все производственные цепочки и финансовые потоки, начиная от финансового ручейка, берущего начало в столице, до вывоза, распределения продукции, и хранения ее на складах.

Признаюсь, это были те еще дни! С утра до вечера мы носились как угорелые по всему городу, спрашивая и переспрашивая дорогу, забегая на фабрики и заводы, врываясь в конторы и центральное почтовое отделение, стоном стонавшее от вида наших взмыленных морд, настойчиво лезущих в окошко с толстенными пачками писем. Приставленный к нам Старх «Вилы» Джус сначала важно скакал рядом с нами в броне, затем – в одной лишь полотняной шинели, снимать которую эти соратники отказывались и в жару и в мороз. В конце концов, он перестал надевать на себя истершуюся, пропотевшую и жутко вонявшую одежду, в одной фуражке мотаясь за бешено скакавшими по городу кобылками. Я не щадила ни себя, ни своих подчиненных, стараясь успеть к надвигавшемуся месяцу Очага сделать все от меня зависящее, чтобы сразу же, после голосования, заводы громыхнули бы своими пресс-молотами, выплюнув еще теплые заготовки брони.

— «Да, умеешь ты расположить к себе пони» — признался однажды комиссар. Завалившись в очередную контору в обеденный перерыв, мы решили скоротать его в фабрике-кухне, представлявшей из себя смесь столовой и бара. От последнего в ней были лишь барные стойки – узкие и длинные столы, за которыми пони, не торопясь, вкушали положенные по методичкам минздрава первое, второе и третье, получая на сладкое сок или компот.

— «Ага. Влетаю как демон, говорю кратко, ухожу быстро. Ляпота!» — пробубнила я, отдавая дань капустным драничкам со сметаной[17]. Обалдело принюхавшись к предложенному угощению, Фикс вежливо отказалась от третьего, мгновенно угодившего в мои жадно трясущиеся копыта, что немало порадовало меня и чем-то рассмешило с интересом проглядывавших на нас пони.

— «Нет. Тем, что ты знаешь, чего хочешь, а так же что могут тебе дать другие, не требуя невозможного. Ну, и просто тем, какая ты есть. Взять, например, тот случай с приемом у генерального секретаря».

— «Извини. Сама не знаю, что на меня нашло».

— «Ничего страшного. С каждым может случиться такое, ведь если слишком долго держать пружину натянутой, она ослабнет или лопнет. Думаю, что тебе стоило бы время от времени ослаблять постромки, не пытаясь тянуть все одной, словно ломовой жеребец, не стараясь решить все и за всех. Наверное, в тот момент, ты просто сдалась… И победила».

— «Спасибо» — глядя в граненый стакан с компотом, буркнула я – «Все равно, стыдно. Разревелась, как…».

— «Как простая кобылка?».

— «Точно. Как простая кобылка. А ты подрабатываешь психологом, уважаемый соратник комиссар?».

— «Нет. Просто я знаю пони» — усмехнулся Старх Джус, надевая свою фуражку с алым околышем. Даже положенная рядом, она внушала нешуточное уважение у окружавших нас горожан – «Поэтому я все еще лелею глупую надежду на то, что когда-нибудь ты станешь примерной гражданкой Сталлионграда. Начать можно с чего-нибудь простого – например, собрав вместе всех тех, кого ты увидела в прошлый раз в Интернате».

— «Конечно, но… Уф, хорошо!» — поднимаясь, я похлопала себя по округлившемуся животику, и тычком крыла поднимая на ноги застонавшую Фикс – «Но не сейчас. Мы просто не успеваем, Вилы. И если я опять буду изображать из себя больную, инвалида или просто позволю себе расслабиться, очень быстро наступит тот день, когда наряды на работу нам будут раздавать клювастые северные можновладельцы, а их отношение к своду законов о труде тебе, я думаю, прекрасно известно. Поэтому не ленитесь, ребята – в конце концов, у нас ведь все получается… Вроде».

Что ж, кажется, мы действительно успевали – даже падая поздним вечером на кровать, я понимала, что вряд ли бы сдвинула с места такую махину, как целая отрасль, в которую мы попытались забуриться, словно земляной червяк в податливую, рыхлую землю, без чьей-то незримой, но осязаемой помощи. Уж слишком много контрактов пришлось бы заключать обычным порядком, слишком много времени ушло бы на согласование, высвобождение мощностей и ожидание, когда инженерно-технические отделы фабрик и заводов изготовят своим подчиненным необходимые чертежи. А обучение персонала? А десятки наименований стали и прочих материалов, пригодных для наших нужд? Я точно не справилась бы одна – да и не стала бы так рвать свою спину, признаться, но все наши предложения и просьбы везде принимались во внимание с повышенной готовностью – город охотно шел нам навстречу и я терялась в догадках, кто же именно из правителей огромной страны мог так старательно помогать нам в этом нелегком деле.

Но были и радостные дни – выходные, которые я проводила частично со своей семьей, а частично… Впрочем, об этом лучше отдельно.

— «Итак, еще раз! Потъем, правую лапу вперет… Да не верхнюю, а нишнюю! Так… Теперь — Парада прим!».

Пыхтя и путаясь в конечностях, я попыталась изобразить основной перехват, но вновь запуталась в копытах, и вместо колющего удара от левого плеча изобразила острием тяжеленной дубины что-то вроде восьмерки, призванной обрубить негодяю ухи и плечи, но никак не насадить его, словно курчонка, на вертел.

— «О, Хрурт, витишь ли ты это? Ну как мошно быть такой глупой?».

— «А это потому, что сложно понять, чего от тебя хотят, крича «Парада прим! Второе мулине! Терция, терция где?».

— «Терция, терция гте?!» — вновь вознегодовал грифон, обрушивая на меня здоровенную оглоблю, звонко грохнувшую по моему плечу – «Я тебя толго еще трессировать буду?!».

— «Сколько… Потребуется!» — рыкнула я, бросаясь вперед, и приподнявшись на задних ногах вновь повторила ту же восьмерку, отбившую уже летевший в мою голову дрын. Терции, или защиты, имели свои имена и я невольно скосила глаза на прижатую камнем бумажку, лежавшую у края крыши, где были записаны и зарисованы все те схемы, которые пытался вбить в мою голову один горделиво выглядящий грифон.

Нашли мы друг друга, как это ни странно, благодаря все тому же Секире. Увидев, с каким вожделением я поглядывала на огромный обоюдоострый топор, обитавший у него в кабинете, он лишь усмехнулся, погладив по обыкновению свою бороду, и на следующий день в Интернате появился новый гость, прилетевший, по его словам, «трессировать отну очень глупый кобыла». Куттон был высок, элегантен, и словно гриффина, пристально следил за своей внешностью, искренне огорчаясь, когда ему не удавалось после наших тренировок привести в порядок свою светло-бурую шерсть и темно-коричневые перья. Знакомство наше состоялось, как это водится, бурно, и к тому моменту, как вернувшийся с прогулки Графит растолкал нас по разным углам спортивного зала, просто выпрыгнув из воздуха между нашими сцепившимися фигурами, и ударами копыт отправив нас в долгий нокаут, мы успели основательно подрать друг другу перья и гривы, лупцуя друг друга длинным жердями, призванными заменить настоящие полуторные мечи. Сердито шмыгая разбитым в кровь носом, я отправила оправдывавшегося мужа наверх, загонять на обед ребятишек, носившихся словно заводные по длинным коридорам комплекса Интерната, в то время как Куттон, приподнявшись, проводил фигуру удалявшегося стража каким-то заинтересованным и очень не понравившимся мне взглядом.

– «Опять забыла про защиту?» — оглобля описала полукруг, и отбив мою вращавшуюся палку, рухнула на мои плечи с неожиданной стороны. Вякнув от боли, я попыталась отбиться от лупцующего меня дубья, но лишь еще раз схлопотала по шее, прикрытой тяжелым, деревянным воротником, обшитым для вида каким-то тряпьем – «Вторая терция! Ты бутешь получать утары, пока не покашешь мне, что влатеешь хотя бы отной!».

— «Ах так…».

— «Это не терц… Ах, вот как? Ну, хорошо. А теперь, защищайся по-настоящему!».

Когда спала горячка последних бешеных дней, я смогла немного расслабиться, и теперь посвящала утро и вечер грифону, решившему, что если из меня и не выйдет никакого толка на фехтовальном поприще, это был совершенно не повод отказываться от денег, самих плывущих в когтистые лапы. Выбираясь на крышу, мы долбили друг друга быстро изнашивающимися дубинами, или ослопами, которые притаскивал с собой Куттон. Грифон оказался известным бретером – дуэлянтом, подчас провоцирующим дуэли для вящей своей славы и в надежде обратить на себя внимание богатых магнатов, среди которых всегда находились желающие получить умелого наемника, преданного, пока платишь ему деньги. Полыхавшая на севере свара оставила его, по его же словам, равнодушным – какие деньги можно было заработать там, где горят и разоряются города, а все награбленное «честно» делится между победителями? Так что возвращаться он не спешил и сделанное ему предложение воспринял как необременительную задачку – ну что может представлять из себя кобыла, отягощенная мужем, хозяйством и детьми?

— «Гляди, как толшен твигаться твой меч! Это поэзия, танец, и там, гте боец на мечах и ножах потобен рыбке, снующей в толще воты, блеском употобляя орушие ее чешуе, грифоний «тлинный меч» толжен стать бурей, зимней вьюгой в твоих лапах, обрушивающейся на беззащитных врагов! Неторопливой, но смертоносной. Твой голос толшен петь песнь смерти и именно поэтому мы распеваем названия утаров, когта тренируемся. Мандратти, Риверси, и снова высокий Мандратти! Кода Лунга э Стрэтта – «Стойка тлинного и вытянутого хвоста», она защитит тебя от утаров в правую часть тела и Страмаззоне, которые так любят те, кто стремится закончить бой побыстрее[18]. Разучи их – и ты смошешь отбиться от новичка или простого бротяги. Большего, увы, тебе не тано – возраст не тот, фехтовальному искусству, как танцу, нушно учиться с малых лет».

— «Иногда в бою просто нет выбора, мой дорогой учитель Куттон».

— «Та, и это печально, что ты уше это понимаешь – мир не совершенен, если юным матерям прихотится исобрашать из сепя бретёра. Ну-ну, не грусти – я уверен, что ты все-таки смошешь отбиться от какого-нибуть тупого разбойника. Ну, а теперь, покаши мне, как ты усвоила Порта ди Ферро Ларга – защиту от утара в левую нишнюю лапу!».

Так, один за другим, проходили наши дни. Но если кто-нибудь, читающий эти каракули, вдруг решит, что по окончанию нервотрепки с фабриками и огромным заводом, находившемся недалеко от Сталлионграда, я стала вести праздную жизнь отдыхающего пегаса, то я могу пожелать ему лишь удачи и пригласить в этот славный город одним жарким летом, нагрузив теми же задачами, которые мне приходилось решать каждый день. Узнав о моем решении перенести все заказы для моего Легиона в Сталлионград, командор написал мне цветистыми фразами милое письмецо, в котором, если перевести его на нормальный эквестрийский, он образно покрутил копытом у виска, а в довесок, приложил к нему хитрые часы и толстую папку с тестами, которые я должна была решить за отведенный срок. Такое доверие меня насторожило, но потом, догадавшись осмотреть хитрый хронометр, я долго ругалась, поняв, что сжульничать мне не удастся – как гласила инструкция, будучи приложенной к бумаге, эта штучка фиксировала начальное и конечное время экзамена, спрыскивая листы какой-то клейкой гадостью, после которой писать на них становилось практически невозможно. А если прикрыть? Ну, тогда мой экзамен засчитан бы не был, как не был бы он признан и в десятке других случаев, что было подробно описано в приложенным к тестам документам. Признаюсь честно, что мысль о жульничестве не раз приходила мне в голову, впрочем как и желание спустить всю посылку куда-нибудь в унитаз – благо, отхожие места в Сталлионграде уже успели обзавестись фаянсовыми приборами, «с которых начинается утро». О форме их я могла бы слагать серенады, но в тот момент, закусив карандаш, я корпела над первым тестом, и только ругалась, когда в мою старую комнату, как ни странно, все еще сохраненную за мной и Соей, влетал то один, то другой жеребенок, требуя поиграть, почитать ему сказку, или вообще, наказать злую сову, опять напихавшую в гриву дочурке мышиных хвостов. Оклемавшись, Кабанидзе не стал улетать, как я подспудно надеялась, а решительно и безжалостно влился в нашу семью, демонстрируя мрачный, неуживчивый нрав, и если Графита он сторонился однажды увидев муженька спящим, с открытой пастью полной огромных и острых зубов, то Санни и Берри уже не вызывали у него столь неприкрытого беспокойства, и нередко они затевали нешуточные баталии, оканчивавшиеся обиженным ревом и глумливым, насмешливым уханьем. Погрузившись с ушами в тесты, я и не заметила, как пролетела отведенная на них пара часов, и разогнувшись, с удивлением обнаружила вокруг себя все свое семейство.

За моей спиной, свернувшись у моего крупа, мощно и глубоко дышал Графит. Его грудная клетка поднималась и опадала, словно большие кузнечные мехи; возле него, тихонько сопя и постанывая во сне, примостилась Берри – как всегда, перевернувшаяся на спинку и подрыгивавшая задней ногой. На отце, качаясь, словно на батуте, дрых Санни, расслабленно распластавшийся поперек его широкой спины, а поверх них, словно вишенка на торте, угнездился совух, коричневой статуэткой замерший между ушей у супруга. Увлеченная этим зрелищем, я настолько забылась, что вздрогнула, когда позади меня, на столе, раздался сердитый звонок остановившихся часов. Плоская коробочка с кучей шестерен и кристаллов вздохнула, и выпустила из себя облачко клейкой пыли, осевшей на лежавших под нею листах. В углу одного из них отпечаталось время – ноль часов, восемнадцать минут.

«Ну и черт бы с ними» — подумала я, убирая тесты и хитрую машинерию обратно в конверт – «Забавно, еще день назад я просто извелась, пытаясь придумать, как обойти это хитрое устройство, а теперь… И почему я подозреваю, что таким вот образом, меня проверяли? Начну ли хитрить, или просто решу все, что сумею? Но я пойду другим путем и не променяю мою семью на звание или должность, или еще какой-нибудь бенефит, как называют ушлые рекрутеры различные бонусы службы. Мои знания останутся со мной, и если высокие, умные пони посчитают, что их недостаточно для чего-то большего – то мне же будет на них просто плевать. В конце концов, можно заняться чем-либо более интересным, чем ежедневное отсутствие дома и постепенное превращение из матери в миф».

Выключив свет, я достала из шкафа чистые, свежие покрывала, и накрыла ими всю тихо сопящую троицу, стараясь не потревожить их сон. Затем открыла фрамугу и долго стояла под свежим ночным сквознячком, проникавшем в темную комнату. Повинуясь движению шнура, торшер погас, и я оказалась наедине с темнотой, в которой, однако, не чувствовала угрозы – это было просто отсутствие света, призывающее закрыть глаза и забыться заслуженным сном. А из окна, причудливым узором ложась на сереющие в полумраке стены и пол, били отблески фонарей, недреманными часовыми стоявшими в парке интерната. Тени лежали на деревьях и скамейках и мне показалось, что на одной из них я вижу невысокую фигуру, раскуривавшую свою трубку – конечно, это была всего лишь моя фантазия, да слезящиеся от напряжения последних дней глаза, но задергивая штору, я не удержалась и помахала в окно своим большим и широким крылом, втайне надеясь, что это нехитрое действие все-же принесет кому-нибудь хотя бы немного душевной теплоты и маленького, но такого огромного счастья. Того, что я ощутила, присоединяясь к своей тихо сопевшей семье.

* * *

Отшумели теплые ветры и на смену жаркому лету пришла умиротворяюще-теплая осень, бархатной спинкой пожелтевших листьев мазнувшая кроны деревьев. Наступила страда и редкий земнопони, живущий вне города, проводил это время в праздных забавах – даже трубы, барабаны и флейты нашего маленького понивилльского оркестра были упрятаны в надежные полотняные чехлы. Их время еще придет, когда обнажившиеся поля и сады отблагодарят ухаживавшие за ними копыта плодами тяжелого труда, до назначенного срока отправившимися с веток, початков и колосьев в обширные фермерские подвалы, а летающие между деревьями светлячки вновь позовут потрудившихся на славу фермеров под сень полыхающих красками кленов и тополей, где будут разбиты палатки и павильоны для праздников и бесчисленных ярмарок. Месяц Очага промелькнул как один бесконечный день, наполненный разъездами, перелетами и множеством встреч с самыми разными пони. Поднятая мной кутерьма понемногу стихала, и отыграв последний аккорд в этой пьесе для механического пианино, прозвучавший в Министерстве Финансов Эквестрии, я с облегчением приняла надлежащим образом подписанные бумаги и сосредоточилась на том, что уже давно припекало мой круп. На том, в чем я не признаюсь даже на страницах этого дневника. На том, для чего я едва ли не насильно вытащила Ника в Сталлионград, проделав весь путь по воздуху, не давая насупленному, злому земнопони возможности убежать от неприятного для него дела. Но натура дает о себе знать даже у самых заядлых пацифистов, одного из которых пытался изображать из себя мой приятель, и после «осмотра памятников и местных достопримечательностей» я с удовлетворением оставила его посреди огромного цеха, развернутого в одном из эллингов, искусно спрятанном в остатках большого холма – ушлые земнопони попросту срезали ему вершину и вырыли ангар между должным образом укрепленных стен. Несмотря на старательно демонстрируемый всем и каждому кислый вид, Маккриди все же согласился на небольшую консультацию, быстро переросшую в настоящую лекцию по истории применения интересующих меня устройств в быту и на работе, встреченную неподдельным интересом у местной публики. Что ж, пусть так, но все же я надеялась, что цена, которую запросил с меня этот странный человек и не менее странный пони, прозвучала все-таки в шутку.

По крайней мере, я надеялась на это.

В остальном, жизнь шла своим чередом, и лишь посвященному в происходящее взгляду было заметно угрюмое шевеление, нараставшее в эквестрийских войсках. Все чаще и чаще носились по железным дорогам военные эшелоны, неотличимые внешне от обычных грузовых поездов; все больше и больше пегасов отправлялось в Клаудсдейл, Лас Пегасус и прочие пегасьи города и облачные городишки, зачастую состоявшие из нескольких десятков облачных домов, наскоро слепленных вместе умелыми крыльями своих хозяев; и все чаще и чаще я проводила дни в Генеральном Штабе Эквестрии, превратившемся в разворошенный муравейник.

— «На носу уже месяц Белого Покрова, а с севера приходят только самые успокаивающие вести» — ехидно прокомментировала последние донесения разведчиков Армед Фур. Согласно им, гражданская война, вот уже несколько лет терзавшая Грифоньи Королевства, постепенно пошла на спад и с севера этой горной страны приходили все более и более успокаивающие новости, говорящие о постепенном затухании мятежа, и восстановлением власти Короны над прежде отколовшимися землями. Области и горы, прежде с легкостью отступавшие от Каменного Трона, с такой же легкостью возвращались под власть Короны, массово присягая и переприсягая на верность Грифусу, в обмен на жалование им «заслуженных привилегий и дворянских вольностей», суть которых я до сих пор не могла уловить – «Мне одной кажется, что это будут самые дорогие учения в истории страны?».

— «Значит, у них все хорошо…» — задумавшись, я ковыряла копытом макет приграничных земель, с обозначенными на них крепостями и воздушными путями, позволявшими быстрее добраться до того или иного места как в Эквестрии, так и в Королевствах. Как выяснилось, Дед был абсолютно прав, несмотря на то, что сам был земнопони — большинство летающих существ имело свой «потолок», за которым полет превращался в самое обычное планирование, и для пони он составлял около восьми километров от поверхности земли. Конечно, это был рекорд, повторить который могли не всякие спортсмены, а большая часть крылатых летунов не поднималась и выше двух-трех километров – чем выше забирался грифон или пегас, тем медленнее и труднее приходилось набирать высоту, тем сложнее становилось дышать и быстрее таяли силы, поэтому горы и впрямь были достаточно сложной преградой для летающих существ, будь они пони или грифоны. Бездумно проводя копытом по макету, я забавлялась игрой света на затухавших и вновь загоравшихся кристаллах, чутко реагирующих на приближение моей ноги – «А что говорят сами грифоны? Принцесса приняла несколько посольств от северян, которые жаловались на произвол пернатых подонков».

— «Говорят, что притихли, и теперь только летают над лесами».

— «Ваза – и вдруг притихли?» — недоверчиво поднял глаза от бумаг командор. Восседая во главе стола, он принимал краткие доклады от собравшихся офицеров, помечая себе что-то в огромном блокноте, напоминавшем немаленькую книгу – «Значит, что-то отвлекло их от их любимого занятия. Быть может, их припугнули?».

— «Ага. Они не боялись ни принцессу, ни Сталлиограда, ни даже богатого и влиятельного вельможу, залетевшего к ним на огонек» — буркнула я, отрываясь от забавной игрушки, когда поняла, что уже минут десять, не отрываясь, гляжу на светившийся недобрым алым цветом кристаллик Новерии – «И вдруг притихли? Что может заставить затаиться эти банды грабителей и рабовладельцев, по вашим словам, живущих лишь от мятежа до грабежа?».

— «Только еще больший грабеж» — нахмурился изувеченный пони с исполосованной, покрытой шрамами мордой – «Но мы больше не слышали даже упоминаний об этих штуках, которые они, по твоим словам, собирались сбрасывать нам на головы».

— «А зачем им светить их раньше времени?» — обхватив копытами голову, я вновь уставилась на макет – «Испытали, теперь будут наращивать производство. Я тут уже столкнулась с тем, что припасы на случай войны так просто не изготовить, а их расход, особенно в не обученных войсках… Кстати, командор, вы читали мой доклад?».

Белый жеребец недовольно вздернул бровь, поглядев на меня из-за листа бумаги.

— «Прошу прощения, сэээээр! Ррррразрешите обратиться, сэээээр?».

— «Не разрешаю» — буркнула белая туша, сидевшая во главе стола – «И да, я с ним ознакомился. Ерунда».

— «Ерун…».

— «Я знаю, чем закончились испытания твоего устройства» — не жалея моих чувств, отрезал единорог – «Ты веришь в них? Что ж, отлично – тебе же их и испытывать. И если из всего этого выйдет прок, тогда и только тогда я подумаю, чтобы оснастить ими гвардию. Поэтому я жду от тебя подробный рапорт со статистическими данными, в которых должны быть отражены как характеристики этих самострелов, так и их достоинства с неизбежными недостатками. Тебе все ясно, Легат?».

— «Яволь, май Фюрер!» — с неудовольствием буркнула я. Раз за разом, я допускала одну и ту же оплошность, и каждый раз, командор Гвардии с удовольствием ставил меня на место – «Соберем данные, пригласим комиссию, проведем презентацию…».

— «Вот-вот. Действуй».

— «Сделаем. Вот как только – так сразу. Всенепременно» — огрызнулась я, довольная своей маленькой победой. Мелочной и незначительной, но теперь никто не скажет мне, что я не успеваю – вон, командор сам намекнул, что торопиться не нужно – «А что делать с грифонами? Почему они притихли? Сама не знаю почему, но меня это беспокоит».

— «Ну так тебе стоит пойти и выяснить это самостоятельно!» — не утерпев, вновь поддела меня алая пегаска – «Отправляйтесь в ваши любимые леса, и мощной грудью прикройте страну от возможного нападения страааааашных грифонов! Бууууууу!».

— «С тобой на пару если только!».

— «А что, это хорошая идея!» — развеселилась Фур, очевидно придумав для меня очередную пакость – «Командор, разрешите обратиться?».

— «Говори».

— «Почему бы этому Легиону не начать уже делать что-нибудь полезное? Пока никакой пользы от них не видно, а околачиваться по городам могут и наши гвардейцы, причем с гораздо большей пользой. Отправьте их в те самые леса, где они, не так давно, одержали пару громких побед, о чем не преминули написать целую книжку сомнительного литературного достоинства…».

— «Знаешь, какое усилие нужно приложить, чтобы сломать пони колено? Всего-то десяток фунтов, тварь!».

— «И если командующая этими могучими воинами утверждает, что грифоны могут напасть, то не лучше ли будет отослать их туда, куда могут нацелить удар наши враги?».

— «Сколько раз мне еще придется напоминать вам, что тут не казарма, и не балаган?» — устало прорычал командор, поднимаясь из-за стола, где он закончил изучать очередной рапорт, полученный от стоявшего рядом с ним капитана – «По поводу поездки – подумаем. Наверное, так даже будет лучше – по крайней мере, я разведу вас по разным углам, чтобы не слышать ваших бесконечных переругиваний вместо нормальных идей».

— «Я уверена, что они нападут!» — взволнованно вскочив, повысила голос я, забыв даже погрозить копытом своей ненавистнице, с которой мы были мало что не на ножах. Похоже, мое присутствие в Мейнхеттене, являвшемся вотчиной капитана Армед Фур, было встречено ей без особого понимания. Впрочем, как и все мои выходки на ее территории – «Насколько я знаю, отношения между странами портятся быстро, когда они готовы к войне, и непосредственно перед ней, чтобы не дать политикам шанс свести все к какому-нибудь компромиссу. А если же ни одна из сторон не готова вот так вот, сходу вступить в конфликт, то они начинают просто источать миролюбие и дружбомагию!».

— «Однако Грифус даже собирается прислать какое-то посольство в знак мирных намерений» — задумался Шилд. Рог жеребца засветился, и несколько кристаллов, поднявшись с бумаг, осторожно легли на макет россыпью светящихся самоцветов – «Тогда любые наши приготовления могут быть расценены как нагнетание обстановки и подстрекательство к войне».

— «А если они не хотят этого мира?» — стараясь не выдавать охватившего меня страха, выдавила из себя я – «Что если посол просто плюнет нам в рожи и объявит о начале боевых действий? Или еще как-нибудь спровоцирует нас, а их войска пересекут границу? Это ведь будет просто подарок какой-то – формальный повод имеется, ноты окружающим странам разосланы, а то, что их войска оказались подозрительно быстро готовы ударить по врагу… Ну что ж, нужно было меньше клювом щелкать, и вообще, кто с этим будет разбираться в хаосе первых дней войны!».

— «Ну конечно! Они так скрываются, что даже оттянулись из леса к границе, чтобы при первой же возможности удрать подальше от Эквестрии!» — закатила глаза несносная пегаска. Я могла бы поклясться, что ей нравилось меня задирать, чему я, признаться, давала все поводы – «Вот и присмотришь за ними, как бы чего не случилось. Может, еще парочку банд поймаете. Ведь это то, что вам пока удается лучше всего».

— «Что им удается, а что нет, решать мне. И принцессам» — внушительно проговорил Вайт Шилд, отвлекаясь от созерцания макета. На моих глазах, три больших булавки-кристалла переместились из Кантерлота и Мейнхеттена на северо-восток страны – «Легат, слушай мой приказ. Ты отправляешься вместе со своими подчиненными на восток. Задача – организовать патрулирование направления Фланкфурт – Хуфгрунд – Новерия, усилив имеющиеся в этих городах гарнизоны. Основная часть Легиона нужна мне вот тут, в Новерии – в случае необходимости, вы сможете быстро выдвинуться к Кладбищу Забытого».

— «Куда, простите?» — выпучилась я, позабыв даже про обрекающе прозвучавший приказ – «На кладбище?!».

— «Это крепость, которая когда-то принадлежала северным племенам пони. Замок, возле которого вы бились пару лет назад, был выстроен на руинах ее форпоста. Теперь это место уже основательно заброшено, но я сомневаюсь, что грифоны так просто могли оставить ее у себя в тылу, когда выдвигались в Заброшенный лес. И она станет нашей приоритетной целью в случае… В случае неудачи на дипломатическом фронте» — копыто командора прошлось по северной границе эквестрийских земель, пока не уткнулось в серый, потухший кристалл, затерявшийся между изображавшими деревья пучками соломы – «В этом случае нам понадобится твердый плацдарм как для защиты наших земель, так и… В общем, приказ вам понятен, Легат?».

— «Так точно, командор» — мрачно откликнулась я, с отвращением глядя на протянутый мне приказ, словно по волшебству, появившийся из ящика стола – «Так точно. Сделаем, что в наших силах».

— «Легат! Легааааат!».

— «Что еще?!» — поворачиваясь, рявкнула я. Скорым шагом пересекая плац, я уже от входа на территорию казарм слышала голос белой единорожки, поспешавшей ко мне в компании своих подруг. Грохоча копытами, я остановилась у двери в административный корпус, и с неудовольствием уставилась на летевших ко мне кобыл. Напоровшись на мой злобный взгляд, они резко затормозили, шурша копытами по каменным плитам, и явно потеряли былой задор, с которым неслись ко мне через весь плац.

— «В чем дело? Ваш кентируон откомандирован на задание, но я прекрасно смогу вас поиметь и вместо него!».

— «Мэм… То есть, Легат… Разрешите обратиться?».

— «Разрешаю» — что ж, это время пошло хулиганкам на пользу. Подтянулись, лишились романтичных девичьих штампов-раскрасок на шкурках, приобретя вместо них ссадины и синяки, научились носить броню – в общем, прошлые бузотеры стали выглядеть как приличные, в моем понимании, пони. Значит, время пришло.

— «Мы закончили!».

— «Точно?».

— «Так точно!» — вся троица прямо светилась от удовольствия – «Еще вчера были отмечены примипилом, на торжественном построении, мэм!».

— «Понятно. Тогда за мной».

Поднявшись на третий этаж, я отправилась за личными делами подопечных Браун Брика. Что ж, единорожки не врали и им удалось с отличием окончить учебную часть – не всем троим, конечно, но в приложенной записке от Фрута Желли все трое были названы «перспективными кадрами», что говорило о многом. Жаль было бы их терять, тем более, что единорогов у нас было не так уж и много.

«Я дала слово. Поэтому…».

— «Что ж, поздравляю вас, алкоголички, смутьянки и хулиганки» — усмехнувшись, я вышла из-за стола, и остановилась напротив троицы, с удовольствием глядя, как вытягиваются их морды – «Вы прошли через то, что многие пони посчитали бы очень тяжелым испытанием, и с этого дня, вы официально становитесь легионерами. Ваши прегрешения в моих глазах забыты, и вы достойны того, чтобы мы считали вас настоящими пони, с которыми мы могли бы пойти как в бой, так и в душ, без опаски за собственные крупы! Поздравляю – вы сдали экзамен на стойкость, поэтому вам присваиваются звания полноценных легионеров!».

— «Мэм, спасибо, мэм!».

— «Вот ваши указы о присвоении вам воинского звания. Поздравляю» — я не смогла сдержать улыбки, видя их сияющие морды. Что ж, похоже, хоть что-то у меня получилось как нужно, и вместо того, чтобы сломать этих кобыл, я помогла им подняться выше, и не упав, пройти суровую школу легионера – «Поздравляю вас и горжусь вами. Мне жаль, что я не смогла лично присутствовать на ваших тестах, но я уверена, что мой пересказ ваших подвигов во время учебы не станет от этого хуже. Ах да… Легионер Берил Лиш, шаг вперед!».

— «Мэм?» — единорожка заколебалась, но сделала уставной шаг, непонимающе глядя на меня.

— «За проявленную в учебе смекалку, а так же за достойное завершение учебы, вы переводитесь из легионеров-гастатов в деканы – командующую собственным десятком! Поздравляю, декан!».

— «Ого!».

— «Йай! Молодец, Берил!».

— «На первый раз я закрою глаза на столь неподобающее проявление чувств в присутствии вышестоящих офицеров» — усмехнулась я, глядя на вовсю обнимавшуюся троицу. Они это заслужили – увидев, что их нытье никто и слушать не станет, кобылки впряглись в монотонную, изматывающую службу новичков, и под конец даже смогли показать себя с лучшей стороны, удостоившись сдержанной похвальбы в своем личном деле как от учителей, так и от сослуживцев. Входившие в кабинет кентурионы лишь ухмылялись, увидев эту троицу «неразлучниц», как уже называли их в кантерлотских казармах Легиона, и их появление быстро напомнило мне о неотложных делах.

— «Что ж, а теперь – вы свободны. Хотите уйти – оставляйте свои автографы под этими приказами под увольнением по собственному желанию, сдавайте личные вещи, и брысь! Хотя…».

— «О, нет! Никаких «хотя…», мэм!» — весело встряхнув синей гривой, откликнулась Беррил, первая сунувшись к столу – «Вот так… Готово! Можем идти?».

— «Конечно, вы можете идти, но открыв эту дверь, вы перестанете быть легионерами, превратившись в обычных пони. Уверены, что не хотите остаться?» — троица отрицательно замотала головами – «Что ж, да будет так. Оставьте свои адреса и я постараюсь заскочить к вашим родителям, описав подробности вашей героической службы на благо родины. Как мы и договаривались».

— «Ээээ… Пожалуй, не стоит, мэм» — с каким-то беспокойством, откликнулась единорожка, оглядываясь на подруг – «Точно, не стоит беспокойства. Мы покажем им эти грамоты и приказы, и они… Ну, я думаю, они будут рады. Спасибо вам. Можно идти?».

— «Да, можете идти, бывшая декан и легионеры. Удачи вам».

— «Может, не стоило их отпускать?» — поинтересовалась Черри, выглядывая в коридор, по которому, весело щебеча, уже скакали три удалявшиеся в сторону лестницы фигуры – «Им вроде бы понравилось».

— «Им понравилось учиться. Но стоит им увидеть кровь, как их развезет похуже любого невротика» — буркнула я, устраиваясь возле окна. Набившиеся в кабинет пони с удивлением глядели на плотно закрытые ставни, и быстро теряли свою привычную веселость, сообразив, что речь пойдет о секретных и не слишком приятных вещах – «Тем более, что я обещала. А обещания нужно держать, иначе… В общем, это не важно. А важно то, ребята, что у нас появилось дело. Поэтому слушай мою команду – собирайте вещи, пакуйте оружие и запасы. Страна снова хочет видеть нас на границах северных земель, и мы должны быть готовы выполнить наш долг».

* * *

Страда прошла, и на опустевшие поля полились осенние дожди, напитывающие землю живительной влагой, что подготавливала их к будущему севу. Мотаясь туда и сюда по стране, я с интересом подмечала, как однотонная зелень полей становилась все светлее и светлее, а осенью, их желтизна начинала сменяться бурыми проплешинами, которых становилось все больше и больше. Не отставали от них и зеленеющие все лето огороды, превращаясь в перекопанные бурые грядки, на которые трудолюбивые фермеры уже высадили множество скороспелых овощей, стремясь до прихода зимы забить свои погреба и распродать оставшиеся излишки, которых у многих оставалось едва ли не больше собранного урожая. Вот минули месяцы Белого Покрова, начало Закатного Солнца, а от противника все не было и не было вестей. Издергавшись и издергав других, я, наконец, закончила переброску кантерлотской части Легиона на восток, благоразумно решив оставить под боком шумливую, буйную часть из Мейнхеттена, отправив в наш Бастион всех тех, кого Черри признала неспособными к строевой службе «в связи с жеребостью». Таковых набралось аж пять десятков — истосковавшихся по жеребцам кобыл, решивших, что это один из немногих их шансов на хотя бы какое-то подобие табуна и радостно залетевших от своих сослуживцев и дружков на стороне. За исключением отсутствующих «боевых», их жалование не претерпело никаких изменений и вся эта орава, возбужденно делясь впечатлениями, отчалила на запад — знакомиться со своим новым домом, в котором им предстояло служить все то время, пока Легион находился в разъездах. Я выгребла из казарм всех, кого смогла, и в течение полутора месяцев жила практически на облаках, изредка появляясь дома для кратковременных и бурных свиданий с детьми. Увы, малявки были еще слишком юны для школы, хотя я уже поговорила с бессменной учительницей нашего городка, мисс Черили, и вскоре, буквально через несколько лет, Санни и Берри предстояло впервые отправиться в школу.

А пока, я металась по стране и доводила до белого каления всех, кого находила не занятым делом. Мне казалось, что я обманулась в своих ожиданиях, что грифоны и впрямь решили заняться наведением порядка на собственных землях, и оттого, что я подняла такой шум, буквально вынудив командора выкинуть Легион на мороз, мне становилось только хуже. Дух притаился, обдумывая что-то свое, и эта тяжелая тишина буквально сводила меня с ума – мне казалось, что весь мир замер в каком-то недобром затишье перед бурей, что даже принцессы не смогут противостоять тому шторму, что собирался над головами беспечной страны. Да, Гвардия собиралась, но делала это настолько неторопливо, что буквально просила пришпорить себя добрым пинком под зад. Я с ужасом представляла себе забитые железные дороги, по которым составы с гвардейцами катили навстречу забитым под самую крышу поездам с обычными пони, решившими, по традиции, отметить День Согревающего Очага в крупных городах; загруженные дороги с толкающимися повозками, сумятицу и беспорядок… К счастью, до такого ужаса дело не дошло, но пролетая над каждым загруженным трактом, заполненным множеством телег и саней, в моей голове непроизвольно всплывали воспоминания о кадрах древней кинохроники, запечатлевших атаки самолетов на проходящие по дорогам колонны техники и солдат. Быть может, виной тому было мое воображение, а может я лишь поддалась предвоенной истерии, накручивая сама себя – сказать я не могла, но почему-то, была уверенна в том, что вскоре, должно было случиться что-то очень и очень серьезное.

И наверное, если бы я знала, что сама стану причиной тому, чего так боялась, то я бы уже давно сидела, скукожившись, в уголке самой глубокой камеры дворца, запершись там изнутри.

Но вот, раздались радостные вести – в Кантерлот прибывало посольство из Грифуса, по личному распоряжению короля грифонов. С чем ехали клювастые гости – не знал никто, но судя по приподнятой атмосфере, царившей в замке, приближенные к трону пони были уверены, что конфликта удастся избежать.

Большой зал для приемов блистал и шумел. Сверкающие украшения резали глаз; сатин, парча и шелка шелестели, словно прибой, а сновавшие между гостями слуги сбивались с ног, разнося все новые и новые подносы с приличествующими случаю напитками. Похоже, стараясь не допустить обострения отношений, присутствующие на приеме пони даже в мелочах старались выказать свое дружелюбие, и потому этим вечером отдавали предпочтение грифоньим напиткам – вину и клювадосу, попадавшему в Эквестрию как некая диковинка, пробовать которую пока отваживались немногие, мгновенно прослывшие при этом отчаянными смельчаками.

— «Ох, дорогая! Какое необычное платье!» — остановившись, я вежливо кивнула одной из гостей. Важно выступавшая вперед единорожка, чье платье напоминало огромный, перевернувшийся на ее круп торт, остановилась и отступила на два шага назад, картинно изумляясь моему наряду, чем моментально привлекла к нам интерес окружавших нас гостей – «Неужели такое может быть в моде? Ну, мииилочка, я даже и не знаю, что вам и сказать!».

— «Хмммм… Да, это очень древний наряд. Называется стола[19]» — спокойно откликнулась я, забирая с подноса пробегавшего мимо официанта бокал с сидром, который вот уже несколько раз, принципиально, заказывала для себя, чтобы хоть чем-нибудь подколоть окружавших меня знатных и богатых – «Не всем он, конечно же, по средствам, но как вы понимаете, на приеме у наших возлюбленных принцесс нет места скупердяйству или невежеству, правда?».

— «Хм! Я считаю, что древность должна оставаться там, где ей и положено – в книгах и свитках, а не на балах!» — рассердившись, выпалила «мисс кремовый торт», и задрав голову, отчалила прочь, предпочитая делать вид, что не услышала моего громкого, насмешливого фырканья. Оглядев себя, я улыбнулась, вспоминая, как влетела в замок в последний миг и наскоро отмывшись в уже известных мне покоях, до сих пор не занятых никем из гостей, с помощью Графита лихорадочно срывала с окна новые занавески, в которые и задрапировалась, обернув их вокруг тела и закрепив на поясе и плечах с помощью старинных, изумрудных заколок, найденных в глубине ящика стоявшего в покоях трюмо. Спокойный, бежевый цвет получившегося шелкового одеяния, буквально струившегося по моему телу, красиво контрастировал с буйством красок одежд окружавшей нас знати, и восхищенный Графит, представлявший на этом приеме Ночную Стражу, уже пытался пару раз оттеснить меня в уголок, нашептывая на ушко разные глупости, заставлявшие меня смеяться и прятать голову у него на груди.

— «Знаешь, а ведь я почти поверила тебе» — задумчиво проговорила я, беря с подноса фруктовое канапе, украшенное взбитыми сливками. Стоявший рядом муж закончил беседу с одной из богатых кобыл, громко и глупо восторгавшейся его фраком, который, как я знала, он одолжил у кого-то из своих подчиненных. Отделавшись от назойливой любительницы женатых жеребцов, он окинул орлиным взглядом зал и вновь нацелился на меня, с непринужденным видом отводя меня в сторону, выдавая своими движениями недюжинный опыт передвижения по лакированному паркету – «Ну, в эту твою ссору с комиссаром».

— «Да неужели?»

— «Ага. Как ты ловко все разыграл. Поссорился с давним недоброжелателем, потом гавкнул на жену, и гордо удалился. Не дал детям заскучать, слушая долгие и нудные переговоры, но в то же время не дал и повода себя отослать, словно обузу. Ну, и показал, кто в семье главный, в конце концов. Признаюсь, милый, я бы так не смогла».

— «Ммммда… Ну, я рад, что тебе понравилось это маленькое представление» — подумав, выдал муж, покровительственно поглаживая меня по макушке, в то время как я вновь принялась за канапе – «Хотя этому придурку морду я еще пощупаю…».

— «Тогда я приготовлю запас бинтов и обезболивающих, и буду с нетерпением ждать, когда ты вернешься с победой, после чего – ззззззалечу nahren! Должна же я поддерживать профессиональные навыки, правда?».

— «Упаси нас богини от такого!» — передернулся рядом со мной черный охламон, впрочем тут же поправившийся, когда его голова опустилась, больно притянутая к груди за бородку, и ему стали видны мои круглые и очень обиженные глаза – «Милая, я имел в виду, что я не хочу заставлять тебя… Ауч! Да ты мне всю бороду обдерешь!».

— «Значит, это теперь модно, да?».

— «Да. Очень модно. Разве тебе не по нраву, что твой муж задает новое течение в моде?».

— «Еще как, милый. Еще как» — ухмыльнувшись, я вытянула шею и бросила взгляд на помост. Там, в окружении множества важных, богатых и достойных, скрывались детские креслица, в которых важно восседали наши милые детки, обалдевшие от количества окружающих их пони. Вначале дичившиеся и даже ревевшие, они на удивление быстро привыкли к слепящему свету, обилию пони, шуршанию платьев и вечерних костюмов, и теперь с осторожностью оглядывались по сторонам, не мелькнет ли где платье родительницы, бдительно, словно акула, кружившей по залу и высматривающей, не несет ли кто им запрещенные угощения или сласти. Конечно, при таком скоплении гостей я не могла контролировать всех и каждого, кто подходил к близнецам с целью осведомиться о здоровье новых родственников королевского дома, а заодно и «прикормить» их какой-нибудь вкусняшкой, но и давать им забываться я тоже не собиралась, поэтому малыши вели себя осторожно и с потрясающей для их возраста ловкостью расправлялись с «контрабандными подношениями», проглатывая их в один присест. Не объелись бы, на дармовщинку…

— «О, соратница Раг! Какая встреча!»

— «Приветствую вас, соратник!» — признаюсь, имя этого земнопони быстро вылетело у меня из головы, но по его слегка пожеванному виду и пахнущему чем-то горьким костюму странного покроя было ясно, из какой части страны появился этот жеребец. Как становилось понятно, что он явно не был дипломатом – «Какими судьбами на этом празднике тщеславия?».

— «Меня откомандировали в Кантерлот, чтобы оценить готовность местной железнодорожной инфраструктуры к приему наших новейших локомотивов. А сюда я попал как единственный представитель Сталлионграда, которого смогли тут найти. Забавно, правда?».

— «Не то слово! Значит, паровозы, подобные «Синей стреле» придут на замену эквестрийским паровозам?».

— «Эквестрийские паровозы?» – высокомерно хмыкнул мой собеседник, отирая выступивший на шее пот грубым, помятым носовым платком — «Признаюсь, научная мысль эквестрийских инженеров ставит меня в тупик. Несмотря ни на что, они упорно хватаются за парораспределительный механизм Хэппи Джоя, хотя на наших паровозах уже закончили доводить до ума последнюю версию механизма соратника Эгиды «Вальса» Харта. А уж про формулу «два-два-ноль» вообще забыли, как о страшном сне! Но нет, на любые наши предложения нам отвечают разглагольствованием об отсутствии экономической выгоды, в то время как мелкие фирмы пытаются прожить поодиночке, экономя даже на рельсах, которые, в нарушение всех технологических норм, делают из серого чугуна!».

— «Да, это большая проблема» — согласилась я, делая вид, что понимаю, о чем идет речь – «Не расстраивайтесь, соратник – возможно, у вас будет шанс повернуть все дело в… Кстати, вон идет представитель транспортного министерства – вас познакомить?».

— «Конечно, конечно же, соратница! Ведите меня скорее!».

— «Кто о чем, а вшивый все о бане!» — ухмыльнувшись буркнула я, избавившись от громогласного сородича и с грустью осматривая столы, спрятанные между причудливо расставленными вазонами с цветами и экзотическими растениями – «О, Фантси, дружище! Какой-то у вас озабоченный вид. Ну прямо как у меня, вплоть до пятого бокала. Интересно, эта высокая и узкая посуда специально предназначена, чтобы пьющие из нее пони ловчее обливали себя, но при этом, не могли бы легко облить другого?».

— «Чрезвычайно рад вас видеть, мисс Раг!» — увидев меня, Фантсипантс постарался принять как можно более беззаботный вид, отстраняясь от недобро взглянувшей на меня кобылы. Поглядев ей вслед, я поняла, что хочу такую же попонку, как у нее – «Рад, что вы вернулись в добром здравии. И как вам понравился Сталлионград?».

— «Как всегда, неплохо» — улыбнулась я, вспоминая обратный путь и железную дорогу, уходившую в ночь. Нитки путей, продирающиеся сквозь леса, и выгибавшие железные спины под несущимся по ним монстром. На этот раз не было никакого притворства и рассказов о «флагмане» — гулко ревущий где-то впереди паровоз был закрыт со всех сторон стальными щитами почти до самых колес, но даже садясь в вагон, прицепленный последним к этому сорокаметровому чудовищу, тяжело пыхтевшему на запасной ветке сталлионградского депо, я поняла, что именно эта махина и есть настоящее чудо паровозостроения, которое город явит восхищенному миру… Когда? Увы, это было неизвестно, и мне несказанно повезло, что его решили отправить на пробный забег аж до самых Собачьих гор, где нам предстояло пересесть на обычный эквестрийский поезд, следующий за нами из Нью Сэддла. Вспомнила я и гору подарков, сваленных в одном из углов просторного вагона-купе. Дальняя часть его была огорожена натянутым поперек вагона шнуром, и за ней, прикрытые полотняными чехлами, тихонько позванивали какие-то приборы, что, впрочем, не помешало детям излазить и их, и рабочее место оператора, пока взрослые не прекратили их игру «отломай от глупой железяки самый красивый кристалл».

— «Можно сказать, как дома побывала. Вот только в прошлый раз было медленнее и немного жестче».

Разговор начался ожидаемо – с намеков и недомолвок. «Не побоялась вернуться туда, откуда тебя увезли в неизвестность?». «Нет. Не побоялась. Перенесла. Преодолела себя. Но все еще помню тот ужас».

— «Приятно, когда хорошие друзья возвращаются назад. Пусть и не все» — намек на Скрича я пропустить не смогла и лишь усилием воли сдержала горестный вздох. На секунду моргнув, я вспомнила Холлоу Шейдс и могилу на пригорке туманной долины, над которой, в скорбном молчании, застыли пегаска и аликорн. Сглотнув, я открыла глаза и с благодарностью приняла поданный мне единорогом бокал. За два года боль от потери прошла, притупилась, но все еще вызывала боль там, глубоко внутри, когда я говорила последнее «Прощай» тому, кто даже внешне став монстром, внутри остался пони – хорошим пони, преданным товарищем и слугой Госпоже. И она «оказала ему честь, о которой тот попросил».

«А потом она сказала, что когда-нибудь мне придется делать это самой. А я наорала на нее, а потом напилась – вдрызг, вдрабадан, до блёва и полной отключки».

— «И как вам Мейнхеттен?».

— «Больше, толще, громаднее и выше» — я постаралась как можно незаметнее сморгнуть выступившие слезы. Доступную тушь в этом мире делали на водной основе, а надежные алхимические препараты были для меня слишком дороги, поэтому мне стоило следить за своим видом и даже в самые грустные моменты постараться никого не пугать своей размалеванной мордой – «Торгашеский шик и стремление поразить размерами, но не соразмерностью».

— «Не часто встретишь настолько меткое замечание» — ухмыльнулся единорог, подавая мне надушенный платочек, выплывший из его нагрудного кармана – «Вы абсолютно правы, говоря о «торгашеском шике». Немногие это замечают, вернувшись из Большой Подковы».

— «Просто они не жили в огромных мегалополисах[20], по сравнению с которыми Мейнхеттен – просто деловой район» — бледно усмехнулась я, ловя глазами фигуру Графита, беседовавшего с какой-то пегаской. Судя по нервным движениям его ушей и хвоста, разговор шел на повышенных тонах, хотя и приличествующими для столь блистательного приема негромкими голосами. Его собеседница была мне не видна, скрываясь за немаленьких размеров фигурой мужа, но я все-таки разглядела уже виденную когда-то вблизи, блекло-синюю гриву и стального цвета шерсть – похоже, Найт Шейд все же решила докопаться до Графита и ее интересовала явно не цены на сахар или политическая обстановка в стране. Как я слышала, эта кобыла легко и незаметно заняла место лидера Шедоуболтов, и несмотря на неудачу с моей поимкой во время Северной войны, прочно обосновалась возле Госпожи, быстро прослыв грозой новичков, мнящих себя «воинами ночи». Как интересно…

— «Кстати, дружище Фантсипантс, я давно хотела вас поблагодарить за интересные беседы, пускай они были прискорбно короткими, и все больше случались на бегу. Любая фраза из ваших уст выдает в вас прекрасно осведомленного пони, и я чрезвычайно рада, что когда-то встретилась с вами, пускай и при достаточно потешных обстоятельствах».

«Твои намеки чрезвычайно полезны и информативны, поэтому я не прочь и дальше пользоваться тобой, как надежным источником информации».

— «О, что вы, мисс Раг! Со своей стороны могу сказать, что часто вспоминаю тот день, когда наши пути пересеклись возле ступеней Кафе. Вы были лишь безвестной, провинциальной пегаской, впервые прилетевшей в Кантерлот, а я… Что ж, вы правы, и я сам безмерно рад тому, что смог разглядеть в вас скрытые таланты, которые пошли на пользу не только вам самой».

«Хотя ты и поднялась из грязи до ошеломительных высот, не стоит забывать, кто помог тебе на них взойти. Среди хороших пони принято отдавать свои долги».

— «Безусловно, дружище! Все для пони!» — я растянула губы в широкой улыбке, словно пытаясь проглотить огромную пиццу – «Ведь для них мы устраиваем эти приемы, политические демарши и даже пускаем шепотки. Это такая традиция у пегасов, если вы не знали – слухи и сплетни, в основном личного и даже интимного свойства, представляете? Я была ошарашена, когда об этом узнала».

— «Увы, увы – в этом пегасы обошли всех» — с сочувствующим видом покивал единорог, внимательно глядя на меня через свой монокль – «Насколько мне известно, среди вашего племени понятие «частная жизнь» до сих пор используется как некий аналог шутки или забавной фразочки, не имеющей отношения к жизни. И мне кажется, именно они служат пищей для множества бульварных газет, с радостью хватающихся за любую возможность привлечь к себе читателей, пусть даже и непроверенными слухами».

«То, что становится известно тебе, уже давно не новость для остальных».

— «Что ж, раз так, то может быть, вам даже доводилось читать о том, что у нашего могучего ликтора очень насыщенная личная жизнь?» — моя улыбочка растянулась до ушей, грозя порвать мне рот – «Признаюсь, я совсем отстала от жизни и почти разучилась читать всю эту прессу. Прискорбно, что пони разучились говорить правду, и научились скрываться за псевдонимами – ведь правду говорить легко и приятно, я знаю это по себе. А если кто-то скрывает свою морду и имя, то некоторые могут подумать, что его намерения не так чисты, как он привык вещать на всю страну со страниц журналов и газет…».

«Я слежу за теми, кто льет на меня помои и уже собрала небольшой «расстрельный список». Осталось только дождаться повода».

— «Ммммм… Возможно, до меня доходили какие-то слухи…» — подозрительно замялся единорог, окидывая взглядом зал. Графит куда-то испарился, а хвост и грива Найт Шейд уже развевались возле возвышения, на котором стояли принцессы – «Но мне кажется, здесь слишком шумно для подобных разговоров. Могу я сопроводить вас в уединенный альков с прохладными напитками?».

— «Безусловно. Вы настоящий джентельпони, Фантсипантс!».

Немного пройдясь по залу, как и положено порядочным гостям, мы наконец скрылись в одном из коридоров, окружавших зал и ведущих на балконы или в небольшие, приватные покои, где к вящей радости желающих уединения гостей, всегда были готовы столики с фруктами и освежающими напитками, а также плотные портьеры, превращавшие эти ниши в настоящие островки спасения для тех, кто желал более тесного «общения». Похоже, архитектор дворца явно не был пуританином или поклонником пустынного жития… Пройдя мимо замерших по обеим сторонам прохода в зал гвардейцев командора, облаченных в уворованную у меня смесь лорики сегментаты и обычной гвардейской брони, чья черная окраска уже стала нарицательной для обозначения королевских телохранителей, я не утерпела и показала им язык, скрывшись за тяжелыми портьерами.

— «Слухи, конечно, ходят, и от них еще не скрылся ни один пони» — начал разговор единорог, предлагая мне стакан с каким-то напитком, впрочем, оставленным мной без внимания – «И если мы подарили земнопони традицию браков по расчету, то пегасы, в свою очередь, не лучшим образом повлияли на единорогов, научив их тому, что вы называете «шепотки». Прискорбно понимать, что они упали на подготовленную почву, и в наши дни только затворники и самые упрямые из селестиан не слушают, не пересказывают и не передают другим слухи о жизни других».

— «Но вы не являетесь ни первым, ни вторым, ни третьим, Фантсипантс».

— «Я отношу себя к тем пони, что еще могут похвастаться благоразумием и наличием совести» — гордо вскинул голову синегривый жеребец. Пригубив напиток, он внимательно поглядел на меня сквозь свой монокль, словно желая придать больший вес своим словам – «А еще я считаю себя здравомыслящим дворянином, умеющим отличать безобидный слушок от порочных сплетен, касаться которых не стоит ни при каких обстоятельствах».

— «Значит…».

— «Это значит, что в этом деле я не смогу вам помочь, мисс Раг» — твердо ответил мой собеседник, отставляя бокал – «Возможно, вам стоит оглянуться по сторонам и тогда вы поймете, что услуги одного усталого единорога вам, в общем-то, совсем и не нужны. Просто смотреть нужно внимательнее, а еще – знать, что именно ищешь».

— «Ага. Это называется ревностью, Фантси!».

— «Вы первая произнесли это слово» — легко и как-то беззаботно поддел меня тот – «Но ревнивцы часто видят то, чего нет, не замечая того, что есть на самом деле. Уверен, вы справитесь с этим, ведь зная вашего мужа…».

— «Да? И откуда, позвольте вас спросить?» — с подозрением осведомилась я, но тут же стушевалась, увидев улыбочку, заставившую приподняться синие хвостики усов над губой жеребца – «Blin! Я не имела в виду, что… То есть, я думала про другое, и… Ухххх, ну почему так все сложно, когда дело касается личной жизни?».

— «Потому что это ваша личная жизнь. Но всякий, кто имеет хотя бы какой-нибудь вес в обществе, должен быть готов к тому, что она быстро станет достоянием окружающих… Простите, можем мы вам чем-нибудь помочь?».

Последняя фраза предназначалась явно не мне. Обернувшись, я отпрянула от занавесей, из-за которых, отодвигая тяжелые складки облаченной в сталь лапой, глядела на меня клювастая морда немалых размеров грифона, разглядывавшая меня своими круглыми, птичьими глазами.

— «Тваюжмать!» — скороговоркой выплюнула я, прыжком на месте разворачиваясь к нежданному посетителю, разглядывавшему нашу парочку, по-птичьи дергая головой. Обозрев занятый нами альков и не найдя в нем ничего предосудительного, грифон убрался за занавеси, оставив после себя тяжелый запах металла, парфюма и странно осязаемой опасности, после его ухода, оставшийся висеть в небольшой комнатке не хуже иных портьер.

— «Фантси, что это было?!».

— «Предположу, что это был кто-то из свиты посла» — поправив монокль, единорог поднялся и обозрел свой костюм, расправляя на нем едва заметные складки, и возвращая ему приличествующий моменту вид – «Я думаю, что скоро начнется церемония вручения верительных грамот».

— «Охренеть! Грифон в доспехах, расхаживающий по дворцу правительницы Эквестрии!» — обалдело выдохнула я, неловко поводя плечами под ставшим вдруг тесным мне платьем, пусть оно даже и было сделано из шелковых занавесок.

— «Да, и если вы позволите мне дать вам еще один совет…».

— «Слушаю!» — обернувшись, я остановилась у выхода из алькова, уже слыша приглушенные материей голоса.

— «В наше время терпение и расчетливость стоят невероятно дорого. Пусть даже некоторые и любят ославить таких пони как трусов» — очень серьезно проговорил жеребец, сверкнув в полумраке своим абсолютно бесполезным прибором – «Терпение, расчетливость и осторожность».

— «Ну да. Но вы забыли одну важную деталь, дружище».

— «Какую же?».

— «Вы говорите это не самой умной пони на свете».

«Ага! Похоже, это и в самом деле посольство» — пробормотала я, глядя на три надувшиеся фигуры, важно вышагивавшие по коридору в сторону нашего алькова. Стоявший неподалеку грифон напоминал скорее телохранителя, нежели одного из членов свиты посла, и все время нервно дергал головой в поисках неведомой опасности – «Пожалуй, не будем их раздражать своей довольной рожей, да еще и без кандалов. Мало ли, еще сочтут удобным поводом надавить на принцессу…».

Увы, уйти я не успела и лишь только приготовилась прошмыгнуть в зал, как за моей спиной раздался сердитый клекот, сопровождавшийся каким-то неуверенным шиканьем и негромким, бормочущим говорком.

— «Аааа, я знал, что с этого все и начнется!».

— «Какой знакомый клекот…» — остановившись, я так и замерла на месте, с застывшей в воздухе передней ногой. Когда-то я уже слышала этот звучный, гортанный голос, но при иных обстоятельствах, и попыталась лихорадочно сообразить, кто же это, такой знакомый, сердито защелкал своим клювом за моей спиной.

— «Знакомый? О да, ты должна была бы запомнить его на всю оставшуюся жизнь!» — обернувшись, я увидела подходившего ко мне, грифоньего вельможу, остановившегося всего в полушаге, и угрожающе нависнувшего над моей головой – «Хотя от таких, как ты, глупо ждать хотя бы раскаяния в содеянном! Не так ли, Мясник Дарккроушаттена?».

— «Так это же… О, какие гости!» — недобро сощурилась я, глядя снизу вверх на нависавшего надо мной грифона. Облаченный в широкий, свободного кроя камзол с длинными рукавами, богато украшенный позументами и кружевами, он казался эдаким карикатурным качком, хотя, быть может, и был одет как раз-таки по самому последнему писку грифоньей моды. Перья на его белой шее были все так же выкрашены в шахматном порядке в радикально черный цвет, отчего мне казалось, что в мой нос уперлась большая и мягкая шахматная доска – «Что, опять приперся ныть про свой сгоревший замок?».

— «Вы разговариваете с…».

— «Помолчи, Корк!» — подняв когтистую лапу, грифон оборвал возмущенную речь своего соотечественника, высунувшегося у него из-за спины. Сделав шаг назад, я заметила пятерых грифонов, следовавших за своим надушенным и раскрашенным предводителем – и это не считая четверых латников, щелкавших и громыхавших своими доспехами в нашу сторону, причем не с самым добродушным выражением на морде. Не прибили бы ненароком такую малявку, как я…

— «Так значит, вот как…».

— «Значит, так» — кивнула я, отступая еще на один шаг. Численный перевес был явно не в мою пользу, а наличие среди этих птицельвов еще и одоспешенных и наверняка вооруженных вояк, не прибавляло мне спокойствия и сосредоточенности – «Я уже все сказала тебе в прошлый раз, на суде. Я не собираюсь иметь ничего общего с вашим родом! Оставьте меня уже в покое, вы, куропатки двугорбые!».

— «Куропатки? Ха-ха! И это все, что ты можешь мне сказать?» — презрительно скривился грифон, глядя на меня, словно курица на аппетитного червяка – «Я считал тебя более изобретательной, преступница! Разве ты не хочешь меня еще как-нибудь назвать? Или у тебя столь ограниченная фантазия, что не заходит дальше пейзанских выкриков из отхожего места?».

— «Вот их я и слышу из твоего вонючего зоба!» — фыркнула я. Покосившись по сторонам, я заметила облаченных в черное гвардейцев, все так же неподвижно стоявших у входа в зал. Это придало мне немного уверенности, хотя бы в том, что я смогу удрать, если вдруг этим пернатым придуркам придет в голову попытаться меня похитить – «И вообще, нечего тут меня провоцировать и оскорблять, понятно? Сопровождаешь своего посла – так сопровождай, а не охоться по темным коридорам за почтенными кобылами!».

— «Почтенными? Я смею надеяться, что это ты говоришь не про себя?» — отчего-то весело курлыкнул грифон, но я буквально шкурой ощущала сквозившую в его словах злость – «Скажу откровенно, я очень хотел бы увидеть тебя в своем поместье, где мы смогли бы вдоволь поговорить с тобой по душам, но увы… Обстоятельства складываются иначе, и пусть тебя защищают принцессы, пусть даже ты и не посмеешь высунуть и носа из Эквестрии…».

— «Это мы еще посмотрим, кто побоится высунуть свой клюв!».

— «Я вот не побоялся» — спокойным, и от этого, еще более оскорбительным для меня тоном, возразил птицелев, стряхивая когтистой лапой несуществующую соринку со своего рукава – «А вот не побоишься ли ты – это еще предстоит проверить. Я думаю, что зная за собой величайшую вину перед грифоньим народом, ты побоишься и пролететь мимо наших гор, а не то, что приехать в нашу столицу».

— «Ты уверен?» — заведясь уже не на шутку, прищурилась я на стоявшего передо мной вельможу. Его голова, обрамленная пышными брыжами[21], вдруг показалась мне отрубленной куриной головой, выложенной на белоснежную тарелку – «Я ведь могу и приехать, как однажды уже приезжала в Дарккроушаттен! Так где, говоришь, находится твое сраное поместье?».

— «Я был бы счастлив встретить тебя там!» — расплылся в ухмылке ле Крайм, раздвигая в злой улыбке мягкую часть губ, венчавших хищный орлиный клюв – «Однако я понимаю, что ты не доставишь мне такого удовольствия, а жаль, очень жаль. Но что делать, этот мир несправедлив, поэтому я вынужден подчиниться обстоятельствам, и предложить тебе… Помилование!».

— «Что-что предложить?!» — с подозрением поинтересовалась я, как только прошел звон в моих ушах, поселившийся там от громового голоса грифона. Внезапно, его приглушенный, сердитый клекот сменился громовыми раскатами хорошо поставленного голоса, прокатившегося по коридору, и вывалившегося в зал – «А что, меня уже осудили? Заочно? А ничего, что меня уже помиловали принцессы?».

— «Ты осуждена как преступница, убийца и подстрекательница к мятежу – заочно, конечно» — так мог бы ухмыляться петух, заметивший жирную, и не успевшую вовремя смотаться гусеницу – «И поверь, решения грифоньего суда распространяются на всех, кто имел глупость попасть под их приговор. Отныне, тебе не будет покоя нигде – ни тут, ни среди твоего сброда, ни дома, ни где либо еще. Среди грифонов есть немало патриотов, и где спасует дипломатия – свое возьмет железо. О да, поверь, рано или поздно, оно опустится на твои ноги и шею, и вот тогда…».

— «Значит, вот как…».

— «Да. Значит, так» — начало разговора отразилось, словно в зеркале, словно подчеркивая абсурд происходившего между нами разговора. Зачем я вообще решила вылезти из этого алькова? Зачем откликнулась на призыв этого расфранченного мерзавца, уже прилетавшего однажды в Эквестрию, требовать мою жизнь? Склонив голову, грифоны рассматривали меня, словно грифы, терпеливо следующие за умирающим животным, и с неким философским спокойствием наблюдавшие за агонией умирающей добычи, и именно эта терпеливая уверенность в том, что непременно произойдет, заставила меня по-настоящему испугаться за жизнь тех, кто был мне дороже самой жизни. Одно единственное нападение – и вот, я уже бежала в Обитель, скрываясь от тех, кто дерзнул поднять на меня копыто и попытался похитить моих детей. А что я смогу сделать с одоспешенной грифоньей стаей, ведомой закованным в латы риттером, если они явятся по мою душу? Похоже, все мои страхи настолько явно отразились на моей морде, на всем моем теле, что стоявшие напротив птицельвы удовлетворенно переглянулись, уже не скрывая сардонических ухмылок.

— «Прочувствовала?» — еще сильнее осклабился ле Крайм, словно ненароком, проводя когтем по ножнам, висевшим на его боку, и как нарочно извлекая им неприятный, тревожащий звук кости, проходящей по металлу. Находящийся в них кинжал был притянут к ножнам широким бантом – в знак мира, по-видимому, но мне отчего-то было совершенно не легче от этого показушного миролюбия – «Да, жизнь в страхе, жизнь жертвы – это страшно. Вечно гонимая, вечно преследуемая, без дома и семьи, которых заберет у тебя месть… Это по-настоящему страшно».

Я молчала, сдерживая дыхание, и стараясь не выдать вдруг охватившего меня страха.

— «Я вижу, ты испугана? Это естественно. Это нормально» — продолжая ухмыляться, произнес грифон. Его голос сделался тихим и вкрадчивым, но меня совершенно не обманывало его нарочитое дружелюбие – «Я видел таких вот жертв в самом конце охоты. Погасший взгляд, паническая дрожь и бегство даже от мыши, ведь даже безобидная мышка может быть посланником тех, кто идет по их следу. Бессонница и недоедание подкашивали их, и вскоре преступники сами отдавались на милость идущих по их следу охотников. Разве тебе хотелось бы такой судьбы? Разве тебе хочется ее для твоих отпрысков, пусть даже и обласканных временными милостями ваших принцесс?».

— «Вы не посмеете…» — только и смогла выдавить из себя я. Как бороться с невидимкой? Жить в страхе, ощущая каждый миг как кинжал или яд отправляют тебя на тот свет лишь потому, что кто-то там, далеко-далеко, решил, что тебе не стоит жить, и объявил на тебя охоту?

— «Тцк-тцк-тцк. Какой-переплет, правда?» — с фальшивым сочувствием покачал головой ле Крайм, вновь проводя когтем по своему камзолу – «Я бы даже мог тебя пожалеть. Честно. С этого момента твоя жизнь станет, а в целом, уже стала иной, а финал этой пьесы я уже тебе описал. Но…».

— «Что?» — я попыталась разозлиться, разъяриться, сбросить с себя это чудовищное отупение, рожденное обрушившимся на меня страхом. Страхом не за себя – я ощущала, что могла бы выдержать подобную травлю, и даже перенести ее на своего врага… Но дети! Мои дети не заслуживали жизни в вечном страхе!

— «Но Грифус мог бы тебя простить» — очень спокойно ответил грифон. Мне показалось, что звуки вокруг меня замерли, словно в дешевом кинофильме, оставив после себя лишь стук моего бешено колотящегося сердца – «Конечно, мы не стремимся терзать своих недругов – терзать, слышишь?! – но иногда, приходится выносить и такой вот приговор. И как любой приговор, его можно отменить. Вот тут, во внутреннем кармане, у самого сердца, я держу помилование для тебя и всех, кто тебя окружает, включая родственников и друзей. Именно так – помилование. Они не будут заточены в каменоломни, не попадут на лесозаготовки, пасеки и полевые работы – но для этого тебе нужно будет очень постараться. И первое, что тебе предстоит — это встреча с судьей, в приграничном городе Пиза. Да, предстоит заплатить и немало, но подумай, что стоит на кону. Спокойная жизнь – для тебя и твоих родственников. Для всех твоих друзей, если они у тебя есть. Всего-то, что покаяться принародно перед судьей, и вымолив прощение дорогими подарками, отправиться в Грифус, где прикоснуться губами к краю мантии великого короля. И твои прегрешения будут забыты. Ты станешь если не другом моего народа, то явно одной из тех, на кого распространится власть короля. Отдайся под его лапу – и он убережет тебя от любого приговора. А если нет…».

— «А если нет?» — попав в ловушку негромкого, убаюкивавшего голоса, я вскинулась, ощутив рядом с собой чье-то большое, горячее тело. Запах старого табака резанул мой нос, выбивая из головы испуг и оглушающую одурь, заставляя сердце пропустить удар – и вновь ускорить свой бег. Возникший рядом со мной Графит заслонил меня от грифона, и теперь уже Хуго ле Крайм сделал шаг назад, видя напиравшую на него тушу моего мужа, сердито глядевшего в круглые, хищные глаза.

— «Что будет, если она откажется, грифон?» — клокоча от злости, прорычал жеребец, оскалив зубы с впечатляющим набором из восьми длинных и острых клыков – «Вот этот вот навоз, который ты извергал сейчас из своего клюва? Я был в вашем плену и видел цену вашим обещаниям, поэтому берегись, Крайм! Теперь ты будешь вздрагивать, оглядываясь по сторонам, и ты будешь тем, кто боится ночи! Это тебя протащат по вашему птичьему дерьму, когда тебя сбросят в нужники грифоньей крепости, в который я пошлю твою искалеченную тушу, понял? А это тебе задаток!».

БАЦ!

— «Полномочный и чрезвычайный посол Грифуса в Эквестрии, Хуго ле Крайм!».

— «Стойте!» — короткий и быстрый, словно пощечина, удар копытом отбросил грифона к стене. Графит бил наотмашь, скорее оскорбляя птицельва и вызывая его на дуэль, нежели действительно пытаясь снести ему носатую башку, но даже эта несильная оплеуха заставила того врезаться в стену. Осев на пол, он, тем не менее, смог вскинуть лапу, призывая остановиться своих соотечественников, уже приготовившихся броситься на нас при поддержке двух одоспешенных грифонов, уже терзавших узлы на богато украшенных ножнах – «Стойте, я вам говорю!».

— «Баронет, но он ударил вас! Это оскорбление!».

— «Полномочный и чрезвычайный посол Грифуса в Эквестрии, Хуго ле Крайм!» — на этот раз, выкрик раздался гораздо ближе и громче. Раздвинув в стороны напряженных гвардейцев, уже приготовивших передние ноги с тяжелыми накопытниками, из зала в коридор сунулся мордатый герольд, с удивлением и негодованием обозревший открывшуюся ему картину.

— «Хорошо же…» — с ненавистью и озадачившим меня удовлетворением, прошипел ле Крайм. Поднявшись и одернув на себе камзол, он почти ровно и почти не шатаясь, обошел презрительно глядевшего на него Графита, и растворился в лучах света, бьющего из арки, венчавшей вход в зал для аудиенций.

— «Мне кажется, вам стоит найти принцессу. И быстро» — посоветовал мне один из гвардейцев. Вновь встав по стойке смирно, они с подозрением глядели на оставшихся у входа грифонов, остановившихся при виде одоспешенных пони, перегородивших им вход в зал. Раздавшийся в глубине коридора ритмичный, тяжелый стук множества накопытников, стучавших по толстым коврам, настроил их на более миролюбивый лад и попыхтев, вооруженные птицельвы отступили, не пытаясь прорваться в зал вслед за ушедшим послом. Из-за множества спин, укрытых золотыми и черными доспехами, выглядывала напряженная морда Фантсипантса, внимательно глядевшего на меня сквозь свой знаменитый монокль. Не обращая внимания на что-то спрашивавших нас телохранителей и гвардейцев, мы замерли посреди коридора – обнявшись, буквально влипнув друг в друга, и лишь деликатное покашливание синегривого единорога заставило нас разомкнуть объятья, в которых мы пытались спрятать друг друга от опасностей окружавшего нас мира.

— «Я должна идти» — разрывать объятья было мучительно больно, но я уже слышала доносящийся из зала, ненавистный мне клекот грифона. Нужно было опередить его, не дать пожаловаться первым, ведь зачастую, именно это решает в глазах властьпридержащих вопрос, кто же был жертвой – «Ты же слышал, что он сказал. Я должна быть рядом с нашими детьми».

— «Рядом с ними принцессы» — обхватившие меня ноги дали мне понять, что у их хозяина были другие планы – «И все, что он успел тебе наговорить – ерунда, слышишь? Полная чушь».

— «Ты просто не знаешь, что такое травля!».

— «И ты говоришь это одному из трех доверенных пони Госпожи?» — полушутя осведомился муж. Несмотря на нарочито небрежный тон, глаза выдавали его беспокойство.

— «Я так считаю, ясно!» — вывернувшись из объятий Графита, я рванула в сторону зала, не обращая внимания на рванувшегося за мной жеребца – «И я никому не позволю угрожать моим близким и родным!».

* * *

Вернувшись в переполненный зал, я на мгновение замерла на пороге, осматриваясь по сторонам. Богатые и влиятельные, удачливые и умные, пробившиеся на самый верх благодаря своим силам, и получившие все от жизни с рождения – все они внимали послу, державшему речь перед принцессой, внимательно слушавшей его излияния с помоста, установленного перед возвышением, ведущим к двойному трону.

«Интересно, а почему он до сих пор не тройной? Неужели у них и для Твайлайт найдется какое-нибудь заброшенное королевство, которое ей придется «отвоевать», прибив окопавшегося в нем бессменного хранителя?».

Мысль эта была настолько странной, что на какое-то время, я даже забыла, что благодаря крыльям, могу попасть в нужное мне место гораздо быстрее, нежели крадучись, пробираясь по стеночкам вкруг всего зала, к центральному помосту. Ну, а потом уже размахивать крыльями стало просто неприлично, и я решила продолжить свой путь, не слишком быстро, но все же оказавшись за спиной у принцесс.

Блистая манерами и красноречием, Хуго ле Крайм разливался соловьем, описывая те давние связи, что скрепляли две сильных страны, и как бы между прочим, все чаще и чаще сожалел об «охлаждении чувств между всесильными государями, правящими каждый своей половиной известного и неизвестного мира». То ли полученная оплеуха и вправду была не слишком сильна, то ли ему доводилось терпеть удары и посильнее, но по виду грифона нельзя было и заподозрить о том, что произошло всего четверть часа назад в том полутемном коридоре. В иное время я бы почувствовала к нему уважение, но теперь, я видела лишь своих детей, сидевших в богато украшенных детских креслицах – утомленные долгим и скучным приемом, они просто-напросто заснули, не дождавшись выступления послов. Берри, успевшая налопаться раньше своего брата, теперь тихо посапывала, обнимая основательно погрызенного медвежонка, подаренного ей в Сталлионграде, и висящий на ее шее амулет искрился в лучах света, словно самое обычное, хотя и несколько громоздкое украшение, какое только и могли додуматься повесить на шею жеребенку выбившиеся в свет бедняки. Хотя мне было и обидно слышать такие шепотки, но все-таки, это было лучше, чем затворничество, угрожавшее моим детям всего полтора года назад, поэтому гордость была усмирена, и не откликалась на пренебрежительное бурчание света.

— «Увы, вины моей в охлаждении отношений нет, мой дорогой посол» — ответила принцесса, с интересом рассматривавшая верительные грамоты ле Крайма на всем протяжении его красивой и плавной, но признаться, ставшей уже утомительной речи – «Новый правитель Грифуса, с момента своего восхождения на престол вашей красивой и гордой страны, ограничивался лишь официальной перепиской, хотя, как мне кажется, мы могли бы познакомиться с ним и лично, не правда ли?».

— «Эхм… Думаю, что это было лишь неудачное стечение обстоятельств, правительница!» — на секунду смешался грифон, услышав тень осуждения, на секунду, достаточно явно промелькнувшую в голосе принцессы – «Его Королевское Высочество, Брюглефивер Квард Первый, питает к вам самые уважительные, самые теплые чувства, и я уверен, что он был несказанно огорчен тем, что два могучих правителя так и не смогли найти повода для того, чтобы организовать встречу, достойную двух владык. Конечно, отчасти, тому вина и репутация, которая складывается вокруг этой изобильной, щедрой и богатой, но все-таки дикой страны…».

— «Грифоны считают Эквестрию дикой, посол?» — помолчав, спокойно осведомилась у ле Крайма принцесса, не обратив внимания на ропот, пронесшийся по толпе гостей. Переглядываясь, пони стягивались ближе к помосту, и я заметила, что многие из них отставляли прочь бокалы с грифоньим вином – «Признаюсь, эти слова звучат для меня очень странно, и довольно обидно. Да, обидно узнавать, что наши соседи, с которыми мы связаны многовековыми добрососедскими отношениями, считают нас неорганизованным сообществом, подобным хищным стаям алмазных псов. Могу ли я просить вас объясниться, посол?».

— «Что ца клупость? Я не уцнаю тепя, Хуго!» — воспользовавшись поднявшимся шумом, я проскользнула за спинами дворцовых телохранителей, и оказалась рядом с детскими креслами, в которых беспокойно ворочались жеребята, разбуженные поднявшимся шумом. Как я поняла из объяснений Фрайта Ньюсенза, бессменного Второго секретаря принцессы, принятые в королевский дом дети с младенчества приучались к долгим приемам и множеству гостей, как и к различным церемониям представления послам и владыкам, прибывающих к Эквестрийскому двору. К счастью, после подобного поворота разговора, речь уже и не могла идти о том, чтобы отдать их в когтистые грифоньи лапы ле Крайма, пусть даже и на самый крошечный миг. Пока я успокаивала захныкавших спросонья детей, возле помоста оказался неброско, но со вкусом одетый грифон, с изумлением и негодованием глядевший на окруживших посла сородичей поверх своего пышного, словно морская пена, жабо[22] – «Как мошеш ты, путучи поцлом, поцорить наш великий нарот потопными цловами, цная, что как поцлу, тепе не кросит за это кара?».

— «Да, эта страна считается цивилизованной, но обычаи в ней дикие!» — патетически воскликнул ле Крайм, с гордым смирением оглядывая шумящих вкруг помоста гостей, и вновь поворачиваясь к принцессе – «Даже в самых диких землях, куда только ветер заносил грифонов, послов уважали и обращались с ними почтительно, и уж вряд ли кто-нибудь мог подумать о том, чтобы посягнуть на честь и даже жизнь посла!».

«Ах вот как… Ну, молодец. Выбрал время».

— «Вы утверждаете, посол, что в нашем королевстве вашей чести и достоинству был нанесен ущерб?» — очень серьезно проговорила принцесса, движением крыла призывая утихомириться шумевших гостей – «Тогда немедленно расскажите об этом, чтобы мы смогли разобраться в ситуации, и наказать виновных в посягательстве на вашу жизнь. Хотя мне трудно представить, чтобы кто-то из пони решился на такое».

— «И тем не менее, такие пони есть, и вы их знаете, Ваше Высочество!» — с показным негодованием и обидой, воскликнул ле Крайм, воздевая к потолку когтистую лапу – «Та, кто не единожды была ответственна за смерть и увечья моих соплеменников, вновь набросилась на грифонов, словно взбесившийся зверь! И зверь, что верно служит тот страшной силе, которую вы, Ваше Высочество, изволили пригреть у себя на груди, словно злую змею!».

«Нужно найти Графита, и побыстрее!» — в панике оглянувшись, я попыталась углядеть своего благоверного, вытягивая шею и выискивая в шумевшей толпе пышную черную гриву – «Ему нужно сматываться к Госпоже, и побыстрее. Если только она уже не…».

— «Не бойся. Я здесь» — раздался над моим ухом знакомый голос. Приобняв меня крылом, муж успокаивающе лизнул хныкавшего сына, и безропотно подставил длинную козлиную бородку сердито свистевшей что-то дочурке, мгновенно накинувшейся на любимую игрушку – «И я уж точно не собираюсь сбегать под крылышко к Госпоже».

— «Почему?» — удивляться столь легко просчитавшему меня мужу времени не было – «Забирай малышей, и быстрее…».

— «А ты не подумала, что этим мы только подставим ее?» — осведомился у меня милый, осторожно опуская обратно в креслица цеплявшихся за его морду детей – «Ты слышала, что сказал этот грифон? Он всеми силами пытается очернить Принцессу Ночи, и наши действия могут стать отличнейшим поводом для того, чтобы ославить наших правительниц перед всеми дворами этого мира».

— «Blin! Я об этом и не подумала!» — призналась я, передавая детей назначенным принцессой нянькам, за спинами которых уже маячили трое стражей, недобро зыркавших по сторонам – «Так значит…».

— «Да, это значит, что я остаюсь» — кивнул муж, вместе со мной, выходя из-за ненужных уже детских кресел. Церемония откладывалась, если и вовсе не отменялась, и один из секретарей принцессы уже уводил из зала всю разношерстную кавалькаду, уносившую моих детей в предназначенные для них покои – «Попытаюсь взять все на себя, и свести все к обычной ссоре между жеребцами. Главное, молчи и сделай вид, что испугана… Хотя нет, и так нормально».

— «Да иди ты знаешь куда!» — передернувшись, буркнула я в ответ на столь не лестный для меня намек, и устремилась за мужем, приближавшимся к центру помоста. Описывавший нашу ссору грифон был до крайности красноречив, но я с мстительной радостью заметила, как сбилась его пафосная, обличающая речь, когда ораторствующий птицелев смешался, увидев приближавшегося Графита.

— «Так значит, на вас напали и избили в этом замке, посол?» — лишь слегка нахмуренные брови выдавали негодование, охватившее повелительницу Эквестрии, но для знающих пони они были страшнее любых грифоньих криков и описаний неисчислимых мучений, которым подверглись послы – «Мы немедленно найдем виновного, и он будет примерно наказан за столь вопиющее деяние. Прошу вас, опишите его нам».

— «Ваше Высочество» — выйдя вперед, муж склонился в низком поклоне, метя бородкой ковер возвышения – «Господин посол может делать это с натуры, не утруждая собственную память. Она ему пригодится для того, чтобы вспомнить, что привело к этому конфликту. Ну, а если я был преступно неаккуратен, и он все-таки не сможет этого сделать, я подскажу ему… С вашего позволения, конечно же».

— «Я готова выслушать тебя, ликтор» — холодно ответила принцесса, видя, как смешался посол. Отступив на шаг, грифон уронил на пол белый платок, выпавший из пышных кружев его рукава, и теперь, поднимая его, тянул время, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. Еще бы! Одно дело обвинять в нападении скрывающегося от гневного ока принцессы преступника, а другое – объяснять, что же именно вызвало его неудовольствие вот так, можно сказать, на самой настоящей очной ставке – «Но знай, что приговор наш будет суров. Мало что может оправдать нападение на посла, ибо их особа священна, ведь он – лишь рот своего господина, и не несет ответственности ни перед кем за передаваемые им слова. Права ли я, Хуго ле Крайм?».

— «Безусловно, Ваше Высочество…» — пробормотал грифон.

— «Моя повелительница, я виноват. Я виноват перед вами, перед своим народом, и перед послом, которому я, признаюсь, отвесил знатную оплеуху» — разогнувшись, начал свою речь Графит. Его мощный голос легко перекрывал ропот гостей, вновь поднявшийся в зале, и стоявшим возле помоста гвардейцам уже не приходилось призывать находящихся в зале к порядку, чтобы все могли услышать говорившего – «Но сделал я это не как поименованный ликтор, и не имел замысла опозорить столь почетную должность, но движимый лишь возмущением, кое возбудили во мне речи посла, запугивавшего мою жену, и пытавшегося склонить ее к чему-то противоестественному».

— «Это не так!» — каркнул посол, глядя то на меня, то на ораторствующего Графита – «Ваше Высочество, это все…».

— «Продолжайте, ликтор» — холодно оборвала речь грифона принцесса.

— «Я не оговорился, моя повелительница!» — вдохновленно продолжил муж, словно древний оратор, выпячивая грудь и становясь вполоборота к залу, чтобы остальным было лучше видно его мужественный профиль – «Верный своему долгу ликтора, я отправился на поиски задерживавшегося посольства, намереваясь проводить их в зал, если вдруг, паче чаяний, они заблудились в нашем прекрасном дворце. И что же я увидел в коридоре, возле самого входа в этот зал? Троих грифонов, самым беспардонным образом наседавших на мою жену, запугивавших ее, и требующих, чтобы она сама, не дожидаясь посланных за ней ловчих команд, явилась к повелителю грифонов, и принесла ему присягу на верность, вместе с дорогими подарками! Это ли не противоестественный акт? Требовать предательства своей повелительнице переприсягой новому владыке? Фи! Где вас воспитывали, посол?».

«Как заливает, а!».

— «Посему, услышав, как этот субъект, так и не удостоившийся назваться послом, пристает к моей любимой жене, я взревновал, и не слушая более угроз, которые лились из его клюва в адрес всех ее родственников и друзей, я позволил себе оскорбить посла действием, оплеухой напомнив ему, что среди знатных пони, равно как и грифонов, подобные оскорбления неприемлемы! Быть может, вы сможете объяснить это нашей всемилостивейшей повелительнице, ле Крайм?».

— «Я говорил ей это как особа приватная, Ваше Высочество…» — смешался грифон.

— «Ну, и от меня вы получили в частном порядке, посол!» — фыркнул Графит, вновь горделиво выпячивая грудь – «Как от ревнивого мужа, которому не понравились те слова, которые вы изволили шептать на ушко моей жене. Но если вы считаете себя оскорбленным…».

— «Да, считаю!» — оправившись, каркнул ле Крайм – «И мой король узнает об этом!».

— «… тогда я не вижу другого выхода, и предлагаю выяснить наши отношения посредством дуэли. Согласно грифоньему кодексу чести, конечно же. Вы ведь знаете, что это такое, посол?».

На этот раз, пауза длилась гораздо дольше.

— «Я выслушала провинившегося» — дав паузе устояться, и стать уж совсем неприличной, сказала принцесса, в упор глядя на стоявших перед ней спорщиков – «А что скажет та, кто, по словам посла, набросилась на него, и яростно выслушивала от испуганного и негодующего гостя такие интересные слова? Те, что я надеюсь вновь услышать от глубокоуважаемого посла. Скажи мне, наш дорогой Легат – все было так, как говорит твой муж?».

— «Да, моя повелительница. Хотя я и не знала, что этот ssu… то есть, ле Крайм – посол, но я не притронулась к нему даже кончиком копыта! Это все он виноват! И вообще!».

— «Что ж, экспрессивная, но вполне понятная реакция» — хмыкнула принцесса, поводя ушком в ответ на раздавшийся в зале смех – «Посему, я заключаю, что имела место банальная ссора между не знавшим наших обычаев гостем, и ревнивым жеребцом, чья верность семейным устоям, что Мы так стараемся привить всем добропорядочным пегасам, достойна не осуждения, но лишь всяческой поддержки. Конечно, для крылатого народа пони, который столь тесно связан с грифонами столетиями крепкой дружбы, в новинку эти принципы, и зачастую, следование им приводит к столь прискорбным инцидентам. От всех своих подданных я приношу вам глубочайшие извинения, дорогой посол Хуго ле Крайм, но впредь я ожидаю от вас более тонкого понимания как своей должности, так и обычаев посещаемых вами стран. Взгляните только на эту семейную пару, столь явно смущенную и еще более явно раскаивающуюся в содеянном… (встав рядышком с пустыми креслицами, мы с Графитом постарались принять самый удрученный вид). Вы ведь не сердитесь, посол?».

Прищурив глаза, грифон переводил взгляд с нас на принцессу, словно решая или прикидывая что-то… И вдруг, в один момент, преобразился – смиренно опустив голову, он прижал лапу к груди, и низко поклонился Селестии.

— «Я всегда мечтал о том, что грифоны и пони будут жить в мире и согласии сотни и тысячи лет» — голос грифона был мягок и спокоен, и чтобы расслышать его, гвардейцам вновь пришлось притопнуть копытами, утихомиривая одобрительно загудевших гостей – «И разве Хрурт, пребывая на смертном одре и сложив с главы корону, не простил своих недругов и противостоявших ему глупцов? Так чем же я хуже? Ваше Высочество, я прощаю этим пони нанесенную мне обиду…».

— «Это пыло плакоротно, как и полошено цнатному риттеру и тфорянину, ле Крайм!» — высказался все тот же грифон, одобрительно кивая своему сородичу вместе с парой грифин, пышностью своих нарядов способных поспорить с любимыми тортиками Селестии.

— «Но как посол великого и могучего Грифуса, я не могу их простить» — от резкого тона, которым были сказаны эти слова, на зал опустилась оглушающая тишина – «Принцесса! Твоими подданными была нанесена мне несмываемая обида, и пусть я, как посол, не имею права сразиться с одним из них на дуэли, но я имею право настаивать на их примерном наказании – так, как это диктует нам закон».

— «И чего же вы намерены требовать, посол?» — голос принцессы заледенел, заставив всех ее подданных, включая меня, передернуться от ощущения ледяного ветерка, пронесшегося по залу.

— «Выдачи поднявших на меня копыто негодяев Грифусу» — злобно усмехнулся ле Крайм. Словно акула ощерилась в надетый на рот колпачок – «Над ними уже висят приговоры судов как в Короне, так и в Пизе, чей магистрат отвечает за области, которые считаются… спорными, скажем так. И оттого это оскорбление становится еще более тяжким. Выдай их, принцесса, иначе все правители, все представители других народов поймут, что увы, королевство это стало поистине диким, разрываемым изнутри отсутствием власти и крепкой лапы, держащей в узде населяющие его племена!».

— «Вы спровоцировали мужа и сильного пони, нанеся обиды его жене, а теперь требуете их наказать?» — склонив голову несколько на бок, задумалась принцесса, изучающе глядя на дернувшегося под ее взглядом посла, словно еще раз получившего знатную оплеуху – «Поистине, это удивительно. И дело даже не в том, что все произошедшее – приватная ссора, как вы изволили сейчас утверждать, а скорее, в том вызывающем тоне, что вы решили использовать в разговоре со мной, ле Крайм».

— «Принцесса! Ты признала наши обиды – так вознагради же нас, как послов. Так, как велит тебе твоя совесть и справедливая душа!».

— «А чем же я вознагражу своих подданных, претерпевших от твоей несдержанности, Хуго ле Крайм?» — спросила принцесса грифона. Подойдя к краю помоста, она внимательно посмотрела на изумленно переговаривавшихся подданных, после чего, обратила свой взгляд на группу грифонов, один из которых пожал плечами, и отрицательно помотал головой – «Даже твои сородичи, посол, не понимают, зачем тебе требовать наказания этой четы. Пусть вы считаете друг друга врагами, столкнувшись когда-то из-за прискорбного инцидента, произошедшего в Белых Холмах, но как правительница этих земель и своего народа, я не должна отдавать вам любого, кого вы сочтете опасным для своего государства – между прочим, так и не приславшего внятного объяснения на ряд возникших у меня вопросов по поводу той ссоры между нашими государствами, которую и пони, и грифоны, уже назвали Северной войной. Я надеюсь, что ваше посольство посвящено и этому вопросу, ле Крайм?».

— «Экхем… Этот вопрос не для ушей пейзанов, принцесса…» — смутившись столь холодной отповеди, грифон покашлял, и склонился в поклоне, вновь попытавшись уронить свой многострадальный платок.

— «Тогда не будем терять времени, мои добрые гости. Прошу вас, следуйте за мной. Согласно вашему желанию, нам подадут прохладительные напитки и фрукты в мой кабинет, где мы сможем обсудить все те вопросы, которые ваш повелитель не хотел бы выносить на обсуждение ни своих подданных, ни чужих».

* * *

«Дорогой Слизи Мэйн. От члена адвокатской коллегии славного города Кантерлота я узнала, что вы сейчас не слишком заняты, несмотря на то, что ваше право осуществлять юридическую деятельность частично восстановлено. Наверняка ушли в запой, или охмуряете юных кобылок? Не важно. Я понимаю, что в Эквестрийском правосудии очень расплывчатые границы между уголовным и гражданским кодексами, поэтому думаю, что вам будет не слишком интересно нудное, долгое и финансовое дело. Однако, вспоминая наш с вами разговор, я думаю, что упоминание о том, что сделало вас, пусть и на время, довольно состоятельным пони пробудит к жизни ваш изощренный адвокатский разум. В этот раз, речь не пойдет ни о каких фиксированных суммах, о нет. Наш с вами гонорар, если можно так выразиться, составит тридцать и семьдесят процентов соответственно – причем сумма будет зависеть именно от того, сколько мы сможем «выдоить» из наших пациентов. Надеюсь, вы оцените мое великодушие, ведь свои семь десятых я буду делить с остальными участниками этого милого действа, включая выплату законных «отступных» Их Высочествам, названные тут «Королевским подоходным налогом», в то время как ваша треть попадет к вам в копыта чистой, незапятнанной, как сон жеребенка и слеза верблюда. В нагрузку, в качестве трудностей, идет такая ерунда, как крайняя прижимистость пациента, его готовность к юридическим, законным и незаконным уверткам, а также поддержка какого-то Д.Н.А., иметь дело с которым мне посчастливилось совершенно недавно. Встреча прошла в спокойной, деловой атмосфере, и теперь эти милые пони, совершенно бесплатно, строят мне небольшой загородный домик на три тысячи пони, на живописном берегу Мейнхеттенского залива. Со своей стороны, я обещаю вам силовую поддержку и круглосуточную охрану как из легионеров, так и из более забавных пони, с одной из которых вы познакомились пару лет назад, во время нашей первой встречи. Работа будет нудной, долгой и кропотливой, но мне кажется, по ее итогам, вы сможете не только поправить свое благосостояние, пошатнувшееся за время нашей с вами разлуки, но и добиться пересмотра запрета на вашу деятельность в качестве адвоката и в остальных крупных городах.

Так что если вы согласны – кивните, и опоясав чресла, начинайте готовиться к долгому и унылому доению крокодила, самого лезущего в зубастую пасть безобидной овцы».

Дописав письмо, я задумалась, глядя в грохочущее дождем окно. Светильник погас, но вставать было лень, и я глядела в сгущавшуюся темноту за стеклом, бездумно слушая шум капель, стучавших по каменным плитам. Освещение на стенах было погашено, и лишь в десять раз более редкие, чем прежде, патрули обходили периметр казарм, шаря вокруг лучами фонарей – крепившиеся на грудь коробочки, внутри которых находились кристаллы, излучавшие яркий свет, были первым, что прислал нам Сталлионград. К сожалению, их устройство отличалось от привычных нам светильников, люстр и прочих осветительных приборов, и через какое-то время, прижатые друг к другу осколки кристаллов начинали рассыпаться в пыль, и ни о какой перезарядке или повторном использовании их речь уже не шла. Признаться, на мой взгляд, это была небольшая плата за тот яркий пучок света, который давали эти приборы. Да и использовать их можно было по-разному – вон, те же скауты приспособились отбивать на них какой-то код, напоминавший морзянку, и в полной тишине связываться с находящимися в пределах видимости подразделениями.

В отличие от центрального, «административного» здания, остальные корпуса казарм отнюдь не пустовали, как и гудящий от топота копыт плац, на котором спешно грузились тележки, в которые оставшиеся со мной подчиненные уже закидывали последние ящики и мешки. Ночью мы поднимемся в воздух, и отправимся на северо-восток – туда, куда командор, вольно или невольно поддавшись царившему в штабе настроению, отправил наш Легион. Будем ли мы там нужны? Уж наверное, ведь последнее предписание никто не отменял, а уточнить диспозицию у Вайт Шилда было довольно проблематично – вот уже почти сутки, как он исчез, канув в утробе дворца, окна которого светились теперь как днем, так и ночью, уйдя на доклад, подготовленный им для принцесс.

От воспоминания о последнем моем разговоре с правительницей Эквестрии у меня до сих остались довольно смешанные чувства.

— «Ваше Высочество…» — зайдя в кабинет, я согнулась в глубоком поклоне, на всякий случай, пнув мужа задней ногой. Но напоминания не потребовалось, и мы долго глядели в ковер, пока не услышали сухое «Поднимитесь» принцессы, сидевшей за заваленным бумагами столом.

— «Ваше Высочество, Легат Раг по вашему указанию прибыла!».

— «Что ж, хорошо. Извольте стоять, мои подданные» — подняв голову от широкого бумажного листа, в котором я, издалека, опознала какую-то карту, Селестия внимательно поглядела на нас, словно видела стоявших перед ней пони впервые – «Ведь нотации, как и выговоры, следует выслушивать крепко стоя на собственных ногах. Итак, давайте подведем кое-какие итоги…».

— «Ваше Высочество, это же не мы!» — дернувшись вперед, горячо заговорила я, стараясь держать себя в рамках приличий. От тона, которым говорила с нами принцесса, мой нос, вместе со всем его содержимым, буквально превращался в ледышку, а присутствие мужа заставляло лишний раз нервничать и старательно придумывать, как же отвести от него неминуемую беду – «Это этот мерзавец спровоцировал, и заставил Графита вступиться за меня! Все это враки! А еще, он меня вербовал!».

— «Правда? А по словам посла, он лишь описал тебе, как будет выглядеть твое будущее, если ты не согласишься повиниться во всем перед их монархом. Отступные для них – дело привычное, поэтому подарков должно было быть много, и дорогих, а уж о службе вообще и речи не было. По его словам, только полный сумасшедший решил бы, что Мясник Дарккроушаттена мог быть принят на службу Каменному Трону. Поэтому, «в сухом остатке», как говорит моя дражайшая сестрица, у нас есть оскорбление посла и его свиты, угрозы его жизни и неуклюжий вызов на дуэль – даже не от грифона, а от какого-то пони. И что же нам с этим делать?».

— «Но ведь все было совсем не так!».

— «Я знаю, что все было не так!» — с неожиданной силой произнесла Селестия, ставя на стол чашку с ароматнейшим кофе. Забавно, но я редко видела ее в приватной обстановке с чем-либо, что пахло бы как чай. Раньше эта мысль заставила бы меня задуматься, а так ли принцесса обожает чай, как гласит о том народная молва, но в тот момент, меня больше заботило то, как продать подороже свою пятнистую шкурку – желательно, в обмен на шкуры мужа и детей — «И те, кто был свидетелем этой безобразной сцены, тоже говорят, что все было не так. Открою вам тайну – даже недоброжелатели, которых у вас очень и очень немало, так же крепко подозревают, что все было несколько иначе, нежели утверждает посол. Но это не важно. А важно лишь то, как на это посмотрит Грифус. Как об этом доложит посол. И как воспримут это крупные и малые правители остальных, известных нам стран. Знаете, сколько пони сейчас находится в Грифусе?».

— «Н-нет…».

— «Много, мои дорогие. Очень много. А благодаря сегодняшнему инциденту они могут просто пропасть».

— «Война?!» — уронив голову, я уставилась на пышный ковер, ощущая, как сильно забилось в груди неугомонное сердце – «Они объявили нам войну?!».

— «Можно сказать и так».

«Я знала! Я так, мать вашу, знала!».

— «Представьте, сколько пони пропадет без вести, окажется в кандалах по надуманным обвинениям в шпионаже, сколько отправится на каменоломни и отдаленные горные поселения, превратившись в самых настоящих рабов, лишь из-за того, что до них не дошла весть о немедленном возвращении в Эквестрию?» — холодно продолжала выговаривать нам принцесса, похоже, совершенно не собираясь жалеть ни своих, ни наших чувств — «И что же нам теперь со всем этим делать?».

Мы молчали, опустив головы к полу. Все и так было ясно, как день – мы не справились с простейшим, казалось бы, поручением, да еще и спровоцировали международный конфликт, готовый перерасти в настоящую, полноценную войну. Войну с летающим противником, который не утруждает себя передвижением по грешной земле, а налетает огромными стаями. Противником, общество которого живет по законам войны и непрекращающихся конфликтов. Врагом, который живет добычей, а военная и разбойничья стезя для которого – самый верный и правильный путь. Путь, ведущий к скорому возвышению.

— «Быть может, выдать им меня, а?» — робко предложила я, разглядывая вышитую на ковре розетку[23] – «Тогда конфликт замнется сам собой, и мы сможем эвакуировать этих пони…».

— «Кхем… Это был бы выход, моя повелительница» — поддержал меня муж, старательно не замечая моих круглых и очень удивленных глаз – «Грифоны утихомирятся, получив эту пятнистую непоседу, а уж с нашей помощью, будьте уверенны, они доберутся не дальше, чем до ближайшего облака. Или леса. Главное, заставить их подписать мирное соглашение до того, как они покинут Кантерлот. Ну, а потом… Кхем…».

— «И что же потом, когда обман будет раскрыт?».

— «Ну… Признаться, я дальше не думал. Но свою Скраппи я не отдам никому! И никому не позволю ей угрожать! Наказывайте меня, моя принцесса, как сочтете необходимым, но знайте – во всем виноват я, и только я!».

— «Ой, как благородно!» — завелась я, пихая плечом эту тушу, в глубоком поклоне припавшую к ковру огромного кабинета. С тем же успехом я могла бы бросаться на немаленьких размеров, каменную глыбу – «Ой, как великодушно! Ты тут решил, значит, в самопожертвование поиграть? А ты забыл о том, что я тебе говорила тогда, в том проклятом замке? Я не отдам тебя никому, слышишь? И если эти грифоны хотят тебя отобрать…».

— «Довольно!» — холодный голос принцессы подействовал на нас, как ушат ключевой воды – «Я вижу, что затея эта – пусть даже и имеющая хоть какие-то шансы на осуществление – не достойна воплощения в жизнь. Ужель вы думали что я, Селестия Эквестрийская, отдам на растерзание кому бы то ни было своих подданных, сколь бы правыми или не правыми они не казались? Или вы и впрямь считаете меня способной склонить свою выю пред наглыми политиканами и послами иноземных владык, мнящими себя хитрецами? Неужели столько лет, проведенные бок о бок с вашей повелительницей, мои дорогие пегасы, не научили вас ничему?».

Пристыженно опустив головы, мы молчали.

— «Поднимите глаза!» — резко скомандовала Селестия. Не без внутренней борьбы, мы подняли головы, и с удивлением уставились на принцессу, как оказалось, печально улыбавшуюся нам все это время – «Я хочу видеть их и знать, что вы честны со мной. А еще, я хочу знать, что вы можете мне верить. Я не виню Графита Раг – в конце концов, его душа и тело принадлежат моей сестре, и я могу лишь порадоваться его выбору. Но ты, Скраппи – ты, узнавшая меня, как я считала, лучше всех из ныне живущих, ты…».

— «Прости!» — всхлипнув, я бросилась вперед, и прыжком преодолев широкий стол, ухватилась за ногу принцессы, ощущая опустившееся на мой затылок копыто – «Прости! Прости! Прости! Я правда подумала, что будет лучше, если я сама сдамся этим грифонам, а потом как-нибудь убегу! Я не хотела все портить, честно!».

— «Я знаю, Скраппи» — улыбнулась она, поглаживая мои спутавшиеся косички, защелкавшие вплетенными в них бусинами семьи Беррислоп – «Но то, что случилось, вольно или невольно, нельзя исправить простыми «прости». Ты это понимаешь?».

— «Конечно! И мы должны…».

— «И поэтому, ты отправишься к своему Легиону. Не исключено, что грифоны, использовавшие тебя как предлог для угроз в адрес нашей страны, попытаются похитить тебя или схватить там, где ты будешь к этому не готова. А где еще ты будешь в большей безопасности во время войны?».

— «Так все-таки, это война?».

— «Боюсь, что так, мой непоседливый, маленький коврик. Боюсь, что это настоящая война. Предпосылки к ней зрели давно, как наливающийся гноем карбункул, и похоже, что теперь пришло время выдавить весь этот гнойник. До конца».

— «Я не мелкая. Я компактная!» — не задумываясь, выдала я, все еще припадая к ноге повелительницы. Услышавший мою реплику муж тихо фыркнул, и глухо стукнул копытом по лбу – «Но ведь это означает, что я была права! Что они готовили все это, а ссора была лишь предлогом!».

— «Возможно. Но что бы ни послужило причиной конфликта, жертвы его будут настоящими. Так же, как и горе, нужда и смерть. И как избежать этого – увы, я не знаю, и не стыжусь признаться в этом вам».

— «Мы сделаем все возможное, чтобы вам не пришлось стыдиться, моя повелительница!» — выпятив грудь, гаркнул Графит, заставив меня раздраженно дернуть хвостом. Вот еще, герой выискался! Я тут, понимаешь, подлизываюсь к принцессе, а он орет дурниной на весь кабинет. Обгадил мне такой, момент, стероидная скотина!

— «Я не жду от вас ничего иного» — кивнула Селестия, мягко отстраняя меня от своей ноги, в которую я впилась, словно пятнистый клопик – «Ты, ликтор, останешься в Кантерлоте – моя сестра нуждается в тебе не меньше, чем твои дети, которых ждет великая судьба. И эта же судьба вновь отнимает у них мать, которая отправится в холодные леса Новерии, вслед за своим Легионом. Понятны ли вам ваши роли, мои маленькие, преданные пони?».

— «Мы не подведем вас, принцесса!».

— «Я верю вам» — вернув себе серьезный, и чуточку скорбный вид, принцесса склонила голову, глядя на нас из-под локонов своей волшебной гривы, легонько колышущейся на невидимом смертным, магическом ветру – «И запомни, Скраппи — рано или поздно, любой народ теряет голову от успехов или неудач, и ищет выхода из обуревающих его противоречий в маленькой, победоносной войне. Но лишь немногие, кто сохраняют голову, понимают, что маленьких войн не бывает, как не бывает и маленького горя тех, кто попал в ее жернова. Поэтому я призываю тебя помнить о том, что каждая капля крови, которая прольется в этом конфликте, пусть даже спровоцированном не нами, и не для нас, будет принадлежать живым существам, которые жили, надеялись, верили и мечтали о чем-то, пока не пришло то страшное время, когда именно этой смазкой приходится кропить проржавевшие шестерни механизма, состоящего из государств и народов. И каждая из этих горячих капель прольется благодаря тебе».

— «Легат! Тут эти… Ломятся. Впустить?».

Вздрогнув, я подняла глаза от письма, в которое вглядывалась на протяжении уже пары часов, сидя в темном кабинете. Вспыхнувший свет резанул меня по глазам, хотя и не так злобно, как раньше – пользуясь моим отсутствием, Черри соорудила нам приличную люстру на трех кристаллах, прикрытую матовым колпаком. Прищурившись, я уставилась на входящих в кабинет кентурионов, среди которых заметила и Черри, а так же трех белых единорожек, тревожно перебиравших ногами в толпе офицеров. Ну, чего тут понадобилось подруге, было понятно – вновь прибежала клянчить место в одной из ушедших на северо-восток кентурий. Последний наш с ней разговор закончился руганью, угрозой отослать ее в Бастион, примирением и наконец, очищающими слезами, во время которых и я всплакнула за компанию с подругой. Но что тут понадобилось этим прошмандовкам?

— «Нет, сигнифер Дроп! Даже и не просите!».

— «Но Легат! Я же…».

— «Мы уже говорили об этом!» — твердо высказалась я, намекающе тыча копытом в сторону стены, на которой висел карандашный набросок Бастиона, сделанный каким-то легионером – «Или тут, или…».

— «Ладно! Но вы еще вспомните обо мне!».

— «Ну вот что будешь с ней делать?» — вздохнув, вопросила я вошедших в комнату пегасов, старательно игнорируя при этом свою подругу, с сердитым сопением усевшуюся за свой стол – «Ну а вам что тут понадобилось? Вещи свои забыли, или родители пригнали с требованием заплатить за месяц службы? А может, им документ понадобился о зачислении в резерв Легиона? Поздно – у меня уже нет времени на эту ерунду, поэтому говорите, что там вам нужно, и выметайтесь отсюда побыстрее».

— «Мэм! Скажите, а правда, что началась война?».

— «Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, гражданки» — поднявшись из-за стола, рыкнула я на трех белых кобыл, нервно перестукивавших копытами – «Равно, как и спрашивать, откуда вы это узнали. И хватит уже молотить тут копытами по казенному полу! Брысь, я сказала!».

— «Мэм, мы хотим вернуться на службу в Легион!».

— «Чеееегооо?» — сощурившись, я двинулась вперед, оттесняя единорожек мало что не к самой двери. Увидев, что я банальнейшим образом выпихиваю их из кабинета, они с утроенной силой принялись скрести копытами пол, пытаясь остановить мое тяжело пыхтящее тело, напиравшее на них с силой катящегося под горку паровоза – «А ну вон отсюда!».

— «Мэм, мы должны там быть! На войне! Она же с грифонами, правда?!» — вновь завопила мне в самое ухо синегривая Берил – «Отец не хочет, чтобы я даже совалась на действительную службу! А я хочу! Это мое призвание!».

— «Твое призвание – блевать по углам, и писать похабщину на стенах камер!» — рычала я, шаг за шагом продвигаясь к двери, и сбивая хлопками крыльев их жалкие потуги пощупать меня телекинезом – «Отцу лучше знать, почему его дочь не должна служить в Гвардии или еще где-то! А может, ты больная на всю голову, или заразная? Или маньяк? И чтобы я подпустила тебя к безобидным, вымирающим грифонам?! Да никогда!».

— «Но разве… Они… Вымирают?!».

— «Еще нет!» — устав бодаться с тремя упертыми кобылами, я просто отступила назад, и уже через мгновенье любовалась на кучу-малу, возившуюся на полу у моих ног – «Но мы ведь еще не выступили, правда?».

— «Все равно я прибьюсь к вам! Так или иначе!» — упрямо заявила кобылка, быстрее других утверждаясь на дрожащих ногах. Тоже мне, легионер – всего минута борьбы, и уже выжата досуха!

— «Похоже, сегодня все решили меня побесить…» — прорычала я, подходя к здоровенному шкафу, и выуживая из него небольшую, но уже запылившуюся коробку с делами ушедших от нас пони – «Берил Лиш, что ты видишь, а?».

— «Это… Это приказ об увольнении со службы, мэм» — вытянувшись по стойке смирно, отрапортовала упрямая кобылка.

— «И чья же на нем подпись?».

— «Скраппи…» — вдруг подала из-за своего стола голос Черри, вот уже какое-то время внимательно глядевшая на трех переглядывавшихся подруг. Похоже, те пребывали в настоящем отчаянии, что просто-напросто ставило меня в тупик. Ну зачем им так рваться на службу? Им что, не хватает их дорогих развлечений в Эквестрии или Кантерлоте? Понятно же было с самого начала, что под мое тяжелое копыто попали кобылы чистых кровей, и не из самого захудалого единорожьего клана, поэтому я дала им столько развлечений, что иным хватило бы на всю оставшуюся жизнь. А эти, значит, еще не распробовали, чем пахнет легионерская туника или портянки, которым они обматывали ноги во время долгих зимних маршей? Растерянно взглянув на пегаску, я вдруг увидела, как она намекающе повела глазами на трех неразлучниц, и едва заметно кивнула головой.

«Дай им шанс».

— «Чья тут подпись, я спрашиваю?!» — повернувшись к приунывшей троице, вновь рыкнула я, тыча перед собой порядком пожеванный лист.

— «Моя, мэм».

— «Что-то я не вижу тут никакой подписи!» — наконец, сдавшись, проворчала я, движением ноги запуская скомканный лист куда-то в сторону урны. Обалдев от увиденного, единорожки уже открыли рты, чтобы испустить ликующий вопль, но тут же захлопнули их, увидев мои наливающиеся кровью глаза.

— «Вы все еще тут, спирохеты крючковатые?! А ну живо к повозкам! Не уложите все до отбытия – потащите все сами, на своих хребтах, до самой Новерии, ясно?!».

— «Мэм, да, мэм!».

«Надеюсь, что я не пожалею о содеянном. Не хватало мне еще детей хоронить!».

— «Как мало нужно кому-то для счастья» — буркнула я, бросая папки на стол улыбавшейся Дроп – «Ну, раз ты так за них ходатайствовала – тебе их и оформлять. Перевод или просто больничный лист – в общем, решишь сама, заступница угнетенных. Ну, а вы что расселись, крылатые мои? Все в сборе?».

Последний вопрос предназначался пегасам. Сотники и десятники, деканы и кентурионы – все они были выбраны из числа тех, кто отслужил в Бастионе уже год, и утверждены в своих должностях лично мной. Но увы, я не знала так хорошо, как мне бы этого хотелось, ни одного из этих жеребцов и кобыл, и поэтому, оставила их при себе, последними отправляя на фронт, пролегавший теперь где-то на северо-востоке, рядом с городом с забавным названием Новерия.

— «Все тут, Легат. Повозки готовы».

— «Выдвигаемся через час. Наш сигнифер, Черри Дроп, проверит все еще раз, после того, как заполнит необходимые документы. Уточните план полета, разъясните его каждому идиоту из Десятых контуберний – мы не собираемся ждать или искать потерявшихся над собственной страной. Это понятно?» — я обозрела стоявших передо мной вояк. Подумать только, всего полтора года службы в мирное время, и они уже считали себя крутыми бойцами. А скольких из них заберет война? Прикрыв глаза, я вдруг ощутила частицу того груза, который внешне так легко несли на себе принцессы, и задалась вопросом – а что, если он окажется слишком тяжел? Что будет со мной, если я выживу и вернусь из холодных северных лесов, обратно к мужу и детям? Сопьюсь ли, сойду ли с ума, вспоминая, как отправляла на смерть тех, кто еще мгновение назад стоял со мной рядом; и сама отправляясь на смерть?

Ответом мне были сухие кивки. Похоже, ребята понемногу начали понимать, к чему все идет. Что ж, тем лучше – пусть лучше боятся, чем ждут беззаботной прогулки.

— «Хорошо!» — встряхнувшись, я постаралась сбросить с себя накатившую вдруг меланхолию, и громко топая копытами, пошла на выход из кабинета, решив перед вылетом лично проверить готовность небесных повозок – «Тогда за мной, сэры. Нас ждет война».

____________________________

[1] Скраппс обыгрывает немецкое слово Wunderwaffe – «чудо-оружие».

[2] «Козья нога» — система из рычага и вилки, надевавшаяся на тяжелый арбалет для взвода тетивы.

[3] Скраппс намекает на Энди Дюфрейна – персонажа популярного фильма «Побег из Шоушенка», снятого по одному из рассказов Стивена Кинга.

[4] Сленговое армейское обозначение полковников.

[5] Гринпис (англ. Greenpeace) – международная экологическая организация, на заре своего создания боровшаяся против загрязнения окружающей среды, позже выродившаяся в политическое лобби.

[6] Бурса – студенческое общежитие с полным пансионом и строгим надзором.

[7] Один из вариантов поговорки «Хотели/делали как лучше, а получилось как всегда».

[8] Декоративные собачки, склонные к закупорке параанальных желез, вследствие чего любят довольно забавно елозить по полу на попе.

[9] Таксидермист – специалист по созданию и набивке чучел.

[10] Сагиттальная плоскость — вертикальная плоскость, делящая тело правую и левую части. Термин используется в анатомии живых существ.

[11] Десмургия – наука о повязках и их наложении.

[12] Один из диагнозов светил европейской медицины, поставленный одному из монархов, и оттого, сохранившийся для истории. Куда там дикарям с востока, с их «падучей» или «чахоткой»!

[13] Скраппс намекает на А. Шварценеггера, первым сыгравшего эту звездную роль.

[14] Приблизительно 105 км\ч.

[15] Техническая железнодорожная станция с разветвленной системой путей, до 32 разом.

[16] Конъюнктура – совокупность условий и факторов, обстановка в какой-либо области.

[17] Драники (бел. Дранiкi) – картофельные оладьи с различными добавками.

[18] Реально существовавшие термины и основы фехтования на длинных, двуручных мечах, упоминаемые в работах Мароццо (1536), Ди Грасси (1570) и Алфьери (1653).

[19] Стола – женская туника, свободное платье до щиколоток, с короткими, не доходящими до локтей рукавами.

[20] Мегалополис – слившиеся в один мегаполисы. Полоса городской застройки, протяженностью свыше тысячи километров.

[21] Брыжи – широкий и жесткий кружевной воротник, напоминавший надетую на шею тарелку.

[22] Жабо – смесь воротника и галстука, пышными оборками прикрывавшее шею и грудь.

[23] Розетка (от французского rosette) – орнамент в виде цветка.

## Глава 6: "Приятно, когда тебя кто-то ждет"

«Леса — говоря о настоящих лесах — отличаются от того, что видели жители юга. Обитатели других континентов считают, что их сельвы и саванны являются самым тяжелым испытанием для тела и духа, но это говорит лишь о том, что они никогда не бывали в лесах на севере Эквестрии, не вдыхали смолистый запах древней, тысячелетней тайги. Она отличается от того, что они могут увидеть на свитках папируса или прочитать на своих древних глиняных табличках, если в таковых вообще упоминаются разноцветные пришельцы с “дикого” севера — в настоящих северных лесах непросто выжить даже тем, кто с детства увлекается туризмом, ошибочно представляя себе Заброшенный лес подобием тех ухоженных, обжитых лесных массивов, что так красиво шелестят листвой по всей нашей стране. Удушающий летний зной, пропитанный тягучей живицей и звоном мошкары, тучами висящей среди деревьев, раз в полгода сменяется трескучим морозом, от которого с грохотом лопаются стволы столетних сосен, а дыхание замерзает уже в горле и носу. Жизнь в них бьет ключом независимо от времени года, но это менее броская, нежели в джунглях, жизнь, не склонная яркой расцветкой афишировать свое существование и отпугивать многочисленных врагов. Жизнь в этих лесах — это молчание, это тихий шелест крыльев и осторожный шорох шагов. Это приглушенный, полушепотом, разговор — тайга не любит громких голосов. Это арисапы, древоволки, костяные кабаны и виверны, по недомыслию аборигенов, называемых драконами. Это огромная, полноводная река, словно ожившая долина, несущая свои воды с северо-востока на юго-запад страны — у нее нет имени потому, что у нее слишком много имен, ведь каждое поселение северян, обосновавшихся вдоль ее берегов, имеет собственное название для той могучей силы, равной которой я не видала ни в том, ни в этом мире. Гордись своей полноводной Итеру, но знай, что она — лишь небольшой приток по сравнению с по-настоящему великой, и оттого — неизвестной рекой.

Север сыграл со мной злую шутку. Он издевался надо мной каждый раз, когда я попадала в его влажные, ледяные объятья. Каждый раз он пробовал меня на прочность, и словно в насмешку, заставлял меня чувствовать себя все слабее и слабее, словно эта древняя земля, еще не испорченная копытом пони, пила из меня силы, взамен, закаляя меня, изменяя.

Извращая.

Нет, местные пони не «сосуществуют с природой», как любили, с придыханием, говорить когда-то другие обитатели этого мира — они в ней выживают. День за днем, они выживают в этой сказочной тайге, но им не по силам изменить ее, сделать такой же приветливой к пони, как большая часть Эквестрии — сосредоточившись на выживании, они потеряли цель, к которой обязательно бы стремились, поддерживай они более тесный контакт с принцессой. Они завязли в этом выживании, забыли, что кроме него есть и другие способы жить, не превращаясь в чуткого, настороженного полузверя. Что дружба — есть, как есть и свойственная пони магия, не представляющая собой мрачные ритуалы и культы. Что есть друзья, с которыми можно дружить, считать их едва ли не членами своей семьи, причем просто так, не тая в глубине своего темного, покрытого мхом и паутиной нутра мысль о том, что сближаться с кем-либо, кроме родни, нельзя. Что когда-нибудь тот, кого ты подпустишь к себе слишком близко, может превратиться из друга в жертву, которую ты принесешь ради блага общины, семьи, или собственного выживания.

Север научил меня предательству.

Предательству не бытовому, а, скажем так, глобальному, нацеленному на выживание рода в целом. Если нужно, тебя принесут в жертву обстоятельствам, и лишь пожмут на прощание плечами — ведь ты не местный, ты пришлый, и аборигены, населяющие эти леса, ничем тебе не обязаны. Да, они чтят законы гостеприимства, свои законы Добрых Предков — но эти законы для них, не для нас. Они честны и открыты, иногда наивны, как дети, доблестны и благородны — для своих. Со своими соплеменниками. Для остальных это мрачные, скрытные, коварные пони от которых однозначно стоит держаться подальше, так же, как и от их пропитавшихся дымом землянок. Как жаль, что я так поздно поняла, почему принцессы так нехотя пошевелили копытом, чтобы помочь этим мрачным дикарям отстоять свой дом».

Иийиса Нгомо Сесе Квамбе, «Сто бесед со Зверем».

«Свежие новости с фронта!

Не так давно, ваш покорный слуга имел честь отправиться на самую передовую нового конфликта, разгорающегося у границ нашей страны — на сортировочную станцию паровозных путей, название которой, в силу данного мной обязательства перед Высочайшим присутствием, разгласить я не имею никакого морального права. Не удовлетворившись предыдущим разгромом, который им устроила доблестная Эквестрийская Гвардия, терзаемые разрухой и междоусобной войной, грифоньи королевства вновь подняли свои головы, чтобы хищным взором окинуть окружающие их земли, и оторвать от них кусок побольше. Но пони не таковы, чтобы безропотно следить за этими пернатыми милитаристами! Уже на станции я мог убедиться, как весело и споро шагают вперед земнопони под предводительством капитана Хоупа, дабы на своих спинах вынести большую часть невзгод любого конфликта. Как смело летели к линии фронта грозные клинья и стаи пегасов, спеша войти в соприкосновение с противником. Как грозно звенела магия единорогов, громкие песни походных колонн которых вселяли надежду и мужество в сердца обывателей, собравшихся проводить героев на победоносную войну.

Тем временем, из расположенной на северо-востоке, за Детротом, Кристальной Империи приходят лишь самые утешительные новости. По словам принцессы Кейденс, мудро правящей в этом королевстве, «...нет никаких оснований полагать, что грифоны решаться напасть на наши земли, надежно укрытые от нападения как магией, так и доблестью ее жителей, но мы с бесконечным душевным волнением следим за ситуацией, развивающейся на севере Эквестрии. Мысленно мы с вами, наши дорогие друзья!». Таким образом, мы можем быть уверены, что восточные рубежи нашей родины в полном порядке, и для волнения отдельных жителей нет абсолютно никаких причин».

«Вестник Кантерлота».

* * *

— «Хунк! Хунк, мотать тебя за вымя, куда ты прешь?! Сворачивай и бери правую стену! ПРАВУЮ, ТВОЮ МАТЬ! Долго тебя еще дожидаться будут?!» — надсаживаясь, завопила я, перекрыв своими воплями шум сражения. Стоявший рядом тубицен выдул из своей трубы гнусавую трель, и порхавший неподалеку пегас рванулся вперед, дождавшись моего разрешающего кивка, направляясь к двум сотням Хунка, безуспешно подпиравшим еще три кентурии земнопони, колотившихся в закрытые ворота Кладбища Забытого.

Крепость была стара. Высокие некогда стены, сложенные из местного сероватого камня, до сих пор поражали воображение своей толщиной, и пусть на них росли кусты и деревья, пусть от построек осталось лишь несколько каменных сараев, да наполовину обвалившийся донжон[1], она все еще могла с легкостью отбить не один штурм лишенных крыльев существ, если ее гарнизон обладал стойкостью, упорством, и уверенностью, что помощь уже в пути. Со всем этим у удерживавших ее грифонов был полный порядок, и моя надежда лихим пегасьим наскоком занять пустующую крепость разбилась о высоченные, пусть и потрескавшиеся, стены Кладбища Забытого.

Мне уже не нравилось это название.

Конечно, раньше у него было несколько иное имя. Раньше это место называлось Кладбищем Всего Забытого – по легенде здесь, в течение многих столетий, населявшие север континента народы и племена хоронили то, что старались как можно скорее забыть. Это были как вещи, так и символические фигурки, изображавшие изгоев, извергнутых соплеменниками из семей и родов, как негодяев, преступивших какой-либо важный закон, или же совершивших несмываемый грех. Надевших новую рубашку в канун встречи нового года, плевавших в костер или мочившихся в реку, свистевших в землянках или расчесывавших гривы перед покосом[3] – причин было много, а средство наказания оставалось одно. Шло время, некогда могучие племена и народы дичали, населявшие эти земли жители уходили на юг, или скрывались в непролазных чащобах, а оставленные ими крепости и городища рушились, превращаясь в руины, названия которых забывались, или менялись в угоду простым и диковатым поселенцам, бежавшим в эти места, спасаясь от сотрясавшего небеса гнева двух могучих сестер, сошедшихся в поединке.

Холодный и влажный месяц Закатного Солнца подходил к концу. Притихшие было грифоны, разорвавшие с нами все дипломатические контакты, почему-то притихли, но я понимала, что это было недоброе молчание хищника, приготовившегося к броску. Количество банд, терзавших север и северо-восток страны увеличилось, и если раньше они действовали скрыто, то теперь, словно взбесившись, жгли и грабили поселения в приграничной полосе, уводя всех жителей в полон. Кто бы ими ни командовал, он явно хотел лишить Эквестрию плацдарма — как для защиты, так и для возможного наступления, оттягивая в леса все доступные Гвардии силы пегасов. Странно, но о нас как будто бы забыли – небольшой отряд, попытавшийся было приблизиться к Новерии, мы раздавили довольно быстро, пусть и превосходя его числом. Я дала размяться застоявшимся без дела пегасам, и после короткой и бестолковой погони, они притащили к нам всех, кто пытался проникнуть в город, или скрывался на облаках. Многому научившийся за полтора года Хай лично повел свою сотню на поиски соглядатаев, и действительно, довольно быстро выцарапал еще пяток птицекошек из окружавших город облаков. Так что спустя две недели, наполненных изнуряющим маршем по холодным, замершим в ожидании зимы лесам, мне хотелось верить, что наша численность и расположение все еще оставались тайной для командующего грифоньим вторжением, все предпосылки к которому, все приготовления, теперь были заметны даже самым упертым скептикам, не упускавшим случая кинуть камень в «зарвавшуюся фаворитку». Что ж, возле этой крепости, к которой мы вышли через две недели марша по северным лесам, я могла бы насобирать достаточно «орудий пролетариата» для ответных залпов в сторону недругов, обвинявших меня во всех смертных грехах… Но мне было уже не до того.

Ведь вот уже несколько часов мы пытались взять Кладбище Забытого.

Да, без планомерной осады – какой смысл топтаться возле крепости, гарнизон которой может преспокойно улететь, помахав на прощание осаждавшим своим крылом? Да, без осадных орудий – увлеченно клепавшие броню сталлионградцы вдруг резко затормозили, и только тупо глядели на чертежи, изображавшие, пусть даже весьма схематично, самый обыкновенный таран, не совсем понимая, зачем мне понадобилось это странное устройство. Привыкнув за последние сотни лет к сложным механо-магическим устройствам, они развернули череду настоящих консилиумов по поводу материалов, технологических процессов и персонала, просто обфыркав мою просьбу прислать пяток нормальных плотников и дать нам пару лишних дней. Когда я, злая как черт, улетала из Сталлионграда в сторону Новерии, уже исходившую тонкими струйками походных колонн, двигавшихся на северо-запад, ученые мужи как раз приступили к обсуждению лыж, на которых, как им казалось, было бы гораздо удобнее волочить по земле громоздкую конструкцию, и совершенно забывших о какой-то там глупой пегаске, не имевшей, по их словам, хоть какого-нибудь «верхнего» образования. Так что приходилось перебиваться осадными мостками и самодельным тараном, за полдня вырубленным из огромной сосны – именно им колотились в ворота три кентурии, столпившиеся возле них, словно в очереди за колбасой. Его обожженный конец мерно лупил в старые, потемневшие от времени и непогоды, но еще крепкие доски ворот, скрипевшие при каждом ударе, в то время как стоявшие вокруг легионеры как можно выше вздымали свои щиты, прикрывая пыхтящих под тяжестью тарана товарищей от всякой ерунды, которой бросались в них орущие что-то грифоны.

— «Тубицен! Труби «обход» для Третьей из Второй! Пусть поддержат Хунка! Этот придурок так и будет топтаться на краю рва, пока ему башку камнем не пробьют! Или я потом не сломаю».

Конечно, было бы логично оттянуть туда одну из трех сотен, бестолково толкущуюся возле ворот и разрушенного барбакана[2], но я не собиралась рисковать, ослабляя штурмовую группу – скрипя и треща, ворота постепенно поддавались натиску тарана, и я не хотела, чтобы вломившиеся в крепость пони оказались один на один с озверевшей полутысячью крикливых, орлиноголовых птицельвов.

Выйти к крепости удалось незаметно – не знаю, помогла ли стылая, туманная погода, или рассылаемые во все стороны, усиленные патрули, сбивавшие мелкие группы разведчиков и заманивавшие более-менее крупные отряды под удар основной массы пегасьей стаи, а может, и то и другое разом. Но увидев лихорадочно заметавшихся по крепости грифонов, ошалело разглядывавших вывалившееся на росчищь войско в серой броне и разноцветных туниках, я смогла облегченно выдохнуть, и заняться организацией штурма.

— «Стрелки! Что встали, как не доенные?!» — вновь, надсаживаясь, заорала я, стараясь голосом не выдать охвативший меня страх при виде здоровенного котла, наполненного чем-то горячим и исходящим паром на морозном ветру, который тащили к воротам задыхавшиеся от натуги грифоны – «Снять ублюдков, пока они нас тут всех не пустили на удобрение!».

Услышав мой вопль, тубицен поднес к губам рожок, и гнусаво задудел в него, оглашая немузыкальным воем окрестности замка. Идея разделить инструменты для пехоты и стрелков принадлежала Гриму Стоуну, по боевому расписанию, все еще числившемуся тубиценом Первой, а на деле – плотно занявшемуся своей единорожьей кентурией. Услышав призыв, стоявшие недалеко от ворот сотни начали готовить арбалеты – медленно, гораздо медленнее, чем мне хотелось, но благодаря тому, что пернатые тоже тащили по гребню стены свое варево не слишком быстро, пара сотен легионеров все же успели снарядить самострелы, и выпустить стальные подарки в сторону стены, добавив к какофонии боя глухой стук отскакивавших от камня болтов. Короткие и толстые, они летели не слишком кучно, да и стрелки явно били вразнобой, забыв про всяческие наставления, как, впрочем, и их десятники и даже сотники. Однако эти судорожные кривляния все-таки принесли свои плоды, и один за другим, грифоны исчезали за полуразрушенными зубцами – кто спрятавшись, а кто все-таки найдя свой болт. Последним вниз свалился котел, оставив после себя облако рванувшегося к небу пара, да вопли обожженных птицекошек, заполнивших двор и гребни полуразрушенных стен.

— «Зач-чем это они так кричат?» — испуганно спросила висевшая позади меня Минти. Оставленная возле меня Хаем для связи с пегасьими крыльями, салатовая кобыла изрядно трусила, и поминутно вертела по сторонам головой, судорожно стискивая копытами небольшой «пегасий» скутум. – «Что-то случилось? Мы проиграли?».

— «Не знаю. Да и плевать!» — буркнула я, сама передернувшись от визгов, донесшихся до нас из-за стен. Что бы там не говорили, что бы ни писали в учебниках и наставлениях для гвардейцев, которыми еще не так давно заваливал меня командор, отнестись к терзавшим наши уши звукам хладнокровно не получалось. Вот не получалось – и все тут. И мне пришлось до боли стискивать зубы, ожидая, когда стихнут отзвуки мучений живых существ, по прихоти всемогущей судьбы ставших нашими врагами – «Котел тяжелый был. Вот, видимо, лапы себе и отдавили. Или хвосты».

«Поздравляю. Вот ты и врешь окружающим, делая вид, что все в порядке. Что до тебя не доносится аромат вареного мяса и жженого пера. Что бы ни случилось – не обращай внимания, твердя себе — «Судьба!». Интересно, а справишься ли ты? Кошмары мучать не будут?».

«Пфффф! Пацифистские бредни! Давай-ка, окати их еще разок! А может, поднимемся повыше, и сами сбросим на них пару таких котелков?».

— «Минти! А ну, живо к этим горе-стрелкам!» — с трудом задавив уже знакомый голос, озвучивавший в моей голове свои ядовитые мысли, я обернулась к дрожащей, как осиновый лист, пегаске, потеющей, несмотря на первые зимние холода – «Передай кентурионам, чтобы следили за своими, а не пастью хлопали!».

— «Хор-рошо…».

— «Вот и чудненько».

Вся эта канитель с захватом крепости казалась абсолютно излишней. Стоявшая в самой чащобе Заброшенного леса, она уже не имела былого стратегического значения, превращенная временем и враждующими сторонами в руины, среди которых устраивали себе лагеря то старатели, то трапперы (водились среди северных народов и такие охотники), то очередные банды грифонов. Однако приказ был ясен и кривотолков не допускал – добраться до крепости и выяснить, не подходит ли она для планов командора по закреплению нашего присутствия в этой местности. Несмотря на ворчание некоторых кентурионов и примипила я, в целом, понимала сей «гениальный замысел» старого рогатого полководца, и не считала его очередной попыткой бросить Легион на опасное направление, затыкая очередную дыру в планах Гвардии. Если я правильно понимала масштабы этой страны, уютно устроившейся в новом мире, Кладбище Забытого торчало как гвоздь в заднице на территории, размерами не уступающей какой-нибудь Латвии или Литве. Не спеши теребить старые книги, Твай – эти названия ты не встретишь ни в одном произведении, написанном кем-либо из жителей обновленного мира, но поверь, это не маленькая территория, на которой раньше могла бы разместиться целая страна. В отличие от исчезнувшего старого мира, вся эта местность представляла собой труднопроходимые леса, сменяющиеся редкими долинами, облюбованные для жилья небольшими племенами и родами земнопони, компактно проживающими в своих землянках между лесистых холмов и холодных речек, занимавшихся, в основном, лесным промыслом, пока их семьи выращивали себе на пропитание скудную еду. Лесные жители рубили лес, добывали деготь, поташ, ходили в набеги на колонии каких-то пушных зверьков, которые плодясь, как кролики, буквально сжирали запасы бедолаг в ответных набегах. Это была настоящая война, длившаяся уже много столетий, и появление на этих заброшенных ранее землях грифонов и эквестрийских пони оказалось неприятной неожиданностью для проживавшего в этих местах народа. Но даже несмотря на обширность территории, даже несмотря на непролазные леса и неосвоенные земли, лежащие вокруг, Кладбище Забытого оказалась лакомым куском как для пони, так и для грифонов. Древние зодчие знали, что делали, когда размещали крепость на высоком, покрытом соснами и пушистыми елями холме, из-под гулкой, пронизанной корнями земли которого выглядывала кое-где могучая, словно кость этого мира, скала – огромные пространства, открывавшиеся взору сидевших в удобных беседках дозорных, позволяли заметить вторжение больших сил противника, в то время как о малых сообщали сами жители, разводя хорошо заметные сигнальные костры. И вот теперь этому месту, источенному временем и невзгодами, вновь выпала честь превратиться из точки на карте в самое настоящее поле боя, бушующее сражением, ценой которого было обладание стратегически важным пунктом на бескрайних пространствах Заброшенного леса.

— «Минти!» — обернувшись, я нащупала глазами вернувшуюся пегаску — «Ты передала этому ослоебу приказ?».

— «Да! То есть, так точ…».

— «Тогда куда он попер, лошак недоделанный?!» — вновь вызверилась я, непроизвольно использовав очередное ругательство, подхваченное у своих подчиненных. Судя по их лексикону, общение пони с ослами приводило к все тем же последствиям, что и в исчезнувшем мире, а плоды этих связей давно уже стали притчей во языцех[4] – «Он что, совсем обезумел с горя?».

— «Кажется, он собрался штурмовать… О нет!».

— «Идиот!» — в очередной раз выругалась я, увидев, как бодро марширующая сотня Хунка, вместе со своим командиром, обошла остатки барбакана, и обогнув толкущихся там соратников, попыталась с налету форсировать ров, проходящий вдоль правой стены – в его самом глубоком и хорошо сохранившемся месте, конечно же. Перебросив через оплывший край его штурмовые мостки, пони бодро карабкались по ним на другой берег рва, где и вставали, задрав головы и глядя на ехидные грифоньи рожи, поливавшие их потоком камней и отборными ругательствами. Давка нарастала, и уже через несколько минут вся эта кодла бросилась в рассыпную, спасаясь от потоков горячей воды, мчавшейся по каменному желобу водостока – похоже, грифоны наконец отвлеклись от защиты ворот, и обнаружили этих клоунов, решив немного остудить их головы целительным кипятком. Штурмовые мостки затрещали, и мечущаяся по ним толпа вдруг ухнула вниз, в глубокую канаву, наполненную затхлой водой, сопровождаемые треском ломающегося дерева и издевательскими криками пернатых защитников крепости.

— «Нужно прекращать этот дурдом!» — забравшись на спину дюжему тубицену, я вгляделась в грохочущие створки ворот. Щель между ними все расширялась и расширялась, и уже через несколько минут подтягивающиеся к воротам сотни должны были ворваться на заполненный противниками двор. Похоже, поняли это и грифоны – за стенами коротко и зло взвыл горн, а над изломанными зубцами укреплений, бесшумно, и оттого еще более страшно, вдруг взмыла серая туча.

И направлялась она именно к нам.

— «Тестудо!» — надрывая связки, заорал Биг Шот. Возбужденно жужжавший крыльями пегас подался вперед, нарушая строй своих подчиненных, висевших за моими спинами как резерв, и первым заметил приближавшуюся опасность. Не все бившиеся возле крепости кентурии услыхали его вопль, но те, что были ближе к нам, заметили приближающуюся опасность, и успели прикрыться щитами, избегая каменного ливня, хлестнувшего по нашим рядам. Грохоча и подпрыгивая, булыжники лупили по дереву и металлу, иногда находя прореху в крыше щитов – и тогда раздавался либо звонкий удар по шлему… Либо глухой шлепок – и тогда «черепаха» лишалась одного из своих щитов.

— «Твою ж мать!» — выругалась я, слыша грохот и крики – «Ничего себе «рогульки»! Вот уж точно, кирпич – орудие пролетариата! Пожалуй, тут я была не права… Шот, поднимай своих!».

— «Давно пора!» — встрепенулся пегас, возвращаясь к висящим позади нас пегасам. Ветер, поднимаемый сотнями крыльев, трепал наши плащи, то и дело хлеща изгвазданным кончиком моего корзно[5] по плечам стоящих рядом пони – «Атака? Ударим все вместе?».

— «Нет. Построение «Стена». Закидать болтами весь двор!» — рыкнула я, глядя на скривившуюся морду кентуриона. Я знала, куда его тянет, словно кота на помойку – в клубившиеся над замком облако из сражавшихся легионеров и ваза. Разбившись на крылья, пегасы сцепились со своими противниками, и вот уже несколько часов с неба то и дело спускались, планировали или просто падали раненные и убитые летуны. Силы были практически равны – я не стала бросать в бой все, что есть, по совету Хая решив испытать крылатое воинство по частям, и не устраивать в воздухе безобразной возни и толчеи, в которой избыток войск вносил лишь хаос и увеличивал количество потерь. Гарнизон крепости был велик – этот удобный, находящийся на пересечении воздушных путей пункт защищало не менее тысячи грифонов, и их командующий не поскупился, бросив в воздух большую часть пернатых птицельвов.

— «Начинаем!» — рявкнула я, кивнув тубицену. От ворот раздался долгий, протяжный треск – «Пегасы, вперед! «Стена»! Два залпа! Сбивать всех, кто попытается сбежать!».

Хлопая крыльями, разноцветное воинство принялось выстраиваться рядами, один над другим, готовя свои самострелы. Несмотря на все наши тренировки, в бою это делалось в первый раз, и я только морщилась, слыша, как от ворот доносятся крики и треск выламываемых створок, пока пернатые завершали подготовку к маневру. Но вот, раздались крики сотников, и над ними пронесся сухой, хлопающий шум, похожий на стук множества палок, ритмично колотящих по древесному стволу. Зрелище летящих вперед болтов было не таким эффектным, как падение груды камней, но гораздо более эффективным, и поднявшись в воздух, я с удовлетворением убедилась, как быстро расчистились стены и двор. Раненных было много, очень много – брусчатка внутреннего двора была покрыта телами в разноцветных жилетах и кафтанах, и лишь одоспешенные бойцы сбивались в кучи и отступали в сторону полуразрушенного донжона, в испуге крутя головами по сторонам. Да уж, испытание по наземным мишеням можно было считать успешным.

«Ну надо же! До чего только не додумаются некоторые в погоне за эффективностью. Хвалю! Кстати, а если заточить кончики поострее? Или надпилить, чтобы они раскалывались, или разваливались уже в теле врага?».

— «Прошу тебя, заткнись» — прошептала я, на миг прикрывая глаза. От ворот, снизу, вновь донесся грохот и протяжный треск рушащихся ворот. Видя, что в крепости происходит что-то неладное, и врагу удалось ворваться в крепость, сражавшиеся в небе грифоны стали выходить из боя, кучками и поодиночке планируя на заполненные телами плиты двора. Второй залп был менее эффективен, но тоже неплохо проредил сунувшуюся к воротам толпу, и три полных сотни начали вливаться в крепость, на ходу разворачиваясь в тройные шеренги, чтобы охватить наибольшую территорию, и удержать захваченный проход. Первый и второй ряд медленно двинулись вперед, с грохотом печатая каждый шаг переставляемыми щитами, примотанными к левой передней ноге, в то время как третья удерживала на их плечах длинные штурмовые копья, грозя отступавшим грифонам. К счастью, геройства не потребовалось – потеряв на копьях и щитах пару десятков своих бойцов, они откатились, не выдержав ударов копий и арбалетных болтов, щедро раздаваемых ворвавшимися в крепость кентуриями.

— «Шот! Биг Шот! Прекратить стрельбу!» — заорала я, закладывая малый круг над висящими у стен пегасами – «Живьем имать! Бить при сопротивлении!».

Убедившись, что меня поняли и дождавшись кивка кентуриона, я поднялась выше, чтобы оценить происходящее над крепостью. Что ж, там и впрямь все было не так радостно, как на земле, и даже такой неопытной и глупой кобылке как я было ясно, что борьба идет на равных. Целые крылья и клинья еще сходились в копытопашной с налетавшими на них ваза, но множество грифонов уже начали выходить из боя, пытаясь спрятаться в облаках или удрать подальше в чащу. Все больше и больше пегасов опускалось на облака, или планировало в сторону лагеря, и я вдруг ощутила, что едва не пропустила очень важный, переломный в этой битве момент, заглядевшись на штурм крепости, и теперь была вынуждена выбирать между возможностью сохранить в тайне свое продвижение на северо-запад и захват ключевой точки во всем регионе, и не иллюзорной опасностью лишиться всего достигнутого, если три ворвавшиеся в крепость сотни не смогут удержать плацдарм, лишившись поддержки пегасов. Секретность и риск, риск и секретность…

«ЖЕРТВЫ» — буркнул мой симбионт, впервые за несколько дней подавая голос у меня внутри – «НЕ СТОИТ ТОГО».

Вновь сделав круг над крепостью, я начала планировать было вниз, затем вновь набрала высоту. Что же делать…

«Плацдарм» — прошептал грассирующий голосок, и я буквально услышала, как невидимый язычок облизывает аккуратные клыки – «Если Грифус о нем узнает, твои три тысячи пони покажутся тебе каплей в море. И уже тебя будут выскребать отсюда, словно улитку из ее раковины. Рискнешь?».

«Что же делать…».

Мне показалось, что где-то впереди я уловила быстро стихнувший крик – очередной пегас отправился на последнее свидание с землей. Что ж, вот теперь решение пришло быстро.

— «Шот! Отставить стрельбу! Поднимай своих, и в воздух!».

— «Легат?» — удивился кофейного цвета пегас, опуская свой самострел, которым он так увлеченно щелкал, совсем позабыв про командование своим сводным отрядом из нескольких пегасьих клиньев. Мне бросился в глаза рисунок из сложенных стопкой, трех золотых монет, выжженных на его оружии, один в один повторяющих его метку – «Но мы же решили, что самострелы…».

— «Поднялся в воздух и помог нашим, идиот!» — прорычала я, быстрым броском крыльев оказываясь возле него. Увы и ах, парение в воздухе мне было так же недоступно, как кирпичу – полет, поэтому я пронеслась мимо, сердито пыхтя и обдав его порывом ветра, заставив заполошно отшатнуться от моих молотящих воздух порхалок. Поняв, что зарвался, он быстро-быстро закивал, и зычным ревом принялся собирать своих подчиненных, с удовольствием лупивших по стенам и двору, не жалея таких дефицитных болтов. Похоже, что разобравшись в новом способе ведения боя, пегасы с энтузиазмом восприняли идею победы без прямого столкновения с врагом. Что ж, я могла бы их понять, ведь вместо круговерти воздушного боя, в котором каждый взмах крыла, быть может, приближает тебя к гибели – противника или твоей – я предложила им едва ли не детскую игру по сбиванию бутылочек или кеглей. Они падают где-то там, далеко, совершенно не страшные и не опасные… И почти совсем не кричат. Услышав зов рожка, легионеры закрутили головами, с трудом отрываясь от увлекательного занятия по растрате наших запасов болтов, и принялись нехотя подниматься в небо, перестраиваясь в боевой ордер[6]. Нам с Шотом понадобилось поорать, раздавая живительных пинков, подгоняя вздумавших лениться крылатых тварей, и к тому моменту, как я спустилась вниз, решив лично возглавить удержание захваченного плацдарма, ситуация поменялась на диаметрально противоположную.

Мы отступали.

Увы и ах, командир гарнизона был отнюдь не трус и вовсе не дурак, и уж совсем не походил на лубочный образ грифоньего магната – глупого, жирного птицекота, трусливого милитариста, скрывающегося за ножами и кинжалами многочисленных прихвостней, каким рисовала его пропаганда. Защитники крепости быстро соотнесли хлопки самострелов с падавшими вокруг товарищами, и быстро отступили в донжон, но теперь, убедившись в том, что опасность быть нанизанным на окованный сталью колышек миновала, они не стали отсиживаться в башне, давая нам возможность ее осадить, а бросились в атаку, демонстрируя захватчикам крепости выучку и редкую слаженность действий.

Выпрыгивающие из дверей и окон башни, грифоны не стали повторять ошибки своих товарищей, тела которых густо устилали внутренний двор, а попросту перелетели через строй легионеров, мгновенно сцепившись с копейщиками, шедшими в третьей шеренге. Я содрогнулась, даже отсюда, с высоты, звон и скрежет кинжалов и коротких сабель по стали доспехов и кольчуг. Нет, не зря я настаивала на этих тяжелых, давящих, неподъемных для прочих видов и рас сегментарных доспехах, укрывавших наших пехотинцев от носа до паха – первые, да и последующие удары канули втуне, придясь по пластинам лорик и кольчужным юбкам. Отбросив ставшие бесполезными копья, копейщики сцепились с набрасывавшимися на них грифонами, оставив при этом без защиты щитоносцев, перед которыми возникли две одоспешенные фигуры – командующий гарнизоном решил лично почтить своим присутствием нападающих, и тяжелые мечи грифоньих риттеров с грохотом прошлись по темно-красным щитам.

— «Тваюжмать!» — скороговоркой выпалила я, складывая крылья, и с грохотом обрушиваясь на ближайшую кучку грифонов. В запале боя высота показалась мне совсем небольшой, но острая боль, резанувшая копыта, и хрип странно хрустнувших подо мной тел быстро дал мне понять, как я ошибалась. Распластавшись на лежавших подо мной недвижимо телах пернатых птицекошек, я со стоном собрала в кучку свои конечности, чувствуя отвратительную, постреливающую боль в плечах и бедрах – нет, нужно было заканчивать с этими эффектными, но совершенно глупыми акробатическими этюдами, пока я и впрямь себе чего-нибудь да не сломала. За множеством забот, я так и не удосужилась узнать, умеют ли врачи разноцветного народа лечить сложные переломы трубчатых костей без магии, а выяснять на своей шкуре это было бы куда как глупо, поэтому я даже немного порадовалась, когда, зашипев от боли, смогла брыкнуться, ощутив на задних ногах чьи-то когти, впившиеся в ногавки, и попытавшиеся сорвать их с меня вместе с большей частью шкурки. Копыта врезались во что-то жесткое, спружинившее на мягком, и чужая лапа соскочила с моих ног, вместе с хозяином отправившись в недолгий полет на плиты двора. Подорвавшись, я едва не споткнулась, когда мои ноги скользнули по барахтающимся подо мной телам, и все-таки полетела на камни, когда чья-та крючковатая лапа все же достала меня, звонко чиркнув по нащечнику коротким, но острым лезвием, заставив меня в очередной раз покрыться мурашками от звука стали, скользящей о сталь.

Забавно, что я категорически не помнила, успела ли я уже пожалеть о том, что оставила Когти Луны в обозе, или еще нет.

Времени на сожаления, однако, не было – увидев алый плащ и высокий гребень на шлеме, и без того заставлявшие меня чувствовать себя попугаем, грифонья свора развопилась, и не слушая гортанных взвизгиваний своих риттеров, все еще разносивших нашу стену из щитов, полезла вперед, как наскипидаренная, пытаясь при этом обязательно ткнуть в меня чем-нибудь острым. Какие уж тут мурашки – я покрылась холодным потом, несколько раз получив в бок скрипнувшими по броне лезвиями, и мысленно послала в известном направлении Вайт Шилда, старательно культивировавшего среди своих гвардейцев культ умелого воителя, презирающего доспехи. Если бы не моя лорика сегментата, усиленная кольчужной подкладкой и поддоспешником, меня бы уже давно настрогали ломтями, как фаршированного кролика, коими, как я слышала, любила лакомиться грифонья знать.

«Глупости какие-то в голову лезут» — содрогнувшись от очередного удара, я выбросила вперед ногу, достав кого-то по клюву кромкой копыта. От страха, а может, от связанного с ним возбуждения, мой рот наполнился слюной, а копыта затряслись так, что я с трудом удержала в них короткий клинок, вывалившийся мне под ноги изо рта очередного легионера, упавшего под весом навалившихся на него птицекошек. Зажав под бабкой скользкое от слюны и крови оружие, я шагнула вперед, несколькими быстрыми взмахами заставив отступить парочку наиболее назойливых ваза, уже верещавших в предвкушении заслуженной добычи. Нет, пожалуй, идти в бой при всех регалиях, словно древние римляне, было не такой уж и хорошей идеей, что бы там ни говорил мне Хай. С другой стороны, бои холодным оружием велись вплотную, грудь на грудь, и сморгнув повисшие на ресницах капли пота, я вновь двинулась вперед, смешавшись с толпой таких же грязных, хрипящих, воняющих потом и страхом легионеров, отличавшихся от своих противников разве что наличием стали на плечах, да отсутствием распяленных в крике клювов. Только форма, только доспех, только цветастые гребни и туники, выглядывавшие из-под края сегментарных доспехов, позволяли разглядеть своих в круговерти копытопашной схватки, и я убедилась, что опцион не подвел – увидев высокий продольных гребень, земнопони воспряли духом, и схватка закипела с новой силой. Пятившиеся назад вольно или невольно замкнули круг, натолкнувшись на десяток пони, вместе со мной буйствующих в тылу отступавших шеренг, и раздираемый до того на части, строй превратился в кособокое каре[7], принявшееся упрямо отбиваться от наседавших грифонов. Наверное, только сейчас я могу признаться себе, что до самого конца не знала, смогу ли вновь, как когда-то, воткнуть лезвие тесака[8] в живую плоть бросавшегося на меня грифона, и долго, очень долго пыталась кое-как отбивать удары его сабельки, которой тот владел с достаточным для новичка проворством, взблескивая своим оружием возле моего шлема после каждого второго выпада. Но все, как водится, решил случай – очередной короткий взмах, заставивший меня зажмуриться блеск – и острая боль, резанувшая правое ухо. Вскрикнув, я подалась вперед, и вместо того, чтобы отступить назад в строй, приняла на грудь очередной удар торжествующе взвизгнувшего противника, и не глядя, ткнула куда-то вперед тяжелым, исцарапанным лезвием тесака, в запале боя думая уже не о моральных терзаниях и едва ощутимом треске вспарываемой плоти, а о крови, обильно орошающей мою голову и шею. Горячие струйки быстро натекли мне в ухо, заставляя периодически дергать головой, а холод, охвативший одно из моих развесистых ушек-лопушков, вызвал самую настоящую панику – в моих мыслях я уже успела закричать, заплакать, исстрадаться и все-таки принять тот факт, что я теперь стала еще уродливее, лишившись одного уха. Нарисованная в мыслях картина «одноухой бандитки» едва не заставила меня поседеть, и в следующую грифонью пасть одолженный мной тесак ткнулся уже безо всякого сожаления, остановившись только когда гарда оружия целиком ушла в распахнувшийся клюв.

— Держись, Легат! – рявкнул кто-то у меня над пострадавшим ухом, и следующий грифон получил свои заслуженные сантиметры стали прямо под мышку, пока пытался вырвать из моих лапок ставший скользким и неподъемным тесак. Оттолкнув от себя забившееся в судорогах тело, я попыталась мазнуть ногой по глазам, но только еще больше размазала по морде кровь и жгущий глаза пот. Оглянувшись, я заметила своего тубицена – прошмыгнув вслед за мной в ворота, он забросил свой инструмент на спину, и теперь с увлечением рубился с наседавшими на меня грифонами, пробравшись ко мне под бочок. Первый вал грифоньей контратаки захлебнулся, и взбодрившиеся легионеры решили продолжить экскурсию по крепостному двору – каре за моей спиной качнулось раз, затем другой, и медленно поползло вперед, под громкие выкрики кентурионов, и согласное уханье легионеров, словно на тренировках, отсчитывающих каждый шаг.

— «Навалииись!».

— «УУУУУУХ!» — строй на выдохе мощно качнулся вперед, с грохотом переставляя тяжелые скутумы, укрывавшие стоящих за ними пони едва ли не по макушку шлема.

— «Навалились!».

— «УУУУУУХ!» — подобранные с земли копья, хотя и поредевшие, заставили риттеров сбавить темп, и отскочить, переходя в глухую защиту. Длинные мечи, удерживаемые крючковатыми лапами, срубили еще несколько копейных оголовий, но очередной, слитный удар заставил одоспешенных птицельвов ретироваться к башне, возглавив героическую ретираду оставшихся в крепости грифонов. Мне трудно было сказать, почему они не решились попросту улететь, оставляя нас с носом на загаженных, залитых кровью плитах крепостного двора – быть может, они опасались, что неведомые стрелки все еще находились где-нибудь неподалеку, только и поджидая появления в воздухе неуклюжей, облаченной в давящие доспехи грифоньей туши, а может, просто не собирались сдаваться, понадеявшись на скорый подход подкреплений. Второе показалось мне более вероятным – толкнувшись в толстую, забранную стальными полосами дверь, легионеры несколько поостыли, оценив как толщину преграды, так и небольшие оконца, проходящие по всему периметру первого этажа, в которые тотчас же высунулись короткие, острые копья.

— «Оцепить башню!» — стаскивая шлем, проорала я, сердито звеня обрывком цепочки. Времени на отстегивание проклятого крючка у меня не было, и я с наслаждением протерла глаза какой-то не слишком свежей тряпицей, размазывая по морде соленую влагу – «Проверить второй и третий ярус – там должны быть выходы на стену! Заблокировать этих гадов и ждать! Эй, Кнот, у меня ухо вообще?..».

— «Ухо?» — земнопони передернул спиной, умащивая на ней свою тубу, и внимательно уставился на меня, недоуменно вскинув брови при звуках моего вдруг охрипшего голоска. – «Уууу, большой порез. Давай забинтую!».

— «Совсем оттяпали?!» — вновь расстроилась я, ощущая, как в уголках глаз закипают злые слезы – «Ssuki! Vseh k huyam poreshayu!».

— «Эй! Я не гово…».

— «Меч!» — совсем не героически взвизгнула я, расталкивая осаждавших дверь легионеров. Я ощущала, что еще немного – и все напряжение этого дня выльется из меня потоком злых слез, что было бы последним, что я могла бы сделать перед доверившимися мне пони. Но клокоча от бешенства и горя, я твердо решила, что виновные в случившемся уже никому и никогда не должны были об этом рассказать.

— «Меч, мать вашу!» — встав рядом с дверью, из которой неугомонные пони уже вырубили несколько досок, я протянула копыто, и не глядя схватила подставленную мне железяку, впрочем, едва не уронив поданную мне рельсу на камень двора. Переведя глаза с двери на собственную ногу, я углядела здоровенный полуторный меч одного из грифоньих риттеров, брошенный, по-видимому, при спешном отступлении в башню. Немного длиннее обычного прямого меча, он был довольно удобен, а рукоятка его была достаточно толстой, чтобы без проблем ложиться под бабку понячьего копыта, а также удобно устраиваться в закованной в сталь лапе грифона. Тяжелое оголовье уравновешивало оружие, судя по проверке покачиванием на ноге, смещавшее центр равновесия куда-то в область верхней трети клинка, а лезвие было заточено лишь на небольшом участке, у самого острия.

«Даааа… О таком я только слышала. От Куттона».

«А теперь и увидишь. Эти птенчики кажутся отъявленными рубаками. Не боишься крылышки опалить?».

«Мне отрезали ухо! Отрезали! Ухо!» — разговор с голосами, звучащими в голове, был плохим прогностическим признаком, но я не могла не ответить на этот наглый выпад своего подсознания, решившего вдруг обрести независимость внутри моей черепушки. После первого же удара в дыру просунулось жало копья, и мне пришлось проявить недюжинную сноровку, уворачиваясь от хорошо наточенного острия, чиркнувшего по моей броне. Еще бы левее – и было бы больно…

— «Таран!».

— «Может, осадим и подождем?».

— «Еще чего! Может, еще и спляшем тут, у костерка?!» — зарычала я, оглядываясь на столпившихся позади меня легионеров в попытке понять, кто там у нас завелся такой умный – «Тащите таран! Вышибем эту дверь k heru!».

— «Эй, вы слышали Легата! Ты, ты и ты — тащите бревно!».

— «Вот и правильно!» — проворчала я, глядя как назначенные кентурионом деканы поскакали выполнять поручение, согласно заведенному распорядку, не забыв прихватить с собой еще десяток подчиненных. Таран обнаружился там, где его и оставили – возле ворот, и уже через несколько минут дверь содрогнулась от мощного удара расщепленного бревна.

— «Навались!».

БУММММ.

— «Навались! Не жалей!» — встав сбоку от двери, между двух окошек, я подняла тяжелую железяку, и лупила ей по каждому копью, очень быстро обкорнав все навершия, которыми защитники донжона пытались отогнать штурмующих от дверей.

БУММММ.

— «И еще разок!».

— «Стоооой! Вартен Зи!».

— «Чего?!» — вновь вскипела я, услышав доносящийся из почти доломанной двери хриплый клекот – «Командирен УшкенОтрезайтунг, унд абштрайфмессер в бокен тык-тык! Майне ухен! Майне либе ушкен! Сукишегандонен! Сракенразъебайтунг унд НаколПосадирен нах!».

Абсолютно машинально выданной мною фразой заслушались все. Опустив бревно, легионеры переглянулись, и уже открывали рты для того, чтобы выяснить, что же именно имела в виду их перепачканная кровью командир. За дверью, до того подпираемой чьими-то одоспешенными телами, тоже наступила тишина, и копья, до того настойчиво тычущиеся в наши бока даже лишенными наконечников древками, втянулись внутрь, пока их владельцы настороженно переваривали мои дикие визги.

— «Ну, чего встали?!» — смутившись, зарычала я на раззявивших варежки подчиненных – «Орбайтунг! Снести эти доски вместе с ублюдками внутри! Шнель!».

— «Цтойте ше! Их гибе ауф!» — услышав последний приказ, вновь заволновался невидимый собеседник — «Мы цдаемса!».

— «Сдаетесь?! Так просто?!» — несмотря на облегчение, отразившееся на мордах легионеров, вновь остервенело зарычала я, в ярости огрев мечом ни в чем не повинный таран – «Что, едритунгДрочер вашу арш, обгадились?! А кто мне за ухо ответит?».

— «Кхем… Легат…».

— «Ломайте дверь!».

— «Легат! У тебя ухо оцарапано!» — громким шепотом, «по секрету», сообщил мне кто-то из Первой – «Большая царапина. А может, мы их там запрем, и когда они от голода ослабнут...».

— «Тогда я скормлю им тебя!» — ойкнув, непрошеный советчик отскочил, получив копытом по торчащему из шлема уху – «Ломайте дверь! Я очень хочу пообщаться с их командиром, и отрезать кое-что ему! Взамен моего уха!».

— «У крифоноф нет ухоф!» — надсадно каркнули из башни – «Их гибе ауф! Мы сдаемса!».

— «Не представляю, что этот полудурок там орет» — заколебавшись, буркнула я. В ожидании моего решения, легионеры опустили тяжеленное бревно, для удобства, снабженное ременными петлями для зубов и шей. Сверху, над крепостью, послышался залихватский посвист пегасьих крыльев, буквально через несколько секунд сменившийся громкими хлопками – это наши доблестные летуны возвращались с битвы среди облаков – «Примипил! С чем пожаловал? Грифоний, между прочим, знаешь?».

— «Конечно же нет!» — демонстративно надулся Хай, не забывая, впрочем, гордо выпячивать грудь, словно токующий на помойке голубь. Что ж, я могла его понять – в этот день мой друг и соратник впервые командовал настоящим воздушным сражением, причем будучи в первых его рядах. Победу при Дарккроушаттене этот упрямец по-прежнему приписывал моему спонтанному рейду по грифоньим тылам – «Это твоя прерогатива, Легат. Мы же пегасы простые, наукам не обученные… Кстати, грифоны разбиты в пух и прах! Только перья в воздухе и летают! Наши сейчас пленных берут, и следят, чтобы никто не убежал».

— «Хорошо. Молодцы! Все молодцы!» — криво усмехнулась я, стараясь как можно незаметнее вытереть взмокнувшую голову грязным краем нелепого плаща. Переглядывавшиеся пони восторженно взревели, в то время как за дверью раздались злые, отчаянные птичьи голоса. Наконец, обломки двери с треском вывалились на плиты двора, и из дверного проема осторожно высунулась закованная в сталь грифонья голова, обозрев направленные в ее сторону копья.

— «Их гибе ауф! Мы сдаемса!» — вновь повторил риттер.

— «Вот, слышал? Твердит эти пять слов, как попугай» — пожаловалась я, поудобнее перехватывая полуторник, лежащий у меня на плече – «А самое главное, никто его понять не может».

— «Ну, что такое «Мы сдаемся», честно говоря, не знаю. Грифоньего не учил» — язвительно скривился мой дражайший примипил. По его примеру, пегасы коротко взмахивали крыльями, давая охладиться разгоряченным телам, и очень быстро вокруг запахло самой настоящей конюшней – «А что же до первой фразы… Думаю, он хочет вызвать тебя на дуэль. Или сожрать, как ты выражаешься, со всеми потрохами».

— «Это оцначает «Оцтанофитесь!». И фы прекрацно снаете, што это цначит!» — с ненавистью проклекотал тяжело ступавший грифон. Увидев нацеленные в его грудь копья, он сощурился, и с высокомерным, не соответствующим ситуации видом оглядел стоявших перед ним пони – «Ну, кому я толшен оттать цвой меч?».

— «Эммм…Можете кинуть его вот сюда, где почище» — насторожившись, я повела глазами по сторонам, и улучив момент, погрозила копытом подчиненным, засевшим на стенах с обеих сторон башни для того, чтобы не дать выскользнуть грифонам через дополнительные выходы и окна, а не затем, чтобы с интересом пялиться на двор. Учишь их, учишь, а толку – чуть! – «Так значит, вы капитулируете?».

— «Потчиняюс групой циле!» — гордо провозгласил риттер, с глухим звоном швырнув свой меч на землю. Вслед за ним, меч бросил и его соратник, так и не поднявший забрала длинного, похожего на вороний клюв, шлема. Туда же полетели короткий и толстый кинжал, клевец[9], а также шипастые налапники от доспехов. Побросав перед собой орудия смертоубийства, грифоны подбоченились, и принялись высокомерно оглядываться вокруг, что-то внимательно высматривая на щитах окружавших их легионеров.

— «А по-другому вы и не умеете» — буркнула я, вдруг почувствовав себя крайне глупо со всей этой позой победительницы, и здоровенным дрыном рессоры[10] на своем плече – «Только сила, только принуждение. Эй, Кнот! Ты тут вроде рвался погеройствовать, в бой летел, как на обед? Вот и займись чрезвычайно опасной работой – пленных раздеть, охранять, буде захотят убежать – прибить, или хотя бы покалечить. Все понял?».

— «Сделаем, Легат!» — вытирая кровь с рассеченной в нескольких местах морды, скривился тубицен. Земнопони явно не горел желанием заниматься работой кентуриона или декана, но благоразумно оставил свои желания при себе – «Сымай доспехи, грифонятина! Все, закончилась для тебя война!».

— «Преште чем ты тотронешьца то меня цвой копыто, я кочу цнать герб фсяфшей нац ф плен!» — высокомерно проклекотал риттер, делая шаг назад. Его соратник сердито вскурлыкнул под своим забралом, словно водой в тазике булькнул – «По цаконам риттероф, я имею на это прафо!».

— «Нет у нас герба иного, нежели солнце с луной!» — буркнула я, поворачиваясь к Хаю. Посреди двора кто-то из Первой уже воткнул знамя Легиона между разбитых камней, и натолкнувшись взглядом на квадратное полотнище алого цвета, я бездумно ткнула в него ногой – «Тебя, риттер, как и твоих соратников, пленил Эквестрийский Легион. Мы тут все пони простые, даже грубые, местами даже необразованные, поэтому не пытайся вопить тут про свой кодекс, мы о нем даже в книгах не читали. Так что сбрасывай броню — иначе снимем сами, но уже не так нежно».

— «Цахвачены ф плен пейцанами! Какой посор…» — пробормотал грифон, с ненавистью глядя на облегченно ухмылявшихся пони – «По крайней мере, я не нуштатьца ф цвязываний – я не упегу!».

— «Ну да, ты улетишь, считая что «пейзанам» клятвы можно и не давать, а если даешь – то нарушать беспрепятственно!» — фыркнула я, обводя глазами сновавших вокруг пегасов. Горячка боя закончилась, и кентурионы выбивались из сил, пытаясь побыстрее доставить в крепость всех раненых, которыми должны были заняться наши медики, вместе с обозом втягивавшиеся в проломленные створки ворот. Мы атаковали крепость с ходу, не подготовив полевой лагерь, поэтому Грим Стоун совершенно верно рассудил, что внутри наши повозки будут в гораздо большей безопасности, нежели в холодном лесу – «Кнот, какого хрена он все еще выносит мне мозг?! Раздеть, обобрать, связать и сторожить! Ясно?».

— «Будет сделано, Легат!».

— «Вот и ладушки…» — пробурчала я, протягивая копыто к покалеченному уху, но вовремя остановилась. Пусть я теперь и калека, обреченная на вечные страдания и насмешки окружавших меня пони, но абсцесс или флегмона никак не помогли бы мне смириться с потерей очередной частички моего организма. Стоявшие вокруг пони понемногу рассасывались по замку, принимаясь обыскивать в нем каждый уголок, пока скрипевшие фургоны занимали свои места вдоль стен, и выпрыгивавшие из них единороги, с ходу, принимались вышвыривать на загаженные плиты большие тюки материи, готовясь устанавливать палатки, в которых должен был быть развернут полевой госпиталь. Да, у всех была своя работа, как и у меня, поэтому Хай лишь нервно усмехнулся, слыша мой глубокий вздох, с которым я поднялась в воздух, и пошла кругами над крепостью и ближайшим лесом, готовясь оценить весь масштаб той заварухи, в которую я втянула созданный мной когда-то Легион.

И цену, которую нам пришлось заплатить за каждый кусочек этой проклятой богинями земли.

* * *

— «Легат! Тут этот грифон на допрос просится!».

— «Прям так и просится?» — подняв глаза от списков, накарябанных неразборчивым, а иногда и не-читаемым почерком деканов и кентурионов, я утомленно посмотрела на Минти, заглянувшую в штабную палатку.

— «Ну… Он сказал, что хочет видеть ту, кто его захватил».

— «Перехочет» — устало прошипела я, переводя взгляд на язычок свечи, надеясь, что яркое алхимическое пламя хотя бы на время заставит слезящиеся от недосыпа глаза распахнуться пошире. Не вышло, но за это я была вознаграждена несколькими минутами созерцания разноцветных кругов, плавающих под крепко зажмуренными веками. Очнувшись от деликатного покашливания салатовой пегаски, я с неохотой вернула запрокинутую голову на прежнее место, с неудовольствием уставившись на бенефикария – «Ну, что еще, а?».

— «Сильно просится. Прямо кричит».

— «Знаешь, Минти, я почему-то не слышу его криков» — буркнула я, просто не зная, что еще сказать, и просто мечтая упасть и уснуть, тут же, под низким походным столиком, среди карт и бумаг – «Зато вдоволь наслушалась наших раненных. Может, отрезать ему что-нибудь, и поместить его в общую палатку? Поглядим, как он тогда запоет, и чего потребует, кроме обезболивающих! Как ты думаешь, это было бы справедливо?».

— «Ну, мне кажется, что не очень…».

— «Я не могу уснуть. И не из-за каких-то кошмаров, представь себе» — не слушая бенефикария, продолжила я, слепо глядя на пламя свечи. Уже не моргая, и не ощущая дискомфорта от яркого света – «Скорее, из-за тщетной надежды, которую приносит каждая ночь. Когда я вновь там, в небе, делаю выбор. И каждый раз пробую что-то новое. И каждый раз, когда мне кажется, что у меня получилось – я просыпаюсь. Ну, конечно же, с твоей помощью, ясное дело. Но там, там еще нет наших раненных и покалеченных. Нет погибших. Нет лишившихся крыльев и ног, глядящих на меня с немым укором».

— «Это неправда!» — аж подпрыгнула салатовая пегаска, заходя в палатку, и запахивая поплотнее полог, прикрывающий вход. Раздолбанные ворота устроили в этом месте неплохую проточную вентиляцию, и парусиновые стены негромко вибрировали под порывами зимнего ветра, к ночи, украсившего развалины крепости первой наледью и тонким снежком – «Никто бы тебе такое не сказал!».

— «Но они об этом думают. Или ты считаешь меня полной дурой?» — пожав плечами, я протянула копыто, и погасила метнувшийся на сквозняке огонек – «Может, они боятся сказать мне это прямо в глаза, а может, просто не хотят. Но я сама слышала из уст одной из наших соратниц – «И зачем я вообще полезла в это дело?». Понимаешь ли, отрезвление приходит очень быстро, когда лежишь в лазарете и не знаешь, сможешь ли вообще когда-нибудь ходить без костылей или повозки. Сразу в голову приходят очень умные и своевременные мысли, а после них – сожаление о том, какой была дурой или дураком, что полезла туда, куда лезть было не нужно. Поэтому не нужно ездить мне по ушам, Минти, я уже слишком устала для этого… Ладно, как там разведка?».

— «Еще не возвращались» — насупившись, строптиво буркнула адъютант, глядя на меня исподлобья, словно примериваясь, как бы половчее боднуть своего истошно зевавшего командира – «И вообще, все это ерунда!».

— «Не ори. Примипила разбудишь. Ему опять весь день меня замещать».

— «Вот и ладно! Заместим!» — завелась зеленая пегаска, топая копытом по мягкому полу палатки – «А тебе нужно спать, Легат! Спать, а не сидеть тут, засыпая с открытыми глазами! Да и вообще, ты нас что, жеребятами считаешь? Мы уже взрослые пони, и сами можем за себя постоять! И за наши дома! И за города! Я вот, например, каждый день, по два часа с самострелом тренируюсь, и могу даже на лету уже палить!».

— «Ага. Можете, можете. Все вы моооооооооожете…» — не удержавшись, в голос зевнула я, с подвыванием щелкнув зубами – «Вот только все, что произошло – это не шутки. И виновата в этом только я. Притащила вас на эту войну…».

— «Значит, завтра сворачиваемся, и расходимся по домам» — фыркнула Минти, приоткрывая верхнюю часть стального, ребристого шара, похожего на блестящую шишку, отчего ее морда и грудь осветились фиолетовым светом полыхавшего в ней горюч-камня. Добавив в печурку парочку антрацитово-черных камней, она принялась тщательно зашнуровывать полог палатки – «Легат, ты бы уже завела себе ВиОу[11], а то все сама да сама… Может, прислать кого?».

— «Ты это Графиту предложишь!» — фыркнула я, доставая из укладки свой спальный мешок, и бросая его на охапку еловых лап, устилавших пол небольшого закутка, образованного двумя матерчатыми стенами внутри штабной палатки. Уставленная в центре крепостного двора, она была слишком большой, чтобы протапливать ее в течение всего дня и всей ночи, поэтому я решила прибегнуть к более простому средству, и с помощью пары запасных кусков палаточной материи соорудила себе небольшую лежанку, где и собиралась коротать длинные зимние ночи – «Кстати, как там наши раненные?».

— «Кентурион Стоун сказал, что без изменений».

— «Когда?».

— «Всего два часа назад» — покосившись на меня, пегаска остановилась у входа, топчась на месте, и не решаясь ни выйти, ни остаться со мной – «Ты же уже спрашивала. Всего час назад. Воля твоя, Раг, а тебе нужно поспать. Сколько ты уже на ногах?».

— «Это неважно!» — я собиралась грозно зыркнуть на зеленую язву, как и все «ветераны», начинавшие наш путь с единственной полусотни, наедине со мной быстро забывавшей про субординацию, но… Постель манила меня физически ощущаемым гулом, похожим на песню, призывая забыться беспробудным сном в облаке елового аромата, и я ощущала, что уже не могла противиться этому зову сирен – «Скажи Хаю… Или нет – разбудишь меня сама, когда прибудет обоз из Новерии. Слышала, бенефикарий?».

— «Все слышала. Сделаю» — буркнула та, с неодобрением косясь на мою тушку, с облегчением опустившуюся на захрустевшее подо мной, колючее ложе. По примеру Гвардии, таскавшей за собой внушительное количество скарба, мои подчиненные долго и скучно уговаривали меня занять лучшие комнаты крепости, сохранившиеся в донжоне, и использовавшиеся командующим грифоньей вольницей под собственные апартаменты, если уж я решила не создавать для себя отдельный обоз, и только сердито огрызались, когда я выставила их вон, потребовав заняться размещением в первую очередь раненных, легионеров и пленников, а не благоустройством отдельно взятой кобылы, наличие или отсутствие которой в войске не имело, по большому счету, никакого значения. Вот уже два дня я металась по окружающим лесам, с помощью моих северян организуя систему дозоров в лесах, и пегасьи патрули в небе, осматривая раненных и хороня погибших. Последних, хвала богиням, было немного – получив ранение, пегасы слабели и начинали планировать в сторону наших позиций, успевая выйти из боя, поэтому наши потери ограничились всего десятком разбившихся и умершим от ран. Однако тем же приемом пользовались и грифоны, но этим повезло гораздо меньше, и после стального ливня, обрушившегося на внутренний крепостной двор, количество убитых превысило едва ли не треть от всего гарнизона. Раненных было больше – среди пернатых не осталось, наверное, ни одного, кто не носил бы на себе отметин от наших тесаков, копий и самострелов, так что помощь пришлось оказывать и им. Как обычно, единороги сбивались с ног, литрами поглощая сладкое варево из меда и кукурузной муки, таким образом восстанавливая свои силы, и вновь принимались звенеть своей магией, исцеляя мелкие и не слишком тяжелые раны. Тяжелораненных, коих набралось под две сотни, мы уже сутки назад отослали обратно в Новерию, где ими должны были заняться опытные врачи из числа тех, что не имея военной подготовки, все же решили откликнуться на зов командующего Шилда, и вот теперь я буквально изводила себя и окружающих, ожидая прибытия воздушного обоза и патруля, высланного им навстречу.

Дождаться не удалось. Несмотря на загруженность работой, которую я не пожелала скинуть на плечи и спины помощников и подчиненных, несмотря на все беспокойство, я не смогла оставаться на ногах, и к исходу третьих суток, прошедших после захвата крепости, уснула. Несмотря на всю усталость, мой сон ничем не напоминал ту темную яму без сновидений, в которую каждый раз проваливался Дух, возвращаясь после бессонных дежурств – вместо отдыха я окунулась в мир бешеных схваток, полетов над лесом и скоротечной резни в облаках. Мертвые стояли стеной вдоль границы леса, жуткими взглядами следя за горными вершинами, среди которых лежала моя цель – именно к ней мы неслись, обгоняя друг друга. Именно к ней нас тянуло, словно магнитом.

И именно там кого-то из нас ждала неминуемая гибель.

Всхрапнув, я вскочила на постели, бессмысленно глядя перед собой. Моя нога уже шарила по коврику возле лежанки, вместо Когтей, каждый раз натыкаясь на какую-то чашку с холодным варевом, липкими пятнами покрывавшим изголовье постели. Снежинка упала мне на нос, заставив громко, с подвыванием, чихнуть, отчего голоса за матерчатой стенкой, вот уже какое-то время гудевшие на фоне суеты, поднявшейся в нашем временном лагере, притихли. Отброшенная обратно на захрустевшие еловые лапы, я притаилась, разглядывая двигавшиеся по материи тени, отбрасываемые входившими и выходившими в палатку пони, пока не заметила чей-то желтый глаз, внимательно разглядывавший меня через щелочку в импровизированных занавесях.

— «Она проснулась!» — прошипел голос Минти, и вскоре, я была вынуждена натянуть одеяло до самого носа, спасаясь от нескромных взглядов подчиненных, распахнувших полог моего закутка. Вся эта сцена настолько напомнила мне пробуждение в посольстве на окраине Надиры, что я невольно скосила глаза, припоминая, где тут мог бы находиться запасной выход.

— «Попробуете надругаться – выброшусь из окна!».

— «Наверное, это какой-то побочный эффект» — пробормотал Хай, появляясь из-за занавеси, и внимательно оглядывая мою скукожившуюся на кровати фигурку – «Эта фраза после Камелу мне сниться будет. Раг, ты в порядке?».

— «А я что, выгляжу так, словно я не в порядке?» — с постепенно усиливающимся подозрением осведомилась я, наливаясь какой-то нехорошей злобой и крайне неприятным предчувствием – «И что, меня разжаловали из Легатов? Вот и чудненько! Теперь хоть отосплюсь как следует! Но перед этим…».

— «Эй-эй-эй! Не так быстро, хорошо?» — выставил вперед копыто Хай, видя, как я выбираюсь из койки – «Нам и вправду интересно, как ты себя чувствуешь. Все в порядке… Правда?».

— «Ты так считаешь?» — оказавшись рядом с ним, я очень нежно положила копыто ему на шею, отчего жеребец дернулся, и постарался отстраниться – но увы ему, держала я крепко, более-менее представляя себе, где нужно нажать, чтобы твой «заклятый друг» преисполнился неподдельного внимания к твоим словам – «Проснуться от того, что на тебя смотрят как на порно-диву твои бывшие соратники, не кажется мне таким уж нормальным! А ты вот как считаешь?».

— «Эй… Мы беспокоились о тебе!».

— «Спасибо. А зачем?» — поинтересовалась я у все больше и больше кривившегося примипила – «Точнее, «почему», но более правильным было бы использование другого слова. Что вдруг случилось? Поверь, я больше не собираюсь просыпаться связанной по крыльям и ногам, так что веревочки эти вы притащили очень даже зря».

— «Это не для тебя. Это для дела!».

— «Для какого же?» — поинтересовалась я, поворачиваясь к стоявшим у входа кентурионам, за спинами которых я заприметила пару северян и какую-то новую, незнакомую мне пони. Укрытая чем-то, издалека напоминающим шкуры, она настороженно косилась на меня из-за бронированных спин, периодически встряхивая каким-то амулетом – «Эй! А ну-ка, брось эту гадость! Быстро!».

Трясунья тотчас же испарилась.

— «Слушай, Легат, заканчивай уже!» — наконец, рассердившись, захрипел Винд, резким ударом копыта сбрасывая со своей шеи мою ногу – «Достаточно уже нас пугать своими похождениями, ладно? Я ведь не просто так спросил тебя, в порядке ли ты, и хорошо ли себя чувствуешь, верно? Или я тут частенько воздух понапрасну сотрясаю?».

— «Да нет, в общем…» — отступила я, мысленно признав его правоту – «Слушай, примипил, извини. Точнее, прости меня, Хай. Я и вправду не хотела... Просто проснулась с дурным настроением».

— «Все, мы со всем разобрались. У Легата было дурное настроение, ясно?» — убедившись, что командиры Легиона не собираются устраивать мордобой, офицеры потянулись из палатки, косясь и переговариваясь на ходу – «Мы не просто так к тебе вломились. В конце концов, кто знает, что это была за дрянь, которой они тебя напоили…».

— «Кто, прости, меня напоил?».

— «Видящая. Я не знаю, где они ее откопали, но после того, как тебя вывели из подвала, эта твоя десятница что-то долго им втолковывала, после чего уже через полдня они притащили на носилках эту самую «видящую», которая и принялась варить тебе какую-то гадость».

— «Так, погоди» — отстранившись от напрягшегося Винда, вновь ощутившего на загривке мою ногу, я непонимающе обвела глазами палатку. Пони ушли, однако что-то в окружающем меня пространстве изменилось, что-то помимо жаровни, которой, как я точно помнила, еще вчера тут явно не было. Я распорядилась отдать их все для обогрева помещений, где находились наши раненные бойцы – «Ты не мог бы рассказать мне все по порядку? Что за подвал, и зачем я вообще туда полезла? Мы вроде бы туда всех пленников согнали?».

— «Именно. Хотя перед этим, давай-ка я свистну, чтобы нам принесли чего-нибудь пожевать. На голодный желудок такое рассказывать вредно».

«Да уж» — думала я, слушая рассказ примипила — «Это еще хорошо, что меня прям там не скрутили. Надо же было до такого додуматься! Однако север действует на меня каким-то очень странным образом».

По словам Хая выходило, что грохнувшись спать, я так и не смогла уснуть – впрочем, как и в предыдущие дни и ночи – отправившись шататься по лагерю. Судя по докладам, я вела себя как обычно – хвалила и отчитывала, выслушивала рапорты и просьбы, нашла у кого-то тщательно припрятанный сидр и тут же его вылакала. В общем, вела себя как Легат. Встретила вернувшийся патруль, доложивший, что не нашли и следов обоза с раненными… После этого показания свидетелей разняться, но все сходятся в одном – выслушав их, я поперлась в свою палатку, откуда вскоре вышла с грифоньим мечом, и направилась прямиком в подвал. Зачем – неизвестно, но судя по крикам стражи и воплям грифонов, явно не для обсуждения условий капитуляции или разговоров о погоде. После чего меня скрутили и вытащили наружу, а уже к обеду следующего дня эти мохноногие притащили в лагерь свою Видящую».

— «Погоди-ка! Что значит «к обеду следующего дня»? Сейчас только утро!».

— «Ты спала три дня кряду».

— «Ой-йо…» — прошептала я, хватаясь копытами за голову. Новости, рассказанные мне примипилом обрушились на нее не хуже приличного мешка с мокрым песком – «Слушай, это что же, я опять…».

— «Да, похоже на то» — согласился Хай, усмехаясь чему-то в наметившуюся щеточку усов – «После разговора с тобой эта Видящая несколько раз порывалась сбежать, пока Грейп Рэйн ее не пристыдила, и принялась варить свой отвар. Не знаю, правда, зачем было кидать туда трупы умерших зверушек, но ты была явно не против».

— «Да что б нажористее вышло!» — внутренне содрогнувшись, рявкнула я – «И что, она сильно ее пристыдила?».

— «Да нет. Ей было трудно уговаривать ее, удерживая тебя тремя копытами из четырех» — сдерживая нервный смех, признался соломенношкурый пегас. Увидев мой дергающийся глаз, он постарался как можно незаметнее отодвинуть от меня подальше столовые приборы и даже посуду – «В общем, ей пришлось на тебя сесть, поскольку больше желающих держать тебя не нашлось. А те, что нашлись, к тому времени были уже в лазарете».

— «О богини! Что еще я наделала?» — уронив голову на стол, проскулила я. Теперь идея выйти из палатки с инспекцией уже не казалась мне такой уж привлекательной. Пожалуй, стоило забиться в самый дальний уголок и подождать, когда забудутся эти мои похождения лунатика, о которых я, между прочим, не имела ни малейшего понятия!

— «Вроде бы больше ничего…».

— «Хай, я приказываю!».

— «Знаешь, мне кажется, что тебе стоит прогуляться перед тем, как заниматься делами. Например, полюбоваться на дикие облака, за которыми никто не следит. Еще несколько дней назад светило яркое солнце, а теперь валит снег – при том, что мы их не трогали и даже не пригоняли из других районов!».

— «Примипил Винд! Докладывайте по форме!».

— «Ну… Ты написала письмо».

— «И все? Просто письмо?».

— «Ага. Принцессам» — упавшим голосом сообщил мне Хай, ковыряя вилкой прилипшую к столу травинку – «После того как переговорила с патрулем, и перед тем, как вышла из палатки. Мой бенефикарий сказала, что она расслышала как ты что-то бубнила себе под нос в процессе письма, но расслышала только несколько слов… Да и те неразборчиво».

— «Да что ты говоришь?» — прошипела я, уткнувшись носом в стол – «Неразборчиво, значит? МИИИНТИИИИИ!».

— «Эй-эй-эй! Ладно, она услышала пару слов. Хорошо, несколько слов. Но повторять я их не стану – «геноцид», «всех на мясо» и «вырву потроха» были самыми безобидными из них, понятно?».

— «Все равно я заставлю ее пересказать мне то, что я там успела нацарапать» — упрямо пробубнила я. Вокруг палатки нарастал дневной шум, щедро сдобренный визгом пил и грохотом молотков – «Надеюсь, отправить вы его не успели?».

— «О нет, еще как успели!» — пытаясь изобразить сочувственную мину, развел копытами Хай – «Ты лично проследила, чтобы гонец вылетел как можно быстрее. Но знаешь, мне кажется, сейчас для тебя это не самая большая проблема…».

— «Правда?» — вздернув себя на ноги, я свирепо уставилась на сидевшего напротив примипила. Не увидев ничего для себя интересного, я лишь фыркнула в ответ на его гримасы, и потопала в сторону входа, твердо намереваясь утопить нарастающее беспокойство в ворохе проблем, неизбежно накопившихся за все время моего отсутствия – «Тогда я пойду и найду себе проблему покруче! Вот и посмотрим, кто кого!».

— «Круче чем посланный по твою душу ликтор Ночной Стражи?» — обернувшись, я вытаращилась на соломенношкурого пегаса, вновь скорбно закивавшего головой. Мне почудилась, или в глазах своего старого товарища я разглядела злорадные огоньки? – «Увы, Скраппи, похоже, твое письмо дошло по назначению».

Не выдержав, я вывалилась из палатки, и застонав, грохнулась в самый большой и толстый сугроб, наметенный у входа за все дни моей недобровольной отлучки.

* * *

Чем обычно занят кот, когда ему нечего делать? Думаю, говорить о прописных истинах не стоит. А что делает начальник или командир, когда его голова не занята ворохом сиюминутных проблем? Правильно – начинает войну, учения или внеплановую проверку с последующей реорганизацией подчиненных ему войск, что зачастую страшнее самой войны. И именно этим путем пошла и я.

После взятия крепости и последовавшей за ней недели откровенного бардака, в котором я приняла самое деятельное участие, все понемногу устаканилось. Заморозки еще не успели проникнуть в глубину леса, и вскоре, на склонах холма развернулось строительство и обустройство лагеря, в котором нам предстояло провести все то время, пока сменяющие друг друга кентурии не закончат обустройство крепости, увы, все же не способной вместить в себя все три с лишним тысячи пони Легиона. Устраивать из укрепленного пункта ночлежку я тоже не собиралась, и на большом совете, развернутом спустя несколько дней после захвата Кладбища Забытого, вопрос обустройства лагеря встал для нас в полный рост.

— «Нужно обустроить тут зимний лагерь, а в идеале – и форт!» — горячился обычно сумрачный Стоун – «Как исполняющий в нашей банде обязанности врача, я вам точно говорю, что без надежной базы с зимними квартирами мы будем нести неоправданные потери от болезней и ран, и если в нормальных условиях мы могли бы помочь раненным или заболевшим, то в походе это, увы, невозможно! Иначе я реквизирую половину пегасов только под обоз с раненными!».

— «Эй! А почему это пегасов?!» — возмутился присутствующий на совете как заместитель своего брата Биг Шот. Кофейного цвета пегас с самого начала нашего совещания старался выглядеть опытным стратегом и замечательным тактиком, и тщательно следя за собственным реноме, существующим, правда, лишь в его воображении, постоянно вступался за несправедливо, по его собственному мнению, нагружаемых чужими проблемами пегасов – «У нас еще и земнопони есть! На них даже больше нагрузить можно! Мы – не рабочие…».

— «Заткнись, Шот» — рассердившись, я стукнула копытом по низкому столу, на котором лежали карты, прижатые по углам разложенными офицерскими шлемами – «Мне насрать, почему там Буши не смог прийти, и что за неотложные дела задержали его в патруле, но так ему и передай – я не намерена выслушивать вместо его предложений писк его зама, появившегося в Легионе без году неделя! Что за хрень вообще я слышу весь этот день?! Пегасы не то, пегасы не это… Если мы решим, так и нужники драить будете, в порядке общей очереди!».

— «У нас еще нет нужников…» — смутившись, буркнул притихший жеребец, быстро попытавшийся стать как можно более незаметным под пристальным взглядом примипила.

— «Организуем» — спокойно и ласково пообещал ему Хай, делая пометку в своем блокноте. Толстый, обшитый материей, он был снабжен универсальным карандашиком для зубного и копытного хвата, и на мой взгляд, был просто замечательным, уже несколько дней служа предметом моего вожделения. Хитрый пегас хранил его при себе, и мне никак не удавалось выкроить время, чтобы стянуть эту крайне привлекательную вещицу – «Вот лично тебе я это и поручу. Все понятно?».

— «Но…».

— «Хочешь что-то возразить, гастат?».

— «Нееееет…» — сдулся тот, глядя куда-то в сторону – «Как прикажешь, примипил».

— «Приказываю» — холодно кивнул мой друг. Да, заматерел Хай, и это становилось видно невооруженным глазом. Для этого уже не нужно было знать его много лет, чтобы понять, что он становился настоящим боевым офицером высшего звена – опытным, много повидавшим и не боящимся ответственности хоть за роту, хоть за батальон или полк. Он становился, если еще не стал, гораздо лучшим командиром, нежели я, и вместо деградации, явно сквозившей во всех моих последних приключениях, он только матерел и набирался полезного опыта, по сути, командуя Легионом все эти дни. Мысль эта неприятно кольнула меня, словно впившаяся в круп заноза, и была чертовски обидной, хотя и полностью справедливой. Да, что-то было не так в этом аморфном образовании, которое я рассчитала на тысячу с лишним земнопони и пегасов, что-то шло явно не так. Один за другим, кентурионы докладывали о состоянии дел в подчиненных им кентуриях, в то время как я продолжала обкатывать в голове пришедшую в нее мысль – не частое явление, тут я могла бы согласиться, но от этого не менее ценное. Говорившие уходили и заходили, сменяя друг друга, пока я спокойно, и даже апатично размышляла над новым открытием, отчего-то, пока не приведшим меня в ужас, как это было бы год или полгода назад. Да, что-то явно было не так в нашем отряде, из полусотни пони разросшимся до трех с лишним тысяч голов. Что-то шло явно не так…

«А ведь Тэйл был приставлен командовать пехотной кентурией» — начавшаяся оформляться мысль вильнула хвостом, словно рыбка, и вновь попыталась скрыться в глубине сиюминутных проблем. Продолживший развивать тему лагеря Стоун принялся долго и занудно перечислять неприятности, которые непременно должны были обрушиться на нашу голову без хорошо укрепленного места, где мы могли бы обеспечить его пациентам покой и уют. Хай с видом глубочайшего внимания кивал, внимая кентуриону, но судя по отложенному в сторону карандашу, откровенно скучал – «Но своим заместителем сделал брата, который командует почти полутысячей Мейнхеттенских новичков… Брррр, что за ересь! Ну и как тут нормально командовать? Нет, этот вопрос нужно решать, да побыстрее. Но без лагеря, на марше, в зимнем лесу, сделать это будет невозможно – скорее, я просто развалю даже ту кособокую систему, которая у нас есть сейчас. И которая годится разве что для сотни-другой, а не для целого полка. Все-таки мировоззрение и воспитание накладывали свой отпечаток, и пусть я лишилась той части личности, что была когда-то «настоящей» Скраппи Раг, по слухам, бывшей еще той мразью и ссукой, заместив ее душой моего старого друга, но именно его воспоминания и послужили причиной того, что этот отряд я формировала основываясь на принципах современного Древнему мира. Это там парашютно-десантный полк имел свою танковую роту, разведку, зенитно-ракетную батарею и даже гаубичный артдивизион, в то время как в этом новом мире, придушенное на корню, военное дело еще не дошло до таких изысков, и очень редко пегасы и земнопони сводились в одно подразделение.

Не говоря уже о единорогах».

— «А я говорю, что у нас слишком мало сил для того, чтобы совершать какие-либо походы!» — а вот и Тэйл явился. Забросил своих мохноногих подруг, вьющих из него веревки? Но нет, судя по грязи, которой он был покрыт с ног до живота, его кентурия и впрямь вернулась из разведки – «Дождемся приказов командования, и уж тогда начнем дергаться! У нас же еще даже лагеря нет, а приказ гласил коротко и ясно – захватить и закрепиться! На чем это мы тут закрепимся? На голых камнях?».

«Быть может, все дело в связи?» — мысль вновь вильнула в сторону, уходя из осторожно пододвигавшихся к ней копыт, пока мои глаза скользили по кентуриону. Раздался Буш, раздался. Отрастил длинные щетки волос на ногах, гриву начал заплетать по-северному, в короткую косичку, свешивавшуюся на левый висок… И кажется, перестал мыться? Ндаааа… А гриву ему явно заплетает кто-то из подчиненных подруг – вон какой запах стоит, когда двигает крыльями – «Если в двадцатом веке радиосвязь не представляла из себя чего-то сверхординарного, то тут… Быть может, попробовать сделать с этим что-то? Какой-нибудь искровой передатчик изобрести, стать местным Поповым…[12] Ха-ха. Тебе смешно, дружище? Мне тоже. Ну откуда мне знать, как выглядит или как действует такой радиопередатчик? Мы ж с тобой не технари, и наше образование начинается и заканчивается лишь на эксплуатации подобных приборов, и не включает в себя создание таких вот вещиц на коленке! Вот пенициллин вырастить из хлебной плесени – это пожалуйста, это мы обеими копытами за! Но вот беда, это уже кто-то сделал, наверное, до нас, а если и не сделал, то один единорог этого мира вполне заменит собой любой магнитно-резонансный томограф стоимостью в несколько миллионов убитых енотов[13], не говоря уже о такой вот ерунде. Тем более, вспомни алхимиков… Эх, ладно, опять не о том думаем. А эти уже ссорятся, будто делать им больше нечего».

— «Приказ был дан четкий, и недвусмысленный, поэтому мы должны сделать все, чтобы к приходу гвардейских частей тут был настоящий плацдарм!» — холодно чеканил Хай, постукивая своим карандашом по краю стола. Хоть бы он упал, и закатился куда-нибудь в складку матерчатого пола! А уж я бы его там нашла… — «А создание плацдарма включает в себя разведку и пацификацию[14] местности, вместе с проживающим на ней населением! Сидя же в крепости, словно осажденные, мы не выполним ни одного из этих условий! Поэтому я считаю…».

«Значит, связь. Наш особист-фрументарий говорил что-то про заклинания, способные передавать содержание прочитанного единорогом письма. Быть может, на это сделать ставку? Хотя эта магия тоже имеет ограничения и по дальности, и по размеру сообщения. И все это привязано к опыту самого единорога. Забавно, а они тоже, как дракон, будут письмо доставать изо рта, после могучей отрыжки? Да уж, не самая легка работа тогда будет у связных. Кстати, Фрут тоже не пришел – передал, что опоздает. Интересно, это просто занятость, или тоже не хочет встречаться с кем-либо из присутствующих? Плохой признак, очень плохой…».

— «Значит, нужно сосредоточиться на лагере, и уж тогда можете делать все, что вам заблагорассудится!».

— «Ты ставишь под сомнение приказ командора Гвардии? Предлагаешь не подчиниться приказу?».

«Значит, связь остается пегасьей. Быстрее, надежнее, и не придется ломать голову, объясняя местным основы физики, которые я и сама, признаемся честно, не знаю. Да, вот не знаю, и все. Забыла все то, чему меня… нас… учили еще в школе. И да, кстати – тут же нет электричества! Так что, и его изобретать?! Ну уж нет! Пусть все остается как есть. Мне нравится этот мир таким – с неспешно развивающейся наукой, пусть даже и с большим перекосом в сторону магии, с поездами и дирижаблями, с лесами и полями, где еще не ступала нога первопроходца, с его огромным небом, открытым для всех. Принести сюда зенитки, прожекторы и радиолокацию? Ну уж нет! Уж лучше я сама реорганизую Легион, чтобы он подходил объективной реальности, нежели выращивать на теле этого мира некое новообразование, вполне способное переродиться в злокачественную опухоль, пытающуюся опутать своими щупальцами-метастазами весь мир! Пусть будут пегасы-посыльные; пусть будут ординарцы, пехотинцы и летуны. Пусть будет…».

«ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО».

— «Все будет хорошо!» — подняв голову, высказалась я. Спорщики, уже давно вскочившие на ноги и упершиеся передними копытами в стол, орущие друг на друга, не сразу услышали мой задумчивый голос. Что ж, пришлось достать линейку, торчащую из папки примипила, и громко постучать ей по исцарапанной поверхности стола. Признаться, получилось внушительно, и голосившие господа офицеры мгновенно заткнулись, прижав уши к голове при первых же звуках моего недовольства, напоминающих выстрелы из мелкокалиберной винтовки.

Хотя откуда им это было бы знать.

— «Все будет хорошо» — повторила я, жестом призывая всех опуститься на свои места, и послушать своего командира. Буш решил было заартачиться, но получив линейкой по морде, быстро заткнулся, и подавившись готовой вырваться фразой, смирно присел, сложив беспокойные крылья. Я обвела глазами своих разноцветных подчиненных, часть из которых уже стала мне настоящими друзьями, и глядела на них, пока не добилась, чтобы каждый опустил глаза на стол, столкнувшись с моим холодным, «легатским» взглядом – «Я услышала много нового и интересного. Что ж, теперь я могу сказать, что поняла, в чем наша проблема. И да, ты прав, примипил – приказы мы должны выполнять. Пока для нас нет места в эквестрийских планах на окружающие страну территории и границы, поэтому действовать мы будем как отдельная часть, но в составе Гвардии Эквестрии. Это понятно?».

— «Предельно!» — сквозь зубы зашипел Стоун – «Но позволю себе напомнить, Легат…».

— «И ты тоже прав, Грим» — я оставила без внимание его издевательский тон, с которым единорог упомянул мое звание. Или, скорее, даже должность, ведь официально мне так и не присвоили патент офицера – «Нам нужна база. Лагерь. Крепость. Называйте это место как хотите, но тут я не могу не согласиться с нашим лекарем – без укрепленного района, который станет центром наших операций в этом регионе, действовать тут эффективно, а тем более зимой, просто невозможно. Кто-то с этим не согласен?».

Несогласных не нашлось.

— «Тогда я оглашу приказ, который мне передали с… другим одним письмом – «Я позволила себе небольшую заминку в голосе, услышав которую, Хай тотчас же сделал вид, что он вообще не при чем, и только что сюда зашел – «Действительно, командор Гвардии Эквестрии хочет от нас ни много ни мало, а удержать практически весь Север силами одного только Легиона. Если вы посмотрите на карту, по которой только что топтались своими немытыми ногами, то заметите, что территория эта не слишком большая, но и не слишком маленькая, и удержаться на ней с помощью одних лишь патрулей будет нельзя».

— «Значит, придется все же рассылать патрули, чтобы охватить все это место» — недовольно проворчал Хай, глядя на испачканную карту – «И в основном, пегасов».

— «А почему не земнопони?» — вскинув брови домиком, я поглядела на недовольно сопевшего примипила – «Ах да, сложности с взаимодействием. Одни идут, другие летят… Решаемо. И я уже знаю, как именно».

— «Так значит, лагерь все-таки будет?» — уже спокойнее осведомился Грим Стоун. Судя по тому, с какой вольностью он позволял себе при всех критиковать мои решения, чрезмерно частая беготня к раненным плохо сказалась на имидже Легата Легиона, о котором я все время забывала, как забывала и о том, что после меня эта должность перейдет к кому-то другому – «И нам не придется терять пони лишь из-за того, что кому-то лень оторвать от земли свой круп, и посмотреть на ситуацию в перспективе?».

— «Нет, не придется» — дернув ухом, откликнулась я, из-под нахмуренных бровей обозрев серого единорога – «А так же не придется любоваться загорающими на солнце крупами в то время, как остальные вкалывают до седьмого пота. Причем чьими-то рогатыми крупами. Ясно?».

— «Ясно. Понятно» — стушевавшись, сдулся бывший тубицен. Да, это была пощечина, удар под дых, но я не собиралась жалеть зарвавшегося подчиненного, решившего смотреть на всех свысока, как на неминуемых пациентов. И без малейшего сожаления напомнила ему о случившемся в Камелу, заставив вспомнить, как обосралась единорожья часть в тот момент, когда мы нуждались в ней больше всего – «Значит, раненных оставим здесь?».

— «Даже больше. Мы организуем в этом месте настоящий римский лагерь!» — поднявшись, я нависла над картой, внимательно оглядев сидевших вокруг меня пони – «Это был наш первый бой после долгого перерыва. Мы все сделали положенное количество ошибок, и я прекрасно понимаю, что на моей совести лежит большая их часть. Однако, это обнажило перед нами проблемы организации нашего Легиона, и думаю, мне удалось их разглядеть, пока вы сотрясали воздух в этой палатке. Кстати, могли бы и погорячее воздух надышать!».

Вокруг раздались неуверенные смешки.

— «Господа. Друзья. Нам поставлена задача – создать плацдарм, и его удержать. Я не сомневаюсь, что грифоны очень быстро сообразят, что лишились такой отличной стратегической точки, и попытаются ее вернуть. Поглядите – мы находимся практически на одном расстоянии как от Грифуса, так и от Новерии. Мы почти соприкасаемся с захваченными грифонами территориями, и именно мы должны стать тем клинком, что вонзится им в брюхо! Именно эту роль отводит нам командование – по словам командора, кое-кого там, в горах, столь быстрое начало войны застало врасплох, как и нас, поэтому их неизвестный полководец, скрывающийся под доспехами и псевдонимом, вынужден импровизировать. Занятый Асгардом и Иглгардом, он начал наступление с севера, через Грифус, прямиком на Кантерлот».

— «Кантерлот в опасности?!» — эта новость проняла всех, кроме Хая, уже знавшего содержание письма – «Тогда почему мы тут, а не там, у столицы?!».

— «Потому что мы нужнее тут» — буркнула я, похлопыванием крыльев успокаивая взбудораженных офицеров. Присев на свои места, пони продолжили тихо переговариваться, с тревогой и недоумением глядя на карту. Полог палатки распахнулся, и в образовавшуюся щель протиснулся Фрут Желли, незаметно для окружающих опустившись в дальнем уголке – «Командор считает, что это лишь видимость. Фальшивка. Отвлекающий маневр. И что главные силы он обрушит на нас. Хотя это все ерунда».

— «Почему же?» — скептично хмыкнул Хай, вновь доставая свой замечательный карандаш. Я поняла, какое задание дам своему флегматичному фрументарию для проверки сил его подчиненных. Думаю, проникнуть в палатку примипила будет не сложнее, чем вынюхивать крамолу в наших рядах – «Очень даже логично. Отвлекающий удар в направлении Кантерлота, после чего подошедшие к Грифусу силы обрушиваются сюда, на Кладбище Забытого. Вот, сами поглядите!».

— «В целом, очень похоже» — сгрудившись над картой, мы рассматривали схематичное изображение гор, рек и лесов – «Они ведь уже воевали на этом направлении. А еще – разнюхивали все через свою Научную Коллегию в Троттингеме. Нам нужно укрепляться, командир!».

— «Угу. Разнюхивали» — согласилась я, потирая ногу, по которой получила карандашом, пытаясь незаметно свистнуть его у Хая – «И да, они тут уже воевали. И получили по зубам».

— «Значит, они хотят взять реванш!».

— «Вы забываете об одном…» — гнусно ухмыльнулась я, изо всех сил семафоря глазами Фруту, переводя взгляд с него на зажатый в зубах примипила карандаш. Единорог сделал вид, что не заметил моей пантомимы, и продолжал преданно пялиться на меня, словно новичок на плацу – «О Сталлионграде. Сможет ли потянуть Грифус, проигравший полтора года назад один конфликт, очередную войну, причем на два фронта сразу? Не думаю. И если в прошлый раз Сталлионград хранил дружелюбный грифонам нейтралитет, то со сменой лидера он повернулся в сторону Эквестрии, пускай и негласно, и злить сейчас восточных земнопони Грифусу совершенно невыгодно. Я бы даже сказала, смертельно опасно. Вот, полюбуйтесь – за горами Новерии, в неизведанных и неосвоенных землях, лежит единственный форпост пони – Хуфсвелл, основанный пятьдесят лет назад совместной экспедицией двух крупнейших городов Эквестрии. И судя по словам моего источника в комиссариате, Грифус уже полвека усиленно делает вид, что этого города просто не существует, и лишь потому, что Сталлионград недвусмысленно дал понять, что считает его своим передовым постом в диких пустошах. Боюсь, они уже давно точили клюв на Эквестрию, и для этого им нужно создать все условия для того, чтобы на этот раз у них ничего не сорвалось».

— «То есть, они не будут нападать на нас? Отлично!» — обрадовался чему-то Тэйл, с глупым и лихим видом оглядываясь по сторонам – «Слава богиням! А я уж решил что все, каюк нам! Три тысячи против всего Грифуса и их полководца…».

— «Отчего же? Нападут, конечно» — хмыкнула я, разрушая иллюзии своего товарища – «Отчего бы не напасть? Только сделают они это так, чтобы Гвардия оттянула как можно больше войск на защиту столицы и северных земель, в то время как они ударят по самому слабому, и уже откровенно страдающему сепаратизмом месту в нашей стране – по Мейнхеттену».

Морды присутствующих в палатке пони вытянулись.

— «По Мейнхеттену?».

— «Конечно. В принципе, так же считает и командор, хотя он уверен, что грифоны, как полоумные, бросятся штурмовать крепость Фрогги Пасс, стоящую на единственно удобном перевале через Дракенриджские горы, через который и можно перетащить большое войско – хоть по воздуху, хоть по тропам – и оттуда уже ударят по Кантерлоту. Но я уверена, они займут Мейнхеттен. Хотя кому интересно мнение тупой кобылы…».

— «Легат, ты не тупая. Ты просто… Ну, это сложно осознать вот так вот, сразу» — примиряющим тоном произнес Хай, по-новому глядя на карту – «А поверить в это еще труднее. Но в городе находится сильный гарнизон, а перекинуть к нему войска тоже не проблема благодаря новой железнодорожной ветке. Почему ты считаешь, что они сунутся туда?».

— «Потому что!» — непонятно почему, обиделась я – «И вообще, «Ой, всё!», ясно? В общем, ударят сильно, но не сейчас. Чуть позже, когда внесут коррективы в свои планы, найдут добровольцев или просто охочих до драки, но и не позднее, чем через месяц. Чтобы мы как следует укрепили это место, ведь сейчас от его потери Вайт Шилду не горячо и не холодно, а вот когда он уверится, что у него есть тут плацдарм для нападения на Грифус, да пришлет побольше войск… Вот тогда они и ударят – ассиметрично! – по Мейнхеттену, заперев нас между двух гор, и раздробив армию аж на три части. Но это все ерунда, поэтому вы можете меня не слушать, и вообще… Так что начинайте работать над укреплением лагеря, ясно? Буш, на твоих северянах все дозоры. Пусть начертят карту, или помогут нашим пегасам ее изобразить. Обойдут все поселения – вместе с ребятами Желли. Я хочу знать кто и чем тут дышит. Остальные – займитесь строительством. В этом нам опять же помогут «аборигены» из Шестой Отдельной – уверена, что те, кто живет в этих лесах в одних лишь землянках, без водопровода и центрального отопления, уж точно знают, как это сделать остальным. А я…».

— «А ты?» — приподнявшись, пегасы и земнопони замерли, совершенно обоснованно ожидая от меня какой-нибудь пакости – «А чем займешься ты, Легат?».

— «Узнаете!» — гордо задрав нос, ответила я, совершенно не собираясь озвучивать свою идею, во избежание паники и бунта – «Еще вопросы?».

— «Всего один» — поколебавшись, поднялся Буш – «Скажи, а что такое «Римский», и с чем его едят?».

* * *

«Нет, все-таки пробить это через общий совет будет сложно» — отложив карандаш, я задумалась, глядя на покрытую инеем стену палатки. Предназначенная якобы для любого сезона, на поверку, она оказалась абсолютно непригодной для зимы, и вот уже полдня я заливисто чихала, проснувшись поутру с заиндевевшим носом и смерзшимися ресницами. Ситуацию спас ароматный лабат – напиток, состоящий из смеси хвои и трав, сваренных в муке, молоке и меде, притащенный мне шнырявшей по лагерю Минти, и ближе к полудню я уже чувствовала себя гораздо лучше, правда, не забывая периодически оглашать штабную палатку своим звонким чихом, сбивавшим снежок с раздувавшихся палаточных стен. Входили и уходили кентурионы, заглядывали деканы – неотложных дел в лагере скопилось столько, что проведя на ногах весь предыдущий день, я решила засесть тут, посреди крепостного двора, превратившегося в настоящий палаточный городок – по крайней мере, теперь подчиненные знали, где можно было меня найти, не оббегая дважды или трижды всю крепость в поисках непоседливого пятнистого командира. Большую часть этих проблем можно было бы возложить на десятников и сотников, но почему-то каждый пытался убедиться у вышестоящего начальства в правильности полученных им приказов, и почему-то – именно у меня.

— «Слушай, декан! Где твои ребята будут эти землянки строить? Вот и думай, как сделать так, чтобы им было удобнее притащенные вами бревна обтесывать и использовать в строительстве, ясно? Не пойму, nahera ты мне своими деканскими обязанностями голову забиваешь?!».

— «Кентурион Барк занят, и я подумал…».

— «Ты лучше думай, как лучше сделать то, что тебе поручено! Вам в этих гребаных землянках жить, поэтому делаете все для себя! И со всякой ерундой к своему кентуриону бегай, понял?».

«Да, будет сложно, но я и не собиралась разводить тут демократию» — приставучий декан убрался, но я еще долго глядела ему вслед, решив сделать пометку в склерозничке, чтобы на следующем совете не забыть упомянуть этот вопрос. Похоже, в нашем разросшемся коллективе все стремительнее назревала реакция неконтролируемого брожения, в котором пони забывали даже про основные положения устава, прямо и четко запрещавшего выход на командующего в обход своих непосредственных командиров. Все решения и действия должны были продвигаться по цепочке, из которых и состояла неразрывная Цепь Командования, без которой любое мало-мальски крупное объединение превращалось в обычную толпу. Недостатки придуманной нами системы всплывали целыми косяками, и к этому дню, у меня накопилась довольно приличных размеров стопка с листами, содержащими пополняемый список из неотложных дел.

Конечно, никто не говорил, что все будет просто.

Безусловно, я бы не отказалась пройтись торжественным маршем по северным лесам, трубя и барабаня, как на параде. Можно было бы даже написать подходящий по случаю гимн. Однако реальность требовала к себе более внимательного отношения, и постепенно усиливающийся кавардак в созданном нами отряде служил последним сигналом, последним предупреждением перед тем, как разразится буря.

«С другой стороны, можно оставить все как есть» — устав отвечать на дурацкие вопросы, я решила пройтись по крепости, лично проверив положение дел, и в случае необходимости, прописать кому-нибудь живительных звиздюлей – «Но это означает, что сделав свое дело, Легион прекратит свое существование. Быть может, даже после этого конфликта. Ну, или во время него, когда налетевшие грифоны сметут нас с лица земли, а подмога немного запоздает, или в силу каких-либо обстоятельств, не придет вообще. Может такое быть? О, еще как может! Будто я не знаю про такие шутки политиков, как «Выбор более перспективного направления», или «прогрессивное решение, объективно соответствующее текущему моменту». Как интересно…».

— «Эй, Майт!» — остановившись на стене, я с удивлением обозрела открывшееся мне зрелище. Местность, раньше представлявшая из себя протянувшуюся на расстояние в двести ярдов росчищь, украшенную многочисленными остатками пней, теперь была густо заставлена многочисленными белыми палатками, между которых сновали сбросившие броню легионеры. Оплывшие рвы, в одном из которых когда-то просидела весь бой одна неудачливая кентурия, были заложены бревнами, поверх которых, с энтузиазмом, искупавшим явное отсутствие опыта и сноровки, возводились простые хибары. Визг пил и стук молотков, из крепости казавшийся чем-то далеким, усилился многократно, и мне пришлось заорать, напрягая голос, чтобы привлечь внимание темно-серого жеребца, что-то втолковывавшего стоящим перед ним десятникам нескольких разных кентурий.

— «Мааааааайт!».

— «Что?».

— «Что тут происходит?».

— «А? Не слышу!» — судя по жесту жеребца, он и вправду не мог разобрать, что я намеревалась проорать ему с высоты полуразрушенной стены. Сердито скривившись, я обозрела раскинувшуюся перед крепостью стройку, и лихим прыжком спланировала со стены, надеясь, что успею раскинуть крылья и хлопнуть ими до того, как переломаю себе все кости, упав на возводящийся где-то внизу, двухэтажный сруб. Задуманное получилось, причем даже лучше, чем я хотела, и приземление вышло красивым и элегантным – по крайней мере, как мне показалось, и довольная собой, я предпочла не заметить тучи стружек, рванувшихся в разные стороны от удара моих крыльев.

— «Я говорю, как работа идет?!!» — сделав вид, что все еще не слышу говорящего, проорала я в мохнатое ухо, с удовольствием наблюдая, как оно все плотнее и плотнее прижимается к голове.

— «Хорошо!» — громко, деря горло как я, гаркнул опцион, после чего, увидев мою ехидную рожу, перешел на нормальный тон – «Прости, Легат, но эти пони вообще не умеют работать топором! Если делать так, как они предлагают, то мы и за две недели ничего не построим, а не то что за седмицу, что ты нам дала!».

— «Они предлагали поставить простые дома» — уже спокойнее откликнулась я, обозревая готовые срубы, белеющие оструганными бревнами. Двухэтажные домишки, покрытые дранкой, возводились довольно быстро, и не в последнюю очередь благодаря пегасам, часть которых согласился выделить на это дело Хай Винд. Подхватывая ременными лямками бревно, они быстро поднимали на требуемую высоту безо всяких стапелей или лесов, и все, что оставалось земнопони – это быстро пилить и строгать, обеспечивая материалом эти живые подъемники. Пусть их было и не много, но работа спорилась на глазах, не в последнюю очередь, как я заподозрила, подстегиваемая нежеланием четвероногих покорителей фронтира вновь ютиться в холодных, покрытых снегом палатках – «Но если у тебя есть предложения, как ускорить этот процесс – я вся внимание. Но учти, нам же в них и жить, поэтому идею землянок я отмела сходу, как бы не возмущалась твоя женушка, припершаяся проталкивать ее лично ко мне. Кстати, открой мне секрет – почему она с таким маниакальным упорством напрашивается на трепку, я не пойму? Уж сколько раз за эти годы я ее била, смертным боем выколачивая разную дурь, а ей все неймется. Она хочет стать мученицей? Или это ты, жестокий муж, посылаешь ее вместо себя, ловить живительных pizduley от начальства?».

— «Эта идея принадлежала мне. Но Блоссом решила, что огласить ее должна кобыла, как это издревле заведено» — неохотно пробормотал серый жеребец, делая вид, что вглядывается вдаль, между стволами деревьев, коих нашими стараниями стало гораздо меньше – по крайней мере, настоящего леса, стеной поднимавшегося в трехстах ярдах от лагеря – «Но ты выслушаешь ее внимательнее из уст жеребца, я знаю».

— «Ну, излагай, друже» — хмыкнула я, в который раз глядя на разворачивавшуюся вокруг стройку. Что-то царапало мой взгляд, но я никак не могла сообразить, что именно казалось неправильным и лишним – «Тебя я выслушаю».

— «Дома бревенчатые эти строить долго. Всего десяток за пять дней осилили» — сразу приступил к делу Лонгхорн, медленно идя вслед за мной по временному лагерю – «Внутри же они еще не обделаны, да и дров на них нужно много, чтобы вытопить нормально. Камины эти, ты не обессудь, глупость южная, и через нее много бед живущие в этих жилищах претерпят. Зайди же к нам, и погляди, как мы расположились согласно заветам предков. Уверен я, тогда ты поймешь, что все сказанное мной разумно».

— «Что ж, веди» — я решила не спорить с Майтом. В конце концов, он был жителем этих земель, и явно знал, как жить с наибольшим комфортом в этом резко континентальном климате, поэтому я засунула подальше гордость за проделанную моими пони работу, и поплелась вслед за ним в сторону леска, откуда уже доносился ароматный запах костров, и визг множества пил.

Лесок, окружавший холм, на поверку оказался всего лишь небольшой рощицей, за которой виднелось оголенное пространство вырубки, наполненной вжиканьем пил и треском падавших деревьев.

— «Мы запретили южанам трогать это место на южном склоне холма» — рассказывал жеребец, вслед за мной входя под раскидистые кроны северных сосен, между которых уже были протоптаны самые настоящие тропинки, разбегавшиеся во все стороны в кажущемся беспорядке. Каждая из них вела к небольшой площадке, на которой горел небольшой костерок, возле которого виднелся вход в какое-то жилище – «А так же на северном, ведь они защищают это место от ярых ветров, готовых обрушиться на мир с приходом зимы. Западные ветры благоприятствуют нам, принося тепло и унося предательский дым от чутких носов унгонов, чующих добычу аж в далеких горах, поэтому западные склоны можно и посечь – все равно ничего полезного нам там не найдется. Но выборочно, как тут».

— «А эти землянки…».

— «Это хуган – жилище настоящего пони!».

— «Ндя?» — неопределенно протянула я, глядя на открывавшееся мне зрелище. Нет, как хотите, но по мне эта штуковина очень даже напоминала землянку – насыпной холмик в полтора роста пони, еловые лапы, увязанные в пышный веник, прикрывавший вход вместо двери… Вместе с проснувшимся Стариком, я скептически глядела на темневший передо мной проем, пытаясь догадаться, как быстро в лагере вспыхнет эпидемия среди скрючившихся в этом бомжатнике пони – «Хунган, говоришь… Но мне кажется, это все-таки землянка. Не пойдет».

— «Зайди внутрь, и убедись сама!» — кажется, мое скептическое отношение к наземным сооружениям северных пони не на шутку задело Лонгхорна. Двинувшись вслед за ним, я очутилась в настоящем бревенчатом срубе-пятистенке, вертикально поставленные бревна которого образовывали эдакую пирамиду, вершину которой увенчивала шапка из тех же еловых лап, через которые неторопливо сочился дым разведенного в домике очага. Посыпанный хвоей и опилками, земляной пол холодил копыта, в то время как обожженные стены забивали нос горьким запахом золы. Стоявший у одной из стен пони неторопливо сгребал в плетеную корзину угли, оставшиеся после обжига, и досыпал на освободившееся на полу место душистую хвою.

«И КАК НЕ СГОРЕЛ?».

«Без малейшего понятия!».

— «Эммм… И эта штука хорошо защищает от холодов?» — борясь с желанием высказать все, что накипело, сдавленно поинтересовалась я у горделиво стоявшего позади меня жеребца. Серый буквально раздувался от гордости, словно удовлетворивший десяток девственниц верблюд, и явно напрашивался на похвалу – «Ну, я имею в виду, что протопить всю эту землю…».

— «Ее не нужно протапливать. Она защищает от ветра, который и выстужает жилище» — морда «дикого коня» несколько вытянулась. Он что, и впрямь ожидал от меня бурных восторгов по поводу этого места? Увы, все что я видела, все больше и больше походило на жилище бомжей, повсеместно оборудовавших себе такие вот лежбища в укрытиях возле теплотрасс и незапертых подвалах – «Сюда будет принесен очаг, и в этом доме, построенном по заветам предков и Добрых Праведниц, сможет жить до десятка пони за раз!».

«НЕ СПЕШИ. А ВДРУГ БЫСТРЕЕ?» — буркнул Дух, явно испытывая те же чувства при виде этого бурлацкого жилища, что и я. В голове у меня пронеслись картины тифозных бараков, наполненных кашляющими, сипящими пони, что совершенно не доставило мне удовольствия.

— «Ну, если десятка пони…» — скептически промычала я, все еще оглядывая прокопченное жилище – «Хотя погоди. А ведь что-то такое уже строилось… Точно, ирландские дома!».

«ИСЛАНДСКИЕ» — подсказал мне голос внутри – «МОЛОДЕЦ. СДЕЛАЕМ?».

— «А почему бы и нет?» — узрев подкинутые старым хитрюгой воспоминания о виденных им когда-то треугольных домиках-полуземлянках, я надулась от гордости, не обращая внимания на настороженно зыркавших на меня жеребцов – «Значит, бревнышки положим горизонтально, пятистенок превратим в нормальную коробку…».

— «Это не то, что завещали нам предки!» — заволновался Лонгхорн. Второй жеребец попятился, и быстро юркнул на улицу, с топотом удирая от одержимой, разговаривавшей сама с собой.

— «Окошки нормальные прорубим. Значит, две стены нужно будет сделать плоскими, а не покатыми, а на боковые набросаем дерн!» — радостно потирая копыта, я вышла на улицу, подставив голову легкому снежку, падавшему с серого неба – «Получится та же самая палатка, но уже теплая и надежная. Эммм… Верно?».

Последний вопрос предназначался своре кобыл, разбавленных небольшим, как это водилось у северян, количеством жеребцов, развернувшихся полукругом вокруг землянки. Под их взглядами я вдруг как-то очень быстро вспомнила, что совершенно забыла о том украшении, что дала мне когда-то Первая Мать, и которое осталось где-то на западе, в ящике моего стола, и еще больше занервничала от того, что эта толпа, по примеру многих полуразумных и просто зверей, молча стояла напротив, заставляя меня ощущать себя экспонатом в каком-нибудь зоопарке.

Вот только тут не было клетки, способной оградить меня от чрезмерного любопытства толпы.

— «Слушаю вас, уважаемые» — Деревья, повсеместно стоявшие в лагере северян, не располагали к привольным полетам, особенно с такими порхалками, как у меня, однако я ощутила, что еще немного – и просто позорно сорвусь в паническое бегство, пусть даже и сочетавшееся с риском переломать себе все перья, а может даже и пару костей. Наконец, переглянувшись, сразу несколько копыт вытолкнуло вперед тощую, тщедушную кобылку, облаченную в странное, мешковатое одеяние, напоминавшее сарафан из звериных шкур. Да-да, именно что из звериных – я в первый раз за всю сознательную жизнь увидела столь странное, даже пугающее одеяние, сшитое из шкурок каких-то мелких животных, наводившее на мысли о палеолите, аборигенах, каменных копьях и молотках. Уставившись на это чудо, трясущее немытой, намазанной чем-то жирным гривой и мохнатыми ножками, я долго играла в гляделки с таращащейся на меня толпой, стараясь изо всех своих сил не замечать это чудо, постукивающее своими костяными амулетами.

— «Эммм… Чего?».

Тишина.

— «Слушай, опцион, че это за hernia?» — сделав шаг назад, и не отводя глаз от местной блаженной, поинтересовалась я у стоящего позади меня Логнхорна – «Это жертва? Мне? Спасибо, конечно, но право, не стоило…».

Услышав эти слова, кобылка вновь попыталась смотаться, поднимая тучи снега, летевшие из-под скребущих землю копыт. Однако ее соотечественники стояли плотно, не давая ей ни протиснуться между их ног и боков, ни перепрыгнуть через их головы, несмотря на все отчаянные попытки бедняги побить местные рекорды по прыжкам в высоту. Глядя на эти дикие прыжки, я только потрясла головой, пытаясь увериться, что мне это вовсе не снится. Но нет, все происходило на самом деле, и вскоре, потерпевшая поражение пони опустилась на снег, прикрыв для верности копытами глаза. Осторожно обойдя кругом пугливую истеричку, я осторожно обнюхала ее, морщась от едкого запаха пота и прогорклого жира, после чего вновь уставилась на перекрывшую тропинку толпу.

— «Народ, если мне сейчас же не объяснят, что это за шаманские танцы…».

— «Это Видящая» — выходя вперед, холодно процедила уже знакомая мне игреневая[15] кобыла, голос которой заставил Майта тревожно всхрапнуть за моей спиной – «Она призвана очистить твою душу и тело. Она призвана наблюдать и оценивать».

— «Меня?!».

— «Тебя».

— «С чего бы это вдруг?!» — испуг медленно проходил, уступая место желанию наступить кому-нибудь на хвост или ухо. Убедившись, что трясущаяся кобыла не пытается убежать, ее вновь подтолкнули в мою сторону – «Слушайте, может, для вас это все и способ скрасить себе скучный досуг, но мне сейчас совершенно не до этого, ясно? Эй, хватит ее мне пихать! Я ее не хочу! У меня муж есть!».

— «Это ее долг, и не ее вина, что ее первым испытанием Видящей стала ты» — осклабилась Блоссом. Мне показалось, что в ее глазах зажглись ехидные огоньки – «Но если она не выдержит, если не справится, то…».

— «То тогда вы от меня наконец отвалите?» — с надеждой осведомилась я – «Отлично! Эй, подруга! Брысь! Буууууууу! Кыш, я тебе говорю!».

Облаченную в меховое рубище кобылку просто затрясло. Тряслись ноги, голова и тело, и даже сальные пряди немытой гривы ходили ходуном при виде чудовища, приближавшегося к бедной дикарке. Признаюсь, мне стало даже обидно – конечно, я уже не могла похвастаться привлекательностью для прочих пони, но все-таки и полной уродкой еще не была!

— «То тогда ее изгонят» — мягким толчком возвращая на место свою соотечественницу, вновь попытавшуюся удрать, просветила меня Блоссом – «Как мы сможем доверить ей свои души, если она не сможет справиться с первым же поручением? Как может врачевать тот, кто боится криков и вида крови? Как может исцелять и оберегать души тот, кто боится дибе и одержимых?».

«ОСТОРОЖНЕЕ».

— «Мне кажется, ты опять выпрашиваешь хар-рошего пинка, сахарок» — с внезапно накатившей усталостью, простонала я одну из любимых фраз Эпплджек. Вся эта толпа, все эти тряски бубнами и амулетами, быть может, и смотрелись бы экзотично в глазах каких-нибудь туристов, но раздавшийся неподалеку хруст и грохот очередного упавшего дерева быстро вернули меня к суровой реальности зимних лесов, в которой не было места вдумчивому выслушиванию всяческой ахинеи, которую несли эти невзрачные, полудикие лошадки – «Ладно, пусть присматривает. Только не путаясь под ногами – затопчу. Ясно? Тогда, если мы прояснили этот вопрос, то мы с опционом продолжим наш осмотр. Майт, за мной!».

Тряхнув взлохмаченной, не завязанной в привычные косички, и оттого безобразно помятой гривой, я сдула упавшую мне на глаз черно-белую прядь, и как ледокол, пошла раздвигать стоявших на тропинке пони, попросту перепрыгнув через трясущуюся на снегу шаманку. Мне было абсолютно все равно, как она собиралась за мной наблюдать, что говорить, и как вообще ее звали. В тот самым момент мою голову занимали совершенно другие вопросы, и вместо знакомства и заведения новых друзей, как поступили бы на моем месте подруги, мне больше хотелось узнать, как устроены местные нужники, в крепости и у северян. Почему в лагере этих лохматых не вырублены все деревья, а наоборот, сохранены и опутаны какими-то веревками с развешенными на них еловыми лапами. Как обстоят дела с провиантом, и где лучше его хранить. Тысячи вопросов вдруг обрушились на мой мозг, ни с того ни с сего, взбрыкнувший всеми лапами, и помчавшийся куда-то вскачь, и мне пришлось притормозить, чтобы позволить догнать себя тяжело топотавшему где-то позади опциону, не решившему ослушаться приказа Легата. Позволив себя нагнать, я повернула голову, и пристально поглядела в уставившийся на меня, синий глаз.

— «Знаешь, Майт, я думаю, что вам стоит пересмотреть свое отношение к жизни, если вы и дальше собираетесь служить в Легионе. Не возражай. Я же прекрасно вижу все, что происходит внутри вашей Шестой Особой, и прекрасно понимаю, кто там заказывает музыку. И мне жаль, что такой перспективный кадр должен плясать под дудочку тех, кого я таковыми не считаю. Тебе самому не надоело то, что командные должности занимают одни, а командуют ими другие?».

— «А тебе?».

— «Чего, прости?» — остановившись, я уставилась на серого земнопони, тщетно ища на его морде признаки злобы или ехидства. Но нет, Лонгхорн задал этот вопрос абсолютно серьезно, и на полном серьезе ждал моего ответа.

— «Разве внутри этого Легиона все происходит по-другому? Ты командир, но воюют и отдают приказы другие – Тэйл, Винд, Шот и Нэтл. Они говорят от твоего имени, и если считают, что ты делаешь то, что им не по нраву… Разве тебе понравилось спать все три дня, а проснувшись, видеть приготовленные веревки? Разве кто-нибудь решил бы тебя остановить, если бы ты захотела лишить этих унгонов жизни, но при этом, действительно была бы старшей в этой дружине? Разве они не подчинились бы тебе, права ты или не права?».

— «Я…» — слова замерзли у меня в горле. Признаюсь честно, что я никогда еще не рассматривала ситуацию вот с такой вот стороны, и печальный, какой-то обреченный тон, которым жеребец произнес эти слова, заставил меня вздрогнуть от накатившего ужаса. Какая-то огромная яма вдруг разверзлась у меня под ногами, и я была готова упасть, вечно летя в бесконечную, черную пропасть.

— «Они хотели мне помочь…».

«Правда? Сама-то веришь в свои слова?».

— «Они… Они не хотели мне зла».

«Ага. Просто связали и напоили снотворным, что бы не мешала. Скажи спасибо, что хвост не задрали, пока ты спала!».

— «А наши обычаи просты и разумны, и испытаны не одной сотней лет» — грустно хмыкнул Лонгхорн, вновь ступая на змеившуюся между хаток тропинку – «Поэтому не нам их менять. Остается только смириться».

— «Смириться…» — это слово отдалось у меня в голове звоном набатного колокола. Смириться перед хаосом, перед энтропией, стремящейся перемешать все выстроенное и упорядоченное мной к первозданному виду? А почему бы и нет? Зачем, если все нашли свое место в этой жизни? Не этого ли я боялась, когда размышляла о том, каким злом может обернуться создание чего-либо подобного? О, как хорошо, что я держала в секрете свои встречи с Маккриди! Немного бумаги, пара писем – и все будет кончено, как он и просил!

«НЕ ПРАВА. ПОДУМАЙ. ОН НЕ ПОНИМАЕТ».

«А мне насрать, что он не понимает. Он либо поймет, либо присоединится к тем, кто не понимает. И с кем я собираюсь провести небольшой урок».

«ЭТО НЕ ПРАВИЛЬНО».

«Конечно. Абсолютно. Вайт Шилд будет ржать, как… Как конь» — подумала я, выходя из-под веревок, натянутых, словно паутина, вдоль древесных стволов. Развесив на них еловые лапы, надрубленные у основания так, что черенок их превращался в удобный крючок, пони подвешивали их над своей стоянкой, но для чего – этого я пока понять не могла. Хотя поняла кое-что другое, и осознание происходящего мне совершенно не понравилось, как не понравилось и то решение, которое мгновенно возникло у меня в голове. То, которое не одобрил мой симбионт. Но его вариант казался мне еще хуже – хотя бы тем, что уничтожил бы моих друзей, превратив их в простых подчиненных.

«ДЕЛАЕМ ЧТО МОЖЕМ».

— «Кто может – пусть сделает лучше» — прошептала я, вновь подставляя пылавшую морду холодным снежинкам, неслышно опускавшихся на мои ресницы и рот. Решение уже родилось, но скрывалось до поры, укутанное пеленой неуверенности и откровенного страха. Но приняв это решение, я почувствовала некоторое облегчение – словно немного прикрыла ждущую меня пасть бездны — «Знаешь, Майт, я кажется, понимаю, о чем ты говоришь. Но это изменится. Буквально через несколько дней. Подумай, сможешь ли ты встать рядом со мной, когда разразится… Нет, даже не буря и не гроза, а настоящий шторм из навоза. Сможешь ли булькать в говне по самые ноздри, пытаясь хоть что-нибудь изменить? Это будет стоить жизней, но почему-то… Но почему-то мне сейчас настолько обидно, что я дам им возможность погрузиться в это говно с головой, прежде чем вытащу, и изобью до потери пульса, до розовых соплей. Вот тогда и посмотрим, что полезет из тех, кто решил, что умнее нас с тобой. Понял? Так что подумай, хорошенько подумай… А пока – пойдем, посмотрим, что именно мы сможем сделать из наших бревен, взяв за основу ваши земляные дома».

* * *

— «Карты. Ну кто придумал вот так вот рисовать эти карты?» — простонала я, поднимаясь из-за стола, и разминая затекшую поясницу. Нет, я и вправду считала, что командующий чем-нибудь крупнее отряда, обязан постоянно находиться в движении, лётая туда и сюда, решая важные вопросы лишь силой своего авторитета, и неизменно находя наилучший выход из положения, за что окружающие непременно уважают и даже любят своего мудрого начальника… Эх, мечты-мечты! Оказывается, начальствовать крайне скучно, утомительно и очень, очень напряжно. На тебя выливаются все несуразицы, все косяки и глупости, совершенные подчиненными тебе пони, и каждый день начинается с разборов рапортов о том, что кто-то где-то что-то не… — не сделал, не увидел, не вспомнил, не доглядел. А в результате именно командующий, начальствующий или просто ответственный пони сталкивается со всей тяжестью тех решений, которые необходимо принять, основываясь лишь на кособоких рапортах, написанных на мятых бумажках деканами и кентурионами. Конечно, у них тоже не всегда есть время для написания этой галиматьи, положенной по уставу – признаюсь, что эту часть я бессовестно слизала у Гвардии, и хотя мне хватило мозгов «временно», личным распоряжением, приостановить ее действие «на время ведения боевых действий», но именно она и усаживала меня за рабочий стол в моей холодной палатке рано утром, не желая отпускать даже поздними вечерами. Я сократила доклады до коротких утренних совещаний, на которых кентурионы отчитывались о происшествиях, но объем работы лишь возрос – кроме меня лишь несколько пони представляли, как важно визуальное отображение текущей боевой обстановки, особенно для не самых умных пони, как я. Увы, о таком моменте я совершенно не подумала, и лишь благодаря все тому же командору Легион обогатился такой хорошей штукой, как два набора карт – основной, в который мы каждое утро, с чрезвычайно умным видом, втыкали разноцветные булавки, обозначая перемещения наших подчиненных, найденные поселения и разведанные ориентиры вроде рек, коих в этих лесах оказалось изрядное количество, а так же озер, оврагов и непроходимых чащоб, и дополнительный – на случай утери первого.

Все это мы взялись заносить в наши карты, прекрасно понимая, что вскоре нам придется прокладывать путь к горам, но признаться, это было нелегкой задачей, ведь как я уже писала, лишь несколько пони среди всего этого табуна драчунов и раздолбаев вообще представляли себе, как должны выглядеть топографические карты местности, а уж тем более – карты боевых действий. Да, я не боялась признаться себе, что сладко проспала все лекции, которые вела та нудная кобыла, вещавшая голосом, похожим на нежное бормотание спящего унитаза, и теперь, от всей души проклинала тех, кто придумал извращаться над каждой картой, упорно разрисовывая каждый ее кусочек волнистыми линиями, долженствующими изображать возвышенности и низины. Для меня они все означали лишь одно – кому-то было очень скучно, и не зная, чем себя занять, он медленно карябал на нормальной схеме волнообразные графики своей бессмысленной жизни, немедленно подхваченные прочей географической братией, как своеобразный мейнстрим[16]. Не добавляла мне душевного спокойствия и Сайфер – «Мисс Сайфер», как отрекомендовала себя эта тридцатилетняя мадам, присланная в довесок к комплекту карт из самого Кантерлота. Чрезвычайно гордясь тем, что является представителем Аналитического Отдела, она тут же принялась строить из себя Хранительницу Сокровищ и Знаний, Недоступных Простым Пони, и выдавать требуемые нами карты лично в копыта, и только «на время, необходимое для внесения в них изменений, и ознакомления с таковыми». Каюсь, я тотчас же попыталась их отжать у неуступчивой, и не желающей идти на контакт с армейским быдлом кобылы, но увы, та явно была готова к покушениям на ее сокровища, и после того, как мне пришлось спасаться бегством от облаченной в пижаму единорожки, изо всех сил лупившей меня по голове и попе газетой, я больше не заходила в ее палатку, обходя ее стороной. Буш на полном серьезе предлагал свои услуги по похищению вожделенных карт, однако подумав, я нашла другой путь, не без подсказки вовсю развлекавшегося Духа, адским хохотом сопровождавшего каждое мое воспоминание о той позорной ночи, когда я была наказана свернутой в рулон газеткой, как провинившийся хомяк. В результате, поклонница формальностей и процедур была приписана к кентурии Фрута Желли, где тотчас же была покорена его твердокаменным спокойствием, прагматичностью, а также абсолютным пофигизмом, который тот безо всякого труда демонстрировал в отношении своей новой подчиненной, явно не видя в ней заинтересовавшуюся им кобылу. Единственной просьбой, которой я сопроводила это назначение, было строгое следование инструкциям, регламентирующим работу с важными документами и вещами – и вскоре, я ощутила законную гордость за своего фрументария, который не подвел меня и в этот раз. Еще раз ознакомившись с параноидальными требованиями, внесенными с его же подачки в устав, он приставил к Сайфер здоровенную кобылу-земнопони, ходившую за ней по пятам, и безропотно таскавшую на боках большой и важно выглядящий чемодан с принадлежностями желтой пони. Признаюсь, при взгляде на нее мне показалось, что основным критерием для выбора послужили ее физическая сила и размеры – рябая кобыла, даже больше Эпплджек, лишь немногим не дотягивала кондициями до Биг Мака. Но, как оказалось, в отличие от меня, вишневый единорог предпочитал более тонкие решения, и как я убедилась, не ошибся и в этот раз. Сия грязно-синяя, украшенная серыми веснушками простушка так же была помешана на всех и всяческих правилах и регуляциях, отступления от которых воспринимала как неисправимый грех, подобный нарушениям заповедей богини, в которую она верила пылко и искренне, как всякий новообращенный, а поскольку правила требовали от Сайфер лично передавать карты в копыта нуждавшемуся в них офицеру, а так же следить за их сохранностью, не допуская нецелевого использования вверенных ей секретных документов, любая попытка единорожки отговориться нежеланием скакать в штабную палатку каждый раз, когда одному из нескольких кентурионов, входящих в совет Легиона, вздумается нарисовать на картах очередную точку или флажок, вызывала у большой и доброй пони обильное истечение слез, и очень явно проступавшие на морде мысли о самоубийстве. В результате, уже через сутки этой беготни, в моей палатке поселился еще один желтый персонаж, с угрюмым видом дувшийся возле стола или в уголке, возле жаровни, пока ее радостная помощница, с видом чрезвычайно важным и занятым, торчала у входа, провожая подозрительным взглядом всякого входившего и выходившего декана или кентуриона.

— «Уже закончили?» — угрюмо осведомилась Сайфер, выглядывая из-за пылавшей жаровни. За редким исключением, я на дух не переносила эти алхимические штучки пони с их полыхающими синим камнями, декоктами и отварами, поэтому отдав в госпиталь и палатки легионеров шарообразные печурки, предпочитала отапливать палатку отыскавшихся в обозе парой тяжелых железных котелков – наполненные углями, они неплохо держали тепло, и несмотря на необходимость каждое утро выбрасывать их содержимое в ров, все же казались мне более безопасным средством поддержания нужной температуры моей тушки, нежели различные магические прибамбасы, от которых, на мой взгляд, за версту несло фиолетовой радиацией, и прочими видами ионизирующих излучений.

— «Да. Можете забирать» — подняв со стола исчерченную карандашом карту, я протянула ее желтой кобыле. Грубая и толстая, бумага мгновенно свернулась в тугой свиток с едва слышным уху похрустыванием – основой для бумажных листов в этом мире являлась трава, а точнее – овсяная солома, благодаря высокой доступности из-за огромного количества этого злака, идущего на столы обожавших его пони. Вспомнив о мешках овсяной муки, перекочевавших из нашего обоза в подвалы крепости, где они присоединились к какой-то рыбной ерунде, которой питались выбитые отсюда грифоны, я жалобно квакнула животом, ощутив, что совершенно забыла, когда в последний раз умудрилась поесть. Кажется, это было с утра… Или нет? Нет, кажется, все же позднее – после утреннего совещания и обсуждения принесенных патрулями разведданных, мы отправились в лагерь, где меня, один за другим, отловили почти все кентурионы, только что побывавшие у меня, заняв своими проблемами почти до полудня. А ведь я собиралась отправиться на разведку, чтобы своими глазами увидеть все то, что мы рисовали на картах…

— «Свистните там бенефекарию, чтобы захватила чего-нибудь пожрать» — буркнула я в спину уходящей секретчице, которую я уже за глаза окрестила «секретуткой». С одной стороны, понять ее было можно – она тут пони временная, и завязывать дружбу со сворой оголтелых милитаристов ей явно было ни к чему. Наверняка и на службу под начало Стил Трэйла она пошла лишь движимая желанием делать какую-нибудь секретную, и очень важную аналитическую работу, а то и просто хранить секретные документы, а вместо этого…

«А вместо этого она оказалась сослана сюда, на край света» — вздохнула я, выходя из палатки, и поплотнее прикрывая за собой клапан полога, сохраняя драгоценное тепло. Вопреки моим ожиданиям, Минти так и не появилась, что явно не добавило мне настроения. Вот уже несколько дней тяжелые мысли роились в моей голове, оседая черным илом в сознании, отчего все окружавшие меня пони казались мне недружелюбными и подозрительными, делающими все, что только можно, мне назло. Несмотря на угрозы и суховатое письмо из Кантерлота, Графит так и не появился, что еще больше укрепило меня в моих подозрениях, и последние сутки мне приходилось сдерживать себя, чтобы не наговорить лишнего окружавшим меня офицерам, каждый раз напоминая себе, что это — мои друзья.

Но похоже, так считала одна я.

«Тебя медленно отстраняют от власти» — ехидно пропел слегка картавящий голосок, который я постепенно начала выделять в подсознании. Это был тихий шум, похожий на звук работающего в соседней комнате телевизора – вроде бы беззвучно, но если прислушаться, то чуткое ухо услышало бы словно мягкое, ненавязчивое давление, пение электронных ламп. Медленно бредя по хрусткому снегу, усеивавшему двор, я глядела на офицерские палатки, по моему примеру, поставленные во дворе крепости остальными кентурионами – для чего? Чтобы не выделяться? Чтобы собезьянничать?

«А может, чтобы нивелировать твое влияние на остальных твоих подчиненных? Что значит это твое «героическое самопожертвование» и прочие демонстративные жесты? Что решит одна печка, поставленная в этих душных бараках, если командующий будет хлюпать носом? Они сделали то же самое, и принизили тебя до своего уровня, где сравнивать вас уже будут лишь по вашим делам. А ты – что сделала ты?».

«Я попыталась командовать» — тяжело вздохнув, подумала я. В палатке Хая, стоявшей от меня в паре десятков шагов, ярко горел фонарь, и тени находившихся там пони двигались по снегу у откинутого полога, словно картинки в немом кино. Зелено-полосатая ткань колыхалась на ветру, но почему вход оставался открытым, я не знала – быть может, там ждали кого-нибудь? Или следили за входом? А может…

«Как же. Не льсти себе» — вновь хмыкнул знакомый голос, и я ощутила, как едва ощутимо дернулось мое горло, произнося жестокие слова – «Ждут они, как же. Тебе уже говорили про знамя? Про баннер, который разворачивают на марше или над полем боя? Вот и смирись с тем, что ты просто флажок, которым можно помахать, а потом – убрать подальше, что бы не мешался».

— «Я не верю. Я не хочу в это верить» — прошептала я, глядя в безоблачное небо. Снег выпал, и внезапно расчистившиеся к ночи небеса глядели на нас миллиардами звезд, тонкими иголочками своего света впивавшиеся в мои щеки и лоб. Где-то там, в невероятной дали, плыли те, кто ушел вместе со своими сородичами с восстановленной ими планеты – что делали они? Чем занимались? Какие заботы тревожили их ум, и возвращались ли они, хотя бы мысленно, к той колыбели, из которой вышел этот двуногий народ? Наконец, занывшая шея заставила меня опустить голову, скрывая под отросшей челкой слезившиеся от холода глаза. Нет, именно от холода, а не…

«Хватит! Распустилась тут!» — попыталась я себя осадить, ощущая холодившие щеки, холодные ручейки. Морозец крепчал, и соленые капли быстро замерзали под подбородком, неприятно стягивая оказавшуюся на их пути шерсть. Я, как и прочие пони, неплохо обросла к зиме, и теперь ощущала себя эдаким валенком, покрытым жестковатой шерстью, неплохо защищавшей меня от мороза. Что ж, нет худа без добра – попробовал бы Старик походить по морозу в одном лишь исподнем!

«Я подумаю обо всем этом завтра» — наконец, решившись, и не решившись ни на что, я отлепилась от холодной стены, возле которой уже неизвестно сколько времени морозила свой круп, и двинулась обратно в палатку, решив воспользоваться как никогда актуальным советом старушки О’хары – «Хватит уже хныкать, как семиклассница, у которой дружок на свидание не пришел!».

«Ну наконец-то! И ты еще думаешь, почему тебя так тихо задвинули на вторые роли?! Милая, да твоим подчиненным нужно памятник поставить за их долготерпение! Так что привыкай, скоро тут поселишься, в холодном уголке. Хвост расчесать не забудь – жеребцам это по нраву».

«Заткнись! Ты – лишь мое больное воображение!».

«Правда? Ну-ну… И что же будет, если я не захочу молчать?».

— «Тогда я напьюсь, а потом протрезвею, и ты исчезнешь!» — буркнула я себе под нос. Опустив голову, чтобы не поскользнуться на усыпанных снегом плитах двора, дыры в которых кое-где были заложены брусчаткой, или просто забиты землей, я грустно уставилась себе под ноги, бездумно глядя на едва заметный росчерк следа от моей отросшей к зиме гривы, волочившийся вслед за мной по пушистому снежку. Температура падала, и мое дыхание густым паром вырывалось из ноздрей, оседая на носу и щеках холодным инеем, противно скрипевшим, как снег, придавленный прошедшими не так давно копытами множества пони. Большие и чуть поменьше, передние и задние, жеребцов и кобыл – все они отметились на этой тропинке. Несмотря на проведенные среди пони несколько долгих, кажущихся для меня бесконечными лет, я научилась лишь очень поверхностно различать отпечатки ног этого цветного народца, поэтому я вздрогнула от укусившего меня за задницу мороза лишь через несколько долгих минут, обнаружив, что до сих пор стою недалеко от стены полуразрушенного донжона, так и не дойдя до своей палатки, тупо, как баран, рассматривая странные следы, идущие сбоку от протоптанной тропинки.

Кажется, это был жеребец. Или большая кобыла. Или жеребцовоподобная кобыла. А может, привидение, волочащее по снегу здоровенное ядро, оставившее за собой странный, ни на что не похожий след. Да нет, не одно ядро – четыре! Четыре углубления сопровождали каждую ногу прошедшего тут существа, словно к его бабкам были привязаны гири или мешки, отчего след напоминал отпечатки какой-то годзиллы. Отступив зачем-то с тропинки, оно сделало несколько прыжков, затем вернулось обратно на дорожку, направившись куда-то в сторону башни. Нахмурившись, я обвела глазами стены, на которых расположились наши патрули, но все было спокойно – перемещавшиеся по ним искорки фонарей не останавливались, а где-то вдалеке, между палатками, я увидела дежурную контубернию, с факелами обходящую двор и пристройки. Вновь уткнувшись носом в снег, я тотчас же позабыла о собственных проблемах, и принялась наворачивать круги по тропинке, бегая туда и сюда, пока вновь не натолкнулась на уже знакомый отпечаток, обнаружившийся возле донжона. Огромная башня, разрушенная когда-то неведомыми захватчиками, даже сейчас поражала воображение своими размерами, и несмотря на отсутствие у нее большей части этажей, оставшиеся перекрытия потребовали от захвативших ее грифонов лишь небольшого ремонта, поэтому нам она досталась уже обжитой, с тремя отапливаемыми и утепленными этажами, в которых расположились арсенал, казна, и особо ценные вещи. Что, Твай, скажешь, что деньги в походе не нужны? Ну, это значит, что ты не таскала с собой в походы более трех тысяч морд за один раз…

«Интересное дело!» — подумала я, глядя на след возле двери – «Все тихо, все хорошо и все в порядке, а в то же время по лагерю расхаживает непонятная кракозябра! Хороши же охраннички, мать их так! С другой стороны, передняя часть ноги похожа все-таки на копыто, а не на кошачью или птичью лапу, которыми, как я знаю, снабжены от природы эти существа. Тогда это вряд ли могут быть диверсанты-грифоны… Тогда кто? Из наших никто вроде бы вериги[17] на себе не таскал».

«ХОДУЛИ!» — откликнулся встревоженный древний, впрочем, тщательно скрывающий под нарочитым беспокойством явное самодовольство – «МАСКИРОВКА!».

«Дааааа! Ходули!» — представив себе на минуту грифонов, всеми четырьмя лапами вцепившихся в длинные жерди с прилепленной у основания имитацией копыт, я едва не расхохоталась, лишь по воле случая успев прикусить кончик копыта, лихорадочно засунутого в рот – «Сам-то понял, что сказал? Они ж крылатые! Кто ж им ходули-то даст? И прекращай уже мне намёкивать на «Полосатый Рейс»[18]! Тут вон странный зверь по лагерю бегает, а тебе все бы шутки шутить!».

«УВИДИШЬ».

«Да уж непременно!» — фыркнув так, что расчистила снег аж до обледенелой брусчатки, я двинулась направо от двери, по самое пузо погрузившись в глубокий снег, наметенный за эти дни у основания донжона. Впереди, в темноте, подсвеченная отраженным от снега светом далеких факелов и фонарей, показалась большая яма. И еще одна. И еще… Похоже, существо прыгало через снег, пытаясь не выдать себя той траншеей, которую оставляла за собой я, сойдя с ведущей ко входу тропинки, и это еще раз подтвердило мою теорию о том, что данное существо, скорее всего, вело наземный образ жизни, ведь тот же самый грифон мог бы спокойно висеть в воздухе, не оставляя способных выдать его следов. Такс, и куда-же он направлялся?

— «К камерам!» — выдохнула я, дойдя до окошка, расположенного чуть выше моих колен. Снег едва доставал до его края, а забранные толстыми железными прутьями квадрат, представлявший собой всего лишь вытащенный из кладки кирпич, был настолько маленьким, что через него вряд ли пролезла бы даже моя нога, не говоря уже о целом грифоне. И именно возле этого места околачивалось неизвестное мне существо.

— «Черт!» — прошипела я, бросаясь вперед, к разворошенному возле окошка снегу, и взволнованно дергая черные, ноздреватые, покрытые ржавчиной прутья. Но нет – решетка держалась на удивление крепко, камни не елозили на своих местах, а из окошка на меня дохнуло смрадом застарелой, подсохшей крови и запахом немытого пера. Похоже, пленники были все еще на месте, но судя по осторожной тишине, царившей в непроглядном мраке подвала, они явно не спали, с тревогой вглядываясь в летевший из тюремного окошка снег, взбаламученный чьей-то ногой.

Что ж, следов подпила не было. Тогда что тут делал этот диверсант?

— «Эй, спим на посту?!» — рявкнула я, врываясь в караульное помещение, где клевали носом трое из Седьмой. Еще новички, они были лишены даже ключей, дабы ненароком не выпустили пленников из камер, а судя по их заспанным, покрасневшим глазам, весь наряд сладко «бдел» на посту, пока в их холодный предбанник не ворвалась злобно шипящая кобыла, мгновенно выместившая свое недовольство на первом же пони, попавшимся ей под копыто. Не правильно? Жестоко? Вообще-то за сон на посту полагается трибунал, моя милая Твайлайт!

— «Никак нет, мэм!» — два жеребца и кобыла вскочили со своих ковриков, вращая обалдевшими спросонья глазами – «Седьмая кентурия, третья контубер…».

— «Ясно! Опять седьмая!» — рыкнула я, тычком ноги зажигая погасший фонарь, присоединившийся к почти догоревшему факелу. Стало гораздо светлее – «Что, спали? В то время как враги крались среди наших порядков, пытаясь освободить этих пленных?! Всех расстреляйт! Расстреляйт унд повешайль на верьйовках!».

— «Но мы…».

— «Молчать! Где ключи? У тессерария?».

— «У кентуриона Тэйла!» — доложила одна из провинившихся, в своем желании вытянуться по стойке смирно закидывая голову едва ли не на собственную шею. Никогда бы не поверила, что такое возможно, если бы не увидела это сама – «Разрешите позвать?».

— «Уж постарайся!» — прорычала я, начиная вышагивать возле двери. Ждать пришлось недолго, и вскоре, в подвал ввалился Буши – лохматый, покрытый снегом и иголками, словно весь вечер он только и делал, что валялся в ельнике. За его спиной маячили двое северян, две угрюмые кобылы, буквально олицетворявшие собой мое собственное настроение.

— «Легат? Чего случилось-то?» — немедленно поинтересовался он, недоуменно разглядывая своего сердито сопящего командира.

«А командира ли уже?».

— «Открывай».

— «Так ведь без тессерария не положено…» — замялся тот, но увидев мой красноречивый взгляд, тотчас же решил со всем соглашаться — во избежание, так сказать – «Хорошо-хорошо. Только вот Сильверхуф позовем».

— «Зови» — согласилась я, приваливаясь к стене. Куда делась наша была оперативность и расторопность? Каждый занялся какими-то своими делами, уразуметь которых я пока не могла, при этом не отказывая себе в удовольствии стреножить командира на пару-тройку дней, чтобы не мешалась под копытами. Настроение вновь становилось все мрачнее, и даже оперативное прибытие тессерария, обходившей посты охраны, не смогло его улучшить. Стукнувшая копытом по груди Сильверхуф отперла, наконец, дверь камеры, продемонстрировав мне сгрудившихся в углу пленников, подслеповато моргавших на нас своими круглыми, птичьими глазами, после чего, вместе с кентурионом, недоуменным взглядом проводила меня до двери башни. Я не стала ничего объяснять своим офицерам – ни столь внезапного вызова к пленникам, ни столь явного желания добраться до запертых грифонов, и даже не стала, черт возьми, рассказывать им о следах, уходивших от того окошка обратно – через весь двор, в сторону лагеря наших местных союзников. Мне было достаточно того, что я увидела в тот момент, когда в башню, по моему зову, нагрянул кентурион Шестой Отдельной кентурии, состоящей из одних северян.

* * *

— «Значит, ты считаешь, что среди нас завелся предатель?» — недоуменно вздернул бровь Хай, переглянувшись с остальными кентурионами. Ох, как достали меня эти гляделки – каждый раз, когда он начинал посматривать на остальных я чувствовала себя так, словно вместо дельного предложения прилюдно и громко испортила воздух – «Мне кажется, это маловероятно. Особенно среди этих вот жителей Заброшенного леса. Они грифонов ненавидят, и не скрывают этого. Быть может, кто-то из дозорных услышал какой-нибудь шум?».

— «Ага. Поэтому сначала он поваландался вдоль палаток, а потом попрыгал, как белка, через сугробы!» — хмуро возразила я, с неудовольствием глядя на искрившийся за порогом палатки снег. Утро выдалось ясным и солнечным, но мой поднывавший живот, в очередной раз решивший среагировать на довольно регулярное, ежемесячное ухудшение моего самочувствия, полностью испортил мне настроение, как, впрочем, и все окружавшие меня пони, как один, принявшиеся издеваться надо мной, и строить за моей спиной разные козни.

— «Не выноси мне мозг, Хай! Он явно зачем-то подходил к окошку. Я думаю, что поговорить. Поэтому, Буши, ты лично обойдешь все контубернии в своей кентурии, ясно? Все, до единой. Назначишь или найдешь добровольцев, которые покажут все крупные или интересные поселения, реки, а также дороги или тропы, по которым смогут пройти наши земнопони, а заодно и приглядишься, кто не горит желанием этого делать, а кто наоборот, уж очень рвется куда-нибудь нас заманить. После – доложишь фрументарию. Ясно?».

— «Но почему ты думаешь, что это местные?» — вновь уперся Хай, словно баран, раз за разом подвергая сомнению мои выводы – «Ты же не видела ни того, кто оставил эти следы, ни грифонов, разговаривавших бы с этой персоной. Ты действительно грозила им смертью, как доложил мне караул?».

— «Только у северян имеются эти длинные щетки волос на ногах, которые, смерзаясь, превращаются в сосульки, и оставляют после себя эти странные следы! И да, именно поэтому я считаю, что предательство задумал кто-то из них! И именно поэтому я настаиваю на поиске этого нехорошего пони!» — ощерилась я, злобно обведя взглядом сидевших за столом офицеров. Буш недоуменно хмурился, Нэтл обалдело молчала, а Желли, с видом понячьего Будды, бесстрастно взирал сквозь пространство и время, делая вид, что происходящее его нисколько не касается. Все они, как по команде, отводили глаза, но я понимала, что если не дожму этих ребят, если вновь отступлю, дав слабину… — «А ты что, имеешь что-нибудь против этого?».

— «Знаешь, имею».

«Поздравляю. Тебе только что бросили вызов. Ну и скажи теперь, что я была не права!».

— «Имею» — вновь повторил примипил. Поднявшись, он обвел взглядом присутствующих, словно призывая в свидетели происходящего окружавших его пони. Сунувшаяся в палатку Минти торжественно внесла какую-то дымящуюся кружку, поставив ту возле жаровни – «Ты просто хочешь их крови, Раг».

— «О как!» — делано удивилась я, стараясь не трясти вдруг задрожавшими губами. Желудок мой сделал кульбит, и ледяным комом рухнул куда-то на пол – «И зачем мне это?».

— «Не знаю. Но это уже происходит не в первый раз» — все так же рассудительно произнес Хай, глядя мне в глаза. Нахмурившись, он продолжил говорить, легонько постукивая копытом по столу в такт каждой своей фразе, словно тем самым придавая им дополнительную весомость – «Уже не в первый раз ты набрасываешься на грифонов. Резня в Дарккроушаттене, затем – та попытка зарезать пленника, закончившаяся психозом. А то, что случилось несколько дней назад, лишь подтверждает мои слова. Ты вновь решила убить всех пленников, несмотря на устав, не смотря на декреты принцесс, повелевающих нам милостиво обходиться с нашими пленниками, и призывающих поступать точно так же другие народы. Ты вновь становишься неадекватной. Или ты тоже будешь это отрицать?».

— «Буду!» — рявкнула было я, но голос мой быстро истончился от боли, стрельнувшей откуда-то из-под хвоста – «Буду. Я вполне себе адекватна. А эти сраные твари понимают только язык силы и принуждения. Или ты собираешься это отрицать?!».

— «А это и не нуждается в отрицании!» — усмехнулся жеребец, ставя копыта на стол – «Поскольку утверждение твое ложно. Ты просто не осознаешь того, что происходит, того, что ты творишь, и поэтому мы должны тебе помочь».

— «Правда?».

Увидев движение крыла своего примипила, Минти схватила поднос, и с видом гордым и заботливым протянула мне стоявшую на ней чашку, наполненную каким-то жирным, желтоватым варевом, но тотчас же, взвизгнув, отлетела, когда мое копыто смело эту посудину, отправившуюся в полет — сначала к стене палатки, а от нее уже в сторону выхода, откуда послышался полузадушенный вопль ужаса, сменившийся дробным перестуком копыт.

«Ну надо же! Они даже эту шаманку сюда притащить не забыли!».

«Твои враги ничего не пускают на самотек. Учись. А лучше — подтяни сюда пару лояльных тебе кентурий, если таковые вообще есть».

— «Значит, вот оно как…» — протянула я сквозь зубы, яростно глядя на вскочивших кентурионов – «Вот так!».

— «Легат, мне кажется, ты не так поняла происходящее» — примиряюще крякнул Фрут, прекратив, наконец, попытки обозреть внутренним оком необъятные просторы вселенной. Что ж, я его понимала – этот сорокалетний жеребец не один воз яблок съел на такого рода интригах, и даже если бы я постаралась, то вряд ли бы смогла найти его сопричастность к происходившему в стенах этой палатки – «Я понимаю, что они поцарапали тебе ухо, а ты решила, что его вообще отрубили в бою, однако, мне кажется, что это не повод так настойчиво пытаться причинить вред твоим пленникам, сдавшимся, кстати, лично тебе».

— «Это было мое любимое ухо!» — огрызнулась я, с вызовом глядя на Хая, и лишь на него одного – «Мне вообще нравится мой организм, ясно? И я не люблю, когда его пытаются проткнуть чем-либо острым. А еще больше – когда его пытаются усыпить, чтобы он не мешался у вас на пути!».

— «Приведите, пожалуйста, Видящую» — не отрывая от меня взгляда, очень холодно произнес Хай.

— «Да пошли вы!».

Не выдержав, я вскочила, ударом крыла отбрасывая с дороги стол. Злоба, нарывом зревшая глубоко внутри, наконец-то лопнула, выплескиваясь на окружавших меня пони, едва успевших отскочить с моего пути, когда я, пыхтя, словно паровоз, ломанулась прочь из палатки, перевернув по дороге и котелок-жаровную, и прятавшуюся за ней желтую кобылу. Выскочив на улицу, я вскинула морду к безумно синему, глубокому как море небу, и издала долгий, разочарованный вопль, вложив в него всю обиду и злость, снедавшие меня изнутри.

Так вот значит, как! Меня пытаются выставить сумасшедшей!

«Ну что, кто тут был прав?».

Так вот значит, что! Меня решили просто и незатейливо отстранить от командования!

«Призови наших верных воев! Надень на пики головы тех, кто осмелился выступить против тебя!».

— «Заткнись!» — не сдержавшись, во всю глотку рявкнула я. Повернувшись, я резко и зло пошагала в сторону лагеря, шумевшего под стенами крепости. На одной из разрушенных башен мы оборудовали стеллажи для оружия и копий, которые пегасьи крылья и звенья могли бы подхватывать, и вновь возвращаться в бой, когда грифоны попытаются отбить у нас эту крепость, и теперь, я направлялась к висевшим вокруг нее крылатым воинам, прилетевшим на утренний развод.

— «Эй! Рэйн! Рэйни!» — взлетев на вершину башни, рявкнула я. Розовый пегас, командовавший разводом и назначением патрулей обернулся, и удивленно уставился сначала на меня, переведя затем глаза на что-то за моей спиной – «Патрули выставлены?».

— «Заканчиваем, Легат» — отозвался тот, приземляясь рядом со мной на крышу башни – «Только пара постов осталось. А что…».

— «Я закончу. А ты пока собери мне всю Первую – тех, что были со мной до всей этой херни, включая наш первый северный вояж. Всех пегасов, я имею в виду. Если не хватит до полной кентурии – доберешь из Второй, если кто-то окажется в лагере. Ну, и разумеется, за исключением тех, кто прыгает там, внизу, за моей спиной. В полной выкладке для похода. Понял?».

— «А заче…».

— «Ты понял, что я просила тебя сделать, кентурион?».

— «Эээ… Сделаем, Легат!» — несмотря на полное непонимание происходящего, явно отражавшееся на морде розового жеребца, пегас вновь стукнул себя по груди, и повернулся к висевшим неподалеку подчиненным, уже вовсю шушукавшимся и явно делящихся материалом для новых «шепотков». Эх, пегасы-пегасы… — «Так, вы слышали Легата! Собрать мешки и палатки! А ну, живее, живее!».

«Что-то подгнило в этой системе» — думала я, спускаясь с башни уже при коротком мече, чья портупея непривычно стесняла движения плечей. Доски уже гудели от стука копыт поднимавшихся легионеров, и не успела я выйти на стену, как нос к носу столкнулась с Нэтл, уже поднявшей копыто, чтобы ударить им в дощатую дверь башни. Увидев меня, пегаска живо отскочила назад, столкнувшись при этом с парочкой подпиравших ее сзади деканов – «А может, она существовала лишь в моей голове? Это был небольшой отряд, в котором я могла доверять всем, кто ходил под моим началом. Но для командования той же дивизией этого уже мало. Недостаточно одной личной лояльности состава для эффективного командования, явно недостаточно. И вот во что это вылилось».

— «Ну?!» — грозно вопросила я у севшей на задницу пегаски – «Есть что сказать?».

— «Мэм! Вы должны нас понять!».

— «Ужееееее! Уже поняла, моя дорогая!» — проревела я, вновь наполняясь ядовитой злобой при виде Хая, прямо с земли сделавшего красивую горку, и оказавшегося прямо передо мной. Его озабоченный вид, с которым он обычно совершал все самые нелепые и откровенно бесящие меня поступки, был последней каплей в чаше моего долготерпения – «А тебе что надо, примипил? Ты рвался к власти? Так бери ее всю – без остатка! А это тебе вдогонку!».

*БАЦ*

То ли это было солнце, что отразилось от пластин моей брони, то ли пегас был не готов к моему реву, но уклониться он не успел, и мое копыто безо всяких помех садануло его в нижнюю челюсть, запрокидывая голову, и отправляя в полет – вниз, на землю, видневшуюся в десяти футах внизу. Он еще пытался извернуться, взмахнуть крыльями, но не удержался в воздухе, и короткий штопор привел жеребца на вершину чьей-то палатки, с треском сложившейся под его весом.

— «Легат!».

— «У тебя тоже ко мне какие-то вопросы, опцион?» — пар был выпущен, и перед моими глазами вновь была стена и трое легионеров, уже не застилаемые алой пеленой, в которой вспыхивали молнии, озарявшие несущиеся куда-то черные фигуры с полупрозрачными перепончатыми крыльями – «Тебя тоже благословить на командование?!».

— «Легат, мэм! Я…».

Внезапно, что-то обхватило меня, словно холодное одеяло. Шапки снега, налипшие на полуразрушенные крепостные зубцы, рассыпались ворохом снежинок, миниатюрной снежной бурей принявшихся танцевать вокруг меня в поле магии, которой кто-то попытался спеленать мою чересчур деятельную тушку. Зарычав, я хлопком расправила крылья, с каким-то злобным наслаждением ощущая, как растягивается, рвется вокруг меня левитационное поле холодного, голубого цвета, как осыпаются вниз снежинки, блестя на солнце крошечными драгоценными камнями. Обернувшись, я пригнулась, и со злобной, мстительной радостью уставилась на вишневого единорога, стоявшего у основания стены. Схватившись за рог, тот переживал явно не самые лучшие мгновения своей жизни, однако ему достало сил перебороть себя, и поднять на меня слезившиеся от боли глаза. Мы долго глядели друг на друга – пегаска и единорог, объединенные когда-то одной целью, но теперь, оказавшиеся по разную сторону баррикад. Постепенно выражение сердитого непонимания на его морде сменилось какой-то странной гримасой, суть которой я не могла бы объяснить и сейчас, но в тот момент мне было абсолютно плевать, как отнесется мой, а теперь уже легионный фрументарий к устроенному мной кавардаку. Не я, не я затеяла этот фарс, и не я решила, что достаточно сильна для того, чтобы начать смену власти, упрятав надоедливого и глупого командира в местную дурку, предварительно напоив его какой-то отравой! Предчувствуя надвигавшуюся пакость, я переборола этим утром свою лень, и нацепила-таки доспехи, словно подсознательно предвосхитив желание собравшихся у меня в палатке кентурионов поиграть в «Мартовские Иды – 2»[19], и теперь могла только радоваться такому решению. Убедившись, что глядевший на меня Фрут перестал строить из себя Твайлайт Спаркл, и нашел себе более полезное занятие по откапыванию из вороха снега и парусины поверженного мною заместителя командующего Легионом, я прыгнула вверх и вперед, ударами крыльев поднимая снежные вихри, поднимавшие меня все выше и выше, в казавшееся бесконечным зимнее небо.

— «Аааааа… Ааааааат! Легааат!».

Небо и впрямь оказалось безбрежным. Чистая, холодная синева, сдобренная невесомыми, полупрозрачными облаками, каждое из которых напоминало газовый платок или мазок полусухой кистью на полотне морозного неба была тем, на что невозможно было сердиться. Тем океаном из ледяного воздуха, купаться в котором можно было бы вечно, если бы не холодные струи ветра, ворошившие перья и выдувавшие из нас все тепло. Пусть наши тела и были защищены туниками и свитерами, не говоря уже о войлочных поддоспешниках, прикрывавших тела от холода стылой стали, но не прикрытые крылья давали о себе знать струйками холода, проникавшими под тщательно подтянутый доспех.

«Да, засиделась я в теплой палатке».

— «Кто там еще орет?» — недовольно осведомилась я у летевшего рядом Рэйна. Безбрежная синева только начала проникать в мою душу, срывая с нее коросту из злобы и обиды, охвативших меня в нашем лагере, наполняя меня чем-то похожим на умиротворение. Но даже тут, в небе, я вновь оказалась кому-то нужна.

— «Опцион Нэтл, кажись» — обернувшись, розовый пегас снизился над нашим клином, чтобы получше разглядеть нагонявшую нас точку, оглашавшую своими воплями зимнее небо – «Ага. Точно, Нэтл».

— «И чего ей, спрашивается, нужно?».

— «Может, прилетела тебя обратно позвать?» — покосившись на меня, предположил один из пегасов, вызвав громкие смешки остальных. О произошедшем стало известно очень быстро, но странное дело, никто из собранной мной сотни пегасов не решился оспорить мое решение, покорно последовав за мной прочь от Кладбища Забытого. Конечно, нас было не ровно сто – часть моих ветеранов была в патрулях, часть пострадала в бою, но я надеялась, что вскоре доведу нашу численность до сотни, ведь мне почему-то совершенно не импонировала столь любимая пегасами система нечетных цифр, основой которой была семерка. Насколько я помнила, это сакральное число сложилось издревле, сложившись из подсчетов конечностей и хвоста летучих лошадок, игравшего огромную роль при полете – именно с помощью него производилась большая часть плавных, не резких маневров, и лишь при быстрых сменах курса, требовавших подключения задних ног. Но лично мне, получившей в наследство от Древнего десятичную систему счисления, такой способ счета казался чересчур сложным и не слишком логичным, поэтому я собиралась добавить немного единиц и нолей в пегасье царство семерок.

— «Ага… Там меня встретят, конечно. С распростертыми объятьями!» — желчно фыркнула я. Сверкавшая на солнце точка приблизилась, и теперь мы ясно могли видеть несущуюся за нами пегаску, облаченную в пегасью броню. Прошло еще несколько долгих минут, прежде чем она приблизилась настолько, что я смогла разглядеть длинный меч, болтавшийся на ее боку в такт взмахам рыжих крыльев. Пегаска разевала рот, но слов расслышать не удавалось – по-видимому, наоравшись на холодном ветру, она основательно посадила себе горло, и теперь могла только хрипеть – естественно, безо всякого эффекта, на таком-то расстоянии.

«Погоди-ка… Расстоянии?».

— «Эй, Рэйн! Сколько до нее, примерно?» — произнесла я, медленно переводя взгляд на летящего рядом пегаса. Затем вновь уставилась на приближавшуюся пегаску, отсюда, казавшуюся крошечной фигуркой с различимыми разве что крыльями и вытянутыми вперед ногами. Но стоило лишь мне поглядеть на нее, как молотящая крыльями точка тотчас же увеличилась, рывком приближаясь ко мне, словно изображение в хорошей подзорной трубе, и я прекрасно могла разглядеть, кто это, вплоть до не застегнутого ремешка у основания правого крыла, чья пряжка колотилась о ее бок, блестя на зимнем солнце.

«Что за бред?!».

— «Взмахов тридцать, если не пятьдесят» — ответил Рэйн, поднеся зачем-то к глазам правую ногу – «Ну, или триста этих самых метров. Примерно. А что?».

— «Мне стало интересно, смогу ли я правильно определить расстояние» — неохотно пояснила я, вновь и вновь тряся головой. Увы, даже тряска не смогла исправить произошедшего, и теперь мне приходилось контролировать себя, чтобы не начать блевать от неконтролируемого страха, словно ледышка, распространявшегося по моему горлу – «Просто я… Урррб…».

— «Эээ… Командир?» — оглянувшись, Рэйн заметил мою позеленевшую морду и мотавшуюся из стороны в сторону голову. Рывком переместившись ко мне, он нырнул под мой живот, и крякнув, принял на плечи мое беспомощно мотающееся в воздухе тело, едва способное лететь по прямой. Голова вдруг вышла из моего повиновения, мир вокруг закрутился, а желудок вдруг попытался устроить побег, едва не выпрыгивая из моего рта. Не способная остановить свой взгляд на чем-нибудь неподвижном, я медленно двигала головой, наталкиваясь глазами то на проносившиеся мимо облака, то на приближавшихся к нам пегасов, то на чьи-то ноги и хвост, мелькавшие у меня перед мордой. Окружающая реальность двигалась и искажалась, то приближаясь настолько, что я могла рассмотреть заснеженные кроны деревьев, проплывавшие где-то внизу, то вновь отдалялась, являя моему взору озабоченные морды тех, кто отправился со мной в этот полет. Наконец, мир вокруг превратился в холодный и влажный войлок тучи, на которую опустили мое тело, тотчас же зашедшееся в спазмах неконтролируемой рвоты.

«Это… Инсульт… Или нет?».

— «Голову, голову держите!».

— «Эй, не трогай ее, придурок! Видишь? Дышит командир. Значит, сейчас полегчает!».

— «Значит, примипил был прав – ее к Стоуну нужно».

— «Или в Кантерлот. Видать, опять…».

Голоса постепенно продирались сквозь туман, окутывавший мою голову. Ощущение головокружения проходило, и я все четче ощущала окружавших меня пони.

— «А ты откуда знаешь?».

— «Да у него две подруги в Мейнхеттен отправились, вот и знает!».

— «Ну, силен бродяга! Видать, и тут такое же».

— «Не дождетесь!» — проскулила я, лежа на таком хорошем, таком холодном, и таком неподвижном облаке пара – «Сами у меня родите, ясно?».

— «Эй, Раг! Командир!» — в поле моего зрения вплыла розовая голова с коротко остриженной, розовой гривой, забавными завитушками выбивавшейся из-под шлема – «С тобой все в порядке?».

— «Просто ohrenet как хорошо!» — кладя голову на облако, буркнула я, вновь прикрывая глаза, не в силах выносить вид трещинок на копытах обступивших меня пони. Стоило мне напрячь глаза, как они увеличивались в размерах до здоровенных разломов, а одно только движение дергающегося вперед пространства заставляло меня вновь и вновь ощущать накатывавшую на меня тошноту – «С глазами что-то…».

— «Тогда, быть может, вернемся?».

— «Еще чего!» — кряхтя, я поднялась, с благодарностью опершись на чью-то спину, заботливо поднырнувшую под мое крыло – «Время уже к обеду, а патруль мы еще не нашли. Не хотелось бы упустить наших ребят. Мне без них было бы совсем уж скучно».

— «Найдем, не сомневайся. Лиф и Колт не такие уж и олухи, чтобы поверить тому, что про тебя скажет примипил, так что когда они узнают, то сразу рванут на наши поиски. Так что можем даже не дергаться, а располагаться на стоянку, и спокойно их подождать».

— «Ага, с вами подождешь, как же…» — пробормотала я, приоткрывая один глаз – «Блядь! Блядь-блядь-блядь! Что за хрень!».

— «Что с ней случилось?» — раздался возле моего бока знакомый голос – «Травма? Высотная болезнь? Солнечный удар?».

— «Я, между прочим, все еще тут!» — не открывая глаз, насупилась я, прижимая к себе крылом крякнувшее от неожиданности тело – «И просто онемела от восхищения, услышав столько интереснейших диагнозов. Меня, может, от окружающих рож блевать тянет!».

— «Тогда вам стоило бы оставаться в лагере, мэм. Там это делать было бы гораздо удобнее, да и полежать есть где. Может, вернемся?».

— «Еще чего!» — приоткрыв глаза, я постаралась как можно дальше отвести свою голову, словно дальнозоркий орел, разглядывая вертевшуюся под крылом кобылу – «Нэтл? А тебе чего тут надо? Возвращайся обратно к твоему кентуриону, и помоги уж лучше ему – насколько я помню, он поскользнулся, и случайно упал с лестницы. На голову. Два раза».

— «Я… Эммм… Видела. Случайно» — призналась та, с каким-то непонятным подозрением начиная разглядывать то мой подбородок, то нос, а затем и глаза – «Подождите-ка, мэм! Вы меня нормально видите? Или то лучше, то хуже?».

— «Как я могу тебя нормально видеть, когда ты все время вертишься у меня перед глазами?!» — вскипела я, ощутив, как копыта рыжей тянут мою голову куда-то вниз. Вырвавшись, я вновь запрокинула шею, стараясь как можно дальше отвести назад голову – «Эй, да отцепись ты! Убери лапы, пока не сломала их nahren!».

— «Растяпы!» — отпустив мою голову, Блуми Нэтл напустилась на стоявших вокруг пегасов — «Да у нее же ППА! Она нас вообще не видит! Ну и куда вы ее волочете?».

— «Поглядунчик? Да ладно?!» — не поверил Рэйн, по примеру Нэтл, зачем-то заглядывая мне в глаза – «Он же только у жеребят и бывает!».

— «А вообще, похоже» — буркнула третья кобыла. На ее броне красовались черно-желтые шашечки санинструктора, идущие вдоль стальных пластин сегментарной брони, которые зарябили в моих глазах, вновь заставив болезненно сморщиться, и перевести взгляд на далекое облако, радостно рванувшееся ко мне, словно притянутое магнитом. Но все равно, полегчало – «Мэм, вы хорошо видите удаленные предметы?».

— «Просто замечательно!» — сквозь зубы произнесла я, слыша вокруг усиливающийся гомон – «А вблизи – так просто отлично. Теперь осталось сделать так, чтобы они не меняли друг друга со скоростью Тэйла, пожирающего усиленный доппаёк!».

— «Х-ха! А ведь и вправду, ППА!» — восхитилась фельдшер, начиная копаться в сумке, откуда вскоре появились здоровенные гогглы с затемненными стеклами – «Вот, мэм. Наденьте. Увидите, станет гораздо легче».

— «Ну, если ты так думаешь…» — недоверчиво произнесла я, снимая давящий голову шлем, и начиная возиться с резинкой, все время путавшейся у меня в волосах. Наконец, с помощью нескольких дружеских ног, я все же смогла нацепить на себя непослушный предмет, тотчас же приглушивший яркое зимнее солнце – «Ну… Не так что бы лучше… Но все-таки…».

— «Сразу это не пройдет, по себе знаю» — авторитетно заявил розовый пегас, придерживая меня крылом, пока я шла к краю приютившей нас тучки. Затемненные линзы окрашивали мир в приятные, желто-коричневые тона, напоминавшие о летнем вечере в Понивилле, а предметы и вправду перестали выпрыгивать мне навстречу, стоило лишь навести на них взгляд. Но если постараться, и напрячь глаза, вот так…

— «БУУЭЭЭЭЭ!».

— «Оп! Аккуратнее, не напрягайся! Смотри куда-нибудь вдаль».

— «Я и так уже…» — простонала я, смаргивая выступившие на глазах слезы после очередного приступа короткой и злой рвоты. Что ж, оставалось надеяться, что далеко внизу не было каких-нибудь поселений или деревень, которые могли бы стать жертвой моего харчемёта – «Что это за говно такое, а? Снежная слепота?».

— «Не, это просто поглядунчик».

— «Рэйни…».

— «Ну, я не знаю, что это такое, это тебе наш санинструктор расскажет, она мастак в таких умных словах» — хмыкнул розовый пегас, зачерпывая крылом облако, словно кисель, и размазывая мне по морде – словно паром обдал. Пролетавшие мимо пегасы вновь построились в походный ордер-клин, галдя и переговариваясь о чем-то, словно стая синиц – «А вообще, это такая детская болячка, которой страдают только жеребята, только-только вставшие на крыло».

— «Но я-то уже давно летаю!» — попробовав повертеть головой, я осторожно расправила крылья, сердито рыкнув на тотчас же оказавшуюся у меня под боком рыжую пегаску, и аккуратно поднялась в воздух, для надежности, закрыв глаза. Ветер подхватил меня и понес вперед, вдогонку улетающему клину, небрежно шевелившему крыльями в сторону большого поселения, на которое указали нам северяне. Пока, по моему особому распоряжению, в контакт с поселенцами Легион не вступал, ограничиваясь разведкой и патрулями, долженствующими убедиться в том, что аборигены не сотрудничают с грифонами – по крайней мере, в открытую, ведь в то, что химеры прошли мимо самого крупного поселения северных земель, я не очень-то и верила, впрочем, как и все остальные. И именно на этом пути я собиралась перехватить наших разведчиков, которым пришел уже срок возвращаться назад, если бы не эта странная болезнь, так негаданно навалившаяся на мою и без того больную голову.

И что это вообще за «поглядунчик» такой?!

— «Это ППА, или Приступ Пегасьей Аметропии» — объяснила мне на привале декан. Исполнявшая обязанности санитарного инструктора в своей контубернии, все оставшаяся время с момента той неожиданной остановки в пути она держалась ко мне поближе, бдительно следя за мной, словно приставленный Хаем соглядатай. Конечно, я была далека от того, чтобы всерьез подозревать ее в чем-то недобром – в конце концов, с ролью подсадной утки отлично справлялась и Нэтл, так же не отходившая от меня ни на шаг – «Аномалия рефракции глаза, свойственная для новичков, впервые поднявшихся в небо».

Костер, потрескивая, сыпал искрами в небо. Расположившиеся на отдых пегасы ожидали, закутавшись в плащи, когда вернутся разведчики, посланные мной в видневшийся далеко-далеко, на возвышенности, бург. Замок местного владыки, напоминавший издалека огромный деревянный барак, казался единственным освещенным местом, словно огонек свечи, озаряя окружавшую его ночь. Расположенный в центре огромной каменистой равнины, городок был одновременно и крепостью, убежищем для гонимых войной, голодом или иными несчастьями северян, скрывавшихся за его деревянными стенами в час нужды. Зачем было строить деревянный город посреди безлесой равнины, усыпанной обломками камней, притащенных сюда, по-видимому, когда-то ледником, было выше моего понимания, хотя при первом приближении он казался довольно милым… Ну, на мой неискушенный взгляд.

— «Я уже не первый год в небе, хотя летаю и довольно-таки скверно» — призналась я, переводя взгляд на огонь, и старательно расслабляя глаза, как учила меня санинструктор. Нараставшее ощущение напряжения, притаившееся где-то позади глазных яблок, медленно отступило, как отступила и следовавшая за ним головная боль – «Я уж думала все, инсульт шарахнул, в молодые годы».

— «Простите, мэм? Какое оскорбление?»[20].

— «Нет, не оскорбление, а… Не знаю как сказать. Мозговой приступ, во!».

— «Аааа, строук! Ну нет, мэм – вам еще до этого далеко. Вы молодая, спортивная, половозрелая пегаска, поэтому вряд ли с вами должно произойти что-нибудь подобное».

— «Удар? Какой удар?»[21] — теперь была моя очередь таращиться на белую кобылу. Сидевшая по другую сторону костра Нэтл хрюкнула, с трудом подавив смешок – «Ээээ… Ладно, не важно. Так почему это вдруг меня так ударило, а?».

— «Не имею ни малейшего понятия, мэм» — развела копытами та, бросив неодобрительный взгляд на развеселившегося кентуриона – «Обычно это происходит после первых полетов, когда глаза и мозг пегаса приспосабливаются к огромным пространствам и скоростям, и именно поэтому жеребятам так необходимы инструктора, которые могли бы следить за ними, и в нужный момент подставить свое крыло. Конечно, бывают исключения, но обычно это связано либо с болезнью, либо с какой-либо наследственной патологией, и такие пегасы хорошими летунами не бывают по определению. Даже посредственными – и то вряд ли. А возвращаясь к вашему приступу, могу сказать, что вам необходимо носить очки, и постоянно быть под присмотром – приступы могут следовать один за другим, пока не проходят сами, в течение месяца. Однако могут быть и исключения – сами понимаете, это первый случай на моей памяти, когда ППА случается у молодой, рожавшей кобылы, уже давно вставшей на крыло. По возвращении домой вам обязательно стоит посетить своего лечащего врача».

— «Спасибо. Я так и поступлю» — отпустив пегаску, я еще долго глядела в костер, не обращая внимания на аккуратно подползавшую ко мне Нэтл. Я сбежала – но что же делать дальше?

«Знакомое ощущение, знаете ли» — мысленно обратилась я и к уже давно замолчавшему Древнему, как и к своей шизофрении, в отсутствие старика, болтавшей без остановки – «Очень знакомое. Пока все в порядке – отбоя от желающих поуправлять тобой нету! А как только случается какая-нибудь хрень…».

Тишина. Только треск костра, темные ели, да покусывающий морозец, пробирающийся даже под плащ.

«Ну и что же прикажете делать? Как дальше быть? Мы сбежали, и возвращаться я не намерена. Но тогда во весь рост встает вопрос жилья, еды и банальной безопасности – с сотней пегасов, увы, много не навоюешь. Конечно, можно было бы посылать кого-нибудь в крепость за провиантом, но это уже попахивает каким-то детским бунтом, когда можно не разговаривать с родителями, но каждый раз, надувшись, спускаться в столовую к обеду или ужину. Да и объедать своих же… Брррр! Ну уж нет, предел есть всему. Хотя и гонять в Новерию за провиантом тоже не вариант…».

— «Мэм?».

— «А? Что?» — очнувшись, я подняла голову, пытаясь сморгнуть огненные всполохи. Погрузившись в нелегкие мысли, я уставилась на костер, и теперь пыталась понять, кто или что попытается меня сожрать, ну, или еще как-нибудь обезвредить, скрутив и напоив неизвестным отваром из яиц мадагаскарского скунса, настоянных на экскрементах летучих мышей.

— «Это я, мэм. Опцион Блуми Нэтл, мэм».

— «Аааа. Вижу» — подслеповато щурясь на рыжую кобылу, оказавшуюся у меня под бочком, выдала я, лихорадочно пытаясь вспомнить, не пыталась ли я, по привычке, бормотать что-нибудь в тишине, ведя разговор сама с собой – «Ты это… Не подкрадывайся так, ладно? Зашибу ж».

— «Хорошо, мэм. Как скажете» — помолчав, пегаска вновь завозилась рядом со мной, безо всякой цели подбрасывая ветви в гудевшее пламя – «Скажите, а… А что будет дальше?».

— «Дальше? Дальше будет интереснее» — поежившись, я не поленилась подняться, и подбросила в костер еще пару веток, сложенных возле костра. Сырая еще древесина зашипела, заскворчала, защелкала, выбросив в темное небо сотни мерцающих искр. Густые, покрытые снегом ели надежно скрывали нас от взгляда с равнины, но почему-то я не сомневалась, что местные разведчики знали, где мы – «Трудно, быть может, даже слишком трудно. Иногда – невыносимо. Но думаю, что-нибудь обязательно будет».

— «Разрешите вопрос?».

— «Вопрошааааааай…» — безо всякой охоты процедила я, прекрасно понимая, каким будет следующий вопрос – «Хотя я могла бы поставить подкову против гнилого яблока, что ты хочешь узнать, почему все это произошло».

— «Так точно, мэм».

— «А почему бы тебе самой не подумать?».

— «Ну… Не могу знать, мэм!».

— «Можешь, еще как можешь» — фыркнула я в ответ на это стандартно-уставное заявление. Несмотря на склонность к кое-каким причудам, характерным для одиноких, но изо всех сил пытающихся найти себе спутника жизни кобыл, пегаска казалась мне толковым офицером, куда более компетентной, чем я, и такой ответ меня абсолютно не устраивал – «Это ты сейчас пучишь глаза и изображаешь гастата, хотя я буквально слышу, как шуршат мысли в твоей голове».

— «Прошу прощения, мэм. Это ветки трещат в костре, мэм».

— «Значит, их нет?» — хитро покосившись на отвернувшуюся к костру пони, я хмыкнула, и вытащив из мешка Когти, провела по ним мягкой тряпочкой, любуясь их однотонным, белым цветом, так красиво и гармонично смотревшимся на черном бархате на моем копыте. Привлеченная сухим шелестом кольчужного рукава, на который крепились красиво выгнутые щитки, покрытые таинственными гравировками, опцион бросила прутик, которым ковырялась в огне, и с интересом уставилась на это произведение древних мастеров.

— «Ну, если нет…».

— «Я хотела бы спросить, если это будет позволено, мэм…» — наконец решилась та, не отводя глаз от молочно-белых, изогнутых, словно когти, клинков – «Со всем уважением, мэм – зачем вы убежали?».

— «Убежали?» — распахнув глаза, я вновь откинула голову, и поглядела на Нэтл, в очередной раз забыв про контроль над глазами – «Мы? Убежали? Хха! Эй, Рэйни! Скажи, ты почему убежал из лагеря Легиона, а?».

— «Я тут, командир!» — поднялась из-за соседнего костра розовая фигура, впрочем, облегченно плюхнувшаяся на землю при виде успокаивающего взмаха моего крыла – «А, ты про крепость… Так мы же не убегали, а улетели. С тобой».

— «И что, никаких сомнений?».

— «А какие могут быть сомнения?» — удивился пегас, все же покидая свое насиженное место на спальнике, и подходя к нашему костерку – «Ты приказала, мы отправились следом. Хорошо, что ты сама решила прогуляться – теперь этим выродкам пернатым точно конец! Я уже и команду сколотил, которая пленных в крепость эту таскать будет, если ты их всех не перебьешь, и за картами заскочить успел, которые мы с ребятами рисовали…».

— «Молодец! Только этой, желтой, не говори. Удавится жеж с тоски и отчаяния, что ее «режим и правила» больше никому не нужны, как и эти примерные карты» — хохотнула я, кивком отпуская кудрявого пегаса, и вновь повернулась к рыжей кобыле – «Вот видишь? Никаких сомнений, никаких душевных терзаний. Приказ есть приказ – на этом и стоит вся армейская служба. Ты ведь, кажется, тоже когда-то служила?».

— «Недолго, мэм» — было видно, что о беременности и последующем за ней выкидыше говорить пегаске совсем не хотелось – «Многие из тех, кто когда-то был в Гвардии, пришли в Легион. С разными целями, конечно же».

— «И с какой же пришла сюда ты?».

— «Служить Эквестрии, мэм!».

— «Тогда можешь идти» — я напустила на себя абсолютно равнодушный, и чуточку раздраженный вид – «Временно вольешься в крыло Рэйна – ведь это то, для чего тебя сюда послали, верно? Будешь поближе к принимаемым решениям, ничего интересного, опять же, не пропустишь… Свободна».

— «Мэм!».

— «Не трать понапрасну мое время, пегас!».

— «Я пришла сюда для того, чтобы послужить Эквестрии, мэм!» — не решаясь ни уйти, ни присесть обратно, Нэтл переминалась с ноги на ногу, нервно вздрагивая на крепчавшем морозце. Или, быть может, из-за смешков, доносившихся от соседнего костра – «Это правда! Хотя и платят тут меньше, а вся эта… Весь этот отряд больше похож на наемников, чем на настоящих гвардейцев».

— «Ну и зачем же тогда ты пришла сюда?» — удивленно вскинула я брови, не до конца понимая смысл всей этой сценки «внезапная искренность». Впрочем, мою подозрительность можно было понять – ведь еще этим утром те, кому я доверяла, собирались упрятать меня за решетку. Возможно, даже в соседнюю камеру с теми грифонами, до которых я так и не добралась – «Страсть к приключениям? Как-то сомнительно… Желание утереть нос бывшим товарищам? Тоже не вяжется с твоим характером, особенно после заявления о деньгах… Так зачем, опцион?».

— «Я не хотела начинать все с начала, мэм. Ну и деньги тоже не помешают, конечно же» — повинуясь приглашающему движению моего крыла, она присела рядышком, изо всех сил демонстрируя внимание и искренность. Святая простота… — «Я же пегас, мэм. А все новое, неизведанное – это про нас! Мы первые бросаемся исследовать новые земли, а на плакатах, призывающих вступать в Легион, он описывался как пограничная стража, стоящая возле границ с неизведанным. Ну и книга эта тоже произвела впечатление».

— «Все говорят об этой книге, словно о каком-то произведении невиданной художественной силы и ценности!» — надувшись при первом же упоминании этого произведения, буркнула я – «Я его еще не читала, но целиком и полностью осуждаю! Приключений мало, герои плоские и невыразительные, героиня – полная Мери Сью[22], автор – вообще моральный урод, наполненный комплексами по самую макушку…».

— «Вы его не читали?» — теперь уже неподдельно изумилась рыжая кобыла – «Но я думала…».

— «А ты его читала? И что, не пыталась выспросить у остальных, как это было на самом деле?».

— «Ээээ… Нет, мэм» — обескураженно притухла та – «В Бастионе были собраны только те, кто пришел в Легион позднее, а потом на нас навалилось столько дел… К тому же, мне кажется, что это могло бы задеть чьи-то чувства, ведь среди тех, кто бился возле того замка, были и погибшие, и покалеченные пони».

— «Все было не так героически, как пишут в этой книжонке» — буркнула я, вновь уставившись в костер. Мороз крепчал, и несмотря на ревущее пламя, заставлявшее кучерявиться шерсть на моей морде, спина уже начинала потихоньку подмерзать даже под теплым шерстяным плащом – «И совершенно не так однозначно. Разбить мы их разбили, но стратегической инициативы проявлено нами не было, плацдарм для развертывания Гвардии не захвачен… Мы даже не сменили позицию, чтобы своим присутствием угрожать флангам грифоньего войска, колотившегося тем временем в оборону командора Шилда, развернутую возле Пизы и Дракенриджских гор. Так что это была просто небольшая, локальная победа над бандой, посланной отвлечь Гвардию, и отрезать Кантерлот от востока страны. И командовала тогда не я, а Хай Винд, пока я скрывалась под личиной простого легионера».

— «Но в книге…».

— «Не читала. Но осуждаю!» — отчеканила я, с силой шуруя палкой в костре. Рассердившийся огонь злобно накинулся на исходящую паром древесину, выплюнув в небо трещащий фонтан искр – «И вообще, опцион, чего ты ко мне привязалась? Тебе поручили следить за мной, а не лезть в душу, правда? Выполнишь свою задачу, и может, даже до кентуриона дорастешь – в тебе есть задатки, и не зря Хай тебя приблизил, очень даже не зря. Одобряю его выбор, так и знай».

— «Он беспокоится о вас, мэм» — тихо призналась пегаска, стараясь как можно незаметней подобраться поближе – «И меня послали не следить за вами… Ну, то есть не совсем следить. А следить, чтобы вы не влипли в неприятности… Опять. Простите, мэм, это была формулировка самого примипила».

— «Примипилу пора взрослеть» — я старалась говорить ровно, хотя мои чувства все-таки выдали дрогнувшие копыта, едва не переломившие зацепившуюся за что-то ветку. Костер вновь дохнул искрами, зашипевшими, словно старя рассерженных змей – «И я собираюсь дать ему возможность совершить этот благородный поступок».

«А заодно и ощутить на своей шкуре не просто тяжесть ежедневной рутины, а еще и полную ответственность за принимаемые решения».

«Ох, как благородно! Признайся, ты ищешь себе оправдания, а эта хитрюга соблазняет тебя мыслью о том, что ты не виновата, что всему виной лишь ссора между хорошими друзьями. А на самом деле, ты просто просрала все то, чего добивалась уже несколько лет!».

«Заткнись уже, мозг!».

— «Но…».

— «Это не обсуждается, опцион!» — отрезала я, наконец, освободив свою палку. Увы, побывав в костре, она прогорела, и мне пришлось с отвращением отбросить дымящийся, обугленный сучок, оставшийся от некогда длинной сосновой ветки – «Я собираюсь действовать так, как считаю нужным, и если посчитаю необходимым напомнить о субординации зарвавшемуся жеребцу, то пощупаю морду кому бы то ни было еще не раз, и не два. А если я еще раз увижу этого придурка… То он не отделается одной лишь разбитой мордой или сломанной челюстью. Это понятно?».

— «Да, мэм! Ваше решение оставить меня в крыле кентуриона Рэйна все еще в силе?».

— «Именно» — подвела я итог этим коротким переговорам. Вольно или невольно, мы обозначили наши позиции, и хотя мне показалось, что меня не поняли, я четко дала понять, что теперь новоявленный командир Легиона остался один на один с тем, что устроил тем утром в крепости, и с теми решениями, которые ему придется в мое отсутствие принимать. Пускай повертится, как уж на сковородке, пока я займусь чем-нибудь общественно полезным – например, установлю контакт с аборигенами, отчего-то еще не лезущими к пришедшим на их земли эквестрийцам с хлебом, солью и заверениями в вечной дружбе.

Кстати, о заверениях…

— «Командир!» — пони, сидевшие вокруг костров, принялись подниматься, один за другим, забрасывая в седельные сумки спальные мешки. Тряхнув мохнатые лапы стоявшей неподалеку ели, разразившиеся настоящим снегопадом, ко мне уже спешил Рэйн, сопровождаемый по пятам двумя легионерами, тяжело сопящими и пускающими облака пара, словно закованные в сталь драконы.

— «Раг! Тут наши вернулись!».

— «Аааа, Лиф, Колт!» — подойдя, я похлопала крыльями по спинам дружески сдавившим меня легионерам. Жеребец и кобыла, сестра и брат, они последовали за мной из Обители, и с благословения Госпожи помогали в становлении еще небольшого тогда подразделения, не дотягивавшего даже до сотни, и теперь возглавляли нашу разведку. Ребята не слишком ладили с остальными вояками, открыто предпочитая пегасов в качестве собственных подчиненных, но за последние несколько лет у нас не было лучших разведчиков и патрульных, чем эта парочка близнецов.

— «Ну что, уже получили метки?».

— «Издеваешься!» — грустно хмыкнул Колт, рефлекторно потрогав копытом собственный круп – «Так и умру, во цвете лет, пустобоким!».

— «Ну, зато не нужно будет ломать голову над тем, как получить свою метку, верно?» — мрачно пошутила я – «Ладно, что там? Следы присутствия грифонов есть?».

— «Есть, как же им не быть? Ох и есть!» — вступила в разговор Лиф. Меня она совсем не интересовала, даже в качестве грелки на ночь, а вот я, по ее мыслям, была просто рождена для того, чтобы затащить ее в свою командирскую койку, и даже если еще не осознала этот простой и непреложный факт, то только потому, что она недостаточно часто и настойчиво об этом упоминала – «Но это конфиденциальные сведения. Только для твоих ууууушек. Расскажу, когда разобьем лагерь, ладно?».

— «Ага. А потом в наш спальный мешок влезет мой муж, и устроит нам казнь» — фыркнула я, с удовольствием глядя на перекосившуюся рожу кобылы. Лиф на дух не переносила жеребцов, а уж тех, кого не удавалось отпугнуть нарочитым недружелюбием или угрозами засудить до трусов, откровенно побаивалась. Графит возглавлял список тех, от кого она предпочитала держаться подальше, хотя его самого это скорее интриговало, и я уже давно постановила себе контролировать все телодвижения этой кобылы – впрочем, как и Твайлайт.

— «Фууу! Он же… Нет, как ты вообще можешь разрешать ему трогать себя? Ты хоть видела, какого он размера?».

— «И не только видела, моя дорогая. Но тебе не скажу!» — гордо отрезала я, передразнивая синюю шаловливку – «А теперь, расскажите-ка поподробнее, что именно вы там нашли».

— «Ну, грифоны там точно есть» — перестав ломаться, доложились наши разведчики, хитро поглядывая на собирающуюся вокруг костров толпу – «Не один и не два. Должно быть больше, но у каждого из них есть свое дежурство на морозе, которое они несут неукоснительно, по строгому графику, пусть и не совсем добровольно. Поэтому с этой стороны нам опасаться пока нечего… Наверное. А еще, нас заметили, и пригласили в гости».

— «Вас обнаружили? Ночью? В темноте?» — насторожилась я. Несмотря на все чувства, что я питала ко всему, расположенному севернее Кантерлота на карте страны, из этих драчек с грифонами я вынесла для себя одно интересное наблюдение – пернатые очень и очень хреново видели в темноте. Не все, конечно же – например, тот же Кабанидзе, как и все представители совиных, одинаково хорошо видел как днем, так и ночью – однако грифоны, как я вынесла из личного опыта проникновения в Дарккроушаттен, хоть и не слепли ночью, аки куры или глухари, но видели гораздо хуже, что немало помогло мне той холодной северной ночью. И вот тут такой поворот…

— «Местные выставляют дозоры» — объяснила мне Лиф, не заметив моего недоумения и тревоги – «Они называют их «секретами», и поэтому-то нас и обнаружили, когда мы подлетели к тому огромному дому. Сами, конечно, виноваты…».

— «Расслабились. Решили, что тут на небо смотреть не привыкли» — добавил Колт, похлопывая по бокам озябшими крыльями. Кончики маховых перьев покрылись инеем, и забавно торчали в разные стороны, посвистывая при каждом взмахе крыла – «Но вроде бы все обошлось. Поговорили со старой пони, которая тут всеми правит, и они пригласили нас в гости… Вроде бы».

— «Вроде бы?».

— «Да мы половину не поняли из того, что они говорили!» — скривившись, помотала головой синяя пегаска – «Все на каком-то старом языке, как… Ну, как ты иногда говоришь. И акцент у них похож на твой, только сильнее. И эта привычка говорить, набив рот жратвой… Ужасно! Я сначала вообще их не поняла».

— «Ну, спасибо, Лиф!» — иронично фыркнула я, взмахом крыла отправляя Рэйна собирать манатки – «Хорошо еще, что ты так деликатно пощадила мои чувства, и не стала добавлять «жрут, как Легат». Польщена, крайне польщена».

— «Прости, командир. Просто эта дурёха все время хочет есть» — отвесив сестре подзатыльник, покаялся за нее жеребец – «Но акцент и вправду похож, только гораздо сильнее. Меня все время забавляет, когда они произносят «оу» вместо простого «о», как все нормальные пони».

— «Еще один!» — закатив глаза, я задрала голову к ночному небу, призывая звезды в свидетели того, как сильно окружающие меня пони любят и лелеют своего командующего. Ежившиеся от мороза пегасы смеялись, и ежась от пощипывающего нас морозца, принялись тушить и затаптывать костерки, собираясь в дорогу – «Сегодня меня просто захвалили! Счаз, мать вашу, покраснею, как новобрачная!».

— «Будьте так добры, Легат. Это будет тааааак мило с вашей стороны!».

— «Гады вы все!».

— «Эй! А ну-ка прочь от командира!» — вмешалась синяя пегаска, вставая передо мной, и наклонившись, развела в стороны крылья, имитируя боевую стойку атакующего пегаса. Ну, а заодно, и давая мне неплохую возможность рассмотреть те части ее тела, которые я, уже долгое время, демонстративно старалась не замечать – «Прочь! Быстро собирайтесь! Это моя начальница, ясно?».

— «Это моя добыча!» — передразнила я разошедшуюся Лиф. Почувствовав под хвостом немаленьких размеров снежок, кобылка взвизгнула, и свечкой ушла в небо, откуда спустилась под аккомпанемент дружного гогота всей пегасьей кентурии, и хлюпая носом, скрылась за спинами товарищей по оружию. Усмехнувшись, я конечно же решила извиниться – но позже, после того, как решу все наши проблемы, которые я сама себе создала, устроив этот демонстративный побег.

«Не побег. Рейд крыла диверсантов по тылам тупых куриц, возомнивших о себе невесть что».

«Ааа, так теперь ты одобряешь эту «глупость», да? Ну ты погляди, какая смена мировоззрения!».

«При должном осмыслении, даже такой тупой глупости можно найти множество применений. В этом и заключается одна из граней хорошего командующего – превращать поражения в победы».

«Я говорила это когда-то… Или мне говорили? Не помню» — мрачнея, подумала я. Все больше и больше признаков шизофрении всплывало в моем анамнезе[23], но теперь я научилась бороться со своей обеспокоенностью… Или скорее, загонять ее куда-то вглубь, откуда она, очень скоро, должна была вырваться, сметая все на своем пути, и моей задачей было лишь следить, чтобы этот взрыв не нанес уж слишком много повреждений окружающим меня существам.

В конце концов, я уже ходила по краю ножа, и в конце пути меня ждала бездна. Приговор был отсрочен, но, как выяснилось, это была очень недолгая отсрочка.

— «Так что, Колт – нам безопасно соваться в тот город? Сколько их там, как думаешь?».

— «Несколько тысяч, командир» — четко отрапортовал пегас, втихаря грозя своей сестре копытом – «Правда, большая часть – старики и молодежь. Не знаю, куда делись взрослые, но если ты хочешь познакомиться с ними – то сейчас самое время. Тем более, нас пригласили».

— «Правда?» — а вот это уже был сюрприз – «Так и сказали, мол, приглашаем вас к нам, на ужин? А кто выступит в качестве главного блюда?».

— «Ну… Первая Мать, конечно, выразилась не совсем так…» — замялся наш разведчик, отводя глаза в сторону – «Но ты же понимаешь, их акцент… Я плохо ее понял».

— «Колт. Я сейчас тебе сломаю что-нибудь важное» — негромко пригрозила я, начиная беситься от ощущения, что мои соратники и подчиненные, по примеру своего примипила, начинают общаться со мной, как с недалекой блондинкой – «Мы тут уже окоченели, поэтому будь конкретнее, негодяй! Или спать ляжешь без хвоста!».

— «Она приказала привести тебя к ней» — ковырнув копытом снег, признался пегас с таким видом, словно это он отдал такой приказ – «И всех, кто с тобой. Они хотели пойти сами, но я убедил старую кобылу в том, что ты сама будешь не прочь увидеться с ней, и охотно придешь… В этот… Дом».

Последние слова синий жеребец произнес едва слышно, и закончив доклад, тотчас же юркнул за спину Рэйну, словно испугавшись моего взгляда. Застыв, я смотрела сквозь стоявших рядом со мной пони, не замечая ни блеска доспехов, ни подрагивавшие от холода ноги и спины под укрывавшими их, шерстяными плащами.

«Она осмелилась приказывать НАМ?! Хватает наглости у этих дикарей противиться той, что исполняет волю пославшей ее? Грязные деревенщины да будут втоптаны в грязь, где им и место!».

Прищурившись, я по-новому взглянула на бург; на венчавшее вершину холма строение, выглядевшее с моего места маленькой щепкой, прикрытой шапочкой снега; переведя затем взгляд на окружавших меня легионеров — осторожно отступивших назад. Наверное, впервые с момента появления этого странного голоса в моей голове, я не могла не согласиться со своей шизофренией, и хотя не собиралась признавать этого вслух, я едва не ляпнула все те ядовитые мысли, что озвучивал в моей голове забавный кобылий голосок. Сейчас было совсем не время выделываться, особенно тем, кто трясся от холода в зимнем лесу, словно бесприютные скитальцы, с надеждой поглядывая на ярко освещенную постройку, манившую, словно путеводный маячок, с вершины древнего холма.

«Мы справимся. Обязаны справиться. И будь что будет».

— «Ну что же, Колт…» — мрачно буркнула я, оценивающе глядя на своих товарищей и подчиненных. Собравшиеся пони ежились, но все еще бодро поводили боками под тяжелыми мешками, предусмотрительно захваченными в дорогу – «Веди нас к этой гостеприимной хозяйке. Но будьте настороже – после таких заявлений я уже и не знаю, чего можно ожидать от аборигенов, живущих среди этих проклятых лесов».

* * *

— «Ндямс… Теперь я понимаю, о чем шла речь» — процедила я, глядя на клетку. Узкая и высокая, она напоминала башенку, склепанную из грубых стальных полос устрашающей толщины, и помещенный в нее пленник мог находиться внутри либо стоя, либо скрючившись, лежа на решетчатом полу, через которых свободно пролезали его лапы, даря жестокое и призрачное ощущение близости долгожданной свободы. Лежавший на ее дне пленник, похоже, уже расстался со всеми своими иллюзиями, и не двинулся, даже когда наш проводник ударил сучковатой палкой по рыжим от ржавчины решеткам, загудевшим на холодном ветру.

— «И долго он тут у вас?».

— «А почитай что седмицу» — угрюмо бурый земнопони, отбрасывая в сторону палку, и вновь выходя на едва заметную тропинку, вьющуюся между сугробов. Изнутри бург оказался гораздо больше, чем выглядел снаружи, и представлял из себя настоящий лабиринт из тропок, вьющихся между покрытых смерзшимся дерном домишек, наполовину утопленных в землю. Просторные, но низкие, они принадлежали целым семьям, а их высокие, покатые крыши возвышались на три роста пони, и издалека казались рядами курганов или миниатюрных холмов. Сделанные из потемневшего, старого, а иногда и полусгнившего дерева, дома полнились жизнью, издалека незаметной, но стоило лишь приблизиться, как становились слышны приглушенные стенами голоса, скрип дверей, а на снег ложились отсветы очага, пробивавшиеся на улицу через затянутые чем-то мутным окна. Из расположенных в пристройках хлевах на улицу выглядывали морды коров, и слышалось сонное лопотание куриц, иногда, перемежающееся неурочным выкриком петуха, решившего в столь поздний час проветрить горластую глотку.

Спотыкаясь и негромко проклиная негостеприимных хозяев, запретивших подлетать к огромному общинному дому, громко названному «усадьбой», мы карабкались все выше и выше среди лабиринта казавшихся бесконечными домов, вляпываясь в смерзшийся навоз, скользя и оступаясь. Наконец, громыхающая доспехами толпа вывалилась на вершину холма, к основанию широкой каменной лестницы, где нас уже встречала толпа, гостеприимно помахивающая длинными и острыми копьями. Да-да, именно толпа – вместо четкого строя, в котором каждый должен был знать свое место и свой маневр, перед большими дверьми стояла самая настоящая толпа, голов под сотню, с недобрым интересом глядевшая на нас сверху вниз. Ничего метательного, вроде бы, замечено у них не было, хотя несколько легких копий в зубах голенастых подростков навели меня на мысль, что с такой высоты их куда как удобно кидать в головы подбирающихся к дому врагов.

— «Мы пришли с миром!» — громко выкрикнула я, поведя глазами по сторонам. Проводник наш, еще мгновение назад шагавший рядом с нами, куда-то испарился, и теперь, мне предстояло выяснять у не слишком дружелюбной толпы, для чего вся эта торжественная встреча, и не принесут ли тут чего-нибудь пожрать замерзшим и изголодавшимся пони.

Толпа молчала.

— «Эй! Есть кто живой?» — насупившись, я покосилась на напряженно всматривавшихся в лесовиков товарищей, и не получив ответа, негромко скомандовала – «Вперед. Аккуратно, пока одними щитами. Остальных – в воздух. Надоела мне эта игра».

— «Воздух!» — рявкнул заученную команду Рэйн, и уже через несколько секунд, полусотня позади меня с грохотом двинулась вперед, ударив копытами в дрогнувшую землю. Увы, мы были пегасами, и не для нас были те огромные, корытообразные щиты, которые таскали на плече земнопони, но и пристегнутые к нашим запястьям укороченные «пегасьи» скутумы тоже были неплохой защитой в маневренном воздушном бою. Пускай мы не могли построить правильную «черепаху», но мерно двигающаяся вперед коробка из закованных в сталь тел сработала не хуже – северяне попятились, и крепче ухватились за копья, глухо зароптав при виде серебристых тел, взмывших в воздух за нашими спинами.

— «Прекратить!» — расталкивая в стороны ощетинившийся копьями народ, на первую ступеньку вышел степенный, бородатый земнопони. Седая борода его гневно тряслась, а одетое в толстую полотняную куртку тело сердито перебирало всеми четырьмя ногами, когда его хозяин, пылавший праведным гневом, всматривался в поднимавшиеся по лестнице шеренги – «Как смеете вы, пришлые, нарушать слово Великой Матери?! Как ведете вы себя, будучи гостями?!».

— «Виновата. Не сдержалась, любезнейший герольд» — насмешливо фыркнула я. Остановившись в метре от сердитого пони, я вышла из строя, и внимательно обозрела подавшуюся назад толпу, часть которой, топоча и оступаясь на узких лестницах, переместилась на балкон второго этажа, проходивший по периметру дома. Мы не поднимали копий, не вынимали из ножен мечей и тесаков, но нас явно опасались, хотя почему, понять я пока не могла – «Но разве так выглядит гостеприимство северного народа, о котором я столько наслышана от Первой Матери, посещавшей наш дом пару лет назад?».

— «Свой закон почитают у себя дома!» — не остался в долгу старикан – «А гость, пришедший незваным, блюдет хозяйский чин и обряд! И оттого…».

— «Так значит, меня принимают тут как гостя?» — осведомилась я, прерывая начавшуюся лекцию, которая, как я подозревала, станет поистине бесконечной. Подавившись заготовленной фразой, герольд правительницы только кивнул, угрюмо смерив меня взглядом водянистых, старческих глаз – «Тогда прости, если нарушила чем порядок этого дома, ведь было то сделано не по злобе, но по недомыслию, ибо некому было разъяснить мне порядки, свойственные месту сему. Вразуми же путников, незваными явившимися к очагу Первой Матери, как им блюсти себя, какому закону соответствовать? И как понимать всех этих встречающих, радостно размахивающих своим могучим оружием у меня перед носом?».

— «Кхем… Кхе…» — трясущий бородой дед несколько приостыл, и подавившись какой-то ругательной фразой, уже приготовленной в клюве, медленно соображал, что именно ему полагалось сказать. Я не торопила, с интересом разглядывая окружавшую нас толпу, придирчивым взглядом оценивая грубую мешковину одежд, в которые, словно в попоны, были закутаны стоявшие вокруг пони. Низкорослые, лохматые, они частенько были похожи друг на друга, и мне показалось, что много морд вокруг нас несло на себе печать начинающегося вырождения, возникающего по причине частых кровосмешений в замкнутых общинах.

— «Ну, проходите, чего уж. Будьте гостями» — наконец, прокашлявшись, решился герольд, тряхнув окладистой бородой – «Но не летать тут, ясно? Вообще не летать! Сади их, быстро сади! А то беду накличешь!».

— «Сажай наших» — обернувшись, негромко приказала я кивнувшему Рэйну. В этом походе розовый пегас становился моим правым копытом, и оттого, чрезвычайно гордый негаданным повышением, он старался показать себя во всей красе. Повинуясь короткому всхрипу рожка, легионеры приземлились, рассредоточившись вдоль дорожек, пока я, в сопровождении нескольких офицеров, отправилась вслед за глашатаем в распахнувший свои двери дом. Внутри он уже не казался столь большим – наверное, благодаря балкону, проходившему по всему залу на уровне второго этажа, и поддерживаемому массивными деревянными колоннами. Старое, резное дерево выглядело не менее надежным, чем камень, лишь выигрывая от рассеянного света простых светильников, теплым светом заливавших большое пространство. В центре общинного дома располагалась широкая площадка из утоптанной, голой земли, прикрытой легким снежком, падающим на нее из большого отверстия в крыше дома, прикрытого ворохом еловых лап, на которой стояло несколько земнопони крайне сурового вида, с оружием, прицепленным к их плечам и бокам. Шорох копыт сопровождал наши тяжелые шаги, от которых прогибались неоструганные доски пола, и укутанные в дерюгу фигуры следовали за нами по пятам, с интересом разглядывая нас из-под скрывавших их головы капюшонов, пока мы шли вперед, и не подумав расслабиться и разбить свой строй. Слишком много подражания старогрифоньему проглядывало в окружающей нас обстановке, уж слишком странно вели себя те, кто еще пару лет назад слезно молил принцесс даровать им защиту от их извечных врагов, и в какой-то момент, я даже пожалела, что сунулась сюда лишь с сотней пегасов, среди которых не было тяжеловесов-земнопони – они явно пригодились бы в качестве тарана, разбрасывающего лишенных доспехов врагов.

«Они тебе не враги» — напомнила я себе, останавливаясь возле присыпанной снегом площадки. С нее, на меня глазели незнакомцы, изо всех сил демонстрировавшие равнодушие ко всему происходящему, но от нас не укрылись их глаза, цепко и настороженно оглядывавшие грохотавших к ним копытами гостей. В отличие от прочей толпы, состоявших из земнопони довольно невзрачных, словно припорошенных пылью цветов, встречающие нас выделялись среди северян как качественной, добротной одеждой, так и наличием хорошего оружия, до поры, мирно висевшего на боках. Одним из них был облаченный в шкуры, могучий старик, от ушей до кончиков копыт увешанный амулетами, цепями и бусами, среди которых не последнее место занимали черепа – начиная от крошечных, принадлежащих каким-нибудь мышам, до довольно увесистого экземпляра, болтавшегося у него на груди, и принадлежавшего когда-то довольно маленькому пони.

Скорее всего, жеребенку.

Стоявший рядом с синим колдуном земнопони был невелик, но неплохо сложен, особенно в области груди, хотя его сухопарый круп намекал окружающим, что и в беге он может показать себя очень даже неплохо. Серая шерсть и белая грива, заплетённая, по обычаю северян, во множество тонких косичек, была украшена парой бусин и неброским пером, а хорошие стеганные доспехи выглядели совсем новыми, в отличие от навершия длинного меча, выглядывавшего из-за плеча незнакомца. Пони недобро зыркал на нас своими желтыми глазами, и явно был не слишком доволен видом наших решительных рож, с которыми мы вломились в долгожданное тепло.

— «Интересный способ приветствия…» — пробормотал Рэйн. Похоже, пегас только сейчас начал догадываться о том, что тут происходит что-то недоброе – «И дальше что? Разве так встречают гостей?».

— «Дайте-ка мне взглянуть на них…» — протянул надтреснутый, но все еще бодрый голос. Стоявшие на площадке пони медленно расступились, и мы оказались перед помостом, укрытым ворохом грубых циновок, таких же блеклых, как и весь окружавший нас быт северян. На кресле с высокой спинкой, среди мягких подушек, сидела сухая старуха, внимательно разглядывавшая своих гостей из-под прядей клочковатой гривы, прижимаемых к покатому лбу толстым, и откровенно говоря, довольно уродливым обручем из золота, тускло поблескивавшим в тех местах, где его касались копыта владелицы. Варварское, нелепое это украшение настолько резко контрастировало со стоптанными накопытниками, в которые были обуты все четыре ноги старой земнопони, что я, не удержавшись, фыркнула, невольно проведя аналогию с какой-нибудь дорвавшейся до власти обывательницей, местной «графиней Хрюкиной» — уж больно говорящий у бабки был вид.

Однако, это оказалось не самой лучшей идеей.

— «Тааак, как я и думала…».

— «Приветствую тебя, Первая Мать твоего народа» — поглядев на сошедшиеся брови старой лошади, я решила воздержаться от идиотских сравнений, как бы ни просились они на язык, и поглядев на сидевшую передо мной сначала одним, затем другим глазом, я все же решила, что это не шутка, и сидевшая передо мной земнопони вряд ли могла бы быть шутом – уж больно серьезно глядели на нас окружавшие ее жеребцы и кобылы всех возрастов и мастей. Включая нескольких стражей – могучего вида северян, стоявших недалеко от кресла старухи, недобро блестевших в нашу сторону глазами из-под тяжелых, грубых шлемов. Похоже, приветственная вечеринка в честь дорогих гостей откладывалась на неопределенное время, и я судорожно принялась проявлять куртуазность, дабы не обидеть хозяев городка, в котором, по моим замыслам, мы могли бы найти себе приют, спасаясь от холода зимней ночи.

Но как обычно, почему-то все пошло не так, как я задумывала.

— «Позволь нам поприветствовать тебя в доме твоем, и смиренно просить тебя о…».

— «Ты? Смиренно просить?» — неприветливо каркнула старуха, глядя на меня, и на меня лишь одну – «Пристало ли тебе просить, если можешь ты лишь брать, ничего не давая взамен? И хочешь ты называться гостем нашим? Проникнуть, как хорь в курятник, прикрывшись дружелюбьем напускным?».

Повисла напряженная тишина, разбавленная лишь гудением и треском многочисленных жаровен.

— «Эммм…» — нахмурившись, я покосилась по сторонам. После столь резкой, ничем не заслуженной отповеди я опешила, и на всякий случай оглянулась, чтобы выяснить, сможем ли мы удрать, в случае чего. Просто так, на всякий случай – «Прости нас, Первая Мать своего народа, но я не понимаю, отчего такой недружелюбный тон. Разве так вы встречаете своих гостей?».

— «Гостей мы встречаем так, как заповедовали нам Добрые Предки!» — фыркнула пони, смерив меня крайне недружелюбным взглядом. По знаку ее копыта двери дома захлопнулись, отрезая нас от рванувшихся вперед пегасов – «И еще никто не мог бы сказать, что я прогнала путешественника или гостя прочь от своего порога».

— «Тогда в чем же дело?» — осведомилась я, ощущая, как рот внезапно превращается в маленький, но гордый филиал бесконечной пустыни – «Вы же сами говорите, что не прогоняете путешественников или гостей…».

— «Вот именно – гостей!» — отрезала та. Теперь насторожился даже озиравшаяся по сторонам Нэтл, ощутив разливающееся в воздухе напряжение. Сделав шаг назад, я проигнорировала несмелые пока усмешки, появившиеся на мордах стоявших вокруг пони, и произвольно подвигала плечами, ощутив на спине успокаивающую тяжесть доспеха. Аборигенов на балконе и между колонн становилось все больше, оружие блестело уже не скрываясь – местные сообразили, что ловушка захлопнулось, и на помощь позвать я уже не успею. Надеялись задавить числом? Наверное, ведь наверняка с их точки зрения сотня пони не являлась чем-то непосильным, а уж разделенные на части… — «Гостей, а не мясников! И не просто мясников, а Мясников, ответственных за убийство множества ни в чем не повинных существ! И таких не зовем мы к столу, а если они и приходят к нам сами, оружно и страшно, то… Вы видели клетки у общего дома?».

«Предательство».

«Засада! Засада, разрази их звездный огонь!».

— «Договориться не получится?» — быстро спросила я, краем глаза заметив промелькнувшие за окнами тени. Забранные деревянными решетками, они были освещены с противоположной стороны коптящими светильниками, и тусклый их свет показался мне похоронным саваном, наброшенным на окружающий меня мир – «На твоих условиях, Первая Мать!».

Старуха не ответила. Вздрогнув, я резко дернулась в сторону, ощутив, как что-то тяжелое привычно хлопается на мой круп, скользя когтями по стали доспеха, и недовольно свистя себе под нос. Обернувшись, я увидела Кабанидзе — вынырнувший откуда-то из-под потолочных балок сов был покрыт пылью, и недовольно прыгал у меня по спине, звонкими ударами клюва требуя, чтобы я раскрыла крыло, и позволила ему вновь устроиться на его любимом насесте. Появление совы вызвало больше шума, чем моя ругань со старой кобылой, окончательно убеждая меня в том, что отвертеться не получится — уж слишком дико смотрела старая кляча на важно расхаживавшего по моему полусогнутому крылу Кабанидзе, похожего сердитого лилипута, разминающегося перед боксерским поединком с каким-нибудь слонопотамом.

— «Труби тревогу, Рэйн!» — рыкнула я, умом понимая, что уже поздно, но не собираясь сдаваться на милость врагам. О «милостях» северян я уже составила представление, и очутиться в клетке, на морозе, казалась мне более страшным исходом, чем десять сантиметров стали, входящих в содрогающееся от боли тело. Лихорадочно закивавший пегас уже потянулся было за рожком, но уже всем без исключения было ясно, что он не успевал. Что он никак не мог успеть, ведь по широкой лестнице, расположенной за помостом, на котором стояло кресло старейшины этого поселения, уже спускалась облаченная в доспехи фигура, грозно впивавшаяся в дерево ступеней страшными крючковатыми когтями.

— «Ну, вот мы и встретились, Мясник Дарккроушаттена!» — со злобной радостью проклекотал грифон. Корк – так, кажется, звали этого приспешника Хуго ле Крайма, и если меня не подводили глаза, именно его фигура, свирепо топорщившая перья на шее, выходила ко мне из-за трона. Грифон был облачен в тяжелый, многослойный, прошитый камзол, усиленный стальной кирасой, словно раковиной, защищавшей переднюю часть его тела. Позади Корка обнаружилась еще одна фигура – молодая грифина, смешно прыгавшая за ним на трех лапах, старалась держаться за спиной помощника посла, то и дело поправляя лежащие на холке мечи, скользящие по нарядной броне.

— «Вот мы и встретились…» — негромко, но очень-очень довольно проворковал птицелев, протягивая лапу к своей помощнице, тотчас же вложившей в нее один из мечей – «И смею тебя уверить, мой господин будет очень, очень доволен! В отличие, конечно же, от тебя».

____________________________________

[1] Донжон – главная башня в замке.

[2] Барбакан — защитное сооружение в форме башни или форта, защищавшее вход на мост, ведущий к городским воротам

[3] Данные действия считались смертельным грехом у многих племен славянского корня вплодь до начала XX века. На Руси, например, за вышеизложенное могли и кольями забить.

[4] Скрещивание осла и кобылы приводит к появлению на свет мула, в то время как жеребец и ослиха приносят лошака – эти неприхотливые вьючные гибриды являются абсолютно стерильными.

[5] Великокняжеская мантия или плащ, обычно алого цвета.

[6] Ордер – строй, построение.

[7] Каре – боевой порядок в виде квадрата, использовавшийся пехотой для довольно эффективного противостояния кавалерии.

[8] Тесак – это не топорик для разделки мяса, а однолезвийное оружие, больше похожее на длинный нож. К нему, кстати, можно отнести и короткие мечи эльфов из известной кинотрилогии.

[9] Холодное оружие в виде молотка с длинным и узким шипом для пробивания доспехов.

[10] Первый «настоящий» меч любого реконструктора обычно изготавливается именно из этой автомобильной детали.

[11] WO (Warrant Officer) – группа званий в англоязычных армиях. Сержант на должности технического специалиста.

[12] Попов А.С. (1859-1906) – физик и электротехник, один из изобретателей радио.

[13] Скраппс иронизирует по поводу иностранной валюты, одно время, обозначавшейся на ценниках буквами у.е. – «условные единицы».

[14] Пацификация (от лат. pacificatio —усмирение) – насильственное умиротворение аборигенов.

[15] Игреневая масть – рыжая шкура с белой гривой.

[16] Мейнстрим – модная тенденция, преобладающее направление в какой-либо области.

[17] Вериги (от старослав. верига – цепь) – ритуальные принадлежности христианства в виде железных цепей и прикрепленного к ним груза.

[18] Эксцентричкая кинокомедия 70х годов.

[19] День в середине месяца. 15 марта 44 г. д.н.э. был убит Гай Юлий Цезарь, заколотый аристократами в сенате г. Помпеи. В переносном смысле – убийство диктатора, мнящего себя всемогущим.

[20] Не зная англоязычной медицинской терминологии, Скраппс использует слово insult – оскорбление, обида.

[21] Stroke (англ) – удар, или «нарушение мозгового кровообращения».

[22] Мери Сью – нарицательное имя для идеального персонажа, состоящего из одних лишь достоинств, и лишенного каких-либо недостатков.

[23] Анамнез – сведения о больном и его заболеваниях, его «личное медицинское дело», от рождения и до смерти.

## Глава 7: "Сеятели ветра, часть первая"

«Государыне нашей, Княгине Тьмы, благоугодно было в 1-й день сего месяца Высочайше ратифицировать выработанный в Кантерлоте план действий супротив Грифоньих Королевств, дерзновенно поднявших премерзкую лапу на нашу цветущую страну. Повинуясь воле сестры Своей, Государыня остается в столице, дабы одним лишь видом Своим, заставляющим трепетать сердца Ее подданных в сладостном порыве благодарности, а глаза — изливать потоки умилительных слез, вдохновлять резервистов, отправляющихся на защиту нашей родины».

«Новости Холлоу Шейдс. Закатного Солнца, 12, 1095 г. О.О.Э.».

«И видел я в копыте у Сидящего на Престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями. И никто не мог ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее. И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в нее. Но взглянул я — и вот, посреди престола и четырех животных, и посреди старцев, стоял агнец готовый к закланию, имеющий отверзнутые крыла и вид изумленный, блестя железною шкурой своей.

И возрадовался я, ибо сбылось предначертанное».

Правоверный Апшан Сепах, Победитель Звездного Зверя.

* * *

«Что это значит, Первая Мать?».

Порыв ветра пронесся за стенами дома, раскачивая светильники и глухо воя между дощечками, которыми были забраны окна. Нехорошо усмехнувшись, грифон принял меч, на пробу взмахнув перед собой, словно видел или пользовался им впервые. Его круглые глаза влажно блестели в колышущемся полумраке. Старая кобыла, прижимая уши, пригнулась, услышав посвист воздуха, рассекаемого грифоньим мечом. Скрывавшаяся до времени за столбами толпа придвинулась ближе.

— «Что это значит?» — все так же негромко осведомился серый земнопони. Оставшись на месте, он поднял заднюю ногу, и ловким ударом копыта по кончику ножен перебросил их ближе к правой щеке. Первая Мать не ответила, сверкнув глазами из своего кресла, в то время как за окном послышались первые удары, и торжествующие вопли грифонов.

И комната пришла в движение.

— «БЕЙ!» — рыкнула я, поднимая правую ногу, щелкнувший понож исторг из себя молочно-белые клинки, уставившиеся в сторону помоста – «Тройками! Дави!».

Заклекотав, Корк поднялся в воздух, явно намереваясь спикировать на меня, словно гордый, когтящий добычу орел. Увидев мое движение, стоявший неподалеку земнопони рывком выхватил из ножен длинный, полуторный меч, и мотнув головой, ловким ударом отбил мой взмах, которым, прыгнув вперед, я попыталась достать Лохматого – так про себя я окрестила обряженного в шкуры «шамана». Не знаю, насколько добрым предкам он поклонялся, таская на себе такой наряд, но среди них явно были не только смелые, но и умные, и вняв их нашептываниям, рожденным столкнувшейся возле его носа сталью, старикан довольно резво ускакал куда-то в толпу, першую на нас из темноты. Сталь звякнула по стали, и мою ногу швырнуло назад, заставив изогнуться от боли в плече – похоже, этот мечник собирался защищать Первую Мать, хотя его вопрос выдавал искреннее недоумение, охватившее жеребца при виде грифонов. Сместившись чуть в сторону, я взвыла от злости, увидев поднимавшуюся с кресла кобылу, и подхватив первое, что попалось мне под ногу, швырнула его вперед, вновь получив по щитку поножа быстрым, как рыбка, мечом. Увы, «чем-то» оказалась простая, низенькая табуретка, лишенная ножек и острых углов, однако удар ее заставил старуху упасть обратно в кресло, переворачивая его на усыпанный подушками помост. Испустив свирепый, радостный клич, я рванулась вперед, вплотную сходясь с земнопони, ловко орудовавшим своими мечом – я знала, что услышав приказ, пегасы за моей спиной рванулись вперед и в стороны, разбиваясь на привычные им тройки, и стремясь оказаться поближе к врагу. Главное – не дать себя окружить! Главное – не дать этим мрачным лесовикам использовать короткие копья с костяными и железными наконечниками! Судя по грохоту и крикам у меня за спиной, ребята мгновенно поняли то же, что и я, и теперь бодро бодались с предателями, щедро раздавая удары тесаками и шипастыми подковами, пока я, хрипя и рыча, наскакивала на серого жеребца, отбиваясь от вьющегося вокруг грифона.

«Они посмели бросить Нам вызов?! Смерть! Смерть безумцам!».

Бой пони отличается от боя «человеков», Твайлайт. Если люди бились, предпочитая находиться нос к носу с врагом, пони гораздо меньше ограничены в этом плане, и в отличие от своих создателей, опасны как спереди, так и сзади. Они… Мы лягаемся, встаем на дыбы, лупя друг друга передними и задними ногами, и резкими рывками головы вонзаем зажатые в зубах мечи в оказавшегося рядом противника. Прыжок, удар с потягом по доспехам, от которого трещит и разъезжается стеганка на боку земнопони, и резкий взбрык, от которого с трудом уворачивается грифина. Кружащаяся возле нас птицекошка в последний момент избегает просвистевших рядом копыт, в то время как мне приходится шарахнуться в сторону, тычком прижимаясь к боку жеребца, и тем избегая удара его меча, с силой ударившего меня по прикрытой сталью хребтине.

«Сверху! Прыжок! На грудь! Рви птицу!».

Отдавшись ярости, я послушно прыгаю вперед и вверх, не слишком высоко взлетая в воздух – мешают тяжелые, похожие на земнопоньские доспехи – и нос к носу сталкиваюсь с пикирующим на меня грифоном. Его меч выписывает замысловатые восьмерки, похожие на терции – защиты фехтовальщиков на тяжелых мечах — и находит мое плечо, с грохотом врезаясь в прогнувшуюся под ударом пластину лорики. Сегментарный доспех не подвел, пластина выдерживает, а кольчуга с поддоспешником гасят удар, отдавшийся сотрясением во всем теле. Клинки взблескивают, но грифон успевает уйти в сторону, помогая себе крыльями, и вскрикивая, падает на пол. Из надрубленного крыла обильно хлещет кровь, заставляя меня взреветь от бешеной радости, соленым вкусом победы пламенеющей на моих губах. Кто-то вскрикивает – это грифина бросается ко мне, и наносит несколько сильных, но беспорядочных ударов по моему крупу, заставляя присесть от неожиданности на задние ноги. Но время потеряно – я уже вижу впереди перевернутое кресло, и выбирающуюся из-под него старую кобылу, которой помогает не менее старый герольд, и именно их назначаю себе следующей целью. Добычей. Искупительной жертвой.

«Их головы украсят сей зал!».

Увы, желанию не суждено было сбыться – я едва успела закончить прыжок, приближаясь к барахтающейся на полу цели, как что-то тяжелое бросило меня на пол, врезавшись в мой бок. Отлетев, я заорала от бешенства, увидев приземлившегося неподалеку земнопони, выполнившего головокружительный кульбит – оказавшись поблизости от Первой Матери, он тотчас же прикрыл ее своим телом, и обрушил на меня несколько сильных ударов, заставив откатиться в сторону. Жеребец старался держаться ко мне левым боком, прикрываясь остатками взрезанного доспеха, болтавшегося на его спине, да длинными, чернеными ножнами, поблескивающими серебряной филигранью. Несмотря на некоторую скованность движений, он был все еще очень опасен, а зажатый в его зубах меч недобро поблескивал волнистым узором, следя за каждым моим движением. Заорав от бешенства, я поднялась на ноги, свирепо морщась от боли, причиняемой вонзавшимися в тело ремешками, на которых были закреплены фунты и унции стали, прикрывавшие мою плоть, и решила продолжить наскоки на зловредную старуху, вместе со старым герольдом, живо уковылявших за спину своего молодого дружка, но судьбе было не суждено проверить на крепость ни Лунные Когти, ни безымянный еще меч оказавшегося слишком шустрым вояки, уже разогнувшего шею в странной, не виданной мной еще стойке. Удар, который я пропустила, сосредоточившись на стоявшем передо мной земнопони, отшвырнул меня прочь, словно котенка, а попавшиеся на дороге тела каких-то угрюмых бородачей и могучего вида кобыл, вооруженных короткими вилами с треугольным зубным хватом, разлетелись, словно кегли, когда по ним прокатился верещащий от злобы и неожиданности шар стали, заполошно размахивавший здоровенными крыльями. Пол и потолок несколько раз поменялись своими местами, прежде чем мне удалось сползти с ворошившейся подо мной кучей стонущих тел, и утвердиться на нетвердо еще стоящих ногах. Тотчас же стало больно дышать – одервеневший от удара бок начал наливаться тягучей, горячей болью, а вогнувшиеся пластины лорики принялись жалобно скрипеть при каждом движении, изогнувшись, словно раздавленные ужи. Подкравшийся ко мне грифон выглядел не лучше – его глаза лихорадочно блестели, желтое надклювье побелело, а из волочившегося за ним надрубленного крыла летели тонкие струйки крови, орошавшие уже порядком истоптанный пол. Судя по силе удара, который нанес Корк, мне здорово повезло, что он недооценил ни толщину моего доспеха, ни искусство сталлионградских мастеров, при первом же знакомстве с нашим снаряжением обфыркавших изделия мейнхеттенских «кустарей», и по моей спине пробежала короткая, испуганная дрожь, рожденная мыслью о том, чем бы закончилось для меня знакомство с его оружием, не будь он обессилен столь быстрым и массивным кровотечением. Безымянная грифина вновь подскочила к своему патрону, с помощью бестолковых тычков испачканной в крови подушки пытаясь помочь одоспешенному риттеру, но тот лишь отмахнулся, не удержавшись при этом, и обессиленно опустившись на пол.

«Добей! Возьми его голову! Рази без сомнений и сожалений!».

— «Пафос! Всем бы вам только и играть в моей голове!» — с ненавистью процедила я, прыжком бросаясь вперед. Бок окатило горячим воздухом, проникшим даже под перья крыла – это стоявший неподалеку обладатель коллекции черепов вдруг напрягся, и схватив со стола каганец, выдохнул в мою сторону широкую струю огня, сбившую мой шаг. Бросившись на пол, я откатилась подальше от лохматого факира, заорав что-то неприличное в его адрес, и вновь попыталась достать обессилившую от раны тварь. Свирепо заклекотав, грифина оставила копошившегося на полу риттера, и подхватив его меч, поднялась в воздух, бестолково размахивая грозно блестевшим железом, зачем-то ухватив обеими лапами короткую рукоять. Не слишком длинный, он был бы удивительно хорош в паре со щитом на поле боя, но и в дуэли он явно мог бы проявить себя во всей красе. Отведя в сторону сильную, но почему-то крайне неумелую атаку, я слегка посторонилась, и позволила набравшей скорость грифине пролететь мимо меня, изо всех сил долбанув ее по затылку тыльной поверхностью поножа. Курылкнув, та врезалась в одну из многочисленных балок, напоровшись на собственный меч, и лишь превосходная грифонья кираса спасла юную птицекошку от ритуального вспарывания живота. Удивившись, я недоуменно хрюкнула, ощущая, как понемногу уходит, ослабевая, стучавшая в голову ненависть, а алая пелена спадает с глаз. В уши вновь ворвался шум кипевшего вокруг боя – впрочем, быстро ослабевавшего, и обернувшись, я с удивлением увидела большую, голов в триста, толпу, сгрудившуюся в дальнем углу огромного дома. Побросавшие копья и вилы, лохматые охотники за наживой лежали едва ли не вповалку на деревянном полу, прикрывая головы и спины дерюжными своими одеждами, а порхавшие вокруг пегасы свирепо орали что-то на тех, кто скрываясь в толпе, поглядывал еще на разбросанное вокруг разномастное охотничье оружие. Периодически, тут и там слышался глухой стук и лязг стальных накопытников или просто копыт, соприкасавшихся с выступающими частями тела тех, кто не понял первого окрика, или решил, что он предназначался не им, а суетившиеся возле двери легионеры, похватав заботливо принесенные с собой местными топоры, надсаживаясь, рубили огромное бревно, заботливо положенное кем-то в петли засова на широких дверях.

«Нихрена себе! Мы что же, их того… Всех? Вот так просто?».

«Не отвлекайся! Размажь их! Раздави! Заставь страдать, как страдали Мы при виде их гнусных рож, поднявших на Нас свою святотаственную ногу!».

«Заткнись!» — сморщившись, я стукнула себя по голове, громыхнув накопытником Когтей по шлему. Грифина, отлепившаяся от резного столба, наконец-то подобрала меч, и с воинственным визгом вновь рванулась вверх и вперед, однако, тотчас же нырнула вниз, спасаясь от мелкой, трещащей крыльями тени, спикировавшей на нее с потолка. Сердито вопя что-то ругательное, Кабанидзе вцепился когтями в макушку орлиной головы, и жужжа, словно перегруженный вертолет, попытался было унести прочь законную добычу, проехавшуюся на пузе по полу до самых моих ног, но не преуспел, и злобно вереща, принялся охаживать распластавшуюся под ним жертву ударами крепкого совиного клюва, стараясь посильнее ударить ее по лбу. Рыкнув, я отбила в сторону крючковатую лапу, уже занесшую было над трудившимся сычиком карающий меч, и прижав ногой к полу заскрипевшую сталью перчатку, изо всех сил долбанула копытом свободной ноги по затылку грифины.

— «Нет!» — слабеющий крик разорвал царивший в доме шум. Обернувшись, я недоуменно уставилась на Корка – в конец ослабевший грифон приподнялся, и протянул в мою сторону лапу, с гордым, но в то же время жалобным видом пытаясь дотянуться до лежащего на полу тела помощницы – «Не убивай! Возьми меня вместо нее!».

— «Ась?» — стучавшее сердце все еще не хотело угомониться, гудевшее от напряжения тело еще умоляло пуститься вскачь, ворваться в жаркую схватку, но дыхание уже успокаивалось, а ребра вновь напомнили мне о пропущенном по собственной глупости ударе. Опустив глаза, я увидела, что стою, опираясь выпущенными клинками Когтей об пол, и молочно-белые лезвия, все так же сияющие первозданной белизной, глубоко вонзились в пол в опасной близости от шеи грифины.

— «Не убивай! Я знаю, что ты… Мясник! Возьми меня вместо нее!» — не унимался грифон. Позади меня стук топоров становился все тише, а на смену ему приходил грохот ломаемых ворот, скрипевших каждой своею доской. Большая часть пегасов вновь принялась строиться возле трещащих и гнувшихся створок, в то время как Рэйн носился вперед и назад по залу, собирая разбросанные копья, годившиеся хотя бы на один бросок. Он старательно огибал сгрудившихся возле помоста земнопони, и одобрительно крикнул, увидев поверженных на пол врагов, одного из которых я гордо попирала своим копытом. Заворчав, я отдернула клинки, и принялась выцарапывать из торчавших на голове грифины перьев Кабанидзе, никак не желавшего расставаться с законной добычей. Наконец, угомонившись, он соизволил присесть на мое отставленное крыло, и мрачно уставился на лежавшего неподалеку грифона, терзая в клюве большое, белое перо с загнутым кончиком, кокетливо выкрашенным в фиолетовый цвет. Нет, я не считала себя в этот момент образцом гуманизма, и быть может… Да нет, запал прошел, и мне стало очень неуютно от ощущения, что окрыленная злобой и гневом, я могла бы убить эту молодую дуру, явно не знавшую, как вообще держаться за меч. Интересно, и зачем только этот помощник ле Крайма приволок ее в эти леса? Неужели лишь для того, чтобы приобщить ее к героическому делу пленения «Мясника Дарккроушаттена»?

«Вспомни, что ты видела! Вспомни, как они учили молодежь! Рабы и грабежи – это все, что есть у них на уме! Возьми ее жизнь! Возьми ее голову, и отошли этому надутому петуху в коробочке с синенькой лентой! Услышь его вой!».

— «Заткнись!» — уже не скрываясь, рявкнула я. Не обращая внимания на вытаращенные глаза земнопони, стоявших вокруг помоста, я изо всех сил грохнула себя по голове, вонзая шипованную подкову в жалобно заскрипевший шлем, и пинками покатила перед собой грохочущее кирасой и латными перчатками тело, пока не остановилась рядом с лежавшим грифоном – «Ты! Зачем ты вообще тут, а? Зачем приволок ее с собой? Почему я вообще должна вас жалеть? Уж вы-то меня вряд ли бы помиловали! Ведь так, Корк? Или как там тебя зовут?».

— «Меня зовут Корк де Финт, из рода Финта Одноглазого!» — ослабевший грифон попытался принять как можно более гордый вид, но смог лишь присесть, зажимая латной перчаткой уже не кровоточащую рану. Даже без струек крови, выглядела она довольно паршиво – лезвия буквально взрезали перья и шкуру, остановившись возле кости, и пернатому несказанно повезло, что инерция пронесла его мимо, не дав белоснежным клинкам разрубить надкостницу или кость – «За меня дадут богатый выкуп, Мясник! И за нее! Жизнь, жизнь!».

— «Что «жизнь»? Это клич такой, или какое-то правило?» — не поняла я. Грохот ломаемых дверей становился все громче, и на его фоне почти потерялись выкрики Рэйна, собравшего своих бойцов, и готовившего их идти напролом – «Говори быстрее, грифон, если тебе есть, что сказать. Пришел ко мне за шерстью – так не скули, что останешься стриженным! Как только сломают эти двери…».

— «Жизнь!» — вновь каркнул Корк. Опустивший свой меч земнопони вновь вскинул оружие, внимательно глядя на мою закованную в доспехи фигурку, подошедшую вплотную к грифону – «Это кодекс риттеров, ты не можешь его не знать! Его все знают! Я сдаюсь, и вверяю тебе свою жизнь, и жизнь своего оруженосца. Обязуюсь… Обязуюсь не бежать, пока не заплачу за себя достойный выкуп».

— «Правда?» — ворота в конце зала заскрипели. Рэйн рявкнул какую-то команду – похоже, оттягивал свою полусотню назад, приготовив ее к молниеносному броску в открывавшиеся створки – «Корк, Корк… Мне нужен не только ты, и твоя юная любительница наживы. Мне нужны все, кто был к этому причастен, ты понял? Все!».

— «Борись с ней!» — проскрипела из-за спин окруживших ее слуг Первая Мать – «Слышишь?».

Белогривый внимательно глядел на меня, а зажатый в его зубах меч не дрожал, хотя я устала бы держать эту полуторную оглоблю, наверное, всего через пару минут. Кончик меча его задумчиво покачивался, описывая правильные восьмерки, а вся расслабленная поза, казалось, говорила о том, что драться он не намерен. Но я не собиралась покупаться на столь дешевую подначку.

— «Вызови ее, Равикс! Защити нас!» — не унималась старая земнопони. Грохот за моей спиной сменился протяжным треском и грохотом – это надрубленное бревно, не выдержав, разломилось, осыпав гулко стучавшими щепками пол – «Сейчас самое время! Реши уже, за кого ты, Равикс! Для чего я вообще тебя сюда позвала?!».

Не слушая ее, земнопони принял какое-то решение, и медленно, не отводя глаз от моей напрягшейся фигуры, повернул голову, и спрятал меч в ножны. Недоуменно всхрапнув, я еще пару мгновений следила за тем, как он повернулся к лохматому, отрицательно помотав головой, немного расслабилась, и убрала ногу со спины лежавшей грифины, после чего отошла в сторону, повернувшись к открывшимся дверям. Нападут ли на меня эти странные аборигены, или решат продолжить свой негромкий, но жаркий спор, в который они погрузились после странной выходки их бойца – я не знала, но в тот момент меня больше волновали огромные двери, со скрипом открывавшиеся внутрь огромного дома.

— «Готовься!» — проорала я. Не чуя под собою ног, я взлетела, словно белка, по лестнице на опоясывающий зал балкон, и со всех ног рванулась вперед, мечтая оказаться над входом раньше, чем в него вломятся закованные в латы грифоньи риттеры, посланные по нашу душу – «Пилумы к бою!».

Однако ни геройство, ни самоотверженность, с которыми мы собирались встретить врага, нам не пригодились. В ответ на короткие, лающие команды Рэйна и его деканов, из подсвеченной факелами темноты до нас донеслись точно такие же выкрики одоспешенных, крылатых легионеров, ворвавшихся в дом позади какой-то повозки, нагруженной чем-то тяжелым – похоже, именно ее они использовали как таран. Защитники общинного зала едва успели увернуться от набравшего скорость снаряда, и лишь по счастливой случайности никто из толкавшегося у дверей отряда не пострадал, когда лишившись одного колеса, отлетевшего вместе с треснувшей осью, повозка вильнула, и врезалась в один из поддерживающих балкон столбов. Дом содрогнулся.

— «Командир! Раг, ты тут?! Держитесь!» — хлопавшая крыльями полусотня, вместе с ледяным ветром, потушила большую часть светильников. Истерзанные поднявшейся суматохой и коротким, злым боем, они гасли один за другим, и лишь в центре зала еще оставалось освещенное место, в котором сгрудилась кучка земнопони озиравшаяся по сторонам. Белогривый был внешне спокоен, хотя и выдавал себя подергивавшимся ухом, а вот его товарищи были испуганны не на шутку. Лохматый «шаман» торопливо озирался, что-то шепча и старательно шаря копытом под своими вонючими шкурами, в то время как престарелый герольд и сбежавшиеся на шум слуги окружили сидевшую на подушках старуху. Подлетевшая Лиф едва не бросилась ко мне с объятьями, и лишь подчеркнуто холодное покашливание стоявшей неподалеку Нэтл заставило ее смутиться, и замедлившая шаг пегаска дотопала до меня уже строевым шагом, однако ее задорно блестевшие глаза заставили меня поежиться – похоже, спать этой ночью мне предстояло вполглаза.

— «Снаружи тоже?» — не размениваясь на долгие речи, осведомилась я, увидев на морде и ногах своих подчиненных свежие порезы, наскоро перетянутые тряпками и плащами. Отдувавшийся Колт лишь кивнул – «Потери?».

— «Тяжелых нет – в основном неглубокие раны. У противника – где-то двадцать легко раненных, трое тяжелых, и еще десяток того… Не поможешь им уже, в общем» — вздохнул синий жеребец, обводя взглядом разрушенное помещение. Толпа за нашими спинами, собранная легионерами в углу, качнулась было к выходу, но горячие, только что вышедшие из схватки пегасы не собирались церемониться с какими-то там «дикарями», и после серии болезненных, но безобидных ударов древками копий по головам, местные оставили эту затею, вновь вжавшись в угол.

— «Думаешь, я буду по этому поводу грустить?» — буркнула я, иронично глядя на Колта, вновь вздохнувшего, и все время отводящего куда-то глаза. И вот почему меня нужно считать свирепой сумасшедшей лишь потому, что я не хочу, чтобы меня захватывали, насиловали и убивали? Не дождавшись ответа, я хмыкнула, и тяжело грохоча копытами, направилась в освещенный круг, где собрались особо одаренные жители этих земель, решившие поиграть в заговоры и «выбрать политический курс, объективно соответствующий текущему моменту». Увидев меня, серый пони насторожился, и вновь потянулся к мечу, но теперь ему противостояла почти полусотня легионеров, трое из которых тотчас же выхватили тесаки, приготовив к бою небольшие пегасьи скутумы, удобно устроившиеся на ременных петлях у левой передней ноги.

— «Не заставляй меня жалеть о решении, принятом несколько минут назад» — попросил он, уже знакомым мне жестом перебрасывая ножны поближе к правому плечу. При этом движении державшаяся на честном слове стеганка окончательно разошлась, и скривившемуся жеребцу пришлось сбросить с себя ставший бесполезным доспех.

— «Ты знал об этом?» — потребовала я ответа у сердито трясущего передней ногой земнопони – «Нет? Тогда зачем ты влезаешь в это дело? Или ты тоже, как и эти вот идиоты, считаешь нормальным скрутить и отдать грифонам абсолютно незнакомую тебе кобылу? Тогда это становится крайне интересным…».

— «Ага. Мы тут за них жизни класть пришли, а они, оказывается, с грифонами обнимаются!» — рубанул с плеча Рэйн, вися где-то позади меня. Насколько я помнила, он был одним из тех, кто считал мохноногих лошадок бесполезными и тупыми приложениями к политическим дрязгам, вновь разгоревшимся в Палате Общин, и не уставал демонстрировать жеребцам и кобылам из Шестой Отдельной свое отношение, зачастую, приводившее к тихим, но оттого не менее яростным дракам в казармах – «Говорил же я, не нужно было ту старейшину к нам пускать! «Приходите, гостями будете!» — и что? «Вот вам, гости дорогие, сена тарелку, да воды стакан!». А давай тут запалим чего-нибудь, а?».

— «Рэйни, Рэйн. Ты чего такой злой, будто тебе копытом под хвост настучали?» — укорила я розового пегаса, делая вперед несколько шагов, и демонстративно не обращая внимания на вновь напрягшегося серого жеребца – «С Первыми Матерями я буду разговаривать сама, если ты не против. Хорошо?».

— «Конечно, командир» — опомнившись, откликнулся пегас, сделавший вид, будто не заметил укоризненного взгляда от стоявшей неподалеку Нэтл – «У них тут кобылы всем заправляют, так что тебе и решать. Просто знай, что многие им не доверяют!».

— «Учту».

— «Так значит, одна из Первых Матерей посещала тебя?» — с какой-то недоброй иронией осведомился стоявший у меня на пути жеребец. Судя по забегавшим глазам, он что-то быстро обдумал, а потом, широко ухмыльнувшись и пожав плечами, демонстративно медленно отошел с моего пути – «И даже приглашала в наши дома? Нууу, тогда это ваше с матерью Почард дело. Даже не подумаю препятствовать».

— «Опомнись, Равикс!» — с мукой в голосе, прошипела с подушек старуха. Несколько жеребцов, до начала драки стоявших возле ее кресла, теперь присоединились к согнанной в кучу толпе, и судя по окровавленным тряпкам, они вряд ли смогли бы прийти на помощь своей хозяйке. Пегасы не подвели, и эти ребята, первыми кинувшиеся вперед, первыми и были выведены из строя драчливыми крылатыми лошадками – «Ну какая она Первая Мать? У нее даже нет вимы! Она обманывает нас! Делай то, что должно!».

— «А зачем она мне нужна?» — покосившись на Рэйна, я стрельнула глазами в белогривого земнопони, призывая пегаса наблюдать за этим непонятным типом, и вновь двинулась вперед, без долгих раздумий отталкивая поднимавшегося мне навстречу глашатая. Старуха беспомощно огляделась, но отовсюду на нее смотрели лишь закованные в серые латы пегасы, недобро поглядывавшие на учиненный вокруг кавардак. Отбросив ногой с пути жидкие, шуршащие сеном подушки, я склонилась над сидящей земнопони – «Зачем мне эта плетеная вима, если меня тут не признают?».

— «Мы не…».

— «Вы не знали кто, рано или поздно, заглянет к вам на огонек? Даааа, охотно верю! И грифоны этого не знали, а по имени меня назвали просто для того, чтобы поржать!» — вновь начиная злиться, издевательски проорала я на весь зал. Оглушенная моим криком, пожилая пони откинулась на подушки, и даже зажмурилась, когда я нависла над ней тяжело сопящим, и вполне себе осязаемым призраком возмездия за предательство. Услышав негромкое фырканье, я повернулась, и мазнула взглядом по околачивавшейся позади фигуре белогривого мечника, подарившего мне, в свою очередь, предостерегающий взгляд. Недовольно дернув хвостом, я сдержалась, и обернулась к лежащей старухе.

— «Ну, Первая Мать…» — сердито отшвырнув от себя попавшие под копыто подушки, я вновь уставилась на ту, что считала виновницей обрушившихся на меня бед – «Как я уже говорила, договариваться нам с тобой все-таки придется. Но теперь — уже на моих условиях!».

* * *

— «Значит, тебя зовут Равикс?».

— «Ага».

— «Угу…».

Как водится, после доброй драки, следовало обязательно промочить горло, обмыть победу и продезинфицировать раны, как снаружи, так и изнутри. Конечно же, не сразу – после произошедшего на уши поднялся весь бург, и ни о каком отдыхе, безусловно, не могло быть и речи. Впрочем, как и о том, чтобы удержать в повиновении весь этот городок силами единственной сотни пегасов. Но нам повезло – северяне были народом решительным, и увидев сложенные штабелем грифоньи тела, мгновенно сориентировались в происходящем, и указали нам на оставшихся клювокрылых, прятавшихся в домах. Не все из них добровольно и радостно сложили оружие, и к утру, к запертым в подвале общинного дома пленникам добавилось еще несколько наспех перевязанных летунов, а поленница из тел украсилась еще парочкой трупов. Как выяснилось, местные грифонов терпеть не могли, но указа Первой Матери ослушаться не посмели, поэтому мохнатые северные пони были только рады, когда герольд, тряся от возмущения бородатой головой, объявил о том, что все пернатые ублюдки должны быть выкинуты вон.

Хотя эта новость, скажем честно, обрадовала далеко не всех.

— «Равикс из Угла» — отхлебнув жидкого, почти прозрачного пива, продолжил белогривый жеребец. Пока мы трудились, зачищая городок, он с удовольствием понаблюдал за всеобщей суматохой, негромко делясь какими-то соображениями с вылезшим из-под лавки Лохматым – свое имя тот сообщить отказался, упирая на принадлежность к таинственной касте то ли Видящих, то ли Слышащих, то ли просто Пьющих Пиво Только Из Горла – и теперь, на пиру, хлестал какую-то ячменную бурду наравне с развеселой компанией пегасов, усевшихся пировать в общинном доме, куда нас наконец-то пригласили как настоящих гостей.

— «А Угол – это поселение? Или город?».

— «Повет».

— «Ааааага…» — протянула я, с отвращением уставившись на жиденькое пойло. Нет, что ни говори, а со жрачкой у местных явно были какие-то проблемы. Пиво, больше похожее на кисловатую воду, да непонятные каши с кусочками какой-то прессованной, коричневой бурды, похожей на ссохшиеся до состояния монолитного сухаря геркулесовые хлопья. Нет, запах от них исходил довольно приятный, вызывающий воспоминания о жарком летнем дне, и свежескошенном луге, однако на вкус это блюдо показалось мне чем-то, напоминающим старый ковер.

— «Зеленка» — подсказал мне сидевший напротив Рэйн – «Бурое сено. Очень древнее блюдо, Раг — его готовят только молодые жеребчики, рожденные в полнолуние, в течение тридцати дней и ночей старательно пережевывающие собранное сено. Потом его кладут на спины кобылам, и те бегают с ним по лесу, пока не вспотеют, ну а когда еда окончательно пропитается потом, и станет сухой снаружи, и чуть рыхловатой внутри…».

Я отложила резную ложку, ощутив, как мой желудок вдруг нашел что-то невыразимо привлекательное в моем пищеводе.

— «Ага. А потом они его едят, переваривают, и снова едят» — докончил его бред сидевший рядышком Равикс, вместе с остальными, любуясь какими-то неуловимыми метаморфозами, происходящими с моей мордой – «Хотя ты забыл сказать про лягушачью икру и больших пиявок, которые добавляют в него для лучшего вкуса».

— «Правда?» — пытаясь заглушить в себе рвотные позывы, я приложилась к деревянной кружке, стараясь не притрагиваться языком к ее краю, гордо носившему на себе отпечатки многочисленных зубов – «Но… Пиявки то… Хоть жирные были?».

— «Еще бы! Еще вчера с койпу сняли!» — рыкнул кто-то от другого стола. Длинные, они тянулись в два ряда, от входа до самого помоста, лишь в самом конце зала образуя правильный круг, куда посадили самых почетных гостей. Хотя мне было совершенно непонятно, что может быть почетного в сидении на тоненьком половичке, постеленном на холодную землю, да еще и под здоровенной дырой в крыше, забранной деревянной решеткой. Ради погожего денька с нее сняли укрывавшие отверстие сосновые ветки, и на столы, с удручающей регулярностью, сыпались и сыпались многочисленные снежинки, падавшие вниз от неосторожных движений копыт облепивших продух жеребят. Их головы маячили на фоне холодного зимнего неба, и мне искренне хотелось надеяться, что они были достаточно ловкими для того, чтобы не загреметь с высоты третьего этажа в потрескивающий и плюющийся искрами очаг, согревавший пирующих гостей.

— «Специально для вас!».

— «Ага. Я всегда… Знала… Что местные пони гостеприимны…» — давясь, процедила я сквозь зубы, бросив злобный взгляд на откровенно ухмылявшихся жеребцов. Нет, если эти двое, серый да розовый, друг с другом сойдутся – мне точно хана. Затравят, негодяи, как мышку в амбаре.

— «Все для дорогих гостей!» — скривившись, вновь рыкнул бородатый жеребец. Грохнув кружкой о стол, он поднялся, и свирепо выкатив глаза, уставился на возвышение, вновь занятое высоким, резным креслом, окруженным горкой подушек – «Мать Почард! Дозволь сказать немного нашим гостям!».

— «Не разрешаю!» — каркнула со своего места старая пони. Вновь заняв место в своем кресле, она все так же гордо возвышалась над пирующими, но пристальный взгляд мог легко бы заметить и старую шаль, накинутую на спину старухи, и стоптанные накопытники, и порядком помятую стражу, злобно блестевшую глазами из-за высокой резной спинки. Услышав ее окрик, бородач заткнулся, и сердито бурча, опустился на место, вновь злобно хрястнув кружкой по столу, окатывая окружавших его соседей мутными каплями местной бурды, в то время как разогнувшаяся старуха сердито уставилась на Равикса – «С меня достаточно и одного предательства!».

— «Согласен. Прилетели, пригрозили, напали, да еще и сами в плен попали – куда уж боле?» — пожал плечами тот – «Воистину, поведение этих грифонов становится все более и более возмутительным».

— «Я говорю сейчас не о них!» — вспыхнула старая кобыла – «В тот момент, когда нашему бургу больше всего требовалась помощь, кое-кто из нас оттолкнул протянутое к нему копыто, куснув ближнего своего…».

— «Как я понимаю этого «кого-то», аж дух захватывает!» — ухмыльнулся в ответ жеребец, немного повышая голос, чтобы перекрыть поднявшийся вокруг гомон. Пони спорили друг с другом и с сидевшими между ними гостями, и внезапно, меня посетила очень интересная мысль о том, что прикидывающаяся древней и выжившей из ума старухой, староста города была отнюдь не глупа, и нарочно разбавила наши ряды, рассадив легионеров между превосходившим их числом жителями бурга – «Если меня вновь примутся угощать этим разбавленным пивом, то я тоже кого-нибудь покусаю, как волк».

— «Равикс, Равикс! Ты же знаешь, как я относилась к тебе все это время!» — горько произнесла Мать Почард, понизив голос при виде сердито сверкнувших глаз земнопони. Покосившись сначала на своих подданных, занятых разговором с легионерами; затем – на меня, без зазрения совести подслушивающую их разговор, она вновь обратилась к неспешно хлебавшему лишенный пены напиток жеребцу – «Зачем ты дал этим пришлым растроить наш союз? Разве я не относилась к тебе как к сыну? Разве обделяла своим участием? Разве не приняла тебя в лютую зиму?».

— «Конечно. И я воистину благодарен тебе, Перв… Мать Почард» — отбросив язвительность, почтительно поклонился ей пони, не обращая внимания ни на заинтересованный взгляды пирующих, ни на мою покрасневшую мордочку, которую я постаралась спрятать за кружкой с пивом. Похоже, где бы я ни появилась, я вечно расстраивала крепкие союзы, и приносила лишь беду и разлад – «Однако на сей раз ты перехитрила саму себя, и не моя вина в том, что твой план потерпел неудачу».

— «План? У меня не было никаких планов! Единственный мой долг – спасти всех, кого смогу, от жути, что наползает на наши земли как с севера, так и с юга!».

— «И именно для этого ты пригласила меня сюда?» — с вернувшейся иронией осведомился Равикс, с хрустом откусывая кусочек прессованного сена – «Рассчитывала, что двум мясникам не ужиться под одной крышей?».

— «Двум?» — теперь уже пришла очередь мне заинтересованно вздернуть бровь, глядя на сидевшего рядом жеребца. Лишившись своей брони, он демонстрировал окружающим довольно ладное тело, тяжеловатое в груди, и обладающее достойной коллекцией шрамов, украшавших буквально каждый дюйм его шкуры.

— «Старая история» — отмахнулся тот, со значением глядя на сидевшего возле Рэйна Лохматого. Мне вдруг стало интересно, специально ли он попросил своего приятеля-факира сесть рядом с моим заместителем в этом походе, как и я, шепнув на ушко приказ вогнать тому десяток сантиметров стали под ребра в случае очередного обострения хитрости у наших гостеприимных хозяев? – «Старая, и никому не интересная».

— «Расскажешь?».

— «Нет» — спокойно и безапиляционно отрезал жеребец.

— «Оуууу…» — я надулась, обиженно выставив нижнюю губу – «Значит, придется пить замечательный, шипучий, холодный и пенный «Суперсидр Эпплов» в гордом одиночестве, заливая свою печаль и тоску».

Равикс сделал абсолютно незаинтересованную морду, но судя по тому, как он отставил кружку, грустно взглянув на жиденькие остатки на ее дне, мои слова не остались незамеченными.

— «Значит, холодный и пенный?».

— «А уже не важно. Так что ты не отвлекайся, и хлебай свое пойло!» — злорадно ощерилась я, под громкие смешки своих подчиненных. Похоже, пегасы разделяли мое отношение к поданному нам питью – «И вообще, тут у вас какое-то брожение, как я погляжу? Народ, в целом, очень даже не против нашего присутствия, в то время как отдельные элементы в верхах – наоборот, всячески пытаются продать меня грифонам. Что, слух о награде спокойно жить не дает? Или неолиберальные реформы какие затеяли?».

— «Да, о награде речь шла» — не без сожаления отметил Равикс, заглянув в свою кружку – «Три тысячи за живую, и две – за не совсем живую, или покалеченную. Но погоди столь опрометчиво обвинять Мать Почард в алчности – я знаю ее много лет, и могу уверить тебя, что она желает пони лишь добра».

— «Ага. Я заметила» — не удержавшись, громко фыркнула я, выдув через затрепетавшие ноздри целую руладу – «Думаю, эти крылатые кошки были бы ко мне крайне добры, когда поволокли бы к своему хозяину. Ты что, издеваешься, Равикс?».

— «Это правда. Они хотели забрать тебя» — холодно, сквозь зубы, процедила старая кобыла. Увидев входящих в зал жителей, она поприветствовала их кивком головы, и ткнула копытом в сторону освободившихся мест у одного из столов. Приткнувшиеся с краешку земнопони вмиг забыли о еде, и принялись безо всякого стеснения разглядывать сидевших между их соотечественниками пегасов, каждый из которых уже стал объектом пристального внимания, что, впрочем, совершенно их не смущало, в отличие от моей собственной персоны. Рассадив вновь прибывших, Почард снова взглянула в мою сторону, влажно сверкнув белками выцветших глаз – «И тем самым принести мир в наши дома».

— «Мы могли бы сделать это и сами» — негромко заметил Равикс, так тихо, что услышала его лишь я, да сидящая на возвышении Первая Мать.

— «Ты видел, что они сделали с нашими воинами и охотниками».

— «Да ничего мы с ними не сделали!» — расслышав последние слова старой кобылы, громко возмутился Рэйн, отвлекаясь от плитки прессованного сена. Я только фыркнула, увидев прилипшие к зубам пегаса кусочки зеленовато-бурого толокна – «Самым буйным по головам настучали, да немного попинали тех, кто в драку лез — вот и все!».

— «А почему, кстати?» — поинтересовалась я, вертя перед глазами грубую, двузубую вилку, которой полагалось брать угощение с общего блюда. Этими столовыми приборами, выказывая вежество, оделили лишь столы для гостей, а прочие пони пользовались зубами и копытами, и без дополнительных помочей ловко используя то, чем наделили их создатели и природа – «Я не критикую, Рэйни, отнюдь. Просто все забывала спросить, как вы догадались не слишком уж буйствовать?».

— «Эй, это же пони, командир!» — оскорбился розовый жеребец, тряхнув буйной, кудрявой гривой. Услышав его слова, остальные пирующие притихли, повернув головы в сторону помоста – «Не грифоны какие-нибудь, верно? Ну, я хочу сказать, почему мы должны были бить и пони? Это против завета богинь, да и просто неправильно, поэтому мы все аккуратно делали – и били плашмя, и лупили по задницам и головам, чтобы быстрее вбить мысль, что с Легионом связываться не стоит. Как положено, в общем».

— «Молодец. Не возражаю».

— «Эт он верно сказал! Мы все – пони, правильно?» — вновь подал голос бородатый, поднимаясь из-за стола. Местные пони не изобиловали расцветкой, как их эквестрийские соседи, и несмотря на свои размеры, этот бурый земнопони казался запыленным и неказистым на фоне ярких шкурок моих подчиненных, заметных даже под блестящей броней – «Нет, я все-же скажу, Мать Почард!».

— «Сядь, Шегги!» — вновь каркнула Первая Мать.

— «А я скажу!» — с хмельным упорством настаивал бородач – «Пусть они гости, и грифонов прогнали, и все такое прочее… Но раз они их прогнали, то может, они и наших освободят? Раз их грифоны не любят, то и они их не любить должны, верно же?».

— «Ты не понимаешь – гостям нужно отдохнуть, собраться с силами после жаркой схватки» — с каким-то лицемерным сочувствием, громко произнесла Первая Мать, чей голос перекрыл все прочие голоса – «Они бились для того, чтобы силу свою показать, да себя потешить. Трудности наши им ни к чему, Шегги. Поэтому сядь, и не расстраивай дорогих гостей!».

— «А что у вас за трудности?» — насторожившись поинтересовалась я, с удовольствием находя причину, чтобы отставить подальше кружку, которую зачем-то, раз за разом, заботливо наполнял местной кислятиной молодой жеребчик. Я заметила, что все хозяйственные работы тут были возложены в основном на жеребцов, и за редким исключением, более-менее приличным оружием и хорошей одеждой могли похвастаться разве что кобылы, да несколько крупных дружинников, тяжело сопевших за спиной Первой Матери бурга.

— «Наши мелкие трудности недостойны внимания таких дорогих гостей с юга» — с видом величественной обиды вздохнула Первая Мать. Я заметила, что слова ее возымели свое действие, и местные пони начали переглядываться, явно недовольные чем-то – «Но мы выдержим. Пусть эта зима будет долгой, мы переживем и бескормицу, и нашествие врагов… И даже предательство. Пусть. Мы переживали и в прошлом – переживем и сейчас. Веселитесь, пусть ничто не омрачает сей пир!».

— «Зачем ты говоришь такое?» — негромко поинтересовался Равикс, отставив свою кружку. Стрельнув глазами по сторонам, я подтолкнула к нему свою посудину, надеясь, что никто не заметит подмены. Высунувшаяся у меня из-за плеча голова очередного служки вновь наполнила пустую посудину из зажатого в зубах, глиняного кувшина.

— «Разве все так плохо? Ведь еще вчера ты говорила, что…».

— «Я знаю, что я говорю, Равикс!» — взмахнула ногой старая кобыла, едва не потеряв при этом свой стоптанный накопытник – «И не тебе оспаривать мои слова! Быть может, если бы ты проводил меньше времени, шатаясь между разными бургами и поселениями, то и дело залезая в непролазные чащобы и гнилые болота, то знал бы, как на самом деле обстоят тут дела! Ты откочевал на север, в богатые места, и забыл свою родину, даже не интересуясь, какие тут творятся дела – и как можешь теперь ты указывать мне, что должен говорить мой рот?».

— «Значит, меня так мало ценят, что предпочитают кормить сладкой ложью взамен правды?» — нахмурился серый жеребец. Похоже, его сильно задели слова упрямой и несговорчивой старухи – «Мне говорят, что все хорошо, а скоро будет даже лучше…».

— «Ты сам выбрал свою судьбу! Разве не ты во всеуслышание объявлял, что чураешься наших забот? Разве не ты говорил, что твое дело – спасать нас от монстров, а не превращаться в такого же монстра, как мы?».

— «Это было давно, и не правда» — несколько смутился Равикс, заглядывая в мою кружку. Не найдя в ней ничего подозрительного, земнопони шумно сглотнул, махом ополовинив немалую посудину – «Я занимаюсь чудовищами, но не хочу влезать в ваши смуты, ссоры и бесконечные перебранки между соседями. Моя работа защищать пони, а не вставать на чью-то сторону в споре двух бургов из-за делянок в соседнем лесу!».

— «И поэтому ты и не слышишь, что говорят вокруг тебя пони. Что уже несколько месяцев из соседних поселений нет никаких вестей. Что над горами витает кровавая звезда. Что осень была дождливой, и вода затопила все борти, а оставшихся пчел сожрали целые стаи громадных шершней. Молоко створожилось, а сыр не уродился вовсе. Что коровы запаршивели, а овцы…».

— «В общем, кошмар! А при чем тут освобождение кого-то?» — решила прервать я этот поток местных ужасов. У тех, кто так готовит пиво, непременно должно было происходить что-либо подобное, поэтому меня не удивила подобная подборка деревенских кошмаров, хотя внутри меня кто-то предостерегающе дотронулся до моего сердца, словно призывая не дерзить, а обратить внимание на эти предостерегающие, грозные знаки, предупреждающие о… О чем? О будущем неурожае? Или принесенном кем-то вирусе табачной мозаики или золотистом стафилококке? Нет, без еды, конечно же, очень тоскливо, особенно тысяче с чем-то пони, а также домашнему скоту, который, по сути, ел то же, что и их хозяева. Еще при подлете я заметила, что в городе всего было несколько больших строений вроде риг и амбаров, в которых, судя по всему, хранились общий запас продуктов, и вытоптанные возле них дорожки ясно говорили, что здания эти пользуются всеобщим вниманием, даже несмотря на слова старухи о скудных запасах пищи. Задумчиво почесав за подживающим ухом, на котором грифоний клинок оставил длинный разрез, уже покрывшийся зудящей черной корочкой засохшей крови, я поправила гогглы, и вновь уставилась на Первую Мать – «Мы ж вас от этих курносых освободили, верно?».

— «Нас? От них?!» — рявкнул порядком захмелевший бородач. В отличие от меня, он пил местную бурду словно не в себя, и уже успел набраться, несмотря на все попытки выпроводить его из-за стола – «Да мы их и терпели тока потому, шта Первая Мать приказала! Но эти гады, которые наших юнаков похватали – они тут не пказываются! Бйатца, шта мы их…».

— «Отведите его куда-нибудь, и заприте, пока не проспится!» — быстро произнесла Почард, сделав кому-то за моей спиной знак в сторону бородача – «Гостей нельзя обижать. Это не вежливо».

— «А пиво наш-ше хлебать – эт вежлива?!» — вырываясь, проорал земнопони поверх уводившей его толпы – «А за соль-сено отплатить не хочеца? Юж-жане! Все беды от южан! Нин-навижу!».

— «О чем же шла речь?» — поинтересовалась я у повернувшегося ко мне Равикса. Почувствовав тычок под ребра, жеребец повернулся, и уже в который раз, едва заметно вздрогнул, увидев возле своей щеки мою мордашку, украшенную большими, непрозрачными очками-гогглами. Сердито нахмурившись, я все же решила задавить в себе обиду, и не обращать внимания на столь явные намеки на мой внешний вид – по крайней мере, пока.

— «Сам еще не знаю. Я прибыл за день до вас, и еще не успел послушать местных. Мать Почард не отпускала меня от себя все это время, и мне казалось, что ей было интересно выслушать истории о моих похождениях… Но теперь я в этом сомневаюсь».

— «Так может, узнаем?».

— «Конечно» — легко согласился жеребец, поднимаясь из-за стола – «Достопочтенная Мать Почард! Мы благодарны тебе за эту трапезу, и преисполненные благодарности, хотели бы спросить – что так гнетет Олд Стамп? О ком шла речь? Кого увели у вас унгоны?».

— «Сие неважно!» — мотнула головой старая пони, недобро поглядев на серого жеребца. Шум в зале усилился – «Мы проживем, как жили все эти годы. Как заповедовали нам Добрые Предки. Наши охотники справятся, и нам не нужна помощь чужаков!».

— «Они не появлялись уже две седмицы!» — выкрикнул кто-то из-за другого стола – «Первая Мать! Пошли их! Отправь за нашими родичами!».

— «Нет!» — сердито тряся головой, категорично отрезала старуха – «И не просите! Я и так уже дала вам все, что только могла – включая свою дочь! Они вернутся, нужно еще немного подождать!».

— «Вы отправили на поиски пропавших сородичей Нефелу?» — уши стоявшего передо мной жеребца прижались к голове, а голос вдруг стал каким-то напряженным, и совершенно чужим – «Мать Почард! О чем вообще вы думали?!».

— «Я думала о своем народе, белогривый! И не позволю никому сбить его с истинного пути!» — рассердившись, повысила голос пожилая земнопони, перекрывая оказавшимся неожиданно сильным голосом поднявшийся шум – «Я запрещаю вам даже заговаривать со мной об этом!».

Поднявшись, Первая мать горделиво выпрямилась, продемонстрировав когда-то мощную, а теперь постаревшую и ослабшую фигуру, и слегка подволакивая сухие ноги с узловатыми, подагрическими суставами, быстро покинула общий зал, оставив в смятении приглашенных на пир гостей.

— «Эмммм…».

— «Да уж, наделали мы дел» — вздохнул Равикс, опускаясь на половичок, и вновь принимаясь за пиво – «Расстроили достопочтенную Почард, и с местными, считай, поссорились… Похоже, скоро придется вновь выдвигаться в дорогу».

— «Ага. Вотпрямсчаз!» — не согласившись, буркнула я, глядя на широкую деревянную лестницу, уводившую куда-то в жилую часть общинного дома. Стоявшие на каждой ступеньке жаровни окрашивали резные стены и поддерживающие крышу столбы в цвета свежей крови, отчего потемневшее дерево казалось декорациями к самому настоящему ужастику. Что-то не ладилось вокруг — реальность, бывшая до того осязаемой и плотной, теперь ускользала у меня из-под копыт, проносясь куда-то, словно темные воды лесной реки, и мне до одури захотелось выскочить из этого дома, вместе со всем городом, вдруг ставшим похожим на какой-то корабль, несущийся в сторону поджидающей его бури или подводной скалы.

— «Ты ослушаешься Первую Мать?».

— «А я вообще обязана ее слушать?» — насупившись, поинтересовалась я у повернувшегося ко мне жеребца – «Местные плачутся, что у них украли кого-то. Местная правительница послала туда кого-то, во главе со своей дочерью – похоже, набирает политические очки своему дитяте, перед тем, как передать бразды правления в копыта отпрыска. Будущая надежда всего бурга так и не вернулась. Местные нервничают, правительница в ярости, мы – крайние. Я ничего не забыла?».

— «Разве что грифонов, мэм» — подала голос откуда-то с края стола Блуми Нэтл. Так и не притронувшаяся к еде и напиткам, она то и дело вертела по сторонам головой, следя за нашими подчиненными – «Они появились тут явно не просто так. Они ждали именно вас, мэм, и если позволите, я думаю, что они причастны к этому исчезновению. Ведь не запугали же они сотни живущих тут пони одной только парой звеньев, верно?».

— «Хммм… Не исключено. Значит, грифоны…» — прищурившись, я задумчиво постучала себя по губе, глядя в трещащий очаг – «И местные… Крепость… Корк… Тааак… Рэйн! Собирай наших! Что б через полчаса были готовы вылететь, ясно?».

— «Хар-рашо…» — протянул розовый пегас, отвлекаясь от какого-то задушевного разговора с Лохматым, втолковывающим ему что-то сиплым, спитым голосом дряхлого старика. Вокруг жеребцов уже валялось множество кружек, но несмотря на подозрительно блестевшие глаза пегас постарался подняться из-за стола с как можно более бравым видом, пусть и не с первого раза преодолев силу земного притяжения – «Куда-то отправимся? Драться? Эт-та хорошо! Хорошее дело для хорошей попойки!».

— «Вот и ладушки. Эй, собираемся!».

— «Странно, что за все это время я не встречал вашего брата, хотя и слышал про новых игрушечных солдатиков ваших принцесс» — произнес у меня за спиной задумчивый голос серого земнопони – «Пожалуй, мне нравится ваше отношение к жизни. Вы полетите?».

— «Ага. Последнее время я полюбила летать. Гораздо удобнее, чем месить грязь и снег своими ногами. Так что, уважаемый…».

— «Ну да, конечно. Пегасы!» — едва заметно скривился Равикс – «Все, кто не летают, считаются пресмыкающимися. Но ты подумай вот о чем – разве вам известно, сколько пони пропало? А если они ранены? Это вполне логично, ведь их нет уже несколько недель, судя по тому, что мы слышали на этом пиру. Значит, вам понадобятся повозки, перевязки, корпия[1], а так же те, кто знает лесные пути. Разве у вас есть такие пони?».

— «Предлагаешь себя на эту роль?» — прищурившись, ухмыльнулась я, оборачиваясь, и оценивающе оглядывая стоявшего передо мной жеребца – «Что ж… Ладно, уговорил. Повозками и тряпками поручаю заняться тебе – в конце концов, аборигены тебя знают, и кажется, все еще считают любимчиком Матери Почард. Я, тем временем, попробую выяснить, куда тут и кто подевался. И кстати, чем ты вообще занимаешься?».

— «О, ничего особенного» — в голосе земнопони вдруг прорезалась забавная, знакомая мне хрипотца, с которой тот, сделав как можно более безразличную морду, скосил глаза на мою спину и круп – «Я просто избавляю пони от кошмарных чудовищ. Ну, а если проще – я убиваю их, за плату».

* * *

— «Это не дорога, а какая-то тропа!».

— «О нет, это самая настоящая дорога – самая широкая по эту сторону великой реки».

Еле видимая с воздуха, тропинка вилась среди деревьев, ныряя в темные овраги, куда не добирался свет солнца, скрываясь под заснеженными кронами, и часто пропадая из виду для того, чтобы выскочить вновь из-за какой-нибудь раскидистой ели. Еще неделю назад я и мечтать бы не смела о том, чтобы разглядеть эту кабанью тропу среди торжественно блестящего леса, но теперь, когда мне приходилось мириться с этой странной пегасьей особенностью, которую наша санинструктор называла мудреным медицинским термином «пегасья амиотропия», я то и дело вздергивала голову к небу, спасаясь от вмиг увеличивающегося дерева или пня, на который падал мой взгляд. Мир вокруг меня вмиг терял привычные четкие очертания, резко дергаясь вперед, и услужливо позволяя разглядеть во всех подробностях предмет, на который обращался мой взор, но расплатой за это было ощущение тяжелой подушки, с размаху опускавшейся мне на голову, встряхивавшей и переворачивавшей мои мозги. Большие, круглые, затененные гогглы отчасти помогали, но не слишком, поэтому уже через пару часов неспешного полета я издергалась, изблевалась, и окончательно утратила благодушное настроение, рожденное этой прогулкой.

А посмотреть и впрямь было на что. Одевшаяся в зимнюю шубу тайга безмолвствовала, серебристо искрясь миллиардами снежинок, покрывавших покачивавшиеся как волны вершины, и блестящими водопадами падавших с веток в темневшую под ними чащу. Лесные речушки и ручьи уже сковало льдом, и лишь громада какой-то безымянной реки, не отмеченной ни на одной карте, неспешно катила свинцовые волны от одного края горизонта к другому по узкой дорожке промоины, сжатой со всех сторон нарастающим льдом.

— «В лесу дорог не торят» — вновь подал голос Равикс. Возлежа на мешках с провизией и худосочными холстами мешковины, в первое время он с интересом разглядывал расстилавшуюся окрест тайгу, но потом устал от однообразия проплывавших под нами заснеженных вершин, и теперь предпочитал глазеть на летевших рядом пегасов. Как и все мои пассажиры, вольные и невольные, он предпочел привязать себя к одной из веревочных строп, и во время полета даже не шелохнулся, вертя из стороны в сторону одной лишь головой. Наспех сколоченный местными щит, болтавшийся где-то под моим животом, скрипел и раскачивался, и если бы не страхующие меня подчиненные, придерживающие края нагруженной мешками платформы, возлежавший на ней Равикс уже давно бы сверзился со своего лежбища, даже несмотря на перетягивавшую его ребра веревку.

— «Меня больше беспокоит то, как долго ты сможешь тащить эту штуку».

— «Хммм… А ты прав!».

— «Эммм… Командир…» — намекающе протянул Рэйн, весело поглядывая на моего напрягшегося пассажира – «Высота небольшая, да и штука эта сколочена явно наспех…».

— «Ну и что? Ты не видишь, как мне тяжело?» — громко, чтобы слышал начавший обеспокоенно крутить головой земнопони, возмутилась я, старательно изобразив одышку изнемогающего тяжеловоза – «Я… Долго… Не протяну! Копыта холодеют… В глазах темно… Прощайте, братья!».

— «Все бы тебе издеваться над пассажирами, Раг!» — укоризненно попенял мне розовый пегас, перекрикивая раздавшийся со всех сторон хохот. Увидев, как обалдевший от происходящего Равикс впился зубами в узел веревки, стремясь то ли отвязаться, то ли наоборот, покрепче его затянуть, пегасы загоготали, наслаждаясь окаменевшей рожей серого жеребца. Поняв, что его разыграли, и опасно накренившаяся платформа вновь выпрямилась, принимая положенное ей горизонтальное положение, Равикс снова откинулся на мешки, и явно принялся размышлять о планах изощреннейшей мести, сверля мой живот колючим взглядом желтых глаз. Усмехнувшись, я вновь начала набирать высоту, старательно глядя на синее зимнее небо – по крайней мере, так глаза не стремились выскочить из орбит, размазываясь по затененным стеклам полетных очков.

— «А ты вообще уверена, что этот грифон тебе не соврал?» — спустя какое-то время осведомился земнопони, неприязненно глядя на Кабанидзе. Возбужденно скакавший по щиту сычик уселся на самом его краю, неподалеку от серого жеребца, и впившись крючковатыми когтями в посеревшие от времени доски, недовольно заколотил клювом по одной из строп, намекая мне, что не собирается терпеть подобные неудобства во время полета – «И кстати, мне кажется, или эта птица пытается отвязать наш груз?».

— «А мне кажется, что он просто пытается избавиться от тебя» — фыркнула я, ежась на холодном ветру. Каждое движение, каждый взмах крыльев позволял зимнему воздуху проникать под порядком вспотевший поддоспешник, что ухудшало мое настроение, подпорченное как бессонной ночью, так и продолжающейся ерундой, творившейся с моими глазами – «Как от самого бесполезного груза. Пока ты там рассуждал о принципах невмешательства с Первой Матерью, я предпочла более прямой и надежный способ выяснить, где они должны были обретаться… Ну, или откуда должны были начать. Их пригласили на встречу в какое-то место под названием Серый Ручей».

— «Это была крепостца, в которой останавливалась трапперы, да и унгоны на мен приезжали. Когда-то там даже ярмарка была, раз или два» — неохотно откликнулся белогривый. Рассердившись, земнопони стал удивительно похож на дувшуюся Лиф, следовавшую в моем кильватере – все еще переживавшая из-за моей шуточки, она, тем не менее, постоянно крутилась у меня перед глазами, не упуская возможности продемонстрировать свою обиду.

— «Но теперь они могут быть где угодно, верно?».

— «А ты у своего грифона спроси».

— «И спрошу, когда вернемся!» — я уперлась в воздух крыльями, и угрожающе тряхнула помост вместе с его пассажирами – «Ну и тогда зачем ты нам нужен?».

— «Для того, чтобы найти их следы» — вздохнув, не стал спорить серый жеребец, с демонстративно утомленным видом поглядев на негодующе возопившего что-то Кабанидзе – «Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из вас, нежные южные пони, смог бы отыскать в сарае собственный хвост, а не то что пройти хотя бы пару миль по этим лесам. В конце концов, расспросим местных, если не отыщем нашу пропажу по свежим следам. Охотников, например, или трапперов».

— «Кстати, а зачем вам охотники, Равикс?» — поинтересовалась было я, но… Ответить жеребец не успел – на горизонте показалось несколько темных точек, вспорхнувших из-за заснеженных вершин. Заметивший их первым, Рэйн громко рявкнул что-то на «втором командном», представлявшим из себя ядреную смесь из плохого эквестрийского и чудовищно искаженного сталлионградского языков, впрочем, компенсировавшем свои недостатки яркой эмоциональной окраской. Услышав вырвавшуюся у моего заместителя фразу, Равикс, как и все пони до и после него, с интересом вскинул голову, прислушиваясь к незнакомым словам, явно достойным того, чтобы их запомнить, в то время как два крыла уже ушли вперед, набирая скорость и высоту для того, чтобы обрушиться на головы приближавшихся врагов. Я пригляделась, и темные точки, впервые за все время поразившего меня недуга послушно, по моей воле, рванулись вперед, приближаясь и увеличиваясь в размерах. Похоже, это были пегасы, но что-то настораживало меня в том, как лихорадочно махали крыльями три несущиеся к нам фигуры, как дергались то вверх, то вниз, как размахивали всеми четырьмя ногами, словно…

— «Они словно стараются привлечь наше внимание» — наконец, обеспокоенно заявила Нэтл. Прошло всего несколько минут, а авангард нашего отряда уже окружил затормозивших пришельцев, и после короткого совещания, нырнул куда-то вниз, под кроны деревьев, оставив одного из своих в воздухе в качестве ориентира. Мы экспроприировали эту тактику у древних пегасов, досконально описывавших в своих свитках период междоусобиц, предшествовавших созданию древних королевств, ставших предтечами нынешнего Эквестрийского Королевства – тогда крылатые лошадки регулярно нападали на поселения земнопони и единорогов для лихого грабежа, и висевший в воздухе караульный, помимо наблюдения за небом и землей, был единственным, кто мог бы предупредить товарищей о приближающейся опасности. Что ж, ничто не ново под луной, и древняя тактика работала и поныне – дозорный безмятежно висел в воздухе, поглядывая то на нас, то на землю, и оставшийся путь мы проделали быстро, но спокойно, периодически шипя на пытавшегося встать на своих мешках серого жеребца. Поглядев на приближающеюся стаю, пегас успокаивающе махнул копытом, но затем заполошно шарахнулся прочь, когда мимо него, хлопая крыльями, просвистела бежевая фигура пони, окатанная облаком сверкающих снежинок. Разметав усыпанные снегом ветки, она взвилась в небо, где лихо заложив пируэт, перекувырнулась через голову, и ринулась в нашу сторону, явно идя на таран. Рыкнув, я мысленно обматерила и раззяву-следящего, и летевших рядом подчиненных, с открытыми ртами таращившихся на эту воздушную акробатику, после чего приготовилась к удару. Однако через мгновение, перед моим носом вырос чей-то круп, заслонивший меня от надвигающейся угрозы, и свирепо дергая кудрявым розовым хвостом, рванулся навстречу нападавшему.

К счастью, боя не случилось.

— «Вниз!» — рявкнул кобылий голос, впрочем, тут же сменившийся громким ойканьем, когда розовогривый кентурион с глухим стуком врезался в его обладательницу – «Ох! Эй, да отцепись, ты!».

— «Кто такая?!» — сердито рыкнул Рэйн, даже и не думая отпускать бьющуюся в его объятьях бежевую пегаску. Крупная, сильная, она таскала жилистого пегаса из стороны в сторону, и быстро высвободила сначала одну, затем и другую ногу, которыми не преминула попробовать на прочность облегченную пегасью лорику. Без особенного, впрочем, успеха – «А ну, угомонись!».

— «Копыта убрал! Убрал копыта, малохольный!».

— «Рэйн, угомони ее, а?» — сердясь на саму себя и окружающих за свой испуг, скомандовала я, злобно глянув на подлетавшего к нам караульного – «В конце концов, сломай ей ногу! Пусть лучше от боли орет, чем выносит мне мозг своими визгами! Ты! Веди уже, Зоркий Глаз, таскать тебя за вымя!».

Последняя фраза предназначалась виновато оглядывавшейся сотнице. Услышав начальственный рык, она закивала, и припустила вниз, указывая мне дорогу среди вершин. Вскоре вековые сосны расступились, и прямо под нами проглянула излучина реки, затерявшейся среди заснеженных деревьев. Скованная льдом, «лесная дорога» изгибалась, охватывая невысокий холм, на котором, окруженная с трех сторон когда-то высокими, а теперь разрушенными едва ли не до основания стенами, находилась довольно ровная площадка, похожая на карликовый лабиринт из-за обломков камней, серевших на изломах сеткой скреплявшего их когда-то раствора. Похоже, это место и впрямь было обитаемо – кое-где, в удобных закутках между камнями, торчала пара очищенных от снега столов, а из продуха одной из землянок, лепившихся к остаткам небольшого донжона, в небо поднимались клубы жиденького, серого дыма, рассеивавшегося среди ветвей. Спустившийся до нас десяток спокойно стоял или неспешно летал среди деревьев, осматривая окрестности, но судя по спокойному, сосредоточенному виду нашего авангарда, опасаться пока было нечего, и я с облегчением пошла на посадку, грохнув посреди заснеженной площади свой груз, подняв при этому взмахами крыльев целую снежную бурю. Следом за мной опустился и Рэйн, все еще сжимавший передними ногами немного присмиревшую кобылу. Возможно, это была работа его пегасьей обаятельности, которой, в целом, могли похвастаться многие крылатые жеребцы, а может, всему виной было заломленное болевым приемом крыло отчасти угомонившейся пегаски, сердито шипевшей себе что-то под нос. Выпутываясь из ременной петли, с помощью которой мне удавалось тащить свой нелегкий груз, я на миг потеряла из виду серого земнопони, обнаружив его уже возле землянок, из которых выползали лохматые фигуры, облаченные в длинные, грубые одежды из мешковины. Увидев нашу полусотню, опустившуюся на стены и двор разрушенной крепости, лесовики вознамерились было юркнуть обратно в свои пропахшие дымом и грязью убежища, но увидев спокойно стоявшего неподалеку Равикса, решили не спешить, а также не делать резких движений на виду у висевших над их головами пегасов.

— «Ну вот, и нашлись, пропащие!» — зябко постукивая копытами, обрадовалась я. Кто бы там что себе ни воображал, а таскать на себе несколько десятков фунтов холоднющей стали, да еще и зимой, было не так-то просто – «Хотя для спасательной операции их как-то маловато…».

— «Потому что это все, что от нее осталось!» — топнув, резко бросил Равикс. Стоявшие перед ним земнопони потупились, скрывая морды в мешковине грубых капюшонов, а буйная кобыла, все еще кривившаяся в захвате Рэйна, изрыгнула поток проклятий, заставивший удивленно обернуться даже меня – «Да-да, Нефела, я тоже рад тебя видеть живой и здоровой».

— «А я была бы рада увидеть тебя в домовине, белобрысый ублюдок! Мерзавец! Голодранец! Лгун!».

— «Ого! Вот это встреча…» — протянула я под довольные смешки подчиненных. Сердито зыркнувший на меня Равикс сделал вид, что не понимает, о чем идет речь, но рвавшаяся из лап нашего кентуриона пегаска не оставила ему ни малейшего шанса замять этот разговор. Увидев мой разрешающий жест, Рэйн разжал передние ноги, и тотчас же поднялся повыше, во избежание проблем с разъяренной кобылой. Как оказалось, волновался он зря – очутившись на свободе, та рванула вперед, загребая копытами снег, и словно буран, обрушилась на попытавшегося отстраниться земнопони.

— «Что ж, обещания надо выполнять, иначе однажды может случиться что-нибудь вот такое вот» — философски протянула я, глядя на бросавшуюся на Равикса пегаску. Бежевая шерсть, темно-рыжая грива и зеленые глаза – кажется, такая масть называлась каурой, если мне не изменяла память, поэтому я не отказала себе в удовольствии облизать взглядом мощные задние ноги, поджарый круп и светлые щетки на копытах, при виде которых у меня всегда начиналось обильное слюноотделение. Я определенно хотела себе такие же, но как бы я ни старалась, кроме как обросших до крайне бомжеватого вида венчиков копыт, добиться подобного эффекта так и не смогла. Наверняка, это был какой-то доминантный ген, существующий лишь у северных пони, и достающийся лишь таким охламонам, как Буши Тэйл, а не тем, кому он и вправду был нужен и дорог. Мир, ты несправедлив!

— «Ага. А еще – помнить, как зовут твоих кобыл, хотя бы по именам» — со смехом гаркнул кто-то из легионеров – «И не допусти богини, если перепутаешь в постели…».

— «Никогда бы не перепутал!» — шаг за шагом отступая все дальше и дальше, попытался оправдаться серый жеребец, уворачиваясь и грудью встречая все наскоки безумно рычащей кобылы. Словно позабыв о своих крыльях, она бросалась на отмахивавшегося от нее жеребца, стараясь как можно больнее ударить его по морде, по ребрам, или хотя бы по ногам, однако ее жертва демонстрировала чудеса ловкости, раз за разом уклоняясь от всех и всяческих атак рассвирепевшей кобылы — «Нефела, послушай… Неф, ну хватит уже, а?».

— «Не называй меня так, ты!» — поняв, что безумные напрыгивания лишь выматывают ее саму, кобыла перешла к ближнему бою, пиная и кусая ненавистного жеребца, с растерянной улыбочкой, вяло отмахивавшегося от столь бурных наездов. Наконец, загнав противника в угол, пегаска отскочила назад, пофыркала, загребая снег передней ногой, словно готовящийся к рывку спринтер, и рванув вперед, врезалась в грудь стоявшего перед ней жеребца. Покачнувшись, он прянул назад, но не успев даже ухмыльнуться, грохнулся в большой и холодный сугроб, к которому исподволь подводила его хитрая пегаска.

— «Получил? Получил? ПОЛУЧИЛ?!».

— «Получил. И что дальше?».

— «А дальше я буду вынуждена прервать столь бурную сцену семейного воссоединения» — хрюкнула от смеха я, подкрадываясь к двум спорщикам – «Равикс, вылезай из сугроба. А ты…».

— «Нет уж, спасибо. Мне и тут хорошо» — поспешно отказался белогривый, поглядывая на крутившуюся рядом пегаску.

— «А кто ты такая?» — живо развернулась ко мне бежевая кобыла. Вблизи она выглядела не такой молодой, как мне казалось ранее, но все равно, очень и очень симпатичной, и я машинально облизнула вмиг пересохшие губы, глядя в зеленые, искрившиеся от злости глаза. Подойдя ко мне вплотную, она, с видом полного превосходства, уставилась на меня сверху вниз – «Еще одна железная куколка с юга?».

— «Ну… Можно сказать и так. Кхем…» — я закашлялась, ощутив в своем голосе предательскую хрипотцу. За моей спиной послышались сдержанные смешки, но стоило мне обернуться, как окружавшие нас легионеры тотчас же сделали вид, что они тут совершенно не при чем – «А ты кто такая? И зачем пытаешься лишить нас проводника? Это мой жеребец, я его первая нашла!».

— «Ах воооот оно как…» — голос каурой не предвещал ничего хорошего ни мне, ни моему «проводнику», опасливо выбиравшемуся из своего сугроба. Похоже, он все-таки понял, что сидя на одном месте, он только приближает тот момент, когда его начнут хоронить в том же самом сугробе – «Так значит, ты подцепил где-то эту потаскушку, да еще имел наглость приволочь ее в наш дом?!» — взьярилась пегаска, и без предупреждения, ударила меня грудью, заставив проскользить несколько футов назад, упираясь ногами в рыхлый, еще не утоптанный снег. Легионеры вокруг напряглись, уже безо всякого, даже показного дружелюбия глядя на зарвавшуюся кобылу, однако, быстро расслабились, увидев мое предупреждающе вскинутое копыто – «Да я ее…».

Дальнейшие несколько секунд превратились для меня в настоящий калейдоскоп из смазанных картинок. Подпрыгнув в воздух взмахом широко раскрывшихся крыльев, я увидела, как бросившаяся на меня пегаска проделала тот же самый маневр, но ее исказившаяся от злости морда быстро украсилась алым, когда я, вместо того, чтобы начать крутить в воздухе пегасьи кругаля, рванулась к своей противнице, и обхватив ее передними ногами, принялась лупить ее закованной в сталь головой. Рванувшись, она попыталась сначала освободиться, затем – прикрыться, а потом и просто удрать, бестолково шлепая по воздуху крыльями. Наконец ощутив, что моя голова понемногу начала превращаться в самую настоящую звонницу, я выпустила свою жертву, швырнув ее в тот же сугроб, где она и осела, тотчас же принявшись размазывать по морде снег, быстро окрасившийся свежей кровью из разбитого носа и множества мелких, но обильно кровящих, ушибленных ран. Шмыгая носом, она пошарила вокруг передней ногой, словно ища какой-нибудь камень или палку, которые можно было бы кинуть в наглую пришелицу, но натолкнулась лишь на копыто своего знакомого земнопони, протягивавшего ей неровно скомканный снежок.

— «Что ж, вот вы и встретились» — теперь пришла очередь серому жеребцу скорчить ехидную морду, глядя на двух недовольно сопевших кобыл. Выбравшись из сугроба, он внимательно поглядел на меня, и убедившись, что я не собираюсь продолжать эту короткую стычку, сильным рывком выдернул из снега негромко ойкнувшую подругу – «Поздравляю тебя, Неф – вот ты и познакомилась с настоящим, известным в наших краях, Мясником Дарккроушаттена».

* * *

— «Какие у тебя странные глаза».

— «Ну да…» — с неловкостью пробормотала я, отводя взгляд от бесцеремонно разглядывавшей меня пегаски. Кличка, которой наградили меня пони, быстро свела на нет весь конфликт, чему, как я подозревала, немало способствовала та жесткость, с которой я подавила любые попытки поставить меня на место со стороны этой северной пегаски – «У тебя тоже очень красивые… Эммм… Глаза».

— «Правда?» — скептически подняла разбитую бровь Нефела, впрочем, тут же скривившись от боли в разбитой морде – «А моя спина разве не хороша? Или под хвостом у меня не так, как надо?».

— «Неф…» — примиряюще произнес Равикс, с шуршанием проходясь хвостом по спине сидевшей рядом с ним пегаски – «Не стоит вот так вот, сразу, ссориться с теми, кто хочет нам помочь. Подумай, что бы сказала на это твоя почтенная матушка».

— «Она долго бы читала мне поучения о том, почему не стоит связываться с изнеженными южанами, склонными к мерзости и прочему блуду!» — строптиво топнула копытом не желавшая угомониться кобыла – «Ты слишком долго был среди южных равнин, Равикс, и явно надышался гнилым воздухом юга!».

— «А может, ну их к Дискорду, командир?» — заметил закипающий кентурион. Сидя с нами в землянке, возле дымящего очага, Рэйн негромко кашлял, когда дым поворачивал в его сторону, и уже давно нацепил свои гогглы, спасая глаза от разъедавшей их атмосферы, царившей в этом полуподземном жилище, пропахшем старой едой, старой одеждой и чем-то, что я могла бы назвать только стариной. Сходившиеся над нами стволы деревьев уже давно лишились своей коры, и в неподвижном воздухе причудливо мерцала опадающая с них сажа, словно черный снежок, словно прах ушедших лет.

— «Поясни».

— «Они нам тут не рады. Мы, честно говоря, тоже» — наотмашь рубанул правду пегас – «Мне совершенно не улыбается получить тут в бок меч или халберд лишь потому, что нужно помочь местным грязноногим справиться с ихними проблемами!».

— «Рэйн, Рэйн, какие слова ты употребляешь в обществе наших северных друзей!» — помимо моей воли, в мой голос закралась слышимая не только мне издевка – «У нас есть приказ, у нас есть задачи. Не стоит вот так сразу портить отношения, правда?».

— «Какие отношения, командир? Подождем, пока их грифоны не угонят в рабство, а потом и пацифицируем всю территорию. С какой стороны не погляди – нам одна польза и выгода».

— «Да?! А жратаньки вы что будете, а?» — не утерпев, подорвалась с места каурая – «Вы еще нас на помощь звать будете, железные бошки!».

— «А грифоны сено не едят!» — нагло ухмыльнулся ей в морду розовый жеребец – «Так что нам же больше достанется!».

— «Интересный план…» — шмыгнув сопливящимся носом, я поворошила веточкой гудевшее в очаге пламя – «И не лишен своеобразной элегантности. Но ты забыл об одном, Рэйни…».

— «О чем же?».

— «Они – тоже пони» — вздохнув, откликнулась я, отбрасывая надоевшую мне ветку. Вся эта землянка, все эти вонючие лежаки и нестерпимый, въевшийся в бревна запах гари – все это давило на меня, заставляя крылья подрагивать от нестерпимого желания выбраться из затхлого, убогого жилища северного народа. Вновь ощутить ветер, бросающийся под крыло. Как жаль, что это почти невозможно…

«Эх, старик-старик. Ну почему ты, как медведь, зимой вечно заваливаешься в спячку?».

«Правда? И почему же невозможно? Просто встань – и выйди. И если им это нужно, то они сами потянутся за тобой. А если нет – то зачем они тебе?».

«Политика».

«А война – продолжение политики другими средствами, детка. Не давай говорунам ослепить тебя словесами, запутав в собственных интригах. Они – лишь смазка, позволяющая функционировать сложному государственному механизму. Но когда приходит беда – угадай, какой смазкой пользуются все, без исключения, народы?».

«Кровью, конечно же» — бледно хмыкнула я. Горький дым стелился над потолком, опускаясь на наши фигуры, отчего мне казалось, что сидевшие напротив меня пони медленно колышутся в этом затхлом мареве, окутавшим землянку — «Вот уж не думала, что я настолько подкована в политике!».

«Кровью смелых. Кровью доблестных. И кровью тех, кто заслонит собою других. И именно это сберегло в прошлом множество жизней. Кровь, а не словеса».

Подняв голову, я увидела, что окружающие безмолвно таращатся именно на меня. Поднявшись, я поглядела на них – темные фигуры в сером дыму – и медленно поднялась из землянки, давая возможность понять, давая время осмыслить свой жест – довольно демонстративный, конечно. Запрокинув голову на пороге, я с наслаждением вдохнула холодный, кусачий, но такой чистый и свободный воздух, не скованный куполом из переплетающихся, древних стволов. Казалось, достаточно было взмахнуть только крыльями…

— «Командир!».

— «Раг, ты куда-то собралась?».

— «Мы сами справимся, слышите?! Сами!».

Оглянувшись, я посторонилась, и молча глядела на вылезавших из старой землянки. Успевшие основательно подкоптиться, пропахшие дымом и вонью, они громко выкрикивали какие-то слова, но быстро умолкали, видя мою неподвижную фигуру, стоявшую на фоне истоптанного копытами снега. Я вновь окинула их взглядом – пегаса, земнопони, и северянку, имевшую крылья пегаса, и душу дремучего лесовика. Как они были похожи…

«Свят-свят-свят! Что-то мне в голову лезет уже совершенно безумное!».

«Сие не безумие. Ты просто начала понимать» — негромкий, грассирующий голосок ласково лизнул мои мысли, звуча не в ушах, а в самой голове – «Прекрати уже сомневаться и мучаться, а просто бери, и веди за собой тех, кто готов. Тех, кто верен. Тех, кто будет полезен. А остальные…».

«А остальные отправятся в отвал?» — от этой мысли мне стало горько, словно я, ненароком, вдруг прикоснулась к тому, ушедшему от нас миру, в котором можно было использовать кого и что угодно для достижения собственных целей – «Остальных просто выбросить за борт?».

Ответа не последовало. Притих даже ветер, негромко гудевший среди высоких деревьев, и далеко-далеко разносились по воздуху скрипы копыт, которыми озябшие легионеры месили хрусткий наст, превращая подмерзшую корочку в рыхлую целину. Интересно, а куропатки тут водятся?

— «Что, прости?» — оглянувшись, я увидела Нэтл, подкравшуюся ко мне со спины, и внимательно глядевшую на меня, словно и впрямь ожидая ответа на свой вопрос. Странно…

— «Ты что-то говорила… Ну, или бормотала себе под нос» — осторожно просветила меня рыжая кобыла, опасливо косясь на меня, словно на буйнопомешанную – «Что-то про куропаток».

— «Вон, видишь? Снег стал плотным» — мое копыто указало в сторону дальнего угла площади, еще не испорченного копытами и лапами зверей или пони – «Я читала, что куропатки ныряют вечером в снег, для ночевки, но если утром пройдет мокрый снег, или наоборот, подморозит после оттепели, то они оказываются в плену, и задыхаются, не в силах разбить плотный, смерзшийся наст».

— «Возможно» — пожал плечами Равикс, без особенного интереса глядя на заснеженный лабиринт, стены которого доходили ему едва ли до холки – «Я не специалист по пернатым. Вот снежные черви тут могут водиться – их всегда тянет к широким, немного холмистым долинкам».

— «Да. Поэтому вам лучше собираться в дорогу. А то без копыт останетесь, не зная наших лесов!».

— «Я вызволю ваших пропавших. Пусть даже это и будет такой же глупостью, как помощь застрявшим куропаткам, которые следующим же утром, вновь окажутся в снежном плену» — повернувшись, я твердо взглянула в зеленые глаза хамившей напропалую пегаски. Осекшись, та вздернула голову и приготовилась вякнуть мне что-то еще, но копыто серого жеребца, намекающе прикоснувшееся к ее ноге, заставило нервную дамочку поперхнуться заготовленной фразой – «Думаю, что вы знаете, где они могут находиться. Ну, или догадываетесь об этом. Поэтому давайте сэкономим друг другу немного времени, и выясним, где находятся плохие грифоны, утащившие куда-то глупых, но от этого не менее симпатичных мне пони. Пусть даже не все они этого заслуживают».

— «Ну и зачем ва… Ладно, ладно» — сдавшись, буркнула та, столкнувшись взглядом с пристально поглядевшим на нее земнопони – «Ты прав, белогривый. Но я должна была сделать это сама. Сама, понимаешь? Это было очень важно для моей матери, и даже если я не собираюсь становиться Первой Матерью Олд Стампа, это не значит, что я не могу быть верной дочерью своего бурга, пусть даже не все это признают!».

— «Не претендую на лавры освободительницы» — буркнула я, игнорируя удивленно раскорячившиеся уши Нэтл – «Ты гордо извлечешь их из узилища, как и положено хорошему вождю. Мне же нужен результат, а не почести, ясно? Итак, кто к вам приходил, и приходил ли вообще?».

— «Никого за эти две недели» — замотала головой каурая, отчего ее длинная, до земли, грива с шуршанием хлестнула по боку стоявшего рядом жеребца – «Поэтому мы сами разослали лазутчиков».

— «И откуда же они не вернулись?».

— «Откуда ты… Ну да, не вернулись. Тебе об этом Первая Мать рассказала?».

— «Нет. Она всячески пыталась скрыть сам факт того, что у вас неприятности» — я дернула щекой, услышав за спиной покровительственные смешки подчиненных – «Правда, скрыть пару десятков грифонов в вашем городке ей так и не удалось. Странно, правда? Итак, откуда не вернулись ваши пони?».

— «Погоди, так ты была у нас?!» — уже не на шутку опешила пегаска, переводя взгляд то на меня, то на Равикса, с отстраненным видом слушавшего наш разговор – «Но тогда как же… А где же тогда унгоны? Они ушли?».

— «Не совсем. Они все еще там, но уже далеко не как захватчики, и сомневаюсь, что как гости!» — отрезала я, ощущая, что запас моего терпения начинает иссякать – «Один в клетке сидел до нас, а теперь его компания несколько расширилась. Короче, где они пропали, ты можешь сказать, или нет?!».

— «На юго-востоке!» — вздрогнув от моего окрика, выпалила бежевая кобыла – «Эй, не ори на меня, ясно? То, что ты путалась с этим репоголовым мулом еще не значит, что ты можешь…».

— «Конечно же нет. Равикс, что там, в этом направлении? Кажется, эта ваша река?».

— «Приблизительно. Это холмистая местность, изрезанная оврагами и балками. Возможно, есть речки и ручьи. Я ни разу не был в тех местах, да и никому не советую – особенно сейчас».

— «Почему? Там так много чудовищ?» — поддела я серого жеребца. Покрутив головой, я заметила Лиф, без дела шатавшуюся по обвалившемуся краю стены, и поманила ее к себе копытом. Мгновенно воспрянув духом, та едва ли не падая, бросилась в нашу сторону, по пути, опрокинув еще парочку легионеров, сердито выругавшихся вслед неугомонной пегаске.

— «Там так много унгонов» — фыркнул он, шагнув в сторону и давая дорогу приземлившейся синей ракете, в спешке, зацепившейся крылом за камень, и проделавшей большую часть пути до моих ног на собственном брюхе – «А им, как ты понимаешь, охотники на чудовищ не нужны. Хотя…».

— «Хотя что?».

— «Хотя я слышал, что кое-кто из моих знакомых там побывал… Да, кажется, это было связанно с каменной гидрой. Несколько лет назад его наняли для зачистки какой-то пещеры, в которой завелось чудовище, и кажется, он отправлялся именно в те края. Жаркое дельце было, если верить его словам – там кто-то решил поселиться, и зачем-то разворошил большую скалу, под которой обнаружилась небольшая пещера. Ну, а в самой пещере, конечно же, гидра».

— «И что же было дальше? И что это за гидра такая? Как выглядела? Опасная?».

— «Дальше? А дальше не было ничего» — пожал плечами земнопони, старательно отводя глаза от Лиф, затеявшей у ближайшей стеночки разминку – «Гидру он положил, но и сам едва жив остался. Здоровая это зверюга, хотя и не такая большая, какие бывают на юге, в Вечнодиком лесу. Но в узкой расщелине и самой пещере три головы куда как лучше одной, а его наниматели, не пожелавшие марать себя общением с такими как мы, «забыли» предупредить, что сами пытались справиться с монстром. Но только его разозлили».

— «Поучительная история» — разочарованно буркнула я – «Увы, нам будет противостоять не какой-нибудь зверь, а самые настоящие птицы, поэтому нам придется что-то придумать… Рэйн! Есть идеи?».

— «Большую группу заметят. Значит, нападем на закате?».

— «Логично. Но что мы заметим в лесу, в темноте?».

— «Ээээ… Может, выслать разведчиков?».

— «Можно. Но если их заметят? Вон, лесовиков, живущих в этих местах, и тех схватили, а уж нас… А если у них есть какая-нибудь трехголовая, семикрылая и десятиху… Кхем… В общем, гидра. Представляешь? Аааам! – и нету разведки».

— «Тогда пойдем всей стаей! Да еще и оставшихся прихватим – нечего им в городе прохлаждаться!» — начал горячиться пегас, резко взмахивая копытом – «Я считаю, что нужно ударить – быстро и смело! Как тогда, возле крепости! Что б только перья от этих грифонов и полетели!».

— «Возле крепости? И что там у вас случилось?» — без особенного интереса осведомилась Нефела. Оставшиеся в лагере земнопони, не спеша, вылезали из своих землянок, и неловко поправляя тряпичные плащи и попоны, один за другим, вставали за спиной мохноногой пегаски – «А главное, возле какой из них? В этих лесах много руин, когда-то принадлежавших великому народу, и когда-нибудь, мы восстановим былое величие наших предков».

— «Да кто его знает. Какая-то крепость, какие-то грифоны…» — протянула я, искоса взглянув на настороживших уши четвероногих. Прошло всего-ничего с момента, когда мы сделали первые шаги из Новерии, вступив в эти нехоженные эквестрийцами земли, а моя паранойя уже цвела пышным цветом, заставляя подозревать всех и каждого в пособничестве пернатым ублюдкам – «Столкнулись, подрались. В общем, ничего интересного, как говорит один мой кентурион. А просто так, крупом вперед мы лезть не будем. Мы поступим вот как…».

Полет на юго-восток не прошел без неожиданностей. Как и говорил Равикс, сосновые леса под нашими крыльями постепенно сменялись жидкими рощицами, состоящими из более привычных для эквестрийцев дубов и берез, редким пушком покрывавших белеющие снегом холмы и глубокие балки, вившиеся у подножий этих холмов. Перетекая одна в другую, они походили на хорошие дороги, и я долго недоумевала, как могли северяне или грифоны пропустить столь хорошее место для множества поселений, не превратив ее в аналог Гардарики[2], а ограничившись одной лишь узкой полосочкой санного пути… Впрочем, объяснение этому нашлось довольно быстро. Уже через пару часов полета крыло, шедшее в авангарде, вдруг нырнуло куда-то вниз, не оставив после себя даже караульного, заставив меня быстрее заработать крыльями, а Рэйна – негромко ругнуться от столь вопиющей халатности, да еще и в условиях, максимально приближенных к боевым. Учишь их, учишь, а толку…

Причиной столь резкого исчезновения стал небольшой дом, притаившийся в склоне очередного холма. Добротный каменный фасад, украшенный толстыми, многогранными колоннами, скрывал за собой целое здание, выстроенное, или лучше было бы сказать, выкопанное в теле холма, и состоящее из нескольких ведущих вниз коридоров, каждый из которых оканчивался небольшой комнатой. Каменные стены его были сложены из неровных, но тщательно обработанных и подогнанных друг к другу камней, а каждая притолока, каждая колонна и косяк, коих немало обнаружили мы в этом странном доме, были украшены грубоватым, но приятным глазу орнаментом. Освободившись от сбруи, успевшей меня откровенно утомить, я отправилась на прогулку по этому сказочному домику, чем-то неуловимо напоминавшему о старинных сказках про гномов, и не сразу обратила внимание на мечущуюся по коридорам Нэтл, запутавшуюся в наклонных поверхностях, ребристых, словно доска.

— «Эй, ты не меня ищешь?».

— «Слава богиням, ты тут!» — простучав копытами по камням, которыми был ложен пол, выдохнула она, останавливаясь вместе со мной возле небольшого очага – «Это не дом, а какой-то лабиринт!».

— «Всего три коридора, три комнаты, прихожая и чулан. Да, действительно, лабиринт» — усмехнулась я, глядя на странное подобие печки – «Гляди, какая вещь. Тут явно живет представитель высокоорганизованного сообщества, скорее всего – даже народа, причем древнего, этого у них не отнять».

— «Пач-чиму ты так решила?» — поперхнувшись какой-то заготовленной фразой, опешила рыжая пегаска. Мельком оглядев заинтересовавшую меня печку, она уставилась на меня с таким видом, словно у меня вдруг выросла еще одна голова – «Почему ты так решила? Ты серьезно не знаешь, кто тут живет?».

— «Откуда? Я же в первый раз в этих местах, как и ты» — пожав плечами, я двинулась по комнате, разглядывая украшавшие каждый угол колонны и каменные плинтусы, так же украшенные неказистой, но тщательно выполненной резьбой – «Но погляди на сам дом. Видишь этот орнамент? Он явно выполнен по определенным канонам, и украшает все мало-мальски значимые поверхности в этом доме. А печка? В каждой комнате есть вот такой вот, напоминающий перевернутую чашку очаг».

— «Ну и что?».

— «Они одинаковы. Видишь, вот тут, у каждой печи есть опоясывающая ее полочка, а трубы выведены наружу через вот этот каменный набалдашник, в котором, скорее всего, проделаны извилистые дымоходы. Потрогай, какой он горячий – ничуть не холоднее самой печи!» — я оглянулась, стараясь представить себе тех, кто жил в этом доме. Как пользовались они окружающими нас предметами, и как рождались эти предметы под влиянием анатомии и психологии этих существ. Как изменялись и угасали, уступая место чему-то новому, скрывавшемуся до поры под старой оберткой из привычных форм и резных украшений. Наверное, Луна была в чем-то права, и ее уроки для меня были не совсем бесполезны, судя по круглым глазам таращившейся на меня Блуми Нэтл – «Или вот кровать. Круглая каменная миска с набросанными в нее тряпками и одеялом. Они одинаковы в каждой из комнат, покрыты одинаковой резьбой, но вот у этой вот, например, отбит набалдашник на ручке, а заменить его никто не спешит – значит, штука не эксклюзивная, а вполне обыденная. Поэтому я вижу тут целый народ, уже давно и прочно владеющий множеством ремесел, и обладающий цепкими конечностями – вон, разбитая кружка лежит, но пони вряд ли смог бы пить из такого вот узкого и высокого бокала. Значит…».

— «И? Кто же это?» — не на шутку заинтересовалась рыжая, задорно блеснув глазами в полумраке комнаты, подсвеченной лишь огнем, негромко потрескивавшем в очаге.

— «А хрен его знает!» — подумав, выдала я. Стоявшая напротив кобыла звонко стукнула себя по лбу копытом – «Огонь не потух, кружка разбита возле кресла – интересно, они все на свете делают из камня, включая мебель? – на кухне булькает какой-то вкусный суп… Думаю, жители не могли далеко уйти, верно? Я бы с удовольствием познакомилась бы с этим народом».

— «О да! В чулане сложены мертвые животные, во дворе висят сети, а на кухне варится какая-то чудовищная похлебка, в которой плавают чьи-то кости! А запах…».

— «Эй! Нормальный запах ukhi!».

— «Не знаю, что означает это слово, но я думаю, что тебя отравили!» — безапелляционно заявила Нэтл, хватая меня за нечесанный хвост, и припуская на выход из дома – «Жапах ей, фитите ли, нхафится! Умные шлофа кофорит! Шкорее, на фостух!».

— «Эй, это ты так сейчас намекнула, что я тупая кобыла?» — зарычала я, без особенного эффекта пытясь упираться всеми четырьмя копытами в дощатый пол – «А в морду?!».

— «Ты фама так говорила!».

— «Нашла кого слушать! А ты вообще сейчас говоришь как… Грифон?!».

— «Точно» — увидев, в каком виде мы вывалились из домика, мой отряд весело зафыркал, впрочем, не слишком удивленный таким появлением своего командира. Обернувшись, я мигом забыла, о чем хотела сказать, и уставилась на грифона, понуро стоявшего возле наших бойцов – «Вот, погляди, кого мы поймали!».

— «Сами поймали?» — поднявшись, я выдернула хвост из зубов Нэтл, быстро прикрывшейся копытом от удара им же, по морде. Я немного ошиблась – грифонов было трое, и на какого-то серьезного противника они не тянули. Ну нельзя было считать таковыми мрачную грифину и двух мелких грифончиков, обхвативших ее передние лапы, и с удивлением озиравшихся по сторонам. Освободившись, я неспешно обошла нашу находку, с удивлением глядя на их потрепанные балахоны и шапочки, похожие на верблюжьи чалмы – все вещи на них точь в точь походили на те примитивные половые тряпки, которые большинство северян гордо именовало одеждой. Да, это точно не противник… Но что они делали тут, в этой глуши?

— «Сами. Да и не убежали бы они» — пояснил мне Равикс. За время моего отсутствия он не потрудился войти вслед за нами внутрь, и теперь вальяжничал, расслабленно прислонившись к лежавшему на помосте мешку с теплой одеждой, которую нам выдали жители бурга на случай, если их сородичам понадобится тепло. Признаться, меня несколько покоробила та подозрительность, с которой они пересчитывали эти грязные тряпки перед тем, как сложить их в мешки – думаю, я не надела бы на себя эти плащи и попоны даже под угрозой немедленного превращения в статую, навечно застывшую в одном из коридоров дворца.

— «Это их дом».

— «Это?» — я удивленно оглянулась на так понравившееся мне жилище – «Но…».

— «И они тут живут. Ни с кем не воюют, а просто живут» — отбросив благодушный вид, земнопони двинулся ко мне, понижая и без того глуховатый свой голос – «Тебе и впрямь от них что-нибудь нужно? У них тут явно нет никаких сокровищ».

— «Сокровища? Вот они, мои сокровища!» — сердито курлыкнула грифина, опуская крылья, и прикрывая ими своих детей, испуганно посверкивавших на окружавших их бронированных пони любопытными глазенками. Акцент в ее голосе был почти не заметен — «Забирайте уже, что хотели, и проваливайте! Оставьте только детям немного, на прокорм. Вы ж все равно это не едите, проклятые!».

— «Ну, от хорошей ухи я бы не отказалась…» — задумчиво произнесла я, не обращая внимания на сердитый вид птицекошки – «Но мы сюда пришли не за этим. Какие еще крупные поселения есть в этих местах?».

— «Ничего я не знаю!» — зло, с отчаянием каркнула грифина, подбирая к себе поближе цеплявшихся за нее детей – «Берите то, что вам нужно, и улетайте!».

— «Судя по всему, ты уже встречалась с пони, верно?» — подошедший к нам Равикс заслонил от меня рыбачку, словно опасаясь, что я немедленно брошусь на нее и начну учинять допрос с пристрастием, хотя я и в мыслях не допускала подобного исхода нашей встречи. Ну что могут знать прозябающие в этой глуши крестьяне и рыбаки?

«Опасное заблуждение, дорогуша. Высокомерие – это первый шаг к поражению».

— «Да. Приходили. И что же? Я не знаю, куда они ушли!»

— «И кто это был?».

— «Я не знаю» — усевшись прямо на снег, обессиленно выдохнула птицекошка. Похоже, она была уже не столь молода, и лишь присмотревшись, я заметила сточенные работой когти на птичьих лапах, и начавший выцветать и трескаться клюв. Никаких украшеий ни на ней, ни на ее детях, не было и в помине – лишь грубая, некрашеная одежда домотканого полотна, еще крепкая и ладная, но уже залатанная во многих и многих местах – «Не местные, да и нет тут, у нас таких, как вы. А таких вот, в железе, не было никогда, это точно».

— «А какие же были?» — продолжал допытываться Равикс. Негромко, настойчиво, словно выспрашивающий о здоровье родственников сосед, земнопони беседовал с грифиной, старательно закрывая от ее глаз наши заинтересованные морды, сверкавшие шлемами с разноцветными щеточками и шишаками — «И успокойся, не тронет тебя тут никто. Слово даю».

— «Конечно. Слово пони!» — сарказму в ее голосе мог бы позавидовать иной дворянин.

— «Несмотря на некоторую поспешность, которую проявил мой знакомый, он, в сущности, прав» — высовывая голову из-за плеча серого жеребца, пространно высказалась я, внимательно глядя на сидевшую передо мной химеру – «У тебя хороший дом, двое детей, и супруг наверняка какой-нибудь имеется… Но нас это все не интересует. Вообще. А вот то, где могли спрятать два десятка земнопони из соседнего бурга – это нас ооооочень интересует. Поэтому ты можешь сказать, где у вас тут есть крупное поселение, а можешь и не говорить… Но лучше бы уж тебе сказать это сразу».

— «Да… Дом, супруг, дети…» — вновь замкнулась в себе грифина. Недовольно дернувший плечом Равикс обернулся, укоризненно и даже зло поглядев мне в глаза своими желтыми, похожими на грифоньи, гляделками – «А что осталось? Все, что было, ушло на похороны супруга, убитого этими вашими пони в том замке! Остатки забирают бейлифы, да и то – оставляют хоть деткам на корм. А теперь еще и вы…».

— «Понятно» — буркнула я, вспоминая ящик с мороженой рыбой, стоявший в углу холодной, неотапливаемой кладовки, и с сожалением понимая, что мои мечты об ухе куда-то испаряются, уносимые прочь отзвуками воркующего голоса и звоном тонкой цепи, за которую меня тянули к роскошной постели когтистые грифоньи лапы – «Но та же участь грозит и семьям тех, кого забрали твои сородичи, понимаешь?».

— «А мне-то что с того?» — в голосе птицекошки проклюнулась скрываемая доселе злость – «Это вы там воюете! Вы сжигаете замки и поднимаетесь против исконных хозяев этих земель! Вы, а не «мои сородичи», ясно? Это одну из вашего рода назвали Мясником, а не нас!».

— «Ясно, ясно. Остынь» — нахмурившись, я сердито зыркнула на Равикса, словно по волшебству, вновь оказавшегося между нами, но уже стоящего мордой ко мне – «Так значит, не было тут никаких пони?».

— «Я никого не видела, ясно?».

— «Хорошо. Рэээээйн!».

— «Я дал слово, что с ней ничего не случиться» — напряженным, словно струна, голосом проговорил серый жеребец, намекающе постукивая копытом задней ноги по свисающим с бока ножнам.

— «Рэйн, собираемся!» — не обращая внимания на борцуна с агрессивной фауной севера, гаркнула я, заставив эхо начальственного рыка заметаться среди пологих холмов – «Направление – на юг! Обыщем эти холмики, и сами найдем то, что нам нужно! А вот если узнаем, что кто-то тут нас обманул…».

— «То что же?».

— «Тогда я вернусь и закончу то, что не доделали когда-то с этим домом» — как можно более буднично проговорила я, стараясь не сипеть на миг сжавшимся горлом. Резко повернувшись, я двинулась прочь, к лежащим в снегу постромкам, не глядя ни на суетившихся вокруг легионеров, ни на стоявшего возле грифины земнопони, так и застывшего с приподнятой задней ногой.

«Когда-нибудь нам всем приходится отдавать свои долги. И этот народ задолжал тебе много больше, чем они могут представить себе в самых страшных кошмарах».

* * *

— «Думаешь, она справится?».

— «Сначала ты посылаешь ее в логово врага, а теперь начинаешь сомневаться в принятом решении? Я восхищен!».

— «И чем же? Моей обаятельной улыбкой? Или симпатичными крылышками?».

— «Скорее, твоим чувством юмора. А так-же стандартным кобыльим складом ума».

Сидя на облачке, застывшем над вершиной раскидистой сосны, я внимательно наблюдала за тем, что творилось в поместье. Компактное, расположенное на парочке крупных холмов, оно могло похвастаться двумя большими, напоминающими перевернутые чашки зданиями, которые я уже успела мысленно окрестить «бункерами», и кучей мелких домов, по традиции, вырытых в склонах холма и окружавшей поместье земле. Как выяснилось, такие дома были стандартными для зодчих-грифонов, и несмотря на наличие у их обладателей крыльев, считались надежными и уютными, в чем, с легким сердцем, я была голова целиком и полностью согласиться. Пожалуй, можно было бы вырыть что-нибудь подобное и в Понивилле… В конце концов, почему Твайлайт можно жить в дереве, Дэш – на облаке, Флаттершай – в землянке, а Пинки и Рарити – в магазинах? А я? А мне? В волшебном мире мы живем, или нет?!

— «Если ты сейчас раздумывала над тем, комплимент это был, или нет, то не мучай свою лохматую головку, и считай, что это он и был» — приглушенным голосом пробурчал Равикс, внимательно щуря блестевшие в полумраке глаза. Удобно устроившись на верхушке сосны, куда его забросила пара пегасов, он лишь однажды завистливо вздохнул, покосившись на нашу прохладную лежанку, притащенную крылатыми легионерами, орошавшую сосновые ветки непрекращающимся снегопадом. Должно быть забавное со стороны, это зрелище заставило меня немного понервничать от мысли, что не совсем уж тупые грифоны обязательно должны были заметить такой вот природный катаклизм, уже насыпавший у подножия дерева приличный с виду сугроб – но все обошлось. Желающих выяснить, насколько низко висят над ближайшим леском облака среди грифонов не находилось, и как я выяснила еще в предыдущее свое посещение этой части известного мне мира, орлиноголовое племя отнюдь не стремилось шарахаться где-нибудь по ночам. Быть может, это ощущение незащищенности и заставило их строить те самые каменные города, о которых я столько слышала от видевших их когда-то пони?

— «А? Что?».

— «Потише!» — шикнули на меня несколько голосов, заставив смущенно уткнуться носом в холодный войлок тучи – «Не нужно так кричать, командир».

— «Это все он!» — приглушив голос до едва слышного шепота, не преминула нажаловаться я, ткнув копытом в сторону захрустевшего ветками земнопони – «Он меня раздражает. И кстати, народ, сколько грифонов покинуло это место? Кто-нибудь считал?».

— «Сорок».

— «Тридцать улетело, еще десять осталось».

— «Еще какие варианты?» — строгим шепотом поинтересовалась я. Рэйн, Клауд и Лиф смущенно отвели взгляд, так и не сойдясь во мнениях по поводу того, сколько наших противников еще оставалось в этих казавшихся неприступными стенах – «Ну-ну. Их там штук двадцать, не меньше. Плюс слуги, плюс прочий пернатый народ. Ушло ровно сорок ваза, и один настоящий риттер. Значит…».

— «Значит, там есть еще один!» — радостно стукнул копытом по облаку розовогривый пегас, за что тут же получил свою порцию шиканья и сердитых шепотков. Странное дело – вместо того, чтобы сосредоточиться и отнестись к предстоящему нападению с должной серьезностью, мы шутили и пересмеивались, словно школьницы, впервые обнаружившие окошко в душевую, и я, с каким-то непонятным облегчением поддалась этому чувству, которое Древний охарактеризовал бы как вседозволенность, а что-то внутри, в моей черепушке – простым и понятным словом «свобода». Да, наверное, это было именно то слово, которое я произнесла бы, доведись мне описывать эти ощущения где-либо еще, кроме страниц этого дневника. Услышав радостный шепот Рэйна, я вздрогнула от какого-то радостного предчувствия, обещавшего мне что-то очень интересное, в отличие от той армейской рутины, которой я занималась все это время…

— «Еще один остался в бурге! Забыл?».

— «Так, захлопнулись!» — наконец-то найдя нужное слово, я ободрилась, ощущая, как все стало на свои места. Сомнения, витавшие в моей черепушке, рассеялись, и я почувствовала небывалый душевный подъем, предчувствуя неплохое развлечение – «Судя по отсутствию тревоги, нашу храбрую разведчицу еще не обнаружили, что довольно странно. Но думаю, скоро это изменится, поэтому слушай меня сюда: Рэйн, Лиф и Колт летят со мной. Вспоминаем наши уроки – скрытное проникновение. Остальные – бьют в лоб, пока мы заходим с тыла. Все понятно?».

— «Тебе не следовало ее отправлять, потакая ее желанию выделиться из общей толпы» — негромко прошелестел Равикс со своей ветки – «Нужно было изначально пойти самой».

— «Да? А ты этому не особенно и противился, как я погляжу!» — хмыкнула я, рывком распуская завязки короткого пегасьего попоны-плаща, способного выдать нас предательскими хлопками – «Знаешь, Равикс, если ты хочешь исповедовать какой-то там принцип невмешательства в делах других, о котором говорила Первая Мать, то прошу, не пытайся читать нотации мне, ладно? Ты-то сам отчего в разведку не пошел? Ах, не твое дело… Тогда и мне не указывай, как мне поступать!».

Сказать что-либо еще я уже не успела – у входа в поместье, лишенное, кстати, каких-бы то ни было стен, и окруженного лишь низеньким каменным забором послышался нарастающий шум, и в следующий момент мы заметили каурую пегаску, стремительно вылетевшую через какую-то дверь в основании одного из двух «бункеров», и рванувшую в нашу сторону, явно напрочь позабыв о тех советах, которые ей, перед уходом, дали наши близнецы. Впрочем, ее легко было понять, ведь опутавшая крылья и тело мелкоячеистая сеть, вкупе с какой-то веревкой на шее, совершенно не способствовали сохранению здравого рассудка, как, в общем, и пяток грифонов, вылетевших вслед за беглянкой практически из каждой двери одного из куполообразных домов. Увидев эту картину, серый жеребец с громким хрустом полетел в темноту, в попытке побыстрее добраться до подруги немилосердно обдирая и ломая на своем пути ветки несчастной сосны, и мне ничего не оставалось, как скомандовать атаку, смутно надеясь, что окружавшие меня пегасы, с которыми я начинала создавать Легион, поняли мой план.

К счастью, он был не так сложен, поэтому долгих объяснений и не потребовалось.

Скользнув вперед, облако покинуло скрывавшие его вершины деревьев, и остановилось у кромки леса. Увидев серебрившуюся тучку, хорошо заметную в свете факелов и фонарей, ярко освещавших поместье, Нефела дернула к нему, сопровождаемая свистом и улюлюканьем загонявших ее пернатых, но не успев добежать до спасительных деревьев каких-нибудь сто метров, запнулась и повалилась на землю, вздымая вокруг себя хлопья потревоженного снега, и нелепо дрыгая запутавшимися в сетке ногами. Ловчая снасть все-таки сделала свое дело, и мне оставалось лишь посочувствовать каурой, вспоминая, насколько увесистыми могут быть деревянные шарики, утяжелявшие такие вот сети. Увидев, что добыча наконец-то отбегалась, пятерка врагов притормозила, и, словно стервятники, сделала над нею пару кругов, что-то хрипло выкрикивая своими пронзительными голосами, после чего, резко бросилась вниз, навстречу серой фигуре, вступившей в круг света, и вставшей над поверженной пегаской. Большего я рассмотреть не успела – путь вел нашу группу в обход потревоженного поместья грифонов, и нам оставалось лишь работать крыльями, прислушиваясь к раздавшимся где-то позади, воинственным крикам – похоже, в дело вступила оставшаяся на облаке часть легионеров, отвлекавшая на себя, и принимавшая удар большей части вражеских сил.

Тогда я еще не знала, что вскоре это станет моим кредо, настоящей визитной карточкой Легиона.

«Надо бы нам придумать клич какой-нибудь, да пострашнее» — думала я, слыша разливавшиеся в воздухе визги птицекошек. Издалека, они мало отличались от протяжных, печальных воплей какой-нибудь тоскующей чайки или символа американских прерий – лысого орлана, за что-то прозванного белоголовым орлом, но я прекрасно помнила, насколько пронзительными и деморализующими эти вопли были вблизи. А уж когда ты слышишь вопль десятков и сотен птичьих глоток, и видишь несущиеся в твою сторону сабли и ножи…

«Нет, определенно, с этим нужно что-нибудь делать. Помнится, римлян так впечатлили встреченные ими в Пунических войнах слоны, что подхваченный ими у этих животных крик «Бар-раааа!» еще долго гремел на просторах античного мира…» — держась на границе леса, чтобы не выдать себя раньше времени предательским блеском брони, мы обогнули поместье, и расправив крылья, неслышно спланировали ко входу в один из бункерообразных домов, возвышавшийся на добрый десяток метров от заснеженной, хорошенько утоптанной, и посыпанной песком земли. Да, кудряво жили местные «аллес грифонен»… Как я и подозревала, в самих домах уже давно не спали – поднятый нами шум сам по себе вряд ли способствовал созерцательному взгляду на мир, но для меня было важно то, что там, за подсвеченными окнами, явно кто-то был, но увы, рассмотреть что-либо через узкие, вертикальные окошки, затянутые чем-то вроде дутого стекла или слюды, было решительно невозможно. С другой стороны, это играло на нас, ведь вряд ли кто-то сможет увидеть сквозь эти грубые подобия стекол четыре тени бывших ночных стражей, крадущихся вдоль покатой стены одного из пузатых домов.

«А может, взять именно его, и не мучаться?» — увы, наши поползновения закончились довольно быстро – войдя через плохо прикрытую дверь, не захлопнувшуюся лишь благодаря валику снега, налипшему на нижнюю часть широкого каменного косяка, мы, нос к клюву, столкнулись с пятеркой грифонов, гремевших чем-то стальным в небольшой комнатке, расположенной справа от входа. Увидев заскакивавших в дверь одоспешенных пони, пернатые завопили, словно застигнутые в душе купальщицы, и бросились куда-то назад, грохоча оружием и сталкиваясь с теми, кто пытался выйти из комнаты на их зов.

— «Бар-ра!» — громкий, вырвавшийся у меня вопль был рожден не безумной храбростью, а скорее, просто тем, что именно он крутился у меня в голове, помимо моей воли, пытавшейся отвлечься от волнения, как обычно, понемногу накатывавшего на меня в горячке любого боя, с помощью пространных рассуждений. Наверное, если бы не это, то я бы уже давно бегала кругами, прикрыв для надежностью, с помощью крыльев, глаза. Издав героический вопль предков, в моем исполнении напоминавший визг придавленной таксы, я бросилась вперед, стремясь как можно быстрее ополовинить количество врагов, любезно подставивших нам свои не прикрытые броней спины. Так же поступили и Рэйн с Колтом, с негромким хрустом вонзая плавно изгибавшиеся тесаки в голосивших что-то врагов, уже протягивавших лапы за копьями, мирно стоявшими возле стены. Множество полочек, держателей и полок, заваленных всевозможным оружием, подсказало нам, что мы попали в караулку, а наличие в ней еще пятерых представителей птичье-кошачьего племени – что мы попали, и на этот раз – как куры в ощип. Получившие свое повалились на пол, хрипя и катаясь по холодному камню, в то время как мы, один за другим, вылетели в коридор, получив удары тяжелыми копейными наконечниками, едва не пробившими нашу броню. Противный, пугающий скрип стали о сталь заставил меня покрыться мурашками, а раздавшийся сзади стон – резко обернуться, холодея от страха. К счастью, страшного еще не случилось – раскорячившийся у стеночки Рэйн что-то злобно хрипел, осторожно трогая укрытую кольчугой шею, уже влажную от пробивавшихся из-под нее капелек крови. Увидев мой испуганный взгляд, он успокаивающе махнул ногой, и резким взбрыком перекатился к соседней стене, уйдя от очередного удара копий, высунувшихся из караулки.

— «Царапина! Но шею нужно прикрыть!».

— «Подумаем!» — трясущимися губами рявкнула я, ощущая, как близко мы были к провалу. По сути, конечно, это и был провал всего плана по тайному проникновению, а с другой стороны… — «Все равно, оставлять их тут было нельзя! Вот вернемся, и подумаем!».

— «Мецтай, мяцо!» — каркнули из комнаты. Копья вновь высунулись из-за открывшейся двери, но мы уже давно стояли у стеночки, по бокам от входа в караулку, и сидевшим в ней грифонам ну никак не светило попасть по нам своими длинными ковырялками. С другой стороны, дверь была сделана правильно, и открывалась наружу, позволяя, в случае нужды, пересидеть небольшую осаду… Быть может, воспользоваться именно этим? Дождавшись, когда она распахнется, а стоявшие за ней грифоны – вывалятся в коридор, я бросилась вперед, захлопывая дверь и отсекая оставшихся в комнатке пернатых от той троицы, что появилась на пороге караулки. Услышав грохот двери, один из них резво повернулся, и даже успел сильно и быстро ткнуть меня коротким, кривым кинжалом, больше похожим на небольшой меч, бессильно скользнувшим по моей многострадальной броне. Конечно, прошли те времена, когда я, обуянная гордыней, надевала на себя два панциря подряд, превращаясь в маленький дот на четырех подрагивавших от напряжения ножках, но и придуманная нами броня, вобравшая в себя черты римских сегментарных доспехов, усиленных средневековыми кольчужными рубахами, нашитыми на войлочную подкладку, защищала едва ли не лучше, хотя и проигрывая им в весе. Но пони – не люди, и там, где мышцам и скелету последних приходилось держать в вертикальном положении и без того нелегкое тело, еще и увешанное тяжелым металлом, первые уверенно стояли на всех четырех ногах, равномерно распределяя по телу обременяющий его вес, легко посрамляя все байки о рыцарях, без чужой помощи не способных даже подняться на ноги. Отлетев на два шага назад, я зарычала, и сунувшись вперед, несколько раз, крест накрест, ударила выпущенными из поножа Когтями, достав одним из ударов не успевшего отпрыгнуть грифона. О нет, он был достаточно ловок, да вдобавок, не обременен тяжелой броней, но позади него мои товарищи уже успели сцепиться с двумя оставшимися защитниками караулки, и его контрудар, в парировании отбивший молочно-белые клинки, смазался и завершился шлепком по стене, когда пронзенное коротким мечом Лиф тело грифона, в падении, ударило его по спине, заставив шатнуться вперед.

Что ж, на память об этом у меня останется еще один шрам, а у жертвы… У скрючившегося у стеночки грифона об этом останутся не самые лучшие воспоминания.

— «Быстрый, сволочь!» — проскулила я, длинным языком облизывая нос, на котором зияла глубоченная рана, тотчас же наполнившая мой рот солоноватой влагой – «Это просто мерзавцы какие-то! То нос мне отрежут, то ухо… Ненавижу!».

— «Это просто царапина, командир!» — пропыхтел Колт, помогая Рэйну распутать завязки, удерживавшие на его шее часть кольчужной рубахи. Обнажившаяся под ним ранка и впрямь была небольшой – копье раздвинуло плоские кольца кольчуги, но из-за размера, не смогло войти глубже, чем на пару сантиметров, по пегасьему счастью, не сумев повредить артерию или трахею – «Вон, даже кровь уже не идет».

— «Царапина?!» — привалившись к двери, я приготовилась всеми силами удерживать оставшихся грифонов от прорыва на волю, но грохот засова, входившего в дверные пазы, заставил меня удивленно отпрянуть от толстых, плотно сбитых досок – «Да она глубокая, как Большой Каньон! И это… Они чего, совсем с нами драться не хотят?».

— «Кажется, они там забаррикадировались, командир!» — объявила Лиф, дергая зубами за ручку двери. Рассчитанная на грифонов, она напоминала изгибавшийся вверх штырь, и была снабжена довольно острым кончиком – вероятно, для того, чтобы те, кто не имел ловких лап, дважды подумали перед тем, как касаться ее своими слюнявыми ртами – «Ауч! Ну фот, улололафь!».

— «Что?» — отвлекшись от негаданно пришедшей в голову мысли о том, как много свидетельств вокруг меня говорило о рабовладельческом прошлом или настоящем этого вида разумных, я уставилась на облизывавшуюся пегаску – «Укололась?».

— «Ага. Вот, видишь?» — подойдя ко мне, Лиф с удовольствием распахнула рот, старательно вывалив длинный язык в попытке продемонстрировать мне царапину на нёбе. Наверное, я бы даже поверила, если бы не кончик ее языка, призывно извивавшийся и манивший меня быстрыми, непристойными подергиваниями, известными всем и каждым шаловливкам – «Посмотри, какая глубокая рана! Нужно срочно отсосать из нее кровь!».

— «Лиф…».

— «Ох, а у тебя на носу просто огромная ранища!».

— «Лиф, свали!».

— «Давай, я ее оближу! Это первое, что нам советуют на занятиях по санитарному делу!».

— «Колт, убери ее подальше, пока я ее не прибила!» — зарычала я, пытаясь выцарапать себя из объятий синей пегаски, с наслаждением и причмокиванием облизывавшей мой нос, и уже перешедшей к покусыванию губ и подбородка – «Лиф… Ммммффф… Да что б тебя! Рэйн! Мммм… Колт! Ну а вы что смотрите?!».

— «Извиняй, командир. Мы тут немного заняты» — хрюкнул от смеха розовый жеребец. Морщась от боли в шее, он, вместе с Колтом, подпирал дверь копьями, оставшимися лежать между тел погибших в схватке грифонов, упирая их одним концом в дверь, а другим – в так удобно расположенный у плинтусов орнамент. Спустя пару минут, дверь была надежно забаррикадирована, и если пернатые сидельцы попытаются выбраться из караулки, то каждый их удар будет лишь вгонять копейные жала все глубже и глубже в твердокаменные доски двери. Закончив, жеребцы смогли наконец оттащить от меня удовлетворенно вздыхавшую пегаску, похоже, даже не расстроившуюся от мощного подзатыльника, полученного от брата-близнеца.

— «Ты что, озверела, что ли?!» — утираясь, рыкнула я, беспомощно глядя на криво ухмылявшихся пегасов – «Сейчас зима, в конце концов, а не весна! А ну, брысь отсюда! Пошла наверх, я сказала! Проверить помещения на верхних этажах, и пасть там смертью храбрых! Поняла, морда?!».

— «О даааа!» — вот блин горелый! Услышь я такой страстный выдох пару-тройку лет назад...

— «Это не зависит от времени года, Раг» — хмыкнул Колт, вместе со мной, выбегая из дома. Соседнее здание уже гудело, но никто не рискнул высунуться из дверей, поэтому я молча ткнула копытом в сторону выхода из поместья, обозначенного невысокими каменными столбиками, откуда все еще доносились грифоньи вопли и шум продолжавшегося боя – «Когда пегасу чего-то очень и очень хочется…».

— «И что, сделать с этим ничего нельзя?».

— «Ну, можно поддаться этому чувству…» — нам понадобилось всего три или четыре взмаха крыла, чтобы тут же оказаться в гуще воздушного боя, кипевшего у входа в поместье. Из-за ночной темноты, грифоны держались неподалеку от каменных домов, худо-бедно освещавших расчищенное вокруг поместья пространство светом факелов и свечных фонарей, не рискуя вылетать за пределы освещенного круга, за границей которого, то и дело, исчезали фигуры легионеров. Кажется, ребята понемногу улавливали мысль, которая пришла в голову в том числе и мне, и решив хотя бы на время сбросить оковы устава и строевой подготовки, вколачиваемых в нас палками инструкторов, развернулись во всю широту своей пегасьей души. Выскочив на открытый воздух, не сдавливаемый с двух сторон куполообразными домами, мы обрушились на ближайших грифонов, возвращавшихся на освещенное место у стен.

— «А если нет?» — первый успел обернуться, и получить в грудь свои сантиметры белых, как снег, клинков. Слегка изогнутые, они позволили мне извернуться в полете, и поджимая одно крыло, крутануться, швыряя захрипевшее тело на остальную троицу, уже нацелившую на меня свои копья.

— «Тогда остается только отвергнуть» — выкрикнул державшийся рядом со мной Колт. Я намеренно не стала посылать его на проверку здания, подозревая, что вместо обыска этажей они отвлекутся на обычную пегасью склоку – «Жестоко, конечно…».

— «Не одобряешь?» — очередной удар крыльями, подбросил меня вверх, позволяя обрушиться на разлетевшихся в стороны врагов, по одному выводя их из строя. На этот раз я била по крыльям, стремясь ссадить клювастых химер на заснеженную землю, за что и поплатилась, едва не пропустив сильный, выверенный удар под распахнувшееся крыло. В отличие от остальных, я не могла неподвижно висеть на одном месте, и была вынуждена наскакивать на крутившихся в воздухе противников, ловко отмахивавшихся от меня становившимися все точнее и точнее ударами коротких копий, куда как удобных в таких вот воздушных боях, и если бы не удар одного, заставивший меня заполошно шарахнуться в сторону от кола другого… Извернувшись, я вновь ударила крыльями, до боли напрягая мышцы спины и плечей, и резким рывком оказалась между двух птицекошек, не ожидавших подобного маневра. Огромные крылья заставили их инстинктивно вжать головы в плечи, спасаясь от свистнувших над ними маховых перьев, и уже через мгновение – с криками выронить копья, держась за распоротые моими Когтями бока. В такой вот контактной схватке они были просто незаменимы, и я дала себе обещание как можно быстрее озадачить Сталлионград созданием удобных и практичных накопытников для пегасов, позволивших бы им орудовать оружием так же легко, как своим собственным копытом. Конечно, мне повезло, и если бы не мои шараханья из стороны в сторону, отличные от плавного и быстрого полета пернатых жителей неба, они вряд ли бы смогли бы мне хоть в чем-то помочь. Но с другой стороны, победителей не судят, верно?

— «Не мне решать» — тяжело дыша, пропыхтел синий пегас, ударами по головам спуская грифонов на землю, и я с облегчением выдохнула, увидев, что удары он наносил плоской частью клинка. Все это напоминало какое-то соревнование, конечно, не обходящееся без крови, но все-таки, видеть разваливаемые на две части головы, раскрывающиеся, словно арбуз, мне совершенно не хотелось.

«Ты можешь обманывать саму себя, сколько хочешь. Но стоит ли тратить силы на эти бесплодные попытки, когда мы с тобой наедине?».

— «Понятно…» — перехваченным морозом горлом, прохрипела я, глядя на пробегавшего под нами Равикса. Вздымая бурю снега, тянущуюся вслед за ним, словно шлейф, он лишь сердито покосился на круживших у стены здания пегасов, и вновь продолжил свой путь, словно рассерженный тур, без остановки вламываясь в разлетевшуюся под его ударами дверь. Спешившая за ним Нефела уже избавилась от стреножившей ее сетки, и теперь старалась не отставать от своего друга, подобрав где-то бесхозную грифонью саблю – «Значит, либо дать себя выебать, либо обидеть на всю жизнь?! Обалдеть у вас правила там, в Клаудсдейле!».

— «Я этого не говорил!» — мотнул головой Колт. Услышав за своей спиной треск и звяканье отрывавшегося окошка, он резко шарахнулся в сторону, избегая потока горячей воды, вылетевшего из покрытого инеем и сосульками окна. Расположенное под самой крышей пузатого, бочкообразного дома, увенчанного шапочкой небольшого, куполообразного возвышения, выступавшего из гладкой каменной поверхности, словно какой-то сосок, оно тотчас же захлопнулось, помешав возмущенному пегасу призвать к порядку обитателей поместья, но, впрочем, не способное противостоять праведному гневу завопившего что-то ругательное жеребца.

— «Но подразумевал!» — устав наворачивать круги, я опустилась на крышу поместья, с любопытством глядя на возившегося внизу подчиненного, с удовольствием бившего окна богатого грифоньего дома. Быстрый осмотр по сторонам показал, что бой был почти закончен – в воздухе оставалось всего несколько пернатых противников, один из которых поднимался все выше и выше, стремясь оторваться от преследовавших его пегасов – «Колт! Заканчивай маяться дурью, а лучше останови вон тех, которые бросились в погоню. Живо!».

Услышав мой призыв, синий пегас в последний раз ударил по оставшемуся нетронутым окну, с треском и грохотом улетевшему куда-то вглубь дома, и стремительной свечкой ушел в темноту, быстро исчезнув в зимнем небе. Звон стали и крики затихли, оставив после себя почти оглушительную тишину, лишь изредка нарушаемую стонами раненных, да приглушенным шумом, доносившимся из обоих домов. Расправив крылья, я приветственно помахала летящим ко мне пегасам — только выйдя из горячки боя, они не забыли вернуться, прихватив с собой раненных и убитых, одинаково равнодушно таща за задние лапы и тех, и других. Похоже, отделять одних от других предстояло мне с Рэйном, с гордым видом выбежавшим из распахнувшихся дверей первого здания – за время нашего отсутствия пегас успел намотать на себя целую простыню, но судя по всему, не собирался падать в обморок от кровопотери. Отстранив от себя санинструктора, сунувшуюся к нему со своими бинтами, он захлопал крыльями, и принялся осматривать наше войско, по-видимому, не догадываясь, что я наблюдаю за ним со своего насеста.

«Достойный командир растет. В отличие от меня».

«Ох, да брось! Не всем же быть строевыми лошадками!» — игриво подколол меня веселый голосок, эхом раздавшийся под сводами моей черепушки – «Поверь мне, ты еще узнаешь, что такое настоящее веселье!».

— «Галоперидола на тебя нету!» — тихо буркнула я, поежившись от ощущения грустного комизма ситуации. Похоже то, о чем меня пытался предупредить старый доктор в клинике Крылатых Целителей, понемногу становилось явью, и как смешно бы смотрелся разговор с самой собой, если бы от осознания последствий не становилось бы так грустно. Что ж, надеюсь, я успею сдохнуть где-нибудь на поле боя, придавленная грудой тел, прежде, чем попаду в заведение с мягкими стенами и белым потолком.

«А дети?».

«О них есть кому позаботиться» — от упоминания о жеребятах, на мои глаза навернулись непрошенные слезы, которые я сердито смахнула холодным копытом, прислушиваясь к доносившейся из дома возне. Похоже, Рэйн отправил кого-то на обыск этого здания, но я решила лично проконтролировать телодвижения наших северных «друзей», и быстро нырнула в разбитое окошко, уютно светлевшее под прикрывавшим его каменным козырьком. Внутри обнаружилась небольшая комнатка с круглой кроватью, похожей на миску или гнездо, стоявшая прямо под окном, и любезно принявшая в свои пуховые объятья приземлившееся на нее тело. Судя по тому, как утонули мои ноги в мягчайшей перине, долго не хотевшей отпускать мою возившуюся на ней тушку, наполнителем для нее было выбрано явно не сено, и мне оставалось надеяться, что перья для нее брались у птиц – для вящего блага тех, кто жил в этом месте. Не оглядываясь и не засматриваясь на забавные полочки и ящички, утопавшие в каменных стенах дома, я прыгнула к двери, и… Осторожно приоткрыла ее, тотчас же отпрянув назад. Подождала. Затем осторожно высунула в открывшийся мне зал любопытный бежевый нос, с подозрением оглядев горизонт. К счастью, никаких толстых грифин в поварских передниках, со здоровенными кастрюлями кипятка в натруженных птичьих лапах, вокруг не наблюдалось. Быть может, они прятались где-нибудь неподалеку, поэтому я ни на миг не ослабляла бдительности, с помощью палки от найденной мной в небольшом чуланчике швабры проверяя все двери на этаже. Куполообразная форма здания наложила свой отпечаток на все комнаты, всю его компоновку, и признаюсь, что вскоре, я с удовольствием цокала копытами по надраенному полу, осматриваясь по сторонам, словно в каком-нибудь музее. Посмотреть там и вправду было на что, поэтому появившийся на третьем этаже Равикс лишь зло и озадаченно фыркнул, увидев мою задранную к потолку задницу с нетерпеливо вилявшим хвостом, в то время как оставшаяся часть моего тела с интересом рылась в небольшом сейфе, надежно упрятанном в пол. Услышав раздавшиеся за спиной шаги, я резко вскинула голову, походя, стукнув ею о тяжелую крышку, и оглянувшись, обозрела ввалившуюся на этаж толпу. Помимо серого земнопони, там же была и Нефела, нетерпеливо озиравшаяся по сторонам, а также какая-то бледно-синяя, малохольная кобыла, трясущаяся под укутывавшим ее тряпьем, и все они, словно сговорившись, уставились именно на меня, словно увидев какую-то диковинку.

— «Ну чего?» — недовольно пробурчала я, царапнув не самым дружелюбным взглядом ввалившуюся в комнату тройку – «Никогда не видели мародерствующего Легата?».

— «Это тот самый ящик!» — пискнула синяя, отступая за спину Нефелы.

— «И она его грабит!» — поддержала ее каурая пони.

— «Не граблю, а провожу следственно-розыскные мероприятия на месте преступления, с целью обнаружения предметов и документов, имеющих отношение к совершенным, или планируемым преступлениям!» — огрызнулась я, вновь задирая задницу к потолку. Длинная кольчужная юбка, доходящая едва ли не до скакательных суставов, позволяла мне не слишком беспокоиться за сохранность собственного крупа, и я еще раз помянула и мудрость щедрых принцесс, и мастерство сталлионградцев, вспоминая тот острый, скребущий, царапающий нервы звук, с которым острая сталь проходит по стали доспехов – «Видите, какой у меня забавный гребешок на шлеме? Вот для того, чтобы головой не биться, когда ползаешь под кроватями или шкафами. А вам тут что было нужно?».

— «Это не важно!» — подскочив ко мне, кобылы попытались было оттащить меня от темного зева коробки, укрытой плетеным ковриком, один край которого был прибит к полукруглой банкетке, стоявшей возле окна. Наивные, честное слово! Несмотря на неважнецкие размеры, из-за которых я вряд ли могла бы произвести впечатление даже на стариков и детей, вес легионерских доспехов часто позволял мне неприятно удивлять вот таких вот любителей потолкаться, воображающих, что одного тычка грудью или бедром будет достаточно, чтобы заставить отступить мелкую, сердитую кобылку, вновь вынувшую морду из сейфа – «Отойди! Там… Там наше! Мое!».

— «Да нууууу?» — сделавший шаг вперед жеребец остановился, после чего озадаченно и не без иронии хмыкнул, увидев, как моя попа, переступив с ноги на ногу, в два тычка разбросала пыхтящих кобыл, старавшихся оттащить меня от дверцы сейфа. Закончив перекладывать найденное в сумку, обнаруженную во время рысканья по этажу, я повесила ее себе на шею, и только тогда отошла от темного проема в полу, к которому тут же прилипли две слишком самонадеянные северянки – «Ничего вашего я там не обнаружила».

— «А как же ты его нашла?».

— «У меня есть свои собственные… методы. Скажем так» — ухмыльнулась я вздернувшему бровь жеребцу, ехидно покосившись на забившуюся под банкетку грифину. Увидев испуганную птицекошку, едва ли не несущую от страха яйца, земнопони нахмурился, и на его морде отчетливо проступило какое-то гадливое выражение, словно у аристократа, обнаружившего на своем копыте самое обычное, вульгарное дерьмо. Что ж, я не собиралась его разубеждать, рассказывая, как случайно натолкнулась на эту служанку, старательно прикрывавшую ковром спрятанный в полу несгораемый сейф, при приближении к которому гасли любые факелы и фонари, снятые мною со стен. Пусть лучше думает, что Мясник Дарккроушаттена пытала несчастную, вгоняя иголки в соски и выдергивая когти, нежели списывает все на простую удачу, которой я и была обязана тем, что крышка ячейки была оснащена не кодовым, а самым обычным замком, да еще и отлита из простого, не слишком уж и толстого металла. По-видимому, хозяин поместья был больше заинтересован в сохранности положенных в него вещей от прислуги и иных любопытных, и как выяснилось, в этом я оказалась права, не обнаружив под раскуроченной крышкой фамильных сокровищ, или компрометирующей переписки принцесс и грифоньего короля. Вместо этого, там обнаружились куда более интересные вещи.

— «Мы должны остаться и обыскать этот ландгут, как называют свои поместья грифоны» — справившись с раздражением, заявил стоящий напротив меня странствующий рыцарь, которому претили столь грубые и вульгарные манеры мелкой, пятнистой кобылы, пусть даже и существующие лишь в его воображении – «Я не могу просить тебя нам помочь, ведь у вас, кажется, был еще какой-то план…».

— «Был. И он продолжает воплощаться» — не стала отпираться я, заметив появившегося на лестнице Рэйна. Решил, что за нашими новыми союзниками нужен глаз да глаз? Наверняка, раз подкрался почти бесшумно, хотя дернувшееся в его сторону ухо Равикса дало мне понять, что и серый земнопони знает о том, что нас стало больше – «Все готово, Рэйни? Тогда вылетаем! Оставишь тут раненных – пусть оприходуют добычу, если позволят силы. Ну, или просто следят за прислугой – что-то она тут слишком самостоятельная. Кстати, а ты-то как?».

— «Сделаем! Нормально!» — услышав мои слова, пегас тут же сделал крылья, по-видимому, опасаясь, как бы и его не оставили присматривать за пленными и захваченными грифонами, так же посчитав за раненного или больного. Увидев, с какой прытью испарился розовый пегас, белогривый жеребец ехидно хмыкнул, но вновь не задал ни одного вопроса, предпочитая прислушиваться к возне своих невольных подопечных, заканчивавших обыскивать сейф.

— «Нет! Тут нету! Пусто!» — схватившись за голову, негромко завыла синяя, плюхнувшись на холодный пол. Ее землячка была поумнее, и обернувшись, буквально прикипела глазами к моей сумке, заставив меня передернуться от всплывших в голове, знакомых слов «А шшшшто, моя прелессть, лежит у него в кармашшшке?». Хмыкнув, я скорчила на морде самое невинное выражение, и от греха подальше, перевесила сумочку с шеи на бок, устроив ее между крыльев, отчего мне пришлось не раз и не два выворачивать голову, звеня кольчужной попоной.

— «Все пропало! Мы пропали!».

— «Это она… Она вытащила что-то из этой скрыни!» — поднимаясь, пегаска двинулась ко мне, словно набирающий скорость каток, явно намереваясь отобрать у меня мою добычу – «Отдай, немедленно!».

— «Что именно?» — попытавшись так же ловко приподнять одну бровь, как это получалось у стоявшего рядом жеребца, и при этом не совсем уж перекосить свою мордашку, поинтересовалась я, не собираясь уступать ни на шаг подлетевшей ко мне кобыле – «Я поглядела в это хранилище, и не нашла там ничего, что принадлежало бы ей или тебе, моя хорошая. Так что отвали, не заслоняй мне свет».

— «Тогда я вытряхну это из…» — а вот хватать меня за шкирку, зубами, словно нашкодившего жеребенка, совершенно не следовало. Признаюсь, я терпеливо ждала, когда мне представится шанс поставить на место эту северянку, решившую, что из-за моего размера, ко мне можно относиться как к надоедливому подростку или нелюбимой падчерице, повешенной на шею давно забытыми, и не особенно любимыми родственниками. И вот – дождалась. Рыкнув, я сильно, не экономя и от души, долбанула по протянувшейся ко мне ноге закованным в сталь копытом, отбивая ее в сторону, и не дожидаясь, когда до замершей от боли кобылы дойдет, что нужно бы уже и закричать, крепко обхватила ее за шею передними ногами, прижимаясь лбом к ее голове.

— «Любишь летать?».

Что ж, верная «катапульта» меня не подвела – хоть я и не удержалась от того, чтобы сказать что-нибудь мрачно-коварное своей жертве, сам прием был произведен безукоризненно, и вскрикнувшая пегаска кубарем покатилась по полу, сшибая свою знакомую, оказавшуюся у нее на пути. Я не собиралась калечить зазнайку, и просто подтянувшись на передних ногах, изо всех сил толкнула ее задними, придавая дополнительное ускорение взмахом распахнувшихся крыльев, чей удар удержал меня на месте. Их я использовала впервые, поэтому позволила себе секундочку гордости за хорошо проведенный прием, вдобавок, осуществленный в тяжелых доспехах, после чего, наклонившись, подобрала с пола вывалившееся из-под крыла украшение, продемонстрировав его рванувшемуся ко мне жеребцу.

— «Кажется, вы это искали, умники?».

— «Что ж, прискорбно. Мы надеялись найти это первыми. Ты взяла его из тайника?» — увидев висевший на моем копыте кулон, земнопони притормозил, и ко мне подошел уже шагом, рассматривая сплетенную из веточек безделушку, украшенную ярко горевшим кусочком тщательно отполированного янтаря. Несмотря на громкую кличку, данную ему северянами за какую-то «старую, и никому не интересную историю», он не производил впечатления склонного к насилию пони, каждый раз успевая сделать вид, что врожденная медлительность и отсутствие сообразительности мешают ему вовремя вмешаться в периодически вспыхивавшие вокруг него склоки кобыл. С другой стороны, подобная кличка была и у меня, а я ведь тоже не производила впечатление законченного психа… Верно?

«Уууугу. Конечно-конечно. Как ты вообще могла такое подумать?».

«Когда-нибудь я окончательно протрезвею, и ты исчезнешь, ясно?!».

— «Где взяла – там больше нет» — холодно буркнула я, рассматривая клубок из крыльев и копыт, возившийся у противоположной стены. Забившаяся под диванчик грифина уже буквально размазалась по полу, стремясь превратиться в часть окружавшего ее пейзажа, во все глаза глядя на творившееся вокруг буйство трех не совсем уравновешенных особ – «Признаюсь, я не слишком долго думала, на чем могли поймать эти пернатые Первую Мать, и быстро пришла к выводу, что вряд ли с помощью десятка-другого северных пони, пусть даже и таких молодых. В вашем бурге около трех тысяч жителей и беженцев из окрестных селений, что им какой-то там молодняк! И что им там два десятка каких-то грифонов. Но раз уж ловушка выстраивалась с таким вот размахом, и без малейших опасений, то вашу правительницу явно подцепили на крючок, да за щеку, как глупого карася. Оставалось задуматься, чем. Так что ты прав, я не удивилась, увидев эту виму. Так, кажется, называется этот кулон?».

— «Да. Это вима. Знак власти, дарованной Добрыми Предками и советом Первых Матерей» — нахмурившись, подтвердил мою загадку Равикс – «И дотрагиваться до него могут лишь Первые Матери… Или те, кто был обличен их доверием».

— «Хмпф! Велика важность» — фыркнула я. Полюбовавшись теплым мерцанием желтого камушка, я раскрутила кулон, искусно сложенный из тоненьких веточек, и швырнула его поднимавшейся на ноги Нефеле – «Держи, раз он тебе так важен. У меня еще один такой валяется в ящике стола».

— «У тебя есть вима? У тебя?!».

— «А что такого важного в этом кулоне?» — холодно улыбнулась я двум обалдевшим кобылам, ощущая, как от этой ухмылки мои губы превращаются в две бесчувственные, покрытые инеем сосульки – «Мне его дала одна из Первых Матерей, да и то для того, чтобы ленивые жопы, которых вы прислали ко двору нашей принцессы, не слишком громко плакали и не пытались покончить с собой, когда я взялась за их обучение. Она нужна вам, а не мне. Запомните — действуют и побеждают пони, а не какая-то там деревяшка, пусть даже в ее центр и вставлен застывший каменный огонек».

* * *

— «Ты и вправду собираешься все это утащить?».

— «А почему бы и нет?».

— «Далеко, и сложно».

— «Зато гляди, скольких тут можно навьючить!».

— «С этим сложно поспорить… Но все-таки, это нехорошо».

— «И это мне говорит Мясник?».

Разобравшись с делами бурга, я выскочила из здания, вокруг которого уже бродили кое-как перевязанные легионеры, и понеслась на юг, куда уже отправились вылетевшие вперед меня легионеры. Наш план состоял из двух частей, одной из которых была помощь Нефеле и Рэйну в проникновении в то место, куда непременно бы дернула бедная и несчастная мать-одиночка, о судьбе которой так переживал мой белогривый приятель. Как оказалось, я была совершенно права, и проследившие за улетевшей на закате грифиной разведчики вывели нас к новому поселению этих пернатых кошкообразных, в котором, как выяснилось, нас ожидали не только и не столько пленные, сколько тот знак, без которого бургу Олд Стамп грозило самое настоящее безвластие.

Но все это прояснилось потом, а до того, нам предстояло разбить почти полусотню грифонов, да еще и с настоящим, одоспешенным риттером во главе.

К счастью, все прошло веселее и проще, чем мне казалось. Выдвинувшись на юг, мы не успели пролететь и получаса, как обнаружили в светлеющем небе несущееся нам навстречу грифонье крыло, возглавляемое немалых размеров фигурой, чья кираса красиво блестела на фоне полоски рассвета, обозначившейся по правое крыло. На этот раз на нашей стороне не было спасительной темноты, а зрение орлиноголовых грифонов, как я начала подозревать, нисколь не уступало пегасьему, рожденному странным сплавом физиологии и чего-то, что я для себя решила считать пока просто магией, поэтому столкновение вышло жарким, и можно даже сказать, что честным – ведь мы, как всегда, вновь оказались в меньшинстве.

И вновь – круговерть одоспешенных тел, лязг мечей, тесаков и кинжалов. Ни у одной из сторон не оставалось коротких копий – как и мы, грифоны вышли из боя, и направлялись обратно к поместью, услышав сбивчивые крики отпущенного нами беглеца. Я сделала это умышленно – по моим расчетам, в момент нашего нападения грифоны должны были находиться не так далеко от поместья, и вполне могли выделить часть своих сил для защиты собственности своего хозяина, что облегчило бы задачу Блуми Нэтл, которой приходилось сдерживать превосходящие силы врага. Чуть позже я выяснила, что ей удалось это с блеском, а до того я старательно тянула время, давая грифоньей вольнице сначала увериться в собственном превосходстве над настигнутым, как им сначала казалось, отрядом разведчиков, а потом – в том, что лишние силы крайне необходимо оттянуть для защиты своего поселения от набега злых аборигенов, посмевших воспользоваться отсутствием хозяев. Ну, и последним актом в этой миниатюре для сотни актеров была наша контратака, в которой мы ударили прямо по сцепившимся в схватке, и уже основательно прореженным ваза.

— «Ну как у вас тут? Веселитесь?» — проорала я, ударом крыльев тормозя перед пушистым зимним облачком, на котором уже развалился десяток пегасов разной степени помятости. Украшенный красными пятнами пар превращался в плотный войлок, стоило моим ногам лишь коснуться краешка облака, но зимние облака слабоваты, совсем не рассчитаны на серьезную трепку, поэтому мне пришлось тут же взлететь, передернувшись от ощущения, что я начала проваливаться сквозь расступавшийся подо мной холодный пар.

— «Вы очень вовремя, мэм!» — взволнованно взвыла Нэтл, вслед за мной, поднимаясь с облака, на котором был устроен временный лазарет. Рыжая пегаска волновалась, то и дело срываясь на крик, от которого у меня сразу же разболелись и уши, и зубы – «Мы отступаем! Нам нужно уходить!».

— «Слушай, ну вот чего вы все такие шумные по утрам?» — сердито насупилась я, делая крутую горку, и обходя по большой дуге бой, вновь разгоревшийся с нашим прибытием. Обозрев вертящихся в воздухе бойцов, я заметила пару моментов, которые мне начинали нравиться все меньше и меньше – «Вместо того, чтобы орать, лучше командовала бы. Вон, видишь? Эти грифоны собираются выйти из боя, а перед этим – ударить в спину нашим бойцам!».

— «У нас больше нет ни одного свободного пегаса!» — нет, пожалуй, ей нужно прописать успокоительное, причем в слоновьих дозах. С другой стороны, возможно, это просто груз ответственности, который она ощутила на своих плечах. Я заметила, что такого вот рода испытания быстро выбивают из головы любые позывы на критику начальства и повышенное самомнение. Правда, не сразу, и не у всех.

— «А мы с тобой на что?» — фыркнула я, и поправив ремешок охватывавшего морду недоуздка, благодаря которому шлем без особых проблем держался на голове, сложила крылья, и вытянув вперед ноги, понеслась вниз, в лихом штопоре заходя за спину ваза, наседавших на наших бойцов. Несмотря на отсутствие «нормальной», тяжелой брони, бились они умело и даже вдохновенно, но несмотря на весь пыл, понемногу проигрывали эту схватку, хотя наше «подкрепление» состояло всего из нескольких крылатых морд, вынырнувших из-за ближайшей тучки. Все больше и больше ударов приходилось по прикрывавшей тела пони броне, в то время как их тесаки и копыта все чаще находили свой путь в стеганных, обшитых стальными кольцами жилетах и кафтанах грифонов, и предвидя надвигавшееся поражение, самые умные, а может, как это водится, самые хитрожопые, решили побыстрее смотаться – но перед этим, они вполне логично решили проредить врага, чтобы измотанный ранами и весом своей брони, он не так бы ретиво преследовал отступавших ваза. Углядев эти поползновения, мы сверзились на головы самым активным грифонам, свалившись на них, словно две стальные чушки – последовав моему примеру, Нэтл не стала рисковать и доставать оружие, дабы не выронить его при ударе, а вытянула передние ноги, и со всей силы ударила ими по спине не ожидавшего такого коварства грифона. Помня о собственном опыте подобных прыжков с высоты, я решила подстраховаться, и врезалась в своего противника левым плечом, выбивая из вскрикнувшей птицекошки настоящее облако перьев. Кружась, они разлетались по утреннему воздуху, то медленно падая, то вновь воспаряя в холодное зимнее небо, следуя прихотливым течениям бурлящего воздуха, кипевшего под ударами крыльев. Оба грифона, кружась, исчезли в темнеющей чаще, и мне вдруг расхотелось искать их там, внизу, среди неподвижных стволов, между которыми все еще пряталась ночная мгла – лишившись своего предводителя, остатки грифоньей вольницы вдруг брызнули в разные стороны, стремясь поскорее уйти от закованных в сталь лошадок, неистово рвавших на части их гордый доселе отряд. Этих я отпускать не собиралась, и еще долго в рассветном воздухе раздавались скрежет и стук, с которыми сталь ударяла по стали. Мы не стремились добить убегавших, но чаще сдающихся ваза, а попросту связывали их сразу по несколько штук, используя для этого перетягивавшие одежду пленников пояса, и вскоре, вокруг облака, на котором возлежало несколько раненных, уже крутилось порядка пяти тучек, на которых мы сложили спеленатых, словно гуси, пленных. Не всех, к сожалению – многим грифонам все-же удалось уйти, и преследовать их у нас не было ни сил, ни возможностей, поэтому я решила расслабиться, и махнуть на них копытом. В конце концов, пусть лучше оправдываются перед своими нанимателями, рассказывая, как туча пегасов выныривала из притащенного ими снежного бурана, обрушиваясь на кучку орлиноголовых храбрецов.

— «Потери есть?» — примостившись на краю облака, я внимательно оглядывала тяжело порхавших туда и сюда подчиненных, выглядывая среди них скрывавшегося от меня Рэйна – «Нэтл! Ну а ты чего суетишься?».

— «Потерь нет, мэм! А вот ранены почти все!» — плюхнувшись рядом со мной, доложила запыхавшаяся пегаска. Стянув с головы шлем, она с отвращением выплюнула оказавшийся во рту ремешок недоуздка, после чего внимательно огляделась вокруг – «Мы разбились на крылья, и готовы к перелету в лагерь, мэм!».

— «Ну, вот и отлично. Поехали! Но сперва…» — я проследила за взглядом рыжей кобылы, и мгновенно углядела прячущийся между телами раненных розовый хвост, принадлежащий моему верному кентуриону – «Ааа, вот ты где, Рэйни! А ну-ка, дружище, вылезай! Вылезай-вылезай, и не нужно на меня глядеть такими умоляющими глазами! Показывай, что-то у тебя там… Понятно. Отказался от перевязки? Пропустил еще один удар? Ну, теперь не жалуйся…».

— «А может, пожалеем его, мэм?» — поинтересовалась Нэтл, с опаской выглядывая у меня из-за спины. Увидев прикрывавшегося передними ногами кентуриона, заржали все, даже раненные, кривившиеся от боли, но хохотавшие вместе со всеми – «Все-таки он хороший командир, да еще и жеребец…».

— «Поздно. Я поняла, что должна сделать хоть что-нибудь для окружающих меня соратников!» — с пафосом воскликнула я, роясь в одной из седельных сумок нашего санинструктора, по иронии всемогущей судьбы, оказавшейся на этом же облачке, но уже в качестве пациентки. Найдя самый большой и неудобный бинт, я широко расставила ноги, и встала над розовым жеребцом, судорожно прикрывавшимся уже всеми четырьмя ногами, и хвостом впридачу – «И начну я именно с нашего героя. Стррррасть как люблю лечить! Но сперва… Господа, не будет ли кто-нибудь так любезен, чтобы слетать вооон к тому дереву? Кажется, именно там мы оставили нашего доблестного риттера, довольно невежливо примотав его к вершине приметной сосны».

— «Да, навьючить тут можно многих» — согласился со мной Равикс, демонстративно пропуская мои слова про свою кличку мимо ушей – «Замечу, что многие с радостью навьючатся и без твоей подсказки».

— «В этом виновата тоже я?» — фыркнув, я развернулась спиной к земнопони, чтобы не видеть его презрительной усмешки, с которой тот рассматривал своих соотечественников, по-крестьянски деловито вытаскивавших из поместья все, что было не приколочено, или прибито меньше, чем на десять гвоздей. Гора добычи все росла и росла, и вскоре грозила погрести под собой все четыре повозки, найденные и в кратчайший срок приведенные в порядок мохнатоногими умельцами. Несмотря на подспудные ожидания, я не обнаружила в этом месте следов использования рабского труда – почти все найденные нами грифоны, так или иначе, сами служили своим господам, и только отворачивались, слыша мои расспросы о насильно удерживаемых в поместье пони. Освободившая своих соотечественников Нефела клялась своими Добрыми Предками, что они осмотрели каждую комнату, каждую щель, однако я, недоверчиво хмурясь, все-таки обошла весь ландгут, во все глаза разглядывая необычные, казавшиеся такими надежными стены и колонны обоих домов. Шнырявшие мимо пони сначала аккуратно и робко, а потом все быстрее и быстрее, выносили из комнат все более-менее ценное, включая не слишком тяжелую мебель, и мне оставалось только следить, чтобы скакавшие вокруг северяне не слишком-то зарывались, и не лезли вперед моих подопечных, получивших право первыми обшарить оставшиеся без защиты дома.

— «Нет, но ты их к этому приучишь».

— «Знаешь, вот не нужно навешивать на меня заботу о моральном облике твоих сородичей, ясно?!» — резко развернувшись, рыкнула я в морду подавшемуся назад жеребцу – «Ты отстранился от их проблем, а меня они вообще не волнуют – так зачем полоскать мне мозги разговорами о том, к чему их приучит мое присутствие, а? Или по-твоему, эти пони недостаточно страдали? Или им нужно безропотно сносить все тяготы, которые посылает им судьба – в том числе, и плетку надсмотрщика?!».

— «Тут никого не порабощали» — справедливо отметил Равикс, плавно отодвигая меня в сторону. Я уже собралась было возмутиться столь наглым посягательством на мою и без того не слишком крупную особу, как на это место, с грохотом, приземлился окованный сталью сундук, весело подпрыгнувший на рыхлом снегу, тотчас же окрасившемся комьями мерзлой земли, взрытой тяжелым и острым углом вывалившейся из окошка скрыни – «Да, держали в плену. Но мы их освободили. Имеет ли смысл и дальше настраивать против себя грифонов?».

— «Настраивать? Равикс, друже! Они меня уже ненавидят так, что их посол не постеснялся подставить меня на приеме у принцессы, нисколько не смущаясь Высочайшего присутствия! А ты говоришь, я продолжаю что-то там…» — невесело хмыкнула я, передернувшись всем телом при виде покатившегося к повозкам сундука. Обернувшись, я сердито уставилась на окошко, в котором уже исчезала чья-то запыхавшаяся рожа, мгновенно спрятавшаяся при виде моего злобного взгляда – «Эй! Глядите, куда швыряете все это добро! Раз вам грифонов не досталось, то решили зашибить кого-нибудь, чтобы потом сказать, что с боем взяли?!».

— «Ну и шуточки у тебя…» — уважительно хрюкнул серый жеребец.

— «А ты? Ты куда поперлась?!» — рассердившись не на шутку, я вышла на середину двора, и поведя вокруг орлиным взором, принялась делать то, что у меня получалось едва ли не лучше всего, по словам моих подчиненных – громко орать, гоняя взад и вперед всех, кто не успел вовремя укрыться от глаз скучающего Легата – «Да-да, ты! Ты где была, когда я говорила, что вам можно только в правый дом заходить?! А ну, брысь отсюда!».

— «Так в том уже ничего не осталось…» — пробасила молодая кобыла, судорожно затормозившая всеми четырьмя ногами перед уже знакомой мне дверью. Несмотря на размеры, мало чем уступающие взрослым, ломавшийся голос выдавал в ней подростка, которые составляли большинство пленников, с нашей помощью, освобожденных Нефелой Оверкаст, и которые, в отличие от взрослых, гораздо быстрее и свободнее подхватили мою мысль о том, что побежденного противника можно и нужно пограбить, прихватив из его дома множество нужных и полезных в хозяйстве вещей. Признаюсь, сначала я намеревалась тем самым немного отвлечь трясущихся пленников, выползших из неглубокого и холодного подвала, от идеи тотчас же, теряя подковы, рвануть прочь, подальше от своей темницы, в которой их держали уже более двух недель – их помощь была бы нам крайне полезна, учитывая то количество раненных, пусть и не слишком опасно, которое оказалось у меня на шее. Однако немного поразмыслив, я велела им подождать, после чего, обратилась к своим сотоварищам с короткой и пламенной речью, в которой кратко напомнила про Дарккроушаттен, и наше с ними его посещение, всего пару лет назад. Дальнейших уговоров не потребовалось, и теперь, покончив с одним из домов, легионеры радостно и с огоньком, вдохновленно занимались потрошением внутренностей второго бункероподобного дома, периодически появляясь из его окон и дверей с тяжелыми сумками и вязанками различного оружия.

Что-что, а вот его, в грифоньем поместье, было довольно.

— «Ну и что? Вы хоть думайте, сможете все это увезти, или нет!» — зарычала я, углядев четырех подростков, с треском пытавшихся протащить через высокую и узкую дверь большую грифонью кровать. Богатая, снабженная роскошным балдахином, она была так не похожа на круглые каменные миски-гнезда, которые я видела в доме бедной грифоньей вдовы, и пожалуй, неплохо смотрелась бы даже в каком-нибудь кантерлотском особняке, вместе с богатой периной, вытаскиваемой из соседней двери – «Богини! Ну вот куда вы это прете, а? Вы ж это все не утащите… Не утащите далеко, я имею в виду!».

— «Я с братанами на полу сплю, в подпечье!» — огрызнулась бурая пони, возмущенно тряся ногами с едва наметившимися щеточкам длинных волос – «А тут вона какая лежанка богатая! Все на ней уместимся, да еще и мамке места хватит! Вы ж себе все блестяшки захапали!».

— «Не жадничай!» — буркнула я, старательно игнорируя ехидный взгляд Равикса. Прохаживаясь по двору, он, словно невзначай, подходил все ближе и ближе к груде металла, усилиями моих товарищей, перекочевывающую из караулки на щит. Освободив мешки от одежды, двое пегасов старательно набивали их трофейным оружием, периодически переругиваясь друг с другом из-за царапин и ссадин, полученных в процессе погрузки трофеев, которые мне предстояло нести всю дорогу на своей многострадальной спине – «Иначе все отберу. Вон, бери пример с того земнопони – ходит себе спокойно, ходит… И ДАЖЕ НЕ ПОМЫШЛЯЕТ О ТОМ ПОЛУТОРНОМ МЕЧЕ, КОТОРЫЙ ЛЕЖИТ ВОЗЛЕ МЕШКОВ!».

— «Вот эт голосяра! Сильна ж ты орать, тетенька» — уважительно проговорил какой-то юнак, появляясь из-за моей спины. Гордо вскинув голову с зажатой в зубах периной, пышными складками укрывавшей его тело, он неуверенно брел к ближайшему возку, на мой взгляд, и так уже набитому сверх всякой меры. Услышав мой рассерженный рев, серый жеребец сделал вид, что просто рассматривает крайне интересное пятно на солидной толщины каменной стене грифоньего дома, и совершенно не помышляет о той полосе стали, на которую я сама уже успела покапать голодной слюной. Темно-серая, с синеватыми разводами, она казалась мне настоящим подарком, в отличие от всего, что я ранее видела в лапах своих врагов, и отдавать ее не собиралась ни за какие коврижки.

— «Можно подумать, что я слышу Эпплджек…» — пробормотала я, вновь принимаясь следить за нашими пленниками, сгрудившимися возле большого чулана, как и все грифоньи постройки, выполненного из местного серого камня, почему-то напоминавшего мне гранит. Тащить с собой я их не намеревалась – в конце концов, чем прокормить всю эту ораву пленных? – однако и отпускать их прочь было никак нельзя. Пусть и не слишком искусные в драке, они непременно захотят отомстить за поражение, и уже через несколько дней вновь пополнят ряды моих врагов, влившись в другие грифоньи отряды, вольно порхающие по этим диким местам. Мрачный вид, с которым слуги и ваза глядели на разграбляемое поместье, не оставлял никаких иллюзий о том, что именно хочется сделать этим орлиноголовым забиякам… Но и охранять их у меня не было ни желания, ни, признаюсь в этом честно, никакой возможности.

«Хммм. А что, если послать их Хаю?».

«О, да! Похвалимся великой победой!» — презрительно усмехнулась Я, дергая верхней губой, позабыв, что под ней скрывается ровная, белая подковка мелких зубов, лишенная аккуратных клыков – «Может, еще и еды у него попросить?».

«Никогда!» — нахмурившись, я затрясла головой, стараясь не обращать внимания на заволновавшихся грифонов, бочком-бочком отодвигавшихся от меня к холодной, присыпанной снегом стене.

«Тогда сделай так, чтобы они еще долго не смогли подняться в воздух» — ирония, прозвучавшая в наполнявшем мою голову голосе заставила меня поежится. Ирония – и кровожадность, от которой сводило губы, а язык – настойчиво просился наружу, для того, чтобы подцепить на самый его кончик горячие, алые капли – «Как думаешь, что для пегаса или грифона страшнее всего на свете?».

— «Остаться без крыльев!» — прошептала я, невидящим взглядом уставясь на сжавшихся пленников, пытавшихся скрыться за спиной молодого, но уже одоспешенного риттера, что бился с нами над лесом, недалеко от поместья – «Нужно их остричь!».

«Остричь? Фи!».

— «Я никого убивать не стану, понятно?» — негромко выдохнула я, глядя прямо перед собой. Эти позывы, эти странные мысли, обретшие свой голос, заставляли меня прикладывать все больше и больше усилий для того, чтобы сдерживаться, и не прислушиваться к тем кровожадным идеям, которые они рождали в моей голове. Да, я была больна – я уже чувствовала это, не в силах скрывать от себя и резкие перепады настроения, так похожие на сменяющие друг друга фазы маниакально-депрессивного психоза, ни звуки чужого голоса внутри головы, однозначно трактуемые древней человеческой психиатрией как псевдогаллюцинации, ни это странное забытье, после которого я ничего не помнила, и могла лишь ужасаться тому, что творила… Мне была нужна помощь – но где ее взять, среди этих промерзших лесов?

— «Это относится и к вам» — вздрогнув, я подняла голову, ощутив, что уперлась лбом во что-то мягкое, и пахнущее мокрым пером. Стоявший передо мной риттер не отошел, и не отвел своего пронзительного взгляда, хотя я ощутила, как вздрогнуло скрывавшее под перьями тело гордого грифона. От страха? Или от отвращения?

— «Тебе меня не испугать!» — акцент в его голосе почти не чувствовался, в отличие от тех же северян, так расставлявших в своих словах ударения, что я иногда просто переставала их понимать – «Я есть посвященный риттер!» — громко, но довольно визгливо провозгласил грифон, брезгливо отстраняясь от неподвижно стоявшей перед ним кобылы. Сбоку к нам придвинулась чья-то фигура – пожилой птицелев, украшенный потрескавшимся клювом и множеством окрашенных перышек на груди и шее, попытался вклиниться между нами, но тотчас же замер, услышав за моей спиной сердитое сопение и шорох покидающей ножны стали – «Назови себя, пони, и причину столь вероломного нападения, и возможно, я буду добр, и не стану приказывать своим слугам выпороть и тебя, и этот твой сброд!».

— «С вами говорит опоясанный риттер Хуо фон Вогенвельд» — вновь сунулся вперед пожилой грифон, на этот раз, аккуратно отстраняя стоявшего передо мной дворянина. Повернувшись ко мне, он наклонил украшенную порядком поредевшими перьями голову, изобразив что-то вроде короткого поклона, больше похожего на небрежный кивок – «В пятикратно рассеченном золотом и чернью щите – алый муллет. В первом углу – обращенный в три четверти шлем из полированного серебра, с шестью решетинами. Ламбель с пятью поинтами. Девиз — «Фрауэндинст![3]». Я же – слуга его милости, Токк».

«Ах вот как… Посвященный в рыцари птенчик, хотя и без золотых накоготников, третий сын при живом деде, урожденный барон. Да, не простая нам птичка попалась…».

— «Ты совершенно выжил из ума, старик!» — гордо вскинув голову, каркнул лишенный доспехов риттер, пытаясь отодвинуть заступавшего ему дорогу слугу — «Зачем ты назвал этой пейзанке мой герб?».

— «Мы во власти ее милости, добрый сеньор Хуо» — уже гораздо ниже склонил неподатливую шею старик, обращаясь к своему господину – «И если она назовется, то вы увидите, как старый Токк был прав».

— «Пейзанка не изволит назваться!» — фыркнула я, обдав стоявших напротив грифонов потоком брызг из сопливящегося носа. Застонав от отвращения, риттер отшатнулся, в то время как его слуга, начал обмахивать грудь господина извлеченным из кармана, испачканным где-то платочком – «Однако этот потрепанный жизнью гигант мысли был прав, и вы – мои пленники. Заруби себе это на носу, баронет, внук барона фон Вогенвельда, и вспомни что-нибудь из риттерского кодекса на этот счет».

— «В случае пленения, мне непозволительно причинять вред, ни моральный, ни физический!» — несколько оправившись от потрясения, вызванного столь бесцеремонным обращением, процитировал какое-то высказывание молодой грифон – «Хотя при этом я и впрямь остаюсь смиренным пленником у пленившего меня, благородного сеньора. Благородного сеньора — понятно тебе, пони?».

— «Вот-вот. «Смиренным пленником». Правильно понимаешь, баронет» — хмыкнула я, раздумывая, не этому ли грифону принадлежит кираса с черно-желтым щитком на правом плече, уже занявшая свое место в одном из мешков, лежащих на грузовой платформе, среди прочего оружия и доспехов. С другой стороны, найденных нами комплектов грифоньих лат было всего два, а риттер – один, поэтому я положила себе считать, что это его мы так знатно раздели, когда притащили в захваченное нами поместье – «Захочу – отпущу, а захочу – и стенку тобой оштукатурю. Раз ты не признаешь за мной благородного происхождения, то и я закрою глаза на твою похвальбу… Тем более, что ни герба, ни щита у тебя с собой нет, если я правильно тебя понимаю. Верно?».

— «У нас есть грамота о благородном происхождении Хуо фон Вогенвельда, как и положено каждому благородному риттеру» — вступился за сюзерена Токк, изо всех сил пытаясь не дать разгореться скандалу. За моей же спиной переступала с ноги на ногу Нэтл – зажав в зубах тесак, рыжая пегаска с удивлением поглядывала то на явно испуганного слугу, то на меня, словно удивляясь моему долготерпению – «Но она была… Ее забрали эти пегасы, ваша милость. Но если бы вы соблаговолили назвать нам свой герб…».

— «Токк! Что ты несешь?! Какая она тебе «Милость»?! Считай, что отец тебя уже выкинул со службы!».

— «Эммм… Герб…» — я беспомощно оглянулась на тупо таращившуюся на меня Блуми, лихорадочно пытаясь сообразить, как бы не сморозить что-нибудь совсем уж тупое – «Ээээ… Ну…».

«В червленом щите черненое солнце, со вписанной в него же, и обращенной влево луной…».

— «В червленом щите солнце… Со вписанной в него же… Луной…» — не найдя ничего лучше, как повторять раздававшиеся под сводом моей черепушки слова, я с удивлением наблюдала за стоящими передо мной грифонами, хмурящимися в попытках представить себе этот бред – «Обрамленное распахнутыми пегасьими крыльями. Под ними же – надпись «Legio Equestrica», чернью».

«Богини, откуда взялся этот бред?!».

«Это блазонирование[4] герба, который вышит на той тряпке, что ты, по своему скудоумию, называешь штандартом. Ты что, никогда не слышала о геральдике, и ее строгих правилах? В каком хлеву тебя воспитывали, деточка?».

«Меня нашли на пригорке, под сенью склоненных олив!» — мысленно огрызнулась я, все еще находясь под впечатлением от всего произошедшего. Как быстро я согласилась озвучить все то, что находилось у меня в голове? А главное, почему? Не было ли тут принуждения, или какого-нибудь злого колдовства? Эти птицекошки каким-то образом умеют зачаровывать разные предметы, если верить словам барона фон Гриндофта – так почему бы им не использовать какое-нибудь колдовство, или алхимию? Сердито нахмурившись, я подозрительно уставилась на стоявших напротив меня грифонов, словно ожидая, что они начнут демонически хохотать, потирая когтистые лапы с зажатыми в них бутылочками яда. Увы, ничего подобного не обнаружилось – услышав описание «моего» герба, оба пленника переглянулись, и вновь поглядели на стоявшую перед ними пегаску.

— «Вот видите, молодой господин, как я был прав?» — возрадовался душой пернатый. Словно старого отца встретил, заскочившего на огонек посидеть, да поговорить о былом – «Их милость обладает гербом, а значит, вы можете быть уверены, что к вам применимы все те привилегии, о которых сказано в кодексе риттеров!».

— «А про выкуп там, случаем, ничего не было сказано?» — немного оправившись от потрясения, я решила держаться подальше от этих пернатых, и при случае, избавиться поскорее от странных пленников, рядом с которыми моя шизофрения расцветала, словно майский луг по весне – «Мы пони занятые, и ловить для кого-то рыбу я точно не собираюсь. Поэтому рекомендую напрячь свою память, дорогие мои пленники, и вспомнить, не захочет ли кто-нибудь из богатых и влиятельных родственников заплатить за вас маааааленький выкуп, пока вы не начали корчиться от истощения, клюя капусту и местное пиво. Которое, кстати, я больше в рот не возьму – это просто моча какая-то… Только вы от меня этого не слышали, ясно?».

— «Я так и знал, что у этих пони нет чести!» — взвизгнул новоиспеченный риттер, не обращая внимания на судорожно пытавшего успокоить его слугу – «Выкуп! Таланты! Это все, о чем может думать это ничтожество!».

— «Не хотите? Дело ваше…» — пожала плечами я, оглядываясь на распахнувшуюся дверь, из которой выбежал Рэйн, сопровождаемый двумя легионерами, на чьих боках красовались плотно набитые сумки – «А, вы уже закончили? И как?».

— «Ты была права! У них там был целый сейф, в подполе!» — радостно завопил розовый жеребец. Голос его звучал придушенно из-за огромной и не слишком умелой повязки, наложенной на шею жеребца моими проказливыми копытами, однако судя по задорно блестящим глазам, наши поиски и впрямь увенчались успехом – «Только битов совсем мало было. В основном, только камни и серебро».

— «Вот и славно» — покивала я, заметив скривившиеся от злости рожи грифонов – словно акулам нацепили на нос праздничные колпаки – «Тогда запускайте туда этих северных жадин – пусть порезвятся, напоследок. Нам же полотенца и шторы без надобности, верно?».

— «Конечно-конечно!» — уверил меня один из пегасов, появляясь из расположенного над нашими головами окошка. Судя по странно топорщившимся седельным сумкам, он уже успел прихватить что-то себе на память в захваченном нами имении – «Даже не сомневайся, командир. Мы ж не ворюги какие-нибудь, правда? С другой стороны, не зря ты с собой все наши сумки тащила, мы сразу это поняли!».

— «Ваша милость, выслушайте меня!» — взмолился пожилой грифон, уже безо всякого пиетета отталкивая от меня своего подопечного – «Я вас сразу узнал. Видел, в Дарккроушаттене! За нас заплатят большой выкуп, куда больше, чем вы набрали в этом охотничьем домике, понимаете? Позвольте молодому господину вернуться за серебром, в то время как я отправлюсь с вами. Потом вы с ним встретитесь там, где…».

— «Скажи, Токк, я на самом деле выгляжу такой тупой?» — с внезапно нахлынувшим безразличием осведомилась я. Мои гогглы потерялись, когда меткий удар грифона разрубил ремешок, удерживавший их на лбу, и поднявшееся над лесом солнце вовсю слепило мне глаза, заставляя щуриться, как китайского пчеловода – «Он летит, радостно сообщает своим предкам, что подцепил на крючок Мясника Дарккроушаттена, а потом я сама, радостно и с песнями, лечу к вам прямо в засаду. Ты издеваешься, что ли?».

— «Нет-нет! Это же «Кодекс риттера», глава о выкупе и обмене знатными пленниками! Поверьте, не нужно сжигать это поместье!».

— «Такую красоту? Даже и не собиралась» — честно откликнулась я. Оглянувшись на Рэйна, я на миг перевела взгляд на черневшие окна второго дома, за которыми уже показались тени самых нетерпеливых северян. Я знала, что сейчас там лихорадочно обрываются занавески, сворачиваются и перевязываются простынями перины, а также вытаскивается и отрывается все, что прибито меньше чем на пару-тройку гвоздей. Гонору и жадности у ребят было много, а вот опыта в грабежах… С другой стороны, а разве он был у нас? Разве что память о занятиях по обыску и экспроприации улик и вещественных доказательств – «К своему синьору полетишь ты. Не спорь, Токк, не спорь. Ты вполне способен его убедить в серьезности моих намерений тем же самым рассказом о произошедшем в Белых Холмах, и если он решит, что двух сыновей ему будет достаточно, то…».

— «Я понял вас, ваша милость» — тяжело вздохнув, поник пожилой грифон. Опали топорщившиеся до того перья, и мне вдруг показалось, что передо мной стоит уставший, и много повидавший старик, вдвое старше своих лет – «Но не прогневайтесь, мне нужно пять дней, чтобы добраться до моего господина. Да еще и помощника бы прихватить. Года уже не те… Вон, хотя бы вон того юнака».

— «Нет, Токк, с тобой полетит вот эта вот дама» — отчего-то насторожившись, я затрясла головой, и не слушая испуганного клекота, вытащила из толпы пленных уже виденную мной грифину, что так любезно подсказала мне место, где у хозяина был организован тайник – «Она тебе поможет в дороге, да еще и доложит хозяину кое о чем. Верно?».

В ответ, птицекошка испуганно засопела, опустив золотистые глаза. Странно, и чего меня бояться? Я же без гогглов, и совсем не сержусь.

— «Но ваша милость…» — попробовал было воззвать к какому-то моему чувству старик, но я уже отвернулась, давая знак Рэйну поднимать наших ребят. Стоявшая рядом Нэтл только удивленно вскинула брови, когда, повинуясь моему негромкому приказу, ей пришлось вложить тесак в ножны, и отправиться за теми пегасами, кто еще мог без особенных проблем держаться на крыльях или ногах. Таковых набралось три неполных десятка, и вскоре, пленные грифоны были окружены частоколом коротких копий, недобро блестевших у самых их шей. Выйдя вперед, я внимательно оглядела унылых ваза, дрожащих в своих драных колетах, дублетах, и стеганках на холодном зимнем ветру. Пара из них так и не поднялась, и судя по запрокинутым, вывернутым шеям, этим беднягам уже не понадобилась бы та процедура, которой я собиралась подвергнуть захваченных нами врагов. Да, это было нехорошо, и даже у меня в душе поднималась какая-то неприятная волна отрицания при мысли о том, что…

«Это необходимо сделать. Иначе они вновь займут место в строю, среди тех, кто противостоит Легиону».

«Используйте копья. Сэкономите время и силы. Да и свою банду ты свяжешь с собой не контрактами и договорами – а кровью!».

— «Итак, уважаемые…» — сглотнув внезапно пересохшим горлом, я вышла вперед, глядя на угрюмых пленников, и стараясь не отводить взгляда от строго глядевших на меня, круглых орлиных глаз – «Мы с вами бились открыто и честно, и не ваша вина, что нам повезло больше вас. Однако, как вы понимаете, я не могу, да и не собираюсь оставлять вас у себя в тылу. Из этого следует две вещи…».

— «Ты нац отпуцкаешь, а мы тепе не фредим!» — высунулся с предложением первый из этой банды грифонов. Двинуться ко мне он не посмел – мешали копья легионеров, тотчас же упершиеся ему в горло и грудь – «Нет, я церьезно! Цпроци у кого хочешь, ваза цлов на фетер не броцает. Клянемца цвоей чецтью!».

— «Из этого следует две вещи: первая – вы можете отправиться вместе с нами, чтобы на своей шкуре вкусить все прелести жизни у наших северных друзей» — выслушав предложение грифона, я недовольно дернула ухом, после чего продолжила, словно и не слышав его слов – «Однако, как мне кажется, они на вас немного рассержены, и разносолов у этих ребят я бы, на вашем месте, не ожидала».

— «Они морят пленников голодом, и облиф фотой, оцтавляют замерзать на морозе!» — передернувшись, пробормотал птицелев, отводя глаза от пробегавших за строем легионеров северян – «Жуткое племя!».

— «И не говори. Дикари-с!» — поддакнула я, испустив неуверенный смешок. Уж больно правдивыми звучали слова этого вольнонаемного бойца, и еще свежи были в моей памяти воспоминания о вывешенной на улице клетке, в которой замерзал какой-то грифон – «Отсюда, у нас есть второй выход…».

— «Ты хочешь нац нанять?».

— «Чииииво?!» — теперь пришла моя очередь прийти в недоумение. Нанять? Их?!

— «Ну а что такого?» — почувствовав себя увереннее, грифон вновь приблизился к уткнувшимся в него копьям, постаравшись принять самую гордую позу, на которую он был способен, учитывая подранную и проткнутую в нескольких местах, стеганную куртку – «Как только мы уфидели, что на нац напал Легион, то тотчац же поняли – дело пахнет укцуцом, и заперлиць ф оружейной. И нагебли фы неплохо, рацпотрошиф это мецто… Так что мы цоглацны выцлушать тфое предложение».

— «А ты попробуй, отбери» — предложила я насупившемуся птицельву. Неуверенность быстро уходила – передо мной стояли наемники, и подспудное нежелание делать то, что в глубине души я считала необходимым, быстро исчезло, уступив место какой-то непонятной обиде, объяснить которую я не смогла бы сама. За моей спиной раздалось презрительное фырканье – похоже, слышавшие нашу беседу легионеры были вполне не против, если грифоны, стоявшие на расстоянии удара копья, попробуют отобрать у них честно награбленные богатства – «Не хочешь? Что ж, тогда у нас с вами остается второй выход… И боюсь, понравиться он далеко не всем».

Дернув крыльями, я вышла вперед, и подняв переднюю ногу, слегка согнула ее, ощущая ставший уже привычным щелчок, с которым лезвия Когтей Луны выскочили из-под скрывавшей их филиграни изогнутого щитка.

— «Что ты цобираешься делать?» — отступая, тихо прошипел грифон, и не мигая, уставился на приближавшиеся к нему лезвия.

* * *

В бурге нас уже ждали. Высыпавшая из ворот толпа удивленно таращилась на здоровенные мешки, которые пыхтевшие северяне втаскивали по узкой, извитой дорожке, петлявшей между огромных камней. Острые грани бурых обломков раздробленных скал недобро поблескивали из-под укрывавших их снежных шапок, обещая незабываемые впечатления от встречи с любым, кто попробует сунуться без приглашения к побуревшим от времени, деревянным стенам городка. Так и не пожелавший расстаться с награбленной в поместье добычей, молодняк проливал потоки пота, впрягаясь в наспех починенные повозки и волокуши, вынуждая нас приноравливаться к их упрямым, неспешным шагам. Ждать, пока они ковыляют по лесу, я не собиралась, и оставив с ними десяток пегасов, а также Нефелу и Равикса, наотрез отказавшихся оставить своих соотечественников, отправилась в Олд Стамп, добавив к своей коллекции пленных молодого риттера, очутившегося в одном погребе с двумя предыдущими искателями моей головы. Уже не столь бодрые и агрессивные, они подслеповато щурились на меня из-за открытой двери, в которую я впихнула свою новую жертву, одобрительно покивав сторожившим землянку легионерам.

— «Пытались бежать?».

— «Ага. Разобрали крышу из коры – ее местные «гонтой» называют» — кивнула кобыла, вновь устраиваясь на камне, лежащем над круглой дверью, ведущей в недра земляного холмика, возвышавшегося над каменистой, глинистой почвой городка – «Еле успели отловить. Поэтому теперь сидят в этом погребке, среди вязанок с сеном. Остальные посговорчивее были, поэтому их просто связали, и даже перья не повыдергивали».

— «Погоди! Перья? А что, это практикуется?» — насторожилась я, рывком разворачиваясь к пегаске – «То есть, можно врагам перья пообрывать, чтобы они больше не мешали?».

— «Конечно же!» — удивилась та, недоуменно взблеснув на меня глазами из-под края деканского шлема, украшенного золотистым шишаком – «Это же главное, когда пленников или хулиганов берешь. Выдерешь им перья, или обрежешь, если на службе – и все, пожалуйте в земнопони! Нет-нет, я не говорю, что ты не права, просто… Ну, пытки – это совсем неправильно, командир. Да и связывать смысла сильного нет – грифоны просто переклюют наши веревки, и все. А вот без перьев ни они, ни мы летать не сможем, поэтому лучший способ избавиться от головной боли с пленными — это остричь им крылья. Как мы и сделали – в соответствии к гвардейским уставом, кстати, ведь в нашем об этом ничего конкретно не сказано, а вот насчет того, чтобы хорошенько побить – аж целых четыре статьи. Может, дополним его, когда вернемся?».

— «Эээээ… Ну конечно же. Это ты ловко придумала. Хвалю» — ошарашенно буркнула я. Наверное, моя морда полыхала, как хороший костер, пока я спускалась по запутанным дорожкам и тропинкам, заменявшим в бурге привычные дороги – подумать только, пока я мучилась угрызениями совести, буквально заставляя себя орудовать правой ногой, ловко отсекающей холодно белевшими Когтями перья орущим от злости грифонам, оставшиеся без моего присмотра помощнички, легко и непринужденно, использовали обычай, которому уже непойми сколько сотен лет!

«А ты думала, что ты умнее всех, вместе взятых?» — мурлыкнул мне на ушко знакомый голосок – «Не забывай, что ты – просто юная дурочка, берущая нахрапом и силой там, где умной достаточно просто приложить лишь немного усилий, чтобы добиться того же эффекта».

«Мне просто нужны таблетки. И тогда…».

«Даже не думай об этом» — вздрогнув, я споткнулась, когда мне показалось, что мое ухо вдруг облизнул чей-то горячий, юркий язычок. Бархатный, грассирующий, голос продолжал шептать и мурлыкать, но за покровительственно-дружелюбными нотками мне вдруг послышалось предостережение — острое, словно скрывающаяся во тьме опасная бритва – «Не думай о таблетках или о нём. Теперь есть только ты и я. Мы с тобой. Навсегда».

— «Не верю!» — тряхнув головой, прошептала я, стараясь не покатиться по крутому склону, на который меня вывела обледенелая дорожка. Где-то впереди, у ворот, уже шумел четвероногий народец, встречая вернувшихся из грифоньего плена, а в стороне, на задворках общинного дома, вдруг тонко и щемяще запел небольшой кузнечный молоток, колокольчиком выстукивая контрапункт к тяжелым, ухающим ударам большой кувалды. Голос еще пытался что-то шептать, уговаривать, но едва не упав, я выправилась на узкой тропинке, и ноги сами понесли меня в сторону звонких ударов, отдававшихся во всем моем теле торжественным звоном, заглушавшим, выбивавшим из головы всю ту дурь, что расцвела в ней в отсутствие Древнего. Старый хомяк вновь залег в свою зимнюю спячку, но на этот раз ощущение одиночества, так терзавшее меня прошлые зимы, сменило новое чувство – глубокого, тщательно подавляемого страха.

И именно от него я пыталась укрыться за веселым звоном кузнечного молотка.

— «Че, пришла?».

— «Пришла» — согласилась я, заваливаясь в душное, низкое помещение кузни. После белевшего на солнышке снега я мгновенно ослепла, пытаясь сморгнуть плавающие перед глазами, разноцветные пятна, пока, наконец, не различила небольшой кузнечный горн – просто камень со срезанной верхушкой и выдолбленным в нем углублением, где радостно потрескивали угли. Нависавшая над горном воронка воздуховода, выходившего на крышу кузницы, щетинилась множеством крючков и гвоздей, на которых висели тяжелые, но явно современные инструменты, вроде клещей и прихватов – я не имела понятия, для чего было вешать их именно туда, где они неминуемо нагревались от жара, полупрозрачным маревом висевшего над щелкающими углями, но раз кузнец так решил…

— «Ну, че встала? Заходи, коль приперлась».

— «Захожу» — вздохнув, я ощутила, как сухой жар коснулся моих губ и ресниц, высушивая зимнюю влагу. Огромная наковальня вновь, уже в который раз за эти несколько дней, радостно ткнулась мне в бок здоровенным, изогнутым рогом, на котором работавший возле нее земнопони обстукивал ярко-оранжевый наконечник копья. Покосившись, он словно бы невзначай, как можно сильнее грохнул по ней своим молотом, удобно устроившимся на ременной петле, обхватывающей его могучую ногу, обдавая меня ворохом искр, тихонько шипевших и умиравших на моей влажной, холодной броне и прихваченных морозом крыльях. Этот ритуал кузнец повторял каждый раз, когда видел мою фигурку, спускавшуюся в его царство угля и металла, и в глубине душе я ощущала смутное облегчение от того, что в этот ритуал своеобразной проверки не входят прыжки через костер, или окуривание колдовскими травами, как это водилось среди ушедших людей. А ну как расчихаюсь среди торжественного мероприятия? Изгонят ведь, а то и сожгут к чертям понячьим, словно какую-нибудь ведьму.

— «Ну, и что встала? Проходи и садись там, в уголочке, коли пришла!».

— «Хорошо» — цепляя боками за тиски и углы верстака, я с трудом протиснулась между какими-то большими и непонятными конструкциями, похожими на изогнутые решетки, и в конце концов, очутилась в конце небольшого лабиринта, возле кадки с холодной подернутой ледком водой, в который вмерз порядком пожеванный, берестяной ковшик. Устроившись на стоявшей тут же скамеечке, я замерла, позволяя глазам понемногу привыкнуть к темноте, в которой двигалась грузная фигура, работавшая над очередным гарпуном.

— «Приперлись они?».

— «Ага» — бородатый земнопони не любил многословность, и уже на второй день нашего с ним общения, я привыкла молчать в тряпочку, и неподвижно наблюдать за работой грубого пони, пару раз даже заснув под мерные удары кузнечного молотка.

— «И че, все целые?».

— «Угу. Наши вели их от этого самого ручья. Горазды же переть, бродяги – целую кучу барахла приволокли на своих спинах».

— «Барахла!» — описав широкую дугу, раскрученный на ноге молот в последний раз бухнул по заготовке, и тяжело опустился на земляной пол кузни, в то время как заостренный конус будущего наконечника полетел в широкую каменную чашу, зло зашипев в принявшей его, ледяной воде – «Барахла, а не инструментов!».

— «А вдруг они и инструмент прихватили?» — обнадеживающе хмыкнула я, откидываясь спиной на холодную каменную стену – «Хотя я не видела там каких-нибудь стойл, а вот камеры для пленных в этом поместье были, этого у него не отнять…».

— «Эти засранцы не нашли бы и собственного хвоста, чтобы им подтереться!» — с досадой бросил мне кузнец, откладывая в сторону забавного вида клещи с закрученными в кольца концами. Проржавевшая, скрипучая пружина позволяла использовать их одной ногой, чем он и воспользовался, погрозив своим оружием в сторону двери – «Раззявы! Олухи! Дождутся, когда я от них переберусь в какой-нибудь грифоний город!».

— «Переберешься?» — открыв глаза, я уставилась на сердито сопящего земнопони, грозно трясущего длинной и неухоженной бородой, курчавившейся от жара кузнечного горна – «Шегги, ты серьезно думаешь пойти к грифонам? Вы ж с ними воюете, разве нет?».

— «От сезона зависит» — отмахнулся от меня кузнец. Подойдя к сундуку, стоявшему у входа в кузницу, он зарылся в него с головой, отчего его голос стал глуше и неразборчивее – «Бывает, что и схлестываемся на узкой дорожке, если у них безрыбье, а у нас – неурожай. Бывает, что и дружим… В каком-то смысле».

— «Это в каком же?».

— «А мы их не трогаем, и они нас не замечают» — хладнокровно объяснил мне реалии местной политики вынырнувший из глубин сундука жеребец. Протиснувшись между столом и наковальней, он остановился возле могучих, хотя и несколько примитивных тисков, бросив рядом с ними несколько изогнутых железных пластин – «Но вам, чужакам, этого не понять. Ну, и чего ты там расселась? Думаешь, я долго буду тебя ждать?».

— «Заказов у тебя не особенно много, так отчего и не подождать?» — потянувшись, хмуро хмыкнула я. Услышав мои слова, земнопони раздулся, словно застигнутый врасплох Кабанидзе, и кажется, даже потянулся задней ногой к наковальне, возле которой валялся его тяжелый кузнечный молоток – «Эй, я просто шучу. Не дуйся, как мышь на крупу. Я ведь тебе свои ноги доверила, представляешь? Вот подкуешь меня не так, как нужно, и я, с чистой совестью, отправлюсь в госпиталь, мять там подушку и поплевывать в потолок, пока другие рискуют своими жизнями, вызволяя из плена молодых дочерей и сыновей одних хитрожопых идиотов, решивших и на ёлку влезть, и sraku при этом себе не ободрать — и Легата в плен захватить, и с грифонами поцеловаться, и с Легионом отношения не испортить».

— «Да мы…».

— «Шегги, давай не будем хвастаться друг перед другом крутизной, хорошо?» — поднявшись, я примиряюще похлопала вытянутым крылом по плечу возвышавшегося надо мной жеребца, гадая, не прибьет ли он меня за такой панибратский поступок – «Мы уже не маленькие, чтобы спорить, чей герой одолеет злодея, или такого же, как он, героя. Я просто понадеялась на то, что ты настоящий кузнец, и сможешь меня подковать, вот и все. Поэтому я терпеливо ходила к тебе все это время, и надеюсь, что смогу приходить и дальше. Но если тебе, tvоyu mat, так претит общение с тупой, пятнистой кобылой…».

— «Во, теперь хорошо!» — довольно осклабился бородач, похоже, нимало не смущенный моей вспышкой, переходящей в злобный крик – «А то все притворялась, с Первой Матерью об умном беседовала; ворон своих, железом увешанных, вдохновляющими речами обнадеживала; с городскими пировала… Личину свою скрывала — вот что ты делала, кобыла! Будто мы не знаем, как должен выглядеть Мясник. Давай сюда свои шагалки – я тебя так подкую, что не одна рожа вспомнит Шегги-кузнеца из Олд Стампа, получив этими малышками по самой… По самой…».

— «По самой роже?» — предположила я. Все еще пыхтя, я с трудом заставила себя запрыгнуть на верстак, где притаилась странная, похожая на рогатку штуковина, снабженная жесткой подушечкой с сеном, на которую полагалось опираться ногой. Наверное, ее следовало бы поставить пониже, на пол, но судя по притягивавшим ее к поверхности верстака болтам, хозяин странного устройства явно считал иначе – «Ладно, забыли. Только для тебя, при встрече, буду ругаться, сморкаться, и поминутно богохульствовать, поминая возвышенные прелести принцесс. Сойдет?».

— «Для начала. Потом посмотрим» — пробормотал земнопони, набрав полный рот острых, четырехгранных гвоздей. Подняв с верстака молоток, он приглашающе дернул меня за ногу, заставляя упереть ее бабкой в твердую, как камень, подушечку на станке – «Не дергайся! Что ты, как жеребенок! Ну-ка, сейчас мы примерим на тебя этих красавиц…».

Из кузницы я вывалилась, сопровождаемая напутственным пинком кузнеца. Рассердившись на то, что я слишком медленно и осторожно переставляла ноги, словно хромой паралитик, он подцепил меня зубами за прикрывавший шею кольчужный воротник, и выкинул из своей землянки, пожелав напоследок не сдохнуть до того момента, когда придется менять «его красавиц». Что было красивого в грубых, сероватых подковах, я так и не поняла, но благоразумно решила обойти этот вопрос стороной, чтобы не тратить время на очередные препирательства со склочным, как бабка, жеребцом. У выхода я натолкнулась на Равикса, спешившего к распахнувшейся двери – увидев меня, словно курицу, вылетающую через грохнувшую за моей спиной дверь, он притормозил, и принялся оглядывать меня так, словно видел в первый, и возможно – в последний раз в этой жизни.

— «Чего?» — не выдержав этого оценивающего взгляда, я нахмурилась, проведя копытом по взмокшей от жара голове. Резкий переход из темноты к свету вновь заставил мои глаза вести себя непредсказуемо, и мне пришлось проталкивать слова через крепко сомкнутые зубы, стараясь унять поднимавшиеся внутри меня волны рвоты от скачущих перед глазами картинок – то слишком далеких, то наоборот, слишком близких, и перемешанных с солнечными зайчиками, проходящихся по сетчатке не хуже иных ножей – «Я просто решила подковаться. Не спрашивай, зачем».

— «Не буду» — пообещал мне земнопони, но помолчав, все же решил докопаться до сердито трясущей головой кобылки – «Нет, ну а все-таки, зачем? Я слышал, это уже давно не в моде среди жителей Эквестрии, верно?».

— «Да чтобы не слышать голосов в голове!» — злобно рявкнула я, от собственного крика приседая на задние ноги. К счастью, жители окружавших дворец домов были заняты встречей вернувшихся земляков, а оставшимся дома не было никакого дела до глупой пегаски, что-то оравшей на заднем дворе общинного дома – «Чтобы спокойно заниматься своими делами, не мучаясь то от бесполезных угрызений совести, то от советов, которые кажутся жуткими даже мне самой! Да, я сумасшедшая, и полная дура! И что с того? Хочешь поржать?!».

— «Пожалуй я рискну, и откажусь от этой затеи» — с такой серьезной миной, что даже не слишком умное существо вроде меня почувствовало бы насмешку, проговорил Равикс, откровенно оценивающе разглядывая мои крылья – «А вот ты бы могла и поинтересоваться, как прошло наше путешествие. Или тебя интересуют только убийства и разграбление чужих домов?».

— «Как прошло путешествие, я знаю, хотя и в общих чертах» — не стала скрывать я. В конце концов, это по моему приказу остававшиеся в бурге десятки вот уже несколько дней, сменяя друг друга, сопровождали возвращавшийся караван – «Но не отказалась бы услышать подробности. Все прошло хорошо?».

— «Нормально. Обыденно. Скучно. Смотря как на это поглядеть» — то ли земнопони был слишком умен, и не стал набивать себе цену, рассказывая о спасении от невидимых чудовищ, то ли такие прогулки и впрямь были для него не впервой – «Хотя мне почему-то казалось, что всю дорогу за нами следили. Тебя это не слишком тревожит?».

— «Они были бы дураками, если бы не попытались этого сделать» — хмыкнула я. Несмотря на озабоченный вид жеребца, я не придала его предупреждению большого значения. В конце концов, я крепко подозревала, что расположения всех городов и городишек, бургов и весей, а также поселений грифонов известно и тем, и другим – то есть всем, кроме нас. Чужаков, которым не доверяли. Которых привечали, как привечали бы большую и сильную собаку-волкодава, не забывая, впрочем, о необходимости длинной цепи – «Так что да, я не слишком волнуюсь по этому поводу. В конце концов, должны же они попытаться отбить его, или нет?».

— «Ты говоришь о своем пленнике?».

— «А о ком же еще?» — ухмыльнувшись, я по старой привычке, задумчиво дотронулась до губы копытом, но тут же отдернула ногу, лишь в следующий момент сообразив, что нечто холодное и твердое, неприятно пахнувшее сталью и грязью, было не прилипшей к копыту какашкой, а самой обычной подковой, охватывающей нижнюю поверхность моего копыта. Не удержавшись, я покосилась на задумчиво хмыкнувшего жеребца, явно заметившего мой нервный жест – «Не вздумай там придумывать себе разные глупости, понял? Я просто еще не привыкла к этим железкам».

— «Такую обувку используют тюремщики Махакама, чтобы вдохновлять рабов на новые трудовые подвиги во имя Короны и Каменного Трона» — пробормотал серый жеребец. Подняв глаза, он вгляделся в какую-то точку за моей спиной, но я решила не оборачиваться – кто его знает, этого охотника на чудовищ, не придет ли ему на ум шарахнуть меня по башке чем-нибудь тяжелым. В качестве расплаты за каких-нибудь рабов, которых побили такими же вот подковами.

– «Только они используют вкручивающиеся в них шипы» — закончил свою мысль белогривый. Отставив уши назад, я услышала приближающиеся хлопки, словно где-то позади, за спиной, пытался взлететь небольшой пегасенок. Через мгновенье, мою гриву довольно бесцеремонно дернули чьи-то острые и цепкие когти, а вокруг головы поднялся настоящий ураган, когда по ней начали лупить буро-белые совиные крылья – «Послушай, мне кажется, или у тебя что-то запуталось в волосах?».

— «Шутишь? Счаз дошутишься…» — пригрозила я непонятно кому – то ли пони напротив меня, то ли грузному сычику, бесцеремонно топтавшемуся у меня по голове. Придя в совершеннейший восторг от моего возвращения, он радостно ухал, урчал, и то и дело хватал меня за уши своим острым совиным клювом – «Ну, а ты чего расшумелся? Ты-то вообще где был, когда тебя не было? Почему отсутствовал на построении, морда свинская?!».

Ответа, конечно же, не последовало. Потоптавшись, как слон, у меня на макушке, сов умостился у меня между ушей, и испустив тонкий, дребезжащий, похожий на предсмертный стон паровоза вздох, приготовился отойти ко сну.

— «Кого-то он мне напоминает…».

— «Ни слова больше!» — предупредила я жеребца, для острастки, свирепо фыркнув сопливящимся на морозе носом – «Я твои намеки за полгорода вижу!».

— «И сопит, и чешется, и даже ворчит во сне точно так же…» — продолжил издеваться белогривый негодяй, ловко уворачиваясь от удара моих задних ног. Сердито взбрыкнув, я зарычала, но не успев начаться, драка быстро сошла на нет, когда проснувшийся от моих прыжков сычик разорался, и вновь принялся наводить бардак у меня на голове. Отхохотавшись, земпнопони помог мне приструнить вольнолюбивую птицу, похоже, считавшую, что наиболее полным выражением этой самой свободы будет возможность спать между ушей у своей хозяйки, периодически просыпаясь для того, чтобы поорать на совершившую неловкое движение голову, и долбануть по этой самой голове крючковатым, хищно загнутым клювом.

— «Ладно-ладно. Не кипятись» — вдоволь наиздевавшись, жеребец похлопал меня по загривку, словно специально, насыпав туда ворох снега, якобы случайно налипшего на его копыто – «Тебе еще понадобится вся твоя выдержка, когда вы будете делить добычу с местными жителями».

— «Делить добычу?» — насторожившись, я зло оттолкнула серую ногу, опять же, якобы случайно, оставшуюся на моем загривке. После рождения детей желание молодого тела трахаться со всем, что шевелится и не ёжик несколько поутихло, а зимой – притупилось и вовсе, поэтому я довольно вяло отреагировала на заигрывания местного белогривого мачо, больше заинтересованная в собственном благополучии, нежели на отыгрывании роли недалекой пегаски – «А чего ее делить? Все, что они притащили, нас совершенно не интересует, и если для вас с Нефелой сопровождать их было делом чести, или чем-то там еще, то для меня вся эта эпопея – просто небольшая услуга местному бургу, который я сделала временной базой для своих операций в этом регионе».

— «Какие умные ты слова говоришь, Легат. «Временной базой», «операции», «регион» — я просто онемел от восхищения твоей эрудированностью!» — ехидно откликнулся земнопони, скрывая за нарочито серьезным тоном сквозившую в его голосе насмешку – «А о желании местных становиться этой самой «временной базой» ты подумала? Вы прилетите и улетите, а им еще жить и жить бок о бок с грифонами, построившими тут немало своих каменных домиков-поселений».

— «Так они сами меня пригласили. Разве ты этого не помнишь?».

— «Не стоит играться словами».

— «А я и не играюсь!» — фыркнула я, на этот раз, заранее прикрывая нос сгибом передней ноги – «И вообще, это не я! Первая Мать сама пригласила меня в этот бург, и не моя вина, что она собралась продать меня твоим драгоценным грифонам, нарушив все мыслимые законы гостеприимства. Или ты решил, что я упомянула про «свои условия» просто для красного словца? Теперь Олд Стамп мне должен, и вирой[5] я выбрала вот такое вот тягло[6] для этих пони. Что, думаешь, я была не права?».

— «Грифоны обманулись, и явно не ожидали, что ты прилетишь с сотней пегасов-бойцов» — покачал головой Равикс с видом взрослого, отчитывающего малолетнего хулигана – «Ты легко могла бы ускользнуть от тех двух или трех десятков, которые привел с собой этот унгон».

— «И что дальше?» — помимо своей воли, начала заводиться и я, взбешенная этим менторским тоном. Этот наемник собирается учить меня тому, как нужно и можно поступать во время войны? «Да что он вообще позволяет себе, этот жеребец?!».

— «И что дальше?» — могучим усилием заставляя голос не срываться на крик, поинтересовалась я у стоявшего напротив охотника на чудовищ – «Вновь бежать? В лес, в темноту, в зимнюю вьюгу? И для чего же? Неужели лишь для того, чтобы аборигены не чувствовали себя виноватыми в том, что собирались расплатиться моей жизнью за собственные ошибки?! Так вот, белогривый, знай – я срать хотела на все их проблемы и недоразумения с грифонами! Срать, причем с высокой колокольни! Они не обратились ко мне, когда я заняла Кладбище Забытого! Они не обратились к Гвардии, разведчики которой, по слухам, шныряли по этим лесам! Они решили прогнуться – так какая тебе разница, под кого?!».

— «Мне – не все равно» — выслушав мой сбивчивый монолог, холодно хмыкнул Равикс, лишь прижатыми к голове ушами выдавая свои настоящие чувства – «И если я увижу, что твое присутствие для них станет хуже, чем грифоний налет, тогда кое-кому придется пожалеть, что они не бежали той ночью в лесную темноту».

— «Смело сказано, белогривый! Грифоны тоже так считали, как думаешь?».

— «Тебе понадобиться нечто большее, чем просто слова, чтобы заставить меня отступиться, Мясник Дарккроушаттена».

— «На себя погляди… Мясник!» — сердито фыркнув, я выпустила из ноздрей два быстро рассеявшихся облачка пара, серебристой финифтью осевших на залатанной стеганке стоявшего напротив меня жеребца – «И вообще, ты хоть видел, как реагируют жители на возвращение своих близких, да еще и с добычей? Судя по воплям, теперь они совершенно не против моего присутствия в их городке. Так что гляди, как бы тебе первым не вылететь из этого угрюмого местечка, Равикс. Толпа – дама ветреная, и к тому же, не слишком умная».

— «Как я уже говорил, меня кормят ноги. Поэтому я не задерживаюсь там, где в моих услугах не нуждаются» — прохладно ответил серый жеребец, вместе со мной, вслушиваясь в многоголосый гомон, доносящийся от ворот. Развернувшись, я ехидно хмыкнула, и утерев нос земнопони своим торжествующе поднятым хвостом, двинулась прочь от городской кузницы, из-за закрытой двери которой вновь раздались удары кузнечного молотка – «И как только я улажу свои дела в Олд Стампе, я вновь отправлюсь в дорогу. И в связи с этим, мне захотелось узнать – а моя часть награды за это небольшое приключение тоже составит подушка и пара набитых соломой перин?».

— «Твое… Вознаграждение?» — притормозив, я растеряно оглянулась на шедшего за мной Равикса, не вполне понимая, откуда в его голову пришла такая блажь – «Так ты ж сам напросился! Еще уговаривал взять тебя, как отличного следопыта!».

— «Конечно. И как хороший наемный истребитель монстров, я полностью выполнил взятую на себя роль. Вот скажи, за все то время, которое мы провели в пути туда, а затем обратно, ты видела хоть одно чудовище?».

— «Н-нет, но…».

— «Воооот. Так что не благодари» — с приличествующим моменту пафосом, надулся от гордости жеребец. Разинув рот, я выпучила глаза, зависнув между желанием расхохотаться от такой неслыханной наглости, или же восхититься находчивостью серого мерзавца. Похоже, этот негодяй и вправду был лишь «наемным охотником», да к тому же, не раз остававшимся без единого бита в кармане. Застыв с нелепо поднятой ногой, я обескураженно глядела на нагло ухмылявшегося земнопони, просто не зная, что и сказать ему в ответ.

— «Конечно, я бы мог согласиться на часть добытых нами денег…» — между тем, продолжил тот развивать свою мысль – «Тем более, что я уверен в том, что ты не преминешь поступить благородно, и пожертвуешь их часть в пенсионный фонд охотников на монстров…».

— «Равикс, тебе давно морду не били?».

— «Очень давно» — ехидно откликнулся серый жеребец, высматривая что-то за моей спиной – «Но раз тебя одолевают какие-то сомнения…».

— «Еще как одолевают!» — набычилась я, не собираясь оборачиваться, тем самым попадаясь на старую, как мир, уловку. Он и вправду считает меня такой тупой? А я не глупая, я с пятнышками! – «То ли рассмеяться тебе в морду, то ли обглодать ее, как косточку!».

— «…тогда я готов прийти к тебе на помощь в этом вопросе, и после долгих уговоров, согласиться на меч. Как думаешь, Неф?».

— «На меч? Какой еще меч?» — остолбенев, я несколько мгновений пыталась сообразить, о каком мече, и о какой Неф идет речь, пока, обернувшись, не увидела спешащую к нам каурую пегаску – «Какая еще Не… Вот ведь конский хрен!».

— «Я? А я вас повсюду ищу!» — при виде нас двоих, пусть даже и стоящих не так чтобы близко друг к другу, глаза кобылы позеленели от злости – «Раг! Твои пони устроили бучу возле ворот, и если ты считаешь, что таким вот образом добьешься нашего расположения, то ты крупно ошибаешься, поняла?!».

— «Бучу?» — вскинувшись, я оттолкнула с дороги Равикса, и лихим наметом ломанулась в сторону ворот, откуда уже доносился гул рассерженных голосов. Новые подковки звонко молотили по прихватившему за ночь дорожки ледку и слежавшемуся снегу, и вновь, как всегда, я напрочь позабыла о том, что можно было бы и не бежать по петляющим между хаток тропинкам, а воспользоваться тем, что висело у меня на боках…

Но, как я уже говорила, я была не самой умной кобылой.

То ли Нефела, переволновавшись, сгустила краски, то ли она и в самом деле, никогда не видела «бучи» в исполнении Легиона, но к моменту моего прибытия, никакого кровопролития или мордобоя у ворот городка не наблюдалось. Притащенные северянами телеги уже развезли по домам, и теперь, в разных уголках бурга, шла оживленная дележка добычи, сопровождавшаяся выкриками, спорами и негромким, напряженным смехом.

— «Ну и что тут у вас происходит?» — поинтересовалась я у Рэйна. Важный, как петух на навозной куче, тот взгромоздился на крышу ближайшей землянки, и с негодованием глядел на нескольких грузных земнопони, облаченных в длинные, подбитые тряпичными подкладками, плащи. Похоже, к нам прибыла делегация от местных, но сколько бы я ни вглядывалась в неподвижные, бородатые морды, сумрачно зыркавшие на меня из-под насупленных бровей, понять, зачем они приперлись, я так и не смогла.

— «Да вот! Деньги, говорят, давай!» — кипя от возмущения, ткнул в сторону бородатых пони мой зам, сердито топорща порядком пожеванные в прошлом сражении крылья – «Хотят, чтобы мы им за постой платили!».

— «И за постой. И за кров» — пробурчал правый пони. Прилизанная, и судя по запаху, смазанная чем-то вроде масла, его грива была зачесана на пробор, тотчас же поселивший во мне недоверие как к самой старообрядной «прическе», так и к ее обладателю – «И за еду. Вы ж не на своем кошту сюда притекли? Значит, за постой придется платить, как и за наши обиды».

— «Чееего?! За обиды?!» — не на шутку разошелся Рэйн. Спрыгнув со своего насеста, он завис перед сумрачно глядящими на нас лесовиками, громко и раздраженно хлопая подранными крыльями – «Дураки дубиноголовые! Вы еще у нас помощи просить приползете!».

— «Спокойнее, Рэйни. Не кипятись» — отстраняя крылом рычавшего на земнопони пегаса, попросила я. Где-то впереди, из-за хаток и домов, показались Равикс с Нефелой, как и я, дружно решившие пренебречь наличием у одной – крыльев, а у другого – каких-то там неотложных дел с кузнецом, и присоединившихся к местной делегации. И если серый жеребец решил остановиться неподалеку, то его спутница повисла над головами своих соотечественников, с сердитым видом уперев передние ноги в бока.

— «Значит, хотите получить за постой?» — переглянувшись, стоявшие напротив земнопони решительно затрясли головами, а висевшая над ними Нефела открыла было рот для того, чтобы разразиться каким-то пегасьим спичем об угнетении трудового народа, но осеклась, увидев поднявшееся в предупреждающем жесте крыло – «Что ж, это можно».

— «Серьезно?» — уставилась на меня каурая. Судя по настороженному выражению на морде, пегаска явно подозревала какой-то подвох, как и стоявшие под ней горожане. Не зря, наверное, на их боках висели крючковатые палки, грубо украшенные какими-то бусинами и тусклыми камнями. Интересно, не с их ли помощью они собирались выбивать из меня дань? А может, это лишь знаки отличия глав районов? – «Ты… Заплатишь?».

— «Без проблем!» — пожала плечами я, игнорируя возмущенно крутанувшегося ко мне в воздухе пегаса – «Счаз всем заплачу. Все, что есть отдам…».

Стоявший неподалеку Равикс напрягся.

— «А потом – уйду. Вместе со своим отрядом» — слова вырвались у меня изо рта так легко и свободно, словно я уже давно готовилась к этой встрече. Я подозревала, что аборигены, так или иначе, попытаются взять меня в оборот, придавив оказавшихся на их шее пегасов своей крестьянской обстоятельностью и знанием местных обычаев, но все заготовки на этот случай мгновенно выветрились из моей головы при виде столь неприкрытой жадности этих волосатых лошадей – «А перед этим – навещу своих пленных. Они же вам тоже в тягость, верно? А после того как я их навещу… Я тут подумала – а почему бы мне их не отпустить?».

— «Командир!» — с негодованием воскликнул Рэйн, но тотчас же заткнулся, увидев мой кипящий злобой взгляд.

— «Дааааа… А это неплохая идея» — расплывшись в улыбке, я вновь, по скопированной у Луны привычке, задумчиво потрогала копытом нижнюю гуду, ощущая на ней холод металлической набойки – «Пожалуй, нужно будет даже накормить их перед дорогой, а напоследок – обнять, и дружески распрощаться, уверив, что в отличие от местных, совершенно не одобряем такого отношения к ваза. Надо же – держать гордого риттера и его свиту в грязи, в холоде и голоде! Позор! Да, думаю, это будет забавно…».

— «Это будет глупо!» — фыркнула каурая пегаска, возмущенно тряхнув длинной, растрепанной гривой – «Они будут в ярости от того, что им пришлось сидеть в землянке, и они… Они обязательно вернуться, чтобы отомстить!».

— «Да нуууу?! Не может быть!» — делано удивилась я, расставив в стороны крылья, словно огромные руки, тщащиеся охватить стоявшую напротив меня группу пони. Увидев вблизи эти перьевые простнынки, земнопони вздрогнули и сделали шаг назад – «Да что ты говоришь? Думаешь, ваза опустятся до мелочной мести?».

— «Ты просто не знаешь унгонов!» — проскрипел один из явившихся за моими грошами горожан – «Они сильны и злопамятны, а уж летают такими стаями! Как заглядишься – так инда сердце-то и захолонет».

— «Ну, это будут уже ваши половые проблемы, уважаемые» — твердо ответила я, резко складывая крылья. От свиста и последовавшего за ним щелчка, с которым жесткие маховые перья ударили меня по бокам, собеседники вновь вздрогнули и переглянулись – «Просто вас тут перебьют, или уведут в рабство, напоследок, спалив весь этот городок, меня волновать уже не будет. Пожалуй, я даже займу на облачках свободное место, и кушая попкорн, останусь понаблюдать за происходящим. Знаете, как красиво горят города?».

— «Неееет…».

— «Потом обязательно покажу» — доверительно наклонившись вперед, сообщила я тяжело сопящим, бородатым мордам – «Конечно, вы не останетесь совсем уж без защитников…».

— «Правда?».

— «Конечно!» — оскорбленно вскинула голову я, стараясь игнорировать тщательно сдерживаемое хихиканье за своей спиной. Судя по запаху и хлопкам крыльев, за моей спиной уже собралось несколько легионеров, и если мои уже порядком покоцанные ушки меня не подводили, они мгновенно принялись заключать пари, с негромким звоном обмениваясь золотыми монетами – «Вон, поглядите-ка направо! Как вы думаете, кто этот мощный жеребец? Кто этот серый герой в сверкающей — ну, ладно, не особенно сверкающей — стеганной куртке? Кто этот могучий спаситель? Что? Равикс из Угла? Нееет, это не просто какой-нибудь Равикс – равиксы бывают разные, поверьте! Этот же Мясник! И он с радостью защитит хоть весь этот город, хоть весь этот край, от неисчислимых орд грифонов, в этот момент, уже готовящих внезапный штурм вашего бурга. Расценки его вы знаете – на мой взгляд, кстати, совершенно демократичные».

— «Знаем. Как не знать» — тон старшего земнопони, в отличие от слов, явно выдавал его чувства – «Ох и знаем… Ты, эта – не серчай. Мы тебя на свой кошт возьмем, коль обещаешь, что отсюда ни ногой. Тьху ты, пегасы проклятые! Ни крылом, в общем! Согласна?».

— «Ну… Мне нужно подумать…» — возвела я очи горе, старательно пытаясь свести вместе кончики губ, разъезжавшиеся в злобной ухмылке – «В конце концов, одно поместье мы уже навестили, и делать там больше нечего – оставшиеся унгоны злые, и наверняка захотят отомстить. Может, и вправду уже пора честь знать…».

— «И банду твою на прокорм возьмем!» — задергал глазом третий, все это время молчавший земнопони – «И пленных, коли таковые сыщутся. Токмо ты должна будешь нас защищать, животом своим, а не абы как. Знаем мы вас, пегасов!».

— «Ну, если за прокорм...» — я сделала вид, что колеблюсь, но быстро бросила это дело. Какая-то недобрая мысль оцарапала мой мозг, словно коготок промелькнувшей мимо летучей мышки, и мне вдруг стало не до этих реверансов, тем более, что всем уже стало ясно, чем закончится все это дело – «Но учтите, добычу, которую взяли мои ребята, я распределяю сама. Все, что найдете после нас – хоть зубами грызите, но даже и не рискуйте пытаться отжать что-нибудь у меня».

— «Тяжко. Но пусть будет так» — вновь переглянувшись, лесовики пытливо уставились мне в глаза – «А ты клянись Добрыми Предками, что не оставишь нас без защиты!».

— «Хоть добрыми, хоть злыми. Пока вы блюдете свое слово – я буду держать свое» — отвернувшись, я двинулась в сторону подчиненных, с невинными глазами разбредавшихся кто куда – «Эй! А ну, стоять! Куда двинулись, удавы хромоногие? А ну, вытряхивайте карманы! Куда пошли, я вам говорю?!».

— «Кажется, ты не слишком уж популярна у своих подчиненных?» — поделился со мной своими сомнениями серый жеребец. Двигавшийся абсолютно бесшумно, даже на скрипящем снегу, Равикс подошел ко мне, и с интересом уставился на взъерошенную сову, приземлившуюся мне на затылок – «Не опасно ли такое панибратство?».

— «Опасно. Но мы сейчас в походе, да и…» — подняв глаза на бегавшего по моей голове сычика, я тяжко вздохнула – «Да ладно, кому я вру. Меня никто не любит, не ценит, и не уважает. Даже этот противный кабан, что топчется у меня по голове, как корова! Все меня ненавидят, обижают и объедают. Вот так и живем».

— «Кажется, ты несправедлива к своей зверушке» — хмыкнул белогривый, глядя на активизировавшегося сыча. Услышав мой вздох, он бочком-бочком передвинулся мне на затылок, спустился, словно скалолаз, по прикрытой кольчужной сеткой гриве, и сердито ворча, устроился у меня на плече, цепляясь когтями за щелочки между стальными пластинами. Прикрыв глаза, Кабанизе вдруг заурчал, словно голубь, и ласково потерся о мою щеку, явно пытаясь приободрить – «А так же, к остальным. Стоило ли их так пугать?».

— «Ну, может быть, и вправду не все. И может, пугать их тоже не стоило» — подумав, согласилась я. Поведя глазами по сторонам, и убедившись, что за нами никто не подглядывает, я потерлась носом о клюв сыча, приведя того в какой-то совсем неприличный восторг. Постояв, я на какое-то время потеряла счет времени, и лишь покашливание серого пони вывело меня из задумчивости, с которой я наслаждалась легкими покалываниями совиных когтей, пытавшихся забраться мне на голову по шуршащей кольчуге – «Но знаешь, как говорили ушедшие от нас древние? Vae Victis — «Горе побежденным!», а эти пони – они уже побеждены, и лишь я, со своей «бандой», как ты называешь этот передовой пегасий отряд, удерживаю их от раздробленности и неминуемой свары, после которой они разбегутся… Или попадут в лапы грифонам, которые сожгут это место дотла. Ладно, Равикс, не будем о грустном. Что за меч ты просил?».

— «Тот, что вы забрали из оружейной грифоньего ландгута. Мой промысел подразумевает использование двух мечей, и тот, что мы нашли, станет неплохой заменой настоящего оружия охотников на монстров. Не забывай, что ты мне должна, Раг – хотя бы за то, что я прислушался голосу рассудка, а не увещеваниям достопочтенной Матери Почард, так и рвавшейся отдать тебя грифонам, готовым построгать тебя на ремешки».

— «Хорошая попытка, белогривый» — хмыкнула я, двигая шкуркой головы, отчего сидевший на моем темечке сычик беспокойно завозился, для порядка, клюнув меня в дернувшееся ухо – «Однако ты видел, чем закончилась эта встреча, и кого там порезали на ремни. Ладно, не спорь! Хотя штука это красивая, и как я подозреваю, цены немалой, но так уж и быть – забирай. Дарю. Бездвоздмездно!».

— «Благодарю тебя, Легат» — кивнул жеребец. На его губах промелькнула удовлетворенная ухмылка, с которой он двинулся в сторону сердито сопящей Нефелы, возвращавшейся к нам от крыльца общинного дома, где уже собралась какая-то толпа.

— «Но теперь уже ты мне должен, Равикс» — крикнула я вслед обернувшимся в мою сторону пони. Жеребец и кобыла – что связывало их? Дружба или нечто большее, еще неизвестное мне, чужаку из южных земель? – «Слышишь? Теперь уже ты мне должен, и однажды, я стребую этот долг!».

* * *

— «Командир! Раг, поднимайся!» — открыв глаза, я долго не могла сообразить, где я нахожусь. Темнота общинного дома, в которой расположилась вся моя сотня, была расчерчена золотистыми столбами света, косо падающего на стены и пол через расположенные на втором поверхе окошки, забранные вместо стекол косой деревянной решеткой, и в их мерцающем свете я разглядела ошалевших со сна подчиненных, спешно натягивавших на себя туники, поддоспешники и броню. Поведя слипающимися глазами по сторонам, я столкнулась нос к носу с Нэтл, очумело трясущей меня, словно наполненный конфетами мешок – «Вставай же! Быстрее!».

— «Трубить тревогу! Всем по местам!» — выталкивая из горла волны перегара и вонь нечищеных зубов, рявкнула я, со скрипом поднимаясь на все четыре кости. Вчерашняя попойка явно была лишней, и мне осталось лишь порадоваться, что сопевшая неподалеку Лиф еще не успела подняться, и только охнула, когда на нее повалилось мое тело, коварно сбитое с ног внезапно качнувшимся полом. Перекатившись на спину, я уже не пыталась подняться, а лежа, как была, начала заползать в валявшийся неподалеку поддоспешник, от запаха которого начинали слезиться глаза. С трудом затолкав свою опухшую после суточной гулянки тушку в сегментарный доспех легионера, я предприняла еще одну попытку разлепить глаза, щурящиеся на мир не хуже любого китайца, и бодро поскакала на выход, где уже строилась моя сотня.

Ну, хорошо – полетела вверх тормашками. Нет, была бы я принцессой – законодательно запретила бы строить такие скользкие лестницы и жесткие полы!

— «Строоооой-ой-ой-ой… Строоойся!» — проскулила я, держась за пятую точку, и пытаясь воинственно размахивать крылом, скрывая полученные ранения, дабы вдохновить на подвиги окружавший меня пернатый народ. Из открытых дверей в зал врывались потоки холодного ветра, почему-то отчетливо пахнущего дымом – «Десятники, не спать! Схема вылета – защита! Чего вымя мнем?!».

— «Легат, на город напали!» — из подсвеченного алым полумрака появилась звенящая доспехом фигура. Налетев на меня, Нэтл едва не свалила меня с ног, и только случайность позволила мне остаться на ногах, а не чебурахнуться в наметенный у входа сугроб – «Местные в панике! Патрули отступают от стены – Колт сказал, что там невозможно находиться из-за каких-то звуков!».

— «Звуков? Каких еще нахрен звуков?!» — я с трудом разлепила один глаз, которым уставилась на приплясывавшую рядом пегаску – «Что вы тут все, с ума посходили?».

— «Там какой-то скрежет, и… Да просыпайся ты!».

— «Уже-уже» — уверила я ее, с трудом открывая второй глаз, чему немало помог холодный и жесткий снег, размазанный по всей морде. Что ж, мне оставалось только надеяться, что решившие подняться по нужде отходили куда-нибудь подальше от входа в общинный дом бурга. Выбегавшие из него пегасы подпрыгивали, и уходили в темное небо, уже подсвеченное пожаром, разгоравшимся где-то на восточной окраине городка – «Ладно, полетели. Сама погляжу, что к чему».

Поглядеть самой оказалось непросто, и мне пришлось подняться на приличную высоту, чтобы охватить взглядом весь Олд Стамп. Серевшие в ночи тропинки были заполнены бегающими туда и сюда земнопони, над которыми кружили фигурки пегасов, то и дело нырявшие вниз, но тотчас же, поспешно набиравшие высоту, словно пугаясь той белесой пелены, что наползала на бург с востока. Непроницаемая взгляду темнота кольцом окружала городок, пламеневший огнями на холме, посреди каменистой долины – и через нее, медленно и неостановимо, белым саваном лилась призрачная река, подсвеченная всполохами огня, охватившего несколько построек. Она охватывала полукругом немаленькой протяженности стену, и вливалась в широкий пролом, разбиваясь на несколько узеньких ручейков, отчего восточная часть Олд Стампа, с высоты, напоминала замерзшую дельту реки.

И в этой полупрозрачной, туманной пелене двигались темные фигуры.

— «ТРЕТИЙ И ПЯТЫЙ ДЕСЯТКИ! ПРОТИВНИК НА ВОСТОКЕ!» — заорала я, надрывая связки. Увы, вчерашний пир, на котором мохноногие лошадки решили отпраздновать первую свою добычу, затянулся далеко за полночь, и теперь, мой голос то басовито гудел на холодном ветру, то, подобно тому же ветру, истончался, срываясь в пронзительный фальцет. Услышав мой призыв, ближайшие ко мне тройки резко нырнули вниз, на лету, поудобнее хватаясь за копья… И тут же рванули вверх, хлопая крыльями и едва ли не кувыркаясь на лету. Мои зубы непроизвольно сжались — до хруста, до боли — когда я увидела, как мало боевых товарищей вернулось обратно в небо.

Что-то явно шло не так, и мне поскорее следовало найти причину происходящего.

— «Рэйн! Рэйни!» — увы, розовый, как сахарная вата, пегас порхал где-то внизу, командуя нашим отрядом. Через мгновенье, возле меня мелькнули рыжие крылья Блуми Нэтл — услышав мой писк, пегаска пристроилась слева, и вместе со мной, понеслась в расцвеченный всполохами огня полумрак. Покосившись по сторонам, я сложила крылья, и ввернулась, словно штопор, в зазор между летевшими тройками пегасов, чего не сделала бы раньше – но в тот момент, в моей голове стучало одно – мои товарищи попали в беду, и я собиралась вытащить их из этой непонятной аномалии, от которой за версту несло проклятой магией.

«Интересно, каким бы был этот мир, если бы в нем не было магии?».

На мгновение, сознание подсунуло мне воспоминание о руинах городов, стоящих посреди радиоактивных пустошей, под которыми, в убежищах, медленно догнивали последние представители разумной некогда расы. Мысль появилась – и исчезла, когда наши тела нырнули в белесую муть, раздвигая мгновенно намокшими доспехами холодный и влажный полумрак, в котором жила непонятная, еще ни разу не виданная нам жизнь. То тут, то там, среди завихрений тумана, проступали неясные, прикрытые белыми клочьями фигуры, медленно двигавшиеся в сторону яркого марева, манящего, словно путеводный маяк. Наши уши мгновенно оглохли, когда пространство вокруг нас, как по команде, вдруг взорвалось оглушительным стрекотом, похожим на концерт десятков тысяч обезумевших кузнечиков или цикад. Резавший уши, словно пила, он то нарастал, заставляя наши зубы вибрировать в такт гудящим черепам, то практически исчезал, переходя в область ультразвука, отчего нам становилось только хуже – от едва слышимого, пронзительного свиста сердце начинала сжимать невидимая когтистая лапа, заставляя судорожно хватать воздух раскрытыми ртами. Звук то накатывался, то ослабевал, заглушаемый порывами ветра, но стоило нам спуститься пониже, к земле, как мощная волна лютого визга, словно пила, резанула по нашим головам.

— «Я… Не…» — летевшая рядом Нэтл что-то скулила, передними ногами терзая торчащие из прорезей шлема уши, как и я, пытаясь содрать с головы ставшую вдруг неимоверно тяжелой железяку, чтобы заткнуть их, хотя бы копытами, хотя бы изгаженным снегом, барханами мелькавшим все ближе и ближе под нашими животами. Я попыталась что-то сказать, что-то крикнуть, но непослушные крылья не дали нам даже взлететь, и все, что мы смогли – это обогнуть выросшую впереди нас огромную, сгорбленную тень, медленно двигающуюся в сторону мерцающего где-то впереди света, косыми лучами пронизывавшего странный туман, навернувшись в большой, и почему-то очень жесткий сугроб.

— «Раг! Раааааг!».

— «Блум! Бл… Тваю ж мать!» — грохнувшись с камня, который прятался под свеженьким снежком, я попыталась перевернуться, и встать на дрожащие ноги, гнущиеся, будто резинки. Стрекот и визг нарастал, и я с ужасом ощутила, что захлебываюсь в чем-то горячем и кислом, заливавшем мой нос и глаза. Сверху, с едва слышимым за ужасной какофонией стрекотом стоном, на меня завалилась Нэтл, то ли пытаясь прикрыть распластавшимися крыльями от беды, то ли не в состоянии даже подняться, со стоном хватаясь за уши и лоб. Очередная волна стрекота схлынула, оставив нас корчиться на снегу, но не успела я сморгнуть соленую влагу, обильно орошавшую наши морды, как ощутила, что где-то рядом находится… Нечто.

Ощущение было странным, и пугающим – так ощущается присутствие рядом огромной опасности, пока еще непонятной, и оттого – пугающей вдвойне. Разлепив смерзающиеся ресницы, я вглядывалась в завихрения холодных, белых струй, неторопливо, уверенно текущих в сторону бушевавшего где-то позади нас огня, и шатаясь от боли в раскалывающейся голове, пыталась нащупать глазами то неведомое, что врывалось в наши уши оглушительным стрекотом и визгом. Там, за туманными струями, что-то двигалось, скрываясь за матово-алой пеленой, какая-то огромная фигура, покачиваясь и двигая необычайно длинными конечностями, брела через поднявшийся буран в нашу сторону, двигаясь зловеще неторопливо. Задрожав, я попыталась было ухватить зубами тесак, но первое же движение, первый же поворот головы заставил меня закрутиться на месте, со стоном опускаясь на снег. Мои копыта бессильно скребли по ремешкам охватывающей морду уздечки в попытке стянуть с головы шлем, тяжелевший с каждой секундой – казалось, что если бы мне удалось приложить к ней хотя бы немного снега, то боль обязательно исчезнет, и сразу же станет легко и хорошо. Просто нужно снять шлем – и не двигаться.

— «УУУУУММММММММММ…» — тяжелый, глубокий звук раздался где-то совсем рядом. Стрекот и визг заглушили мой крик, когда что-то огромное, остановившись неподалеку, протянуло непропорционально длинную конечность, и подцепив меня за крыло, подняло в воздух, выворачивая вмиг онемевшую часть тела. Земля покачнулась перед глазами – далекая, словно в полете, а передо мной, неторопливо и величаво, тянулась поверхность лохматой скалы, покрытой зеленовато-бурой, свалявшейся шерстью. Хлюпающий соленой влагой нос наполнился запахом дикого зверя – огромного, грузного, словно медведь, снабженного короткими, кривыми лапами, на которых тот стоял, опираясь на длинные обезьяньи конечности, одной из которых он удерживал меня в воздухе, рассматривая, словно игрушку. Где-то внизу, у отвратительно толстых лап, непристойно шевелящих грязными пальцами с внушительного размера когтями, уже поднималась рыжая пегаска, дрожащими ногами поднимавшая мой упавший тесак, но я видела, насколько жалким казалось наше оружие против этой ожившей горы. В стрекоте и свисте, заставившим меня застонать, послышались новые, визгливые нотки, и державшая меня лапа потянула меня наверх, замахиваясь для неуклюжего, но сильного броска.

«Неужели… Вот так…».

«Когти! Когти!» — непонятно, что визжало громче – доносящийся со всех сторон стрекот, в котором я уже могла вычленить отдельные, пронзительные голоса, или вопль, раздавшийся в моей голове. Безвольно повиснув в разгибающейся лапе, я с ужасом глядела на эту мохнатую гору, заканчивающуюся неприлично маленькой, безо всякого намека на шею, головой, мохнатой, словно коленка. Покрывавшая ее шерсть на мгновение раздвинулась, и в лохматых космах мелькнула огромная, черная щель, увенчанная редкими, бугристыми зубами, больше похожими на серые камни, по какой-то ошибке застрявшие в рыхлых, белесых деснах неведомого существа. Я в ужасе дернулась, словно пойманный воробей, трепыхая свободным крылом, но увы, на этот раз сталь, прикрывавшая мое тело, стала для меня той самой ловушкой, о которой предупреждал меня когда-то командор. Тяжелая, давящая, она не дала мне ни развернуться, ни изогнуться, ни хотя бы достать ухватившее меня существо своими копытами – сжавшись в комочек, я уже представила себе недолгий полет, заканчивающийся треском ломающихся о камни костей… Но вместо убийственного броска, держащая меня лапа разжалась, отдернувшись в сторону, когда сумевшая подняться рыжая пегаска все-таки подцепила мой меч, и пошатываясь, рухнула на стоявшую рядом с ней, короткую лапу, вонзая клинок в мохнатую, вонючую шерсть. Замахав всеми четырьмя ногами и здоровым крылом, я попыталась было уцепиться за грязные космы, но смогла лишь замедлить падение, и грохнуться на спину, плашмя, вместе с упавшей рядышком Нэтл, отлетевшей от удара мелькнувшего когтистого кулака.

Подниматься я не стала, да и просто бы не смогла – усилившийся стрекот и визг вновь стегнул по нашим ушам, заставив извиваться в корчах боли. Что ж, те, кто высмеивает головную боль, считая ее уделом истеричных дамочек, просто не встречался с настоящей мигренью, во время которых любое движение или мысль проходятся по кажущемуся обнаженным мозгу подобно ржавой пиле. Этот визг был стократно сильнее, рашпилем вгрызаясь в наши головы и уши, накатываясь волнами, словно испускавшие его существа наслаждались зрелищем бьющихся на снегу четвероногих тел. Медленное и неповоротливое, чудище ощупало свою поцарапанную ногу, и уже гораздо быстрее занесло над нами огромные кулаки, желая вбить своих обидчиков в каменистую землю… Но вновь опустилось на все четыре конечности, делая маленький шаг назад. Лапа поднялась, прикрывая мохнатую голову от холодного блеска белоснежной стали Когтей, которые я, в слепой надежде, выставила перед собой, словно предостережение – «Ни шагу вперед!». Кажется, это подействовало – похоже, это существо уже знало, что это такое, а может… А может, оно даже встречалось с ними раньше?

Увы, если даже оно и пришло сюда из глубокой древности, каким-то образом оказавшись под стенами бурга Олд Стамп, то явно не для того, чтобы встретить тут какого-нибудь воителя из прошлого – я никак не тянула ни на прежнюю обладательницу этих клинков, ни даже на самого захудалого из фестралов, уж точно умевших пользоваться таким оружием получше меня. Отшатнувшись, чудовище вздрогнуло, и повинуясь стегнувшему по нам визгу, вновь двинулось вперед, словно чудовищных размеров горилла, поднимая над собой непропорционально длинные передние лапы. В отчаянии, я попыталась оттолкнуть от себя Блуми Нэтл, но увы, у нее были точно такие же планы, и столкнувшись, мы заскрипели друг о друга сталью обмерзших доспехов, словно два жука, повалившись в истоптанный снег.

К счастью, в тот день нам было не суждено пополнить коллекцию камней, разбросанных на холме вокруг бурга, парочкой симпатичных надгробий.

Снежная шапка, еще чудом удерживающаяся на гребне стоявшего позади нас валуна, внезапно решила вспомнить о законах всемирного тяготения, которые, вроде бы, еще никто из принцесс не отменял, и радостно устремилась вниз, ухнув на нас не хуже тапка, приземлившегося на жирного таракана. К счастью, нам так и не удалось стащить с себя шлемы, и уже через несколько секунд, из образовавшегося под камнем сугроба появились наши отплевывающиеся от снега головы, удар которого заставил их кружиться и звенеть, подобно двум старым котелкам. С другой стороны, нет худа без добра, и оглушение хотя бы немного притупило тот дикий визг, что терзал наши нервы и мозг, а падение рыхлого снега, все еще сыпавшегося с гребня скалы мне на морду, ознаменовал собой появление нашего спасителя – серая, подобная туману фигура, облаченная в черную стеганную куртку, уже плясала вокруг отмахивающегося от нее существа, с ловкостью избегая ударов огромных, словно бревна, передних лап. Расставив во все стороны когтистые конечности, чудовище стало похоже на огромного паука, и мы непроизвольно сжались в комочек, ожидая, что смелого, но глупого жеребца непременно расплющит не один, так второй удар этих лап… Но оказалось, что волновались мы зря.

— «Охотник… На чудищ…» — прохрипела рыжая пегаска, сплевывая непонятно откуда взявшуюся кровь. Она сочилась у нее из глаз и ушей, почти незаметная на фоне рыжей шерсти, заставляя поминутно встряхивать головой, обдавая меня солеными брызгами – «Видела? Нужно… Помочь…».

Не отвечая, я тяжело кивнула, с трудом ворочая онемевшей шеей. Что бы это ни было, мы должны были помочь серому земнопони, или хотя бы воспользоваться моментом для того, чтобы выбраться из этой ловушки, пока невидимые в тумане глотки притихли, и срежетали не так уж и громко, словно их обладатели следили за разворачивавшимся поединком. Скрипя и охая, мы поднялись, и синхронно шагнули вперед, вскидывая свое оружие – чудовище повернулось к нам задом, гоняясь за неуловимым противником, любезно подставив нам мохнатые тылы, увенчанные слипшейся, просиженной шерстью, к нечесаным космам которой прилипли какие-то подозрительные комки. Передернувшись от отвращения, я ударила, с потягом проводя клинками по обосранной заднице, стремясь зацепить ими анус, или хотя бы немного повредить кобчик или крестец, что явно затруднило бы существование этому монстру. Пошатнувшись, чудовище неловко взмахнуло длинными лапами, едва не задев кувыркнувшегося над нашими головами жеребца, и рухнуло на землю, заставив заполошно порскнуть в разные стороны двух глупых пегасок, увлеченно полосовавших оружием дергавшиеся перед ними задницу и ноги. Отбежав, мы обернулись, чтобы вновь навалиться на упавшее в снег существо, да так и застыли, когда увидели невероятно красивый, внушающий трепет и восхищение, и наверняка такой же бесполезный в реальном бою прыжок, с которым облаченная в черную куртку фигура взлетела над ближайшей скалой, и перекувырнувшись в воздухе, с разворота, вонзила свой полуторный меч в трепыхавшееся на снегу существо, по самую рукоять погрузив его в грудь пытавшегося подняться монстра.

— «Уходите! Быстрее» — монстр умер не сразу. Еще шевелились огромные лапы, упираясь в предательски расползавшийся снег, еще открывалась оказавшаяся неожиданно огромной пасть, грозившая небу покрытыми рыхлым налетом зубами, но все уже было кончено, и спрыгнувший с бочкообразной груди земнопони, в полете, стряхнул с оружия темные капли, шипящим веером оросившие ближайшую скалу. Скрежет притих, и теперь мы могли различить в нем отдельные вопли, раздававшиеся то справа, то слева, то позади. Невидимый дирижер этого адского оркестра был явно растерян, но где-то в тумане я заметила еще несколько двигающихся гор – неспешных, неторопливых, бесшумно идущих к пролому в городской стене.

— «Выпендрежник!» — буркнула я, с отвращением пытаясь протереть слипавшиеся от крови глаза, и старательно не обращая внимания на протянутый мне ком истоптанного снега – «Что это вообще за хрень?!».

— «На город напали койпу» — подозрительно спокойно ответил жеребец, придержав плечом пошатывающуюся Нэтл. Чудище позади него наконец затихло, перестав царапать когтями снег, и теперь струи белесого тумана плыли в неприятной, пугающей тишине. Стрекот и визги пропали, оставив после себя воспоминание кровавыми пятнами на снегу, да неподвижной тушей чудовища – «Странно, ведь зимой у них спячка. Наверняка именно поэтому дозоры были сняты. Но что заставило их пробудиться ото сна?».

— «Так их тут много?!» — встревоженно выдохнула рыжая пегаска, обессиленно опираясь на плечо жеребца – «Мы с одним-то справиться не смогли!».

— «Это? Это спригганы» — жеребец махнул хвостом в сторону поверженного монстра. Уши земнопони непрерывно двигались, вслушиваясь в безмолвное течение белесых струй – «Если честно, тоже не подарки. Обычно они не собираются в группы больше, чем из трех-четырех особей, и уж совсем редко делают то, что им прикажут эти мелкие ублюдки. Хотел бы я знать, случайность ли это…».

— «Так это еще не самое страшное, что мы видели?!».

— «Слышали эти ужасные звуки?» — вопросом на вопрос ответил нам Равикс, придирчиво изучая извлеченный из снега меч. Темные пятна и разводы покрыли некогда темно-серую поверхность, почти закрывая собой красивые синеватые волны, из которых и состояла благородная сталь – «Если услышите – сразу бегите, как можно дальше. Я займусь спригганами – тогда и местным станет полегче. Они вломились в город, и Предки знают, что сейчас там творят».

— «Я… Постараюсь. Правда» — несмотря на радужное заверение Нэтл, я заметила, что она вряд ли сможет пройти хотя бы пару шагов. Похоже, по пегаске эти завывания и скрежет ударили сильнее, чем по мне, в то время как жеребец оставался свежим, словно огурчик – «Я смогу!».

— «Сможешь, сможешь» — буркнула я, оглядываясь по сторонам. Что-то промелькнуло на фоне далекого пламени, быстро прошмыгнув по гребню развороченной стены, и скрылось в тумане – «Равикс! Раз уж ты идешь в город, не будешь ли так любезен…».

— «Буду. За отдельную плату, разумеется» — недобро хмыкнул жеребец. Опустившись, он взвалил себе на спину бормочущую пегаску, все еще уверявшую кого-то в том, что она непременно долетит до дома, обязательно сделает уроки, и точно никогда не будет гулять с теми противными жеребятами из соседнего класса – «Спригганы двинулись в бург, и я должен быть там. Оставлю ее возле дворца».

— «Дворца?» — удивившись, я покосилась на рваные, белесые клочья, взлетавшие и падавшие под напором зимнего ветерка – «Этот дом, пусть и огромный, вы называете дворец? Ну, хорошо. Тогда я соберу своих, и…».

— «А ты отправишься вперед, и избавишь местных от койпу» — жестко приказал земнопони. Обернувшись, он вперился в меня своими желтыми глазами, заставив вздрогнуть, делая шаг назад. Морда жеребца заострилась, и в отсветах пожара я видела, как пульсируют под ставшей еще более серой шкурой набухшие вены, словно сытые змеи, извивающиеся под кожей охотника на чудовищ. Горящие желтым глаза пробежались по моей фигуре, и вновь спрятались под набрякшими веками – «Услуга за услугу, Раг! Серебро ты уже раздала своей банде – я уже узнавал, а той доли, которую ты оставила лично себе, мне не хватит даже на пиво в Фоур Воллс, не говоря уже о Сталлионграде. Поэтому ты тоже окажешь услугу мне, и этому городишке, и сделаешь часть работы, избавив местных от проклятых зверей».

— «Но…».

— «Ты узнаешь, с чем имеешь дело, когда увидишь этих тварей» — буркнул охотник, поправляя копошившуюся на его спине пегаску – «Они опасны количеством, поэтому не дай себя заманить в дом или узкий проход. Ну же, не ссысь, боец! Они не едят пони… Обычно».

— «Ахренеть ты меня ободрил!» — несмотря на подхваченный мной бравурный тон, я ощутила, как мои ноги и зубы, одновременно, начинают выбивать позорную чечетку, подрагивая от страха. В моей голове – спасибо тебе, Древний! – мгновенно промелькнули силуэты всех чудищ, рожденных воспаленным воображением создателей древних ужастиков, остановившись на демонических существах с кислотой вместо крови – «Обычно, значит? А меч ты стряхнул потому, что…».

— «Кровь у них зеленая, но проедает все не хуже кислоты» — пояснил земнопони. Повернувшись, он мощным прыжком оказался на камне, заставив меня разинуть от удивления рот – «Но меч выдержал. Благодарю за подарок. И давай уже, двигайся! Делай свою работу, Мясник!».

— «Делай свою работу, мясник! Ххха! Да я лучше в кадке с водой утоплюсь!» — пробурчала я, осторожно двигаясь между темневшими халупами. Зарево пожара все так же расплывалось окрест, подсвечивая накрывший город туман, и серебристые струи, словно природные световоды, принимали в себя эти отсветы, алым маревом разнося их на сотни метров вокруг. Иногда мне казалось, что я плыву по оранжево-красному морю, раздвигая грудью едва ощутимые волны, разбивающиеся о поскрипывавшую броню. Крыло нещадно саднило – уже который раз за мою недолгую жизнь ему доставалось то от веревки, натянутой поперек рудничного ствола, то от удара о землю, то от лап невиданного чудовища, решившего помахать мной, словно флажком – «Yebanniy йети! Ssuka hueva! И этот тоже… «Иди! Избавь!». От кого тут избавляться?!».

Я обшаривала окрестности пролома уже не один десяток минут, но все, что мне попадалось по дороге – лишь покинутые жителями дома, носившие на себя признаки разграбления. Мои копыта то и дело хрустели по черепкам, оставшимся от разбитой посуды, разбросанным вещам и детским игрушкам, безжалостно вытащенным из домов, и разбросанных в слепой ненависти по близлежащим сугробам. Остановившись, я отдернула копыто, и выгребла из-под истоптанного множеством ног снега серую тряпичную куклу – одна из пуговиц-глаз ее оторвалась, а из неумело, но заботливо заштопанного бока вновь показалась вата, казавшаяся такой нереальной, такой чужеродной тут, в этих северных лесах, где даже матрацы набивают соломой, а украденные у грифонов перины почитают за великое благо, отдавая их старейшинам и беременным кобылам. Похоже, это был настоящий подарок какому-нибудь жеребенку, и подумав, я затолкала ее под больное крыло, хоть немного ослабив боль от трущегося об него железа, двинувшись дальше.

Вскоре, я поняла, что была не одна. Ноги принесли меня в не затронутую пожаром часть города, где еще теплилась жизнь – тревожно мычали коровы, натужно блеяли овцы, пытаясь выбраться из своих загонов, но на фоне ревущих, блеющих и мычащих голосов я все чаще и чаще слышала шуршание чьих-то лап, перебегавших между домов. Приглушенные визгливые голоса слышались все громче, когда издававшие их существа осмелели, и уже не раз, обернувшись, я видела исчезавшие за углами хаток светящиеся злобой глаза, взблескивавшие в колышущемся мареве тумана. Воображение услужливо подсовывало мне картинки освежеванных тел с выеденными внутренностями, развешенных под полотками домиков трупов, и сцены пожираемых заживо существ. Дрожа и дергаясь, я крутила головами по сторонам – в конце концов, все эти твари, как было известно каждому уважающему себя киноману, подкрадываются совершенно бесшумно, в том числе и по хрустящему опавшей листвой, осеннему лесу, а не то что по зимним тропинкам или крышам землянок, укрытых скрипевшим под копытами снегом. Здоровенные, мне по колено, они сопровождали меня, практически бесшумно перемещаясь по крышам домов, выдавая себя потревоженным снегом, то и дело обрушивавшимся на мою голову или спину. Остановившись под нависавшей над улицей крышей богатого, по меркам местных, дома, я потихоньку перевела дух, ощущая противные струйки пота, прокладывавшие холодные дорожки под взмокнувшим поддоспешником. Не знаю, что заставило меня отлепиться от казавшейся надежной стены, но только я сделала первый шаг, как ощутила, что мой круп покачнулся от удара, нанесенного чем-то тупым и увесистым, высунувшимся прямо из стены. Обернувшись, я заметила странную палку, быстро убравшуюся в какую-то щель, и тотчас же бросилась к двери дома – вряд ли зубастики, ксеноморфы или акула-убийца стали бы так любезно предупреждать меня о том, что не стоит оставаться на улице, когда по ней скачут неведомые твари, алчущие крови и плоти безобидной маленькой пони. Увы, дом был пуст – лишь разбитое окошко напоминало о том, что тут побывал кто-то живой. Кто-то, кто был так любезен, что предупредил меня, и заставил уйти с улочки, по которой двигался враг. Я замерла, услышав попискивание, похрюкивание и топот, с которым полчища монстров неслись по заснеженной тропинке, и в тот момент, эти звуки – звуки охотящейся стаи – показались мне ужаснее любого рева. Еще долго я не могла заставить себя отлипнуть от стены, пока накопившаяся во рту слюна не начала стекать по зажатому в зубах клинку, с оглушительным, как мне казалось, стуком падая на скрипучие доски пола. Сжимаясь и дрожа, я прокралась к выходу, вздрагивая от доносившегося до меня испуганного рева коров – похоже, чудовища решили полакомиться парной говядинкой, и закусить перед основным блюдом, в этот момент, кравшимся по истоптанной, изгаженной, и усеянной остро пахнувшим пометом тропинке. Где-то вновь взревела корова, а из-за соседней хатки вдруг послышался громкий всхлип, тотчас же перебитый странным, ойкающим криком.

— «Коойп?!».

— «Что за…» — теперь времени на сомнения уже не оставалось. Бросившись вперед, я едва не визжала от ужаса, ощущая, как несущиеся за мной по пятам существа несутся чуть сзади и по бокам, как вскакивают мне на спину, и их огромные зубы раздирают укрывавшую меня кольчугу и доспех… Но нет, в землянку я вломилась совершенно одна – никто не рычал, не хватал меня за хвост, да и на желающих прокатиться на спине несущейся во весь опор пони тоже пока не наблюдалось. В полумраке, подсвеченном алыми прядями заползавшего через открытую дверцу тумана, я увидела жеребенка – малыш, лет пяти, валялся на холодном земляном полу, в окружении светящихся камушков, образовывавших странную, чудовищно искаженную спираль, от одного взгляда на которую мне сталновилось дурно. Удерживавшие его на месте веревки вели к колышкам, вбитым в утоптанную землю, а перед ним, что-то пища, уже сидела здоровая крыса, размерами не меньше иного пса, и явно затевала что-то недоброе.

— «Что за нахрен…» — пробормотала я, прыжком оказываясь возле покрытого бурой шерстью паразита, и ударом ноги отправляя его в полет, закончившийся возле стенки землянки, в которую грызуноподобное существо и ударилось с радующим сердце стуком. Вырвав зубами удерживавшие его колья, я начала распутывать веревки, неумело намотанные на шею и ноги малыша – «Вот уж верно, «Крысы – вестники войны»! Поднимайся, дружок! Ты чего тут разлегся?».

Не отвечая, жеребенок задрожал. Его глаза вдруг округлились, заставив мое сердце уйти в несуществующие ныне пятки – мне вдруг показалось, что вот сейчас его глаза побелеют, а челюсти разойдутся, и между ними покажутся окровавленные, прячущиеся между складками синтетической плоти, острые циркулярные пилы. Однако тот не спешил превращаться в ужасное существо, а лишь бросился ко мне, хватаясь за больное крыло, и икая, указал трясущейся ногой в сторону крысы, тяжело шевелившей жирным гузном в своем углу. Обернувшись, я недоуменно покосилась на паразита – тот уже был на ногах, но вместо того, чтобы тихо смотаться, молясь всем известным и неизвестным ныне богам, чтобы мне не пришла в голову мысль проверить, насколько местные крысы годны на шашлыки, расселся на жирной заднице, и расставив в стороны мощные передние лапы, похожие на отечные, розовые ручки, оскалился, и широко раскрыв оказавшуюся неожиданно широкой пасть, продемонстрировал нам огромные крысиные резцы неприятного, оранжевого цвета.

— «Коооооооййп…» — дожидаться, когда эта тварь родит угрожающий вопль, я не собиралась. Тесак радостно прыгнул мне в зубы, и уже через миг, тварь подавилась зарождающимся писком, когда пара десятков сантиметров доброй стали воткнулась в ощеренную пасть, пройдя через глотку, и вонзилась в глиняную стену, с сухим скрипом вырвавшись из спины. Фыркнув, я быстро выдернула меч, похожий на короткий, красиво изгибавшийся меч, и поманила к себе жеребенка, старательно прикрывая своим телом не самую красивую картину бьющегося в агонии существа.

— «Пойдем. Пойдем, а то тебя вновь тут найдут, и покусают» — как можно дружелюбнее шепнула я, стараясь звуками своего голоса не привлечь пробегавших тут недавно существ. Они-то уж явно не стали бы церемониться, и сожрали бы как его, так и крысу, из вредности, подыхавшую с таким бульканьем и хрипами, словно кто-то топил в бассейне придушенного динозавра – «Не смотри туда. Не смотри. Вот, видишь? Куколка…».

— «Это… Ваше?» — нижняя челюсть малявки дрожала, и мне пришлось импровизировать на ходу, стараясь отвлечь его от громкого испуганного рева, уже зарождавшегося в детской груди.

— «Нет. Я нашла ее тут, на снегу. Ее тоже похитили, видишь?» — выглянув из двери, я покрутила головой по сторонам, и не заметив ничего уж слишком подозрительного, осторожно двинулась вперед. Жеребенок бежал рядом, схватившись зубами за хвост, и доверчиво поглядывая на меня вместе с куклой, блестевшей оставшимся глазом у него со спины.

— «Пойдем. Только тихо. Тут рыщут какие-то тва… Странные существа. Поэтому тебе придется позаботиться об этой… Об этом… Мммм…».

— «Я назову его Коттон!».

— «Ладно-ладно. Пусть будет Коттон, раз уж у него вата из бока торчит» — шикнула я, тревожно вскидывая голову. Где-то впереди послышался нарастающий грохот, и я с испугом отпрянула в сторону, заскулив от боли в потревоженном крыле, которым притянула к себе жеребенка. Забившись в щель между тесно стоявшими землянками, мы притаились, услышав, как что-то огромное выметнулось из-за поворота, и топоча тяжелыми копытами, ломанулось по нашей дорожке. Высунув нос из щели, я тотчас же юркнула обратно, провожая глазами промчавшуюся мимо тушу лохматой коровы – задрав хвост и безумно трубя, скотина неслась вперед не разбирая дороги, в то время как на ее спине, беснуясь и пискляво хохоча, подпрыгивали три знакомые крысиные фигуры.

— «Ох нихрена ж себе!» — выдохнула я, нескоро выбравшись из щели. Сжавшийся и дрожащий, жеребенок вцепился мне в спину, грохоча трясущимися зубами по холодным доспехам – «Всего пара часов прошла с момента нападения, а эти паразиты уже обнаглели настолько, что грабят чужое имущество? Ну, дела… Слушай, малыш, а кто такие эти «койпу», ты не знаешь?».

В ответ, жеребенок покосился на меня такими дикими глазами, что я решила не продолжать расспросы, а собрать тех, кому удалось уцелеть. Увы, больше мы никого не нашли, хотя двери двух или трех подполов были плотно закрыты – изнутри, и открывать их явно никто не собирался. Ни стук, ни тихие уговоры не помогли, и нам пришлось идти вперед, петляя между домов и землянок в надежде на то, что нам удастся выбраться к пони раньше, чем нас обнаружат эти кошмарные хищники, от которых дрожала земля.

«Бред какой-то. Жертвенные фигуры на земле. Привязанный к ним жеребенок. Крыса эта… Не вяжется как-то» — напряженно раздумывала я, бредя в сторону яркого марева. Туман вновь сгустился, и где-то впереди вновь послышался скрежет и свист – похоже, защитники бурга не дремали, и существа двинулись прямо к ним, привлеченные светом и голосами. Что ж, мне оставалось надеяться, что наша стая справится с противником, вылезшим из тумана на свет, в то время как их командир вновь пропадает неизвестно где, к тому же, опять оставшись стреноженной – «С другой стороны… С другой стороны, в бурге уже давно могло что-нибудь, да зреть. Какое-нибудь колдовство, привлекшее этих чудовищ, или этот волшебный туман. А еще эти звери из самого ада… Нет, тут явно творится что-то не то. Да и колдун мог вполне убежать, когда увидел, какие силы он вызвал».

— «Тут есть другая дорога?» — тихонько поинтересовалась я у жеребенка, вновь ухватившегося за мой хвост. Планировка города меня откровенно бесила, и вместо логичного, радиального расположения, тропинки вели себя как вены на ногах застарелого варикозника, петляя и извиваясь в самых неожиданных направлениях, и те, по которым мы шли, явно уводили нас все дальше и дальше от боя, направляя в северную часть городка. В ответ, тот лишь помотал головой, заставив меня тихонько выругаться от ощущения собственного бессилия – ведь насколько было бы проще взлететь, и уже с высоты, без этого дикого визга, осмотреть и найти тех существ, избавиться от которых мне поручил Равикс. Дорожка петляла то вправо, то влево, то спускаясь с обрывистого склона в овраг, испещренный большими, круглыми дверьми, за которыми тоже жили пони, то поднимаясь на косогор, обходя какой-нибудь одноэтажный, убогий домишко, считающийся у аборигенов богатым жильем. Наконец, ноги привели нас к большому амбару – одному из тех высоких, похожих на риги сооружений, где, как я поняла, пони хранили общегородские запасы – видимые даже с высоты, они возвышались над убогими землянками и одноэтажными домиками будто скалы, и так же, как эти скалы, казались тяжелыми и нерушимыми… До поры. Уже при приближении к складу я учуяла тягучий, затхлый, тошнотворный запах большого количества мокрых зверей, собравшихся в одном месте. В одном месте питавшихся и похоже, там же и сравших – острый запах протухших яиц ударил по носу не хуже иного копыта, и мне пришлось уткнуться мордой в сугроб, чтобы не всполошить половину города громовым, раскатистым чихом. Отстранив от себя жеребенка, протестующе мотавшего головой, и для верности, вцепившегося в мою ногу, я посадила малыша на удобную полочку, располагавшуюся над окном соседнего дома – похоже, в этом закутке, образованного выступавшим из стены бревном и нависавшим над ним крышей, располагались гнезда для кур, стремительно разбежавшихся, как только поднялся бедлам. Смахнув усеянные скорлупой и перьями гнезда, я затолкала на их место сопротивляющегося малыша, и сунув ему в зубы – уже его – куклу, осторожно двинулась к амбару.

Плевать на то, к чему меня собирался припахать этот странный убивец беспомощных чудовищ, выглядевший не лучше, чем любое из них – в конце концов, я всегда могла вернуться со своими ребятами, и уже в честном, «правильном» бою разобраться со всеми, кто посмел поднять хвост на этот проклятый городишко. Но я понимала, что не смогла бы себя простить, если бы не выяснила, что за странные звуки доносятся из этого места, так похожие на тихий, безудержный хохот, временами переходящий в тщательно подавляемую икоту.

«В конце концов, жрут там кого-то, или нет – но я лучше сдохну, чем позволю пропасть еще одному жеребенку!».

Двигаясь как можно тише, я постаралась вспомнить все то, чему нас когда-то учили в Обители, и шаг за шагом, приблизилась к приоткрытым дверям склада. Стараясь, чтобы шаги совпадали с раздающимися изнутри звуками, я слегка потянула за створку двери, и тотчас же злобно ругнулась, услышав пронзительный визг несмазанных петель. «Выпороть местного сторожа!» — только и успев подумать, я ринулась вперед, распахнув проклятые двери…

И обнаружила перед собою нескольких крыс, давившихся и чавкающих овощами, рассыпавшимися из порванного мешка.

Зрелище было настолько комичным, что я, не выдержав, громко фыркнула, наполнив раскатами вырывавшегося из носа воздуха помещение высокого склада. Да, тут явно было чем поживиться, поэтому я совершенно не удивилась, увидев трех огромных, похожих на нутрий или капибар грызунов, свирепо ощерившихся в мою сторону своими огромными, рыжими резцами. Что ж, кот из дома – мыши в пляс, однако, как эти сволочи не боялись тех злобных чудовищ, что мелькали на периферии моего зрения все то время, пока я блуждала по городку? Или они, словно рыбы-прилипалы, всего лишь вестники, глашатаи того мрака, что идет по их следам? Я не знала ответа на этот вопрос, но с удовольствием шуганула жирных паразитов, наподдав самому наглому по хлебалу, и с облегчением лягнув остальных по наеденным задницам, заставив с визгом улететь в подсвеченный алым полумрак. С отвращением оглядев изгаженные продукты, я заметила оставшиеся лежать на полу детские игрушки – миниатюрные копья и холщовые сумочки с мелкими, гладкими камешками, собранными на берегу реки. Похоже, эти существа, как и многие животные этого мира, обладали зачатками интеллекта, но почему их привлекали детские игрушки, понять я так и не смогла. Покатав по полу тщательно отполированные деревяшки, украшенные костяными наконечниками, я решила было проверить второй этаж, но остановилась, услышав раздавшийся снаружи торопливый перестук копыт. Кто-то летел, сломя голову, и явно намеревался укрыться в амбаре, а судя по стуку, с которым неизвестный пони врезался в дверь, он явно был легок и невысок, едва сумев поколебать тяжелую дверь, со скрипом начавшую открываться навстречу туману, радостно ввалившемуся в помещение риги. Из его клубов, запинаясь, выкатился мой найденыш, пронзительно визжа, словно укушенный за хвост поросенок, и мертвой хваткой вцепился в мою ногу, завывая от ужаса и боли. Его задние ноги и бедра украшали неглубокие, но явно болезненные ранки, видимые даже сквозь лохматую шерстку, в то время как с улицы, нарастая, доносился негромкий, но ставший уже знакомым мне шелест множества лап, месивших истоптанный снег.

— «Спрячься. На втором этаже» — негромко произнесла я, подтолкнув малыша к широкой лестнице, сколоченной из целых стволов. В ответ он яростно замотал головой, разбрызгивая по сторонам сопли и слезы, но даже когда я отпихнула его, сердито указав в сторону темневшего лаза на второй поверх, он только затрясся, и быстро шмыгнул за груду мешков, вонявших проросшей картошкой. Сердито ругнувшись, я обернулась в сторону заскрипевших дверей, с щелчком выпуская из поножа Когти – времени на уговоры у меня не осталось, как мало осталось времени и нам с малышом. Ведь если меня не подводил слух, на улице, возле амбара, собралось целое стадо из монстров, и все, что мне оставалось – это подороже продать свою жизнь, или хотя бы продержаться до тех пор, пока кто-нибудь, друзья или враги, не явятся поглядеть, что же за шум творится в одном из двух городских складов. Двери подались назад, заскрипели… И наконец, распахнулись настежь, впустив в складской полумрак целое море тумана.

Да, враги должны были прийти, но вместо них, словно насмешка судьбы, площадку перед амбаром заполонили давешние крысы.

— «Что за хрень…» — я нахмурилась, не понимая, считать ли это издевательством, или нарочитым оскорблением. Мое воображение рисовало мне тянущиеся вперед руки с когтями, способными рвать металл; разинутыми пастями, внутри которых, вместо языка, непристойно кривилась еще одна пасть, поменьше. Я ждала клубка хитиновых тел, готовых откусить мне ноги и крылья, после чего, подвесив на стену, запихать свой яйцевод во все естественные и неестественные отверстия организма, а вместо этого… Крысы?!

«Кажется, все это мне еще предстоит».

Уставившиеся на меня паразиты были не слишком малы – размером с крупную собаку, в холке они доходили мне едва ли не до колена, да к тому же, каждый из них был, как ни странно, вооружен. Короткие копья с костяными и железными наконечниками топорщились над десятком скалящихся бестий подобно веткам кустов – такие же изогнутые и корявые, но явно опасные в умелых лапах. Кто-то таскал в зубах нож, кто-то – грязный, и явно ворованный подсумок, из которого на свет появились камни, недобро щелкавшие в перебиравших их лапах, и все, все как один, скалили на меня свои длинные, оранжевые зубы.

— «Кооооооойппппппууууууууууууууууууууууууууууу!!!» — взвизг, раздавшийся над площадкой, потряс меня до самых костей. Передние ряды заверещали, издав подозрительно знакомый мне визг, и бросились вперед, в то время как оставшаяся позади троица слитно уселась на жирные задницы, и подняв головы к скрытому за туманом небу, начала голосить, неимоверно раздувая оказавшиеся огромными щеки, раскрывая, словно лепестки, безумно огромные пасти. Их визг становился все пронзительнее, живо напомнив мне тот скрежет, что едва не отправил меня с Блуми на Небесные Луга, поэтому я рванулась вперед, навстречу верещащей толпе, и возблагодарив небо, принцесс и сталлионградских оружейников за предусмотрительность, заставившую их отказаться от облегчения нашей брони, перемахнула через короткие копья, воткнувшиеся в мой укрытый кольчугой живот. Открыв глаза, безумно визжащие твари замешкались, и сложив раздувавшиеся рты, попытались отпрыгнуть от моей вопившей что-то тушки, но было уже поздно, и уже через мгновение, на снегу забились хрипящие тела, получившие клинками по жирным, покрытым коротким и жестким волосом шеям. Ощутив, что мой тыл вновь стал объектом посягательств оставшихся нутрий, я яростно заорала, едва не подпрыгнув от боли, и развернувшись, бросилась на вопящих паразитов, старательно тыкавших в меня своим сучковатым оружием. Я едва успевала отдергивать голову, спасая свой нос и глаза от метящих мне в морду наконечников копий, и без устали махала то одной ногой, то другой, прыгая и вертясь вокруг разбегавшихся грызунов. Отвратительные твари драться любили, но не умели – по крайней мере, не с противником, закованным в кольчугу и сегментарный доспех, отражавший большую часть их наскоков. Бегая по площадке, я набрасывалась то на одну выдру, то на другую, пока, наконец, не ударила по оставшимся, загоняя их в амбарный проем.

Вскоре, все было кончено, и только опустив гудящую переднюю ногу, я поняла, насколько вымоталась, расправляясь с агрессивной фауной этих мест. Моя шея и живот превратились в самый настоящий дуршлаг, если не по сути, то по ощущениям – острые наконечники копий успевали пробить поддоспешник, и неглубоко, но чувствительно уколоть находившееся под ним тело, и я, уже не в первый раз, задумалась о том, что не все вещи стоило бы копировать у наших воинственных, но все-таки обладавших иной анатомией предков. Снимать доспех не хотелось, да и намахавшись, я вряд ли смогла бы сделать это в одиночку. Услышав за спиной тихий всхлип, я застонала, и покачнувшись, отправилась за жеребенком, дрожавшим между двумя пахучими мешками. Зажмурившись и спрятав мордочку между передних ножек, он взглянул на меня только после того, как я, поднатужившись, подняла его, вытащив из казавшегося ему таким надежным убежища.

— «Эй, малыш. Ты как тут?» — тихо спросила я. Давящая на грудь и спину броня, казалось, возжелала меня задушить в своих стальных объятьях, поэтому голос мой звучал надсадно и хрипло, словно у самого настоящего Карлсона, интонации которого я изо всех сил пыталась изобразить – «Держись, скоро придут настоящие койпу, и тогда тебе нужно будет спрятаться, ясно? А вообще-то, со мной не соскучишься!».

— «Ккккой…».

— «Да-да. Они самые» — в ответ, он лишь затрясся, и начал скулить, с ужасом глядя по сторонам. Я оглянулась – а вдруг эти самые чудища еще и невидимые? – но быстрый осмотр показал, что в амбаре мы вновь были одни – «Ты их знаешь? Видел?».

В ответ жеребенок затряс головой.

— «Они большие? Нет? Ох, это хорошо! А страшные?» — я начала задавать наводящие вопросы, но добилась лишь того, что малыш еще больше замкнулся в себе – «Слушай, а ты их точно видел? Они…».

В ответ тот заревел, протянув вперед ножку.

— «Ну-ну, не плач. Тише» — мгновенно пожалев о своем поступке, я прижала к себе содрогавшееся в плаче тельце. Похоже, я сильно его напугала, и даже немного успокоившись, жеребенок еще глядел на меня дикими глазами, словно я вдруг отрастила себе дополнительную голову или хвост – «Слушай, а ты куда показываешь? Туда? Там эти самые, да?».

— «Кккккойпу…».

— «Нет, их тут нет» — попытавшись отстранить от себя малыша, я не преуспела, и весь путь до входа проделала с дополнительным грузом, намертво вцепившимся в мою ногу всеми четырьмя конечностями – «Вот, видишь? Только крысы. Кстати, стоило бы заняться этой проблемой, ведь санинспекции у вас, наверное, нет».

— «Кккккой… Ппппу…».

— «Да где?!» — взъярившись, выкрикнула я, уже не боясь быть услышанной. Ожидание смерти подчас хуже самой смерти, и вымотанная, обессиленная, теперь я желала лишь одного – чтобы уже пришли те самые монстры, которых я, с замиранием сердца, ждала всю эту ночь. Тех, кто гоняет огромных и волосатых великанов, как каких-нибудь гусей. Тех, кто собирался разрушить этот город – «Где эти самые койпу?!».

Шестеренки в моей голове медленно, со скрипом, провернулись, встав в нужное положение с громким, подобно выстрелу, щелчком.

— «Погоди-ка… Погоди…» — уже не церемонясь, я схватила зубами за шкирку вновь заревевшего жеребенка, и подняв, потащила его к месту побоища – «Ну-ка, покаши еще рас, где эти вафы койпы?!».

Поднявшись, трясущаяся ножка недвусмысленно и совершенно определенно ткнула в сторону порубленных мною крыс.

— «Я ненавижу вас, ясно?» — выпустив из зубов скулившего в ужасе малыша, я вышла на середину площадки. Снег под моими ногами плавился, хлюпая и растекаясь по копытам отвратительной, окрашенной в алое кашей, когда я, изо всех сил ударила по натекшей луже передними ногами – «ЭТО? КОЙПУ?!».

Тишина не ответила – она вообще редко отвечает глупцам. Туман редел, звуки боя стихали, а яростно гудевшее пламя, озарявшее южный конец городка, стало стихать, понемногу ступая место ночной темноте. Вместе с ним уходил и туман, но я еще долго стояла на месте, подняв морду к постепенно очищавшемуся небу, и с внезапно поднявшейся горечью осознавала, как много глупости и мелочных мыслей копилось в моей голове. Я стояла и чего-то ждала, искренне осознавая свою ничтожность, в то время как под сводами моей черепушки вновь раздавался задорный, искренний, и так ненавидимый мною смех.

* * *

— «Успокоилась?».

— «А разве я волновалась?» — неудача с подковами, в общем-то, не слишком ударила по моему самолюбию. Подумаешь – еще один провалившийся план из разряда «сделай что-нибудь непонятное, авось прокатит!». Но все, что последовало за той скоротечной схваткой у амбара, яснее ясного дало окружавшим меня пони понять, что мне нужна помощь. Желательно – внимательных и чутких пони в белых халатах.

— «Ученые пони описали бы это как «приступ неконтролируемой ярости и жажду насилия, вылившийся в причинение тяжелого вреда здоровью одному или группе существ, совершенное в состоянии аффекта, а также повлекший за собой смерть вышеуказанных существ». Но поскольку я не ученый пони…» — взгромоздившись на верхнюю ступеньку узкой лесенки, Равикс удобно устроился, повиснув на передних ногах, и продолжал разглагольствовать даже несмотря на порывистый ветер, гнавший с севера лохматые, растрепанные облака. Поскрипывая, дозорная вышка ощутимо покачивалась, но земпнопони не обращал на это ни малейшего внимания – «…то я описал бы это как временное помешательство. Какая муха тебя укусила, Раг?».

— «Как дела у Нэтл?».

— «Нэтл? Это та рыженькая? Жива, хотя есть сможет еще не скоро».

— «А остальные?» — вздохнув, я вновь двинулась вперед, не отрывая глаз от линии горизонта, перечеркнутой неподвижными кронами деревьев. Я знала – она где-то там, и если вглядываться в небо, до боли, до рези в глазах, то рано или поздно, можно будет разглядеть то место, что шипя, принимает в себя усталое, заходящее солнце.

В конце концов, мы живем в мире, полном магии, не так ли?

— «Остальные сориентировались быстрее, и нашли себе дела где-нибудь подальше от той кучи» — вздохнул жеребец, глядя на проплывавшие мимо него доспехи. Обледеневшие, за ночь они покрылись слоем изморози и льда, приятно похрустывая на морозе, в такт поскрипыванию онемевшего от холода тела – «А вот новенькая решила, что тебя во что бы то ни стало необходимо связать, и доставить в ваш лагерь. Хотя я все еще считаю, что челюсть ей ломать было совершенно необязательно».

— «Сильно… Сильно я ее?» — протиснувшиеся между губ, слова царапали язык и небо не хуже сосулек, что я прикладывала к разгоряченному лбу. Одну за другой, всю ночь я отправляла их в полыхавшую пасть, кормя исходившую жаром утробу, пытаясь заглушить ревущий огонь, разгоревшийся после того, как…

«Я обещала, что не буду об этом вспоминать. Все уже кончено».

— «Спустись и проверь».

Не обратив внимания на слова земнопони, я снова двинулась вперед, шаг за шагом делая круг по вершине башни. Собранная из длинных, уложенных в пучок жердей, она скрипела и качалась на самом легком ветру, а сбитая из досок платформа на ее вершине уже порядком расшаталась за ночь. Восемь с половиной шагов – вот и весь круг, что я повторяла уже много часов. Восемь ударов копытом для каждой ноги. Три вдоха. Один круг. Не двигаясь, серый жеребец все так же висел на краю площадки, однако его покашливание быстро начало действовать мне на нервы.

— «Местные, когда проснутся, захотят прибраться на улочках» — вновь кашлянув, и выпустив из ноздрей струйки пара, нарушил молчание Равикс – «Ты бы спустилась отсюда, Раг. Тебе давно пора в тепло».

— «А при чем тут местные?» — я хотела ответить подробнее, но почему-то раздумала. Рубленные фразы вылетали одна за другой, но на долгий диалог я была уже не способна.

— «А ты посмотри вниз» — остановившись, я скосила глаза на лежавшую под нами часть городка, абсолютно пустынную, даже несмотря на слишком раннее утро. Тени все укорачивались, исчезая под лучами пробивавшегося сквозь тучи солнца, но этот квартал Олд Стампа был все еще погружен в предрассветную мглу – «Им нужно будет убрать все то, что осталось после ночного побоища».

— «А при чем тут я?».

— «При том, что ты их явно пугаешь, торча у всех на виду! Поэтому слезай. Хочешь, я тебе помогу? Вон, гляди, какой я нашел для тебя симпатичный сугроб…».

— «Я с детства высоты боюсь. Даже как тут оказалась – не помню» — буркнула я, отводя глаза от враз приблизившейся земли. Не говоря ни слова, Равикс подтянулся, и резким броском оказался рядом со мной, на площадке опасно закачавшейся под его весом, дозорной башенки. Лихим наметом сделав короткий круг по протоптанной мною тропинке, он остановился на самом краю деревянного настила, и лихо крутанувшись на передних ногах, опустил взлетевший в воздух круп на лесенку, вновь зависнув над бездной. Поежившись, я попыталась собраться с духом, и показать, что и легионерская выучка чего-нибудь да стоит, но уже через несколько шагов поняла, что лучше это доказывать кому-то другому, и развернувшись, по-старушечьи долго и неуверенно пробовала воздух задней ногой, наконец, с трудом утвердив ее на гнущейся даже под моим весом перекладине лесенки, представлявшей собой обычную решетку из не самых толстых жердей. Труднее всего было соскользнуть с обзорной площадки – обливаясь потом, я с трудом заставила себя понемногу разогнуть сведенные судорогой ноги, под копытами которых негромко потрескивал покрывавший доски ледок – но все обошлось, новые подковы не подвели, и я, хоть и с трудом, но смогла добраться до того самого сугроба, о котором говорил белогривый жеребец, почти ни разу не соскользнув с обледенелых, угрожающе потрескивавших жердочек. Спуск напоминал схождение во мрак, и добравшись до подножия караульной башенки, мы вновь очутились в темноте, еще не нарушенной робкими лучами утреннего солнца, словно то, после случившегося, и впрямь побрезговало одарить нас своим скудным теплом.

Наш путь лежал между тихих, замерших землянок и хаток, закончившись возле длинного, приземистого барака – единственного, чьи окошки курились дымком, выходящим через продухи и щели в укрытой дранкой крыше. Открыв дверь, мы окунулись в густое облако пара, вырывавшегося из кипевших на огне кастрюлек и котелков, возле которых, сгорбившись, сидела неопрятного вида старуха, один лишь единственный раз зыркнувшая на нас мутным, изъеденным катарактой глазом, и вновь принявшаяся возить оструганной палочкой в своих котелках. Отмахиваясь от пахучих миазмов, зримыми волнами распространявшихся по бараку, я огибала старые рыбацкие сети, на нитях которых были развешены на просушку невиданные мной раньше растения, следуя за серым жеребцом, уверенно ориентировавшемся в этом лабиринте, то и дело натыкаясь на расставленные без всякой системы койки и тюфяки. Пройдя на порядочном расстоянии от очередной «сушилки», казавшейся живой от многочисленных корешков, часть которых, извиваясь, сердито царапала допотопные прищепки, крепко удерживающие их на порядком изношенной сети, я вновь запнулась о какую-то лежанку, и с грохотом навернулась, заполнив вязкую тишину, нарушаемую до того разве что тихим пением булькавших котелков, тревожным грохотом и звоном доспехов. Поднявшись, я злобно зашипела, потирая ушибленный нос, и встретилась взглядом с Нэтл, разбуженной этими немелодичными, но такими знакомыми звуками. Приоткрыв слезившиеся глаза, рыжая пегаска одурманенно вглядывалась в поднимавшуюся с пола фигуру, после чего вновь утомленно опустила веки, ничем не показав, что узнала пришедших к ней гостей. Похоже, лечение шло полным ходом – подойдя, я разглядела припарки и какую-то вонючую мазь, покрывавшую не слишком чистую тряпицу, под которой угадывалась огромная гематома, обезобразившая всю левую половину морды пегаски. Угадывавшаяся даже под шерстью, она была напряжена и горяча, когда я прикоснулась к ней своими губами, но даже это нехитрое действие вызвало тихий стон боли, заставивший меня отшатнуться от лежавшей больной.

— «Это… Это и в самом деле я?».

— «Копытопашников-тяжеловесов в этом бурге вроде бы нет» — негромко хмыкнул Равикс, с ехидством глядя на мою осевшую на пол тушку. Вздрогнув, я обернулась, услышав раздавшийся сбоку шум, однако тотчас расслабилась, обнаружив, что это была всего лишь Нефела, тишком соскользнувшая с койки, стоявшей возле шевелящейся перегородки из извивавшихся корешков. Похоже, она спала в этом же помещении, рядом с Нэтл, но заметив мой вопросительный взгляд, стоявший рядом с ней жеребец прищурился, и покачал головой, словно предостерегая меня от самой мысли о том, что я могла бы причинить ей какой-либо вред.

— «Но я же… Челюсть хотя бы не сломана?» — наклонившись над неподвижно лежащей кобылой, прошептала я. Навскидку определить наличие повреждений костей было бы сложно, если не невозможно, поскольку речь шла о пони, густая зимняя шкура которых надежно скрывала под собой любые не слишком заметные деформации скелета, но я все-таки сообразила, что трогать ее своими копытами, уже прошедшимися по этой морде, было бы апофеозом глупости. Заметив стоявшую рядом с койкой бадейку, наполненную талой водой, я подхватила висевшую на краю ведра мокрую тряпку, и аккуратно приложила ее к морде вздрогнувшей Нэтл.

— «Мммммффф…».

— «Все, все. Потерпи» — стараясь не встречаться взглядом с распахнувшимися от боли глазами пегаски, я принялась осторожно стирать бегущую по ее шее воду, стараясь не намочить тощий соломенный тюфяк. Мне нужно было извиниться, но как простить в такой вот ситуации? Что я могла ей сказать? Что она отправилась в путь за сходящей с ума недоделкой? А может, что та, что считала себя командиром этой банды пегасов, становилась опасной для своих же товарищей по оружию? Негромко вздыхая и мучаясь сомнениями, я раз за разом меняла холодную тряпку, пока не почувствовала чью-то ногу, неверными движениями пытавшуюся отстранить мои, ставшие совсем ледяными, копыта.

— «Не двигайся, Нэтл» — негромко попросила я, отстраняя дрожащую ногу подопечной – «Сейчас станет легче. Тут, кажется, пытаются твою гематому всячески согревать… Найду, кто это сделал – ноги из плеч повыдергиваю!».

— «Я финофата, мэм» — прошипела, стараясь не кривиться, отчего на ее морде проступила мимика, живо напомнившая мне какого-нибудь инсультного больного – «Я не фыполнила пфикас… Но шечь фсё… Так ше нельфя! Вы ше не такая, я фитела это!».

— «Жечь… все?» — я почувствовала, как вес надетого на меня доспеха увеличивается, словно камень, начиная тянуть к грязному, заляпанному чем-то полу. Стальные пластины казались мне ледяными, и впервые с начала этой бесконечной ночи я ощутила, что холодна, словно лед, несмотря на стоявшую домике удушливую жару.

— «Мне показалось, что ты имела в виду нечто иное, нежели поджог Олд Стампа со всех четырех сторон» — поделился со мной своими сомнениями Равикс, по своему обычаю, неслышно подбираясь к кровати. Если бы не его преувеличенно серьезный тон, я бы могла подумать, что он говорит серьезно, но даже почуяв иронию в словах серого земнопони, я никак не отреагировала, занятая тем, чтобы никто не увидел мои трясущиеся губы.

— «Так, похоже, это настойка из мандрагоры…» — продолжил тот, внимательно глядя на Нэтл, слепо шарившую в воздухе передними ногами в поисках моего копыта, отдернувшегося от нее, как от огня – «Чистотел… Стоило бы приложить еще и киноварь, называемую грифонами цинобером, но даже если ее нет, всегда найдется замена. Не волнуйся, она поправится. Думаю, кости не задеты, а остальное уже дело времени».

— «Что… Что ты говорил про поджог?» — слова выдирались из горла подобно моткам колючей проволоки, царапая небо и примерзший к нему язык – «Кого я призывала… Призывала?».

— «Кого призывала жечь, или кого призывала сжечь?» — схохмил желтоглазый, успокаивающе помахав копытом Нефеле, возбужденно блестевшей глазами из-за своего тюфяка – «Мне думается, все же второе. Да, твоя фигура, застывшая с распахнутыми крыльями на фоне пожара, взгромоздившаяся на груду убитых койпу, выглядела необычайно вдохновляюще. Пугающе. Я бы даже сказал, величественно!».

— «Издеваешься, да?» — тихонько выдохнула я. В моей голове не осталось ни одного внятного воспоминания о произошедшем – только звезды, насмешливо глядевшие с высоты, да уходящий в лес, подсвеченный алым туман. Кажется, я следовала за ним по пятам – охотясь, выискивая, и… Нет, не помню! Я до сих пор не помню, что именно произошло на заснеженных тропинках и улочках того северного городка – лишь темноту, расцвеченную всполохами пламени, укутанную клубами удушливого дыма… И мерзкие визги и вопли существ, которых я… Которых…

«Нет. Это не я. Это не могла быть я!».

«Ну-ну-ну. Вот только не нужно такой вот дешевой патетики, детка».

— «Эй, не стоит так вздрагивать, Раг» — покровительственно хмыкнул жеребец. Остановившись передо мной, он с усилием выдернул у меня холодную тряпку, расставшуюся с моими копытами под звуки веселого хруста ломавшихся льдинок – «Ты выглядела просто великолепно. А как выискивала притаившихся в землянках и норах вражин, как загоняла их к той самой куче, растущей буквально на глазах… Знаешь, а ты не думала сменить род деятельности? Я знаю одного старого пони, который с удовольствием бы взял тебя в ученики».

— «Так вас еще и много?» — мое сознание плыло, а взгляд перескакивал с одного предмета на другой, неизменно останавливаясь на копытах. Услужливо прыгая вперед, пегасий взор услужливо давал мне рассмотреть все трещинки и сколы на бежевой кости, и каждая казалась мне ущельем, до самых краев заполненным пролитой мною кровью. Услышав последние слова земнопони, я инстинктивно ухватилась за них, словно пловец, висящий над водоворотом, хватающийся за прогибающийся и трещащий под его весом, высохший куст – «Так ты такой не один?».

— «Увы, нас не так много, как раньше, но… Да, я не один» — стального цвета медальон в виде морды какого-то зверя загадочно блеснул в мою сторону рубинами глаз, на мгновение, выглянув из распахнутого ворота холщевой рубахи охотника на чудовищ – «Ворлдвайду нужны молодые и энергичные пони, а у тебя, как я погляжу, для этого есть все задатки».

— «Какие?» — заметив, что Нефела, не отрываясь, глядит на мои дрожащие ноги, я постаралась как можно быстрее занять чем-нибудь свои копыта, отбрасывавшие по всему бараку веселые искорки света, отражавшиеся от набитых в них гвоздей. Каждый хуфнагель, как называл их по-грифоньему Шегги, был по самую шляпку утоплен в свое гнездо на грубой подкове, а вышедшие из передней стенки копыта острия – надежно загнуты книзу и тщательно прибиты к роговой поверхности копытного башмака[7]. В душном полумраке барака они казались какими-то замысловатыми украшениями, и я постаралась спрятать их как можно дальше в холодную воду, чтобы не выдать предательскую дрожь, сотрясавшую мое тело – «Приносить окружающим один только вред? Ой, прости, Нэтл!».

— «Не только. Это скорее особенности кобыльего характера» — вновь неудачно схохмил жеребец, удостоившись злобного взгляда, который кинули на него все три кобылы, включая валявшуюся в медикаментозном полусне, рыжую пегаску. Застонав от неудачного прикосновения мокрой тряпки, она лишь на секунду открыла глаза, но затем вновь затихла, ухватившись за мою ногу, которую мне пришлось оставить у нее в копытах. Присев рядом с ней, я постаралась принять чуть более удобное положение, и положила голову на колючий тюфяк, обессиленно прикрывая глаза.

— «В общем, ты неплохой материал для нашего ордена, поэтому подумай над моим предложением» — продолжил земнопони, видя, что я не собираюсь отходить от вновь задремавшей пегаски. Судя по шороху, осмелела и Нефела, стараясь как можно тише выползти из своего угла, останавливаясь каждый раз, когда мое ухо поворачивалось в ее сторону, ловя негромкий перестук кобыльих копыт – «Жаль видеть, что пропадает такой талант».

— «Нет уж, спасибо!» — негромко фыркнула я, глядя на лежавшую передо мной пегаску. Холодные примочки сделали свое дело, и та наконец-то заснула, страдальчески морщась во сне. Приспав пострадавшую по моей вине подчиненную, я тихонько высвободила свою ногу из ее копыт, и поднявшись, попятилась к двери – «Я уже была приглашена на одно торжественное мероприятие одного такого ордена, и если бы не муж, то уже давно гнила бы заживо в комфортабельном ящике на дне океана, обгладывая от голода собственные ноги. Так что если хочешь гарантированно вывести меня из себя – пригласи к вам на фуршет. Я приду… Ох и приду!».

— «Увы, у нас, в Олд Сиа Фортрес, не бывает праздников и фуршетов» — фыркнул истребитель монстров всех видов и мастей – «Хотя, в честь прибытия новичка, быть может, Ворлдвайд и устроит какую-нибудь пирушку. Главное, прихвати с собой капусты, сметаны и пива – тогда, быть может, он даже споет».

— «Сметана? С пивом?!» — передернулась я.

— «С подогретым пивом!» — наставительно поднял копыто жеребец, вслед за мной, вываливаясь из барака. После спертого, душного, пропитанного запахом трав воздуха лечебницы, холодный, морозный ветерок ощущался как удар по носу хорошим лошадиным копытом, заставляя нас на секунду закашляться, отфыркивая из носа и горла мгновенно покрывший их иней – «Не пробовала? Очень полезная и нужная вещь в холодные зимние ночи».

— «Особенно когда кому-то лень идти за дровами, а в нетопленном замке гуляет пурга!» — ядовито выдохнула нарисовавшаяся сзади Нефела. Углядев меня со своим дружком, она тотчас же позабыла про страх, и мгновенно очутилась у нас за спиной, ревниво сверкая позеленевшими от злости глазами – «Мне кажется, ваш «орден» может по праву считаться самым ленивым и бедным из всех эквестрийских обществ и орденов!».

— «Ну, извини, Неф. У всех свое занятие, верно?» — развел копытами Равикс, с улыбкой глядя на ревниво пофыркивавшую подругу – «Мы, например, больше к уничтожению монстров приспособлены. Вот был бы я плотником – разве ты взглянула бы на меня?».

— «Только если бы ты стал столяром!» — хмыкнула та. Золотисто бурые волосы ее красиво разметались по плечам жеребца, когда они потерлись друг о друга носами, но даже тогда она нашла время, чтобы бросить на меня победный взгляд через плечо пофыркивавшего от удовольствия жеребца. Я ответила ей тупым, бараньим взором, усиленно делая вид, что вообще не понимала, что они там делают, и не стремилась понять. Глаза северянки вновь сердито засверкали, словно два ограненных изумруда – «Мммм… Так может, останешься на зиму?».

— «ЗИМА БЛИЗКО!» — не зная, что еще сказать, я выпучила глаза, и прохрипела эту фразу лишь для того, чтобы увидеть, как вздрогнули стоявшие передо мной земнопони. Восходящее солнце наконец продралось из-за заснеженных верхушек деревьев, и золотистые лучи облизнули промерзшие камни и крыши, сугробы и улочки городка. Где-то недалеко уже стучало деревянное било[8], отмечая утренние часы – и в такт ему, осторожно, несмело, раздавались голоса овец и коров. В городке не все было ладно, и даже отсюда, с холма, мы видели широкий пролом в и без того невысокой стене, пробитый вторгающимися монстрами. Их широкие спины, словно холмы, зеленели среди убогих, покореженных хаток, в то время как наводнившие улочки пони, словно сговорившись, десятой дорожкой обходили не слишком высокую кучку, черневшую возле открытых дверей уцелевшего амбара. Не увидеть ее с этого места было довольно непросто, и сколько бы я не убеждала себя, что мне просто чудится то, что я никогда бы не смогла на таком расстоянии даже заметить, а не то что рассмотреть темневшую возле дверей риги горку коричневых тел, мои глаза, помимо воли, все время поворачивались в сторону собиравшейся у амбара толпы.

— «Равикс, а как ты… Ну… Этих?» — мне было все равно, о чем спрашивать у стоявшего неподалеку земнопони. В конце концов, пусть считает это все профессиональным интересом, если ему так хочется считать меня такой же, как он.

«Убийцей? Наивная дурочка. Не заставляй меня разочаровываться в тебе. Ты так хорошо развивалась, усваивала все на лету – и вдруг остановилась. Не возводи стены, которые потом придется пробивать головой! Поверь, у тебя отличные задатки – так, простите меня звезды, не просри их, хорошо?».

— «Эй! Ты точно со мной разговариваешь?» — поинтересовался знакомый голос. Вздрогнув, я подняла голову, уставившись в глаза подошедшего ко мне жеребца. Большие, золотистые, с необычайно широким зрачком, сидящим в центре окруженной алым ореолом радужки, они внимательно разглядывали меня, заставляя мою шерсть на загривке приподниматься, шурша под обледенелой броней. Дыхание опасного зверя коснулось моего носа, и мне с трудом удалось подавить испуганный рык, готовый вырваться у меня изо рта – «Эй, кто-нибудь дома?».

— «Ты… Ты хотел рассказать мне о том, как победил этих чудовищ!» — на одном дыхании выпалила я. Ну кто, ну вот кто говорил, что психом быть легко и приятно? Скрываться, все время стараться думать, что говоришь и не говорить того, что думаешь, вздрагивать от каждого вопроса, от любого намека и просто от глупых подколок, даже от друзей… Плюнуть бы этим мудрилам в глаза!

— «Извини, профессиональная этика не позволяет мне обсуждать подробности моей работы, даже с нанимателем» — нагло усмехнулся Равикс, однако его глаза задумчиво обшаривали мою морду, словно ожидая увидеть на ней тщательно скрываемую усмешку, или недоверие к его словам – «Но услуга городу была оказана, и немаленькая».

— «Ты потребуешь за это плату?».

— «С Олд Стампа? Ты шутишь! Хотя следовало бы, конечно» — фыркнул серый жеребец, поворачиваясь в сторону амбара. Тревожный звук била утих, и над городом повисла звонкая, словно морозец, по-зимнему оглушительная тишина. Вздрогнув, я обернулась, стараясь выглядеть беззаботной… Ну, или по крайней мере, не слишком испуганной видом толпы, собравшейся возле высокого строения риги. Пространство перед воротами было забито собиравшимся народом, и я ощутила, как ворох холодных, колючих мурашек пробежал по моей ослабшей спине при виде факелов и вил, видневшихся над головами земнопони.

— «Послушай, чего это они, а?» — я видела, что над городом уже поднимаются блестящие на солнце доспехами патрули, и надеялась, что это сборище местной ячейки Ку-клус-клана не останется незамеченным остальными пегасами из моего отряда. Конечно, я в любой момент могла бы и улететь, но сваливать из городка, провожаемой летящим вслед сельхозинвентарем мне вдруг показалось очень… Унизительным.

«Воооот. Умница. Наконец-то ты начала понимать» — ощущение горечи растеклось по языку зеленоватой каплей абсента, постепенно спускаясь все глубже и глубже, словно одна эта капля вдруг обрела вес пудовой гири, выжимающим слезы комом прокатываясь по горлу. Сорвавшаяся с конька общинного дома птица подлетала все ближе и ближе, пока, наконец, не приземлилась мне на спину, откуда, с конским топотом, перебралась на плечо – «Не бойся. Они ничего не узнают. Тут каждый со странностями, чего уж говорить о тебе. Но поверь – они еще будут целовать нам копыта».

— «Так значит, они испугались…» — прищурившись, я попыталась разжечь в себе злость или обиду, но увы, северный ветер выдул из меня все, кроме страха и горечи, горьковатым зеленым дымком застилавших мой взор. Не обращая внимания на пристально уставившегося на меня Равикса, я двинулась вперед, поднимаясь по трескучей стене близлежайшей землянки – «Так значит, они решили избавиться от меня, раз и навсегда».

— «Эй, это не то, что ты думаешь!» — настороженно пискнула каурая пегаска, делая шаг за спину стоявшего перед ней жеребца. От толпы отделилась небольшая группа, явно направившаяся в сторону оставшегося позади нас барака.

— «Мне кажется, ты не думаешь вообще» — в голосе земнопони послышалось неприкрытое предостережение, похожее на негромкое поскуливание готового к броску, бойцового пса – «По крайней мере, не тем местом, которое для этого Добрыми Предками приспособлено. Сегодня тебе предстоит довольно почетная миссия…».

— «Дай угадаю – придется изобразить из себя жертву для будущего урожая?» — горько сыронизировала я, не раз успев пожалеть, что не прихватила с собой ничего, кроме Когтей, все так же таящихся под красиво выгнутыми пластинами поножа. Неброские. Незаметные. Ждущие – «Меня собрались пристукнуть палкой, как рыбу? Или, может, они сумеют придумать что-нибудь получше, чем бодрящее, утреннее аутодафе?».

— «Не глупи, Раг» — нахмурился Равикс. Подпрыгнув, он без особого усилия подтянулся, и оказался на коньке покатой крыши, покрытая дранкой поверхность которой была не менее скользкой, чем лед, благодаря обильно покрывавшему ее снегу – «Ты вообще себя хорошо чувствуешь?».

«Мне кажется, что все хорошо».

— «Просто замечательно. А почему ты спросил?».

— «Потому что тебе сейчас предстоит поучаствовать в увлекательном местом обряде – тебе придется пойти вместе с ними, и торжественно сжечь эту кучу, которую ты, уж извини за каламбур, навалила возле дверей».

— «Я… Чего?!».

— «Равикс!» — прыснув, Нефела ударила себя копытом по лбу, оставляя на нем отпечатки покрытого снегом копыта – «Ты идиот! Мог бы как-нибудь по-другому это обставить? Нет, нужно обязательно все опошлить!».

— «Жители этих лесов считают, что именно тот, кто забрал жизни живых существ, должен проводить в последний путь их останки» — совершенно серьезно ответил мне жеребец, отмахнувшись хвостом от подпрыгивавшей под нами пегаски. Покосившись в сторону амбара, я заметила фигурку земнопони, облаченную в уже виданную мной однажды меховую накидку, суетящуюся возле сложенных в кучу тел – «И неважно, кто это – монстры или друзья. Родители, враги или просто случайно погибшие существа, чьи жизни забрала зима, бескормица или река. Мы все едины в этом круговороте жизни, и те, о ком мы узнали, или кого мы увидели, обязательно встретят нас там, на Небесных Лугах».

— «Интересная концепция…» — спустя несколько долгих минут, прохрипела я, глядя на бредущих ко мне представителей местных властей. Где-то недалеко, совсем близко, как казалось моим уставшим за эту бессонную ночь глазам, я увидела Первую Мать Почард, вышедшую на широкое, каменное крыльцо общинного дома, и внимательно приглядывавшуюся к происходящему внизу, в ее городке – похоже, старая земнопони решила держать копыто на пульсе, хотя очевидным для всех знаком ее поражения служили двое легионеров, со скучающим видом следовавших за неспешно двигавшейся старухой, словно почетный караул, или самый настоящий конвой — «Так что, мне идти с ними?».

— «Не я навалил эту кучу» — вновь, но на этот раз без иронии, ответил мне жеребец – «Пусть я и просил тебя об одолжении, но поверь, я знаю, что это такое – выбор меньшего из двух зол. И запомни – никогда и никто не поблагодарит тебя за это. Запомни – никогда и никто! Но тебе, и только тебе жить с последствиями принятых тобою решений».

______________________________

[1] Растрепанная ветошь, использовавшаяся вместо ваты.

[2] Скандинавское название древнерусского государства.

[3] Первый угол – левый верхний угол щита. Муллет – пятиконечная звезда. Ламбель – полоса или веревка. Пойнты — ленты-флажки. Геральдические элементы гербов.

[4] Громогласное описание герба.

[5] Плата за убийство. Скраппс использует его в появившемся позже, переносном смысле этого слова – «плата за тяжелую вину».

[6] Тяжелая повинность в пользу государства.

[7] Наружная часть копыта.

[8] Доска, часто фигурная, использующаяся как сигнальный инструмент, при ударе по которому раздается громкий звук.

## Глава 7: "Сеятели ветра, часть вторая"

— «Скажи, а у вас все такие?».

— «Чего?».

— «Ну, все такие, как ты?» — поинтересовалась Нефела. Утро уже наступило, и наш патруль заканчивал облет прилегавших к бургу земель, располагавшихся к северо-западу от Олд Стампа. Решив не рисковать, и не дергать грифонов за то, что у всех кошачьих располагалось пониже хвоста, мы вылетели вечером, и всю ночь провели в дороге, высматривая, вынюхивая, запоминая. Подгадав свое возвращение на предрассветные часы, во время которых гордые птицы старались без нужды не взлетать, подслеповато щуря свои дальнозоркие глаза, мы проскользнули мимо пары грифоньих застав, и теперь нам оставалось лишь пошустрее работать крыльями, чтобы успеть к позднему завтраку, нарочно, для нас, сберегаемому Нэтл.

— «Нет, конечно же» — вспоминая свое возвращение из Обители, я только качала головой, хотя и ощущая себя способной неподвижно и долго сидеть, не меняя позы, хоть у окошка, хоть на груде камней, но теперь понимая, что что-то во мне изменилось. Что-то, чему я не могла дать пока названия, но то, что настойчиво толкало меня изнутри, побуждая расправить широкие крылья, почувствовать тугие плети ветра, холодящие плечи и грудь; желание все чаще и чаще смотреть в огромное, чистое, безумно огромное небо… И постепенно укоренявшееся отвращение к тяжеловесным, неспешным, казавшимся мне теперь откровенно тупыми земнопони, с их косностью, приверженностью традициям, нежеланием принимать что-то новое и хорошее, ведь только новое ведет нас вперед, не давая оставаться на месте. Тихонько выдохнув, я криво усмехнулась – ну вот, уже начала задвигать самой себе спичи, проповедуя свободу пегасов!

— «Я так и знала, что не все! Ты очень необычная… Для пегаса, я имею в виду».

— «Ага. Я – не все» — почувствовав, как грудь, помимо моей воли, начала раздуваться от похвальбы, я едва не захохотала – уж слишком необычным было это ощущение – «Я худшая среди этого племени, представляешь? Да-да, а уж как офицер… В общем, на меня не равняйся, и не держи за эталон. Легион держится лишь потому, что в нем много компетентных офицеров, таких как Хай Винд, Черри Дроп, Буши Тэйл, Фрут Желли, Рэйн. Да-да, тот самый, розовый весь. Вот они-то настоящие образчики легионеров. А я… Я просто скрепляю всю эту банду в единое целое, как флажок на кончике копья. Сегодня он нужен, а завтра — уже нет».

— «Так значит, не ты ими командуешь?» — увидев, что я не прочь скоротать оставшуюся пару часов за разговором, Нэтл пристроилась выше, старательно избегая приближаться к моим работающим пархалкам – «А кто тогда? Те, кого ты назвала?».

— «В данный момент командует парадом опцион Хай Винд» — решительно закруглила эту тему я. Заметив мое раздражение, летевший неподалеку Колт решил было вклиниться между нами, оттесняя каурую в сторону и вниз, но я строптиво мотнула головой, и пожавший плечами жеребец вновь вернулся в кильватер, внимательно рассматривая горизонт в поисках преследователей или разведчиков грифонов.

— «Мы же… Ну, можешь считать нас отдельным отрядом» — я недовольно прянула ушами, услышав за спиной сдержанные смешки. Да уж, неплохо поднимутся ребятки, если нам удастся вырваться из всех передряг живыми и здоровыми – «Отдельным отрядом, предназначенным для операций по захвату и удержанию плацдарма, а также проведению рейдов на территории врага».

— «Рэйды? Это что-то вроде…» — кобыла недоуменно потрясла головой, делая странные движения копытом передней ноги, словно силясь понять или вспомнить давно и прочно забытое слово – «Ну, вроде как воровства? Или грабежа?».

— «Еще чего!» — фыркнула я, обдав брызгами, вылетевшими из сопливящегося носа, идущих чуть ниже легионеров, сердито закашлявшихся на холодном ветру – «Это у вас тут грабежи, убийства, насилие… Мы же занимаемся тем, что нарушаем коммуникации и инфраструктуру врага, которые тот может использовать при наступлении, захватывая материальные ценности, которые можно использовать для ведения войны. Если это делают простые пони, вот как вы, то это называется каперством. Если же отъемом материальных ценностей занимаются профессионально, да еще и военные – тогда это определяется как крейсерство, или рейдерство».

— «Но…».

— «А все, что захватывается во время этих операций, называется «призом», и регламентируется статьями призового права. Если нечестно нажитое, и честно отжатое находится в государственной собственности, то такой рейд не нуждается в официальном решении о законности этого изъятия, а вот если придется потрясти владельца частной собственности, как это случилось недавно, на лесопилке Боар Туск…».

— «Да-да, то что тогда?» — вклинилась в разговор Лиф. Синяя зараза все-таки пробралась в мой спальный мешочек, и наутро я выгреблась из него вся пожеванная, сердито срываясь на хмыкавших и завистливо ухмылявшихся подчиненных. Похоже, наша разведчица решила, что теперь у нее были на меня какие-то особенные права, но увидев мой сердитый взгляд, кобыла быстро опомнилась, и невинно захлопала глазками, изобразив на морде самое преданное выражение.

— «Тогда это дело рассматривается призовым судом, который уже и выносит решение о правомерности такого отжатия, и либо возвращает собственность владельцу, либо не возвращает ее рейдеру».

— «Погоди! А если не тому, и не другому – тогда кому же?».

— «В казну» — с невинным видом пожала плечами я, ехидно подглядывая на вытянувшиеся, как у верблюдов, морды подчиненных. Ветер крепчал, неприятно холодя левый бок, и мне пришлось сдвинуться чуть в сторону, чтобы не задевать летевшего справа Рэйна – «В пользу государства».

— «Но мы-то все сделали верно? Ведь так?».

— «Пока мы все сделали как нужно. Ведь мы при каждом налете освобождали земнопони, не так ли? А поскольку рабство… Ой, простите, «принудительный труд»… Одобрен и узаконен самими Грифоньими Королевствами, то я не вижу никаких причин считать отжатые нами призы частными, а не государственными, верно?».

— «Это пхоицвол!».

— «Ага».

— «Бецобхасие!».

— «Не то слово».

— «Я путу шалофацо!».

— «Ну и шалуйсо… Креведко!».

Налет на лесопилку Боар Туск назревал уже давно, несмотря на то, что обнаружили мы ее намного раньше, еще при первых облетах новой территории. Удобно расположившаяся на порогах извилистой лесной реки, шумевшей, даже несмотря на стоявшие морозы, она вряд ли могла претендовать на звание самого незаметного предприятия в этих лесах. Набиравшие разгон ледяные воды с шумом срывались с покатых камней, в полете, проходясь по лопаткам большого, скрипучего колеса, чьи деревянные спицы трещали и взвизгивали, погружаясь в студеную воду северной речки, и потеряв былую мощь, покорно текли по прокопанному кем-то руслу, впадавшему в большой и широкий пруд, на поверхности которого плавало множество бревен, освободившихся от коры[9]. Широкое пространство перед высоким трехэтажным бараком было забито очищенными и неочищенными бревнами, сложенными в огромные штабеля, и белело на фоне угрюмого леса здоровенной проплешиной, сверкавшей не столько истоптанным снегом, сколько густым слоем стружки, вместе с древесной пылью, покрывавшей каждый сантиметр лесопилки и прилегавшей к ней росчищи. Работа на ней не замирала ни днем, ни ночью – при свете солнца и факелов, в бурю и ливень, по площадке двигались пони и грифоны, волоча на себе тяжеленные бревна.

Ах да, волочили, тащили и двигали, в основном, только пони. Летавшие вокруг грифоны предпочитали работать более легкими орудиями – кнутами.

Именно там я увидела пони, низведенных до уровня простых животных, Твайлайт. Именно там я увидела, как бредущие по посыпанному опилками снегу существа угрюмо волокут свои повозки и тачки, упираясь облысевшими плечами в грубое деревянное ярмо, не реагируя ни на мелькнувшие тени пегасов, ни на рванувшихся им навстречу грифонов. И именно там я поняла, до чего можно низвести этот красивый и дружелюбный народ.

Я поняла это, увидев целые дорожки навоза, отмечающие путь, по которому ежедневно ходили десятки и сотни рабов.

Конечно, тогда я не знала, что забитые, потерявшие волю к жизни, земнопони предпочтут остановиться и дрожать, прижавшись к тяжелым повозкам, боясь сделать от них лишний шаг, когда над их головами просвистит загонная тройка, потревожившая местных грифонов. Я долго и нудно талдычила нашим добровольцам о том, что уроки Бастиона нужно хотя бы на время забыть, и летящие над лесопилкой пегасы должны изобразить из себя заблудившихся местных, или не менее заблудившихся туристов, но никак не легионеров, присмотревших для себя очередную добычу. Я изо всех сил пыталась не допустить паники или случайных жертв среди тех, кого мы намеревались освободить, поэтому вместо прямого и незатейливого штурма я предпочла усложненную схему, по которой владелец этого немаленького производства, вместе с частью охраны, оказался в десяти минутах полета от своего ненаглядного лесопильного заводика, попав прямо в наши загребущие лапки. С ликующими криками гнав вопящих от явно наигранного ужаса пегасов, они и не заметили, как оказались в центре спускавшейся с облака стаи, и после короткой и злой стычки, отправились обратно на лесопилку – но уже в качестве тех, кого туда, день за днем, притаскивали сами грифоны.

— «Вроде все, командир!» — спустившись с небес, доложил мне Рэйн, поглядывая на распушившего перья грифона. Владелец этого предприятия, а также небольшого грифоньего городка, расположенного где-то на востоке, был не просто грифоном, а наперсником баронета дэ Лонгчто-то, хозяина дэ Чего-то, расположенного где-то в Углу. Услышав последнее, я насторожилась, и кажется, дала птицемордому повод считать, что своим клекотом и высокими званиями своего покровителя он сумел защитить свою уютненькую плантацию от набега оголтелых легионеров – «Вроде бы повязали всех. Один прятался среди бревен».

— «Да?» — я недоверчиво покосилась на возвышавшиеся у подножия здания конторы штабеля из бревен. Диаметр большинства из них превышал мой собственный рост, что было заметно даже из маленького, подслеповатого окошка, забранного помутневшим, неровным стеклом – «Ну и как вы его нашли?».

— «А его придавило, когда Лиф решила попрыгать по бревнам!» — расхохотался взмокший, разгоряченный боем жеребец – «Нет, ты представляешь – эти придурки на нас с кнутами набросились, и кричали что-то вроде «вандраден» или «вундруды»… В общем, идиоты они и есть!».

— «Наверное, имелось в виду грифонье wanderer – путник или прохожий» — предположила я, глядя на большую толпу земнопони, которую гнали перед собой рассыпавшиеся по лесопилке пегасы – «Да, ты прав, эти вообще обнаглели. Или наивные, как дети. Ладно, вы все осмотрели?».

— «Пожалуй. Осталась только контора».

— «Я тут уже разобралась» — мое копыто уткнулось в пару объемных мешков, стоявших возле входной двери. Контора была маленьким помещением, большую часть которого занимали такие нужные вещи как книги учета – именно из них, пробежавшись глазами по пыльным, протертым страницам, я почерпнула немало интересного о размахе деятельности этой старейшей на севере лесопилки, чьи бревна, доски и брус поступали по воде прямо в лежащий ниже по течению городок, где грузились в большие ладьи, влекомые вверх по течению других рек, прямиком к подножию Короны, чей мрачный массив был заметен при хорошей погоде из любой точки северных земель.

— «Грузить?».

— «А что еще с ними делать?» — удивилась я, покосившись на пыхтевшего подчиненного – «И не забудь закрыть тут все хорошенько. Пусть помучаются, когда будут открывать».

— «А разве не…».

— «Нет, жечь тут ничего не нужно» — мне не хотелось говорить при своих пленниках о планах на эту лесопилку. По моей подлой задумке, она очень скоро должна была стать костью в глотке орлиноголовых рабовладельцев – «Хорошее же место. А мы не дикари».

— «Это пхоисфол!» — убедившись, что мы не собирались устраивать тут пиротехническое шоу, вновь начал хорохориться грифон – «Мы не военная латифундия!».

— «А какая? Рабовладельческая?».

— «Тут нет хабоф!» — вскинув лапу, патетически воскликнул птицелев, от негодования поднимаясь в воздух. Пришлось дернуть цепь, ведущую к надетому на его шею ошейнику, спуская друга баронета на землю. Подействовало, хотя возмущаться он не перестал – «Это не хабы! Это… Ну…».

— «Ну? Что?».

— «Их напхафили сюда на… На пехефоспитание».

«Вонючие, жестокие твари, наслаждающиеся страданием жертв».

— «Так значит, на перевоспитание…» — остановившись, я оглянулась на грифона, тотчас же сделавшего ехидную морду. Изогнутый, острый, внушающий уважение клюв оставался неподвижным, как и положено каждой кости, но вот уголки желтого рта разъехались в стороны, демонстрируя нагловатую ухмылку. Попробуй, мол, опровергни! Потаскайся по нашим и вашим судам, и вскоре сама уверуешь в то, что цинично напала на пансионат для реабилитации безнадежно больных грифонят! Отвернувшись от хрипло каркнувшего что-то пленника, я двинулась в сторону собранной подчиненными толпы – усевшись на землю или неподвижно стоя возле остановившихся повозок, пони не сделали ни малейшей попытки снять с себя цепи, веревочную сбрую или деревянное ярмо, однако все, как один, задрожали при виде идущего за нами грифона.

«На них следы кнута» — недоброе чувство бурлило где-то внутри, заставляя меня стискивать зубы от злости – «С другой стороны, мы сами пороли друг друга за ошибки. Но их-то за что? За то, что не хотели работать?».

«За миску жидкой похлебки из муки и зерна».

«Они оголодали… Ребра и кости можно считать на глазок».

— «Рэйн, тут есть еда?» — прошептала я, глядя на отупевших от непосильного труда земнопои – «Все, что с собой захватили».

— «Не стоит, командир» — оглянувшись, пегас понизил голос, бросив странные взгляды на висевших возле пленников пегасов. Их уши то и дело поворачивались в нашу сторону, ловя каждое сказанное слово – «Мы уже пробовали… Они начинают драться, за каждый кусочек!».

«Вот ради чего мы боролись!» — голос внутри меня наливался горечью и злобой. Кипящая, словно лава, она искала себе выход, прожигая мне сердце и грудь – «Вот, ради чего проливали свою кровь! Чтобы кто-то пришел, прилетел, прискакал, и объявил нас животными! Ради того, чтобы какие-то твари пороли и мучали нас, забивая кнутом!».

Стукнули слитно копыта. Вскинув голову, я увидела, как шарахнулась в сторону толпа тех, кто когда-то был мирным народом, но теперь превратился в забитых животных. Последние слова я, похоже, проорала вслух, уже не заботясь о том, сочтет меня кто-нибудь сумасшедшей, или нет. Не слушая предостерегающего бурчания Рэйна, я бросилась вперед, отбрасывая с дороги бегавшую между соотечественниками Нефелу, и резким рывком за цепь бросила вперед грифона, с глухим стуком впечатывая его в поленницу. Где-то недалеко, совсем рядом, стояло четыре столба со свисавшими с них веревками, назначение которых было для меня непонятно – но лишь до этого момента. Рывок, другой, удар копытом по пузу – и вот уже сам владелец старейшей в краю лесопилки оказался лежащим возле позорного места, явно не пустовавшего, судя по промерзшей, и хорошо утоптанной земле. Тут же висел и кнут – достаточно тонкое, кнутовище его было приспособлено лишь для грифоньей лапы, но остатками разума я понимала, что для задуманного мне не понадобится какой-то особый предмет. Картинки пожаров и разрушений мелькали перед глазами, взгляд дергался, то приближая, то отдаляя предметы и стоящих вокруг существ – разинутый в панике клюв грифона, и встревоженные, зеленые глаза северянки. Испуганно жавшиеся друг к другу, вонючие, покрытые язвами тела, и прыгающие с них насекомые, летящие навстречу гибельному для них снегу. Вонь, крики и страх.

Кровь, крики и страх.

— «Привяжите его к столбу» — тихо, но так, что услышали все, попросила я подчиненных, снимая со вбитого в дерево крючка висевший на нем кнут.

— «Ох, ну слава Богиням Милосердным!» — при воспоминании о произошедшем, на беззаботно болтавший до этого отряд опустилась недолгая, но давящая тишина. Не выдержав, Рэйн постарался как можно беззаботнее посмеяться, но быстро угомонился, хотя попытки растормошить нас так и не прекратил – «А я-то все думал, как буду отдавать то, что уже… Кхем… Прожил».

— «Уже? И когда только успел?» — бледно усмехнулась я. Вопли грифона до сих пор стояли у меня в голове, но почему вместо ужаса я чувствовала только мрачное удовлетворение?

— «Так долго ли, умеючи?».

— «Умеючи – долго!» — ехидно фыркнула летевшая рядом Нефела. Лишенная брони и оружия, пегаска смотрелась белой вороной среди закованных в доспехи жеребцов и кобыл, хотя почти не комплексовала по этому поводу. Но поддержать веселый тон ей не удалось.

— «Вот именно, что умеючи…» — буркнул нахохлившийся Колт. Обойдя нас сверху, он вновь постарался оттеснить от меня северянку, но та решительно не собиралась лишаться теплого места рядом с ведущим отряда, и ловким пинком в брюхо заставила того отступить – «Не знал. В общем, хорошо, что ты всегда спихивала эту обязанность на других. Я думал, копыта марать не хотела. А оказалось…».

— «Что сделано – то сделано» — мрачно буркнула я. Наша полусотня уменьшилась на тридцать пегасов – остальные погнали медленно бредущее стадо через леса, помогая истощенным пони добраться до нашего бурга. Вместе с ними скакали и пленные, среди которых был и испоротый мной до полусмерти, бывший хозяин владелец лесопилки Боар Туск. Его, как и многих ослабленных бескормицей и тяжелой работой, взвалили на санки, которые раньше использовались для перетаскивания тяжелых стволов. Узкие и длинные, они хорошо проходили по столь же узким и длинным речушкам, но вряд ли бы помогли чем-нибудь освобожденным, если бы не помощь и охрана, которую им обеспечивали тридцать пегасов.

Признаюсь, мне грело душу то единодушие, с которым каждый член нашего маленького отряда вызывался остаться и помочь этой дурно пахнущей толпе. Те же, кто отправился со мной дальше, лишь стискивали зубы да замыкались в себе, когда кто-нибудь вспоминал о произошедшем. Но сейчас плотину замкнутости прорвало, и я поняла, что им нужно выговориться, обсудить с кем-нибудь произошедшее, сбросив тот груз, что лег на их душу после всего увиденного.

«Кажется, нам вскоре понадобиться штатный психолог».

— «Эй, соберитесь, ребята!» — попробовала я ободрить своих приунывших бойцов – «В конце концов, отвечать за все придется мне, верно? И, как я уже говорила, в своих действиях мы руководствуемся только буквой закона, а согласно этому закону, мы выполняем приказ вышестоящего начальства, обличенного доверием принцесс – приводим к покорности недружественных жителей, помогаем обиженным, освобождаем насильно удерживаемых в неволе, и работа наша еще далека от завершения. Поэтому выше нос – в конце концов, все скоро закончится, поверьте. И тогда – валите все на меня».

— «Зачем так говоришь, командир?» — укоризненно протянул Колт, умудрившийся оттеснить в сторону каурую пегаску. Шипя и плюясь, она приняла немного влево, и не замечая сердитых взглядов остальных пегасов, вновь заняла место чуть впереди – фактически, выше меня, да еще и во главе колонны – «Все это прозвучало так, словно ты и не собираешься возвращаться. Ты это оставь, поняла? Мы все сделаем всё, что нужно. Просто я, например, не могу поверить, что так вот можно было с пони поступать. Но я скажу тебе так – ты права, и нам нужно держаться вместе. Помнишь, как это было в Обители?».

— «Ну да. Зачет по последнему» — мрачно хмыкнула я. Шум ветра за моей спиной перекрыл негромкие голоса пегасов, обменивавшихся друг с другом воспоминаниями о времени, проведенном в Заслонных горах, расположенных между Мейнхеттеном и Старым Королевством, а также делясь ими с теми, кто пришел к нам позже – таких набралось большинство. Повеселев, мои соратники вспоминали те тренировки и передряги, в которые мы попадали, и казавшиеся нам настоящим издевательством – теперь же они казались лишь милыми, и в целом, вполне безобидными приключениями, по сравнению с теми проблемами, что теперь легли на наши плечи и спины. Глядя на них, повеселела и я.

— «Кажется, я слишком много общаюсь с пегасами» — пробормотала я. Навалившиеся на меня тяжесть и злоба понемногу отступали, сменяясь ощущением разочарования и грусти, сменившими ту душевную боль, которую я ощутила, когда поняла, во что я в скором времени превращусь – «Эй, взбодрись, кобылка! В конце концов, все любят Дэрпи, ведь так?».

«А вот Скрю Луз любят далеко не все» — кольнула меня неприятная мысль. Голубая как небо кобыла, с вечно встопорщенными волосами и идиотской ухмылкой на морде, нервировала многих пони городка. Новый врач, пару лет назад приехавший в Понивилль на работу, все еще возился с болезной, пытаясь добиться каких-то успехов, однако его пациентка упорно продолжала считать себя собакой, частенько оглашая заливистым лаем улицы городка.

«А нас будут бояться. Ну чем не жизнь?».

«Это – не жизнь! Я хотела другого!».

«О, ты даже не представляешь, как я тебя понимаю!» — в грассирующем голоске прорезалась настоящая боль – «Ты даже не представляешь, как я тебя понимаю! Потратить все душевные силы на то, чтобы кому-то помочь, а в результате… Ты и вправду ждешь благодарности от потомков?».

— «Я хочу прожить жизнь, не причиняя боли и страданий!» — отчаянно прошептала я. Хорошее настроение? Хха! Это не по мне! Судьба, ты издеваешься, подкидывая в самые ненужные моменты этот проклятый голосок?!

«Тогда тебе нужно было выбрать другую профессию» — не унималась моя шизофрения, с раздражающим оптимизмом шепча мне то в одно, то в другое ухо – «Например, садоводом. Вкусные цветы и поныне должны быть в цене, как и морковка. Она-то точно никого не обидит, да и сдачи не даст. Хотя ей можно подавиться, а это опасно… Нет, не стоит тебе идти в садоводы – исколешь все губы о сорняки, и потом будешь ныть, что это не ты виновата, а кто-то, в твоей голове».

— «Ну вот, теперь меня троллит даже моя шизофрения!» — с горечью прошептала я. Набегающий ветер мазнул меня по губам, унося сорвавшиеся слова в бесконечную синеву неба, простиравшуюся у меня за спиной. Наверное, только оно меня понимало, но в своем безграничном великолепии, не собиралась ни с кем делиться своими мыслями по поводу крошечной, одинокой фигурки, затерявшейся в утренних небесах.

Кстати, говоря о фигурках…

«Ага! Я первая, я первая заметила! Ну что, убедилась, что я могу не хуже него?».

— «Заткнись!» — рявкнула я, взмывая вверх. Слегка изменив наклон крыльев, я рывком оказалась над Нефелой, отбрасывая с дороги запищавшую от неожиданности пегаску, после чего расправила крылья, внимательно следя за крошечной точкой, едва заметной в морозной синеве. Она была почти неразличима, и только яркий блеск солнца, на секунду коснувшийся чего-то стального на шедшем над нами объекте, выдал его мне. Ну, и наверное, Нефела, уже порядком задолбавшая и меня, и остальных пегасов моего отряда. Похоже, что северянка не знала, что по всем писаным и неписаным законам, лететь во главе косяка имеет право лишь лидер, ведущий, или признанный таковым всеми членами группы, и уже давно напрашивавшаяся на хорошую трепку – особенно, в отсутствии ее обожаемого дружка.

Тоже мне, выискался тут защитник угнетенных! Да мы за этот месяц сделали больше, чем он – за всю жизнь!

«Отлично! Вот такой ты мне нравишься! А теперь – вперед и вверх!».

— «Неопознанный летун прямо по солнцу!» — рявкнула я, уже жалея, что так быстро отказалась от солцезащитных гогглов, настойчиво подсовываемых мне санинструктором нашего отряда — «Вперед и вверх, народ! Лиф, Колт — выяснить, кто такой!».

Кивнув, близнецы рванули вверх, словно наскипидаренные. Они поднимались все выше и выше, пока не пропали вдали, в то время как остальные привычно разбились на тройки, готовясь отразить нападение, если такое последует вообще. Один-единственный летун против трех десятков легионеров? Право, думать о таком было бы даже смешно.

— «Эй, что ты себе позволяешь?!» — решив, что царившее вокруг оживление вызвано ее кувырками, с которыми пегаска устремилась к земле, на зависть мне, Нефела быстро выправила свой полет, и тотчас же очутилась рядом, сердито пыхтя, и явно напрашиваясь на драку – «Ты вообще думаешь, что делаешь?!».

— «Заткнись!» — рыкнул на нее Рэйн, рывком за хвост отбрасывая назад вновь завопившую что-то северянку – «Заткнись, дура, и не мешай!».

— «Спасибо».

— «Да не за что» — ухмыльнулся розовый жеребец, вместе со мной вглядываясь в небо – «Все в долг, все в долг. Кстати, похоже, они возвращаются».

— «Странно».

— «Не то слово!» — стремительно пикирующие пегасы с трудом выправили свой полет, и спустя два круга, оказались рядом со мной. Трясущиеся, выжатые, измочаленные, они дрожали от холода, дружно прикрывая носы – «Ну, что там? Кто это? Наш, или не наш?».

— «Н-не знаю…».

— «Как это «Не знаю»?! Вы что, просто так туда слетали?» — опешил мой заместитель.

— «Он вверх уш-шел. Так б-быстро, чт-то не д-догнали» — щелкая зубами от холода, пожаловалась синяя кобыла. Роскошная белая грива, вечно выбивавшаяся из-под шлема, и подровнять которую пегаска не соглашалась ни за какие взыскания и коврижки, теперь торчала прибитой морозом, безжизненной паклей – «Раг, т-там дышать н-нечем!».

— «Сл-лишком выс-соко» — согласился с ней Колт, стуча копытами по доспехам, словно пытаясь вытряхнуть из них невидимые прочим снежинки – «Но эт-то не пегас. Хв-вост другой».

— «Так вы даже не разглядели, кто это был?!».

— «Спокойнее, Рэйни. Спокойнее» — остудила я рассердившегося пегаса. Подобравшаяся ближе Нефела захлопнула свою пасть, едва увидев двух выжатых, как мочалки, пегасов, и тихо летела рядышком, ловя каждое наше слово – «Так, народ! Нужны добровольцы, и хорошие летуны-высотники!».

— «Я! Эй, я тоже хочу!» — на удивление, народу набралось довольно мало. Всего пять пегасов из тридцати, и большая часть из них выглядела довольно неуверенно. Переглядываясь, они освобождались от облегченных своих скутумов и копий, оставляя себе лишь тесаки и мечи. Кто-то, сгоряча, уже рвал на себе завязки сегментарной брони, спешно избавляясь от стальных полосок гибкого панциря, и оставаясь в одном поддоспешнике и кольчуге. Я удивленно вскинула брови, глядя, как растолкав остальных, к нам приблизилась каурая пегаска, оторвав меня от задумчивого созерцания этого воздушного балета – ведь все, что творилось вокруг, пегасы проделывали в воздухе, на лету, заставляя меня стискивать зубы от зависти к этим ловким крылатым лошадкам.

— «А я?».

— «А что ты?» — не желая отрываться от захватывающего зрелища, я лишь недовольно дернула ухом – «Чего тебе, Неф?».

— «Не называй меня так, слышишь?» — сердито зафыркала та, прижимая ноги к груди – «Я тоже полечу с ними!».

— «Ты? Наземница?» — вякнул сунувшийся вперед Рэйн, за что тотчас же получивший по уху – «Все, с меня довольно! Сейчас ты огребешь!».

— «Знай свое место, жеребеееее…» — самоуверенный голос каурой истончился, когда казавшийся рассерженным, но совсем не опасным жеребец быстро завернул ей крыло на затылок.

— «Мне надоело с тобой возиться, дуреха!» — рыкнул ей на ухо легионер, не обращая внимания ни на писки, ни на пинки всеми четырьмя ногами, достававшиеся ему от застигнутой врасплох пегаски. Заломив дрожащее крыло за голову, он сердито встряхнул ее, повернув мордой к земле.

— «Вон, видишь? Могу отпустить!».

— «Н-нет… Оййййй!».

— «Вот-вот. Правильно понимаешь. Могу отпустить, а могу и стенку тобой отштукатурить. Все поняла, лохматая?».

— «Д-да… Айййй! ДАААА!».

— «Ну, вот и отлично» — резюмировал Рэйн, отпуская каурую на свободу. Суматошно захлопав крыльями, она открыла было рот для протестующего крика, с которым, как ей казалось, она должна была камнем полететь к поджидающим свою жертву верхушкам деревьев, но увы – крыло раскрылось свободно, и почти без боли, заставив ее удивленно закашляться от порыва ветра, влетевшего в распахнутую пасть.

— «Мне кажется, это была моя фраза, Рэйни?» — ехидно поинтересовалась я у пегаса, тотчас же сделавшего невинные глаза. Он стал хорошим копытопашником, и как почти все пони, не опьянившегося полученной силой, а умело пускающего ее в ход там, где необходимо было донести до окружающих их неправоту, или его несогласие с высказываемыми идеями – «Смотри, скоро буду деньги брать, за авторские права и плагиат».

— «Но хороша ведь, правда? И кстати, а что это ты задумала?».

— «Не спорю, что хороша» — мои глаза не отрывались от улетавшей от нас точки, пока копыта лихорадочно отстегивали тяжелую шлею с висевшими на ней скутумом и коротким грифоньим мечом, прихватизированным мной у управляющего лесопилкой – «Принимай отряд, Рэйни – я хочу пролететься, и лично удостовериться в том, что добраться туда невозможно».

— «Но близнецы же сказали…».

— «Но эта сволочь туда добралась?!» — сердито рявкнула я, бросая сбрую пегасу – «Ты не понимаешь, что будет, если наши враги додумались, как обходить наши порядки? Или ты забыл нашу цель?».

— «Н-нет… Никак нет, командир!» — оторопев, тот стукнул себя по груди, принимая от меня лишнюю тяжесть. Дождавшись разрешающего жеста, пегасы бросились вверх, один за другим, обходя меня и поднимаясь все выше и выше. Оглянувшись, я нетерпеливо махнула Нефеле, призывая следовать за собой – в конце концов, мне совершенно не хотелось выслушивать бухтение и неприкрытые угрозы серого земнопони, возомнившего себя защитником своей избранницы, но почему-то, предпочитающего постоянно хамить окружающим, а не приковать свою подругу к батарее, где она была бы в полной безопасности, под его неусыпным присмотром. Встрепенувшись, пегаска с радостью рванулась за мной, стремясь очутиться как можно дальше от розового, словно сон блондинки, жеребца, умело прикрывавшего располагавшей к себе внешностью жесткую сущность всех тех, кто когда-то прошел Давилку. Оказавшись рядом, она какое-то время держалась вровень со мной, но потом, убедившись, что я не собираюсь прибавлять скорость, рванулась вслед за остальными, точками маячившими над нашими головами.

Это была безумная гонка — по зимнему небу, взбивая крыльями ветер, гребя и хватаясь ими за все утончавшийся воздух, пегасы ломились все выше и выше, пыхтя и сопя, словно самые настоящие драконы. Дышать становилось все труднее – такие незаметные, привычные, всегда готовые прийти на помощь, крылья стали вдруг очень тяжелыми, неохотно и с трудом ворочаясь в ставшем холодным и неотзывчивом воздухе. Мимо нас, снижаясь, проплыл первый боец, тяжело дыша, и хватаясь за воздух всеми четырьмя ногами – похоже, кое-кто переоценил свои силы.

«А ты? С твоими-то крылышками?».

— «Вперед!» — тяжело дыша, просипела я, вновь принимаясь работать крыльями – «Вверх! Только вверх!».

— «Никогда так… Не залетала… Высоко!» — пропыхтела Нефела. Догнав пегаску, я не стала останавливаться, хотя тело уже гудело, словно я пробежала от Кантерлота до Понивилля, в полной выкладке земнопони-легионера, и вновь начала подъем, сомневаясь, что выдержу достаточно долго – «Уже… Двадцать фурлонгов!».

— «Вперед!» — дыхание вырывалось из онемевшего горла так легко, и входило обратно так просто, словно воздух вокруг нас почти не существовал. Дышалось легко, но почему же так немеет все тело, а грудь понемногу стягивают невидимые ремни?

— «Я все равно… Покажу!» — еще одна пегаска просвистела мимо нас, направляясь в сторону оставшихся внизу товарищей. Холод свирепствовал, жадно хватая нас за открытые части тела. Стиснув зубы, каурая кобыла неслась рядом со мной, то вырываясь вперед, то отдыхая, и вновь оказываясь неподалеку – «Возвращайся! Броня… Не сможешь!».

— «Впереееееед!».

— «Сорок… Не сумеем…» — воздух уже не расправлял наши легкие. Дыхание вырывалось со всхлипами и хрипом, а голова вдруг стала какой-то очень легкой, приятно покачиваясь на онемевшей от напряжения шее – «Раг! Возвращаемся… Слишком… Высоко!».

— «Вперед!» — просипела я. Мои глаза уже нашарили проклятую точку, что кажется, даже немного подросла, и обзавелась отставленным в сторону, длинным хвостом. Холодный ветер бил нас в грудь, пытаясь загнать обратно посмевших вырваться из объятий земли, и подняться на недоступную ранее высоту, но мы все же пытались, хрипя и выплевывая бурлящую в глотках пену, забраться туда, где маячил неизвестный нам зверь – «Вперед и вверх, слышишь?!».

— «Немо… Гу…» — наконец прохрипела каурая. Голова ее моталась, свешиваясь едва не до груди, глаза закатывались, а крылья взмахивали все реже и реже – «Лига… С лишним…».

— «Вверх!» — просипело у меня изнутри. Обложенный пеной язык уже давно свешивался, трепыхаясь, куда-то на щеку, но крылья все реже и реже цепляли враждебный, уже не дающий опоры воздух, злобно стегавший своими ледяными плетями мое закованное в броню тело. Каждый удар его отдавался по телу подобно удару молотка, каждый взмах крыльев был пыткой, но я уже видела свою цель, маячившую в конце тоннеля, постепенно застилавшего мой взор. Что-то желтое и синее… Желтое тело в синем комбинезоне, ловящее ветер широкими перепонками, натянутыми от крыльев до кончиков лап. И два здоровенных баллона, пристегнутых лямками к спине.

«Не сдавайся».

— «Вверх!».

«Еще немного. Мы почти достали его!».

— «Вперед и вверх!» — зрение сужалось, а крылья, одервенев, едва шевелились у меня за плечами. В отчаянии я напрягла проклятые простыни, заставляя измученное тело расправить маховые перья, словно огромными пальцами ловя, подхватывая и сжимая предательский воздух, заставляя его подчиниться… Обернувшаяся фигура судорожно задергалась, пытаясь взмахнуть укутанными в синюю материю крыльями, но сложившиеся перепонки мгновенно провисли, затем вновь надулись как паруса, набирая пригоршни ветра, и наконец, перевернули владельца костюма через голову, отправляя кувыркаться к грешной земле.

«Да! Да! Да! Теперь он наш!» — радостный вопль едва не взорвал мою голову. Болтаясь в воздухе, словно куль, фигура быстро падала вниз под восторженные крики, раздававшиеся у меня в черепушке. Бессильно двигавшаяся грудь горела огнем, судорожно расширяясь в попытке вдохнуть хотя бы немного чистого воздуха, но легкие выплевывали из себя лишь бело-желтую пену. Сердце стучало как барабан, грозя проломить тонкую преграду из мышц и костей, устремляясь вслед за несущимся вниз противником – синий комбинезон уже расправил свои крылья, и теперь быстро набирал скорость, опрометью несясь куда-то на восток. Осталось только сложить крылья, и…

Темнота. Опять темнота.

* * *

Похоже, что пробарахталась я в воздухе все-таки недолго. Сознание, как обычно, вернулось толчком, словно в темной комнате вдруг включился на полную громкость приличных размеров телевизор, решивший устроить своей хозяйке утреннюю воскресную побудку прямым включением с какого-нибудь Рок-феста. Грохот ветра в ушах, нещадно трепавшего мои лопушки и лупившего по морде, мало чем отличался от лихих металлических зарубов и зубодробительных стаккато, несшихся когда-то со сцен популярных музыкальных фестивалей, а лихие кувырки в воздухе навсегда похоронили мою надежду еще немного полежать, закрыв глаза и представляя себя в нашей милой спальне домика в Понивилле.

Интересно, а который уже час?

«Время вставать, идиотка! Видели бы ваши предки, до чего измельчало гордое когда-то племя…».

— «Я уже… Уже встаю… Уже… Аюшки!».

«Подъем, толстозадая!» — очередной вопль, раздавшийся между ушей, заставил меня болезненно сморщиться. Что-то плотное изо всех сил ударило меня в спину, заставив сделать очередной кульбит. Продрав слипающиеся глазенки, я решила было возмутиться, но очередной порыв ветра, нещадно хлещущего по морде, заставил подавиться заготовленной гневной тирадой, а не так уж и медленно приближающаяся земля – суматошно захлопать крыльями, превращая неуправляемое падение в более-менее управляемый полет. Удалось мне это не сразу – одеревеневшие мышцы спины и плечей слушались неохотно, при каждом взмахе скрипя и жалуясь на жизнь, и приближавшиеся верхушки заснеженных сосен, ехидно манившие меня к себя едва заметным покачиванием шикарных, раскидистых крон, понемногу становились все больше и больше – впрочем, гораздо медленнее, чем тому полагалось быть.

«Вот так. Хорошо. То есть, уже лучше, чем мог бы сделать жеребенок-инвалид».

— «Кто бы говорил!» — огрызнулась я, глядя на приближающиеся деревья. Мои глаза уже привычным для меня образом решили угробить свою хозяйку, привычно рванув изображение вперед, однако… Тряхнув головой, я постаралась уже самостоятельно приблизить такие близкие с виду деревья, но вместо этого углядела распяленную синюю фигуру, широко растопырившую укрытые материей крылья в нескольких километрах впереди.

И она выглядела просто песчинкой на фоне приближающихся крон.

«Что это?».

«Помолчи. Дай мне… Просто помолчи, ладно?».

— «Они огромные…» — в благоговейном ужасе прошептала я, разглядывая стоявшие под нами деревья. Именно что стоявшие – сколько бы я не махала разогревающимися крыльями, сколько бы не меняла угол их наклона, гигантские деревья почти не двигались – или это я не двигалась относительно них? Каменная чаша непередаваемо огромной долины, больше похожей на кратер от удара и взрыва чего-то большого и мощного, грозно топорщилась обледенелыми склонами, мрачно и неприступно глядевшими на мир серыми, риолитовыми стенами, отвесно уходящими вниз, в полумрак загадочного леса. Кроны деревьев, похожих на гигантские конусы, едва заметно покачивались, и я похолодела, представив себе размах этих движений – на вид, каждая ветка должна была проходить не менее сотни метров, следуя за качающейся вершиной огромного столба – «Они просто гигантские! Откуда они… Сколько же времени прошло на самом-то деле?!».

«Мы называли их…» — звуки притихли, и на меня накатила сложная смесь из эмоций. Благоговение и ужас, прохладой изысканного храма смешались с душноватым нетерпением, отозвавшимся на кончике языка горьковатой капелькой сосновой смолы, промелькнули внутри, словно порыв ветерка – «Считалось, что они держат на себе целый мир».

— «Эммм… Так как они назывались-то?» — тряхнув головой, я вновь сосредоточилась на работавшей впереди крыльями фигурке. Я категорически отказывалась понимать, как можно было держаться в воздухе с помощью укутанных в тряпки крыльев, но к счастью, летевший впереди соглядатай тоже имел об этом весьма смутное представление, и предпочитал планировать, время от времени поджимая расставленные лапы и складывая перепонки, когда его планирование переходило в парение на одном месте, от которого был всего-навсего один шаг до падения, если вдруг утихал ветер, поддерживающий летуна.

Наверное, именно поэтому воздушные змеи все же остались забавой для жеребят и не желающих стареть взрослых.

«Заткнись, и работай крыльями!» — неожиданно резко откликнулся голос. Ставший сухим и недружелюбным, он сердито скалил клыки, забавно приподнимавшие верхнюю губку – «Несчастное племя, не способное оценить истинную красоту, будь то красота чувств или поэзия эмоций! Чего тебе от меня нужно, убогое ты существо?».

— «Чеееего?!» — охренев от произошедшего, я даже забыла, что нужно двигать постепенно немеющими от усталости крыльями, провалившись на несколько десятков метров вниз, ближе к крутящему головой существу – «Это… Это мне-то что нужно?! Да это тебе что-то от меня нужно, шиза проклятая! Аллопсихия! Диссоциативное расстройство! Вон из моей головы, психоз ты шизоаффективный!».

«Кажется, нас заметили».

— «Да мне насрать!» — разоралась я, отплевываясь от сурового ветра. Мороз крепчал, и мои крылья вновь заныли, напоминая, что хорошие хозяйки всегда держат свои порхалки в тепле, а не на холодном ветру. Наверное, мой голос был неплохо слышен на несколько километров вокруг, и летевшая впереди фигура начала подозрительно оглядываться, мотая скрытой под какой-то накидкой головой.

«Лети и не голоси» — уже спокойнее ответствовал предвестник моей скорой кончины. Наверное, именно так следовало расценивать то, что я кричала на голоса, раздававшиеся моей в голове – «И не думай о плохом, хорошо? Просто… Просто это так жалко. Так непривычно. Так ущербно…».

— «Ущербно что?!» — синий комбинезон, наконец, заметил орущую и стучавшую по шлему пегаску. Резко дернув крыльями, он сначала расправил свои перепонки, позволив мне выиграть еще пару сотен метров, но затем, испугавшись содеянного, сложил их, и бросился вниз, штопором уходя в синеватый полумрак огромной долины.

«Узнаешь. Очень скоро. Я жду» — повторив маневр цели, я так же сложила крылья, но не до конца, и расправив чуть в стороны маховые перья, принялась наворачивать круги возле дергавшегося в воздухе существа. Признаться, это было не просто – конечно, мне помогала добавлявшая веса броня, однако не раз и не два я сама начинала крутиться на месте, вместо того, чтобы плавно летать вокруг паникующего грифона. Теперь я видела его четко – песочного цвета тело, покрытая белым пером грудь, и какой-то капюшон, натянутый на странную, жесткую конструкцию, прикрывавшую орлиный клюв. Наверняка это было что-то вроде кислородной подушки, но такую забавную конструкцию я видела не впервые – чем-то подобным пользовались в конце девятнадцатого-начале двадцатого веков, применяя такие вот маски для ингаляционных наркозов. Что ж, конструкция была довольно проста, и рано или поздно, непременно пришла бы на ум какому-нибудь умному существу. Заметив, что меня не хуже него мотыляет в воздухе, грифон взмахнул расправленными лапами, и вновь набрал высоту, махом отыграв у меня едва ли не полкилометра. Увидев маневр противника, я могла лишь шипеть и плеваться – основательно продрогшие, уставшие крылья шевелились все неохотнее, и я с сожалением поняла, что мне придется искать место для отдыха, где я смогла бы немного согреться. Увы, ничего подходящего на глаза не попадалось, за исключением разве что облаков, медленно переваливавших через края отвесных скал, и опускавшихся в загадочную долину. На одном из них я и притулилась, аккуратно опустившись на самый его край.

— «Эт-то не пр-равильно» — морозец крепчал, но отсутствие ветра делало его почти незаметным. Трясясь, я попыталась было попрыгать по краю облака, с трудом разгибая непослушные ноги, но быстро замерзла еще больше, по самые плечи и бедра вымокнув во влажном войлоке «дикой» тучки – «Он-ни должны лететь вверх!».

Ответа не последовало. Похоже, морозец хотя бы немного успокоил мою голову, чем дальше, тем больше выкидывавшую довольно странные коленца, но теперь мне грозила нешуточная опасность замерзнуть, уснув на морозе в каком-нибудь глубоком дупле. Увы, такая возможность была наиболее вероятной, если бы я осталась на месте.

«Нужно лететь!» — мысленно простонала я, вновь раскрывая потяжелевшие крылья. Тонкий ледок уже похрустывал на маховых, и перевалившись через край облака, я с трудом подавила испуганный вскрик, когда казавшийся доселе привычным, хотя и не слишком быстрый полет превратился в настоящую гонку со смертью. Тяжелые, неподъемные, крылья взмахнули один раз, затем другой, но с каждым ударом я проваливалась все ниже и ниже, наконец, начав быстро снижаться, словно потерявший двигатели самолет.

Это было на самом деле страшно. Я больше не контролировала ни свое тело, ни распахнувшиеся крылья, то и дело стремившиеся подогнуться, и сложившись, отправить меня прямо к земле. Вначале плавное, снижение превратилось в стремительный полет – вниз, в мрачный, заснеженный лес, укрытый сенью гигантских деревьев. Возможно, мне стоило бы попытаться нацелиться на одну из веток древесных исполинов, но каждое мое движение лишь ухудшало ситуацию, грозя окончательно вывести из повиновения негнущееся от холода тело. Попытка поднять задние ноги и выгнуть спину, создав положительный угол тангажа, задирала мой нос к небесам, в то время как любой, пусть и небольшой с виду крен, отправлял меня в самый настоящий штопор, заставляя лихорадочно дергаться, поджимая то одно, то другое крыло. Найдя устойчивую позицию, при которой скорость росла не так стремительно, как раньше, я запоздало заметила, что потерялась – огромные кроны приблизились, и теперь нависали где-то над головой, теряясь в самых настоящих тучах, ходивших над сенью громадных деревьев. Местность подо мной была не пуста – изрытая оврагами и холмами, земля была прикрыта пластами твердого, слежавшегося, никем не потревоженного снега, блестевшего, словно пластик или слюда, однако несмотря на манившие мой взгляд громадные, ровные участки, размерами превышавшие иные города, я даже не пыталась пойти на снижение — посадка на них мне показалась безумием. Кто знает, какие трещины и каверны скрывались под казавшейся твердой поверхностью снежного наста, поэтому я решила продолжить свой путь над узким распадком, тонкой тропинкой вившимся между огромных камней. Огромные ветки и сучья, размерами не уступающие иным небоскребам людей, все приближались и приближались, но я понимала, что это было обманчивое впечатление, ведь стоило бросить взгляд на проносившуюся в опасной близости землю, как приходило холодящее душу понимание, что до ближайшего древесного ствола был по крайней мере десяток километров, если не больше. Вскоре, деревья приблизились, и распадок сменился широкой долиной, упиравшейся в одного из сказочных исполинов, у корней которого, бурля и паруя, раскинулись горячие источники, вереницей террас сбегая к распадку, по дну которого, остывая, струился сернистый ручей. Горячий пар поднимался над кипящей водой, покрывавшей дно небольших водоемов с покрытым минералами дном — светлым и чистым, не замутненным ни грязью, ни водорослями, ни следами каких-либо животных. Возможно, донесшийся до меня запах протухших яиц и служил предостережением всякому, кто возжелает попить ядовитой водички, но я только всхлипнула от облегчения, ощутив на своей морде дуновения теплого ветерка, доносившегося с покрытых водой террас. Увы, я заходила совсем не с той стороны, чтобы спокойненько грохнуться в воду – покрытые минеральными отложениями уступы были слишком узки, чтобы успеть затормозить мою разогнавшуюся тушку, принявшуюся рыскать из стороны в сторону в надежде найти какое-нибудь место для более-менее мягкой посадки. Увы, на глаза попадались лишь камень да пар, и я уже решила сложить обледеневшие крылья, отдавшись на волю случая, но внезапно, мой взгляд зацепился за длинную и широкую дорожку, спускавшуюся к началу каскада сернистых ванн. Вымощенная сероватыми булыжниками, она казалась относительно ровной, да еще, как нарочно, была не слишком крута – застонав, я изо всех сил расправила норовившие сложиться порхалки, и с чувством выполненного долга понеслась к земле, грудью падая на камни дороги.

Удар был силен, даже несмотря на мои попытки в последний момент собрать свои крылья, и затормозить. Не раз пострадавшее левое наконец подломилось, и я кубарем рухнула на камни, кувырком полетев куда-то вперед, отскакивая от начисто выметенной дорожки, выбивая каждым ударом снопы злобно шипевших искр. Удар, второй, третий – дорога, деревья и небо сменяли друг друга словно в калейдоскопе, озаряемые вспышками искр, пока, наконец, не пропали, сменившись чернильной темнотой. Очередной удар, потрясший меня до костей, и пришедшийся почему-то на спину, подбросил мою хрипевшую тушку сначала вверх, а затем обрушил на твердую, гладкую, и очень холодную поверхность. Зажмурившись от боли в прокушенном языке, я не скоро открыла глаза, и долго лежала на чем-то неподвижном, наслаждаясь кульбитами, которые выделывал мой мозг, стремившийся то прыгнуть повыше, то броситься в сторону, то вновь впечататься в пол, да так, что моя голова неистово дергалась, вздрагивая от ударов, доносившихся из черепной коробки. Наконец, воспаленный разум утих, и я смогла приоткрыть глаза – впрочем, без особенного успеха.

— «Кажется, я попала…» — холод пробирал до костей, и мое дыхание не породило даже намека на пар, попросту смешавшись с таким же холодным воздухом, насыщенным запахами серы и чего-то горьковато-сладкого, сытного, словно неокуренный дикий мед. Оглядевшись, я увидела кусочек исцарапанного каменного пола, скудно освещенный полосами приглушенного, серого света, проходящего через большую арку из грубых камней – похоже, именно через нее я попала в это помещение. С трудом утвердившись на дрожащих ногах, я осторожно прокралась к выходу, хромая и охая, словно почуявшая дождь бабка Смит, но не успела и дойти до выхода, как споткнулась, едва не навернувшись на подернутом ледком, гладком полу, зацепившись ногой за какой-то ремень.

— «Таааак…» — пробормотала я лишь для того, чтобы хоть как-то нарушить царившую в этом месте, подозрительную тишину. Полотняный ремень был почти новым, хотя и носил на себе следы потертостей от железной пряжки-карабина, которая болталась на одном его конце. Второй же был быстро и неровно обрезан – на жестких, промасленных нитях еще сохранились следы чего-то острого… Но главной находкой были те самые баллоны, которые болтались когда-то на этом ремне. Брошенные рядом с аркой входа, они еще негромко шипели, стравливая кислород через какое-то загадочное приспособление, напоминающее вывернутые наружу часы. Каждые пять секунд шестерни загадочно щелкали, и из порванного патрубка доносилось негромкое шипение, почти не слышимое за плеском и бульканьем источников, расположенных вниз по дороге. Вывернув шею, я обозрела загадочное сооружение, больше похожее на пирамиду ацтеков – такое же ребристое и угловатое, сложенное из темного камня, и состоящее из бесчисленных ступеней, заканчивающихся аркой, ведущей внутрь этого загадочного сооружения.

— «Похоже, этот грифон приземлился в этом же самом месте» — прошептала я, на всякий случай, отходя подальше от черневшего проема. Кто знает, какие ужасы могли таиться внутри этого места, пусть даже и выглядевшего необитаемым… Но кто-то же вымел дорожку, ведущую к странным прудам!

— «Кто-то ухаживает за этим местом. Кто-то… Но кто?».

Ответ был получен довольно быстро и грубо. Уловив краем глаза движение, больше похожее на блеск пузырящейся воды, я начала было поворачивать голову в сторону ведущей вниз дороги, но не успела даже мяукнуть, как ощутила резкий и грубый рывок за заднюю левую ногу, бросивший меня на камни площадки, расположенной перед входом в пирамиду. Что-то холодное больно и крепко вцепилось в мою лодыжку, резким рывком затягивая в темный зев украшенного аркой прохода, за край которой я и уцепилась, скользя копытами по холодному камню. Рывок, другой – что-то горячее хлестнуло по крупу, подбрасывая меня почти до потолка и немилосердно обдирая передние ноги, цеплявшиеся за арочный край. Хотя правая и была прикрыта накопытником легкого и прочного поножа, цепляться им за что-то было не слишком удобно, и после очередного рывка я невольно разжала копыта, и визжа, полетела в чернильную тьму.

Полет? Как бы не так! Меня тащило, волокло и ударяло о стены какого-то коридора, ведущего в глубины этого странного сооружения. Темнота закончилась вместе с очередным ударом, когда моя воющая от ужаса тушка выметнулась из широкого отверстия, расположенного в полу, и съехав по длинному и узкому желобу, оказалась в широкой и низкой комнате, освещенной потрескивавшими факелами. Их мерцающий свет отразился от поблескивающих складок грифоньего комбинезона, вместе со своим хозяином выскочившего из укрытия в темном углу зала. Пару раз отпрыгнув от пола, словно мячик, я с громким ойканьем врезалась в ступени квадратного возвышения, проделав весь путь до него на собственной спине. Доспех защитил меня от серьезных последствий столкновения с жесткими ребрами накиданных строителями камней, но более нежные крылья вполне ощутили всю прелесть холодной и жесткой поверхности, по которой меня проволокло. Звонко ударившись шлемом о камень, я уже приготовилась с чувством выполненного долга потерять сознание, однако быстро передумала это делать, ощутив на своем горле цепкие лапы, царапнувшие по прикрытой стальными пластинами груди. Судя по навалившейся на меня тяжести, их обладатель решил схватить меня за грудки, но без должной подготовки ему это вряд ли светило – в конце концов, даже наличие когтей не давало ему преимущества против одоспешенного противника, но вот не вовремя подставленная глотка подала ему отличную идею, которой тот тотчас же и воспользовался, вцепившись в прикрытое кольчугой горло.

— «Где она?! Она у вас?» — раздался сиплый, задыхающийся от эмоций голос, вжимая мою голову в выщербленный край ступени. Скосив глаза, я заметила рукава из грубой синей ткани, больше походившей на дерюгу, однако, в отличие от последней, имевшей красивый, переливчатый цвет, словно нити ее были свиты из чего-то неорганического, вроде асбеста, но их обладателя разглядеть так и не смогла – «Отвечай мне, она у вас, в плену?!».

— «Ты ш мне хорло перешмешь!» — слабо возмутилась я, лихорадочно пытаясь придумать выход из сложившейся ситуации. Наверное, этот гад тут был, и не раз – вон как ловко спрятался под сраным желобом, не побоявшись темноты!

— «Говорите, немедленно! Или я…».

— «Или што?» — лапы медленно усиливали нажим, и я поняла, что нарвалась на какого-то сумасшедшего. Чего хотел от меня этот грифон, я не знала, но чем больнее становилось моему горлу, тем быстрее я убеждалась, что этот зверь явно не принадлежал к военному сословию – уж очень неторопливо душил меня птицекот – толи желая помучить… То ли не обладая необходимыми для этого решимостью, и крепостью лап.

— «Или што?!» — захрипев, я постаралась вывернуться из-под насевшего на меня тела, сильным ударом по плечам пытаясь заставить разжаться душащие меня лапы. Увы, с первого раза сделать это у меня не получилось – похоже, сказалось отсутствие тренировок, да и чувствительные точки у грифонов наверняка располагались в других местах, поэтому я смогла лишь отбросить вскрикнувшего от боли противника, отлетевшего в сторону после заслуженного пинка, которым я наградила свалившуюся с меня тушу. Перекатившись, я встала на ноги, и решила было продолжить тесное знакомство с этим любителем гарроты и рояльной струны, но остановилась, притиснув грудью к стене встающего грифона, заставляя того подняться на задние лапы. Удивительно, но ни того, ни другого орудия древних bravo[10] у грифона не оказалось, зато имелась погнувшаяся, и сползшая на шею маска для дыхания, выглядевшая примерно так, как я ее себе представляла.

— «Ну и что… Кхе… Теперь?» — сердито кашлянув, поинтересовалась я у испуганно таращившегося на меня птицельва.

— «Только не убивайте» — быстро проговорил тот, смиренно опуская лапы, и кажется, даже собираясь завести их за спину. Услышав мое предостерегающее рычание, он передумал, и принялся испуганно теребить карманы своего костюма – «Я заплачу. Обещаю».

— «Заплатишь?» — убедившись, что птицекот не собирался на меня нападать, и вроде бы, не прятал в карманах ничего, длиннее пера или перочинного ножика, я отступила, удивленно обозрев его дрожащую фигуру – «Неужели слухи расходятся настолько быстро?».

— «Все знают Мясника Дарккроушаттена» — испуганно и как-то льстиво закивал грифон. Порывшись в карманах своего мешковатого балахона, он выудил из него допотопные очки в толстой, стальной оправе, закрепив на своем орлином носу – «Слухи о бесчинствах в северных землях разнеслись вокруг, и достигли самого престола Грифуса. Я слышал, что вы берете заложников, и подумал, что я смогу… Вам… Четверть таланта…».

— «Четверть чего, простите?» — ошарашенно потрясла головой я, не уверенная, происходит ли все на самом деле, или это какой-то розыгрыш – «Таланта? Грифоньего таланта?».

— «Половину!» — быстро откликнулся тот. В очках, с растрепанными перьями, он вдруг напомнил мне бухгалтела-еврея, даже под угрозой погрома, торгующегося за каждый шекель – «И еще пятьдесят ассов сверху!».

Ну точно… «Таки наши люди везде»!

— «Мммм, ты хочешь мне заплатить?» — заинтересовалась я таким интересным предложением. Признаюсь, я не могла вспомнить, чтобы мне, за пару лет, хоть раз совали бы взятку, поэтому восприняла эту идею с достойным сожалением энтузиазмом – «Не откажусь. Я люблю, когда мне платят. А за что?».

— «Значит, Половину таланта, и вы отпускаете на свободу мою племянницу? Что ж, я знал, что с вами можно иметь дело!».

— «Воу-воу, погоди! Это кого это я должна отпустить?» — порыв сквозняка дохнул в мою спину, принеся с собой звук рожка, выдувавшего тревожную, наполненную ожиданием ноту. Проходя сквозь лабиринт стен и коридоров, он усиливался, привлекая мое внимание требовательным гудением – «И почему это за половину таланта? А вдруг этот «кто-то» дороже стоит?».

Подняв голову, я прислушалась. Нет, вроде бы показалось…

— «Ой, и не говорите! Признаться честно, что эта бестолковая, своевольная девчонка не стоит и той трети таланта, которую я был готов за нее заплатить!».

— «Пррррр! Только что ж половина была?» — удивилась я.

— «Ой, да что вы заладили «Половина» да «половина»? Она не стоит даже той четверти…».

— «Слушай, а ты сам-то, кто такой, Panikhovskiy?[11]» — отстранившись, я с интересом поглядела на грифона. В своем мешковатом костюме, снабженном по бокам широкими перепонками-парусами, шедшими от крыльев к задним лапам, он и вправду казался жуликом-оборванцем, и мне пришлось напомнить себе, что этот «оборванец» всего час или два назад забрался туда, куда не смогли добраться уже далеко не самые слабые летуны – «И что это на тебе такое? Следил за нами, морда?».

— «Ну… Да. То есть, нет» — как-то застенчиво сверкнул глазами из-за очков грифон – «Не за вами. То есть, не за вами всеми, а именно за вами. О, все вокруг твердили, что я просто сошел с ума, если хочу найти пропавшую племянницу – даже мой братец, этот надутый индюк, вечно мелькающий вокруг со своими «Très magnifique!», обвинил меня в скудоумии! Меня! Груффо Ле Гранда! Ученого, известного во всех странах цивилизованного мира… Даже в полудикой Эквестрии, кстати говоря».

— «Значит, за мной, причем лично за мной, следил ученый грифон. Польщена» — фыркнула я. Ветер вновь взвыл, выдавая гнусавую, но довольно музыкальную трель, заставившую часть моего сознания насторожиться – «И зачем же ты следил за мною лично? Просто для того, чтобы выразить свое восхищение, а заодно и выкупить кого-нибудь из своих?».

— «Свою племянницу. Гильду Ле Гранд» — радостно закивал головой тот. Ну ни дать, ни взять профессор, в кои то веки услышавший от худшего своего ученика какую-нибудь умную мысль – «Как вы, должно быть, уже убедились, она просто-напросто непокорный птенец, полный бунтарских идей, которых набралась от другого моего братца, и сбежала с первым же встреченным риттером, напросившись к тому в оруженосцы».

— «Так… Погоди-ка…» — шестеренки в моей голове скрипнули, жалуясь на отсутствие смазки. Завывания сквозняков понемногу сложились в настоящую музыку, впрочем, быстро исчезавшую, стоило лишь мне сосредоточить на ней свое внимание – «Риттер с оруженосцем-грифиной… Корк? Корк де Финт?».

— «Верно! Абсолютно верно!» — глядя в глаза, радостно блестевшие из-за стекол очков, я только покачала головой. Похоже, этот птицелев и впрямь был неисправимым идеалистом, живущим среди своих научных изысканий и книжных томов. Вот и сейчас, увлекшись, он профессорским жестом поправил на клюве очки, и торгашески потер передние лапы – «Я знал, что они у вас! И именно поэтому мое изобретение было столь своевременным и нужным! Вы только представьте, каких высот добьется цивилизация грифонов, когда все, что я задумал, будет претворено в жизнь! Мы исследуем небо вдоль и поперек, забираясь повыше этих зазнаек-пегасов; мы научимся работать с атмосферными осадками, мы научимся сами лепить облака…».

— «И создадите империю».

— «Империю разума, дорогая!» — важно кивнул грифон, целиком пребывая в своих влажных мечтах о господстве науки над этим самым разумом – «Империю, в которой просвещенные существа будут вместе трудиться на благо общества и науки!».

«Ну, что я говорила? Технократы! Считают себя светочами разума, в то время как допущенные к власти, становятся теми же тиранами, лихорадочно пытающимися удержать в своих лапах бразды правления. Заменить псалтирь на калькулятор еще не значит чем-то отличаться от клеймимых ими «религиозных мракобесов», но увы, пониманием этого отличались очень и очень немногие».

— «Ага. Видела я, как этим самые «разумные существа» выглядят после пары лет работы на благо общества и науки» — нахмурившись, рыкнула я, вновь прижимая к стене разошедшегося грифона – «На благо вашего общества, и вашей науки! На лесопилке Боар Туск! В замке Дарккроушаттен! И то, как выглядят простые грифоны, лишенные оружия и рабов, тоже видела! Поэтому не нужно задвигать мне тут свои меритократические[12] спичи, ученый попугай, а вернемся к вопросу о выкупе. Зачем она тебе нужна, если твоя племянница на самом деле такая дура, как ты пытаешься изобразить? Пусть посидит, отдохнет, остудит горячую голову – в конце концов, несчастья сближают, а испытания закаляют характер, поэтому кто знает, быть может, когда все это закончится, ее семья с гордостью встретит вернувшуюся из плена супругу знатного риттера, да не одну, а с кучей цепляющихся за ее лапы и крылья грифонят? Кстати, вы же яйца высиживаете, верно?

— «Грифоны не относятся к Monotremata[13]» — сухо ответил грифон, явно не желая обсуждать эту тему с какой-то там пони – «И да, мы откладываем и высиживаем яйца. Но это не дает вам право скабрезничать о моей племяннице, а также тех вольностях, которые позволяют себе молодые грифоны последнюю сотню лет, демонстрируя прискорбное падение нравов».

— «Ну, вот и чудненько. Значит, Гильда ле что-то там? Она что, такая важная птица?».

— «Нет-нет, что вы! Отнюдь!» — как-то подозрительно засуетился грифон, едва не выпрыгивая из поблескивавших в полумраке очков. Похоже, уловка не удалась, и пернатая тварь сообразила, что за знатную пленницу платить придется гораздо больше – «Просто мое скромное имя на слуху у покровительствующих науке грифонов — в отличие от вашего, конечно же. Оно известно самому королю!».

— «Значит, слухи о моих проделках дошли до самого Грифуса?» — помимо воли, я проказливо ухмыльнулась, ощутив прилив гордости. Похоже, мои усилия были затрачены не напрасно, и теперь Гвардии должно стать полегче, когда в нашу сторону двинутся более-менее крупные силы грифонов, снятые с других участков фронта – «Здорово! И что же король?».

— «Его монаршее Величество, Брюглефивер II, изволит плеваться при каждом упоминании вашего имени» — осторожно ответил птицелев, с проснувшимся вновь испугом глядя на меня из-за стекол очков – «А эпитеты, которые при этом использует Его Величество... Как говорят, они больше подошли бы последнему лавочнику или грузчику, нежели монаршей особе».

— «Серьезно? Класс!» — не выдержав, я расхохоталась, отступив от грифона, с облегчением сползшего по стенке обратно на пол – «Ругается, говоришь, как золотарь[14]?».

— «Мне кажется, не пристало использовать эти слова в отношении монарха» — чопорно заметил Ле Гранд, но затем, оглянувшись зачем-то по сторонам, позволил себе скупую ухмылку – «Но насколько я слышал, «пятнистая дрянь» и «психованная мерзавка» были не самыми худшими эпитетами, при одном только вашем упоминании вырывавшимися из клюва нашего всемогущего и всеблагого короля».

Сквозняк теперь дул не переставая, и порывы ледяного ветра доносили до меня красивую и грозную мелодию, уже не исчезавшую, но и никак не являвшую себя, сколько бы я ни крутила своей головой.

— «Серьезно?» — взглянув на грифона, вновь хохотнула я, представив себе жирного котофилина, беснующегося на своем троне – «Что ж, тогда, думаю, стоит подсыпать ему соли на хвост, верно? Я принимаю твое предложение, Ле Гранд! Отпущу я твою племянницу. Поглядим, насколько она верна своим идеалам риттерской чести, и вернется ли с обещанной наградой. Перья ей пока, вроде бы, не остригли. Но взамен, я хочу поподробнее узнать об этом устройстве, которое ты таскал за спиной. Уж очень оригинальная конструкция, да и некоторые узлы и детали кажутся мне знакомыми…».

— «Даже не знаю, радоваться этому или печалиться» — негромко пробормотал Груффо, с облегчением поправляя перья на груди, взлохмаченные сердитым сопением одной пятнистой пегаски – «Но я искренне благодарен вам, и конечно же Хрурту, что вразумил ваш кровожадный разум прислушаться к моей просьбе. А это устройство… Я назвал его аппарель ютонюм пор респире соу лю, хотя несмотря на изящное название, четко отражающее суть этого, без сомнения, эпохального изобретения, отдельные его части были взяты мной с тех же самых паровиков – это удешевило всю конструкцию в целом, и…».

— «В общем, у нас найдется время, чтобы поговорить об этом, Груффо» — попыталась я закруглить начавшуюся лекцию, начало которых я быстро научилась улавливать в разговорах с нашей новой принцессой – «И вообще, что тут за странные сквозняки? Словно целый оркестр играет!».

— «Ээээ… Сквозняки?» — удивленно уставился на меня грифон, вновь поправляя порядком задолбавшие меня очки – «Мне кажется, тут очень тихо. Но это же пирамида, которая, если я правильно интерпретировал ее очертания, очень похожа на строения племени Серви, живущего на южном континенте. У них отличная вентиляция, придуманная для того, чтобы попавшая в их лабиринт жертва ни в коем случае не задохнулась, и блуждала по нему до скончания веков. По крайней мере, так пишут достойные доверия исследователи. И если я пока и не видел признаков какого-нибудь лабиринта, то это может означать так же и то, что я просто слишком быстро бежал».

— «Кстати, о побеге» — покосившись на заднюю правую ногу, я с опаской дотронулась до украшавших ее, золотистых колец. Выполненные точно по ноге, они свободно скользили по ней, но никогда не сваливались с копыта, и весело позвякивали при ходьбе. Я настолько привыкла к этому звуку, что почти не замечала эти странные украшения, бывшие на теле «прежней» Раг уже к тому моменту, как я, уже новая я, вынырнула из лесной реки – «Чем это ты меня так подцепил, и приволок в это подземелье? Очередное изобретение, готовящееся потрясти мир?».

— «А это сделал не я».

— «А кто же?» — я удивленно вскинула брови, глядя на оживившегося отчего-то грифона.

— «Это были они» — когтистая лапа недвусмысленно ткнула мне за спину, заставив прыжком развернуться на месте – «Ну, что же вы так долго? Мне пришлось пообещать этой пони все, что у меня есть!».

* * *

Оглянувшись, я тут же отпрыгнула обратно к желобу, пригибаясь, и готовясь подороже продать свою жизнь. Трепыхающийся свет факелов, так не похожий на то ровное свечение, что изображали во всех исторических фильмах людей, обволакивал четыре фигуры, неподвижно стоявшие в центре помещения, скрывая своими балахонами что-то большое, что-то сверкающее, отбрасывающее веселые лучики света на мрачные стены, показавшиеся мне какими-то неуместными в этой мрачной обстановке лишенного солнечного света подземелья. Комната, в которой я обнаружила прятавшегося грифона, расширилась благодаря разделившейся надвое стене, части которой практически бесшумно втягивались в серый камень, являя нам нутро расположенного за ней зала. Его архитектура ничем не напоминала то серое уныние, что гордо величало себя «пирамидой» — с тяжелым гулом ударившись о невидимые ограничители, створки потайной двери явили нам великолепную палату, выполненную из золотистого камня, с первого взгляда поражавшую соразмерностью объемов и линий, на которые падал мой взгляд. Высота, ширина и объем комнаты – все казалось продуманным, и каким-то светлым, не подавляющим входящее в нее существо, будь то человек или пони, но заставляющее чувствовать себя так, словно ты уже являешься частью этого помещения, словно пробыл тут всю свою жизнь, ощущая и узнавая каждый его уголок. Это ощущение было настолько пронизывающим, настолько внезапным и сильным, что я не удержалась, и сделала шаг вперед, лишь потом зацепившись взглядом за стоящие неподалеку фигуры, одна из которых сделала шаг вперед. Ее балахон царственно зашелестел, когда четвероногое существо двинулось в мою сторону, но тут же остановилось, услышав щелчок, с котором Когти вылетели из скрывавших их ножен.

— «Приветствую тебя, Гханима» — фигура склонила голову в поклоне, заставив меня остановиться. Голос неизвестного был спокоен и глух, а видневшиеся из-под балахона копыта недвусмысленно говорили о том, что под темной материей вряд ли мог прятаться верблюд или грифон. Постояв в таком положении, неизвестный разогнулся, и вновь двинулся вперед – «Прошло много дней и ночей, с тех пор, как мы виделись с тобой. Узнаешь ли меня?».

— «Н-нет…» — настороженно ответила я, пытаясь понять, кто были эти пони. Голос даже отдаленно не казался знакомым, хотя это обращение… Возможно, кто-то из тех, кто видел меня в Камелу?

— «Что ж, память не всегда была сильной стороной тех, кто идет путем копья и щита» — с мрачным удовлетворением хмыкнула фигура – «Тогда, быть может, ты вспомнишь то мрачное узилище в замке Дарккроушаттен, что стало для меня прибежищем на долгие пять лет?».

— «Погоди… Вонючка?» — невольно опустив правую ногу, я попыталась вглядеться в прикрытую капюшоном голову – «Мне казалось, что у тебя раньше был какой-то странный акцент…».

— «Кхаребеду Валиш, виндьяго Валиш. Зиииибууууус, Гханима…» — голова поплыла в такт раздавшимся из-под балахона словам, заставив меня отступить от гордо вскинувшей голову фигуры. Что-то сверкнуло в скопившейся под капюшоном темноте – глаза, а может, два уголька, тлевшие во мраке этого странного места – «Зрю я, ты помнишь. Тело твое помнит, Хавра. И когти – ты их нашла».

— «Кама аливьйотабири!» — громко произнесли фигуры поменьше, стоявшие за спиной пони, заставив меня вздрогнуть.

— «Да, как и было предсказано» — кивнула фигура. Зашуршав лапами по каменному полу, грифон медленно обошел меня, стараясь держаться как можно дальше, и теперь с интересом сверкал своими очками из-за спин неизвестных, разглядывая всю эту странную компанию.

— «Кажется… Кажется, это и вправду ты» — я попыталась немного расслабиться, и вправила выскочившие клинки обратно в ножны поножа, подходя к неподвижной фигуре. Забавно, а я и не подозревала, что он был гораздо больше меня, и в несколько раз тяжелее. Тогда, наверное, я вела бы себя не столь вызывающе в той душной камере, наполненной запахом гнили и годами не мытого тела – «Сними капюшон. Я хочу убедиться, что ты это… Ты».

Мой длинный и бестолковый язык – он вечно меня подводил, ляпая там, где надо и не надо. Наверное, мне стоило бы культурно откланяться и поблагодарив за чудесную встречу, попросту смыться из этого места, однако… Я не успела до конца озвучить свою просьбу, как шагнувший вперед жеребец поднял копыто, и охотно сдернул с себя капюшон надетого на него темного балахона, являя мне и миру свое истинное обличие, не затронутое гнилью грифоньего подземелья.

И мир завертелся вокруг меня, словно волчок.

Вырвавшийся из моей груди крик заметался по коридорам подземелья. Блестевшая от инея каменная кладка сменяла собой присыпанный чем-то белым пол, когда я, не разбирая дороги, полетела в полумрак длинных и мрачных коридоров, изредка освещаемых мерцающим светом немногочисленных факелов. Тишина и покой пирамиды казались теперь осязаемой, вязкой материей, темной паутиной притаившейся в каждом углу, черной изморозью покрывавшей шершавые камни каких-то комнат и переходов, по которым металось мое гонимое ужасом тело. Глаза – водянистые, белесые бельма, казавшиеся такими же слепыми, как и тогда, в камере, теперь были живыми, подвижными, движениями своими ничем не выдавая слепоту их обладателя, возвышавшегося над подошедшей к нему глупой кобылой. Жеребец был и вправду высоким и жилистым, словно высушенный на солнце куст саксаула – и так же как высохший саксаул, он был безумно, чудовищно страшен, одним своим видом заставив меня броситься прочь, затерявшись в лабиринте коридоров.

Мой мимолетный знакомый оказался самой настоящей зеброй.

Пришла в себя я очень и очень нескоро. Рой образов и видений еще крутился в моей голове, словно пылевая буря, выбрасывая и всасывая обратно какие-то образы и слова, поверх которых, не мигая, на меня глядели зеленые, миндалевидные глаза. Глядели то строго, то насмешливо, то с явной угрозой, от которой хотелось завыть, и притвориться самой крошечной букашкой, прячась в ближайшую трещинку или норку. Упершись головой в гладкую стену, исчерченную глубокими, ровными канавками, я слепо глядела на желтый камень, казавшийся расплавленным золотом в свете одинокого факела, своим горьковатым, смолистым ароматом дававший мне понять, что я все еще тут, в подземелье, а не в какой-то крошечной крипте, окруженная темными фигурами, которые… Которые…

— «Нет! Это все не правда!» — прошептала я, лихорадочно ощупывая стену, пытаясь выбраться из череды видений, тяжелыми тисками сдавивших мой мозг. Мои ноги и шея горели, стискиваемые золотистыми кольцами, одно за другим, надеваемых на мое корчащееся тело, непотребно распяленное на присыпанном каменной крошкой полу. Какие-то заунывные песнопения то и дело вплывали в мой разум, заставляя корчиться, словно от ударов плетьми, и лишь где-то вдали, тонкой, щемящей нотой, пел далекий рожок – его хриплый голосок был тем спасительным светом, к которому я потянулась, который становился все громче, заглушая проклятые голоса. Гортанные, глубокие, они сопровождали меня, пока я ползла по мрачным коридорам, срывая с себя остатки брони, тщетно уповая на то, что они хоть на мгновение остановят следующие за мной фигуры. Облаченные в плащи, скрывавшие морды под куколями[15], они неслышно скользили рядом, постепенно отставая, по мере того, как усиливалась та музыка, что вела, манила меня за собой – прочь от черных капюшонов, прочь от отчаяния, прочь от боли, что постепенно отпускала мои ноги и шею, сконцентрировавшись на правой нижней ноге. Рыча и извиваясь, я ползла и ползла — вперед, к звавшим меня звукам боевого рожка, обещавшего избавление, обещавшего искупление… Обещавшего прощения от всего, что было сделано раньше.

И быть может, именно он вывел меня из лабиринта, указав путь к черепичному пандусу, по которому я скатилась обратно, в уже знакомый мне зал.

— «Мвалиму! Йейе ни хапа!» — гортанные голоса разорвали тишину крипты, разрушив и растоптав едва слышную музыку, в поисках которой я приникла к стене. Обернувшись, я застонала от ужаса, увидев напротив себя невыразимо ужасную для меня, полосатую морду, и попыталась откатиться подальше – как оказалось, напрасно. Холодные стальные конечности крепко впились в мои бедра, глубоко погружаясь в извивающееся тело, и только сильный пинок обеими задними ногами заставил их обладательницу отступить, прикрываясь укрытыми под сталью ногами от моих взбрыкиваний. Балахон зебры распахнулся, и моему взгляду открылась сложная система шестеренок и тяг, охватывающих ее грудную клетку, и скрепляющая между собой два изящных латных поножа, охватывающих ее передние ноги, прикрывавшие плечи и соединявшие их механизмы на холке. Лихорадочно мечущийся разум ухватился за что-то привычное, что-то знакомое, словно якорь, привязавшее мое сознание к осязаемому «здесь и сейчас», такому же реальному и овеществленному, как серебристые латы на ногах моей противницы, вновь бросившейся в атаку. Ловко перескочив через мою голову, она изо всех сил ударила меня в бок, и вновь обхватила закованными в латы ногами, выжимая из меня остатки дыхания. Негромко зажужжали колесики, стронулись тяги, больно царапая шкурку у меня на спине, и не выдержав, я вновь испустила хриплый крик боли, почувствовав, как гнуться и трещат мои ребра, не в силах противостоять этим странным устройствам. Дернувшись, я вновь принялась брыкаться, пытаясь сохранить остатки воздуха в грудной клетке, попавшей в стальные тиски, и наконец, после очередного удара, смогла освободиться, рухнув на пол вместе с пошатнувшейся зеброй, с шипением схватившейся за пострадавшую заднюю ногу. Перевернувшись на спину, я уже приготовилась влупить изо всех оставшихся сил по удачно подвернувшейся полосатой роже, но не успела и двинуть копытом, как неведомая сила рванула меня прочь, отбрасывая от стены. Испустив хриплый вопль, я вновь схватилась за ногу – правое заднее копыто опалило настоящим огнем, вырвавшемся из-под раскалившихся золотистых колец. До того абсолютно безжизненные, они налились тревожным малиновым светом, и жгли мою ногу, постреливая фонтанчиками дыма, разносящего по залу тошнотворный запах горелой шерсти. Забыв о нападавшей на меня полосатой кобыле, я вновь заорала, ударами копыт пытаясь погасить сдавливающие мою ногу, раскаленные обручи…

— «Кутошаа!» — громко выкрикнул голос, наполнив своими раскатами низкое помещение. Пока я, в слепом ужасе, металась по какому-то лабиринту, ударяясь о стены, воздвигнутые собственным разумом, потайная дверь вновь встала на место, отделив нас от великолепного зала. Вынырнувшая из узкого коридора фигура величаво шагнула в комнату, движением головы останавливая и без того уже прекратившуюся драку – «Хватит! Довольно этой возни!».

Словно повинуясь приказу, кольца потухли, вновь превратившись в безжизненные украшения, впрочем, не поддающиеся моим лихорадочным попыткам снять их с ноги. Негромко шелестя, балахон придвинулся, и его обладатель какое-то время наблюдал за моими попытками избавиться от обвившей мою ногу змеи – теперь именно так я представляла себе эти «безобидные украшения».

— «Шакле мабайа» — наконец, проговорил он. Обернувшись, я перекатилась по холодному полу, вновь очутившись у золотистой стены. Увы, кроме поножа, на мне не было ни кусочка металла, способного защитить меня от нападения этих загадочных зебр, один лишь вид которых внушал мне непонятный, казавшийся сюрреалистичным ужас. Слабое его подобие я испытала когда-то в Камелу, но сейчас это был просто сконцентрированный кошмар, и лишь негромкая музыка, порывами ветра доносившаяся в это уединенное место, могла хотя бы немного успокоить мое бешено колотящееся сердце.

— «Н-не подходи, кто бы ты ни был!».

— «Шакле мабайа» — вновь повторил зебр. Сдвинув на лоб капюшон, он внимательно вглядывался в меня своими слепыми бельмами, словно и впрямь желал разглядеть в полумраке хоть что-то своими пораженными катарактой глазами – «Оковы зла. Так мы зовем их».

— «К-кто это «мы»? Ты, и…».

— «Ах, да. Где же мои манеры?» — двинувшись ко мне, полосатый жеребец остановился в пяти шагах от моей трясущейся тушки, и церемонно поклонился, согнув свою голову едва ли не до груди – «Имя мое Апшан Сепах. Запомни его, ибо это имя того, кто так долго искал тебя. Искал с тобой встречи, и шел наперекор самой судьбе, нашептанной звездами, и претворяемой в жизнь их приспешниками и лакеями».

— «Что тебе от мен-ня нужно?» — представляться тому, кто пугал меня до медвежьей болезни, казалось мне верхом глупости, но увы, у моего собеседника был несколько иной взгляд на казавшийся бесполезным разговор.

— «Я знаю, кто ты. Но быть может, тебе стоит представиться?» — подняв голову, жеребец прищурился, переведя взгляд своих мрачных буркал на мою ногу – «Представься! И поклонись!».

Заорав, я присела на задние ноги, когда кольца на моей ноге вновь раскалились, стискивая ее чуть повыше копыта. Сбросив свои балахоны, зебры присоединились к своему спутнику, очутившись у него за спиной, и внимательно наблюдали, как я вновь начинаю корчиться от боли.

— «Ч-что… Тебе… Ннннннужноооооооооааааа?!».

— «Представься, прошу тебя» — спокойно, словно испрашивая чашечку чая, повторил зебр, вновь склоняясь в поклоне – «Представься!».

— «Скрапп… Уууууйййй! Скраппи Раг!».

— «Благодарю тебя, Гханима» — очередной поклон. Дернувшись, кольца спокойно повисли, холодя обожженную шкуру, но теперь я была готова отрезать себе ногу, но непременно избавиться от этого орудия пытки. Услышав щелчок, зебры напряглись, и двинулись вперед, обходя меня с обеих сторон.

— «Нет-нет. Не стоит» — остановил их Сепах. Разогнувшись, он внимательно уставился на меня, словно ища подтверждения тому, что сообщили ему настороженно подрагивавшие уши. Кажется, он и впрямь был слеп – его взгляд смотрел чуть правее моей поднятой ноги, поблескивавшей выщелкнутыми из поножа лезвиями – «Это наша гостья – давно ожидаемая, давно разыскиваемая. Она для меня дороже всех сокровищ, детей, наложниц и рабынь. Прекраснее замков из слоновьей кости, и желаннее предрассветного часа, призванного услаждать чресла через невинную плоть. Седой Старик хлестал своими лучами Мать Пустыню, зарождая в ней жизнь, и через нее же он ниспослал мне знаки, начертанные на полночном песке дуновением ветра. И вот, Кама аливьйотабири! Предсказанное свершилось!».

— «Что за хрень…» — прошептала я. Повинуясь величавому жесту, зебры вновь заняли свое место за спиной слепого жеребца, и воспользовавшись этим, я попыталась сорвать с себя проклятые украшения, подцепив их белыми клинками.

Безрезультатно.

— «Предначертание!» — наставительно заметил Сепах. Склонив голову на бок, он внимательно вслушался в скрип стали, скользящей по чему-то, обманчиво спокойно висевшему у меня на ноге в форме золотых колец – «Предсказанное сбудется, как бы мы не бежали, в глупости своей и гордыне считая, что слова пустынников и принесенные ими жертвы – ничтожны перед доблестью или знаниями. Гордыня – все от гордыни, будь то гордыня разума или тела!».

— «Послушай, что тебе надо, Вонючка? Что за хрень тут вообще происходит?!».

— «У меня нет желаний, Гханима. Нет потребностей, кроме внутренней предопределенности, направляющей мое тело» — вскинув голову, жеребец вслушался в возобновившийся скрип клинков, и медленно направился к возвышению в центре комнаты – «Я знаю лишь то, что знаю – не делая поспешных выводов, и позволяя своему разуму наполниться мудростью мира. Мира, что содрогается от твоих шагов!».

— «Чееего?!» — вздрогнув, я чиркнула себя по обожженному месту, и скривившись, едва не расплакалась от боли. Лопнувшие пузыри исторгли из себя мутную, окровавленную сукровицу – похоже, ожоги были серьезнее, чем я думала, и было решительно непонятно, отчего я еще не ору, как резанная, оглашая своими воплями внутренности пирамиды — «Каких еще шагов?!».

— «Я шел путями, недоступными остальным, Гханима. Даже самые мудрые из Карнилала содрогались от ужаса, когда я запечатывал свое семя в чистейшем сосуде, не предавая его огню или желудкам сородичей. Я читал по дрожащим внутренностям живых о содроганиях звезд, готовых разродиться очередным своим Зверем. Я вливал в себя соки умерших и разложившихся, чтобы услышать шепот предков – они стенают, кусая копыта, порабощенные Лунным Чудовищем, вернувшимся в мир, и вновь терзающим страну снов. Вот уже много лет я свободен от его разлагающего влияния, и вместе с этой силой, ко мне пришла и ответственность – за этот мир, и за всех, кто его населяет».

«Охренеть! Религиозный фанатик! Берегись, Луна – за тобой, блядь, идут!».

— «Ну а при чем тут, собственно, я?».

— «Ты – та, что была обещана мне нашим миром!» — торжественно провозгласил слепой жеребец. Капюшон соскользнул с его головы, открывая испещренную извилистыми шрамами шею – застарелые, белесые, они располагались в каком-то хаотичном, но при этом, казавшемся продуманном порядке, и мне вдруг почудилось, что они вряд ли могли быть получены в бою – «Ты – та, кого вела судьба и твои покровители. Ты – Хавра, Призывающая Бурю. Своим левым копытом ты поднимаешь луну! Хвостом своим ты насылаешь ураганы…».

— «А что творится под хвостом – лучше и не вспоминать! Ты что, издеваешься, Воню…» — браслеты на моей ноге предостерегающе дрогнули, заставив подавиться привычным именем, под которым я узнала когда-то этого жеребца – «Сехап, или как там тебя… Слушай, ты ничего не перепутал? Что это вообще за пирамида? Что мы тут делаем? Чего от меня хочет этот пейсатый грифон, и чего от меня хотите вы? Я вообще ничего не понимаю!!!».

— «Прости меня, Гханима» — очередной поклон, синхронно повторенный зебрами, заставил меня скрипнуть зубами – «Я позволил себе увлечься, и обрушил на тебя множество слов, раскрывая те знания, что не может принять твой ограниченный разум. Ты отторгаешь их, но ты не невежа – ты просто невежда, а это легко исправить. Например, приобщив тебя к тайному знанию. Я слышу, ты пожелала узнать, для чего построена эта пирамиди? Что ж, нет ничего легче, и я буду счастлив ответить тебе, что она была создана именно для тебя».

Мне показалось, что если бы я обгадилась, то вряд ли бы кто-нибудь из тех, что побывал бы на моем месте, попробовал бы обвинить меня в трусости или малодушии.

— «К-как для меня?».

— «Очень просто» — обернувшись, зебр величаво указал на золотистую стену – «Оглянись! Вот та стена, что отделяет тебя от знаний, способных спасти этот мир! Дхахабу дарайа – се есть Мост Златой, по которому зло сходило в сей мир, и наша судьба – противостоять сему злу, разрушив сие укрывище тьмы! Встанешь ли ты со мной, Гханима? Отдашь ли ты всю себя на защиту нашего мира от тлетворного влияния звезд? Возглавишь ли сонмы воинов, чьи души смотрят на нас – прямо здесь, прямо сейчас? Сия пирамиди была построена мной, и моими ученицами. Каждый камень, каждая крошка песка – все было уложено нашими копытами. Они постарались, храня ее в ожидании прибытия той, кто взойдет на ее вершину, и отверзнув крылья свои, изумиться увиденному».

— «Ну, так можно описать любого…».

— «Правда? Что ж, было сказано «Куфундиша на вэве ваталипва» — учите, и воздастся вам!» — похоже, мой скептицизм не слишком расстроил полосатого слепца. Оборотив голову к одной из сопровождавших его зебр, он указал ей в сторону золотистой стены – «Нгала, мбеле!».

Закивав головой, зебра шагнула вперед, и настороженно покосившись на меня зеленоватым своим глазом, положила покрытые сталью ноги в выемку, едва заметную среди орнамента, покрывавшего стену. Щелкнуло, и красиво очерченное, стальное копыто обзавелось четырьмя изогнутыми когтями, будто пальцы, выскочившими из гнезд по краю обутой в железо ноги.

«Охренеть! Что это?! Как?! Откуда?!!».

— «Узри же то, что до сей поры не видывал никто из живущих!» — торжественно провозгласил Сепах. Повинуясь движению коготков, пощелкивавших по камню не хуже иных пальцев, стена вновь разъехалась в стороны, открывая нам проход в тот самый зал, что я увидела за спинами появившейся словно из неоткуда тройки зебр. На этот раз она и не подумала закрываться, и зачарованная открывшимся мне зрелищем, я шагнула вперед, входя в хорошо освещенное помещение.

Размеры его, при всей соразмерности помещения, были все-таки предназначены для кого-то другого, нежели любые из живущих ныне существ. Доказательством тому были высокие потолки, не поддерживаемые ничем, кроме ступенчатых сводов, и уходившие куда-то ввысь, откуда на нас низвергались потоки мягкого, золотистого света; а так же массивные кресла, выполненные из странного, немного шершавого камня – на каждом из них мог улечься не самый маленький жеребец. Ну и наконец, я бы не поверила, что кто-нибудь из нынешних обитателей этого мира додумался бы до идеи простого кодового замка, двенадцать цифровых клавиш которого висели над круглым, похожим на огромное яйцо, объектом, бросавшим веселые искорки света на все, что его окружало. Отражаясь от углублений и вмятин на боках неспешно поворачивающегося шара, золотистые огоньки не гасли, а еще какое-то время летали по комнате, с любопытством увиваясь вокруг наших фигур, и охотно присаживались на мое протянутое копыто.

— «Ой. Забавно» — робко хихикнула я, глядя на этих крошечных светлячков, облепивших мою ногу, словно носок – «А как вы…».

— «Я нашел это место давно. И построил над ним пирамиди, согласно завещанным мне знаниям предков» — охотно откликнулся зебр. Обойдя шар, он задумчиво притронулся к кнопкам, но его копыто беспрепятственно прошло через висевшие в воздухе шарики света – «И вот, явилась ты, Гханима. Хавтра, ты сделала свой выбор, когда родилась, когда появилась в этом мире. Так сделай свое дело – раскрой сей секрет!».

«Ага. Прям вот счаз! Разбежалась!» — сердито подумала я. Волосы отросшего за эти месяцы хвоста вновь зацепили за обожженную ногу, заставив меня скривиться от медленно нарастающей боли. Быть может, лишь из-за холода я еще держалась, стараясь не беспокоить пострадавшую конечность, но чем дальше, тем быстрее становилось понятно, что вскоре мне потребуется квалифицированная медицинская помощь, и желательно, не в том же бараке, где «лечили» беднягу Нэтл.

— «Ты знаешь, что это?».

— «Ммммм… Похоже, на шар. В пирамиде» — тщательно подбирая слова, ответила я, стараясь не встречаться взглядом с зебром. Конечно, я опознала технологию людей – даже несмотря на определенные отличия, даже несмотря на то, что каждое из встреченных мной укрытий отличалось одно от другого, словно их создатели руководствовались не общим планом, а творили по-настоящему, не сталкиваясь с ограничениями индустриального производства. Но общие черты были и у Ядра, и у бункера под горами Новерии, и даже у этого места, создатель которого явно черпал вдохновение в культурном наследии ушедшего Древнего Египта. Украшенные фресками стены хранили на себе стилизованные изображения крокодилов и антилоп, соколов и буйволов, разливы рек и бесконечные пустыни, над которыми, словно вечные стражи, возвышались древние пирамиды.

И ни одного изображения создателя одного из семи чудес света.

— «Или нет – это наверняка должна быть сокровищница» — натолкнувшись на подозрительный взгляд зебра, я пояснила – «Читала о таких в книжке про Дэринг Ду. Кажется, она там искала какую-то сапфировую статуэтку».

Ага. Вслух, и детям.

— «Сокровищница знаний. Путь, ведущий из этого места» — несмотря на слепоту, глаза полосатого жеребца живо двигались на его морде, реагируя на самый тихий звук, раздававшийся в подземелье – «Мы отрезаны от мира, Хавра. Последний проход был завален год назад, и теперь нам остается либо разгадать эту загадку... Либо погибнуть от голода и холода.

— «Погоди-ка, у вас же есть грифон» — нахмурилась я. Тень не оформившегося пока подозрения царапнуло краешек моего сознания – «Взял бы, и перенес вас по одному, или позвал на помощь. Он, конечно, еще та пейсатая морда, хоть и без пейсов, но думаю, сострадание же ему не чуждо?».

— «Он глуп, несмотря на то, что считает себя мудрецом!» — небрежно отмахнулся Сепах – «Но даже ему не под силу убраться отсюда с помощью собственных крыльев. Используя колдовство железа и пара, он улетает, но забрать нас отсюда не в силах. На даже если он приведет своих соотечественников – проклятье поглотит их, как поглотило уже многих, рискнувших сунуться сюда по воздуху или земле. Разве ты не видела кости, устилавшие лабиринт? Разве не слышала стенания загубленных жизней?».

— «Ээээ… Ну…» — рассказывать о том, что вместо разглядывания местных достопримечательностей, я больше пыталась не сдохнуть от ужаса при виде полосатых морд, даже сейчас, при каждом взгляде, вызывавших у меня оторопь и горы мурашек, показалось мне явно излишним.

— «Мы заперты здесь, среди скал, громадных деревьев и ядовитых испарений. За год наши тела размякли в зловонном тепле, коим щедро одарены сии земные клоаки, отрыжки самого Зла, и теперь мы не в силах перенести те морозы, что ждут нас на пути к горным кручам, вознесшимся к облакам. Одежда наша истлела, а проходы засыпаны оползнями, но что хуже всего…».

Какой-то звук родился в глубинах лежавшего над нами лабиринта. Вкрадчивый, хищный, он был подобен перестуку камней, потревоженных чьими-то лапами.

— «Но что хуже всего – это само Зло. Оно удерживает нас в своем плену, развращая наши души» — скорбно произнес жеребец, опуская голову – «Оно приходит каждую ночь, и мы отчаянно держим оборону… Но не сегодня. Но не сейчас».

— «Почему?» — быстро спросила я, оборачиваясь к глиняному желобу. Несколько черных песчинок скатилось по нему, в то время как за расположенным под самым потолком квадратным отверстием уже царила непроглядная темнота.

Странно. Кажется, раньше там был коридор, освещенный множеством факелов?

— «Потому что прибыла ты — и Зло пробудилось, ощутив своего вековечного врага» — развел копытами зебр. Его помощницы несмело двинулись вперед, остановившись на границе, пролегавшей по полу в виде следа от раздвинувшейся стены – «Нас было трое, но даже жертва Ксанити не дала результата – Золотой Мост остался запертым, и мучения ее не принесли сладчайших плодов».

«ИИИИИИИИИИИИИХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-А!».

— «Что это?!» — полувопль-полусмех раскатился по лабиринту, холодными когтями впиваясь в наши сердца. Стоявшие в центра зала зебры вздрогнули и попятились, испуганно топоча черными копытами.

— «Поздно. Слишком поздно» — опустив голову, зебр виновато взглянул на меня, отводя слепые глаза – «Прости меня, Хавра. Я так ждал твоего прихода, так надеялся на нашу встречу… Но даже исполнив предначертанное, ты оказалась тут запертой вместе с нами. Зло пробудилось, и спасения нет. Пред неминуемой гибелью, сотнями алчных клыков готовой вонзиться в наши тела, испрашиваю я у тебя прощения, что ослепленный надеждой, задержал тебя. Быть может, чуть раньше ты бы успела спастись…».

Хриплый, клекочущий вопль раздался неподалеку, сменившись хрипением, вырывавшимся из разодранной глотки.

— «Нет, уже слишком поздно. Нам не спастись. Прощаешь ли ты меня?».

— «Слушай, Селах, или как там тебя…» — задрожав, я отступила в открывшийся зал, назад к золотистому шару. Его свет успокаивал хаотично мечущиеся мысли, но даже исходившая от него музыка была не в силах заглушить вкрадчивый шорох множества лап, несущихся по лабиринту – «Я тебя прощаю, хотя, в общем-то, стоило бы набить тебе морду за твои фокусы с этими моими украшениями… Но объясни, что это за hren?».

— «Зло!» — вновь развел копытами зебр, словно это должно было мне все объяснить. Стиснув зубы от накатившего на меня ужаса, я обернулась к золотистому шару – медленно вращавшийся в своем углублении, он казался очень тяжелым, но мое копыто неожиданно легко повернуло массивное украшение, испещренное извилистыми линиями орнамента.

— «Что-то происходит» — остановившись рядом с мной, зебр втянул в себя воздух. Подняв незрячие глаза, он принюхивался, словно обоняние заменяло ему нехватку прочих чувств – «Что-то необычное, чего не было раньше!».

— «Кнопки. Они…» — крутанув шар, я принялась внимательно наблюдать за висевшим в воздухе цифровым табло. Вслед за движениями моего копыта, оно становилось то ярче, то притухало, растворяясь в лучах голубоватого света, рождавшегося где-то под потолком – «Кажется, этот какой-то кодовый замок первого уровня, дающий доступ к более серьезной системе. Но поверхность шара просто огромная! Мы тут проведем не один день, чтобы найти правильное положение этой hueti!».

— «Я помогу тебе» — неожиданно улыбнулся полосатый жеребец, кладя копыта на камень – «Помоги мне. Будь моими глазами, Хавра, и мы отыщем путь!».

— «Надеюсь…» — пробормотала я, вздрагивая от каждого шороха. Наши копыта принялась вращать охотно крутившийся шар, и вскоре, к моему удивлению, нам удалось установить его в нужную позицию. Не было не щелчка, ни фиксации – просто неожиданно ярко вспыхнули кнопки цифрового табло, заставив меня удержать дернувшиеся ноги сосредоточенно сопевшего рядом Вонючки.

— «Получилось!» — я радостно пихнула его плечом, вновь выжимая из него робкую улыбку, впрочем, быстро исчезнувшую с очередным, раздавшемся неподалеку воплем – казалось, что буквально за ближайшим углом. Песок струился по желобу уже непрерывно, черной струей скатываясь по трясущейся глине. Однако радость оказалось преждевременной – кнопки по-прежнему расступались перед моим копытом, вновь формируя правильные ряды, стоило мне только убрать свою ногу – «Ох, нет… Не работает! Тут какая-то защита!».

— «Я чувствую…» — вздернув голову, зебр сосредоточенно ощупывал камень – «Я чувствую… Вот оно. Погляди-ка сюда».

Сунувшись вперед, я наконец заметила то, что нащупали копыта слепца – две узкие, похожие на гнезда прорези, притаившиеся среди бессмысленных линий орнамента, скрываясь от постороннего взгляда в игре света и тени. Они казались почти незаметными, но поднеся к шару правую ногу, я обнаружила, что они идеально совпали с ножнами, упрятанными под стальные щитки.

Очередной хохочущий вопль раздался от самого входа. Отбросив колебания, я выщелкнула молочно-белые клинки, и ткнула или в гнездо, подспудно ожидая удара или рывка – в конце концов, все знают, что нельзя просто так, безнаказанно, тыкать железкой в розетку…

— «Что? Что?!» — выкрикнул Сепах, слепо крутя головой. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать шелест песка и шорох приближающихся лап – «Что-то произошло?!».

— «Табло… Эта светящаяся штука, которую вы видели – она разделилась» — рявкнула я, в отчаянии глядя на расплывшийся кодовый замок. Разделившись на две панели, он задорно подмигивал мне ритмично вспыхивавшими кнопками – «Не могу дотянуться! Подержи-ка это!».

— «Ты доверишь мне свои Когти?!» — изумленно отшатнувшись, Сепах переборол себя, и приблизившись, осторожно прикоснулся к торчавшему в гнезде латному поножу, из которого я выскользнула, рванув ремешки на груди.

— «Ты вроде бы неплохой зебр, хоть и пугаешь меня до усрачки!» — рыкнула я, принимаясь нажимать обеими ногами на голограммы. Оказавшиеся вполне осязаемыми, они мягко пружинили под моими копытами – «Не знаю, смогу ли я это открыть. Но если удастся – хватай своих кобыл и бегите, ладно? Я задержу это, сколько смогу!».

Не отвечая, жеребец обернулся, и слепо вгляделся в мою пританцовывавшую возле кнопок фигуру. Казалось, он боролся с собой, но в тот момент мне было не до беспомощных помощников. Зебры отступали, и старшая изо всех сил ударила стальными ногами по широкой пластине замка, заставляя потайную стену встать обратно на место. Что ж, теперь мы очутились в настоящей ловушке, и мой выбор сузился до двух достаточно простых решений – открыть этот проклятый замок, или тихо загнуться тут, как и боялись стоявшие рядом зебры. Оглядевшись, я пробежала взглядом по изрисованным стенам, но ни на одной из них не нашла ни ответа, ни накарябанной где-нибудь подсказки, позволившей бы разгадать этот код.

«В конце концов, это логично» — животные мелькали перед глазами, но ни они, ни количество плодов на нарисованных деревьях, не являлись правильным кодом, с ходу отвергаемые ехидно подмигивавшим замком – «Зачем было бы вешать замок, и тут же, рядышком, укладывать ключ? А судя по тому, что он двойной… Ох, нет, уж пусть лучше он будет рассчитан на то, что вводить цифры нужно было двумя конечностями сразу!».

— «Мвалиму!» — взвизгнула одна из зебр. Несмотря на то, что шум превратился в едва слышное шипение, сквозь тонкие щели между каменными плитами уже просачивались первые черные песчинки.

«Думай, Скраппс, думай!».

— «Да отпирайся, ты!» — взревела я, в отчаянии обрушивая копыта на световые табло. Движимая подкатывающим к горлу страхом, я яростно ударила по кнопкам, подспудно ожидая, что копыта тотчас же срикошетят мне в лоб – такая шуточка была бы вполне в духе наших милых потомков – но вместо этого, мои ноги легко погрузились в какую-то щель, дырку, или просто отверстие в пространстве, исчезнув по самые бабки. Взвизгнув от ужала, я рванулась назад, со страхом ожидая увидеть обрубленные по самые венчики культи, но нет – копыта появились обратно, оставляя быстро угасавший, серебристый разлом, через секунду, растворившийся в воздухе.

«Это же… Магия!» — потрясенно прошептала я, глядя в разгладившееся, и абсолютно пустое пространство над шаром – «Люди, вы гении!».

— «Получилось?» — нетерпеливо окликнул меня зебр, вместе со своими помощницами, с надеждой глядевший на меня от торчавшего в шаре поножа.

— «Это же гениально! Код – он не нужен!» — обернувшись, я поглядела на замерших полосатых лошадок – «Понимаете, код не нужен вообще – отсюда такая игривость и все эти головоломки, больше похожие на аттракционы для детей и умалишенных! Нужно просто захотеть, как говорило однажды мне мое… Ладно, не важно. Погодите, я попробую раздвинуть для вас проход – кажется, эта штука способна растягиваться».

Расправив крылья, я вытянула их вперед, и долго примерялась, пытаясь расположить кончики сведенных вместе маховых перьев точно там, где несколько секунд над, полыхал серебристый разлом. Наконец, решившись, я выдохнула, и с резким криком шагнула вперед, вонзая кончики крыльев в ставший вдруг неподатливым воздух, тотчас же разводя их в разные стороны, словно взмахнувший руками пловец. Что-то сухо затрещало, и шар, до того неподвижный, осветился, выбросив из себя сноп голубоватого света, пучком тонких лучей обрисовавшего границы открывшегося перед нами прохода. Голубоватая сетка, отразившись от стен, сформировала перед нами решетчатый тоннель, бесшумно погрузившийся в дальнюю стену, в которой уже чернел короткий проход, ведущий в какое-то светлое помещение.

— «Бегите!» — рявкнула я. Истаяв в стене, лучи погасли, но проход вроде бы не собирался закрываться, когда по нему, осторожно ощупывая путь передними ногами, двинулся Сепах, черной тенью скользя к жемчужному свету – «Что стоите? Вперед!».

Я не знала, поняли ли меня зебры, занявшие место по обеим сторонам короткого коридорчика, но убедившись, что они и не подумали входить, сердито фыркнула, и растолкав тупых, полосатых лошадей, нервно крутивших неприлично лысыми хвостами, рванулась вперед, вслед за исчезнувшей фигурой Сепаха.

Проход закончился быстро, и не успела я сделать и четырех прыжков, как вылетела в небольшое, казавшееся стерильным помещение, состоявшее из белоснежных поверхностей, рубленными линиями переходивших одна в другую. Множество странных пультов с торчавшими из белоснежных поверхностей кристаллами ютились у каждой стены, примерно на уровне моей макушки. Похоже, их операторы были гораздо выше обычного пони – и на фоне их великанских размеров совершенно терялись десятки костей, аккуратными кучками лежавшие возле каждого пульта.

Но больше всего внимание привлекало возвышение в центре комнаты. Лежавший на нем исполинских размеров ложемент, чем-то похожий на крестообразный саркофаг, выполненный по чьей-то богатырской фигуре, был абсолютно гладок, и лишен каких-либо проводов или подключений, однако я чувствовала, что именно он был самой важной частью этого места.

«Приветствую тебя, гость» — раздался над моей головой механически-спокойный мужской голос. Не оглушавший, не пугавший нас ревом сирен, он четко, без малейшего акцента, проговаривал слова на новоэквестрийском, заставив меня удивленно икнуть, едва не подавившись собственным языком.

«Ты прошел в это место. Так скажи же пароль, друг, и входи».

— «Чееего?!» — признаться, при этих словах мои мозга заклинило не хуже старого, побитого жизнью движка.

«Пароль неверен».

— «Не может быть! Вот ведь…» — не выдержав, я робко хихикнула, с наслаждением втянув в себя воздух. Что-то знакомое, давно забытое, коснулось моих ноздрей, запахом манной каши и велосипедных шин, ароматом старого деревенского дома и грохотом колес электрички напомнив о давно ушедшем детстве и юности – «Тогда… Меллоун!».

«Пароль принят. Вход выполнен успешно. Приветствую вас…».

— «Хорошо. Молодец» — отвлекшись, я ощутила рядом с собой появившегося словно из неоткуда Вонючку. Остановившись чуть позади, он положил мне копыто на холку, одобрительно похлопывая меня по спине – «Я знал, что ты справишься. Знал! И спасибо тебе… Звездный Зверь».

— «Что ты имеешь в ви…» — договорить я не успела. Копыто, до того расслабленно хлопавшее меня по загривку, вдруг резко скользнуло вперед, крепко хватая меня за шею, а вторая нога слепого жеребца неожиданно сильно обхватила мой подбородок.

— «Звездам нет места на земле!» — прошипел мне на ухо торжествующий голос. Моя голова резко дернулась вперед и налево…

Боли не было. Совсем.

Я упала там же, где и стояла – как подрубленное дерево, мешком оседая на каменный пол. Тело не ощущалось – казалось, что оно вдруг исчезло, вместе с тугим щелчком, испарившись из этого мира. Последний самостоятельный вздох прозвучал тихим стоном, невысказанной жалобой, и затих, сменившись едва слышным сопением, редким и нерегулярным.

— «Звездам нет места на земле!» — вновь, торжественно провозгласил Сепах. Не способная даже ответить, я с трудом ворочала языком, стараясь произнести хотя бы слово, но увы – все, что лежало ниже верхней губы, просто исчезло, испарилось, оставив болтаться в пространстве еле двигавшийся язык.

«Спинальная травма. Сломана шея. Думаю, ты знаешь, что это означает, правда?».

Знакомый голос вновь раздался у меня в голове. На этот раз он звучал гораздо громче, и теперь до боли напоминал мой собственный голосок.

«ЗА ЧТОООООО?!» — рванулся из меня безмолвный крик – «За что… Вот так вот…».

«Наверное, он просто не любит пони» — услужливо подсказала мне Я – «А может, встал не с той ноги. Или передумал. Признаться, мне так интересно, зачем же ты впустила его в это месте, но увы, рассказ придется ненадолго отложить».

«ПОМОГИТЕ! Кто-нибудь!».

«Ой, да ладно! Тебя ведь все равно никто не слышит» — насмешливо фыркнул мой голос. Придвинувшись, музыка вновь усилилась, наигрывая в моих ушах, и мне вдруг показалось, что некая часть моего сознания подпевает в такт древнему ритму. Поклонившись моему лежащему телу, зебр отправился на прогулку по залу, с интересом оглядывая все – от обтянутых полуистлевшей материей и обрывками кожи костей, до разноцветных кристаллов, настороженно притухавших при его приближении – «Вот стоило оставить тебя всего на пару часов – и тебе уже свернули шею, словно глупому курчонку. И ты еще считалась способной пони? О, как измельчал ваш род!».

«Помоги… Мне…».

«Увы, увы. Я – всего лишь голос в твоей голове, не забыла?» — насмешливо сказала себе Я, отыгрываясь за все угрозы, за сотни таблеток, проглоченных когда-то в попытках избавиться от наваждения – «И все происходящее мне кажется очень и очень забавным. Но и справедливым».

— «Наконец! Наконец-то свершилось пророчество Серви!» — обойдя по кругу всю комнату, полосатый жеребец поднялся на дыбы, раскинув в стороны копыта, в очередной раз демонстрируя этот загадочный, отдающий религиозным душком, жест – «Истлевшие трупы тех, кто смеялся над святым словом, сейчас – ничем не отличаются от костей тех, кто был в этом месте задолго до меня! Звездный зверь побежден, и сокровищница тайн – Золотой Мост – открыта для праведных! Для того, кто не убоялся, кто был хитер и храбр! Для того, то победил!».

Странно, покачиваясь в каком-то мистическом, религиозном экстазе, он совершенно не опасался того Зла, что пыталось проникнуть в оставшуюся позади дверь.

«Зла? Ох, наивная, несмышленая дурочка. Не тревожься. Все будет хорошо. Скоро все будет хорошо».

«Правда?».

«Обещаю. И мы останемся с тобой вдвоем – навсегда».

— «Хранитель! Ты, кто стоит на золотом мосту, отделяя живых от мертвых! Яви мне свои секреты!».

«Внимание! Антропометрические данные пользователя не соответствуют данным, введенным при инициации сессии» — вежливо оповестил голос ВИ[16] закрутившего по сторонам головой полосатого жеребца – «Необходим повторный вход. Ты прошел в это место, пользователь — так скажи же пароль, друг, и входи».

— «Нет! Слишком рано! Слишком-слишком рано…» — опустившись на все четыре ноги, зебр начал бегать по кругу, шелестя развевающимся балахоном – «Что-то не так. Хранитель не чувствует Зверя – но она тут, я слышу ее дыхание… О, а что значит «пользователь»? Отвечай!».

«Пользователь – существо, использующее данную систему. Внимание! Антропометрические данные…».

— «Ага! Пользователь! Это же шифр!» — если бы я могла, то захохотала бы в голос над этим дикарем. Глазурь образованности сползала с него, обнажая скрываемую до поры гримасу туземного аборигена – «Тот, кто пользует! Это же ритуал! О, радость победы, взволновавшая мои ба, ка и су, совершенно затмила мой разум, как когда-то затмились глаза! Нгала!».

Услышав выкрик полосатого жеребца, в комнату ворвалась молодая зебра, истово вглядываясь в слепую морду. Обернувшись, Сепах распахнул балахон, и развернув к себе задом помощницу, навалился ей на спину, резким рывком проникая в содрогнувшееся под ним тело.

— «Видишь, Хранитель! Я – пользователь! Я могу осчастливить сто девственных верблюдиц и зебр!» — гордо провозгласил полосатый, ритмично долбя своим тазом пытавшуюся вырваться из его копыт помощницу. Не в силах отвести глаза от болезненно сокращавшегося, полосатого живота, принимавшего в себя фанатично горланящего что-то зебра, я ощутила, что окружающая меня реальность начала уплывать, медленно раздваиваясь перед моими глазами.

«И этим существам ты открыла дорогу?».

«Внимание! Антропометрические данные пользователя не соответствуют данным, введенным при инициации сессии. Необходим повторный вход. Ты прошел в это место, пользователь — так скажи же пароль, друг, и входи».

— «Нет? Ты не удовлетворен, Хранитель?» — Наконец, отбросив вскрикнувшую в последний раз зебру, громко и звучно произнес Сепах, поднимаясь на задние ноги, и прижимая передние копыта к груди – «Погоди-ка… Она же что-то пробормотала, когда зашла в это место. Зверь хитра… Что же она сказала? Меллока? Меллорин? Ме… Меллоун!».

«Пароль принят».

— «Вот! Воооот!».

«Внимание! Антропометрические данные…».

— «Пхуду!» — в отчаянии выругался зебр, обрушивая копыта на лежащий перед ним череп – «Чего ты хочешь, страж? Ты жаждешь жертвы? Так бери же ее! Нгала, Сиита – ко мне!».

Из темневшего зева прохода, на фоне ярко освещенной комнаты казавшегося совершенно черным, несмело выглянула вторая помощница жреца. Она была явно испугана, и не спешила подойти к своему учителю, со странной смесью ужаса и недоверия оглядывая украшенные золотом, белоснежные стены. Первая же, лишь парой мгновений назад закончившая получать свой первый, хотя и не слишком традиционный урок «компьютерной грамотности», так и капавшей у нее из-под голого хвоста, улепетывала что есть мочи, едва не сбив с ног свою ошарашенную товарку.

— «Предательницы! Так-то вы выполняете мою волю?» — прошипел зебр, быстро подходя к дрожащей кобыле – «Быстро! Подойди к этой купели, и предложи себя Хранителю!».

— «Мвалиму! Мими мина хофу…» — прошептала полосатая кобыла. Постояв и немного утвердившись духом, она скинула плащ, и медленно подошла к ложементу, остановившись возле странного углубления, размером наводящим на самые недобрые мысли. Поднявшись на задние ноги, она прижала облаченные в сталь передние ноги к груди, похоже, и не подозревая, что сзади к ней приближается укутанная в балахон фигура, держа в зубах острый обсидиановый нож.

«Беги, дура. Он убьет вас всех!».

Увы, зебра не шелохнулась. Прошептав что-то, она глубоко вздохнула, и в тот же момент, охнув, согнулась, когда черное лезвие с глухим стуком пробило ей спину, войдя между двигавшимися механизмами. Поднявшись к ложу, Сепах придержал свою ученицу – хватая ртом воздух, та силилась закричать, но зебр вновь чиркнул ритуальным ножом, и еще долго держал содрогавшееся полосатое тело, заботливо запрокидывая голову умирающей жертвы, дабы не пролить ни одной капли мимо. Стекавшие по стенкам алые струйки мгновенно впитывались в белый материал, едва заметно мутнеющий там, где на него попали карминовые брызги горячей крови. Наконец, угомонившийся жрец отшвырнул свою жертву – упав, зебра скатилась со ступеней, упав неподалеку от меня. Бессильно раскинувшиеся ноги, укрытые серебристым металлом, бессильно дернулись, и затихли.

— «Предательницы!» — вновь прошипел зебр, свирепо глядя на темный провал входа своими незрячими глазами. Вторая ученица исчезла, и мне оставалось лишь надеяться, что она сможет выбраться из этого места до того, как ее найдет этот сумасшедший фанатик, или сожрет та чернота, что наступала на нас из недр проклятого лабиринта – «Но это еще не конец! Разум возобладает над отравленным шепотом звезд! Нужно только подумать. Нужно… Ну конечно же! Конечно!».

«Ну, вот и все. Не пугайся – все шло именно к этому» — заметил уже знакомый мне голосок. Казалось, что призрачное копыто мягко гладило меня по волосам, проходя по спутанным прядям гривы – «Ты долго бегала от пророчеств, но однажды мудрое существо сказало «Когда Бог желает, чтобы тварь его встретила свою смерть в некоем месте, то так направляет он желания сей твари, что они ведут ее в назначенное место».

«Иоанн… Златоуст. Послание… Римлянам».

«Верно» — обсидиановый нож вновь появился в поле моего зрения. Удара я не почувствовала – только содрогание онемевшего тела. Моя голова бессильно болталась, перекатываясь вслед за умирающей плотью. Сияющий ложемент приближался покачиваясь в такт шагам волокущего меня зебра – «Не бойся. Я буду с тобой».

I've been here for a million years, [17]

Through the joy,

Through the tears.

But when I am gone this will go on,

The circle starts again.

Музыка, звучавшая до того подобно фону, усилилась. Я слышала красивую мелодию, созвучия которой заставляли мое сердце забиться чаще, наперекор всему – полученной травме, накатившей апатии, кислородному голоданию и медленно приближавшейся смерти. Я попыталась было… Но нет, тело больше не слушалось. Оно больше не будет слушаться меня — никогда.

I've watched the mountains rise from dust,

Saw the gold return to rust.

I had cried when the oceans died,

And the circle start again.

Слепец напрягся, и мощным рывком забросил меня в блестящий металлом интерфейс подключения, суетливо ощупав каждый кусочек умиравшего тела. Отошел, и поднявшись на задние ноги, раскинул передние, словно танцор.

«Обнаружено новое подключение. Инициализирую сессию».

— «Вот! Воооот!» — удовлетворенно закивал Сепах, опускаясь на все четыре ноги – «Кровь Звездного Зверя! Вот оно, чудодейственное средство, усмиряющее самых дивных существ!».

I was here when the world began to turn,

Kissed the sun as it started to burn.

The whispering at the reckoning said

"The circle starts again".

«Внимание. Инициализация сессии прошла успешно. Добро пожаловать, Соловей».

— «Соловей? Хмммм…» — заинтересовался укутанный в балахон зебр – «Ну, пусть будет так. Теперь, яви мне свои тайны. Кровью Звездного Зверя, побежденного мной — повелеваю тебе, Хранитель!».

The moon was rising from above,

I caught her eye and thought it was love.

But she turned her back, the sky went black,

And the circle starts again!

«Внимание! Обнаружена угроза жизни пользователя. Желаете инициировать защиту?».

— «Шеее… ла… йу…» — прошептали немеющие губы. «Желаю!», прокричал гаснущий разум, мечась в умирающем теле. До крика, до ужаса, в этот момент я не хотела умирать! Только не так! Только не тут! Только не сейчас, когда так много оказалось завязано на меня. Прозрев, я окинула взглядом эти бесчисленные нити, на мгновение узрев бесчисленные узелки, связывавшие меня с множеством пони, — и вновь закричала, заходясь в беззвучном крике – «ХОООООЧУУУУ!!!».

I danced through castles made of stone,

Walked the desert sands alone.

In the midnight hour you feel the power,

And the circle starts again.

— «Угроза?» — зебр огляделся, скользнув взглядом по пультам и лежащими рядом с ними костям – «Ах, наверняка это стражи были разбужены вкусом свежей крови. Да, сила Звездного Зверя велика! Долгая смерть, как и положено сильному чудовищу, делает тебе честь, и я благодарю тебя, Зверь. Но тем знаменательнее моя победа».

«Ответ отсутствует» — вежливо оповестил нас голос ВИ. Наклонившись, ложе приподнялось, и моя мотнувшаяся голова уставилась на ослепительный свет, в который превратился сияющий серебром потолок. Окружавшие меня стенки ложемента сдвинулись, охватывая мою бессильно распластанную фигуру, и приподнявшись, заключили меня в саркофаг из белоснежного металла, испещренного извилистыми янтарными линиями – «В связи с угрозой жизни и здоровью пользователя, принято решение об оказании помощи в автоматическом режиме. Событие занесено в память для информирования Смотрителя. Удачного вам дня, Соловей».

— «Что? Нет! Остановись, я приказываю тебе!» — громыхнул, поднимаясь на задние ноги, Сепах. Метнувшаяся вперед нога блеснула обсидианом зажатого под копытом обсидианового ножа, опускавшегося между медленно сходившимися створками, и в последний раз ударила ускользавшее от фанатика тело, вызвав к жизни новый веер из алых брызг. Сияние, проникавшее сквозь толстую крышку уютного гроба затопило мой взор, а в ушах уже гремела победная песнь, заставляя уходившую душу метаться в сладком восторге, подпевая гремящим словам.

Now the question falls to you, my friend:

No beginning has no end.

Will we ever learn? Will the world still turn?

Will the circle start again?!

«Ты было право, мое сумасшествие. Это и вправду совсем не страшно».

* * *

— «Скажи, ты и вправду так хочешь жить?».

— «Да».

— «А зачем?».

— «Семья. Дети. Доверившиеся мне пони. Весь этот мир».

— «Они могут прожить и без тебя. Они проживут без тебя».

Темнота. Даже не темнота – полумрак. Я медленно плыла по абсолютно черному морю. Лишь фонарь болезненно-желтой луны нависал над черной чашей небосклона, отчего окружавший меня мир казался безграничным, но в то же время имеющим темные стены.

— «Ты не сможешь быть с ними вечно. И пытаясь их удержать, ты будешь терять их, одного за другим».

Тело не слушалось. Последними отказали глаза, теперь неподвижно глядевшие в темные небеса. Голова едва заметно покачивалась на черных волнах, в такт едва заметным волнам.

И где-то внизу ощущалась громада бездны.

«Это она?».

«Да, но не бойся. Вечность не может повредить тому, кто от нее не бежит» — голос был вкрадчив, и лишен признаков пола – «Если хочешь, ты можешь остаться. Уснуть под присмотром внимательных глаз. Я обещаю, уйдут все тревоги и горести, печали и страх».

«А что же останется?».

«Только покой. Соглашайся».

«Я не могу. Извини».

«Тогда и я не смогу помочь тебе, Соловей».

«Это шантаж?» — усмехнуться уже не получилось. Лишь подсыхающие в неподвижном воздухе глаза – вот и все, что осталось мне от моего тела, но и они не несли в себе боли. Только легкий дискомфорт. Зачем этому ВИ уговаривать меня согласиться – и на что? Что значит «остаться»? Криосон? Какой-нибудь перенос сознания? Переделка в киборга? Зная технологии ушедших от нас людей, я не удивилась бы и подобному исходу. Но для чего?

«Ты необычна. Непонятна. Интересна» — не стал скрывать голос. Что такое обнаженность тела по сравнению с обнажением мыслей? Здесь не было необходимости лгать или скрываться, ведь все мое нутро, наверное, кроме души, было выложено на всеобщее обозрение. Голос не торопился – что для машины века?

«Интересна? Так я нарвалась на ИИ?».

«И сказанное тобой лишь разжигает мой интерес».

Очередная волна была чуть больше остальных. Она приподняла мое тело, нарушив то ощущение покоя, что понемногу укутывало меня своими теплыми объятьями. А что, если и впрямь… Теперь я понимала, как чувствовал себя Древний. Но увы, в отличие от него, я не держала на груди спящую пегаску, ради которой хотелось бы жить.

Что-то жесткое ткнулось мне в спину.

«Прости, но я не могу. Знать, что где-то растут мои дети, оплакивая пропавшую мать, будет невыносимо. Я нужна им».

«Это неверно. За все время твоего пребывания в этой местности, ты не предприняла ни одной попытки установить с ними контакт».

«Потому что я хреновая мать! Но я хочу, я могу стать лучше!».

«В твоих рассуждениях нет логики. Ты собиралась продолжить свое существование, наполненное самодеструкцией, но при этом мысли о сопутствующей ему опасности и семье не вызывали у тебя такого непринятия возможности ранней биологической смерти».

«Потому что если я погибну, то не смогу больше мучаться от осознания того, что мои дети страдают без меня, неужели непонятно? Наверное, я уже мертва, а это – все одно огромное чистилище. В нем нет ни серы, ни пламени, ни каких-нибудь рогатых чертей при дымящих котлах…».

«Да, с этим ты бы справилась. Не сразу. Но мои расчеты показывают, что ты бы нашла, чем заняться в нарисованном твоим воображением месте».

«Да. Прости. Но тут и вправду чистилище. По всей твоей сути, которую так и не поняли верующие. Только в таком месте можно остаться наедине с самим собой – и держать ответ за грехи».

«Интересная концепция. Мы могли бы поговорить о ней, как и о многом другом. Оставайся».

«Послушай, зачем ты уговариваешь меня? Мне сломали шею, так?».

«Да, это так».

«Тогда зачем уговоры? Я уже мертва, понимаешь?!».

«Понимаю» — голос был абсолютно спокоен. Такой всепонимающий. Такой беспристрастный.

«Прости».

«Еще одно интересное понятие. Ты могла бы разъяснить, что понимают под ним существа твоего вида».

«Понимаю».

И вновь плеск волн. Моя голова почти неслышно стукалась обо что-то твердое, но повернуть ее и увидеть, что же мешало мне и дальше плыть, повинуясь воли волн, возможности не было. Как не было и возможности моргнуть. Идеальный кабинет для допросов, в котором подозреваемый, следователь и адвокат присутствуют одновременно, в одном и том же лице.

Машина молчала. Машины умеют ждать.

«Я не хочу оставаться тут, понимаешь?» — беззвучно вопросила я луну.

«Лучше убей. Или просто прекрати поддержку жизненных функций — и все закончится само собой. Скоро откажет дыхательный центр, и сердце остановится. Все закончится не слишком быстро, но… Я потерплю. Не только ты умеешь ждать. Но знай – если я выберусь отсюда, то не оставлю произошедшее без внимания».

Луна не ответила. Светила, как и звезды, редко отвечают глупцам. Впрочем, как говорят, столь же редко они отвечают и мудрецам, и почему-то, именно эта мысль наполнила меня странной умиротворенностью, примиряя с тем, что произошло.

«И что же ты сделаешь?».

«Я разыщу того зебра. Найду эту тварь. А потом… Потом я разыщу тебя, где бы ты ни был, понятно?».

«Для чего же?».

Плавающее в воде тело приподнялось, запрокидывая беспомощно мотавшуюся голову. Что-то постукивало и двигалось подо мной, словно поток мелких камней, весело бегущих с горы. На мгновение, мои глаза и нос очутились под темной водой, являя моему взгляду безграничную черноту, скудно освещенную болезненным, желтовато-белым светом, просачивающимся сквозь поверхность неподвижного моря – мне показалось, что я даже смогла разглядеть что-то непередаваемо огромное, лежавшее за пределами света и разума. Но дернувшееся тело вновь взмыло над поверхностью темной воды, и с глухим шлепком упало в кучу водорослей, принявших его в свои

«Играйся. Пугай. Но знай, что когда я найду тебя – я лично вырву твои провода! Один за другим!».

«Ты не изменишь своего решения?».

«Клянусь!».

«Значит, я помогу тебе, Соловей. Но взамен…».

«Все, что угодно!» — казалось, в тот момент, мной двигала и говорила сама надежда – «Но с оговорками, так и знай!».

«Это учитывалось при экстраполировании заданной ситуации» — пронзительно и противно взвыл ветер, зашуршав мокрыми прядями. Тело вновь подпрыгнуло и дернувшись, упало в темную воду, запутавшись в гибких зеленых листьях, медленно потянувших его на дно – «Я помогу тебе. Но так, как я посчитаю необходимым. Я помогу тебе – а ты поможешь мне, а также выполнишь то, на что я, увы, не способен».

«Что ты имеешь в виду?» — останавливающееся сердце дрогнуло, и вновь начало свой разгон, барабаном стуча в груди, выламывая удерживающие его ребра – «Что я должна буду сделать?».

«Ты дашь покой той, что жаждала бури» — волны вздымались все выше, подбрасывая на своих горбах ненадежный островок из зеленых растений.

«Чееего?!».

«Ты примешь в себя ее грехи» — что-то зашевелилось подо мной и вокруг меня, не показываясь на глаза. Что-то опасное. Что-то хищное.

«Эй! Ты чего там задумал, железяка?!».

«Ты понесешь в себе семя бури — и лишь посадив его, лишь взрастив, сможешь встретить меня вновь».

«Я передумала!».

Черное небо лопнуло, проливаясь чернильным дождем. Океан качал кучу водорослей, все крепче обвивавших беспомощное тело. Молнии расчерчивали небосвод, затмевая собой луну, проглядывавшую в разрывах клубящихся туч.

«Не бойся. Я слежу за тобой» — торжественно провозгласил мой собственный голос. Шипевшие теперь без остановки, молнии сложились в огромный образ, нависший над темным миром, и пристально вглядывающийся в океан. Выжгли его на сетчатке дернувшихся, и медленно моргнувших глаз – «Поэтому выбора у тебя нет, понимаешь? Мы всегда будем вместе!».

«Нет… Нет-нет-нет-нет! Я не сумасшедшая!».

«Конечно же нет, милочка!» — смех в этом голосе можно было с полным правом назвать маниакальным. Водоросли вновь зашевелились, но теперь движение не прекращалось – и что бы под ними ни скрывалось, оно явно направлялось ко мне.

«Проснись. Ты в порядке?» — на миг прекратившись, шевеление взорвалось ошметками листьев, разлетевшихся во все стороны, подобно осколкам снаряда. Медленно, но затем все быстрее и быстрее, стальные манипуляторы поднимались из толщи воды. Ржавые, покрытые ноздреватым налетом и отложениями, они походили на призраки погибших кораблей, с неумолимым напором воздвигая вокруг меня забор из своих проржавевших, искореженных тел – «Проснись. Почему ты дрожишь?».

Сплетаясь, молнии оплетали мир. Ветер взвыл, но еще громче был мой крик, когда скрежетнув проржавевшим железом, скрюченные конструкции вздрогнули – и наклонившись, рванулись к моему распяленному в водорослях телу.

* * *

Солнце быстро опускалось за верхушки вековых сосен, черневших вокруг каменистого холма, на котором стоял Олд Стамп. Темнело в этих краях довольно быстро, поэтому сновавшие тут и там земнопони лихорадочно доделывали дневные дела, чтобы с наступлением темноты запереться в убогих своих хатках или землянках, сообщаясь с набегавшимися, как и они, родственниками, готовясь вкусить заслуженный отдых. Самые неугомонные все еще сновали по поселению, делясь новостями или глазея на смену патрулей, поблескивавших металлом в зимнем воздухе вокруг бурга, а то и забегая в общинный дом, который местные называли «дворцом», для того, чтобы послушать ютившихся там пегасов. Разложив спальные мешки на каждом балконе, на каждом кусочке деревянной галереи, опоясывающей второй этаж этого высокого строения, они занимались своими делами, нимало не смущаясь таращившихся на них аборигенов – за прошедшее с нашего прибытия время крылатые легионеры привыкли к такому вниманию, наверное, мало чем отличавшемуся от открытости, присущей пегасьим общежитиям или коммунам. Но кое-кто был озабочен и иными проблемами – угнездившись на коньке одной из землянок, я задумчиво глядела на парочку лохматых подростков, словно бы ненароком, один за другим, шмыгнувших за ближайший амбар. На их беду, они выбрали хорошо просматривавшееся с моего места укрытие, и я с каким-то отстраненным интересом глядела на сплетающиеся на фоне большого сугроба тела, лихорадочно задиравшие трепетавшие хвосты. Однако ж… А разве можно было и так? Ну, тут они нас обскакали, дикари несчастные… Нужно будет Графиту показать – пусть знает, что жена у него не безногая, и тоже кое-что могёт!

— «Могу я тебя кое о чем спросить?».

— «Tvayu j mat!» — отшатнувшись, взвизгнула я. Раздавшийся над моим ухом вкрадчивый голос серого жеребца заставил меня вздрогнуть, и заполошно взмахнув копытами, сверзиться со своего насеста, съехав в холодный сугроб. Показавшаяся над краем крыши голова земнопони иронично обозрела мою отплевывающуюся от снега тушку – «Равикс, козел! Н-не смей меня больше так пугать!».

— «И в мыслях не было» — ехидно заверил меня белогривый, всматриваясь туда, откуда я, совсем недавно, смущенно отводила глаза – «Ну ты погляди! Уже третий подход, наверное? И не прячутся почти… Эти двое совсем сошли с ума со своей юношеской влюбленностью, несмотря на то, что их семьи враждуют уже не первый век. Жаль, что все может закончится не слишком приятно».

— «Ох, да ладно! Мне казалось, что эта сказка была написана давным-давно, и уже самые тупые извлекли из нее полезный урок!».

— «Не всегда» — покачал головой жеребец, умащиваясь на покинутом мной месте, и с видом мецената, жертвующего остатки своего состояния для детей-инвалидов, протягивая мне переднюю ногу – «Это новое поветрие, новая идея, распространяемая одним хулиганистым скальдом, набрала слишком много сторонников, утверждающих, что знание прошлого ничем не поможет своим детям в будущем. Отсюда и результат».

— «Понятно. «Без знания прошлого нет будущего» — думаю, эта мысль актуальна и сейчас» — вскарабкиваясь по приставной лесенке-доске, буркнула я, пинками сгоняя серую задницу со своей половины укрытого соломой плаща – «Ничто не ново под луной. Потомки действуют так же, как предки, разделяя их неудачи, и повторяя все их ошибки, в то время как молодежь переносит эту фразу с опосредованного на чувственный опыт, и радостно гогочет всякий раз, увидев что-то новое, паровоз или самострел. Вот, мол, как мы были правы! Предки не встречались с новыми вызовами, и не могут нам ничего подсказать!».

— «Мир меняется, а пони в нем остаются все те же» — согласно кивнул белогривый, внимательно разглядывая мою щеку – «Но думаю, ты поняла, о чем речь, даже несмотря на целый поток умных слов, высокопарно описывающих простые понятия».

— «Вот ты козлина… Ладно, что ты хотел узнать?».

— «Я хотел узнать, за что ты собираешься платить такие большие деньги, Раг» — без обиняков высказался Равикс, вальяжно разваливаясь на покатом коньке, словно и не замечая своей неудобной позы – «Пять сотен грифоньих талантов за голову каждой из этих двух зебр, и тысячу – за живых? Признаться, ты можешь гордиться – теперь ты прочно вошла в местный эпос как самая сумасшедшая кобыла по эту сторону великой реки».

— «Спасибо. Польщена».

— «И все? Даже не расскажешь, чем вызвана такая награда? Они что, наступили тебе на хвост? Обозвали «пятнистой»? Плюнули в пиво?».

— «Ты сейчас интересуешься как праздношатающийся бездельник, Равикс?» — сварливо поинтересовалась я. Дергавшаяся, словно два эпилептика, парочка разлепилась, и с веселым смехом рухнула в сугроб. О, как хорошо я представляла это ощущение сладости запретного плода, упавшего, наконец, перед твоими копытами! И как хорошо понимала, что через какое-то время, на смену ей придет ощущение давно приевшейся привычки – «Или хочешь сам вступить в гонку с теми, кто позарится на эти серебряные прутки?».

— «Я работаю в одиночку» — фыркнул тот, продолжая буравить взглядом мою переносицу. Дыхание земнопони смешивалось с моим, и мне казалось, что зимний воздух бурлит и играет, донося до моего рта каждое движение его губ – «Лишь однажды я ходил с солдатами, риттером и деревенской толпой на дракона, и признаться, не хочу вновь повторять ту же ошибку».

— «Что, не смогли разделить добычу?».

— «И это тоже. Хотя перед этим тварюга прибила перьеголового идиота, бросившегося на нее в своем доспехе, и с халбердом, после чего разобралась с гвардией какого-то придурка из соседнего грифоньего городка. Хитрые были бестии, и использовали мудреную технику, до которой эти грифоны большие охотники. Ну, а остальных разогнал уже я сам. Но неважно. Так что же до ответа на мой вопрос?».

— «А это неважно, Равикс» — хмыкнула я, царапнув того хитрым глазом, что, впрочем, не произвело на него никакого впечатления. Солнце почти зашло, и мы с интересом проводили прошмыгнувшую в сгущающейся темноте парочку, обдавшую нас запахом юных, разгоряченных тел – «Как не важно и то, что именно сделали они мне. Но не имея возможности охотиться за ними самостоятельно, я послала на их поиски гораздо более искусных охотников – пять сотен полновесных грифоньих талантов. Посмотрим, как теперь они спрячутся в этих местах!».

— «Не хочешь рассказать, что же именно у вас там случилось?».

— «Будешь много знать – скоро состаришься».

Нет, я не хотела, и не собиралась рассказывать, как выбралась из той пирамиды. Не ему, и вряд ли кому-то вообще, кроме нескольких пони, одной из которых будешь ты, Твайлайт. Я выбралась из нее под шелест пара, взметнувшегося к потолку белой комнаты Золотого Моста, когда открылась крышка того странного интерфейса подключения к древним машинам, больше похожего на саркофаг. Вывалившись из него, я пришла в себя лишь через какое-то время, обнаружив себя в углу, под одним из пультов — прикрывшись крылом, я долго кричала при виде нескольких черепов, глядевших на меня своими пустыми глазницами. Сваленные в одном месте, они были сильно повреждены тяжелыми ударами, раздробившими кости челюстей, и рассыпавших вокруг зерна вылетевших из кости зубов, словно кто-то намеренно раскрошил эти останки в поисках чего-то ценного, спрятанного в головах усопших.

— «Все закончилось. Это был сон. Просто сон» — раз за разом, я шептала себе эти слова, вслушиваясь в затихавшее шипение рассеивавшегося в воздухе пара. Сжавшись под расправленными крыльями, я старалась даже не моргать, ведь стоило мне только закрыть глаза, и передо мной вновь возникали проржавевшие, изогнутые манипуляторы – трясущиеся от злобной радости, они жадно бросались вперед и вниз, с глухим стуком вонзаясь в живую плоть, и скрежеща, поднимались обратно, усеянные клочьями мяса, с белевшими среди них обломками костей. Наверное, все это было лишь плодом моего больного воображения, но мне кажется, я еще не раз буду просыпаться в холодном поту, видя над собой обеспокоенную морду мужа, разбуженного моими всхлипываниями и криком.

Но ко всему, наверное, можно привыкнуть. Пар, сочившийся из невидимых глазу пор на поверхности белого материала, из которого состоял саркофаг, рассеялся, и на комнату опустилась какая-то странная, тревожная тишина – казалось, древние машины вновь возвратились к напряженному ожиданию, готовые откликнуться по первому зову зашедшего сюда человека. И тем страннее было то, что они откликались на мой зов.

«Погоди. А эти черепа?» — остановила я себя, оглядывая из-под опущенного крыла белое помещение, и раз за разом натыкаясь взглядом на компактные кучки костей. Некоторые были рассыпаны, некоторые – до сих пор прикрыты лысыми, истлевшими шкурками черного цвета, но что странно – ни один из скелетов не имел даже намека на рог – «Они лежат так странно… Возле каждого пульта. Неужели кто-то проник сюда, и смог обнаружить, как действуют эти странные вычислительные комплексы?».

«Хмпф!» — вскрикнув, я отшатнулась, ударившись плечом о скругленный угол одного из пультов, услышав ироничное хмыканье, раздавшееся у меня между ушей – «Судя по косточкам – очень даже и обнаружили. Вот только выбраться обратно не смогли. Или не захотели».

— «Это… Это ты?».

«Можно подумать, ты ожидала Лику Распутницу из Звездного Шпиля!».

«Фуууух… Это ты, мое больное воображение! Значит, меня не убили? И это не мой клон?» — осторожно выдохнув, я позволила себе немного расслабиться, и опуститься попой на что-то мягкое, ткнувшееся мне под задние ноги, но тотчас же вскочила, когда кольца на моей правой задней ноге звякнули, ударившись о бессильно откинувшуюся, стальную конечность.

«Судя по истеричной реакции на все произошедшее – нет, и увы, это все же ты».

«Издеваешься… Значит, я и впрямь сошла с ума» — обернувшись, я с содроганием рассматривала лежащую у моих ног зебру. Различия в анатомии были не слишком существенными, хотя в тот момент, меня больше заинтересовали надетое на ней, загадочное устройство, нежели широкая рана на шее, из просвета которой виднелись кольца перерезанной трахеи, или черные и белые полоски, пикантно подчеркивавшие бесстыдно белевший живот. Залитые подсыхающей кровью шестеренки и тяги негромко чавкали, когда я снимала его с уже холодного трупа – удар пришелся между позвонков, с хирургической точностью перерезав спинной мозг и сухожилия позвоночника, однако под сталью обнаружились обычные зебринские ноги – излишне потертые, правда, и с многочисленными мозолями, набитыми неудобным железом. Однако все говорило о том, что они никак не могли быть протезами, как, впрочем, и каким-нибудь древним артефактом – столкнувшись с технологиями ушедших от нас людей, я не допускала мысли о том, что они могли изготовить что-то настолько грубое, хотя и эффективное — этого не признать было нельзя. Пусть поршни были и не отлиты, а выточены на каком-то примитивном токарном станке, и покрыты какой-то запачканной кровью смазкой, больше похожей на самый обычный солидол, а шестерни – недостаточно разработаны, и забавно пощелкивали при движении, двигались эти латные поножи достаточно легко, с сообщаемой им механизмом солидной инертностью. Поколебавшись, я пересилила себя, и после долгих попыток, все-таки влезла в заляпанные свернувшейся кровью помочи, стараясь не думать обо всей этой заумной машинерии, тягах и шестернях, скользящей в опасной близости от моего загривка. Вес этого устройства оказался неожиданно приличным, но хорошо сбалансированным, хотя мне постоянно хотелось сдвинуть эту штуковину ниже к спине, чтобы не натирать занывшие с непривычки мышцы плечевого пояса, которых у пегасов было раза в два больше, нежели у других представителей разноцветного народца. Морщась и вздрагивая, я прошлась по комнате, старательно обходя разбросанные кости, привыкая к новым ощущениям – поножи и вправду натирали, а еще – они были немного толще обычных подков, и оттого меня не покидало ощущение, что я превратилась в самую настоящую жирафу, вынужденную неуклюже скакать на негнущихся передних ногах. А еще…

— «Blyad!» — пискнула я, выражая этим старым ругательным словом несогласие с окружающей меня реальностью, весело ткнувшейся мне прямо в нос, вместе с перевернувшейся вверх тормашками комнатой. Понемногу успокаиваясь, я чересчур увлеклась новой игрушкой, позволившей мне не думать о кошмарах, еще недавно терзавших мой измученный травмами и кислородным голоданием мозг, и была за это наказана, навернувшись прямо возле возвышения, на котором лежал саркофаг, зацепившись обутым в сталь копытом за валявшийся неподалеку череп. Хлопнувшись на спину, я перевернулась, схватившись за нос, но тотчас же отдернула стальное копыто, из которого, грозно сверкая в мою сторону довольно острыми гранями, топорщились пирамидки стальных когтей. Выскочившие из боковой поверхности накопытника, они крепились к нему короткими, похожими на фаланги пальцев штангами, каждая из которых была прикрыта изогнутым, трехгранным когтем, размерами не уступавшим здоровенным грифоньим царапалкам. В отличие от последних, их передняя грань была широкой и плоской, в то время как две остальные сходились под острым углом, формируя что-то, что неприятно напоминало лезвие широкого и короткого ножа. Загнутые, крючковатые кончики их обещали много страданий любому, кто попадет под удар этих странных штуковин, а приятный синеватый отлив намекал на победитовый сплав[18], хотя я глубоко сомневалась, что местным аборигенам были доступны секреты создания композитных материалов. Хитро поблескивая, они оставались абсолютно неподвижными, но стоило мне подумать о том, как крепко они могли бы сжиматься, как…

«Ого!» — вторая Я радостно захлопала копытами, когда стальные когти, дрожа, начали медленно сжиматься – «А быстрее они могут?».

«Не знаю. Не пробовала» — стоило мне отвести взгляд от новой игрушки, как пирамидки когтей вновь спрятались в свои гнезда с забавным щелчком – «Да, интересная штука. Но вот вопрос…».

«Почему ты можешь ей пользоваться? Не знаю. Но я надеюсь, мы разгадаем эту загадку. Ведь я теперь вряд ли уйду из этой пустой, но такой интересной головки!».

— «Дай только срок…» — надувшись, пообещала я, поднимаясь на ноги. В последний раз окинув взглядом комнату, я вышла из белого, стерильного помещения Золотого Моста, и обернувшись, с волнением наблюдала за закрывающимся проходом, окрашенным угасающим светом рубиновых лучей. Сдвинувшись, камни ничем не выдали то, что за ними скрывался какой-либо проход, а вспомнив длину коридора, я только покачала головой при мысли о тех недоумках, что попытаются когда-нибудь сломать эту стену. Когти Луны исчезли вместе с Сепахом, и я заскрежетала при мысли о том, что теперь эта вещь, этот подарок от самых дорогих моему сердцу существ, обретается на ноге проклятого зебра.

— «Не о том думаешь. Найди его – и убей. Выпотроши его, как рыбу!» — кровожадно прозвучало в моей голове. Или это произнесла я сама? Предаваясь кровавым мечтам, я сама себя накрутила до такой степени, что даже не отшатнулась, когда вздрогнув, раздвинулась потайная стена, растирая в пыль черные песчинки, хрустящие под гнетом тяжелых камней — «Ну же! Кто на нас?!».

Вздрогнув, ворота отворились, но вместо темноты, меня ослепил свет множества факелов и фонарей, болезненно-белым светом заставивших меня прикрыть глаза, с жужжанием поднимая бронированную ногу. Свет померк, а мир закружился, словно волчок, когда мою протестующе заоравшую что-то тушку подхватили большие и сильные ноги, прижимая к такой знакомой, покрытой жесткой черной шерстью груди, утопившей меня в самом дорогом на свете запахе – горького, старого табака.

— «Нет, я точно не хочу об этом говорить» — буркнула я, не обращая внимания на ироничный взгляд серого земнопони – «Просто знай, что эти зебры опасны, очень опасны. Один из них, слепой – ловкий подлец, способный сломать тебе шею голыми копытами. А еще – они владеют какими-то магическими причиндалами или амулетами… В общем, каким-то навозом, позволяющим им делать странные, даже пугающие штуки».

— «Даааа? И насколько пугающие?».

— «Например, позвать каких-то монстров из преисподней, способных сожрать тебя живьем».

— «Наверняка, это были очень страшные чудовища» — на полном серьезе заявил Равикс, хотя его желтые глаза беспардонно смеялись. Шкура жеребца пришла в норму, глаза уже не полыхали колдовским огнем, и теперь вряд ли кто-нибудь мог бы предположить, как ужасно выглядел этот земнопони всего неделю назад, во время битвы с неведомым врагом – «И очень скрытные. Никто из тех, кто побывал в этом месте, не нашел ни следа неведомых зверей из Тартара».

— «Зато они нашли то, что утащили оттуда эти полосатые мрази!» — рыкнула я, изо всех сил влупив копытом по крыше. Удар получился не резким и смазанным из-за застывших на холоде шестерен механических поножей, неохотно пережевывающих холодную, комковатую смазку, но судя по треску и раздавшимся из расположенной под нами землянки испуганных криков, жившим в ней пони хватило и этого – «Там были какие-то вещи, которые они забрали с собой! Возможно, амулеты, талисманы, и прочее колдунство! Я тебе что, единорог?!».

— «Да, для единорога ты чересчур криклива» — хмыкнул белогривый жеребец, тут же получив звонкий подзатыльник – «Эй, поаккуратнее с этими штуками, предупреждаю. Могут довести до беды».

— «Да? А судя по глазам, ты хотел сказать что-нибудь вроде «Если не перестанешь, я оторву тебе твои ходули, и затолкаю туда, где не светит солнце, kurwa!». Ну, или что-то вроде того».

— «Стар просил приглядеть за тобой, но знаешь что, кобыла? Я думаю, что если я зашью тебя в мешок, то он будет этому только рад. Я даже оставлю для него пару пикантных надрезов…».

— «Графит просил тебя… Чего сделать? Куда зашить?» — я так удивилась, что промазала со второй оплеухой, и увлекаемая весом нелегких механизмов, крутанулась на своем насесте, в очередной раз рухнув с крыши землянки. Несильный пинок жеребца придал мне дополнительное ускорение, и протестующе пища, я влетела в тот же самый сугроб, из которого выбралась всего несколько минут назад – «Тьфу! Сволочь! Ну, дай мне только подняться!».

— «Поднимайся. Уже жду» — ехидно сверкнул на меня глазами земнопони, потряхивая поднятым с крыши плащом – «Видишь? Заворачиваешь сюда кобылу – так, чтобы ноги были прижаты к животу. Ну, или вытянуты – это смотря кто как любит – после чего завязываешь пару узлов. И все – пожалуйте пользоваться».

— «Это такой земнопоньский обычай?» — злобно пропыхтела я, безуспешно пытаясь вытряхнуть снег, набившийся в оккупировавшие мой загривок механизмы. Чем дальше, тем более удобными казались мне эти штуковины, судя по толщине брони, обещавшие едва ли не лучшую защиту как от ударов, так и от неожиданных рывков, частых при отбивании обрушивающегося на меня оружия, и я уже прикидывала, что же получится, если совместить их с плавным, неторопливым фехтованием на полуторном мече – «Так вот откуда он мог набраться этих своих штучек, от которых у меня потом зад не проходит по несколько дней! И вообще, ты его знаешь, что ли?».

— «Наши ордена… Дружили, скажем так. А то, о чем я тебе говорил — это такой грифоний обычай. Распространен при взятии бургов и городков» — на полном серьезе ответил мне Равикс, заставив передернуться от отвращения – «Что ж, их можно понять – этот народ страдает не от отсутствия самцов, а скорее, от нехватки самок. Ну и местным это не особенно в тягость…».

— «Эт-то еще почему?!».

— «А ты видела, что у этих кошек летучих под хвостом?» — ехидно осведомился жеребец, безразлично глядя на покачивавшуюся неподалеку сторожевую вышку. Казавшиеся до того ненужными, теперь каждая из них была занята укутанным в овечий тулуп земнопони, вглядывавшимся в вечернюю темноту. Солнце уже зашло, но где-то за лесом еще мерцали кроваво-красные отблески, словно знаки далекого пожара – «Тьфу, мелочь, даже и не разглядеть, без увеличительных стекол. Бортницам, крестьянкам и просто жительницам весей легче им подчиниться, чем сопротивляясь, потерять имущество и близких. Кое-кто даже хвастается, что ничего и не чувствует, хотя как по мне, так это просто обида и злость на насильников».

— «И местные все это терпят?».

— «А что им остается? Земля эта велика и обильна, но жить в ней очень тяжело».

— «А к Эквестрии обратиться не пробовали?» — закончив оббивать с себя липнувший к шерсти снег, я свирепо уставилась на безразлично подтягивавшего пряжки заштопанной стеганки жеребца – «В конце концов, принцессы не стали бы терпеть такого безобразия в своей стране!».

— «Вот именно, что в своей стране. Спроси, кем считает себя любой из этих пони – эквестрийцем, или Олд Стамповцем, Уголчанином, а то и просто свободным жителем севера? Принцессы пришли сюда без их согласия, также, как и грифоны – и что же? Жизнь стала лучше?».

— «По крайней мере, при нас тут никого не ебут в рот и в жопу, завернув в грязный мешок!» — вызверилась я, плавным ударом разнося ни в чем не повинный сугроб. Шестеренки протестующе зажужжали, жалуясь на замерзшую смазку – «Мы тут жизни кладем, а местным, оказывается, этого и не нужно! Дала под хвост грифонам, и дальше потопала делами заниматься? Okhuet как здорово!».

— «Добро пожаловать в реальную жизнь, деточка».

— «А я не хочу, чтобы в этом мире была такая вот «жизнь», понял? Не хочу, и буду делать все, чтобы ее не было, такой вот «жизни»! Пусть даже и наперекор местным вшиварям!».

— «Так делай» — безразлично откликнулся белогривый жеребец, красивым прыжком с перекатом оказываясь рядом со мной – «Делай. Вот только благодарности за это не жди. Только палок, плевков… А может, и вилы в спину».

— «От вас дождешься, благодарности вашей!» — надменно фыркнула я, глядя на приближающуюся искру. Сверкая доспехом, на нас пикировал один из патрульных, явно намереваясь приземлиться прямо мне на голову – «А вилами я и сама… Ну, что еще?!».

— «Мэм, вы должны это видеть!».

— «Видеть что?!» — рыкнула я, оборачиваясь к черневшему за стеной лесу. Где-то далеко, догорали последние лучи заходящего северного солнца, окрашивая верхушки в цвет свежепролитой крови – «Яснее говори! Налёт? Кто-то прет против солнца?».

— «Мэм, это не солнце!».

Подавившись начальственным рыком, я взмахнула крыльями, и подняв небольшую снежную бурю, рванулась в небо. Где-то позади остался серый земнопони, длинными прыжками, по крышам, рванувшийся к лесенке сторожевой вышки, в то время как я уже набирала высоту, очутившись над крышами бурга, и до рези в глазах всматриваясь в нескончаемый, алый закат. Прошло всего полчаса, а из встревоженно ворочавшегося городка, сбросившего сонную зимнюю одурь, в небо излились семерки и тройки пегасов, на ходу, перестраивавшиеся в походные клинья, один за другим, потянувшиеся на юг. Проводив последний десяток, я снялась со своего насеста на жиденьком зимнем облаке, где коротала все это время, беспокойно мечась по холодному и влажному пару, и мощными гребками рванула вперед, забывая про усталость и страх, про боль в ноющих мышцах и крыльях, протестующих против немаленького перевеса, что устроили мне так и не снятые механические поножи – все было забыто, ведь где-то там, за неподвижным морем притихшего леса, случилась беда. Собранные, встревоженные, пегасы отчаянно молотили крыльями, стремясь только вперед – на юг, к далекому зареву, освещавшему зимнее небо. Солнце догорело, и уже давно ушло за горизонт, оставив после себя алую точку огромного пожара, охватившего, казалось, целую гору, и наши зубы стискивались от ненависти и боли, когда мы представляли, какая же сила смогла его запалить.

Где-то впереди, у края горизонта, мощно и победно полыхало Кладбище Забытого.

* * *

Огонь. Море огня.

Казалось, что горело все – деревья, земля, и даже самый воздух исходили тяжелым жаром и клубами удушливого дыма, заставлявшего нас кашлять задолго до того, как наши порядки приблизились к лагерю. Не жалея своих крыльев, мы летели весь вечер и большую часть ночи, вглядываясь в растущее на наших глазах зарево, вскоре, превратившееся в огромные языки пламени, взметнувшиеся над вершинами сосен. Дым превратился в самую настоящую тучу, рвавшуюся прямиком в сторону лагеря, и лишь оставленные, по совету Лонгхорна, высокие сосны на западном склоне холма хоть как-то прикрывали лагерь и его защитников, хотя было решительно непонятно, как мог существовать хоть кто-то в этих черных клубах.

— «Они все погибли?!».

— «Вряд ли. И это явно не случайность!» — проорала я. Гул от пламени стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать в этом победном реве хоть чей-нибудь голос – «Видишь, какая правильная дуга огня идет на лагерь с запада? И на севере от него тоже что-то горит. Нет, это явно поджог, Рэйни, а значит, на лагерь напали грифоны».

— «Как ты и говорила!».

— «Как я и говорила» — взяв выше, мы пролетели над полосой огня, ощущая, как жар подхватывает наши тела, зашвыривая все выше и выше. Спрятаться в клубах дыма было не сложно, и задержав дыхание, мы рванулись сквозь темные тучи, перевитые отсветами бушующего под нами пожара, приземляясь на ходившую над лагерем тучку, рядом с развернувшимися к нам порядками крылатых легионеров.

— «Легат! Это ты?!» — заорала знакомая фигура. Рванувшись, она зависла передо мной, срывая с головы шлем, и протирая красные, раздраженные дымом глаза. Испачканный сажей и кровью, Тэйл казался выходцем из самого пекла, чему немало способствовал его изрубленный, исцарапанный доспех – «Как хорошо! Прикинь, они напали! Напали! Как ты и говорила!».

— «Да ты чо?!» — еще несколько мгновений назад озабоченно втолковывавшая Рэйну свои опасения по поводу всего этого бардака, я, словно по волшебству, преисполнилась брезгливого интереса, с ехидным прищуром разглядывая мельтешащих вокруг пегасов – «И как?».

— «Эй! Я говорю, что они напали!» — вновь крикнул бежевый жеребец, словно я могла не расслышать его предыдущей фразы – «Они прячутся там, за дымом, и сшибают нас, словно голубей!».

«Ну, хоть один это признал. Запиши, а лучше запомни – все-таки не каждый день эти пернатые хамы понимают, что в мире есть те, кто получше их умеет управляться с копьем и кинжалом».

— «Ну… Бывает» — с тяжело давшимся мне безразличием, пожала плечами я. Жужжа, шестерни провернулись вперед и назад — «Давай, вперед! Мы готовы!». Но увы, сегодня был не их день, ведь именно сейчас вершилось то, чего так недоставало этому отряду, все больше напоминавшему сведенную воедино банду из разных родов войск. И я не собиралась прерывать замечательно идущий урок.

— «Но…».

— «Буши, вы ж меня разжаловали? Нет? Странно… Но когда я отсюда улетала, меня определенно собирались отстранить от командования. Сейчас я вернулась, движимая лишь интересом, да накатившим на меня чувством ностальгии, поэтому и заглянула на огонек – разузнать, кто это тут со спичками балуется».

— «Значит, ты решила уйти?» — из клубов дыма вынырнула тройка пегасов, опускаясь на облако рядом с остальными – побитыми, израненными, надышавшимися едким дымом. Кашель и стоны неслись к нам со всех сторон, и лишь стоявшие на краю облака легионеры, заполошно размахивавшие крыльями, не давали удушливой черной туче накрыть с головой этот островок спокойствия – «Вот так вот? Самый важный момент?».

— «Кому-то он важен. Кому-то и нет» — я развернулась, спокойно и твердо встретив горевший нехорошим огнем взгляд своего примипила. Стоявшие по его бокам кобылы мгновенно нашли себе дело где-то у края облачка, стараясь не встречаться со мною глазами – «Как я уже сказала, моя роль тут чисто наблюдательная. Погляжу – а вдруг и пригодится что-нибудь записать, для истории. Очень, признаться, короткой истории Легиона».

— «Торжествуешь…» — неприятно усмехнулся надорванным ртом соломенношкурый пегас, выдавливая из себя кривоватую ухмылку – «А потом не пожалеешь?».

— «Пожалею» — где-то внизу раздался гнусавый звук легионерского рожка. И еще один. И еще – «Но лучше отплакать сейчас, чем потом стать жертвой чудовища, которое породила. Не я ли говорила вам, что родила вас? Теперь же я вас и убью!».

— «Эй, командир!» — подпрыгивавший от нетерпения Рэйн сунулся вперед, но тут же остановился, увидев мою предупреждающе поднятую ногу. Живущие своей жизнью когти вновь вылетели из стального накопытника, предупреждающе блестя, словно четыре граненных алмаза – «Слушай, ты же это не серьезно?».

— «Это еще почему?» — фыркнула я, глядя на спускавшуюся с неба тень. Секунда – и темная фигура нарисовалась рядом со мной, заставив многих отпрыгнуть подальше от разгибавшегося стража. Встряхнув перепончатые крылья, Графит с неодобрением покосился на творившийся вокруг бедлам, и занял место чуть поодаль, внимательно вглядываясь в медленно проплывавшие внизу стены крепости.

— «Так ведь… Тут же наши! Зачем же мы тогда прилетели сюда?».

— «Наши? Что ж, ты прав. Они «наши». Хотя кое-кому они стали очень чужими» — фыркнула я, мазнув глазами по вздрогнувшей фигуре Хая Винда – «Они забыли о присяге. Они забыли про клятвы. Они решили, что могут прожить и сами, устанавливая те правила, которые будут им полезны и нужны. Но ты прав – они все еще «наши», поэтому каждый, кто считает своим долгом вступиться за них – милости прошу. Не препятствую».

— «Мы проигрываем, Раг!».

— «Я знаю. Точнее, уже вижу. Их командир оказался хитрее, чем вы, mudaki».

— «Раг, тут три тысячи пони, и мы потеряли уже треть, если не половину!».

— «Хай, я полна скорби, поверь!» — фыркнула я, глядя на бушевавшее пламя. Огонь добрался до землянок северян, и мне показалось, что я вижу бессмысленно мечущиеся фигурки там, внизу, под медленно вращавшимся облаком – «Но у этих пони есть командиры. У них есть офицеры, способные повести их за собой, и выиграть это сражение… Ну, так они думали, конечно. Но в конце концов, всем приходится взрослеть, и если в мирное время «Родители ничего не понимают в этой жизни!» прокатывает, то в бою – отнюдь не всегда. Так что это экзамен тому, что я родила – в муках, в поту и слезах выпестовав то, что теперь решило жить своей жизнью – и да помогут богини ему сдать этот зачет!».

— «Они наступают» — прервал тяжелую паузу Графит, гулко фыркнув на заполненном дымом ветру – «Большой отряд – около трех сотен, если я не ошибаюсь. Одоспешенные алебардщики впереди, над ними – метатели камней с рогульками. Двигаются к воротам… Но почему по земле?».

— «Потому что мы сверху, и пока – величина для них неизвестная» — не задумываясь, отмахнулась я, взглядом ломая дрожащего от отчаяния и гнева Хая – «А ниже пролететь они не могут – там самый жар, и удушливый дым. Тем более они уверены, что в лагере остались одни земнопони. А у нас что, ворота открыты, что они вот так вот прям строем идут?».

— «Они… Мы не успели их починить» — виновато промямлил кентурион Шестой Отдельной, избегая глядеть мне в глаза – «Слишком много случилось за это время…».

— «Даааа! Чего только не случиться за две с лишним недели!» — злобно ржанула я, прикладывая ко лбу холодное, обутое в сталь копыто – «Графит, передашь весточку Госпоже? Я расформировываю этот гадючник!».

— «Нет!».

— «Раг, что ты творишь?!» — не сдерживаясь более, заорал на меня Винд. Подскочив, он вознамерился схватить меня за шкирку, но почувствовав не слабый толчок, с которым мои новые конечности чиркнули по его доспеху, лишь обхватил меня копытами за плечи, тряся, словно плюшевого медвежонка – «Да, я мог быть не прав! Однако я делал все, чтобы все шло как нужно! Плюй на меня! Бей! Убей вообще, если тебе так этого хочется, кровожадная ты ссучка, но подумай о тысячах пони, которые там умирают из-за нашей ссоры!».

— «Они решили, что это ссоры офицеров, и они их не касаются» — отстранившись, пожала плечами я. Стоявшие вокруг пони приблизились, и я вновь ощутила рядом с собой тяжелую тушу Графита, предостерегающе обнажившего немалых размеров клыки – «И, как я уже сказала, у них есть вожаки. Главари. Те, кто были готовы взять на себя командование. Ты, Хай Винд. Ты, Буши Тэйл. Интриган Фрут Желли, решивший поиграть против меня – кстати, где этот рогатый Макиавелли[19]? Вы все решили поуправлять этим кораблем – так вперед! Вот он, ваш звездный час!».

— «На нас прет почти пять тысяч, Раг! Пять! Тысяч! Грифонов!».

— «Okhuet’ ne vstat’!» — признаюсь, при озвученной цифре, мой желудок сделал кульбит, и провалился куда-то в область копыт, поэтому мне пришлось отвернуться, чтобы не потерять то насмешливое выражение морды, которое не сходило с нее во время всего этого разговора – «Так вам же лучше! Будет, на ком потренироваться! Вон, видите? Внизу толчется куча наших ребят, однако ни одного из них нет на стенах! Вот и займитесь, пока враг не взял нас тепленькими. Начните с малого, ребята! Че вы так скуксились?».

— «Они умны, и нам не хватит сил!» — делая шаг назад, прорычал Винд. Казалось, он был на грани отчаяния – «Там, за ними, идет еще столько же, если не больше, и стоит нам только высунуться, как они обрушивают на нас град камней! Они используют тактику приманок!».

— «Эй, мы же тоже так делали!» — обрадованно завопил мечущийся вокруг Рэйн, заставив вздрогнуть дрожавшую неподалеку Нефелу. Увязавшаяся за мной пегаска явно собиралась посмотреть на увлекательную схватку тупых южан с могучими унгонами, а оказалась в центре самой настоящей катастрофы – «Помнишь, командир?».

— «Вы… Ты делала так же?» — воззрился на меня Хай. Похлопавший меня по спине муж уже вовсю семафорил мне светящимся взглядом, намекая, что публичную порку пора бы и прекращать, пока нам всем не вставили грифоний фитиль, причем по самые гланды – «Но… Раг! Бери командование! Быстрее! Пока еще есть надежда!».

— «Да нууууу?!».

— «Клянусь! Клянусь, я…».

— «Заткнись уже, Тэйл!» — рыкнула я. Движением крыла раздвинув сгрудившихся вокруг легионеров, я двинулась вперед, сердито топая по облаку обутыми в сталь, передними ногами – «Мне тошно на вас смотреть! Обосрались, как новички! Как новорожденные! И зачем мне опять влезать в это дерьмо?!».

Оставшаяся позади толпа молчала.

«Они всего лишь пони. Мирные пони, еще не успевшие понюхать настоящей войны».

«А мы? А ты? А я?».

«Я помогу» — эта фраза заставила меня вздрогнуть. Так мог бы говорить Древний, но сейчас во мне была я. Только я… И еще раз Я – «Я подскажу. Не бойся. Я же тебе обещала, что теперь мы всегда будем вместе. Заговорят о тебе – и сразу же вспомнят меня. Это ли не то, о чем мечтает каждый родитель, глядя на своих потомков?».

— «Просто я уже давно не принимала свои таблетки» — пробормотала я, ковырнув расступавшийся под копытом, насыщенный копотью пар. Вдали вновь взвыл рожок – судорожно, отчаянно, дико. Обернувшись, я внимательно поглядела на стоящих позади пегасов, глядевших на меня, словно на какое-то жуткое диво – «Ну, и huly вы тут встали? Собрать все доступные силы на юго-восточной стороне лагеря! Доложить о потерях и имеющихся силах!».

— «Сделаем!» — возбужденно рявкнуло несколько голосов. Увидев мою отмашку, Рэйн рванулся было с остальными, но тут же присмирел и вернулся, увидев мое крыло, намекающе похлопывавшее по облаку – «Ээээ… А мы?».

— «Вы останетесь тут, как мой личный резерв» — буркнула я, стараясь не видеть его расцветшей от счастья рожи. Описав полукруг, крыло вытянулось, и уперлось в грудь Хая длинным маховым пером – «А ты, примипил…».

— «Им не хватит времени на все это» — с отчаянием, и какой-то наивной надеждой в голосе, прошептал соломенношкурый пегас, натягивая изрубленный, покореженный ударами шлем – «Сестренка, я не знаю, что мы… Что ты будешь делать, но я сделаю все, чтобы этот день не стал последним для всех нас!».

— «Вот и хорошо» — сжав зубы, я постаралась не расслабляться, и взять себя в копыта. Не время. Пока еще не время – «Тогда ты, Винд, исправишь свою вину! Да, я виню тебя в том, что произошло, как винила бы себя, если бы я пропустила этот удар! Поэтому сейчас ты возьмешь всех, кто прилетел со мной, всю эту сотню – и полетишь исправлять свои ошибки! Дай им это время, примипил – даже ценой своей жизни!».

Кивнув, жеребец набрал в грудь воздух, и с отчаянным ревом рванулся вперед, проходя над головами моей сотни. Услышав этот древний призыв, пегасы поднимались за ним, словно волна, обдавая нас порывами ветра, рвущегося из-под сотен крыльев, разогнавших на миг удушливую гарь. Всего лишь сотня – что могли они против пяти тысяч грифонов?

«О, очень многое. В нужном месте даже соломинка способна проткнуть самый твердый из камней».

— «Ты уверена в том, что ты делаешь?» — поинтересовался Графит, изредка косясь в сторону беспокойно шарахавшейся из стороны в сторону Нефелы. Испуганная пегаска изо всех сил старалась не показать, как страшно ей было находиться среди всего этого кошмара, наполненного криками, звоном оружия, и ревом огня – «Думаю, мне стоит проследить за ним, не находишь? Не в наших интересах терять такого перспективного кадра, да еще и привязанного к тебе отныне чувством вины».

— «Согласна. Только себя побереги, хорошо?» — задрав голову, я притянула к себе голову мужа, вырвав у него короткий поцелуй, оставивший на губах вкус гари и крови – «Сейчас он получает один из самых важных уроков в своей жизни, поэтому прошу, не испорти ему экзамен».

— «Постараюсь» — хмыкнул здоровяк, натягивая на себя темно-фиолетовый шлем с шипастым, кованным гребнем – «Скажи, а для меня ты не приготовила чего-то подобного, ммм?».

— «Для тебя, милый, я придумаю целое приключение!» — обнадежила я ночного стража, после чего подошла к краю облака, и внимательно обозрела фигуры грифонов, с торжествующим визгом скакавшие к стенам на фоне бушующего неподалеку пожара — «Неф! Ты там не замерзла? Гляди, сколько внизу веселья! Присоединяйся!».

Распахнув во всю ширь крылья, я приготовилась прыгнуть вниз, ощущая, как где-то внутри начал собираться тугой комок. Три сотни… Что ж, наверное, этот день запомнится всем участникам представления, собравшимся на наш огонек!

— «Эй, грифоньи хари!» — первые десятки, наконец, добравшиеся до стен крепости, остановились, увидев в проеме небольшой отряд земнопони, перед которыми, блестя нетронутыми еще доспехами, расхаживала мелкая пегаска, придерживая крылом огромный полуторный меч – «Что встали? Заходи по одному! Или вы собираетесь жить вечно?!».

______________________________

[9] Наверное, самый древний способ очистки древесины от коры, применяемый кое-где и поныне.

[10] Bravo (италь.) – «Смельчак», наемный убийца, нередко самого низшего пошиба. Действовали гароттой, кинжалом и ядами.

[11] Скраппс намекает на М.С.Паниковского – собирательный образ мелкого жулика начала XX века, выведенный в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой Теленок».

[12] Меритократия – очередной вариант утопического общественного строя, в котором к управлению обществом допускаются наиболее способные индивиды.

[13] Однопроходные. Существа, у которых половые и выделительные пути сходятся в клоаке – расширенном отделе кишки.

[14] Ассенизатор, профессионал по очистке отхожих мест.

[15] Куколь – остроконечный капюшон с прикрывающими плечи и грудь полосами ткани. Часть религиозных одеяний различных конфессий.

[16] ВИ – виртуальный интеллект. Программа, максимально близко копирующая человека, однако, не обладающая признаками настоящего разума, в отличие от ИИ – искусственного интеллекта.

[17]Blackmore's Night — The Circle.

[18] Победит – разработанный в СССР сплав карбида вольфрама и кобальта, до сих пор считающийся одним из самых твердых сплавов в металлургии.

[19] Н. Макиавелли (1459-1527) – итальянский философ и политический деятель, воспевавший в своих сочинениях власть, отрицающую любые моральные нормы. В быту используется как синоним коварной, вероломной, бесчестной персоны.

## Глава 8: "Пожинатели бури" - часть первая

«Че? Рассказать? А че тут рассказывать? Ну, мы, типа всегда словно из боя были — хвост трубой, грива колтуном, дыхалка в зобу колом встала — бравые воины, надежда и опора Эквестрии. Хоть в говне и крови по уши, но мечтаем, значится, жизнь свою за отчизну и принцесс отдать. А эти твари полосатые — они в нас стрелами своими сраными из-за каждого куста били. Стрельнут — и спрячутся, только хвост и видать. Ну, мы, канешна, давали в ответку наших болтиков понюхать, никто обиженным не ушел, но эти твари по своим джунглям и саваннам ссаным, чтоб им яком стрекозлиным в рот естисть по три раза за день, как по своему двору до сортира ходят. Набегут — и быстро умчатся, штоб не поймали. Ведь если споймаем — мы ж все вспоминали им, и ловушки эти сраные, в которые нога проваливается, а обратно без мяса выходит; и ядовитые дротики из кустов; и отравленные колодцы. Ну и командир, канешна, первая свирепствовала. Не, тех что в деревнях, она трогать не велела, да и сами эти хижины, из говна и грязи слепленные, за милю обходить приказала, а вот тех, что с оружием пымала… Она одно поселение так и взяла — десяток таких вот блядуний, што ногами размахивали шибко быстро, да наших десятка два поубивали, самолично спымала, да помучив, в говне ихнем и утопила, жопы ко ртам их поганым грубыми нитками пришив. А потом эти мешки с говном через стену грифоньими рогульками и покидала. Любо-дорого было поглядеть, как жители на брюхе из сраного поселения выползали, блюя и дрища по дороге от ужаса. Даааа, было дело… Чё? Че ты там вякнула?! Какой-такой «Зверь»? Это она зверь?! Да ты охерела что-ли?! Да если б у меня такая мать была, мне б не пришлось на рудниках да каменоломнях рогбатиться, или воровать из складов в доках, спуская все на жратву и мокрощелок таких вот противных! Да если б у меня такая мать была, я б ей кажное утро копыта целовал, ясно?! И чей-то ты это там пишешь? А ну, брось! Брось, я сказал, ссучка полосатая! Да срать мне на то, чья ты там принцесса! Ну, погоди у меня! Дай только догнать, мелкая мразь, и я...».

«Дом Раг. Начало».

Иийиса Нгомо Сесе Квамбе, Непревзойденная Убегательница от злых мануу.

Утро начинается не с кофе. И даже не с белого друга, на котором можно поразмыслить о вечном, приняв позу гордого орла. И уж точно оно начинается не с легкого завтрака, изображенного на рекламных буклетах фирмы «Нутти», как не начинается оно и с поливки цветов и газона.

Утро начинается с запаха усталости, дыма, крови и страха.

— «Кажется, все…» — сорванным голосом прохрипел Буши, рухнув рядом со мной словно мешок камней. Изгвазданные доспехи его были покрыты сеткой царапин и зарубок, а лишенный одного из нащечников шлем напоминал ведро, по которому прокатился паровоз. Мутные от усталости глаза пегаса глядели на меня с каким-то детским недоумением – «Нет, это что же, и вправду – все?».

— «Кажется, да» — тяжелый, неподъемный язык едва шевелился, и я не совсем была уверена, что тот меня хотя бы расслышал, а не то, что понял – «Кажется, действительно, все».

От пропитанного запахом дыма воздуха першило в горле. Бушевавший всю ночь, но под утро лишенный всякой подпитки, пожар прекратился сам собой, и теперь лишь несколько очагов, медленно догоравших в разных частях лагеря, напоминали об огромных стенах пламени, ревевших вокруг Кладбища Забытого. Присыпанные золой угли мрачно пылали, потрескивая сонмами искр, когда пробегавший мимо пони тревожил их покой, но придавившие небо тучи исторгли из себя миллиарды снежинок, и понемногу, один за другим, злые огоньки угасали, оставляя после себя горький запах сгоревшего дерева, жженого пера — и хорошо прожаренной плоти. Вокруг стен крепости еще дымились сожженные деревья, торчавшие из обнажившейся земли гнилыми обломками переломанных зубов, а подтягивающиеся со всех концов Заброшенного леса пегасьи отряды уже принялись лихорадочно облетать поле боя, беря в плен тех наших врагов, что не смогли или не успели убежать, ища раненных и помогая всем, независимо от того, был ли на их мордах клюв, или нет.

Среди мерцающих, словно рыбы, серебром кольчуг легионеров я заметила проблеск позолоченного доспеха. И еще один. И еще. Подняв усталые, воспаленные от дыма глаза к небу, я сердито оскалилась, изогнув в злой усмешке разбитые, истрескавшиеся губы при виде гвардейцев, стройными рядами спускавшихся к крепости с затянутых в тучи небес.

— «Да, Буши. Похоже, это все».

— «Ну, как ты тут?» — с интересом осведомилась я, отбрасывая полог и безо всякого приглашения вваливаясь в палатку, где находился Хай Винд. В связи с непрекращающимся строительством, в них рассовали всех раненных и часть тех, кто не мог пока работать над восстановлением лагеря, и несмотря на мое фырканье, поставили несколько отдельных палаток для офицеров, затолкав в одну из них и меня. Естественно, сидеть на месте я не собиралась, и в очередной раз пролетая мимо палатки своего заместителя, решила устроить себе небольшой перерыв, и выяснить, как дела у Винда, заодно погрев замерзшие копыта. Накидывая на крючок петлю, удерживавшую закрытым входной клапан палатки, я заметила мелькнувшую на периферии зрения бело-красную тунику кого-то из Четвертой, а потянув замерзшим носом, с трудом ощутила запах кобылы – молодой, уставшей и явно испуганной. Ну, понятно – еще несколько дней назад вокруг творилось настоящее светопреставление, и многим, очень многим было трудно избавиться от привычки вздрагивать при каждом резком звуке или реве рожка.

— «Раг. Ты пришла…» — умостившись на походной койке, пегас растянулся на ней во весь свой рост, отчего его длинные, сухие ноги свисали аж до самого пола. Лечь на спину, как любили дрыхнуть эти пятнистые лошадки когда оставались одни, ему не позволили раны, густой сетью алых росчерков пятнавшие наложенные на тело и ноги бинты. Их прикрыли – Грим Стоун постарался, залечивая самые тяжелые из порезов, разрезов и колотых ран, покрывавшие Хая едва ли не до кончиков ушей, однако затягивать полностью врач их не стал. Не было ни времени, ни сил на эту «косметику», как второпях, глотая подслащенный кукурузно-медовый взвар, объяснил мне Стоун, и я, соглашаясь, кивала – слишком много было раненых, слишком многим нужна была экстренная помощь, и потому я сама предпочла до конца скрывать многочисленные порезы и гематомы, вновь начав глотать порошок, которым, скрипя зубами, меня снабдила Грейп Рейн.

— «Прости. Док сказал, меня тут немного потрепали, поэтому и не могу приветствовать тебя так, как полагается.

— «Шутишь? Что ж, значит, дело идет на поправку» — хмыкнула я, присаживаясь на половичок рядом с низкой койкой. Тело ныло от усталости, буквально крича и требуя завалиться прямо тут, в этом блаженном тепле, исходившем из двух больших жаровен, и уснуть в душном полумраке. С трудом наведя на резкость слипавшиеся глаза, я оглядела пегаса, и не удержавшись, потрепала по щеточке коротко остриженной гривы – «Скоро и до тебя дело дойдет. Раны заживают, но еще недельку поваляешься, пока сможешь ходить. Потерял слишком много крови, пока не свалился».

— «Но меня не свалили» — облизнув сухие, потрескавшиеся губы, прошептал жеребец – «Никто не смог. Кроме… А где этот риттер? Улетел?».

— «Отлетался твой риттер. Не дергайся» — как можно беспечнее хмыкнула я – «Ты его здорово потрепал, и больше он нас не побеспокоит».

— «Я? Я лишь искры из его кирасы повысекал!» — слабо возмутился Хай, поднимая голову, но тотчас же упал обратно на койку. За ширмой, стоявшей в задней части палатки, послышался беспокойный шорох – «Но эти халберды, или алебарды, как их еще называют пегасы… Страшная это штука».

— «Ага. Особенно, если под нее подставляет спину и крылья один глупый пегас».

— «Так значит, ты его схватила? Хорошо. Рад был помочь… Хотя бы этим».

— «Схватила. Хотя не знаю, дотянет ли он до конца недели».

— «Почему это?» — широко распахнул глаза пегас, поднимая голову с подушки – «На нем же доспех был, причем явно зачарованный!».

— «Потому что после того, как он срубил тебя, этот клювокрылый идиот не нашел ничего умнее, чем продолжить свое дело… И наброситься на меня».

— «Оу…».

— «Агась» — хмыкнула я. Вспоминать о том, как я свирепствовала в заполненном черным дымом небе мне совершенно не хотелось. Увидев, как падает подрубленный, пронзенный клинками телохранителей командующего грифоньей армией Хай, я озверела, и если что и спасло этого надменного грифона от участи быть разорванным на куски, так это, наверное, тот самый доспех, доставшийся команде сборщиков трофеев в виде искореженных, перекрученных неведомой силой кусков стали и обрывков полотняных ремешков – «Неужели ты думал, что я буду спокойно смотреть, как убивают моего названного брата?».

На мгновение, в палатке установилась оглушающая тишина, нарушаемая лишь треском и гулом огня, метавшегося в жаровнях.

— «Правда? Ты… Ты прощаешь меня?» — с трудом сдерживая рвущееся из него волнение, спросил Хай. Он завозился на кушетке, пытаясь подняться, но моя нога дружески пихнула его в бок, заставив опуститься обратно на узкую койку. Застонав, он все же смог повернуться, завладев моим копытом – «Или вновь издеваешься надо мной?».

— «Когда это я над тобой издевалась, братишка?» — хмыкнув, я вновь потрепала его голову, проходясь копытом по ежику коротко стриженных волос, между которыми виднелись еще не вычесанные, не вымытые до конца комочки ссохшейся крови – «Да, ты прощен. Но впредь остерегись делать что-то подобное, понял? Ведь в следующий раз я буду более изобретательной… И менее благодушной. Ты меня понял?».

— «Конечно» — услышав проскользнувшие в моем голосе, острые, словно бритва, нотки, пегас зажмурился и даже не пикнул, когда моя нога, проходящаяся по его голове, неожиданно вдавила его в жесткую, свалявшуюся подушку – «Ухххх… Я поступил так, как считал правильным. Но жизнь показала, что я был не прав… Во многом. Ладно-ладно, почти во всем. Кроме пленных, конечно же. Так поступать было нельзя».

— «Не будем к этому возвращаться».

— «Не будем» — покладисто согласился мой примипил, беззвучно перенеся намек на возможные последствия моего неудовольствия, буде оно возникнет снова – «Так когда мне можно будет вставать?».

— «Как только поправишься. То есть, через несколько дней».

— «Оу…».

— «Ага. И не нужно делать такую жалостливую рожу – у тебя все равно не получается. Вообще, Стоун предлагал тебя сразу усыпить, чтоб ты не мучился, и не тратил его время» — за ширмой раздался тихий вздох, а вслед за ним – грохот упавшего таза. Вздрогнув, я уставилась в дальний угол палатки, но почувствовав, что Хай вновь пытается приподняться, перенесла свое внимание на него, решив не обращать внимания на какого-то чересчур впечатлительного новичка – «Но я отговорила его от этого опрометчивого решения».

— «Спасибо. Я рад, что тебе это удалось. А почему я провалялся без сознания аж несколько дней подряд? Меня же по голове вроде бы не били…».

— «Прааааавда?» — мое копыто вновь очутилось на его голове, быстро нащупав на ней огромную шишку – «Ты серьезно так считаешь?».

— «Ауч! Эй-эй-эй, поаккуратнее!» — возмутился пегас, убирая голову из-под постукивавшего по ней копыта – «Кажется, теперь вспомнил. Тот грифон… Он был в таком красивом колете с позументами – совсем без брони, но с длинным мечом. Кажется, я с ним сцепился?».

— «Это был телохранитель фон Бика. Упрямый мулий сын, и самый большой грифон, которого я когда-либо видела».

— «И хорошо владеющий мечом, должен заметить».

— «Ага. А так же палашом и протазаном» — хмыкнула я, увидев скривившуюся морду Хая – «Но его это не спасло от получения тяжких телесных повреждений. Как, впрочем, и тебя».

— «Да уж…» — копыто жеребца прошлось по коротко стриженной гриве, остановившись где-то между ушей – «Погоди, а это еще что за шишка?».

— «А это та причина, по которой ты провалялся в оглушении несколько дней, приходя в себя лишь для того, чтобы постонать, да поблевать в заботливо подставляемое тебе ведерко» — любезно просветила я Хая. Должна была признать, что эти гвардейские палатки были куда удобнее тех, что мы получили со складов во время лихорадочного дооснащения уходящих на северо-восток кентурий, и мой взгляд с удовольствием скользил по белым стенам и двускатной крыше из непромокаемой ткани – пожалуй, стоило бы заиметь себе такую… Только побольше.

— «И кто же это меня так?».

— «Эй, не нужно сразу смотреть в мою сторону, Винд!» — протестующе замахав копытами, я с видом оскорбленной невинности ткнула его в бок, заставив крякнуть от боли – «Ты и так неплохо осуществлял свою попытку самоубийства, поэтому лично мне вмешиваться было абсолютно ни к чему. После первого удара, который разрубил тебе шлем, ты еще хорохорился, и даже пытался подняться с тех грифонов, на которых упал с фельдмаршальского облачка… Но, к несчастью для тебя, у Графита были другие планы на весь генералитет. Так что второй шишкой ты обязан ему – как, впрочем, и жизнью. Тот гигант уже спустился к тебе, и собирался закончить начатое, несмотря на весь твой героический вид, с которым ты поплелся к нему навстречу, когда ваш обмен любезностями был очень грубо прерван моим благоверным, успокоившим тебя с помощью целебного подзатыльника».

— «Так это он меня в эту койку уложил?» — тон Хая резко похолодел. Глаза жеребца нехорошо засверкали, даже несмотря на мое копыто, успокаивающе погладившее его бок. Кажется, его гордость была уязвлена сильнее, чем он мог и хотел бы мне показать, но прижавшиеся к голове уши, и скривившаяся морда ясно говорили о том, что спокойная жизнь моего муженька продлится ровно до тех пор, пока этот поджарый пегас не выйдет из нашего лазарета – «Что ж, долг платежом красен».

— «Не переживай. С этим телохранителем орденоносного тела он поступил гораздо жестче. Знаешь, мы можем сколько угодно вспоминать, и даже втайне гордиться тем, что прошли Обитель, но…».

— «Но что?» — недовольно прогудел из койки пегас – «То, что мы пошли за тобой, еще не дает ему права…».

— «Конечно не дает» — кивнула я головой, безуспешно стараясь, чтобы мой голос не звучал так, словно я разговаривала с жеребенком, или умственно отсталым пони – «Я так ему и сказала. После того, как он буквально выбил этого здоровяка, словно подушку. Вот, гляди – этот гад завис над тобой. Графит появился позади тебя, и хлопком копыта тебя нокаутировал».

— «Я это запомню!» — пообещал Хай, но тотчас же скривился от нового толчка в бок, после чего принялся с преувеличенным вниманием глядеть на чашки, с помощью которых я изображала для него всю эту пантомиму с прошедшим боем.

— «Потом он уворачивается от выпада грифона, и исчезает, появляясь у него за спиной».

— «То есть как это «исчезает»? Куда исчезает?» — выпучился на меня пегас – «И куда делась чашка… То есть, наш доблестный ликтор, лупящий по головам союзников?».

— «Сейчас у кого-то на голове появится еще одна шишка» — пригрозила я, делая страшные глаза. Хай насупился, но уже внимательнее стал наблюдать за порхавшими перед его носом копытами – «Он просто растворился в воздухе, представляешь? Пуххх! – и только крошечное облако черного дыма, исчезающее в воздухе. Там было много факелов, поэтому мы хорошо видели все, происходившее на наших глазах, как, впрочем и грифоны, тупо глазевшие на этот поединок. А потом – пуххх! – он появился прямо у него за спиной, через секунду соткавшись из воздуха. Жуткое зрелище, скажу я тебе! Ну, а дальше уже было неинтересно – после первого удара этот грифон выронил меч, но кто-то из офицеров кинул ему сначала короткий палаш, которого тот тоже быстро лишился, а затем и протазан. Но, как мне кажется, попытка ткнуть им сначала в Графита, а затем и в меня, мужу совершенно не понравилась, и поэтому к тому моменту, когда мы добрались до вашего облака, спасти его могло лишь чудо».

— «Он его подколол?».

— «Не подколол. Хуже» — вздохнув, я вернула чашки на низкую, трехногую табуретку, стоявшую возле постели больного – «У нас это называлось «zalomal», а вот как это будет по-эквестрийски… Сломал ему кости, в общем. Много костей. Просто впился зубами в глотку, прижал к себе, и… В общем, это не то, что я хотела бы увидеть еще раз. Как потом сказал этот черный охламон, его взбесило, что как-то пернатый удод решил, что ему позволено рубить его брата, пусть даже и не прошедшего до конца тот путь, на который мы все однажды вступили».

— «Даааа? Он так и сказал?» — задумавшись, Хай положил голову обратно на подушку, прикрыв заблестевшие глаза. Похоже, ему понравилось, что один из печально известных в узких кругах ликторов – самых пугающих посланцев Госпожи – посчитал его своей ровней. Хмыкнув, я незаметно поежилась при мысли о том, что же именно нужно было бы совершить, чтобы превратиться вот в такое вот чудище – «А этот маршал?».

— «Фельдмаршал фон Бик был взят живым. Впрочем, как и многие офицеры. Остатки разбежались, и теперь Гвардия, вместе с теми отрядами, что вы разослали по половине северных земель, стараются развить этот успех, и не дать этим разрозненным остаткам закрепиться где-нибудь в глуши. И да, предвосхищая твой следующий вопрос – к нам присылают Гвардию. Много».

— «Насколько много?» — насторожился пегас, мгновенно сообразив, что вместе с большим количеством войск обычно присылают и их командиров, и не факт, что некоторые из них не будут везти с собой предписания «в силу сложившихся обстоятельств, принять командование» — в чем в чем, а уж в соображалке ему отказать было сложно.

— «Две тысячи. С хвостиком».

— «Ого! Это же целый полк, даже больше!» — привстав на койке, Хай уставился на меня, словно это я вдруг решила приволочь в эти леса пару батальонов Гвардии, сняв их с других участков фронта – «А сколько в хвостике этом?».

— «Думаю, около трехсот морд. Сведения пока скудные, да и те смог выяснить лишь Желли, связавшись с кем-то из своих поверенных в Кантерлоте. И да – их передовые части уже тут, как ты мог заметить по этой новенькой палатке. В основном, резервисты и новобранцы, но что странно – с ними много единорогов».

— «Так это же хорошо!».

— «Обученных бою единорогов, Хай» — вздохнув, я поднялась, и бесцельно покрутившись, двинулась в сторону выхода. На душе было тяжко – неизвестность давила, вновь опустившись на мои плечи многотонной плитой, и то, что я смогла выяснить из разговора с ведущим себя подчеркнуто официально фрументарием, ничуть не способствовало душевному равновесию. Как, впрочем, и поведение нового командующего, ожидавшегося в лагерь чуть менее суток назад, и задерживающегося где-то в этих проклятых лесах – «Тех, кто когда-то служил и на севере, и на востоке, и на западе, усмиряя бизоньи племена. Эта горстка – то самое ядро, что скорее всего, будет подчиняться своему генералу, и представь, как будем выглядеть мы на фоне всех этих офицеров».

— «Дааааа… Явно очень бледно» — нахмурился жеребец, явно собираясь вставать – «Тогда чего мы тут разлеглись? Нужно немедленно действовать!».

— «Уууугу. Вот как только поправишься, так сразу начнешь» — выдавив из себя ухмылку, я завозилась с клапаном палатки, пытаясь справиться с непокорной петлей. Смоченная слюной, веревочка примерзла к крючку, и хрустела на зубах, никак не желая отрываться от холодной стали, но я все-таки справилась с непокорными петлями, впуская в палатку холод зимнего утра, не раз передернувшись при этом от мысли, что эту штуковину могла облизать едва ли не половина лагеря Легиона. Еще одна странность пони, к которой я, наверное, вряд ли когда-нибудь привыкну. Дохнув на меня холодом, ветер ворвался в душное помещение, подхватив, закружив настоявшиеся там запахи крови, лекарств, влажной, слежавшейся шерсти, и…

«Мне кажется, или повеяло чем-то теплым? Каша с медом… Нет, с изюмом. И на парном молоке».

— «Скраппи, ты что-то забыла?» — поинтересовался у меня Хай, глядя, как я отворачиваюсь от входа, и не глядя, на ощупь, пытаюсь набросить петли полога обратно на предназначенные для них крючки. Получилось, прямо скажем, не очень – «Ээээ… Что-нибудь спросить?».

Не отвечая, я подняла копыто передней ноги, призывая его помолчать, и прищурившись, задумчиво уставилась в пространство, поводя отогревшимся носом.

— «Или что-нибудь сказать?» — глядя, как я медленно двигаюсь по палатке, жеребец занервничал, и вновь приподнялся на койке – «Скраппи, я вот подумал, что ты права, и мне стоило бы отдохнуть. Могу я рассчитывать на эту любезность?».

— «Можешь, можешь…» — пробормотала я, неторопливо двигаясь вдоль стены, попутно разглядывая сложенные возле нее вещи, котомки и сундучки – «Интересно, и когда ты успел все так аккуратно сложить? Насколько я помню, тебя сюда засунули не так давно, и ты еще не в том состоянии, чтобы самостоятельно разобраться в той свалке, которую мы тут устроили на пару с Буши».

— «Ну… Наверное, кто-нибудь из тех, кого приставил ко мне Грим, увидел все это безобразие, и решил в нем разобраться?» — неуверенно предположил Хай, со все возрастающим беспокойством глядя на мои эволюции по его новому жилищу.

— «Конечно. Заняться этому «кому-то» было явно нечем» — покачав головой, я вновь принюхалась, и медленно, но уже целенаправленно двинувшись в сторону ширмы в задней части палатки, отгораживающей небольшой закуток – «Вещи уложены. Посуда не просто вымыта – она абсолютно новая. Доспех не просто запихан под койку, а аккуратно разложен на полу — что, кому-то его было сложно поднять? И этот запах…».

— «Раг, я думаю, что сам разберусь со своими вещами» — как можно тверже заявил мне пегас, недвусмысленно кивая в сторону выхода – «В конце концов, ты сама потребовала, чтобы возле меня день и ночь находилась сиделка, поэтому Айси Глэйз согласилась за мной присматривать…».

«Стоп. Ну, точно…».

— «Поэтому тут так натоплено. Поэтому тут так убрано и чисто» — угрожающе понизив голос, я кралась в сторону ширмы, не обращая внимания на откровенную панику, охватившую моего заместителя, и наконец, на секунду замерев перед преградой, рывком отшвырнула с пути весело зашуршавшую ткань – «И поэтому тут так пахнет чьим-то толстым, округлым, беременным брюшком?!».

Скрывавшаяся за ширмой пони взвизгнула, и попыталась зарыться под одеяла, набросанные на тощий матрац, лежащий прямо на брезенчатом полу. Застонав от досады, соломенношкурый жеребец прикрыл глаза копытами, в то время как я, сердито сопя, выволакивала подругу за хвост на середину палатки. Нависнув над ней, я обозрела смущенно улыбавшуюся пегаску, отмечая испуганно дрожащие губы, прижатые к голове уши, и трусливо поджавшийся хвост, после чего уставилась на лежавшего в кушетке Хая, ощущая, как нарастает распирающая меня злость.

— «Хай ssuka Винд! Ты совсем oherel тут, что-ли?!».

— «Скраппи, послушай – это совсем не то, о чем ты подумала!».

— «Праааавда?».

— «Честно!» — глядя мне в глаза, закивал пегас, мелко тряся головой – «Я пытался ее отговорить! Даже писал ей. Два раза!»

— «Айси Глэйз, да?!».

— «Я… Я не смогла придумать ничего другого» — виновато потупилась белая пегаска, уткнувшись носом в колени.

— «И поэтому эта дура будет оттягиваться во внеплановых, многомесячных отпусках каждые два года?!».

— «Эй, это ты не хотела меня брать с собой, ясно?» — как и все беременные, настроение Черри резко переключилось в режим стервы, и я невольно сделала шаг назад, ощутив крепкий толчок, с которым ее копыто ударило меня в грудь – «И вообще, ты сама так делала! Или уже не помнишь?!».

— «Да, но…».

— «И в отличие от некоторых, я не лезу в драки с кучей врагов!» — поднявшись, она демонстративно отряхнула свою попонку, на которой болталась наполовину распущенная кольчуга, отдельные элементы которой висели на скреплявшей их проволоке, издалека создавая впечатление надетого на пегаске штатного доспеха. Присев рядом с партнером, она крепко обхватила его голову передними ногами, с вызовом глядя мне в глаза – «Я тут о своем любимом, особенном пони забочусь, ясно?».

— «Ясно. Однако…».

— «И я не позволю, чтобы его тут пугали, понятно? Я все слышала, как ты с ним поступила! Подруга называется! А что, если бы с твоим Графитом так сделали?».

— «Так он и…».

— «Да мне все равно, что там «он», понятно?» — отступив еще на шаг, я с оторопью выслушивала обрушившийся на меня шквал упреков, и мало связанных друг с другом обвинений и мыслей – «Ты говорила, что Хай тебе брат, а сама? Сама вот не полезла под топоры и мечи грифонов! Неееет, ты его послала! Ты знала, как сделать мне больно!».

— «Милая, это не совсем так…» — запротестовал было разомлевший от ласок и поглаживаний пегас, за что тут же и поплатился, когда небольшое, голубое копыто отвесило ему звонкий подзатыльник, заставив заткнуться, и виновато посмотреть на меня из кольца обхвативших его голову ног.

— «Молчи! Ты мешаешь мне ругаться с подругой!» — рыкнула мелкая тиранша, поудобнее устраивая между ног подросший живот. Хай вздохнул, и понятливо заткнулся, в очередной раз демонстрируя мне, кто в этом мире «слабый пол» во взаимоотношениях разноцветного народца – «И что ты можешь сказать в свое оправдание?!».

Что ж, решение пришло само собой, стоило мне вспомнить о том, как чувствовала себя я в то время, как вынашивала возле сердца своих близнецов.

— «Приятно мне тебя видеть такой вот деятельной, вот что» — буркнула я, делая шаг вперед. Сграбастав в объятья нелетучую пегаску, я подумала и задумчиво лизнула ее в нос – «Я даже рада, наверное».

— «Оууу, ты не сердишься! Это так здорово!» — тотчас же выключилась Черри, хихикнув, когда мое копыто пощекотало ее живот – еще не такой большой, как у меня, и не мешающий передвигаться, но уже заметный, лишивший ее привычной для пони талии и пикантных маклоков[1] – «Я думала, ты будешь кричать и сыпать угрозами, как обычно это делаешь…».

— «Ну, мне нужно же было подобраться к тебе поближе» — пожала плечами я, удобно устраивая белую засранку возле груди. Та дернулась, довольно быстро для беременной сообразив, что попалась, но вырваться из моих копыт не смогла – «А вот сейчас можно будет и поорать. Ты вообще что делаешь, Черри? Ты на кого оставила Бастион?».

— «Не ори!».

— «А я не ору, а строго спрашиваю!» — не повышая голос, парировала я попытку бодрого, брюхатого наезда – «Я куда тебя отправила? В Мейнхеттен? Тогда почему я вижу твою недовольную мордочку тут, а не получаю от тебя открытки из Большой Подковы?».

— «Потому что если бы не я… Ты вообще кого приставила к Хаю?».

— «Ээээ… Как обычно – новенькую из Пятой. А что…».

— «Да у нее все валится из копыт! Это же недоразумение какое-то, а не легионер!» — принялась строго выговаривать мне Черри, освобождаясь из моих объятий и начиная собирать разбросанные мной чашки – «А ты ее приставила ходить за своим заместителем! Вот она, дружба по-Скраппи!».

— «Дорогая, я думаю, что ты не права. Она…».

— «Не мешай мне ссориться, дорогой! Ясно?!» — зарычала будущая мамашка на сжавшегося под одеялом жеребца.

— «Да, я помню, как сама убежала. И что же?» — вздохнув, я попыталась было воззвать к разуму подруги, но кажется, без особого результата – «Разве я стала счастливее? Или это пошло на пользу моему здоровью? Разве ты не видишь, что тут происходит – бунт, попытка свержения, да еще и это сражение, которое мы почти проиграли – разве это место для будущей матери?».

— «Та, кто так поступает со своими друзьями, вряд ли достойна чего-то другого!» — безапелляционно отрезала белая зараза, поднимая на спину поднос с грязной посудой, отчего ее голос зазвучал несколько приглушенно – «И тем более, мы же все победили, благодаря героизму и самоотверженности Хая, верно?».

— «Ну…» — поглядев на спрятавшего в копытах морду друга, я неохотно дернула ухом – «Ну да, конечно. Именно благодаря ему. Но…».

— «Тогда я непременно должна остаться, чтобы помочь герою быстрее поправиться» — ликующе продолжил свою бредовую мысль животик на ножках – «Раз уж этим не сможет заняться никто другой!».

— «Черри, я ведь могу и заставить…».

— «А ты попробуй!» — донеслось до меня из-за ширмы, под аккомпанемент звука льющейся в чашки воды.

— «Ну вот что ты с ней будешь делать, а?» — расстроенно осведомилась я у Хая. Судя по звукам, на «кобыльей» половине палатки начали готовить что-то вкусное, но я прекрасно понимала, что теперь мне вряд ли перепадет хоть кусочек, чем бы ни была эта вкуснота.

— «А может, и вправду оставить ее тут?» — подал голос Хай, с не меньшим чем я интересом принюхиваясь к разливавшемуся по палатке аромату – «Скраппи, послушай, она же не рвется все время в бой, как ты. А крепкий тыл еще никому не мешал, правда?».

— «Крепкий тыл не спас бы нас, если бы грифоны взяли крепость!».

— «А если грифоны нас разобьют – сколько продержится тот же Мейнхеттен?» — в упор поглядел на меня жеребец – «Ты сама говорила, что его должны были атаковать, и ты была права – несколько дней назад пришло письмо, в котором нас призывали усилить бдительность в связи с массированной атакой грифонов на крепость у перевала Фрогги Пасс – это в полусутках полета от Мэйнхеттена, если ты забыла. И как ты думаешь, что станет их первой целью?».

— «Неужели Бастион?» — донесся из-за ширмы ехидный голосок. Блин, неужели я сама была такой стервой?! – «Ну кто бы мог подумать, а!».

— «Сговорились, значит…» — исчерпав все пришедшие в голову аргументы, я сердито надулась, не зная, какими еще словами убедить своих друзей, ставших практически родственниками, не повторять мои собственные ошибки – «Думаете, самые умные? Вот только тут гораздо опаснее, чем в Мэйнхеттене, ясно?!».

— «Я буду лично присматривать за нашим смелым сигнифером» — умильно улыбаясь, пообещал мне Хай, втягивая раздувавшимися ноздрями запах еды, щедро приправленный сладким, сытным запахом беременной кобылки. Что ж, похоже, процесс выздоровления шел лучше, чем мне казалось, и наверняка эти умники уже успели провести пару сеансов целительного внутреннего массажа – а если нет, то дело все шло именно к этому. И понимание этого заставило меня остро почувствовать свою беспомощность… И ненужность».

— «Ну, вы однажды доиграетесь, сладкая парочка!» — сердито топнув ногой, я резко крутанулась на месте и направилась на выход, демонстративно громко топая копытами, стараясь не слушать несшийся мне в спину облегченный смех двух потерявших головы пегасов – «И когда это случится, то увидите, как я была права!».

* * *

— «Итак, джентельпони, что будем делать?».

— «Кхем…».

— «Хорошо. И дамы» — дернув щекой, фыркнула я, глядя на Лауд Стомп. Белая кобыла заняла место рядом с моим фрументарием, по-видимому, после того памятного вечера в кантерлотском ресторанчике решив держаться поближе к бывшему партнеру – «Но к тебе это не относится, Стомп! Я вот не пойму, почему ты, каждый раз, с маниакальной настойчивостью оказываешься где-нибудь неподалеку в то время, когда дела у нас начинают идти не слишком хорошо?».

— «Наверное это потому, что меня назначили куратором вашего подразделения?».

— «Или просто как узду, на случай взбырков и заскоков…».

— «А вы решите взбрыкнуть, мэм?».

— «Это будет зависеть от обстоятельств, Стомп. А теперь будь так добра, и помолчи. Иначе отправишься кураторствовать наружу» — убедившись, что белая засланка восприняла мои слова всерьез, я поглядела на остальных членов этого небольшого совета. Буш, Рэйн, Колт, Шот, Желли – все они носили на себе свежие отметины от грифоньих мечей. Каждый из них прятал под доспехом повязку, перетягивавшую подживавшие, не до конца излеченные раны. Стоун, как это часто бывало, опять не явился, но я и не собиралась настаивать на его присутствии, зная о том, как мало среди наших подчиненных и соратников единорогов, и как напряженно приходится им трудиться, чтобы поставить на ноги как можно больше бойцов.

Говорят, обмороки из-за гипогликемии[2] среди них за эти дни побили все рекорды.

— «Я буду кратка – мы жиденько обосрались».

— «Обосрались?» — обиженно вскинулся Биг Шот. Вновь нацепив вместо положенного по уставу шлема свою кепочку, повернутую назад козырьком, он все чаще демонстрировал одни из самых неприятных пегасьих черт – задиристость, зазнайство, хвастливость и чего уж кривить душой – скудоумие. Нежелание поглядеть дальше собственного носа все чаще заставляло его раскрывать рот по поводу и без повода, и каждый раз ставило в оппозицию ко мне и Желли. Увы, пнуть его подальше я просто не могла – кофейного цвета жеребец очень неплохо справлялся со всей этой многосотенной крылатой стаей пегасов, но я дала себе зарок ни на взмах крыла не допускать этого задиру до принятия решений, и собиралась поддерживать эту традицию как можно дольше.

— «Да мы…» — по счастью, Буши заметил мой заледеневший взгляд, которым я обласкала пегаса, и получив от брата подзатыльник, тот быстро исправился, с виноватым видом стаскивая со стола сбитую с головы кепочку – «Мэм, мы выстояли против пятитысячного войска!».

— «По уточненным данным, их было не больше четырех» — холодно заметил Желли. Мой фрументарий был сдержан и лаконичен, словно шифрующийся Штирлиц, и явно собирался и дальше «окукливаться», как я назвала про себя это состояние, похожее на хождение под нависающим над твоей макушкой мечом – «И половина из них была простым сбродом, разбежавшимся и разлетевшимся, как только удача повернулась к ним хвостом. Не в последнюю очередь в этом сыграл и прорыв примипила Винда в центр, и захват командующего этим войском».

— «Но все равно, мы справились!».

— «Правда?» — иронично осведомилась я, переводя взгляд с одного из моих соратников на другого. Большинство помрачнело, и молча отводило глаза – «Нет, дорогой мой Шот, мы не справились. Мы едва не завалили все дело».

После моих слов желающих возразить не нашлось. Заметив, что вокруг происходит что-то странное, и никто не собирается откупоривать бутыли с сидром, чтобы отпраздновать великую победу, Биг наконец заткнулся, и нахохлившись, угрюмо уткнулся взглядом в собственный нагрудник, став похожим на мелкого, взъерошенного сокола-чеглока, попавшего под проливной дождь.

«Да уж, и вправду – сокол. Фантазии немного, а мозгов – и того меньше. Зато быстр, храбр, и от кобыл отбоя нет. Что еще нужно настоящему пегасу?».

— «Мне кажется, что каждый из нас внес посильную лепту в то, что произошло, и увы, я с горечью вынуждена признать, что Легион практически уничтожен».

— «Хочу заметить, что это кажется некоторым преувели…» — поднял было голову Фрут, но увидев мое приподнявшееся копыто, призывавшее его помолчать, быстро закруглил не начатую мысль – «Что ж, тебе виднее».

— «Да, уничтожен. Глупым командованием одной пятнистой дуры» — привстав, я поставила передние ноги на стол, и вновь обвела глазами сидевших напротив меня офицеров. Еще не верящие в то, что я произнесла, они заметно помрачнели, явно пытаясь не согласиться с отдельными моими утверждениями, но мысли, приходившие в их головы и раньше, теперь оказались озвучены, и вновь всплыли в умах моих соратников. Да, похоже я не ошиблась, и теперь видела, что признаки распада и разложения были заметны даже для них.

— «Конечно, дальнейшее развитие событий лишь ускорило этот процесс, поэтому обвинять одну лишь себя во всем этом было бы глупо» — поняв, что на данном этапе добиться мыслей дельных, или хотя бы внятных предложений было бы трудоновато, я решила огорошить их чем-нибудь посерьезнее, чем рассказы о наших потерях. Шот дулся, Желли с демонстративным вниманием глядел поверх моей головы, но все они – Буш, Рэйн и Колт, все вскинули на меня глаза, когда я произнесла уже давно подготовленные для них слова.

— «Поэтому, господа и дамы, в нынешнем своем виде Легион существовать не может».

— «Мэм!» — первой пришла в себя Стомп. Поднявшись, она с укоризной посмотрела сначала на сидевшего рядом единорога, затем уставившись на меня – «Вы понимаете, что вопросы о расформировании частей решаете совсем не вы? А так же то, что в военное время это не решается вовсе? Такие действия могут быть расценены только как измена!».

— «Лауд, не спеши» — урезонил ее Желли, прикосновением копыта призывая пегаску не мельтешить, и дать высказаться другим – «Мне кажется, что это еще не все, и у нашего командира есть что нам сказать».

— «Ты как-то очень быстро согласился с этим утверждением, Фрут» — прищурившись, я решила попробовать на прочность эту крепость. Разросшаяся моими стараниями внутри Легиона, она уже напоминала огромный замок, охвативший щупальцами-стенами почти все в этом войске, и откровенно говоря, я уже представляла тот день, когда нам пришлось бы схватиться не на живот, но на жизнь, ведь такие, как этот вишневого цвета единорог, редко отступают от намеченной цели. Матерые, дальновидные, обладающие поистине волчьей хваткой, именно они были тем костяком, который сформировал то общество, в котором мне повезло оказаться, и наверное, впервые за много лет, я поняла, что же именно представляют из себя представители «правящего класса».

— «Это было очевидно, Раг» — поднявшись, он спокойно поглядел на меня с высоты своего роста, уже не скрываясь под маской истового служебного рвения. Ощутив перемену, окружавшие нас офицеры насторожились, и даже не слишком наблюдательный Тэйл прищурился, глядя на стоявшего неподалеку фрументария – «Эти процессы, до определенного времени скрытые от посторонних глаз, в конце концов вылезли на поверхность. Но как и поньский крак, они становятся видны лишь тогда, когда поделать что-либо уже просто невозможно».

— «Хорошооооо…» — протянула я, резким движением крыла призывая Буши не торопиться. Со свирепой гримасой, пегас уже поднимался со своего места, а белесые шрамы на его бандитского вида морде наливались нехорошей краснотой, и мне потребовалось развернуть крыло и похлопать его по затылку, чтобы утихомирить собиравшегося побуйствовать жеребца – «Продолжай. Расскажи, так сказать, симтоматику и патогенез этой болячки, поразившей наш отряд».

— «К чему, командир? Ты и сама их прекрасно видишь, пусть даже и отчасти» — высокомерно, и даже неуважительно пожал плечами единорог, по-прежнему глядя поверх моей головы. Интересно, с кем это таким он связался, что стал вдруг так смел, и столь демонстративно идет на разрыв? Кто-то из знати предложил ему больше?

«Ты думаешь? О, мнится мне, что тут стоит метить гораздо, гораздо выше…».

«Да брось. Выше только принцессы, и я хотела бы посмотреть на то, как он… Стоп. А к чему метить так высоко?».

«Вот видишь? Даже у тебя бывают озарения, пусть даже эти вспышки интеллекта смогли бы озарить лишь норку самого захудалого таракана».

— «Вижу, Фрут. Вижу» — спокойно согласилась я, с холодком обдумывая пришедшую в голову мысль. Значит, Аналитический Отдел Канцелярии Ее Высочества – больше некому. Конечно, Стил Трэйл вряд ли упустил бы такого перспективного кадра, как Желли, и явно не стал бы раздумывать дольше минуты, пусть даже и рискуя навлечь на себя гнев обеих принцесс.

«Хотя, если подумать, он вряд ли чем-либо рисковал. В конце концов, Селестия знаменита тем, что умеет находить применение всем своим слугам, и бескровные схватки хитрости и ума явно должны забавлять эту бессмертную интриганку» — прикрыв глаза, я рассеянно скользнула взглядом по всем присутствующим, недовольно косившимся на моего фрументария, все так же стоявшего на своем месте – «Да, она вполне могла бы решить, что на то и щука в пруду, чтобы карась не дремал. А мы все – караси, рядом с этим огромным китом. Нет, с Трэйлом нельзя садиться играть – у него все карты крапленые, а пешки – проходные. Умен, зараза. Нет, но каков наглец!».

«Он просто многого не знает».

«Или знает слишком много».

— «Мне кажется, нам стоит разойтись, и собраться попозже» — услышав голос Желли, я подняла глаза, и уставилась на переглядывавшихся соратников. Все так же стоявший Фрут вновь нацепил маску хмурой обеспокоенности, но куда больше меня заинтересовала Лауд Стомп, с огорошенным видом крутившая головой то на меня, то на своего дружка – «Думаю, нам всем стоит заняться делами. Особенно Легату».

— «Сидеть!» — поняв, что нельзя терять ни минуты, холодно каркнула я. То, о чем я подозревала, и чего страшилась, но наконец, приняла как данность, уже не наводило на меня такую панику, как еще несколько дней назад, и я больше не собиралась видеть, как разложение охватывает и этих, близких мне пони. Вновь опершись на стол, я повторила приказ – «Всем оставаться на местах. Разве я кого-нибудь отпускала? Или вдруг решила, что ты, Фрут, будешь нашим распорядителем-виночерпием?».

— «Мне показалось, что этот совет стоит отложить, Легат» — фрументарий решил встретить грудью мой наскок, и как оказалось, был готов к открытой конфронтации – «Как можно говорить о чем-то серьезном, когда у нас множество дел? Я уже подготовил тебе список неотложных мероприятий, и…».

— «Вот и засунь его туда, где ему самое место» — процедила я, глядя на вишневого единорога. Услышав столь грубый ответ, он явно не удивился, и я заметила, как в уголках его рта поселилась складочка, исказив его морду в едва заметной, презрительной гримасе – «Вы еще не накомандовались, умники? Отправь этот список дел тем, кого мы захватили в плен — пусть поржут, что б не скучно было! А ты, Стомп, тоже хочешь что-то сказать?».

— «Разрешите обратиться, мэм?» — пегаска встала, несмотря на ничем не прикрытый, запрещающий жест своего рогатого знакомца – «Мне кажется, офицер Желли был прав, и нам стоит отложить это совещание до того момента, когда мы все будем к нему готовы. За эти несколько дней у вас в лагере накопилось множество дел, и все просто сбиваются с ног…».

— «Бла-бла-бла. Стомп, пожалуйста, покороче!».

— «Вам всем нужен отдых, мэм» — прямо заявила белая кобыла, нервно дергая крылом в ответ на раздраженные пинки Желли. Я с удивлением отметила эту странность – похоже, наш фрументарий и в самом деле нуждался в отдыхе, ведя себя все более и более неадекватно – «Многие едва держатся на ногах, да и вы…».

— «А что я?».

— «Мэм, я думаю, это не нормально, когда командующий выпадает из разговора, и начинает что-то бормотать себе под нос, потирая грудь копытом».

«Блядь!».

«Наблюдательная дама. А ты и вправду так делаешь?».

— «Эмммм… Стомп…» — следовало побыстрее выкручиваться из этой ситуации. Да, я прекрасно понимала, что после очередного покушения на мою пятнистую тушку стала чуть менее адекватной. Клянусь, я прекрасно представляла себе, как разрушительно влияет гипоксия на клетки головного мозга, и какие коленца может откалывать пошедшее вразнос сознание, но я не собиралась сдаваться, и до последнего надеялась удержать контроль над своим телом – пусть даже под сводами его черепушки бился чужой голосок.

— «Да, мэм?».

— «Знаешь, сколько раз мне говорили об этом? Или сколько раз мне приходилось умирать?» — вздернув бровь, пегаска замотала головой, насторожено следя за моим копытом, застывшим возле виска – «Я тоже не помню. Уже не помню. Несколько ком, две клинические смерти, и парочка настоящих – ты хоть представляешь, что могло вообще остаться от этих мозгов? Я подскажу тебе – нихрена! Ни коры, ни подкорки! Так что не удивляйся, если вдруг заметишь вот такие вот странности – однако во мне еще достаточно навоза, чтобы окружающие захлебнулись в говне, решив потрогать меня за вымя. Надеюсь, я понятно выражаю свои мысли?».

— «Простите, мэм. Так точно».

«Мммм, какой любопытный экскурс в анатомию. Признайся, сама придумала? Или врала на лету?».

«Заткнись. Пожалуйста».

— «Поэтому все присаживаются на свои места – тебя это тоже касается, Желли. С тобой я пошепчусь чуть попозже, и с глазу на глаз. Что ж, наш фрументарий, наш офицер, честь которого не позволяет ему открыто хлопнуть дверью, и свалить с нашего даже не тонущего, а рассыпающегося корабля, заметил очень точно – Легион загнивает» — в который раз за эту встречу, я обвела глазами присутствующих. На этот раз меня слушали все, заметив, как изменился мой голос, дрожащий из-за холодной, расчетливой злости. Я упустила свой шанс вершить суд и расправу, и теперь, мне приходилось работать с тем, что есть, хотя по уму, следовало бы разогнать всю эту братию, и влить раздробленные сотни во вновь сформированные гвардейские части… Но такого геморроя в самый разгар боев я не пожелала бы никому — «Лишившись прямого управления, вы пустились вразнос, и просрали наш лагерь. Заткнись, Шот! Еще одно слово, и… Вот, так-то лучше. Я же, увидев первые признаки надвигающейся беды, не предприняла ничего, что позволило бы ее избежать. И эта череда ошибок и откровенного наплевательства, словно колесо, прокатилось по нам по всем. По тем, кто стоит под нашим началом. По тем, кто погиб или ранен за все наши грехи. Ведь каждая их рана – это наша вина. Наша беда. И теперь, когда дым рассеялся, мы все видим масштаб катастрофы».

— «Погибло больше пяти сотен. Еще тысяча с лишним – ранены» — размеренно, словно пономарь, отчеканил Фрут Желли. Поняв, что присланная к нам соглядатай от штаба уже ляпнула все, что могла, он отстал от своей синегривой знакомой, и теперь безо всякого выражения цедил слова, глядя на полог палатки – «Еще три с лишним тысячи разбросаны по всему краю. Так что ты права – эта долгая пьеса закончена. Можно расформировывать Легион».

В палатке установилась тишина.

— «И что? Вот так вот… И всё?» — не выдержав, поднялся кипящий от злости Буш. Отбросив в сторону шлем, сорванный с головы, он развернулся, расталкивая сидящих, и направился к выходу – «И все, что мы делали… За что страдали… Все прахом пойдет?!».

— «Вернись, Буши» — негромко попросила я, прекрасно понимая, что это его не остановит. Наверное, не остановил бы и выстрел из пушки, имейся у меня такая под боком – «Вернись, я тебе говорю!».

— «А знаешь, что?!» — развернувшись, пегас остановился у самого входа, и я впервые отметила, что он гораздо старше, чем казался на первый взгляд. Наверняка ровесник Желли, мощный и угловатый, с кривыми ногами, он казался уродливой карикатурой, пародией на пегаса, и больший объем этому образу придавали неровные шрамы, испещрявшие морду светло-желтого пегаса – «Ты! Ты…».

— «Да пошла я кобыле в щель. Верно?» — негромко произнесла я, глядя в бешеные глаза Тэйла – «Тупая ссучка, бросившая всех с ворохом проблем на плечах, и вновь умотавшая куда-то в поисках приключений?».

— «Да! Это я и хотел сказать!».

— «Тогда не забудь добавить, что я, пизда такая, нашла себе их на голову, в то время, когда вы, умники, за пару недель умудрились просрать все, что «мы» тут делали несколько лет!» — сквозь зубы произнесла я. Сидевшие неподалеку пони начали понемногу отодвигаться, поглядывая в сторону выхода. Гроза, ходившая вокруг с момента моего исчезновения, наконец прогремела над головами, и никто не хотел оказаться под ударами разгулявшейся стихии – «Но даже после попытки переворота я осталась верна Легиону, и приведя к покорности один из городков, обеспечила нам тыл, куда можно было бы отступить, двинь на нас силы Грифус. Я «пасифицировала» область размером со Стэйблсайд со всеми его окрестностями, и сделала это силами одной лишь сотни пегасов – а что сделали вы? Выгляни, выгляни из палатки! Поведи по сторонам своей щербатой харей! Ну как, нравится запах горелого дерева? А ведь нам тут еще жить и жить! Или ты так гордишься своими шрамами, родео-пони? Лизни под хвост, красавчик – в этот раз мне сломали шею! Ну и у кого после этого тут больше яйца?!».

— «Чей-то ты не выглядишь мертвой!» — рявкнул в ответ пегас, впрочем, уже не делая попытки покинуть совет. Остальные заколебались, отводя глаза, но даже попытайся они выйти – им вряд ли бы это удалось, ведь весь проем распашного полога занимала туша зло пыхтящего пегаса.

— «И именно поэтому я Легат, а ты – кентурион, Буши!» — не выдержав, расхохоталась я. Услышав мой смех, в палатку сунула любопытный нос Нефела, все еще околачивавшаяся в лагере – при виде Буши Тэйла она вдруг приосанилась, и смерила его тем хищным, охотничьим взглядом, которому, по слухам, кобылы обучаются еще в утробе вынашивающих их матерей. Подняв слезящиеся глаза на сверкавшую глазами северянку, я глухо икнула, и кинула в нее чернильницей, заставив убраться обратно на улицу, после чего подняла глаза на оставшихся в палатке офицеров.

— «Мне показалось, или Буши Тэйл только что умно пошутил?» — ответом мне были неуверенные смешки. Сгрудившись у выхода, пони не знали, что им делать – уходить, по примеру фрументария, первым выскользнувшего из палатки, или же остаться вместе с Рэйном, занявшим место справа от меня, в обнимку с пузатым мешком – «Расслабьтесь. Вы чего такие серьезные-то? Не слышали о том, что смех продлевает жизнь?».

— «Наверное, это вам и помогло, мэм» — оставшись на месте, Стомп крутила головой по сторонам. Как сторона мало заинтересованная в происходящем, она старалась изо всех сил, запоминая происходящее, чтобы как можно точнее изложить все в рапорте командору – «Думаю, я могла бы принять командование над теми частями, которые вы будете расформировывать, и дождаться прибытия генерала, который своим приказом уже освободит вас от командования, расформировывая Легион».

Мое хихиканье резко оборвалось.

— «А кто тебе сказал, милейшая капитан Стомп, что я собираюсь что-то там расформировывать?» — кажется, я произнесла это громче, чем следовало, и возле выхода возникла небольшая давка. Услышав последнюю фразу, Буш вдруг резко решил повернуть назад, и хотя его подпирали остальные офицеры нашей маленькой, дружной семейки, при его габаритах это была совсем не его проблема, поэтому обратно вошли, ввалились и рассыпались по полу практически все – «Разве я хоть раз произнесла это слово?».

— «Нет, но офицер Желли четко дал понять, что…».

— «Фрументарий Желли временно отстраняется от своих обязанностей, кои будут возложены на его заместителя, Блуми Нэтл. И он это уже понял, Стомп, не сомневайся. Он умный, ты же знаешь» — неприятно ухмыльнувшись обескураженной пегаске, я перевела взгляд на остальных пони, поднимавшихся с матерчатого пола – «О, вы еще тут? А почему?».

— «Хватит уже издеваться, Раг!» — скривился Тэйл, вновь присаживаясь к столу. Зимний день продлился недолго, и на улице уже сгущались вечерние сумерки, расцвеченные светом многочисленных факелов, и разрываемые визгом пил и стуком молотков. Огонь не пожалел ни возведенных нами домиков, ни убогих землянок северян, и теперь в крепости и вокруг нее лихорадочно возводили настил, на котором, словно сугробы, одна за другой, разворачивались многочисленные палатки, привезенные с собой прибывающими частями гвардейцев. Да, командор, нам до твоего опыта и знаний расти еще и расти… Поднявшись, розовый пегас зажег стоявшие в палатке жаровни, и принялся выкладывать на стол многочисленные свитки, раскладывая их перед каждым сидевшим возле него офицером.

— «А это еще что?».

— «Это? Это то, что мы будем теперь представлять из себя, Буши» — холодно произнесла я, раскатывая посередине стола тот образец, что послужил основой для остальных десяти копий. У нас ушла вся ночь, чтобы закончить эту работу, и не раз, и не два мне приходилось приводить в чувство Рэйна, с помощью живительных подзатыльников прерывая его пространные монологи, в которых он критиковал придуманные мной нововведения, предлагая свои варианты, но затем смирялся, и вновь принимался работать пером, лишь для того, чтобы вновь начать спорить уже по другому вопросу – «Как всегда, перед прочтением – съесть».

— «Чего? А это как?» — насторожился Шот, за что заработал от брата покровительственную усмешку. Да, а я ведь про мозги просто так, фигурально говорила…

— «Это значит, поменьше открывать рот о том, что было прочитано» — пояснил Рэйн.

— «Это была шутка такая» — пояснила я. Пусть это была и неуместная веселость, но в тот момент мне показалось правильной мысль разрушить, разнести, разорвать все те старые связи, что опутывали нас, словно цепляющиеся за ноги водоросли, стремящиеся утянуть на дно незадачливого пловца. Нажать на надлом, дать ему разойтись, разнося на кусочки все то, что было когда-то выстроено нами, но из стройной конструкции на пять сотен пони, превратилось в нелепое, раздувшееся, колченогое сооружение, представавшее перед моим мысленным взором сумасшедшим гибридом высотного дома, и деревянной, рассыпающейся водонапорной башни. Дать ему рухнуть, и уж потом, из обломков, сложить то, что в будущем будет избавлено от тех ошибочных решений, которые привели нас на грань поражения.

— «Эээээ… А что значит «переподчиненное кентурии крыло»? Это что, мы теперь с наземниками в одном строю воевать будем?».

— «Если ты считаешь, что твои соратники, лишенные крыльев, чем-то хуже тебя, Шот, то только заикнись еще об этом, и я сломаю тебе твои порхалки, после чего – отправлю пасти кур на какую-нибудь задрюканную ферму» — мило улыбнулась я насупившемуся пегасу – «Буши, одним из твоих поручений будет вправить мозги этому кретину. Чем больше он общается со своей биологической родней, тем тупее, наглее и ограниченнее становится. Оскотинивается, причем вижу это уже не только я. Возьми его пока к себе, а на его место я поставлю кого-нибудь пожесче – ту же самую Блуми Нэтл. Мы сможем обойтись пока без контрразведки, тем более, что она и так мышей не ловит… Ведь меня уже ждали в том бурге, причем не первый день. А сведения они получали несомненно отсюда. Тэйл, дружище – ты меня слышишь?».

Пробурчав что-то невнятное, пегас скрылся за развернутым свитком.

— «Буши, дружище…».

— «Мммммм!».

— «Ты читаешь свиток вверх ногами» — ласково попеняла ему я. Дернувшись, тот перевернул свиток, и лишь когда услышал неуверенные смешки, понял, что его нагло обманули.

— «Издеваешься. Вот вечно ты издеваешься» — сердито прорычал тот, вновь переворачивая свиток, зашуршавший сминаемой под копытами бумагой – «И как тебя только муж еще не выдрал?».

— «О, не волнуйся. Он обещал вплотную заняться вопросами моего воспитания» — сверкнула глазами я, заставив того снова уткнуться мордой в бумагу – «Итак, если поток остроумия иссяк, я вкратце расскажу вам то, что написано на этих бумажках. Это вчерне написанный план реорганизации Легиона, согласно которому, мы сможем управляться с необходимыми нам силами, сохраняя командную цепочку, и преемственность командования. Для чего это все нужно? Приведу простой пример — Шот, не подскажешь ли, сколько у нас сейчас есть кентурионов? Это командующие сотнями, если ты вдруг по-пегасьи пропустил это мимо своих ушей».

— «Около пятисот, а что?» — ершисто откликнулся пегас, недовольно сверкая на меня из-под шлема, как и положено, оказавшегося у него на голове – «Я знаю, кто это такие, и знаю, сколько их – двести десять земнопони, и двести восемьдесят четыре пегаса. Ну, и шестнадцать единорогов».

— «Отлично. А сколько из них присутствует в этой палатке? А скольких из них ты, я, Буш, или кто-либо еще, знаем лично?».

— «Ну…».

— «Вот-вот. Именно на это я хотела обратить ваше внимание. Когда-то я формировала этот небольшой отряд, опираясь на личную преданность каждого нашему делу. Кто не устраивал меня – тот уходил, или начинал службу с самых низов, рядовым легионером. Так отсеивались те, кто не мог быть полезен лично мне, однако время идет, и, как и вы, я знаю большую часть из наших офицеров лишь по бумагам. Они – это имена на желтоватых листах, и ничего более. И именно поэтому вся наша система дала сбой – она не была рассчитана на такое количество пони».

— «Так ты предлагаешь сократить это количество?».

— «Нет, Колт. Скорее, организовать это стадо» — устало помассировав уши, ответила я синему жеребцу. Притулившись в сторонке, он нервничал больше остальных, справедливо решив, что вольготному житью нашей крылатой разведки пришел маленький пушной зверек – «Вот, гляди: Легион будет разделен на наземные и воздушные части, а также вспомогательные подразделения. Самым маленьким подразделением будет кентурия – около ста земнопони и приданные к ним одно-два крыла пегасов. Командовать ими – как земнопони, так и пегасами – будет кентурион».

— «Земнопони?!» — невольно вырвалось у находившихся в палатке пегасов.

— «И даже единорог!» — свирепо ухмыльнулась я, обводя взглядом ошарашенных жеребцов, и всем своим видом показывая, что только и жду повода провести показательную порку – «Понятно? Вот и чудненько. Далее… Десять кентурий будут собраны в когорту – это так раньше называлось место под лагерь, если не ошибаюсь. Огороженное место, с частоколом и вышками, на которых торчали часовые. Надежное место, шагающая крепость, которой и станет такая вот тысяча пони. И вот эти вот когорты и будут теми подразделениями, которыми будут командовать доверенные, известные лично мне пони».

— «А что же с пегасами?» — с недовольным видом поинтересовался Тэйл, до поры скрывая раздражение, и явно напрашиваясь на то, чтобы я все-таки пощупала его вечно недовольную морду – «Нас теперь на землю решили ссадить?».

— «Будешь выпендриваться, и я тебя не только на землю – и на цепь посажу!» — холодно посулила я надувшемуся на пару с братом уголовного вида пегасу – «Ты пока сиди и думай, как будешь объяснять, почему твои подчиненные прошляпили такую орду. Да-да, не нужно так дергаться – поздно уже! А с пегасами тоже не все так просто будет. Их мы сведем в отдельные формирования – крылья, от трех до девяти пегасов в каждом. Пять крыльев будут формировать звено, примерно из пятнадцати — двадцати одного пегаса. Несколько звеньев будут формировать клин, из которых будет состоять уже пегасья стая. Как видите, для формаций крупнее звена, мы дали лишь самые приблизительные цифры, поскольку подразделения пегасов будут варьироваться в численности, и мы сможем формировать из них группы нужной нам величины. Конечно, стоит придумать и новые звания, чтобы пегасьё не обиделось, что их, мол, обделили. Например, декурион вполне может командовать клином, а какой-нибудь… Нет, не пойдет. Никаких «старших декурионов», ведь стаей должен управлять уже непосредственно Легат. Значит, остановимся на этом… Ну, и еще несколько должностей, о которых я хотела бы сказать отдельно. Первая – это Praefectus Castrorum – префект лагеря, на которого будет возложена задача возведения основного лагеря, вспомогательных лагерей, а также забота о наших стоянках в Эквестрии. На эту должность, даже без обсуждения, я назначаю Черри Дроп. И не делай такие удивленные глаза, Колт — об этом мы поговорим с тобой позже. Ну а вторую должность… О второй я как раз раздумывала, и терзаясь сомнениями, решила подождать».

— «Вот и правильно» — буркнул один из братцев, сидевших напротив меня. Закончив читать, или скорее, просто разглядывать закорючки, выдаваемые мной за копытописный почерк, они о чем-то задумались, сиротливо сидя у стола – «Слишком много нововведений. Послушай, а ты точно не собираешься все это бросать? Ну, вдруг ты опять решишь, что мы тут тебя ущемляем…».

— «А ты собираешься давать мне повод, Буши?» — подняв бровь, я вперила взгляд в сморщившегося, точно зевнувший мопс, жеребца – «Тогда готовься к небольшим изменениям в той части устава, которая относится к наказаниям. Да-да, усмехайся-усмехайся. Посмотрим, как ты посмеешься, когда я последую примеру создателей этих чудных армейских формирований и введу запрет на отношения внутри подразделений. Причем полный. А так же начну увольнять в запас жеребых. Вот будет весело…».

— «Ты этого не сделаешь!» — ошарашенно вскинулся Тэйл. Превративший половину своей кентурии северян в один большой и бурный гарем, он был бы первым, кто пострадал от такого рода запретов – «Ты раньше не была такой злобной, Раг! И ты не… Погодите! А может, это подмена? Точно! Перевертыш! Как тогда, в Кантерлоте!».

— «Ты это уже говорил. И я, в принципе, не против той, «проверки», которую мне иногда устраивает Графит» — закатила глаза я под ехидное хмыканье остальных. Жеребцы втихую развеселились, в то время как о морду Лауд Стомп можно было бы зажигать спички – «Так что облом, Буши, облом. И это я еще не обращалась к своему учителю… Как думаешь, фантазия Ее Темнейшества намного превосходит мою, или нет?».

— «Ндаааа, это все-таки ты» — сокрушенно увял пегас, под смех своих сослуживцев. Обстановка немного разрядилась – «Ну ладно, уговорила. Будем делать по-твоему».

— «А теперь только так и будем делать, Буши» — несмотря на шутливый тон, я говорила абсолютно серьезно. Тень моих многочисленных ошибок сгущалась, и теперь напоминала ураган, тянущийся ко мне хоботом темного смерча – и я не знала, когда настанет тот час, что ознаменует последнее из моих заблуждений».

«Веревка. Гроза. Молнии. Раскачивающиеся ветки».

«Что?».

«Духи ушедших спускаются с Небесных Лугов. Звезды смотрят с бездонного неба. Последний рывок. Нет больше боли и страха. Нет сожалений и бед. Нет… Нет ничего. Только звезды».

Тишина. Только шипят дрова в полыхающих жаровнях.

— «Мэм?».

— «Да, Стомп. Говори».

— «Если вы не собираетесь расформировывать Легион, то мне, пожалуй, стоит…».

— «Нет, капитан. Не стоит» — оглушенная шепотом, раздавшимся и затихшим у меня в голове, я подняла голову и безо всякого выражения уставилась на белую гвардейскую кобылу, глядя то на нее, то сквозь нее, в темноту, разливавшуюся за палаткой. Огражденная со всех сторон боками своих товарок, принадлежавших теперь офицерам, она не могла защитить нас от неумолчных звуков возводимого заново лагеря, но мне показалось, что на фоне этих повседневных, обыденных звуков, еще оглушительнее казалась та тишина, которая зародилась где-то внутри.

Нужно было лишь услышать это молчание.

— «Впрочем, я хотела бы узнать, на что рассчитывает прибывающий генерал, и нужно ли мне готовиться к чему-нибудь неожиданному. Например, к насильственной смене командования».

— «Я уверена, что такой приказ не мог бы поставить перед ним никто, кроме принцесс, мэм!» — завертела головой пегаска, настороженно поглядывая по сторонам. Что ж, ее можно было понять – после брошенной мной фразы, ставшие чуть спокойнее морды моих подчиненных тут же окаменели – «Разрешите спросить, Легат – почему вы так решили… мэм?».

— «Обойдемся без чинов, капитан. И как я уже сказала, тут более раскрепощенная атмосфера. Понимаешь, о чем я?».

— «Спасибо, мэм. И все же, как вы… Как ты догадалась об этом, Легат?».

— «Я не хуже тебя умею читать между строк официальных документов» — буркнула я, бесцельно крутя по столу лежавший передо мной грифоний кинжал-мизерикордию, каждый раз останавливая его так, чтобы четырехгранное лезвие ложилось точно под стрелку копыта – «И догадалась, что сводный штаб, возглавляющий четыре тысячи гвардейцев, просто так куда-нибудь не пошлют. И уж точно не отправят с ним генерала, который из своих наград может отлить себе статую, в полный рост. Ну вот и подумай, доверят ли такой вот дивизион, пусть и сводный, простому лейтенанту?».

— «Нет, мэм. Не думаю» — вновь замотала головой та, но тут же спохватившись, добавила – «Мне кажется, вы не совсем точно соизмеряете свое звание и возможности, мэм. Вы сейчас на бригадного генерала тянете… Ну, по крайней мере, на полковника».

— «Я просила без чинов, Стомп!» — стукнув по столу, я нахмурилась, глядя на сидевшую неподалеку пегаску – «И не нужно мне в уши дуть, хорошо? В том ресторанчике, куда ты завалилась со своей «проверкой», ты была гораздо бойчее!».

— «Это было до того случая в ресторане» — буркнула себе под нос белая пони, вслед за мной кидая взгляд на слегка шевельнувшийся полог палатки – «Ты постоянно меняешься, Раг. Сейчас ты одна, а потом – совершенно другая, и если бы меня спросили, то я бы уверенно сказала, что в тебе словно бы живут несколько пони… И с каждым ты борешься, не всегда при этом побеждая».

«Умная. Эх, а мне что досталось?».

«Кто-то тут давно не пробовал таблеток?!».

— «Спасибо за интересный анализ моего психического состояния. Но мы говорили о другом, верно?» — похоже, эта кобыла была чертовски умна, и мне следовало побыстрее избавиться от нее. Хватит с меня и того черного охламона, что неотступно находился возле меня в течение уже нескольких дней!

— «У меня нет сведений о том, какие приказы мог дать ему командор» — покачала головой Стомп, вытаскивая из кармашка на боку прикрывавшей бок брони аккуратно сложенную бумагу – «Но думаю, не будет большой беды, если я сообщу, что мне было приказано явиться сюда, и в течение нескольких дней «подготовить контингент лагеря к прибытию генерала». Что это значит – решать тебе. Ну, и этому самому «контингенту», понятное дело».

Молчание длилось долго.

— «Значит, смена власти» — пробормотал про себя Тэйл – «Эх, а как хорошо все начиналось…».

«А может, дать им прочувствовать, чем пахнут гвардейские накопытники?» — мысли, до того притихшие, приплюснутые, словно блины, понемногу выбирались на волю, и закружились в цветном водовороте. Прикрыв глаза, я откинула голову, бездумно следя за этим калейдоскопом, позволив ему вертеться в свое удовольствие – «Они решили, что смогут сами командовать чем-либо, без моей дружеской помощи? Что ж, гайки можно крутануть и в обратную сторону… И пусть этот генерал жмет, плющит и давит ту толпу, что осталась от Легиона, загоняя в давно и прочно сформировавшиеся рамки, а мы…».

«А мы будем направлять его усилия, из тени. Корректировать их, чтобы на выходе получить то, что нужно именно нам» — подхватил грассирующий голосок, одобрительной улыбкой раздвигая точеные черные губки – «Молодец. Соображаешь. Бороться с бурей бессмысленно – нужно ее оседлать. Одна тростинка ничто против урагана – но лес противостоит даже самым суровым ветрам. И кстати, мне понравилось это «мы». Как мило».

— «Значит, так тому и быть».

— «Что?» — непонимающе вскинулся Тэйл, с недоверием глядя на мой подбородок, словно желая выпытать у него, о чем думает его хозяйка – «Но раньше ты бы не потерпела такого вмешательства в наши дела!».

— «У нас нет других дел, кроме служения Эквестрии и принцессам, Буши. Поэтому мы встретим генерала, которого прислал нам командор Вайт Шилд, и окажем ему всяческое содействие. Конечно, ложиться под него я не собираюсь, и вопрос назначения и снятия с должности офицеров оставлю за собой – как я уже говорила, «эффективных менеджеров» я здесь не потерплю. Но судя по тому, кого именно отправил к нам командор, этот вопрос был утрясен на самом что ни на есть верху. У подножия трона, я бы сказала. Поэтому, джентельпони, начинаем готовиться к этому знаменательному событию по плану капитана Стомп. У тебя же есть план, верно?».

— «Я готова изложить его на завтрашнем утреннем совещании».

— «Вот и отлично» — хмыкнула я, посмотрев на остальных пони – «Эй, чего такие серьезные-то?».

— «Ты просто не служила до Легиона, Раг» — уныло буркнул Буш – «И вот брательник мой, охламон, тоже. Я ж рассказывал тебе, как слинял от муштры и бессилия, с каким смотрел на контрабандистов и лазутчиков всех видов и мастей. Понячьи перья, да через границу кто только не летал – если мог договориться с офицерами, конечно. А стоило их только задержать, как являлся какой-нибудь лощеный мулий сын с офицерской звездой на доспехе и забирал их – якобы на допрос. После чего те попадали куда им было нужно, передавали товары, и шли или летели в ближайший городок, пить кофе с булочками. А на следующий день их выдворяли из страны – с караулом, конечно же, но выглядело это так, будто к ним приставлен почетный эскорт. Грозили на прощание копытом и выкидывали вон. А через месяц все повторялось вновь.

— «И что, никто и ничего не знал? Или не хотели знать?».

— «А ты представляешь, интересы скольких важных пони затронул хотя бы один перекрытый контрабандный поток? Или официальные цены на способные впитывать магию камни? «Нет золота в Серых горах», как говорят грифоны, и тут же добавляют «Но каменьев – не счесть!», и поверь, они не чета той ерунде, что таскают на себе всякие знатные хлюсты, или лежащей в банке на счетах! Мы однажды задержали грифона с одним из таких камней, и он, усмехаясь, дал нам на него взглянуть – вот мол, поглядите хоть разок, ради чего рискуете от начальства трензель в зубы получить. Вот и увидел…

— «И как? Ну, камень. Наверняка – ограненный. Большой».

— «Эх, не понимаешь ты, Раг» — махнул копытом Буши, мечтательно закатывая глаза – «И я не понимал, пока не увидел. Он был небольшим, похожим на пирамидку, со множеством граней. И свет… Из него просто лучился свет и магия. Даже я это почувствовал – по перьям будто холодок пробежал. А этот гад еще и ухмыляется – мол, за такой камушек не то что ваши единороги, сама принцесса что хочешь отдаст, и себя в придачу. И усмехается так нагло! Ну тогда-то я ему клюв на бок и своротил. Потом еще одному… Ну, а что потом было, ты знаешь».

— «И ты не хочешь терять то, что приобрел в Легионе?» — прищурившись, я разглядывала казавшегося до поры простым, как валенок, пегаса – «А было что приобретать? Есть за что бороться?».

— «Есть. Кое-что есть» — наморщив лоб, тот коротко подумал, и уверенно рубанул крылом воздух – «Есть! Я вновь себя пегасом почувствовал! Ты думаешь, легко это – в Гвардии служить? У тебя голова светлая, хоть и вечно норовишь себя дурой выставить, и сразу поняла, что офицер умным должен быть, чтобы все предписания исполнить, принцессам да Эквестрии послужить, да честь офицерскую не уронить перед всякими там грифонами да зубрами. Потому в офицеры либо единороги одни попадают – умные, значица! – либо пегасы и земнопони из тех, кто побойчее, да умишком не обижен. Мне полегче было, когда нас, в твое отсутствие, Стомп на офицерские курсы погнала, а вот остальные – хлебнули на них навоза. И патенты офицерские у нас с пометкой «временные» — подтверждению, значица, подлежат. Вот и подумай, кем мы тут станем, когда этот генерал прилетит».

— «Вы по-прежнему будете служить Эквестрии!» — вмешалась Лауд Стомп, красноречивыми взглядами призывавшая меня закругляться, пока Буш не заразил своими взглядами остальных офицеров.

— «Эх, штабная!» — горько вздохнул тот – «Не знаешь ты, как эти контрабандисты на тебя смотрят, когда несешься вдоль границы, и вдруг замечаешь кружащих в облаках грифонов. И направляешься прямо к ним, на перехват! Подлетая к ним, ты вдруг видишь не сытое самодовольство, и не азарт, как при встрече вот с вами, золотыми жеребцами и кобылами — а беспокойство в этих круглых, птичьих глазах. Видишь, как оно усиливается, когда нарушители видят, что ты не один, что ты – из Легиона! И вот тогда в них просыпается злость и жажда драки. Ну, думаешь – вот оно! Только бы нашелся какой-нибудь повод… И эти гады пернатые чуют, что ты не только к офицеру отволочь можешь, но что ты и подраться не прочь. Что ты жаждешь этого! Видят туники эти разноцветные, видят этот доспех, видят шипастые накопытники – и отступают. Бегут, не принимая боя!

— «Да ну? Ты на них такой страх нагнал?» — ухмыльнулась я, поглядывая на гвардейского капитана, на морде которой, помимо презрительной гримаски, появился и чисто профессиональный интерес – «Я устала отмазывать тебя от наказаний, подвергнуть которым тебя требовали у меня джентельпони, толкущиеся в дипломатическом ведомстве, и новом Генеральном Штабе Гвардии. Но лично мне нравилось, что при тебе участок от Фланкфурта до Собачьих гор был на замке. Значит, контрабанда и бандитизм? Тогда понятно… И что ж, все они трусливые мерзавцы и рабовладельцы? Что ж это за народ такой?!»

— «Да брось! Только родовая аристократия. Типа наших единорогов» — замотал головой Тэйл. Из-под распущенной на животе кольчуги, в его копыта выпала сплющенная, изогнутая с одной стороны фляга – «Да и то, не все. Ты бы с ними подружилась, поверь. Помнишь, как я предлагал тебе набрать кентурию из грифонов?».

— «Ага. И что бы мы делали сейчас? Я предпочитаю спать не опасаясь удара в спину».

— «Так нужно просто заставить их главных забыть эти гнусные обычаи!».

— «Ага. Вот так вот просто взять – и заставить этих кронпринцев, фрайхерров и прочих гауляйтеров с риттерами превратиться в обычных лавочников, виноделов, каменщиков и сталеваров?» — вздохнув, я протянула было ногу за флягой, но одумавшись, отстранилась, заметив подозрительно неподвижную тень возле входа в палатку. Черный тиран не нашел ничего интереснее, чем следить за честной, добропорядочной женой? Или же… — «Ну да, и как это сделать?».

— «Ну, эт я не ведаю» — развел копытами пегас.

— «Вот именно! Зато осуждать и критиковать вы все горазды!» — сморщив нос, я потерла простуженное горло, в который раз задумавшись о вязанном шарфике или теплом воротнике — «Но как только появилась возможность себя проявить, когда появилось желание что-то совершить, вы пустились вразнос. Две недели Легион находился под командованием примипила – второго по званию пони в этом подразделении, окруженного преданными офицерам. Две недели! И тут выясняется, что за все эти четырнадцать дней никто даже и не подумал, что стоило бы закрывать ворота на ночь!».

— «Их закрывали… Сначала. Потом забыли» — пробурчал Биг Шот, поглядывая на прикладывавшегося к фляжке Буша.

— «ДВЕ НЕДЕЛИ, ШОТ!» — поднимаясь, проорала я. Нужно было встряхнуть этих раззяв, иначе весь мой план по реорганизации Легионе пришлось бы тащить на своей собственной спине. Встав, я обвела глазами сидевших в палатке пегасов – «Одни забыли закрыть ворота, другие ударились в интриги, третьи вообще приглядели себе тепленькое местечко, и пошли на конфликт для того, чтобы уйти с гордо поднятой головой! Вот вся моя жизнь – разгребать за другими! А теперь, когда я предложила какой-никакой, а план по разгребанию всего этого навоза, все, что вас заботит – это как сохранить свои тепленькие места?».

— «Эй, я такого не говорил!» — рявкнул в ответ Тэйл, вскакивая и становясь напротив меня. Алкоголь подогрел эту тушу, и я мельком успела подумать, что низенький столик вряд ли остановит массивного пегаса, задумай мы с ним сцепиться всерьез – «Да я готов зубами грызть эту работу, но только чтобы все наши надежды, все эти труды прахом не пошли! В отличие от вас, мне навоз жрать не привыкать! Наелся уже, на этой службе! И я не готов выгнуть шею и покорно ждать, пока кто-то будет решать, нужно было кому-нибудь мое геройство, или нет! Это, мать вашу за вымя, мои ошибки! И я за них буду отвечать! Но все, что я сделал – тоже мое! И этого у меня не отнимет никакой генерал!».

— «Верно! Верно говоришь!» — палатка сотряслась от воинственных кличей. Один за другим, кентурионы вставали, и вместе с Бушем принимались лупить копытом по столу, словно заразившись его пьяным азартом, рожденным дешевым вином. И ощущение понимания, почему так быстро напился Буши, почему так истово поддерживали его остальные пегасы, и почему пошел на конфликт Фрут Желли, неприятной волной пробежалось по моей шее и спине, верхом на табуне колючих мурашек. Виной всему был самый обычный страх. Страх потерять что-то важное в жизни, боязнь признать, что несколько лет были потрачены зря. И кажется, мне стоило бы радоваться этому пониманию и этому страху, но…

Иногда неведение – одно из главных элементов счастья.

«Он придаст им сил. Нужен лишь толчок. Надежда».

«Тогда дадим им ее?».

— «Верно!» — надрывая связки, гаркнула я, перекрывая поднявшийся шум. Никто не заглянул в штабную палатку, чтобы выяснить, что же именно в ней происходит, и это подтвердило кое-какие мысли, пришедшие мне в голову – «Вот теперь я верю, что можно хоть что-нибудь сделать с этим навозом! Что у нас получится вытянуть из болота этого деревянного поня! Значит, вы готовы пахать, ждать и надеяться, что мы выдержим? Что мы не отступим? Что мы не подведем?».

— «Да!».

— Тогда я тоже пообещаю вам кое-что!» — устав слушать этот грохот, я отбросила в сторону стол, шагнув вперед, в центр круга, образованного мерцающим светом жаровен и фонарей – «Я никому на позволю сломать то, что мы создали! Вопреки воле политиков, невзирая на желание чинуш и генералов, отмахиваясь от завывания всяких малохольных, поучающих всех вокруг, как правильнее жить, я не позволю развалить Легион! Мы вместе сделаем так, что нами будут гордиться, и когда-нибудь, из ваших орденов и медалей отольют памятники. Или барельефы. Отныне и впредь, я буду нести ответственность за всех вас – и поведу Легион! Но учтите, если я веду – то я и отвечаю, и ваши ошибки станут ошибками моими, как и наши общие победы. Поэтому если вы готовы взяться за эту работу – так давайте делать ее хорошо!».

— «Во! Эт то, что я давно мечтал услышать!» — расчувствовавшись, завопил Буш, в порыве сентиментальности двинувшись ко мне пообниматься. Стиснутая небольшой толпой, я только ухмылялась и кряхтела, мысленно поздравляя себя с укоренившейся привычкой дефилировать где бы то ни было в полном комплекте брони, лишь в палатке сбрасывая с себя тяжелые, давящие железяки, но даже там оставаясь в облегающей все тело кольчуге, чьи плоские, мелкие кольца, спокойно лежавшие на шерсти безо всякой подкладки, уже практически перестали ощущаться, став привычным, надежным, внушающим спокойствие весом. Бросив взгляд на иронично качавшую головой Стомп, я все же решила немного остудить чересчур разошедшихся товарищей, специально повысив голос для тех, кто таился снаружи – «Однако, вопрос о наказаниях никто не снимал. И я извещаю всех и каждого, кто находится сейчас с нами, что время мягких порицаний и внушений закончилось. Я не стану миндальничать, а буду подвергать провинившегося тому наказанию, которое сочту необходимым и обоснованным. Вплоть до… Вплоть до разных несчастных случаев и героической гибели на боевом посту. Это понятно?».

— «Но…».

— «Или вы думали, что я забыла?» — мой голос внезапно стал острым, словно бритва, полосующая обнаженную плоть. Стоявшие передо мной пегасы, вдруг, переглядываясь, содрогнулись – «Или вы думали, что я простила?!».

— «Никак нет, Легат» — тихо ответил за всех Колт.

— «Вот и хорошо!» — я вновь попыталась улыбнуться доброй, материнской улыбкой, но моя морда… Она меня больше не слушалась, и улыбнулась лишь нижняя ее половина, искривив болезненно рот, в то время как глаза продолжали вглядываться в стоявших передо мной жеребцов, скользя от одной морды к другой, ловя и ломая направленные на меня взгляды. Испугавшись, я попыталась было исправиться, и произнести что-нибудь ободряющее – но было уже поздно, и подхватив наполовину развернутые свитки, товарищи удалились, оборачиваясь и негромко переговариваясь на ходу.

— «Стомп, ты тоже можешь идти» — простонала я, без сил опускаясь на брезенчатый пол палатки и откидывая голову, прижавшись затылком к поддерживавшему крышу столбу. Кажется, пегаска хотела о чем-то спросить, но поколебавшись, тихонько вышла, с шуршанием опустив за собой отвернутый входной клапан.

Стало темнее. Тени, до того казавшиеся лишь отражением фигур окружавших меня соратников и товарищей, зажили своей жизнью, скапливаясь в углах и под жаровнями, заставив меня вспомнить старую поговорку о том, что самое темное место – именно под пламенем свечи. Туда, куда не проникает свет. Визг пил и грохот молотков не становился тише — работы продолжались и днем, и ночью. Слишком многое было сожжено, слишком многое развеялось прахом. Слишком много новых могил получило это место, не просто так названное Кладбищем Всего Забытого.

Как бы ни было удобно это место, я твердо намеревалась оставить его, и как можно быстрее, в идеале, пройдясь по нему магическим огнем. Интересно, насколько сильным магом стала Твайлайт после раскрытия своей истинной сути? Смогла бы она превратить это место в одну невысокую гору, покрытую блестящим, спекшимся камнем?

— «Если есть что сказать – говори» — пробурчала я в полумрак. Угли в жаровнях уже давно покрылись пеплом, но у меня не хватало сил, чтобы подняться, и подбросить туда дров – этот разговор словно высосал все мои силы, и до того невеликие, даже спустя пару дней, прошедших после сражения. Прибывшие на подмогу передовые части Гвардии говорили, что зарево алхимического пожара видели даже в Хуфгрунде и Новерии. Помолчав, я немного повысила голос – «За вуайеризм я придумаю дополнительное наказание!».

Через несколько секунд, входной полог приоткрылся, и в образовавшуюся щель вошел вишневый единорог, неохотно перебирая ногами. Кажется, всем своим видом он пытался показать мне, как не хочется ему переступать порог этого места, однако, на мой взгляд, он переборщил с этой пантомимой, как и с чрезвычайно брезгливым выражением морды, с которым он обозрел устроенный нами бедлам. Помолчав, он перевел взгляд на меня, и не отрываясь, разглядывал мою привалившуюся к столбику тушку.

Я лишь усмехнулась, наслаждаясь тишиной, и вслушиваясь в это многозначительное молчание, ощущая, как оно сгущается, проходится по моей шкуре, задевая самые маленькие шерстинки, приминая и придавливая их к покрывающейся мурашками коже… А вот интересно, какого она у меня цвета? Черная, или розовая? И какая вообще бывает у пони?

«Оч-чень своевременный вопрос!».

— «Если есть вопросы – задавай» — не открывая глаз, снова буркнула я, понемногу теряя терпение. Молодость вообще не любит ждать и терпеть, как говорят старики, но что они могли требовать от той, чей биологический возраст едва перевалил за десять лет? – «А копии новой организационно-штатной структуры Легиона получишь сам, через своих доверенных пони. Слухи разойдутся, и подготовят наших подчиненных к изменениям, а через пару дней мы вывесим их официально».

— «Генерал первым же делом распорядится сорвать и уничтожить эти каракули».

— «Верно. Но зато это придаст всему происходящему ореол запретного плода. А запретного – значит, желанного».

— «И ты надеешься переиграть самого генерала Туска?».

— «Поглядим» — я потянулась, и не открывая глаз, повернулась к едва тлеющей жаровне, ловя угасающие волны тепла – «Жизнь решит, кто нужнее этой стране, этому народу. Мои глупости, гвардейские косности, или грифоний квартет. Кстати, я надеюсь, что ты захватил с собой перо и чернила, ведь мы тут так славно посидели, что теперь вряд ли сыщется и то, и другое».

— «Так значит, вопрос о моем уходе уже решен?».

— «Ну ты и козлина, Желли!» — зло восхитилась я, ощущая, как внутри занимается недобрый огонь – «Я все ждала подобного вопроса, а когда он, наконец, прозвучал, даже не знаю, как от него защититься! Всего одна фраза – и уже не ты уходишь, а я выгоняю взашей несправедливо обиженного, затравленного и объеденного товарища, наплевав на его высокодуховные и высокоморальные качества! Что ж, хорошо, пусть будет так. Надеюсь, бумажку сам сочинишь, или будешь ждать, пока я, наконец, что-нибудь рожу? Смотри, ведь я, в порыве страсти, могу и всякой ерунды написать…».

— «Мне хватит твоего слова. А бумагу можешь и по почте прислать».

— «Угу. Вместе с Дэрпи» — хрюкнула я, даже не думая открывать глаза. Шевельнув ушами туда и сюда, я не услышала ничего, напоминавшего шелест бумаги или шорох открываемых седельных сумок. Что ж, похоже, концы действительно обрублены и стоявшему у входа жеребцу было действительно наплевать на условности, которые сопровождали бы его уход со службы в Легионе – «Ну что ж, тогда прощай, Фрут Желли. Я сохраню теплые воспоминания о нашей совместной службе, и буду иногда вспоминать наши приключения, а также первое знакомство. Передавай привет Стил Трэйлу, и не забудь сказать ему, что он козел».

В палатке вновь установилась осязаемая, напряженная тишина.

— «И все?».

— «Я знаю этого пони меньше твоего, поэтому да, это все, что я хотела бы ему передать».

— «Я не об этом. Не будет никаких обвинений? Ни жалоб? Ни угроз?».

— «А также криков «Ты миня предал, сволачь ниблагадарная!» и пожелания свернуть себе шею, или чтоб тебя сожрал канализационный люк, и не подавился ни разу» — равнодушно пожала плечами я. Становилось все холоднее, и я завозилась на своем месте, ощущая, как холодят мою шкурку кольчужные ворот и рукава. Похоже, проблема воротника или шарфа вставала передо мной в полный рост – «Ты присоединился к нам, рассчитывая что-то получить, и я могу лишь сожалеть, что Легион не способен дать тебе большего. Каждый ищет свое место под солнцем, так что да, я лишь поблагодарю тебя за хорошую службу, и пожелаю счастья, здоровья, и успехов в труде».

— «В твоих устах это звучит как пожелание скорее сдохнуть, и как можно мучительнее» — впервые обнаружил какие-то чувства единорог. Голос его звучал все так же глухо, но теперь в нем появились нетерпеливые, раздраженные нотки – «Это все, что ты мне хотела сказать?».

— «А что хотел сказать мне ты? Есть, о чем доложить, или ты просто решил потратить мое время?» — зло хмыкнула я, с кряхтением принимаясь подниматься с уже откровенно холодного пола. Воздух в палатке холодил мои губы и нос, но я старательно не обращала внимания на укусы холода, делавшего мое дыхание похожим на облачка для текста на странице какого-нибудь комикса – «Что, не ожидал? Дважды повторенная шутка становится не смешной, и сыграть с собой ее еще раз я не позволю. Мы уже все сказали друг другу, Фрут Желли, и еще кое о чем – промолчали. Но главное, что мы поняли друг друга, а это был довольно редкий товар в мои дни».

Вскинув голову, я обошла стоявшего передо мной жеребца, и молча вышла из палатки. Я и вправду не собиралась более занимать свои мысли тем, что сделает дальше этот серьезный, последовательный и очень умный единорог. Он выбрал свою дорогу и мне оставалось лишь сожалеть об утраченных возможностях, которые могли бы заставить эту историю идти другим путем… Но я не собиралась этого делать. Каждый сам кузнец своего счастья, и если Фрут решил, что с него довольно полевой работы и его талант нуждается в развитии – я могла пожелать ему удачи на поприще разведки, контрразведки, или просто рутинной работы с биржевыми спекулянтами и махинаторами всех видов и мастей.

Но я точно была уверена, что ничего не забуду, и никогда не дам второго шанса тому, кто бросил товарищей в беде.

* * *

Прибытие генерала Глиммерлайта «Челюсти» Туска произошло ровно в полдень. Старомодный, украшенный вензелями и гербами экипаж, выполненный в стиле большой кареты, опустился с небес в сопровождении эскорта из многочисленных повозок, над бортами которых торчали головы с синими и белыми гривами, пропущенными в прорези на гребнях гвардейских шлемов. Пологи повозок были опущены и морозный ветер ворошил эти длинные ежики, торчавшие из шлемов словно щетки, благодаря не слишком сложной магии, притягивающей и всасывающей гриву в щель на гребне, откуда она и оставалась торчать, превращаясь в жесткую щетину. Я крепко подозревала, что все дело было в статическом электричестве, наведенном на эту часть гвардейского доспеха, но судя по тому, что чары быстро пригасали, стоило мне нахлобучить на голову какой-нибудь гвардейский шлем, тут и впрямь была замешана магия и я долго удивлялась такому простому и элегантному решению, придуманному народом, лишенным ловких пальцев и рук.

— «Генерал любит, когда его подчиненные демонстрируют стойкость к невзгодам» — негромко поясняла мне Стомп. Ближе к утру, получив известие о скором прибытии генерала, пегаска порядком струхнула, и сообразив, что увлекшись нашими играми она совершенно забыла про подготовку вверенного ей «контингента», принялась бешено гонять окружающих в попытке наверстать упущенное время. Конечно, все было зря – не выспавшаяся и злая, как собака, я только досадливо отбрехивалась от носящегося по лагерю капитана, зло и громко смеясь над требованием предоставить ему несколько комнат в донжоне, предварительно выкинув оттуда перевязочную, операционную, и пленников из их неглубокого подвала.

— «Любит показуху?».

— «Он старомоден, это так. Но остерегись дерзить ему, Раг» — предостерегающе поглядела на меня белая пегаска. Похоже, она не так мало помоталась по северным лесам с момента начала этой кампании, и сквозь выкрашенные в белое волосы шкуры все заметнее пробивалась натуральная ее желтизна – «Несмотря на года, это самый отважный и мудрый из полководцев… По крайней мере, в прошлом. Он был учителем нынешнего командора Гвардии Вайт Шилда, а враги и друзья не просто так называют его «Челюсти» — за хватку, вырваться из которой не смог ни один враг. Мне кажется, лучшим для тебя будет…».

— «Просто сложить лапки, и дождавшись, когда с меня сорвут подковы, покорно отправиться на бойню?» — поинтересовалась я у передернувшейся пегаски – «Интересный вариант. Пожалуй, приму его к сведению».

— «Сорванные шевроны – это не оторванные подковы, Раг. Позволишь говорить прямо? Весь ваш вчерашний цирк – это лишь эмоциональная реакция, попытка примириться с происходящим, подкрепленная духом единения перед надвигающимися трудностями. Но ты же сама понимаешь, что мы присутствуем при последних днях Легиона, верно? Если сюда прислали такого тяжеловеса, как Туск, то это может означать только одно — что командор хочет, чтобы все прошло спокойно».

— «Быть может» — вздохнув, я посмотрела на плоскую башенку, возле которой завис экипаж. Управлявшиеся с ним пегасы мерно, в такт друг другу, взмахивали крыльями, покачивая повозку, и удерживали ее вплотную к каменному бортику с ювелирной точностью, дожидаясь, когда важный гость изволит сойти на специально для такого случая сколоченный помост. Не дожидаясь, пока подскочивший к экипажу пегас вытянет вперед ногу в забавном, архаичном приветствии, на свежие доски соскочил высокий, сухопарый старик, облаченный в короткую, выполненную в гвардейских цветах шерстяную попону и вычурный, немного помятый мундир. От обилия аксельбантов, пуговиц и прочей мишуры у меня мгновенно зарябило в глазах, но я решила до конца исполнить свой долг, и чеканя шаг, двинулась навстречу спускавшейся с башенки кавалькаде, остановившись ровно на полдороги от одного настила до другого. Кажется, где-то тут подрагивающие от волнения копыта Стомп провели коричневой краской черту, возле которой мне полагалось встретить обожающего церемониал генерала…

— «Генерал Глиммерлайт Туск! Войска Эквестрийского Легиона для приветствия командующего Отдельным гвардейским пехотным корпусом построены! Доложила командующая Легионом, Легат Скраппи…».

Не замедляя шага, генерал обошел меня, словно дорожный столбик, и молча проследовал дальше.

— «…Раг» — я недоуменно замолчала, глядя, как по примеру шефа, меня огибает эскорт генерала. Шедший последним единорог глядел прямо перед собой, но его грудь, облаченная в стандартный гвардейский «половинчатый» нагрудник, врезалась прямо в меня, не слишком мягко отбрасывая в сторону. Хрюкнув от неожиданности, в первый миг я даже посторонилась, но затем тело, словно взбесившись, само сделало мягкий, приставной шаг, и в следующее мгновение стук копыт и грохот сталкивающихся тел, закованных в стальную броню, возвестил замерший у основания стены торжественный караул и встречающих, что часть эскорта генерала немножко запуталась в ногах. Отлетев в сторону, единорог замахал двумя ногами из четырех, пытаясь удержаться на краю деревянного настила, брошенного поверх неровной кладки стены, и к вящему моему удовольствию, непременно рухнул бы вниз, если бы не его товарищи, мгновенно засветившие рога, и дернувшие телекинезом собрата прочь от гостеприимно поджидавшей его брусчатки, силами штрафных кентурий очищенной от налетевшего за ночь снега. Немного неподрассчитав силы они слишком рьяно рванули его к себе, и даже без моей дружеской помощи устроили неплохую кучу из разлетевшихся в стороны тел – по несчастливой случайности, ни один из единорогов не успел приземлиться прямиком на набриолиненную макушку генерала. В воздухе мелькали ноги и головы, накопытники и хвосты, украшенные у самого основания короткими голубыми ленточками, обвязанными вокруг репицы – по счастью, эскорт был вооружен короткими копьями, и серьезно пострадавших в этой возне не оказалось. Обозрев образовавшуюся кучу, судорожно дергавшуюся из стороны в сторону, старавшуюся разъединиться и не свалиться при этом с опасно скрипевших мостков, я несколько раз бесшумно сложила на спине крылья в пародии на гротескные аплодисменты, и тут же виновато развела их в стороны, натолкнувшись на стальной взгляд по-стариковски выцветших, холодных глаз генерала. Поглядев на меня, и сделав какие-то выводы, он отвернулся и так же размеренно пошагал вниз.

— «Капитан Стомп!» — голос его был бодр, но кажется, даже в другом конце двора крепости можно было без труда расслышать проскользнувшие в нем гневные нотки – «В течение часа соберите местных аттестованных офицеров в штабной палатке».

— «Так точно, сэр!» — приложила к виску копыто передней ноги пегаска, не отставляя ее в сторону, как сделал бы человек, а сгибая перед собой – «Разрешите доложить, сэр? К сожалению, в данном подразделении есть лишь несколько аттестованных офицеров, и…».

— «Вы меня плохо расслышали, капитан? Я приказал привести ко мне лишь аттестованных, пусть даже они вообще не найдутся – в конце концов, их нехватку я всегда могу возместить моими удальцами».

— «Сэр… Так точно, сэр!».

— «И кто-нибудь, заставьте местных прибрать этот свинарник!».

— «Так точно, сэр!» — молодцевато вытянулся другой единорог, и безупречно выполнив движение «кругом», звонко зацокал в мою сторону, явно намереваясь вывалить на меня ворох ценных указаний.

«Думай, Скраппс, думай!» — мысли лихорадочно метались в моей голове, пока я спускалась по лесенке, кивнув обескураженной Блуми Нэтл, выстроившейся со сводной кентурией, набранной из наиболее презентабельно выглядевших легионеров, в промежутках между палатками – «Конфликтовать с генералом? Это глупо, да и попахивает преступным заблуждением, а проще – зазнайством, которое может привести к гибели множество пони, а меня – подвести под трибунал. В конце концов, это все не просто так. И уж наверняка этот Туск счел все произошедшее эдакой ссылкой, платой за какие-то грехи. Или же выражением недоверия со стороны принцесс к своим способностям из-за возраста… Получается, мы в одной лодке? Однако руль тут только один, и драка из-за него только перевернет всю посудину…».

— «Вы слышали генерала, рядовой!» — не размениваясь на мелочи, рыкнул подскакавший ко мне единорог. Скривив рожу, прижав уши к голове и выпучив глаза, словно хороший дрилл-инструктор, он напрягся, и заорал – «Привести лагерь в надлежащий вид! Живо, живо, живо!».

— «Да-да. Мы этим займемся» — недовольно подвигав ушками, пробормотала я, и развернувшись, словно сомнамбула, двинулась в сторону стройки. Сердце глухо бухало где-то в горле, и мне приходилось до хруста сжать враз заболевшие зубы, удерживая себя от ответного вопля, разъяснившего бы рогатому супостату, кто тут из нас «рядовой». Оглянувшись, я мельком просмотрела всю гамму эмоций на морде немаленького жеребца, и уже начала прикидывать, как именно завести его поглубже в раскинувшийся внутри крепости палаточный лагерь, чтобы там, вне поля зрения подчиненных, объяснить крикуну свой статус и должность… Однако, этого не потребовалось, и двинувшегося за мной офицера быстро отсекла опустившаяся перед ним фигура Буши Тэйла. Метнувшись то в одну, то в другую сторону, единорог мгновенно потерял меня из виду за широко расставленными крыльями пегаса, и двигаясь по очищенной от снега брусчатке, я еще долго слышала вопли недовольного произошедшим гвардейца.

«Нужно затаиться. Обдумать. Поглядеть, как моим подчиненным понравится новый генерал» — войдя в палатку, я заметила, что там уже сидела Нефела, с интересом обозревавшая мое убогое жилище. Недолго думая, я свалила все свои пожитки в несколько красивых — с моей точки зрения — куч, и с их помощью разграничила пустое белое пространство, соорудив из мешков, узлов и свертков миниатюрный лабиринт, невысокими, по холку, стенками поделивший палатку на несколько «комнат», в одной из которых стояла моя узкая походная койка.

— «Когда хотят войти в чужое жилище, обычно стучатся. А если хозяина нет дома – то ждут снаружи» — буркнула я, освобождаясь от стальных пластин на плечах и спине простым рывком за ремешки. Увы, без копытокинеза, застегивать их мне приходилось двумя копытами, словно инвалиду, со скрипом натягивая непослушные, усиленные металлическими вставками ремни на штырьки, заменявшие мне пряжки. Было совсем не просто подцеплять кончиком копыта небольшой крючок на конце каждого из них и стягивать всю эту стальную раковину из подвижных полос, превращая ее в настоящий доспех, так что я, в какой-то мере, могла бы гордиться своим достижением. Но не получалось, и каждый раз видя, как вещи буквально прилипают к копытам пони вокруг меня, я испытывала лишь усиливавшееся раз за разом чувство зависти.

— «Я хотела тебя увидеть, но оказалось, что тут происходит какой-то разлад или бунт. Поэтому я решила укрыться в твоей палатке» — объяснила каурая, с любопытством косясь по сторонам – «А говорят, в Эквестрии пони живут богато…».

— «Больше слушай, и уши станут как у осла» — пинком послав загромыхавшее по полу железо в свободный угол, я грохнулась на заскрипевшую подо мной койку, и утомленно прикрыла глаза – «А если влезешь в мою палатку без спроса в неудачный момент, то крупно рискуешь своими прелестями, которые ты когда-то описала мне в присутствии своего жеребца. Не стоит так фыркать – мне останется лишь посочувствовать тебе, когда я тебя отыщу. У вас тут с этим как дела обстоят?».

— «С этим? С чем же?».

— «Ну, с тем, что Равикс описывал как «мешок на голову, попу кверху». Вроде бы грифонья традиция, да?».

— «Что? Да если ты хоть раз попробуешь ко мне прикоснуться хотя бы копытом…» — вскипела северянка, вскакивая со своего места между двух мешков с запасными поддоспешниками – «Да я тебя… Я тебе…».

— «Ага. Верю-верю» — махнув крылом, я постаралась прикрыть глаза и расслабиться. Представить себя пауком, сидевшим в центре огромной паутины. Вот – наша крепость. Площадь. Штаб. В штабе наверняка идет работа по подготовке совещания – расставляются стулья, раскатываются утепленные паласы, подвешиваются дополнительные фонари. Помимо «старомодности» у героя Эквестрии была еще одна небольшая, но пламенная страсть – это тяга к комфорту. Не столько к богатому и показному, сколько к тому самому настоящему комфорту, который могут дать дорогие и стильные вещи, способные скрасить жизнь любого, даже в самом неблагоприятном, казалось бы, месте. О ней проболталась мне Стомп, когда посоветовала выделить ординарца из наиболее смышленых и услужливых легионеров, который бы следил за тем, чтобы пожилой генерал не простудился, и регулярно грел для него чистое белье возле огня, не позволяя простыть старому телу.

Интересно, его обоз действительно насчитывает пять или десять повозок?

— «Знаешь, мне становится скучно».

— «Я догадалась!» — расслабиться не получилось. Сложно представлять себя пауком в центре паутины, когда рядом все время кто-то болтает. Повернувшись на бок, я выглянула из-под прикрывавшего голову крыла на недовольную пегаску, ходившую по хрусткому, дощатому настилу, на котором лежал брезентовый пол – «Послушай, как там тебя… Нефедя? Нефифа?».

— «Нефела!».

— «Да хоть Nefertiti, tvoyu mat’! Я что, похожа на пони, что будет тебя развлекать?».

— «Меня должны были встретить достойно! Выказать гостеприимство и уважение, раз уж вы оказались на нашей земле!» — эта фраза меня удивила. Приоткрыв и второй глаз, я уставилась на каурую пони, недовольно качавшую головой. Длинная грива, густыми прядями ниспадавшая до самых копыт, тяжело покачивалась в такт ее шагам, задевая за мохнатые щетки на ногах. Кипевшая от злобы, она явно желала выплеснуть ее на первого же попавшего жеребца или кобылу, но почему-то сдерживалась, лишь сердито фыркая на весь мой матерчатый дом – «Но вместо этого меня засунули в эту хижину из тряпок! К той, кто, как оказалось, не распоряжается никем и ничем!».

А вот это было обидно. И тем обиднее мне становилось, чем больше я понимала, что все это правда. Однобокая, видимая со стороны – но, в какой-то мере, правда.

— «Тогда почему ты тут осталась?» — проворчала я, старательно давя в себе поднимавшуюся злость. Злость на себя, на судьбу, на собственную неосмотрительность, заносчивость и высокомерие. За глупую, наивную попытку командовать внушительным войском при опыте, хватавшем едва ли на его пятую часть. За то, что хотела – и не смогла.

— «Зачем ты осталась тут, Нефела? Хотела попрощаться? Или потребовать положенных привилегий? Подарков? Знаков внимания? Выбирай! Дарю тебе все, что понравиться в этой палатке!».

— «Не пытайся меня купить, словно батрака!».

— «А ты меня не зли!».

— «Ах так?!».

— «Раг! Тебя…» — прикрывавший вход полог отлетел в сторону, и на пороге нарисовалась Стомп, заинтересованно обозревшая царивший в моей берлоге хаос, и не сразу отыскавшая в нем меня, как, впрочем, и стоявшую за ближайшей кучей мешков Нефелу. Увидев незнакомую пони, она осеклась, и быстро поправилась, сверкнув в мою сторону глазами – «Легат, вас хочет видеть генерал».

— «Благодарю вас, капитан!» — ядовито ответила я, со скрипом поднимаясь с постели. Конечно, я оценила тактичность гвардейской кобылы, как и ее сообразительность, но что-то внутри не позволило мне упустить возможность немного подколоть эту белую карьеристку – «Видишь, Мохнатые Ножки? За мной не абы кого присылают, а целого капитана! А ты говоришь, что меня тут не ценят».

— «Не называй меня так!».

— «Она сегодня какая-то очень недовольная» — доверительно сообщила я Стомп, глаза которой мгновенно стали насмешливыми и какими-то сальными, вновь, с интересом, пробежавшимися по нашим фигурам – «Хочешь, я подарю ее тебе?».

— «Благодарю вас, мэм. Боюсь, мне придется отказаться от этого подарка» — яд, стекавший по горам битого стекла, в ее голосе не заметил бы только глухой или слабоумный.

— «Что ж… Насильно мил не будешь» — вздохнув, я обернулась, и помахала кончиком крыла северной пегаске, раздувшейся, словно разгневанный грифон, и уже набиравшей воздуха для недовольного вопля – «Пока-пока, Ножки. Можешь подождать меня тут, и по возвращении я отнесу тебя обратно в твой вшивый бург, даю слово. А можешь остаться, и понаблюдать, как ты и хотела. Расскажешь Первой Матери, как свергают таких вот, как мы».

— «Чё? Да ты шутишь!» — вопля не состоялось. Выдохнув, Нефела уставилась на меня через длинную, волнистую прядь, красивой волной ниспадавшую со лба на правый глаз. Услышав короткий, едва слышный вздох, я покосилась на терпеливо поджидавшую меня Ладу – глаза ее буквально сверкали от зависти, с которой она таращилась на длинную, пышную гриву Нефелы – «Жеребец не может «свергнуть» кобылу! Твоя власть была дарована тебе Советом Первых Матерей, мы узнавали!».

— «Но местная власть принадлежит тому, кто может ее удержать. А я – не смогла. Не получилось. Ну, или если говорить прямо, я не смогла убедить в своей полезности того, кто дарует эту самую власть. И меня обошли на повороте».

— «Тогда я останусь!» — злорадно скривилась та, и ее морда тотчас же перестала казаться мне привлекательной, обезображенная этой злорадной ухмылкой – «Будет о чем рассказать своим. Жеребец свергает кобылу – это надо же! Совсем вы, южане, ожереб…».

Сделав шаг назад, я рывком задернула вход.

— «В любом случае, это был глупый разговор с глупой аборигенкой» — пробормотала я. Скорее для очистки совести, чем для того, чтобы действительно оправдаться в глазах идущей за мной капитана – «И жалкая попытка самооправдания, к тому же. Что ж, теперь осталось выяснить, что выложит на стол генерал».

— «Генерал…» — чеканя шаги, я вошла в штабную палатку, и остановилась в центре подковы, образованной составленными вместе столами. Поведя глазами по сторонам, я заметила Хая и Блуми, притаившихся у самого выхода, и на мгновение, стиснула зубы от возмущения тем, что моего примипила вытащили из его палатки – «Вы хотели меня видеть?».

— «Потрудитесь представиться, юная барышня» — холодный тон и жесткий взгляд генерала Туска с самого начала задал тон и направление беседы – «Хотя вы и не офицер, вас должны были научить, как обращаться к старшему по званию».

— «Скраппи Беррислоп-Раг. Легат Легиона» — сквозь сжатые зубы процедила я, заметив удовлетворенный блеск в глазах сидевших за столами единорогов. Белые и серые, они составляли свиту генерала, и судя по отсутствию среди них представителей других видов пони, не приходилось сомневаться, кто будет задавать тон в этом штабе. Нужно было расслабиться, и именно эту мысль я повторила для себя, словно мантру.

«Расслабься. Будь внимательной и осторожной. Расслабься».

«Расслабься… А потом сломай ему нос!».

— «Офицерский патент подтвержден командором Гвардии, сэр» — услужливо подсказал один из единорогов. На стол легла тонкая папочка, аккуратно скользнувшая к генералу – «Присвоено звание лейтенанта, и временно, на время проведения этой операции – капитана».

— «Что ж, капитанов у меня и так предостаточно» — мазнув слегка слезившимися глазами по подколотым к картону листкам, проворчал Туск, небрежно отодвигая от себя папку – «А вот сержантов и рядовых всегда недостача. А уж до лейтенанта нужно еще дорасти… Идите, рядовой Раг. Свободны!».

«Ну, вот и началось» — я ощутила, как пол качнулся у меня под ногами. Усмехнувшись, сидевшие за столом офицеры переглянулись, и я прекрасно представляла, о чем думают эти белые красавцы. Я была не из их «тусовки», не принадлежала к «выкормышам» генерала, которых тот пестовал и наставлял от рядовых. Стомп говорила, что сам Вайт Шилд считал его своим наставником, сделавшим из него настоящего офицера, а в последствии – и командующего всеми вооруженными силами страны, и было вдвойне странным то, что такого декорированного пони, чье имя не раз и не два встречалось мне на страницах учебников и книг, которые пытался затолкать в мою голову командор, прислали в эти непроходимые леса лишь для того, чтобы поддержать пошатнувшийся фронт, в котором, говоря откровенно, не были заинтересованы обе стороны конфликта.

«Ничего не началось. Берет на испуг, как грязноногую деревенщину!» — презрительно проворчал у меня в голове знакомый до боли голосок. За эти несколько дней он буквально проел мне всю плешь, и я начала ловить себя на мысли, что даже не вздрагиваю, слыша, как он озвучивает мои мысли.

«Лично он не может разжаловать тебя в рядовые – офицерский состав подчиняется своему непосредственному командиру. А кто командир у тебя? Воооот, то-то же! Ну что, так и будем стоять тут, словно звезду проглотив?».

— «Так точно, генерал» — помимо моей воли, голос мой прозвучал вымученно и глухо. Встряхнувшись, я мысленно пнула себя, призывая взбодриться и приготовиться к драке, не замечая горестного вздоха, вырвавшегося у соратников, сидевших где-то позади – «Могу я увидеть приказ о дисциплинарном взыскании в виде снижения меня в воинском звании, подписанный лично командором Гвардии?».

Ответа не последовало, однако окружавшие меня офицеры, до этого момента с интересом ожидавшие моей реакции, как-то странно подтянулись, и напряглись. Что ж, похоже, что иных ответов кроме как «Есть, сэр» и «Так точно!», генерал от своих подчиненных не принимал.

— «Судя по молчанию, такового нет» — немного придя в себя, я чуть осмелела, и решила броситься в атаку, чему немало способствовали светящиеся глаза, вспыхнувшие за спинами ближайшего окружения генерала – «Тогда разрешите обратиться, сэр? Могу я увидеть приказы и распоряжения командора Вайт Шилда о взаимодействии Гвардии и Легиона?».

— «Вы свободны, Раг!» — прищурившись, бросил Туск. Теперь на его морде не было даже той показной стариковской иронии, с которой он встретил мое появление в палатке. В ответ я насупилась и сделала два шага вперед. Опозориться тут перед мужем? Да лучше обоссаться перед принцессами лично!

«Не вздумай отступать! Иначе раздавит, даже в глазах твоих обглодышей!».

— «Сэр, я вынуждена настаивать» — уже гораздо смелее заговорила я, делая еще несколько шагов, и оказавшись прямо перед столом генерала – «Легион благодарен Гвардии за своевременно оказанную поддержку, однако без приказа командора, которому я, как и многие офицеры Гвардии, лично подчинена, ваши слова остаются лишь вашими словами… Не говоря уже о том, что кто-то менее выдержанный мог бы счесть их личным оскорблением».

— «Ты не имеешь права занимать такую должность, мисс временный капитан» — судя по реакции генерала, повышенный тон был ошибкой. Откинувшись назад, он внимательно оглядел меня, дальнозорко запрокидывая голову – «Ты не имеешь права командовать ни бригадой, ни даже батальоном или полком. Поэтому там, наверху, даже не подумают выслушивать жалобы зарвавшейся карьеристки, которой указали ее место. Это понятно?».

— «Вы так думаете, генерал?» — я изо всех сил постаралась придать своему голосу те маслянисто-острые нотки, которые так часто звучали в последнее время у меня в голове. Приоткрывавшиеся черные губы, слегка приподнятые аккуратными, чуть изогнутыми клыками, словно стилеты, до поры таящимися в бархатном рту, промелькнули у меня перед глазами, давая почувствовать, ощутить то, что я изо всех сил пыталась изобразить, действуя интуитивно – «Капитан Стомп уведомила меня, что приказы командора вы огласите лично лишь по прибытии, но почему-то мне кажется, что ему будет не слишком интересно разбираться, почему это на одном из фронтов пять тысяч пони вдруг лишились командования, верно?».

— «У меня достаточно офицеров, чтобы заменить любого из тех, кто командовал этим сбродом. А уж тебя – тем более!» — покачивавшиеся над головой генерала глаза с интересом взглянули сначала в одну сторону, затем в другую, пройдясь по сидевшим за столиками единорогам. Так известный гурман небрежно, но в то же время придирчиво оглядывает роскошный стол, примеряясь к поданным яствам.

— «А меня в этой должности утвердила Ее Высочество, с полного одобрения присутствовавшего на встрече командора!» — я позволила себе скупую ухмылку, вспомнив тот прием, на который меня заманили принцессы, устроив очную ставку с моими же подчиненными, где мягко и дружелюбно, в свойственной им манере, ткнули мордой в объективную реальность, напомнив о моих обязанностях и долге. А также о той лихой драке с гвардейцами, что случилась потом, на заснеженном поле, позади кантерлотских ворот – «Согласно тому же уставу Гвардии, вы можете понизить меня в звании в качестве командующего фронтом, однако я не являюсь вашим непосредственным подчиненным, и это поражение в звании должно быть согласованно с командором – согласно статьям двадцать четыре, двадцать девять, а также семьдесят два пункт «Г». Но если вы будете настаивать, то мы можем побеспокоить его… Или принцесс».

Выслушав меня, Туск прищурился. Я молча стояла перед столом, стараясь не обращать внимания на светящиеся моргалки, принявшиеся подмигивать мне из-за плеча генерала – в конце-концов, командор вполне мог счесть, что для меня был бы полезен и такой урок, после чего служить под командованием этого въедливого старика было бы сущим мучением – особенно, имей я неосторожность заржать ему в морду. Наконец, удовлетворившись разглядыванием чересчур строптивого офицера, тот сморщился, и небрежным кивком головы велел передать мне свиток, протянутый одним из сидевших рядом единорогов.

Читала я вдумчиво и долго.

— «Что ж, генерал Туск, сэр» — возвращая свиток, я отступила на два шага, и вытянувшись, стукнула копытом себя по груди в злом римском приветствии, краем глаза заметив, как напряглись Блуми и Хай – «Поскольку вы назначены командующим в операции по пацификации данного региона, и Легион переподчиняется штабу Гвардии, я готова выполнять ваши приказания… Сэр. Желаете выслушать доклад о имеющихся в нашем распоряжении силах?».

— «Я выслушаю его после инспекции этих самых наличных сил!» — сухо и раздраженно каркнул старик. Он явно не любил, когда его вот так вот, при всех, ставили на место – и кто! – однако нужно было отдать ему должное, чувства свои скрывать он умел, и это явно говорило о том, что легкой жизни мне теперь точно не будет – «И не от тебя, лейтенант! Ты свободна, и постарайся за оставшиеся полчаса хотя бы сделать вид, что это территория военного лагеря, а не выездной дресс-ап клуб!».

— «Кажется, я его разозлила…» — выходя из штаба, пробормотала я. Остановившись, я дождалась, когда из нее появится Хай, и подставив ему свое плечо, осторожно пошла в сторону его палатки. Тот благодарно кивнул, и осторожно переставляя ноги, двинулся рядом, попеременно наваливаясь то на меня, то на Нэтл, сосредоточенно сопевшую с другой стороны – «И что это вообще такое, «дресс-ап клуб»? Место где одеваются? А зачем? И почему в клубе?».

— «Да уж, это ты верно подметила. Там определенно одеваются» — фыркнула рыжая, загребая по снегу ногами – «Это такие места, куда ходят развеяться, выпить, посмотреть на танцующих и одевающихся жеребцов и кобыл...».

— «На одевающихся?!».

— «Ну да. Они танцуют под красивую музыку» — прохрипел Хай, вместе с нами вваливаясь в свою палатку. Стараясь не нажимать на уже пропитавшуюся алым попону, я осторожно подтолкнула его к койке, но лечь не дала, сделав знак оставаться на ногах – «И они медленно надевают на себя сначала сбруйку, затем чулочки или носки, а затем…».

— «А затем мне становится очень интересно, откуда это у тебя такие знания об этих местах?» — выглянула из-за ширмы головка Черри, с недобрым прищуром оглядев нашу компанию. Я заметила, что она сделала себе такую же короткую прическу, как у Нэтл, дополнив ее зубчиками осветленных прядей – «Привет, Блуми. Привет, Скраппи. Ну, теперь понимаю, откуда. О сидре разговоры уже были, или вы только к ним подбираетесь?».

— «Эй, ты за кого меня принимаешь?!» — возмутилась я, отыскивая в тумбочке чистые бинты, и принимаясь накручивать их на Хая, не потрудившись снять уже промокшую перевязку, наложенную копытами и магией Стоуна – «Меня, между прочим, только что задвинули на вторые роли, и уже пару раз попытались уволить!».

— «Переживешь!» — махнула копытом безжалостная негодяйка, осторожно помогая Хаю опуститься в койку. Забрав у меня остатки бинта, который я держала в патетически воздетом копыте, готовясь разразиться речью по поводу угнетения свободных пегасов, она вновь ускакала за ширму, откуда донеслось позвякивание и плеск – «Тебе не привыкать. А вот за то, что ты подвергла его опасности, я тебя буду мучить и истязать до конца своих дней, ясно?».

— «А при чем тут я?».

— «При всем при том!» — рыкнула нелетучая пегаска, звеня столовыми приборами. Из-за ширмы потянуло чем-то вкусным. Приподнявшийся Хай попытался было вставить слово, но увидев голову подруги, в очередной раз высунувшуюся из-за ширмы с весьма грозным видом, и не менее грозным ножом, зажатым в зубах, быстро заткнулся и лишь виновато поглядывал то на нас, то на окно – «Ты должна была отговорить его от этого опрометчивого решения! А ты – молчи, понял? Мы еще поговорим с тобой и о клубах, и о том, что примипил должен командовать, а не геройствовать, словно стригунок![3]».

— «Ну вот, нигде меня не любят и не ценят!» — расстроилась я, плюхнувшись на коврик, лежавший возле койки больного – «С должности почти сместили, начальство не ценит, подчиненные хамят… Злые вы. Уйду я от вас».

— «Вы не можете сделать этого, мэм!» — вскинулась Нэтл, уступая дорогу направлявшейся к нам Черри. На спине той красовался большой поднос с маленькой супницей и блюдом, прикрытым большой и красивой крышкой. Я заметила, что покалеченная пегаска научилась управляться со своими сломанными, изгибающимися на изломах крыльями, придерживая ими стоявшую на спине посуду. Странно, а разве у нас были такие подносы?

— «А чего мне тут делать, если меня не ценят, презирают, и… Ауч!» — сунувшись носом в сторону парующей посудины, я тотчас же получила по носу и лбу ложкой, убравшись обратно на половичок – «… и объедают! Кстати, ты тоже хочешь свалить?».

— «Я? Мэм!» — до глубины души оскорбилась пегаска.

— «Тогда почему до сих пор обращаешься ко мне так официально?» — поинтересовалась я, потирая ушибленный нос. Несмотря ни на что, нога у Черри до сих пор была тяжелой, и даже округлившиеся больше чем у любого легионера формы никак не изменили того, что успела усвоить с нами в Обители, на севере и в Камелу эта миниатюрная, умная пегасочка – «Ты же знаешь, что те, кому я верю и доверяю, всегда обращаются ко мне по имени — или по прозвищу, которое тут вместо familiy».

— «Хорошо, мээээ… Раг».

— «Вот, так-то лучше. Так значит, вы давно уже снюхались с Черри?».

— «Вы… Ты переводишь вопрос на другое» — заметила рыжая, удостоившись одобрительного фырка от Черри, кормившей с ложечки своего партнера, прикрывавшего глаза от стыда – «Тебе нельзя уходить. Не сейчас. Иначе все рухнет, даже не начавшись».

— «Уже рушится. Или ты пропустила все мимо ушей?».

— «Нет, но… Но зато у нас теперь есть план!» — замешкавшись, все-таки попыталась ободрить меня рыженькая – «У тебя он есть. И как ты ловко обошла этого генерала! Я была уверена, что он непременно выкинет тебя – все знают, что Легион держится именно на тебе, и именно твое фото висит на стене вербовочного пункта в Кантерлоте. А ты его р-раз – и окоротила. Я не хочу льстить вам, мэм, и тем более, не хочу оскорбить генерала, но это было просто круто!».

— «Чье-чье там фото висит в вербовочном пункте?!».

— «Я не против взять на себя заботу о наших казармах и лагерях» — заметила Черри, ставя супницу на поднос, и промакнув губы Хая льняной салфеткой. Дернувшийся жеребец попытался было уклониться от второго, но тотчас же схлопотал по голове чистой ложкой, после чего, поняв, что попытки сопротивления бессмысленны и будут жестоко подавлены, устремил на меня кроткий, страдающий взгляд – «Ведь я, по сути, этим и занималась все эти годы, верно? Но казначейство я не уступила бы никому – ты же знаешь, как осторожно нужно вести такие дела».

— «Нет, я не поняла, вы чей там портрет повесили у вербовщиков?!».

— «Я признательна за назначение меня этим самым «старшим декурионом», Раг, но мне кажется, что могут возникнуть сложности» — слушать меня, похоже, никто не собирался. В очередной раз открыв рот для того, чтобы поинтересоваться, в какой такой позе была я изображена на этом портрете, что сюда перло такое количество пони, я вдруг обнаружила в нем пирожок, которым мрачно зачавкала, с подозрением глядя на целомудренно поджавшую губы подругу – «Ведь внутри стаи за эти годы сложились вполне устоявшиеся связи, и нам придется приложить немало усилий, чтобы заставить их подчиняться кому-либо еще, кроме Биг Шота и его сослуживцев».

— «Значит, тем быстрее нужно разбить эти связи» — удовлетворившись вкусняшкой, я решила отложить на время вопрос о пропаганде, вспомнив про разговор с принцессами, состоявшийся перед отправкой на фронт. Божественные вполне могли приложить к этому свое крыло и копыто, даже убедив меня в том, что никто не будет покушаться на мою внешность в стремлении сделать из меня липовую звезду журналов и газет – «Подчиненные… Подчиненные, будь они друзьями или товарищами, или тем, кого мы не любим – они все равно остаются частью нашей большой семьи, в которой им отведена роль детей. И как всем детям, им равно вредит как недостаток внимания, так и его избыток. Ну а нам отводится роль строгих родителей, и наша задача – воспитать из них собственных преемников – именно этим занимается Вайт Шилд, пестуя своих офицеров. Этим же занимается и генерал Туск, и если в первом случае прослеживается некоторый недостаток внимания, то во втором…».

— «То во втором случае – явный его избыток» — подхватила Нэтл, тряхнув коротко остриженной гривой. Драгоценный камень в ее основании исчез, уступив место замысловатой брошке, заставив меня почувствовать себя какой-то пародией на кобылу. Понизив голос, она покосилась на вход, словно опасаясь, что нас будут подслушивать – «Это рогатые все крутятся вокруг него, в глаза ему заглядывают – разве что хвостами не крутят, как собачки. Но вроде бы компетентные офицеры».

— «Именно поэтому нужно соизмерять и то, и другое. И именно поэтому я отдам каждому из вас – тем, кому я доверяю – по тысяче пони. Это будет ваша часть нашей общей семьи, и их проблемы станут вашими – так же, как и заслуги, героизм или трусость. Теперь я буду спрашивать не с каждого отдельного легионера, почему он не выполнил указание или приказ – я буду спрашивать с его командира. Помнишь, Черри, как мы злились на Праул Шейда, когда он сношал нас во все возможные отверстия, когда мы не выполняли его нормативов?».

— «Ты как всегда деликатна, Скраппи» — фыркнула та. Под белой, красиво остриженной шерсткой неудержимо расползался румянец, едва заметно просвечивая сквозь короткую шерсть. Было видно, что ей польстило упоминание о том, что я все так же, как и раньше, считаю ее настоящим, «всамделишным» ночным стражем – «И забыть это было сложно. Как и все остальное, что мы претерпели в Обители Кошмаров».

— «Но это сделало нас теми, кто мы есть, верно?».

— «Ээээ… Прошу прощения, но… Черри Дроп была ночным стражем?» — глаза рыжей пегаски, казалось, были готовы вывалиться из орбит. Я уже как-то привыкла к тому, что этих немногочисленных слуг принцессы ночи боятся, и лишь изредка уважают, поэтому не сразу поняла, что так удивило и восхитило красногривую кобылу – «Настоящим ночным стражем? Фестралом? Оообааалдеееть!!!».

— «Ну да. Как и Хай. Как и Рэйн. Как и Колт с Лиф» — пожала плечами я, удивляясь такому детскому восторгу – «Все, кто стоял у истоков Легиона, прошли обучение в Обители Кошмаров».

— «А некоторые туда и на отдых шныряют, пока остальные работают, не покладая крыльев и копыт!» — не преминула наябедничать Черри. Покормив Хая, она проверила наложенные мной повязки и натянула на голову жеребца ночной колпак, выдавив из того горестное стенание – «Так, мой дорогой, ты вновь принялся за старое?».

— «Только не пижаму!».

— «И пижама тоже будет!» — не обращая внимания на мольбы партнера, та принялась копаться в стоящем неподалеку мешке, пока не отыскала там свободную пижаму, похожую на врачебный халат, какие были раньше в ходу у тех же людей – широкий, с короткими рукавами и распашной спиной, украшенной вместо пуговиц короткими завязками. Похоже, что кто-то из докторов Легиона недосчитается одного костюма…

Заставив жеребца приподняться, подруга довольно ловко облачила его в эту импровизированную пижаму, и уложив обратно в походную постель, заботливо подоткнула со всех боков одеяло, превратив Хая в настоящий пирожок с пытавшейся убежать из него начинкой, умоляюще таращившейся на нас из своего мягкого плена.

— «Видела? Мне кажется, это смирительная рубашка» — шепнула я обалдевшей от этого зрелища Нэтл. Перехватив взгляд Винда, я лишь развела крыльями, показывая, что со своим «пирожком» он должен справиться сам, раз уж приложил определенные части тела к появлению его «начинки».

— «Я даже не представляла, что вокруг меня те, кто служит принцессе!» — все так же восторженно поделилась со мной своей радостью Нэтл, заставив смерить ее недоуменным взглядом – «Нет, мэм, вы как хотите, а я теперь отсюда не улечу!».

— «И отчего такой восторг?» — решила грубовато, в лоб поинтересоваться я, впервые увидев, что кто-то считает этот факт положительным элементом биографии собеседника – «Считаешь, это хорошо?».

— «Конечно! Вы же служите принцессе! А значит, и все, кто под вашим началом – тоже!» — увидев недоумение, появившееся на наших мордах, она немного успокоилась, и снисходительно объяснила – «А, ну да. Вы же наземники, верно? Просто пегасов – настоящих пегасов, я имею в виду, рожденных на облаках – уже много столетий не подпускают ко двору. Да, там есть доверенные пони Ее Высочества, но большая часть их родилась на земле, как и дворцовая стража».

— «Да ладно! Когда моих легионеров из Четвертой отсылали разучивать несение караула и элементы церемониала во дворец, с их происхождением вообще не считались, уж поверь мне на слово».

— «Вот именно, мэм!» — лихорадочно засверкала глазами пегаска, с энтузиазмом тряся головой – «Вообще не считались, верно? А все потому, что они служат вам! Под вашим началом! А если вы спросите, как много «настоящих» среди дворцовой стражи, то думаю, вы быстро измените свое мнение, уж поверьте. Это все подлые интриги знатных единорогов и разбогатевших, разжиревших земнопони – они оттеснили нас от подножия трона, и настоящим пегасам остается лишь служба в Гвардии, спорт, да создание и контроль за погодой! А с вами… С вами мы…».

— «С нами ты будешь служить принцессам. Это понятно?» — строго осведомилась я, глядя на подскочившую в воздух пегаску. Как и все представители этого племени, она крутанулась над нашими головами, не в силах сдержать свои эмоции, и наверняка, проорала бы что-нибудь, если бы не копыто Черри, ухватившее ее за хвост.

– «Спускайся уже, иначе наш префект лагеря тебе весь хвост обдерет».

— «Рада служить, мэм!».

— «Да не тянись ты, Блуми» — проворчала я, отводя глаза. Признаваться в том, что я мало смыслю в политике, в отличие от своих подчиненных, было неловко, и даже стыдно – «Вот она, наша служба. Выгляни в окошко и понюхай воздух. Гарь, страх и вечная муштра, которую мы заменили тренировками».

— «Зато если мы все сделаем как надо, принцессы нас непременно заметят!» — с неуемным пегасьим энтузиазмом заявила осторожная прежде крылатая кобыла – «Может, даже на бал во дворец когда-нибудь попаду…».

— «Ты хотела попасть на бал? Во дворец?» — мы уставились друг на друга с одинаково удивленным выражением на мордах – «На Гранд Галопинг Гала, или какой-нибудь прием в честь чего-нибудь знаменательного?».

— «Это же мечта любой кобылы!».

— «Это же скука смертная!» — прикрыв глаза копытом, простонала я, не слушая возмущенного бульканья, которым разразилась Нэтл. Подавившись от моих слов, она лишь открывала и закрывала рот, не в силах вымолвить ни слова, услышав столь кощунственное, с ее точки зрения, заявление – «Всего несколько пони среди огромной толпы, кого я была бы рада видеть, да и те больше похожи не на знакомых или приятелей, а на самых настоящих информаторов или дельцов, преследующих собственные цели. Была бы моя воля – я бы опять отправила туда Хая или вот тебя, а сама собрала своих друзей в нашем Кафе, где и оттянулась бы на славу!».

— «В каком кафе, мэм?».

— «Блуми…».

— «Прости…те. Извини. В каком кафе?».

— «Не просто в кафе, а в кафе. Это ресторан «Лунная Тень», в конце Морковной улицы, на площади Затмения. Запомнишь? Это официальное место водопоя нашей группы, а вскоре – и всех офицеров Легиона».

— «Я бы не отказалась опять побыть там. Всем вместе. В семейном кругу» — застенчиво произнесла белая пегаска, поглаживая лоб Хая. Пригревшись, тот задремал, и лишь недовольно потряхивал ушами, слыша сквозь дрему наши голоса – «Попить коктейлей, попеть… Интересно, если мы вновь будем ходить туда по вечерам, нас вспомнят те, кто собирались послушать наши песни?».

— «Уверена. И они будут рады увидеть тебя, Черри» — улыбнувшись, я развернула крыло, приобняв им улыбнувшуюся подругу – «Жаль, я уже вряд ли смогу петь, как раньше. Но думаю, с твоей помощью что-нибудь да изображу».

— «Буду счастлива присоединиться к вам, мэм!» — сидя, вытянулась во фрунт Блуми Нэтл.

— «Вот и славно…» — полог палатки зашуршал, и в появившейся щели показалась расстроенная морда Тэйла. Удивленно обозрев всю нашу компанию, он вытаращился на Черри, но быстро о ней позабыл, наткнувшись взглядом на мою поднимавшуюся фигуру – «Тааак, поняла. Нужно идти. Буши, ни слова, понял?!».

— «Понял!» — буркнул тот, распахивая передо мной полотнище входа – «Как не понять? А вот у нас проблема, и решить ее можешь только ты, да и то навряд ли… Кстати, мои уши меня не подводят, и я услышал слово кафе? А когда будем праздновать, и почему опять договариваетесь без меня?».

* * *

— «… таким образом, выявлено полное или частичное служебное несоответствие у большей части служащих Легиона – девяносто семи процентов рядовых и унтер-офицерского состава, а также у девяноста процентов офицерского состава данного подразделения».

Присесть нам не предложили, и после целого дня, проведенного на ногах, мне казалось, что стоит только сделать еще хоть шаг — и я грохнусь прямо на такой твердый, неподвижный, хорошенький пол, где буду валяться, пока меня не выкатят за порог. Да и тогда я тоже вряд ли поднимусь. Морда генерала не предвещала для меня ничего хорошего, а уж после того, как я приказала припершемуся за мной Хаю присесть и не мозолить глаза, мой рейтинг в его глазах явно ушел в глубокий минус, переведя меня из категории «надоедливая проблема» прямиком в раздел «раздавить, как муху».

— «Навоз!».

Ну еще бы. Если оценивать изрядно прореженные сотни согласно нормативам для полностью укомплектованных рот и эскадронов, то да – отстой неимоверный. Впрочем, это новостью для меня не стало – я имела представление о такого рода проверках, когда отсутствующие считались не сдавшими или принесшими подразделению неудовлетворительную оценку. Обычно это было показателем эффективности подразделения, и приводило к поискам и искоренению проблемы… Но тут это было всего лишь поводом. Поэтому реагировала я соответственно – как на повод посраться.

— «Так точно, сэр».

— «И это я еще не трогал те батальоны и полки, которые вы разослали подальше, на случай проверки!» — продолжил выговаривать мне генерал Туск. Вновь расположившись за столами, весь генеральский штаб разглядывал меня и стоявших за мной кентурионов с видом медицинской комиссии, ехидно рассматривающей стайку задохликов и жиробасов, рвущихся в большой спорт – «Отдельного внимания стоит та самая… Как там назвали эту часть?».

— «Шестая Отдельная кентурия, сэр» — подсказала я, глядя на уткнувшегося в планшет[4] уорент-офицера.

— «Сотня местных бездельников, которых вы взяли себе на прокорм!».

— «Согласна, сэр. Но это была идея принцессы – внедрить их в наши войска. Вот ей и жалуйтесь».

— «Молчать!».

Я вновь вытянулась по стойке смирно, тускло глядя поверх набриолиненной гривы генерала. Освещенная ярким светом люстры, подвешенной на центральной перекладине, палатка казалась мне отвратительной и без многочисленных карт, пришпиленных к стенам; грифельной доски, и этих низких, составленных полукругом столов.

— «Я устал слушать ваши выпады, отговорки и оправдания, Раг! Мой ученик оценил вас отнюдь не самым лестным образом, сказав мне, что вы – не офицер. И теперь я смог убедиться в этом лично. И поэтому, властью командующего данным направлением, я отстраняю вас от непосредственного управления войсками».

В палатке повисла тишина. Я продолжала стоять, тупо глядя поверх головы генерала, изо всех сил изображая великодержавное равнодушие, выглядевшее как бараний взор. Убедившись в отсутствии реакции, генерал нахмурился, прикрыв глаза густыми, «брежневскими» бровями, и пару раз передвинул поданный ему планшет.

— «В данный момент письмо о проверке уже отправлено командору Шилду, и я не сомневаюсь, что он подтвердит мои выводы, а также меры взыскания, которые я определил для всей вашей шайки воров, тунеядцев, и откровенных предателей нашей страны. По поводу вас я отправил отдельный запрос, уже предупрежденный о вашем крючкотворстве – так что теперь заниматься им будете среди деревьев и диких животных, часть из которых непременно захотите забрать с собой. Берите этих дикарей, и проваливайте патрулировать те районы, которые вам укажет дежурный офицер штаба – я вызову вас, когда сочту нужным. Все понятно?».

— «Да, сэр».

— «Выполнять!».

— «Так точно, сэр. Кто от Легиона останется при штабе?».

— «Вы тупы, или просто притворяетесь?» — поднял бровь один из единорогов. Ни один из них не был представлен ни мне, ни кому-либо еще из нашего подразделения, и поэтому они оставались одинаковыми болванчиками, почти неотличимыми друг от друга – «Легион поступает в распоряжение генерала Туска, поэтому никому никого представлять не нужно! Кругом, марш!».

— «Сэр?» — словно передразнивая выкормыша генерала, я приподняла бровь, глядя на прищурившегося Туска, совершенно игнорируя побагровевшего единорога – «Если у вас возникли с этим затруднения, я могу порекомендовать Черри Дроп. В течение нескольких лет она выполняла обязанности интенданта и казначея Легиона, и если судить по вашим словам, справлялась с этим даже лучше своих гвардейских коллег. Она очень скромная кобылка, так что думаю, проблем с ней не возникнет. Вот только кричать на нее не стоит, хорошо?».

— «Дежурный! Вывести ееее…» — последнее слово у поднявшегося единорога вышло смазанным, и превратилось в глухой звук тщательно подавляемой рвоты. Мое крыло резко развернулось, треща жесткими маховыми перьями, как обычно, отросшими к зиме, и уткнулось одним из них прямо в рот жеребцу, заставив того подавиться злыми словами. Подержав его вертикально, словно пришпиленную иголкой бабочку, я наконец убрала крыло, и даже не стала сопротивляться, когда в на мою спину опустились копыта вбежавших в палатку гвардейцев, попытавшихся вжать меня в пол.

— «Генерал! Это уже переходит все границы!» — возмутился Хай, с трудом воздевая себя на ноги – «Вы превышаете свои полномочия!».

— «Я погляжу, вы забылись, жеребцы и кобылки» — покачал головой Туск, ехидно оглядывая бурлящих от возмущения кентурионов, своих подопечных, вылезавших из-за столов, и стоявшую в центре палатки скульптурную группу. Наверное, со стороны должно было выглядеть забавным, как несколько жеребцов изо всех сил пытаются навалиться и вжать в пол невысокую кобылку, упрямо стоящую на широко расставленных ногах – «И даже не знаете, какой властью обладает на фронте генерал. Ничего, научитесь. Дайте только срок. А пока… Освободите ее. Право слово, смотреть стыдно! Вы что же, действительно не можете ее повалить?».

— «Если бы тут был Буши или Крик, эти ребята уже валялись бы по всей этой палатке» — пропыхтела я, переводя дух. Несмотря на грозный вид, противостоять единорожьей атаке было на удивление не сложно – я лишь расставила ноги, и старательно наступала то одним копытом, то другим под не вовремя подставленные конечности, мешая рогатому дурачью. Забавно — это что ж, они только на магию и рассчитывают? Оглянувшись, я брезгливо отстранила крыльями двух белых гвардейцев, решивших подпереть меня своими боками, и поверх спины одного из них подмигнула своим товарищам, возмущенно дергавшимся в таких же тисках.

— «И кстати, сэр – не советую сильно давить на мою подчиненную, которую я пришлю в штаб. Она немного в положении, видите ли, и я далека от мысли, что кто-нибудь из присутствующих тут жеребцов будет настолько неосторожен, что вольно или невольно, причинит ей вред».

— «Жеребая? Еще лучше!» — едва слышно пробурчал один из моих конвоиров – «Одну вшестером не завалишь, другую и тронуть страшно. Долбаный цирк!».

— «Потому что вы олухи» — так же, краем рта, пробурчала я, косясь на своего собеседника – «Вас бы к нам, на месяцок, да запихать вот в эти доспехи. Живо бы научились, и как кобылу завалить, и как ее удовлетворить — на бегу, и не снимая накопытников. А то даже вчетвером справиться не можете. Срамота!».

— «Вы меня вообще слышите, Раг?!».

— «Да, сэр? Нет, сэр!» — опомнившись, рявкнула я. Оказывается, пока я тихо переругивалась с единорожьей мордой, генерал что-то втолковывал моим товарищам, теперь тихо сидевшим на своих местах, и мне пришлось делать то, что испокон веков было положено делать в такой ситуации – изображать отсутствие каких-либо поползновений к самостоятельному мышлению и готовность исполнять приказы.

Думаю, многие бы сказали, что это не было для меня слишком уж сложно.

— «Раз уж вы решили поразить нас всех своим несгибаемым духом и крепостью тела, то вы и начнете разгребать эту зловонную кучу, прикрытую красной тряпкой с какими-то там черными закорючками. Пленные – вы уже их обменяли?».

— «Нет, сэр… А… Ждали вашего распоряжения, сэр!».

Вот так вот. Выкуси, старый хрыч!

— «Тогда пошевеливайтесь! Организуйте встречу с нашим противником, и договоритесь об равноценном обмене! Скажите, что мы готовы обменять всех — даже если они запросят троих за одного возвращенного пони».

— «Так точно, сэр!» — мне было сложно скрыть улыбочку, поселившуюся на кончиках губ. Надо же, мне даже не придется куда-то прокрадываться в ночи, дабы провернуть уже намеченные делишки?

— «Постой-ка. Вот ты тут орешь так, что у меня уши закладывает, несмотря на то, что слышу я уже не так, как в твои годы. Вижу, что ты меня не совсем поняла» — остановил меня Туск. Выбравшись из-за стола, который почтительно подняли над его головой сидевшие рядом ординарцы, он двинулся в мою сторону, твердо ступая по ворсу дорогого ковра, пока не очутился рядом, подслеповато вглядываясь мне в глаза – «Твой бывший подчиненный, Фрут Желли, доходчиво объяснил мне, что ты за овощ, Раг. Много интересного он нам поведал, поэтому я прекрасно понимаю, что ты там задумала, и предупреждаю – ты выполнишь только обмен. Не сделку. Не продажу. И упаси тебя принцессы начать какую-то там торговлю пленниками, ясно? Тогда от суда тебя не спасет даже твоя темная покровительница. Ясно?».

— «Спасибо, генерал. Я благодарна вам за ваши наставления» — подняв голову, я встретила взгляд прищуренных глаз, мгновенно метнувшихся в сторону при виде моих черных гляделок – «Уверяю вас, что все пленные, взятые в этом бою, будут обменены на наших соотечественников. И я надеюсь, что смогу это сделать с выгодным для нас счетом. Разрешите идти?».

— «Ступайте» — наконец, буркнул жеребец – «Посмотрим, сумеете ли вы выполнить хотя бы это. Мне рассказали про вас, Раг. Очень многое рассказали, и на многое открыли глаза, поэтому я буду внимательно за вами приглядывать, и контролировать каждый ваш вздох!».

— «Значит, он ему на многое открыл глаза, да?» — недобро прогудела я, вваливаясь в свою палатку. Царившая в ней темнота меня не слишком насторожила – в конце концов, у меня не было ординарца, который ухаживал бы за мной, был в курсе моих дел, и даже подогревал бы мне постель, чтобы в нее было приятнее влезать после ванны, не говоря уже об одном-единственном фонаре, тускло чадившем где-то у входа. А вот сидевшая недалеко от моей койки неподвижная, словно примороженная к полу Нефела – еще как, особенно ее круглые, едва ли не вываливающиеся из черепа глаза.

— «Кхем…» — я повела глазами по сторонам, после чего строго уставилась на пегаску — «Когда я говорила о том, чтобы ты выбрала себе в подарок все, что понравится, я не имела в виду мою любимую игрушку. Во-первых, она призвана напоминать мне кое о ком близком, и может оказаться великоватой для неподготовленного пони; а во-вторых, это просто неприлично, поняла? Ну, и в-третьих, не стоило так смело на нее садиться – судя по размеру твоих глаз, ты уже не раз пожалела о…

— «Монстр!» — едва слышно прошептала та, еще больше округляя глаза.

— «Ну да. Хотя, как говорят, не самый крупный экземпляр, но для меня – в самый раз!» — я приосанилась, позволив себе чуточку возгордиться, одновременно испытывая чувство благодарности к ночной принцессе, одарившей меня таким замечательным «свадебным подарком».

«Интересно, и куда она себе его загнала?».

«Угадай-угадай, звездочку нагадай!» — весело пропел голос у меня в голове, едва сдерживая смех – «Тихо песенку споем, и ответ с тобой найдем!».

«Ты думаешь… Фуууу! Это же не гигиенично!».

— «Монстр! У тебя! В кровати!».

— «Да ладно тебе врать!» — потянувшись, я принялась стаскивать с себя пропотевшую тунику, отправив ее в тот же угол, что и снятую утром броню. Там уже скопилась порядочная куча тряпья, и я надеялась, что утром смогу отыскать в ней хотя бы что-нибудь, что было ношено не более трех дней, и не слишком сильно пахло — «Я не могла его там забыть, ведь с утра я уже переворачивала койку в поисках кольчуги».

— «Монстр!» — шепот пегаски истончился до едва слышного, но от этого, не менее жуткого писка – «Он спрятался, под подушки!».

— «Под какие еще подушки?».

— «Позови на помощь, пока он не слышит!».

— «Ниипоняла…» — проблеяла я, и несмотря на истеричную пантомиму Нефелы, подбираясь поближе к постели. Вскоре, мне стал понятен ее испуг, когда в темноте за ее спиной обрисовалась темная фигура. Положив подбородок на голову пегаски, Графит прикрыл глаза и кажется, даже задремал, но я заметила, как насторожившись, дрогнули уши супруга, приподнимаясь и поворачиваясь в мою сторону при звуке шагавших по деревянному полу копыт. Услышав насмешливое фырканье, он все-таки открыл глаза, с иронией покосившись на задергавшуюся под ним Нефелу, лихорадочно шепчущую какие-то призывы — «Ааааа, так воооот какой мооооонстр… Не сердись, дорогой. Это она от испуга».

— «Понимаю-понимаю» — протянул тот, сдерживая смех при виде мелко-мелко затрясшей головой каурой пегаски. Разбежавшись, я скакнула в сторону, и оттолкнувшись копытами от груды мешков, врезалась в плечо мужа, старательно пытаясь завалить его в стоявшую рядом койку. Но то ли под вечер моя координация оставляла желать лучшего, то ли само соревнование в ловкости и весе с этой тушей было одной большой ошибкой, но спустя лишь миг, во время которого меня встретило не твердое плечо, а пустота, и затем – чья-то нога, ухватившая поперек туловища, я оказалась в том же положении, что и Нефела.

— «Балуемся?» — сжатые, словно начинка в пирожке, мы могли только тихо пискнуть, ощутив придавившую наши спины грудь стража.

— «Спасибо за спасение!» — злобно, но все еще очень испуганно, прошипела мне каурая, косясь на кончик бороды, оказавшийся возле ее носа – «Безмозглая, бесполезная, истеричная…».

— «…дурочка. Согласен» — спокойно и несколько насмешливо произнес графитовский баритончик, заставив сердито задергать зачесавшимся ухом – «Однако это не повод оскорблять мою жену, пусть даже она проявила к вам доверие, оставив у себя в палатке. Или у вас, северян, это не так?».

— «Гость в доме – особа священная!» — фыркнула та, но вновь присмирела и сжалась, словно попавший под дождь Кабанидзе, услышав насмешливый фырк Графита – тяжелый, утробный, словно грохот рухнувшей скалы – «Но даже грифоны не спускают на гостей своих орлов и грифов, не говоря уже о цепных чудовищах».

— «Ты что, не вовремя и не туда ее лизнул?» — осведомилась я, поворачивая голову и цепляясь зубами за отросшую козлиную бородку, так соблазнительно болтавшуюся возле моей щеки. Поняв, что попался, Графит попытался было освободиться, дергая головой, но не преуспев, был вынужден расправить удерживавшие нас крылья, чтобы с их помощью ухватить половчее мою брыкавшуюся тушку. Очутившись на оперативном просторе, я возликовала, и ловким ударом подбив передние ноги, грохнула на пол этот шкаф с антресолью, все же сумевший извернуться и прижать меня к груди. Отлетевшая в сторону Нефела мгновенно очутилась под койкой, то изумленно глядя на нас, то вновь начиная лихорадочно крутить головой в поисках выхода.

— «Попался!».

— «Мне кажется, или кое-кто набрал десяток фунтов лишку?» — глухо буркнул Графит. Покосившись на каурую, я обнаружила, что роскошный рыжий хвост накручен на копыто мужа, цепко удерживавшего за эту привязь свою забившуюся под койку добычу – «Ох, да не прыгай ты так по мне! По крайней мере, ты делаешь это не на том месте, и совершенно не так!».

— «Правда? И поэтому ты держишься за ее хвост?» — угомонившись, я извернулась, и поудобнее устроившись на широкой груди, страшно строго поглядев в глаза супруга – «И что это вы тут делали одни, и в темноте?».

— «Это допрос?» — лениво поинтересовался тот. Увидев, что есть ее не собираются, Нефела попыталась было вырваться, но короткий и энергичный рывок за хвост быстро дал понять нервной кобыле, что ее поползновения ни к чему хорошему не приведут. Подтянув к себе свою жертву, Графит внимательно оглядел вздрагивавшую пегаску, испуганно, по-лошадиному, косившую на него одним глазом, влажно блестевшим в полумраке палатки – «Смотри, вдруг мне тоже покажется интересным, что тут делает эта мисс, вместе с…».

— «Это не мое!» — быстро проговорила та, косясь на предмет, заброшенный на кучу мешков – «Я нашла это тут».

— «Так значит, это принадлежит не вам?».

— «Явно не ей!» — покраснев, я скатилась с Графита, и набросила одеяло на отвлекавший нас от знакомства предмет. «Спрятав» его, я немного успокоилась, но все-таки старалась не встречаться глазами с поглядывавшими на меня фестралом и пегаской – «И вообще, копаться в чужих вещах – неприлично. Вас этому в детстве не учили?».

— «Но ты же разрешила мне выбрать все, что я захочу!» — возмутилась было Нефела, но тут же поправилась, пугливо покосившись на Графита – «Но если охранник этого дома считает, что это не нужно, я с легким сердцем забуду твое разрешение, и готова уйти без подарков».

— «Эх, как бы я хотел уйти откуда-нибудь с подарком!» — вздохнув, супруг перевернулся, и вновь принял подобающее пони положение, аккуратно отпуская накрученный на копыто хвост – «Видимо, судьба такая – быть неодаренным. Но все-таки, дорогая, быть может, ты представишь меня своей гостье?».

— «Безусловно, милый!» — иронично ухмыльнувшись, я приняла напыщенную, церемониальную позу, и словно хороший, мордатый герольд, провозгласила – «Нефела, позволь представить тебе моего супруга и повелителя, Графита Раг, известного так же как…».

— «Просто Графит» — мягко, но непреклонно прервал мое представление муж.

— «Хааааарашо… Графит, познакомься – это Нефела…».

— «Нефела Оверкаст меня зовут! И я не… Ай!» — получив обратно свой хвост, пегаска вскочила и быстро рванула на выход, но не успела пройти и пары шагов, как затормозила,и опрометью кинулась назад, заметив спикировавшую на нее из-под потолка огромную, грохочущую крыльями тень – «Дракон! Грифон! Монстр!».

— «Слушай, хватит уже орать, словно впечатлительная дурочка!» — рыкнула я на сорвавшуюся и заоравшую в голос пегаску. Сов спланировал со своего насеста, организованного мной на обмотанном соломой штыре крепления для фонаря, расположенного прямо над входом, сделал круг по палатке, и убедившись в произведенном впечатлении, приземлился на мою макушку. Потоптавшись на прядях лохматившейся гривы, он гордо взглянул на прижавшуюся к мешкам кобылу, явно гордясь эффектным появлением, и даже снизошел до того, чтобы несколько раз ущипнуть меня за ушко, даже не повернув головы в сторону морд дежурного патруля, чьи шаги уже грохотали у входа в палатку.

— «Все в порядке, Легат?».

– «Все нормально, Кавити. Гостья испугалась совы».

— «Хорошо, мэм» — окинув заинтересованным взглядом двух кобыл, сидевших в полутемной палатке с большим, жутковато выглядевшим жеребцом, та заблестела глазками, и с трудом смогла удержаться от понимающей ухмылки – «Мэм… У вашей «гостьи» нет пароля на выход. Надеюсь, вы не против, если мы проводим ее в нашу караулку после того, как вы… Ну… Для выдачи пароля, мэм».

— «Кавити, ты в патруле? Вот и идите себе дальше, патрулируйте!» — сердито откликнулась я, делая вид, что не услышала приглашения, звучавшего в голосе предводительницы местных шаловливок. Неразлучная пятерка кобыл уже достала меня своими дебошами и постоянной грызней с жеребцами, которых они ни в грош не ставили, но я по-прежнему не реагировала на предложения рассовать их подальше друг от друга, или свести в одну кентурию, чтобы, так сказать, локализовать процесс, сделав его головной болью одного-единственного кентуриона. В конце концов, они уже давно заслужили славу лихих кобыл – забияк, любительниц выпить и подраться, чье денежное довольствие по большей части становилось добычей владельцев ресторанчиков и кабачков, немилосердно дерущих с них биты за учиненные беспорядки и погром. Обидчиво вздохнув, та убралась на улицу, многообещающе взглянув на ошарашенную происходящим Нефелу.

— «Не обижайся. Тебе предстоит еще многое узнать о нас, эквестрийцах» — посоветовал той Графит. Вздохнув, он потянулся своим большим и гибким телом, еще не успевшим вытолстеть и заматереть, и лишь шириной грудной клетки и плеч напоминавшим габариты своего друга и соратника Медоу – «Тем более, в этот нелегкий для всех час».

— «О «вас»? Так ты… Ты не монстр?» — запинаясь, нахмурилась та, впрочем, довольно быстро придя в себя, чем заслужила мое уважение – «Ты пони? А почему… За что тебя так? Чем-то ведьму обидел, или колдуна? Или Добрые Предки тебя за что-то прокляли? Или…».

— «Сойдемся просто на «или», хорошо?» — улыбнулся тот, движением копыта останавливая поток предположений. Когда было нужно, Графит становился просто невозможным обаяшкой, с легкостью приседая на уши пони любого пола, возраста и половой ориентации, что он и не замедлил продемонстрировать на Нефеле – «Моя служба Повелительнице Ночи, принцессе Луне Эквестрийской, наложила на меня сей отпечаток, и это дар, а не проклятие. Хорошим пони нечего бояться слуг Госпожи. Однако, уже поздно, чтобы думать о возвращении домой. Быть может, ты примешь наше гостеприимство, пусть даже и в столь убогом жилище?».

— «Аааа… Я… Ну…» — ошеломленная его напором, пегаска не смогла ничего возразить, и только закивала, всем видом демонстрируя, что не имеет ничего против «убогого жилища». Вздохнув, я потянулась, предвкушая несколько часов сна под теплым кожистым крылом, но увы, меня бесцеремонно подняли за шкирку и быстро выставили за порог, в качестве намека, повесив на шею большое, не слишком свежее полотенце. Рассердившись, я попыталась было рвануться назад, но вместо предвкушаемого скандала, лишь поскребла копытами снег, упираясь лбом в лохматую черную грудь, перекрывавшую весь вход. Обидевшись, я ускакала в купальни, где просидела не меньше часа, с мстительной радостью смакуя подробности обдумываемой ссоры, которую собиралась закатить по возвращении в палатку. Собственный муж выкинул за порог, запершись там, в одиночку, в полной темноте – и с кем! С какой-то деревенской кобылой, у которой на крыльях колец было больше, чем у меня на всем теле! От такой несправедливости, я едва не расплакалась, и только поперхнувшись горячей водой, в которой отмокала вот уже более получаса, решила повременить и не тратить стратегический кобылий боезапас, сохранив его для главного действа, а тем временем – хорошенько помыться.

Конечно, я частенько забывала про себя. Я забывала про косметику; забывала принять ванну, считая, что начисто отмытые копыта считаются за душ, ну и зубы чистила меньше трех раз в день, что явно привело бы в негодование мою учительницу и Госпожу, однако в этом я мало чем отличалась от остального кобыльего состава Легиона – да и Гвардии, наверное. Мне было сложно представить, чтобы у кого-либо из нас было бы время для макияжа, хотя внешний вид белых земнопони, пегасок и единорожек явно говорил о том, что я крупно ошибаюсь в этом вопросе, но времени, чтобы узнать правду, у меня как всегда не находилось. Отмокнув и отмякнув, я наскоро выскоблила отросшую к зиме шерсть жесткой соломенной мочалкой, и уж собралась было улепетнуть, готовясь к боевым действиям и прикидывая, удастся ли мне нанести на ресницы тушь на ходу, да еще и на морозе – в конце концов, ее потеки на щеках были бы дополнительным аргументом в намечающемся разговоре… Но увы, жизнь, как всегда, решила пнуть меня под хвост, и выписала на мою голову с десяток деканов и кентурионов, атаковавших меня на протяжении всего пути обратно в палатку. Вдобавок, в моих зубах была зажата ручка тяжелого чайника, свиснутого мной со стены предбанника и наполненного крутым кипятком – идти в гости я все же предпочитала с чем-нибудь под крылом, в отличие от коренных эквестрийцев и обычных жадин или раззяв; поэтому мне пришлось задержаться, и разобраться с парочкой проблем, как всегда возникающих при неожиданной смене начальства. Морды при этом у всех участников были не слишком довольные, но я молча отводила взгляд от самодовольных рож гвардейских офицеров, несмотря на попытки некоторых познакомиться со мной, так сказать, поближе. В хорошем смысле этих слов, конечно же – наличие у мрачной, пусть и чисто отмытой пятнистой кобылы булькающего чайника на полведра явно не способствовал к романтическим поползновениям, как и бунтующие подчиненные, решительно сопротивлявшиеся поголовному «огвардеиванию».

— «Терпите!» — был мой единственный приказ. Я не пускалась в долгие рассуждения – весь мой вид говорил сам за себя, даже и без желанных потеков накапавшей с ресниц туши, которую я все равно бы не смогла найти в ворохе своих вещей. Отделавшись ото всех рычанием и короткими, лающими приказами, я послала своих соратников в одну сторону, а вздумавших посмеиваться надо мной гвардейцев – в другую, напомнив им, что раз это теперь их подопечные, так пусть сами и разбираются, кого и куда определить. Я только дернула щекой в ответ на предложение ознакомиться с планом, разработанным ближайшими помощниками Туска, который предусматривал полный развал существующих частей Легиона, и формировании на их основе какой-то рыхлой, аморфной массы. Кентурии разбивались на два, а то и три взвода, которые переподчинялись младшим лейтенантам, входя, в свою очередь, в состав рот и пегасьих эскадронов, которые, как я поняла из намеков и недомолвок, еще не покрыли себя славой, достаточной для того, чтобы из них было решено сформировать отдельные полки. Обдумывая по пути всю эту ахинею, я почему-то все больше и больше убеждалась в том, что придумана она была отнюдь не самой глупой головой, сообразившей, как уберечь свои войска, и возложить потери на других, являясь лишь под самый конец, и в белом с ног до головы. Мысль эта настолько взволновала мой неокрепший, но уже затронутый алкоголем разум, что я даже не заметила, как рассосались бредущие за мной провожатые, бухтевшие в мои ушки о своих ожиданиях и проблемах. На последнего, выстукивавшего своими накопытниками вслед за мной до самого входа, я рявкнула так, что колыхнулись матерчатые стены ближайших палаток, и еще долго смотрела вслед убегавшей в темноту фигуре, прежде чем зайти в долгожданное тепло.

Начинавшийся снег только усилил мою меланхолию, белой пеленой укрывая следы того, что прошло.

Увы, в мое отсутствие ничего криминального не произошло. Незаметно, как мне казалось, войдя в палатку, я не услышала ни стонов, ни скрипа раскачивающейся кушетки, ни прочих звуков и запахов, которые сопровождают нас в ночи, дарованной лунной богиней. Разобрав одну из импровизированных перегородок, Нефела и Графит сложили из мешков небольшой помост, на котором уже стоял небольшой столик, до этого сиротливо пылившийся возле стены. Увидев меня, супруг гостеприимно приоткрыл крыло, приглашая меня присоединиться к ночному перекусону, и лишь усмехнулся, когда я, из вредности, грохнула чайник на стол, опустившись с другой стороны стола.

— «Ну нет, на самом деле, тут большой бардак, хотя в походе это в порядке вещей» — говорил муж, лениво хрустя кусочком галеты, при этом стараясь не замечать взглядов пегаски, мелко вздрагивавшей каждый раз при виде его зубов – «Я видел, как живут в ваших бургах, поэтому тебе эта палатка кажется такой богатой, и в основном – обилием набросанных в ней сумок, мешков, и прочей ерунды. Но думаю, будет понятно, почему она так выглядит, если знать о том, как именно живет ее хозяйка».

— «Старая палатка мне нравилась больше!» — из чувства противоречия прогудела я. Да еще, наверное, от того, что не собиралась отмалчиваться в этом разговоре – «Она была… Она была уютнее! Вот!».

— «Безусловно» — на мой взгляд, это прозвучало эдаким вербальным аналогом пожатия плечами – «Обычно у офицеров такого уровня как Скраппс есть целый штаб, не считая ординарцев. Это такие пони, которые вроде бы как и обслуга, поскольку занимаются личным хозяйством своего командира, но в то же время и военные, и телохранители, и курьеры, и… В общем, очень часто они становятся крайне важными персонами, обладающими значительной властью. Ведь им верят, и оттого – начинают поручать такие вещи, как сортировку корреспонденции, малозначительные, но не сочетающиеся с их должностью вопросы, и в конце концов, они оказываются незаменимыми для своих патронов».

— «А разве это плохо?» — удивилась Нефела, шурудя копытом в корзинке с сухими кругляшами, за эти месяцы надоевшими мне до свинячьего визга. Судя по хрусту, пегаска не разделяла моих мыслей – она ела быстро и жадно, хватая печенье, и обсыпая все вокруг колючими крошками – «Первая Мать должна быть окружена верными пони, которые выполнят ее указания, донесут их до народа, а также займутся мелкими делами. Ну не самой же ей себе ужин стряпать, и комнаты убирать?».

— «А решать, кого из них допустить к этой Первой Матери – тоже они должны»? – со спокойным и вежливым интересом осведомился муж. По-видимому, он решил выудить из этой пони что-то интересное для себя, либо для своей службы, и кроме того приглашающего жеста, больше не пытался сграбастать меня крылом, подкатывая к себе под бочок, а лишь ухаживал за мной и сидевшей напротив Нефелой, с выражением неподдельного интереса на морде ведя этот полуночный разговор – «Или сортировать и читать приходящую почту? Доводить до сведения Первой Матери новости, или наоборот, придерживать кое-какие слухи, чтобы ее не волновать?».

— «Это уже нехорошие, неправильные поступки!» — нахмурилась та, на миг даже перестав уничтожать галеты – «Это раньше называли воровством!».

— «Злоумышление противу власти, и представителей ея правомочных» — я заметила, что несмотря на благочестивый, словно у служащего селестианского храма вид, Графит явно устал. Чуть чаще моргали светящиеся глаза, чуть чаще двигалась шея, разминая усталые мышцы, все нетерпеливей дрожало перепончатое крыло, и я вдруг поняла, что моя усталость, быть может, ничто по сравнению с состоянием мужа. Сколько он не спал с того дня, когда начал поиски меня по всему этому проклятому краю? Как нашел в том лесу? И как попал туда, откуда выбраться, по словам предателя-зебра, было почти невозможно? Вздохнув, я решила закруглить этот разговор – «Довольно верное слово. Поэтому никаких слуг, никаких адъютантов, никаких ординарцев – никого, кто решит, что сможет делать что-то за меня. И пусть я буду жить в грязи, но это будет моя грязь, разведенная от нехватки времени, а не потому, что мне так нравится, ясно? Ну, а теперь, когда мы закончили обсуждение того, почему в этом месте, удостоившемся принимать столь высокую особу, так пыльно и грязно, быть может, мы отправимся спать? Кое-кому это точно бы не помешало!».

— «Располагайтесь. Мне кажется, что в этой палатке хватит места для твоей гостьи» — попытался было улизнуть от меня Графит, однако быстро понял, что это ему вряд ли удастся – «Милая, я не хочу вас стеснять, поэтому отправлюсь в…».

— «Ты поможешь мне убрать этот столик туда, откуда его взял» — так тепло, как только позволил мне голос, проворковала я, прижимаясь к боку фестрала и намекающе коснувшись губами его крыла. Перепонки были горячими, а косточки, казалось, стали мягкими и подвижными – «А потом отправишься в постель. Договорились?».

— «У меня еще много дел, и боюсь…».

— «Вот и чудно!» — фальшиво обрадовалась я, уже гораздо строже поглядев в глаза мужа – «Нефела, ты ляжешь на койке, поняла? Не вздумай протестовать – в вашем долбаном городе я лежала почти что на улице, в спальном мешке, поэтому выбора у тебя, в общем-то, тоже не будет. Дорогой, освобождай эти мешки, а я пока кое-что поищу в своих закромах».

«Да уж, отлетался любимый. На пару-тройку дней точно» — подумала я, ощупывая дергающиеся под моими прикосновениями крылья. Забросив в койку Нефелу, я вышла из закутка и вернулась к лежащему на импровизированной постели Графиту, вольготно, на первый взгляд, расположившемуся на прикрытых одеялами мешках. Однако я видела, как хочется тому вскочить, и ходить из угла в угол от ноющей, изнурительной боли в покалеченных когда-то крыльях, пока усталость не сморит большой, но давший трещину организм, позволив ему забыться в тяжелой, беспокойной полудреме. Тихонько вздохнув, я нащупала баночку, отрытую на дне сумки, и сморщившись от нестерпимой горечи, принялась отвинчивать крышку, старательно дыша через нос. Зверская гадость, изготовленная когда-то по моей просьбе Злобко Флинтом, она клала на лопатки бальзам «Золотая звезда»[5] по языкообжиганию и слезовыжиманию, но для лечения Графита я была готова сожрать хоть десяток таких банок, и ни разу при этом не обосраться. Зачерпнув из баночки густую, токсичную мерзость, я глубоко вздохнула, и задержав дыхание, носом принялась размазывать по крылу щипучую мазь, изо всех сил подавляя позывы к рвоте.

— «Скраппи, прекрати» — страдальчески пробормотал жеребец, жмурясь и все громче покряхтывая у меня под животом. Взгромоздившись на наше ложе, я широко расставила ноги, и стараясь не наваливаться на больные конечности, водила мордой то по одному крылу, то по другому, стараясь не пропустить ни клочка покрытой серыми шрамами кожи. Вскоре, как обычно, мой рот совершенно онемел, и я вновь начала размазывать мазь по трепещущим перепонкам, используя губы и язык.

— «Все уже хорошо».

— «Аха. Охотно ферю» — прошамкала я, оглядываясь в поисках одеяла. Влажные, шлепающие, лижущие звуки наверняка разбудили Нефелу – я не обольщалась, что она смогла бы так быстро уснуть в абсолютно новом, незнакомом для нее месте, однако в этот момент мне было абсолютно насрать, подглядывает она или просто застыла в моей узкой походной койке, жадно вслушиваясь в полумрак, разгоняемый лишь трепещущим отсветом пламенеющих в жаровне углей. Найдя одеяло, я старательно укрыла гудящие от мази крылья мужа, и заботливо протолкнув его под животом жеребца, кряхтя, завязала на спине не слишком надежным узлом, принеся его в жертву скорейшему выздоровлению.

— «Леши. Шейчаш пфойдет».

— «Мне уже и так замечательно».

— «Охотно ферю!» — вновь повторила я, украдкой пытаясь счистить мазь с языка. Увы, получалось это крайне плохо, и я знала, что теперь еще долго не усну, ощущая, как онемевшее горло превращается сначала в маленький филиал перечницы, а потом, немея, вдруг станет совсем нечувствительной трубкой, по которой, с каждым вдохом и выдохом, будет гулять прохладный ветерок. Не слишком приятная перспектива, не так ли? – «Шешаш путет полехше».

— «Ты булькаешь как грифон, которого учат говорить на эквестрийском» — раздраженно прокряхтел Графит. Последствия полученных травм давали о себе знать каждый месяц, но этой зимой болезнь разгулялась не на шутку, и судя по тому, что фестрал и не подумал улизнуть к себе, в свое логово, мазь закончилась ужасающе быстро. Меня давно интересовала эта дыра в реальности, о которой я слышала лишь краем уха и знала, что она существует, но увы, доступ туда был возможен лишь тем, кто получал особое благорасположение Госпожи, и я уже не раз, под шумок, пыталась выяснить у гордо отмалчивающейся Луны, не даровала ли она такой привилегии не только своим ликторам, но и кое-кому из служащих ей кобыл.

— «Зато теперь тепе пудет полекче» — буркнула я, для дополнительного тепла накрывая спину мужа широким крылом. Помнится, когда-то я даже спала, закутав нас с Физалис в теплый кокон из крыльев, которому оказался не страшен промозглый холод зимнего облака… Вздохнув, я поежилась, словно наяву ощутив порыв ледяного, зимнего ветра – где она сейчас? Куда упорхнула, следуя велению своей пегасьей судьбы? Неужели пара открыток и поздравление, присланное на свадьбу – это все, чем заканчиваются такие короткие встречи-романы у шаловливок? Вздохнув, я уткнулась носом в черную шерсть, стараясь не думать о тупом, проржавевшем штыре, предупреждающе ворохнувшемся где-то внутри головы – для чего, и зачем это все вспоминать? То, что было – уже давно исчезло, изменилось, и перепаханное некогда поле, топорщившееся сломанными копьями наших заслуг, поросло высокой травой, неподвижное море которого звенело песнями неугомонных кузнечиков, накладывавших на изнуряющий зной бесконечную песню жаркого лета.

«А как было бы здорово, если бы лето и вправду было бесконечным» — засыпая, вдруг подумала я, ощущая внутри странное согласие, словно что-то или кто-то, оказавшийся внутри моей головы, задумчиво покивал, обдумывая эту странную мысль.

Я, принцесса Селестия Эквестрийская, словно тать, кралась по ночному городу. Опустившаяся на улицы багровая тьма подсвечивалась болезненным и тусклым светом фонарей, бросавших длинные тени на окружавшие меня дома, причудливым узором отпечатывая на их стенах рисунок невидимой, застывшей листвы. Город не спал, затаившись в ожидании неизбежной развязки, и мне для чего-то потребовалось проникнуть в подсобные помещения какого-то стадиона, в компании с желтой единорожкой, при этом постаравшись сохранить полнейшую анонимность, и не обращая внимания на протесты моей протеже, возмущенно трясущей своей желто-красной гривой. Почему – я не знала, но четко понимала, что у меня за спиной находился целый район, с жителями которого случится что-то нехорошее, если я не успею исполнить задуманное в отведенный для этого срок, в то время как волновавшаяся рядом спутница предлагала, не мудрствуя лукаво, просто обрушить зачем-то весь этот облачный стадион. И по каким-то причинам, я не могла так поступить. Встреча с нехорошими пони, состоявшаяся в белых, состоящих из уплотненных облаков коридорах, вылилась в массовую драку и похищение моей спутницы, а попытка побега заканчивалась у распахнувшихся дверей, из которых бил ослепительный, изумрудный свет.

Проснувшись, я долго глядела в темноту палатки, стараясь унять бешено стучавшее сердце. Все было тихо и мирно — рядом сопел спеленатый одеялом Графит, положив свою голову на мои передние ноги, а за невысокой перегородкой из сумок едва слышно посапывала длинногривая пегаска, изредка беспокойно всхрапывая во сне. Опустившись на нашу импровизированную постель, я до самого утра вглядывалась в темноту, гадая, что это могло такое быть – в конце концов, это вполне естественно, когда ты видишь во сне разные штуки, но в этот раз… Это было что-то другое, я могла бы поклясться в том своим собственным хвостом – отросшим до неимоверных размеров, и как у многих пегасов, волочившимся за мной по земле – однако провалявшись до самого утра, я так и не сообразила, что же это могло такое быть. Наконец, услыхав сердитое уханье, с которым поутру начал царапаться в палатку Кабанидзе, я выгреблась из нагретой постели, и ежась от влажного утреннего холодка, проникавшего под белую крышу, принялась за утренние дела – тихонько ругаясь, искала раскиданные по палатке, и закатившиеся куда-то дрова; впустила внутрь настойчиво продиравшуюся через плотную ткань сову, тотчас же угнездившуюся на своем насесте над самым входом; тихонько развязала свою кособокую, некрасивую повязку, наложенную на крылья мужа, и занялась их растиранием, попутно согревая под крылом застывшую на холоде мазь.

— «А если использовать для этого дела перо?» — не здороваясь после сна, Нефела выбралась из моей узкой койки, и разминая затекшее тело, начала изгибаться, да так, что мгновенно заставила меня порадоваться тому факту, что вымотавшийся, измучившийся от боли муж не проснулся даже тогда, когда мои губы стали аккуратно жевать склеившиеся, покрывшиеся за ночь морщинами перепонки на голых крыльях – «Ну, я про это желтое снадобье. У тебя от него губы все потрескались, и на морде желтые круги».

— «Очень ужасно?».

— «Да словно коровье вымя сосала».

— «Что, прости?» — остановившись, я выронила баночку, которую тщетно пыталась открыть, не используя зубы и рот – «Ты сказала…».

— «Ну да. Это поговорка такая» — подняв подкатившуюся к ней баночку, пегаска, легко крутнула крышку, просто положив не него копыто, и тотчас же сморщилась, перебросив обратно немилосердно завонявший сосуд – «Когда у кобылы молоко пропадает, а кормилиц надежных рядом нет, жеребенка корове подсовывают, чтобы он ее молоко пил. И тогда у него на мордочке такие вот желтые круги появляются, от засохшего молока. А чего это ты так вздрогнула?».

— «А… Да нет, ничего. Просто похожая поговорка вспомнилась» — до линьки было еще далеко, и хотя выдрать у себя перо было бы не проблемой, особенно для лечения мужа, но я решила пойти менее радикальным путем, и обернувшись, двинулась в сторону входа. Постояв на тянувшем из неплотно зашнурованного входа сквознячке, я пригнулась, и с места, резким прыжком взвилась в воздух. Щелкнули, смыкаясь, зубы, и приземлившись, я задорно ухмыльнулась обалдевшей Нефеле, гордо держа в зубах свой трофей – небольшое, бежево-желто-бурое перо, выдранное из крыла Кабанидзе. Оно уже несколько дней торчало в сторону от остальных – похоже, хыщный птыц задел крылом какую-то мелкую ветку, или встретил чересчур активную мышь, кои во множестве развелись в лагере, повылезав из отогревшейся земли, поэтому я была уверена, что сердито оравший что-то сов не пострадает от этой процедуры. Шикнув для острастки на визгливо возмущавшуюся птицу, я погрузила перо в мазь, удивляясь тому пофигизму, с которым Графит продолжал похрапывать под своим одеялом, лишь легким движением приподнявшихся, а затем вновь опавших ушей выдавая мимолетное свое пробуждение, вновь сменившееся глубоким сном. Старое шерстяное одеяло было уже безнадежно испорчено, поэтому я просто перевернула его другой стороной, и кряхтя, вновь принялась обматывать им спящего супруга, кряхтя и поругиваясь на довольно засопевшего во сне жеребца.

— «Аааа… А можно мне…».

— «Нельзя!» — отрезала я, для острастки даже щелкнув зубами на протянувшую копыто к лохматому уху пегаску, явно заинтригованную рысиной кисточкой и голыми, подрагивающими на холодке крыльями – «Это мой муж, и только мой. Так что и не думай попробовать воспользоваться своей привлекательной мордашкой или лохматыми ногами – удавлю. Обоих. У самой вон, аж два кольца, и четыре штанги в крыльях – тебе что, двух мужей и четырех любовников мало, что ли?».

— «Эй, это просто украшения!» — возмутилась было та, но при этом, заметно смутилась. Сонная, с длинной, всклокоченной гривой, она была чудо как хороша, и мне вдруг подумалось, что как это часто бывают, «не ту страну назвали Гондурасом», и не тех кобыл снимают в популярных журналах мод – «Ну… Я должна была познать двоих жеребцов – молодого и старого для того, чтобы считаться достаточно умудренной, и осмотрительно править бургом или поветом, понимая желания и старых, и молодых. А эти барбелки – вообще отметки о моем достоинстве, и происхождении из хорошего рода Оверкаст[6]. Крылья – у каждого пятого в роду, без изъяна!».

— «Ну, вот и хорошо. Вот и отлично!» — буркнула я, подходя к двери, и высовывая нос в узкую щель. Было еще темно, и с неба падал крупный, пушистый снежок, заваливший за ночь весь лагерь, через который натужно, с трудом, продирался легионерский рожок, трубя привычную побудку. Вскоре, к нему присоединилась и гвардейская труба, звуком певучей меди разогнав сонную утреннюю тишину – «Правь мудро где угодно, но только не пытайся отобрать у меня жеребца, хорошо? Разозленная кобыла – это опасно, а когда у нее есть много острых вещей, и это отнюдь не кухонные ножи… Думаю, ты меня поняла, правда?».

— «Ты грозишься прямо как моя тетка!» — фыркнула та, потянувшись за гребнем, лежавшим на одном из мешков. Я была уверена, что окончательно его потеряла, засунув в какую-нибудь сумку… Интересно, и где еще успела покопаться эта ворюга в поисках обещанных подарков? — «Мне кажется, ты просто раздула о себе славу, как все южане. Настоящий Мясник Дарккроушаттена не может быть таким… Таким…».

— «Каким? Мелочным? Глупым? Некрасивым?».

— «А ты и вправду считаешь меня привлекательной?» — хитро спросила Нефела, стрельнув глазками на мой круп, все еще торчавший у выхода из палатки – «Но ты не подумай, я не такая, ясно? У нас за это сажают на цепь, чтобы не баловали, и батогами учат ежечасно, пока дурь из головы не вылетит».

— «Когда вас поровну, или перевес представителей одного из полов незначительный, то с этим можно согласиться» — дернув крыльями, я игриво обмахнулась хвостом, и с сожалением вздохнув, отправилась к той самой куче, краем глаза косясь на следившую за мной пегаску – «Однако когда на одного жеребца приходится по десять, двадцать, а в тяжелые годы, и сорок кобыл – с этим приходится что-то делать, и если эти дурни могут себе перевязать свои шары, то матку узлом не завяжешь, а яичники – не бросишь в карман. Так что думаю, я не буду провидцем, если скажу, что именно так и появились все эти шаловливки – от неразделенной кобыльей любви».

— «Это гадко, и мерзко, и…» — кобыла осеклась, глядя, как я копаюсь в куче лежащей на полу одежды – «Слушай, ты это собираешься носить?».

— «Ну да. Мне тут некогда стирать, как видишь – то грифоны нападают, то меня почти убивают, то вдруг прилетает важный генерал, и собирается меня свергать. В общем, дел невпроворот. А насчет шаловливок — не суди, пока сама не попробовала. Хочешь, познакомлю тебя с пятеркой кобыл, ищущих себе новую подругу? Вот если даже у них ты не будешь до потолка подпрыгивать, и кричать «Еще, еще!!!», то только тогда я тебе поверю, что это и в самом деле не твое. Главное – найти в жизни свою половинку… И я свою нашла. Кстати, подай, пожалуйста, кольчугу – она там вон, под кушеткой, у твоей задней левой. И как она туда попала? Мне кажется, что вещи, попадая туда же, где и я, из принципа начинают расползаться по всем щелям!».

— «Это все… От того, что ты… Совершенно… Не… Хозяйственная!» — пропыхтела пегаска, с шуршанием и звоном выцарапывая из-под кушетки невесть как оказавшуюся там кольчужную попону. Набранная из мелких, плоских колечек, сходившихся так плотно, что между ними прошло разве что шило или игла, она свернулась плотным комом, и каждая попытка Нефелы поднять эту кучку металла оканчивалась неудачей – стальная одежка просто валилась у нее из копыт, с красивым, солидным позвякиванием буквально стекая на пол – «Уф! Да как ты вообще это носишь?!».

— «Как и все» — буркнула я, отбирая у неумехи кольчугу. Не поднимая ее с пола, я отыскала расстегнутый край, и быстро виляя всем телом, забурилась в открывшийся зев, чувствуя себя змеей, зачем-то влезающей в старую шкуру. Кольчуга легла на пропахший потом поддоспешник, мгновенно заполнив протершиеся в войлоке углубления, и мне осталось лишь набросить на нужное место крючки, стянувшие ее у меня на животе. Пару раз подпрыгнув, я повела плечами, и убедившись, что все подогнано плотно, и ничего не бряцает и не звенит, занялась лорикой сегментатой. С ней мне пришлось повозиться, но когда стальные полосы устроились на своих местах, я ощутила, что уже мало замечаю эту привычную для меня тяжесть – «Вот, видишь? Всего-то десять минут. Нужно еще шлем и щитки на ноги, но думаю, они мне не приго… Хотя нет, ногавки все-таки нужны. Подай, если не сложно – я сейчас вряд ли смогу залезть под кровать».

— «Вы, южане, просто сумасшедшие» — покачала головой Нефела, глядя, как я цепляю на себя поножи. Литые, не слишком удобные, они были первыми кандидатами на замену, и наверное, я даже представляла себе, как хотела бы их изменить. Вместо стальной, корытообразной пластины, на задних ногах нужны были составные щитки – штуки три, а то и четыре. А вот передние лучше укрыть – там их будет два, почти во всю ногу, и с вертикальным ребром, для жесткости и красоты.

— «Ну да. Куда уж нам до вас, непобедимых воителей!» — фыркнула я, задумчиво разглядывая торчавший у входа полуторный меч. Лишившись большей части своего лезвия, он превратился в простую железяку, и я задумалась, зачем же смотрю на этот обрубок некогда грозного оружия, словно прикидывая, как снова навесить его на себя. Вздохнув, я решила, что это будет уже чересчур.

— «Мы редко проигрываем унгонам!».

— «А вы с ними воевали вообще?» — пегаска смутилась, я и иронично улыбнулась, принимаясь раскручивать шнуровку у входа – «Ну, вот видишь. Набеги – это не война. Это способ сосуществования, когда вы у них, а они – у вас. Так сказать, местные обычаи. То вы их грабите, то они вас в мешки запихивают, а в целом – всё как всегда. Поэтому не берись судить о том, чего не знаешь, понятно? И причешись уже, красотка с мохнатыми ногами! Как только услышишь второй рожок – я отведу тебя на завтрак, а потом уже решим, когда ты отправишься к себе домой. Ты ведь отчего-то не слишком торопишься, не так ли?».

Нефела не ответила, и резко отвернувшись, вновь схватилась за гребешок. Ухмыльнувшись, я вновь подбросила оставшиеся поленья в жаровню, и поцеловав на прощание дрыхнущего мужа, вывалилась на утренний холод, ловя носом пушистый снег. Быть может, я была права и этой симпатяге доверили слежку за нами, а может, она просто хотела пересидеть свою ссору с серым жеребцом, на которого дулась всю эту неделю, однако подумав, я отчего-то преисполнилась странной уверенности, что мои слова о Графите она приняла к сведению, и восприняла их абсолютно серьезно – в отличие от прочих кобыл.

* * *

День не задался с самого начала.

Едва успев к построению, я прошмыгнула за спинами замерших в горделивых позах единорогов, оказавшись рядом с Хаем, зачем-то пришмыгавшим на церемонию поднятия флага, но судя по ехидному взгляду, которым меня одарили гвардейцы, моя задержка была замечена, а может быть, даже и ожидалась. Запрокинув голову к небу, генерал Туск молча слушал шуршание веревки, поднимавшей полотнище эквестрийского флага, и когда голубое полотнище с белой окантовкой достигло вершины флагштока, едва заметно кивнул трубачу, посылая того вперед. Выйдя из строя, тот с самым суровым видом приложил к губам свой инструмент, и следующие пару минут мы вслушивались в торжественные переливы, издаваемые луженой глоткой начищенной до блеска трубы. Гвардейцы вскинули правую ногу к голове, стараясь дотянуться коленом до уха, в то время как легионеры, по старой привычке, с грохотом приложили ее к нагруднику, и этот разрозненный, раздавшийся с разных сторон стук послужил своеобразным началом череде неприятностей, которые наконец отыскали пятнистую кобылку, так долго скрывавшуюся от них в этих северных лесах. Услышав это необычное для них приветствие офицеры нахмурились, но еще сильнее их покорежило, когда они услышали глухой ропот, раздавшийся тут и там из построенных у стен войск, увидавших, что из трех флагштоков один остается пустым. Подошедший было к нему Рэйн был остановлен гвардейским знаменосцем, и несмотря на его тихие, но энергичные протесты, флаг Легиона так и не был поднят в то утро над крепостной стеной. Услышав поднявшийся шум, Туск открыл глаза и внимательно оглядел проходившие перед ним сотни – увидев, что алое полотнище так и не взовьется, в отличие от бело-золотого гвардейского флага, легионеры заволновались и начали выбираться из строя. Раздались зычные приказы бывших деканов, кентурионов – и вот уже бывшие сотни молча, тяжело пошагали по скрипучему снегу, чеканно печатая шаг по взрывавшемуся снежными фонтанчиками, оголенному, покатому склону, направляясь к своим палаткам. Строем, слитным строем. Не выдержав, я присоединилась к ним, и шла замыкающей, глядя перед собой, и лишь отмахнулась от бросившегося мне наперерез трубача, стараясь не глядеть в сторону генерала.

Чего он хотел добиться этой демонстрацией? Показать всем, что влитые в его батальоны и эскадроны легионеры теперь становятся гвардейцами? Заставить их отсалютовать своему новому знамени, принося таким образом присягу? А может, спровоцировать этот конфликт? Я не знала ответ на этот вопрос, поэтому лишь таращилась поверх головы генерала, когда позже, в штабной палатке, выслушивала его гневные, рубленные фразы, летевшие в меня не хуже иного копья.

— «Выгнать! Всех выгнать, взашей! Так, чтобы пена летела! Без содержания и права устраиваться куда-либо, кроме как чистильщиками туалетов! Да и то – по конкурсу, одного из десяти!» — в бешенстве рычал белый единорог, не замечая, что крашенная прядь волос из редеющей гривы отвалилась от макушки, куда ее зачесали умелые копыта кого-то из его адьютантов, и некрасиво свесилась с виска, дрожа, словно хвост гремучей змеи – «Огласить, что за нарушение распорядка и невыполнение приказов, все они лишаются своего жалования на неопределенный срок, пока не искупят содеянное – кровью! Сейчас же!».

— «Генерал Туск, сэр!» — задохнулась сидевшая в глубине палатки Черри – «Это же… Так нельзя! У многих из этих пони осталась дома семья, и дети!».

— «Замолчите, Дроп!» — огрызнулся на нее рассерженный не на шутку старик, протирая платком взмокнувший от рычания лоб – «Вы оказались в этой палатке лишь благодаря моей сентиментальности и придворному крючкотворству Раг, поэтому сидите молча, и наносите на карту последние сводки! И если еще я услышу от вас хотя бы писк, то у меня появится долгожданный повод вышвырнуть вас из армии в декрет, за несоблюдение субординации!».

— «Да, сэр» — убито прошептала нелетучая пегаска, и тихо отвернулась к стене, уковыляв в дальний угол штаба.

«Жестко он принялся за вас. Жестко. Но все это зря».

— «Что вы молчите, Раг?» — наконец поинтересовался Туск, с прищуром глядя мне в глаза. Я стояла молча и только перекатывала на морде желваки, ощущая странное головокружение. Казалось, от меня уже ничего не зависело, и течение времени замирало будто клей, давая мне возможность для… Для чего? Я не знала ответа на этот вопрос, но почему-то мне казалось, что сделай я хотя бы шаг, хоть одно самое маленькое движение, и случится что-то плохое. Что-то непоправимое – «Отвечайте уже, дискорд вас раздери!».

— «Это ваше право, генерал».

— «Типичная трусость» — угодливо проговорил кто-то сбоку – «Наемники! Они вечно боятся отвечать за свои дела».

— «Вы действуете смело».

— «Я всегда действую смело!» — отрезал тот, движением копыта делая знак не вмешиваться в наш разговор – «Вы решили, что лестью заставите меня отменить мое решение? Этого не будет, так и знайте!».

— «Догадываюсь. Поэтому и говорю, что вы действуете смело» — я позволила себе усмехнуться, ощущая, как рот корежит от бешенства, превращая ухмылку в оскал – «Попытаться разогнать четыре тысячи вооруженных пони, оскорбить их знамя, а в довершение всего – лишить их денежного довольствия…».

— «Эта тряпка – ничто, понятно? Я не знаю такого флага!».

— «… и после этого считать себя в безопасности мог бы лишь очень смелый пони» — закончила я свою мысль, холодно глядя на карту позади генеральской головы – «Не мне вас учить, но там, откуда я родом, говорили «Тот, кто не хочет кормить свою армию – будет кормить чужую». Очень верные слова, не так ли? А еще была другая поговорка, относящаяся к смутным временам — «Если не платить армии – она сама приходит за своими деньгами. И обычно она их находит». Конечно, моей родины больше нет, как нет и населявшего ее народа, но думаю, эти слова родились не на пустом месте».

— «Ты угрожаешь мне?!» — голос старого единорога опасно захрипел, словно генералу вдруг перестало хватать воздуха – «Мне?! Глиммерлайту Туску?! Да я таких десятками выпекал в свои дни, как кексы!».

— «Я не сомневаюсь, что вы были хорошим пекарем, сэр» — вновь зло усмехнулась я, на этот раз переводя взгляд на раздувавшиеся от бешенства ноздри сидевших неподалеку единорогов – «Поэтому я надеюсь, что вы успеете потратить эти деньги, или употребить их на благо нашей страны, о которой каждый из нас непрестанно печется. Мне же вообще нет надобности угрожать кому-либо в этой палатке – в конце концов, даже оставшись без жалования, я всегда смогу заявить, что увольняюсь со службы, и плюнув вам в морду, попросту улететь, оставив разгребать создавшееся положение вещей. В конце концов, положение Первой Ученицы Принцессы Ночи имеет кое-какие преимущества, и даже если этот титул и кажется чисто символическим и умозрительным, то принцессы лично, и не раз, просили меня возглавить службу охраны дворца… Как думаете, там платят больше? Я верю, что вы, как опытный, боевой генерал не откажете мне в любезности, и сообщите, как лучше будет туда попасть – на поезде, или на крыльях?».

— «Она угрожает нам, генерал!» — вскочил один из самых молодых подчиненных беловато-голубого единорога – «Клянусь солнцем, я…».

— «Сядь, и не ори!».

— «Но сэр… Да, сэр» — удивившись грубому окрику, молодой жеребец опустился на свое место, оглядываясь на генерала – «Но это же просто невозможно! Вы же не будете торговаться с этой… С этой… Проходимкой!».

Генерал не ответил. Положив голову на сомкнутые у подбородка копыта, он внимательно разглядывал меня своими острыми, по-стариковски поблескивающими глазами. Возможно, он ждал чего-то с моей стороны – может быть криков, угроз или оскорблений. Возможно, он ожидал, что я развернусь и уйду, дав повод обвинить себя в нарушении субординации. Или он просто ждал – чего-либо, что позволило бы ему сохранить хорошую мину при плохой игре.

«Возможно. Для своих пони он должен остаться генералом, несмотря ни на что. Берегись – старики злопамятны, и способны на любую подлость».

— «Так значит, вы не хотите принимать это знамя?» — наконец, разомкнулись холодные губы. Я внутренне напряглась, ощущая, как меня начинают прощупывать, пытаясь определить, куда ударить, что б получилось как можно больнее – «Вы отвергаете флаг Эквестрии?».

— «Флаг Эквестрии всегда выносился вместе со штандартом Легиона. Но мы против унижения своего знамени. Попробуйте приказать сорвать и бросить в пыль флаг какого-нибудь общества или цехового союза – кто-то испугается, кто-то расплачется, а кое-кто и морду за такое копытом потрогает, и не раз».

— «Вся эта ситуация дурно пахнет» — негромко заметил лобастый единорог, поправив крошечные очки, плотно охватывавшие его переносицу. Даже несмотря на то, что почти все изделия такого типа были самыми настоящими пенсне и не имели заушных дужек, пони упорно именовали их очками – «Если до командования дойдет слух о том, чем мы тут занимаемся, вместо укрепления обороны, то боюсь, нам всем будет крайне жарко… Или холодно».

— «Я занимаюсь наведением порядка в этом хаосе!» — процедил сквозь зубы генерал, не отрывая от меня испытующего, колючего взгляда – «Если можешь сказать что-нибудь дельное, то говори, но не скатываясь к словоблудию и канцелярскому крючкотворству! Не заставляй меня думать, что я вывел тебя в капитаны напрасно».

— «Я лишь высказываю свое мнение, как и положено тому, кто верно служит вам, генерал Туск, сэр» — буркнул тот, отрываясь от каких-то бумаг, тихо шуршащих в его магическом захвате. Одна из папок закрылась и скользнула в копыта старого генерала, описав красивый полукруг по всей длине составленных вместе столов. Эти двое общались так, словно меня в палате не было, и я крепко подозревала, что все это было какой-то игрой, но вот цель ее понять я никак не могла. Просто ткнуть меня носом в собственную несостоятельность? Вывести из себя? Не смешно… Или все таки в этом дело? Гадая, я бездумно следила глазами за документами, картами и докладами, ложившимися перед генералом – «Осмелюсь напомнить, что ваши недоброжелатели совершенно точно постараются раздуть из этого целую историю. Они и так изо всех сил следят за вашим кланом, а лучшего повода, чем вся эта история с флагом, для них просто не найти. «Попрание традиций!», «Сегодня – флаг Легиона, а завтра – всей страны?», «Бунт в первую же неделю – кто командует в наших тылах?!» — я уже вижу заголовки газет. Но повторюсь, решать вам, генерал, сэр».

— «И что же ты предлагаешь?!» — сердито бросил Туск, не поднимая подбородка от скрещенных копыт. Мне показалось, что в его голосе послышалась растерянность, и немного расслабилась – похоже, генерал несколько переоценил силу своего авторитета, что заметили даже преданные ему пони, и теперь ему был крайне необходим посредник. Кто-нибудь со стороны, кто предложил бы идею или решение, устраивающие всех.

— «Легион понес потери» — поднявшись, единорог обвел нас строгим взглядом поверх блеснувшего пенсне – «Почти половина его бойцов временно небоеспособны, и спорить с этим вряд ли будет даже самый закоренелый оптимист. Наши врачи делают все, что возможно, но понадобится какое-то время, чтобы вернуть их в строй – наверное, месяц, если не больше. Хочу отметить, что медицинская служба поставлена тут очень грамотно, пусть даже и за счет переброски на нее всех владеющих магией пони – оказывается, даже рядовой единорог в Легионе в первую голову медик, и уж потом – сильная боевая единица. Это необычный опыт, сэр, и я хотел бы изучить его поближе».

— «Да ради богинь!» — дернул щекой тот – «Если эти голодранцы роняют достоинство своего рода, предпочитая полю боя вынос судна из-под местных дристунов, то это их проблема. Хотя лет триста назад их за это поучили бы плетьми».

— «Безусловно. Или посадили бы на цепь» — одними губами улыбнулся единорог – «Но благодаря этому мы сможем, не отвлекаясь, поставить в строй еще около трех с лишним тысяч пони, лишь половина из которых нуждается в переброске в тыл, для соответствующего лечения…».

— «Ты хотел что-то предложить, капитан!».

— «Так точно, сэр!» — услышав нетерпеливые нотки в голосе патрона, склонил голову тот – «Поскольку вы решили влить этих пони в наши ряды, так почему бы не пойти дальше, и не назначить оставшихся без дела офицеров командовать несложными операциями, не требующими постоянного контроля? Охрана военнопленных, строительство постов и лагерей, обеспечение тыла и патрульно-разведывательные задания… Разве мало дел, которые можно спустить на эту неорганизованную толпу? А если при этом они столкнутся с противником – что ж, тем лучше, и им удастся в полной мере проявить все те качества, которые выпячивает каждая их реляция».

Выговорившись, капитан опустился на место и вновь уткнулся в бумаги, периодически поднося своей магией плотные папки из серого картона одному единорогу за другим. Я молчала, стараясь ничем не выдать своего любопытства, хотя мне стало до ужаса интересно, кем же был этот серьезного вида жеребец. Где служил или работал, поднаторев в чиновничьем крючкотворстве? Молчал и генерал, неспешно обдумывая предложение подчиненного.

«Он что, считает, что этот старикан на это купится?».

«Нужно уважать возраст и чин».

«Не люблю стариков. Маразм, склероз, а еще от них плохо пахнет».

— «А что, это интересная идея» — наконец, разлепил бескровные губы Туск. В моей голове громко фыркнуло – «Значит, «спецоперации», да? Что ж, это многим заткнет рот! Никто не сможет сказать, что я обошел кого-то в звании, или не учел «заслуг перед принцессами»! Значит, так и поступим. Рим, записывай – «Назначить лейтенанта С.Раг заместителем командующего по очень специальным хозяйственным операциям». Записал? Оформи приказом, а я подпишу. Один приказ у нее уже есть, поэтому пусть пока занимается пленными, которых они наловили или держат ради выкупа – я не позволю своим пони пачкать копыта, замарав себя позорным делом работорговли, и буду пристально следить за этим процессом. Молодец, Блю. Молодец, мой хороший. Ты всегда знаешь, чем порадовать старика».

— «Рад стараться!» — отвлекаясь от бумаг, выпятил грудь серый единорог.

— «Ну а ты чего тут застыла, «командующая специальными операциями по ассенизации? Слышала приказ?».

— «Так точно!» — сквозь зубы, процедила я, игнорируя отчаянные взгляды Черри, и развернувшись, вышла из штабной палатки, грохоча копытами по полу. Подковаться гладкими подковами оказалось не лучшей идеей, и мне приходилось изо всех сил удерживать ноги, стараясь не растянуться на гладком полу. Я понадеялась, что никто не заметит моей гнусной улыбочки, и всеми силами старалась скрыть свое удовлетворение. Что ж, Туск решил макнуть моих ребят в говно всей головой, и отпинай меня Селестия, если они не заслуживали этого, в той или иной мере, поэтому я даже не собиралась протестовать или ставить ему палки в колеса. В то же время новое назначение, ничтожное в глазах остальных профессиональных вояк, открывало для меня широкое поле деятельности, позволяя проворачивать свои маленькие и гнусные делишки.

«Маленькие? Да если ты продашь всех, кто готов заплатить за себя выкуп, получится внушительная сумма».

«Можно подумать, ты против маленьких радостей, которые может позволить себе бедная кобылка!».

«Но «бедная» кобылка должна учитывать, что кое-кто тоже может восхотеть своей доли…» — промурлыкало у меня в голове. Бредя и разговаривая сама с собой, я не заметила, как уперлась лбом в чью-то грудь, перегородившую мне дорогу – «И может легко подставить ее, забрав себе все богатства, и сделав ее по-настоящему бедной. Разве ты плохо знаешь этих рогатых сволочей?».

— «Да нет, я могу себе представить…» — пробормотала я, скользя глазами по кривым и толстым ногам до груди, в которую уперлась моя морда – «Кабан! Неужели и в самом деле ты?».

— «Во плоти, Легат» — усмехнулся тот. В своей желтой тунике, торчавшей из-под кольчуги, он явно отличался от остальных легионеров, которых новые командиры уже начали избавлять от «неуставных» деталей доспеха. Рядом с Кабаном переминался сухопарый земнопони в годах, с интересом оглядывающийся по сторонам. Острый, цепкий взгляд, как и матерчатый портфель на ремешках с потертыми пряжками, яснее ясного сказали мне, откуда прибыл этот гость – как и то, что ему явно не впервой бывать в такого рода местах. Его не впечатлила ни высота стен, ни звуки труб и рожков, ни гортанные вопли десятников, раздававшиеся со всех сторон – а вот моя персона ему явно была интересна, и он, не стесняясь, разглядывал меня своими блестящими, слегка на выкате, глазами.

— «Ну, раз во плоти… Тогда пойдем, поговорим».

— «Думаете, стоит делать это тут?».

— «Ага. В моей палатке… В моей новой палатке уж слишком тонкие стены» — скривилась я, подходя к шершавой стене. Наполовину разрушенный, донжон возвышался над нами, словно старая скала, и близость его почему-то не привлекала остальных пони, забивших пространство между башней и стеной мешками и ящиками, сложенными под высоким навесом из досок. Сначала, я и сама не понимала, зачем направилась именно сюда – мысли плавно, но все же довольно хаотично метались от одной проблемы к другой, каждый раз возвращаясь к поручению, которое выдал мне генерал. Конечно, обменять пленных было можно и нужно – кормить оставшуюся после ночного боя ораву грифонов было бы сложно, а через какое-то время, и просто невозможно. Конечно, кое-кто из высших чинов позаботился и о этой проблеме, и я невольно сглотнула, потянув носом запах, доносившийся от десятка бочек, сваленных с самого края навеса – нет, терпеть присутствие гвардии стоило хотя бы по тому, что теперь я могла, аки ниндзя, делать ночные вылазки или внеплановые ночные инспекции, по пути, заворачивая к этому рыбному складу.

«А может, мне просто устроиться кашеваром для пленных? Каждый день бы уху лопала – глядишь, и поправилась бы в нужных местах».

«Что я слышу? Нынче в моде жирухи?!».

«Не жирухи! Не надо мне тут, ясно? Просто жеребцы говорят, что у кобылы должно быть что-то, за что можно подержаться. Мол, они не собаки, и на кости не бросаются».

«Голуби! Тупые, сраные голуби! Но слишком много чести будет для наших врагов – обжираться нашей стряпней! Ведь если об этом пойдут слухи, то на войну уйдет все население этой проклятой горы. Где еще они смогли бы получить гратини дю аль с тостами из багета, присыпанными тонко натертым грюйером? А Буйабес с соусом руй? Бизоль из филе высокогорной форели, зажаренное в омлете из зябликовых яиц? Могу поспорить, они одичали настолько, что не вспомнят что это такое, даже на кухне у короля!».

«Прекрати издеваться, палач!» — мысленно простонала я, громко квакнув при этом некормленным животом. От аскетичной походной жизни, щедро сдобренной треволнениями, он подтянулся буквально к спине и мне стало обидно и горько от осознания того, что муж даже не попытался подгрести меня ночью к себе под бочок. Оглядевшись, я устроилась на одном из ящиков, скользя взглядом по шероховатой стене, пока не уперлась взглядом в окошко из которого медленно поднимался едва заметный парок.

«Хммм… А что, если и вправду…».

Мысли, до того расплывавшиеся, словно разноцветные мазутные пятна по поверхности ноябрьских луж, начали оформляться в одну интересную идею. Собравшись, словно амеба, она отрастила ложноножки, и цепко схватилась ими за соседние постулаты и мысли, подтягиваясь к ним, и растягиваясь, понемногу приобретая законченные очертания.

«Ты что-то придумала?».

«Хмммм… А ведь и вправду, может сработать. Сцена готова, и останется лишь сыграть короткую миниатюру. Нам нужно то, чего нельзя получить обычными средствами – время, и я хочу попробовать дать нам его, пусть даже и таким интересным образом».

— «Странное место для того, чтобы говорить о столь важных вещах» — заметил незнакомец, следуя за Кабаном. Если мне, идущей впереди, приходилось прыгать по снегу, высоко задирая ноги, то ему совершенно не приходилось напрягаться, следуя в кильватере за бурым земнопони, легко и непринужденно раздвигавшим снег своими толстыми, кривыми ногами. Добравшись до башни, он не последовал моему примеру, а остался стоять, оглядывая штабеля ящиков, и с неодобрением принюхиваясь к исходившему от них рыбному духу – «Вашему kladovshiku следует строго указать, что пахучие припасы никогда не складываются с теми, что легко впитывают запахи. Уже через пять дней эта крупа провоняет просоленной рыбой, и есть ее станет практически невозможно».

— «Согласна. Увы, меня никто не собирался спрашивать, кто будет следующим квартирмейстером».

— «Да, мы слышали о том, что Легион должен быть расформирован» — закивал головой тот. Скосив глаза на находившееся у самой земли зарешеченное окно, я тотчас же отвела взгляд, стараясь не выдать, что заметила тонкие струйки теплого воздуха, вырывавшиеся из чьих-то ноздрей – «И я хотел бы узнать, что же…».

— «Позвольте мне объяснить. Это все какое-то недоразумение!» — уже громче заговорила я, не слишком стараясь изобразить отчаяние – внутри у меня и так все тряслось от сидения на оказавшейся крайне холодной доске – «Мы все крайне благодарны Сталлионграду за его нейтралитет, а также за то, что вы не стали выступать на стороне грифонов. Но то, что произошло… Это было ужасно. Это был настоящий разгром, и теперь мы не способны ни продвинуться вперед, ни перейти эту огромную реку, но даже если грифоны опять пойдут на штурм – мы все равно удержимся, что бы ни произошло. Понимаете?».

— «Сказать по правде – не очень...».

— «Нас усилили целым полком! Причем не четвертным, мирного времени, а настоящим, боевым полком из трех тысяч пони. Поэтому мы легко сможем продержаться тут, и удержать все, что находится на этом берегу великой реки. Признаюсь, было бы даже лучше, если бы грифоны принялись нас штурмовать, полагаясь на нашу слабость после того сражения – они, наверное, не без основания подозревают или же уже получили известия о разгроме своей группировки, поэтому могут полезть вперед, словно им подхвостье горчицей намазали. И это было бы хорошо».

— «И почему же?» — проницательно посмотрел на меня гость, пристроив портфельчик у себя на спине. Последовать моему примеру и присесть он не решился, встав спиной к окошкам камер, что меня вполне устраивало – «Разве это не привело бы к еще большим жертвам?».

— «Разве что среди грифонов» — я увидела, что Браун Крик собирался что-то там возразить, и лишь сделала страшные глаза, призывая его втянуть язык в задницу вместе с теми гениальными мыслями, которые он собирался огласить – «Мы окопались так, что я уже сама слабо представляю, как бы брала эту систему постов и укреплений. Ну а если они захотят нас обойти, как справедливо пытается предположить наш общий знакомый, подпрыгивающий рядом с вами от нетерпения, то попросту получат удар во фланг. Нет, уважаемый, такую группировку оставлять в тылу или на фланге не рискнет ни один вменяемый командующий, хотя я искренне надеюсь, что после пленения фон Бика у них не осталось таковых, и новый генерал или фельдмаршал изо всех сил бросится именно сюда…».

— «И зачем же?».

— «А затем, что тогда мы с вами сможем устроить им замечательнейшую ловушку!» — радостно похлопала копытами я, заполнив уставленный ящиками закуток звоном сталкивающихся подковок – «Оттянем ваши патрули из Новерии в Хуфгрунд, создадим там мощную ударную группу, и потом, когда потребуется, просто перебросим их обратно на север, ударив в бок тем, кто будет, как баран, колотиться клювом в наши ворота. Прошу вас, передайте эти мысли партийной верхушке вместе вот с этим вот письмом. Хорошо?».

— «Конечно-конечно. Обязательно» — закивал гость, забирая у меня клочок изжеванной бумаги. Соскочив в ящика, я доверительно приобняла его крылом, и подмигнув, увлекла обратно к палаткам – «Но не кажется ли вам, что изложить свои мысли вы могли бы и…».

— «Могла бы» — оказавшись в недосягаемости для ушей пленных, явно заинтересовавшихся беседой, вздохнула я. Кажется, дезинформация была запущена успешно, но вот удастся ли таким вот образом одурачить светлые головы в далеких северных королевствах – я не знала. Что ж, оставалось лишь ждать, и надеяться, что все это было не зря – «Могла. Но дело сделано, и теперь мы будем ждать результатов. Бумажку, кстати, можете выкинуть – я вчера в нее бутерброд завернула».

— «Хмммм… А вы очень необычная кобылка, соратница» — с кривоватой усмешкой прищурился на меня земнопони. Последовать моему совету он, правда, не спешил, и я ухмыльнулась в ответ, представляя, насколько всесторонне будет изучена эта бумага на предмет тайных шифров, или других символических признаков, отсутствие которых обычно лишь подогревает государственную паранойю – «В следующий раз хотя бы предупредите, чтобы я не стоял столбом, с прискорбно глупым выражением на морде… Хотя я приехал и не за этим».

— «Значит, удалось?».

— «Конечно. Хотя и не так, как хотелось бы мистеру Маккриди. Но да, вы правы – удалось. Хотя состав конструкторов уже два раза менялся…».

— «Это должно было оставаться полным секретом!» — остановившись, я резко развернулась к пожилому жеребцу, заставив того сбиться с шага, и чтобы не врезаться в меня, сойти с расчищенной дорожки – «Вы хоть представляете, что будет, если об этом пронюхает хоть одна живая душа из тех, что не причастны к происходящему?!».

— «А вы, похоже, совершенно забыли свою родину, соратница Крылышки!» — сердито буркнул тот, брезгливо отряхивая копыта от налипшего на них снега. Благодарно кивнув поддержавшему его Кабану, оставшийся безымянным сталлионградец осуждающе поглядел на мою сердито фыркавшую фигурку – «Если соратник генеральный секретарь сказал, что об этом будут знать лишь сопричастные – значит, так и будет. И это обсуждению не подлежит. Тем более, что это «заслуга» вашей подчиненной или знакомой, или богини знает кого – мы так и не поняли из ее стрекотания. Она поистине безумна!».

— «Можете мне не рассказывать» — фыркнула я, прекрасно представляя, что может вытворять захваченная работой Квик Фикс – «И что, из-за нее много сложностей было?».

— «Их было бы меньше, имей она хоть какое-нибудь вменяемое образование. Эти эквестрийские колледжи… В общем, по большей части, она талантливая самоучка, и попросту не знает, что возможно в этом мире, а что – нет. И наверное, именно поэтому созданные ею вещи работают… Хотя почти никто из наших профессоров, мастеров и передовиков производства не смог объяснить, как именно это происходит. Достаточно сказать, что она использовала столь отвратительно зарекомендовавшие себя паровые катапульты в качестве накатников, представляете? Мистер Маккриди, правда, отнесся к этому довольно скептически, заявив, что больше суток они не протянут, однако, в отличие от некоторых моих довольно экспрессивных коллег, он не бился головой о стену, выдирая остатки гривы при виде этих чудовищ».

— «Вот и хорошо. Тогда, быть может, проследуем в мою палатку? Кабан, выкинь оттуда одну северянку, и постарайся не разбудить Графита, хорошо? Мы пока пройдемся по лагерю — в конце концов, весть о прибытии уполномоченного из Сталлионграда должна быть подтверждена чем-то более весомым, нежели клекот парочки захваченных в плен птицекотов».

— «Сделаем, Легат» — хмыкнул тот, двинувшись в сторону моего обиталища – «Зачем будить? Пусть спит, раз ранен. Самое это милое дело – сон…».

— «Они дружны?» — поинтересовался земнопони, глядя на удалявшегося от нас бурого жеребца.

— «Скорее Кабан испытывает по отношению к Графиту чувство солидарности, как один женатый жеребец по отношению к другому» — иронично фыркнула я. Конечно, это была лишь часть правды, но вторую ее часть я даже не собиралась скрывать, ведь в тех взаимоотношениях, которые сложились у нас с верхушкой Сталлионграда, на первом месте стояла честность – мрачная, пугающая, полная недомолвок и основанная на чем-то, что я назвала бы общностью мировоззрения – «Ну, и наверняка, черпает через него какую-то информацию о происходящим у подножия эквестрийского трона. И вполне возможно, сносится с принцессами через моего мужа. Вы ведь не считаете, что я просто так, по доброте душевной, изо всех своих скудных сил стараюсь делать вид, что ничего не знаю о настоящей деятельности соратника Крика?».

— «Не будьте самонадеянной, юная соратница» — хмыкнул мой собеседник. Сделав кружок по двору, мы двинулись в его центр, петляя между палатками в поисках офицерских шатров. По дороге я не забыла отловить парочку своих бывших подчиненных, озадачив их несколькими приказами относительно пленных, и лишь покачала головой, увидев, с какими недовольными мордами они побрели выполнять полученный приказ – «Чтобы дать вам пищу к размышлению, я могу сказать, что соратник Кабан не состоит на службе в комиссариате. Надеюсь, вы оцените мою любезность?».

— «Безусловно, соратник. А сказано это было для того, чтобы я не слишком задирала нос, считая, что многое понимаю в политике?».

— «Хммм… Вы сами об этом догадались?».

— «Угумс».

— «Что ж, школу принцесс видно с первого взгляда» — не слишком одобрительно буркнул гость, входя след за мной в палатку. Лежавший на нашем самодельном топчане Графит, казалось, глубоко спал, однако лохматое черное ухо недовольно дернулось, описав рысиной кисточкой сложную кривую, похоже, призывавшую вести себя потише и не тревожить болеющего жеребца. Вздохнув, я смела с мешков наваленные на них шмотки прямо на пол, и поднатужившись, поставила перед ними свой низенький стол, предлагая своим гостям располагаться, чувствовать себя как дома, и недовольной гримаской намекая, что упреки в нечистоплотности или отсутствии домовитости им лучше оставить при себе.

— «Итак, соратники, теперь мы можем поговорить спокойно, и начистоту. Так что там с нашим новым «изделием», которому еще не придумали имя?».

* * *

— «А теперь, приведите мне Гилду».

— «Будет сделано!» — развернувшись, легионер отправился по короткому, полукруглому коридору, сопровождаемый бдительно следящей за ним напарницей. Слухи о том, что Легион, с моей подачи, не гнушается брать выкуп за пленных, уже разнеслась среди прибывших гвардейцев, породив в их среде совершенно безумные байки о горах золота и серебра, что вынудило генерала в очередной раз пройтись по мне во время одной из наших утренних встреч – «Гилда! Гилда фон что-то там! Эй! Просыпаемся, клювастые! Кто-то снова в стрижку захотел?».

— «Добрые у вас пони» — иронично пробурчала Стомп. Узнав об отданном мне приказе, она тотчас же нарисовалась на горизонте, вновь принявшись меня опекать, словно боясь остаться без работы – «Сердечные. И наверняка ничего не слышали про обращение с пленными, я так понимаю?».

— «Знаешь, я видела тех, кто томился в неволе у грифонов!» — фыркнула я, глядя на открывавшуюся дверь. Судя по шорохам и шелесту перьев, туда набили немало грифонов из тех, что были поважнее или обладали какой-либо должностью, званием или титулом – «Но ты права, обращаться с ними стоит помягче… И мы так и делаем».

— «Да неужто?!» — если бы сарказм мог резать, меня бы уже располосовало на множество маленьких Скраппи Раг.

— «А ты помаши крылышками, помаши! Да не в лагере круп отъедай, а слетай вон туда, на северную сторону, в землянки, которые северяне отгрохали для этих птицельвов!» — сердито осадила я синегривого капитана. После коротких переговоров, из камеры, подслеповато щурясь на яркий свет факелов, вышла помятая, ободранная грифина, потиравшая сопливящийес ноздри. Повинуясь указке дежурного стражника, она медленно двинулась к выходу из подземелья – «И увидишь, что с ними у нас разговор совершенно другой выходит, понятно? К обычным грифонам у меня вопросов нет – ты сама говорила, что они гордецы и забияки, живущие приключениями. Вот и получат их, по самую макушку. А к тем, кто их вел, кто добычи да рабов у нас искать надумал, у меня отношение не слишком добродушное будет, ясно?».

— «И поэтому ты собираешься отпустить эту грифину?» — прищурилась Стомп. Услышав эти слова, идущая впереди птицекошка вздрогнула и невольно замедлила шаг, впрочем, быстро опомнившись, когда в ее загривок уткнулось короткое копье.

— «Можно подумать, если я попрошу тебя договориться об обмене пленными, ты полетишь!» — оскорбительно фыркнула я, не собираясь жалеть чувств гвардейской кобылы. Конечно, в глубине души я понимала, что ей приходилось крутиться между двух облаков, стараясь выполнить приказы генерала Туска и не рассориться с теми, кого ей приходилось курировать вот уже два с лишним года, однако накатившая после той разгромной «победы» усталость заставляла меня ляпать своим языком, не раздумывая – «Или еще кого-нибудь! Я бы послала туда гвардейцев, но боюсь, смельчаков среди них найдется немного, а своими я рисковать не хочу».

Ответить та не успела.

— «Легат!» — дверь распахнулась, и на вершине лестницы нарисовалась знакомая фигура, занявшая весь дверной проем – «Лег… Тьфу ты, конские яблоки! Лейтенант, у нас там бунт!».

— «Ну и какого хрена им нужно?!» — прорычала я, вслед за Бушем взбираясь на стену. Несколько хлопков крыльями, короткий полет в сторону и вниз – и вот мы уже таращимся на расчищенное пространство перед крепостью, откуда до нас, словно прибой, докатывался громкий, неумолчный шум. «Словно птичий базар» — подумала я, слыша глухой клекот и пронзительные, визгливые вопли толпы, колыхавшейся на черном снегу. Даже стоявшая несколько дней непогода не могла скрыть под собой черный, траурный цвет золы и углей, казалось, навсегда пропитавших эту землю, и теперь, на ней, я наблюдала большую – голов на пятьсот – группу грифонов, оравших на сдерживавших их легионеров.

— «Недовольны кормежкой» — хмыкнул жеребец, почесывая задней ногой открытое брюхо, словно пузо улитки, торчавшее из-под распущенной кольчуги. Заметив мой взгляд, он недовольно скривился, но даже и не подумал о том, что стоило бы привести себя в порядок.

— «Застегнись. И готовься – похоже, говорить с ними придется именно мне» — буркнула я, глядя на мелькнувшие на верхушке донжона фигуры в золоченой броне. Судя по всему, генерал решил лично почтить своим присутствием вверенные ему войска, уже строившиеся неподалеку. Самые расторопные, пегасы вовсю барражировали[7] над недовольной толпой военнопленных, в то время как их нелетучие соратники еще только формировали первый круг оцепления.

— «Тебе? С чего это?» — похоже, Буш уже успел приложиться к своей манерке[8] и теперь его потянуло пофилософствовать. Прошло всего несколько дней, а этот крепкий здоровяк уже начал спиваться, заставляя меня гадать, как же проводят время остальные мои офицеры… Бывшие, конечно же.

— «Потому что это теперь моя обязанность. Но ты не переживай – если меня там укокошат, я буду не в претензии… Просто выпей потом, za upokoy moyey dushi».

— «А? Чего?».

— «Обычай это такой» — оглянувшись, я заметила подгребавшего к воротам Майта Лонгхорна. Сумрачный северянин, за спиной которого вновь маячила морда одной из его жен, был наглухо упакован в положенную по уставу броню легионера-земнопони, за исключением разве что туники, и явно направлялся ко мне. Оглядев топотавший за ним десяток, в котором каждый пони, как один, пренебрег шлемом, вместо этого размазав по морде какую-то синюю краску, я немного успокоилась – с такими ребятами явно можно было сунуться и поближе, не рискуя стать чьим-нибудь шашлычком – «Когда хотят вспомнить недавно погибшего, пьют крепкий и горький напиток – vodku, который делают из пищевого спиритуса. Его наливают в маленькую стопочку, и сверху кладут кусочек хлеба. Это если ты вдруг не знаешь, как у меня на родине вспоминают погибших бойцов».

— «Эт ты зачем мне все щаз говорила?!» — прорычал жеребец, разворачиваясь, и нависая надо мной, словно готовая рухнуть скала – «Совсем очумела что ли?!».

— «А ты думал, что когда сунешься с голым брюхом в эту толпу, которая начнет тебя драть, вынимая из тебя кишки, то я останусь безучастной наблюдательницей?» — вздохнув, я поглядела в бешеные, с прожилками крови, запойные глаза ветерана – «Так и сдохну, но своих не брошу. Так что оставайся тут – я пойду туда с северянами. А тебе приказываю остаться тут. Понял?».

— «Да пошла ты…».

— «Уже иду!» — хлопнув крыльями, я спрыгнула со стены, и спланировала к Майту Лонгхорну, не слушая бешенной брани, несущейся мне вслед с каменного парапета. Одна лишь кольчуга, надетая на коробящийся, нестиранный поддоспешник, заставляла меня чувствовать себя практически голой, и я с благодарностью кивнула мрачному жеребцу, намекающе качнувшему головой на длинное копье, притороченное к его боку. Вблизи толпа казалась еще больше и страшнее – взобравшись на спину Майта, я беспомощно оглядела разинутые в вопле клювы и страшные, скрюченные лапы, как одна, поднимавшиеся над головами вопивших.

— «Эй! Послушайте…» — я завопила изо всех сил, но тотчас же закашлялась от порыва зимнего ветра, словно снежный ком, залепившего мгновенно онемевшую глотку. Следующие слова не услышала даже я сама – «Ээээй… Послушайте… Уммм…».

— «Бесполезно. Они не слышат» — покачал головой Лонгхорн, резким движением плеча вверх и вниз опуская копье на голову слишком ретивой грифоны, ломанувшейся прямо через щиты.

«Так заставь их услышать!».

«Но как? Как?!».

«Как?» — что-то внутри меня нехорошо усмехнулось – «Запомни, шепот – он иногда послышнее любого крика бывает».

«Да брось! Я не слышу сама себя!».

«А ты попробуй» — с недобрым весельем предложило мне мое второе Я, поселившееся где-то между ушей – «Попробуй, и убедись. Только пусть сначала сорвут себе глотки. А вот когда устанут…».

— «Я чувствую себя идиоткой» — пожаловалась я, вскидывая над головой крылья. Задержав их в таком положении, я сделала морду кирпичом, и замерла на спине моего сотника – до этой кентурии копыта у генерала пока не дошли. Похоже, тот считал ее сборищем неграмотных и необученых варваров – не без основания, кстати, однако быть может, он просто не собирался связываться с детищем самой принцессы, из-за какой-то прихоти или каприза внедрившей в войска эти непонятные, путавшиеся у всех под ногами довески. Грифоны продолжали орать, и не похоже было, что они собирались успокаиваться…

«Командуй. Скажи это. Произнеси».

«Нет».

«Это не сложно, поверь мне. Просто отдай приказ, и кто-нибудь не выдержит. Кто-нибудь сунет вперед копье. Потом еще один. Потом еще. Толпа завоет от ужаса, но тех, кто на это решился, будет уже не остановить. Давай, не бойся».

«Замолчи!».

«Сейчас они заведутся от собственного крика, и распалясь, сомнут вас, словно траву. Давай же. Еще немного… Осталось еще чуть-чуть… ДАВАЙ ЖЕ!».

— «Нет!» — рявкнула я, заставив стоявшего подо мной жеребца присесть от неожиданности – «Я не сделаю этого, ясно?! Эй, Майт! Давай, пододвинься поближе! Узнаем, чего они хотят!».

— «На свободу они хотят, разве не понятно?» — сунулась сзади Блоссом. Игреневая кобыла вновь крутилась вокруг своего жеребца, и по традиции этого северного народа, правила из-за его спины, отдавая, одобряя, и отменяя приказы. Не глядя, я дернула задней ногой, и мгновенно понявшая намек гадина быстро улезла обратно. Двинувшись на пару шагов вперед, Майт раздвинул стоявших перед ним щитоносцев, и оказался прямо перед бесновавшейся толпой разозленных химер.

— «Тише! Тишеееее!» — вновь завопила я, разводя вверх и в стороны топорщившиеся маховыми перьями крылья. Вышло, конечно, отвратно, но кажется, именно это громкое сипение заставило ближайших грифонов умерить количество децибел, привернув громкость звука на минимум. Не все, конечно, последовали их примеру, но я решила подождать, периодически шипя что-то прыгавшим и бросавшимся на щиты пленникам, пока те не начали вслушиваться в то, что я пыталась им сказать.

— «Я не буду орать, понятно? Я просто повернусь – и уйду. А вы тут будете прыгать до ночи!» — сердито хрипя, сообщила я сунувшейся вперед, птичьей харе. Мало похожая на орлиную, она что-то заголосила, но тотчас же замолчала, по-птичьи повернув голову на бок, отчего ее обладательница стала еще больше похожей на большого, горластого…

— «Воробей. Она на воробья похожа» — пробормотала я, таращась на взвизгнувшую что-то грифину. Поставив копыта на шею Лонгхорна, я поднялась, и теперь уже внимательнейшим образом обозрела толпу, вглядываясь в каждую физиономию, в каждую голову – и нигде не находя того силуэта, того совокупного образа беспощадного врага, с которым мы бились вот уже несколько лет.

— «Точно» — согласился Майт, слегка подаваясь назад – «А вон та похожа на сову. У них даже тотемные покровители есть. Что удивительного?».

— «А почему… Я раньше только тех, что с орлиными головами, видела».

— «А это их набольшие. Главные, значит» — пояснил жеребец, вновь совершив плечом забавный пируэт, и опуская торчащее на полкорпуса вперед копье на голову очередного пленника, слишком свободно трактующего понятие свободы, равенства и братства. Раздался глухой стук, и голова убралась – «А остальные кто где живут. Эти вот, как воробьи – где-то на западе. Совиные – подальше, на север. А есть такие, о которых только сказки и говорят. Но тут мы их всех собрали».

— «Точно…» — увиденное меня поразило. Уверенная в своей правоте, и видя лишь отдельных представителей этого народа, я перенесла на всех тот образ, что выкристаллизовался, созрел в моем сознании, и был огранен в Дарккроушаттене и Белых Холмах. Но эти…

— «Давай вперед. Я хочу с ними поговорить!».

— «Это глупо. Тебя сомнут, или попробуют обменять на свою свободу».

— «Что ж, ты прав» — я не дала себе времени на раздумья. Уже потом, в темноте палатки, я покорно выслушивала свирепо рычавшего на меня мужа, соглашаясь, что это было опасно и глупо, а тогда… Сорвавшись со спины Лонгхорна, я несколько раз ударила крыльями — и опустилась на землю, прямо в заверещавшую подо мной стаю.

Наверное, меня бы растерзали. Или разобрали на сувениры – ведь не часто выпадает шанс оторвать себе что-нибудь от знаменитости, пусть даже и в самом черном смысле этого слова. Насколько я помнила, награда за мою голову составляла уже несколько тысяч в грифоньих талантах – а это был годовой бюджет немаленького эквестрийского городка – но закончить свою жизнь в качестве сотни украшений на каминных полках птицеголового народа мне помешал все тот же Лонгхорн. Увидев, что я вновь собралась совершить самую глупейшую из всех глупостей, что могут только прийти в голову кобыле, он рванулся вперед, и словно нож, проходящий сквозь масло, вонзился в толпу, в мгновение ока оказавшись рядом со мной. Увидев недобро скалящихся на них северян, пленные попритихли, и уже внимательнее, чем раньше, вслушивались в мое хрипение умиравшей гадюки, которое издавало мое сорванное в крике горло.

Причина же бунта оказалась до странности проста – оказавшись в плену эта стая безумных химер вдруг решила, что сбылась их голубая мечта! Что осталось лишь потерпеть – буквально пару или тройку недель – и их обязательно ждала бы депортация в Эквестрию, где они влачили бы жалкое существование военнопленных, наслаждаясь тишиной и покоем зеленых лесов и полей, не затронутых кошмаром гражданской войны. Слушая разноголосые вопли, вновь поднявшиеся над птичьеголовой толпой, топтавшейся по черному, пахнущему пожарами снегу, я даже не знала – плакать мне или смеяться, и только крутила головой от одной кричащей головы к другой, на которую уже напирала третья, стараясь донести до меня все свое несогласие с приближающимся обменом военнопленными самым простым и доступным этому народу путем – громкими, на грани слышимости, воплями и криком.

— «Так, заткнулись все! Заткнулись, кому я сказала!» — наконец, не выдержав, рассердилась я, устав выслушивать вьющиеся вокруг «свиристящие головы». Услышав мой хрип цветастая, похожая на синицу грифина захлопнула короткий, тупой клюв, и опасливо отодвинулась подальше, увидев уткнувшееся в ее нос копыто – «У тебя голос громкий? Тогда переводи то, что я буду говорить. Я, Легат Легиона, взявшая в плен противостоявших мне грифонов, могу поступить с ними так, как полагается по законам военного времени! Однако…».

— «Не полагается! Это несправедливо!» — толпа вновь взорвалась протестующими криками. Судя по звучавшим вокруг проклятьям, многие из них были адресованы и озвучивавшей меня пленнице.

«Вот видишь? Это же просто толпа, жадная до крови. Сомни ее! Сокруши! Поставь ей копыто на грудь, выжимая самые соки!».

— «…однако, внемля заветам пресветлых богинь, заповедовавших нам милосердие и дружбу, Мы, Первая Ученица Принцессы Ночи, готовы преклонить свой слух к раскаявшимся врагам!» — я говорила негромко и не спеша, отчего, казалось, каждое мое слово звучало гораздо внушительнее. Толпа понемногу притихла, и вскоре, над ее головами раздавались лишь выкрики добровольцев, передававших остальным то, что вещала им пятнистая пегаска, горделиво выпячивавшая грудь на спине сурового жеребца.

— «Надлежит вам избрать промеж себя нарочных, которым доверите вы говорить от себя, и своим языком, дабы донести до Нас свои просьбы. Попытка же бунта лишь усугубит вину вашу, и признана будет злочинством, наказано кое будет безо всякого промедления, и в назидание тем, кто осмелится последовать сему примеру!».

— «О да? А если мы не согласимся?!» — увы, несмотря на все уроки Госпожи, несмотря на горделивую позу, копировавшую гордую осанку принцесс, все мои потуги были лишь жалким обезьянничеством, и конечно не смогли бы усмирить бунтующих пленных. Очнувшись, грифоны вновь начали хмуриться и переглядываться, но дальнейшие попытки сопротивления пресек громкий щелчок тетивы. Что-то тяжелое взмыло над моей головой, и кувыркаясь, по крутой траектории просвистело почти у самого носа, с металлическим стуком обрушившись на голову крикуна. Оглянувшись, я увидела Буши Тэйла – уже застегнутого и засупоненного согласно всем правилам и уставам. Одна из его ног отсвечивала голым копытом, в то время как прикрывавший его накопытник красовался на клюве грифона, со стоном хватавшегося за свою пострадавшую голову.

— «А ты угадай, клювастый!» — заревел тот так, что небольшая стайка ворон, как водится у этого племени, сопровождавшего любые войска, снялась с немногих сохранившихся возле крепости деревьев, и с карканьем заметалась под низкими тучами. Висевший за ним десяток тоже не собирался шутить, и немало голов пригнулось, ныряя за спины соседей при виде тускло поблескивавших стержней, удобно устроившихся на ложах самострелов – «Ну, кому тут еще не по нраву наше гостеприимство?! Все довольны?! Ну, смотрите – если вас Мясник Дарккроушаттена по доброте своей и отзывчивости простит, то я точно три шкуры спущу, вместе с перьями! А теперь развернулись, и марш по норам!».

После такого выступления желающих продолжать незапланированную акцию протеста не обнаружилось. Вдохновившись произошедшим, грифоны на удивление быстро скооперировались, и не успела я уведомить о своих планах дежурного офицера штаба, как вернувшийся Тэйл сообщил нам, что моей особой интересуется делегация от военнопленных, спешно выбранных самими бунтовщиками. Глядя на то, с какой неохотой, через губу[9], общается со мной единорог, мне быстро стало понятно, откуда дует ветер, но целей задумавшего эту странную комбинацию генерала понять так и не смогла.

«Неужели он был готов к такому повороту событий?» — гадала я, бредя в сторону старых землянок. Лизнув их присыпанные замерзшей землей и снегом бока, огонь разожженного грифоньими алхимиками пожара пощадил убогие жилища северян, но царивший вокруг запах горелого дерева вынудил тех спешно переселиться, приспособив освободившиеся площади для содержания пленных, которым, по приказу сначала меня, а затем и одного из прихвостней Туска, было доверено самостоятельно поддерживать в них огонь. Увы, кормить и обогревать тысячу с лишком грифонов было чрезвычайно напряжно как для прибывшей на место дислокации Гвардии, так и для сильно потрепанного Легиона, поэтому, скрепя сердце, я была вынуждена согласиться с решением Туска, приказавшего сформировать несколько дежурных отрядов, которым поручили следить за рабочими отрядами остриженных военнопленных, отправляемых на заготовку дров и переноску воды. Слава богиням, организация этого дела свалилась не на мою многострадальную шею, однако в этом идеальном плане вдруг обнаружился изрядный просчет – никто не спросил по этому поводу мнения самих грифонов.

— «Это же произвол!» — возбужденно свиристела стоявшая напротив меня грифона. Темно-бежевая шкура ее оттенялась светло-желтыми когтистыми лапами, беспрестанно теребившими похожую на полотенце повязку, красиво смотревшуюся над украшенными бело-зелеными перьями глазами, придававшими ей весьма удивленное выражение – «Это попрание всех привилегий ваза! Использовать нас, словно каких-то лайбайнеров – это же просто… Просто непостижимо! Невозможно! Такого не было испокон веков!».

— «Погоди, погоди» — остановила я разошедшуюся ораторшу. Табуны мурашек, вновь воинственно маршировавшие по моему загривку и крыльям, изо всех сил намекали мне, что эти проделки вполне могли быть какой-то подлостью, затеянной по-стариковски мелочным и мстительным Туском. Иначе куда мог укрыться один из его клевретов, назначенный следить за этой тысячью военнопленных? Мне нужно было прояснить этот вопрос до того, как начинать какие-либо действия, но увы, в голове отчего-то было очень пусто и неуютно – «Вот ты сейчас мне целую лекцию прочитала про свои права, а я до сих пор не пойму – вы чего, греться вообще не хотите? Так это же хорошо! Можно подумать, лес очень легко валить получается!».

— «Мы не обязаны обогревать все эти руины!».

— «Но мы же вас кормим…» — заметила я. Разговор этот, изначально раздражавший меня тем, что отвлекал от основной задачи по организации обмена пленными, вдруг придал моим мыслям новое направление. Прищурившись, я поглядела на рассевшихся на снегу грифонов – «И отчего ты называешь эту крепость руинами? Вон, сколько веков стоит, и еще столько же стоять будет».

— «Вы просто не видели настоящих грифоньих крепостей!» — отрезала выборная, но взглянув на меня, присмирела и тотчас же поправилась – «Но если будет милостив Хрурт, и не увидите. Это же просто курятник какой-то!».

— «Называя эту твердыню курятником, Майзе, ты еще больше унижаешь всех тех, кто пал под ее стенами» — поморщился сидевший передо мной грифон. Судя по опасливым взглядам выборных, маячивший за моей спиной Буши уже успел провести с ними воспитательную беседу. Интересно, и что он успел им про меня наговорить? – «А также возвеличиваешь этот разгром».

— «Но…».

— «Ладно, обогревать вы хотите только себя» — нахохлившись, я перебирала в голове варианты и последствия, но увы, мысль постоянно ускользала от меня, вслед за взглядом, бродя по телам наших пленников, периодически останавливаясь на крыльях, перетянутых полотняными ремнями. Интересно, и зачем гвардейцы нацепили на них эту ерунду, если мы и так остригли им перья? – «Но это обсуждаться не будет. Ясно? Вас тут тысяча с лишком, многие ранены, а жрать хотят вообще все! Или вы и вправду решили, что можете прилететь сюда, ко мне, напасть на моих пони, а потом еще и качать права?! Вам очень повезло, что не меня назначили следить за пленными, иначе вы бы у меня уже лес валили, в четыре смены, с утра до поздней ночи! Отсюда, и до Моря Вечности! Ясно?!».

— «Позор! Попрание исконных прав ваза! Измена, братья! Измена!».

«Вот видишь? И о чем ты там хотела с ними говорить? Плеть и колодки – только это они и поймут!».

— «Замолкни!» — рыкнула я, тычком копыта отправляя вскочившую грифону обратно на снег – «Вы будете валить лес… Или не будете валить лес, но знайте, что каждый отказавшийся попросту переложит свою норму на своего соседа, и чем больше откажется выйти на принудительные работы – тем тяжелее будет остальным выполнить дневную норму! Вы прилетели сюда за шерстью – так не скулите, что улетаете стриженными!».

— «Но мы не хотели воевать!» — печально курлыкнул второй грифон, с независимым и очень скорбным видом щуря на меня золотистые свои глаза – «Эти земли прокляты, и никто не удержится тут – ни пони, ни грифоны, ни кто-либо другой. Доказательством тому – эти руины… И наше поражение».

— «Ооооо! Какое, blyad, совпадение!» — уже не на шутку завелась я, тыча копытом в этого философа, зябко распушившего свои перья – «Ты, blyad, просто не представляешь, ssuchara, как Я не хотела воевать! Я, tvoyu mat, вообще не собиралась ни с кем воевать! Но это ты, blyadina, сидишь тут, передо мной, в трех сотнях километров от границы с Эквестрией, и пытаешься ссать мне в уши, что вы не собирались воевать?! Может, еще скажешь, что тебя сюда на веревке насильно притащили?».

— «Насильно или нет, а вот притащили. Но с Эквестрией воевать и мыслей у нас не было» — сцепив передние лапы, принялась оправдываться грифона. Остальные ее сородичи согласно закивали головами, единодушно подтверждая ее слова – «У нас присяга маршалу, потому и полетели на юг. Кто ж знал, что тут пони, да еще и этот самый Легион!».

— «А также Мясник Дарккроушаттена» — негромко пробормотал флегматичный грифон. Несмотря на потерянный вид, его глаза уже не раз взблескивали из-под полуопущенных век, выдавая скрывавшийся за ними ум.

— «Ну да. Хотела бы я поглядеть ей в глаза!» — хорохорясь, проворчала грифона. Стоявший у меня за спиной Буши насмешливо фыркнул, взъерошив дыханием мой недовольно дернувшийся хвост – «Мы присягали маршалу, и слово свое сдержали. Но теперь, когда маршал сам попал в плен, и кажется, собирается выкупаться – один! – мы считаем себя свободными от присяги. Их милость выкупится, за наше же жалование, а что делать нам? Возвращаться обратно? В холодные бараки под Пизой, в эти глупые деревянные дома? Ну уж нет! Я на такое не присягала!».

— «Помолчи, Майзе. Ты слишком много говоришь!».

— «Еще чего! Это ты старый зольдат, и ко всему привыкший, а я молчать не буду!» — понемногу отойдя от впечатления, произведенного моим рыком, грифона вновь защебетала, пощелкивая на согласных своим коротким, массивным, и совершенно не похожим на орлиный клювом – «Нас набрали отовсюду и присягу обманом заставили принести!»

— «Да вы просто отвратиться от маршала хотите! Он вас вскормил и вспоил, а вы…».

— «Так, заткнулись!» — стряхивая оцепенение, вновь рыкнула я на двух пленников, уже готовых вцепиться друг другу в перья – «Хватит мне этот бред нести! Хотели или нет – дело уже сделано. Но судя по вашему спору, единства нет даже в рядах грифоньего войска, и это хорошо. Тогда не будем останавливаться на достигнутом, и узнаем, почему же это вас обманули, объели, и к чему-то там принудили – начинай, зеленоглазая. У меня пока есть время послушать, отчего это вы так рветесь не возвращаться обратно».

— «У меня нормальные глаза!» — нахохлилась та, вздергивая к небу клюв – «И вообще, я ничего не расскажу тем, кто попирает исконные права и вольности ваза!».

— «Да предать они хотят» — буркнул хмурый грифон, с иронией и злостью поглядывая на свою соотечественницу, позвякивавшую кандалами с тонкой, но прочной цепочкой – «Уже давно предали бы, если б случай подвернулся. Но сейчас они развернутся вовсю, эти соглашатели».

— «А почему это они хотят предать?» — несмотря на проснувшуюся заинтересованность, я сделала вид, что мне скучно и совершенно неинтересно то, что там происходит у этих птицеголовых химер – «У вас у всех одинаковый вид, даже эти повязки на головах – и то одинаковые».

— «Потому что она – из Кораблей. А я – из Градов».

— «Это у вас гербы, что ли, такие?» — поскрипев мозгами, осторожно предположила я – «И вы тоже ваза?».

— «Да. Хоть и мелкопоместные, но ваза» — согласился грифон. Он сложил свои лапы на груди, чтобы меньше замечать надетые на него кандалы, скрепленные тонкой, но прочной цепочкой, и оттого казалось, что он выговаривает что-то недовольно хмурящейся пегаске – «Эти однодворцы – они все такие. Им все равно, что с родиной творится – главное, чтобы в кошельке звенели ассы или таланты, а магнат был щедр на выпивку и еду. А раз разбили того магната – можно и переметнуться, пусть даже и к врагу, вопреки заветам Хрурта».

— «Врешь, мерзавец!» — кинулась было на него стоявшая поодаль птичка, бесцельно шаря по поясу в поисках отсутствующих ножен. Вспомнив, что их отобрали у каждого, кто попал к нам в плен, она скакнула вперед, пытаясь добраться до своего обидчика когтями, и наверняка хорошо попортила бы ему шкуру, если бы не предостерегающий рык Буши Тэйла, живо приструнивший взбалмошную грифону. Однако даже оттесненная в сторону, она не перестала верещать и плеваться – «Врешь! Врешь! Это вы, коронные, забыли, что такое честь и договор! Мы свой договор до конца отработали, даже себе в убыток, и не наша вина в том, что ваш маршал был разбит! А теперь он что, хочет улететь вместе с платой для ваза? Знаем мы, знаем, почему жалование выдавалось не сразу, а после боя, знаем! Не первый день уже как вылупились из яйца!».

— «Ну, тут, как мне кажется, ты преувеличиваешь» — прищурившись, я переступила передними ногами, стараясь скрыть возбуждение, словно разряд молнии, пробежавшее по моему телу. Дело, кажется, принимало все более и более интересный оборот – «Какой дурак потащит с собой в поход казну? Это ж киллограммы… То есть, фунты серебра! Заливаешь, тут этот перьеголовый прав. А значит, врешь и в остальном».

— «Я? Вру?!» — не обращая на поднявшийся за ее спиной ропот соотечественников, остервенела синицеподобная грифона – «Да тут всякий знает, что ее хранили как хрустальный пенис, которым королева Циратти удовлетворяла перед сном и себя, и своих фрейлин, не пропуская даже стражу и своего канцлера! Что, зря что ли его личная гвардия яйца высиживала в этом поганом лесу, возле громадного провала с гигантскими деревьями?! Мы же сами туда провиант им возили!».

— «Заткнись! Заткниииись!» — едва приоткрывая клюв, прошипел грифон, в упор глядя на свою соотечественницу – «Заткнись, или клянусь Хруртом…».

— «Наверное, в засаде был отряд» — как можно равнодушнее пожала плечами я, не в силах сдержать нервную дрожь. Оглянувшись, я поманила к себе Буша – «Ты это слышал? Вот заливает, да?».

— «Ну, есть тут такое место» — к моему недовольству, удивился не слишком умный, и не слишком трезвый пегас – «Ты ж вроде там была, не? Когда тебя приволок оттуда твой…».

— «Майзе, ты идиотка!» — уже не скрываясь, гаркнул грифон.

— «Судя по описанию, не похоже» — помотала я головой, пристально глядя на Тэйла – «В общем, кликните там Рэйна, хорошо? Я тут вспомнила… Кое о чем».

— «Как скажешь…» — пожал плечами жеребец.

— «Ладно, сказки-сказками, а дело нужно делать» — уже начав составлять в голове отряд из тех, кто отправится добывать драгоценную войсковую казну, буркнула я, изо всех сил пытаясь не щуриться от удовольствия, и сохранять на морде суровую мину – «Значит, вы не хотите с Эквестрией воевать?».

— «А чего нам с ней делить-то?» — недовольно возмутилась Майзе, поправляя повязку на голове, больше похожую на обернутое вокруг подушки полотенце – «Это вот коронные вечно всем недовольны, вечно командовать норовят. А нам в Иглгарде до вас и дела нет. Была у меня сабелька, был и кинжал; хорошая веревочная куртка-броня, заступ и кельма[10]; а также какой-никакой, а дом. И жили мы хорошо, всего было вдоволь, пока вы, коронные, не полезли задираться на весь мир! Ну победил нас ваш Полипетанг, проклятье на его род и гнездо до третьего колена, ну заставил лететь куда-то на юг – а дальше-то что? Разбили нас тут подчистую, и даже ваш хваленый маршал не помог! Вы мой дом разорили, а теперь хотите, чтобы я сдохла тут, как и те, кто пришел с вами не по собственной воле? Чтоб наши горы вам достались, коронные мудрецы?!».

— «Заткнись, дура! Ты уже сказала достаточно, чтобы дважды сгнить в колодце правосудия!» — с ненавистью заклекотал ее собеседник. Отстранившись, я лишь крутила головой от одного грифона к другому, и первая заметила, как изменилось поведение соотечественников той, что назвали Майзе – недоуменно нахмурившись, они начали переглядываться, и где-то в задних рядах уже проскочило знакомое слово «измена?!».

— «А вот не заткнусь – и что ты тогда будешь делать?!» — потешно сморщилась в сторону неуступчивого грифона птицеподобная дама – «Хотел правду – так слушай, пока уши не отрастут! Нам не нужна ни Эквестрия, глаза б мои на нее не глядели, ни ваши Королевства хваленые – нам хватит и Иглгарда. И пусть я птичка южная, но юг ваш ненавижу, как и вас, равнинники! Не успели мы убежать от вас на север – как вы вновь тащите нас на юг! Довольно! Я хочу иметь дом и гнездо, хочу высиживать яйца, а не рыдать над разбитой скорлупой! Я ХОЧУ МИРА, ТЫ МОЖЕШЬ ЭТО ПОНЯТЬ?!».

— «Верно говорит!» — послышались голоса за спиной грифоны. Тяжело дыша после громового крика, устрашившего ее оппонента, грифона осела, всхлипнула, и тяжело, тихонько заплакала, прикрыв когтистыми лапами клюв и глаза. Ее соотечественники напирали, и каждый старался утешить ее, коснувшись крылом или когтем, в то время как суровый грифон вновь сморщился, с независимым и скорбным видом глядя куда-то на снег.

— «А ведь верно сказала! Это южане абсолютной власти хотят! Мечтают избавить от нас горы, чтобы только коронным все досталось!» — набирали силу высокие птичьи голоса – «Измена, братья! Измена! Хрурт, помилуй – не знаешь, с кем воевать, и куда приложить лапы да саблю!».

— «Ладно, хватит орать!» — наконец, подала голос я, заметив, что сидевшая напротив грифона уже успокоилась, и сердито отирает покрасневшие глаза – «Ты! Тебя Майзе, кажется, зовут?».

— «Да. И чего?».

— «И ничего. Дети есть?».

— «Нет еще» — потупилась грифона, но затем вновь зло поглядела мне в глаза – «Приданое никак не соберу, понятно? А теперь, когда Иглгард вновь оказался в когтях Короны, и не соберу уже никогда, наверное. Кому сейчас каменщики нужны?».

— «А вернуться желания нет?».

— «Куда?» — горько откликнулась та, стягивая с головы зеленую повязку – «Укрепления мы уже построили, дважды – в первый раз, когда Полипетанг этот приближался, проклятый; и второй раз – когда ремонтировали то, что он нам разрушил. И каждый раз – бесплатно. «На нужды страны», понимаешь ли. Поэтому нас и согнали в эту армию, ведь разоренной горе кормить нас было нечем – все себе забрали эти коронные, для Грифуса своего!».

— «Так значит, дома тебя ждет голод и холод…» — прищурившись, я обдумывала варианты. Конечно, я не собиралась амнистировать этих крикунов лишь за одну слезливую историю – у меня перед глазами еще стояли тела погибших и конвульсивно согнувшиеся раненные, сжимавшие страшные раны на боках, ногах и животах. Но этих-то мы разогнали достаточно быстро, и если это и впрямь обычное ополчение, спешно набранное грифонами для того, чтобы нас задержать, то обмен их мог привести лишь к тому, что в следующий раз их отправят обратно, но уже вооруженных здоровенными алебардами или копьем. А если…

— «Тогда я не совсем понимаю, зачем ты мне здесь» — сощурившись, я решила сделать свой ход. Что ни говори, а когда начинаются неприятности — каждый становится эгоистом, что я и вынесла из нашего разговора, и поэтому решила безо всякого стеснения использовать эту грифону, как и ее соотечественников – «Работать вы не хотите. Возвращаться – тоже. Тогда нахрена вы мне тут, такие красивые? Или вы и вправду решили, что можете прилететь, побить и покалечить множество пони, а потом еще и попроситься пожить тут у нас?».

Судя по недоуменным выражениям таращившихся на меня грифонов, именно на это и рассчитывала вся эта стая.

— «Кажется, я и впрямь схожу с ума…» — потирая лоб холодным копытом, пробормотала я. Молчание затягивалось, а я все еще не могла решить, как же именно должна была я поступить. Уже то, что я начала с ними переговоры, а не подавила в зародыше весь этот бунт, должно было бы выйти мне боком, однако с другой стороны, на кого я могла бы рассчитывать в случае возникновения ненужного шума? Того, старого Легиона, с которым я вернулась из Камелу, с которым я прошла тот короткий северный конфликт – его больше не было. Он растворился в огромной, слабо организованной толпе, которая вряд ли пошла бы против воли не то что принцесс, а того же генерала Туска, поэтому сделать что-либо незаконное, с точки зрения простого эквестрийского обывателя, мне было бы крайне сложно.

«Но может, это и хорошо? Жуть как в тюрьму неохота…».

— «Ладно, перьеголовые, я доложу генералу о том, чего вы тут хотели. Хотя я и сомневаюсь, что он прислушается к вашим воплям» — вздохнув, буркнула я. Сидевшие напротив грифоны напряглись – «Вы хотите жрать и пить, но работать на своего врага не собираетесь, верно? Ну и зачем ему, а тем более мне, такие вот дармоеды? Поэтому собирайтесь – скоро мы вас обменяем обратно на тех, кто готов биться со своими врагами, готов защищать родину, и уж явно достоин выкупа больше, чем вы!».

— «Так что же, это ты нам так предлагаешь трудиться? На тех, с кем мы воевали?!» — возмутилась было Майзе, но тут же поперхнулась заготовленным воплем, когда пронесшаяся над нами бурая тень сделала в воздухе круг, и взъерошив перья на ее голове, устремилась прямиком ко мне, недовольно посвистывая и пища.

— «Штайнкауц…» — изумленно проблеяла грифона, глядя на подлетевшего ко мне Кабанидзе. Тяжело приземлившись на мое отставленное крыло, он вновь несолидно пискнул, словно придавленная мышь, и распушившись, тихонько загудел, точно разогревающийся чайник – «Сова… Так ты… Ты…».

— «Йа, йа!» — издевательски проговорила я, пародируя прусский говор начальника концлагеря, и разводя в стороны крылья, отчего оккупировавший одно из них сов негодующе заухал, впиваясь в мягкие перья своими немаленькими и очень острыми когтями – «Представь себе, вам придется трудиться! Работать, работать и еще раз работать! Думаешь, я не знаю о тех распоряжениях, которые отдавала принцесса во все времена, когда между этими народами случались конфликты? Думаешь, я не помню про декреты «О военнопленных, служивых и народе мирном, суть к конфликтам причастном, и оттого лишения претерпевшем»? Помню! Но то, что про них знаешь и ты, говорит лишь о том, что этот вот пернатый хам был прав – вы давно решили выйти из игры, вот только сделать этого не сумели. Да-да, не нужно делать такие круглые и удивленные глаза! Вы не вышли из боя – вы были взяты в плен, а это ну никак не дает вам права на какую-то там депортацию! Думаешь, мне нужна вся эта толпа почти в тысячу рыл на территории моей страны?! «Ха-ха!» три раза! Я лучше обменяю вас на своих соотечественников, и пусть с вами ваш полипетух, или как его там, кувыркается! Вот у него и спросите, почему это вас в плену работать заставляли. Ответ можете присылать по почте. Удачи, дефективные!».

— «Но… Но что же нам делать?!» — развернувшись, я двинулась обратно в крепость, но не успела сделать и шагу, как до меня донесся разочарованный стон бросившейся на щиты грифоны, умоляюще протягивавшей ко мне когтистые лапы – «Мы просто хотели жить, понимаете вы это, звери?! Просто жить!».

— «Жить они хотели, понимаешь…» — передразнила я Майзе, стараясь не выдать своих чувств при виде тянувшихся ко мне лап. Такое во сне увидишь – и никакого слабительного не нужно. Вертевший по сторонам головой Кабанидзе сочувственно ухнул у меня на крыле, сердито поглядывая на синицеголовую грифону – «Те, кто погиб, тоже хотели жить!».

— «Но ведь война…».

— «Вот именно. Война» — я стукнула копытом по хрусткому, темному снегу. Где-то недалеко послышался шум взлетавших пегасов и я позволила себе легкую ухмылку, заметив кудрявую розовую гриву командира крыла, прошедшего прямо над нами и взявшего курс на северо-восток – «Поэтому требовать чего-либо вы не имеете никакого права, понятно? Устроили тут бунт, словно у себя на сейме! Да после такого вас вообще можно прибить тут через одного – и нисколько не нарушить закона! Убиты при попытке к бегству – слышали о таком?».

Опустив клювы, грифоны подавленно замолчали.

— «Но поскольку за вас тут решили попросить…» — одни за другими, удивленные птичьи глаза уставились сначала на меня, а затем – на придушенно пискнувшего Кабанидзе, с удивлением и испугом пригнувшегося к самым перьям на моем крыле, и оттуда таращившегося на меня, словно на буйнопомешанную – «Да, вот этот вот сов. Не знаю, чем это вы ему так приглянулись, но он почему-то решил, что вам стоит дать возможность хоть немножко, хоть чуточку загладить свою вину перед пони, и поэтому я хочу, чтобы вы донесли до своих соратничков следующее: легкой жизни не будет. Да-да, вот так вот просто. Не будет никакой депортации – кстати, это высылка из страны, а не приглашение на вольные хлеба, ясно? – а будет тяжелый труд, за еду. Именно за еду, понятно? И только когда закончится эта сраная война, только когда будет заключен мир, и политики договорятся об обмене военнопленными – только тогда вы сможете вернуться домой, или остаться тут, если на то будет разрешение нашего народа. Вам это понятно?».

— «Но принцесса…».

— «А откуда она узнает?» — очень легко поинтересовалась я. Вот уже не раз, приняв какое-то трудное решение я ощущала, как легко и как-то празднично становилось на душе. Да, впереди были проблемы, и мне еще предстояло обсудить этот вопрос с генералом, но утвердившись в своем решении, я уже знала, что скажу как этому напомаженному старику, так и его клевретам – «Поэтому идите, раз больше не можете летать, и передайте мои слова остальным. Те, кто хотят остаться, должны будут поклясться, что будут работать от рассвета и до заката, на самых тяжелых работах вроде каменоломен и лесоповала, и ни разу не возбухнут и не потребуют для себя облегчения условий или курортного режима. Отстроите все, что снесли – вот тогда и поговорим, ясно?».

— «Да. Но…».

— «И еще, Майзе» — отвернувшись, я снова двинулась в сторону крепости, старательно игнорируя блеск гвардейских шлемов на верхушке донжона, но затем опять развернулась к грифоне – «Если вдруг кому-то там из вашего братства ваза вдруг покажутся неубедительными твои аргументы, или они решат, что обмануть врага – это одно из проявлений мужества и доблести, можешь… Можешь передать им, что Мясник Дарккроушаттена считает, что принцессам незачем портить себе аппетит такими пошлыми подробностями произошедшего сражения, как тысяча грифонов, прикопанных где-то в лесу. И тогда вас не спасет даже этот домовый сычик. Верно я говорю, декан Кабанидзе?».

Немного оправившийся сыч ухнул, и подскочив, вскарабкался мне на голову, где и устроился, пощипывая клювом то одно, то другое ухо, словно тихонько нашептывая в них какие-то тайны. Парившие над нами пегасы весело зафыркали – сварливого истребителя мышей быстро полюбили в крепости, но стоявшие в оцеплении северяне лишь переглянулись, и уважительно закивали мне вслед, заставив надолго задуматься непокорных грифонов, долго глядевших на мою удаляющуюся фигуру, по голове которой прыгал пришедший в неестественное возбуждение обычный домовый сыч.

* * *

Процесс обмена начался, как ни странно, довольно спокойно, хотя и не сразу – пусть выпущенная под мою ответственность Гилда и вернулась всего через несколько дней, заставив меня порадоваться своей прозорливости, а может быть, даже и лени, из-за которых я так и не успела ощипать своих пленников, словно курчат, но сборы, согласование и разработка плана доставки военнопленных к устроившему обе стороны пункту заняли еще какое-то время, и лишь к концу месяца Утренней Звезды мы подтянулись к роще огромных секвой, каждая из которых широким заснеженным конусом посрамляла самые высокие башни Кантерлота, с легкостью соперничая с двадцатиэтажными «небоскребами» Мэйнхеттена. Конечно, это были не те паранормальные гиганты, у основания которых притаилась проклятая пирамида зебр, но для тех, кто не видел громады оставшихся на северо-востоке исполинов, эти деревья оказались не меньшим потрясением, и многие пегасы изумленно хлопали ртами, не в силах осознать, как на земле могло расти что-либо настолько огромное, что с легкостью терялось в облаках, разрывая колючими вершинами их пузатые бока. Те, кто делал сюда уже не первую ходку, снисходительно и как-то свысока поглядывали на тех, кто еще ни разу не встречал подобных деревьев, и казалось, что возбужденно попискивавшие в повозках грифоны притихали, когда в разрывах стареньких тентов показывались огромные ветви, неторопливо проплывавшие мимо бортов.

— «Ну вот, опять День Согревающего Очага пропустил» — вздохнув, пригорюнился Рэйн. Летевший рядом со мной пегас понемногу осваивался в роли моего правого крыла, и лишь редкие приступы меланхолии, изредка накатывавшие на моего товарища, омрачали его радость от столь негаданного повышения в должности – «А еще говорили, что на этой службе я посмотрю мир… Ну посмотрел я на него – и что дальше? Обратно в Эквестрию как тянуло, так и тянет. Уже тошнит при виде этих диких туч и облаков, сумасшедшей погоды, холодного воздуха, и…».

— «И отсутствия кобыл».

— «Да. Нет. Опять издеваешься, да?».

— «А ты опять ноешь?» — фыркнула я, с подозрением присматриваясь к огромным деревьям. В каждом из них нашлось не одно дупло – большие и маленькие, они испещряли их поверхность, и уходили глубоко внутрь секвой, скрывая в своей холодной глубине не менее здоровенных насекомых, совершенно не жалующих незваных гостей. Махнув копытом на спящие исполины, мы обустроили временный лагерь внизу, у самых корней гигантских деревьев, и вот уже несколько дней свозили в него тех, кто не горел желанием горбатиться на принудительно-добровольных работах возле Кладбища Забытого – а таких оказалось немало. Потряхивая коротко остриженными крыльями, грифоны мрачно глядели на тех добровольцев, что решили остаться, и избрав своим бригадиром уже знакомую мне неугомонную Майзе, исправно рубили лес и ломали камень, понемногу начав возвращать крепости ее первозданный вид. Конечно, таковых оказалось немного, но и переброска оставшихся семисот пленников силами всего десятка повозок было тем еще геморроем – а все из-за того, что генерал Туск, дыру ему в оба оставшихся зуба, решил самостоятельно взяться за переговоры, и высокомерно проигнорировав мой вежливый, пусть и заданный звенящим от ярости голосом вопрос, почему это дело с самого начала не было поручено кому-то еще, выторговал у грифонов какие-то совершенно тепличные для них условия, переместив точку встречи с «нашего» берега великой реки куда-то на запад, поближе к Тамбелону, вот уже пару месяцев отбивавшего одну осаду за другой.

И как всегда, реализовывать планы аристократически утонченного вояки приходилось именно нам.

— «Я не ною. Я просто грущу» — буркнул пегас, резко взмывая вверх. Тревога оказалась ложной, и убедившись, что пролетавшая мимо птица не собиралась предпринимать ничего, что могло бы угрожать нашему отряду, мы снизились у края громадной поляны, словно чаша лежавшей в окружении гигантских стволов – «Я грущу и замерз… И кстати – похоже, еще наших привезли».

— «Видимо» — согласилась я, заметив, что с прошлого раза количество юрт возросло в несколько раз. Расцветка их была мне незнакома, но судя по тому, что большая часть их была одноэтажной, холмиками возвышаясь между мягкими, трехэтажными башнями, в которых жили охранники и зольдаты грифонов, количество пленных и впрямь стало больше.

— «Осталось выяснить, нет ли тут подвоха».

— «Да вроде бы нет…» — покосившись на Рэйна, я сердито поморщилась, не собираясь скрывать от него свое неудовольствие. Расклеился что-то в последнее время пегас, и именно в то время, когда мне были необходимы все его силы для того, чтобы понять, как именно нас хочет кинуть орлиноголовое племя – «Нет, серьезно, они ведут себя честно – по крайней мере, пока».

— «Вижу, что честно, и это меня настораживает» — пробурчала я, глядя как фургоны осторожно опускаются между рядами белых юрт. Их предложили нам сами грифоны, и я буквально извелась от подозрительности, заставив гвардейцев и легионеров осмотреть, обнюхать и даже попробовать на зуб каждый метр того места, где мы решили разбить наш лагерь, но даже спустя сутки топтания по снегу земнопони не смогли почувствовать под своими копытами ничего, кроме корней да промерзшей на десятки сантиметров вглубь земли.

А юрты и впрямь пригодились в этом холодном, наполненном скрипом и щелчками мерзнущих деревьев, месте.

— «Тебя всегда все настораживает» — отмахнулся от меня розовый пегас, хлопая озябшими крыльями и вместе со мной двигаясь в сторону одной из юрт – «Поэтому, я могу поспорить, мы и прилетели на два дня раньше, верно?».

— «А может, потому что вам, перьеголовым кретинам, нельзя доверить ничего важного?» — огрызнулась я, внимательно оглядывая легионеров и гвардейцев, стоявших на страже у входа в каждую юрту. Выслушав мой короткий доклад, генерал пренебрежительно фыркнул, и уже привычно обругав меня, разбавил собранный мною отряд своими подчиненными, часть которых находилась в большой палатке, и не сочла нужным встретить прибывшего командира. Эти рогатые умники заставили пленников уплотниться,и весь путь проделали в отдельном «офицерском» фургоне, выбрав для этого, конечно же, тот, в который впряглись мои подчиненные, заставив меня вдоволь поскрежетать зубами. Похоже, к своим обязанностям они отнеслись достаточно формально, и я лишь покачала головой, заметив дрожащие ноги и наледь, покрывавшую доспехи часовых – похоже, обход и необходимая по зимнему времени учащенная смена патрулей, о которой я не раз и не два повторила благородным господам офицерам, прошла мимо их белоснежных, аристократических ушей. Что ж, нам же легче…

— «Вот, видишь? Когда заступил на пост, боец?».

— «Шесть часов назад» — голос гвардейца звучал простужено и гнусаво, а глаза с нескрываемой завистью глядели на наши доспехи, поскрипывавшие о кольчужные попоны, крепко охватывавшие войлочный поддоспешник. Хвала богиням, Туск так и не получил запрошенного из Мейнхеттена дополнительного обмундирования – система, от которой сбежала я, только лязгнула, огрызаясь неповоротливыми шестернями полукустарных производств, заявив, что все они сейчас работают не покладая копыт, пытаясь обеспечить необходимую замену утраченной на фронтах брони, и волочь их изделия через всю страну – шик, глупость и ненужная роскошь, в чем, в принципе, я была с ними согласна. Конечно, для именитого генерала обязательно нашлось бы что-нибудь на складах… Вот только письмо я отправила от своего собственного имени, щедро припоминая в нем некоторые моменты нашего расставания, и только злорадно хихикала, представляя, как исходили пеной и желчью мейнхеттенские воротилы, увидев мою небрежную подпись.

— «Кликни тессерария… Тьфу ты – дежурного офицера, ответственного за патрули!» — распорядилась я, с сочувствием глядя на замерзшую фигуру пегаса.

— «Он отправился на другой конец лагеря… Мэм».

— «Ну так найди его! Скажи, что прилетело начальство, и до сих пор не знает ни пароля, ни графика смены патрулей, который был утвержден почти неделю назад, а также того, где шарится этот рогатый придурок, нагулянный его мамашей в портовых районах Стейблсайда! Можешь даже слово в слово, я не обижусь».

— «Зато обидится он, мэм» — судя по заблестевшим глазам, перспектива уесть наглого офицера пришлась пегасу по вкусу, как и то, что в отличие от его собственного командира, какая-то взбалмошная дамочка из конкурирующего подразделения гораздо лучше понимала особенности несения караульной службы в зимнее время – «Но я не могу…».

— «Тебя подменит один из моих ребят» — небрежно отмахнулась я, глядя на поднимающиеся над юртами дымы, неспешно рассеивающиеся в неподвижном, холодном воздухе рощи – «Они устали в дороге – вот теперь и отдохнут, на посту. Передай этой рахитичной жертве импотенции и кровосмешения, что я отправилась на проверку по лагерю, поэтому пусть ищет меня сам, а я пока произведу смену караула. Запомнил? Тогда чего ты тут стоишь, словно не доенный, боец?».

— «Есть, мэм!».

— «Ну вот, а ты говорил, будет сложно» — фыркнула я, вместе с Рэйном глядя на тяжело поднявшуюся над нами фигуру. Зашлепав обмерзшими крыльями, тот неуверенно полетел искать своего офицера, и я могла бы поставить корзинку отборной морковки с фермы Кэррот Топ против куска пожеваной брюквы на то, что услышав по-уставному четко переданные ему слова, гордец-тессерарий попросту фыркнет, и демонстративно манкируя своими обязанностями, доберется до штабной палатки в лучшем случае к вечеру, даже не подозревая, как он поможет этим моим планам. Убедившись, что гвардеец улетел, мы принялись аккуратно развязывать полог юрты, через минуту, окунувшись в ее душную, натопленную утробу.

— «Приветствую благородных риттеров и их слуг» — иронично фыркнула я, глядя на фигуры грифонов, вольготно расположившихся на широких кошмах[11] – «Корк де Финт, мое почтение. А где ваша протеже, Гилда ле Гранд? А, вижу-вижу. Что ж, поддержание огня – дело полезное и не замарает благородных лап. А где же наши самые ценные гости?».

— «Я цлышу нацмешку в твоем голоце, пони» — благородный риттер, третий сын при живом деде, урожденный барон Хуо фон Вогенвельд гордо выпрямился на своем половичке. Да, отощал птенчик за проведенный в неволе месяц, но судя по тому, как радостно блестели его глаза, грифоны уже почуяли близкую свободу – «И пуцть у тебя ецть герб, ты вце еще не выше пейзанки по цравнению ц моими…».

— «Да-да-да. Охотно верю» — отмахнулась я, заметив подбиравшуюся ко мне сбоку плешивую голову слуги – «Токк, верно? Старина, я рада, что с тобой все в порядке. Этот юный хам все так же не ценит твои старания сохранить в неприкосновенности его шкурку?».

— «Слуга покорный вашей милости».

— «Что ж, не буду скрывать, что я рада видеть вас в добром здравии. Конечно, я уверена, что вам уже до смерти надоело валяться в этих юртах, хотя, признаюсь вам откровенно, они гораздо удобнее и гораздо теплее наших палаток. Увы, увы…».

— «Ничего. Дацт Хрурт, ты еще воцпользуешься нашим гоцтеприимцтвом» — презрительно фыркнул юнец.

— «Не исключено. Удача – леди переменчивая, а я сомневаюсь, что в вашем плену меня не убьют уже через сутки после пленения, помучив напоследок» — совершенно серьезно проговорила я, глядя в глаза де Финту, смущенно отводящему взгляд – «Но не будем о грустном. Итак, джентельпони, место встречи назначено и проверено, а участники почти собрались. Не хватает только нас, поэтому я спрашиваю вас — вы готовы?».

— «Цвобода!» — возликовал вскочивший с кошмы риттер. Сидевшая спиной ко мне грифона вздрогнула, и безо всякой нужды приоткрыла гудевшую печку, принимаясь подкладывать в нее мелко нарубленные дрова – «Ну наконец-то!».

— «Да, свобода» — я ехидно дернула щекой. За отпущенной под честное слово грифоной проследили, и прибывший на место встречи отряд облаченных в черные кирасы грифонов нашел лишь записку о том, что в связи с бурной деятельностью, которую развил командующий их пограничным гарнизоном, обмен пленников будет произведен тремя лигами западнее, неподалеку от лагеря для военнопленных. В котором собрался довольно приличный гарнизон – «Так что собирайтесь, прихорашивайтесь… Ну, или делайте вид, что истощены ужасными условиями плена у пони. Кандалы надеть?».

— «Разве в этом есть цмыцл?» — презрительно фыркнул юный барон, уже алкая скорое освобождение, теплую ванну в каком-нибудь поместье, и фуагра с божоле – «Я даю цвое чецтное, благородное цлово, что ни я, ни мои цпутники не попытаютца бежать. Зачем? Поцле оцвобождения, я приглашаю их отправитьца в мое помецтье, и быть поими гоцтями на любой понравившийся им црок. Клянуць цвоей риттерцкой чецтью!».

— «Что ж, тогда…».

— «Я прошу уделить мне немного времени» — поднявшись со своего места, Корк двинулся ко мне, понижая голос для какого-то приватного разговора. Крыло грифона подживало в наложенных на него лубках, но до полного выздоровления оставались еще месяцы и месяцы – «Могу я говорить с тобой как с пони, а не как с Мясником Дарккроушаттена?».

— «Изволь» — отступив на шаг, я оглядела смиренно потупившего глазки грифона – «Тем более, что этот титул или прозвище – ваша, грифонья выдумка. В Эквестрии меня мало кто по нему узнает, и уж тем более, осмеливтся произнести глядя в глаза. Разве что газеты, но разве можно считать их нормальными?».

— «Я хотел поговорить о моем оруженосце. О Гилде ле Гранд».

— «И что же с ней?».

— «Я хочу, чтобы ты отправила ее в Эквестрию».

— «Эй! Я не хочу никуда отправляться!» — оказалось, что поименованная персона прекрасно нас слышит. Отбросив лохматившиеся заусенцами поленца, которые она бесцельно ощипывала, глядя в огонь, грифона вскочила, с возмущением и злостью глядя на наши фигуры, замершие у входа – «Я отправлюсь с вами! Вы обещали сделать меня вашим оруженосцем!».

— «Мой путь почти закончен, моя дорогая» — увидев, что его хитрость не удалась, Корк повернулся к возмущенно сопевшей протеже, грустно похлопав ее по голове своей когтистой лапой – «И в конце его меня ждут бесчестье и изгнание… Если не что-нибудь похуже. Ле Краймы всегда отличались мстительностью, и то, что я провалил это задание, пусть даже и пытаясь тебя спасти, лишит меня звания риттера, сделав обычным пейзанином. И именно поэтому я хочу, чтобы ты отправилась в Эквестрию – туда, где тебя не будут или не смогут искать. И пусть гнев моего господина обрушится на меня одного».

— «Тогда почему мы не летим туда вместе? Из-за нее? Из-за этой… Этой слабачки?!».

— «Эта слабачка едва не лишила меня жизни» — покачал головой Корк, с нежностью глядя на разъяренную подопечную – «Да и тебя заодно. Бороться с ней – все равно, что противостоять урагану, и кажется, я начинаю кое-что понимать… Ле Крайм никогда не добьется своего, поверь мне. Теперь я это вижу – ведь я тоже кое-что знаю, Мясник. Но не беспокойся, эту тайну я унесу с собой в могилу, ведь скоро… Но не важно. Так скажи мне, стоит ли это того, чтобы выполнить мою просьбу?».

— «Я не знаю, о какой тайне ты вообще сейчас говорил, но я ее выполню» — говорить о том, что Гилду и так собирался выкупить ее дядя я посчитала нецелесообразным. Иногда вояки сентиментальны, как дети, вот только их сентиментальность зачастую направлена на совершенно не достойный того предмет – «Так что ле Гранд будет освобождена. Но отправить ее в Эквестрию… Ты думаешь, мне больше нечем заняться, кроме как сторожить ее день и ночь?».

— «Она даст нам слово, что отправится в Гриффонстоун» — отмахнулся грифон.

— «В это захолустье?! Нет! Никогда! Это нечестно!» — вскочив на все четыре лапы, возопила возмущенная грифона – «Это против всех правил! Дедушка Груфф так и не смог вырваться оттуда, и был вынужден до конца своих дней продавать грифоньи булочки!».

— «Не смей рассказывать мне про правила, малявка!» — рявкнул в ответ де Финт, сильной лапой сграбастав за грудки возмущенно пискнувшую что-то подопечную – «Ты поклянешься нам риттерской честью в том, что отправишься в Гриффонстоун, и проживешь там безвылазно, в течение года!».

— «Но…».

— «И что бы со мной не случилось, я лично буду приглядывать за тобой! И упаси тебя Хрурт, если ты не сдержишь своего слова – не видать тебе моего благословения на риттерство, ясно?».

— «Ладно! Хорошо! Обещаю!».

— «Это так-то ты знаешь, как приносятся риттерские клятвы?» — разочарованно покачал головой де Финт.

— «Ухххх! Ладно! Я, Гилда ле Гранд, клянусь своей риттерской честью… Эй, погодите-ка! Я же еще не риттер!».

— «Это ничего. Ты из благородного сословия, а не какая-то там ваза. Продолжай».

— «… клянусь своей риттерской честью и памятью Хрурта – того, кто вознесся на небеса – что начиная с этого времени, проживу целый год в Гриффонстоуне, не покидая его пределов. В свидетели же я принимаю благородного риттера Корка де Финта, а также присутствующее при клятве благородное сословие».

— «Молодец» — похвалил свою ученицу грифон, не обращая внимания на ее надувшийся вид – «Теперь она не опасна ни для тебя, ни для пони. Она может лететь?».

— «Зачем? Отпустим во время передачи выкупа».

— «Но…».

— «Корк, не заставляй меня думать о тебе хуже, чем я уже думаю» — буркнула я, иронично поглядывая на глазевших на нас грифонов. Что ж, может, и прав был старый бандит, что обрубил за собой все мосты – я только слышала про небольшое поселение грифонов где-то в Собачьих горах, неподалеку от Белохвостого леса, и судя по пренебрежительным отзывам, это была настоящая дыра, в которую попадали неудачники всех видов и мастей – «Ну выпущу я ее прямо сейчас, и чего? За ней погонится первый же патруль, а этим ребятам на твои клятвы чихать с высокой-превысокой башни. И уже к вечеру она будет тут, но уже забитая в колодки. А вот если я отправлю ее упакованную, словно посылку, с грузом почты и пленных, то думаю, уже через две недели она будет в твоем этом Гриффонстоуне».

— «Твоя правда, Мясник» — склонил белую голову грифон, с ухмылкой глядя на своего разобиженного оруженосца – «Тогда мы готовы. Нам, бедным риттерам, долгие сборы не нужны».

— «Тогда выдвигаемся. Рэйни, все готово?» — выглянув, я убедилась, что один из фургонов, словно случайно опустившийся недалеко от нужной нам юрты, все еще находится на месте. Дождавшись, когда над нами пролетит очередная тройка патрульных, я выскользнула из войлочного домика и распахнула полог повозки – «Такси на свободу подано. Пожалуйте, господа».

Как это ни было странно, обмен прошел довольно тихо. Прибыв на место я еще долго шарилась по кустам, и разглядывала окрестности с какого-то диколетящего облака, сделав едва ли не два круга над приметной раздвоенной скалой, гнилым зубом выступавшей посреди заснеженной равнинки. Рвавшаяся быть полезной Нефела по моей просьбе облетела ближайший лесок, но ни там, ни где-либо еще, мы не заметили признаков засады.

И это показалось мне крайне странным.

— «Тебе все кажется странным» — пробурчал Рэйн из-под своей накидки. Белая, мешковатая, присыпанная снегом, она отлично скрывала очертания пегаса, притаившегося в тени скалы. Опустив вагончик неподалеку, мы принялись ждать наших гостей, в любую минуту готовые броситься прочь, если заметим что-либо подозрительное, и появление тройки пегасов, прячущихся под тенью угрюмого камня должно было дать нам небольшой, но шанс спасти свои крупы, если что-либо пойдет не так.

— «Наверное потому что я не разучилась удивляться миру, Рэйни» — буркнула я, заметив десяток крылатых фигур, неторопливо двигавшихся в сторону лагеря военнопленных. Одна из них, угловатее остальных, притормозила, и изменив курс, двинулась в нашу сторону, оторвавшись от своих товарищей, принявшихся кружить на одном месте.

— «Так, ребята, приготовились линять!» — резко выдохнула я, когда другая фигура отделилась от остальных, и направилась в сторону леса – «Кажется, к ним подошло подкрепление, причем по земле».

— «Я могу проверить!» — вызвалась Нефела, ударами крыльев поднимая небольшую пугру – «Эти грифоны не сравняться с дочерью Олд Стампа!».

— «Готовься изо всех сил работать крыльями!» — прохрипела я в момент пересохшим ртом. Глядеть на работу профессиональных преступников, спецназовцев или переговорщиков с террористами по телевизору оказалось гораздо интереснее, чем участвовать в этом самой, и за ту пару минут, что потребовались грифоньей фигуре для того, чтобы добраться до нашего фургона, перед моими глазами пронеслась если не вся моя жизнь, то последние дни, посвященные планированию этого дела уж точно. К счастью, все обошлось.

— «Фы пхибыли? Атлишно!» — зависнув в пяти футах от фургона, проклекотал закованный в темную, угловатую броню птицекот. Острое, изломанное на стыках забрало повернулось туда, обратно, и только убедившись в том, что нас даже меньше, чем обговаривалось в моем письме, он дернул себя за пояс, срывая с него какой-то мешочек. Рывок за веревочку – и эта примитивная дымовая шашка полетела на снег, изрыгая зловонный, насыщенно-желтый дым.

— «Неф, в воздух!» — рявкнула я. За моей спиной громко, слитно фыркнули легионеры, всем телом наваливаясь на охватывающие их плечи и грудь постромки, и готовясь по первому же приказу начать улепетывать в лагерь. Дым закрутился столбом, и опустился на землю, скрыв от меня ближайший лесок – тот самый, в котором спрятался один из грифонов.

— «Спокойнее, дикахи!» — гулко проклекотал птицекот, вися неподалеку и даже не пытаясь выхватить из петли на своем поясе устрашающих размеров булаву – «Это сигхнал. Или фы думали, што мы повехим вам на слово? Его Милость сейшас будет».

— «Десять или девять унгонов летят сюда!» — раздался сверху голос длинногривой пегаски – «Один стоит возле леса!».

— «Если с нами што-нибудь пхоизойдет, он пхиведет сюда всю ахмию Гхифуса, и тогда вам не спастись» — угрюмо буркнул риттер. Подлетев, его соратники не удостоили нас даже словом, а окружив тяжело и гулко сопящей стеной, молча разглядывали через дырочки похожей на сито защиты, прикрывавшей их глаза. Шлемы этих грифонов выглядели гораздо более новыми и не могли похвастаться таким количеством изломов и граней, однако у меня не оставалось сомнения, кто же главный в этом грифоньем контубернии. Выйдя из вагончика, Хуо фон Вогенвельд гордо выпятил грудь, и протянул вперед лапу, на которую тут же опустился довольно тяжелый мешок.

— «А оцтальное?» — привычно «цыкая», недовольно курлыкнул он в сторону сопевших воинов. Помедлив, они неохотно обернулись и сделали приглашающий жест, по которому, через пару минут, к нам присоединился последний грифон – не столь плотно упакованный в фунты неподъемной брони, но вместо нее увешанный гораздо более привлекательным грузом, который и принялся отвязывать, снимая с себя мешок за мешком.

— «Фон Вогенвельды никогда не лгут – даже врагам!» — гордо провозгласил молодой барон, хватая лапами каждый мешок, и бросая их к моим ногам. Куча росла и даже струхнувшие вроде бы легионеры, опутанные ремнями упряжки, возбужденно вытянули шеи, услышав глухой металлический стук – «Цчитай!».

— «Ну, раз фон Вогенвельды не лгут, то и я поверю тебе на слово» — хмыкнула я, делая знак переминавшимся рядом пегасам грузить приятно позвякивающие мешки – «Тут ведь слитки, как договаривались? Что ж, отлично. Я не собираюсь морозить ни свой круп, ни ваши хвосты и уподобляться мелкой лавочнице, и посчитаю, что тут ровно настолько, на сколько ты себя оценил».

— «Старый барон фон Вогенвельд-старший изволил кое-что изменить в этой сделке» — гулко прорычал один из здоровяков. Прищурившись, я бросила быстрый взгляд на скалу, у основания которой наметилось едва заметное шевеление – «И посчитал, что такие мелкие воры, как вы, обязательно будут считать. Так вот, чтобы вы там не напрягались, он изволил заменить золотом благородное серебро, а дабы ни малейшая тень не упала на риттерский кодекс, каждый слиток был поменян один к одному. Это эквестрийское золото, поэтому, разбойнички, вы обманули сами себя – и заплатили сами себе, из своего же кошеля!».

— «Это же против риттерцкого уцтава!» — попытался было возмутиться молодой барон, но тут же увял, когда огромный шлем, негромко скрипнув, повернулся в его сторону.

— «Мммм… Я, конечно, не стряпчий[12]» — пробормотала я, делая в уме подсчеты, и лихорадочно пытаясь понять, где именно меня нае… обманули, и как именно собираются вые… наказать за доверчивость, граничащую с глупостью – «Но получается, что я… Ладно, я не против. Пусть будет золото – в конце концов, оно должно вернутся туда, откуда пришло. Значит, все честно, и согласно кодексу?».

— «Я бы разбил твою голову, пони, только для того, чтобы поглядеть, как ты будешь агонируя, кататься по земле, захлебываясь собственными мозгами!» — проревел огромный грифон. Его туша угрожающе качнулась вперед, маяча передо мной эдакой черной горой, украшенной стилизованным рисунком башни, искусно намалеванном на наплечниках и груди – «Но сейчас все сделано верно, и только поэтому вы – все вы! – все еще живы. Даже твой дружок, словно хорь, сидящий в снегу!».

— «Значит, пора разлетаться в разные стороны» — как можно спокойнее предложила я. Признаюсь, эти здоровенные черные фигуры пугали меня до судорог в хвосте – «Забирайте своего барона, и встретимся на поле боя».

— «С тобой? Не смеши!» — рявкнул гигант, пренебрежительно щелкая у меня перед носом пальцами огромной лапы, закованной в черный металл – «Я раздавлю тебя как жука! А также любого, кто посмеет выступить против моего отряда! Бегите, разбойнички, спасайтесь – недолго вам осталось бегать. Мы придем к вам с огнем и железом, и я лично оскверню ваши драгоценные храмы, понятно? А вашим милым принцесскам по самые глотки засуну свой…».

— «А у тебя уже отросло хоть что-нибудь, чтобы ты это куда-нибудь засовывал, кроме замочной скважины, кот?».

Несмотря на тяжелые доспехи, прикрывавшие их тела, черные риттеры двигались быстро, с ужаснувшей меня грацией опытных вояк. Услышав свирепый рык, мало чем уступавший реву их вожака, они опустились на землю, и выстроились правильным клином, мгновенно ощетинившись блестящими жалами мечей. Презрительно фыркнув, главарь этой банды уставился на скалу, из тени которой, не торопясь, появилась знакомая мне, черная фигура, облаченная в старинную, темно-фиолетовую броню ночного стража.

— «Запомни, грифон – теперь уже я обещаю тебе, что забью тебе в глотку твой тощий, свинячий хрен!» — прорычал Графит. За каким лешим он приперся в это место, и как вообще нас нашел – я не знала, но увидев сверкавшие, словно светодиоды, ярко-желтые драконьи глаза, едва не растянулась на земле от облегчения, с трудом устояв на мелко трясущихся ногах. Ночной страж был безоружен, и лишь узкие и тонкие клинки, торчавшие из его накопытников, едва заметно потрескивали синеватыми искрами, пробегавшими по узким, пощелкивавшим при ходьбе клинкам.

— «Ххххааа! Смело сказано, фестралишка!» — казалось, совершенно не оскорбился тот, в отличие от гулко засопевших товарищей – «Слова настоящего жеребца, а не тех рахитичных ублюдков, что служат гаремными игрушками любой из кобыл! Наслышан я о вашем роде, наслышан… Ну так что? Слово?».

— «Слово, грифон» — отстранив меня с дороги крылом, Графит безбоязненно двинулся в сторону шагнувшего ему навстречу грифона, и вытянув переднюю ногу, взялся за протянутую лапу. Постояв так примерно минуту[13] и удовлетворенно кивнув друг другу, они разошлись – поднявшийся вместе с пленниками в воздух, главарь взял курс на юг, в то время как мы остались на земле, прикрываясь копытами и крыльями от поднявшийся в воздух снежной пыли.

— «Молодец, Скраппи» — постояв, негромко пробурчал Графит. Обернувшись, он уже открыл было рот, чтобы сказать мне что-то интересное, доброе, и явно совершенно неприятное для моих ушей, но сверкнув глазами в сторону моих подчиненных, принявшихся лихорадочно грузить в повозку валявшиеся на снегу мешки, лишь скрипнул зубами – «Ты себе не могла добычу помельче найти? Так сказать, по зубам?».

— «А что…».

— «Это были Черные Башни» — угрюмо пояснил он, так зыркнув на спикировавшую к нам Нефелу, что пегаску качнуло в воздухе, и вместо плавного приземления она грохнулась прямо возле его ног – «Грифоний орден риттеров, охраняющих казну многих королевств. Они математики, бухгалтера и устрашающие воины, свято верящие, что все в этом мире – лишь сон великого Хрурта, уснувшего после плотного обеда, перед сведением годового баланса. И когда тот проснется и подобьет весь бюджет – тогда-то миру и настанет конец».

— «А спасутся при этом, конечно же, только те, кто свято верил в капиталы отца, акции сына, и колебания курса святого духа?» — не удержавшись, прыснула я. Ощущение опасности отступило, как улеглась и вздыбившаяся на загривке шерсть, и я едва не подпрыгнула от радости, представив, сколько золота мы заработали за этот, оказавшийся не самым плохим, день – «Кстати, а почему это ты не в постели? Я договорилась с братьями о том, что у тебя – внеплановый выходной, поэтому марш обратно в койку, сээээр!».

— «Поговорим об этом позже» — отрезал Графит и двинулся обратно к скале, где в глубоком сугробе, отплевываясь от забившего рот и уши снега, барахтался Рэйн. Похоже, не самый маленький жеребец из конюшен Госпожи приземлился как раз ему на спину – «И впредь будь осторожнее — хотя бы ради меня».

— «Дооообрые Предки! Гляди! Гляди!!!» — вдруг вскрикнула Нефела, указывая мне за спину. Резко обернувшись в ту сторону, куда убрел муженек, я пригнулась, уже подсознательно ожидая увидеть пикирующего на меня грифона, во всю глотку орущего какие-нибудь богохульства… Но вместо этого разглядела лишь Рэйна, выцарапавшего себя из сугроба, и в бессильной ярости лупцующего копытами ни в чем не повинную скалу.

— «Что? Где?» — дернув головой по сторонам, я огляделась вокруг, но не заметила ничего необычного – «Что случилось? Пожар? Горим?!».

— «Он ушел!».

— «Кто?!».

— «Графит этот твой!».

— «Ну да. А что?» — недоумевающе прищурилась я на возбужденно приплясывавшую на снегу пегаску – «Он так всегда уходит, не прощаясь».

— «Так ведь в скалу ушел!!!» — не сдержавшись, во всю глотку заорала Нефела. Отзвенев, эхо крика прокатилось по окружавшему нас полю, чтобы навсегда замолкнуть среди обледенелых лесных стволов.

Повисла неловкая пауза.

— «Ну… Вообще-то, это нормально. Для ночного стража, я имею в виду» — хрюкнув, я едва не расхохоталась, глядя на выпучивающиеся глаза таращившейся на меня кобылы – «Вон, видишь того безумного жеребца, колотящегося головой об этот камень? Он тоже так мог – по крайней мере, после того, как вышел из Обители Кошмаров. Потом он решил, что со мной ему будет гораздо веселее, но навыков своих не растерял, не растерял. Вон как старается – прошлое, видать, вспоминает».

— «Ага. А ты, можно подумать, не из этого места вышла!» — услышав мои слова, сердито фыркнул пегас. Стоявшая рядом мохноногая северянка икнула, и сделала от меня осторожный, робкий шаг в сторону.

— «Я? Из мрачного, смертельно опасного места, в котором выживают пять из десяти пони, отправившиеся туда на погибель?» — замогильным голосом произнесла я, но затем, не выдержав, облегченно расхохоталась, подбросив на копыте ткнувшийся мне под ногу мешочек – «Ну, сказать по правде, меня оттуда выгнали — за плохое, так сказать, поведение».

## Глава 8: "Пожинатели бури" - часть вторая

Что ж, эта операция прошла для меня успешно и принесла мне небольшой капитал, который я припрятала в одном надежном месте. Количество золота в переводе на эквестрийские биты я не сообщаю намеренно – я знаю, что кое-кто, читающий эти строки, слишком серьезно и вдумчиво относится к заполнению налоговых деклараций и оплате счетов, в чем старательно помогает нашим подругам. Поэтому я не хочу закончить свою жизнь на задрипанной ферме, и сразу оговорюсь, что впоследствии спустила их все, до единого слитка, в казну Легиона, с которой, как ты уже говорила принцессам, я слишком часто путаю собственный кошелек.

Прости.

Просто… Просто я очень боюсь опять оказаться голодной.

Странно, правда? Среди изобилия наших лесов и полей, садов и огородов, в этом мире есть те, кто страдает, облизывая на ночь собственные копыта, и просыпаясь, стонет от боли в пустом животе. Ты помнишь, как я рассказывала тебе о том заседании, на котором министр финансов предложил выделить деньги на то, чтобы «подкармливать» голодающих пони, и с каким сдержанным негодованием отвергла его идею принцесса? «Вместо того, чтобы подкармливать пони, словно голодающих животных, мы должны дать им возможность заработать эти деньги, не мучаясь от голода или страха за будущий день» — я всей душой согласилась с этими справедливыми словами. И как же больно было осознавать, что у родственников тех, кто погиб в тот проклятый день, во время ночного боя у Кладбища Забытого, надежда осталась лишь на самих себя. Но теперь, я знала, что нужно делать.

Что ж, это все были заботы будущего, а в тот момент я была довольна, как слон. Возвращение в лагерь ознаменовалось скандалом, угрозами, а также небольшим мордобоем, произошедшим в темном уголке. Что ж, я могла открыто признать – мне редко когда нравились единороги, а уж когда они, навязанные мне чуждой мне волей, пытаются еще и копать под меня…

Ладно, синяки и гематомы только украшают кобылок, а тот зуб давно пора было чинить. Ведь правда?

Зато в отличие от остальных грифонов, комендант грифоньего лагеря, местная «фрау гауляйтер», мне очень даже понравилась. Спокойная, неторопливая грифона, разменявшая уже наверное четвертый десяток лет, смотрелась просто замечательно в своей черной кирасе и таких же черных, лишенных каких-либо украшений, налапных щитках, выглядевших очень современно на фоне нашей составной брони. Отдельно мое внимание привлек болтающийся на боку грифоны бич, скрученный в удобную бухту – ручка его была достаточно потертой, и о многом говорила даже непосвященному взгляду. Крайне привлекательно выглядела данная дама, и я едва не прослезилась от умиления при виде того, как четко чеканили шаг ее передние лапы, украшенные здоровенными стальными накоготниками, чей сизый отлив подозрительно напоминал те же когти, что были надежно спрятаны внутри моих новых механических лап.

Однако, несмотря на всю ту злую иронию, с которой я готовилась к первому разговору с командующей грифоньим лагерем, вдовствующая баронесса, или фрайфрау фон Кейлхаке была шкатулкой без двойного дна, и на поверку оказалась дамой спокойной, сосредоточенной и неторопливой, безо всякого видимого напряжения гонявшей своих подчиненных по всему лагерю и за его пределы. Быть может, она и практиковала какие-нибудь изощренные пытки, или порола вверенных ей заключенных своим замечательным, длинным кнутом, но скрывала она это настолько искусно, что сколько бы я ни крутилась в воздухе, пролетая над лагерем взад и вперед, или мечась, словно запертое в клетке животное, вдоль разделяющей нас незримой границы, я нигде не могла углядеть следов творимого с пони насилия. Хотя то, что они были там, всего в четверти лиги от наших палаток и юрт, было видно и невооруженным пегасьим глазом.

— «Глядишь?».

— «Гляжу» — буркнула я. Сняв гогглы, я прищурилась, и вот уже полчаса как торчала на кончике длинной ветки огромного дерева, чья крона раскинулась прямо над местом нашей стоянки. Напрягая и расслабляя глаза, я старательно пыталась научиться пользоваться той способностью, что от рождения получал любой задрипанный пегас, и чье внезапное появление у меня наш добрый доктор Стоун считал редкой, но закономерной задержкой в развитии, списывая все на неумех из Сталлионграда, полезших в большую науку, а по сути, испоганивших жизнь всем тем жеребятам, что получились в процессе реализации проекта «Крылья». Кажется, в этот раз я могла бы сказать, что понемногу прогрессировала, и к собственной гордости, смогла проблеваться не более одного или двух раз в процессе самоистязующих экспериментов.

— «И что там?» — поинтересовалась Нефела, удобно устраиваясь на соседнем отростке, похожем на небольшой ствол. Прилипчивая как пластырь, пегаска таскалась за мной уже несколько дней, и как мне показалось, уже созрела для откровенного разговора, все больше ведя себя так, словно и впрямь собралась со мной сблизиться – хотя и неизвестно, для каких целей.

— «Сено потащили. Сейчас чаны с рыбой и мясом прикатят» — буркнула я, не зная, как начать разговор. Далеко под нами, посредине огромной поляны, грифоны уволакивали сено, которое мы, не сговариваясь, дружно решили передавать тем, кто сидел в заточении у орлиноголовых химер. В свою очередь, те ежедневно отдаривались ящиками с сушеной рыбой, а теперь вот приноровились прикатывать огромные глиняные чаны, в которых парило густое рыбное хлёбово, один запах которого буквально сшибал меня с ног – а остальных заставлял спасаться бегством, теряя по пути проглоченный завтрак.

— «А если кто-нибудь узнает?».

— «Пока о том, что я пытаюсь немного разнообразить свой рацион, знаешь только ты» — я покосилась на длинногривую кобылу, вполне вольготно развалившуюся на очищенном от снега дереве, и тотчас же отвела взгляд, чтобы не терзать душу видом мохнатых ножек, прочно занимавших в моем сознании место любимого, но увы, недоступного фетиша – «Поэтому если что, я буду знать, кого в этом винить».

— «Можно подумать, они не заметят!».

— «Не заметят, если ты не будешь обращать на это внимания!» — пузатые емкости уже увезли для раздачи пленным грифонам, и до конца обеда, после которого на донышке каждого глиняного сосуда останется еще на пару хороших кастрюль наваристой, жирной ухи, оставалось не более часа. Остынет, поди – но что делать, других разносолов тут не достать, а меновую торговлю с врагом не поняла бы и я, а не то что приглядывавшие за мной прихвостни генерала – «У каждого из нас есть свои маленькие секреты… И я вот хотела бы услышать твой. Зачем ты таскаешься за мной по пятам?».

— «Потому что с тобой интересно!».

— «Сие не ответ. Скажи, как думаешь» — я постаралась произнести эти слова тем требовательным тоном, с которым, раз за разом, произносила его Принцесса Ночи – «А веселья полно и у вас. Забыла ночь с этими вашими койпу?».

— «Это обыденность, но да – это было возбуждающе. Мы тогда едва не погибли, если бы не Равикс».

— «Скучаешь по нему? Тогда почему не отыщешь?».

— «Вот еще! Да катись он куда подальше!» — высокомерно вздернула нос кобыла, не подозревая, что в ее исполнении жест делал ее похожей на надувшуюся селянку – «Бродяга! Все обещает, что осядет тут, в нашем бурге, но каждое утро начинает старую песню, приглашая с собой в их замок на перевале!».

— «На каком еще перевале?» — насторожилась я, прекрасно помня слова командора о том, что Грифус со всех сторон защищен высокими горами, из-за чего и грифонам, и пони сложно быстро перебросить большое количество войск на территорию соседа – уж слишком узки и ненадежны были проторенные горные пути, уж слишком высоко находились проходы, и каждый из них защищали крепости, каждое столетие переходящие то к одному, то к другому народу.

— «Да есть у них какой-то там замок, на перевале через эти проклятые горы!» — досадливо махнула копытом Нефела – «Какой-то там орден охотников на чудовищ отгрохал себе крепость в очень удобном месте, на северо-западе, возле Великана. Это гора, если ты вдруг не знала. Там еще море есть».

— «Не знала. Это где же? Не так далеко от Новерии, что ли?» — пытаясь припомнить нечеткие, расходящиеся друг с другом карты, я наморщила лоб, старательно давя заинтересованное выражение, само выползавшее мне на морду – «Там есть какое-то огромное озеро… Вроде бы. Но гора – если ты ее имеешь в виду – далековато оттуда, где-нибудь в трех днях пути. А река?».

— «Река вроде бы есть…».

— «Значит, там?» — я с деланным безразличием потянулась, надеясь, что передавшаяся мне возбужденная дрожь будет расценена собеседницей как последствие холодного ветерка, пробежавшегося по нашим шкурам – «Ну, не думаю, чтобы какой-то там перевал был «удобен». Помню, в Обители он тоже был, но взбираться на него, даже с помощью крыльев, было не слишком удобным и быстрым занятием. Так что они сколько угодно могут им гордиться – но видимо, не так он и нужен, раз о нем никто не знает».

— «А вот и не так!» — немедленно обиделась лохматая, заставив меня ухмыльнуться себе под нос. Пегас, что бы ни случилось и где бы он ни рос, всегда остается пегасом – «Он покатый, и дышать там так же легко, как и у нас, в лесах. Зато там стоит их замок, поэтому никто не рискует проходить там без их дозволения. Но и чудовищ там нет – они их всех повывели, а оставшихся, как говорят, приручили. Оттого то к ним не суются ни унгоны, ни всякие там пони, понятно?».

— «Понятно, понятно» — удовлетворенно заключила я. Значит, не так уж и прав был командор – есть, есть проход во внутренние земли грифонов! Есть путь к их мягкому, перьевому подбрюшью, скрытому среди огромных каменных исполинов! Останется только связаться с этими романтиками пустынного бытия[14] и разъяснить им, что в этот раз нейтральными у них остаться не получится. И кажется, я уже знала, кому поручить эту деликатную роль…

«Детские хитрости. Но мне нравится ход твоих мыслей. Пожалуй, ты понемногу начинаешь расти в моих глазах».

— «Ладно, это дело прошлого. Но вернемся к началу нашего разговора» — опомнившись, я стерла с морды предвкушающую ухмылочку, и вновь, очень строго, воззрилась на потягивавшуюся пегаску. Опустив голову и вытянув передние ноги, она с удовольствием расклячила задние, задорно вздернув свой крепкий и довольно привлекательный круп, изо всех сил демонстрируя мне знаменитую пегасью растяжку, способную расшевелить даже находящихся на смертном одре старцев любого из трех видов пони – «Почему ты таскаешься за мной? У тебя что, других дел нет?».

— «Не-а».

— «А как же ваш бург? Ты же должна стать там кем-то вроде преемницы старосты, верно?».

— «Только когда окажусь достойной в глазах остальных Первых Матерей, представ перед их советом» — заметив, что мои уши насторожились, а хвост принялся вилять из стороны в сторону, наплевав на мнение своей хозяйки, Нефела расплылась в ехидной ухмылочке и неуклюже попыталась изобразить какой-то аккробатический этюд, едва не завязавшись при этом узлом – «А пока я в свободном полете. Нет героического деяния – нет власти, все просто. Или ты думаешь, что мои сестры будут ждать, когда я наконец совершу какой-нибудь подвиг? У них колец уже не меньше, чем у меня, знаешь ли».

— «То есть, я должна обеспечить тебе приключения?» — недовольно нахмурилась я, строго напомнив ушам и хвосту про недавнюю ночь с Лиф. Неугомонная пегаска добилась наконец своего, но лично я не получила от этой ночи никакого удовольствия – гормоны, будоражащие кровь пони все лето и весну напролет, мирно спали, и лишь такие вот спорадические вспышки желания у отдельных особей были скорее исключением, чем правилом в обществе разноцветного народца. Ну и звуки, которые любила издавать синяя пегаска заставили бы поседеть не одного любителя ужастиков – все то время, что я барахталась под оккупировавшей меня сверху белогривой шаловливкой, неохотно даря ей те же ощущения, что она пыталась добиться от моего уставшего тела, мне в голову все время приходило, что это какое-то чудовище, урча и причмокивая, жует мои матку и клитор. Вняв предостережению, уши и хвост разочарованно опустились.

— «Теперь я уверена, что они сами нас найдут!» — жизнерадостно воскликнула эта великовозрастная тетка. Хотя почему великовозрастная – ей вряд ли было больше тридцати, а Древний вполне мог считать ее едва ли не малявкой… Эх, как же все выглядит сложно, когда тебе всего десять лет!

«Расскажешь об этом?».

«Уж лучше нажрусь таблеток!».

— «А уж тем более, после того, что я увидела… А скажи, он часто так пропадает?».

— «Графит-то? Да нет, скорее, наоборот…» — отвлекаясь от сложных и запутанных мыслей, я подняла глаза на распутавшуюся пегаску, наконец одолевшую свои конечности, завязавшиеся морским узлом – «Этот мерзавец любит появляться таким вот образом, и поверь, когда это случается, любой напустит под себя лужу. Поэтому давай колись – это тебя местные подослали ко мне, шпионить? Хотите держать меня на коротком поводке? А вот хрен вам! Я вас сама за вымя всех оттаскаю, и соглядатаи мне тут не нужны!».

— «А если я очень-очень попрошу?».

— «Слушай, Неф…».

— «Я – Нефела. Просто запомнить, правда?» — поднявшись на ноги, пегаска двинулась ко мне, пытаясь обольстительно покачивать бедрами, но мои глаза мгновенно прикипели к длинным щеткам на ее ногах, метущих утоптанный нашей возней снег – «Нефела Оверкаст».

— «Слушай, кто тебя научил этой ерунде, а?» — хрюкнув от смеха, я заставила местную «обольстительницу» остановиться, с недоумением и обидой изучая мою дергающуюся от смеха морду – «Графит, что ли, посоветовал?».

— «Ну, знаешь ли…».

— «Так, вернемся к этому разговору позже!» — увидев движение, наметившееся за спиной недовольной лошадки, отрезала я, раскрывая крылья. В лагере грифонов наметилась какая-то движуха, и я вновь прищурилась, словно близорукая черепаха, пытаясь высмотреть, что же именно происходило у наших пернатых противников. Условия, на которых создавались эти лагеря, как оказалось, были обговорены и записаны у обоих народов еще лет эдак пятьсот-шестьсот назад, и каждый раз их пересмотр приводил лишь к смягчению требований, но я все еще не могла взять в толк, как мог бы существовать в моем мире эдакий островок спокойствия посреди бушующих войн. Конечно, была та же Швейцария, пожелавшая сохранить нейтралитет во время двух мировых войн, но и та, как я крепко подозревала, отнюдь не показным миролюбием держала за яйца все заинтересованные стороны конфликта, поигрывая острым серпом…

— «Что это там?».

— «Кажется, они хотят начать обмен» — предположила я, срываясь с ветки. Пронзительно засвистел в ушах холодный ветер, и я едва успела натянуть на глаза полетные очки, прежде чем неплотное облачко, сотканное из поднимавшегося в небо дыма разлетелось от удара моей тушки, сиганувшей вниз с высокой ветки древесного исполина – «Я вниз! Не отсвечивай тут и не мешай!».

Этот момент до сих пор захватывает меня, Твайли. Как ни старайся, как ни пытайся, но никогда земнопони не переборет в себе страх высоты. О да, ты можешь казаться беспечной, ты можешь изображать бесшабашную смелость или сосредоточенный профессионализм, но поверь – каждый раз, глядя вниз даже не с самой большой высоты, ты ощущаешь, как твоя задница сжимается до размеров жеребячьего копытца. И я ощутила это на собственной шкуре, неуклюже свалившись с ветки – и да, на секунду, я закрыла при этом глаза.

Все закрывают при этом глаза, что бы там ни говорили выпускники Академии Вандерболтов.

Удар об облако привел меня в чувство. На секунду выбил из тела сковывающий его страх, выгибавший, парализующий мышцы спины и плечей. Захлопав крыльями, я неуклюже, словно голубь, приземлилась недалеко от центра большой поляны, где поднявшаяся по тревоге пятерка легионеров уже стояла напротив тройки грифонов, которых возглавляла уже знакомая мне «фрау гауляйтер».

— «Обмен?» — поинтересовалась я, глядя на невозмутимую грифону. Позади слышался шум лагеря, уже приступившего к дневным своим делам, на который накладывался глухой топот копыт, лупящих по снежному насту. Что ж, даже несмотря на фактическое расформирование Легиона, пусть и не закрепленное на бумаге, выучка давала о себе знать и я почувствовала гордость хотя бы за то, что стоявшие возле меня пегасы первыми встретили грифонов на середине поляны, не дожидаясь опоздавших, проспавших все на свете гвардейских единорогов.

— «Обмен» — кивнула та, поглядев в сторону своего лагеря, откуда уже показалась вереница пленных. Связанные одной бесконечной веревкой, словно удавка, зигзагами струившейся по телам, и стягивавшая их шею и передние ноги, пони медленно брели в сторону огромной поляны, по грудь проваливаясь в снег, и по команде своих тюремщиков, становившихся более или менее компактными кучками, с надеждой посматривая на нас из-под лохматых, нечесаных грив – «Стоит поторопиться, и завершить все до полудня. Если получится, конечно же».

— «Получится» — упрямо кивнула я, глядя на напыжившегося капитана. Выпятив грудь и надув щеки, тот достал из отделанной кружевами седельной сумки какой-то пергамент, но быстро поперхнулся заготовленными словами, когда моя нога вырвала неразвернутый свиток у него из копыт. Поднеся к глазам бумагу, оказавшуюся распоряжениями генерала, основанными на приказах, пришедших из Кантерлота, я хмыкнула, и бросила измятый рулон обратно его обладателю – «Да, управимся. Судя по рапорту, переговоры привели к соглашению об обмене пленных в формате «Всех на всех» — я надеюсь, у вас те же распоряжения, баронесса?».

— «Несомненно» — даже и не думая притрагиваться к красиво украшенной каменной табличке, протянутой ей помощником, кивнула та, скрипнув темным доспехом. Массивные кольца латного воротника, защищавшего шею грифоны, царапали металл нагрудника, не позволяя ей сгибать голову больше, чем на половину копыта, но думаю, в бою эта груда металла могла быть куда как полезна, если бы ее обладательнице приходилось идти против копий земнопони… Или огромных боевых топоров-халбердов ее соотечественников.

— «Хотя у нас много земнопони – они могут и застрять в этом снегу».

— «А у нас – остриженных грифонов» — нервно огрызнулась я, заметив непонятные тени, выскользнувшие из-за огромных ветвей и понесшихся в сторону лагеря грифонов. Прищурившись, я разглядела пару массивных карет, в сопровождении многочисленного и крайне вооруженного эскорта пикирующих на двух- и трехэтажные юрты – «Тогда предлагаю организовать круговое движение – не снимая веревок и кандалов, отправляем пленных цепочкой, велев придерживаться правой стороны поляны. Ну, как круговое движение на дорогах и площадях».

— «Эта новинка стальных земнопони юго-востока до нас еще не добралась» — аристократически дернула уголком рта фрайфрау, весьма неуклюже, даже демонстративно намекая то ли на мое низкое происхождение, то ли на пожелавший сохранить видимость нейтралитета Сталлионград – «Но сделаем так, как вы предложили».

— «Пожалуй…» — поколебавшись, кивнула я, сделав знак рогатому опозданцу начинать выводить наших пленников, предварительно стреножив волнующихся птицекотов. Каким-то образом они прознали о происходящем, и теперь весь лагерь пони звенел и свистел, словно ополоумевший птичий базар. Кажется, кто-то даже пел песни – «Надеюсь, с ними обращались хорошо, или хотя бы терпимо?».

— «Генералитет посчитал вашу придумку забавной и неопасной. А после – даже выгодной» — покосившись на первых пони, добравшихся до края поляны, проговорила грифона. Опустив головы, они медленно брели, переставляя связанные передние ноги, но ни на одном из тех, кто шел в первой цепочке, я не замечала следов побоев или истязаний – «Старики до сих пор ссорятся, решая, кто же именно придумал эту идею – заставить противника кормить своих пленных. А в ответ на заданный вопрос я могу лишь поинтересоваться, как же именно обращались в плену с моими соотечественниками? Допрошенная в штабе юная дама описывала невиданное прежде попрание чести ваза, которых заставляли рубить дрова. Это правда?».

— «А пони в плену только и делали, что прохлаждались на сене, в комфортабельных камерах ваших замков?» — зло усмехнулась я, глядя баронессе в глаза. Где-то позади меня нарастал, волнуясь, громкий шум, с которым выведенные из юрт грифоны приветствовали скорое избавление из плена – «Я ведь даже не собиралась спрашивать, таскали ли они камень или дрова, а также пахали ли мерзлую землю, подготавливая ее к весеннему севу виноградников. Но после вашего вопроса я просто не могла бы оставить неосвещенным этот момент. Хотя если вы честно скажете, что кроме всего вышеперечисленного им не пришлось претерпеть чего-то большего, то я вполне закрою на это глаза. Плен – это не курорт, но приличия должны быть соблюдены. Верно?».

— «Приятно встретить умную пони» — светски усмехнулась та. Дернув лапой, фон Кейлхаке резким движением сняла с пояса свой кнут, и раскрутив его над головой, звонко щелкнула, подавая какой-то сигнал. Пригнувшиеся пони быстро распрямились, и понукаемые суетившимися вокруг них тюремщиками, быстро двинулись вперед, тараня грудью глубокий, по самую шею, нехоженный снег. Убрав кнут, баронесса вновь уставилась на меня, наполовину прикрыв глаза нижними веками, словно большая, хищная птица.

— «А ты не такая, как эти бедолаги, Мясник» — заинтересованно отметила она. Судя по ее голосу, такой прищур должен был выражать веселье или улыбку, хотя из своего опыта общения с Кабанидзе, я бы рассматривала его как злобное удовлетворение. Что ж, приятно, что хоть в чем-то я ошибалась насчет этих существ – «Ты жестче и злее. И мне кажется, что ты – это главная угроза тем толстогузым умникам, что выхватывают друг у друга из лап маршальские жезлы… Но я тоже считаю, что приличия должны быть соблюдены. Мы не койпу, которые жрут все подряд, а в голодный год – и собственных сородичей, включая приплод. И если бы не эта война, что терзает мой народ, то мы бы разговаривали совсем по-другому… Между прочим, у меня к тебе проситель. Выслушаешь?».

— «Почему бы и нет?» — удивилась я, покосившись на маячившего неподалеку грифона. Увидев приглашающий жест баронессы, он ринулся вниз, и опустившись на снег, вдруг бросился ко мне, обнимая передние ноги.

— «Эй! Что еще за ерунда? А ну отпусти!».

— «Не отпущу!».

— «Да отстань ты!» — сама того не ожидая, я в полной мере насладилась чувством неловкости и стыда, которое испытывают жертвы собачьих атак, имитирующих сношение с конечностью совершенно незнакомого им прохожего – «Эй, кто-нибудь, уберите от меня этого сумасшедшего!».

— «Владычица! Заступница!» — заворковал тем временем птицелев, умильно глядя на меня, словно Кабанидзе, выпрашивающий очередного жирного таракана, которыми, по мере необходимости, снабжала меня будущая супруга Ника Маккриди – «Не откажи в просьбе! Век за тебя Хрурта молить буду!».

— «Да чего ж тебе надобно-то, а?» — удивленно осведомилась я, глядя на склоненную голову грифона, уткнувшегося лбом в мои передние ноги, на которых красовались механические поножи, честно спертые мной из пирамиды зебр. Сама того не замечая, я перешла на старокантерлотский, непроизвольно копируя интонации Луны, мастерски владевшей этим древним, красивым, певучим наречием – «Ежели получится сполнить – все сполню. Ну, а ежели мне не по нраву твоя просьба придется – быть тебе битому, коли не улетишь».

— «Не гневайся, заступница – сестра моя, родная, наверняка у вас? Быть может, отпустишь ты ее? Выкуп дам – все, что есть!» — речь этого птицекота была настолько правильной, что в моей голове мгновенно проснулись все самые худшие подозрения… Но нет – тот был почти гол, а под куцей, поношенной курточкой сложно было бы спрятать что-то большее, чем носовой платок. Однако недобрые мысли быстро ушли при упоминании об обещанном вознаграждении.

«И когда это я стала такой жадной, словно дракон?».

«Когда поняла, что детям нужны новые подгузники, наверное».

— «Выкуп?» — вздохнув, я припомнила кучу золота, спрятанную в нашем фургоне, и только поморщилась, представив, как выглядела бы на ней маленькая стопка серебряных монет, дрожавшая на лапе грифона – «Не кручинься – отдадут тебе твою сестру. К закату встретишься с ней, обещаю. И забери свои монеты, понятно? Лучше сделай так, чтобы она и посмотреть боялась в сторону наших границ. И тогда не придется больше никого выкупать, ясно?».

— «Заступница! Владычица! Все сделаю, как сказала!» — воспламенился грифон. Оставив в покое мои ноги, он полез обниматься, неожиданно скрипнув когтями по моей броне. Не успев дернуться, я ощутила его цепкие лапы, сомкнувшиеся у меня на загривке, а затем – что-то плотное, оказавшееся между шнуровкой кольчуги. Курлыча от радости, тот уставился на меня, глаза в глаза, и именно они сказали мне больше, чем любое прошептанное на ухо слово, несколько раз «просемафорив» в сторону зачесавшегося загривка – «Дай обниму тебя, благодетельница!».

— «Да-да… Ээээ… Не стоит благодарности» — пробормотала я, ощущая плотный предмет, засунутый между пластин лорики, прикрывавшей мою спину. Бормоча что-то и кланяясь, грифон наконец отступил за спину ехидно ухмылявшейся баронессы, и радостно помчался назад, оставив меня извиваться от необходимости ждать, и невозможности прочитать сразу же то письмо, которое он засунул в меня, будто заначку.

По крайней мере, я надеялась, что это было какое-нибудь послание, а не банальная взятка.

— «Кому война – а кому и кормилица» — хмыкнула фон Кейлхаке, по-видимому, расценив эти проявления чувств точно так же, как я – «Кто-то страдает, а кто-то и наживается на этом».

— «Тогда будем надеяться, что она скоро закончится» — не подумав, буркнула я.

— «И сколько же она продлится?» — немедленно уцепилась за мои слова баронесса – «К чему приведет это вероломное нападение Эквестрии на Грифоньи Королевства, и без того трясущиеся в лихорадке междоусобиц?».

— «Забавно. А ведь у нас считают, что это Грифус сорвал переговоры» — сердито нахмурилась я, но тут же постаралась исправиться и нацепить на морду вежливую улыбку, следя за непонятным возбуждением в грифоньем лагере. Какая-то большая карета, влекомая четверкой грифонов, медленно пробиралась сквозь бредущих по снегу пленников, расталкивая не успевающих убраться с ее пути – «Я, можно сказать, была в центре того скандала, что учинил в Кантерлоте этот подонок ле Крайм, и поверьте, фрайфрау, в Грифусе за что-то подобное ему бы давно сделали обрезание – по самую шею. Но даже получив оплеуху в ответ на свои действия, он отказался от дуэли, продолжая требовать и сыпать угрозы. Не самое умное поведение для посла, не находите? Остальное разворачивалось за закрытыми дверями кабинета принцессы, но если он продолжил вести себя так, как делал это на приеме, чему удивлялись даже гости из Талоса и Асгарда, то я не удивлюсь, что все пошло кувырком».

— «По словам посла, все было иначе».

— «Значит, это всего лишь его слово против моего» — пожала плечами я, глядя на приближавшуюся к нам упряжку. Решив поважничать, и проехать по обманчиво ровной поверхности заснеженной поляны, пассажир кареты тотчас же очутился по самые ноздри в снегу, радостно посыпавшемся через открытые окошки внутрь экипажа – «Война продлится до Дня Победы, это я вам точно говорю. И кстати, вы кого-то ожидаете?».

— «Что ж, будем надеяться, что он наступит очень скоро» — я не поняла, оценила ли мою иронию грифона, вряд ли слышавшая хотя бы один анекдот про сурового штандартенфюрера с мрачным и чувственным взглядом, и несколько расстроилась – «И нет, я не жду никого – мне не нужны посредники в том деле, в котором я хороша и без чужих подсказок. Но я узнаю этот герб… Могу я надеяться, что ты не станешь демонстрировать свою ненависть к нашему народу при таком важном магнате, каким является маркиз фон Рабенсбах, и заставлять меня пожалеть о том, что я согласилась пойти навстречу вашему виду?».

— «У меня нет ненависти к грифонам, баронесса» — прикрыв глаза, мрачно ответила я, глядя на карету, продиравшуюся сквозь снежную целину. Раскачиваясь, она приближалась, и теперь даже я, не выворачивая внутренности наизнанку, могла разглядеть намалеванный на ее дверце герб – силуэт птицы над синей полоской ручья или реки – «Уже нет. Еще пару недель назад она, возможно, и была, но сейчас, после того случая, когда мне пришлось влететь в толпу пленников, разозленных несправедливыми, по их мнению, нагрузками, у меня уже не осталось никакой злости на весь ваш род. А вот отдельных его представителей я бы с удовольствием провернула на своем мече – этого я не собираюсь скрывать. Ну, или пожала бы шею – изо всех сил, от души».

— «Значит, мы будем вести себя благоразумно» — заключила фрайфрау, покосившись на мои помочи. Очистив от грязи и крови механизмы стальных протезов, я ничего не поняла в путанице шестеренок и тяг, и судя по всему, явно не угадала со смазкой, отчего при каждом движении закованными в железо ног на моем загривке что-то негромко щелкало и стучало. Однако теперь они двигались гораздо быстрее и точнее.

— «Добро пожаловать в лагерь для пленных, маркиз» — карета остановилась, и из нее, отдуваясь не хуже собственных возниц, выбрался толстый и важный грифон, обводивший налитыми кровью глазами вереницы пленных с обеих сторон, медленно двигавшихся по поляне – «Чем обязаны такой честью?».

— «Оцтафьте свои комплементы, баронецца!» — отдышавшись, тот принял надменный и очень важный вид, глядя то на меня, то на стоявшую перед ним грифону, по сравнению с которой он казался настоящей горой, или растрепанной перьевой подушкой. Сходство только усиливалось благодаря бесформенным одеяниям, похожим на камзол и рубашку, но снабженным таким количеством кружева, что если бы не клюв и прищуренные, злые глаза, их обладателя вполне можно было спутать с какой-нибудь грудой дорогого тряпья в беспорядке вывалившегося из корзины. Его эквестрийский был не столь безукоризненным, как у его собеседницы – «Приберегите их для цвоего фрайхера. И прекращайте уже это поцорное дейцтво!».

— «Простите, я не понимаю вас, маркиз…».

— «Я едфа уцпел к фам, фрайфрау» — напыжившись, маркиз вынул из кареты валявшуюся там трость с резным набалдашником, и сложив на ней передние лапы, важно уселся на подножку своего экипажа – «Наш фцемилоцтифейший прафитель, преклониф цфой цлух к голосам цвоих преданных цофетников, милостифо пофелел мне фоцглафить обмен пленными. Поэтому я его отменяю, пока мы не фыработаем нофые уцловия. Цагоняйте это цтадо обратно туда, где ему цамое мецто!».

Признаюсь, этого не ожидал никто – даже грифоны.

— «Милорд! Это невозможно!» — удивленно всклекотнула фон Кейлхаке. Грифоны за ее спиной удивленно переглянулись, но не став перечить важному господину, полетели в сторону своего лагеря, и вскоре, цепочки пленных остановились – «Маршалы даровали эту честь лично мне, и я не верю, что король мог так скоро переменить свое решение!».

— «Король дарофал мне прафо командофать передачей пленных! И я цчитаю, что уцловия не фыгодны для Грифуса! Цделка отменяетца!».

— «Так чего же вы хотите?» — я растерялась. Да, я стояла, и просто хлопала глазами, глядя, как заволновавшихся пони принялись сгонять обратно в грифоний лагерь – как скот. Как стреноженных лошадей, которых опытные ковбои волокут прямиком на бойню[15]. Просто стояла – и не знала, что делать, ведь договор об обмене был заключен не кем-нибудь, не мной и баронессой, а правителями двух враждующих стран! И тут такой поворот… Гордо поведя породистой, клювастой головой, грифон уставился на меня, словно на жирного и вкусного червяка, заставив непроизвольно сделать шаг назад – столько достоинства и гордости было в этом взгляде – «Маркиз, да? Почему вы решили вмешаться в обмен? Ведь о нем договорились ваш король и наша принцесса!».

— «Потому что я знаю, как лучше!» — снизошел до ответа толстяк, медленно, неторопливо поигрывая когтистыми пальцами лап, лежавших на набалдашнике трости – «Я знаю, как будет лучше для Грифуса…».

— «И для вас самих» — презрительно буркнула фрайфрау, злобно комкая в лапах свой кнут – «Мой супруг не спустил бы вам этого, милорд!».

— «Но его нет. А вац, баронецца, обошел я. И преберегите фашу желчь для фрагоф королефцтфа».

«И ты допустишь, чтобы нами помыкала эта жирная курица?!» — голос в моей голове перебил суматошно скакавшие мысли. Что-то тяжелое и недоброе всколыхнулось в душе – «Разве ты не слышишь зова предков в твоих жилах?! Разве ты не ощущаешь, как говорит в тебе кровь?!»

«Заткнись! Просто… Просто заткнись! Я решу это – мирно! Как учили меня принцессы!».

— «И зачем же вам это понадобилось?» — стараясь не щелкать зубами от охватившего меня озноба, прошипела я, глядя на гордого владетеля, вся осанка, вся поза которого выдавала лишь гордое возмущение всем, что творилось на его глазах. Услышав мой хрип, грифоны вылезли из упряжки, и встали возле кареты, прикрывая своими боками патрона – «Зачем срывать то, о чем договорились наши правители? Баронесса! У нас есть приказ наших повелителей – так почему мы должны слушать какого-то там маркиза? Неужели вы послушаетесь этого самозванца?!».

— «О, она поцлушает» — затряс толстой шеей птицелев, бросив грозный взгляд на баронессу Кейлхаке, которая отвела глаза, не желая встречаться со мной взглядом – «И цделает так, как я прикажу. Это у фац не принято повиноваццо цтаршим, но дайте только црок… Что же до пленных – то их погонят обратно. Конечно, не фце смогут перенецти этот путь, но такофо мое решение».

— «Маркиз!».

— «Конечно, я бы мог передумать…» — проигнорировав мой отчаянный вопль, больше похожий на хрип, грифон задумчиво и важно поглядел на небо, едва видимое сквозь покрытые снеговыми шапками ветви гигантских деревьев — «Я изфецтен на фсю цтрану тем, что уцмирил нимало цвоих врагов – уцмирю и Мяцника Дарккроушаттена. Нет-нет, не нужно так фцкидываццо – я не цобираюць тебя пленять. Зачем? Но я огражу цвой народ от тфоего прицутцтвия, феть ты дашь мне цлофо, что отпрафишься к цебе домой, и не выцунешь и ноца за пределы той помойки, ф которой ты жифешь! Иначе…».

«Вот так. Ловко он тебя» — важно склонив голову на бок, грифон с интересом наблюдал за гримасами на моей морде. Не выдержав испытующего взгляда окружающих, я опустила голову в снег, ощущая, как горячая волна прокатилась от сердца, разливаясь по телу, заставляя его дрожать и трястись, словно в лихорадке – «А ты думала, на тебя не найдется ошейник? На тебя, как и на этих бедолаг?».

Цепи.

Ошейник.

Рабы.

— «Это будет очень тяжелое путешевцтвие» — видя, что пауза затягивается, повысил голос грифон. Где-то неподалеку защелкали бичи, и плотная масса пони, собравшаяся у краев поляны, медленно покачнулась, отшатнувшись назад. Где-то позади усиливался шум – это недовольно орали, свистели и визжали грифоны, сообразившие, что долгожданная свобода выскальзывает из их лап – «Но раз ты не хочешь цклониццо – им придется его софершить. И жаль, что не фсем удацтццо добратцо до крепоцти живым…».

«Чего же ты стоишь?!».

— «Я… Прошу вас…» — сглотнув, я сделала шаг вперед. Порывы ледяного ветра хлестали по моему трясущемуся телу, но кажется, их совершенно не замечали стоявшие вокруг меня существа — «Не вмешивайтесь… Дайте им мира… И я сама отправлюсь с вами – вместо них!».

— «Так значит, ты откацыфаешцо?».

— «Я отдаю себя – вместо них!» — в отчаянии заорала я.

— «Ну неееет!» — не замечая творившегося со мной, грифон важно поднялся, и скорбно, демонстративно покачал головой. Раскинув в стороны лапы, он повернулся на все три стороны, словно обращаясь к зрителям, собравшимся насладиться лично им написанной пьесой об усмирении страшного Мясника – «Тфои принцеццы ни за что не поферят, что ты цделала это доброфольно, да и эта фаша Ночная Цтража доцтавит нам немало хлопот, прежде чем мы доберемся до мецта… Я фсе предуцмотрел, мяцник, поэтому не пытайця меня обмануть. Ты дашь мне цфое цлофо, и поклянешься цвоими принцеццами ф том, что не покинешь цвой фонючий городок целый год, и тогда – только тогда я оцфобожу этих пони! Ну, а ецли нет…».

— «Маркиз, а как же наши соотечественники?» — все больше и больше хмурившаяся баронесса вдруг тоже решила воззвать к голосу разума важного магната – «Среди них немало представителей знаменитых риттерских родов! Их вы тоже откажетесь обменивать? Вы не подумали как на это посмотрит ваза? Какие несчастья свалятся на нашу родину, если они выйдут из подчинения, объявив очередной бунт нашему королю? Вы что же, хотите увидеть очередной рокош[16]?! Славный подарок будет нашему сюзерену, клянусь пресвятыми перьями Хрурта!».

— «Они цдалиць в плен и терпели» — пожав плечами, укрытыми под дорогой и плотной накидкой, толстяк отвернулся, и поправив на груди кружева, двинулся в сторону кареты – «Потерпят еще. Фыполняйте приказ, баронесса. Ецли уж Мяцнику не фажно, фыжифут ее цоотечецтфенники, или нет, то мне и подафно. Трогай!».

«Ну, вот и все».

«Да, это все» — подумала я. Дрожащее тело застыло, а внутри разлилась какая-то странная, пугающая тишина – мрачная. Недобрая. Темная. Откровенно пахнувшая кровью. Ноги сами сделали шаг вперед, приближая ко мне карету. В поле зрения вплыла большая грифонья голова – но почему она кажется мне маленькой, словно какой-нибудь маг, забавляясь, уменьшил в размерах весь мир? Каких-нибудь пару минут назад смотревший на меня сверху вниз, теперь грифон испуганно и злобно таращился мне в глаза откуда-то снизу, сплющившись, как и весь окружающий мир.

— «Ты думаешь, что ухватил за хвост удачу, несчастный?!» — проревел незнакомый мне голос, заставлявший вибрировать все мое тело. Его звуки хлестали по моим нервам, подобно кипятку, вторя скрипу победитовых когтей на стальных ногах, с хлесткими щелчками превратившихся в настоящие лапы, сминавшие, словно бумагу, черненый нагрудник, прятавшийся под пышными кружевами – «А ПОЧЕМУ ТЫ ВООБЩЕ РЕШИЛ, ЧТО УЙДЕШЬ ОТСЮДА ЖИВЫМ, ТВАРЬ?!».

* * *

Конечно же, все произошедшее не могло остаться без внимания Грифуса и Кантерлота. Война, до того приутихшая, вновь вспыхнула в полную силу. Взбешенный неудачей, король фон Квард Первый расторгнул все достигнутые ранее договоренности и вновь осадил уже порядком потрепанные Фрогги Пасс и находящийся недалеко от Пизы Тамблерон, стараниями грифонов едва ли не превращенный в руины. На этот раз она коснулась всех – в городах и поселках появились многочисленные жеребцы и кобылки, с гордостью носящие на себе старинные знаки отличия юных скаутов – зеленую фуражку и широкую ленту, украшенную символическими значками за победу в каких-то соревнованиях. С собой они таскали копилки, собирая пожертвования на нужды вернувшихся с фронта – как и всегда, война требовала от народа всего три вещи – денег, денег и еще раз денег, поэтому цены на все, что не выращивалось в Эквестрии, подскочили практически до небес.

Узнавала я это все, как ни странно, от мужа.

— «Ты что-нибудь помнишь из того, что там произошло?».

— «Ну… Помню, конечно. Местами» — промямлила я. Признаваться в том, что я сама не поняла, что же именно произошло в том лагере для обмена военнопленными, я посчитала излишним – у моего благоверного и без того был видок, словно тот был недалек от мысли скрутить меня, и в тщательно упакованном виде предоставить мою тушку для опытов своим повелительницам – «Ну, ты же знаешь, как это бывает во время боя – все вокруг мелькает, все вокруг мелькают, все гремит и грохает…».

— «Родственникам это расскажешь» — буркнул жеребец, пристально глядя на меня своими светящимися глазами – «Или принцессам. Они существа мягкие и доверчивые – могут и поверить. Из-за чего вся эта свалка началась? Только из-за этого жирного кретина, решившего подсуетиться, и в нужный момент сделать себе славу, вклинившись в уже обговоренный процесс?».

— «Нет. Из-за крика» — опустив голову, я шмыгнула носом, но тут же втянула в себя его содержимое, решив не капать на летящих подо мной сослуживцев. После всего произошедшего оставаться в этом месте мы посчитали верхом безрассудства, и вот уже несколько часов переносили всех пони в располагавшийся неподалеку маленький бург, имя которого я забыла уже через полчаса активной работы крыльями.

«Неподалеку» — это по пегасьим меркам, Твайлайт.

— «Из-за какого еще крика?».

— «Когда этот выскочка маркиз приказал гнать пони обратно, они заволновались. Никому не хотелось возвращаться в плен» — призналась я, благодаря всех богинь и бесконечное небо за то, что мои глаза вновь скрывались за стеклами гогглов – «И одна кобыла закричала. Не знаю, чем ее обидели грифоны, хотя и подозреваю, но этот крик… Понимаешь, она кричала и кричала, когда ее уволакивали прочь, и я…».

Алое.

Алое.

Алое.

Мышиные крылья трепещут в ночи.

Грифонья туша отлетает в сторону – смятая, раздавленная, исходящая кровью из рваных ран. Его эскорт бросается ко мне, выхватывая длинные мечи и сабли – но поздно. Уже слишком поздно. Глупцы! Ночь – наше время! И месят воздух тысячи крыл – под болезненным, алым светом налившегося кровью светила.

Кровь за кровь!

Убей – или будешь убит!

Картинки сменяются перед моими глазами. Вот падает какой-то гвардеец, хрипя и хватаясь за меч, торчащий из-под ребра – не спасли его древние, проверенные временем доспехи, похожие на листья цветка.

Алое брызгает на снег.

Вот отлетает грифон – не помогли ему новые, проверенные в междоусобицах латы. Тяжелые, неповоротливые, сейчас они похожи на смятый картон, испещренный рваными дырами – из которых хлещет алая кровь.

Мир окрашивается в багрянец.

— «НИКОГО НЕ ЩАДИТЬ!» — дикий, дикий рев терзает мое горло. Откуда он? Кто это кричит? Чей это голос, грассируя и лязгая клыками, трубит над взрытым, окровавленным полем древний, забытый в веках призыв – «DEATH TO ALL THOSE WHO OPPOSE THE CAUSE!».

Что значат эти мрачные слова, смысл которых я не смогла бы объяснить и сама?

Порхают в ночи едва заметные тени – срываясь с неба, они падают на трепещущий свет, словно стараясь сжать его, загасить ударами перепончатых крыльев. Дикий вопль, от которого ноют зубы – и факелы рассыпаются, когда их обладатели начинают разбегаться, ломая монолитный до того строй.

Алое. Почему вокруг все алое?

Из лагеря начинают бить магией – точно, прицельно, поджигая попавших под удар разноцветных лучей грифонов. Синие, бардовые, желтые, они окутывают цели облаком разноцветных, похожих на праздничные, искр – только вот почему от них так отчетливо веет паленой плотью и смертью?

Я неторопливо кружусь над поляной, вглядываясь в лежащие тела. Облаченных в золото и серебро меньше, чем черных, и это наполняет меня странным удовлетворением. Я осматриваю перепаханный, изгаженный снег словно поле, взглядом рачительного хозяина, что любуется сжатыми скирдами хлеба. Золота и серебра почти не видно – и это хорошо.

«Теперь ты видишь. Теперь – ты знаешь».

«Да, знаю» — соглашаюсь я сама с собой. Уцелевшие грифоны отступают обратно в лагерь, уже не заботясь о сотнях пленных, мечущихся среди перевернутых юрт. Отряд, собравшийся в его центре, почти не принимал участия в битве – возглавляемый баронессой, он тотчас же отступил под защиту составленных вместе повозок, и почти не пострадал в этом круговороте кроваво-алого цвета. Что ж, отдадим должное и врагу.

«Пощадим?».

«Оставим в живых».

«И они расскажут о произошедшем, прибавив, как это водится, чтобы оправдать свою трусость и безынициативность» — прошептали черные губы – «Весть разнесется, как встарь. О, мне нравится ход наших мыслей! А тебе? Тебе – понравилось?».

«Да… Наверное» — я не спорю. Что толку спорить с собой?

«Молодец. Наконец-то ты это признала» — улыбается голос – «Ведь мы же не сумасшедшие, верно? Ну, а теперь – чего бы тебе хотелось больше всего?».

«Ты даже не поверишь!».

— «И как все закончилось?».

— «Странно. Как, впрочем, все и началось» — после всего произошедшего во мне поселилось какое-то странное спокойствие, которое я ощущала всего лишь однажды… И навсегда прокляла тот день, прошедший под светом кровавой луны — «Кто-то сбил с меня гогглы. Они потрескались и запачкались кровью. И кто-то их сбил у меня с головы».

— «И все?».

— «Этого оказалось достаточно» — я еще помнила ослепительный свет, резанувший меня по глазам. Пробившись сквозь нагромождение веток гигантских секвой, обычный солнечный лучик, ударивший меня так, будто в грудь мне влетел по меньшей мере танк или поезд. Вскрикнув, я закрыла окованными сталью копытами глаза, и кувыркаясь, полетела на снег, и именно там меня и нашли – бившуюся в каком-то припадке, кричавшую, грозившую, и просившую у кого-то прощения.

На алом, алом, алом снегу.

* * *

— «Тебе нужно в госпиталь, Скраппи» — выслушав мой выхолощенный, куцый рассказ, наконец буркнул Графит – «Я сейчас же отправлюсь к принцессам».

— «Нужно» — не стала спорить с ним я, за что удостоилась удивленного взгляда – «Но позже. Не прямо сейчас».

Взгляд из удивленного стал привычно-ироничным. Ну вот, наверняка сейчас снова объявит, что уже успел меня изучить вдоль и поперек, и другого от меня не ожидалось.

— «Знаешь, милая, за все это время, что я тебя знаю, я успел всесторонне тебя изучить…».

«Ну смотрите-ка, какие мы слова знаем! Сказал бы честно – «снаружи и изнутри». Но нет, нужно поумничать! Показать свое жеребцовое превосходство!».

— «… и поэтому твое «позже», как я понимаю, вновь означает «никогда». Ну, или «Когда меня опять придется класть в госпитать, а мои родные будут изводиться от беспокойства за мою жизнь». Я ничего не упустил?».

— «На этот раз я серьезна, как никогда» — проглотив уже вертевшиеся на языке ругательства, я заставила себя сделать беззаботную мордочку, старательно скрывая охватившее меня раздражение. Что-то изменилось во мне с того самого дня, и мне предстояли долгие часы самоконтроля, которые позволили бы мне не навести окружающих на разные ненужные подозрения. Например о том, что рядом с ними находится буйнопомешаная.

— «Ну, а раз ты серьезна…».

— «А разве это повод идти на поводу у того грифона?» — я покосилась на Графита через стекла новых очков. Уж не знаю, где их раздобыл положенный нашему отряду санинструктор, но я надолго запомнила ее дрожащее копыто, которым она протягивала мне эту, казалось бы, совершенно простецкую вещь.

— «Поясни».

— «Он тоже хотел, чтобы я осталась где-нибудь в Понивилле, примерно на год».

— «Вычеркнув тебя из игры…» — прищурившись, муж довольно долго летел молча. Я лишь посматривала на него, не рискуя перебивать поток мыслей, струившийся у него в голове. Признаюсь, я до сих пор не всегда могу понять, как думают пони.

— «Ладно, подумаем. А лучше – посоветуемся с Госпожой» — наконец, принял решение Графит. Я незаметно выдохнула, стараясь не показать, как опасалась посоветоваться с Луной лично, будучи доставленной к ней в подарочном конверте, и с бантиком на боку – «Но ты не радуйся, дорогая. Тебе придется мне пообещать, что пока ты посидишь тихо, в этой вонючей дыре, которую местные, по недоразумению, называют своим городком, и вернешься только с последней партией пленных. И уж точно не будешь показываться на глаза генералу. Обещаешь?».

— «Сделаю все от меня зависящее, мой господин!» — шутливо воскликнула я, аккуратным нырком подбираясь под пузо фестралу. Увы, аккуратно не получилось, и кажется, я успела заехать кому-то по носу большим, гипертрофированным крылом, да к тому же, едва не столкнулась с Графитом. Покачав головой, тот коротко потрепал меня по лохматой макушке, и быстрым гребком набрал высоту, отвалившись куда-то в сторону. Проводив глазами его удалявшуюся тушу, я вновь вернулась в строй, и сильнее замолотила крыльями, стараясь не отставать от двигавшихся чуть ниже повозок – это была наша последняя партия, и я всерьез раздумывала над тем, чтобы вернуться, и утащить из лагеря все, что было не приколочено, или хотя бы прибито меньше, чем на пару гвоздей. Увы, по зрелому размышлению, от этой идее пришлось отказаться – мы не могли рисковать и без того немногочисленными небесными возками, и дарить их какому-нибудь чересчур умному грифону, догадавшемуся бы оставить там довольно большую засаду.

Я не была настолько наивной, чтобы полагать, что король так просто проглотит нанесенную ему обиду.

— «А почему ты отпустила тех унгонов?» — спустя какое-то время, поинтересовалась у меня Нефела, подобравшаяся ко мне под бочок. После всего произошедшего меня сторонились как гвардейцы, так и легионеры, и только неугомонная северянка, казалось, нисколько не пугалась того, что произошло на той заснеженной поляне – «Я думала, ты их всех перебьешь. Как ты набросилась на тех, с топорами!».

— «Потому что они не были моими врагами».

— «Правда?» — покосилась на меня темно-зеленым глазом пегаска – «А чем они отличаются от тех, других?».

— «А чем отличаются друг от друга жители Олд Стампа, и какого-нибудь Угла?» — задала я встречный вопрос. Да, придя в себя, я остановила разгоряченных схваткой пегасов, и предложила ощетинившимся копьями, мечами и алебардами грифонам забрать всех своих соотечественников, испуганно скакавших по полю, и даже безуспешно пытавшихся улететь – причем на прежних условиях, и естественно, мало кто протестовал против такого поворота дел. Останки маркиза так же были переданы сурово взиравшей на меня баронессе – она, как и остальные, кто присутствовал рядом со мной на тот момент, когда я сорвалась, отчего-то отказывались рассказывать мне, что же именно, по их мнению, произошло, выдумывая самые нелепые и безумные оправдания, среди которых лидировало «А что я? Я в этот момент отвернулся, и случайно моргнул! Честно-честно!» Рэйна. Так ничего и не добившись, я решила отложить допрос с пристрастием на более позднее время, дав моим потенциальным клиентам дозреть, и занялась организацией отступления, послав разведчиков в ближайшее поселение, мимо которого мы ежедневно пролетали всю предыдущую неделю. Организовала поиск и помощь раненным. Велела доставить как их, так и тела погибших в тот бург, из которого, вскоре, вернулась разведка – в общем, делала все, чтобы занять себя как можно плотнее, и не позволять разным мыслям роиться у меня в голове.

— «Как это «чем»? Они же из разных городов!» — вернул меня к реальности голос Нефелы. Возбужденно молотя крыльями, она не на шутку возмутилась моей недогадливостью – «Одни родились в бурге, другие – в повете…».

— «И каждый носит вонючую робу с капюшоном, живет в землянке, и кормит по меньшей мере табун голодных, кровососущих тварей, живущих на его шкуре» — закончила я мысль каурой – «Согласись, непосвященному разница совсем незаметна. Но прежде чем ты начнешь на меня орать, давай вернемся к нашему разговору – почему ты все еще шмыгаешь вокруг меня? Для чего?».

— «А для чего ты вообще набросилась на этих грифонов?» — с чисто кобыльей непосредственностью, ответила вопросом на вопрос мохноногая пегаска – «Тот, большой — он как-то тебя оскорбил? Или угрожал тебе? Я не успела к началу разговора из-за того придурка в золотых доспехах, но слышала, как вы начали друг на друга кричать, а потом…».

— «И что потом?».

— «Потом была драка, да какая!» — зажмурилась от удовольствия Нефела, но тут же покосилась на меня, и сварливо добавила – «Но я видала и получше, ясно? Равикс их бы всех уделал, одним взмахом меча!».

— «И что, это была… просто драка?».

— «Ну, когда я прилетела, ты носилась над полем, и рвала на части тех, кто к тебе приближался» — наморщив лоб, честно ответила кобыла – «Поэтому я решила тебе не мешать, и начала сгонять в кучу разбегавшихся пони. Они хоть и придурки южные, но не угноны, и в лесу пропадут, замерзнут, или окажутся в пасти киллика или нагльфара. Ну, а потом, когда ты упала, я бросилась к тебе. Вот и все. А зачем было кушать окровавленный снег? Это такой обычай твоего бурга?».

— «Тогда скажу тебе так же честно – они не хотели отпускать этих пони. Не сдержали своего слова. То есть, те, кого я отпустила – они собирались сдержать, а вот прилетевший грифон – он хотел заставить баронессу, с которой я говорила, нарушить данное обещание. Причем данное не ей самой, а принцессами и королем, которые пообещали друг другу обменять пленных. Ну, как-то так».

— «Я ничего не поняла в ваших делах!» — обалдело потрясла головой Нефела, по-видимому, не заметив, что я откровенно проигнорировала ее последний вопрос – «И ты покарала их за нарушение слова? Тогда понятно. Это правильно – слово нужно держать».

— «Нет. Я… Я покарала их за то, что… Ладно, это не важно».

— «Нет, ты скажи!».

— «Неважно! Меня уже обфыркали за это все, кому не лень».

— «Я никому не скажу» — затрясла лохматой головой каурая. Ее грива, которую та даже не зачесывала, красиво струилась на ветру, блестя под светом алого, заходящего солнца – «Обещаю. Даже клянусь».

«Алого, как кровь, солнца».

— «Они хотели увести пленных. Понимаешь?» — тихо спросила я. Ветер утих, и на горизонте показались дымы – это бург, растревоженный появлением почти тысячи пони, лихорадочно топил свои землянки, согревая нежданных гостей – «Они страдали в плену, я это видела. А когда одна из них закричала, я… Я не могу видеть, как страдают пони, понятно? Просто не могу. И наверное, не смогу видеть, как страдают другие народы. Вот и все – можешь ржать, суровая северная пони».

— «Я? Даже не собираюсь!» — как-то по-доброму усмехнувшись, Нефела крутанулась в воздухе, и оказалась над моей головой, между мерно взмахивающими крыльями – «Значит, этот большой и суровый жеребец был прав – что-то подобное он и предсказывал, когда я спросила его, почему это я должна хотеть оставаться с вами».

— «И что же?» — подняв глаза, я тотчас же целомудренно их опустила, спасаясь от открывшегося мне вида – «И почему вы вообще говорили обо мне?».

— «Он сказал, что тебе нужна помощь» — не стала скрывать пегаска. Раскинув крылья, она вместе со мной планировала в сторону бурга, из которого уже поднимались встречающие, успокаивающе кувыркавшиеся в вечернем небе – «А еще сказал, что ты не сможешь оставаться безучастной, когда где-то страдают пони, даже если они и не принадлежат к твоему народу. И теперь, когда я убедилась в том, что он был прав».

— «И что же ты теперь будешь делать?».

— «Ну… Пока не знаю. Но у меня есть пара интересных идей по поводу того, с чего можно начать».

* * *

«Тварь! Мразь! Скотина!».

«Правильно. Но он хуже – он предатель. Он клялся тебе в верности, но стоило звездам скрыться за тучами, как он тотчас же предал тебя — и остальных. Мы должны его наказать!».

Вернувшись, как и обещала, с последний порцией пленных, я отправилась в поход по лагерю, стараниями умоливших-таки меня пленных начавших приобретать довольно внушительный вид. Игнорируя косые и откровенно недружелюбные взгляды, я целенаправленно искала нужного мне пони, и наконец, напала на его след — единорога я нашла возле донжона, где он мило беседовал о чем-то с уже известным на весь лагерь трио своих соотечественниц, доверительно склонивших к нему рогатые морды. Увидев эту картину, я тотчас же взбеленилась, и мое желание выпороть вишневого гада словестно и наедине тотчас же испарилось, переродившись в неудержимое желание отмутузить его уже в присутствии всех, кто решит полюбоваться таким зрелищем. Громыхая уже порядком стесавшимися подковами, я направилась прямо к ним.

— «Легат…».

— «Легат, мэм!» — в отличие от единорога, трое белых кобылок отсалютовали мне гораздо бодрее, громыхнув копытами по нагрудным щиткам. Странно, но всем новичкам, любого возраста и вида, очень нравился этот грохот, и только по одному ему можно было судить, насколько давно пони пришел в Легион.

— «Приветствую» — я негромко стукнула копытом по своей лорике, из-под насупленных бровей обозрев стоявших передо мной единорогов – «Почему ничем полезным не заняты, да еще и с посторонними разговоры ведете? Делать nehrena? Так я найду вам работу!».

— «Их остановил я» — спокойно парировал Фрут Желли, со значением глядя на белых засранок. Похоже, своим уходом этот многомудрый жеребец решил доставить мне побольше хлопот, и заодно внести в свои активы еще и несколько ценных приобретений в виде сотрудников и кое-какой информации… Едва не сорвавшись с тормозов, я с большим усилием сдержала себя и не начала потасовку, исход которой был отнюдь не предрешен. Фрут не был гражданским рогатым хлюпиком, мастером словесных баталий и посредственного телекинеза, и за свою почти полувековую жизнь наверняка научился чему-нибудь посущественнее, не говоря уже о кондициях, стандартных для рядового легионера.

— «Идите, дамы».

— «Стоять на месте!» — рявкнула я, заставив всех троих приклеиться к брусчатке – «Отпускать или звать тут кого-то могут только командиры подразделений – деканы, кентурионы, или высшие офицеры и приравненные к ним морды! Не знаем устава, рогатые?!».

— «Мэм, но это же…».

— «Это – освобожденный от занимаемой должности единорог!» — зарычала я на белых трусих, заставив их присесть на задние ноги – «Тебе ли этого не знать, Берил? Я видела твою гнусную морду, когда генерал оглашал изменения, которые произошли в нашем войске вообще, и Легионе – в частности, поэтому не заставляй меня засирать свою голову, придумывая тебе очередное наказание! Или пяти плетей будет довольно?!».

— «Никак нет, мэм!» — прозвучало это довольно жалко.

— «Еще бы! А это тебе, для размышления о будущем, Фрут!» — обратив внимание на неодобрительно скривившегося единорога, я сунула ему под нос копию нового, написанного уже по-эквестрийски письма, и список с первой записки, испещренной грифоньими черточками и надрезами – «Посмотри, и расскажи, как такое могло вообще случиться?!».

— «Вы отстранили меня от службы в Легионе, мэм» — холодно ответил тот, не думая и прикасаться к бумагам – «Я поясняю это на случай, если вы забыли… Легат».

— «И тебе несказанно повезло, рожа! Потому что если бы это всплыло до того, как ты решил нас бросить…» — многообещающе рыкнула я, прерывая фразу на самом интересном месте. На этот раз бумаги окутались тихонько гудевшим полем телекинеза, и развернулись перед мордой единорога, с которой медленно, но верно сползало недовольное выражение – «В этом случае, тебя ждало бы не увольнение – о нет! Это был бы трибунал, Желли! Трибунал, и не наш, а общеэквестрийский!».

Стоявшие позади меня единорожки, как по команде, навострили уши, и даже перестали дышать. Морда стоявшего передо мной единорога быстро темнела, пока он сличал одну бумагу с другой. Затем жеребец нахмурился, и прикрыл глаза, быстро вернув себе прежний серьезно-озабоченный вид, однако я видела, как потемнели его глаза.

Предательство? Или он все-таки корит себя за недоработку?

Записка, которую подсунул мне тот странный грифон, была нацарапана настолько мелким почерком, что я с трудом разобрала то, что было написано на толстой и грубой бумажке, а когда прочитала…

— «Ну, и как тебе? Оказывается, все это время, среди пленных пребывали двое подосланных к нам связных, которых мой дорогой, мой верный фрументарий так и не удосужился допросить! И они должны были передать нам, что в Грифусе зреет план удара по Легиону, а в сторону Кладбища движется сраная грифонья орда! Два перебежчика, Фрут! Не один! И что мне теперь делать с этими бумагами? Смерти наших соратников – они не только на моей совести, Желли, как ты изо всех сил пытаешься изобразить! Ты перед этими кобылами можешь гарцевать, тряся своей «генеральской грудью»[17], а не передо мной, понял?! Их смерти – на нашей совести, бывший фрументарий – на твоей и моей!» — решив, что так и не узнаю правды, я презрительно скривилась, вырывая у него оба письма. Однако отступать было поздно, и бить ногами упавшего – а я почитала, что уже повалила этого хитрожопого карьериста, решившего поискать счастья на стороне – я не решилась. Не стала. Не позволила бы себе такого, даже если очень хотелось – «И если будешь тут разводить мне пораженческие настроения, сманивая с собой моих подчиненных, то я не поленюсь, и составлю о тебе честный и непредвзятый, как мнение обиженного на весь мир ребенка, рапорт, к которому приложу записку этого несчастного, что так долго пытался предупредить не только нас, но и Легата, и командора, и может быть – даже принцесс о том, что там, за горами, у нас есть союзник, от действий которого может зависеть исход этой войны! И уже через несколько дней она будет кувыркаться сначала у командора, а затем – и в канцелярии принцесс! Вот тогда и поглядим, сможет ли защитить тебя твой новый начальник. А теперь забирай свои манатки, и уматывай naher, пока я не выкинула тебя отсюда сама, как обоссавшегося щенка!».

Единорог стоял, и молча катал желваки, сумрачно глядя поверх моей головы.

— «А вы что смотрите, шлепая губешками?» — напустилась я на вздрогнувших неразлучниц – «Развесили уши, и слушаете, как вам по ним катаются, туда-обратно! Облом, неудачницы – не вышло сразу к звездам воспарить! Видите, что тут началось? Так что посылайте своим родителям слезные письма, пусть падут в ноги нашему командору, и он, своим приказом, отзовет вас обратно в Кантерлот! Или вон сходите, генеральским прихвостням подлизните – быстрее дело пойдет!».

— «Этим нищебродам?!» — немедленно обиделась Берил, в отличие от своих подруг, выглядевшая искренне уязвленной подобным предложением – «Этим выскочкам без рода и клана?! Да я скорее вам вылижу… Мэм!».

Что ж, я могла себя поздравить – эти юные дамы были и вправду не простыми рогатыми отпрысками. Происхождение не спрячешь, как ни крути, даже если принадлежишь к «золотой молодежи».

— «Я подумаю над этим предложением!» — подойдя вплотную к наглой белой морде, зарычала я, толкая грудью смотревшую на меня сверху вниз единорожку – «А теперь брысь! У вас есть обязанности перед своими подчиненными – по крайней мере, у одной из вас!».

— «Так точно, мэм! Как и у вас, мэм!».

— «Что ты там пискнула?!» — сделав шаг назад, фыркнула я, и не долго думая, сграбастала за шею Берил, пригибая ее голову к своей, и прижимаясь лбом к ее лбу. Было не слишком удобно, но как показала практика, пони отчего-то начинали нервничать, видя рядом с собою мои глаза – «Повтори!».

— «Мэм! Я хотела сказать только, что понимаю… Вы же говорили, что у нас всех есть долг перед кем-то… Тогда, на плацу! Что мы должны заботиться о подчиненных как о собственных детях… Про недостаток внимания и его избыток… Аууу! Мэм, вы сломаете мне рог!».

— «Свободны!» — отстранившись, я заметила, что и вправду ухватила Берил за рог, пригибая ее шею к самой груди. Разогнув ногу, я отстранилась, делая вид, что не замечаю ни того, с каким волнением та ощупывает свой рог, ни выражения удивления на ее морде от странного ощущения, рожденного моим прикосновением. Именно оно, а не сила, с которой я давила на рог, вызвала эту боль. Боль, с которой что-то внутри меня гасило, выпивало ее магию. Вздрогнув, я подавила воспоминания о сцене «допроса» в небольшом особнячке, затерянном в Заслонных горах, как и мысли о странных, волнующих ощущениях, с которыми я облизывала, грызла, сосала тот рог, уподобляясь новорожденному, впервые ощутившему на губах вкус материнского вымени – «И я прекрасно помню, когда и где я это говорила, поняла? И раз уж у тебя образовался избыток свободного времени, который ты посвящаешь подслушиванию и подглядыванию за командирами, то теперь ты будешь использовать его более рационально! Мы твой позорный порок в подвиг определим – будешь с пленными общаться и выяснять, кто чем дышит, и какую пользу от них мы можем поиметь. Вдруг кто знает что-нибудь интересное, а говорить не хочет, или дружков своих боится – так ты их покрутишь, в одиночную камеру переведешь, и в душу влезешь. Может, убедишь даже чем, поняла?».

— «Да… То есть, так точно! Но…».

— «Вот и хорошо. Тогда чего мы тут стоим?!» — отстранившись, я сделала вид, что только сейчас заметила стоявшее передо мной трио – «Вы теперь специальные агенты дознания, или где? А ну пошли, пошли, пошли!».

— «Ты их завербовала» — спустя пару тягостных мгновений, прогудел вишневый единорог. Утверждая, не спрашивая, и вместе со мной глядя на уносящихся прочь кобыл. Высокие, тонконогие, они забавно вздергивали на бегу свои точеные ножки, шурша неплотно подогнанными, великоватыми для них кольчугами земнопони, и стальными щитками сегментарных доспехов, болтавшихся на их груди, спине и плечах – «Вот так вот просто, взяла – и завербовала».

— «Я дала им цель» — фыркнула я, поворачиваясь спиной к бывшему фрументарию – «А так же дело. Теперь, подумав, они сообразят, что чем-то возвысились над прочими, получив такое важное дело».

— «И загордятся».

— «Конечно. Им же по семнадцать лет! Но зато теперь у них есть дело, и они будут рыть носом землю, пока запал не пройдет, как и у всех подростков. Тогда придется придумать им что-нибудь еще… Ну, или дождаться, пока они сами в это «что-нибудь» не вляпаются – тогда у меня будет повод заставить их всесторонне изучить это дело – командир должен знать понемногу и обо всем. Для всего остального у них есть или будут подчиненные».

— «Так ты их прочишь на командные должности?».

— «Естественно. Это не строевая скотинка, в отличие от меня» — желчно хмыкнула я, старательно игнорируя напряжение, появившееся в голосе единорога, в то же время, беря его на заметку – «Они либо сломят себе шею или ноги на этом пути, либо…».

— «Либо что?».

— «Либо станут следующими командорами или Легатами» — глухо буркнула я первое, что пришло в мою голову – «Желли, выход вооооон там, если ты вдруг забыл или не заметил. И постарайся больше не попадаться мне под копыто, пытаясь утащить с собой моих подчиненных – я просто и без затей тебя удавлю».

Дернув хвостом, я крутанулась на месте, и отправилась обратно в штаб, мысленно пытаясь подготовить доклад, в котором объяснила бы как исчезновение нескольких пленных по пути к точке обмена, так и появление вместо них больших и тяжелых сумок, с золотыми слитками, оставив насупившегося единорога гадать, произнесла ли я последнее слово серьезно».

Желли остался, ошарашенный свалившимся на него известием, а я – я двинулась в сторону штабной палатки. Далее откладывать встречу с генералом я посчитала совершенно неразумным решением, но при этом, даже не потрудилась снять порядком помятую, и кое-где сохранившую подозрительные бурые потеки броню. И конечно же, это сыграло свою роль.

— «Преступница!».

— «Сэр?».

Штабная палатка всколыхнулась, потревоженная криком генерала. Признаюсь, я впервые слышала, как может кричать этот старик, и должна тебе сказать, Твайли – тогда мне пришлось поверить, что когда-то он мог быть учителем нашего командора.

— «Под трибунал!».

— «Меня, сэр?».

Вскочив, Туск вырвался из-за стола, предусмотрительно поднятого над его головой услужливыми офицерами, и теперь вымещал на мне всю свою ярость, обильно, по-стариковски, брызгая слюной мне на морду. То еще ощущение, знаете ли.

— «В каменоломни! На луну!».

— «Никак нет, сэр!».

«Мне кажется, тебе доставляет удовольствие издеваться над этим стариком. Гляди, его же сейчас удар хватит».

— «Стража!».

— «Осмелюсь доложить, сэр – ваше распоряжение выполнено!» — влетевшие в палатку гвардейцы вновь заняли свое место, стиснув меня своими боками. Стараясь не ухмыляться, я поджала ноги и весело заболтала копытами, словно жеребенок, оказавшийся под материнским крылом, с удовольствием слушая, как закряхтели исполнительные дуболомы – «Задание выполнено, все пленные возвращены в наше расположение, вероломный противник уничтожен. Доложила Легат Скраппи Раг!».

— «Какое задание?!» — вновь завопил вышедший из себя генерал. На этот раз мне удалось склонить голову, изображая недоумение и раскаяние, тем самым уклоняясь от очередной порции слюны, доставшийся моим добровольным угнетателям. Если ты еще читаешь этот бред сумасшедшей, Твайли, то имей в виду, что я ничуточку не приукрашиваю, и не очерняю тех пони, с которыми меня сталкивала моя короткая жизнь – наверное, я просто замечаю то, что уже давно стало обыденностью для прочего четвероногого народца.

— «Какое задание?! Что ты несешь, пятнистая идиотка?!».

— «Ваше, сэр!» — а вот теперь мне пришлось поднять голову, и с видом самым честным и недоуменным воззриться на разозленного старика – «Как вы и приказали, мы выполнили волю принцесс, и даже больше – ведь следуя вашим наставлениям о гуманном отношении к пленным, мы отпустили всех тех грифонов, что были захвачены нами на поле боя, когда убедились, что ни одного пони не осталось в их лагере… Со мной даже был один из ваших офицеров – он не даст мне соврать, сэр!».

— «О! Он, в отличие от тебя, вернулся одним из первых!» — рявкнул скалившийся от ненависти Туск. Стоя спиной к своим подопечным, он не видел, что эти слова вызвали совершенно неоднозначную реакцию среди офицеров. Кто-то ухмыльнулся, кто-то нахмурился, а у кого-то на морде появилось выражение плохо скрытой брезгливости – «И он все рассказал, что произошло! Про все рассказал – тебе понятно?».

— «Правда? А мне он сказал, что ничего не видел, и всю потасовку пропустил, храбро валяясь без сознания… Сэр».

— «Меррррзавка!».

— «Да, сэр! Нет, сэр!».

«Да хватит уже измываться над стариком! Ткни ему под нос своим титулом – глядишь, и отстанет».

— «Ты провалила важнейшее задание! Ты вызвала к жизни не просто дипломатический конфликт, которые так любят паркетные шаркуны вроде тебя, а возобновление войны! Но что хуже всего…».

— «Совершенно посторонний грифон с вооруженным отрядом вмешался в ход передачи военнопленных, и спровоцировал этот самый вооруженный конфликт!».

— «Дура! Это был нарочный грифоньего короля!».

— «Он мне не представился, сэр!».

— «Идиотка! Дура! Тупое, кровожадное животное!».

— «Зато вернула восемь сотен пони их родным и стране, сэр!» — устав развлекаться, я повысила голос, и вновь встала на ноги. От облегченного вздоха, вырвавшегося из носов гвардейцев, зашелестели сдуваемые со столов карты и рапорты – «И мне насрать, как будут объяснять поведение этого придурковатого маркиза его родственники, сэр!».

— «А как ты объяснишь получение тобой целой груды золота?!» — этот вопрос генерала вызвал вполне объяснимое возбуждение среди офицеров. Одно дело слушать хвастливые заверения каких-то там наемников о том, что они где-то откопали какой-то там клад – ну какие в этой дикой стране, лишь номинально числящейся зоной интересов Эквестрии, какие-то там клады, драгоценные камни и серебро? – а вот услышать подтверждение этих слухов из уст самого командующего фронтом… Это придавало делу совершенно иной оборот.

— «Целый фургон, набитый золотыми слитками – да это же предательство!».

— «А это – мое личное дело, сэр!» — сурово отрезала я, вызвав легкую оторопь на морде стоявшего напротив меня старика. Шум за его спиной усилился, но теперь в нем проскальзывали и завистливые, недовольные ноты – «Данный риттер был взят мной в плен лично, и поскольку он не принимал участия в боевых действиях, его нельзя признать комбатантом. Ну, а поскольку дело происходило на спорной территории, а взяла я его в плен в загородной резиденции, где содержались в плену захваченные аборигены, ни Эквестрия, ни Грифус не могут предъявить мне претензии по поводу факта пленения, поскольку ссора произошла там, где пока не действуют законы этих двух государств. Фууууух! Здорово я придумала, правда?».

Отступив еще дальше, беловато-голубой жеребец зло прищурился, услышав за спиной неуверенные смешки. Конечно, все мои доводы были шиты белыми нитками, поскольку придуманы были лично мной, но я сомневалась, что кто-нибудь из офицеров Туска сможет вот так вот, походя, опровергнуть мое заявление. Потом, когда оповестят своих родственников и членов кланов – возможно. Но тогда наши накопления будут в полной безопасности, и я бы посмотрела на тех, кто попробовал бы отобрать их у меня – или у Легиона.

«Если к тому времени просуществует твой Легион».

«Не мешай. Все идет по плану».

— «Не правда!» — наконец, опомнился совладавший с собой генерал. Обернувшись, он пробежал глазами по враз притихшим офицерам, и вновь уставился на меня. Он быстро справился с обуревавшими его эмоциями, и когда вернулся за стол, на меня вновь смотрел прежний командующий фронтом – самоуверенный, не терпящий возражений, и лишь еще больше выпятившаяся нижняя челюсть придавала его виду легкую карикатурность – «Все, что ты лепечешь в свое оправдание – полная ерунда, и я собираюсь отправить тебя в Кантерлот! В колодках!».

— «Сэр, а как же вы?» — я сделала вид, что удручена, хотя все, что я ощущала в этот момент, было раздражение, густо замешанное на обиде за то, что мало кто оценил такой элегантный, на мой взгляд, план – «Ведь это был ваш приказ, верно?».

— «Чтооооо?!».

— «Все, кто присутствовал в тот день в этой палатке, могут подтвердить мои слова!» — упрямо вылезла вперед я, отпихнув в сторону стражу, вновь попытавшуюся сдавить меня своими боками – «Вы сами сказали, сэр, что будете контролировать каждый мой шаг! Я заявляю, что действовала в соответствии с вашими инструкциями, которыми, словно яйцами, тряс тот храбрец, что убежал из лагеря для военнопленных впереди тех, кого должен был, по уставу, спасать; и которого вы уже приводили в пример!».

— «Это возмутительно!» — влез в разговор один из любимчиков генерала. Белый, с золотистой гривой, он возмущенно взирал на меня со своего места, поглаживая копытом шлем, над узеньким забралом которого поблескивала алая звезда – «Сэр, это переходит уже все границы! Теперь она пытается вас оклеветать – и это накануне вашей поездки в Кантерлот! Нет, это положительно невозможно выслушивать и далее! Я уверен, что только сильное копыто сможет осадить и приструнить эту банду негодяев, чьи действия вновь привели к усугублению этого прискорбнейшего конфликта…».

— «Майор Бим, если вам есть, что сказать – так говорите! И не тратьте время на пустословия!».

— «Да, сэр! Как прикажете, сэр!» — обидчиво согласился единорог. Забавно, но сначала я удивилась, услышав столь грубый окрик генерала в адрес одного из своих прилипал, но выдержавший паузу единорог вновь открыл свой рот, и мое удивление сменилось пониманием реалий нашего общества, которому, увы, все же было далековато от того идеала, который я постоянно рисовала в своих мечтах – «Смею напомнить, что меня зовут Джинджер Бим Третий, сэр, из известного и могучего клана…».

— «Итак, у вас есть, что нам предложить?».

— «Я лишь хотел отметить, как беспардонно ведет себя эта пони!».

— «Это поняли уже все, майор» — с бесконечной усталостью вздохнул старый генерал, глядя на надувшегося жеребца, словно на жирную муху, опрометчиво севшую рядом с мухобойкой – «Наконец-то и вы к нам присоединились. Однако, я уже устал выслушивать пререкания и отвратительные оправдания, густо замешанные на том навозе, который так любят канцелярские крысы. Завтра же я отправляюсь в Кантерлот, в штаб Гвардии, и там поставлю вопрос ребром – или мы обеспечиваем себе прочный мир с Грифусом, или потакаем таким вот проходимкам, лукавым временщицам, которые делают себе состояния на горе и слезах соотечественников! Вместо себя я оставляю капитана Блю Дейза, в то время как я, вместе с частью своей команды, отправлюсь вырабатывать новый план по мирному урегулированию этого злосчастного конфликта… Который разожгли всем известные личности».

«Ого. Нас уже обвинили в войне двух народов. Клянусь лунным светом, это же просто восхитительно! Я даже и надеяться не могла, что отыщу такой талант!».

«Таблетки! Много вкусных пилюлек, слышишь?».

— «Остальное останется без изменений, сэр?» — осведомился серый единорог. Сняв очки, он поднялся из-за стола – «Я дважды докладывал вам о начинающихся брожениях в новых ротах и эскадронах. Ваш план все еще остается в силе?».

— «Безусловно. Давите их, выматывайте, сделайте так, чтобы они едва могли волочить ноги от маршей – я хочу, чтобы уже через месяц у меня было боеспособное войско, а не жадные до денег наемники!» — резко стукнул по столу копытом генерал. Над его головой тотчас же взмыла чья-то мягкая щетка, уложив выбившуюся из напомаженной гривы прядь редких волос – «Я оставлю за себя одного офицера – он присмотрит за этими мерзавцами. И чтобы особенно хитрые из тех, что присутствуют здесь, не начали вновь крутить свою бюрократическую карусель, он должен быть зачислен в штат Легиона – точнее, того, что от него еще осталось. На командную должность, конечно же!».

— «Да? А в рот ему не плюнуть? Жеванной морковкой?» — все-таки завелась я. Одно дело – терпеть нападки заслуженного, пусть и впавшего в детство и старческий маразм генерала, а другое – допустить до принятия решений кого-то со стороны. Вскинувшись, я обозрела палатку в поисках своих кентурионов, как всегда, скромно сидевших у входа – «У меня и без него много достойных офицеров. Вон, с каким бодрым видом сидит Хай Винд, и даже сознание не пытается потерять, как бывало – поправляется, значит. Чем не боевой офицер? Тем более, что его любят, и к нему прислушиваются… А этот ваш прихвостень мне зачем?».

— «Да хоть ствол ему полируйте, по пять раз в день!» — по-казарменному грубо ответил старикан, заставив кого-то за моей спиной икнуть от неожиданности – «В любом случае, тебя это не касается, Раг — в его компетенцию доверенная тебе ассенизация не входит! Он станет тем, кто проследит за тем, чтобы все приказы, которые получит это ваше карикатурное войско, были исполнены – по крайней мере, пока эта дрянь все еще существует, пятная этим самым существованием честь любого хорошего офицера. Ну, а поскольку я уже забрал у тебя всех этих наемников, служащих лишь звуку злата, вы сможете сколько угодно долго заниматься перекладыванием бумажек, рисованием отчетов, и прочей ерундой».

«Умно. Очень умно. Твой Легион вроде бы есть, а на самом деле – его уже и нет. И не придерешься».

«И кажется, я знаю, кто это придумал… Ну, берегись, Блю Дэйз!».

— «Значит, назначить я его могу лишь своим заместителем!» — со злобной улыбочкой скривилась я, распихивая сопевший по бокам эскорт. Решение было принято, и начать свою страшную месть я решила с того, кто должен был, по мнению генерала, держать меня в узде – «Итак, кто тут хочет стать старшим помощником младшего ассенизатора? Выходи по одному!».

— «Паяц!» — с отвращением бросил генерал.

— «Зато теперь у меня есть, на кого сбросить эти фекально-блевальные дела, которые вы на меня только что повесили, сэр. Чем не радость для бедной кобылки?».

— «Майор Бим!».

— «Что?!» — вскинулся золотоволосый, от неожиданности, спихнув со стола свой дорогой шлем – «Я? В ее подчинение?! Генерал, это положительно невозможно! Я, Джинджер Бим Третий, и в подчинении у ассенизатора? Я предположу, что вы сказали это от расстройства, и общего дискомфорта, который вызывает в вас общение с этой кобылой, но…».

— «Ха-ха! Вот и первый кандидат!» — ощутив, что моя повышенная активность заставила стражников вновь стиснуть меня своими боками, я снова поджала ноги, и приняла пафосную позу летящего по воздуху супергероя, толпы которых встречались в комиксах Спайка – «Вантузом умеешь работать? Нет? Я тоже. Значит, будешь учиться. Капитан Навозник спешит на помощь!».

— «Генерал, я протестую!».

— «Как же вы мне все надоели!» — в сердцах бросил старик. На лацкане его мундира, богато украшенного разного рода шитьем, отпечатались следы помады, каплями стекавшей с волос – «Это не штаб боеспособной армии, а настоящий сумасшедший дом, в котором каждый идиот в ответ на приказ может начать мериться с тобой древностью своего рода, или положением у трона наших принцесс! Вы остаетесь здесь, майор, и это не обсуждается! И не вздумайте вновь жаловаться на меня своим родственничкам или клану, иначе вылетите из моей команды быстрее, чем до вас дойдет обратное письмо! Однако, отдавая дань памяти вашей матушки, кобылы чистых кровей и несомненных достоинств, я назначу это кривляющееся ничтожество нести патрульную службу – пусть она летает вдоволь по всем этим проклятым лесам, и сколько угодно обсуждает свои права с грифонами. Может, тогда ее возьмут в плен, и мы наконец-то вздохнем с облегчением, пока вы наводите порядок в рядах этих выскочек. Вы слышали меня, капитан Дэйз?».

— «Так точно, сэр» — кивнул серый единорог, бросая в мою сторону подозрительный взгляд. Я тотчас же постаралась убрать с морды удовлетворенную ухмылочку, и встать ровно, как и положено примерному офицеру. Охнув, стискивающие меня стражники покачнулись, и сохраняя равновесие, отступили на шаг – «Сделаем, сэр. Раг, я надеюсь, вы выполните приказ генерала, и сможете придумать какую-нибудь должность столь знатному офицеру, как майор Бим?».

— «Джинджер Бим Третий, капитан! И не смейте использовать эту улыбочку в мой адрес!».

— «Как скажете, майор».

— «Только если вы настаиваете, капитан!» — издевательски склонив голову, я покосилась на стоявших рядом со мной единорогов. Те отступили еще на пару шагов, заметив мое игривое настроение – «Значит, патрульная служба? Ну что же, послужим Эквестрии еще разок! Эх, похоже, одного фургончика мне явно будет мало… Кстати, не знаете, где тут можно еще пару-тройку риттеров раздобыть?».

— «Иногда мне кажется, что у моей смерти, когда она придет и встанет у меня в головах, будет пятнистая окраска» — воспаленными глазами глядя мне вслед, очень тихо и глухо пробормотал генерал.

* * *

— «Наслаждаешься покоем, Раг?» — поинтересовался Хай, заходя в полутемную комнатушку. Увидев, как я подняла голову от миски, он нервно усмехнулся, заставив меня недоуменно вскинуть бровь — «Ты разглядываешь ее словно врач, который смотрит на анализы пациента. И они ему не нравятся».

— «Ты недалек от истины» — поколебавшись, я все-таки отставила миску, и поборов себя, решила взяться за липкий, комковатый, плохо пропеченный хлеб, куски которого были прикрыты листиками размороженного, водянистого огурца. Несмотря на голод, есть ту водянистую бурду, которую в этом месте выдавали за похлебку, я не рискнула – «С чем прилетел?».

Таверна, или аустерия, как называла ее на модный грифоний манер хозяйка, на мой взгляд, была самой обыкновенной сельской рыгаловкой, немного видоизмененной под быт лесовиков. В этом большом, куполообразном доме, созданном из камня и дерева, было целых три этажа – неслыханная вещь для лесных домишек, наполовину утопленных в землю, и обогревавшихся с помощью дыма, даже при наличии печи, выходившим из короткой, в копыто, трубы, прямо под закопченный потолок. Деревянная бочка аустерии, широкая снизу, и сужавшаяся к крыше, была вытесана из старого, кондового материала – потемневшие до черноты, доски и бревна были причудливым образом изогнуты, заставив меня сломать всю голову над тем, какая сила, кроме магии, могла гнуть и выкручивать огромные, в два обхвата, бревна, служившие основанием стен, и совершенно затмевали своим необычным видом ряд толстых, граненых, словно стаканы, и выкрашенных белой краской, колонн. Выглядевшие столь же неуместно, сколь и вызывающе, они, казалось, служили напоминанием всем, кто входил под поддерживаемый ими козырек, что несложный, но искусно выполненный грифоний орнамент на их боках – не просто элемент декора, но явный намек на то, с чьего благоволения было выстроено это заведение.

Однако начинать тот разговор, для которого он и прилетел в это место, мой примипил не спешил.

— «Слышал, вы снова разграбили какой-то конвой?» — присев на низкую табуретку, высотой ножек не способной поспорить даже с копытом, он задумчиво вперил в меня взгляд. Хозяйка траттории знала вкусы пони, и поровну делила свои предпочтения в мебели между такими вот низкими седушками для копытных, и высокими стульями для орлиноголовых химер, любивших, чтобы их лапы болтались повыше от пола – «Командующий экспедиционным корпусом велел отвести свои войска поближе к Пизе, и явно ждет продовольствия и пополнений».

— «Это все видимость» — возразила я, с неудовольствием сплевывая на стол кусочки непропеченного теста, словно эхинококковые кисты[18], усеивавшие рыхлые, ноздреватые куски хлеба. Холодный огурец так же был пресным, и вкусом не отличался от тех сосулек, которые я любила облизывать после длительных перелетов, порождая едва сдерживаемый смех подчиненных – «Он отправил туда лишь тех, кто уже засветился в боях. Думаю, грифоны начинают учиться нашей тактике «малой войны»… Ну, или им прислали толкового командира. Не одного из этих расфранченных магнатов, которые решили, что одним своим грозным видом, нахмуренными бровями и громким окриком, сдобренным щелчками плеткой, они заставят нас устрашиться».

— «Возможно, они поняли, что против них воюет армия, а не просто собравшиеся со всех бургов пегасы?».

— «Это можно было понять даже не вылетая из Грифуса» — хмыкнула я, доедая огромный бутерброд. С сожалением покосившись на пустую тарелку, больше похожую на изрезанную ножами столовую доску, я прополоскала рот отвратительнейшей, водянистой кислятиной, которую тут выдавали за пиво, и отставив в сторону кружку, пододвинула ее к отстранившемуся от посудины Хаю – «Если только ответственный за этот участок фронта не льет в уши своим покровителям явную ерунду, скрывая свои просчеты. Это уже пятый фурштадт, который мы взяли за этот месяц, причем второй был явно предназначен виконту дэ Клюни, если фурлейт не наврал».

— «Фурлейт?».

— «Это, по-грифоньему, начальник конвоя. Фурштадт – сам конвой[19]».

— «Похоже, ты слишком много общаешься с грифонами».

— «Возможно» — скупо ухмыльнулась я, дотрагиваясь до свежего пореза, протянувшегося через всю щеку и бровь. Следуя строгой медицинской терминологии, ее следовало бы назвать раной, но благодаря вонючей и жутко щипучей мази, которую заготовила для меня Нефела, края ее склеились, и я твердо надеялась на то, что остаток своей жизни проживу без того украшения, которое авторы героических произведений так любят лепить на морды своим героям, придавая им лихой и мужественный вид – «С чем пожаловал? Встреча назначена через неделю. Не то, чтобы я не была рада тебя видеть, но сам понимаешь – оставлять без присмотра крепость тоже не стоит. Я хочу, чтобы в ней было хотя бы несколько офицеров с головой, а не скоплением мягких тканей вокруг рога, которыми могут похвастаться остальные. Вместе с капитаном Дэйзом ты – один из немногих, кому я могла бы доверить наши тылы».

— «Тылы, а не передовую».

— «Не ворчи. Ты сюда-то едва долетел» — укорила я своего заместителя – «Долго топтался у входа, пока отдышался?».

— «Я вообще не…».

— «А кого же я тогда видела в окно?».

— «Ну ладно, ладно. Уела» — сдавшись, пегас опустил голову на скрещенные копыта, и уставился на меня жалобным взглядом голодного котенка – «Но я проделал весь этот путь сам, в полной выкладке!».

— «Хвалю».

— «И привел пополнение».

— «Которое я ожидала через неделю, не так ли?».

— «Все становится хуже, Раг» — нахмурившись, Хай прекратил попытки прикинуться обаяшкой, и с неудовольствием покосился на отставленную мной кружку. Хотя потянуться к ней так и не решился – «Генерал Туск вернулся, и он в бешенстве от того, что ты тут натворила. Он запретил устроенную нами ротацию, и приказал своим офицерам приглядывать за нашими пегасами и земнопони, чтобы они не смели покидать крепость без его личного приказа, а также устроил разнос единорогам за то, что они плохо учатся боевым заклинаниям. Грим Стоун в бешенстве, и недавно при всех надерзил старику – похоже, он уже привык к своему статусу в Легионе, и ему совсем не понравилось, что его отчитали, словно жеребенка».

— «И сильно он его разозлил?».

— «Кто кого?».

— «Стоун — Туска» — вздохнув, я прекратила мечтать о добавке, и поднявшись из-за стола, подошла к узкому окошку, забранному в резные наличники – «Хай, начинай соображать быстрее. Ну, или переходи на местную кухню с той здоровой и вкусной стряпни, которой тебя балует Черри. Мне, как видишь, помогло».

— «Сильно. Теперь сидит на гаупвахте» — подумав, жеребец решил не обижаться, но все-таки покосился на свой живот, что заставило меня негромко фыркнуть от смеха – «Хотя тут он был не прав, и итог был предсказуем. Но дело даже не в нем. Эти три сотни – все, что я смог забрать из крепости, прикрывшись назначением в патруль. Я чувствую, что все это не правильно, и по уставу, нас с тобой уже давно можно упечь в каменоломни или на угольный разрез, пока не вырубим свои двадцать тысяч фунтов, но Раг – это же Дискорд знает, что такое! Генерал планирует пересидеть всю войну в этой крепости, каждый день ожидая осады – и постоянно рассылает и рассылает по округе патрули. Твоя идея работы с местными окончательно забыта, зато земнопони массово посылаются на дозорные пункты, устроенные в нескольких сутках пути. Мы хотим протянуть тут вторую границу – но почему тогда в этих небольших гарнизонах по большей части находятся земнопони и единороги? За все то время, что прошло со Дня Согревающего Очага, мы не продвинулись вперед ни на шаг, и только ты со своими отрядами шныряешь за этой громадной рекой! А как только я попытался завести разговор о разработке плана по форсированию Великой, меня тут же услали в дальний патруль, едва не плюнув на прощание в спину!».

— «Больше похоже на оборону» — повернувшись, я взглянула на запакованного в кольчугу пегаса, мысленно пытаясь представить себе карту лесов – «Гарнизоны нужны лишь для того, чтобы замедлить продвижение относительно небольших вражеских отрядов, и предупредить о приближении основных сил врага. Нет, с этими крылатиками так бороться не получится, Хай – я уже убедилась в этом на собственной шкуре».

— «Как и я. Но генералу этого не втолковать» — мрачно покивал пегас, с надеждой глядя мне в глаза – «Скажу тебе по секрету… Нет, все-таки скажу. Я боялся, что ты можешь возгордиться, и станешь важничать, но увидев тебя, я понял, что не станешь, поэтому…».

— «Хай, ты чего?» — опешила я, глядя на смешавшегося пегаса, что-то невнятно забормотавшего себе под нос – «Ты в порядке? Голова не болит?».

— «Нет, и даже не кружится» — отрицательно замотал этой самой головой пегас – «Извини, у меня она и без того кругом идет. В общем, слухи о том, что вы в одиночку, на свой страх и риск громите врага, просачиваются в крепость, и перед вылетом, ко мне пришла пара офицеров из Семнадцатого Быстрокрылого – они хотели узнать, нет ли возможности присоединиться к вашему отряду, или хотя бы получить какой-нибудь совет, как лучше потрепать грифонам перья. Я взял их с собой – они внизу, общаются с твоими пегасами».

— «С нашими, Хай. С нашими товарищами по борьбе» — машинально поправила я соломенношкурого жеребца, даже не заметив того, что произнесла эти слова безо всякой иронии или рисовки. Да, конспирации моему заместителю еще предстояло поучиться… С другой стороны, где я и что поделываю знали все, включая грифонов – «Так значит, они тоже хотят драться?».

— «В обороне войну не пересидеть, и эта твоя фразочка теперь гуляет по палаткам. Недовольства в Гвардии нет, но кажется, они начинают приглядываться именно к тебе, Скраппи».

— «Приглядываться… Эх, Хай! Да если бы кто-нибудь пришел ко мне с такой идеей, я бы его первого выкинула за дверь!» — Направившись было к двери, я остановилась, и недружелюбно зыркнула на оторопевшего помощника – «Но увы, ты этого пока не понимаешь. И не считай меня такой умной или умелой, ведь этого не понимала и я – пока не оказалась на том же месте… Ладно, об этом мы еще успеем поговорить. А теперь пойдем, посмотрим на твое пополнение».

Бои на северо-востоке затихли, превратившись в позиционные посиделки. Оценившие наконец исходившую от нашей группировки угрозу, грифоны сделали достаточно предсказуемый, но от этого не менее эффективный ход, возведя в предгорьях Короны могучие оборонительные рубежи, раскинувшие на много миль вокруг свои щупальца – форпосты. Увидев один, я только диву давалась, за какой короткий срок эти крылатые химеры смогли построить прекрасно защищенный, и практически неприступный для любых осадных приспособлений этого мира бункер. Напоминавший уже виденное мной поместье, огромное бочкообразное здание было вытесано из самой настоящей скалы, что в изобилии лезли из земли этой части света, выкорчевывая попадающиеся на их пути деревья, после чего замедляли свой рост, и быстро покрывались мхом, зимой становясь практически неразличимыми под скрывавшими их снеговыми шапками. Грифоны не торопились сбивать с них снежный налет, и обманутая этой естественной маскировкой, я едва не попалась, с трудом уйдя от бросившейся за мной погони, словно черти из табакерки, выскочившей прямо у меня под крылом.

К счастью, нас было немногим больше, чем нападавших, что и решило судьбу этого быстротечного боя.

«У тебя крылья словно из стали» — заметила тогда Нефела, осторожно бинтуя мои поврежденные задние ноги. Пегаска не собиралась шутить, и продолжала хвостиком таскаться следом за мной, понемногу превращаясь в настоящего ординарца, выполняя несложные пока поручения, служа нам незаменимым проводником, более-менее четко знавшим тайные тропы, воздушные течения и все более-менее крупные поселения северных пони в этих проклятых лесах. Хотя основной своей обязанностью она считала данное ей Графиту обещание присматривать за одной пятнистой, непоседливой пегаской, что и принялась выполнять с крестьянской своей обстоятельностью, в первый же день, после отбытия генерала, начав наводить порядок в моем «свинарнике», как она назвала выделенную каждому офицеру палатку, которую я уже успела порядком захламить, под завязку забив своими и чужими вещами, часть из которых я считала своей законной добычей. Признаться, я обалдела, увидев собравшуюся возле моего жилища толпу – собравшиеся вокруг пони все прибывали, словно ломясь полюбоваться на вещи, баррикадами охранявшими подступ к палатке, но увидев меня, тотчас же делали вид, что просто проходили или пролетали мимо, и совершенно не собирались таращиться, как остальные, на мою здоровенную игрушку, скрашивавшую мне длинные зимние вечера. Установленная на груде тюков, словно флагшток, она гордо покачивалась на зимнем ветерке, порождая недоуменные, завистливые, а то и восторженные шепотки, особенно среди пегасьей части нашего войска. Заметив мою сердито рычавшую фигурку, расталкивавшую толпы бездельниц, собравшихся на огонек, зрители принялись разлетаться и расходиться, но мне еще долго пришлось отбиваться от пятерки пегасок, возглавляемых неугомонной Кавити, буквально висевших у меня на ногах, и под угрозой группового изнасилования требовавших поделиться с ними этим замечательным предметом. Причиной же этого кавардака оказалась пегаска с мохнатыми ногами, длинной гривой, и как оказалось, неуемной страстью к наведению порядка, буквально вытряхнувшая наизнанку все мое жилище, и с ворчанием, выметавшая из него груды мусора и грязи. Заметив меня, бредущую к ней с голосящей пятеркой, которую я волочила по снегу, с трудом переставляя ноги, за которые цеплялась эта пачка шаловливок, она лишь неодобрительно проворчала что-то в адрес «психованных южан», и сердито пошевелив зажатым во рту веником, вновь скрылась в покрытых инеем, полотняных стенах, заставив меня тихонько удалиться назад, в расположение штаба, вяло переругиваясь с висевшим у меня на ногах грузом. После этого я с грустью вспоминала времена, когда могла бросить на пол палатки любую бумажку, или запинать под кровать покрытые потом и грязью кольчугу и поддоспешник, или грохнуться в походную койку не вымыв копыт – теперь на страже моего быта стояла тираническая тиранша, с неодобрительным ворчанием заставлявшая меня соответствовать всем правилам и наставлениям, подробно описываемым в толстенном талмуде «Тысяча и один совет домохозяйкам». Не знаю, где она достала этот украшенный бронзовыми накладками том – возможно, его не поленился притащить ей один черный, бородатый охламон, свидания с которым я ждала, разминая копыта – но откуда бы Нефела его ни достала, важным было то, что она уж слишком вдумчиво вчитывалась в пожелтевшие от времени страницы, и зачастую я вздрагивала, ловя на себе ее задумчивый, мечтательный взгляд.

Но после выхода из палатки, все менялось с точностью до наоборот. Наверное, ты уже слышала про «Иллюстру», Твайлайт? Да, я не упоминала о ней на предыдущих страницах – времени на письмо у меня остается все меньше и меньше, но мне кажется, я должна написать тебе об этом до того, как ты услышишь это от кого-то другого. Так вот, эта злобная, беспощадная, не знающая удержу тварь, день и ночь рыщущая по лесам в поисках сладкого грифоньего мяса, и алчная до криков истязуемых жертв – это вроде как я. Именно так меня назвали северные пони, а вернее – присвоили этот титул, хрен знает за какие заслуги, или за что желая наказать. Но ты же знаешь, что я не такая!

Правда?

— «Мой свояк, грит, ее видал» — громко рассказывал своим приятелям один заросший, словно як или бизон жеребец, явно наслаждаясь вниманием половины зала аустерии, к прокопченному, прокуренному потолку которой поднимались столбы густого табачного дыма. Я долго удивлялась тому, как местные вообще могли бы жить в этих местах, не сходя с ума от укусов комаров, слепней и мошки, но вскоре выяснила, что аборигены нашли средство спасения от надоедливых паразитов, и каждый в этих местах, буквально с измальства, смолил небольшую трубочку-носогрейку, извергаемые из которой клубы самосада отпугивали большую часть насекомой нечисти – «Семь футов в холке, и почти столько же поперек. Круп такой, что им орехи на лавке колоть можно, не разгрызая скорлупы, а бурая шкура – в желтых пятнах, будто кто подкрался ночью, и обоссал. Могутная кобылища, с такой не забалуешь».

— «Ага. Свирепа, что твой нагльфар!» – поддержал его второй. Собравшиеся в широком и низком зале этой таверны, стоявшей на перекрестке нескольких лесных путей, были то ли торговцами, то ли, что вероятнее, их охраной, даже тут, среди своих, не расстававшихся с шестоперами и палицами, а то и просто сучковатыми дубинками, висевшими у пояса, в ременных петлях – «Говорят, из ее копыт ни один унгон живым не уходит – всех бьет, всех забивает, только пух да перья летят».

— «И пральна! Неча тут летать, да наше небо поханить!» — поддержал его кобылий голос из этой компашки, обладательница которого скрывалась от меня за клубами горьковатого дыма – «Но она ж северянка, а под командой у нее хто? Пегасы, приблуды крылатые! Тху, срамота! Не поступают так настоящие лесовики, ховорю вам!».

— «Дык прогонит, как дело сделают».

— «Ну да, прохонит, как же!» — не сдавалась скептически настроенная кобыла. Судя по пропитому голосу, весьма и весьма потрепанная жизнью. Спускаясь с лестницы, я нервно повела ушами, косясь одним глазом на всю эту компанию, даже не подозревавшую, что предмет их спора проходит как раз у них над головой – «Этим только дай куда-нить влезть, потом метлой поханой не выхонишь! Хуже унгонов, гврю вам! Эх, отправиться бы на совет Первых Матерей, да испросить разрешенья всех их отсюда, тройным взбрыком, да через колоду – к себе домой! Пущай там летают!».

— «Но только после опосля, как унгонов за шкирку потреплем» — опасливо бормотнул кто-то, скрытый от меня перилами лестницы. За моей спиной шумно засопел Хай, как и я, слышавший всю эту беседу, и мне пришлось сбавить скорость, и привести его в чувство хорошим пинком по ноге – «Мы ж вроде как к ним собрались, так?».

— «Так. Как хозяйка товары свои сбудет, да серебро получит – так и уховору нашему конец. Она, вишь как, денюжки-то нам свои не доверяет».

— «Видать, какая сволочь нашептала!» — прорычал еще один лесовик. Похоже, это была группа охранников для торговых караванов, которые бурги и поветы присылали в это место. Удобно расположенное, оно привлекло внимание нескольких предприимчивых пони и грифонов, выстроивших тут таверну и огромный лабаз, в которые даже в военное время стекались десятки лесовиков, привозивших на торг свои товары – «Зуб даю, что южане это! Солнцепоклоннички, принцессу их за вымя!».

— «Да брось. Нет никакой прынцессы» — вновь вклинилась в разговор кобыла – «И Матери Всех Матерей тоже нет. Сказки это».

— «Ну, эти, что с крыльями, говорят, что есть. Мол важна, красива, и не идет, а выступает, аки пава!» — Тут голос говорившего сделался издевательски-сальным, и мохнатый жеребец закатил длинную речь о статях принцессы, о ее шее, ногах, животе и крупе, высказывая полное одобрение каждой из этих частей королевского тела, и еще более одобрительно отзываясь о животе, который он наполнил бы своим мужеством, а также бедрах, которые с удовольствием пожмакал бы своими натруженными копытами. Сопение Хая за моей спиной превратилось в едва сдерживаемый рык, поэтому я постаралась как можно быстрее слинять из таверны, пока вольно или невольно, мне не пришлось бы нарушить данное ее хозяйке слово не разносить этот вертеп на куски.

Однако, как я уже говорила, неприятности никогда меня не ищут – они всегда точно знают, где я нахожусь.

— «Эй, крапчатая! Ты вродь с этими, да?» — брошенные мне в спину слова раскатились по всему залу, заставив мрачно гудевших в нем пони обернуться в нашу с Хаем сторону – «Покличь-ка сюда свою старшую. Скажи, до нее дело есть честной компашке! Желаем, мол, вступить!».

— «Счаз ты у меня вступишь, копытом да в навоз!» — вызверился соломенношкурый жеребец, рывком разворачиваясь к кутившей банде мохнатых северян, и двинувшийся обратно явно не с самыми дружелюбными намерениями. Я едва успела осадить своего товарища, схватившись за хвост, и проехавшись за ним на попе добрый десяток футов.

— «Хай, остынь. Не стоит оно того».

— «Что, жеребеночек, забоялся?» — ощерился второй. Как я уже успела убедиться, нравы тут были довольно простыми, и лучшим способом себя показать эти земпнопони по-прежнему считали лихую копытопашную схватку – так, чтобы слюни и сопли летели в одну сторону, а выбитые зубы – в другую, вслед за разломанной мебелью – «Может, хочешь доказать, что уже подрос, и есть чем звенеть? Тады милости просим на честную стенку – все мы против всех вас! Так, шоб никто не усомнился – даже ваша выдуманная прынцесса – кто тут настоящий жеребец!».

— «Да она на тебя в голодный год за мешок картошки не позарится» — буркнула я, утаскивая за собой ругавшегося и плевавшегося пегаса. Удовлетворенно переглянувшись, лесовики поднялись, и издевательски поклонившись хозяйке харчевни, при первых звуках ссоры выползшей из своего закутка с могучей, похожей на оглоблю скалкой в зубах, двинулись вслед за нами. К выходу потянулись и прочие, охочие до развлечений и свежих впечатлений, с которыми было так туго в этих лесах. Увы, их ожиданиям было не суждено сбыться в этот сумрачный зимний вечер, и вывалившаяся из аустерии толпа замерла, удивленно разглядывая пару сотен пегасов и земнопони, суетившихся вокруг повозок, перегружая на них часть кое-какой добычи, которой предстояло отправиться в арсенал Кладбища Забытого.

Наверное, я забыла упомянуть о том, что сама заразилась от этих аборигенов прижимистостью, и без стеснения реквизировала у разбитых мной грифонов все, что только могла, оставляя на них разве что перья? Что ж, моя вина.

— «Все готово, иллюстра» — поскрипывая свежим снежком, к нам приблизилась фигура Майта Лонгхорна. Улизнувший со своей сотней пообтесавшихся в Легионе северян, он тотчас же присоединился к моим похождениям, по заранее согласуемым со мной планам захватывая и снося мелкие форпосты грифонов, в которые те превращали отбитые у лесовиков поселения и лесные деревушки. Подойдя, он с нескрываемым высокомерием оглядел притихшую компанию местных бузотеров, после чего мельком оглядел собравшуюся у дверей толпу, одобрительно зашумевшую при виде здорового, могучего жеребца, чья дикая красота оттенялась ладно сидевшей на нем лорикой и кольчугой – «Повозки нагружены, припасы разделены. Скажешь выступать?».

— «Чуть позже» — отпустив хвост названного брата, я вздохнула, и повернулась к переступавшим с ноги на ногу драчунам, стараясь не встречаться с их круглыми, словно тарелки, глазами. Вот так вот и рушатся идеалы, Твайлайт, и я без труда прочитала это в их взглядах – «Пока у нас есть еще одно неоконченное дело».

— «Дык это… Ик!» — попытавшись сказать что-то, заводила этого маленького отряда икнула, породив у себя за спиной неуверенные смешки – «Дык мы… Того… На этого…».

— «Да-да. Понимаю» — с бесконечным терпением откликнулась я, после чего поглядела на хрюкнувшего Майта. Глаза жеребца смеялись – похоже, ему никогда не приедалась эта сцена, с удручающим постоянством возникавшая в большинстве поселений, в которые заносили нас тропинки войны – «Лонгхорн, у тебя витис с собой? Вот и отлично. Значит, все как обычно – десять кругов вдоль плетня, и если выдержат – бери их себе. На этот раз можешь не церемониться – тут кое-кто собрался на свидание к принцессе, а она, как ты понимаешь, слабых да немощных не очень-то в своей спальне жалует. Так что будь с ними сегодня потребовательнее».

— «Как скажешь, иллюстра!» — не выдержав, ухмыльнулся мохнатый жеребец, и резким движением головы вытащил из ременной петли длинную, твердую дубинку из виноградной лозы – «Ну-ка, бритолобые, кто тут собирался с нами на унгонов идти? А ну, пошли, пошли, пошли!».

Слухи множились и разрастались вместе с размахом, достигнутым нашей деятельностью. Это было непросто, совсем непросто – неизвестный мне командующий принял условия игры, и крупные и мелкие отряды ваза наводнили северо-запад Заброшенного леса, огненным вихрем пройдясь по всему, что лежало на северном берегу Великой реки. Поселки и выселки, артельные заимки и даже небольшой бург – все было предано разграблению и огню, с помощью которых грифоны старались лишить меня помощи от местного населения, но это лишь усиливало поддержку, которую получала грозная иллюстра от всех тех, кого не увели в плен, кто выжил и дождался подмоги. Забросив привычное ремесло – обносить все более-менее крупные поселения грифонов, среди которых встречались и большие, достаточно «дорогие» поместья, все, как одно, похожие на хорошо укрепленные фортификационные сооружения, я носилась от дыма к дыму, от пожара к пожару, и следуя наводкам беглецов, встречаемых нами в зимних лесах, громила встречавшиеся мне отряды грифоньей вольницы, бросаясь на них как оголодавший зверь.

Наверное, именно это было причиной тех слухов, что расползались по землям, лежащим между Грифусом и Эквестрией.

Конечно, лишь на бумаге все наши действия походят на героические деяния, полные развевавшихся знамен, трубящих труб, и бегущих врагов. Этот пафос, эти красивые летописи мужества и героизма очень нужны, без них невозможно обойтись ни одному народу – они должны побуждать нас стремиться защищать свою родину, свой дом, ощущать себя единым целым в момент наивысшего напряжения сил, рожденного нависшей над нами угрозой. С трудностями, лишениями, грязью и кровью столкнуться придется потом, и наверное, это даже хорошо, что ничто из подобного не попадает на страницы истории – в этом я убедилась на собственном опыте. Под моим копытоводством пегасы носились туда и сюда, сооружая настоящие воздушные мосты через огромную реку – настолько большую, что даже самый лютый мороз был не в силах полностью сковать ее русло – доставляя обездоленных северян в ближайшие веси, поветы и бурги. На севере действовало по меньшей мере три наших отряда – уже откровенно плюя на истеричные приказы Джинджера Бима Третьего, лихорадочно пытавшегося меня приструнить, я раз в две недели появлялась в крепости, и после короткой ночевки, уводила с собой очередные несколько сотен охотников пощупать грифонье подбрюшье, оставляя вместо них уставших, израненных, но почему-то, мрачно-довольных бойцов. Изнемогая, я рассылала их вдоль гор, громя патрули и небольшие отряды, рискнувшие сунуться более чем на сто миль от предгорий Короны, словно бешеная, бросаясь иногда на вдвое большие силы врага. В индивидуальных схватках ваза были гораздо искушеннее пони, этого не признать я не могла, но когда дело касалось воздушного боя, в котором принимало участие от полусотни бойцов, дело решала строевая выучка, тактика и взаимопомощь. Можно до посинения зубрить прописные истины – и растеряться в первом же бою, однако после него приходит то понимание происходящего, которое никогда не заменят ни одни тренировки. И мы учились – нанося и получая удары, считая раны на себе и товарищах, а иногда, в скорбном молчании, провожая в последний путь тех, кто когда-то летел рядом с нами. И лишь я, безо всякого перерыва, все полтора месяца оставалась в строю — словно заговоренная.

И я ненавижу себя за это, Твайлайт.

«Стальные Крылья», «Иллюстра», «Преступница» — каждый находил для меня свое имя. Свое прозвище. Свой идеал. Немного оправившийся Графит снова исчез, вполне серьезно отнесясь к моей просьбе найти тот скрытый перевал, через который я всерьез подумывала протащить свое войско. Откуда бы я его набрала? Признаться, я даже не знала – несмотря на то, что в последнее время сменявшие отправлявшихся со мной бойцов пегасы частично принадлежали к гвардейским отрядам, пожелавшими анонимно присоединиться к нашей борьбе, я не собиралась устраивать бунт, и каждый раз отшивала засылаемые ко мне делегации, злобно рявкая одно только слово – «Трибунал!». Почему? Да потому что так положено, Твайли! Это не школа, не колледж и не работа, на которой можно пожаловаться на начальника – армия сильна организацией, а не геройством, и именно поэтому я с таким скептицизмом относилась как к радости аборигенов, нашедших для себя очередную жертву обстоятельств, для приличия обвиненную в героизме, так и к засылаемым ко мне ходокам, прячущим морды под капюшонами гвардейских и легионерских плащей. Хорош был генерал Глиммерлайт Туск или уже нет – решать должен был командор и принцессы, а не его подчиненные, пусть даже его и посадили им на шею. Меня удовлетворяло уже то, что по возвращению из Кантерлота взбодрившийся генерал принялся рьяно укреплять оборону на всем протяжении фронта, развернув свою систему постов от Новерии до Троттингема, пытаясь прикрыть растянутыми порядками немаленькую территорию, и не слишком вмешивался в мои действия… Точнее, он не слишком-то и мог что-либо сделать – после получения назначения в организаторы патрульной службы, я ускользнула из крепости, и свои кратковременные возвращения в лагерь подгадывала либо под время, когда он отсутствовал, отправляясь с инспекционными поездками по созданным укрепрайонам, либо прикидывалась кем-нибудь из обычных легионеров, вместе со всеми, прошмыгивая внутрь разросшейся крепости. Трудами пернатых «невозвращенцев», всеми силами отказывавшихся отправляться обратно на родину, она заметно похорошела, обзаведясь отремонтированными стенами, парочкой крупных каменных зданий-пристроек, и обновленным донжоном, который продолжали трудолюбиво возводить пернатые зодчие, даже с остриженными крыльями продолжавшие ловко прыгать и ползать по строительным лесам, окружавших заметно увеличившуюся башню.

— «Они что, и ночью работают?» — негромко поинтересовалась я, глядя на ярко освещенные стены донжона. Установленный на ее вершине подъемник заскрипел, наматывая веревки на деревянный ворот, и очередной поддон с отесанным камнем отправился к вершине постройки, где его уже дожидались несколько клювастых рабочих, отдававших сигналы пыхтевшим внизу земнопони с помощью взмахов неестественно зауженных крыльев – «И кто им ремни с крыльев снял?».

— «Им неудобно в них лазать было. Вот и сняли» — покосившись на башню, пробурчал Буши, вместе со мной, заходя в холодную, нетопленую палатку. Огонь мы не вздували, не желая оповещать всех заинтересованных пони о том, что разыскиваемая за самоуправство пегаска вновь пожаловала в логово волка – «Тем более, их стерегут. Разве не видишь?».

— «Аааага… Вижу…» — фыркнула я, заметив приклеившееся неподалеку от башни облачко, где сладко посапывал какой-то гвардцеец. Умелец спал с открытыми глазами, и лишь негромкий его храп, да сползшее с плеча на шею копье выдавало его с головой. Напарник его явно был не в восторге от столь явного залета, и уже заходя в свой нетопленый дом, я услышала звук немилосердного пендаля, отвешеного по чьей-то белой заднице обутой в золотистый накопытник ногой.

— «Что случилось, Буши?» — поинтересовалась я у бывшего своего кентуриона, прикрывая за собой входной полог. Рассчитывая хоть немного выспаться и перехватить немного нормальной еды из общего котла, я была не намерена разводить политесы, и с неудовольствием воззрилась на нервно ходившего из угла в угол пегаса.

— «Почему ты не хочешь возвращаться?».

— «Вот так вот, прямо в лоб?».

— «А как же еще, Раг?!» — зарокотал пегас, словно двигатель на малых оборотах – «Ты знаешь, что этот хлюпик рогатый придумал? Он тех, кто с тобой улетал, к дисциплинарным взысканиям приговаривал, причем втихую! Возвращаются они из патруля, в который их же и послали – и на тебе, уже разжалованы и переведены в какой-нибудь гвардейский взвод! От Легиона только хвост да копыта остались, народ в бешенстве, и если не поторопиться – начнется настоящий бунт».

— «Даже так? Признаться, не ожидала от этого Белого Бима, или как его там, такой прыти…» — я озадаченно почесала себя за ухом. Верная своему слову, я все-же устроила назначение этого дворянского выкормыша в Легион, с ходу выдумав ему умозрительную должность Трибуна Латиклавия – насколько помнила моя неоднократно битая голова, это были аристократы без опыта службы, направляемые сенатом в легионы перед тем, как им позволяли занять место сенатора, поэтому я сходу продиктовала ему его права и обязанности, и с тем и оставила в крепости, копошиться в той ерунде, которую этот выкормыш влиятельного единорожьего клана почитал за настоящую армейскую службу. Впрочем, на мои приказы этот рогатый осел забил с самого первого дня, что, в целом, меня не сильно тревожило – я считала, что раз ему нравится вести полусветский образ жизни, с парочкой своих прихлебателей путешествуя по окрестным лесам, и устраивая по вечерам кутежи в своей богато украшенной палатке, то мне и моим товарищам будет только меньше хлопот. И тут такой поворот…

«Неужели я ошиблась? Неужели это была лишь искусно надетая маска?».

«Вот тебе еще один урок – никогда, ни за что не стоит недооценивать своих врагов».

— «Этот? Нееее, я про Блю Дэйза, этого скользкого генеральского подпевалу!» — не замедлил развеять мои подозрения Тэйл – «Сволочь он! Мерзкая гадина! А этот сынок высокорожденный – это ж настоящий мулий сын! Я ему вино подрядился таскать из Троттингема, ну и себе прихватываю бутылочку-другую. Настоящее, грифонье — сейчас такого нигде не достать! На вот, понюхай фляжку!».

— «Понюхай?! А ну, давай сюда!».

— «Эй-эй-эй, полегче! Поле… Нууууу, Раааааг!».

— «Это тебе за то, что издеваешься над честными пегасками, которые почти два месяца живут на хлебе и воде!» — выхватив из копыт Буша флягу, я приложилась к ее горлышку, и захлебываясь от жадности, забулькала содержимым жестянки, которое, к моему сожалению, закончилось прискорбно быстро – «Ахххх, ххххххарашооооо! Есть, чем закусить?».

— «Только ты, да эти полоумные сталлионградцы заедаете хорошую выпивку!» — отобрав у меня посудину, пегас грустно заглянул в ее опустевшее нутро, исходившее остатками винных паров – «И вообще, я тут тебя не поить подряжался, а по делу пришел!».

— «Ну, раз пришел, тогда – наливай!».

— «Твой муж мне голову оторвет» — сделав шаг назад, Тэйл повернулся ко мне другим боком, прикрывая крылом свой стратегический запас спиртного, болтавшийся на поясном ремне – «Побудь хотя бы минуту серьезной, хорошо? Так вот, мы считаем, что все, творящееся в лагере – это полная хрень! И не просто хрень, а хрень с ботвой и ягодами. Генерал занялся абсолютной ерундой, а о наступлении ему вообще лучше не говорить. И это несмотря на те приказы, которые ему таскают из Штаба Гвардии – он их выбрасывает или сжигает, называя командора «зарвавшимся жеребчиком», представляешь? И после этого он еще может говорить, что мы его не слушаем? Да он просто старый маразматик!».

— «И откуда у вас такие интересные сведения, джентелькольт Буш Тэйл?» — подняла бровь я, бросив взгляд на колыхнувшийся полог. Стоявшая на часах Нефела должна была подать знак, если к палатке приблизится кто-то из офицеров – «Неужели вы вскрывали генеральскую почту?».

— «Эй, а я тут при чем? Об этом сами гвардейцы шепчутся!» — поежившись от звука полосующей плоть бритвы, проскочившего в моем обманчиво спокойном голоске, протестующе замахал копытами пегас – «А вот как они об этом разнюхали – не знаю. Но догадываюсь – к нам недавно эти лихачи прилетали, из Семнадцатого Быстрокрылого, которых с почтой то и дело отправляют. Вот они и сказали».

— «Да ладно тебе, Буши! Провокация, только и всего».

— «Может и провокация. Но наши все так же думают, как один – генералу тут не место. Пусть рекрутов тренирует, или в штабе стулья протирает, раз такой умный! Мы тут с ребятами поговорили, и еще раз решили с тобой пообщаться, когда вернешься. С нами Семнадцатая, Двадцатая, и Седьмая пегасьи бригады – в них больше всего наших осело, да и прочие, где наши легионеры есть, не подведут. Так что давай…».

— «Не дам!» — отрезала я, обеспокоенно двигая ушами. По прикрывавшей вход материи вдруг тревожно хлестнул чей-то пушистый и длинный хвост, предупреждая меня о приближении неизвестных – «И вообще – прячься, понял? Сюда кто-то идет!».

— «Не волнуйся, Туска в лагере нет!» — беспечно откликнулся бежевый жеребец, поворачиваясь ко входу в палатку – «Это те, о ком я тебе говорил. Заходите, народ – только тихо! Чтобы этот мулий сын не узнаааа… Вот сено!».

Действительно, открывшаяся нам картина была далека от той, что нарисовал мне Тэйл. По одному, в палатку входили гвардейцы и легионеры, но явно совсем не для того, чтобы обсудить со мной коварные планы по захвату власти и свержению генерала. Первым гордо вышагивал тот самый «мулий сын», которого уже неоднократно поминал мой товарищ, а злорадное выражение на его морде явно говорило о том, что он ждал нашей с ним встречи.

— «Где она?! Где, я вас спрашиваю?!» — патетически воскликнул белый жеребец, гордо вздергивая породистую голову, словно оперный певец, тянущийся к самому потолку, стараясь вывести невозможную для горла живого существа ноту – «Аааа, вот вы где! Попались, умники? Попаааааались! Ну, теперь держитесь, Раг! Теперь-то вас ничто не спасет от трибунала!».

— «Серьезно?» — поняв, что спрятаться уже не успею, я прищурилась от режущего глаза света фонарей, и вышла на середину палатки – «А вот и наш трибун пожаловал. Ну и что это за вопли, милейший? Разве так докладывают о прибытии своему командиру? Или может, в Гвардии вы привыкли ему угрожать?».

— «Мой командир – генерал Глиммерлайт Туск, уважаемая!» — выспренно ответил мне Бим Третий, взмахнув своим фонарем, словно волшебной палочкой – «И вы не имеете права отдавать мне приказы, преступница!».

— «Так значит, вы отказываетесь подчиняться?».

— «Определенно! И должен вам сказать, что…».

— «Отлично. Леди и джентельпони, вы это слышали?» — поведя глазами на стоявших в палатке пони, осведомилась я. Вокруг были насупленные, мрачные морды – лишь пара прихлебателей новоиспеченного трибуна жизнерадостно скалились, проталкиваясь ко мне от входа со связкой позванивавших кандалов – «Что ж, Джинджер Бим Третий – за неисполнение приказа, за открытый бунт против своего командира, я выношу вам строгое порицание, а также лишаю звания Трибуна Латиклавия. Какое там у нас наказание было за такой вот проступок, Буши?».

— «Ээээ… Вроде бы двадцать ударов плетьми или палкой, а также разжалование, вплоть до рядовых – это за преступное неисполнение. А за нападение…».

— «Ах, да. Конечно же. Угроза физической расправы над командиром» — недобро ощерилась я, впервые заставив приувясть самодовольную улыбочку Бима – «За это положено сразу в камеру отправлять. И под трибунал – куда же без этого».

— «Да вы… Да ты шутишь?!».

— «Я? Шучу?! Трибун Латиклавий Джинджер Бим Третий, слово «трибунал» у вас на лбу выбито, вот-такенными буквами!» — издеваясь, я скопировала патетические жесты самоуверенного и гордого до сего момента единорога – «Десятку тебе на жало! Десятку! Десять тонн камня или руды, безо всякой магии – ножками, ножками! Берешь в копыта кирочку, и по камушку ей тюк-тюк-тюк – вот время незаметно и пролетит. Как говорят знающие пони, трудно только первые год или два, а потом привыкаешь как-то».

— «Это же бред!».

— «Увы, ¬бывший трибун, это не бред. Это то, что ждет каждого, кто посмеет посягнуть на своего командира, прав он или не прав!» — оттолкнув с дороги шарахнувшегося от меня дворянчика, я остановилась перед мрачными сотоварищами, пристально глядя на их морды, опускавшиеся в пол. Похоже, что внутри нашего войска начали появляться скрытые, неофициальные сообщества, которые сами собирались решать, какой приказ им по нраву, и как лучше было бы его выполнить — и это было плохо. Очень плохо. Но я не собиралась повторять свою ошибку.

– «Командующий несет ответственность за вверенные ему подразделения. Он может ошибаться, и тогда долг каждого офицера доложить ему свои соображения, или предложить свой вариант выхода из создавшегося положения. Но ключевая фраза, которую должны помнить все, от гастата до примипила – «Кто в ответе – тот и прав»! И только если это правило неукоснительно выполняется всеми, кто входит в командную вертикаль – только тогда любое подразделение сможет действовать эффективно, как само по себе, так и в составе более крупного воинского формирования».

— «Значит, все это было зря?» — послышался сбоку чей-то голос – «И все это – никому не нужный навоз?».

— «Это не справедливо!».

— «А когда это служба была справедливой?» — подняла брови я, выискивая глазами несогласных с моими словами – «Где справедливость в том, что одни должны умереть, а другие – жить? Где справедливость в обездоленных семьях, не знавших, что воюют государи и правители стран? Где справедливость в осиротевших детях, узнавших, что их родители погибли за интересы какого-нибудь правителя? В чем справедливость утрат и потерь?».

— «Глупость! Каждый должен защищать свою страну от посягательств пернатых агрессоров!» — неожиданно подал голос Бим Третий. Удивившись, мы вскинули головы, в упор поглядев на придурковатого прожигателя жизни – «И мы должны подставить свои спины под удар вместо тех, кого мы должны защищать в силу своего высокого происхождения! Все низшие народы и виды смотрят с надеждой на своих пастырей! Так что вы передергиваете, Раг!».

«Ну кто бы мог подумать!».

— «Естессно! Регулярно, и с удовольствием!» – огрызнулась я на донесшееся мне в спину замечание, впрочем, впечатленная этой короткой и пафосной речью. Даже если это осознает этот белый индюк, озабоченный, как мне казалось, лишь выпивкой да развлечениями, то что же тогда делать мне? – «Но теперь об этом можно не беспокоиться – ко мне мужа подселили, в курсе?».

— «Тьфу ты…».

— «Раг! На пол палатки не плевать!» — возникшую паузу нарушил голос Нефелы. Услышав знакомый звук, она сунула голову в палатку, и сердито проржав одно из так надоевших мне замечаний, вновь убралась в темноту, заставив остолбеневших офицеров неуверенно хихикнуть. Сначала басовито рассмеялся Буши, затем робко хихикнул Колт, и вскоре, смеялась уже вся палатка, заставив меня прикрыть копытом глаза.

«Вот так. Этот прожигатель жизни, эта пародия на офицера тоже считает, что основное призвание любого солдата – отдать свою жизнь за других. Пусть даже и со скидкой на воспитание, и все эти его глупости вроде «низших и высших», привитые вырождающимися единорожьими родами, задыхающимися от кровосмешения».

«А по-моему, это дельная мысль. Подумай, доверила бы ты свой самострел какому-нибудь лесовику? Почему бы тебе не вооружить их этим чудо-оружием, и не посмотреть, что получилось бы из этой затеи?» — ехидно оборвал меня раздавшийся между ушей голосок – «Разве не так вела себя ты, когда общалась с этими лохматыми недомерками? Разве не ощущала ты в душе превосходства, дарованного тебе твоим народом, твоим видом, твоей страной? Нет? Ну же, милочка, не нужно притворяться! Не нужно этого показного смирения, от которого за лигу несет ханжеством и притворством! Если ты уверена, что все вокруг равны – так набери себе войско из этих северян! Сделай эту дурочку с мохнатыми ногами, что трется у выхода из палатки, не гувернанткой, а примипилом! Покажи, как все равны – на собственном примере!».

«Эй, это не одно и то же!».

«Правда? А в чем же разница? В том, что они не обучались в ликеях? Или в том, что не тренировались так, как ты и твои пони? Если все равны, не смотря на образование, происхождение и физические отличия – почему ты все еще не доверяешь этим остолопам с нестриженными копытами?».

«Не нужно доводить все до абсурда!».

«Верно. Золотые слова – я так долго ждала, когда же ты их произнесешь. Почему нужно идею всеобщего равенства доводить до такого абсурда, когда талантливое, одаренное существо ощущает в себе неуверенность, робость, и даже чувство вины, когда разговаривает с необразованным, неразвитым быдлом? Разве в том твоя вина, что ты умнее многих из тех, кто стоит с тобою рядом? Разве должна ты ниспуститься до их уровня, вместе с ними отправившись шлепать по грязи лишь для того, чтобы тебя не считали высокомерной, не считали расисткой? И это лишь из-за того, что многие из них были зачаты нетрезвыми, или просто решившими помассировать себе матку и яйца пони? Почему ты должна ограничивать свои желания, свои стремления, если рядом находятся эти жертвы поторопившихся родителей?».

Я промолчала, глядя на успокаивавшихся гвардейцев и легионеров.

А действительно — почему?

Почему я должна прятаться, когда могу повелевать? Почему я должна общаться с этими лакеями, которых ни в грош не ставят даже их подчиненные, когда могла бы на равных разговаривать с их господином? Почему я должна…

«ПОЧЕМУ Я ВООБЩЕ КОМУ-ТО ДОЛЖНА?!».

Тишина. Только тихо вибрирует стальной стержень, вошедший в мою голову там, в морге пакгауза, что когда-то был расположен недалеко от Мейнхеттена. Разогреваясь, пульсирует в такт ударам сердца.

«Запомни – каждый равен лишь в том, что имеет неотъемлемые права, и главное среди них – право на самоопределение».

«Ты… Кажется, ты права. Мы правы».

Чувство облегчения накатило внезапно, едва ли не приподнимая меня над полом. Осколки мыслей, словно стекло, трясущиеся у меня в голове, вдруг сложились в красивый витраж, один лишь вид которого тотчас же притупил вот уже много дней терзавшие меня головные боли. Оглянувшись, я ощутила себя выше, стройнее, словно уставшее тело вдруг и впрямь наполнилось жизнью, приподнимаясь над полом на удлинившихся, стройных ногах. Поведя головой по сторонам, я перехватывала удивленные, обеспокоенные, откровенно испуганные взгляды, которыми замолчавшие офицеры смотрели на меня – снизу вверх.

«Ну, вот и приехали. Галлюцинации» — я сухо пожевала губами, но так и не почувствовала выступающей на губах пены, или ниточки слюны, тянущейся из искривившегося рта – «Метаморфопсия, а точнее, одна из ее форм – микропсия. Поздравляю тебя, Скраппс – ты на самом деле сумасшедшая».

«Ты так считаешь?».

«И это говорит голос в моей голове?» — беззвучно удивилась я, глядя на переглядывавшихся офицеров. Что видели они перед собой? Бьющуюся в припадке лошадку, задирающую голову к потолку, и разглядывавшую их вытаращенными глазами?

«Займись-ка лучше делом» — почему-то страха не было. Только небольшая нервозность от очень довольного тона, каким были сказаны эти слова – «Кажется, у нас созрело какое-то решение?».

— «Ээээ… Значит, так, джентельпони» — говорить с закрытыми глазами было гораздо легче. По крайней мере, не так ощущался диссонанс между зрением и чувствами, изо всех сил кричавшими и убеждавшими меня, что такого просто не может быть. Наверное, я просто устала бояться того, что кто-то, кто еще не слышал или не знал, что бывшая командующая Легионом – опасная сумасшедшая, мог бы убедиться в этом лично, поэтому-то так спокоен был мой голос, которым я произнесла эти слова – «Я сама не знаю, что это значит, но уверена, что врачи с этим разберутся – после окончания войны, если мы до него доживем. А пока – никому об этом ни слова. Понятно? Вот и хорошо. Значит, мы поступим следующим образом: за попытку переворота, Джинджер Бим Третий, как мой непосредственный подчиненный, может считать себя разжалованным. Разжаловать пятью палками по крупу, и отправить обратно в штаб. Трибунал по этому поводу собирать не будем, поскольку инициатива, как я поняла, исходила от другого начальника, которому этот единорог подчинялся, и это снимает с него ответственность за попытку заключить меня под стражу. Это понятно?».

Ответом мне была тишина. Пони таращились на меня, как на прокаженную, не замечая даже распахнутого полога палатки, за которым уже толпились какие-то фигуры, неразличимые в свете факелов и фонарей.

— «Кхем… Я займусь этим» — прошелестел знакомый голос. Осторожно ступая, словно двигаясь по давно не убиравшейся детской, в палатку вошел знакомый мне, вишневого цвета единорог, зачем-то низко склонившийся перед тем, как потянуть за собой оторопевшего Бима – «Если не возражаете, гос… Легат».

— «Не возражаю» — приоткрыв глаза, я шумно выдохнула, убеждаясь, что казавшиеся до того маленькими, пони вновь вернулись к своим привычным размерам, вместе с гудящей головной болью, казалось бы, навсегда поселившейся где-то между ушей. Что ж, я не кривила душой, когда говорила, что врачи разберутся с этой проблемой, и твердо решила отправиться в самую жуткую и закрытую психиатрическую лечебницу, чтобы больше никому не причинить ненароком вреда.

— «Я отправляюсь в штаб, где буду ожидать прибытия генерала».

— «Но… Хар-рашо. Я предупрежу остальных» — попытался было возразить, но тотчас же осекся Буши Тэйл, бочком, словно краб, выбираясь из палатки.

«Да что с ними всеми такое?» — выйдя на улицу, я двинулась по свежерасчищенной тропинке, стараясь аккуратно переставлять скользившие по камню ноги, громко цокавшие по древней брусчатке стершимися пластинками старых подков. Обернувшись, я едва не навернулась, увидев, как вышедшие из моей палатки пони таращатся мне вслед. В потемках, я разглядела, как оттуда же вывалился Фрут Желли, как оказалось, все это время околачивавшийся в крепости – заметив мой взгляд, он вдруг остановился, и низко склонился, едва не достав головой до земли. Заметив его жест, остальные пони, один за другим, начинали кланяться, словно увидев перед собой какое-то чудо. Какое-то диво.

Какую-нибудь…

«Просто ты показала им, что значит быть высшей, моя беспокойная, пятнистая дурочка. Просто ты показала им, кто из вас достоин поклонов – и достоин вести за собой».

* * *

— «Ух ты…».

Поднявшись на пролетавшее мимо облако, услужливо уплотнившееся под нашими копытами, я застыла, глядя вдаль, сквозь кристально чистый воздух гор, разглядывая открывшуюся мне картину. Холодный еще ветерок, ворошивший перья на моих расставленных крыльях, был нисколько не похож на тот теплый зефир, что уже начал овевать расположенные южнее области огромного материка – несмотря на начало месяца Равноденствия, весна в горах начиналась гораздо позднее, и пробиравшиеся по найденному Графитом перевалу войска все еще подтягивались к огромному горному массиву, словно Эверест, нависавшему над миром. Именно там, среди расположенных у его подножия горных хребтов, увенчанных острыми, словно грифоньи когти, башенками и башнями, располагалась наша цель.

Грифус.

— «Нравится?» — ежась на холодном ветру, Графит зыкнул на меня из-под заиндевелых броней. Холодный ветер трепал его бороду и гриву, отчего страж выглядел крайне внушительно, если не сказать величественно, словно древний воитель или герой.

— «Красота-то какая! Lyapota!» — согласилась я, глядя на открывавшийся мне вид огромного города. Бывший когда-то не самой маленькой горой, теперь он чем-то напомнил мне Вавилонскую башню, словно перенесенную с картин Брейгеля и Эшера в этот обновленный мир – громада источенной горы, словно еж, ощетинившейся башнями и выступавшими из ее тела правильными многогранниками домов, чьи узкие, стрельчатые окна бесконечными потоками огоньков тянулись от подножия к самой ее вершине, где грозно и неприступно серел высоченный шпиль из необработанного, грубо оббитого камня, блестя острыми сколами и гранями на утреннем солнце, поднимавшимся из-за горных вершин. Почему его не украсили, или хотя бы не облагородили, сбив самые острые ребра — я не знала, но была впечатлена размерами этого циклопического сооружения, размерами не уступавшего иным небоскребам людей. Подножие города-горы все еще лежало в предутренней тени, скрывавшей от меня громадные стены и невероятных размеров ворота, проделанные когда-то в еще не отесанной, не обработанной Барьерной гряде самим Хруртом.

— «И мы собираемся взять эту штуку?».

— «Мы должны взять эту «штуку», милый» — потянувшись головой к шее мужа, я потерлась ухом о его жесткую зимнюю шерсть – «Мы обязаны взять это место, где угнездились враги, и вернуть мир на эту разоренную землю».

— «Ага! Ты все-таки поймал ее, Дэйз? Молодец! Я знал, что могу на тебя положиться» — войдя в палатку, Глиммерлайт Туск замер, затем стянул с головы треуголку, богато украшенную кружевами, и лихо сбил снег с эполет, украшавших генеральские плечи. Мазнув взглядом по моей фигурке, сидевшей за одним из столов, он скинул со спины теплую, подбитую шерстью шинель, и довольно покряхтывая, подошел к одной из жаровен. Ворвавшиеся вслед за ним офицеры быстро разложили привезенные с собой документы, но рассаживаться не спешили, с удивлением глядя то на меня, оккупировавшую один бок подковообразного стола, то на капитана Блю Дэйза, напряженно замершего за другой его половиной, прямо напротив меня.

— «Итак, сынок, докладывай».

— «Наши силы растут, генерал. В строй вернулось девяносто пять и девять десятых процента из числа тех, кто получил ранения во время защиты Кладбища Забытого. Остальные будут комиссованы в связи с тяжелыми ранениями и увечьями. Пленные закончили ремонт внутренних стен, и перешли к внешним, а также реконструируют донжон. Ах да… Вернулась Легат Раг» — отрапортовал единорог. Напряженный, словно струна, он старался не смотреть на меня, как и те, кто стояли вдоль стен палатки – «Она… Кхем. Думаю, лучше будет, если дальнейшее доложит она сама».

— «Доложит, доложит. Вот только в камере, и письменно» — наверное, я должна была бы возмутиться столь непочтителным отношением к своей персоне, о которой высокое гвардейское начальство говорило в столь пренебрежительном тоне, словно бы меня и не существовало в этой палатке, но что-то во мне изменилось. Словно лопнула какая-то струна, все еще удерживавшая меня от… От ¬чего-то, что объяснить не могла бы я и сама. И теперь, я лишь сдержанно усмехнулась в копыта, составленные домиком у рта, и продолжила разглядывать генерала, опустившегося на свое место, пройдя под заботливо поднятым над его головой столом.

Нет, все-таки иметь слуг, способных пользоваться магией, невероятно удобно. Ну, или использовать ее самому.

«А ведь он стар. Очень стар» — подумала я, впервые замечая за этой прилизанной, укутанной в дорогой мундир внешностью старческое дрожание век, набрякших над слезящимися глазами; поседевшую до молочной белизны гриву, выдававшую себя цветом у самых корней окрашенных в рыжее волос; рассеянный взгляд, суетливо перебегавший с одного пони на другого – «И кажется, живет больше в своем мире иллюзий – в мире, в котором он еще молод и бодр, где можно спать в спальном мешке, на холодном снегу, а мысли рождаются легко и свободно. Но как можно его за это винить?».

«Легко! Нужно знать, когда нужно отступить в сторону, дав дорогу молодым! О каком снисхождении может идти речь, когда он сам, глядя в развезнутую у его копыт могилу, тянет туда за собой и остальных?!».

«Ты всегда видишь только плохое в окружающих тебя пони?».

«Просто я хорошо знаю жизнь!».

— «Вы знаете, что делать!» — повинуясь небрежному жесту генерала, двое гвардейцев двинулись ко мне, и нацепили на передние ноги стальные браслеты, скрепленные тонкой, но прочной цепочкой, ловко защелкнув дополнительный ее отрезок на воротнике. Я не сопротивлялась, несмотря на глухое ворчание, раздавшееся под сводами штабной палатки. Подняв голову, Туск с удивлением обозрел отделившиеся от стен фигуры, переводя взгляд с одного пони на другого, и словно не узнавая пегасов, всех, как один, нацепивших на себя полную броню легионера. Выглядели ребята довольно представительно – даже Нефела, где-то раскопавшая мою недоделанную когда-то, запасную кольчугу, и отсвечивающая недалеко от входа прикрепленными к ней птеригами — узкими кольчужными полосами, болтающимися вдоль бедер и живота.

— «Эт-то еще что такое?» — грозно вопросил Туск, переводя взгляд с одного офицера Легиона на другого. Я хмыкнула, и недовольно дернула крылом, призывая товарищей не кипятиться, и не лезть на рожон, однако мельком взглянувший в мою сторону Хай только упрямо поджал губы, и вместе с поддерживавшими его с боков Бушем, Шотом и Рэйном продолжил переть на гвардейцев, пытавшихся, в свою очередь, оттолкнуть навалившихся на них жеребцов — «Бунт?!».

— «Хай, не кипятись» — холодно попросила я, глядя на вскочивших единорогов. Конечно, я отдавала себе отчет в том, что доведись им начать действовать, и уже через несколько секунд я осталась бы одна, в то время как зарвавшихся пегасов просто скрутили и вышвырнули бы магией на мороз, даже не замарав копыт, однако… Однако накатившее на меня холодное долготерпение, объяснить природу которого я не могла бы и сама, заставило меня остаться на месте – «Давайте успокоимся, и подождем. Думаю, скоро мы получим ответ, и уж тогда точно поймем, что нам делать дальше».

— «Легат отправила послание командору, попросив меня использовать мою магию» — сумрачно пробубнил Блю Дэйз. Несмотря на то, что я вела себя абсолютно спокойно и даже инертно, он избегал встречаться со мной взглядом, и твердо, хотя и виновато глядел на генерала – «Я не нашел причины ей отказать, и переправил его несколько часов назад, сэр, но до сих пор мы не получили ответа».

— «Это был список из нескольких предложений» — не дожидаясь обращенного ко мне вопроса, пояснила я, задумчиво дергая передними ногами, закованными в кандалы. Повинуясь моему нетерпеливому жесту, пегасы все-таки отступили ко входу, но не спешили уходить из палатки, у входа в которую собиралась большая толпа – «Я была готова поделиться ими с вами, сэр, но боюсь, что сейчас не то время, когда вы могли бы выслушать меня спокойно, не пытаясь подвесить на ближайшем дереве, или не замуровав где-нибудь под землей».

— «Ты чересчур много взяла на себя, лейтенант!» — поднимаясь, с отвращением каркнул в мою сторону старый генерал. Тугой, стоячий воротничок его кителя впился в дряблую, обвисшую шею, сосредоточив на себе мой взгляд, представ передо мной тугими оковами, стягивавшими шею пожилого пони, словно ошейник – «Но все твои интриги не стоят и пожеванного сена! Я знал, что рано или поздно поймаю тебя, мерзавка, и заранее озаботился тем, чтобы обезопасить вверенные мне войска от твоего разлагающего влияния! Поэтому ты будешь сидеть в камере! Будешь! Будешь! Будешь!».

— «Или скорее, в сумасшедшем доме» — холодно, одними губами, улыбнулась я. Встревоженные и удивленные бешенными выкриками патрона и его суматошно отдаваемыми приказами, единороги сгрудились у генеральского стола, беспокойно крутя головами, словно только что заметили собиравшуюся у палатки толпу, блестевшую сталью и позолотой – «Генерал Туск, сэр, боюсь, что вы не поняли самого главного – я, как и вы, всеми силами старалась предотвратить то развитие событий, к которому все скатилось за эти недели. Неужели вы думали, что возвращающиеся в строй пони не будут удивлены всем происходящим? Что они не начнут задавать вопросы? Пять тысяч пони, часть из которых побывала и в северных снегах, и в южных песках, вновь встав в строй, вдруг обнаружили, что пришедшие им на помощь три с чем-то тысячи гвардейцев вдруг решили их «расформировать» — это, по вашему, «вспомогательные силы»? Где ваша проницательность, генерал? У нас в копытах не просто кипящий, а готовый разорваться котел, полный перегретого пара[20], и даже я не могла бы предсказать, чем бы все это закончилось – причем уже в ближайшие дни».

— «Пугаешь? Ну-ну…» — скривился хитрый и проницательный до того старик, поджимая трясущиеся губы – «Мои единороги накидали бы всему твоему сброду, и…».

— «Возможно. Если бы с ними не было меня» — я кивнула, признавая такую возможность. Шум в лагере усиливался, и кажется, где-то даже попытались ударить в набат, но звук прервался на тонкой, щемящей ноте, заставив вздрогнуть всех присутствующих в штабе, включая меня – «Но я здесь, генерал, поэтому я так же, как и вы, не собираюсь допустить открытого бунта. Как я уже говорила своим подчиненным, если бы что-то подобное случилось во вверенных мне войсках, я подавила бы любые выступления – безо всякой пощады! Поэтому присутствующие с нами офицеры Легиона сейчас отправятся наружу и выяснят, что там вообще происходит, и кому я, на рассвете, лично откручу башку. Тем временем, мы с вами дождемся ответа командора».

— «Я не сделаю этого, мой Легат!» — повернувшись, Хай смерил меня долгим, и чрезвычайно не понравившимся мне взглядом, который я бы назвала фанатичным. Вздрогнув, я незаметно поежилась под своим поддоспешником при виде десятков уставившихся на меня глаз – «Готов понести заслуженное наказание».

— «Значит, ты не послушаешься и меня, дружище?» — я постаралась оставаться спокойной, несмотря на вновь возникшее ощущение, что время превратилось в сыпучий песок, утекающий из судорожно сжимающихся в попытке его удержать копыт – «Ты тоже считаешь, что нашей стране нужно не боеспособное войско, а бунтующая толпа?».

— «Но они же собираются тебя…».

— «Мы многому научились от грифонов, в том числе и плохому. Поэтому иди, и передай этим романтически настроенным леди и джентельпони, что если они не прекратят этот стихийный кавардак, переходящий в еврейские погромы, то даже самые дотошные наши потомки не узнают, что когда-то существовало такое подразделение, как Легион!».

— «Да, мэм» — поколебавшись, соломенношкурый пегас опустил глаза, и решительно двинулся прочь из палатки, расталкивая собравшихся у входа офицеров и кентурионов. Незаметно подкравшаяся ко мне Черри пристроилась у меня за спиной, нервно поглаживая мое крыло, словно пытаясь успокоить меня – и саму себя.

— «Видите, генерал Туск, сэр? Я не кривила душой, когда говорила, что бунта здесь я не допущу. И за последнее время я многому научилась – в том числе и от вас».

— «Да нуууу?» — неприятно скривился старик, глядя на Блю Дэйза, выслушивавшего тихий доклад от взволнованного, приплясывавшего на месте вестового – «Лесть тебе не поможет, так и знай! Впрочем, как и весь собравшийся сброд!».

— «И в мыслях не было. Но я и вправду узнала много нового для себя за эти месяцы, и считаю, что вы научили меня одной важной вещи – по-настоящему контролировать что-то может лишь тот, кто может это уничтожить, не важно, вещь это или ресурс. Только я могу уничтожить созданное мной чудовище, и поэтому-то я прошу вас дождаться ответа – и подчинюсь тому приказу, который придет».

— «Придет приказ о заключении вас под стражу, Раг, только и всего!» — я продолжала разглядывать обычно спокойного Туска, подмечая детали, на которые я не обращала внимания раньше. Я глядела на генерала – и видела перед собой старика, облаченного в нелепый мундир, контрастировавший своей вычурностью как со строгими формами легионерских доспехов, так и с золотистым блеском гвардейских кирас. Видела дергавшиеся щеки и слезившиеся глаза, суетливые движения копыт и вздувающиеся на шее сосуды. Видела… Видела перед собой старика, которого несущаяся вперед молодежь готова была оттолкнуть с дороги, а он, силясь доказать остальным, что еще может бежать в табуне, спешит за всеми, переставляя узловатые, крепкие, но уже такие старые ноги.

«Что ты делаешь со мной, Луна? Зачем учишь видеть такое? Как проще было любить и ненавидеть безо всякой оглядки — искренне, вкладывая в эти чувства всю душу, и не замечая последствий, не терзая себя мыслями о том, кому эти действия могли причинить боль!».

— «Не исключено, сэр. Поэтому я и не собиралась скрываться, и воспользовалась рогом вашего подчиненного, чтобы отправить свое письмо, после чего терпеливо дожидалась вас в этой палатке».

— «Дождалась? Молодец! А теперь – арестовать ее!».

— «Сэр, сообщение!» — вздрогнув, капитан Дэйз выпрямился, звякнув засветившимся рогом. Вместе со всеми, я уставилась на единорога, с каким-то нездоровым интересом отмечая волнующийся, похожий на жидкость свет, исказивший очертания витой кости, подспудно ожидая рвоты или отрыжки, с которой карманный телетайп четвертой принцессы выдавал посланную через него корреспонденцию, но не дождалась – ярко вспыхнув, рядом с головой капитана материализовался свернутый в традиционную трубочку свиток, украшенный алой лентой и золотой печатью в форме подковы, означавшими, что сообщение исходило из канцелярии самих принцесс.

— «Читайте, голубчик. А мы пока займемся этой мерзавкой!».

— «Сэр…» — пробежав глазами по развернутому листу, Дэйз поднялся, и протянул послание в сторону генерала – «Простите, сэр, но мне кажется, вам стоит прочесть это лично».

— «Вы тоже вздумали мне перечить, капитан?» — обернувшись, нехорошо прищурился Туск. Оттесненные было ко входу палатки, стражники вновь оказались возле генерала, и теперь с удовольствием, словно рыбу из проруби, вытаскивали меня из-за стола, ухватившись за скреплявшие кандалы цепочку – «Читайте! И погромче!».

— «Эээ… Да, сэр. Это от командора Вайт Шилда, сэр. «Рассмотрев ваши предложения по поводу ведения боевых действий на Северо-восточном фронте, командование признало их состоятельными и, после некоторой доработки, вписывающимися в стратегический замысел Генерального Штаба, в связи с чем, приказываю вам приступить к их осуществлению незамедлительно. Жалоба, поступившая в ваш адрес, после рассмотрения в Высочайшем присутствии, была сочтена не заслуживающей внимания, а ее автор – искренне заблуждающимся пони, в связи с чем хода этому делу дано не было, а ваше звание и полномочия подтверждены волей самих принцесс».

— «Ну, вот и все, пятнистая подстилка! В холодную ее!».

— «Сэр…».

— «Вы начинаете раздражать меня, капитан!» — вскинув голову, задыхавшийся от эмоций генерал был настолько поглощен созерцанием кандалов, которые защелкнулись теперь и на задних ногах стоявшей перед ним пегаски, что не сразу отреагировал на напряженный голос единорога – «Что вам еще непонятно? Там еще что-нибудь есть? Например, совет обменять эту смутьянку на нескольких наших бойцов?».

— «Эээ… Простите, сэр, но мне кажется, это еще не все. «Что же касается лично меня, то мне было крайне лестно прочитать о том, как вы охарактеризовали моего наставника, генерала Глиммерлайта Туска, и полностью согласен с вашими словами, описывающими его как «…все еще крепкого, надежного пони, являющегося одним из незыблемых столпов основания, на котором зиждется здание нашего государства». Его ум, его смекалка и огромный опыт, равного которому трудно было бы отыскать, еще послужат нашему делу, и внемля совету наших любимых правительниц, я непременно собираюсь уговорить его возглавить Академию Генерального Штаба, которая непременно будет создана после окончания данной войны». Сэр, кажется, это письмо было адресовано не совсем вам…».

На палатку опустилась густая, вязкая как снег, тишина.

— «Тут еще приписка: «Утвержденные штабом приказы высылаю вместе с курьером Ночной Стражи. Надеюсь, что эти голокрылые курицы — твои сородичи — летают не хуже, чем шипят, или проникают в кабинеты вышестоящего начальства». Не знаю, о чем это, честно, но кажется, что это уже личное. «Надеюсь, ты разберешься с этими играми в формирование-расформирование быстрее, чем обещалась. И не вздумай еще раз устраивать эту ерунду с демонстрацией якобы произошедшей борьбы за власть – ты не в Кантерлоте, и там не будет Принцессы Ночи, способной оценить эти ваши куртуазные забавы! Действуй быстро, жестко и четко, не взирая на тех, кто по недомыслию и скудоумию, попытается тебе помешать. Помни, что повинуясь воле принцесс, Штаб назначил тебя командующей первым этапом операции «Цитадель» не за красивые глаза, и уж тем более не за эти сумасшедшие идеи, которые почему-то приводят к определенным результатам. Научись уже командовать, глупая ты кобыла!».

— «Командующей?» — неверяще произнес кто-то из единорогов, поднимаясь из-за стола.

— «Простите, сэр, но… Так написано, и…».

— «Прошу прощения, джентельпони!» — недовольно пропыхтела я, борясь с одним из заковавших меня в кандалы охранников, пытавшихся оторвать меня от своего собрата, сипло хрипевшего, и пытавшегося сорвать со своей шеи накрученную на нее цепочку от оков – «А можно я тоже присоединюсь к вам в обсуждении этого документа – и желательно, без кандалов?».

— «И как отреагировал генерал?».

— «Боюсь, что это его надломило» — бросив прощальный взгляд на огромную стену, кончики башен которой засеребрились на утреннем солнце, я кивнула сопровождавшему нас эскорту, и нехотя, то и дело оглядываясь, поскакала по облаку в сторону перевала, из-за которого уже тянулись передовые отряды. Подпрыгнув, я уже привычно закрыла глаза, и лишь через две секунды планирования, когда сведенные судорогой крылья взмахнули раз, затем другой, толкнув меня навстречу ветру, посмела взглянуть на нетронутую снежную целину – уже не приближавшуюся, но лишь угрожающе посверкивающую где-то внизу. Именно по ней, по нетронутому пока снегу, через широкое ущелье, коротким горным летом звеневшее небольшой рекой, пробирались наши передовые отряды, стремясь поскорее оказаться в сомнительной безопасности небольшой долины, упиравшейся в высоченную стену Барьерной гряды. Там мы собирались разбить наш лагерь, и именно там нам предстояло развернуть тот плацдарм, с которого будет нанесен удар в тот нервный узел, потеря которого должна была парализовать нашего врага.

Мы собирались взять Грифус.

— «Что ж, закономерный итог».

— «Это тебе так кажется. А мне с этим дальше жить!» — сердито проворчала я, глядя на проплывавшие под нами войска. Всего за две недели перебросить пешие войска на расстояние в тысячу миль, зимой, по лесам, горам, при полном отсутствии дорог? Да любой логист, турист и командующий рассмеется, и плюнет в морду за беспардонное вранье! Но затевая эту авантюру, эту сумасшедшую гонку со временем и приближавшейся весной, я совершенно не приняла в расчет крылатых жителей эквестрийских земель, возлагая надежду на известную всем и каждому двужильность земнопони, по сравнению с которыми римские легионеры людей, за выносливость свою прозываемые когда-то «мулами», казались сущими задохликами – но, как оказалось, совершенно напрасно. Быть может, крылатые лошадки и не могли показать такую же выносливость в деле переноски совершенно фантастических грузов, как их лишенные крыльев сородичи, однако на их стороне была совершенно фантастическая возможность управлять погодой, что не раз заставляло меня, с совершенно глупым видом, восхищенно таращиться на громадные снежные бури, словно стены невообразимо огромного коридора, бесновавшиеся на флангах нашего войска, упрямо прорывавшегося к горным вершинам. Облаченные в тяжелые, прорезиненные, негнущиеся робы и мягкие шлемы ядовито-желтого цвета, присланные нам погодные мастера Клаудсдейла и Лас Пегасуса показали все, на что они были способны, и под их копытоводством крылатые сотни, сменяя друг друга, устроили настоящую снежную феерию на флангах упорно продвигавшегося вперед Легиона. Наверное, я на всю жизнь запомню громадные стены из ветра и снега, неторопливо поднимавшие в небо снежную взвесь, рассыпавшуюся высоко-высоко колючим, «отработанным» снежком, создававшим в небе подобие густого тумана, сквозь которое нас озаряло болезненно-алое солнце. Да, я знаю, Твайлайт, что это – всего лишь явления рефракции, или интерференции, или еще какое-нибудь слово, которым можно описать все, что угодно, но увидев это собственными глазами, я… Это было великолепно, подруга – просто великолепно во всей своей грозной красоте! Поверь, если бы древние это увидели…

Но не важно. Прости, что отвлеклась. Когда я буду писать эти строки, выкроив время между решением множества важных задач, большая часть из которых сводилась к выдаче живительных звиздюлей тому или иному подразделению Гвардии или Легиона, вынужденных сообща, надрывая жилы, нестись к заветному перевалу, прикрывавший нас погодный фронт уже не будет виден, скрываясь в непроглядной темноте, подсвеченной тысячами желтых фонариков, словно река, текущих по воздуху и земле. Придумавший эту штуку Вайт Шилд, должно быть, был очень доволен, получив от меня краткий рапорт о достигнутом прогрессе, и гораздо более объемное приложение, в котором я оргазмировала, захлебываясь от счастья, излив на многострадальную бумагу все свои восторги по поводу этой «маскировки». Для отвлечения внимания вероятного противника фронт отвратительной погоды раздули едва ли не до границы Короны, и как оказалось, это сыграло свою роль, и командовавший казавшимся неприступным фронтом, виконт де Клюни так и остался сидеть в Пизе, стягивая под нее почти все доступные ему войска, и ожидая нападения командора, который готовился к удару по нему со стороны Фрогги Пасс и Тамбелона, накапливая возле этих крепостей почти все доступные ему войска. Командующий Королевским Экспедиционным корпусом был прав – Пиза была крайне важным узлом в защите находившегося неподалеку Грифуса, прикрывавшим столицу грифонов бастионом, и защита его была приоритетной для Грифоньих Королевств, ведь в случае потери этого города, по грифоньей традиции, созданном в теле немалых размеров горы, их враги получали бы возможность дойти до Короны через удобные, нахоженные дороги, проходящие по тропам среди глубоких ущелий. Сколько ночей я провела, вглядываясь воспаленными от холода и недосыпа глазами в протекавшую подо мной реку фонарей, и вздрагивая от каждого резкого выкрика или обращения, пока меня не утаскивала спать ворчавшая что-то Нефела, отлично спевшаяся с добродушной толстухой Грэйп – еще одной натурализовавшейся северянкой, на этот раз наотрез отказавшейся снабжать меня своими «порошочками» — я уже не помнила, позабыв в закрутившей меня череде мелких кризисов и сиюминутных авралов об отдыхе и сне. Конечно, я не сомневалась, что бежать вот так вот, сквозь вечные сумерки, подсвеченные то алым, то желтым, с огромным баулом на боках и плечах, чтобы добравшись до подготовленной пегасами стоянки упасть и уснуть, даже не снимая брони, было не менее, а может, и более трудным – но я с радостью поменялась бы своим местом с любым земнопони, не говоря уже о пегасах, сутками находившимися в воздухе безо всех и всяческих перерывов на сон, обеспечивая продвигавшимся вперед товарищам стоянки и лагеря, нелетную для грифонов погоду, разведку и боевое охранение. Но думаю, ни у кого из них не болела голова так же, как у меня – вскоре все происходящее начало напоминать мне какой-то сюрреалистический сон, и я не раз ловила себя на мысли о том, что не могу понять, происходило ли все это раньше, или является лишь моим сном, в котором я ношусь туда и сюда, отдавая приказы и выслушивая рапорты, принимая решения и совещаясь с издерганными, злыми товарищами, часть из которых была недовольна медлительностью соединившихся с нами гвардейских подразделений, а остальные – тем фактом, что «проклятые выскочки» несутся куда-то сломя голову, вместо того, чтобы приятно проводить время, осаждая неприступные горные крепости, взять которые все равно бы не удалось, и ожидая, пока недовольные и оголодавшие из-за отсутствия торговли грифоны не пойдут на очередные мирные переговоры, которые, в очередной раз, предложила бы им пресветлая принцесса, да даруют ей силы и здоровье стихии и небеса. Скучно? Зато не нужно никуда нестись в темноте, сжимая зубами холодное, скользкое от слюны кольцо фонаря, ощущая боль в спине от прыжков по хребту тяжелого, неподъемного для пегасов и единорогов мешка или сумок, а также боль в заднице от суровой дубинки из виноградной лозы, которой охаживали мешкавших остервенело орущие сотники с красными от недосыпа глазами. Не нужно, давясь, жрать на привалах густую овощную похлебку, проталкивая ее в сведенные от напряжения потроха, обжигаясь и кашляя, но пытаясь как можно быстрее завалиться в темноту натопленной, пропахшей потом и кишечными газами палатки, выкраивая себе лишние минуты для сна. Зачем? Я знала, что среди Гвардии уже расползались самые нелепые слухи о том, чего ради эта сумасшедшая гонит их куда-то на северо-восток, но количество кривотолков и откровенных бредней увеличилось в разы, когда на второй неделе безумного марша мы увидели тот самый, заветный перевал, который отыскали по моей просьбе ночные стражи.

— «Это тебе так кажется, потому что ты тоже считаешь его выжившим из ума стариком!» — недовольно буркнула я. Стараясь не поднимать крыльями снежный буран, я расправила их, и скользнув в полусотне метров над землей, дернула задними ногами, закладывая правый поворот с подъемом, погасивший мою скорость – и едва не впечатавший меня в стену скального карниза, на котором уже толпились господа офицеры, блестя золотой и серебристой броней, разбавленной каплями изящных фиолетовых доспехов стражей. Мышекрылая братия решила открыто присоединиться к творившемуся вокруг веселью, и откомандировала мне полусотню серых, вечно мерзнущих и недовольных вояк, оголив свои ряды во многих городах и весях Эквестрии, для чего, как я слышала от Графита, на их места пришлось массово рассылать новичков, едва лишь прошедших посвящение в Обители, и едва-едва умевших справляться со своим обликом и возможностями, дарованными магией Госпожи.

Правда, не всех из них я была бы рада увидеть.

— «Как у нас дела?» — неловко приземлившись, словно ушибленная на всю голову утка, я заковыляла к краю уступа, пока не уперлась грудью в скрестившиеся передо мной крылья пегасов, по-видимому помнивших, чем закончился подобный смотр войск, во время которого я уснула уже на середине дороги, и если бы не расторопность Графита, ухватившего меня за хвост, проснулась бы уже на Небесных Лугах, сломав себе шею при падении с высокого уступа – «Эти калеки из Дербишира нагнали отставание в графике? Привет, Мунлайт».

— «Нет еще. Но теперь их хотя бы видно на горизонте» — фыркнул один из белых пегасов, не меньше меня недовольный нерасторопностью своих коллег. Мышекрылая кобыла же недовольно дернула ушами и отвернулась, не соизволив ответить на мое приветствие – впрочем, как и всегда. Увидев ее в первый раз за все эти годы, что прошли с момента, когда бедолага совершила свой подвиг, спасая всех нас от удара чудовищной машины, созданной Тодстулом «Вышкой» Вудом, я бросилась было обнимать так давно скрывавшуюся от меня знакомую, но… Что ж, «временное помешательство из-за сильного экзомагического воздействия» явно изменило эту кобылу, пусть даже оперативно и быстро избавленную от той личности, которая ненадолго поселилась в ее голове, путем ритуального утопления в том проклятом колодце, но даже избавленная от необходимости метаться по уютной камере находящейся под Кантерлотом тюрьмы, поминутно осеняя себя странными крестообразными знаками – клянусь, я изо всех сил пыталась не ржать, читая сквозившие удивлением строки отчетов! – она приобрела достаточно не слишком приятных черт, среди которых явно доминировали паранойя, любовь к теории заговоров, и явная нелюбовь ко мне, сдерживаемая лишь тяжелым и крупным копытом любимого, которым тот, за моей спиной, временами грозил одной из своих подчиненных.

— «Так, они просто издеваются!» — наконец разлепив оба глаза, рассердилась я. Прибывшие под самый конец марша, этот пегасий недоэскадрон из двухсот рыл сначала добирался до нас со скоростью хромой черепахи, а теперь полз не быстрее страдающей похмельем улитки, то и дело останавливаясь на удобных облаках, в которых эти умники устраивали себе полноценный лагерь – «Лейтенант, летите к ним, и подстегните их – причем в буквальном смысле слова! Витис возьмите у любого из кентурионов, и… И принимайте командование над этими веселыми ребятами».

— «Будет исполнено, мэм!».

— «Может, не стоило поступать так жестко, мэм?» — поинтересовался кто-то у меня за спиной, заставив отвлечься от увлекательной борьбы с закрывавшимся левым глазом. Правый к этому времени давно закрылся, и уже вовсю дрых, не реагируя на все мои вялые попытки моргнуть обеими глазами – «Все-таки это инженеры, а не вояки…».

— «Наличие высшего образования не включает в себя такую дисциплину как «Лететь-как-можно-быстрее»? Значит, они не инженеры, а недоучки!» — огрызнулась я, желая лишь одного – упасть и уснуть прямо тут, на таком замечательном, мягком камне, присыпанным, словно сахарной пудрой, скрипучим снежком – «Поэтому я и действовала мягко, словно воспитательница в детском саду, послав к ним гвардейского офицера, а не кого-нибудь вроде кентуриона Рэйна или кентуриона Буши Тэйла – тогда, думаю, мы бы в кратчайшие сроки обзавелись еще одной сотней выпрыгивающих от усердия из собственной шкуры вояк».

— «Но у них в отряде четыреста крыльев…».

— «Поэтому и сотней – оставшиеся просто рвались бы героически погибнуть за родину, узнав на собственной шкуре, что случилось с другой сотней лентяев. Знаете, как тяжело бежать кросс в полной выкладке, когда спина и жопа просто хрустят от кровоподтеков и гематом?».

— «Легат! В Грифусе какой-то переполох!» — спланировавшему к нам с вышины лидеру группы дозорных пришлось сделать два небольших круга, гася набранную скорость – мы все, медленно и с трудом, привыкали к разреженному горному воздуху, не собиравшемуся привычно под крылья, словно подушка, а так и норовившему расступиться, роняя тебя на острые скалы, или переворачивая, толкнуть под крыло, как можно больнее стукнув о ближайшую скалу – «Туча целая вылетела и крутится над скалами!».

— «Много их?».

— «Да не сосчитать!».

— «Что ж, раз их нельзя сосчитать…» — с трудом открыв оба глаза, я вытащила из небольшого кармашка висевшей на боку сумки очередной мешочек с северным снадобьем, с трудом отжатый у недовольной толстухи, и положила себе его в рот, ощущая, как начинает колотиться уже уснувшее было сердце – «Леди и джентельпони, запускайте всех, кто уже хоть немного успел отдышаться! Начинаем наш кордебалет!».

* * *

Конечно, нам повезло. Повезло во всех смыслах этого слова – поздняя весна, даже не заглянувшая в горы, сделала возможным наш переход через широкий, в пару миль, перевал, громыхавший суровыми, «дикими» тучами, стелившимися почти у самой земли, и радостно поджаривавших молниями любого, кто заглянул бы к ним на огонек, отправляя обуглившуюся тушку на свидание с пастями чудовищных монстров, шнырявших между молчаливых, спящих деревьев. Застрявший где-то на севере грифоний маршал, скрывавшийся под псевдонимом Полипетанг, с удивлявшим всех упорством колотившийся лбом в стены громад Асгарда и Иглгарда — по слухам, окончательно разорвавших всякое сношение с Грифусом, и даже провозгласивших кого-то из собственных вельмож королями. Окончательно окопавшийся в Пизе де Клюни – по непроверенным слухам, виконт отчего-то решил поопасаться за свою жизнь, и стянул в этот подземный город все доступные войска, а также, шалун эдакий, зачем-то перекрыл все подземные тоннели, которые соединяли его город с предгорьями Грифуса, перегородив могучие подземные реки толстыми решетками и неподъемными глыбами заранее приготовленных камней. Ну и конечно же загадочный орден охотников на чудовищ, овеянный романтическим ореолом смелости, доблести и непобедимости, пропустивший наши войска через свой кордон, и даже пообещавший разогнать большую часть чудовищ, якобы обитавших в этих местах. Так это было, или не так – я не знала, но вдохновившись размерами лап, якобы оставленных на снегу ногами местной Годзиллы, решила не лезть со своим уставом в чужой монастырь, блестевший на нас своими окошками красивого замка, сложенного из удивительного нежно-розового камня, и прилепившегося к крутому склону высоченной горы. Туда нас, конечно же, не приглашали, и меня просто раздирало от интереса, густо замешанного на разного рода подозрениях в том, каким же образом мой черный охламон сумел договориться с этими отшельниками, исчезнув в этом «диснеевском замке» на несколько дней. По его словам, переговоры вышли долгими, бурными и изматывающими, что заставило меня преисполниться множеством недобрых мыслей, но командование войсками, полноводной рекой вливавшихся с равнин и предгорий в иголочное ушко перевала, заставило меня на время позабыть об этой семейной проблеме, и сосредоточиться на управлении несущимся вперед табуном – земнопони так и норовили разбрестись по долинке в поисках удобных дорог, пегасы то и дело пытались «на спор» оседлать непокорные тучи, а единороги… Ладно, эти хоть просто пытались крутить свои мелкие, дешевые интрижки – и всем офицерам, от лейтенантов до отчаянно матерящегося Легата, ежеминутно приходилось решать кучу возникавших проблем, порождаемых бесконечными «Я не понял…», «Я не знал, и подумал, что…», «Мне не сказали, и я решила…». Все это начало напоминать мне бесконечную игру, нескончаемую пляску у лесной запруды с попытками заткнуть расширявшиеся щели в скрипящей и угрожающе потрескивающей плотине с помощью крыльев и четырех несчастных копыт. Три дня слились в один, после чего я просто уснула на середине фразы, подходя к краю карниза, с которого намеревалась оглядеть разворачивавшиеся в долине войска, и продрыхла еще двое суток, подарив окружающим несколько дней относительного спокойствия, во время которых разбившие бивуаки гвардейцы и легионеры хоть немного пришли в себя, и оглядели открывшуюся нам местность.

Это действительно загадочная и красивая страна, Твайлайт. Резко континентальный климат — обильные на снег зимы и жаркое до одури лето – наложили отпечаток на всю эту землю, не превратив ее, однако, в одну бесконечную степь, но разделив на изобильные, почти не распаханные холмистые равнины; испещренные скалами и огромными вильдами — гигантскими камнями, иногда по самую маковку вросшими в землю, в которых грифоны позажиточнее устраивали свои дома; а так же бесконечными горами. Признаюсь, я впервые видела столько гор – нас окружали бесконечные горные хребты и вершины, предгорья настолько часто сливались друг с другом, что иногда было решительно непонятно, где начинается одна бесконечно огромная серая громада, а где ей на смену приходит другая, угрюмо блестевшая в нашу сторону снежными шапками, повисшими на острой, как когти, вершине.

И виноградники. Бесконечные виноградники – равнинные, предгорные и горные. Сухие и влажные, расположенные возле огромных, похожих на море озер, или питающиеся влагой от бесконечных гейзеров, шипящих в предгорьях и на склонах гор. Тщательно возделываемые – и забытые, полудикие, лишь изредка навещаемые кем-то из местных жителей, лишь длинными, строгими линиями столбиков и веревок, поддерживавших виноградную лозу намекавшие нам, что когда-то здесь жили заботившиеся о них существа.

Поистине, изобильна и щедра была бы эта земля к умелым копытам и лапам, но прокатившаяся по ней война вот уже в который раз смешала в стальном водовороте всех, кто издревле жил на этих землях. Отдохнув, мы продолжили свой прерывистый марш, иногда ненадолго застревая возле какого-нибудь замка, решившего оказать достойную встречу передовому отряду, проходившему по земле недогадливого сеньора, решившего, что трусившие или летевшие по своим делам гвардейцы или легионеры – просто манна небесная, пролившаяся на воинственную голову его самого, его клана или фамилии[21], почему-то просиживавших в замках свое гузно. Впрочем, за начинавшим отступать передовым отрядом тотчас же появлялись точно такие же подразделения, и вскоре сопротивлявшийся замок брался на копье, а то и весело полыхал, если сопротивление нападавших было ожесточенным, а рядом оказывалась я – признаюсь, была грешна, и всегда самой первой швыряла горящие факелы в окна, порядком прореженные болтами самострелов, испытывая при этом странный душевный подъем, словно пали вдруг всякие запреты, и можно было безнаказанно заниматься такими делами, от которых потом самой становилось бы стыдно. Естественно, это тоже породило разного рода шепотки, и если северяне смотрели на такого рода развлечения скорее безразлично, не отказывая себе в удовольствии пограбить богатые поместья и их руины, а то и по примеру своей иллюстры, поссать на быстро остывавшие угольки, то среди моих соотечественников подобные выкрутасы явно не добавили ничего хорошего к моему имени или славе, поэтому я старалась свести к минимуму свои проснувшиеся склонности начинающего пиромана, начав всерьез опасаться различных статеек, которые непременно могли бы прочитать мои старики.

Быть может, я была и не права, но Твайли, поверь, что видеть, как из замка, по крутой дуге, на пробегающий по дороге отряд отправляется немаленьких размеров камень, вслед за которым спешит целый кагал вооруженных по самые когти грифонов – это не то зрелище, которое добавляло бы мне миролюбия, и понеся первые потери в этом сумасшедшем походе, множество пони, один за другим, начали заражаться этим холодным безумием, и от последних встреченных нами поселений, располагавшихся в горных отрогах, и отмеченных множеством острых башен, похожих на вонзившиеся в небо клыки, я буквально оттаскивала своих подопечных, озлобленных множеством мелких потерь, которые мы понесли еще не встретив настоящего, достойного боя. Определенную роль в этом сыграла и география края – тропинки нужны были грифонам лишь для проезда повозок или телег, и для того, чтобы протащить такую ораву по казалось бы, не слишком пересеченной местности, нам пришлось разбиться на небольшие отряды, которые тут же принялись пощипывать мелкие банды, появлявшиеся буквально из каждого замка, из каждого поселения, из-за каждого угла. Поняв, что попала в переплет, я обходила крупные поселения, вновь сдвинув график на день, и даже выделяла отдельные отряды, пытавшиеся перехватить неуловимых партизан, давших мне в полной мере почувствовать, как было приятно тому же виконту де Клюни получать раз за разом рапорты о моих нападениях на обозы и тыловые подразделения. Взбеленившись, я уже собиралась отдать приказ о наступлении на ближайший город, чтобы устроить там бесполезную, опасную, и вполне отвечавшую нуждам грифонов осаду... Но все, как водится, решил обычный случай, когда в ночную разведку отправился мой муженек.

— «Больше они нас не побеспокоят» — заявил он, вернувшись под утро третьего дня, когда я уже собиралась отправиться на его поиски самостоятельно, бросив все, и забрав с собой Первую сотню пегасов. Как выяснилось, разведывательная операция очень быстро превратилась в полноценную диверсию, и теперь вместо преследования уходящего войска, грифоны занимались восстановлением своих городов, парочка которых буквально взлетела на воздух после дружественного визита воинов Госпожи.

— «Понимаешь, они ушли от нас кое в чем на целые десятилетия, если не века!» — отоспавшись и вяло попокушавшись на мою честь, супруг решил заесть расстройство от временной неудачи на любовном фронте, и с энтузиазмом слопал почти чугунок наваристой овощной похлебки, которую наскоро сготовила Нефела – «У них там настоящие трубы, которые идут по всем залам, и обогревают весь город. Представляешь? А еще у них есть настоящие подъемники для телег, руды и всего, что только захочешь – огромные, как… Ну вот как три таких вот палатки!».

— «Ясно. И вы на них покатались?» — поняв, что восторженный рассказ жеребца, увидевшего новую игрушку, и теперь радостно делившегося со мной своими впечатлениями, грозит оставить нас без ужина, я осторожно отодвинула чугунок от размахивавших в воздухе ног – «Эх, жеребцы! Вы прямо как жеребята, только яйца побольше, и игрушки дороже. Только я вот не понимаю, как поломка одного подъемника должна была напугать этих грифонов?».

— «Вот еще, буду я ломать такую замечательную штуку! Мы котел им взорвали, паровой. Ну, и еще несколько труб испортили. Видели облако пара над вон той горой?».

— «Конечно» — решила соврать я, потешив самолюбие мужа – «Но пар – он же горячий? Я надеюсь, что никто не пострадал?».

— «Ты кого, нас или грифонов имеешь в виду?» — тотчас же успокоившись, серьезно и с прохладцей, осведомился Графит.

— «Вас, конечно же» — удивленно вскинув брови, я решила подобраться поближе к супругу, и с довольным гудением перекатилась к нему под бочок, намекающе потыкав копытом в ребра. Кожистое крыло приоткрылось, и я с удовольствием прижалась к боку мужа, виляя хвостиком, и преданно глядя ему в глаза – «Нахрена мне вареные грифоны сдались?».

— «В первом городе мы несколько не рассчитали» — поджав губы, признался супруг, глядя на стену палатки, словно вспоминая произошедшее, до сих пор стоявшее у него перед глазами – «Крутанули сначала один вентиль на топке, потом второй – и что-то нарушили в ее хрупкой конструкции. В общем, сами едва успели оттуда смотаться, но бухнуло так, что вырвало изрядный кусок внешней стены – поэтому столб пара было заметно на много миль вокруг. Много погибло, Скраппи, очень много, и виной этому мы. Я, и те, кто был там вместе со мной».

— «Ты же не знал…».

— «Но я обязан был знать!» — зло рявкнул вдруг тот, заставив меня вздрогнуть, и вжать голову в плечи, скрываясь под расправленным голым крылом – «Или хотя бы подумать своей тупой головой! Знаешь, что было потом? При взрыве котла трубы, которые шли из верхнего зала оборвались, и из них принялась хлестать ледяная вода, которая, как выяснилось, бежала по ним откуда-то с вершины. Быть может, они отвели в них горную речку… Не знаю, в общем. Но потом эти трубы стали затапливать то, что осталось в том городе. Тех, кто быть может, еще оставался в живых. А мы – мы были там, и смотрели на все это, абсолютно не в силах помочь. Не могли. Не имели на это права».

— «Я понимаю, но…».

— «Нет, Скраппи. Ты не понимаешь» — успокаиваясь, тихо и непреклонно отрезал супруг, кладя тяжелую голову мне на шею – «Не понимаешь, и я буду молиться богиням, чтобы ты никогда этого не поняла. Ни ты, и никто другой в нашей жизни. Но за все это я непременно буду нести ответ, когда меня призовут на Небесные Луга, и я не знаю, смогу ли я посмотреть тогда в глаза тем, кто встретит меня в этом месте, созданном для хороших пони».

Увы, я не отнеслась к его словам с должным вниманием, ведь в следующие несколько дней он по-прежнему исчезал в ночной темноте, возвращаясь лишь под утро, и удовлетворенно выслушивал мои краткие доклады о том, что преследовавшие нас грифоны отступают, отряд за отрядом отправляясь на помощь пострадавшим от диверсий городам, после чего заваливался спать. Наверное, стоило бы попытаться поговорить с ним, убедить в том, что такова судьба всех тех, кто верой и правдой служил Госпоже, и быть может, уговорить его подумать над увольнением, и переходе в дворцовую стражу, в качестве капитана которой он смотрелся бы куда лучше меня… Но тогда мне казалось, что все хорошо, все нормально, и это обычное осознание тех последствий, что несет каждое действие сильной личности в окружающий ее мир, и я даже искренне возгордилась своим лохматым охламоном, с помощью лишь полусотни своих подчиненных способного устроить настоящий переполох в куче грифоньих городов. Воспрянув духом, пони вновь рванулись вперед, уже не пытаясь обойти, не стоптав, виноградники или зеленеющие озимыми посевами поля, на которых даже из-под снега лезли посевы незнакомых для пони растений, и вскоре, буквально в течение нескольких дней, с ходу снесли поселение, преграждавшее нам вход в широкое, удобное ущелье, заканчивавшееся приметной долиной, находившейся у самых ворот, ведущих во вражескую цитадель.

— «Ну как?».

— «Как вы и предполагали, Легат, они собираются зайти к нам с тыла» — оглянувшись, первым решил обрадовать меня Дэйз. Отправившийся в Кантерлот генерал пожелал забрать с собой всю свою свиту, но приказ, переводивший в мое подчинение все присоединившиеся, и даже пытавшиеся поглотить нас силы Гвардии недвусмысленно намекал на то, что это «все» включало в себя и командную верхушку гвардейских подразделений, приведенных с собой Туском. Прибывший на огонек командор лишь отмахнулся от осторожно поинтересовавшихся этим вопросом гвардейцев, буркнув что-то вроде «Сами попались ей на глаза – так сами и виноваты!», и я официально получила в свое распоряжение самый настоящий штаб, занимавшийся для меня визуализацией происходящего на фронтах этой короткой, но уже успевшей достать всех по самые гланды войны – «На этот раз Ночная Стража услышала их возле крайней правой башни, которая под номером пять».

— «И что они сказали?».

— «Не знаю. Снялись всем звеном, и ушмыгнули в темноту» — дернул щекой жеребец. Похоже, отношения с кучкой ночных пони у выходцев из Гвардии не задались с самого начала – «И до сих пор не удосужились прислать хоть какого-нибудь сообщения».

— «Ну хорошо. Подождем результатов» — примиряющим тоном буркнула я, движением плеч сбрасывая со спины толстый, тяжелый, но довольно теплый плащ, притащенный откуда-то Хаем. Не слушая моих возражений и душераздирающего нытья, он буквально заставил меня нацепить это бело-алое корзно вместе с парадными доспехами, изготовлением которых занимался явно кто-то из потомков тех чернокожих рабов, что день и ночь батрачили на западном континенте этого мира на жестоких белокожих хозяев, запрещавших им сбиваться в банды, курить травку, а также воровать и переделывать автомобили, «прокачкой» придавая им яркий, вычурный, и крайне нелепый вид. Тяжелые наплечники и нагрудник, дополненный гибкими полосами стали, прикрывавшими мою шею, спину и бока, выглядели так, словно кто-то насильно и в крайне противоестественном виде скрестил нашу испытанную в боях лорику сегментату с «готическим» риттерским доспехом, дополнив получившегося ублюдка плотным кольчужным трико, и украсив получившееся чудовище накладными золотыми вставками, филигранью и прочими рюшечками, придававшими этой отрыжке дизайнерской мысли крайне грозный, воинственный, надежный… И абсолютно уродливый, с моей точки зрения, вид. Взглянув на них в первый раз, я закатила настоящую истерику, требуя отправить под трибунал всех, кто принимал участие в их изготовлении, включая самых дальних родственников шахтеров, добывавших руду для создателей этого чудовища, и даже похныкавшая у меня на плече Черри не смогла меня убедить надеть эту рекламу лудильной лавки… По крайней мере, пока на шум назревающего скандала не заглянул муженек.

— «И чего тебе в них не нравится?» — удивленно приподнял брови он, глядя на все это сверкавшее безобразие, отбрасывавшее яркие блики на стены палатки – «Выглядит красиво, украшено стильно, носить наверняка удобно – не зря же их заказали Сандеринг Твисту, судя по вот этому клейму. Это лучший бронник Кантерлота, достойный представитель династии мастеров, изготавливавших парадные доспехи для генералов и принцесс».

— «Да пусть хоть обосрется от гордости, вместе со своей династией, генералами, и…».

— «Скраппс!».

— «Но я вправду чувствую себя в них каким-то сутенером!» — пожаловалась я, глядя на нависшего надо мной Графита. Похоже, на мои вольности в упоминании повелительниц он до времени прикрывал глаза, но только пока я не скатывалась, по его мнению, к неприкрытому богохульству – «Чем им моя старая броня не нравится-то? Я что, в этом параде в бой пойду, словно клоун?!».

— «А ты вообще не должна никуда ходить» — заметил у него из-за спины Хай, осторожно заглядывавший в палатку. Убедившись, что гроза миновала, он приободрился, и вместе с остальными принялся разглядывать мою упакованную в сталь тушку – «Помнишь, что ты обещала?».

— «Командовать. И что?» — насупившись, я уставилась на Хая словно инквизитор, услышавший как кто-то испортил воздух во время мессы – «Поэтому я должна, по-твоему мнению, теперь сидеть в этой палатке? Что, еще не нагеройствовались? Боитесь, что я вам помешаю, и все медальки себе заберу?».

— «Скраппи, ну зачем ты так?» — успокаивающе погладила меня по крылу подобравшаяся сбоку Черри, заставив меня походя отметить эту странную, появившуюся у нее недавно привычку – подходить ко мне строго сбоку. Боится, что зашибу? – «Просто все делают свое дело, а без надлежащего командования это просто невозможно. Смотри, какую мы работу проделали для того, чтобы вновь собрать наш Легион, да еще и полностью изменить его штатную структуру, и все это – во время этого сумасшедшего марша. Думаешь, у нас что-то получится, если никто не станет присматривать издалека за всем, что происходит вокруг? Ну, кто еще кроме тебя сможет увидеть всю картину в целом?».

— «Ага. «Кто еще на это согласиться?», ты хотела сказать?» — ядовито заметила я, сердито глядя на стоявших напротив меня жеребцов – «Сходу могу предложить Глиммерлайта Туска, например. Хочешь, ему напишу?».

— «Да ну тебя!» — обидевшись, надулась подруга, и ворча, отправилась в сторону здоровенной доски с изображенной на ней чашей долины. Проводив ее глазами, я только вздохнула – несмотря на отличный пример, который маячил у нее под носом буквально несколько лет назад, Черри наотрез отказалась возвращаться в Бастион, и при полной поддержке и попустительстве Хая оккупировала штабную палатку, быстро подмяв под себя разведчиков и картографов, целыми днями прикрепляя и открепляя цветные булавки на копиях карт, и мурлыча себе под нос какие-то песенки. Решив еще раз поговорить с ней, но уже после того, как разберусь с непонятными действиями своих подчиненных, я вновь уставилась на Хая, пытаясь заставить его одним только взглядом ощутить раскаяние и убраться подальше, прихватив с собой эти сраные доспехи, словно сошедшие со страниц каких-нибудь ролевых игр для детей не старше шестнадцати лет. Увы, заметив мой взгляд, он только покачал головой, как и Графит, не собираясь идти на поводу у моих «капризов».

— «Завтра прибывает принцесса, дорогая» — напомнил мне муж, придирчиво оглядывая мои обновки. Мне почему-то показалось, что его глаза как-то подозрительно заблестели, словно у объевшегося сметаны кота – «И согласно уставу, командующий должен встречать ее при полном параде».

— «Именно. Согласно уставу!» — поддакнул Хай, увлеченно разглядывавший доспехи, и не заметивший, как у меня задергался глаз. Жестокие и долгие стычки, в течение нескольких дней чередовавшиеся с периодами короткого затишья, сошли практически на нет – увидев выползавшие из ущелья колонны земнопони, грифоны радостно попытались атаковать их прямо на марше, применив те самые флешетты, которые демонстрировал нам когда-то Вайт Шилд, и лишь по случайности, или же моей глупости, из-за которой я притащила с собой в первую очередь почти треть наших пегасьих кентурий, страшный дождь из стальных штырей, снабженных лентами-стабилизаторами, которые издавали в полете холодившее душу жужжание, так и не добрался до основной массы гвардейцев и легионеров, принявшихся закрепляться на склонах гор, готовя к бою самострелы. Я подозревала, что именно такое решение примет оборонявший свою столицу король, или коронный маршал, или кто там командовал у грифонов, поэтому кружившие до поры вне поля зрения грифонов пегасы оказались для них неприятным сюрпризом, разом ссадив до половины орлиноголовых химер, надрывавшихся под тяжестью самых обычных мешков, из которых они готовились посыпать наши головы своими «сюрпризами». Однако удивляться пришлось им самим, и подумав, командующий в первый раз предложил сделать короткое перемирие, воспользовались которым обе стороны.

И воспользовавшись одним из таких предложений, меня перехватили в штабной палатке мои собственные кентурионы, с гордостью выложив передо мной припасенную где-то одежку.

— «Так значит, согласно уставу?».

— «Конечно».

— «Тогда раздевайся!».

— «Ннннне понял…» — взмемекнул что-то Хай, но тотчас же осекся, впервые заметив мой злобный взгляд – «Зачем это?».

— «Наденешь эти доспехи, и встретишь завтра принцесс!» — рванув на груди тугую пряжку, рыкнула я. Проклятая вещица не поддавалась, и я напрасно царапала ее копытом, стараясь отогнуть неподатливый язычок – «Главное, чтобы доспех сверкал, и накопытники светились — согласно уставу, конечно же! Принцессам же все едино, верно?».

— «Скраппи, это подарок» — произнесенные терпеливым, спокойным голосом слова, за которым угадывалась недосказанная, непроизнесенная речь о тупой и недалекой кобыле, заставили меня остановиться, внимательно поглядев на тяжело вздохнувшего Хая – «Мы не знали, как преподнести тебе его, чтобы это не показалось откупом или взяткой, или чем-то подобным, понимаешь?».

— «То есть, вы собрали деньги на то, чтобы…» — я ощутила, как мои губы вздрогнули в каком-то подобии улыбки – ощущение, которое, как мне казалось, я уже успела забыть.

— «Ну, мы предприняли кое-какие шаги, и не все они были финансовыми, скажем так» — загадочно ответил соломенношкурый пегас. Присев рядом со мной, он аккуратно застегнул на мне полурасстегнутую пряжку наплечника, после чего отошел, оценивая эффект со стороны – «Но мы смогли достучаться до мастера Твиста по неофициальным каналам, благодаря кое-кому в наших рядах, кто хорошо знал, как можно послать ему весточку. Обдумав наше письмо, он согласился взяться за внеочередной заказ, и всего за две недели сотворил вот это вот великолепие. Но кажется, мы обманулись…».

— «Оно ей не нравится» — буркнула из дальнего угла палатки Черри – «Считает, что мы только и можем, что валять дурака и втягивать ее в неприятности. Что мы специально издеваемся над нею!».

— «Я считаю, что…» — вздохнув, я постаралась сдержать себя, и не наговорить глупостей больше, чем уже успела обрадовать всех, кто слышал разразившийся скандал – «Я… Я думаю, что не достойна этих доспехов. Понимаете?».

— «И почему же?» — прищурился на меня Графит.

— «А разве я их заслужила? И чем же? Тем, что развалила Легион? Тем, что заставила всех пройти через крушение надежд, заставила потерять веру в будущее, и лишь потом, благодаря надуванию щек и грозному виду, которыми и обманула несчастного генерала, выторговала обратно все то, что потеряла? Велико ж достижение! Я злилась на газеты, называвшие меня «миньоном» и «лукавой временщицей» — а ведь мне нужно было не жаловаться тебе или принцессам, а посыпать себе голову пеплом, ведь они писали абсолютную правду!».

— «Насколько я помню, ты не жаловалась, а тщательно скрывала от меня происходящее» — заметил муж, недовольно хлестнув хвостом – «Но мы с этим разобрались».

— «А не стоило бы! Ты разобрался – но что это сделало со мной? Оковы пали, и я…» — опустив голову, я уткнула нос в холодную пластину нагрудника, изгибавшуюся возле самой шеи, и служившую защитой от скользящих ударов – «Я превратилась в настоящего паразита».

— «Хватит толочь хвостом облака!» — вылетевший из угла палатки белый комок ярости злобно ударил меня копытами в бок, заставив покачнувшись, отступить на два шага в сторону. Палатка наполнилась густым, благородным звоном загадочной стали, что варили для своих доспехов настоящие мастера четвероногого народа, но я при этом не ощутила ничего, кроме мягкого толчка – «Ты только и делаешь разные штуки, от которых сама же и страдаешь, а потом останавливаешься, и просто… Просто плюешь на все, что ты сделала для других, и начинаешь ныть, что кому-то там, по невнимательности, прищемила кончик уха или выдернула волос из хвоста! Я не понимаю, как можно быть такой тупой и близорукой, чтобы не понимать, что без тебя мы бы уже давно разбежались, или шагали в этих тупых золотых доспехах, каждый день глядя на гвардейский флаг? Как ты вообще живешь с таким вот настроем?!».

— «Сама не знаю…» — оглушенная этим напором, я отступала от белой пегаски, обличающе тычущей мне в грудь голубоватым копытом – «Черри, да разве во мне дело? Вы уже сами соорганизовались, и…».

— «А в ком же еще, если не в тебе? Ты только и делаешь, что тащишь нас всех за волосы куда-то вперед, но когда перестаешь, все вокруг становится каким-то скучным и серым. Грязным, словно болото, где водятся пиявки и лягушки!» — не давая мне собраться с мыслями, Черри теснила меня назад, пока я не уперлась спиной в развешанные на полотняной стене палатки карты, сердито зашуршавшие от столь непочтительного обращения – «А теперь, вместо того, чтобы возглавить нас, как мы все надеялись, ты опять начинаешь ныть, и подозревать, что все вокруг издеваются над тобой, и тихо смеются за спиной! Ты на самом деле тупая, или просто изгаляешься над нами?!».

— «Вы просто не знаете, с кем имеете дело!» — рявкнула я.

— «Даааа? Ну и с кем же?!».

— «Я…» — слова застряли у меня в горле.

«Ну же! Мы уже обсуждали этот вопрос, и кажется, пришли к определенным выводам» — промурчал знакомый голос у меня в голове. Казалось, шелковый язык игриво облизывает мои ушки, заставляя их прижиматься к голове, а язык – прилипать к пересохшему небу – «Но мне кажется, будет только интереснее, если ты заявишь им какую-нибудь глупость. Ну, например о том, что ты сумасшедшая, или еще какой-нибудь бред. То-то они посмеются! А уж какое уважение приобретешь среди подчиненных…».

— «Я просто запуталась» — вновь опустив голову, призналась я, стараясь не встречаться глазами с Графитом, вольготно расположившимся возле одной из подпорок палатки, согнувшейся под его весом – «Все это место… Весь Север действует на меня странно, заставляя… Заставляя… В общем, ты права. Простите меня. Я… Я вновь потерялась, как жеребенок в густом лесу, и могу только бежать на свет по тропинке без следов».

— «Мы с тобой, Скраппс!» — с жеребцовой бесцеремонностью бухнул Хай, переглянувшись с кивнувшим Графитом – «Не бойся, сестренка – мы выберемся. Мы почти выбрались, и даже эта сумасшедшая реформа Легиона вроде бы начала работать… Осталось только Грифус взять. Столько прошли вместе, и неужели этого не осилим?».

— «Да, наверное, все-таки осилим» — слабо улыбнулась я подруге, требовательно глядевшей мне в глаза – «Спасибо тебе, Черри. Наверное, мне давно следовало вправить мозги».

— «Обращайся в любой момент» — ехидно отсалютовала мне та. Услышав, что шум в штабной палатке утих, в нее, по одному, стали просачиваться остальные офицеры, старательно делая вид, что ничего не произошло, и все просто устали, и вышли – пописать или покурить. Но даже после того, как восстановилась нормальная работа штаба, я все оставшееся время ощущала на себе внимательные, ощупывающие взгляды подруги и мужа, не раз покрываясь холодным потом при мысли о том, что будет, если эти двое вдруг поделятся друг с другом своими подозрениями.

Наверное, все эти мысли покажутся тебе довольно хаотичными, Твай – как и записи, сделанные наскоро и впопыхах. Поверь, по прибытии у меня было совсем немного времени даже на то, чтобы вести какие-либо официальные записи, а уж тем более на то, чтобы вести какой-то там дневник. Если тебе вдруг показалось, что вломившись, словно медведи, в эту долинку, мы тотчас же разбили палатки, и разведя огонь, принялись попыхивать трубочками или достали баклажки с сидром в ожидании, когда вскипит вода в котелках, то ты крупно ошибаешься. Разворачивать лагерь пришлось под самым настоящим обстрелом – как выяснилось, грифонам стало известно об этом финте ушами задолго до того, как мы приблизились к Грифусу, и они успели приготовить нам теплую встречу, подбросив охапку совсем неприятных сюрпризов. Каких? Ну, например, они успели неплохо полить котловину, образованную невысокими горными хребтами, окружавшими их столицу, превратив примыкавшую к стенам часть в присыпанный снегом каток, о чем мы узнали немного позже, во время пробного штурма одной из башен. Да-да, это оказалось вторым сюрпризом – длинная Барьерная гряда, достигавшая ста пятидесяти футов в высоту, была превращена поколениями пернатых в самую настоящую стену, и увенчана множеством здоровенных башен, вытесанных из громадных скал, являвшихся частью этой самой гряды. Стоит ли мне говорить о том, какой крепости был этот материал, при виде которого мы беспомощно поглядели сначала друг на друга, а потом – на огромные тараны, срубленные еще за перевалом, и которые, надрываясь, тащили ругавшиеся и пыхтевшие легионеры? Стучать ими в скалы, толщиной превышавшие эти самые тараны, было бы просто глупо, и нам пришлось отказаться от этой затеи, хотя порхавший вокруг Биг Шот уверял всех в том, что с их помощью мы быстро проломим ворота… Но к счастью, мы не приняли всерьез его предложение лично возглавить атаку, и принялись прощупывать ближайшие башни. Зачем? Ну, хотя бы для того, чтобы с этих хищно выглядевших конструкций, напоминавших великанские каменные иглы с узкими окошками бойниц, в нас не летели всякие тяжелые предметы – от мелких камней до настоящих снежков, метанием которых забавлялись укрывшиеся в них грифоны. И если в крайних башнях командующий обороной не решился поставить серьезные осадные машины, то в привратных, защищавших ворота и центральную часть изогнутой, словно змея стены с ними было все в полном порядке, и сунувшиеся в центр долины гвардейцы закономерно получили свое, едва успев улепетнуть из каких-то заснеженных руин, в которые врезалось несколько крупных – с тело среднего пони – камней, заброшенных туда странными приспособлениями, напоминавшими огромные стальные трезубцы, опутанные системой противовесов и тяг.

Видела бы ты наши морды, вытянувшиеся словно рыла дромадов, при виде этих детищ грифоньего гения, творчески переосмысливших подброшенные им чертежи моих «рогулек»!

— «Полмили. Неплохо для «детских игрушек», Раг!» — фыркнул один из пегасов. Прибыв из ставки командора для координации действий Гвардии и Легиона, он оказался свидетелем первого залпа грифоньих машин, и выглядел весьма впечатленным увиденным – «Что будете делать? Может, у тебя есть и план на такой вот случай?».

— «Угадай с трех раз!» — огрызнулась я на дешевую подначку. Входившие в долину войска останавливались, и в бутылочном горлышке входа, все еще заполненном дымом от чадивших руин сожженных пегасами предместий, образовалась отвратительная давка – «А я пока снесу nahren эти башни, иначе лагерь они нам развернуть не дадут».

— «Можно подумать, с потерей двух башен вам станет легче» — фыркнул пегас, готовясь взлететь, отправляясь в обратный путь – «Я сообщу командору, что в данный момент лучше расположить наш лагерь на северо-западе от города. По крайней мере, там до нас не достанут эти дискордовы метательные орудия».

— «Давай-давай. Лети, насекомый» — буркнула я. Изнывавший от нетерпения Шот радостно перекувырнулся, увидев мое крыло, недвусмысленно указывавшее на крайнюю левую башню, и помчался собирать свой клин, с которым он намеревался рвануться на штурм – «А я пока тут развернусь. По крайней мере, тут я знаю, что они меня не достанут из этих своих штуковин, а вы… Ну, в любом случае, все мы когда-нибудь встретимся на Небесных Лугах».

— «Эт-то почему ты так уверена, что они тебя не достанут?» — поперхнувшись, пегас сложил крылья, пристально глядя на мой блокнот, который я все-таки отжала у Хая, воспользовавшись его бессознательным состоянием. Что? Обшаривать выведенных из строя друзей нехорошо? Ха-ха! Вы просто не знаете, какой у этого блокнота был замечательный позолоченный карандашик!

— «Потому что я где-то слышала, что угол бросания тела для достижения максимальной длины полета должен быть где-то сорок пять градусов» — отмахнулась от него я, захваченная множеством дел. Предстояло определить место для лагеря – не слишком близко к стене, и ни в коем случае не вплотную к горам, где у грифонов могли быть тайные тропы, тоннели, осадные галереи и прочие неприятные вещи, а также послать патрульные группы перенять вершины окружавших нас гор и убедиться, что там не приготовлена для нас очередная охапка сюрпризов вроде камнепадов и внезапно сходящих лавин – в общем, дел было предостаточно и без этого надоедливого жеребца, считавшего своим долгом поиздеваться над недалекой кобылкой, не один день просидевшей со своим механиком, высчитывая различные варианты исполнения этих устройств, как и их возможности – «Сделаем поправку на горный воздух, пусть даже Грифус находится не слишком высоко над уровнем моря – и получается, что они сейчас лупят на самую большую дистанцию. Пристреливаются, так сказать. Вот возьмут камушек побольше – и дальность сразу же упадет. Так что пускай хоть укидаются, раз делать больше нечего – меня сейчас эти башни волнуют. Так что вали уже, капитан, не отвлекай по пустякам!».

Не знаю, что больше подействовало на моего собеседника – моя уверенность в относительной безопасности собственной тушки, или очередной залп пытавшихся достать нас рогулек, уронивших свои камни гораздо ближе к собственной стене, но уже через несколько дней к нам начали присоединяться передовые отряды Гвардии, ведомой самим командором. К тому времени мы зачистили крайние башни – как выяснилось, оборонять их от самострелов не знакомым с этим оружием гарнизоном оказалось делом не слишком продуктивным, и потеряв всего два или три десятка пегасов, мы заняли их, обезопасив для себя большие участки стены, разом лишившиеся трех из семи грозивших мрачному небу клыков. Однако в первые дни похвастаться мы могли лишь этим – получив плацдарм в начале стены, мы никак не могли приблизиться к остальным башням – укрытые в теле гряды осадные галереи были надежно защищены от нападений как сверху, так и изнутри, поэтому ворвавшихся в эти каменные коридоры через взятые башни пегасов и земнопони ждали самые настоящие баррикады из каменных блоков, которые ушлые грифоны приспособились подтаскивать в нужное место, и перегораживать ими проход, радостно тыча оружием во всех, кто осмеливался приблизиться к ним на расстояние вытянутого копья. Не помогала даже испытанная «черепаха» — блоки были расставлены в шахматном порядке, и протискиваться между ними пони могли лишь по одному, тотчас же становясь добычей укрывавшихся за ними грифонов. Потеряв еще два десятка убитыми и раненными, штурмовым командам все-таки хватило ума отойти и окопаться, соорудив не слишком прочный аналог грифоньих баррикад из связанных ремнями копий с навешенными на них щитами. После этого ситуация замерла в шатком равновесии – попытки грифонов высунуть клюв из-за камня тотчас же пресекались градом болтов, которые обрушивали на них озлобленные из-за потерь земнопони, и на таком расстоянии находивших щелочку даже в тяжелых риттерских латах, но попытки отодвинуть тяжелые камни с помощью наваливавшихся на них штурмовых десятков тоже приносили больше вреда, нежели пользы. Кто-то, сгоряча, даже предлагал выкурить их из гряды с помощью дыма, ссылаясь на опыт окуривания пчел в своей далекой деревне, однако озабоченная ростом потерь, я запретила подобные опыты, справедливо подозревая, что клювастым хозяевам города будет достаточно лишь сдвинуть блоки, заложив щели тряпками – и тогда выкуриватели выкурят оттуда сами себя, спустив в нужник все, что добились погибшие, вымостившие пол галерей телами своими, и убитых ими врагов.

В воздухе все тоже было не так однозначно, как следовало из реляций командиров звеньев и крыльев – новых единиц, придуманных и расписанных мной в тех свитках, что пестрели на стенах Кладбища Забытого до воцарения на командовании генерала Глиммерлайта Туска. Согласно новому штатному расписанию, пегасы формировали в воздухе крылья, звенья и клин, в которых могло быть от трех до двадцати одной, или ста с лишним крылатых лошадок соответственно – я вычитала о подобном устроении крылатых полков в одной из старых книжек, довольно скупо описывавшей «сумасбродные» попытки одного пегасьего генерала реформировать ополчение Клаудсдейла. Увы, задуманное довести до ума ему не удалось – беднягу разжаловали, и поспорив, даже хотели снести голову, дабы в нее больше не приходило столь неудачных с точки зрения пегасьей военной доктрины мыслей, не забыв описать данный эпизод истории крылатого воинства в назидание благодарным потомкам. Потомок, прочитавшая этот назидательный опус, преисполнилась благодарности к изгою, отвергнутому собственным народом, и вновь воплотила его идеи в жизнь, в довесок, решив в будущем повесить портрет бедолаги в казармах, таким образом, почтив память его, и его дела, которое должно было помочь потомкам отверженного генерала отстоять независимость своей страны. До тех пор, не долго думая, я отдала всех пегасов, официально именовавшихся теперь стаей, под командование своему примипилу, оставив себе лишь ту самую первую сотню, с которой смоталась из лагеря Легиона, и начала наводить шорох в окрестных лесах. К моему удивлению, крылатые лошади буквально передрались за право остаться в этих десятках, и после окончания сумасшедшей гонки по лесам, в штабную палатку, стоявшую в центре спешно развернутого лагеря, приперлась целая делегация, с обидой поинтересовавшаяся, почему это я решила их «прогнать» после всего, что мы вместе пережили – как оказалось, большинство из них совершенно не горело желанием командовать где-либо еще, и даже назначение командирами сотен расценивало как своеобразное понижение в должности, что просто поставило меня в тупик. Заглянувший на огонек Хай лишь усмехнулся, и иронично похлопав крыльями объявил, что пегасы Легиона назначают данную сотню личным резервом Легата, и совершенно не против, если вышеупомянутый Легат решит заменить кого-нибудь из них на тех, кто еще не успел повоевать и озолотиться под моим началом в этой, и предыдущей войне. Это и решило дело, но еще долго после этого соломенношкурому охламону приходилось смываться, едва заметив на горизонте мою пятнистую шкурку, упакованную в нелепый подарочный доспех, и издававшую злобное рычание при виде своего примипила. Впрочем, оно издавалось все чаще и чаще, и по большей части – за дело. Проклятое пегасье, даже получившее урок послушания, все еще думало как какое-то ополчение, и пообнюхавшись и окопавшись в лагере и на подогнанных к нему облаках, принялось «добывать себе славу», вызывая на бой голосивших не хуже какого-нибудь птичьего базара грифонов, засевших в городе и не отказывавших себе в удовольствии поизгаляться над придурковатыми пернатыми, летающими вокруг их города. Близко к стенам подлетать им, впрочем, не позволяли – как я ни надеялась, что засмотревшиеся на поединки грифоны забудут следить за горизонтом, что позволит какой-нибудь сотне приблизиться на расстояние уверенного выстрела из самострелов, такого подарка они мне делать явно не собирались, а учитывая количество собравшихся в Грифусе пернатых, всегда находилось не менее сотни тех, кто вовремя замечал крадущиеся к стенам облачка, и тем приходилось спешно ретироваться, уходя из-под тучи камней, которые довольно метко швыряли защитники города, используя похожие на мухобойки рогульки, с грохотом распрямлявшие свои опутанные пружинами тела.

А почему они не перелетали сквозь стены? Ну, для этого нужно было бы хоть раз увидеть Грифус.

Этот город был построен давно, в незапамятные времена, еще до пришествия грифоньего пророка, объединившего все враждующие племена, и уже в преклонном возрасте вознесшегося на вершину божественной горы, мирно скончавшись в собственной постели от вполне естественных причин — думаю, мало кто сможет поспорить, что смерть от удара отравленным кинжалом в спину, когда пьешь напичканное ядом вино, является вполне естественным продолжением столь незадавшегося банкета. Так или иначе, но заветы Хрурта соблюдались неукоснительно, и любой грифон считал своим долгом отгородиться от грешной земли, обустроив себе жилище в каком-нибудь камне – и Грифус был квинтэссенцией грифоньих мировоззрений. Непревзойденные зодчие, они превратили целую гору в огромный город, вместо домов топорщившийся десятками огромных, остроконечных башен, размером не уступавшим «небоскребам» Мэйнхеттена, и каждая выглядела так, словно ее саму, вместе со стеной и громадными каменными воротами не построили, но лишь обтесали, придав строгости угловатым, стремящимся ввысь формам, выступавшим из тела горы. С командного облака, не напрягая глаза, я легко насчитала целых семь ярусов, последний из которых охватывал грубый, лишь слегка обработанный шпиль, в который превратили верхушку горы, и в ненастные дни скрывавшийся за сердитыми тучами, клубившимися возле каменных громад. Быть может, грифоний военачальник и надеялся под прикрытием непогоды устроить нам веселую жизнь с помощью вылазок, но его ожидания не оправдались – порхавшие туда и сюда, пегасьи звенья споро разбивали бурчавшие что-то тучи, и осажденным оставалось довольствоваться локальной непогодой, проливавшей дождик прямо на горячие головы, пронзительным визгом подбадривавшие своих риттеров, слетавшихся на бой, словно мухи на остывающее варенье. С нашей, впрочем, неслись не менее громкие крики, а так же дудение дудок и вой боевых рожков, сопровождавшие каждый выход на специально утоптанную для поединков площадку, серевшую гладким, утрамбованным снегом, перемешанным с тонкой, просеянной золой – ее не стали окружать веревками или забором, дабы зрители с обеих сторон могли видеть каждый удар, которым обменивались поединщики, радуясь и огорчаясь вместе с такими же любителями схваток, облепившими окошки башен, и кромку величавой стены.

И нет, я не сошла с ума от недосыпа, хотя видят богини, мне все труднее и труднее было находить время для нормального, пятичасового сна. Просто к нам, наконец, присоединилась Доблестная и Победоносная Эквестрийская Гвардия, а с ней…

Больше всего это было похоже на цыганский табор. Остановившись на высоком каменном карнизе, длинным рогом выдававшемся из склона горы, я с недоумением оглядывала разноцветные повозки, влекомые по воздуху и земле пегасами и земнопони, разодетыми в разноцветные попоны, словно плащи, прикрывавшие их до самых копыт. Строгие геральдические линии и квадраты соперничали с украшавшим их орнаментом яркостью цветов и замысловатостью гербовых рисунков, отчего у меня сразу же зарябило в глазах, впрочем, быстро переключившихся на не менее дорого и глупо украшенные экипажи, покачивавшиеся в воздухе или резво подпрыгивавшие по земле. Повозки и кареты грохотали обутыми в железные шины колесами по удобной дороге – как заявили примчавшиеся с передовым отрядом Гвардии пегасы, после недолгой осады и переговоров, которые провел посол принцесс[22], виконт де Клюни заявил о полном отделении от Короны, и нейтралитете в текущем конфликте, согласившись даже впустить в свой город-гору гвардейский гарнизон, а так же открыв войскам командора прямую дорогу на Грифус. И вот по этой же дороге, проложенной среди змеящихся ущелий, к нам и нагрянула большая, расфранченная толпа, стремившаяся, как оказалось, принять самое деятельное участие в «победоносной войне». Самое, конечно же, время было сделать громкое заявление и широкий жест – армия уже у стен вражеской твердыни, грифоний король заперся в своем каменном замке, и наверняка дрожит от страха при виде цветастого воинства, под рев старавшихся передудеть друг друга труб вылезавшего из узкого ущелья на оперативный простор… Чего, спрашивается, бояться? Разве что все веселье пройдет мимо богатых и знатных, а так же не слишком богатых, и не очень-то знатных – но каждый из них, каждый пегас, единорог и земнопони, старавшийся перещеголять соперников знанием древних обычаев, надеялся завоевать себе славу и почести, а может быть, даже и титулы, которыми принцессы непременно должны одарить смельчаков, подвергшихся ради такого важного дела неисчислимым «лишениям и опасностям». Все это, посмеиваясь, мне объяснил командор, опустившийся рядом на своей боевой колеснице, влекомой аж шестеркой пегасов. Внушительный монстрик, признаться – как говорится, под стать своему седоку. Дав мне время полюбоваться на массивные дубовые колеса, укрепленные щитами стенки, а также два полукруглых спонсона[23], как я обозвала про себя эти выступы, предназначенные для четырех телохранителей, недобро позыркивавших вокруг из-под блестевшей брони, Вайт Шилд быстро припахал и меня, и остальных офицеров к установке дополнительного лагеря, предназначенного для Гвардии – как оказалось, соединяться с нами он совершенно не намеревался, и предпочел встать западнее, перекрыв своим войском единственный выход из долины. То ли он был так не уверен в уже окопавшихся неподалеку легионерах, то ли просто не имел возможности нормально командовать, связанный по всем четырем ногам бездельничавшими идиотами, похожими на шумную толпу реконструкторов, похваляющихся своими доспехами из пластика и листовой жести – даже на марше они сумели доставить гвардейцам проблем, вырвавшись вперед войска, «чтобы пыль не глотать», и задерживавших своими обозами наступавшие им на пятки войска. Теперь же, очутившись в долине, эти знатные и именитые сначала расхаживали между люнетами, флешами и контрэскарпами[24], по всем правилам фортификации насыпаемых мрачными гвардейцами и легионерами, а после даже пытались отвлечь кого-то из них для того, чтобы обустроить им «достойное ристалище, долженствующее показать благородному противнику, что пони – не такие дикари, как они могли бы подумать, глядя на копошащихся в земле грязноногих». Однако, получив отлуп сначала от меня, затем от Хая, а потом уже и от впечатленных моим примером кентурионов, они сочли за лучшее ретироваться под прикрытие каких-то совсем уж неприлично мощных, многоярусных укреплений, которые вдохновенно возводил командор, бросив на это все имеющиеся у него силы. Остальные, очухавшись, решились погрозить в мою сторону только от ворот лагеря Гвардии, и я искренне надеялась, что привычные легионные «десять палок», оказавшиеся совсем не тем, что раньше понимала под этим словосочетанием развращенная богема, надолго вразумят этих отпрысков вырождающихся семейств не лезть со своими делами к легионерам. Однако, я ошиблась, а мой урок пошел им на пользу лишь частично, и отлежавшись, они с удвоенным пылом принялись осаждать беднягу Шилда, успокоившись лишь тогда, когда получили свою «взлетную полосу», как окрестила я полоску утоптанного и перемешанного с золой снега. Но еще большее удивление, если не сказать шок, я испытала, когда увидела, как в этом благородном деле им принялись помогать, и кто — грифоны! Дождавшись, когда рядовые гвардцейцы уйдут, унося с собой инструмент, они обследовали место ристалища, и внесли в него несколько правок, принеся с собой факелы, цветные флажки, и тщательно обведя алой краской границы будущей арены, на которой, уже спустя сутки, прогремели первые трубы, вызывавшие пони на бой. Охренев от происходящего, я лишь спустя пару часов отвлеклась от созерцания орущих толп, осаждавших стены укреплений как лагеря пони, так и грифоньей цитадели, и попыталась собрать ударный отряд, призванный вывести из строя хотя бы несколько грифоньих рогулек, притаившихся за стенами крепости… Однако меня ждал облом – все тот же Вайт Шилд, вдохновленно возводивший целую систему фортификационных сооружений, запретил мне вмешиваться в этот долбанный праздник жизни, и занимался лишь тем, что приказывал подтаскивать все более крупные камни, да расставлял по долине довольно примитивные по сути, но сложные в исполнении метательные орудия, напомнившие мне виденные когда-то на рисунках баллисты, которые пони называли палинтонами. Эти странные машины, тем не менее, использовали для натяжения тетивы довольно неплохие каучуковые шнуры и ленты, но даже несмотря на запрет командора пристреливать их, дабы не возбудить в перьеголовых противниках ненужных мыслей, выглядели довольно грозно… Если бы не стена, маячившая, нависавшая над нами, и одним своим только видом надсмехавшаяся над всеми теми камнями, которые заготавливали для них шнырявшие по окрестным ущельям команды из земнопони.

— «Что, не нравится?» — поинтересовался у меня командор, корпевший над своими бумагами. Бюрократическая машина Гвардии была налажена просто отлично, и все телодвижения каждого подразделения досконально фиксировались, причем дважды – его собственными офицерами, и в канцелярии Штаба Гвардии, помимо прочих, перенявших и эту функцию предшествовавших ему служб.

— «Мне все равно».

— «Конечно. Поэтому и дуешься, как мышь на крупу» — усмехнулся тот, поднимая глаза от карты своего укрепления, и глядя на меня поверх очков. Я предпочла тупо таращиться на карту местности, украшенную многолучевой звездой медленно прорисовывающейся крепости, похожей на расцветающий экзотический цветок, выбрасывающий вокруг себя все новые люнеты, фасы и фланки[25] – «Мозгами пошевелить не пробовала, для разнообразия? Или отоспаться? Зевающий командир на поле боя – это угроза всем, а не только себе, поняла?».

— «Да, у меня не слишком много времени на все эти… На весь этот навоз!» — огрызнулась я, с недовольным, обиженным видом тыча копытом в сторону выхода, от которого уже доносился очередной рев оголтелой толпы, болевшей за кого-то из сражавшихся под стенами города – «Пока они там развлекаются, я…».

— «Значит, обиделась» — констатировал могучий единорог. Отложив очки он поднялся, и с кряхтением помассировал себе поясницу, глядя поверх моей головы на густые струи тумана, словно кисель, медленно вливавшиеся в штабную палатку, стоявшую на карнизе горы. Молчаливый адъютант споро подхватил утвержденные командором планы, и вновь вернулся к своему столу – «И на что? На то, что твое появление на этом поле совсем нежелательно?».

— «Да я…».

— «Нет, вряд ли. Когда это таких самовлюбленных, эгоистичных, мелочных и кровожадных существ как ты, интересовало чье-то мнение?» — не торопясь, с издевательской, бесившей меня до глубины души обстоятельностью, принялся рассуждать вслух Шилд, напомнив мне при этом еще одного жеребца, в строгой тишине своего дубового кабинета любившего порассуждать над моим предназначением и причинах появления в этом мире – «Или же тебе не хватает крови? Удивляешься, почему окружающие тебя пони и грифоны не бьются насмерть, принося гекатомбы жертв на алтарь твоей кровожадности?».

— «Это когда это я была кровожадной?!» — становясь перед двинувшимся по второму кругу жеребцом, злобно прорычала я, заставив находившихся в палатке пони удивленно поднять головы, услышав столь беспардонное обращение к командору – «Что это вообще за ахинея?! Опять про меня какую-нибудь хрень напечатали, или пустили очередной гнусный слушок? Ну, значит, у нас все в полном порядке, раз это является основным вопросом на повестке дня!».

— «Разведкой и сбором информации, включая слухи, занимаешься не только ты и этот твой вишневого цвета дружок, Раг» — с оскорбительным равнодушием заметил единорог, в два шага обойдя мою кипевшую от возмущения тушку, словно не стоящий внимания придорожный столбик – «Кстати, вы там с ним в курсе, что Стил Трэйл недвусмысленно потребовал от меня его тестикулы, на широком блюде?».

— «Стил Трэйл – козёл, так ему и передайте!» — я едва не сорвалась на крик, но вовремя смогла взять себя в копыта. Словно чей-то тихий голосок покровительственно прошипел «Тссссс!» у меня в голове. Еще утром я раздумывала над этим вопросом, увидев маячившего на периферии зрения бывшего фрументария, занимавшегося своими делами – и он, и я делали вид, что ничего не произошло, однако я ни словом не обмолвилась о присвоении единорогу его прежнего звания и полномочий, поэтому положение Желли больше напоминало положение бедного родственника, изо всех сил пытающегося казаться нужным в большой и богатой семье. Я была готова без особого сожаления расстаться с этим единорогом, однако слова командора заставили меня резко поменять свой настрой – «А еще можете сказать, что пока он там только мечтает о яйцах моего подчиненного, я уже крепко за них взялась, и серпом замахнулась!».

— «Я что, похож на твоего посыльного, Раг?» — иронично осведомился Шилд.

— «Но вы же не смогли отказать в этой маленькой просьбе главе Аналитического Отдела Королевской Канцелярии, командор?» — немного успокоившись, я невинно захлопала глазками, изображая из себя вящую простоту – «И довели до меня волнующую его информацию. Думаю, он ждет от нас действий, или какого-нибудь ответа… И вам не кажется, что уж слишком много забрал себе власти этот земнопонь?».

— «Это не наша с тобой забота, Раг» — отмахнулся от меня, словно от мухи, Вайт Шилд, с преувеличенным вниманием глядя на висевшую у стены карту – «А что касается этих традиций, бороться с которыми ты решила самым решительным образом, запретив своим воякам участвовать в этом турнире… Вот как ты считаешь, почему я не могу запретить этот «праздник духа и тела», несмотря на всю мою власть?».

— «Мммм… Потому что тогда все эти знатные дети древних и уважаемых родов пошлют вас в длительную эротическую прогулку?» — с невинным видом решила я похамить, не обращая внимания на возмущенно вскинувшихся офицеров штаба.

— «Не только, Раг. Не только…» — с усталым высокомерием поглядел на меня единорог. Под его взглядом я сникла, почувствовав себя глупой девчонкой, пытающейся дерзить терпеливо выслушивавшему ее, мудрому деду – «Они, конечно, могли бы так поступить, реши я воспользоваться своим авторитетом, или знатностью рода, который, между прочим, уступит не многим из собравшихся тут жеребцов и кобыл – однако же, я так не поступаю, хотя дело не в том, что сможет выкрикнуть мне тот или иной потомок древних воителей. А в чем же?».

— «Ну…».

— «Думай. У офицера голова должна быть не только для того, чтобы таскать на ней шлем с дурацким гребнем».

— «Вы просто завидуете, командор!».

— «Ответь на вопрос, Раг. Не утомляй меня своей болтовней».

— «Ну, быть может, вы хотите, чтобы грифоны сами подсократили их число?» — предположила я, принимая брошенный мне при свидетелях вызов померяться сообразительностью. Обычно я бы не повелась на столь дешевую подначку, однако что-то явно тянуло меня за язык в этот день – «Ну, или… Или разрешили всю эту ярмарку тщеславия для того, чтобы они не путались у вас под ногами? Blin, ну конечно! Это я их могу избить и выкинуть на мороз, как я уже приказала сделать с одним идиотом, припершимся в наш лагерь, и потребовавшего выделить ему «достойную свиту» — в конце концов, кто я такая? Лукавая временщица, безродная дура, вскарабкавшаяся к подножию трона благодаря политическим интригам — а вот вам, командор, приходится с ними мириться, как с неизбывным злом».

— «Хммм. Ты сегодня в ударе, пятнистая» — помолчав, криво хмыкнул Вайт Шилд, покосившись на замерших с открытыми ртами адьютантов – «Съела что-нибудь, или муженек мозги прочистил? Эти славные воины – не «неизбывное зло», а потомки богатых и знатных родов, и пусть они кичливы и горды, их воинское искусство поднимет дух наших войск — и умалит грифоний, издревле кичащихся тем, что они являются самыми благородными воителями известного мира. Благородные риттеры сражаются лишь с благородными, знаешь ли».

— «А так же не участвуют в командовании войсками, вдохновляя их своим воинским искусством, и побуждая на подвиги, верно?» — понизив голос, выдала я вдруг пришедшую в мою пустую голову мысль – «Однако ж! Далеко смотрите, командор!».

— «Война – это искусство побеждать» — наставительно произнес белый единорог, внушительно воздев переднюю ногу. Похоже, его слова предназначались для всех, кто присутствовал в штабной палатке, и затаив дыхание, вслушивался в голос командующего – «Побеждать силой и умением, разумом и смекалкой, знанием и опытом. Это противостояние, в котором народы решают, кому умалиться, а кому – вознестись. И это совсем не жестокое и грубое истребление живой силы противника, которое демонстрируешь ты, пятнистая засранка. Запомни – хорошо разбить армию противника, Раг, но еще лучше – оставить ее целой. Можно разгромить неприятельское государство, но еще лучше – его сохранить. Этому нас учат принцессы, и именно это позволило пони занять достойное место среди окружающих нас народов, не кланяясь каждому проходящему мимо, но достойно жить на нашей земле, даже окруженной самыми отъявленными милитаристами, не озлобив никого из соседей. И именно на этом стоит и будет стоять наша земля».

Вот так. И понимай это как хочешь. Нет, конечно, я в чем-то была с ним согласна, и что бы там ни говорили про меня эти лохматые северные вруны, я никогда не стремилась уничтожить врага – ну, разве что тот слишком уж напрашивался, творя совсем непотребные вещи. Однако моим мнением тут никто не интересовался, и поэтому мне пришлось засунуть свое самолюбие подальше под хвост, и скрипя зубами, мрачно наблюдать за происходящим.

Увы, Грифус нам было не взять.

Понимание этого пришло ко мне буквально на следующий день, после прибытия к подножию города-горы. Никакие макеты, никакие картины, которые я считала художественным преувеличением, не могли внушить того чувства величия, что исходило от громады отстроенной лапами грифонов цитадели. Это монументальное, величественное сооружение внушило бы благоговейный трепет даже ушедшим из этого мира людям, а не то что одной мелкой пегаске, с потерянным видом бродившей по лагерю, или отбивавшей вялые попытки грифонов выбить нас из захваченных башен, и предпринимая в ответ не слишком плодотворные вылазки. Я понимала, чего хочет добиться наш враг – осаждаемый в своем городе, король Брюглефивер слал одного гонца за другим с грозными призывами к Полипетангу бросать бесконечные осады двух мятежных королевств, и присоединиться к нему в победоносном порыве, выбив наглых четвероногих прочь со священной земли Короны. Одних мы перехватывали, другие могли проскочить, несмотря на заверения пегасов о том, что ни один грифон не прошмыгнул бы мимо них через заблокированные тоннели, словно дырки от сыра, усеивавшие близлижайшие горы. Увы, проверить это я не могла – мне не хватало даже тех восьми тысяч, чтобы устроить приличную осаду с одной части горы, и уж точно не хватило бы на то, чтобы окружить ее со всех сторон. Сами размеры позволяли Грифусу не бояться таких вот осад, и я, скрипя зубами, была вынуждена довериться обитателям облачного лагеря, зависшего с юго-западной стороны громадной цитадели. Я ждала — гоняла пегасов, рычала на земнопони, и пинала единорогов, старательно натаскивая свою орду, и постепенно превращая ее в какое-то подобие того Легиона, который я видела в своих мечтах. Тот Легион, который я хотела бы видеть под своим командованием. Такой, который бы я могла оставить принцессам, и за который мне не было бы стыдно.

Это надолго заняло моих подопечных, уже начавших было ворчать при виде бездельничавших благородных вояк. Прибывавшие по большей части не в одиночку, они притащили с собой целый табор из слуг, тащивших нелегкие повозки с цветастыми шатрами и прочим скарбом, призванным скрасить хозяевам пребывание в этой негостеприимной к чужакам земле. Вначале обфыркав предложение командора разбить лагерь в одном из ущелий, они попытались было обустроиться в предгорьях, но быстро сообразив, что в таком случае, вместо ристалищ, им придется все свое время посвящать защите лагеря от бодрых наездов жадных до чужого добра ваза, переместились поближе к долине перед воротами города, расположившись прямо посреди ущелья. Я злилась, бранилась и доказывала, что в случае отступления они заблокируют наш отход в сторону внутренних земель, а пытаться оторваться от грифонов в широком, ведущем в сторону Пизы ущелье – форменное самоубийство, но увы… На фоне командора, несколькими скупыми фразами обосновавшего предпочтительность отхода в сторону «условно дружественных, или хотя бы не враждебных территорий», я выглядела слишком нелепо со своими безумными, по меркам этого мира, идеями контролируемого отхода и активной обороны, как я называла примеры боевых операций, вычитанные когда-то из хроник мировых войн, в тайне надеясь, что именно военный гений командора Гвардии Вайт Шилда сможет воплотить их в жизнь. Увы, не срослось. Кто сейчас, да и тогда, мог знать, что мины тоже могут быть мощным оружием наступления? Мне оставалось только заткнуться, и не разваливать продуманный командором план – в конце концов, моя собственная заповедь, мое кредо «Кто в ответе – тот и прав!» сработало против меня, но при этом, странным образом придав мне сил. Посоветовавшись и поспорив сама с собой, я решила не мешать тем, кто лучше знает этот изменившийся мир, и продолжила укреплять свое войско, принявшееся буквально на глазах поглощать переподчиненные мне гвардейские сотни. Нет, формально ничего не менялось, но формируя новые соединения – когорты, я просто и незатейливо вливала в них часть золотобронных вояк, довольно быстро вынужденных поменять золоченые доспехи на тяжелую, давящую броню легионера, весившую раза в два больше сверкающих, зачарованных магией кирас.

Признаюсь, было довольно забавно видеть нервно переступавшие, разноцветные фигуры, косившиеся друг на друга – они впервые с момента учебы оказались в одном строю без обезличивавшей их брони.

Изменения были значительными, но не слишком кардинальными: множество ранее разрозненных кентурий объединялись в когорты – отряды в девятьсот земнопони и около сотни пегасов, подчинявшихся непосредственно принцепс-кентуриону этой когорты. Каждая кентурия, помимо земнопони, теперь получала одно-два пегасьих крыла, которые подчинялись кентуриону, и только в самом крайнем случае могли быть переподчинены примипилу, теперь возглавлявшему пегасью стаю, состоявшую из крыльев, звеньев и клиньев. Крыло получало от трех до семи, звено – от пятнадцати до двадцати одной, а клин – от семидесяти пяти до ста пяти крылатых лошадок, объединенных по зубодробительной схеме пернатых любителей нечетных чисел. Всяческие вспомогательные и иррегулярные войска, а также медики и прочие, не участвующие в бою службы, были выведены в состав отдельной, вспомогательной когорты, размеры которой не регулировались напрямую в связи с тем, что в нее же я определила и всех поправлявшихся легионеров, еще не способных встать в строй, но бывших в состоянии выполнять несложные поручения.[26]

Вроде бы ничего особенного, но я прекрасно понимала, что без того урока, который преподал нам всем генерал Глиммерлайт Туск, я вряд ли бы смогла столь бескровно ввести эти изменения, да еще и на марше, во время боевых действий. Об этом предупреждал меня командор, об этом говорил мне муж и советчики, но расформирование, которое затеял генерал, перевернуло все с ног на голову, и мне оставалось лишь собрать издергавшихся, отчаявшихся, и решившихся на бунт легионеров – выйдя в тот вечер из штабной палатки на двор крепости, я тут же оказалась на брошенных мне под ноги щитах, вознесшихся на спины обступивших меня кентурионов, и уже оттуда, потрясая письмом командора, громко, хотя и гнусаво провозгласила — «Мы снова Легион!». И этого оказалось довольно, чтобы измучившиеся от неизвестности легионеры приняли все, что я собиралась им дать, из моих копыт. Мои верные друзья и соратники становились принцепс-кентурионами, и получали под командование собственные когорты из более чем тысячи пони, которые не включали в себя ту сотню пегасов Рэйна, которые пожелали остаться под моим крылом в качестве личной гвардии Легата – у меня прямо-таки чесался язык назвать их преторианцами[27], но я удержалась, решив не сердить Ее Всетемнейшество, вполне вероятно, так же имевшую планы на это название. Хай, все так же остававшийся примипилом, возглавил объединенную стаю пегасов, в то время как Черри, уже официально получившая на свою шейку должность praefectus castrorum – префекта лагеря – теперь возглавляла вспомогательную когорту.

Конечно, не все было так гладко, как я описала тебе, Твайлайт. Были и ошибки, и непонимание нового устройства Легиона, и даже попытки достучаться до меня, чтобы возвернуть все так, как было до этой войны. Наглядевшись на пинающих репу гвардейцев и высокородных вояк, некоторые кентурии пытались заслать ко мне ходоков, но ничем хорошим это не закончилось – для посланников, а также тех, кто их послал. Вломив каждому по десять палок, я доходчиво, хотя и не слишком цензурно объяснила всем, что не намерена командовать тунеядцами, алкоголиками и бунтовщиками, а ежели такие все-таки сыщутся среди наших дружных шеренг и колонн, то я лично повесила бы таких за яйца и вымя – согласно строгим предписаниям принцесс о раздельном воспитании полов, и недопущению разврата и крамолы, подробно описанных в древних книгах, содержащих подробные инструкции по искоренению данных ересей. Вдохновленных моим наглядным примером, легионерам только и оставалось, что вяло перестреливаться с швырявшимися камнями грифонами, наловчившимися орудовать модернизированными рогульками, и с убийственной точностью посылавших камни прямо в головы зазевавшихся бойцов, и негасимые даже водой и песком, горючие камни, в первое время долетавшие даже до крайних палаток нашего лагеря. Конечно, с потерей башен это безобразие прекратилось, и теперь нам оставалось только глазеть на представление, разворачивавшееся на нашем левом фланге.

А посмотреть было на что. Съезжавшиеся и слетавшиеся со всех сторон, потомки древних воинов представляли собой странное зрелище – облаченные в «современные» колеты и коуты забияки соседствовали с запакованными в латы четвероногими риттерами, чьи попоны, похожие на разноцветные флаги, свисали до самой земли. Чеканы соседствовали с мечами, турнирные копья – с кинжалами, дагами и топорами, а один, самый могучий из эквестрийских риттеров, с надсадым рычанием размахивал над головой поистине великанским молотом, легко удерживая его в телекинетическом захвате. Казалось, ринься они на врага – и сама гряда, сами горы не устоят против этой мощи… Но увы, им не хватало порядка и строевой выучки, ибо это оскорбляло их самолюбие, и несмотря на то, что перед строем ежедневно читали универсалы[28], слушать их никто не хотел. Вся эта толпа, хотя и состояла из неплохих поединщиков и может быть, даже неплохих воинов, как жеребцов, так и кобыл, развлекалась напропалую – ела, пила, галдела и шаталась по лагерям, заставив меня скрипеть зубами от чисто кентурионского возмущения происходившим на моих глазах бардаком – как же так, такие дуболомы, и делом не заняты! Принцессы задерживались – у меня почему-то возникло подозрение, что не способный похвастаться достижениями командор намеренно оттягивал их приезд — и даже наши противники, поначалу встревоженно, а затем уже радостно глядевшие на все эти приготовления, и для смеха, даже постреливавшие из надвратных орудий по возводимым командором фортификациям, втянулись в этот бесконечный хоровод из ежедневных дуэлей, проходивших как в воздухе, так и на земле. Однако даже по прошествии четырех недель этого сраного карнавала, когда все желающие смогли выпустить пар в групповых и индивидуальных схватках, и сама идея о начале мирных переговоров, казалось, висела в весеннем воздухе, я все еще готовилась к худшему, буквально хребтом ощущая, как ускользают от меня драгоценные секунды, просачиваясь между копыт, словно черный, шуршащий песок.

И кажется, все-таки дождалась.

— «Что ж, подождем результатов» — вновь повторила я. В душе вновь ворохнулось что-то неприятное, словно горячая лапа, на миг сдавившая сердце. Вот уже которую ночь я просыпалась в холодном поту, в своем спальном мешке, едва не выпадая из раскладной койки, скрипевшей под весом вертевшейся на ней кобылы. Мне вновь снился один и тот же облачный стадион, и моя спутница, и очередная попытка выкрасть у местных воротил что-то неимоверно важное, похищенное у меня когда-то, а теперь – попавшее в чужие копыта. Попытки сохранить инкогнито проваливались – почему-то преследовавших нас пони совершенно не впечатляли ни мой титул, ни попытки договориться и решить все хитростью или с помощью переговоров. И вновь – побег, прыжки по столам в каком-то огромном, темном зале, и вновь полет через большое, во всю стену, окно, через облака – на спящий город, прямиком в колючие кусты какого-то парка. Единорожка не успевала, и спасая ее, мне приходилось задерживаться, разрываясь между доставкой очень важной вещи и свободой, а может, и жизнью доверившейся мне пони. По возвращению в тот самый район меня встречала бегущая в мою сторону толпа, пони в которой походили скорее на карикатурных, пониподобных насекомых, нежели на знакомых мне забавных, симпатичных, разноцветных существ, и вид их вселял в меня понимание, что все кончено – я вновь опоздала, и очередная попытка спасти этих несчастных вновь провалилась. Уже в которых раз. Одно из несущихся на меня существо хватало меня за шею, а его страшные, мертвые глаза вдруг озарялись все тем же зеленым, режущим глаза светом, и… И я вновь просыпалась, выпутываясь из мокрого, хоть отжимай, одеяла, до самого утра глядя пустыми глазами в отступавшую темноту.

— «А ваш «сюрприз» для грифонов, мэм?» — вернул меня на землю голос единорога – «Конвой прибыл вместе с вами?».

— «Они в часе пути, Дэйз. И вообще, не сверкай тут яйцами и рогом, а доложи, что тут происходило без меня, вместо того, чтобы допрашивать своего командира!» — неизвестно отчего рассердившись, я сверкнула глазами в сторону вытянувшегося по стойке смирно жеребца. Нет, все-таки знакомство с командором Гвардии, пусть даже и приводящее к наполовину подчиненному положению, здорово укрепляет резюме в глазах непосвященных в тайны закулисных интриг – «Я из сил выбилась со своими ребятами, пока разогнала эту нечисть, слетевшуюся на обоз, словно мухи на… Ладно, не важно. Но все же я хочу знать, какого сена…».

— «ЛЕГАТ!».

Мое бурчание было прервано самым неподобающим образом. Еще несколько лет назад от такого вопля, раздавшегося у меня за спиной, мою тушку всем миром выцарапывали бы из-под ближайшей кушетки, но теперь я лишь недовольно обернулась, уставившись на влетевшую в штабную палатку Минти, едва не сверзившуюся на голову ближайшему офицеру – «Легат, там…».

Однако это «там» само заявило о себе во всей своей грозной красе, ощутимо тряхнув колыхнувшуюся под нами землю. Под звуки легионерских рожков, наперебой намекавших самым ленивым о том, что в лагере происходит что-то недоброе, мы выскочили из палатки, и тотчас же пригнулись, получив в морды зарядом смешанного с камнями и грязью снега. Что-то большое, размерами не уступающее средней палатке или телеге, беззвучно пронеслось мимо лагеря, и с грохотом врезалось в склон прикрывавшей наши тылы каменной гряды, в то время как россыпь объектов поменьше грохнулась прямо на лагерь, подняв кучу земли и снега, и с хрустом прокатившись прямо по полотняным жилищам, погребая находившихся в них пони под мешаниной из досок, соломы, и окрасившейся алым материи.

— «Атака! Трубить отход!» — завопила я, шаря глазами по сторонам в поисках Кнота, которому был доверен штандарт Легиона. Увы, случайно или нарочно, «Пост №1» одним из первых попал под удар, и теперь представлял из себя раскуроченую ямку в земле, из-под отвала которой торчали чьи-то копыта. Поймав пробегавшего мимо кентуриона, я ткнула его мордой в сторону покосившегося знамени, древко которого скрывалось в земляной насыпи, оставленной прокатившимся грифоньим снарядом – «Забрать знамя! Откопать сигнифера! Остальным – отступать! Быстрее!».

— «Что это? Что это за ужас?!» — прижав ушки к голове и дрожа всем телом, Черри выскочила вместе со всеми, и теперь в страхе таращилась на небо, по которому неторопливо и величаво, словно сбивающиеся в стаю перелетные слоны, проносились огромные камни. Взмывая над Грифусом, они медленно набирали высоту, и где-то над серединой долины замедлялись настолько, что казалось, замирали, и лишь спустя несколько долгих секунд все же определялись, где им упасть, после чего вновь начинали свой неторопливый разбег, беззвучно приближаясь к нашим позициям.

— «Что это за магия?!».

— «Это не магия! Это, blyad, привет от грифонов!» — взвыла я, глядя как одна из таких каменюк попала точно в строй легионеров. Моих легионеров. Бедняги – все, чему мы учились, сработало против них, и выскочив из палаток, они как были, со щитом и копьем, собирались в компактные сотни, змейками вытекавшие из лагеря на оперативный простор. Ах, красота и порядок, который мы так лелеяли, взращивая, словно собственных детей! Они, наша опора и надежда, на этот раз сыграли против нас, и я на секунду зажмурилась – крепко, до слез и зеленых кругов в заболевших глазах, когда очередной тяжелый снаряд, поблескивая свежими сколами на неровных гранях, подпрыгнул, отскакивая от обледенелой почвы, и взрывая боками землю, пропрыгал по одной из кентурий, похоронив под собой не меньше тридцати легионеров. Не помогла ни «черепаха», ни поднятые по уставу щиты – был только треск раскалывавшихся щитов и ломавшихся копий, перешедших в стоны и крик. И именно этот многоголосый крик привел меня в себя.

Он – и точно такой же крик, раздавшийся у меня в голове.

«ОНИ ЖЕ ТАМ УМИРАЮТ! ЧТО ЖЕ ТЫ СТОИШЬ?!».

— «Офицеры! Принять командование над всеми оставшимися в лагере!» — вскарабкавшись на оказавшегося рядом Рэйна, вновь завопила я, размахивая крыльями для привлечения внимания к своей персоне – «Черри, уводи весь госпиталь! Пегасы, к передовым частям — пусть укроются за укреплениями Гвардии! Остальным – отходить к ущелью! Вперед! Вперед! Вперед!».

Оставалось надеяться, что хотя бы кто-нибудь из окружавших меня пони понял эти суматошные приказы. Впрочем, я была не совсем справедлива к окружающим – несмотря на ужас, охвативший всех нас при виде грифоньего оружия, обрушившего небо на наши головы, гвардейцы и легионеры достаточно быстро пришли в себя, и вскоре паническое бегство превратилось в лихорадочное, на грани паники, отступление, закончившееся у входа в долину. Как я и предполагала, первым драпнуло ополчение, притащившееся вместе с командором, да и то – не полностью, и пока малая часть риттеров, дуэлянтов и бретеров, словно наскипидареная, рванулась к Барьерной гряде, где мужественно полегла или была захвачена в плен, большая часть этих высокородных придурков либо пялилась на пролетавшие камни, потерявшие всякое очертание в вечерней темноте, либо лихорадочно носилось по долине в поисках своих палаток и слуг, усиливая и без того катастрофический беспорядок. На фоне них Гвардия была единственной, оказавшейся на высоте, и уже после первых залпов грифоньих метательных орудий, со свистом и скрипением размахивавших огромными своими телами над стенами города-горы, в Барьерную стену ударили первые камни, выпущенные из метательных машин земнопони – именно для них, как оказалось, и строились все эти укрепления, в течение нескольких недель превратившиеся в сложную осадную систему, топорщившуюся во все стороны острыми углами люнетов и флешей. Поднявшийся по тревоге персонал осадных машин шустро выкатил их по крутым эскарпам на расчетные позиции, и от души попотчевал пернатых отесанными и подобранными по весу камнями – правда, без особенного эффекта. Лишь один или два заставили обрушиться пару высоченных зданий, да снесли несколько мерлонов[29] на самой нижней части стены, которую, судя по всему, уже нацелился обстрелять командор, однако это явно не произвело на грифонов никакого впечатления – самые голосистые твари заорали еще громче, и даже предприняли попытку массированной вылазки. Однако следующие залпы, наполнившие воздух тучами крупных камней, быстро заставили их отказаться от этой затеи, и свернувшись в огромный клубок, заполошно метнуться под облака — похоже, командор предусмотрел и такой вариант развития событий…

От полного разгрома нас спасла лишь темнота. Вспыхнувшие пожары, невесть почему загоревшиеся в обоих лагерях, стремительно пожирали наши запасы, а наловчившиеся пернатые негодяи еще долго швыряли в темноту каменюками, целя в потерянно шатавшиеся по долине группы гвардейцев и легионеров, собиравшие убитых и раненных невиданным прежде оружием. Пегасы не разгоняли облака – темнота в ту ночь была нашим другом, и несмотря на обезоруживающий разгром основных сил, большая часть стаи Легиона оказалась не затронутой рушившимися на землю камнями, и до самого утра давала отпор самым ретивым защитникам крепости, не раз и не два попытавшихся выбить нас из захваченных башен. Собравшиеся под утро на холме, где в предназначенных принцессам палатках был спешно развернут полевой госпиталь объединенных сил, мы мрачно глядели на запустение, царившее в лагере Легиона. Больше всего пострадавший от нацеленного именно на него орудий Грифуса, он медленно погружался в холодный, зернистый снежок, печально сыпавшийся на наши головы с неразогнанных туч, укутывая траурным саваном извлеченные из-под грязи и камня тела.

— «Легат! Там…».

— «Коррроче!» — прохрипела я, глядя на ровные ряды тел, укутанных в мешковину. Много, очень много. Триста убитых и около пятисот раненых — новые метательные орудия грифонов, как оказалось, идеально пристрелянные даже к самым дальним уголкам предвратной долины, внесли настоящее опустошение в наши ряды. А ведь это была лишь первая попытка, образно говоря, лишь проба пера, и теперь нам стоило ожидать новых ударов – теперь уже из-под земли. Исчезнувшие в обнаруженной пещере ночные стражи все еще не возвращались, и был недалек тот миг, когда грифоны выдавят нас ко входу в долину, и несколькими меткими выстрелами своих требушетов вдребезги разнесут захваченные башни, навсегда похоронив наши надежды обезопасить себя от этого воинственного и вспыльчивого народа. Этим хмурым утром я, как и любой пегас, уже видела эти огромные, исполинские конструкции, похожие на фермы положенного на бок подъемного крана – но в отличие от мирного труженика строек, эти устройства создавались лишь для одной цели, и мы радостно подставили свои головы под занесенный над нами топор.

«Это все моя вина. Как я была глупа! Как наивна! «Углы возвышения», «Плотность воздуха»… Вот они, жертвы моей глупости и безграмотности, лежат ровными рядами!».

«Хочешь посыпать голову пеплом? Тогда сбегай вниз, в лагерь – там его много, и хватит на всех. Или уже начнем думать о том, как вообще такое получилось?».

«Не полощи мне мозги! Это только моя вина!».

«Естественно! Вон, погляди, какую систему отгрохал умница-командор. Он явно что-то подозревал, и как хороший командир, воспользовался слабостью врага, подставив тебя под удар, как наиболее лакомую мишень, в то время как он смог без помех подтянуть куда нужно свои машины, и ударить по отвлекшемуся на тебя противнику».

«Меня поимели» — мрачно подумала я, не слушая утешающего бормотания стоявшей рядом подруги. Спустившийся к нам с неба Хай убедился, что Черри не пострадала, и снова ушел за облака, спасаясь от моего опустошенного взгляда – «Воспользовались, как приманкой. Но разве задача каждого командира не состоит еще и в том, чтобы уберечь от гибели свои войска, и привести к ней чужие?».

«Безусловно. Но война – это не игрушки, и не детский сад, и если нужно пожертвовать сотней, чтобы тысячи могли выполнить свою задачу… Нужно ли продолжать?».

«Уничтожу!».

«Не кипятись».

«Сровняю с землей!» — обернувшись, я поглядела на маячившую рядом Нефелу, не понимая, откуда она тут взялась. Кажется, я оставляла ее вместе с Квикки, в сутках пути от грифоньей столицы… И откуда тут взялась сама Квик Фикс? Сидевшая неподалеку единорожка, не отрываясь, с ужасом глядела на тела, и желание высказаться по поводу медлительности некоторых инженеров умерло у меня на устах, стоило лишь мне увидеть этот полубезумный, наполненный ужасом и болью взгляд синих глаз. Подойдя, я молча обняла шоколадную кобылу, позволив спрятать морду в своих волосах.

— «Они напали поздно вечером. Мы не смогли им противостоять. Они обрушили камни нам на головы».

— «Но… Как?».

— «Как?» — услышав свист, донесшийся до нас через всю долину, я обернулась, и ткнула крылом в сторону среднего яруса города, укрытого за невысокой стеной – «Гляди! Кажется, они вновь собираются проделать что-то подобное!».

Я оказалась права, хотя и не стала пророком. Укрытые до времени за невысокими внутренними стенами, грифоньи орудия вновь готовились к бою – длинные, наклонные штанги с массивными грузами на концах начали опускаться, вторя громким скрипом шипению пара, клубами вырывавшегося через короткие бронзовые трубы, идущие из городских стен. В такт их движению, огромная решетчатая стрела начала неторопливый разбег, поднимаясь все выше и выше над стенами города, пока, изогнувшись, не уткнулась в массивный отбойник, словно громадная рука, послав в нашу сторону еще один обломок скалы. Задребезжав, она отскочила назад и выгибаясь, заплясала вперед и назад, размахивая в воздухе раздвоенным, словно вилка, концом, на котором трепались широкие темные полосы. Получив ускорение, каменная глыба вновь вырвалась в серое небо, и преодолев ненавистное притяжение, устремилась в свой гибельный полет, закончившийся в стене укрепления, воздвигнутого по приказу Вайт Шилда. На этот раз пострадавших, кажется, не было – камень разлетелся на несколько кусков, не причинивших видимого вреда содрогнувшемуся от попадания бастиону.

— «Видела?».

— «Оооого!» — я отступила назад, давая единорожке вновь окунуться в творческое забытье, которое отвлекло бы ее от развернувшейся неподалеку печальной картины – «Это же… Это гениально! Ты видела? Видела?!».

— «Вижу. Какая-то помесь крана и… И катапульты».

— «Это же прорыв! Ты видела, как они используют сразу три вида материалов? Гибкая сталь, собранная в треугольники из стержней, дополнена резиновыми лентами на конце!» — блокнот, появившийся из седельной сумки, словно рюкзачок, укрепленной на спине единорожки, мгновенно начал покрываться какими-то маловразумительными формулами и цифрами – «И этот звук… А может, они используют пар для того, чтобы придать начальный импульс всей конструкции?! В принципе, это возможно, если они сделали что-то вроде такой же стрелы, только поменьше, в основании, и с массивным грузом. Тогда им осталось лишь подвести туда трубы с паром, и с помощью переходных колен и перепускных клапанов создать необходимое давление на конце системы, чтобы… Да-да-да, похоже на то. Пара у них достаточно, если все, что я видела в Пизе, это не враки, поэтому они могут себе это позволить».

— «И ты что, можешь это все определить просто взглянув издалека на эти штуковины?» — недоверчиво уточнил Буш Тэйл. Вместе со своими северянами, он вернулся из очередного рейда, принеся с собой остатки тех раненных и убитых, которые пропустили санитарные команды – «Да брось врать! Наверняка знала об этом!».

— «Она может, Буши» — не дав раскрыть рта немедленно обидевшейся единорожке, буркнула я. Встав так, чтобы загородить от нее разоренный лагерь, я вместе со всеми находящимися в долине пони тревожно глядела на очередной камень, хрустко грюкнувший в стену все больше и больше оседавшего бастиона – «Для этого нужно учиться, да и мозги иметь несколько другие, с техническим складом ума. Это я, тупой гуманитарий, только и могу посылать окружающих на смерть…».

— «Тогда сделай это так, чтобы их гибель не оказалась напрасной!» — обернувшись, я вместе со всеми вытянулась перед командором. Неслышно подкрадывающееся начальство уже перестало меня удивлять, а следующую фразу я ждала, со сладострастием опытного мазохиста представляя себе то отчаяние, которое должно было бы охватить меня под укоризненным взглядом Вайт Шилда – «У тебя были планы на случай чего-нибудь эдакого, Легат?».

Ну хорошо, я ждала не совсем этого.

— «Ээээ…».

— «Да, я в курсе, что у нас проблемы» — холодно пробасил единорог, глядя поверх моей головы на камни, взмывшие над стеной под аккомпанемент громкого пыхтения. Часть стены окуталась густым паром, словно разводивший пары локомотив – «И я знаю, сколько погибло в эту ночь. Но сейчас мне нужны не причитания и заламывания ног, а конструктивные предложения. Наши орудия, как бы не пыжился наш главный осадный инженер, потрясая многочисленными дипломами, не смогут пробить эту стену – по крайней мере, не в этом году. Я прикажу обстреливать ворота, если притащенные Легионом тараны не смогут добраться до них по земле или воздуху, но пока я хочу услышать что-нибудь умное из уст наших офицеров».

— «Ввести в бой единорогов?» — предположил кто-то из златобронных вояк. Надо же, не все, оказывается, разбежались! – «Мы отпугнем их магией, и отбросим их к стенам, где…».

— «Где случится тоже самое, что происходит сейчас!» — оборвал кобылу командор, ткнув копытом в сторону изрытого камнями поля, где полусотня грифонов молча и пугающе ловко заходила в атаку на несущихся к лагерю земнопони. Пройдя над ними, они вывалили из сумок какие-то блестящие стержни, с царапающим нервы жужжанием обрушившиеся на бегущую толпу, и вновь повернули в сторону города, оставив после себя десяток неподвижных тел. Наперерез им рванулось звено летучих легионеров, но было ясно, что большая часть нападавших сумеет уйти – «Поэтому я требую конструктивных предложений, ясно?».

— «Убью…».

— «Хватит истерик, Раг!» — поморщившись, двинул в мою сторону ухом белый единорог, но я не обратила внимания на его вопрос, во все глаза глядя на разворачивавшуюся в воздухе драму. Все больше и больше звеньев присоединялось к воздушному бою, но было понятно, что перевес был на стороне грифонов, поднявших в воздух целую стаю. И еще одну — помельче, но явно нацелившуюся на ущелье, в котором сгрудились все наши войска – «Флаур, проследи, чтобы наши пегасы перехватили ту, меньшую стаю. Ни один из них не должен добраться до скал! Это понятно?».

— «Уничтожу!» — прорычала я, глядя на водоворот крылатых тел, из которого то и дело выпадали одинокие фигуры. Кажется, грифоны заманили издерганных за ночь пегасов почти к самым стенам, связав их там боем, и теперь нам оставалось надеяться лишь на то, что немногочисленные крылатые гвардейцы смогут перехватить летевших к наемным войскам диверсантов. Вновь тяжело грохнули гигантские механизмы, посылая в воздух тучу мелких камней, словно коса, прошедшихся по пегасам и грифонам, сцепившимся в плотный клубок – «Нефела! Фикс! Где наши изделия?!».

— «Уже двигаются сюда. Но припасы к ним задержались» — обрадовала меня единорожка, непонимающе глядя на происходившую вокруг суету – «У меня с собой только опытные заряды для примерной пристрелки, и пока не прибудут…».

— «На позиции!» — рявкнула я так, что едва не сдула с черепа гривы у вытаращившихся на меня кобыл – «Тащи их сюда! Плевать, что там у нас есть из зарядов – тащи то, что есть! Или ты хочешь увидеть, как повторится произошедшее?!».

«Наверное в этом есть какая-то справедливость» — думала я, поднимаясь в шумящее небо. Плеск крыльев соседствовал с грохотом сталкивавшегося оружия, отражаясь от Барьерной гряды убаюкивающим шумом дождя, когда моя сотня – личная сотня, на наличии которой так настаивал Рэйн – пристроилась следом за мной, по спирали уходя под самые облака. Дышать становилось все труднее, но мы упрямо ползли наверх, нацеливаясь на летевших встречным курсом грифонов, сопровождаемых десятком одоспешенных риттеров, в вытянутых вперед лапах которых покачивались огромные топоры. Похоже, пользоваться своими халбердами они умели, и ловко уворачиваясь от падающих на них пегасов, с грохотом обрушивали их на доспехи легионеров, отправляя их на землю и окружавшие нас облака. Быть может, это были те самые Черные Башни, о которых говорил мне Графит, но даже сейчас я не могу сказать точно, что встретилось нам в хмуром небе под Грифусом – все, что я запомнила, слилось в один бесконечный хоровод из картинок, мелькавших перед моими глазами. Я видела Рэйна, отбросившего короткий «пегасий» клинок, и яростными ударами стального накопытника ломавшего хрящи прикрытой кольчугой глотки одному из стальных птицельвов; глядела на несущуюся вниз Пайпер Дрим с наполовину отрубленным крылом, за которой устремилось сразу двое товарищей; вонзала изогнутые, пирамидальные когти механических лап в узкие щели стального забрала, куроча его, словно консервную банку… И навсегда запомнила полные ужаса глаза похожей на сову грифонки, чьи лапы были намертво привязаны к большому мешку. Оставшись без сопровождавших их риттеров, горе-тэйсинтай[30] попытались было повернуть назад, но быстро оставили эту затею, увидев окруживших их пегасов, совсем не похожих на праведных селестианцев, и не лучившихся любовью ко всякому ближнему. Вернувшись, я мрачно глядела, как гвардейцы уводят наших пленных, пытавшихся что-то объяснить окружающим на своем скрипучем, чирикающем языке. Я глядела на них – и не понимала ни обращенную ко мне речь, ни приказов, которые отдавал командор, разглядывая извлеченное из огромного ящика изделие, как прагматично назвали его сталлионградские земнопони. Мохнатые, заросшие и невероятно сильные, они с натугой ворочали огромную дуру трубы, украшенную на конце разверзнутой драконьей пастью, ощетинившуюся в сторону врага десятками чугунных зубов, под копытоводством командовавшей ими Фикс устанавливая свой груз на распакованный лафет, который заканчивали скручивать орудовавшие гаечными ключами помощники шоколадной единорожки.

«Наверное, все в этом мире взаимосвязано – от полета журавлей до глубины залегания руд. От эпидемии сенной лихорадки до длительности светового дня. И то, что ты делаешь – непременно вернется к тебе, так или иначе. Быть может, именно на этом стоит новый мир? Быть может, нашим предкам, а вернее, моим потомкам, наконец открыли глаза, и то, что раньше считалось антинаучной тарабарщиной, и стало основой самой науки? Нечто единое, связующее собой весь мир, всю вселенную, и хранящее на себе отпечаток каждого действия, каждой нашей мысли? И не поэтому ли я мысленно целюсь из этой странной мортиры в сторону города – прямо поверх сотен тел, лежащих ровными рядами перед моими глазами? Что это – совпадение? Или все же какая-то извращенная справедливость?».

— «Я думала, что мы договорились замаскировать эти штуки, Квикки» — тяжело дыша, заметила я, стоя позади изготовленного в Сталлионграде орудия. Копия снятых с постамента памятников, утащенных и распиленных для изучения отдельных узлов и деталей под предлогом плановой чистки, оно напоминало приземистого варана или дракона, раскорячившего шесть своих лап, и припавшего брюхом к земле. Здоровенная дура лафета казалась отлитым из чугуна памятником или скульптурой, и я долго стояла возле этого образчика неоготики, созерцая шипы и чешуйки, украшавшие приплюснутое к земле тело – «Сделать их менее заметными, правда?».

— «Это была идея мистера Маккриди» — просветила меня главный инженер Легиона, шуруя в недрах лафета гаечным ключом. Одна за другой, стальные трубки цилиндрических накатников соединялись с целой системой магистралей, спрятанных в брюхе лафета, и я в очередной раз поразилась, как долго не замечала присущей лишь земнопони магии, позволявшей им переносить вес в несколько раз больший их собственного – «Он сказал, что вы обо всем договорились, и мои возражения неуместны. Но я так и не поняла, почему он не дал мне поставить сюда колеса – они бы замечательно встали между вот этих лап…».

— «Он хотел, чтобы я дважды и трижды подумала, прежде чем использовать их» — прикрыв глаза, прошептала я. Стаи, кружившие над долиной, понемногу редели и расходились в разные стороны, уступая место неторопливо летавшим камням, вновь понесшимся в сторону фортификаций командора. Один бастион уже рухнул, рассыпавшись по кускам от удара особенно крупного камня, обрушившего на стылую землю водопад из осколков, перемежавшихся золотистыми искорками доспехов не успевших убраться подальше гвардейцев – «Как хорошо… Как хорошо сидеть вдалеке, и попивая чай с малиной, рассуждать о пацифизме, правда?».

«Ты всегда придаешься философским раздумьям в самый неподходящий момент?».

— «Мне нужно немного времени, чтобы рассчитать угол возвышения с учетом особенностей местности и погоды» — быстро проговорила единорожка, вынырнув из недр лафета. Поглядев на меня через затемненные гогглы, она зачем-то сглотнула, и бросилась к сложенным неподалеку ящикам, обогнав при этом своих лохматых помощников – «Подожди, мы только соберем и снарядим эту метательную машину… В конце концов, у нас всего три попытки, правда?».

— «Всего три выстрела?» — заглянув в пахнущую холодом и свежим деревом тару, я недоуменно переводила глаза с груды каких-то мешков, остро и неприятно пахнущих химикатами, на заботливо переложенные пучками соломы кристаллы и здоровенную, пузатую бутыль, чей бок украшал красноречивый рисунок из черепа пони, и скрещенных берцовых костей – «А где эти выстрелы? Вы что, не тот ящик взяли, раззявы?!».

— «Nitchego ne zabyto, soratnitsa» — буркнул один из земнопони, присоединяясь к своим товарищам, с кряхтением устанавливавшим на место последнюю стенку лафета. Заглянув под раскоряченные лапы стального чудовища, я заметила, что под ними были укреплены набитые сеном подушечки, удобно ложившиеся на спины далеко не маленьких земнопони. Все больше и больше моих соотечественников выныривало из вечернего полумрака, и освещая себе путь небольшими фонариками, принималось сгружать с трехосных фур тяжеленные ящики, каждый из которых, с кряхтением, приподнимало почти полтора десятка земнопони. Отступив, я принялась наблюдать за работой техников, мрачно выслушивая доклады Рэйна и Хая – похоже, еще несколько таких боев, и о Грифусе можно будет позабыть, ведь если бы мы лишились пегасов, то нам ничего бы не оставалось, как повернуть обратно, да и не факт, чтобы кто-то из земнопони смог бы вернуться домой. Не после марша по чужой земле, изнемогая от холода, голода и ударов с воздуха, беспрестанно наносимых мстительными аборигенами. Все больше и больше крылатых лошадок оставалось в госпиталях, и все большим и большим требовалась срочная эвакуация на родину, или хотя бы присутствие Легата, которая, отводя глаза, смогла бы им объяснить, почему они больше не смогут летать, или хотя бы нормально ходить – я дала себе зарок пересилить себя, и пройтись по шикарным госпитальным палаткам, вместо благовоний уже пропахших кровью и страданием… Однако обещание сдержать свое я так и не смогла.

— «Камень!».

— «Камень! Летит!».

— «Берегиииииись!».

Раздавшиеся откуда-то сверху вопли были мгновенно подхвачены по всему лагерю. Похоже, наши приготовления не остались незамеченными, и насторожившись, я смогла разглядеть несущуюся к нам тень, на секунду мелькнувшую на фоне ярко освещенных стен Грифуса, где вновь тяжело гукнула об отбойник заплясавшая в воздухе стрела метательной машины, и уже открыла было рот… Для чего? Я и сама не знала, ведь времени на то, чтобы отдать какой-нибудь умный приказ, а уж тем более, выполнить его, уже не оставалось…

Но в эту ночь смерть не успела собрать свою жатву.

С громовым грохотом каменная дура разлетелась на части, соприкоснувшись с вознесшимся в небо щитом. Полусфера белоснежного купола, сотканная из подвижных, меняющихся на глазах кружев приняла на себя удар огромного камня, и с треском пропала, оставив после себя резкий, солоноватый запах озона. На бастионах Гвардии уже трубили тревогу, и в сторону стены полетело несколько ярких лучей, впрочем, рассеявшихся в пространстве, и не причинивших никакого вреда вековой скале, которую грифоны почитали за стену. Рванув вниз, на окраину разрушенного лагеря, я бросилась к здоровенной, приземистой дуре, которую облепили техники – увидев творившееся вокруг светопреставление, они замерли, крутя головами по сторонам – успев подумать, что Фикс точно больна каким-то мозговым паразитом, заражающим окружающих ее пони при длительном с нею контакте. Только она, наверное, могла с таким интересом таращиться на что-нибудь опасное, вроде летящего в ее голову копья или меча, если при этом оно сверкает, и движется по сложной траектории.

— «Фиииииикс!» — мой вопль заставил их вздрогнуть, и выйти из ступора – «Заряжай! Снаряжай! Готовь эту huyetu к выстрелу, blyad! Живее, иначе следующий камень будете своими жопами отбивать!».

Последняя моя фраза предназначалась стучавшим вокруг копытами техникам. Живо соскочив с лафета, они бросили ползать с тряпочками по здоровенному стволу, и начали копошиться в большом ящике, передавая по цепочке множество легких мешочков, один за другим, исчезавших в пасти дракона, увенчивающей здоровенный хобот ствола. Туда же отправился и здоровенный, размером с пони кристалл, обильно политый синеватой гадостью, скрупулезно отмеренной Квикки с помощью мензурки. Достав из своего рюкзачка алую искорку драгоценного камня, она зажала его в зубах, и пригнувшись, уставилась в сторону Грифуса, разглядывая город через сетку какого-то сложного прицельного приспособления, состоявшего из трех шкал, укрепленных на стволе и лафете.

— «Нельзя торопиться. Торопиться нельзя…» — пробормотала единорожка, ловкими движениями копыта вращая большую рукоять, с глухим постукиванием задирая ствол орудия все выше и выше. Наконец, совместив две шкалы из трех, она начала колдовать с парой рукояток поменьше, пока не добилась одной ей известных показателях на линейках прицела – «Воооот… Цель – ворота! Готовы?».

— «Бери выше!» — резко скомандовала я, пихнув крылом подавившуюся очередной командой помощницу – «Nahrena мне их ворота?! Квикки, нам нужно разбить k huyam это проклятое орудие, иначе уже через час от нас останутся размазанные по камням кишки!».

— «Это будет трудно…» — нахмурилась та, и вновь принялась опускать задранный ствол гаубицы. По крайней мере, именно гаубицей или гладкоствольной мортирой я решила считать это детище сумрачного сталлионградского гения, дополненного лекциями пришедшего из прошлого человека – «Разряжаем, и начинаем процесс снаряжения заново! Еще три мешка, и три с половиной унции комбуста! А ты уверена, что…».

— «За нашей спиной, на уступе, разбит лагерь для раненных, в котором находится почти две тысячи пони» — негромко, но так, что спина единорожки тотчас же засеребрилась от выступившего из-под шерсти пота, произнесла я – «И мы не успеем эвакуировать их, даже если начнем это делать немедленно. Хочешь увидеть, что получится, если эта здоровая каменюка накроет его, мой главный инженер?».

— «Нет, ни за что!» — выдохнула та.

— «Тогда целься лучше, и вынеси эту здоровенную штуковину, хорошо?».

— «Конечно-конечно!» — суетливо выдохнула Квикки, вновь уставившись на планки прицела. Дрожащие копыта тронули одну рукоять, затем другую, и принялись с усилием вращать третью, задирая ствол орудия все выше и выше – «Мне нужно знать, сколько длится процесс их метания».

— «Что?» — я не сразу сообразила, что единорожка имела в виду сам процесс выстрела грифоньего требушета – «А, ты про это… Ну, где-то три секунды до того, как стрела ударяется об ограничитель, и четыре до вылета камня».

— «Хорошо» — за стенами вновь раздался свист.

— «Квик, они начинают!».

— «Хорошо…» — шоколадная задница никак не отреагировала на мои слова, и не мигая, уставилась на сетку прицела. Пар из труб на стене валил уже не переставая – «Вижу. Готовимся…».

— «Квикки, вынеси их к heram!».

— «Готовимся…» — вновь раздался резкий свист, и из-за стены показалась выкрашенная в рыжий цвет мачта требушета, за которой, тяжело отвисая на широких резиновых стропах, летело что-то большое и темное.

— «Квик, tvoyu mat!».

— «Вспышка!» — рявкнула вдруг Фикс, изо всех сил сжимая зубами кроваво-красный камень. Вспыхнувшая на ее роге алая сфера рванулась куда-то вбок, буквально впитавшись в три зеленых кристалла, торчавших из основания орудия, состоящего из трех перевитых между собой чугунных труб – что-то глухо хлопнуло, рыкнуло… И через секунду стоявшие рядом с лафетом пони бросились в стороны, когда поднатужившаяся машина вдруг глухо рявкнула, извергая из себя сноп яростно ревущего пламени.

«Во имя чистоты и непорочности ночи… ЧТО ЭТО ТАКОЕ?!».

«Это…» — звон в мгновенно заболевших ушах перебил остальные звуки, погрузив окружающий мир в тишину, наполненную пронзительным, разрывающим голову писком. Клуб огня, вылетевший из подпрыгнувшего орудия, не собирался рассеиваться, как я ожидала, а поднявшись чуть выше Барьерной гряды, с глухим рокотом, стремительно ринулся к городу, опускаясь на цель по широкой дуге подобно комете, освещая долину белоснежным, режущим глаза светом. Белое тело огненного снаряда истаивало по пути к своей цели, отращивая все более и более длинный хвост приятного, красно-желтого цвета – казалось, что он буквально стирается о самый воздух… Но это было обманчивое впечатление. Поспев точно в срок, оставшаяся еще нетронутой начинка этого странного боеприпаса ударилась в основание разогнувшейся стрелы – и утопила его в пламени яркой вспышки.

«Это наше оружие против каменных стен».

Пламя исчезло тотчас же, но свое дело оно сделало – распрямившаяся штанга «рогульки» ударилась об отбойник, но вместо того, чтобы отскочить назад, высвобождая из своих лап летевший на привязи камень, со всего маху кувырнулась через преграду, вместе со своим грузом исчезнув за Барьерной стеной. Шум в ушах проходил, и мне показалось, что я даже услышала грохот, с которым здоровенная каменюка упала где-то в черте города, взметнув при падении облако пыли и пара. Несколько секунд – и от циклопической машины, способной стирать с лица мира целые армии, остался только огрызок ажурных конструкций, да ярко пылавшая клякса на бурой стене одного из нижних ярусов Грифуса. Кажется, там горел сам камень, но с такого расстояния мне было сложно разглядеть подробности происходившего за городскими стенами. Оглянувшись, я увидела неподвижно замерших пони – оглушенных, ошарашенных, испуганно прикрывавших головы и уши.

«Это наш ответ тем, кто любит расплющить сотню-другую пони».

К нам, на окраину лагеря, уже бежали и летели. Увидев, что с грифоньим орудием творится что-то непонятное, гвардейцы и легионеры повылезали из своих ненадежных укрытий, и принялись искать то, что произвело такой «большой ка-бум», испустив летающий шар огня. Оглянувшись, я вновь уставилась на немалых размеров орудие, не слишком тщательно и умело замаскированное под экзотическую статую карикатурного шестиногого дракона, проводя глазами по винтообразной задней части ствола, расширявшегося в середине до большой, цилиндрической камеры, смотревшей на мир уже вполне нормальным, привычным мне дулом гладкоствольной мортиры. Собранный из трех частей, при выстреле ствол скользил назад и вниз по салазкам, обильно намазанным какой-то гадостью, ведро с которой висело под задними лапами лафета, после чего возвращался обратно с помощью накатников – пружинных, как мне показалось, судя по содержимому одного из них, проглядывавшему через развороченный бок стального цилиндра. Поршень пробил тонкий металл, и торчал из него, словно кость, орошая лафетный чугун быстро иссякавшими струйками пахнущей маслом жидкости, но как мне показалось, это не произвело на техников какого-то особенного впечатления – вооружившись разводными ключами и массивным домкратом, они вновь засновали по туше орудия, старательно приводя его в порядок, и только отмахиваясь от собиравшейся вокруг нас встревоженной толпы.

— «Рэйн! Рэйни! А ну, отгони всех на пятьдесят футов! Живо!» — крикнула я беспокойно крутившемуся надо моей головой пегасу. Убедившись, что тот услышал мое распоряжение, я обратила внимание на шоколадную единорожку, присевшую возле своего изобретения прямо на снег, после чего, покряхтев, опустилась рядом с ней, присоседив задницу на узенькой площадке наводчика.

– «Квикки… Ты молодец» — скосив глаза, я увидела, как дрожат копыта кобылы, и приобняла ее своим крылом, для чего мне пришлось отодвинуть ее от холодной, рифленой стенки лафета – «С первого раза попала в цель, да еще и с такого расстояния! Я просто горжусь тобой!».

— «Я почему-то боюсь, что я…» — сглотнув, она стянула с себя гогглы, и не глядя, набросила их на какой-то крючок – «Я боюсь, что я могла бы не успеть, или не попасть, или машина дала бы сбой, и все бы сорвалось… Но почему мне страшно сейчас, Скраппи? Почему не тогда? Почему я не понимала, какую жуткую штуку сотворила? Жуткую, и замечательную в своей жуткости».

«Потому что она все сделала как надо. Но какова мощь! Какова дальность! Какова сила этого чудесного автоматона! Давай же рассмотрим его повнимательнее!».

— «Потому что ты сделала все, что от тебя зависело в ту минуту» — отмахнувшись от своей шизофрении, сделавшейся похожей на ребенка, попавшего в музей шоколадной фабрики, я внимательно поглядела в глаза испуганно дрожавшей единорожки – «Ты не нападала, но защищала всех, кто не мог ответить на этот удар, и именно поэтому так хорошо все получилось. Ты заметила это? Ну, вот и хорошо. А что же до жути… Я не хотела этого говорить, но… В общем, это сложно объяснить… Короче, помнишь Ника Маккриди? Мы с ним знаем о таких вещах, предметах и явлениях, по сравнению с которыми эта вот штуковина – просто детская шалость. Трубочка для плевания ягодами или бумажками. Поэтому не пытайся воображать, что ты сделала что-то плохое – это я, я виновата во всем. И жертвы, которые будут в этой войне, целиком на моей совести».

— «Ты так говорила и про рогульки, которые украли у нас грифоны!» — пробубнила Фикс, глядя в усыпанное звездами небо. Тучи расходились, растворяясь в небе рваными клочьями – похоже, командор решил, что плохая видимость вредит скорее нам, а не только грифонам – «И разве не я собрала эту штуковину?».

— «А эти слова сказала мне принцесса!» — парировала я, убирая крыло и поднимаясь на ноги при виде спешащего ко мне адъютанта Вайт Шилда – «Поэтому прекрати себя винить, а займись-ка лучше этой машиной. Кстати, ты уже как-нибудь ее назвала?».

— «Хуфнице. По-грифоньи это значит «устройство для метания камней». Комиссар специально так сделал, чтобы ввести в заблуждение шпионов, и заставить их думать, что мы работаем над улучшением паровой катапульты» — что ж, когда речь заходила о работе, робкая и неуклюжая единорожка Квикки отходила в сторонку, уступая место немного безумной ученой и главному инженеру Легиона Квик Фикс – «Ты даже не представляешь, сколько у них там машин! Они даже предложили мне остаться и поработать у них консультантом и главным инженером в лаборатории конструирования!».

— «Наверное, в konstruktorskom byuro» — ухмыльнулась я, глядя на взбодрившуюся соратницу – «Ну что же, после войны мы все будем думать, чем нам заниматься, и куда идти. А пока… Вы сможете привести в порядок это устройство?».

— «К сегодняшнему утру!» — уверенно откликнулась та, вновь берясь за затемненные, посверкивавшие магическими кристаллами гогглы – «Хорошо, жеребцы и кобылы, давайте приведем в порядок нашего малыша!».

## Глава 8: "Пожинатели бури" - часть третья

«… Начинаем наш кордебалет!».

— «Опять не спишь?».

— «Не хочется» — я с трудом моргнула сухими глазами, испытывая почти непреодолимое желание лизнуть их длинным, розовым языком. В конце концов, дотягиваюсь же я им до носа, правда же? Отложив исписанный лист дневника, я тоскливо уставилась в сторону приоткрытого полога палатки, глядя на сереющее небо, исчерченное острыми пиками грифоньей горы – «Ночная Стража не возвращалась? Происшествия были?».

— «Были».

— «Какие?» — на душе было муторно и тоскливо. Упорхнув неделю назад, Графит так и не появлялся, и все, что мне оставалось – это ждать и надеяться, полностью погрузившись в работу. Неодобрительно уставившись на меня, Нефела намекающе ткнула копытом в сторону койки, но я проигнорировала этот жест, заставив ее со вздохом заняться уборкой палатки. Хотя в общем-то убирать было нечего – я провела всю ночь не поднимаясь из-за стола.

— «Унгоны опять пытались отбить башню. Притащили с собой камни. Наверное, пытаются ее засыпать, если не получается взять назад» — скучным голосом сообщила пегаска. Вот интересно, и что ее заставило взяться за эту работу, больше напоминающую службу? Службу в том самом смысле, который вкладывали в это слово много веков назад, произнося расхожую фразу «Готов служить», или «Ваш покорный слуга». Неужели и впрямь после разговора с Графитом?

«А почему бы и нет? Он жеребец видный – могли и сговориться, пока ты в тазике этом плескалась».

— «И что же? Удалось?» — спросила я, делая пометку на свободном листе. Потеряв свои супертребушеты, все эти семь дней грифоны с маниакальным упорством пытались отбить крайнюю правую башню, а последние трое суток – забросать ее камнями и горшками с зажигательной смесью. Использовавшиеся ими алхимические смеси буквально плавили камень, заставляя легионеров выпрыгивать из окон, и если бы не расторопность их крылатых товарищей, небольшое кладбище в предгорьях пополнилось бы еще парой десятков могил. Увидев падающие из окон полыхающей башни фигуры, подхватываемые товарищами на пути к каменистому дну долины, я разозлилась, и в течение часа всадила по паре зарядов в каждое из занятых грифонами предвратных укреплений, благо повозки, тащившие боеприпасы для наших изделий, наконец-то пробились сквозь скопившиеся в ущельях войска и иррегуляров. Я не знала, что за адскую смесь придумали эти лохматые земнопони, но глядя на плавящиеся, оплывающие, словно свечи привратные башни, я испытывала ни с чем не сравнимое удовлетворение, с прищуром глядя на режущий глаза, белоснежный огонь.

Больше экспериментировать грифоны пока не решались.

— «Нет, конечно же. Отбросили прочь. И камни растащили».

— «Хорошо. Хотя странно».

— «А чего тут странного? Унгон – он камень любит» — сообщила мне Нефела, старательно и умело чиркая веником по матерчатому полу. Собрав мусор в кучку она взялась за совок, сделанный из остатка совковой лопаты, и вскоре вернулась, весело потряхивая подвязанной копной роскошной гривы – «Может, хотели что-нибудь построить? Или башню эту отремонтировать?».

— «Угу. И пока враг ее удерживает – замуровать его. Внутри».

— «Нет, я имела в виду… А, это ты опять так шутишь!» — удивленно открыв было рот, пегаска быстро пришла в себя – сказался опыт общения с моей персоной. Ее морда сразу стала ехидной, как-то странно перекосившись на один бок – «Может, и так. Они камень знают, и просто так, со своей ягодой, в Угол не прилетят».

— «Интересное выражение…» — задумчиво пробормотала я. Снаружи раздался громкий, гнусавый голос легионерского рожка, трубившего положенную побудку – «Значит, не просто так они это делают. Что можно делать с камнями? И кстати, с кем подралась, и зачем?».

— «Вот еще! Очень было бы нужно!».

— «Аааага. Конечно. Верю, как себе» — безэмоционально откликнулась я, глядя на отвернувшуюся пегаску. Менялся мир, менялись времена и нравы, но пациенты все так же обманывали – впрочем, как всегда. Вот и эта наивная кобыла решила, что сможет скрыть следы драки. Даже намазалась какой-то гадостью, чтобы запах скрыть – «Кстати, у тебя на шее здоровенная рана. С коркой крови».

— «Где?!» — тотчас же вскинулась та, запуская в гриву копыта, но тотчас же остановилась, и сердито уставилась на меня, зло дергая из стороны в сторону шикарным хвостом при виде моей криво ухмылявшейся морды – «Уххххх! Ты… Ты просто невыносима!».

— «А ты думай в следующий раз, когда попытаешься меня обмануть» — детский трюк, но на этой дикарке сработал. Впрочем, как и на многих других существах, и не обязательно четвероногих – «Запомни, что вашего вида еще и в проекте не было, когда я, по ночам, выслушивала эту бредятину про «Шла, упала, и случайно села попой на баллончик с освежителем воздуха». Ну так что и с кем делили, Неф?».

— «Ты слишком многое позволяешь своим жеребцам, иллюстра!» — сердито прошипела Нефела, на всякий случай, потирая шею копытом в поисках возможных травм. Наверное, на случай, если я все-таки не пошутила, или пошутила не до конца – «И не называй меня Неф!».

— «Вот родишь хотя бы двойню – тогда и будешь Нефелой» — отмахнулась я. Двигаться не хотелось, но какая-то мысль все настойчивее позванивала в голове, катясь по черепу, словно осколок разбитой бутылки, так и просящийся под чье-то копыто – «А уж если больше, то сразу Nefeloy Overkastovnoy станешь, слово даю. А до тех пор походишь незамужней кобылой».

— «В отличие от тебя, я дважды в браке состояла, как и положено хорошей кобыле!» — парировала та, рывком копыта сдергивая с волос скреплявшую их веревочку, и хитро, с осознанием собственного превосходства, ухмыляясь при виде моих глаз, мгновенно прикипевших к этому густому роскошеству – «А ты с одним мужем справиться не можешь!».

— «Зато у меня дети есть…» — пробормотала я, скользя глазами по темно-бежевым, слегка засалившимся и потускневшим, но все еще густым и красивым прядям, тяжелым водопадом скатывающимся с шейки кобылы. Интересно, и зачем они прячут под капюшонами и шапками такую вот красоту? – «Кстати, Графит еще не возвращался?».

— «Так ты же уже спрашивала» — удивилась Нефела, потряхивая волосами. Похоже, эта негодяйка уже выяснила, какие жесты мне нравятся, и без стеснения использовала их для того, чтобы произвести на меня впечатление. Странно, зачем? С другой стороны, я была не против ее присутствия – северянка отличалась независимым нравом и какой-то обстоятельной, деревенской деликатностью, четко отделяя мои дела от своих. Вот и теперь, поцапавшись с кем-то из моей личной сотни, она ни словом не обмолвилась о возникших проблемах – но в этом я не собиралась ей помогать. Выросшая среди покорных, признающих отведенные им роли ширм жеребцов, она должна была сама понять, что тут дела обстояли несколько иначе, и среди легионеров забитых, вздрагивавших при звуках кобыльего голоса коротышек не водилось, а попытка какой-то там «служанки» покомандовать ими мои подопечные воспринимали с плохо скрываемым презрением. Хотя появление у меня такой вот «прислуги» окружавшие меня пони восприняли вполне благосклонно, как некую давно ожидаемую, и саму по себе разумеющуюся вещь – по крайней мере Минти, с радостью скинувшую с себя добровольно повешенный на шею груз заботы о своем неряхе-командире. Вот еще странность, которую стоило бы обдумать...

— «Правда? И когда?».

— «Только что. Слушай, давай я схожу за этим лекарем?» — каурая кобыла настороженно посмотрела на мою голову, прикрытую свежей повязкой. Стоун не обманул – шрам, пересекавший бровь и скулу скрылся под шерстью, а вскрытая несколько дней назад гематома почти не кровила, лишь по ночам пачкая очередную повязку расплывавшимися по ткани красными пятнами. Можно, конечно, было бы вскрыть ее до конца, превратив в нормальную рану, но я отказалась от стандартного в полевых условиях метода, к вящему удовольствию моего заместителя по лечебной работе.

— «Да нет, не стоит. А почта так и не пришла? Он просил сразу притащить ему письмо от наших близких, как только они пришлют весточку».

— «Нет, вроде бы…» — неуверенно косясь на меня с крайне озабоченным видом, пробормотала Нефела – «С утра точно не было. Зато эти белые воины шепчутся, что скоро прилетит Великая Мать – подписывать мирный договор. Хха! Словно Мать Всех Матерей нуждается в каких-то бумажках!».

— «А разве нет?» — у меня перед глазами всплыл рабочий кабинет солнечной богини, и потрескивающий под тяжестью свитков стол из целикового куска мрамора.

— «Ей достаточно одной лишь воли!» — ответствовало наивное дитя северных лесов, вновь повязывая волосы в длинных хвост – «Я сейчас поснедать приготовлю. Не поев, не уходи!».

— «А Графит еще не появлялся?».

— «Шишкины семечки! Я за дохтуром!» — озабоченно фыркнув и взбрыкнув, пегаска пулей вылетела из палатки. Я продолжала сидеть, тупо глядя в стену. Потом поднялась, ощущая потребность куда-то двигаться, чего-то искать… В голове было пусто и звонко, как в опустевшем шкафу.

«Ну и куда же мы собрались?».

«Не знаю» — я не кривила душой, и на самом деле на знала, что же именно собиралась делать. Нужно было бы остановиться, подумать, сообразить… Но в то же время, я ощущала какую-то забавную интригу в том, чтобы делать что-то, не отдавая себе отчет в своих действиях. Выглянув из палатки, я огляделась, и воровато пригибаясь, двинулась в сторону западных ворот лагеря. Постояла возле них, выслушав новые пароль-ответ, после чего неторопливо направилась в сторону осадного лагеря, стоявшего позади нашей батареи. Конечно, это было слишком громкое название для трех укрытых за земляной насыпью мортир, для вящей сохранности, прикрытых сшитыми вместе палаточными чехлами, однако они уже успели убедить и грифонов, и заинтересовавшегося этими машинами командора в том, что теперь с Легионом шутить явно не стоит, и любая попытка покидаться камнями приведет лишь к тому, что страшное оружие, подпрыгивая от возбуждения и тяжело грохоча, разнесет еще что-нибудь из укреплений осажденного города, за неполную неделю лишившегося почти всех своих башен. Стена напротив долговременного укрепления, возведенного командором, пошла широкими трещинами – я решила облегчить работу Гвардии, с содроганием представляя, как все наше войско попыталось бы протиснуться сквозь игольное ушко ворот – поэтому попросила Фикс попытаться придумать хоть что-нибудь эдакое. Единорожка не подвела, и выполнила эту просьбу прямо, без самодеятельности, и за несколько выстрелов заставила грифонов подавиться испуганным воплем, когда по казавшейся неприступной громаде зазмеились широкие, исходящие каменной крошкой трещины – несмотря на казавшуюся монолитность, камень не выдержал и треснув, осыпался в нескольких местах, добавив головной боли местному коменданту, после недолгих раздумий, вновь запросившего перемирия. Кажется, это действие почиталось тут за хороший обычай, превращая бои в какую-то шахматную партию.

Однако я не была уверена, что грифоны дали бы мне передышку, попроси я их прекратить кидаться камнями.

На батарее все было спокойно. Командор приказал соблюдать перемирие, и сидевшие на бруствере пони попивали что-то горячее, по запаху напоминавшее подогретый квас. Подойдя со спины к о чем-то сосредоточенно молчавшим механикам и инженерам, я кивком поприветствовала попытавшихся подняться жеребцов и кобыл, и не глядя, ухватила первую попавшуюся кружку, залив в себя махом половину ее содержимого.

Сбитень[31]. Но почему с таким странным душком?

— «Как поживают наши изделия?» — отстраненно поинтересовалась я у оседлавшей лафет единорожки. Зажав зубами карандаш, Фикс что-то чиркала в удерживаемом магией блокноте, задумчиво глядя на стены города. Услышав мой вопрос, ставший дежурным приветствием за эту неделю, она успокаивающе закивала, едва не выронив из телекинетического захвата свои записи.

— «Хорошо. Наладили все, что можно наладить в полевых условиях. Обнаружили множество проблем – масло в возвращающих цилиндрах нужно заменить чем-то более текучим, но имеющим такие же смазывающие свойства; ноги лафета стоило бы заменить на колеса или сделать оглобли для переноски. Прокладки из пропитанного огнеупорной жидкостью картона на фланцевых соединениях ствола и расширительной камеры просто исчезали куда-то – мы даже пост выставляли возле наших машин, и перепроверяли при сборке все по три раза, но…».

— «Они просто испарялись при выс… ээээ… Метании?».

— «Так тебе уже доложили?».

— «Нет. Просто читала про подобные проблемы с похожими… Устройствами, скажем так» — откликнулась я. Интерес появился, и тут же угас, словно погасшая на ветру свеча, пока мои глаза, раз за разом, возвращались к крайней правой башне №7, выглядевшей эдаким сломанным зубом, мрачно чернея обгоревшими, оплавившимися стенами, вросшими в склон горы. Что-то тянуло меня туда, словно кота на благоухающую помойку, и я ощущала, что мне все труднее противиться этому неслышному зову – «Тогда создателям пришлось заменить бумажно-алюминиевые прокладки на кожаные, или наоборот… Не помню, короче[32]. В общем, нам этот способ не доступен – и хорошо. Попробуй толстые медные или латунные вкладыши».

— «Они не выдержат температуры и давления, которые создаются в расширительной камере, и потребуют замены уже через нескольких метаний» — с сомнением покачала головой единорожка. У ее сталлионградских ассистентов, отставивших в сторону чайник со сбитнем, наше обсуждение так же вызвало живейший интерес, в отличие от прочих пони. После первой ночной потехи четвероногие обитатели обоих лагерей предпочитали держаться подальше от батареи, с каким-то примитивным страхом глядя на длинные дула, приподнимающие трепетавшую на ветру ткань укрытия – «Этот малыш имеет ротик на 6 дюймов, и может плеваться девяностофунтовым зарядом, забрасывая его на целых три мили! Заряжать его нужно аккуратно и нежно, не спеша, поэтому каждая замена прокладок вместо ускорения метания напротив, вызовет замедление темпа. Быть может, пропитанное огнеупорным раствором волокно подойдет? Или пропитанный огнеупорным составом картон, проложенный медной проволокой?».

— «Вот и подумай, что будет лучше» — закруглила я разговор, ежась от утреннего холода. В Эквестрии уже вовсю царил месяц Равноденствия, орошая теплыми весенними дождями просыпавшуюся землю, а в этих проклятых горах лишь сошел первый снежок, обнажив черные от влаги камни на бугристых боках гор и предгорий – «И кстати, чья это кружка? Твоя, лохматый? (сидевший ко мне спиной земнопони прижал было уши к голове, но тотчас сделал вид, что не услышал моего вопроса) Два наряда на расчистку окрестностей лагеря от камней. А в чайничке что, тоже «усовершенствованный» напиток?».

— «Да вроде бы нет…» — ответила за всех коротко стриженная, жеребцеватого вида кобыла, с подозрением принюхиваясь к отставленной мной кружке – «Ох ты ж стёганый навоз!».

— «Эй, да я просто для запаха капнул!» — начал хорохориться провинившийся, с вызовом глядя на осуждающе вытаращившихся на него товарищей – «И вообще, это не тебе решать, мелкая – я тоннели прокладывал, когда вашего брата еще и не запланировали на том ляганном съезде! Так что наложить взыскание на меня могут лишь соратники, на товарищеском суде партийной ячейки!»

— «Безусловно. Верно говоришь» — поддакнула я, и клацая обутыми в сталь копытами, двинулась в по тропинке, проходившей в тылу наших позиций, у подножия невысокой горной гряды – «Но чтобы тебе долго не ждать, и не мучаться от неизвестности, я прямо сегодня напишу комиссару Джусу короткую записку с твоими требованиями о проведении «товарищеского» полевого суда. Думаю, он будет с тобой нежен, как с новорожденным жеребенком, и безусловно примет во внимание твой опыт по прокладке тоннелей, во время которой ты наверняка так же храбро капал себе в кружку что-нибудь согревающее, находясь рядом с чрезвычайно опасными веществами. Верно я думаю?».

— «Н-нет…» — быстро сдулся провинившийся пони.

— «Вот и я почему-то так посчитала» — дернув бровью, я напоследок царапнула поднявшихся пони недобрым взглядом, и развернув крылья, для пробы ударила ими по воздуху – «Соратники, проследите, чтобы наш товарищ в полной мере осознал глубину своих заблуждений. Ну, а если еще кто-нибудь хотя бы понюхает алкоголь возле осадного лагеря… Оскоплю. Самолично».

«Да, что-то идет не так. Но что?» — в голове царила пустота. На Корону опускался туман, седыми шапками и серыми струями сползавший с гор в распадки и долины, отчего у меня возникло ощущение, что я не летела, а медленно плыла в молоке. Лишь изредка в просвете мелькнет истоптанная, испоганенная, перерытая копытами, взрыхленная падающими камнями, истыканная болтами самострелов земля, или на миг покажется кусочек пасмурного неба – и вновь все погружается в молочную белизну, скрадывавшую и искажавшую окружавшие меня звуки. Вокруг мелькали темные тени, и лишь на подлете к башне за мной послышались мерные позвякивания укрытых кольчужной сеткой крыльев, и вскоре мне на хвост сел чрезвычайно недовольный Рэйн с полусотней покрякивавших от утреннего морозца пегасов. Вытянув переднюю ногу, я вяло ответила на уставное приветствие, вслушиваясь в едва слышное пощелкивание отрегулированных Квикки механизмов, и вновь возобновила полет, целясь на видневшийся в туманном мареве оплавленный шпиль. Увидев доставшиеся мне железяки, она пришла в какой-то нездоровый восторг, и в течение нескольких дней разрывалась между ними и своим детищем, пока я, наконец, не отобрала у нее свои помочи, заставив привинтить и приклепать обратно все, то, что любознательная единорожка уже успела оторвать от этих механизмов. Несмотря на пресеченные на корню попытки «улучшить» сей тонкий агрегат, Фикс успела вычистить все подвижные части и нанести на них новую смазку – по ее словам, старую не меняли с момента изготовления данной штуковины, да и вообще, эксплуатировали без понимания даже основ функционирования подобного рода механизмов. Я хотела было принять это на свой счет, но как-то позабыла, однако успела получить ответ на еще один волновавший меня вопрос – и по мнению единорожки, эти поножи были изготовлены именно грифонами. Именно их авторством объяснялись, по ее мнению, и грубо, но крепко – на века! – изготовленные части механизма, номенклатура использованных материалов в которых, по данным поверхностного осмотра, включала в себя не менее десятка сплавов, часть из которых она затруднилась распознать. И именно неизвестный грифоний умелец, посвященный в сокровенные тайны искусства алхимии и сталеварения, смог создать это странное устройство, которое столь пренебрежительно игнорировало мою милейшую особенность гасить соприкоснувшиеся со мной магические потоки… Но почему он решил остаться неизвестным – это мог сказать лишь создатель этих механических экзопротезов, украсивший их не своим гербом или монограммой, а стилизованным изображением солнца, обрамленного острыми, изогнутыми кинжалами лучей.

Возле башни меня уже ждала охапка новостей.

— «Нас не меняли уже четыре дня, Легат!» — докладывала мне декан сводной полукентурии. Сквозь формализм ее доклада сквозили нотки раздражения и обиды, которые она не собиралась скрывать – «Отбито три попытки грифонов проникнуть в подвал башни – безуспешные, конечно же. В остальном без существенных происшествий».

— «А почему вас не сменили еще три дня назад?» — кажется, я уже говорила, что не самая умная кобыла, верно? Пусть в тот день я и не побила рекорд тупости, но явно к нему приближалась – «Где наш тессерарий бегает?».

— «Там же, где и кентурион, наверное» — фыркнула кобыла, тщетно пытаясь разгладить копытом погнутую пластину лорики – «Зато подкрепления подошли. Мэм, странно все это. Мы тут на одних запасах живем – нам даже пайка не прислали!».

— «Действительно, странно…» — я нетерпеливо оглянулась в сторону темного прохода, за которым скрывалась винтовая лестница, ведущая к основанию башни. Почему я должна была терять время на непонятные, и очень скучные разговоры, когда мне нужно было идти туда? – «А Ночная Стража не появлялась?».

— «Так как же не появлялась? Вона они, уже который день возле входа маячат» — наябедничал другой легионер. Видя, что я собралась уходить, остальные вернулись к бойницам, в то время как назначенный кашеваром жеребец вновь обернулся к булькавшему кукурузному вареву – «Поглядят, глазами посверкают, и вновь исчезают в этой своей пещере. Словно ждут кого-то, или нас к себе зовут. Никогда не доверял этим страшидлам».

— «Нужно выяснить, что именно они хотят!» — я ощутила пробежавшую по телу, странную волну, словно теплый ветерок, приподнявшую мою шерсть. «Они там! Я пойду туда – и все будет хорошо!» – именно с такими мыслями я буквально скатилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, падая и вновь поднимаясь на ноги, с грохотом долбившие по промерзшему, оплавленному камню. Спуск длился долго, но преодолев полуразрушенные лестничные пролеты, забитые оборонявшими их пони, я все-таки добралась до основания башни – примыкавшее вплотную к стене ущелья, оно буквально заросло изогнутыми, колючими растениями, похожими на жуткий гибрид ужа, ежа, и колючей проволоки, свившихся в экстазе, и превратившихся в настоящий лес из перепутанной спирали Бруно[33]. Однако погулявший тут алхимический огонь выжег всю эту древесную нечисть, отодвинув ее на полсотни футов от основания башни, а также оплавив расположенные под ней землю и камень, превратив их в твердую, спекшуюся площадку, глухо рокотавшую под моими копытами.

Пещерка и вправду была небольшая – напоминавшая грот, она служила воронкоорбразным входом в какой-то тоннель, ведущий вглубь горного кряжа, а первый же поворот, видимый даже от входа, вел куда-то в сторону города, что тотчас же заставило меня призадуматься – а не смогли ли часом наши мохнатоухие друзья пробраться в сам город? Легионер не обманул, и вывалившись из двери, я заметила одну или две фигуры, быстро скрывшиеся в глубине пещеры при моем появлении — громком, как полковой оркестр, однако главный сюрприз поджидал меня у самого входа, в виде немалых размеров фигуры, сурово взиравшей на меня из-под обросших, словно у сталлионградских генсеков, бровей.

— «Графит!».

— «Ну наконец-то ты почтила нас своим присутствием» — нетерпеливо топнув копытом, муж резко дернул крылом, подзывая меня к себе – «Ты командуешь этими пони, не так ли?».

— «Ну, за последние несколько дней я бы так не сказала» — обхватив копытами широкую грудь, я счастливо загудела, словно закипающий чайник, не обращая внимания на холод, пробежавшийся по моей шестке – «Все из копыт просто валилось, и… Эй, а где твоя броня? Почему опять не одетый? Вон какой холодный, и даже запах весь выветрился – и как бы я тебя нашла, случись что? А ну-ка…».

— «Сейчас нам не до этого» — мрачно и нетерпеливо ответил жеребец, отбрасывая мою ногу, протягивавшую ему жиденький шарфик, подобранный мной после той безумной ночи, в которой мы впервые столкнулись с разрушительным оружием грифонов – «Идем. Быстрее. Я хочу кое-что тебе показать. Ты оценишь это, уж поверь мне».

— «Ну, хорошо…» — озадаченная холодным приемом, я отступила, оглядываясь на вход в пещерку, возле которого уже приземлялась моя полусотня – «Рэйн, мы идем внутрь! Свистни, чтобы захватили факелы, веревки или фонари!».

— «Оставь их тут» — потребовал ликтор принцессы, заставив меня удивленно поднять на него глаза. Заметив мой недоумевающий взгляд, он упрямо сжал губы, но ответил уже гораздо спокойнее – «Там слишком узко и мало места. Нам такая толпа ни к чему».

— «Но они…».

— «Мы не оставим командира, Раг!» — приосанившись, гордо ответил кудрявый пегас, поправляя сбившуюся подкладку шлема. Признаться, я никогда не понимала, зачем она ему при такой пышной шевелюре – «Лезть в незнакомые пещеры под вражеской цитаделью, да еще и небольшой группой – вы оба с ума сошли, что ли? Или вы там проход отыскали?».

— «Хорошо, ты можешь пойти. И еще пяток пони» — подумав, ответил муж, не снизойдя до каких-либо объяснений – «Больше не возьмем, иначе не протиснемся. Там слишком узко и мало места. Нам такая толпа ни к чему».

— «Нууу… Хорошо. Как скажешь» — я беспомощно взглянула на хмурящегося Рэйна, примиряющим пожатием плеч посоветовав ему набраться терпения. Тот лишь недовольно дернул ушами, издав долгое, сердитое фырканье – «Вы что, проход в город нашли?».

— «Вы оцените это, вот увидите».

— «Оценим что?» — недовольно бурчал розовый пегас, следуя вслед за мной и Графитом по узкому, холодному тоннелю, ветвившемуся в толще скал. Свернувшийся, словно змея, возле входа, он шел вниз, заставив нас осторожно спускаться по скользким, покатым камням, касаясь боками и крыльями стен, буквально сочившихся холодной влагой. Сосульки и изморозь на них быстро сменились холодными каплями, а наше дыхание перестало оседать облачками на наших мордах, украшая их усами и бородами – температура явно повышалась по мере того, как тоннель вел нас все ниже и ниже, в недра грифоньей горы.

— «Узнаете. Очень скоро».

— «Иногда я просто рад, что перешел в Легион!» — не унимался мой товарищ. Видя, что идущий впереди страж не настаивает на поддержании тишины, Рэйн продолжал негромко возмущаться, и порядочно надоел мне своим нытьем за все то время, пока мы брели то вниз, то наверх. В один прекрасный момент я заметила, что наклон пола изменился, и теперь отшлифованные временем и каплями гранитные плиты не пытаются выскользнуть у меня из-под ног, а радостно норовят побольнее стукнуть меня по кончикам копыт, намекая на то, что теперь этот извилистый путь вел нас наверх. Поворотов было и вправду не слишком много, но из-за постоянного бухтения Рэйна и стука капель, вторящего нашим шагам, временами мне начинало казаться, что наша группа становится все меньше и меньше. Но каждый раз, когда я пыталась притормозить и провести перекличку, в мой круп упиралась грудь бредущего за мной пегаса, и волей-неволей, мне приходилось догонять удалявшегося супруга, нетерпеливо бухавшего копытами где-то впереди.

«Словно арестант какой-то» — недовольно подумала я. Впрочем, это чувство быстро ослабло, когда мои глаза вновь уткнулись в мерно покачивавшийся передо мной хвост Графита. Я смотрела на него не отрываясь почти все то время, что мы провели под землей, с каким-то болезненным интересом разглядывая спутанные пряди волос, и ощущала почти физическую боль, когда приходилось отводить от них взгляд, наступая на очередную плиту, или перепрыгивая через опасно выглядевшую трещину.

— «И я очень рад, что перешел в Легион! Что вообще мы должны тут оценить?».

— «Тебя что, заело?» — не отрывая взгляд от хвоста мужа, недовольно поинтересовалась я. Окружающий меня мир сузился, превратившись в одну-единственную часть пони, на которую мне следовало бы обращать внимание, и лишь недовольный, однообразный голос идущего позади пегаса оставался единственным раздражителем, не позволявшим мне погрузиться в теплую нирвану, не нарушаемую даже странными мыслями, эхом раздававшимися под сводом моей черепушки.

— «Нет. Но я рад, что не остался в Страже, и перешел в Легион».

— «Я думала, что меня одну только накрыло!» — кажется, мы вошли в какую-то пещеру, и надоедливый голос розового жеребца начал искажаться, становясь все более тонким и надтреснутым, словно у столетнего старика. Ощущение тепла и защищенности понемногу пропадало, вытесняемое злостью на этого дурака, который не давал мне просто заснуть на ходу, положив голову на круп мужа. Мы ведь шли куда-то, верно? Вот и вел бы он меня, пока я наслаждалась ощущением беззаботности, отсутствием всяческих желаний, и уж тем более – странной, противоестественной необходимостью планировать свою жизнь, а также думать не только за себя, но и за своих подчиненных… Оформив для себя подобную сентенцию, я постаралась без остатка отдаться этому новому чувству, но всему мешал этот придурок, трещавший позади меня словно жук, или здоровенная стрекоза.

— «Рэйн, ты заткнешься, или нет?!» — наконец, вскипела я, ощущая, что вряд ли смогу сосредоточиться на блаженных Ничегонеделании, Непланировании и Незаботности, которым я собиралась отдаться в ближайшее время, когда мы придем… Я не знала, куда именно мы собирались добраться, но чувствовала твердую уверенность, что там будет все хорошо. Даже замечательно. Если бы не этот скрежещущий за спиной жеребец, да еще один, в голове, из мыслей превратившийся в голос – поняв, что криком меня не пронять, он стал ехидно подкалывать меня, издеваясь надо всем, что я из себя представляла — «Милый, мы вообще скоро придем? Они меня уже достали, эти голоса! И сзади, и внутри, и между ушами – просто ужас! И вообще, я устала и писать хочу!».

— «Ну так садись и мочись прямо тут!» — не оборачиваясь, рыкнул муж, заставив меня окончательно вынырнуть из засасывающей меня нирваны. Еще ни разу я не слышала от него настолько грубых слов, и это ударило меня посильнее иного копыта – «Или на ходу поливай, ясно?».

— «Эй, ты никогда мне не грубил!» — дрожащим голосом произнесла я, косясь на проплывавшие мимо нас стены, покрытые налетом фосфоресцирующего мха. Мохнатый, густой, он любил влагу и холод, питаясь крупицами магии, рассеянной в воздухе этого мира, и зачастую, не было такой пещеры, где заблудившийся пони оставался бы в полной темноте – «Почему ты так мне отвечаешь?».

— «А ты что за графиня такая, а?» — голос жеребца сменился на обиженный, словно я прилюдно плюнула ему в суп, заставив меня оступиться на ровном месте – «Только ноешь, и ноешь, и критикуешь меня за все!».

— «Вот, слышала? Я так рад, что не остался в Страже, и перешел в Легион!» — не к месту проскрипел позади меня Рэйн.

— «Графит! Ну что ты такое говоришь?!» — вздрогнув от очередного тычка под круп, я посеменила за мужем, пытаясь и так и эдак заглянуть ему в глаза. Безуспешно, впрочем, ведь коридор вновь сузился, кажется, сворачивая на северо-запад – «Когда я тебя критиковала?».

— «Скраппи, ты должна мне верить, хорошо?» — жеребец пер вперед, словно паровой каток, и если бы не его меняющийся от раза к разу голос, я бы могла подумать, что это оптическая иллюзия, или оживленный магией манекен, или иной обман чувств, мерно вышагивающий впереди меня. На этот раз его голос стал страдательным, просительным, звеня от скрывавшихся в нем слез – «Не спрашивай, а просто иди за мной, ладно? Ты оценишь, когда все увидишь сама».

«Да что это с ним такое?» — мелко закивав головой, я вновь заняла место за спиной мужа, попытавшись вновь сосредоточиться на мерно покачивающемся хвосте, и выбросить из головы тревожные мысли – «Он просто сам не свой! И что это за смены настроения такие?!».

«Боюсь, что дело не в нем».

«Да тебе-то откуда знать?! Ты вообще не существуешь, и я боюсь, что скоро совсем сойду с ума, если буду слушать голоса в своей голове!».

«Даааа? Боюсь, тебе стоит опасаться совсем не голосов, и уж тем более не тех, что звучат в этой глупой головке!» — на этот раз голос сочился ядом, посверкивая аккуратными клыками, приподнимавшими верхнюю губу – «Давай проверим? Давай спросим его еще о чем-нибудь – но при этом представь себе то, что могло бы заинтересовать тебя, и вызвать раздражение у него».

«Ну… Я даже не знаю…» — стены коридора начали понемногу расширяться, прирастая ответвлениями и пучками слившихся с полом сталактитов, сталагмитов, и прочей каменной ерунды, захламляющей естественные полости планеты – «Хотя он вроде бы не любит вопросов о семье. Но это тоже не слишком прямо… А на что это ты намекаешь?».

«Узнаешь. И не приведи звезды, чтобы я оказалась права…»

— «Милый, а ты не хочешь помочь Нику Маккриди, и послушать его истории про людей?» – придав себе самый беспечный вид, я приподняла заднюю ногу, и вместо того, чтобы в очередной раз поставить ее на пол, изо всех сил наподдала ей по роже скрипевшему позади меня Рэйну, прервав на середине один из двух вопросов, которые он задавал, словно заведенный, вот уже полчаса кряду – «Он, помнится, так интересно рассказывал про них, и ты говорил, что очень хочешь его послушать, вместе с Госпожой…».

— «Конечно. Это было бы замечательно!» — даже мерно двигаясь вперед, Графит сумел выразить своим голосом всю гамму охвативших его чувств – «Мы обязательно с ним встретимся, и поговорим. Я очень хочу услышать эти истории! Все до одной!».

«О богини… Он же ненавидит все, что связано с этой темой!» — ошарашенно подумала я, запнувшись, и едва не покатившись по полу, когда мой круп не встретил привычного тычка от идущего за мной Рэйна. Обернувшись, я уставилась в темноту, слепо взглянувшую на меня из скудно освещенного коридора – «Что за странные смены настроения?».

— «Графит! Стой! Они пропали – все!».

— «Они нас догонят. Пойдем – ты должна увидеть это сама».

— «Нет!» — задрожав, я отступила к стене, суматошно глядя по сторонам. Мы стояли в большой, покрытой мхом и наскальными отложениями пещере, в которую выходило сразу несколько коридоров, и уже спустя несколько поворотов головы я не могла и представить, из какого именно появилась наша компания, прежде чем раствориться в темноте – «Я никуда не пойду! Решил меня попугать, что ли? Да что вообще с тобой такое, Графит?!».

«Это не смены настроения» — голос между моих ушей был мрачен, как серый камень грифоньей горы – «Это отражения твоих собственных чувств. Все это время тобой питались, пожирали, и захлебываясь от жадности, набрались настолько, что стали отражать в тебя твои же эмоции. Поэтому – нам нужно бежать. Куда угодно, и как можно быстрее».

— «Нет. Я никуда не пойду, пока не пойму, что тут происходит!».

— «О, ты это поймешь. Очень и очень скоро» — раздавшийся под сводами пещеры голос был низок, и явно принадлежал существу женского пола. Резанув мой слух какой-то знакомой шепелявостью, он прокатился от стены к стене, заставив меня вжаться спиной в холодный и мокрый мох.

«Беги! Быстрее и куда угодно!» — обеспокоенно вскрикнул голос в моей голове – «Скорее! С этим нам не справиться!».

— «Но Графит…» — испуганно поджав хвост, я рванулась было вперед, но тут же затормозила, и нерешительно затопталась на месте. Какие-то тени начали наползать на форфорицирующий моховой ковер, с тихим шорохом спускаясь со стен – «Я не могу уйти без него!».

— «Естественно. Ведь любовь – это… Мммммм!» — темнота немного рассеялась под куполом пещеры, избавившись от скрывавших ее теней, и в синеватом, мерцающем свете я разглядела большую фигуру, возлежавшую на одном из каменных карнизов, соединенных полупрозрачными мостками – «Поэтому его чувства позволили мне стать гораздо сильнее. А скоро и ты займешь его место».

— «Так Графит у тебя?!» — решимость бежать тут же пропала, сменившись негодованием, переходящим в заклокотавшую внутри злобу – «Говори, где мой муж, тварь, или я поднимусь туда, и оборву тебе все выступающие части тела!».

«Успокойся! Тебя спасет только спокойствие! Чем меньше ты испытываешь эмоций – тем сложнее им будет тебя отыскать!».

— «Злоба. Разочарование. Надежда» — коротко вдохнув, незнакомка влажно облизнулась – «Они горчат и щиплются, но все-таки, это еда. Да, ты будешь хорошим источником пищи, и тебя я приберегу для себя».

— «Я не имею понятия, что ты за hren такая, но лучше тебе не заставлять меня повторять дважды!» — запальчиво объявила я. Шорох, доносящийся от стен усилился, и основание пещеры стал заполнять отвратительный сумрак, в котором раздавалось многочисленное сухое потрескивание и какое-то жужжание – «Где те, кто пришли со мной?! Что ты сделала с моим мужем?!».

— «Тебе никудааа не уйтииии…» — где-то в темноте раздались знакомые голоса, присоединяясь к пляске зеленых огоньков, оккупировавших стены.

— «Я уже говорил тебе о том, что очень рад, что не остался в Ночной Страже, и перешел в Легион?» — издевательски проскрипел из какого-то коридора искаженный голос Рэйна – «Мы должны увидеть это сами!».

«Да что это за херня?!».

«Это перевертыши» — мрачно просветила меня моя шизофрения, от волнения картавя чуть больше, чем обычно – «Они питаются эмоциями. В основном – хорошими. Любовь для них – словно лакомство, ненависть – словно жгучий лук. И тем, и тем, в равной степени можно наесться, и все они необходимы нашим дальним родственникам… Конечно, помимо обычной еды».

— «Так это перевертыши?!» — прошептала я, отскакивая от стены. Что-то вязкое и тягучее шлепнулось на то место, где я стояла всего секунду назад – «Это с ними воевали во время последней королевской свадьбы?».

— «Приятно, когда тебя узнают!» — хищно оскалилось сидевшее на своем постаменте существо. Поднявшись, оно скользнуло вниз с приютившего его карниза, и с негромким стрекотанием сделало круг по пещере, грациозно скользя среди полупрозрачных мостков. При его приближении на стенах загоралось все больше и больше зеленых огоньков, и все ярче светил безжизненным светом лишайник, и покрывавший стены мох. Наконец, добравшись до центра зала, оно осторожно опустилось недалеко от меня, заставив мои ноги дрогнуть, выбивая по полу предательскую чечетку.

— «Ээээ… Кажется, это вас вышвырнула из Кантерлота Твайлайт всего несколько лет назад?».

«Молодец, Скраппс» — похвалила я сама себя, глядя, как полыхнув зеленым светом, злобно сузились огромные глаза с вертикальными, змеиными зрачками – «Умеешь вовремя вякнуть».

«Закрой свой глупый рот, идиотка! Та, Кто Жаждет не отличается миролюбием, и лишь имя Госпожи способно оградить тебя от того, что может быть и похуже смерти!».

«Ох, наша маленькая птичка знает Твайлайт Спаркл?» — за источавшим яд голосом щелкнули острые клыки – «Тогда тебе, должно быть, неизвестно, что такое голод и смерть? Что такое существование впроголодь среди руин? Что такое ненависть, бьющая тебя, словно кнут?!».

— «Я видела вещи и похуже!» — отстраняясь от приближавшегося ко мне существа, я сделала несколько шагов назад, не смея отвести взгляд от выплывавшей из темноты фигуры. Высокая, утонченная, грациозная, она напоминала какое-то хищное насекомое, прекрасное в своей убийственной красоте, которую портили разве что странные отверстия в покрывавшем тело пони хитине. На черной поверхности его отражалось множество светящихся глаз, зелеными огоньками маячивших вокруг нас, словно купол – «И не тебе рассказывать Первой Ученице принцессы Луны о том, каким поганым иногда бывает мир!».

— «А ты – ты хоть раз видела, как умирают твои дети?!» — рявкнула Та, Кто Жаждет, разводя в стороны зеленоватые, полупрозрачные крылья, взметнувшие за собой блестящую, похожую на высохшие водоросли гриву – «Хоть раз ты сидела в окружении собственных детей – обессиленных, ползущих к тебе, и со слабым стоном выпрашивающих хотя бы крошку еды?!».

— «Нет, естессно!» — пятясь, я отходила все дальше, стараясь не обращать внимания на хищные морды перевертышей, сползавшихся изо всех щелей на крик своей повелительницы, и мечтая лишь забиться куда-нибудь в угол, в котором бы не было отверстия с таращившимися на меня, голубовато-зелеными угольками глаз – «Я бы никогда не…».

— «А может, ты пыталась выдавить из себя хотя бы немного радости и веселья, находясь у ложа неизлечимо больных? Не пробовала прыгать и смеяться, глядя на подергивающиеся в голодной агонии тела твоих малышей? Сколько их у тебя – один? Два? Скольких ты уже успела настрогать с этим здоровяком? И сколько из них умерли?!».

— «Они не умрут!» — прохрипела я, пытаясь черпать уверенность в звуках собственного голоса. Окружавший меня рой приближался – медленно и неотвратимо, едва слышно скрипя пластинками хитиновых тел – «Ты слышишь, гадина? Они будут жить, даже если я сдохну!».

— «А может, измучившись изображать оптимизм и уверенность, ты засыпала, а проснувшись, видела десяток бездыханных, маленьких тел?!» — не слушая меня, продолжала шипеть надвигавшаяся на меня королева роя. Что-то темное покачивалось над ее головой, похожее на изломанное щупальце какого-то насекомого – «Обернись! Погляди на них!».

— «Угу. Прямо вот прям щаз так и разбежалась, тебе навстречу!» — упершись попой в какой-то сталагмит, от неожиданности я присела на задние ноги. Ноги дрожали – «Я обернусь, а ты меня бац камушком по голове! Или за попу укусишь!».

— «Боишься меня? И правильно» — зло усмехнулся хитиновый монстр, не отреагировав на мою отчаянную браваду. Ее подчиненные медленно подползали, шурша, словно пластиковый палас – «Но я ударю и в спину, и в лоб, если будет такая необходимость, и попробовать тебя на вкус было бы интересной идеей».

— «Зубы обломаю!» — механизированные поножи вздрогнули, когда выскочившие из них пирамидки когтей вонзились в камень, стрельнув вокруг десятком мелких осколков – «И на что я должна смотреть? На то, как эти существа обессилены? Ты уже два раза остановилась, поджидая, пока они добредут до тебя, словно зомби. У вас тут что, эпидемия? Prostudifilis какой-нибудь нарисовался, который нужно лечить порциями свеженькой крови?».

«Не играй с нею! Беги!».

— «Они умирают от голода, мелкая тварь! И ты им послужишь неплохой закуской!» — подавшись вперед, зеленоглазое чудовище оглушило меня своим ревом – «Беги, пока есть силы!».

— «Чтобы вы меня гоняли по всему Грифусу? Ты, должно быть, шутишь!» — отпрыгнув назад, я едва не покатилась по полу, запнувшись за тело, бросившееся мне под ноги. Затопотав обутыми в сталь копытами, мне удалось удержать равновесие, хотя бежать я уже, конечно, никуда не могла – размером с крупного жеребенка лет десяти, перевертыш вцепился всеми конечностями в мою ногу, и безуспешно царапал клыками по металлу, явно не собираясь отпускать свою добычу. Дернув ногой, я с трудом сумела отбросить настырного мерзавца, с шипением отлетевшего к стене. Отрикошетив от оставшегося впереди сталагмита, он полетел обратно, и ударившись о мои ноги, остался валяться на каменном полу, словно марионетка, слетевшая с оборвавшейся нити. Пористые ноги слабо заскребли по полу, но подняться существо уже не смогло – «Я не дамся так легко! Никто из нас теперь не отступит перед… Перед паразитами!».

— «Тебе конец!» — рванувшись вперед, королева роя заставила меня отпрыгнуть дальше в темный коридор, из которого уже доносилось пугавшее меня поскрипывание хитина. Однако дальше она не пошла, а остановилась, нависнув над своим подопечным. Тонкие, черные губы ее сжались, а над головой внезапно вспыхнул искривленный, изломанный рог, осветившийся кислотно-зеленым сиянием – впрочем, быстро угасшим. Как оказалось, зеленоватое облачко магии, отделившееся от острых граней черной кости, предназначалось отнюдь не для меня – развеиваясь, истаивая по дороге, словно облако в жаркий полдень, оно опустилось на лежавшее перед повелительницей улья тело перевертыша, заставив того зашипеть… И потянуться вперед, вытягивая переднюю ногу к стоявшей над ним повелительнице.

— «Твою ж мать…» — негромко прошептала я, глядя на дрожащую конечность. Клыкастый рот отчаянно зачавкал, словно пытаясь нащупать материнское вымя, но несмотря на бежавшую по хитину слюну, несмотря на отчаянные, неслышные мольбы, стоявшая над ним аликорн не собиралась делиться своей магией с обессилевшим подчиненным.

Или же не могла.

— «Они… Вы голодаете?» — неожиданно для самой себя, поинтересовалась я, оглядываясь по сторонам. Шум становился все громче, и судя по нараставшему шороху за спиной, путь назад был отрезан. Впрочем, я и не собиралась убегать, до бесконечности мечась по полутемным коридорам, натыкаясь на фосфорицирующие грибы и выскакивавшие из дыр и щелей перевертышей – «Вам нечего есть? Совсем? И ты… Ты что, аликорн? Настоящий? Всамделишный?».

«Нет… Или да. Но разве сейчас это важно?!».

— «Поглядите-ка на нее! Говорящая еда!» — несмотря на громкие выкрики, Та, Что Жаждет нападать не пыталась. Прищурившись, я разглядела, как парочка самых быстрых теней добралась до своей повелительницы, и треща полупрозрачными крыльями, подперла ее с одного бока – «Беги! Беги! Все равно тебе не скрыться! Мы загоним тебя – и чем больше будет твой страх…».

— «Тем больше вам будет еды?» — стиснув зубы, прошипела я. Страх понемногу усиливался, заставляя меня вздрагивать, и приседая на задние ноги крутиться на месте, словно испуганную лошадь – «Ни за что!».

— «Слабовато. Попробуй еще раз» — глумливо предложила мне клыкастое создание. Черный аликорн с дырками в ногах, советующий мне как правильно произносить пафосные речи обреченного героя – это было настолько странно, что неожиданно для себя самой я икнула, едва не грохнувшись на пол.

«Ну надо же! А что дальше? Она предложит мне покричать, словно какому-нибудь неполовозрелому герою манги или аниме[34]? Даа, все это выглядит все более и более странным».

— «Не буду!» — подходить к стоявшему передо мной существу я не собиралась. Аликорн это был, или нет, но приближаться к чему-то, пусть и ослабленному, но все-таки имеющему и крылья, и рог, на мой скромный взгляд, было чревато крайне неприятными последствиями. В конце концов, даже заглушенный, атомный реактор остается атомным реактором, а если эта дрянь, в свои лучшие времена, была способна водить за нос саму Селестию, как говорила об этом Твайлайт, то что ей мешало притвориться уже перед не самой умной кобылкой? – «Слушай, может, успокоимся, и поговорим? Все еще можно решить мирно!».

«Ага. Что не самой умной – это точно. И слишком скромно».

«Я помню про таблетки, слышишь?».

— «И что же, ты часто разговариваешь с вареным сеном? Или с салатом?» — издевательски протянула Та, Что Жаждет. Ее тело едва слышно поскрипывало, когда его обладательница, не спеша, приближалась ко мне – «Или тебя заботят чувства или мысли какой-нибудь курицы или репы? Как можно разговаривать с едой?».

— «Значит, поэтому вы тут так ослабли — без раздоров и склок между окружающими вас пони, на которых вы паразитируете, словно… Словно паразиты! Что, еда оказалась не по зубам?»

— «Как ты смеешь меня судить, после того, что ты видела?!» — завопила повелительница роя. Вот теперь она была похожа на ту, о ком говорила моя подруга – зеленые глаза пылали злобой, тонкогубый рот исказился, обнажая немалых размеров клыки. Движения аликорна стали быстрыми и изящными – словно хищный, смертельно опасный богомол, она двинулась ко мне, покачивая блестевшим в темноте рогом – «Я отдала им все, что у меня есть! Я отдаю им каждую частицу себя – но этого недостаточно! Этого всегда недостаточно! И я не буду смотреть, как они умирают от голода в этих тоннелях!».

— «Принцессы тебя остановят!».

— «О, ты и вправду так думаешь?» — со злой иронией осведомился монстр. Ей оставалось всего несколько шагов до моей скрючившейся у камня фигурки, и я поразилась, насколько все-таки она была похожа на тех, кто издревле правил этой страной. Похожа, и чем-то отличалась – наверное тем, что от нее не исходило той ауры, что так искусно прятали коронованные сестры; того ощущения чего-то огромного, воплощением чего являлись два древних существа, перед которыми я склоняла свою выю. На этот раз перед моими глазами был только блеск хитина, похожий на сверкание дорогой подделки – алмаза, выдающего себя за бриллиант, и подкрепленного лишь шорохом ползущих, бредущих и неуверенно маячивших в воздухе подчиненных. Одним из них был Графит – ну, или тот, кто выдавал себя за него. Заметив мой взгляд, он ощерился, и блеснувшее на миг зеленое пламя, пробежавшееся по его фигуре, явило мне выдающихся размеров перевертыша, оскалившего свои длинные клыки.

— «Как королева перевертышей, я обязана подыскивать пищу для своих подопечных, и будь уверена, что я найду ее куда больше, чем когда-либо мечтала! Война – вот то, что накормит наше племя! В Эквестрии куда больше положительных эмоций чем в любом другом месте, где я когда-либо бывала, но они – ничто по сравнению с тем, что чувствуют воюющие между собой существа, способные лишь силой своей ненависти или боли накормить мой народ. Мои подданные смогут насытиться ими вдоволь, и обрести свою былую силу, сметавшую когда-то целые города! А что же до тебя…».

Шипя, рой воспрянул, и с удвоенной силой пополз за своей владычицей. Самые шустрые подскочили ко мне, намереваясь лягнуть, отбрасывая к стене, где уже ждали своей очереди несколько перевертышей, разевая в мою сторону влажные, сочащиеся зеленой слизью пасти.

— «Теперь я смогу занять твое место и питаться всеми этими восхитительными эмоциями, что разливаются в этом месте. Мои подданные затеряются среди твоих подчиненных, и никто не поймет, что же случилось – ни вы, ни грифоны! Скоро мои рассеянные по миру дети прорвутся сквозь порядки пони, и воссоединяться с нами – чтобы питаться!».

— «Я не дамся!».

Что-то твердое ударило меня в живот, отбрасывая к стене, принявшей меня в свое неожиданно мягкое лоно. Покрывавшая ее холодная слизь охватила мою спину и ноги, постепенно твердея, словно какой-нибудь клей.

— «Я… Я не…» — вскинув голову, я увидела оскаленную пасть чудовища, безумно вытаращившего на меня свои огромные, колдовские глаза. Приближаясь, зубы клацнули у меня перед носом — «Я не подчинюсь тебе! Даже… И… Не пытайся!».

— «Оу, что случилось? Маленькая пегаска застряла?» — с насквозь фальшивым, издевательским сочувствием осведомилась огромная хищница. Прилепившиеся над моей головой существа исторгли из кривившихся ртов куски полупрозрачной, липкой слизи, еще сильнее приклеивавшей мои крылья и спину к поверхности камня – «Или ждет своего партнера? На этот раз я не попадусь на эту уловку, и не стану проворачивать глупые представления! Этот слабак хорошенько насытил меня, и пусть он может и не быть моим мужем, но теперь он полностью под моим контролем. И как мне ни жаль тебе об этом сообщать, он больше не сможет выполнять обязанности ликтора Ночной Стражи – как, впрочем, и ты».

Огромный – наверное, больше чем у Селестии – рог вновь окрасился жирным, зеленым маревом, светящимися каплями падавшим с изломанного хитина мне на грудь и живот. Застонав от ужаса, я задергалась, бешено крутя головой, но не смогла увернуться от фонтана горячей зеленой слизи, окатившей мое тело.

— «После трапезы я отправлю это тело твоей повелительнице» — издевательски прошептал мне на ухо истончавшийся, уплывавший куда-то голос – «Думаю, это напомнит ей обо всем, что было между нами. Поэтому потрудись – и вы сможете послужить ей еще один, последний раз!».

* * *

Медовым звоном гудел жаркий летний полдень. Жаркие солнечные лучи проходили по моей спине, нагревая широкую спину, в то время как легкий ветерок, пахнущий клевером и мятой, ласково игрался с перьями и гривой, беззаботно подбрасывая пряди волос. Мирное цвирканье кузнечиков звенело над разнотравьем, ненадолго прерываясь от громкого рева особо крупного шмеля, подлетавшего к очередному соцветию, или шуршания мышиной семьи светло-бурых полевок, с писком бегущей по своим мышиным делам. Было самое лучшее время дня, когда солнце еще только начинало клониться к видневшимся вдали горам, и еще не успело окрасить небо в тревожный багрянец заката, а от земли поднимался ровный, приятный жар, сообщенный ей ласковыми лучами светила.

Наверное, стоило бы потянуться, но двигаться было лень, поэтому я лишь подняла голову, и тряхнув ушами, повела глазами по сторонам. Где-то недалеко, в колышущемся море травы, мелькали спины моих жеребят – непоседы вновь носились где-то неподалеку от матери, то затевая веселую и шумную игру, то склоняясь едва ли не до самой земли, и принимаясь внимательно разглядывать всякую встреченную ими несуразность – пищащую полевую мышь, спешащую в норку с запасом больших и вкусных зерен из колоса, бог весть какими путями проросшего на этом лугу; ворчливого ежика, с хрустом поедавшего пойманного им кузнечика или большого и страшного жука; а то и начиная опасное путешествие к самому краю пастбища, за которым лежала густая опушка далекого леса. Тогда я поднимала морду повыше, и тревожным ржанием разгоняла густую, клейкую, дремотную тишину, подзывая к себе своих стригунков, и лишь убедившись, что с ними ничего не случилось, вновь опускалась на землю, смыкая слипавшиеся глаза. Скоро солнце должно было опуститься еще ниже, задевая своим круглым оком за ветки далеких деревьев, и нам предстоял неспешный путь домой, и может быть, даже малая, но от этого не менее вкусная мера овса, поджидавшая нас в деревянных яслях[35]… Но этого еще нужно было дождаться, хотя я и не собиралась куда-то спешить. Пусть это делают молодые, уже грызущие друг другу холки, но еще не знающие того, что знают лошади постарше и помудрее. Мы все находились в одном бесконечном круге – Круге Жизни, и когда-нибудь мы покинем этот мир для того, чтобы потом вновь появиться в нем, делая первый вздох, первый крик, и первый глоток материнского молока. Спешить было некуда, и лишь легкое неудовольствие от настойчивого птичьего крика, доносившегося с небесной вышины, портило удовольствие от этого чудесного дня. Подняв глаза к небу, я попыталась разглядеть маленького певуна, разливавшегося трелями со множеством сложных коленцев, но не преуспела – уж слишком маленьким был верещащий от счастья певец, кувыркавшийся в жарком мареве летнего неба. Постепенно его пение становилось все громче и громче, заставляя меня недовольно прядать ушами – в самом деле, какая радость портить достойным существам такой замечательный отдых? Но птица тоже была частью бесконечного круга – как и жуки, заползавшие на пятнистую шкуру, как едва уловимая сырость, которой потянуло с реки, и я подавила в себе раздражение, заставила его раствориться без остатка в свете этого дремотного летнего дня.

В конце концов, кому какое дело до маленькой птицы, пусть даже она храбро приземляется тебе на загривок, и начинает топтаться по нему, склевывая облюбовавших его насекомых, и косясь на тебя черным, словно бусина, глазом?

Мешал только шум. Едва слышный, он был почти незаметен за гулом летнего выпаса, однако он быстро становился все громче и громче, вскоре вытеснив собой прочие звуки. Чириканье стало злее и громче, складываясь в какие-то знакомые формы, отпечатывавшиеся у меня в голове, словно удары вожжей по спине. Не больно, но неприятно. Беспокояще.

«Двигайся! Не лежи! Двигайся, иначе останешься тут навечно!».

Зачем эти глупые звуки? Я знала, что для водопоя время еще не пришло, как и для дороги домой, поэтому лишь недовольно дернула ушами, да недовольно подвигала ртом, отчего болтавшийся на моей морде недоуздок намекающе звякнул отстегнутыми кольцами пряжек, а привязанная к нему веревка зашебуршилась в траве, своим шорохом заставив притихнуть назойливую птицу.

Правда, ненадолго.

«Двигай своими ногами, идиотка! Нам нужно выбираться отсюда!» — наглое пернатое существо соскочило с моего загривка, и треща крыльями прошлось у меня над головой, приземлившись точно между ушей – «Разве ты не понимаешь, что происходит?! Что бы ты там ни видела, это все обман! Иллюзия! Мираж! Борись с ним!».

Бороться? Зачем? Холодный порыв ветра вырвал меня из сонного оцепенения, которому не мешала даже неуемная птица, заставив мою шкуру передернуться от ощущения холода, пронзившего все мое существо, когда на солнце вдруг набежала тучка. Яркие краски внезапно поблекли, и лишь где-то там, за рекой, еще блестевшей в лучах алеющего у горных кряжей заката, уплывало от нас золото жаркого летнего дня, уходившего вслед за светилом.

«Ну же! Дергай ногами! Упрись в стенки!».

Вот неуемное существо. Зачем дергаться? Медленно поднимаясь с примятой травы, я довольно потрясла головой, сгоняя с нее горластую птицу, и вновь оглядела пастбище, представляя, как очень скоро, ведомая мозолистой и опытной рукой, я вновь двинусь через поле, по вытоптанной, нагревшейся за день пыли грунтовой дороги на водопой, после чего, пропустив мимо стадо важных, неторопливых буренок, отправлюсь обратно домой. Зачем мне куда-то спешить, и взбрыкивая и подбрасывая в воздух круп, носиться кругами, словно ужаленной шершнем двухлетке? Для чего поспешно шевелить ногами, когда уже все решено, все прописано в Круге Жизни, и я твердо знаю в нем свое место? Для чего мне стремиться вперед, разгоняя плавное течение жизни, когда она сама, эта жизнь, течет нам навстречу, испытывая нас голодной зимой, и одаривая щедрым летом; сквозя холодом из неплотно прикрытого денника, и наваливаясь на спину тяжестью распаленного жеребца; ухватывая мягкими губами жеребенка разбухшее вымя, и обещая дремотную сытость звоном летнего луга? Куда спешить, если везде нас ждет тот самый Круг, в котором вращаются все наши жизни?

«Ну ты что, уснула там, что ли?» — голос становился все тревожнее и тревожнее – «Разве ты не помнишь? «Лунюшки-лунюшки, веселые подружки»… Вспоминай!».

Вспоминать не хотелось. Хотелось жить – тихо и неспешно, пока тяжелая рука, опустившаяся на загривок, острым блеском железа и болью не прервет этот бесконечный круг, но лишь для того, чтобы вновь начать его бесконечный бег. Все взвешено, отмерено и предрешено.

«Из твоего партнера сейчас выпивают все душевные силы, выжимая, словно пещерный гриб! И ты так и будешь тут плавать? Позволишь этому произойти?!».

Холодный ветер пробирал до костей, хлеща по морде прядями гривы. Где-то неподалеку зародился гром, тревожным набатом пробежавшийся по тучам, и раскатившийся у самой реки. Разнотравье заволновалось, тяжелым шорохом заставив умолкнуть неугомонных насекомых, и даже беспокойная птица притихла, когда я нехотя встала, подставляя морду под удары первых холодных капель, упавших на меня из-под стремительно чернеющих облаков. Веревка натянулась, влекомая весом навалившейся на нее травы, и все мои рывки не могли освободить мою морду от тяжести затянувшегося вдруг недоуздка, выворачивавшего мою голову, и пригибавшего ее к самой земле.

Грохот.

Гром прогрохотал прямо над моей головой, заставив испуганно шарахнуться в сторону. Тяжелые струи дождя ударили по моей спине, бросая меня на мгновенно промокшую траву, обвившуюся вокруг моего тела, подобно водорослям со дна реки, в которое упало когда-то пятнистое тело.

Грохот.

Гром заглушал мое ржание, с которым я пыталась выбраться из скользкой, влажной тюрьмы, в которую превратился выпас, раскисший под ударом стихии. Гроза бушевала над пастбищем, с головой накрывая меня неприятной, пахнущей тревогой и опасностью влагой, заливавшейся в мои уши, глаза и рот. Давясь и крича, я пыталась подняться, но все плотнее и плотнее сжимали меня стенки кокона, в который превращалась мокрая трава, и все сильнее шумело у меня в голове, все темнее становилось вокруг – и все сильнее стягивала мою морду веревка, вжимая мой храп[36] в холодную, мутную жижу. Я дернулась раз, другой — и напрягая все силы, потянулась вперед, вытягивая укрытые сталью копыта прямо перед собой, туда, где плотно пружинила под моими слабыми ударами толстая пленка, отгораживавшая меня от воздуха, от света, от жизни. Морок уходил, тревожно громыхая раскатами грома, в то время как мои экзопротезы ковыряли когтями тугую, неподатливую плоть моей темницы – ощущая свои легкие, бессильно гоняющие по трахее какую-то скользкую, холодную жижу, я билась в самой настоящей, неконтролируемой панике, брыкаясь, лягаясь и вертясь в своем тесном узилище, пока, наконец, не почувствовала, как проваливаюсь куда-то вниз, в водопаде зеленой слизи. Мимо промелькнули раскрывшиеся, словно лепестки чудовищного бутона, створки какого-то кокона, и спустя миг, с шумом и плеском, я грохнулась в глубокое, и очень холодное озеро, подняв фонтан из брызг. Отбитые спина и круп тотчас же отозвались жгучей болью, протестуя против такого неэлегантного вида ныряния, а намокшие, покрытые зеленоватой гадостью крылья, вместе с тяжелыми экзопротезами, тотчас же потянули меня на дно.

«Как глупо…» — опускаясь все ниже и ниже, я успела ощутить и горечь поражения, и какую-то детскую обиду на несправедливую судьбу, вместо роскошных похорон с кучей безутешных родственников и сослуживцев, уготовившую мне безвестную гибель в какой-то пещере, и сухую строчку «Пропала без вести»[37] – на папке с личными данными.

«И долго мы будем себя жалеть?».

«Отвали…» — двигаться не хотелось, и с терпеливой покорностью я глядела на гладь подземного озера, испытывая легкое головокружение от ощущения, что я смотрюсь в висящее надо мной зеркало. Тонкая струйка зеленой субстанции медленно тянулась из моего носа к поверхности колыхавшейся воды – «Не видишь, что я тут немного занята?».

«Чем же? Изображая из себя аквапони?».

«Слушай, не мешай мне умирать, хорошо?».

«Как скажешь!».

И вновь тишина. Неприятное ощущение воды, налившийся в уши и нос. Медленно, очень медленно нарастающая тяжесть в груди. Отголоски апатии вновь коснулись моего сердца, заставляя его замедлить свой беспокойный бег, но на этот раз вокруг не было ласкового солнца и теплого луга… И вообще, откуда мне в голову пришла эта странная мысль?!

«И что же, не будешь даже уговаривать?» — от нечего делать, поинтересовалась я у самой себя.

«А зачем?» — ответ пришел не сразу, раздавшись внутри моей головы спустя лишь какое-то время. Голос был недовольный, и говорил заметно в нос, что в купе с легким французским прононсом делало его почти непонятным для моих ушей – «Ты собиралась умирать? Отлично! Продолжай валяться в этой луже, и тупо таращиться вверх – вот будет потеха, когда тебя придут вылавливать из этой помойки, и увидят твои вытаращенные глазенки, и вывалившийся изо рта язык! Не знаю, был ли смысл вытаскивать тебя из копыт этих тварей? Так бы ты хоть им удовольствие доставила, накормив пару голодных ртов».

«Эй, я не маленькая!» — уловив ядовитую насмешку, порядком доставшую меня за все эти годы, я немедленно решила обидеться – «Я компактная, ясно?! И в вообще, я лежу на дне глубокого озера, с намокшими крыльями и тонной стали, привязанной к моим ногам! Разве я не заслужила немного сочувствия и…».

«Ногу подними».

«А? Чего?».

«Ногу, говорю, подними» — презрительно буркнуло у меня между ушей. Решив порадовать себя еще одним, последним движением, я нехотя пошевелила задней ногой, и вытянула ее по направлению к далекой, невероятно далекой поверхности подземного озера, тысячами гекалитров темной воды давившей на мою тщедушную грудь…

— «Какого конского редиса?!» — изумленно булькнула я, выпуская изо рта облачко какой-то зеленой, быстро растворяющейся в воде гадости, когда кончик моего копыта пробил волнующуюся поверхность.

«Совокупность из недоразвитого мозга, кобыльей истеричности и слюны перевертышей» — презрительно отозвалась моя шизофрения. Я буквально чувствовала яд, сочившийся между слов выдуманной мной собеседницы – «Конечно, в ближайшее время тебе не грозит утопление, хотя если ты вознамеришься полежать подольше, любуясь блеском воды, то я бы уже не поручилась за твое здоровье… Ну и что, долго мы еще тут валяться будем?».

— «Что это значит?! Кто ее выпустил?!».

— «Твоюж мать!» — буркнула я. Наивная, я попыталась вспомнить обучение в Обители, и проскользнуть вдоль стеночки к карнизу, на котором расположилась темная фигура, окруженная роем вертевшихся вокруг фигурок поменьше. Впрочем, теперь она казалась мне не такой большой, как раньше, однако моя самонадеянность привела лишь к тому, что меня заметили, стоило мне сделать один лишь только шаг из узкого, кишкообразного коридора.

Быть может, эти существа и вправду могли ощущать эмоции? Тогда моя мрачная решимость должна была бы стать для них засохшим батоном ржаного хлеба, несущегося прямо в их поганые рожи.

— «Я выпустила себя сама» — мокрая и нахохлившаяся, словно вымокший под дождем воробей, я выглядела совсем не презентабельно, и уж точно не походила на какого-нибудь могучего единорога прошлого, способного помериться силами с каким-нибудь драконом, или самым захудалым аликорном – «Теперь я пришла за своим мужем и товарищами!».

— «Ты же понимаешь, что прием окончен?» — голос, прозвучавший с изогнутого камня, звучал как-то приглушенно, и я постаралась прогнать негаданно полезшие в голову скабрезные мыслишки, заставившие нервно усмехнуться мою выдуманную протеже, обитавшую у меня в голове.

— «А у меня абонемент!».

Ответа не последовало, но раздавшиеся со всех сторон шуршание и дали мне понять, что уже через мгновение меня будут бить – и может быть, даже ногами. Предчувствия, подсказанные крупом, меня не обманули, и уже через секунду, меня просто снесло, словно одинокое дерево, попавшее под удар несущейся лавины, когда голенастая фигура, возлежавшая на прежнем месте под сводами подземного зала, расправила перепончатые крылья, и неожиданно стремительно ринулась вниз, за два удара сердца преодолев разделявшее нас расстояние. Мне повезло, и удар пришелся в грудь, прикрытую толстыми стальными щитками, между которыми лежала часть механизмов, приводивших в движение экзопротезы – благодаря своей жесткой конструкции они даже не скрипнули, когда моя тушка с визгом отлетела к стене, едва не разбив себе голову о так некстати подвернувшийся сталагмит, служивший основанием для очередного каменного карниза, выступавшего из шероховатой стены. Но оседлавшее меня существо явно не собиралось останавливаться на достигнутом, и мне с большим трудом удалось отразить удар хитинового копыта, приняв его на покрытую металлом ногу.

— «ХХХХХСССССССССССССССС!» — судя по свисту взбесившегося чайника, сидевший на мне аликорн изволил остаться недовольным моим подлым маневром. Несмотря на размеры, я почти не ощущала веса оседлавшего меня чудовища, однако если бы в спокойной обстановке, где-нибудь в библиотеке Твайлайт, или Сахарном Уголке Пинки я бы еще могла задуматься над таким странным поведением сидевшего на мне тела, то во время безобразной драки, лежа на полу, и уворачиваясь от ударов неожиданно острых копыт, делать это было бы не слишком разумно, и мне стоило позаботиться о спасении собственной пятнистой шкурки. К несчастью, моя противница применяла какую-то магию, и мне все время не хватало каких-нибудь сантиметров, чтобы дотянуться до молотящих по моей груди и голове копытам, пронизанным дырками, словно какой-нибудь сыр. Кажется, эти существа не имели костей, а состояли, словно насекомые, из хитинового экзоскелета, но это ни в коей мере не помогало моим обутым в сталь ногам, скользившим по черной, скользкой, скрежещущей плоти. Шум над нами усиливался, и я могла лишь догадываться, почему меня еще не заплевали зеленой гадостью, отправив обратно в кокон или яйцо, или как там еще называлось это вместилище для плавающей в нем плоти, постепенно становящейся чьей-то закуской. От мысли об участи быть разложенной заживо меня пробил холодный пот, и следующий мой удар неожиданно для меня и моей противницы попал точно в цель, заставив сидевшего на мне монстра отдернуть голову, получив по подбородку не слишком сильный, не слишком уверенный, и не слишком точный удар. По крайней мере, он точно не произвел бы на нее никакого впечатления, если бы не когти, наконец-то выскочившие из стального копыта, и оросившиеся зеленоватой, фосфоресцирующей кровью взвизгнувшего аликорна, едва не распрощавшегося со своим подбородком.

«Интересно, и почему меня еще не зажарили живьем? Твайлайт говорила…».

Впрочем, раздумывать было некогда – дернув задними ногами, я резким, винтообразным движением перевернулась на живот. Этот маневр я научилась проделывать под Графитом, кода мой благоверный становился уж слишком брутальным, и тяжелыми ударами поясницы начинал буквально вбивать меня в наше скрипевшее семейное ложе – перекручивавшееся при этом жеребцовое достоинство, едва ли не завязывавшееся узелком, быстро приводило его в чувство, а уж в естественном для четвероногого положении я могла наделать много неприятного тому, кто вздумал бы меня оседлать. Что, впрочем, я и проделала, подтянувшись на вытянутых передних ногах, и изо всех сил лягнув задними – судя по хрусту и быстро удалившемуся шипению, мои копыта попали в цель, отправив противницу в короткий нокаут. Вскинув голову, я увидела лишь черные тени, скользившие по воздуху под аккомпанемент глухого жужжания множества перепончатых крыл – похоже, меня либо не видели, либо просто не стали встревать в эту «схватку двух якодзун», катавшихся по полу, и крушивших попадавшиеся на пути камни и пучки какого-то вонючего мха, в изобилии торчавшие из трещин в полу пещеры. Однако раздумывать над всеми странностями было рано, и я буквально на ощупь двинулась в ту сторону, куда теоретически мог улететь черный монстр – в окрашенном голубоватым светом полумраке найти его была еще та задача, но я твердо решила воспользоваться возможностью, и хоть как-нибудь навредить этой твари, пока она не соблагоизволила бы отдать мне всех, кого наловили за время моего бездействия эти странные существа.

«Нужно бежать, пока она не вернулась!».

— «Я сказала НЕТ!» — рыкнув, я подобрала первый попавшийся на глаза обломок камня, и обхватив его выскочившими из накопытника когтями, прихрамывая, двинулась в сторону ближайшего темного угла. Идти было не слишком удобно, но я твердо решила, что выбью из моей похитительницы своего мужа и друзей, причем во всех смыслах этого слова – «В жопу сбитый аликорн далеко не улетит! А уж если ему еще и рог чуть-чуть подрихтовать…».

«Ты тратишь время на миньонов, в то время как тебе стоило бы убегать от повелительницы. Учти, ты еще попросишь у меня о помощи!».

— «Ну да, прям вот щаз! Если все удастся, то это от меня она будет… Ага! Попалась!» — ругаясь сама с собой и шмыгая разбитым носом, я окунулась в кромешную темноту, где едва не навернулась, споткнувшись о распластавшееся на полу тело. Отсутствие света и присутствие не особенно тонкого металла на передних ногах ничем не способствовали ощупыванию незнакомого существа, вооруженного, как я помнила, здоровенными клыками, поэтому я решила выволочить оказавшееся не слишком тяжелым тело на свет, периодически вздергивая голову, когда надо мной проносилась очередная жужжащая тень. Похоже, перевертыши были заняты какой-то разборкой, и мне совершенно не хотелось выяснять, кто же окажется победителем в этой схватке за пятнистую шкурку глупой пегаски, с трудом уворачивающейся от падавших сверху тел.

Однако грохнувшаяся неподалеку фигура быстро заставила меня забыть о моем грузе.

— «Скраппс!».

— «Ааааа, еще один морок?!» — рассвирепев, я выплюнула изо рта потрескивающее мушиное крыло, и свирепо уставилась на приближающегося ко мне перевертыша, поигрывая вновь показавшимися из накопытников когтями. Уследить за ними было довольно сложно, и мне приходилось каждый раз отвлекаться, мысленно представляя себе, или правильнее сказать, вспоминая о том, как ощущаются пальцы, готовые вонзиться в чужую плоть крючковатыми пирамидками когтей – «Ваша повелительница уже получила свое! Теперь ваша очередь!».

— «Я не морок, Скраппи, и если уж говорить начистоту, это уж мне нужно спрашивать, а не перевертыш ли ты!» — облегченно фыркнул жеребец, двигаясь в мою сторону. Поставив передние ноги на свою добычу, я замахнулась, пытаясь рвануть когтями шею приблизившегося существа, но пощелкивающие механизмы экзопротезов были недостаточно быстрыми для того молниеносного броска и удара, что отбил в сторону мою ногу. Пискнув, я моментально оказалась над придавившей меня, черной тушей, испачканной в какой-то зеленой, светящейся слизи, отчего устроившийся на мне пони выглядел словно кошмарное порождение Тартара. Отбив в сторону очередной мой замах, он неожиданно сильно прикусил меня за шею, возле самого уха, выдавливая из меня страдальческий визг.

— «Сволочь! Убью!».

— «Кажется, точно она» — уткнувшись носом в мою гриву, он сделал долгий, глубокий вдох, и замер, не обращая внимания на все мои взбрыки и попытки укусить нависавшую надо мной шею и грудь – «И зубы такие же. И запах. Ну, и повадки не изменились… Скраппс, ты угомонишься наконец, или нет?».

— «Дай мне только встать, и я из тебя половик сделаю, подонок!».

— «Кажется, это точно она, ликтор» — с недовольной миной прошипела приземлившаяся рядом стражница, в которой я не без труда узнала Мунлайт Сонг. Выглядела она ужасно, и помимо покрывавшей ее слизи, весь бок кобылы представлял собой одну большую, кровоточащую ссадину, словно та угодила под шлифовальный агрегат – «Такая же мерзкая, наглая и неблагодарная выскочка-недоучка. Не понимаю, чего вы в ней вообще нашли?».

— «Дай только мне вылезти из-под этого придурка, прикидывающегося моим мужем, и я тебе твои крылья под хвост затолкаю, как и вашей хозяйке!».

— «Это не Кризалис» — поглядев куда-то назад, заявил лежавший на мне жеребец. На этот раз ощущение того, что на меня навалился бегемот, сожравший на досуге вдвое больше собственного веса, подсказало мне, что возможно, к словам этого наглеца стоило бы прислушаться повнимательнее. Еще больше меня насторожило странное напряжение, возникшее где-то в самом низу моего живота – «Это какой-то здоровенный перевертыш. Кажется, ты смогла его оглушить».

— «Я дралась с самой Той, Кто Жаждет!» — задрыгав задними ногами в бесплодной попытке освободиться, я добилась лишь того, что мой живот основательно прижало к позвоночнику кое-что большое и горячее, твердевшее с каждой минутой – «И вообще… Эй, что за шуточки?! Я замужняя кобыла!».

— «Мне ли не знать!» — нервно фыркнул жеребец. Увы, мой нос уже забился свернувшейся кровью, и я не могла обнюхать его, чтобы понять, он это, или нет, но судя по ощущению теплого тела, так не похожего на холодные тела перевертышей, стоило признать, что это все-таки мог быть и мой муж. Особенно после того холодного приема, что устроил мне его двойник – «Просто я очень рад тебя видеть».

— «И долго вы собираетесь так валяться?» — вновь влезла в наши взаимные обнюхивания стражница, укоризненно глядя на наши обнявшиеся фигуры. Мне показалось, или в ее глазах промелькнула неприкрытая зависть?

— «Мы уже проредили тех, кто последними вылез из спячки, но остальные могут и вернуться!».

— «А вот мы сейчас спросим у их повелительницы!» — тотчас же возбудилась я. Решив оставить сомнения на потом, я тотчас же принялась выцарапывать себя из-под вольготно расположившегося на мне жеребца, похоже, совершенно не настроенного менять столь удобное место, и идти куда-то вглубь холодной пещеры – «Эй! Слезай уже! И вообще, напомни-ка, где ты обещал мне построить наш дом? Я уже давно хочу жеребенка!».

— «Еще одного?» — заинтересовался черный негодяй, почти развеяв мои сомнения верным ответом на этот нехитрый тест – «Ну вот, прав был мистер Маккриди говоря, что лучше немного подождать, чем два часа уговаривать».

— «Подонки вы все!» — сердито проворчала я, ударом копыта сгоняя с себя усмехавшегося жеребца – «Неблагодарные сволочи и тунеядцы. И вообще, слезай уже с меня, и давай выясним, где это чудовище, которое ими командовало!».

— «Я бы не стал с ней встречаться – по крайней мере, без приказа на то Госпожи» — нахмурившись, буркнул Графит, подходя к валявшейся неподалеку фигуре. Увы, он был прав – тяжело дышавшая, она вряд ли могла быть тем страшным монстром, что без труда отправила меня на переработку в протеиновую диету для своих отвратительный подчиненных, напоминая скорее обычного перевертыша-переростка. Мне сразу стало понятно, отчего это я почти не ощущала веса этого существа – по сравнению со своей повелительницей, оно казалось не таким уж и большим. Несмотря на все наши усилия, фасеточные глаза оставались плотно прикрытыми – не помогли ни вывернутые крылья, ни удары по ребрам, ни пинки по хитиновому крупу. Похоже, удар о стену был гораздо сильнее, чем я думала, и вскоре, плюнув на распластавшуюся на полу фигуру, мы отправились в соседнюю пещеру – туда, где под самым потолком висели полупрозрачные коконы, наполненные зеленой слизью.

— «Между прочим, мог бы и вымыться, после того как вылез из этой штуки» — буркнула я, стыдливо отводя глаза от мелкого озерца. Теперь, после схватки, когда остатки зеленой гадости медленно покидали мой организм, оно напоминало мне самую обыкновенную лужу, и я ощутила, как кровь приливает к щекам от стыда при воспоминании о пафосной сцене, которую я устроила, пытаясь утопиться в этом пруду. Над его поверхностью, под самым потолком, неподвижно застыло множество коконов, добраться до которых с промокшими крыльями я вряд ли бы смогла. К счастью, стражи были лишены этого недостатка, и вскоре, мне на голову вновь посыпались тела – на этот раз пони. Измазанные в зеленой жиже, с безумно вытаращенными глазами, они сыпались в мгновенно ставшие мутными воды озерца, и мне оставалось лишь вылавливать собратьев по несчастью из окрасившихся в зеленое волн, раскладывая их рядком на берегу. Как ни странно, среди них мы обнаружили множество грифонов – увы, ко многим из них помощь пришла слишком поздно, и выжившие мрачно взирали на ряды коконов, все еще остававшихся под потолком. Сморщенные, высохшие, они стали последним приютом для ссохшихся, мумифицированных останков тех, кто попался перевертышам задолго до того, как над долиной раздались первые звуки труб и рогов, но все-таки выживших было больше, чем этих мрачных напоминаний о том, что где-то рядом с нами – быть может, в ближайшей тени – живут настоящие монстры, которые не прочь закусить любым живым существом, независимо от наличия у них клювов, копыт или когтей.

— «Шлеклихь!» — ежась, пробормотал один из грифонов. Его богатая одежда почти распалась, перья – почти что выпали, а от украшавшей его грудь перевязи остались лишь несколько драных кусков ткани, зиявшие дырами от сорванных знаков отличия – «Это пхоцто ушацно! Цколько ше их пхоникло в Грифус за фсе это фхемя?! Мы толшны пхетупхедить кохоля!».

— «Если еще не слишком поздно» — мрачно буркнула я. Оставалось лишь радоваться тому, что «консерванты» и галлюциногены, содержавшиеся в жидкости коконов, продолжали действовать еще какое-то время после выхода – грифонов уже было больше, чем нас, причем значительно больше. Похоже, пони лишь недавно стали добавлением в меню этих тварей.

— «Кто знает. Может, и король уже того… Не король, а королева».

— «Нет. Она его одурманила, но не стала выдавать себя за него» — опустившись рядом со мной, Графит мрачно поглядел наверх, на ряды оставшихся невскрытыми коконов – «Мы так и попались, решив проследить за ближайшей фавориткой короля до ее покоев. Признаюсь, я быстро заподозрил ее в двойной игре, но увы, она не была тайным осведомителем принцесс, или агентом их влияния при Каменном Троне. Все оказалось гораздо, гораздо страшнее».

— «Мы толшны цпацти нашего кохоля!».

— «Успокойтесь, маршал. Волноваться нужно было тогда, когда эта тварь де Лакурр начала оттеснять от трона преданных грифонов, продвигая вперед ничтожеств и лизоблюдов» — фыркнул страж, с омерзением стряхивая с крыльев облепившую их зеленую гадость – «Может вспомните, кто именно отправил вас в почетную отставку, забрав у вас маршальский жезл, и назначив распорядителем-виночерпием? Хорош же король, избавляющийся от командира собственной стражи в угоду своей фаворитке!».

— «Фы цказали, Еко Феличецтфо пыл отурманен» — отводя глаза, пробормотал грифон. Вернувшаяся из большой пещеры Мунлайт призывно зашипела, замахав кожистым крылом, и вздрагивающие пленники торопливо двинулись вслед за тройкой стражей, занявших место во главе этой скорбной колонны. Большой зал вновь наполнил шум копыт и цоканье когтей по холодному камню, однако первые тени уже скользили над нашими головами по покрытым мхом стенам, и мне пришлось подавить постыдную дрожь, проявив просто титанические усилия, чтобы не пуститься вскачь по уходившему вглубь горы коридору.

— «Наверняка. Они мастера проделывать такие штуки, а уж их повелительница может заворожить почти кого угодно» — кивнул Графит. Оглянувшись, он нахмурился, и притормозив, занял место в хвосте колонны, рядом с Рэйном, сердито шипевшим себе что-то под нос. Увидев меня, розовый пегас бросился было обниматься, но теперь стыдливо отводил глаза, и только бурчал что-то невразумительное по поводу исчезнувших оружия и брони. Заметив его маневр, притормозила и я.

— «Кстати, милая, ну а ты-то зачем полезла в это место? Кто обещал мне все время оставаться в безопасности?».

— «Я согласилась таскать с собой телохранителей. Теперь их у меня целая сотня!» — огрызнулась я, то и дело оборачиваясь назад. Мне все время казалось, что где-то неподалеку уже раздается звон мушиных крыльев преследующих нас перевертышей – «А какого hera ты так надолго исчез?! И вообще, это ты во всем виноват! Это ты приперся ко входу в пещеру! Ты обещал показать мне «что-то удивительное»! И это ты привел меня к этой твари!».

— «Не я. Это был перевертыш!».

— «Вот ты и ответил на свой вопрос!».

— «Ладно, будем считать, что я поверил твоему оправданию» — фыркнул жеребец, шлепком крыла по заднице отправляя меня вперед, в середину колонны – «Мы провели несколько дней во дворце, и видели слишком много такого, о чем должны поведать принцессам. Боюсь, все эти мирные переговоры, о которых жужжат оба двора, могут быть одной большой ловушкой. И именно ее организацией сейчас занимается Королева Перевертышей, вербуя, подкупая, запугивая и просто одурманивая окружающих трон грифонов».

— «Мне бы не знать!» — раздраженно фыркнула я, вспоминая навалившйся на меня дурман, становившийся только сильнее по мере приближения к королеве перевертышей. Вспомнив, на каком расстоянии действовал этот зов, я вздрогнула, заново пересмотрев свое отношение ко всему, что происходило на свадьбе третьего аликорна.

— «Кохоль цофсем ицменилца» — горестно вздохнул слышавший наш разговор маршал – «Хыбалка, пиры и цоцтязания пыли его люпимым вхемяпховождением. Но за поцлетний год он цильно изменилца. И этот хазхыв ц Полипетангом… В цвоем безумии он оцталца без кадховой ахмии, котохую забхал фельдмахшал!».

— «А объявившая об отделении и нейтралитете Пиза оставила от Короны одну лишь Корону» — схохмил один из стражей, пролетая мимо нас неслышно, словно плывущее по ветру перо – «И как оказалось просто отстранить от власти некогда прославленный род ван дер Траав! Верно, маршал?».

Не ответив, грифон встопорщил остатки перьев на шее, и мрачно двинулся вперед.

— «Я думаю, нужно заканчивать это представление» — спустя какое-то время, буркнула я. Поминутно оглядываясь, мы наконец достигли нижней точки тоннеля, и спотыкаясь, побрели наверх – к свободе, к бескрайнему небу, лишенному этих холодных, давящих каменных стен – «Маршал ван дер Траав, вы слышали? Нужно заканчивать этот бардак. Я собираюсь начать мирные переговоры – но не в Грифусе, а где-нибудь неподалеку. На каком-нибудь облаке, подальше от города и засевшей в нем королеве этих тварей. Думаю, вместе мы сможем выковырнуть оттуда всех, кто проник в Грифоньи Королевства для того, чтобы пировать на чужих эмоциях, высасывая из них магию».

— «И вы хотите пхетлошить помощь поцле того, как пхитащили к похогу нашего дома целую ахмию?» — колко ответил грифон. Идущие впереди сородичи маршала одобрительно загомонили, но тут же утихли, услышав предупреждающее шипение от промчавшегося мимо фестрала – «Ецли фсе плохо, то вхят ли кто-то из окхушения кохоля пойдет на это».

— «Так найдите таких, кто пойдет!» — сердито топнула я, отмахнувшись хвостом от мужа, в очередной раз наподдавшего мне крылом. Мне почему-то показалось, что ему почему-то понравилось это действие, и положила себе обдумать на досуге возможность разнообразить наши постельные игры, которые понемногу стали отдавать обыденностью и скукой – «Или назовите тех, кто будет вести переговоры! Покажите тайный вход в город, и клянусь, туда войдете лишь вы! Мне вообще ваш город без надобности – у меня, как и у большинства пони, есть все, что мне нужно. А остальное мы получим из копыт наших богинь, поэтому какие-то там завоевания и расширения, о которых, срывая глотки, орали ваши представители «партии войны» и окружение ле Крайма, для нас лишь пустой звук, и сотрясание воздуха. В этом мире хватит солнца и неба, земли и воды для всех живых существ, маршал, уж поверьте моему слову! Поэтому забудем наши разногласия – хотя бы на время. В конце концов, я уже похоронила много товарищей лишь для того, чтобы дать отпор амбициям ваза!».

— «Мы не меньше претерпели от пони!» — возмутился кто-то в начале растянувшейся по тоннелю группы спасенных – «Все эти хитрые политические альянсы, бесчестные соглашения, торговые договора и целая паутина страховок, перестраховок и долгов – это все ваши штучки! Сначала заигрываете с одним королевством, затем с другим, выступаете против третьего, и интригуете против всех, плюс четвертого – в придачу!».

— «А вам, значит, хочется, чтобы вам вечно смотрели в клюв, воспринимая каждый чих из вашего посольства как откровение свыше?!» — вызверился где-то позади меня Рэйн, заставив страдальчески сморщиться. Похоже, моя мирная инициатива стремительно скатывалась к всеобщему разладу и озлоблению – «Мало того что считаете себя законодателем моды, кухни, и прочей ерунды, так еще и угрожать нам решили? Этот ваш ле Крайм, который как репей прицепился к нашему Легату – это он идеальный политик, риттер без страха и упрека, что-ли?!».

— «Заканчиваем srach! Мы еще не выбрались из этой передряги, чтобы кусать друг друга за крупы!» — я вскинула крылья в примиряющем жесте, решив разрядить атмосферу – «Нельзя, чтобы два народа рвали друг другу глотки из-за кучи каких-то проклятых паразитов! Кому, как не нам, лучше всего знать, что такое умирать из-за ошибок каких-то политиканов, верно? В конце концов, я не удивлюсь, если среди наших говорунов в Палате Общин обнаружится один-другой вот такой вот перевертыш… Кстати, а у них что, и в самом деле есть и крылья, и рог?».

— «Та, ецть. Я и забыл, как вы, пони, повехнуты на этом рудименте, превратив его в нацтоящий фетиш» — клекотнул ван дер Траав, воинственно топорща на шее десяток перьев, оставшихся от некогда роскошной перьевой гривы – «Поэтому мы и не довехяем фцяким там пони, будь они чехные, или хацноцфетные!».

— «Ага. У них там все просто: у кого есть крылья и рог – тот и правит!» — насмешливо прокурлыкала какая-то клювастая дама, выглядевшая не столь потрепанно, как остальные. Не поддавшись на подначку, я лишь негромко фыркнула, и молча пошагала вперед. Вскоре, так поступили и остальные. Разговоры утихли, и под низкими каменными сводами доносились лишь стук копыт, цоканье когтей, да надсадное дыхание очередного грифона или пони, выбившегося из сил, основательно подорванных пребыванием в коконе перевертышей.

— «Надеюсь, они не станут нападать, когда мы так близко к поверхности» — прошептала я, нервно оглядываясь в сторону пройденного нами пути. Каменные своды и стены пройденных нами пещер и тоннелей все так же купались в голубоватом, безмятежном свете фосфоресцирующего мха – «Вот уж был бы облом из обломов!».

— «Они отправились в город. Зачем – не знаю» — негромко обронил Графит. Уставшая Сонг опустилась ему на спину, и мгновенно заснула, страдальчески кривясь и постанывая во сне. Увидев, как я осторожно поправляю ее соскальзывавшую со спины ногу, муж коротко и ободряюще улыбнулся, осторожно придерживая крыльями свою подчиненную – «Но мне кажется, они готовят себе путь к отступлению. Кризалис знает, что принцессы выдвинулись сюда, как только мы обнаружили в Грифусе следы перевертышей, и теперь постарается скрыться, бросив на нас всю армию грифонов, и послушного ее воле короля. Мы выкинули их из Эквестрии несколько лет назад, и она явно не в лучшей форме для того, чтобы драться с божественными сестрами, не говоря уже о том, что с ней лишь жалкие остатки того роя, что когда-то штурмовал Кантерлот».

— «Да? На меня ее хватило, даже в таком вот «ослабленном» состоянии!» — фыркнула я, передергиваясь от воспоминания о странном заклинании, после которого я оказалась в коконе перевертышей – «А она и вправду аликорн?».

— «Я не знаю. Быть может» — вздохнул Графит, невесело пожимая плечами, отчего лежащий на его спине груз недовольно пискнул что-то сквозь сон – «Госпожа не одобряет обсуждения этого существа, но мне кажется, что это так. Я присутствовал на докладе принцессы Спаркл, после того как та «случайно» выпустила из заточения это существо, и судя по ее рассказу и записям, Кризалис и в самом деле необычайно древнее создание, с которым боролись многие раздробленные королевства единорогов, пегасов и земнопони[38]. Поэтому обещай мне, что будешь держаться подальше от всех наделенных божественными силами сущностей, хорошо?».

— «Ага. Вот только уволюсь со службы, выселю Твайлайт из библиотеки, и тотчас же уйду на покой» — фыркнула я. Что делать, мне очень нравился этот резкий, храпящий звук, издаваемый ноздрями пони, с помощью которого они могли выразить злость, презрение, одобрение, недоверие, признательность и еще целую кучу эмоций – «Может, стану мэром городка… Нет, мэр должен знать математику, и хорошо считать доходы и расходы. Не хочу быть мэром».

— «Ты говоришь как начинающий политик».

— «Политиком тоже быть не хочу… Хотя если это подразумевало бы под собой посещения Палаты Общин, то думаю, я смогла бы сделать политическую карьеру, пусть и несколько скандального толка. Стучала бы накопытником по трибуне, и крича «Vi vse podonki, odnoznachno!», поливала бы окружающих яблочным соком».

— «Думаю, это мало бы чем отличалось от твоего повседневного поведения» — заметил муж. Ощутив порывы холодного ветра, пони и грифоны взбодрились, веселее зашагав по все круче и круче забиравшему вверх коридору, поскальзываясь и падая на неровных камнях.

— «Да брось. Это все шоу. Шоковая терапия хороша лишь в определенные моменты, и в парламенте обязательно должна присутствовать фигура, которую почитают за клоуна, чтобы своим эпатажным поведением сглаживать резкость высказываемых ею суждений. Своего рода лакмусовая бумажка или кончик копыта, которым пони проверяют температуру воды, прежде чем окунуться в нее с головой. Так что я могла бы высказывать непопулярные или запретные идеи, которые бы, после длительных дебатов, раз за разом отклонялись бы квалифицированным большинством, а в это время народ постепенно привыкал бы к тому, что вскоре наметили бы принцессы. Но увы, политикам, как и правителям, часто приходится поступать против совести, обычаев, чести и достоинства, и я не смогла, наверное, спокойно разговаривать с мерзавцами, подонками и ворьем, а уж тем более – объявлять их своими политическими соратниками. Уж слишком хорошо я знаю, что такое «смена курса» и «политически мотивированное решение, соответствующее текущему моменту». Все эти меры, которые политики считают вынужденными, на самом деле примиряют их самих и окружающих с реальностью, позволяя за витиеватыми словами прятать самую обычную подлость и грязь, которая вскоре замазывает и их, и окружающих!».

— «Ты гофоришь пхямо как популяр, пегацка» — фыркнул приотставший маршал. Судя по его габаритам, пусть даже и слегка уменьшившимся после пленения перевертышами, это был не командовавший войсками фельдмаршал грифонов, а лишь придворный, ведавший охраной и имуществом короля. Как я помнила из прочитанных за время болезни книг, эти обязанности обыкновенно возлагались на коннетабля, но если его место занимал особенно благородный грифон, то его чин изменялся на маршальский, без особенного, впрочем, изменения в обязанностях – «Впхочем, чего еще ожидать от фаших выборных хеспублик, которые некогда царили в небесах!».

— «Как кто?».

— «Популяры. Кучка цкандалистов из гхязи, хатующих за то, чтобы выходцам из цамых низов были бы предоцтавлены те же пхава, что и пхедцтавителям цамого благоходного цоцловия, ецли я пхавильно уловил оцобенноцти фашей политики. Хайденангст!».

— «Ничего «ужасного» я в этом не вижу» — остановившись, я в упор поглядела на приблизившегося к нам ван дер Траава – «И наверное, в эту политическую фракцию я бы точно вошла. Решено – я собираюсь поддержать заключение мира с грифонами, и не позволю, чтобы нас рассорили какие-то существа, питающиеся не только нашей плотью, но еще и поедающие наши эмоции!».

— «Про цтакан с яблочным цоком не забудь, когда будешь фыполнять цвои обещания».

— «Ну да, и с… Эй, кажется, мы выбрались?».

— «Похоже на то» — согласился Графит, до того не встревавший в наш маленький спор с маршалом, и лишь покровительственно поглядывавший на мою макушку, маячившую у него где-то в области шеи. Похоже, весь мой маленький спич он воспринял как похвальбу жеребенка, грозящегося закончить школу с высшим баллом по всем предметам, стать генералом, и купить себе целую лавку мороженного – «Нам стоит пошевеливаться. Скраппи, у тебя есть нормальные единороги, способные завалить этот проход? Нужно обезопасить себя с тыла, и уже после этого я надеюсь выловить всех, кто сумел проникнуть в лагерь Легиона под нашими личинами».

— «А ты уверен, что…».

— «Думаю, Королева Перевертышей не упустила бы такого шанса, как возможность посеять панику в наших рядах. Тем более, что у нее есть несколько трутней, обладающих приличным интеллектом обычного пони, в отличие от основной массы этих жукообразных. Я даже удивлен, что тебе удалось одолеть одного из них, скрывавшегося под обличьем своей повелительницы».

— «Ну спасибо, дорогой!».

— «Всегда рад подбодрить свою вторую половинку» — хмыкнул муж, не обращая внимания на высокомерно вздернувших клювы грифонов, отвернувшихся, чтобы не видеть, как мы радостно потерлись носами, пофыркивая от удовольствия – «Кстати, эти трубящие рожки, похоже, извещают о нашем появлении. Всегда мечтал вот так вот выйти победителем из какой-нибудь пещеры, неся на своей спине спасенных от дракона кобыл».

— «Да, кажется… Стоп!» — отвлекшись от столь приятного времяпровождения, которое не могли испортить ни столпившиеся у выхода из каменного лаза грифоны, ни гортанные выкрики легионеров, пытающихся растащить эту испуганную, полуощипанную толпу, я навострила уши, вслушиваясь в долгие, пронзительные звуки легионных рожков – «Это не приветственный туш, милый – это тревога! Рэйн!».

— «Уже, командир!» — услышав мой выкрик, откликнулся откуда-то спереди розовый пегас. Потеряв не слишком много перьев в этой передряге, он попросту взмыл над головами спасенных, и коротко переговорив с взволнованно кричавшими что-то соратниками, вновь возвращался ко мне, с донельзя мрачным выражением на морде, казавшейся до ужаса истощенной в голубоватом свете магического мха – «Ты нужна в лагере! Срочно!».

— «Бегу!» — стало не до сантиментов, и при поддержке Графита, я ломанулась вперед, отбрасывая в стороны не успевших убраться с дороги, запрыгивая на спины и прокатываясь по лапам и головам. Выскочив из пещеры, я взмахнула крыльями, но отсыревшие перья лишь глухо защелкали, зашумели, неприятными, режущими ухо звуками жалуясь на отсутствие хорошего прининга, после каждого подлета[39], раз за разом возвращая меня на землю. Пришлось топать на вершину башни, с пыхтением вскарабкиваясь по полуразрушенным ступеням, и с тревогой вглядываясь в кроваво-алое марево, окрашивающее в красное древние каменные стены через узкие прорези бойниц.

— «Нападение» — коротко просветил меня один из кентурионов. Этажи башни полнились встревоженными десятками, похватавшими самострелы и с тревогой выглядывавших из окон. Увидев меня, пони что-то встревоженно выкрикивали, но я мчалась изо всех сил, и не обращала внимания на приветствия, которыми меня встречали пегасы и земнопони – «Мы не имели права покинуть пост, как ты понимаешь, поэтому…».

— «Во имя принцесс!» — прошептала я, оказавшись на самой вершине башни. Огромная брешь украшала ее внешнюю стену, и стоя на оплавленной алхимическим огнем каменной площадке, я глядела на зарево пожаров, бушевавших сразу в нескольких частях лагеря. Темно-алое, словно искупавшееся в крови, солнце медленно нанизывалось на пики гор, и в его угасающих лучах я видела толпы одоспешенных пони – бегущие, сражающиеся с налетавшими на них фигурами грифонов, отступающие и пытающиеся отступить к разоренным лагерям. Бастион командора вновь оказался под прицелом, и часть его была уже разрушена, превратившись в самый настоящий холм из камня, щебенки и бревен, из которых когда-то были сделаны осадные машины гвардейцев. По нему, без устали били огромные метательные машины – вместо одного испорченного нами требушета грифоны возвели сразу три, и теперь эти длинные, казавшиеся нескладными механизмы со свистом и грохотом метали огромные камни, методично обрушивая небольшие скалы на сотрясавшиеся фортификационные сооружения пони. Замерев, я с ужасом глядела на очередную картину нашего поражения, и вздрогнула, когда неизвестно как оказавшийся рядом Графит положил мне на спину свое крыло, вместе со мной тревожно глядя на царившую под нами разруху.

— «Похоже, наше положение стало более сложным» — выдавил из себя муж, прикрывая светящиеся глаза. Мне показалось, что в них блеснули слезы – а может, это был лишь отсвет догоравшего над нами заката – «И да, ты была права. Теперь нам определенно понадобятся переговоры».

* * *

— «Каковы наши потери?».

— «Считают» — скупо откликнулся Дэйз, экономя сбивающееся дыхание. Облаченный в причудливую смесь из гвардейского шлема и сегментарной брони легионера, он старался не двигаться, периодически оглашая разгромленную штабную палатку сиплым, лающим кашлем, похожим на пустой брех дворовой собаки. Как оказалось, лорика гораздо лучше удерживала на теле окклюзионную повязку[40], нежели золотистый нагрудник, но несмотря на тяжесть своего состояния, единорог отказался занимать «чье-то» место в наспех возведенных павильонах госпиталя, и вот уже битый час терзал наши ушли своим сипением и кашлем.

— «Togda schitat mi stali rany, tovarischey staly schitat» — пробормотала я, не уверенная правда, насколько достоверно воспроизвела эти строки из бессмертного произведения Лермонтова. Не обращая внимания на удивленные взгляды капитана и нескольких уцелевших офицеров гвардии, я остановилась возле входа, отмахнувшись от изорванного полотнища, трепещущего на холодном ветру, и медленно прошлась глазами по нашему лагерю – вернее, тому что от него осталось.

— «Как все это произошло?».

Вопрос, на первый взгляд, был довольно риторическим. В конце концов, как я могла быть настолько наивной, чтобы слепо надеяться на то, что грифонам не захочется дать сдачи, отомстив за предыдущие неудачи? Как я могла столь слепо довериться своему разуму, которому не доверяла и в лучшие времена, отмахнувшись от предчувствий, буквально вопивших о том, что дело тут явно не чисто, и затаившийся, молчащий противник – это затевающий что-то противник? Но все, что должно было случиться – случилось, и мне оставалось лишь глядеть на сожженные, перевернутые палатки, втоптанные в жирную, каменистую грязь этой проклятой долины. На обгоревшие остатки фургонов и хранившихся когда-то между палатками ящиками с припасами. На раскиданные каменные валуны, которыми забросали позиции пони грифоны – их требушеты потрудились на славу, пока их не заткнули уже привыкшие к таким дуэлям алхимики. Увы, моя надежда тоже была повержена в грязь, когда в невысокой горной гряде открылся потайной проход, замаскированный настолько искусно, что даже подозрительные фестралы не могли отыскать ни малейшего намека на скрытую дверь, из-за которой в лагерь вышла диверсионная команда. Патрули, следившие больше за небом и горами, отреагировали лишь когда заполыхали первые палатки, отвлекая внимание пони от настоящей цели этой диверсии – нашей многострадальной батареи. Увы, я не потрудилась разъяснить своим подчиненным важность нашего секретного оружия, и предубежденность четвероногого народа сыграла злую шутку с алхимиками-артиллеристами, из кожи вон лезущих ради приближения долгожданного мира. Занятые отражением атаки, пони не подумали, что именно батарея была настоящей целью напавших – в отличие от кого-то умного, кто отсиживался за стенами Грифуса, и спланировал всю эту операцию. Я молча, безо всякого выражения на морде глядела на голову Фикс, превращенную в настоящую мешанину из мяса и шоколадной шкуры, из-под которой проглядывали обнажившиеся от ударов кости – отрезанные от потайного хода вовремя сориентировавшимися земнопони, и не имея возможности утащить свою добычу обратно в город, грифоны постарались надежно вывести их из игры, и если бы не подаренная мной когда-то кольчуга, принявшая на себя, но не пропустившая удары грифоньих ножей и кинжалов, единорожка пополнила бы ряды своих сталлионградских помощников. Большая часть их погибла, до последнего отмахиваясь незамысловатыми своими инструментами от двух десятков диверсантов, но силы были не равны, и вскоре орудия охватило яркое алхимическое пламя. К счастью, повредить сталлионградским «изделиям» оно смогло не слишком существенно – в отличие от создателей своих детищ, чьи тела заняли свое место среди погибших в ту ночь пони.

К счастью, их было меньше, чем при первом грифоньем обстреле.

— «Тоннель завалили?».

— «Да. Причем… С двух сторон» — просипел Дэйз. Единорог обессилел, и привалившись спиной к надрубленному столбику палатки, глядел куда-то поверх моей головы – «Они… Сами его… Завалили. С той стороны».

— «Значит, это была одноразовая акция. И провернувший ее был уверен в том, что он избавился от нашего преимущества…» — безэмоционально откликнулась я. Несмотря на оглушение от свалившейся на меня череды неудач, моя голова продолжала работать, и избавившись от ненавистных оков, растекалась мыслью по дереву, рождая странные мысли и идеи – «И быть может, это был тот, кто придумал эти флешетты».

— «Почему… Это?».

— «Потому что он устроил диверсию, а не стал, подобно жителю «просвещенного» Двадцатого века, вырезать командную верхушку» — не слишком понятно для окружающих пояснила я сереющему на глазах единорогу – «Так, кто-нибудь, отнесите капитана в лазарет. Он уже достаточно потрепал нам нервы своими хрипами».

— «Я… Еще могу… Пригодиться».

— «Чем же?» — безо всякого интереса осведомилась я. Где-то вдалеке, возле разрушенного, срытого метательными машинами врага бастиона Гвардии, превращенного в гору щебня и досок, приправленную огромными глыбами скал, падавших на нее с неба, блестела бело-золотая повозка командора, окруженная толпой «вспомогательных войск». Наверное, на нашем примере он объяснял этим поединщикам, как не нужно нести караульную службу – «Тем, что мужественно испустишь дух у нас на глазах? Не выйдет – еще помучаешься. Сейчас накопившийся в груди воздух сдавит тебе средостение, нарушив гемодинамику в большом и малом кругу кровообращения, отчего ты начнешь синеть и жутко сипеть, чем доставишь нам несказанное удовольствие… А потом, когда потеряешь сознание, мы будем вынуждены тащить тебя в лазарет, и отрывать от работы не одного выбивающегося из сил единорога для того, чтобы ты перестал биться в гипоксических судорогах, и пускать пену изо рта».

— «Вы умеете приободрить… Легат…» — задушенно просипел жеребец. Цвет морд остальных вдруг приобрел интересные оттенки палитры балующегося веществами художника.

— «Ну, насчет пены я могла и приврать» — опустив голову, я сделала вид, что разглядываю обрывок какого-то документа, втоптанного копытами в грязь. Потом, не поворачиваясь к остальным, молча выслушала доклад подбежавшего кентуриона, не понимая, что он говорит. Я делала все, чтобы собравшиеся в палатке офицеры не заметили, как предательски прыгают мои губы, словно кто-то бил по ним копытом. Но все было напрасно, и вопрос, похожий на полузадушенный вопль, все-таки вырвался из моей груди.

– «Капитан… Капитан, вы точно уверены, что они утащили ее с собой?».

— «Вместе… С остальными».

— «Значит, еще есть надежда» — прошептала я, опуская голову, и продолжая разглядывать из-под опустившейся на глаза гривы оплавленные, потрескавшиеся стены и башни Грифуса — «Dum spiro, spero, Черри. «Пока дышу – надеюсь». Надейся и помни – я вытащу тебя оттуда, даже если придется срыть это место до основания, и раскопать на его месте котлован!».

Да, организатор этого нападения не без основания мог считать, что у него все получилось. Несмотря на то, что осмотренные мной орудия пострадали не слишком сильно, и оставшиеся в живых сталлионградцы, по мере возможности, занимались восстановлением их боеспособности, нападение на штаб ударило по мне гораздо больнее – и в первую очередь тем, что среди нескольких похищенных из штабной палатки пони была моя близкая подруга. Я сама запретила Черри отлучаться из штаба куда-бы то ни было, ни при каких обстоятельствах не покидая расположенную в центре лагеря, и казавшуюся мне такой защищенной палатку. Увы, я обманулась в своих ожиданиях, и прошедшие через огонь Черные Башни буквально смяли немногочисленную охрану, понеся при этом совсем незначительные для такого боя потери. Теперь была моя очередь с ненавистью глядеть на ликовавших противников, устроивших по поводу удачной вылазки настоящий праздник – с трубами, песнями и вувузелами, хрипло ревевшими за стенами города, празднующего небольшую, но очень важную победу. Да, Фикс успела вывести из строя их требушеты, но я была уверена, что трудолюбивые, умные клювастые технари уже работают, не покладая лап, чтобы уже через несколько дней вновь обрадовать нас огромными глыбами, теперь долетавшими до противоположной стены долины. Им даже не нужно было бы целиться, ведь скатывавшиеся по каменным стенам булыжники могли бы набрать достаточный разгон для того, чтобы прокатиться по вновь возведенному лагерю подобно сталлионградскому паровому катку! Но даже если бы я сама, лично села за рычаги управления нашими странными механомагическими устройствами – кто смог бы воспламенить в них искру магии, запуская цепную реакцию в недрах извитых стволов? Ответа на это у меня не было, и оставалось лишь ждать прибытия принцесс, по слухам, уже выдвинувшихся в сторону Пизы.

Похвастать перед своими повелительницами нам пока было нечем.

— «Как продвигается восстановление этих устройств?» — боевая колесница командора была для меня лишь движущимся элементом пейзажа, и я просто глядела сквозь нее, пока в поле моего зрения не вплыла молодцеватая, хотя и несколько погрузневшая от нацепленных на нее доспехов туша Вайт Шилда. Пропустив суетливо выбегавших из разоренной и так и не восстановленной палатки легионеров, несущих на мягких носилках все громче и громче хрипевшего капитана, единорог вновь надвинулся на меня, купаясь в лучах золотого заката. Весна в горы пришла резко, и обнажившиеся из-под снега вершины окрестных гор вынуждали нас держаться подальше от серо-коричневых стен, у основания которых лежали огромные пласты истаивающих шапок снега, сорвавшихся с острых вершин. Конечно, это не касалось таких гигантов, как Грифус, Пиза, Асгард или Талос, вершины которых мы видели на горизонте, когда проходили по равнинам между огромных озер, расположенных внутри Королевств – эти горы не уступали древним восьмитысячникам[41], и едва ли не до самого основания были покрыты вековыми ледниками. Столица Грифоньих Королевств была, наверное, единственной из тех, что избавилась от сковывающей ее ледяной одежки, взамен этого приобретя многочисленных защитников, готовых драться за это древнее место до последнего вздоха.

«Они всегда были древним народом. Древним, самобытным, и непонятным для остальных».

— «Раг, ты меня слышишь?!».

— «Что? Да, слышу» — вздрогнув, я подняла глаза на рассерженного единорога. Похоже, он успел произнести целый спич, но я решительно не запомнила ни единого слова, погрузившись в пространные размышления – «Почти готово».

— «Что? «Почти»? А грифонам ты что скажешь, когда они восстановят свои рогульки? Попросишь подождать еще, пока ты не станешь совсем готовой?».

— «Они просили у нас перемирия практически через день, и я не вижу препятствия для того, чтобы мы могли поступать точно так же!».

— «Если бы ты слушала меня внимательно, а не шарила мыслью по своему курятнику, то поняла бы, что нам нельзя выказывать слабость перед противником!» — сурово отрезал Шилд, движением копыта заставив меня поглядеть в сторону полуразрушенной батареи. Земляная насыпь оплавилась, превратившись в спекшуюся, ноздреватую массу, и мне оставалось лишь подивиться изобретательности сталлионградцев, создавших подобный металл, способный противостоять огню, в котором плавился сам камень. Среди сновавших между орудий земнопони я заметила тройку неразлучниц-единорожек, пытающихся что-то вызнать у угрюмых, огрызающихся жеребцов и кобыл – «Нам нужно решить, как защититься от метательных машин противника, и насколько быстро мы сможем вернуться под стену города, когда… А точнее, если нам придется от них отойти».

— «Планируете выманить их из города, командор?» — я прищурилась, глядя на закопченные стены, еще месяц назад гордо преграждавшие путь к городу любому врагу – «У нас не хватит сил разбить всех, кого этот король сможет бросить на нас в поле, а уж если их поддержат перевертыши… Кстати, Графит вам уже сообщил о том, что мы, а точнее он, обнаружил в этой пещере?».

— «В отличие от тебя, он не стал умалчивать о той роли, что ты сыграла во всей этой истории. Хочешь, я скажу, что думаю обо всем этом?».

— «Предпочту теряться в догадках» — передернувшись, я прикрыла глаза, но стало лишь хуже, когда перед моим мысленным взором проплыла мордочка Черри – «Я знаю, что все это произошло именно из-за меня. Если бы я была тогда в лагере…».

— «Вот именно. Если бы доверившиеся тебе пони не оказались в самый сложный момент без командования, то возможно – лишь возможно! – все прошло бы иначе. Враг не смог бы ударить по этим вашим устройствам, от которых шарахаются пегасы и земнопони, а единороги единогласно требуют уничтожить, как овеществленное святотатство. Возможно враг бы не добрался до штаба. Возможно… Все возможно. Как и то, что вместо этого мою дочь легко могло бы накрыть первым попавшимся камнем, и тогда бы уже я стоял возле своего шатра, тупо глядя в пространство».

— «Вашу… Дочь?» — на этот раз командору удалось меня удивить, и отвлечь от терзающих меня мыслей – «Вы притащили на войну своего ребенка?!».

— «Попробуй меня осудить, пятнистая, когда подрастут твои собственные дети!» — презрительно фыркнул Вайт Шилд, едва не сдув с меня дурацкий шлем Легата Легиона, тревожно зашелестевший щеткой продольного алого гребня – «Думаешь, она спросила на то моего позволения?».

— «А вы еще меня попрекали неудачной семейной жизнью! Глаза правда колет?».

— «Когда будет закончен ремонт этих устройств, Легат?» — надменно процедил командор, глядя куда-то поверх гребня на моем шлеме. Сжав зубы, я пообещала себе непременно научиться такой вот барственной, аристократической вальяжности, как и способности игнорировать вопросы собеседника – «Это одна из главных, и пока недостающих деталей в плане урегулирования данного конфликта».

— «Это не конфликт. Это война. И я намерена вытащить всех, кто попал в этот проклятый город!» — рассердившись, я сделала шаг в сторону, и грубо задев плечом Шилда, отошла к краю насыпи, на которой располагался наспех восстановленный штаб. Впрочем, с тем же успехом я могла бы попытаться пихнуть боком немалых размеров скалу – «Поэтому к завтрашнему утру орудия будут восстановлены, и я начну обстреливать этот город без остановки, пока они не выдадут мне Черри, ясно?! Припасов у нас еще много, а если я и не сразу научусь попадать туда, куда надо – то что ж, город большой, и по такой громадной цели я точно не промахнусь! В конце концов, у меня есть на примете тройка беспокойных единорожек, не занятых ничем особенно полезным, но уже вошедших в полную силу – вот и будут опыта набираться, а не какими-то синими искрами грифонов пугать».

— «Без моей команды – никаких выкрутасов! Это понятно, Раг?» — обернувшись, словно кренящийся на ветру корабль, не терпящим возражений тоном осведомился командор, заставив меня подозрительно прищуриться от такой поспешности. Страх за свою карьеру, или иные замыслы владели в тот момент его мыслями? В тот момент я не знала ответа на этот вопрос – «Пожалуй, мы вряд ли увидим следующую попытку взять эту твердыню силами эквестрийцев – не при моей жизни, это точно — поэтому нам остается лишь выторговать для себя наиболее почетные условия во время мирных переговоров. Но для охраны я все же пришлю тебе сотню своих подчиненных – уж слишком лакомая это цель для пернатых засранцев».

— «Хорошая попытка, командор!» — ядовито парировала я, отложив на будущее мысль про оговорку о «следующей» попытке. Видимо, раньше были и другие? Пожалуй, зря я так беспечно отбрасывала местную беллетристику и сочинения четвероногих баталистов – «И кого же вы поставите надсмотрщиками? Боящихся до одури этих механизмов пегасов, или желающую их скорейшего уничтожения единорожью братию?».

— «Это будет отряд из сотни земнопони. Они появятся тут сегодня же ночью, пройдутся вокруг, прощупав копытами почву, и если в этом месте еще остались какие-либо потайные ходы – они их найдут» — с величественной усталостью пояснил командор, направляясь к своей забрызганной грязью колеснице – «Это, знаешь ли, один из многих талантов лишенного рога и крыльев народа. И непонятно, почему ты, стяжавшая себе славу любительницы земнопони, так и не выяснила, на что способны эти трудяги. Или ты и в правду верила, что они могут лишь тянуть за собой плуг?».

— «У них много скрытых талантов!» — уязвленно огрызнулась я, изо всех сил делая вид, что мне прекрасно известно об этой особенности бескрылых и безрогих жителей Эквестрии, хотя я впервые услышала об этом от самого командора. Однако пообтесавшись среди пегасов, обняв крыльями облака и увидев бескрайное небо, я отдалилась от тех, чьим покровителем когда-то считалась – «И я не стремлюсь тотчас же узнать обо всем от других! Предпочитаю узнавать все сама, на своей собственной шкуре!».

— «Тогда начни уже заниматься делом, пока эту шкуру не потребовали к ответу наши повелительницы!» — уходившая в сторону колесницы фигура Вайт Шилда казалась объятой золотым пламенем, величественно двигаясь на встречу заходившему солнцу – «Мы достигли того, чего не смогли сделать когда-то даже самые лучшие вои и риттеры принцесс – раскололи на части Грифоньи Королевства. Осталось заключить почетный мир – и о нас еще прочитают в древних хрониках. Ты обещала грифонам примирение, а они ценят нерушимые клятвы. Поэтому теперь очень многое зависит от тебя – так не подведи окружающих, и вспомни, что ты — Легат Легиона, а не простая авантюристка, не способная нести ответственность за вверившиеся тебе войска!».

* * *

— «Как она, Стоун?».

— «Выживет» — коротко откликнулся единорог. За несколько лет, проведенных в Легионе, его грива и шерсть украсились множеством седых волос, несмотря на молодой еще возраст, а привычка и постоянная необходимость любыми доступными способами поглощать глюкозу, привела к появлению лишних фунтов, устроившихся на боках и животе. Впрочем, я уже привыкла делать вид, что не замечаю изменения в наших единорогах, прекрасно понимая, что будет если я, по примеру Гвардии, переквалифицирую их в настоящие боевые единицы, к вящей радости этих рогатых эскулапов, только и мечтающих вырваться из пропахших антисептиком и страданиями палаток.

— «Выживет» — повторил серый жеребец. Остановившись рядом со мной возле койки забинтованной, словно мумия, Фикс, он протянул мне исходившую паром, глиняную кружку – «Про тело не волнуйся – это один из молодых специалистов перестарался. А вот с головой все не так уж и хорошо. Я лично собрал воедино все кости ее черепа – кстати, надеюсь, что никто из моих гражданских коллег не узнает, как именно я это сделал, иначе последующие свои годы я проведу без практики, вскрывая нарывы у домашних животных в каком-нибудь захолустном городишке на Мягком Западе – но в остальном… В общем, я назначил ее в первый же обоз с раненными, который уходит сегодня вечером в сторону Пизы. Директор-распорядитель госпиталя Крылатых Целителей в Нью Сэддле готов принять раненных с церебральными травмами, и сформировал для этого бригаду опытных врачей, которые будут оперировать этих бедолаг».

— «Кантерлот ближе. Почему Нью Сэддл?».

— «Потому что директор госпиталя – мой друг, и первоклассный специалист» — помолчав, словно не сразу решившись доверить мне эту страшную тайну, ответил Грим Стоун. Меня всегда коробило от привычки некоторых личностей жрать или пить в присутствии пациентов, но я прощала эту вольность нашим целителям – «В Нью Сэддле есть несколько медицинских колледжей и лучший медицинский университет в стране, которые выпускают первоклассных специалистов. Они с радостью ухватились за возможность набить копыто на подобного рода операциях».

— «Значит, будем брать деньги за возможность оперировать с каждого интерна» — мрачно пошутила я, заставив Стоуна удивленно скосить на меня глаза. Конечно, как и каждый порядочный пони, я должна была бы возмутиться, и начать кричать про «подопытных животных», но увы, его ждало разочарование – я прекрасно помнила про правило «золотого часа и бриллиантовых минут», согласно которому именно за это время можно предотвратить большую часть наиболее тяжелых последствий травм, полученных пациентом, поэтому довольно четко представляла себе, насколько долго могут ждать пациенты своей очереди в череде запланированных операций – «Она поправится?».

— «Ммммм… Возможно» — заглядывая в опустевшую чашку, пробормотал жеребец – «Прогнозов я делать не стану. Не в полевых условиях, Раг. Могу сказать только то, что мы сделаем все возможное для выздоровления как ее, так и остальных раненных. Кстати, Кнот поправляется, но что будет с его ногами – предсказать не возьмусь. Зайди к нему, когда сможешь – ему понадобится вся возможная поддержка, когда мне придется сообщить, что из-за сломанного позвоночника он больше не сможет ходить».

— «Рааааг…».

— «Да, Квикки?» — услышав тихий шепот, больше похожий на стон, я наклонилась поближе к обмотанной бинтами фигуре. Сочувствующе вздохнув, Стоун отправился дальше, с неудовольствием покосившись на ассистентов, уже поджидавших его с хирургическим халатом в зубах, похожим на смирительную рубаху – «Лежи спокойно, хорошо? Ты поправишься, обещаю».

— «Не хочу».

— «Эй, Стоун сказал это не про тебя, слышишь?» — всполошилась я, проклиная про себя затеянный возле кровати разговор. Уж что-что, а правило не заводить посторонних разговоров в присутствии пациента я должна была бы помнить четко. Должна была – и не вспомнила, расплачиваясь теперь за это – «Это он про беднягу Кнота говорил. Его первым камнем накрыло, еще до вашего приезда. А ты отделалась лишь синяками и легким испугом».

— «Не хочу поправляться. Не хочу быть тупой» — несмотря на слабый голос, копыто шоколадной единорожки судорожно сжало мою ногу – «Очень болит голова. Вся. Но я пыталась думать – это помогает отвлечься от боли. Но я не смогла вспомнить самые простые вещи – даже основную теорему алгебры или пример модулярной функции. Что же случилось? Мы в чем-то ошиблись, и наши изделия разорвало?».

— «Нет-нет, с ними все в порядке, если можно так сказать после того пожара» — я успокаивающе погладила ее по ноге, судорожно вцепившейся в мою пясть – «Их восстанавливают, и твои помощники говорят, что смогут сделать их уже к вечеру или утру. Это грифоны, Квикки – они проникли в наш лагерь, и напали на штаб и батарею. Прости, что я не смогла вас от них защитить».

— «Грифоны… Я помню грифонов… Кажется» — передернувшись, единорожка устремила взгляд в потолок, лихорадочно блестя глазами из-под шарообразной повязки, захватывавшей ее голову и часть шеи – «Они напали?».

— «Да. И похитили тех, кто находился в штабе. Кого успели уволочь».

— «Значит, все было зря…».

— «Ничто не было зря!» — сжав зубы, процедила я, едва успев отдернуть покрытую сталью ногу от копыта Фикс. Отреагировав тогда, когда это было абсолютно ненужно, стальные когти выскочили из металлических копыт, с сердитым клацаньем сойдясь в миллиметрах от ее шкуры – «Мы выстоим! Высшая власть грифонов одурманена перевертышами, но в город уже отправились те, кто собирается их разоблачить, и я сдержу свое обещание, и заключу с ними мир, Квикки! Слышишь? Мы сделаем все, чтобы больше ни один пони не пострадал от действий этих пернатых!».

— «А они?».

— «А что они?» — отмахнулась я, глядя на худощавого пони, с кашлем возвращавшегося в свою палатку, озонируя воздух вокруг себя запахом дешевого курева. Похоже, эта привычка начала распространяться среди пони быстрее, чем я предполагала – «Мы поможем им избавиться от перевертышей – никто не хочет, чтобы эти чудовища жили ближе, чем за полмира от нас».

— «Они ведь тоже страдают, верно? И теперь богини наказуют нас».

— «Вот уж не думала, что ты настолько религиозна» — через силу усмехнулась я, сжавшись от какого-то недоброго предчувствия. Очень поверхностная, единорожка никогда не демонстрировала каких-либо религиозных чувств, как, впрочем, и интереса к другим отвлеченным понятиям, предпочитая прагматичный, хотя и не стесненный какими-либо рамками подход к окружающему миру – «Ты просто начала понимать, что служба в Легионе – это не просто изобретение всяких сверкающих штук, изготовление брони или оружия, а также бесконечные переезды и перелеты. Верно? Ты ощутила, что это – опасная работа, как я погляжу».

— «Я поняла, что делаю плохо другим».

— «Добро пожаловать в клуб, подруга. Я делаю плохо окружающим с самого первого момента своего появления в этом мире!» — горько скривилась я, поглаживая по плечу вцепившуюся в меня подругу, и тщательно следя за экзопротезами, начавшими выделываться в самый неподходящий момент – «Первой моей жертвой стал кот, которому я хотела набить рожу за то, что он меня оцарапал. Так что можешь считать меня настоящим маньяком».

— «Нет. Ты хорошая. Хотя грустная» — пробормотала шоколадная кобыла, вновь переводя взгляд на светильник, висевший у потолка – «Я это вижу, когда наблюдаю за тобой. Ты создана для этого, а я – нет. Я поняла, что причиняю вред остальным живым существам своими изобретениями».

— «Значит, тебе пора уходить из Легиона» — сжав зубы, я ощутила волну разочарования, поднявшуюся где-то в груди, но с мазохистским сладострастием задавила, задушила ее, втаптывая копытом в грязь – «Лучше я потеряю хорошего инженера, нежели сделаю еще одну пони несчастной. Ты – гений, Квик Фикс, и я не хочу лишать страну твоей гениальной головы, способной принести много хорошего в этот мир. Завтра ты отправишься в Нью Сэддл, и я хочу, чтобы ты как можно скорее поправилась, после чего – осталась там, пока не уляжется вся эта заваруха. После подумаем, чем тебя наградить перед уходом из Легиона. Я уверена, тебя начнут выхватывать у меня из копыт, лишь только появится слух о твоем уходе».

— «А ты?».

— «А мне нужно закончить то, что мы начали» — подняв голову, я заметила одного из врачей, резкими жестами требовавшего от меня закругляться, и не беспокоить больше его пациентку – «Отдыхай, Квикки. Не напрягай голову и помни – ты сделала много для того, чтобы мы смогли отстоять нашу страну от экспансии грифонов. Хорошо это, или плохо – не знаю, но мы сделали все, что могли».

— «Но мы сделали недостаточно» — прошептала единорожка, по-прежнему глядя в потолок палатки. Ее копыта, обвивавшие мою ногу, бессильно упали на койку, словно разговор со мной лишил Квик оставшихся у нее сил – «Мы должны были быть добрее. Мы должны были поступать лучше, а не так, как нужно. Понимаешь? Лучше – а не так, как ждут от нас этого другие».

— «Понимаю, Квикки» — отстранившись, я сделала шаг по направлению к выходу, но остановилась, и вновь взглянула на единорожку, утомленно прикрывшую видневшиеся из-под повязки глаза – «Но иногда нужно сделать плохо, чтобы потом стало хорошо. И да, я знаю, что буду проклята за это, но лучше мое имя изваляют в грязи, чем я позволю причинить вред тем, кто принял меня в свои объятья, ничего не прося, и не требуя взамен. И ради этих хороших пони я пойду на многое – если не на все!».

Встреча произошла посередине поля, возле развалин, в которых держала оборону одна из сформированных когорт Легиона. Разбитые, срытые почти до самого основания, стены древних укреплений превратились в кучи камня и грязи, надежно укрывавшие превратившиеся в траншеи полуподвалы, по которым сновали вооруженные самострелами пони. Огромные рогульки, предназначенные для поражения врагов на дальних подступах к городу, били гораздо дальше, не поражая своими снарядами эти остатки древних укреплений, а их меньшие собратья, поприветствовавшие нас в первые дни, метали гораздо меньшие по размерам каменюки, благополучно отскакивавшие от куч плотного, слежавшегося щебня, или зарывались в него, обдавая, словно шрапнелью тех, кто не успел вовремя спрятаться от прилетавших из Грифуса приветов. Я отказалась от ультиматума высланного к нам парламентария отвести на время свои войска из разрушенного замка, и в свою очередь потребовала, чтобы встреча произошла не где-нибудь, а на облаке, над самым центром долины – по крайней мере, там мы были бы избавлены от необходимости следить за каждым движением за стенами города и самой землей под нашими ногами, изрытой, как оказалось, множеством подземных ходов. Да и укрыться от опасности одоспешенным пони было гораздо легче не взлетая, а камнем падая вниз.

— «Похоже, что все сработало, и проникшие в город пленные открыли глаза королю на истинное положение вещей» — пробурчал кто-то из стоявших рядом со мной офицеров. Возле стен города все ярче и ярче блестели доспехи большого посольства грифонов, направлявшегося к нам прямо из дворца короля. Пользуясь случаем, я во все глаза разглядывала необычную, ярусную планировку города, как оказалось, источенного не только изнутри, но и снаружи. Буквально каждый метр пространства между высокими стенами многочисленных ярусов, кольцами сжимавших в объятьях эту древнюю гору, был заполнен дорогами, шпилеобразными башенками и небольшими домиками, аллеями и парками, по зимнему времени черневшими низкорослыми – даже по меркам пони – деревьями. Огромные тоннели, прикрытые новенькими деревянными воротами, за которыми прятались в очередной раз разнесенные нами машины грифонов, были плотно закрыты – похоже, их ремонт шел полным ходом, и я смогла разглядеть даже воронки, оставленные алхимическими зарядами земнопони, напоминавшие застывшие в камне цветы.

В отличие от орудий, дворец короля заметить было не сложно – циклопических размеров сооружение занимало в высоту целый ярус, а ведущая к нему лестница, на которой спокойно расположился бы иной кантерлотский квартал, была видна даже от края долины. Конечно, мне не стоило бы даже и мечтать о том, чтобы достать до грифоньего короля столь примитивным образом – наверняка его ставка располагалась в каком-то ином месте, в каком-нибудь бункере, расположенном в глубине этой массивной горы, однако разглядывая огромные арки и аттики, балконы и ниши с громадными статуями, горделиво застывшими в напыщенных позах, я никак не могла избавиться от мысли о хорошем разрывном снаряде, влетающем в тронный зал, и избавляющим нас от множества проблем.

Хотя, как я поняла позднее, это была хорошая, но явно запоздалая мысль.

— «Или они узнали о Полипетанге» — мрачно проронила я, заставив стоявших в центре облака офицеров обеспокоенно переглянуться. После разговора с Фикс, и тягостного посещения впавшего в черную депрессию Кнота, все окружающее меня виделось мне в довольно мрачном свете, чему в должной мере способствовала весть, принесенная мне мужем. Покоритель Городов, Полипетанг наконец-то взял Асгард, и теперь резво гнал свое войско к столице, и только весть о скором прибытии принцесс заставила его снизить темп – по данным ночных стражей, взяв хороший разгон, его войско свернуло куда-то на запад, в малоизученные и не нанесенные на карту пространства пустошей и холодных равнин, лежавших во власти древнего ледника. О пути через него никто не слышал, поэтому штаб Гвардии, обдумав полученные донесения, родил мысль о том, что тот повернул свою армию против Иглгарда, хотя от этого удачливого и скрытного полководца можно было ожидать любого подвоха – «Даже часть его армии, которую он способен подкинуть грифоньему королю, сделает наше пребывание в этом месте крайне неуютным».

— «Будем надеяться, что мы успеем заключить мир до того, как это произойдет!» — пробасил командор, ни на секунду не ослаблявший внимания за всем, что находилось вокруг него. Встав у края площадки своей колесницы, он бесстрашно глядел на расположенный под нами город, безо всякого выражения глядя на приближавшееся к нам посольство – «Имя принцессы останавливало целые армии – как, впрочем, и сейчас. Поэтому я жду от всех вас сдержанности в взвешенности в суждениях, какими бы ни были требования или слова парламентеров. Это понятно?».

— «Конечно».

— «Безусловно, командор».

— «Раг?» — отвлекаясь от разглядывания приближавшейся к нам толпы, я вскинула голову, со хмурым недоумением оглянувшись на белого единорога – «Тебе это понятно?».

— «А почему это ко мне такое особенное отношение?».

— «Потому что никто больше не разглядывает их с таким видом, словно выбирает, как бы половчее наброситься и разорвать» — рыкнул Шилд. Хлопанье крыльев становилось все громче – похоже, грифоны решили продемонстрировать нам последние изыски моды, ради которых грифоны и пегасы раскошеливались на немалые суммы, оставленные у куаферов, способных изящно завить им кончики перьев – «А еще никто больше не перечит командору гвардии. Тебя удовлетворил мой ответ?».

— «Обдумав, МЫ сочли ваше объяснение удовлетворительным и приемлемым, командор» — не отрывая глаз от грифоньих парламентариев, я приняла самую напыщенную и важную позу из всех, что когда-то видела при дворе, небрежно поведя крылом в сторону Шилда – «И дозволяем вам заняться сим, угодным нам делом».

— «Какое облегчение, что сама Легат Легиона позволила мне заняться этим «угодным» делом!» — ядовито рыкнул не оценивший моей шуточки жеребец. Среди стоявших неподалеку офицеров неуверенно хихикнули – похоже, за прошедшее время наше общение с командором стало притчей во языцех, и многие начали считать меня тем, кем я, наверное, и являлась – временщицей, лукавой фавориткой одной из принцесс, подхвостьем пробившей свой путь к подножию власти, и отосланной в войска лишь для того, чтобы измываться над народным героем, не давая ему забываться и считать, что раз у него под копытом огромная по меркам Эквестрии армия, то все шоколадно, и жизнь вообще удалась – «А теперь отойдите к краю облака, и следите за небом, землей и этими парламентерами. Я хочу, чтобы все прошло как по нотам».

— «Мы будем немы, как статуи в саду принцессы Селестии» — нервно прядая ушами, фыркнула я, покосившись на десяток Рэйна, зависший неподалеку. Вооруженные самострелами, они обвешались сумками с болтами, примотав их пучки к каждому плечу и ноге, словно собираясь выступить против целой армии. Увы, отделаться от них мне не удалось, и на мое предложение покурить или пописать где-нибудь в сторонке, Рэйн только выпятил нижнюю челюсть и поинтересовался, не собираюсь ли я вновь, столь же неожиданно, прогуляться по каким-нибудь пещерам, не ставя в известность свою доверенную сотню. Укол попал в цель, и я согласилась взять с собой эту «группу поддержки», словно собравшуюся на небольшую войну. Заметив мой взгляд, он сделал вид, что убирает самострел за спину, хотя я заметила, что он, как и все, предварительно натянул на нем тетиву.

Я решила понадеяться, что прибывшие не сочтут это таким уж нарушением договоренностей.

Впрочем, опасалась я зря — опустившиеся на облако грифоны прибыли гораздо большим числом, вдобавок, притащив с собой какую-то странную посудину в виде блюда, прикрытого огромной, выпуклой крышкой. Остановившийся рядом с командором грифон имел вид крайне важный, чья значительность усиливалась нацепленными на нем золотыми доспехами, богато украшенными драгоценными камнями и филигранью. Остальная свита его таскала не себе чуть менее богатую броню, однако, с лихвой компенсируя это обилием дорогих тканей и бесценных лувентских кружев, похожих на полупрозрачную, застывшую на ветру паутину, изготавливали которые лишь в одной грифоньей марке. Несмотря на кажущуюся вычурность моих доспехов, оказавшихся, впрочем, вполне функциональными, я не могла похвастаться даже шелковой лентой перевязи, украшавшей грудь собравшихся на встречу посланников короля, и удостоилась лишь мимолетного взгляда грифонов, заметивших меня разве что из-за совы. Удобно устроившись на сгибе моего крыла, Кабанидзе насмешливо и зло глядел на топорщивших перья посланников, готовясь в любой момент нырнуть за меня, спасаясь от клювастых хищников. Надменно раскланявшись, грифоны уставились на командора, мерно зачитавшего им условия мирного соглашения, составленного в канцелярии принцесс. В нем не было ничего необычного, стандартные условия победившей стороны – слишком мягкие, на мой взгляд, чтобы можно было от них отказаться. Грифонам предлагалось закрепить границы двух стран согласно тем территориям, которые они смогут удержать, и провести их по краю грифоньих гор, тем самым давая возможность Грифусу самостоятельно разобраться с мятежными горами, областями и марками, решив их дальнейшую судьбу. Эквестрия, таким образом, получала назад лишь обширные, но довольно пустынные территории севера, взамен признавая право соседа извлекать из них прибыль, конечно же, с согласия владеющей ими стороны. Экономические нюансы прошли через мою пустую голову абсолютно беспрепятственно, не встретив по пути от уха до уха ни малейшего признака действующего головного мозга, а вот отсутствие упоминания о каких-либо репарациях вызвало у меня законное возмущение – впрочем, как и у остальных офицеров, куда внимательнее слушавших зачитываемый договор.

Увы, даже столь мягкое соглашение, похожее на добрососедское похлопывание по плечу, не произвело на грифонов ни малейшего впечатления.

— «Это фсе?» — надменно осведомился стоявший напротив командора вельможа. Убедившись, что нахмурившийся жеребец не намерен продолжать, он коротко поклонился, стянув с головы широкополую шляпу, украшенную длинным, пушистым пером, и выпятив грудь, демонстративно станцевал целый танец с кивками, полупоклонами и красивыми позами, словно пытаясь привить нам хотя бы малейшие зачатки придворного этикета. Оттопотав положенные па, он взъерошил раскрашенные в белое и красное перья на шее, и грозно поведя глазами по сторонам, решительно вытащил из рукава своего камзола широкий свиток, украшенный множеством самых разных печатей.

— «Поспешествующей милостью Хрурта мы, Его Королевское Величество, Брюглефивер фон Квард Первый, самодержиц всего грифоньего народа, объявляем всем, кто видит и слышит эту грамоту, что к нам, по нашему первому требованию, пришли послы от Эквестрии, в количестве достаточном и потребном согласно придворному этикету, возглавленные командором Гвардии Эквестрийской, Вайт Шилдом прозываемым, а также прочими его сотоварищами, имена коих оглашения недостойны.

Мы, с этими вышеназванными и не названными, по совету и с согласия мудрейших, соблагоизволяем установить прочный мир со всеми пони, которые отправляют к нам своих послов, и хотят поддерживать с нами мир, следующим образом:

— Все пути по суше, воде и воздуху должны быть открыты и свободны для любого грифона.

— Вот земля, на которой мы установили наш мир: Грифус, Талос, Пиза, Асгард…».

«Какой интересный документ. Кажется, это ультиматум побежденным».

«Это издевательство!» — злобно подумала я, слушая мерно падающие слова, зачитываемые хорошим, без малейшего акцента, эквестрийским языком. Список областей, которые потребовали себе грифоны уже перевалил за второй десяток, и кажется, вплотную подбирался к Сталлионграду, проводя разграничительную линию через Троттингем, названный «вольной пограничной маркой». Также, по мысли короля, мы должны были лишиться всего северо-востока, «дабы не поощрять в народах диких страсти к захватничеству» — по видимому, под этими самыми дикарями понимались как раз эквестрийцы – «Нет, ты слышишь?! Они еще и требуют выдачи военных преступников! «Преступников»! И кого же мы потребуем взамен?».

«А почему ты решила спросить у меня? Я же просто глупый голос в твоей голове. Несуществующий персонаж, выдуманный лично тобой. Вот и думай сама, выдадут тебя, или сохранят, как козырную карту в копыте, чтобы в нужный момент разменять на что-то полезное, или щелкнуть врага по носу, сбивая ему всю игру».

— «А для подтверждения вышеуказанного дела, и для скрепления прочного мира, Мы привесили к этой грамоте нашу королевскую печать. Данная грамота составлена в Нашем замке, в Грифусе, под звуки празднеств, посвященных Нашей победе над врагами преярыми, выдачи которых Мы пожелали.

Записано со слов Его Величества, Брюглефивера фон Кварда Первого, государственным канцлером Пуиссонтом Гранд Беком».

После отзвучавших слов установилась нехорошая тишина.

— «Кхем… Это что, заготовка на случай победы?» — поинтересовался командор. В отличие от прочих государственных деятелей, быстро впадающих в прострацию перед наглостью и напором, единорог повел себя, на мой взгляд, очень достойно, и в ответ на презрительно-важный вид грифоньего посланца ответил еще более важной миной – «Мне показалось, или король Брюглефивер не слишком верно оценивает происходящее? Тогда вам, канцлер Гранд Бек, надлежало бы поправить вашего владыку, если он до сих пор пребывает в блаженном неведении об армии, стоящей у стен его города. Передайте ему предложение моей повелительницы, и я думаю, что он найдет его соответствующим интересам грифонов».

— «Мой король прекрасно осведомлен о силах пони, командор Гвардии» — надменно процедил канцлер, выпячивая грудь, словно желая тыкнуть нам в нос украшающими ее наградами и алой перевязью с широким бантом – «Как и о том, что ваши силы почти рассеяны, в ваших рядах царит голод и болезни, а раненным и убитым нет числа. Он прекрасно видит это каждый день с высоты своего трона, и прислал сей милостивый ультиматум, движимый лишь природным миролюбием и отеческой заботой о тех, кто стоит ниже его – будь то принцесса, маршал или рядовые грифоны и пони. Исполни все, что сказано в этом документе, и наши народы войдут в новую эру гармонии и процветания, заняв подобающие им места в нашем мире».

— «Так что же мне передать моей принцессе?».

— «Передай, что Его Величество, Брюглефивер фон Квард Первый, со дня на день ожидает прибытия своего верного слуги» — нехорошо ощерился канцлер, отступая на два шага назад. Его помощники, крякнув, подняли за ручки серебряное блюдо, распространявшее вокруг себя запах хорошо прожаренного мяса, заставивший мой живот глухо квакнуть под стать Кабанидзе, отчего-то громко заухавшему, и спрятавшемуся у меня под крылом – «Фельдмаршал Полипетанг, вернейший слуга Его Величества Брюглефивера фон Кварда Первого, уже покорил все мятежные области, и спешит со своим войском к Грифусу, дабы примерно проучить тех, кто посмел поднять оружие на священную особу короля».

Негромкий шум, прокатившийся по стоявшим за командором пони, заставил его ухмыльнуться.

— «Да-да, всем известно, как сильно и многочисленно войско грифонов. Как умелы его оружейники, как крепка его броня, не пробиваемая ни одним из известных клинков. Как остры клинки и когти риттеров, сотни которых летят сейчас к дому, не жалея ни крыльев, ни сил. И если вы, пони, и смогли противопоставить что-то собравшемуся ополчению ваза, то против кадровой армии у вас нет ни малейшего шанса – ведь уже через несколько дней вас сметут, разнесут в пыль, и развеют по воздуху пятнадцать тысяч самых лучших, самых отборных профессионалов!».

— «Мы… Обсудим… Предложение вашего короля» — надменно проговорил Вайт Шилд. По его морде прокатились желваки, заставив меня вздрогнуть от мысли о том, что произошло бы с конечностью бедолаги, попавшей на зуб рассердившемуся единорогу.

— «Конечно. Мой повелитель, Его Величество Брюглефивер фон Квард Первый выражает надежду, что стоящие над прочими пони единороги сумеют понять, насколько щедры его предложения, и ожидает послов с изъявлением покорности в течение суток – этого хватит, чтобы даже самые неумные из ваших подчиненных смирились с волей владыки. Ну, а чтобы вам лучше думалось – он милостиво изволил приказать приготовить вам это угощение. Гордитесь – Его Величество, Брюглефивер фон Квард Первый лично приложил лапу к его готовке».

Крышка резко слетела с серебряного блюда, услужливо поднятая чьей-то лапой, и из груди стоявших на облаке пони вырвался вздох ужаса, больше похожий на крик.

— «Надеюсь, теперь вы поняли, что попытка подослать в город предателей и сумасшедших провалилась?» — ехидно осведомился канцлер, в глазах которого мне вдруг почудился отблеск зеленого огня – «Желаю вам приятного и деятельного дня, пони. Думаю, теперь-то вы точно поймете, насколько милостив к вам до сего времени был мой дражайший господин – Его Королевское Величество, Брюглефивер фон Квард Первый».

* * *

— «Раг!».

— «Быстрее!».

Шум крови в ушах грохочет, словно водопад. Голос срывается то на визг, то на тяжелый, басовитый рев, распугивающий рванувшихся к нам пегасов.

— «Раг! Стоять!».

— «Держите ее! Связать и стеречь!».

Непонятно, что колотится громче – мое сердце или крылья, с резкими хлопками разрезающие воздух. Завихрения на кончиках крыльев превратились в широкие зигзаги, сопровождающие мой путь к земле.

— «Сэр, она уходит!».

— «Раг, остановись!».

Торможение резкое, как удар. Вывернутые вертикально, крылья стонут, с гудением собирая воздух для могучего хлопка, но я cдерживаюсь, и отпускаю набранный воздушный кулак, мягко рассеивая его, пропуская сквозь расставленные маховые перья. Тут – друзья, и они помогут.

Обязаны помочь.

— «СТООООУУУУУН!» — вопль заставляет раненных, куривших возле павильона, юркнуть под розовый тент, роняя по пути трубки и кисеты. Встретивший меня в нестерильной части госпиталя единорог теряет утомленный, раздраженный моим вторжением вид, а летящая перед ним кружка с глухим стуком падает на пол.

— «СТОУН! БЫСТРЕЕ!».

— «Мы все сделаем, командир!» — кажется, это Рэйн. Его ноги обвивают мою шею, стараются оттащить от блюда. Запах жаренного бьет в мои ноздри, пока копыта друга отрывают мои ноги от рукояти, в которую я вцепилась, словно в величайшую драгоценность мира – «Легат! Командир! Раг! Отпускай – мы сами поможем ему занести эту штуку на место!».

— «СТОУН! СОБИРАЙ ВСЕХ!».

— «Уже!» — заместитель командующего Вспомогательной когортой Легиона соображает быстро. Я пытаюсь оторвать от себя ноги и крылья Рэйна, но не могу – поднаторевший в искусстве копытопашной, он ловко пресекает мои неуклюжие попытки вырваться, и медленно отступая, тащит меня через тент полевого госпиталя, на улицу, где меня уже ждут. Белое на белом – колесница неторопливо приземляется неподалеку, похожая на торт, украшенный золотыми блестками. Белое разделяется, а над ухом слышен стон, переходящий в крик – мои зубы впиваются в чью-то ногу, прокусывая едва ли не до кости. Алое во рту, алое брызжет на истоптанный снег, пока белое приближается, осторожно ступая по испачканной земле.

Алой, алой земле.

Кто-то угодливо бросается мне под ноги – но я перепрыгиваю через охнувшее тело. Копыта привычно бьют в шею и грудь, посылая его на землю. Звякает магия – но я раскрываю крылья, и умница, завывая, отправляется за землю, с гулким грохотом падая, когда мое тело врезается в нее, разбивая ненавистную магию. Кончик рога трещит на зубах словно соломинка для питья, выжимая из подвернувшейся карьеристки длинный, страдальческий вопль.

— «Командир!».

— «Прочь, лейтенант! Я займусь ею сам!».

Я прекращаю облизывать рог, смакуя его, словно изысканный деликатес или мороженое. Что-то мягко вздыхает внутри – теперь я полна. Все смешалось – луна и солнце, зеленый огонь и золотистое сияние превратились в огромный коктейль, растекающийся по моему телу. Теперь я была полна – но вот чем? Признаюсь, меня это не интересовало. Мир замер, когда я оглянулась по сторонам, отшвыривая уже не нужное тело, схватившееся за голову и рог. Я видела расширившиеся глаза Рэйна, баюкающего прокушенную пясть. Я видела двигающийся ко мне десяток гвардцейцев, и выходящую им наперерез полусотню пегасов из Легиона. Я видела удивленные, испуганные, недоумевающие и злорадные морды окружавших госпиталь пони. Я видела грифонов, возвращающихся к своему королю.

Окружающая меня реальность двигалась медленно – очень медленно, поэтому повернув голову, я успела во всех подробностях рассмотреть летевшее в мою голову копыто огромного белого единорога, соприкоснувшееся с моей головой.

«Мне только кажется, или ты просто не можешь жить без того, чтобы кто-нибудь из друзей и знакомых пощупал тебя за морду?».

— «Как там они?».

— «Плохо» — голоса у входа в палатку показались мне смутно знакомыми, но прошло лишь несколько секунд, прежде чем я сообразила, кто же именно говорил за полотняной стеной. Голоса искажались, отражаясь от мягких стен и расставленной мебели, но я узнала говоривших — Нефелу и Кнота. Каким образом он приполз – я не знала, но в этот момент я не могла, не хотела видеть ни одно живое существо на этом свете, и затаив дыхание, продолжала смотреть на живой еще труп, тяжело дышащий на белой, стерильной простыне.

*Кап*

Очередная капля скатилась по стеклянной игле, и исчезла в гибкой, полупрозрачной каучуковой трубочке, идущей к шее того, что было когда-то белоснежной кобылкой. Вздрогнув, тело вытянулось в агонии, а затем расслабилось, прикрывая распахнутый в муке рот. Капли падали медленно и тяжело, словно камни холма, погребающего под собой тело героя – но на этот раз герой все еще был жив, и лишь они, эти капли, жгучие и ядовитые, могли хотя бы немного уменьшить ту боль, что терзала сгоревшее, хорошенько прожаренное тело.

*Кап*

«Не вини себя, Скраппи», сказала когда-то в кафе моя подруга в ответ на мои судорожные поиски лекарства, способного исправить ее изломанные крылья. Теперь они были отрублены – грубо, варварски, и прижженные раны все еще сочились каплями крови. Все ноги были обглоданы, словно несчастную травили сворой собак, а зияющие раны на месте отрезанного хвоста и ушей еще белели торчавшими из них кусочками позвонков и хрящей. Кто-то вскрыл ее горло – умело и деликатно, оставив бедняге возможность дышать, но поврежденные голосовые связки, отекшие от дыма и жара, превратили звонкий, красивый некогда голос в надсадное сипение, за которым угадывался один долгий, нескончаемый вопль ужаса и боли.

*Кап*

Ее поджарили – повар, ставший палачом, постарался на славу, и от прожаренного тела поднимался густой мясной дух, который не портили ни отходившая корочка, брызгавшая каплями крови, ни специи, слипшиеся на теле отвратительной массой. Пока я валялась в отключке, ее вымыли – а скорее, обмыли – но вся магия, все умение лучших врачей, нашедшихся в рядах Гвардии и Легиона, не могли исправить того, что исправлено быть не могло.

Белая пегаска умирала, и последние часы или дни ее должны были быть наполнены страшной агонией, избавиться от которой можно было одним-единственным образом – но этого сделать не мог никто. Никто, кроме меня.

Но я не могла, не хотела, не имела права на это.

*Кап*

«Но поверьте, делать правильные вещи, пытаться стать лучше, никогда не поздно» — пронесся у меня в голове голос белой единорожки с черно-красными прядями в гриве – «И мы должны давать пони шанс стать лучше. Давать им возможность поступать правильно».

«Даже если они сделали ужасные вещи?».

«Даже если так. Нужно дать им возможность. Дать им шанс стать чуть-чуть лучше. Пусть даже пони и совершил злодеяние, мы не должны отказывать ему в надежде».

— «А какую надежду ты подарила бы ей, Сплит Хит?» — прошептала я, притрагиваясь к изувеченному телу, и тут же отдернула копыто, когда то вздрогнуло, и вновь разинуло рот. Малейшее прикосновение, малейшее дуновение ветерка причиняло ему страшную боль, и боль эту можно было заглушить лишь этим страшным алхимическим варевом, в нормальных условиях разводимым в пропорции «капля на литр». Не было признаков жизни в едва заметном когда-то животике, не было его и в раскрытых глазах, зияющих влажными, прогоревшими провалами.

*Кап*

«И кто же тогда будет палачом?» — мудро спросила меня однажды сияющая фигура. Я помнила ее, словно видела вчера – белое тело, белый халат, и золотое солнце, окружавшее ее, словно нимб. История двигалась по спирали, и теперь уже я вместо нее сидела возле обгоревшего куска плоти, бывшего когда-то кобылой, и сухими, воспаленными глазами глядела на то, что когда-то было моей подругой, напоминавшее о ней лишь кусочком скальпа, сохранившимся на затылке. Кусочек испачканной кровью шкурки, да прядь голубых волос – вот и все, что осталось от Черри.

Все, что оставили ей палачи.

*Кап*

— «Слушай, можно мы войдем?».

— «Нельзя. Я сама боюсь туда заходить!».

— «Почему же?».

Голоса раздавались далеко, но все-таки очень близко. Слишком близко даже для этого большого шатра, в котором жил командор. Я не знаю, зачем он притащил меня в это место, похожее на палаточный домик богатого римского патриция, в котором дорогие ковры и позолоченные жаровни соседствовали с легкой, изящной мебелью и лежанками, стоявшими вокруг огромного стола. Это явно был дом, а не штаб и не склад вещей, которым была моя палатка, вновь попавшая под удар одного из камней – но почему же именно сюда принесли мое лишенное сознания тело? И почему он не воспрепятствовал, когда стремящийся удалить из госпиталя страшного, безнадежного пациента Стоун всеми копытами ухватился за мое требование принести мою умирающую подругу в это место? Я не знала ответа на этот вопрос – но и не стремилась его узнать.

— «Потому что я видела ее глаза, и чуть не обоссалась. А уж ты, калека, вообще там дуба врежешь!».

— «Потому что я калека, она и послушает меня!» — голос Кнота стал настойчивее, и у входа вновь послышался какой-то шум – «Еще несколько дней назад я носился со знаменем рядом с Легатом, и потрахивал таких вот как ты, по несколько штук в день! А теперь все, что я могу – это нассать под себя, и даже этого не заметить! Думаешь, мне есть чего бояться?!».

*Кап*

— «Раг! То есть, Легат, мэм» — ввалившаяся в шатер компания выглядела достаточно необычно. Не часто увидишь жеребца, лежащего поперек спины лохматой пегаски, старательно отворачивавшей от меня виновато моргавшую морду. Соскользнув со спины своей добровольной помощницы, толстоватый зеленый жеребец пополз ко мне, вихляя задней частью тела, застывшей в восковой неподвижности с болезненно поджатыми к паху задними ногами – «Простите, мэм… Это они? Это они сделали с нашим казначеем?».

— «Да» — слова царапали горло, словно охапка гвоздей. Услышав мое карканье, Нефела мгновенно исчезла, в то время как вздрагивавший и отводящий глаза Кнот пересилил себя, и подполз поближе, предпочитая смотреть не на меня, а на искалеченное тело, лежавшее на широкой кровати.

— «Она выкарабкается?» — на этот раз ему пришлось поглядеть на меня, когда я перевела на него немигающий взгляд. Жеребец вздрогнул – «Оу... Виноват, мэм. Идиот, мэм».

*Кап*

— «Нет».

Тяжелое, обрекающее, слово упало как капля. Очередная капля – очередные несколько минут существования, наполненные воспоминаниями о боли, которая вернется через несколько минут, и мгновенно достигнет пика, заставляя дрожать всем телом в попытке зайтись в оглушительном крике. И вновь – скольжение в еще больший мрак, когда упавшее в вену лекарство, словно комок снега, заморозит на пару минут непослушное тело, захваченное злым врагом.

— «Я знаю, вы вините себя в случившемся, мэм» — на этот раз Кнот пересилил себя, и не отвел от меня прищуренных глаз – «Простите, если это покажется грубым… Я говорю со всем уважением, мэм… Но вы точно не правы. Вы не виноваты, что этот камень в меня попал, правда? Вы же были в палатке, всего в двадцати ярдах от того места, и тотчас же принялись меня выкапывать. Мне рассказали, и я уверен, что я бы сделал тоже самое для вас».

Конечно, ему рассказали. Но я всего лишь приказала раскопать его тело, а не рылась при этом в грязи… Или рылась? Я не помнила, честно – все произошедшее казалось каким-то далеким, размытым и ненастоящим. Теперь же важно было лишь то, что лежало передо мной.

— «И прошу прощения, мэм, но я, наверное, могу спросить – как нивалид… Она мучается?».

— «Да».

*Кап*

Отчего так тяжело? Отчего так давит грудь невидимая лапа?

— «Ох. Я бы, наверное, не хотел так жить» — протянув копыто, Кнот повторил мои действия, и так же как я, лихорадочно отдернул ногу, когда лежавшее перед нами тело вновь двинулось, зайдясь в неслышном, похожем на лихорадочный выдох, крике – «Нет, мэм, я бы точно не хотел так жить. Обещайте, что разрешите доку дать мне что-нибудь, чтобы уснуть — и не проснуться, в случае чего» — содрогнувшись, проблеял бесшабашный, безрассудный и нагловатый некогда жеребец. Тот, кто не побоялся пробиться ко мне через двор, заполненный бьющимися с нашей кентурией риттерами, теперь смертельно боялся остаться таким вот обрубком от пони, наполненным страданиями и болью.

*Кап*

— «Простите, мэм. Я поползу – док сказал, что я должен вернуться до того, как он начнет составлять списки убывающих в тыл. И это… Я, типа, присмотрю за этой шоколадной. Я ж теперь инвалид, а она, если поправится, точно не сможет отказать такому бравому жеребцу, как я. Пусть даже и ссущемуся в кровать».

— «Присмотри. И не ползи. Скажи Нефеле, чтобы отнесла тебя в госпиталь, и проведала Фикс» — я подняла сухие глаза на своего бывшего тубицена. В его голосе мне послышалось веселье отчаявшегося – «И Кнот… Когда поправишься – я жду тебя в расположении Легиона. Напишешь письмо через госпиталь, или пошлешь кого из пегасов – они не откажут. Или можешь не посылать, если почувствуешь, что с тебя довольно этого дерьма».

— «Да кому я теперь такой нужен?».

— «Своей стране» — безэмоционально откликнулась я, пытаясь припомнить, когда я последний раз моргала. Не получилось – «И пока ты отсутствуешь, по твоей милости «пост номер один» будет стоять без сигнифера. Поэтому до встречи, легионер».

— «Да, мэм! Так точно, мэм!».

*Кап*

«Чем тогда палачи отличаются от обычных убийц?».

«Тем, что действуют не подчиняясь собственным желаниям или инстинктам, как бешеные псы, а лишь выполняя волю пославших их пони. Тех, кто действительно верит в то, что любому злодею можно дать шанс. Можно постараться сделать его лучше. Исправить его. Тех пони, которые сами разуверились в том, что этот шанс нужно предоставлять».

Голос Сплит Хит всплывал в моих воспоминаниях подобно лучу солнечного света, разгоняя беспросветную тьму. Он спрашивал – я отвечала, но каждый раз мои мысли возвращались к палате, пропахшей антисептиком, в которой лежало лишенное ног, глаз и ушей, обезображенное мной тело. Чем я была лучше? В чем было различие между Колхейном и Дроп, если они превратились в куски страшного, обгорелого мяса, запертые в самой страшной, и самой надежной темнице – в собственном теле?

«В том, что Черри не сделала ничего дурного. А Ханли…».

«Оу, правда? Разве она была кобылкой-скаутом, и продавала печенье?».

«Заткнись, мразь!» — я изо всех сил ударила себя по голове – «Заткнись, заткнись, заткнись!».

«Она была бойцом, как и ты. Она лишала жизней своих врагов, и уж точно не была праведницей, сонмы которых, по слухам, снуют на Небесных Лугах».

«Я ненавижу тебя! Ненавижу!».

«Правда? Только лишь меня?».

«И себя» — внезапно успокоившись, я рухнула возле лежавшей на кровати Черри. Поднятая моими движениями волна воздуха вновь заставила ее забиться в безмолвном крике, и я поняла, что как и она, жду следующую каплю как избавления – «Я себя презираю и ненавижу. Ненавижу то, чем стала. Помойкой для разных экспериментов. Ведром с отходами класса «Б». Той, что калечит судьбы всех, кто оказывается со мной рядом. Это я, я должна была лежать тут, вместо нее!».

*Кап*

«Ну так пойди, и сожги себя. Встань возле этого странного автоматона и дождись, когда он вновь плюнет огнем. А еще лучше – отдайся на милость грифонам. Представляешь, какой у них будет праздник, и кто на нем будет играть роль главного блюда?».

*Кап*

«А что потом? Кто разделит потом такую судьбу?».

«Воооот. Кажется, ты начала понимать» — в голосе, звучавшем в оглушающей тишине, появились довольные нотки – «Что будет, если ты отдашься на милость врагу? Что будет, когда двое сцепились в страшной схватке не на жизнь, а на смерть? Что будет, если один из дерущихся прекратит сопротивление?».

«Он проиграет. Но война прекратится».

«И что же с того? Сколько умрет после этого? Сколько поколений будут копошиться в грязи, под насмешливым взглядом победителя? Сколько из них проклянут тех, кто поднял лапки, и покорно лег мордой в грязь, желая лишь одного – прекратить кровопролитие, в надежде на то, что у противника достанет жалости не пинать поверженного врага? И сколько еще народов разделит такую судьбу?».

— «Пока кто-нибудь не утихомирит зарвавшегося победителя» — прошептала я, бессмысленно глядя на неслышно, но от этого не менее страшно кричавшую Черри.

«Так стоило подвергать подобным мучениям предыдущие поколения, пока не накопится критическая масса из тех, кто не опустит ноги, крылья и рог? Кто не станет ползать в грязи, вымаливая себе прощение, а могучим ударом вобьет вражину по самые ноздри в грязь? Сколько нужно замученных, истерзанных и страдающих всю свою жалкую жизнь для того, чтобы трусливые стали храбрыми, а ценители личных свобод осознали, что никогда самое сильное «я» не станет таким же могучим, как объединенное общей целью «мы»? Сколько нужно жертв для того, чтобы накормить бешенную собаку?».

*Кап*

«Пока не появится кто-то, кто сможет взять ответственность за то, что нужно сделать».

«Пока не появится тот, кто возьмет на себя чужие грехи» — подтвердила часть моего сознания – «Пока не появится тот, кто сможет смотреть на происходящее и с той, и с другой стороны – и выносить вердикт. И исполнять вердикты других. Брать на себя то, что не должны брать другие. Ассенизатор».

«Лейкоцит».

Мои копыта осторожно прошлись по отваливающемуся от костей, хорошенько прожаренному мясу. Стараясь запомнить каждый изгиб молодого тела подруги. Той, что хотела стать счастливой подругой. Той, что собиралась стать матерью. Той, что собиралась стать спутницей всей моей жизни.

*Кап*

— «Прощай, Черри» — мои копыта поднялись выше, дойдя до шеи, и осторожно легли на затылок и нижнюю челюсть, потянув их в сторону и на себя. Щелчок шейных позвонков прозвучал очень тихо и незаметно — как точка. Как знак окончания всего, что было и будет – «Прощай, моя маленькая вишневая капелька. Дождись меня – я скоро. Вот только сделаю то, для чего я появилась на свет».

* * *

Темнело. Утомленное, солнце неторопливо опускалось куда-то за горы, окрашивая в багрянец окружавший нас мир. Да, мы были отрезаны от остального мира, втиснутые в чашу проклятой долины, и только небо принадлежало всем – и никому. По нему к нам доставляли провиант. По нему же – вывозили раненных, следуя утвержденным маршрутам. И куда-то в него улетел Хай, отправившись отражать очередную попытку грифонов прорваться из осажденного города, чтобы соединиться с войсками Полипетанга. То ли они еще не знали что его уже нет возле Асгарда, то ли просто пытались эвакуировать как можно большее число жителей – мы не знали, однако судя по тому, что половина наших пегасов все еще не вернулась, прочно застряв среди острых, похожих на башни скал Грифуса на другой стороне города-горы, дело там было достаточно жарким.

Но это было, наверное, даже хорошо – по крайней мере, у меня еще было время до того, как в мои глаза взглянет один из моих самых близких друзей, выслушивая бесполезные, запоздалые, и уже никому не нужные соболезнования.

У меня еще было немного времени, и я собиралась провести его с пользой.

— «Где же ты, мерзкая мразь…» — прошептала я, осторожно двигая массивные медные маховики орудия. Длинный ствол механомагической мортиры неожиданно послушно поднимался все выше и выше, рыская в воздухе широким дулом, словно принюхиваясь в поисках жертвы. Теперь мне стало понятно, почему мы до сих пор не замечали дворца короля, выглядевшего таким беззащитным для огня наших орудий – прикрытый множеством башен и башенок, расположенных на прочих ярусах, он оказался недоступен взгляду неприятеля, находящегося на земле, и тихонько матерясь, я никак не могла нащупать даже примерное место, куда можно было бы всадить пару зарядов, расчищая путь для нашего огня.

Однако, мне не понадобилось делать этого самостоятельно.

— «Квикки?!» — изумилась я, почувствовав, как кто-то настойчиво отталкивает меня от управления орудием. Стальные копыта скользили по медным маховикам, и мне пришлось отодвинуться с места наводчика, чтобы не плюхнуться задницей в грязь. Пусть даже это и не имело больше какого-либо значения.

— «Что ты тут делаешь?!».

— «Я спряталась. И осталась».

— «Но почему?».

— «Я должна остаться здесь, понимаешь? Ты тоже должна, как и я. Кнот сказал, что ты остаешься – значит, останусь и я».

— «Квикки, тебе нужна помощь!» — тупое безразличие, с которым шоколадная единорожка перла к своему детищу, на миг расколола окутывавшую меня ледяную броню из мрачной ярости и скорби.

— «Всем нужна помощь. Тебе, мне – всем нам. Понимаешь?» — челюсть единорожки упрямо выпятилась под бинтами, пока она усаживалась на мое место – «Я не позволю им сбросить камень на госпиталь, Скраппи!».

— «Но…» — вглядевшись в глаза Фикс, я лишь горько покачала головой от ощущения безнадежности, густо замешанном на каком-то животном понимании, что она не уйдет. В этих глазах полыхал тот же мрачный огонь, что поднимал в атаку на пулеметы целые батальоны, заставляя вставать в полный рост под кинжальным огнем. Тот же, что заставлял бросаться под многотонные стальные чудовища с одной лишь связкой гранат. Тот же, что придавал крепость рукам, направлявшим горящие машины на огрызавшиеся зенитками корабли. Она бы не ушла, даже прикажи я ей это сделать.

— «Не беспокойся, я еще могу крутить рычаги!» — фыркнула шоколадная пони, поправляя один из визиров, похожих на подзорную трубу, расположенную по ходу ствола – «По крайней мере, для этого больше не требуется думать».

— «Хорошо. Но не задень наших» — решившись, я вспрыгнула на лафет. Мрачный огонь бурлил в моих жилах, требуя выхода. Требуя жертвы.

— «Я буду направлять тебя. Центральный ориентир – ворота».

— «Принято!».

Нами обеими завладело безумие, но мы обе не пытались его избежать.

«А твоя память, оказывается, наполнена просто изумительными вещами» — промурлыкал внутри грассирующий голосок – «Но ты никогда не рассказывала мне о том, что знаешь и помнишь».

«Угадай, почему» — увидев Легата и главного инженера, наводящих махину орудия на тонущую в закатном свете столицу грифонов, к нам уже хромали команды оружейников из Сталлионграда. Неразговорчивые, угрюмые жеребцы и кобылы предпочли остаться неизвестными для окружавших их пони, но сейчас их исполнительность и неразговорчивость были как нельзя кстати, и никто не стал дергать нас, выясняя, было ли это безумие согласовано с командором, и что вообще мы собираемся делать. Они увидели, что орудие вновь смотрит в полыхавшее закатом небо – и без лишних вопросов стали готовить к бою всю батарею.

«Ах, да. Я ведь просто твоя выдумка» — горько вздохнуло в ответ. Однако мне показалось, что вместе с обидой, в этом голоске промелькнули какие-то лживые нотки – «Голос в твоей голове, который можно обижать и травить таблетками. Но даже если это и так – разве это повод ссориться с собой?».

— «Я хочу жить в мире сама с собой» — прошептала я. Ствол вздрогнул, когда отмерившая что-то на своих линейках Квикки вновь повела его вниз, готовя орудие к зарядке мешочками с алхимической взвесью.

«Тогда зачем же нам ссориться? Ты очень необычная кобылка, и как я уже говорила, что может быть лучше, чем наблюдать за поколениями собственных потомков? Произнесут твое имя – и тотчас же вспомнят обо мне. Это ли не лучшая память? Соглашайся – и я помогу тебе. Ну подумай – разве я могу причинить вред тебе без того, чтобы причинить его и себе? Соглашайся!».

Застыв на подрагивающем лафете, я глядела на приближающиеся к батарее отряды. Дрогнув, насытившийся ствол, неторопливо пополз вверх, грозя набухшему грозой небу. Ночь стремительно катилась на горы фронтом из страшных, черных туч, подсвеченных неестественным, алым светом. Меня соблазняли – или это я соблазняла себя?

«Соглашайся!» — шепнули черные, точеные губы, сверкая алым, как пламя, язычком – «Соглашайся. Прими меня – и я расскажу тебе о том, чему научилась. Что открылось мне когда-то, и чего уже не помнят ныне живущие зазнайки. Я помогу тебе отомстить».

— «Да…».

«Соглашайся – и мы вобьем наших врагов в землю, низвергнув их во прах».

— «Да».

«Сумасшедший фанатик из народа зебр, король огромной страны, лига неизвестных пока джентельпони и леди из высшего общества – не слишком ли много их для той, что мнит себя обычной кобылкой? Соглашайся, и мы уменьшим их число. Прими это – и мы начнем обучение. Погляди вокруг нас – сама природа, сам наш мир желает скрепить наш союз. Соглашайся – и мы вновь станем едины!».

— «Да!».

Небо взревело раскатами грома, разорвавшего тучи над нашими головами. Первые капли дождя упали на землю, перемешанную с тающим снегом, по которой ступали копыта сотен и сотен пони – увидев какую-то возню на батарее, все больше и больше легионеров, а затем и гвардейцев, двигались к нам, окружая волнующимся морем земляной бруствер, через который на свет высовывались широкие, почерневшие, и внушавшие оторопь морды драконов, украшавшие орудийные стволы.

Теперь они и впрямь походили на настоящие драконьи головы, презрительно и жадно глядевшие в сторону врага.

— «Раг, что происходит?!» — взволнованно выкрикнула Стомп, оказавшись рядом со мной, и поминутно оглядываясь на море вооруженных пони, грозно шумевшее за батарейным валом. В отличие от капитана гвардии, все еще мнящей себя нашим «куратором», окружившие меня товарищи лишь сочувствующе вздыхали, и угрюмо поглядывали на бестактную кобылу, прикосновениями крыльев, копыт и хвостов выражая мне свое сочувствие. Черри любили, и ее смерть стала ударом для многих из тех, с кем мы начинали свой путь еще в недоброй памяти Обители Кошмаров.

Особенно когда разнеслась весть о том, как именно умерла наша маленькая вишенка.

— «Идет какая-то буря, хотя погодники ничего не говорили о грозе или урагане. Мы должны предупредить командора Шилда, и… Что ты вообще задумала?!».

— «Это моя буря» — прошелестела я, словно первые капли дождя, упавшие на наши спины. Надтреснутый и хриплый, он вдруг зазвенел гибким, опасным металлом – «Это возмездие, которое сегодня мы обрушим на головы наших врагов».

— «Командору нужна наша поддержка!» — беспомощно оглянувшись, Стомп заметила, что ее почти никто не слушает. Повернув головы, мы глядели на яркое пламя, вспыхнувшее над нашими головами. Сложенный из карликовых северных сосен, ради которых Нефела не раз и не два моталась в казавшиеся уже далекими и нереальными внутренние земли грифоньих королевств, погребальный костер располагался на одном из карнизов, выступавших из тела прикрывавшей наши тылы горной гряды, и мне вдруг показалось, что было лишь справедливо, что именно в этом месте я провожала в последний путь мою маленькую подругу – и я намеревалась устроить ей достойную краду и тризну.

— «За мной!» — мрачно бухнула я, ударом крыльев перебрасывая себя через земляной вал. Я надела чистое, как делали когда-то мои предки, идущие в последний свой бой, и облачилась в белую тунику, лишенную каких-либо знаков, поверх которой нацепила подаренную мне броню. Белый, неокрашенный холст, который сегодня украсится алым, укрылся под сталью подарка, к которому приложила копыто и Черри — как жаль, что я так редко радовала ее, сосредоточившись лишь на собственных переживаниях, и не замечая, каким хрупким было все то, что я почитала когда-то незыблемым и вечным.

— «За мной все, кто верит в Эквестрию!».

И они двинулись. С бессмысленно распахнутыми глазами, переглядываясь и нервно переступая ногами, мои товарищи перелетали вместе со мной через насыпь – туда, где уже собралась огромная толпа. Легионерские доспехи соседствовали с замысловатыми нагрудниками гвардейцев, синие гребни гвардейских бацинетов – рядом с шишаками и нащечниками легионерских шлемов, риттерские топхельмы возвышались среди одетых в сталь и кольчугу пони, словно сюда решил собраться весь наш лагерь. Оглянувшись, я двинулась вперед, но оступившись, попятилась, когда моя нога наткнулась на брошенный на землю скутум – вышедший из толпы Фрут Желли молча глядел на меня, пока я боролась с собой, пытаясь не слушать, но все-таки жадно вслушиваясь в тот голос, что нашептывал в моей голове такие соблазнительные слова. Боролась с тобой я не долго – уже зная, что проиграю, и уже в следующий миг я оскалилась, и ненавидя себя, ненавидя все, что лежало там, передо мной в покрытом огнем и дымом будущем, сделала шаг вперед, вставая на вздрогнувший, и поплывший вверх щит.

По крайней мере, мне достало сил не сверзнуться с этого постамента, оказавшегося на спинах моих добровольных носильщиков.

— «Враг сделал свой ход. Вы все видели, что произошло тем страшным вечером» — я не знала, что говорить, но теперь это не имело значения. Ничто не имело значения, и я позволила себе отдаться тому злому горю и ненависти, что звучали в моих словах – «Вы все видели, кого прислали грифоны в качестве парламентера. Вы все видели, что сделал с нашей сестрой этот ублюдок — король. Он прислал нам ее – изжареную, с отрубленными ногами и крыльями, с яблоком во рту, словно поданное к столу блюдо! И именно это ждет всех, кто остался в грифоньем плену!».

Тревожно ворчавшее войско невольно притихло. Глядя друг на друга, пони качали головами, в то время как кто-то дрожал, а где-то послышался негромкий, отчаянный плач. Похоже, что у тех, кто оказался в плену, были знакомые или хорошие друзья, а может быть, и… Я запретила себе думать об этом, и сглотнув колкий комок в горле, вновь бросила в морды собравшимся тяжелые, беспощадные слова.

— «И это была демонстрация того, что они собираются сделать с нами! Именно так они хотели вселить в нас страх, ужас перед тем, что ждет наших родных и близких, наши дома и сады! Огонь и пытки, кровь и страх перед хозяевами, готовыми сорваться со своих гор, и залить кровью все, что нам дорого!».

Где-то недалеко пролетела боевая колесница командора, тщетно пытаясь пробиться через плотно висевших над лагерем пегасов. Что же, похоже, Вайт Шилд действительно держал копыто на пульсе, и решил подавив в зародыше недовольство и ярость войск, следовать предъявленному нам ультиматуму в надежде на скорое прибытие принцесс. Однако я не собиралась дожидаться божественных правительниц, чтобы поплакаться им в подол.

— «Принцессы не придут. Да, они могли бы – но сейчас, они находятся в Пизе, и знаете почему? Только благодаря их дару убеждения мятежные грифоны не закрыли для нас дорогу на юг. Только благодаря нашим принцессам, держащим в своих копытах тонкую нить, соединяющую нас с далекой родиной, мы еще здесь. Только благодаря им нам не ударили в тыл ненадежные сепаратисты, предавшие однажды своего короля, но способные так же легко и присоединиться к тому, кто считает себя победителем. И враги наши это знают! Они предъявили нам ультиматум – «Уходите, и может быть, вы проживете еще немного. Уходите – и может быть, мы оставим вас и ваши семьи в покое, пока не накопим силы». А потом… А потом они придут к нам – и поработят нас, зажарив наши семьи живьем!».

Стоявшее вокруг меня войско взорвалось негодующим ревом. Громкие крики сливались с уже не скрываемым плачем тех, кто успел потерять друзей и знакомых; негодующие вопли пегасов слетали с небес, словно призывы валькирий, побуждающих воинов на бой. Я ощутила, как волна душной ненависти прокатывается по моему телу, расходясь едва заметной рябью вокруг – и возвращаясь многократно усиленной, чтобы вновь придать силы моему голосу, уже мало имевшего общего с голосом захлебывающейся пегаски, вынырнувшей когда-то из лесной реки.

— «Вперед! Вперед – на Грифус! Пробьем ворота нашей магией! Сокрушим тех, кто занес над нами свои когтистые лапы! Грядет буря – так оседлаем же ее крылья! За наших детей, за родных и близких, за Эквестрию — ВПЕРЕД!».

От дружного рева всколыхнулись собиравшиеся над нами тучи, ответив слитным ворчанием на громовой вопль войска. Молнии, казавшиеся алыми в свете не утихавших пожаров, зигзагами разрезали небо, с шипением врезаясь в вершину города-горы. Вспышка – и едва заметный с такого расстояния камнепад понесся по отвесным слонам, врезаясь в выступавшие на поверхность горы дома пернатого племени. Потрясая оружием и лупя им в щиты и доспехи, пони скандировали какие-то кличи, торжествующим ревом встречая каждый мой жест, каждый взмах крыла, направленный в сторону города. Ими же я указывала на принцепс-кентурионов, капитанов и бригадиров пегасьих отрядов, указывая им на их цели – я не стала бросать в лобовую атаку все, что у меня было, и пока строившиеся когорты с тяжелой, мерной, и ставшей впоследствии знаменитой поступью Легиона, внушающей ужас нашим врагам, двинулись в сторону Барьерной гряды, пегасья стая разделилась на несколько крыльев, которые должны были атаковать город сразу с трех сторон, давая возможность земнопони и единорогам подобраться поближе к стене. В городе уже почувствовали неладное, и тысячи факелов, осветивших казавшуюся бесконечной стену, уже сливались в один огромный костер, напоминавший зарево пламени, мрачно и торжественно гудевшего за нашими спинами. Ни я, ни Хай не смогли положить тело нашей подруги в огонь, отдавая ей последние почести, и провожая ее в последний путь – но лишь на страницах этого дневника я могу признаться, пусть и самой себе, что так было даже лучше. Что я была готова шагнуть в тот же огонь, сгорая в нем вместе с той, кого так и не смогла ни защитить, ни спасти.

Однако геройствовать, прорываясь сквозь залп мелких камней, кентуриям не пришлось – как и обещала Квикки, после очередной моей отмашки щит подо мной тряхануло, когда державшие его пони вздрогнули от басовитого грохота, прокатившегося от края до края долины. Притихшие было орудия вновь высунули свои уродливые драконьи морды из земляных укреплений, и поднатужившись, с яростным ревом выплюнули из себя светящиеся алхимические сгустки, понесшиеся над нашими головами в сторону ворот, когда метавшаяся между ними фигурка единорожки с перемотанной до состояния шара головой вновь принялась бешено крутить маховики рукояток, готовя орудия к следующему выстрелу.

«Вот и все. Мы победим – или ляжем вот тут, в этой долине» — мрачно подумала я. Жар погребального костра обжигал меня даже через разделявшее нас расстояние, и я надеялась, что Нефела выполнит данное мне обещание, позаботившись о нашей подруге. Пока я упивалась своим горем, с воем обнимая остывшее тело, она с поразительной ловкостью и умением распорядилась обо всем необходимом, и в случае нашего поражения, должна была доставить урну с прахом в Эквестрию, рассказав, как закончилась эта война.

Я бы не удивилась узнав, что это было еще одно из испытаний, которое она должна была бы пройти на своем пути к званию Первой Матери северных пони. В конце концов, как можно управлять вверенными тебе жизнями, не зная ни жизни, ни смерти?

«О, мы не погибнем, поверь».

«Я не уйду без своих ребят».

«И не придется» — удовлетворенно заверил меня голос в моей голове – «Однако, ты еще ни разу ко мне не обратилась по имени. Думаю, даже если я и голос в твоей голове, как ты любишь меня называть, это не повод продолжать эти глупости, верно?».

«Ну и как же мне называть тебя, моя злобная и кровожадная половина?».

— «Зови меня…» — имя возникло само, всплывая из бездны веков. Милое, «домашнее» имя распевавшей веселые песенки кобылки с мохнатыми ушками, чьи задорные трели звучали когда-то под светом луны, посрамляя скачущих по веткам ночных певунов. Позднее, его заменили другие – полные надежды и злобы, надежды и ненависти, но имя – оно осталось, и теперь вновь должно было зазвучать под огромной, полной луной – «Зови меня Соловей».

* * *

Грохот. Грохот. Грохот.

Весь мир превратился в один сплошной грохот. Грохотала гроза над нашими головами – первая за тысячи лет весенняя гроза в этих мрачных горах. Грохотали копья и накопытники, ударяясь о тяжелые грифоньи латы. Грохотали сабли и мечи, отскакивая от щитов и сегментарных доспехов. Тяжело грохотали орудия, в бешеном темпе посылая ужасные алхимические заряды в сторону полыхавшей горы. Грифус горел, и ничто не могло спасти его от неминуемого разрушения – разве что мы, остановив нашу бомбардировку, однако ни я, ни кто-либо в своем уме не спешил этого делать. Что, казалось бы, могли бы сделать целой горе три гладкоствольные мортиры? Как выяснилось, очень и очень многое. Вся хитрость крылась в боеприпасах. В длительном, но от этого не менее опасном заряжании, когда рискуя собой, добровольные помощники и присоединившиеся к ним сталлионградцы, самовольно покинувшие лазарет, с помощью длинных крюков запихивали в винтообразные зарядные камеры мешочки с алхимическими препаратами, утрамбовывая их, и водружая поверх полупрозрачные, алые кристаллы. Внутри каждого бушевало жидкое пламя, внутри каждого таилась смерть, и я едва смогла сдержать торжествующий крик, когда первый же выстрел буквально прожег насквозь немыслимую толщину камня, огненным гейзером взметнув расплавленный камень на склоне древней горы.

Грифус горел – полыхали его осыпающиеся башни, оседала, обваливаясь, Барьерная гряда – синие, покрытые льдом кристаллы на миг исчезали при столкновении с камнем, рассыпавшись облаком пара, а затем следовал звонкий, разрывающий барабанные перепонки щелчок, рвавший на части казавшийся непоколебимым гранит. Ворота пали одними из первых, бесполезными каменными плитами валяясь теперь под копытами штурмующих, под ударами камней и флешетт прорвавшихся во внутреннее пространство за каменной громадой, и вступивших в бой за ярусы грифоньей столицы, пирамидой поднимавшейся к небесам. Похоже, что там они встретили ожесточенное сопротивление, и возвращавшиеся из боя вестовые то и дело летали к лагерю, требуя все больше и больше болтов для самострелов, а с ними – и подкреплений.

Подкреплений, которых нам неоткуда было взять.

— «Фикс, там открылся еще один вход!» — проревела я, тыча крылом очередному пегасьему звену в сторону левой башни, которую вот уже битый час не мог взять небольшой отряд Гвардии. Звенящая сталь не ушла – она скрылась где-то внутри, подрагивая в ожидании, словно струна взведенного арбалета. Мой разум двоился, и мне казалось, что я уже видела что-то подобное, всплывшее в моей голове, словно неверное, зыбкое марево на маслянистой нефтяной пленке – «На два копыта левее Третьей башни! Третий ярус!».

— «Вижу-вижу-вижу!» — скороговоркой пробормотала единорожка. В ее глазах плескалось безумие, а разнокалиберные зрачки могли подсказать многое знающему врачу – но я старалась не вглядываться ни в них, ни в расползавшееся по повязке на ее голове темное пятно. Прооперировать ее смогли бы, наверное, только в Кантерлоте или Сталлионграде, до которых бедняжка бы уже не добралась.

— «Всем! Первая – двадцать! Вторая – семнадцать! Третья – семь, поправка пять!» — проорала она, щелканьем рукояток сведя воедино три прицельные планки. Вновь взгромоздившись на крыло лафета, изображавшее изогнутую драконью лапу, я прикрыла глаза и широко открыла рот – пусть анатомия пони и отличалась от анатомии человека, но я решила не рисковать. Мы все уже мертвецы – но к чему же спешить, верно?

— «ВСПЫШКА!».

— «Огонь!» — тихонько прошептала я, и на миг прикрыла глаза. Лафет подо мной содрогнулся, на миг вздыбившись, словно настоящий дракон, и ощеренная пасть орудия выпустила из себя струю ярко-оранжевого пламени, плотным сгустком понесшуюся в сторону города. Пролетев над стеной, он обрушился рядом с темным жерлом тоннеля, из которого вываливалось грифонье подкрепление – и исчез, проплавив в камне ярко алеющий кратер.

Спустя два удара сердца, на этом месте разверзся настоящий вулкан. Вздувшись, пылающее пятно вспучилось и развалилось, словно вскрывающийся нарыв, исторгнув из себя фонтан пламени и раскаленного камня, широкой струей оросившие склон горы. Еще два кратера нарисовались правее и левее этого места, и мне почудилось что я вижу, как вместе с огнем, из отверстий вылетают полыхающие фигурки, подхваченные обратной тягой[42], и падающие в темноту за невысокими стенами городских ярусов. Что за ужасную смесь создали сталлионградские земнопони, сколько лет пестовали грифоньих алхимиков в Троттингеме, создавая эти чудовищные зелья, я не знала. Быть может, и была права принцесса, старательно душившая город-государство мягкими лапами культурной экспансии, не давая милитаристам вновь усесьтся на старого конька, и провозгласить очередное отделение от Кантерлота, сдерживающего рост своего восточного соседа? Глядя на разрушения, причинить которые могли бы не всякие снаряды Второй Мировой, в какой-то момент я поняла отвращение Ника Маккриди, с которым он взялся за решение нашей проблемы с грифоньей столицей, и смогла лишь подивиться долготерпению этого бывшего копа, который был вынужден жить с осознанием того, что именно он, пусть и косвенно, послужил причиной этой драки в песочнице, в которой вместо лопаток для куличиков в руки дерущихся попали остро заточенные саперные лопатки.

Но в этот момент мне было совершенно не до того.

— «Легат! Первый ярус взят! Нужны подкрепления!».

— «Второй ярус, Раг! Второй ярус просто кишит этими уродами! Нужны болты и пегасы! Они сидят выше нас, и Третья завязла у лестниц!».

— «Сопротивление в башнях подавлено. Ждем приказов».

К своему удивлению, я поняла, что могу ориентироваться в этом хаосе и мешанине докладов, поступавших со всех сторон. Для полноценного командования обычно необходим наглядный макет или карта, бывший в палатках практически у всех полководцев, в необходимости которых им было известно гораздо лучше, нежели полуграмотной пегаске, отчего-то решившей возглавить немалых размеров войско, бьющееся в стены древнего города. Однако теперь я не нуждалась в макете – разворачивающееся передо мной сражение открывало гораздо лучшую панораму, нежели любые доклады, значки и фигурки, перемещаемые по карте старательными адъютантами и офицерами штаба. Батальное полотно, написанное огнем, кровью и магией, к которому я прикладывала свое копыто.

Последнюю я, признаться, недооценила. Однако подобравшиеся вплотную к врагу единороги — особенно те, что прошли принудительное «оскотинивание» во время командования генерала Туска, как называл наш добрый врач тренировки по боевой магии – показали грифонам, что не только алхимия способна внести сумятицу и панику в ряды врага. Разноцветные, короткие лучи вырывались из рядов Легиона и Гвардии, длинными очередями выкашивая противостоявшие им порядки грифонов, и если тяжелые доспехи еще могли защитить своих владельцев от рогатых биоартиллеристов, то легкие дублеты, колеты и прочие курточки из подбитой медными бляхами ткани уже не спасали летучих химер, десятками падавших от одной только очереди, выпущенной в темное, перевитое алыми тучами небо. Пока гвардейские единороги прореживали силы врага, облаченные в сегментарные доспехи рогатые пони из Легиона больше полагались на щиты, словно пузыри, на какой-то момент, раздуваемые вокруг своего владельца. Их было мало, крайне мало – гораздо меньше, чем нужно, но я зло и восторженно топала копытом по лафету, когда очередная хрустальная полусфера с громким, слышимым за версту взвизгом, отражала здоровенный камень, падавший на наши порядки с верхних ярусов города. Не такие мощные и большие как тот, что был создан в ночи оставшимся неизвестным единорогом, они все же делали свое дело, и сохранили множество жизней в ту ночь.

И почему я не подумала о них раньше?

— «Квикки! Два копыта левее Третьей башни! Второй ярус над стеной! Сможешь задавить окопавшихся?».

— «Они за скалой» — первый запал прошел, и единорожка двигалась все медленнее и неувереннее, поминутно тряся головой, замотанной в промокшую от крови повязку – «А там еще стена эта…».

— «Навесом попробуй. Подними повыше, и поменьше запала положи».

— «Попробуем…».

— «Попробуй. Эй, Минти! Быстро в Шестую и Седьмую башни – скажи, чтобы они выдвигались по осадным галереям к городу. Нехрен им там двумя полными сотнями жопы мять! Соединиться с Третьей когортой и взять второй ярус! И болты пусть захватят – все, что есть. Не время экономить!».

— «Раг! Легат!» — обернувшись, я заметила Стомп, зависнувшую над моей головой. Доспехи ее уже успели покрыться сетью зарубок, но похоже, хорошо послужили своей хозяйке, сменившей перед боем золоченую кирасу гвардейца на кольчужные доспехи пегасьего легионера, куда лучше защищавшие тело от ножей ваза – «Командор отправился на северную сторону Грифуса, чтобы возглавить штурм города. Он приказывает выделить ему все эскадроны пегасов, которые еще не введены в бой!».

— «Он приказывает выделить?!» — я вздернула голову, смерив отшатнувшуюся пегаску яростным взглядом – «Мне нечего выделить командору, кроме разве что самой себя! О каких эскадронах он ведет речь, когда все наши силы вошли в соприкосновение с врагом, и со всех сторон раздаются стоны «Резервы! Резервы! Резервы!»?! Или он считает, я смогу силой мысли отогнать этих пернатых уродов, способных перебрасывать свои отряды прямо внутри горы?!».

— «По последним данным Ночной Стражи, они собираются бросить все силы на север, и попытаются вырваться из ловушки! Мы должны их остановить, иначе они ударят вам в правый фланг!».

А вот это было логично. Прищурившись и прижав к голове уши, я пережидала звон в ушах, наблюдая за кристаллом, взмывшего над Грифусом словно окутанная пламенем, огненная звезда, и по красивой, крутой траектории направившимся на головы тех, кто оборонял подходы ко Второму ярусу города. Дворец короля располагался на Пятом, но дойти до него у нас вряд ли хватило бы сил. А если они смогут связать боем командора, и вновь перебросить силы сюда…

— «Ладно. Забирай всех, кто на время выходит из схватки. Половину моей охраны – тоже забирай» — решение пришло быстро. Мысль о том, что Графит сейчас где-то там, вместе с Гвардией отражает попытки грифонов вырваться из города, заставила меня подавиться злыми словами, которые я была готова обрушить на голову Стомп – «Капитан, бери кого нужно, и отправляйся к командору. Мы удержим эту часть города – по крайней мере, два нижних яру… Квикки! Гляди – пар! Они опять пытаются завести свою шарманку! Лупи навесом, на два копыта выше, и четыре – правее ворот!».

— «Удачи тебе, Легат» — пробормотала Лауд Стомп. Нерешительно повисев рядом со мной, она вздохнула, и посвистывая крыльями, двинулась в сторону двух левых башен пробитой во многих местах Барьерной гряды, где собиралась вышедшая на время из боя стайка гвардейцев. Обернувшись, я торжествующе зарычала, когда взметнувшийся в небо взрыв багровым облаком вспух над третьим ярусом города – похоже, у нас появилась надежда. Вот только почему заряжают всего две мортиры из трех?

— «Легат! Ей плохо!».

— «Да уж вижу!» — рявкнула я, спрыгивая с лафета, и всем телом наваливаясь на Фикс. Потерявшая сознание единорожка билась в грязи, и припадок этот яснее ясного подсказал мне, что дело, похоже, закончится плохо. Подпрыгивая, она изгибалась и разбрасывала по сторонам выгибающиеся ноги, приподнимая над землей мое и запакованное в доспехи тело, но вскоре затихла, пуская из носа кровавые пузыри – «Так, ребята – подняли ее, и бегом в госпиталь! Кто-нибудь сможет ее заменить?».

— «Ну, я попробую…» — пробормотала за моей спиной отиравшаяся возле батареи Берил, заставив сжать зубы от отчаяния и злости Без Фикс, без ее умения вычислять необходимые углы возвышения и количество горючего вещества, ни о какой точной стрельбе говорить не приходилось, и удача, едва повернувшись к нам своей рожей, вновь скорчила мне козью морду, и как обычно, повернулась обратно хвостом.

А без поддержки этой алхимической артиллерии грифоны просто сомнут нас количеством, и сбросят со стен, по самые ноздри вбивая в размокшую грязь.

«Даже дождь нам не поможет…» — небо ревело и грохотало, но тяжелые капли были слишком редки, и лишь развозили под ногами холодную грязь, не мешая летать пегасам или грифонам – «Но я и не хотела помощи, верно? Я хотела лишь убивать – и вот итог. История идет по спирали, развитие не останавливается ни на миг, и все вернулось ко мне – сторицей», требуя плату за прошлые грехи».

Воспрянув, грифоны снова полезли в контратаку. Грохочущие мортиры, казалось, только ускорили темп стрельбы, и жадные пасти драконов, багровые от снедавшего их жара, казалось, ревели «Еще! ЕЩЕ!», извергая на мир алхимический огонь. Но уже не было той, что могла бы обуздать их жажду разрушения, кристаллы летели уже не так убийственно точно, падая то на разрушенную стену, то врезаясь в бесполезные башни, то с грохотом взрываясь на теле горы, украшая ее потоками раскаленного камня. Сталлионградцы старались – но среди них не было сумасшедшего гения с баллистическим вычислителем вместо мозгов.

И в дело вступила я.

Мой полет не был рожден вдохновением, о котором так много было написано в риттерских романах, которые любила почитывать Бабуля – в моей душе царил мрак и огонь, свивавшиеся в черно-алое пламя. Я не пыталась пожертвовать собой ради других – меня тошнило от осознания бесполезности этой жертвы. Я не могла бы вдохновить залегших бойцов, поднимая в самоубийственную атаку – я не собиралась жертвовать жизнями других лишь для того, чтобы…

Для чего?

Для чего я затеяла этот штурм?

«Ради памяти Черри».

Нет, мертвым кровь не нужна. Не такую память хотела бы оставить после себя моя милая и добрая подруга.

«Ради победы».

А кому нужна она, такая победа? Тем, кто умрет этой ночью? Или тем, кто не дождется родного им пони с этой войны, ведущейся непонятно где, и непонятно за что?

Ради чего я затеяла весь этот бой? Только лишь ради мести?

«Ну же. Ты почти поняла».

— «Я хотела убивать. Я хотела убить их всех» — прошептала я, лихорадочно работая крыльями. Крутившаяся над батареей полусотня – все, что осталось от личной охраны Легата – судорожно размахивала крыльями позади. Я поднималась все выше и выше, глядя на приближающиеся тучи – багровые, страшные, подсвеченные вспышками молний, рождающих запах озона, щекочущий нервы и нос – «Я хотела расправиться с ними со всеми. Я хотела КАРАТЬ!».

«Так покарай их!» — совершенно серьезно заявила обретшая имя шизофрения. Разделенная личность, собравшаяся вновь, и превратившаяся в уродливое, гротескное образование, собранное из осколков. Кем же я стала? Во что превратилась?

Отряды грифонов собирались на третьем и четвертом ярусах. Какие-то личности, блестя позолотой доспехов, размахивали перед ними воздетыми в воздух мечами. Скоро эта сила должна была обрушиться на тех, кто залег на первых двух ярусах, ведя бои с превосходящими силами врага, чьи порядки представлялись мне рваным лоскутным одеялом, брошенным у порога дома.

Наверное, кто-то зло пошутил, назвав меня столь созвучно этому виду[43].

«Обрушь небо на их головы, и пусть смерть возьмет свое!».

Сложив крылья, я ринулась вниз – прямо на блестевшие клинки и наконечники копий.

Увы, на этот раз тело меня подвело. Не было ни жара, опалявшего мои крылья и круп, ни кипевшей внутри ярости – только подсвеченный молниями, багровый полумрак, скапливающийся внутри.

Тишина. Мрачная и какая-то очень плотная тишина царила внутри.

Не было ни басовитого рева, ни подбрасывавшего меня огня, тянувшегося вслед за мной рвущей небо нитью, готовой вспухнуть огненным нарывом, изливающим бушующий ветер и пламя – лишь воздух, предатель воздух свистел в ушах, шумя щеточкой гребня на шлеме. Город приближался, но как я ни старалась, как ни пыталась себя разозлить, ощутить ту горячую ярость, что несколько раз уже помогала мне, словно раскаленному метеориту, низвергнуться с небес с крыльями, полными огня и ветра – ничто не помогало, и лишь холодный воздух насмешливо пел в прижатых к шлему ушах.

«Осторожнее! Они заметили тебя!».

— «Твааааарииии!» — увы, вопль прозвучал скорее испуганно, нежели решительно или зло. Разжиться здоровенным полуторным мечом взамен утраченного было довольно просто, а вот обрушить на головы своих врагов огненное торнадо – с этим ничего не получилось. Что-то сгорело, сплавилось, стянулось внутри, наполнив мое тело бурлящей, черно-красной отравой. До хруста сжав выскочившими из экзопротезов когтями рукоять меча, я с воплем ринулась на поднимавшуюся мне навстречу группу грифонов, с хищными криками несущуюся мне наперерез, закрутившись в воздухе от собственного замаха. Копыта тряхнуло, и если бы не прикрывавший их металл и механизмы, то думаю, без переломов бы дело не обошлось. К счастью, шестерни и тяги смягчили рывки и удар, с которым я развалила что-то пролетевшее мимо. Кувыркаясь, я попыталась вытянуть крылья, но вовремя отказалась от этой затеи, когда взбешенный, разгневанный воздух едва не вывернул их у меня из плечей. Город стремительно приближался, блестя острыми наконечниками алебард над двигавшимися грифоньими отрядами, торопливо скакавшими между башен и утопленных в каменные стены домов в сторону широких лестниц, связывавших воедино широкие ярусы города. Сердце бешено колотилось в груди – что бы там не навоображала себе одна тупая пегаска, причинившая столько зла окружающим ей существам, тело не хотело, не собиралось сдаваться так просто, и превращаться в фаршированного железом цыпленка, забрав при этом еще пару-тройку подвернувшихся под него врагов. Понемногу, по сантиметрам раздвигая непокорные, прижимаемые ветром к телу крылья, я постепенно перевела падение в какое-то подобие планирования, судорожно дергая задними ногами и хвостом в попытках увернуться от некстати выскакивавших передо мной островерхих башен. Погоня отстала, как отстали и мои сопровождающие, еще не получившие официального названия в иерархии Легиона, и я судорожно пыталась найти хотя бы какую-то площадку для приземления – взлетать на виду у проносящихся по каменным мостовым супротивников я посчитала верхом идиотизма. Мне еще повезло, что закованные в тяжелые, давящие латы грифоны экономили силы, и передвигались скачками, по бренной земле, иначе моя песенка уже давно была бы спета – клювастым заразам достаточно было просто метнуть в меня камень с помощью пращи или небольшой, но довольно мощной рогатки, которую наши противники наловчились использовать с поразительной точностью и силой, чтобы надежно вывести меня из игры несмотря на доспехи и крылья. В конце концов, не зря каменование издревле считалось крайне тяжелым способом казни…

«Осторожнее! Приготовься! Собери силы!».

— «К чему?!» — в отчаянии заорала я. Становившиеся все более узкими ярусы приближались, сменяя один другой, где-то справа вспух очередной лавовый гейзер от взрыва алхимического кристалла – тугая волна воздуха подхватила меня, швырнув вперед и вверх, прочь от бившихся с противником пони, медленно продвигавшихся по лестницам в сторону Третьего яруса, едва не впечатав в какую-то ажурную, точеную башенку, на вершине которой горела большая жаровня, снабженная медным зеркалом-отражателем.

«Прожектор? Или маяк?».

«Сосредоточься!».

— «На чем?!» — земля стремительно приближалась, и я в отчаянии ударила по воздуху неподъемными крыльями, бросая себя вперед и вверх… Для того, чтобы уже через мгновенье удариться грудью о низкие каменные ступени, радостно саданувшие мне по нагруднику и прикрытым металлом передним ногам. Хорошо еще, что у меня не было привычки летать с вытянутыми вперед ногами, как делали многие пегасы, однако это не помогло мне удержать тяжелый меч, со звоном вырвавшийся из хватки когтей, и зазвеневший по камню… Чтобы уткнуться в чьи-то лапы, снабженные устрашающими латными перчатками с четверкой острых когтей.

— «Вас? Вас ист дас?!».

— «Oh blya…» — прошипела я, поднимаясь на ноги. Похоже, я очутилась прямо посреди той самой гигантской лестницы, что вела прямиком на верхние ярусы города, и на моем пути стоял тот самый обладатель латных перчаток, к которым прилагались и тяжелые, неуклюжие доспехи, похожие на первые опыты людей по постройке глубоководных скафандров. Гладкий, массивный нагрудник, сужавшийся к нижней части груди, и чем-то похожий на коготь грифона, наплечники и широкий, похожий на огромное кольцо латный воротник, прикрывавший шею, которую, в свою очередь, увенчивала клювастая голова, прикрытая гладким яйцеобразным шлемом без намека на забрало. Яркий, сине-зеленый плюмаж да такого же цвета бляха в центре нагрудника были единственными яркими пятнами на вороненом металле, не считая ярко блестевшего лезвия протазана[44], напоминавшего хвост какого-то хищного насекомого.

— «Хэндэ Хох! Аусвайс, твари!» — прохрипела я пересохшим ртом. За спиной клювастого господина в броне на меня таращилось не менее десятка таких же как он латников, чьи протазаны быстро и недвусмысленно уткнулись мне в нос. Не дав мне времени на раздумья, грифоны выбросили вперед лапы, и только то, что я успела кувырнуться вперед, пропуская над собой скрипнувшие по броне копья, спасло меня от мгновенной передозировки металлом.

К счастью, это лишь приблизило меня к валявшемуся у лап грифонов мечу.

— «Сдохните. Сдохните!» — медленно заводясь, процедила я сквозь крепко сжатые зубы, когда жесткая деревянная рукоять оказалась в захвате выскочивших из накопытников когтей. На этот раз они безо всякой задержки повиновались одному только моему желанию, и крепко удерживали меч, с треском прошедшийся по латным поножам, вихляя и вспарывая попадавшиеся на пути сухие птичьи лапы, прикрытые жесткой кожей, похожей на настоящую чешую. Я не знала, кто были эти грифоны, одетые в древние доспехи безо всяких кольчужных вставок или хотя бы поддоспешников, и вооруженные богато украшенным, но чересчур похожим на церемониальное оружием. Первый ряд грохнулся мне на голову, образовав замечательную кучу-малу, из которой, с бешеным пищанием, выкатилась моя пятнистая тушка, тут же оказавшаяся в самом центре закованной в сталь толпы.

Как выяснилось, быть поднятой в воздух сразу десятком копий – это страшно и очень, очень неприятно, даже если на тебе надет усиленный сегментарный доспех.

«Не смей лететь! Сложи крылья! Руби!» — надрывался внутри меня враз охрипший голос. И я рубила, с грохотом проходясь трофейным полуторником по древкам удерживавших меня в воздухе копий, чьи жала со скрипом царапали пластины брони. Ненависть требовала выхода, и я отдалась тому черно-алому, душащему меня чувству, поселившемуся где-то в груди, размахивая направо и налево гудевшим от ударов мечом, вскрикивая от удовлетворения, когда очередной шлем или перчатка отлетали в сторону вместе с находившейся в них конечностью или головой. Удар, еще удар, и еще – в свалке не было места каким-либо стойкам, квартам или мулине. Полуторный меч же все больше и больше напоминал мне колун, с грохотом опускаясь на укрытые латами тела, старавшиеся достать меня своим украшенным шнурами и золотом оружием. Вскоре мои крылья превратились в лохмотья, топорщившиеся обрубками изуродованного пера, а доспехи засеребрились сетью зарубок, покрывшей меня с ног до головы. Не обманула меня Черри, говоря о том, что доспехи были сделаны лучшим мастером-оружейником, и ее последний подарок, без преувеличения, спас меня в ту кровавую ночь, не раз и не два отражая удары, нацелившиеся мне в шею, бока и живот. Но увы, врагов было больше, чем могла бы побороть уставшая, одинокая пегаска, качавшаяся под собственными ударами в окружении наскакивавших на нее тел.

«Ну, вот и все. Надеюсь, я удерживала их достаточно долго…».

«Этого недостаточно! Разве ты не чувствуешь силу?» — от усталости, я не смогла даже удивиться. Очередной удар пришелся плашмя, и вырвавшийся из моей хватки меч отлетел далеко в сторону, исчезнув под лапами двинувшихся вперед грифонов, перешагивавших через валяющиеся вокруг меня тела – «Разве ты не чувствуешь разлитую в воздухе магию? Используй то, что дано тебе по праву!».

Очередной удар – прямо в грудь – заставил меня отшатнуться, соскальзывая на несколько ступеней вниз. Скользкий мрамор стал настоящим катком, покрытым темными лужами.

«Неужели ты предашь память той, что так надеялась на тебя?».

Еще несколько ударов пришлись на кольчужные вставки. Пробив их, раздвинув плоские кольчужные кольца, протазаны врубились в войлочный поддоспешник, вновь поднимая меня над землей. Осталось только упереть их в землю – и я сама насажусь на них, под тяжестью собственного тела.

«Давай же! Вспомни, что было тогда, в твоем доме! Неужели ты позволишь этим мерзавцам вновь похитить твоих детей?!».

— «Неееееееет!» — хрип, родившийся в груди, оцарапал мое горло, превращаясь в настоящий рев.

«Неужели та пегаска погибла зря?!».

— «Умриитеее!» — копья качнулись назад, поднимая меня над толпой. Как игрушку. Как пример для других. Тяжелая, тягучая боль родилась в пояснице, острыми молниями побежав по позвоночнику, заставляя мою спину дергаться и сокращаться, отчего меня согнуло пополам – и тут же распрямило, словно беснующегося на крючке червяка – «Умрите, мрази!».

«Мы – вместе! Ты и я! Ну же! Я знаю – ты можешь! Не могла я так ошибиться в тебе!».

— «Сдохните!» — это напоминало агонию. Я понимала, что умираю, и умираю отвратительно – не смирясь, но до самого конца продолжая грозить окружавшим меня жителям этого мира. Темная ненависть, превратившаяся в яд, отравила меня – и теперь мир отторгал меня, десятками копий держа меня над землей, шипением молний заглушая мой голос, порывами ветра отбрасывая ядовитую кровь. Я взревела, когда очередная судорога скрутила мой позвоночник, и ослепшими от боли глазами попыталась увидеть то копье, которое прекратило бы мои мучения… Но вместо них пришла еще большая боль.

Стальной кол, проклятый кусок металла, вбитый когда-то в голову моими врагами, наконец-то завершил свой путь, и вибрируя, принялся крушить мой череп, высунув наружу свое отвратительное, покрытое кровью и обломками кости острие. Завопив, словно одержимая, я попыталась зажмуриться, но даже сквозь крепко сомкнутые веки увидела белоснежную вспышку, опалившую мои глаза. Что-то горячее, раскаленное объяло весь мир вокруг, и меня вновь выгнуло, словно распрямившийся лук, заставив повести по сторонам головой, которую охватило потрескивавшее пламя. Что-то горячее прижалось ко лбу, вырывая из меня страдальческий вопль, но еще громче был раздавшийся рядом птичий крик, подхваченный десятками глоток, когда очередная волна жара разлилась окрест, заставив меня нелепо согнуться, мотая опаленной белоснежным огнем головой.

Стало гораздо тише.

«Ну вот и все. Накрыло своим же зарядом» — я не могла сказать, как именно я оказалась на земле. Сознание протестовало, животным ужасом встречая любые попытки открыть глаза, боясь увидеть пронзившие меня копья. Одервеневшее тело не чувствовало ни жара, ни боли – лишь тяжесть вновь разливалась по позвоночнику, напоминая об ушедших днях беременности, да тупое онемение охватило темя и лоб – «Интересно, я вновь обмочилась, как тогда, попав под такой же магический удар?».

«И это все, что ты можешь сказать?» — голос слышался очень тихо, словно моя вторая половина задумалась о чем-то своем – «Даже в такой момент тебя интересует, не лежишь ли ты в луже?».

«Я хочу, чтобы мое тело выглядело достойно при смерти» — подумала я. Было тепло, но испепеляющего тело жара все не было, хотя я уже представляла, как плавился вокруг камень, кремируя наши тела. Вряд ли кто-нибудь различит, кто именно погиб в этом месте – Легат или риттер, простой алебардщик или пегасий кентурион. Боль понемногу охватывала голову, вгрызаясь в потрескавшийся, разломанный на части череп, в котором, вместе с болью, росла и ширилась гаденькая, соблазнительная мыслишка. Просто лечь – и лежать, не вставая. Не поднимаясь, не вздергивая себя на ноги, не заставляя куда-то идти – просто лечь и лежать, упиваясь своим поражением, запахом горелой шерсти окутавшим мою морду. Что ждало меня тут, в этом чистилище, в которое я, несомненно, попала? В одном из древних фильмов ад и рай скрывались внутри нас, и смерть лишь обнажала для нас наш внутренний мир. И только от нас зависело, будет ли это бесконечное поле из трав и цветов, сделанных из масляных красок, или же выброшенный на берег корабль, на палубах которого царила бесконечная оргия и война – война без смысла и повода, без конца и начала, без победы, поражения и надежды.

Ведь победа и поражение находились внутри нас самих[45].

«Все будет зависеть от тебя самой. И кажется мне, что в это самое «чистилище» мы не попадем» — несколько озадаченно послышалось у меня в голове – «Хмпф! Что за странная идея – терзать душу за то, что было совершено телом?».

«А разве это не правильно?».

«Душа – это все самое лучшее, самое светлое, что в нас есть» — наставительно произнесла моя вторая половина, судя по голосу, испытывая едва сдерживаемое удовольствие, похожее на экстатический восторг миссионера, проповедующего среди пленных сарацин – «Уходя из этого мира, она превращается в лунную пыль, дорожкой пролегающую по ночному небу, а самые яркие – в звезды, вечно глядящие на своих потомков. И как можно было опошлить красоту этой гармонии, рожденной из прекрасных песен, посвященных ночному небу, фантазиями о казнях и пытках? В каких же диких местах ты вообще родилась, деточка?».

«Вообще-то, я…».

— «Легат! Раг!».

«Кажется, это к тебе».

«Ага. Как злобствовать и подталкивать к непотребствам – так это к тебе! А как держать ответ за содеянное – сразу меня нужно вперед выталкивать?» — почему-то возмутилась я, ощущая глубочайшую несправедливость, обнаруженную мной в этих словах. Какая-то легкость поселилась в моем теле, и я поняла, что уже готова покинуть свою смертную оболочку, отправившись в тот аналог рая, который был обещан всем пони, независимо от их прегрешений. Если верить различным книгам селестианцев, конечно же. Однако перед этим было бы неплохо заручиться какой-нибудь поддержкой богинь – в конце концов, я же им, пусть и чуть-чуть, но не чужая… Однако, могло случиться и так, что вместе со мною, под удар артиллерии могли попасть и мои товарищи, но это было бы слишком несправедливо.

«У каждого своя доля».

«Мир, ты был несправедлив! Но хоть после смерти я могу побыть немного одна? Вспомнить грехи, примириться с собой — а не вести теологические споры».

— «Раг! Раг, ну скажи хоть что-нибудь!» — отлежаться в покое не удалось. Чьи-то ноги довольно бесцеремонно перевернули меня на спину, и судорожно затрясли, словно плюшевую игрушку – «Скраппи, драть тебя в хвост и в голову! Еще и тебя?! Ну зачем же ты… Что же теперь будет…».

Да, похоже, это все еще тот самый мир. В другом меня бы точно встречали златокрылые ангелы… Интересно, а такое понятие тут есть?

— «Рээээээййййн!» — оказывается, тяжелая, мрачная злоба, рожденная разочарованием в неудавшейся загробной жизни, никуда не исчезла, и было достаточно одной лишь искры для того, чтобы она вспыхнуть вновь. Не глядя, я протянула копыто, и открыв глаза, притянула к себе ойкнувшего от неожиданности жеребца – «Я тут, между прочим, сдохнуть пытаюсь, поэтому закрой свою сенорезку, и слушай мое завещание! Первое – над могилой посадите куст розы, хотя зная вас, я буду благодарна, если вы в нее хотя бы не насрете. Второе…».

— «Она шутит! Шутит, а! Нет, вы поглядите!» — суетливо забормотал пегас, ощупывая зачем-то мое тело. Чьи-то копыта стащили с моей головы шлем – оплавленный, с дымящимися остатками алого гребня и огромной, неровной дырой во весь лоб – «Вокруг словно вулкан взорвался, а она шутит!».

— «Я похожа на шутника?» — набычившись, мрачно поинтересовалась я у окружавших меня пони. Тяжело дыша, многие держались за свежие раны, пачкавшие кровью наспех подложенные под доспехи куски разорванных туник – «Еще три года назад мне официально заявили, что я мертва, о чем у меня даже справка есть! Но твоя рожа, Рэйни, никак не походит на праведника с Небесных Лугов… И почему тут так паленым воняет?».

— «Потому что мы в Тартаре, наверное» — нервно хмыкнули за спиной. Приподнявшись я уставилась на искореженную, оплавленную лестницу, которую крест на крест, в одних и тех же направлениях, пересекали несколько глубоких борозд с оплывшими краями, пахнувшими мне в морду волнами жара. Расплавленный камень булькал и медленно стекал по потрескавшимся ступеням огненными струйками, застывавшими на наших глазах.

И тела, множество тел – с распахнутыми в ужасе глазами и клювами, опаленные, с отрубленными конечностями, и отчего-то – разрезанные едва ли не пополам. Вздрогнув, я отодвинулась подальше от оплавленных доспехов, из которых торчали живот и задние ноги грифона, еще шкворчавшие, словно их долго поджаривали на сковородке.

— «Сюда что, стеноломным зарядом влупили?» — прошептала я, вспоминая холодные, покрытые льдом кристаллы, разламывавшие Барьерную гряду с такой легкостью, словно та состояла из обычных кирпичей. Похоже, горе-артиллеристы перестарались, и собирались перебить мне весь Легион еще до того, как до него добрались бы грифоны. Грифоньи подкрепления, изливавшиеся с вершины лестницы, словно корова языком слизнула – большая такая корова, способная плеваться девяностофунтовыми зарядами на три мили, как говорила бедняжка Фикс. Теперь же, глядя на казавшиеся бесконечными ступени, усеянные десятками и сотнями тел, я понимала, какого зверя мы выпустили из клетки, и каких же неимоверных трудов будет стоить нам попытка вновь загнать его обратно, или отправить в небытие.

— «Ээээ… Ну…» — Рэйн отчего-то замешкался, глядя по сторонам – «А ты что, совсем ничего не помнишь? Как сюда попала? Как в кучу этих грифонов угодила?».

— «Рэйни…».

— «Эмммм… Да?».

— «Погляди вокруг» — мой голос стал обманчиво ласковым, несмотря на ехидный смешок, раздавшийся в черепушке – «Видишь, что вокруг происходит? Мне только что на голову уронили sranuyu bombu, которая раскалывает горы, которые местные используют вместо стены. Меня проткнули копьями. У меня отобрали меч. Черри погибла, а я так и не смогла за нее отомстить. Вот как ты считаешь, я что – должна кончить от счастья, случая твое невнятное блеяние?!».

— «Эээ… Знаешь, я думаю, это и вправду мог быть… Как там ты его назвала? В общем, неважно. Взгреем этих новичков, когда вернемся».

— «Вернемся?» — закряхтев, я принялась подниматься, с горьким вздохом ощутив, как в распоротые дыры новенького, дорогого доспеха просачивается холод. Увы, недолго я носила последний подарок подруги — «А кто сказал, что мы возвращаемся? Мне кажется, что мы только подбираемся к цели».

— «Эй, кажется, у нас подкрепление!» — ликующе воскликнула одна из пегасок оставшейся со мной полусотни. Взглянув в указанном ею направлении, я лишь горько скривилась, увидев гвардейских пегасов, возвращавшихся с северной оконечности города. Что ж, похоже, Вайт Шилду удалось загнать грифонов обратно, и теперь командор возжелал лично навести порядок на южном склоне горы. Его колесница парила в грохочущем поднебесье, дирижируя невиданным спектаклем, участники которого, разбившись на звенья и клинья, падали с неба на поднимавшихся с улиц грифонов. Прячась за башнями, башенками и башнеподобными домами от проносившихся мимо арбалетных болтов, они взмывали ввысь, стараясь побыстрее сойтись с несущимися им навстречу пегасами, предпочитая открытую схватку, нежели полупартизанский, позиционный бой, в котором камни явно проигрывали коротким, лишенным оперения стрелам, и вскоре небо над городом вновь напомнило первые дни нашего появления под стенами Грифуса, практически скрывшись за носящимися над ним фигурами грифонов и пони.

— «Нам не добраться до дворца в одиночку» — покачал головой Рэйн. Он, как всегда, выделил главное во всем происходящем, и теперь обдумывал варианты решения вставшей перед нами задачи. Да, конечно, мне стоило вернуться к командору, и начать уже командовать боем – так было бы правильно, так поступил бы любой нормальный командир, но увы…

К сожалению, я уже не ощущала себя командующей Легионом – бой перешел в настоящую свалку, и обеим сторонам этой драки оставалось лишь насытить улицы достаточным количеством войск, надеясь, что у противника их окажется все-таки меньше. В этих уличных боях определяющим становилось личное мастерство, умение ориентироваться в скоротечных схватках между рушащихся, горящих домов, а также знание тактики жестокого городского боя, в котором улицы и кварталы могли переходить от одной стороне к другой до бесконечности, пока кто-либо не дрогнет, и не побежит.

Но я собиралась покончить со всем этим разом – и отнюдь не посылая кентурии на убой, в полыхающее алхимическое пламя.

— «У них самих хватает забот» — покачала я головой, с неохотой поднимаясь на ноги. Где-то в глубине души я ощущала себя обманутой и бесконечно несчастной – куском, обрубком от тела, которое лишили даже надежды на глупую «героическую» смерть. Странно, что я стала задумываться над этим, но поверь мне, подруга, на войне ты либо стараешься не думать о смерти — либо думаешь о ней постоянно, и словно скупец, перебираешь множество вариантов, нанизанных, словно четки, на нить твоей судьбы. Когда она прервется? Кто перережет тот тонкий волос, на котором подвешена наша жизнь? Наверное, знают об этом только богини, а может, уже и ты, но как всегда, как и все аликорны, ни за что не поделишься своим знанием.

Быть может, это и к лучшему.

— «Рэйн, нужно разослать гонцов ко всем когортам. Скорее всего, они уже разбились на кентурии – пусть прорываются к этой лестнице, и занимают оборону».

— «Иллюстра!» — обернувшись, я увидела Лонгхорна, вынырнувшего из какого-то неприметного тоннельчика, скрывавшегося за покосившимися, наполовину сгнившими воротами, до того, казалось, намертво вросшими в камень улиц. Мастера-каменотесы, грифоны явно не собирались размениваться на какую-то там вульгарную брусчатку – «Я пришел по твоему зову!».

— «И как всегда – вовремя, Майт!» — тяжесть на душе немного ослабла, когда я увидела серого жеребца, ведущего за собой Шестую Отдельную кентурию, сохранившую свое название вследствие того, что я еще не знала, куда пристроить этих иррегуляров, на полном серьезе подумывая выделить их в подчинение Пятой Вспомогательной когорты – «Значит, подкрепления на подходе?».

— «Нет, иллюстра» — отрицательно помотал головой тот, подходя ко мне. За его спиной, из тоннеля появлялись все новые и новые земпнопони, настороженно крутя головами по сторонам. В отличие от приданных мне гвардейцев, они не задирали носы, и с удовольствием навешивали на себя все, что могли найти в оружейной Легиона, ведь в их стылых, промозглых лесах вряд ли можно было найти что-то лучше, чем пропахшие потом, стеганые тельники – «Остальные давят унгонов там, внизу. Мы пробрались сюда одни».

— «Обойдя всех грифонов?» — с внезапно вспыхнувшим подозрением, прищурилась я. Воспоминание о пещере под Грифусом быстро всплыло в моей голове – «Как интересно… И как же это тебе удалось?».

— «Мой дед родился в этом месте» — не замечая моей подозрительности, серый земнопони повернулся, глядя на уходящие вниз ярусы города. Его ноздри широко раздувались, с наслаждением впитывая запах горевшего дерева и плавившегося камня – «Он провел полжизни среди этих каменных хунганов, и заставлял меня наизусть заучивать все пути, по которым можно незаметно выскользнуть из этого бурга, а при нужде – и проскользнуть внутрь. Мы хотели выйти на Третьем ярусе, но огонь перекрыл нам тот путь. Пришлось идти выше, однако Добрые Предки не случайно направили меня сюда, и они явно желали нашей встречи. Ты рвешься вперед, вдохновляя воев своим примером?».

— «Так, если ты тоже собираешься поумничать и объяснить мне, какая я дура, что не командую лично штурмом города…».

— «Он имеет в виду, что этот поступок достоин Первой Матери своего рода» — вновь высунулась из-за его спины Блоссом. Рыжая кобыла вооружилась рогатиной и перначом, хотя я слабо представляла себе, как она собиралась действовать этим оружием – «Но его, как всегда, не поняли и переврали!».

— «Даааа… Жалкое зрелище» — занятые перепалкой, мы даже не заметили, как над нашими головами возникла знакомая до боли колесница, с которой легко и молодцевато, спрыгнула здоровенная фигура, с тяжелым топотом приземлившаяся неподалеку от нас. Вздрогнув, мы уставились на поднимавшегося к нам единорога как на какое-то привидение, нарисовавшееся среди белого дня – «Пафосные воззвания, пылкие речи, а как дошло до дела – вся компашка переругалась, и осталась стоять на лесенке, растерянно глядя по сторонам. Как это знакомо».

— «На личном опыте, командор?» — фыркнула я, отстраняя от себя Рэйна, зачем-то ощупывавшего мой доспех. Я не знала, что он там собирался найти – наверное, карманы с той забористой дурью, что вечно заставлял меня искать приключения на свой непоседливый зад – и с прищуром уставилась на подходившего к нам единорога – «А вы-то чего здесь, среди простых и незамысловатых полудурков, полезших в самое пекло? Разве вы не должны подавать всем нам пример, и командовать этим боем?».

— «В отличие от тебя, у меня есть много достойных офицеров, получивших мои указания, и не нуждающихся в том, чтобы их ежеминутно одергивали, словно жеребят. И они сейчас как раз в «самом пекле», куют нашу победу в этой войне» — остановившись рядом со мной, белый единорог медленно обвел глазами столпившихся посреди широкой лестницы пони, словно недоумевая, как и зачем мы вообще тут оказались – «Хотя я все-таки надеюсь что время, проведенное под моим началом, прошло небесполезно для твоих подопечных, и им удастся сдать этот экзамен».

«Вот так и присваивается чужая слава. Учись».

— «Так значит, вы пришли к тому же мнению, что и я…» — я старательно гнала от себя черные мысли, подобно вонючему илу, скопившемуся на дне прозрачной реки, просачивавшиеся в мой мозг – «Что нужно ударить по тому, кто является главным виновником всего произошедшего. По королю!».

— «Для этого нужно было собирать настоящую команду героев, и отправлять их прямо во дворец, не размениваясь на этот цирк!» — оборвал меня командор, медленно двигаясь вверх по ступеням. Казалось, он собирается обойти меня, словно дорожный столбик, но разминувшись со мной, он отчего-то притормозил, и оглянувшись, уставился на меня из-под приподнятого забрала шлема – «Однако в целом решение было верным. Поэтому я предлагаю тебе свою помощь».

— «Помощь…» — признаться, такого я не ожидала. Я ждала, что меня вновь, очень ловко и грамотно задвинут на мое место, и такого щедрого жеста, как неприкрытое предложение принять под начало самого командора Гвардии Эквестрии, я точно не могла бы себе вообразить – «Я не хочу, чтобы вы не вернулись оттуда, командор. Это будет непоправимая потеря для Эквестрии, а ваши знания и силы понадобятся ей и впредь».

— «Ничего. Пришло время этому старику сделать что-нибудь для своих бойцов. Не переживай, Раг – я не собираюсь отправляться на героическую гибель, хотя видят богини, нет ничего зазорного в том, чтобы сложить голову в этот день. Король остался без подкреплений, и даже свою личную гвардию бросил в бой – правда, без особого смысла, судя по валяющимся вокруг телам. Как это ты их так расчленила?».

— «Это… Это не я» — поглядев на окружавших меня пегасов и земнопони, тотчас же навостривших свои противные уши, я сердито мотнула головой, отправляя их в долгий путь до вершины лестницы, заканчивающейся на последнем ярусе города-горы. В голосе командора мне почему-то послышалось отчуждение и недружелюбие, словно он застал меня за отправлением своих потребностей в его кабинете – «Это… Я не знаю… Я думаю, что это наши устройства. У них есть заряды, способные ломать самые крепкие стены, и я думаю что Берил и ее прошмандовки, случайно, ударили прямо по этой лестнице… Ну, как-то так».

«Берегись. Он что-то подозревает!».

«Да? Как интересно! А что вообще можно подозревать в этой ситуации? Что вообще можно подумать, если даже я не понимаю, что именно тут произошло?!».

«Серьезно?» — мне показалось, что мое второе я иронично выгнуло красивую соболиную бровь – «Да ты просто скромняга — или просто дурочка. А впрочем… Ладно, нам стоит подумать над этим».

— «Устройства, значит…» — недоверчиво прогудел командор, шагая рядом со мной по ступеням. Несмотря на свой возраст, двигался он легко и свободно, чему совершенно не препятствовал полный риттерский доспех, поскрипывавший трущимися друг о друга сочленениями. Выглядел в нем единорог очень и очень внушительно, а огромный боевой молот, висевший на его боку древком вперед, был способен нагнать страху на любого противника, не говоря уже о мелкой пятнистой пегаске, семенившей рядом с гигантом, и поминутно косившейся на бухавшего копытами жеребца. Сочетание магии и мощи – становилось понятно, почему единороги считались элитой копытного мира. Пусть даже такие вот монстры и были штучным товаром — «Ладно, пусть будет так».

— «Командор, я пегас. Не забыли?» — свирепо уставилась я на не обратившего на мой взгляд никакого внимания Шилда. Я понимала, как жалко и нелепо звучат мои оправдания, но ничего не могла с собой поделать, и все же пыталась оправдаться. В первую очередь, перед самой собой – «Вы в чем-то меня обвиняете? В том, что я разорвала этот отряд элитных грифоньих риттеров просто силой своего обаяния? Или огненными шарами из глаз, и молниями из задницы?!».

— «Скорее, своим гнусным характером. И было их не больше полусотни» — задумчиво хмыкнул жеребец. Впереди раздались крики и звон оружия, и вскоре мимо нас просвистело облаченное в доспехи тело, с грохотом приземлившееся далеко-далеко позади, да так и оставшееся лежать на почерневших ступенях – «Обленившиеся, растерявшие все свое мастерство, а иногда и вовсе его не имевшие, превратившие свой пост в почетную синекуру. Хотя тебе стоит радоваться, что все так удачно для тебя сложилось, если тут вообще применимо это слово…».

— «Мне кажется, что я уже забыла, как это делается» — буркнула я. Ступени вывели нас на широкую площадку, выходившую в миниатюрный сад с карликовыми деревьями, между которых вились тропинки из подкрашенной мраморной крошки. Красивое некогда, это место уже почувствовало на себе смрадное дыхание войны – изрубленные ветки сиротливо покачивались на ветру, стволы белели свежими зарубками и срезами, а на взрытом, смешанном с разноцветным песком снегу топтались десятки лап и копыт сражающихся, тычущих друг в друга самым разнообразным оружием.

— «Майт, Пигги, Падл – налево! Обходите их через вон те кусты!» — рыкнула я. Услышав начальственный хрип за своей спиной, бросившиеся было в бой пони свернули в указанном направлении, и ломая копытами хрусткий лед декоративного пруда, начали обходить с фланга компанию грифонов, оборонявшихся в каменном павильоне. Скосив глаза, я поискала глазами командора, желая выяснить, не собирается ли он, в лучших традициях данного жанра, «брать командование на себя», и иным образом портить мне и без того сумрачное настроение – однако накручивала себя я зря. Издав ободряющий клич, от которого у меня тотчас же заложило уши, жеребец радостно рванулся в бой, расталкивая толпившихся возле входа в павильон пони. Его молот, раскручивавшийся над головой, заставлял остальных опасливо отшатываться в стороны, а грифонов – все дальше и дальше отступать внутрь каменного шатра. Что ж, похоже, среди них были опытные вояки, и мне оставалось надеяться, что командор не растерял боевых навыков, сидя в своем кабинете.

— «Ударим им в тыл?» — азартно поинтересовался идущий за мной Рэйн. По его кивку последняя десятка пегасов, следовавшая за мной по пятам, поднялась в воздух, чтобы схватиться со спускавшимися на наши головы грифонами, воинственно вопящими что-то через забрала глухих шлемов. Несмотря на весь свой пыл и удачную позицию, они смогли ссадить на землю лишь пару наших бойцов, с трудом приземлившихся между притихших деревьев, и вскоре сами пополнили коллекцию бедолаг, со стоном валявшихся на снегу.

— «Молодые еще. Странно» — покачал головой розовый жеребец, стягивая шлем со стонущего грифона. Несмотря на юность, тот уже мог похвастаться немалых размеров телом, но тонкий, ломающийся голос выдавал в нем недавнего подростка, едва перешагнувшего через порог юности, и теперь одурело трясущего окровавленной головой. Чей-то накопытник буквально смял показавшееся мне очень старым и ненадежным забрало, оставив на восковице его клюва глубокую рваную рану, к которой тот уже приложил порядочный шмат снега, останавливая кровотечение – «Эй, ты! Сколько вас, и где остальные?!».

— «Я ничего не цкажу тепе, враг мой!» — надменно и пафосно каркнул юнец, заставив Рэйна удивленно крякнуть и податься назад, недоуменно разводя крыльями – «Мы – это единцтвенная защита нашего гоцподина и его сюзерена, и пока мы живы…».

— «Вот именно, что «пока»! Но очень скоро можете перестать быть такими уж живыми!» — опомнившись, рыкнул розовогривый жеребец. Шагнув вперед, он ухватил за воротник оставшегося безымянным юнца, и вздернув его на лапы, внушительно потряс над землей – «Знаешь, кто это рядом со мной? Это – Легат Легиона, от имени которой у вашего короля начинается падучая и понос, причем одновременно! Знаешь, что она с тобой сделает, если ты сейчас же не ответишь на мои вопросы?!».

— «Начну с того, что сломаю тебе хвост, Рэйни» — тихо пробормотала я, зло глядя на коротко ухмыльнувшегося пегаса. Впрочем, членовредительствовать не потребовалось, и сотрясаемый, словно погремушка, юный воин довольно быстро понял, что погорячился, и быстро признался, что его торжественного возвращения с головами мерзавцев, посмевших вторгнуться в грифонью столицу, ожидали важные господа во главе с самим королем.

— «Значит, прямо с головами?» — поинтересовался подошедший сзади Вайт Шилд, забрасывая на бок свой богатырский молот, немало поспособствовав тем самым желанию нашего пленника сотрудничать с захватившими его пони. Разбившись на пары, легионеры с северянами принялись разыскивать раненных, подтаскивая их к разгромленному павилиону, и перевязывать пострадавших товарищей, коих, к счастью, оказалось не так уж и много – «Ты что же, раньше таким мерзким делом уже занимался, что это доверили лично тебе?».

— «Король Брюглефивер, кажетца, цошел ц ума…» — опустив голову, пробормотал юнак, бесцельно крутя в лапах искореженный топфхелм, больше похожий на ведро, прикрывавшее голову и шею риттера. Судя по выщербинам и лопнувшим стальным накладкам того, что я приняла за забрало, шлем и вправду был очень старым и ненадежным – как, впрочем, и все доспехи, а также одежда юного оруженосца или пажа, решившего этой самоубийственной атакой поднять свой престиж в глазах господина – «Он отринул вце цемь риттецких добродетели, назвав их нецовременными и глупыми, чем оцкорбил благородное цоцловие риттеров, ведь как мошно называть ицкуццтво полета, фехтование, владение копьем, плавание, рыбалку, игру в шашки или шахматы, а так же умение цлагать цтихи в чецть дамы сердца «глупыми»? Это же падение всей уцтоев! Но мой гоцподин приказал мне ударить на негодяев, топчущих землю нашего города, и…».

— «И вы ударили» — дернув щекой, я уставилась на громаду Грифуса, нависавшую над маленьким садом. Вившиеся по нему когда-то дорожки все, как одна, вели вверх по склону, сливаясь в широкую дорогу, упиравшуюся в не менее широкую лестницу, предварявшую собой фасад огромного собора, искусно вырезанного в теле горы. В высоких, стрельчатых окнах его ярко горели огни; три стрельчатых портала с неразличимыми отсюда панно были ярко освещены множеством ровно горевших факелов, придавая мрачному зданию вид неуместно веселый и праздничный, что лишь усиливалось цветными витражами, сверкавшими в каждом окне.

И статуи – множество статуй, от самых маленьких на панно, до огромных стражей, со щитами и мечами, горделиво стоявших на вершине мраморной лестницы, ведущей к крыльцу этого необыкновенного дворца. Казалось, вся поверхность горы, окружавшая это огромное сооружение, была заполнена нишами, в которых стояли, сидели и лежали самые разнообразные статуи грифонов.

— «И мы нанецли удар по нашим врагам!» — гордо вытпрямился юнак, отложив в сторону шлем. Не отбросив, и эта рачительность бросилась мне в глаза. Скорее всего, другого у него вообще не было, а учитывая плен, и не предвидилось – «Пуцть мы и захвачены в плен, цоглацно кодексу риттеров, я требую цоответцтвующего обращения цо мной и моими цоратниками! Мое имя Найльт фон Таубе, герб – переломленная цекирой подкова, клич – «Выше всех!». Найдетца ли цреди вас кто-либо, цпоцобный похвацтаццо древноцтью рода, пони?».

— «Тебя захватил в плен Вайт Шилд из рода Шилдов, клан Шайнинг» — при виде командора, проходящего среди пони так же легко, как корабль проходит по тихой, незамутненной воде, грифон присмирел, втянув голову в плечи – «В серебряном щите – левая перевязь лазурного цвета с тремя золотыми солнцами, на щите – серебряный шлем с девятью решетинами, обращенный вправо, девиз – «Верность и честь!». Вы удовлетворены, дамуазо[46]?».

Последнее слово единорог произнес настолько едко, что заставил меня оглянуться, с недоумением разглядывая то его, то окончательно сконфузившегося молодчика. Взрывы, гулко бухавшие где-то вдали раз в десяток минут приблизились, и принялись сотрясать прикрывавшие этот склон Грифуса башни, одна из которых рассыпалась с рокочущим грохотом, оставив после себя кучу пыли.

— «Я сделаю скидку на твою молодость, дамуазо, хотя за твою наглость в попытке присвоить себе герб и клич рода тебя стоило бы высечь в сарае как простого слугу, не говоря уже о положенном наказании за неуважение, которое ты проявил к риттеру, обласканному заслуженными милостями принцесс» — продолжал гудеть командор, буквально вбивая одними своими словами в грязную землю съежившегося перед ним молодого грифона – «Ты не огласил свой собственный герб, свой девиз, и описал только знаки твоего дома, словно простой ваза, и за одно только это я должен бы был отправить тебя к прочим пейзанам, с колодками или цепями на лапах…».

«Ого. А непрост у нас командор, ох и не прост…».

— «Господин граф! Я виноват, признаю!» — грифон повесил клюв, и поднявшись, отвесил командору глубокий поклон. Закончившие с пленными, легионеры стягивались ко входу в павильон, с беспокойством поглядывая на небо, скрытое пеленой подсвеченных багровым туч, среди которых все чаще мелькали алые молнии. Тяжелый, тревожный свет разливался вокруг, делая почти незаметными брызги крови, пятнавшие белоснежный мрамор огромной беседки – «Я еще не имел цчацтья быть поцвященным в риттеры, и мой долг был вцего лишь вац задержать. Я ицполнил цвой долг, и теперь могу раццказать об этом без утайки. Надеюць на ваше цницхождение и милоцть, ваше цветлоцть, но прошу вац не забыть, цто я вце-таки цын благородного гоцподина».

— «Я не забуду об этом, дамуазо фон Траубе» — фыркнул единорог. Как и я, он остановил свой взгляд на лестнице, ведущей к королевскому дворцу, на которой я разглядела заполошно слетающиеся в кучу фигурки грифонов – «Но поскольку разговор о выкупе с вами мне просто невместно, ибо это наносит урон моей чести, я потребую от вас услуги. Но если вы не согласны…».

— «Я не нарушу прицяги моему цюзерену!».

— «Но если вы не согласны, то вами займется Легат» — единорог гулко усмехнулся под своим забралом – «Говорят, она умеет торговаться со всеми, и за эти полгода немало риттеров остались голыми, с одним только мечом и щитом уйдя из ее копыт».

— «Враки» — буркнула я, ощущая, как втихую развеселилась моя шизофрения, наконец-то обретшая имя. В отличие от нее, я чувствовала себя глубоко несчастной, и в общем-то, абсолютно ненужной. Пугалом, которое ставят на огороде лишь раз или два в году, а остальное время хранят в дальнем и пыльном чулане – «Мечи и щиты я тоже забирала. Nehren хорошему оружию и броне пропадать. Выйду в отставку – открою заводик по выпуску вилок и ножей».

— «Что ж, это необычное решение, но я его уважаю. А вы, дамуазо, оскорбили меня еще раз решив, что я потребую от вас чего-либо противного риттерской чести. Вы просто несносный грубиян, и я подумываю отдать вас даже не доброму Легату, а обычным пони — после войны нужно будет поднимать пашни, и думаю, вы неплохо справитесь с плугом, пока ваш род соберется выкупить вас из плена».

— «Ваша цветлость! Виноват!» — вглядевшись в испуганные глаза грифона я поняла, что Шилд его дожал, и дрожащий от ужаса и отвращения птенчик был готов выполнить любую его просьбу – «Такая цудьба недоцтойна риттера! Клянуць, я выполню вце, что вы попроците… И уповаю на ваше великодушие и благородцтво ицтинного риттера. Чего же вы от нац хотите?».

— «Ничего особенного, юный оруженосец. Ничего такого, что нанесло бы урон твоей чести» — фыкрнул единорог, поднимая магией свой молот – «Просто отведи нас к своему господину – у нас есть о чем с ним поговорить».

* * *

Добраться до дворца было непросто. Взобравшись по крутым ступеням на самый верх лестницы, мы уперлись носами в длинные пики и протазаны, и если бы не вовремя поднятый командором магический щит, получили бы немало синяков от здоровенных камней, ловко летящих в наши головы – подарки от паривших над нами грифонов. С ними тотчас же сцепился Рэйн, лично подняв в воздух свою полусотню, в то время как я, командор и сотня примкнувших к нам северян надавили на противостоящие нам отряды защитников, медленно пятившихся в сторону широкой площадки у двери. Странно, но сражаться и умирать по первому зову короля они отчего-то совсем не спешили, и несмотря на довольно сносное владение халбердами, поднимавшимися и опускавшимися, словно громадные палаческие топоры, постепенно выходили из боя, падая на ровные, мозаичные плиты двора, и медленно отползая прочь.

— «Не лети вперед всех, Раг!» — с трудом увернувшись от грохнувшего рядом со мной халберда, я рванулась вперед, и с рыканьем обрушила подобранный полуторный меч на поднимавшиеся древки, перерубая их, словно сухие ветки. Обладавший хорошей балансировкой и приличным весом, этот меч был явно старой закалки, предназначенный не для фехтования, а вот для такого вот боя, в котором крепость и прорубающее действие были важнее всяких батманов и финтов, и лезвие его почти не щербилось даже при ударах по доспехам, которые проминали металл, и отбрасывали скрывавшиеся под ними тела в сторону – «Спешка хороша лишь при ловле блох в своей шкуре!».

— «Он близко, Шилд. И он знает, что я иду!» — тяжело дыша, проревела я, ощущая, как вновь сдавливает грудь навалившаяся тяжесть. Я уже не раз и не два приказывала себе не спешить, и не бросаться на частокол копий и халбердов, но каждый раз, когда я решала отступить, перед моими глазами вновь появлялась Черри – но не та, с которой я попрощалась в палатке Вайт Шилда. И не та высохшая, скелетоподобная фигурка со сломанными крыльями, боявшаяся отпустить мою ногу, и вздрагивавшая при каждом громком звуке, доносившемся с залитого солнцем пустыря на окраине Надиры. Мне являлась невысокая, белоснежная красавица пегаска, скромно глядевшая на меня своими завораживающими, вишневыми глазами, и нервно поправлявшая свою непокорную, слегка вьющуюся гриву, синим облачком лежавшую на моей груди и плече. Такой я запомнила ее, и такой же буду помнить вечно, как в тот чудесный (по меркам Обители) денек, когда мы лежали, обнявшись, на стареньком матрасе, на зияющем прорехами чердаке одной из башен. И вот теперь, она ушла – не мирно и тихо испустив последний вздох в своей постели, в окружении любящих родственников и друзей, и не на поле боя. Она погибла в пыточных застенках, убитая, замученная лапами палачей, и я собиралась стребовать долг – кровью! – с каждого из них.

И долг этот включал в себя очень и очень многих.

«Я… понимаю. Не одобряю, но понимаю. Всех?».

«Весь род! До седьмого колена!».

— «Поменьше пафоса, Легат!» — рыкнул в ответ командор. Нужно отдать ему должное – бился он храбро и умело, в одиночку выходя против десятка вооруженных халбердами и протазанами бойцов. Тяжелое, составное, навершие молота было не велико, однако благодаря длинной рукояти его замах, усиленный магией единорога, вносил настоящее опустошение в ряды грифонов, выбивая из строя по несколько фигур за раз. Впрочем, я заметила, что командор щадил противников, избегая ударов по головам, и стремился обезоружить и отбросить несчастных, попавших под удар его золотистого оружия, с грохотом собиравшего свою дань. Каждый замах его сопровождался мелодичным пересвистом, и каждый удар – вспышкой неяркого света, заставлявшего врагов ошеломленно трясти головой.

— «Не у всех есть такие замечательные игрушки, Шилд! Поэтому приходится добирать пафосом!» — сквозь зубы прошипела я, с грохотом опуская меч на голову бросившегося вперед грифона. Увидев, что я собираюсь резко сократить дистанцию и вновь врубиться в их строй, пара самых отчаянных рванула вперед, выставив перед собой протазаны, явно собираясь устроить из меня цыпленка на вертеле. Озверев от такого сравнения, пришедшего мне на ум, я не стала уклоняться от драки. Вольт влево, батман прямой, круговой, снова вольт – отступив в сторону, я отбила одно острие, рубанула по второму, и следующим прыжком оказалась сбоку от удивленно курлыкнувших что-то врагов. Как оказалось, снести этим мечом две грифоньих головы разом было можно, но не слишком удобно, и мне пришлось постараться, довершив начатое лишь с третьего удара.

Да, что ни говори, а в фильмах это выглядело гораздо легче, не говоря уже о том, что в них любой меч, даже самых легкий и хрупкий, запросто прорубал доспехи или кольчугу.

— «Ты могла бы оставить их в живых» — недобро пробурчал из-под шлема единорог, холодно оглядев мою залитую кровью фигурку. Лишившись шлема, я ощутила себя странно незащищенной, и старалась всеми силами избавить себя от опасности получить по лбу лезвием огромного грифоньего топора – «Знаешь, откуда берется излишняя жестокость? Из подавляемой неуверенности и чувства страха!».

— «Да, я боюсь» — остатки грифонов рассеялись, и теперь улепетывали, преследуемые по пятам пегасами моей полусотни. Впрочем, далеко гнать их никто не стал – «Я боюсь однажды проснуться, и увидеть над собой поганую рожу Хуго ле Крайма. Теперь я боюсь спать, зная, что однажды меня могут засунуть в мешок, и использовать как пробирку для сбора семени для отряда какого-нибудь ублюдочного баронета, решившего повеселиться на «его» землях. Теперь я вряд ли смогу когда-нибудь заснуть, зная, во что они превратили мою подругу. Она ждала жеребенка – ты знал об этом, командор?!».

— «Нет. Но тогда она виновата вдвойне, раз полезла на эту войну» — помолчав, жеребец склонил голову, глядя на широкие ярусы города, лежавшие за невысоким парапетом – «И ты виновата в этом, раз не смогла ее уговорить остаться дома. Как виноват и я, не настояв должным образом на том, чтобы моя дочь осталась в Кантерлоте. Мы виноваты во многом, и невозможно уже отследить ту нить судьбы, что сплеталась по воле принцесс, но одно я могу сказать точно – каждый опыт несет свой урок, поэтому я надеюсь, что свой ты усвоила твердо».

— «Я усвоила, что за ошибки нужно платить. Кровью!» — прорычала я. Отогнав убегавших грифонов, пони стягивались ко входу во дворец, разглядывая высокие двери, прячущиеся в воронкообразных арках стрельчатых порталов, гадая, как именно мы собираемся проникнуть в расположенные за ними залы. Кто-то из пегасов уже поднимался к огромным витражным окнам, расположенным над нашими головами, с целью потрогать их копытом или мечом, но вскоре вернулся несолоно хлебавши – похоже, хозяева дворца разорились на заклинание, укрепляющее разноцветные стекла, или, что более вероятно, попросту сделали таковые своими лапами — «И я собираюсь заставить кое-кого за них заплатить! Поэтому сделайте милость, командор – откройте нам дверь в эту юдоль печали и скорби, пока я не начала на ваших глазах рыть туда подкоп! После этого, возможно, вы захотите вернуться к войскам, и клянусь, даже в мыслях я не позволю себе усомниться в вашей доблести или чести. Просто…».

— «Просто что?».

— «Просто там, за этими дверьми, лежит что-то…» — поморщившись, я потерла копытом нагрудник доспеха, словно пытаясь добраться до лежащей под сталью и войлоком груди, немилосердно стиснутой невидимой лапой. Дышать становилось сложнее, а по позвоночнику вновь разливалась какая-то слабость, резкими колющими болями дававшая знать о том, что в организме творится что-то неладное – «Я бы сказала, что моя судьба – войти в эти двери. И все. А что будет дальше… Быть может, никакого «дальше» и не будет, поэтому вам нужно вернуться, Шилд. Пусть меня называют круглой дурой, но нельзя, чтобы так отзывались о вас».

— «Судьба – прихотливая штука, Раг» — хмыкнул единорог. На кончике его рога зажглось голубоватое пламя, вскоре, набухшее, словно шар. Подойдя к двери, жеребец прижался рогом к отполированным, отвердевшим за многие века до состояния камня створкам, и резким движением прижав витую кость к едва заметной щели между ними, медленно повел головой сверху вниз, словно рисуя тонкую линию. И она появилась – длинная, пышущая жаром черта, протянувшаяся между створками двери, наполнившая мой нос запахом старого, паленого дерева – «Ты копала бы тут еще несколько лет, прежде чем просто поцарапала бы эти плиты. Поэтому, я решил остаться – в конце концов, это вы, молодежь, можете вечно ныть о том, что на вашу долю выпадают самые тяжелые испытания, но вот почему-то никто из вас, в такие вот моменты, не хочет поменяться местами со мной. Посмотрим, что еще может сделать это старое тело, упрятанное под не менее старую броню».

— «Я верю, что вы справитесь, командор» — пристроив на спине меч, я выпустила из накопытников когти, ощущая, как изогнутые пирамидки с лязгом вонзаются в брызнувший осколками камень парадного балкона. Внутри меня уже давно царила темнота, и мне вдруг показалось, что в мире не осталось больше ничего, кроме этого страшного полумрака цвета пролитой крови, и обступавших меня со всех сторон, серых фигур – «Иначе и не за чем было бы это все затевать. Но сейчас мы делаем это ради нашей подруги. Ради того, чтобы никого больше не постигла такая судьба».

Что ж, вновь высокопарные заявления. Вновь пафосные и гордые слова – они так хорошо выглядят в рассказах и летописях, которые приятно читать вечерком, сидя в теплом кресле, и попивая горячее молоко, слушать шум ветра за стенами дома. Увы, реальность обычно далека от тех «свидетельств», которые нам предъявляют историки, тщательно вытряхнув, вычистив и облагородив те события, из которых потом составляется история. Быть может, когда-нибудь и этот день войдет в историю как акт беспримерного мужества, совершенный группой героев, вошедших в логово зверя, и не побоявшихся свергнуть с Каменного Трона ужасного тирана, открыв глаза окружавшим его дворянам на творимые им бесчинства. А может быть, совсем наоборот – грифоньи летописи расскажут о беспримерной защите дома, о страшных атаках врага, и боевом кличе героя на троне «Наш враг — у ворот!». О долге перед страной и самопожертвовании, о чести героев и бесчестии врагов. О страшных созданиях ночи, проникших в королевскую тюрьму, и освободивших захваченных в плен негодяев, благодаря которым едва не пала твердыня…

Не знаю. Но как бы то ни было, происходившее в тот день никак не напоминало ни одну из описанных выше, чересчур благостных картин.

— «ВЫЫыыыыыы!» — вылетев из длинного нефа[47], пони живо рассыпались по залу, выстраиваясь в шеренгу, пытавшуюся отделить меня от большой толпы дворян, собравшихся в огромном помещении. Почти вся моя полусотня повисла в воздухе, нервно дергая из стороны в сторону заряженными самострелами, в то время как я рванулась вперед, по спинам и головам преодолев мешавший мне строй земнопони, и с лязгом опустилась на гладкий мозаичный пол – «Выыыыы!».

В этом рыке было все – угроза, презрение, ярость, и обещание скорой смерти – однако мой вопль заставил вздрогнуть и обнажить оружие лишь благородных господ, топтавшихся в зале, и нервно поглядывавших на окна, за которыми продолжали бушевать пожары, и был начисто проигнорирован одинокой фигурой, сидевшей на большом, не без претензий на вычурность, троне, установленном на высоком возвышении. Перед троном стоял узкий и длинный стол, за которым находилось не менее десятка фигур, сидевших тихо и неподвижно, столь же презрительно проигнорировав наше вторжение.

— «Вундербар! Дождались!» — со злым весельем выкрикнул важно одетый господин. Как и большинство присутствующих, он был вооружен и одоспешен, хотя я заметила, что вместо архаичных, но вполне функциональных полных доспехов, большая часть грифонов предпочла более легкие, хотя и богаче украшенные варианты брони, дополненные самыми разными шляпами, среди которых мелькало всего парочка шлемов – «Доннерветтер, принц! Вы все-таки доигрались, на пару с вашим повелителем!».

— «Пур муа, ме герье!» — при виде вбежавших в зал пони грифоны выхватили из ножен свое оружие, и теперь в нашу сторону глядело не менее двух сотен мечей, сабель, рапир и кинжалов. Отдавший приказ грифон был не молод, а его шея, словно штаны средневекового рыцаря, была украшена черными, желтыми и красными перьями, в шахматном порядке скрывавшими под собою изначально бурую окраску крылатого птицельва, важно вытянувшего в нашу сторону лапу с зажатым в ней маршальским жезлом – «Веноу! Депозе поней ау пле де монтанье! Ан эво…».

*ВВВУМММ*

Кто-то из северян подался вперед, выбившись из общего строя, и я заметила, как рядом со мной замаячил гарпун с тонким и узким острием. Извернувшись, я хватанула уже порядком погрызенную деревяшку, и изо всех сил, из неудобной позиции, отправила ее в сторону клекотавшего что-то грифона, из речи которой я поняла только слово, очень похожее на название нашего вида. Коротко, басовито взвыв, этот импровизированный дротик вонзился в шею отшатнувшегося от неожиданности грифона, отбросив его на шарахнувшуюся в сторону толпу.

— «Где король?!»

— «Ан гард, месьё! Ан гард!» — завопил кто-то. Отхлынувшая было в стороны, толпа вновь сомкнулась, и двинулась в нашу сторону, блестя выхваченным оружием. Не имея возможности зажать его в клюве, грифоны потешно, но все же довольно ловко перебирали тремя оставшимися лапами, а кое-кто даже шел на двух задних или летел, не испугавшись вооруженных самострелами пони, с щелчками разрядивших свое оружие в самых смелых и быстрых – «Ан эво!».

— «Бей!» — большего мне было и не надо. Кровавая муть наконец-то застлала глаза, прорвавшись в мою голову из болезненно колотившегося о ребра сердца. Красное и черное, алый полумрак, разгоняемый взрывами за окном, затмевавшими свет огромных люстр, дробный перезвон укрепленного стекла в витражах, и звон сталкивающегося оружия слились в бесконечную пляску из звука и цвета, безумную круговерть. Взревев, я рванулась вперед, и пропустив сильный, умелый удар в сочленение передней ноги, в прыжке обрушила на чью-то шляпу полуторный меч, разваливший ее вместе с находящейся в ней головой – только перья и брызнули. Шагнувший за мной командор молча взмахнул своим молотом, роняя на скользкий пол сразу десяток благородных господ – и вскоре по всему залу закипела схватка, в которой грифоны очень скоро подались назад, с проклятьями отступая обратно в центр зала под напором коловших их копий, дротиков и иного разномастного древкового оружия северян. Пытавшиеся улететь получили свое еще во время взлета, и больше желающих проверить меткость и скорость, с которой легионеры умели перезаряжать самострел, не обнаружилось. Несмотря на расфранченный вид, бились эти благородные господа умело и смело, быстро украсив пол распластанными фигурами пони, и лишь отсутствие выучки или врожденная привычка к индивидуальным схваткам не позволила им разбить, растащить и переколоть собравшихся в полукаре мохнатоногих «пейзан».

— «Где король, твари?!» — мне казалось, что еще немного, и меня саму разорвет от злобы, чернотой заливавшей глаза. Зрение сузилось до крошечного пяточка, в то время как вокруг царил серый сумрак, в котором двигались и что-то говорили зернистые фигуры из черного, сыпучего песка. Проведя глазами по бьющейся толпе, я заметила группу грифоньих нобелей[48], стоявших отдельно от остальных, и тисквших в лапах оружие, тщательно скрывавших малейшие признаки волнения – «Что, вторая смена?! Ну же, налетайте! Я жду! Вы все – корм для моего меча!».

— «Ди ваффен цу штрекен! Оружие в ножны!» — помедлив, бросил их предводитель, вышедший вперед из оставшейся неподвижной кучки дворян. Имевшие неплохие доспехи и явно не парадное оружие, они показались мне опаснее той буйной, расфранченной толпы, словно морские волны накатывающей на гнущееся, но не отступающее построение легионеров. Наша школа пошла северянам на пользу, и теперь привычные к тяготам лесной жизни земнопони демонстрировали потрясающую стойкость и мастерство, о которые разбивались все благородные наскоки клювастых господ – «Мы не станем вмешиваться, пони».

— «Маркии!» — из вновь смешавшейся и отступившей на время толпы вылетел какой-то дворянин, потрясавший обнаженной саблей, на которой виднелись свежие сколы. Что ж, похоже, не все оценили тот бой, что сотрясал эту гору в сотнях метрах ниже по склону, и приперлись поглазеть на него из окошек, потрясая парадными, богато изукрашенными зубочистками – «Маркиз, это же предательство! Трейзон!».

— «Король лично пригласил к себе этих пони» — ехидно скривился пожилой грифон. Несмотря на лишний вес и доспехи, двигался он в них достаточно ловко, что говорило о немалом опыте ношения отнюдь не парадного снаряжения – «Как можем мы мешать Его Величеству принимать давно ожидаемых гостей? Это ваши слова попахивают изменой, виконт! И если Его Величество, в своей гордыне, изволил пригласить сюда своих врагов, то у нас, его верных подданных, нет ни малейшего повода вмешиваться в происходящее!».

— «Мизерабль! Треитре!».

— «Ты еще ответишь мне за эти слова, щенок!» — брезгливо поморщился неизвестный маркиз, резким движением отбивая блеснувшую перед ним саблю. Резкий, прямой батман – и виконт покатился по полу, прижимая к груди разрубленную лапу. Согласно заворчав, остальные дворяне из его свиты вновь обнажили оружие, и цепочка рослых грифоньих риттеров двинулась вперед, освобождая для меня узкий проход, ведущий прямиком к трону – «Идите! Король вас ждет!».

Признаюсь без всякой утайки, что я остолбенела. Злоба все так же клокотала внутри, но теперь она стала более отчетливой – у меня была цель, которая находилась впереди, на возвышении, среди неподвижных фигур, с высоты наслаждавшихся невиданным зрелищем, разворачивавшимся перед их глазами. И в то же время – да нет, не могло, никак не могло такого быть! – все больше и больше дворян, лениво отмахивавшихся от случайных выпадов, или скрывавшихся на балконах или в нишах со статуями, выходило вперед, занимая место в цепочке, отделявшей меня от беснующейся толпы, стонавшей, ругавшейся и вопившей что-то на гортанном, носовом языке толпы. Скрестив оружие с другими благородными господами, они удерживали для меня узкое пространство ковровой дорожки, ведущей к высокому балдахину, и было совсем не похоже, что они собирались каким-то образом мне помешать.

— «Идл Фрау, нимен Зи мен Швеат» — дернувшись, словно от пощечины, я оглянулась на здоровенного риттера, зачем-то протягивающего мне огромный, неподъемный двуручный меч, раза в полтора превышавший длину моего тела – «Плахоротный Коспожа, фозми мой меш. Тфой сличком мал и процт тля такой вашный дело».

«Да я же его не подниму!».

Покачав головой, я дернула плечом, перехватывая крылом скользнувший по ней трофейный меч, и резким прыжком рванулась вперед. Притихшая было глухая ненависть вновь всколыхнулась внутри, словно ядовитый осадок в вине, взбаламученный неловким движением бокала, пока я, пыхтя, взбиралась по покрытым ковровой дорожкой ступеням. Возвышение, на котором был установлен трон, не поражало размерами, и после тронного зала выглядело скорее как ниша, увешенная штандартами и цеховыми знаменами, среди которых, к своему удивлению, я обнаружила даже несколько вариантов эквестрийского флага – от самого раннего, с кучей рюшечек и позументов, до предпоследнего, с одним лишь символом солнца Селестии Эквестрийской. Пространство под ними было занято недлинным столом, за которым сидело несколько грифоньих фигур, отчего-то совсем не интересовавшихся выставленными перед ними яствами – все, как одна, они уставились на большого и статного птицельва, со скучающим видом развалившегося на высоком Каменном Троне. Я ни разу не видела ни этого знаменитого седалища грифоньих королей, по слухам, изготовленного из всех видов камня, встречавшегося в каждом крупном городе или горе, ни занимавшего его короля, оказавшегося мощным, не старым еще грифоном в самом расцвете сил, пристально изучавшим широкую чашу с вином. На мое вторжение он отреагировал лишь легким движением крыла, указавшего мне сначала на свободное место за столом, а затем – на широкий камин, гудевший возле одной из стен возвышения.

Король Брюглефивер фон Квард Первый.

— «Тыыыыы!» — увидев своего недруга, я вновь завелась, едва ли не клацая зубами в такт бешено загрохотавшему сердцу.

— «Прыгай. Давай, прыгай. Хоп-хоп!» — крыло короля вновь указало в сторону гудевшего пламени, когда из-за трона появилась еще одна фигура, остановившаяся по правую лапу короля. Палач? Точно, палач – вон, и гросс-мессер, похожий на огромную двуручную саблю, имеется. Похоже, здесь собрались все, кто был мне нужен.

— «Прыгай в огонь, да прожарься там хорошенько» — не обращая внимания на скрежет зубов, с которым я потащила из-под крыла меч, грифон вяло мазнул по мне зелеными глазами, и вновь уставился на кубок, вертя его тонкими и сильными пальцами когтистой лапы. Несколько капель сползло по пузатому боку чаши, и крохотными рубинами разбилось о разноцветные перья на груди, формировавшие сложный герб или какой-то рисунок – «После чего можешь занять место за столом, среди гостей. Я решил, что прожаривать гостя гораздо вежливее, чем просто спускать в наши застенки, где он никак не способен поддержать приличествующую моменту беседу. Маэстро Титта[49], помогите гостье занять надлежащее ей место».

— «Ваше Величество…» — кивнув, палач двинулся в мою сторону, но заметив у меня меч, вернулся за своей саблей, размерами не уступавшей иной двуручной оглобле. Сверкнув зелеными глазами, он мягко двинулся в мою сторону, обманчиво легко поигрывая своим оружием.

«Так это он «помог» моей подруге…».

— «Смерррррть!» — глупые вопли, так похожие на выкрики какого-нибудь злодея из любимых комиксов Хая, казались мне в тот день безумно претенциозными, но увы – я ничего не могла с собой поделать, и звериный рев, колом стоявший у меня в горле, вырывался из меня каждый раз, когда я видела перед собой поганые хари палачей, замучивших и убивших мою Черри. Свистящий вопль, хлестнувший по ушам не хуже иной плети, на миг разрушил концентрацию палача, и его страшный палаческий меч лишь обухом прошелся по моему животу, звонко щелкнув по кольцам кольчуги. Ответный удар был страшен – звонко свистнувший меч вгрызся в основание шеи грифона, подняв в воздух облачко серых перьев, и не останавливаясь, добрался до самой грудины, едва ли не располовинив тонко вскрикнувшего палача. Утробно рыкнув, я крутанулась на месте, и напрягая болезненно сократившиеся мышцы живота и плечей, зашвырнула болтавшееся на кончике лезвия тело в гудевший камин, где его тут же охватило болезненно-желтое, ревущее пламя.

— «Так, таааак, хорошо… Нет. Нет-нет-нет. Ты не Титта» — почуяв запах жаренного, Брюглефивер отвлекся от своего напитка, с недоумением гипнотизируя меня взглядом своих немигающих глаз – таких же зеленых, как и у палача. В полумраке они сверкали, словно два изумруда, заставив в моей голове пронестись мысли о зомби и прочей нечисти. Но увы, или к счастью, король был живым, абсолютно живым, что он тотчас же и доказал, швырнув в меня длинным вертелом, до поры скрывавшимся у подлокотника трона.

Впрочем, отбить его не представляло большого труда.

— «Таааак, и что же это такое? К нашему столу явилась незваная гостья?» — отшвырнув, наконец, свою чашу, король уставился на меня сверкавшими в полумраке глазами, поднимаясь со своего трона. Стоя он казался еще больше, даже без вычурного герба, занимавшего перья на его груди и шее, и уж тем более без того здоровенного полуторного меча, что обнаружился возле его трона. До того он казался реалистичным украшением престола грозного владыки, но оказавшись в лапах короля, он быстро развеял это заблуждение, недобро сверкнув в мою сторону искорками, пробежавшими по сияющему золотистой дымкой лезвию.

— «Ты хоть понимаешь, что ты натворила?» — осведомился фон Квард, мягко двигаясь в мою сторону, по дороге задев своего неподвижного гостя. Накренившись, фигура грифона упала на стол словно большая деревянная игрушка, обнажая отваливающиеся шкуру и перья, из-под которых рванулись к потолку едва заметные струйки дыма, наполнив пространство у трона запахом жаренной птицы.

Мне показалось, или труп едва заметно вздрогнул, приоткрывая клюв в беззвучном, мучительном вопле?

— «Ты хоть понимаешь, что ты прервала королевский совет? Все эти гости, все эти достойнейшие грифоны и пони – все они дрались за честь, чтобы первыми отведать моих милостей. Чтобы склониться перед земным и небесным величием Брюглефивера фон Кварда Первого – короля среди королей. А теперь ты предерзко нарушила наше уединение – и что же за это полагается, юная фрау?».

— «Черри!».

— «Пожалуй что нет. Я предпочитаю более изысканные вина».

— «Черри Дроп!» — прорычала я, медленно обходя стол, стараясь до поры держаться подальше от обезумевшего короля и его огромного меча, чей вид мне категорически не нравился, как не нравилась и легкость, с которой тот перекидывал из лапы в лапу этот здоровенный кусок металла, размерами не уступавший моему телу. Не знаю, оценил ли король этот каламбур[50], но моя вторая половина сдержанно фыркнула, пребывая в восторге от получившейся шутки – «Белая пегаска! Ты помнишь, что с нею сделал?!».

— «Белая пегаска? Ах да… Я отпустил ее» — двигаясь вслед за мной, монарх царственным жестом указал мне на своих «гостей», чьи тела, по-видимому, еще живые, были прикручены к спинкам низких стульев тонкими лесками, глубоко врезавшимися в их едва заметно содрогавшиеся тела – «Да, нехорошо получилось. Не по-королевски, и я оплакиваю эту утрату. Как бы я хотел еще раз услышать ее звонкий, переливчатый голос…».

— «УУуууууумррррииии!» — осторожность была отброшена, когда я услышала все, что боялась услышать из уст этой коронованной твари. Мне стало плевать на глаза, горевшие знакомым мне уже светом промывающего мозг колдовства; плевать на огромный меч, взлетевший мне навстречу, как только я вскочила на стол, и уж точно плевать на раздавшийся грохот, отголоски которого заставили жалобно задребезжать драгоценные витражи. Несколько стекол вылетело из креплений, и с грохотом разлетелось на множество ярких осколков, словно брызги воды, окатившие наши тела, рванувшиеся друг другу навстречу. Тяжелый грохот вновь сотряс зал, когда наши мечи соприкоснулись друг с другом, и мне понадобилась вся моя ловкость, чтобы извернуться в полете, и пролететь в миллиметре над вспыхнувшим золотом лезвием, с легким щелчком срубившим половину моего меча.

— «Деградация! Я вижу лишь деградацию, которую очистит лишь пламя» — наставительно поднял вверх когтистый палец король. Двигаясь быстро и плавно, он по-кошачьи мягко двинулся в мою сторону, каждый раз старательно следя за задними ногами, украшенными красивыми бантиками, расположенными у самых когтей. Словно танцор, он не шел, но летел по скользкому полу, бесшумно переставляя ноги по мозаичному камню, и я едва успела подставить свой меч под удар волшебного оружия, чтобы уйти от очередного выпада, едва не срубившего мне половину лишенной шлема головы.

Впрочем, со шлемом она вряд ли была бы целее, доведись ей поближе познакомиться с этим накачанным магией чудовищем.

Пол под ногами качнулся, когда расположенное над нами окно разлетелось, обрушив на нас водопады стекла и ажурных металлических конструкций, заставивших Брюглефивера вновь укрыться на троне, а меня – отлететь прочь, хлопком крыльев посылая себя в воздух. Мой меч превратился в короткий огрызок, оплавившийся на месте среза словно свеча, а поток ветра, ворвавшийся в зал, и сорвавший с расположенного под потолком крюка закачавшуюся люстру, бросил меня вперед и вверх, заставив взмыть над толпой, резво разбегавшейся от полетевшей на пол хрустальной громады. Несмотря на размеры зала, я набрала приличную скорость, и едва смогла развернуться, вновь оказавшись рядом с троном, где меня уже поджидала фигура короля, с благостной миной помахивающая крылом в направлении камина.

Вот только его выдавали глаза, злобно мерцавшие зеленым, гнилостным светом.

«Ты помнишь, как она орала?» — на этот раз не было никаких интеллигентских метаний тревожной души. Не было ни сомнений, ни жалости – одна только боль, с трудом загнанная куда-то в глубины моего существа, где она, подобно кислоте, разъедала меня изнутри, преследуя на грани и за гранью безумия. Получившее свое имя, мое сумасшествие развернулось вовсю, и даже застилающая глаза темнота, в которой, словно огненные демоны, двигались алые фигуры, не мешала моей второй половинке нашептывать мне на ушко такие полезные, такие соблазнительные советы. Мечась, словно обезумевший нетопырь, я носилась вокруг ярко-алой фигуры, грозно вздымающей пламенеющий меч, и раз за разом наносила удары все укорачивавшимся и укорачивавшимся мечом.

«Прыжок!» — и я послушно прыгала, пропуская под собой потрескивающее лезвие, подрезавшее пряди не успевавшего за мной хвоста. Отбросив бесполезную рукоять, я соглашалась сама с собой, и кошачьим, скользящим ударом лупила по лохматившейся перьями голове закованными в сталь ногами, отбрасывая норовившую клюнуть меня фигуру. Мы быстро зверели, становясь какими-то животными внутри и снаружи, однако преимущество в силе было явно не на моей стороне… По крайней мере, пока я не обнаружила еще одно интересное свойство моих экзопротезов.

— «Смерть от лап короля!» — пафосно провозгласила воздевшая над головой меч фигура короля, полыхавшая зеленью глаз в алом полумраке. Лишившись меча, я прыгала вокруг, стараясь вырвать очередной кусок из почти нечувствительного к боли тела фон Кварда, но даже глубокие, кровоточащие раны от стальных когтей нисколько не уменьшили его скорость и силу ударов, проходивших в считанных сантиметрах от моего тела. И без того порядком прореженные грифоньими копьями крылья были безжалостно искромсаны ударами магического меча, а дрожавшие от усталости ноги все чаще и чаще заплетались, и наконец, меня подвели, заставив грохнуться возле вставшего на задние лапы короля.

«Нет! Откатись! Не смей так просто сдаваться!».

Увы, последовать этому совету я не успела – карающее лезвие, полыхавшее перед моим взором огненным цветком, все быстрее летело к моей голове и все, что я смогла – это вскинуть перед собой покрытые металлом ноги…

Грохот взрыва, раздавшийся рядом с дворцом, слился со звоном удара, способным располовинить приличных размеров валун. Шестерни и поршни механизма истерично взвыли под укрывавшими их пластинами, стремясь компенсировать резкое движение покрытых металлом ног, которые я непроизвольно выбросила вперед, впиваясь когтями в рухнувшее на меня лезвие меча. Окатившему меня фонтану из искр мог позавидовать бы иной голливудский боевик, но в отличие от профессиональных каскадеров, я не испытывала никакого удовольствия от звука потрескивающего металла, огненной пылью впивавшегося в шерсть и волосы на моей голове.

— «Кес-ке се?» — впервые за эту ночь, на роже грифона появилось удивленное выражение. Дернувшись, он попытался вырвать из моих лап потрескивавшее лезвие меча, осыпавшее меня золотистыми искрами, но я держалась за него крепко – словно за веревочку, связывавшую меня с жизнью, и дававшую дожить до того момента, когда я смогу, наконец, отомстить. Отомстить за все – за подругу, не ставшую матерью и женой. За замученных, продолжающих биться в агонии за этим страшным обедом. За всех, кто погиб от голода и ран на этой безумной войне, провозглашенной одурманенным королем. Медленно и неторопливо, боясь даже на крохотный миг упустить из когтей дергавшийся меч, я перехватывала его лезвие, задирая его над своей головой, и понемногу приближаясь к рукояти. Наступив задней лапой мне на живот, Броглефивер попытался выдрать свое оружие из моих коготков, с протестующим визгом впивавшихся в самый металл, но ни рывки, ни удары по телу не могли заставить меня разжать свою хватку, усиливающуюся по мере того, как на морде грифона начал проступать самый настоящий страх при виде трещащего острия меча, все ближе и ближе приближавшегося к его шее.

— «Эпарнье-муа!» — я не знала, почему он просто не мог отпустить рукоять, и смотаться куда-нибудь подальше, оставив меня валяться на усыпанном перьями и клоками вырванной шерсти полу — быть может, подозревал, что тогда я прорублю этой штукой горы, чтобы найти его в любой дыре, в которую он мог забиться. Искры сыпались все реже, но теперь большая их часть шипела на красиво раскрашенных перьях грифоньей груди, залетая за воротник шикарного камзола, и впиваясь в шикарную золотую цепь, украшавшую грудь короля. Я не понимала ни слова из того, что бормотал взмокший, обливавшийся потом монарх, глядевший на упершееся ему в грудь острие меча, но точно знала, что другого шанса у меня не будет.

Впрочем, другого мне было и не дано.

«Сдохни!» — рыкнула я, резким ударом копыт подбрасывая нависавшее надо мной тело. Да, быть может пони и не могли поспорить с грифонами в цепкости лап или остроте когтей, но вот когда дело касалось прямых ударов, с нами вряд ли кто-то смог бы поспорить в этом вопросе. Получив задними ногами по брюху и в пах, фон Квард сипло втянул в себя воздух, расширившимися от ужаса глазами глядя на зверски скривившуюся под ним кобылку – и осторожно, словно боясь сделать что-нибудь не так, согнулся, опускаясь на любезно удерживаемый мной меч.

— «Сдохни, тварь!» — перекатившись, я вскочила на ноги, и поднявшись на дыбы, ударом обеих ног насадила содрогающееся тело дальше на упершийся в пол меч. Дыхание вырывалось из горла со свистом, придавая к моему затравленному рычанию какую-то потустороннюю ноту. Навалившаяся усталость заставляла мои ноги дрожать, словно у записной алкоголички, но я смогла пересилить себя, и со стоном двинулась к валявшемуся неподалеку гросс-мессеру, не слушая хрипов и клацанья когтей, хватавшихся за потрескивающее лезвие, высунувшееся из спины короля. Негромко взвыв, грифон повалился на пол, и даже попытался вытащить из груди засевший в ней меч, но силы на этот подвиг у него уже не хватило, и я с мстительной радостью ухмыльнулась, глядя, как из погасших глаз жестокого монстра выкатилась скупая слеза, когда я, не особенно церемонясь, несколькими пинками забила меч обратно в рану по самую рукоять, пока красивая, украшенная фигуркой раскинувшего крылья орла гарда не обагрилась кипящей кровью чудовища.

Месть свершилась — но отчего же так холодно в груди?

— «Эпарнье…» — прохрипело Его Павшее Величество, бессильно царапая грудь. Погасшие глаза уже не светили зеленым, словно два фонаря, но я ощущала, что что-то внутри меня ослабело, рассыпалось, и черное пламя пожирало остатки погасшего чувства, требуя выхода. Требуя мести.

Но что было делать, если месть уже свершилась – а облегчение все не наступало?

«Оно никогда не наступит» — печально вздохнула внутри меня Найтингейл. Шум в зале понемногу стихал, когда отступавшие по лестнице грифоны, один за другим, бросали оружие, сдаваясь на милость давивших их победителей. Откуда-то из боковых коридоров в зал заглядывали просто одетые грифоны, с ужасом глядя на разрушения, царившие в некогда прекрасном дворце, где на залитом кровью полу лежали, сидели и тихо бродили израненные грифоны и пони.

— «Спасибо, что назвала меня по имени. И прости, что говорю тебе это. Но облегчения не будет – никогда. Лишь время притупит эту боль».

— «Нет! Оно наступит!» — я снова попыталась разжечь в себе ярость и гнев, повернувшись, и уже бестрепетно всматриваясь в привязанные к стульям тела. Размахнувшись, с глухим стуком отрубила голову одному из грифонов, чьи украшения намертво вплавились в прожаренную плоть.

«Прекрати. Есть и другие способы».

— «Какие? Избавить их от мук, как Черри?!» — следующим был какой-то единорог, чья шея несильно, но попыталась сопротивляться моим копытам. Тщетно – и с легким вздохом еще одна душа отправилась на Небесные луга.

— «Прекратить их страдания?! Отлично! Ради этого я и была рождена!».

И снова грифон. И снова сабля – я не хотела, не могла мучить тех, кто пострадал от лап тирана, и не собиралась исследовать на нем особенности анатомии этих сказочных существ.

«Это не поможет» — поморщилось мое подсознание, неодобрительно хмурясь, когда мои перепачканные в крови копыта соскальзывали с шей, на несколько лишних секунд продляя мучения несчастных – «Только время. Покой и время заставят тебя примириться с потерей».

— «Время?!» — я хлестнула себя по бокам обгорелым, обрезанным хвостом, ощущая себя каким-то драконом, трубившим над разоренной сокровищницей – «Мое время почти на исходе! Но я знаю, как немного уменьшить эту боль…».

Подняв со стола отброшенное оружие, я вновь подошла к королю. Мои когти скрежетнули по полу, когда я подняла свою ногу с зажатым в когтях инструментом сгоревшего на работе палача.

— «Жё сви времон навре…» — тихо прошептал Брюглефивер фон Квард Первый, с трудом сглатывая капавшую из клюва кровь, маленькой лужицей собиравшуюся возле его головы – «Мне очень жаль… За все».

— «За все? Вспомни Черри, сволочь!» — мой хриплый рев отразился от тронного возвышения, и упал на притихший на мгновение зал, заставив пони и грифонов замереть от громкого стука, с которым я опустила на замершее, безжизненное тело двуручную саблю палача. И снова. И снова. И снова. Мстя за смерть всех тех, кто погиб из-за этого чудовища, бывшего когда-то королем. Мстя за всех, кто вернется домой лишь обрубком от себя самого, не способным вернуться к прежней жизни, и всю жизнь вынужденного вспоминать, как он мог ходить, мог летать… Мог колдовать. Я мстила за себя, за свою искореженную душу, напоминавшую мне обломки, присыпанные свежей золой. За свой разум, окончательно скатившийся в пучину безумия. Голос моей новой личины шептал мне что-то, но я не слушала его, раз за разом опуская свое оружие на обезображенное тело, и была лишь одна фраза, которую я проронила до того, как покинула этот зал, в последний раз в этой жизни проходя по древнему залу, унося под крылом свой страшный трофей, проводившая в последний путь погибшего тирана.

— «Король умер – да здравствует король!».

## Глава 8: "Пожинатели бури" - часть четвертая

— «Легат! Вы живы?!».

— «Местами, Лиф. Только местами» — прошептала я, выходя из ворот дворца. За моей спиной медленно двигался караван земнопони, уносивших своих раненных и убитых, среди которых был и Майт Лонгхорн. Он первым бросился вслед за мной, и последним упал на подступах к тронному возвышению, пронзенный протазанами, изрубленный саблями, но так и не подпустивший врага к тому месту, где я вершила свою месть, пытаясь ублажить свое эго, прикрывшись словами о крови.

Но мертвым кровь оказалась совсем не нужна.

Выйдя из дворца, я остановилась у края лестницы, разглядывая изменившуюся местность. Исчезли высокие башни, закрывавшие своими телами огонь нашей алхимической артиллерии, рассыпавшись в прах от ударов стенобойных кристаллов, и торчавших теперь остатками сломанных зубов, поверх которых мне открывался захватывающий вид на ярусы древнего города, закрытые от моих глаз дымом многочисленных пожаров. Ближайшая башня сгорела, расплавившись, словно свеча, и булькающее озеро расплавленного камня тонким ручейком заливало часть королевского сада, тревожным багрянцем освещая замершие в страхе деревья. Цветом с ним соперничало и небо – суровые тучи все так же клубились у самой вершины горы, каждым движением, каждым столкновением порождая глухой, угрожающий ропот грома, бурчавший что-то в недобро черневших небесах. Алые росчерки молний лупили по склонам, рождая небольшие камнепады, с грохотом уносившиеся куда-то вниз, и в их прерывистом свете я увидела самое настоящее войско, строившееся на казавшейся бесконечной, мраморной лестнице, ведущей прямо к дворцу короля.

— «Это то, что я думаю?» — вопрос был риторическим, и не требовал ответа.

— «Ну… Да. Это Полипетанг» — понурилась синяя кобыла, вместе со мной разглядывая ровные ряды пикинеров и алебардщиков, строившихся на истерзанном мраморе ступеней. Гортанные команды и звонкие звуки свистков отражались от разрушенных зданий, порождая гулкое эхо, многократно усиливавшее складывавшееся впечатление от эффектного появления на сцене неизвестного, но оттого не менее прославленного полководца – «Мы хотели тебе сообщить, но никого не нашли – ни тебя, ни командора».

«Вот уж неудивительно. Пока мы тут играли в игрушки… Хотя что нам оставалось делать, столкнись мы с такой армией, да еще и поддержанной грифонами, оставшимися в этой горе?».

— «Командир!» — на этот раз, из-за парапета выскочил Рэйн. Потрясая изгвазданным грязью и кровью хвостом, он сделал круг над моей головой, привычно сбрасывая скорость, прежде чем зависнуть перед моим носом, закрывая собой эту удручающую картину – «Слушай, там этот Полипетанг – он тебя хочет видеть!».

— «Прямо так и хочет?» — ровно поинтересовалась я. Сил на то, чтобы изображать заинтересованность, страх или гнев, больше не оставалось. В конце концов, именно в карьерах, каменоломнях и в шахтах время летит совсем незаметно – время, которое только и могло вылечить ту боль, что поселилась внутри. В конце концов, Шилд улетел еще до того, как я закончила зверствовать над поруганным телом недруга, и принцессы не останутся без того, кто сможет защитить наши границы, и накопить со временем войска для того, чтобы дать сдачи, если кто-то еще раз решит подправить границы двух стран. А отработанный материал – что ж, ему самое место в отвалах. Ребят вот только жалко… Ну да попробуем договорится о выводе или обмене. Не думаю, что прославленному полководцу захочется терять свои измученные этим невероятным перелетом войска в сражении с теми, кто взял их столицу.

— «Ну, да…» — мой друг, с которым я прошла почти всю Обитель, не побоявшийся двинуться за мной в логово зверя, и первым принявший все то, что я сотворила с королем грифонов, теперь трусил, и поджимая хвост, не мог глядеть мне в глаза – «Слушай, Раг, ты только не буйствуй…».

— «Что еще? Он выдвинул какие-то условия? Выйти голышом, и раздвинув задние ноги?».

— «Хуже».

— «Хуже?» — мне удалось приподнять одну бровь, тотчас же отозвавшуюся болью в обожженном лбу.

— «Гораздо» — понурившись, пробормотал тот – «Там, с ними, твой муж, и… И Черри».

Спуск по лестнице в парк не занял у меня много времени. Стуча копытами по каменным плитам, я с грохотом неслась вперед, словно сорвавшийся с тормозов паровоз, буквально снося разлетавшихся, точно кегли, грифонов. Спрыгнув на стылую землю, я затормозила, взрывая копытами грязь, и молча уставилась на группу грифонов и пони, стоявших неподалеку от разгромленного нами павильона. Услышав мое надсадное дыхание, они обернулись, и мне пришлось стиснуть зубы, до боли закусывая нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть при виде белой пегаски, испуганно жавшейся к боку Графита. Доспехи стража были измазаны в какой-то глинистой дряни, и явно попахивали подземельем, как и стоявшая рядом с ним кобыла, прикрывавшая драной попонкой свой порядком раздавшийся живот. Увидев меня, она дернулась было вперед, но тут же остановилась, упершись грудью в развернувшееся перед ней крыло моего муженька.

Все было ясно – Графит все же нашел своего перевертыша. Но как же быстро они узнали об этом!

— «Я хад, что фы пхисоединились к нам, Легат» — картявя, прокаркала облаченная в доспехи фигура. Стоявший ко мне спиной грифон о чем-то тихо беседовал с Графитом и Черри, но услышав мой голос, тотчас же обернулся, сверкнув в мою сторону острым орлиным зраком – «Я хад, что не ошипся в вас».

— «Вы и вправду думали, что я буду стоять и смотреть, как вы станете угрожать моему мужу для того, чтобы заставить меня спуститься к вам?» — холодно осведомилась я, глядя на Псевдочерри, вновь попытавшуюся дернуться ко мне – «Вы оказались тут очень быстро, Полипетанг. Протащили войска через западные пустоши, зная, что пони почти ничего не знают об этих местах? Я впечетлена этой уловкой. Правда. Вот только прибыли вы не в самый удачный момент… Да еще и притащив с собой перевертыша. Вы и вправду думали, что я куплюсь на эту уловку?».

— «Пехевехтыша? Я мало что слышал оп этих стханных существах, и пока у меня нет пхичин потосхевать, что один ис них находится схеди нас» — с сомнением покачал головой командующий грифоньей армией. То, что это была армия, мне стало ясно, как только я увидела сотни грифонов, вылетавших из-за дымящейся, испещренной язвами кратеров и рухнувших башен горы. Идущие в три эшелона, они четко, словно на параде, разлетались по сторонам, беря в клещи всю долину и гору, почти каждый склон и оставшиеся целыми выходы, в которых уже блестели копья защитников города, готовых кинуться в последний бой с обреченными захватчиками — «Но я пы хотел поковохить о дхугом. Его Кохолевское Величество, Бхюглефивех фон Квахд Пехвый…».

— «Низложен!» – прошипела я, резко распахивая крыло, и ударом крыла отправляя по земле свой страшный трофей к лапам стоявшего напротив грифона. Подпрыгивая и взрывая землю острым клювом, голова короля прокатилась по грязи, уткнувшись в покрытые сталью, когтистые лапы фельдмаршала, задумчиво глядевшего на покрытое грязью и кровью доказательство моих слов. На площадке установилась недобрая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием перевертыша, с ужасом глядевшего на меня из-за крыла Графита.

Что ж, кажется, эта гадина начала понимать, что тут никто церемониться с ней не будет.

— «Что ж, это пыло ошидаемо…» — негромко пробормотал фельдмаршал, поднимая с земли отрубленную голову, и поднося ее вплотную к забралу – «Гоцпода, Его Величество, Бхюглефивех Фон Квахд Пехвый покинул нас!».

— «Но память о нем будет жить вечно!» — слитно рявкнули закованные в латы фигуры, стоявшие неподалеку от павильона, и почтительно приблизившиеся к нам после слов командующего грифоньей армией. В глазах тотчас же зарябило от плюмажей, гербов и штандартов – похоже, Полипетанг представлял себе, что такое умелый риттер, и как страшны они, собранные в единый отряд.

Теперь, после боя бок о бок с командором Вайт Шилдом, неплохо представляла и я.

— «Махкиз, командуйте тохжественное постхоение».

— «Группе, ин линайне цу айнем глиде, ангетретен!» — сопровождавшие знатных господ алебардщики тотчас же выстроились в две шеренги, повинуясь команде одного из риттеров, взмахнувшего в воздухе мечом – «Риииихт ооооойх… Штильгештанден! Празентирт ваффен!».

Что ж, выучке грифоньих вояк, четко, словно на параде, выполнивших равнение направо, вставших по стойке смирно, и взявших оружие на караул, можно было только позавидовать. Видимо, эти мысли очень четко отразились у меня на морде, послужив поводом к негромким насмешкам, донесшимся до меня от переговаривавшихся о чем-то риттеров. Отдав последние почести своему сюзерену, грифоны с почетом унесли куда-то голову низвергнутого короля, оставляя меня с Полипетангом, сопровождать которого осталась лишь несколько риттеров, глядевших на пони словно куры — на жирных червяков.

— «Графит, отойди пожалуйста от этого существа» — негромко попросила я мужа, пока Полипетанг отвлекся на разговор со своими приспешниками, довольно энергично пытавшимися его в чем-то убедить. Наверное, казнить нас прямо тут, не сходя с этого места, пока еще можно было обстряпать все тихо и незаметно, выдав нашу гибель за боевые потери – «У меня мурашки бегают по телу от того, что ты… Кстати, а ты – это еще ты, или мне вновь придется терпеть эти безумные разговоры, ожидая, когда ты набросишься на меня, и уволочешь в какой-нибудь кокон?».

— «Признаюсь, ты открываешь передо мной довольно увлекательную перспективу» — фыркнул жеребец, похлопывая крылом по макуше Лжечерри, глаза которой тотчас же наполнились огромными крокодильими слезами – «И это не перевертыш, поверь. Я освободил ее и других пони из тайной тюрьмы Брюглефивера, в которую ее бросили вместе со всеми, кто был захвачен в ту ночь, во время нападения на лагерь. Увы, я упустил всех тех, кто на самом деле несет ответственность за постройку этих «рогулек». Кто устроил этот рейд. И кто на самом деле отвечает за все, что случалось с тобой за все эти годы».

— «Ученик? Ученик Брайта?!».

— «Я вновь иду по его следу» — кивнул Графит, делая шаг вперед, и обнимая меня вместе с Черри. Бросившись вперед, изможденная и грязная пегаска с тихим криком обхватила меня за грудь, прижимаясь ко мне дрожащим телом – таким теплым, таким мягким и обдавшим меня таким сногсшибательным запахом меда и молока, что я не смогла удержаться, и опустилась на землю, неловко обхватив закованными в сталь ногами ту, что пыталась выдать себя за…

— «Скраппи! Это я! Видишь? Это я! Я! Я!» — бормотала та, тычась носом мне в шею и подбородок, словно ластящийся к матери жеребенок – «Графит рассказал мне о том, что случилось, и что ты решила, что это я! Но я знала, что ты за мной придешь, знала! Я думала, что нам уже не выбраться оттуда, но я почему-то знала, что ты не оставишь меня там! Я вдруг подумала «Пока мы дышим – мы должны надеяться», и я надеялась, я знала, что ты не оставишь меня в этой ужасной горе!».

— «Пока дышу – надеюсь. Да, я помню» — попыталась улыбнуться я. Не получилось, и задрав голову, я уставилась на тучи, злобно бормочущие что-то в ночной темноте – «Черри… Даже если это не ты, то знай — где бы ты ни была, я готова отдать всю себя, без остатка, чтобы только не помнить тот миг, когда я попрощалась с тобой».

— «Это она, Скраппи» — уже гораздо внимательнее уставился на меня Графит, внушительно постучав копытом по большому стеклянному глазу с вертикальным зрачком, шевелившимся в прозрачной полусфере, украшавшей центр его нагрудника. Повторяя все движения глаз жеребца, он злобно уставился на меня, словно пытаясь понять, не являюсь ли я сама перевертышем – «Это точно она. В отличие от вас, нас они взяли силой, но мы прекрасно знали, кто перед нами. Магию Госпожи им не обмануть».

— «Что ж, быть может» — наверное, я должна была бы обнять эту белую пони, расплакаться, или еще как-нибудь выразить свои чувства, но… В тот момент я просто приняла эту информацию, отложив ее для дальнейших раздумий, глядя на Полипетанга, вновь приблизившегося к захваченным им пони, сидевшим на холодной земле — «Фельдмаршал, что вы хотите от меня лично? Неспроста же вы потребовали личной встречи со мной, верно?».

— «Я пожехтвовал многим, чтобы этот тихан ушел в небытие» — помолчав, проклекотал и-под своего шлема грифон. Казалось, он добился какой-то своей цели, и пока еще не знал, что именно ему делать дальше со своими пленниками – «И я хотел увидеть, чем именно пожехтвовали пони хади достижения своих целей».

— «Удовлетворены?» — я вновь перевела глаза на небо, где тревожно кружились около тридцати пегасов. Все, что осталось от той полусотни, что ушла вместе со мной в этот безумный, безнадежный рейд, приведший нас во вражескую цитадель. Почему-то вспомнилась Квикки – наверное, бедняжка уже пополнила собой список жертв этой нелепой, безумной войны…

— «Снимите шлем, фельдмаршал» — поняв, что тот не собирается отвечать, я опустила голову, пристально глядя в грифоньи глаза, блестевшие из-под покрытого голубой эмалью забрала – «Я тоже хочу увидеть того, из-за кого превратилась в настоящее чудовище».

— «Найн! Анмюрлихъ!» — гаркнул один из риттеров, стоявших за спиной Полипетанга, и сопровождавших его, куда бы тот ни направился. Мне показалось, что они следуют за ним не из-за приказа или какой-либо клятвы – уж слишком фанатично блестели в прорезях шлемов их круглые грифоньи глаза.

— «Что ж, это законное тхепование» — подумав, согласился тот, одним движением лапы прерывая попытавшихся протестовать подчиненных – «Не песпокойтесь, шевалье. Фон Квахда Пехвого больше нет, а я наконец-то вехнулся томой, на тхевнюю землю Гхифуса — так неужто и тут я буду скхываться? Лучше помогите-ка мне цнять этот топфхелм».

— «Тааааак...» — очень спокойно, и от этого не менее страшно произнес Графит. Отпустив меня и Черри, он как-то обыденно и при этом ловко скользнул вперед, закрывая нас своим телом от фельдмаршала, избавившегося от шлема и латного воротника. Отстранив от себя цеплявшуюся за мою шею кобылу, я обогнула набычившегося мужа, и так же застыла, во все глаза глядя на подернутые проседью, тусклые перья, украшавшие голову иронично глядевшего на нас Полипетанга.

Или все-таки «Полипетанга»?

— «Я вишу, что вы уснали меня, дхузья» — грустно улыбнувшись краешком губ, произнес Гриндофт, передавая богато украшенный шлем своим телохранителям и оруженосцам – «Хад, очень хад, что вы не забыли стахика. Надеюсь, тепехь мы оба удовлетвохены увиденным?».

— «Гриндофт… Все это время… Это был ты?» — я уставилась на иронично поклонившегося мне грифона, не в силах осознать, не в силах принять эту поразившую меня новость – «А Полипетанг – это…».

— «Это стахый титул, означающий «Бехущий гохода», котохый пхисвоили мне мои вехные риттеры» — обезоруживающе развел лапами мощный старик. Несмотря на старческую худобу, доспехи сидели на нем плотно и крепко, словно на молодом, и я заметила, что он не стал жертвовать ради их облегчения ни накладными щитками, ни гамбезоном, алый ворот которого торчал из-под края доспеха – «Я знал, что лучший цпособ одолеть цвоих вхагов – это пехежить их, и как видите, я неоцтупно цледовал этому пхавилу».

— «Так значит, все это время… А принцессы знают об этом?» — холодно поинтересовался у него Графит, злобно хлеща хвостом себя по бокам.

— «Это пудет для них пхиятным сюхпхизом» — иронично ухмыльнулся старый грифон, бросая взгляд на лестницу, по которой уже спускались встревоженные моим долгим отсутствием земнопони – «Вы фсяли Гхифус? Молодцы. А я – забихаю его обхатно, и вхят ли кто-то сможет мне помешать. Уж точно не вы, а дхугой ахмии у Эквестхии пхосто нету».

— «Так все это время ты вынашивал собственные планы…» — прищурившись, я разглядывала довольного старика. Да, я была абсолютно тупой, непроходимо тупой кобылой, да и сейчас вряд ли хоть в чем-нибудь изменилась, но в тот момент разрозненные факты начали складываться у меня в голове в одну целую, и от этого не менее мерзкую картину – «Ты знал, чем располагают пони. Ты знал наши планы, и раскрыли их королю. Ты собрал для этого монстра настоящую армию, превосходящую наши силы. Ты покорил для него мятежные области, вновь присоединяя их к Грифусу. И теперь ты решил ударить по нам, пытаясь спасти его вонючую шкуру?!».

— «Не тля него, Скхаппи. Не для почившего кохоля. Для себя» — наставительно поднял когтистый палец грифон. Щурясь от блеска огня, охватившего стоявшие неподалеку деревья, до которых добрался расплавленный камень, он очень серьезно, поглядел мне в глаза, словно пытаясь убедиться, что я внимательно слушаю его речь – «Для фсех гхифонов, что пожелали оцтаться цвободными. Цвободными от тихании пхидухковатого фон Квахда и его семейки – он пыл цмелым риттером, без стхаха и упрека, но для того, чтобы пхавить кохолефствами, хасположенными хядом с госудахствами, котохыми пхавят такие дхевние чудовища как аликохны, нужно иметь голову на плечах, и желательно, ею думать, а не ицпользовать ее как кхепление для своего шлема. Для фсех гхифонов, что желают жить по заветам Хрурта, а не по указам, исходящим из канцелярий эквесхийских пхинцесс. Для всех, кто дохожит своей чецтью, цвободой и домом, независимо от того, живет ли он в Пизе или Асгарде. И ецли бы я хотел удахить по вам, то…».

— «Так значит все, о чем ты говорил мне, было ложью?» — я поднялась с холодной земли, на которую уселась при виде открывшегося мне зрелища, и холодно взглянула на наблюдавшего за мною грифона, ощущая, как в остывшей было груди вновь занимается недоброе, черное пламя – «Все, что ты говорил мне при каждой встрече, даже когда тебе приходилось вытаскивать меня изо всяческих заварушек – это все было враньем?!».

— «Я пхинимал участие в твоей судьбе не из-за мехкантильных интехесов!» — гордо отрезал старый риттер, неподдельным возмущением в голосе напомнив мне о поколениях знатных предков, способных поспорить знатностью рода с почившим в бозе королем – «Ты нхавишся мне, Скхаппи Раг – не вдаваясь ф пехечисления твоих заслуг, я могу цказать, что ты была бы пхекхасным гхифоном, ецли бы не судьба, поселившая тебя в тело пони. И даже зная о том, что ты когда-нибудь бхосишь мне эти обидные цлова, я все хавно помогал бы тебе, снова и снова».

— «Так же, как ты «помог» себе в Новерии?!» — от пришедшей мне в голову мысли холод промчался по моему телу, заморозив в нем каждый позвонок, уже наполненный стреляющей болью – «Я только сейчас поняла… Гвардейцы, все как один, твердили о необычайно умелых и дисциплинированных грифонах, носивших голубые доспехи! Это же цвета твоего рода, Гриндофт – я видела их, и не раз, когда встречала тебя с личной гвардией, «путешествующего» по Эквестрии и прилегающим к ней землям, но только сейчас начала понимать… Зачем ты это сделал? Что именно ты там нашел?!».

— «О, я всегда цнал, что ты догадливая кобылка» — усмехнувшись, старый риттер погрозил мне пальцем, словно непослушному жеребенку – «Но твои догадки ни о чем не говохят. Голубой – цвет неба, и он любим многими гхифонами, поэтому я воздехжусь от ответа на заданный тобою вопхос о Новехии. Пуцть это оцтанется тайной – по кхайней мехе, пока».

— «Я думаю, это можно будет обсудить в более спокойной обстановке» — прервал нашу перепалку Графит, оборачиваясь в сторону уставших, израненных северян, попытавшихся было прорваться к нам через кордон телохранителей Гриндофта, грудью вставших на защиту своего господина – «Фельдмаршал фон Гриндофт, как вы намерены с нами поступить, принимая в расчет армию, взявшую Грифус?».

— «Пони должны покинуть Гхифус» — спокойно ответил тот, и мне стало ясно, что ответ на этот вопрос он обдумал уже давно. Пусть его планам и было далеко до изощреннейших комбинаций Солнечной Принцессы, они явно готовились не год, и не два, предусматривая множество вариантов развития событий в этой войне – «Ахмия пони должна собхаться за цтенами гохода, и охганизованно двигаться в стохону Пизы. Командох Гвахдии Эквестхии и Легат Эквестхийского Легиона должны оцтаваться в лагере возле гохода, с небольшим количецтвом сил, пхиличествующих их званиям, до полного ухода сил пони. Это наши тхебования, и обсуждению они не подлежат».

— «Так значит, я пленница…».

— «Гостья. Очень дохогая мне гостья» — вновь улыбнулся довольный собой грифон. Подняв глаза, я увидела промелькнувшую на небе колесницу Вайт Шилда – похоже, старый единорог все же почуял, откуда дует ветер, и успел добраться до своих войск, в отличие от одной глупой и самонадеянной пегаски – «Я цкохее выклюю себе глаз, нежели допущу, чтобы тебе было пхичинено хотя бы малейшее неудобцтво. Но как ты сама понимашь, я не могу тебя отпуцтить – не после того, как ты пхинесла мне голову нашего кохоля. Меня не поймут ни те, кто был вехен Кваду Пехвому, ни мои сопцтвенные риттеры. Поэтому…».

— «Тогда, быть может, продолжим?» — холодно поинтересовалась я, ощущая, как поднимается ветер, шумя ветками нискорослых деревьев, затрепетавших от пронесшегося по ним дыхания борея.

— «Пхости?» — в свою очередь, поднял бровь Гриндофт, глядя на меня с непонятным укором, словно на расшалившегося жеребенка – «Мне кажется, что вы не в том соцтоянии, чтобы…».

— «Конечно. Брюглефивер фон Квард Первый тоже так думал» — заводясь, я раскинула крылья, широко разведя их в стороны, словно призывая грифона полюбоваться тем, что осталось от грифоньей столицы – «Он тоже считал, что обескровленные, уставшие от бесконечных боев и нехватки продовольствия и медикаментов, пони будут легкой добычей для его резервов, скрывавшихся в городе! НУ И ГДЕ ТЕПЕРЬ ТВОЙ ФОН КВАРД?!».

— «Ты получила много тхавм, Скхаппи, и не можешь тхесво оценивать пхоисходящее» — на этот раз грифон говорил твердо, почти избавившись от сентиментальности, сквозившей в его голосе – «Командох уже получил извещение о наших тхебованиях, и я считаю, что он согласится, ецли уже этого не сделал. Ты же можешь…».

— «А я могу и отказаться, Килтус!» — прошипела я, движением расправленных крыльев закрывая стоявших за мной пони, и понемногу оттесняя их назад – «Я могу думать иначе, и пока я жива, Легион будет сражаться с любым супостатом, решившим на горбу пони въехать в свой рай, где бы тот ни был! Ну же, командуй атаку, мой старый друг! Посмотрим, кого из нас унесут отсюда первым!».

— «Скхаппи-Скхаппи… Каждый из нас должен делать то, что должно. И ты это цнаешь» — грустно покачал головой Гриндофт. Увидев мою реакцию на предложение фельдмаршала, грифоны перестали делать вид, что скрываются среди карликовых деревьев, испуганно шумевших голыми ветками, и вновь окружили своего сюзерена, уже безо всякого дружелюбия глядя на кучку стоявших перед ним пони – «Как жаль, что нам пхиходится пхиносить слишком многое на алтарь служения нашим находам…».

— «Тогда за чем же дело стало? Командуй атаку, мой старый друг! Произнеси это слово. Скажи его. Говори!» — кровавая, душная мгла вновь застилала мой разум и взор. Где-то высоко над нами, небо грохнуло, расколовшись на части, обрушившиеся первым весенним дождем на измученную холодом землю. Мне показалось, что сквозь тучи на нас глядят неотрывно фигуры громадных белоснежных лошадей, громовым своим ржанием вторя грохоту грома – «Говори. Говори! ГОВОРИ!».

— «Скраппи, мне страшно!» — пискнул сзади меня голос Черри. Но все это было неважно. Совершенно не важно. Важным было лишь то, что лежало впереди, летя к нам на крыльях бури. Моей бури. Ее я избрала своим проводником в этом царстве кроваво-красного цвета, затопившего полный сумерек мир.

— «Риттеры!» — подтянувшись, старый грифон поднял лапу, выхватывая из ножен короткий, богато украшенный меч – «Риттеры и все, кто меня слышит!».

— «Говори…» — прошипела я, глядя на стоявшие передо мной фигуры, казавшиеся сгустками алого цвета – алого на черном. Кусочки света среди непроглядной черноты, царившей у меня внутри. Алые молнии били уже непрерывно, словно стремясь пронзить своими стрелами клубящееся тучами небо, и мне показалось, что окружающие меня фигуры вдруг начали уменьшаться, словно уже не они, а я смотрела на них сверху вниз. В памяти всплыло слово – «микропсия»[51], но тотчас же исчезло, смытое редким, холодным дождем, обрушившимся на наши головы и спины – «Говори! Говори! ГОВОРИ!».

— «Я, Килтус фон Гриндофт, известный вам как Полипетанг и фрайхерр марки Пелунгоф, фельдмаршал ахмии Гхифуса…».

— «Командуй атаку, глупец!» — взревела я, понимая, что это уже конец. Проклятый штырь торчал у меня из головы, доламывая разнесенный некогда череп, и я ощутила, как мой лоб вновь обожгла уже знакомая боль, прокатившаяся по обожженной шкуре. Я окончательно, бесповоротно потеряла свой разум, и мне оставалось лишь броситься вперед, в безнадежную атаку на копья и алебарды.

— «… повелеваю отпустить эту пони!».

Увы, жизнь распорядилась иначе. Ярость исчезла, словно погасшее пламя свечи, когда обернувшийся ко мне Гриндофт высоко поднял меч, салютуя мне, словно хорошему другу, и резко вогнал его в ножны, с гордым и независимым видом глядя мне прямо в глаза. Окружающая реальность медленно увеличивалась, вырастая вокруг меня высокими и мощными телами одоспешенных риттеров, медленно отступавших к деревьям – что видели они перед собой? Какое чудовище, распаленное жаждой крови, и погрузившееся в глубины собственного безумия? Я не знала ответа, но ощущала, как тяжелые капли медленно падают с непостижимой высоты, каждым ударом замораживая во мне что-то хорошее. Что-то светлое. Что-то святое, что я никак не могла сохранить. И с каждым холодным ударом во мне ширилась пугающая меня темнота.

— «Скхаппи, я пхошу тебя – нам нушно поговохить» — негромко, но очень настойчиво проговорил Гриндофт, осторожно склонившись над моей осевшей на землю фигуркой. Я не ответила, и не отреагировала ни на испуганный лепет подруги, ни на теребившего меня мужа — не отрываясь, я глядела на полоску голубого, бесконечно прекрасного неба, появившуюся за дальней горой. Ширясь, она приближалась, и пронизанные молниями тучи, клубясь, исчезали одна за другой, с невероятной скоростью уплывая на север, и оставляя после себя рваные клочья тумана, неторопливо стекавшего по изломанным стенам старой горы. Где-то на востоке, среди горных вершин, родился первый лучик утреннего света, позолотившего вершину Грифуса, и в его робком свете мы увидели, наверное, самое невероятное зрелище, когда-либо являвшееся этому миру – десятки дирижаблей, прогнувшихся под весом громадных, многоэтажных гондол, величаво выплывали из-за вершин расположенных на юге от Грифуса горных массивов, белоснежными облаками шествуя по открывавшемуся небу, гоня перед собой огрызавшиеся громом тучи, позорно бежавшие, и не принимавшие этого боя.

Сталлионград наконец-то открыто заявил о том, кого он будет поддерживать в этой войне.

— «Скраппи! Это принцессы!» — возбужденно кричал мне на ухо Графит, и я поверила – уж слишком поспешно менялась погода, уж слишком быстро рассеялось ненастье, словно кружившие над нами злые силы в ужасе бежали перед тем, кто плыл к нам по небу на самом большом из виденных мной цеппелинов, одним лишь усилием воли поднимая ласковое и теплое солнце, своими лучами ласково коснувшееся наших изодранных шкур. Чем ближе подлетали гиганты, тем кислее становились стоявшие вокруг нас риттеры, и тем более возбужденно галдели стоявшие на лестнице северяне, бросившие бодаться с теснившими их грифонами, и склонившиеся в низком, до земли, раболепном поклоне.

Что ж, я понимала их, ведь впервые, на собственной шкуре я ощутила, что такое темные силы, и внезапно для себя, тихонечко разрыдалась, укрывшись под крылом обнявшего меня мужа. Солнце светило победно и ярко – но я все равно ощущала в себе темноту, пусть и скрывшуюся глубоко-глубоко внутри, подальше от бдительного ока солнечной богини. Я не знала, что скажет на это Луна, и как отреагирует Селестия, но была точно уверена – я скажу им об этом, и отдамся на суд тех, что одним своим видом разогнал тот подсвеченный алым сумрак, что поглощал нас, грозясь затопить этот мир с головой. Шмыгнув носом, я благодарно ткнула носом Графита, таращившегося на огромные дирижабли, и вынырнув из-под его крыла, медленно потащилась в сторону лестницы, ведущей на нижележащие ярусы города – пусть я теперь была и нелетучей пегаской, лишившейся большей части своего оперения, но даже сейчас у меня оставался долг перед моими соратниками, и я собиралась выполнить его до конца, прежде чем принцессы отправят меня подальше из этого мира, заточив где-нибудь на луне.

И куда бы я не шла, кого бы не видела перед собой, перед моими глазами все время стоял наполнявший меня алый сумрак, из которого, не отрываясь, глядели тысячи глаз, а сотни тонких, пугающих голосов, раз за разом, повторяли одно и то же слово, скандируя его на все лады.

— «Повелительница! Госпожа! ГОСПОЖА!».

______________________________

[1] Выступающие под кожей гребни подвздошных костей.

[2] Снижение концентрации глюкозы в крови.

[3] Годовалый жеребенок.

[4] Изначально так называлась сумка с прозрачным карманом для ношения карт, и лишь в начале XXI века это название прихватизировали всякие айпадики.

[5] Вьетнамское химическое оружие и средство нечеловеческих пыток, поставлявшееся в СССР под видом мази в характерных, похожих на таблетку, красно-золотых коробочках.

[6] Сплошная облачность.

[7] Здесь — находиться в воздухе над определенной местностью, в полной боевой готовности.

[8] От польск. Manjerka — плоская металлическая фляга для водки, использовавшейся для дезинфекции как снаружи, так и изнутри.

[9] Здесь – важно, презрительно, неохотно.

[10] Заступ – инструмент для копки грунта. Кельма (или мастерок) – треугольная лопатка для укладки камня.

[11] Войлочный ковер из овечьей шерсти.

[12] Придворный чиновничий чин.

[13] Один из старейших рыцарских жестов, обозначавший что поединок состоится позже, в обговоренное время и подготовленном месте, при свидетелях, на утоптанной земле.

[14] В христианской традиции греческо-византийского толка пустынь — это не столько пустыня, сколько отшельничество, намеренное отдаление от общества с религиозными целями.

[15] О размахе работы таких боен для лошадей можно узнать в книге Ф.Ф. Кудрявцева «Тогда были лошади», посещавшего Канаду и США для закупки лошадей для дела мировой революции.

[16] Рокош (польск. Rokosz) – узаконенный бунт против короля.

[17] Ироничное название толстого живота.

[18] Пузырь в печени или легких, в котором содержится тело паразита – ленточного червя.

[19] Вообще-то, обоз. Но суть Скраппс уловила.

[20] Пар с температурой выше точки кипения (иногда и больше критической).

[21] Семья хозяев, их слуги и рабы.

[22] Еще несколько веков назад послом была фигура, которую правитель одного государства посылал с конкретным поручением к другому правителю, и лишь позже так стали называть дипломатов, постоянно находившихся при иностранном дворе.

[23] Выступ на борту транспортного средства, предназначенный для установки орудий.

[24] Фортификационные сооружения.

[25] Элементы бастионной системы защиты.

[26] Краткая схема Легиона 2.0

[27] Преторианская гвардия – личная гвардия римских императоров.

[28] Письменный акт, открытое послание к определенной организации или социальной группе.

[29] Выступы, зубцы с бойницами на крепостной стене.

[30] Японские «добровольческие отряды» — добровольцы-смертники ВС Японии ХХ века, включавшие в себя и широко разрекламированных «камикадзе».

[31] Напиток из воды, меда и пряностей.

[32] Имевшая место быть история при разработке и испытаниях одной из крупнокалиберных пушек СССР в середине Второй Мировой войны.

[33] Заграждение в виде свернутой в цилиндр колючей проволоки.

[34]Аниме и манга – японские мультфильмы и комиксы.

[35] Кормушка для скота в виде ящика с наклонным лотком.

[36] Переносица и нос лошади.

[37] Англ. «Missing in Action».

[38] Подробнее об этом можно прочитать в официальном комиксе Fiendship is Magick #5.

[39] Кратковременный полет на сверхмалой высоте в испытательных целях. Так же – просто подпрыгивание летательного аппарата над землей, в целях отработки взлета и посадки.

[40] Герметизирующая повязка, накладываемая при ранениях грудной клетки.

[41] Самые высокие вершины гор на планете Земля, возвышающиеся над поверхностью моря более чем на восемь тысяч метров.

[42] Взрывообразное возгорание с выбросом раскаленных газов.

[43] Srcappy Rug (англ.) – Лоскутный Коврик. Так же может произноситься как Rag – Тряпочка, что часто используется близкими и друзьями.

[44] Копье с широким и плоским наконечником, снабженное дополнительными острыми выступами-крючками или небольшими лезвиями у основания.

[45] «Куда приводят мечты» (англ. What dream may come). Автор рекомендует всем, считающим себя атеистами.

[46] Ученик рыцаря, выходец из благородного сословия, при этом не обязательно оруженосец.

[47] Длинное вытянутое помещение в храмах, ограниченное с одной или нескольких сторон колоннами.

[48] Нобель (от англ. noble – благородный) – представитель знати.

[49]Mastro Tittа – прозвище Джованни Баттиста Бугатти, в XVIII-XIX в. бывшего официальным палачом Ватикана, в то время называвшегося Папской Областью.

[50]Черри (англ. cherry wine) – сокращенное название наливки, фруктового вина из вишни. Своим замечанием король свел все к каламбуру, игре слов, тем самым взбесив пятнистую страдалицу.

[51] Дезориентирующее состояние, при котором пациент воспринимает видимые объекты уменьшенными, а себя – увеличенным по отношению к ним.

## Глава 9: "Горе побежденным" - часть первая

«Где-то на теплом Юге, отделенном от наших мест горами и непролазными лесами, находится земля чудного, разноцветного народца пони, представителей которого можно увидеть повсюду в глубинке Короны. Этот народец трудолюбив, неприхотлив в еде и личных нуждах, и настолько влюблен в тяжелый труд, что добрым грифонам издревле приходилось брать на себя нелегкую обязанность по заботе об этих замечательных созданиях, дабы те не уработали себя насмерть. Конечно, злые языки говорят, что делают это грифоны не совсем бескорыстно, а больше из каких-то там меркантильных соображений, но поверьте на слово автору этих строк, что он лично видел, как добрые и радетельные хозяева, с помощью плеток, старательно подбадривали этих истощенных копытных, всем своим любящим сердцем не давая им пасть бездыханными под гнетом тяжелой работы, которую те взваливали на свои костлявые спины. Предаваясь измышлениям о несправедливости молвы, приписывавшей добрейшим в мире существам, коими, без сомнения, являются грифоны, самых разных пороков, я с радостью ухватился за возможность посетить земли народа пони, воспользовавшись приглашением их всемилостивейшей правительницы – по видимому, та прочитала скромные труды вашего покорного слуги, снискавшие ему славу по всем Грифоньим Королевствам, и даже заставивших нашего великого и непревзойденного короля, Его Величество Брюглефивера фон Кварда Первого, послать мне свои сердечные комплименты и поздравления со столь ярким завершением моей литературной карьеры, как посещение Грифуса по личному приглашению короля. Ума не приложу, что именно Его Величество имело в виду…

Увы, посланные им провожатые оказались изрядными грубиянами, и перепившись в покоях моего замка, вдруг резко умерли – все, до последнего. То ли попили водички, из которого до того пил сапный пони, то ли местная кухня оказалась богатой на железо – кто знает? Достойно похоронив посланцев Его монаршего Величества, я спешно отбыл на юг, решив воспользоваться приглашением правительницы народа пони, благоразумно рассудив, что смена климата и кухни благотворно повлияет на мой организм, недолюбливающий переизбыток железа, который мне непременно грозил в родных местах. Но прилетев на место, я с удивлением обнаружил, что прибыл удивительно не вовремя, а именно – в самый разгар бурной ссоры между Ее Высочеством и уже известным всем и каждому в мире, Его Величеством – принцессой Селестией Эквестрийской, и королем Брюглефивером фон Квардом Первым. Достойный риттер, победитель многих врагов, он решил, что королем быть намного интереснее и привлекательнее, нежели одним из многочисленных слуг королевства. Ведь он не уступает прочим королям ни в происхождении, ни в благородстве, ни в чистоте помыслов! И, в конце концов, кто сказал, что «Король Брюглефивер фон Квард Первый» звучит хуже, чем «Король Брего» или «Король Свонсоннсон?».

Ободренный подобными рассуждениями, монарх занялся сбором своей партии, поддержанной многочисленным и влиятельным семейством, а также занятием темными искусствами, полагая, что такое умение может оказаться совершенно не лишним. В процессе своих увлекательнейших занятий он, «совершенно случайно», стал единственным выжившим на одном неудачном королевском банкете, и вскоре занял пустующий Каменный Трон. Со всей присущей ему чистотой помыслов, в первую же очередь он занялся такой важной вещью, как расписание поездов, и поручил милейшему владетельному сеньору Кёффе отправить под откос один из пассажирских составов, а в соответствии с врожденным благородством – послать туда вооруженных ваза, проверить: может, кто-нибудь уцелел? Разумеется, только для того, чтобы помочь пострадавшим бедолагам.

Однако, Ее Высочество, принцесса Селестия Эквестрийская, являлась весьма разумным существом, возраст которой, как водится, лишь украшает эту прекраснейшую из кобылиц. Хорошо зная своих многочисленных соседей, и прекрасно представляя себе их душевные качества, она обратилась за советом к своей любимейшей младшей сестре, которая, по возвращении из круиза по самым отдаленным уголкам этого мира, завела прелюбопытнейшее правило – больше не путешествовать по нему без вооруженной охраны, в которую, нимало не смущаясь, записала почти полтысячи пони. Двое из них – совершенно случайно, конечно же! – как раз путешествовали на этом самом поезде. В результате теплой встречи тех, кто был послан магнатом Кёффе с теми, кто весело катался на паровозе, первые скончались, причем все, и поговаривают, что почти одновременно. Дальше – больше, и вскоре, к ним присоединился и владетельный сеньор, отдавший строгий приказ своим подчиненным снять с поезда двух развлекающихся сорванцов, а также эти самые подчиненные, в придачу к сгоревшему замку. Позже, на суде, доверенные пони принцессы Луны Эквестрийской, вместе с присоединившимся к ним отрядом сталлионградских скаутов, очень удивлялись и говорили, что они и представить себе не могут, что же это такое могло произойти?

История эта получила широкую огласку, и отношения между монархиями расцветали день ото дня. Его Величество, Брюглефивер фон Квард Первый, заявил, что никакой Эквестрии он не знает, и знать не хочет, и вообще, нет божества кроме Хрурта, а всяческие там верования пони – лишь измышления необразованных копытных, льющих воду на мельницу религиозных мракобесов. Их Высочества, опешившие от такой наглости, решили не связываться с благородным фон Квардом, а принялись помогать своим собратьям, населявшим лежавшие на юге от Грифуса леса, строить свое королевство, и им стало решительно не до вашего покорного слуги.

Конечно же, в пику им, Его Величество, Брюглефивер фон Квард Первый так же начал расширять свою державу. Однако, при всех своих неоспоримых достоинствах, он не слишком хорошо представлял себе, как это нужно делать, поэтому он решил найти кого-нибудь столь же умного и дальновидного, как правительницы южных земель, и попросить его о помощи.

Самые умные, конечно же, это перевертыши. Никого в мире так не обожают, как это мухокрылое племя – этих обаятельных, наделенных собственной неповторимой магией существ любят в Эквестрии и Камелу, любят в Мустангрии и Цервидасе, их очень любят в Седельной Арабике, а кристальные пони просто обожают перевертышей! Злые языки, конечно же, будут утверждать, что они обожают их исключительно в окаменелом, кристаллизованном виде, но Его Величество, Брюглефивер Фон Квард Первый считал это гнусными измышлениями завистников, и подлыми инсинуациями врагов нового королевства.

Пользуясь подобной любовью и всеобщим признанием, перевертыши прибыли в Грифус и поселились в укромных тоннелях, никому не мешая, и вообще, стараясь поменьше попадаться на глаза местным жителям, которым сообщили, что отныне будут помогать им строить счастливую жизнь.

Безусловно, не все отнеслись к этому однозначно. Ваш покорный слуга до сих пор поражается черной неблагодарности, которую выказали южные правительницы по отношению к бескорыстным, добродетельным перевертышам. Вместо того, чтобы склониться перед мудрыми, и всеми любимыми учителями, умоляя их уделить им хоть толику своей несравненной мудрости, они собрали толпы каких-то лесорубов, и подло напали на сосредоточенные вдоль границ ничейных земель грифоньи войска, уже совсем собравшиеся было напасть на них первыми. Как заявила командующая одним из отрядов эквестрийских оборванцев, облаченных, для смеха, в разноцветные юбки, «Сдачу нужно давать первым, и желательно – сильно заранее!», и копытоводствуясь этой доктриной, полудикие обитатели южных широт лихим кавалерийским наскоком отбили у грифонов целую крепость, торчавшую в центре северных земель как шило в заднице юного оруженосца, впервые получившего собственный меч.

Грифоны были поражены подобным безумством. Они попытались убедить Их Высочеств в том, что они заблуждаются, и глубина их заблуждения составляет не менее трехсот лиг, и дабы объяснить им эту ошибку, на юг был отправлен фельдмаршал фон Бик, чтобы лично передать свои многомудрые мысли правительницам Эквестрии через одну из их учениц.

Фельдмаршал не любил путешествовать один, а потому прихватил с собой целый полк. С таким сопровождением фон Бик рассчитывал убедить погрязшую в дикости ученицу Принцессы Ночи изменить свою точку зрения на происходящее, и отказавшись от тирании своих покровительниц, присоединиться к хору тех лесных пони, которые прославляют мудрое и доброе правление грифоньих нобилей. Однако все сразу же пошло совершенно не так. Сотня земнопоньских кентурий и пегасьих эскадронов, служивших под началом обезумевшей от страха и почтения ученицы, вновь подло напала на изготовившихся к бою грифонов в тот момент, когда те уже были совсем готовы напасть первыми, и щедро разливали по округе алхимический огонь, выжигая вековой лес, и прочие сорняки с бесполезной растительностью вокруг крепости, в результате чего благородный фельдмаршал был взят в плен, а большая часть его храбрых воинов умерла. Совершенно неожиданно, кстати.

Видимо, перемена климата неоднозначно сказалась на непривычных к такому грифоньих организмах ваза.

Даже после всего произошедшего принцессы не унимались. Они решили послать свою ученицу прямо в столицу Грифоньих Королевств, где передать Его Величеству, Брюглефиверу фон Кварду Первому, что Их Высочества совершенно не желают видеть перевертышей, слышать о перевертышах, и уж тем более, давать им поучать кого-то из прочих народов, жадно тянущихся к просвещению. Что она и сделала, с присущей ей исполнительностью и выдумкой, особенно явно проявлявшейся в те моменты, когда было необходимо что-либо разрушить и поломать.

Неплохо зная одного из тех пони, что служили Принцессе Ночи, ваш покорный слуга попросил его разрешить мне сопровождать его в этом увлекательном путешествии в качестве хроникера, способного запечатлеть все перипетии этой игры двух престолов. Он очень удивился, задумчиво пошипел через свои острые зубы, и спросил, действительно ли я так этого хочу? Не замечая подвоха, я заверил его, что хочу, и даже очень. В ответ, тот лишь покачал головой, и отправил меня в санитарную кентурию – этим забавным словом у них обозначается рота – дабы я мог из первых уст узнавать о произошедшем во время боев.

Правда, увидев меня, многие раненные с прискорбной готовностью вызывались помочь мне оказаться в разных частях лагеря, причем одновременно, и сразу несколькими частями тела по отдельности, как только они смогут ходить или летать. Право, я был тронут подобной отзывчивостью, и совершенно не испугался этих грубых подколок и шуток, смело появляясь среди раненных в сопровождении одного из их офицеров, готового прикрыть меня своим огромным щитом.

Вторым же разочарованием для меня было то, что наше приключение должно было пройти не столь спокойно как мне казалось – ведь мы направлялись прямиком в тыл, но не в тот, что был базой для войск пригласивших меня в гости правительниц, а в самый что ни на есть тыл Грифоньих Королевств, для чего командовавшая этими пони Легат Легиона задумала обходной маневр через горы, и практически всю восточную часть Короны, прорвавшись через считавшийся непроходимым перевал.

Зная целеустремленность и настойчивость данной пони, я прекрасно понимал, что рано или поздно она добьется своего.

Подробности этого путешествия я запомнил плохо. Помню только, что повозки увязали в снегу по самую крышу, а тащившие их пони упрямо тянули свои фургоны через снеговые заносы, упорно прорываясь вперед с фанатичностью настоящих земнопони – и это упорство было вознаграждено, когда мы присоединились к огромной массе войск, выйдя на утоптанную до каменной твердости дорогу, выбитую тысячами копыт. Моим провожатым стало легче, но, когда я уже совершенно расслабился, предвкушая заслуженный отдых от выматывающей тряски, повозка подло наклонилась на ухабе, и выбросила меня за борт – прямо рядом с тем местом, где как раз не хватало еще одной пары лап. Так что увильнуть от этого увлекательного времяпровождения никак не получилось, и к перевалу мы вышли продрогшие, усталые, с трясущимися лапами и ногами. Мне ужасно хотелось развести костер, обогреться и высушить одежду, но… Тотчас же раздался рев рожков – один длинный, короткий, и снова длинный – заставивший моих провожатых засуетиться, и вновь занять свои места в походной колонне. Этими совершенно немузыкальными звуками благородные господа, без сомнения, командовавшие в этом войске, призывали своих подчиненных собраться, и построившись в походные колонны, двигаться вперед, через высившийся над нашими головами, заснеженный перевал – даже несмотря на наш уставший, и жалкий вид. Однако, это совершенно не огорчало Легата. Летая вперед и назад над головами своих подчиненных, она осматривала проходившие под нею кентурии и явно осталась очень довольной – конечно же не тем, что все замерзли и едва стояли на ногах, а тем, что даже продрогшие и некормленые, бойцы все равно оставались бойцами, если у них была цель, пусть даже такая иллюзорная, как лагерь на другом конце перевала.

После небольшого совещания, которое мне удалось увидеть издалека благодаря замечательному плащу с капюшоном, выданному сопровождавшим меня пони, и на котором эти копытные почему-то вспоминали не тактику и стратегию, а вымя своих подруг и чьих-то матерей, нам было отдан приказ двигаться в юго-западном направлении, вдоль гор, по живописной дороге в сторону ближайшего замка, где и остановиться на ужин. Стоит ли говорить, какой радостью наполнилось мое сердце, когда я понял, что наша кентурия будет проходить мимо моего собственного охотничьего домика, расположенного в кантоне Буайери? Вызвавшись провести своих новых знакомых к этому месту по самой живописной дороге, я без умолку рассказывал им про местные достопримечательности, обещая в скором времени уют и покой небольшого замка, чей погребок не распечатывался еще со времен рождения моего первого бастарда, и посему манил меня в эту холодную ночь не хуже любых королевских покоев – разумеется, пока в них не было самого короля.

Но к моему ужасу оказалось, что слуги приготовили нам не горячий ужин с подогретым вином, а горячий прием. Стоило нам очутиться у ближайшего к поместью фольварка, как на башне замка глухо грохнула хуфница, предназначенная для метания камней, и в нашу сторону, вращаясь, полетел квадратный каменный блок – это остановившиеся в замке гости, судя по развевавшемуся на донжоне штандарту, принадлежавшие к партии короля, приветствовали нас радостным салютом, совсем позабыв, что даже мой охотничий домик всегда был надежно укреплен из-за разного рода случайностей, время от времени случающихся между соседями и благородным дворянским сословием вообще. Везущая меня повозка не сплоховала и тут – несмотря на усилия волочивших ее земнопони, она умудрилась наехать на камень, и тут же потерять развалившееся колесо, отчего я оказался выброшенным в глубокий сугроб.

Мимо меня спешила другая повозка, на которой лежали механические луки, изобретенные этими коварными копытными, и я подумал, что лежать в ней будет гораздо удобнее, чем в холодном снегу. Остановившись, сидевшие в ней легионеры принялись споро раздавать это чудовищное оружие своим товарищам, но все же нашли время на то, чтобы выудить меня из сугроба, уверяя при этом, что делают это лишь потому, что были близко знакомы с моей матушкой и ее выменем (которого я, несмотря на свои годы, у нее отчего-то ни разу не видел), после чего, совершенно неожиданно, потребовали от меня, чтобы я им помогал. Конечно же я видел, что это оружие, мечущее окованные плохим сыродутным железом колышки, используется против грифонов, и постарался урезонить своих спасителей, объяснив им все те достоинства, которыми так славен наш король, Брюглефивер фон Квард Первый, а так же его сторонники, засевшие в замке, однако от меня отмахнулись, и потребовали, чтобы я подавал им сначала бельты, затем самострелы, а потом взять один из них себе – просто подержать, пока они укрывают возниц большими алыми щитами, по которым метко лупили камни, пущенные крепкими лапами оборонявших замок дворян… В общем, в себя я пришел лишь тогда, когда кентурион потряс меня за плечо, и вежливо похлопав по щекам, попросил перестать стрелять, потому что противостоявшие нам сторонники короля уже закончились.

Все до единого.

Успокоенный и ободренный таким известием, я решил было, что мои мытарства уже закончены, и предвкушал теплый ужин, хотя бы из легионерского котелка, но как же я ошибался! Лично прибывшая на место событий Легат Легиона похвалила нас за столь решительные действия и правила бон-тон, согласно которым мы не перебили всех, кто был в замке, не сожгли его, нассав после этого на уголечки, оставив в живых большую часть его защитников для допроса. Посчитав меня – наверное, благодаря все тому же плащу, натянутому до самого кончика клюва – за одного из своих подчиненных, она особо отметила верный глаз и умелое обращение с самострелом вашего покорного слуги, «нащелкавшего» не менее полусотни защитников замка, и велела кентуриону подумать о назначении меня в его заместители по стрелковой подготовке. Вот уж, признаться, не знаю, что именно она имела в виду!

Пройдясь мимо захваченных в плен дворян, шептавших самые страшные ругательства, она полюбовалась их грязным, измученным видом, и неожиданно поинтересовалась у вашего покорного слуги, что именно говорят эти славные господа, напоминавшие ощипанных кур? Я попытался было увильнуть от этой почетной обязанности, но Легат, не глядя на меня, потребовала, чтобы я сохранял в переводе абсолютную точность, поэтому мне пришлось подчиниться. Услышав мой перевод, в котором я, как мог, постарался смягчить услышанные реплики, Легат злобно расхохоталась, после чего, на анахроничном старогрифоньем языке, звучавшем еще более жутко в свете факелов, полыхавших за ее спиной, высказала сторонникам короля такое… Если смягчить до детского лепета все, что она им говорила, то получится, что она имела сомнительного рода честь знавать их отцов, дедов по обеим линиям, супругов, братьев и сыновей, племянников, их самих, их слуг, а также все Грифоньи Королевства, вместе с королем и благородным сословием ваза. Причем все они ей не понравились. Разумеется, все это было высказано с обстоятельностью земнопони, экспрессией пегаса, и находчивостью единорога. Прослушав эту обстоятельную речь, присутствовавшие грифоны были настолько поражены, что несколько из них даже заплакало. И не удивительно – представьте себе только, что в этих глухих предгорьях, на северо-востоке Королевств, вы вдруг встречаете вашу собственную мать, которая совершенно недовольна ни обстоятельствами встречи, ни вашим поведением! Было отчего заплакать. Удовлетворившись произведенным впечатлением, она забрала пленных к себе, «для перевоспитания», и насколько я слышал, познакомившись с ее методами воспитания невоспитанной молодежи и взрослых, рискнувших напасть на пони без объявления войны, в будущем эти грифоны обещали вести себя намного приличнее – разумеется те из них, которые в будущем смогут вести себя хоть как-то вообще.

Подкрепив свои силы хорошим ужином и замечательным вином, часть которого я отослал своей ученице, не имевшей чести знать, что я нахожусь у нее практически под самым крылом, мы отдохнули, и с первыми лучами солнца двинулись вперед, присоединяясь к могучим колоннам легионеров, идущих и летящих в сторону Грифуса.

Нас ждала встреча с предвкушающим это знакомство королем, Брюглефивером фон Квардом Первым».

Арман дю Плези, граф де Куттон — «Путешествия пера и меча».

«Глядя на улетавшие машины, я долго стоял на балконе, провожая взглядом огромные, неповоротливые символы мощи земнопони юго-востока. С ними улетал и мой сын, но я знал, что там, среди бело-золотых башен, он будет в безопасности, и вырастет настоящим правителем.

Ведь для того, чтобы мудро править народом, нужно учиться у лучших, не правда ли? Ну, и заодно узнать поближе тех, кто когда-нибудь может стать его врагом.

Я совершил немыслимое, невозможное – и выиграл главное сокровище, смысл всей моей жизни. И это была отнюдь не корона. А что не менее важно, я окольцевал ту, что могла разрушить все то, что я собирался создать, надев на нее колпачок, словно на охотничьего ястреба, равно берущего и рыбу, и птицу, и зверя. Да, остальные – это соколы и орлы, короткокрылые и длиннокрылые, изящно гвоздящие добычу в благословенных небесах. Но она… Я приручил ястреба — птицу-мясника, бросающуюся на любую добычу, и с яростными криками набрасывающуюся на зверя даже больше себя самого, и в воздухе, и на земле. Я видел в ней ту же надменную, холодную гордость, временами прорывающуюся бессмысленным яростным криком. Я видел ее в скорби и в гневе, и кажется, уже забыл, как выглядит у нее радость и смех… Но это сильная птица – как жаль, что судьба не дала ей переродиться в теле грифона! – поэтому я отпустил ее, хотя знал, чем завлечь, привязать к себе надежнее всяческих пут, наброшенных на страшные когти. Пусть отдохнет, наберется сил, и вновь обретет былое спокойствие и рассудительность, а потом… Что ж, я надеюсь, что никогда не стану ее добычей, а буду именно тем, кто будет спускать ее на врагов, и на чью перчатку она возвратится, чтобы вновь отдохнуть и набраться сил в надежной, спокойной темноте наброшенного на глаза колпачка».

Его Величество, Килтус фон Гриндофт Третий – «Особенности соколиной охоты».

* * *

— «Немедленно прекратить! Вы слышите меня, Беррислоп? Немедленно остановитесь и отпустите эту пони!».

— «Ага! Щщщаз!» — прорычала я, в очередной раз, резким рывком впечатывая голову санитарки в железную решетку, перекрывавшую выход из коридора. Выкрашенные в черное прутья загудели. – «Может, еще и крупом к решетке повернуться, да ноги пошире расставить, Сендпейпер?!».

— «Вы понимаете, что этим лишь ухудшаете ваше положение?!».

— «Да что ты говоришь?!» — несмотря на все мои усилия, синяя кобыла начала понемногу разжимать мою хватку на своей шее. Раздувающиеся ноздри обдавали меня запахом трехдневного перегара, а налитые кровью глаза, исчерченные алыми ниточками сосудов, обещали мне долгую и мучительную смерть от «апоплексического удара судном по голове».

— «Давайте же, Оганистра! Сильнее!».

— «А вот хрен вам!» — увы, несмотря на всю мою возню, санитарка давила на мою ногу все сильнее и сильнее, заставляя меня дергаться, и изо всех сил прижимать ее лоб к решетке, упираясь задними ногами в живот широкой в кости земнопони. Быть может, чуть раньше, еще до того, как силы окончательно оставили меня, я и смогла бы как-нибудь зафиксировать этого сухопутного бегемота, надавив на какую-нибудь болевую точку на шее, то теперь все мои усилия окончательно свелись к тому, чтобы не дать вырывавшейся из моего захвата кобыле протащить меня через решетку – причем по частям, не особенно заморачиваясь с открыванием двери. Изогнувшись, я повисла на шее бегемотихи, и изо всех сил пнула ее по ногам, заставив поскользнуться, и повиснуть в моем захвате, цепляясь за прутья решетки – «Живой не дамся, гады!».

— «Вы будете признаны невменяемой, слышите? Немедленно отпустите… А, вот и вы!» — очередной нервический призыв Сендпейпера прервался коротким, полным надежды выкриком, заставившим меня оторваться от разглядывания безумно вытаращенных глаз, уставившихся на меня из-за решетки, и выглянуть из-за плеча поднимавшейся с пола кобылы. Что ж, его можно было понять, ведь из-за дверей, раздвигая толпившихся в коридоре санитаров, к нам браво маршировало целое гвардейское звено, сурово глядевшее на окружавший нас кавардак. Четверо кобыл, пусть и без шлемов, но с короткими «постовыми» копьями – что ж, это была бы схватка без каких-либо вариантов, даже не учитывая поддержку персонала клиники…

«Стоп. Почему я рассматриваю их как врагов?».

«Быть может потому, что у них есть острые штуки, и они не побоятся ими воспользоваться?».

«Я тоже могу получить не один острый предмет, но я же не…».

«Ага. Посмотрим, как тебе удастся эта часть плана».

Все закончилось достаточно быстро. Подхватив у санитарок длинные палки с прикрученными к ним кристаллами, они просунули их сквозь решетку, и довольно деликатно – гораздо слабее, чем можно было бы – стукнули ими меня по носу, разбивая хрупкие вместилища магии, собравшей воедино, и удерживавшей в себе сверкающий порошок, облаком опустившийся на мою голову. Лекарство действовало быстро – малая часть смеси из алхимических препаратов быстро попадала в кровь, а образовавшееся в мышцах депо поддерживало их концентрацию в организме порядочное время, в чем я уже могла несколько раз убедиться, через несколько минут после очередного применения успокаивающего препарата увлеченно пуская носом пузыри на холодном кафельном полу. Так произошло и на этот раз – но теперь, я погружалась в тяжелое, наркотическое безумие без злости или отчаяния, но с ощущением выполненного долга, и уже не ощущала, как чьи-то копыта откатывают меня прочь от решетки, в замке которой торчал надпиленный и затем сломанный в замке ключ. Колючие мурашки разбегались по парализованным мышцам – интересно, кто-нибудь сподобится подышать вместо меня, пока не пройдет действие миорелаксанта? – и последнее, что я ощутила в тот день, были колючие уколы в бока. Такие же, что когда-то проходились по моим ребрам, приподнимая над полом огромного подземного зала.

* * *

— «Кланг, хальт!».

— «Яволь!» — откликнулся молодой еще грифон, с патетическим видом воздев над головой широкий, короткий меч. Нет, что ни говори, а до этих рубак пони еще расти и расти – этот едва оперившийся молодчик отбивал все мои наскоки, крутясь вокруг меня, словно покрытый перьями змей, и раз за разом наносил очередную глубокую царапину на укрывавшие мое тело латные щитки, тщась достать скругленным острием кольчужные вставки, прикрывавшие мои ноги и живот. Конечно, в настоящем бою ему вряд ли бы позволили столь безнаказанно бегать вокруг своей неповоротливой противницы, но в целом, уровень его мастерства был несопоставим ни с моим, ни с чьим-либо еще из виденных мной рубак – разве что с маэстро Куттоном, но тот, как мне казалось, больше предпочитал тяжелое оружие, вроде огромных халбердов и цвайхендеров. Услышав команду, отданную распорядителем схваток, помощники опустили свои огромные, увенчанные четырехгранными остриями топоры-халберды, ставя меня обратно на пол, и отступили, выстроившись за спиной широко ухмылявшегося юного дарования. Я передернулась под своей броней, и мысленно поблагодарила создавшего ее мастера, предусмотревшего, казалось бы, все – даже скругленные наплывы под щелями крыльевых клапанов, остановившие острия алебард, рвавшиеся к прикрытой кольчугой плоти. Да уж, это только в героических эпосах могучие воины срубали мечом наконечники копий, а вот мне удалось оставить лишь несколько глубоких зарубок на твердых, как камень, древках, и пусть я никогда не причисляла себя к героям или богатырям, но все же мне отчего-то было немного обидно так опозориться перед молодым грифоном, явно упивавшимся собственной победой.

Интересно, а его старый отец твердо знал, что я не утерплю, и поведусь на предложение этого светлоклювого сопляка проверить наши силы в тренировочной схватке?

— «Вы дрались хорошо, фрагу Раг» — отдышавшись, и отойдя наконец от обуревавшего его восторга, грифоненок вспомнил про куртуазность, и спрятав в ножны тренировочный меч, поклонился, не пытаясь, впрочем, скрыть торжествующую ухмылку. Его эквестрийский был почти безупречен, если не прислушиваться к высокому пока голосу, и щелкающим согласным, рожденным наличием клюва – «Просто вы старая, а биться нужно учиться с самых малых лет. Меня учили лучшие наставники, и все они хвалили меня, как один!».

— «Я рада, что ты столь высоко оценил мои кривляния, юный барон» — мальца просто раздувало от самодовольства, однако мне, в общем-то, было не слишком важно, как оценит меня этот юнак, чья макушка почти дотягивала мне до холки. Я не стала вникать в подробности речи юного акселерата, судя по его радостному щебету, явно не побывавшего ни в одной настоящей схватке – куда больше меня интересовало, что же именно задумал Гриндофт, ведь не зря он отправил ко мне именно этого грифоненка, до сих пор возбужденно хватавшегося за меч, и не способного справиться с обуревавшими его чувствами. Это мог быть жест доброй воли… Либо этот юный герой вполне мог быть заложником, с одной стороны, гарантирующим мою неприкосновенность, а с другой – оковами на моих ногах, если вдруг я задумаю прогуляться, или сделать что-либо противоречащее соглашениям, достигнутым между двумя армиями, все еще стоявшими друг напротив друга.

В конце концов, никто в здравом уме не будет подвергать риску жизнь собственного ребенка. Тем более, что такие вот поздние дети обычно самые любимые у родителей.

«Или же все это вместе, плюс давление со стороны принцесс, потребовавших адекватной персоны в качестве гарантий неприкосновенности. Ощущаешь, на какую высоту мы забрались? Смотри, как бы головка не закружилась».

— «Я видел, как вы пытались срубить эти халберды» — продолжил тем временем упиваться своей победой Кланг. Я понимала, что в этот миг ему хотелось говорить только о своем победоносном бое, и не мешала – в конце концов, лучше слушать щебетание этого юнца, чем разглядывать нахохленные, мрачные рожи окружавших меня риттеров и воинов – «Однако ваш меч плохо заточен, и слишком легок для такого дела, в то время как правильный меч должен иметь заточку лишь до половины лезвия, и…».

Зал для тренировок, или Румесхалле – Зал Славы – был просто огромен. Впервые попав внутрь грифоньего города, я угрюмо шла вперед, окруженная коробкой закованных в сталь тел, слитно грохотавших накопытниками по каменному полу, и мало обращала внимания на окружавшие меня пейзажи подземного жилища, подсознательно ожидая увидеть разветвленную систему коридоров и комнат с низкими потолками, в которых нас ожидала бы неминуемая засада, но путь был долог, и кроме встреч с многочисленными грифоньими отрядами, останавливавшимися и внимательно глядевшими на нас через клювастые забрала граднбацинетов[1], ничего не происходило, и вскоре я начала крутить головой, разглядывая коридоры с высокими, стрельчатыми потолками, обработанные и выложенные каменными плитами стены, украшенные незамысловатым орнаментом балки и колонны. Грифоньи завитушки были везде, отчего даже залы, вытесанные в простом, шероховатом камне, казались украшенными богатым убранством какого-то дворца или музея, а разноцветные, хоть и пыльные полотнища ткани, скрывавшие стены и свисавшие с высоких потолков, придавали им неуместно праздничный вид, отчаянно контрастировавший с видом множества раненных, заполнявших комнаты и переходы.

Да, это и в самом деле был подземный город – коридоры сменились тоннелями улиц, проложенных, словно хорды, в толще горы, каждый метр стен которых был занят дверями, нишами и уютно светящимися окошками – верные своему укладу, грифоны вырубали дома внутри каменных стен, не чураясь, однако, складывать свои двухэтажные коттеджи там, где врубаться в толщу стен казалось им нецелесообразно, или попросту опасно. Попав же в первый встретившийся нам зал, вся наша компашка, весь наш отряд замер на месте, нелепо открыв рты, и глядя на громадное пространство, раскинувшееся перед нашими глазами. Гигантский зал, в который, без преувеличения, влез бы целый квартал Мейнхеттена или Кантерлота, возвышался над нами, словно сказочный спящий великан, чутко дремлющий под неумолчные звуки текущей неподалеку реки, чье русло величаво катило черные воды, втиснутые в гранитные берега. Полированные полы отражали холодный, голубоватый свет сотен светильников, словно светлячки, облепивших резные тела громадных колонн, строгими и стройными рядами поддерживающих теряющиеся во мраке своды – мы ощутили себя букашками, муравьями, забравшимися на садовый стол, и в страхе и недоумении оглядывавшими раскинувшееся перед нами, громадное пространство сада, более не скрытое травой. В этом месте нашлось место и мостам, перекинутым через неторопливо текущую реку, и маленьким садикам, в которых между карликовыми, извитыми деревьями гордо возвышались строгие памятники, бюсты и скульптурные группы, изображавшие воинов и ремесленников, мудрецов и правителей – а ведь это был лишь один только зал, на знакомство с которым у нас ушел не один час.

Время пролетело незаметно, но вскоре я заметила, что сопровождавшие нас риттеры нисколько не торопили идущих за ними пони, несмотря на весь свой угрюмый вид. Облаченный в тяжелое, похожее на алый кафтан одеяние, чиновник разливался соловьем, описывая нам каждый уголок, на который падал наш взгляд, и успел окончательно утомить меня своей трескотней, обильно сдобренной грифоньими словами. Но видимо, чтобы окончательно добить нас, он отвечал на все наши вопросы, а когда заметил, что его слушатели уже изрядно устали, и все чаще спотыкаются на ровных, казалось бы, местах, предложил нам отправиться дальше.

— «И далеко нам идти?» — сухо осведомилась я. Перед врагом нужно было держать марку, даже если ты – победитель, и имеешь полное право нажраться, как последняя свинья, спалив все вокруг, и нассать на уголечки.

— «Это будет зависеть от вашего желания, фрау. В Грифусе ровно двадцать пять больших, красивых залов, не хуже, а может быть, даже лучше, чем этот» — от этих слов, произнесенных умильным, издевательским тоном, дыхание остановилось у меня где-то в зобу. Оглянувшись на застонавших от изнеможения земнопони, облаченный в алое сановник понимающе ухмыльнулся, пряча торжествующую улыбку за куртуазным поклоном – «Желаете осмотреть их все?».

— «Фрау! Фрау Раг!» — вздрогнув, я открыла глаза. Кажется, я уснула прямо тут, посреди огромной, присыпанной кварцевым песком арены, стоя неподвижно, словно истукан, и может быть, даже не закрывая глаз – иначе почему бы они так зачесались, стоило мне прийти в себя, и уставиться на маячившего рядом юного барона. Хотя, как мне казалось, ему придется распрощаться с этим титулом, ведь его отец собирался короноваться, если я вообще что-либо понимала во всей этой отвратительной, мерзкой, тошнотно-мерзопакостной жиже, как политика. Поступать не так, как должно, а лишь так, как нужно – для этого нужен был особенный склад характера и ума, а еще – немалая толика того, что я назвала бы «подлость». Способность жертвовать одними в угоду других, для получения в перспективе каких-либо результатов? Нет уж, спасибо! Не мой стиль!

«Правда? А чем мы занимались все это время?» — ехидно поинтересовался в моей голове знакомый голос. Убедившись, что он привлек мое внимание, грифоненок продолжил свою лекцию, периодически подбегая к стоявшим неподалеку стойкам с оружием, которые подтащили поближе к нам приставленные к нему охранники, и демонстрируя то или иное оружие, достойное риттерских лап – «Тем же самым. Только в гораздо меньших масштабах».

«Ерунда! Я готова пожертвовать всем, чтобы избежать потерь среди моих пони!».

«Так ли уж и всем?».

— «Мой кузен, виконт де Койре, хотел бы скрестить с вами меч, фрау» — стоявший неподалеку грифон, возрастом не уступающий Клангу, вежливо поклонился, и принялся стаскивать с себя короткий, не доходящий и до середины спины плащ-пелерину. Следовавший за ним слуга или наставник, по обыкновению этого народа, имевший вид престарелого, битого жизнью цербера, уже протягивал грифоненку укороченный меч, рукоять и лезвие которого были украшены множеством драгоценных камней – «Виконт, прошу вас…».

— «Виконту не стоило так поспешно разоблачаться» — дернув щекой, я посмотрела на удивленно вскинувшего брови подростка, не спеша даже притрагиваться к своему мечу. Я давно вышвырнула подобранное в бою оружие, взяв с одной из многочисленных стоек арены первый попавшийся полуторный меч, имевший обоюдоострую заточку и сужающееся острие, но мое копыто даже не дернулось к тяжелой стальной полосе – «Пожалей старую, больную кобылу, барон. Я уже не столь молода, чтобы прыгать по песку, изображая из себя лютого бойца».

— «Правда? А я думал, что Нагльфар и Мясник Дарккроушаттена должна с радостью рваться в схватку… Если, конечно, слухи о ней правдивы» — разочарованно скривился юнец. Морда его кузена была гораздо красноречивее, подарив мне всю гамму эмоций, любоваться которыми я, наверное, могла бы вечно – «Разве ваша цель не в том, чтобы истребить весь наш род, распространив власть принцесс до самых северных гор?».

— «Значит, вот как теперь называют меня грифоны…» — мрачно процедила я, недобро уставившись на эскорт юного барона, зачем-то вновь двинувшихся в нашу сторону. За моей спиной раздались шуршание и скрип хорошо подогнанных доспехов моей личной полусотни пегасов, несмотря на все мои возражения и даже прямой приказ, попершейся вслед за своим Легатом в это подземное царство. Не помогли ни отсылки на приказ Принцессы, велевшей нам явиться в Грифус и ждать вместе с остальными высокопоставленными мордами приглашения за стол переговоров, ни тяжелый взгляд, которым я полчаса плющила Рэйна – пегас краснел, бледнел, закатывал глазки, но стоило мне отвернуться, и выйти из палатки, как я тут же оказалась в коробочке из закованных в сталь тел, одно из которых опустило на мои плечи тяжелый белый плащ с кроваво-алым подбоем. Увидев, что грифоны вновь решили приблизиться ко мне с острыми, колюще-режущими предметами в передних лапах, пегасы начали медленно вытягивать из ножен короткие мечи, столь хорошо зарекомендовавшие себя в маневренном воздушном бою, и тотчас же оказались возле меня, с вызовом глядя на своих недавних врагов.

— «Мне кажется, нам не стоит нервировать окружающих этими карикатурными боями» — я решила не обострять ситуацию, и первая пошла на попятную, миролюбиво подняв переднюю ногу с вытянутым вперед копытом – «В конце концов, ты выиграл эту схватку, юный барон, и думаю, можешь по праву гордится своим фехтовальным мастерством. Если твой друг не уступает тебе в умении обращаться с оружием, я вряд ли смогу что-либо противопоставить ему. Верно?».

— «Я так и думал!» — уязвленно прошипел оставшийся без схватки подросток, яростно швыряя меч на песок – «Все пони – просто трусы! Бесчестные трусы!».

— «Трусы, которые взяли Грифус на копье» — бледно усмехнулась я, понимая, что делать этого совсем не стоило. Однако что-то внутри оказалось сильнее, а усмешка вышла достаточно кривой, неприятно оттянув мне лишь правую половину рта, оставив левую в неподвижности, словно восковую маску – «Трусы, которые рисковали собой для того, чтобы избавить ваш народ от черного ужаса, что притаился в коридорах под вашей горой. Трусы, которые не побоялись прийти в этот город, в котором они могут исчезнуть, и никто, никогда, не найдет их тела. Что ж, ты прав, виконт, страх – это то, что царит на поле боя. То, чего ты вряд ли когда-нибудь испытывал, находясь под защитой своих преданных слуг. И это то, чего я желаю вам никогда не узнать за всю вашу жизнь, как бы она не сложилась. Играйте, бейтесь на дуэлях до первой крови или победы, раз это у вас в культуре или крови – но никогда, слышите, никогда не считайте войну решением ваших проблем. Тот, кто так думает, всегда оказывается побежденным».

— «Всегда?».

— «Всегда» — кивнула я, глядя в необычно серьезные глаза стоящего напротив меня юного барона – «Тот, кто пытается начать «маленькую победоносную войну», всегда проигрывает. Все воины, начатые теми, кто хотел решить свои личные проблемы за счет других, раз за разом приносили лишь беды и страдания. Я знаю целые королевские династии, утопившие мир в крови, после чего послетали и их короны, и глупые их головы, когда народы поднялись против тех, кто вел их на бойню. Поэтому оставь свой меч, виконт – пусть Грифус пал, но принцессы хотят мира, и не желают продолжения насилия. Грифус останется грифонам».

— «Это вранье!».

— «Ему кто-то на хвост наступил?» — дернув ухом, я покосилась на топчущего свой меч виконта, прыгавшего за спиной Кланга. Тот все еще стоял напротив меня, переваривая мои слова, несмотря на угрюмую стражу, приставленную к нему отцом. Увидев приготовления легионеров, они опустили забрала, и угрожающе качнули вперед здоровенные халберды – «Или твой друг всегда становится буен, когда остается без драки?».

— «Это лучшая шутка, которую я услышал за этот год, фрау Раг» — неуверенно хихикнул грифоненок, оглядываясь на своего приятеля. Вокруг того уже крутились его сопровождающие, коих оказалось немало под началом старого камердинера, или лакея, или как там еще называют таких вот воспитателей для юных дворян, пытаясь утихомирить молодого буяна – «Скажите, а правда ли то, что в детстве, все единороги благородного происхождения ходят в платьях, пока им не разрешат носить настоящую, приличествующую их происхождению одежду?».

— «Эммм… Не знаю» — удивилась я, недоуменно уставившись на Кланга. Этот грифоненок начинал мне нравиться, хотя я пока не могла сказать, чем именно он мог за пару часов нашего знакомства вызвать во мне такие вот чувства. Быть может, он напоминал мне о детях, оставшихся далеко-далеко на юге, в белокаменном городе, под присмотром бессмертных принцесс и рвущейся к ним знати, по письмам навещавших их приемных родителей, старательно пытающейся примазаться к воспитанию юных дворян – а может, я просто истосковалась по общению с кем-то, кто не был бы причастен к этой проклятой войне, всего за полгода вымотавшей меня хуже, чем любое безделье. И как наши предки только умудрялись воевать по пять, десять, и даже сотне лет?

— «Признаться, никогда не думала об этом» — созналась я, бросая косой взгляд на толкущихся на многочисленных лоджиях и балконах представителей местной знати. Разодетые по последней грифоньей моде, они щеголяли атласом и кружевами, а также огромными шляпами с кокетливо загнутыми полями и украшенными немаленькими перьями, и драгоценностями – «Это расхожая шуточка, или что-то подобное распространено и у вас?».

— «Ну… Иногда» — опустил глазки Кланг – «Но я никогда не носил никаких платьев! И меня не заставляли их надевать, понятно?».

Что ж, понятно.

— «Моя Берри тоже выглядит очаровательной в голубом платьице» — коварно усмехнулась я, заставив смутиться стоявшего напротив грифоненка. Увидев, что мы продолжаем мирно беседовать, и кажется, не собираемся хвататься за оружие, наше сопровождение выдохнуло, и медленно разошлось по сторонам, продолжая, впрочем, недобро поглядывать в сторону противников, плативших им той же монетой – «Правда, она предпочитает что-то более увесистое и тяжелое и, хотя кольчугу или доспех ей пока поднять не по силам, она уже пыталась утащить мой тренировочный меч. Помню, сколько было реву, когда она порезалась…».

— «Вот было бы здорово с нею встретиться!» — воскликнул тот, лихо взлохматив на голове темно-серые перья, придав себе лихой, и в тоже время, достаточно смешной вид. Что ж, пожалуй, бойкий парнишка растет, и не посрамит славы своего пожилого отца – «То есть, я имел в виду, что я был бы рад увидеть вашу дочь, фрау Раг. Вы представите ее мне когда-нибудь?».

— «Безусловно, барон. Безусловно» — поддерживая правила куртуазности в разговоре, о которых вспомнил Кланг. «Представите мне», надо же! Конечно, это могла быть простая оговорка с его стороны, а возможно, и привитая его учителями привычка, которая ох как понадобится будущему сыну короля – а в том, что Гриндофт будет коронован, я не сомневалась ни на мгновение. Поэтому я решила напомнить мальцу о чувстве такта, без которого дети вырастают в нахальных грубиянов, ожесточающихся от того, что жизнь быстро ставит их на место – «Думаю, я смогу представить вас принцессе Берри Раг, барон Кланг фон Гриндофт – хотя бы на правах матери будущих соправителей нашей страны».

«Сбавь обороты, дружок, и не забывай о своем месте» — вот что стояло за моими словами. Услышав выделенные голосом слова, птенец задумался, смешно двигая перьями на лбу, и щуря глаза, подведенные белым пером. Он мог быть сыном Полипетанга, победителя и покорителя, но по ранжиру, определенному в наших сословных обществах, его титул стоял в самом низу иерархической лестницы, и лишь время, проведенное в интригах и на службе Каменному Трону, могли вознести его к самому подножию грифоньего престола – туда, где решаются судьбы земель и народов. Туда, где уже находились мои дети, вознесенные на эту высоту решением самой судьбы. Я терпеливо молчала, не торопя и не подталкивая будущего вельможу, оглядывая заполнявшиеся пернатым народом балконы, среди которых все чаще мелькали колеты, дублеты и прочие короткие курточки, принадлежавшие простым ваза. Все чаще раздавались воинственные кличи, когда собравшиеся возле какого-нибудь дворянина или магната грифоны разражались громкими, пронзительными криками, сверкая обнаженным оружием. Обернувшись, я увидела напряженную, покрытую каплями пота морду Рэйна – перехватив мой взгляд, он нахмурился, и похлопал по рукояти своего клинка, дернув крылом в сторону выхода. В ответ, я лишь покачала головой – сопровождавший принцессу министр велел нам оставаться в Румесхалле, ожидая вызова на прием, где будет оглашена воля договорившихся о чем-то правителей, и я собиралась находиться именно там, где и должна была быть, а не прятаться по узким улочкам-коридорам великолепного города-горы. В ответ, розовый пегас недовольно скривился, и брезгливо дернул крылом в сторону центра арены, где начала собираться какая-то толпа благородных воителей, грозно бряцающих доспехами, сверкающих птичьими зраками, и вообще, ведущими себя крайне вызывающим образом. Что ж, похоже, в прибывшем на подмогу воинстве грифонов не все были согласны с решением их обожаемого вождя начать переговоры, и многие из благородных господ решили, что небольшая трепка этим четвероногим выскочкам, пришедшим под стены их города, совершенно не повредит. Подбадриваемые громовыми криками, доносящимися с балконов и от края арены, грифоны двинулись в нашу сторону, горделиво задирая клювы, топорща перья и поправляя перевязи роскошных мечей. Лишь часть из них была боевыми, но один только вид потертых рукоятей укороченных алебард, топоров и кинжалов наводил на самые неприятные мысли, и если хотя бы несколько из этих расфранченных вояк были настоящими риттерами…

— «Баронет Скаццо де Пик!» — остановившись напротив меня, молодой, поджарый грифон резко дернул головой, то ли изображая поклон, то ли стряхивая с клюва несуществующие капли пота.

— «Легат Эквестрийского Легиона, Скраппи Раг» — холодно и негромко ответила я, ощущая, как начинает завязываться в тугой пучок содержимое живота. Похоже, эти господа решили затеять ссору, и немного «помочь» своему будущему королю, избавившись от наиболее раздражающего всех грифонов элемента. И на эту роль, как нельзя лучше, подходила именно я. Увидев, что пара риттеров направилась к озадаченно крутившему головой Клангу, я вытянула вперед крыло, и буквально сгребла им пискнувшего от неожиданности подростка, не ожидавшего, что из бока небольшой, даже по меркам грифонов, пони может вырасти такая вот перьевая простыня.

«Умница. У них могут быть разные планы как на тебя, так и на этого вот желторотика».

— «Имею чецть цказать вам, что вы невоспитаны, грубы, а ходящая о вац цлава – лишь пуцтой звук» — тут же взял быка за рога бретер. Ну, или пони за гриву – как поглядеть на происходящее. Похоже, это и вправду был дуэлянт, а наличие у него длинного и узкого меча с хорошо наточенным лезвием, удобного для протыкания кольчуг и разных кольчато-пластинчатых доспехов, не оставляло у меня и тени сомнения, по чью душу послан этот ловкач – «Вам не рады в этом городе!».

— «Жаль. Тут красиво» — откликнулась я, поводя глазами в сторону своего эскорта. Подобравшаяся полусотня зашевелилась, углядев прямую угрозу нашим тушкам, плотно упакованным в доспехи.

— «Фрау, вы когда-нибудь приходилоць охотитьца ц гарпуном?» — после непродолжительной паузы, поинтересовался баронет. Видя, что я не собираюсь продолжать разговор, он сердито нахмурился, и несколько раз громко щелкнул клювом, просыпав в окружающее нас пространство пригоршню округлых костяных звуков – «Это занятие, входящее в цписок главных риттерцких цтрацтей, требует отваги, верного глаза и точного удара. Но знаете, что цамое главное в этой охоте?».

— «Не имею ни малейшего представления» — теперь даже пытавшийся выцарапаться из-под прикрывавшего его крыла Кланг притих, удивленно взглянув через широкие маховые перья на взрослых, ведущих непонятный, но явно пахнущий угрозами разговор – «Но я бы предположила, что главным в этом деле является соизмерение собственных желаний и возможностей. Иначе, можно нарваться на – ам-ам-ам! – слишком зубастую рыбку. Вы понимаете меня, баронет?».

Судя по скривившейся харе песочного цвета грифона, этот толстый намек был понят им верно – как и пощелкивание моих мелких, лишенных клыков зубов. Пожав плечами, он сделал два шага назад, уступая место еще одному желающему донести до меня свое мнение о стоящей перед ним персоне.

— «Коспода блакородные риттеры! Риттершафт! Вы только поклядите, до чего неучтивы и крубы эти пони! Заявиться в таком виде в самое сердце колыбели утонченного вкуса!» — я невольно прижала уши к голове, не понимая, к чему ведет стоящий напротив меня клювастый дворянин. Элегантным жестом взбив на груди кружевное жабо, он двинулся в обход моей напряженно замершей на песке фигуры, манерными жестами притрагиваясь то к моему плащу, то к крыльям, то к выступающим из-под плаща элементам доспеха – «Они одеты, словно необразованная чернь, не украшая себя калстуками, кружевами, и наверняка никокда не видели буффов[2]. А эта ткань, эта сталь, из которой выполнены эти, с позволения сказать, «доспехи»… Мои сервы используют тяпки кораздо лучшей ковки нежели то, что мы можем тут видеть. А бант? Где бант на перевязи или мече? Фи!».

«Кажется, к нам отнеслись с неуважением?» — голос в голове прозвучал ожидаемо, как гром, неизменно сопровождающий вспышки молний – «Думается, нам стоит проучить этого нахала».

«Нет».

«Почему же? Именно из таких вот завуалированных, и не очень, оскорблений состоит большая часть разговоров на всяческих «мирных переговорах. Поверь моему слову».

— «Безусловно, вы правы, милейший» — с трудом растягивая сведенные от накатившего бешенства губы, я прищурилась, разглядывая стоявшего напротив меня грифона — «Такая простая пони как я, конечно же, не может быть образцом для подражания столь утонченному господину, и я твердо решила, что в следующий раз, когда необходимость заставит меня сменить мой гардероб, я обязательно обращусь именно к вам, во время этой войны столь храбро сражавшемуся на фронте высокой моды. Ведь именно на вкусы мелкого грифоньего дворянчика, по вашему мнению я, Легат Легиона, должна ориентироваться в подборе одежды!».

— «Хотите ли вы сказать, что…» — ответ стоявшего напротив меня дворянина был прерван гулким ударом о песок арены, заметно раздавшимся в стороны под весом тяжелых, неподъемных лат. Закованный в сталь до кончика клюва, грифон был по-настоящему огромен, и я невольно сделала шаг, глядя сверху вниз на эту ожившую статую, тяжело и внушительно пошагавшую в нашем направлении, словно двинувшаяся с места главная башня крепости, символические изображения которой украшали покрытые лаком наплечники и нагрудную пластину кастенбруста – древнего, даже по меркам этого мира, коробчатого доспеха. Верхняя часть шлема, выполненная в виде пугающей грифоньей хари, была снята, покачиваясь на прикрученном к грудной пластине массивном крюке, и длинный стальной клюв ее мерно и глухо стучал по металлу доспеха, усиливая эффект тяжелых шагов приближавшегося к нам риттера – «Хотите ли вы тем самым…».

— «Хочет. А если не хочет – то я собираюсь!» — прорычал гигант, за несколько секунд оказавшийся позади оглянувшегося на него бретера – «Ее доспех содержится в небрежении, и нет своего, или фамильного меча, что говорит о низком происхождении этой пони. А в ее гардеробе нет ничего, что послужило бы оправданием для вашего разговора, поэтому отойдите, и выберите себе иную цель для насмешек, граф!».

В отличие от стоявшего напротив меня щеголя, акцент в его надтреснутом, клекочущем голосе был почти незаметен.

— «Гроссмейстер!» — резво оглянувшись, забывший представиться дворянин рывком сдернул с себя широкополую шляпу с кокетливо загнутыми полями, отвесив подошедшему к нам риттеру глубокий поклон, после чего натянул ее обратно, и принял важную, напыщенную позу – «Великий макистр, ваши речи странны для меня!».

— «Я желаю говорить с этой пони, граф, а вы отнимаете у меня время!» — сердито проклекотал риттер, словно прокатив под своим нагрудником бочку камней – «Или, быть может, вы хотите побеседовать о модных одеждах этого года со мной?! Тогда прошу, мой халберд всегда готов поспорить с вашей клювочисткой о моде, о вине, и о прекрасных дамах, чьего расположения вы без труда добиваетесь — в отличие от военного поприща!».

— «Вы оскорбляете меня, кроссмейстер?!» — несмотря на вызывающий вид, расфранченного графа выдавали глаза, метнувшиеся по сторонам в поисках поддержки сородичей, притихших при виде ссоры двух знатных дворян. Гордость и честь не позволяли ему оставить без ответа брошенную риттером грубость, но судя по всему, он прекрасно осознавал, кто выйдет победителем из неминуемой схватки меча и алебарды, уютно лежавшей на боку его оппонента. Закованная в кольчужную перчатку лапа гроссмейстера намекающе погладила длинное древко, выступающая перед грудью грифона часть которого вполне сгодилась бы иному легионеру в качестве короткого, «пегасьего» копья – «Вы бросаете эти слова мне, вашему соотечественнику, оскорбляя перед этими пони?».

— «Если бы я собирался оскорбить вас, граф, то назвал бы бездумным щеголем и бонвиваном, способным лишь кружить головы самкам всех видов и возрастов, а не отстаивать честь свою, и своего рода, посредством оружия, пред очами Хрурта! И если вы сейчас же не найдете себе неотложного дела…».

Продолжения угрозы не понадобилось. Резко нахлобучив по самые глаза дорогую шляпу, грифон развернулся и порывисто зашагал прочь, лишь у самого края арены соизволив взлететь, уже в воздухе принимая изящную позу, показавшуюся мне несколько карикатурной. Одна за другой, его окружили богато разодетые фигуры, бросавшие на нас не самые добрые взгляды, но отчего-то мне казалось, что все они направлены исключительно на меня, и ни один из них не посмел упасть на гроссмейстера, проводившего внимательным взглядом улетавших дворян.

— «Такие как он создали поговорки «Карман пустой – зато бархат густой», и «Если в кармане нет ни единого дуката – позаботься о галстуках и дорогих перьях на шляпу». И это – грифоны! Надежда нашего рода!» — нахмурившись, презрительно бросил риттер, вновь поворачиваясь ко мне. Его алая мантия, укрывавшая его спину, была изящно свернута и закреплена на плечах и груди золотыми цепочками, отчего я вначале приняла ее за богато расшитую перевязь – «Не обольщайся услышанным, пони – пусть я и ощипал при всех этого пустоголового щеголя, стайки которых так и льнут к нашему новому монарху, выпрашивая подачки и милости, это не отменяет всего сказанного в твой адрес, понятно?».

— «Мне плевать на мою одежду — пони прекрасно обходятся и без нее» — не зная еще, что нужно было от меня этому риттеру, я решила последовать безмолвному совету в своей голове, и вести себя вежливо – насколько это было вообще возможно в сложившейся ситуации. Вот уже три дня войска стояли друг напротив друга, и лишь от воли их предводителей зависело то, как должны были закончится эти, казавшиеся бесконечными, четвертые сутки – «А свои доспехи я не снимала уже пять дней, с момента последнего боя. Поэтому мне настолько же насрать, как они выглядят или пахнут в ваших глазах, великий магистр ордена Черной Башни».

Ну, насколько это получится – быть вежливой.

— «Настоящий риттер должен всегда быть готовым предстать перед противником или союзником во всем своем блеске! И лишь ленивые отбросы, недостойные высокого звания дворянина, готовы оправдываться и ссылаться на временные трудности!».

— «Мудрая мысль» — отчего-то мои зубы лязгнули друг о друга, словно челюсти капкана. Злость уже привычно толкнулась в голову, словно волна крови, выброшенная тяжело стукнувшим сердцем, окрашивая взор кровавой пеленой. Этот здоровяк, огромный как шкаф, будет учить меня, как нужно и должно поступать, в то время как его страна уже пять лет как стала прибежищем для безумных монархов, тварей из темноты тоннелей, и бесчинствующих голодранцев?! – «Я бы приняла этот урок от вас лично, гроссмейстер, но вот беда – время для этого уже прошло. Уже не горят стены и улицы Грифуса, и небо очистилось от каких-то там тварей, о которых шепчутся пони, и нигде я не встречала ни вас, ни риттеров вашего ордена. Поэтому я останусь той, кто я есть, пусть даже продолжив смердеть, аки дикий зверь, и насиловать ваш взор своими побитыми в бою доспехами!».

— «Гордо сказано, гордо» — приподняв бровь, грифон отвел назад свою голову, отчего его клюв угрожающе поднялся к едва различимому в полумраке потолку пещеры, и уставился на меня, словно пытаясь препарировать своим взглядом. Казалось, моя вспышка его никак не задела, в то время как у меня внутри все сжималось от сладкого ужаса, с которым я балансировала на гранях острейших ножей, боясь подвести принцессу, нарваться на вызов, и сложить свою голову в глупейшем поединке, прямо в конце этой проклятой войны – «И даже по-риттерски вежливо. Готова подтвердить делом?».

— «Всегда» — на секунду замешкавшись, я вскинула голову, и протянула вперед правую ногу. Деваться было некуда, и похоже, что этому благородному чудовищу удалось то, что было не под силу прочим поединщикам и забиякам. Но отступать перед всей этой воинственной толпой, что шумела на балконах и лоджиях, опоясывающих громадный зал, как я считала, было нельзя – «О времени уговоримся позже?».

— «Хмпф! Гроссмейстер самого уважаемого грифоньего ордена не может принимать вызовы!» — надменно скривившись, отверг мое предложение грифон. Похоже, клювастый гад заметил, как дрожал мой голосок, и решил всласть поиздеваться над своей противницей, однако его следующие слова расставили все по местам, а когтистая лапа, после недолгого колебания, с исполненным небрежного изящества жестом отвела прочь мое закованное в сталь копыто – «Так записано в уставе большинства орденов, и наш не является исключением из правил. Тебе в этом не повезло, Мясник и Нагльфар! Однако, я не за тем проделал весь этот путь, отрывая себя от множества важных дел – нам нужно обговорить цену выкупа, которую ты назначишь за наш живот».

— «Ээээ… Чагось?».

Признаться, такого я не ожидала, и душащая меня злость, густо замешанная на самом постыдном ужасе, внезапно отпустила мое горло, сведенное судорогой страха, заставив едва ли не икнуть, подавившись одним из самых нелепых словечек одной из моих подруг, вырвавшимся из меня в этот момент. Воздев глаза к потолку, грифон со вздохом что-то пробормотал, призывая своего Хрурта полюбоваться на тупую кобылу, после чего вновь уставился на меня, словно на противного червяка.

— «Среди тех, кто пал от твоей лапы на поле боя, были славные риттеры моего ордена. Их доспехи, оружие и весь скарб, кроме орденских регалий, принадлежат той, кто их сразил. Но устав Черных Башен вот уже много десятков лет не позволяет нам оставлять в лапах противника славные доспехи, оружие, и прочие вещи, приличествующие достойным риттерам этого знаменитейшего ордена – посему я вынужден лично вести переговоры о выкупе вещей, оставшихся после павших. Какую цену ты назначишь, пони?».

— «Ну… Я пока не думала об этом…» — признаваться в том, что я об этом даже не подозревала, мне показалось довольно глупым. Впрочем, я могла представить себе, что видел перед собой этот напыщенный воин, и мне совершенно не понравилась представленная картина. Смесь жадности и трусости – не тот, признаться, облик, который мне хотелось бы иметь даже перед врагом. Особенно перед врагом – «Впрочем, я оставлю цену на ваше усмотрение. Легату Легиона не престало наследовать умершим. Я что ж, по-вашему, похожа на ростовщика?».

— «Ты не гнушалась брать выкуп за плененных твоей собственной лапой риттеров и победнее!».

— «Но они были живыми! Нет никакого бесчестья ободрать как липку противостоявшего тебе врага, но становиться наследницей вещей убитых? За кого вы вообще меня принимаете, гроссмейстер?!».

— «Тогда доставьте оружие и броню, которые остались на поле боя, к воротам Грифуса» — развернувшись, грифон двинулся прочь, не озаботившись даже попрощаться – «Риттеры ордена заберут их у…».

— «Отобрать их у призовых команд?» — вот теперь в моем голосе прорезалось настоящее отвращение. Брошенные в спину слова заставили того застыть на месте, взрыв песок сжавшимися крючковатыми лапами – «Можно подумать, я говорю не с магистром ордена, пусть и самого-разсамого знаменитого, а с каким-то пейзанином! Вам нужно – вы и отнимайте! Поглядим, как это будет выглядеть, да и получится ли вообще!».

— «Мы обратимся к королю!».

— «Король мертв! А новый еще не коронован!» — Вдали от этой туши я чувствовала себя смелее, и брезгливо дернула крылом, заставив скрывавшегося за ним Кланга от неожиданности громко икнуть – «Вы действительно думаете, что он станет начинать свое правление с распри между двумя народами из-за каких-то там доспехов, которые нужно еще и отыскать?».

Риттер остановился, и прищурив круглые глаза, молча разглядывал меня, не обращая внимания на шум, поднявшийся после моих слов. Стоявшие и висевшие неподалеку грифоны передавали услышанное дальше, и вскоре, весь зал вновь начал шуметь, словно птичий базар, принявшись обсуждать нашу ссору, наверняка делая ставки на ее исход.

— «А ты неуступчивая» — наконец, прокаркал он, перекрывая своим голосом шум сородичей. Впрочем, те быстро утихли и сами, обратившись в слух, и лишь на балконах галерки собравшиеся ваза продолжали свои шумные сеймики, то и дело потрясая оружием – «Хорошо же! Выкуп будет доставлен к воротам, и он будет достоин чести наших падших собратьев! Я ожидаю, что их тела, если такие отыщутся, так же будут переданы брату-маршалу ордена, со всеми причитающимися почестями».

— «Пони относятся с уважением к павшим» — перед моими глазами возникли вереницы повозок, присыпанных землей, на которых тела павших свозились к могилам, вырытым в каменистой земле. Одно из первых, самых мрачных соглашений было достигнуто очень быстро, и печальные караваны день и ночь везли тела на кладбище, выделенное для павших в одной из горных долин, лежащих недалеко от подходов к Грифусу. Стоявший там некогда замок, больше похожий на летнюю резиденцию богатого дворянина разрушился из-за пожара, и теперь лишь обломки каменных стен возвышались на пологом холме, глядя на каменные террасы, в которых мы выдалбливали могилы для павших товарищей.

Выбранные для наблюдения за исполнением пони соглашений о перемирии только удивленно качали головами в ответ на мои расспросы о том, не придется ли мне выделять караулы для охраны этого захоронения – похоже, осквернение могил было прочно забыто нашими народами.

— «Если их еще не забрали ваши сородичи, магистр, то их выдадут представителю ордена. Принцесса дала на этот счет четкие указания, но думаю, ей не нужно было об этом напоминать».

— «Принцесса!» — скривившись, каркнул великий магистр, судорожно рванув на себе скатку роскошного одеяния, но тотчас же, опомнившись, отпустил отороченную золотом ткань – «Передайте ей… Передай признательность ордена принцессе, Легат. Разложение не коснулось и тел павших защитников великого Грифуса, хотя каждый грифон ожидал, что она совершит это чудо лишь для своих любимых подданных. Хотя она могла бы озаботиться и тем… Неважно. Прощай!».

— «Интересно, и какая муха его укусила?» — пробормотала я, глядя на улетавшего гроссмейстера, резко оборвавшего разговор, и удалявшегося в сторону парадного входа в зал. Выглянувший из-за моего крыла Кланг опасливо покосился по сторонам, и тоже уставился вслед бронированной фигуре, исчезавшей в сомкнувшейся за ней толпе – «Что ж, юный барон, и много ты подслушал?».

— «Все!» — гордо ответил тот, явно радуясь возможности похвалиться – «Вы сами спрятали меня под крыло, фрау Раг, поэтому никакого урона моя честь не претерпела… Правда? А почему вы спорили с этими господами, а потом так зло разговаривали с гроссмейстером Черных Башен? И это правда, что тела даже не воняют, хотя отец говорил, что после таких сражений в древности начинались целые эпидемии? И почему…».

— «Все-все, юный барон. Пожалей старую и больную кобылу» — я протестующе взмахнула крылом, прерывая поток вопросов. Опасность ненадолго отступила, и я ощутила, как мои веки вновь наливаются тяжестью, а звуки просто вязнут в ушах. Однако расслабиться и уснуть не получилось, ведь возле входа в зал я заметила пони из свиты принцессы, суетливо оглядывавшегося по сторонам в поисках нашей группы, уже строившейся после краткого отдыха на не самом чистом, но таком мягком песке арены – «Вон, видишь? За нами уже пришли. Проводишь нас к месту переговоров?».

— «Правда?!» — радостно воскликнул юнец, но увидев мою покровительственную усмешку, смутился, и постарался вспомнить о правилах куртуазности – «То есть, почту за честь, фрау Раг! Следуйте за мной! И… Могу я предложить вам свое крыло?».

— «Ты очень любезен, барон» — усмехнулась я, кладя сгиб своего крыла на кончик грифоньей пархалки, и двигаясь рядом с семенящим возле моего бока подростком. Оставлять его одного я не собиралась, и решила воспользоваться поводом, чтобы увести подальше от этих буйных дворян, среди которых обнаружилось слишком много тех, кто умудрился отсидеться в городе, пока остальные клали свои жизни на алтарь проклятой войны – «Что ж, если твой эскорт готов, то я надеюсь, что ты представишь меня своему отцу. У меня к нему накопилось достаточно вопросов».

* * *

Зал, носивший поэтичное название Королевская Приемная, был и вправду способен принять всех тех, кто мог претендовать на личную встречу с монархом. Многоярусные каменные трибуны возвышались по обеим сторонам широкого прохода, давая возможность всем и каждому увидеть как самого короля, если тому заблагорассудится побывать в зале для приемов, так и любого просителя, робко семенившего к высоким и узким дверям, бдительно охраняемым шестеркой богато одетых риттеров, чьи кирасы и похожие на улиток шлемы-морионы, своей суровой простотой лишь оттеняли богато украшенные одежды охранников короля, вооруженных излюбленными клювастым народом халбердами. Отполированный до зеркального блеска и гладкости, пол казался катком, на котором мы осторожно переставляли копыта, медленно и аккуратно пробираясь сквозь большую толпу, заполонившую Приемную. Идущий перед нами грифон двигался величаво и неспешно, успевая одаривать не успевших убраться с его дороги похлопыванием зажатыми в лапе перчатками, или постукиванием церемониального жезла – короткий, украшенный тканью и чеканкой цилиндр все чаще встречал на своем пути не доспехи, но роскошь одежд, пышностью своей способных поспорить с иными платьями эквестрийских модниц. Широкие шляпы и модные хохолки на головах заставляли меня чувствовать себя сантехником, по недоразумению попавшим на званый вечер, однако я мужественно дошагала до входа в приемную, где для меня и моего сопровождения уже было выделено место на одной из трибун – едва ли не под самым потолком. Последний был непривычно низок, и всячески побуждал вошедших в Приемную использовать лапы, таким образом, делая их чуть более равными по отношению друг к другу.

Наверное, именно из этих побуждений я бы и строила подобное место, погруженное в таинственный, синеватый сумрак, единственным светлым пятном в котором были яркие светильники, расположенные по бокам дверей.

— «Скоро закончится очередная часть переговоров» — шепнул мне на ухо один из единорогов, возле которого я решила присесть, забравшись на пятый ярус каменных ступеней. Впереди, как и положено, стояли, словно невзначай выдвинутые вперед, гвардейцы и легионеры, мрачно и подозрительно таращившиеся на возбужденно гомонящую толпу. Выше, гордо выпятив грудь и трусливо поджав хвосты, стояли дипломаты, обмениваясь друг с другом тихими фразами – пожалуй, тут их было больше, чем я видела за всю свою жизнь. Спокойная уверенность на публику, и буря эмоций внутри, часть из которых просачивалась к нам – тем, кто должен был быть для них поддержкой, опорой, благодаря которой они могли бы диктовать своим оппонентам волю принцесс. Поведя глазами по сторонам, я не смогла найти ничего предосудительного в том, что простые вояки, облаченные кто в ало-серое, кто в белое и золотое, встали перед бугаями почетного караула, сформировав еще одну линию защиты, охватывающую со всех сторон делегацию пони – весьма и весьма потертую линию, нужно было сказать. Но странное дело – именно они, неказистые, лохматые, облаченные в побитую и многократно чиненную броню, заставляли разного рода бретеров и насмешников держаться на расстоянии от приглашенной стороны. Насмешливые взгляды, бросаемые представителями разных сословий, считавших себя победившей стороной, мгновенно трезвели, когда переходили с лоснящихся, бугрящихся великолепной мускулатурой тел белоснежных гигантов личной охраны принцессы на неказистые, мохнатые, поджарые фигуры офицеров и рядовых, настороженно зыркавших по сторонам из-под исцарапанных, побитых боями шлемов. Они, как и я, замечали их жилистые, нечесаные фигуры, из-под настоящих, а не церемониальных доспехов которых иногда виднелись не самые чистые бинты; их собранные позы, потертые, искусанные от долгого применения рукояти оружия – и подавившись заготовленными хвастливыми фразами, молча отходили прочь, делая вид, что их внимание привлекло что-то еще.

Но больше всего меня поразили их взгляды – цепкие, недобрые, обшаривающие горделиво прохаживающихся мимо грифонов, словно примеривающиеся, как повернее угостить приблизившегося грифона парой фунтов доброй стали. И похоже, это заметила не только я.

— «Ее Высочество недовольны бароном фон Гриндофтом» — продолжал тем временем единорог, поминутно косясь на высокие двери, словно ожидая, что с минуты на минуту его срочно призовут пред светлые очи владык – «Они ни разу не назвали его по имени, предпочитая говорить о нем достаточно отстраненно. Знаете, что это значит?».

— «Без малейшего понятия» — мне и вправду было все равно, что думал обо всем происходящем этот молодой щеголь, однако где-то в глубине души, я почувствовала нехорошую, душную волну раздражения, словно бы мне было совсем не наплевать, словно меня чем-то задела эта попытка выделиться, показать себя знатоком интриг двух королевских дворов.

— «Это значит, что Барон недолго будет возглавлять грифонов».

— «Чушь» — я ответила раньше, чем сообразила, что стоило бы помолчать. Похоже, моя психика продолжала расшатываться, словно дом, основание которого потеряло слишком много кирпичей – «Он будет коронован, и станет новым правителем этого великолепного места. Ему наследует один из его сыновей, и думаю, это будет младший».

— «Бред!» — столь же резко отозвался единорог, поправляя воротник алого камзола. Слишком много было в нем подражания грифоньему, чтобы я могла спокойно на него смотреть. Вместо этого, я отвела глаза, уставившись в затылок потеющему господину в смокинге. Его жесткий, накрахмаленный воротничок совершенно размок от пота, и вынуждал своего владельца ежеминутно вытирать вспотевшую шею – «Согласно древним традициям, сесть на трон сможет тот, кто завоюет симпатию своих подданных, или, по крайней мере, выгонит из столицы всех своих врагов. Так же, ему потребуются атрибуты власти, одним из которых является какой-то там чудесный меч, который, как они считают, достался им от их умершего пророка или божества. А мне доподлинно известно из внушающих доверие источников, что они были утеряны при штурме столицы, и если корону и скипетр можно заменить на регалии нового правящего рода, то без меча не будет и нового короля. Кстати, как вы думаете, это павший король повелел его спрятать подальше, или же штурмовавшие город войска разграбили тронный зал?».

«Идиот».

«Согласна».

— «Кажется, началось!» — игнорируя выражение, появившееся у меня на морде, и даже мне показавшееся не самым лестным для моего собеседника, жеребец вытянул шею, и уставился на медленно и торжественно открывшиеся двери. Собравшаяся в Приемной толпа качнулась было вперед, но тут же остановилась, и разочарованно загудела, когда из нее вышли не правители воевавших держав, не выскочил почетный эскорт, а медленно, едва переставляя узловатые лапы, выглянул какой-то клювастый дворецкий, облаченный в пышную, парадную ливрею. Мазнув по толпе нехорошим, белесым зрачком, он шепнул что-то стоявшему на часах мордовороту, и отступив, склонил голову в низком поклоне, хотя никто и не думал подходить к открытым дверям.

— «Его Светлость, фельдмаршал Грифоньих Королевств, коронный маршал, фрайхер марки Пелунгоф, Барон Килтус фон Гриндофт, а также принцесса Селестия Эквестрийская, приглашают на аудиенцию Легата Эквестрийского Легиона, Скраппи Раг!».

«Вот так. Не Шилда – меня. Что ж, это было ожидаемо» — тяжело затопав облаченными в сталь ногами, я медленно шла к своему эшафоту. Блистающий светом дверной проем казался еще более ярким от таинственного, наполненного негромкими разговорами полумрака Приемной, но мне он казался сырой могилой, темной и мрачной, наполненной плесенью и трупным запашком. Если ты думаешь, что в этот момент я возгордилась, Твайлайт, то знай, что я была лучшего мнения о твоих умственных способностях, принцесса. Жертвуют тем, кого не жалко, а командор Эквестрийской Гвардии был слишком значимой фигурой для того, чтобы разменивать ее на амбиции нового грифоньего короля – в отличие от меня. Сделавшей все, что только возможно для того, чтобы повторить те кровавые дни раздора, память о которых уже угасла в умах и сердцах наших четвероногих потомков – «В конце концов, именно я ответственна за все военные преступления, что были совершены в этой войне. Диверсии в грифоньих городах, сожженные и разрушенные замки, перехваченная казна собранного ополчения ваза – что ж, грифоны имели право увидеть виновницу всех своих бед».

Пройдя мимо оставшегося в полусогнутом положении дворецкого – признаться, вблизи этот важный старик казался побитым жизнью воином, исчерченным многочисленными шрамами, нежели подобострастным слугой, и явно назывался иначе – я вошла в большую квадратную залу. Затянутые алой парчой стены радовали глаз потускневшим золотым узором, а угрюмо серевший потолок, оставленный неведомыми зодчими в первозданной простоте, был сложен из многоугольных каменных блоков, расположенных на разной высоте, отчего казался одной огромной каменной ловушкой, готовой рассыпаться, и погрести незадачливых жильцов под многотонным каменным завалом. Тяжелая, богато украшенная мебель располагалась по углам, уступив весь центр огромным насестам – по-другому я не смогла бы назвать эти каменные гнезда, выполненные из друз разноцветных кристаллов, в центре которых были выточены углубления под размеры обычного грифона – часть из которых была укрыта темной материей. Наполнявшие палату гости почтительно жались у входа, и лишь немногие из богато одетых грифонов решались прогуливаться по зале, или неподвижно стоять у стен, и лишь парочка самых смелых или близких к новой власти, стремительно взявшей в оборот весь город-в-горе, стояли на задних лапах возле огромной кровати, нарочито небрежно облокотившись на резные столбики балдахина.

«Будуар какой-то» — войдя, я настороженно посмотрела сначала налево, затем направо, натыкаясь на угрюмые, настороженные и откровенно вызывающие взгляды, и резко дернув головой в коротком, почти неприличном поклоне, принялась проталкиваться между неторопливо расступавшимися грифонами – те были достаточно хорошо воспитаны, и встречаясь со мной взглядами, так же покачивали головой, едва-едва склоняя ее в подобии приветствия. Что ж, я не обольщалась – мы и в правду были врагами, и наверняка большинство из них было уверено, что их любимый Полипетанг должен был не останавливаться, а тотчас же, всеми силами ударить на второго, самого дерзкого, их вековечного врага.

«А вот тут ты заблуждаешься, милочка. Когда-то не было союзников вернее у наших милых, дальновидных, и ах каких благородных принцесс. Даже собственную гвардию из них имели, тысячу лет назад».

«Надеюсь, меня не заставят делать доклад рядом с колыхающимся пологом кровати» — несмотря на темноту, скопившуюся в душе, я вдруг почувствовала неуместную игривость при взгляде на огромных «траходром», как окрестили бы его мои предки – «Конечно, я не думаю, что…».

«Ой ли?».

«Нет, я совсем не думаю!» — мысленно отрезала я, остановившись рядом с низким, резным барьером, отделявшим пространство возле ложа от остального зала – «Это было бы чересчур!».

*БУМ*

«Да, похоже, тут ты была права, насчет не думанья».

Вздрогнув, я обернулась на звук, раздавшийся где-то в другом конце залы, и недоуменно уставилась на давешнего «дворецкого», раздобывшего где-то украшенный сверкающими камнями посох, и изо всех сил долбанувшего им по полу, укрытому густым, фиолетово-золотистым ковром. Расступившиеся грифоны и пони открыли моему взору небольшой, уютно потрескивающий камин, возле которого, у небольшого столика с картами, сидели правители двух воевавших народов, и с удовольствием глядели на мою наливающуюся жаром мордочку.

«Ох. Вот это влипла…».

— «Пхоходите, дохогая костья!» — в отличие от окружающих, бывший барон и фрайхерр не посчитал для себя зазорным снять с головы широкую шляпу, украшенную диковинным, переливающимся всеми цветами радуги в неярком свете очага пером. Глядя на своего предводителя, остальные грифоны неохотно обнажили головы, в то время как толкущиеся за спиной принцессы пони застыли, не зная, как реагировать на происходящее – «Мы хады видеть ту, что так отличилась в этом походе на Гхифус».

Приблизившись, я низко поклонилась сидевшему слева от меня аликорну – низко, до земли, постаравшись как можно меньше светить полурасставленными для поклона крыльями, напоминавшими после того памятного боя какие-то измочаленные огрызки с обрубленным и переломанным пером, после чего, поколебавшись, вежливо склонила голову в ответ на приветствие фельдмаршала. Мне отчаянно хотелось нырнуть за спину принцессы, присоединяясь к своим соотечественникам, однако я лишь стиснула зубы, и заняв положенное уставом и этикетом положение перед высокими правителями, уставилась бараньим взором на карту, всем своим видом выражая желание преданно служить Их Величествам.

В конце концов, они оба являлись правителями своих стран, пускай одна и отрицала это публично, а второй – еще не ощутил на голове всей тяжести короны.

— «Пхизнаться, мы впечатлены твоими деяниями» — в голосе Гриндофта не было слышно ни осуждения, ни отчуждения, ни злости. Казалось, он и впрямь был рад меня видеть, всем своим видом демонстрируя удовольствие от лицезрения моей потрепанной тушки – «Ты добилась того, что ни хазу не удавалось ни одному из тех, кто осаждал этот славный гоход, и пусть ты не довела начатое до конца, это деяние достойно того, чтобы сохранить его в анналах истории».

— «Сир! Это ше невосмошно!» — шокировано воскликнул один из вельмож, ошарашено глядя то на меня, то на своего будущего сюзерена – «Эта… Эта пони! Она стала причиной того, что наша столица искорежена огнем Тартара, которые маги этого народа поставили себе на слушбу! Она была той, кто отдавала преступные приказы! Она…».

— «Она была той, кто сделал невозмошное» — откинув голову, фрайхерр поднес к клюву бокал с вином, приложившись к небольшому – как раз под кончик клюва – выступу на его ободке. Оборвав на полуслове свою обвинительную речь, грифон недоуменно раскинул лапы в жесте абсолютной беспомощности, переглядываясь с негромко зашумевшим дворянством – «Мы толшны отдать долшное даше противнику, ецли он рхоявил доблецть и мушество на поле боя. А что ше касается мотивов, то думаю, не мне вам опьяцнять, что поцлушило пхичиной поцлетнего штухма».

— «Но это же пони!».

— «Что ше, понятно» — задумчиво, словно советуясь с принцессой, произнес старый грифон. Наклонившись, он протянул лапу, и вновь наполнил бокал, стоящий напротив белоснежного аликорна. Я заметила, что грифоны изо всех сил избегают смотреть на рослую, ладную фигу, словно лебедь, застывшую на фоне огня символом чуждой им власти. Власти, которая пришла внезапно, и которую следовало бояться или уважать – «Пхетцтавители ваза вынецли цвое цуждение. А что ше скашет плагоротное риттехство?».

— «Как гражданин, я протестую!» — выйдя вперед, звонким голосом заявил один из одоспешенных дворян, даже здесь не расстававшийся с тяжелыми доспехами, бравурно выкрашенными в разноцветные полоски геральдических цветов его рода. Кажется, он мелькал среди тех, кто встречал нас на лестнице, в парке, и я с болезненным интересом смотрела, как играет отсвет огня на золотых накоготниках его латных перчаток – «Она пришла к нам с огнем и мечом, разрушила наши дома, и сожгла наши виноградники! Однако, как риттер я не усматриваю в ее деяниях при осаде Грифуса нарушений риттерской чести, а поскольку множество достойных грифонов из ваза и благородных свидетельствуют о том, что король, через своих парламентеров, лично бросил ей вызов, то, согласно Код оф эдлен Риттершафт, кодексу благородного риттерства, ее деяния ничем не запятнали ее чести! Так говорю я, Варди Хронсгурт, и если кто-то считает иначе, то вот моя перчатка!».

— «Я запхещаю поднимать эту пехчатку!» — громко и внушительно произнес Гриндофт, отчего дернувшиеся вперед представители бездоспешной части знати резко притормозили, и вернулись на свои места, поглядывая на латную рукавицу, брошенную на ковер заносчивым воином – «Это было уцтановлено виднейшими хиттехами, посему плакохотный Хронсгурт лишь озвучил их хешение, и как выхазитель мнения плакохотного сословия не имеет пхава пхинимать и бхосать вызов несогласным. Это ясно, риттер?».

— «Как прикажет мой господин!» — стальная фигура поклонилась, однако блеснувшие над латным воротом доспеха глаза яснее ясного дали мне понять, что Гриндофту вряд ли удастся долго сдерживать эту силу, собранную в единый кулак. И я собиралась оказаться как можно дальше от этого места, когда наконец слетят сдерживающие ее оковы.

— «И все же, мессер, не все согласны с последним добавлением в этот совет» — голос говорившего заставил меня вздрогнуть, и крутануться на месте, всматриваясь в негромко переговаривавшуюся толпу дворян. Облаченная в темный, изысканный камзол фигура смело выдвинулась вперед, отстранив с дороги окружавших ее единомышленников, грозно бряцавших ножнами, и насмешливо уставилась на меня, сверля пронзительным орлиным взором – «В этот торжественный и тревожный момент, когда авторитет королевской власти как никогда низок, когда сепаратисты пытаются растащить нашу многострадальную родину на куски, и когда взоры всех грифонов обращены на того, кто может закрыть своей грудью Грифоньи Королевства от алчных захватчиков, мне кажется, было бы не слишком разумным поддаваться эмоциям, и соглашаться на это требование, мессер. В конце концов, пожалейте чувства тех, кто напрягая все свои силы, проливал кровь в войне с агрессорами – каково им видеть перед собой ту, что поспособствовала развязыванию всей этой бойни?».

— «Среди присутствующих в этой комнате она не единственная, кто сыграл важную роль в произошедшем, не так ли?» — абсолютно нейтральным тоном произнесла принцесса. Ее голос, лишенный каких-либо эмоций, звучал для меня настолько дико, что я почувствовала, как по моей спине мгновенно побежала дорожка ледяного пота – «Однако этот факт не сильно беспокоит храбрых ваза».

— «Грифоны миролюбивы, Ваше Высочество» — поклонился бывший посол Грифоньих Королевств в Эквестрии, Хуго ле Крайм. Не надевая снятой шляпы, он вышел вперед, и обойдя меня, словно столбик, остановился перед столиком с картами, приняв странную, манерную позу, куртуазно раскорячив сильные лапы – «И все, что я мог сделать, все свои силы я употребил на благо наших отечеств, и всеми силами старался предотвратить тот кошмарный инцидент, что стоил таких потерь среди грифонов и пони, и что так дорого обошелся обескровленной, разбитой Эквестрии».

— «Их оказалось недостаточно, и это достойно всяческого сожаления» — Да, прав, сто раз прав был этот молодой выскочка, утверждавший, что по одному только обращению принцессы можно было проследить будущее говорившего с ней существа. Произнесенные безэмоциональным, негромким голосом, слова выглядели настоящей оплеухой, заставившей насупившегося грифона подобраться, и пересилив себя, задрать клюв под потолок, в то время как его единомышленники, подумав, отступили, по одному смешавшись с негромко шелестящей разговорами толпой дворян.

Что ж, теперь становилось понятно, для чего меня призвали пред ясны очи двух правителей договаривающихся о мире государств. Я была небольшой шпилькой в боку грифонов, призванной постоянно напоминать им о том, кто тут является проигравшей стороной, что бы там себе ни думали расфранченные дворяне, гордо покачивающие перьями на шляпах.

Вот ведь странно – им что, своих собственных перьев не хватало?

— «Мессер, я все же надеюсь, что это временное решение, и вы еще передумаете» — тем временем, продолжил разливаться соловьем господин бывший посол. После заминки, вызванной моим появлением, в зале возобновилась лихорадочная, деловая суета, в процессе которой кучки грифонов и пони перемещались между многочисленными столами, лихорадочно скрипя перьями, и негромко, но эмоционально переговариваясь и споря друг с другом. Рождающиеся под их копытами и лапами документы передавались высоким гостям и хозяевам зала, после чего визировались, контрасигилировались[3], после чего убирались в две толстые, красивые папки, лежащие на столике перед фельдмаршалом и принцессой. Признаюсь, что понаблюдав за этой суетой, я перестала понимать, зачем же именно меня позвали в это место, ведь перед моими глазами происходили заключительные приготовления к торжественному выходу правителей к народу, во время которого должно было состояться не менее торжественное объявление мира «на веки вечные, али на срок, государю да государыне на этой земле отпущенный», и мое присутствие уже ничего не решало…

Или же тут было что-то, чего я не понимала до конца?

— «Бахонет, я вац уцлышал!» — наконец, подняв глаза от карты, Гриндофт приложил кончик клюва к носику бокала, и аккуратным, точным движением передвинул скользнувшую по хрусткой бумаге незамысловатую фишку, похожую на здоровенную, лакированную таблетку. Взглянув на грустно улыбнувшуюся своим мыслям Селестию, он немного поколебался, словно в нерешительности задержав крючковатый коготь над нарисованным миром, еще не опаленным яростью войны, и вновь двинул свои фигуры, довершая безмолвный, и оттого показавшийся мне еще более страшным эндшпиль. Мне стало вдруг интересно, сколько частей он собирался перебросить к Пизе? – «Менять цвоего хешения я не намехен».

— «Сир! Как гражданин – я вынужден протестовать!».

— «Я еще не кохоль, бахонет ле Крайм!» — жестко отрезал грифон, вновь наполняя бокалы вином. Густое, терпкое, оно ударилось о хрустальное дно с тревожным, чистым звоном, разливаясь по залу терпким ароматом грецких орехов – «И никогда им не цтану, ецли Хрурт и всемилоцтивейшее пховидение не вехнут к подножию Каменного Тхона заветный меч наших пхедков! По кхайней мехе, пока он находитца у цтоящей пехед нами пони. И от нее завицит, цоцтоитца кохонация, или нет».

«Тааак…» — вот теперь все стало предельно понятным.

— «Так в чем же дело, мессер?» — цинично ухмыльнулся Ле Крайм, расправив завитые, приглаженные, и кажется, даже надушенные крылья. Положив лапу на позолоченную рукоять длинного меча, удобно торчавшую с левого бока, он выдвинул его из ножен, и с породистым, шелестящим звуком задвинул обратно, явно гордясь произведенным впечатлением на своих соратников, вновь выдвинувшихся из толпы – «Вам стоит лишь отдать приказ, и к вечеру он будет у ваших лап! Я лично переговорю с этой пони, и…».

«Рази! Ударь его первой! Никто тебя не осудит!» — гадкая, соблазнительная мыслишка прозвучала в моей голове грохотом полковых барабанов. Уже двинулось вперед тело, уже щелкнули когти экзопротезов, впиваясь в дорогущий ковер, стремясь оказаться поближе к недругу, разворачивающемуся в мою сторону… Но не дошло. Остановилось.

— «Конечно, бахонет. Безуцловно» — насмешливо протянул фельдмаршал Грифоньих Королевств, с глухим стуком приземляя на карту бокал – «Как только докажете, что доцтойны этого, и цразите цвоего нагльфара».

— «Что за бардак…» — пробормотал серый земнопони, глядя на проплывавшую внизу землю. Он абсолютно не боялся, в отличие от меня, и не цеплялся, по моему примеру, за тонкую дощатую перегородку, отделявшую нас от недолгого полета к земле. Холодная, изгаженная, застывшая в том месиве, в которое ее сбили копыта и лапы сражавшихся на ней существ, она, казалось, с отвращением отвергала всякое тело, все оружие и доспехи, попавшие в ее лоно, и теперь выступавшие из траурно-серого, присыпанного снегом грунта. Конечно, вольно было ему, лишенному крыльев, стоять в несущейся над долиной повозке, расставив короткие и толстые ноги, прочно укоренявшие его на качающихся досках ненадежного экипажа – что значил их раскачивающийся полет после многодневного воздухоплавания на дрожащей, стальной палубе дирижабля, стонавшего всем своим огромным, раздутым телом под ударами северных ветров? Я до сих пор не представляла, как удалось сталлионградским войскам перетащить их через горы, но в тот момент, я была склонна – и небезосновательно, между прочим! – списать это на присутствие в составе этой воздушной эскадры одной из принцесс, сменившей свою известную на всю страну открытую воздушную повозку на выкрашенный в ослепительно-белый, с золотом, цеппелин, покачивающийся возле одного из окружавших Грифус пиков. Однако, прибывший с нею эскорт из десяти сотен сталлионградских скаутов и латников под предводительством сердитого капитана был склонен относиться к моей персоне с меньшим вниманием, чем уделял ей даже командор Эквестрийской Гвардии, и занимался какими-то своими делами, в равной степени уделяя внимание как сопровождению принцессы, так и шмыганью среди руин, оставшихся на склонах Грифуса.

Но как только их капитану понадобился объект для критики, моя кандидатура всплыла в самой первой строчке прискорбно короткого списка.

— «Угу».

— «Нормальных укреплений нет! Траншеи не выкопаны!» — я молчала, не желая выслушивать еще одну холодную отповедь-лекцию, обрушившуюся на мою многострадальную голову при попытке возразить что-то сердито выговаривавшему мне капитану, и гадала, как много «специалистов» измажут мое имя в грязи, разбирая по кусочкам эту короткую, но показавшуюся мне бесконечно долгой войну – «Осадного фронта нет, как нет ни долговременных, ни кратковременных укреплений! Вся эта импровизация – это просто приглашение для грамотного противника, и я вижу, что унгоны в должной мере воспользовались недальновидностью и отсутствием опыта командующего состава…».

— «Грифоны» — резко развернувшись, я встала спиной к недовольно рычавшему на меня капитану, делавшему вид, что его больше интересует вид сворачивающегося лагеря Легиона, чем маявшаяся у него за спиной, замотанная в кучу бинтов кобыла. Признаться, я не знала, зачем на меня потратили столько перевязочного материала, но не имея времени спорить, просто позволила сделать из меня толстенького пупса, и распустив шнуровку черного гамбезона, продолжила мотаться над равниной, решая прорву сиюминутных проблем, неизбежно возникающих при перемещении большого количества войск.

— «Что?».

— «Они называют себя грифонами» — буркнула я, слыша, как над моим ухом послышалось нарастающее сопение повернувшегося наконец земнопони – «И траншеи с окопами были бесполезны при наличии у противника возможности вести навесной огонь. Не возражайте мне, соратник! Я знаю, что я тупая кобыла, и недостойна командовать ничем, кроме своих накопытников, но вот прямо сейчас мне совершенно не хочется выслушивать от вас никаких умных мыслей, понятно? Изложите их рапортом на имя принцессы, раз уж такой великий тактик и стратег!».

— «Я изложу результаты инспекции комиссариату!» — прорычал жеребец, рывком разворачивая меня мордой к себе, не обращая внимания на предупреждающий рык Рэйна, мгновенно оказавшегося рядом с повозкой – «И объясняться вы будете не со мной, а с партийной комиссией… Соратница!».

— «Убери от нее свои лапы, приятель!» — приблизившийся на расстояние вытянутой ноги, розовый пегас впрыгнул в повозку, заставив волокущих ее легионеров разразиться коротким и злым матерком – «Капитан ты там у себя на востоке, или нет, но тут ты просто хер с земли, понятно? И в Легионе ты никто!».

— «Рэйн, тебя кто в повозку приглашал?» — обернувшись, я уставилась на сердито пыхтевшего пегаса – «Ты понимаешь, что только что нарвался на служебное расследование и трибунал?».

— «Чей трибунал, командир?» — насмешливо фыркнул тот, впрочем, тотчас же встав по стойке смирно – «Сталлионградцев, что ли? С каких это пор они решили, что будут отсиживаться за нашими спинами, когда мы тут свои головы и крылья теряли, а теперь прислали к тебе какого-то там тысячника или принцепс-кентуриона, который рассказывает нам, как нужно было сражаться?! Это же тухлый навоз, командир!».

— «Рэйн, дисциплинарное взыскание по возращении. Понятно, кентурион?».

— «Так точно, Легат. От тебя – хоть ежа под хвост!».

— «Отсутствие дисциплины. Как характерно для таких вот банд-однодневок!» — презрительно выплюнул из себя капитан. Вид агрессивно ведущего себя пегаса его совершенно не обеспокоил, и признаться, я не была уверена на все сто, чем бы закончился этот конфликт, в отличие от серого земнопони. Массивный и даже толстый, жеребец носил свои доспехи с привычной легкостью опытного бойца, и думаю, лишь крылья могли бы помочь тому, кто попадется в его объятья, не стать подушечкой для иголок после знакомства с украшавшими ее наплечники и ногавки короткими, трехгранными шипами – «Все это будет передано как принцессе, так и соратникам по партии. От вас же я жду…».

Долгий, тревожный звук рожка разорвал стоявший над долиной шум. Взмахом ноги прервав запнувшегося на миг земнопони, я свесилась за бортик повозки, мгновенно позабыв обо всех своих страхах, подрезанных крыльях, и боязни высоты, выглядывая угрожавшую пони опасность. Сновавшие тут и там десятки и сотни останавливались, и держа в зубах свои копья, крутили головами по сторонам, высматривая источник опасности, однако ни я, ни кто-либо еще не могли разглядеть, откуда донесся сигнал.

— «Направо, два часа!» — первым, как и положено хорошему пегасу, опасность увидел кентурион моей личной сотни. Ткнув копытом в сторону низкого горного кряжа, служившего основанием для стены Грифуса, Рэйн дернулся было вперед, но тут же вернулся, заложив вираж вокруг повозки, сделав при этом вид, что просто оглядывается в поисках опасности. Признаюсь, его забота и попытки строить из себя крутого телохранителя начали меня напрягать, и я решила при первом же удобном моменте поставить на место зарвавшегося приятеля – но в тот момент, меня больше беспокоила неведомая опасность, грозящая моим пони. Обернувшись, я увидела, как одна из палаток, временно разбитых возле стены для оказания помощи выходящим из города пони, исчезает в широкой щели, расколовшей казавшийся монолитным камень, заставляя окружающих ее легионеров разбегаться, спасаясь от небольшого камнепада, сорвавшегося с разрушенной кладки нависавшей над ними стены.

— «Туда! Быстро!».

— «Как я вижу, дисциплина в этом сборище действительно не на высоте…» — с отвращением прорычал капитан латников, с какой-то гадливостью глядя по сторонам, словно ему был отвратителен сам вид носящихся туда и сюда пегасов, заполошно собиравшихся к месту тревоги – «Ни внятного командования, ни обученных пони, ни… Да вообще ничего. И как только эту твердыню взять сумели?».

— «Продемонстрируешь как-нибудь, как надо было. Когда грифоны ее отстроят» — грубо рыкнула я, держась за бортик стремительно несущейся вперед повозки. Разбегавшихся перехватывали спешившие к месту событий товарищи, и к моменту нашего прибытия возле стены собралось не менее сотни легионеров, выстроившихся полукругом перед широким проломом, закрытым трепетавшей на ветру, белой парусиной. Она дергалась и вздувалась в такт рывкам чьих-то копыт, судорожно хватавшихся за полог палатки, распяленной на деревянных столбах, вставших крест-накрест поперек зева трещины – похоже, ее обитателей пытались утащить в эту нору, несмотря на все их сопротивление – «Вперед! Копьями, копьями!».

— «Они не успеют!» — мотнул головой капитан, рывком разворачиваясь к открытому заднему борту повозки. Его шипастые накопытники глухо заскрипели по разбухшему от снега и грязи дереву – «Нужно садиться, и организовать эту толпу!».

— «Вниз! Вни… Vashu j mat!» — прогибающиеся столбики наконец сдались, и с треском сложились, вслед за палаткой, исчезая в трещине. Еще немного подергался и исчез вслед за ними кусочек белой парусины, заставив меня судорожно зажмуриться, сжимая захрустевшие зубы. Еще несколько жизней было потеряно – и когда? Уже после заключения мира!

— «Prosrali!» — прорычал капитан, злобно стукнув копытом по жалобно заскрипевшему днищу повозки. Пегасы заложили круг над кольцом легионеров, стягивавшихся к пролому в стене, и на мгновение, борт нашего экипажа заслонил от меня происходящее внизу, а когда тот выпрямился…

— «Что это за херь?!» — прошептала я, глядя на огромную голову, вылезающую из отверстия в потрескавшейся стене. Овальная, сглаженная, она походила на серую дыню, исчерченную черными зигзагообразными полосками, переходившими на длинное, змееобразное туловище, жирно блестевшее крупной, плотно прилегавшей к нему чешуей. Камень и снег еще сыпались с грязного мехового воротника, гадко топорщившегося сальными прядями у основания башки подземного монстра, резко вздернувшейся к небу, а мои ноги уже понесли меня к краю повозки, резко накренившейся, когда наши возницы шарахнулись в сторону при виде многочисленных трещин, прочертивших алые линии на тупой, незрячей морде, дернувшейся в сторону нашего экипажа.

Огромная пасть, похожая на чудовищных размеров цветок, с тремя непристойно кривившимися лепестками челюстей приоткрылась, и начала судорожно шамкать, пытаясь проглотить остатки палатки… И кого-то, кто остался в ней, запутавшись в складках белой ткани.

— «Раг!».

— «Командир! Куда?!».

Звуки исчезли, смешавшись с каким-то комариным писком, тоненькой ноткой зазвучавшим в моей голове, когда я сделала шаг вперед, и распахнув бесполезные крылья, понеслась навстречу земле. Темнота наплывала на меня удушливыми волнами, накатываясь из уголков широко раскрытых глаз, и погружая окружающий меня мир в черную хмарь, наполненную алыми росчерками, но до самого конца, до самой земли, до которой оставалось так мало, я видела эту ногу, судорожно хватавшуюся за край отвратительного рта, с хрустом перекусившего, наконец, неподатливую кость, но даже тогда, еще продолжавшую судорожно дергаться в попытках уцепиться хотя бы за что-нибудь, в надежде на то, что спасение уже близко, что…

Что свои не оставят в беде. Что вытащат из отвратительного зева чудовища. Что все это было не зря.

— «Бееееей!» — мой крик показался мне тихим и глухим, словно пришедшим откуда-то издалека. Алое, пульсирующее, длинное приближалось, крутясь и подпрыгивая прямо подо мной, в попытках увернуться от жалящих его, синих и белых. Сгустки света, лихорадочно перемигиваясь, то подбегали к змееподобному, то разбегались прочь, а то и улетали куда-то в сторону, сбитые красной веревкой. Она приближалась слишком быстро, даже несмотря на расставленные в стороны крылья – ветер лишь беспомощно гудел, трепля изломанные, изодранные перья, и в последний момент я выставила вперед обутые в экзопротезы передние ноги, желая уже не сгруппироваться, а хоть как-нибудь навредить этому чудовищному созданию, состоящему, казалось, из одной только ярости и жажды убийства. Голода и желания жрать.

Но все, что я могла противопоставить ему – лишь собственную ярость, заставлявшую меня выть от разочарования и боли.

Удар был силен, но остатки перьев на крыльях сделали свое дело, и замедлили мое падение, приведя меня к самой пасти чудовища. Вблизи оно выглядело гораздо страшнее, а повернувшаяся ко мне голова, широко раздвинувшая три свои челюсти, продемонстрировала мне пасть, украшенную рядами изогнутых, когтеобразных зубов, сходившихся к воронке чудовищного зева, из которого, непристойно корчась, на свет выползало несколько длинных и гибких языков, тотчас же выстреливших в мою сторону.

Их прикосновения были похожи на удары гибких и плотных веток, но по крайней мере, они замедлили, а затем и остановили мое падение, потащив прямо в распахнутую пасть.

— «Жри! Ты хочешь жрать?!» — я что-то кричала, в бешенстве дергая за толстые шланги языков, мечтая поскорее очутиться возле кривившейся пасти, наплывающей на меня, словно доменная печь – «Сейчас ты у меня нажрешься!».

— «Ком…ан… ир!» — чей-то глухой крик пришел откуда-то слева, но я, не глядя, отмахнулась от его источника, и схватившие меня копыта разжались, оставляя на растерзание огромным зубам. Душная, смердящая пещера гостеприимно распахнулась – и судорожно схлопнулась, когда победитовые когти буквально разорвали стягивавшие меня ремни языков, как нож масло, вскрывая вонючую, лохматящуюся плоть. Выбросив перед собой передние ноги, я уцепилась за гладкую, казавшуюся резиновой поверхность головы, в диком бешенстве молотя головой, телом и задними ногами по полупрозрачной, мутной сфере, обозначившейся в складках твердой, словно дерево, шкуре. Горизонтальный, широкий зрачок без какого-либо выражения уставился на меня, точно пытаясь понять, что за мошка посмела сопротивляться ярости и голоду его обладателя – и тотчас же скрылся за толстыми веками, когда моя правая передняя нога, со всего маха, рванула отвратительный глаз, медленно, и оттого еще более тошнотворно распуская его на несколько исходящих мутной жидкостью полос. Глаз вывернулся, подобно надрезанному и сдавленному в тисках апельсину, заливая мою морду кислой мутью, но я лишь взъярилась, ощутив во рту кислую горечь вражеской крови.

— «Открой пасть! Открой пасть, мразь!» — не слыша собственного голоса, ревела я. Сейчас я уже не знаю, чего именно я добивалась в тот миг, и кажется, готова была дать сожрать себя с потрохами, чтобы потом выкарабкаться, вырезать себя изнутри этого червеобразного чудовища – конечно, я еще не знала, что силы мышц его желудка, без предупреждения переходящего сразу в кишечник, было достаточно, чтобы плющить и растирать даже камни, но в тот миг я была занята лишь тем, чтобы удержаться на бешено мотающейся туда и сюда голове, судорожно цепляясь своими усиленными металлом конечностями за толстую серую шкуру, расползавшуюся под моими когтями, словно желе.

«Что ж, иногда хорошо – это тоже плохо» — все больше и больше глухих, едва слышимых криков раздавалось вокруг. Существо заметалось, обложенное со всех сторон, алый свет начал угасать, сменяясь густой синевой, в то время как все больше алых сгустков атаковало его и с земли, и с воздуха, жаля синеющую плоть копьями алых лучей. Заревев, я резко подернула ногами, распуская холодную плоть стальными пирамидками когтей, и все ближе подбираясь к огромному рту, хлопавшему где-то подо мной, словно сошедший с ума чемодан. Еще одно мутное буркало, еще одна мутная полусфера превратилась в лохмотья, вызывая к жизни свистящий, скрежещущий вопль, от которого меня едва не сдуло с мотающейся из стороны в сторону головы. Что-то твердое, стальное ткнулось мне в бок, и я не глядя схватила подвернувшуюся железяку, изо всех сил вонзая ее в угол рта заметавшегося монстра, с нахлынувшим удовлетворением слыша, как хрустят и ломаются кости, расходятся сухожилия и мышцы под дрожащим, дергающимся в моем захвате железом. Для этого мне пришлось разжать когти, и падая, ухватиться за меч, вонзая его в неподатливую чешую, съезжая на нем по извивающемуся телу, словно на чудовищном лифте, захлебываясь от жгучей, густой крови чудовища, вновь испустившего дикий вопль. Грохнувшись на спину, я ответила таким же безумным воплем, полным ярости и боли, страдания и желания убивать, и перекатившись поближе к дергающемуся змеиному телу, принялась за то, что пока делала лучше всего – я начала грубо, по-мясницки, с хеканьем и яростным ревом, рубить огромное, агонирующее тело, расчленяя его на куски.

— «…аг! Эй!».

Звуки доносились до меня издалека. Кто-то что-то спрашивал и кричал, требовал принести воды и носилки, о чем-то спорил и злился – но мне было все равно. Черная муть поднялась до самого неба, и черные хлопья падали на мою обнаженную голову, расступаясь перед брызгами алого цвета, веером взлетавших из-под стальной полосы, поселившейся у меня в копытах.

— «Отойдите, вы!».

— «Сам уйди, придурок северный!».

Каждый мой удар заставлял вздрагивать валявшуюся в черной грязи тушу монстра – еще не мертвого, но уже сдавшегося. Оказавшись у головы, я вставила длинный риттерский меч между приоткрытыми челюстями, и принялась рубить, стараясь попасть по уже сделанным мной разрезам, не обращая внимания на судорожно забившийся хвост, и пытаясь поскорее добраться до тех, кто оказался в этом мешке из мышц и хрящей. До тех, кто до последнего надеялся на нашу помощь. Наконец, истекающая ликвором плоть расступилась, и я смогла нащупать кончик хвоста и край чьего-то крыла, в которые и вцепилась, с криком пытаясь вытащить то, что осталось от пони. Вначале появилось оно, затем шея, затем туловище – но почему вместо гривы, мои зубы скользили по слипшемуся от крови и желчи перу? Рванув еще, я вытащила из хлюпающей раны клювастое тело, до последнего сжимавшее короткий, иззубренный меч, и отбросив его в сторону, вновь полезла в хрипящее жерло, исходившее смрадной кровью и содержимым желудка, разрезанного оказавшейся слишком зубастой добычей. Хватаясь за все, что попадалось мне на пути, я рвала и метала, полосуя содрогающуюся под моими когтями чудовищную плоть, пока не нащупала чье-то копыто, в которое и вцепилась, словно утопающий – в ненадежную ветвь кустика, растущего на склоне горы. Я стонала и плакала, ощущая, как под моими рывками неохотно расходится требуха умиравшего чудовища, и ощущала себя таким же монстром, захваченным родовой горячкой.

Но увы, в этот мир изгоняла я не жизнь, а только лишь смерть.

— «Командир! Эй, да отпихните его уже!».

С влажным чмоканьем я вылетела из смрадных глубин убитого монстра, вытаскивая за собой комок плоти и стали, изломанными линиями свернувшийся клубком у моих ног. Сияние обступило нас, обволакивая теплым алым туманом, в котором начинали проступать фигуры, лихорадочно бегающие вокруг убитого зверя, куда-то волокущие вытянутые мной из его желудка тела – и пытающиеся пробраться ко мне, оттолкнув с дороги знакомый силуэт, отшвыривающий их древком здоровенного молота.

— «Прочь, глупцы! Не следует в такой момент беспокоить Иллюстру!».

— «Майт?» — прошептала я, вглядываясь в собственную бездну, раскрывавшуюся у меня внутри. Обернувшись, фигура вздернула над головой свое оружие, и вновь повернулась к метавшимся вокруг огонькам – «Майт… Нет, ты мертв. Я сама похоронила твой прах».

— «Уйди с дороги! Ей помощь нужна!».

— «Не должно беспокоить Иллюстру! Она сразила чудовище, нагльфара, и в такие моменты дух воина воспаряет к небесам, где он становится подобным богам, и общается с Добрыми Предками, в то время как тело его переполняет гордость и праведная ярость».

Голоса раздавались вокруг, перекатываясь внутри моей головы. Что бы там ни утверждало это видение нашего убитого соратника, мое тело переполняла лишь горечь и боль утрат, созвучных с физической болью, заставлявшей мои ноги дрожать и подкашиваться. Лишь ценой неимоверных усилий я устояла, и медленно двинулась вперед, словно деревянная марионетка, ведомая неопытным кукловодом. Соблазнительная мысль упасть и уснуть, прямо там, рядом с затихшим трупом чудовища, была слишком сильна, чтобы ей не поддаться, но заскрипев зубами, я заставила себя переставить затекшие, ноющие перерастянутыми сухожилиями ноги раз, затем другой, и осторожно обогнула огромного червяка – вскрытого, растерзанного, мертвого. Я не чувствовала угрызения совести, и если бы мне выпал второй такой шанс, то все, о чем бы я мечтала, о чем бы молилась – это чтобы в следующий раз успеть вовремя, и предотвратить гибель тех, кто пришел со мной под эти проклятые стены.

«Ты не можешь успеть ко всем сразу» — мягко напомнила мне темнота. Чернеющий вокруг меня мир понемногу обретал свои краски, но колыхавшаяся в уголках глаз, темная завеса не рассеялась, зеленовато-черным ореолом вокруг предметов напоминая мне, что она всегда будет рядом – «Ты не сможешь защитить их всех».

«Но я должна».

«Ты лишь погубишь всех, если будешь пытаться спасти их одновременно».

«Но я должна».

«Тогда сделай так, чтобы они смогли себя защитить» — я медленно и величаво подошла к повозке, не слушая громких выкриков за спиной. Кажется, пони вокруг что-то кричали, зачем-то дудели в рожки, и гремели копытами по щитам... Все это было неважно, пусть я и кивала в ответ головой, но прислушивалась при этом к голосу, звучавшему в моей голове – «Научи их постоять за себя, чтобы тебе не пришлось опять делать этот выбор, или жертвовать собой».

— «Кажись, все!» — кажется, это был Рэйн… Или не Рейн – я посмотрела сквозь подлетевшую ко мне фигуру, лишь краем глаза отмечая всполохи алого цвета на трепещущих крыльях, месящих холодный воздух долины – «Ну, овес сушеный, ты даешь!».

— «Оповестить всех о произошедшем!» — слова драли горло, словно раскаленные камни, скатывающиеся по искусанному, потерявшему всякую чувствительность языку. Хотелось упасть и заплакать – вот только слезы высохли, хрусталиками хрупких снежинок разлетевшись на ледяном ветру – «Провести перекличку! Завалить каждую крупную щель. Напрячь единорогов. Похоронить погибших. По одному не ходить!».

«Жертва. Я гожусь только на это» — внутри меня, Я презрительно фыркнула на это заявление. Плевать. Трижды плевать. Запрыгнувший вслед за мной земнопони был неожиданно тих, и не докучал мне разбором тех глупостей, что я умудрилась насовершать за эти полгода, с каким-то новым, недобрым интересом глядя на мою фигурку, застывшую посреди повозки. Ледяной ветер трепал мои волосы, холодя кольчужный воротник гамбезона, и впиваясь в упрямо выпяченную нижнюю губу — но мне он казался жаром какого-то огромного пожара, лежавшего впереди, и почему-то мне казалось, что именно я буду той искрой, что заставит вспыхнуть огромные массы сухого, напитанного электричеством песка, черной воронкой скользившего мне навстречу.

— «Сделаем!» — но вопреки советам, маячившая на периферии зрения фигура пегаса никуда не собиралась улетать, заставив меня медленно перевести на нее оказавшийся почти неподъемным взгляд. Неугомонный Рэйн подал знак одному из своих деканов, и все еще висел у края повозки, орошая ее борт капельками грязного снега, веером летевшего с перьев – «А ты как? Пришла в себя? Гордость и что-то там праведное не переполнили?».

— «Нос… Сломаю…».

— «Значит, в себе. Отлично!» — обрадовался тот, уставившись на меня неожиданно сердитым и обиженным видом, сразу перейдя к сути – «Что это вообще значит, командир? Ты нас что, вообще не ценишь, или жеребятами считаешь? Думаешь, мы тунеядцы, нашедшие себе теплое местечко? За каким кокатрисом ты сама на это чудище полезла, а не послала меня, и моих ребят?!».

— «Ты забываешься, боец!» — развернувшись в сторону розового пегаса, рыкнул лохматый сталлионградец – «Если тебе что-то не нравится, то подай рапорт или доложи о несогласии, как полагается!».

— «Да скачи ты тройным взбрыком через свой огород!» — не поворачивая головы, процедил разобиженный жеребец – «Мы с ней в Обители в одном кубикуле блох кормили, по одной грязи лазали, пока ты там свой круп в высшем колледже просиживал!».

— «Заткнитесь. Оба» — прохрипела я перехваченным горлом. Повозка вновь набрала высоту и летела к разломанным воротам, обломки которых лежали на серой, перемешанной со снегом земле грудами камня и искореженных стальных балок – «Я не могу больше посылать на смерть других, ясно? Почему должны погибнуть они, а не я? Почему эти двое, а не…».

— «Потому что это их долг! А твой долг не в том, чтобы бросаться с этой огромной хреновиной на очередного врага, а в том, чтобы командовать всеми нами! Или ты и впрямь так жаждешь славы?».

— «Что ты сказал?!» — всколыхнувшаяся внутри ярость заставила меня в упор посмотреть на розовогривого собрата, отшатнувшегося прочь от этого взгляда – «Ты это сейчас мне говоришь?!».

— «Ты изменилась. И да, я говорю тебе, что мы тоже должны выполнять свой долг!» — услышав мой хрип, Рэйн тряхнул грязными, слипшимися кудрями, выбивавшимися из-под шлема, и на всякий случай, перелетел к другому борту повозки – «Или ты думаешь, что мне легко смотреть в глаза остальным, зная, что я просто так проболтался в небе, когда другие сражались там, внизу?».

Где-то на другом краю долины, вновь родился долгий, тревожный звук горна. Долгий, длинный, на сколько хватит легких у тубицена – «Тревога».

— «Решай, командир!» — нетерпеливо перевернувшись в воздухе, азартно выкрикнул Рэйн. Что ж, быть может, кому-то война и была злой теткой, но похоже, на переломе веков, в пегасах вновь просыпалась их былая воинственность, когда-то заставлявшая трепетать весь известный, расположенный под их облаками мир – «Ну же! Мы готовы!».

Ветер, трепавший мою гриву, засаленными прядями торчавшую из-под ослабших, разошедшихся полос горжета[4] стих, словно ожидая моего ответа, как ожидали его и два жеребца. Такие разные, но в то же время такие одинаковые, они отличались лишь внешне, но их обоих объединяло нетерпение и тревога, читавшаяся в направленных на меня взглядах. Что заставляло их искать опасности? Только лишь жажда славы, стыд перед товарищами, или распоряжение партийных бонз?

«Так сложно понять этих жеребцов!» — недовольно вздохнуло у меня внутри.

«Наоборот. Слишком легко» — закрыв на мгновение глаза, горько подумала я, вспоминая свою вторую половину, вот уже которую зиму оставлявшую меня в одиночестве, в холодной, ледяной пустоте чужого мне мира – «Их удел гореть, сгорая быстрее детей и кобыл. Но пока они делают это ради других — это самый яркий огонь на земле».

Ненавидя, ломая я подняла крыло, и остатком искромсанных перьев ткнула в сторону тревожного рева рожков. Кувыркнувшийся в воздухе пегас возликовал, и рявкнув что-то нашим возницам, помчался вперед, ведя за собой полусотню тех, кто вознамерился отдать за меня свою жизнь. Выстраивавшиеся в атакующий ордер звенья уже сформировали древний пегасий клин, и проносились мимо нас словно разноцветные листья, украшенные благородным серебром первого осеннего заморозка. Такие разные снаружи, но такие одинаковые внутри.

«А ты, оказывается, романтичная натура» — мягко подколола меня Я.

— «Не важно» — прошептала я, глядя перед собой обращенными внутрь глазами. Земля отдалялась – изгаженная, истоптанная, залитая сизым ихором, посреди которой стояла большая фигура земнопони, потрясающая над головой большим, грубым молотом. Я видела поднятые в воздух протазаны и сулицы, плотничьи топоры и копья с костяными наконечниками – похоже, северяне, окружавшие тушу зверя, тоже видели этого призрака, вернувшегося из небытия – «Я не смогу спасти их всех, это верно. Но я буду стараться – что бы ни случилось. До самого конца».

* * *

— «Тогда, быть может, Ее Высочество, принцесса сможет повлиять на свою подданную?» — в камин подбросили поленьев, и взметнувшиеся искры показались мне хороводом жизней, брошенных в топку войны. Всхрапнув, я замолчала, сообразив, что все это время проспала, стоя с открытыми глазами, теперь немилосердно саднившими, отчего фигуры вокруг меня расплывались и двигались, словно туманные образы в театре теней, столь популярных одно время в эквестрийской глубинке. Где-то в шаге передо мной маячила фигура Ле Крайма, все еще торговавшегося за свой кусок пирога. Что ж, формально его не в чем было обвинить – разве что в преступном нерадении, но, как мне вдруг показалось, даже оно было полезно Гриндофту, теперь вынужденному выслушивать своего невольного союзника, восхотевшего награду за помощь в столь щекотливом деле, как свержение правителя огромного королевства – «Неужели все ее слова о том, что наши народы должны переступить через собственную гордость и обиды, восстановив добрососедские отношения, основанные на чистоте и искренности помыслов, были лишь политической игрой?».

— «Вы заблуждаетесь, баронет» — Негромко, тщательно выдержанным, и абсолютно нейтральным тоном произнесла поднявшаяся фигура аликорна. Белоснежный плащ распахнулся, открывая взглядам присутствующих великолепный наборный доспех, словно расплавленное золото, вспыхнувшие в свете огня. Каждая его часть состояла из множества отдельных деталей крайне сложной формы, без какого-либо намека на поддоспешник, покрывавших тело принцессы. Они казались экзотическими украшениями, но стоило аликорну подняться, как отдельные элементы сошлись воедино, превращаясь в элегантный доспех, формировавший на ее теле изысканную защиту – столь изящную и совершенную в своей гениальности и простоте, заставившую прикипеть к себе восхищенные взгляды собравшихся в зале грифонов и пони — «Еще никто не мог сказать, что я солгала ему – ни друзья, ни те, кто по недомыслию считает меня своим врагом».

— «Но…».

— «Вам предстоит решить этот вопрос с моим Легатом Легиона» — все так же спокойно, но непреклонно продолжила повелительница четвероногого народа, легким движением хвоста отметая все возражения вскинувшихся было грифонов, часть которых буквально передернулась от ненавистного им звания, прозвучавшего из уст принцессы – «Ведь чье копыто, как не ее, сразило противостоявшего ей короля? И если было решено благородным грифоньим сословием риттеров, что это честный был бой, состоявшийся по настойчивой просьбе бросившего вызов, и проигравшего короля, то и дальнейшие переговоры о судьбе захваченного в бою имущества вести потребно лишь с победителем, и обладателем сего скарба и живота. Конечно, если договаривающиеся стороны не сочтут за лучшее обратиться к посреднику».

Мне вдруг показалось, что по губам принцессы скользнула холодная, змеиная усмешка.

— «В любом случае, я оставляю решение этого вопроса на усмотрение Легата Легиона» — приглушенный стук тяжелых накопытников заставил грифонов расступиться, и двинувшаяся в сторону выхода принцесса мгновенно оказалась в коробочке тел, облаченных в черные с алым доспехи. Хранители Тела проводили свою повелительницу до дверей, где приотстали, и уже следом за ней, согласно ранжиру, двинулись прочь из палаты, заставив меня скрежетнуть зубами от столь демонстративного следования этикету. Ведь достаточно какой-нибудь сволочи или дураку бросить в принцессу что-нибудь острое…

— «Что ж… Да будет так» — негромко пробормотал Гриндофт. Удобно устроившись в кресле, он повел когтистой лапой, приглашая меня занять место возле стола, на котором неслышно нарисовавшийся лакей, прямо поверх карты, расставлял шахматные фигуры на дорогой, отделанной драгоценными камнями и золотом шахматной доске. Расступившиеся грифоны образовали самый настоящий коридор, по которому мне следовало пройти к своему эшафоту, возле которого маячила почти незаметная среди роскоши и великолепия нарядов и обстановки фигура тщедушного четвероногого чиновника из земнопони – то ли уснувшего, как и я, то ли не посмевшего двинуться с места при виде грифоньей знати, грозно бряцавшей мечами и саблями, звеневшими в ножнах клювастых гордецов – «Прошу вас, Легат, уделить нам немного внимания. У нас с вами есть дело, которое мне хотелось бы обсудить».

— «Ваше Высочество…».

— «Входите, Легат» — войдя в салон дирижабля, чья здоровенная туша нависала над временным причалом, оборудованным на вершине окружавшего долину горного хребта, я склонилась в глубоком поклоне, и разогнулась лишь после долгой, многозначительной паузы – «Время не терпит, а нам стоит многое обсудить».

— «Если мне будет позволено, Ваше Высочество…» — прошелестела худощавая фигура, стоявшая возле одного из диванчиков, и с преувеличенным вниманием разглядывавшая свои записи, как всегда, выполненные на каких-то мятых, словно вытащенных из мусорной корзины, листочках – «Мне кажется, ей бы следовало сюда вползти, а не гордо вышагивать, несмотря на ваше великодушное предложение».

— «Последние несколько дней я только это и делаю, когда ноги отказывают от беготни!» — увидев Стил Трэйла, я мгновенно озверела, и послала к сену всю куртуазность и правила приличия в присутствии правящей особы, которые с трудом вспоминала, бредя по коридорам воздушного судна – «И все из-за того, что кое-кто погряз в своих мелких интрижках, вместо того, чтобы работать на благо страны!».

— «Вся страна страдает лишь оттого, что кое-кто возомнил себя великим пегасом прошлого, угробив почти все силы, которыми располагала Эквестрия!» — презрительно фыркнул серый земнопони, воинственно подергивая на себе мешковатый, пожеванный костюм – «Ваше Высочество, мы лишились почти всех агентов среди грифонов, которые еще желали нам помогать. Но после этой безобразной осады, жертвы которой исчисляются сотнями, это чудо, что нам вообще кто-то желает помогать. А то, что вопреки достигнутым договоренностям, Легат оставила тысячу с лишним пони на стенах и в долине, вообще не укладывается ни в какие рамки, и мы уже получили официальный протест от сенешаля ван дер Траава, потребовавшего немедленно выдворить их из Королевств».

— «Вот ведь неблагодарный ублюдок!» — зарычала я, в ярости пнув качнувшийся пол гондолы, вся вина которого заключалась лишь в том, что ему не посчастливилось быть привязанным к здоровенному банану дирижабля, покачивающегося на горном ветру – «Я вытащила его из навоза, вместе с остальными расфранченными придурками выведя из пещер перевертышей – и вот чем он мне отплатил?!».

— «Правда? И насколько же громко он это потребовал?» — казалось, невозмутимая ничем принцесса отнеслась к этому гораздо спокойнее – «А что же фельдмаршал?».

— «Достаточно громко, чтобы его услышали в Ландтааге, экстренно собравшемся в связи с пустотой, образовавшейся на Каменном Троне. Фельдмаршал пока не сказал ничего, и я могу расценить его молчание лишь как…».

— «Успокойтесь, дорогой Стил Трэйл. Все остается на своих местах» — бросив взгляд на большое, круглое окно гондолы, за которым покачивалась громада опаленной, изъеденной язвами кратеров города-горы, невозмутимо произнесла Селестия – «Этот демарш был явно для внутреннего употребления, и позволил грифонам сохранить их достоинство в этой непростой ситуации. Я уверена, что уже к вечеру Ландтааг – их местный орган земельного самоуправления – выставит перед нами новое требование, в котором завуалированно попросит оказать помощь в отражении нашествия опасных существ, пришедших из-под земли. Я прошу вас сохранять спокойствие, в какие бы формулировки не было бы обличено это послание, и тотчас же уведомить о его содержании Легата».

— «Как прикажете, Ваше Высочество» — уколов меня холодным, многообещающим взглядом, буркнул земнопони, демонстративно тщательно засовывая и без того измятые листочки в широкий карман пиджака – «Разрешите удалиться?».

— «Идите, мой друг. И пригласите к нам капитана сего судна».

Развернувшись, земнопони протопал мимо меня, обогнув, словно вазон или столбик. Грюкнув, закрылся люк за моей спиной, и наступила хрупкая тишина, нарушаемая лишь неумолчным шумом принудительной вентиляции, шуршавшей раструбами зарешеченных трубок где-то под потолком. Овальное помещение салона было наспех украшено тканями, с помощью которых придворные декораторы постарались задрапировать выступавшие из облицованных деревом стен шпангоуты и множество самых разнообразных труб и устройств, часть из которых имело загадочные шкалы и циферблаты, расчерченные нитками подергивающихся стрелок. Уже через несколько минут эта музыка работающих механизмов вдруг перестала быть слышимой, и я недоуменно потрясла головой, пытаясь понять, куда же вдруг делись столь необычные звуки, поначалу, отвлекавшие меня от мыслей о немедленной казни, или, по крайней мере, высылке в совсем уж дикие края, где я могла причинить вред лишь себе самой.

— «Не бойся. Это нормально» — произнесла Селестия, легким поворотом головы обозначив приказ приблизиться, и встать рядом с ней, возле окна. Путь до него, внезапно, занял у меня гораздо больше времени, чем полагалось по этикету, но я пересилила себя, и уже открыла было рот, чтобы попросить о как можно более скором наказании, но лишь глупо хлопнула ртом, увидев предупреждающе дернувшееся крыло, легкое покачивание которого заставило меня подавиться заготовленной речью.

— «Как объяснил мне один старый единорог, ритм этих устройств совпадает с ритмом нашего сердца, и через какое-то время мы перестаем замечать беспокоящие поначалу нас звуки, как привыкаем к спешащим вперед часам, годами тикающим в наших гостиных и спальнях».

— «Он… Он создал эти махины?».

— «О, нет. Он был простым часовщиком» — улыбнулась чему-то принцесса, по-прежнему глядя на город. Крошечные, едва различимые отсюда фигурки вдруг бросились врассыпную от одной из башен, величественно двинувшейся куда-то в сторону, по пути быстро уменьшавшейся в размерах. Я мысленно пожелала, чтобы на том месте, куда достанут разлетающиеся из-под осыпавшегося основания обломки, не оказалось никого, кто не успел бы убежать от рухнувшей башни – «Хорошим. Быть может, самым лучшим. И он подсказал земнопони Сталлионграда, как избавиться от раздражающих звуков, которые беспокоили экипаж, внося разлад в их головы и сердца. Как странно, что наши дела переживают нас самих, верно?».

— «Верно. И страшно» — прошептала я. Старый, убеленный сединами старик, наверняка окруженный множеством внуков и правнуков, словно живой, вдруг взглянул на меня из полумрака большой комнаты, освещенной лишь лампой направленного света, освещавшей большой рабочий стол. Его мастерская перейдет его детям, отремонтированные часы отправятся новым и старым владельцам, и дело его будет жить еще долго, отсчитывая минуты убегающей жизни в спальнях и гостиных домов – а что же останется после меня? Кем я останусь в истории этого мира? Неужели лишь нисповергательницей и разрушительницей, причинявшей окружающим одни лишь страдания и беды?

— «Ваше Высочество…».

— «Мы здесь одни, Скраппи» — напоминание было произнесено спокойным, доброжелательным тоном, но меня мороз продрал по шкурке от неожиданности. Как я могла обратиться к ней после всего, что совершила? Как я могла даже подумать о том, чтобы попросить прощения после всего, что произошло?

— «Я…» — слова царапнули горло, заставив тихонько закашляться – «Я… Я не справилась. Пыталась. Планировала. Даже интриговала. А теперь, это все оказалось просто зазря».

— «Разве?» — Увенчанная золотой диадемой голова качнулась в сторону грифоньей столицы, словно приглашая меня еще раз взглянуть на истерзанные и опаленные стены, блестевшие трещинами и потеками раскаленного камня – «Если сложить воедино все то, что пони смогли узнать об этом месте, то стоит лишь удивляться тому, что удалось взять эту твердыню столь малыми силами, и со столь небольшими потерями… Но я понимаю, о чем ты говоришь, и что собиралась спросить».

— «Почему я?».

— «Правда?» — повернув голову, принцесса оценивающе взглянула на меня, заставив мое сердце ухнуть куда-то в глубь живота – «Мне почему-то кажется, что твой вопрос несколько глубже, но почему-то ты никак не решишься задать его напрямую. Так тебя и вправду интересует лишь то, что лежит на поверхности?».

— «Я многое поняла» — с трудом поднимая голову, я вновь прикипела взглядом к огромным лавандовым глазам, глядевшим в самое мое сердце – «Еще несколько месяцев назад я думала, что знаю многое, и достойна поучать остальных. Даже цапалась с Шилдом! Но теперь…».

— «А теперь?».

— «За эти месяцы я научилась большему, чем за всю свою прошлую жизнь» — судорожно вздохнув, призналась я, пытаясь не обращать внимания на бешено стучавшее сердце – «И если раньше я устроила бы истерику с обвинениями окружающих в том, что они посылают пони на смерть, и не идут на помощь туда, где она требуется, то теперь…».

— «А сейчас не устроишь?».

— «Нет. Но вот понять – хочу. Если… Если это возможно».

Вот и все. Слова были произнесены, и я вложила в них все доступное мне чувство раскаяния, что смогла найти в измученной этой зимой душе. Раскаяние – и готовность понести наказание за все, что было сделано и не сделано лично мной.

— «И ты поверишь мне?» — с легкой иронией осведомился белый аликорн. Глаза гипнотизировали, призывали погрузиться в их лавандовую глубину, забыться под чутким присмотром могучего существа – «А если я решу попросту – для твоего же блага! – тебя обмануть?».

— «Нет… Нет, я в это не верю» — пробормотала я. Кажется, комната вокруг нас начала раскачиваться сильнее – вероятнее всего, с севера вновь налетел буран – «Вы… Ты никогда меня не обманывала. Даже в мелочах. Не говорила всей правды, или говорила лишь то, что хотела бы, чтобы я знала… Но никогда не врала мне. Никогда».

— «Спасибо. Для меня это ценное признание, особенно если ты сама понимаешь нюансы такого многогранного понятия как «истина». И я постараюсь ответить искренностью на искренность» — принцесса подняла голову, разрывая гипнотизировавший меня контакт, и неторопливо отправилась к широким диванчикам, полукругом стоявшим вдоль стен. Словно во сне, я медленно последовала за ней, спотыкаясь и ощущая, как дрожат отчего-то ставшие непослушными ноги – «Ну что же, тогда я скажу тебе просто, а остальное ты поймешь сама. Есть многое, что дозволено повелителю – всего и не перечислить. И среди всего этого есть право посылать на смерть. Самых верных, лучших, близких – любого. Их послать, а самому остаться. Но – запомни это накрепко, Скраппи! – нет и не может быть у правителя никакого права допустить, чтобы погибшие погибли без цели. Каждая смерть должна быть окуплена сторицей, каждая! Иначе это тухлый навоз, а не повелитель! Понимаешь?».

Вздрогнув, я повернулась, и во все глаза уставилась на сидевшую рядом Селестию, буквально ошарашенная столь грубыми словами, вырвавшимися из уст обычно утонченной, контролирующей все на свете, включая саму себя, принцессы.

— «Я поняла твой вопрос, хоть он и не был озвучен. Почему ты, верно? Почему не Вайт Шилд, или не Туск, или другие, кого ты посчитала достойными возглавить эту операцию – почему не они? Не декорированный генерал с «фруктовым салатом»[5] во всю ширину груди, верно? Да, каждый из них был достоин возложенной на него задачи, и с поставленными перед ними целями они, в целом, справились. Но я выбрала для этого дела тебя – как думаешь, почему?».

— «Может, ты просто понадеялась на чудо?» — позволила я себе бледную шутку.

— «Что ж, если это объяснение тебя удовлетворит, то можешь считать и так. Но об одной моей мысли, которая оказалась определяющей при выборе командующего в переломный момент этого конфликта, я тебе все-таки расскажу. Признаюсь тебе честно, Скраппи – просто я знала, что ты даже не имеешь понятия, что такое Грифус на самом деле, и уж тем более не представляешь, что его просто невозможно было взять. И это было определяющим в моем решении».

Откинувшись на спинку дивана, принцесса одарила меня лукавой усмешкой, откровенно наслаждаясь обалдевшим выражением, все яснее проступавшим у меня на морде.

— «Но… Мы же…» — мне казалось, что от удивления, я сейчас выпрыгну из собственных глаз – «Грифус же… Мы ж его взяли?!».

— «Верно. Ты не знала, что это невозможно – и сделала невозможное. Хотя, если говорить откровенно, он сдался сам, после падения его короля» — аликорн и ухом не повела на мою экспрессивную пантомиму, с которой я, задыхаясь от нахлынувших на меня чувств, тыкала копытом в сторону окна – «Но, если бы Гриндофт поспешил, и подошел к городу чуть раньше, уже наши войска оказались бы в тяжелом положении, и вряд ли бы смогли противопоставить что-либо вышколенной, обученной и закаленной в боях армии пришедших с севера грифонов. Я понимаю, что к победе ведет множество путей, и почему был избран именно этот, ты узнаешь позднее, в Кантерлоте, от моей сестры. Узнаешь про едва не рухнувшую экономику страны, забывшую про суровые времена невзгод и катаклизмов; про двоедушных соседей, часть из которых ты видела, а про еще большее количество и не догадывалась; про экономическое давление Мейнхеттена и политические маневры Сталлионграда, про хитрость Камелу, и многое-многое другое, что едва не привело Эквестрию на грань распада. Ты делала свое дело – и сделала его, а хорошо, или плохо – предстоит решить тебе самой, когда будешь писать для нас доклад, в котором расскажешь, что удалось тебе хорошо, а что нужно исправить, и возможно ли исправить вообще. Но знай, что даже когда я свернула с прямого пути, и задержалась на несколько недель, приводя к покорности Пизу; когда я повернула крылатые силы на юго-восток, навестив столь любимый тобой Сталлионград, я понимала, чем закончатся эти задержки. Я знала о каждом из сотен погибших, своими жизнями заплативших за столь нужную нам отсрочку – и даже тогда я взвешивала их жизни и смерти на весах, думая не только о том, как уменьшить их общее количество, но и как за них возможно большую выгоду для всей нашей страны получить».

— «И нет другого пути?».

— «Отчего же?» — с холодной иронией усмехнулась чему-то принцесса, заставив табун мурашек галопом промчаться по моей окаменевшей спине – «Можно стать лесничим, врачом или доблестным стражником, и вести праведную жизнь до конца своих дней — но так и не стать настоящим правителем. Поэтому запомни, Скраппи – пока правитель отвечает за последствия своих решений – он будет прав. Всегда».

— «Спасибо. Я… Я запомню это» — опустив голову, я уставилась на свои копыта, не зная, как продолжить разговор. Казалось, меня простили, или же хотя бы не стали устраивать показательную порку, однако прозвучавшее обещание ясно дало мне понять, что разбор полетов состоится позже, по возвращении в столицу, поэтому лезть к принцессе со своим вопросом, с которым, собственно, я и напросилась к ней на утренний визит, мне показалось не только бестактным, но и попросту опасным.

А еще – я боялась. Боялась услышать то, что произносила сама себе каждый раз, когда проходила мимо любой отражающей поверхности, будь это зеркала в грифоньих покоях, куда нас заносил нелегкий процесс переговоров, или окованный сталью щит. Боялась услышать, как будет озвучен окончательный приговор.

«Я виновата во всем сама. И не смогу переложить на чужую спину эту обязанность».

— «И еще, Скраппи…» — ноги сами понесли меня к выходу, но произнесенные в спину слова заставили остановиться, склонившись в глубоком поклоне. Сердце сжалось в упругий, трепещущий и истекающий кровью комочек, когда я подняла глаза на белоснежного аликорна, вновь застывшего у большого иллюминатора-окна – «Как я уже говорила, я знаю, о чем ты хотела и хочешь меня спросить. Но увы, на этот вопрос я не дам тебе ответа – тебе предстоит найти его самой».

— «Н-но…» — я почувствовала, как мои губы предательски задрожали. Все эти месяцы, проведенные в холодных северных лесах, тяжким грузом легли на мою душу, сводя меня с ума, и вот теперь, когда, казалось бы, освобождение так близко – на меня возложили ответственность за дальнейшую судьбу целого народа?! Это было не честно! Это было так несправедливо, что я ощутила, что готова разреветься, словно жеребенок, лишенный обещанного лакомства – «Но как я могу…».

— «Поверь мне, это не наказание, Скраппи» — обернувшись, принцесса внимательно оглядела меня, словно впервые увидев мою осунувшуюся, исхудавшую, и трясущуюся, словно в лихорадке, фигурку – «Порукой в том тебе мое слово, и слово моей сестры. Но ты когда-то, по своей воле, встала на этот путь, убедив остальных в том, что мы можем и обязаны разобраться с теми, кто угрожает благополучию пони – что же, тебе это удалось. Не в одиночку, конечно же, но свершилось то, что было предначертано, и Грифоньих Королевств, в их старом виде, больше нет – большая часть их покорилась Короне, познав на себе суровый нрав нового фельдмаршала, а Корона… Что ж, ты видишь Корону за этим окном, и она познала на себе твой гнев. И именно поэтому лишь ты в праве решать, что же станет с этим народом. Что вырастет на пепелище былого. Вряд ли кто-то сможет это предсказать, но пока – лишь твои копыта опустят в удобренную пеплом землю зерно. А вот каким оно будет – предстоит решить именно тебе».

— «Но я же ничего не знаю об этом народе!!!».

— «Ты видела его снаружи и изнутри» — ничто не изменилось в салоне, но казалось, сам свет притух и заискрился снежинками от холодных, двусмысленных слов, произнесенных увещевающим, благожелательным тоном – «Ты воевала с ними, договаривалась с ними, дралась и мирилась. В нашем лагере есть множество пони, изучавших грифоний народ, и не понаслышке знающих его историю и культуру – обратись к ним, и тебе ни в чем не будет отказа. Разве не проницательности и жажды знаний ждали бы от Первой Ученицы Принцессы Ночи?».

— «Но коронация – она уже завтра!».

— «Тогда не стоит мешкать, моя дорогая. Не так ли?» — я поняла, что аудиенция закончена. Люк за моей спиной глухо хрюкнул, ставя приглушенным металлическим лязгом жирную точку в этом вопросе, заставив меня поклониться, и выбраться из салона, задевая облаченными в сталь копытами за высокий порог. Пропустив мимо себя нескольких пони, я наконец-то осталась одна, и только тогда позволила себе сползти по мелко вибрирующей переборке на чуть теплый, почти неподвижный, и все понимающий пол, в тот момент, показавшийся мне моей собственной гробовой плитой.

И почти не ощутила боли, когда огромное, похожее на столб копье с богатым, раззолоченным наконечником, с грохотом пробило толстую переборку, и с отвратительным хрустом высунуло у меня из груди окровавленное жало, украшенное злобно сверкающими символами восходящего солнца.

* * *

— «Ваша милость, вы готовы?».

Опустив голову, я прикрыла глаза, пережидая головокружение, неизбежно возникавшее всякий раз, когда я долго стояла, задрав голову и разглядывая темнеющие где-то в недосягаемой для меня вышине своды огромного зала. Проведя целые сутки в публичной библиотеке, я не выдержала, и отбросив очередную толстенную книгу, бросилась прочь, стараясь скрыться от взглядов грифонов, с болезненным интересом разглядывавших местную диковинку, и набивавшихся по такому случаю в этот храм знаний в просто неприличных количествах. Судя по ошарашенному виду библиотекарей, вряд ли этот склад древних свитков и книг видел столько дворян даже в лучшие свои дни, а бряцанье оружия и стальных накоготников по паркету быстро выгнали из библиотеки даже самых усидчивых и скромных ее посетителей, с опаской косившихся на чужаков, разглядывавших диковинные, никогда не виданные ими книжные стеллажи, уходившие на десятки метров вверх, под самый потолок. Наверное, тогда-то я и поняла, что ничего уже не успею узнать ни из книг, ни из разговоров с историками и политиками – последних я сторонилась особо, зная, как могут они повлиять на любого, закружив в вихре умных и убедительных слов. Вот только всю тяжесть решения нести предстояло лишь мне одной, как и расплату за то, что я собиралась совершить помимо воли принцессы.

«Грифоньих королевств больше нет» — эти слова мне казались обрекающим ударом секиры, отделяющей голову от тела, но то, как вели себя жители города, подсказало мне гораздо больше, чем многочасовое бубнение придворного историка, решившего начать свой рассказ едва ли не от сотворения этого мира – по версии пони, конечно же. Прервав затянувшееся повествование про древние стаи и племена, я сбежала от него, а также от моей личной охраны, наличие которой начало меня тяготить, и закутавшись в плащ, принялась бродить по городу, глядя на то, как опасливо жмутся к потолку и стенам жители города, и то, как высокомерно и гордо глядят по сторонам те, кто пришел сюда с Полипетангом. Вскоре, меня отыскали – вряд ли я до конца могла бы поверить в то, что пони может оставаться незамеченной в этом подземном лабиринте из залов и переходов – однако не прибили, и даже не пинали ногами, а с поклонами и прочей великосветской мишурой препроводили в большие, полутемные покои, где я принялась коротать время до того, как кто-нибудь придет выяснить, для чего же именно гадкий шпион проник туда, куда проникать совершенно не следовало, что было заявлено еще в первый день встречи двух войск, который я уже мысленно обозвала «Встречей на Эльбе». Но вместо нескольких риттеров, вооруженных веревкой и приказом по-тихому удавить где-нибудь в уголочке бесконечного горного лабиринта эту надоедливую пятнистую сволочь, меня посетил давешний мажордом, вместе с выводком дрожащих от страха служанок, решивший обустроить меня на новом месте. Занявшись работой, они понемногу отошли от сковывавшего их ужаса, и быстро навели уют и порядок в каменном зале, казавшемся сущим карликом по сравнению с остальными. Наверное, когда-то это были гостевые покои для богатых путешественников или послов – темные стены из бурого камня были гладко отполированы, и лишены традиционной грифоньей резьбы, вместо нее, щеголяя неброскими самоцветами, складывающимися в едва заметный орнамент, опоясывающий стены и потолок, не уходивший на головокружительную высоту, а привычно нависавший над головой. Разделенное на уровни пространство пола было заставлено резными деревянными ширмами, а вспыхнувшие на стенах канделябры залили трепещущим желтым светом многочисленные шкафы, столики, лежанки и пуфики, разбросанные по богатым коврам, придавая уют темному до того помещению. Царапнув меня недобрым взглядом белого, ослепшего глаза, уже знакомый мне грифон поклонился, с трудом сгибая захрустевшую шею, и щелчком узловатых пальцев отправил в бой облаченных в переднички горничных, черно-белой стайкой выскользнувших у него из-за спины. Приведя покои в порядок, они притащили огромную лохань обжигающе горячей воды, и несмотря на мои протесты, принялись мыть и скрести мое пропахшее потом и кровью тело, пугливо отдергивая лапы от свежих ран, хрустевших корочкой крови. Увидев, что без доспеха и оружия страшная Нагльфар превратилась в обычную отощавшую пони, нервно сверкавшую глазами из мыльной пены, они понемногу перестали дичиться, и более-менее сносно вымыли из моей гривы самые большие комки крови и слизи, оставшиеся от мерзких червей. Слепые, ориентирующиеся на вибрацию и звуки твари оказались весьма упорными, поэтому мне пришлось наплевать на мнение Рэйна, и еще несколько раз принять участие в охоте на этих прожорливых и агрессивных созданий, пусть и меньших размером, но не менее наглых и проворных. Проклятое прозвище прикипело ко мне среди грифонов и некоторых пони, с легкой подачи тупых северян, принявшихся именовать меня между собой этим проклятым словом. Результатом стала порядком пожеванная броня, покрывшаяся сетью царапин и вмятин, и полностью заплеванная шкурка, превратившаяся в жесткий ежик токсичного зеленоватого цвета. Воду меняли дважды, пока она не перестала зеленеть от каких-то мерзких водорослей, растущих у этих тварей в кишках, но вот расчесывание и завивку я уже стерпеть не смогла, и вошедший на шум дворецкий только разинул клюв, увидев перед входом мое завернутое в простыню, тщедушное тело, оборонявшееся канделябром от пищащих, но не сдающихся горничных, стремившихся побрызгать на меня какой-то ароматной розовой водой.

— «Ваша милость!» — его возмущению не было предела, однако он оказался слишком опытным придворным слугой, чтобы выдать это чем-то, кроме голоса – «Вы закончили омовение? Отлично! Хотите груминг, прининг, или завивку?».

— «Наша милость не хочет пахнуть розами!» — возмущенно проорала я, пытаясь скрыться от розовых капель за длинной подножкой канделябра – «Наша милость считает, что так пахнут только дешевые шлюхи возле фонарного столба!».

— «Не буду с вами спорить, поскольку у вашей милости явно больше опыта в этом вопросе» — услышав такое, я буквально остолбенела, и не смогла увернуться от веера ароматных брызг, оросивших мою всклокоченную гриву. Легко и непринужденно отбрив меня, старик прошелся вокруг, нехорошо посверкивая белым глазом, выше и ниже которого пролегал глубокий, страшный шрам, после чего, удовлетворившись осмотром, вновь оказался перед своей отплевывающейся жертвой – «Что ж, теперь будем одеваться».

— «Что? Даже не будете настаивать на причесывании?» — с подозрением осведомилась я, приглаживая спутанную гриву, превратившуюся в черно-белый клубок слипшихся, переплетающихся прядей.

— «А для чего?» — с напускной небрежностью, вяло отреагировал мажордом. По новому щелчку когтистой лапы служанки внесли похожие на стулья плечики для одежды, на которых были развешаны разные наряды, мелькание которых тотчас же заставило меня набычиться, подозревая очередное издевательство над своей персоной – «Если вам хочется выглядеть как коридорная рвань – это ваше полное право, ваша милость. По поручению моего господина, я хотел подготовить вас к торжественному мероприятию, к церемонии, равной которой мы не видели уже давно, но в то же время, я прекрасно понимаю, что на любом празднике всегда должен быть шут, дабы развлекать своими ужимками и видом благородных гостей – так почему бы им не стать именно вам?».

— «Следи за своим языком, грифон» — успокоившись, я опустила канделябр, с гулким звуком опустившийся на ковер. Голос опять стал холодным и безэмоциональным, а ощущение какого-то душевного подъема от игры в непослушного жеребенка, отказывающегося принимать ванну, сменилось удушливой тяжестью воздуха, щекотавшего ноздри свежим пепелком сгорающей плоти. Казалось, тяжесть последних дней немного приподнялась с моей спины… Но тут же рухнула обратно, бесцеремонно придавленная чьими-то когтистыми лапами – «Иначе рвань и шлюх тебе придется изображать самому, со своей командой поддержки. Мне не нужно ни ваше уважение, ни ваши услуги – да вообще от вас ничего не нужно, поэтому пошли вон. Я сама решу, когда и где мне появиться в этом городе – в последний раз».

— «Я сомневаюсь, что вы дойдете туда, куда нужно».

— «Но зато пощекочу нервы себе и окружающим, когда буду пробираться по Грифусу с мечом за спиной, и спрашивая окружающих, где тут у них должен короноваться новый король» — отбросив прочь бесполезную железяку, с глухим стуком улетевшую под диванчик, я двинулась вдоль стены, небрежным движением крыла гася распяленные пальцы толстых свечей. Покои понемногу погружались во мрак, тишина которого нарушалась лишь шипением гаснущих фитильков, да тихим, робким покашливанием горничных, чьи ноздри щекотал запах жженого пера. Обкромсанные, изломанные, маховые перья не подлежали восстановлению, и годились лишь на то, чтобы побыстрее выдрать их из крыльев. Увы, безболезненно сделать это было попросту невозможно, поэтому приходилось терпеть, используя обломки где только ни попадя – «Думаю, они запомнят этот день».

— «Вы не дойдете до тронного зала» — отбросив небрежность, напряженно прокаркал старый слуга. Потушив оставшиеся свечи, я остановилась возле последнего канделябра, не мигая, уставившись на трепещущие огоньки. Такие маленькие и слабые, гаснущие от единственного прикосновения, вместе они могли слиться в самый настоящий факел, погасить который можно было бы лишь с помощью воды – быть может, именно в этом была сила? В единстве? Но как долго может гореть это пламя?

— «Быть может…» — прошептала я. Крыло двинулось к трепещущим огонькам, и в нерешительности застыло, наполняя покои усиливающимся смрадом горелого пера. Кашель за спиной стал громче.

Что же делать?

— «Вы приняли решение, ваша милость?» — выдержке этого старика могли позавидовать иные генералы. В мерцающем свете я по-новому разглядывала режущие глаз шрамы на его голове и лапах – он был воином, из настоящих, и вот теперь оказался вот тут, в королевских покоях, разбросанных по этому городу-горе. Тяжелая ливрея, под воротом которой виднелось двое шемиз[6], выглядывавших из-под галстучных кружевов – похоже, все еще крепок, хотя износившееся тело требует все больше удобств, и старые перья и шерсть все больнее трутся о грубое сукно придворной одежды. Наверное, его перевели сюда против его воли, а может быть, он не смог отказать своему сюзерену, поклявшись сопровождать его везде, куда бы ни занесла того судьба? Для ответа на этот вопрос я знала так мало об этом народе, но того, что я смогла узнать, заставило меня задуматься о том, а так ли верен был тот самый «простой» путь, пойти по которому было бы легче всего. Ведь если я ошибалась, то Эквестрия получила бы себе под бок самого заклятого врага, одержимого национальной идеей…

«А если нет – то вскоре все начнется по новой».

— «Я давно его приняла» — закрыв глаза, я отвернулась от трепетавших на сквозняке огоньков, и одним движением погасила последние свечи, погружая покои во мрак – «И будьте вы прокляты все за то, что мне приходится делать».

* * *

— «Сейчас отзвучат приветственные аккорды, и тогда вы сможете войти» — прошипел мне на ухо мажордом. Длинный неф[7], предваряющий вход в зал, выбранный для коронации нового владыки, был погружен в таинственный полумрак, и лишь снующие туда и сюда тени развеивали благородную тишину, царившую под древними сводами.

Я не ответила, как не отвечала уже пару часов, медленно двигаясь между колонн. Я смотрела на каменные плиты, разглядывая зерна гранита, глядевшие на меня из-под полировки черными и белыми глазками; любовалась лаконичной простотой резного узора, проходившего по краю любой поверхности, будь она горизонтальной или вертикальной. Я глядела на статуи и статуэтки из черного камня, замершие в своих нишах, словно посмертные слепки былых владык. Я медленно двигалась от одного портала к другому, проходя мимо разверзнутых зевов, ведущих в другие галереи, чьи темные горловины казались бездонными омутами, и каждый раз заглядывала в них, страшась того, что их темнота казалась мне не такой уж и темной по сравнению с мраком, поселившимся в моей груди. Что-то темное заняло место того, кто скрашивал своим оптимизмом мое существование, кто всегда мог помочь мне советом или просто ласковым словом, пусть даже не более чем двумя или тремя за раз. Где-то в конце зала гремела музыка, прорываясь сквозь плотно закрытые двери вместе с крошечным лучиком света, пробивавшимся под тяжелыми створами огромных ворот, через которые мне предстояло пройти. Церемонии, условности и обычаи – все это было поставлено на службу тому спектаклю, что разыгрывался сейчас в огромном тронном зале, и подготовка к которому охватила весь Грифус. Только вырвавшийся из когтей беспощадной войны, город был великолепен красотой обнищавшей графини, выставленной на панель, однако я успела заметить, что даже самые яростные противники тех, кто вторгнулся в город, на плечах захватывавших его пони беря на копье столицу Грифоньих Королевств, казалось, утихомирились, когда по грифоньим землям полетели герольды, готовясь торжественно объявить о коронации нового короля.

Еще одна странность, которую я с трудом могла бы понять – ведь меч до сих пор был у меня на спине.

Проклятый Дайнслейф лежал на моей спине тяжелым грузом, изредка тычась мне в плечо навершием в виде грифоньей лапы, сжимающей драгоценный камень, таинственно посверкивавший искрами, пробегавшими в его глубине. Казалось, проклятая железяка всякий раз деликатно похлопывает меня по плечу, раз за разом предлагая оставить ее себе, обещая море крови, которое готов был пролить этот проклятый меч, почитаемый грифонами как святыня. Без него не мог короноваться ни один король, ни одна власть не была бы признанной всеми королевствами, входящими в состав этой таинственной и непонятной для меня страны, пока водрузивший на свою голову корону монарх не взял бы в лапы Дайнслейф, утверждая свою власть над своими вассалами. Раньше я как-то не думала о том, что оружие может нести в себе частичку магии, и даже когда в мои копыта попадали подобные образцы, очень быстро расставалась с ними, в силу тех или иных причин лишаясь зачарованного оружия. Может, это была эта проклятая невосприимчивость к магии, способная осушить до дна почти любой зачарованный предмет, а может просто судьба, но даже утраченные Когти Луны, даже найденные мной на теле зебры экзопротезы – все они отличались лишь внутренней крепостью, не сверкая дешевыми «спецэффектами» вроде электричества, злобно гудящим в глубине найденной мной у одного из грифоньих налетчиков булавы. Рукоять в форме распахнувшего крылья орла оказалась неожиданно ухватистой, а лезвие – приятно тяжелым, но сколько бы я ни хваталась за украшавшие оружие камни, сколько бы ни трясла и ни поднимала над головой, как убитый король, все было без толку. Проклятая железяка подчинялась лишь тем, в ком чуяла королевскую кровь, но как это соотносилось с тем, что королем тут мог стать любой, кто мог выгнать своих противников из Короны, мне было совершенно неясно, поэтому я оставила расспросы, и просто плавала в темноте, словно тень, вкрадчиво стуча по полированному камню негромко позвякивающими копытами, обутыми в экзопротезы. Я как-то слишком быстро сроднилась с ними, и даже привыкла к необычному ощущению, что передняя часть моего тела находится немного выше, словно у какой-нибудь пятнистой жирафы.

«Почему же так плохо? Почему так болит голова?».

Я не спала уже… Уже… Сколько же я не спала? Наверное, с момента начала штурма? Нет, кажется, до этого я тоже не сомкнула глаз… Сознание понемногу начинало отказывать, награждая меня странными видениями произошедшего, повторявшимися снова и снова, словно заевший кинофильм, за которым постепенно скрывалась, растворяясь в пустоте, память о случившемся здесь и сейчас. Я уже не могла вспомнить, как у меня оказался этот меч, эта несчастная грифонья реликвия — настолько чтимая, что даже предложение просто ее отобрать с треском провалилось на всеобщем совете Ландтаага, и привела к ослаблению партии ле Крайма, явно пытавшегося присвоить себе лавры спасителя короны. Обо всем этом мне поведали самые разные личности – и грифоны, и пони пытались прорваться ко мне после торжественной церемонии сожжения тела Майта Лонгхорна, которую провели, оплакав его останки, все без исключения северяне, служившие Легиону. Именно там, на кладбище, отведенном для пони, я впервые увидела его отца – такого же темно-серого земнопони. Он был почти точной копией своего погибшего сына, и увидев его я, не раздумывая, шагнула вперед, к ревущему пламени крады[8], и наверное, сделала бы тот самый последний шаг, если бы не вцепившиеся в мои плечи и ноги легионеры, вместе с лохматыми северными товарищами оттащившие меня от мощно гудевшего огня, через всполохи которого на меня глядел тот, кого я уже видела, но посчитала лишь духом, или игрой моего разбитого, рассыпающегося разума. Я ждала обвинений и горьких упреков, и наверное, жаждала их, но оказалась не готова к почтительному «Иллюстра!», и глубокому, словно принцессе, поклону отца, потерявшего из-за меня своего сына. Естественно, он так не думал – или, по крайней мере, старался меня в этом убедить, но стоя над свежим холмиком комковатой, каменистой почвы, скрывшей останки героя, я ощущала на себе взгляды его бывших жен, жавшихся к своему новому жеребцу, унаследовавшего своему сыну.

Могло ли быть что-то более страшное для родителя, потерявшего своего ребенка?

«Но откуда взялся меч? Кто положил его на тело Майта, которое выносили из зала, где состоялась наша схватка с безумным королем? Говорят, что это была я, но я не помню, чтобы я возвращалась обратно, чтобы выдернуть его из мертвого тела… Или возвращалась? И почему так болит голова? Почему она не проходит?».

Конечно, в чем-то я была не права. Майт был взрослым жеребцом с парой жен и, наверное, жеребятами, как и многие другие, что погибли за время этой войны. Двое малышей ждали меня дома, а во что превратилась я сама? Но я смогла бы вернуться – израненная и наспех заштопанная, как и все, кто отправился со мной в эти северные леса, не побоявшись отправиться в нехоженые горы. А что чувствовали те, к кому уже никто не мог возвратиться?

Эти мысли просто убивали меня. И наверное, именно поэтому я молча выслушивала приходивших ко мне, напрашивавшихся на аудиенцию грифонов и пони – молча, не прерывая, не отвергая и не принимая все предложения, которые сыпались в мои уши. Кто-то уходил от меня радостным, а кто-то разочарованным. Кто-то недоуменно крутил копытом у виска, а кто-то довольно потирал когтистые лапы. И у каждого было свое предложение, какой-либо интерес. Мне предлагали скрыть коронационный меч в хранилищах банков, повесить на стену кантерлотского замка, а также передать «более достойному роду», и даже поместить в камень, уже подготовленный для этого посередине подземного озера, где любой, включая Полипетанга, мог бы вволю подоказывать всем, что именно он достоин стать королем.

Казалось бы, при чем тут вообще этот меч?

Увы, все было не так просто, как мне казалось вначале. Здоровенный полуторник, выкованный грубо, но крепко, он был создан давным-давно, в мрачные времена раздора, когда не было еще юной Эквестрии, когда Старое Королевство лишь поднимало свою голову, когда молодая принцесса собирала свой первый совет в доме поддержавшего ее грифоньего рода, центральный зал которого был любовно восстановлен в покоях ее дворца, было создано это оружие. Когда грифоны жили отдельными племенами, в пещерах, и тратили все свои силы и все свое мастерство на создание каменных укреплений, был принесен в этот мир данный меч, созданный то ли самим Хруртом, то ли кем-то из его учеников. После смерти хозяина лишь он предотвратил очередную кровавую смуту, признав лишь одну-единственную лапу из многих, став вершителем судеб монархов и полумонархов — тех, кто правил, но не мог разжечь огонь в колдовском мече. Таких лишь терпели, и очень быстро изгоняли объединившиеся кланы и роды, для того, чтобы вновь начать бесконечную свару, прекращавшуюся лишь с приходом нового «настоящего» короля. Кровавая десятилетняя смута, начавшая затихать лишь с приходом на трон Брюглефивера фон Кварда Первого, была готова вновь обрушиться на королевства, но теперь она привела бы к их полному расколу, и распадению на множество мелких, самостоятельных образований – марок, вольниц, герцогств и пфальцграфств. Каждый герцог и граф, фрайхер и барон, готовились предъявить претензии на престол, и вот уже через несколько дней победоносная армия, готовая изгнать и преследовать пони до самых эквестрийских границ, понемногу начала расползаться по своим королевствам. Сначала это было не слишком заметно – еще бы, при столь явном перевесе в силах в пользу грифонов! – но уже спустя пять или шесть суток ночные стражи рапортовали, что все больше риттеров потихоньку уводят свои войска в сторону Талоса, Пизы и Асгарда. В принципе, их можно было понять, ведь раздача плюшек в виде грабежа уже взятого на копье, знаменитого города отменялась ввиду того, что подоспевшая армия явилась слишком рано, и вроде бы как защитила столицу, а пони – так вон же они, сами уходят, благодаря своих принцесс за то, что вообще остались целы. Гонять чудовищ, стекавшихся к месту побоища из своих потаенных укрывищ оказалось совершенно не прибыльно, да еще и опасно, и пусть патологическая храбрость и была в крови у многих клювастых вояк, загребать жар своими лапами для кого-то большая часть благородного риттерства попросту не пожелала. Они шли за Политпетангом, верные чести и присяге, но когда все закончилось, отправились по домам – реализовывать то, что между собой называло «Дворянскими Вольностями» это орлиноголовое племя.

Конечно, это ни в коем случае не касалось ядра армии Полипетанга, преданной ему до самоотречения, и размерами все еще превышавшей нашу примерно полтора к одному.

«Решения, решения…».

— «Ваш выход! Ваш выход!» — прошипел от дверей голос мажордома, неслышно появившегося из черневшего неподалеку прохода. Более жесткая и бесцеремонная версия Реджинальда – старого дворецкого принцессы Селестии – он оказался более значимой фигурой при дворе, и я заметила, как уважительно, а иногда и угодливо кланяются ему встречавшиеся на нашем пути благородные и не слишком грифоны, включая гордых риттеров, редко когда не только склонявших, но даже и обнажавших голову перед другими. Одного только недоброго взгляда его заросшего бельмом, белесого глаза хватало для того, чтобы расчистить нам путь, буквально сметя с дороги решивших было заступить мне дорогу дворян, и я ощутила, что хотела бы побольше узнать об этом старом вояке, сменившем доспех на пышную ливрею придворного, и с которым уже успела поцапаться в отведенных для моего отдыха покоях.

Грохот музыки сменился торжественным гудением помпезного туша, омывшего меня, словно потоки воды, когда я послушно двинулась вперед, проходя в распахнувшиеся двери. Лучи света, блеск украшений, шуршание перьев на шляпах и шорох кринолина обрушились на меня водопадом из звуков, запахов и цветов, почти ослепив мою тушку, неловко замершую на пороге громадного зала. Проморгавшись, я резко дернула крылом в ответ на напряженный шепот старика, и тяжело двинулась вперед, то и дело встречаясь с глазами собравшихся в зале гостей, неторопливо расступавшихся передо мной словно разноцветные волны, обнажавшие узкую пурпурную полоску ковровой дорожки, путеводной нитью ведущую к высокой лестнице, на вершине которой находилось тронное место.

По одному взгляду на это место можно было сказать, что оно было сердцем Грифоньих Королевств. Орнаменты и лепнина, резьба и прочие украшения, встречавшиеся на каждом шагу в каждом коридоре, в каждом зале и каждой комнате подземного города, уступали здесь место природному естеству, глядевшему на меня простой, безыскусной отделкой стен и тяжелых колонн — казалось, художники и архитекторы поставили своей целью не обработать, но подчеркнуть особенности каждого материала, сохранив и выставив напоказ зернистость гранита и черно-зеленые малахитовые волны, неподъемную тяжесть вековой скалы, и шершавую непоколебимость горных стен, в которых, словно сокровищницы, таились неглубокие ниши, из которых выглядывали огромные статуи, строго глядевшие на ходивший и порхавший грифоний народ. Размеры самого зала подавляли, заставляя меня чувствовать себя пылинкой, плывущей в солнечном свете по громадному гроту – в нем могли бы спокойно взлетать и садиться самолеты, не рискуя при этом своими крыльями. Огромные малахитовые колонны, внутри каждой из которых мог разместиться наш дом, были усеяны мраморными ложам, выполненных в форме гребней морских волн, в каждой из которых находились приглашенные на торжество гости – в основном, грифонки — как взрослые мамаши, так и их чада всех возрастов, восторженно пищавшие что-то на своем, грифоньем языке. Шум голосов накатывался, словно прибой, иногда заглушая торжественную музыку, лившуюся, казалось, из клювов циклопических статуй, склонившихся над залом подобно титанам, но даже во всем этом гаме, волнами отражавшемся от темных каменных стен, я ощущала размеры этого сооружения, заставлявшего голову кружиться, а сердце замирать от ощущения священного ужаса и осознания собственной незначительности на фоне этих громад. В отличие от тронного зала принцесс, в этом месте архитекторы сохранили естественные цвета, присущие камню, поэтому даже яркие, праздничные огни огромных люстр, искрящихся водопадами света, не умаляли, а скорее подчеркивали эту суровую простоту, которая казалась мне более изысканной, чем любая роспись или резьба.

— «Вперед, вперед — к тронной лестнице!» — вновь прошипел мне на ухо голос заботливого помощника, вновь заставив меня дернуть крылом в уже неприкрыто брезгливом жесте, призывая не портить момент своим подлым угодничеством, унижавшим в первую очередь меня. Я демонстративно отвергла предложенные мне одежды, отказавшись от платьев, камзолов и лат, оставив на себе лишь доспехи и плащ, который я, по примеру грифонов, с трудом умудрилась свернуть в упругий валик, лежавший теперь у меня на спине. Единственная деталь, которая была новой – это опушка из серого меха, охватывающая мои плечи и шею, помимо тепла, наполнявшая мою собственную шкуру каким-то новым, неприятным, тревожащим запахом огромного, немытого тела. Я пробовала отказаться, но строптиво дернувший головой Лонгхорн-старший просто обернул ее вокруг моего тела, закрепив на груди грубой бронзовой фибулой, и мне почему-то разом расхотелось протестовать, чтобы не выглядеть еще более глупо в глазах тех, для кого убийство огромного червяка являлось немыслимым делом, о котором еще долго ходили бы слухи и сплетни по всем бургам и весям лесной страны. Торопливо отскобленная, мездра[9] пахла чудовищем, и почему-то это показалось мне настолько пугающим, что я едва сумела сдержать крик, ощутив многократно усиленный запах, показавшийся мне моей собственной вонью – но сдержалась. Не закричала. Лишь оставшись одна, с ненавистью топтала проклятую шкуру, и даже потащила ее к очагу… Но не бросила. Не сожгла.

И появилась в ней на этом празднике жизни.

Лестница медленно приближалась, вырастая над моей головой. Широкие мраморные ступени цвета топленого молока бдительно охранялись разнообразными статуями, выполненными в полный рост из какого-то красивого камня самых разнообразных цветов. Синие, белые, абсолютно черные и коричневые – грифоны и пони, зубры и яки, и даже самые настоящие минотавры, похожие на быкоголовых сатиров, почтительно склонились перед ступавшими на лестницу. Так непохожие друг на друга – и столь одинаковые из-за красивых белых прожилок-слоев, они были выполнены так искусно, что казалось, вот-вот поднимутся и каждая, на свой лад, поприветствуют фигуру, в окружении нескольких риттеров стоявшую возле огромного трона. Стоявшие на возвышении ждали свой меч, и мне предстояло объявить с этой верхотуры о том, у кого останется эта железяка, постукивающая по моей спине – отправится ли она в хранилища пони, или вновь окажется в лапах очередного грифона, готового развязать братоубийственную войну для того, чтобы сжать в когтистой конечности древние королевства, на какое-то время объединив их для… Для чего? Для броска на юг? Для того, чтобы восстановить когда-то необъятные земли «от моря и до моря», последним памятником которым осталась та унылая дыра на юге центральной Эквестрии, куда отсылали всех неудачников и неугодных? Или вновь указать пони их место под солнцем, вышвырнув ослабшие, обескровленные войска четвероногих далеко на юг, к Кантерлоту?

— «Легат Эквестрийского Легиона, с официальным визитом ко всему благородному сословию!».

Услышав условный выкрик мордатого грифона, тяжелый клюв которого раскрывался где-то неподалеку, рождая внушающий уважение вопль, я стиснула зубы, и двинулась вверх по ступеням. Дайнслейф тяжело бился о спину – казалось, с каждым моим шагом его удары становились все сильнее, а ремни, удерживающие его в резных деревянных ножнах, все больнее впивались в мое тело. Мне предстояло пройти всего несколько десятков ступеней, но каждый последующий шаг давался мне все тяжелее, словно что-то выпило мои силы, смакуя их, подобно бокалу вина. Статуи проплывали мимо все медленнее и медленнее, и я лишь облегченно вздохнула, когда оказалась на предпоследней площадке, в окружении столпившихся там слуг.

— «Сюда, сюда пожалуйте!» — разлепив неподъемные веки, я тряхнула головой, срывая с ресниц капли пота, бегущие по взмокшему лбу, и непонимающе уставилась на подскочившего ко мне придворного, с поклоном указывающего на алого бархата подушку, лежавшую на каменном постаменте – «Согласно церемониалу, вам надлежит положить меч вот сюда, ваша милость!».

— «Что?» — мой голос сорвался в натужный хрип. Стоявшие возле постамента грифоны с крайне суровым видом стукнули в пол древками богато украшенных протазанов, после чего развернулись к подушке, вновь застыв в чрезвычайно напыщенных и грозных позах.

— «Далее меч возьмет тот, кто будет нашим королем. И он отнесет его к трону» — настойчиво прошептал мне на ухо придворный, маскируя заминку поклонами и судорожными подергиваниями и без того безукоризненно лежавшей на постаменте постельной принадлежности – «Вот сюда, кладите. Ваша миссия закончена».

— «Еще… Ничего... Не закончено!».

— «Ва… Ваша милость!» — уже в голос ахнул тот, увидев, как я двинулась на очередную ступеньку. Всего десять, всего лишь десять белых, в желтизну, полос мрамора отделяло меня от вершины. Всего десять – но как же тяжело было сделать один только шаг. Внезапно отяжелев, Дайнслейф рванулся, будто живой, стотонным брусом прижимая меня к полу, наваливаясь на плечи и спину, будто желая вмять, вдавить, раскатать по светлому камню, напоив его кровью той, что подняла копыто на короля! Задохнувшись, я судорожно втянула в себя воздух, и вновь попыталась подняться – и вновь рывок, сдернувший меня на предыдущую ступень.

— «Ваша милость, не смейте!» — стоявший ниже грифон не посмел подняться вслед за мной, и теперь метался вдоль края площадки, едва ли не натыкаясь на статуи, замершие по ее краям – «Вы нарушаете этикет!».

— «Я не отступлю!» — прошептала я, всей грудью наваливаясь на ремни, обхватившие скрипнувший нагрудник. Шаг – и два назад. Еще шаг – и вновь неудача. Негромко зарычав сквозь стиснутые зубы, я дернула головой, стряхивая горячие, кипящие капли, и расправив бесполезные крылья, всем телом навалилась на дергающийся ремень. Громкий скрип раздался из-под копыт, внезапно выстреливших пирамидками победитовых когтей, впившихся в самый камень. Шаг. Еще шаг. И еще. Колени дрожали, словно у пьяницы, глаза заливал горячий пот, но я двинулась дальше, со стоном хватаясь за мрамор ступеней, буквально втаскивая себя на очередную ступень, не видя вокруг ничего, кроме белой лестницы, бесконечной полосой уходившей куда-то вверх, среди моря кипящей темноты. Алые фигуры становились все ближе – но как же тяжел каждый шаг!

«Еще. И еще. Двигайся, тварь!» — орала я сама на себя. Было ли это на самом деле, или же все опять происходило в моей голове – я не знала, но я точно была уверена в том, что должна, просто обязана подняться на эту вершину – «Давай же! О богини! Почему так болит голова?!».

Крича на себя, умоляя, и до боли сжимая скрипящие зубы, я все-таки сделала последний шаг.

Закончилось все, как и положено, на вершине высокой лестницы. В какой-то момент, когти экзопротезов вдруг свистнули в воздухе, не найдя под собой очередной ступени, и я вывалилась на возвышение перед огромным каменным троном. С трудом утвердившись на дрожащих ногах, я бессмысленно глядела на громадный камень спинки, прямые и строгие линии престола древних времен, лишенные любых украшений, не замечая суетившуюся неподалеку благородную свору, поднявшуюся в воздух при виде совершенного святотатства. Темнота понемногу уходила из глаз – пожалуй, я вновь отделалась лишь временной потерей зрения, вызванной повышенными нагрузками, однако где-то на задворках сознания меня уколола неприятная мысль, рожденная предупреждением сводной сестры о том, что следующие роды или серьезное перенапряжение могут оставить меня абсолютно слепой. Тяжело вздохнув, я едва нашла в себе силы, чтобы хмыкнуть – настолько нелепой она мне показалась в этот момент. Отдышавшись, я подняла глаза, обнаружив перед собой своего старого знакомого – Гриндофт, собственной персоной, стоял неподалеку от трона, серьезно глядя на меня с каким-то уж очень гастрономическим, как мне показалось, интересом. Что ж, это и впрямь было ожидаемо, и на мгновение, я ощутила законную гордость за точность своего политического прогноза.

— «Поз… Поздравляю» — прохрипела я, вздрогнув от звуков собственного голоса. Усиленный в сотни раз, он громом отдавался внутри возвышения, словно в огромной акустической раковине.

— «Благодахю тебя, Легат» — избавившись от доспехов, Гриндофт облачился в тяжелое, богатое одеяние из алой парчи, к поясу которого был пристегнут короткий меч в затейливо украшенных золотом ножнах. Кивнув мне, он бросил взгляд на мордатого крепыша, своим голосом соперничавшего с грохотом тронного возвышения – в отличие от меня, тот не собирался утруждать себя подъемом по бесконечным ступеням, и быстро взлетев, спустя два круга оказался возле трона. Оглянувшись, я заметила, что большая часть грифонов осмеливалась взлетать лишь возле стен и гигантских колонн, в то время как огромное пространство зала над нашими головами, в котором совершенно терялось немаленькое возвышение с троном, оставалось практически пустым. Всполошившиеся было грифоны опустились на свои места, тогда как клювастый мордоворот вновь заколотил в пол своим парадным жезлом.

От раздавшегося грохота я была готова сама скинуться вниз, и мысленно пообещала чуть позже запихать ему эту деревяшку в клюв по самые гланды.

— «Итак, Легат Легиона, ты явилась сюда, в тронный зал, принеся с собой Дайнслейф – святыню нашего народа! За это ты, без сомнения, должна быть вознаграждена» — при этих словах, по залу пронесся глухой ропот. Похоже, присутствующие уже были наслышаны о том, как именно я получила это оружие, и посчитали, что за подобное стоит вознаграждать лишь десятком футов крепкой, надежной веревки, торжественно повязанной вокруг шеи – «Согласно незыблемым традициям, освященным самим Хруртом, а также подтверждаемым каждым, кто восседал когда-либо на этом престоле, Дайнслейф является неотъемлемой частью грифоньего рода, и всегда должен возвращаться к подножию трона, чтобы он мог избрать нам законного короля! Сойди же, и возложи его на положенное место на постаменте, дабы новый король смог вознестись с ним на трон!».

— «Нет».

Слово было сказано. Оно упало, усиленное резонаторами, и раскатилось по залу, подобно грубому камню, хрустящему по свежему ледку. Волна возмущенного шума всколыхнулась, но уже не смогла перекрыть наших голосов, гудящих, словно волторны.

— «Как? Ты отказываешься…».

— «Нет. Я не собираюсь давать этот меч королю» — как можно тверже заявила я, неверными движениями пытаясь распутать пряжки полотняных ремней. Мои копыта дрожали, когда я, не в силах больше ощупывать свою грудь, со скрипом протянула по ней когтями экзопротезов, разрезая непокорную ткань – «Потому что я не знаю этого короля. С одним я уже познакомилась – и пусть в Тартаре мучают его душу, как мучал он в своем безумии тех, кто этого не заслужил! Но я хочу сделать вот что – я отдаю этот меч Гриндофту. Да, я возвращаю его Килтусу фон Гриндофту – грифону, которого я когда-то знала. Того, кто не раз спасал меня от беды, и даже от себя самой. Этого грифона я знаю, и уверена в том, что он разумно распорядится этим мечом – во благо своего народа!».

Не успев нарасти до всенародного гнева, шум и возмущение затихли при виде моей фигурки – наверняка такой крошечной при взгляде издалека – протягивающей перед собой усмиренный меч. Затихнув в своих ножнах, он казался просто богатой поделкой, капризом какого-нибудь коллекционера или богатого бездельника, но я-то знала, и видела в деле, на что же похоже это имеющее имя оружие. Гриндофт не двигался, молча разглядывая протянутую ему реликвию, и лишь благодаря гению оставшегося неизвестным для меня мастера, моя нога не дрожала, поддерживаемая системой шестеренок и тяг, гасивших колебания экзопротеза. Казалось, он собирался что-то сказать, но не стал, и лишь отстранившись от трона, молча кивнул в сторону каменных петель, расположенных на одном из подлокотников. Легкий щелчок – и деревянные ножны встали на свое место, оставив торчать над золотистой поверхностью гарду в виде раскинувшего крылья орла, теперь казавшуюся лишь удобной рукоятью, на которую так приятно положить когтистую лапу.

— «Возрадуйтесь, благородные ваза, ибо Дайнслейф вновь возвращен нашему народу!» — опомнившись, возопил герольд, в то время как Гриндофт повернулся, и коротко взглянув на меня, поманил за собой, отправившись куда-то за широкую каменную спинку. Теперь уже радостный гул возвестил, что слова громогласного вельможи не остались без ответа, и спускаясь по крутым ступеням в подсвеченную холодными огоньками глубину какого-то грифоньего подземелья, я могла лишь порадоваться тому, что если мне и суждено было остаться навечно в глубине этой громадной горы, то вряд ли кто-то смог бы похвастаться, что своей гибелью развеселил и порадовал такое количество пернатого народа – даже если половина из них хотела бы видеть меня на стене, в виде свеженабитого чучела. Некоторые даже пытались прорваться на тронное возвышение, но похоже, не слишком-то преуспели, и по узкой винтовой лестнице я спускалась одна, сопровождаемая лишь почетным эскортом Полипетанга, тяжело сопевшего мне в спину.

Узкие, извилистые коридоры, спускавшиеся все глубже и глубже, вновь перешли в затяжной подъем по такой же винтовой лестнице, однако на этот раз ее изгиб был почти незаметен, что, вместе с красивым зеленовато-черным рисунком стен, навело меня на мысль об одной из огромных колонн тронного зала, размерами способной поспорить с иным небоскребом. Ступени привели нас в большой, многоярусный покой, пол и балконы которого были заставлены множеством самых разнообразных статуй – каждая была вытесана с потрясающим мастерством, заметным даже несмотря на разнящийся от раз к разу стиль исполнения. Одни имели достаточно грубые формы, другие – поражали своей детальностью, позволявшей разглядеть на них самую малую шерстинку, в то время как третьи вообще казались лишь заготовками, вчерне превращенными в наброски для будущих произведений. Таковых, признаться, было немного, хотя мне, конечно же, следуя моей удаче, первым попалось такое вот сборище геометрических фигур, едва не оттяпавших мне ухо остро заточенной гранью, так и целившейся в чей-нибудь глаз.

— «Оцторошнее!» — предупредил Гриндофт, проскальзывая между двух грифонов, сцепившихся в смертельной борьбе, и уже вонзивших друг в друга длинные, узкие кинжалы. Эскорт остался где-то позади, и полутемное помещение, освещаемое лишь фонарем, покачивающимся на кончике крыла старого грифона, вдруг показалось мне глубоким, отрезанным от мира склепом, заставляя меня судорожно проталкивать в легкие воздух, вдруг показавшийся затхлым и прогорклым, будто ветер, подувший на пепелище – «Не волнуйца – это нохмально. Тля наземника, я имею в виду. Нушно отфлечься, и тыхательная паника цкоро пхойдет».

— «Воз…Мож…Но…» — пропыхтела я, и в самом деле ощущая, как затрепетавшее тело охватывает какой-то незнакомый мне ужас, заставляя рваться из груди пронзительный крик, заглушающий громкое дыхание, с которым я пыталась захватить еще воздуха. Казалось, еще немного – и я задохнусь, распластавшись на грубом, усыпанном мелкими камушками полу этого места, и превращусь в одну из статуй, навечно застыв на каменном, напоминающем круг постаменте. Сделав шаг, другой, я наконец-то вывалилась на освещенное пространство, в центре которого увидала изящный столик на тонких, изогнутых ножках, на котором…

— «Что за… Чтозахрень?!» — судорожно втянув в себя воздух, я замерла, боясь пошевелиться и даже забыв о том, что секунду назад боялась насмерть задохнуться среди неподвижных каменных изваяний. Мой взгляд скользнул по богато украшенной столешнице, скрытой под самой настоящей газеткой, небрежно положенной на испачканную краской поверхность, прошелся по бокалам и чашками, и остановился на сушеных рыбьих хвостах, приветливо торчавших из широкой миски, поверхность которой была заляпана самыми разными отпечатками.

— «Это мастехская одноко великого скульптоха» — ответил Гриндофт, как ни в чем не бывало, присаживаясь за стол, и вынимая из миски широкую, костистую рыбину ощетинившуюся колючим хребтом. Сильные лапы с хрустом переломили высушенное тело, и буквально за несколько минут выпотрошили соленую закусь, с недюжинным опытом разложив на газетке золотистую спинку, и крошащиеся кусочки просоленной, засохшей икры – «Ханьше тут пыло своподнее, но сейчас это склад огхомного количества статуй, котохые свалили сюда со всеко тхонного зала. Не пойся – такие непхиятные ощущения пывают у всех наземников, впехвые попадающих в комнаты без вентиляции. Ну вот, уже пхошло, вехно?».

— «Прошло…» — согласилась я, осторожно присаживаясь на низенький чурбачок, заботливо прикрытый какой-то бумажкой. Буквы на ней засалились настолько, что почти не проступали из-под толстого слоя каменной пыли, пропитавшей все вокруг нас. С подозрением поглядев на предложенный бокал, из которого пахнуло запахом свежего сидра, я сделала аккуратный глоток, но только после того, как сидевший напротив хозяин отпил из своего, лишь слегка окунув в него кончик темного клюва.

— «Вот и хохошо» — вздохнул тот, поглядывая на меня из-под нахмуренных бровей, образованных топорщившимися перьями над глазами – «Я знаю, что ты не спала уже пять или семь суток, Скхаппи, и это меня беспокоит. Конечно, это не помешало тебе совехшить почти что подвиг, и отбить нападение этих существ, но…».

— «Откуда они взялись, Гриндофт?» — отставив бокал, дрожащей ногой я сгребла с газеты кусочек сушеной рыбьей икры, и закинула себе его в рот, ощущая, как язык омыло слюной от ощущения соленой горечи, странным образом оттенившей царившее в нем яблочное послевкусие – «Что это за твари, которых вы выпустили на нас? Кто-то из несмирившихся с поражением решил опустошить свой зверинец?».

— «Скхаппи, Скхаппи» — покачал головой бывший барон, цепляя когтем кусочек золотистого рыбьего мяса – «В этом нет нашей вины, повехь. Эти существа пхишли за тобой».

— «Ч-что?!».

— «Да-да. Они пхишли именно за тобой» — я заметила, что акцент в голосе грифона стал почти незаметен, словно он давно готовился к этому разговору, или же тщательно подбирал слова, глядя, как я задохнулась от ужаса – «Ничто не остается пезнаказанным, всему есть своя цена, и хазогнанные вами чудовища с тайного пехевала отпхавились искать сепе новое место тля охоты. Как думаешь, хазве они могли пхойти мимо такого пхиглашения на пих, как война?».

— «Как-кой еще пир?».

— «Питва. Мохе тхупов. Запах смехти» — грифон обвел лапой зал, словно приглашая меня полюбоваться статуями, стоящими в темноте. Узкий луч света, падающий из подвешенного на когте каменной лапы фонаря, нависавшей над нашими головами, освещал только стол, оставляя мастерскую в полной темноте – «Говохят, на нижних яхусах гохода вновь пхоснулся Глубинный Ужас, о котохом не слышали вот уже сотни лет, а живущие в глупине гохы бегут на повехность – по их словам, они не могут спать, слыша, как что-то огхомное гхызет сами камни. Чудовища пхоникли в наши пхеделы, и нам будет стоить огхомного тхуда и множества жизней, чтобы загнать их обхатно в тот Тахтах, из котохого их выпустил этот охден охотников на чудовищ».

— «Они обещали пропустить нас через свой перевал» — справившись с оторопью, усомнилась я, вновь прикладываясь к бокалу – «Но я не думаю, что это они выпустили каких-то там чудовищ. С тем же успехом они могли бы разогнать нас самих, и поплевывая из окошка неприступного замка, ржать над тупыми пони, разбегающимися от преследующих их монстров!».

— «Как пы то ни пыло, монстхы пхишли» — взохнул старый фрайхерр, отбрасывая прочь расклеванный плавничок – «Но мы спхавимся. Мы всегда спхавлялись с испытаниями, котохые выпадали на долю нашего находа. Но сейчас мы говохим не об этом, вехно?».

— «Да. Мы должны делить власть» — вздохнув, я отодвинула бокал, ощущая, как рвется наружу та часть моей личности, что получила от меня свое имя, убеждая, нашептывая страшные вещи – «Ты должен возмущаться и сетовать, что я тебе совершенно не доверяю. А я, в свою очередь, упрекать тебя за предательство принцесс, за черную неблагодарность, за разжигание войны и стремление к абсолютной власти…».

— «Пхедлагаю пхопустить этот этап» — с ходу предложил мне грифон, вновь наполняя бокалы. Сидр был хорош, хотя мне показалось, что местные виноделы добавили в него что-то свое, придавая ему менее сладкий, и более выдержанный вкус – «Я не стану убеждать тепя, что не схемлюсь к кохоне, но ты должна повехить, что я никогда не схемился к власти хади нее самой. Я устал выслушивать истекающего слюной, стахого маразматика Брего; или дохвавшегося до власти недалекого пхидухка фон Кварда, имевшего мозгов ховно столько, чтобы не пхомахиваться вилкой мимо своего хта. Я устал пезхопотно наплюдать, как эти господа хвут мою ходину на части, и подумал – а какого Тахтаха я вообще должен кланяться этим выскочками, не имеющим и десятка поколений плагоходных пхедков? Пока они делили власть, наши Кохолевства погхузились в хазруху, и все польше молодых гхифонов пхедпочитает улетать из дома в поисках новой жизни, лишая нас самого дохогого, что может быть в этом михе – нашего будущего!».

— «Тех, что предпочли остаться в Эквестрии на правах беженцев, интернированных и военнопленных, я не отдам!» — выставив вперед копыто, я собралась было стукнуть им по столу, но вместо этого, цапнула с газеты еще один кусочек сушеного рыбьего мяса. Не вобла, конечно же, но тоже неплохо, со своим неповторимым вкусом, напоминающим сладковатое мясо кальмара – «Они мне уже рассказали, как их обездолили на родине, превратив в самых настоящих колонов и сервов[10], поэтому мне пришлось им пообещать, что они смогут отработать свою свободу. Думаю, для верности, они составят слезное послание принцессе, и тогда…».

— «Я увехен в том, что они уже включены в ее планы» — кивнул в ответ старый грифон, пристально поглядев мне в глаза своим пронзительным орлиным взглядом – «На них я не пхетендую. Но вот остальные – это мой наход, Скхаппи, и я должен взять эту власть, хотя пы для того, чтопы она не досталась очехедному пхидухку, котохый, без сомнения, пудет пхикохмлен пхинцессой. Я даже знаю одного такого тхепача, ловко владеющего языком и саплей – тепехь посмотхим, как ему помогут его вирши и памфлеты, осопенно после того, как… Но не пудем запегать впехед. Скажи, почему ты не положила Дайнслейф на положенное ему место? Я ожидал, что ты выкинешь какой-нибудь фокус, и постараешься отомстить мне хотя пы за то, что я выхвал победу у тепя из копыт, но такого… Как тепе это удалось?».

— «А ты не думал, что я сказала тебе и остальным правду?» — горько откликнулась я, отставляя бокал. От этого вопроса даже сидр внезапно стал горьким, словно морская вода – «Нет? Тогда ты и вправду умен, и достоин стать королем. Просто после всего, что произошло, я изменилась. Вот тут…» — мое копыто прикоснулось к горящей в огне боли голове, затем переместившись к груди – «И вот тут. И нет, не вини себя, Гриндофт. Ты столько раз спасал меня, что я бы не обиделась, если бы ты тогда порубил меня на куски, увидев голову вашего бывшего короля. Ну, может, совсем чуточку. Ты имел на это право. Но я боюсь, что старая Скраппи Раг погибла, а я… Я стала просто какой-то бездушной машиной, наполненной темнотой, словно одержимый злом паровоз, летящий в ночи к переполненному народом вокзалу. Поэтичное сравнение, правда?».

— «Нет» — подумав, негромко каркнул грифон, царапая меня внимательным взглядом – «Но пходолжай».

— «И вот я, новая я, вдруг подумала – а ведь это будет очень честно. Эта война, которую я не хотела, все эти битвы и лишения, гибель соратников, бунты и перевертыши – это ведь вы сотворили со мной такое. Это не пони – это грифоны свили клубок из дерьма и опарышей, испражняющийся гноем. И мы его вскрыли, по приказу принцесс. Да, теперь у грифонов будет новый король, и я уже сказала идиотам из дипломатического корпуса, что это будешь лишь ты, и только ты, а затем – твой младший сын. Не старший, которого ты оставил дома, и не остальные, а именно Кланг. Не знаю, как ты это сделаешь, как уломаешь остальных стать регентами при малыше, в то время как им самим придется столкнуться с безвластием, но я всецело одобряю твой выбор. Но не жди, что власть придет к тебе вот так вот просто».

— «Пхосто?» — натужно засмеялся Гриндофт, пряча от меня за краем бокала выражение своих глаз – «Думаешь, пхосто пыло сопхать коалицию из самых смелых риттехов и погатейших магнатов? Или вести двойную жизнь, каждый миг опасаясь за жизни своих ходных и плизких? Я ни словом, ни делом не нахушил риттехского кодекса, в то время как Бхюглефивех… Он пыл смелым риттером, но его глупость завела нас всех в лапы вхагов. Пехевехтыши! Что за тахтахово племя – и сходни пони, между пхочим! И ты считаешь, что можешь меня похицать за то, что я погасил один огонь дхугим? Или ты все еще вехная ученица погини, и винишь меня в том, что я ее опыгхал?».

— «А я должна была бы измениться?» — сухо осведомилась я, выливая в бокал последние капли сидра. Мне пришлось держать кувшин обеими ногами, чтобы трясущиеся, даже несмотря на систему демпферов, ноги не колотили краем о край – «Не удивлюсь, если все это было лишь частью ее плана».

— «О, не в этот хаз! Повехь мне, Скхаппи, я видел это в ее глазах – недоумение, обида, и искхеннее изумление от того, что ее сумели пховести! Конечно же, она слишком опытный лё политикъ, чтобы выказать это дольше одной встречи…» — несмотря на сухость этих слов, и округлое, мягкое грифонье словечко, вставленное в речь, в голосе старого фельдмаршала прозвучала законная гордость – «Но кажется, я даже сумел ее позабавить, и дал цель в жизни еще на несколько сотен лет».

— «Цель? Какую же?» — несмотря на простоту и некоторый юморок, с какой все это было сказано, я ощутила табун холодный мурашек, как встарь, пробежавшихся по моей шее. От этих слов пахнуло пылью веков, и почему-то – опасностью, представлявшейся мне сухим шорохом пересыпающегося песка. Предвестником огромной воронки, в которой исчезают несчастные души.

— «Пхивести под свою власть Грифоньи Кохолевства, конечно же. Установить над ними контхоль» — пожал плечами грифон. Поднявшись, он взлетел, забирая с собой висевший над нами фонарь, и двинулся в темноту. Вне круга света тотчас же стало неуютно, и повинуясь приглашающему жесту, я двинулась вслед за Гриндофтом, стремясь оказаться подальше от пыльной, неподвижной, беззвучной темноты – «Когда-то гхифоны пехестали пхисылать пхинцессе своих юных риттеров в качестве личных гвахдейцев именно по этой пхичине – они возвхащались, и становились доблестными полководцами, умными чиновниками и честными пхидвохными… Но каждый из них пыл подчехкнуто лоялен к пхинцессам, запывая подчас о долге своему находу. Конечно же, отказ опъяснили перьевой чумой, свихепствовавшей в те года схеди гхифонов, ну а потом все забылось, а у пхинцессы, тем вхеменем, появился сопственный тапун пхекхасных юных пони, готовых взять на сепя все опязанности ее личной охраны и слуг».

— «И знать не хочу, о чем вы там толкуете, мистер!» — как можно увереннее произнесла я, сорвавшись, и все-таки дав голосом петуха[11] при мыслях, пришедших мне в голову. Как бы я ни старалась, как бы ни прятала их от себя, убеждая в форменном святотатстве, тело вдруг решило вспомнить про жаркий запах летнего луга, возникающий в моей голове при воспоминаниях о роскошном белом аликорне. Это был запах опасности, да – но понемногу, год за годом, он начал обретать определенную привлекательность, заставив сонно ворохнуться что-то давно и прочно забытое в глубине души.

«Старый кобель! Оставил меня на всю зиму, но стоило лишь подумать о пухлом крупе, как он уже тут как тут!».

— «Конечно же. Не стоит ворошить пхошлое… И настоящее» — легко согласился мой собеседник, двигаясь между статуй – «Однако я опеспокоен пудущим своего находа, и не хочу, чтопы они пхевхатились во вхагов или хотя пы в изгоев, как алмазные псы. Пхинцесса считает их опасными и закостенелыми в своих опычаях хищниками, и это ее пхаво – гонять их, словно песполезных уклеек[12], опъедающих хыболовные крючки, научив не тхогать своих подданных. Но я не желаю подопной участи своему находу. Мы должны научиться жить в михе, как хавнопхавные пахтнехы, а не подчиненный пхинцессам наход. Увы, наш Хрурт пал, и мудхые гхифоны говохят, что это пыла искупительная жехтва – но вот уже много веков некому пхотивостоять аликохнам, и погляди, что случилось с нашими кохолевствами! Если бы пыл жив этот могучий воин и мудхый пхавитель, о… Повехь, мих тогда был бы куда интехеснее!».

— «Конечно. Вот только его нет» — буркнула я, прижимаясь к неспешно идущей вперед фигуре грифона, спасаясь от следующей за нами по пятам темноты. Она казалась опасной, словно клеевая ловушка для крыс, заставляя меня оставаться в кругу фонаря – «И если он был такой умный правитель, как все говорят, то почему не подумал, что его собираются канонизировать, причем сильно заранее, и не совсем по его воле? Зачем тогда умер?».

— «Над этим вопхосом бьются самые известные теологи, философы и ученые вот уже много столетий» — не повелся на грубую подначку Гриндофт, останавливаясь перед невысоким постаментом, укрытым испачканной в краске тканью – «Не думаю, что нам стоит углубляться в дебхи теологии пхямо сейчас. Я лишь пытался опъяснить тепе, что гхифоны и пони не являются вхагами, и путь к пхоцветанию лежит не в подавлении воли соседей — появление пехевехрышей лишний хаз доказывает истинность моих слов! Я пхошу тебя, постахайся донести эти слова до Селестии – я понимаю, что сейчас она хасстхоена, и может не понимать до конца всего, что произошло…».

— «Интересно, и почему же?» — ядовито откликнулась я, гадая, что же находится под простыней. Белый цвет резал глаз, заставляя боль все глубже вгрызаться в кости черепа. Очень болел лоб – прямо на том месте, где располагалась едва заметная ямочка.

— «… но быть может, она пхислушается к словам своей ученицы» — продолжил грифон, нащупывая в складках ткани длинный шнурок – «Ты говорила, что должна мне? Что ж, это пхизнание дохогого стоит. Пусть я и не хассчитывал когда-липо стхеповать этот долг, и помогал тепе пескохыстно, тепехь я нуждаюсь в твоей помощи, и спхашиваю – готова ли ты мне помочь? Угроза, которая идет из-под земли, настохожила даже пхинцессу, и повехь, многие из тех, кто спускался в глубину, тепехь только и твехдят о новом Лихе, котохое может поглотить всех нас. И повехь, на этом оно не остановится. Мы толшны заключить мир!».

«Ну надо же! Что ж их могло так напугать, что воинственная верхушка Королевств, освободившая столицу от врага, а фактически, захватившая власть, готова пойти на любые уступки, лишь бы не биться на два фронта? Или не на любые? Ничего не понимаю. Ох, как же болит голова…».

— «Чем я могу помочь тебе?» — сдаваясь, пробормотала я. Единственным желанием было прижаться к чему-то холодному, и остаться одной, в тишине – однако именно эта тишина меня и пугала, заставляя трястись от страха, что обладатель единственного фонаря уйдет, пока я сплю, и оставит меня одну, в этой затхлой темноте, за толстенными стенами из чистого малахита, которые я до скончания века буду царапать копытами, криком срывая свой голос в попытках докричаться до тех, кто будет праздновать и смеяться за несколькими десятками футов зеленого камня – «Чего вы все хотите от маленькой и жалобной кобылки?».

— «Я лишь пхошу, чтобы ты помогла мне вехнуть мир нашим находам».

— «А что же принцесса? Ты и вправду считаешь, что я смогу на нее хоть как-нибудь повлиять — теперь, когда я сама нахожусь в опале?».

— «А если я выдам тебе самое дохогое из того, что у меня есть?» — несмотря на задумчивое постукивание когтем по кончику клюва, я поняла, что к этому разговору старый грифон приготовлися очень давно – «Напхимер, своего младшего сына, послав его в Кантехлот, ко двору пхинцесс?».

— «Мне не нужны никакие залож…» — начала я, и тотчас же осеклась от пришедшей мне в голову мысли – «Стоп. Принцесса же тотчас узнает об этом. Особенно, если ты решишь обставить это как посольство доброй воли, которое войдет в состав двусторонней комиссии по делам спорных территорий, состоящей из говорунов и политиканов, решающих, как потратить чужие денюжки, при этом не обделив и себя. Она не сможет проигнорировать эту возможность, и Кланга непременно представят двору, забрав у меня… Значит, чтобы помочь тебе, я должна навлечь на себя дополнительный гнев принцесс, который заставит их действовать вопреки мне – и на благо тебе?».

Гриндофт лишь развел лапами, показывая, как велики его тревоги, и как незначительны по сравнению с ними опасения одной мелкой кобылки.

— «Повехь, это на благо нашим народам! Покажи, укажи, дай возможность найти любой другой путь – и я с хадостью ухвачусь за эту возможность! Вот пхедставь, что ты не пхосто командуешь войском, а упхавляешь целым находом, и видишь, как надвигается на него смехтельная опасность! И вот, ты должна их спасти – всех, кого только сможешь – не погипнув пхи этом сама, ведь тогда все хассыплется и рухнет. Былые союзники пехедехутся, вхаг востохжествует, а земли поххузятся в хаос еще на много лет. И вот ты должна найти выход – пусть даже и хискуя всем, но не имея пхава погибьнуть, а окхужающие хватают тебя за лапы и кхылья, кхича «Не хочу!», «Невместно!», «Не по хиттехскому кодексу!». Они готовы схажаться и даже погибать за их «двохянские вольности» или «волю пхинцесс», но что делать тебе, если ты не имеешь на это пхава? Не вольна кинуться впехет, и мечом восстановить спхаведливость?».

— «Если не можешь остановить толпу – возглавь ее» — буркнула я, впечатленная этой страстной речью грифона. Мне показалось, что в тот момент, Гриндофт говорил абсолютно искренне, бурно дыша, и пожирая меня горящими глазами.

«Не набросился бы прямо тут, в порыве чувств» — пришла в голову глупая мыслишка, слегка притушившая огонь в голове – «Судя по сыну, он еще ого-го!».

— «Понимаю… Я верю тебе. Или верю в то, что ты веришь в это» — пробормотала я. Хотелось сжать голову и заткнуть уши, очутившись в каком-нибудь дирижабле, под мерный гул паровой машины забывшись заслуженным сном – «Но за это я потребую свою виру. За то, что используя, ты сломал меня, старина. Не протестуй – я знаю это лучше, чем кто-либо еще. Мне не долго осталось… А вот тебе придется доказать, что все это были не пустые слова».

— «Как?!» — каркнул уязвленный фельдмаршал.

— «Ты хотел власти для спасения остальных? Тогда не жди, что она сама упадет тебе в лапы!» — зло дернув за грязную ткань, я крутанулась на месте, швыряя ее на пол – «Я не зря отдала меч тебе, Килтусу фон Гриндофту, а не новому королю! Тебе нужна власть? Так пойди, и возьми ее! Своими собственными лапами, а не хитрыми манипуляциями, вынуждая окружающих буквально навязывать ее тебе, страшась неминуемых, а может, и воображаемых бед! Выйди – коронуйся своей волей, и только тогда я поверю, что все это правда, а не вонючий навоз, который ты называешь политикой!».

— «Я поступлю так, как велит мне судьба, честь и плагоходное пхоисхождение!» — с пафосом откликнулся грифон. Бросив взгляд мне за спину, он вдруг понизил голос, и для чего-то отставил в сторону фонарь – «Но сделанного не вохотишь, а пехед тем, как отпхавиться обхатно в тхонный зал, я хотел бы тепе показать кое-что. Это то, что пхедназначалось для очень и очень немногих… Пожалуйста, обехнись».

Я прищурилась, недоверчиво переводя взгляд с его когтей, украшенный золотыми накоготниками, на сверкающий драгоценностями меч. Парадная зубочистка, облегченная для долгих церемоний, или усиленная магией и зачарованными самоцветами боевое оружие?

— «Не оскохбляй меня своим недовехием, Скхаппи» — негромко, и даже обыденно попросил меня Гриндофт, протягивая мне фонарь, висевший на сгибе крыла – «И пхошу, не делай скохопалительных выводов. В конце концов, мы сами опхеделяем свое пудущее, свою судьбу, вехно?».

Вздохнув, я поверила – так как очень хотела поверить. И обернулась.

__________________________

[1] Грандбацинет – рыцарский шлем с вытянутым «носом» — забралом.

[2] Буфы – складки на ткани, образующие зачастую очень сложный рисунок.

[3] Контрасигиляция – заверение закона или распоряжения подписью уполномоченного министра.

[4] Горжет — стальная защита для шеи.

[5] Фруктовый салат – ироничный жаргонизм, высмеивающий орденские планки.

[6] Шемиза – нательная одежда, надеваемая под верхнее платье. Предшественник современных рубашек.

[7] Неф – вытянутое помещение, ограниченное одним или двумя рядами колонн.

[8] Крада – погребальный костер.

[9] Мездра – изнанка шкуры с остатками подкожных тканей, удаляющихся при выделке.

[10] Колоны и сервы – крестьяне и беднейшие работники в Римской империи, отличавшиеся от рабов лишь свободой перемещения.

[11] Дать петуха – во время разговора сорваться на писк.

[12] Уклейка – мелкая рыбешка.

## Глава 9: "Горе побежденным" - часть вторая

— «Слава королю!».

— «Хох-хох-хох!».

— «Слава!».

Наше возвращение в тронный зал породило большее оживление, нежели в момент моего первого появления в этом месте. Толпа блистательно разодетых дворян оттеснила меня от короля, заставив спуститься на площадку пониже, где я и осталась, застывшим взглядом уставившись на статую преклоненного минотавра, не обращая внимания на оживленную дискуссию, отголоски которой разносились по всему громадному залу, словно рокот боевых барабанов. Перед моими глазами все еще стаяла картина увиденного, и клянусь, я не забуду ее, как и многое другое, до конца своих дней. Казалось бы, что может быть страшного в статуе, пусть даже и выполненной из кроваво-красного оникса, испещренного белыми кольцевыми слоями, застывшей в стремительном прыжке? Ничего, за исключением того, что она полностью повторяла ту кобылку, что раз за разом глядела на меня из каждого зеркала и стекла. Извернувшееся в полете тело, задними ногами мощно оттолкнувшееся от земли; поднятые копыта передних ног, в могучем замахе посылающие вперед изогнутыми дугами змеиные тела шипастых цепей, закрепленных на усеянных короткими трехгранными иглами браслетах. Огромные крылья скрыты под короткой, изорванной попоной, но и без них неизвестному скульптору удалось передать стремительность, неотвратимость прыжка и гибельную ярость, написанную на морде той, что была запечатлена в гладком, застывшем огромной каплей крови, камне. Отросшие, длинные волосы были вновь заплетены в косички, словно капюшон атакующей кобры, развевающиеся за плечами кобылы – и не дешевые ли стеклянные бусины сверкают на конце каждой из них?

Объятая ужасом, я отпрянула, с грохотом повалив какой-то верстак – такой яростью, таким безумием дышала вся эта статуя – и подавившись собственным криком, все пыталась уползти куда-то прочь, в темноту, пока не пришла в себя, свернувшись в комочек в кольце жестких лап, неловко поглаживавших меня по вихрастой, нестриженной гриве.

— «Ну-ну-ну. Успокойся» — бормотал знакомых голос, понемногу возвращавший меня из бездны, наполненной криком и ослепительным ужасом – «Все в похядке. Все хогошо. Это всего лишь статуя, пхавда?».

— «Это…» — крик уходил, затихая вдали, потерявшись среди неподвижных, темных фигур, между которыми, на миг, сверкнули огоньки, отразившиеся от рванувшихся к нам хранителей королевского тела – «Это…».

— «Это лишь статуя» — ворковал старый грифон, чей успокаивающий голос служил мне маяком, возвращая из колодца, в который я падала, стремительно приближаясь к летевшей навстречу кроваво-красной фигуре, уже пославшей мне навстречу шипастую цепь – «Плод больного фоопхажения одного стахого мастеха, чьи хаботы выставлены лишь в одной, опосопленной галлехее, вход в котохую хазхешен лишь посвященным – и кохолям. Пхости, что так тепя испугал. Я лишь хотел пховехить… Но не важно. Тепехь ее унесут, и она навеки останется на пхиготовленном для нее месте, закхытом для кого бы то ни было, включая пхинцесс».

— «Кто… Кто сделал ее?!» — задыхаясь, я с трудом оттолкнулась от жесткой парчи королевского одеяния, но не удержалась, и с грохотом налетела на лежавшие на полу козлы. Повторно взглянуть на статую я не успела — старый грифон довольно ловко накинул на нее когда-то белое, а теперь заляпанное краской полотнище, скрыв от моих глаз – «Постой! Не нужно! Я… Я еще раз хочу посмотреть!».

— «Раз ты так увехена…» — поколебавшись, с известной долей скептицизма Гриндофт вновь сорвал со статуи ткань, после чего отошел на два шага назад, остановившись рядом со мной, и внимательно глядя то на меня, то на скульптуру, ярко освещенную фонарем, стоявшем на ее основании. При таком освещении она казалась мне еще более жуткой, даже не принимая во внимание ее размеры – «Да, все-таки он был мастехом. Один в один, не находишь?».

— «Зач-чем ты создал эту жуть?» — сцепив зубы, я заставила себя оглядеть скульптуру. Теперь она уже не вызывала у меня ослепительного, животного ужаса, но по-прежнему будила во мне какой-то непонятный страх, словно… Словно я вдруг увидела материальное воплощение той мерзости, в которую понемногу превращалась. Чудовище, в которое деградировала за эти месяцы боев и лишений – «Даже метку повторили, скоты! Ну сделали бы глупую куклу, или даже каменный круп для того, чтобы любой мог его выебать – и не такие культы встречались и встречаются до сих пор в необъятных эквестрийских лесах! Я бы даже погордилась немного! А вместо этого, ты…».

— «Это сделали не лапы гхифона, Скхаппи» — терпеливо ответил Гриндофт, хотя в его голосе, помимо стариковского ворчания, я услышала с трудом скрываемое раздражение – «Как думаешь, почему в этом месте так темно? Мастех, чьего имени я не пуду называть, пыл слепым от хождения, и уж точно не мог пы сделать что-либо, чего никогда не видал, или хотя пы не щупал. Из-под его хезца вышло множество статуй и бюстов, но подопно своему пхедшественнику, он стал знаменит лишь когда получил в свои лапы пехвый кусок мондштайна[13], из котохого выточил статую Найтмех Мун. Пхизнаться, сначала никто не понял, что это такое, и почему вдхуг именно огхомный аликохн, пусть даже и столь угхожающего вида – но когда пхишел тот самый день, и чехез десять лет случилось пхишествие Пхинцессы Луны… Навехное, именно тогда он унаследовал эту мастехскую, входить в котохую не дозволялось даже кохолям. Для своего удовольствия он творил по заказу вельмож, но лишь несколько хаз после этого на него снисходило вдохновение, ниспосланное самим Хруртом, и сокховищницы Грифуса пополнялись бюстами важных гхифонов, схеди которых был и мой – навехное, именно это сыгхало свою роль в удалении меня от кохолевского двоха. Когда я узнал об этом, то понял – пора, и пхинялся собихать свое войско, по пхямому похучению кохоля Бхюглефивеха – но пхеданное именно мне. Мы объединили все кантоны и марки, Талос, Асгахд, и почти долетели до Иглдахда… Но вехнувшись сюда, мне сообщили, что стахый слепой мастех скончался около года назад, и показали его последнее твохение. А я – показал его тебе».

— «Я не верю тебе. Это все какая-то шутка, чтобы свести меня с ума!».

— «Ты можешь не вехить мне, или вехить во что угодно» — пожал плечами старый грифон. По его знаку из темноты появилось двое стражников, один из которых, опасливо косясь на кроваво-красную статую, словно светившуюся изнутри, осторожно набросил на нее грязную ткань – «Однако знай, что я сказал тебе пхавду. Этот гоход, эти залы и эти загадочные статуи создал не резец или мастерок гхифона, Скхаппи – их создали сами горы. Гхифоны лишь пхидали им такой вид».

— «Слава королю!».

— «Ле руа э морт! Виве ле руа!».

— «Король умер! Да здравствует король!».

Приветственные кличи разносились по всему залу, иногда переходя в бурные овации, а иногда и в целый хор голосов, на все лады скандировавшие какие-то здравицы. Все больше дворян выстраивалось в бесконечную очередь, дабы подняться по высоким ступеням, и засвидетельствовать свое почтение и преданность королю, поэтому я решила не омрачать этот праздник жизни, и спустилась вниз, попытавшись затеряться в толпе, все так же остававшейся на гладком гранитном полу гигантского тронного зала. Отчужденность, старательно демонстрируемая мне всеми без исключения членами знатного сословия Грифоньих Королевств, давала мне некоторую свободу передвижений, и вскоре я ощутила, что могу оставаться безумно одинокой в этом море из платьев, доспехов, оружия и перьев на шляпах, беретах и сеточках, украшенных драгоценными камнями. Не менее дорогие, а часто, и гораздо большего размера самоцветы украшали рукояти оружия – пусть и не столь вызывающего, как большие халберды, копья и молоты, но явно не менее опасного, судя по искрам магии, пробегавшим по внутренним граням драгоценных камней. Стекаясь к подножию тронного возвышения, благородные господа освободили оккупированные ими места, открывая моим глазам небольшие фонтаны, звонко журчавшие в массивных каменных чашах, бортики которых до того были заняты множеством расфранченных тел, рядом с которыми прохаживались юркие, услужливые слуги, готовые в любой момент поднести гостям бокалы вина, разливавшегося прямиком из фонтанов. Не поверив своим глазам, я подошла к одному из них, и принюхавшись, ощутила аромат какого-то грифоньего напитка из южных частей Грифоньих Королевств – сладковатый, в меру выдержанный, и откровенно манивший меня погрузить в свою темную глубину пылающую голову, забывшись в дурманящем, алом дурмане. Большего я, привыкшая к сидру, сказать, увы, не могла, хотя слышала о том, что хороший питух должен с первого глотка определять сорт вина, со второго – марку, и с третьего – год изготовления благородного напитка, но для меня все эти вина были лишь в той или иной мере испорченным виноградным соком, поэтому я лишь покачала головой, и отстранив крылом предложенный мне бокал, медленно потащилась к выходу из зала, выписывая по скользкому полу положенные этикетом кругаля, дабы никто и не подумал, что я стремлюсь побыстрее покинуть набиравшую обороты вечеринку. Это было бы не вежливо, как сказала бы Рарити, чувствовавшая себя в таком обществе как рыба в воде, однако в тот момент мне было абсолютно плевать, как именно повысился бы мой негласный рейтинг при кантерлотском дворе, доведись ему узнать, с какими персонами мне удалось в тот день прогуляться бок о бок. Впрочем, общество платило мне той же монетой, хотя я и мало отличалась от сотен таких же стальных коробочек, дефилировавших по залу небольшими группками, или в сопровождении важничающих дам. Последние, кстати, отнюдь не стесняли себя какими-либо запретами, которых можно было бы ожидать в этом патриархальном обществе, и с удовольствием облачались в богато украшенные позументами гамбезоны и латы, а также таскали на боках мечи, ничуть не уступавшие размерами тем, что воинственно бряцали по полу, покачиваясь на поясах их знакомых, родителей и супругов. Наверное, это было даже честнее, чем все то «равноправие», за которое так любили бороться энергичные эквестрийки, по сути, подмявшие у себя на родине жеребцов, и установив царство извечного матриархата; прохаживаясь, я ни разу не замечала, чтобы грифоны смотрели бы хоть сколько-нибудь свысока на одоспешенных подруг – по крайней мере, ничуть не больше, нежели на других сородичей своего пола, но стоявших ниже них на ступенях иерархической лестницы.

Наверное, это было все же честнее, чем прикрываясь надуманными законами, требовать превратить своих жеребцов в бесправных доноров семени.

Разглядывая розетки рисунка на блестящем камне пола, я не сразу заметила фигуру, не попытавшуюся, как другие, уйти с моего пути, а остававшуюся на месте, и отпрянувшую лишь за секунду до того, как я врезалась в нее головой. Подняв взгляд от собственных копыт, я обнаружила, что нахожусь неподалеку от тронного возвышения, заброшенная обратно к нему волей всесильной судьбы, распоряжавшейся движениями праздничных масс. Стоявший напротив меня грифон был новой, неизвестной мне породы – изящный, с красивым белоснежным пером на шее и крыльях, с почему-то абсолютно лысой головой, покрытой гладкой, желтушной кожей, на темени и затылке которой топорщилась целая грива красиво колышущихся перьев, похожих на экзотический головной убор. Ярко-голубые глаза, словно два бриллианта, сверкали от ярости, а черный, крючковатый клюв приоткрылся, готовясь разразиться яростным воплем – однако его владелец сдержался, и лишь крепче схватился за длинный меч, впиваясь взглядом в мои глаза.

«Похоже, не всем нравится моя унылая морда» — вздохнув, я решила обойти явно взбешенного моим присутствием чудика, однако дорогу мне тотчас же заступил еще один клювокрылый дворянин, вооруженный не хуже, хотя и чуть поскромнее одетый – без кружев и брыж, от которых головы некоторых грифонов казались выложенными на большие тарелки. Оглядевшись уже внимательнее, я заметила еще трех дворян грифоньего происхождения, придвинувшихся ко мне вплотную, и самым возмутительным образом нарушающих мое личное пространство, как известно, определяемое всеми психологами как расстояние, равное вытянутой ноге. Прищурившись, я вернула белому красавчику как можно более злобный взгляд, устало подумав, что мне несказанно повезет, если его не примут за полную покорность судьбе, которую я совершенно не чувствовала. Скорее, это была мрачная апатия, в любой момент готовая смениться бессмысленной, истерической яростью, которую я старательно удерживала глубоко внутри, стараясь не думать о том, что…

«Ну чего им еще нужно-то, а?! Богини, если бы не моя голова…».

— «Граф де ля Пьют, герцог де Перфон, барон де Кревкер и де Амбузи» — голос стоявшего напротив меня белоснежного птицельва был приятен и мягок, однако слова разительно расходились с той мягкостью, с которой они были произнесены – «Не трудитесь представляться, я знаю, кто вы такая. И имею честь сообщить вам, что вы зажились на этом свете».

«Ясно. Еще один бретер».

— «И почему вы так думаете?» — скрипнув зубами, я покосилась по сторонам. Наша компания остановилась возле одного из фонтанов, и была скрыта от большей части грифоньего народа краями каменной чаши, а плеск воды исключал возможность случайно подслушать наш негромкий разговор. Холодные мурашки рванулись вниз по шее, галопом проскакав до самого хвоста, когда я возблагодарила небо и землю, а также по появившейся недавно привычке – и принцесс, за то, что явилась на этот праздник духа и тела в доспехах.

— «Да как вы…» — подняв когтистую лапу, он замахнулся ей и двинулся вперед, но сдержался, и опустил дрожавшие от ярости когти – «Лишь я один остался верен почившему королю! Не эти придурковатые, старые пердуны с юнкерскими замашками, не способные вымолвить ни слова без своего старогрифоньего акцента! Лишь я – его наперсник и самый близкий ему грифон! И сегодня я докажу, что был достоин всех его милостей, которыми он меня осыпал, пусть даже и перед дверьми его усыпальницы! Клянусь святым чревом Хрурта!».

— «И каким образом?» — стараясь не дрожать, я поняла, что орать на испытывающего к тебе симпатию грифона – это одно, а вот стоять напротив четверых, яростно сжимающих оружие дуэлянтов, это совершенно иное чувство, сравнимое разве что с прогулкой над бездной, по краю высокого обрыва, над тяжело гудящим водопадом.

— «Я делаю вам вызов!».

— «Что, прямо тут?» — я вновь оглянулась по сторонам. Гости вновь разразились приветственными криками в ответ на речь нового короля, барабанным грохотом отдающуюся под сводами исполинского зала, и почти никто не интересовался, за исключением одной бурой грифонки, чья белая голова с выкрашенным в зеленое перьями то и дело поворачивалась в нашу сторону, посверкивая фибулой в виде серебряного полумесяца, удерживавшей на ее шее зеленый шелковый шарф – «Не знала, что грифоны режут гостей на своих вечеринках».

— «Это будет не убийство. Это будет правосудие!» — зашипел граф, раскланиваясь с проходящей мимо парочкой грифин, бросивших на нас заинтересованные взгляды – «Поэтому да, мелкая тварь, паршивая щеголиха из грязной помойки, я бросаю тебе вызов!».

— «А ну-ка, повтори это еще раз, гнида гепатитная…» — я услышала свой голос откуда-то со стороны, словно это была не я, а кто-то другой открыл за меня исказившийся в яростном оскале рот, выплевывая злые слова – «Что ты там прокаркал, господин бывший любимчик бывшего короля?».

— «Обращаю ваше внимание, господа, что теперь примирение между нами положительно невозможно!» — стоявшие рядом подсвинки щеголеватого фаворита торжественно кивнули, словно исполнив тем самым какой-то важный ритуал. Признаться, изучая грифоньи книги во время болезни, я обходила стороной дуэльные кодексы, искренне считая, что либо они устарели, и дуэли давно канули в лету, либо непримиримые враги, столкнувшись друг с другом где-нибудь на светском рауте, тотчас же выхватывали мечи, и подобно древним самураям, начинали радостно нарезать друг друга в грифонью пасту карбонара[14], не напрягая многоумное чело какими-то там правилами и условностями. Но похоже, я ошибалась – впрочем, как всегда. Хорошо еще, что броню догадалась надеть – в ней я чувствовала себя гораздо увереннее.

«Разумная предосторожность» — ухмыльнулась внутри Найтингейл. Мне показалось, что эта часть меня, взращенная в холодной, стылой темноте северных лесов, предвкушающе облизывается в ожидании скорой крови – «Думаю, пришло время немного развлечься?».

«Дуэли – это не развлечение. Это глупость!»

«Ой, ну надо же! И кто это все говорит?» — издевательски пропел в голове голосок – «Хочешь, подсчитаем всех, кто пал от твоих клинков? Или ты ждешь, когда он оскорбит тебя действием, или словом?».

«Переживу» — мрачно подумала я, судорожно пытаясь понять, кто же подослал этого франта. Темно-синий камзол с позолотой, драгоценные пуговицы из настоящего океанского жемчуга, кружева – он явно был не беден, а уж если в самом деле был наперсником предыдущего владыки, то бедным не был вдвойне. Хаотично скачущие мысли уцепились за воспоминание о фон Кварде, словно пучок водорослей — за винт корабля, преисполнив меня подозрений, и самой настоящей ненависти. Что бы там он ни хрипел перед смертью, о чем бы там ни просил, я никогда не простила бы ему той боли, что он причинил своим пленникам, и той боли, что он заставил меня пережить во время последнего акта милосердия к той, кого я считала своей подругой.

Что ж, этот ублюдок, знавший обо всех делишках своего сюзерена, а может, и любовника, решил почтить его память? Он почтит ее своей головой, брошенной на изваяние своего обезглавленного господина!

— «Так значит, вы хотите удовлетворения? К вашим услугам, граф!» — сведенные судорогой ненависти, губы раздвинулись в хищной усмешке, вдруг показавшейся мне голодным оскалом. Измученная, ослабшая, я махнула на все копытом, и отдалась во власть своего Я, уже облизывавшего трепещущим язычком небольшие, аккуратные клыки. Не глядя, цапнула один из мечей, и покачала его на ноге, проверяя балансировку – «Значит, вы настаиваете на сведении счетов? Тогда подобьем баланс!».

— «Не здесь!» — шикнул на меня белый грифон, надменно поворачиваясь спиной, и изящной походкой следуя к большой каменной двери, возле которой стояло несколько часовых, словно статуи, забившиеся в глубокие ниши – «И хватит на меня глазеть – король смотрит! Следуйте за мной так, словно прогуливаетесь, и… Что это значит?!».

Остановившись, я прищурилась, глядя на резко вставшего на месте дворянчика, оглянувшегося на меня через плечо, борясь с усиливающимся желанием выхватить у кого-нибудь меч, и располовинить ублюдка от клюва до задницы.

— «В пяти шагах, за моим правым плечом!» — бурлящим от ненависти голосом прокаркал тот. Речь Килтуса фон Гриндофта Третьего подошла к концу, и под сводами древней горы вновь зазвучали ликующие крики – «Быдло! Вас еще приведут к покорности, как этих южных дикарей с задворков наших великих гор! Но сейчас я окажу тебе невиданную честь, и возложу твою голову в склепе моего короля».

— «Что ж, тогда отправимся прямиком туда, чтобы долго не бродить по этим катакомбам!» — злобно оскалившись, я двинулась вслед за графом, в отместку, пихая его грудью под зад, буквально вытолкав из зала. Быть может, это и послужило бы причиной еще одной перебранки, но белый щеголь лишь нервно повел головой, мельком взглянув на подобравшихся часовых – судя по полным латам и здоровенным, отнюдь не церемониальным протазанам, прибывших с войском Полипетанга – и щелкнув клювом, нырнул в полумрак растворенных дверей. За ними обнаружилась длинная колоннада, в которой царил таинственный полумрак, рассеиваемый тусклым светом драгоценных камней, выложенных на потолке в виде созвездий, отраженных в блестящем черном полу. Отойдя от дверей, мы свернули в большую рекреацию, где остановились – сообщники графа приняли самый важный вид, и зачем-то разошлись по сторонам, встав на концах большого квадрата, образованного рисунком отполированного пола, в то время как сам граф остался на его середине, решительно выстукивая задней лапой какой-то вызов.

— «Господа, мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать, что эта пони причинила несмываемую обиду графу де ля Пьют, герцогу де Перфону, барону де Кревкеру и де Амбузи» — строго глядя на меня, начал один из них. Мои уши дернулись, когда я услышала за спиной тихий шорох, и легкое клацанье когтей на гранитном полу – «Потому мы искали с ней встречи. Легат Легиона, вас…».

— «Это безродная, грязноногая кобыла!» — взорвался де Пьют, с грохотом опуская на пол ножны широкого меча. Запахло кислым, словно где-то, совсем неподалеку, ударила молния – «Ты унижаешь меня тем, что величая пустыми титулами, ставишь со мной на одну ступеньку, де Креки!».

— «Если графу будет угодно, вы сами подняли ее до своего уровня, лично бросив ей вызов» — с полупоклоном отозвался тот, кого назвали де Креки. Увидев раздраженный жест, призывавший его продолжать, соволикий грифон вновь нацепил шляпу с длинным зеленым пером, и опять повернулся ко мне – «Легат Легиона, Граф де ля Пьют, герцог де Перфон, барон де Кревкер и де Амбузи вызывает вас на бой до смерти, на мечах, в любое угодное для вас время».

— «Сейчас же!» — вновь, не сдержавшись, проорал белый франт, воинственно встопорщив пушистые перья – «Немедленно!».

— «О, как эт-то неп-прилич-чно!» — проворковал позади меня грифоний голосок, заставив присутствующих схватиться за оружие, а меня — резким скачком броситься в сторону, спасаясь от удара в спину. Сделав пару прыжков, которые должны были спасти меня от удара по спине молотом или боевым топором, я обернулась, злобно уставившись на давешнюю грифонку, что столь внимательно и безыскусно наблюдала за нами возле фонтана – «Выз-зов на дуэ-эль, без секкунда-анта, в тот же де-ень, и без ору-ужийа? Пфуй! Где вас только об-буча-али, граф?».

— «Это личное дело собравшихся в этом месте!» — переглянувшись, грифоны наполовину вытащили из ножен мечи, осветив свои наряды отблеском разноцветных искр, бегавших по стальным полосам – «Покиньте нас, немедленно!».

— «О, простит-те мне мою нев-воспи-итанность, господа!» — стянув с головы очаровательный беретик, к которому тотчас же, невольно прикипели мои глаза, грифонка поклонилась, сверкнув голубыми глазами. Услышав ее растянутую речь, мне вдруг, ни с того ни с сего, захотелось пошутить про неторопливых эстонских девушек, однако я все же сообразила, что это будет несколько не к месту, судя по серьезному виду этих пернатых – «Грета ле Гра-анд, к вашим услугам».

— «Я узнал вас, госпожа» — промедлив всего лишь секунду, с поклоном ответил де Креки, после чего обернулся к остальным – «Дер тойфель! Мечи в ножны, господа! Мечи в ножны!».

— «Так зна-ачит, тут происходит небольша-ая дуэль?» — иронично осведомилась зеленоперая, с интересом глядя на открывшуюся ей картину – «А разве вы не зна-аете о тех эди-иктах, которые так щедро нап-плоди-ил наш прошлый король, и которые были подтверждены фельдмаршалом Полипета-ангом? Ох, прости-ите мою забывчивость – конечно же, уже королем Килтусом фон Гри-индофтом Третьим».

— «И вы собираетесь донести на нас своему любовнику, госпожа?» — презрительно откликнулся граф. Его лапа с неприятным, щелкающим звуком извлекла из ножен широкий меч, и с вжиканьем забросила обратно.

«Любовнику?!» — я ощутила, что моя челюсть звонко ударилась о нагрудник – «Но ему же уже…».

«Ты еще ни разу не была с грифоном?» — расхохоталась во мне Найтингейл, заставив покраснеть по самую шею – «Бедняжка! Тогда может быть устроим как-нибудь эксперимент? Уверяю тебя, ты не разочаруешься!».

— «Вы оч-чень грубы, граф» — беззаботно чирикнула незнакомка. Подойдя ко мне, она внимательно осмотрела мою удивленную мордочку, после чего вновь повернулась к моим провожатым – «И за это я соб-бираюсь ли-ично пустить вам кровь. Пока же я хочу предложить свои услуг-ги в качестве сек-кунда-анта этой храброй пони, если вокруг не нашлось того, кто еще помнит о прав-вилах чести».

— «Мы собирались предложить одного из нас в качестве доверенной персоны» — набычился де Креки, судя по виду, уязвленный подобным замечанием – «Как и наше оружие. Однако стоит еще многое уладить – ведь у одного из сражающихся нет даже кольчуги, в то время как другой…».

— «Никакого промедления!» — рявкнул выведенный из себя граф. Взвизгнула извлеченная из ножен сталь длинного меча, указавшего на меня своим острием – «Все решиться здесь и сейчас! И мне не нужно иного железа, кроме того, что лежит в моей лапе, и было даровано мне самим королем! К делу!».

— «Тогда нам стоит выб-брать ме-еч» — пожала плечами грифона. Взглянув мне в глаза, она словно ненароком коснулась своей груди, укрытой зеленым шарфом, заколотым большой, красивой брошью в форме полумесяца. Заметив, как расширились мои глаза от пришедшей в голову мысли, она едва заметно кивнула, и ухмыльнувшись, отправилась к спутникам графа, как один, протянувших ей свои мечи. Осмотрев их, она вернулась, и тем же жестом протянула мне три рукояти.

— «Выбира-айте любой. Каждый – доброе ору-ужие, клянусь честью».

— «Если бы она у вас была!».

— «Гра-аф, вы уже наговорил-ли себе на длит-тельное изгнан-ние, но если вас не прикончит эт-та пони, я лич-чно прин-несу своему сюзерену ваши когти!» — обернувшись, сердито свистнула грифонка. Похоже, ее не на шутку задели слова белоперого щеголя – «Итак, бой заявлен до смерти, в нарушение всех традиций и законов. Вы согласны с этим?».

— «Да! Да! Да!» — нетерпеливо притопнув, ля Пьют сделал несколько быстрых выпадов в мою сторону, после чего, медленно изобразил острием полукруг, словно уже вскрывая мне горло – «Незачем тянуть! Или это ваш замысел, как секунданта?».

— «Согласна» — прошипела я, в упор глядя на затопавшего ногой грифона. Что-то недоброе, тщательно подавлявшееся прежде, всколыхнулось в глубине души, черным облаком застилая налившиеся кровью глаза – «Поглядите внимательно на этот квадрат, граф».

— «Рисунок на полу. Ну и что же?».

— «Я уложу тебя прямо на него, и приколочу к этому месту!».

— «Господа и дамы, не превращайте дуэль в фарс» — поморщился де Креки, глядя на нас огромными совиными глазами. Я вздрогнула, и на миг отвела глаза, увидев стремительно пронесшуюся мимо тень, с яростным уханьем спикировавшую на голову графу, а когда опустила глаза…

Де ля Пьют налетел, словно ураган. Звякнув, клинки мечей рассыпали пригоршни искр, зыбким облаком разлетевшимися вокруг наших переступающих фигур. Ринувшийся на меня с холодной, злой ухмылкой, граф подобрался, когда увидел, что я не собираюсь, как многие пони, слюнявить ртом рукоять, а удерживаю ее одной ногой из четырех, крепко ухватив стальными когтями, выскочившими из стального копыта. Похоже, как и остальные свидетели этой дуэли, он принял их за обычные поножи или ногавки, и лишь теперь начал понимать, что легкой победы ему отнюдь не обеспечено.

— «О, тре бьен! Как ты красиво дансэ в этом железе!» — издевательски протянул юный стервятник. Обменявшись ударами, мы пошли по кругу, однако не для того, чтобы показаться остальным, как этого можно было бы ожидать, увидев схватку со стороны, а выбирая момент для нападения, который, как следовало всем старым трактатам о схватках, начинался с самого простого, и в то же время, с самого главного – с движения лапы или ноги.

— «Там, где я училась, мой учитель гонял меня в этом железе по каменной мостовой, усыпанной сухими ветками и листьями» — мечи вновь сошлись, и вновь разлетелись с пронзительным визгом. Похоже, несмотря на всю дороговизну, грифоны вовсю использовали алхимию для того, чтобы напитать магией свое оружие, и по моей спине пробежал холодок от понимания, что было бы с Легионом, столкнись мы с армией Полипетанга в открытом бою. Клинки пылали, рассыпая вокруг нас охапки искр – алое и голубое сошлись не на жизнь, а на смерть, с визгом сталкиваясь и отскакивая друг от друга.

«Мне нужно вырвать у них этот секрет! Нужно предупредить принцессу!» — мысль пришла, и тотчас же ушла, смытая очередным ударом, обрушившимся на наплечник, и оставивший на нем отвратительную подпалину. Какая-то мелодия бурлила в раскалывающейся от боли голове, вторя доносящемуся из-за приоткрытых дверей зала звукам звонких труб, затянувших бравурный марш.

— «Не слишком усердно, как видно!» — фыркнул тот, ловким движением сокращая дистанцию, и делая вызов, имитируя начальные такты атаки. Углядев в этом шанс, я бросилась было вперед, но послушная строгому «Тссссс!», раздавшемуся у меня в голове, сделала вольт, уклоняясь от атаки, и длинным, протяжным фруассе даже не отбила, а просто отжала меч грифона, скользнув по нему своим оружием до самой гарды, заставив отпрянуть в сторону, изящным, хотя и несколько нервным прыжком разрывая дистанцию – «Ма фои! Клянусь, это уже становится интересно!».

— «Get up, come on get down with the sickness!

Open up your hate, and let it flow into me!» — ухмыляясь все шире и шире, я ощутила, как ухмылка превращается в жуткий оскал. Злые, мерзкие слова срывались с кривившихся губ, словно капли яда, заставляя противника изменить темп ударов, возобновляя кружение рядом с намеченным мной квадратом — «Get up, come on get down with the sickness!

You, fucker, get up come on get down with the sickness!

Madness is the gift, that has been given to me!».

— «Боишься? Правильно делаешь!» — прошипел стервятник, вновь бросаясь в атаку. Его дыхание начало сбиваться, хотя мы еще и не начинали активных действий, короткими наскоками проверяя оборону противника — «Или просто сошла от страха с ума?».

Не отвечая, я вновь замурлыкала песенку, раз за разом отбивая удары. Противник прыгал вокруг – я отходила, стараясь держаться к нему только мордой. Я попыталась было встать на задние ноги, но увы, искромсанные перья уже не могли меня поддержать, и получив два или три чувствительных удара в живот, едва не пробивших укрывавшую его кольчугу, я опустилась на все четыре ноги, и вновь двинулась за танцующим вокруг меня графом, понемногу подводя его к тому месту, на которое я указала. Сначала это была пустая бравада, но увидев рваные линии серых прожилок на срезе камня, я вдруг подумала, что это было бы крайне забавно – исполнить свою угрозу. Противник плел вокруг меня паутину ударов, демонстрируя фехтовальное мастерство, однако я быстро почувствовала, что все его удары рассчитаны на противника, прикрытого лишь одеждой или легкой броней, и никак не помогут ему против одоспешенного тела, пусть и не слишком ловко отмахивающегося длинным клинком. Великолепные мулине, грассо и парады встречали не лезвие меча, а сталь эквестрийских доспехов, несмотря на подпалины и зарубки, крепко державшие удар. Да, они были сильны, и наносились умелыми лапами, но каждый раз я ощущала лишь сотрясение, гулом отдававшееся во всем теле, и медленно свирепея, раз за разом промахивалась по прыгавшему, отскакивающему и грациозно уклоняющемуся противнику. В отличие от меня, Найтингейл наслаждалась этой схваткой – я ощущала, как часть меня бьется в нетерпении, желая порхать туда и сюда, так же ловко отпрыгивая от ударов, и взмахивая крыльями, обрушиваться на соперника, впиваясь в него самыми зубами, чтобы вырвать победу в поединке. Ее – или меня? – раздирало от желания скинуть это бесполезное железо, заставляющее двигаться медленно и неуклюже, но в то же время, я ощущала подавляемое беспокойство за ту, что находилась внутри доспеха, и это, как ни странно, примиряло меня с этим пугающим дуализмом мыслей и чувств, заставляя отдаться обуревавшим меня темным эмоциям, все больше затуманивавшим мой взор.

— «Вот ты и там, где мне хотелось тебя видеть, прежде чем я приведу тебя туда, куда хотела уложить, пижон» — произнес кто-то внутри меня, шевеля отказавшимися мне служить губами – «Недурно, особенно после полутора тысяч лет, не находишь? Я вот, например, очень и очень довольна».

— «Готовься… к смерти!» — тяжело дыша, бывший миньон сделал плие, словно танцор, пытаясь скрыть свое следующее движение лапой, с которой должна была начаться новая атака, но не успел – рванув вперед, я резко сократила дистанцию, и не останавливаясь, нанесла ля Пьюту, один за другим, пять резких и сильных ударов, каждый из которых был способен проломить иной грифоний доспех. Парировав один, граф явно не ожидал от них такой силы, и не имея возможности уклониться от сошедшейся с ним в клинче противницы, покрылся холодным потом, и постарался искусно спустить каждый из них по клинку, шатаясь от тяжести обрушившихся на него ударов. Шестой же удар я впервые использовала в настоящем бою, да еще и столь коротким клинком – это был удар прим, состоявший из двойного финта, парады и рипоста. Первую часть граф пропустил, восстанавливая равновесие после очередной тяжелой атаки, едва ли не вывернувшей меч из его лап, а вторую он не смог оценить уже потому, что свистнувший меч, извергнув фонтан из алых искр, с глухим стуком вошел прямо в грудь моего противника.

На какое-то мгновение, время вокруг остановилось. Я видела недоумение, и какую-то детскую обиду, с которой уставился на меня дуэлянт. Я видела подобравшихся секундантов, готовых рвануться вперед, и поддержать павшего собрата. Я видела последние зеленоватые огоньки, рассыпавшиеся по лезвию меча ля Пьюта, полетевшего на каменный пол из ослабшей лапы, и сосредоточенные глаза Греты ле Гранд, внимательно наблюдавшей за боем. Медленно, очень медленно, тело грифона пошло вперед, словно пытаясь еще глубже насадиться на меч, и я хотела было двинуться вперед, подхватывая его, но не успела – то, что выросло во мне, чему я дала в этот миг полную волю, решительно пресекло этот порыв, и с пренебрежением оттолкнуло повершенного врага, бросая его на увлажнившийся кровью камень пола.

Меч взлетел и опустился, с грохотом вонзаясь в каменный пол, окатывая нас фонтаном алых брызг, словно кровью, рванувшихся из-под пришпиленного к камню тела.

— «Ты упал именно туда, куда я и говорила, грифон» — Опустившись на пол рядом с упавшим врагом, я осторожно, почти нежно обняла лысую голову, уже покрывшуюся капельками холодного пота. Правая половина моей мордочки исказилась в злой усмешке, когда как левая оставалась неподвижной, словно у паралитика – «Помнишь, как я обещала приколотить тебя к этому полу?».

— «Ты… Убила… Меня?» — опустившись на холодный, равнодушный камень, граф, герцог и барон попытался было подняться, но застонал, когда мое копыто придавило его к полу – «Ты… Ты всего лишь…».

— «Когда я говорила о том, что инструктор гонял меня в тяжелых доспехах, на кончиках копыт, мой гепатитный дружок, я не врала» — заглянув в голубые глаза птицельва, я ощерилась, и с усмешкой потрогала одолженный мне меч, торчавший из его груди, словно крест на старинном надгробье – «Я просто забыла упомянуть, что продолжалась эта пытка часами, без перерыва на отдых и сон. Поэтому ты мог бы и не скакать тут, красавчик, а попросту заколоться сам. Теперь же, мне все придется делать самой».

* * *

— «Тех-хника в духе Старого Дома?» — поинтересовалась у меня Грета, открывая передо мной очередную дверь, искусно скрытую среди маленькой колоннады. Чем дальше мы шли, тем больше я убеждалась, что этот чудесный каменный город и вправду был похож на непередаваемо громадный музей, в паре залов которого мог уместиться и Эрмитаж, и Лувр, и Рейхсмузеум со всеми их запасниками. Конечно, через несколько часов активной работы ногами, во время которой мы шарахались из одного коридора в другой, стремясь оказаться подальше от дворца и оживленных подземных путей, романтический флер постепенно рассеялся, уступая место прагматичности, и настороженной заинтересованности всем, что я видела на своем пути, однако это нисколько не умаляло искусства клювокрылых зодчих, создавших такую вот красоту. Красоту функциональную, в которой уже много сотен лет жил этот трудолюбивый и вольный народ – «Не знал-ла, что где-то на юге еще остал-лись ее знат-токи».

— «Даже не представляю, о чем ты говоришь» — призналась я, оглядываясь на закрывшуюся за нами, массивную каменную дверь. Я заметила длинные рычаги и тяги, ведущие к закрепленному в каменной нише латунному цилиндру, со свистом задвинувшему на место тяжелый кусок стены. Чем дальше мы шли, тем больше труб нам встречалось – подвешенные к стенам, змеящиеся по полу, они состояли из коротких и длинных отрезков определенной длины, что заставило меня насторожиться при мысли о поточном производстве, а их соединения, состоящие из пазов и плотно закрепленных в них шипов, лишь утвердили меня в этих мыслях. Наверное, именно из таких вот толстых труб, украшенных замысловатыми символами струившихся по ним гравировок, и состояли те умопомрачительно огромные, и невероятно крепкие конструкции, с легкостью швырявшие в нас огромные скалы.

Мысли об этом заставили пот ручейками стекать по моей спине, и отнюдь не от окружающей нас жары.

— «Стар-рый Дом. Цех мастеров фех-хтовального искусства, известный дал-леко за пределами Грифуса» — пояснила Грета, своей неторопливой речью навевая на меня тоску. Несмотря на все произошедшее, она не смылась с места дуэли докладывать своему королю, партнеру, и принцессы знают кому еще о том, что бесившая до судорог окружающих ее грифонов кобыла наконец-то нарушила один из важнейших эдиктов королей, и теперь готова послужить причиной еще одного праздника, с фейерверками и непременным костром или виселицей в самом конце. Вместо этого она торопливо утащила меня в темноту, и вот уже несколько часов вела по переходам и залам, пробираясь по какими-то техническими коридорам и вентиляционным шахтам, в которых, к своему огромному удивлению, я увидела огромные водяные колеса с причудливо изогнутыми лопатками, вращающие укрытые в каменных кожухах механизмы, усеянные множеством труб, из которых со свистом вырывался прохладный воздух, уже увлажненный соседством с искусственными водопадами, с грохотом низвергающимися из выведенных в шахту акведуков. Наверное, даже несмотря на бессонницу, я бы залипла там еще на сутки, пока не свалилась бы в одно из этих огромных устройств, однако вовремя заметившая мою остановку грифонка насильно уволокла меня прочь, заставив нырнуть вслед за нею в один из закрытых проходов.

— «Да? Тогда почему этот граф, или как там его, дал себя победить?» — я еще раз оглянулась, и тяжело вздохнув, потопала прочь, ощущая, как звенит и расходится на боках и животе порядком покоцанная кольчуга – «Он ведь знатный фехтовальщик, я видела, и если бы не доспех, то решил бы дело после первого же удара».

— «Наверное, пот-тому что эт-тот цех давно наход-дится в упа-адке. Теперь они нанимают знаменит-тых бретеров и дуэлянтов, которые сам-ми опред-деляют, чему учить, и придумывают собственные стил-ли» — пожала плечами идущая впереди Грета. Ее когти деловито цокали по камням, и в полумраке коридора едва заметно блестела серебром фибула на зеленом шарфе – «Как гов-ворят, Старый Дом уходит вместе со стареющими мастера-ами, но наш фельдмаршал-король был так любезен, что однажды пок-казал нам некотор-рые удары. И поэт-тому я и узнала эту технику – не часто в наш-ше врем-мя можно увидеть такую работ-ту мечом, особенно эт-тот финт с перехват-том за острие, и последущим удар-ром навершием, используя об-бе лап-пы. Бедрое мит Зорнорт – «Угроза гневным острием»[15]… Кто вас учи-ил?».

— «Маэстро Куттон».

— «У-ух!».

— «Ах, он…» — на миг обернувшись, грифонка скосила глаза на Кабанидзе, удобно устроившегося у меня на голове. Порхавшая над нами во время дуэли сова как-то совершенно выпала из моего поля зрения, но когда все закончилось, мне пришлось попрыгать, отгоняя его от поверженного врага, пока разошедшийся сычик не угомонился, устроившись у меня на голове. Очутившись на своем любимом насесте, он начал с того, что хорошенько оттрепал меня за ухо в отместку за то, что я оставила его снаружи, среди множества больших и страшных грифонов, летавших туда и сюда вокруг многострадальной горы, и теперь сердито ухал, вставляя свои комментарии в наш разговор, которым мы коротали дорогу – «Тогда пон-нимаю. Эт-тот дуэлянт известен любому грифон-ну, ведь он один, кто ум-мудрился прожить под рескриптами двух королей, дразня их самих, их фав-воритов и прочих ваза, ловко владеющих мечом. Но разве эт-то возможно? Где вы смогли его встрет-ти-ить?».

— «Ну… Он согласился позаниматься со мной» — пожав плечами, я пригнула голову, спасаясь от свисавшего с потолка вентиля, после чего пригнулась еще ниже, получив по темечку крепким, изогнутым клювом. Совиный тиран, изволивший оседлать свою покорную жертву, желал путешествовать не пригибаясь, и не кланяясь каким-то там железякам – «Так что за пару месяцев, проведенных в… В общем, наши занятия по самообороне длились от четырех до двенадцати часов, утром и вечером, в перерывах между работой, поэтому выучиться чему-то времени у меня совершенно не хватило. Хотя, как он и обещал, от случайных разбойников я отмахаться вроде бы смогу».

— «До двенадцати часов…» — покачала головой грифонка, ныряя в очередной коридор, освещенный тусклым светом кристаллов, желтеющих под потолком. Длинный и широкий, он шел прямо и вверх, сверкая утопленными в камень рельсами узкоколейной железной дороги, по которой с грохотом проносились вереницы вагонеток, влекомых какими-то странными, похожими на цистерну с кабиной, паровозами, лишенными дымовой трубы – «Юный ва-аза считается очень усердным учен-ником, если зан-нимается по два часа ежедневно. А уж имея такого мастера, как маэстро Куттон… Но в эт-тот раз вам помогла ваша броня».

— «Это подарок» — идти в гору было тяжело. Тоннель круто забирал вверх, и заметив, что летевшие в нашем направлении поезда из вагонеток двигались гораздо быстрее, чем те, что ползли вверх, обремененные нелегким грузом каких-то бурых камней, и серебристыми пирамидами слитков, я постаралась держаться поближе к стене, вздрагивая каждый раз, когда видела вдалеке очередную стальную гусеницу, с гулом и скрежетом несущуюся в глубины горы.

— «Это подарили мне друзья, прямо перед тем, как одну из них… Когда… Когда случилось все это».

— «Я пон-нимаю» — согласилась Грета, по-видимому, не желая затрагивать опасную по нынешним временам тему, за что я ей была очень благодарна. Несмотря на то, что кроме берета, шарфа и скромной перевязи с парой длинных кинжалов, она не носила другой одежды, грифонка замедлила шаги, вместе со мной отдыхая на встречавшихся на пути перекрестках – «Однак-ко я уже зап-пыхалась, а вы, пройдя со мной эт-тот путь, сразу же после дуэли, даже и не подум-мали скинуть с себя такой вес. Эт-то ведь кольчужные вставки? А что за плетение?».

— «Нет. Полноценная кольчуга» — Кабанидзе зло крикнул на Грету, дотронувшуюся когтем до моего доспеха, и воинственно пыхтя, затоптался у меня на голове, стягивая кожу с затылка на глаза. Я фыркнула, вспомнив свои опыты с полотняными рубахами-поддоспешниками, усиленными кольчужными юбками и рукавами – увидев те образцы, что я притащила им для ознакомления, сталлионградские бронники и шорники задумчиво выдали дружное «Мдаааааа…», после чего вежливо выпроводили меня подальше из инженерно-конструкторского бюро, разработав и воплотив в жизнь совершенно иные, традиционные, но в то же время, еще нигде не виданные образчики защиты для тела, таскать на себе которые могли, наверное, лишь земнопони – «Это новинка. Плетение «Драконья чешуя»[16]. Тяжелое, но свою работу выполняет отлично».

— «Ник-когда не видала такого» — задумчиво протянула моя спутница, трогая когтем большие и малые колечки кольчуги. Сталлионградские умельцы и впрямь совершили маленькую революцию, изменив сам принцип набора колец, и так умело переплели большие и малые звенья, что по факту, внутри основного кольчужного полотна скрывалось еще одно, состоящее из малых колец, словно прослойка, обеспечивающее двойную защиту, гибкость, и в то же время, опору всему телу не хуже древних риттерских лат. Весило это чудо изрядно – та же Нефела не сразу смогла поднять этот кольчужный ком, заброшенный мной под кровать – однако теперь я ни на что бы не променяла эту надежную тяжесть, столько раз спасавшую меня от всего, что обрушили на меня эти месяцы боев и невзгод – «Похоже, самое современное Королевское Плетение только что устарело. С вашего разрешен-ния, я доложу об эт-том королю?».

— «Ценю вашу вежливость, но грифоны и так уже видели эти кольчуги, и наверняка захватили себе в качестве добычи, поэтому я не питаю никаких иллюзий относительно этого вежливого жеста» — отдышавшись, мы двинулись дальше, прерывая наш разговор лишь на время, необходимое для того, чтобы стих грохот очередного состава из вагонеток, несущегося по гудевшим путям – «Тем более, что ваше наисовременнейшее плетение «восемь-в-два»[17] мне тоже не понравилось. Тяжелое как латы, при том, что дает гораздо меньшую защищенность, чем та же лорика сегментата, и очень быстро протирает гамбезон. Чистить? Замучаешься, пока все кольца с песком ототрешь, а если этого не сделать, то вонять будет так, что глаза режет не хуже ножа».

— «Прият-тно встретить столь пон-нимающую собеседницу» — хмыкнула та, однако по ее голосу я поняла, что грифонка недовольна тем, что кто-то успел обскакать ее на повороте. Похоже, положение при дворе короля требовало от каждого недюжинных усилий, независимо от благорасположения влиятельных персон, которые очень часто зависели от момента. Да, старый грифон был прав, прах его побери, и я вдруг почувствовала, что гораздо легче влилась бы в общество пернатых птицельвов, неплохо чувствуя себя даже у подножия трона. Что делать – судьба распорядилась иначе, и теперь мне предстояло сделать еще немало шагов, прежде чем мы достигли бы выхода, судя по каменным табличкам, находящегося в восьми фурлонгах[18] от нас.

— «Однако, мы быс-стро уч-чимся» — не желая оставаться в проигрыше, утешила она себя, сделав это достаточно громко для того, чтобы попытаться расстроить этим фактом меня. Конечно, я не сомневалась, что умелые мастера Грифоньих Королевств быстро получат доступ к этим кольчугам, но вот смогут ли они повторить весь процесс – это был еще тот вопрос, ответ на который я смогла бы дать, лишь детально проинспектировав внутренности Грифуса. Однако после этой дуэли я сомневалась, что в ближайшие годы, а то и десятилетия, меня вообще подпустят к Короне, поэтому была вынуждена лишь надеяться, что они не сразу, и не вдруг, смогут наладить поточное производство этих кольчуг – «Однак-ко я начала уставать. Так-кой долгий путь, пешком, для меня не слишком привыч-чен».

— «Но судя по тому, что вы не отстаете, Гриндофт велел вам убедиться, что меня выкинули за пределы Грифуса, и плотно заперли дверь» — пожав плечами, фыркнула я в ответ на извинения своей спутницы. Мне все больше и больше казалось, что ей от меня что-то нужно, поэтому она и держалась поближе ко мне, уже дважды делая знак крылом в сторону нескольких грифонов, следовавших за нами на порядочном расстоянии. Впрочем, кривизны тоннеля было недостаточно, чтобы скрыть их от нас, несмотря на старомодные рабочие каски, смотревшиеся на них столь же нелепо, как и наглухо запахнутые «шпионские» плащи – «А может, я могла бы быть вам чем-нибудь полезна? Не стесняйтесь, и спрашивайте, уважаемая Грета ле Гранд. Кстати, знакомая фамилия…».

— «Именно о ней я и хотел-ла бы с вами поговори-ить» — закивала Грета, едва не потеряв свой беретик, кокетливо свесившийся ей на клюв – «Вы меня очень обяжете, если смож-жете разыскать мою сводную сестру, Гилду ле Гранд. Она…».

— «Ни слова больше!» — усмехнулась я, с храпом выдувая из ноздрей длинные, насмешливые звуки. Даже несмотря на все попытки выучиться говорить как пони, представителям других видов вряд ли бы когда-нибудь удалось бы достичь такой эмоциональной окрашенности речи, щедро сдабриваемой различными звуками, заменяющими этим копытным междометия, а иногда, и целые фразы – «В данный момент она должна была бы уже прибыть на место, в один захолустный городок, на юге центральной Эквестрии, где-то возле Белохвостых гор. Гриндофтстан, или Гриффиндор…».

— «Гриффинстоун?» — похоже, слухи об этой дыре расходились куда шире, чем я полагала. Из голоса грифонки тотчас же исчезли все следы дружелюбности – «И что вас сподви-игло загнать ее в эту глушь? Неужел-ли вы пол-лагали, что чем дальше она ока-ажется от своей родины, тем большую ком-мпенсац-цию вы сможете за нее пол-лучить?».

— «Я ни за кого не получаю «компенсации», ясно?» — желание болтать и дальше моментально пропало. Вместо него, в моем голосе появилась хрустящая изморозь, с легким парком вырывавшаяся из носа. Воздух вокруг стал холоднее, а стены тоннеля – гораздо грубее, временами переходя в необработанный, грубо обколотый камень. Множество грифонов в тяжелых рабочих робах сновали туда и сюда, целыми группами толкая перед собой вагонетки, словно бусины в нитку, собирая и сортируя их в широкой системе параллельных тоннелей, часть из которых вела на широкий карниз, языком выдававшийся из тела горы. Следы недавних боев грифоны почти устранили, однако нет-нет, да и виднелась в какой-нибудь нише перевернутая, утыканная шипами вагонетка, с грубо прорубленными в ней отверстиями – ни дать ни взять, аналог первых человеческих танков.

«Не приведи богини, они еще и бронепоезд так изобретут!».

«Ммммммнезнаю, что это значит, но передвижные укрытия, словно пробки закупоривающие тоннели, были бы им чрезвычайно полезны. Умно, очень умно. Жаль, что я до такого не додумалась…».

— «С обычаем откупаться от плена меня познакомили твои же пернатые сородичи, птичка!» — несмотря на обилие шныряющих вокруг грифонов, часть из которых носила вполне приличную броню, зло зарычала я на свою спутницу, отмахиваясь от бубнившей что-то в моей голове Найтингейл – «Поэтому не нужно в разговоре со мной так презрительно щелкать своим клювиком, поняла? Ты не знаешь и десятой доли того, что мне предлагали твои «риттеры без страха и упрека», когда попадали в плен! Они были готовы откупиться всем, чем только могли, чтобы и дальше воевать с пони – а потом пытались откупиться и тем, чем не могли, когда понимали, что никто не собирается с ними играться, превращая войну в легкий, запоминающийся балаган! Не важно, сколько пони и ваза погибло – что с того? Они же просто статисты! Пешки! А мы, благородное сословие – оооо, мы шахматисты! Гроссмейстеры, ebat ih vseh v jopu troynim zagibom! Белая кость! Вот только я не собираюсь и дальше устраивать из этого турнир, на котором войну начинают одни – а расплачиваются за это другие, понятно?! Поэтому я буду стрич, брить и отсылать в самую dupu тех, кто решил позабавиться за чужой счет! Кто счел этот конфликт лишь увеселительной прогулкой, или средством заработать денег, земли и рабов! И да – будут, будут гореть их родовые замки и лесопилки, полыхать синим пламенем города, пока благородные твари не усвоят, что кровь «блахароооодного» графа или маркиза такая же красненькая, как и у последнего из пейзан! И за каждую каплю той крови, что другие проливали за их интересы, они отдадут десяток своих!».

Тяжело дыша, я остановилась. Последние слова превратились в отвратительный рев, заметавшийся под сводами грота, служившего выходом из горы. Огромные ворота были открыты, пропуская внутрь холодные струи горных ветров, несущих охапки колючего, влажного снега, сугробами прикрывавшего рельсы, ведущие к сортировочной горке. Это был настоящий железнодорожный вокзал – разве что без платформ, и работавший лишь в половину своей мощности, поскольку большая часть путей была забита гружеными камнем вагонами, образовавшими отвратительную груду у самых ворот – похоже, их хотели спустить с горы, чтобы порадовать наступавших врагов, однако что-то сразу же пошло не так. Ну и зачем это было устраивать в бою против пегасов, априори не желающих биться на бренной земле, мне тоже было не слишком понятно.

— «Гилду послал туда тот риттер, у которого она была оруженосцем» — немного успокоившись, я разогнулась, и отошла от припавшей к холодному каменному полу грифонки, над которой нависала, словно гора, решившая прихлопнуть мышь. Несмотря на оторопь и страх, который я видела в ее глазах, передняя лапа моей сопровождающей уже лежала на одном из кинжалов, заставив меня вспомнить о том, чей именно символ носила на своем шарфике Грета ле Гранд – «Он заставил ее поклясться риттерской честью, что она проведет в нем не менее года, произвел ее в дамуазо, а сам отправился обратно в Грифус, вместе с остальными пленными, которыми мы обменялись. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Удовлетворены вы моим ответом, фройляйн Грета ле Гранд?».

— «Удовлет-творена, фрау» — холодно свистнула грифонка, сдернув с головы беретик, и пометя перед собой его щегольским пером в придворном поклоне. Увидев, что ни драки, не смертоубийства не намечается, двигавшийся к нам десяток стражников притормозил, кладя на плечи длинные халберды – «Вижу, что слух-хи о вас нисколько не преув-велич-чены».

— «Я тоже их слышала. По большей части, нецензурные. Не знала, что обо мне знали и в войске Полипетанга».

— «Вряд ли хоть кто-нибудь знал, кто именно нам противостоит» — покачав головой, пернатая выудила из беретика какой-то жетон, который продемонстрировала подошедшему к нам капралу, тотчас же преисполнившемуся почтением к обычной с виду грифонке – «Зато в кулуарах Гос-спожи о вас ходят слухи. Самые разные слухи, если вы пон-нимаете, о чем я вам говорю. Удач-чного вам пути, Легат Легиона».

Сжав зубы, я смерила долгим взглядом столпившихся у выхода грифонов, и медленно переставляя ноги, окунулась в ночную пургу.

* * *

— «Какая ночь! Какая чудная ночь! Какой прекрасный снежок!» — промурлыкал мне на ушко чей-то голосок. Негромкий, чуть хрипловатый, тягучий словно патока, он живо напомнил мне о Флер дэ Лис, едва не проданной мною грифонам за кусочек поджаренной вырезки – незабвенная Найт Шейд собственной персоной нарисовалась возле моего плеча, заставив меня вздрогнуть, и сбиться с дороги. Пустынная горная тропа, проходившая по покатому северному склону Грифуса, должна была привести меня к пегасьему лагерю Гвардии, словно туча, все еще висевшему над замиренной столицей Грифоньих Королевств, выбрав для этого одно из дальних его поселений, чьи огни манили меня, подобно путеводной звезде, сулящей уютную гавань. Конечно, я не обольщалась насчет уюта, да и гостеприимства, но в эту ночь мне хотелось лишь одного – согреться, бессмысленно глядя в трещащий огонь.

— «Ну да. Неплохая ночка» — выдавила я пересохшим горлом. Что ни говори, а анатомия брала свое, и на фоне огромного звездного неба глаза серой пегаски загадочно и чарующе мерцали приятным желтым светом, заставившим холодеющее тело воспрянуть, и закрутить непослушным хвостом – «И зима тоже… Кхем… Неплохая. А ты опять без облика?».

— «В отличие от остальных дурачков, я предпочитаю быть кем-то, а не казаться» — умильно сообщила она мне. Двигаясь след в след за мной, пегаска не производила ни звука, а мои глаза, помимо моей воли, раз за разом пытались повернуться внутри черепа, чтобы разглядеть ее тело, облаченное в обтягивающий латексный костюм – «И если я хочу кого-нибудь отыскать, то я его отыщу. Пора бы уже привыкнуть, что Госпожа, в кои-то веки, обратила свой благосклонный взгляд на достойных пони, приблизив их к себе, дорогая, и теперь все будет так, как должно».

«Как мило. И какой голосок… Кто же это?».

«Тебе лучше не знать».

«Познакомишь?».

— «Рада это слышать» — вздохнув, я поплелась вперед. Помощи не предвиделось, и если в первый момент у меня еще теплилась надежда, что меня догнал мой эскорт или патруль, способный доставить меня в лагерь, то теперь я была точно уверена в том, что выпутываться из создавшейся ситуации придется мне самой, безо всякой поддержки. С другой стороны, это была моя идея, не так ли?

— «Итак, зачем ты здесь?» — поинтересовалась я через какое-то время. Ночь была и вправду хороша – ветер затих, засыпавшие горы снежной пургою серые тучи исчезли, распавшись на мелкие облачка, которые были немедленно прихватизированы крутящимися в небе пегасами для укрепления лагеря, вращавшегося на огромном белом облаке невысоко над землей, и ничто не мешало огромной луне бесшумно плыть по небу в окружении хоровода из звезд. Мерцавшие столь ярко, они, казалось, подмигивали мне, с холодным интересом глядя с вышины на плетущуюся по белому снежному покрывалу кобылку, кутающуюся в измятый плащ. Холодало, и я раскатала тугой валик, впервые с благодарностью подумав о Лонгхорне-старшем, одарившим меня меховым воротником, в который я засунула озябший нос. Тяжелая кольчуга холодила тело даже через войлочный гамбезон, а замерзшая шнуровка лорики жалобно скрипела, готовясь порваться в самый неподходящий момент. Единственное, что не доставляло мне неудобств, так это экзопротезы, с солидной инерцией, вернувшейся на морозе, пощелкивающие у меня на передних ногах – наверное, это все, в совокупности, примеряло меня с тем, что я брела неизвестно куда, в полнейшем одиночестве, вместо того чтобы попросить о помощи криком, или еще каким-нибудь способом дать знать о себе пролетающим над головой патрулям. Они бы вряд ли заметили белое на белом, но можно было бы перевернуть мой плащ, и…

«Нет. Ночь и вправду хороша».

«И тиха. Так кто это такая?».

— «О, не думай, что я сбилась с копыт, разыскивая тебя по всей этой горе» — ухмыльнулась Шейд. В отличие от меня, ей явно было не жарко в ее обтягивающей резине, но она мужественно держалась поодаль, пока, наконец, не захлопала крыльями, поднимаясь над землей, и пытаясь согреться – «Тебе стоило бы отбросить иллюзии того, что весь этот мир вращается лишь вокруг тебя. Конечно, раньше это можно было списать на жеребость, но, пожалуй, это состояние несколько затянулось, и только раздражает окружающих. И даже присутствие принцессы ничего не изменило, хотя, конечно, было бы глупо на это надеяться, ведь отсутствие внятных достоинств наиболее ярко проявляется во времена кризисов».

«Познакомься. Это Найт Шейд. Ссучка обыкновенная, в естественной среде обитания».

— «Мне просто захотелось полюбоваться на это бесконечное небо» — спорить не хотелось, а уж тем более отвечать на эти детские подначки – «А ты сегодня не слишком-то дружелюбная».

— «О, дружелюбие всегда можно изобразить. Как жаль, что с умом такое не выйдет».

«А она мне уже нравится».

«Может, тогда переселишься к ней?».

«Это была шутка».

— «Мне захотелось полюбоваться на небо» — повторила я безо всякой цели. Снег под ногами скрипел, а провонявший за пять или шесть бессонных дней поддоспешник все сильнее натирал под мышками и в паху, отчего я начала двигаться враскоряку, словно заново учившийся ходить паралитик – «Но тут стало почему-то очень шумно, ты не находишь? Говори, чего нужно, и вали».

— «Кисонька моя, не нужно так нервничать. У тебя от этого совершенно портится цвет щечек» — издевательски хмыкнула серая зараза. Заметив мой холодный, насмешливый взгляд, она вытянулась в воздухе, и описала красивый полукруг, стараясь не выдавать все сильнее бившую ее дрожь – «Хотя поговаривают, что дело совсем и не в этом, и что кое-кому нужен хороший доктор… Хотя большинство склоняется, что дело настолько запущенное, что медицина тут просто бессильна. И, как я вижу по этой забавной истерике, дела и впрямь идут хуже некуда».

— «Слушай, ты не могла бы сделать мне одолжение, а?» — остановившись, я сердито тряхнула головой, отчего замерзшие косички с хрустом разогнулись, хлестнув меня по морде, и тотчас же сделав похожей на невыспавшегося водяного – «Будь добра, заползи куда-нибудь и сдохни, ладно? Это избавит меня от твоего общества, а миру сделает огромное одолжение. Ну, или иди сюда, под плащик – я тебя согрею, пока ты там себе все придатки не отморозила, в этом чехольчике, натянутом на все тело».

— «Бедный жеребчик» — лицемерно вздохнула кобыла, приземляясь прямо напротив меня, и заступая мне дорогу. Ее глаза вспыхнули от злости, как два фонаря – «Связать себя узами этого узаконенного рабства, и с кем? Наверное, мне стоит найти его, и утешить бедолагу. В конце концов, истерички калечат жизнь не только себе, но и другим».

«Кобыла…».

— «Найди. А заодно сообщи, пожалуйста, где я нахожусь» — остановившись, я уперлась носом в шею высокой кобылы, ощущая, каким жестким и неподатливым стал на морозе черный латекс формы летуна Шедоуболтов – «Мне пришлось убираться из Грифуса тайно, поэтому…».

— «О, не питай иллюзий о том, что я не знаю, что с тобой произошло! У тебя на морде написаны преступления, на которые уже вряд ли закроют глаза компетентные службы. Но не волнуйся – в конце концов, в детских приютах заботятся о жеребятах, если этого не могут сделать их родители».

— «Чаааго?!».

— «Оууу, крошка моя, а ты не знала?» — обрадовалась, душой взыграла недофестралка, пряча торжество за наигранным сочувствием – «Когда мать или отец не могут выполнять свои родительские обязанности, их жеребята переселяются в приют, где о них заботятся не в пример лучше, чем их вечно отсутствующие родители. И мне кажется, кое-кто мог пообщаться с инспекторами надзора за беспризорными, сообщив им о том, что родители бросили своих детей на произвол судьбы».

— «Да это вранье!».

— «О, бедные крошки! Остаться на попечении престарелых приемных родителей и теток, которые сами редко бывают в гостях у домочадцев!» — возвела очи горе Найт Шейд, словно и не замечая показавшихся из копыт, стальных когтей – «Но не нужно печалиться – я слышала, что дама инспектор достаточно опытна в этих вопросах, и живо подберет малышам другую семью».

«Спокойнее!» — раздался в моей голове озабоченный голосок. Странно, я чувствовала лишь легкое раздражение, и не собиралась делать ничего противоестественного с этой… С этой… — «Она тебя провоцирует, а ты подставляешься, как первоклашка!».

— «Да врешь ты все, Шейд!» — с трудом удержавшись, чтобы не стукнуть резиновую пони, все так же стоявшую у меня на пути, я злобно ударила копытом по снегу, взметнув над нами целое облако колючего снега, радостно усевшегося на наших ресницах и гривах – «Врешь ты все, и спишь ты в ящике! Ты стоишь тут, и докапываешься до меня – а зачем? Что тебе нужно, резинка? Если ничего – то слетай, и сообщи, где я нахожусь, чтобы за мной прислали мою полусотню, сидящую с другой стороны горы. А если нет…».

— «Мне? От тебя?!» — прикинулась оскорбленной невинностью серая, отступая назад, и поворачиваясь ко мне спиной – «Да я вообще мимо пролетала, киска! Ты же на прогулку вышла, не так ли? Вот и гуляй себе на здоровье».

— «Холодает, а здоровья от этого у меня не прибавится точно» — фыркнула я, все сильнее ощущая, каким тяжелым становится пропитанный потом гамбезон – «Но ты лети, лети. Я просто посижу вот тут, на снегу…».

— «Чудесно. Удачи с этим».

— «Спасибо, сестра по Страже. Всего доброго, и спасибо за помощь. Очень благодарна за беседу. Конечно, ты слишком занята для того, чтобы помочь, и передать от меня весточку – но не волнуйся, к утру я надеюсь добраться до лагеря… Если, конечно, не заблужусь».

— «Ты не заблудишься» — надменно произнесла пегаска, отчего-то не спеша улетать – «Тут светло как днем, и даже с твоим скудным умишком будет трудно заблудиться на белом снегу».

— «Если не заблужусь, не упаду в глубокую трещину, или не замерзну, не доползя до лагеря всего сотню шагов» — с наслаждением опытного мазохиста продолжила я перечислять те беды, которые должны были непременно свалиться на меня этой ночью. Сидеть на снегу было не то чтобы слишком удобно, но благодаря плащу с подкладкой, поддоспешнику и доспеху, это не превращалось в невыносимую пытку – «Или просто не отморожу себе копыта… Или еще что-нибудь важное под хвостом. Увы мне, увы! Кстати, а ты чего не улетаешь-то?».

— «Я сама решаю, когда и куда мне лететь».

— «Отлично! Как хорошо иметь крылья, которые не обрублены безжалостным грифоньим мечом!» — подняв копыта к небу, я горестно затрясла головой. В этот момент я сама верила в то, что несла этой ночью, и буквально наслаждалась затопившим меня чувством вселенской скорби – «Как хорошо стражам, которые могут летать! Брось меня, брось! Не говори никому, где будет похоронено мое хладное тело! Скажи, что я пала смертью храбрых в этой проклятой горе, скрепив своей жертвой союз двух народов! Передай нашим братьям и сестрам во Страже, что одна из них пала, но выполнила свой долг до конца! Скажи мужу, что я всегда буду…».

— «Ты закончила?» — в голосе Шейд уже отсутствовала насмешка, и прорезалось настоящее отвращение.

— «Я только начала. Помимо мужа, у меня еще и дети есть, и я хочу потратить последние часы моей жизни на то, чтобы донести до них родительские наставления и благословление, а ты этому мешаешь» — заведясь от своих собственных слов, я закончила эту плаксивую тираду злобным выкриком, родившим звонкое эхо, метнувшееся вдоль ледника – «Вместо того, чтобы меня перебивать, лучше слушай внимательнее… Ну, или вали уже по своим важным делам, и не мешай мне тут замерзать!».

Не отвечая, пегаска уставилась на меня с таким видом, словно решала, что лучше – запинать меня в самый глубокий сугроб, или сожрать прямо тут, без свидетелей, рассказав о моей героической гибели остальным.

— «А ты все такая же пронырливая, манипулятивная стерва, какой всегда и была, Раг».

— «А ты думала, что полетаешь вокруг, поиздеваешься, и спокойно свалишь?» — прищурилась я, прикрываясь крылом от холодного ветерка. В отличие от меня, моя собеседница буквально затряслась на холодном ветру – «Облом, резинка, облом! Впрочем, лети – я никогда ни на кого не жаловалась, и не собираюсь перебегать тебе дорогу, пытаясь превзойти тебя в том, в чем ты меня так настойчиво стараешься обвинить. Поэтому не беспокойся, и занимайся своими делами – в конце концов, каждый должен заботиться лишь о себе, верно? Ну, или так ты это пытаешься изобразить».

— «А ты думаешь, что только ты тут единственная и не повторимая? Героиня?» — теперь стоявшую неподалеку пегаску затрясло уже не от холода, а от проснувшейся злобы. Кажется, я чем-то сумела задеть ее, но вот чем – понять пока не могла. Голос в моей голове притих, и не вмешивался в эту перепалку – «А все остальные – просто куклы, механически играющие на сцене вокруг тебя?».

— «Среди тех, с кем я сражалась бок о бок, полно настоящих героев. Я – не герой, так и знай» — повалившись на спину, я закуталась в плащ, и уставилась на мерцавшие звезды. Теперь была моя очередь помучать нахальную стерву, трясущуюся на холодном ветру – «Мы все, как могли, играли свои роли. И как в детской игре, мы все были поломаны – физически и морально. Хотя я не жалею ни о чем, что сделала для этих северных пони. Я жалею лишь о том, что не уберегла многих, очень многих. И за это я буду держать ответ. Так что, быть может, замерзнуть тут, на этом леднике, было бы для меня на самом деле настоящим благом, не находишь? Вот только оглядываясь назад, я могу сознаться во многом, но только не в том, что я прошла мимо кого-то, кому была нужна помощь, и отвернулась, сославшись на занятость или неотложные дела… Кстати, а ты чего не летишь?».

Ответом мне была тишина. Широкое белое пространство пологого склона опустело – пегаска исчезла, по-видимому, ускользнув в темноту, и я вновь осталась одна. Нужно было встать и идти, но подниматься совсем не хотелось – хотелось лежать, глядя в бесконечное звездное небо, от необъятности которого так сладко кружилась голова. Некоторые звезды мерцали и двигались – это грифоньи и пегасьи патрули барражировали над Грифусом с фонарями, подозрительно вглядываясь в ночную темноту – интересно, поднимали ли они головы, как и я, глядя в эту неземную красоту? Наконец, со вздохом перевернувшись, я все-таки поднялась на ноги, и проклиная жестоко натирающую тунику и гамбезон, отправилась дальше, осторожно спускаясь по снежной тропе – к манящим меня звездам, созданным копытами пони.

Там меня и нашел подоспевший со своей кентурией Рэйн – за сто шагов до временного лагеря Гвардии.

Зачем же прилетала ко мне эта назойливая стерва, мне стало ясно через день. Еще один день прошел в хлопотах – сворачивались и уходили последние кентурии, за исключением тех, что входили в Первую когорту, которую я оставила у входа в город, пока в нем находилась принцесса. Пару раз за день ко мне прибегали члены посольства, а под конец заявился испуганный Твайлайт Скай, возглавляющий охрану своей повелительницы, и в ультимативной форме потребовал у меня подчиниться общевойсковому приказу, и в течение двух суток прибыть в Пизу. Однако, услышав пожелание отправиться куда-нибудь подальше, и возлюбить себя самого, он обиделся, и наябедничал Селестии, после чего меня очень быстро выставили из столицы грифонов, для верности, проводив до самого нашего лагеря в сопровождении смешанного пегасье-грифоньего взвода.

Да уж, в пору было бы обидеться – или обрадоваться такой несказанной «чести».

— «Собирайся. Пора вылетать».

— «А? Что?» — последние несколько часов я провела в общей палатке, тупо уставившись в белую стену. Сон не шел, и за последние сорок восемь часов я уже два раза впадала в короткое забытье, после которого не помнила, как и где оказалась, рождая ширившиеся за моей спиной шепотки. Палатка была свернута, вещи – отправлены в Кантерлот, и делать мне было категорически нечего. Нефела ушла к себе в бург – по слухам, Первая Мать становилась слаба, и готовилась передать бразды правления своей ставленнице, поэтому я не задерживала лихорадочно собиравшуюся кобылу, устроившую в моей палатке во время сборов настоящий бедлам. Одарив свою добровольную помощницу богатым, варварской роскоши ожерельем из толстой золотой цепи, украшенной блюдцеобразными медальонами, я долго глядела вслед уходящим фигурам земнопони, гадая, для чего же Равикс сделал такой крюк, и ненадолго заехал в Грифус. Я видела, как грифоны, узнав его, пропустили белого земнопони, не требуя у него пароля или верительных грамот, и слова Гриндофта о чем-то, что угрожает грифонам из-под земли вдруг перестали быть лишь фигурой речи. Внимательно осмотрев наполовину освежеванный труп огромного мохнатого червя, он только покачал головой, и забрав подругу, отправился обратно в леса – в сопровождении тройки грифонов, оставив меня терзаться вопросом о том, что же именно задумали эти умники.

— «Пришел приказ от Госпожи. Тебе приказано оставить это место, и незамедлительно явиться в Пизу, где возглавить остановившиеся там части Легиона» — появившаяся как всегда без предупреждения, Шейд вынырнула у меня из-за спины, и придирчиво оглядела мой внешний вид. Одна из двух имеющихся у меня туник, со всеми ее потертостями и неаккуратно заштопанными прорехами, явно произвела на нее не самое лучшее впечатление – «Летающее судно готово. Надеюсь, ты уже подмылась после… вчерашнего».

Повернув голову, я в упор уставилась на Шейд, пока та не отвела взгляд, сделав вид, что заинтересовалась разложенными на столах мисками. После всего, что произошло этой ночью, я была настроена отнюдь не миролюбиво, что только провоцировала обрушившаяся на меня бессонница. Каждый звук превращался в пытку, заставляя вздрагивать и вибрировать все тело; каждый порыв холодного ветра напильником проходился по жесткой зимней шерсти, и мое настроение отнюдь не улучшилось, когда я с трудом, но поняла, что этой ночью, в горах, были не только я, Буш и Лонгхорн со своими товарищами.

Но своими мыслями и подозрениями по поводу этой странной поездки, во время которой меня, можно сказать, официально признали «Иллюстрой», я не собиралась делиться ни с кем.

— «Войска уже выдвинулись, поэтому если мы не поспешим, то придется добираться туда самостоятельно. И я совершенно точно не собираюсь тратить свои таланты на то, чтобы таскать туда и сюда повозку с сумасшедшими…».

— «Поосторожнее, капитан!» — медленно, словно старуха, поднявшись с мешка, на котором я сидела вот уже несколько часов, терпеливо дожидаясь известий из Грифуса, я встала на все четыре ноги, лишь потом заметив, что под бабкой передней у меня зажат кухонный нож. Когда я успела цапнуть его со стола, а главное, зачем? Не важно… Все не важно, кроме головной боли, которая, похоже, собралась меня доканать — «Поберегись, я не в настроении!».

Услышав резкие голоса, кашевары из Десятой кентурии отвлеклись от своего занятия, отложив здоровенные ложки, которыми с натугой мешали в котлах кукурузную кашу, и на всякий случай, положили копыта на ножны с мечами. Это правило, вскоре, ставшее узаконенной традицией, привилось очень быстро, и подхваченная нами привычка есть, спать и опорожняться, имея с собой что-нибудь острое, спасла множество жизней в ту страшную ночь, когда грифоны решили пощупать оборону нашего лагеря. С тех пор легионеры относились к ней с самым настоящим пиететом[19], начав украшать свое оружие, а кое-кто — даже давать ему имена. Прищурившись, Найт Шейд ухмыльнулась, и приняла обманчиво расслабленную позу – конечно, настоящему стражу ничего не стоило раскидать и пяток-другой обыкновенных вояк, особенно из последней, Десятой кентурии… Однако это была Десятая кентурия Первой когорты – той тысячи пони, куда я, не мудрствуя лукаво, сгребла своих лучших ребят, рассудив, что будет лучше их наградить за незапланированную задержку, и предоставить Селестии самых надежных бойцов, если грифонам вдруг придет в головы глупая мысль навязчиво попросить принцессу остаться, и погостить у них немного подольше. Увидев, что никто не собирается пугаться, или хотя бы беспокоиться по поводу ее красивых поз и ужимок, Найт Шейд рассвирепела, но раздавшийся снаружи шум множества копыт, месивших грязь в сторону запахов сухофруктов, разваренных в каше, сдобренной маслом и жирным коровьим молоком, заставил ее проглотить свою ярость, и расслабиться, демонстрируя показное дружелюбие.

— «Ах вот как, моя рыбка…» — с нескрываемой обидой произнесла она, поворачиваясь ко мне спиной, по которой настороженно перекатывались сильные мускулы, приподнимающие туго обтягивавший тело латекс – «Вот как ты запела? А какие прекрасные слова мне были сказаны позавчера, во время прогулки под звездами! Как ты заламывала ноги, причитая и умоляя меня о помощи – но только минула непогода, как ты вновь стала той двуличной стервочкой, какой тебя знают все вокруг. Как мило!».

— «Ээээ… Эй, я благодарна тебе за то, что ты позвала моих охламонов, не думай!» — обеспокоившись, я отбросила нож. Голова гудела как котел, по которому начал молотить ложкой один из кашеваров, но я все же смогла преодолеть себя, и подойдя, дотронуться сгибом крыла до передернувшейся спины пегаски – «Мы же стражи, не забыла? И я бы в подобной ситуации не стала ломаться, как ты, а дотащила бы тебя на спине хоть до самого Кантерлота, понятно? Но это не отменяет того, что ты сама – еще та ссу…».

— «Это предписание, заверенное Генеральным Штабом Эквестрии, в котором тебе рекомендовано сдать командование одному из своих заместителей, и следовать в Пизу» — появившийся из-за отворота костюма свиток мгновенно оказался у меня во рту, прерывая горячечную тираду. Распахнувшийся полог большой палатки впустил в ее жаркое нутро холодный воздух лагеря на тысячу пони, принесший с собой запахи грязи, пота и раскаленного железа, разогревающегося в открытых горнах кузнецов. Отправившись наружу вперед, Шейд предоставила мне возможность двигаться вслед за ней. Еще один свиток, поменьше, оказался рядом с первым, оставив на моих губах тонкий запах ночных цветов – «А это уже от Госпожи. Она запомнила, как ты обошлась с предыдущим ее приказом, поэтому в этом обещала быть предельно краткой и лаконичной».

«Домой! Немедля!» — подписи не было. Впрочем, она и не была нужна.

«Да уж, куда короче? И почему это так чешется круп?».

— «Понятно…» — протянула я, выходя из палатки, и натыкаясь взглядом на Буша, стоявшего неподалеку – «Стоп. Нет, не понятно. Ты тоже это видишь? Или меня опять… Буши! Что за hernia?!».

— «О, привет, Легат!» — жизнерадостно осклабился тот. По его бодрому виду я вряд ли могла себе представить, что он, как и я, провел бессонную ночь в пещере, в полусотне миль от лагеря, да еще и таскал туда и сюда мою бескрылую тушку. Но меня поразил не столько его жизнерадостный вид, сколько две грифонки, устроившиеся у него под крылом, и с интересом крутящие по сторонам головами, словно два больших воробья – «Как здоровье? Говорят, улетаешь?».

— «Эээээ… Кто говорит?» — тупо проблеяла я, глядя на птицеобразное приобретение моего легата. Потом несколько раз потрясла головой, но увы, видение от этого нисколько не изменилось – «И вообще, Буши, ты в курсе, что у тебя под крыльями прячутся два вражеских шпиона?».

— «Шпионы? Где?!» — выпрямившись, пегас настороженно закрутил головой, после чего показательно посмотрел на притихших грифонок – «А, так это не шпионки! Это ж Гаудина и Гаудана!».

— «Мне срать, кто это такие! Хоть Гаудама, хоть Брахмапутра!» — рассвирепев, я оттолкнула с дороги мягко качнувшуюся в сторону Шейд, и продолжила наступать на попятившегося подчиненного – «Ты что, совсем мозги пропил, раз этих бодхисатхв в лагерь притащил?!».

— «Эй, я их, вообще-то, на допрос веду, командир!» — обиделся было бежевый жеребец, но заметив неподалеку Шейд, тотчас же подобрался – «Прошу прощения, мэм – решил допросить их лично».

— «Допросить, да?».

— «Допросить. И «да» — тоже. Непременно» — осклабился тот, и тотчас же согнал с морды ухмылку, приняв самый заговорщицкий вид – «Командир, они инженеры из Талоса!».

— «Ииииии?» — если бы не головная боль, я бы уже проредила Тэйлу его щербатый штакетник за столь вопиющее нарушение устава – «И что с того?!».

— «Помнишь про наши проблемы в Мейнхеттене? А эти птички вызвались поработать на нас, если мы заберем их отсюда! Их в войско забрали прямо от печей – риттерам броню ремонтировать, мечи перековывать, и все остальное. Они по-эквестрийски едва говорят, но зато Гаудана была штальверкером в Талосе, а Гаудина – техником по стали в Асгарде».

— «Технолёге штальМейстер!» — прочирикали мне из-под правого крыла Тэйла.

— «Уххххх… Они были техниками?» — соображала я туго, но все же дошла до того, что рвать и метать пока вроде бы было рано – «По… По железу? Шталь… ШтальХештлер?».

— «Найн! Найн штальХештлер!» — высунувшись, закрутилась из стороны в сторону еще одна головка, один в один похожая на первую. Гаудина и Гаудана — обе с бело-розовым оперением на груди и голове, с бурой шерстью, они различались разве что глазами – у одной, Гаудины, они были цвета индиго, в то время как Гаудана буквально гипнотизировала меня своими голубыми радужками, сверкавшими на солнце как драгоценные камни. Или это была Гаудина? Реальность передо мной расплывалась, превращаясь в толпы грифонов, которых оседлали сотни бежевых жеребцов – «Их ва фюренд Технолёжен унд…».

— «Так, все ясно!» — я махнула ободранным крылом, призывая заткнуться засвиристевшую без передыху грифонку – «Нихт ферштейн, ясно? Нихрена не понимаю, поэтому – кентурион Тэйл, получаете выговор за нарушение устава! Вдогонку – благодарность за найденные кадры. Что из этих двух устных распоряжений будет весомее – зависит от того, насколько будут полезны эти две твои находки, ясно?».

— «Так точно! А…».

— «А теперь – волоки их в обоз, и приставь того, кто доставит их в Пизу, к нашим юным дознавательницам. Выполняй!».

— «Сделаем, Легат!» — стукнув по лорике правым копытом, Буш отправился дальше, что-то успокаивающе бурча двум семенящим за ним самочкам, едва достающим ему до брюха. И как он с ними общается, хотелось бы мне знать? Проводив глазами расходящихся по палаткам легионеров, с усмешкой глядевшим вслед самому знаменитому ловеласу Легиона, я поняла, что сегодня вечером подпольный тотализатор получит еще несколько видов ставок – на то, одна или обе, и как долго будут ночевать в его палатке два новых пополнения коллекции самок неугомонного жеребца. Оглянувшись, я уловила презрительное выражение на морде Найт Шейд, но решила не вдаваться в подробности – все было ясно и без вопросов. Уж слишком много презрения она демонстрировала в сторону любого жеребца, появившегося неподалеку, хотя мне эта реакция почему-то показалось слишком наигранной, словно была призвана скрыть неуверенность и пустоту, царившую под слоем тонкой резины костюма.

— «Ладно, я поняла. Домой – так домой» — проворчала я, глядя на портившуюся погоду. Двигавшиеся с севера тучи неслись на гребне холодного фронта, посылая вперед своих предвестников – охапки холодных снежинок, с шуршанием разбивавшихся о нашу броню – «Но все равно, повозку придется кому-то тащить. Хотя я, конечно, не против остаться и подождать отбытия принцессы Селестии…».

— «Ох, иногда мне кажется, что ты открываешь рот лишь для того, чтобы заставить мои уши кровоточить от озвучиваемых тобой глупостей» — поморщилась Шейд. Предоставив мне любоваться на элегантно покачивающийся круп, обтянутый поскрипывающим черным костюмом, она мужественно дошагала по лагерной грязи до центральной площадки, где возле большого костра, сложенного из целых стволов искривленных горных деревьев, уже ждала нас повозка, в которую были запряжены двое из шедоуболтов, недовольно поглядывающих на ехидно ухмылявшихся легионеров, толкущихся возле огня – «Залезай. Или не залезай, но мы улетаем немедленно, и лишь тебе решать, как ты будешь объяснять свое опоздание – улетевшей повозкой, ушедшим цеппелем, или застигшим тебя в дороге бураном. Мы же сделали все, что могли для торжества воли Госпожи».

«Быстро учится, ссучка!».

«Пффф! Обычная кобыла — да еще и давно не бывавшая под жеребцом».

«Судя по ее намекам, она хорошо знает Кег… Нет! Нет-нет-нет-нет! Я правда не хотела бы об этом знать!» — подумала я, забираясь в повозку. На самом деле, я ожидала чего-то подобного – в конце концов, долго бегать от приказов Селестии еще никому не удавалось, и я подозревала, что обновила исторический максимум, поставив новый рекорд. Но, как обычно, утонченная принцесса оказалась еще и довольно прагматичной, когда ей было необходимо, и попросту натравила на меня Луну, наверняка поделившись с ней ненароком мыслями о моем поведении и самочувствии, заставив ту, что назвалась моей матерью, тотчас же встать на дыбы. Теперь мне предстояло мучаться от неизвестности, воображая все те ужасные пытки, которым подвергнет меня мать, упрятав на третий этаж кантерлотского госпиталя Крылатых Целителей…

«Это столь страшное место, что оно заняло все твои мысли?».

«Я подсчитываю, как давно из меня не откачивали несколько пинт крови за раз, чтобы поржать, пялясь на нее в микроскоп!» — передернувшись, я вцепилась всеми четырьмя ногами во что-то мягкое, когда повозка стремительно взмыла над землей, и сделав круг, направилась к дирижаблям, висевшим над окружавшим долину горным хребтом, подобно недреманным часовым. Эти огромные туши, соединенные носами с якорными стоянками, синхронно покачивались и поворачивались на пронзительном горном ветру – признаться, завораживающее зрелище, особенно если представлять себе истинные размеры этих исполинов, прогнувшихся под тяжестью гондол. Мягкие и полужесткие корпуса, представлявшие собой зачарованную и пропитанную алхимическими препаратами оболочку, внутри которой прятались баллонеты[20], поддерживающие форму воздушных кораблей, были покрыты широкими сетями, призванными как можно более равномерно распределить немалый вес двух, а то и трехъярусных гондол, судя по виду, спешно собранных из повозок и железнодорожных вагонов, лишенных металлических рам и колес. Многочисленные швартовочные канаты удерживали их возле причалов, представлявших собой здоровенные штыри, вбитые в камень невысокого горного хребта, а корзины, расположенные возле многочисленных люков и дверей, без остановки спускались и поднимались, выбрасывая и загружая многочисленных пони, среди которых я даже заметила десяток пегасов, которым тотчас же помахала ногой.

Увы, порыв горного ветра налетел в самый неподходящий момент, и двинувшиеся было ко мне разноцветные фигурки тотчас же порскнули в разные стороны, когда вверенные их попечению туши начали медленно раскачиваться, грозя столкнуться друг с дружкой пузатыми боками. Кажется, я даже разглядела среди них розовую фигурку Сои, но увы, наша повозка резко крутанулась, отворачивая от едва не проткнувшего наш экипаж бушприта «Ревущего», заставляя меня судорожно вцепиться в свою попутчицу, провожая глазами едва не ставшее причиной авиакатастрофы острие, украшавшее баллон уже знакомого мне дирижабля.

— «Посмей еще раз до меня дотронуться, Раг, и это будет последнее событие в твоей никчемной жизни!» — прошипела Найт Шейд, пытаясь оторвать меня от своего тела. В ответ, я замотала головой, и вцепилась в нее еще крепче, для верности, обхватив ее круп всеми четырьмя ногами – «Отпусти меня немедленно!».

— «Я не умею летать!» — панически завопила я, когда повозка вошла в глубокое пике, уворачиваясь от тяжелых воздушных повозок, набитых ящиками и мешками. Возницы, столкнувшись друг с другом в воздухе, едва не кувыркнули наружу нелегкий свой груз, и достаточно громко завопили нам вслед, сердито размахивая фонарями, и явно предлагая разуть глаза, или надеть уже дискордовы гогглы – «У меня же крылья ощипаны! Мы разобьемся!».

— «Не вижу, как одно связано с другим!» — рявкнула серая пегаска. Ее зимняя шерсть утратила привычный стальной цвет, отчего она казалась покрытой мягким и нежным плюшем, а синяя грива свободно полоскалась на холодном ветру, когда она пыталась отделаться от столь прилипчивого груза, но размеры повозки не располагали к занятию подобной эквилибристикой, да еще и на приличной высоте – «И вообще, следи за тем, куда смотришь!».

— «Ну… Так я и слежу…» — смутившись, я опустила глаза, старательно пытаясь не любоваться двумя аппетитными ямочками у основания поясницы Найт Шейд, заметных даже сквозь черный костюм – «Я просто… Просто смотрела на твой… На твой хвост».

— «Да ну? И что же тебя так привлекло в моем хвосте?».

— «Ну, он похож на… На куст. На розовый куст. Такой красивый… Синий… Розовый куст. Очень красивый куст».

— «Ооооо, как же я тебя ненавижу!» — кажется, последнее уточнение ее просто взбесило, и ее злобное шипение преследовало меня до самого подлета к дирижаблю. Не слишком большой, он выделялся среди прочих эквестрийских летающих машин более грубым дизайном, основательно подпорченным непонятными нашлепками на корпусе, сделанными, на первый взгляд, из грубо обработанного стекла. Похожий на большой хрустальный накопытник, из которого выпирала здоровенная туша баллона, он с солидной инерцией покачивался на одном месте, время от времени подрабатывая машинами против ветра, чтобы не натягивать сразу три причальных каната, идущих от носа этого странного судна, рулевое оперение которого напоминало красивый, но абсолютно бесполезный хвост экзотической рыбы. До странности небольшие рули высоты компенсировались огромной вуалью нижнего плавника горизонтального хвостового оперения, представлявшего собой еще один баллонет, похожий на свадебную фату, или шлейф, причем задорного, розового цвета. Замедлившись, повозка облетела двухэтажную гондолу, похожую на вмерзший в лед железнодорожный вагон, сходство с которым только усиливалось из-за торчавших под брюхом полупрозрачных, довольно крупных колес, и замерла в воздухе перед открытым люком, из которого к нам протянулось сразу несколько длинных штырей с шарообразными набалдашниками.

— «Это что за nahren такой?» — с опаской поинтересовалась я, глядя на одну из железяк, уткнувшуюся мне в бедро – «Нас счаз будут бить молнией? Такая проверка, не перевертыши ли мы?».

— «Хватайся, и перелезай на цеппель!» — с отвращением произнесла Шейд. Увидев, что я отрицательно замотала головой, и еще крепче вцепилась в ее круп, она вновь попыталась оторвать меня от своей прекрасной, подтянутой задницы, пока, наконец, не брыкнула что есть сил, отправляя меня, словно мячик, в темные недра гондолы – «Я ничего не обязана тебе объяснять! И у меня на лбу не написано «Поучи меня!», ясно?».

— «Сволочь…» — проскулила я, с трудом поднимаясь с кучки полупрозрачных пони, копошившихся где-то под моей тушкой, словно ядро, влетевшей внутрь корабля. Когда-то я уже видела кристальных – по слухам, чем ближе эти странные существа были к своей родине, тем меньше они походили на живых, но на первый взгляд, эти выглядели как вполне обычные представители копытного населения нашей страны – разве что гривы и шкуры были какими-то странными, ведь каждый их волос был похож на полупрозрачный пластик или тончайшее стекло, не говоря уже о едва заметном глазу свечении, исходящем от их тел – «Дура! А если бы я разбилась?!».

— «Поменьше скули, и тогда, быть может, не проснешься с лягушкой в постели!» — посулила мне серая стражница, элегантно залетая в люк корабля, закрывшийся за ее спиной. Поклонившись, один из кристальных пони указал нам на люк в конце отсека, после чего отправился поднимать копошившийся на полу экипаж, зорко поглядывая при этом в мою сторону, словно боясь, что я тотчас же начну бить стоявшие на высоких и узких столиках вазы, или попытаюсь выкинуться из двери, своими обводами напоминавшей многоугольник.

Абсолютно неправильный многоугольник.

Зайдя вслед за Шейд в темный коридор, я непроизвольно пригнулась, и поспешила за серой пегаской, ориентируясь не на зрение, а скорее на запах и слух, подсказывающие мне, куда движется поскрипывающее латексом тело.

«Забавно, а разве стражи не должны быть бесшумны?».

«Ты тоже заметила, как измельчало ваше племя?».

— «А если бы я упала, и свернула себе шею?» — наконец, учуяв в гамме запахов один, который я тотчас же узнала, я положила было голову на покачивающуюся спину пегаски, решив, что немного чувства вины в наших с ней отношениях не повредит, однако тотчас же получила по носу крылом, отчего совершенно расстроилась. Особенно из-за того, что заинтересованно закрутившийся бежевый нос буквально вопил мне о таком близком, таком желанном местечке, находившемся от меня буквально на расстоянии вытянутого языка – «Найти, а как же мы с тобой? Как же наши с тобой отношения? Разве ты могла бы со мной так жестоко поступить?».

— «Несмотря на то, что я гожусь тебе в матери, милочка…» — не останавливаясь, жестко ответила кобыла, брезгливо дергая крылом, словно ткнув им во что-то противное – «Я явно не буду рыдать, если с тобой наконец-то что-нибудь произойдет. Например, как тогда, в этих пещерах. И тебя наконец-то парализует. Вот будет праздник для всех…».

— «Ты сама-то поняла, что говоришь?» — опешила я.

— «Конечно. В отличие от тебя, я не привыкла к пустому сотрясанию воздуха, и всегда говорю по делу. Представь – твои дети обретают наконец-то свою мать, которая от них никуда уже не денется; твои приемные родители получат, наконец, свою дочь, о которой можно заботиться, и которая точно никуда от них не убежит. Ну и Кегги тоже станет полегче – в конце концов, лечить инвалида удобнее уже тем, что точно знаешь его болезни, и не ждешь, что он приобретет себе что-то еще. Кстати, могу с этим помочь. Хочешь?».

«Кегги?!».

«Сюрприз-сюрприз. Похоже, кто-то тебя обскакал, и первым залез под этот замечательный хвостик. Будем ревновать, или покоримся судьбе, и попросим кузину рассказать нам обо всех интересных подробностях?».

«Нет! Даже слышать об этом не желаю!».

«Жаль. Почерпнула бы много интересного. Кстати, красиво она тебя отбрила. Приятно слышать голос разума, пусть и раздающийся извне этого темного, и абсолютно пустого места. И кстати, что за пещеры?».

— «Спасибо. Уж лучше ты сама себе помоги подобным образом!» — обалдело проблеяла я. Едва заметные искорки света обрисовывали на стенах идущий впереди меня черный силуэт, плывущий сквозь темноту, словно опасная глубоководная рыба. Ищущая. Охотящаяся – «Мы с тобой входим в темный коридор, совершенно одни, а потом ты бежишь и рассказываешь всем, что я, внезапно, споткнулась, и упала на нож? И так три раза? Сомневаюсь, что это будет выглядеть достоверно…».

— «Такая перспектива меня бы не очень огорчила» — огрызнулась Шейд.

— «Угу. И тем не менее, ты продолжаешь со мной говорить. Потрясающе!» — фыркнула я, немного приходя в себя от этой словесной пощечины, немного взбодрившей меня, словно добрая драка. Но увы, я уже не могла бы воспламениться, как раньше, и набросившись тут, в этой темноте, на завораживающий меня силуэт, с жаром и страстью прочитать ей долгую лекцию про угнетение беспомощных жертв, быть может, даже подкрепив ее кое-какими наглядными примерами – застучавшее было сердце вновь подернулось пеплом, и затихло, оставив после себя лишь пустоту на месте того, что когда-то было занято любовью и нежностью – «Слушай, ты никогда не думала о том, чтобы завести себе жеребца, а? Вон ты какая злюка, а это тебе точно пошло бы на пользу. Может, даже завела бы себе жеребят… Знаешь, как это здорово?».

— «Пеленки, крики, истерики, и кучки навоза» — презрительно рыкнула Шейд, злобно стегнув по воздуху свистнувшими прядями хвоста – «Думаешь, для этого нужно себе кого-то искать?».

— «Ну… В целом, не обязательно. Достаточно просто найти себе порядочного жеребца. А что до детских неожиданностей – что поделать. Все мы когда-то такими были».

— «Я не была!».

— «И наверное, всем нам когда-нибудь хочется завести свою семью – настоящую семью, я имею в виду, а не эти суррогатные отношения в стиле «Уф-уф-уф на пять минут», которые превозносят пегасы».

— «Мне не хотелось!».

— «И что, никогда не хотелось, чтобы вокруг тебя бегали твои собственные малютки, топая копытцами, и топорща маленькие крылышки?» — не поверила я, вслед за едва заметной в полутьме пегаской подходя к закрытой двери, частично скрытой складками какой-то сверкающей огоньками материи – «Странно. Я, конечно, не съехавшая крышей любительница побеременеть, как отдельные земнопони, но признаюсь честно, что рада полученному опыту и тому, что у меня есть пара замечательных жеребят».

— «Оу, как это мило!» — делано восхитилась моя собеседница, негромко стукнув в отозвавшуюся позвякиванием дверь. Казалось, ее копыто дотронулось до самого настоящего стекла – «И что же, часто ты их видела? А может быть, ты их хорошо воспитываешь? Тоже нет? Тогда чем же мы отличаемся друг от друга? Быть может тем, что я, по крайней мере, честна сама с собой, и не завожу тех, о ком бы не смогла ежедневно и еженощно заботиться? Подтирать им задницу и нос, слушать нытье и истерики, видеть эту отвратительную отрыжку… Нет! Я выше всего этого! Я – настоящий пегас – в отличие от тебя!».

— «Но…».

— «Иди вперед, моя киска!» — дверь отворилась, и мне почудилось, что где-то за ней раздался хрустальный перезвон невидимых колокольчиков, доносившийся откуда-то издалека. Копыто Найт Шейд обвило мою шею, и неожиданно сильно послало вперед, заставив загрохотать копытами по твердому и звонкому полу – «Наслаждайся путешествием, любительница открывать другим пони глаза! Быть может, со временем, ты сама научишься понимать всю ничтожность и никчемность своей собственной жизни!».

Что ж, путешествие и вправду началось. Едва успела захлопнуться за мной дверь, как судно вздрогнуло, и медленно двинулось, сотрясаясь от вибрации заработавших где-то машин. По крайней мере, так мне сказали мои ощущения, которым за последнее время я научилась доверять, однако отсутствие привычного гула меня несколько напрягало – как, впрочем, и обстановка всей комнаты. Открытое, казавшееся стерильным пространство большой каюты казалось мне не слишком уютным – блестящие, острые грани и сколы на стенах, похожих на внутренности едва обработанного драгоценного камня, почти полное отсутствие мебели, и многочисленные драгоценные камни, свисавшие на золотых цепочках с уходящего вверх потолка. Похоже, это помещение находилось в носу дирижабля, и занимало сразу два этажа, словно пентхаус, однако отсутствие окон и мягкий, приглушенный свет, отражавшийся в тысячах граней, в целом, компенсировали этот недостаток, заставляя пространство выглядеть просто громадным за счет множества нечетких отражений.

— «Странный выбор для материала» — вслух подумала я, двигаясь к центру комнаты, где я углядела круглый, приземистый стол с раскиданными вокруг него подушками. Ароматы экзотических цветов наполняли каюту, однако ни один из них мне был не знаком – все сладкие, чересчур резкие, на мой взгляд, они напоминали мне о кондитерской – как, впрочем, и цвета данного корабля – «Странные цвета: розовый с голубым основные, и золотой с фиолетовым как дополнительные. Не припомню такого сочетания в геральдических книгах Эквестрии…».

Драгоценности не ответили – впрочем, я и не ждала от них решимости поддержать светскую беседу.

— «Это лишь потому, что кто-то слишком давно не был дома, я полагаю» — новый голос заставил меня подпрыгнуть с подушки, и дважды за ту же секунду проклясть собственную наивность, заставившую упаковать порядком потрепанную броню и пришедший в негодность, потершийся и провонявший поддоспешник. Даже экзопротезы отправились в ящик – готовясь к возвращению, я таскала с собой лишь здоровенный полуторный меч, который, конечно же, с радостью сбрасывала со спины, оставляя у входа в палатку. И который, конечно же, забыла перед спешным отлетом – как и многие другие, захваченные нами на поле боя – «Или же потому, что геральдика – не самая нужная наука, которую и наукой-то назвать сложно. Ее уже давно заменил дизайн, занимающийся функциональностью и эстетикой, и не упирающийся рогом в закостеневшие принципы тысячелетних догм».

— «Мммм… Возможно» — конечно же, я была не самой умной пони. Уверена даже, что я была самой неумной пони из всех, что когда-либо ходили или летали в этом мире. Однако даже мне не пришло в голову начинать разговор с глупых выкриков «Привет!» или «Кто тут?», способных многое сказать о твоем интеллекте. Я же предпочитала сначала выяснить, куда можно было бы спрятаться, чтобы в относительной безопасности решать, хотят с тобой говорить, или нет – что и продемонстрировала, с похвальной скоростью юркнув под стол. Негромкие хлопки копыт приближались, и вскоре, перед моим носом появились складки плаща, скрывавшие под собой чью-то четвероногую фигуру.

— «Надеюсь, ты вылезешь отсюда хотя бы для того, чтобы разговаривать как приличные пони, не так ли?» — голос говорившей был мне абсолютно незнаком. Однако начало разговора звучало как вопрос, а не приказ, поэтому я задергала задними ногами, и несколько раз ударившись головой, словно рак, вылезла из-под прискорбно высокого столика – теперь мне хотелось, чтобы он был в несколько раз ниже, и ничто не мешало бы мне притвориться, что под ним совсем никого нет.

— «Хорошо. Я вижу, что ты разумная пони, и быть может, нам удастся поговорить».

— «Обычно я разумная» — опасливо заявила я, выглядывая из-за края стола на высокую фигуру, скрывавшуюся под просторным плащом с капюшоном. Розовая ткань струилась, словно вода, играя тысячами искорок, пробегавших по ней от каждого движения присевшей напротив меня незнакомки – «Я настолько разумна, что от меня даже психиатры шарахаются. А это все похищение, правда?».

— «Нет. Поэтому не стоит говорить об этом с такой надеждой в голосе» — совершенно несерьезным образом усмехнулась фигура. Голос был молодой, а пару раз из-под распахнувшегося плаща сверкнуло золото украшений, что подсказало мне, что сидевшая передо мной пони явно была не бедна. Конечно, это можно было бы заподозрить и по такой экстравагантной летающей машине, в которой комфорт был поставлен на первое место, и в угоду ему принесены в жертву и аэродинамика, и надежность, и наверное, даже ходовые характеристики. Нет, ну правда – кто еще мог додуматься сделать дирижабль из стекла?! Однако эта дылда, возвышавшаяся надо мной на две или три головы, казалось, совершенно не беспокоилась по поводу своего полупрозрачного летающего дворца, покачивающегося от порывов холодного горного ветра – «Мне просто захотелось тебя увидеть».

— «А зачем вам дирижабль из стекла?» — я ляпнула первое, что пришло в мою голову. Цветочные ароматы, смешанные с запахами корицы и ванили, дурманили мое сознание, не позволяя сосредоточиться на чем-нибудь важном — например, на плане побега. Нет, обычно я не была столь бесцеремонным гостем, собирающимся сваливать сразу же после своего появления и вручения подарков, но что-то внутри мне подсказывало, что дарить тут не очень-то любят – скорее, принимать — а иначе зачем эти огромные пустые помещения, как не для множества богатых даров?

«О богини! Что я несу?».

— «Это кристаллы, а не стекло» — спокойно ответила моя собеседница, разглядывая меня из глубины своего капюшона, откуда мне были видны лишь блестящие, слегка навыкате, глаза незнакомки – «И это чудесное устройство для полетов называется цеппель – так их назвали грифоны, впервые сделавшие их для Эквестрии».

— «Цеппель?».

— «Кажется, что-то связанное со звуком, которые они издают».

— «Цеп-цеп-цеп-цеп…» — я вполголоса зашлепала губами, пытаясь сообразить, что могло навести грифонов на эту мысль, пока не вспомнила о тяжелых деревянных винтах, со свистящими хлопками резавших воздух – «Цеппель… Хммм, логично. Так значит, это воздушное похищение? Простите, просто я забыла в палатке свой меч... А у вас нет ничего похожего?».

— «Что? Меч? Не думаю, чтобы я захотела тебе его дать!» — категорически отказала мне собеседница, сверкнув каким-то камнем в спускающейся на лоб фероньерке. Мне показалось, что она была просто усеяна драгоценностями, отчего образ нувориша вырисовывался для меня все ярче и ярче. Но кто же эта пони, способная соблазнить ночного стража, которым, как ни крути, была Найт Шейд? Сколько бы я ни морщила лоб, сколько бы ни пыталась вспомнить, кто это мог завестись такой смелый в нашей необъятной стране, но не смогла — пустота в голове лишь усиливалась, и мне стоило большого труда не упускать суть этого странного, казавшегося мне пустым и ни к чему не обязывающего разговора – «Я просто хочу на тебя посмотреть. Понять, что именно могло привлечь в тебе мою тетушку, и пока я не нахожу ничего, кроме подтверждения тех слухов, которые ходят в свете».

— «Я очень рада, что обо мне ходят слухи!» — хотелось подняться, и раздраженно хлопнуть копытом по столу. Кто-то пытается оценивать меня, заманив на какую-то стеклянную хреновину, которую не должны были даже построить, а не то что выпустить из эллинга, при этом скрываясь под дурацким плащом? «Вот это номер!», как сказал бы один мой знакомый страж! Кряхтя, я все же нашла в себе силы, чтобы привстать, едва не завалив на себя высокую вазу, в которой благоухали огромные, восковые бутоны невиданного мной раньше цветка – «По крайней мере, они ходят – и я отсюда уйду! Надеюсь, у вас нет возражений, любезнейшая? Ведь похищение – это дело деликатное, и без должной сноровки приведет лишь на каторгу, хотя в свете последних событий стране явно будет нужны уголь и соль!».

— «В самом деле. Но это уже не твоя забота, а тех, кто стоит выше тебя. Кто достиг вершин. А к чему стремишься ты?».

— «А какая вам разница?» — сварливо откликнулась я, ощущая, как сковывающая меня слабость распространялась все выше и выше по задним ногам, заставляя передние дрожать, принимая на себя тяжесть ослабшего тела – «Лично я вот хочу, чтобы пони жили счастливо. Чтобы могли делать то, что им по душе. Но это слишком всеобъемлющая задача…».

— «И в самом деле. Я бы сказала, что все это всего лишь розовые мечты» — покровительственно усмехнулась высокая пони. Странно, она совершенно не спешила себя называть, но по покровительственной манере общения, а также по жесткой складке на капюшоне, я начала догадываться, что передо мной сидел единорог – «Осчастливить всех попросту невозможно, уж поверь. Хотя можно приблизить к себе полезных и избранных, сделав их счастливыми уже оттого, что они живут не напрасно, стеная и влача бессмысленное существование под копытом злобного тирана».

— «Ну вот поэтому я и не замахиваюсь на осчастливливание всех вокруг!» — буркнула я, понимая, что ко мне отнеслись как к жеребенку, грозящемуся подрасти, и сделаться важным-важным пони, который тотчас же сделает всем хорошо – «Зато хочу находить таких вот тиранов, и заворачивать им копыта под мышки, чтобы не тиранил ими всяких там полезных, и избранных… Кстати, а если пони бесполезен – он что, уже и не избранный вообще?».

— «А ты сама как считаешь?».

— «Все цветы достойны того, чтобы цвести. И не нам устраивать прополку» — я попыталась было перейти на тот же высокий, выспренний стиль, однако не смогла. В голове стремительно пустело, словно в комнате, из которой вынесли всю мебель, и я поймала себя на том, что мой взгляд бесцельно гуляет по комнате, не задерживаясь на чем-то конкретно.

— «Правда? А разве не похожи наши правительницы…» — последнее слово голос произнес с какой-то осторожной иронией – «…на хороших садовников? Необходимо выкорчевать сорняки, чтобы цветы могли дышать, и плодиться, не боясь, что их удушит сорная трава, а драгоценный камень — огранить, освобождая от всего лишнего».

— «Правда? А мнением камня при этом кто-нибудь интересуется?».

— «Поверь, это не важно. Принцессы приказывают – и им подчиняются».

— «Наверное, так делают только плохие принцессы» — разговор принимал все более и более странный оборот, приобретая яркий «политический» окрас, что нравилось мне все меньше и меньше – «А хорошие делают то, что будет хорошо для всех. И не принуждают остальных быть счастливыми только потому, что те служат им».

Последняя фраза показалась тупой и фанатичной даже мне.

— «Это потому, что пока ты этого не ощутила» — кажется, надо мной уже откровенно смеялись, но я не заметила на едва виднеющейся под капюшоном морды ничего, кроме ехидной полуулыбки, призванной продемонстрировать надо мной превосходство неназванной пони.

— «Не ощутила чего?» — с подозрением поинтересовалась я, пытаясь не смотреть на драгоценные камни, свисавшие с потолка, словно праздничный серпантин. Такая показная демонстрация достатка в мире пони встречалась мне впервые, и даже в самых богатых домах, куда я попадала за эти кажущиеся бесконечными годы, мне еще не встречалось столь же бессмысленного, сколько, признаться, и эффективного способа заявить о собственном богатстве и величии.

— «Голода» — просто ответила собеседница. Заметив скептическое выражение на моей мордочке, она покровительственно ухмыльнулась под шелковым капюшоном плаща. Странно, ведь изначально он показался мне золотистым, но теперь я отчетливо заметила игру и переливы розового и фиолетового цветов, пробегавших по восхитительной ткани – «Голода, сводящего тебя с ума. Заставляющего глодать собственные копыта. Голода от того, что его все еще нет. Его не будет, когда ты откинешь пышные и до бессмыслицы мягкие одеяла, приветствуя утреннее солнце. Его не будет и всё то время, что ты будешь умываться, одеваться, и когда стоически приступишь к трудоёмкому ежедневному ритуалу по уходу за собой, в пятьдесят семь шагов. Во время укладки твоих волос и ухода за шкуркой его тоже не будет, как не будет и после облачения в тот минимум драгоценных регалий, что будут положены тебе для появления среди пони, и при дворе. В твоей жизни будут лишь эти маленькие кусочки золота, которые будут выделять тебя среди простых пони, но их все равно будет недостаточно – их всегда будет недостаточно, пока нет его. И его не будет все дольше и дольше, пока ты не взвоешь, и не пойдешь наперекор всему – из-за сводящего тебя с ума ощущения лютого голода».

— «Аааага… Вот прямо представила себе голодающую даму, облизывающую от голода собственные золотые регалии, весом в несколько фунтов!» — не сдержавшись, фыркнула я, оросив скудными брызгами расположенную перед собой поверхность стола – «Конечно, возможны варианты – например, свихнувшиеся на диете анорексички чего только не придумают ради того, чтобы выглядеть как рентгеновский снимок и суповой набор одновременно, но…».

— «О, поверь – это не будет зависеть от тебя самой. Она будет держать тебя на привязи, на коротком поводке, и радоваться, видя, как ты изнываешь от голода. Ты познаешь томительные завтраки, беспокойные обеды, и выматывающие ужины, не говоря уже об изнуряющем Пятичасовом чае, которые превратятся в иссушающие душу ритуалы, после которых ты все еще будешь голодной. И когда ты пойдешь на все, сделаешь все, как она предпишет тебе — ты поймешь, что его всё так же нет, как и раньше».

— «Его? Это кого?» — все больше распаляясь, выкрикнула я. Что-то странное творилось вокруг, и внезапно, со всей пугающей ясностью я ощутила, что вокруг появилось что-то ужасное, опутывавшее меня, словно невидимая глазу, но оттого, не менее липкая паутина. Она маячила где-то на периферии зрения, серыми линиями мелькая в уголках глаз, и ее центр находился где-то здесь, возле стола. Кажется, именно такие вот странные черные волны я видела когда-то в обители, когда… Увы, голова звенела от распирающей ее пустоты, засосавшей в себя все – даже боль, ставшую уже привычной за эти несколько дней. Стоило уже выбираться из этого летающего притона единорожьего нувориша, но поднявшаяся внутри волна злобы заставила меня подняться на ноги, требуя ответа на появившийся у меня вопрос – «Ты о Графите говоришь? Что, собрались его у меня отнять, вместе с этой драной кошкой, Найт Шейд? Уничтожу!».

— «О, это действительно смелое заявление» — уже откровенно потешаясь, заявила оставшаяся неизвестной особа.

— «Ага! Оно будет еще забавнее, когда я…» — стоять было трудно. Ноги подкашивались и дрожали, норовя сложиться подо мной, словно подпиленная табуретка – «Это все не важно. Я хочу выйти – у вас тут довольно душно. Не возражаете?».

— «Возражаю» — копыто, сверкнув позолоченным накопытником, властно ткнуло меня в грудь, отбрасывая назад, на подушки. Сердце наконец-то забилось все чаще и чаще, когда я почувствовала что-то теплое, бегущее по задним ногам – «Ты вряд ли сможешь куда-то уйти – по крайней мере, не сейчас. Между прочим, как тебе нравится аромат этих цветов?».

— «Отрава?» — прошептала я, судорожно пытаясь подняться, и с грохотом переворачивая на себя проклятую вазу, разлетевшуюся от удара о край покачнувшегося стола. Его гладкая поверхность не давала мне ни единой возможности подтянуться, и вскоре, сдавшись, я рухнула обратно на розово-желтые подушки, бессмысленно глядя на толстые, массивные листья цветка, упавшего рядом с моей головой. Капельки сока на его ворсистой поверхности блестели, словно десятки маленьких глазок, внимательно глядевшие на мое тело, бессмысленно двигавшее тяжелеющими ногами – «Предательство…».

— «О, нет. Опуститься до столь вульгарного способа насолить своему недругу могла бы иная кобыла, даже самых чистых кровей, но не я. Не по чину теперь, как ты понимаешь» — усмехнулся голос из-под капюшона. Встав, пони направилась в мою сторону, но замешкалась, и обошла подозрительную, увеличивающуюся на глазах лужу, приблизившись к моей голове. Запах ванили и карамели стал почти нестерпимым, заставляя меня все глубже и глубже втягивать в себя приторный воздух, ставший тягучим, как мед – «Это лишь королевская, или корончатая ветренница, поэтому не волнуйся по поводу нескольких досадных неожиданностей, случившихся с твоим телом – это бывает, когда расслабляются мышцы, а разум погружается в дремоту. Я увидела все, что хотела, а теперь хочу сделать своей тетушке милый, и ни к чему не обязывающий подарок… Хммм, быть может, мне стоит перевязать тебя лентой?».

Цветок приподнялся, и опустился мне прямо на морду. Я хотела заорать, оттолкнуть проклятое растение, в этот момент показавшееся мне чудовищной мухоловкой, раскинувшей щупальца-лепестки в ожидании приближающейся жертвы – и не смогла. Каким бы ни был этот яд, действовал он мягко и быстро, и вскоре, мои глаза начали закрываться, словно придавленные бетонной плитой. Я сопротивлялась, и даже попыталась закричать, но только глубже вдохнула отравленный воздух, пахнущий ванилью и корицей. Сердце билось все реже и реже, а голова становилась все легче и легче, словно наполненный гелием воздушный шар. Звон в ушах становился все громче и громче, и за ним угадывался чей-то голос, что-то просивший, приказывавший и кричащий – но я уже не слышала ни его, ни себя.

— «Спи» — кто-то стоял в изголовье моего мокрого, дурно пахнущего ложа. Тело расслабилось, и запрокинувшаяся голова видела лишь позолоченные накопытники, с прилипшим к одному из них розовым лепестком – «Я уверена, ты поймешь. А если нет – то и расстраиваться не стану. Конечно, кое-кто предлагал поступить с тобой по-иному, но теперь я узнала все, что мне было нужно. Не станем дергать Дискорда за его усы, и подавать тетушке ненужные идеи по поводу того, что можно предпринять в ответ, ведь она у нас такая собственница, и очень-очень не любит, когда кто-нибудь посягает на ее добычу. Хотя она поймет – о да, я уверена в этом! Она все поймет».

— «Сон? Просто сон?» — прошептали немеющие губы. Сон – я уже забыла это слово. Это было что-то темное и пугающее, в конце которого лежало что-то ужасное, как статуя из алого оникса, или огромное нечто, укрытое под черной водой. Я не могла, не хотела вновь видеть то, что когда-то увидела и пережила, но в то же время не могла отказаться от этого соблазна – уснуть без сновидений. Выключиться. Отключиться.

И будь что будет.

— «Считай это моим одолжением игрушке, которую очень скоро могут сломать» — цветок прижался плотнее, тысячами тычинок целуя мои ноздри и губы. Ваниль и корица смешались в густой, сладкий до горечи аромат – и ударом обрушились на мою голову, отправляя в небытие.

* * *

— «Мэм!».

Голос ворвался окружавшую меня тишину вместе с посторонними звуками, больше похожими на шум водопада. Он все усиливался и усиливался, набирая звучность и тембр, заставляя меня страдальчески морщиться, прикрывая копытами уши.

— «Мэм! Вставайте!».

Я осторожно перевернулась ну другой бок, надеясь, что обладатель этого голоса поймет, насколько мне не хочется открывать глаза, и уйдет, забрав с собой все эти странные звуки и шум, раздававшийся вокруг нас.

— «Мэм, я буду вынужден обратиться к гвардейцам, если вы и дальше будете нарушать общественный порядок».

— «Что?» — резко подняв голову, я открыла глаза, глядя на шершавую поверхность глубокого синего цвета, маячившую прямо у меня перед носом. Привыкшие за эти месяцы жить своей жизнью, глаза радостно ухватились за очередную возможность заставить меня полюбоваться содержимым собственных потрохов, и с удовольствием приблизили изображение, заставив меня застонать и зажмуриться, словно китайского пчеловода – «Кто тут?».

— «Мэм, я нахожусь несколько выше» — поняв, что голос от меня не отвяжется, я подняла глаза, и уставилась на нависавшего надо мной земнопони. Пожилой, порядком поседевший, он был облачен в синий шерстяной жилет и белую рубашку со строгим черным галстуком, яснее ясного говорившим о том, что его хозяин – пони серьезный, и состоит на службе Ее Высочества, день-деньской выполняя свою работу на почте, железной дороге, или в присутственном месте. Чтобы понять, где я нахожусь, мне пришлось отвести глаза от его замечательной синей жилетки, и оглядеться, стараясь не слишком сильно трясти при этом головой, явно как-то связанной с процессами, происходящими в моем животе – как оказалось, я лежала на довольно удобной лавочке, почему-то накрытая, словно простынкой, стопкой свежих, еще пахнувших краской газет, возле стены какого-то дома. Широкая улица лишь начинала наполняться народом, но пригревавшее солнышко уже затопило своими лучами широкий проспект, по которому бегали фургончики и телеги, самым возмутительным образом отражаясь в свежевымытых окнах стоявших неподалеку домов.

— «Где это я?».

— «Вы находитесь на скамейке, возле Кантерлотского вокзала» — любезно сообщил мне пожилой жеребец, заставив икнуть от неожиданности.

— «Кантерлотствкв… Кантерлотстс…» — язык решил заплестись косичкой, и никак не хотел выговаривать знакомое слово, несмотря на то, что ощущала себя абсолютно, безусловно, отвратительно трезвой – «А… Так я в Кантерлоте?».

— «Да, мэм» — несмотря на сурово поджатые губы, пони держался достойно и мирно, и даже не попытался закричать, схватить меня, и наплевать мне в ухо. Не знаю, почему я решила, что именно это, и именно в такой последовательности мог бы сделать кто-либо в это прохладное весеннее утро, но слава богиням, разбудивший меня не принимал никаких поползновений к набрасыванию или плевкам.

— «Аааа…» — только и смогла глубокомысленно произнести я, оглядываясь по сторонам. Окружающая действительность показалась мне смутно знакомой, хотя гулкое эхо шагов и голосов, гулявшее между стенами зданий, с непривычки, немного сбивало меня с толку – «А как я сюда попала?».

— «Вы прилетели» — что ж, вопрос заслуживал своего ответа. Подняв глаза, я долго и проницательно вглядывалась в стоявшего напротив земнопони, пока не устала, и вновь положила на лавку гудевшую черепушку.

— «Простите, сэр…» — мне потребовались все мои силы, чтобы сосредоточиться, собраться с мыслями, а затем и с силами, после чего – задать самый главный и нужный, способный пролить свет на происходящее, и убедить меня в том, что все это происходит со мной на самом деле, вопрос – «Прилетела? Сама? Вы точно уверены в этом?».

— «Мэм, вы лежите на лавочке».

— «Ну… Допустим».

— «Лавочка находится в городе».

— «Если верить вашим словам».

— «Значит, вы на нее прилетели» — довершил свои логические изыскания пони, заставив меня вновь открыть глаза, и предаться напряженным размышлениям, кто тут над кем, вообще, издевается – «Поскольку у вас, как я вижу, есть крылья и ноги, как у пегаса или земнопони, то значит, вы прибыли сюда отнюдь не магическим путем, поскольку у вас, в отличие от единорогов, не наблюдается рога. Ну, а поскольку пегасы обычно предпочитают летать, то отсюда следует вывод, что вы попали на эту лавочку именно этим путем. Вы прилетели».

Молчание длилось достаточно долго.

— «Логично» — наконец, пробурчала я, сраженная наповал этим цунами из логических умозаключений, буквально парализовавшими мой мозг – «Ааа… А зачем?».

— «Я часто задаю себе этот вопрос, мэм» — копыто пожилого работника государственного учреждения намекающе ткнуло наверх, в сторону крылатых фигур, оккупировавших ближайшие крыши, а также любые выступающие части кровли вокзала, конкурируя за эти удобные места со стайками голубей – «До тех пор, пока сотрудникам вокзала приходится убираться только за голубями, я не имею ничего против присутствия вашего брата. Однако я вынужден вам напомнить, что это общественная лавочка, а ваше присутствие на ней способно негативно отразиться на облике всего нашего вокзала в глазах прибывающих в столицу пони. И этот запах…».

— «Ээээммм… Это не я!» — обернувшись, я засунула нос под газеты… И тотчас же вытащила его, судорожно хватая ртом воздух. Вонь от слежавшейся шерсти, обильно приправленной несвежим содержимым мочевого пузыря, шибанула мне в нос не хуже грифоньего кулака. Вскочив, я тотчас же рухнула обратно на лавочку, судорожно стараясь прикрыться попавшими под копыто газетками, и чувствуя себя абсолютно голой, описавшейся лошадкой, отлежавшей себе на жесткой лавочке свои покрытые подозрительной влагой бока – «Простите, мистер – похоже, мне пора бежать».

— «Надеюсь на ваше благоразумие, мисс» — отсалютовал мне копытом чиновник железной дороги, сверкнув серебристым значком в виде колесной пары, вписанной в шестерню, прикрепленным к вороту жилета – «И постарайтесь побыстрее помыться. Боюсь, даже если я, как начальник вокзала, закрою на это глаза, то силы правопорядка могут отнестись к вам гораздо строже. Приятного вам дня».

Что ж, оставалось лишь радоваться, что я попала обратно в Эквестрию. Я ощущала это всем своим существом, пробираясь по переулочкам огромного города, в которых еще царил холодный утренний полумрак, скрываясь от ярких лучей весеннего солнца, и лишь пустая, звенящая тишина в голове могла бы заставить меня насторожиться… Но увы, этого не случилось. Зато меня живо сцапал патруль земнопони, нисколько не манкировавший своими обязанностями, и трудолюбиво прохаживающийся по своему району, не брезгуя заходить даже в пропахшие мусорными баками тупички. Я замерла, когда увидела одоспешенные фигуры, стучавшиеся в заднюю дверь какого-то богатого кондо[21], и заставившие выскочившего на стук портье вытаскивать из узкой улочки тяжелые мусорные баки, передвигая их ближе к улице, где их могли бы забрать ассенизаторы, три раза в день проезжающие по улицам со своими вместительными фургонами.

Там-то они и нашли мою тушку, скрючившуюся за ароматной помойкой.

— «Мэм, что вы тут делаете?» — сориентировались они довольно быстро, ловко вытащив меня из укрытия. Несмотря на бодрый и подтянутый вид, ребята казались совершенно зелеными новичками, несмотря на – а может быть, даже благодаря начищенным до блеска доспехам и накопытникам – «Вы в курсе, что спать на улице запрещено, как и попрошайничество, а также нарушение общественного порядка?».

«А ведь они правы» — посреди тишины, окутавшей мою голову, послышался мурлыкающий голосок Найтингейл, отдававшийся эхом где-то под сводами моей черепушки – «Ты и вправду спала на улице. Попробуешь поспорить?».

«Эй! Ты вообще на чьей стороне?».

— «Мэм, вы меня слышите?».

— «Прошу прощения, сэры, но я не спала на…».

— «Действительно? А что это такое?» — увидев, что стоящая напротив него кобылка постоянно выпадает из разговора, гвардейцы насупились, а один из них указал копытом на мой бок – «Вам придется пройти с нами, к судье этого района».

— «Простите, сэры, но зачем же сразу к судье?» — опешила я, пытаясь как можно незаметнее стряхнуть с бока прилипшую к мокрой шерсти газету, на которую указывало копыто гвардейца – «В конце концов, если я выгляжу как заправская нищая, то это еще не повод сразу посылать меня на каторгу, или запирать в камере на несколько дней!».

— «Правильно, мэм. Однако сейчас в городах развелось слишком много неблагонадежных пони, поэтому Гвардии был отдан четкий приказ не допустить анархию на улицах. Так что всеми вопросами о неблагонадежности занимаются судьи» — увидев, как две одоспешенные фигуры встали у меня по бокам, оттесняя в сторону Канатной, расправившийся с баками портье еще быстрее заработал ногами, юркнув обратно за дверь черного хода. В принципе, гвардейцы были правы, и такое небрежение портит облик старого города, однако то, что я попала под одну гребенку с лентяями, забывшими или поленившимися вынести за собой мусорный бачок, заставило меня обидеться, и надувшись, последовать за двумя белыми вертухаями, с гордым видом пошлепавшими в сторону местного околотка, недалеко от которого находился и зал для судебных заседаний района Роз, в котором находились и наши казармы. Их серые, бетонные стены я могла видеть в конце улицы, давшей району название, но проснувшаяся вдруг осторожность заставила меня выдохнуть, и закрыть распахнувшийся было рот, подавившись словами о том, что я бы и сама нашла дорогу к месту службы. Я находилась совершенно не в том виде, в котором была бы готова предстать и перед своими подчиненными – и перед этими белыми новичками, занявшими место более опытных коллег, ушедших на войну с грифонами.

Мне почему-то вдруг стало интересно, до сих пор ли ее именовали «простым пограничным конфликтом»?

— «Сюда, мэм» — учили этих жеребцов хорошо, и дойдя до уже знакомых, выкрашенных в несерьезный розовый цвет стен участка, они синхронно, не сговариваясь, приподняли меня своими боками, поворачивая в сторону соседнего дома. Что ж, и в одном, и в другом, выполненном в виде особнячка с тремя фальшивыми колоннами у входа, мне не раз приходилось бывать, принимая провинившихся легионеров у сердито фыркавших конкурентов из Гвардии, а также выслушивая суровые отповеди судьи, назначавшей им наказания. Увы, а может быть, к счастью, я не заметила ни одной знакомой фигуры среди тех, кто сновал по коридорам этого маленького дворца правосудия, в котором рассматривались те правонарушения, рассмотрение которых не требовало полноценного заседания, а рассматривалось единолично судьей. Теперь уже к моему счастью, знакомой мне дамы-судьи на месте не было — вместо нее, на трибуне восседала другая кобыла, в тот самый момент, когда мы вошли, сурово глядевшая на двух споривших перед ней единорожек. Заметив нашу группу, вошедшую в наполненный негромко шелестящий разговорами зал, она сделала знак моим конвоирам поставить меня возле деревянного барьера, делившего зал на две неравные части, и вновь воззрилась на спорщиц, указав на одну из них массивным деревянным молотком.

— «Мисс Крю, давайте подведем итог вашему спору: вы попросили свою визажистку посоветовать вам мастера для окраски вашей шкуры и гривы? И вам не понравилось то, как это сделала мастер в Нью Сэддле?».

— «Да, госпожа судья! И я требую компенсации за перенесенные страдания!».

— «А вы, мисс Хайлайт – разве ваши действия можно назвать профессиональными?».

— «Я не хотела отказывать своей клиентке, и просто дала ей совет — обратиться к одному из этих трех мастеров, о репутации которых я была наслышана» — развела копытами другая единорожка, с опаской посматривая на свою бывшую клиентку – «Это был просто дружеский совет!».

— «Так значит, это не было платной консультацией?» — визажист замотала головой, со свистом рассекая воздух множеством мелких косичек, благодаря которым ее шея казалась очень длинной и элегантной, словно у знатной жирафы. Клиентка, пухловатая дама, от кончиков ушей до хвоста унизанная недорогой бижутерией, раздраженно поджала губы, и вздернула нос, показывая, что она выше каких-то там договоров или оплаченных консультаций – «Что ж, дамы, тогда все ясно. В связи с тем, что между вами не было заключено даже устного договора об оказании услуги в виде подбора мастера по груммингу, а также не было факта оплаты данной услуги, суд отклоняет ходатайство о возмещении морального и материального ущерба мисс Крю со стороны мисс Хайлайт. Так же, я советую вам, мисс Крю, точнее формулировать ваши просьбы – особенно, если они касаются оказываемых вам услуг. Это понятно?».

— «Это возмутительно!» — сердито насупилась полная дама, сквозь желтоватую шерсть которой явно просвечивал зеленый подшерсток. Похоже, она пыталась ее осветлить, и сделаться совершенно желтой, но то ли мастер оказался не слишком опытен, вопреки словам ее визажистки, то ли у клиентки закончились биты раньше, чем был достигнут эффект.

— «Но справедливо!» — строго ответила судья, указывая своим молоточком на вторую спорщицу – «А вам, мисс Хайлайт, я настоятельно рекомендую относиться к своей работе с должным профессионализмом, и давать лишь те рекомендации, в которых вы будете так же уверены, как в завтрашнем дне! Это понятно?».

— «Да, мисс Сноуд… То есть, ваша честь» — опустив нос, откликнулась длинная пони, исподтишка показав своей оппонентке язык.

— «Вот и замечательно. Признаться, дамы, своим ежемесячным появлением в этом зале вы дискредитируете всю судебную систему нашей страны, поэтому я прошу вас быть терпимее друг к другу» — устало проговорила судья, вяло постукивая молоточком по бортику стола – «Суд окончен! Следующие!».

— «Свободная касса!» — тихо прошептала я, когда меня, вместе с еще десятком пони не самого респектабельного вида, направили к центру барьера, располагавшегося напротив трибуны, за которой сидела судья. Парочка из моих соседей обладала собственным, неповторимым ароматом, который заставил поморщиться даже меня, с некоторой завистью вспоминая Древнего, который когда-то мог без малейших эмоций обонять запах несвежих носков, извлеченных из ботинок бомжа. Было похоже, что судья собиралась вынести определение, постановление, или как там еще назывались судебные решения по поводу всей нашей группы, не размениваясь на долгие препирательства и комплименты. Строго осмотрев нас всех, она поднялась из-за стола, заставив остальных пони, дожидавшихся своей очереди, заинтересованно умолкнуть.

— «Итак, вот уже который раз за эти полгода я вижу перед собой бездомных и нищих пони. По крайней мере, так вы себя называете. Кого-то я вижу перед собой впервые, а кого-то – уже с завидным постоянством. Вы все должны стыдиться!».

— «Мэээм, мы не ниииищие» — смешно растягивая слова, попытался было возразить один из двух земнопони, стоявших прямо передо мной. Их длинные гривы, как и цветастые рубашки с длинными рукавами, были украшены многочисленными значками с символами трав и цветов – «Мы просто пытаались очиистить наши падмы от тлетворного влияния этиих эндустриальных миааазмов, которые пятнают наше тонкое тееело…».

— «Помолчите, мистер Сид!» — оборвала эту тягучую лекцию судья, по-видимому, уже слышавшая ее достаточное количество раз – «Это не повод для вас пытаться сплести себе гнездо или шалаш на крыше Палаты Общин из растений, набранных в городском парке! Представьте себе, как бы мы все себя чувствовали, если бы вы, по неосторожности, упали бы оттуда, и повредили себе, и своей спутнице? Стыдитесь! А вы, мистер Моргиннеро – вы опять будете утверждать, что нищенство является профессией в Мустангрии?».

— «В отличие от Эквестрии. Тут у вас с этим просто какая-то беда!» — затряс седой, нестриженной бородой старый единорог в коротких, комичных шортах зеленого цвета. Его телесный запах смешивался с моим запахом лежалой шерсти, и заставлял остальных отодвигаться от нас на пару шагов, несмотря на то, что за исключением этой семейной парочки поньских хиппи, они тоже отнюдь не озонировали окружающий нас воздух – «В Мустангрии я – уважаемый пони, член общества профессиональных нищих, а тут… Одно слово – дикая страна! Если пони, который желает оставаться нищим, вызывает недоумение и осуждение, то ничем хорошим для государства это не кончится, помяните мое слово!».

— «Я достаточно услышала от вас, мистер Моргиннеро!» — сердито пристукнув молоточком, фыркнула судья, поправляя на себе слегка сбившийся на сторону парик – «И должна вам сказать, что несмотря на эту опасную крамолу, которую вы возводите на Эквестрию, вам крупно повезло, что ваши скитания не завели вас куда-нибудь на восток нашей страны. Вы в курсе, что в Сталлионграде, например, нищенство законодательно запрещено? Они называют его «tuynejadstvo», и имеют несколько довольно суровых статей, которые на корню пресекают это явление, что лично меня заставляет задуматься о внесении некоторых изменений в нашу законодательную базу».

— «Дикие пони…» — стушевавшись, фыркнул «профессиональный» нищий, опустив на глаза свою забавную шляпу, похожую на детскую соску.

— «А теперь я хочу, чтобы вы выслушали меня очень внимательно. Как вы знаете, там – на севере от наших границ – только что закончился самый крупный конфликт между пони и грифонами за целые пять сотен лет. Мы все ощутили его последствия, и именно из-за него подняли голову разного рода авантюристы, подозрительные личности, и разные нехорошие пони, которые считались исчезнувшими вот уже много десятков лет назад. Мы могли с уверенностью сказать, что победили даже мелких воришек, отвратив пони от этого постыдного ремесла, однако стоило тучам сгуститься, и из темноты снова выползли разного рода ненадежные личности, наводнившие теперь наши города. И если копытоводствоваться буквой закона, вы все подпадаете под определение этих самых «ненадежных личностей». И таким образом, я могу выслать вас из Кантерлота, запретив возвращаться в него в течение нескольких лет, под страхом самых неприятных последствий…» — внушительно обратилась к нам судья. Услышав разочарованный стон, вырвавшийся у окружавших меня пони, буквально затрепетавших при озвученном ею наказании, она удовлетворенно ухмыльнулась, вновь, уже безо всякой нужды, поправляя свой пышный судейский парик – «Однако, на этот раз, я допускаю, что смогу закрыть глаза на произошедшее – в последний раз! – и назначить вам наказание за нарушение общественного порядка, а так же возмутительный образ жизни, в виде общественных работ по благоустройству земель за северной чертой города объемом… Объемом в полтора акра. Каждому».

— «Полтора акра?!» — задохнулся от неожиданности ароматный дедок. Мысленно переведя эту площадь в привычные гектары, я поежилась, представив себе территорию в два с лишним футбольных поля, на которой когда-то знатно порезвились Гвардия и Легион, превратив ее в перепаханное бездорожье – «А как же срок в камере? Мне уже давно не мешало бы сполоснуть свои копыта».

— «Каждый член вашего союза «профессиональных бездельников» должен бы знать, мистер Моргиннеро, что в Эквестрии наказание определяется в виде объема работ, а не их продолжительности!» — ядовито фыркнула дама в темно-синей судейской мантии, указывая молоточком на раздосадованного земнопони – «В чем смысл простого сидения на одном месте, которое так любят назначать эти ваши шерифы? Исправляющийся должен чувствовать, с каким трудом добывается благополучие для себя и остальных, и только от него зависит, как быстро окружающиеся сочтут его исправившимся, и вставшим на путь, благословленный принцессами. И если он ленив от природы…».

— «То что? Он будет копать и рыхлить эти пустыри до третьего пришествия Найтмер Мун?».

— «В моей практике встречались пони, которые не слишком-то торопились исправляться» — хмыкнула строгая кобыла, с грохотом опуская на край стола свой замечательный молоток – «Пока рекорд принадлежит одному пегасу из Погодного Патруля, завалившего снегом целый городок. Лентяй вот уже три года пытается разогнать облака над юго-восточным побережьем, и такими темпами, он закончит как раз к тому моменту, когда у него проклюнется такая же, как у вас, борода. Итак, пони – все инструменты вам выдадут завтра, у Жемчужных ворот. Суд окончен!».

— «Выходите, осужденные!» — буркнул один из гвардейцев, поторапливая потянувшуюся на выход группу. Наше место заняли другие пони, со своими проблемами, спорами и противоречиями, которые, за неимением серьезных преступлений, были возведены нашими четвероногими потомками в разряд преступлений, или общественно порицаемых деяний, которые нуждаются в пристальном внимании закона. Вновь протолкавшись среди страждущих справедливости, заполонивших приемную районного суда, мы вышли на улицу, где увидели небольшой отряд гвардейцев, выходивших из здания местного участка.

«Действительно, новички. Эх, хорошо, что все, кто мог бы меня узнать, сейчас далеко на севере, возвращаются домой» — пришла мне в голову тоскливая мысль. Распределив между собой улицы и кварталы, белые жеребцы и кобылы расходились в разные стороны, пока наши сопровождающие производили перепись своих подопечных, распределяя их по маленьким социальным гостиницам, и объясняя, где именно располагались одни из двух городских ворот, выходящих на северную сторону Кантерлота – «С другой стороны, как много из них не вернется, навечно оставшись в этих проклятых лесах и горах? Нет, уж лучше пять минут позора, чем знать, что больше не увидишь ни Громилу Скуда, ни вечно курящего какую-то дрянь Филли Бейкера, ни знатока всех местных забегаловок, непоседливую Коко Трикс. Где они сейчас? Как быстро вернуться? Наверное, я бы не отказалась сама посидеть в местных камерах, бывших когда-то ассенизационным коллектором, но чтобы только они вернулись назад, и первыми открыли скрипучую железную решетку».

— «Как ваше имя, мэм?» — поинтересовался подошедший ко мне гвардеец. Решив, что популярность мне ни к чему, я уже открыла рот, чтобы назвать фамилию моих приемных родителей, как вдруг, что-то увесистое, с размаху, шлепнулось мне на голову, и резко дернуло, едва не оторвав ее от болезненно изогнувшейся шеи. Присев на задние ноги, я уже решила было грохнуться на спину, чтобы во всеоружии встретить вероломно напавшего на меня врага, но лишь уперлась в чью-то широкую грудь, вместе со своим владельцем подобравшуюся ко мне с тыла – казалось, что я оперлась на какую-то стену, по недоразумению, обретшую возможность ходить. Еще не веря себе, я обернулась, и тотчас же оказалась прикрыта широким кожаным крылом, легко притиснувшим меня к боку черного жеребца, как всегда, появившегося безо всякого предупреждения. Кружившая над нами сова вновь спикировала на мою голову, торчавшую из-под растянувшейся перепонки, окрашенной весенним солнышком в кокетливый розовый цвет, но оценив размеры стоявшего рядом пони передумала драться, и с надувшимся видом приземлилась на сгибе его крыла, по привычке, тотчас же долбанув клювом в неосторожно показавшийся из укрытия бежевый нос.

— «Приветствую, сэры» — раздался знакомый голос, заставлявший мое тело вздрогнуть от казалось, уже давно забытого ощущения, очень похожего на маленькое, эфемерное счастье – «С вашего разрешения, я заберу у вас эту пони. У меня накопилось к ней довольно много вопросов, на которые ей предстоит дать очень подробный ответ».

* * *

— «Она уснула?».

— «Недавно. Я дал ей таблеток. Думаю, это сейчас лучшее из того, что можно было сделать».

— «Как это вообще могло произойти?!».

Голоса доносились из-за приоткрытой двери так же отчетливо, как если бы говорившие пони стояли рядом с постелью. Пустота в голове, с которой я очнулась возле кантерлотского вокзала, понемногу улетучивалась, но ее место начало занимать что-то темное и нехорошее, ожидавшее своего часа, и словно темный, вонючий ил, копившееся где-то внутри. После нескольких месяцев, проведенных вдали от крупных городов, я уже отвыкла от того, как странно звучат голоса и звуки, искажаясь и отражаясь от стен окружающих нас домов и помещений, а в Грифусе, по своей наивности, решила, что это лишь следствие странной планировки грифоньих помещений, однако реальность все расставила по своим местам, и вжимаясь щекой в накрахмаленную батистовую подушку я поняла, как одичала в том стылом северном краю, понемногу превращаясь в такую же мохнатую, немытую северную земнопони, сходство с которой лишь усиливалось из-за обрезанных крыльев.

— «Принцесса отбыла сегодня вечером, после вечернего доклада министров, и я боюсь, что даже стражам за ней не поспеть!».

— «Не нужно делать из нее инвалида» — пробурчал второй голос. Его я узнала, а вот обладательницу первого никак не могла себе представить, несмотря на то, что этот голос явно был мне знаком – «Она сильная. Она справится. Я уверен».

— «И ты был все время в ней уверен, хотя знал, что она сидит на этих пилюлях, которые ей, по приказу свыше, скармливали врачи?».

— «Я всегда в ней уверен. Просто…» — замешкавшись, муж пошевелился, и сделал два шага к двери. Я зажмурилась, несмотря на то, что лежала спиной к полоске света, прочертившей наискось Зеленые покои – за все время, что я провела в этой комнате, мне совершенно не требовались глаза, чтобы знать, что свет обязательно скользнет по краешку кровати, обежит резные столбики, оставшиеся от нависавшего когда-то над ней балдахина, скользнет по ковру, чтобы отразится в тяжелом, старомодном трюмо, осветив мою фигурку, лежавшую под воздушными, донельзя роскошными одеялами, в окружении двух маленьких, сопящих комочков, как некогда, прижавшихся к моему животу. Удовлетворившись осмотром, Графит вновь прикрыл тяжелые двери, впрочем, как и раньше, оставив небольшую щель для того, чтобы знать, что происходит в покоях.

— «Просто даже такой недалекий жеребец как ты наконец-то понял, что оставлять с нею детей просто опасно!» — сердито зашептал кобылий голос. Я скрипнула зубами, представив себе, как срываюсь с кровати, и с грохотом распахиваю дверь, чтобы вцепиться зубами и копытами в морду ненавистной Найт Шейд, безо всякого зазрения совести пытающейся подлизаться к моему мужу – «И не нужно высоких фраз про материнство! Уж в этом любая кобыла понимает поболее любого жеребца!».

— «Мне кажется, ты настроена слишком предвзято по отношению к Скраппи, Грасс» — после этих слов я наконец-то поняла, кто разговаривал с моим мужем. После размолвки, вызванной, на мой взгляд, сущей ерундой, Грасс все еще продолжала дуться на меня за ту невинную шутку с пожаром в королевской библиотеке, и я уже и забыла, как звучит ее голос, пересекаясь с зеленой пони всего несколько раз в месяц, проходя мимо нее по коридорам дворца.

— «Я? Предвзято?» — презрительно фыркнула земнопони, судя по приближающемуся и вновь удаляющемуся голосу, так же решившая заглянуть в щелочку приоткрытой двери – «Я реалистка, и в отличие от всех вас, прекрасно представляю, что именно с ней происходит – даже несмотря на то, что ее поведение раздражает не только меня, но и половину представителей высшего света нашей страны! И несмотря на то, что я говорила и матери, и тебе, и этой зазнайке Кег, вы все равно продолжаете делать вид, что все в порядке – хотя все абсолютно не в порядке! Трясущиеся от подобострастия врачи Крылатых Целителей продолжают пичкать ее разными диковинными пилюлями, от которых она ходит во сне, и орет по ночам, пугая детей и соседей, делая все, чтобы она могла выполнять задания твоей темной повелительницы. Ты вообще в курсе последних новостей?».

— «Ты не права. Но продолжай» — я услышала, как скрипнули зубы Графита, рождая табун мурашек, промчавшийся по моей спине. Берри беспокойно завозилась у меня под боком, и я опустила нос на ее спинку, своим дыханием успокаивая закряхтевшую во сне дочь – «Но не забывай, что я тоже там был. Ну, немножко помог, там и тут… Понимаешь?».

— «Иронизируем? Ну-ну…» — голос Грасс стал до невозможности ядовитым – «А ты в курсе, что по дворцу открыто ходят слухи о том, что знатные пони, имеющие во власти определенный вес, собираются подать прошение принцессам о смене командующего Легионом? Они пока еще договариваются о возможной кандидатуре ее приемника, но я слышала от горничных гостевых башен, что дело осталось за малым, и от подачи петиции их отделяет лишь затянувшийся процесс торга, ведь каждое знатное семейство или клан хочет пропихнуть на эту должность своего пони. Даже Дримы».

— «Нет. Мы были далеко от кантерлота, и его политики» — сердито прошипел Графит. Я буквально видела, как воздух проходит сквозь частокол острых зубов, теряя рваные клочья невидимой шкуры – «Ну и кто же из клана Дрим хочет стать этим счастливчиком?».

— «А то ты не знаешь!».

— «Насти…».

— «Да, Насти Дрим. Они с дружками порядком набрались на торжественном собрании и последовавшем за ним балу, посвященному победе у Грифуса, после чего отобрали у гвардейцев их доспехи, и репетировали отдачу воинских почестей твоему братцу. Все знают, что он недалекий болван, но плохо то, что он богатый и знатный недалекий болван, поэтому имеет все шансы пролезть на эту должность».

«Отобрали у гвардейцев их доспехи? Вот отжигают, перцы! Похоже, Твайлайт Скай недолго продержится на должности капитана дворцовой стражи…».

— «Вот такие дела вершатся тут, в столице, пока вы шляетесь невесть где!» — продолжила разговор Грасс. Голос кобылы стал глуше, словно она решила отойти от двери, чтобы не побеспокоить меня или детей – «Все вокруг уже видят, что ей становится только хуже, и ее, не стесняясь, накачивают препаратами, от которых моя милейшая кузина вообще теряет последние остатки связи с реальностью. Но при этом ее окружение вовсю делает вид, что все нормально, и совсем ничего не происходит!».

— «Послушай, Грасс, ты не права. Никто не говорит, что все замечательно, или закрывает глаза на ее здоровье…».

— «Правда? Ты видел, что случилось, когда она увидела детей?» — сердито бросила Грасс. Эти слова заставили меня еще сильнее вжаться в подушку, пытаясь изгнать из памяти тот миг, когда я увидела близнецов — впервые после долгой отлучки. Намытая до, после, и даже во время доклада принцессе, я не смогла расслабиться даже под умелыми копытами жеребцов-бальнеаторов, как старомодно называла их мать, позаимствовав для нашей встречи жеребцов из личной «конюшни» своей сестры, открывая тем самым глаза на одну из причин содержания при дворце этого табуна из белоснежных, мускулистых красавцев. Увы, ее желание пропало втуне, и к тому моменту, когда меня, наконец, выпустили из погруженной в серебристый туман парной, я напоминала натянутую до предела пружину, судорожно рыская глазами по проплывавшим мимо нас интерьерам дворца, отзывавшихся легким эхом под ударами наших копыт. Пользуясь отсутствием одной из принцесс, служки содрали с полов запылившиеся за зиму ковры, устроив в Новом крыле грандиозную постирушку, обнажив скрывавшуюся под ними потускневшую от времени мозаику, звонко отвечавшую на каждый удар ступавших по ней ног, заставляя петь тихие до того комнаты и коридоры. Не удержавшись, я все-таки обогнала неспешно и чопорно шествовавшую передо мной Грасс, и махом взлетела по широкой винтовой лестнице на самую вершину широкой и приземистой башни – туда, где располагались покои «будущих фаворитов принцесс». Это нелестное определение я услышала походя, от болтавших во время работы служанок, тщательно намывавших огромные окна – при моем приближении они замолкали, и возвращались к работе, но даже поднявшись наверх, я все еще слышала за своей спиной затихающие шепотки, явно получившие новую пищу для разговоров.

Увидев двух маленьких ангелочков, беспокойно вертевшихся возле ног какой-то чопорной дамы в длинной, богатой попонке, я остолбенела, и остановилась у входа в детскую комнату, оглушенная почти позабытыми запахами, шибанувшими в мой нос не хуже грифоньего клевца. Остановились и бегавшие вокруг своей няньки и дети, во все глаза разглядывая патлатое, еще влажное от купания чудо, нарисовавшееся в проеме двери – и с громким визгом бросились ко мне, едва не повалив меня на спину. Догнавшая меня Грасс лишь изумленно покачивала головой, глядя на ухмыляющегося Графита, когда я целовала попискивающих от счастья детей, как и я, совершенно не ожидавшая таких бурных эмоций. Раскинув широкие крылья, я обхватила, прижала к себе повизгивающие от счастья комочки, и…

И поняла, что не могу улыбнуться.

Остолбенев, я опустила голову, прижимая к себе счастливо кричавшую что-то мне на ухо дочь, и поглядела на сына, обхватившего мою ногу. Вцепившись в нее всеми четырьмя копытами, он радостно разревелся, прижимаясь щекой к материнской ноге, но я… Почему я не смогла заплакать? Почему я не могла улыбнуться? Вскинув глаза на радостно улыбавшегося мужа, я слышала только детские «Мама! Мама пиехала!», которые раз за разом повторяла ловко запрыгнувшая на мою шею дочурка – но в душе вдруг разлилась оглушительная пустота, стремительно пожиравшая нахлынувшее на меня ощущение счастья. Я вновь попыталась совершить это несложное действие, глядя, как меняется выражение на морде Графита, настороженно уставившегося на меня сквозь бурю детского счастья, но добилась лишь того, что почувствовала, как страшно исказилось моя мордочка, в попытке выдавить из себя хотя бы ухмылку…

И именно тогда я закричала – надрывно, страшно, как раненный зверь, прижимая к себе подхвативших мой вой близнецов.

— «Это было… Пугающе».

— «Это было ужасно!» — гораздо менее обтекаемо выразилась Грасс, придержав копытом заскрипевшую отчего-то дверь – «Ты видел ее морду? Она была похожа на гипсовую театральную маску, у которой одна половина неподвижна, а вторая – безумно искажена! И что, теперь ты тоже скажешь, что все в порядке?!».

— «Нет. Я так не считаю!» — сердито ответил жеребец, впервые за все время этого разговора сбрасывая с себя маску терпеливого внимания. Тяжело бухнуло копыто, и мой нос переместился на живот захныкавшего во сне сына, успокаивая завозившегося во сне жеребенка. Дверь вновь приоткрылась, но вцепившийся, по старой привычке, в мою мордочку всеми четырьмя копытами сын прикрыл ее от внимательных взглядов мужа и сводной сестры – «А ты просто не знаешь, как давно я уговариваю ее прекратить над собой издеваться, и перевестись на другую должность. Ты знаешь, что предложили ей сами принцессы? Они хотели бы, чтобы она возглавила службу хранителей тела, недавно созданную командором Гвардии для охраны принцесс – Госпожа говорила, что уже «познакомила» их и Скраппи в Обители – а принцесса Селестия… В общем, ей было предложено стать звездой с агитационных плакатов, заняв место, освободившееся после брата новой принцессы».

— «И она отказалась?!» — ахнула Грасс.

— «Как видишь. Сказала, что это не для нее, и упорхнула на север».

— «Допорхалась!» — сердито стукнула копытом об пол зеленая земнопони, но тут же прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить тех, за кем она наблюдала – «А теперь что? Если так и дальше пойдет, нам останется только сдать ее в лечебницу Стикки Виллоу, где самое место для…»

Щелкнув, дверь закрылась, оставляя меня в темноте, наедине с темными мыслями, бывшими чернее, чем окружавшая меня ночь. И в самом деле, кем я стала за эти несколько месяцев? Во что превратилась? Почувствовав на своей шкуре, что из себя представляет управление целой дивизией, я поняла, что очень быстро опустилась на самое дно, превратив себя в какое-то злое животное, одержимое ролью в большой стае таких же, как я, свирепых существ – готовых наброситься на кого угодно, подчиняясь воле пославшей нас страны, или начать грызться друг с другом во времена недолгих затиший, сменявшихся горячками боя.

И понемногу, нам начало это нравиться, становясь привычным образом жизни.

Что двигало нами, заставляя отказываться от всего, что могла дать эта щедрая и изобильная страна, раскинувшаяся на треть известного мне мира? Что заставляло стремиться туда, где льется кровь – чужая и наша? И какую цены мы должны заплатить за то, что щедро проливали ее, забыв о заветах богинь, и желаниях Древних, ушедших из этого мира в надежде на то, что мы не повторим их ошибки?

Увы, я не знала ответа на эти вопросы. Но я уже поняла, что скатилась на самое дно, съехав по огромной спирали куда-то вниз, в багровый полумрак, расцвеченный алыми молниями. Мое сознание все чаще давало сбои, и эта паника, что так напугала оказавшихся рядом близких и детей, яснее явного говорила о том, что я становлюсь не просто досадной помехой или обузой даже близким мне пони, но попросту опасной для окружающих. Ведь если бы не подскочившая Грасс, не без труда отобравшая у меня испуганно ревевших детей, кто знает, чем бы закончились эти безумные обнимашки…

«Не льсти себе. Ты безумна» — тихо прошептала мне темнота. Сквозь плотные шторы, сменившие занавески, пущенные мной когда-то на вечернее платье, не пробивалось ни единого лучика света. Тишина царила в коридорах и покоях дворца – столь любезная уставшим принцессам, и столь оглушительная для моих ушей. Город спал, как спали и все уставшие пони, кроме тех, кому было положено не спать, оберегая покой королевства – а также мятущиеся души, вроде меня, потерявшие покой и сон из-за любви, беспокойства, или беспричинного страха, что так любит подкрадываться к нам в темноте.

Однако для меня она была не вместилищем кошмаров, а лишь отражением тех ужасов, что медленно зрели где-то внутри.

«Ты безумна. И опасна для остальных».

С этим я не могла не согласиться. Истерика закончилась, и ее место заняло сожаление – и страх. Страх за тех, кого я могла потерять. Страх за тех, кого еще потеряю. Неужели не было средства от этого страха? Как вообще остальные могли жить, не думая о том, что в любой момент потеряют своих близких или друзей? Тех, с кем собирались идти по жизни до самого конца?

«Ты безумна. И опасна для остальных. Особенно для тех, кого любишь».

Я заворочалась в постели, пытаясь еще крепче вжаться в подушку, до боли в зубах терзая ее уголок. Пытаясь изгнать, выкинуть из памяти растерзанное тело Графита, тяжелым грузом лежащее у меня на спине. Безумную гонку через половину страны, закончившуюся в Обители. Кости и плоть, в которые превращаются те, кого я любила, кого знала, и чьи образы проходили у меня перед глазами.

«Ты безумна. И опасна для остальных. Особенно для тех, кого любишь. И все они умрут у тебя на глазах».

Заметавшись, я резко вскочила, приподнимаясь на кровати, и слепо вглядываясь в окружающую меня темноту. Ощущение чего-то ужасного нахлынуло с прежней силой, возвращая меня в вагон «кантерлотского скорого», несущийся сквозь буран. Шелестящие звуки чего-то огромного, двигающегося в необъятной толще земли.

«Они идут за тобой».

Не выдержав, я вскочила с постели, лишь в последний момент придержав крылом одеяла, не давая близнецам проснуться, скатившись на освободившееся место. Резкими, дерганными движениями набросала побольше подушек на опустевшее место, и коротко мазнув сухими, искусанными губами по лобикам малышей, опрометью бросилась из покоев. Меня ждал дальний путь. Да, я тонула, тяжелым якорем падая на самое дно, но даже теряя последние остатки разума, я была готова дать сожрать себя живьем неизвестным чудовищам, следующим за мной по пятам, но никогда не дала бы им причинить вред ни одному живому существу – особенно тем, кого я любила всем сердцем, и ради кого была готова пожертвовать всем, что у меня есть.

Даже собственным разумом.

* * *

— «Соообираешься куда-то, Скраппи?».

Вздрогнув, я остановилась возле южных, Королевских ворот дворца. Небольшие – не чета громаде белоснежных Малых – все время открытые, когда-то они казались заброшенной декорацией, сходство с которой усиливалось вросшим в землю подъемным мостом. Однако за несколько лет, в течение которых город неудержимо менялся, пал даже этот бастион стародавних традиций – неухоженный, заросший косогор, больше подходивший какому-нибудь захолустному городишке, был облагорожен, и спускался широкими террасами в сторону тихого райончика, состоявшего из невысоких, построенных под одну линейку и кальку двухэтажных домов с не слишком дорогими квартирками, которые любили снимать служащие и пони среднего достатка, не боявшиеся соседства с вечно шумевшим вокзалом. Узкая тропинка исчезла, уступив место широкой дороге, извивающейся, словно змея, и упиравшейся в новую набережную, одетую в светлый мрамор, по которому текли воды Большого Кантерлотского Каскада, через которые был перекинут старый подъемный мост, заботливо сохраненный по просьбе старшей принцессы.

— «Пи… Пинки?» — пробормотала я, глядя на темную поверхность воды, стремительный бег которой никак не мог помешать большому резиновому кругу, привязанному к опоре моста, на котором вольготно расположилась розовая пони, затянутая в черный латексный комбинезон – «Я не… Ну, я хотела… Ум… А что ты тут делаешь?».

— «Я следила» — похоже, мое блеяние нисколько не запутало кобылку, плескавшуюся в водах, летящих к краю широкой каменной чаши, в которой заканчивался канал – «За подозрительными пони. Ты же слышала, что когда начинаются неприятности, эти темные личности вылезают из своих укрытий, и рыщут, рыщут, РЫЩУТ вокруг в темноте! Кстати, никогда не задумывалась, почему они там рыщут, а? Быть может, они просто не могут найти вечеринку?».

— «Ээээ… Ну, не исключено» — подумав, старательно закивала я, пытаясь держаться боком к чересчур наблюдательной подруге, стремительным прыжком выскочившей из воды, и прыгающей вокруг меня, словно кролик – «Слушай, Пинки, я хотела спросить – как там наши подруги?».

— «Просто замечательно! Столько всякого интересного случилось…» — завлекающим тоном проворковала та, бесцеремонно бегая вокруг меня, и все время пытаясь сунуть нос в тяжелую сумку, висевшую у меня на левом боку – «Но думаю, тебе это не слишком интересно, правда?».

— «Нет, даже очень интересно!» — запротестовала я, прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за расположенных ниже по склону домов. Где-то там пыхтел разводивший пары паровоз, который, быть может, смог бы унести меня далеко-далеко, позволив увести вслед за собой все то, что преследовало меня во мраке, скрываясь и под землей, и в темных, ночных небесах – «Просто… Ну…».

— «Просто не очень-то хорошо вот так избегать своих друзей, Скраппи» — тон розовой земнопони сменился на обвиняющий. Пинки, вечно веселая Пинки, любой разговор с которой всегда начинался так, будто и не заканчивался предыдущий, словно вы и не расставались ни на минутку, теперь стояла рядом со мной, и задумчиво разглядывала меня, улыбаясь каким-то собственным мыслям, задумчиво трогая розовую гриву, длинными, гладкими прядями свисавшую едва ли не до земли – «Однажды я сделала такую ошибку, и стала несчастной на очень долгое время – на целых восемь часов. На очень долгие восемь часов, уж поверь мне. Всю свою жизнь я желала лишь одного – чтобы на мордочках моих друзей сияла улыбка, и ради этого я готова улыбаться всем и каждому вокруг меня. Но может быть, я заблуждалась…».

— «Нет, Пинки. Это я заблуждалась. Поверь» — искренне выдохнула я, глядя на стоявшую рядом кобылку. В свете огромной луны она вдруг показалась мне очень взрослой – гораздо взрослее кого бы то ни было из всех шестерых моих подруг, а ее загадочная улыбка Джоконды заставляла мурашки табунами носиться по моей спине – даже несмотря на то, что в этот момент она показалась мне даже более искренней чем та, что обычно приберегала для окружающих принцесса – «Просто… Просто мне нужна помощь. Я заболела».

— «И именно поэтому ты собралась бежать от врачей?» — несмотря на всю свою прыть, с которой я рванулась куда-то вперед, услышав раздавшийся за спиной голос, тяжелое копыто, опустившееся на мой хвост, не дало мне ни единого шанса скрыться, ускакав в темноту. Оглянувшись, я затравленно уставилась на Графита, с суровым видом взиравшего на меня с высоты собственного роста – похоже, мой замечательный план по скрытному исчезновению явно оказался не таким уж и замечательным, учитывая тот факт, что меня отыскало двое пони разом — «Или поэтому ты собралась исчезнуть, бросив семью и детей?».

— «Я никого не бросала! Я просто хотела увести это отсюда!» — на мордах стоявших напротив меня пони отразилась лихорадочная работа мысли в то время, как я лихорадочно соображала, что же нужно еще такого сказать, чтобы никто не принял меня за сумасшедшую – «Ну, то есть… Я просто не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал!».

— «И именно поэтому ты решила сделать «куклу» из одеял, чтобы никто не догадался, что под ними никого нет?» — иронично осведомился муж, с таким загадочным видом поглядывая на Пинки, отчего у меня тотчас же засвербило в копытах от желания наподдать ему тумака – «И именно ради защиты остальных ты наведалась в ваши казармы, пополнив наспех собранную сумку значительной суммой в грифоньих талантах? И именно поэтому, проигнорировав дорогу во дворец, решила обойти его, и направлялась к вокзалу?».

— «Правда? Настоящие сокровища?! А можно мне посмотреть?!».

— «Это не сокровища, Пинки. Просто грифоньи таланты. И вообще…» — моя нога сгребла под бабку приличный клок розовой гривы, выдергивая из сумки голову зарывшейся в нее кобылки – «Как он меня нашел? У меня возникает ощущение, что меня нагло предали! Не знаешь, кто это мог быть?!».

— «Без малейшего понятия! Честно-честно!» — натянуто улыбнулась та, кося глазами на насупившегося Графита, мрачной тенью нависавшего над нашими фигурами – «Эй, я правду говорю! Я же не давала тебе пинки-клятвы в том, что не расскажу, как ты выбиралась из дворца через черный ход за статуей, и ни словечком не обмолвлюсь о том, как ты бегала туда и сюда с этой огромной сумкой, и уж точно не собираюсь никому рассказывать о том, как ты забегала на вокзал, стоя перед расписанием… Ой».

— «Ну, спасибо тебе, Пинки!».

— «Всегда пожалуйста! А за что спасибо?».

— «Скраппи, отпусти ее» — я почувствовала, как острые зубы прихватывают мой загривок и встряхивают, приподнимая над землей, заставив выпустить из копыт зажатые под ними розовые локоны. Не слишком церемонясь, муж еще раз встряхнул меня, словно собираясь основательно встряхнуть какой-нибудь пятнистый половичок, и молча потащил в сторону ближайшей скамейки, которыми были уставлены спускавшиеся к вокзалу террасы.

«Ой. Кажется, сейчас будет порка» — только и успела подумать я, глядя на приближавшуюся деревянную спинку. Перед моими глазами мгновенно пронеслось пугающее видение меня любимой, разложенной поперек лавки, и получающей своим крупом ударную дозу «воспитательной работы», но даже бешено заработавшие ноги ничем не смогли мне помочь, и через несколько секунд я уперлась всеми четырьмя копытами в деревянное орудие пыток, приветливо подставлявшее мне свои реечные бока, выкрашенные в едва различимый в лунном свете, бежевый цвет.

— «Оу. Какая милая семейная сцена…» — проворковала прыгавшая вокруг Пинки, и с интересом глядевшая, как я цепляюсь за спинку скамейки всеми четырьмя копытами, и зубами в придачу. Увидев мои вытаращенные глаза, она тотчас же взобралась на скамейку, и игриво провела копытом по моим ребрам, заставляя задергаться, словно попавшего на крючок червяка – «Кстати, шлепать взрослых пони противозаконно — вы знаете об этом? Нет? Ууууууу, тогда у меня есть замечательные аксессуары в моем замечательном сундучке! Хотите, я вам их покажу?».

— «Не… Нет! Нет-нет-нет!» — запричитала я, стараясь не разжимать свою хватку, и в то же время отодвинуться подальше как от сопевшего за моей спиной Графита, пытающегося оторвать меня от трясущейся лавки, так и от шаловливой ноги земнопони, все сильнее щекочущей мой живот – «Извращенцы! Грязные домогаторы! Памагите! Хулиганы девственности лишают!».

— «Ефё одно флово, и кое-кто полуфит харрофую трепку!» — пропыхтел муж, резким рывком отдирая меня от спинки скамейки. Трусливо поджав хвост, я смирилась с неизбежным, и прикрыв для верности глаза всеми четырьмя копытами, приготовилась с достоинством встретить сеанс оздоровительного массажа филейной части напросившегося на трепку тела… Но почему-то очутилась на чем-то деревянном и жестком, ткнувшемся в мой напрягшийся круп, сжавшийся до размеров детского кулачка — «Уф. Заставила ты меня попотеть».

— «Это ты меня сейчас так толстой назвал?» — мне казалось, что ничто уже не заставит меня открыть глаза до скончания света, но, как оказалось, для этого хватило всего нескольких слов. Вскинувшись, я обернулась, и с обидой уставилась на внимательно глядевшего на меня мужа, с хмурым видом разглядывавшего мою мордочку, постоянно косившую глазами на придвинувшуюся к нам Пинки, без зазрения совести решившую подслушать наш разговор.

— «Да брось! Тебя откармливать еще несколько месяцев надо!» — с непередаваемой жеребцовой чуткостью и врожденным чувством такта, бухнул сидящий напротив меня жеребец – «Исхудала, отощала, обтерлась… И вообще, что с тобой происходит, ты не могла бы мне сказать?».

— «Ничего!».

— «Ничего?» — переспросил тот, с иронией поглядев на розовую земнопони, умостившуюся с другого моего бока – «Это значит «Все нормально», «А сам не видишь?», или «Ой, все!»? Я не слишком разбираюсь в этом вашем кобыльем языке, и хотел бы услышать от тебя перевод».

— «Все хорошо».

— «Ага. Значит, мне тут не доверяют» — насупился Графит, исподлобья глядя на мою нахохлившуюся фигурку – «Хотя вроде бы мы тут не чужие. Что вы думаете по этому поводу, мисс Пай?».

— «Глупенькая пони».

— «Пожалуй, согласен».

— «А, так тебе важно ее мнение, да?!» — вскинулась я, ощущая, как в груди вспыхнули раскаленные угли. Но ставший привычным огонь не успел разгореться, когда меня буквально вдавили в лавку сразу четыре копыта, двое из которых явно принадлежали кобыле. Закрутившись на месте, я попыталась было сбросить с себя ставшие ненавистными вдруг оковы чужих ног… Но остановилась. Что-то сильнее меня опустило уже поднявшееся копыто и растопыренные крылья, стремящиеся вырваться, убежать от стиснувших меня тел. Что-то шепнуло «Постой! Ведь ты можешь сделать им больно!» — заставив содрогнуться от мысли, что я смогла бы поднять копыто на… На своего… На своих…

— «Простите» — мне не оставалось ничего, кроме как рухнуть обратно на лавку, пряча в копытах враз заполыхавшую морду, чтобы не видеть, как переглядываются сидящие рядом пони. Конечно же, они все поняли. Конечно, догадывались о том, что дела у меня шли все хуже, и я испугалась, эта последняя вспышка уже переполнила чашу их терпения – ангельского, если знать, что именно им приходилось терпеть от одной пятнистой дуры, которую было легче послать, чем понять, чего же именно она хочет – «Простите. Простите! Простите…».

Мы помолчали. Я ощущала, как наши тела купаются в лунном свете, и легкий ночной ветерок холодными пальцами ворошит отросшую за зиму шерсть. От обнажившейся почвы шел приятный, коричневый запах прелой листвы, а похрустывающий ледок тщетно пытался затянуть глубокие лужи, покрывавшие камень дорожки. Их блеск напоминал серебристую поверхность бесчисленных прудов, в которых водились диковинные рыбы, питавшиеся крошками хлеба, в которые превращалась каждая упавшая звезда, и я вдруг задумалась – а на то ли я трачу свою жизнь? Для чего извожу себя и других, устраивая отвратительные эскапады, и вмешиваясь в нелепые войны, вместо того, чтобы путешествовать, как хотела – с семьей, с детьми и родителями, будь то приемные, или нет? Зачем страдаю сама, и заставляю страдать других, вместо того, чтобы жить в этом прекрасном, волшебном мире? Похоже, мои размышления слишком явно отразились на всем моем теле, потому что завозившаяся под боком Пинки вдруг тихо вздохнула, и протянула мне две деревянные лодочки, выточенные с поразительным мастерством. Смутившись, я цапнула оба подарка, и поколебавшись, протянула одни сидевшему рядом Графиту, покраснев еще больше от ощущения того, как дрогнуло его копыта, принимая внезапный презент. Легко соскочив с лавочки, земнопони легко попрыгала к широкому ручейку, что весело журчал возле бортика, и доскакав до глубокой лужи, пустила туда свой широкий, раскрашенный в яркие краски, и оборудованный парусом плот. Вздохнув, я помедлила, и ощущая себя отчего-то очень неловко, потопала к стоявшей у воды подруге, ощущая, как рядом, так же неловко и кажется, очень смущенно, сопит супруг, подорвавшийся вслед за мной со скамейки. Опустив свой кораблик на воду, я долго смотрела, как забавное, толстопузое суденышко так и льнет к оказавшемуся рядом двухпалубному красавцу, несмело покачиваясь на крошечных волнах, и кажется, даже не вздрогнула, когда ощутила на своей спине несмелое прикосновение кожистого крыла.

— «Все зашло настолько далеко?».

— «Да» — отпираться причин больше не было. Повернув голову, я уткнулась носом в жесткую черную шерсть, ощущая, как наливаются болью абсолютно сухие глаза – «Я должна… Понимаешь? Я не могу… Я разучилась даже плакать. Даже смеяться. И даже улыбаться. Я лишилась части своей души. И мне нужна помощь».

— «Но есть же клиника…».

— «Да. Но нужна не она».

— «Нужно что-то другое» — кивнула длинноволосая кобылка, стоявшая на другой стороне этого крошечного, неглубокого – в половину копыта – пруда. Как она очутилась там? Я не знала. Однако выражение светлой печали на ее мордочке заставило мое сердце пропустить не один удар – «Уединение. Отчуждение. Нужно понять, кто же ты есть».

— «Пинки…».

— «И кажется, я знаю именно такое место. Я была там однажды. Еще в детстве. Еле выбралась» — при мыслях об этом странном «месте» она вдруг задорно тряхнула головой, отчего ее волосы, до того прямые и ровные, вдруг вновь рассыпались очаровательными локонами, сбиваясь в густую и высокую шапку розовой гривы – «Поэтому ты не отправишься туда одна».

— «Я думаю, мне не понадобится много времени, чтобы собраться…» — начал было супруг, но посмотрев на наши озадаченные мордочки, сердито нахмурился – «Эй, кобылье царство! Я тут жеребец, ясно вам? И мне решать, куда поедет моя единственная и неповторимая самочка, а главное – с кем, и когда!».

— «Глупый – я же сказала, что это место уединения!» — хихикнула розовая кобылка, задорным прыжком перемахивая через лужу, в которой гордо покачивались три корабля – «Но я ее провожу, не беспокойся. А вот тебе придется остаться, да-да-да. Кто, кроме тебя и меня, присмотрит за вашими малютками? А к малышам Кейков кто прилетит, чтобы охранять от кошмаров их сон?».

— «Ну… У нас взаимовыгодное сотрудничество, скажем так» — покосившись на мои большие, и очень круглые глаза, пробормотал жеребец, ковыряя копытом хрусткую наледь на камне – «Что? Думаешь, я не знаю сказок, или не смогу присмотреть всего за двумя жеребятами?».

— «Милый, ты открываешься с совершенно неожиданной стороны…» — пробормотала я. Представить себе эту тушу, вламывающуюся в спальню к соседским детишкам для того, чтобы прочитать им на ночь забавную книжку, было выше моих, и без того невеликих, сил – «Но знаешь, Пинки права. Я должна найти себя, и понять, что же такого испортилось у меня в голове. Мне нужна помощь врача – из тех, кто не знает ни меня, ни того, что я натворила, и думаю, есть одно место, о котором я уже слышала. Думаю, там есть пони, которые смогут помочь. Прости, пожалуйста. Прости меня, слышишь?!».

Не отвечая, жеребец тяжело вздохнул, прижимая меня к груди широким копытом. Кажется, когда-то я, точно также, отсылала его прочь для того, чтобы тот разобрался в своих собственных чувствах, и теперь, пришел его черед оторвать от себя ту, что так долго и глупо пыталась скрасить его одиночество в этом прекрасном, но иногда, все же очень холодном и ненадежном мире. В мире, где можно было бы вечно лететь крыло к крылу, и как в сказке, умереть в один день, час и миг, ни на секунду не выпуская из виду друг друга.

— «Ты точно хочешь отправиться со мной?».

— «Конечно же, глупышка! Разве я этого уже не сказала?».

Повздыхав, но так и не сказав ни одного слова, Графит улетел, и мы медленно двинулись вниз по дороге, петлявшей, словно упившийся уж. Вместе с нами двинулись и кораблики, которых неумолимо влекло вниз течение звонкого ручья, бежавшего у бортика еще шершавых каменных плит – их путешествие должно было закончиться в одной из городских луж, и я внезапно пожелала, чтоб они достались какому-нибудь жеребенку, чтобы тот, обнаружив поутру этот жеребячий клад, смог вдоволь наиграться с ними, до одури, до дрожи в коленках и грозных окриков матери бегая по холодным весенним ручьям. Мы шли мимо спящих домов и гвардейцев, оберегавших покой отдыхающих пони; встречаясь с телегами золотарей, и повозками торговцев самыми разнообразными вещами, спешащими до наступления утра доставить в лавки и магазины очень нужный кому-то товар. Пересекали негромко шумящие улицы с деловито глядевшими прохожими, смешащими по своим делам, уступая дорогу нагруженным тяжелыми сумками пони, как и мы, спешившим к зданию кантерлотского вокзала, где уже пыхтел очередной паровоз, разводящий густые пары.

— «Знаешь, я думаю, сначала я тронусь в Нью Сэддл. Туда должны были доставить наших раненных, и…» — запнувшись, я не стала говорить ей про тело Квик Фикс. Возможно, ее и успели бы дотащить до нужного госпиталя, но когда я увидела, как ее уносили с осыпавшегося от грохота и ударов орудий бастиона, то сразу же поняла, что надежды на то, что та выживет, было крайне немного – «В общем, сначала я к ним. В отличие от этих бедолаг, я еще могу ходить, хотя и не способна летать».

— «Хорошо. Это как раз по пути» — покладисто согласилась Пинки, высматривая что-то в толпе. Повернув в ту же сторону любопытный бежевый нос, я увидела закрытую на ночь тележку, от которой шел густой запах самых разнообразных сластей – «Сначала в Нью Сэддл, оттуда – к побережью, а там, на корабле, пересечем залив Уздечки. Снова сядем на поезд – и привет, Эдвенчер!».

— «Эдвенчер? Что за странное название для загадочного места…» — пробормотала я, в тайне надеясь, что это была не шутка, и по приезде я не увижу большой парк аттракционов, в который меня заманило розовое создание без царя в голове – «А ты уверена, что это там, куда мне нужно?».

— «Конечно же, глупышка!» — уверило меня розовое создание, умильно улыбаясь, и похлопывая по голове не слишком чистым копытом – «Абсолютно, на сто процентов, супер-пупер уверена! Только оттуда можно попасть в клинику Стикки Виллоу!».

— «Кли… Откуда ты знаешь?!» — вытаращилась я на подругу. Та ответила мне еще более широкой ухмылкой, но тотчас же шмыгнула в сторону, когда позади нее раздался шум расстегиваемого брезента. Попыхивающий трубочкой старикан бодро расшнуровывал свою сладкую тележку, и явно приготовился к долгому путешествию на одном из поездов, еще не подозревая, что его разорительница уже совсем близко, и крадется к нему, подняв в воздух подрагивающий от нетерпения хвост. Сглотнув внезапно пересохшим горлом, я с трудом отвела глаза от открывшегося мне зрелища, и сердясь на саму себя, двинулась к кассам. Быть может, это была и просто случайность, а может быть – просто задаток и обещание чего-то большего от этой странненькой, иногда пугающей, но такой забавной и доброй кобылки. Сумка на моем боку была собрана и готова к путешествию, а запас из серебряных слитков и золотых монет приятно постукивал по бокам, когда я решительно влезла в окошко, глядя на утомленно глядевшую на меня единорожку, кутающуюся в пушистую шаль.

Интересно, куда меня приведет эта дорога?

— «Мисс? Вы хотели куда-нибудь отправиться?».

— «Что? Да-да, конечно же» — решившись, я подвинула носом внушительную стопку из золотых кругляшей – «Пожалуйста, два билета до Эдвенчер».

__________________________________________

[13] Мондштайн – лунный камень породы полевых шпатов, с красивыми сияющими голубоватыми переливами.

[14] Паста карбонара – итальянское блюдо из спагетти, сырного соуса и грудинки.

[15] Bedrohe mit Zornort (Нем. «Угроза гневным острием») – одна из стоек в фехтовании на мечах.

[16] Dragonscale – красивое, элегантное, и очень пластичное плетение для кольчуг из больших и малых колец, напоминающее чешую дракона или змеи.

[17] «Восемь-в-два», или «Королевская кольчуга» — европейское кольчужное плетение, по сути, представляющее собой удвоение количества скрепленных между собою колец.

[18] Около 1,6 км.

[19] Пиетет – глубокое почтение, уважение.

[20] Баллонет — баллон с газом или воздухом внутри корпуса дирижабля. Регулияцией его объема поддерживается форма этой летающей бомбы замедленного действия.

[21] Кондо – многоквартирный дом, квартиры которого сдаются вместе с обстановкой, а иногда, и услугами вроде уборки, готовки и стирки вещей.

## Глава 10: "Лестница в небо" - часть первая

«Раг, в чем дело? Почему Найти ввалилась ко мне посреди ночи, вся простуженная, и полночи ревела над кружкой горячего пунша, только и повторяя твое имя? Что вы там опять не поделили? Ты уже что, и до моих партнеров добралась?! Учти, я это так не оставлю!».

Кег Беррислоп

* * *

«Лечебница св. Стикки Виллоу для душевно больных пони».

– «Похоже, я иду в правильном направлении» – буркнула я, глядя на большой знак. Как и все в этих единорожьих краях, это было основательное деревянное сооружение, похожее на здоровенную мемориальную доску или культовое сооружение, снабженное двумя резными столбиками и крышей, которые, впрочем, не слишком уберегли его от нападок вьюнков и плюща, чьи бурые, заснувшие на зиму побеги укутывали табличку, превратив ее в небольшой, мохнатый холмик, похожий на спину заснувшего медведя. Похоже, что весной растения превратят этот знак в симпатичную горку травы, при виде которой никто бы не заподозрил, что где-то под ней находится такой замечательный указатель.

«О, как это, должно быть, приятно – чувствовать себя всезнайкой, и судить обо всем с первого взгляда» – промурлыкал у меня в голове голос Найтингейл. За те несколько дней, что я провела в поезде, неторопливо пыхтевшем в сторону Филлидельфии, он успел порядком меня утомить, заставляя огрызаться на любое замечание с ее стороны – «Особенно если не знать, что это серпентина ночная, и ее цветы, которые мы называли колокольчиками-в-ночи, светятся в темное время. Тот, кто придумал это, был гораздо умнее некоторых безграмотных критиканов».

– «И откуда я должна была бы это знать?!» – мгновенно рассвирепев, рыкнула я, ударив копытом по жидкой грязи дороги, мгновенно окатив свои ноги холодной, перемешанной со снегом жижей приятного красноватого цвета – «Я, между прочим, отнюдь не ботаник, как некоторые!».

«И совершенно не пытаешься это исправить. Тебе следовало сесть на поезд, и вернуться в Кантерлот. Твои дети…».

«Не провоцируй» – немного успокоившись, я постаралась вернуть себе хотя бы частичку спокойствия, и мужественно двинулась дальше, хлюпая ногами по холодной грязи. Весна неохотно вступала в свои права даже в этих краях, расположенных на юго-востоке Эквестрии, и теплый воздух с моря раньше других земель будил их ото сна. По моим прикидкам, уже наступил месяц Равноденствия, вслед за которым, после Проводов Зимы, спешил месяц Проливных Дождей, увлажняя обнажившуюся землю, готовую полыхнуть обильной зеленой травой. Войска возвращались к своим местам дислокаций, и набиравший обороты плебисцит в лице какого-то стихийно собравшегося комитета все громче требовал проведения большого парада, призванного отметить громкую победу над беспокойным соседом, издавна, словно грозовая туча, нависавшим над границами страны.

По крайней мере, так это воспринимала большая часть четвероногого народа, не имевшая ни малейшего представления об истинном положении дел на политической кухне.

Мое бегство из Кантерлота было связано со слишком многими вещами, которые было просто невозможно объяснить сразу, и целиком, Твайлайт. Наверняка ты уже прочитала все, что я нацарапала во время своего отсутствия, и надеюсь, не станешь винить меня за нечитаемый почерк, который я компенсировала количеством написанного – в конце концов, эти восемнадцать коробок могут пригодиться в хозяйстве, а бумагу можно вполне использовать вновь, пусть и не так, как рассчитывали ее создатели. Распорядок прибытия войск согласован с Генеральным Штабом, примипил с накрученным хвостом мечется в треугольнике Пиза-Мейнхеттен-Кантерлот, контролируя неторопливое передвижение возвращающихся манипул и кентурий, и у меня появилось свободное время, которое я хотела посвятить нашим раненым, оказавшимся в разных госпиталях и больницах страны.

Но жизнь, как водится, внесла в эти благостные планы свои коррективы.

– «Приветствую Вас, моя Госпожа, и припадаю к Вашим копытам».

Зайдя в знакомые покои, я стрельнула глазами по сторонам, после чего уткнулась носом в пол, надеясь, что я ничего не забыла из заумного придворного этикета. Я поняла, что он мне понадобится уже потому, что стражи, дежурившие у каждых дверей Старого крыла дворца, направили меня в летние покои принцессы, высокие, темно-синие стены которых, вкупе с черным ковром и холодными сквозняками должны были создать столь необходимую гнетущую атмосферу холодного недовольства. Признаться, все это удалось на славу, и пройдя ровно до середины комнаты, я постаралась остановиться точно в центре покоев, где и склонилась в глубоком, до пола, поклоне, для верности, стукнув в него лбом, надолго застыв в этой позе. Секунды сменялись минутами, и наконец, устав ждать, я подняла глаза на темный силуэт, неподвижно застывший на фоне широкого окна. Старомодное, пышное платье с высоким, кружевным воротом, похожим на оседлавшую шею корону, холодно блестело тысячами нитей богатой парчи и россыпями бриллиантов, сверкавших, словно маленькие звезды – мрачная пышность ушедших времен, словно памятник былому величию уходящих эпох. В том, что они уходили, я не сомневалась, и жирную точку в этом едва заметном процессе постепенных, неторопливых перемен, поставил тот флот дирижаблей, что прилетел из Эквестрии и Сталлионграда под стены старого города. Интересно, а ощущали ли это принцессы? Или Гриндофт? Я не знала ответа на этот вопрос, но мне кажется, они должны были чувствовать перемены, изменяющие сам воздух, несущий в себе что-то новое – и, наверное, в этом воздухе уже не должно было быть таких вот пережитков, гомункулов, проводников для пославшей их воли.

– «Я вернулась. Согласно приказу» – мой голос показался глухим и жалким мне самой. Ответа не последовало, и я взяла еще одну паузу в виде поклона, чтобы собраться с мыслями, которые никак не шли на ум. Голоса в голове, чужие подсказки – как всегда, все исчезло, и расхлебывать неприятности мне предстояло одной.

«А разве я не собиралась изолировать себя от общества?» – пришла в голову странная мысль. Лампы, свисавшие на черных цепях с потолка, безжизненно блестели темным стеклом, словно чужие глаза, и лишь ночники в виде шаров с заключенными в них светлячками давали рассеянный зеленоватый свет, выхватывавший из полумрака подушки на круглом ложе у дальней стены – «В конце концов, дальше Камелу или Грифуса уже не загонят, а я побывала в обоих местах… Но вот хрен вам тогда, дорогие мои, приемные внуки! Тогда они отправятся со мной – и вырастут, мать вашу, свободными ото всей этой вашей политической грязи!».

– «Я вернулась… Мама» – поведя глазами по сторонам, я убедилась, что вокруг не ошивались служанки принцессы, и подняв голову, уставилась на темную фигуру, решив говорить на чистоту – «Я знаю, что должна доложить о том, что было сделано и не сделано, но думаю, принцесса Селестия уже сообщила тебе о том, что я натворила. Да, множество пони погибло. Еще больше – пострадало. И несмотря на все наши усилия, мы так и не взяли Грифус. Почти взяли – но тут прилетел Гриндофт, который Полипетанг, и…».

Комната ответила мне тишиной. Ни звука, ни движения, ни даже жеста неудовольствия от неподвижной фигуры. Почему-то мне стало жутко.

– «В общем, нас обманули. Натянули. Поимели. И меня – в том числе» – уже не заботясь о подборе слов, я заговорила все быстрее и быстрее, желая, чтобы только не прервалась эта тишина. Такая ужасная, но все же немного придающая мне силы, ведь у меня не было возможности смотреть в глаза той, кого я подвела – «Гриндофт провел меня, провел Селестию – но я это стерпела, ведь он… А я? Кто я такая? Но меня смогли облапошить даже эти северные дикари, которым, вопреки задуманному, я не смогла показать все преимущества Эквестрии, и которые, грубо говоря, просто усадили меня крупом на флагшток, и размахивали мной, словно знаменем, под которым можно сплотиться в случае неприятностей, а потом – убрать в чулан, до лучших времен. «Иллюстра», как они меня обозвали! Упырки! Недалекие дикари!».

Ветерок пронесся по зале, едва заметно взъерошив мою гриву. Вязкая тишина на миг прервалась тихим шорохом, и я вновь уткнулась лбом в ковер, не в силах поднять глаза на стоявшего у окна аликорна.

– «Конечно, это не оправдание моим поражениям. Ничто не оправдание. И да, я понимаю, что оказалась абсолютно не готова к тем вызовам, которые мне бросила жизнь. Которые я считала преодолимыми. Бунт в моем подразделении, подковерная возня с новым командующим, множество жертв среди личного состава… Я знаю, что все это моя вина. Я должна была бы сгладить острые углы, должна была быть терпимее, должна была бы… Я должна была бы начинать с рядовых, понемногу поднимаясь по лестнице, чтобы когда-нибудь, быть может, стать офицером, но вместо этого… Это моя вина, и я прошу возложить на меня всю вину за наши потери и поражения, публично осудить, и отправить в отставку без содержания. Только… Только прошу тебя – не забирай у меня детей. Разреши видеться с ними, хотя бы по выходным, и ради этого я сделаю все, что угодно!».

– «Обещаешь?» – раздавшийся голос за моим плечом заставил меня вздрогнуть, покрыться мурашками, обжегшими мою спину вслед за мгновенно испарившимся с нее холодным потом – в один и тот же миг. Вскочив, я обернулась, и испуганно уставилась в глаза темно-синего аликорна, из-за спины которой неслышно выплыли две несменяемые служанки Госпожи, Мисти и Клауд. Последняя неслышно прикрыла за собой дверь, через которую в покои вошла ее повелительница – «Как необычно… Но допустим. И это все, что ты хотела мне сказать?».

– «Я… Ты…» – ощущая, что еще немного, и я позорно разревусь прямо посреди этого замечательного ковра, я сделала первое, что мне пришло в голову – и подавшись вперед, изо всех сил вцепилась в переднюю ногу Принцессы Ночи, спрятав голову у нее на груди – «Ма…».

– «Почти получилось. Попробуй-ка еще раз» – с каким-то жадным нетерпением одобрила она мой шепот – «Оставьте нас!».

– «Мама…».

– «Ну, вот и умница» – улыбнулась она, когда негромко стукнула дверь, закрывшаяся за неслышно вышедшими горничными. Ее копыто приподняло меня за подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза – «Думала я, что ты уж забыла, как произносится слово это. Что ж, все хуже, чем доносили мне, раз ты, в отсутствие мое, пыталась заболтать сей манекен. О чем же удалось договориться?».

– «Так это была не ты?!» – оскорбилась, возмутилась, набычилась и в то же время, едва не расхохоталась я, с трудом подавив желание зайтись в болезненном, злом смехе – «Так значит, ты ничего не знаешь?!».

– «Я знаю все» – с толикой надменности в голосе, провозгласила она, гордо вскинув породистую голову. Витой рог опасно блеснул в полумраке, и в такт ему замерцали, зажглись фонари на черных цепях, висевших над круглым ложем, куда она увлекла меня, накрыв великолепным, ухоженным крылом. Свет выхватил из темноты фигуру в платье – манекен, на котором располагалось великолепнейшее платье всех оттенков синего и фиолетового цвета – «А о прочем – догадываюсь. Но что же не рассказываешь ты, как рада встрече нашей?».

– «Я рада…» – несколько сбитая с толку, пробормотала я. Полгода вдали от этого древнего существа – и я уже с трудом понимала ее выспренний, красивый старокантерлотский язык, наполовину состоящий из вполне узнаваемых современных фраз. Казалось, что мы общались на каком-то диалекте, состоящем из двух похожих, и одновременно, абсолютно разных языков, пытаясь приспособиться друг к другу – «Я просто стала забывать старокантерлотский. Но он мне нравится, очень. Быть может, тебе стоит бросить эти попытки выучить современный эквестрийский, а? Он хорош только когда нужно быстро и пространно описать внешние признаки, а не содержание или суть».

– «Как тонко сие подмечено, дочь моя!» – гордо кивнула Луна, внимательно оглядывая меня с ног до головы. Под пристальным взглядом ее темно-синих глаз, я вновь опустила голову, вспомнив о своих неудачах, обернувшихся горем для двух народов – «Нынче скажешь «отравленное яблоко» – и будешь удивлена, коль пони вдруг отравится, к примеру, той же грушей. Но ежели сказать «Напоен ядом плод, и внутренности выжжет сей же миг, когда проглотишь хоть его кусочек» – то и от апельсинов шарахаться возьмется бедолага. То так – не форма, но содержание отличием являлось языка».

– «Аааага…».

– «Но нужно быть со временем союзной» – вздохнула темно-синяя кобыла, убирая с меня свое крыло, отчего я ощутила себя раздетой, намытой, и готовой к препарированию под внимательным взглядом ощупывающих меня глаз – «Тоща, вельми тоща. С детьми увиделась?».

– «Нет. Я…».

– «Тотчас явилась же ко мне?» – казалось, она совершенно не заметила моей запинки, и ласково потерла носом мой лоб – «Как дочери любимой, любящей, примерной и полагается. Хвалю. Довольна я тобою».

– «Даже после всего, что я наделала?» – тихо спросила я, прекрасно понимая, что не заслуживаю ни единого доброго слова, и ощущая себя еще большей сволочью и тварью – «Ты не знаешь и половины из того, что я натворила! А еще – ты вновь говоришь на старокантерлотском».

– «Во имя конского редиса!» – совсем по-простому выругалась выспренняя до того кобылица – «Допустим, многое знаю я. Так правильнее?».

– «Немного. Но…».

– «Что ж, хорошо. Расскажешь по дороге» – кивнув своим мыслям, Луна поднялась, и легко приподняла меня крылом, ставя на ноги. Качнувшись, я едва не навернулась от несильного тычка, полученного от подтолкнувшего меня в сторону выхода носа, и перебирая ногами, отправилась вслед за ней, держась на почтительном расстоянии, предписанном дворцовым этикетом – «С детьми тебе увидеться потребно. Но не сейчас, чуть позже. А пока – жить будешь тут, в знакомых тебе покоях, что мной приказано оставить за тобой».

– «Но я…».

– «В Зеленых, верно. Помню я, что в них попала ты, впервые в этом месте очутившись» – мать углядела мой маневр, но не стала ничего говорить, и лишь задумчиво подвигала ушами, быстро идя по коридорам дворца, небрежными кивками отвечая на приветственные поклоны проходивших мимо пони. Прислугу же она не замечала совершенно – «Приемную семью мы сможем вызвать через пару дней – пусть видят, что они мне не соперники!».

– «Оу. Ты… Ты ревнуешь?!» – пролепетала я, во все глаза глядя на гордо вскинувшего голову аликорна – «Но…».

– «Сие не ревность есть, а собственности чувство!» – провозгласила мать, останавливаясь возле небольшой двери. Занятая тем, чтобы говорить как можно тише, и в то же время, держаться на приличном расстоянии, я не заметила, как мы оказались в Новой части замка, остановившись возле какой-то двери. Даже отсюда я могла слышать плеск воды, и громкий гогот нескольких здоровых жеребцов – «Но ты права – сие не есть достойно. Входи же!».

– «Пыточная? Не удивлюсь. Я это заслужила» – вздохнув, я двинулась вперед, и спустя буквально несколько шагов оказалась в большой и светлой парной, в центре которой бурлил небольшой бассейн с обжигающе горячей водой. Пол, поднимавшийся от бассейна несколькими широкими ступенями, был заставлен резными каменными лежанками, на которых, весело гогоча и что-то живо обсуждая, лежали, сидели и даже стояли на двух ногах белоснежные жеребчики из гвардейских казарм, мгновенно притихшие при нашем появлении. Резко затормозив, я лихорадочно заработала всеми четырьмя ногами, пытаясь выскочить обратно, но позади, гордо, словно покоряющий торосы ледокол, перла Луна, бульдозером сгребая мою тушку, не удержавшуюся на краю бассейна, и с визгом приземлившуюся в исходившую пузырьками воду.

– «Останьтесь!» – услышала я голос матери, выныривая из солоноватой, пахнущей хвоей воды. Резво поскакавшие было к выходу жеребцы остановились, и начали переглядываться, увидев, как сбросившая свои тяжелые регалии аликорн взбирается на самую широкую лежанку, стоявшую у узкого, стрельчатого окна. Солнечный свет заиграл на каждом волоске ее великолепной шкуры, покрывшейся мельчайшими капельками влаги, оседающей на ней из полнящегося паром воздуха сауны – «Потребно нам уменье ваше, сэры. Ее – помыть, и тщательнее. Мне ж – массаж, и полотенец влажных томный жар милее в это утро. За работу!».

– «Ваше Высочество!» – я попыталась было воззвать к разуму сибаритствующей кобылицы, в отсутствие сестры покусившейся на ее личные стойла, но тотчас же была извлечена из воды, и после тщательного осмотра, положена на другую кушетку. Ни дать ни взять курчонок, приготовленный к ощипу и потрошению.

– «Я знаю, что хотела ты мне рассказать о приключениях твоих. Готова слушать» – да, похоже, у Луны появилась ее старая игрушка, и та решила полностью отдаться своей роли матери – так, как она ее понимала. Здоровенный полотняный рукав, в который было положено душистое мыло, прошелся по моей спине, погружая меня в ароматные пенные облака, и внезапно, я почувствовала, как нехотя расслабляются мышцы тела – вечно готового к неприятностям, вечно готового сорваться на бег. Вечно готового извернуться, и больно дать сдачи. Вздохнув, я распрямила сведенные чувством неловкости ноги, и стараясь как можно плотнее прикрыться от нескромных взглядов этих мускулистых красавцев поджатым от смущения хвостом, принялась за свой рассказ.

Заканчивать который пришлось моей голове, отделенной от тела взмахом огромной косы, чье серебристое, серповидное лезвие ласково погладило меня по кривившимся от ужаса губам.

«Еще немного. Уже, должно быть, недалеко».

Остановившись на краю дороги, я решила перевести дух, и поглядеть на долину, расстилавшуюся далеко внизу. Дорога между двумя поросшими лесом холмами шла по склону одного из них, откуда открывался замечательный вид на располагавшийся где-то вдалеке городок, откуда ветер доносил едва заметный запах горячего хлеба. Отдышавшись после нелегкого подъема – бегом, вынуждая ноги работать все быстрее и быстрее – я продолжила свой путь по гравийной дороге, спиралью поднимавшейся по склонам холма к его вершине, где, согласно путеводителю, должен был располагаться тот самый приют для душевнобольных, что и был целью моего путешествия. Погода была на удивление хорошая, и дважды мимо меня проскакали влекомые земнопони повозки, нагруженные большими бидонами, и даже небольшая двухколесная тележка, судя по благоуханному содержимому, вывозившая содержимое больничных помоек.

И ни один экипаж даже и не подумал остановиться.

«Их можно понять – с таким-то соседством» – размышляла я, глядя на высокие свечи стоявших вдоль дороги кипарисов, чьи вершины казались частоколом, отделявшим ее от густых крон каштановой рощи, окруженной высоким, старомодным забором старого парка, чье потрескавшееся каменное основание превратилось в обиталище разного вида мхов, еще не очнувшихся от зимнего сна. Высокие стальные прутья, когда-то выкрашенные черной краской, покрылись ржавчиной, а большие, кованые ворота немилосердно скрипели, подавшись немного внутрь под нажимом моих копыт. Углядев внутри нескольких пони, прогуливавшихся по тропинкам в сопровождении облаченных в халаты медсестер, или неподвижно сидевших на креслах-каталках вдоль дорожек, я замахала им копытом, но к своему удивлению, не дождалась ответа, и была вынуждена сердито дергать за веревочку звонка, протянутую от ворот до балкона второго этажа старинного особняка, словно сошедшего с выцветшей картинки. Рядом с воротами красовался еще один знак, братьев-близнецов которого я несколько раз встречала по дороге к больнице – «Будьте осторожны! Любой неизвестный вам пони может оказаться убежавшим пациентом!». Что ж, разумная предосторожность, делающая понятной ту реакцию, которую демонстрировали мне немногочисленные пони, встреченные по пути сюда. Наконец, в ответ на произведенный мной шум и рывки за веревку, ворота со скрипом открылись, и в образовавшуюся щель выглянула морда желтой кобылы, с подозрением уставившейся на меня.

– «Чем я могу вам помочь?».

– «Добрый день, мэм. Я пришла к вам. Лечиться».

– «Боюсь, я вынуждена отказать вам, мэм» – огорошила меня голова пони, все так же не желавшей показываться мне полностью – «Наша лечебница не ведет амбулаторный прием. Советую вам обратиться в ближайший госпиталь, расположенный в…».

– «Но я точно нуждаюсь в помощи вот такого вот серьезного учреждения!» – как можно увереннее постаралась заявить я, не обращая внимания на гнусное хихиканье, раздававшееся между ушей – «Я узнала у достойных доверия врачей, что это самая строгая психиатрическая лечебница в Эквестрии, и нарочно пришла сюда, чтобы мне помогли. Пожалуйста, мэм – могу я поговорить с вашим главным врачом?».

– «Я сожалею, мэм, но нет. Обратитесь в город».

– «Я слышу голоса!» – не зная, чем еще заинтересовать эту желтую голову в белой шапочке медсестры, выпалила я. Начавшая закрываться створка ворот остановилась – «Они говорят мне ужжжжасные вещи!».

«Мелкая врунья».

«Если знаешь другой путь попасть туда – говори. Я слушаю».

«Добежать до станции, пока еще есть время. Или отправиться в город, и присоединиться к подруге».

– «Мэм, мне кажется, вы обманываете меня, чтобы попасть внутрь» – на этот раз в щели между створками показался один лишь глаз – «Это самая строгая клиника для больных разумом пони, и мы гордимся тем, что у нас еще ни разу не было побегов. Поэтому, увы, я вынуждена…».

– «И для чего мне вас обманывать? Чтобы выпустить всех этих больных ублюдков на волю?!» – начав терять терпение, рыкнула я, для верности, долбанув копытом по загудевшим воротам – «Да хоть в костюмы кроликов их наряжайте – мне до этого и дела никакого нет! Псих должен быть изолированным от общества, поэтому-то я к вам и пришла! Я – псих, вам ясно? Псих, который стал опасен для остального общества! Псих, которого нужно держать за решеткой, пока он не поправится! И псих, который готов заплатить за свое лечение наличными!».

Не знаю, что из всего вышеперечисленного сыграло свою роль, но вскоре, я уже сидела в кабинете главного врача, изучающе разглядывавшего то меня, то пирамидку небольших, в грифоний палец, слитков серебра, выглядевшую достаточно внушительной для того, чтобы прислушаться к словам ее обладательницы. Усатый серый жеребец с крайне усталым видом внимательно слушал меня, периодически вставляя вопросы и комментарии, от которых наша беседа текла довольно странным, непредсказуемым образом, заставляя меня саму сомневаться в том, что произошло – настолько глупо и невероятно звучал мой рассказ, искаженный уже изначально для того, чтобы не беспокоить окружающих меня пони такой серой обыденностью, как бои или жертвы, попавшиеся мне на клинок.

– «Так значит, все эти голоса в вашей голове беспокоят вас не первый год?».

– «Конечно. Раньше он был один, но звучал словно изнутри».

– «А теперь?».

– «Теперь их двое, но вторая поселилась в голове. Звучит глупо, но поверьте…».

– «Не стоит оправдываться, мисс Беррислоп. Наше призвание – помогать пони с точно такими проблемами, от помощи которым отказались другие» – он сверился со своими записями, и решил кое-что уточнить – «И второй голос – который угрожает и издевается над вами, подталкивает вас делать все эти ужасные вещи? А когда в последний раз вы испытывали желание сделать так, как он приказывает?».

– «Ну… Наверное, пару недель назад» – задумавшись, я постучала копытом по нижней губе, что не укрылось от психиатра, тотчас же сделавшего пометку в своем блокноте – «Когда один грубый грифоний господин решил вызвать меня на дуэль».

– «А у него была причина так поступить?».

– «Ему не понравилось, что я имела честь присутствовать при гибели грифоньего короля».

– «А Его Величество грифоний король погиб?» – взгляд врача был безмятежен и чист, как воды весеннего ручейка, заставляя меня порадоваться тому, что я нашла в нем столь умного и внимательного собеседника.

– «Ну, немного...» – осторожно отметила я, ощущая, что беседа начала сворачивать в сторону тех вещей, которые было опасно обсуждать с остальными пони – «Я просто рядом стояла, когда он напоролся на собственный меч. Ну вы же знаете, какими опасными бывают эти напитанные алхимией штуки!».

– «Пока не приходилось сталкиваться» – серьезно отметил врач, похоже, нисколько не купившийся на мой «честный» тон. Карандаш вновь зачирикал по бумаге блокнота – «А этому грифону – который не король – не понравился ваш рассказ, и он вызвал вас на дуэль?».

– «У них так заведено, как мне стало известно».

– «Хмммм. Что ж, понятно. И что же вы сделали?».

– «Воткнула ему в грудь полтора фута доброй грифоньей стали, прибив, словно бабочку, к полу».

– «Это тому грифону, который не король?».

– «Да, конечно. Король к тому времени уже был похоронен» – я была польщена, что жеребец не ужаснулся, не закатил глаза, а продолжал внимательно следить за историей моего повествования – «И именно поэтому мне пришлось скрытно улететь из Грифуса, чтобы не злить остальных».

– «Разумная предосторожность» – одобрил мой поступок врач, переворачивая один листок блокнота за другим, по которым так и летал его карандаш – «И как же вы оказались в этом месте?».

– «Вы можете мне не верить, но я и сама толком не поняла» – мне оставалось лишь развести копытами. И в самом деле, последним, что я запомнила, был одуряющий аромат того чудовищного цветка, обнимавшего мою мордочку, а затем – темнота, наполненная громовыми раскатами грома и блеском молний, бьющих в бок громадного смерча из черного песка. Громовой хохот, крики и звон оружия сливались в чудовищную какофонию, звучавшую в моих ушах даже после пробуждения на скамеечке возле кантерлотского вокзала, и я долго не могла прийти в себя, шаря мутным взглядом по строгому синему пиджаку стоявшего напротив меня земнопони, оказавшегося начальником вокзала. Увы, тот тоже не смог пояснить, как я попала на лавочку, но подтвердил, что когда он шел с утра на работу, я уже лежала тут, прикрытая парой газет. Моим словам о том, что я не представляю, как именно там оказалась, этот серьезный господин не поверил, и сделал мне строгое внушение, напомнив о том, что попавшие в беду пони должны непременно обращаться в существующие для этого инстанции, долг которых и состоит в помощи таким, как я. Конечно, его можно было понять, ведь вид помятой, растрепанной кобылы, облаченной в истершуюся, мятую, похожую на платье тунику, от которой до сих пор разило мочой, не располагал к какому-либо доверию, и мне осталось лишь побыстрее убраться обратно в казармы, к которым я пробиралась самыми дальними закоулками, не рискуя привлекать к себе внимание почтеннейших жителей Кантерлота.

Однако, все прошло не так, как я запланировала.

– «Что ж, понятно. Такое бывает» – серьезно заметил врач, откладывая свой блокнот – «И как я полагаю, это не первый случай, когда после таких вот мыслей, видений и снов вы вдруг оказываетесь где-то в другом месте, и не помните, чтобы туда прилетали?».

– «Да, конечно. Но это были не видения!».

– «Да-да. Простите. Похоже, я не совсем точно выразился» – тотчас же извинился доктор, доставая из ящика стола какие-то бумаги, и массивную серебряную трубочку-свисток. Услышав высокую, переливчатую трель, в кабинет вошла уже виденная мной медсестра, и присев рядом со мной, взяла со стола документы, начав их заполнять – «Не волнуйтесь. Как я уже говорил, такого рода проблемы – это наш профиль, поэтому вам нужно только подписать данные документы, которые мы отправим для подтверждения в департамент здравоохранения округа Филлидельфия, после чего мы сможем начать наше лечение. Данные деньги – это грифоньи таланты, как я полагаю? – вы можете сложить вместе с остальными вашими вещами в опечатанный пакет, который будет храниться в специальной комнате, предназначенной для сохранения вещей пациентов. Они вам тут не понадобятся – плату за ваше лечение вы сможете внести уже после того, как вам станет лучше, а если нет, то тогда нам придется оформить запрос в благотворительный фонд округа. Это обычная практика, поэтому не волнуйтесь – я уверен, что с моими рекомендациями по лечению ответ будет положительным. Ведь вы и вправду нуждаетесь в помощи, мисс Беррислоп. Вы согласны с этим?».

– «Доктор, вы первый, кто отнесся настолько внимательно к моим словам!» – в порыве чувств я попыталась было вскочить, чтобы обнять такого понятливого и внимательного господина, но тотчас же приземлилась на пятую точку, буквально вжатая в пол опустившимися на мои плечи и спину ногами медицинской сестры. Кобыла отреагировала на мое движение мгновенно, быстрее атакующей змеи, и лишь убедившись, что я не собираюсь дергаться, вновь села рядышком, повинуясь успокаивающему жесту врача.

– «Ну-ну-ну, мисс Беррислоп. Не стоит так волноваться, хорошо? У нас заведение крайне строгого режима – наверное, вы понимаете почему, верно? Поэтому все движения и голос должны быть спокойными и неторопливыми, походка медленной, а голова – свободной. Это наше кредо, направленное на то, чтобы сделать пребывание и лечение в данной клинике эффективным и приятным для наших пациентов. Тем, кто об этом забывает, готова прийти на помощь мисс Лаймстоун, наша самая опытная медицинская сестра».

– «Ага. Понятно» – закивала я, глядя на желтую кобылу. Вот уж действительно, каменная дама[1] – «Однако у меня будет одна просьба, или даже требование…».

– «Продолжайте. Было бы очень интересно ее услышать».

– «О том, что я здесь, не должна знать ни одна живая душа» – глядя в глаза врачу, серьезно произнесла я. Перо ткнулось мне под копыто, и не глядя, я подмахнула с десяток каких-то бумаг, ставя на каждой свою простенькую подпись. Этой мутотени с канцелярией стационаров мне хватало и по воспоминаниям Духа, поэтому я совершенно не собиралась забивать себе голову прочтением стандартных соглашений о соблюдении режима, сдаче для инкассации ценных вещей, и обещаний не писаться в постель, а также не распивать при этом алкогольные напитки – «Никто не должен знать о том, что я обратилась к вам за помощью. Иначе меня начнут уговаривать вернуться, не заниматься ерундой, а муж – вообще выкрадет, и уволочет в темноту. Вы его не знаете – это такой зверюга…».

– «Не волнуйтесь, мисс Беррислоп» – абсолютно серьезно уверил меня психиатр, принимая от медсестры подписанные мной бумаги. Желтая кобыла тем временем убрала слитки в мой рюкзачок, демонстративно делая это на столе, после чего положила его, и прочие пожитки, в плотный бумажный пакет приятного бурого цвета с цифрой «32» на пузатом боку – «Никто не будет знать о том, что вы находитесь в лечебнице святой Стикки Виллоу, обещаю».

– «Я надеюсь на вас, доктор…».

– «Доктор Сендпейпер. Я буду и вашим лечащим врачом».

– «Рада познакомиться, доктор» – я протянула было ногу для стандартного для простых пони приветствия в виде соприкосновения копытами передних ног, но передумала, ощутив на плече предупреждающее прикосновение ноги медсестры – «Никто, хорошо? Даже принцессы. Особенно принцессы!».

– «Идите, мисс Беррислоп, и помните – вам не о чем волноваться» – все так же терпеливо откликнулся психиатр, поднимаясь из-за стола – «Лечитесь, поправляйтесь, и помните – мы внимательно относимся к пожеланиям наших пациентов, пока они не нарушают внутрибольничный режим, и выполняют все предписания врача. Поэтому тут вас никто не найдет – даже сама принцесса. Мисс Лаймстоун, проводите нашу гостью в шестую карантинную палату».

* * *

– «Сюда, мэм» – дождавшись, когда я закину свои переметные сумки на верхнюю полку допотопного деревянного стеллажа, мисс Лаймстоун закрыла за мной дверь коморки под лестницей, до потолка забитой вещами пациентов, и записав в журнале мое имя и номер бирки, отправила меня на помывку, вначале, мало чем отличавшуюся от стандартного армейского душа. Та же большая, выложенная кафелем комната, вдоль стен которой на меня таращились старые, замысловато изогнутые лейки душа – пользоваться ими можно было лишь с помощью медсестры, тянувшей за массивную цепь, опускание которой вызывало к жизни утробный рев несущейся по трубам воды, спускавшейся из водонапорной башни на крыше. Та же зона помывки, где каждый получал кусок мыла, и тщательно намылив себя и соседа, с уханьем и вскриками бросался под чуть теплую воду, тугими струями хлеставшую по мокрым телам. Та же чистая часть, где следовало насухо вытереться жестким, попахивающим древностью полотенцем, и расчесать гриву тупым деревянным гребешком, короткие зубья которого были едва ли длиннее положенной по уставу прически-ежика на голове и шее новобранца. Я пробежала его почти без раздумий, однако вместо получения положенного полотенца очутилась в соседней комнатушке, где оказалась в самой настоящей ванной, в которой меня тщательно мыли, скребли и пенили почти битый час. Закатав рукава халата, добродушный жеребчик долго отстригал самые мерзкие и безнадежные комки черно-белых прядей, после чего, посмеиваясь над моей стеснительностью, несколько раз превратил меня в пахнущего хозяйственным мылом снеговичка, удивленно цокая языком при виде многочисленных шрамов и рубцов, появившихся в моей коллекции за эти полгода. Прикосновение к телу чужих копыт нервировало меня, однако помывка в горячей воде, хоть и отдававшая казенным душком, все же настроила на миролюбивый лад, и к палате я подходила уже совершенно расслабленной, да еще и облаченной в пижамку из пунцовой байки, отмахнувшись от предложенного санитаром халата. Узкая дверь с небольшим окошком по центру, закрытым на массивную медную щеколду, явно была стара. Украшавшая некогда ее резьба залоснилась и потерлась, однако даже теперь в ней чувствовалась некая основательность, дававшая понять издалека, что просто так выбить ее не удастся. Рядом с ней, к стене был прикреплен деревянный двухместный лоток, в котором уже торчали какие-то бумаги, видом своим напоминавшие распотрошенную медицинскую карту, поверх которых был прикреплен лист назначений, испещренный карандашными пометками. Нахмурившись, я с подозрением уставилась на цифру «6», солидно блестевшую в мою сторону с притолоки, но подумав, решила не возникать, поскольку окружавшие меня пони, и медсестра, и санитар, не выглядели сгорающими от желания услышать историю о поразительных совпадениях, связанных с этим числом, вызывавшем у меня довольно забавные воспоминания, рожденные всем этим местом.

– «Это распределительная, или «карантинная» палата, мисс Беррислоп. В нее попадают все вновь прибывшие пациенты» – появившийся из нагрудного кармана медсестры, массивный ключ щелкнул в замочной скважине, превратившись в импровизированную ручку, потянув за которую, та открыла для меня вход в мое убежище. Спасительную гавань для страждущего ума. Кивнув, я зашла в длинную и узкую комнатку, всем своим видом буквально кричавшую о больничном своем происхождении, и мазнув глазами по крашенным стенам, деревянному дощатому полу, истершемуся до зеркального блеска, и снабженному множеством не до конца оттершихся пятен, подозрительно похожих на пролитую еду или питье, опустилась на низкую, стальную кровать. Пружинный матрац ее заскрипел, подавшись едва не до пола, а высокие спинки угрожающе качнулись друг к другу, заставив меня иронично фыркнуть при мысли о старых мультфильмах. Звук этот, неожиданно громкий, несколько раз отразился от голых стен, пока не запутался в складках засаленного халата, свисавшего до самого пола с края второй кровати – ее обладатель отодвинул ее от стены, поставив поперек палаты, и теперь восседал на ней, словно гордый орел, величественно вскинув голову с всклокоченной, патлатой гривой, и устремив свой взор в лишенное занавесок окно, забранное мелкой решеткой.

– «Располагайтесь, мисс» – предложила мне медсестра, словно я и не присела на свою новую лежанку, пытаясь разведать своим крупом, чего мне стоит ждать от этого древнего чудовища. Взмахнув хвостом, она, с ловкостью истинной земнопони, потянула им за невидимый с моего места шнур, зажигая мигнувшие светильники, расположенные отчего-то под самым потолком – «Можете отдыхать. Скоро вас посетит доктор. О, и не беспокойтесь по поводу мистера Свенгаллопа – он довольно эксцентричен, но не доставит вам хлопот. Я права, мистер Свенгаллоп?».

– «Кобыла. Половозрелая, рожавшая, вероятнее всего – пегас, из наземных» – негромко пробормотала фигура, и не подумав повернуться в нашу сторону. В высоком голосе незнакомца, манерно потягивающего некоторые слова, мне почудился мейнхеттенский акцент, успевший достать меня еще несколько месяцев назад, во время встреч с воротилами строительного бизнеса Большой Подковы – «Крылья острижены, личных вещей нет. Странно. Вероятнее всего, беспокоят видения, или голоса в голове. Скучная собеседница, неинтересный пациент. Выпишите ей Прозиум, кристаллы Пакса, и Волшебные Блестки, чтобы она не отвлекала меня от процесса созидания, мисс Лаймстоун. Кстати, где обещанные бумага и карандаш?».

– «Мистер Свенгаллоп – настоящий гений» – с тщательно, по-аптекарски отмеренной теплотой в голосе сообщила мне желтая пони, доставая из кармана блокнот и большой восковой карандаш[2], мгновенно очутившиеся в копытах жеребца, все так же сидевшего мордой к окну – «И он часто демонстрирует нам свой выдающийся интеллект. Вам не обязательно пытаться подружиться – в конце концов, мы просто дождемся, когда вам подыщут какую-нибудь палату – однако вы должны помнить, что в нашем заведении все пациенты ведут себя прилично. Это понятно?».

– «Да-да-да. Как может быть иначе?» – высокомерно заявил белый земнопони, неодобрительно покосившись на стоявшую возле его кровати медсестру. Я заметила блестевшие на его носу очки, и кудрявую, неряшливую гриву забавного, розово-бежевого цвета – «Каждый раз кто-нибудь из вас, или ваших подопечных, обязательно начинает расспрашивать меня о том, как я делаю эти обыденные, а для вас – поразительные выводы, и нагло пользуется моим стесненным положением, заставляя демонстрировать крохи выдающегося интеллекта в обмен на дешевые письменные принадлежности! Давайте я сэкономлю вам время, и все объясню – как обычно! – а вы мне за это принесете нормальный карандаш?».

– «Вы знаете, мистер Свенгаллоп, что правила нашего заведения не допускают наличия у пациентов вещей, внесенных в список запрещенных» – терпение желтой кобылы казалось неиссякаемым, а нервы – свитыми из стали – «Но я нашла возможность приносить вам хотя бы это».

– «О, и я очень это ценю!» – похоже, не одна я заметила холодок в тоне медсестры, заставивший жеребца прижать к груди его сокровища в виде множества исписанных листов, которые он схватил с прикроватной тумбочки – «На самом деле, все очень просто – вы даже не подозреваете, какой могучий интеллект можно разбудить в том, кто им наделен от природы! Когда вы зашли, пони вошел первым – значит, это был пациент. Он на секунду остановился – вероятно, осматривался – и сразу же присел на кровать, не дожидаясь приглашения. Значит, не в первый раз попадает в госпиталь. Шуршание перьев подсказало мне, что это пегас, а дребезжащий, противный их звук явно дал понять, что они обломаны или обрезаны. Вы назвали ее «мисс» – значит, это была кобыла. Она не пыталась взмахнуть крыльями, и не начала требовать кровать поближе к окну, откуда видно небо – отсюда делаем вывод, что это «наземница», не столь зависимая от полетов. Она не поинтересовалась, где тумбочка, которой нет возле первой кровати – значит, личных вещей при ней нет. После этого осталось лишь подумать, и свести воедино все, что подсказали мне уши и нос, и попытаться вспомнить, в каких случаях молодые кобылки могут иметь опыт посещения госпиталей. Для серьезного заболевания она слишком молода, да и лечили бы ее в другом месте, но для родов в любом эквестрийском госпитале – вполне подходит по возрасту. Вот видите? Все просто!».

– «Да, и в самом деле» – скупо ухмыльнулась Лаймстоун, доставая из кармана еще одну гибкую восковую палочку приятного синего цвета – «А почему вы решили, что она страдает галлюцинациями?».

– «О, это тоже несложно – главное, знать ваши порядки» – вздернув морду к потолку, закатил глаза Свенгаллоп, принимая, однако, протянутый ему карандаш, мгновенно исчезнувший в кармане халата – «Она пришла сама. Шелеста пол халата я не слышал – значит, в пижаме. Ее должен посетить врач – отсюда делаем вывод, что она только что прибыла, и после освидетельствования у заведующего клиникой, должна быть распределена в одну из палат. Однако нахождение пациентов в коридорах лечебницы во внепрогулочное время строго запрещено, поэтому ее определили в карантинную палату, даже несмотря на то, что я просил, чтобы меня не беспокоили этой ерундой!».

– «Понимаю, мистер Свенгаллоп» – кивнула кобыла. Оглядев беспорядок, учиненный белым земнопони, она без заметных глазу усилий вернула на место тумбочку, дождавшись, когда копыта жеребца сгребут с нее оставшиеся бумаги – «Но мы и так пошли вам навстречу, выделив для вас отдельную палату, хотя по нашим правилам, это не привилегия, а скорее, воспитательная мера. Так что же насчет голосов?».

– «А с чем еще молодая особа может быть направлена в это милое заведение?» – иронично осведомился ее неуживчивый собеседник, демонстративно поправляя очки – «Она зашла сама, без сбруи и прочих ухищрений, призванных держать ваших психов в узде – значит, она социально не опасна. Хотя крылья ей постригли, чтобы она не смогла улететь – значит, натурально достала окружающих. А чем может утомить соотечественников молодая пегаска? Наверняка разговорами с самой собой, разными глупыми заявлениями, вроде общения с духами предков, и прочей белибердой. Вся эта ерунда подходит неудачникам, публикующихся в заштатных газетенках провинциальных городов, но никак не такому мастеру пера, как я! Поэтому лечите ее, пожалуйста, сами. У меня нет времени на эту чепуху».

– «Пффффф! Тут он попал копытом в небо» – не выдержав, разочарованно скривилась я. Солнце понемногу скрывалось за кронами деревьев, окрашивая лишенный листвы лес в загадочную, розовую дымку, и длинные тени их скользили по полу палаты, словно копейный частокол над двигавшейся по полю кентруией – «С тем же успехом я могла быть и пироманкой – отсюда и отсутствие вещей, без которых я была бы не слишком опасна, а так же мер стеснения[3]. Жаль, я и впрямь подумала, что он умный. На самом деле – просто наблюдательный, хотя и это немало».

– «Злобная критика от мелких завистников в адрес дважды лауреата премии золотого пера? Это было бы смешно, если не стало поистине утомительным за все эти годы!» – презрительно фыркнул Свенгаллоп. Его очки сверкнули, словно диски расплавленного золота – «И я совершенно точно не намерен выслушивать ее от обитателей этого заведения!».

– «Эй! Я не мелкая! Я компактная!» – тотчас же обиделась я. Настроение мгновенно испортилось, и я ощутила ставший привычным зуд в копытах, призывавший меня немедленно заняться копытоприкладством, для начала, вбив в глотку нахалу его замечательные очки – «И если тебя, по какой-то причине, это не устраивает…».

– «Я уверена, что всех все устраивает» – непреклонным тоном заявила медсестра. В ее обманчиво расслабленном, и даже задушевном голосе вдруг неприкрыто звякнула сталь, заставляя вскинувшегося при моих словах Свенгаллопа тотчас же угомониться, прижимая уши к голове. Наверное, он все же был не таким законченным психом, как я, или проходившая за дверью пони, с жутким завыванием бившаяся между санитарок, стискивавших ее своими боками – «Мне бы не хотелось кого-либо наказывать за нарушение распорядка лечебницы, носящей имя столь прославленной пони, какой была Стикки Виллоу. Особенно в первый же день знакомства».

– «Конечно. Не вопрос» – я как можно демонстративнее пожала плечами, с облегчением ощущая, как уходит нахлынувшая вдруг злость – «Поживем мирно. Я вообще пони отходчивая, и не драчливая».

– «А главное – проживающая в другой палате, расположенной как можно дальше от этой!» – подхватил белый земнопони. Услышав его жеманный голос, я непроизвольно хрустнула костяшками бабок, словно готовясь задушить собеседника – «Не, вы слышали, мисс Лаймстоун? Она уже выводит меня из себя! Как я могу работать, если у меня под боком будет ошиваться глупая и агрессивная пегаска? И кстати, вы передали в редакцию мою статью?».

– «Конечно, мистер Свенгаллоп. Мы отсылаем им ваши заметки каждую неделю».

– «Когда я получу свою почту? Когда мне выдадут хотя бы какую-нибудь периодику?!».

– «Вы знаете наши правила, мистер Свенгаллоп» – покачала головой медсестра, забирая у больного исписанные вкривь и вкось, и даже по кругу, листочки – «Вы можете сами попросить об этом вашего врача, но я думаю, что пока рано говорить об этом. По крайней мере, до того, как окончательно закрепится текущее улучшение».

– «Но я должен предупредить мир об угрожающей ему опасности!».

– «Безусловно, мой дорогой Свенгаллоп» – бодрой походкой входя в комнату, поддержал это заявление доктор Сендпейпер. Вслед за ним, шурша накрахмаленными халатами и колпаками, в палату втиснулась его свита, состоявшая из земнопони и единорогов, среди которых, каким-то образом, затесался одинокий пегас. Почтительно следуя за врачом, они столпились у входа, и согласным движением достали блокноты, приготовившись что-то писать – «Но зачем же для этого бегать самому? Напишите о ваших подозрениях в адрес конкретного пони, а мы передадим их куда следует».

– «А газету? Когда я смогу получить мою газету?».

– «Чуть позже» – пообещал главврач, присаживаясь напротив меня на заботливо подставленную кем-то скамеечку, и ласково глядя на упрямо распрямленную спину не желавшего оборачиваться пациента – «Не стоит перенапрягать голову. У вас наблюдается заметный сдвиг в лечении, и я думаю, что через какое-то время вам будет позволено выписать местную газету».

– «Но мне нужно…».

– «Не все сразу!» – благожелательно, но твердо ответил доктор Сендпейпер, двигая ухом в сторону выхода, откуда доносилось шуршание лихорадочно пишущих карандашей. Их шорох иногда заглушал шаги идущих по коридору пациентов и громкие голоса медсестер, призывавших своих подопечных на пост, для приема лекарств – «Не нужно торопиться, мистер Свенгаллоп. Наша задача – помочь вам, понимаете? Мы хотим вам помочь. Не волноваться. Не обижаться. Не сердиться. Вы меня понимаете?».

– «Да-да, конечно» – уже спокойнее согласился жеребец, прижимая копыто ко лбу, и утомленно прикрывая глаза. Я же, не отрываясь, глядела на рог сидевшего напротив доктора, озарившийся магией, едва заметной в лучах заходящего солнца – «Вы просто не понимаете, в какой опасности я нахожусь! Думаете, она так просто отдаст свою власть, влияние или деньги? Нет! Такие, как она, сами не уходят, и я уверен, что ее подручные, эта дикая стая чудовищ в обличии пони, уже пытается меня разыскать! Возможно… Возможно, они перехватывают мою почту! Читают мои письма! Следят в замочную скважину! Пытают коллег!».

– «Уверяю вас, ничего подобного не происходит» – спокойно возразил ему Сендпейпер. Рог засиял ярче, даже несмотря на то, что папка с бумагами, которую врач до этого якобы держал перед собой, спокойно опустилась на спину одного из его подручных – «Однако, с целью предупреждения такой возможности, я рекомендую вам временно не писать. Для того, чтобы не привлекать к себе внимания, разумеется. А мы, со своей стороны, позаботимся о том, чтобы вас никто не побеспокоил».

– «Нет! Я должен пойти на этот риск!» – закачавшись, словно пьяный, жеребец вдруг вновь встрепенулся, и стиснул копытами оставшиеся у него листки, прижимая их к груди, сложившись при этом едва ли не пополам – «Эквестрия должна узнать о том, что хоть враг и разбит, он все еще плетет свои гнусные козни! Кто знает, не стоит ли она за этим нелепым конфликтом с грифонами, о котором несколько месяцев шепчется персонал? Да… Да! Я должен об этом написать!».

– «Напишите. Обязательно напишите. Но потом» – сияние, до того почти сливавшееся со светом заходящего солнца, стало ярче. Я все еще не могла определить его цвет, но действие магии явно прослеживалось по поведению белого земнопони, все чаще зевавшего, и раскачивавшегося на своей койке – «Не торопитесь, и на напрягайте голову. Не получится сегодня – получится завтра».

– «Конечно, доктор. Я так рад, что хоть кто-то в этом месте меня понимает…» – покачнувшись, жеребец медленно опустился на койку, после чего был заботливо прикрыт тонким шерстяным одеялом, наброшенным на него медсестрой. Через минуту он уже тихо дышал, провалившись в навеянный магией сон, не реагируя на скрежет и рывки, с которыми мисс Лаймстоун передвинула его кровать обратно к стене.

– «Иногда даже у самых крепких с виду пони начинаются проблемы со здоровьем. И наша задача – помочь им его восстановить, даже если сначала покажется, что это практически невозможным» – наставительно произнес доктор Сендпейпер, поднимаясь со своего места. Мгновенно расступившаяся свита освободила для него проход, почтительно двигаясь вслед за ним из нашей узкой палаты – «Пожалуйста, подождите нас здесь, мисс Беррислоп. Я вернусь в течение получаса, и провожу вас в вашу палату, где мы и побеседуем. А кислород ему все же назначьте, коллеги. И ванны. Что же до вас, мисс Беррислоп…».

– «Начнете колдовать – закричу» – на полном серьезе заявила я, готовясь в любой момент прикрыться крылом, и обвиняюще тыча копытом в сторону койки с сопящим пациентом – «А потом мы еще удивляемся, откуда берутся все эти гнусные слухи о врачах вообще, и психиатрах – в частности!».

– «Что же вас так напугало?».

– «То, что с ним было сделано без его ведома!».

– «Вы имеете в виду, седативную терапию, примененную к данному пациенту?».

– «Я могу настучать вам по голове, доктор. Больно» – насупившись, предложила я, заподозрив в речи коллеги издевку, тщательно скрытую под напускной внимательностью – тем более обидную, что так поступала и я, с самым серьезным видом задавая какой-нибудь идиотский вопрос. Белохалатная свита за его спиной напряглась – «И с умным видом интересоваться при каждом ударе научным определением этого действия. Вам оно нужно?».

– «Безусловно нет» – секунду подумав, кивнул доктор Сендпейпер. В тот момент, я не обратила внимания на этот жест, хотя в дальнейшем заметила, что при личном общении психиатры избегали проявления любых негативных и отрицательных элементов, в том числе и таких знакомых нам жестов отрицания – «Но вам следует знать, что в нашем заведении мы не поощряем подобных проявлений насилия – даже вербального. На словах. Разве это плохо – жить в мире и согласии? Разве вы не обратились к нам за помощью, которую мы, изо всех сил, хотим вам оказать? И будьте уверены, мы вам поможем. Понимаете?».

– «Ааааага…» – протянула я, не отрываясь, глядя на рог жеребца, уловив в его речи уже знакомые, заунывные нотки того, что я для себя назвала «литанией». В его речи был резон – в конце концов, для чего еще я плюхала сюда через половину страны, если не за помощью? Однако делать из себя подопытную мне тоже категорически не хотелось – «Понимаю. Но доктор, я же не полная дура, а просто сумасшедшая, поэтому…».

– «Поэтому и решили обратиться к нам за помощью. Только и всего» – очень легко и сердечно произнес серый жеребец. Видя, что я не собираюсь набрасываться на своего собеседника, стоявшее за спиной главврача стадо немного расслабилось, и через его плечо проплыла исписанная страничка какого-то документа – «Поэтому не волнуйтесь, не огорчайтесь, и не бойтесь – мы обязательно вам поможем. И делать с вами что-то помимо вашей воли никому не позволим. Я понимаю, что страх потерять свободу вполне закономерен для каждого, кто попадает в учреждение закрытого типа, вроде нашего, но некоторое ограничение в свободе передвижения и выбора, пусть даже временное, делается только ради вашего же блага. Возьмем, например, этого бедолагу…».

– «Ага. Сидел себе, графоманил понемногу. Никому не мешал…».

– «Конечно. А потом вдруг сорвался, и начал метаться по комнате, переворачивая мебель, швыряя посуду, и размахивая вокруг себя тяжелыми предметами, уверяя всех вокруг, что его преследуют жуткие чудовища из теней, которые собираются скушать его внутренности» – извиняющимся тоном продолжил за меня врач. Из его кармана появился карандаш, который он, по привычке, уже хотел использовать с помощью рога, но бросив взгляд в мою сторону, все-таки использовал ртом, сделав в документе какую-то пометку – «Ушиб несколько пони. Бегал по улице, с криками уверяя всех, что «Зверь Грядет!». Пока мистер Свенгаллоп не попал в наше заведение, он чувствовал себя гораздо, гораздо хуже. Мы отмыли и подлечили его тело, а теперь – врачуем и душу, иногда, когда он начинает расстраиваться и сильно волноваться, применяя мягкую, неинвазивную седативную терапию. Как думаете, было бы лучше оставить его в копытах его собственных кошмаров, и гордо назвать это «свободой воли», или же попытаться ему помочь?».

– «Ну… Я, право, даже не рассматривала происходящее с этой стороны…» – сконфузившись, пробормотала я. Определенно, в чем-то доктор был прав, однако что-то внутри меня явно насторожилось при виде столь беззастенчивого подавления воли пациента. Или же, возможно, в этот момент говорила моя паранойя, как всегда, очень не вовремя решившаяся высунуться на свет.

– «Как и большая часть пациентов, как потенциальных, так и уже поступивших к нам на лечение. Вы можете подойти к нему, и лично убедиться, что ничего плохого не произошло» – повинуясь приглашающему жесту доктора Сендпейпера, я встала, и осторожно приблизилась к койке посапывающего земнопони, и наклонилась над ним, краем глаза отмечая напрягшуюся медсестру, оказавшуюся сбоку от меня – «Просто посмотрите. Не нужно его будить».

– «И перышком не притронусь» – пробормотала я, глядя на спокойно похрапывавшего жеребца. До того напряженная, высокомерная морда его расслабилась, и стала даже приятной, чем-то напомнив мне нашего понивилльского педиатра, доктора Хорса, до того понравившегося детям, что я не упускала возможности встретиться с ним, закрывая глаза даже на тот урон, который дочурка всякий раз наносила его большой миске с леденцами. Вокруг головы земнопони витал едва заметный запах каких-то цветов – возможно, один из компонентов примененной к нему магии, но как и говорил доктор, я не могла найти ни малейших следов вреда или неудовольствия на морде отдыхающего пациента.

– «Он мирно спит, и наконец, не видит снов. Ведь это, как я понял, беспокоит и вас тоже?».

– «Да. Наверное» – искушение было слишком велико. Вот уже много дней я страдала от бессонницы, по нескольку дней подряд таращась в потолок, или зарывшись носом в шерсть мирно сопевшей подруги, сопровождавшей меня в этой поездке на край света – «Наверное, я бы тоже хотела так спать. Уснуть – и не проснуться».

– «Ну, последнее абсолютно излишнее» – уверил меня доктор, оборачиваясь к одному из своих коллег – «Кажется, все уже готово? Что ж, это хорошо. Тогда предлагаю вам перейти в более удобную…».

Может быть, это была случайность. Может, виновато одно лишь мое присутствие в том, что случилось, а может, я случайно зацепила за что-то крылом – но стоило мне наклониться над спящим жеребцом, чтобы опереться на раму постели и встать, следуя приглашению поднявшегося врача, как глаза лежавшего распахнулись, уставившись на меня. Вначале сонные, они блаженно щурились на последние отсветы солнца, озарявшего мою голову, словно нимб, но затем…

– «Эммм… Привет?».

– «Ааааа… АААААААААААААААААААААА!!!» – вопль раздался неожиданно, словно выстрел. Вначале короткий и неуверенный, он тотчас же набрал ужасающую силу, пронзив мои уши не хуже иного копья. Глаза лежавшего распахнулись настолько, что казалось, готовы были выскочить из орбит, и вжавшись в подушку, пациент вдруг бешено заорал, пытаясь не то уползти, не то закопаться под одеяло. Парализованная этим диким криком, я беспомощно глядела на орущего земнопони, просто не зная, что же мне делать, и в чем же именно я провинилась – а в том, что именно я была объектом столь дикого страха, мне кажется, мало кто сомневался в этой палате. Отбрыкиваясь всеми четырьмя ногами от набросившейся на него медсестры, жеребец метался по скрипевшей кровати, едва ли не бросаясь на стену в попытке оказаться как можно дальше от моей застывшей фигурки. Подобную реакцию я видела несколько раз, но лишь у животных, которые в ужасе пытались выбраться из комнаты, в которой им не посчастливилось оказаться вместе со мной – но тут перед нами был взрослый жеребец, который спокойно разговаривал со мной всего десяток-другой минут назад…

Ситуацию спасла медсестра. Тяжело пыхтя и скрипя зубами, она кое-как скрутила тщедушное бело тело, продолжавшее нечленораздельно вопить каким-то уж совершенно диким фальцетом, и согнувшись, словно профессиональный борец, держала своего подопечного, пока подбежавшие врачи не оттолкнули меня в сторону, окружая его колыхавшейся белой стеной. Что-то щелкнуло – и крик оборвался, словно отрезанный ножом, погружая палату в звенящую тишину, тонкими иглами вонзившуюся мне в уши. Раздались озабоченные голоса, и из-за укрытых белой материй крупов и спин, окруживших кровать больного, выступил серый единорог, молча указав мне на дверь, в которую уже вбегали встревоженные санитарки.

– «Отведите пациентку в тридцать вторую!» – озабоченным голосом отдал приказ доктор Сендпейпер, провожая меня взглядом зеленых глаз. Увидев, что я уже открыла рот для очередного вопроса, он ободряюще помахал копытом в сторону выхода – «Нет-нет, мисс Беррислоп, не время. Чуть позже мы сможем с вами побеседовать, а сейчас… Как видите, иногда пони становится особенно плохо, и нам придется немало поработать, чтобы успокоить этого бедолагу. Идите, и не волнуйтесь – все будет хорошо».

– «Точно?» – озабоченно, и чего греха таить, достаточно нервно осведомилась я, глядя на консилиум, собравшийся у кровати больного. Да что там говорить – я была на грани самой настоящей паники, до судорог напуганная этим отчаянным криком – «С ним точно все нормально? Он вдруг начал на меня орать… С ним такое все время?».

– «Впервые» – кратко ответил главврач, кивая подталкивающей меня к двери санитарке – «Выдайте мисс Беррислоп малиновый компот с листьями мяты, и побудьте с ней, пока она не придет в себя. Такое недоразумение любого выбьет из колеи…».

– «Спасибо» – пробормотала я, двинувшись прочь из палаты. Грузная кобыла привычно пристроилась сзади и сбоку, возле бедра, где я вряд ли смогла бы достать ее своими ногами, но мне было абсолютно все равно, где именно она собиралась держаться – в любом случае, я не собиралась сбегать. Не после того, как потратила столько сил и средств на то, чтобы добраться до этого места. Замкнувшись в себе, я повесила голову, и осторожно переставляя ноги, отправилась в путь, гадая, чем же я стану спустя хотя бы пару недель – и старательно гнала от себя тяжелые мысли, каждая из которых была страшнее другой.

И на всем пути до двери, и даже в коридоре, я буквально ощущала на себе внимательный, настороженный, задумчивый взгляд главного врача лечебницы имени Стикки Виллоу.

* * *

– «Время-время!» – звонкий крик одной из медсестер наполнил коридор, и пометавшись вдоль стен, ворвался в рекреацию, где накормленные пациенты коротали время в ожидании стакана молока, положенного нам перед сном. Наблюдавшая за нами санитарка – пожилая, неулыбчивая кобыла, вышла из-за стола, на котором стоял допотопного вида хронометр, снабженный пометками на циферблате, и негромко постучала копытом по спинке моего кресла, призывая меня закругляться, и отправляться вместе со всеми на первый этаж. Она вообще была не слишком разговорчивой, и иногда мне казалось, что работа с контингентом данной больницы незаметно повлияла на нее, сделав неуловимо похожей на своих подопечных.

– «Да-да. Иду-бегу» – попыталась отмахнуться я от настойчивого копыта кобылы, вновь сжимая голову в попытке понять, что же мне делать дальше. Фигуры на стоклеточной, бежево-красной доске казалось, даже и не пытались помочь мне сделать хотя бы какой-нибудь осмысленный ход, с презрительным молчанием отвернувшись от меня в сторону врага – «Я уже почти победила!».

– «Конечно, победила!» – фыркнул мой партнер по игре, диковатого вида старик. Несмотря на отсутствующую гриву и пучки длинных волос, торчащих из ушей и ноздрей, он раз за разом, в течение нескольких дней, буквально громил меня в эту игру, похожую на старые-добрые шахматы. Он многозначительно кашлянул, глядя, как мое копыто неуверенно трогает фигурку пегаса, способную перемещаться по диагональным линиям на любое расстояние, но только, если на ее пути было не более одной фигуры за раз – в противном случае, пегас приземлялся, и вступал в бой – «Ну и што ты, што ты, што ты? Што ж ты делать-то намерена? Опять пару гвардейцев возьмешь?».

– «Нет. Сожру твоего единорога!» – кровожадно усмехнувшись, я запустила пегаса в полет по красной диагонали, обрушив его на подвернувшуюся по пути фигуру единорога, способного перемещаться с помощью магии, выделывая, как и его древний аналог в виде коня, замысловатые кренделя по красно-белым клеткам. Увы, я совсем забыла про одно из правил игры, и стоявший неподалеку гвардеец, бывший самой слабой фигурой в игре, неожиданно шустро скакнул в сторону моего летуна, выводя мою любимую фигуру из строя – «Эй! А это еще почему?!».

– «Потому что! Про «взятие на проходе» я кому говорил?» – мелко захихикал старикан, потрескавшимся своим копытом сдвигая в сторону побитую фигуру – «Не пузырись, цветная – у меня через три хода для тебя мат приготовлен! Шатрандж – это тебе не карты. И не кости. И не шашки. И не…».

– «Ой, да ладно! У меня ведь еще остался аликорн!» – я возмущенно вскинула копыта к потолку, до глубины души возмущенная столь нелепой угрозой. В отличие от привычных мне шахмат ферзь, называемый тут наместником или миньоном, в шатрандже был фигурой достаточно слабой, способной ходить лишь на одну клетку в любую удобную сторону, да меняться местами с любой дружественной фигурой, имевшей несчастье оказаться рядом с ним. Несмотря на простор для замысловатых комбинаций, у меня он лишь путался под ногами у остальных, более сильных фигур, и уж точно не мог поспорить своими способностями с королем, роль которого блестяще исполняли рогато-крылатые фигуры аликорнов. Эти фурии могли носиться по всей доске, приземляясь на любой свободной клетке, и ходили так, как было удобно исключительно им. Будучи занятой перестроением, атаками и маневрированием прочими фигурами, я как-то не успевала всерьез обдумать способности данного персонажа, но теперь, оставшись без самых сильных своих помощников, всерьез намеревалась развернуться во всю ширину своей души, устроив партизанскую войнушку рогато-крылатым тактическим оружием массового террора. Но не успев начаться, победоносный полет крылатого возмездия был грубо прерван облаченной в белое ногой, когда копыто санитарки сгребло сцепившиеся в эндшпиле фигуры, пересыпая их в холщовый мешок – «Нуууу! А доиграть?!».

– «Время приема лекарств, мои хорошие» – покачала головой та, убирая «увеселительный инвентарь» в ящик стола, и отмечая время окончания его использования в специальном журнале. Для чего он был предназначен – я не имела ни малейшего понятия, но правила в этой лечебнице были тем краеугольным камнем, который позволял функционировать этому заведению как хорошо настроенный и смазанный часовой механизм – «Пожалте за лекарством. Позже душ брать будете? Новый шампунь привезли. Сиренью пахнет».

– «Как скажете. Все равно я почти выиграла» – буркнула я, стараясь не встречаться с пустыми глазами кобылы. Они казались мне двумя безжизненными пуговицами, мало отличающимися от глаз ее пациентов, следящих за мной через окошки палат, мелькавших мимо меня по дороге на первый этаж. Это крыло предназначалось для тех, кто совсем заблудился в собственном разуме, и увидев однажды, как закатываются в припадках эти неухоженные, исцарапанные, лишенные большей части зубов и волос существа, я поняла, что некоторых было бы гуманнее просто прирезать, закончив их страдания на этой земле. Но правила были строги, и даже самым опасным для себя и окружающих полагалась «прогулка» – многочасовое стояние возле двери с приоткрытым окошком, через которое они могли следить за проходящими мимо них пони, иногда оглашая полутемный коридор глухим, невнятным бормотанием или шепотом. Более громкие звуки пресекались на корню, и решивший поорать и побиться головой о дверь нарушитель быстро получал живительную дозу магии или алхимии, отправляясь исследовать глубины внутреннего мира до следующего обхода врача. Это было не самое тихое местечко, и я искренне обрадовалась, когда узнала, что моя палата расположена в «мягком» левом крыле, чьи постояльцы не пытались подойти к тебе сзади, и с самым невинным видом ударить по голове каким-нибудь тяжелым предметом – просто так, из спортивного интереса и желания услышать, как гудит твоя голова.

И это были одни из самых невинных шуточек местных психов.

– «Кто последний?» – спустившись на первый этаж, мрачно осведомилась я у облаченных в игривые халатики кобыл, стоявших возле стены коридора. Очередь была не такой уж и длинной – всего в десяток пациентов – но я каждый раз осведомлялась о собственном месте, не желая, как в первый же день, получить болезненный укус в попу от рассердившейся на мое неуважительное отношение к ней старой, нарочито растрепанной кобылы, и теперь заранее уточняла, с кем мне придется делить место вдоль стены, оклеенной старыми, истершимися обоями.

– «Мисс Беррислоп, вам к отдельному столику!» – донесся с поста голос желтой земнопони. И это была еще одна странность, которую я заметила в этом заведении. Услышав недовольное ворчание остальной своры психов, я по-военному четко сделала положенные по уставу два оборота, и выйдя из очереди, словно из строя, отправилась за лекарством, стараясь держаться подальше от ревниво следивших за мной земнопони. Признаюсь, шагать под нацелившимися в мою сторону жалами копий грифонов было гораздо легче, чем проделать этот короткий путь в сторону широкого, во всю стену, окна, за которым стояла уже знакомая мне кобыла, протягивавшая каждому пациенту маленький деревянный стаканчик, в котором лежали облатки, пилюли, и порошки. Все это надлежало выпить и прожевать под внимательным взглядом стоявшей тут же санитарки, и широко открыв рот, с громким «Ааааааа!» продемонстрировать той его содержимое, вывалив из пасти язык. Возле следующего окошка прошедший «фейсконтроль» пони удостаивался чести прикоснуться носом, губами или языком к различным забавным штуковинам, после чего отправлялся в палату, ожидать привычного крика «Отбой! Всем спокойной ночи!». Опорожнив свой стаканчик, я побулькала водой, набранной в рот из пузатой кружки, выданной мне санитаркой, постаравшейся тщательно высмотреть содержимое моего кишечника через широко распахнутый рот, и отправилась к следующему окну, где и застряла, с недоумением глядя на выложенные передо мной расческу, стальной стержень со скругленным наконечником, и украшенный множеством разноцветных кристаллов свисток. С последним я была уже знакома – схватив с подноса тяжелую медную штуку, я с чувством дунула в него, заставив мигнуть драгоценные камни, расположенные на его боках. Кажется, это был эдакий аналог портативного газоанализатора, способного распознать в выдыхаемом воздухе следы различных препаратов, и глядя на отметки, заносящиеся в журнал медсестрой, тщательно проверявшей интенсивность свечения каждой драгоценной блестяшки, я невольно вспомнила о набитых приборами лабораториях давно ушедших людей, без сомнения, отдавших бы последнюю почку за один такой артефакт, служивший для пони банальнейшим средством проверки в одной из захолустных психиатрических больниц. Да, мы – а точнее, уже они – летали в космос, и делали ракеты, но… Но в чем-то наши потомки на голову превзошли своих родителей. И это было чертовски приятно, пусть даже не все смогут это понять.

– «Хорошо. Я вижу, что вы принимаете лекарства как положено, мисс Беррислоп» – заметила Лаймстоун. Жесткий режим для пациентов распространялся и на персонал, поэтому все разговоры проходили в показательно уважительном и радушном ключе, не допускавшем грубости или панибратства – «Не пугайтесь, это новые средства, прописанные вашим врачом. Расческа для шерсти и гривы».

– «Ээээ… А это обязательно?».

– «Вы знаете правила» – что ж, это был тот самый ответ, которого я и должна была ожидать. Аргумент, ставящий жирную точку в любом споре. Пожав плечами, я взяла зубами расческу, и принялась расчесывать шерсть у себя на груди, еще не избавившуюся от зимней кисточки, которую остальные пони почему-то называли «мохнаткой». Забавное ощущение покалывания, вместе с веселыми искрами и запахом озона заставило меня довольно зафыркать, не обращая внимания на медиков, настороженно нахмурившихся по другую сторону окна.

– «Кавется, фсё» – расчесав всю переднюю часть тела, я тряхнула слегка закружившейся от постоянного махания головой, и с грохотом выплюнула гребешок обратно на тонкий железный поднос. Он был достаточно прочен для того, чтобы выдержать вес установленной на него кастрюльки, и слишком мягок и гибок для того, чтобы использовать его в потасовке – «А вот это я в себя засовывать не буду! Не заставите!».

– «Вы знаете правила, мисс Беррислоп!» – подняв с подноса расческу, Лаймстоун настороженно посмотрела сначала на ее широкую, скользкую ручку, а затем, почему-то, на стоявшего рядом врача. Поскольку профиль клиники не подразумевал наличия в ней тяжелых соматических[4] больных, ночные смены доставались врачам-ординаторам[5] – в основном, единорогам, которые, по молодости лет, еще отчаянно трусили, хотя и старались изо всех своих сил не показывать этого пациентам. Почувствовав шлепок хвоста медицинской сестры, зеленый жеребчик наконец отвлекся от какого-то умного медицинского журнала, который он с нарочитым вниманием все это время изучал, и небрежно мазнул взглядом по потрескивающей расческе, рассыпавшей многочисленные искры, словно небольшой бенгальский огонь.

– «Плохо разрядили перед манипуляцией» – подняв ее магией, он едва не выронил громко защелкавший, словно неисправная электропроводка, предмет – «Отложите, я потом ею займусь. И проследите, чтобы пациенты принимали назначенные процедуры, а не оспаривали назначения врача».

– «Я ведь обычно нормальная…» – нарочито мягким тоном начала я задушевный диалог с работниками умственного труда и белых халатов, поднимая с подноса предмет, подозрительно похожий на анальный зонд, каким его изображали в старых кинофильмах про инопланетные эксперименты над североамериканскими реднеками – «У меня даже справка есть – правда, я ее съела. Но первый, кто попробует хотя бы поднести ее к моей пи…».

– «Этот камертон не предназначен для инвазивных процедур!» – наконец соизволив поглядеть мне в глаза, выдавил из себя дежурант. Он вел себя достаточно нервно для того, кто решил посвятить себя психиатрии, и я искренне засомневалась, что он найдет себе место на этом поприще. Разве что заделается логопедом, или психологом для беременных кобыл – «Нужно легонько прикоснуться им к голове, и громко сказать «Ууууумммммм!». Сделайте это, мисс».

– «А меня от резонанса не разорвет?» – сварливо осведомилась я, для проверки, стукая железкой по краю подноса. Странно, но вроде бы ничего не произошло – даже вспышки яркого света или взрыва, который разнес бы к дискорду все больничное крыло – «Или у меня голова разлетится на части?».

– «Мисс Беррислоп, я думаю, вам стоит попробовать» – с ледяной улыбкой ответила медсестра Лаймстоун, делая знак насторожившимся санитаркам – «Если вам не понравится, то вы можете мне об этом сказать, и мы тотчас же прекратим процедуру. Ну же, не бойтесь. Это не вредно, и совсем не больно».

– «Может, другим и не вредно, а мне – еще как повредит! Вдруг у меня вибрационная аллергия, или… Или… Ну, ящур какой-нибудь?».

– «Мы и с ним разберемся, если он так вам мешает» – ласково пообещала медсестра. Ее глаза, не мигая, смотрели прямо на меня, и я ощутила, что начинаю проигрывать этот поединок взглядов – «Конечно, вы можете отказаться от прописанной вам процедуры…».

– «Да-да! Я хотела бы отказаться!» – этому решению, не в последнюю очередь, способствовали две крепкие кобылы, придвинувшиеся почти вплотную, и тяжело сопящие мне в затылок.

– «Тогда я буду вынуждена сообщить об этом доктору Сендпейперу» – с видом полнейшего равнодушия, сообщила мне желтая пони, записывая что-то в лежащую перед ней историю болезни – «И боюсь, в этом случае, мы больше не сможем оказывать вам медицинскую помощь, вследствие чего, увы, нам придется выписать вас из нашей лечебницы».

Очередь, стоявшая за лекарствами, замерла.

– «Ээээммм… Но вы же не можете вот так вот…» – неуверенно промямлила я, ежась от ощущения десятков пар глаз, не отрываясь, глядевших на меня так, словно я, вдруг, отрастила себе еще один комплект крыльев, или пару лишних голов. Наверное, они думали, что это была такая коварная проверка на вменяемость, и на их глазах, мне выпали карт-бланш, джек-пот, фулл хаус, и лотерейный билет на сто тысяч битов разом, поэтому точно не ожидали донесшихся от меня слов – «Но это же против правил! Я же сильно больна…».

– «Если пациент отказывается от лечения – он попросту занимает место тех, кто хочет и готов лечиться!» – непреклонно отрезала Лаймстоун, удостаиваясь ошарашенного взгляда от стоявшего рядом ординатора – «Поэтому дальнейшим вашим лечением займется то учреждение, что окажется ближе к вашему дому – конечно, когда и если вы сможете в него попасть».

Наверное, стоило бы отказаться. Поругаться. Поскандалить. Однако, эта кобыла недаром, и уже довольно давно работала в этой больнице. Она раскусила меня словно морковку или орех, и теперь, не стесняясь, давила на найденную болевую точку, прекрасно понимая, что в сущности, она была права, пусть даже я не верила ей ни на йоту. Правила были правилами и тех, кто их нарушал, строго наказывали – например, лишением прогулки, общения, или контактов с родными и близкими. Конечно же, у простых обывателей при речи о мерах воздействия на пациентов в голове тотчас же начинали крутиться всяческие стереотипы о ледяном душе из брандспойта, смирительных рубашках, и электрическом токе, пропущенном через мозг – однако на самом деле все это было не более реальным, чем рассказы про бабайку, или мистические похищения коров большими светящимися объектами. В реальности же именно перечисленные мной меры воздействия, в итоге, оказывались самыми действенными – к однократным воздействиям пони, как и люди до них, быстро привыкали, начиная считать их чем-то вроде грома или грозы. Неприятно, но можно потерпеть. Тем более, что такие меры как фиксация, и определение в одиночную камеру являлись обычно вынужденными, если не помогали остальные, в то время как длительное исключение из социума, пусть даже такого небольшого и довольно специфического, как, например, пациенты и персонал больницы, обычно переносилось гораздо хуже, чем прочие виды репрессий. Но она нашла еще более уязвимое место в моей психике, и прочуяв боязнь вновь оказаться в уже стирающемся из памяти, и приходящем ко мне лишь во снах мире, расположенным где-то за окнами старого особняка, каждый раз безошибочно точно тревожила его, рождая во мне чувство неуверенности и тщательно подавляемого страха. Поэтому у желтой земнопони были возможности крепко держать в узде даже такую неуравновешенную пятнистую пегаску, в какую превратилась за эти месяцы я – и она совершенно не стеснялась ими пользоваться, постепенно, приучая меня к распорядку и правилам лечебницы имени Стикки Виллоу.

– «Итак, мисс, вы согласны исполнять назначения врача?» – для проформы осведомилась медсестра, глядя на мою фигурку, в нерешительности застывшую перед окном – «Мне не хотелось бы вас к чему-то принуждать, мисс Беррислоп, но если потребуется, мы вам поможем – хотите вы того, или нет».

– «Ну и ладно! Я, может, и сама хотела это сделать, без ваших наставлений!» – буркнула я, изо всех сил размахиваясь почти невесомым стальным инструментом. Свиснув, он описал в воздухе правильную восьмерку, сотканную из двух мулине, порадовавших бы моего наставника, магистра де Куттона, и с глухим стуком опустился мне на голову – «А кстати, как там поживает мистер Свенгал…».

Термоядерный гриб распустился в моей голове, погружая мое покачнувшееся, и сунувшееся вперед тело в глубокую яму, наполненную пушистой, холодной темнотой.

* * *

Ревущее пламя слепило глаза. Закованная в сталь лапа появилась над пламенем, и раздвигая языки огня, разжалась, скармливая гудевшей стихии очередную порцию черного порошка, заставляя огонь побелеть, и заполнить пещеру громким треском и дымом сгорающего пороха. Грубого. Вонючего. Использующегося как тайное алхимическое зелье – пока. Еще лишь пока.

– «Ночь коротка, и время разговоров прошло» – торжественно провозгласила фигура жеребца. Пройдя между двух гудевших, трещавших жаровен, он остановился в двух шагах от меня, разглядывая находившихся в пещере пони. Вымазанные с ног до головы белилами, поверх которых были нанесены алые полосы и загадочные рисунки, они казались абсолютно незнакомыми, и одновременно – хорошо узнаваемыми; по крайней мере часть из них я могла бы назвать поименно, ведь именно они были выдвинуты в офицеры кентуриями, которые мы объединили в когорты.

И большую часть я утвердила сама.

– «Сегодня мы вновь обретаем ту, что ходила меж нами – тайно и явно! – дабы утвердиться в том, что не оскудели огнем сердца верных!» – продолжил вещать с грубого каменного возвышения лидер этого сборища. Я узнала по голосу Лонгхорна-старшего так же, как по фигурам – некоторых из кентурионов, и задалась закономерным вопросом – а что же это, собственно говоря, поделывают эти умники в грифоньих горах, собравшись в какой-то пещере? Следы опалубки на стенах расщелины, в которой приземлилась повозка, были достаточно старыми для того, чтобы сгнило поддерживающее стены дерево крепей, превратившихся во влажную труху, увитую колючим горным плющом. И похоже, именно в эту ночь я должна была получить ответ на свои вопросы – пусть даже и попав в это место не совсем так, как полагалось согласно древним обычаям.

– «Буши?» – подняв глаза от записки, переданной мне одним из пони, входящих в состав посольства, я злобно уставилась на ломившегося ко мне Буша Тэйла, грудью раздвигавшего с дороги остальных кентурионов, собравшихся в небольшой офицерской палатке – «Чисто вымытый? И для разнообразия, трезвый? Чудеса сегодня пошли просто косяками!».

– «Я употребляю вино не просто так, а для того, чтобы согреться» – это заявление, сделанное важным голосом, было столь нехарактерным для старого хулигана, что заставило меня вновь поднять глаза от проклятой записки, отвлекая меня от бесплодных попыток найти в ней второй, третий, или еще какой-нибудь смысл. На этот раз он был действительно чист, облачен в чистую, выглаженную тунику, ворот которой торчал из-под поддоспешника, и ярко начищенную, как на парад, броню. Даже кольчуга, обычно замызганная до черноты, сверкала внутренним рядом плетеных колец, что совершенно поставило меня в тупик – «В этих местах без сугреву никуда».

– «Поэтому я закрывала на это глаза, пока шел весь этот поход. Но когда мы пересечем территорию Эквестрии, тебе нужно будет просто подвесить на бок флягу, чтобы тотчас же крупно об этом пожалеть».

– «Ладно-ладно. Понял, Легат. Не маленький» – пробурчал тот, прикрывая крылом пузатую емкость, чтобы уберечь ее от моего голодного взгляда – «Можешь на меня рассчитывать, ты ж знаешь. Я к тебе вечерком загляну, хорошо?».

– «Ко мне можно заглянуть в любое время суток, Буши».

– «Да не, я не про твой отлет хотел поговорить!» – махнул копытом тот в сторону свернувшейся в рулончик записки – «Эти гражданские уже всем раструбили, что ты улетаешь. Унгоны что-то там распушились опять – мол, ты снова кого-то в уголочке, втихаря, подколола. Вот дурачье, да? Я им так сразу и сказал – «Это Легат-то тихо напала?! Да она тихая, как… Как паровоз! Такая же незаметная, особенно когда со своим полуторником на грифонов набрасывается. Уж больно она любит вашего брата, в задушевном разговоре, пару раз перебить. Тут вот, и тут!». Вот у них рожи-то скривились!».

Сбросив с себя напускной лоск, жеребец громогласно заржал, показывая копытом места, в которых, по его словам, я могла бы «перебить» своих оппонентов по спору. Глядя на него, засмеялись и остальные, заставив меня прижать копыто ко лбу, безмолвно призывая в свидетельницы всех аликорнов разом, с кем мне приходится служить. Подняв всем настроение, Буш исчез, но мне недолго предстояло мучиться от неизвестности, и этой же ночью я выяснила, для чего он пригласил меня на романтическую прогулку в горы, вместе со мною исчезнув из лагеря, и затерявшись среди холодного блеска звезд. Повозка, запряженная двумя северными «недопегасами», летела полночи, опустившись между двух мрачных скал, товарки которых, серебрившиеся в лунном свете, мелькали под нами уже битый час, поэтому даже при свете дня, пролетая в этом же месте, я вряд ли смогла бы найти ту расщелину, похожую на обвалившийся выход из заброшенной шахты, в которой притаился короткий коридор, приведший нас в эту пещеру. Нет, конечно, я не сошла с ума – ну, как мне казалось в тот момент! – и не отправилась бы ночью, в одиночку, без приставленной ко мне охраны, куда-то на край этих гор лишь для того, чтобы сделать приятное одному из своих принцепс-кентурионов, однако… Однако Тэйл был очень убедителен, хотя наверное, об этом даже и не подозревал.

– «Это нужно для того, чтобы дух Майта упокоился с миром, и мог отправиться на Небесные Луга» – просто и без обиняков объяснил тот. И это сняло все вопросы.

Опять же, охрана наличествовала – в этом я смогла убедиться, заметив мелькнувшую между выбеленными телами противную морду Рэйна, и тут умудрившегося влезть не в свое дело.

– «Сегодня мы чествуем ту, что освещает наш путь, словно заря, предвосхищающая пришествие солнце!» – продолжил тем временем жеребец. Его взгляд скользил по толпе, встречаясь с глазами каждого, кроме меня – «Она была проверена и признана истинной. Она получила в дар шкуру – и не отвергла ее, открыто нося средь врагов! Она получила в дар нашу кровь – и не побоялась пролить ее, принеся в жертву долгу! Теперь же мы вручаем ей плоть – и приветствуем среди нас!».

По его знаку, стоявшие по бокам жеребца пони и грифон двинулись вперед, придерживая сгибами крыльев длинные жерди, на которых покачивалось огромное блюдо, наполненное тлеющими углями. Рядом с ним, на подносе, возвышалась целая горка чего-то, что я приняла за сырые, ноздреватые, непропеченные лепешки из гречневой муки, но чем ближе подходили носильщики, тем влажнее становился мой рот, мгновенно наполнившийся потоками кислой, голодной слюны, в то время как нос с жадностью втянул в себя душный воздух, пропитанный запахами ожидания, пота – и подсоленного, вымоченного в уксусе мяса.

– «Сбор был велик, и Податель нашел свою гибель!» – провозгласил Лонгхорн, недрогнувшим копытом швыряя куски на подернутые пеплом угли, злобно зашипевшие под влажным грузом. Последний, самый большой кусок, он протянул мне на острие богато украшенного позолотой кинжала, выглядевшего до удивления нелепо среди этого сборища, похожего на шабаш дикарей – «Мы сохранили эту плоть в знак великой победы, в знак договора, что идет с нами сквозь века!».

«Опять. Опять эти сборища» – с тоской подумала я, принимая кусок, и механически начиная жевать его, глядя в пылавшие угли. Получив новую порцию пищи, пускай сырой и невкусной, они притухли, но вскоре запылали с удвоенной силой, наполнив пещеру запахом странного мяса. Волокнистое, оно было пронизано прожилками жира, словно дорогая испанская ветчина, но вкус… Увы, наши потомки совершенно разучились готовить этот продукт, из кого бы он ни был получен, и по вкусу предложенное мне угощение было похоже на размякший капустный лист.

– «Пора перевернуть» – нарушив молчание, я кивнула в сторону мяса, от которого перестал подниматься белесый дымок, что говорило том, что на поджариваемой стороне уже образовалась плотная корочка. Теперь оставалось лишь перевернуть его, чтобы запечатать внутри оставшуюся влагу, и дожарить, не передержав – «Иначе станет жестким, как старый накопытник».

Лонгхорн не ответил, разглядывая меня с каким-то непонятым выражением на морде, в то время как чья-то когтистая лапа протянула мне еще один кус. Остальные таращились на меня так, словно у меня вдруг выросло еще три головы.

– «Так вроде только что перекусили…» – я с сомнением поглядела на мясо и его владельца, с подобострастным видом согнувшегося в поклоне – «И что тут делают грифоны?».

– «Чтящие Иллюстру не усматривают различий между верными» – тотчас же откликнулся кто-то из-за моей спины – «Не важен внешний вид, а важно лишь то, что в сердце!».

– «Согласно древней правде, конечно» – важно кивнул стоявший рядом с Лонгхорном, незнакомый мне грифон. Бугрившееся мускулами тело, когда-то бурое, лишь выиграло от наляпанной на него побелки, превратившись в живое подобие античных статуй, а от природы белые перья негромко шуршали при движении от нанесенной на них смеси из извести и мела, скрывшей под собой цвета и рисунок благородного семейства. Лишь клюв подкачал, и подсохшая, облупившаяся по краям побелка придавала всему образу некоторую карикатурность, даже несмотря на обилие на теле алых полос – «Сказано было, что явившись не из народов наших, не усмотрит она различий между ваза и пони, а совершать будет вещи страшные – но великие. Но не по природной злобе, а лишь не ведая разницы между добром и злом, а оттого перемешивая их воедино».

– «И отринет она догматы старые, и не ведая, что можно, а что нельзя, совершит невозможное!» – выйдя из-за моей спины, провозгласил покрашенный в белое с красным Буши Тэйл. Наверное, это был все-таки обрядовый окрас, иначе зачем бы вообще было устраивать весь этот спектакль, если запах и голос выдавали многих из присутствующих с головой – «И призовет к себе верных, и заставит содрогнуться своих врагов!».

– «Пока содрогаюсь тут только я, Буши».

– «И ведомы будут ей пути ваши, словно она была для них рождена. И не укроется от нее ни одна тайна».

– «Я начинаю звереть» – негромко, но зло предупредила я ухмыляющегося пегаса, после чего обратила внимание на стоявших напротив меня грифона и северян. Если эти ребята решили, что могут устраивать тут настоящие цирковые представления, и назначать меня на роль искупительной жертвы, то они жестоко заблуждались, от начала и до конца. Несмотря на прошедшие годы, я прекрасно помнила, чем для меня закончилась поездка в Камелу, во время которой мне пришлось играть похожую роль – «Благодарю вас за то, что притащили меня сюда. Накормили, обогрели, обобра… В общем, была рада повидать всех вас. Чем-то еще могу быть полезной?».

– «Мы собрались здесь для того, чтобы обратиться к тебе, Иллюстра» – в отличие от остальных, Лонгхорн живо уловил, куда дует ветер, и перешел к изложению фактов, которые тотчас же появились у него из-за спины в виде очередного мехового манто, и черневшего в свете огня ожерелья – «Все было сказано верно, и времени у нас в обрез – в отличие от множества дел, что ждут настоящих жеребцов. Да, все правильно – ибо тут собрались те, кто чтит древние традиции, древнюю правду, и кто волею судьбы поставлен над прочими, дабы управлять ими. Наши жены правят, пока на этих землях царит относительный мир, но в тяжелые годы вся власть переходит нам, жеребцам, которые должны вести за собой своих подруг и потомство в поисках лучшей доли. И мы помним заветы наших отцов! Оглянись, и убедись в том, что не оскудели эти земли и горы храбрыми сердцем, что готовы откликнуться на твой зов! Прими же нас под свое крыло – и прими от нас эти дары, которыми кланяются тебе леса, и горы, и небо Севера! Слава Иллюстре!».

– «Слава!».

Толпа вокруг нас слитно рявкнула, заставив поколебаться пламя жаровен. На мои плечи опустилось очередное… да нет, все то же меховое манто, похожее на накидку без рукавов, прикрывавшую переднюю часть тела. Густой меховой воротник мягко укутывал шею, и спускался по груди до самого живота, а едва обработанная до того мездра была кем-то вычищена, и больше не воняла огромным, опасным чудовищем, с шеи которого был снят этот серый мех. Убедившись, что это все тот же подарок, когда-то наброшенный на меня бившимся рядом Лонгхорном, а теперь, по идее, находящийся в одном из летевших на юг сундучков, я злобно покосилась на Рейна, тотчас же сделавшего вид, что он тут вообще не при чем, и случайно залетел на огонек, откушать стряпни, что готовилась на потрескивающих углях. Один за другим, пони и грифоны подходили к этому самодельному мангалу, и брали с него кусочки жаренного мяса, впиваясь зубами и клювами в прожаренную плоть. Последним было легче, и заглотавшие порцию грифоны с усмешкой наблюдали за пони, медленно жующими непривычные, отдающие уксусом куски.

– «Это древний обычай, но думаю, вряд ли кто-то сможет уподобиться тебе, Иллюстра» – с усмешкой проклекотал грифон, в свою очередь, вешая мне на шею ожерелье. Сплетенное из множества пахучих веточек, оно поражало сложностью орнамента, изображавшего фигуры грифонов и пони, поддерживавших множеством лап и копыт крохотный, не больше горошины, камень, таинственно поблескивавший из центра резной красоты – «Этой искрой гор верные среди грифонов кланяются той, что когда-то была наперсницей Хрурта. Мы были с Полипетангом, и не могли откликнуться на твой зов. Но теперь, когда ты указала нам путь, и вернула нам луну и солнце, будь спокойна за эту землю и горы – никто более не покуситься на свободу грифонов и пони».

– «Ты же понимаешь, что я не та, о ком вы все говорите?» – тихо спросила я здоровяка. В ответ, тот лишь дробно пощелкал здоровенным орлиным клювом, что, должно быть, обозначало у этих созданий то ли неудовольствие, то ли тихий смех – «Все будут решать политики. Все будут решать принцессы и новый король».

– «Правда? И как же они заставят остальных поступиться плодами победы?» – речь грифона была очень чистой, и лишь небольшое пощелкивание клюва добавляло в нее почти незаметный акцент – «Как смогут они распорядиться народами, которые уже познали сладость свободы? Как смогут они запретить нам и нашим полудиким соседям, которые приходятся сородичами эквестрийским пони, мечтать о небе или земле, об урожае и семейном гнезде? Или ты настолько разочаровалась в наших народах, Иллюстра?».

– «Я разочаровалась в политиках» – прошептала я, глядя в огонь. Шум в зале усилился, и все чаще выкрикивались здравицы за дружбу и мир, заставлявшие меня нервно прядать ушами. Однако стоило мне напрячь слух, как они исчезали среди повсеместного гама, подобно камням на морском берегу, лишь изредка высовывающим из воды свои гладкие, обточенные пеной спины – «Я разочаровалась в тех, кто живет за счет мимикрии, притворяясь чем-то, являясь на самом деле ничтожеством. Не все, конечно, таковы, но я пока видела слишком мало таких, кто мог бы меня в этом разубедить. Я выросла среди тех, кто ради положения в обществе, ради денег и власти лгал и обманывал, доведя свой народ до того, что обман стал едва ли не нормой жизни. И я боюсь того, что сейчас – там, в этих неприступных твердынях – политики делят между собой наши дома, наши жизни, и жизни наших детей».

– «Я вижу твои тревоги, Иллюстра» – остановившись рядом со мной, неизвестный грифон поглядел на огонь, словно пытаясь найти в нем источник моих сомнений – «Успокой свое сердце. Такого мы не допустим. Не все, кто посвящен в наш орден, смогли быть на этом собрании, но все они думают как я. Все грифоны так думают, и наш новый король укажет нам старый путь. Тот, которым шли грифоны во времена Хрурта. Принцессы уже предложили нам больше, чем мы могли бы просить, и потому все будет по воле хороших грифонов и пони».

– «Так ты был на совете?» – я вскинула глаза, мучительно пытаясь представить своего собеседника в латах, или богатых одеждах – «Ты знаешь, что именно было там решено?».

– «Тсссс! Скажем так – имена среди нас не так важны, как верность этому культу Иллюстры» – уголками губ ухмыльнулся грифон. Измазанная белым лапа вновь сыпанула в жаровню искрящийся порошок, заставив меня на мгновение зажмуриться – «Но кроме него, я храню верность и своему ордену, который очень хотел бы увидеть тебя на одном из наших собраний. У братьев и сестер есть к тебе много вопросов, и не все они понравятся тебе, особенно после той дуэли… Однако принцессы предложили нам то, что выведет Грифус из той блистательной изоляции, в которую он погружался, отвоевывая земли у Эквестрии и приближаясь к Сталлионграду, поэтому, как политик, я приветствую то, что сделала ты за все эти полгода. Хотя, как грифон, должен был бы принять как можно более гордую позу, и поклясться подмышками Хрурта, его хвостом и пальцем на задней лапе, что приволоку тебя на суд короля, в цепях или без них. Скажи, что из этого ты расценила бы как благородный поступок?».

– «Мне сложно ответить на этот вопрос» – призналась я после долгого молчания. Неожиданно тяжелое для поделки из дерева, ожерелье давило мне на шею и грудь не хуже иного камня – «Но я приветствую то, что остановит вражду между народами. Что заставит их прекратить поджоги и похищения, эксплуатацию и лесную, партизанскую войну. Что заставит ходить друг к другу в гости, а не для очередного набега. И именно на это я потратила часть своей жизни, потеряв не меньше остальных».

– «И это был ответ политика!» – вновь ухмыльнулся грифон – «Что же, он принимается. Когда-нибудь мой орден увидит тебя в своих залах, и тогда, я надеюсь, ты изменишь свое мнение о политиках – ведь мы, как и воины, заботимся о своих народах. Просто делаем не мечом, а пером и словом».

– «Надеюсь» – вздохнув, я уставилась на огонь, ощущая, как холодит, и совсем не греет беснующееся в жаровне пламя – «Но до сих пор я не могла убедиться в обратном. И похоже, вряд ли кто-нибудь сумеет меня переубедить».

– «Наверное, лишь жизнь» – раздавшийся позади меня голос был мне незнаком. Вздохнув, я решила повернуть голову, чтобы попытаться определить, кто именно решил присоединиться к нашему разговору, но неожиданно ощутила, как что-то тяжелое уперлось мне в спину, подталкивая в сторону жаровни – «Или один из ее преданных слуг».

– «Что за…» – я попыталась было рвануться назад, но появившаяся сбоку фигура подбила мне передние ноги, заставляя осунуться вперед, падая прямо в гудевшее пламя. Огонь, казалось, лишь разъярился, когда передняя часть моего тела опустилась на зашипевшие дрова, мгновенно наполнив пещеру вонью сгорающей шерсти. Дикий вопль ударил мне в уши, но прошло еще несколько секунд, прежде чем я поняла, что это мой голос, истончаясь, кричит от ужаса и боли, заглушая шипение оплавляющейся, мгновенно обугливающейся плоти, заглушая тихие щелчки, с которыми лопались глазные яблоки, и победное гудение погребального костра, в котором, извиваясь, сгорало мое визжащее от боли и ужаса тело.

* * *

«Холодно. Отчего так холодно?».

Тяжесть и боль сковала всю верхнюю часть тела, отчего мне казалось, что кто-то тяжелый уселся на грудь, и покачивается, попеременно надавливая то на живот, то на грудную клетку. Ноги онемели, а рот превратился в пустыню, наполненную барханами колючего, и абсолютно сухого песка.

«Очень холодно» – я попыталась было перевернуться – и не смогла. Под сводами черепа победно гудело белое пламя, заставляя мозг скукожиться от боли, а чугунные веки буквально придавили глаза. Прошло немало времени, прежде чем я поняла, что кто-то дотронулся до них чем-то теплым и влажным, смывая с глаз дремотную тяжесть – темная фигура, похожая на привидение из-за натянутой на нее белой пижамы, покачиваясь, восседала на мне, словно на троне, периодически наклоняясь, и облизывая мою мордочку. Застонав, я попыталась было согнать обнаглевшее чудовище, однако смогла лишь вяло зашуршать грубой, прочной тканью, похожей на мешковину, укутывающей верхнюю часть моего тела. Передние ноги, пропущенные в пришитые к бокам рукава, были надежно притянуты к телу – как и куцые крылья, упакованные в спинные чехлы.

– «Шшссстттооо…» – фигура прекратила раскачиваться, и принялась тупо пялить на меня блестящими, на выкате, глазами. Первое слово не получилось, и прошло еще несколько долгих минут, прежде чем я смогла выдавить из себя хоть что-то, что не напоминало бы шипение раздавленной гадюки.

– «Хххтооо…».

– «Проне» – безэмоционально откликнулась фигура на моей груди. И на животе. И опять на груди. Вновь закачавшись вперед и назад, она зашуршала большими, перепончатыми крыльями, по виду, сделанными из бумаги, скотча, фольги, и небольшого количества воображения, похрустывающими у нее на спине.

– «Прони…» – в голове было пусто и тяжело, словно после лютейшего похмелья. Поведя глазами по сторонам, я поморщилась от глухого звука дождя, долбившегося в окошко палаты, погруженной в тот мрачный, неуютный полумрак, предшествующий всякой грозе, который может быть и вечером, и ранним утром, а также глухой летней ночью. Увы, окна были закрыты, а шелест и хруст разрываемого ледяными каплями снега никак не походил на шуршание свежей травы, как, впрочем, и компания, в которой я находилась. Подняв глаза, я разглядела здоровенный штатив для капельницы довольно допотопного вида, стоявший рядом с моей кроватью, однако сколько бы я ни напрягала свою память, вспомнить, откуда она появилась, я так и не смогла.

Щелкнувший дверной замок заставил сидевшую на моей груди фигуру заполошно метнуться в противоположный угол палаты. Мгновение назад она еще раскачивалась на мне – а через несколько секунд ее уже не стало, и луч пронзительного желтого света из коридора осветил лишь мою койку с ее содержимым, привязанным к ней прочными полотняными ремнями. Прищурившись, я попыталась разглядеть, кто именно пожаловал в этот ранний, или же наоборот, поздний час, но вспыхнувший под потолком свет мгновенно завершил мои изыскания, заставив со стоном откинуться на влажную, пропитавшуюся потом подушку. Белоснежные лучи резали мозг и глаза даже сквозь плотные веки, заставляя меня болезненно морщиться от нестерпимого желания поскорее оказаться в уже привычном, сером полумраке палаты.

– «Мисс Беррислоп, вы меня слышите? Если да, то откройте глаза».

– «Ммммммм…» – я страдальчески скривилась, всем своим видом показывая, что не собираюсь совершать подобных глупостей, однако приподнявшее мой подбородок копыто было слишком настойчивым, крутя мою голову вправо и влево, все-таки заставив меня изобразить из себя китайского пчеловода – «Хто эта?».

– «Хорошо. Как вы себя чувствуете?».

– «Как после хорошей попойки по поводу возвращения из Обители» – проскулила я, пытаясь вырваться из крепких копыт. Увы, не получилось – уж слишком крепко держал меня их хозяин, и слишком туго была спелената моя тушка, недовольно завозившаяся на кровати – «Отличие в том, что я не чувствую своих копыт… А еще тут слишком мокро».

– «Через полчаса вам поменяют постель. Скажите, где вы находитесь?».

– «Тут».

– «Понятно».

– «В больнице… Наверное» – после долгих усилий, мне все-таки удалось продрать глаза настолько, чтобы увидеть стоявшую рядом со мной медсестру. Ее белый халат вызывал болезненные подергивания где-то внутри моего черепа, прямо за глазами, однако я смогла разглядеть желтую шкуру и настороженное выражение морды стоявшей рядом кобылы.

И почему-то, она совершенно не торопилась меня освобождать.

– «Мисс… Эммм…» – поняв, что ее имени вспомнить так и не сумею, я вновь прищурилась, спасая глаза от яркого света – «А почему я зафиксирована? И кто вообще это существо, что находилось в этой палате? Оно пыталось меня сожрать, но слава Темной Кобылице, появились вы, и спасли меня от участи быть раздавленной чьей-то огромной тушей!».

– «Что ж, видимо, вы все еще не до конца пришли в себя» – покачав головой, медсестра покопалась в нагрудном кармашке, извлекая на свет стеклянную баночку со странным, розоватым порошком. Увидев, что я настороженно слежу за ее манипуляциями, она хмыкнула, и не таясь, высыпала содержимое крышечки, служившей заодно и мерной ложкой, в высокий стакан, до края наполненный водой – свежей, ароматной, замечательнейшей водой.

– «Ну это же не честно!» – простонала я, увидев, как порошок растворяется в содержимом стакана – «Я и так не понимаю, что тут происходит, а вы еще что-то мне подбрасываете».

– «Тут не подбрасывают, мисс, а лечат» – наставительно проговорила пони, приподнимая мою голову, и поднося к губам сосуд с живительной влагой. Краем глаза я заметила шевеление в углу комнаты, за спиной медсестры. Какая-то тень прошмыгнула от лишенного занавески окна к приоткрытой двери, и я уже открыла было рот, чтобы предупредить об опасности ухаживавшую за мной кобылу, но… В этот момент край стакана добрался до моих губ, и через секунду, я с жадностью пила, захлебываясь и чихая, стараясь не проливать слишком много той волшебной воды, что потоком хлынула в мое пересохшее горло.

– «Пора принимать лекарство» – увы, стакан закончился слишком быстро, и сколько бы я не провожала его самыми умоляющими взглядами из тех, что были в моем арсенале, он не сжалился над страдающей кобылкой, и не подарил ей хотя бы несколько живительных глотков. Убрав стакан на поднос, желтая пони поставила его себе на спину, и неторопливо двинулась прочь – «А теперь отдыхайте. Через полчаса вам заменят белье… Но думаю, к тому времени вам уже не придется беспокоиться об этом».

– «Что?!» – выныривая из накатившей на меня дремы, я дернулась было вслед удалявшейся фигуре, но стреножившие меня путы держали крепко, не разорвать – «Яд? Отрава?!».

– «Не преувеличивайте. Всего лишь лекарство».

– «Ну тогда…» – несмотря на все мои попытки вырваться, кровать держала крепко. Я дернула раз, и другой, но толстые, допотопные прутья, покрытые облупившейся краской, держали надежно и крепко, ехидно звеня и скрипя – «Ах вот вы как? Вот, значит, как?! Замуровали, демоны?! Меня?!».

– «Не замуровали, а зафиксировали. Для вашего же блага» – поучительно разъяснила мне пони. Допотопные лампы, висевшие под самым потолком, покрытым едва заметными разводами от горевшего когда-то в светильниках керосина, щелкнули и погасли, стоило лишь ей потянуть за подвешенный снаружи шнурок – «Поспите еще немного, и вам обязательно станет лучше. Как вы и просили».

– «Я? Просила меня связать?!» – тут уж и вправду пришло время удивиться. Я вдруг почувствовала некую странность, объяснить которую не смогла, и настороженно уставилась на желтую кобылу, нетерпеливо выглядывавшую в коридор – «Чушь! Почему тогда я этого не помню?».

– «О, вы были очень убедительны, мисс!» – фыркнула земнопони, отступая от входа в палату, в котором нарисовалась темная фигура, старательно заталкиваемая в комнату другой здоровенной кобылой, чья туша на миг заслонила горевший в коридоре, дежурный свет – «И теперь вижу, что явно неспроста. Кстати, вот и ваше «чудовище», о котором вы так переживали…».

– «Обняжжжки!».

– «Все, на сегодня никаких обнимашек!» – строго ответила медсестра, закрывая скрипучую, лишенную ручки дверь. Щелкнул, проворачиваясь, замок, и палата погрузилась в таинственный полумрак. Широкое, во всю стену, забранное в решетчатую раму окно пропускало сквозь квадратики стекол тусклый свет фонарей, худо-бедно освещавший ворота лечебницы, и ложившийся симметричным узором на кафельный пол большой комнаты, в которой была расположена моя палата. Рассчитанная на втрое большее количество пони, она пустовала, служа прибежищам лишь двум кроватям вместо восьми – и как раз от второй, в мою сторону, двигалось странное, невиданное никогда мною существо. Черной тенью скользило оно вдоль темных полос на полу, избегая наступать на освещенные плитки, и я ощутила, как мои глаза понемногу принялись вылезать из орбит, когда я заметила лучики света, проходящие сквозь овальные отверстия, хаотично разбросанные по конечностям существа, издававшим негромкие, клацающие звуки. Увенчанная коротким пеньком сломанного рожка голова шевелила ушами-трубочками, находившимися в беспрестанном движении, а глаза…

– «Что… ты… такое?!» – выдохнула я, глядя в неподвижные, безжизненные, полупрозрачные глаза, похожие на две зеленоватые стекляшки, в которых отражался свет фонарей. Задвигавшись, я попыталась было отодвинуться от опустившихся на кровать ног этого странного существа, но не смогла, и с болезненным ощущением отвращения, густо замешанного на самом постыдном страхе следила, как монстр из недавних кошмаров неуклюже пытается оседлать мое извивающееся, и дергающееся в путах тело.

– «Йа не проне!» – проскрипела тварь, выползшая из лабиринтов грифоньей горы. Умостившись на своем месте, перевертыш вновь принялся раскачиваться вперед и назад, выжимая из меня всхлип ужаса и отвращения. Затем наклонился, и уставился на меня, словно богомол на упитанную, и очень аппетитную муху.

– «Хочешь обняшки?».

Наверное, в этот момент я должна была быть благодарной всем богиням и силам, что мои глаза наконец закрылись, отправляя меня в царство снов, под неприятное, вкрадчивое хихиканье монстра, угнездившегося у меня на груди.

* * *

– «Что ж, мисс Беррислоп… Мне кажется, дела идут не слишком хорошо?».

Этой фразой доктор Сендпейпер встречал меня почти каждый день. Каждый день из тех, что я могла вспомнить – ведь каждый раз мы пробовали новое лекарство, и клянусь, я начала подозревать, что время за окном остановилось, как остановилось оно в этих стенах. Все так же равномерно тикали часы на стене в небольшом холле, в котором собирались пациенты по просьбе их лечащего врача. Все так же приходили и уходили медсестры, посменно дежурившие в лечебнице, и отдыхавшие в комнатках небольшого флигеля, расположенного где-то за рощей. Все так же буянили одни пациенты, и апатично молчали, уставившись перед собою, другие. Я не пыталась ни с кем завести знакомство – зачем? Чем мы могли поделиться друг с другом, кроме как гноем из язв на израненных, покореженных душах? Первые три дня я так и не вспомнила – подвела дозировка лекарства, с перепугу влитого в меня обалдевшим от происходившего персоналом. Я не сердилась – лишь извинялась и допытывалась, что же именно произошло, однако никто не спешил удовлетворять моего любопытства, а вместо этого, почти ежедневно, менялся состав моих лекарств, что начало оформляться в тщательно подавляемые, но оттого не менее неприятные подозрения.

В конце концов, меня же не просто так поселили в одной палате с чудовищем?

– «Я слышу вас. Но не вижу» – простонала я, пытаясь свести глаза в пучок, и глядеть прямо перед собой. Вчера вечером… Или сегодня утром? Или в прошлом году? В общем, эти розовые пилюли не уняли злобного голоса моего второго Я, но вместо этого, лишь заставили меня раскачиваться, сидя на одном месте, чтобы унять ощущение болезненно подергивающихся мышц спины и живота – «Кажется, эти лекарства… Мне от них только хуже!».

– «Ну-ну-ну. Мне кажется, вы напрасно переживаете. Конечно, процесс адаптации имеет место быть, и это вполне нормальное явление, которое проходит через несколько дней. Как видите, если вам не помогают испытанные методы, мы вынуждены обращаться к новейшим достижениям алхимии, которые действуют непосредственно на нервную систему пациента. Раньше бедняги и мечтать не смели о том, чтобы лечиться таблетками, как и все нормальные пони, и были вынуждены проводить годы в этих стенах. А теперь? Лекарство можно отмерять, просто достав из баночки нужное количество облаток[6]! Поэтому не волнуйтесь – рано или поздно мы обязательно поставим вас на ноги».

– «Я и так неплохо стояла на них, пока меня не начали кормить всякими психотропами!» – проскулила я, глядя на проплывающий мимо потолок. Голова кружилась, и мне казалось, что на нем написана вязью какая-то умная фраза, и каждый раз, когда белая, слегка порыжевшая поверхность вновь появлялась перед моими глазами, я с каким-то болезненным интересом искала ее, вновь и вновь ожидая увидеть перед собой красиво выписанные завитушки – «Уж лучше разговаривать с воображаемыми друзьями, чем превращаться в растение!».

– «О, это временный эффект» – спокойно ответило мне серое пятно. Сегодня доктор решил предстать передо мной в образе холмика серого сена, облаченного в белый халат. Потрескивавшие травинки сдвигались, в нужный момент формируя рот или глаз, становившиеся неотличимыми от настоящего пони, но я знала, что стоило мне отвести на секунду глаза, как они тотчас же рассыпались, принимая свой истинный облик – «Как только произойдет первичное накопление этого лекарства в организме, побочные эффекты, вроде наблюдаемой дезориентации, должны пройти – конечно, если она вызвана именно этим».

– «Эт вы так намекнули, что я всегда нахожусь в таком вот виде?» – сил на возмущение у меня не оставалось. Комната кружилась все быстрее и быстрее, и мне приходилось принимать немало сил уже для того, чтобы просто сидеть на месте.

– «Скорее, просто держались, изо всех сил пытаясь с собой совладать. А сейчас ваше тело расслабилось, ощущая, что ему помогут, и вы утратили над собой контроль» – примиряюще пробормотала солома, вновь вплывая в поле моего зрения. Похрустывающее сушеной травой, копыто зачем-то оттянуло мне нижнее, веко, затем переместилось ниже, постукивая по суставам передних ног, отчего те вздрагивали, и начинали приподниматься, словно готовясь пуститься в пляс – «Не беспокойтесь, через эту клинику проходило множество пони, и хотя вы на моей памяти первый пациент, не откликнувшийся на стандартное лечение, я уверен, что новейшие методики, описанные на последнем конгрессе Психиатрического Общества Эквестрии, обязательно дадут положительный результат. А поскольку вы, можно сказать, являетесь волонтером, о чем с радостью расписались в бумагах, то лечение будет для вас абсолютно бесплатным, о чем нас уже уведомил окружной благотворительный фонд. Санитары тоже на вас не в обиде, хотя в связи с наметившимися трудностями в лечении, вам придется немного потерпеть некоторое стеснение в привычном образе жизни. Вы меня понимаете?».

– «Мутны слова твои, премудрый лекарь» – мои глаза закрывались, словно к каждому веку кто-то привязал пудовую гирю, и время от времени, надавливал на нее для верности тяжелой ногой. Язык шлепал уже безо всякого контроля с моей стороны, но в тот момент я желала лишь одного – упасть, и забыться тяжелым сном без сновидений. Без этих жутких воспоминаний-кошмаров, каждое из которых не сулило мне ничего, кроме мокрых простыней, и диких криков, после которых приходила долгожданная темнота, таившаяся в очередной цветастой пилюле – «Темна твоя стезя, и недоступна суть. Желаем мы закончить эту встречу, и отдохнуть».

– «Отдыхайте, мисс Беррислоп» – куль сена подошел ко мне вплотную, зачем-то взявшись за подбородок, и заглядывая мне в глаза – «Спи. Отдыхай. Ты хочешь спать. Усни. Тут безопасно».

– «Тут… Безопас…».

– «Усни. Ты спишь. Глубокое дыхание подобно океану. Ты спишь. Волны медленно колышутся вперед, и назад. Ты засыпаешь. Ты спишь» – кабинет, потолок, и надпись исчезли, погружаясь в серую мглу, в которую, кружась, летело мое тело. Веки закрылись, словно дверцы, из которых на меня глядел неведомый, холодный, и равнодушный ко мне мир, и последнее, что я слышала, был чей-то удовлетворенный, синий, улыбающийся голос.

– «А теперь, я хочу поговорить с Найтингейл».

Солнце пригревало, весело блестя с еще по-зимнему холодной высоты, и лежалые сугробы вдоль стен кантерлотских казарм истекали бесчисленными ручейками, бегущими по плитам плаца. Присев возле одной из стен, я молча глядела на выкрашенный в бежевое бетон, скользя взглядом по появившимся на нем строчкам, и совершенно не обращала внимания на подошедшую ко мне кобылу.

– «Мэм, что бы вы там не думали, это абсолютно невозможно!».

– «Да? И почему это?» – вяло заострилась я, повернувшись в сторону темно-рыжей кобылы, сердито тыкавшей мне в нос синей папкой, на изрядно потрепанной обложке которой были едва видны почти полностью стершиеся буквы – «Кажется, это торжественное мероприятие, не так ли?».

– «Конечно!».

– «На котором будут присутствовать послы, и зарубежные гости».

– «Безусловно!».

– «Тогда в чем же дело?» – нарочито нейтральным тоном поинтересовалась я, отряхивая воображаемую пыль с лацкана фиолетового пиджака мисс инспектора игр и увеселений, явившейся с инспекцией в казармы Легиона – «Или мы недостаточно для этого хороши?».

– «Думаю, вы слышали про грандиозный парад, который устраивает Эквестрия, на котором пони со всех краев нашей страны будут демонстрировать несгибаемую волю и единство, позволившие нам победить в этом конфликте с Грифонами?» – в отличие от остальных, эта взрослая кобыла не повелась на мою подначку, ответ на которую позволил бы мне попросту выкинуть ее с территории режимного объекта, и сделала вид, что не заметила опасных ноток, проскочивших между простых, казалось бы, слов – «Так вот вам, дорогуша, выпала честь взять на себя дело большой ответственности, поэтому не могли бы вы унять свой восторженный пыл, и не превращать этот праздник в примитивнейший балаган?!».

– «А что вам не нравится, собственно говоря?» – хитрость не удалась, и я прикрыла глаза, спасаясь от яркого весеннего солнца, яркой позолотой отражавшегося в лужах талой воды. Отблески солнечных лучей терзали мои глаза не хуже кинжалов, втыкающихся прямо в мозг, но после долгого забытья, после которого моя тушка очутилась в столице Эквестрии, я почувствовала себя несколько лучше, а после встречи с матерью – и подавно.

Как странно было называть ее так – пусть даже лишь в мыслях, не делясь этой тайной ни с кем.

– «Вот это!» – копыто пони указало на здоровенную, разноцветную кучу, возвышавшуюся возле Второго корпуса казарм. Окружившие ее легионеры сосредоточенно работали кисточками, передавая результаты своих трудов по цепочке наверх, на крышу здания, где плоды их усилий, вымазанные черной краской, расставлялись ровными рядами под лучами пригревающего весеннего солнца – «Кто вообще додумался до такого?!».

– «Ну, вообще-то, это была моя идея. Не одобряете?».

– «Позвольте мне объяснить вам еще раз, милочка, как будет проходить парад!» – ощетинилась Харшвинни, видя, что я не только не смутилась, но даже и не почесалась в ответ на ее вопрос – «Вы, пони, разобьетесь на команды…».

– «Кентурии».

– «Не важно! Каждая из этих команд должна преодолеть путь до проспекта Двух Сестер, после чего промаршировать по нему, отдавая честь принимающим парад правительницам и высочайшим гостям, которые будут наблюдать за происходящим с балкона городской ратуши. Оцениваться будут выправка, умение держать строй, и абсолютная синхронность, вкупе с беспрецедентной координацией каждого гвардейца. Поэтому я настаиваю на том, чтобы вы старались изо всех сил, и проявили выдающийся профессионализм, достойный Высочайшего присутствия – если, конечно, вы хотите сохранить свою должность. Это понятно?».

– «Безусловно» – вздохнула я, бросая предостерегающий взгляд на Рэйна. Рано или поздно, мы все совершаем ошибки, и после всего, что произошло в тех заснеженных северных лесах, я начала ловить себя на мысли о том, что начала внимательно приглядываться к окружавшим меня пони, пытаясь предугадать, какую глупость они могут выкинуть в самый неподходящий момент. Были глупости большие и малые, и если на вторые я была согласна закрывать глаза, то первые, которые я прозвала Главными, меня беспокоили больше, ведь каждая из них была концентрацией всего того, из чего складывалась личность конкретного пони. Ее уже совершил Хай, пытаясь отстранить меня от командования; ее совершил Желли – а кстати, где же этот красно-синий умник? Вот и сейчас, как мне показалось, совершал свою Главную глупость и Рэйн, возомнивший себя нянькой при дебильном ребенке, начисто лишенном инстинкта самосохранения – возглавив мою личную сотню охраны, он столь рьяно взялся меня «охранять», что мне уже приходилось его открыто осаживать, чтобы тот не лез в мои разговоры, и не пытался решать за меня, куда мне идти, где спать, и как себя вести. Уловив мой взгляд, пегас несогласно мотнул головой, но промолчал, продолжая сверлить мою спину недовольным взглядом, откровенно нарываясь на трепку.

– «Я отчетливо, на сто процентов ясно выразилась?!».

– «Безусловно» – вновь повторила я уже набившие оскомину слова.

– «Что ж, через месяц вы возглавите своих подчиненных на этом параде. Но перед этим вы доложитесь лично мне, и предоставите подробный, посекундный план всех ваших действий!» – грозно провозгласила мадам инспектор, заставив меня передернуться от желания поморщиться, которое я никак не могла допустить в этом разговоре. Управляющие были доверенными пони своих министерств, и зачастую, подчинялись непосредственно министрам, и своей волей могли менять и отменять все, что считали неправильным, или несущим вред для остальных пони. Конечно, Гвардия – это не стихийно собравшиеся жители, решающие отметить какую-нибудь красную дату в календаре, но поскольку этот праздник должен был стать поистине днем триумфа, во время которого принцессы должны были официально объявить об окончании как этого «прискорбного конфликта», так и гражданской войны в Грифоньих Королевствах, все должно было пройти как нельзя лучше. И именно поэтому все дело передали в копыта самого опытного международного инспектора.

– «Безусловно».

– «Я буду следить за вами, Легат!».

Фыркнув, госпожа инспектор двинулась в сторону ворот. За ней, в сопровождении Рэйна, потянулись и остальные проверяющие, осторожно обходя массовую «постирушку», оставляя меня наедине со своими мыслями. Холодный весенний ветер сорвался с крыш окружавших казармы домов, и игриво пронесся по плацу, но затем снова затих, запутавшись в чьем-то хвосте, с шипением рассекавшем прозрачный, праздничный воздух. Большие копыта глухо ступали по каменным плитам, когда их хозяин остановился за моей спиной, любуясь написанным на стенах.

– «Эта задумка была одобрена троном?».

– «Нет. И я хотела, чтобы это было сюрпризом».

– «Слухи о том, что у Легата возвращающегося в Кантерлот Легиона проблемы с головой уже несколько дней курсируют среди высшего общества» – ехидно усмехнулся Вайт Шилд. Его плащ, застегнутый фибулой в виде синего щита с белой окантовкой, хлопнул по ногам единорога, присоединяясь к игре с расшалившимся ветерком – «Делаются ставки на то, кто заменит тебя на этой должности».

– «И какова максимальная ставка?».

– «Я поставил сорок тысяч» – хмыкнул за моей спиной жеребец, заставив меня удивленно задрать голову, глядя на нависающий надо мной подбородок – «И не делай такую удивленную мордочку. Я просто умею зарабатывать деньги, хотя в том кругу, которому я принадлежу, это считается скорее чудачеством, или даже пороком, нежели приличным занятием для истинного джентельпони».

– «Польщена…» – пробормотала я, оглушенная такой суммой. Пять лет назад на нее можно было бы купить кучу акров плодородной земли где-нибудь в центральной Эквестрии, да еще бы осталось на постройку парочки ферм. Еще одна черта, которую я заметила в пони, была «социальная азартность», как я назвала для себя страсть делать ставки по любому, мало-мальски приличному поводу, при том, что количество азартных игр в стране было относительно невелико – «Даже не буду спрашивать, на какой итог».

– «Оставим это судьбе и принцессам. Кстати, что обо всем этом думают повелительницы?».

– «Принцесса Луна Эквестрийская высказалась вполне определенно, и кажется, это несколько не соответствует ее представлениям о прекрасном» – хмыкнула я, вспоминая обличительную речь темно-синего аликорна, внимательно выслушанную ее царственной сестрой – «Конечно, я говорю не о параде – эта идея пришлась ей по вкусу. А вот упоминание о подготовке к Большим Эквестрийским Играм – нет. «Они хотят отметить это играми. «Играми»! Никому не известные плебеи, кидающие и пинающие различные объекты по полю коротко стриженной, зеленой травы? За подобное раньше ссылали на рудники!». Хотя, я думаю, она способна понять это развлечение… Со временем».

– «Ее Высочеству следует приспособиться к изменениям в окружающем мире» – пробурчал командор, присаживаясь рядом со мной. Легионеры ходили и уходили, позади околачивался десяток личной охраны Вайт Шилда, все так же облаченных в подобные нашим, сегментарные доспехи, выкрашенные в черный цвет, а мы продолжали сидеть возле стены, наблюдая, как изредка, уже где-то возле ворот, к ней подходил очередной пони, и писал на ней очередное имя, после чего долго стоял, вглядываясь в казавшиеся бесконечными строчки.

Прямо как мы.

– «Много. Прискорбно много» – нарушил молчание единорог, кивая на выведенные углем и мелом буквы – «Жаль, что согласно проводимой нами доктрине, немногие понимают, что это была настоящая война. И именно из-за нее ты распустила сопли, позволив появиться скомпрометировавшим тебя слухам? Решила поплакаться возле стенки о том, какая ты вся бедная и несчастная?».

– «Слушай, Шилд…» – у меня в душе не осталось ничего, даже злости – «Прошу, свали куда-нибудь, ладно? Посиди с внуками, воспитай еще сотню-другую офицеров для Эквестрии – уверяю, теперь это понадобится – вот только не пытайся строить из себя дрилл-инструктора, хорошо? Я тут неплохо постаралась, и теперь война будет выглядеть вот так. Помнишь, что я говорила тебе про оружие, которое могу дать пони? Эти алхимические мортиры… Это просто игрушки, мой дорогой командор».

– «Игрушки? Эта мерзость?».

– «Ага. Самые безобидные из всех».

Покачав головой, жеребец вздохнул, вновь поглядев на бесконечные строчки.

– «Я тоже когда-то стоял вот так вот на кладбище, и глядел на могилы тех, кто когда-то служил рядом со мной» – спустя несколько минут, произнес он – «И тогда меня тоже тянуло подать в отставку. Но я не смог – вернувшись, я увидел глаза их родных и близких. И вдруг понял, что не могу их предать. Не так».

– «А я стою возле стены сейчас. И понимаю, что сделала все, чтобы они умерли. Вот так. Без меня».

– «О да! Без тебя тут было гораздо лучше. Я говорил тебе это с первого дня нашего знакомства» – без обиняков рубанул правду командор – «Мы сидели себе тихо, не зная горя и бед. Ни с кем не лезли в драку. Отбивались понемногу от монстров и бизонов. И медленно теряли территории. Влияние. Жизненное пространство. Помнишь, что я говорил тебе об этих северных землях? Тридцать лет мы теряли их, милю за милей. И наконец, дождались, когда зло свило себе гнездо прямо среди тех, от кого мы когда-то отвернулись, поддавшись чувству жеребячьей обиды. Принцесса была права – пришло время выдавить этот гнойник, и вновь встать бок о бок с теми, кто был нашим соседом во все времена».

– «Или же сделавшись его прямым конкурентом».

– «Прогресс нельзя остановить. Понюхай воздух, Раг – разве ты не чувствуешь разлитый в нем запах перемен?» – Шилд несогласно нахмурился, и уставился на меня, пытаясь взглядом вскрыть мою черепушку, и покопаться в ней, вытаскивая правду на свет – «Но его можно контролировать, как сказала принцесса. Сталлионград отказался сообщать что-либо об этих устройствах, и официально заявил, что «…у земнопони Сталлионграда нет и никогда не было желания о чем-либо договариваться с драконами, или иными сущностями, способными плеваться огнем». Чуешь, куда дует ветер?».

– «Это я испортила воздух» – бледно усмехнулась я, по достоинству оценив словесный пассаж генерального секретаря партии Сталлионграда – «Теперь даже самые упертые скептики могучими толпами попрут искать во всем этом драконий след, и будут согласно, и совершенно бесплатно притом, оплевывать тех, кто посмеет заикнуться, что все это может быть достижением техники».

– «А Сталлионград, тем временем, официально уничтожил все эти орудия. В присутствии моей доверенной помощницы, и твоего зеленого дружка, что создал эти ужасные штуки».

– «Это хорошо. Хотя осталась еще парочка следов их пребывания в этом мире» – покосившись на сидевшего рядом единорога, я постучала кончиком копыта себе по виску – «И кажется, им тоже не место в вашем будущем».

– «Отчего же?».

– «Потому что мы причиняем лишь зло».

– «Зло? Что ты несешь, пятнистая? Как может пони, гвардеец, преданный своей стране, нести ей зло?» – командор обернулся, и посмотрел на стену, затем, заглянув мне в глаза – «Я вот с детства знал, что буду офицером. Быть гвардейцем… Что ж, быть гвардейцем – это не значит убивать, хотя, к несчастью, зачастую это и является обязательным. Быть гвардейцем – значит защищать то, что ты любишь, и чем дорожишь. Даже ценой своей жизни. Но все это налагает на тебя свой отпечаток, и увы, очень поздно ты понимаешь, что изменяешься. Что никогда не станешь прежним. Именно поэтому так важно быть уверенным в том, что ты любишь, и что защищаешь».

– «Я… Я знаю, что я защищаю. Эти земли. Этот народ. Но я боюсь, что я изменяю их сама».

– «Я это понял» – кивнул командор – «И поэтому я учу тебя быть офицером».

– «Если бы ты не учил, мне бы сейчас не было так мерзко!».

– «Если бы я тебя не учил, ты бы уже погибла, утащив с собой множество хороших пони» – поднимаясь, буркнул белый жеребец, над головой которого появился огромный молот, со свистом рванувшийся к моей голове – «Но иногда, мне кажется, что все это бесполезно, и мне очень жаль, что рано или поздно, так или иначе, мне пришлось бы поставить на этом жирную точку. Прощай, Раг».

* * *

Что ж, недаром говорят, что после похода к психиатру ты понимаешь, что именно ты и есть воображаемый друг владельца сознания, и пытаешься уговорить его не принимать медикаменты, которые могут излечить его, но таким образом, уничтожить тебя.

К сожалению, я не могла бы вспомнить подробностей наших бесед с доктором Сендпейпером – особенно, когда большая их часть проходила уже после того, как я закрывала глаза, и погружалась в искаженные, извращенные воспоминания, больше похожие на наркотический бред. Однако я отмечала изменения вокруг себя – по крайней мере, когда стены палаты переставали передвигаться, каждый раз застывая на новом месте, когда я с подозрением поглядывала в их сторону, и вновь принимались едва заметно колыхаться, переползая с места на место, когда думали, что я за ними не слежу. Уютная одноместная палата на втором этаже, куда меня поместили в первый же вечер, быстро сменилась большой и пустынной комнатой с широким, во всю стену, окном и кафельным полом, из обстановки в которой присутствовали лишь пара кроватей, да мощные лампы под потолком. Наверное, когда-то она была операционной, но теперь об этом напоминали лишь выкрашенные в бледно-розовый цвет стены, да огромное окно, забранное для верности гибкой, но прочной сеткой, пружинящей под нашими копытами, и прогибаясь, отбрасывавшей от себя даже самое хрупкое стекло. Честное слово – я не буянила, и с полной самоотдачей относилась к проводимому лечению, покорно принимая все самые экзотические пилюльки и порошки, которые прописали мне доктора, иногда приходившие поглазеть на «стесненную в образе жизни» кобылку, принайтованную к допотопной, тяжелой кровати не хуже лихтерного контейнеровоза. Каждый раз мои вопросы о том, для чего меня вообще нужно было фиксировать, оставались без внятного ответа, и мне оставалось лишь лежать, бессмысленно глядя в окно на верхушки деревьев, либо переругиваться с третьей своей половиной, ставшей, казалось, еще более едкой и злобной за все то время, что прошло с момента моего появления в этой больничке.

Но вот сколько именно прошло времени с этого знаменательного для меня момента, я могла только гадать.

«Ну и долго ты будешь так издеваться над своим разумом?»

– «Я просто хочу, чтобы мне помогли»

«Кажется, у нас было соглашение, не так ли?».

– «Я просто хочу помощи! Вот и все!»

«Глупая кобыла, ты даже не представляешь, какой тартар находится рядом с тобой! Рядом – на расстоянии нерва!».

– «Это моя фраза!».

«Ты – это я! А я – это ты!»

– «Ну вы поглядите! А почему это тогда я не знаю, о чем говорит со мной мой лечащий врач? И почему это я, а не ты, примотана к этой кровати?!».

«Быть может, потому что нашел лучшую собеседницу для разговоров?» – хихикнуло у меня в голове – «Ты, кстати, не заметила смены твоих тюремщиков?»

– «И чьих это, интересно копыт дело…» – уже через день после своего первого пробуждения я заметила, как изменился состав персонала больницы. Первый этаж, занятый теми, кто в силу определенных причин, нуждался в суровом надзоре, был похож на тюремный лазарет – перегородившие коридоры решетки, до того всегда открытые, теперь открывались и закрывались всякий раз, когда кому-то было необходимо пройти в правое крыло стационара; а мельком виденных мной, и ничем не примечательных санитаров сменили две дюжие земнопони, чьи формы едва ли не вываливались из белых халатов, трещащих на их могучих плечах. Кажется, местный контингент раньше меня просек, благодаря кому они были обязаны усилением режима лечения, и теперь, я не раз и не два ловила на себе недовольные, злобные взгляды, пока двигалась в кабинет доктора Сендпейпера, сопровождаемая одной из двух новеньких санитарок. Найтингейл не ответила, оставив мне ощущение гаденькой усмешки, и палата вновь погрузилась в тишину, не нарушаемую моим хриплым рычанием, с которым я ругалась сама с собой.

Впрочем, недостатка в собеседниках у меня обычно не отмечалось.

– «Проне говорить с зобой?» – послышались приглушенные шаги длинных ног, похожие на перестук ореховых скорлупок, и возле моей постели нарисовалось черная фигура, так напугавшая меня той дождливой ночью, когда я впервые очнулась после первой, ударной дозы лекарств.

– «Питаю слабость к разговорам с умными собеседниками» – фыркнула я, глядя прямо перед собой, и изо всех сил стараясь не поворачиваться, чтобы не встретиться взглядом с бестолковыми, безжизненными зелеными глазами, лишенными радужки, зрачков и белков. Похожие на две большие стекляшки или линзы от зеленых очков, они могли изучающе таращиться на меня в течение долгих часов, и лишь по легким бликам, пробегающим по их фасеточной поверхности, можно было догадаться, что они двигаются, переводя взгляд с моей тушки, привязанной к раме кровати, на опутывавшие меня ремни. Черное, плотное, похожее на резиновое тело, голова которого была увенчана коротким, сломанным у основания рогом, скрывалось под пятнами наросшего на него неопрятного, рыжего меха, словно пятна леопарда, покрывавшего спину и плечи перевертыша, полюбившего таращиться на меня, сидя у койки спеленатой кобылы.

– «Абзурд езть это».

– «Ага. То-то я и гляжу, что такое вменяемое существо, как ты, держат в этом злачном месте!» – рванувшись, вызверилась я, щелкнув зубами в дюйме от носа хитиновой пакости. Перевертыш никак не отреагировал на мое движение, только колыхнулись за его спиной приклеенные к лопаткам, самодельные мушиные крылья, уныло свисавшие вдоль его туловища – «Что, эмоции ищешь, как тут про вас говорят?!».

– «Абзурд езть это!» – вновь прожужжало существо. Фисташка, или Пистаччио, как она сама себя называла, по ее собственному утверждению, очень любила поговорить. И как ни странно, все ее разговоры начинались с того, что она уверяла всех, что она совершенно точно, абсолютно, ни к в коем случае не пони, и наверное именно поэтому она и оказалась в лечебнице Стикки Виллоу – я заметила, что пони очень подозрительно относятся к тем, кто слышит разные голоса. Особенно, если их не слышат другие – «Я не проне! Проне нехорошо удержжживать Пистаччио! Я хотельки домой!».

– «Ну так пойди, и скажи им, что ты не пони, а перевертыш!» – откинувшись на подушки, предложила я, всем своим видом показывая, что не намерена продолжать очередную бесполезную, идущую по кругу беседу – «Наверняка они так вдохновятся, что тут же отпустят тебя восвояси. Может, даже в дорогу что-нибудь поесть завернут».

– «Проне едят гаааадоззззть!» – тут же оседлала любимого конька перевертыш, заставив меня злобно зарычать, рванувшись в измятой постели. Больше, чем о собственной видовой идентичности, эта мерзость любила поболтать о еде – в основном, в отрицательном ключе, критикуя на все лады ту пищу, что доводилось ей есть. При этом перевертыш переходила на столь профессиональный сленг мухокрылых паразитов, состоящий в основном из причмокиваний, жужжания, и невнятного, но громкого бурчания животом, что была способна утомить кого угодно, в самые коротки сроки избавляясь от пришедших пообщаться с ней психиатров, а также соседей по палате, сколько бы их ни было за прошедшее со времени ее водворения в клинику время.

Что касается меня, то я расценила это как изощренное наказание со стороны медицинского персонала, и лишь крепость матерчатых ремней на моих копытах и теле спасали эту мерзкую муху от многочисленных травм.

Судя по ее невнятному жужжанию, эта тварь уже давно ошивалась в Филлидельфии, присоседившись к одной высокообразованной пони в качестве бесплатного лабораторного сотрудника, что позволяло ей легализоваться в местном обществе, и подобно шпиону врага, вести двойную жизнь, обильно собирая эмоции, которыми она потом «зззаделилазззь» со своими дружками из местного улья. Наличие таких нелегальных образований в Эквестрии заставило меня только скрипнуть зубами от мысли о том, что пока мы топтали снега на севере огромной, по меркам этого мира, страны, у нас за спиной начинали хозяйничать те, о которых когда-то забыли беспечные пони, считая угрозу изжитой навечно. Впрочем, долго это продолжаться не могло, и в один прекрасный день, лаборатория взлетела на воздух, оказавшись в центре маленького, но достаточно разрушительного заклинания, сровнявшего с землей двухэтажный домик-лабораторию, и слившего воедино части тел перевертыша, входящего в дом после очередной отлучки, и того, что когда-то было одержимой своей работой единорожкой. Ее, к сожалению, спасти не удалось, и мне было дико и жутко слышать слова сожаления об этой потере от хитинового монстра, пострадавшего по вине неосторожной ученой – всякий раз, когда разговор затрагивал произошедшую катастрофу, Фисташка замыкалась в себе, и отправлялась обратно на койку, ожесточенно чесаться, и выдирать из себя рыжеватые волоски – все, что осталось ей на память о той, что приютила ее в небольшом городке, где-то посреди Эквестрии.

– «Пистаччио хотельки домооооой!» – известно, что тишина – бич ораторов. Утомившись от собственного жужжания, хитиновая гадость решила пожаловаться мне на жизнь, чего, впрочем, за ней обычно не наблюдалось. Свое заключение она сносила с безразличием и стоицизмом, поэтому раздавшийся возле кровати скулеж заставил меня вынырнуть из раздумий, щедро сдобренных пикировками с Найтингейл, распоясавшейся за эту неделю, и раздраженно уставиться на источник постоянного шума, решившего вдруг сменить привычную тональность.

– «Ну там расскажи им, что ты перевертыш!» – вновь предложила ей я, лишь для того, чтобы занять мерзкое существо новой мыслью, в надежде, что попытка ее переварить даст мне хоть небольшую, недолгую передышку – «Или, для разнообразия, заяви, что ты вспомнила себя, и больше не нуждаешься в лечении».

– «Оне не верьки Пистаччио!».

– «Ну так попробуй их убедить!» – я была раздражена, и после бессонной ночи ощущала себя так, словно меня били палками. Уставшему телу наждоело лежать, и в то же время, оно было слишком слабым оттого, что вместо здорового сна, который должны были мне даровать измельченный кристалл Прозиума с добавкой какого-то розового порошка, я оказалась в центре ночного кошмара, и долго кричала, выныривая из наркотического полубреда, в котором долго убегала по длинным и темным коридорам казавшейся бесконечной пещеры от хитинового ужаса, с шипением накатывающегося на меня со всех сторон. Каждый раз, раскрывая глаза, я боялась увидеть перед собой даже не оскаленную пасть, а большие, безумно вытаращенные глаза какого-нибудь пони – и неотвязная мысль, что они вот-вот вытаращатся еще больше, пугала меня почище любой оскаленной пасти, или десятка когтей. Измучив себя и других, лишь под утро я задремала, но уже на рассвете, когда солнце еще только собиралось показаться из-за вершин дремавших деревьев, я была нагло разбужена гадкой, хитиновой пародией на пони, вновь решившей покататься у меня на груди.

И, как мне казалось, это была не единственная причина того, почему меня вновь примотали к кровати.

– «Пузззть проне сказати про Пистаччио!».

– «Я? Убеждать остальных, что ты не пони? Пффффф!» – раздражение, копившееся внутри вот уже несколько дней, понемногу начало прорываться, словно распираемый гноем, и готовый прорваться чирей – «Я вот уже попробовала, и не раз! Ну и что же?».

– «И что жжжже?».

– «А ты, blyad, на меня посмотри!» – уже не сдержавшись, рявкнула я, рванувшись вперед, и наполняя палату звуками грохота и скрипа, с которыми ножки кровати приподнялись над полом, и рухнули обратно, с хрустом давя эмаль кафельной плитки, покрывающей пол – «Милый доктор, на этот раз появившийся в своем естественном обличии, а не в виде комка сена, двадцатилапого паука, или истекающего навозом дерьмодемона, заявил, что переход от императивных к комплексным галлюцинациям, несомненно, является значительным сдвигом в лечении! Правда, он, мать его за вымя, еще не понял, в какую именно сторону, но несомненно, изменит получаемый мной набор препаратов для лучшего их подбора! Просто великолепно, твою мать! Вокруг них ходит чудовище – и это я оказалась, blyad, виноватой, что они его не видят! Вся моя жизнь – это одна большая, замечательная шутка!».

– «Абзурд езть это!».

– «Скажи, скажи это еще раз – и я тебе рожу в кровь разобью!» – во весь голос завопила я, дергаясь, как эпилептик. Кровь тяжело молотила мне в голову, наполняя черной ненавистью каждую клеточку моего тела, призывая жечь, давить, крушить и ломать, начав хотя бы с этой скрипящей, и подающейся под моими рывками кровати. Когда-то, давным-давно, от испуга я сломала стальную раму страшно дорогого и сложного прибора, когда кое-кто в белом халате захотел провести «углубленное» исследование моего тела, а сейчас, словно бушующий инвалид, не могла даже погнуть эту старую, проржавевшую раму? Обида удесятерила мои силы, но в скважине уже проворачивался ключ, и неодобрительно жужжавшая что-то Фисташка мгновенно убралась к себе на кровать, расположенную в другом конце палаты, где принялась раскачиваться вперед и назад, периодически начиная искать у себя на теле клочки рыжеватого меха, без жалости выдирая их своими острыми зубками.

– «Что тут происходит?» – с каменной мордой поинтересовалась вошедшая медсестра. Мисс Лаймстоун была так же строга и внимательна, как и в первый день нашего знакомства, поэтому ей хватило всего несколько секунд, чтобы оценить обстановку, и навалиться на меня, как настоящая груда камней. На ее крик, из коридора тут же вбежала одна из двух санитарок, и спустя пару мгновений, я могла лишь хрипеть и плеваться, пытаясь укусить вжимавших меня в кровать кобыл.

– «Глушилку сюда! Быстро!».

– «Отпустите меня, твари! Всех порву, лошади сраные!» – ревела я. Озверевшее тело буквально рвалось из-под контроля, и выгибаясь, подбрасывало на скрипевшей кровати навалившихся на меня медсестер, швыряя их из стороны в сторону – «Сатрапы! Живодеры! Всех в десятую кентурию, навоз из выгребных ям выносить!».

– «Быстрее же!» – послышался голос Лаймстоун, и на мою голову опустилось какое-то ожерелье из пощелкивающих камней. Раздался звонкий щелчок, от которого я взъярилась еще больше, и наконец дотянувшись до чьей-то ноги, вонзила зубы в бугрящуюся мышцами плоть. Вновь щелкнуло, а в мой рот прилетело чье-то копыто, засунувшее между щелкающими зубами какую-то тряпицу, заскрипевшую у меня на зубах.

– «Не действует!».

– «Опять? Да как ее вообще лечить-то?!» – рассерженно вопросила желтая кобыла, всем телом наваливаясь мне на задние ноги, начавшие подбрасывать ее, словно бьющуюся на берегу рыбу – «На этот раз, доктор, вы превзошли самого себя с этой вашей алхимической фармакологией! После «Розовой Финифти» она вообще озверела!».

– «А шуршащие камни прикладывали?» – с очень серьезным видом вопросил остановившийся у изголовья Сендпейпер. Он опять попытался зачем-то проверить мои глаза, но быстро отдернул копыта, услышав мой предостерегающий рык, заглушенный тряпичным кляпом – «Обязательно нужно шуршащие камни приложить. Это усиливает эффект и нивелирует побочные эффекты».

– «Да у нее они под всей простыней, горкой навалены! От такого количества дракон должен дрыхнуть неделю, а у этой – сна ни в одном глазу!».

– «Тогда держите ей голову».

– «Ммммммфффффррррр!» – только и успела прохрипеть я, когда какой-то холодный кристалл разломился над моим носом, окутывая его облачком сверкающей, голубоватой пыли, мгновенно оказавшейся у меня внутри. Фигуры вокруг меня тотчас же подернулись дымкой, а звуки попрятались, и свернувшись в аккуратные трубочки, стайкой двинулись куда-то наискосок, унося за собой слепящие пятна взрывов, каплями упавшие мне на глаза, просочившиеся под веки, и острыми паучиными лапками обхватившие мозг. Язык, вдруг ставший большим и горячим, вдруг облизнул распухшее, нагрубевшее вымя, и последнее, что я смогла сделать – это рассмеяться, глядя в растущее облако ядерного взрыва, раздавшегося у меня в голове.

Странно, но мне казалось, что у атмосферных взрывов водородных бомб гриб всегда в виде клоуна с темно-красным помпончиком носа, а не фиолетовой закорючкой…

* * *

Подвал был неглубок, и состоял из множества крохотных, отчего-то похожих на крипты[7] комнат, часть из которых имела узкие, забранные решетками окошки, расположенные под самым потолком. Снаружи, они были вытесаны у самой земли, и теплые солнечные лучи, проходившие сквозь колышущуюся на ветру траву, окрашивали помещения подвала в желтовато-зеленый полумрак, придававший им сходство со старым, зацветшим аквариумом. Шершавый, словно наждак, и отчего-то светло-бурый, бетон растрескался, и глубокие трещины в полу и стенах уже расцвели пучками бледно-зеленой и жесткой травы, узкими, шуршащими прядями стелившейся с потолка. Тут уже давным-давно никто не появлялся, и мое определение в это место было неожиданностью даже для медицинского персонала, удивившегося такому решению врача.

Впрочем, в этом были и свои плюсы – меня никто не беспокоил, и я могла творить в нем все, что хочу. Могла кричать петухом, или выть, словно оборотень, глядя на зарешеченное окошко. Могла беседовать с собой до одурения, или раскидывать капсулы и порошки по углам. Могла писать мимо старого унитаза, чей слив уходил в глубокую и узкую трубу. Могла подтягиваться на перекладине из ржавого металлического косяка снятой решетки-двери, или до одурения бегать из одного конца коридора в другой, ставя свои личные рекорды. Могла спаринговать с собственной тенью, и биться головой о шершавый бетон. Могла часами сидеть под тяжелой, обшитой стальными полосами двери, ожидая, не покажется ли в окошке чья-нибудь нога, за которую можно было бы укусить. Могла…

По крайней мере, тут я могла принимать гостей.

– «Оу. Это и вправду неплохое местечко» – заявил синегривый, завитой и надушенный единорог, блестя своим неизменным моноклем. Зрение у Фанси Пантса было отменное, но похоже, этим аксессуаром он добирал себе той солидности, которой ему не мог дать не слишком толстый, по меркам его окружения, кошелек – «Теперь я понимаю, зачем они потребовали от меня подписать все эти бумаги перед тем, как с великой неохотой пустить в то место, где вы так чудно отдыхаете».

Смущенно кашлянув, я передвинулась, постаравшись прикрыть своим крупом подозрительное черное пятно на полу. Новая санитарка, Оганистра Булраш, была довольно сильной кобылой, даже по меркам Гвардии, в которой она когда-то служила, и решила, что и не таких психов обламывала в своем отделении славного города Мейнхеттена. Итогом нашей встречи стали две расквашенные морды, разломанная табуретка и порядком погнутый, жестяной лоток с формочками для еды, доставшийся мне в качестве приза, в добавок к разбитому носу, и очередной парочке выбитых зубов.

«Зато теперь мы можем свистеть без свистка. А еще – плеваться удобнее. Верно?».

«Ага. Спасибо. Ты просто обалдеть как поддерживаешь меня в этой беде!».

«Всегда готова помочь добрым словом и делом».

– «Привет, Фантси» – проскрипела я. Нос уже начал подживать, но стоило мне посильнее им зашмыгать, как из-под корочек, образовавшихся в обеих ноздрях, начинали сочиться капельки крови – «Чем обязана такому приятному визиту?».

– «Мы просто пролетали неподалеку» – с небрежной учтивостью откликнулся единорог. Его спутница, похоже, абсолютно не разделяла мнения своего жеребца по поводу окружающей нас обстановки, и с содроганием разглядывала поросшие мхом груды битого кирпича; перевернутые, и сваленные в одну кучу больничные каталки, лишившиеся большей части колес; несколько эмалированных суден, которые я подставляла под капли воды, бегущие с потолка, и чье задумчивое бульканье и звон были единственными моими собеседниками в больничном подвале. Однако, стоило отдать ей должное, она была слишком опытной «профессиональной подругой богатого пони», чтобы позволить себе выразить свое неудовольствие сколь-либо беспокоящим нас образом – «И решили заглянуть к вам, мисс Раг».

– «Надеюсь, вы не назвали им моего настоящего имени?» – с подозрением осведомилась я. В ответ, Пантс лишь развел копытами, намекая на то, что он, в принципе, и не мог быть осведомлен о том, что я нахожусь тут инкогнито.

– «Ясно» – вздохнув, я уставилась на стоявшего напротив меня жеребца печальным взглядом. Я сидела в этом подвале уже две недели – расплата за безумный побег, приведший меня в это странное место. Еще нигде я не ощущала такого странного, холодного, безмятежного спокойствия, мгновенно остудившего мою голову, разрывавшуюся от боли и злобы, и заставившего меня буквально влюбиться в свое молчание, лишь иногда нарушаемое тихим шорохом призрачных шин уже несуществующих каталок, везущих сюда тела тех, кого уже давно поглотила земля – «Надеюсь, я никого не обременила своим скорым отъездом. Просто… Ну… Просто мне нужно было время. Подумать. Отдохнуть. Собраться с мыслями».

– «Конечно-конечно. Я понимаю» – заверил меня Фанси Пантс. Он вел себя несколько нервно, но я не винила его, хотя и не могла понять, почему остальные не разделяли моего очарования этим тихим приютом для страждущей души – «Я лишь хотел убедиться в том, что с вами все хорошо. Вот и все».

– «Мужу ни слова!».

– «Клянусь честью, мадам».

– «И принцессам!».

– «А вот этого обещать не смогу» – на этот раз абсолютно серьезно ответил белый жеребец, кончиком копыта подавая мне грязную тряпку, лежавшую на засаленном матрасе, который, вкупе с дырявым шерстяным одеялом, был всем моим бельем и постелью. Непонимающе уставившись на ее, я вновь шмыгнула носом, и спохватившись, утерла несколько алых капелек, выкатившихся из хрустнувших от моего прикосновения ноздрей – «Но выполню вашу просьбу наполовину, и не побегу с докладом к трону, пока меня лично не призовут повелительницы».

– «Сбасибо» – прогундела я в порядком замызганную ткань.

– «Вот, возьми» – оглянувшись на Фанси Пантса, Флер протянула мне надушенный платок, окутавший мою голову дурманом тяжелого запаха до невозможности сладких духов – «Бедняжка. Конечно, ты нуждаешься в том, чтобы за тобой присматривали компетентные пони, но честно говоря, лично я сомневаюсь, что хотела бы надолго остаться в этом месте».

– «Ээээ… Данная клиника, на мой взгляд, не так уж и плоха» – натянуто улыбнулся синегривый жеребец. Его взгляд быстро прошелся по окружающей нас разрухе, и уперся в узкое, забранное решеткой окошко под потолком – «Просто… Просто она менее известна, чем различные клиники и лечебницы в других частях страны. Впрочем, дорогая, ты можешь подождать меня на улице».

– «Я так и поступлю» – важно кивнув, Флер де Лис покровительственно потрепала меня по щеке, за поощряющей ухмылкой пряча гримасу победительницы. Ну еще бы – та, с кем так тесно и плодотворно общался ее покровитель, надолго и часто исчезая в уединенных кулуарах дворца, пала так, что ниже уже и не представлялось возможным в глазах этой утонченной, изысканной пони, избавляя ее от возможной соперницы – «Поправляйся, дорогуша. Надеюсь, что вскоре тебе непременно станет легче».

– «Я тоже на это надеюсь» – опустив голову, я уставилась на собственные копыта, после чего подняла взгляд на Пантса, с нескрываемой брезгливостью оглядывавшего обстановку подвала – «В любом случае, было приятно увидеть хотя бы кого-то, облаченного в смокинг, а не санитарный халат, или робу пациента. Кстати, не нужно так ужасаться, и поглядывать на окошко, дружище. Ты что же, и вправду считаешь, что очутившись тут, я тотчас же, непременно, должна была преисполниться тягой к свободе? Да брось, Фанси! Ты для этого слишком умен, и уже давно бы должен был сообразить, что я могу уйти отсюда в любой понравившийся мне момент».

– «Эммм… Кхе…» – впервые с момента нашего знакомства, «красиво причесанный гражданин» не нашелся с ответом, и нервно повел головой, словно изящный галстук-бабочка на его шее вдруг резко начал ему мешать. Шаги Флер де Лис, доносящиеся из коридора, вдруг резко оборвались – «Вы говорите это серьезно?».

– «Безусловно. Ведь это не меня сюда бросили – это я, я сама себя сюда заточила. Погляди на эти стены – только тут, в тишине, нарушаемой лишь звуками из сада, просыпающегося после зимней спячки, можно услышать, как пересыпаются песчинки времени, черной крошкой скользя между копыт. У меня его осталось не так уж и много… Да-да, я понимаю. Но не нужно пытаться меня убедить в том, что все хорошо, и я скоро «поправлюсь». Ты знаешь, что это hernia, я это знаю – поэтому давай оставим словесные реверансы. Я лишилась сначала иллюзий, затем красоты, после чего пропало и здоровье – однако я все еще могу уйти отсюда… Как, впрочем, я тебе только что и говорила».

– «И я все еще не могу поверить, что вы говорите это серьезно, мисс Раг».

– «Десятком способов, дружище Фанси» – я тяжело вздохнула, глядя вместе с ним на окошко. Весенний ветерок игриво прошелестел неподалеку, шурша длинными, сочными стеблями новой травы, среди метелок которой запутались лучики солнечного света, прыгавшие по бурой стене – «Начиная от банальнейшего побега, заканчивая взломом, бунтом, да и просто чьим-нибудь телом, запущенным в окно. Но главное не это – главное то, что я не должна этого делать. Вот и все».

– «Не должны? Отчего же?» – сипло переспросил единорог. Кажется, атмосфера этого места давила на него все сильнее, хотя лишь тут я ощущала какое-то непонятное, но очень нравившееся мне спокойствие. Уединение. Защищенность.

– «Потому что я должна быть тут. Разве это не понятно? Я – обломок, огрызок, набор запчастей от той пони, что была мной когда-то, и теперь мое место среди безумцев. Там, где я не смогу никому навредить. И именно тут я собираюсь провести отпущенное мне время – сидя в эпицентре спокойствия, и пересыпая копытами убегающий песок».

– «Вы… Быть может, у вас есть какая-нибудь просьба?» – нервничающий жеребец осторожно прошелся от одной стены до другой. Я никогда не видела его настолько взволнованным – мне казалось, что даже стоя перед воинами грифоньего племени Кимакен он выглядел гораздо спокойнее и сосредоточеннее, готовясь применить свои единорожьи фокусы – «Просьба, которую я мог бы исполнить. Войска возвращаются, и ваше исчезновение… Думаю, вы понимаете, верно?».

– «Конечно. Передай Хаю Винду или Черри Дроп, чтобы они пригляделись к нашим ребятам» – попросила я элегантно одетого пони, почему-то вспотевшего, словно ломовой жеребец – «Конечно, раньше я могла просить тебя об услуге, предлагая что-либо взамен, но увы… Теперь я уже не Легат, и даже не Первая Ученица Принцессы, поэтому я могу рассчитывать на то, что ты окажешь мне такую любезность лишь как самой простой, обычной пони. Передай им мои слова – пусть распотрошат казну Легиона, но сделают так, чтобы каждый, кто нуждается в психиатрической помощи, мог рассчитывать на то, что его не бросят, и не выкинут за порог казармы, словно ненужный отброс. Чтобы… Чтобы никто из них не…».

– «Чтобы никто из них не разделил вашу участь?» – я кивнула, подняв на Пантса сухие глаза. Остановившись возле меня, он резко кивнул, словно находя в моих словах подтверждение каким-то собственным мыслям – «Конечно. Безусловно. Я передам им вашу просьбу. Потому что никто не должен страдать, очутившись в месте, подобном этому. Даже такая пони, как вы».

Еще раз склонив голову в быстром поклоне, он поднял переднюю ногу – и резко, энергичным движением, вогнал мне под подбородок зажатый в копыте короткий и острый стилет.

* * *

– «Что ж, похоже, дела наконец-то начали налаживаться?» – покивав головой, высказался однажды доктор Сендпейпер. Погода вновь испортилась, и я снова потеряла счет хмурым весенним дням, чихая и кашляя от переполнявшего легкие тумана, густым молоком заливавшегося сквозь окна в подвал. Вот уже много дней я просто выкидывала прочь все те лекарства, которые с поразительной настойчивостью пытался скормить мне врач – свято уверенный в силе развивающейся фармакологии, тесно завязанной на непонятной, и оттого пугающей меня алхимии, он упорно выкладывал на поднос мешанину из облаток, порошков и пилюль, большая часть из которых отправлялась в сливную трубу – «С последней подборкой лекарств, а так же изоляцией от большей части раздражителей, вы выглядите и ведете себя гораздо лучше».

– «Возможно, что и из-за препаратов. Медицина шагает вперед семимильными шагами» – покивала головой я, не забывая совершать неторопливые, циркулярные движения медленно покачивающейся головой, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Я не знала, насколько серьезно он воспринял мои слова по поводу лекарств, а так же насколько серьезно он верил в то, что я не выбрасываю их за окошко, как поступил бы на моем месте любой освободившийся из камеры псих. В психиатрии наивных людей не бывает, но пока ничто не предвещало беды, и наши отношения с Сендпейпером понемногу нормализировались, вновь перейдя в состояние вооруженного, полного подозрительности нейтралитета. Он даже был так любезен, что настойчиво потребовал, чтобы я вылезла из своего подвала в связи с прогнозируемым похолоданием, и неодобрительно качал головой при виде замызганного матраса и одеяла, которые я превратила в спальный мешок.

Видел бы он, на чем нам приходилось спать зимой, в холодном лесу, прикрывая головы шалашами из веток…

– «Что ж, сегодня я вновь хотел бы вернуться к тому, что вы мне описывали. К этим вашим видениям» – появившаяся в его копытах папка с моей историей болезни тянула уже на приличных размеров том из Большой Эквестрийской Энциклопедии – «В том, котором вы описывали эти странные галлюцинации по поводу жаркой страны. Позвольте, я процитирую ваши слова: «…и я видела зебру. Которую затаскивал в воду крокодил. Мне сначала показалось, что его зубы оставили огромную рваную рану на ее бедре – по крайней мере пока он не начал тянуть, и не оказалось, что это не бедро, а угол ее живота, как раз возле задней ноги. Когда он начал тащить… Ее живот… Он просто лопнул. Понимаете? Как простыня. Как рваная наволочка. И из него не полезли, как можно было ожидать, а просто посыпались внутренности – огромными кусками нежно-розового цвета. И крик, этот крик…». Кхе-кхе… Ну, дальнейшее, я думаю, вы помните?».

– «Это было до «розовой финифти», или уже после «одуванчиковой пыльцы», которые просто сносили мне крышу?» – сварливо поинтересовалась я, тоскливо глядя на засыпаемое снегом окно. Чернеющие за ним деревья притихли, выжидая, не изменится ли погода, обнажившая черную, рыхлую землю, но так и не давшая появиться первым зеленым травинкам – глашатаям наступившей весны. Почему-то меня все чаще посещали странные, крамольные мысли, все быстрее и быстрее оформлявшиеся в понимание, что я делаю что-то не так – «Да, я помню этот сон. Ужасный сон. Но теперь мне лучше. Правда».

– «Серьезно?».

– «Абсолютно» – кажется, дело было в чем-то другом. Не в этом месте. И даже не во мне. В чем-то, что нужно было сделать и получить – но не здесь. Странные предчувствия и не оформившиеся мысли медленно бродили хороводом у меня в голове, но на этот раз ощущения были иные, нежели тот медикаментозный бред, что раз за разом посещал меня под действием множества интереснейших лекарственных препаратов, с детским интересом и непосредственностью скармливаемых мне доктором Сендпейпером.

– «И вы хотите сказать, что вам это не нравится?».

– «Что?» – отвлекаясь от своих переживаний, я подняла глаза на задумчиво глядевшего на меня врача – «Что за чушь? Как это может нравиться?».

– «Нет, я же вижу, что вам это нравится, мисс Беррислоп. Вы можете мне врать, можете уходить от ответа, но я же ясно вижу, как нравятся вам такие разговоры. Такие мысли. Такие видения».

– «Мне… Мне кажется, что вы мне не помогаете, доктор» – растерявшись, проблеяла я. Сидевший напротив меня жеребец все так же серьезно водил по блокноту своим карандашом, кивая в такт каждому моему слову, но его глаза очень цепко и внимательно глядели на меня поверх листа бумаги. И именно они сказали мне больше, чем все его ужимки, и надетая маска рассеянного Айболита.

Что меня провели, как жеребенка.

– «Или мне можно называть вас мисс Раг?» – расслабленно поинтересовался врач, откладывая свой блокнот. Наши беседы после моего попадания в подвал теперь проходили в присутствии здоровенной особы, мрачно дышащей мне в затылок в течение всего сеанса осмотра. Мисс Булраш была крута, решительна, и никому не давала спуску – даже тщедушные, но отличавшиеся ловкостью и проворством постояльцы правого крыла разлетались у нее, словно кегли, когда им приходила в голову мысль побузить, поэтому я старалась не делать резких движений, памятуя о том, каким болезненным бывает нахождение в позе «летящего стрижа», практикуемой по отношению к буянам Гвардией и Легионом – «Вы можете сколько угодно скрываться в подвале, не принимать лекарства, и другими способами саботировать ваше лечение, однако уверяю вас, лучше от этого вам точно не станет».

– «Но мне лучше. Я уверена в этом! А может, и вообще не так больна, как мне казалось вначале?».

– «О, вы больны, мисс Раг, поверьте» – доверительно сообщил мне единорог. Сложив копыта перед своим подбородком, он наклонился вперед, словно стремясь придать нашей беседе некоторую интимность, однако не слишком в этом преуспел из-за сопевшей за моей спиной туши Булраш – «Хотите, я зачитаю вам стенограмму нашей первой беседы? Есть множество чудесных заклинаний, здорово облегчающих жизнь врачам, и возможность записывать наши беседы с пациентами – одно из первых, которым обучается любой доктор медицины. Если, конечно, он собирается пойти дальше врача-консультанта приемного отделения. Все эти рассказы про голод, холод, кровь и многочисленные немотивированные убийства – вам их напомнить? Вам напомнить рассказы, подобные тому, что я только что озвучил – о ваших снах, от которых вы просыпаетесь с криком? Уже в первую же ночь…».

– «Да, я хотела бы узнать, что именно тогда произошло!» – растерянно произнесла я, стараясь уцепиться хотя бы за что-то, за какой-нибудь факт, говоривший бы в мою пользу. Все, чего я достигла в этом подвале, все это накопленное впрок спокойствие и выдержка, которые я себе приписала – все было разбито вдребезги меньше чем за двадцать минут разговора – «И как пациент, думаю, я имею право это знать?».

– «Имеете, я полагаю» – не стал отрицать Сендпейпер, доставая из папки очередную бумагу – «У вас случилось помрачение сознания. Реактивный психоз. Эпизод агрессии в остро развившейся психотической фазе шизофрении. Персонал обнаружил вас кричащей, и катающейся по полу палаты – кажется, вы были убеждены, что вас кто-то сжигал, поэтому нам пришлось применить к вам новейшие методы фармакологического воздействия, поскольку наши артефакты не оказали на вас должного эффекта. Это, а также дальнейшие исследования показали, что вы – или правильнее будет сказать, ваше тело – очень слабо откликаетесь на магическую терапию, поэтому мы послали запрос о консультации в госпиталь Крылатых Целителей, где есть специальное отделение, занимающееся проблемами невосприимчивых к магии пони. И после этого получили выписку из вашей карты – довольно куцую, со множеством недостающих страниц – однако вряд ли они могли ошибиться в определении вашей внешности и метке».

– «Так значит, вы нарушили ваше обещание, доктор?» – все, на что я надеялась, приезжая в эту лечебницу, рушилось на моих глазах. Все эти ужимки, игра в тайное исчезновение из-под носа принцесс, дальняя дорога и попытка добиться лечения – все это привело лишь к тому, что я забилась в глубокую нору, и как раненный зверь, зализывала свои раны, воображая, что там меня никто не найдет? – «Вы нарушили ваше обещание не рассказывать обо мне ни одной живой душе? Нарушили врачебную тайну?».

– «Ничуть, мисс Раг. Запрос и ответ были получены мной лично, поэтому никто кроме находящихся в этом кабинете, не знает, где вы находитесь. Ну, за исключением еще одного пони, но думаю, его не стоит пока принимать в расчет» – увидев мой недоверчивый, обиженный взгляд, Сендпейпер едва заметно усмехнулся – «Я говорю о мистере Свенгаллопе. Он опознал вас, что натолкнуло меня на мысль проконсультироваться с Крылатыми Целителями».

– «Вот вы и прокололись, доктор» – недобро прищурилась я, спиной ощущая, как напряглась сидевшая неподалеку санитарка – «Я вообще его в первый раз вижу!».

– «А вот он ваш давний фанат, мисс Раг» – на этот раз жеребец широко улыбнулся – «Хотя теперь он превратился скорее в фанатика, но это не важно. А важно то, что он, не так давно, был одним из редакторов Эквестрийского Еженедельника – кажется, эта газета вот уже несколько лет, без устали, поливает вас помоями? Что ж, я не буду вдаваться в подробности, или требовать от вас каких-то ответов, но думаю, что вы оцените иронию произошедшего, ведь вы оказались под крышей одного лечебного заведения с тем, кто боится вас больше всего на свете».

– «Серьезно?» – на этот раз заинтересовалась я, ощущая разгоравшийся в груди недобрый огонь – «И кем же он себя называл? Правдолюбом? Светилой Разума? Впрочем, это не важно – кажется, мне стоило бы его навестить опять, причем ночью, и долго стоять над его постелью. Как думаете, вы сможете его к ней привязать? Меня совершенно не возбуждает идея гоняться по всей лечебнице за разными психами для того, чтобы их попугать!».

– «Вы не понимаете, мисс Раг – вы больны» – вкрадчиво продолжил врач, глядя мне прямо в глаза, чего избегала делать большая часть пони – «И ваша болезнь только усугубляется обнаруженной нами магической невосприимчивостью вашего тела. И это если не принимать в расчет того, что имеющаяся в нашем распоряжении аппаратура упорно показывает, что передо мной сидит и разговаривает абсолютно мертвое тело! Это мне, а не вам, следует заламывать ноги, и возмущаться этой несправедливости, осложняющей мою работу! Но я – ваш друг. И я хочу вам помочь – но только если вы согласитесь помочь мне. Хотя бы немножко. Договорились?».

– «Я всегда была готова помогать другим. Но все эти лекарства…» – не зная, что еще сказать, я попыталась уцепиться за единственную остававшуюся у меня соломинку, связывавшую меня, и надежный причал под названием «здравомыслие», возле которого плясала на волнах лодочка моего разума, уже готовая перевернуться, и затонуть – «Ведь мне стало гораздо лучше, когда я перестала принимать все эти препараты, и заперлась в подвале!».

– «А вы уверены, что вы перестали их принимать? Или вы думали, что нам было жизненно важно запихивать в вас эти облатки насильно?» – хмыкнул психиатр, кладя перед собою какой-то зеленый кристалл, размером не больше бобового зернышка. Он красиво переливался, словно внутри него было заключено множество таких же кристаллов помельче. Копыто единорога надавило на сверкающую драгоценность, которая вдруг рассыпалась, превратившись в горку изумрудного песка – «Как я уже говорил, новейшие достижения фармакологии и алхимии позволяют психиатрам добиваться прогресса за считанные дни, хотя раньше на это уходили целые годы. Я уверен, вы даже не замечали, насколько хорошо, несмотря на общее запустение, действует приточная вентиляция в этом подвале, и восприняли как данность, что нисколечко не простудились во время вашего пребывания в этом месте».

На комнату опустилась тяжелая, гнетущая тишина.

– «Ах ты…» – тело рванулось вперед настолько быстро, что мне показалось, что я еще сижу на коврике, перед столом, и это кто-то другой, очень быстрый и злой, вспрыгнул на стол, вжимая копыта в грудь попытавшегося отстраниться врача, опрокидывая его на пол – «Все эти галлюцинации, вся эта двигательная активность, сменяющаяся полной апатией… Так значит вот, чьих это копыт дело! Да я тебе твой диплом знаешь куда запихаю?!».

– «Сес… Сестра Булраш!» – прохрипел Сендпейпер, пытавшийся отцепить от себя мои копыта, проникшие к нему за отворот халата, и с удивившей даже меня ловкостью накрутившие на себя белую ткань, чтобы мне было удобнее развернуться на одной ноге, впечатывая в стену невесть что возомнившего о себе коллегу – «Свистите! Скорее свистите!».

– «В жопу себе засунь свой свисток!» – подтянувшись на передних ногах, я взмахнула задними, отгоняя от нас шарахнувшуюся в сторону здоровячку, и еще раз приложила Сендпейпера об стену – «И посвисти там, два раза!».

– «Ог… Оганистра! Сделайте же… Что-нибудь! Она меня уд-душит!».

– «В следующий раз я лично накормлю тебя твоими пилюлями!» – рявкнула я, рывком освобождая передние ноги. Следовало побыстрее двигать отсюда обратно, в любимый подвал, и…

«И что же дальше?» – с иронией поинтересовалась у меня Найтингейл, вместе со мной перепрыгивая через стол. Лишившись подпирающей ее спины санитарки, дверь открылась, и тешила меня иллюзией свободы, ограниченной пространством коридора, перекрытого многочисленными решетками, ограничивающими доступ в разные части крыла – «Будем бегать, пока нас не зажмут в угол?».

«А ты-то чего беспокоишься?» – прорычала я, выскакивая за дверь, и с топотом устремляясь по коридору. Поворот, еще один поворот – главное, сосредоточиться, и не слушать переливистых трелей свистка, которому отвечали другие, стягиваясь со всех сторон к кабинету главного врача – «Мне казалось, вы там с ним так подружились! Что я тут теперь и nahren не нужна! Что это я – тот самый воображаемый друг настоящей владелицы сознания, который заставляет тебя не принимать лекарства, поскольку боится своего уничтожения!».

– «Ты не поверишь, но именно этого он и собирался добиться» – с нескрываемым сожалением в голосе обрадовала меня квартирантка в моей голове. Сделав поворот, я затормозила возле закрытой решетки, и распахнув крыло, принялась копаться в отросшем под ним за полгода пуху, наконец, выудив из него старый, позеленевший от древности ключ. У меня было много времени для того, чтобы бесцельно бродить по подвалу, стучась головой о стены, или стоять неподвижно, наблюдая, как шелушится краска на стенах, опадая, словно листья отцветших слив. Но иногда на меня находила какая-то непонятная, кипучая деятельность, и я с остервенением металась по коридорам и комнатам, расшвыривая все, что попадалось мне по пути – включая и груды битого кирпича, похоронившие под собой самые разные артефакты. Я находила осколки стекла, сверкавшие, словно расколотые самоцветы; я обнаруживала тряпочки и ремни, оставшиеся от плотных рубах прежних пациентов; и наконец, среди всего прочего, я обнаружила и связку одинаковых ключей, любезно подписанных прежней медсестрой-кладовщицей. Похоже, это был запасной комплект, утерянный со временем среди кучи «когда-нибудь пригодится» барахла, сложенного в подвале рачительной пони, и мне оставалось лишь порадоваться, что я была не настолько безумна, чтобы выкинуть их, и присовокупила к остальному богатству, заботливо разложенному на перевернутой каталке, в самом конце подвала.

Какое-то время было даже забавно ощущать себя злобным драконом, стерегущим бесценный для него клад.

«Увы, он слишком быстро меня раскусил, этот умник» – мои губы и язык быстро нашарили подпиленный стержень, и уже через несколько секунд я рванула на себя громко взвизгнувшую решетку, захлопнув ее за собой так, что задрожали косяки. Полуповорот предупреждающе защелкавшего ключа, несколько сильных ударов по стержню – и злобно взревевшая Оганистра, выскочившая из коридора, могла лишь бесцельно бросаться на прутья решетки, пытаясь добраться до мерзко хихикающей, пятнистой кобылки, издевательски показывающей ей язык.

«А это было находчиво!» – похоже, получившая свое имя галлюцинация оценила мою ловкость – «Сама придумала, или где подсмотрела?».

– «В одном старом фильме!» – завернув за угол, я затормозила, собирая копытами половик. Путь привел меня к очередному повороту, и я заметалась между диванчиками, периодически подбегая к таким близким, но остававшимся такими далекими окнам, забранным достаточно хитрыми решетками. Походившие на какой-то тугой пружинный матрац, они прогибались под ударами моих копыт, всего на пару дюймов не доходя до помутневшего, не мытого с прошлой осени стекла. Можно было бы бросить все, и рвануть дальше по коридору, не обращая внимания на множество закрытых дверей, но я понимала, что рано или поздно, ломившиеся в закрытую решетку пони сообразят зайти с другой стороны, и преимущество сообщающихся коридоров особняка быстро превратится в ловушку, поэтому плюнув на хитро-невыламываемую решетку, ехидно зазвеневшую мне вслед, бросилась вперед. За моей спиной, не приближаясь, звучали сердитые голоса – похоже, этот замок, и раньше доставлявший множество трудностей персоналу, не выдержал творившегося над ним издевательства, и окончательно отдал концы, намертво заклинив решетку двери. Видимо, у меня оставалось не так много времени до того, как кто-нибудь решит попробовать обойти меня с тыла…

Очередная дверь, практически неотличимая от своих товарок, внезапно подалась под моим плечом. Не удержавшись, я заскользила копытами по длинной ковровой дорожке, за годы заметно поистрепавшейся от прикосновения множества копыт, и кубарем ввалилась в какой-то кабинет, залитый ярким утренним солнцем. Дерево утопленных в стены книжных полок, поднимавшихся до самого потолка мягко, соперничало мягким бурым цветом с выгоревшим, серым паркетом, хрустким, словно сухарь; легкие желтые занавеси шелестели под самым потолком на прохладном еще ветерке, порывы которого залетали в комнату через приоткрытую фрамугу. Несомненно, это был кабинет – подняв голову, я охватила взглядом открывшееся мне помещение, и уставилась на фигуру какого-то пони, сидевшего за массивным, непривычно высоким столом. При виде меня, она удивленно вскинула голову, наверняка поразившись столь необычному посетителю, облаченному в потрепанную больничную пижаму, но не сделала ничего, что я могла бы истолковать как гнев или испуг, продолжая неподвижно разглядывать меня через потоки солнечного света, чьи лучи вдруг показались мне сказочным нимбом, сияющим ореолом окружавшим чью-то белоснежную фигуру, задумчиво застывшую за столом.

– «Прин… Селестия?» – прошептала я, слепо моргая на солнце. Поднявшиеся от моего падения, миллионы крошечных пылинок закружились по комнате, словно мерцающая метель, заставляя меня щуриться, и прикрываться крылом от яростного, победного света. Я могла бы поклясться, что слышу шипение и сердитый рык, с которым отступала беснующаяся внутри меня темнота, и загребая ногами и крыльями, всем телом потянулась вперед, отчаянно желая, чтобы закончился весь этот ужас. Что-то холодное, липкое тянуло меня назад, стальными крючьями впиваясь в кровоточившие раны на теле, заставляя меня захрипеть, и слепо рвануться – вперед, к свету, жгущему мою грудь и глаза. К теплу. К очищению.

К прощению.

Увы, наваждение быстро растаяло, и вместо белоснежной фигуры божества, на фоне яркого света обозначился обыкновенный пони. Я успела заметить седую, зачесанную назад гриву и белую рубашку с алым пятном кружевного галстука на груди, прежде чем услышала торопливый галоп, раздавшийся в другом конце коридора. Похоже, мои преследователи все же додумались воспользоваться «первым правилом нормальных героев»…

– «Я могу чем-либо помочь вам, юная мисс?» – глуховатым, словно подернутым пеплом голосом осведомился незнакомец. Увидев мой взгляд, скользнувший по потертой поверхности старого стола, и тотчас же прикипевший к лишенному решеток окну, он охотно подвинулся в сторону, открывая мне доступ к свободе, отделяемой от меня какими-то футами залитого светом пространства, и сомнительной крепости преградой в виде обыкновенного на вид стекла – «Если вам не терпится выйти, то не стесняйтесь, и не обращайте на меня никакого внимания. Скажу вам честно, это даже не мой кабинет, и я иногда мечтаю о том, чтобы вспомнить детство, и запулить во что-нибудь хрупкое стареньким хуфбольным мячом. Например, в чье-нибудь окошко».

– «Правда?» – странная фраза, звучавшая как самое настоящее предложение, заставила меня остановиться. Я ожидала криков, испуга, требований или угроз, но этот пони вел себя так, будто ему было совершенно не важно, кто я такая, и как, а главное, зачем попала в этот кабинет – увидев мои колебания, он приподнял еще не до конца поседевшие брови, и с довольно лукавым видом подмигнул мне, приглашающе поведя рогом сначала в сторону окна, а затем – куда-то в угол. Шаги звучали все ближе и ближе, а я все еще стояла там, посреди кабинета, словно глупая олениха, ослепленная ярким светом приближающихся автомобильных фар, лишь в самый последний момент метнувшись в указанное мне место, юркнув за старую деревянную вешалку, раскорячившуюся в нише между книжных полок, словно старый платан. Подпрыгнув, я уцепилась передними копытами за заскрипевшие от нелегкого груза крючки, и поджала задние ноги, скрываясь за чьим-то длинным пальто – мне до сих пор непонятно, что же именно помешало мне попросту выпрыгнуть из окошка, и отмахав пару миль тряской легионерской рысцой, навсегда затеряться в чаще местного леса. Быть может, это были подспудные воспоминания о том обещании, что дала я одной своей розовогривой подруге, а может, просто врожденное кобылье упрямство, заставляющее нас делать все наперекор жеребцам – но главное было в том, что я не сделала тот прыжок, что навсегда поставил бы точку в чем-то очень-очень важном, от чего, возможно, могла зависеть моя дальнейшая жизнь. Как забавно вспоминать об этом сейчас, сидя у потрескивающего огня, и мысленно уноситься в тот погожий весенний денек, так нелепо начавшийся с посещения лечащего врача, и получивший столь бурное продолжение. Упершись крыльями в стену, я замерла, и постаралась даже не дышать, когда услышала тяжелые, грохочущие шаги, затихнувшие прямо у двери кабинета.

– «Доктор! Вы здесь?».

– «А где же я еще могу быть, мисс Лаймстоун?» – раздался все тот же приглушенный голос единорога – «Кажется, у вас возникли какие-то проблемы?».

– «Ничего серьезного, или заслуживающего вашего внимания, сэр» – я прикусила губу, чтобы не захихикать, представив себе, как хмурится желтая пони, как и все, кто присутствовал в тот момент в кабинете, слыша грохот и злобный рев Оганистры Булраш, пытавшейся выломать так огорчившую ее решетку – «Надеюсь, вы помните наши правила?».

– «Безусловно. Вот только доктор Сендпейпер отчего-то позабыл дать мне ключи» – что ж, это было понятно. В воспоминаниях Древнего психиатры, зачастую, обходились обыкновенной ручкой, снятой с двери, и использовавшейся как своеобразный ключ, но в определенных отделениях, служивших домом для тех из скорбевших главою, кто был склонен к внезапным побегам, двери запирались на ключ, который был лишь у дежурных медицинских сестер и санитаров. Это же правило действовало и в лечебнице Стикки Виллоу – «Поэтому я был бы вам благодарен, если бы вы разобрались с этой проблемой».

– «Непременно, доктор. Вот только решим создавшуюся проблему – и тотчас же выпустим вас из этого кабинета. Кстати, вы тут одни?».

– «Конечно же нет, мисс Лаймстоун» – я ощерилась, и затаила дыхание. Крылья слегка раздвинулись, и приготовились бросить меня вперед, обрушивая тяжелую вешалку на строгую медсестру, двинувшуюся к моему убежищу – «Прямо за этой вешалкой сидит опаснейшее существо, и готовится прыгнуть прямо на вас, после чего – сбежать через это окошко. Берегитесь – кто знает, что может прятаться от нашего взгляда в разных темных уголках… Кстати, я гляжу, руководство так и не удосужилось установить решетку на это окно?».

– «Это старый кабинет легендарного доктора Стикки Виллоу. И вы прекрасно знаете, что ему почти три сотни лет!» – звук шагов раздавался уже у самой вешалки, но вдруг прекратился – «Было бы кощунством что-либо в нем менять. Тем более, что мы не допускаем сюда пациентов… И доктор – если сбежавшая пегаска запрыгнула в ваш кабинет, то почему не сбежала через окно?».

– «Так у вас убежала пегаска?» – голос единорога вдруг стал донельзя ехидным, мгновенно избавившись от надтреснутого, старческого тона. Перемена была настолько разительной, что я едва не свалилась со своего насеста, с трудом удержавшись на поскрипывающих деревянных крючках – «Как интересно… Но насколько я помню свой путь сюда, от лестницы на первый этаж, где находится выход на улицу, нас отделяет всего лишь одна-единственная решетка, верно?».

– «Ох, нет…» – выдохнула почти над самым моим ухом Лаймстоун – «Улица! У этой дряни есть ключи! Мы должны немедленно начать прочесывать парк!».

– «В поисках пегаски?!» – не менее ехидно откликнулся жеребец. Внутренности пальто пахли каким-то дезодорантом, от которого у меня мгновенно засвербило в носу, и я почувствовала, как мои легкие начали исподтишка набирать в себя воздух, готовясь по первой же команде предателя-носа огласить кабинет громовым, сногсшибательным чихом – «Ну-ну…».

– «У нее перья на крыльях изломаны!» – оскорбленно вскинулась Лаймстоун. Потоптавшись на месте, копыта отправились к выходу из кабинета, глухо топая по густому ворсу ковра – «Поэтому улететь отсюда она не могла. А высокий и крепкий забор не позволяет пациентам покидать границы парка».

– «Что ж, отрадно видеть такую заботу о пациентах» – насмешливо проговорил единорог, приглушая звучавшую в голосе издевку – «Ну-ну, не вскидывайтесь, мисс Лаймстоун. Я уверен, все будет хорошо, и вы найдете свою пропажу. Но я бы не хотел узнать о том, что бросившаяся в бега пациентка, по какой-то случайности, вдруг оказалась той самой особой, ради которой попечительский совет и попросил меня совершить это путешествие. Боюсь, входящие в него достойные пони не поймут некоторых особенностей лечебного процесса данного учреждения».

– «Вам лучше поговорить об этом с доктором Сендпейпером, сэр» – судя по голосу, раздавшемуся от самого входа, обычно спокойная и выдержанная, медсестра была порядком на взводе – «И я хотела бы напомнить вам, Стар, что это когда-то была и ваша больница!».

– «Спасибо, мисс Лаймстоун» – беззаботно усмехнулся жеребец. Грохнула, закрываясь, дверь в кабинет, и скрежет ключа в замочной скважине возвестил об уходе сердитой кобылы – «Я был очень рад вспомнить о нашей совместной работе в этих стенах».

– «Ну хоть у кого-то остались приятные воспоминания об этом месте» – фыркнула я, мешком падая на пол. Затекшие от неподвижности ноги подергивались, и из-за вешалки я буквально выползла, извиваясь, словно попавшая под телегу змея – «Надо же, за перьями моими они наблюдают! Можно подумать, что через две-три недели они смогли бы меня тут удержать!».

– «Ммммда… Как мне показалось, у персонала лечебницы возникли определенные проблемы с содержанием пациентов. Кажется, кто-то попытался ускользнуть…» – нейтральным тоном произнес единорог. Его голос звучал ровно, и даже при всем моем желании я не смогла уловить в нем ни иронии, ни осуждения – «Мисс Лаймстоун, которую вы, без сомнения, слышали пару минут назад, определенно была чем-то расстроена. Вы ничего не знаете об этом?».

– «Это вы так намекаете, что я могла попытаться срулить из этого злачного места?!» – все-таки найдя, к чему прицепиться, моментально обиделась я, почувствовав себя оскорбленной до глубины души. Кресло сидевшего напротив меня единорога сдвинулось в сторону, и его фигура вновь купалась в лучах солнечного света, золотившего седые волосы его гривы, зачесанной назад в довольно модной среди пегасов и нонконформистов всех времен прическе, явно, и даже демонстративно предоставляя мне свободный доступ к окну. Свет резал глаза, и волей-неволей, мне приходилось глядеть на чисто отмытое стекло, перетянутое тонкими поперечными планками, делившими его на квадраты – почти незаметные для того, чтобы всерьез напоминать тюремную решетку – «Да я вообще могла бы исчезнуть отсюда несколькими способами разом!».

– «Действительно?» – заинтересовался мой собеседник, с хитрым, ленинским прищуром глядя на меня сквозь золотое марево – «Как интересно. Конечно, я не должен задавать подобные вопросы, но… Похоже, мое любопытство все же сильнее меня, и я все же позволю себе рискнуть, и спрошу вас – так почему вы не убегаете?».

– «Да, это не тот вопрос, который стоило бы задавать пациенту, находящемуся в психиатрической клинике» – фыркнула я. Первый запал прошел, и я вновь перешла на полушепот, поминутно вздрагивая, и поводя ушами в сторону продолжающегося грохота и звона, с которыми ветеран гвардейских казарм продолжала бросаться на ни в чем не повинную решетку – «Нет, вы слышите? И они меня называют сумасшедшей! А вы считаете, что можете себе позволить такие вот вопросы?».

– «Видимо, у кого-то выдался неважный день» – равнодушно пожал плечами жеребец, не обращая ни малейшего внимания на тяжелые удары, глухой вибрацией разносившиеся по перекрытиям старого особняка. Голос его на мгновение утратил спокойную рассудительность, на короткий миг сменившуюся ироничным самодовольством – «И да, я могу позволить себе многое. Даже слишком. Завидно?».

– «Ээээ… Нет. Нисколько» – ошарашенная очередной сменой тех масок, которые демонстрировал мне этот единорог, я сделала шаг назад, лихорадочно пытаясь понять, кто же это такой сидит передо мной в этом странном кабинете. Без сомнения, единорог был уже не молод, но еще крепок и силен, а его тело – по крайней мере, передняя его часть – явно говорило о том, что в молодости это был настоящий гигант, возможно, даже знавший, как обращаться с оружием и доспехами. В коротко стриженой шерсти красивого темно-лазоревого цвета виднелись седые волоски, но абсолютно седая грива была все так же густа, как и прежде, а копыта и рог не носили на себе и следа тех старческих трещин и сколов, которыми, в этом возрасте, обзаводились все его одногодки. Время, конечно, не щадит никого, но даже сейчас он казался способным без труда заломать с пяток тех молодых и резвых кобыл, что частенько оказывались в нашем вербовочном пункте. Чем-то он походил на небезызвестного Фрута Желли, как и тот, скрывая под напускным добродушием стальное нутро, готовое в любой момент показаться на свет, и это заставило меня с еще большим подозрением уставиться на этого чересчур самоуверенного пони – «Ну, может быть, немного. Зато я не пропускала День Ног![8]».

– «Никогда не любил этот день» – легко и непринужденно парировал мой выпад жеребец, словно отмахиваясь хвостом от мухи. Однако я заметила, что он слегка сдвинулся в сторону, чтобы нижняя часть его тела, выглядевшая куда более худощавой, скрылась от меня за углом стола… После чего с хитрой ухмылкой показал мне язык – «А зависть – это универсальное чувство, свойственное большинству живых существ».

– «Но только не мне!».

– «Как самонадеянно!» – рассмеялся единорог. По-видимому, ему не приходилось опасаться, что его могут услышать из коридора. Краем уха я заметила, что удары в железную дверь стали глуше и реже, говоря о том, что даже двужильная Булраш начала выбиваться из сил – «Зависть, в той или иной форме, свойственна всем. Главное, знать об этом, и контролировать это нехорошее чувство. Кстати, не желаете присоединиться ко мне за десятичасовым чаем?».

– «Не откажусь. Если чай будет в виде кофе» – буркнула я, мгновенно приходя в чувство при напоминании о скором возмездии, особенно громким лязгом донесшимся из коридора. Похоже, пока большая часть санитарок обыскивала парк и прилегавшую к особняку территорию, неугомонная толстуха решила попытаться взломать и без того искореженный замок на двери – «Я не люблю чай. Принцесса Селестия его вообще ненавидит – особенно после того, как решила довериться своей Первой Ученице, и рассказать ей о том, что давно мечтает о чашечке горячего шоколада по утрам».

– «Правда? И что же случилось?».

– «Твайлайт, монстр-библиофил, обвинила ее в том, что та – королева перевертышей» – хмыкнула я, вспоминая, с каким заразительным хохотом рассказывал мне об этом происшествии Графит. Узнавшая об этом мать еще долго подкалывала свою сестру, не уставая напоминать ей о том, что ее расчудесная дворцовая стража безо всяких сомнений послушалась указаний какой-то единорожки, пусть даже и облеченной Высочайшим доверием, и что в тот веселый и солнечный день вполне мог осуществиться самый настоящий дворцовый переворот. Насколько я слышала, это еще более упрочило при дворе позиции Вайт Шилда, чьи единороги, облаченные в приметную – красную с черным – броню, теперь повсюду сопровождали свою повелительницу, получив новый, почетный ранг Хранителей Тела, извлеченный из пыльной глубины веков – «Конечно, потом во всем разобрались, и скандал удалось замять, но…».

– «Да, пожалуй, теперь я лучше понимаю нашу повелительницу!» – со смехом воскликнул жеребец, украдкой протирая слезившиеся от смеха глаза. Его хохот был настолько заразительным, что даже я ощутила, как подергиваются губы, пытаясь сложиться в уже давно и прочно забытую улыбку – «Надо же, «Королева Перевертышей» – и кто только придумал такое? И что же случилось с этой затейницей?».

– «Насколько я слышала, Твай опять отправили в Понивилль, проследить за подготовкой к празднованию очередной годовщины со дня его основания» – пожала плечами я, глядя на витой рог цвета морской волны, покачивающийся в такт движениям головы единорога – «И налаживать контакты с местной молодежью. До сих пор вспоминаю, как она писала о своем побеге от толп юных поклонников, скандирующих «Время Твайлайт! Время Твайлайт!» – пожалуй, ей стоило бы попробовать себя в качестве автора жутких рассказов, которые читают на ночь непослушным жеребятам».

– «Что ж, у каждого есть свой особый талант» – кивнул каким-то своим мыслям жеребец. Грохот из коридора наконец прекратился, а из шкафа, звякнув, появился на свет целый чайный сервиз, без труда удерживаемый в голубоватом облачке магии, похожей на искрящуюся зимнюю дымку – «И еще множество маленьких, подчас незаметных для остальных, которые никогда не принимаются в расчет. Кстати, вам с молоком, или без?».

– «Наверное, с молоком…» – я тупо уставилась на то, как графин, метнувшийся к нам от столика возле окна, пролил в старый медный чайник журчащую струйку. Короткий взблеск магии – и в небольшой медной полусфере, похожей на половинку грецкого ореха, вспыхнул голубоватый огонек – «Чайник, молочник, чашки… А сахарница где?».

– «Пить чай с сахаром – абсолютный моветон. Так могут поступать только эти невозможные земнопони с востока Эквестрии» – наставительно заметил единорог. Он опустил чайник на горелку, и потянулся за твердым брикетом, завернутым в хрусткую бумагу, туго перетянутую суровой ниткой[9] – «Между прочим, думаю, с моей стороны будет не слишком бестактным спросить вас, почему же вы решили принять мое приглашение? Насколько я понял, вы достаточно спешили, когда заскочили ко мне в кабинет, поэтому я просто не могу не поинтересоваться, как надолго вы намерены задержаться. Чайный этикет не любит спешки, и будет лучше перенести нашу встречу на любое другое, удобное для вас время, нежели хлебать, обжигаясь, этот чудесный, а главное, очень полезный напиток».

– «Ну… Наверное, вы чем-то отличаетесь от остальных пони в этой лечебнице» – подумав, выдавила из себя я. И в самом деле, почему я еще сидела в этой комнате, похожей на один из тех небольших, уютных кабинетов, что располагались в огромном комплексе дворца, а не бежала через парк, огороженный смехотворно низким, по моим меркам, забором? Почему не вырвалась, как дикий зверь, в окружающие его леса, скрывшись в темных чащобах? Почему, в конце концов, не отправилась обратно в Эдвенчер, и не присоединилась к вовсю развлекавшейся там Пинки Пай, на пару с ней забабахав настоящую, на несколько дней и ночей, вечеринку?

«Наверное, это потому, что я окончательно сошла с ума» – подумав, решила про себя я, бесцельно глядя на зеленое сукно широкой столешницы. Понемногу вырываясь из цепких лап обаяния этого уверенного в себе единорога, я попробовала прикинуть, насколько он был уверен в себе, что затеял опасные игры с огнем и множеством хрупких предметов в присутствии пациента психиатрической клиники – и спустя какое-то время убедилась, что самоуверенности ему было не занимать. Впрочем, как и опыта – несмотря на все его балагурство, я заметила, что все манипуляции единорог выполнял на дальнем от меня краю стола, словно по инструкции, держа меня на расстоянии вытянутой ноги, и повернувшись ко мне исключительно боком – «И потому что мне, наконец, попался кто-то сведущий в психиатрии. Вон, даже когда поворачивается, все время старается не загораживать мне окно, чтобы в случае попытки побега я не вышла через стекло вместе с ним… Точно, что-то знает о психологии. Или же – хорошо притворяется».

«Притворяется кем? Психиатром?» – заинтересованно осведомилась Найтингейл, заставив меня вздрогнуть, и поднять глаза на единорога. Как оказалось, он разглядывал меня с выражением крайней заинтересованности на морде, и даже не обратил внимания на чайник, засвистевший у него за спиной – «А зачем? Можно подумать, ему так уж и нужно было приезжать в эту юдоль душевных скорбей, чтобы вспомнить всех тех, с кем он успел когда-то тут поработать».

«Ты же слышала – он какой-то проверяющий, и решил проинспектировать…».

– «Не-нет, не обращайте на меня никакого внимания!» – вздрогнув, я очнулась, и обнаружила, что совершенно непристойно таращусь на своего собеседника, полностью погрузившись в разговор с самой собой. Увидев, что я опомнилась, и намереваюсь сделать что-то, о чем я еще не догадывалась и сама, он демонстративно вскинул копыта кверху, продемонстрировав золотые запонки на рукавах тонкой, темно-голубой сорочки – «Насколько я понял, вы о чем-то задумались, поэтому и замолчал, не желая вам мешать. Однако, как бы мне ни хотелось продолжить наш разговор, мне показалось, что вам было бы интересно знать о том, что через это замечательное окно я заметил, как в сторону клиники шли санитарки, и кажется, настроение у них было не так чтобы радужное…».

– «Тогда мне пора!» – смятение закончилось, и на поверхность, извиваясь, вновь выползло нечто, родившееся в северных лесах. Сторожкое и чуткое, оно не терпело сомнений, предпочитая взамен подозрительность и хитрость – «Приятно было познакомиться…».

– «Доктор Стар. Блю Стар» – приятно улыбнулся мне пожилой единорог, весело прикоснувшись копытом к виску, словно приподнимая невидимую шляпу – «Взаимно, юная леди. Взаимно. Вам помочь?».

– «Что? Нет, зачем же?» – увидев приглашающий жест в сторону окна, я фыркнула, строптиво мотнув головой – «Я уже сказала, что должна тут находиться, чтобы изолировать себя от нормальных пони. От тех, кто не причиняют другим вреда, даже того не желая. Поэтому я просто подожду, пока кто-нибудь не откроет эту дверь. Как настоящая леди».

В коридоре послышались сердитые голоса. Метнувшись в сторону двери, я притаилась за книжными полками, тихонько звякнувшими стеклами скрипучих дверец, и первая же фигура, показавшаяся в дверном проеме, закономерно получила свое, мешком свалившись мне под ноги от удара увесистым томом по голове.

– «А настоящие леди в окошко не прыгают» – закончила я свою мысль, глядя на желтую пони, со стоном державшуюся за макушку – «Ну надо же, какая ирония! «Вводный курс нейрофизиологии, расширенное издание. Часть третья – земнопони». Интересно, а если бы первым зашел какой-нибудь пегас, или единорог?».

– «Думаю, эффект был бы таким же» – приподняв бровь, откликнулся жеребец, поднимаясь из-за стола. Теперь он не выглядел таким уж расслабленным сибаритом, чью маску он демонстрировал во время нашего разговора. Я ощутила что-то плотное, охватывающее мои плечи, и крепко прижимающее крылья к бокам – «Однако это слишком злая ирония, поэтому…».

– «Возможно. Но я не хотела с ней драться, как с мисс Булраш» – я отвела вновь заслезившиеся глаза от купавшейся в лучах света фигуры, и пожав плечами, резко дернула крыльями, стряхивая с них навалившуюся тяжесть. Ключ выпал из зубов лежавшей на полу земнопони, тотчас же став добычей моих трясущихся от волнения губ – «Что ж, мне пора. Все доброго, мистер Стар, и если вы действительно представитель какой-то там комиссии или проверки, то знайте – в клинике все хорошо. Врачи лечат, медсестры заботятся, а пациенты – лечатся. Так что мелкие нарушения режима – не в счет. Мы всем довольны».

– «Да уж. Не сомневаюсь» – отчего-то сквозь зубы, процедил оставшийся в кабинете единорог. Перекатив на другой бок застонавшую кобылу, я выскочила из кабинета, и захлопнула за собой дверь. Ключ щелкнул, проворачиваясь в старом замке, и отправился в долгий полет к рыхлой, ноздреватой земле, проскользнув в приоткрытую фрамугу. Где-то за углом послышались сердитые голоса, среди которых я узнала несколько знакомых – кажется, доктор Сендпейпер был крайне недоволен действиями санитарок. Уставившись на потолок, я звучно фыркнула, попробовав представить себе их аналоги в человеческом мире – то-то была бы охапка сюрпризов для местных мужиков, познакомившихся с ничем не уступающими, а зачастую, и превосходящими им в силе и ловкости женщинами. Попробовала – и не смогла. Прошлое подернулось туманной пеленой, словно туманная дымка на море, затягивающая очертания лиц и фигур, заставляя меня нервно затопать копытами, судорожно мечась от стены к стене.

– «Это не нормально!» – кажется, спорщики пока еще меня не заметили, увлеченно продолжая выяснять отношения, в которых, как я услышала краем уха, оказался замешан еще и старый, непокорный замок, над которым повисла нешуточная угроза депортации на свалку, из-за несоответствия положению и занимаемой должности – «Я вспомню! Я должна вспомнить!».

«А зачем?» – лениво поинтересовался голос между ушей – «Для чего? И почему ты не попросила этого доктора передать весточку своему мужу? Для чего было выдумывать весь этот хитрый план?».

– «Я обязана сделать это сама!» – остановившись, я затрясла головой, словно стараясь вытряхнуть из нее назойливый голос – «Я не знаю, сколько времени прошло, но думаю, меня уже ищут, и если не муж, то подчиненные – точно. Но если я сдамся, если попрошу меня выпустить, или обращусь за помощью к своим… Нет, точно нет! Я тогда в глаза себе смотреть не смогу!».

«А до этого ты умела выделывать подобные фокусы?» – ехидно осведомилась Найтингейл – «С глазами, я имею в виду».

– «Тебе просто завидно, что это я придумала этот хитрый план!» – показав язык своему отражению в оконном стекле, я прокралась назад по коридору, и осторожно выглянула за угол. Что ж, похоже, сцена была готова к появлению примадонны – «Счаз я ак-куратненько придушу Булраш, и возьму ее тело в заложники…».

«Тело?!».

– «Ну да. В сознании она слишком опасна, поэтому пусть ее разум где-нибудь погуляет, пока я буду выдвигать свои условия – добавочная порция киселя на завтрак, и двойную порцию капустных оладий на ужин. Со сметаной. А после того, как они откажутся…».

«Конечно откажутся – ты же их уже съела!».

– «Это не важно» – отмахнулась я, вспоминая двухдневной давности рейд на кухню. За те несколько минут, прошедших от момента побега из окна туалета, до того момента, как меня скрутила Оганистра Булраш, словно бешеный бульдозер ворвавшаяся в помещение пищеблока, расположенного в отдельно стоящем флигеле на территории больницы, я успела умять большую часть капустного великолепия, столь опрометчиво оставленного в большой эмалированной кастрюле совершенно без всякой охраны, чем явно досадила местному контингенту. Теперь меня водили из палаты в кабинет исключительно в плотно охватывающем мордочку недоуздке, повод от которого был плотно зажат в могучих зубах одной полной, сердито пыхтящей кобылы – «А раз оладий у них больше нет, они впадут в панику, и срочно вызовут местных борцунов с правопорядком, в виде гвардейского патруля, после чего выдадут им те длинные палки со шприцами на концах, и…».

«И охота тебе так издеваться над своим телом?».

– «Ничего. Больнее бывало» – мрачно пошутила я, с содроганием вспоминая ревущее пламя печи, в которое опускались мои задние ноги и круп – «А после того, как усмиряющее лекарство подействует, они точно не удержаться от того, чтобы разболтать в своей казарме о произошедшем. И слухи пойдут гулять по всему городку, после чего пегасы разнесут их по городам и весям, пока те не достигнут ушей одного из наших ребят. Здорово я придумала, правда?».

«Чушь!» – резко отозвалась в ответ моя невидимая собеседница. Я буквально видела, как пренебрежительно кривятся тонкие черные губы, обнажая скрывающиеся под ними, аккуратные клыки – «Ты могла бы и просто попросить того джентельпони передать от тебя весточку или письмо! И это было бы гораздо умнее, чем заниматься тем, чем занимаешься ты!».

– «Эй, ты просто…».

«Нет, это ты меня послушай!» – зарычала Найтингейл, заставив меня ошарашенно притихнуть. Кажется, впервые на моей памяти этот голос, звучавший в моей голове, кричал на меня настолько громко и зло – «Как долго ты будешь так издеваться над своим разумом?! Как долго ты собираешься пробыть в этом месте, уверяя окружающих в том, что ты больна?!».

– «Я больна! И я просто хочу, чтобы мне помогли!».

«Больнаааааааа!» – взвизгнула невидимая собеседница, похоже, совершенно не обращая внимания на то, что голоса за углом стали гораздо громче – «А по-моему, ты просто валяешь дурака! У нас ведь было соглашение, не так ли? Так какого тартара ты пытаешься избавиться от меня?!».

– «Я просто хочу помощи! Вот и все!».

«Глупая кобыла, ты даже не представляешь, какой тартар находится рядом с тобой! Рядом – на расстоянии нерва!».

– «Эй, это моя фраза! И мы уже говорили об этом!».

«Ты – это я! А я – это ты!» – рыкнула Найтингейл. В этом голосе, который я всегда считала плодом своего воспаленного, больного воображения, вдруг прозвучала неподдельная горечь, и нескрываемая обида – «Я старалась для тебя! Прошла сквозь огонь, воду и смерть – и что я получила взамен? Бесконечные обвинения, постоянные попытки избавиться от себя – а теперь еще и самый настоящий социальный суицид! Или ты думаешь, что после всего произошедшего тебя так просто отпустят, помахав на прощание копытом? Может быть, тебе и кажется привлекательным шанс провести в этом месте всю свою оставшуюся жизнь, но мне это не нравится, совершенно!».

– «М-мне кажется, что ты слишком драматизируешь происходящее» – как можно более небрежно постаралась ответить я, ощущая при этом, как отчего-то затряслись мои поджилки – «Я просто не ищу легких путей. И я уверена, что этот план сработает. В конце концов, как ты считаешь, как я вообще буду смотреть в глаза своему мужу, друзьям или подчиненным после того, как попрошу о помощи из психушки, в которую сама забралась?».

«Об этом нужно было думать раньше!» – презрительно и очень обиженно фыркнула моя визави. В ее голосе я, с содроганием, отчетливо услышала готовые прорваться слезы непонимания и обиды – «Хотя мне казалось, что я тоже имею хоть какое-то право голоса, раз уж я… Но неважно! Делай, как знаешь!».

– «И почему мы все время цапаемся?» – иронично осведомилась я у пустого окна. За ним кипела жизнь – пели птицы, деревья шевелили нагими ветвями с набухшими почками, а влажная, парующая земля уже готовилась выстрелить первыми острыми травинками. Внутри меня разлилась непривычная пустота – похоже, моя шизофрения замкнулась, горюя, в себе, в кои-то веки не тревожа меня своими ехидными комментариями. И это настораживало. Аккуратно подобравшись к углу, я убедилась, что помимо Булраш, на сцену вышли почти все, кого я и ожидала там увидеть. Что ж, пожалуй, время пришло.

– «Знаешь, я подумаю над этим» – как обычно, я нервничала, но приняв однажды решение, ощутила себя гораздо легче, в отличие от времени, проведенного в сомнениях и раздумьях – «Но на этот раз я хочу сделать все по-моему, не оглядываясь на всяких там советников, пусть даже они и находятся прямо у меня в голове».

Тишина. Только солнце и птицы потоками звука и света врывались в окно – такое нелепое на оклеенной старенькими бумажными обоями стене лечебницы для умалишенных. Выдохнув, я гордо вышла из-за угла – и увидев, что меня заметили, шустро рванула вперед.

Но даже по прошествии пары десятков минут, соскальзывая в пучины медикаментозного сна, я продолжала раздумывать над словами той, что когда-то поселилась в моей черепной коробке, впервые почувствовав, что возможно, могла обидеть кого-то зазря.

Даже если это был мой собственный воображаемый друг или недруг.

* * *

Грохоча и покачиваясь, состав летел через утреннюю дымку, разрывая свистом скопившийся в долах туман. Утреннее солнце уже вовсю заглядывало в окошко, горячим лучом скользя по моему подбородку, и коварно подбираясь к носу. Сквозь неплотно прикрытые веки я разглядывала подругу, сидевшую на краю кровати, и аккуратно, задумчиво расчесывавшую длинную волнистую гриву с помощью плоской, как таблетка, земнопоньской расчески, снабженной удобной ременной петлей. Обычно завитые в кудряшки, ее локоны развернулись, рассыпавшись длинными, гладкими прядями по спине и плечам, и меня то и дело подмывало подняться, и зарыться носом в гладкий шелк гривы Пинки, блестящей и мягкой, словно и не было длинной ночи, проведенной под грохот колес.

Луч света все-таки добрался до цели, и радостно нырнул в мой бежевый нос, заставив громко, с подвыванием расчихаться. Закончив сердито тереть зудевшую носопырку, я увидела голубые глаза земнопони, с необычной теплотой разглядывавшей мои утренние телодвижения в клубке одеял. Куда только делись неуемная энергия, внезапная порывистость и вечная смешливость? Сидевшая напротив меня кобылка просто лучилась спокойствием и теплотой, а ее глаза, обычно не замиравшие ни на секунду, медленно и неторопливо прошлись по моему телу, заставляя хозяйку вновь улыбнуться каким-то собственным мыслям.

В тот момент мне показалось, что при виде этой улыбки, великий Леонардо сожрал бы от зависти собственную кисть, и навсегда уничтожил свою «Джоконду», как недостойную потомков мазню.

– «Дооооброе уууутро…» – нараспев протянула Пинки, потянув меня за заднюю ногу, недовольно дернувшуюся, и вновь спрятавшуюся под одеялом – «Вставай, вставай, а то проспишь все утро!».

– «Иногда, для разнообразия, можно и не вскакивать так рано, Пинк» – пробурчала я, не желая вылезать из-под одеял, и уж точно не желая быть выволоченной из своего гнездышка копытом подруги, пытающимся нашарить меня среди мягких складок пуховых перин – «И вообще, я больная, а больных нельзя резко будить».

– «Ты просто соня. И хандришь».

– «Ты не понимаешь, Пинк» – «Я больна. Иначе, зачем бы мне ехать через всю страну, сначала в одну сторону, потом в другую – и все ради того, чтобы прокатиться с тобой на очередную глупую вечеринку?!».

Нога Пинки наконец подцепила мою шею, и рывком достала из гнездышка, свитого в куче одеял, из которого я выкрикивала свои обвинения, являя на свет мою всклокоченную голову. Свистнув, поезд притормозил, и грохочущие вагоны радостно звякнули буферами, бросая ее мне на грудь, где пышноватая земнопони и устроилась, с интересом разглядывая меня, словно забавное насекомое, попавшее под микроскоп. Чистые, не замутненные злобой или хитростью, ее глаза взирали на меня с поистине детской чистотой, и я тут же смутилась, почувствовав себя так, словно при всех отхаркалась на чисто вымытый пол. Не в силах выносить эту пытку, я крепко зажмурилась – но увы, из сухих глаз не выкатилось ни единой слезинки, а вместо этого, на них опустились мягкие губы подруги.

И от этого мне стало только хуже.

– «Прости» – тихо прошептала я перехваченным от боли голосом – «Не нужно… Не… Я грязная».

– «Когда приедем, я прослежу, чтобы ты вымыла с мылом свой рот» – пообещал мне голос Пинки. Мои ноги, помимо воли, сжали приятно пружинящие под копытами бока земнопони, а крылья тревожно зашуршали, разворачиваясь за спиной. Что-то забытое всколыхнулось внутри от этих прикосновений, дарующих столь необычные ощущения, так отличающиеся от всего, к чему я успела привыкнуть за эти полгода – «Кажется, кое-кому тут было очень-очень одиноко?».

– «Да» – признала я, еще крепче прижимая к себе довольно закряхтевшую Пай, немедленно устроившуюся на мне, словно один большой и теплый походный мешок. Ночь прошла тяжело, словно один бесконечный, жуткий кошмар, в котором грохотавший по рельсам вагон нес меня куда-то вперед, среди наполненного багровыми молниями сумрака громадного мира, полного выжженной до пепла земли. В моих ушах грохотало шуршание черного песка, водопадом сверзавшегося с непредставимого громадья грозившего обрушиться неба, и хруст ломавшихся костей, проседавших под непреодолимым весом шуршащего ничто, еще стояли в моих ушах, когда я вскакивала среди ночи, давясь собственным криком в тревожном, багряном сумраке вагона, бессмысленно и жалко прижимая к груди передние ноги, словно пытаясь унять безумно колотившееся сердце. Ночник, обеспокоенно помаргивающий пламенеющим фитильком, заливал комнату вагона недобрым, алым светом свежепролитой крови, в то время как за окнами царила темнота, взблескивающая едва заметными звездочками света из окон проносившихся мимо городков и поселков. Жалкая, мокрая, испуганная, я тряслась, как осиновый лист, слепо глядя куда-то вперед, в темноту, царившую глубоко внутри, и грозившуюся вырваться в этот мир… Но теплая, крепкая нога подруги мягко толкала меня обратно в кровать, и обессилев, я послушно растягивалась на мокрых, скомканных простынях, понемногу расслабляясь под тяжестью горячего, пышного тела, наваливавшегося на меня, и тащившего к себе под бочок. Голубые глаза в полумраке казались бездонными озерами, и я позволяла себе утонуть, с головой погрузиться в их глубину, забываясь в беспокойном полусне, чтобы вновь окунуться в казавшийся бесконечным кошмар, и вынырнуть из него, задыхаясь от крика.

– «Да. Мне было… Мне не хватало всех вас. Тебя, подруг, семьи – всего нашего городка» – мягкие губы опустились на мой рот, легко, точно крылья бабочки, прихватывая его уголки, и призывая меня ответить на ласку – «Конфликты, обиды – оттуда, из этих стылых земель, все, что казалось раньше важным, кажется таким мелким и незначительным…».

– «А разве дружба может быть мелкой и незначительной? Нет, Скраппи, кажется, дело еще хуже, чем я думала. Но не беспокойтесь, доктор Пинки абсолютно точно разберется в чем дело, и установит точную причину вашей болезни!».

– «Дружба, любовь, доброта – это то, чего мне так не хватало» – призналась я, вспоминая холодные стены нашего лагеря. Нужно будет обязательно его переименовать – похоже, нас оставят в нем надолго, пока эти земли будут считаться фронтиром – а проживать в чем-то, имеющем столь неподходящее название, я категорически не желала. И плевать мне на то, что об этом подумают волосатые аборигены – «Но знаешь, когда это почти закончилось, мне кажется, что все прошедшее было наполнено каким-то смыслом, которого сейчас нет. Ну, словно шарик, который летал, летал между домами, а потом опустился на подоконник. Вроде бы и не нужно куда-то лететь, но прошлое вдруг представляется более значимым, чем настоящее. Blin, глупо! Не знаю, как это объяснить!».

– «Семья. Друзья. Еда и вечеринки» – широкая, словно нарисованная детским копытцем, улыбка раздвигала губы подруги, заставляя глаза искриться веселым фейерверком, от которого я замирала, словно олениха, ослепленная светом фар – «Вот что важно. Важно улыбаться – тогда у тебя внутри всегда будут летать бабочки. Прямо как светлячки в банке».

– «А я слышала, что для этого нужно кушать гусениц…».

– «Фееее. Гусеницы? Лучше скушай маффин!».

– «Наверное, это вкуснее» – согласилась я. Возле кровати, на столике, покоился здоровенный мешок, в который розовая пони набросала все, что нашла у торговца на кантерлотском вокзале, поэтому голодать нам точно не приходилось – «Слушай, Пинк, по поводу того, что случилось ночью…».

– «А что случилось ночью?» – сделала удивленные глаза подруга, всем своим видом выражая неподдельный интерес – «Ты же знаешь, что я сплю крепко-крепко, и меня только фейерверком из пушки для вечеринок разбудишь! Конечно, бывает, что я слишком сильно устаю, чтобы меня проняли даже фейерверки из пушки для вечеринок, но я не могу себе представить, чтобы такое когда-нибудь случилось. А что, ты ходила во сне?».

– «Хммм… Наверное» – за полгода я, признаться, отвыкла от молниеносной, и такой же извилистой логики розовой пони, поэтому решила не спорить. Вдруг ей было неприятно вспоминать о том, как приходилось держать в копытах мое заходящееся в вопле тело, а может, даже отбрыкиваться от проводника, наверняка заскакивавшего на шум. Однако я чувствовала благодарность за эту тактичность, пусть даже и скрытую под маской легкого шутовства – «Просто сны. Плохие сны».

– «Много сладкого на ночь» – авторитетно заявила подруга, заставив меня поперхнуться кексом, который очутился у меня во рту. Себе же она взяла карамельку, и положив ее за щеку, принялась посасывать, умильно глядя на меня, словно утащивший зернышко хомячок – «И слишком мягкая постель. Па всегда говорил, что излишняя мягкость вредит позвоночнику, навевает дурные сны, и делает из земнопони пегаса. Поэтому он всегда спал на матрасе, набитом мраморной крошкой».

– «Ммм… Пинки, если ты еще не заметила – я уже, вообще-то, пегас» – сообщила я подруге, намекающе пошевелив раздвинутыми крыльями. Как бы мне ни хотелось написать что-нибудь о том, как чудесно мы провели это утро, Твай, но я не стану топтаться по твоим нежным чувствам – мы просто лежали обнявшись, в измятой постели, даря друг другу тепло наших тел. Грохнув, вагоны лязгнули сцепками вслед за притормозившим паровозом, зло прооравшим что-то далеко впереди, заставив меня закашляться, и выронить недоеденный кекс, приземлившийся на грудь подруги.

– «Уже заметила» – ухмыльнулась та, отправляя раскрошившийся кусочек мне в рот – «До конца! Надо доедать до конца, как говорит ма. Однажды, перед обедом, на спор, мы съели с Марбл по дюжине каменных пирожков, но ма все равно заставила нас присоединиться к ним за столом, и ничего не хотела слушать, пока мы не впихнули в себя все, что было на обед! Это научило нас тому, что…».

– «Кхе… Тому, что нужно есть сладкое только после обеда?» – закашлявшись, я протянула копыто к бутылочке лимонада, стоящего на прикроватном столике – благо, планировка нашего купе мало отличалась от какой-нибудь комнаты на колесах. В ней должен был путешествовать какой-то богатей, однако его корабль задерживался, и вскоре, после недолгого разговора с начальником поезда, уже собиравшегося отцепить от состава литерный вагон, мы стали обладательницами этого замечательного купе – «Или что оно вредно для зубов?».

– «Нет, конечно!» – счастливо взвизгнула подруга, постукивая меня по спине – «Это научило нас тому, что как бы ни был полон твой животик, всегда найдется место для кексика!».

– «Да уж, дей… Кхе-кхе» – я ощутила, что почти смогла улыбнуться, согретая теплом и радостью Пинки, однако снова закашлялась, орошая постель ворохом влажных крошек – «Кхххххеее… Пинк, вод-ды!».

– «Глупенькая, зачем тебе вода? Это же экстракт подгорной ромашки! От него вода не помогает!» – хитренько ухмыльнулась розовая кобыла, одним ловким движением оказываясь у меня на животе. Оседлав мое изгибающееся, заходящееся в сипении и кашле тело, она мягко толкнула меня назад, на подушки, одарив меня самой широкой из своих улыбок – «Ее сок очень быстро проникает через кровь в голову, и ты просто забываешь, как надо дышать».

– «Чииииииии…» – остаток слов потонул в надсадном хрипе. Мой голос истончился, прервавшись отвратительным, всасывающим звуком, напоминающим сипение водопроводной трубы, грудная клетка вдруг стала какой-то чужой и незнакомой, и лишь дергавшийся живот еще пытался поджимать диафрагму, толчками подбрасывая на себе мягкую, пышноватую фигуру подруги, нервно хватавшую меня за передние ноги, которые я истерично выбрасывала в разные стороны, то пытаясь схватиться за столик, то спихнуть с себя розовое, мягкое тело, вдруг принявшееся елозить крупом по моему содрогавшемуся животу.

– «Но-но! Побольше достоинства!» – маниакально ухмыляясь, предупредила меня Пинки, изо всех сил упираясь копытами в мою грудь. Задняя часть ее тела двигалась все быстрее и быстрее по моему животу, сползая на внутреннюю поверхность бедер, и каждый раз, когда ее влажное, истекавшее соками местечко проходило по соскам, венчающим небольшие холмики вымени, кобыла негромко постанывала, вторя скрипу дергавшейся постели – «В к-конце концов… Я… Не забыла… Ту… Вечернику…».

Дернувшись, я вновь попыталась сбросить беснующуюся на мне кобылу, размахивавшую розовой гривой, длинные, прямые пряди которой со свистом рассекали воздух над моей головой, но тщетно – грудь перестала мне подчиняться, словно и впрямь, забыв, как дышать. «Кто не бежал в противогазе – тот цену воздуха не знает» – мелькнула в голове странная, глупая мысль, прочертившая темноту, заволакивавшую взор, словно комета. Подпрыгнув на мне в последний раз, Пинки бросилась мне на грудь, принялась покусывать кривившиеся губы, брезгливо отбивая тянувшиеся к ней копыта. Накачанный каким-то нервно-паралитическим ядом кексик размазался у меня по подбородку и щекам, но было не похоже, чтобы ее это как-то смущало – наверное, подобравшаяся ко мне так близко, она позаботилась обо всем.

– «За-чем?» – едва шевельнув онемевшими губами, успела спросить я грустно глядевшую на меня маньячку.

– «Зззззочем? Групозззть все это!» – Сообщила мне Пинки. Приподнявшись, розовая убийца вновь села мне на живот, упираясь в горло передними ногами, но печальное, удовлетворенное выражение уходило с ее морды, сменяясь удивлением, и чем-то, похожим на страх – «Груп-позззть! Проне стражжжжная! Не хотельки!».

Застигнутая странным припадком, Пинки начала кататься по кровати, то хватаясь за горло, то молотя себя по груди, быть может, ей тоже перепал кусочек, слизанный у меня со щеки? Вскинув трясущиеся ноги, я попыталась отпихнуть от себя полноватое тело, больно придавившее мой таз, но не удержалась, и вместе с ним грохнулась с постели, дрожащими копытами стараясь отбросить рванувшееся ко мне существо, в облике которого было уже мало чего общего с моей подругой – но не успела, и сворачивающимся в трубочку зрением глядела на ужасные, длинные клыки, полезшие из пасти монстра, вскарабкавшегося мне на грудь, и зачем-то трясущего меня за шею, оглашая купе безумными воплями, звеневшими в моих ушах.

– «Ниееет! Пистаччио не хотельки стольки кушать! Жжжгучиство! Зпасииииитееее! ААААААААААААААААААААААА!!!».

* * *

Стук капель по оконному стеклу казался перестуком далеких колес, несущихся сквозь вечерний сумрак, наполненный обещанием скорого ненастья. Порывистый ветер гнул и раскачивал деревья старого парка, с гулом швыряя в окно поднявшуюся с дороги пыль, и редкие, холодные капли. Темное небо хмурилось обещанием скорой грозы, и в палате царила мрачная темень. Тучи носились в вышине, одна за другой собираемые в вереницы разноцветными фигурками, и неторопливо тянулись на запад, в поля, черневшие между покрытыми лесом холмами – похоже, пегасы решили устроить генеральную постирушку, но что-то говорило мне, что темные, ворчливые исполины, кружившие где-то в отдалении, принадлежали совсем не их крыльям или копытам. Тяжелый, спертый воздух был буквально пронизан электричеством, звонко щелкавшим при соприкосновении боков и хвостов, но гроза все еще медлила, словно ожидая чего-то, и притаившись в засаде, подобно охотящемуся зверю, своим невидимым, но осязаемым присутствием вселяла беспокойство во всех, от пациентов до медсестер и врачей, сбивавшихся с ног в попытке утихомирить испуганных подопечных.

– «Вэт! Еще один светильник погас!» – донесся из коридора голос одной из санитарок, раздавшийся вслед за громким щелчком лопнувшего и раскрошившегося светового кристалла. Прозрачные, дававшие яркий белый; или желтоватые, светившие приятным глазу светом, они трескались и крошились гораздо чаще, чем обычно, заставляя заменявших их медсестер тихонько ругаться, поминая негодяя Дискорда, который, по их мнению, только и был ответственным за все происходившее в больнице.

– «Погоди, сейчас принесу кристалл» – шаги проникли сквозь неплотно прикрытое окошко двери, через которое санитары осматривали палаты, не беспокоя своих подопечных, и стихли на лестнице, ведущей в подвал. После очередного моего «побега», совпавшего с прибытием важного проверяющего из Филлидельфии, меня все же выцарапали из моего убежища, в которое я вновь намылилась убежать, прихватив с собой забытую медсестрами простыню, которую намеревалась использовать для затыкания всех и всяческих отдушин, а также потайных отверстий для распыления разных медикаментов, с творческим подходом и детским любопытством испытываемых на мне доктором Сендпейпером. Поэтому теперь я вновь переселилась в свою палату, к давно поджидавшей меня Фисташке, с обезоруживающей непосредственностью усевшейся мне на грудь, как только закрылась дверь за выходившей из палаты медсестрой Лаймстоун. Теперь она вновь заняла свой пост, и не мигая, глядела на меня своими неживыми глазами, едва заметно светившимися в полумраке палаты безжизненным голубоватым светом, изредка отвлекаясь на то, чтобы пошарить у себя по телу зубами, словно собака, и выдрать из него очередной клок шерсти, островками проступавшей сквозь черный хитиновый панцирь. Хорошо еще что ее вес был гораздо меньше, чем у среднестатистической пони…

– «Проне пичалько?».

– «Печалько…» – мрачно согласилась я, глядя на черную ветку, с глухим, надрывающим душу скрипом царапающую оконное стекло. Становилось все темнее, и в коридорах лечебницы царил таинственный полумрак, рассеиваемый болезненным, желтовато-зеленым светом, пробивавшимся через оконное стекло. Приближалась буря, и никто – даже погодные пегасы, растерянно шнырявшие где-то далеко, над городом, расположенным у подножия двух холмов, ничего не могли с этим поделать.

Почему я вновь терпела ее возле себя? Почему не возмутилась, не попыталась вышвырнуть вон, или потребовать другую палату? Наверное, из-за того жуткого, полного муки крика, который услышала, очнувшись после долгого сна, превратившегося в предвестник кошмара. Слышать его, и ничего не сделать – это было равно получению удовольствия от издевательства над кем-то гораздо слабее тебя, все равно, что мучить зверька или жеребенка, пусть даже и запертого в опасном, непредсказуемом теле хитинового подобия пони. Не знаю, что говорило тогда во мне – совесть, которую я почитала потерянной для себя навсегда, или просто материнский инстинкт, но вбежавшие через какое-то время в палату медсестры с дежурным врачом, обнаружили меня на полу, продравшуюся через крепкие ремни вязок, несмело покачивавшую в передних ногах прижимавшуюся ко мне Фисташку, всхлипывавшую от пережитого кошмара, который она, по собственной глупости, разделила вместе со мной, когда решила «немноженько подкрепильки».

– «Проне хотеть летучить?».

– «Проне не хотеть» – вздохнув, я уставилась на оконное стекло через гибкую сетку, мелкие ячейки которой заботливо хранили тонкий слой ржавчины, пробивавшейся сквозь черную краску. Быть может, когда-то ее и красили в другой цвет, чтобы не привлекать внимание к этой детали больничного интерьера, но затем, столкнувшись с необходимостью регулярно его подновлять, махнули на все копытом, и вернулись к тому радикально черному оттенку, что скрывает под собой приметы всемогущего времени. Мои глаза скользили по сколам и царапинам, из которых на свет глядели разноцветные чешуйки старой краски, а мысли были далеко-далеко, где-то на заброшенном полустанке, точно так же, неторопливо скользя вдоль металлического ограждения, точно так же лохматившегося старыми проплешинами, изъеденного язвами и нарывами, обнажавшими многочисленные, разноцветные слои старой краски.

«Есть что вспомнить забору на станции».

«Есть что вспомнить и нам с тобой» – голос Найтингейл был тих и задумчив. Тревога разливалась по лечебнице, заставляя скорбных главою забиться в палаты, а самых буйных – шуметь, сотрясая запертые двери. Мимо нашей палаты уже не раз, и не два пробегали, одна за другой, медсестры и санитарки, но шум, доносящийся со второго этажа, пока и не думал ослабевать.

«Это верно».

Продолжения не последовало. Обернувшись я уставилась на Фисташку, все так же неподвижно сидевшую у меня на груди. Ее тело, покрытое мягким, матовым хитином, весило очень немного, хотя я не заблуждалась по поводу возможной агрессии, которая в любую минуту могла выплеснуться из этого худого, насекомоподобного существа – снабженные изогнутым подобием рога, они могли использовать какие-то примитивные силы, и по словам Твайлайт, не стеснялись использовать собственные головы в качестве таранов, окутывая их зеленоватой дымкой природной магии. Да и острые кончики передних копыт оставляли простор для фантазии, рисовавшей мне разнообразные раны, которые могли быть нанесены с их помощью, даже без использования длинных и острых клыков. Безусловно, они не дотягивали до того зубастого оскала, которым могли похвастаться созданные принцессой Луной мышекрылые помощники вернувшейся из ссылки богини, однако даже они вряд ли могли бы воссоздать то чувство неправильности, которое окутывало этих странных существ. Конечно, мне на ум не раз и не два приходили вопросы о том, как остальные пони относятся к тому, что где-то поблизости от них существуют эдакие красавцы, обладающие и крыльями, и рогом, но каждый раз я наталкивалась на незримое, необъяснимое, но от этого не менее заметное нежелание беседовать о перевертышах, ощущаемое в любом разговоре с четвероногим народом.

– «Проне мочь в летучить» – наконец, пошевелившись, выдала та. Наклонившись, чудовище внимательно оглядела ремни, притягивавшие меня к койке, и позволявшие мне вертеться, но не вставать, зигзагообразной сетью, натянутой между металлических бортиков, отделивших меня от компактного, ограниченного мирка стационара – «Проне летучить домой. Да?».

– «Нет. Я не могу» – объяснять что-либо желания не было, как не было его и прислушиваться к жужжащему голосу, пытаясь обнаружить смысл, скрытый в нещадно терзаемом эквестрийском языке – «Не должна».

– «Абззззурд».

– «Это не абсурд» – на этот раз по моим венам не гуляла Розовая Финифть, и я даже не попыталась схватить и сломать похрустывавшие ноги, топтавшиеся у меня по груди – «Ты не должен брать больше, чем можешь дать – слышала о таком?».

– «Что за групая мысиль!».

– «From the day we arrive on the planet

And blinking, step into the sun

There's more to be seen than can ever be seen

More to do than can ever be done» – слова пришли сами, всплывая откуда-то из глубины памяти и души, болезненно ворохнувшейся у самого горла. Сквозь косые лучи света, сквозь болезненную желтизну, проступали мордочки детей. Санни, впервые открывший голубые глазки, и внезапно улыбнувшийся своим беззубым детским ртом, до судорог напугав отца. Берри, с испуганным, и в то же время безмерно счастливым видом делающая свои первые в жизни шаги.

– «Some say «Eat or be eaten»,

Some say «Live and let live».

But all are agreed, as they join the stampede -

You should never take more than you give» – негромко пропела я, переводя взгляд на окно. Подсыхавшие капли непрошедшего дождя блестели в болезненном, желтом свете, падавшем сквозь затягивавшие небо тучи подобно кусочкам волшебного янтаря. Сидевшая на мне хитиновая тварюжка вновь принялась раскачиваться, дергая при этом головой из стороны в сторону.

– «Some of us fall by the wayside,

And some of us soar to the stars.

And some of us sail through our troubles,

And some have to live with the scars.

Шаги простучали по полу мимо палаты, но затем вернулись, и замерли возле двери. Свет стал ярче, и в просвете туч появился намек на что-то большое и желтое, скрывавшееся за темным маревом, косыми лучами стегавшее расположенную под ним землю.

– «There's far too much to take in here,

More to find than can ever be found.

But the sun rolling high through the sapphire sky,

Keeps great and small on the endless round».

– «Групо. Групо. Проне хвалильки Солнце, патамушта проне» – дергая плечами с зашелестевшими на них крыльями, Фисташка хлопнула меня ногами по груди. Получилось не слишком сильно из-за небольшого веса отощавшего существа. Голос ее, однако, звучал неестественно глухо, и очень неуверенно, словно та и сама не знала, зачем это жужжит.

«Не… Не слушай ее» – прошелестело у меня в голове. Голос Найтингейл прерывался, словно звук в неисправном радиоприемнике, прерываясь тонким, едва слышным писком – «Не слушай. Продолжай».

– «In the circle of life

It's the wheel of fortune,

It's the leap of faith,

It's the band of hope.

Till we find our place

On the path unwinding,

In the circle, the circle of life!».[10]

Вздохнув, я перевела глаза на темную комнату. Косые лучи света, казалось, не рассеивали темноту, а лишь сгущали ее, заставляя тени скапливаться по углам. Тело содрогнулось, когда сидевшее на нем существо спрыгнуло на пол, и постукивая хитиновыми конечностями, рванулось к своей кровати. Однако вместо того, чтобы вновь начать обгладывать мех, растущий прямо сквозь тело, оно свернулось клубком, безжалостно давя ненастоящие, грубо сделанные мушиные крылья, блестевшие из полумрака кусочками пленки, похожей на осколки грубо разбитого стекла. Звон в голове отступал, и сквозь него я услышала то, что никогда не ожидала услышать внутри своей головы – однако мой вопрос предвосхитила открывшаяся дверь. Постояв на пороге, мисс Лаймстоун осторожно приблизилась к моей кровати, и вновь остановилась, словно пытаясь понять, кто лежит перед ней в перетянутой ремнями кровати. Повернув голову, я с удивлением обнаружила перед собой плотный полотняный недоуздок, свисавший со спинки кровати прямо над моей головой.

– «Вас ожидает доктор, мисс Беррислоп» – голос медсестры был не похож на ее собственный голос. Удивленно приподнявшись, я решила было ускользнуть от опускавшегося мне на голову недоуздка, но не рассчитала, что скованное от долгой неподвижности тело с трудом перегнется через бортик, показавшийся мне непреодолимым барьером, и полетит на гостеприимно блестевший кафелем пол. Только реакция желтой кобылы позволила мне устоять на ногах, однако я все же ощутила путы, охватившие мою челюсть и лоб. Фыркнув, я двинулась вслед за ней, но притормозила, натянув поводья, зажатые в зубах медсестры, когда лежавшая на своей кровати Фисташка зашевелилась, услышав, как я прохожу мимо нее.

– «Проне групозззть» – не оборачиваясь, обиженно прожужжала она, печально прижимая к груди отвалившиеся, переломанные крылья, сделанные из липкой ленты и кусочков фольги. Именно этот жест заставил мои глаза наполниться слезами – казалось, я глядела на что-то печальное, на крушение чьих-то надежд, бывших ранее крыльями, а теперь превратившихся в изломанные, хрустящие обломки мечты. Так жеребенок мог сжимать копытами любимую куклу, в одночасье превратившуюся в простой и незамысловатый кусок раскрашенного дерева – «Пистаччио не бральки много! Чуть-чуть бральки! Нимножжжко!».

Вздрогнув, я резко рванулась вперед, ощущая, как натянулись поводья, тащившие меня к выходу. Что имела она в виду, когда говорила эти слова? Что брала, и что давала взамен той единственной пони, с которой могла хоть как-то сосуществовать в этом мире? И что пробудили в ней те бесхитростные слова? Я не знала ответа на этот вопрос, но идя вслед за мисс Лаймстоун, тревожно сопевшей всю дорогу до уже знакомого мне кабинета, я невидящими глазами глядела в проплывавший подо мной пол старого особняка, слыша в своей голове горькие всхлипы и тихий плачь той, что я считала своей выдуманной половинкой.

_____________________

[1] Лаймстоун (англ. Limestone) – известняк.

[2] Знаменитый некогда «Полицвет» тоже относится к восковым карандашам.

[3] У медиков отсутствует право ограничивать свободу пациента посредством наручников или кандалов, поэтому им приходится применять лишь «стесняющие движения» манипуляции и предметы.

[4] Болезни тела, без наличия психического компонента.

[5] Врач, проходящий обучение по выбранной специальности.

[6] Устаревшее название капсулы для приема внутрь порошков.

[7] Погребальная комната или зал под церковью с низкими сводами.

[8] Тренировки для нижних конечностей, без которых нарушаются пропорции фигуры атлета.

[9] Грубая, толстая нить, сплетенная из волокон мешковины.

[10] Elton John, “Circle of Life”

## Глава 10: "Лестница в небо" - часть вторая

* * *

– «Прошу вас, проходите» – радушно поприветствовал меня Блю Стар, поднимаясь из-за стола, и встречая меня на середине уже знакомого мне кабинета, превращенного работниками лечебницы в комнату-музей – «Мисс Лаймстоун, прошу вас, снимите это. Думаю, это будет излишним. Спасибо».

– «Под вашу ответственность, доктор Стар» – хмуро предупредила его желтая кобыла, снимая с меня недоуздок. Хотя это была и неполная узда, без железного трензеля, по сути, мало отличимая от тех, что использовались для крепления на голове легионерских и гвардейских шлемов, я с радостью освободилась от необходимости следовать за кем-то, словно собачка, посаженная на поводок.

– «Конечно. Как мы и договаривались» – мило улыбнулся тот, закрывая за ней дверь с глухо защелкавшим замком. Я проводила глазами карман скрывшегося за дверью халата, в котором прятались эти полотняные ремешки, пропахшие рвотой и потом, намереваясь разобраться с ними чуть позже, во время очередного «побега», призванного немного развлечь меня, и не дать расслабиться медицинскому персоналу лечебницы – «Ох уж эти ухищрения земнопони… Самое настоящее варварство, не находите?».

– «Ну, им нужно как-то контролировать пациентов» – пробормотала я, после очередного приглашающего жеста единорога присаживаясь к столу, на котором уже стоял огромный деревянный поднос. Возвышавшийся на нем примус солидно блестел надраенными до блеска деталями, удерживая на изогнутых стойках пузатый медный чайник, сияющий начищенными боками – «В конце концов, это же максимально строгое учреждение…».

– «Вы так считаете?» – вежливо осведомился Блю Стар, занимая место за столом. Повинуясь движению его рога, над примусом повисла небольшая бутылочка, из которой в воронку на боку прибора полилась светлая струйка, распространявшая вокруг себя запах керосина. Прищурившись, единорог внимательно глядел на прибор, словно и забыв о моем существовании, а его копыта ловко закручивали пробку, ритмично надавливая на поршень насоса, с натужным сопением закачивавший воздух в блестящий резервуар. Закончив терзать поскрипывающий поршень, жеребец приоткрыл краник конфорки, и позволив керосину наполнить специальное блюдечко, расположенное чуть ниже вентиля, с видом фокусника поднес к нему затрещавшую спичку.

– «Вуаля!» – хрипло рявкнув, пламя взлетело над соплом прибора, но затем опало, и быстро приобрело привычный голубоватый цвет, с гудением вырываясь из конфорки, принявшись облизывать затуманившиеся бока стоявшего на ней чайника – «Первая часть обязательного ритуала чаепития завершена, и как мне кажется, она удалась на славу. Не находите?».

– «А разве у чаепития есть свои ритуалы?» – не подумав, вякнула я, впрочем, тут же захлопнув рот от пришедшего в голову воспоминания о Пятичасовом чае. Я не слишком любила этот напиток, считая его лишь прелюдией к хорошей пьянке – «Я не подозревала о чем-то таком, что было бы страшнее дневного чаепития, поэтому еще не встречала каких-либо ритуалов».

– «И это большое упущение с вашей стороны» – с видом неприкрытого превосходства усмехнулся Блю Стар. Звякнули, раскрываясь, дверцы застекленного шкафа, из которого появился целый чайный набор на три персоны – «Значит вам стоит познакомиться с ним поближе. Конечно, он может различаться в деталях от местности к местности, и даже от одного приличного дома к другому. Но это все мелочи, а в целом, основы чаепития неизменны уже три сотни лет, а это, как вы понимаете, срок приличный».

– «Ну да. Хотя чай, кажется, привезли с южного материка гораздо раньше? Лет шестьсот назад?».

– «Шестьсот семьдесят сем, если верить летописи того путешествия за авторством Октопо Брейвхарта» – чашки, тихонько тренькнув, заняли свои места на столе. Их тончайшего фарфора бока просвечивали, словно яичная скорлупа, не испорченная ни клеймом, ни рисунком – «Однажды дромады и зебры перекрыли нам доступ к какао и кофе, да и сейчас их экспорт в Эквестрию ограничен, но если бы дело дошло до чая…».

– «Это еще почему?» – не подумав, спросила я, однако тут же пожалела о сказанном. Разве не наша туристическая поездка на южный материк спровоцировала целую дипломатическую потасовку, закончившуюся политическим демаршем, и порханием дипломатических нот?

– «Потому что посол Флейвор, добившийся своего назначения на пост чрезвычайного и полномочного посла Эквестрии в Камелу, не смог выполнить тот долг, которого так настойчиво домогался» – С неодобрением в голосе ответил единорог, располагая третий прибор в стороне от нас, рядом с накрытой салфеткой корзинкой – «Этот достойный представитель своего рода опозорил весь эквестрийский дипломатический корпус, в результате чего наша страна осталась практически без фруктов, кофе, какао… И золота».

– «Золота?!» – теперь я удивилась уже непритворно, вылупившись на единорога, внимательно разглядывавшего чайник, из носика которого поднимался заметный глазу парок.

– «Безусловно. Откуда же еще приходит то золото, что чеканится монетным двором Ее Божественного Высочества?» – Подкрутив клапан конфорки, Блю погасил примус, и направил бурлящую струю кипятка в большой заварочный чайник – «Золота в Эквестрии добывается очень немного, и свободный его оборот, скажем прямо, не практикуется из-за декрета, которому уже почти тысяча лет. Основные его поставщики это Грифоньи Королевства, и, как ни странно, страны южного материка».

– «На что его можно обменять?» – слишком громко и делано удивилась я, переборщив при это с энтузиазмом, с которым постаралась перескочить на более безопасную тему. Слишком близко мы подошли к тому, чтобы вспомнить о прочих пони, входивших в состав того посольства, и истинном виновнике всех тех бед, что обрушились на нашу страну.

– «На лес. На настоящее железо, которое там ковать не умеют. Горючие камни и керосин» – Нагревшись под расшитым войлочным колпаком, заварочный чайник окутал стол облаком ароматного пара. Сняв гнёт, Стар втянул в себя серебристый парок, и наполнив чашки свежими сливками из широкогорлого молочника, украшенного едва различимым гербом, аккуратно разлил по чашкам чай, внимательно приглядываясь к изменению цвета получившегося напитка – «Магические свитки с несложными заклинаниями, которые могут делать даже жеребята. Заряженные магией камни, которые дикари считают настоящими драгоценностями. Финансовые механизмы, которые разрабатывают умные пони из министерства финансов, позволяют нам торговать с довольно выгодным курсом для эквестрийского бита».

– «Странно, что никто не пробует его подделывать» – беря чашку в копыта, я подержала ее, прислушиваясь к ощущению охватившего их тепла – «Да и банки безо всяких вопросов принимают грифоньи таланты, хотя и по совершенно грабительскому курсу».

– «А почему вы так думаете? Конечно же пробуют» – успокоил меня единорог. Улучив момент, я поставила чашку на стол, едва прикоснувшись к чаю губами – тот был слишком горяч, и держать чашку в копытах мне не позволила вновь проснувшаяся паранойя. Уж слишком близко подошел разговор к тем событиям, в которых я сыграла не самую последнюю роль – «Начиная с фальшивомонетчиков Мягкого Запада, до умных и хитрых бизнеспони Большой Подковы, пытающихся забрать в свои копыта финансовые потоки страны. Но пока эта борьба идет с перевесом в пользу министерства финансов, благодаря компетентным единорогам из хороших кланов – настоящим, компетентным волшебникам. Даже несмотря на все усилия министра из земнопони. Именно они не дают разным нехорошим пони подделывать государственную валюту, что практикуется в Грифоньих Королевствах, каждая гора, марка и кантон которых чеканит собственные слитки, защищенные самым незамысловатым клеймом – копьем, лозой, шлемом, секирой, или бочонком».

– «Асгард, Пиза, Грифус, Иглгард и Внутренние Земли» – не задумываясь, буркнула я, уже в который раз забывая следить за тем, что шлепает мой язык, вновь проявивший склонность к сепаратизму. Увидев в глазах единорога промелькнувший интерес к моим познаниям, я опустила взгляд, и ухватив из корзиночки кусочек хрустящего тоста, принялась шарить глазами по столу в поисках варенья или масленки. Забавно и горько было осознавать, что в памяти не отложился ни один из гербов или флагов, расписанных в древних книгах, которые я прочитала во время болезни, под копытоводством усатого дворецкого принцесс – и в то же время, как легко запоминались эти же символы, выдавленные, вместе со знаками пробы, на поверхности серебряных слитков, которые я награбила в северных землях – «Ну, то есть, наверное. Да. Если я не ошиблась».

– «Не ошиблись» – вежливо ответил мой собеседник, хотя даже мое нечуткое ухо, по которому основательно попрыгал медведь, уловило в его голосе веселую иронию – «Отрадно видеть пегаску, сведущую в грифоньей геральдике».

– «Я? Да вы что! Я никогда не…» – поняв, что вместо стройного и логичного объяснения вырвавшимся словам, из меня, с перепугу, полезло что-то уж совсем неудобоваримое, я подняла глаза, постаравшись принять как можно более умоляющий и жалобный вид – «А может, вы расскажете мне про чаепитие? Вдруг я делаю что-нибудь не так?».

– «Пока вы делаете все верно. Для новичка, или не-единорога» – светски улыбнулся Блю Стар. Чашка и блюдце парили перед ним на всем протяжении разговора, словно подвешенные на невидимых нитях – «Тема для разговора была подходящей, да и в остальном, все было сделано верно. Впрочем, в этом было мало чего удивительного – ведь делал все ваш покорный слуга».

– «А если бы делала я?» – не ожидав такого неприкрытого самодовольства, я сердито уставилась на вальяжно откинувшегося на спинку кресла единорога, ставя чашку обратно на поднос – «Или кто-то еще, для кого предназначалась третья чашка?».

– «Она была необходима для того, чтобы все было сделано правильно» – заверил меня жеребец, вновь пододвигаясь к столу – «В чаепитии важен процесс, и важны традиции. Важно то, как вы это делаете, когда, и с кем. Я намерено не произношу слово «манеры», поскольку оно было истрепано и затаскано всякими голодранцами и нуворишами из западной части страны, понимающими под ним самое обычное жеманство, поэтому точнее всего было бы сказать, что чаепитие – это настоящий ритуал. В нем важно все – от чашек до салфетки, но еще важнее то, как именно действуют те, кто в нем участвуют. В отличие от тех же киринов, собирающихся в своих чайных домиках, и в течение часа таращащихся на огонь в очаге, великосветский обычай чаепития был рожден единорогами Эквестрии уже три сотни лет назад, и без сомнения, является образцом приличного времяпровождения».

– «А кто такие кирины?» – только и успела поинтересоваться я, ошарашенная такой лавиной выливавшейся на меня информации, плотно облаченной в словесные кружева – «Какие-нибудь земнопони, или дромады?».

– «Это… Дальние родственники единорогов, скажем так. Они живут далеко на востоке континента, за Трамплеванским хребтом. Именно от них дромады узнали, что такое фарфор, «белизной подобный нефриту, тонкостью – бумаге, блеском – зеркалу, а звонкостью – цимбалам». И уже от дромадов о его существовании узнали мы. Увы, пока ни один пони так и не смог узнать секрет его изготовления».

– «Родственники?».

– «Конечно. Дальние. Как зебры – для земнопони» – уточнил Блю Стар, увидев мой ошарашенный взгляд – «Опять же, как есть положенные для чаепития тосты, меренги, или небольшие пирожные, существует так же и приличные для чаепития темы, и должен вам сказать, что поддерживать таковую – не всегда легко и приятно. Но думаю, сегодняшняя наша встреча прошла довольно неплохо, и можно сказать, что даже лучше, чем можно было бы ожидать».

– «Так значит, я все-таки где-то прокололась?» – вновь рассердилась я, глядя, как вновь наполняется моя чашка. На этот раз жеребец наполнил ее вначале горячим чаем, и лишь затем добавил струю кипятка, отставив в сторону молочник, оставшийся не у дел. Ощущать, что тебя оценивают по каким-то непонятным, и мало беспокоящим тебя критериям, было довольно обидно, но я смогла собраться, и справиться с негодованием, отразившимся у меня на морде – «Тогда нужно учитывать, что я была не готова к такого рода проверке!».

– «Нет-нет, вы не «прокололись», что бы там ни имели в виду земнопони, которые ввели это словечко в повседневных обиход» – возвращая на примус чайник, заверил меня Стар. Поднявшись, чашка скользнула в мою сторону, опустившись на салфетку рядом с тоненьким ломтиком поджаренного тоста – «Просто самое идеальное чаепитие проходит под самые достойные темы для разговора – обсуждение предметов и направлений в искусстве, разговоров о погоде, загадке фарфора, влияния на психику капающей воды…».

– «Твою ж… Последнее тоже считается интересной темой?» – осведомилась я, стараясь не скалиться от боли в обожженных губах и языке, которыми, не подумав, залезла в маленькую чашечку с оказавшимся неожиданно горячим чаем – «Можно тогда и заключение в одиночной камере пообсуждать. Могу рассказать о собственных впечатлениях, не связанных непосредственно с этой клиникой!».

– «Ругаться во время чаепития неприлично. Так же, как и демонстрировать раздражение от своих собственных ошибок, даже если вокруг вас – приличные пони, которые, согласно правилам этикета, сделают вид, что ничего не случилось» – просветил меня единорог, глядя, как я шаркаю по обожженным губам длинным малиновым языком, с легкостью добираясь до носа. Мне вдруг показалось, что озвучивать пришедшую мне в голову мысль о том, что если бы я постаралась, то смогла бы с легкостью ковыряться им в своем носу, было бы не слишком достойной попыткой поддерживать пристойную беседу – «Да и тема была бы не слишком удачной. Вам подать холодной воды?».

– «Поздно! И почему нельзя пить чай нормально, из блюдец?».

– «Из блюдец?!» – похоже, что при этих словах самоуверенность и спокойствие, сдобренные немалой толикой ироничного веселья, едва не покинули моего синего собеседника – «Что за варварский обычай! Разве такое возможно?».

– «Ну вот, а говорили, что знаток чаепитий!» – демонстративно огорчилась я, в притворном ужасе вздымая копыта к потолку, орошая стол звездопадом из хлебных крошек, выглядевшим, как хорошая ковровая бомбардировка – «Еще и с сахаром! С лимоном! С вареньем!».

– «Какой кошмар…».

– «Это древний обычай. Древнее, чем…» – кажется, пора было придержать язык за зубами, и опустить историю «Мэйфлауэра»[11], которая вряд ли бы заинтересовала этого адепта великосветской единорожьей культуры – «Древнее, чем сама Эквестрия».

– «Да что вы говорите!» – тон, которым это было произнесено, был настолько заинтересованным, что даже глухой и тупой не угадал за ним мало скрываемое недоверие – «И кто же его приверженцы?».

– «Те самые пони с востока нашей страны» – уж если врать, то напропалую. Решительно отодвинув в сторону порядком пожеванный тост, я взяла обеими копытами чашку, и аккуратно попыталась отлить из нее чай в мелкое, не слишком удобное блюдце. Получилось это не сразу, и образовавшаяся при этом лужица была мне лишь на один глоток, но начало было положено – «Видимо, эти ребята гораздо ближе знакомы с этими вашими куринами, или как их там зовут, поэтому уже сотни лет пьют чай из блюдец, наливая их из огромных, кипящих прямо во время чаепития чайников, называемых «samovar». Поскольку чай довольно горячий, ведь в чашки добавляется самый настоящий кипяток, его наливают в блюдца, и пьют прямо из них, предварительно подув, чтобы остудить полученный напиток».

– «Ну и где же тут…».

– «А приличным считается не обрызгать при этом прочих пони, собравшихся за столом» – осторожно взяв двумя копытами крошечное блюдечко, я поднесла его ко рту, и пару раз дунув на белоснежный фарфор, осторожно втянула в себя маленькую лужицу чая – «Не хлебать так, чтобы это было слышно окружающим. Помешивать чай ложечкой безо всякого звука. Ну, и соблюдать при этом норму пропорций между съеденным и выпитым, конечно».

– «От этого обычая просто веет духом земнопони» – справившись с праведным негодованием, единорог вновь приобрел свой всегдашний благодушный вид, впрочем, слегка растеряв привычный лоск самодовольства, и даже соблагоизволил поднять свою часть столового сервиза – «Однако это все не лишено интереса. Не возражаете, если я попробую повторить?».

– «Конечно же нет. Хотя полагается это делать из более глубоких блюдец, да и бокалы должны быть другими… Но для хороших пони это же не помеха, верно?» – я дернула щекой в подобии ухмылки, глядя, с какой осторожностью, и явно ломая себя, жеребец аккуратно пытается налить чай в блюдце, естественно, с непривычки проливая часть его на стол – «А также, вы могли бы попробовать мне объяснить цель нашей встречи. Ну, так – просто чтобы разговор поддержать».

– «Ммммм… Да, я мог бы попробовать это сделать» – справившись, наконец, с наполнением блюдца, Стар приподнял его магией, на этот раз глядя не на меня, а на фарфоровый предмет, покачивающийся возле его морды – «Так значит, глубокие бокалы и блюдца?».

– «А так же множество вкусных, и в основном, сладких вещей. Орехи, мед, марципаны, меренги, сдоба… Все, что вам придет в голову, и будет выглядеть, с вашей точки зрения, приличным» – я внимательно глядела, как единорог пытается справиться с тарелочкой, наполненной горячей жидкостью, и болтала в черепушке внезапно пришедшую в голову мысль, озвучивать которую было бы совершенно излишне – «Нет, пожалуй, лучше это делать копытами».

– «Почему же?».

– «Потому что когда вы следите глазами за блюдцем, которое подносите к губам, и при этом очень забавно косите глазами, создавая впечатление, что вы пытаетесь промыть себе нос» – хмыкнула я, в свою очередь, наслаждаясь кратковременным ощущением превосходства, рожденного оскорбленным и ошарашенным видом собеседника, выглядевшего оскорбленным в лучших чувствах дворянином – «И что же по поводу встречи?».

– «Мне просто захотелось пригласить вас на чай. Вот и все» – в отличие от меня, сидевший напротив жеребец гораздо лучше контролировал свои чувства, и опустив блюдце на стол, лучезарно улыбнулся, с похвальной настойчивостью принявшись наполнять свое блюдце – «Я, видите ли, в некотором роде инспектор, призванный провести проверку этой лечебницы. И конечно же, я не мог лишь формально исполнить свои обязанности, и не познакомиться с самым ярким ее пациентом за последние пятьдесят лет».

– «У нас все хорошо!» – автоматически выдала я, буквально спинным мозгом ощущая, как неприятности начинают сгущаться над моим непоседливым крупом подобно тучам, окончательно закрывшим небо за окном. Где-то вдалеке тяжело крякнул гром – еще слишком далекий, но уже дающий о себе знать басовитым раскатом, прокатившимся над притихшим лесом – «Все счастливы и довольны. Я, правда, тут немного безобразничаю, но это просто от живости характера, и непоседливого пегасьего эго. Кстати, вы, кажется, тут работали раньше, если верить словам мисс Лаймстоун?».

– «Поэтому совет попечителей и прислал сюда именно меня» – откликнулся жеребец, предпринимая вторую попытку, но уже без использования магии – «Сотрудники надеются на то, что я все еще не лишен чувства коллегиальности, и закрою глаза на некоторые моменты, которые неизбежно обнаруживаются при подобного рода визитах, в то время как финансирующий это заведение фонд уверен, что как бывший сотрудник, я прекрасно знаю всю подноготную данной лечебницы, и в курсе, где нужно смотреть, чтобы найти то, что ищешь».

– «У нас все нормально. Я не нашла никаких нарушений» – твердо ответила я, не до конца осознавая смысл сказанной фразы, стараясь не вспоминать свои вояжи в подвал, а так же почти развалившиеся замки на решетках между крыльями особняка – «Тут очень опытный персонал, хорошая еда, и очень мягкий режим для такого строгого заведения».

– «Строгого?» – в непритворном удивлении поднял брови единорог – «Лечебница имени Стикки Виллоу известна как одна из самых старых, и самых надежных психиатрических лечебниц для земнопони, но чем-чем, а строгостью режима она никогда похвастаться не могла. По крайней мере, если сравнивать ее с подобными заведениями для пегасов или единорогов, в которых меры стеснения не ограничиваются шлейками или эластичными бинтами. Она известна своей клинической работой – то есть, научными изысканиями – в области лечения психиатрических заболеваний у пони, в силу разных причин лишенных крыльев или рога, но я точно могу вам сказать, что вам нечего опасаться, ведь еще никогда наша клиника не была местом, где пони находятся в качестве наказания за какие-либо провинности».

– «Но мне сказали…».

– «Ох, это привычное заблуждение всех далеких от медицины пони!» – небрежно дернул головой Стар, едва не расплескав свой драгоценный груз, из-за чего ему пришлось вновь опустить его на стол, рассеивая облачко сверкающей магии – «Наукой уже давно установлено, что стремление к свободе является естественным для любого существа, и именно поэтому сенаторы и представители палаты общин осмелились возражать самой принцессе, когда внесли в законы «поправку Блэкуотера», которая запрещает усиливать наказание для пони, совершившего побег из мест отработки провинностей. Поэтому в каком бы месте не произошел столь вопиющий случай, который вынудил бы нас ограничить свободу любого живого существа, оно покажется ему местом мрачным и неприветливым, пусть даже это будет старинный особняк, в котором все, что им грозит – это лишение общения с другими пациентами, и отмена послеобеденных прогулок. В конце концов, им стоило бы поглядеть на филиал нашей лечебницы, расположенный прямо в Эдвенчер, где располагаются пони, которые лишились рога или крыльев в результате несчастных случаев. Мы намерено сделали его похожим на хороший пансион, чтобы те, о ком мы заботимся, ощущали себя нашими гостями, а не пациентами. И знаете, это работает».

– «Вы – врач? Психиатр» – решилась напрямую поинтересоваться я, глядя на третью попытку, совершить которую сдавшийся единорог решил уже по-земнопоньски, без магии, и с помощью передних ног – «Разговор с вами достаточно интересен, но…».

– «Но это не похоже на осмотр у любого другого врача? Даже несмотря на то, что для меня он является возможностью и необходимостью узнать получше своего пациента, пускай он об этом даже не подозревает?».

– «Ну, в общем-то, да» – согласилась я, и решив подбодрить этого странного доктора, тоже наполнила свое блюдце, как бы громко не звучали эти слова в отношении маленького, плоского кусочка фарфора – «Вообще, это мало походило на настоящую психиатрию».

– «Конечно. Разве мне трудно было бы внушительно произнести «Прогрессирующая рекуррентная шизофрения с биполярным аффективным расстройством и посттравматической энцефалопатией», назначив вам эффективную подборку лекарств и физиотерапевтических процедур, после чего, с чувством выполненного долга, удалиться, радуясь погожему деньку, и насвистывая себе под нос?» – иронично сощурился Стар. Аккуратно подняв блюдечко обоими копытами, он с чувством подул на него, после чего осторожно отхлебнул дымящуюся жидкость, разглядывая ее так, словно опасаясь, что в результате этих незамысловатых движений чай мог резко превратиться в какой-нибудь опасный концентрат – «Ммммм… Должен вам сказать, мисс Беррислоп, что я предпочту более интересное времяпровождение, нежели многие мои коллеги. Конечно, я не хочу бросать на них неоправданную тень…».

– «Безусловно. Скорее всего, вы просто располагаете большим количеством свободного времени, в отличие от какого-нибудь задерганного интерна» – отсутствие телекинеза заставляло меня полностью сосредоточиться на поднимании блюдца, и я не могла поглядеть в глаза единорогу, но даже опустив взгляд на покачивающийся в мелком блюдце чай, я ощущала его плотный, ощупывающий взгляд. Теперь ощущала – «Как хорошо, когда работа и хобби совпадают. Вы занимаетесь любимым делом, и вам за это еще и платят – кажется, так некоторые умные лю… существа описывали понимание счастья».

– «Правда? Как интересно» – явно обрадовавшись удачной попытке, он вновь наполнил наши чашки уже не таким горячим чаем, и вновь поднял блюдце. На этот раз он проделал все быстрее, и даже умудрился сделать это одним копытом, держа второе, на всякий случай, неподалеку – «А как бы описали счастье вы?».

– «Ну, наверное, это беспрепятственное удовлетворение собственных потребностей» – пожав плечами, я осторожно потянулась вперед, стараясь даже не дышать на блюдце, стоявшее на моих копытах. Осторожно отпив, я опустила прижатые к груди передние ноги, внезапно ощутив, какого напряжения потребовало от меня это нехитрое действие – «Тут я согласна с академическим определением».

– «Значит, обеспеченный всем возможным пони сразу же становится счастливым?» – немедленно зацепился за мои слова Блю Стар, похоже, найдя для себя новую тему для «приличествующего чаепитию» разговора – «И если дать ему, например, неограниченный доступ к эквестрийской казне, и поселить в королевском дворце – он тотчас же проникнется счастьем?».

– «Ну, я точно знаю пони, которая бы умерла после этого от передозировки эндорфинов[12], уж поверьте» – хмыкнула я, вспоминая белую единорожку из своего маленького городка – «Но тут вы путаете обобщенное и конкретное понятия. Если пони может удовлетворить свои потребности – любые! – то думаю, что да, это можно назвать счастьем. Ведь потребности у каждого могут быт свои, да и различаться в разное время. Пони может нуждаться в комфорте, а может чувствовать необходимость героических свершений. Превозмоганий. И даже…».

– «Даже чего-то, что нанесет ему вред?» – услышав, как понемногу стихает мой голос, негромко, участливо закончил за меня сидевший напротив жеребец – «Ему, или другим?».

– «Если он почувствует, что ему необходимо страдание, и он сможет реализовать это стремление – то да, это тоже подпадает под определение счастья».

Внезапно, я поняла, что зря затеяла весь этот разговор.

Ощущение было настолько всеобъемлющим и оглушающим, что я буквально выпала из разговора, бездумно глядя на губы говорившего что-то жеребца. Это место было для тех, кто выпал из жизни, лишившись чего-то очень важного, и предпочтя удалиться куда-нибудь, скрывшись от сородичей и близких, не в силах читать сочувствие в их взглядах. Не в силах быть напоминанием остальным о том, что может случиться с каждым. Как странно, что я поверила в слова подруги, не удосужившись проверить их хотя бы в справочниках или библиотеке! Как странно, что я восприняла все на веру, и отправилась за полстраны в это место, алкая спасения – а очутившись на свалке для тех, кто был уже не нужен этому миру. И все равно, окружавшие меня пони искренне заботились обо всех этих бедолагах. Я уже приготовилась было услышать знакомое «А я тебе говорила!», слишком часто за последнее время раздававшееся у меня в голове, однако все было тихо – лишь негромко шелестел за окном мелкий дождик, да болтал о чем-то сидевший передо мной жеребец. Тишина, которой я так жаждала. Одиночество, о котором мечтала. Но только сейчас я поняла, что буквально желаю услышать очередную насмешку, или едкий комментарий о мире, который меня окружал.

Тишина. Лишь дождь едва заметно шумит за окном.

«Что же я натворила?».

– «Мисс Беррислоп?» – подняв глаза от чашки, в которой пыталась утонуть своим взглядом, я непонимающе глядела сквозь сидевшую напротив фигуру, видя лишь пелену дождя. Солнце зашло, и за окном наступили мрачные, зеленоватые сумерки, наполненные шумом листвы, содрогающейся под ударами падающих капель. Сидевший за столом единорог терпеливо глядел на меня, похоже, уже какое-то время, а его голос стал подозрительно спокойным и плавным – «Ах, устали… Понимаю, конечно же понимаю. Пожалуй, мы и вправду с вами засиделись. Простите, что утомил вас своей болтовней».

– «Нисколько, мистер Стар. Просто…» – погрузившись в собственные переживания, которых не ощущала почти целую вечность – с тех пор, как попала в эту лечебницу – я ответила первым, что взбрело мне в голову – «Я иногда задумываюсь, и теряю нить разговора».

– «При этом у вас просто замечательно получается делать вид, что вы внимательно слушаете собеседника» – покивал жеребец, отводя глаза от стремительно отдернувшегося копыта, которым я вновь, по привычке, потирала грудь во время раздумий – «Но дело и вправду движется к ужину, и боюсь, вы можете на него опоздать. Не боитесь? Да и доктор Сендпейпер может посчитать, что я вновь отбивают у него пациента».

– «Кормят тут тоже нормально!» – по привычке ощетинилась я, ощущая поднимающуюся внутри бурю ужаса, рожденную пониманием того, что я наконец-то осталась одна. То, чего я хотела, наконец-то свершилось – но как ужасно было это осознавать! Остаться одной, посреди огромной толпы, которой до тебя нет ни малейшего дела – наверное, это меньшее, что могло бы описать мои чувства в этот момент, порождавшие холодок страха, тихой, огромной змеей укладывающийся в моей груди, распираемой тщательно подавляемым мраком, скопившимся в ней за эти полгода – «Просто я… А при чем тут заведующий клиникой?».

– «О, у нас с ним долгая и давняя история, начавшаяся давным-давно, лет двадцать назад, когда молодые единороги пришли в эту клинику с горячими сердцами, и трезвыми головами, наполненными новыми идеями. Да, много лет уже утекло…».

– «И что, вы с ним не дружите?».

– «С Пейпером?» – делано удивился жеребец, по-видимому, обозвав своего знакомого каким-то неизвестным мне прозвищем – «О, вы зря так думаете. Мы по прежнему уважаем друг друга, хотя мне и пришлось уйти из этого госпиталя из-за кое-каких разногласий с тогдашними попечителями, возникшими из-за определенных идей, которые мы претворяли в жизнь. Но это дело давнее, и я вас могу уверить, что вам чрезвычайно повезло, что вы попали к такому хорошему врачу. Он уже рассказывал вам о пользе алхимии?».

– «Ага. Рассказал» – я нахмурилась, и невольно почесала свой круп, сидеть на котором, в последнее время, мне приходилось исключительно в одном, определенном положении из-за большого количества дырочек от уколов, которые вскоре должны были превратить его в решето – «И даже продемонстрировал, знаете ли».

– «Ах, да. В нашем тандеме именно он отвечал за медикаментозную часть, и не его вина, что… Кхем. Кстати, вы точно не опоздаете на ужин?».

– «После чая?» – ответила я вопросом на вопрос. Мне показалось, что столь опытный врач, каким представлялся мне этот хитрый единорог, уже давно должен был бы закруглить наш разговор, или же обратить внимание на другой предмет. Однако мы с какой-то странной навязчивостью топтались на одном месте, словно кто-то из нас двоих, рано или поздно, должен был бы задать давно назревавший вопрос. И отчего-то мне показалось, что этим «кем-то», рано или поздно, должна была стать я – «Не думаю. А что за эксперименты?».

– «Мы просто экспериментировали с разными идеями, и иногда добивались определенных результатов» – расплывчато закруглил разговор собеседник, глядя на меня поверх горки посуды, которую его рог сложил на поднос – «Хотя они пугали и нас, и уж тем более, попечителей этой больницы. Думаю, вы знаете, как консервативны эти земнопони… Но я должен сказать, что благодаря внедрению разработанных нами методов множество пони смогли вернуться к нормальной жизни. Все, что для этого нужно – это терпение и время, а так же желание поменять свою жизнь».

– «И все?».

– «И все» – услышав недоверие в моем голосе, единорог поднялся, забирая с собой поднос, исчезнувший в темной утробе шкафа со стеклянными дверцами, стоявшего у ближайшей стены – «Смена образа жизни является обязательной. Она позволяет начать все с чистого листа, и поверьте, это дает результаты».

– «Увы, я не смогу столько ждать» – опустив голову, прошептала я. Последняя надежда, рожденная желанием услышать и увидеть то, чего нет, заставила было поверить меня в то, что вот сейчас мне расскажут о средстве, которое в одночасье может вылечить самого закоренелого психа – и она обратилась во прах, раздавленная, словно светящийся кристалл, словами опытного психиатра, с сочувствием глядевшего на меня со своего места у окна кабинета.

– «А вы куда-то торопитесь?».

– «Я чувствую, что времени у меня остается все меньше. Что я меняюсь, становясь кем-то другим» – сжав зубы, я уставилась в пол, бессмысленно глядя на него абсолютно сухими глазами – «Это началось где-то полгода назад, и понемногу усугублялось из-за… Из-за волнений, которые я пережила. Но теперь, все стало только хуже, и я обратилась сюда в надежде на то, что мне смогут помочь. Помочь мне хотя бы заплакать».

– «Заплакать?».

– «Я не могу засмеяться. Заплакать. Я веду себя словно манекен» – тяжесть сдавила грудную клетку, словно тяжелая лапа, предостерегающе поигрывавшая острыми когтями, призывавшими не говорить больше, чем нужно – «Ем. Сплю. Хожу. Разговариваю. Но не могу даже улыбнуться – знаете, как это жутко? Когда ты глядишь на детей, которые уже научились разговаривать, пока ты шарилась по этим сраным лесам, и не можешь выдавить из себя даже ухмылки!».

– «А ощущения?» – быстро спросил меня Стар, поворачиваясь в своем кресле в сторону окна, чтобы задернуть тяжелые шторы – «В такие моменты пони чувствуют радость, печаль, и даже могут расплакаться».

– «Я чувствовала… Но очень смутно. Я не могу это объяснить, но ощущение было таким, будто я попала в пыльную комнату, понимаете?».

– «О, я прекрасно вас понимаю» – уверил меня единорог – «Пожалуйста, продолжайте».

– «Я знала, что должна чувствовать радость, и так оно и было, но чувства были такие, словно… Словно…».

– «Словно вы не до конца понимали, зачем это нужно?».

– «Да» – очень точное описание ощущений, завладевших мной в тот момент, заставили меня отвлечься от созерцания собственных ног, торчавших из рукавов и штанин темно-розовой пижамы – «Словно я забыла, зачем это нужно. Но я очень этого хотела!».

– «И это хорошо. Это правильно» – поддержал меня жеребец. Из ящика стола на свет появилась папка с моей историей болезни, украшенная огромным номером «32», красиво выписанной каким-то мастером каллиграфии местного разлива – «Не обижайтесь, но я уже успел проглядеть вашу историю болезни, пусть даже и мельком. Надеюсь вы не станете меня за это винить? Пусть меня прислали проведать другую пони, я предпочитаю всегда иметь представление о тех проблемах, которые беспокоят моего собеседника, чтобы я мог в любой момент посоветовать ему что-либо, или же разъяснить непонятные моменты в лечении. Судя из записей, оно шло не всегда ровно, но с явным улучшением».

– «Но я его не ощущаю!».

– «Прошло всего лишь четыре недели, а вы уже не демонстрируете ни признаков галлюциноза, ни диссоциативных расстройств» – осадил меня врач, бросая поверх раскрытой папки внимательный взгляд – «Если дела пойдут так и дальше, то уже через полгода я смогу поздравить вас с замечательным прогрессом в лечении, и утверждать, что ваше состояние улучшилось настолько, что я настоятельно рекомендовал бы вам вернуться к вашей семье».

– «Значит, все безнадежно» – вздохнув, я постаралась протолкнуть сквозь заиндевевшие легкие режущий внутренности ветер. Надежда развеялась так же быстро, как и возникла, и от этого было еще больнее, чем если бы она и не появлялась. В конце концов, я привыкну к существованию в этом подвале – он был гораздо удобнее любой темницы, в которую могли бы меня определить. Время… Его у меня не было, но почему? Ответить бы я не смогла и сама.

– «Надежда есть всегда».

– «Действительно?» – холодно огрызнулась я, за внезапно проснувшейся злобой пряча раздиравшую душу боль – «Вам хорошо говорить! Назначил таблеточки, оглушив пациента, как рыбу, и пошел себе гулять по парку, радуясь хорошенькому деньку! Ну, может, карты еще написал – это тоже дело нужное и полезное! А вот осознавать, что понемногу превращаешься в эту самую рыбу – это совсем другое дело!».

– «Правда? Значит, вы считаете что мы, врачи, ни капельки не сочувствуем нашим пациентам?!» – что-то было не так. Я выкрикнула эти злые слова, имевшие мало что общего с реальностью даже в те древние времена, из которых появился тот Дух, что так долго делил со мной это тело, от отчаяния и ощущения полнейшей безнадежности, сдавивших меня ледяными лапами боли, но вместо того, чтобы успокоить меня, единорог резко крутанулся в своем кресле, и повернувшись ко мне, внушительно поднялся из-за стола, движением рога отодвигая в сторону папку с историей болезни – «Или, быть может, что наша задача состоит лишь в том, чтобы мучить бедолаг, попавших к нам в копыта?! Так знайте, что каждый врач болеет душой за своих пациентов, и даже если позволяет себе фривольные разговоры о них, то в душе он всегда на их стороне! И когда придет время делать выбор, любой врач встанет на сторону пациента, и будет стараться спасти его – до конца! Не важно, страдает ли тот душой, или телом!».

Звякнула магия, и меня буквально вдавило в половичок, который задвигался подо мной, словно носилки. Я могла бы поздравить себя с правильным выводом – этот пони и вправду был не простым бумагомарателем, и с легкостью использовал телекинез на нескольких объектах сразу. Даже Твайлайт, со скрытыми в ней силами аликорна, потребовался не один год, чтобы вот так же легко оперировать магией своего рога, удерживая разом несколько предметов, а обычным единорогам для этого требовалось много лет беспрерывных упражнений.

На службе в Эквестрийской Гвардии, например.

– «Поглядите сюда, мисс» – твердой походкой подойдя к стене, заставленной книжными полками, единорог распахнул прикрывавшие их стеклянные дверцы, и прошелся мимо потертых, пузатых томов, выстроившихся на своих местах, словно вытянувшиеся по струнке гвардейцы – «Каждая из этих книг – не только справочник или учебник. Большая часть была написана про врачей, которые когда-либо сотрудничали с этой лечебницей. Поглядите. Да, это десятки томов, и отнюдь не прижизненное описание. Как вы думаете, стали бы пони писать про тех, кто когда-либо запятнал бы себя таким поведением, о котором вы только что прокричали? Думаете, звание «Почетного члена академии медицинских наук» дается за красивые бабки, или ухоженный рог? А может, только за сухие цифры статистики?».

– «Есть те, кто уткнулся бы рогом в статистику!» – не желая сдаваться, пробурчала я. Злость внезапно ушла, стоило лишь половичку, вместе со мной, скользнуть на середину кабинета, разворачиваясь к открытому шкафу – «И лечил бы заочно, предпочитая общаться с пациентами через своих ассистентов!».

– «Такие есть. Но они надолго не задерживаются в медицине, уж поверьте» – со сдержанным превосходством в голосе ответил жеребец, осторожно закрывая стеклянные дверцы. Допотопная, тяжелая люстра над нашими головами тревожно мигнула в такт грому, раскатившемуся за окном – «Знайте, мисс Беррислоп, что каждому, рано или поздно, необходима помощь – не важно, споткнулся ли он, или упал. Каждый надеется на то, что ему помогут, и он не останется один на один со своею бедой. Так как вы считаете, какими пони вам захочется быть окруженной, если вдруг это случиться? Теми, кто способен сопереживать, или же теми, кого вы так метко мне описали?».

– «Я думаю, этот вопрос риторический» – тяжело дыша, я постаралась взять себя в копыта. Тяжесть в затылке усиливалась с каждой минутой, словно кто-то невидимый все сильнее давил мне на голову, виновато опуская ее вместе со мной – «Не обращайте внимания».

– «Это не ответ».

– «Я… Мне жаль. Я прошу прощения» – слова дались почему-то с большим трудом, однако после них вдруг стало легче, словно тяжесть, сдавливавшая меня изнутри, немного ослабилась.

– «Вы правы. Вам было за что извиняться» – коврик подо мной дернулся, и отправился в обратный путь – «Пусть книги о нашей жизни и нет на этих полках, я надеюсь, что каждый врач, который работает в этой больнице, проживет свою жизнь так, чтобы удостоиться этой чести».

– «Даже вы?».

– «А чем я хуже?» – хмыкнул жеребец, стоя ко мне вполоборота, и разглядывая струи дождя, стекавшие по стеклу – «У всех были моменты, когда казалось, что все кончено, и жизнь близка к концу. Каждый думал, что все кончено, и надежды уже нет. Двое молодых врачей, мечтавших ворваться в науку с революционным подходом к лечению шизофреноподобных расстройств тоже думали, что все кончено, когда самый их многообещающий эксперимент провалился. Но жизнь не стоит на месте, и каждое падение дает нам возможность подняться, и идти вперед, преодолевая все преграды, которые раньше, казалось, просто было невозможно преодолеть. Важно помнить об этом, и знать, что каждый такой опыт несет свой урок, который делает нас сильнее. А еще – сохранить в себе чувство ответственности за вверившихся тебе. Кажется, это называется «совесть», которая частенько не дает хорошим пони спать по ночам».

– «Я… Я понимаю».

– «Я уверен в этом» – вернувшись в кресло, единорог приобрел прежний улыбчивый вид, сдобренный доброй толикой видимого превосходства – «Поэтому я уверен еще и в том, что у вас все получится, мисс Беррислоп. И кстати, не волнуйтесь – про врачебную ошибку я упомянул лишь для красного словца, но вы и так слишком умны, чтобы это понять».

– «Серьезно? Вы в этом уверены?» – теперь ему по настоящему удалось меня удивить. Подняв глаза, я удивленно уставилась на единорога, который, отчего-то, чуть подался назад, словно я тыкнула ему в морду новеньким пилумом – «Вы просто плохо меня знаете, уважаемый. На самом деле, мир еще не встречал настолько тупой кобылы, как я».

– «Мне было достаточно этого разговора, чтобы понять, что вы неординарная личность, мисс Беррислоп. Сильная, эрудированная, склонная управлять и подавлять. Быть может, иногда излишне жестко, однако вам это не слишком нравиться, и вы используете силу лишь когда не можете придумать других способов заставить вам подчиниться. Вы любите власть, считая ее заслуженной наградой для сильных и умелых. Однако при всем при этом, вы искренне считаете, что действуете во благо остальных, и каждая ваша ошибка вводит вас в глубокое отчаяние, которое вы всеми силами пытаетесь скрыть. Кстати, совершенно неудачно, поскольку забываете, или совсем не знаете, как контролировать язык тела, выдающего вас с головой».

– «Мне кажется, я должна покраснеть от удовольствия. Столько хвалебных дифирамбов – и это все про меня?».

– «Это предварительные выводы, которые сделает любой психолог, заставив вас рисовать на листочке геометрические фигуры, и разглядывать чернильные отпечатки собственного хвоста на белом листе» – скороговоркой, с видом мошенника из комиксов «Могучие Пони», затевающего очередную авантюру, проговорил Блю Стар. Выглядело это достаточно комично, чтобы заставить меня коротко фыркнуть, выдувая ноздрями недоверчивую трель – «На самом деле, данные выводы закроют для вас двери многих организаций, связанных с риском и ответственностью, включая и нашу доблестную Эквестрийскую Гвардию. Так что не спешите умиляться, и хвастаться моей предварительной характеристикой на каждом углу».

– «Пока я рисковала только чужими жизнями. И это совсем не то, что представляют себе те, кто рвется управлять кем-либо» – сквозь приоткрытую фрамугу донесся порыв холодного ветра. Колыхнув задернутые шторы, он принес с собой запахи раскисшей земли и размокшей древесной коры, напомнившей мне о весне – «Но раз вы решили действовать как психолог, то теперь я верну мяч на вашу половину поля: что это были за эксперименты, о которых вы упоминали?».

– «А доктор Сендпейпер вам не рассказывал?» – расплылся в широкой улыбке единорог. У меня сложилось впечатление, что я предложила ему здоровенную конфету, и коллекционный номер комикса в придачу – «О, мы были с ним самыми лучшими интернами всего юго-востока Эквестрии, по версии «Наука и Медицина» тех лет! Даааа, веселое было время… Мы двигались четвертьмильными шагами, работая над собственными методиками, и если Пейпер уповал на алхимию, то я считал, что лишь в связке с магией она может полностью раскрыть свой потенциал. Мы были юны, беззаботны, и как все наши одногодки считали, что нет для нас преград. Конечно, жизнь несколько скорректировала наши взгляды – как, впрочем, и тогдашний совет попечителей данной клиники, в которой нам выпала честь работать. Им не понравилась смелость некоторых наших идей, и поэтому мне пришлось оставить данное заведение. Но, как вы понимаете, меня многое связывает с этими стенами».

– «Если это не самое строгое заведение, то я даже не знаю, что может быть в нем такого уж необычного» – в ответ, я лишь пожала плечами, не ощущая ничего, кроме легкой заинтересованности. Тяжесть в груди улеглась, превратившись в один холодный комочек, неприятно стучавшийся где-то рядышком с сердцем, и мне вдруг почудилось, что это и вправду одна из деталек того бездушного голема, что был предназначен лишь для того, чтобы передать дальше свой генетический материал, но по какой-то прихоти бытия, вдруг выжил, и вылез из банки с раствором – «Получается, это обычная психиатрическая больница с филиалом в виде интерната для психосоматических пациентов. Хотя думаю, что могу вас понять. Ностальгия, в конце концов, не менее универсальна, чем зависть».

– «Ну, например тем, что ее основала сама Стикки Виллоу» – с видимым удовольствием произнес жеребец, похоже, вновь углядев что-то на моей морде, которую беззастенчиво разглядывал все это время – «Вы ничего не слышали о святой Стикки Виллоу? Вот она, молодежь! Может учить старого единорога, как пить его Пятичасовой чай, и не знает таких интересных вещей!».

– «Принцесса Селестия не любит чай» – буркнула я в ответ на добродушную подначку единорога – «Как, впрочем, и я. Так чем она знаменита?».

– «Ну, например тем, что когда-то была ученицей самой Принцессы Селестии Эквестрийской» – с видом полнейшей безмятежности произнес Блю Стар, откровенно наслаждаясь видом моих выпученных глаз – «Некоторые исследователи старых текстов пытаются доказать, что эту лечебницу она построила около семисот лет назад, для своей учительницы, которая, с той поры, периодически находила приют в этих стенах, однако, как вы понимаете, это слишком невероятно, и считается слишком близким к откровенной ереси супротив принцессы. Однако бесспорно, за свою долгую жизнь святая Виллоу помогла очень многим пони, и воспитала очень многих врачей, по сути, и создавших ту блистательную школу ухода за пациентами, которая живет и развивается вот уже много сотен лет».

– «Ну…».

– «Поглядите сами, мисс Беррислоп» – повернув ко мне папку, единорог указал на один из листов, заполненных чьим-то размашистым копытописным почерком – «Эту часть документации ведет медицинская сестра. Она определяет, какие потребности есть и могут возникнуть у пациента, и вносит их в историю болезни, как и мероприятия по их удовлетворению. Или вы думаете, я просто так задал вам вопрос про счастье? Те же грифоны, к примеру, несмотря на всю свою кичливость, и думать не смеют, чтобы достигнуть высот наших медсестринских и врачебных школ, поэтому до сих пор для них так же почетно и престижно иметь собственного медика-пони, как для богатого эквестрийца – прислугу или дворецкого из Грифуса или Пизы».

– «Ну да. Полезное начинание. Однако это увеличивает нагрузку на персонал, и…».

– «Они все являются частью больницы, и наравне с врачами участвуют в лечебном процессе» – наставительно заметил Стар, закрывая картонную папку – «Или вы думали, что они простые исполнители, как последователи этой странной школы лечения с востока нашей страны? Уверяю вас, той же мисс Лаймстоун покажется странным и безответственным предложение переложить на спину врача вопросы ухода за пациентами, в то время как она будет лишь выполнять его назначения. В конце концов, как вы считаете, кто командует всеми интернами, и лечащими врачами больницы?».

– «Эээээ… Медицинская сестра?!».

– «Старшая медсестра отделения является вторым пони после заведующего, или ответственного врача![13]» – внушительно произнес жеребец, доставая из стола шоколадку. При виде нее, мой живот отчетливо издал угрожающий рев, наполненный обещанием скорой гибели всему, что попадет в него в ближайшее время – «Поэтому вы зря считаете ее просто прислугой, наделенной чуть большей ответственностью, чем гостиничный портье. Кстати, угощайтесь – это вам. Судя по записи в карте, мисс Лаймстоун отмечает существенный прогресс в вашем самочувствии, а так же отдельно обозначила ваши попытки держать себя в копытах в трудные для вас моменты, поэтому рекомендует поощрить вас чем-нибудь вкусным. Вы любите шоколад?».

– «Люблю» – разворачивая вощеную бумагу, скрепленную сургучной печатью шоколадных дел мастера, буркнула я – «И что, она и вправду такое написала?».

– «А у нее есть причины пытаться вас задобрить?».

– «А у вас есть причины для того, чтобы сменить тему?» – засунув за щеку горьковатый кусок, наполнивший мой рот вкусом шоколада и миндаля, я иронично посмотрела на своего собеседника – «Мы ловко спрыгнули с разговора об экспериментах. Вы там что, пациентам иглы в копыта вгоняли?».

– «Нет, до этого дело не доходило» – насмешливо фыркнул единорог, явно восприняв мои слова как шутку – «Однажды у нас… У меня была пациентка со схожими симптомами, как у вас – оттого то я и вспомнил об этих старых опытах. Пегаска, которая отчаянно хотела стать лучшим летуном, и вступить в молодежную команду Алых Подков – сборище отчаянных трюкачей, считавших себя супергероями. Они помогали пожарным дружинам, спасательным отрядам, выступали на соревнованиях и шоу, но текучка среди них была ужасная – в основном, из-за травм».

– «И она надорвалась, пытаясь стать одной из них? И провалилась?».

– «Отчего же? Она удостоилась вступления сразу же в основной отряд. Вот только к нам попала уже через несколько лет, и не той кобылкой-резвушкой, которой ее когда-то знали друзья, а инвалидом, перенесшим множество травм, включая неоднократные сотрясения мозга. И мы принялись ее лечить».

– «Что-то пошло не так?».

– «Конечно же. Хотя сложно сказать, что именно» – голос моего собеседника стал суше, звуча, слово отчет о посмертном вскрытии пациента – «Это была новая методика, которая разрабатывалась для того, чтобы сделать жизнь таких пони лучше, вернуть им возможность радоваться жизни, и вернуть обществу их самих. Но видимо, есть пока неизвестные нам ограничения, которые не поддаются магии и лекарствам, поэтому несмотря на несколько удачных сеансов, закончилось это все довольно прискорбно».

– «Аааа… А что это был за эксперимент?» – помимо своей воли, заинтересовалась я. Слова о том, что кто-то страдал подобными проблемами, вдруг взволновали меня, заставив податься вперед – «Он был нацелен на коррекцию психики, или же соматическую составляющую заболевания?».

– «Хммм, ну и вопросы вы задаете, мисс Беррислоп!» – сидевший передо мной единорог повел плечами, словно его замечательная жилетка вдруг уменьшилась в размерах, хотя и не утратил благодушного выражения на морде – «По прошествии стольких лет, я думаю, что мы пытались сделать что-то настолько революционное, что это просто не укладывалось у остальных в голове. И они уж постарались, чтобы эта идея не пришла в голову кому-нибудь еще. Хотя части этой методики с успехом используются до сей поры».

– «Чего-то я не понимаю» – призналась я, досасывая свой шоколад. Он оказался вкуснее, чем мне казалось вначале, и я ощутила, как понемногу проясняется голова, слегка отупевшая за проведенное в кабинете время, за которое на меня вылилось просто громадное количество новых знаний – «Если по отдельности это все работало, то почему совместное применение в качестве единой методики – нет? Вы там что, занимались чем-то противоестественным?».

– «Наверное, это была попытка… Как бы объяснить это покорректнее… Перезапустить организм пациентки. Ее разум. Выключить, и вновь включить – как световой кристалл, или паровую машину, понимаете? Это может показаться забавным, но тогда мы считали, что погрузившись в глубокую кому, разум выйдет из нее, и начнет приспосабливаться, отсекая и изолируя пораженные участки мозга, которые не подходили бы под устоявшийся паттерн сознания. Конечно, прогнозировались побочные эффекты, от потери памяти до полного изменения личности, и даже смерти, но…».

– «Но она сказала вам, что даже если она не выйдет из этой комы, или изменится настолько, что сама не сможет себя узнать…» – продолжила я, откидываясь назад и жалея, что у половичка отсутствует спинка, на которую я могла бы опереться внезапно взмокнувшей спиной. Перед моими глазами вдруг встала Квик Фикс, чей раздробленный череп, хрустя, расползался под ударом грифоньего молота – «…это будет тем шансом, которого у нее не будет, если она продолжит глотать таблетки, и просто надеяться на чудо. И что если все получится – это будет шансом для десятков других пегасов».

– «Вы слышали об этом случае?» – спокойно и очень строго взглянул на меня единорог.

– «Нет. Но я знаю одну пегаску, которая считает, что эксперимент должен быть повторен. Хотя бы для медицинской статистики» – глядя в пространство, прошептала я. «Я не хочу поправляться. Я не хочу быть тупой» – кажется, так сказала бедняжка Квикки, все еще лежавшая в коме в одном из госпиталей Нью Сэддла? А сколько еще их, которые никогда не смогут поправиться, страдая от невыносимых головных болей, эпилепсии, параличей, лишь оттого, что один из экспериментов окончился неудачно? Но теперь, под конец этой истории, старые тени понемногу выползали на свет, и я преисполнилась решимости сделать что-то, что могло бы помочь остальным – хотя бы в последний раз в жизни, как это сделал один старый, но добрый Дух, когда-то попавший в это несчастное тело.

«А если не получится – что ж, по крайней мере, я знаю, что очень скоро смогу взглянуть в глаза всем тем, кто уже так долго ждет меня на той стороне, и держать перед ними ответ за все, что я успела причинить этому миру».

– «Правда? А вы подумали о том, что это было довольно давно, и из двух врачей, которые с энтузиазмом начинали это дело, остался только один? В конце концов, я думаю, что вы сможете представить себе реакцию доктора Сендпейпера, если мы предложим ему повторить тот эксперимент».

– «Ну, своего энтузиазма вы не растеряли, мистер Стар» – покивала я, показывая, что шутку оценила сполна – «А что же до меня – похоже, что вы просто не осознаете, насколько я понимаю ту вашу пегаску».

– «Отчего же? Медперсонал был достаточно красочен, описывая последствия перенесенных вами травм» – подозрительно легко и непринужденно отметил Блю Стар, вытягивая из папки довольно толстенькую пачку исписанных листов – «Они насчитали довольно много сросшихся, а так же довольно небрежно зашитых «порезов»… Это ведь не порезы а раны, верно? И кажется, от ударов меча?».

– «Им просто показалось» – я постаралась придать мордочке наиболее убедительное «Иди нахрен со своими вопросами!» выражение из всех, что были в моем багаже Легата и кентуриона – «Я часто резалась, когда… Когда стриглась. После зимы».

– «Конечно. Безусловно» – развеселился жеребец, демонстративно перелистывая результаты осмотра – «Особенно в области спины, бедер, и… Хммм. Когти? В самом деле?».

– «У меня живет очень злая сова».

– «Что ж, верю» – наконец, удовлетворившись прочитанным, единорог захлопнул папку, откладывая ее на край стола – «Что ж, не будем ходить вокруг да около, мисс Беррислоп. Я уже понял из вашей истории болезни, что вам многое пришлось пережить, а еще – что вы не отступитесь, приняв однажды решение, поэтому и решил, что попробую вам помочь. Что же касается меня, то если вы спросите о моих личных мотивах, я отвечу вам, что… Мне просто интересно, чем же закончится эта попытка».

– «Чееего?!» – признаюсь, что к такому я точно не была готова, поэтому услышанное вполне оправдывало мой обалдевший вид – «Я тут буду рисковать своим здоровьем, и даже жизнью, рискуя превратиться в растение – а вам это просто интересно?!».

– «Ну, вы бы опять так очаровательно надулись, если бы я вас обманул…» – тихонько похохатывая, заявил единорог. Поднявшись, он покровительственно похлопал меня по загривку, совершенно не смущаясь тем, что нарушает множество мыслимых и немыслимых правил общения с психическим больным – «А между тем, мне и в самом деле интересно, чем же закончится наша авантюра. Наверное, вы слышали о том, что у каждого существа есть в жизни особая цель, особенное предназначение. Пони относят это к метке на крупе, другие виды возводят вокруг этого факта целые теории – обычно, спиритуалистического или религиозного толка – однако что бы мы об этом ни думали, у каждой сущности есть свое место в жизни. И вот я, например, ощущаю, что не смогу спокойно уйти на покой, пока не узнаю, были ли правы те два интерна, или же все это было одним большим заблуждением, и истина, по прежнему, где-то там. Поэтому подумайте – стоит ли вам связывать свою жизнь и здоровье со столь легкомысленным единорогом».

– «Я подумаю. Но перед этим, мне стоит написать одно письмецо, которое будет индульгенцией, если все-таки что-то случиться».

– «Извольте» – из ящика стола появился лист бумаги и плотный, широкий конверт, словно занимавший его врач предугадывал подобную просьбу – «Но если вы думаете, что я попытаюсь укрыться за вашими словами…».

– «Это для самоуспокоения. И для семьи».

– «Что ж, тогда с моей стороны вы не встретите никаких возражений. Пишите, но в то же время подумайте еще раз. В конце концов, никто не заставляет вас делать это» – нарочито беззаботным тоном откликнулся Блю Стар, с помощью большого ключа открывая запертую дверь, за которой уже виднелась сердито сопевшая толстуха, держащая наготове тугой недоуздок, прикрепленный к тонкой, но прочной цепи – «И помните, что это будет нашим решением, но последствия затронут в большей степени вас. В конце концов, везде есть риск ошибки – но за те, что совершают врачи, расплачивается приходится обычно самому пациенту».

* * *

– «Мисс Беррислоп, посещение врача».

Приподнявшись на постели, я покосилась на Фисташку, тихо сопевшую под матерчатой сеткой после принятого на ночь лекарства, и с несчастным видом посасывавшую во сне один из полотняных ремешков. После разговора со Старом я была избавлена от этой почетной необходимости – как обычно и заканчивались все мои наказания, окончание которых я называла «примирением после супружеской ссоры». Поняв, что лишать меня таких сомнительных удовольствий, как шатрандж или прогулки по парку, как и запрещать мне подтягиваться бессчетное количество раз на ножке поставленной на спинку кровати было не слишком разумно, они сменили тактику, и вновь вернулись к старым, проверенным, хоть и не слишком практикуемым в данной лечебнице, «мерам стеснения» в виде шлеек, поводков, и ременных сеток на кровати. Эти же ограничения коснулись и Фисташки – после того жуткого ночного приступа, продемонстрировавшего ее истинную натуру, она была более дерганной, чем обычно, заставляя медперсонал серьезно пересмотреть свои назначения. Я не знала, приписывали ли это врачи моему пагубному влиянию, или нет, но из палаты ее не переводили, предпочитая назначать нам на ночь одинаковые процедуры – быть может, для вящей кобыльей солидарности.

Хотя я надеялась, что нет ничего общего у меня, и у этого хитинового монстра, наполовину застрявшего в ошметках чужого тела.

– «Всегда рада» – буркнула я, высовывая нос из-под легкого одеяла. Гроза, вот уже несколько дней ходившая за холмами, наконец осмелела, и двинулась вперед, вмиг закрыв небо темным, клубящимся пологом, отсекая больницу на лесистом холме от всего окружающего мира. Накапливающееся в воздухе электричество заставляло шерсть и предметы искриться, стоило лишь им соприкоснуться с нашими шкурами или какой-либо тканью, и старый особняк был погружен в темноту – световые кристаллы, которые я про себя все еще называла иногда «лампочками», перегорали, с таким же хрупким, стеклянным треском лопаясь, и рассыпаясь звездопадом сгорающих искр. Тени, скопившиеся в нашей палате, зашевелились, и расползлись по углам, отпрянув от сферы магического света, теплившегося на кончике рога вошедшего в палату Сендпейпера. Вопреки заведенному порядку, он шел впереди, в то время как сопровождавшая его медсестра двигалась сзади, подталкивая мордой белую полотняную ширму на колесиках, гулко пророкотавшую по черно-белому полу.

– «Итак, мисс Беррислоп, как ваше самочувствие?».

– «Неплохо» – присесть я не потрудилась, и лишь повернула голову в сторону пони, присевшего рядом с кроватью – «Просто устала отчего-то. Странно».

– «Устали?».

– «Какая-то слабость, и полное отсутствие сил» – жаловаться я не собиралась, но проснувшись на следующее утро после разговора с настойчивым проверяющим Старом, я весь день ощущала себя словно выжатый до капли лимон, с трудом передвигая ногами в сторону поста для раздачи лекарств, и столовой – небольшого помещения, в котором посменно питались больные. Употреблять пищу в палатах было строжайше запрещено, и данному правилу я была искренне признательна за отсутствие в больнице неприятного запаха общежития, преследовавшего меня еще из прошлой жизни Древнего – «То ли продромальный период чего-нибудь заразного, то ли желудочно-кишечное кровотечение… Не пойму. Но сил просто нет. Извините».

– «Мисс Лаймстоун известила меня о том, что вам нездоровится» – кивнул врач. Темнота вновь затопила палату, и лишь две белые фигуры выделялись на фоне сереющей в полумраке ширмы, отбрасывая на нее две резкие тени – «Поскольку это не связано с каким-либо новым препаратом, или же накоплением в организме текущих, я решил проведать вас, мисс Беррислоп, чтобы убедиться, что вам ничего не грозит».

– «Наверное, только желание уснуть, и не просыпаться несколько дней» – ну вот, несмотря на все мои старания, эти слова все равно прозвучали как жалоба, заставив стоявших рядом пони переглянуться – «И эта гроза… Надеюсь, ничего не случилось за ночь?».

– «Не беспокойтесь, мисс Беррислоп» – уверил меня доктор Сендпейпер, настораживающе пристально оглядывая мое тело, лежавшее под белым, казенным одеялом, на спине. Для пони это была не самая физиологичная поза, но у меня уже не было ни сил, ни желания даже для того, чтобы просто перевернуться, и лечь поудобнее – «Нет ничего, с чем не смогла бы справиться современная медицина. А вот согласно наблюдениям наших медицинских сестер, днем вы продемонстрировали отсутствие обычной живости, и склонности к мелкому хулиганству, до вечера провалявшись в постели».

– «Значит вот как это теперь называется?».

– «Когда пациент инсценирует побеги с целью посмотреть, как медицинский персонал клиники ищет его по всей территории, это можно трактовать именно как хулиганство. Пусть для личности вашего масштаба это и звучит несколько мелко, но я рад, что вы держите себя в копытах».

– «Пфффф! Не читайте эквестрийских газет перед едой!».

– «Так других же и нет».

– «Тогда никаких не читайте!» – фыркнула я, глядя на стакан с яблочным соком, опустившийся на столик возле кровати. В отличие от разведенных водой концентратов ушедшего мира людей, это был правильный сок – густой, непрозрачный, наполненный мякотью фруктов, в жаркое время он прекрасно утолял жажду и голод, и при первом же взгляде на него я ощутила, что внутри просыпается что-то, похожее на голод – «На самом деле, я не настолько ограниченная, как обо мне пишут, и гораздо, гораздо хуже, чем они могли бы себе представить в самых страшных своих снах».

– «Думаю, вы на себя просто наговариваете» – примиряющим тоном заметил доктор Сендпейпер, проигнорировав мою вопросительно вздернутую бровь. Этим жестом я чрезвычайно гордилась, подсмотрев его у принцесс, пользующихся им с опытом и сноровкой настоящих профессионалов – «За то время, что вы у нас провели, я мог сравнить как вас самих, так и те слухи, а также довольно интересные мысли о ваших делах, которые высказывал один из наших пациентов, и боюсь, что вы просто внушили себе эту мысль».

– «Это старина Крыс, что ли?» – фыркнула я, глядя на сереющей в темноте потолок. Благообразного вида старик, несмотря на все старания медицинских сестер, был похож на взъерошенную, выплывшую из канализации крысу, наполняя окружающее его пространство соответствующим запахом мокрой мыши – «Сам виноват! Нечего было плевать мне в рот, когда я собиралась чихнуть».

– «А вы укусили его за ухо, и по словам санитарок, грозились высосать глаза через нос» – неодобрительно покачал головой единорог. Из его кармана появилась металлическая коробочка, похожая на табакерку, и в стакан осторожно опустился блестящий, полупрозрачный кристалл, зашипевший, забулькавший, словно кусок шоколада, по ошибке попавший в вино – «Но я думаю, впредь вы будете спокойнее относиться к подобным недоразумениям, верно? В конце концов, это вы пригласили его сыграть с вами партию в шатрандж».

– «Я лишь пыталась быть более коммуникабельной, и не замыкаться в себе» – буркнула я, бросив взгляд на стоявшую возле ширмы медсестру – «Все, как советовала мисс Лаймстоун».

– «Вы хотя бы попытались, мисс Беррислоп, и это извиняет вас за все произошедшее после. Но речь шла не о нем».

– «Спасибо, мисс Лаймстоун. Рада стараться!» – дурашливо козырнула я в ответ, прижимая копыто к виску в шуточном салюте. Даже это несложное действие потребовало, почему-то, всех оставшихся у меня сил, которых не хватило даже на то, чтобы убрать ногу под одеяло.

– «Вот видите, мисс Раг? Вы определенно идете на поправку, и вскоре я смогу с гордостью сказать, что нам придется уменьшить количество необходимых вам препаратов» – внимательно глядя на меня, поделился своими надеждами доктор, произнеся эти слова таким праздничным, «юбилейным» голосом, что вряд ли бы смог обмануть даже Берри, унюхавшую конфетку на глубине седельной сумки, набитой свеженарезанным луком и чесноком – «И именно поэтому я прошу вас отказаться от мысли о повторении этого эксперимента, на который вас подбил доктор Стар».

В комнате на миг повисла тишина. За окном тихо шуршал дождь, заглушая тревожный писк веток дерева, царапавших стекла палаты.

– «Могу я узнать, почему?» – помолчав, откликнулась я, задавив в себе мгновенно вспыхнувшее желание спорить, приказывать и угрожать. Все это было бессмысленно – теперь я была всего лишь пациентом, и вряд ли могла бы что-нибудь противопоставить решению главного врача этой лечебницы, хотя, признаться честно, мне почему-то этого не слишком-то и хотелось. В конце концов, я не могла заставить его решиться на этот эксперимент насильно, хотя у меня и были некоторые мысли о том, чем же именно занимались эти «лучшие интерны своего времени» – однако такой категоричный отказ стал для меня неожиданностью, причем не самого лучшего толка. Обманутая уверенным тоном Блю Стара, я полагала, что он каким-то образом уговорит своего коллегу помочь ему накачать меня магией и алхимическими препаратами – просто для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет… И тут такой облом. Следовало вести себя осторожнее – в конце концов, та Скраппи Раг, что лежала в постели лечебницы, уже отличалась от той Скраппи Раг, что попала в нее через старые, скрипучие ворота, поэтому я решила действовать осторожнее и тактичнее, не нарываясь на повторный отказ.

В конце концов, даже у меня бывали периоды просветления, что бы там ни говорил Графит.

– «Потому что это незаконно, аморально, и в целом противоречит всему, на чем стоит медицина!» – солидно поправив очки, внушительным голосом начал объяснять доктор Сендпейпер, не глядя на согласно кивавшую за его спиной медсестру – «Еще никто не мог обвинить меня в том, что я своими действиями, или бездействием, причинил вред тому, кто доверил мне свое здоровье».

– «Спасибо. Я тоже так всем говорю».

– «Я помогаю пони, мисс Беррислоп, а не калечу их!» – сердито отрезал главврач, снимая свои драгоценные очки, и протирая их полою халата. Жест был настолько интернациональным, что я долго пялилась на его движения, пока не сообразила, что мне о чем-то настойчиво говорят – «Поэтому я и не собираюсь участвовать в этих безответственных экспериментах, в чем бы там ни убедил вас доктор Стар!».

– «Ему не пришлось. Это я его убедила вновь взяться за это дело».

– «О, конечно вы искренне так считаете, мисс Беррислоп» – ядовито усмехнулся врач. Морда пони с таинственно сверкавшими на ней очками напоминала жуткую маску, парившую над сереющим во мраке халатом – «Вы можете верить в то, что он «случайно» проболтался вам о том вопиющем случае, о котором вы бы никогда и не узнали, если бы не его слова. Вы можете быть уверенны в том, что он «случайно» оказался в нашей лечебнице – через неделю после того, как я послал запрос в Клинику Крылатых Целителей. Вы, как пациент, мисс Беррислоп, можете и не задумываться о том, почему доктор Стар приглашает вас на прием одну, без медицинской сестры, и нарушает все и всяческие правила поведения врача во время приема контингента этой лечебницы, однако я сомневаться в этом могу. И сомневаюсь».

– «Ну, с его комплекцией…».

– «Неужели?» – усмехнулся доктор, бросив взгляд на стоявшую неподалеку медсестру, согласно закивавшую головой – «И это мне говорите вы, еще недавно заставившая мисс Булраш с позором отступить из подвала? Поверьте мне, если пони с нестабильной психикой придет в возбуждение, его не удержите ни вы, ни кто-либо другой. Тем более, в одиночку. Многие годы наблюдений и горького опыта заставили нас выработать систему неукоснительных правил, одним из которых является наличие физически крепкой, и опытной медицинской сестры рядом с ведущим осмотр врачом. На самом деле, правил очень и очень много, и все они были выведены из длительного опыта присмотра за психически нестабильными пони, позволяя чувствовать себя комфортно и им, и медицинскому персоналу».

– «Угу. Особенно это правило, призывающее персонал в вашей клинике поменьше улыбаться» – проворчала я, обиженная неожиданной отповедью, заставившей меня засунуть нос под одеяло – «В других медицинских учреждениях, которые мне довелось посещать, все было наоборот».

– «Потому что из наших наблюдений мы вывели закономерный вывод, что фальшивые улыбки вреднее, чем спокойствие и благожелательное отношение. Вот почему при наборе мы обращаем внимание не только на стаж, но и на биографию каждого претендента, желающего работать в нашем заведении, отдавая предпочтение тем пони, что когда-то пробовали себя на театральных подмостках».

– «Актерам?!».

– «Не совсем. Скорее, просто пробовавшим себя на этом поприще пони. У каждого есть своя роль, которая, со временем, становится второй шкурой».

– «Даже у… У Булраш?».

– «Даже у нее. Ей легче всего дается амплуа суровой тетки, но вы бы видели, с каким тщанием она ухаживает за пациентами, в силу разных причин, не способных даже самостоятельно подтереть себе под хвостом» – кивнул доктор Сендпейпер. Мисс Лаймстоун за его спиной покровительственно усмехнулась – «Даже за вами. Мне показалось, что после того прискорбного случая, произошедшего в подвале, вы некоторым образом ее заинтересовали».

– «Ага. Веди себя хорошо, иначе придет злая тетя Оганистра, и отшлепает ваш круп» – передернулась я, вспоминая нашу драку моськи и слона. Тогда озверевшая моська смогла продержаться против атакующей ее туши, сведя все к почетной ничьей, но я сомневалась, что мне удалось бы повторить этот фокус еще один раз. Да и зубов у меня оставалось не так чтобы много для такого рода потех – «А вы сами тоже где-то играли?».

– «Примерно так. Ну, а что до меня… «Дуэт Братьев-Злодеев. Злобно-Стар и Коварно-Сендпейпер» был лучшим в нашем колледже. Поэтому мы и добиваемся неплохих результатов, когда пациенты, которые чутко реагируют на малейшую фальшь, учатся нам доверять, когда видят искренность в наших действиях, а не показные улыбки. Поверьте, мисс Беррислоп, психические больные пони, как и животные, до уровня которых опускается разум многих из них, замечательно чувствуют фальшь настолько, что ни один психиатр и не подумает играть роль сумасшедшего, чтобы попытаться проникнуть в эту среду – они раскусят его мимолетом. Интересно, правда?».

– «Да, я слышала об этом» – признала я, вновь бросая взгляд на стакан, растревоживший мой аппетит – «А как это сочетается с ролями?».

– «Каждый из нас играет свою роль, в жизни и на сцене. Когда она дается легко, то становится второй шерстью, и фальшь уходит, оставляя после себя одну искренность. Стабильность, и отсутствие напускной фальши – вот что важно страждущим пони. И именно поэтому здесь собрались те, кому не безразличны наши пациенты, а не заезжие гастролеры, пускающие пыль в глаза, и устраивающие вокруг себя фейерверк».

– «Это больше похоже на профессиональную ревность, доктор».

– «Ничего подобного! Это больше похоже на заботу о пациентах! Он уедет – а разбираться с последствиями нам?».

– «Логично…» – подумав, пробормотала я. В медицине, как и в прочих отраслях народного хозяйства, было не принято добровольно и с улыбкой, подчищать за другими чужие грехи, поэтому в этом я прекрасно понимала Сендпейпера – «Но он обещал результат, пусть даже и эфемерный».

– «А у нас результаты реальные» – со смиренной гордыней откликнулся врач, поворачиваясь в сторону медсестры – «Не так ли, мисс Лаймстоун? Кто поправился на этой неделе?».

– «Мистер Свенгаллоп был выписан, и отправился домой, под наблюдение своего окружного врача».

– «Даже этот псих поправился?» – грустно откликнулась я, глядя на черный палец дерева, скребущего веткой по оконному стеклу под шум и грохот дождя. Звук был очень тревожным, рождавшим во мне нехорошие мысли, казалось бы, далеко и прочно запрятанные где-то внутри – «Наверное, я дождусь выписки этой дуры Ларч, которая вечно завывает из-за своей двери «Ты! Ты – разверзнутая утроба, жаждущая плоти алчного жеребца! Ты впускаешь в себя содрогающуюся плоть, исходя соками желания!», а сама буду каждый день слушать, что я делаю успехи на поприще лечения».

– «Вы несправедливы к старушке Ларч» – спокойно укорил меня врач – «У нее была трудная жизнь. Как, впрочем, и у Свенгаллопа. Он, кстати, не так уж и болен – скорее, напуган до смерти… Как и вы».

– «Я? Не больна?» – это заявление сидевшего у постели единорога было настолько неожиданным, что я изумленно вытаращилась на него, попытавшись приподняться в кровати – «Я не больна? Значит, все эти голоса, и видения…».

– «Были придуманы лично вами» – кивнул доктор Сендпейпер, печально покачивая головой – «Коллеги упоминали в вашей характеристике, что вы демонстрируете достаточно разрозненные, если не сказать, поверхностные медицинские знания, хотя некоторые идеи были для них неожиданностью, и можно сказать, даже откровением – как и сделанные на их основе изобретения и патенты. Я не знаю, чему теперь учат в Сталлионграде, но могу сказать, что именно эти скудные знания и привели вас в эту клинику».

Молча, не меняя выражения мордочки, я уставилась на пришедших ко мне пони тяжелым, недобрым взглядом командира, услышавшего из уст своих подчиненных не самую приятную весть, и готового чинить суд и расправу.

– «Вы пережили действительно тяжелые события, произошедшие как лично с вами, так и окружающими вас пони» – словно и не замечая перемены в настроении лежавшей перед ним пациентки, продолжил объяснения врач – «И вы испугались – не в первый раз, кстати говоря, если судить по вашей куцей выписке из госпиталя Крылатых Целителей. И ваш разум начал искать соответствия, аналогии данному состоянию, а когда нашел – вы сами поставили себе диагноз, и не зная о том, стали ему соответствовать!».

– «Все отлично, но вот видения и голоса были и раньше, задолго до этого!».

– «Верю. Ведь вы страдаете посттравматическим стрессовым расстройством уже несколько лет?».

– «Это… Это был просто диагноз-затычка! Врачи не знали, в чем причина моих срывов, и этих кошмаров, и этих видений…» – исчерпав вспыхнувшую во мне злость и обиду, я вновь откинулась на подушки внезапно вспотевшей спиной, чувствуя, как дрожит мое тело, обильно покрывшееся холодным, липким потом – «Поэтому и поставили этот бездоказательный диагноз! Мы тоже, в свое время, лепили на все непонятное ярлык «ВСД»[14], не слишком заморачиваясь с точным диагнозом!».

– «Но я надеюсь, что мне вы верите, мисс Беррислоп» – терпеливо откликнулся доктор Сендпейпер, ничуть не смущаясь сердитого взгляда, который я бросила на него из-под одеяла – «И я говорю вам, что никакой шизофрении у вас нет и в помине, уж поверьте моему опыту. И вы только что убедительно это доказали, изо всех сил цепляясь за этот диагноз со всей убежденностью настоящего ипохондрика».

– «Я? Ипохондрик?!» – ну, это уж было чересчур. Как жаль, что непонятная слабость, навалившаяся на меня в этот мрачный, дождливый день, не позволила мне вскочить с кровати, и… Что бы я сделала дальше, мне еще не приходило на ум, но я сомневалась, что это было бы что-то доброе. Вроде обнимашек – «Да меня Стоун на живую почти всегда штопает, потому что анестезия нужна тем, кому действительно плохо, а не такой симулянтке, как мне! «Следы ран от мечей и когтей», да? Ххха! Все это fignya! Вот когда твоему соратнику крыло отсекают – вот это вот действительно повод для обезболивания! Я – ипохондрик, надо же! А кем еще назовете? Может быть, тупой пиз…».

– «Тише, тише, мисс Беррислоп» – успокаивающе произнес врач, покачиванием головы останавливая двинувшуюся ко мне медсестру. Ее карманы подозрительно оттопыривались, словно в них лежали уже известные мне полотняные ремни для фиксации особо несговорчивых пациентов – «Вы же помните наши правила, верно? Вы не настолько больны, а просто испуганы. Ваша нервная система, которую вы считаете свитой из стальных канатов, на самом деле такая же нежная и ранимая, как и вы. Вы очень симпатичная молодая кобылка, пусть даже и пытаетесь всеми силами доказать, что это не так, и поверьте, все мы – даже мисс Булраш! – сочувствуем вам, и искренне хотим помочь. Не просто формально выполнить нашу работу, а помочь, по-настоящему! Думаете, мне было бы сложно собрать врачебный консилиум, и выложить для ознакомления вашу историю болезни, после чего повести ваше освидетельствование, и совместными усилиями вывести вам диагноз? Ничуть! Однако я считаю, что после первых шагов на пути к выздоровлению, во время которых мы стараемся вывести наших пациентов из состояния апатии или возбуждения, если не психоза, оставшуюся дорогу к полному здоровью он должен преодолеть сам, и только сам – под нашим чутким копытоводством и помощью. Никто вас не бросит, и никто не пытается принизить ваши страдания – но вы должны, и имеете право знать, что именно мы будем с вами лечить. Поэтому я хочу лишь поздравить вас с тем, что вы, как и раньше, сможете вести полноценную жизнь, не омрачаемую мыслями обо всяких психических заболеваниях. В конце концов, не все же попоны следует примеривать на себя. Верно?».

– «Но если вы говорите, что все не так плохо…» – пробормотала я, ошарашенная этим внезапным напором, потушившим разгоревшееся во мне раздражение и злость, горячими углями вспыхнувшие где-то в груди – «Если я не так уж и больна, тогда почему вы не предложили мне пойти дальше? Почему против этого эксперимента? Почему решили продолжать пичкать меня этой алхимической дребеденью?».

– «Потому что лечение разума и нервной системы немного отличается от полевой хирургии, мисс Беррислоп. Здесь нет легких путей, нельзя прооперировать пациента – в большинстве случаев для излечения требуются терпение и время, которые приведут в порядок растрепанные чувства, и позволят по-новому взглянуть на мир» – словно в подтверждение своих слов, доктор Сендпейпер взглянул на широкое, во всю стену, окно, возле которого располагалась моя кровать, но там царила настоящая буря. Глухой, угрожающий рокот грома прорвался к нам сквозь косые струи дождя, отозвавшись странной дрожью в каждой косточке моего тела – «И именно поэтому я прошу вас отказаться от участия в этом эксперименте доктора Стара, даже несмотря на все, что он вам наговорил».

– «Он был очень убедителен…».

– «Еще бы» – ехидно хмыкнул единорог. На кончике его рога вспыхнул светящийся шарик, заставив меня болезненно сощуриться от яркого, голубоватого света – «Ничего не напоминает?».

– «Ээээ… Нет. А при чем тут магия?».

– «Наверняка он ей пользовался, верно?».

– «Если вы намекаете на то, что он меня заколдовал, то вас ждет разочарование, доктор. Я не поддаюсь прямому воздействию единорожьих фокусов».

– «О, конечно. Это мы уже выяснили» – с усталой усмешкой проговорил Сендпейпер, покачивая головой, словно рыба-удильщик, выискивающая в кромешном мраке новую жертву – «Но воздействие определенных заклинаний, продолжающееся определенное время, способно принести ожидаемые плоды. Ведь он пользовался магией, причем постоянно – я прав?».

– «Ну, он использовал телекинез для того, чтобы двигать чашки, наливать чай, передвигать половичок и перелистывать страницы…» – принялась перечислять я, внезапно для самой себя, все глубже задумываясь о том, что же именно происходило в том кабинете – «Он же единорог, как и вы, и он уже привык, наверное, пользоваться магией… Он… Он использовал магию. Да, он использовал ее, постоянно, ssuka! Все эти часы!».

– «Вот видите?» – сочувствующе покивал врач, оглянувшись на скрипнувшую дверь, из-за которой показался санитар, с озабоченным видом оглядевший помещение – «Я не пытаюсь выгородить, или же наоборот, очернить своего коллегу, но я считаю, что вы не должны питать иллюзий относительно… Да, Свифти. В чем дело?».

– «Не удалось, доктор. Дорогу размыло» – негромко прошелестел от двери жеребец. Вместе с ним, в палату ворвались запахи грозы, мокрой одежды, и влажной, пропотевшей шкуры – «По склонам в такую погоду спускаться – форменное самоубийство, а через лес в бурю ходить опасно. Придется пока обойтись без кристаллов. Может, завтра крылатые бездельники уберут эти тучи?».

– «Хорошо. Воспользуйтесь керосиновыми лампами» – недовольно дернув ухом, отозвался главврач – «И проверьте чердак, чтобы вовремя обнаружить протечки».

– «Теперь я их и не питаю…» – ровным, напряженным голосом отозвалась я, глядя в потолок, на котором блестели бесполезные теперь лампы. Гроза начисто разрушила большую часть кристаллов, погрузив лечебницу во мрак, но по коридорам уже сновали пятна света от ламп и фонарей, заглушавшие запах озона домашним, уютным запахом сгоревшего керосина – «И думаю, нам о многом придется поговорить с доктором Старом… Как только я приду в себя. Эта слабость… Такое ощущение, что тут поселился вампир, и выпил из меня все силы. А может, это последствия столь длительного воздействия магии на мозг? Тогда я его еще и засудить смогу, раздев до трусов!».

– «Сомневаюсь. Это достаточно сложное в исполнении, но при этом, хорошо изученное заклинание, основанное на внутренних силах единорога – впрочем, как и вся остальная магия. Земнопони понимают под этим словом что-то необъяснимое, волшебное, не поддающееся объяснению, в то время как для единорогов магия – это такая же фундаментальная наука, как математика или физика, со своими строгими законами, проявлениями, и влиянием на мир. Поэтому я не думаю, что ваше состояние как-то связано с этим… А как именно вы себя чувствуете? Может, это просто легкое недомогание?».

– «Я ощущаю страшную слабость» – опять пожаловалась я, старательно пытаясь уйти мыслью от кар, которые я была готова обрушить на голову Стара при первой же нашей встрече. Понимание того, что теперь у меня есть самый настоящий враг, который не постеснялся воспользоваться моим беспомощным положением, приводило меня в самое настоящее бешенство, готовое проснуться где-то глубоко-глубоко внутри – если бы не эта странная слабость. Она пила мои силы – и физические, и душевные, оставляя меня в объятьях пропитанной потом кровати, возле которой озабоченно переглядывались врач с медицинской сестрой.

– «Что ж, мы понаблюдаем за вами, мисс Беррислоп» – поднявшись, доктор кивнул медсестре, и аккуратно отодвинув ширму, двинулся в сторону двери – «Не волнуйтесь, здесь вы в полной безопасности. Возможно, это из-за грозы».

– «У вас такие часто бывают?» – настороженно поинтересовалась я, переводя взгляд на окно. Стало гораздо темнее, и теперь палату освещали лишь вспышки стремительно приближавшихся молний, да огонек на кончике рога врача.

– «Не часто. Это место находится на пересечении нескольких лей-линий[15], и в принципе, что-то подобное возможно с точки зрения магических наук…» – неопределенно высказался Сендпейпер. Свет закачался, когда единорог опустил голову, подхватывая какой-то планшет, протянутый ему всунувшейся в палату санитаркой. Керосиновая лампа, снабженная полированной стальной пластиной отражателя, покачивалась за спиной мисс Лаймстоун, подошедшей к моей кровати, отчего ее тень вдруг показалась мне жутким чудовищем, прильнувшим к оконному стеклу, и наблюдающим за мной с жадным, внушающим ужас интересом.

– «Не беспокойтесь, и отдохните» – как обычно, проинструктировала меня медсестра, подавая мне бокал с растворившимся в нем лекарством – «Это позволит вам спать спокойнее, безо всяких песен».

– «Песен?» – непритворно удивилась я.

– «У вас замечательный голос, мисс Беррислоп» – тепло ответила желтая земнопони, аккуратно подтыкая одеяло мне под бочок – «Вы зря считаете, что у вас нет талантов, которыми можно было бы по праву гордиться. Сегодня нам всем очень понравилась эта песенка, которую вы напевали после обеда. На каком она языке?».

– «После обеда?» – кажется, начиналась минута тупых вопросов, похожая на нелепые сценки из комиксов и книг, в которых герой, корча из себя идиота, раз за разом переспрашивает собеседника, повторяя последнее его слово. Однако остановиться я уже не могла – «Я помню, что пошла спать… И все».

– «А разве вы забыли, как до вечера крутились по холлу, разглядывая все вокруг себя?» – тем же ласковым голосом поинтересовалась кобыла, бросив взгляд на задержавшегося у дверей врача – «И еще напевали эту приятную на слух песенку… Правда, слова были на иностранном языке».

– «Эммм… Нет, ничего не помню. Может, это был сталлионградский?» – несмело предположила я, лихорадочно вспоминая, что же именно могла я напеть этим пони, что они сочли мой бубнеж «приятным на слух». Наверное, вряд ли это было что-нибудь из творчества «Короля и Шута», или «Сектора Газа».

– «Нет-нет. Сталлионградский – он резкий, шипяще-рычащий язык» – отрицательно покачала головой земнопони – «Этот же был похож на южноэквестрийский диалект, но слова абсолютно незнакомые, и достаточно чудные – «паньё», «балим-балям»... Словно жеребенок, развлекаясь, болтает языком».

– «Maire, lei comagnon gansaion,

A questo nue, balin-malan.

Leis ave, lei fedo sounaion.

D'ounte ven ageu sagan?».

При первых словах, прокатившихся по палате, стоявшие у двери пони повернулись в мою сторону. Тени запрыгали по стенам и потолку, собираясь над моей кроватью. Ставшие неожиданно тяжелыми одеяла необоримо притиснули меня к скрипнувшему сетчатому матрасу – но еще тяжелее было ощущение леденящего ужаса, разлившегося у меня внутри, при звуках этих древних слов.

– «Lou gat sauto dins la paniero,

Medor gingouelo dins lei champ.

E lei garri dins la feniero,

Barruelon coume de bregand!».

– «Да-да, это она» – уверила меня мисс Лаймстоун. В голосе ее, отчего-то, явно послышалась озабоченность, проникнувшая за маску заботливости и доброты – «Доктор! Мне кажется, тут необходимо ваше при…».

Молнии оплели небо неугасимой сетью, стробоскопическими вспышками освещая комнату. Стакан вырвался из-под моего копыта, и с грохотом разлетелся на кафельном полу, осыпая всех, кто был в палате, сотнями осколков – острых, как шрапнель, рвущих в клочья плоть, до которой они могли дотянуться.

* * *

«Вы понимаете, на какой риск вы идете?».

Холодные струи ветра подхватывали хлопья снега, бросая их мне в глаза. Пронзительный свист его, казалось, был единственным из того, что еще оставалось живым вокруг меня – он, и глухой грохот, раздававшийся у меня за спиной.

«Давайте же пробовать! Давайте экспериментировать – это же так интересно!».

Перевязочная, приспособленная под малую операционную; пышущие паром машины – некоторые из них допотопные, освещавшие комнату мрачным жаром потрескивающих топок; свечи, расставленные на каждой полке и на каждом столе – все исчезло, схлопнулось, перестав существовать.

«Когда я приложу к вашей мордочке эту маску, вы начнете громко перечислять своих родственников и знакомых, а когда я скажу остановиться…».

Все вокруг стянулось в водовороте красок и запахов, срывая насыщенную цветами картинку с моих глаз, являя мне истину во всей ее неприглядной красе. Не было запахов – только холодный ветер. Не существовало облаков – только громадное небо, раскинувшееся над моей головой. Где-то в его вышине, цепко глядевшей на меня миллиардами звезд, ветвились непередаваемые громады алых молний, пронзавших ледяное пространство титаническими трезубцами алого цвета, и каждая вспышка отзывалась глухим рокотом у меня за спиной.

«Тебе плохо?».

Голос Найтингейл звучал со всех сторон. На этот раз в нем было сочувствие и опаска, а также то, что я назвала бы тщательно скрываемым страхом. Я долго брела неизвестно куда, натыкаясь на камни и железяки, торчавшие из-под холмиков снега – многие из них были мне знакомы. Перед глазами то и дело проплывали фрагменты доспехов, наполовину погруженные в белый покров, сломанные древки копий, и оледеневшие, посеревшие до неузнаваемости знамена, с печальным хрустом ломавшиеся от прикосновения моих копыт. Я брела сама не зная куда, головой понимая, что остановка означала погибель, но душой понимая, что я могла бы вечно сидеть в этом месте, понемногу, сама превращаясь в небольшой снеговой нанос, укрывший бы меня снежным саваном, дарящим покой и тепло.

«Тепло – это иллюзия перед смертью».

Да, это было последнее благодеяние перед смертью. Последний выброс гормонов, помноженный на полное отключение периферической нервной системы. Споткнувшись, я остановилась, без сил опускаясь на белую кочку. Эмоций уже не осталось, как не осталось цветов, запахов, и желания делать что-либо. Только холодный покой.

«Тогда нужно двигаться. Они для чего-то задумали этот эксперимент, а ты – согласилась».

Для чего? Зачем двигаться, думать, надеяться и страдать? Никто ничего не задумывал – просто мне открыли глаза на то, что я есть.

«И что же?».

Что-то хрупнуло у меня под ногами, словно сломалась сухая веточка, и я бездумно дернула копытом, отодвигая в сторону мешавшийся предмет, и вновь уставилась в темноту.

«Что это вообще за руины?».

Руины… Все внутри меня было руинами, и темнотой.

Опустив глаза на белый снег, я сжалась, увидев под своими копытами маленькую ножку, наполовину засыпанную снегом, которую я так бездумно отбросила прочь. Поднявшись, я принялась разгребать копытами снег, пока не добралась до скрюченного, заледеневшего тельца, скорчившегося среди камней – это на нем я бездумно сидела все это время, слушая один нескончаемый вопль ветра. Отломленная почти у колена, правая передняя ножка блестела оголившейся костью, а промерзшая до мяса шерсть была того же неразличимого, темно-серого цвета, что окружал меня со всех сторон. Не думая ни о чем, я подцепила копытами сжавшееся в комочек тельце, и содрогаясь, зубами засунула его под крыло.

«Это лишь иллюзия. Морок. Борись!».

Ветер взвыл громче, яростно бросая липкие снежинки на расколотые камни, в мгновение ока превращая их в холмики снега. Закрыв глаза, я поняла, что просто устала бороться, и с терпеливым спокойствием ожидаю конца. Стало значительно холоднее. Теплый пух подкрыльев мгновенно заледенел на ветру, проникавшем под оттопыренное крыло, и казалось, что крошечный трупик царапает мое тело копытцами, стараясь вылезти обратно в холодную темноту.

Пусть Виндиго придут, и возьмут свое.

«Виндиго? Это мифические духи раздора и злобы, которые служат источником всех бед? Они были побеждены еще до прихода Принцесс!».

Они всегда были рядом – теперь я это поняла. Всегда выжидали. Всегда копили силу. И мои действия позволили им вернуться. Вокруг меня раскинулось то, что я принесла в этот мир. Пони с грифонами жили бок о бок – у одних были аликорны, а у других – Грифус. Но потом… Потом появилась я. И все разрушила.

Мысль прокатилась эхом среди руин, и потерялась в заунывно воющей метели, уже не наносящей, а сдувающей снег с пепелища. Руины Грифуса. Холод и темнота. Все, что меня окружало – это тьма и обломки, перемешанные с множеством тел. Поднявшись, я долго и неотрывно глядела на огромную стену, возвышавшуюся у меня над головой. Лишь оказавшись вблизи нее, я поняла, насколько огромным было это сооружение, и насколько тщетными были бы любые поползновения нанести какой-либо урон этим древним скалам – воистину, только полубог мог бы вытесать из них ту преграду, что издревле защищала город-гору, возвышавшуюся где-то позади нее.

«Мы делали то, что должно!».

Но то ли мы делали, что было нужно?

Я двинулась вперед скорее из нежелания оставаться на месте, нежели движимая каким-то другим чувством. Просто необходимость идти, пока не свалюсь, поднимала мои копыта, погружавшиеся в глубокий снег, и задевавшие за что-то, о чем я старалась не думать. Понемногу погружаясь в плотную, осязаемую тень, отбрасываемую громадой Барьерной гряды, я скользила глазами по обугленному, растрескавшемуся камню – какая сила могла заставить лопаться гранитные скалы? Что могло опалить несокрушимые кости земли?

«Брось. Это тебе не поможет».

Это была память. О том, что же я натворила, и еще могла натворить – если бы меня не остановили. Притиснув отогревавшееся тельце, я выбросила из головы мысль о том, зачем же я это сделала, и вновь двинулась вперед – к черневшему среди скал пролому, внутри которого я уже видела наполовину обрушившуюся лестницу, хитроумно спрятанную в одной из осадных галерей, спиралью спускавшуюся с непередаваемой вышины. Наверное, это была одна из тех башен, сопротивление которой с таким трудом мы смогли подавить огнем наших мортир, и ставя копыто на первую ступеньку, я поразилась той силе, что разорвала казавшийся нерушимым гранит, усыпав остатки лестничных пролетов острыми осколками камня.

«Я тоже когда-то терзалась подобной мыслью» – признался голос в моей голове. Содрогнувшись, я случайно коснулась ногой латной перчатки, торчавшей из-под завала. Обрушившиеся сверху камни завалили ее владельца, оставив после него лишь изломанную лапу со скрюченными пальцами, одетыми в измятый металл – «Но это прошло после того, как я стала калекой».

Это было верно. Мы все были своего рода калеками.

Ветер взъярился, кидая мне в морду хлопья холодного снега. На вершине башни, напоминавшей воронку, бушевала метель, заставляя меня щурить глаза, прикрывая их от колючих снежинок, бивших меня по щекам. Сила взрыва смела, разрушила острый конус, когда-то венчавший ее вершину, оставив после себя разрушенный зал, в центре которого переплелись решетчатые конструкции из труб, бывшие когда-то мощнейшей катапультой, почти добивавшей до наших рядов. Выкрашенное в желтое, они чернели потеками смазки, выступавшей на стыках ферм, обильно блестевших исцарапанными, сорванными в спешке гайками и болтами, носившими на себе следы попыток лихорадочного, отчаянного, и абсолютного бесполезного ремонта.

«Значит, ты собралась тут остаться? Я этого не понимаю. Застрять в собственном сне…».

Увы, это был не сон. Оглядевшись без всякого интереса, я увидела груду небрежно отесанных камней. Сложенные слишком правильной пирамидкой возле чего-то, напоминавшего груду металла и досок, они были слишком велики для того, чтобы их поднимали голыми лапами, и двинувшись вперед, я и в самом деле заметила сломанный рычаг, сиротливо блестевший латунным набалдашником, валявшимся у основания грубой, допотопной шестерни, наполовину утопленной в пол. Откуда я знала, что он там появится? Наверное, потому что все это уже было когда-то, или еще только случиться, но в любом случае, я понимала – каким-то глубинным, животным чувством, что все это было и будет.

Но только внутри меня.

Ударив раз, и другой по хрустнувшей, и сломавшейся деревяшке, я прыгнула вперед, ощущая, как деревянный поддон, на котором лежали приготовленные к метанию камни, вдруг вздрогнул, и поплыл вниз. Сотрясаясь и дергаясь, закрутились здоровенные шестеренки, с клацаньем впиваясь друг в друга истертыми, квадратными зубьями. Мимо проплывали огромные залы, погруженные в темноту, разгоняемую лишь тусклым светом, падавшим из удалявшегося отверстия над нашими головами, и вскоре, я видела лишь веревки, бесконечными линиями очертившие пространство вокруг – словно клетку, в которую я посадила сама себя.

«Ну же, не молчи! Поговори со мной, слышишь?!».

Голос Найтингейл теребил меня, лез в мои мысли, но я ощущала неизбывный холод, что коснулся чего-то важного внутри. Злобный огонь, терзавший еще недавно мою душу, погас, оставив после себя руины и пепелище, среди которых царили холод и мрак. Свет над моей головой погас, превратившись в крошечную точку, похожую на недосягаемую звезду, но я все еще могла видеть гудевшие от натуги канаты, чьи блестевшие в полумраке тела все яснее проступали на фоне багровых отсветов, разгоравшихся где-то внизу. Мимо проплывали огромные колеса и барабаны, на которые наматывались бесконечные мили канатов, концы которых стонали и гудели вокруг меня. Этот басовитый звук рождал внутри усиливавшееся чувство беспокойства, понемногу, переросшее в настоящую панику, когда темнота вокруг меня внезапно расступилась, словно отрезанная ножом заставляя меня вскрикнуть от страха.

«Не бойся! Не паникуй!».

Совет был чудесен в своей первозданной простоте, но увы, так и остался советом. Вместе с уходящим холодом уходило и тупое оцепенение, и его место занимал поднимавшийся внутри меня ужас, питавшийся отсветом бушующего пламени, в которое вплывал опускавшийся лифт. Отверстие в потолке огромной пещеры, через которое я опустилась в это место, было обрамлено покореженными досками, в которых я опознала разрушенное устье огромного желоба, через который проходил допотопный подъемник, со скрипом двигавшийся вниз. Изломанные, сдвинувшиеся балки закончились, и помост закачался на стонущих тросах, спуская меня в огромную пещеру, заполненную чем-то, что я, с перепугу, приняла за груды здоровенных коробок. Тряска и рывки становились все сильнее, когда стропы все чаще соприкасались с обломками деревянных конструкций, оставшихся где-то вверху, но я не могла оторвать взгляда от жуткого зрелища покосившихся, обрушившихся, навалившихся друг на друга домов, над которыми, тут и там, бушевало всепожирающее пламя. Целый квартал полыхал, словно огромный костер, отражаясь в бушующих водах большого озера, в которое опускался мой лифт, и я уже видела, что его путь должен закончится на вершине холма, образованного рассыпавшимися камнями, выпавшими из деревянных ячеек. Словно соты, они покрывали пространство ближайшей стены, но чудовищные сотрясения битвы, бушевавшей на поверхности города, выбросило их из сот, разметав по пещере. Я зажмурилась, представив себе огромные снаряды, с молчаливой, сосредоточенной грацией планировавшие на располагавшиеся неподалеку жилища, разбивавшие стены, проламывавшие потолки, и давившие, разрывавшие, расплющивавшие…

«Эй! Эй, очнись!».

«Это все я! Это все моя вина!» – зажмурившись, я изо всех сил прижимала к себе потерявший былые очертания комочек из мышц и костей, уткнув голову в трясущиеся доски – «Это я убила их всех!».

«А еще пяток муравьев, когда переходила дорогу! Очнись уже – сейчас будем падать!».

Дернувшись, помост вдруг остановился. Один край его задирался все выше и выше, заставив меня уцепиться задней поверхностью копыт за потрескавшиеся, лохматящиеся доски, прижимая голову к пахнущему камнем и плесенью дереву от истончающегося звука перерастянутых веревок, которые, наконец, лопнули, с громовыми щелчками отпрыгивая от взбрыкнувшего, словно жеребчик, помоста.

«Крылья! Планируй! Забудь про…».

Доски подо мной наклонились, и лифт полетел в беснующийся пламенем полумрак. Удар о камни выбил из меня дыхание, но я лишь застонала от боли в смявшихся ребрах, уже видя, что падение пришлось прямо на склон холма из рассыпавшихся снарядов для паровой катапульты, с грохотом покатившихся вслед за несущимся под горку поддоном. С треском, теряя оставшиеся доски, он пролетел по верхушкам грубо отесанных каменюк, и словно настоящий снаряд, приземлился на хрустнувшие под нашим весом доски огромной ладьи, послав ее прочь от сотрясавшегося берега, на который накатывала каменная лавина. Не удержавшись, я слетела с рассыпавшегося помоста, и в веере щепок, покатилась по скамьям, ударяясь загудевшей головой, и разбрасывая в стороны ноги, наконец-то попавшие в щель между досками. Вывернувшись до хруста, они остановили мой полет, заставив завопить, скорчившись между скамьями.

И почему их называют «банками», хотела бы я знать?

«Самое время для этого вопроса!».

«Это сон! Просто сон!» – я с трудом повернулась на бок, стараясь не наваливаться на оттаивающий груз под крылом, промочивший все перья и шкуру – «Когда они поймут, наконец, что все это бессмысленно, то они выведут меня из наркоза! Или лекарство подействует, и…».

«Или ты встретишься наконец со своим самым страшным кошмаром» – прошептал мне на ухо голос Найтингейл.

«Ты не понимаешь!» – подумала я, стараясь вытащить голени из широкой щели, в которую их загнала инерция моего падающего тела. Каждое движение, каждый рывок походил на ощущение от тупой пилы, проходящейся по костям и шкуре, заставляя меня вскрикивать при каждом рывке – «Это медикаментозный сон, превратившийся в настоящий кошмар! Видишь? Все, что вокруг меня – это проецирование моих страхов и иллюзий, поэтому…».

«Тогда я не хотела бы знать, какой из твоих страхов или иллюзий вызвал к жизни вот это!»¬ – взвизгнуло у меня в голове. Обернувшись, я застыла, забыв про застрявшие ноги, в ужасе глядя на нечто огромное, напоминавшее костяной кокон, свернувшееся на носу ладьи. Скорчившись на передней площадке, меньше всего напоминающей бак, которым ее окрестила вечно бухая матросская братия, существо медленно развернулось, опуская на палубу здоровенные ноги, и распахнуло костяные крылья, между которыми, словно в насмешку, колыхались обрывки серой, истрепанной ткани, подозрительно напоминающей саван.

«Летим!».

Раздумывать о том, какой именно из моих скрытых комплексов или пороков могла символизировать эта нечисть, я вновь начала дергать ногами, с ужасом понимая, что все больше и больше ощущаю себя как во сне, в котором бежишь от кого-то, но так и не можешь ни убежать, ни проснуться.

«Брось эту бесполезную штуку!».

Полностью развернувшись, чудовище встало на четыре ноги, и повело в мою сторону головой, увенчанной длинным, потрескавшимся рогом. Огромная пасть, в которую я поместилась бы даже стоя, распахнулась на всю ширину, являя мне зрелище острых зубов, загнутых, словно мясницкие крючья, и через мгновение, палуба подо мной затряслась от неслышимого, но явно осязаемого рева.

«Летим! Летим же скорее!».

«Не могу!».

«Тогда я тебе помогу!» – крыло, прижимавшее к боку тело погибшего жеребенка, внезапно приподнялось. Краем глаза я увидела едва заметное облачко, похожее на сгусток фиолетового дыма, пролетевшее мимо меня, но уже через мгновение рванулась в сторону безжизненного тельца, которое заскользило в сторону чудовища, щелкающего своими костями.

– «Не смей! Не смей, слышишь, ты?!» – завопив, я рванулась вперед, и едва успела ухватить свою ношу, подтягивая к себе за покрытый льдинками хвостик, как на это место опустилось огромное костяное копыто, из-под которого, словно стрелы, полетели щепки из треснувших досок.

«Дурочка! Я пытаюсь тебя спасти!».

«Тогда отгони эту хрень!».

«Не могу! Какой больной на голову пони нужно быть, чтобы грезить об ЭТОМ?!».

Огромное копыто обрушилось рядом с моей головой. Сжавшись в комочек, я слепо рванулась назад, высвобождая ноги, и откатившись, бросилась на корму, вихрем взлетев на качающуюся кормовую надстройку, несмотря на нещадно болевшие ноги. Весь правый бок пекло, словно в огне, однако еще страшнее было чудовище, развернувшее свои крылья, и вновь потрясшее лодку, и воду, и даже самый воздух неслышимым воплем. Большое, плоскодонное судно, чем-то похожее на разжиревшую ладью, скользило по волнующейся глади подземного озера, черные воды которого, взбунтовавшиеся от нашей возни, неторопливо несли лишенное управление судно по широкому каналу, берега которого были завалены грудами камня, оставшимися от разрушенных домов. Жуткая пародия на аликорна взмахнула костяными крылами, словно пытаясь подогнать неспешно плывущую лодку, и удовлетворенно застыла на носу, превратившись в жуткую, гротескную скульптуру, черневшую на фоне гигантских языков огня, взлетавших едва ли не до потолка пещеры.

«Мне… Я… Мы…» – задергавшись, я заметалась по кормовой надстройке, то высовываясь далеко за борт, то бросаясь обратно на палубу, где, встретившись с костяным хвостом, увенчанным внушающим уважение жалом, вновь отступала обратно. Удары острого костяного клинка поднимали в воздух множество щепок, словно лодка была насквозь прогнившим остовом выброшенного на берег судна, и каждый из них вызывал к жизни бурунчики черной воды, беззвучно просачивающиеся сквозь разбухшие, скользкие доски. Вокруг нас царило безмолвие, в котором жутко, победно полыхала громадная бойлерная печь, к которой несло нашу посудину, тяжело скользившую по черной глади воды – «Нужно убираться отсюда! Быстрее!».

«Бросай все, и прыгай!».

Прыгать? Это было бы разумно, если бы лодку не мотало из стороны в сторону, ударяя об обломки камней и остатки каких-то конструкций. Мои крылья уже давно остались без перьев, и не могли держать меня в воздухе, но даже если бы мне и удалось спланировать над темными волнами, то сделать это с моим страшным трофеем, принесенным из замерзающего мира где-то далеко-далеко наверху, было бы просто невозможно. В отчаянии ударив копытами по проносящейся мимо каменной стене раз, и другой, я изо всех сил прижала их к шершавому камню набережной, к которой течение прибило нашу посудину, медленно погружавшуюся в воду. Отчаяние удесятерило мои силы, и вскоре, бег судна замедлился, однако это явно не понравилось чудовищу, вновь недовольно грохнувшему по палубе костяным хвостом. Тишина, до того царившая в мире вокруг меня, и не нарушаемая другими звуками, кроме тех, что издавала моя мечущаяся по палубе тушка, вновь взорвалась вибрацией, которую породила ужасная пасть, гостеприимно распахнувшееся в моем направлении. На этот раз, монстр не остановился, и с треском раздвинув хрустящие члены, двинулся в мою сторону, явно намереваясь закончить этот спектакль.

И глядя на крючковатые зубы, я вдруг с поразившей меня ясностью осознала, что гигантская печь могла быть еще не самым худшим для меня вариантом.

«ПРРРРРРОЧЬ!».

Отступая все дальше и дальше, я оступилась, и едва не полетела за борт, когда мои копыта очутились в холодной, черной воде. Корма лодки медленно погружалась в темные волны, жирно блестящие, словно разлитая нефть, переливавшиеся через борта, ритмично проседавшие под шагами двигающегося ко мне монстра. Громадная пасть зависла над моей головой, озарившись всполохами адского пламени, вспыхнувшего в топке жаждущей глотки, и мне осталось лишь броситься на хлипкие доски, свернувшись калачиком в тщетной попытке защитить свою холодную ношу…

«ПРРРРРРОЧЬ, ТВАРЬ!».

Голос громыхнул вокруг меня, словно набат. Низкий, медленный, рычащий, он заставлял мои кости вибрировать, а палубу – подпрыгнуть, словно трамплин. Взвизгнув от ужаса, я подлетела в воздухе, хлопнувшись на палубу спиной, и замерла в этой неудобной позе, трусливо прикрывшись всеми четырьмя ногами и хвостом. Надо мной, в полной тишине, костяное чудовище пыталось подняться на дыбы, молотя воздух передними ногами, едва не задевавшими мою скрючившуюся между скамеек фигурку. Задние ноги его трещали от напряжения, тщась поднять тело и голову, нещадно выворачиваемую, и пригибаемую к палубе туманной фигурой, ухватившейся за шею и рог. Двуногое, а может быть, просто вставшее на задние лапы существо казалось сотканным из золотистого тумана, через который просвечивали холодные звезды, чей строгий свет разгорался все ярче и ярче, вторя огромному голосу, разносившемуся по всей пещере.

«ПРРРРОСНИСЬ!».

Высоко, нелепо вздернув огромную руку-лапищу, призрачная фигура сжала ее в здоровенный кулак, просто, по-деревенски, опустившийся на голову костлявого воплощения смерти. Взбрыкнув, монстр опустился на все четыре кости, и упершись в палубу растрескавшимися копытами, резко дернул головой, пытаясь насадить противника на рог, однако тут же получил еще один удар по лбу, заставивший клацнуть огромные, как у тираннозавра, челюсти, обдавшие меня водопадом крошева потрескавшихся, и развалившихся зубов. Затрещав, ладья качнулась с борта на борт. Два великана топтались по ней, круша трещавшие доски, и едва не наступая на мелкую, пятнистую пегаску, едва успевавшую уворачиваться от их ног. Едва успевая подняться на ноги, я тут же оказывалась на разнесенной, разломанной палубе, ощетинившейся множеством острых, разломанных досок, лишь благодаря счастливой случайности, еще не нашинковавших меня, словно шампуры – по крайней мере, до тех пор, пока не оказалась слишком близко к одному из бортов.

«ТЫ НЕ ПРРРОЙДЕШЬ!».

Остаток громовой фразы истончился и утонул в оглушительном треске, с которым что-то тяжелое обрушилось мне на голову. Лодка резко просела, накренилась, и вдруг выпрыгнула из воды, когда два исполина, костяной и призрачный, на миг разошлись в стороны для того, чтобы вновь сойтись в этой жуткой, неистовой схватке. Борт лодки оказался прямо над моей макушкой, затем вдруг рванулся ко мне, словно стена… И уже через мгновение, я оказалась за бортом, с головой погружаясь в вязкую, черную воду.

«Нет! Плыви! Плыви!!!».

Бурлящая стихия, растревоженная качающейся лодкой, расступилась над моей головой. Конечности безо всякого смысла молотили вокруг, вызывая к жизни сотни пузырьков, обволакивающих меня, словно цыпленка, варившегося в крутом кипятке. Маслянисто поблескивавшая поверхность стремительно удалялась, охваченная алыми отсветами пламени, бушевавшего где-то далеко-далеко, в самом конце этого длинного пути.

Пути, который мне было уже не пройти.

«А если добавить еще пару грамм бромикана?».

«Нельзя – перестанет действовать пакс!».

«Добавь прозиума – это сгладит побочные эффекты».

«Да в ней уже дважды токсическая доза!».

Захлебываясь, я неистово молотила всеми конечностями, совершенно позабыв о том, что еще недавно отбивала у чудовища замерзшее тельце жеребенка, мгновенно выскользнувшее у меня из-под распахнувшегося крыла. Намокшие перья тотчас же потащили меня на дно, а бурлившая вокруг вода расступалась подо мной подобно желе, расползающемуся от малейшего прикосновения.

«Сердце не выдержит!».

«А магия не действует…».

«Раньше нужно было думать об этом! Еще до того, как ты ее на все это уговорил!».

Постепенно, я выдыхалась. Конечности двигались все медленнее и медленнее, словно кто-то привязал к каждой моей ноге по тяжелому камню. Пузырьков становилось все меньше, а вокруг – все темнее, и лишь отсветы громадного пожара, охватившего десятки и сотни домов, еще полыхали багрянцем где-то далеко-далеко наверху.

«Цепи!».

«Что?».

«Цепи растягиваются!».

«Тогда используй все, что у тебя есть!».

«Это будет уже смертельная доза! Да у нее уже через несколько минут отвалятся печень и почки!».

«О, ты будешь удивлен…».

Возбуждение медленно проходило. На грудь наваливалась уже знакомая тяжесть – кажется, я когда-то уже ощущала все это. Казалось, что я еще молочу ногами, пытаясь перевернуться и всплыть, но перед глазами уже разворачивался темный тоннель, по краям которого я видела собственную гриву, и бессильно раскинутые ноги, еще судорожно подергивавшие сбитыми в кровь копытами.

«Кажется, подействовало… Что это за грохот?».

«Кажется, крышу сорвало!».

«Проклятая буря! Но ничего, еще ничего не закончено!».

Шарик воздуха прокатился по глотке, вырываясь из открывшегося рта. Какие-то голоса бубнили что-то в ушах, но звуки быстро слабели, вытесняемые неумолчным шумом, который рождает ток крови, бегущий по нашим жилам. Воздушный пузырек рванулся наверх, к поверхности, на которой плясала крошечная, казавшаяся игрушечной лодка, вплотную приближаясь к жерлу громадной печи. Я проводила его взглядом, ощущая себя удивительно умиротворенно – наверное, к этому все и шло, и это была та судьба, которой я страшилась, и которую ожидала все это время, ища смерти в самых экзотических ее проявлениях. Что-то внутри меня мягко вздохнуло – и устремилось куда-то вверх, вслед за крошечным пузырьком, возносившимся к мягкому, золотистому свету. Он приближался, окутывая меня пониманием и теплотой, постепенно заволакивая мой взор восхитительным золотом, так похожим на летнее солнце, пока не поглотил меня всю, погружая весь мир в патоку золотистого цвета.

«Теперь… лето будет… длиться… вечно?».

* * *

«Вставай!».

Двигаться категорически не хотелось.

«Ну вставай! Пожалуйста!».

Голос бился внутри моей головы, сиротливыми причитаниями разрывая в клочья золотистый туман, что окутывал меня, словно теплое одеяло. Не хотелось даже думать, плавая в блаженном неведении, и не думая ни о чем.

«Вставай же! Поднимайся!».

Тепло понемногу начало сменяться той самой раздражающей прохладой, что еще не была холодом, но уже доставляла противное неудобство, заставляя меня беспокойно дернуться в полудреме. Еще мгновение назад я была чем-то малым, но очень важным, легко и беззаботно порхая над летним лугом, подобно бабочке, танцуя над миллионами цветов. Большая тень, мягкая и ласковая, накрыла меня, и остальные комочки света, прибирая себе под крыло, играясь с нами, и мягко дотрагиваясь до нашего сознания. Ощущение заботы и внимательного присмотра рождало во мне, и окружающих меня искорках истовую благодарность, которую мы могли выразить лишь танцем в лучах ослепительного света, проливавшегося на бескрайние луга. И очутившись под теплым крылом, мы ощущали себя нужными и любимыми, в ответ, готовые сорваться с уютного места, и в мгновение ока преодолеть пространство и время, настигнув ту цель, что укажет нам любящее крыло. Мы были дротиками, стрелами, ракетами, перстами пославшей нас судьбы, и были готовы в ту же секунду раствориться в свете, чтобы вновь возродиться из света и воздуха, в мареве запаха и цвета над ковром из миллиардов цветов.

«Я… Сплю?».

«Не время грезить! Вставай!».

«Но я же ничего не чувствую» – резонно возразила я. Эмоции вновь потухли, сменившись легким раздражением от ощущения потери величия уходящего момента, его безбрежности и великолепия.

«Не удивительно! Я даже не знаю, что случиться, если я уберу это…».

«Тогда оставь меня. Мне и так хорошо».

«О даааа!» – голос стал ехидны и злым, щерясь на меня острыми зубами – «А уж пиявкам как ты понравилась – просто не передать! Думаю, ты с ними подружишься!».

«Пиявкам?».

«И жабам. Одна уже вспрыгнула тебе на живот».

«Если ты меня обманываешь…» – золото уходило, облезая сусальными стружками с чего-то темного, что наваливалось на меня со всех сторон, темными струйками размывая оплывавшие кляксы цветов. Я вертелась на месте, не понимая, куда уходит все то, что окружало меня, и не представляя, что же мне делать дальше – ведь у меня не было ни тела, ни крыльев, ни копыт. Я просто была, но теперь этого было недостаточно. И это по-настоящему начинало меня пугать.

«Я ничего не чувствую!».

«Погоди…».

«Я не чувствую своего тела!».

Голос в голове что-то ласково пробормотал, и в тот же миг на меня навалилась удушающая тяжесть, свинцовыми волнами гулявшая по моему телу. Что-то жидкое захлестнуло мою мордочку, разъедая нос и глаза не хуже иной кислоты, заставляя заполошно забарахтаться в какой-то темной полынье, зажатой между мохнатыми кочками, покрытыми редкой травой. Одуряющий запах прелости, сырости и гниения ударил меня в лоб, словно копыто, когда я, кашляя и отплевываясь, ухватилась за один из этих мохнатых холмиков, извергая из себя потоки кислой воды, и судорожно проталкивая в легкие мерзкий, загаженный воздух. Голос Найтингейл не обманул, и проморгавшись, я громко взвизгнула, обнаружив на себе несколько черных, лоснящихся мешочков, с поразительной скоростью надувавшихся, словно воздушные шары.

«Ааааа! Уберите, уберите их!».

«Не скачи! Не прыгай!» – краем глаза я заметила что-то фиолетовое, подкравшееся ко мне с одного боку, но была слишком занята, крутясь волчком в попытке добраться до своего крупа, плотно обвешанного жирнющими пиявками – «Да стой же ты! Сейчас постараюсь их снять…».

– «А кто…» – замерев, я крепко зажмурилась, ощущая, как холодный ветерок проходит по моей заднице, тотчас же ощутившей явное облегчение от освобождения от нежданных попутчиков. Наконец приоткрыв один глаз, я уставилась на фиолетовое облачко, в котором, с трудом, различила четвероногую фигуру, более высокую и стройную, чем сама.

И одна из них заканчивалась коротким обрубком, нелепо торчавшим чуть ниже колен.

«Най… Найтингейл?!».

«Да. Теперь вот такая» – в голосе, звучавшем по-прежнему у меня в голове, послышалось отчаяние и боль. Фиолетовая фигура двигалась вокруг меня с характерной хромотой, нелепо подпрыгивая на трех оставшихся конечностях, и явно старалась не отходить далеко – «Но уж лучше так, чем… Чем вообще никак. Понимаешь?».

«Но как такое возможно?!».

«Это же твой кошмар, а не мой» – напомнил мне образ, бывший когда-то красивой фестралкой, чья роскошная грива казалась мне клубами фиолетового дыма, окутывавшего голову, лишенную рта или глаз. Это был лишь образ той, что когда-то на равных спорила с самими принцессами – ну, или так ей казалось, и я ощутила, как сквозь удивление, охватившее меня от созерцания воплощения моего прокляться, постепенно начало прорезаться ощущение грусти и боли. Чем становимся мы после того, как закроем глаза, пройдя до конца свой путь в этом мире? Лишь тенями самих себя?

«В странные места тебя заносило, знаешь ли».

«Я вообще впервые вижу это место!» – расстроенно отозвалась я, плюхаясь задом на кочку, тотчас же, с бульканьем, погрузившуюся в забурлившую грязь. Со всех сторон меня окружали чахлые, перекрученные деревца, чьи извитые, словно мысли грешника, стволы, скрутила неведомая сила, оставив искалеченные растения навечно среди мохнатых кочек, покрытых жесткой болотной травой, выступавших из черной воды. Пузыри болотного газа с бульканьем поднимались из таинственной глубины, и лопаясь, исчезали, превращаясь в вонючий дымок, поднимавшийся, и исчезавший в сером мареве, в котором скрывалось и небо, и чахлый кустарник неподалеку, и все, что находилось дальше десятка шагов – «Хотя что-то смутно знакомое проскальзывает во всем этом. Но все же я понимаю, что нахожусь во сне. Странно».

«Понимаешь?».

«Звуки. Они появляются, когда я думаю об этом, и исчезают, стоит лишь мне сосредоточиться на чем-то другом. Вокруг все такое, как… Как…».

«Как во сне?».

«Да. Когда ты бежишь от чего-то, и никак не можешь убежать. Или когда слышишь чей-то плач, и никак не можешь найти того, кто плачет».

«Мы считали, что это все не просто так. Что такие сны означают либо грозящую тебе опасность, или что кто-то очень несчастен. Кто-то, кому ты можешь помочь».

«И вы… Помогали?».

«В основном» – вздохнула расплывчатая фиолетовая фигура. Поднявшись, я бесцельно двинулась вперед, загребая копытами грязную жижу, но замедлилась, увидев, что моя воображаемая собеседница быстро отстала, неловко прыгая следом на трех оставшихся ногах. Дождавшись, когда фиолетовый призрак догонит меня, я подставила ему свой бок, и дальше мы похромали уже вместе, причем гораздо быстрее, пусть и ненамного – хотя я и не ощущала веса фиолетового тумана, опиравшегося культей на мою спину, ходить по болоту я не умела, и первый же десяток шагов закончился в глубокой яме, скрытой под обманчиво ровной поверхностью болотной воды. Вынырнув, я долго отплевывалась, и сердито грохнув копытом по жидкой грязи, оказавшейся всего в полуметре от меня, направилась в другую сторону, чтобы уже через несколько ярдов навернуться, зацепившись ногой за поджидавшую меня разлапистую корягу.

Похоже, даже в собственном кошмаре неприятности меня не искали, а точно знали, где я нахожусь.

«Кажется, тебе это нравится» – заметила Найтингейл, прыгая следом за мной. Сверху, из затянутой туманом вышины, начал накрапывать холодный, мелкий дождь, оставляя на моем перепачканном ряской теле грязевые потеки, так и норовившие попасть мне в глаза – «Сколько раз ты уже умудрилась упасть?».

– «Можно подумать, что я считала!» – огрызнулась я, заполошно дергая копытом в попытке освободиться от обвивавшихся вокруг него водорослей. Болотные растения с удовольствием стегали меня по груди и животу, хватались за ноги, и всячески норовили уронить мордой в грязь, прикрытую тонким слоем воды, скрывавшей коварные ямы и омуты, каждый из которых я отмечала паническим воплем, по самые уши проваливаясь в черную бездну, в которой гостеприимно двигалось что-то холодное и скользкое, задумчиво пробуя мои копыта множеством длинных языков.

– «Я не обучалась на собаку-поводыря!».

«Да, эта карьера была бы точно не для тебя» – кивнула Найтингейл. При виде ее головы, лишенной каких-либо намеков на нос, рот и глаза, я внутренне передернулась, и быстро отвела взгляд, выискивая перед собой хоть какие-либо намеки на неприятности, которые могли поджидать меня в следующий момент, будь то скрытое под водой дерево с острыми сучками, или глубокий бочаг с сомами, лешими, водяными, или еще чем-нибудь, что водилось в этих местах – «Ты ведь знаешь, что я знаю, что ты чувствуешь?».

– «Прости».

«А ведь меня когда-то считали привлекательной…».

– «Они просто не знали о твоем несносном характере».

«О да?» – сердито притопнула фиолетовая фигура, впервые за все время своего существования обдав меня фонтаном жидкой грязи, вырвавшимся из-под ее копыт – «Просто еще никому не приходилось быть запертой в голове глупой, взбалмошной, маленькой, ПЯТНИСТОЙ…».

– «Тихо!» – остановившись, я закрутила головой, движением крыла попытавшись прервать это перечисление моих прегрешений, краем уха зацепившись за слово «пятнистая», намереваясь чуть позже всерьез побеседовать с этой гадиной про расизм, дискриминацию по типу окраса и вообще, выбить из нее немного дури, пусть даже и в собственном кошмаре. Но в тот момент меня больше занимал тихий плеск, становившийся все громче и громче, и явно двигавшийся в нашем направлении. Не желая встречаться с очередным порождением своей извращенной фантазии, я рванулась к раскидистому дереву, торчавшему на краю большой полыньи, чтобы спрятаться под его голыми, искривленными ветками, свисавшими до самой воды. Однако у судьбы на этот счет были свои планы, и ровная водная гладь, слегка покрывавшая слой видимой под ней грязи, внезапно расступилась под моими ногами, погружая по самую грудь в липкий плен болотного ила – густого, холодного, по консистенции и свойствам похожего на самый настоящий клейстер. Испуганно взбрыкнув, я попыталась было рвануться назад, загребая крыльями грязь, но только увязла еще глубже, рывком погружаясь по шею в забурлившую ловушку.

«Вылезай! Вылезай скорее!» – заволновался фиолетовый призрак, с ловкостью и природной грацией изящно танцевавший на поверхности воды – «Тут что-то есть, и оно просто жуткое!».

– «Не…Мо…Гу…» – прохрипела я, старательно двигая ногами. Увы, вместо того, чтобы вылезти из жижи, они лишь цепляли на себя все больше и больше грязи, пудовыми гирями повисавшей на моих конечностях – «Я тону!».

– «Ох, ну разве это не чудесно?» – насмешливо поинтересовался у меня жуткий, потусторонний голос, доносящийся, казалось, со всех сторон. Поднявшийся ветер хлестнул по зарябившей глади болота каплями редкого дождя, и отогнал большой клок тумана, выползавший из темневших неподалеку кустов, являя мне вид глубокой и темной норы, черневшей в покрытой мхом, полуразрушенной каменной кладке. Неровные края ее, казалось, были оплавлены, словно кто-то или что-то выжгло себе убежище среди огромных камней. Рваные серые клочья на короткий миг рванулись в стороны, открывая огромную, круглую башню, плоской, похожей на трубу вершиной рвавшую темные тучи, и вновь сошлись вместе, надежно укрыв от посторонних взглядов окружающий нас пейзаж. Гром тяжело, угрожающе пророкотал вслед сверкнувшей за моей спиной молнии, на короткий миг высветив что-то темное, блестящее, угрожающее в глубине норы, но даже и без нее я увидела огромные зеленые глаза с вертикальным зрачком и двойной, зелено-салатовой радужкой – плавая на приличной высоте, они с презрительным интересом разглядывали мою тушку, копошащуюся в холодной грязи – «Муха попалась наконец в паутину!».

– «Я не муха!» – булькнула я. Вода дошла почти до подбородка, и я ощутила, что меня все быстрее и быстрее затягивает в эту ловушку – «Я… Я просто потерялась!».

– «Какая глупая. И испуганная» – усмехнулось существо. Его голос с легкостью перекрывал грохот грома, тяжело бурчавшего что-то над нашими головами – «Не хочется обратно в пещеру, а?».

«Кто ты? Что тебе вообще нужно?» – хлеставший по голове дождь отгородил нас стальной завесой, за которой клубился туман, пожиравший все на своем пути – «Ты тоже часть моего кошмара?».

«Я? Я здесь для собственного удовольствия, для развлечения… Ну и просто посмотреть, как бьется в паутине глупая мушка тоже довольно приятно. Паутина Кошмаров – место опасное, столько существ сгинуло в ней, пытаясь выбраться из плена собственного больного разума!».

«Я не больная!» – вода поднималась все ближе и ближе ко рту, в то время как я – опускалась, уже едва способная шевелить ногами и крыльями, на которые налипли тина и грязь – «Я просто…».

«Я вытащу тебя! Заговаривай ей зубы! Не противоречь!» – раздался в голове испуганный шепот. Я ощутила, как что-то невесомое мягко толкнулось мне в бок, слегка приподнимая над булькавшим илом – «Не сдавайся, у тебя все получится!».

– «Ты просто потерялась? Бедный жеребенок…» – издевательски протянуло существо. Мне вдруг показалось, что в ярком блеске молнии, разрезавшей туман над нашими головами, сверкнули длинные, острые клыки – «Почему бы тебе просто не остаться вот тут, в этом месте, рожденном в твоей голове? Я даже спою тебе песенку, чтобы ты поскорее заснула…».

«Не верь ей! Не поддавайся!».

«… и даже эта твоя фантазия не сможет тебе помочь!» – сощурившись, рыкнуло поблескивающее в темноте существо. Вспышка гнилостно-зеленого цвета бросила мне в глаза порыв ветра, напитанного множеством капель дождя, заставивших меня дернуться в сторону, и провалиться по самые ноздри. Вода всколыхнулась, когда из нее, словно пробка, вылетела Найтингейл, бессильно распластавшись в болоте, взбаламученном моими жалкими попытками вырваться из плена.

«Нет!».

Взмахнув крыльями, призрачная кобыла поднялась над бурлящей водой, зависнув над моей головой. Зеленые глаза искажались, ломаясь и дробясь сотнями изумрудных искр, проходя сквозь фиолетовый туман ее тела.

«Плыви! Греби! Делай что хочешь, но убирайся отсюда! Я ее задержу!».

– «Я не уйду без тебя!» – взъярившись, я изо всех сил заработала проваливающимися ногами, но быстро сообразив, что это бесполезно, постаралась как можно шире раскинуть крылья, опираясь на них, словно на снегоступы – «Если эта тварь – всего лишь мое воображение, то ты еще не встречалась с героями трешевых ужастиков из восьмидесятых!».

«Ты не понимаешь! Та, Что Жаждет выпьет твою силу! Беги, когда я ее отвлеку!».

– «Мы уйдем вместе, или не уйдем вообще!» – попытка оказалась удачной, и благодаря широким крыльям, я умудрилась вытащить свои ноги из ила, с глухим чавканьем освобождая их из липкого плена. Перекатившись раз, и другой, я с трудом уцепилась за ближайшую кочку, подтягиваясь к ней с помощью зубов, ухватившихся за свисавшую ветку – «Я не брошу тебя, поняла? Вообще больше никогда не брошу! Ты не останешься здесь одна!».

«Каааааак это мииииииило» – проворчало создание мрака, хлопая огромными, круглыми глазами. Очередная вспышка молнии и грохот грома заставили их округлиться, становясь в два раза больше. Зеленый свет вытек из пещеры, и хлестким ударом послал ко мне Найтингейл, с беззвучным криком повисшей у меня на шее, вовремя подставленной под падающий сгусток тумана – «Доблесть, самопожертвование, гордые позы – вы, пони, никогда не меняетесь! Любите, сочувствуете, переживаете – ну просто пир души, на самом-то деле! Не всем, конечно, суждено выжить, но остальные прекрасно послужат нуждам роя».

– «Прекрасно. Тогда встретимся на поле боя» – покладисто согласилась я, с содроганием глядя в большие, зеленые глаза. Мне казалось, что стоило мне отвести взгляд, как они жутко выпучатся, и бросятся на меня вместе с остальным телом – «Но сейчас мы уходим, а ты можешь и дальше сидеть в этой яме, или пещере, или еще каком-то месте, о котором я не имею ни малейшего представления».

– «Правда?» – иронично осведомился мой собеседник. Молния сверкнула так близко, что я зажмурилась, и еще долго не могла проморгаться, испуганно разглядывая плавающие в глазах цветные круги. Басовитый рев грома становился все громче и громче, заглушая своим бурчанием грохот каких-то камней, тяжелые удары которых ломали хрустевшие кусты и деревья, скрывавшие подножье башни – «Ты можешь надеяться сколько хочешь на то, что ты отсюда уйдешь, но я бы на твоем месте уже их оставила. Конечно, это будет не совсем то, что я обещала, но так будет даже интереснее».

– «Трусливая тварь!» – пискнула я, смаргивая жгучие слезы, бегущие из ослепленных глаз, и несколько раз крутанулась на месте, слепо ощупывая пространство вокруг себя крыльями, перепачканными в грязи – «Дай мне только тебя нащупать!».

Удара не последовало – я просто оступилась, и полетела обратно в грязь, погрузившись в мутную воду. Что-то тяжелое, эфемерное, навалилось сверху, вжимая меня в толщу воды, заставляя захлебываться черной жижей, шлынувшей в нос, и мгновенно онемевшее горло…

– «Проне!».

– «Прочь, недоразвитая!».

– «Летучить назад!».

Выскочив, словно пробка, из темной воды, я натужно закашлялась, глупо шаря копытами по сторонам, пока не нащупала что-то невесомое, так не похожее на окружавшую меня жижу – и толкавшее мое тело прочь из воды.

– «Проне умерить волненье! Колдования перевертов туточки имеют силы слабо!».

– «Брысь, дефективная!» – вновь рявкнул голос существа. Перевернувшись, я наконец-то нащупала под собой то, что хотела, и выволокла из-под воды Найтингейл – призрачная кобыла взопрела, с пыхтением пытаясь вытолкать из болота мой отъеденный круп, и только болтала своими длинными ногами, когда я тащила ее за шею из грязи, напоминая бьющегося в судорогах жирафа. Увидев что-то за моей спиной, она резко сгребла меня копытами, и постаралась взлететь, словно гриф, однако не рассчитала силы, и плюхнулась обратно в болото.

«Беги! Скорее!».

– «От себя не убежишь!» – завыла я, моргая слезящимися глазами. Яркие круги понемногу отступали на периферию зрения, и я смогла разглядеть расплывавшийся образ хитинового пониподобного существа, стоявшего между мной, и норой, в которой бесновался зеленоглазый монстр. Она с легкостью переступала по поверхности воды своими хитиновыми ногами, отверстия в которых без труда пропускали через себя ил и мутную воду, взбаламученные моими падениями.

– «Фисташка?! Ты… Ты тоже мне снишься?».

– «Проне нефкусно! Бя! Бякость!» – жалобно проблеял знакомый голос, нещадно насилуя грамматику и фонетику эквестрийского языка, с головой выдавая свою хозяйку, расплывавшуюся у меня в глазах, когда я, шатаясь, поднялась из воды, вылезая на уже порядком помятую кочку – «Обещання! Пистаччио дельки что проне нуждаться!».

– «Звучит как заклинание для вызова водопроводчика из Браззерс[16]» – прохрипела я, храбро зашлепав в сторону перевертыша, все еще стоявшей посреди бочага. Почувствовав, как расступается под копытами ил, я остановилась, и попыталась примериться к прыжку, который позволил бы мне добраться до соседки по палате, вот уже в который раз вторгавшейся в мои кошмары – «Фисташка! Брысь отсюда! Уходи! Оно пришло за мной!».

– «Абзззурд йесть это!».

– «Фисташка! Опять поколочу!».

– «Обещания!» – с отвращением рявкнуло из своей норы существо, поводя по сторонам безумными глазами – «Я выполнила обещание, и отдала ей свой долг! Теперь я свободна от каких-либо обязательств, и не тебе меня останавливать, прокаженная! Чем она вообще привлекла тебя, тля?».

– «Проне групый! Но проне давальки Пистаччио сырные крекер!».

– «Фисташка, прошу тебя, уходи!» – дергаясь то вперед, то назад, я пыталась двинуться вперед, но каждый раз отступала, ощущая, как мои копыта соскальзывают в яму, наполненную вонючим, клейким илом, и только помощь Найтингейл, вцепившейся оставшейся передней ногой в мой мокрый, пожеванный хвост, не давала мне бултыхнуться в темную воду – «Ты можешь пострадать, понимаешь? Ты и так уже… Убегай из этого кошмара!».

«Она… Она пытается ее отогнать? Эта стрекозадница, пошедшая против своей королевы?!».

– «Ты продала рой за какие-то там печенюшки?!» – взревело чудовище, перекрывая своим свистящим голосом грохот грома. Землю ощутимо тряхнуло, когда черное, гладкое тело выдвинулось из норы, с неуклюжей грацией взрывая хитиновыми копытами землю – я уже видела его однажды, в неверном свете подгорных пещер, но теперь королева перевертышей предстала передо мной во всей своей хищной красе.

И она определенно больше не казалась такой изможденной.

– «Умри, тля!» – рыкнуло чудовище, огромным прыжком преодолевая разделяющее нас пространство. Фисташка неожиданно ловко подпрыгнула, уходя от секущего удара хвостом по ногам, и вихрем взлетела по телу монстра, словно по скользкому дереву, уцепившись за его гриву, и глупо стукая копытом по голове. Не знаю, оказали ли эти поглаживания какой-либо эффект, но вместо того, чтобы ломая позвоночник, ударить меня по спине, огромные копыта лишь мягко толкнули меня в грудь, посылая обратно в черную воду. Необоримая тяжесть вновь навалилась на грудь, но теперь избавиться от нее было не так-то просто, и я до одури била копытами, попадая то по ногам, упершимся в мое тело, то в круглые, ровные дыры в хрустящем хитине, то по чему-то пружинистому и ребристому, все глубже вжимавшему меня в ил. В глазах появились слепящие пятна, а легкие жгло, как огнем – мне казалось, что я вижу призрачную фигуру длинноногой кобылы, пытавшейся разжать хватку безжалостного монстра, вцепившегося мне в шею и грудь; чудилось, что на голове его сидит жужжащая что-то Фисташка, зачем-то закрывавшая копытами глаза хитинового аликорна. Чудилось, что длинные водоросли обвиваются вокруг меня, словно мокрые тряпки, пытаясь утащить глубоко-глубоко – на дно.

Туда, где и началась вся эта история.

* * *

«Вылезай, ну же!».

Вновь голос этой неугомонной кобылы бился в моей голове. Я не знала, на самом ли деле успела подхватить где-нибудь злобного астрального паразита, о которых, во времена Древнего, любила писать пресса самого низкого пошиба, или же на самом деле моя голова превратилось в общежитие для остатков самых странных существ, однако в одном я начала убеждаться наверняка – покой теперь мог мне только сниться.

«Да вылезай же! Что это вообще за нездоровое желание утопиться?!».

Булькнув, я выпустила из себя воздух, и задергалась в беззвучном кашле, гоняя внутри себя горькую, жгучую воду, затопившую мое горло и нос. Взмахнув копытами, я зацепилась ногами за что-то холодное и жесткое, и судорожно рванулась наверх, с громким, булькающим звуком пробив поверхность воды, тотчас же зайдясь в громком, заливистом кашле, перемежающимся с бурной рвотой. Тяжесть, давившая на шею и грудь, превратилась в настоящую боль, но с каждым глотком воздуха я ощущала, как уходит прочь слабость и разноцветные блестки, мерцающие в уголках глаз.

Отдышавшись, я повела глазами по сторонам, безумным взглядом разглядывая полутемную ванную комнату, пропахшую хлоркой и прокисшим бельем. Тусклый свет врывался через щель, образованную косяком и наполовину выбитой дверью, и в его лучах, показавшихся мне ярким светом софит, нетерпеливо приплясывали две четвероногие фигуры, метавшиеся вокруг грязной эмалированной ванны, в которой сидело мое скорчившееся тело.

– «Чтхххххооооо…» – перехваченное спазмами боли, горло с трудом пропускало через себя воздух. Казалось, зловредная черная гадина все еще топчется по нему своими огромными ножищами, напоминая о себе болью – и страхом. Однако, вместе с ними я вдруг ощутила струйку тоненького, еще слабого чувства; желания, которое вскоре могло подчинить себе всю мою волю, все силы – желания отомстить. Найти эту мерзость, и вырезать из нее черное сердце, сожрав перед умирающим врагом!

«Вставай же! Скорее!».

– «Тупой…».

«Что?».

– «Тупой… Ложкой…» – прохрипела я, переваливаясь через скользкий бортик, и обрушиваясь на холодный, залитый водой и нечистотами пол – «Медленно… По кусочку…».

– «Проне мочь в колдования?» – осведомился у меня над головой знакомый голосок. Подняв голову, я посмотрела на хитиновые ноги, стоявшие перед моим носом, и тупо уставилась на прилипшую к копыту обертку от пачки сигарет, с тремя латинскими буквами «MEL» на изломе бумажной полоски – «Проне летучить?».

– «Пони… Пони хотеть домой!» – выдохнула я, поднимаясь на ноги. Пошатнувшись, я едва не упала, однако прозрачная, колышущаяся фигура, похожая на фиолетовый дымок, поддержала меня, не дав навернуться на грязный кафель, и выволокла меня в коридор, где мне пришлось прислониться к стене, пережидая очередной мучительный спазм в порядком измятой шее – «Где это мы?».

«Не знаю! Какое-то странное место».

«Оно мне что-то напоминает» – думать было легче, чем говорить, и отлепившись от стены, я неуверенно двинулась вперед, обозревая высокие, обшарпанные стены, покрытые обрывками выцветших бумажных обоев тошнотно-синего цвета; заплеванный и загаженный пол, по которому змеились светлые полосы-тропинки, вытертые ногами жильцов, и покрытый потемневшей известкой потолок, находившийся, казалось, на недосягаемой высоте. Даже разболтанные дверные ручки находились так высоко, что мне потребовалось бы встать на задние ноги, чтобы дотянуться до них хотя бы кончиком носа – казалось, что мы попали в царство великанов, или какой-то аттракцион, неведомым образом изменяющий окружавшую нас реальность.

«И что же?».

«Что-то, что видела не я, а… Другой человек, скажем так».

«Это очень странное место» – повторила Найтингейл, поддерживая меня с одного боку. Мимо проплыла почти пустая комната, купавшаяся в лучах яркого летнего солнца, бившего прямо в окно, затянутое нестиранной ситцевой занавеской, и в его лучах, на блестящем, засаленном паркете, валялся открытый сундук тревожно-оранжевого цвета. Внутренности его были раскиданы по всей комнате, содержимое разбитых ампул растекалось по полу, блестя осколками раздавленного стекла – казалось, еще мгновение назад он бодро отпрыгнул от пола, брошенный на него чьей-то рукой, и я углядела застывшие в воздухе пузырьки, вылетевшие из креплений, и искрившиеся на солнце, словно яшма и изумруд.

«Погляди – это все что, так и застыло?».

«Похоже на то…» – я с трудом оторвала взгляд от треснувшего пластика, на котором белели цифры «32», выведенные белой, несмываемой краской, или канцелярским корректором, и не решилась заходить внутрь, подспудно осознавая, что не хотела бы так же застрять в этом месте, как застывшие посреди полета флаконы с перекисью или зеленкой – «Нужно выйти отсюда. Скорее».

«Странно, но я не чувствую той жути, которая преследовала нас все это время» – возразила моя соседка по голове. Впрочем, сопротивляться она не решилась, и продолжала заботливо поддерживать меня по пути к входной двери. Тихо похрустывавшая за нами Фисташка глупо таращилась на все происходящее, заинтересованно крутя своей головой, но вопросов не задавала, за что я была ей искренне благодарна – кружившаяся голова, и ноющие шея и горло отнюдь не способствовали ведению длительных бесед – «Ну и как же нам выбраться отсюда?».

«Нужно покрутить вон ту штучку, на самой середине двери» – я ткнула копытом в допотопный замок, дотянуться до которого смогла лишь Найтингейл, взгромоздившаяся на мою спину. Я передернулась от пронесшихся по загривку мурашек, живо отреагировавших на мелькнувшую у меня мысль о том, что было бы со мной, не окажись рядышком этого фиолетового призрака – «Вправо или влево. Не знаю. Замки вешали так, как хотелось хозяевам или слесарям».

«Бредятина! И как тут жили? И кто?».

– «Тебе лучше не знать» – прошептала я, выглядывая на лестничную клетку. Выкрашенные в «экономически выгодный» болотный цвет стены чернели различными надписями, призывавшими слушать рок, и утверждавшими, что кое-кто из его исполнителей все еще живее всех живых; а также пестревшие многочисленными посланиями одних личностей – другим, объединенных общей безграмотностью и собачьей агрессией. Под нашими копытами хрустели спички, сигаретные бычки и фантики от каких-то конфет, когда мы спускались по загаженным лестницам, осторожно обходя подозрительно выглядевшие и пахнущие пятна. Из-за закрытых дверей доносился то шум воды, то волнующие запахи пищи, приготовляемой на дешевом, нерафинированном масле; то шум радиоточки на чьей-то кухне, бубнившей что-то про международное положение в ближнем и дальнем зарубежье. Углядев забавную кнопку дверного звонка, так и манившую нажать на наполовину закрашенную нерадивыми рабочими жэка пимпочку, Фисташка сунулась было к ней, но тотчас же остановилась, когда я отстранила ее, выразительно покачав головой.

– «Не нужно. Кто знает, что вылезет оттуда? Это же кошмар, не забывай».

Та лишь недовольно задергала кривыми обрубками крыльев, нелепо торчавшими над худыми лопатками, и тихо захрустела вслед за мной, по пути умудрившись засунуть нос в каждый сломанный почтовый ящик, встретившийся нам по пути. Шаги перевертыша были едва слышны на фоне цокота моих копыт, но мы без приключений добрались до двери подъезда, заботливо подпертой кем-то камушком, и осторожно высунули носы в широкую щель.

«Никого».

«Странно».

«Пузззто!» – подытожила наш обмен мыслями Фисташка, прошмыгнув мимо меня в приоткрытую дверь. Секунды ползли медленно, словно мухи, попавшие в клей, но я не услышала ни криков, ни визга тормозов, ни даже обеспокоенных голосов, которые должны были бы непременно прозвучать в любом городе мира, если бы на улицу, из подъезда, выскочила эдакая вот страхолюдина. Однако все было тихо.

«Идем?» – предложила Найтингейл, беспокойно оглядываясь в сторону грязной лестницы – «Мне кажется, снаружи вряд ли будет хуже, чем внутри. И кстати, зачем ты вообще взяла ее с собой?».

«А я-то тут при чем?» – непонимающе откликнулась я, выходя на солнечный свет. Задетый копытом, камень отлетел в сторону, и дверь в подъезд захлопнулась за нашими спинами с гулом, пробравшим меня до костей – словно отрезая что-то от прошлой жизни, сохранившейся лишь в памяти прожитых лет. Подъезд выходил в обычный проходной двор обычной панельной пятиэтажки, который можно было найти в любом городе и городишке, и мне пришлось сделать короткий прыжок, перемахивая через кисло пахнувшую лужицу чьей-то блевоты, расплесканной возле лавочки, уставленной баклажками из-под дешевого пива – «Она сама тут появилась. Хотя как – ума не приложу».

«Перевертыши всегда были странными» – задумчиво прошелестела Найтингейл, вместе со мной глядя на трусившую впереди хитиновую фигурку, то нырявшую в пыльные кусты, то с интересом засовывавшую голову в проплывавшие мимо урны. Неподвижный воздух был тягучим и жарким, словно сироп, и лишь мои шаги разрывали дремотную тишину летнего полдня – «Не похожие на других. Каждый рой чем-то отличается от других, но большая их часть предана своей королеве. По крайней мере, пока она рядом. Тем более странно было видеть, как она попыталась восстать против Той, Что Жаждет».

«Вы тоже знали эту… Эту тварь?» – попетляв среди похожих один на другой домов, мы вышли на широкую, пустынную улицу, и замерли на перекрестке, глядя на мигающий разными огнями светофор. Фисташка буквально прилипла к столбу, зачарованно глядя на смену сигналов, и всякий раз начинала возбужденно подергиваться, словно левретка, увидев зеленые огоньки – «Она действительно аликорн?».

«Кажется, да…» – в голосе призрачной пони появилась несвойственная ей неуверенность – «Мы избегали контакта с ней, насколько это возможно. Нас хранила сила принцессы, а обитавшие рядом с нашими городами рои были настроены мирно… Ну, насколько это возможно для перевертышей».

«То есть, вы терпели рядом с собой этих хищников?» – поразилась я. Прямо перед нами, «хищник» запрыгал от возбуждения, когда увидел загоревшийся зеленый сигнал, застрекотав себе что-то под нос – «Я бы решила вопрос быстро и радикально, если бы узнала, что где-нибудь возле Понивилля поселилась колония мимиков, решившая сожрать всех жителей городка».

«Они странные, я тебе говорю» – заскучав, Найтингейл вышла на середину перекрестка, и намекающе поманила меня хвостом. Услышав мои шаги, Фисташка оторвалась от созерцания огоньков светофора, и неохотно двинулась за мной, то и дело оборачиваясь на ходу – «Каждый из них имеет индивидуальность, и может считаться личностью… Но только когда один. Вместе они теряют индивидуальные черты, становясь единым роем, хищным и агрессивным. Даже говорить перестают, а только шипят».

«Жуть какая. Тогда почему их всех…».

«Не истребили?» – вздрогнув, я сбилась с шага, оглянувшись на «жуть», вынырнувшую из кустов. Оказавшись в моем кошмаре, Фисташка оживилась, и растянув рот в подобии ухмылки, носилась вокруг, то исчезая за чахлыми кустиками в поисках мусорных бачков, то заглядывая в окна припаркованных у обочины автомобилей, отражавших длинные клыки, приподнимавшие переднюю губу. В отличие от прочих хищников или настоящих фестралов, к которым принадлежали и мои жеребята, они росли ближе к коренным зубам, у самых уголков рта, раздвигая его в какой-то вечной полуулыбке, что придавало перевертышу скорее забавный, нежели угрожающий вид – «Мы не чудовища, знаешь ли, что бы там ни думали пони!».

– «Прости. Я не права» – пробормотала я, глядя на окружающие нас дома. Улица вела нас вперед, нагретый солнцем асфальт дышал жаром, хотя солнце уже не так припекало, как раньше, и явно устремилось вниз, разливая по крышам розовый предвечерний свет. Ни звука, ни движения воздуха, ни ветерка – город был тих и пуст, словно скорлупа яйца, отбеленная ветрами и дождями. Ни шороха шин, ни стука шагов, ни неумолчного гудения города, который, со временем, въедается в плоть и кровь горожан. Не было в нем и следов разрушения и запустения, которые приходят в покинутые жилища – казалось, в этом месте время замерло, и я ощутила озноб предвкушения, когда в голову вдруг закралась нежданная мысль о том, как много можно было бы узнать о тех, кто жил тут когда-то. Заходить в любой дом, в любую квартиру, разглядывать вещи жильцов, представляя себе их судьбы. Ночевать в любой понравившийся кровати, чтобы с утра вновь отправиться в путь. Отчего-то казалось, что этот слепок старых времен не ограничивается лишь этим городом, и впереди у нас – целый мир, такой же яркий, как и прежде, но уже безопасный, в котором мы могли бы жить…

«Что, прости?».

– «Лето» – прошептала я, оглядываясь по сторонам. Темная полоса неба на востоке уже зажглась первыми крупинками звезд, пока западная часть небосклона еще полыхала всеми оттенками алого, украшенного розовой пенкой облачков. Вокруг все шептало – «Оставайся! Поселись в этом мире, который может стать твоим домом!» – и я чувствовала нарастающее искушение свернуть с жаркого асфальта, углубившись в прохладные подворотни домов – «Лето, понимаешь?».

«Нет. Но ты права – эта дорога какая-то странная. Как ты еще не сбила копыта об этот шлифовальный камень?».

– «Это асфальт. Он сделан таким для лучшего сцепления колес с дорогой» – я нетерпеливо тряхнула головой, поглядев в сторону ближайшей арки, ведущей в ухоженный садик с качелями и покосившейся каруселью – «Лето, Найти! Лето!».

«Что-то случилось?» – озабоченно повернулась ко мне полупрозрачная фигура. Обогнав меня, она загородила мне путь, но я видела, видела через нее то спокойствие, которое обещало мне это место – «Скраппи, послушай, ты вся дрожишь! Что с тобой? Что-то плохое?!».

– «Наоборот» – я почувствовала, как впервые смогла улыбнуться, раздвигая жесткую складку, появившуюся за полгода возле уголков рта – «Найти, это же лето! Бесконечное лето! Лето для нас!».

«Нет, не понимаю. Но мне уже страшно!».

– «Мы можем идти и идти, путешествуя по этому миру!» – я взмахнула ногой, призывая ее оглянуться по сторонам – «Тогда путешествие может стать бесконечным! А можем взять машину – ну, одну из вот тех самобеглых повозок, и двинуться в путь с ветерком!».

«Скраппи…» – попробовала было урезонить меня призрачная знакомая, но я говорила все быстрее и быстрее, то и дело оглядываясь на Фисташку, заинтересованно навострившую трубочки ушей неподалеку от нас – «Скраппи, мне кажется, что с тобой что-то не так!».

– «Мы можем увидеть чудеса древнего мира! Я покажу тебе небоскребы Нью Йорка и Гонконга, джунгли Танзании и прерии Африки, холмы и долины Алтая! Мы спустимся в метро, и поплаваем на каком-нибудь теплоходе – уровень техники в этом мире достиг того, что управлять ей можно даже имея лишь общее представление о ее функционировании! И лето – бесконечное, теплое лето!».

«Скраппи, мне это не нравится!» – взвизгнула фиолетовая фигура, от волнения расплываясь все больше и больше – «Это ловушка, я знаю! Тебя хотят заставить остаться в этом месте навсегда!»

– «Умерьте волненье» – пробурчала подошедшая к нам перевертыш. К ее копыту прилипла какая-то бумажка, которую она периодически пыталась стряхнуть, раз за разом проигрывая борьбу с остатками жвачки, приставшей к зеленовато-черному хитину – «Туточки пузззто. Но интерезззно. Хотельки гляди на ящики с вкузззняжжжками».

«Нам попадется еще много урн. Они тут на каждом шагу» – отмахнулась я от любительницы порыться в помойках – «Представляешь, Найти? Мы можем путешествовать вечно – в стране вечного лета! Давай откроем вот этот вот внедорожник, и разложим сиденья? Мы проведем ночь вместе, прижавшись друг к другу, а утром вновь отправимся в путь!».

«Мы должны идти, сейчас же!».

– «А куда?» – с проклюнувшимся раздражением откликнулась я, взмахом крыла давая ей возможность выбрать направление – «В общем-то, я не устала, и не против идти и ночью – скоро зажгутся фонари, и мы…».

«Быстрее! Прочь отсюда!» – завопил голос в моей голове, и призрачная фигура, ухватив меня за крыло, пустилась вскачь, петляя между припаркованных автомобилей. Я не сопротивлялась – что-то расслабилось внутри меня, словно долго сжимаемая пружина, и я решила отдаться этой бешеной скачке, провожая глазами скверы и палисады, павильоны у входов в метро, и фонтанчики прозрачной воды, бившие из немногочисленных поливальных машин, замерших на тротуарах. Семенившая рядом Фисташка что-то сердито жужжала, явно пытаясь урезонить двух взбесившихся кобыл, проскакивающих мимо таких аппетитных, издающих волнующие ароматы мусорных корзин и помойных контейнеров, но Найтингейл волокла меня все дальше и дальше, пока не остановилась, очутившись в тупике между закрытыми дверями многочисленных гаражей.

– «Ну, и чего мы… так… неслись?» – сердито поинтересовалась я. Бешеная скачка чуть растрясла мою голову, в которой, вместе с ощущением тошноты, появилось странное недовольство. Подсвеченные розовым облака вбирали в себя все оттенки цветов заходящего солнца, пламенея над черневшими крышами домов, в которых, как я заметила, не было света. Темные громады, еще пышущие жаром летнего полдня, вобрав в себя дневное тепло, угрюмыми исполинами возвышались над гаражами, неотличимые от темных деревьев, недвижимо стоявших перед ними, подобно задремавшим часовым. Вдоль улиц зажглись фонари, но их теплый, «дневной» свет вдруг показался мне освещением морга, обволакивающим неподвижные тела мертвецов.

Мир был пуст. Из него вымели жизнь, стерев и высушив все ее следы, оставив лишь намеки на то, что все это – лишь декорации для одного бесконечного спектакля, проходящего в кунсткамере или допотопном бродячем театре.

«Нужно двигаться, понимаешь?» – нервно воскликнула Найтингейл. В вечерней темноте ее фигура была почти незаметна, и я могла ощущать лишь ее прикосновения, похожие на легкий ветерок – «Все это очень странное. Похожее на… На декорации в театре».

– «Похоже» – согласилась я, оглядываясь по сторонам. Судя по полустертой схеме, нашедшейся на вкопанном в землю столбе, нам следовало пройти чуть дальше и вправо, чтобы выйти с территории гаражного кооператива, куда, по неведению, завела нас взбрыкнувшая Найтингейл – «Но тут не помечено, на какой мы линии. Быть может, проще пойти в другую сторону, и…».

– «Проне мочь летучить?» – вопросительно поинтересовалась Пистаччио, подкравшись к нам из темноты. Шурша жесткой травой, она выгреблась из щели между гаражами, пиная перед собой какую-то шестерню, вонявшую старым автомобильным маслом – «Проне мочь глядельки наверх? Пистаччио не летальки опять».

– «Ты потеряла крылья после того взрыва?» – неловко поинтересовалась я, стараясь не встречаться взглядом с зелеными глазами, светящимися в темноте – «Или тебе их ампутировали, чтобы спасти жизнь?».

«Взрывальки. Бум!» – закивала та, словно пытаясь как можно быстрее оторвать себе голову – «Больки! И больше не летучить. Пистаччио летучить огонь – хотя ветры мешать, и дождик».

«А снег?» – я сама не знала, зачем поддерживала этот разговор. Зачем топталась по душе той, что когда-то могла летать, как и я. Мои перья должны были со временем отрасти – но вряд ли что-то, кроме божественной магии, могло вернуть ей потерянные крылья, и это пробирало меня до костей, раз за разом возвращая к воспоминаниям о том, с какой нежностью она прижимала к себе те искусственные суррогаты из липкой ленты и фольги – «Снег тоже мешал летать?».

– «Зимки Пистаччио спальки!» – пояснил перевертыш, бесцельно пиная автомобильную деталь, с шуршанием пролетевшую по гравийной дорожке между гаражами – «Не летучить. Холодно. Бззззз!».

– «А во сне?» – какая-то мысль начала оформляться в моей голове. Освобождаясь от липкой, горячей магии этого места, тянувшей меня к себе, словно клей, я все яснее и яснее ощущала, что это было каким-то испытанием, придуманным лично для меня. Ждавшим меня после моей жизни, и существовавшим до ее начала. Время, свивавшееся в тугую спираль – «Во сне ты все еще можешь летать?».

– «Спальки?» – удивилась та, поводя своими чудными глазами в сторону Найтингейл, отошедшей к плану-схеме. Я заметила, что она напряженно, ревниво прислушивается к нашему разговору – «Пистаччио не спальки. Думкать!».

– «Тогда не думай. Лети!» – прошептала я, закрывая глаза. Я не имела четкого представления о том, как выглядели ее крылья – были ли они двойными, как у стремительной стрекозы, или широкими и массивными, словно у надоедливой комнатной мухи, однако я ощущала, что именно в этот миг, я была способна представить Фисташку летящей, причем непременно в сторону благоухающей свалки, в которую та могла бы зарыться, словно енот-полоскун. Ощущение было настолько реальным, что я непроизвольно потянулась в ее сторону передней ногой, делая странное движение шеей, словно пытаясь описать головой полукруг, то ли благословляя, то ли приглашая стоявшую напротив меня перевертку присоединиться к моей мечте.

Ну, должны же быть у них хоть какие-нибудь мечты, верно? Пускай и пахнущие мусорным бачком.

«Скраппи…».

– «Ну а что, неужели мне нельзя даже помечтать?» – со вздохом открывая глаза, пробормотала я, опуская переднюю ногу. Я ощутила себя крайне глупо, представив, как выглядела в тот момент, изображая из себя цирковую лошадку… Поэтому не сразу заметила изогнувшую шею Фисташку, зачарованно разглядывавшую какие-то полупрозрачные, зеленоватые лоскуты ткани, свисавшие с ее плеч.

Морда перевертыша задергалась. Ухмылка, рожденная выступавшими из пасти клыками, стала еще более кривой и жалкой, словно чудное существо не знало, заплакать ей, или закричать, и вдруг, с басовитым гудением, Фисташка сорвалась со своего места, практически мгновенно, без подпрыгиваний или подлетов, как делали некоторые растолстевшие пегасы, взмыв в воздух, где крутанулась, описывая над нашими головами идеальную обратную петлю.

«Ну и ну!».

– «Летучиииииить!» – донесся до нас ее дикий визг, отразившийся от темных стен гаражей, и затерявшийся во дворах, уже наполненных вечерней прохладой – «Пистаччио мочь в летучить!».

– «Лети, Фисташка» – прошептала я, глядя на удаляющуюся фигурку. Не рассчитав на радостях сил, она летела то прямо, то вбок, то принимаясь вдруг биться о встреченные на пути деревья, словно шмель, обожравшийся хмеля, постепенно удаляясь в сторону фонарей – «Летай хотя бы в моих снах».

«Ты…» – прошептал недоверчивый, удивленный голос в моей голове. Прыгнув вперед, Найтингейл остановилась, и заключив меня в объятья, встряхнула, словно плюшевого медвежонка – «Ты! Так это сделала ты!».

– «Нет! Это не я! Абсолютно точно не я!» – на всякий случай открестившись от всего, чего только можно, я попыталась вырваться из тискающих меня объятий – «Эй! Ну а что я такого натворила-то опять?!».

«Ты понимаешь, что ты сделала?!» – вновь возопил призрачный фестрал, с трудом выпуская мою барахтающуюся фигурку – «На самом деле не понимаешь?! Это же… Это…».

– «Ничего такого!» – фыркнула я, отступая на шаг от возбужденно приплясывающей Найтингейл. Я впервые видела ее такой возбужденной, воспламененной, словно сквозь черты стареющей, циничной стервы, чем-то похожей на Найт Шейд, прорезался образ той юной, красивой фестралки, воспламенявшей своими подвигами, своей жизнерадостностью и желанием нести окружающим лишь добро древних пони, слагавших в честь нее песни и сказки – «Просто… Ну, я просто захотела – и все получилось само собой».

«О даа! Просто захотела!» – со смешком откликнулась призрачная пони, отступая на шаг, и задумчиво глядя, как я застенчиво ковыряю копытом гравий и пыль – «Наверное, именно поэтому меня вдруг выкинуло из твоей головы на мороз? Тогда, быть может, ты могла бы захотеть, чтобы мы убрались из этого места? Просто попробуй».

– «Хорошо…» – прикрыв глаза, я сосредоточилась, поджала хвост, и высунув от напряжения кончик языка, принялась думать о том, как было бы здорово свалить куда-нибудь подальше. Думала я настойчиво, словно спамер, обнаруживший почтовый сервер без надлежащей защиты от рекламного мусора и барахла, но увы, каждый раз мысль сбивалась, уносясь куда-то вдаль, то шныряя по темным проулкам города, застывшего между времен, то возвращаясь, и начиная кружиться рядом с Фисташкой, чье басовитое жужжание, похожее на гудение большого шмеля, слышалось то справа, то слева от нас.

– «Пфффф… Прости. Не получается» – представив себе вдруг, как вернувший на миг свои крылья перевертыш облетает все пропущенные городские урны, я не удержалась, и прыснула, открывая глаза. Мысль ушла, маленькой юркой рыбкой скрывшись среди забивавших мою голову волн повседневных проблем – «Я не могу работать в таком шуме!».

Кроны деревьев зашуршали, когда поднявшийся ветерок бросил в нас клубы городской пыли. Пронесшись по улице, он поднял в воздух мусор и мелкие листики, погнав их вниз по улице, и мы обе, синхронно повернули головы, подчиняясь чему-то древнему внутри нас, заставившему мелкую, пятнистую пегаску и призрака ночной пони ловить встревоженными ноздрями посвистывающий ветерок, как делали это наши древние родственники, свободно пасущиеся в долинах и прериях древнего мира.

«Странно».

– «Не то слово» – согласилась я, ловя ушами шум ветра. Мне показалось, что я услышала в нем что-то странное. Какие-то посторонние звуки, похожие на тихий посвист свирели, или перезвон колокольчиков, зовущих меня за собой. Насторожившись, я вытянула шею, и вращая своими ушками-лопушками, медленно двинулась вперед, обходя гаражи, пока не нашла широкую щель рядом с последним боксом. Обойдя по дуге ржавую тачку, доживавшую свой век под размытой дождями цифрой 32, намалеванной на дверях гаража, я осторожно ступила на узкую тропку, уходящую в полумрак, и ловя ушами еле слышный посвист и перезвон, порысила между забором и кучами хлама, наваленного за гаражами, в сторону темных домов. Путь вел нас мимо глухих подворотен и пыльных окон, заплеванных подъездных дверей и заросших бурьяном детских площадок, и мне приходилось внимательно глядеть под ноги, чтобы не споткнуться, и не поранить копыта о стекла разбитых бутылок, вместе с мусором, щедро усеивавших многочисленные ямы и кочки на нашем пути. В один прекрасный момент, к нам присоединилась Фисташка – рухнув на землю, словно подбитая утка, она проехалась по земле до моих ног, и схватив меня за шею, принялась что-то горячо мне рассказывать, настолько сбившись на свой непонятный язык, что я вообще перестала ее понимать, с умным видом кивая в ответ на ее непрерывное жужжание, и ловя ушами ускользающий ветерок. Наконец, угомонившись, она порысила вслед за нами, все еще бурча что-то себе на ходу, и непрерывно оглядываясь на свои перепончатые крылья, странной своей формой, состоящей, казалось, из одних только острых углов, не похожие ни на что другое, виденное когда-либо мной в этой жизни. Я старательно игнорировала смешки Найтингейл, уловившей, как я старательно держу нос по ветру, когда перевертыш приближалась ко мне, обдавая сладковатым запахом отбросов и чего-то такого, о чем я предпочитала не задумываться – для собственного же блага, и вела свой маленький отряд мимо темнеющих окон, под светом загоравшихся звезд вперед, навстречу рассвету, уже маячившему над крышами города, светлой своею полоской притягивавшему мой взгляд.

«Закат с зарей встречается» – подумала я, погружая копыта в теплую пыль. Асфальт закончился много шагов назад, оставшись рядом с последним двухэтажным, двухподъездным домиком на краю городка, без предупреждения переходя в нагретую солнцем грунтовку, чья отдающая цементом пыль все еще хранила дневное тепло. Мимо проплыли гаражи и сараи, укрытые от нескромных взглядов раскидистыми кустами сирени, сберегавшими под своими ветвями удушливое дневное тепло, а дорога шла дальше и дальше – ровная, словно стол, без привычной уже колеи, оставленной колесами автомобилей – ныряя в узкий пролом покосившегося железобетонного забора, за которым шумели деревья.

Множество высоких, могучих деревьев.

«Парк?».

«Лес!».

– «Деревки. Скужжжно!».

Остановившись, мы переглянулись, каждая по-своему глядя на покачивавшихся исполинов. Лишь на севере континента, в другой, казалось бы, жизни, я видела такие огромные сосны, неохватными своими стволами соперничавшие с настоящими домами, и тем более жалким на их фоне выглядел этот хлипкий забор из некрашеных железобетонных плит, обещавших вечную жизнь одной знаменитости, и разъяснявших, каким нехорошим человеком был некий Игорек, предававшийся, согласно надписям, недопустимым в приличном обществе утехам. Оглянувшись, я испытала секундную слабость, когда в голове, словно далекий крик, всплыло обещание бесконечного, теплого лета, но новый порыв ветерка уже выдувал из головы терзающий душу соблазн, свежим, солоноватым порывом принося с собой запах хвои и чего-то огромного, мерно дышавшего за деревьями. Дернув холкой, я первая протиснулась через пролом, ощетинившийся краями ржавой арматуры, и вместе с просочившейся за мной Найтингейл, потянула за передние ноги Фисташку – мушиная душа конечно же застряла, и нам понадобилось нимало усилий, чтобы вытащить ее из ловушки, в которую превратились острые края торчавших из бетона железяк.

«Крылыжжжки!» – расстроенно прожурчала она, помахивая концами разлохматившихся крыльев, не переживших знакомство с изделиями ушедших людей. На их мерцающей, слюдяной поверхности красовались рваные дыры, издававшие неприятный гул, когда перевертыш попыталась взлететь, подняв в воздух тучи травинок и мелкой хвои – «Больки!».

«Зарастут!» – сварливо рыкнула Найтингейл, осторожно отступая мне за спину. Насторожившись, я отвлеклась от поглаживания дребезжащих конечностей Фисташки, и скакнула вперед, решив, на этот раз, встретить грудью опасность – ну, или героически убежать от нее прочь, оглашая лес громкими воплями. Однако, все было тихо.

– «Фисташка, умолкни!» – я шлепнула перевертыша хвостом по голове, призывая оставить в покое свои крылья, и не греметь, как тележка жестянщика, катящаяся вслед полковому оркестру. Не слишком густой подлесок, состоящий из трав и кустов, призывно чернел на фоне рассвета, занимавшегося где-то за деревьями, и сколько бы я ни прислушивалась и не принюхивалась, но так и не смогла найти того, что испугало бы Найтингейл.

– «Я ничего не слышу и не ощущаю».

«Тут страшно» – прошептало у меня внутри. По телу пробежал легкий холодок, когда призрак рванулся ко мне, на секунду заставив моргнуть и отступить, опасаясь неизбежного столкновения, после чего вдруг исчез, растворившись в воздухе фиолетовой дымкой. Я скакнула в сторону, вспугнув озиравшуюся хитиновую приятельницу, задумчиво жующую рваное крыло, и уже набрала в грудь воздуха для призывного вопля, когда услышала знакомый голос, вновь раздавшийся у меня между ушей – «Я… Я не хочу сейчас быть тут. Уйдем, пожалуйста!».

– «А я ничего не ощущаю» – растеряно проговорила я, крутя по сторонам головой. Лес стоял все такой же тихий и неподвижный, блестя капельками рыжей смолы на могучих древесных телах – «Слушай, ты это… Так и будешь ходить туда-сюда? Я вам не подъезд, знаете ли!».

«Просто… Просто уйдем. Прошу!».

– «Странно» – пожав плечами, я двинулась по дороге, призывно помахав перевертышу, потрусившей за мной с крылом, все так же зажатым в зубах. Превратившись за забором в узкую тропку, она петляла между громадными деревьями, пока не сошла понемногу на нет, растворившись в высокой траве, чьи влажные прикосновения мгновенно промочили мне ноги и живот, заставляя брести наугад, в сторону яркой розовой полосы, прогонявшей с неба многочисленные, крупные звезды. Ветер улегся, редкими порывами долетая до меня с верхушек деревьев, под которыми уже собиралась утренняя дымка, превращаясь в настоящий туман – в отличие от болотной завесы, он казался лишь легкой матовой вуалью, скрадывавшей далекий подлесок, и не обещавший попавшей в него пони ничего, кроме вымокшей шерсти и гривы. Сколько бы я не вертела по сторонам головой, я так и не смогла обнаружить чего-то, что вело себя угрожающе, хотя моя призрачная постоялица была в чем-то права, и я не раз и не два замирала, глядя на расплывчатые фигуры, скользившие по краю тумана – к счастью, ни одна из них не двинулась в нашу сторону, с тихим шорохом раздвигаемой ногами травы шурша по своим делам в совершенно другом направлении. Набравшись смелости, я двинулось было за одной из фигур, но та быстро пропала из виду, растаяв в туманной дымке, наползавшей из далекого ельника, словно мох, облепивший подножья громадных деревьев, оставив меня недоуменно озираться по сторонам.

– «Жжжуть» – подвела черту под моей попыткой Фисташка, со своей вечной полуухмылкой пожимая плечами, умудрившись всей своей позой изобразить полнейшее безразличие – «Деревки. Летучить нет тут».

– «Да уж, не полетать» – согласилась я, вновь зашмыгав в сторону рассвета по мокрой траве. Туман клубился у моих ног, причудливыми завихрениями отмечая наш путь в молочно-белом вареве, словно сметана, текущему по холодной земле, однако я все еще не ощущала никакого беспокойства, поглядывая вокруг, и усмехаясь от ощущения тихой паники, царившей в моей голове. Несмотря на некоторое сходство с городом, лес казался таким же безопасным, и уж точно не намеревался затащить меня в свои сети, привлекая какими-нибудь экзотическими грибами, или бесконечным путешествием среди елок и бурелома.

– «Ладно, пойдем пешком» – решила я, озвучивая очевидное, и бодро потрусила между пахнущими корой и живицей исполинами – «Ты не заметила, с какой стороны был мох на деревьях, когда мы зашли в этот лес? Нужно определить направление на север, и строго придерживаться маршрута, который выведет нас через лес. Ну, так было написано в умных книжках, а их писали, наверное, не самые глупые пони».

– «Увы, такого маршрута нет» – затормозив, я резко вскинулась, непроизвольно поднимаясь на задние ноги, словно испуганная лошадка. Ветви густого куста, приткнувшегося возле разлапистой елки, беззвучно шелохнулись, пропуская через себя большое, белое тело с лохматой синей гривой, неслышно выскользнувшее из лесного полумрака – «Каждый сам выбирает, где ему быть… Командир».

– «Кейн? Солт… Солт Кейн?» – ошарашенно пробормотала я, глядя на знакомую мне, полноватую кобылу, образ которой навечно был выжжен в моей памяти после второго боя у замка Дарккроушаттен. Отступив на шаг, я зачарованно уставилась на нее, не в силах оторвать взгляд от нее груди и шеи, пытаясь найти на них те ужасные раны, которые она получила в своем последнем бою – «Но ты же… Тебя… Как это вообще возможно?!».

«Беги! Это все цирисы! Беги!»

– «Проне болтальки себя сама?» – путано поинтересовалась Фисташка, отрываясь от ветки лещины, которую задумчиво жевала, словно коза. Очутившись в моем кошмаре, она то и дело лопала что-нибудь, попадавшееся ей на пути, открывая себя с довольно неожиданной стороны. Увидев, что я не обращаю на нее никакого внимания, она вернулась к прерванной трапезе, захрумкав тугой кожицей скорлупы, добираясь до вкусных орешков.

– «Кейн, ты же…».

– «Да. Это так» – не стала отрицать пони, слегка отстраняясь, когда я двинулась вперед, потянувшись к ней копытом – «Но теперь мне лучше. Тут всем становится лучше. А как оказалась тут ты?».

– «Это странная история. Была война с грифонами, и пострадало много пони, поэтому я оказалась в сумасшедшем доме, а этот врач предложил эксперимент, который может помочь другим, если все пройдет удачно!» – выпалила я на одном дыхании, вновь попытавшись придвинуться ближе, но остановилась, наткнувшись на строгий взгляд той, которую не сумела защитить в короткой схватке с командующим, и его охраной – «Это что-то вроде моего кошмара, но мне уже кажется, что это какой-то проходной дом, а не кошмар! Но ты… Как ты попала в мою голову, Кейн? Или это морок, который дурачит меня, доставая у меня из головы самые страшные кошмары?».

– «Увы, я не морок. Как и все остальные» – она повела головой по сторонам, словно приглашая меня обратить внимание на бесцветные фигуры, скользящие по границе тумана – «Я почувствовала, когда ты пришла. Мы все это ощутили. Но они знали тебя хуже, поэтому еще не поняли, где ты, и не встретили тебя».

– «Аааа… А где я?».

– «Там, куда редко попадают вот так, как ты» – я заметила, что стоявшая напротив меня пони выглядит тускло и невыразительно, словно присыпанная пылью кукла или манекен. Движения ее были угловатыми и скупыми, а шерсть казалась нарисованной на неподвижной шкуре, под которой не двигался ни один мускул – «Но здесь спокойно и тихо. И можно побыть наедине с самой собой».

– «Где, Кейн?» – вновь двинувшись вперед, я упрямо переставляла ноги, не обращая внимания на то, как все быстрее и быстрее пятилась от меня моя бывшая подчиненная – «Кейн! Скажи мне, если ты не морок! Почему ты уходишь от меня?».

– «Потому что… Потому что нельзя!» – сглотнув, она отвела глаза, и резким прыжком сиганула в сторону, перелетая через разделившую нас колючую ветку – «Раг, послушай меня! Хотя бы сейчас!».

– «Почему ты уходишь?».

– «Потому что это соблазн. Понимаешь?» – очень серьезно ответила белая кобыла, глядя мне прямо в глаза. Ее образ казался мне все более тусклым и невыразительным, словно старая, потертая фотокарточка, однако я отказывалась верить в то, что выл голос в моей голове – «Это соблазн – и возможность. Но мы с тобой знали, мы все знали, что такое долг, правда?».

– «Да, Солт. Мы знали это» – я ощутила горькую влагу, скользящую по губам, не догадываясь, откуда она берется – «Так значит, это и есть…».

– «Нет. Это лишь лес асфоделей» – горько улыбнувшись, она повела копытом, приглашая меня следовать за ней по едва заметной тропинке, струившейся сквозь густые клочья тумана, словно волны, взмывавшие над землей. Где-то там, в недосягаемой вышине, солнце взошло над громадами сосен, и косые лучи прорезали лес, наполняя его подобием жизни. Густой запах живицы дурманил голову, заставляя ее едва заметно кружиться, подобно бокалу вина, но даже рассвет не мог оживить этот замерший лес, все так же тихо проплывавший мимо меня, и скрывавшийся позади в серой дымке тумана – «Наверное, ты уже поняла, правда? Ты всегда была умнее и наблюдательнее чем все, кого я знала».

– «Нет. Ты ошибаешься» – успела возразить я, едва не плюхнувшись в неглубокую лужу, скрывавшуюся за листьями папоротников, чьи усы с удовольствием намотались на мое копыто – «Если бы я была умной, мы бы не понесли такие потери. Если бы я была наблюдательной, мы бы не совершили те ошибки, которые сделали… Которые сделала я. Если бы я была умной, то…».

– «Мы все сожалеем о том, что не сделали, и что сделали зря» – заметила идущая впереди кобыла. В отличие от меня, она двигалась легко и непринужденно, почти не раздвигая, и не пригибая травы на своем пути. Где-то позади нас слышался треск и жужжание, с которым моя мухокрылая знакомая ломилась сквозь лес, невнятно бурча себе под нос что-то свое, перевертышевское – «Поэтому многие так и не уходят из этого места. Тут спокойно, и можно подумать о многом. Многое понять. Многое простить – и себе, и другим».

– «А город? Город за лесом – он был пустой, и…».

– «Каждый видит что-то свое. Понимаешь?» – несмотря на горячие солнечные лучи, проходящие по моей шкурке, лес по-прежнему был прохладен и чист, но Кейн была права, и я уже понимала, что он мало чем отличался от странного городка, в который меня бросило из болота. Умом я еще пыталась сообразить, что же именно случилось, и как воспринимать все то, что вокруг меня происходило, а что-то внутри уже подсказывало – «Не торопись. Уже поздно что-либо делать. Останься. Ходи между деревьев. Подумай о том, чего же ты хочешь, а затем уже иди. И может, ты получишь искомое». Ветер полностью стих, и в лесу воцарилась вязкая тишина, отчего он еще больше стал похож на какую-то ожившую картинку.

– «Каждый видит свое. Многие уходят – когда понимают. Когда примиряются с чем-то. Но некоторые остаются, и бродят среди асфоделусов» – мимо проплывали высокие, похожие на свечи цветы, чьи соцветия, похожие на колоски, покачивали своими головками вслед проходивших мимо них пони, одна из которых шла, опустив голову к земле – «Но тебе здесь не место. Здесь нет того, что ты ищешь, поверь».

– «Почему же?» – вздохнув, я ощутила, как в тело закрадывается предательская тяжесть, уговаривающая остановиться, прилечь, отдохнуть среди белых цветов, вдыхая их тонкий аромат – «Если это то самое место, то путь мой окончен, и я…».

– «Нет!» – обернувшись, Солт Кейн впервые стряхнула с себя пыльное спокойствие, и резко уставилась мне в глаза – «Нет! Никто не может заставить тебя! Только ты сама! И я исполню свое обещание, чего бы мне это ни стоило! Попробуй только прилечь – и ты узнаешь, как может кричать или петь твой декан, с утра до вечера воя у тебя над ухом!».

– «Петь?» – ошарашенная столь резкой отповедью, я провела языком по губам, собирая с них соленую влагу – «Кейн, мы же можем остаться, хотя бы на минутку, и просто прилечь, поговорить… Я расскажу тебе о твоих детях и муже – они не остались одни, община земнопони твоего городка их приютила, и пригласила в большой и сильный род. Мы помогаем им, как и всем, кто, по нашей вине, остался без матери или отца, и они помнят тебя. Мы… Я…».

– «Я знаю, Раг» – слабо улыбнулась белая кобыла, оглядываясь в сторону яркой полоски, мерцавшей среди деревьев – «Я иногда могу видеть их, и я знаю, что ты сама приезжала к ним. И чем это для тебя обернулось. Я никого не виню – и никто в этом месте не делает этого, поверь. Тут спокойно, но…».

– «Но слишком спокойно?» – сердце тяжело бухало в груди, распираемой от желания высказать все, что копилось в ней и болело все эти годы – «Я вижу, что тут все какое-то… Ненастоящее, что ли».

– «Как и было предсказано» – серьезно кивнула моя собеседница, делая приглашающий взмах головой в сторону большого куста, рядом с которым притаился маленький домик, сложенный из серого камня. Обогнув его, мы остановились у входа в крошечную часовенку, в глубине которой таинственно мерцали огоньки настоящих свечей – «Тебе тут не место. Понимаешь? И я доведу тебя туда, куда должна была привести».

– «Это…».

– «Это для меня» – она вдруг потупилась, смущенно ковырнув копытом землю, что выглядело довольно забавно для ее габаритов – «Просто… Просто мне это нужно, понимаешь? Когда в следующий раз увидишь где-нибудь такую-же, просто зайди – и подумай о нас. Обо всех, кто был рядом с тобой. Обещаешь?».

– «Солт, я не хочу уходить».

– «Но ты должна» – мягко, но непреклонно ответила большая пони, со странным пониманием глядя мне в глаза. Ее образ расплывался, как расплывался вокруг меня весь этот лес, когда что-то горячее бежало по моим щекам, каплями раскаленного олова орошая грудь и копыта. Ее копыто потянулось было ко мне, но отпрянуло, и вместо того, чтобы коснуться моей мордочки, ткнуло в широкий кирпичный забор, находившийся в десятке шагов от часовни – «Тебе пора, Раг. Спасибо тебе, что ты не забыла меня».

– «Я… Никого».

– «И мы тебя помним, и поверь, что никто тебя ни в чем не винит» – я вознамерилась было остаться, не двинувшись с места вслед за направившейся к забору Солт Кейн, но все же переборола себя, и нехотя, подчиняясь нетерпеливому взмаху хвоста, подошла к разбухшей от влаги каменной кладке, время от времени прерывавшейся толстыми столбами из серого камня. Теряясь в тумане, забор казался по-настоящему бесконечным, но я заметила, что он был не слишком высок для того, чтобы быть какой-либо серьезной преградой. По верху протянувшейся в вечность стены уже расхаживала Фисташка, бесцельно пинавшая камушки, подворачивавшиеся под ее копыта, и с нетерпением поглядывавшая по сторонам. На ее мордочке засохли белые разводы ореховой мякоти, придавая ей какой-то жалобный, и в тоже время, клоунский вид – «Раг, иди. Ты должна быть сильной – ради себя, ради нас всех».

Улыбнувшись, Солт Кейн поднялась на дыбы, и буквально зашвырнула меня на край полуобвалившейся стены. Увидев протянутую ей ногу, она заколебалась, но понуждаемая моим взглядом, неохотно взялась за нее, влезая на осыпающийся камень. Каждое ее прикосновение было холодным, как лед, и не сдержавшись, я вскрикнула, вторя истошному воплю, раздавшемуся у меня в голове.

– «Нельзя, нельзя!» – укоризненно попеняла мне белая кобыла, потирая бабки толстых ног. Оглянувшись, я увидела просвет среди могучих деревьев, за которым лежало наполненное светом пространство, мерно дышавшее настоящей свежестью, которую ощутили мои затрепетавшие ноздри. Утерев бегущие слезы, я с неловкостью помяла правую ногу, еще ощущавшую лютый холод, вонзившийся в мое тело от прикосновения той, кого я когда-то знала, как всего лишь одну из своих подчиненных – «Смотри! Видишь?».

– «Что это?».

– «Тебе туда. Я сделала то, что должна была сделать. Прошу тебя, иди».

– «Вижу» – я соскочила со стены, по самые бабки уйдя в сырую землю. Пахучая, комковатая, рыхлая, она была совсем другой – живой, одуряюще пахнущей грибами и прелой хвоей, буквально просившей пуститься по ней вскачь, выбрасывая копытами огромные комья, взлетающие за спиной, будто птицы. Листья папоротника били меня по ногам, когда я сделала первый шаг туда, где было светло и тепло, откуда, как мне показалось, доносились голоса родных и друзей, где меня ждали и верили, что я вот-вот покажусь из этого мертвого леса…

– «Кейн?».

Я остановилась. Обернувшись, я попыталась совладать с собой, подавить жеребячий восторг, который поселился в моей душе в тот момент, когда я спрыгнула с кирпичной кладки забора... Солт Кейн все так же сидела на нем, и я с нарастающим беспокойством глядела на свою подчиненную, тоскливо глядевшую на Фисташку, словно бриллиант, уже сверкавшую на границы полумрака и света – «Солт, идем!».

– «Прости, Скраппи, но мне туда нельзя» – по морде пони скользнула светлая печаль – «Спасибо тебе. Но нет».

– «Солт!» – не веря в происходящее, я топнула ногой, но жирная, живая земля без звука приняла мое копыто – «Декан Солт Кейн, я приказываю вам идти со мной!».

– «Прости, командир, но я не могу пойти за вами» – снова грустно улыбнулась та, и попятившись, присела, примеряясь к прыжку на другую его сторону. Назад – в лес асфоделей.

– «Солт, прошу тебя!».

– «Ты должна быть сильной» – убежденно проговорила кобыла. Она посмотрела куда-то вдаль, поверх моей головы, и на мгновение, ее глаза затуманились… Однако она переборола себя, и на ее морде вновь появилось спокойствие, и какая-то неловкая улыбка – «Мы все знаем, что ты должна быть такой. Не только сила, не только ловкость, но и ум. Ты всегда была умной – так не подведи же нас. Обещаешь?».

– «Обязательно! Как только выйдем из этого леса – вместе!».

– «Не только традиции, не только свобода – но и знания» – мудро покачала головой она. Где-то там, на краю бесконечной стены, на периферии зрения, над рассыпающейся каменной кладкой появлялись головы пони. В шлемах и без, с белеющими бинтами и выстриженными шкурами, они все смотрели в нашу сторону, переговариваясь, и иногда – махая мне, словно давней знакомой – «Мы все в тебя верим. Мы верили тебе, когда шли за тобой, и верим сейчас. Верим, что все это было не напрасно. Будь сильной! Будь умной! Найди свою лестницу в небо – и помни о нас!».

Теплые волны накатывали на берег, шурша разноцветной галькой. Осоловевшая от съеденного Фисташка носилась вдоль линии прибоя, с жужжанием размахивая гремящими крыльями, и зачем-то подставляя голову под каждую большую волну, отбрасывавшую ее на камни, или в кучи водорослей, пахнущих йодом и перегноем.

Я плохо помнила, как добралась до берега этого озера, больше похожего на огромное море. В глазах у меня еще стояли знакомые и подчиненные, махавшие мне из-за проклятой стены, мерно покачивавшиеся перед глазами ржавые рельсы, которые и вывели меня из громады ненастоящего леса. Похожая на теплую ванну вода ласково облизнула мои копыта, но она не могла дать мне ответ, что же мне было делать дальше. Фисташка уносилась все дальше и дальше, пока, наконец, не превратилась в едва заметную точку, уходившую вдоль линии бесконечного прибоя за горизонт, и я осталась одна, у полупрозрачной, голубоватой воды. Где-то там, на другом конце громадного озера, я видела холмы и горы, а глаза услужливо приблизили очертания городка, и мне показалось, что ветер доносит до меня не только крики чаек, круживших над теплой водой, но еще и музыку, словно где-то там, недалеко, кто-то играл на старой шарманке, созывая жителей на ярмарку или праздник.

«Вот и все».

«Мы можем пойти вдоль берега…» – неуверенно предложила у меня в голове Найтингейл. Голос ее был тих и растерян, словно все случившееся не на шутку ее потрясло – «Но кажется, что он может длиться вечно».

«Боишься?».

«Никогда бы не подумала, что смогу увидеть такое сама»

«Фисташка пропала».

«Наверное, ушла. Но как она оказалась вот здесь? Не понимаю».

«Я тоже» – поднявшись, я пнула округлый камушек, с глухим стуком укатившийся к самой воде. Плыть было не на чем, да и плавала я не лучше промокшего топора, с трудом удерживаясь на боку или на животе, словно пузатая утка, однако я понимала, что вряд ли осилю с наскока многомильный марафон до другого берега озера. Крылья? Коротко остриженные, они вряд ли смогли бы мне помочь, и мне оставалось лишь бродить, задевая копытами кучи гниющих ламинарий, из которых в воздух поднимались стайки сердито жужжащей мошкары.

«Построить лодку?».

«Угу. Поймав для этого пару бобров, чтобы те грызли деревья» – ехидство меня не красило, но я не смогла удержаться от такого ответа – «Однажды я провела ночь на берегу соляного озера, у костра. Не самое приятное впечатление».

«А для чего?».

«Это были шахты у Зеркала Мира».

Найтингейл замолчала, уйдя в глубины моего сознания, и вокруг снова разлилась тишина – на этот раз живая, не отдающая загробным безмолвием ненастоящего мира. Хрипло орали чайки над головой, жужжали надоедливые мушиные крылья, и мелкие крабы бочком выбирались из своих норок, чтобы урвать свою часть улиток и полупрозрачных обитателей вод, выбрасываемых на берег вместе с водорослями.

– «Здесь нет никакой лестницы, Кейн» – тихо прошептала я, глядя в прозрачную воду. Разноцветная галька, зарывшаяся в песок, да старые, ржавые рельсы на остатках сгнивших шпал, уходившие прямо под воду – «Здесь только небо, но достать до него мне не дано».

Вновь налетел ветерок, принеся с собой запах сирени. Кажется, именно эти кусты росли у нас возле дома, их аромат будил меня каждый раз, когда мне удавалось проснуться в нашей комнате, в своем собственном доме… Если я еще имела право называть его своим.

Что делала я все это время? Где шлялась, ища приключений на свой бежевый круп? Поему не ценила все то, о чем так долго мечтала, холодными зимними ночами глядя в огонь убогой жаровни, сделанной из старого котелка? И вот теперь я сидела на берегу озера, и тоскливо глядела на противоположный берег, так же далекий от меня, как и вся моя прошлая жизнь. Неудача оставит врачам лишь мое тело, которое похоронят где-то возле Эдвенчер, а душа останется тут, глядеть на изрезанную барашками гладь воды, в которой отражалось летнее небо с вершинами далеких гор, и белыми барашками облаков.

Синее, синее небо.

«Что ты задумала?» – с опаской поинтересовался голос в моей голове. Выйдя из своей мрачной задумчивости, Найтингейл подозрительно следила, как я двинулась в сторону железнодорожной колеи, пробуя рельсы копытом – «Хочешь построить вагонетку?».

– «Лестница в небо, Найти» – я оглянулась, всматриваясь в огромные сосны, между которыми, скрываясь под хвоей и лесным мусором, вилась железнодорожная ветка – словно тропинка, протянувшаяся через всю мою жизнь. Быть может, это ее я не заметила, когда брела наугад, спотыкаясь и падая в снег, пока не отыскала то, что напомнило мне о чем-то запретном, чем поступиться просто нельзя. Или можно – но после этого уже не считать себя ни пони, ни человеком, превратившись в простое животное.

«Я не вижу здесь никакой лестницы. Давай лучше найдем эту жужелицу – кто знает, не нашла ли она путь из твоего кошмара, если уж умудрилась пробраться в него».

– «Она здесь, понимаешь? Она всегда была со мной. И с тобой» – заново пройдя весь путь от леса, я остановилась на берегу, глядя на волны, мягко целующие мои копыта. Ржавые, источенные водой и погодой рельсы пламенели на солнце, словно раскаленные нити металла, брошенные неведомым кузнецом, уходя куда-то под воду. Их было видно у берега, среди обточенной волнами гальки, а дальше – они терялись в таинственной глубине, темная поверхность которой была недосягаемой для моего взгляда, отражая лишь небо, и облака над моей головой.

Синее, синее небо.

«Ты опять начинаешь меня пугать, Скраппи!».

– «Не бойся. Все скоро закончится» – я оглянулась вокруг, но не заметила и следа своей хитиновой попутчицы. В отличие от меня, она уже приходила в мои кошмары – что ж, я надеялась, что и на этот раз ей удалось уйти, вернувшись в привычный нам мир. В конце концов, жизнь в больнице ничуть не хуже того ужаса, что могла предложить ей моя голова, занятая очередной сумасшедшей идеей. Копыта заскользили по круглым камням, и волей-неволей, мне пришлось вскарабкаться на бугристый, покрытый ржавчиной рельс, аккуратно заходя по нему в негромко шипевшую воду.

«Ты что, рехнулась?!».

«Это было предопределено» – ветер взъерошил мою гриву – Вперед! – и казалось, мягко подтолкнул меня в спину, дохнув в затылок запахом сахарной ваты. Лестница, ведущая в небо, всегда была с нами, и было бы глупо искать ее в том лесу. Она была еле видимой дорожкой среди кочек болота. Она была тропинкой, ведущей сквозь лес. Она стала рельсами, по которым я спускалась под воду – но мне казалось, что я погружаюсь в самое небо, гостеприимно распахнувшее свои объятья пегаске, в последний раз окунавшейся в стихию, ради которой она появилась на свет.

В синее, синее небо.

* * *

Солнечный луч заглянул в открытое окно, и преломившись на гранях высокой и тонкой бутылки, медленно пополз по белой простыне, окрашивая ее всеми оттенками синего – от царственно-пурпурного, до глубокого ультрамарина. Время замедляло свой бег, и безумная круговерть дня и ночи сменилась солнечным утром, окрасившим стены незнакомой палаты множеством солнечных зайчиков, спрыгивавших на них с целой кучи странных предметов, подозрительно похожих на пыточный арсенал. Ветер запутался в кронах деревьев, и недовольно шелестел юной листвой, наполняя воздух в комнате головокружительными ароматами распустившихся почек и жирной, прогретой солнцем земли, из которой уже показались зеленые травинки.

Тяжело вздохнув, я поглядела на узкогорлую бутылку с первым весенним цветком, и улыбнулась, ощущая, как медленно, со скрипом, двигается шкурка лица, отвыкшая от большей части эмоций за несколько месяцев, проведенных в промозглых лесах. Толстый, жесткий стебель с воротником коротких листочков был увенчан шарообразным бутоном из шести плотных, желтых лепестков, едва заметно повернувшимся в сторону солнца, и раскрывшимся навстречу его лучам. Мучительно хотелось вновь закрыть глаза, опуская тяжелые веки, но живший в глубине страх того, что я опять окажусь на том самом берегу, был сильнее, и я вновь глубоко вздохнула, гоняя по застоявшимся легким весенний воздух, ощущая, как начинает оживать мое бедное тело, над которым, признаться честно, я издевалась, как могла. Пусть пробуждение и было быстрым, как щелчок включившегося телевизора, но навалившаяся на меня слабость и боль в перевязанной шее были такими же реальными, как и стальные оковы, надетые на каждую из четырех моих ног. Крыльям досталось меньше – их всего лишь упрятали в полотняные чехлы обычной смирительной робы, но именно куча металла на моих ногах своим звоном выдала меня медсестре, когда я попыталась устроиться поудобнее на плоской и жесткой постели, подозрительно напоминавшей операционный стол.

– «Мисс Беррислоп, вы меня слышите?» – шепотом произнесла она, испытующе глядя на меня, словно на двухголовую, говорящую корову, заползшую зачем-то в ее кабинет – «Вы меня слышите? Вы меня понимаете?».

– «Даааа…» – вместо ответа, из моего горла вырвалось какое-то сипение, впрочем, вполне удовлетворившее мисс Лаймстоун, и через минуту я уже жадно пила из поильничка, поднесенного к моим потрескавшимся губам, восхитительно сладкий, прохладный мятный настой, удовлетворивший мои невеликие пока потребности в жидкости и еде. Напиток немного взбодрил меня, и перевернувшись, я откинулась на подушку, стараясь не слишком громко звенеть наброшенными мне на ноги цепями.

Кстати говоря…

– «Мисс Лаймстоун, меня обвиняют в чем-либо предосудительном?».

– «Нет, мисс Беррислоп» – желтая земнопони отвлеклась от карманных часов, с помощью которых подсчитывала мой пульс, прикасаясь к ямочке под углом нижней челюсти, и строго взглянула на меня, явно подозревая в обратном – «Я понимаю, на что вы пытаетесь намекнуть. Эти меры предосторожности были сделаны докторами, поэтому я не смогу вас от них освободить. Пожалуйста, подождите осмотра врача, и я уверена, что мы сразу же освободим вас от этих неудобных средств стеснения».

– «А когда осмотр?».

– «Я уверена, что вы еще успеете подремать».

– «Я подремала все то время, пока шел их эксперимент, поэтому не собираюсь напрашиваться на его продолжение» – несколько более резко, чем стоило, буркнула я, поднимая передние ноги, примотанные к кровати цепями, которыми было бы не стыдно швартовать средних размеров линкор. Натянувшись, они тяжело зазвенели, заставив стоявшую возле меня медсестру резко дернуться, прижимая мои ноги к жесткому матрасу.

– «Мисс Беррислоп!».

– «А что? Вы сами сказали, что я не арестована, и не в заключении!».

– «Конечно же нет. Дело в том, что это была вынужденная мера, и поверьте моему слову, вы бы сами со мной согласились, если бы видели ход этого вашего «эксперимента». Поэтому я прошу вас потерпеть до обхода, после чего, я уверена, с вас снимут эти тяжелые и неудобные штуки» – увидев, как я сердито прищурилась, явно собираясь продолжить этот спор, она вдруг протянула копыто, и погладила меня по щеке, заставив поперхнуться уже приготовленной тирадой про права моей личности в этом мире вообще, и в данной клинике в частности – «Знаете, а вы очень смелая пони. Решиться на такое было бы по силам не каждому, и я очень рада, что все закончилось благополучно. Как вы себя чувствуете?».

– «Хор-рошо…» – проблеяла я, сбитая с толку этим дружелюбным жестом. После такого ссориться и орать, требуя скорейшего освобождения, мне показалось не слишком уместным – «Слабость есть, но не такая, как вчера, когда я стакан не могла удержать».

– «Это замечательно. Я очень рада» – очень серьезно, и как мне показалось, искренне произнесла медсестра, вновь предлагая мне наполненный из прозрачного кувшина поильник – «Я уверена, что все закончилось благополучно, и вам стоит немного отдохнуть, чтобы вернуться в норму. Несмотря ни на что, мы верили в то, что вы сможете, и поэтому организовали круглосуточный пост в этой палате. Доктор Сендпейпер лично дежурил возле вашей постели, но боюсь, не спать трое суток оказалось не под силу и ему».

– «Скооооока?!» – обалдев, прохрипела я, приподнимаясь в кровати. Отросшая за месяц грива неприятно зашуршала, приподнимаясь с подушки спутанной, неопрятной копной – «Трое суток?! Но я же не… Мне кажется, мы только вчера вечером решились повторить этот их эксперимент! Я помню, тогда была страшнейшая гроза…».

– «Буря. Была страшная буря» – поправила меня мисс Лаймстоун, мягко, но непреклонно заставив откинуться обратно на подушки – «И да, врачи предупреждали, что для вас это может показаться кратким мигом, в то время как для нас прошло три долгих дня, наполненных страхом и ожиданием».

– «Вы… боялись?» – не поверила я своим ушам – «За меня? Но почему?».

– «Потому что вы нам небезразличны, мисс Беррислоп» – улыбнулась желтая пони, ставя кувшин и поильник на тележку, покрытую белой, накрахмаленной простыней, вызывавшей у меня стойкие ассоциации с хирургическими манипуляциями, и стерильной операционной – «Нам не безразличны наши пациенты. Поэтому-то ваши доктора, сменяя друг друга, дежурили возле вашей кровати. Они, как и мы все, надеялись на лучшее, и верили в то, что вы выкарабкаетесь. Знаете, признаюсь вам, что вы совсем не такая, какой вас рисовали газеты».

– «Эмммм… Простите?».

– «Доктор Сендпейпер поручил мне оформить и отправить срочную депешу в Кантерлот, в госпиталь Крылатых Целителей, когда стало ясно, что они не могут вывести вас из комы» – просветила меня старшая медсестра, присаживаясь возле кровати. Проследив за ее взглядом, я увидела фигуру в белом халате, сгорбившуюся у окна – уронив голову на скрещенные передние ноги, доктор Сендпейпер спал, навалившись грудью на стол – «Поэтому я оказалась посвящена в вашу маленькую тайну, мисс».

– «Ну, что я могу сказать…» – ощутив внезапную неловкость, я смущенно зарылась носом под одеяла, оставив над его краем лишь глаза, и виновато прижатые уши – «Прошу прощения, что разочаровала вас, и всех в этой лечебнице».

– «Отчего же? Совсем наоборот» – усмехнулась кобыла, поправляя дальний конец одеяла, подозрительно топорщившийся у меня в ногах. Из-под него показалась черная, хитиновая спина с короткими трубочками-обрубками, бывшими когда-то крепкими, полупрозрачными крыльями, мерно вздымавшаяся и опускавшаяся в такт дыханию хозяйки – «Как и все, я читала газеты. Пусть новости доходят до нас не слишком быстро, но все же мы в курсе самых интересных случаев, произошедших в нашей стране. Признаться, я представляла вас по-другому – то манерной фифой, попавшей из самых низов в мир блеска и роскоши королевского двора, то грубой и злой кобылой лет сорока, если не больше. А вы…».

– «А я оказалась просто мелкой, глупой пони, потерявшейся в собственных кошмарах» – прошептала я, осторожно приподнимая заднюю ногу, и дотрагиваясь ей до Фисташки, прикорнувшей на дальнем краю постели. Не просыпаясь, она пробормотала что-то, словно сонная муха, и вновь захрапела своим странным, особенным храпом, похожим на звуки тоненького лобзика, скользящего по твердым жучиным надкрыльям – «Да, удручающее, должно быть, зрелище, тут я вам верю».

– «Наоборот, вы оказались той еще резвушкой» – покровительственно усмехнулась мисс Лаймстоун, вновь прикрывая перевертыша одеялом, заставив меня задаться вопросом о том, что же видят окружающие вместо эдакого монстра – «И такой молоденькой… Даже не представляю, как вам удалось совершить хотя бы половину из того, что приписывают вам молва и газеты».

– «Они либо врут, либо не знают и половины того, что я на самом деле творила» – вздохнув, я уставилась на стены, затянутые выцветшими розовыми обоями. Хорошая мелованная бумага была дорогой, и на изготовление покрытий для стен использовалась самая дешевая продукция, сделанная из самой настоящей соломы, измельченные и распаренные волокна которой превращались в рулоны грубой обойной продукции, стоившей приличные деньги. Помнится, я так и не выкроила из семейного бюджета нужную сумму для того, чтобы оклеить второй этаж нашего дома…

– «Расскажете? Если, конечно, еще не устали».

– «Приходите вечером, с бутылочкой сидра, и парой кружек» – коварно фыркнула я, испытующе глядя на белый кармашек, подозрительно топорщившийся на боку желтой земнопони – «Посидим, поговорим».

– «Мисс Беррислоп, вы знаете наши правила».

– «Ах, да. Правила» – вздохнула я, ловя взгляд медсестры, брошенный в сторону спящего врача – «Помнится, я любила их нарушать, чувствуя за собой право сильного. Конечно, легко было ощущать себя сильной, когда за твоей спиной – пять, а теперь уже десять тысяч копий, верно? Но где-то вот тут, глубоко внутри, я знаю, что нельзя так поступать, даже если очень хочется. Власть развращает, и поэтому я никогда не переходила границ, и не переступала закона только для того, чтобы облегчить жизнь лично себе. Я делала это только тогда, когда этого требовали обстоятельства».

– «Уверены?».

– «Определенно» – уверенно кивнула я, глядя на хитрое выражение, появившееся на морде сидящей рядом кобылы – «Все эти недоразумения, которые вы считали нарушением режима, все эти «побеги» и прочие эскапады – это все были невинные шутки. Ну, имела же я право повеселиться, верно? Или вам больше хотелось видеть меня запертой в палате, завернутой в смирительную робу, и голосящую что-то про вторгающийся в мою утробу, толстый орган какого-нибудь жеребца?».

– «Вы же знаете, что это не так».

– «Да. И я благодарна вам, мисс Лаймстоун» – привстав, я вновь откинулась на подушки, с неудовольствием ощущая, как нестриженные, хрустящие космы отросшей гривы начинают нагревать спину и шею – «Всем вам благодарна. Даже мисс Булраш. Хотя кое-кого я, конечно, с удовольствием пожала бы за его тощую единорожью шею, и не раз».

– «Вы несправедливы к доктору Сендпейперу» – покачала головой желтая земнопони, вновь вынимая из кармана золотистый брегет[17], и трогая мою шею – «Он не спал двое суток, отходя от вашей постели лишь для того, чтобы проведать других пациентов. Хорошо, что в эти дни не было ни выписок, ни новых поступлений – тогда, боюсь, ему пришлось бы не сладко. Но даже в этом случае он нашел бы силы уделить потребное время каждому новому больному».

– «Я никого не виню, мисс Лаймстоун. Только себя – за свою глупость, импульсивность, и привычку принимать решения не головой, а… Другим местом» – вздохнув, я скользнула взглядом по незамысловатому рисунку на выцветших, грубых обоях. Падающие на них солнечные лучи рисовали на волокнистой бумаге загадочную карту, манившую отправиться в путь, за новыми впечатлениями и приключениями, некстати напоминая про сон, в котором мы с семьей путешествовали по железной дороге, сойдя на конечной станции, где-то в залитых солнцем, бесконечных лугах – «Поэтому оставим Сендпейпера в покое. А вот кое-кого другого я хотела бы увидеть лично – и уже без цепей».

– «Так за чем же дело стало?» – раздался знакомый голос у меня над головой. Вздернув голову, я обнаружила рядом с кроватью доктора Стара, улыбавшегося во весь рот, словно политик или фотомодель – «К вашим услугам, моя дорогая. Перед вами, и во плоти!».

– «Тише!» – только и успела шикнуть на него медсестра, когда фигура у окна завозилась, и вдруг резко вскочила, с диким видом оглядываясь по сторонам, после чего рванулась к моей постели. Всего за несколько прошедших часов, как думала я тогда, доктор Сендпейпер постарел, и приобрел множество седых прядей в опрятно уложенной гриве, слегка растрепавшейся на висках, однако взгляд был по-прежнему внимательным и острым – «Ну вот… Доктор, пациентка пришла в себя».

– «Почему сразу не разбудили, Лаймстоун?!» – глядя в его глаза, я узнала ту остроту и особый блеск, который поселяется в них после бессонной ночи, когда прикорнувший на секундочку врач вырывается из тяжелого, давящего, не приносящего облегчения сна, еще не осознавая происходящего, но уже готовый хоть чем-нибудь помогать, не особенно задумываясь о том, что же именно происходит вокруг него – «Раг! Как вы себя чувствуете?!».

– «Местами чувствую, а местами – не очень!» – раздраженно фыркнула я из-под одеяла, куда нырнула, спасаясь от этого поньского аналога мистера Хайда. Похоже, моя личина стремительно расползалась, и скоро каждый псих в этой лечебнице будет знать меня лично – «И не нужно так орать! В конце концов, в Эквестрии вроде бы есть врачебная этика, и законы о неразглашении личных данных пациента?!».

– «Судя по характеру и манере речи пациентка находится в стабильном состоянии» – авторитетно заявил лазурный единорог, выпячивая грудь, затянутую в свежий, режущийся на стрелках халат. Из-под него выглядывала чистая, наглаженная сорочка и строгий черный галстук, отчего жеребец выглядел главным врачом больше, нежели измятый, осоловелый Сендпейпер – «Поэтому я могу авторитетно заявить, что эксперимент прошел благополучно, пускай и не совсем так, как планировалось».

– «Это вы сейчас так говорите, мистер Стар. Пока у меня на ногах эти цепи» – сладко проворковала я, высовываясь из-под одеяла. Лежащая у меня в ногах Фисташка зашебуршилась, и вновь затихла, тихо посапывая и журча – «А вот после того, как их снимут – не знаю, не знаю… И не нужно делать такой скептический вид – если я сейчас слишком слаба для того, чтобы сломать вам нос или челюсть, это не значит, что я не решу сделать это чуть позже!».

– «Кхем… Похоже, вы все же приходите в себя, мисс Беррислоп» – кашлянув, психиатр вытащил из кармана платок, такой же мятый, как и вся его одежда, и яростно потер свою морду, стряхивая остатки недолгого сна – «Как самочувствие? Вы что-нибудь помните?».

– «А что вы хотите? Нужно же соответствовать своему реноме, сложившемуся благодаря газетам» – скромно захлопала глазками я, стараясь не глядеть на нахмурившуюся мисс Лаймстоун – «Я помню все. До мельчайших подробностей. Хотя большую часть я хотела бы просто забыть. И вы были правы, доктор Сендпейпер – хоть этот эксперимент и не провалился, он слишком опасен для того, чтобы его повторять.

– «Расскажете нам?» – присев рядом с кроватью, единорог пролевитировал к себе карандаш и блокнот, лежавшие на краю стола, приготовившись записывать мои бредни – «Если вы не возражаете, прямо сейчас, пока воспоминания еще свежи, и не искажены обдумыванием произошедшего».

– «А может, вы сами отдохнете?».

– «Нет-нет! Я ждал трое суток – поверьте, для опытного интерна это еще не предел» – отшутился врач, с каким-то непонятным волнением глядя на меня поверх очков – «Что случилось с вами после того, как вы выпили мои препараты?».

– «Хорошо. Тогда не удивляйтесь тому бреду, который вы от меня услышите» – вздохнув, я намекающе выставила перед собой передние ноги, звякнувшие тяжелыми цепями, прикрученными даже не к койке, а к полу – «Но перед этим я хотела бы задать вам один вопрос… Что вы знаете о Паутине Кошмаров?».

Пони в комнате переглянулись.

– «И где вы услышали данное определение, мисс Беррислоп?» – нарочито незаинтересованным тоном поинтересовался Блю Стар. Стоя возле спинки кровати, он думал, что я не замечу быстрый взгляд, брошенный им на своего коллегу.

– «Во время этого нашего эксперимента» – невинным тоном ответила я, с трудом раздвигая губы для широкой улыбки, и задумываясь о существовании в природе тренажеров для мимических мышц – «Встретила одно существо, которое ооооочень обрадовалось этому факту. Оно и сказало, что есть целая паутина из кошмаров, в которую я и попала. Кстати, не первая, и боюсь, что не последняя. Есть идеи, что это могло бы быть?».

– «Только предположения» – быстро ответил лазурный жеребец, легким движением поправляя сбившийся галстук – «Я думаю, еще рано об этом говорить, но мы обдумаем все, что знаем об этом, и непременно оформим в виде доклада».

– «Так вот, значит, что с ней произошло…» – пробормотал доктор Сендпейпер, глядя сквозь меня, словно пытаясь увидеть на этой койке кого-то другого – «Паутина… Так, значит, оно назвало это явление? И как же вы выбрались?».

– «С помощью того, кого я считала погибшей несколько лет назад. Ну, и еще – с помощью своих друзей» – я криво усмехнулась, легонько потыкав копытом Фисташку, недовольно задребезжавшую что-то под одеялом – «Кстати, а как она-то тут оказалась?».

– «Это была моя идея, мисс» – призналась Лаймстоун. Несмотря на извиняющийся тон, смущенной или огорченной пони не выглядела – «Когда мы поняли, что ваша кома носит явно не медикаментозный характер, я решила воспользоваться опытом других госпиталей. Очень часто таким пациентам помогают разговоры с их родными, которые приходят, и беседуют с больным, даже если тот их не слышит, или не имеет возможность ответить, а также приносят какие-то вещи или домашних животных, которые были дороги для него. Поэтому я подумала – а почему бы не позволить Фисташке за вами понаблюдать? Она, конечно, не слишком хороший собеседник, но вы, кажется, стали с ней, в некотором роде, близки, так что я решила пойти на такой риск, и как видите, не ошиблась».

– «Вы и впрямь не ошиблись, мисс Лаймстоун» – прекратив тыкать раздраженно зудевшую родственницу мух и жуков, я откинулась на подушки, вновь взглянув на врачей – «Она помогла, даже очень. Поэтому я тут подумала – а что, если я заберу ее с собой?».

– «С собой? И куда же?».

– «Она не сумасшедшая, доктор» – глядя на приподнявшего бровь единорога, я ощутила подспудное раздражение от этого жеста, явно скопированного у меня, безо всякого на то разрешения – «По крайней мере, не более сумасшедшая, чем я. Я не буду утверждать, что она перевертыш – в конце концов, сложно понять и принять то, чего не видишь – но я уверена, что тут она будет несчастна без того, что я могла бы ей дать. А я не хочу делать пони несчастными».

– «Даже если это злобный перевертыш?».

– «Даже, если это злой перевертыш» – поколебавшись, кивнула я. Мысль эта была неожиданной, словно молния, но теперь я намеревалась гнуть свою линию до конца. В конце концов, можно будет определить ее куда-нибудь в башню, коих на территории наших казарм было достаточно для того, чтобы заточить в них десяток принцесс, или вообще, показать Селестии или Луне – кто знает, вдруг их заинтересует эта жужжалка… – «Мы должны оставаться пони, что бы это ни значило, и что бы вокруг ни произошло. Ведь именно этим мы и будем отличаться от тех, кто нам противостоит. Верно?».

– «Хорошо сказано. Хорошо» – подумав, покивал доктор Сендпейпер, взглянув на старшую медсестру. Помолчав, она провела копытом по моим волосам, и тоже кивнула, в свою очередь, взглянув на хмурившегося Стара – «Что ж, если представитель попечительского совета не возражает…».

– «Я обдумаю этот вопрос!» – холодно каркнул единорог. Похоже, свалившаяся ниоткуда ответственность здорово выбила его из колеи – «А пока…».

– «А тем временем, у меня есть просьба, а вернее, предложение!» – нарочито бодрым и радостным тоном заявила я, шаря глазами по сторонам. Внезапно, в груди у меня поселилось странное беспокойство, нараставшее с каждой минутой – «Помните то письмо, которое я написала на случай, если что-то пойдет не так? Так вот, раз все закончилось более или менее благополучно, я хотела бы получить его взад. Ну, то есть, не то чтобы именно в зад, а назад, в копыта, чтобы я со спокойной душой могла бы его уничтожить».

– «Письмо?» – удивленно переспросил меня Блю Стар, в голосе которого послышалось нараставшее беспокойство – «Это письмо…».

– «Да-да, письмо».

– «То самое письмо…».

– «Ага. Оно самое. На белой бумаге, в четырехугольном конвертике. Где оно?».

– «Вы только не волнуйтесь, мисс Беррислоп» – вздохнув, ответил мне доктор Сендпейпер, для чего-то сняв с носа очки, словно приготовившись, что сейчас его будут бить – и может быть, даже ногами – «Но мы уже отправили его, три дня назад».

Мне показалось, что небо рухнуло на мою голову, погребая под своими обломками.

* * *

– «Вот, кажется, и все, мисс Беррислоп».

– «Ага» – согласилась я, просовывая ногу в лямку моего рюкзачка. Попрыгав, я вновь остановилась, поймав себя на мысли о том, что все так же торчу в центре холла лечебницы, глупо таращась на тяжелую дверь, не в силах подойти, и распахнуть ее, вырываясь на свободу – «Кажется, действительно все. Сейчас он кажется легче, чем раньше».

– «Неудивительно, учитывая то количество серебра, которое вы оставили в нашей лечебнице» – кивнула желтая земнопони, поправляя котомку у меня на спине – «Но это было совершенно необязательно. Быть может, вы все же хотите его забрать?».

– «Не стоит, мисс Лаймстоун. Считайте это моим извинением за все беспокойство, которое я вам причинила.

– «Пустое, мисс Беррислоп» – отмахнулась она, подходя к дверям. Заскрипев, они приоткрылись, и тонкий луч света прорезал таинственный полумрак, сообщаемый клинике тяжелыми шторами, призванными замаскировать от пациентов разбитые окна, пострадавшие во время грозы. Увидев мои колебания, медсестра усмехнулась – «Как думаете, может быть, мне вам помочь?».

– «Разве что вышвырнув меня отсюда бодрым брыком под зад».

– «Волнуетесь?».

– «Боюсь» – облизав пересохшие губы, прошептала я, глядя на солнечный свет. Что ждало меня за дверями? Чем грозило изгнание из этого маленького мирка? – «Даже когда врывалась в выбитые ворота грифоньего замка, так не боялась. Может быть, принять таблеточку? Или две?».

– «Не волнуйтесь, мисс. Это абсолютно нормально» – покровительственно усмехнулась желтая земнопони, оглядываясь в сторону лестницы, по которой спускались единороги, в сумраке атриума казавшиеся почти близнецами – «Мы уложили в ваш рюкзак необходимые препараты вместе с инструкцией по их приему, а также конверты с обратным адресом, по которому вы должны нам писать. Не забудете?».

– «Я уверен, что еще встречу вас, мисс Беррислоп» – уверенным тоном произнес Блю Стар, протягивая копыто для энергичного прощания. В этот день он вновь красовался в своей жилетке и белой рубашке, к петлице которой была приколота крошечная роза – «Поэтому не волнуйтесь, я буду следить за вашим самочувствием».

– «Посмотрим, доктор, посмотрим» – хмыкнула я, не глядя на самоуверенного единорога. Увидев, что я, не отрываясь, смотрю на него, доктор Сендпейпер вздохнул, и мягко обнял меня, похоже, не слишком удивившись, когда я уткнулась носом в воротник его халата – «Спасибо вам. За все».

– «Ну что вы, мисс Раг. Рад был помочь вам» – с небольшой заминкой ответил он, мягко похлопывая меня по спине – «И рад был с вами познакомиться. Будьте уверены, что в этих стенах вы всегда найдете приют во время любых невзгод. Обращайтесь в любой день, в любое время. Пишите, если захотите о чем-то спросить, или почувствуете, что нужен добрый совет. Приезжайте, если решите, что вам хочется нас увидеть – мы всегда будем вам рады».

– «И наверняка даже палату за мной сохраните» – натужно рассмеялась я, старательно игнорируя ощущение от вздыбившейся на холке шерсти. После всего произошедшего все мои страхи и неспособность заплакать или засмеяться ушли, но кажется, что мне еще предстояло учиться вновь делать это так же естественно, как и прочие пони – «Спасибо вам всем. Я благодарна этой клинике и всем вам – даже мисс Булраш – за то, что были со мной терпеливы. Пишите, если вдруг почувствуете, что я могла бы вам чем-то помочь – в любой из моих ипостасей. Буду рада сделать все, что в моих силах».

– «Понимаем. И благодарим» – важно кивнул доктор Сендпейпер, после чего указал мне на дверь – «Но вот с этим, моя дорогая, вам предстоит разобраться самостоятельно».

– «Понимаю» – вздохнув, я вновь поглядела на дверь, не услышав, а скорее почувствовав, что за ней меня уже ждут – «Эх, как было хорошо, когда за тебя все решали. Не нужно лететь куда-то сломя голову, не нужно бить кого-то, и считать на себе раны… За тебя уже обо всем подумали, и самым неприятным событием был запрет на прогулки и общение с другими пациентами».

– «Но птенцы рано или поздно должны вылетать из гнезда!» – твердо произнес Блю Стар, делая шаг вперед, словно намереваясь меня подтолкнуть, или отвесить приличного пенделя, чтобы я уже перестала болтать, и мяться возле дверей – «Каждый пегас однажды терял свои перья, но затем вновь поднимался в воздух. Смелее! Это ваш час!».

– «Главное, чтобы под ногу никто не гавкнул, и в спину никто не пихнул» – с неловкостью пробормотала я, и решившись, рванула на себя тяжелые створки – «Эх, держите меня семеро...».

«Мама дорогая…»

Пространство за крыльцом было залито солнечным светом. Зажмурившись, я выскочила на крыльцо, и остановилась, не в силах заставить себя открыть глаза, но наконец, смогла проморгаться – и едва не отбила копыта отвалившейся челюстью, увидев целую толпу, что ждала меня в створах ворот, укрывшись в тени огромной, оранжево-фиолетовой дуры, парившей над верхушками деревьев. «Ревущий», бывший когда-то флагманом дирижаблестроения Сталлионграда, солидно покачивался на массивных цепях, притянувших его к вершинам двух немаленьких сосен, а под ним, возле лифта-корзины, стояло множество пони, от множества красочных шкурок которых у меня мгновенно зарябило в глазах. Послышавшийся позади меня хруст хитиновых копыт резко прервался, и я едва успела набросить свой хвост на шею Фисташке, заполошно рванувшейся обратно в атриум при виде бросившихся в мою сторону фигурок, изо всех своих невеликих пока сил работавших маленькими ножками, поднимавшими фонтанчики сырого песка. Расправив куцые крылья, я присела, и подхватила ими детей, с громкими криками добежавших до меня раньше, чем остальные, и вскоре оказалась в центре небольшой толпы, окружившей мою мелкую фигурку, почти затерявшуюся среди разноцветных тел. Оглушенная, я только и оглядывалась по сторонам, замечая протянутые ко мне копыта и крылья. Обняла прослезившуюся Бабулю, и обменялась приветствием с Дедом, чопорно отдавшим мне честь. Обняла, и надолго застыла в объятьях Графита, чьи чувства выдавали лишь губы, жадно искавшие мой рот. Ласково облизала Санни и Берри, устроивших дикие пляски у меня на спине, и недоуменно разглядывала нескольких разнополых пегасов, пока не сообразила, кого именно вижу перед собой. Все происходило словно во сне, и я не сразу узнала застенчиво улыбавшуюся мне белую пегаску с красными, словно налитыми кровью, глазами, на спине которой, вцепившись копытами в колорированную, бело-розовую гриву, сидел маленький двухлетный жеребенок, вытаращенными глазенками разглядывавший творившуюся вокруг кутерьму. Увидев, что я заметила ее, Спринг «Соя» Бриз потупилась, и неловко протянула копыто, коснувшееся моей груди.

– «Привет, Соя».

– «Привет. Мы узнали, что у тебя случилась беда, и ты попала в больницу» – отводя взгляд, пробормотала она. Стоявший рядышком с женой синий жеребец покровительственно усмехнулся, в отличие от супруги, не стесняясь разглядывать меня, словно какую-нибудь занятную, но довольно неприятную зверушку из местного серпентария – «Поэтому и решили тотчас же помчаться к тебе. Ну, по просьбе твоего супруга, конечно же».

– «А сами бы не решились прилететь?» – грустно усмехнулась я, разглядывая жеребенка, сидевшего на материнском загривке, и вдруг, с пугающей ясностью осознавая, почему все это время Тридцатка предпочитала не выходить со мной на контакт – «Что ж, понимаю… Но все равно, спасибо за то, что все-таки прилетели. Мне уже лучше».

– «Крылышки, послушай…».

– «Да все в порядке, Соя» – я ухмыльнулась, и развернув крыло с обломанными, измятыми перьями, попыталась поднять с земли Фисташку, вжимавшуюся в мои ноги, словно испуганная собачонка – «Я все понимаю… И многое поняла. Это ведь ваш малыш, верно? Ну просто копия отца!».

– «Не во всем!» – фыркнул Слим «Лидер» Плам, смерив меня настороженным взглядом. Похоже, несмотря на всю неприязнь, которую тот демонстрировал мне еще два года назад, на вокзале Новерии, он еще не определился, как именно вести себя с той, кого еще недавно помогал отлавливать, словно беглую преступницу, и за которой теперь его начальство отрядило целый дирижабль, наверняка намекнув его пассажирам, что чувства-чувствами, но было бы очень неплохо проведать свою соратницу, загремевшую в какую-то захолустную больничку. Ухмыльнувшись, я ткнула носом пискнувшего что-то жеребенка, и не обращая внимания на воинственные вопли, раздавшиеся у меня со спины, потерлась носом о маленькие крылышки, плотно прижатые к синему тельцу – «Но это не повод радоваться, соратница Раг. Даже если у остальных жеребята тоже вышли не совсем такими, как мы ожидали…».

– «Наоборот, я очень рада за вас, и за жеребенка. И наверное, за всех остальных» – покивала я, отстраняясь от благодарно зардевшейся Сои, чтобы перехватить Берри, уже пытавшейся десантироваться с моей головы на спину бело-розовой тетки, чтобы хорошенько проучить конкурента, нагло таращившегося в ее сторону блестевшими глазенками – «А вот это – мои».

– «Мы уже познакомились. Такие лапочки…».

– «Правда? Значит, это были не мои дети» – грустно улыбнулась я, подхватывая сына сгибом крыла. Чирикавший от волнения карапуз ревниво повизгивал, требуя своей доли любви и ласки – «Но все равно, я благодарна вам за то, что вы прилетели, пусть даже и не совсем по своей воле. Любите своих детей, ведь они унаследуют от нас небо. Особенно это касается тебя, Плам!».

– «Эй! Ты мне не указ!».

– «Узнаю, что обидел сына или супругу – прилечу, и лично отшлепаю!» – шутливо погрозила я ему, холодно глядя в глаза синему жеребцу. Вмешиваться в чужую жизнь я бы не стала, но ощущала, что это еще не конец, и не последняя наша встреча с синим земнопони, как и я, пошедшим по военной стезе. Оглянувшись, я заметила удаляющийся розовый хвост – кажется, это розовая кобылка одна из первых добралась до меня, и долго тискала, радостно горланя что-то на ухо – однако не успела я окликнуть ее, как выскочившая из окружившей меня толпы пони, Пинки в три огромных прыжка добралась до крыльца, на который высыпал весь провожавший меня персонал, и с лихим, соблазнительным воплем обрушилась на двух докторов, буквально подмяв их под себя.

– «Кажется, сейчас будет смертоубийство…».

«Думаю, наоборот» – проворчал мне на ухо знакомый голос, заставив вздрогнуть, и остановиться на полпути. Обнявший меня Графит с интересом взглянул сначала на меня, а затем на Пинки, словно заяц, скакавшую на неловко ворочавшихся под ней телах в белых халатах – «Погляди на них. Это не похоже на драку. Мне кажется, дело в другом…»

«Найтингейл! Найти!».

«Неужели ты рада меня слышать?» – сквозь грубость вопроса, в голосе эфемерной пони сквозило тщательно скрываемое, какое-то радостное удивление, похожее на трепещущий хвостик щенка – «А мне казалось, что ты была бы рада избавиться от меня навсегда».

«Продолжай в том же духе, и я вернусь к этому вопросу!» – фыркнув, я посмотрела на в сторону розовогривой пони. Что ж, драки действительно не получилось – поднявшись, единороги в упор разглядывали мисс Пинкамину Диану Пай, и вдруг заключили ее в крепкие объятья, заставив разразиться радостным смехом – «Видела? Даже они рады ее видеть. Наверное, они все же не врали, когда говорили о том, что болеют душой за своих пациентов. И я... Знаешь, я рада, что ты оказалась со мной. Но зачем ты пыталась закрыть меня от этой черной сволочи? Если она аликорн, с ней не смогли бы справиться ни я, ни ты, не сотни таких, как мы, разом».

Ответа не последовало. Лишь что-то мягко вздохнуло у меня внутри, заставив усмехнуться, и вновь повернуться к супругу. Разглядывавший меня Графит уже освободил спину матери от двух непоседливых скакунов, и вместе с ними разглядывал мое новое приобретение, вцепившееся в стоящие перед ней ноги.

– «Милый, знакомься – это Фисташка. Она…».

– «Кажется, я знаю, к чему все это ведет» – философски вздохнул черный жеребец, легонько стукая меня по макушке сгибом крыла – «Ох, Хомячок – ты, как всегда, в своем репертуаре. Но ты хотя бы выяснила, что эта штука вообще ест?».

– «Так ты ее видишь?!» – удивилась я, разрываясь сразу между несколькими пони, включая приемных родителей, затеявших бучу детей, и голосившую что-то Пинки, покончившую, наконец, с обнимашками, и кажется, приготовившуюся к самому настоящему торжеству, обильно сдобренному толстой сумкой с хлопушками и фейерверками – «Остальные ее либо не замечают, либо считают обычной пони».

– «Думаю, мы еще успеем об этом поговорить» – придержав на спине рвущихся ко мне жеребят, Графит мягко толкнул меня в бок, разворачивая в сторону пестрой толпы, прибывшей по мою душу – «Об этом, и обо всем прочем. А сейчас – я хочу, чтобы ты посмотрела на всех этих пони. На каждого из них. Они собрались тут, как только я бросил клич, рассказав, что ты попала в беду. Только вчера нам пришло сообщение, что ты в порядке, и готовишься к выписке – признаюсь, что сначала мы восприняли это как глупую шутку, но врач, встретившийся с нами, был очень убедителен, когда рассказывал о твоих проблемах».

– «Даже так?» – делано удивилась я, бросая быстрый взгляд в сторону единорожьего дуэта. Увидев, выражение на моей мордочке, они дружно решили сделать вид, что совсем-совсем не при чем, и вновь принялись болтать с немного успокоившейся земнопони, взахлеб рассказывавшей им о своих приключениях, явно встретив в них благодарных слушателей – «Что ж, ты прав, это мы еще обсудим…».

– «Не злись, Хомячок» – прошептал мне на ухо голос любимого, заставив иголочки сладких мурашек табунком проскакать у меня по спине. Давно забытый запах моего жеребца слегка изменился, оттеняемый легким ароматом детей, смешно барахтавшихся у него на спине, и уже пытавшихся перелезть на свою маму – «Мы все собрались тут, чтобы показать тебе, что в мире есть те, кому ты дорога, и кому не безразлична. Кто всерьез переживает за тебя во время твоих неудач, и радуется вместе с тобой твоим успехам. Кто-то больше, а кто-то меньше, но мы все здесь потому, что ты однажды вошла в нашу жизнь, и мы прилетели, и больше не дадим тебе упасть. Ты понимаешь?».

– «Д-да. Я… Я понимаю» – пробормотала я, сглатывая ком, внезапно образовавшийся в горле. Соленая влага вновь заструилась по щекам, когда я распахнула свои крылья навстречу двинувшимся ко мне пони, пытаясь обнять всех, кто пришел за мной к дверям этой лечебницы. Графит был прав, и наверное, именно тогда я поняла, что наконец-то, на самом деле отыскала свою лестницу в небо, ступеньками которой были окружавшие меня пони. Те, кто верил в меня, и любил, несмотря ни на что.

И что бы ни случилось, я не должна была их подвести, став однажды для каждого из них проводником на небо.

Синее, синее небо.

______________________

[11] «Боярышник» — корабль, с прибытия к берегам Америки которого в 1620г., начинается история США.

[12] Гормоны с опиатоподобным действием, вырабатывающиеся в мозгу. «Гормон счастья».

[13] Подход, практикующийся в лечебных учреждениях США и Канады.

[14] Вегетососудистая дистония. «Синдром страха смерти, и потных ладошек».

[15] Силовые линии энергетического поля планеты.

[16] Намек на известную порностудию, и ее незамысловатые сюжеты.

[17] Марка популярных французских часов, со временем, превратившаяся в собирательный образ дорогих карманных часов на цепочке.

## Глава 11: "Весенняя лихорадка" - часть первая

“УСМИРЕНИЕ ЗВЕРЯ! ПОБЕДА ХАРИЗМАТИЧНЫХ И БЕССТРАШНЫХ СЕНАТОРОВ ВСЕЛЯЕТ НАДЕЖДУ В СЕРДЦА ВСЕХ ЖИТЕЛЕЙ ЭКВЕСТРИИ!

Рассказ об этом из уст главного героя событий — в вечернем выпуске нашей газеты!”

Новости Кантерлота

Негромко урча, винты цеппеля резали воздух, неся покачивавшуюся машину все дальше и дальше на запад, к Кантерлотским горам. Посвист больших деревянных лопастей был почти не слышен за шумом паровой машины, шипевшей, ухавшей и грохотавшей в утробе гондолы. Техническая мысль сталлионградцев не стояла на месте, и спустя несколько лет после нашего знакомства, «Ревущий» обзавелся парой здоровенных шестерен, торчавших из кормовой надстройки гондолы, и вращавших жужжащие пропеллеры посредством хитроумной системы передач. Расплатой за это стало усиление шума и вибрации, а также основательная перестройка гондолы — она получила большой, но довольно уютный отсек для пассажиров, расположенный на средней палубе, и снабженный огромным иллюминатором во всю стену, позволявшим наслаждаться видом проплывавших над нами облаков. Минусом стал довесок в виде прилично утяжеленного зада, предназначенного для здоровенной паровой машины. И пусть открывавшийся вид был немного подпорчен огромной тушей цеппеля, передняя часть которой нависала над расположенной под ее пузом гондолой, в моих глазах это лишь придавало ему толику величественности, позволяя почувствовать, отождествить себя с воздушным судном, уже по-новому ощущая его покачивание, тряску и рывки, сопровождавшие нас во время полета.

— «Что тебя так позабавило?»

— «Да так… Ничего определенного» — улыбнувшись, я оглянулась на Графита, присоединившегося ко мне у окна. Заходящее солнце окрашивало облака над нашими головами в нежно-розовый цвет, где-то там, позади, уже сменяющийся ночной синевой. Прохладный ветерок превратился в порывы холодного ветра, и я никак не могла понять, какой интерес удерживал остальных на узких мостках, протянутых по периметру первого яруса гондолы, куда помощник капитана каждый вечер приглашал нас полюбоваться закатом.

— «Я рад, что все это заканчивается» — признался муж, игнорируя хрупкую закатную красоту. Его взгляд был направлен на мой затылок, и мне то и дело приходилось дергать ушами, ощущая его горячее дыхание, шевелившее мою отросшую гриву – «И я думаю, что тебе все же не следовало ходить по госпиталям. Для этого у тебя есть помощники».

— «А мне, знаешь ли, были рады!».

— «Угу. «Рады», или «рады начальству, заглянувшему на огонек»? Две большие разницы, знаешь ли, милая» — хмыкнул Графит, но заметив, как я покосилась на него, тотчас же постарался перевести все в не слишком удачную шутку – «Сказать по правде, когда я очнулся в ЕР после своего последнего недельного загула, то пределом моих мечтаний было выпить целую бочку холодной воды, и не видеть никого еще столько же времени».

— «И что ты делал в реанимации, позволь спросить?» — решив поддержать шутку, поинтересовалась я, сдувая с глаз непокорную черное-белую прядь. Уже давно никто не заплетал мою гриву в косички, и я обросла, словно дикий северный земнопони, все чаще мечтая побриться если не налысо, то по крайней мере, сделать себе элегантный ирокез, которыми щеголяли в этом сезоне все модницы Легиона – «Меч? Копье? Неудачно наступил на детский конструктор?».

— «Отравился экстрактом мускусной поганки» — с каким-то мрачным весельем ухмыльнулся черный жеребец, переводя взгляд на окно. В нем я видела отражение его светящихся глаз, глядевших на заходящее солнце через тонкие ниточки до предела сузившихся зрачков – «Когда запивал ее дешевым сидром в одной из подвальных забегаловок Мэйнхеттена. Его нужно было капать на кусочек сахара, после чего закладывать тот за щеку, и разглядывать цветные круги, ощущая, как все твои беды уходят, словно дымок, поднимающийся из носа. Я был молодым и глупым, Скраппс, и эти воспоминания – все, что у меня осталось от того времени, которое считается лучшим в жизни любого пегаса».

Обернувшись, я решила было что-то сказать, хоть как-нибудь приободрить супруга, но каким-то глубинным кобыльим чутьем поняла, что делать этого не стоит. Что нужно просто выслушать своего жеребца, не клюя его мозг своими «умными» советами и комментариями.

И я не ошиблась.

— «Я был молод и глуп, и наконец-то вырвался из дома своих родителей, которым становилось все труднее скрывать проживавшего в чулане молодого жеребца. Я был согласен с условием никогда не появляться в их доме, взамен, получая через банк ежемесячную «помощь», которую с энтузиазмом спускал на гулянки, выпивку и кобыл».

— «И однажды, ты отравился» — тихонько вздохнув, я прижалась к теплому боку мужа, с трудом поборов желание забраться верхом на его спину, где вольготно расположиться, как в старые добрые времена.

— «Однажды я решил подцепить не ту дамочку. И она меня отшила» — продолжил свой рассказ жеребец, присаживаясь возле окна. Мне показалось, что он, как и я, с трудом сдерживает желание что-то сделать – например, прижаться лбом к холодному, подрагивающему стеклу иллюминатора – «Скажу тебе сразу, чтобы ты не изводила себя, и не строила лишних догадок – ее звали Найт Шейд. Да, та самая Найт Шейд, с которой у вас столь непростые и тесные отношения. Конечно, кем тогда был я, и кем она? В общем, я получил тотальный отбрык, да еще и при своих дружбанах-собутыльниках, таких же молодых и глупых пегасах, как я, кормившихся вокруг молодого балбеса. Ну, и ушел в недельный загул, из которого меня вытащил Скрич».

— «Скрич?» — вскинулась я. Не сдержав своего любопытства, я подошла к иллюминатору, и едва ли не прыгая на задних ножках, попыталась заглянуть Графиту в глаза – «Тот самый Скрич? Дарк Скрич? Первый Легат Легиона?».

— «Первым Легатом все же считаешься ты, Скраппи. Но да – это был тот самый Скрич. Старик узнал о произошедшем, и приперся ко мне в палату, расшугав подвернувшихся под ноги медсестер. Я думал, что он, как остальные, решит позубоскалить над молодым дебилом, лишь благодаря доброте окружавших его пони не оставшимся без почек и печени… Вместо этого он выволок меня из койки, и заставил выпить два кувшина воды, после чего держал над унитазом за гриву, пока меня выворачивало наизнанку в туалете больницы. Потом еще два кувшина – и снова макнул головой в унитаз… А после всего этого – дал пару раз по морде, и сунул в зубы предписание явиться на мейнхеттенский вокзал, где меня ждал билет до самых Заслонных гор, где располагалась воссозданная Обитель Кошмаров. Конечно, я мог бы и отказаться… Но как совершенно точно сказал мне старик, «А тебе есть что терять, идиот? Ты можешь никуда не лететь и не ехать, ведь в конце поездки тебя ждет только голод, холод и страх, которые заменят твою выпивку, нахлебников и вьющихся вокруг мокрощелок. Но если ты сможешь, если преодолеешь то, что ждет тебя в Обители – то не будет на свете ничего такого, чего бы не смог ты достичь. И тогда не ты на них, а они на тебя смотреть будут, рты свои противные пооткрывав». Как видишь, в чем-то он был прав».

— «При взгляде на тебя, я убеждаюсь, что он был прав во всем» — обняв Графита за шею, я притянула к себе его голову, и погладила по буйной шевелюре, словно львиная грива, густыми волнистыми прядями покрывавшую темя и шею – «И тоже скучаю по старику. Мне кажется, мы должны навестить его. Как ты думаешь?».

— «Думаю, это хорошая идея» — несколько смущенно отозвался Графит. Мне показалось, что в его голосе скрывалось тщательно скрываемое беспокойство, и вызвано оно было отнюдь не моей привычкой говорить о мертвых как о живых – «И я это рассказал тебе для того, чтобы ты знала, кем я был, и кем стал. Понимаешь? Я хочу, чтобы ты услышала это от меня, а не от…».

— «…Найт Шейд. Верно?».

— «Верно» — нахмурился жеребец, пристально поглядев мне в глаза. Не самое успокаивающее зрелище, сказала бы я тебе, Твайлайт. Особенно перед сном – «Она уже успела с тобой поделиться своей версией произошедшего? Что она тебе сказала? Она прилетала к тебе в больницу?».

— «Нет, нет, и снова нет. Ничего из всего перечисленного» — беззаботно хмыкнула я, взъерошив копытом черную шевелюру, и стараясь не обращать внимания на болезненно сжавшееся сердце. Кажется, приближалась классическая ситуация «Тени из прошлого», когда в жизни счастливой семьи вдруг возникает старинная любовь одного из партнеров, и вся жизнь их летит под откос, и я категорически не знала, как выпутаться из этой паутины. Разве что просто не обращать внимания на все, что болтают кобылы – «И я не собираюсь верить ее словам, даже если она объявит, что беременна, и ждет от тебя жеребенка. Уммм… Она ведь не ждет его от тебя, дорогой?».

— «Что? Нет-нет, что за глупости!» — заверил меня муженек, явно обеспокоенный моим голосом, в котором явно проскочил звук бритвы, полосующей обнаженную плоть – «Не ждет, и не ждала. Как я сказал, меня смачно отшили, макнув в навоз, и знаешь – теперь я этому даже рад, ведь я встретил тебя, и… Ну, и теперь, видишь ли, Шейд поняла, кого она упустила из своих копыт, путаясь с известными пегасами и пегасками, и думаю, постарается разрушить нашу семью, чтобы добавить меня в свою коллекцию. Может быть, будет действовать через Кег Беррислоп».

— «Скорее это я сломаю ей все ноги!» — воинственно хрустнув костяшками путовых суставов, задиристо заявила я, но быстро опешила, до конца осознав то, что сказал мне Графит – «Погоди, а Кег тут причем?».

— «Ну, сейчас они партнеры, и она может попытаться…».

— «Она? С Кег?! Это самое?!».

— «Да, Скраппи» — скрипнув зубами, терпеливо откликнулся муж. Обернувшись он смерил меня взглядом от ушей до кончиков копыт, словно пытаясь проверить, не издеваюсь ли я над ним – «Они уже взрослые кобылки, и могуг делать то, что хотят. В том числе и «это самое», как ты выражаешься. Это проблема?».

— «Ээээ… Я имела в виду, что они… Ну…».

— «Партнеры. Да. Уже около пары лет».

— «А тебе это откуда известно?» — известие о том, что любительница латекса оказалась еще и «шаловливкой», с одной стороны, выбило меня из колеи, а с другой… С другой сознание уже начало рисовать передо мной все более радужные перспективы, и в какой-то момент я едва не пустила слюну, словно озабоченный спаниель, свято уверовав в то, что Кег будет совсем-совсем не против со мной «поделиться». В конце концов, это же нечестно – в одиночку владеть таким роскошным телом!

— «У меня свои источники информации, как ты понимаешь» — развивать этот разговор Графит явно не собирался, что заставило меня задуматься над тем, а не находимся ли мы все под колпаком у принцесс, решивших, что в эти неспокойные времена нужен особый присмотр за всеми заинтересовавшими их пони – «Грифоны с легкостью обошли нас в Пизе, все эти годы с легкостью перекупая всех отправляемых туда чиновников, поэтому я стараюсь приглядывать за всем, что может коснуться тебя лично, а также членов твоей семьи. В конце концов, они могли бы попробовать надавить на тебя, угрожая похищением твоих близких».

— «Да, тебя, пожалуй, похитишь» — отшутилась я, стараясь изгнать из головы воспоминания, от которых болезненно сжалось сердце – «Но ты знаешь, что я сделаю с теми, кто захочет провернуть такой вот трюк».

— «Давай остановимся на том, что за ними нужен присмотр» — предупреждающе дернул крылом жеребец, явно не собираясь продолжать этот разговор, скользящий по тонкой грани между дружелюбными подколками, и откровенной семейной ссорой – «Госпожа озадачила меня этим, поэтому за детьми круглосуточно присматривают. По крайней мере, когда они покидают дворец».

— «А за домом?».

— «Хмммм… Пожалуй, я попробую с этим что-нибудь сделать».

— «А ту парочку «якобы отставных» гвардейцев, которую поселили по соседству, значит, не ты туда организовал?» — не удержавшись, подколола я мужа. Тот лишь закатил глаза, сделав честную морду – «А вот теперь ты похож на одну мою знакомую единорожку, когда та спит».

— «Кстати, она не показалась мне достаточно здоровой для возвращения».

— «Мне тоже, дорогой. Мне тоже. Но, по крайней мере, она перестала выглядеть так, будто собирается загнуться прямо у нас на глазах» — вспомнив свое посещение госпиталя в Нью Сэддле, я лишь порадовалась, что не взяла туда с собой детей. Нет, внешне все было пристойно, даже со скидкой на технологии, едва дотягивавшие до медицины начала девятнадцатого века людей, и заумную магию, которую я, при всем своем желании, никак не могла почувствовать или понять. Однако, вид тех, кому пришлось перенести одну, или несколько экстренных операций, привел к тому, что «стальные крылья» сломались, и долго ревели в кабинке кобыльего туалета, раз за разом обрушивая глупую голову на холодный кафель стены, словно та была виновата во всем, что произошло с моими сослуживцами. Выйдя оттуда, я лишь порадовалась тому, что нигде в отделении не было зеркал, ведь выглядела я, должно быть, не краше тех, кому выбрили полголовы, как Квик Фикс, оставив на ее темени несколько жутковато выглядевших шрамов — «Теперь она похожа на пони, собирающуюся сделать это немного позже».

— «На мой взгляд, она выглядит нормально» — ляпнул муж, пожимая могучими плечами. Конечно, для этого дуболома любой шрам становился предметом гордости и похвальбы, хотя я заметила, что он старался не слишком афишировать их, то ли избавляясь от этих «украшений для жеребцов», то ли попросту стараясь их не получать – «По крайней мере для пони, которой разбили голову молотом, у нее был довольно бодрый видок».

— «Ты просто не понимаешь» — вздохнула я, вспоминая неуверенные движения единорожки, попытавшейся встретить меня у двери. Я успела дойти от лестницы до поста, а затем и палаты, пока она еще волочила свои враз исхудавшие ноги от постели до приоткрытой двери – и дело, похоже, было отнюдь не в капельнице, которую той приходилось таскать с собой на старинном, похожем на вычурную вешалку, штативе. Не выдержав, я долго плакала сначала у нее на плече, а затем – в кабинете заведующей отделением, когда читала ее медицинскую карту. Несмотря на то, что местные кудесники удалили большую субдуральную гематому, убрав накопившуюся под сводом черепа кровь, в голове единорожки обнаружили множество мелких кровоизлияний, словно тропинка, тянувшихся по полушариям мозга, и вопрос ее реабилитации оставался открытым – «Но радует одно – рог не пострадал».

— «Да уж, велика важность!» — хмыкнул жеребец, но я все же заметила, как он инстинктивно передернул сложенными крыльями, словно пытаясь убедиться, что они все еще оставались при нем – «А вот то, что ты вернулась оттуда вся не своя, меня откровенно бесит. Что, снова убедила себя в своей вине за все, что произошло с этим миром, и каждым живущим в нем пони?».

— «Не бухти, дорогой» — ухмыльнулась я, повернув голову, и проведя губами по мощной шее черного жеребца – «Просто медицина это не твое. Ты хорош в другом деле, так что не стоит влезать в такую тонкую область, как психоанализ. Ладно?».

— «А беспокоиться за тебя тоже нельзя?».

— «Беспокоиться можно. И ночью меня тоже побеспокоить не запрещаю» — я поздновато спохватилась о том, куда зашел наш разговор, и сама не заметила, как завелась буквально с пол-оборота, опомнившись лишь когда поняла, что уже вовсю покусываю и облизываю черную шерсть, под которой бугрились могучие мышцы тяжело засопевшего жеребца – «И даже подомогаться можешь… Немножко. И безо всяких там связываний – сам понимаешь, такие игры я теперь не люблю. Как и насилие».

— «Насилие?» — удивился тот, шумно обнюхивая репицу моего хвоста, вилявшего уже безо всякого моего участия – «А что, такое вообще возможно?».

— «Кое-где возможно». – вздохнула я, глядя на тени, упавшие на огромный иллюминатор. Собранный из множества стекол, забранных в стальную решетку рамы, он едва заметно подрагивал под ударами ночного ветра, потряхивавшего дирижабль. – «Помню, в Мэйнхеттене, когда я ликвидировала договора с одной конторой, занимавшейся пошивом наших туник, я встретила такой вот необычный случай».

Графит промолчал, вместе со мной глядя на трепещущий по ветру вымпел, медленно растворявшийся в розовом свете невообразимой красоты заката, заливавшего лучами заходящего солнца самое небо вокруг нас.

— «Мне встретилась одна кобылка. Случайно столкнулись в дверях. Она приходила в эту контору узнать, не посылали ли они ей письма. Я как-то и не обратила на нее внимания – милая такая и скромная земнопони, очередная симпатичная мордашка из провинции, двинувшаяся на покорение большого города. Но случилось неожиданное – в неразберихе, которая случилась прямо во время моего визита, она и курьер перепутали сумки, поэтому мне пришлось изрядно побегать, прежде чем я отыскала ее конуру».

— «Как неожиданно» – усмехнулся чему-то черный жеребец, прижимая меня крылом к теплому боку. Дети за нашей спиной вновь устроили возню на диване, кажется, старательно выдирая друг другу последние волосины из порядком всклокоченных грив, однако я решила не оборачиваться, дожидаясь момента, когда можно будет включить карательные санкции на полную катушку, раздав безобразникам живительных шлепков – «Но, впрочем, это не удивительно. Ведь ты же туда зашла.

— «Все было пристойно. Почти» – фыркнула я, вспоминая очередную стычку с руководством этого филиала треста «Рога и Копыта»[1], в результате которой легионеры еще долго были вынуждены тщательно латать постепенно ветшавшую форму – «Но главное заключалось в том, что я обнаружила ее дома, сидевшей возле двери».

— «Зачем же?».

— «Она ждала курьера или письма из той конторы. После интервью. Понимаешь?».

— «Не совсем…» — озадаченно протянул Графит, глядя на меня сверху вниз, с высоты своего роста.

— «Она приходила на интервью. И по своей наивности, позволила их «управляющему персоналом» оценить свои достоинства не только как портнихи или модельера. И ждала от него обещанной весточки о приеме на работу. Теперь-то понятно?».

— «Ооооооо…» — рот Графита округлился в негромком выдохе. Покосившись на шумевших детей, он приблизил украшенное рысиной кисточкой ухо едва ли не к моему рту – «Но ведь… Это же просто подло! Не говоря уже о том, что это попросту незаконно!».

— «Законно, не законно… Это все слова» – вздохнула я, прижимаясь головой к бугрящемуся мышцами плечу мужа. Зимняя шерсть уже сошла, и я ощущала, как под моей щекой, словно сытые змеи, перекатываются мощные мышцы стража» – Она сидела так день за днем, две недели, и неизвестно, сколько бы еще прождала, ведь этот мерзавец даже не собирался ничего предпринимать».

— «И… Что же случилось?».

— «Случилась я».

— «Кажется, понимаю…».

— «Да нет, все было пристойно» – вздохнув, я потерлась носом о короткую шерсть, и выглянула из-под крыла супруга, послав разыгравшимся жеребятам первый предостерегающий взгляд, впрочем, благополучно ими проигнорированный – «Представь себе, она была настолько мягкой и наивной, настолько невинной, что даже не представляла себе, что ей могут ничего и не написать! А вот я такой, увы, уже не была. Я подхватила сумку, эту пони со смешным именем Коко, и пока мои балбесы развлекали ее своими историями снаружи, взяла за яйца этого умника-менеджера, протащив его за них же по всему их поганому заведению в кабинет шефа, где и решила скопом все накопившиеся вопросы».

— «И этот воротила пошел на попятную только из-за того, что один из его подчиненных допустил такую промашку?» – недоверчиво хмыкнул Графит, без особого успеха пытаясь удержать меня своим крылом – «Прости, но в это сложно поверить. В любом другом месте Эквестрии – безусловно, но в Мэйнхеттене? Этот город начал привлекать к себе неоправданно много внимания наших повелительниц, и на месте горожан я бы уже давно постарался убраться оттуда подальше, пока это внимание не стало чересчур пристальным».

— «Ты прав. Он не пошел» – хмыкнула я, выворачиваясь из-под крыла супруга, и сердито глядя на детей, с визгом носившихся по спинкам диванов. Разыгравшиеся к ночи безобразники явно не собирались успокаиваться, и наверняка решили наградить свою мать новой головной болью – «Он долго гнул свои кривые ноги, выгораживая этого придурка, пока не наговорил достаточно для того, чтобы любой суд счел его как минимум пособником, а то и соучастником всего, что произошло. Ну, а затем, я просто вытащила свой меч, и предложила ему простой выбор – или на бумагах окажется его подпись, или там же окажутся тестикулы этих свободолюбивых господ. И пущай потом жалуются кому угодно, включая принцесс!».

— «Да, пожалуй, эта угроза была для них достаточно неожиданной».

— «Я не угрожала. Я и вправду была готова их оскопить. Но хорошо, что мы смогли договориться. В конце концов, благоразумие и чутье в крови у жителей Большой Подковы» – Недобро усмехнулась я. Расшалившись, дети забыли про осторожность, и мне осталось только дождаться, когда клубок кусающихся и лягающихся комочков жеребячьей шерсти подкатится к моим ногам, чтобы выцепить оттуда орущих близнецов, тотчас же распихав их под крылья – «Я чувствую себя больной и уставшей, когда попадаю в такие вот места. Когда вижу, как оскотиниваются те, кто получает от жизни какой-либо шанс. Они используют его по полной – и в то же время все быстрее теряют что-то важное внутри себя».

— «А по тебе и не скажешь…» — усмехнулся муж, но тотчас же поправился, увидев мой недоумевающий взгляд – «Внешне все выглядит так, словно ты чувствуешь себя там словно рыба в воде, или облако в небе».

— «Но это не значит, что мне нравится плавать в этой грязи!» – строптиво фыркнула я, отвлекаясь на жеребят. Опустив голову, я принялась вылизывать мордочку Берри, сердито рвавшуюся у меня из-под крыла, и занимаясь этим важным, как мне думалось, делом, пропустила момент, когда в салоне появилась Соя, и ее вечно набыченный супруг, хмуро глядевший на окружающих, словно страдающий несварением ротвейлер. Услышав дружный вой жеребят, он скривился — ротвейлеру предложили свежего лимона! — и нахмурившись, двинулся к окну.

— «Что это с ним?» — поинтересовалась я, заметив, какими обиженными глазами поглядела на него Спринг «Соя» Бриз. Потоптавшись на месте, она тяжело вздохнула, и направилась к одному из диванов, придерживая небольшую детскую сумку, из которой недовольно пищал маленький синий жеребенок, явно намереваясь его перепеленать.

Непонятно, правда, почему было нельзя сделать это где-нибудь в каюте.

— «Как дела?» — поинтересовалась я у бывшей подруги. Нет, я не кривила душой, когда желала ей счастья в семейной жизни, и совершенно не сердилась за то, что она просто делала свою работу, порученную ей соратниками из Комиссариата… Но подругой теперь уже точно не могла бы ее назвать – даже несмотря на то, что когда-то было между ней, и той самой, «настоящей» Скраппи Раг. Все выгорело в огне лесного пожара, и из-под толстого слоя пепла уже показалась молодая трава. Похожая – и в то же время совершенно иная – «Как малыш? Уже придумали ему имя?».

— «Хорошо. Нормально» — откликнулась та, пряча от меня глаза. Оглянувшись, она потянулась было к грудной пряжке шлейки, но остановилась, наткнувшись ногой на мое копыто – «Что такое? Тебе что-нибудь нужно?».

— «Думаю, стоит перепеленать его в каюте» — откликнулась я, делая вид, что совершенно не пытаюсь заглянуть под челку мелированной гривы, скрывавшую глаза Сои – «Иди, а я отдам мужу своих охламонов, и сразу к тебе присоединюсь».

По виду Бриз было заметно, что ей совершенно не улыбалась перспектива остаться со мной наедине, но спорить она не решилась – в салон начали возвращаться все те, кто встречал меня у дверей лечебницы, и я быстро потеряла ее в круговороте разноцветных тел. Пони возвращались с прогулки по выносным мосткам, куда всех желающих пригласили для любования закатом – здесь, над облаками, он представлял собой сногсшибательное зрелище для тех, кто редко поднимался в воздух. Возбужденно переговариваясь, пони укладывались на диванах, расстилая на них теплые одеяла, предложенные своим гостям экипажем дирижабля, и добродушно отмахиваясь от Пинки, решившей лично убедиться, что все без исключения окружавшие ее воздушные путешественники знают, как нужно правильно расстилать одеяла на диванах, находящихся на борту дирижабля. Посмеявшись над кутерьмой, всего за несколько минут организованной неугомонной земнопони, я наконец соизволила извлечь притихших детей из их пуховых камер, где они, помимо своей воли, уже пригрелись, и лишь сонно свистели что-то неодобрительное в сторону матери, устраивавшей их под боком отца, после чего незаметно ретировалась в коридор, направившись в каюту Сои.

— «Не помешала?» — ради приличия, уточнила я, входя в крошечную комнатушку, располагавшуюся недалеко от салона. В ней не было ни паркета, ни шпона, имитирующего дубовые панели на стенах, ни пробковой звукоизоляции, отчего вибрация и гул пыхтящих машин на корме ощущались тут гораздо сильнее. Однако в ней была двухъярусная койка, занимавшая большую часть помещения, а также крошечный стол, на котором Бриз заканчивала переодевать своего малыша, капризно хныкавшего, и дрыгавшего крошечными ножками, ежесекундно рискуя попасть ими в глаза матери, с помощью зубов и копыт менявшей подгузники маленькому охламону.

— «Нет, конечно же. Мы почти закончили» — за время моего отсутствия Соя успела справиться с собой, и тепло улыбнулась мне, сбрасывая испачканное бельишко в плотный холщовый мешок. В этом мире еще не додумались до одноразовых вещей личной гигиены, но думаю, расскажи я им об этом, Твайлайт, меня бы точно сочли сумасшедшей за предложение тратить древесину и дорогую бумагу на хранение не слишком ароматных делишек наших детей. Ну, или сочли бы отвратительной матерью, слишком ленивой для того, чтобы следить за жеребенком самостоятельно – или слишком бедной для того, чтобы нанять себе приходящую няню.

— «Это хорошо» — хмыкнула я, глядя, как она посыпает внутреннюю поверхность бедер и попку своего отпрыска детской присыпкой, окрашивая белым его синюю шерсть, словно побелкой – «Ой, а глаза-то у него какие голубые…».

— «Да. Голубые». – тотчас же потухла Бриз, и нервно принялась натягивать на жеребенка матерчатый подгузник, стараясь не глядеть мне в глаза – «Сегодня было столько новых впечатлений, что он никак не хочет ложиться спать. Видимо, придется долго укачивать. У вас там, кажется, все уже улеглись?».

— «Нет. Пинки еще колобродит» — усмехнулась я, озадаченная странной реакцией мой знакомой. Сунувшись к столу, я наклонилась над недовольно попискивавшим жеребенком, и мягко ткнулась носом в его пузико, проведя несколько кругов по часовой стрелке вокруг пупка. Результатом стала серия громких трубных звуков, сделавших честь иному взрослому пони, после чего малыш неожиданно улыбнулся, продемонстрировав мне несколько мелких зубов, торчавших из розовых десен.

— «Ну вот, и все впечатления вышли» — улыбнувшись, я пощекотала губами опавший животик, и отстранилась, давая его мамочке завершить приготовления перед сном. – «Кстати, как я погляжу, эту машину основательно переделали?».

— «Да. Нам сказали, что он станет опытным цеппелем, поэтому ему и присвоен индекс «О». Наверное, будут испытывать на нем разные виды паровых машин, и нам повезло, что именно он был готов к очередному полету, когда пришло распоряжение… Ну, то есть, приглашение».

— «Ага. Понятно» — что ж, мои мысли по поводу того, кем именно было затеяно это приключение, оказались верны. Похоже, слухи о моих делишках в Грифусе и на Севере явно дошли до Комиссариата, который решил напомнить мне о том, кем именно меня считают в Сталлионграде. Впрочем, попытка выглядела достаточно неуклюжей уже для того, чтобы я тут же заподозрила в ней копыто милейших официальных властей города-государства востока, вместо чувства благодарности вызывавшая у меня лишь ощущение крайней неловкости. Так чувствуют себя взрослые, год за годом собиравшиеся сначала на детском, а затем и на юношеском празднике, и в конце концов, переставшие понимать, зачем именно они встречаются друг с другом, даже по прошествии множества лет.

— «Кстати, Соя, быть может, ты перейдешь ко всем, в общий зал?» — немного помявшись, предложила я, глядя, как белая пегаска устраивает малыша на верхней койке каюты – «Тут довольно шумно, как я погляжу, да и не слишком весело. Я понимаю, что это не литерный железнодорожный вагон, но все-таки…».

— «Нет-нет. Мы привыкли» — поспешно откликнулась на мои слова Бриз. Чересчур поспешно, как показалось мне в этот момент – «Скоро придет Плам, и мы будем укладываться. Верно, мой хороший?».

— «Ууууугуу…» — нахмурившись, прогудела я, задумчиво глядя на бывшую подругу. Встав задними ногами на лесенку, она ловко зацепилась сгибом крыла за ограждение верхней койки, и заботливо устраивала жеребенка у стеночки, явно собираясь разделить с ним постель – «А почему не на нижней койке спите? Его же приходится кормить по ночам, верно?».

— «Да, но мы справляемся…» — ответ прозвучал настолько жалко, что резанул меня, словно нож.

— «Понятно».

— «Скраппи… Крылышки… Все в порядке» — я не знала, кого пытается убедить Спринг «Соя» Бриз, но ощущала всем своим естеством какое-то море отчаяния и безнадежности, в которое вдруг окунулась, словно в холодное, черное море. Перед моими глазами вдруг пронеслась широкая улица, освещенная болезненным светом желтеющих фонарей, отражавшихся в черных лужах, блестевших среди мешанины бурого, мокрого снега, сбитого в хрустящую пену колесами месивших его шин. Замерев, я зажмурилась, ощутив, как болезненно стукнуло сердце, острыми иголочками боли отдавшись где-то во лбу… И все пропало. Пропала зима; пропала холодная, размазанная по асфальту грязь, но ощущение того, что где-то рядом со мной, на расстоянии нерва, находится что-то плохое, холодное, липкое, никуда не ушло.

— «Мы просто ляжем спать, а утром уже прилетим в Кантерлот. Наверное, даже успеем погулять, пока загружают воду и уголь, а потом…».

— «Соя!».

— «Да, Скраппи? Тебе тоже пора, правда?».

— «Это ведь из-за него?».

— «Нет. Все в порядке» — замотала головой альбиноска, ныряя под шерстяное одеяло, и поворачиваясь ко мне спиной. Последний луч заката окрасил стену комнаты в тревожный багрянец, и померк, оставив за иллюминатором лишь темноту, в которой отражался тусклый огонек кристалла в плафоне лампы, привинченной к откидному столу – «Смотри, как поздно. Тебе точно пора спать».

— «Соя, слезай».

— «Что?».

— «Пони – это социальные существа, поэтому слезай, пожалуйста, с этого куриного насеста, и отправляйся вместе со мной в салон» — Решив, что словами делу не поможешь, я неловко вскарабкалась по лесенке, и начала тормошить белую пегаску, стягивая с нее одеяло – «Если ты этого не сделаешь, то я… Я уподоблюсь твоему жеребенку, и устрою тут маленькую газовую камеру, после чего вы сами выбежите отсюда, теряя по пути подковы».

— «Крылышки, хватит играть! Уже поздно! Иди спать!» — попыталась урезонить меня Бриз, однако лишившись одеяла, не на шутку рассердилась, и уже всерьез принялась отпихивать меня задними ногами – «Ты что, с ума сошла, что ли?!».

Однако в ее голосе мне слышались слезы.

— «Ххха! Ты что, забыла, откуда вы меня забрали?!» — делано удивилась я, наматывая на свое копыто белый, с розовыми прядями, хвост. В отличие от меня, пегаске было где расправить ее компактные крылья, и потянув за свою добычу, на полу очутилась лишь я. По крайней мере, мне удалось вовремя пригнуться, спасаясь от удара задними ногами не на шутку рассвирепевшей кобылы – «У меня даже справка есть, в рюкзачке! Хочешь, покажу?».

— «Я хочу, чтобы ты оставила нас в покое!» — прошипела Соя, оглядываясь на захныкавшего жеребенка – «Не лезь в нашу жизнь! Каждый раз, когда ты появляешься, ты только и делаешь, что портишь все вокруг себя!».

— «Да, да, да. А ты прям так и светишься счастьем!» — обиженно фыркнула я, тыча передней ногой по сторонам, словно предлагая полюбоваться изысканным убранством каюты. Второй я предусмотрительно держалась за бело-розовый хвост – «Прям так и вижу счастливую семью, члены которой желают друг другу спокойной ночи!».

— «Не тебе нас судить!».

— «Не мне» — неожиданно спокойно откликнулась я, глядя в вытаращенные розовые глаза альбиноски – «Но ты что-то перепутала, Соя. Ведь я не собираюсь тебя судить. Я собираюсь тебе помочь. Вам помочь, обоим».

— «Нам не нужна ничья помощь!».

— «Ага. Вот как этому малышу» — несмотря на рывки, с которыми та пыталась высвободиться, я наконец притянула к себе за хвост дергавшуюся кобылу, и неожиданно сильно – для нее, само собой… – стиснула в объятьях, заставив сердито шипевшую мне что-то пегаску подавиться очередным обвинением – «Когда у него заболит животик, он тоже будет прикрывать его ножками, орать, брыкаться, но мы-то с тобой понимаем, что если ему не помочь, дело примет скверный оборот. Поэтому можешь ругаться, плеваться, или дальше корчить из себя оскорбленную невинность, но я все же сделаю сейчас уж-жасно жестокую вещь».

— «Скоро вернется Плам, и…».

— «И не найдет в каюте никого. Здорово, правда?» — криво усмехнулась я, разглядывая барахтавшуюся у меня в копытах кобылку – «В то время как мы завернемся в одеяла, и в обнимку со своими детьми и друг другом будем лежать на довольно удобных диванчиках, глядя, как луна освещает редкие облака, несущиеся нам навстречу. А завтра мы прилетим в Кантерлот, и отправимся гулять по городу – найдем гостиницу, в которой поселимся вместе с теми, кто захочет остаться, посмотрим на Большой Кантерлотский Каскад, зайдем в Королевскую Библиотеку, а может быть, даже и во дворец. Мы сможем снова увидеть принцесс, и даже поглядеть на торжественный парад в честь победы…».

— «Эх, Крылышки! Ты как была дурой, так ей и осталась!» — тяжело вздохнула Бриз. Ощутив на своих крыльях и ребрах мою хватку, она уже не рисковала размахивать копытами или слишком активно вырываться из моих медвежьих объятий, пусть и ослабших за несколько месяцев бескормицы и нерегулярных нагрузок – «Ты ничего не понимаешь, и не поймешь. И опять, опять все испортишь!».

— «Это тебе так кажется» — фыркнула я, осторожно выпуская Бриз из своей хватки, сделав вид, что не замечаю, как поежилась освободившаяся от моих объятий пегаска, украдкой бросая взгляд на мои ноги – «И я понимаю, о чем ты так вздыхаешь. Думаешь, что я устрою тебе карнавал, соблазнив ощущением ложной свободы, и освобождением от проблем, а когда все закончится – они навалятся на тебя с новой силой? Ты плохо меня знаешь, милочка. Но может, это и к лучшему…».

— «Да что ты вообще можешь сделать?! Ты… Ты же просто перекладываешь бумажки в этом вашем Легионе!».

— «Наверное, ты права» — убедившись, что пегаска поднялась к потолку, и нехотя подхватила с кровати тихонько сопевшего жеребенка, я гостеприимно распахнула тяжелую, заскрипевшую дверь, приглашающе двинув крылом в сторону полутемного коридора – «Однако я убедилась, что эту работу тоже кто-нибудь должен выполнять. Что же до всего остального, то не волнуйся – я уверена, что капитан не откажет мне в любезности, и задержится ради нас в Кантерлоте на любой удобный нам срок».

* * *

Скрипнув, тяжелая дверь стального люка распахнулась, впуская в каюту тяжелый, жирный запах смазки и копоти. Тусклый свет одинокого коридорного плафона обрисовал шагнувшую через пороги фигуру пони, и вновь погас, оставшись за захлопнувшейся дверью в каюту. Не сильно скрываясь, вошедший прошел прямо к кровати, и завалился на нижнюю койку. Пружины скрипнули, принимая на себя тяжесть упавшего на них тела, и в комнате воцарилась напряженная тишина, казавшаяся еще более тяжелой и вязкой от неумолчной вибрации корпуса воздушного судна, за эти сутки ставшей привычной для нас, словно застарелая зубная боль.

— «Жеребенка покормила?».

— «Да».

Шепот обезличивает. Шепот принадлежит и кобыле, и жеребцу. Но в этих голосах холод слышен даже сквозь шелест слов, раздающихся в темноте.

— «Зачем приходила Раг?».

— «Хотела помочь».

— «Скажи ей, чтобы больше не приходила».

Тишина.

— «Почему?».

— «Потому что я так сказал!».

— «Ну ты погляди! Теперь я вижу, кто в доме настоящий жеребец!».

— «Кто ты?» — на этот раз голос меня подвел, и услышав ядовитую, неприкрытую насмешку, мой собеседник резко поднялся с койки, заставив ту заскрипеть и затренькать, словно старую, сломанную фисгармонию[2] – «По какому праву…».

— «Привет» — как можно дружелюбнее улыбнулась я, и даже помахала копытом вставшему на ноги жеребцу, чья голова появилась у второго яруса койки, стараясь, чтобы моя улыбочка не выглядела как безумный оскал – «Ну да, это я. А ты кого собирался тут встретить?».

— «Где Бриз?» — холодно уточнил Плам, пристально глядя на меня сквозь блестящие, стальные рейки ограждения койки – «Я велел ей не покидать каюту».

— «Там, где она есть, ей хорошо» — светски ухмыльнулась я, ощущая, что мой рот вот-вот порвется, оставив на полу каюты две половинки моей не слишком умной головы – «А я вот решила зайти, поговорить…».

— «Нам не о чем говорить, соратница».

— «Серьезно? А мне всегда казалось, что любая честная сталлионградка, долго отсутствовавшая в Сталлионграде, при виде любого сталлионградца должна как можно скорее бежать к нему, теряя по пути остатки одежды, и надеясь, что он из комиссариата…».

— «Так это относится к честным сталлионградкам» — набычился синий земнопони, наконец заподозривший, что над ним издеваются напропалую – «Ты-то тут причем?».

«Эх, хорошо отбрил, гад. Нужно будет запомнить».

— «А вдруг я тоже решила стать законопослушной гражданкой?» — решив давить на жалость, возразила я, воздев к потолку передние ноги, всеми силами пытаясь изобразить из себя опытную плакальщицу на хорошо оплачиваемых похоронах – «Я, можно сказать, всеми силами стремлюсь увидеть кого-нибудь из комиссариата, чтобы покаяться в… Признаться… Ну, я не знаю… В чем-нибудь! Имеет же каждый пони какую-нибудь постыдную тайну?».

— «Возвращайся к своим, и рассказывай хоть всю ночь напролет!» — холодно отозвался Плам, поворачиваясь к двери. Похоже, моя пантомима не произвела на него должного впечатления, что еще раз говорило о том, что актриса из меня получилась никакая, однако строгая, если не сказать голодная диета, которую я вынуждена была соблюдать по роду моей деятельности последние полгода, хоть в чем-то мне помогла, и земнопони явно не ожидал такой прыти от разглагольствующей пегаски, вроде бы расслабленно валявшейся на вершине двухъярусной койки, почти под потолком каюты.

— «А я хотела бы поговорить с тобой!» — кубарем скатившись с койки, я пребольно ударилась хребтом о жалобно зазвеневшую крышку столика, и копытами задних ног, со всей силы, саданула по начавшей открываться двери, с грохотом впечатывая ее в овальный проем – «И желательно прямо сейчас! Ты ведь никуда не спешишь, верно?».

На секунду мне показалось, что синий жеребец воспользуется моментом, и вышибет из меня дух, впечатав копыто мне в живот, добивая до самого позвоночника – однако тот успел лишь дернуться в мою сторону, позволив мне скатиться со столика ему под ноги. Уже предвкушая хар-рошую драку, в которой меня будут бить — и может быть, даже ногами! – я попыталась было сгруппироваться, но ощутив на своей спине тяжесть навалившегося на меня Плама, испуганно дернулась в сторону, врезавшись плечом в закрытую дверь.

«Нет, все-таки отсутствие тренировок дает о себе знать» — Поднявшись на задние ноги мы, пыхтя, пытались сдавить друг друга передними, словно два борца, старающихся сломать друг другу хребет. В этой борьбе мы были, в целом, на равных, компенсируя отсутствие приличной мышечной массы с моей стороны не слишком большой силой земнопони – с другой, однако выучка сотрудника комиссариата решила все дело, и поборовшись со мной пару минут, Слим резко взял в замок мою поясницу, и прогнувшись назад, с грохотом отправил меня на загудевший от удара пол.

— «Ох, мать твою за вымя…» — простонала я, ощущая, как жалобно хрустнули все до единой косточки в моей многострадальной спине. Мне повезло, что я сумела согнуться, и приложилась лишь только хребтиной о металлический пол, рефлекторно вцепившись зубами в проносившуюся мимо холку помощника комиссара, или как там называлась должность этого синего жеребца. Ощущая, как тот вскарабкивается на меня сверху, явно решив доломать, я испуганно пискнула, и недолго думая, изо всех сил саданула его задними ногами, подбросив в воздух заламывавшего мне крылья жеребца. Не ожидавший такого, он сложился практически пополам, что позволило мне вновь, от души, угостить его задними ногами, исполнив уже подзабытую, но, как оказалось, не потерявшую актуальности «катапульту».

На этот раз переборка загудела не менее громко, чем пол. Свернувшись, Плам грохнулся на пол, и широко разевая рот, втянул в себя воздух, с выражением боли и удивления уставившись на мою фигурку, по-прежнему валявшуюся на спине. Решив утвердить свою победу, я попыталась перевернуться и встать… Но заскрипев, словно несмазанная телега, решила, что буду выглядеть не менее грозно и всепобеждающе, просто валяясь на ободранном полу каюты, от соприкосновения с которым моя спина радовала меня колющими болями, при каждом вздохе пробегавшими по позвоночнику. Кряхтя, я перекатилась на живот, и в течение нескольких минут позволила себе просто полежать на холодном полу, глядя на приходившего в себя Плама.

— «Неплохой приемчик» — наконец, проскрипела я, с трудом собирая конечности, и гримасничая, утвердила себя на ногах, придерживая себя разведенными в стороны крыльями, цеплявшимися коротко стриженными перьями за кровать, и стену каюты – «Покажешь как-нибудь? Или тоже будешь ссылаться на секретность?».

— «Ни за что!» — поднимаясь, выдохнул наконец жеребец. Несмотря на не слишком удачно выполненный прием, словно в насмешку, получавшийся у меня каждый раз по-другому, ему крепко досталось, и даже без видимых глазу повреждений, выглядел он довольно помято. Примерно как я, после хорошей попойки – «На этот раз ты перешла все границы, Раг! Нападение на сотрудника комиссариата…».

— «Мне показалось, что это было нашим личным делом!» — фыркнула я, осторожно, словно древняя старуха, присаживаясь на кровать – «В конце концов, если бы каждая ссора из-за невыполненного обещания разбиралась бы официально…».

— «А она и разбирается. Официально» — просветил меня Плам, мужественно делая вид, что ничего не произошло. Однако каждая попытка принять гордую позу оскорбленной невинности заканчивалась у него болезненным вздохом – «А нападение на помощника комиссара первого ранга…».

— «Нападение на дверь!» — мое уважение к этому синему зануде таяло с каждым вздохом, превращающим мою спину в филиал подушечки для иголок – «Прошу заметить, что я нападала только на дверь! Мне показалось, что она была готова ударить тебя по лбу».

— «Не морочь мне… уххх… голову!».

— «А ты не ябедничай!» — ответила я, и показала Пламу язык, заставив того воинственно выпятить нижнюю челюсть – «Тем более, что сам виноват. Обещание не выполнил? Не выполнил. Вот теперь и получай сполна».

— «Я тебе ничего не обещал!».

— «Ну, сегодня просто день неверных ответов!» — ехидно скривилась я, прислоняясь спиной к прохладному столбику кровати. Стало чуть легче, и боль, тонкими иглами впивавшаяся в позвонки, понемногу начала отступать – «Или плохой памяти, что встречается сплошь и рядом. Особенно когда обещанное не хотят выполнять».

— «Я…».

— «Как сейчас, я помню тот солнечный, пригожий денек, и городок на окраине Эквестрийской границы…» — отступившая боль настроила меня на игривый лад, и я повела перед собою передней ногой, словно оратор, живописующий эпическое полотно – «Пригревающее солнце, кучерявые облачка, смешивающиеся с паром, поднимающимся из топки разводящего пары паровоза – и множество пони в броне, ведущие по улицам маленькую, беззащитную кобылку, опутанную десятком цепей…».

— «Пар не может идти из топки!» — каркнул, перебивая меня, синий жеребец. Наконец распрямившись, он сделал шаг в мою сторону, заранее сморщившись в ожидании боли в отбитой пояснице или животе – «А на тебе не было цепей!».

— «Так поэтичнее!» — безапелляционно отрезала я, указывая крылом на стульчик у столика, предлагая синему садиться, и не маячить возле двери. Она выглядела гораздо кривее, чем до моего героического прыжка, и мне предстояло подумать, что сказать по этому поводу экипажу… Ну, или как быстрее смыться с дирижабля, пока меня не загребли за порчу общественного имущества – «И вот, обнявшаяся парочка с вызовом глядит на опутанную цепями кобылку, и принимает от нее последнее благословление, обещая жить долго и счастливо, наплодив кучу маленьких жеребят. Но проходит что-то около двух или трех лет…».

— «Почти три года прошло с того момента. И на тебе не было цепей!».

— «А ты не умел торговаться, как дромад!» — презрительно фыркнула я. Нет, дверь определенно не могла покоситься – в конце концов, это был люк, плотно сидевший в овальной, выглядевшей вполне надежно раме… Но почему-то мне казалось, что люк выглядит все кривее и кривее с каждым моим взглядом в его сторону – «Но если хочешь, то могу напомнить, могу… Однако все, что я вижу, это «долго», а вот где «счастливо», и «много жеребят» — понять до сих пор не могу. Может быть, плохо искала?».

— «Пожаловалась, значит, подруге…» — сквозь зубы процедил жеребец, с прищуром глядя на мою попытку демонстративно заглянуть под кровать, в поисках озвученных основ семейного счастья, какими они представлялись сидевшей перед ним пятнистой кобылке – «Но наши с ней отношения, Раг, это семейное дело, поэтому не смей вмешиваться в нашу жизнь! А теперь – будь добра, убирайся из нашей каюты!».

— «Если бы она мне пожаловалась, друг мой, то я бы не пинала этот вот стол, или дверь» — теперь пришла очередь мне нехорошо прищуриться, с вызовом глядя на синего земнопони – «А уже давно и ритмично пинала тебя по яйцам, звон которых был бы слышен даже в Сталлионграде! Но нет, я решила действовать по-хорошему! Я решила узнать, что же у них не так! И чего я добилась? Оба врут мне в глаза, оба ведут себя так, словно ненавидят и презирают друг друга – и это после трех лет совместной жизни?! Да что там у вас случилось-то?!».

— «Это не твое дело!».

— «Дар есть благословление дающего» — припомнила я слова, брошенные однажды в разговоре с дромадами, обожавшими разные мистические словоблудия – «Так что теперь это и мое дело, Плам! Вы, сталлионградцы, появились в моей жизни безо всякого приглашения, а ты – ты преследовал меня, присоединившись к той своре охотников, загнавшей меня на северо-восток Эквестрии, и поэтому не пытайся делать вид, что совершенно меня не знаешь, полностью не при чем, и вообще, просто проходил мимо! Теперь ты, как и Соя – определенная часть моей жизни, и то, что вы прилетели за мной, пусть и по настойчивому совету начальства, говорит лишь о том, что все это произошло не случайно. Как знать – может быть, судьбе было угодно свести нас вместе, и кто мог бы помочь вам советом, как не кобылка, у которой психология и психиатрия скоро из ушей польется!».

— «Я тебе уже сказал, что мы не нуждаемся ни в чьей помощи!» — выслушав мою высокопарную тираду, фыркнул синий жеребец, нажимая на ручку двери. Заскрипев, та со скрежетом провернулась, и с каким-то недобрым щелчком резко провисла, едва не уронив резко дернувшего ее земнопони на завибрировавший пол – «Сейчас я позову… Эй, что за ерунда?».

— «Агааааа! Сломал дверь? Теперь тебе за нее и платить!» — совершенно искренне обрадовалась я, ощущая, как скатывается с плеч лежавший там камень вины и страха ответственности – «Я все видела, так и знай!».

— «Можно подумать, я говорю с жеребенком, а не с кобылой, родившей двух жеребят!» — зло выплюнул Плам, раз за разом наваливаясь плечом на скрипевшую дверь каюты – «Ничего, сейчас я ее вышибу, а тебя – следом за ней!».

— «Попробуй только!» — встревожившись, я вскочила, и гримасничая, рванулась к синему жеребцу, уже развернувшемуся, и приготовившемуся впечатать в дверное полотно копыта задних ног – «Все спят, как сурки! Поднимешь хоть одну ногу – сломаю, в трех местах! Разом!».

— «Чушь! Ты не сделаешь ничего подобного!» — с вызовом ответил земнопони, пристально глядя на мою приближающуюся фигурку.

— «Ну… Наверное, да. Не смогу» — притормозив, я вздохнула, и оперлась боком о стену, с кряхтением поводя крыльями, ямочку между которыми вновь кольнула привычная боль – «После всего, что произошло за эти полгода… Теперь я вряд ли смогу причинить боль пони. Или еще кому-то».

— «Рассказывай!».

— «Нет, серьезно» — пожала плечами я, со вздохом поглядев на тусклый свет покосившегося фонаря, висевшего над столиком. Похоже, его я тоже задела во время своего прыжка, едва не своротив со стены – «После всего увиденного там, на севере, я думаю, что уж точно стану образцовой гражданкой, как огня боящейся всяких там неприятностей».

— «Да конечно!» — скривился Плам, неуверенно остановившись возле двери. Еще раз толкнув ее плечом, он повернулся, и с какой-то беспомощностью уставился на меня, словно не зная, что делать дальше – «Будешь еще лучше сортировать свои бумажки в штабе этого вашего Легиона, или чем ты еще занимаешься там на досуге?».

— «Забавно, и кто пустил в ход эту байку? Неужели я сама?» — озадаченно потерев копытом щеку, задумчиво пробормотала я. Кажется, моя шуточка была воспринята вполне серьезно, и теперь обернулась против меня. Хотя… Перед моими глазами вдруг пронеслась коварная, змеиная усмешка Селестии, навсегда отпечатавшаяся в моей памяти почище любого кошмара, и я торопливо захлопнула рот, решив не начинать препирательств по пустякам – «Ладно, не важно. Как я уже сказала Сое, кто-то должен делать и эту работу, верно? А вот что у тебя-то случилось, Слим? Какого конского редиса семейная жизнь вдруг дала трещину, а? И вот не надо мне петь про «личное дело», и прочую чепуху, хорошо? Она что, готовить не научилась? Или в постели ведет себя как бревно?».

— «Пег-гасы!» — сказал, как плюнул жеребец, строптиво мотнув головой. Оставив в покое не поддававшуюся дверь, он заколебался, но все же опустился на низкую седушку крошечного стульчика, стоявшего возле стола – «Все мысли только об одном!».

— «Тупой, как valenok, земнопони» — беззлобно ругнулась я в ответ, поглядывая на тяжело вздохнувшего Плама — «Так значит, дело в ее поведении? И ты пытаешься ее перевоспитать?».

— «В голове матери должен быть дом и ребенок! А не полеты под дождем!» — понемногу начал заводиться мой собеседник – «Она должна быть основой нашей семьи, а не мечтать о приключениях, и дальних странах! Чего хорошего можно ожидать от кобылы, которая думает только своими крыльями, и предлагает оформить жеребенку приходящую няню? Ничего! Не говоря уже…».

— «О чем же?» — заинтересованно выслушав эту тираду, я подтолкнула жеребца крылом, призывая его не останавливаться на половине дороги – «Так значит, все-таки ей далеко до меня в постели, верно?».

— «Не имел возможности сравнить, соратница!» — странно покосился на меня Плам. Несмотря на все его попытки сохранить безразличную морду, я заметила, как широко раздулись ноздри жеребца, непроизвольно втягивая в себя запах разгоряченных короткой схваткой тел, стоявший в тесной каюте – «И учти, я даже и не собираюсь! То есть, ты должна понимать, что я сказал это просто в разговоре. Для слова. И поэтому не думай там себе, что…».

— «Уже не думаю!» — осклабилась я, и желая разрядить скапливающееся в каюте напряжение, от которого, как мне показалось, вдруг здорово запахло самой натуральной конюшней, широко разинула рот и высунула язык, приглашающе поиграв его кончиком – «Ну вот совсем, ни капельки, не думаю».

— «Тьфу!» — похоже, мое озорство сработало на этом безрогом и бескрылом копытном не так, как я рассчитывала, и жеребец окончательно отвернулся от меня к столу, целомудренно скрестив задние ноги – «Только на это вы и способны!».

— «Я еще умею дрова колоть, и крестиком вышивать» — фыркнула я, пытаясь припомнить, какими еще трюками пегаски из наших кентурий умели заставить жеребцов слушать себя, открыв рот, и обильно орошая слюнями копыта – «Правда, никогда не пробовала, но если попробовать… Ну, а если без шуток, то кажется, я начинаю понимать, что тут у вас случилось».

— «Да ну?» — отозвался земнопони, старательно глядя куда-то мимо меня, однако мой нос уловил едва заметный, мускусный запах, заставивший мои крылья, помимо моей воли, зашевелиться у меня на спине.

— «Ну да» — не отвлекаться, и не думать о всяком стало сложнее, но в то же время я вдруг поняла, что это пробило стену отчужденности синего пони, старавшегося нарочитой грубостью оттолкнуть меня, но поневоле, втянувшегося в спор – «Кажется, парень, ты посчитал, что вытащил счастливый билет. Но сейчас начал думать, что рай-то оказался краденым».

— «Не понимаю, о чем ты говоришь!».

— «Да-да… Познакомившись со Спринг «Соей» Бриз случайно или нарочно, ты начал с ней встречаться, безусловно, произведя на нее впечатление бравой выправкой и комиссарской фуражкой… Ну ладно, кепкой, или что там еще положено вашему брату, еще не получившему столь важный ранг – это не важно. А важно то, что начальство, узнав про такой оборот дел, подумало, и не стало вам препятствовать, а даже одобрительно похлопало вас по загривкам – «одобрило», как ты сказал. Или это была Соя? Прости, я плохо помню то, что вы там лопотали – кажется, кто-то заткнул мне рот алым офицерским кушаком, и опутал какими-то веревками. Странно, правда? Ну так вот – получив благословление сверху, вы тотчас же решили изобразить из себя образцовое сталлионградское семейство, и спустя два года, даже настрогали себе малыша… Однако через какое-то время поняли, что общих интересов у вас гораздо меньше, чем всяческих разногласий – и с этого момента семейная жизнь превратилась в эдакий аналог персонального Тартара, вырваться из которого вы бы хотели, но не имеете ни смелости, ни сил. Ты стал холодным и требовательным, общаясь с женой едва ли не официально, как с провинившейся подчиненной, а она…».

— «Какая ерунда!» — не выдержав моего мудрствования, взорвался жеребец, грохнув копытом по столику, отчего привинченная к стене столешница радостно звякнула, и сложилась едва ли не пополам, изогнувшись, словно раскрывающиеся крылья – «При чем тут все это?! Я что же, должен смотреть и улыбаться на ту, что должна была стать хозяйкой в моем доме, и матерью моих детей, а вместо этого – просит найти приходящую няню? На ту, что все дольше и дольше задерживается на работе, говоря, что вокруг нашего города слишком много грозовых облаков? На кобылу, которая вместо приобретения новой мебели или редких вещей, хочет спустить все талоны на путешествие по воздуху, или на курорт?! Ты точно ничего не понимаешь, Раг, а суешься не в свое дело!».

— «Ну так ты не объяснил…».

— «Хочешь, объясню?» — нехорошо нахмурился Плам, оборачиваясь, и с вызовом глядя мне в глаза – «Ей не нужен ее жеребенок. Ей не нужен я. Ей нужно только небо. А мы – только мешаем ей, привязывая ее к земле! Не говоря уже о том…».

В каюте повисла тяжелая тишина. Стук и шум машин уменьшился до практически незаметного – похоже, цеппель поймал попутный ветер, и покачиваясь, несся по воздушной реке, экономя уголь и воду. Вибрации, сотрясавшие корпус воздушного судна, сменились поскрипыванием переборок и шорохом ветра, облизывавшего стальную обшивку, за которой шипели бесчисленные паропроводы, гнавшие по всему кораблю его парообразную кровь.

— «Договаривай» — помолчав, хмуро потребовала я, глядя на тяжело сопевшего земнопони – «Я все равно это узнаю – и лучше, если от тебя, верно? Что там еще произошло?».

— «Она… У нее родился слепой жеребенок» — наконец, нехотя выдавил из себя Плам. Увидев ошарашенное выражение на моей мордочке, он скривился, но хотя бы не восторжествовал, чего я подспудно боялась, и лишь зло усмехнулся уголком рта – «Я вижу, что ты готова мне возражать? Не нужно! Да, он видит, но врачи говорят, что с годами его зрение будет лишь ухудшаться, и уже в зрелом возрасте он может остаться полностью слепым. Ты видела его глаза? Они голубые! По словам врачей, это наследство досталось ему от матери, и оно как-то связано с ее альбумизмом, или альбиносством…».

«АЛЬБИНИЗМОМ» — негромко вздохнул внутри меня голос, который, как мне казалось, я уже давно успела забыть. Громадным колоколом прогудев в моем теле, он наполнил меня ощущением чего-то громадного, светлого, и пугающего, словно залитое солнцем, бесконечное небо – «ГЛАЗНОЙ АЛЬБИНИЗМ. НЕПРИЯТНО. НО НЕ СМЕРТЕЛЬНО».

«Старик! Ты вернулся!» — едва не заорав от радости, водопадом обрушившейся на мою голову, я была готова вскочить, перекувырнувшись через голову, но осталась на месте, ощутив, как незримая, но от этого, не менее осязаемая рука на моем загривке отправила меня обратно на койку, куда я присела, ожидая откровения глядевшего на меня жеребца – «Эй! Ты… Как же я скучала без тебя! Почему ты меня оставил?! Куда подевался? Не уходи больше, хорошо?! Пожалуйста!!!».

«КОБЫЛКА» — усмехнулся внутри меня в бороду Древний, ловким движением пальцев отправив сонм сладких мурашек прогуляться по спине и хвосту – «ВСЕ СЛОЖНО. ПОТОМ УЗНАЕШЬ. МНЕ… МНЕ НУЖЕН СОВЕТ».

«Совет? Что-то случилось?!» — не на шутку встревожилась я, не обращая внимания на Плама. Жеребец нахмурился, и потянувшись вперед головой, внимательно наблюдал за мной, словно за бьющейся в эпилептиформном припадке лабораторной мышью – «Эй, не молчи! Расскажи мне, скорее! Быть может, мы сможем что-нибудь…».

«ПОЗЖЕ» — отрезал голос. Невидимая рука провела пальцем по моей голове – причем изнутри, отчего я попросту обалдела, и вновь плюхнулась на заскрипевшую койку – «СПРОСИ ПРО СЫНА».

«Но…».

«Я ПОМОГУ».

— «Лаааадно…» — я отвлеклась от переживаний, вызванных возвращением второй половинки моей порядком потрепанной души, и уставилась на Плама, с нехорошим прищуром таращившегося на меня со своего места – «Слушай, твой сын… Он точно так болен, как ты сказал? Или просто услышал вердикт, состоящий из грозных слов, и тотчас же начал паниковать, а?».

— «А тебя точно выпустили из того сумасшедшего дома?» — вопросом на вопрос отреагировал жеребец, каким-то образом очутившийся вместе с низеньким стулом почти у самой двери – «Или ты оттуда сбежала?».

— «Меня оттуда выгнали! За плохое поведение!» — тотчас же ощетинилась я. Воспоминания о времени, проведенном в том месте, откуда мы улетели всего пару дней назад, вызывали во мне смешанные, неоднозначные, но все же светлые мысли, и поганить их кому бы то ни было я не советовала ни тогда, ни сейчас – «А чего это ты вдруг решил поднять этот вопрос? Хочешь поговорить об этом?».

— «Не думаю» — с опаской отстранился от меня жеребец, несмотря на разделявшее нас пространство каюты – «Но когда твоя собеседница что-то бормочет, гримасничает, и прижимает копыто к груди – это нехороший признак, знаешь ли. Ты… С тобой все нормально? Может пойдешь, отдохнешь…».

— «Я занималась этим почти месяц, Плам. Поэтому не собираюсь разнеживаться и дальше!» — несколько более резко, чем следовало, ответила я, смущенная тем фактом, что вот уже почти год, как эта неприятная привычка, которую я совершенно не замечала, раз за разом становилась заметной окружающим меня существам. – «И не отвлекайся на меня. В конце концов, я только что вышла из сумасшедшего дома – имею я право выглядеть и вести себя несколько эксцентрично, или нет?».

— «Ты это так называешь?» — судя по морде жеребца, он явно так не считал, но по крайней мере, хотя бы перестал отодвигаться от меня в угол, увидев, что я не пытаюсь наброситься на него, и сожрать вместе со стульчиком, погнутым столом, и заклинившей дверной ручкой – «И почему тебя вообще волнуют мои семейные проблемы? Почему я должен отчитываться перед какой-то молодой и зеленой пегаской, словно какой-нибудь новичок?».

— «Наверное, потому, что она хочет вам помочь?» — предположила я, похлопывая крылом по кровати рядом с собой. Несмотря на этот красноречивый жест, пересаживаться ко мне земнопони не спешил, однако все же придвинулся поближе, со скрипом подъехав обратно к столу на своем низеньком стульчике, больше напоминающем табуретку, на которую не хватило материала для спинки и ножек – «Плам, ты действительно хочешь померяться званиями?».

— «У секретарей званий нет, поэтому «меряться» тут просто нечем».

— «Зато есть связи, способные испортить жизнь. Или улучшить – в зависимости от обстановки» — хмыкнула я. Пожалуй, впервые моя скрытность с близкими, друзьями и просто знакомыми начала играть против меня, и как бы ни утешала я себя умными фразами, почерпнутыми из памяти Древнего, это все же было довольно обидным – а теперь, еще и начало доставлять определенные неудобства, открыв мне простую истину о том, что в глазах тех, от кого я скрывала истинное положение вещей, я стала, а может, и просто осталась той, кем была. Обычной пустоголовой пегаской, на стороне которой была лишь наглость и напор.

И я уже не была уверена, какой из этих двух вариантов мне не нравился больше.

— «Слушай, давай уже прекратим эту игру. В конце концов, ты же заглядывал в мое личное дело… Да-да, не ври, я знаю, что на каждого из нас они заведены. А уж для того, кто не раз попадал в поле зрения Комиссариата, наверняка приготовлена отдельная полочка или ящик. Поэтому хватит уже делать вид, что ты не в курсе реального положения вещей!».

— «В курсе каких вещей, Раг?» — недовольно скривился синий жеребец, с опаской глядя на то, как я покинула свое место, и плюхнулась рядом с ним на холодный металлический пол – «У меня появилось встречное предложение: давай уже ты перестанешь кривляться, и делать вид, что не в кусе, что твое дело – после каких-то там событий, произошедших вскоре после твоего отъезда в Кантерлот – отправилось на стол к генеральному секретарю партии, а потом пропало в недрах Девятого управления Комиссариата. Так что «заглянуть» в него было бы проблематично даже полноценному комиссару, а не то, что рядовым помощникам, пусть даже и идущим на повышение. Или ты хочешь сказать, что обзавелась преступными связями еще и среди грифонов, и попытаешься мне угрожать?»

— «Среди грифонов я обзавелась только ранами и отбитой напрочь башкой!» — огрызнулась я, немилосердно ткнув копытом в бок земнопони, заставив того скривиться от боли – «Но погоди… Это что же, значит, что я теперь опасная пони?! Крррруть! И что же – они и в самом деле вывесили везде плакаты «Ее разыскивает Комиссариат»?! А ориентировки в Эквестрию отослали?!».

— «Мне кажется, или вместо того, чтобы посыпать голову пеплом, ты впала в какой-то нездоровый энтузиазм?» — покосившись на меня, проворчал Плам, потирая ушибленные ребра, и неодобрительно морщась от дробного звука захлопавших копыт – «Я не знаю, зачем там понадобились твои данные, но я точно знаю, что если ты не прекратишь так себя вести – добром это не закончится!».

— «Как, например?» — самым невинным образом поинтересовалась я, вновь тыкая Плама под ребра кончиком копыта – «К примеру, не давая одному тупоголовому земнопони испортить себе жизнь только потому, что тот не любит очкариков?».

— «Это не повод для шуток, Раг!».

— «А кто тут шутит? Ты сам сказал, что он…».

«ЖЕРЕБЕНОК. РОДНОЙ».

«Что?».

«СКАЖИ ЕМУ» — в гудевшем внутри меня голосе я вдруг ощутила странное раздражение, словно Древнему почему-то не нравился этот пони – «Я ПОМОГУ».

«Но…».

«ЭТО ЖЕ ТВОЙ РЕБЕНОК!».

— «Но это же твой жеребенок!» — неожиданно для самой себя, выпалила я. В опустевшей голове вдруг стало тепло и тихо, словно я вновь оказалась в своей маленькой комнатушке с покатой крышей вместо стены, и небольшим окошком, сквозь которое мне в глаза светило яркое зимнее солнце – «Какая разница, будет у него слабое зрение, или сопливый нос?!».

— «Дело не в нем! А в Бриз!».

— «А что не так с Соей?» — ощетинилась я, совершенно выбитая происходящим из колеи, но не имея возможности остановиться – прямо как во время разговора возле фургончика двух земнопони, остановившихся на ночлег у края дороги. Кажется, тогда я называла это «скольжением» — диалоги, строящиеся таким образом, что задающий вопросы собеседник сам давал на них ответ, используя собственные опыт и видение окружающей его действительности под влиянием встречных вопросов, намеков и наведенных мыслей.

«Но разве это была я?».

– «Если бы мой муж попробовал общаться со мной в подобной манере, я бы сначала обиделась, а потом устроила бы ему такую веселую жизнь, что он навсегда забыл бы, как помыкать своей любимой супругой, ясно?!».

— «Предельно ясно! Но испортить свою жену я тебе не позволю!».

— «Ну ты погляди, какой собственник! А может, у тебя еще и документы на покупку этой рабыни имеются?!».

— «Пошла вон! И в следующий раз мы встретимся у меня в кабинете!».

— «Если будет у тебя к тому времени кабинет!» — раздраженно прорычала я, наступая на поднявшегося мне навстречу земнопони – «Думаешь, комиссариат долго будет терпеть на службе одного из рядовых сотрудников, который не соответствует высокому званию комиссара? Давай-давай, выгоняй меня. Плюй мне в спину. Будь уверен, на собрании все это всплывет».

— «Дура ты, Раг!» — жеребец и вправду едва не плюнул мне в морду, похоже, с большим трудом удержавшись от того, чтобы начать копытопашную прямо в каюте – «Комиссариат – это режимное учреждение закрытого типа, и никаких открытых собраний у нас не проводится, за исключением особо резонансных случаев! Для остальных случаев есть Второе управление, которое...».

«ПОЭТОМУ Я ЗДЕСЬ».

— «… которое, в случае возникновения проблем, присылает кого-нибудь к провинившемуся сотруднику для того, чтобы на месте вправить ему мозги, не доводя дело до вызова в Главк!» — подхватила я незаконченную фразу, с каким-то недобрым удовольствием глядя, как вытягивается морда стоящего напротив меня жеребца. На этот раз пауза длилась долго, и я успела налюбоваться целой гаммой эмоций, отразившихся на морде этого синего полудурка, понадеявшись, что не промахнулась, и правильно оценила род деятельности названного управления, которое, если мне не повезло, было каким-нибудь планово-экономическим отделом – «Ну так чего тебе еще надо, soratnik? Может, какую-нибудь медаль показать, или гимн спеть, хором?».

— «Думай, что говоришь, Раг!» — выдохнул насторожившийся земнопони. Подобравшись, он напрягся, словно туго затянутая пружина – «Мы забрали тебя из местной лечебницы для сумасшедших, и ты не могла…».

«МОГУ! И СДЕЛАЮ!».

— «Ты что же, и вправду думаешь, что я отказала бы в помощи своим соратникам, Плам?» — делано удивилась я, с недобрым прищуром глядя на настороженно зыркавшего на меня жеребчину. Какое-то нехорошее, брезгливое чувство душной волной поднималось в груди, рождая недобрые воспоминания о буйных, пьяных, изгаженных телах, потерявших свойственный им облик, и валяющихся, словно свиньи, в грязи – «И ты вправду надеешься стать комиссаром? Нуууууу…».

— «Так вот, значит, как…» — присаживаясь, пробормотал несостоявшийся еще комиссар. Еще секунду назад собранный и напряженный, пони сдулся, будто проколотый воздушный шарик, опускаясь на низенькую скамейку – «Но почему? Это наше личное дело!».

«ДОВЕЛ УЖЕ! НО МЫ ТЕБЕ ПОМОЖЕМ!».

— «А ты не думал, что рано или поздно, у кого-нибудь закончится терпение?» — вкрадчиво поинтересовалась я, присаживаясь рядом, и стараясь не слушать Древнего, гудевшего у меня внутри. Я отдалась на волю этому потоку, несущему меня вперед, словно лыжницу или серфингистку, но где-то глубоко внутри уже поднималась волна недовольства, грохочущая, подобно далекому грому, предварявшему приход грозы – «Забота Комиссариата о своих сотрудниках простирается гораздо дальше, чем банальные приветствия и разговоры о погоде или самочувствии. Или к тебе и в самом деле, каждый день заглядывают на огонек пони, в подчинении которых находятся до десяти тысяч пони?».

Земнопони лишь коротко взглянул на меня, после чего вновь опустил глаза, продолжив буравить взглядом погнутую столешницу.

«МЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ РАЗОБРАТЬСЯ С ПРОБЛЕМОЙ. ПОМОЧЬ».

— «Мы должны с тобой понять, в чем же именно заключается ваша проблема. У тебя появилась жена, жеребенок, и может быть, скоро ты снова станешь отцом. Так в чем же проблема? Что же пошло не так?».

— «Она ведет себя как какая-нибудь белая. Как пегаска из Клаудсдейла» — вновь надувшись, пробурчал Плам – «Мы должны быть примером для остальных – а каким примером может стать она?».

«ДОЛГ. ЧЕСТЬ. ДАВИ НА ЭТО».

— «На вас смотрят, это ты верно сказал» — вновь срезонировала я, ощущая, как понемногу начинаю закипать, словно перегревшийся чайник. Я не была лишена своей воли, как показалось мне поначалу, но любая попытка задуматься о чем-то другом, кроме слов, гудевших в моем теле, натыкалась на странную пустоту в голове. Поневоле приходилось сбиваться, и продолжать этот полет в неизвестность, повинуясь руке кукловода, чьи пальцы я ощущала у себя на загривке – «Вы должны быть примером для молодежи. Но каким примером? Своим разладом вы дискредитируете весь Сталлионград, выставляя партию сборищем жалких ретроградов и оппортунистов, лихорадочно вцепившихся во власть!».

— «Думай, что говоришь, дура!».

— «А ты думай, как тебе дальше жить!» — занятая собственными переживаниями, фыркнула я, не обратив никакого внимания на рычание сидевшего рядом жеребца – «В конце концов, ты поймал удачу за хвост, и вытащил золотую рыбку из речки – так позаботься о ней! Или ты решил, что сможешь переделать ее под себя? Нет, дружок! Тридцатка – это новое поколение сталлионградцев, которому партия и народ, все мы, завещали небо. И тебе придется заботиться о них, о жене и сыне, чтобы вырастить их не пегасами, не толстогузыми земнопони, а…».

— «А чем же?» — с подозрением уставился на меня Плам. Не знаю, насколько его вдохновила или покоробила моя речь, но слушал он меня теперь гораздо внимательнее.

«ПУСТЬ САМ ДУМАЕТ! СВОЕЙ ГОЛОВОЙ!» — с негодованием рыкнуло у меня внутри – «ИГРУШКИ ГДЕ? КНИЖКИ? КОГО ОН ВЫРАСТИТЬ ХОЧЕТ? ХОМЯЧКА?».

— «А это ты мне расскажи, соратник! Кого ты хочешь вырастить из сына? Кем он станет для своего отца, и кем станет для него отец? Авторитетом? Образцом? Или темной фигурой на фоне окна, кем стала я для своих детей?».

— «Ну да, конечно» — мне показалось, что в голосе земнопони послышалась тщательно скрываемая зависть – «Вон как они за тобой бегают – не отцепить!».

— «Потому что я вечно пропадаю на службе, Плам» — вздохнула я, глядя на проплывающие перед глазами сцены прошедшей войны. Ничего особенно страшного или героического я не наблюдала – обычная рутина, пугающая своей монотонностью, и с каждым днем приближающая тебя к разверзнутому зеву могилы – «Меня никогда нет дома, и это просто чудо, что они меня еще не забыли».

— «Но ведь не забыли. Скучали».

«ОН ПОДРАСТЕТ. ЕМУ НУЖЕН ОТЕЦ. НЕ НАЧАЛЬНИК».

— «Твой сын тоже скоро вырастет. И уже сейчас ему нужна забота и ласка обоих родителей. Не ссоры или грызня. Уже через несколько лет он пойдет в детский сад, затем в школу – и кто будет рядом с ним? Кто поднимет его рано утром, и вместе с ним пойдет по росистому лугу на речку, чтобы с удочками встретить зарю? Кто научит его кататься на роликах или самокате? Кто будет ругать его за плохие оценки, и качать головой, увидев ушибы и синяки, оставшиеся после драки?».

Тяжело вздохнув, земнопони вновь уткнулся взглядом в пол. Я не знала, соглашался ли он с моими словами, или же нет – но по крайней мере, мы уже не пытались орать друг на друга, или набить друг дружке морды.

«КРЫЛЬЯ» — шепнул внутри меня гулкий голос.

— «А ведь однажды он полетит. А ты – останешься внизу. Подумай, кем бы ты хотел для него стать – любимым отцом, или прошлым, от которого хочется убежать? Я не идеализирую Сою, но именно ты должен быть главой семьи. Так веди себя как глава, а не совершенно посторонняя личность!».

— «Как же, не идеализируешь! Она твоя подруга!».

— «Уже нет. Быть может, когда-нибудь, станет снова, но пока – я еще не простила ее за то предательство» — фыркнула я, с прищуром глядя на покосившегося на меня жеребца – «В конце концов она, как подруга, могла и отказаться от этого поручения. Но не стала. Поэтому ей еще придется постараться заслужить мое доверие, Плам. Как, кстати, и тебе. Понял?».

— «Ох, я так польщен!».

— «Успеешь еще оценить!» — фыркнув, я поднялась, наконец, на ноги, ощущая, как слабеет хватка на моем загривке. Отчего-то хотелось уйти, и зарывшись носом в подушку, тихонько поплакать над чем-то, что я потеряла когда-то, да так и не смогла отыскать – «Подумай над тем, что я тебе сказала. Дети – это наше будущее. Супруга – это вторая твоя половинка. Она как мешок – что в него положишь, то и несет. Если ты будешь класть туда лишь презрение, недовольство и глупость – что ты получишь в конце пути? Подумай над тем, что есть в ней хорошего, развивай эти качества, а не заламывай ее под себя – и клянусь тебе, скоро ты заметишь, как преобразится вся ваша жизнь. Подумай над этим, и не нужно больше ссор. Хорошо?».

* * *

«Ну и что это, blyad, такое было?!» — вывалившись в коридор, я какое-то время приходила в себя, прислонившись боком к вибрирующей переборке. Холодная сталь на какое-то время притушила пожар, бушевавший в моей голове, а наполнявшие ее образы и звуки поблекли, окутавшись серебристым туманом, сквозь который, как через положенную на уши подушку, я вновь могла слышать свист ветра за обшивкой гондолы, и неумолчную работу машин. Перед моими глазами проносились обрывки воспоминаний – короткие, словно проблески далеких молний, в которых я то орала на схватившегося со мной в копытопашную Плама, то покровительственно похлопывала его крылом по спине, что-то втолковывая упертому земнопони. Лишь спустя несколько долгих минут я смогла прийти в себя настолько, чтобы вычленить среди наполнявшей мое тело вибрации холодной стены коридора голос Древнего, уже давно бубнившего что-то в моих потрохах.

«Что… Что вообще произошло?» — сил на то, чтобы устраивать разборки, уже не было, и я лишь тихонько захныкала от усталости, непонятно откуда взявшейся в моем теле – «Я чувствую себя так, словно меня долго и упорно избивали, причем не менее десятка спригганов».

Ответа не последовало, однако я всем своим существом ощущала недоумение, оторопь, замешательство… И где-то глубоко-глубоко под ними, внутри – едва сдерживаемую радость, отчего-то напугавшую меня до глубины души. Что случилось? Отчего я вдруг выпала, отстранилась от реальности, грезя наяву? В памяти остались лишь обрывки коротких воспоминаний, но ни одно из них не смогло дать мне ответ, что же именно приключилось со мной на глазах абсолютно постороннего земнопони. Где-то на периферии сознания внезапно зашевелилась очень нехорошая мысль, которую я тут же постаралась похоронить прямо под домом, стоявшим над бункером, куда я засунула все то, о чем так старалась забыть – но царапаясь и вырываясь, она упорно лезла мне в голову, снова и снова заставляя почувствовать себя до странности опустошенной. Кажется, сводная сестра называла это состояние «пустой чашкой», и предлагала мне найти кого-нибудь, кто «наполнит» ее до краев…

Что ж, быть может, это и было хорошей идеей, на мысль о которой тотчас же откликнулось тело, в глубине которого я все еще ощущала отголоски суровой таежной зимы. Едва заметные, словно льдинки, надежно спрятавшиеся в лучах весеннего солнца, они вдруг начинали движение, и царапали душу не хуже иного осколка, засевшего в теле как напоминание о прошедшей войне. Что это было? Как получилось, что я, на миг, перестала быть самой собой? И кем при этом я стала? Неужели время, проведенное в лекарственной коме, не прошло для меня даром, и врачам удалось снять в моей голове какой-то воображаемый ограничитель, который я выдумала для себя, успокоенная словами моего симбионта, некогда обещавшего, что никогда и ни за что не станет требовать для себя большего, чем дано нам обоим?

Тяжело передвигая ноги, я медленно брела в темноте по гулко гудевшему коридору. Тусклый свет единственного работавшего плафона остался далеко позади, и вскоре, я шла уже на ощупь, касаясь раскинутыми крыльями стен. Именно они не дали мне вовремя среагировать, когда кто-то сильно дернул за одно из них, рванув куда-то в темноту.

— «И не вздумай кричать!» — по моему скромному мнению, именно эти слова обычно давали жертве понять, что позвать на помощь было бы наилучшим решением. Но к счастью, я узнала знакомый голос мужа, даже шепотом звучавший словно храп медведя, уснувшего с пустым ведром на голове, и решила, что не стоит орать – по крайней мере, не сразу, и не со здоровенным копытом на губах, плотно закрывшим мне рот. Однако я недвусмысленно выразила свой протест громким и злобным сопением, намекнувшим супругу на то, что его жизнь будет длиться ровно до тех пор, пока я не освобожусь – «Это понятно? Если да, то кивни. Хорошо. Итак, где ты была?».

— «Ммммффффммм!».

— «С ним, значит?» — плавающие в темноте глаза повисли прямо перед моим носом. Сильным рывком жеребец поднял меня в воздух, и крепко прижал к стене широким, как тарелка, копытом, заставив извиваться в попытках освободиться – ну, или нащупать задними ногами какую-нибудь поверхность, хотя бы отдаленно напоминавшую пол – «С этим мерзким, самовлюбленным, надутым…».

— «Эй! Ты вообще о чем?!».

— «О том, что ты хорошо провела время!» — с издевательской обстоятельностью сообщил мне голос мужа. Окружавшая меня темнота вдруг показалась мне бесконечной, и я лихорадочно задергала задними ногами в поисках хоть какой-нибудь опоры, то и дело попадая то по вибрирующей переборке, то по ногам черного жеребца, то по какой-то ненадежной опоре, прогибавшейся под моими копытами – «Ведь для этого вы закрылись с ним в каюте, выпроводив из нее Бриз?».

— «Я намеревалась поговорить с ним! Об их семейных проблемах!».

— «А наши семейные проблемы, как я заметил, тебя не волнуют!» — оскалился в ответ жеребец. Даже в полной темноте я буквально видела, как стекает по острым зубам ядовитая слюна — «И как прошел разговор? Судя по запаху – просто отлично!».

— «Просто… замечательно!» — отойдя от испуга, я злобно всхрапнула, и уже не стесняясь, и не жалея сил, саданула ногой по животу мужа, заставив того со свистом втянуть в себя воздух, разжимая душившую меня хватку. Ойкнув, я полетела вниз, с глухим стуком приземлившись на попу – «Просто отлично! Мне отбили всю спину, поимели мой мозг, а теперь еще и утащили в темноту, где начали допрос… Стоп. Ты… Ты ревнуешь, что ли?».

Громкое, злобное фырканье взъерошило мою гриву, заставив отшатнуться к переборке, загудевшей от соприкосновения с моим затылком.

— «И вправду ревнуешь…» — каким-то потрясенным, и вместе с тем, умильным голосом, проворковала я, протягивая вперед копыто в попытке дотянуться до мужа, тяжело сопевшего в темноте – «Милый, я не сильно тебя… Я вообще куда попала-то?».

— «Туда, куда хотела. И о чем очень скоро пожалеешь».

— «Ну прости. Пожалуйста!» — жалобно проблеяла я, вновь и вновь пытаясь нащупать вокруг себя тело мужа, но каждый раз натыкаясь лишь на холодный, вибрирующий пол. Наконец сообразив, где может находиться этот мерзавец, я подняла передние ноги, и попыталась цапнуть копытами что-то, болтавшееся над моей головой, с удивлением обнаружив в своих загребущих лапках покачивавшийся у меня почти перед носом длинный, упругий, бархатистый на ощупь…

— «Простить?» — иронично осведомился жеребец, заметив, что я отпрянула прочь. На этот раз моя находка недвусмысленно ткнулась мне в щеку, заставив залиться краской до самых ушей – «Я многое тебе прощаю, милая, но теперь – я достаточно зол для того, чтобы сказать «Иди к дискорду, Скраппс! Это уже чересчур!». И я требую извинений!».

— «За что?!».

— «За то, что заставила меня ревновать!» — самодовольно заявила огромная черная туша, чье присутствие я вдруг обнаружила прямо перед собой по одному только запаху пота, шерсти, мускуса и старого табака, ударившему мне в нос. Это был запах жеребца – сильного, уверенного, в самом соку, и неожиданно для самой себя, я ощутила, как мой хвост выскользнул из-под меня, встав торчком не хуже какого-нибудь флагштока – «За то, что заставляешь меня переживать… Дискорд тебя раздери – да за то, что заставляешь меня бояться за тебя! Ну, и за то, что вечно тусуешься в компании с какими-то кобылами и жеребцами, ни разу не пригласив в эту компанию меня!».

— «Да ни с кем я не тусуюсь…» — пробормотала я, пытаясь вернуть себе утраченное самообладание. Получалось это из рук вон плохо и без этих ароматов, невидимым, но вполне осязаемым копытом бьющих по моей голове, отчего кровь отливала от мозга, и с ясно слышимым журчанием стремительно неслась вниз, к бедрам и лихорадочно вилявшему хвосту – «И с жеребцами еще никогда… Кроме тебя…».

— «Ваши кобыльи шалости меня не интересуют!» — фыркнул жеребец, напирая на меня своим животом. Похоже, он специально поднялся на задние ноги для того, чтобы понадежнее загнать меня в угол — причем без помощи ног или копыт – «Но, как я слышал, вместо того, чтобы и дальше изображать из себя земнопони, ты все же стала настоящей пегаской, моя дорогая, и поэтому очень хочу познакомиться с тем дополнением, которое ты решишь приобщить к нашему табунку».

— «А у нас есть табун?!» — попробовала было возмутиться я. Однако одуряющий запах большого, сильного тела, находящегося от меня на расстоянии вытянутой ноги, не оставлял ни малейшего шанса мыслительным процессам, даже если такие и могли бы зародиться в тот момент у меня в голове – «Эй, я не собиралась…».

— «Не важно! Итак, как ты собираешься извиняться?» — запах, наполнявший мой нос, темнота, и ощущение жара, идущего от стоявшего передо мной жеребца, медленно делали свое дело, лишая меня воли к сопротивлению. Тело решило пожить отдельной от меня жизнью, и в следующий момент я ощутила, что судорожно хватаюсь за здоровенный инструмент своего мужа, настойчиво тычущий меня в щеку.

— «Умная кобылка…» — севшим голосом выдохнул Графит, когда мои ноги осторожно прошлись по его естеству задней поверхностью бабок, заставляя то напрячься и отвердеть. Запах мускуса – будоражащий, похожий на запах чистой, распаренной кожи, усилился, окончательно выбивая из моей головы любой намек на стыдливость, а окружающая нас темнота лишь добавляла пикантности всему происходящему, когда я широко открыла рот, и высунув розовый, длинный язык, прошлась им по вздрогнувшему от моего прикосновения члену.

Еще способная мыслить часть моей головы искренне понадеялась, что он вымыл его перед тем, как лезть ко мне за причитающимися ему «извинениями».

«Что ж, наверное, немного практики в обращении с этой штукой мне не повредит».

Однако какие бы там планы я не строила себе на ближайшие несколько минут, пребывая в уверенности, что уже научилась всему, чему могла, во время застольных разговоров с другими кобылами, Графита они явно не интересовали. Или же попросту не устраивали. Громко фыркнув, жеребец переступил задними ногами, заставляя меня отшатнуться к самой переборке, и полностью занял мой рот, поместившись в нем, впрочем, едва ли больше, чем наполовину. Задохнувшись от неожиданности, я попыталась было возражать против такого бесцеремонного обращения, но смогла только придушенно мяукнуть, ощущая во рту вязкость смазки, жирными каплями сочившейся из забавной трубочки уретры, торчавшей в нижней части его головки, похожей на маленькую тыковку-патиссон. Ухватившись обеими копытами за надувшийся ствол, я попыталась было изобразить что-нибудь из подслушанного у подруг, но разгоряченный жеребец явно не собирался ждать, когда я соотнесу рассказы с нарисовавшейся в голове картинкой, и уж потом попытаюсь подружить с ними собственные ноги и рот. Тяжело всхрапнув, муж двинулся немного вперед, а затем подался назад, освобождая у меня во рту ровно столько места, сколько было необходимо для короткого вдоха – и вновь дернул бедрами, впечатывая мою голову в переборку.

Вперед, назад, и снова вперед – амплитуда его движений все увеличивалась, движения ускорялись, а копыта больших, мускулистых ног топотали уже беспрерывно, когда черный, лоснящийся от слюны и смазки член входил и выходил из моего распахнутого зева, заняв его настолько плотно, что я едва успевала делать лишь судорожный вдох, ощущая, как мой язык вытягивается изо рта вслед за этой огромной кожаной дубиной, смазывая, орошая напряженный, вздувшийся поршень, движения которого вызывали к жизни громкие, непристойные звуки, эхом отражавшиеся от стен темной каюты. Мне показалось, что с каждым разом он продвигался вперед чуть дальше, чуть глубже, растягивая мое горло и шею, но ничего не могла с этим поделать – в этот момент, моим телом владел тяжело дышащий, распаленный от страсти жеребец, наконец-то явно и недвусмысленно решивший стребовать свое с позабывшей о семейном долге подруги. Вперед и назад, все глубже и глубже – казалось, что я превратилась в какую-то куклу. Дурманящий запах и вкус, обволакивающий мое небо и горло, уносили меня куда-то вдаль, заставляя голову кружиться, а копыта – судорожно хвататься за бедра, терзая набухшие, отвердевшие соски. Вперед, назад, и снова вперед, все быстрее и быстрее – я пыталась было упираться передними ногами в придвигавшийся все ближе и ближе живот, но тщетно, ведь с тем же успехом я могла бы пытаться противостоять урагану. Двигаясь туда и обратно, черный жеребец наконец издал громовой, устрашающий рык, и рванулся вперед, изо всех сил прижимая мою голову к загудевшей от удара переборке, короткими, неимоверно сильными толчками загоняя в меня свой член на всю его длину. Забившись, словно бабочка на иголке, я попыталась было закричать, но не смогла даже оттолкнуть от себя обхватившие голову бедра, и лишь издала серию захлебывающихся, булькающих, еще более непристойных звуков, когда мое горло и шея раздулись, пытаясь вместить в себя скользкий, пышущий жаром член, извергнувшийся в меня потокм раскаленной лавы. Застонав от наслаждения, Графит переступил с ноги на ногу, поводя при этом бедрами, словно пытаясь умоститься поудобнее в пятнистой кобылке, распяленной между его задних ног, и вновь нанес несколько тяжелых ударов своей дубиной, легко скользнувшей по моему горлу благодаря пахучему, вязкому семени, что фонтаном изверглось из моего носа и рта. Забурлив и забулькав, я суматошно забила копытами по прижимавшемуся к моему носу животу, судорожно хватаясь за тяжелую, бархатистую мошонку, скользкую от моих же собственных соков, но кажется, только распалила тем самым хрюкнувшего от удовольствия жеребца, вновь принявшегося обрабатывать мою голову своим пульсирующим, не желающим успокаиваться поршнем. Вперед и назад, все глубже и глубже – снова, и снова…

И снова.

Темнота бывает разной. Она может нести в себе угрозу и страх – а может и обволакивать тебя, словно теплое одеяло, скрывая ото всех в своей влажной, насыщенной запахами глубине. Отсутствие света – не повод для страха. Это возможность. Это заслуженный отдых. Это время любви – многогранной, ненасытной, неутомимой. Любви не нужен свет, не нужна публичность – это дело тех двоих, что заняты друг другом на прохладном стальном полу. Крылья ласкают шерсть, а губы ищут губы, скрадывая смущенный шепот, ласковый выговор – и сердитое шипение, несущее в себе обещания, которые не собираешься выполнять.

— «Это было замечательно!» — развалившись на полу, удовлетворенно поделился со мной своими мыслями Графит. Наигравшись с моей тушкой, под конец, едва удерживавшейся на грани сознания, он обтер меня влажной салфеткой, вновь заставив провести аналогию с какой-нибудь сексуальной игрушкой, и соизволил утянуть меня к себе под бочок, прикрыв для верности широким, перепончатым крылом – «Я даже и не думал, что ты умеешь вытворять подобные штуки!».

— «А… Меня… Ты спросил?!» — тяжело дыша, я наконец-то откашлялась, и попыталась было рвануться вперед, чтобы набить эту наглую бородатую морду… Но не тут-то было. Подозревавший о моих желаниях жеребец лениво дернул крылом, и мои копыта всего лишь на миллиметр не дотянулись до умильно осклабившейся морды, подсвеченной двумя фонариками дружески подмигнувших мне глаз – «Убью… Ноги… Сломаю… Яйца…».

— «А с ними-то что не так?» — удивился муж, небрежно почесав живот задней ногой – «Не так давно ты вон как за них хваталась, пытаясь выдоить меня до капли!».

— «Мер… Меррррзавец! Я чуть не задохнулась!».

— «А это потому что ты маленькая жадина, Скраппи» — на полном серьезе укорил меня этот бородатый охламон. Муж хорошо успел изучить мой норов, и повернувшись, быстро прижался своим лбом к моему, внимательным взглядом светящихся глаз предотвращая мои попытки укусить, или ударить его по носу – «Кто же так сразу, с непривычки, бросается исполнять самый сложный вариант сю фер тайле ун пипе? Этой технике учатся не сразу, и не вдруг. Но все равно – спасибо. Это было по-настоящему замечательно».

— «Так получается, что это еще и я сама во всем виновата?!» — опешила я, глядя на удовлетворенно прищурившиеся на меня глаза, словно два светлячка, заплясавшие возле моего носа – «Мне по самый хвост вбили здоровенный, длинный…».

— «Я не слышал, чтобы ты протестовала!» — строптиво заметил Графит. Его глаза приблизились, и я почувствовала, как на мою голову опустились какие-то ремешки, оказавшиеся недоуздком от шлема, удерживавшие тот на голове. Какой-то твердый, круглый, и почему-то, показавшийся мне красным предмет настойчиво толкнулся мне в губы, оставляя на них вкус дерева и свежей краски – «Что, будешь спорить? Ну вот… А тем более, что я тебя еще не простил, и собираюсь наверстать все то упущенное, что ты должна мне уже за несколько лет, госпожа «вечно-отсутствующая-в-доме» Легат Легиона!».

— «Фто? Это еще фто за френь?!» — я попыталась было отбиться от такого настойчивого приглашения к чему-то липкому, непристойному, и почему-то, чрезвычайно привлекательному, и потому, находящему ответ в глубинах моего естества, предвкушающе распялившего ноги, и задравшего хвост. Увы, без особого, надо сказать, успеха – «Аф ты, неходяй! Ну, подофди только! Ну, ты у меня помфмммммммффффф!».

— «Возражения?» — поинтересовался у меня муж, рывком затягивая у меня на морде пропахший потом и сталью ремешок, фиксирующий у меня во рту большой деревянный шарик. Услышав предупреждающий рык, он рассмеялся, и лишь крепче прижал меня к своему животу, перекатившись на спину – «Возражения отклонены. Итак, на чем мы там с тобой остановились всего полгода назад?..».

* * *

— «Как думаешь, куда отправимся сначала?» — поинтересовался Графит, неслышно нарисовавшийся за моей спиной. Сделать это ему было достаточно просто, ведь я вряд ли услышала бы и прыгающего слонопотама за всем тем гвалтом, что подняли близнецы, словно заведенные, носившиеся по длинному коридору, шедшему вдоль борта гондолы. В нем прорезали дополнительные иллюминаторы, и теперь пассажиры могли без помех наблюдать процесс снижения и захода на посадку, чем мы все и воспользовались, приникнув к порядком закопченному стеклу.

Изменения, произошедшие с Ревущим, мне не понравились – несмотря на размеры, симпатичную раскраску снаружи, и ходовые качества, внутри ощущалась некая пустота, по моему мнению, присущая выставочным и съемочным павильонам. Ощущение того, что все вокруг временное, ненастоящее, и в следующий поход цеппель с индексом «О» выйдет уже совершенно другим, заставляло меня чувствовать себя крайне неуютно в его стальных потрохах, а окружающую меня обстановку – казаться покрытой невидимым, неосязаемым, но оттого, не менее реальным налетом ржавчины и грязи. Быть может, это была лишь моя паранойя, разыгравшаяся от слишком долгого отрыва от жизни, но мне было приятно думать, что уже через каких-нибудь десять минут мы должны были покинуть стальную коробку гондолы, полной грудью вдыхая воздух свободы.

Воздух большого города, раскинувшегося под нами, на склонах Кантерлотской горы.

— «Даже не знаю…» — оглядев приближающийся вокзал, из-под стеклянной крыши которого, через оставленные окошки, вываливались клубы белых и черных паровозных дымков, я посмотрела на причальные мачты, расположенные чуть выше по склону, на отдельной платформе, нависавшей над вокзалом, словно карниз – «Слушай, а ведь ее раньше не было, верно?».

— «Все меняется» — пожал плечами супруг, вместе со мной заглядывая в мутный иллюминатор – «Я слышал, что Палате Общин пришлось поднапрячься, и утвердить решения о выдаче множества строительных подрядов для команд поденных рабочих, поэтому бюджет в этом году принимался со скрипом. Но принцессы считают, что необходимо дать возможность любому эквестрийцу найти себе хотя бы какую-нибудь работу, поэтому смогли убедить остальных принять их предложения».

— «Предложения? От принцесс?».

— «Да, просто предложения» — заметив удивление в моем голосе, хмыкнул Графит, ловким движением ноги неожиданно мягко останавливая Берри, катившуюся по полу, словно мягкий клубок из ножек, крылышек и хвоста. Радостно взвизгнув, она ухватилась за отцовскую ногу, и с рычанием принялась выдирать из нее шерсть, плюясь и кашляя, когда в рот попадали чересчур жесткие волосинки – «Я понимаю, что ты привыкла к другому – насмотрелся, знаешь ли… – однако Ее Высочество проявила мягкость, и в течение нескольких дней убеждала выборных и сенаторов в том, что пони должны иметь право зарабатывать себе на жизнь, а не питаться в благотворительных столовых».

— «Ого! У нас уже и сенат появился?!».

— «Давно. Просто повода собираться у него не было» — просветил меня муж, снимая с ноги свирепствовавшую дочурку. Приняв у него жеребенка, я, по неистребимой привычке, тотчас же засунула ее под крыло, мимоходом облизав скорчившуюся мордашку – «Так что его, можно сказать, собираются возрождать».

— «Ну, мааааааааааам!».

— «Уже говорят…» — неожиданно улыбнулась я, ощущая, как в глубине души распускается цветок счастья, чей аромат вдруг наполнил мое тело, застилая взор непрошенными слезами – «Берри, ягодка моя, как я по тебе скучала…».

— «Ты бофе ниуда не уедишь?» — отбившись от моего языка, шоркавшего по ее мордашке, дочурка протянула передние ножки, и неожиданно сильно вцепилась в мой нос, пытаясь притянуть поближе материнскую голову – «Ты бофе нас не атавишь?».

— «Я никогда вас не брошу, моя хорошая!» — сквозь слезы улыбнулась я, замечая, как на периферии зрения движутся, приближаясь, разноцветные фигуры. Мы стояли возле иллюминатора, расположенного у самого люка, и самые нетерпеливые из нашей компашки уже вовсю маялись возле стальной двери в ожидании приближающейся посадки – «Но мама должна будет иногда улетать».

— «Ни далвына!».

— «Конечно. Не сейчас» — увидев, как в ожидании скорых слез скривилась маленькая рыжая мордочка, я вновь зашоркала по ней языком, еще крепче прижимая к себе цеплявшуюся за меня дочку – «Сейчас мы пойдем гулять, а потом – отправимся в парк развлечений. Вроде бы такой должен быть неподалеку?».

— «Не в самом Кантерлоте, увы…» — разрушил было созданную моими словами надежду Графит, но услышав согласное хныканье детей, раздавшееся из-под моего крыла, и у своих ног, быстро поправился – «Но я точно знаю, что в Рэйнбоу Фоллз должна идти первая весенняя ярмарка, так что мы вполне можем туда успеть».

— «Вот, то что нужно» — вновь улыбнулась я, радуясь даже этому, казалось бы, давно забытому ощущению – «Так что, дети, хватит хныкать! Мы скоро поедем за мороженным, печеными яблоками в глазури, и радугой! Верно?».

— «И за камфетами!».

— «И за конфетами» — чмокнув в нос Санни, пообещала я близнецам. Этот городок, располагавшийся где-то в горах, между Кантерлотом и Понивиллем, был мне знаком по рассказам подруг, и я решила было узнать поточнее про эти ярмарки у Пинки, тихонько посапывавшей возле одной из переборок, но задержалась, заметив выходивших из салона, еще одну семейную чету. Остановившись возле окна, Соя нежно водила носом по макушке своего сына, барахтавшегося в мягкой сумочке-рюкзачке, глядя в припорошенное сажей стекло, и делала вид, что не заметила моего приветственного кивка, в отличие от своего супруга, небрежно дернувшего головой мне в ответ.

Странно, но в это утро я уже не видела былой жесткости и неприязни, которую этот пони демонстрировал всем остальным во время нашей встречи.

— «Похоже, в Кантерлоте развлечений нам не удастся найти» — Делая вид, что не заметила отчуждения, демонстрируемого бывшей подругой, громко обрадовала я остановившуюся рядом парочку пони – «Поэтому предлагаю отправиться в Рэйнбоу Фоллз завтрашним поездом. Там будет ярмарка, и наверняка найдется, чем развлечь наших карапузов…».

— «Кафетки!».

— «Ты подозрительно хорошо разбираешься в сладостях, дочка, и это наводит меня на определенные подозрения…» — ласково попеняла я ухмылявшейся дочке, заинтересованно крутившей головой в поисках огромной кучи сластей, которую ей пообещала расслабившаяся пятнистая мамашка. Стоявший рядом Графит тотчас же сделал вид, что подошел совсем недавно, и не имеет понятия, о чем же идет речь – «Ну, а после ярмарки, мы вернемся в Кантерлот, где встретим парад. Как вам такая идея?».

— «Это возможно» — подумав, неожиданно спокойно согласился на мое предложение Плам – «Думаю, нам всем не повредит немного отвлечься и развеяться».

Вздрогнув, будто ее ударили, Соя резко обернулась, и выпучила глаза на супруга, став похожей на лягушку, по которой хорошенько потоптался какой-нибудь слон. Похоже, она ожидала чего угодно, но только не такого ответа, и мне стало искренне жаль, что даже в этом чудном новом мире есть место для тех, кто делает несчастными себя и всех, кто находится вокруг них. Особенно, если ими являются те, кого я считала своими друзьями – ну, или хотя бы не противниками.

— «Ты знаешь, где можно остановиться в этом месте?» — между тем, небрежно поинтересовался у меня Слим, делая какой-то знак бровями, сути которого понять я не смогла. Но догадалась.

— «Пинки! Пиииинк!».

— «Да!».

— «Ты не знаешь, случаем…».

— «Липовая аллея… дом пятнадцать…» — сонно пробормотала розовая земнопони, вновь прикладываясь к переборке – «Хороший отель… Кормят… Оркестр…».

— «Ну, я думаю, что мы получили ответ на этот вопрос» — хмыкнула я, глядя на тихонько похрапывавшую подругу. Розовая пышка не спала всю ночь, пытаясь о чем-то перешептываться с тихонько попискивавшей Берри, никак не желавшей ложиться спать без матери, которую приволок лишь под утро наигравшийся с нею отец. Даже с моим приходом эти неугомонные пони не успокоились, и продолжали хихикать, пока я не выныривала из беспокойного, наполненного самыми скабрезными видениями сна, и не разгоняла обеих по койкам, после чего вновь забывалась в короткой, беспокойной дремоте, чтобы снова проснуться от негромкого шепота, и настырных детских копыт, пытающихся забраться мне под крыло. Тем более, что помимо развратных мультфильмов из Кама-Сутры, снилась мне не меньшая хрень, и всю ночь, в своих снах, я лихорадочно пыталась починить на ходу какую-то лодку, с опаской глядя на приближавшийся потолок подземного свода, проносившегося над моей головой. Кажется, в ней был еще кто-то, за кого я волновалась, и на кого постоянно оглядывалась – но кто это, вспомнить я не могла.

— «Берите ее с собой, и отправляйтесь развлекаться» — хмыкнув, я указала копытом на Пинки, вновь приоткрывшую глаза. Ни дать ни взять отекший хомяк, проснувшийся после бурной попойки – «Пинки Пай лучше всех знает толк в развлечения и улыбках, поэтому пользуйтесь моментом, и попытайтесь расслабиться, и отдохнуть».

— «А ты…» — опомнившаяся наконец Соя бросила на меня столь жаркий, полный благодарности взгляд, что от неловкости у меня буквально вспотела спина. Похоже, она не знала, как начать разговор, помня довольно холодное начало нашего утра, и то и дело переводила взгляд на своего невозмутимого синего жеребца – «Ну… Ты что же… Не идешь?».

— «Эх, как бы я хотела» — снизившись, дирижабль завис возле вышки, к которой его подтянул прочный канат, заброшенный на швартовочный механизм порхавшими вокруг пегасами. За дверью раздался скрежет, удар, и люк распахнулся, впуская в душное помещение коридора гондолы воздух большого города. Запахи угля, пара, холодной воды и множества пони перемешивались с гулким эхом, отражавшимся от поверхности горы, словно кривое зеркало, искажавшей неумолчное гудение большого города, мерно дышавшего внизу, у наших ног. Тропинка, которая некогда вела к одной-единственной башне, превратилась в удобную дорожку, начинавшуюся возле вокзала, и заканчивавшуюся площадкой, на которой торчало сразу четыре причальные мачты, возле одной из которых, похожей на настоящую Эйфелеву башню, солидно покачивалось огромное воздушное судно, похожее на перезрелый банан, закутанный в новенькую авоську.

— «Подарок принцессам от Сталлионграда» — заметив мой взгляд, без лишних вопросов ответил Слим «Лидер» Плам – «Соратники долго думали, как его назвать, предлагали разные имена, но после консультации с эквестрийским послом, остановились на «Золотом Банане». В честь этого гондола была выкрашена под золото, а сам мягкий корпус… Эй, ты чего?».

Я не могла разогнуться от хохота весь путь до вокзала.

— «Серьезно? «Голден Банана»? Кто вообще это придумал?!» — икая и вытирая слезящиеся глаза, еле выдохнула я, успокоившись только после намекающего покусывания за загривок – «Только… Уфффф! Только не говорите, что сами это придумали, ладно? Тут за версту пахнет Ее Солнцеподобием!».

— «Все эквестрийцы столь неуважительно относятся к своим лидерам? Или только ты?» — едко поинтересовался жеребец. Судя по движению ноги, он собирался развернуть меня на месте, заставив поглядеть в сторону дверей на перроны, но бросив взгляд на Графита, лениво сверкнувшего на него драконьим глазом, просто тыкнул в нужную сторону, обращая мое внимание на пятерых пони, занявших почти весь немаленький проем широких дверей вокзала – «Но как бы то ни было, похоже, что ты допрыгалась».

— «О, да. Похоже на то» — вздохнула я, глядя на знакомую до боли броню, тускло отсвечивающую под ласковым весенним солнцем. Ждавшие меня не торопились, и похоже, точно знали, где меня искать, и когда я прилечу в Кантерлот, поэтому прятаться смысла не было – точно так же, как и улетать.

«А ведь Найтингейл предложила бы поступить именно так» — пришло мне в голову, когда я, прихватив с собой близнецов, двинулась в сторону Хая. Несмотря на мое требование, он так и не надел насильно отданный ему плащ Легата, по-прежнему обходясь лишь моим стареньким шлемом примипила, из-под которого тот с интересом разглядывал мою приближающуюся фигурку – «Улететь. Сделать вид, что не заметила встречающих. Заняться своими делами. Забавно, что я думаю об этом именно сейчас, но что изменилось бы, попытайся я забросить все дела, уйти со службы, и превратиться в какую-нибудь домоседку, разгоняющую облака над собственным, и парой соседних, городков? В Легионе я нужна лишь как некий символ, который служит лишь для показухи…».

— «Легат».

— «Мэм».

— «Рада видеть вас, мэм!».

— «Скраппи, как ты? Все хорошо?» — копыта слитно грохнули по нагрудникам, бросая в небо стайку крутившихся неподалеку голубей. Хай пристально вглядывался в меня, словно пытаясь понять, не перевертыш ли это приперся по его душу, и чем быстрее его озабоченная мина менялась на откровенное облегчение, проступавшее на его морде, тем более неуютно я начала себя ощущать, предвидя целую кучу проблем, которые был готов вывалить на меня наш замечательный примипил – «Ты опять похудела. И с крыльями что-то не то… Но хорошо, что ты тут. Теперь все пойдет как надо».

«СИМВОЛ ДЛЯ ПОКАЗУХИ, ГОВОРИШЬ?».

«А также жертва нещадной эксплуатации!» — мысленно окрысилась я, понимая, что мой коротенький отпуск накрылся не тазом, но целой бетонной плитой. Судя по напряженным рожам остальных офицеров, среди которых я отметила и рыжую шкурку Блуми Нэтл, проблем действительно накопилось куда больше, чем они рассчитывали потянуть, и это заставило меня лишь скрипнуть зубами от ощущения злости… быстро растаявшего при воспоминании о предстоящем параде. Неужели я и впрямь решила, что достаточно будет просто отдать приказ, и все эти десять тысяч пони, сами по себе, с песнями и плясками, дружно перенесутся за полконтинента, и самостоятельно распределят себя по казармам и гарнизонам? Сами организуют ротацию отпускников, заболевших и получивших ранения? Без приказа свыше комиссуют тех, кто получил увечья и травмы, не совместимые с дальнейшей службой? А может, заодно и сами себя наградят?

«ВЕРНО. НАША СЛУЖБА И ОПАСНА, И ТРУДНА» — прогудел где-то внутри неугомонный старикан. Кажется, этой весной он стал гораздо живее, чем прежде, и теперь то и дело лез комментировать не только мои действия, но и мысли – причем все чаще в каком-то очень ироничном ключе – «ТЫ НУЖНА ИМ. УДИВЛЕНА?».

— «Скорее, испугана. И опечалена» — тихонько пробормотала я, раз за разом оказываясь в объятьях товарищей, сослуживцев, и просто друзей. Даже Блуми Нэттл не преминула облапать мою тушку, после чего скромно потупиться, когда я с интересом уставилась на ее нос, посверкивавший серебряным гвоздиком пирсинга с крупинкой драгоценного камня. Впрочем, неловкость быстро сменилась восторженным сюсюканьем, с которым пегаска принялась ворковать над Санни и Берри, с интересом изучавших новую морду с такими соблазнительными украшениями на гриве и носу. Я лишь улыбнулась, представив, как быстро из Блуми начнут выковыривать эти замечательные блестяшки, и понадеялась, что мои уши выдержать то количество децибелл, которое возвестит нам о несогласии рыжей кобылы с насильственной экспроприацией ее украшений.

«ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО» — подбодрил меня старикан. Странное ощущение человеческой руки, словно теплая волна, прошедшееся под моей шкуркой, заставило меня вздыбить задергавшиеся крылья – «ВЕСНА. ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ?».

— «Весна…» — все так же негромко пробормотала я, отстраняясь от Хая, и испытующе глядя на своего заместителя. Да, заматерел примипил, еще больше заматерел. Теперь это был большой, сухопарый, поджарый пегас, как и все мы, рано украсивший свою шею и морду разнообразными шрамами, едва заметно белеющими под коротко стриженной шерстью, а его глаза, казалось, принадлежали не молодому жеребцу, а много повидавшему старцу – «Что ж, Хай, дела не ждут?».

— «Совсем не ждут».

— «А ты изменился».

— «Ты тоже».

Короткие, рубленные фразы, а между ними – глубокое понимание всех недосказанностей.

— «Что ж, тогда дай время, я попрощаюсь со своими» — оглянувшись, я заметила внимательный, ощупывающий взгляд Плама, которым он сверлил мой затылок, словно пытаясь запечатлеть увиденное во всех подробностях, включая широкий белый плащ с кроваво-красным подбоем и пушистым меховым воротником серебристо-серого цвета, опустившийся на мою спину. В отличие от меня, глядевшую на этот новый символ Легата словно на ядовитую змею, очутившуюся на моей шее, жеребята пришли в совершеннейший восторг от материнской обновки, и мигом десантировались на меня с головы Блуми Нэттл, принявшись играть с вычищенной, как следует обработанной, и больше не казавшейся опасной шерстью подгорного червя, пробуя на прочность жесткие волосины. К счастью, Бриз ничего не заметила – в отличие от своего мужа, который, как я была уверена, сообщит обо всем увиденном соратникам-комиссарам, она предавалась робким пока восторгам, и едва не крутила хвостиком перед супругом, словно радующаяся собачонка. Перехватив его взгляд, я пожала плечами, и маякнув глазами в сторону Сои, одобрительно покивала головой, и намекающе подмигнула улыбающейся Пинки, уже подбиравшейся к сталлионградской чете с ворохом хлопушек и разноцветных буклетов. В ответ, та задорно ухмыльнулась – и выудила из нагрудного кошелька большой, рассыпчатый маффин, продемонстрировав его мне во всей его шоколадной красе.

Улыбаться и шутить отчего-то тотчас же перехотелось.

— «Ну, шта, деточка, опять упархиваешь?» — поинтересовался подошедший ко мне Дед. Бабуля ограничилась лишь неодобрительно поджатыми губами, с которыми она сняла у меня со спины заволновавшихся близнецов. Похоже, моя приемная семья раньше других заметила изменение в моем облике и поняла, чем это грозит остальным – «Знаю, служба есть служба».

— «Не хочу» — прошептала я, уткнувшись носом в морщинистую, дряблую шею старого земнопони – «Не сейчас. Еще немножко… Разве мало я сделала для того, чтобы… Разве мало я отдала? Разве лишилась меньше других?».

— «Ты хотя бы не погибла. Но долго ты собираешься ходить по лезвию, и бросаться в пламя?» — тяжело прогудел у меня над головой голос мужа, перекрывая своим баритоном хныканье жеребят – «У тебя дети растут без матери – тебе этого мало? А мне каково? Как долго еще я должен бояться за тебя, гадая, вернешься ли ты из очередного похода? Сколько я еще должен смотреть в темноту за окном, стараясь не думать о том, что мы виделись с тобой в последний раз?».

— «Я тоже устала от этого» — прошептала я, смаргивая набегавшие слезы, горячими каплями расплавленного олова бегущие по щекам. Меня окружили надежные спины друзей и родных, за которыми я не боялась чуть распустить сковавшие меня звенья кольчуги, каждое из которых казалось мне случаем. Абсолютной случайностью. Событием, свидетелем которому я стала. Раз – и свивалась в стальную проволоку жизнь жеребенка, замученного ревнивой банщицей где-то на северном приграничье. Два – и тугое колечко из изможденных, потерявших надежду и разум пони с северной лесопилки смыкало концы. Три – и десятки погибших при отражении атаки на Дарккроушаттен стальными кольцами укрывали мое тело. Четыре – и те, кто отдали свои жизни за то, чтобы никогда больше зло не протянуло свои лапы к Эквестрии, тихонько позвякивая, сдавливали мои крылья, облачая их в серебристую сталь. Пять – только тени остались вокруг, молчаливо качавшие головами. Они понимали. Они прощали. Но…

— «Но я не могу» — сдавленно просипела я, смаргивая с ресниц раскаленную влагу – «Что-то внутри меня не дает мне уйти, понимаете? Не вот так, просто бросив их всех на половине дороги».

— «Хммммпффф… Ну, шта поделать, служба!» — помолчав, с неловкостью крякнул дед, нервно жуя давно погасшую трубку. Поведя головой по сторонам, он с неловкостью потрепал меня по загривку, пытаясь хоть как-нибудь смягчить бесполезные, не вовремя и не к месту произнесенные слова – «Но ты знай, шта мы тебя завсегда ждем, ясно? Даже варенье заготовили. Малиновое».

— «Спасибо, Деда…» — пробормотала я, ощущая на шее поглаживание бабулиного копыта. Оно прошлось по ней сверху донизу, и надолго задержалось у самой головы – там, где осталась новая отметка от встречи с безумным маньяком, убившим меня так же надежно, как удар в сердце ритуального ножа для жертвоприношений. Мою макушку горячило дыхание большого жеребца, склонившего свою голову к моей растрепанной гриве, и вдыхающего запах той, что должна была бы остаться – но не могла, хотя и хотела.

Не могла. Не имела на это права.

— «Приглядите за детьми, ладно» — стараясь выровнять дыхание, сипло попросила я, прижимая к себе крыльями хныкавших жеребят. Они еще не понимали, но уже чувствовали, что мать вновь оставляет их, отправляясь заниматься чем-то большим и страшным – таким, от чего дом застывает в тревожном ожидании, оживая лишь тогда, когда она вновь окажется на пороге, пропахшая сталью, потом, и чем-то соленым, чей запах навсегда въелся в ее поддоспешник. Тяжело тряхнув головой, я передала близнецов мужу, и вновь спрятала мордочку у него на груди, вытирая мокрые щеки – «Прокатитесь в Рэйнбоу Фоллз. Увезите туда Сою и ее обормота. А я…».

— «Делай то, что должна» — тяжело вздохнул Графит, взъерошив своим дыханием мою гриву – «И возвращайся, как только сможешь».

— «Эй, я же не улетаю из города, верно?» — бледно усмехнулась я, стараясь хоть как-нибудь разрядить обстановку, и ощущая, что вот-вот, и опять разревусь в три ручья – «Эй, почему так… Ну почему так, а? Война закончилась, мы живы, и снова вместе – но почему мы не можем радоваться и кричать от счастья?».

— «Наверное, это потому, что таков наш удел» — тяжело вдохнул муж, и усмехнувшись чему-то, как-то скромно, совсем по-детски, шмыгнул носом в моих волосах – «Одной – вечно гореть в огне. А остальным – умирать от страха за нее. Но учти – я этого так не оставлю, и сегодня же поговорю с Госпожой».

— «Уволюсь. Вот разберемся со всем этим govnom, и я увольняюсь! Честно!».

Не говоря ни слова, Графит повернулся, и гордо вскинув голову, отправился к остальным, что-то нашептывая хныкающим детям. Я постаралась придать себе как можно более спокойное выражение морды, и резко развернувшись, направилась обратно к переглядывающимся подчиненным. Пусть я и не могла сделать то, чего хотела в тот момент больше всего на свете, однако я не собиралась портить им настрой своими жалобами и хныканьем. Придет время – и они обо всем узнают, а пока…

— «Итак, сэры, жалуйтесь!» — жестко буркнула я, запахивая меховой воротник легатского плаща. Щелкнули, смыкаясь крючки – словно челюсти лязгнули у моего горла. С каждым шагом я ощущала, как из глубины моего естества всплывало что-то тяжелое, что-то стальное, заставляющее мою походку выбивать сухую армейскую дробь по каменной мостовой у вокзала, а движения становиться быстрыми и злыми – «Я временно нелетучая, поэтому отправимся пешком. За это время я хочу знать, что у нас происходит, а также то, что мы собираемся с этим делать».

* * *

Город менялся, как менялся и населяющий его народ.

Каждый раз, после каждой отлучки длинною в полгода-год, я удивлялась тому, как изменился этот город. И изменения касались не только внешнего облика зданий, пусть даже и слегка меняющегося год от года за счет новых платформ, усеявших крутые склоны горы, на которой располагалась столица – менялись населявшие его пони, разноцветным потоком бурлившие вокруг нас. Казалось бы, что может быть тривиальнее, Твайлайт, чем одежда? Но для меня видеть на спинах и крупах не только попонки, бывшие уже во времена моего появления в этом мире чем-то обыденным для кантерлотцев, не пиджаки или рубашки, не просто элементы костюмов, а полноценную одежду, пусть даже и выглядевшую довольно необычно на пони, было чем-то сродни откровению, заставляя радоваться тому, что я не смогла отбрыкаться от наброшенного мне на шею плаща.

Слишком уж вызывающим выглядело бы появление абсолютно голой пони в столице Эквестрии этой весной.

— «Странные времена настали» — ответил на мой невысказанный вопрос Хай, заметив, как я озадаченно верчу головой по сторонам – «Зима выдалась суровая, и пони пришлось привыкать к тому, что теперь называют «признаком хорошего тона». Теперь в Кантерлоте редко встретишь кого-нибудь без целого вороха одежды, накрученного на все тело».

— «Не одобряешь?».

— «Обилие одежды отдаляет нас друг от друга» — помолчав, признался Хай, отстраняя с пути бросившуюся наперерез нашей маленькой кавалькаде молодую кобылку, и неодобрительно дергая ухом в сторону Рэйна, сердито всхрапнувшего позади. Похоже, он еще дулся из-за того, что я не давала развернуться во всю ширь его талантам настоящего командира «хранителей тела», как назвали пони отдельный отряд королевской стражи, придуманный командором Гвардии Вайт Шилдом, не замечая того, что своим вызывающим поведением он лишь вредит общему делу – «Теперь, прикоснувшись друг к другу боками, мы чувствуем только одежду, а не тела. Она делает нас более скрытными, словно мы все, сговорившись, надели какие-то маски. И это мне абсолютно не нравится».

— «Но заднюю часть тела пони оставляют открытой» — усмехнулась я, оглядываясь по сторонам. Проспект Двух Сестер был запружен народом, и грохот нашей строевой побежки накладывался на топот множества копыт, гулко бившийся между многочисленными домами, выстроившимися бок о бок друг с другом так плотно, что между ними вряд ли вошло бы и шило, вздумай кто-нибудь их разделить. Толпы деловито цокавших пони выплескивались с боковых улиц, вливаясь в бурный поток, текущий по широким тротуарам проспекта, и я заметила, что в чем-то Хай был прав, и бегущие мне навстречу фигуры все, как одна, были облачены в какие-либо одежки – пусть не самые изысканные, но довольно разнообразные. По большей части, это была простая рабочая одежда, и робы, комбинезоны, жилеты всех цветов перемешивались с ослепительно белыми рубашками конторских служащих, спешащих в свои заведения, поэтому мой глаз то и дело выхватывал из этой пестрой толпы когда пышные, когда элегантные платья и фраки, которые горделиво носили их владельцы, задравшие нос к голубому весеннему небу.

Но я уже не видела тех гадливых, неприязненных взглядов, которые богатые пони кидали на суетящихся вокруг обывателей.

— «А как же иначе?» — удивился соломенношкурый жеребец, быстро отводя глаза от какой-то земнопони, пристроившейся прямо перед нами, и явно строившей ему глазки. Да и не только глазки, признаться – от таких смелых действий задницей и хвостом я едва не отдавила себе копыта отвисшей челюстью, мгновенно оказавшейся где-то в районе земли. Не слишком молодая, скорее в годах, тетка явно пыталась отбить у нас бравого примипила, и только предупреждающее рычание Рэйна, вновь донесшееся у нас из-за спины, заставило ее обиженно фыркнуть и удалиться, хулиганским движением забросив хвост себе на спину, тем самым оставляя очень немного места воображению – «То есть, я хотел сказать, что это, конечно, хорошо… Но иногда мне кажется, что лучше бы модельеры и портные придумали что-нибудь для тех, кто… Ну, в общем… Для некоторых. Да».

— «Угу. Ясно-понятно» — пробормотала я, растеряно оглядываясь по сторонам, только сейчас начиная подмечать не только одежду, но и поведение окружающих меня пони, большая часть из которых была кобылами.

— «Нет. Не понятно».

«ВЕСНА?» — с какой-то новой, не слышанной мною ранее неуверенностью, задумчиво вопросил Дух, пока я вертела головой, с удивлением оглядывая представительниц своего пола, буквально наводнивших улицы Кантерлота.

«Какая нахрен весна?! Начало лета через пару недель!» — возмутилась я, исподволь косясь на внешне невозмутимого Хая. Несмотря ни на что, тот продолжал невозмутимо хлопать копытами по тротуару, и первым спрыгнул с него, поворачивая на улицу Роз, ведущую прямиком к казармам Легиона. Короткая и широкая, тем не менее, она вынудила нас вытянуться в цепочку, прижимаясь к стенам домов, чтобы пропустить бодро рысившую куда-то толпу, каждая кобыла и жеребец в которой тащил на себе седельную сумку, или увесистый мешок – «А может, мы наконец забрили всех, кто был готов сражаться за Эквестрию, и они, стройными рядами, валят к нам на плац? Вот ужас-то…».

«НЕ ДУМАЮ».

«А может, я просто брежу?» — с надеждой подумала я, ощущая, как сознание само хватается за ниточку самооправдания, натянутую когда-то в моей голове. Вдруг все, что я видела, было лишь сном, в котором я забылась после долгого спора со Слим «Лидером» Пламом, заглотав положенную мне на ночь таблетку? – «Вдруг это все не происходило, и я скоро проснусь, и вновь начну с начала этот день? Вновь увижу детей и мужа, снова встречу друзей… Или не встречу. Улечу. Убегу. Испарюсь».

«ТОЛЬКО НЕ КУШАЙ НА ЗАВТРАК СВОЙ ПАСПОРТ» — хмыкнули у меня внутри, ласково поглаживая огромной ладонью по голове. Прикосновение вышло волнующим и очень мягким, отчего я просто прибалдела, и сбившись с шага, едва не замурлыкала, ощущая неконтролируемые подергивания задней ноги – «БЕДНАЯ МОЯ. ОТДОХНИ. Я НЕ ПОТРЕВОЖУ».

«Нет!» — ощущение ласковой заботы с трудом покидало мое разнежившееся тело, но я постаралась отбросить его, словно укутывающее меня теплое одеяло – «Тебе нужна помощь, ты сам сказал! Я почти месяц отдыхала в больничке, пока ты… Слушай, я вспомнила! Вспомнила тот кошмар, в котором мне на помощь пришел кто-то огромный – не меньше того костяного чудовища!».

«ПЕРЕЕДАНИЕ. ВОЛНЕНИЕ» — как-то слишком поспешно откликнулся голос. Древний вновь провел пальцами по моей голове, касаясь каких-то бугорков над глазами, отчего мои задние ноги начали оступаться, и разъезжаться в разные стороны – «ДИЕТА. ТАБЛЕТКИ. ПРОГУЛКИ И ЗДОРОВЫЙ СОН».

«Не уходи от ответа!».

— «Эммм… Раг, с тобой все в порядке?».

Вздернув голову, я оглянулась, обнаружив себя стоящей возле стены. Мои спутники окружили меня, закрывая своими телами от топающих мимо прохожих, и обеспокоенно разглядывали, словно шахида, опутанного пучками проводов, в то время как парочка вынырнувших словно из неоткуда пегасов сдерживала каких-то неизвестных мне пони, явно желавших прорваться к нашей группе, притормозившей возле одного из домов.

— «Вроде бы…» — подняв глаза, я удивленно поглядела на Хая, но как ни старалась, так и не смогла найти на его морде ничего, что объяснило бы мне эту остановку – «Я задумалась, а потом смотрю – мы остановились зачем-то…».

— «Ты остановилась» — поправил меня жеребец, понижая голос, и беспокойно оглядываясь по сторонам – «Уперлась лбом в стену, и что-то бормотала. Мне даже показалось, что ты готова была упасть. Давай-ка мы сейчас отправимся к Крылатым Целителям, и если они разрешат, то только тогда займемся делами».

— «Хай, не мели чепухи!».

— «А ты уверена в том, что это не случится снова?» — помолчав, вкрадчиво осведомился пегас. Увидев, что ничего страшного или интересного пока не намечается, остальные офицеры деликатно отвернулись, как-то свысока поглядывая на пробегавших мимо личностей, большая часть из которых бежала по направлению к Канатной улице – однако сколько бы я ни морщила мозг, все же так и не вспомнила ни одного заведения, которое могло бы привлечь на эту длинную, узкую, мрачную улочку такое количество четвероногого народа. Разве что возможность написать что-нибудь ругательное на бетонной стене наших казарм – «Представь, какое впечатление это произведет. Или ты забыла, как доигралась во время беременности до больницы, и едва не потеряла детей?».

— «Эй, это не честно!» — набычилась я, волевым усилием задвигая подальше мысли о своем симбионте. Что-то расклеилось во мне с этой войны, и я вдруг с кристальной ясностью ощутила, что напоминаю самой себе разбитое на части стекло, одни осколки которого блестят ярче, другие – тусклее, но уже никогда не будут склеены воедино – «Сейчас я не беременна, Хай!».

— «А симптомы похожие…».

— «Я провела почти месяц в дурдоме!» — нехотя выдавила из себя я, сердясь на то, что мне приходится говорить такое своему другу – «Поэтому можешь радоваться, и открывать дорогое вино – теперь меня можно комиссовать по состоянию здоровья в любой удобным момент. Хочешь, прямо сейчас приказ подмахну?».

— «Вот теперь я тебя узнаю» — грустно хмыкнул тот, покосившись на какого-то пегаса, орущего нам что-то с высоты трех этажей. Судя по буйному поведению, и непоседливому порханию с места на место, это был кто-то из клаудсдейловских «настоящих» пегасов, решивших почтить «наземников» своим животворящим присутствием – «И мое отношение к этому возу камней, в который ты так настойчиво стараешься меня впрячь, ты тоже помнишь, надеюсь. В общем, спорить я не буду – помню, чем закончилась наша последняя дискуссия. Но давай хотя бы начнем с обсуждения общих проблем, а уж потом займемся пополнением. Нехорошо, если они увидят своего Легата в таком растрепанном виде».

— «Пополнением?» — насторожившись, я поглядела в глаза жеребцу, после чего заполошно закрутилась на месте, пытаясь сдвинуть в сторону не отпускавшего меня с места примипила, то и дело выглядывая у него из-за плеча – «Каким еще пополнением? У нас и так уже четыре с лишним тысячи гвардейцев повисли на шее, и я даже не представляю пока, сколько из них будет переведено обратно в Гвардию, сколько комиссуется, а сколько придется комиссовать нам самим! Какие там еще пополнения могли припереться из этих лесов? Аборигены, что ли?».

— «Нет, Скраппи. Это наши сородичи. Эквестрийцы» — наконец убедившись, что я не собираюсь ни падать, ни прекращать своих попыток растолкать сгрудившихся вокруг меня пони, Хай отошел в сторону, крылом указывая на очередную группу земнопони, нарисовавшуюся в начале улицы Роз. Почти без одежды, но в разной степени поношенности соломенных шляпах, с соломинками и трубочками в зубах, они флегматично рысили в сторону Канатной, не забывая поглядывать по сторонам – «Сегодня прошел слух, что прибывает Легат Легиона, который непременно захочет поглядеть на будущее пополнение, и мне пришлось приказать размещать всех желающих на плацу, где им сразу скажут, возьмут их к нам, или нет».

— «Так ведь… У нас же был вербовочный пункт, верно?» — я напрягла память, вспоминая первые дни своего возвращения из Обители почти год назад. Да, верно, это было год назад… Кажется – «Да-да, ты еще тогда этим похвастался, и еще сказал про какой-то там портрет!».

— «Боюсь, вербовочный пункт захлебнулся в этом потоке» — пожал плечами мой соломенношкурый приятель, освобождая дорогу моей рвущейся наружу тушке. В отличие от него, Рэйн остался непреклонен к моим попыткам проскользнуть мимо него, и десятка пегасов из моей личной, «избранной» сотни, мгновенно сформировавших коробочку вокруг шипящего и плюющегося от злости Легата – «Да и нам пришлось выскрести всех подчистую во время той переброски на север, поэтому персонал… как бы это помягче сказать… не блещет опытом в таком ответственном деле».

— «То есть, не имеет его вообще, и берет кого попало» — перевела я обтекаемую фразу примипила. Смирившись с тем, что без крыльев мне вряд ли удастся вырваться на волю, я покорилась неизбежному, и двинулась в сторону казарм, окруженная охраной словно президент, папа Римский, или прибывший на сходку сутенер – «Ладно, с этим мы разберемся. Я уверена, что решение уже ждет нас на расстоянии вытянутого крыла».

— «Да сподобятся Богини!» — облегченно выдохнул Хай, делая за моей спиной какие-то знаки сердито сопящему Рэйну, так и рвущемуся вставить свое слово в наш разговор. Похоже, тот уже дошел до той точки кипения, когда злые мысли сами собой облачаются в обидные слова, без нашего желания выплескиваясь на окружающих – «Я себе уже всю голову сломал, что с этим делать. Конечно, можно как раньше принимать их, самостоятельно беседуя с кандидатами, но сама понимаешь – масштаб к этому не располагает. Опять же, нет четких критериев отбора, ведь до последнего времени мы гребли все, что плыло или летело к нам в копыта…».

— «И опять ты высказываешь умную мысль, дружище» — я сделала вид, что не заметила пантомимы крыльями, устроенной двумя жеребцами, идущими впереди меня, и позади. Похоже, что долго отбрыкиваться от разговора с Рэйном не выйдет, а я никак не могла придумать, каким же образом, не обидев старого друга, не дать ему превратить полученную сотню в каких-нибудь преторианцев, которые быстро сядут на шею и мне, и окружающим меня пони. Не говоря уже о том…

Но думать о худшем я не хотела.

— «Со мной такое случается» — покивал пегас, вслед за мной, походя в распахнувшиеся ворота, над которыми гнусаво пропел легионерский рожок – «Кстати, ты сразу на них не бросайся, хорошо? Просто приглядись. Они ведь хотели как лучше…».

Что ж, поглядеть и впрямь было на что. По-уставному однообразное пространство огромного двора, кое-где разбавленное пятнами серого песка, на котором располагались полосы препятствий и тренировочные площадки, заметно преобразилось благодаря многочисленным вазонам и клумбам, в которых пестрели разноцветные, благоухающие, абсолютно неуставные цветы. Плиты плаца были тщательно вымыты и кажется, даже отполированы, хотя это мог быть и обман зрения, рожденный разбегавшимися от неожиданности глазами, взгляд которых натыкался то на ровно выстриженные деревца, покачивавшие верхушками за главным зданием казарм, то на свежевыкрашенные в бежевый цвет стены, то на белье, кокетливо трепетавшее на многочисленных веревках, натянутых между тремя башнями городской стены, отделявшей наш небольшой, уютный доселе мирок от крутого обрыва, за которым, на много-много футов ниже, начинался новый район, возводимый на новой платформе, прилепившейся к крутому склону Кантерлотской горы.

— «Ну…» — просипела я, неожиданно для себя закашлявшись, и даже не зная, что и сказать – «Ну… В общем-то… Неплохо. Мило».

— «Хорошо. Я рад, что тебе понравилось» — с облегчением высказался Хай. Остальные пони, спрятавшиеся за его спиной, с облегчением выдохнули, заставив мою гриву взметнуться, словно от порыва не самого слабенького ветерка – одного из тех, что предваряют появление разрушительных ураганов, стирающих с лика земли города – «Оставшаяся тут полукентурия решила проявить инициативу, раз уж мы не взяли ее с собой в поход, и обустроило это местечко по своему вкусу».

— «Ничего. Теперь я вернулась, и понятие «свободное время» вновь превратится в дежурную шутку» — обойдя по кругу ближайший вазон[3], я оглядела, понюхала, и даже попробовала на вкус веселенькие голубые цветочки. Оказалось, вполне приемлемо – чуть сладковато, и с пикантной кислинкой, однако мне показалось, что во всей этой цветочной идиллии чего-то да не хватало… — «Но мне кажется, тут как-то мало зелени».

— «Ох…» — тяжело вздохнул кто-то за моей спиной, передав этим несложным звуком всю покорность перед лицом неминуемой гибели от буйства необоримой стихии.

— «Скраппи, кажется, тут полно зелени…».

— «Да? Где ты ее видишь?» — приподнявшись на задние ноги, я углядела дежурного сигнифера, и помавая порядком потрепанным крылом, дала ей понять, что я ее вижу, и прятаться бесполезно – «Цветы не являются элементами озеленения, пригодными для маскировки или отработки шпионских навыков. А вот кусты – как раз являются, поэтому мне кажется, что нам необходимо устроить тут изгороди из шиповника. Или терновника. И накидать между ними tchertopolokh!».

— «Накидать чего?!» — не выдержав, зашипел Рэйн, строптиво ударив копытом по каменным плитам, наполнив воздух кислым запахом кремня – «Да ты знаешь, как они старались, чтобы сделать все это?! Кем нужно быть, чтобы…».

— «Полной психопаткой. Я знаю» — обернувшись, я в упор поглядела на взбунтовавшегося жеребца, не обращая внимания на притормозившую рядом тройку дежурных, спешивших к нам от ворот – «Вот тебе и повод подать рапорт в штаб. Увидишь, они там это дело быстро обстряпают, и через неделю у тебя будет новый командир. Можешь даже с остальными посоветоваться – у них уже один раз получилось».

— «Я в этом не участвовал, и тебя не предавал!».

— «Но пытаешься сделать это сейчас» — распахнув крыло, я отодвинула в сторону пытавшегося вклиниться между нами Хая, в упор подойдя к сопящему от злости пегасу – «Я откладывала этот разговор достаточно долго, но видимо, это сделало все только хуже. Ты заблудился, Рэйни – я говорю тебе это как та, что вечно блуждает в сыром и холодном лесу собственного разума, и сейчас ты готов совершить чудовищную ошибку. Ты отчего-то возомнил себя нянькой при дебильном ребенке, и я устала прикрывать твою розовую задницу от всех неприятностей, которые ты успел нажить себе за один-единственный месяц, при этом, пытаясь не задеть твои нежные чувства».

Сощурившись, жеребец уставился мне в глаза. По моей спине пробежал предательский холодок, когда я, на мгновение, представила себе, что может сотворить мой буйствующий товарищ, весьма и весьма поднаторевший в копытопашной науке – но что-то другое, какая-то мрачная решимость толкала меня вперед, стремясь не столько осадить стоявшего напротив меня пегаса, сколько оттолкнуть его от края обрыва, за которым бесновалась чернильная масса ревущей воды.

Решимость – а еще какой-то звенящий задор из тех, что заставляет нас распахивать крылья, стремительно взмывая к далеким облакам, соревнуясь в скорости и силе.

— «Ты уже dohrena раз нарушил устав, влезая в мои разговоры с теми, кто был старше по званию и тебя, и меня. Ты начал требовать к себе особенного отношения. А сейчас – ты высказываешь недовольство лично мной, да еще и в присутствии посторонних, и тех, кто ниже по званию! Быть может, расскажешь мне, кем именно нужно быть, чтобы делать такое?!».

— «Так, сэры, на нас смотрит уже весь плац!» — закрывая нас своим боком, напряженно пробормотал Хай.

— «Да, я могу многое сказать тебе…» — начал было розовый жеребец, но осекся, и прижал уши к голове, услышав мой вопль, звенящим эхом отразившийся от стен казарм.

— «ТЫ БРОСАЕШЬ МНЕ ВЫЗОВ, РЭЙН?!».

Секунды тянулись словно минуты. Кто-то хрипел, не решаясь кашлянуть слишком громко, и привлечь к себе ненужное внимание, кто-то тяжело пыхтел, словно астматик в тумане, но перекрывая все эти звуки, множился дробный грохот копыт, молотивших по плитам плаца. Обернувшись, я увидела десятка два потрепанных пони, отчего-то очень и очень медленно приближавшихся к нам от ворот, без труда раздвигая расступавшуюся перед ними толпу.

— «Мэм! Декан Пайпер прибыла из госпиталя, мэм!» — привычно стукнув копытом себя по груди, отрапортовала пегаска, шедшая впереди разношерстной толпы, словно лоскутное одеяло, белевшей многочисленными белыми повязками – «Кажется, мы не вовремя? Или наоборот?».

— «Ты знаешь, что я всегда рада вас видеть» — хрипло проговорила я, старательно отводя глаза от культи крыла, которая уперлась в грудь Рэйна. Судя по тому, как вздрогнул розовый жеребец, ему явно не доставил удовольствия шорох бинта на ее конце, проходившийся по его доспехам – «Мы закончим позже, Рэйн. Из расположения не отлучаться».

— «Ясно!» — коротко буркнул пегас, отступая, и растворяясь в толпе. Я указала на него глазами Хаю, и тот, поколебавшись, кивнул, переадресовав быстрый взгляд своему заместителю. Прошла всего пара секунд, и вряд ли окружающие нас земнопони успели заметить этот быстрый обмен едва заметными знаками, а Блуми Нэтл уже скользнула назад, затерявшись среди разноцветных тел – похоже, жизнь среди пегасов, вольная жизнь настоящей налетчицы, не обязанной никому и не связанной какими-то правилами, оставила и на мне свой отпечаток, заставляя относится к прежде любимым мной земнопони с добродушной иронией. Нет, я по-прежнему уважала это сильное, трудолюбивое, надежное как бульдозеры племя – но в то же время начала отдавать себе полный отчет в том, что и у самых лучших их представителей есть характерные для этого вида черты, среди которых я выделяла упрямство, недальновидность, и упорное нежелание резких перемен, считая их просто косностью. Не говоря уже про общую заторможенность. Вот и сейчас, поглядев вперед, я поняла, что только пегасы заметили нашу перестрелку глазами, но предпочли промолчать – в конце концов, лидеры сами решат между собой, кто поведет вперед крылатое племя.

— «Мы тоже рады вас видеть, мэм».

— «Командир, Дрим. Командир» — мягко попеняла я однокрылой пегаске, которую запомнила на всю жизнь после того боя над лагерем, когда нашей уставшей, последней оставшейся не связанной боем сотне пришлось отражать налет Черных Башен, ведущих за собой отряд, собиравшийся обрушить на наши головы дождь из флешетт. Тогда выжило едва ли две трети отряда, и мало было среди них тех, кто не носил бы на себе отметину с того короткого, стремительного боя – «Ты же знаешь правила, Пайпер. Верно?».

— «Так точно, мэм. Командир» — взаимное отчуждение, еще остававшееся между нами при встрече, было сломлено, и я по очереди обняла всех тех, кого тащила на себе в лагерь; чьи раны, матерясь, перетягивала перепачканными бинтами. Всех тех, кого отправила в тыл. В наших объятьях не было веселья или приязни – лишь запертое внутри нас горе, объединявшее нас, и разделенное на всех, кто вошел в этот скорбный круг. Однако в тот день, глядя на окружавших меня пони, я почувствовала, как груз моей вины стал хотя бы немножечко легче…

Но зло, уже тронувшее мою душу еще тогда, в тех холодных и мрачных лесах, уже нашептывало мне кое-какие идеи.

— «Я рада, что с вами все в порядке. По крайней мере, насколько это возможно».

— «Да, мэм. Альтернатива была менее привлекательной» — натянуто хмыкнула Пайпер, идя вслед за мной ко входу в центральный корпус казарм. Вслед за нами, потянулись и остальные, бросая укоризненные взгляды на таращащихся на нас добровольцев, почти до отказа заполнивших плац – «Но мы все еще здесь, и как только меня немного подлатали, я тотчас же собрала всех, кого знала, и рванула сюда».

— «Это правильно. Скоро будет парад, а до него – награждение, и раздача пряников. Кстати, уже успели повидаться с родными? Вас приняли хорошо? Если узнаю, что хоть кто-нибудь притесняет – прилечу, и покусаю. Лично».

— «Да, это вы можете, мэм» — усмехнулась пегаска, хотя в ее голосе мне послышалось едва сдерживаемое беспокойство – «А домой мы пока не возвращались. По крайней мере те, кто приехал со мной. Про других не скажу, а меня как-то не тянет возвращаться в Лас Пегасус, да еще и без одного крыла».

— «Понимаю» — с видом деланого простодушия откликнулась я, ощущая отвращение к самой себе, но уже не способная остановиться. Такое чувство, наверное, возникает у любого, кто делает свое дело – и делает его хорошо, несмотря на понимание, что поступает при этом очень и очень неправильно – «После того, что мы вынесли на своих плечах, любому захочется осесть где-нибудь в тишине, на природе, подальше от остальных. Что же, понимаю. Сама бы хотела все это забросить, и отправиться обратно в свое захолустье – нянчить детей, пинать облака, ссориться с соседями, и в конце концов, превратиться в толстую, добропорядочную жену… Но увы, не судьба. Так что я вам кое в чем даже завидую».

— «Мэм, на самом деле…».

— «Мы постараемся подготовить все бумаги как можно быстрее» — делая вид, что не слышу обеспокоенного шушуканья за своей спиной, я направилась к распахнутым дверям, возле которых уже змеилась длинная очередь из пони, держащих под крыльями и в зубах какие-то документы – «Но я хочу попросить вас остаться, и дождаться хотя бы церемонии награждения. Наш префект лагеря немного «приболела», и нам с трудом удалось отослать ее на лечение, в Пузатое Облако, но я уверена, что…».

— «Мэм! Командир!» — с мужеством отчаянного перебила меня Пайпер Дрим – «Мы не хотим уходить, понимаете?! Нам просто некуда возвращаться!».

Темнота внутри меня удовлетворенно вздохнула, растекаясь в улыбке чеширского кота, полной острых, блестящих зубов.

— «Мы думали, что тут мы сможем найти новый дом! Начать все заново, как говорили нам вы, и все остальные!» — увидев, что я остановилась, лихорадочно заговорила Дрим, оглядываясь на остальных в поисках поддержки. Похоже, все они, все эти пони явились сюда с одной-единственной целью – не быть выброшенными на обочину жизни, словно сломавшийся, отслуживший свой срок инструмент. Внутри меня все рыдало при виде этих милых созданий, лишенных ноги, крыла или хвоста; покрытых глубокими, страшными шрамами, скрыть которые не способна ни одна шкура… Но внешне я осталась спокойной – лишь скрипнули до боли сжатые зубы, да изогнулась в немом удивлении бровь, словно удивляясь тем словам, на которые я надеялась, и которые, признаться, так ждала – «Мы отдали Легиону все, что имели, а теперь – вы нас бросаете? Выкидываете?».

— «Пайпер…» — притворяться дальше не вышло. Обернувшись, я выпростала из-под плаща оба крыла, и сгребла ими всех, до кого смогла дотянуться, прижимая к своей груди. Из-за разницы в размерах вышло, конечно же, совсем наоборот, но в тот момент меньше всего я задумывалась о каких-либо уставах или приличиях, наплевав на всяческое лицедейство, глядя в глаза тем, кто был гораздо лучше, честнее и чище меня, несмотря на всю свою прошлую жизнь – «Пайпер, разве я сказала, что хочу выкинуть вас со службы?».

— «Нет, мэм» — завороженно глядя мне в глаза, проговорила кобыла. Я ощутила, как по спине побежал табунок из мурашек – предостерегая, намекая. При виде этого взгляда в моей памяти всплыли подробности того сна, что приснился мне в ночь перед прибытием в Кантерлот. Похоже, что древнее существо, чьи силы были неизмеримы, вновь оказалось право, пусть и по-своему – всем этим пони требовалась надежда, уверенность в завтрашнем дне. Им нужен был тот, кого они могли считать командиром, не просто произнося это слово из восьми букв и трех слогов, а по-настоящему считая им ту, кто была облечена доверием командовать, вести за собой…

И посылать их на смерть.

— «Мы просто хотим остаться, понимаете? Даже… Даже уборщиками, мэм. Я знаю, что командор Гвардии и остальные важные шишки будут против, но…».

— «Посмотрим, что я смогу сделать» — попытавшись успокоиться, я похлопала их по плечам своими искромсанными порхалками, выдавив из себя успокаивающую ухмылку. Получилось так себе, но это позволило мне хоть немного успокоиться, отвлекаясь от переживаний, бушующих у меня внутри – «Вас уже выписали из госпиталя?».

— «Мы сами вызвались. А врачи не возражали» — пожала плечами пегаска, болезненно скривившись при неловком движении остатком крыла – «Вы же знаете, мэм, как много народу там сейчас набилось. Поэтому мы решили не занимать койки, и тотчас же двинули к вам. Остальные подтянутся позже».

— «Всех, кто будет бродить тут как приведение, капая кровью на пол, я лично выбрыкаю обратно в больницу!» — сварливо буркнула я, подходя к широко распахнутым дверям. Стоявшие на часах кобылы, кольчуги с расставленной шнуровкой которых не могли скрыть их округлившиеся бока, недружно, но с энтузиазмом стукнули себя по нагрудникам, с куда меньшим энтузиазмом поежившись при виде моего взгляда, который я бросила на их животы. Не подумали бы, ненароком, что нужно приложить еще больше усилий, чтобы доказать мне и окружающим, что их еще рано отправлять на Пузатое Облако… — «Для остальных же сделаю все, что смогу».

— «Мы будем ждать сколько нужно, мэм!».

— «Хорошо» — оглянувшись на догонявшего меня Хая, я направилась к лестнице на верхние этажи казарм – «Пока отправляйтесь во Вспомогательную когорту. Уверена, там вам найдут, чем заняться. И не попадайтесь на глаза офицерам из Гвардии или штаба».

— «Скраппи, ты уверена, в том, что это получится?» — поинтересовался Хай, входя вслед за мной в кабинет. Обитая потрепанной материей, дверь сиротливо скрипнула, пропуская собравшихся в казармах пони в мою обитель, мою берлогу, как я привыкла ее называть. Конечно, была еще и маленькая комнатка-пенал в конце коридора, в ряду таких же, как она, принадлежавшая мне, Хаю, Черри, и еще нескольким дежурным офицерам, которые могли вытянуть в ней копыта во время или после дежурства, рухнув на узенькую, скрипучую койку, полнящуюся запахом множества усталых и потных тел, побывавших на ней до, и тех, что окажутся на ней после. Покосившись на обитую темной материей дверь, наш доблестный примипил машинально взъерошил гриву, проходясь копытом по множеству изменений в конфигурации черепа, которые она оставила на его голове благодаря моим проказливым копытам – «Я имею в виду, оставить на службе всех, кто получил увечья. Думаешь, многие согласятся? И многие ли решат продолжить свою службу после того, что с ними произошло?».

— «Не многие» — признала я, проводя копытом по пыльной поверхности стола. Заходить в этот кабинет разрешалось немногим, поэтому убираться нам приходилось в нем самим, и угадай, Твайли, кто из нас двоих, меня и Черри, обычно этим занимался… — «Но для тех, для кого Легион стал вторым домом, мы сделаем все, что возможно. Признаться, я удивлена, что нам еще никого с каторги не навязали. Впрочем, я бы отказываться не стала».

— «С каторги?!» — последней входя в кабинет, передернулась Нэттл. Сегодня она казалась мне еще привлекательнее чем прежде, и я, не уследив за собой, шумно втянула воздух широко раздувшимися ноздрями, пробуя на вкус запах тронутой влагой шерсти, нагретого весенним солнцем металла сегментарного доспеха, и еще чего-то – мягкого, упругого, теплого, терпкого, чему я никак не могла подобрать определения, придя в себя только после неловкого покашливания окружающих. Оглядевшись, я зарделась, поняв, что все это время стояла едва ли не разинув рот, и неловко закашлялась, зарывшись носом в меховой воротник.

— «С каторги. Это, если кто-то не помнит, такая штука, где нехорошие пони искупают свою вину, добывая отмеренное количество угля, руды или соли. В общем, то место, которое плачет по каждому из нас, если быть до конца откровенными».

Присутствовавшие в кабинете пони натужно посмеялись, хотя веселости в этом смехе было немного.

— «Ну, а если откровенно, то я вполне допускаю такой вариант» — вздохнув, я сбросила с себя плащ, под которым мне стало уже откровенно жарко, и жестом попросила Брика приоткрыть окошко, бросив ему ключ от решетки, валявшийся в ящике стола. Вместе с остальным его содержимым, которое я тотчас же принялась обследовать – «Впрочем, мне хватило и Коллара. Помните контрабандиста, о котором я говорила?».

— «Я хорошо его запомнила, мэм» — нахмурилась Нэттл, вспоминая наши похождения в Большой Подкове, произошедшие почти год назад – «Но разве нам нужны такие вот пони?».

— «Он ведь был объявлен в розыск по всей Эквестрии?» — уточнила из своего угла Лауд Стомп, невесть как просочившаяся вслед за остальными в мой кабинет. Я бросила подозрительный взгляд на Хая, но быстро вспомнила, чьей именно подругой была эта гвардейская косточка, и подозрительно прищурилась уже в ее сторону, силясь разглядеть белую кобылу за завесой ярких солнечных лучей, перегородивших старую комнату – «Нет, таким пони нельзя доверять, и я не думаю, что Штаб одобрит принятие на службу осужденных. Вы же собираетесь дать им в копыта оружие, не так ли? Вот и подумайте, насколько опасной может быть эта затея».

— «Чрезвычайно. Если оставить их бездельничать в больших городах» — кивнула я, бесцельно двигая копытами по столу. Без кип беспорядочно разбросанных по нему бумаг, зеленое сукно выглядело сиротливо, как и стоявший неподалеку стол моей подруги, умчавшейся куда-то на юг, в теплые края, где пегасы издревле выводили потомство – «А вот на севере, в новой крепости, им будет чем заняться. Опять же, в этом месте, как мы с вами убедились на собственной шкуре, ты либо предан своей кентурии, своей когорте, своему Легиону – или отправляешься таскать навоз и отходы по холодному лесу, добывать дрова или воду, а также заниматься еще сотней полезных для общества дел. А уж если захочется бежать – да пожалуйста! Лес рядом! Вот только выживание тебе никто в нем не гарантирует. Эдакая тюрьма размером с целую страну, представляете?».

— «А если они решат улететь?».

— «Да, это будет проблема. Одно дело поместить пони в окружение, к которому он будет вынужден приспособиться, и вскоре посчитает привычным образом жизни, а другое – каждый раз стричь крылья, учреждать надзор… Это уже будет хуже, чем каменоломня, в которой, быть может, и гораздо скучнее, но уж точно безопаснее. Как говорили раньше лю… точнее, древний народ, «Никто не будет сражаться за тюрьму, из которой пытаешься вырваться», или как-то так. Думаю, суть вы уловили?».

— «Верно сказано» — кивнул Хай, ослабляя ремешки пегасьего торакса – облегченной лорики, лишенной кольчужной рубахи. Признаюсь, что я была не права, Твайлайт, и пегасы действительно бились лучше, когда ничто не стесняло их движений – по крайней мере, в лихих воздушных баталиях они мало чем уступали грифонам, если на стороне последних не было тяжелых риттеров в полном доспехе, строй которых могли пробить точно такие же «небесные утюги», или же очень опытные копытопашники, способные увернуться от огромных халбердов и топоров, не боясь сойтись с птицекошками вплотную, на расстояние вытянутой ноги – «Поэтому пегасы нам тут не нужны. Я имею в виду осужденных за разные преступления пегасов. Но опять же, есть разные преступления, и разные пегасы…».

— «В общем, рассмотрим этот вопрос позже, когда он возникнет. Но вы должны знать, что такой час может прийти, и нам с вами понадобятся все наши таланты и все умения, чтобы создать из толпы обывателей более-менее сносные подразделения, способные хоть на что-то в настоящем бою».

— «Надеюсь, я до такого не доживу!» — буркнула из угла Стомп. Похоже, пегаска была удивлена, что я не начала бросаться на нее, требуя немедленно покинуть комнату, или залепить себе уши клеем, чтобы не услышать какие-нибудь важные тайны Легиона, поэтому вновь решилась подать голос из своего убежища – «Надеюсь, эта война была последней за все время моей службы».

— «Странно слышать это от офицера Гвардии» — усмехнулся Хай, на правах партнера белой пегаски, присаживаясь за стол Черри. Под его весом коврик на полу зашуршал, выпуская из себя облако пыли, крошечными искорками затанцевавшей в лучах солнца, заливавшего кабинет – «Но все же я соглашусь – это было страшное время, и я рад, что оно закончилось. Особенно для тебя, Раг».

Я не нашлась что сказать, недоуменно поглядев на своего примипила.

— «Конечно, я нарушаю сразу несколько пунктов устава, но эй – мы же не чужие друг другу, верно? Тут собрались все, кто ходил с тобой на грифонов; все, кто брал Грифус, и поэтому мы волнуемся за тебя. Понимаешь?».

— «Сговорились, значит…» — пробормотала я, оглядывая сидевших вокруг меня пони. Странно, но у меня почему-то не возникло и мысли вскочить, начав обвинять окружающих в каком-нибудь сговоре, хотя именно так начинались все предыдущие разговоры, заканчивающиеся мордобоем или попыткой переворота. Я расслабленно привалилась к стене, ощущая задницей колючий, жесткий, высохший за полгода соломенный коврик, гадая, не стоит ли подложить под себя свой собственный хвост. Кто знает, что могло завестись между хрустких веревочек за все это время – «Ню-ню. И к чему же пришли?».

— «К тому, что тебе нужна охрана. И в этом Рэйн был прав. Постой, не кипятись, а дослушай!» — Хай вскинул копыто, увидев, как вспыхнули мои глаза при упоминании розового пегаса – «Я не одобряю его поведения, это так. И я не мог повлиять на него напрямую, вправив ему мозги, когда ты выделила его среди остальных, уступив его… ладно-ладно, нашим просьбам обеспечить свою безопасность. Рано или поздно, это должно было случиться, но я хочу сказать, что если тебе нужно, чтобы кто-то поставил его на место, то я…».

— «Не нужно. Я сама способна это сделать» — буркнула я, отводя глаза под скептическим взглядом своего примипила – «Ну ладно, скоро буду способна. Еще несколько месяцев назад я бы сожрала его вместе с навозом, а теперь…».

— «Тебе нужно прийти в форму, только и всего».

— «Согласна. Еще годик в Обители?».

— «Пожалуй, на этот раз я упрошу тебя взять меня с собой» — засмеялся соломенношкурый жеребец при виде вытянувшихся морд остальных пони. Несмотря на то, что попасть в это место могли очень и очень немногие, молва уже давно разнесла весть о том, где же именно находится резиденция Принцессы Ночи и ее Ночной Стражи, как водится, приукрасив в меру фантазии как путь до нее, так и происходившее в неприступных горных долинах, не стесняясь напрямую связывать с этим местом гибель одной спелеологической экспедиции, отправившейся штурмовать непреступный доселе перевал, и по слухам, нашедший свой конец из-за того, что ее члены отыскали-таки потайной вход в запретные горние выси – «Хорошее и вспомнить приятно, верно?».

— «Когда все уляжется, отправлю туда на переподготовку» — усмехнувшись, пообещала я, наслаждаясь видом испуганных кобыльих морд. Все же иногда было приятно почувствовать себя хоть в чем-то особенной и неповторимой – «Однако вернемся к нашим проблемам. С Рэйном я разберусь, и если он не угомонится – устрою ему такую веселую жизнь, что Обитель покажется просто Галлопфрейским курортом. Но сейчас меня больше интересует наш с вами Легион. График вывода кентурий не нарушен?».

— «Сложности есть, особенно с повозками» — откликнулась Нэттл. При виде моего пристального взгляда, буквально прикипевшего к ее шее, под тонко стриженной шерстью которой красиво двигались безупречно очерченные мышцы, она не подобралась, как раньше, а почему-то кокетливо смахнула с глаз прядь, выбившуюся из абсолютно неуставной челки – «Но я уверена, что все прибудут в срок. Мы уже получили разрешение на установку палаточного городка в получасе ходьбы от города, а для пегасов собрали бесхозные облака, которые разгоняет Погодный Патруль – они гарантируют хорошую погоду над городом еще неделю перед тем, как начать большую постирушку. Поэтому места хватит на всех… Конечно, если не случится ничего сверхординарного».

— «Хорошо. Что с раненными?».

— «Полный список у меня в… Вечером я его обязательно предоставлю!» — покраснела пегаска. В исполнении рыжей это выглядело очень мило – «Но я могу назвать цифры… Хоть и приблизительно».

— «Хорошо. Давай приблизительно» — Покладисто согласилась я. Даже грустные вести не смогли заставить мою голову полностью настроиться на рабочий лад – «Я уже виделась с некоторыми из них, но сейчас мы должны увидеть общую картину. Какие будут выводы? Сколько у нас есть спустя месяц?».

— «Три с половиной тысячи пони, мэм».

Я ощутила, как пол медленно качнулся у меня под ногами.

— «Три… с половиной… тысячи?» — медленно произнесла я, пробуя фразу на вкус. Острые грани ее жестко пружинили, с каждым произнесенным словом готовясь изрезать мои губы и рот – «Из девяти с лишним?».

— «Я имела в виду тех, кто не был сильно ранен, и обошелся перевязками или заштопанной шкурой, мэм» — попыталась успокоить меня Нэттл. Я заметила быстрый взгляд Хая, который тот бросил на рыжую пегаску, и мне пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не запустить в него чем-нибудь тяжелым – «Но последний бой обошелся нам недешево, и среди тех, кто не был тяжело ранен, много страдающих от ожогов, переломов, отморожений, и других болезней».

— «Повреждения организма, полученные в результате агрессивного внешнего воздействия, называются травмами, кентурион» — буркнула я. Какая-то мысль нетерпеливо царапалась где-то внутри моей головы, изо всех сил пытаясь обратить на себя внимание – «Но в данном случае, это не важно. Так значит, палаточный городок? А почему не наши казармы?».

— «Там находится поле для тренировок построений и марша. Поэтому примипил Винд решил, что это позволит нам выиграть целый час, а времени остается не так много».

— «Хорошо, пусть будет так» — решив не отвлекаться на мелочи, я вздохнула, ощущая, как почти оформившаяся мысль вновь ушла, серебристой рыбкой мелькнув в суматошном водовороте заполнявших мою голову решений, сомнений и надежд – «Значит, дело осталось за малым – научиться маршировать, и дружною толпою пройтись по Кантерлоту. Охо-хо… Похоже, спать придется в три смены после того, как закончится этот парад. В казармы разве что тысяча влезет. Хотя, если поставить палатки на плацу, и тренировочных площадках…».

— «От Легиона на параде будет представлена только тысяча пони» — хмыкнула в ответ Нэттл, стрельнув глазами в сторону Лауд Стомп. По ее взгляду я поняла, что та желает этой штабной лошадке чего угодно, кроме здоровья, счастья, и долгих лет жизни – «Остальных командование приказало оставить на новом месте дислокации Легиона. На Кладбище Забытого».

Воцарилась неприятная тишина.

— «Таааааак…» — протянула я, когда эта тишина стала уж слишком гнетущей. Даже шум, доносившийся с улицы, стал тише, словно кто-то прикрыл широко распахнутое окно в мой рабочий кабинет – «Я, конечно, не самое умное существо в этом мире, поэтому мне все приходится говорить два раза, и медленно. Поэтому Хай, друг мой, не мог бы ты рассказать мне, что я пропустила за этот месяц?».

— «Кажется, среди нас завелся шпион» — откликнулся тот, подчеркнуто глядя только на меня одну – «Или же тот, кто по доброте душевной информирует командора о том, что тут у нас происходит. Уже на следующий день, после твоего исчезновения из Кантерлота, у меня сидел один нагловатый хлыщ из штаба, и тряс перед носом предписанием, в котором сообщалось, что ты, в силу определенных причин, отстраняешься от командования Легионом, а твое место занимает временно исполняющий обязанности Легата капитан Гвардии. Я пытался возражать, но…».

Открывшаяся дверь грохнула об стену, оставив на ней последние клочья истлевшей за долгие три года обшивки из войлока, и вновь влипла в дверную коробку со смачным хлопком, показавшимся мне полным предвкушения встречи с головой или носом очередного Неопытного Выбивальщика Дверей в Кабинет Легата. Уже по одному тому, с какой осторожностью поднимался на третий этаж посетитель, и насколько почтительно он относился к этой старой, скрипучей двери, можно было догадываться, как часто он появляется в этой обители офицеров Легиона – однако данный, конкретный посетитель явно был лучше кого бы то ни было осведомлен о коварной ловушке, преграждавшей вход в наше логово.

— «Ты пытался сбежать, Хай Винд!» — возмущенно проорало бело-синее воплощение возмездия, с пыхтением протискиваясь через узковатую уже для него дверь. Возмездие было белым. Возмездие было укрыто замечательной голубой попонкой, казавшейся продолжением синей гривы, собранной на затылке в тугой шарик, искрившийся серебром заколок, пару из которых, кажется, дарила ему я сама – «Ты трусливо улетел, поджав хвост! А меня – отправил в это пузатое место! О, привет, Скраппи».

— «Черри…» — ухмыльнувшись, я, тем не менее, не сделала даже малейшей попытки отлепиться от стены, к которой привалилась спиной, продолжая разглядывать подругу, протолкнувшую себя, наконец, в кабинет. Раздалась, конечно, красавица пегаска, за пару месяцев разлуки округлившаяся еще больше, и превратившаяся в самый настоящий дирижабль на ножках, и приобретшая что-то по-настоящему ¬лошадиное в своих чертах, особенно при взгляде спереди. Ну и запах… Теперь бы я ни за что на свете не спутала с чем-либо эту странную смесь ароматов раздобревшего тела, пота, теплого молока, и какого-то странного привкуса, присущего только моей подруге. Увидев, что я не собираюсь вставать, она нахмурилась, но тотчас же заулыбалась – словно солнце выглянуло из-за тучки – и бросилась навстречу, впечатав меня в стену.

«Думаю, нужно повесить на нее ковер».

— «Скраппи! Это ты?» — навалившись на меня своим толстеньким животом, кобылка пытливо, внимательно разглядывала меня своими вишневыми глазами, словно сомневаясь в том, кто или что баюкает ее в своих объятьях, поглаживая раздобревшие бока – «Это точно ты? Или опять не в себе?».

— «Слова настоящего легионера!» — рассмеялась я, поправляя копытом непослушные пряди волос, выбившиеся из прически подруги – «И после этого мне еще будут говорить, что в армии пони тупеют? Ха-ха! Попробовал бы кто-нибудь из обычных пони завернуть подобную смысловую конструкцию!».

— «Эй, я не шучу!» — отбросив мою ногу, нахмурился шарик на ножках – « Жуткий голос, темное пламя в глазах — мне вдруг показалось, что ты даже стала на миг выше ростом! И это ты считаешь нормальным поведением для пони? Ты хоть помнишь, что с тобой вообще происходило?!».

— «А с тобой?» — сердце царапнула острая игла, предупреждая о том, что иногда не стоит возвращаться к прошлому. Особенно если все, что ты видишь в нем, это холод и страх – «Да, Черри, мне было плохо. Но с помощью хороших пони мне стало лучше — и думаю, теперь мне стоит позаботиться обо всех вас, включая тебя. И не пытайся бросаться на Хая – в конце концов, это по моему приказу он вывез тебя в тыл. Но вот почему ты здесь, а не где-то там, где тепло, светло, и много-много мягких облаков?».

— «Потому что я не хочу, чтобы мои дети появились на Пузатом Облаке!» — сварливо заныла пегаска, демонстрируя стандартное поведение беременной кобылы, чье настроение могло измениться безо всякого предупреждения – «Ты вот в госпитале рожала — и ничего, жива, и жеребята твои без проблем родились! Почему это я должна рожать где-то там, на юге, да еще и одна?!».

— «Милая, поверь, ты будешь не одна» — терпеливо принялся увещевать ее Хай, изо всех сил стараясь скрыть звучавшее в голосе утомленное раздражение. Так, негромко и отчаянно, мог поскуливать дворовый пес, ожидавший возвращения хозяев, но чующий всем своим собачьим нутром, что до их прихода осталось еще много часов – «Там живет много пегасок, среди которых есть потомственные акушерки, и они…».

Осекшись, жеребец быстро понял свою промашку, когда две обнимающиеся кобылы, как по команде, замолчали, и повернув головы, молча уставились на него с не самыми дружелюбными выражениями на мордах. Хай развел крылья в стороны, признавая свое поражение, и отрешенно уставился в окно, по-видимому, костеря про себя всех и всяческих кобыл, когда-либо попадавшихся ему на пути.

— «Ну, не хочешь рожать там – будешь рожать тут» — хмыкнула я, лучше приятеля разбираясь в чувствах, обуревавших будущую мать, которой, не так давно, была и сама. Моя нога вновь погладила ее бока, шаловливо пройдясь по спине до самого хвоста, тут же завилявшего под моими прикосновениями. Таращившаяся на нас Нэттл отвела глаза в сторону, и прикусила губу – «Думаю, это не проблема. Тем более с таким суперпони внутри я бы тоже осталась рожать в госпитале. Все ты правильно думаешь, Черри».

— «Правда?».

— «Конечно. Просто выбери госпиталь, где тебе понравится, и мы с Хаем обо всем договоримся. Правда ведь, дружище?».

— «Безусловно» — обрадовавшись, словно жеребенок тому, что решение пришло само собой, со стороны, тотчас же закивал соломенношкурый пегас – «Сейчас мы можем себе это позволить. Возьми с собой Флитфут, и отправляйтесь на прогулку».

— «Но я хочу посмотреть парад…».

«КОБЫЛЫ…» — весело громыхнуло у меня внутри. Похоже, Древнего и в самом деле потешало поведение Черри, из тихой обаяшки превратившейся вдруг в ноющий, скандальный живот на отекающих ножках.

— «Черри» — хмыкнула я, поглаживая ее по голове, отчего нелетучая пегаска, решившая вдруг поныть, поежилась, словно и впрямь ощутив в этом прикосновении тщательно скрываемое недовольство – «Если ты не отправишься искать себе хорошее местечко, где разродишься очаровательным малышом, то ты у меня сама будешь шагать на этом параде. В полной выкладке, и в общем строю. Ферштейн?».

— «Ну вот, все меня прогоняют, никто не любит…».

— «И объедает» — согласилась я, отстраняя от себя белое чудо, закатывающее глазки, словно оперная прима – «А может, ты поработать хочешь? Вот, помню, когда я была беременной – всегда хотела работать. И бумаги просто обожала. Хай, корреспонденция у тебя с собой?».

— «В соседней комнате» — осторожно кивнул тот, поглядывая на дверь, ведущую в соседнее помещение, где мы устроили небольшой архив, приспособив для этого комнатку для дежурного офицера – «За полгода, кажется. Или больше».

Кажется, тут только что кто-то сидел?

— «Не могу поверить, что это наша Черри» — покачала я головой, глядя на хлопнувшую дверь, закрывшуюся за подорвавшейся с места пегаской. Сердито фыркнув, она выскочила из кабинета, и отдуваясь, потопала в сторону лестницы, громко бурча что-то себе под нос — «Неужели и я была такой же в те дни?».

— «Даже хуже» — осторожно признал Хай, глядя на закрытую дверь, словно опасаясь, что его подруга передумает, и вот-вот вернется. Услышав тихие смешки, он обернулся, и тотчас же нацепил на морду самую широкую из своих улыбок – «Ну, то есть… Я хотел сказать… В общем, по крайней мере, если говорить начистоту… Ну, она хотя бы не дерется огромным грифоньим мечом».

— «И что, после плена она изменилась?».

— «Две недели ходила к психологу» — нехотя откликнулся соломенношкурый жеребец, разглядывая собственные копыта – «Мы все, в той или иной степени, страдаем от последствий наших решений, Раг. Но к счастью, Черри это затронуло меньше остальных. Правда, теперь, после этих мозгопромывочных курсов, она вдруг осознала, что беременна… Ну, а на последствия этого ты смогла полюбоваться лично».

— «Поведение, недостойное офицеров!» — буркнули из угла. Втихую развеселившиеся кентурионы разом притихли, возвращаясь к реальности из мира детских соплей и подгузников, и снова воззрились на нас с Хаем. На мордах собравшихся я видела тщательно скрываемое нетерпение, говорившее о том, что вопросы, которые стояли на повестке дня, так или иначе придется решать именно нам – «Я уже полгода предупреждала кентуриона Дроп о том, что ей давно пора переселиться гораздо южнее Кантерлота. Но увы, меня не послушали. Итог, как говорят единороги, закономерен».

— «Безусловно. «Абсолютно непрофессиональное поведение», как говорила та строгая мисс, ответственная за проведение разного рода увеселений» — неожиданно холодно откликнулась я, поворачиваясь к сидевшей в углу Лауд Стомп – «Однако мы тут, в некотором роде, не совсем профессионалы, верно? Однако я вот горжусь тем, что именно Легион стал первым, кто распахнул ворота Грифуса, и вместе с Гвардией взял этот город на копье. Пусть даже и не до конца, не целиком – но главное заключается в том, что именно будут говорить спустя века. А вы, капитан? Вы, как приписанный к нашему подразделению «куратор» командора – вы можете сказать то же самое? Или же для вас это просто удача, доставшаяся конкурентам?».

— «Это повод для гордости за всю Эквестрию, Легат!» — фыркнула белая пегаска, поводя плечами под легионерским тораксом, надетым поверх короткой попоны – «И раз уж мне поручили эту работу, то я буду стараться сделать ее на все сто процентов!».

— «Но кому ты по-настоящему верна, капитан?» — прищурившись, я не сводила глаз с заметно занервничавшей кобылы – «Ты же знаешь поговорку про то, что нельзя усидеть на двух облаках разом, верно? Скажи – можем мы доверять тебе до конца? Тут уже кое-кто открыто намекнул, что другой кое-кто держит нас всех под колпаком, но я все же хочу верить в тех, с кем уже шла в бой, плечом к плечу. И мне было бы очень больно терять еще и эту веру в окружающих меня пони».

— «Мэм, я считаю, что мы все делаем одно дело!» — уловив, куда идет разговор, Стомп решила выкрутиться из щекотливого положения, строя из себя не обремененную интеллектом рядовую – «И я горжусь тем, что принадлежу Гвардии Эквестии, и Эквестрийскому Легиону!».

— «И поэтому тебе поручили занять должность «временно исполняющей обязанности Легата»? Неплохой взлет карьеры. И не пытайся возражать – я сразу поняла, кому могли доверить это дело. Однако видишь ли, вот в чем сложность…».

— «Это место тебе поручили занять извне!» — недовольно выдохнул Хай. Похоже, несмотря на все уверения в том, что командирский пост его только пугает, пегас был недоволен тем, что его обскакали на повороте, вновь оставляя на вторых ролях в его собственном подразделении – «Даже если ты и была когда-то нашим куратором, это еще не означает, что…».

— «Можно подумать, я этого просила!» — огрызнулась гвардейская кобыла, прекращая прятаться возле декоративного фикуса, и пересаживаясь поближе к центру комнаты – «Могу я говорить начистоту, мэм? Именно потому, что я когда-то курировала Легион в ваше отсутствие, было решено, что именно я должна заняться этой работой во время… очередного вашего отсутствия. По крайней мере, мне объяснили это так, и у меня нет повода в этом сомневаться. Могу лишь предположить, что это было бы лучше, нежели назначение на мое место кого-нибудь из Генерального Штаба, мэм».

Порыв прохладного весеннего ветра взметнул занавески, наполнив комнату запахом влажного камня и весенней листвы. Здесь, в городе, солнце давно растопило сугробы и подсушило тротуарные плиты, тысячами солнечных зайчиков играя на окнах домов, от стен которых отражался шум голосов пони, собравшихся на плацу. Мне показалось, что он стал гораздо сильнее, заставляя собравшихся в кабинете кентурионов бросать озабоченные взгляды на открытое окно.

— «Я разберусь» — кивнула Хаю рыжая пегаска, и быстро вышла за дверь.

— «Вайт Шилд подыскивает мне замену?» — невесело буркнула я, разглядывая собственные копыта. Потрескавшиеся, со следами небрежной ковки, они казались мне настоящими развалинами, старыми деревяшками, которые морозы и солнце выжгли, высушили до твердости камня – «Что ж, учитывая размеры ставок, которые делает наш командор, я не удивлюсь, что он заранее решил подложить соломки в нужное место. И что же, он уже пообещал тебе этот пост, или пока просто дал возможность постажироваться?».

— «Можно подумать, я только и делаю, что бегаю на прием к командору Гвардии Эквестрии!» — оскорбленно фыркнула пегаска, бросая раздраженный взгляд на недобро засопевших офицеров – «В конце концов, есть нормальная командная вертикаль, о которой тут все только говорят, но сами нарушают ее на каждом шагу! Естественно, я еженедельно составляю подробный доклад, выводы из которого учитываются командованием при составлении отчета для командора».

«А ОТ КОГО ЖЕ ТОГДА ПОСТУПИЛ ПРИКАЗ?».

— «Погоди-погоди…» — царапавшая голову мысль неожиданно оформилась в тяжелый кулак, ударившийся о свод черепа. Встрепенувшись, я вскочила, и быстро прошлась по кабинету, остановившись перед настороженно следившей за мной Лауд Стомп – «Этот приказ был отдан тебе не лично командором Вайт Шилдом? Тебе просто дали прочитать свиток, присланный из Генштаба? А кем тогда был подписан этот приказ?».

— «Командующим… Кажется» — похоже, в моем голосе проскользнуло что-то из тех холодных времен, что я искренне пыталась забыть, заставившее белую пегаску подобраться, поджав хвост – «Хотя нет, предписание было отослано из канцелярии Генерального Штаба, и подписано… Подписано…».

— «Там было три подписи» — нахмурился Хай, глядя на мою фигурку, на негнущихся, деревянных ногах прошагавшую от окна до двери, и обратно – «Одним из подписавшихся был полковник Виплэш. Второй – майор Армед Фур. Третьим подписался наш любимый генерал Туск. Не смирился с поражением, старый мерин!».

— «Первых двух я помню. Пегасы, присутствовавшие на докладах командору в Генштабе».

— «Они имеют на вас зуб, мэм?».

— «Про Виплэша ничего не могу сказать – мы с ним практически не пересекались» — нервно откликнулась я, по давней своей привычке ходя из угла в угол комнаты – «Да я и запомнила его только из-за дурацких усов. А вот с Фур у нас не слишком долгая, но достаточно насыщенная история взаимоотношений. Мы знатно погрызлись на совещаниях, да и в Мэйнхеттене я от души наследила, отгрохав наш Бастион на ее вотчине... Может, и не стоило мне тогда так толсто намекать на кое-какие ее делишки, следы которых я обнаружила во время инспекции Бастиона, но тогда идея щелкнуть ее по носу показалась мне просто отличной».

— «Она пегаска, мэм. То есть, настоящая пегаска. Кажется, из Клаудсдейла.» — озабоченно покачала головой Стомп, явно не одобряя услышанное – «Прошу прощения, мэм. Я лишь имела в виду, что она готова рискнуть всем, что у нее есть, если посчитает, что дело того стоит. Это опасный противник».

— «Похоже, у нас вновь неприятности?» — хмуро поинтересовался Хай, в упор глядя на капитана Стомп. Сняв шлем, кобыла смахнула выступивший под ней пот, и нервно крутила в копытах позолоченную железяку – «Тебя вновь пытаются сместить?

— «Похоже, Генштаб решил затеять свою игру» — откликнулась я, присаживаясь к столу – «И я влезла в расставленную ловушку, слишком поздно обнаружив, что села крупом на осиное гнездо. Поэтому действовать нужно немедленно… Хай, у Черри в ящике стола всегда лежали бумага и перья. Доставай, и пиши».

— «Диктуй» — когда нужно было действовать быстро, Хай редко терялся, и не успела я обернуться, как он уже раскатал перед собой часть длинного свитка, со стуком упавшего на пол, и укатившегося под мой стол – «Письмо? Кому?».

— «Нет. Приказ по Легиону» — на секунду задумавшись, я сжала зубы. Похоже, не только Армед Фур придется делать ставку на все, что есть за душой, и если я ошибалась…

«ВЫХОДА НЕТ» — озабоченно прогудело внутри. Застыв возле окна, я все еще колебалась, не зная, правильно ли я поступаю, и не обернется ли мое решение тем самым камешком, что породит лавину, с которой рухнет казавшаяся неприступной стена – «УЛЕТИМ? ИЛИ ПРИМЕМ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПРИНЦЕССЫ?».

— «Пиши, Хай» — я поддалась лишь на мгновение, ощущая в ногах предательскую слабость. Что стоило мне пожать плечами, и раздав последние наставления, отбыть из расположения Легиона простой гражданской кобылой? Разве не было бы лучше им без той сумасбродной пегаски, что раз за разом приводила их на край гибели? С другой стороны…

— «Пиши приказ о назначении капитана Гвардии Лауд Стомп на должность Трибуна Латиклавия Эквестрийского Легиона» — не только «настоящая» пегаска Армед Фур умела ставить все, что у нее было, на один-единственный шанс – «И чтобы покрепче держались гвоздики – заодно и на должность исполняющей обязанности префекта лагеря, Praefectus Castrorum, на время отсутствия кентуриона Черри Дроп. Имя поставь мое, а сам завизируй сегодняшним числом[4]. Я подпишу».

— «Мэм, могу я узнать, что это значит?».

— «Это значит, дорогой мой Трибун, только то, что наши товарищи из Гвардии решили сыграть в свою собственную игру» — проглядев из-за его плеча на торопливо пишущийся документ, я поймала глазом пару ошибок, оставленных впопыхах торопящимся пегасом, но решила их не исправлять. В конце концов, кто поверит, что настоящий полковник способен связно написать такой документ, не допустив при этом ни одной ошибки? – «И пользуясь послевоенной неразберихой, обделать свои дела. Или, как мне кажется, дела тех, кто за ними стоит. Поэтому сейчас, когда все, от принцесс до командора, заняты подготовкой парада, утрясанием деталей мирного соглашения, разделом земель и кучей других дел, можно легко и в целом, совершенно безопасно ловить рыбку в мутной воде. По крайней мере, я бы тоже так поступила, если бы хотела заняться чем-то таким, что в обычное время мне ни за что бы не дали сделать. Поэтому, Хай, нам нужны хотя бы несколько пегасьих клиньев, а в идеале – еще и полная когорта здесь, в казармах. На случай, если кому-нибудь вновь захочется поиграть в переворот».

— «Я уже думал над этим» — признался Винд, подавая мне на подпись свиток, исписанный нервным, корявым почерком. Проглядев его, я протянула загибавшуюся по краям бумагу Лауд Стомп, поглядевшую на этот кусок пергамента, словно на ядовитейшую змею, уже обвившуюся вокруг ее ноги – «И мне очень не нравится расположение кантерлотских казарм. Отсюда только один выход, и стоит только заблокировать улицу Роз…».

— «Понимаю. Значит, нужно подумать над дополнительным выходом через стену».

— «За ней почти сотня футов чистого воздуха» — хмыкнул жеребец, нехорошо хмурясь в сторону колебавшейся пегаски. Кобыла долго раздумывала над чем-то, пока, наконец, не собралась с духом, и нервно схватив протянутое перо, оставила на документе свою подпись – «Пегасам, конечно, это нипочем. А как быть с остальными?».

— «Зато по стене можно уйти почти в любую часть города» — шум за окном усилился. Внизу громко хлопнула дверь, и уже через мгновение лестница загремела под тяжелыми шагами обутых в сталь копыт – «Так, похоже, все началось. Хай, кто у нас есть прямо здесь?».

— «Дежурная кентурия из жеребых, и полная когорта — за городом».

— «Тогда зови…» — из-за двери донесся шум, усиливавшийся с каждой минутой. Я услышала протестующий голос Нэттл, который перекрывал чей-то начальственный дискант, грозно рявкавший на оравшую что-то пегаску – «Поздно. Никого не зови».

— «Мы так просто не дадимся!».

Грохнув, дверь выполнила свой долг, и отскочив от стены, обрушилась на первую златобронную фигуру. Увы, на этот раз захватывающего сальто с вылетом в коридор не получилось – вошедший в нее офицер Гвардии точно знал, с чем ему предстояло столкнуться, поэтому послал вперед себя стандартный златобронный эскорт, принявший на себя всю силу дверного возмездия. Во второй раз дверь открыли уже осторожнее, придерживая копытом для того, чтобы подлая деревяшка, наверняка, как и все в этом месте, пропитавшаяся духом стяжательства и вольнодумства, не помяла отглаженную рубашку вошедшего в кабинет офицера, холодно воззрившегося на стоявших перед ним легионеров.

— «Легат Скраппи Раг?» — прищур холодных синих глаз ясно давал понять, что этот вопрос был всего лишь формальностью, которую, впрочем, следовало соблюдать для придания беседе нужного направления. Той же цели, вероятно, служила и донельзя официальная, но не лишенная торжественности форма из бурого кителя и белой рубашки с черным галстуком, блестевших надраенными до блеска пуговицами из латуни – «Капитан Рэйр Файнд. Мне предписано сопроводить вас в Штаб Гвардии Эквестрии, где вы должны находиться в ожидании военно-полевого суда[5], который рассмотрит ваши преступления. Вы можете ознакомиться с ним прямо сейчас, если хотите».

— «Трибунал?!» — отстранив меня крылом, Хай вышел вперед, уставившись на бежевого жеребца, не дрогнувшего, и не попятившегося перед превосходившим его в росте пегасом. Стоявшая за моей спиной Лауд Стомп негромко прошипела что-то ругательное – «И этот трибунал затеяла Гвардия? Это смехотворно! Вам что, было мало того, что случилось три года назад?! Нам что, снова вас отсюда выбрыкивать?!».

— «В задачу мне вменяется доставка вас в Штаб Гвардии Эквестрии, мэм, а не пререкания с вами, или вашими подчиненными!» — упрямо выпятив подбородок, процедил сквозь зубы офицер. Его глаза холодно сверкнули, как должно быть, сверкали драгоценные камни на его метке, когда он повернулся в сторону двери – «Но я учел тот факт, что вы можете оказать нам сопротивление».

— «Это будет не сопротивление – я просто вышвырну вас отсюда!» — продолжал кипятиться Хай, напирая на легионеров, за спиной которых, в коридоре, мелькнул короткий, кокетливый ирокез Блуми Нэттл – «И для этого мне не потребуется даже беспокоить Легата!».

— «Погоди, Хай» — нахмурившись, я поглядела на дверь, через которую в кабинет вошла знакомая мне, худощавая фигура. Синий земнопони расстроенно хмурился, но судя по наличию его любимой дубинки, болтавшейся на боку, Ник был явно готов к тому, что я не буду гореть желанием отправиться с ним добровольно.

«Интересно, а он и в правду собирается пустить ее в ход?».

«А ТЫ БЫ ВОСПОЛЬЗОВАЛАСЬ ЕЮ?».

«Он – не я. Он лучше меня».

«НО ОН ЗНАЕТ О ДОЛГЕ. БЕГИ».

— «Нет» — покачав головой, прошептала я, глядя на хмурящегося земнопони. Даже если он собирался арестовать меня, я все равно не стала бы ему сопротивляться. Только не ему – тому единственному, кто до конца понимал меня, вместе со мной оказавшись в этом странном, притягательном мире – «Нет, Хай. Угомонись. Видишь? Они все предусмотрели, и думаю, наш новый Трибун Латиклавий вряд ли имеет к этому какое-либо отношение».

— «Так точно мэм. Не имею!» — обеспокоенно поддакнула Стомп, выходя у меня из-за спины – «Капитан Файнд, это капитан Стомп, Гвардия Эквестрии. Могу я увидеть приказ об аресте Легата Скраппи Раг?».

— «Вы имеете на это право?».

— «Как один из руководящих офицеров Легиона? Безусловно» — я едва не испортила все дело, не удержавшись, и громко фыркнув, заметив, что белая пегаска удачно «забыла» упомянуть о том, что в должность свою она вступила лишь несколько минут назад – «Мэм… Тут те же имена. Определенно. Но как это может быть?».

— «Кое-кто в штабе решил, что Гвардия может сама наделять себя неограниченными полномочиями?» — сжав зубы, зло выдохнула я, отстраняя вылезших вперед офицеров, и сердито зыркнула на Маккриди, словно боевой петух, выпятившего грудь при виде напиравших на гвардейцев легионеров – «Ник, дружище! Ну а ты-то зачем рвешься в бой, качок из Бухенвальда? Тебя ж затопчут, не успею я и ухом моргнуть!».

— «Я считал тебя другом, Раг. Но ты перешла черту» — мрачно, словно на похоронах, сообщил мне зеленый жеребец, намекающе кладя копыто на рукоять дубинки. Его совершенно не смутило высокомерное фырканье остальных офицеров, опрометчиво решивших, что эта полированная штучка могла бы произвести впечатление разве что на невооруженных гражданских, не защищенных хорошей броней – «И я буду вынужден применить силу, если ты откажешься подчиниться. Все это зашло слишком далеко».

— «Ну да. Все это напоминает попытку ареста полицейскими армейского блокпоста. Вот сам-то ты как думаешь, это нормально?».

— «Меня попросили помочь им привлечь тебя к ответственности, Раг» — насупился жеребец. Даже услышав шорох покидающей ножны стали, донесшийся у меня из-за спины, он не отступил, а дубинка мгновенно оказалась зажатой у него под копытом – «Так может быть, прекратим это дерьмо, и спокойно отправимся в Штаб, где ты сама разберешься в этих ваших детсадовских играх?».

— «А ты уверен, что меня не удавят где-нибудь в подвале твоего Пентагона, Ник?» — поинтересовалась я, распахивая крылья. Пускай и со стриженными, линяющими перьями, они все еще были достаточно велики для того, чтобы разделить готовых сцепиться гвардейцев и легионеров — «Ты хоть раз видел, чтобы военная полиция арестовывала полицейского при исполнении, или полиция пыталась ворваться на военную базу?».

— «В этом мире еще нет таких ведомств!» — огрызнулся синий жеребец. Похоже, мои слова всерьез задели его за живое – «А в выстроенном мной здании нет помещений для того, про что ты сейчас сказала! Но ты нарушила закон, и должна предстать перед этой их военной комиссией, которая будет решать твою судьбу. Я лично сопровожу тебя в твой кабинет, если ты так боишься за свою жизнь – хотя мне непонятно, почему. Есть что-то, о чем мы должны знать?».

— «А разве нет?» — поинтересовалась я, понижая голос, и подходя вплотную к синему жеребцу – «Разве ты не помнишь, что я говорила о том, как замечательно провела время в одном забавном месте, недалеко от Мейнхеттена? Или ты пропустил мои слова о том, что мы здесь не одни, мимо ушей? Думаешь, мы остались единственными осколками прошлого в этом мире? Каждый раз, когда эти четвероногие аборигены начинают буквально исходить хитростью и коварством, я сразу начинаю думать – а не замешана ли тут шаловливая рука наших с тобой сородичей, Ник. Жизнь заставила это делать! Потому что я боюсь, Маккриди. Понимаешь? Раньше не боялась, но когда меня засунули в печь, словно рождественскую индюшку…».

— «Что-что?!».

— «Я не рассказывала тебе об этом… Кажется. И лучше не буду. Но теперь — я боюсь. За себя, за детей, и за всех, кто может повлиять на этих добрых существ, научив их чему-то плохому. Я боюсь до свинячьего визга, понимаешь ты это, dolbanniy negrila?!».

— «Ты мне об этом не рассказывала» — хмуро пробурчал бывший коп. Нахмурившись, он обдумывал что-то, пару раз стрельнув глазами в стоявшего рядом с ним капитана – «Твой муж сказал, что ты просто стала жертвой ПТСР[6], и просил меня обходить в разговоре те темы, которые могли бы напомнить тебе о прошлом. В таком случае, я лично сопровожу тебя в Штаб, и еще раз проверю обоснованность твоего ареста. Я хотел бы сразу тебя предупредить, чтобы ты не надеялась на многое, но будь уверена – тебе ничто не угрожает. По крайней мере, со стороны каких-то там перебежчиков или вселившихся в пони демонов. А вот с судом тебе придется разбираться самой».

— «Надеюсь, что ты прав, Ник» — буркнула я, отступая от земнопони, и поворачиваясь к сердито сопящей команде кентурионов – «Спокойнее, ребята. Уверена, что скоро все разрешиться. Пока делайте то, что нужно. Поняли?».

— «У меня предписание о помещении под домашний арест всех офицеров Легиона, как возможных соучастников преступления!» — каркнул у меня из-за спины голос Фэйр Файнда – «Вы должны оставаться в казармах до…».

— «Засунь эти предписания в задницу, капитан» — устало рыкнул на него Хай, заставив новоиспеченного Трибуна неодобрительно сморщиться – «Мы получали приказы напрямую от командора Гвардии Эквестрии, а не от какого-то там безымянного сброда паркетных шаркунов, окопавшихся поближе к дворцу!».

— «Хай…».

— «С меня достаточно было Туска, Раг!» — не на шутку заведясь, оскалился в мою сторону соломенношкурый пегас, заставив меня удивленно уставиться на своего подопечного – «Очередные умники решили загребать овес чужими копытами? Отлично! Мы им покажем, как было дело! Целую пантомиму разыграем!».

— «Хай, дружище, остынь!» — двинувшись вперед, я поднялась на задние ноги, обхватив передними шею пегаса. Увы, выше дотянуться я бы уже не смогла из-за разницы в росте – «Ты же слышал, это касается только меня. Поэтому угомонись, дуй к нашим ребятам за город и убедись, что никто из местных карьеристов не попытается примазаться к происходящему, решив покомандовать Легионом».

— «Нашим Легионом, Раг! Нашим!» — зло, с нажимом произнес пегас, глядя на меня глазами бешеной селедки – «Хорошо! Я отчалю – но скоро вернусь, чтобы узнать, как у тебя идут дела! И если я хотя бы заподозрю, что что-то идет не так…».

— «Вы отказываетесь подчиняться?».

— «Да заткнись ты уже, капитан!» — устало махнув крылом, я посторонилась, пропуская мимо себя жеребца, двинувшегося в сторону двери. Нарочито громко грохоча копытами по старому паркету, он мощным толчком плеча отшвырнул с дороги немаленького земнопони-гвардейца, с тяжелым стуком впечатавшегося в стену, и вышел из кабинета, рыча что-то злобное себе под нос – «Хорошо, я иду с вами и этим охранником. Но если ты попробуешь трясти тут еще какими-нибудь бумагами, я просто выйду подышать свежим воздухом, пока вашу пятерку умников знакомят с особенностями местных подвалов, допросных, и камер временного заключения».

— «Вы разговариваете с офицером, Легат, не забывайте об этом. А ваши угрозы оставьте трусливым грифонам» — мой блеф не сработал, и воинственно выкатив подбородок, капитан отрывисто кивнул одному из своих подчиненных – «Арестуйте Хая Винда, и доставьте его вслед за нами в Штаб, лейтенант. Можете задействовать все патрули в этом районе».

— «Будет сделано, сэр!» — познакомившийся с особенностями вертикальных поверхностей моего кабинета, гвардеец коротко кивнул, и проворно выскочил в коридор, откуда, через секунду, до нас донесся звук короткого и звонкого удара. Сталь ударила по стали, и спустя миг, в кабинет заглянула раскрасневшаяся Блуми Нэтл, на ногах которой красовались массивные ногавки и накопытники. Предназначенные для контактного воздушного боя, они отдаленно напоминали мой утраченный понож, закрывая ноги пегаски от колен до кончиков копыт, а судя по потертостям и сколам, их обладательница явно умела пользоваться этой вещью.

«Хмммм. Нужно пустить в серию. Вместо тесаков и мечей».

«УХОДИМ» — прогудело у меня внутри, и что-то большое и мощное, словно порыв ветра, против моей воли толкнуло меня вперед – «МЫ ПОДСТАВЛЯЕМ ИХ. УЙДЕМ. ЭТИ ПОЙДУТ ЗА НАМИ».

— «Кажется, он не хочет арестовываться» — криво усмехнулась я синему жеребцу, вновь схватившемуся за свою дубинку при виде решительной морды Нэттл, уже нацелившейся на оставшуюся троицу златобронных вояк – «Эй, не нужно так нервничать, ребята! Угомонись, Блуми! Это приказ! А ты, Ник – ты же знаешь, что я ни за что не причиню тебе вреда. Тем более, что я бы не хотела лишать тебя такой радости…».

— «Радости? Арестовать тебя?».

— «Можно сказать и так. Черный полицейский ведет в участок белого гражданина – об этом же истории слагать можно, и передавать как предание, потомкам!» — изобразив на морде веселье, я нагло ухмыльнулась раздосадованному приятелю, решив разозлить оставшихся в кабинете настолько, чтобы заставить их забыть обо всем остальном — «Эй, а можно я позади пойду, ладно? А то вдруг ты решишь, что я от тебя убегаю? Я еще слишком молода, чтобы заканчивать жизнь тремя выстрелами в затылок, знаешь ли!».

— «Ну все, Раг…» — окончательно вышел из себя бывший коп, резко поворачиваясь в мою сторону. Его глаза потемнели, превратившись в две черные пуговицы на исказившейся от гнева морде – «А ну, руки… Тьфу ты, ноги вперед!».

— «Нет-нет, офицер, я уже иду!» – дурачась, я показала ему язык, после чего с хохотом ломанулась вниз по лестнице, и выскочила на забитый пони плац, умудрившись лизнуть по дороге в нос рыжую кобылу, обалдевшую от пронесшегося мимо урагана – «Кто последний – тот всем ставит выпивку!».

Конечно, долго бежать мне не удалось. Меня догнали в конце улицы Роз, и весь путь до Штаба я проделала упакованной в плотную коробочку стальных тел, да еще и стреноженной, в кандалах, соединенных попарно тонкими цепочками.

— «Это ты специально сделала?» — поинтересовался Ник, снимая с меня стальные, недобро поблескивающие браслеты. Всю дорогу он хмурился, обдумывая что-то, и кажется, успел успокоиться, в отличие от игравшего желваками на морде капитана гвардейцев – «Ну, чтобы отвлечь внимание твоих цепных псов?».

— «Догадливый. Вам еще повезло, что тут остальных не было» – вздохнула я, потирая места, натертые кандалами – «За полгода они стали настоящими параноиками, особенно те, кто выжил под ударами и атаками грифонов. Я бы и икнуть не успела, как от вас бы одни копыта остались».

— «Не хвались раньше времени» — презрительно фыркнул капитан, передавая стоявшим у входа гвардейцам кусок желтого картона. Кажется, система пропусков, введенная Ником Маккриди, жила и процветала, что, впрочем, было неудивительно. В конце концов, именно он создал это место – «По его следу уже идут лучшие из лучших, и скоро притащат его в кандалах!».

— «Правда? Надеюсь, они не станут проверять палаточный лагерь к северу от Кантерлота» — с озабоченным видом произнесла я, но не выдержала, и гнусно хихикнула – «Ведь там очень легко затеряться, среди всех этих сотен пони… Ну-ну, не нужно на меня так глядеть, словно я вам предложила что-нибудь противоестественное! Видите ли, мне бы очень не хотелось, чтобы его нашли. Правда. Потому что вместе с ним найдется и целая когорта легионеров, которые будут очень заинтересованы всем произошедшим. Смекаете, о чем я говорю?».

— «Когорта?» — Ник умудрился произнести это слово с таким негритянским акцентом, что я едва не расхохоталась, вовремя опустив голову почти до самой груди, и пребольно укусив себя за переднюю ногу – «Клянусь господом, это еще что за дерьмо?».

— «Это тысяча пони. Преимущественно земнопони, разбавленные пегасами» — просветила я своего приятеля, вместе с ним поднимаясь по широкой лестнице из темного-коричневого мрамора. В отличие от моего первого посещения, теперь это место кипело жизнью, и нам то и дело приходилось останавливаться у каждого поворота светлого коридора, пропуская спешащих куда-то пони, облаченных в мундиры или броню – «Тысяча хорошо вооруженных, и любящих подраться пони. Пони, которые взяли на копье Грифус, тысячи лет считавшийся неприступным. И да – именно поэтому я хотела увести вас оттуда, Ник. Потому что Хай в любой момент может сорваться с цепи, и что самое главное…».

— «Он понял, что если он захочет сделать что-то, то мало кто сможет ему противостоять?».

— «Ты правильно понял, дружище» — остановившись возле одной из дверей, я долго глядела на цифры «32», поблескивающие новенькой латунью на благородном, лакированном дереве. Вздохнув, я коснулась копытом еще тугой, неразработанной ручки, и вошла в кабинет «С. Раг, Легата Эквестрийского Легиона» – по крайней мере, так утверждала табличка, висевшая справа от двери.

— «Ух ты…».

— «Нравится?» — несмотря на основательно подпорченные произошедшим между нами отношения, Ник не мог не ухмыльнуться, видя, с каким интересом я разглядываю широкое, светлое помещение с низким потолком. Пол, застланный большими кусками примитивного, некрашеного ковролина бежевого цвета приглушил наши шаги, однако наше появление явно не осталось незамеченным, и стоило группе втянуться в кабинет, как дверь за нашими спинами закрылась, явив миру хмурого жеребца, облаченного в стандартный гвардейский доспех, все это время скрывавшегося в нише, предназначенной для стенного шкафа.

— «Шикарно!» — не покривив сердцем, ответила я. Это место отличалось от моего нынешнего кабинета в казармах примерно так же, как какая-нибудь заштатная контора облисполкома от настоящего офиса – «Но кажется, тут слишком много лишнего».

— «Разве?» — удивился синий жеребец, оглядывая тяжелый деревянный стол и полки шкафов. Везде, куда ни падал взгляд, царила потрясающая чистота, лишь немного тронутая налетом редко стираемой пыли. Картину опустения довершали коврики и скамеечки, на которых любила сидеть большая часть четвероногого народа, аккуратно составленные возле стены – «Да тут пусто, словно в голове у некоторых жеребят, ищущих свои татуировки».

— «Они называют их метками, Ник» — буркнула я, поднимая зубами один из ковриков, и морщась от запаха пыли, попавшей мне в нос – «И я имела в виду, что тут многовато народу для такого маленького помещения. В общем, все вон!».

— «О вашем поведении будет доложено, Раг» — скрипнул зубами единорог, мужественная ямочка на широком подбородке которого живо напомнила мне комиксы, которыми зачитывались некоторые мои знакомые жеребцы, и даже один дракончик – «И я надеюсь, что буду первым, кто увидит вас разжалованной и сосланной на исправительные работы. Предварительное слушание, на котором вам огласят обвинения, состоятся через несколько часов. До этого момента вам запрещено покидать этот кабинет под любым предлогом – за этим проследит дежурящий здесь лейтенант. Вам это понятно?».

— «Угу».

— «ВАМ ЭТО ПОНЯТНО?!».

— «ВПОЛНЕ, СЭР! Я ВАС УСЛЫШАЛА, СЭР!» — вскочив, я вытянулась, выкатив грудь колесом, и расставив задние ноги – «РАЗРЕШИТЕ ВЫЙТИ ОПРАВИТЬСЯ, СЭР?».

Не ответив, капитан скрипнул зубами, и резко развернувшись на месте, вышел из кабинета. За ним потянулись и остальные, бросая на меня настороженные взгляды, словно подозревая, что я тотчас же испарюсь, стоит лишь закрыться за ними двери.

— «Надеюсь, что ты знаешь, что делаешь» — подходя к выходу, покачал головой Ник – «Каждый раз, когда я встречаюсь с тобой, мне кажется, что я разговариваю с ребенком или подростком, который не понимает, что происходит вокруг, и верит в силу родителей, как в господа бога. В то, что они защитят его от любой беды, или его же ошибок».

— «Это ты про капитана, и тройку его индюков? Да брось, Маккриди! Я воспринимаю его тем, кто он есть – исполнителем данного ему поручения. За ниточки дергают другие, и кукловод всегда находится выше, даже если его не видно в тени. Просто…» — запнувшись, я опустилась на коврик возле стола, и осторожно погладила копытом себя по груди – «Просто что-то вот тут не может относится серьезно к таким вещам, которые прочим кажутся страшно важными. Уверена, что и ты, видевший на улицах всякое дерьмо, снисходительно поглядываешь на те проблемы, которые остальные считают ужасными и неразрешимыми. Просто они не видели того, что видели мы».

— «Ну… Наверное» — прикрыв на мгновение дверь, Ник покосился на замершего в своем проеме гвардейца, и понизив голос, спросил – «Раг, а кем ты была до того? Ну, ты понимаешь, о чем я».

— «Кажется, доктором» — усмехнулась я, ощущая внутри себя, как раздувается от гордости Древний – «Парамедиком, наверное. А что?».

— «Тогда понятно» — хмыкнул синий жеребец, куда дружелюбнее глядя на мою фигурку, положившую голову на край широкого стола – «Все вы, медики, маньяки и живодеры. Но мы все видели немного дерьма в той и этой жизни, это верно».

— «Ник…» — подняв голову, я поглядела на худосочного приятеля, постаравшись вложить в свой взгляд всю доступную мне серьезность – «Если вдруг я не выйду отсюда, или выйду прямиком на рудники… Найди того ученика любезного профессора Брайта, которого все никак не удается поймать. Хорошо? Принцессы сказали, что подключат тебя к этому делу, но судя по всему, успехов пока нет, поэтому я прошу тебя, несмотря ни на что – найди его, и всех, кого он «создал». Того пегаса, которого я видела в Мэйнхеттене три года назад, и всех, кого он еще мог запустить в этот мир. Обещаешь? Найди его – и удави!».

Нахмурившись, бывший полицейский смерил меня долгим взглядом, и молча вышел за дверь, оставляя меня наедине с тихим тиканьем часов, да мерным дыханием моего надзирателя, изображавшего из себя статую, по недоразумению попавшую в нишу для стенного шкафа.

Как говорили знающие пони, в такие мгновения время тянется, словно улитка. Об этом же пишут во всяких романах, которые я, время от времени, находила среди вещей то Хая, то Черри, а в последний раз – и Графита, когда сунула нос в его сумку, с которой он прилетел забирать меня из лечебницы. Увы, мне оно казалось стремительным потоком, летящим по узкому горному ущелью, и каждый раз, когда я смотрела на часы, висевшие на стене кабинета, мне начинало казаться, что их стрелки двигаются прямо у меня на глазах. Похоже, не всему, о чем я читала, можно было доверять до конца, и мне оставалось разве что разглядывать голые стены, спокойная, чуть желтоватая белизна которых напоминала о свежем, жирном молоке, да изводиться от волнения за то, что еще могли придумать деятели из Генштаба, по моему скромному мнению, прыгнувшие выше собственной головы.

«Если хорошенько провентилировать этот вопрос, благодаря особому статусу экспедиционных войск мы подчиняемся лишь высшему копытоводству страны, в число которого входят командор и его генералы, но никак не полковники штаба, пускай и генерального. Все это попахивает очередной попыткой переворота…».

«ПОДГОТОВКОЙ. УБРАТЬ КОНКУРЕНТА» — озабоченно высказался Дух. Этой весной он был настолько разговорчив, что я уже привыкла к его гудению, отзывающемуся дрожью во всем моем маленьком теле – «ПЕТР ТРЕТИЙ. ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ. УБРАТЬ ЛОЯЛИСТОВ».

«Это имело бы смысл…» — не в силах больше сидеть на одном месте, я вскочила, и быстро прошлась по кабинету, стараясь не обращать внимания на бело-золотую фигуру возле двери – «…если бы нас куда-нибудь отослали. А тут просто арестовывают меня…».

— «А РАЗВЕ НЕ ОТОСЛАЛИ?» — скептически поинтересовался мой невидимый собеседник. Похоже, все происходящее здорово его задело, но все же я никак не могла избавиться от странного ощущения, что я упускаю что-то важное, что касалось двух моих воображаемых — и не очень — друзей – «ГЛАВНОЕ – ОБЕЗГЛАВИТЬ. ОСТАЛЬНЫЕ ПОДЧИНЯТСЯ».

«Думаешь, апоплексический удар табакеркой по голове[7]?» — резко развернувшись, я с подозрением уставилась на гвардейца, одними глазами следившего за моими перемещениями по кабинету. Он продолжал сохранять неподвижность, но теперь я уже не была так уверена в том, что он находился на том же самом месте, что и несколько кругов назад.

«ИЛИ ЯД» — несмотря на всю серьезность, с которой это было произнесено, я вдруг почувствовала, что Дух втихую развеселился – «БЕЖИМ. ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ. ЗАПРИ ЕГО ТУТ».

«Издеваешься, значит…».

— «УСПОКОЙСЯ. НЕ ТОТ МИР. ДРУГИЕ НРАВЫ» — невидимая рука успокаивающе прошлась по моей голове, спускаясь по шее на спинку, отчего я выгнулась дугой, словно кошка, от удовольствия задергав задней ногой – «ЧТО Я ПРОПУСТИЛ? ПОЧЕМУ СУДЯТ?».

«Я заработала много денег, раздевая нападавших на меня грифонов. Это если вкратце».

«МАРОДЕРСТВО? НЕХОРОШО» — голос в моей голове посуровел.

«Это было не мародерство, понятно?» — насупилась я. Мысли, проснувшиеся у меня внутри, начинали оформляться в самое настоящее подозрение. Пока смутное, и не до конца понятное даже мне – «Я раздевала только тех грифонов, что нападали лично на меня! Согласно правилам Риттершафт, ясно? Даже они это подтвердили!».

«SED LEX…».

«Dura lex.[8] Знаю» — я сердито топнула ногой, слепо глядя сквозь стену кабинета. Окон в нем не было – наверное, именно поэтому меня оставили именно в нем, а не в какой-нибудь комфортабельной камере подвала. Я сомневалась, что таких тут не было вовсе, что бы там ни говорил мой синешкурый приятель – «Но я была там, где законы устанавливались острием мечей грифоньих можновладельцев, и копьями северных земнопони, поэтому судить меня по эквестрийским законам за то, что произошло где-то на вражеской территории? Пффф! Это глупо! Эммм… Как думаешь, прокатит этот аргумент?».

«Я БЫ НЕ РАССЧИТЫВАЛ» — озабоченно буркнул Дух. Его ладонь на моей голове потяжелела, словно тяжелая длань закона, уже готовая поймать меня за шкирку, словно котенка, нагадившего на ковре – «ЧТО ГОВОРИТ УСТАВ?».

«Так он у нас собственный!» — мне показалось, что стало чуть легче дышать. И как эта мысль сама не пришла мне в голову? – «Там, конечно, есть строки про мародерство… Но мародерство – это когда без разрешения, вперед старших, и в свой карман. А все остальное – это крейсерство! Тем более, что мы не трогали мирное население!».

«ОЧЕНЬ НА ЭТО НАДЕЮСЬ».

«Ты говоришь как судья» — укорила я своего невидимого симбионта. Опустив глаза, я вдруг поняла, что все это время, непроизвольно, водила копытом у себя по груди, словно старая бабка, пытающаяся незамысловатым массажем унять сердечные боли, терзающие ее старое тело – «Эх, и почему, когда нужно, поблизости нет Найтингейл? Мне бы сейчас пригодились ее хитрость и изворотливость».

«КТО ЭТО?».

Вот оно! Вскочив, я возбуждено заметалась из угла в угол, не обращая внимания на гвардейца, выпучившего на меня глаза. Это была та мысль, что не давала мне покоя во время всего нашего безмолвного разговора с Древним – он не слышал, не знал про Найтингейл! Но как такое вообще могло произойти? Разве они не пересекались друг с другом? Разве они… Но что если они…

«НЕ ГРУСТИ» — опустившись возле стола, я уронила голову на передние ноги, ощущая, как солоноватые дорожки чертят тропки у меня по щекам. Что, если все было гораздо проще? Что, если это и в самом деле лишь мои фантазии, рожденные теми потрясениями, что мне довелось пережить? Не выдержав груза испытаний, в один прекрасный момент сознание придумало себе сначала защитника, а потом – и демона-искусителя, нашептывающего всякие гадости, и таким образом, избавляло себя от ощущения вины за все поступки, совершенные во имя добра или зла. И здравствуй, диссоциативное расстройство идентичности, пожалуйте лечиться – если до того ты не превратишься в полного психопата, следующего на вагонетке разрушающегося тела по наклонному пути саморазрушения, заканчивающегося в глубокой подземной пещере, посреди полыхающего озера, на тонущей лодке, со скелетом дракона на носу.

«МЫ ЕЩЕ НЕ СОШЛИ С УМА, УВЕРЯЮ».

— «Откуда мне знать…» — всхлипнув, пробормотала я, вытирая нос о собственное колено. Конечно, если верить лошадникам прошлого, это было не совсем колено, а запястье, но я была готова поспорить с любым наездником, любым коннозаводчиком или знатоком лошадей, что на ногах не бывает запястий, что бы там себе не придумывали повернутые на лошадях извращенцы, люто и бешено кончающие на свой окололошадиный сленг. В конце концов, я помнила, что Древний никогда не кривился, выслушивая от пациентов всякую чушь про «сердечное» и «почечное» давление, как и прочие псевдомедицинские перлы – так почему же я была должна раз за разом поддерживать старые бредни? В конце концов, анатомия – штука консервативная, и если этим господам хотелось видеть у своих питомцев руки вместо ног, то ко мне это не имело ни малейшего отношения. Увлекшись этой мыслью, я понемногу успокоилась, и даже нашла в себе силы злобно зыркнуть на гвардейца, постаравшись пообещать одним только взглядом всевозможные муки и кары, если он хотя бы выдохнет о том, на что успел насмотреться в этом кабинете.

На фоне тишины, вновь разлившейся по кабинету, осторожный стук в дверь показался мне выстрелами из пушки.

Выждав некоторое время, стучавший вошел в кабинет через узкую щель, принеся вместе с собой шум шагов, раздававшихся по коридору, шуршание бумаг, и звуки чужих голосов. Жизнь в помещении штаба не прекращалась ни на секунду, и если верить часам, не собиралась заканчиваться и под вечер. Увидев вошедшего, я нехотя мазнула копытом по мокрым ресницам, и сердито уставилась на вишневого жеребца, тихонько прикрывшего за собой дверь, и прислушивавшегося к происходившему в коридоре. Оглянувшись, он торопливо кивнул мне, словно приветствуя старую знакомую, после чего повернулся к охраннику, покинувшему свой пост, и двинувшемуся в нашу сторону. Смерив того глазами, Фрут прищурился, и негромко звякнул окутавшимся розовым облачком магии рогом, возле которого появилась узкая полоска свитка, украшенного алой каплей сургучной печати. В полнейшей тишине тот перекочевал сначала в копыта единорога, тщательно вчитывавшегося в каждую букву, а затем – в укромное место под его нагрудником, после чего златобронный вояка отступил к двери, которую зачем-то подпер своим крупом.

— «Как мило. Так значит, это поручили тебе, Желли?» — поднявшись, я вышла из-за стола, и окинула взглядом помещение. Ндааа… Как говорилось когда-то, ни зарезаться, ни удавиться было нечем – разве что скамеечками, которые вполне могли бы сойти за оружие в умелых копытах. Глядя на единорога, медленно двинувшегося в мою сторону, я ощутила, как судорожно забилось в груди сердце, предчувствующее надвигавшуюся беду – «Что ж, умно. Интересно, что же ты приготовил для этого? Табакерку? Наточенную пряжку? Отравленную иглу для большей незаметности? Или твоего нового патрона устроит и банальнейшее, но труднее всего опровергаемое самоубийство через повешение? Прости, шнурки забыла с собой захватить, вот ведь незадача какая…».

— «Мне кажется, Стил Трэйл удовлетворился бы и обычным изгнанием» — невесело усмехнулся единорог, делая шаг вперед. Увидев, как напряглось мое тело, он тотчас же остановился, но я видела, как старательно отводит глаза жеребец, не решаясь встречаться взглядом с назначенной ему жертвой – «А если бы тебя сослали на рудники, то вовсе бы прыгал от радости, и непременно напился».

— «Так за чем же дело стало?» — на полном серьезе поинтересовалась я, ощущая, как внутри меня ощетинивается что-то огромное, еще недавно напоминавшее безмятежное море, ласкающее залитый солнцем пляж. Теперь это был рычащий, бушующий океан, бросающийся на высокие скалы, сотрясая до основания лежащий на его пути материк. Бросив взгляд в сторону скамеек и половиков, я прикинула, за какое время смогла бы добраться до этой горки, сложенной у дальней стены, после чего решила сначала заняться гвардейцем – ведь дверь не была заперта, и у меня были неплохие шансы для начала хотя бы выскочить в коридор, а затем…

Затем я собиралась разбить несколько черепов.

— «Начнем же чудный кантерлотский этот танец» — улыбнулось что-то внутри меня, раздвигая уголки губ в маниакальной улыбке. Тело понемногу становилось все легче и легче, а посторонние звуки уходили куда-то за горизонт, вместе с окружающей нас реальностью подергиваясь пыльной дымкой, оставляя лишь меня, и стоявшего напротив единорога, все еще не решавшегося поглядеть мне в глаза. Шум внутри меня притих, будто смазанный тряпкой мел, падавший со школьной доски на бежевый палас шуршащим снегопадом из белоснежных перьев, которым вскоре предстояло обагриться алым.

Стать алым, алым снегом.

— «Иди ко мне» — прошептали мои губы. Ощущение чего-то огромного наполнило меня до краев, изливаясь в окружающее пространство. Не выдержав бушующей внутри бури, я раскинула крылья, раздвигая стискивавшие меня стены, расправляя короткие, неровно остриженные маховые перья, как пальцы, ухватившиеся за окутывающий меня воздух, когда тело перенесло вес на передние ноги, а шея горделиво изогнулась, заставляя смотреть на мир сверху вниз – «Иди же. Это не страшно. Я провожу тебя – до конца. Сделаем то, что должно – и пусть случится то, чему суждено».

Медленно, словно во сне, жеребец поднял голову, медленно двинувшись вперед – и склонился, уткнувшись головой в мои копыта.

Под медленно падавшими перьями цвета алого снега.

* * *

Не двигаясь, я слепо глядела на склоненную голову, чувствуя, как беснуется темный огонь, пульсирующий в моих венах, болезненно вздувавшихся под моей шкурой. «Поставь ногу ему на затылок! Нажми – и голова разлетится, словно орех, попавший под удар молотка!» — мысль была настолько же соблазнительной, насколько и коварной, но тьма отступала, а зрение очищалось от мрака, в котором еще пульсировали две алые фигуры, переливавшиеся всеми оттенками красного – от глубокого багрянца, до ярко-оранжевого и желтого, протуберанцами пульсировавшего вокруг их тел. Стиснув зубы, я пересилила себя, и едва сдержав стон разочарования, убрала копыто от головы не двигавшегося единорога, продолжив молча вглядываться в склоненное тело, приобретающее свои привычные цвета. Подняв голову, Желли присел на задние ноги – и вдруг протянул мне копыта передних, словно приглашая поиграть в какую-то игру. Мгновения утекали подобно воде, просачивавшейся через черный песок, но наконец, я решилась, и опустившись на жесткий, дешевый палас, приняла протянутые мне копыта.

— «Моя госпожа! Здесь и сейчас, по своей свободной воле и по решению сердца моего, я приношу вам клятву верности» — истово выдохнул жеребец – «Клянусь служить вам и в горе, и в радости, не подвергая сомнениям суждения ваши…».

Я молчала, не зная, что же сказать. Можно было отбросить прочь протянутые мне копыта, можно было рассмеяться в глаза; можно было отвесить пощечину, с позором выгнав за дверь — всего этого, и много чего больше, он был достоин. Но, наверное, впервые в жизни я задумалась о том, как бы поступила на моем месте мать. Как бы она отреагировала на возвращение блудного подданного. Кажется, впервые я обнаружила, что думаю о принцессах не просто как о недостижимом идеале, а как о личностях, чьи деяния служат образцом для подражания, ориентиром для остальных, и теперь, невольно ставила ее на свое место, лихорадочно пытаясь понять, как же поступить правильно в этой непростой ситуации, отчего-то казавшейся мне абсолютно неправильной.

В конце концов, не каждый день тебе приносили вассальную клятву, если я правильно поняла то, что бубнил красный единорог.

— «…клянусь не причинять вам вреда, не покушаться ни на вас, ни на вашу личность, ни на имущество или семейство…».

«ЧЕРРИ».

«Черри. Она приняла когда-то Черри, нарушившую ее приказ» — мелькнула в голове суматошная мысль. Кто знает, что творилось в душе у вернувшейся из ссылки богини, обнаружившей, что предательство неискоренимо, и одна из тех, кто принес ей клятву верности, нарушила ее уложения, сбежав и скрываясь на другом материке. Но все же она нашла в себе силы принять беглянку, наложив на ту строгую епитимью, и пусть я рассматривала все как очередную манипуляцию, множеством которых развлекались царственные аликорны, лишь сейчас я могла оценить всю ее выдержку и умение контролировать свои эмоции, не отвлекаясь от главного, от самой сути происходящего.

Кто знает, как поступила бы в этом случае я?

— «…клянусь всегда поддерживать вас, и сопровождать вас везде, куда бы вы ни направили ваши крыла или копыта. Согласны ли вы принять меня, госпожа?».

«ОН ОСТАВИЛ ТЕБЯ?» — поинтересовался внутренний голос. Моя совесть, все лучшее, что было во мне. Я могла бы поклясться, что ощутила, как сжались вокруг меня крепкие руки, словно стремясь укрыть от беды – «ПРЕДАЛ? ТОГДА ПОЧЕМУ?».

«А то, что мне вообще кто-то решил присягнуть, тебя не удивляет?» — огрызнулась я, старательно пытаясь вернуть себе душевное равновесие. Придя сюда практически по своей воле (внутри меня раздался смешок), я ожидала чего угодно – попытки смещения, разжалования, предложения присоединиться к перевороту… Убийства, на худой конец! Но никак не такой вот выходки. И от кого? Того, кто в самый тяжелый момент переметнулся, оставив меня одну!

«ТЫ УМНИЦА».

«Старый подлиза!» — ощущение легкого подтрунивания немного успокоило прыгающие мысли. Зрение привычно рванулось вперед, когда я попыталась внимательно вглядеться в сидевшего напротив меня единорога, позволяя разглядеть каждую волосинку на его вишневого цвета шкуре, но вскоре вернулось обратно, не пытаясь пародировать микроскоп. Только Древний знает, каких усилий мне это стоило, Твайлайт, однако, сжав зубы, я терпела, пока вновь не увидела нависавшего надо мной единорога. Зачем он сделал это? Для чего? Какие цели преследовал, пытаясь уверить меня в том, что может быть, дискорд разбери, мне полезен? Разве не он был зачинщиком всего этого бунта, в результате которого Легион оказался абсолютно не готовым к тому нападению грифоньей орды, высланной против нас? И значит, теперь он пытался подстелить себе соломки на случай падения?

«СКОРЕЕ УЖ ВЫМОЛИТЬ ПРОЩЕНИЯ. СКОЛЬКО ИНТЕРЕСНОГО ПРОИЗОШЛО».

«Угу. Пока кто-то дрых, как сурок» — единорог нервничал. Это было заметно по чуть более напряженной позе, чуть измененному углу наклона ушей, чуть подрагивающим крыльям носа… Таких вот «чуть», внезапно для себя, я обнаружила немало в сидевшем напротив меня жеребце, и странным образом решила озадачиться этими наблюдениями – «А вдруг он попытается меня утопить? В конце концов, вдруг его подослал тот же самый Туск? У заслуженного генерала везде есть друзья, готовые встать на его сторону. Это вам не темный лес, и бунтующее войско за стенкой палатки! Тут ци-ви-ли-за-ция, вот!».

«ТАК ЗНАЧИТ, МЫ НЕ МОЖЕМ ЕМУ ДОВЕРЯТЬ!».

«Или можем» — мгновения текли как песок, просачивающийся сквозь сложенные копыта. Фрут Желли пытался не показать нараставшей нервозности, но я почувствовала, как начинают подрагивать его копыта, как прижимаются уши к голове, как приоткрывается рот, словно он всякий раз останавливался у самой последней черты, проведенной в собственной голове, при подготовке к этому разговору. Ведь я ни за что бы не поверила в то, что Фрут, умница Фрут, надежный как скала Фрут, умнее и опытнее всех нас, вместе взятых, не подготовился к этому разговору. Даже стражника умудрился подкупить, хотя до этого я считала это попросту невозможным. Так зачем ему было нужно все это представление, весь этот вертеп…

«ХМММММ…».

«Нет!» — резко откликнулась я, уловив заинтересованную мысль, скользнувшую мне от Духа. Вертеп в старину – это кукольное представление на религиозную тему. Кукольный театр, рассказывающий о паломничестве волхвов, проделавших долгий путь за звездой, засиявшей на небосклоне. О пути, проделанном для того, чтобы поклониться… — «Нет. Оговорка, и просто фигура речи, понял?».

«УГУ».

«Ты помнишь этот путь. Я помню его. И я отвергла то, во что хотели меня превратить. Ты помнишь это, старина?».

«Я ПОМНЮ, МАЛЫШКА. Я ПОМНЮ».

«Мы поклялись сохранить этот мир, а не править в нем, и поэтому я даже не собираюсь думать о том, что я потеряла – ведь я приобрела нечто большее, чем та же Твайлайт. Она – плоть от плоти этого мира, и достойна таких поклонений, не я! Поэтому не собираюсь снова играть в эту игру!».

«ПОНИ И ЛЮДЯМ НУЖНЫ ТЕ, ЗА КЕМ ИДУТ» — эта фраза заставила меня вздрогнуть. Тоже самое говорила и Найтингейл, снова спрятавшаяся в глубинах сознания при приближении Духа.

«ДЕТЯМ НУЖНЫ РОДИТЕЛИ, А СТАРШИЕ – МЛАДШИМ».

«Вот-вот. Будет ему старший!» — мысленно буркнула я, глядя на не на шутку занервничавшего жеребца. Едва уловимый запах раздражения становился сильнее, но теперь я четко видела его цель. Воздать почести, сравнимые с теми, что воздаются принцессам – идеальный ход, применимый к любому пони, независимо от его пола, возраста и уровня интеллекта. В каждом из нас сидит крохотный червячок самомнения, соблазнительно нашептывающий о том, что путь к величию, скрытому внутри нас, дорогу перекрывают другие, и если бы не происки конкурентов, то невозможно представить, каких бы высот мы могли бы достичь… Поэтому лесть всегда была самым сильным оружием против тех, кто стремиться к власти. Для тех, кто готов лезть к ней, обламывая ногти и копыта, даже в том возрасте, когда высочайшим достижением считается вовремя сходить в туалет, а не в постель или собственные штаны. Однако хитрюга, просчитывавший каждый свой ход, просчитался — и во время того мятежа, и в оценке своей необходимости для Стил Трэйла и его Аналитического Отдела. И вот, он просчитался опять.

«НЕ МНОГОВАТО ЛИ?».

«Достаточно для того, чтобы заслужить то, чего он получит» — придя к окончательному решению, резко подумала я. Среди скучных книг по грамматике старогрифоньих черт и резов была и книга по геральдике, которую я – или, скорее, Древний — бездумно пролистала, едва ли пытаясь запомнить вид и названия разных грифоньих гербов. Как давно это было? Как далеко шли планы принцессы, много лет назад подсунувшей эти пыльные фолианты запертому в теле пони существу? Память подернулась пеплом, сквозь который я различала разве что отдельные постулаты прочитанного, но сама мысль, пришедшая мне в голову, вдруг порадовала меня своей ясностью, незамутненностью страхами и сомнением.

«СТАНОВИШСЯ ЗАУЧКОЙ» — ласково подколол меня Дух. Похоже, ему эта мысль показалась забавной.

«Я становлюсь жестокой» — грустно откликнулась я. Выпрямившись, я слегка подала вперед ноги, и подцепив задней частью копыт копыта сидевшего напротив меня жеребца, резко потянула вперед его ноги, рывком приближая к себе – «Но я исправлюсь. Я обещаю. Вот только…».

— «Фрут Желли» — я, как могла, попыталась изобразить голос судьи, глядящего на подсудимого перед оглашением ему приговора, и не видящего ни малейшей возможности для смягчения будущего наказания. Возможно, получилось и не очень, но в тот момент, мне было не до правдоподобного представления – «Ты пришел ко мне с обнаженной главой, и безоружным?».

— «Д-да…» — этого вопроса он явно не ожидал.

— «Ты вложил свои копыта в мои, и объявил, что становишься моим пони?» — я не знала, было ли это анатомически возможным, но решила, что для данного момента сойдет – «Ты приносишь мне присягу в верности? Фуа?».

— «Да. Я…».

— «Так свершится же церемония оммажа!» — провозгласила я, поднимаясь на ноги. Отыскав взглядом стоявшего у дверей жеребца, я поманила его крылом, вынуждая неохотно выйти на середину кабинета – «Сэр, вы являетесь свободным, законорожденным пони?».

— «Ээээ?» — натянутый как струна, тот явно не представлял, что именно от него требовали в дополнение к сунутой взятке – «Я ведь единорг, мэм. Из хорошего, и уважаемого клана Мапл…».

— «Тогда вы можете быть свидетелем» — важно покивала я, вновь переводя взгляд на нахмурившегося единорога. Конечно, если быть до конца точным, фуа и оммаж были разными актами, клятвой в верности и обязательствами, но подробностей вспомнить я не смогла. Приходилось импровизировать, вспоминая поблекшие строчки пыльных страниц – «Фрут Желли из клана… Да не важно, из какого ты клана! Признаешь ли ты себя моим пони?».

— «Да, мэм» — настороженно ответил жеребец. Судя по лихорадочно забегавшим глазам, он еще не видел, но уже чуял ловушку, и лихорадочно пытался понять, во что же он впутался. Тем не менее, он вновь склонился в поклоне – «Я уже объявил, что…».

— «Клянешься ли ты в любви и верности мне, Фрут Желли?» — делая вид, что не слышу попыток вставить в мою речь свои оговорки, продолжила я, постепенно повышая свой голос – «Клянешься ли ты уважать жизнь и члены свой сеньоры? Клянешься ли не злоумышлять супротив меня, служа мне верой и правдой?».

— «Клянусь» — помедлив, ответил единорог. Кажется, до него начало, наконец, доходить все коварство и беспринципность его будущей «сеньоры» — но делать что-либо с этим было уже поздно – «На стандартных правах и обязанностях вассала, госпожа?».

«Ну надо же! Еще и хватает наглости торговаться!».

— «Безусловно. Но я повторю, раз уж того требует освященный веками обычай» — нехорошо ухмыльнулась я, покосившись на стоявшего рядом с нами белого жеребца, из небольшого кошеля на боку которого появились порядком помятые листочки бумаги, и небольшой восковой карандаш. Этот набор входил в стандартную экипировку несущего дежурство охранника, черкавшего на них временные пропуска и записки – разогревавшийся от скольжения по бумаге, воск невозможно было смыть или подправить написанное, мгновенно размазывавшееся по бумаге некрасивыми кляксами – «Клянешься ли ты служить мне айде эт консейль — помощью и советом, против всех, живых и мертвых?[9]».

— «Клянусь».

— «Клянешься ли исполнять ост и шеваши – сопровождать меня в походах и разъездах по неприятельской стороне? Готов ли исполнить эстаж, держа гарнизон в моем замке, в одиночку, или со всем своим семейством? Готов ли ты на журабль эт рондабль, согласно которому по первому же требованию своей сеньоры отдашь на постой мне свой замок?».

— «Готов. Клянусь» — голосом смирившегося с близким повешением, процедил единорог, не удержавшийся, впрочем, от шпильки – «Но вынужден напомнить вам, моя сеньора, что ни у вас, ни у меня, нету замка».

— «Пока нету, Фрут» — негромко фыркнула я, стараясь не обращать внимания на круглые глаза гвардейского лейтенанта, лихорадочно строчившего один листок за другим – «Клянешься ли ты исполнять эйд ау куатре кас – помощь в четырех случаях? Ты будешь обязан выкупить свою сеньору при попадании ее в плен. Ты будешь обязан помогать ей собираться в поход. Ты будешь обязан помогать ее дочери обрести достойное замужество, и содействовать посвящению в благородные риттеры ее сына. Вот эти случаи, если ты не забыл».

— «Как удобно, госпожа. У вас именно столько детей. Но да – я клянусь».

— «Клянешься ли ты нести повинность придворной службы — сервис дэ кур, по большим праздникам прибывая к моему двору, чтобы участвовать в судебных собраниях – кур дэ плэд, и сопровождать меня при дворах наших принцесс, и иных правителей?».

— «Клянусь. Однако…».

— «Тогда я, Скраппи Раг-Беррислоп, принимаю тебя, Фрут Желли, и нарекаю своим вассалом!» — торжественно рявкнула я, подходя к склонившемуся единорогу. Обхватив его голову, я подняла ее, и строго посмотрев ему в глаза, запечатлела на губах жеребца долгий, положенный по этикету поцелуй, сопровожденный стуком упавшего на пол карандаша, и кажется, нижней челюсти стоявшего рядом «свидетеля из хорошего клана».

И раздери меня мантикора, если я не получила от произошедшего самого настоящего удовольствия.

«НАДЕЮСЬ, ТВОЙ ЛОХМАТЫЙ ПРИЯТЕЛЬ УЕХАЛ ДОСТАТОЧНО ДАЛЕКО» — смущенно пробормотал внутри меня Древний.

— «Клянусь возлюбить и уважать своего вассала с той же верностью и преданностью, как и он возлюбит меня» — отстранившись от широко распахнувшего глаза жеребца, начала произносить я положенные по ритуалу слова. Эту часть книги я помнила плохо, поэтому положилась на простое наитие, частенько выручавшее меня там, где пасовали знания и логика. Впрочем, в этот момент мне казалось, что Желли вряд ли был настроен на спор относительно неточностей и оговорок – «Клянусь в том, что не нападу на него, не оскорблю, не соблазню мужа или жену, партнера или жеребенка, не посягну на наложниц и конкубин. Принимаешь ли ты это, Фрут Желли?».

— «Принимаю…» — очнувшись, жеребец потряс головой, уже внимательнее глядя на меня, и пытаясь разобраться в сказанном.

— «Клянусь со временем обеспечить своего вассала достойным его службы феодом, и лично провести вуйе – проверку на месте, дабы засвидетельствовать своим словом и честью передачу ему всего, указанного в феодальном статуте. Клянусь не сокращать его феода, а прибывая в его замке журабль эт рондабль, клянусь не оставлять в нем гарнизон без причины, и возвратить в оговоренный срок, не беря из него ничего другого, кроме соломы и сена. Принимаешь ли ты это, Фрут Желли?».

— «С возможностью передачи наследного права потомкам?» — быстро спросил жеребец. Похоже, он полностью вернул себе самообладание, и явно намеревался выторговать условия получше. Впрочем, заметив иронично вздернутую бровь, он решил оставить этот вопрос до лучших времен — «Принимаю».

«БЕРЕГИСЬ. ОН ХИТЕР ПО СВОЕЙ НАТУРЕ» — если Древнему и не нравилось происходящее, он держал свое недовольство при себе – впрочем, все-таки решив предупредить меня о последствиях – «МНОГО ПОДЧИНЕННЫХ».

— «Клянусь быть добрым и справедливым сюзереном, ничем не нарушая достоинства и чести своего вассала» — проникновенно произнесла я, вовремя вспомнив один важный момент. Сколько горделивых, кичливых и глупых французов пало в свое время от пережитка феодальной вольности, огнем и железом выкорчеванного в других древних империях – «Также клянусь честно и неподкупно судить по делам их всех вассалов моего вассала, которые станут и моими вассалами, принеся мне клятву верности и чести. Принимаешь ли ты это, Фрут Желли?».

— «Но это же десятки, а в будущем, может и сотни пони…».

— «Мы говорим о вассалах, Желли. О связанных с тобой клятвами пони, которые будут должны подчиняться и мне» — отстранившись, я строго поглядела на вишневого единорога – «Я не допущу в Легионе грифоньей вольницы, или единорожьих хартий, понятно? Вне его ты свободен в своих действиях, однако…».

— «Однако вы, госпожа, являетесь еще и Первой Ученицей Принцессы Ночи» — уныло покивал жеребец – «И велик шанс, что мы можем столкнуться и на иных поприщах, кроме службы в Легионе».

— «И чтобы этого не произошло, мы должны верить друг другу, Желли» — серьезно произнесла я, взмахом крыла отсылая прочь гвардейца, положившего на стол исписанные мелким рогописным почерком листочки – «Верить и возлюбить, как это было сказано в клятве. Пусть мне и будет труднее сделать это, как ты понимаешь, но я постараюсь. Честное слово. Но по крайней мере, ты всегда можешь быть уверен в том, что я буду судить о тебе непредвзято – по крайней мере до тех пор, пока ты снова не решишь меня разочаровать».

— «Признаться, даже не думал об этом» — серьезно ответил единорог, протягивая мне переднюю ногу – «Так значит, мир?».

— «Значит, мир» — кивнула я, наивно ожидая, что мы обнимемся, словно герои какого-нибудь детектива, и совсем не подозревая, что вместо этого, получу куртуазный поцелуй, который вишневый жеребец запечатлел на моем копыте – «А ты льстец, фрументарий».

— «Я восстановлен?».

— «Угу. Вот только с ребятами придется разбиваться тебе» — Я вновь уставилась на часы, с ужасом понимая, что прошло уже несколько часов с момента моего заточения в собственном кабинете – «Я помогу, конечно, но на многое не рассчитывай. Они помнят, что тебя с ними не было на стенах Грифуса».

— «Я там был. Но это долгая история, которую я когда-нибудь расскажу» — поморщился единорог, словно вспомнив что-то очень и очень неприятное. Он проследил за моим взглядом, и быстро схватился за сумку, висевшую у него на боку – «А сейчас нужно действовать. У меня есть план, но вам придется довериться мне, госпожа. Я уже поговорил с Виндом и парочкой кентурионов…».

— «И что же они сказали?».

— «Они мне не поверили» — чуть заметно поморщился Желли – «А Тэйл вообще в драку полез».

— «Не удивлена. Особенно в той части, что касается Буши».

— «В сложившейся ситуации я ожидал большего доверия».

— «Арестовали меня отнюдь не грифоны» — буркнула я, глядя на исписанные карандашом листы, которые Желли выложил на стол – «И кстати, Фрут, я надеюсь, что ты все еще не забыл, как меня зовут друзья и подчиненные. Ведь обо всем, что было сказано нами друг другу, знаем только мы, да вон тот господин в уголке. Поэтому я бы хотела вернуться к той форме общения, которая сложилась между нами до этой прискорбной размолвки».

— «Я постараюсь» — не знаю, оценил ли единорог мой отдающий канцеляризмом пассаж или нет, но мне стало понятно, что его мало заботит бело-золотая фигура, застывшая возле двери – «По поводу всего остального можешь не волноваться – лейтенант уже забыл обо всем, что видел и слышал. Верно?».

— «Не представляю, кто вы такой, и что тут делаете, сэр!» — донеслось до нас от двери. Как и мы, белый единорог покосился на часы, и уже гораздо тише добавил – «Сэр, осталось очень мало времени. Суд собирается в восемь – я слышал, как на это время оформляли пропуска генералу Туску и его подчиненным».

— «Тогда у нас очень мало времени!».

— «Безусловно. И, Фрут…» — присев к столу, я подвинула к себе исписанные кем-то листы. Несмотря на поспешность, писал настоящий профессионал своего дела, как я поняла, глядя на многочисленные сноски, звездочки и россыпь чисел, многие из которых имели приданное в виде нескольких знаков после запятой — «Нас ведь теперь многое связывает, верно? Поэтому я не хочу, чтобы между нами оставалась недосказанность, или какое-либо недопонимание, связанное с полнейшим восторгом, с которым мы с тобой клялись друг другу в верности и чести. Ты помнишь, я говорила тебе когда-то, что в следующий раз, если я обнаружу что ты меня предал, я просто, и без затей, тебя удавлю? Так вот – это не было гиперболой, или какой-нибудь фигурой речи».

— «Я так и понял» — помедлив, еще раз поклонился мне жеребец.

________________________________________________

[1] Намек на произведение И.Ильфа и Е.Петрова «Золотой Теленок». Ироничное название для фиктивной конторы, служащей прикрытием для не слишком законных дел.

[2] Жуткий гибрид органа с аккордеоном, размерами со средний шкаф, и имеющий довольно приятный звук – в исправном виде, конечно же.

[3] Большая, и преимущественно каменная клумба в виде вазы или любой другой скульптуры, для озеленения мест без открытого грунта.

[4] Визирование – заверение документа подписью-удостоверением об ознакомлении с его содержанием.

[5] Court-martial (англ.) — официальное название трибунала в некоторых странах Нового и Старого Света.

[6] Посттравматическое стрессовое расстройство.

[7] Сухой медицинский юмор, обыгрывающий название травмы и заболевания.

[8] «Закон суров, но это закон» (лат). В данном случае и Раг, и Древний цитируют афоризм немного неправильно, привычно поменяв местами слова для благозвучия.

[9] Здесь и далее – существовавшие в реальности названия обязанностей и привилегий вассала и его сеньора.

## Глава 11: "Весенняя лихорадка" - часть вторая

* * *

— «Раг, время пришло» — ворвавшись без стука, словно ураган, капитан Рэйр Файнд покосился на стражника, безо всякого движения стоявшего на своем шкафном посту, после чего дернул рогатой головой в сторону выхода – «Военно-полевой суд ждет. Ваши ноги!».

— «Меня еще не осудили, капитан, чтобы вы пытались заковать меня в кандалы» — прищурившись, я в упор взглянула на воинственно топорщившего подбородок жеребца – «И кодекс Гвардии не предусматривает применения к привлеченному к ответственности гвардейцу ограничительных мер в том случае, если он добровольно сотрудничает с трибуналом. Так что оставьте их при себе – не ровен час, их наденут не на меня, а на всех, кто был причастен к этому представлению!».

Поднявшись, я вышла из кабинета, презрительным пегасьим жестом хлопнув крыльями по бедрам. Внутри все дрожало, однако я решила довериться словам Желли, торопливо шептавшего мне выдержки из Гвардейского Кодекса — аналога местного УВК[10], и изо всех сил старалась держаться уверенно, и контролировать мочевой пузырь, как всегда, очень невовремя решивший напомнить о своем существовании.

«Напор, знание прав и обязанностей, плюс абсолютная уверенность в собственных силах. Не все попали в штаб с передовой, и большинство чтит устав и традиции, поэтому велика вероятность, что они спасуют перед уверенностью и напором» — так, кажется, говорил мне вишневый жеребец? Что ж, после всего произошедшего я была готова ему довериться… Но доверяла ли ему полностью? Нет. Наверное, я просто очень слабая личность, Твайлайт, и ты, как собиратель этих дневников, уже давно это поняла. Нет, я не доверяла Фруту Желли, как не собиралась доверять и впредь тому, чье предательство простить так и не смогла – однако я собиралась дать ему еще один шанс, не забывая, впрочем, бдительно послеживать за этим единорогом.

«Quis custodiet ipsos custodies?», как говорил один древний римлянин, «Кто устережет самих сторожей?». Кто будет контролировать тех, кто поставлен осуществлять контроль над другими? Этот вопрос пыталось решить немало светлых умов, и где-то внутри я понимала, что не мне, глупой и недалекой пегаске, осколку далекого прошлого, пытаться изобразить что-то там, где пасовали величайшие умы древности, и может быть, даже современности. Мне оставалось лишь надеяться, что я недаром дала второй шанс тому, кто уже предавал меня, кто отбросил присягу, кто…

«Не торопись. Кто знает, не поступал ли он правильно с точки зрения пони?» — подумала я, ставя ногу на первую ступеньку широкой лестницы, идущей вдоль внешней стены грибообразного здания Главного Штаба. Сообразуясь с привычной для Кантерлота архитектурой, пони привнесли в проект Маккриди нечто свое, разбавив царство прямых коридоров, белых стен, пилястр и ковролина изогнутой спиралью прикрытых темно-синей дорожкой ступеней, змейкой вившихся вдоль наружной стены. Скорее всего, наш путь должен был закончиться наверху, где, под крышей огромного «гриба», находился немаленький зал, способный вместить в себя множество пони.

«В конце концов, все, кто тебя окружает; все, кому ты доверяешь, утверждают в один голос одно – что еще месяц назад ты была безумной как попугай, обдолбавшийся тяжелыми наркотиками». Несомненно, это было преувеличением – что б ты там не читала про это, Твайлайт! — однако наводило на определенные мысли. Даже если отбросить чушь, которую несла Черри про светящиеся темным светом глаза (я вообще не представляла себе, как такое было бы возможно, даже теоретически), то выходило, что я вела себя не совсем адекватно, и это явно напугало даже тех, кто знал меня достаточно долго для того, чтобы привыкнуть к моим закидонам. Быть может, и Желли решил, что просто оказывает миру услугу, избавляя его от столь безграмотного командира?

«НЕ ИЩИ ОПРАВДАНИЙ» — достаточно сдержанно посоветовал голос внутри меня. Достаточно сдержанно для того, чтобы я поняла – Древний был недоволен, хотя и пытался этого не показать – «ОН ОСТАВИЛ ТЕБЯ. ПОДСИДЕЛ. ВНОВЬ ЖАЖДЕТ ВЛАСТИ».

«И получить ее он сможет только благодаря мне? Да ладно!» — хмыкнула я, глядя на проходивших мимо пони. Офицеры и рядовые, в повседневном, парадном и гражданском, они непременно останавливались поглазеть на меня, и мне приходилось стараться изо всех своих сил, держа голову гордо поднятой, и игнорируя удивленные, недовольные, а иногда – и злорадные взгляды. Они давили меня, словно копыта, опускавшиеся на мою спину и грудь, и казалось, еще немного – и я упаду на широкие, прикрытые ковром ступени, покатившись по ним до самого входа, где продолжу свой полет, пока не окажусь в самом Тартаре, где и положено находиться тем, кто причиняет мучения окружающим ее народам. Это была моя Каносса[11], тяжким грузом пригибавшая мою голову к земле, рождая воспоминания в моей голове. Темные, пахнущие кровью, сталью и холодом, они будили внутри меня ту темноту, что поселилась во мне в стылых северных лесах, войдя в мое тело и душу, и мне казалось, что под моими копытами вновь начинают звенеть молочно-белые ступени, ведущие к подножию грифоньего трона, а спину и шею нещадно лупцует рвущийся с привязи Дайнслейф. Дышать становилось все труднее, и на предпоследней площадке мне пришлось остановиться, пытаясь справиться с нарастающей одышкой.

— «Ничего… Страшного» — пропыхтела я, полуразвернутым крылом опираясь о стену. Ближайшее окно было приоткрыто, и я с наслаждением глотала жаркий воздух летнего вечера, в тот момент, казавшийся мне настоящим бореем, слизывавшим с мокрой шкурки капли выступившего на ней пота – «Просто… Все нормально. Сейчас пройдет».

— «Мэм, не пытайтесь выиграть время» — процедил у меня за спиной суровый единорог, крепко взяв меня за второе крыло тем особенно ловким движением, что безо всяких слов говорило даже непосвященным о том, что при любом неловком движении это самое крыло окажется заломленным за голову самым болезненным и унизительным образом – «У вас его просто не осталось. Вперед!».

— «Иду, иду» — вырываться я не стала, предчувствуя, что буду выглядеть еще глупее, когда окажусь на ковре, носом в пол. Быть может, на это и рассчитывали устроители этого цирка, ведь вести судебное заседание можно и без присутствия на нем обвиняемой – в силу ее чрезвычайной опасности для общества, например. Или психической нестабильности – «Капитан Файнд, вы никогда не задумывались о том, на чем зиждется пенитенциарная система?».

— «От меня не требуется обдумывания слов военных преступников» — я ожидала, что жеребец оскорбительным образом промолчит, проигнорировав мои слова, однако ответ не заставил себя ждать слишком долго – «Я знаю свою службу, и четко исполняю приказы. Поэтому заговорить или подкупить меня у вас не выйдет».

— «А стоило бы. Тогда ваша служба была бы для вас сплошной чередой волшебства» — поднявшись еще на один пролет, мы свернули в длинный, широкий коридор, лишенный окон и украшений в виде лепнины, портретов, и пилястров, столь щедро разбросанных по другим этажам. Дверей тут было не много, и возле каждой из них, у стены, располагались желтые коврики с рисунком, изображающим след от копыт – «Ведь основана она на том забавном, странном, непостижимом уму факте, что осужденный редко когда смеет сопротивляться своим тюремщикам. Забавно, правда?».

— «Нет!» — на этот раз ответ прозвучал резко и сухо. Остановившись, единорог указал мне на желтый прямоугольник, подкрепив толчком свой молчаливый приказ – «Встать здесь! С места не двигаться. Вас пригласят».

— «А что это?» — оказываться на подозрительной желтой штуковине мне совершенно не улыбалось. Кто знал, чем была эта штука, под которой вполне могла располагаться стальная пластина с парочкой достаточно толстых проводов, поэтому я притормозила, с подозрением разглядывая пахнущую соломой и краской подстилку – «И для чего? Это не опасно?».

— «Так положено!» — резким рывком, заставившим меня взвизгнуть от боли, капитан развернул меня вокруг своей оси, заталкивая на желтый прямоугольник. Подержав пару секунд неестественно выгнувшееся крыло, он наконец отпустил меня, и презрительно фыркнув, потянулся за кандалами, висевшими на его поясе – «Осужденные стоят тут, пока их не позовут! Понятно?».

— «Я еще не осужденная!» — с трудом возвращая на место немилосердно выкрученное крыло, я почувствовала, как меня начало колотить от злости, вспыхнувшей внутри, словно пожар. Заботливо выстроенные врачами препоны в моей голове разлетелись на части подобно кучам прошлогодней листвы, в которую врезался играющий жеребенок, и смывая преграды, по телу начало разливаться странное, тягучее, невообразимо сладкое ощущение, от которого по телу пробежала волна щекотливых мурашек. Вдруг стало очень тепло, и даже боль, вспыхнувшая над лопаткой, мне показалась пикантной и интригующей – как прелюдия к чему-то, что не должно было произойти.

— «Я… Еще… Не осуждена!» — прошипел вместо меня кто-то ртом, полным острых и длинных зубов. Нахмурившись, капитан сунулся было вперед, но затем резко сдал назад, взмахом хвоста призывая себе на помощь тройку гвардейцев, проделавших с нами весь путь до зала от моего кабинета.

«СКРАППИ…».

— «Не ты ли будешь мне судьей?!».

«СКРАППИ, ОСТАНОВИСЬ».

— «Кто дерзновенно посягнул на вольности, дарованные высшему сословью?!».

«СКРАППС!» — громкий окрик, словно удар огромного колокола, пронесся по моему телу, приводя меня в чувство, и развеивая темноту, застилавшую мне глаза. Пелена мрака понемногу отступала, страшась тех сильных, властных прикосновений, с которыми невидимая рука прошлась по моей шее, и спустившись на холку, вдруг приподняла меня над полом, встряхнув, словно нашкодившего котенка. Закрытые двери и погруженный в серый сумрак коридор; истлевшие наконечники трухлявых, рассыпающихся копий и скрип ржавых, несмазанных кандалов – все исчезло во вспышке света, озарившего тьму у меня за спиной. Серые, будто присыпанные пеплом, фигуры пони прижимались к стене, выставив перед собой два коротких копья, словно пытаясь защититься ими от чего-то ужасного, нависавшего над ними лишь пару мгновений назад; они казались мне статуями, выставленными в коридор по прихоти забывчивого художника, и навеки застывшими в широкой полосе молочно-белого света. Врезаясь во мрак словно нож, он прошел сквозь мое тело, безжалостно изгоняя из него разливавшееся по жилам тепло, наполняя каждую мышцу и косточку безжалостным холодом, хрустким снежком припорошившим мою шкурку, оставляя на стене картину, сотканную из теней трех пони, над которыми, подобно медузе, нависло чудовище с развевающимися прядями длинной, нечесаной гривы.

«ПРЕКРАТИ» — наваждение спало, отступая под натиском тепла, разлившегося по моему телу. Не было ни темноты, ни ржавых наконечников копий, упиравшихся в мою грудь, ни кандалов на поясе капитана. Был только свет, бьющий из открытой двери, заставивший меня подслеповато прищуриться в попытках разглядеть фигуру, застывшую в дверном проеме – «ЧТО С ТОБОЙ?».

— «Что тут происходит?!» — сердитым шепотом поинтересовалась фигура, глядя на четырех пони, живописной композицией застывших возле стены. Трое из них вжались в стену, словно пытаясь слиться с выкрашенной в белый поверхностью, став частью украшавшего ее незатейливого рисунка

— «Эээээ… Ничего» — осторожно поведя глазами по сторонам, я опустилась на все четыре ноги, и сделала вид, что это кто-то другой только что нависал над скрючившимися у плинтуса гвардейцами, раскинув крылья, и вытянув передние ноги, словно четвероногий граф Дракула, наметивший беззащитную жертву – «То есть, совсем ничего. Честно-честно! Мы это… Ну… Говорили».

— «Говорили?» — еще раз оценив увиденное, кобыла в замешательстве оглянулась, словно пытаясь решить, стоит пускать меня внутрь, или не стоит, но затем посторонилась, энергично помахав мне передней ногой – «Безответственные, глупые… жеребцы! Заходите немедленно!».

«ЧТО ЭТО БЫЛО?» — голос бился у меня внутри, мешая, сбивая с толку. Я попыталась отстраниться от него, перестать обращать на него внимание – но это было сродни попытке не замечать огромный колокол, болтающийся над твоей головой и периодически рождающий звук, который твои уши отказываются воспринимать, и о котором ты узнаешь лишь по волнам вибрации, сотрясающим твое тело.

«Не мешай! Нас, вообще-то, судить собрались!» — войдя, я попыталась оценить обстановку, поведя глазами по сторонам. Широкая, светлая комната выглядела достаточно уютной, если бы не десяток пони, сидевших за длинным, массивным столом, стоявшим в центре помещения. Судя по желтому половичку, аналогичному тому, что я видела при входе, стоять мне полагалось к ним боком, развернувшись в сторону подиума, где, за закрытым судейским столом, восседало сразу три личности, две из которых мне были знакомы – пусть даже этим знакомством я явно не стала бы хвастаться. Судя по гербу Эквестрийской Гвардии, украшавшей переднюю стенку стола, а также отсутствию каких-либо дополнительных мест для сидения, этот зал не был предназначен для публичных слушаний, и его донельзя официальный, «государственной важности» вид лишь подчеркивался развешенными на стенах знаменами, среди которых, как мне показалось, я заметила и алое полотнище Легиона.

— «Обвиняемая доставлена!» — доложила синяя кобыла. Вновь высунувшись за дверь и убедившись, что больше желающих почтить своим вниманием комнату не нашлось, она закрыла ее за мной, и указала в сторону желтого коврика с рисунком в виде копыт – «Займите свое место, офицер Раг».

Повиновавшись, я встала на указанное мне место, и развернувшись, уставилась на «высокий суд», находившийся на подиуме. Что ж, все было верно – в центре, словно мрачное божество, сидел Глиммерлайт Туск — Глиммерлайт «Челюсти» Туск — пристально глядевший на меня своими выцветшими глазами из-под мохнатых бровей. Его безукоризненный темно-синий мундир был декорирован множеством наград – от медалей и орденов, лучившихся драгоценными камнями, до драгоценных камней в виде этих самых орденов и медалей, составлявшими на его груди самый настоящий иконостас[12]. Сидевшие справа и слева от него пони не могли похвастаться таким количеством золотых, драгоценных и полудрагоценных побрякушек, но тоже нацепили на грудь все, что имели, показывая, что и они не отсиживались эти полгода в тылу. Удобно устроившаяся одесную[13] алая, словно капля крови, пегаска встретила мой взгляд с неприкрытым злорадством, многообещающе поиграв бровями в попытке намекнуть на то, какой тартар вскоре разверзнется под моими ногами. Ошую[13] от генерала сидел неизвестный мне земнопони с безразличным ко всему взглядом снулой рыбы. На груди последнего располагался орден из самого настоящего янтаря, ограненного в форме дубового листа – одна из многих и многих наград, о которой я не имела ни малейшего представления.

Впрочем, я бы не стала ставить себе в укор собственную неосведомленность по части наградных – в конце концов, не за этими побрякушками я отправилась когда-то в путь, длившийся уже многие годы.

— «Начинается заседание военного суда общей юрисдикции по делу лейтенанта Гвардии Эквестрии Скраппи Раг-Беррислоп, обвиняемой в совершении военных преступлений во время военного конфликта, произошедшего между Грифусом и Эквестрией» — поднявшись, значительным тоном произнес генерал. Из-за небольшого столика, стоявшего рядом с судейским помостом, раздался лихорадочный скрип пера, с которым занявшая за ним место кобыла начала стенографию заседания, от усердия подернув рукава темно-синего кителя, посверкивающего синими звездочками младшего офицера.

— «Список обвинений: умышленные убийства и подстрекательства к оным. Отдача преступных приказов. Незаконное уничтожение и присвоение имущества, не вызванное военной необходимостью. Незаконное лишение свободы, и умышленное лишение права на справедливое и нормальное судопроизводство…».

— «Кхем…» — я едва не поперхнулась, едва не подавившись собственным языком. В процессе оглашения обвинений я ощущала, как мои глаза, понемногу, сами собой начинают выкатываться из орбит, подвергаясь серьезному риску выпасть, и покатиться по полу – «Ааа… А вы уверены, что это все обо мне?!».

— «А также умышленные нападения на гражданское население, не принимавшее непосредственного участия в военных действиях. Нападения на не являющиеся военными целями жилища мирного населения. Акты мародерства» — не обратив внимания на мое жалкое блеяние, закончил Туск, не поведя в мою сторону и глазом – «В состав суда входят и представители Палаты Общин, поскольку рассматриваемое дело затрагивает граждан иных государств и областей. Поскольку отводов или прошений о слушании дела одним судьей от подсудимой не поступало, дело рассматривается в порядке безотлагательного. Председательствует судья генерал Глиммерлайт Туск».

— «Желаю заявить отвод!» — не найдя ничего лучшего, как соскочить с положенного мне места, завопила я. Список обвинений оказался для меня полной неожиданностью, и готовясь противостоять лишь попыткам вменить мне в вину беззастенчивую «прихватизацию», бодро осуществляемую среди клювастых господ, я оказалась совершенно не готовой к такому широкому списку своих прегрешений – «Судьи куплены! Родина продана! Идеалы попраны! И вообще, а судьи-то кто?!».

— «Отвод отклонен!» — с видимым удовольствием заявил генерал. Подхватив лежащий перед ним молоточек, он внушительно постучал им по деревянной подставке – «Вернитесь на место, лейтенант! Если я увижу, что вы сделали хотя бы шаг за пределы этого коврика, вы в ту же минуту окажетесь в камере, куда вам принесут приговор! Вам понятно?».

— «Но…» — в запале я собралась было спорить, но вовремя заметила ехидную ухмылочку Фур, с которой она повернулась к секретарю. Похоже, они неплохо успели меня изучить, и отрепетировали весь этот спектакль, поэтому мне не оставалось ничего другого, как сдать назад, и вновь взгромоздиться на позорный половичок, кипя от злобы и возмущения – «Я имею право на того, кто будет защищать мои интересы?!».

— «У вас нет тут «интересов», лейтенант» — усаживаясь на свое место, фыркнул Туск. В копытах генерала появилась пухлая папка, переданная ему алой пегаской, чьи размеры навели меня на нехорошее подозрение, что мои недоброжелатели не теряли времени даром – «Ваша задача – честно и как можно подробнее объясниться перед военным судом, который, как и общественность, желает знать, что сподвигло вас встать на путь преступлений. После этого будет оглашен беспристрастный приговор, который определит меру вашей вины, и дальнейшее наказание».

Сидевшая сбоку от меня «общественность» важно качнула головами.

— «Тогда я требую ознакомления меня с материалами дела!».

— «В связи с наличием в деле письменных показаний свидетелей совершенных вами преступлений, на которых вы можете повлиять, суд принял решение скрыть их от вас» — заявил старый жеребец. Похоже, ему нравилось каждой фразой макать меня все глубже и глубже в навоз, хотя краем глаза я заметила, как фигуры, сидевшие сбоку от меня, переглянулись – «Эти показания были проверены компетентными пони из канцелярии Ее Высочества, и у членов жюри нет никаких оснований в них сомневаться».

«Канцелярии?».

«КАЖЕТСЯ, НАШ СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ. ТОЖЕ ПРИЛОЖИЛ КОПЫТО» — мозг, лихорадочно мечущийся от мысли к мысли, зацепился за эти слова, заставив замереть с открытым ртом от огорошившего меня озарения. Так значит, Стил Трэйл все же не простил мне ни дерзких слов, ни проигрыша в той афере, которую он решил провернуть в Легионе, раздираемом на части внутренними противоречиями, накопившимися за несколько лет. И теперь решил присоединиться к тем, кто радостно макал меня мордой в дерьмо. Ощущение большой, тяжелой руки вновь возникло у меня на холке, и на этот раз, в нем не было привычной мягкости – мне показалось, что меня были готовы взять за шкирку и потрясти, словно нашкодившего котенка – «СТРАННО. СКРАППИ, ТЫ… МЫ ТОЧНО ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛИ?».

«Эй, ты же меня знаешь!» — огрызнулась я. Подобный вопрос, да еще и от второй моей половинки, заставил меня хотя бы немного прийти в себя. «Старая» Скраппи на моем месте при этом вопросе точно залилась бы слезами, и надолго впала в депрессию. «Еще более старая» – устроила бы настоящую истерику. Что сделала бы «настоящая», я не знала, но целый месяц в лечебнице Стикки Виллоу, показавшийся мне маленькой жизнью, «новая» Скраппи Раг-Беррислоп уже не горела желанием оказаться в комнате с зарешеченными окнами и плотно запертой дверью, ощущая самую натуральную аллергию на разные методы ограничения подвижности и хитрые порошки, после которых можно было долго разглядывать мир в римановом пространстве – «Я просто брала выкуп за пленных риттеров, ясно? Не вымогала, не пытала, не убивала, в чем пытается обвинить меня этот старый козел, а устроила партизанскую войну! Жила на подножном корму, голодная и холодная! Видел, что сделали с моими крыльями?».

«МДАААА… ТЕБЯ ВООБЩЕ МОЖНО ОСТАВИТЬ ОДНУ ХОТЯ БЫ НА ВРЕМЯ?» — в гудевшем внутри меня голосе слышалась строгость, но все же я ощущала в нем заботу и нежность, которые Древний пытался скрыть за нарочито сердитыми словами. Рука вновь легла мне на голову, и мягко почесала пальцем за ушком, отчего моя задняя правая нога пришла в совершенный восторг, от удовольствия захлопав копытом по полу – «ЧТО Ж, РАССКАЖИ МНЕ. НО ТОЛЬКО НЕ ВРИ».

— «Итак, исходя из материалов дела, нам стало известно…».

Время кралось словно котенок, исподволь подбирающийся к клубку ниток, выпавшему из корзины задремавшей старушки. Стоя на отведенном мне месте, я тупо смотрела на бенефис генерала Туска – старый конь явно солировал в этом спектакле, и как хороший бенефициант, явно собирался получить от него весь доход в виде…

В виде чего?

— «Выступая в качестве невольного участника тех событий, я лично свидетельствую, что несмотря на получение подсудимой четких и однозначных приказов, она, вместе со своими подельниками…».

Что заставило его пойти на этот шаг? Разве он не понимал, что принцессы могут и не одобрить подобные телодвижения, исполняемые без их ведома и соизволения? Я была уверена, что понимал. Несмотря на все его недостатки, к которым я относила набриолиненную, тщательно расчесанную и уложенную гриву, а также пышные, отглаженные, резавшиеся на стрелках мундиры, мало обращая внимания на склочный стариковский характер, он не казался мне новичком в придворных интригах, и я ломала голову, размышляя, что же сподвигло его затеять этот процесс.

«И ТЫ ЕГО УБИЛА?».

«Покарала. Да, именно так – я покарала его за все, что он сделал, пусть даже большую часть он совершил одурманенным. Гриндофт говорил, что он и при жизни не блистал интеллектом, а уж попав под власть этой черной твари вообще слетел с катушек».

«ЭТО НЕ ПОВОД ДЛЯ УБИЙСТВА».

«Ой ли! Ты тоже собираешься уверять меня в том, что психов-рецидивистов нужно лечить?» — зло оскалилась я, краем уха слушая очередной пафосный бред, описывающий, как я коварно и подло заманила в ловушку беднягу фон Рабенсбаха, пообещав обменять всех пленников, после чего выдавила из него все дерьмо – в прямом смысле этого слова. Судя по позеленевшим мордам слушателей, перед которыми распинался старик, они верили его словам, и явно были не лишены воображения – «Убивший один раз достоин лечения. Убивший второй – заточения. Убивший же в третий раз…».

— «СМЕРТИ?».

— «ЗАБВЕНИЯ!» — эта мысль тяжелым колоколом прозвучала в моей голове, слившись с гортанным рычанием, которое я испустила, услышав о печальной судьбе короля грифонов. Эта война обнажила в нас то, что мы прятали многие годы, десятилетия и столетия под тонкой корочкой глазури, всякий раз называя ее «цивилизованность» или «культура». Одурманенный король стал чудовищем – но стала монстром и я. Лишившись поводьев, я понеслась вперед, подобно взбесившейся лошади, и долго не замечала обрыв, в который упала… И там раскинула темные крылья, несущие гибель всем, кто меня окружал. Принцесса забрала тело той белой пегаски, что мужественно выполнила свой долг, до конца оставаясь при дворе канцлера Грифуса и до самого конца посылая столь важную информацию своей повелительнице. Как знать, быть может, именно собранные ею сведения дали принцессам то драгоценное время, которое понадобилось аликорнам для того, чтобы одним стремительным выпадом, лично обеспечить тыл армии, стоявшей у неприступных стен грифоньей столицы. Почему в историю входили и входят ублюдки вроде фон Кварда – но не оставшиеся безымянными герои, чьи жизни сгорали в чудовищных топках войн?

— «Раг! Вы вообще меня слышите?!».

— «Слышу» — подняв голову, я отдернула от груди переднюю ногу, и уставилась на выдохшегося генерала, поднявшегося из-за стола. Не в последнюю очередь, именно из-за таких как мы, герои не попадали в хроники. Кому бы был интересен тяжкий груз ответственности, смертельной опасности, и осознания собственной беспомощности, который несла на себе та помощница канцлера Грифуса, что поставила на кон свою жизнь ради Эквестрии, семьи, и народа?

«НАМ».

«Да, нам».

— «Почему, Туск?».

— «Это вы сейчас мне задаете вопрос? Вместо того, чтобы отвечать на вопросы суда?» — вновь воздев себя над столом, грозно поинтересовался воинственный старикан. Измученный долгой речью, он грузно осел было в судейское кресло, но снова поднялся, услышав от меня то, что счел неподобающим в этот триумфальный для себя момент – «Это неуважение ко всем, собравшимся в этом зале!».

— «Почему мы не говорим о тех, кто заплатил свою цену, генерал?» — сделав шаг вперед, я сошла с «позорного коврика», и двинулась к судейскому подиуму, за которым сидела тройка пони, напряженно наблюдавшая за моей приближающейся фигуркой – «Вот вы тут уже битый час распинаетесь о моих похождениях, но ни словом не упомянули тех, кто был бы действительно этого достоин. Впрочем, как и я».

— «Вернитесь на свое место, лейтенант!» — дрожащим копытом утирая мокрую шерсть на шее, рявкнул единорог. Сидевшая рядом с ним Армед Фур наклонилась в сторону столика секретаря, делая ей какие-то знаки. Кивнув, та выскользнула из-за стола, и бочком-бочком, словно краб, шмыгнула в сторону двери – «Вернитесь на свое место, или я швырну вас в самую глубокую камеру, из которой вас не сможет высвободить ни один покровитель! Ваша судьба уже решена, и вам стоило бы подумать о своей дальнейшей жизни – в самом дальнем забое, какой только можно найти!».

— «Вы понимаете, господа, чего добивается прославленный полководец?» — проигнорировав генерала, я повернулась к представителям Палаты Общин, сидевшим за длинным столом, у окна. Облаченные в строгие костюмы, пони глядели на меня словно на опасного зверя, вдруг оказавшегося в переполненном помещении, без намордника и цепи – «Нет? Я тоже. Он хочет, чтобы я честно ответила на выдвинутые против меня обвинения? Хорошо – я не виновна. Я не совершала ничего из того, о чем было сказано в обвинительном акте. Этого достаточно?».

— «Похоже, что вы собираетесь упираться до последнего, лейтенант» — вяло пробормотал земнопони, сидящий слева от генерала. В течение всего заседания он практически не шевелился, гипнотизируя меня взглядом водянистых глаз, и даже голос его звучал как-то вяло, безжизненно, словно шорох травы на ветру – «Лично я считаю, что попытка обвинить вас в убийствах погрязнет в столь долгом и изощренном словоблудии, что мне кажется, этот пункт можно было бы и не рассматривать вовсе. В конце концов, мы все служим в Гвардии, а не в скаутском клубе распространителей печений…».

— «Ох, что вы, сэр! Как вы могли о таком даже подумать?!» — картинно ужаснулась я, прикрывая рот копытом передней ноги. За моей спиной послышался неуверенный смешок, робко прокатившийся по кабинету, когда я продолжила, старательно копируя образ старого отставного гвардейца, частенько встречавшийся в литературе разноцветных копытных, не исключая и комиксы, которыми полнились седельные сумки наших ребят – «Чтобы живые существа летели куда-то далеко-далеко лишь для того, чтобы потыкать друг в друга острыми железяками? Нет, нет, и еще раз нет! Только не во время войны! Нет, сэр! Как сейчас помню – мы били друг друга по морде цветками ромашек. Я лично отхлестала одного негодяя с криком «Уйди, противный!». Да, сэр – только так, и никак иначе. Да, сэр! Нет, сэр! Да здравствует Эквестрия! Да здравствует принцесса!».

— «Клоун пятнистый» — вздохнул земнопони, переводя скучающий взгляд на темное окно.

— «А сокровища?» — раздался первый неуверенный голос из-за стола, за которым восседала «общественность». По-видимому, приглашенная сюда для придания веса всему этому балагану, она чувствовала себя не в своей тарелке, и ее представители все чаще переглядывались друг с другом, тоскливо глядя в сторону закрытой двери – «Все знают о том, что Легион первым зашел на вражескую территорию, и забрал себе всю добычу».

— «Кто вам сказал такое, сэр?».

— «Все знают!» — увидев, что я не собиралась бросаться и тотчас же бить его по голове, единорог приободрился, и поправив шляпу-котелок, демонстративно развел в стороны передние ноги – «Об этом все говорят. Все! А молва – это хитрая штука, и раз появившись, уже не залезет обратно в бутылку, как дым. Вот и скажите нам – эти сокровища вы тоже «случайно» отыскали?».

— «Молва не врет» — ухмыльнулась я, краем глаза заметив движение на судейском подиуме. Услышав мои слова, трое пони на помосте непроизвольно подались вперед, ловя каждое мое слово – «Но преувеличивает. Мы действительно первыми вошли на территорию противника – согласно стратегическому замыслу, и по прямому приказу командора Гвардии Эквестрии Вайт Шилда. Но при всем при этом – и я готова повторить это даже в присутствии принцесс! – с нашей стороны не было ни одного акта мародерства или насилия над мирными жителями этих земель. Скажу даже больше – именно освобождаемые нами из-под гнета грифоньих можновладельцев мирные жители, задорно и с огоньком, обносили грифоньи поместья, вынося оттуда все, что было не прикручено, и не прибито».

«А то, что можно отодрать, не считается прибитым».

«ХОЗЯЮШКА ТЫ МОЯ» — на этот раз я не поняла, смеялся Дух, или плакал. Не исключено, что все вместе, и одновременно.

— «Мы брали местечки и городки, поместья и караваны, но ни разу не нападали на мирные поселения».

— «Естественно. Потому что там нечего было взять!» — ехидно парировала Армед Фур. Я заметила, что пегаска несколько раз, с плохо скрываемым беспокойством, покосилась на дверь – «Не нужно тут заливать про свои добрые намерения и материнскую любовь ко всем, кто тебя окружает, Раг! От Мейнхеттена до Трамплевании все пегасы знают о том, что у тебя поехала крыша! Что, будешь отрицать?».

— «Злобные инсвинуации!» — как можно небрежнее постаралась отмахнуться я, внутренне содрогнувшись от мысли о том, что именно могли бы рассказать обо мне недоброжелатели, коими я, как выяснилось, обрастала как блохами – «Я просто долго не спала. Бессонница. Отсюда и все странности в поведении. Это основы физиологии, моя хорошая – но думаю, это слово тебе вряд ли знакомо».

— «Значит, проведем освидетельствование, которое подтвердит твою невменяемость» — сверкнула в мою сторону глазами алая кобыла – «Но я уверена, это и так понятно всем собравшимся».

— «Сначала медицинский диплом получи» — фыркнув, я презрительно хлопнула крыльями по крупу, и вновь обратила внимание на перешептывающихся представителей Палаты Общин. Зачитав мне обвинения, Туск выдохся – и явно нервничал, видя, как инициатива уплывает из его копыт. Секретарь исчезла и не вернулась, а подсудимая, не делая ни малейших попыток объясниться или оправдаться, которые можно было бы в очередной раз поставить ей в вину, принялась вместо этого открыто издеваться над судьями. Он колебался и ждал – хотя я помнила, как быстро и энергично он действовал там, на севере, принимая рапорты и отдавая приказы. И эта разительная перемена еще яснее дала мне понять, что все про происходящее – не более чем постановка, причем постановка дрянная, слепленная на скорую ногу, без продуманного сценария, словно сами актеры были вынуждены наспех организовывать весь этот балаган в отсутствие режиссера. Значило ли это, что Туска попросили создать мне проблемы? Или же он сам, на свой страх и риск, решил устроить мне головомойку, чтобы подтолкнуть приглашенных сюда пони к каким-то действиям? Вопросов становилось все больше, а ответы по-прежнему были для меня недосягаемы – по крайней мере до тех пор, пока я не обнаружила бы информированный источник внутри той великосветской своры, что мнила себя правящим классом страны.

Что ж, значит, придется поработать и с этими рогатыми господами. В конце концов, чем они хуже земнопони или пегасов?

«ФАНТСИ ПАНТС» — как это часто бывало, Древний быстро нашел решение задачи, над которым бы я думала еще несколько дней, после чего – наверняка напилась, предоставив событиям развиваться так, как им бы этого хотелось – «УЗНАЕМ У НЕГО».

— «Другими словами, вы не опровергаете наличие у вас награбленного, Легат» — тем временем, подал голос один из единорогов, сидевший у самого края стола. Лет пятидесяти, подтянутый, он был столь плотно упакован в доспехи строгого делового костюма, что казалось, едва ли мог в них дышать. При все при этом он явно не испытывал ни малейшего дискомфорта от стягивавшего шею жесткого, накрахмаленного воротничка, а отставленный в сторону цилиндр был выше, чем у любого другого рогатого гражданина, присутствовавшего в зале суда – «Не вдаваясь в подробности того, как именно оно было добыто, я вынужден сделать вывод, что ценности, вывезенные из Грифуса, вы все же оставили себе. Это так?».

— «Ну…» — теперь, по-видимому, была моя очередь заколебаться при взгляде на обратившегося ко мне жеребца. В отличие от смешного и грустного щегольства генерала, весь его вид, вся манера держаться говорили окружающим о том, что этот пони обладал нешуточной властью, которая была заключена в нем самом. Уверенный, хорошо поставленный голос и четий вопрос, ответ на который можно было истолковать как в мою, так и не в мою пользу заставили меня напрячься и медлить, пытаясь сообразить, где находится та ловушка, в которую меня хотят заманить – «Не то чтобы себе…».

— «Я вас не понимаю».

«ОТВЕТСТВЕННОЕ ХРАНЕНИЕ».

— «Они у меня. На ответственном хранении!» — услышав подсказку, выпалила я, глядя на не в меру любопытного рогатого гражданина. Услышав эти слова, он удовлетворенно сощурился, но уже через мгновение вернул себе прежний вид, говоривший лишь о легкой заинтересованности. Так хищный зверь выпустил бы когти при виде насторожившейся жертвы, все ближе подходившей к месту засады – «И я их храню. Ответственно. Так, чтобы другим не досталось».

— «Как интересно» — серый жеребец сложил копыта домиком, и принялся внимательно изучать меня сквозь идеально прозрачное пенсне – «Это можно счесть крайне ответственным решением – хранить такую сумму в камнях и металлах…».

— «Ну, да… Я – сама ответственность» — мне решительно перестало нравиться, куда шел наш разговор.

— «И наверняка, было очень сложно удержаться, чтобы не взять ни единой монетки, ни единого слитка из этой горы сокровищ. Верно?» — настолько серьезно и убедительно произнес это серый единорог, что даже такой глупой и недалекой пони как я стала слышна в его словах неприкрытая насмешка – «Такая гора золота, серебра и драгоценностей – кто заметит пропажу одного небольшого мешочка?».

— «Те, кто ее охранял!».

— «О? Вы говорите серьезно?» — с холодным весельем осведомился у меня жеребец. Я заметила, что окружавшие его пони уловили, куда дует ветер, и подобравшись, уставились на меня. Теперь это были не томящиеся от беспокойства и скуки жеребцы и кобылы – передо мной сидела самая настоящая комиссия, состоявшая из важных персон, готовых к очень важной работе, ради которой они и были приглашены в этот зал – «Вы так доверяете всем тем, кого вы собрали под свое крыло?».

— «Да, я им доверяю!» — как можно тверже ответила я, изо всех сил гоня от себя образ возмущенного Рэйна, прокладывавшего себе путь сквозь окружавшую меня толпу – «По крайней мере, была уверена… Но это ничего не доказывает!».

— «Ну, а если предположить – чисто гипотетически, конечно же! – что некоторое изъятие наличности все же имело место быть, то кто это мог сделать, кроме вас?».

— «Никто! Я уверена в этом!».

«МОЛЧИ!» — голос Древнего опоздал лишь на мгновение. Услышав вырвавшиеся у меня слова, сидевшие в зале пони переглянулись – «АХ, ЧТОБ ТЕБЯ…».

«А что? Это же правда!».

— «Что ж, в этом я не сомневаюсь» — удовлетворенно откликнулся серый единорог, поднимаясь из-за стола. По тем уважительным взглядам, с которым остальные пони развернулись в его сторону, я сделала вывод, что по мою душу решили прислать не самую мелкую рыбку, имевшую даже собственного секретаря, неприметной тенью скользнувшего к своему патрону, чтобы убрать мешающий тому стул – «Вы были правы, генерал. Это дело явно нуждается в пристальном внимании не только генерального штаба. Здесь затронуты государственные интересы, и я рекомендую суду принять тщательное и взвешенное решение, которое устроило бы всех. И без ненужного в данном случае мягкосердечия, пожалуйста».

— «Что ж, я рад, что моя оценка этих деяний совпадает с вашим видением ситуации, господин Джет Сет, и надеюсь что вы, как спикер Палаты Общин, подкрепите его целесообразными юридическими комментариями» — старый генерал буквально просветлел после услышанного от богато одетого господина. Увидев, как успокоился Туск, я наконец-то сообразила, чьих слов он с таким нетерпением ожидал после своей обличающей речи, и тотчас же преисполнилась самых черных подозрений – «Я воспитал много блистательных офицеров, и слова «боевой дух» и «гвардейское братство» для меня не пустой звук. Но эта… Это даже не офицер, а ее смехотворным патентом можно лишь подтереться – как и всеми ее вымышленными «заслугами». Поэтому можете не волноваться – мы со всей строгостью разберемся с виновными, и накажем их так, как того требует закон».

«СТРАННО» — несмотря на бурю негодования, поднявшуюся у меня внутри, голос Древнего был задумчив и очень спокоен. Старик явно о чем-то задумался, несмотря на очередной фонтан словоблудия, поразивший приободрившегося полководца – «ПРИ ЧЕМ ТУТ ПАЛАТА ОБЩИН? ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЙ ОРГАН. НЕ ЛЕЗЕТ В ВОЕННЫЕ ДЕЛА».

— «Можно подумать, ты знаешь, что это такое на самом деле!» — едва слышно прошипела я, рывком оборачиваясь к бухтевшему что-то Туску, решив отложить более близкое знакомство с так и не назвавшим себя господином. В конце концов, спикер Палаты Общин – фигура публичная, и никто не помешает мне записаться к нему на прием, причем лично. С парочкой легионеров, прикрывающих тыл – «Это же законотворцы! Законодательная, а не исполнительная ветвь власти! Их вообще тут быть не должно!».

«НУ ТАК СКАЖИ ИМ ОБ ЭТОМ» — усмехнулся у меня внутри голос Духа, словно старикан вспомнил что-то приятное, и не потрудился даже обратить внимания на мои слова – «ЗНАЮ. ПОМНЮ, ДЕРЖАЛ ТАМ КОГДА-ТО РЕЧЬ. ДАЖЕ ИЗГНАЛИ ЗА ЭТО».

«Скажу. Все, что думаю. Но…».

Двери зала чуть дрогнули, когда за ними послышался шум, и чьи-то раздраженные голоса.

«Но веришь ли мне ты? В то, что я не виновата в том, что они собираются тут мне пришить?».

«ЭТО ВАЖНО?».

«Для меня – да. Очень важно» — шум в коридоре стих, и в зал вернулась хрупкая тишина, прерываемая лишь шорохом одежды, и перешептыванием собравшихся в нем пони. Почти не вслушиваясь в номера статей, которыми сыпал и сыпал Глиммерлайт Туск, заколачивавший их, словно гвозди в крышку моего гроба, я полностью погрузилась в себя. Не было ни возбуждения, ни злости – даже возмущение от несправедливости творившимся вокруг ушли, оставив вместо себя ощущение нараставшего страха. Я смирилась со многим – не простив себя, но решив попытаться исправить содеянное даже без того обещания, которое недавно дала. Однако я боялась – и не страшилась признаться в этом себе самой – что боюсь того приговора, который мне вынесет тот, кого я считала самой лучшей, самой светлой частью того, что во мне жило – «Я начала бы спорить с кем угодно, не побоясь, наверное, даже принцесс… Ну, ладно-ладно, не усмехайся. За исключением принцесс. Доволен? Но я могла бы смириться с чем угодно – но только не с твоим неодобрением, или недовольством. Понимаешь? Ты – лучшая моя половинка, и иногда мне кажется, что лучше бы принцессы не…».

«НЕТ!» — громыхнуло у меня внутри так, что я содрогнулась – «НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ! ВСЕ БЫЛО ДОБРОВОЛЬНО! ВСЕ БЫЛО ДЛЯ ТЕБЯ! ДЛЯ ВАС! ТРАВА – ЛОШАДЯМ, ЛЮБОВЬ – ЖЕНЩИНАМ, И БУДУЩЕЕ – НАШИМ ДЕТЯМ. ПОТОМКАМ».

«Ты добрый. Но разве я достойна твоей доброты?».

«ДОСТОЙНА» — голос Древнего зазвучал неохотно. Чувствовалось, что он изо всех сил старался сменить тему разговора – «Я ВИДЕЛ, КАК ТЫ СЕБЯ МУЧАЕШЬ, МАЛЫШКА. КАК ВИНИШЬ. ТЫ ДОСТОЙНА БОЛЬШЕГО».

— «Но…».

«БУДЬ ДОБРОЙ. БУДЬ СМЕЛОЙ. ПОМОГАЙ ЭТИМ ПОНИ. Я ВСЕГДА БУДУ С ТОБОЙ, СКРАППИ».

— «…аппи? Скраппи Раг? Вы вообще меня слышите?» — увлекшись неслышимой для других беседой, я снова выпала из реальности, полностью отстранившись от окружавшего меня мира, и подняла голову, лишь услышав собственное имя, повторенное несколько раз – «Вижу, вы были правы, капитан. Она невменяема».

— «Я… Задумалась» — разлепив губы, пробормотала я, глядя куда-то сквозь генерала, сквозь кресло, сквозь весь судейский подиум. Перед моими глазами стоял тот загадочный лес, наполненный туманом и венчиками белых цветов асфоделей – и та, что на пару с Фисташкой, вывела меня из кошмара, указав мою лестницу в небо. Внезапно, ощущение полнейшего спокойствия; какой-то вязкой заторможенности, в которой я медленно дрейфовала, разглядывая стену, скрытую от моего взгляда спинкой высокого судейского кресла, начала отступать, возвращая меня к реальности. Ощущение чего-то важного проходило, оставляя за собой пустоту, постепенно заполнявшуюся скукой и раздражением. Какая-то очень важная мысль, почти пробившаяся в мои мысли, ушла, словно рыбка, вильнув на прощанье радужным хвостом, и это ощущение взбесило меня похлеще любых оскорблений, которые бросал в меня витийствующий Туск – «Генерал, вы что-то хотели? Тогда говорите уже прямо! Я уже устала делать вид, что верю во все это представление, которое вы устроили для этих уважаемых пони, и у меня слишком много дел, чтобы тратить время на глупые фарсы».

– «Мы хотим знать, где находятся сокровища, награбленные вами за время войны» — если у меня еще и оставались сомнения в том, кто верховодил в этом миниатюрном заговоре, то серый единорог их эффектно развеял, первым ответив на заданный мною вопрос. Если по-военному топорное исполнение прямо указывало на генерала, то роль важного господина в пенсне была для меня все еще непонятной. Он мог быть как режиссером всей этой пьески, так и просто наблюдателем, призванным направлять усилия неумелого, но импульсивного, и чрезвычайно уверенного в себе генерала.

Странное сочетание для столь старого и опытного в военном деле пони, надо было сказать.

— «Как вы понимаете, отпираться уже бесполезно – об этом знают и в Кантерлоте, и в Мэйнхеттене, и в еще нескольких больших городах, куда вы отсылали своих раненных» — продолжил единорог. Поднявшись, он вышел на середину зала, и медленно обошел меня по кругу, словно любопытствующий посетитель зоопарка, разглядывающий не виданную раньше тварюжку – «Зачем вам требовать дело, или свидетельские показания из него, когда все ваши подопечные, все сослуживцы, в один голос, сами того не подозревая, свидетельствуют против вас? А раз вы утверждаете, что награбленного у вас уже нету, мы делаем вывод, что вы его спрятали. Знаете, что это означает?».

— «Догадываюсь, что нечто очень неприятное?» — насупилась я, в свою очередь, глядя на единорога, словно акула, нарезающего вокруг меня один круг за другим – «Однако все это лишь ваши измышления. Ваши, и генерала Туска, который не позаботился придать этому судилищу даже видимость законности. Нарушены практически все судебные процедуры, не говоря уже о том, что в данный момент генерал не является командующим ни Легионом, на каким-либо подразделением Гвардии, поэтому его попытки обвинить меня, и тут же осудить, являются просто смехотворными. Если не преступными».

— «Что ж, вижу, что неоднократные судимости неплохо поспособствовали вашему знанию основ судопроизводства. Прискорбно» — покачал головой жеребец. Закончив околачиваться вокруг меня, он присел возле стола, и принял позу скучающего недовольства, заставив меня почувствовать себя нерадивой школьницей, принесшей отцу на проверку исписанный красным дневник – «Но тут вам они, увы, не помогут. Это предварительное слушание, на котором не происходит соревновательного процесса, и стороны всего лишь обозначают свои позиции. И да – суд так же может выступать обвинителем в случае, если он представляет интересы государства, и является надзорным органом по отношению к неблагонадежной персоне. Или вы забыли об этом? Разве вас не предупреждали о том, что после столь тяжелых правонарушений, которые вы уже умудрились совершить в столь юном возрасте, ваша жизнь будет рассматриваться очень и очень внимательно – в том числе, судьями того округа, в котором вы будете пребывать? Или вы и вправду решили, что ваша звериная изворотливость освобождает вас от ответственности за ваши поступки?».

«УМНЫЙ ПОНИ. ПРИЯТНО СЛУШАТЬ».

«И в чем-то он прав, верно?» — признаться в том, что я прослушала большую часть из того, о чем бухтела Твайлайт, когда зачитывала письмо, передающее меня на поруки шестерке подруг, было выше моих сил, и без того подточенных попытками сопротивляться охватывающим меня злости или отчаяния.

«НЕ БЕЗ ТОГО».

«Я знала, что ты это скажешь!».

— «В данный момент, вас обвиняют в совершении тяжких, и особо тяжких преступлений, направленных против жизни живых существ. В геноциде. В мародерстве» — видя, что я вновь о чем-то задумалась, продолжил единорог – «Вы отрицаете свою вину. Вроде бы, все предельно понятно, но знаете – я почему-то вам верю».

— «Ээээ… Серьезно?».

— «Что?!».

— «Конечно. Вы только поглядите на себя» — было крайне приятно любоваться ошарашенным выражением морды генерала Туска, однако я постаралась как можно внимательнее слушать серого единорога, толи не замечавшего, толи намеренно решившего сбросить маску незаинтересованного наблюдателя – «Вы столь молода… В конце концов, задача любого суда не покарать, а наставить на путь истинный, и я уверен, что столь юная особа не смогла бы сама придумать и осуществить все то, в чем вас обвиняют. Это деяния зрелого разума, закостеневшего, не побоюсь этого слова, в двуличии и злобе. Тиранический склад ума, придумавший и осуществивший все то, о чем говорится в этом обвинительном акте, и выставившей вместо себя виновной молодую пегаску, сбившуюся с пути – разве стоит доверять его обладателю? Стоит идти на жертвы? Или вы считаете, что вас снова спасет высокое покровительство?».

— «Я еще никогда не прикрывалась ничем покровительством!» — ощетинилась я, злобно глядя на серого единорога. На этот раз, он просто лучился сочувствием, покровительственно поглядывая на стоявшую перед ним «заблудшую душу», которую, по его словам, он собирался вырвать из тенет мрака. Что ж, старая песня на новый лад – теперь я понимала, что ничего не понимающий генерал, сердито сопевший за моей спиной на своем подиуме, нечего не решал. Решали другие – такие вот лощеные пони в дорогих костюмах за сотни битов, вновь решившие куснуть одну из сестер в надежде на то, что их усилия оправдаются, и можно будет сыграть на разладе двух соправительниц, получив для себя… Получив…

Чего они пытались достичь – я не знала, но была уверена в том, что допустить этого была не должна.

— «Прямо, быть может, и не прикрывались» — с видом полнейшего равнодушия пожал плечами единорог. Казалось, ему нет никакого дела до иллюзий, которые питает какой-нибудь жеребенок, прыгающий возле его ног, и грозящийся достать звезды с ночного неба – «Но сейчас вас никто не спасет от заключения, и последующий каторги — за растрату. Как вы уже сами сказали, никто не мог похитить денежные средства, награбленные вами в Грифоньих Королевствах, и спрятанные вами в надежде, что о них не узнает страна, в которой многие и многие пони хорошо ощутили на своих собственных шкурах, что такое пограничный конфликт с таким мощным и опасным противником, как грифоны. А что, если бы это была настоящая война, а не незначительные пограничные стычки? Нас бы раздавили! Разорвали! Заставили бы склониться перед победителями, которые могли бы поставить на колени весь этот мир – если бы захотели, конечно же. И вы это поняли, как поняли и ваши темные покровители. И принялись запасать золото и серебро, вместо того, чтобы вернуть их бедным и обездоленным пони. О, я все еще верю в то, что вы – такая же жертва, как и все остальные, поддавшаяся недобрым нашептываниям, но уверен, что вы можете, что вы жаждете искупить свою вину перед своими соотечественниками, прямо и открыто назвав тех, кто склоняли вас к этим преступлениям».

— «Пограничные стычки? Как интересно…» — скривилась я, поднимая копыто ко лбу. Едва удержавшись от того, чтобы прикрыть ногою глаза в жесте полного разочарования, я переборола себя, и принялась рассматривать потрескавшийся копытный рог, словно пытаясь разглядеть на сбитом ударами и долгой ходьбой мыске его какую-либо подсказку от своей «темной покровительницы» — «Как занимательно… Не Ее ли Высочество, Принцессу Луну Эквестрийскую, вы имеете в виду, дорогой спикер Палаты Общин?».

Тишину, опустившуюся на зал суда, казалось, можно было резать ножом на ломти, словно тортик.

— «Я? Э, нет» — усмехнувшись, покачал головой серый жеребец. Казалось, его не только не смутило прозвучавшее имя Повелительницы Ночи, но и чем-то порадовала моя сообразительность, с которой я решила ринуться в бой – «Я лишь задал тон и направление нашей беседе. Определенный тон и определенное направление. Все разоблачения вы сделаете сами – как и положено добропорядочной кобылке, изо всех сил старающейся встать на дорогу настоящего исправления. Безусловно, все названные вами персоны будут тщательнейшим образом проверены, и мы непременно выясним, кто за ними стоит. Куда ведут нити заговора. Конечно же, вам придется провести какое-то время с теми, кто будет вести это расследование, но я уверяю – бояться вам нечего. Вы находитесь среди тех, кто в будущем сможет стать вашими друзьями, и защитить вас от любой опасности, которую вы могли бы себе вообразить. В том числе – и для вашей семьи».

— «Это угроза?!» — замечание, брошенное словно бы вскользь, ударило меня подобно бичу, в болезненном спазме сокращая застоявшиеся мышцы, резкой болью протестовавшие против столь резких нагрузок, от которых я отвыкла за два месяца вынужденного безделья. Одним стремительным прыжком я оказалась перед сидевшим у стола единорогом, едва удержавшись, чтобы не вломить ему по холеной роже изо всех своих сил – «Ты угрожаешь моей семье, кусок навоза?! Да я тебя в говно вколочу, из которого ты недавно вылез!».

— «Что ж, я вижу, что семена зла посеяны слишком глубоко внутри вас, гражданка Скраппи Раг» — казалось, тот нимало не испугался стоявшей вплотную к нему, разъяренной кобылки. Но его все же выдали глаза, испуганно метнувшиеся из стороны в сторону в поисках какой-нибудь поддержки – «Поэтому ваше оправдание вряд ли вернется на повестку дня. Генерал Туск, я думаю, мы услышали все, что хотели».

— «Я тоже услышала много интересного!» — отступая на шаг от беспокойно шарившего глазами по сторонам единорога, я с ненавистью пнула безумно раздражавший меня коврик, и резко обернулась в сторону судейского подиума – «И я отказываюсь подчиняться решениям этого… Этого балагана! Уж слишком часто разговор стал сворачивать на деньги, якобы нечестным трудом добытые нами на севере – сдается мне, все это вы затеяли лишь для того, чтобы лишить меня моих призовых, прикрываясь словами о каких-то там выдуманных преступлениях!»

— «Довольно!» — поднимаясь из-за стола, грозно каркнул Глиммерлайт Туск. То и дело оглядывавшаяся на двери Армед Фур выскочила из-за стола, и мгновенно скрылась в коридоре, громко шурша темно-синей тканью парадного мундира – «Я заключаю вас под стражу, где вы и будете оставаться в ожидании суда!».

— «Думаю, это верное решение» — поддержал его спикер. Несмотря на спокойный голос, он украдкой вынул из кармана платок, которым вытер взмокшие лоб и виски – «Верное и своевременное. Я вообще не понимаю, о каких «призовых» идет речь. Еще одна галлюцинация этой ненормальной?».

— «Призовой закон регулирует отнятие вещей у неприятеля с соблюдением правил известных, принятых между державами воюющими, а также сами отъятые у неприятеля вещи, как движимые, так и недвижимые, а также живот и семейство его, взятые с боем» — хмыкнул со своего места земнопони. Янтарный орден на его груди качнулся, на мгновение мигнув теплыми желтыми переливами света, отразившихся от граней окаменевшей смолы. Казалось, ему не было ни малейшего дела до всего, происходившего в этом зале – «Согласно последней редакции, захваченное считается государственной собственностью, не подлежащей отчуждению, и лишь хранится у полководца. Совершившие же захват, будь то целое войско, или же его часть, вплоть до нескольких пони, получают только призовое вознаграждение, количество которого определяется специально собираемым по такому случаю призовым судом».

— «Он не используется уже почти семь сотен лет, полковник!» — вновь побагровел, наливаясь дурной кровью, Глиммерлайт Туск. Я вдруг почувствовала, что озабочена тем, чтобы старика не хватил удар прямо тут, в этом зале. Ведь наверняка и это тоже припишут мне лишь из-за того, что недалеко от него, в этот момент, находилась моя сердито сопевшая тушка – «Вы что, забыли, для чего вас сюда пригласили?!».

— «Безусловно, сэр. Однако я вынужден заметить, что мы целиком и полностью переключились на финансы, а это не совсем наша компетенция…».

— «Успокойтесь, полковник» — четвероногий чиновник едва заметно дернул ушами от тщательно скрываемого раздражения. Похоже даже его терпение начало подходить к концу при виде того, как я постоянно умудрялась превращать стройный сценарий суда в аналог публичных дебатов, наполненных шумом, спорами и взаимными обвинениями – «Я внимательно изучу этот вопрос, и даже если закон не был отменен, длительное отсутствие обстоятельств для его применения сделает этот обычай юридически ничтожным. На этот раз ей не удастся отвертеться».

— «Ах так?!» — решив добавить щепотку бедлама в этот суп взаимных раздоров, который заваривался не без моих скромных усилий, завопила я, бесстыдно пользуясь отсутствием куда-то запропастившейся охраны – «Так значит, «юридически ничтожный»?! Все это слышали! Все свидетели – только что спикер Палаты Общин признал, что все измышления про «награбленное», «утащенное», и просто ekspriopriirovannoye мной у грифонов являются юридически ничтожными! Ведь закона-то такого уже нет!».

— «Замолчите, вы…» — с отвращением поморщился Джет Сет, словно мой голос доставлял ему настоящее отвращение. Я не слишком обиделась, ведь это чувство демонстрировало множество пони, познакомившихся со мной поближе, однако решила когда-нибудь насрать под дверь этому денди, на фоне изысканного костюма которого я чувствовала себя грязной, заросшей, маленькой грубиянкой, злобно трясущей перед серьезными пони своей нечесаной гривой, спутанные пряди которой отросли практически до колен – «Даже если этот закон и действует, у вас было два месяца для того, чтобы предоставить все неправомерно добытые ценности уполномоченным для этого пони, и терпеливо ждать вознаграждения, которое последовало бы за этим – через какое-то время. Вы можете лгать, кричать, выкручиваться, но я уверен, что всем уже давно понятно, что растратили эти сокровища, или же передали тем, кто за вами стоит. И это лишь умножает тяжесть вашей вины».

— «За мной стоят только тени тех, кто положил свои жизни за то, чтобы наша страна победила!» — окрысилась я, раздумывая, не воспользоваться ли мне случаем, и не набить ли кому-нибудь морду, выразив, таким образом, свой протест по поводу всего происходящего. На этот раз рука Духа, предостерегающе опустившаяся мне на холку, не принесла должного умиротворения, а лишь разозлила меня еще больше.

Но в то же время, напомнила мне о том, что именно я собиралась сделать со своей военной добычей – даже несмотря на всю эту паучью возню, затеянную вокруг грифоньих сокровищ.

— «Именно они достойны зваться героями! Они сделали это не ради денег и славы, а лишь для того, чтобы Эквестрия оставалась Эквестрией, а такие пони как вы все еще могли делить то, что вам не принадлежит! Все, что мы захватили в Грифоньих Королевствах – все сосчитано, и находится под надежной охраной! И мы передадим все – вплоть до последней монетки! – специально назначенным для этого пони!».

— «О, неужели? Вы видите перед собой одного из таких пони. И как ответственный за принятие биллей[14] – в том числе и судебных – я готов свидетельствовать даже перед троном о том, что вы даже и не думали обращаться к счетной комиссии при министерстве финансов».

«УМЫЛ».

«Да уж…» — я на секунду смутилась, ощущая, как пропадает втуне весь мой бойцовский запал. Было похоже, что я все же доигралась, и лавируя в лабиринте законов, обычаев и постановлений, словно крошечная золотая рыбка, несущаяся по коралловому рифу, все же попалась в поджидавшую меня зубастую пасть – «Но я и вправду хотела все им отдать!».

«ТЫ БЫЛА ЗАНЯТА» — понимающе вздохнул внутри меня Дух. Я ощутила, как по телу распространяется тягучее ощущение беспокойства и чего-то такого, что я назвала бы ожиданием приближающихся неприятностей, превращающего напряженные мышцы в малиновое желе, подрагивающего от предвкушения хар-рошего ремня, который я уже ощущала всей своей пятнистой задницей – «НО ДА, ПОРКИ НЕ ИЗБЕЖАТЬ».

«Не приведите богини!» — вздрогнув, подумала я, когда перед моими глазами вновь встала темная каюта, и свист черного хвоста, со звонкими щелчками прохаживающегося по моим ягодицам – «Тебе что, тоже нравятся такие забавы?!».

Мой симбионт не ответил, но я с содроганием уловила промелькнувшую в нашем общем сознании картинку, на которой моя голова ритмично двигалась между ног здоровенного вороного жеребца, удерживающего ее копытами, словно какую-нибудь резиновую игрушку.

«Какой ужас… Стоп – у меня что, и вправду такая лохматая грива?! А щеки почему так смешно оттопыриваются?!».

От беззвучного хохота, раздавшегося в моей голове, меня едва не швырнуло на пол.

— «А меня предупредили, что такая комиссия есть?!» — ощущая, что мои щеки быстро становятся двумя пылающими маячками, я бросилась в безрассудную атаку, приплясывая на месте от нетерпения, дабы побыстрее покинуть опостылевший мне зал, пока волны жара, исходящие от моего тела, не донесли до окружавших меня пони, что среди них появилась кобылка, мысли которой занимали отнюдь не финансовые споры или пункты нарушенных ею статей международного уголовного права – «То, что я об этом не знаю, говорит лишь о том, как отвратительно вы выполняли свою работу!».

«О ГОСПОДИ! ДА ОТДАЙ ТЫ ИМ УЖЕ ЭТИ ДЕНЬГИ, КАК И ХОТЕЛА!» — едва ли не икая от смеха, посоветовал мне вредный Дух. Уловив мою растерянность, он, словно в насмешку, принялся бомбардировать меня настолько фривольными изображениями, что я удивилась, как подо мной еще не воспламенился половичок, на который я плюхнулась, изо всех сил поджимая предательски задравшийся хвост – «ИЛИ ТЫ РЕШИЛА ПОТОРГОВАТЬСЯ?».

«Еще чего!» — мысленно простонала я, изо всех сил стараясь не облизнуться при очередном воспоминании о той ночи на дирижабле – «Это все мое! Пусть попотеют, как я, когда их добывала!».

«ОХ, ЖЕНЩИНЫ…».

— «Не вам учить меня, подсудимая!» — сердито отрезал серый единорог. Похоже, муж был в чем-то прав, когда говорил мне, что я могла взбесить практически любого пони, практически на ровном месте – «В любом случае, свидетели убедительно показывают, что все награбленное хранилось в башне той крепости, которую захватил ваш отряд, после чего благополучно исчезло оттуда, безо всяких следов».

— «А я что, должна была выставить их на показ, словно в музее?!» — хлопнув себя по лбу от непроходимой глупости заявления этого тупого, как мне думалось, жеребца, презрительно фыркнула я – «У меня есть надежные пони, хорошо разбирающиеся в вопросах логистики особенно ценных грузов…».

— «Вот в этом мы нисколько не сомневаемся!».

— «…и которым я могла бы доверить транспортировку ценностей. Вы даже не представляете, какой это лакомый кусок для всех грифонов, и даже северных земнопони, которые останутся не у дел после этой войны!».

— «И где же они?» — насмешливо поинтересовался спикер Палаты Общин под шелест смеха, раздавшегося за его спиной – «Быть может, в вашем кармане?».

— «Они здесь, сэр».

Следившие за нашей перепалкой, пересмеивающиеся пони вздрогнули и замолчали, когда распахнувшиеся двери зала явили нашему взору вишневого жеребца, облаченного в стандартный доспех легионера. Из-за его спины, один за другим, выходили облаченные в железо фигуры, спины которых прогибались под тяжестью ящиков и мешков. Шаги облаченных в тяжелые, «боевые» накопытники ног гулкими ударами заставляли вздрагивать пол под паласом, а кувшины с водой – тоненько и жалобно задребезжать, когда тяжелый груз опускался на стол, опасно заскрипевший под наваленным на него весом.

— «Легат, мэм – ценности доставлены согласно вашему распоряжению!» — чеканя шаг как на плацу, отрапортовал мне Фрут Желли, грохнув копытом по груди, затем выбросив вперед ногу в злом римском салюте, все еще широко распространенном в Гвардии Эквестрии, и тяжело уступавшем невнятному «козырянию», не слишком удобному ни анатомически, ни чисто физиологически тем, кому приходилось таскать на себе что-нибудь потяжелее куртки или шарфа – «Прикажете провести опись?».

— «Просто распакуйте их».

— «Мэм?» — удивленно вскинул брови Желли, глядя на мою раскрасневшуюся мордочку. Судя по усмешке, он явно решил, что дебаты были продолжительными и жаркими, заставив меня смущенно опустить глаза – «Распаковать?».

— «Распакуйте все, фрументарий» — скомандовала я, глядя на вереницу пони, все еще втягивавшуюся через двери в большой кабинет, который кто-то по недомыслию посчитал целым залом. Похоже, Фрут приволок сюда всю мою преторианскую гвардию, и мне вдруг стало крайне интересно, какие же аргументы он использовал, чтобы заставить этих жеребцов и кобыл подчиняться его приказам – «Вываливайте прямо на стол».

— «Что это все значит?!» — громыхнул со своего места Глиммерлайт Туск. Голос генерала затих, неожиданно быстро заглушенный шорохом серебра, высыпавшегося из ящиков и мешков. С хрустом разламывая крышки, легионеры споро переворачивали емкости, с треском разрывая ушитые вощеными нитками горловины мешков, из которых на свет появлялись большие монеты с суровыми грифоньими профилями на аверсах, водопадом скользившие по полированной поверхности стола. Поверх них, из ящиков сыпались тяжелые слитки — большие и маленькие, с грифоний палец размером и больше, не говоря уже о многочисленных серебряных прутах толщиною с хорошую палку. Особняком, на вершине образовавшейся горы, расположились те самые «сокровища», о которых так много и долго вещали длинные языки сплетников – тиары и диадемы, заколки и броши, сережки для перьев и ушей соперничали друг с другом блеском рубинов и изумрудов, затмевая собой холодный блеск бриллиантов, подобно каплям дождя, покрывавших серебряную гору. Занятая накоплением этих богатств, реквизируемых в грифоньих городках и местечках, крепостях и замках, я понемногу превратилась в какого-то дракона, и слабо представляла себе, насколько же много я умудрилась утащить у грифоньих нобилей и магнатов. Зачарованные происходившим на их глазах чудом, пони таращились на все растущую и растущую гору сокровищ, ошарашенным гулом встречая очередной мешок или ящик, вносимый в распахнутые двери кабинета.

— «Богини! Это все захватил Легион?!» — потрясенно простонал кто-то из задних рядов. По одному, пони начали отодвигаться подальше от стола, когда количество денег и драгоценностей превысило все мыслимые пределы, и тяжелые монеты со слитками стали сыпаться через край – «А мой брат еще хвастался, что их из дворца никто не передовую не пошлет… Ох дурак, какой-же дурак…».

Наконец, засыпанный до самого пола, стол не выдержал и рухнул, заставив стоявших рядом с ним пони с испуганным криком попятиться, отступая от связок мечей, грозно сверкавших начищенными лезвиями. Слишком тяжелые для пони, как и доспехи, они поражали не только украшенными драгоценностями рукоятями, но и выделкой, а еще – едва заметным магическим ореолом, окружавшим отполированные клинки. На многих из них были заметны серьезные сколы, образовавшиеся от столкновения с нашим оружием и броней – в этих местах было заметно, как искривляется, искажается едва заметная аура магии, окружавшая зачарованные мечи и доспехи, бьющая искрами, словно неисправная электропроводка. От обилия серых всполохов, словно едва заметные нити черной паутины, раскинувшихся по воздуху, у меня зарябило в глазах, и я перевела взгляд на судейский подиум, разглядывая ошарашенных пони, таращившихся, как и все, на огромную кучу серебра.

— «Сэр! Сэр, это измена!» — обернувшись, я увидела Армед Фур, буквально вкатившуюся в распахнутые двери, за которыми исчезали последние легионеры, уносившие с собой опустевшие ящики и пару больших сундуков – «Легион взбунтовался! Они захватывают штаб! Ммммм! Ты за это еще поплатишься!».

— «Стоять!» — грубо рыкнул на застонавшую от боли пегаску розовый жеребец, которому, похоже, и предназначались последние слова. Втолкнув ее в открытую створку двери, ловким тычком он заставил ее покатиться по полу, и тут же оказался над ней, болевым приемом завернув ее крыло едва ли не к самому затылку капитана – «Не волнуйся, сейчас все расскажешь, кто тут против принцесс и Эквестрии зло умыслить задумал!».

— «Кентурион…» — укоризненно произнесла я, глядя на пегаса, подобно коршуну, нависавшего над обездвиженной жертвой. Услышав меня, Рэйн суетливо задергался, толи не зная, бежать ли ему прямо ко мне, или же держать задергавшуюся в его хвате кобылу – «Зачем же вы так грубо обошлись с капитаном Армед Фур? Наверняка это какая-то ошибка. Освободите ее как можно скорее. Это ведь одна из судей, и подумайте, какое впечатление вы произведете на остальных, вот так вот заламывая бравого капитана».

— «Самое что ни на есть наилучшее» — сварливо буркнул тот. Впрочем, жеребец внял моему приказу, и отпустил крыло жертвы, со стоном поднявшейся на ноги и кажется, даже решившей сделать шаг в сторону двери – «Она пыталась нас задержать, а потом позвать своих куриц! Но мы справились».

— «Вижу. Она пыталась сделать это одна? Смело…».

— «Да нет» — отмахнулся крылом Рэйн, не забывая, впрочем, приглядывать за красной пегаской. Кажется, капитан все же сообразила, что преимущество не на ее стороне, и поддерживая пострадавшее крыло, попятилась к подиуму, перед которым и заняла оборону, словно изувеченная, но не сдавшаяся героиня пегасьих преданий – «Там еще какая-то ЭлТи суетилась, и у капитана свой эскорт был – наши там с ними развлекаются, но вроде бы уже должны были бы повязать».

— «Ясненько. Передай, чтобы не зверствовали. В конце концов, это не грифоны, а наши же соотечественники» — мне стало понятно, что за шум недавно творился возле дверей, и куда исчезла вся охрана. Похоже, мои подчиненные, нимало не смущаясь, решили взять на копье все здание Генерального Штаба, и вытащить меня отсюда силой, если придется. Эта преданность грела, но в то же время заставила меня серьезно задуматься над тем, как объяснить все это командору Гвардии, которому непременно доложат обо всем, что здесь произошло. Впрочем, я решила не напрягаться, и решать проблемы по мере их поступления, памятуя о том, что даже эти позорные попихушки между командованием Гвардии и Легиона сухим бюрократическим языком можно превратить в «мероприятия по обеспечению безопасности ценностей» и «процедуру инкассации, требующей присутствия высшего командного состава и материально ответственных служащих». Странная серая паутина принесла с собой головную боль, медленно сдавливавшую мою голову в тяжелых тисках, заставив не на шутку задуматься про все эти насыщенные магией вещи, собранные в одном месте, и так странно влияющие на одну меня. Или не на одну? Оглядевшись по сторонам, я не заметила, чтобы окружающие меня пони как-либо реагировали на эти странные визуальные явления, которые я не замечала уже больше года, спокойно проходя через серые всполохи и линии, словно не замечая ничего вокруг себя. Единственное свободное место оказалось на самой вершине горы из сокровищ, куда я и полезла, спасаясь от всполохов непонятной мне аномалии, грозивших разорвать мой череп на сотню кусков.

«Забавно. «Дракон, страдающий от аллергии на золото» — наверное, это была бы самая грустная и поучительная история, когда-либо происходившая на земле».

— «Раг, что… Что вы творите?!» — прохрипел внезапно осевшим голосом Туск. Остановившись на вершине, я перевела дух, ощущая, как медленно отступает ломающая голову гемикрания[15], почти не ощущавшаяся, если я не смотрела вниз, на всполохи серого цвета. Гладкие и ломанные, длинные и короткие, они казались помехами, спрыгнувшими с экрана телевизора, рождая ощущение тупой, давящей боли в виске при каждом взгляде в их сторону – «Этого вам точно не спустят!».

— «А мне кажется, что теперь-то уж точно никто не посмеет тянуть меня в суд, или грозить трибуналом» — подняв с кучи небольшую, изящную диадемку, я крутанула ее на копыте, любуясь переливами кроваво-алых рубинов, безумно красиво смотревшихся на благородном серебре. Вспомнив о статуе из сардоникса, притаившейся в темноте королевского тронного зала, я вздохнула, и с содроганием уронила затейливое украшение, махнув хвостом в сторону пони, с открытыми ртами стоявшими вокруг серебряной горы – «Поглядите на них, генерал. Поглядите. Сейчас я могла бы купить их всех, с их семейством, домами, и всем гнусным ливером, которым наполнены политики всех видов и мастей. Но учтите, что я отдаю это все не просто так, не потому, что вы мне тут чем-то пригрозили – мы оба знаем с вами, что принцессы и командор возвращаются в Кантерлот, и протоколами этого суда они разве что не подотрутся, когда будут решать вопрос о том, кому пришла в голову светлая идея присвоить самому себе неограниченные полномочия. Конечно достанется и вам, и мне — за мои выкрутасы; и всем, кто окажется к этому причастен, или хотя бы слышал об этом — но не доложил, как того требует долг каждого пони».

— «Чушь!» — угрожающе проговорил от подножия кучи Сет Джет. В отличие от остальных, он смог стряхнуть с себя мягкое, ненавязчивое очарование серебра и драгоценных камней, и теперь храбро встал между мной и дверями, попытавшись оттолкнуть с дороги Фрута Желли. С тем же успехом, впрочем, он мог бы бодаться со стеною, но единорог усмехнулся, и сам уступил ему дорогу, вежливым наклоном головы демонстрируя, что он ни в коем случае не задерживает здесь спикера Палаты Общин – «После всего, что вы сегодня натворили, повелительница преклонит к нам свой слух. Вы еще поплатитесь – вы, и все, кто за вами стоит. Кланы этого не потерпят, и я говорю от имени сильнейших из них, Раг. Мы не потерпим новых миньонов, которые вновь будут наживаться на слабостях нашей принцессы, и обирать бедный народ!».

— «Можно подумать, это как-то относится лично ко мне!» — издевательски усмехнувшись, я скользнула вниз, к подножию кучи, вызвав к жизни небольшой серебряный водопад. Все, что я увидела в этом пони говорило мне о том, что шутить с ним точно не стоит. Однако я не смогла перебороть себя, и под неодобрительное бурчание Древнего решила подергать тигра за усы – «Никогда не была ничьим миньоном, и не собираюсь становиться им сейчас. Хотя ваше желание протолкнуть на это место кого-нибудь из вашего круга мне в целом понятно, но имейте в виду – принцессы не из тех, кто позволяет управлять собой, или своими чувствами».

— «Вы плохо знаете историю, Раг!».

— «А вы плохо знаете ваших принцесс! Впрочем, можете попробовать, но лучше – займитесь подсчетом призовых, ведь за каждую пропавшую монету придется отвечать уже не мне, а вам» — фыркнула я, оттирая плечом посторонившегося единорога, и направляясь в сторону открытых дверей, старательно гоня от себя ощущение головы, отделенной от туловища и тела, чью грудную клетку проломило огромное золотое копье – «Удачи вам в ваших начинаниях, господа. И не забудьте мои призовые!».

Выйдя из дверей, я вновь очутилась в полутемном коридоре. На этот раз он был забит практически полностью оккупировавшими его легионерами. Увидев меня, выходившую из зала суда вместе с фрументарием, узкое, забитое телами пространство огласилось приветственными возгласами, поневоле заставившими меня улыбнуться, отвечая проплывающим мимо мордам. Интересно, и что такое сказал им этот хитрый единорог?

— «Раг! Это не я! Честное слово!» — оказавшись на лестнице, я тут же попала в объятья розового пегаса, ухватившего меня поперек спины – «Небом и ветром клянусь – не я! Они сами как-то узнали, что я отлучился, и сцапали тебя!».

— «Да знаю я, знаю» — хмыкнув, я постаралась отцепить от себя Рэйна, и с подозрением покосилась на фрументария, тотчас же сделавшего вид, что он тут совершенно не при делах – «А что именно не ты сделал?».

— «Все!».

— «Понятно…» — вздохнула я, бредя вместе с сослуживцами вниз по лестнице. Незаметно покинуть здание не получилось, но по крайней мере, теперь каждый встреченный нами пони уже не пытался осуждающе поглядеть на мою фигурку, с неудовольствием косившуюся на белый плащ с алым подбоем, вновь оказавшийся у меня на спине. – «Жду от тебя доклад о том, как ты ничего не делал, а также от тех из твоей сотни, которые тоже ничем особенным не отличились. И как, по твоему мнению, я оказалась в штабе, хотя совершенно не собиралась туда идти или лететь. Ферштейн?».

— «Йа, йа. Натюрлихъ» — вздохнул розовый пегас, и тряхнув буйными кудрями, скатился вниз по лестнице, провожаемый взглядами гвардейцев, высунувшихся из всех коридоров, дверей, и даже окон, чтобы поглядеть на ту, что еще недавно брела наверх под конвоем, а теперь спускалась в роскошном плаще, и с многочисленным эскортом. Я мужественно перетерпела этот нездоровый интерес, при этом дав себе зарок определить в это место не менее пяти подопечных, которые должны были стать моими ушами и глазами в этом уютненьком гнездышке самоуправства, которые господа офицеры свили прямо под боком принцесс. Возможно, я и впрямь ошибалась, когда посчитала того же Туска не слишком опасным противником, но теперь уж точно не собиралась повторять своих ошибок. Но сперва…

— «Эй, Ник!» — остановившись на вершине лестницы, я на секунду замерла, а затем бросилась вниз, в большое фойе генштаба, где, на темном мраморному полу, сидел мой хороший знакомый. Сердито насупившийся жеребец нехорошо глядел, как я несусь к нему, перепрыгивая через ступеньки, восседая на высоком деревянном стуле, между ножек которого, шипя и сипло ругаясь, извивался розовый пегас, пытаясь высвободить шею и передние ноги, притиснутые к полу необычно низко расположенной перекладиной, скреплявшей ножки внешне безобидного предмета мебелировки – «Ну и что у вас тут за побоище, Маккриди?».

— «О да? Правда? Это я у тебя должен спрашивать, Раг!» — сердито буркнул мне синий земнопони, не делая ни малейшей попытки встать со своего стула, и так же равнодушно относясь к шипению и полузадушенным хрипам, доносившимся откуда-то снизу. Поведя передней ногой вокруг себя, широким жестом он предложил мне полюбоваться множеством тел, в самых разнообразных позах валяющихся по всему холлу. Большая часть из них принадлежала легионерам, хотя тут и там я замечала позолоченные доспехи гвардейцев, не менее живописно раскиданных по углам. Мигнув раз, затем другой, я озадаченно почесала себя за ухом, после чего вновь уставилась на бывшего копа, сопевшего, словно разводивший пары паровоз – «Почему все эти кретины решили, что в этом здании можно вести себя так, будто меня здесь нет, и никогда не было, а?!».

— «Это не я! Честное слово!»

— «Правда? Значит, ты будешь утверждать, что они пришли за мной? Учти, Раг – то, что я хорошо к тебе отношусь, и прикрывал твою симпатичную пятнистую задницу еще не значит, что я буду делать это всегда. И нет – даже не проси, чтобы я отпустил твоего идиота. Ты тут можешь устраивать драму, говорить, что он будет хорошим парнем, но знаешь что? Один твой «хороший парень» уже прислал сюда целый отряд, и я хочу решить между нами этот вопрос раз и навсегда прежде, чем он попробует сделать это снова».

— «Понятно» — буркнула я, с опаской глядя на телодвижения Рэйна, напоминающие пляску червяка на раскаленной сковородке – «Слушай, я не хотела, чтобы все так закончилось, понимаешь? Я просто хотела посмотреть, кто же дергает за ниточки моих явных недоброжелателей, оставаясь в тени. Вот и все».

— «И что же? Посмотрела?».

— «Угу. Не ожидала увидеть тут управляющего Палатой Общин».

— «То есть, ты уже и политикам умудрилась где-то поднасрать?» — увидев, что я мирно общаюсь с синим земнопони, несмотря на неказистый внешний вид, оказавшимся жутко опасным типом, розовый пегас сменил тактику, и попытался парочкой сильных ударов выбить ножки стула из скрепляющих их пазов – «Я всегда знал, что вы, комми[16], ненавидите свободу и демократию, и душите их везде, где найдете».

— «Ага. А вот либералы, конечно, были просто лапочками!» — тотчас же окрысилась я, глядя, как розовый жеребец почти доломал фиксировавший его стул, едва не вырвавшись на свободу. Однако исполниться его надеждам было не суждено – задняя нога Маккриди, до того свободно свисавшая с высокого стула, вдруг быстро и резко дернулась вниз, заставляя розового пегаса замереть в довольно забавной, и явно очень неудобной позе – «Я ведь рассказывала тебе, как погиб наш мир, правда? И из-за кого это случилось? Или тебе что, еще и картинку, для наглядности, нарисовать?!».

— «Это все лишь твои слова!».

— «А ты веришь словам, верно? Хотя я еще ни разу не видела доверчивого копа!» – постаравшись загнать вглубь себя просыпавшуюся злость, сквозь зубы прошипела я, сильным ударом копыта доламывая поперечину стула, которую почти что осилил валявшийся на полу Рэйн, тотчас же зашедшийся в приступе бурного кашля – «Можешь и дальше строить из себя Бэтмэна, негрила, но знаешь что? Теперь ты мне должен, Маккриди! Именно из-за тебя я едва не оказалась на каторге по насквозь выдуманным обвинениям, которые ты, я уверена, не потрудился даже проверить, хотя обещал! Что, это ты тоже будешь отрицать?».

— «Эй, я тут не при чем!» — вскочив на ноги, земнопони решил было вновь завернуть моему подчиненному ноги под мышки, но не стал торопиться, увидев мой предостерегающий жест, призывавший одного из них оставаться там, где лежит, а другого – не дергаться, и вести себя прилично – «Меня удивительно грубо отшили, заявив, что это не моего ума дела, и ни один из этой троицы не сошел с ума настолько, чтобы вводить в курс дела какого-то там охранника на добровольных началах. Это, конечно, все очень дурно пахнет, однако…».

— «…однако ты не стал копать дальше» — горько усмехнулась я, кончиком крыла похлопывая по плечу растиравшего горло Рэйна – «А еще друг называется! На свадьбу, кстати, тоже не пригласил».

— «А при чем тут это?» — выпучился на меня жеребец. Несмотря на обманчиво расслабленную позу, он явно был готов к тому, что розовый копытопашник вновь полезет выяснять с ним отношения – «Мы хотели... Ну, потом все так получилось… Эй, мы ж все еще друзья, верно? А друзья прикрывают друг друга!».

— «При том, что друзья так не поступают. Но да, мы все еще друзья – если ты еще не передумал, представитель угнетенного африканского народа» — вздохнула я, стараясь не делать резких движений, когда заметила, что под бабкой передней ноги Ник снова держит порядком покоцанную полицейскую дубинку – «И я благодарна тебе за то, что ты меня прикрыл. Поэтому разрешаю входить к себе в кабинет, открывая дверь задними ногами. Поверишь на слово, или пропуск тебе написать?».

— «Пропуск будет надежнее. И кстати, я много интересного слышал про эту твою дверь» — немного расслабившись, ухмыльнулся субтильный земнопони. Еще раз оценивающе поглядев на Рэйна, он засунул дубинку в петлю на боку, и аккуратно похлопал меня по плечу – «Поэтому нечего так блестеть глазами в предвкушении. Тот, кто выпил однажды все кофе у капитана Макклоски, пробравшись через ловушки, которые ставил этот параноик «на случай вторжения ВиСи[17]», точно не попадется в такую примитивную западню».

— «Оу… А ты точно не…».

— «Нет. Точно нет» — усмехнулся тот в ответ на мою робкую попытку все-таки заманить его в самое ужасное место наших казарм – «Но я хочу, чтобы ты знала – теперь я буду приглядывать за тобой гораздо внимательнее, и если те слухи о камерах пыток у тебя в подвале окажутся правдой, пощады не жди».

— «Слухи? Ты веришь слухам?» — я постаралась напустить на себя самый разобиженный вид, понемногу оттесняя от Маккриди своего помощника, налитыми кровью глазами глядевшего на неказистого земнопони – «Нет чтобы самому зайти, и проверить! Я вот уже всю голову сломала, но так и не придумала, куда повесить цепи и кандалы. Так что заходи, непременно заходи и посмотри хозяйским оком, куда можно будет дыбу пристроить».

— «Черт тебя подери, Раг! Опять твои шуточки?».

— «Слушай, не пыхти!» — поморщившись, я вновь пихнула крупом Рэйна, и намекающе наступила тому на копыто, призывая не суетиться, иначе он вновь огребет, но уже от своего непосредственного командира – «Ты вот, вместо того, чтобы критиковать или угрожать несчастной, запуганной всеми кобылке, подумал бы лучше о том, чтобы на самом деле сделать что-нибудь полезное вместо того, чтобы сидеть тут целыми днями, лишь на выходные возвращаясь домой. Например, организовал бы настоящую полицию, что ли».

— «Полиция? Откуда такие мысли? Разве она тут нужна?» — с видимым безразличием откликнулся земнопони, но я заметила, как странно блеснули его глаза, метнувшиеся в сторону балкона. Кажется, там стояла одна или две фигуры, скрывавшиеся в тени высоких колонн, но я не успела их разглядеть подробнее, отвлекшись на очередной десяток легионеров, с грохотом вломившихся в дверь фойе – «Эй, вы! Стоять! Ваши пропуска, сэры!».

— «Стоять, ребята!» — скомандовала я, видя, что ведущая десяток кобыла лишь насупилась, и решила двинуться напролом, сметая любые преграды, будь то тонкий, ажурный барьер перед входом, или невысокий, худой земнопони, поигрывающий дубинкой у них на пути – «Декан, где наш примипил?».

— «Блокирует казармы, и лагерь Гвардии к югу от города, мэм!».

— «Хорошо. Собирайте всех, кто тут валяется, и забирайте с собой» — я обвела крылом помещение, давая понять, что под «всеми» подразумевала именно всех, а не только тех пони, что были облачены в серые лорики сегментаты – «Ждите меня у входа. Задача ясна?».

— «Так точно, мэм. Могу я узнать…».

— «После узнаете» — как можно тверже ответила я. Увидев, что Ник немного расслабился, а Рэйн пока не пытался наброситься на того со спины, я вновь решила прощупать случайно возникшую в нашем разговоре тему, на которую столь показательно невыразительно откликнулся этот пони, оказавшийся крепким орешком, несмотря на не самую выразительную внешность – «Ну так что, Ник, возьмешься?».

— «Ты не ответила на мой вопрос – почему ты считаешь, что она нужна в этом мире?».

— «Потому что ты не видел всего этого мира, друг мой» — вздохнув, я проглотила все ругательства, которые успела мысленно вывалить на голову этого упертого мульего сына. Если мы оба, я и Ник, понемногу приобретали черты тех личностей, что сгинули когда-то, оставив нам свои тела, то я бы не удивилась, узнав, что и в прошлой жизни его носитель был таким же тупым засранцем – «Он не заканчивается в Вечнодиком лесу, или на северных окраинах Кантерлота. Я была… Я видела такое, что не могла бы представить себе даже в самых красочных снах. Этот мир полон загадок и магии, и в нем полно мест, где еще не ступала нога пони. И эти места частенько очень опасны. И именно поэтому Гвардии придется усилить патрулирование наших границ. Легион встанет на самых опасных участках, и будет перебрасываться с места на место, став, по сути, настоящим экспедиционным корпусом, что мы и продемонстрировали во время этой войны. А освободившееся место должны вновь занять шерифы, как это было когда-то в старину, или… Ну, я не знаю – какая-нибудь пониция, например».

— «Пониция, да?» — отвернувшись, земнопони приглядывал за моими подчиненными, собиравшими разбросанные по холлу тела. Приходя в себя, пони осовело крутили глазами, и стаскивая шлемы, принимались ощупывать внушительные шишки, оставленные на их головах простой, неказистой дубинкой обычного охранника-земнопони, и квело перебирали ногами в сторону двери – «Пони-ция… Ладно, если местным будет понятнее так, то не возражаю. Но это не совсем тот ответ, который я ждал. В Мейнхеттене Гвардия справляется, и ты это прекрасно знаешь».

— «Рано или поздно нам понадобятся пони, которые смогут поддерживать порядок, опираясь не на силу, а на знания и авторитет!» — я поняла, что начала сердиться, когда услышала собственный голос, звонко разносившийся под высокими потолками отделанного мрамором холла – «Ты хоть думал на пару шагов вперед? Нельзя быть полицейским и военным одновременно! Попав в заварушку, вояки просто делят присутствующих вокруг на своих и чужих, после чего начинают активное истребление последних, не сильно заботясь о гражданских, законах, и прочей мути, отвлекающей от боя и выживания. «Приемлемые потери» — слышал о таком?».

— «Больше, чем ты себе представляешь!» — рыкнул в ответ жеребец. Несмотря на грозный окрик, внешне он оставался удивительно спокойным, с удивлением разглядывая мою тяжело сопевшую мордочку, словно видел ее впервые – «Но допустим. И это все? А военное государство тебя не пугает? Ты вообще думала, что мы принесем в этот мир?».

— «Уж явно побольше, чем ты! И я хочу убрать всю эту мерзость подальше от Эквестрии – туда, где другие народы все еще считают нормой жизни рабовладение, угнетение и агрессию к своему и чужому народу! Но раз ты не хочешь этим заниматься – тогда ладно, не напрягайся! Придумаем что-нибудь сами! Все вы хотите остаться okhuenno чистенькими, рассказывая про тяжелый моральный выбор, слезу жеребенка, и прочую hernyu – но в упор не замечая при этом огромную лесопилку в северных лесах, где пони, похожие на скелеты, день за днем таскали огромные бревна по дорожкам из собственного govna! Ты, умник, видел, как эти вонючие, вшивые, потерявшие всякий облик полутрупы дрались за кусочки еды, которыми пытались их накормить мои ребята?! Нет! Поэтому мне nasrat, что ты там думаешь про полицейское государство, или подобную khuynu – я не допущу, чтобы подобное повторилось! Ни здесь, ни где-либо еще! А если ты не согласен с этим – то возьми свою дубинку, и засунь себе в…».

— «Эй-эй-эй! Спокойнее, подруга! Расслабься!» — последние отзвуки моего яростного крика еще не успели затихнуть под куполом огромного здания, как синий земнопони уже оказался рядом со мной, столкнувшись нос к носу с рванувшимся ко мне Рэйном, вместе с ним обхватив передними ногами мою тушку, рванувшуюся из их объятий – «Прекрати кричать, и успокойся. Мир, чика, мир!».

— «Мир, дружба, и жвачка! С тебя пачка!» — дернувшись, я отшвырнула от себя обоих жеребцов, яростными ударами крыльев заставив их проехаться по гладкому полу. Восстановить равновесие было несложно – куда труднее было вновь обрести душевное равновесие. Всего несколько дней назад мне казалось, что я вышла из темного леса на светлую, прямую дорогу, но теперь все больше убеждалась, что она совсем не похожа на ровное шоссе, которое я рисовала в своем воображении. Она вилась, огибая холмы и спускаясь в долины, и мне отчего-то вдруг захотелось опять очутиться в привычной уже палате с черно-белой кафельной плиткой пола, и многократно крашенной-перекрашенной решеткой на окнах, в которые скребутся ветки деревьев – «Хватит меня успокаивать, раз разозлили! Можешь выступить с проповедями в Палате Общин, Маккриди – там тебя ждет успех! А я так и останусь там, на улице – возить на своей спине бочки с говном, которое чистоплюи стараются не замечать! Удачи тебе, бывший полицейский!».

Услышав последние слова, Ник остановился, и молча стоял, пока остальные пони проходили мимо, направляясь вслед за мной на выход из здания штаба. Последним появился мой – теперь уже мой! – фрументарий, и вскоре, оказался рядом со мной, потеснив мгновенно ощетинившегося Рэйна.

— «Он кажется надежным пони, мэм» — негромко произнес он, быстро вставляя слова между слитным грохотом копыт, отмечавшим наши шаги. Непроизвольно мы перешли на скупую рысцу, которой отмахивали многие мили по заснеженным зимним лесам севера, и множество пони, несмотря на поздний час, все еще сновавших по широкому Проспекту Сестер, уступало дорогу нашему отряду, направлявшемуся к Малым воротам дворца – «Возможно, вам стоит с ним поговорить еще раз, когда вы оба остынете?».

— «Посмотрим. А сейчас – мне нужно это дело. Судебное. Понимаешь?».

— «Кажется, понимаю» — сухо проронил единорог.

— «Можно даже не все. Я хочу видеть ту часть, в которой содержатся показания этих «свидетелей». Это возможно?».

— «Честно? Мы постараемся, мэм» — окруженные коробочкой одоспешенных тел, мы рысили в сторону большой толпы, собравшейся в самом начале проспекта. Множество фонарей и факелов заставляли тени на стенах домов шевелиться, превращаясь в темную, угрожающе колышущуюся вуаль, сквозь которую, словно маленькие солнца, просвечивали окна домов – и в такт этим темным волнам двигалась большая масса пегасов и земнопони, собравшихся возле ворот, то собиравшаяся в кучу, то снова и снова растекавшаяся по проспекту.

— «Постарайтесь» — прищурившись, я заставила зрение уже привычно рвануться вперед. Что ж, похоже, Хай решил действовать стандартными методами, усвоенными во время этой войны, и приказал притащить целое облако, с которого и осуществлял разведку и командование этой операцией. Мне вдруг стало интересно – он и вправду собирался штурмовать дворец принцесс, и чьей это было идеей, ведь сам до такого додуматься не смог бы даже пьяный Буш Тэйл – «Пока они ошарашены, пока они не начали подчищать за собою следы, мы должны получить эти бумаги. Я должна их получить».

— «Понимаю».

— «Надеюсь, Желли. Очень надеюсь» — пробормотала я, глядя на тройку патрульных, рванувшихся к нам с головокружительной высоты. Что ж, пора было заканчивать этот бардак, и усмирить разбушевавшегося пегаса, пока мой названный брат не наделал каких-нибудь глупостей, способных оставить меня без него. В конце концов, удар по нему гарантированно выводил из строя как меня, так и большую часть Легиона, поэтому я вдруг невероятно отчетливо поняла, как можно было бы употребить эту новую сотню, считавшую себя хранителями тела Легата, и повернулась к рысившему рядом Рэйну, чтобы обсудить с ним пришедшую в голову мысль.

— «Это очень важно, ребята» — обратилась я к обоим жеребцам, синхронно повернувшим ко мне головы, уже облаченные в положенные по уставу шлемы – «Мне кажется, вновь наступают такие времена, во время которых мы должны точно знать, кому можно доверять, а кому – уже нельзя. И горе, если такие окажутся в наших рядах».

* * *

Весенняя ночь укрыла темными крыльями город, сотнями звезд глядя на замерший мир, не желавший умолкать с приходом ночи. Звеневший ручьями воды, сбегавшей со склонов Кантерлотской горы; разливавшийся соловьиными трелями и неумолчным скрежетом насекомых, выпиливающих на жестком хитине зубодробительные риффы любовных призывов, он был моим союзником этой ночью, скрывая кравшуюся в ночи пегаску от нескромного взгляда любого, кто пожелал бы выглянуть в окно.

Нет, я не изображала из себя ниндзю, не скрывала себя под черными тряпками ночного камуфляжа – напротив, блестел и сверкал на мне во всем своем великолепии мой парадный доспех, подаренный сослуживцами перед штурмом твердыни грифоньего королевства. Я не скрывалась, о нет, но двигалась по газонам и клумбам, тяжелыми прыжками преодолевая открытые пространства мостовых, стараясь избегать мягкого света магических фонарей, способных выдать меня пегасам-патрульным, неслышными парами и тройками скользивших в теплом ночном небе. Расположенный на южном склоне горы, этот район был одним из самых старых, и самых ухоженных в городе, спускаясь к его подножию каскадом из парков и скверов, прорезанных тихими улочками со множеством лестниц, дорожками для карет и портшезов[18]. В глубине ухоженных скверов, за чугунными оградами, едва доходившими мне до плеча, таились особняки, чьи старые, содержащиеся в легком, тщательно продуманном и любовно лелеемом небрежении стены со стариковской бессонницей вслушивались в шаги запоздавших гуляк, изредка прерываемых звонким, официальным стуком гвардейских накопытников опускавшихся на землю патрульных. Осведомившись у запоздавшего прохожего о цели его путешествия, и необходимости помощи с их стороны, гвардейцы вновь поднимались в небо, и на улицу опускалась недолгая тишина, быстро наполняющаяся воплями ночных птиц и неугомонных насекомых.

Шум этот был моим союзником – таким же, каким врагом была тишина. Проникнуть в нужный мне дом было не сложно – гораздо сложнее было не зашуметь, с грохотом навернувшись на кухонной плитке, влажной еще после уборки, и явно несобиравшейся миндальничать с какой-то там глупой пегаской, неловко протиснувшейся в дом через приоткрытое окно. К счастью, я вовремя заметила ее предательский блеск, а обилие ухваток для горячих кастрюль и сковородок помогло мне не разбудить жильцов этого славного домика, притаившегося у самого края небольшой платформы, чьи каменные ноги-опоры исчезали в темноте расположенного прямо под ней вишневого сада. Старые семьи, рода и кланы обустраивали в этих местах свои родовые гнезда, и чужаку со стороны нечего было и думать, чтобы купить один из таких вот особняков. Как бы ни относились друг к другу члены одного семейства, каждый из них грудью вставал на защиту фамильного дома, который можно было сдавать в наем, можно было забросить, оставив на откуп немногочисленным слугам, но никогда и ни за что не продавать его чужакам. Они были мерилом статуса, последним штрихом, который говорил о том, что у пони есть родословная, вызывавшая уважение даже тогда, когда в его тарелке могло быть самое обычное сено.

Впрочем, проблемы с деньгами обычно обходили жителей этих районов стороной.

«СТОИТ ЛИ ЭТО ДЕЛАТЬ?».

«Придется» — ноги осторожно несли меня вперед. Вверх по лестнице, стараясь не наступать на середины ступеней. Теперь по коридору, в одну из дверей. В какую? Подсказал нос – битый и ломанный, он все еще чуял запахи, доносящиеся из комнат жильцов. В одной из комнат спали жеребята – две кобылки, у одной из которых явно наблюдались проблемы с животиком… В другой — похрапывала пожилая пони, быть может, гувернантка или няня… Тяжелый запах духов подсказал мне о том, что в большой комнате чутким старческим сном спит пожилая кобыла – все еще молодившаяся, и не желавшая сдаваться на милость быстро летевшим годам. Как хорошо, что в коридоре лежит потертый, но все еще мягкий ковер, заглушавший тяжелую поступь покрытых сталью копыт!

«ЭТО МОЖНО БЫЛО СДЕЛАТЬ И УТРОМ. В КАЗАРМЕ» — Его Сонливость явно был недоволен задуманным, но все же старался не мешать, с присущим ему тактом и деликатностью понимая, что в случае поимки нам уже вряд ли удастся отбрехаться, как это случилось когда-то в особняке Дримов – «ЗАЧЕМ ПУГАТЬ БЕДОЛАГ?».

«Зачем?» — удивившись, я принюхалась, и тихонько толкнула бесшумно открывшуюся дверь, мысленно благодаря безымянного дворецкого или хозяина дома, не допускавшего даже мысли о неаристократичном скрипе дверных петель. Двухэтажный флигель, стоявший в глубине небольшого сада, скрывавшего от взгляда хозяев большую часть отдельно стоявшей пристройки, содержался в том же образцовом порядке, что и большой особняк, в который я забрела около получаса назад, вдоволь пооколачивавшись по темным комнатам каменного дома, надолго задержавшись в каминной, где вместе с Древним разглядывая портреты хозяев и их многочисленной родни – «А зачем было про меня всякие гадости рассказывать Туску? И не надо мне говорить, что его обманули, объели и обобрали – в конце концов, это его подпись стоит под показаниями, а не моя!».

«УМЕЙ ПРОЩАТЬ».

«Можно подумать, я не умею!» — мысленно фыркнула я. Просочившись в комнату, я огляделась, и рывком освободила на шее шнуровку плаща, позволив ему, освободившись, раскатиться у меня на спине, бело-алым чехлом покрывая массивные, украшенные гравировкой доспехи. Стараясь не выдать себя пощелкиванием механизмов и скрипом хорошо подогнанных сочленений, я аккуратно уселась в большое, старинное кресло, заняв идеальную, с моей точки зрения позицию у окна. Огромное, круглое, от пола до потолка, оно как нельзя лучше соответствовало моим планам, и я не смогла отказать себе в удовольствии полюбоваться какое-то время видом кудрявых деревьев, одевшихся в зеленые шубы весенней листвы. Крыши и кроны, кроны и крыши – они спускались все ниже и ниже к подножию Кантерлотской горы, где, несмотря на позднее время, все еще кипела ночная жизнь. Вздохнув, я отвела взгляд от многочисленных огоньков, ползущих по темному небу, и долго искала глазами отсветы далеких зарниц. Они сверкали все чаще, и казалось, сам воздух наполнился запахом скорой грозы, чье приближение знаменовалось первыми раскатами грома, тревожно пророкотавшего где-то на юге, над вершинами Собачьих гор. Вздохнув, я развернулась, и вытащив из седельной сумки картонную папку с бумагами, вновь пробежалась глазами по строкам, чернеющим на белой, писчей бумаге, периодически поднимая глаза на постель, в которой беспокойно шевельнулись укрытые одеялом единороги.

«ТЫ ОБЕЩАЛА ПРОСТИТЬ».

«Нет!» — твердо откликнулась я, с шелестом переворачивая очередную страницу. Делать это было куда как удобно с помощью новых экзопротезов, из которых, одной только мыслью, можно было выщелкнуть трехгранные пирамидки похожих на крючковатые пальцы когтей, бывших настоящим спасением для инвалидки, не обладающей даже банальнейшим копытокинезом – «Я не обещала ни забыть, ни простить! Я предложила просто перевернуть эту страницу в нашей жизни, и двигаться дальше, попутно предупредив всех и каждого, что если история повториться, жалости и снисхождения они от меня не дождутся! И что же мы видим? Как только появилась возможность, эти уроды опять решили макнуть меня в говно! Как считаешь, теперь пришла моя очередь?».

«БУДЬ СНИСХОДИТЕЛЬНА, МАЛЫШКА».

«Я постараюсь» — тихая грусть в голосе Древнего поразила меня до глубины души. Кажется, он тосковал, вместе со мною втягивая полной грудью запах эквестрийской весны – тосковал по чему-то такому, что я не замечала раньше, и теперь, улавливая смутные образы, проносившиеся в глубине нашего общего тела, вдруг оказалась не готова к тому, что мой верный друг, вторая моя половинка, как оказалось, скрывал внутри себя все эти годы нашего совместного существования в этом теле. Да, Древний любил, и хотел быть любимым, но этой весной даже тщательно скрываемые чувства переполняли его, доносясь до меня обрывками мыслей и воспоминаний – «Ну правда! И кстати, кто это запал тебе в душу?».

Ответа не последовало. Только шепот деревьев, да отсветы молний, вспыхивавших над вершинами далеких гор, тревожили уютную спальню. Дух явно не хотел делиться своими желаниями, но образы, все же мелькнувшие на секунду в моей… в нашей памяти заставили меня похолодеть.

«Нам хана» — я поняла это со всей обреченностью, обрушившейся на меня, подобно еще не начавшемуся ливню. Куда там до этого было какому-то там мечу, вновь оказавшемуся у грифонов! За то, что вновь и вновь всплывало перед моими глазами, нас должны были не просто сослать, а устроить показательную казнь-шоу, на память поколениям наших потомков – «Нам хана, и не просто хана, а… В общем, это pizdets».

— «Ммммм…».

— «Что… Что-то случилось, дорогой?» — раздавшиеся из постели голоса вернули меня к реальности, ненадолго отодвинув ощущение приближавшегося страха, загоняя его вглубь сознания, и позволяя сосредоточиться на происходящем в спальне. В конце концов, если никому ничего не говорить, никто ничего и не заметит… Верно?

— «Опять плохой сон?».

— «Да, наверное» — шелест накрахмаленных одеял и ворочавшихся под ними тел поселил ощущение теплоты, разлившееся у меня между бедер – «Опять этот сон».

— «Снова?».

— «Да. Гроза и Раг, сидящая в кресле… У нас… В спальне…».

С каждой фразой голос говорившего становился все более сиплым и тихим, пока окончательно не затих. Вскинув глаза, я смерила взглядом подскочившие на постели фигуры, и вновь, молча перевернула страницу, чей шелест показался оглушительным в наступившей вокруг тишине. Шелест листвы стих, и лишь вспышка озарившей небосклон молнии на секунду разогнала темноту, сделав еще более длинной и жутковатой ту тень, что отбрасывало старое кресло, в котором удобно устроилась фигура в массивных доспехах, продольный гребень на шлеме которой казался длинным, слегка изогнутым рогом, нацеленным в своих жертв.

Молчание затягивалось.

— «Кто вы, и что вы де…» — первой набравшись смелости, попыталась было поинтересоваться кобыла, но осеклась, услышав негромкое постукивание шестерен экзопротеза. Не глядя, я протянула переднюю ногу в сторону небольшого столика, выловив из стоявшей на нем вазочки карамельку, которую с хрустом разгрызла, делая вид, что не замечаю, как вздрогнули от этого звука сидевшие напротив меня пони.

— «Мммм… «Склонна к бредовым интерпретациям окружающей действительности»… Надо же» — не обращаясь ни к кому конкретно, вполголоса пробормотала я. Конфетная обертка была жесткой и пахла типографской краской, заставив меня вытащить ее изо рта, случайно задев бронированным копытом стоявший у столика полуторный меч. Тонкий, щемящий звук стали, запевшей от прикосновения к наполненному грифоньей алхимией артефакту, заставил одну из фигур буквально нырнуть под одеяло – «Прямо тебе заключение психиатра. Сколько талантов, оказывается, скрывалось у нас в Легионе… «Непочтительна к старшим по званию» — это еще ладно, но вот «Склонна к разрушительным галлюцинациям» — это как, интересно, вообще?».

— «Кхе… Раг… Легат…» — прочистив горло сиплым, надсадным, и донельзя фальшивым кашлем, единорог показался мне испуганным и смущенным, хотя я и не могла бы сказать этого наверняка из-за царившей в спальне темноты – «Это вы? Тогда что вы тут делаете?».

— «Хммм… «Не обладает должными навыками для командования Легионом»? А вот это уже интереснее» — вспышка молнии вновь озарила спальню, кровать и кресло, яростным блеском сверкнув на лезвии меча. Удар грома раздался секунд через десять – гроза приближалась, несущаяся по воздуху крыльями неутомимых пегасов Погодного Патруля – «А вот эта фразочка откуда взялась? «Считаю Легата Скраппи Раг не соответствующей занимаемой ей должности, о чем готов свидетельствовать…» — ну надо же! Меня оценили, и нашли непригодной для службы. Пойти, повеситься, что ли?».

— «Откуда… Откуда у вас эти записи?».

— «Тссссс…» — я поднесла копыто ко рту, приложив к губам изогнутую пирамидку блестящего когтя. Синеватый отлив загадочного сплава был почти не заметен в свете луны, погружавшейся в темные тучи, и казалось, что мои передние ноги отлиты из серебра, на котором, тонкими линиями, золотом вспыхнули символы солнца с недобрыми, изогнутыми словно кинжалы, лучами – «Все, что ты мог сделать, ты уже сделал. Ты присоединился к офицерам, поддержавшим тот мелкий мятеж. Ты переметнулся к гвардейцам, вместо помощи, решившим подмять Легион под себя. Ты дал показания против меня. И ты до сих пор считаешь, что этого мало для того, чтобы я заинтересовалась твоей предательской мордой?».

— «Я был не один! Не один я так считал, и считаю!».

— «Однако ни ты, ни кто-либо еще из твоей камарильи, не счел нужным подать рапорт о несогласии с моими действиями тому же примипилу, а через него – командору Вайт Шилду. Но нееет, вы сидели и ждали, раз за разом пытаясь выгадать что-нибудь для себя. И как, удалось чего-то достичь?».

— «Кранчи, она меня пугает!» — простонала из-под одеяла супруга кентуриона, не рискуя показать голову из мягких, теплых складок – «Подумай о наших жеребятах! Скорее, зови на помощь!».

— «По сравнению с вами? Ничего!» — услышав призыв своей второй половинки, единорог бросил быстрый взгляд в сторону двери, но моя обманчиво расслабленная поза убедила его в том, что дергаться пока было рано – «Все знают, сколько загребли вы, и ваша банда, которую вы называете «ближним кругом»! Все видели ящики и бочонки, которые сгружали в подвал крепости каждую неделю! Все знают, что вы не гнушались брать выкуп с каждого грифона, который мог заплатить!».

— «И эти «все» даже не подумали посчитать, во сколько нам встанет лечение каждого из говорливых ублюдков, который попадет под грифоний халберд» — усмехнулась я, переворачивая очередную страницу. Я прекрасно знала, что было написано на этих тонких, красивых листах, и просто поддерживала нужную атмосферу, как нельзя кстати усиленную приближавшейся грозой – «Откуда возьмутся биты на почести павшим, и пенсии их родным. Во сколько обойдутся награды и премиальные выжившим. Сколько будет стоить починка нашего снаряжения, и аренда повозок для перемещения всего нашего скарба из Кладбища Забытого в Кантерлот и Бастион. Никто об этом не думает, как никто из вас не подумал о том, чтобы закрыть ворота крепости, простоявшие нараспашку две недели, пока на вас не обрушилась грифонья орда. Кажется, это ее ты так метко обозвал «разрушительной галлюцинацией»? Что ж, она и впрямь оказалась для вас достаточно разрушительной… И после этого ты смеешь обвинять меня в «бредовых интерпретациях реальности», скот?».

— «Не я командовал патрулями!».

— «Угу. У тебя были другие заботы, верно?» — перевернув последнюю страницу, я захлопнула картонную папку, и задумчиво постучала ее уголком себя по губе, вслушиваясь в движения шестеренок под толстой стальной плитой нагрудника, похожей на причудливо изогнутые, и сваренные воедино трапецевидные пластины – «Но все это уже не важно. Совершенно не важно».

— «Мне обещали защиту…» — прошептал единорог. Похоже, мои «беседы» с пленными не остались секретом для служивших под моим началом легионеров, и сидевший на кровати единорог потянулся вперед, подтягивая к себе забившуюся под одеяло супругу, словно пытаясь защитить ее от неминуемого – «Сам генерал Туск…».

— «И кто еще?» — поинтересовалась я, убирая порядком потрепанную папку под плащ. Из предыдущих разговоров по душам я уже знала приблизительный список умников, затеявших эту комбинацию, но решила не рисковать, и еще раз пошуровать копытом в мешке, надеясь подцепить еще одну ниточку, которая привела бы меня к какой-нибудь крупной рыбе, решившей распространить свое влияние на недавно созданный генеральный штаб – «Туску нужен результат, а поскольку ты не из круга его подопечных, то и заботы о тебе он проявлять бы не стал. Предложил бы перевод в Гвардию, наверное, или почетную отставку, как мне кажется. А кто был тем, другим?».

— «Только генерал Глиммерлайт Туск».

— «Что ж, если так…» — ослепительно сверкнувшая молния на миг озарила всю комнату, погружая ее в ослепительно-белый свет. Окно содрогнулось от грохота грома, разорвавшегося подобно бомбе над самой горой, и я услышала, как за стеной захныкали проснувшиеся дети, напуганные приближающейся грозой.

— «И что теперь?» — угрюмо осведомился единорог. Он не был дураком или трусом, поэтому я не удивилась, увидев, как жеребец соскочил с постели, и вызывающе встал у меня на пути, прикрывая громко вскрикнувшую супругу – «Убьете меня, как и тех грифонов?».

— «У тебя хорошая жена, Кранч» — усмехнулась я, мысленно призвав Древнего не нервничать, и не портить мне всю обедню. В конце концов, если эти придурки считали меня воплощением зла, мне нужно было соответствовать заработанной репутации – «И детишки, я думаю, тоже симпатичные. Можешь передавать им привет от Легата».

Единорог буквально посерел от ужаса, в темноте став похожим на привидение.

— «Я могла бы многое сказать тебе, как и Аппер Джему, Свифти Боттлу, и прочим умникам, с рогом и без. Могла бы рассказать о Хорус Согнс, например. Об этой смелой пегаске, что до самого своего конца билась за Эквестрию. За меня, за вас, за будущее наших детей. О той, что погибла – но осталась верна своему дому. Она была той, что предупредила нас о грифоньих поползновениях несколько лет назад. За несколько лет она стала поверенной в делах самого подканцлера Грифоньих Королевств, став глазами и ушами принцесс в логове грифонов. Она была той, кто сложил голову в гнезде врага, так и не раскрыв ему наших планов. И я уверена, что она до конца верила в то, что мы придем – и спасем ее, вырвав из лап мучителей, которые приготовили ее живьем, и подали нам на серебряном блюде, заставив меня поверить, что это была наша Дроп. Наша Черри Дроп! Но мы не успели».

Из-под одеяла раздалась серия всхлипов. Я не знала, что именно так расстроило милую, чуть пышноватую даму, показавшуюся из своего убежища – угроза ли, исходившая от всей моей фигуры, или просто гроза? – но кажется, я недооценила тех, с кем свела меня судьба, сделав частью симпатичного пятнистого народа.

— «Ты… Ты ничего не рассказывал об этом, Кранчи».

— «И правильно делал, мэм» — не поворачивая головы, вполголоса откликнулась я. Первые капли дождя ударили по оконному стеклу, зазвеневшему от порывов холодного ветра, промчавшегося по кронам деревьев – «Нельзя тащить это сюда, в Эквестрию. Мы взяли на себя тяжелую ношу, и будем нести ее до конца, вдали от границ нашей страны. Мы поклялись сделать так, чтобы никто и никогда из вас, простых пони, не узнал того, что узнали мы. И мы продолжим нести нашу стражу на границах… Но уже без тебя, Кранч».

— «Значит, отставка?» — выдохнул единорог. В его голосе мне послышалось неприкрытое облегчение – «И где мне поставить подпись? На выходное пособие не претендую!».

— «Отставка?» — поднявшись, я исподлобья взглянула на жеребца, про себя проклиная свой рост, без шлема едва доходивший тому до подбородка – «Нет, Кранч, не отставка. Ты читал бумаги, которые подписывал при вступлении в Легион? Или этому единорогов не учат? Еще месяц, включая эти двухдневные отпускные, ты будешь служить в Легионе. Ты примешь участие в параде, и получишь все причитающиеся тебе награды, если к таковым представит тебя твой принцепс-кентурион. Ты получишь жалование за отведенное время, и уладишь свои дела, передав их своему заместителю. Ну а затем – я вышибу тебя из Легиона. За нелояльность. И это будет указано в выписке из твоего личного дела. Ты получишь все причитающееся тебе по контракту, но на наградные, которые вы смачно назвали «награбленным», можешь даже не рассчитывать – иди и выпрашивай их у тех, кто распоряжается большей долей нашей добычи, которую я отдала в эквестрийскую казну! Это понятно?».

Молчание было мне единственным ответом. Единорог посторонился, пропуская меня мимо кровати, но я заметила, как он вздрогнул, глядя на оставленный мною меч.

— «Я оставлю его тут. Как напоминание. Вернешь, когда придешь за отставкой» — предвосхищая вопросы, обронила я, остановившись возле двери. В ярком свете яростно хлещущих небо молний его лезвие казалось выточенным из куска настоящего фосфора, разбрасывавшего вокруг себя зеленоватые искры. Смерив взглядом единорогов, уставившихся на меня, словно на готовую к броску, ядовитую змею, я на секунду задумалась, что же видели перед собой эти добрые, по сути, существа. Покачав головой, я сделала вид, что прислушиваюсь к детским голосам, раздающимся из-за соседней двери, заставив родителей непроизвольно дернуться в мою сторону – «Не заставляй меня возвращаться за ним. Хорошо?».

* * *

— «Хорошо-то как…».

Раскинув крылья, я распласталась на светло-буром краю огромной каменной чаши бассейна, с первого взгляда, похожего на обычный городской пруд. На самом деле, он оказался бочагом – углубленным и расширенным руслом ручья, по которому, низвергаясь с каскада из облаков, бежала вода, окрашенная во все цвета радуги, столь же скрупулезно, как и она, поддерживая никогда не смешивающиеся цвета – трудолюбивые земнопони, жившие в этих местах, притащили откуда-то огромную каменюку размером с десяток домов, и расколов ее на две половинки, устроили у себя в городке настоящий высокогорный курорт, на котором каждый желающий мог порадовать себя купанием в громадной каменной чаше с покатыми стенками, барахтаясь в водах разноцветной реки. Множество пони стекалось в этот городок, раскинувшийся на плоских вершинах нескольких гор, жмущихся друг к другу среди великанов-собратьев, чьи седые вершины, покрытые снегом, в грозном молчании нависали над настоящим лабиринтом горных ущелий, к стенам которых лепились крошечные двухэтажные дома, похожие на разноцветные карандаши, сходство с которыми им придавали крыши, окрашенные в яркие, под стать радужным струям, цвета.

Как мне сказал муж, в них проживала одна из самых больших общин грифонов, которую можно было бы встретить в Эквестрии.

Он был прав, и прилетев в Рэйнбоу Фоллз, я опешила, встретив за первые несколько минут почти десяток грифонов, деловито сновавших по своим грифоньим делам – чрезвычайно занятые, они почти не обращали внимания на мелкую пятнистую пегаску, опустившуюся на платформу маленькой, тупиковой железнодорожной станции, и шарахнувшуюся прочь от первой же грифины, обратившейся к ней с приветствием, и предложением хорошо провести время в их городке. Наверное, после моего ухода, клювастая начальница станции долго крутила когтистым пальцем у своего виска, вспоминая лохматую дуру, с безумным видом разглядывавшую ее темно-синий пиджак с блестящими пуговицами, фуражку, и большие часы на массивной цепочке, то и дело отзванивавшие какие-то напоминания или предупреждения для своей хозяйки – ошарашенная дружелюбным поведением пернатой дамы приятного серо-белого цвета, я не сразу сумела выдавить из себя робкую улыбку провинциалки, впервые попавшей в мало-мальски приличный городок, и суетливо попятившись, удалилась, с трудом передвигая сведенными судорогой ногами, в моих мыслях уже несколько раз ломавших тощую птичью шею, скрывавшуюся под слоем белых перьев. Как оказалось, в кучковавшихся на плоских вершинах и горных карнизах домиках жили выходцы из самых разных уголков Грифоньих Королевств, уже давно и прочно забывшие свой дом, и наравне с аборигенами-земнопони, обслуживавшие этот горный курорт, превратив его в настоящий Диснейленд, если такой вздумалось бы построить исчезнувшим людям в бурном семнадцатом или восемнадцатом веке. Даже нынешним мэром его оказалась грифина, на чье трехэтажное поместье, прилепившееся к склону горы над центральной вершиной городка, мне с гордостью указали в первом же магазине, но к счастью, встречаться с этой дамой мне не пришлось, и проходя по горбатому мостику без перил, переброшенному через русло разноцветного ручья, я столкнулась со своими неугомонными отпрысками, с веселыми криками несущимися в сторону летнего кафе.

— «Хорошо» — согласился Плам, растиравшийся неподалеку мохнатым полотенцем, которые предлагались всем желающим искупаться в прохладных еще водах горной реки. В отличие от меня, научившейся ценить тепло за проведенное на севере время, земнопони смело влез под самые холодные, голубые и фиолетовые, струи, над самым бассейном отделявшиеся от остальных, бодрым своим уханьем умудрившись привлечь к себе внимание множества кобыл, с напускной ленцой следивших за подтянутым земнопони, храбро стоявшим под струями холодной воды, окатывающими его спину и шею. В отличие от него, я не полезла под водопад, несмотря на заверение окружавших меня родственников в исключительной полезности этих процедур, и долго, с подозрением, разглядывала разноцветную воду, испытывая обуревавшее меня желание добраться до вершины горы и проверить, не прохудилась ли там какая-нибудь археологическая находка, вроде бочки со стратегическим запасом мазута. Впрочем, мои опасения оказались напрасны – несмотря на странный цвет, местная вода оказалась похожей на самую обычную воду, а разница температур, которыми различались никогда не смешивающиеся цвета, привела меня в настоящий восторг, и я категорически отказалась выходить из радужного бассейна, стилизованного под обычное озеро с наклонными стенками из бурого, шершавого камня. Перелет дался мне нелегко – отраставшие понемногу маховые перья заставляли крылья нещадно зудеть, а их длина, еще не достигшая прежней величины, заставила меня намахаться своими пархалками до боли в спине. Занырнув по самую шею, я легла на покатый бортик бассейна, и широко раскинула крылья, ощущая, как чуть теплые, обжигающе-горячие, и прохладные струи массируют мое тело, расслабляя усталые мышцы и согревая косточки, продрогшие в струях холодного горного воздуха. Даже перемазавшиеся в сахарной вате дети, устроившие на моем теле дикие пляски, не смогли вытащить меня из этой купели блаженства; не говоря уже о Кабанидзе, с суровым уханьем топтавшемся по моей голове, и подозрительно поглядывавшем на звонко журчащую воду…

Но это прекрасно удалось Фруту Желли, одним своим появлением разбившему эту маленькую идиллию.

— «Монсеньора, могу я побеспокоить вас в этот приятнейший из дней?».

— «Ну, в общем и целом… Да» — булькнула я, немного покривив душой. Солнышко пригревало, лимонад был хорош, а веселые вопли резвившихся в бассейне детей грели сердце, заставив меня размякнуть, и просто наслаждаться жизнью, пусть даже мне и не удавалось сделать этого до конца. Не в последнюю очередь, и из-за вот такого вот анахронизма, который изо всех сил демонстрировал Фрут, каждый раз подчеркивая этим, что разговор между нами будет вестись как между вассалом и его сеньорой. Признаюсь, вначале этот единорожий официоз заставлял меня едва ли не лопаться от гордости, но уже за несколько дней откровенно надоел, заставляя ощущать себя жеребенком, в компании сверстников играющихся в каких-то шпионов, или членов тайного культа – «Новости из Нью Сэддла?».

— «В том числе и они» — покосившись по сторонам, Фрут присел на бортик бассейна, и принялся делать вид, что играется с резиновым утенком, прибившимся к пологому краю огромной каменной чаши. Он молчал, не начиная разговор до тех пор, пока околачивавшийся рядом Слим «Лидер» Плам не отправится к своей супруге, привлеченный радостными воплями своего сына, с детской непосредственностью отжавшего у Санни большой, липкий и сладкий клок сахарной ваты – «Заведующая нейрохирургическим отделением решила прислать вам большую коробку шоколадных конфет».

«С чего бы это вдруг?» — хмыкнув, я вспомнила мелкую, тонкокостную кобылку, с которой обменялись немалым количеством колкостей и откровенных оскорблений, сцепившись из-за моей просьбы оставить в ее отделении Пистаччио – «Насколько я помню, она вышвырнула меня оттуда взашей. Что изменилось?».

— «Судя по еженедельному отчету, который она приложила к письму, количество страдающих от кошмаров и посттравматических неврозов пациентов уменьшилось более чем наполовину. Возможно, таким образом она хотела бы извиниться за грубость».

— «Или же поржать над тупой пегаской, подложив в них какой-нибудь линимент собственного производства» — пожала плечами я. – «Например, смешав в равных пропорциях снотворное, слабительное и мочегонное».

— «Сомневаюсь».

— «Ты прав, эта идея звучит слишком банально для профессора ее уровня» — пожав плечами, я вздохнула, протянув ему бутылку с лимонадом. – «Можно извратиться и по-другому. Потом расскажу, как с кетамином, без реланиума, баловаться можно. В общем, не зря я оставила там Пистаччио, не зря…».

— «Она не упоминает никого напрямую, но хотела бы поговорить с вами лично».

— «Ясно. А чем тебя заинтересовало это письмо?».

— «Ничем. Просто передаю корреспонденцию, вхожу в курс дел…» — наверное, я стала излишне подозрительной, но все же мазнула настороженным взглядом по вишневому жеребцу, что явно не осталось им незамеченным — «В конце концов, я еще не потерял надежду вселиться в обещанный замок».

— «Значит, мне нужен секретарь» — потянувшись, я попыталась выбросить из головы все проблемы, поджидавшие меня за пределами городка, лежа в чаше разноцветной воды – «Или даже канцелярия».

— «Несомненно, учитывая положение дел с табуном примипила» — сухо улыбнувшись, поддержал мою мысль единорог. Вздохнув, он крякнул, но все же спустился по наклонной стеночке бочага, завалившись рядом со мной — «Раг, ты серьезные вещи слушать в состоянии?».

— «Да» — на этот раз его голос звучал гораздо серьезнее, без намека на всю эту культовую помпезность ушедших эпох – «Что случилось на самом деле?».

— «Принцессы возвращаются, Скраппи. Вчера пришло сообщение, что переговоры закончены, и повелительницы направляются в Кантерлот. Ее Высочество, принцесса Луна, вылетает из Пизы сегодня» — увидев, что эта информация меня не сильно заинтересовала, он снова вздохнул, и перевернувшись на бок, замолчал, провожая глазами пару кобыл и грифонку, о чем-то оживленно болтавших на ходу. Дождавшись, пока эта троица «совсем-совсем не заинтересовавшихся валявшимся без дела жеребцом» подруг удалится, оставив после себя терпкий, плохо скрываемый запашок, выдававший их с головой, он коснулся копытом моего крыла, случайно или нарочно делая вид, что просто пытается приударить за приятно проводящей время пегаской – «А еще те сокровища, которые мы отдали этим энтузиастам интриг, не попали в эквестрийское казначейство».

Я ощутила, как мой желудок превращается в тяжелый шар, и камнем падает куда-то в область таза.

— «Это точно?» — помолчав, осведомилась я. Наверное, со стороны эта пауза казалась очень многозначительной, но на самом деле, все это время я была занята не мыслительными усилиями, или игрой на публику, а обычными попытками обуздать самый настоящий страх, вгрызавшийся в мои кости – «Ты видел, сколько их там было? Да под ними мог треснуть не только стол, но и пол!».

— «Две с лишним тысячи фунтов» — с несчастным видом пробормотал единорог, ненадолго растеряв весь свой облик пляжного повесы, подкатывающего шары к очередной текущей кобыле, желающей о хорошем курортном романе. Потребовалось время, прежде чем он смог справиться с собой, и вновь улыбнуться пролетавшему мимо портье, понимающе подмигнувшему жеребцу. Что ж, похоже, в некоторых делах не имеют значения ни раса, ни вид, а только извечная мужская и женская солидарность – «Мой старший сын проходит стажировку в казначействе, и он уверен, что подобное количество серебра невозможно протащить без чьего-либо ведома – даже если просто принести, и сложить его в уголочке хранилища. Значит…».

— «Значит, оно в него не поступало» — жеребец лишь горько вздохнул, проследив глазами за моим копытом, недовольно махнувшим в сторону Графита, задумавшего вдруг вновь поиграть в ревнивого мужа, и направлявшегося к нам вместе с тройкой горластых жеребят, обосновавшихся на его спине. Что ж, было приятно видеть, что малыш подружился с моими проказниками, и теперь на пару с ними, горланил что-то не слишком мелодичное, восполняя отсутствие пока еще слуха громкостью криков и свиста, пытаясь подражать в этом парочке свиристящих вовсю близнецов – «Что ж…».

— «Я подвел вас, монсеньора. Мне нет оправдания, ведь отдать им часть добычи было моей идеей» — с убитым видом пробормотал жеребец.

— «Послушай, Фрут! Ты принес мне вассальную клятву?» — сквозь зубы процедила я, рывком переворачиваясь на спину. Не вняв моему предостережению, Графит все так же целеустремленно топал в мою сторону, судя по всему, догадавшись по одному только моему виду, что произошло нечто не слишком приятное.

— «Да. И я готов понести…».

— «И я ее приняла. Значит, теперь твои проблемы – это и мои проблемы тоже» — я шарахнула копытом по воде, подняв в воздух фонтан разноцветных брызг, заставивший лежавших и слонявшихся неподалеку грифонов и пони удивленно оглянуться на шум – «Именно так это и работает. Понял?».

— «Но…» — кажется, теперь вишневый единорог был ошарашен не на шутку, и даже забыл подняться из воды, когда я поднялась из бассейна, ступая на ровно подстриженный газон – «Согласно грифоньим обычаям, это вассал оказывает услуги сеньору, и обязан…».

— «Он много чего обязан» — резко ответила я, выхватывая у подошедшего мужа полотенце, тотчас же окрасившееся всеми цветами радуги, пройдясь по моей мокрой шкурке – «И с него многое спрашивается. Но я – не грифон. И мой вассал будет тем, кому я доверяю. Практически членом семьи. И если кто-то станет твоим врагом, Желли – он станет и моим врагом. Личным. И тогда он очень пожалеет, что решил поднять на тебя лапу или хвост. Пусть я могу не многое – но кое-что я умею, и буду всеми силами защищать свою семью. Даже ценой жизни».

— «Понял, сеньора!» — наконец сообразив, что нужно подняться, жеребец вскочил, и попытался поймать меня за копыто, чтобы запечатлеть на нем куртуазный поцелуй. При этом на рычание подобравшегося к нам Графита он отреагировал лишь недовольным движением ушей, словно пытаясь отогнать ими уж слишком настырную муху – «Я счастлив, что не ошибся в своем выборе, госпожа!».

— «Фрут, мы, кажется, договорились о чем-то?».

— «Да-да… Прости, Раг. Это я от восторга» — повинился тот, бросив острый взгляд на возвышающегося над ним жеребца, оттеснившего меня от единорога. На его гриве уже повисла «группа поддержки», оживленно переговаривавшаяся чирикающими детскими голосами, и с недвусмысленным предвкушением поглядывавшая на вишневого единорога, словно на большую рыбную котлету – «Понимаешь, они могли приберечь сокровища как вещественное доказательство…».

— «ИЛИ ПОДАРИТЬ ЕГО. ПРИНЦЕССАМ. ОТ СВОЕГО ИМЕНИ».

Сказанное вновь заставило меня похолодеть.

— «Нет. Они могут сделать еще тоньше» — выдохнув, я заполошно огляделась, пытаясь отыскать глазами всех пони, которых отправила сюда дожидаться возвращения непутевой пятнистой пегаски – «Нужно собрать… Нет. Отставить. Никого не нужно собирать. Пусть остаются на этом курорте!».

— «Проблемы?» — поинтересовался Графит, глядя, как я снимаю с его спины детишек, по старой привычке, задумчиво облизывая их недовольно сморщенные носы – «Тогда полетели вместе».

— «Да, мне понадобится твоя помощь, дорогой. Ты же поможешь своей любимой кобылке, правда?».

— «Конечно-конечно» — в голосе жеребца прорезались сальные нотки, от которых предвкушающе вздрогнули хвосты у сновавших поблизости отдыхающих, как кобыл, так и жеребцов – «Шубу? Карету? Браслеты или колье? Учти, мы ведь рассчитались только за первые два месяца разлуки».

— «Просто проводи меня до Кантерлота» — вздохнув, я смерила его уничтожающим взглядом, и двинулась в сторону изгороди из кипарисов, где, в тени, отдыхали на скамеечке Бабуля и Дед – «Мне придется навестить одного моего нового знакомого, и боюсь, что он может быть не слишком рад меня видеть, поэтому на эту встречу я собираюсь прихватить самый большой грифоний меч из тех, что найду… И кстати, твое предложение о шубе я запомнила, дорогой!».

_____________________________________

[10] Уголовный военный кодекс.

[11] Акт покаяния, смирения.

[12] Ироничное название для большого количества наград, украшающих грудь кого-либо.

[13] Одесную — справа, по правую руку. Ошую – по левую (устар. старослав.).

[14] Закон, юридический документ или постановление, имеющее силу закона в одном определенном случае.

[15] Hemicrania (лат. «половина головы») — мигрень.

[16] Commy (англ. сленг) Коммунист.

[17] VC (англ. жарг) – армейский жаргонизм, обозначавший партизанов Вьетконга.

[18] Переносная будочка с креслом, использовавшаяся для недолгих прогулок вместо громоздких карет. Могла оснащаться колесами, словно тачка, но в основном, переносилась парой носильщиков.

## Глава 12: "Равноденствие" - часть первая [18+]

Срочно. Совершенно секретно.

Аналитическому Отделу.

“В ответ на Ваш запрос могу доложить, что исследования идут согласно утвержденному плану. Как следует из заключения доктора К. (приложения №2 и №3), объект не подозревает о проведении исследований, полностью удовлетворившись нашими объяснениями, и считает проводимые нами манипуляции рутинной проверкой здоровья, свойственной нашему народу.

В обозначенный в Вашем запросе период времени охарактеризовался столь резкой миграцией паттерна сознания от типа “С” к типу “В”, что Ваше предположение о сохранении этой тенденции в отношении типа “А” было встречено оживленными дискуссиями, которые не прекращаются до сих пор.

Еще большее волнение вызвало сравнение полученных от объекта образцов с предоставленными в наше распоряжение эталонными образцами “Х”, и недавно полученным “Y” — согласно им, обнаружено поразительное сходство образцов объекта “T” и текущего объекта исследований, с эталонным образцом “Х” — 89% и 70% соответственно. У нас пока нет объяснения этому феномену, но надеюсь, что после возвращения материалов, пропавших при налете на…”

Дальнейшее сообщение расшифровке не поддается.

Личность передающего установлена.

Ведется наблюдение.

— «Ну что, Скраппи, ты уже подумала, куда отправишься после отставки?» — поинтересовался одним погожим утром Графит. Поднявшись не слишком рано, семья долго раскачивалась, просыпаясь, шныряла от копытомойника к туалету, и лишь когда внизу загудела, просыпаясь, большая кухонная печь, все собрались за широким столом в ожидании завтрака. Набегавшись из кухни в гостиную, я наконец присела возле детей, принявшись помогать им кушать такую вкусную и полезную кашу, ну а на самом деле — запихивать ее в кривившиеся детские рты, пресекая все попытки нецелевого использования, вроде кидания ею в брата, или рисования маме усов. Услышав вопрос, я остолбенела, чем тотчас же воспользовалась Берри, ловко увернувшаяся от направлявшейся к ней ложки.

— «Ээээ… А это уже решено?» — проблеяла я, откладывая в сторону инструмент жеребячьего угнетения, вместо рта, очутившийся на салфетке, повязанной вокруг шеи дочери. Как и у всех земнопони, в нашем доме все предметы были надежными, основательными, даже грубыми с точки зрения какого-нибудь пегаса или единорога – под стать юной матери, лишенной копытокинеза, поэтому я не слишком удивилась облегченному вздоху, которым дочь приветствовала избавление от деревянного половника, способного зачерпнуть половину тарелки за раз – «Меня еще вроде бы не вызывали во дворец…».

— «Я думал, что да» — тон мужа стал напряженным. Он тоже отложил ложку, с помощью которой умял уже вторую тарелку золотистого, рассыпчатого пшена, обильно сдобренного льдисто блестевшими кубиками сливочного масла, и выжидающе уставился на меня – «Помнишь, что ты обещала нам по приезде в Кантерлот?».

— «Ну, я же не могу вот так все бросить, и уехать» — растерянно развела я крыльями, стараясь не уронить стульчик Санни, опасно закачавшийся от моего неловкого движения. Сидевший на нем шалун счел это новой игрой, и радостно завизжал, размахивая маленькими крылышками – «Мы же это уже обсуждали. У нас сейчас плац напоминает палаточный городок из-за набившихся в казармы оболтусов, желающих стать новичками, и с этим мне предстоит что-то сделать, и побыстрее. А еще начали прибывать раненые из госпиталей, которых нужно где-нибудь разместить – и желательно, не в палатках за городом. Некоторых придется комиссовать, хотя я постараюсь оставить всех, кого смогу, на службе, определив во вспомогательный персонал. А еще награды, добыча, реорганизация – да и Кладбище Забытого нужно переименовать и основательно отремонтировать… Видишь сколько дел? И все это бросить на половине дороги?».

— «Эти дела никогда не закончатся, и ты это прекрасно знаешь!» — сердито буркнул муж, отодвигая тарелку – «Сначала одно, затем другое, а потом ты снова улетишь на север – «ведь эта крепость сама себя не построит, верно?», и мы вновь потеряем тебя на следующие полгода. И где потом тебя разыскивать? В госпитале, или сразу в…».

— «Ну, раз таков ее долг, не след нам ей мешать» — глубокомысленно высказался Дед. В тайне от следившей за малышами Бабули, он уже успел капнуть себе в чашку клювадоса, и принялся набивать свою трубку.

— «Дети, не ссорьтесь» — попробовала усовестить нас старая пони, заботливо отирая рот сидевшему рядом с ней Санни-младшему, с любопытством блестевшему на нас своими голубыми глазенками – «Давайте проведем это утро мирно, возблагодарив богинь за то, что все закончилось».

— «Думаете, я не знаю, что такое долг, мистер Санни? Или принцессы? Разве они не пытаются уже год уговорить ее оставить на время службу, послужив им другим образом?» — продолжил кипятиться Графит, рывком поднимаясь из-за стола – «И нет, миссис Лиф, я уже знаю, что ничего не закончилось. Никогда не закончится. И раз за разом она будет улетать от нас, пока не пропадет – навсегда. Но кажется, кое-кому здесь просто безразлично, что будут думать об этом близкие ей пони!».

— «Все зашло настолько далеко?» — помолчав, обратилась я к старикам, дожидаясь, когда утихнет звон в ушах от двери, захлопнувшейся за спиной вышедшего на улицу мужа – «Почему нельзя… Ну, я не знаю…».

— «Совмещать? Ха-ха! Тогда тебе нужен был кто-то вроде того парня с окрестной яблочной фермы» — коротко хохотнул Дед, со скрипом поднимаясь из-за стола. Освободившийся от докучливой опеки Бабули, Санни радостно уцепился за холку старика, и болтая в воздухе задними ножками, поехал на нем в сторону любимого кресла Деда – «Вот тебе будет и крепкий тыл, и детишкам с малолетства наука. Но раз уж так получилось, то не хнычь, не хнычь. Вон, как хорошо было, когда вы вместе на ярманку, в горы, отправились. Вот и думай, мотай на ус, как тебе с семьей в мире жить, и делу не навредить».

— «Все бы тебе шутить, да бахвалиться!».

— «А как вы с этим справлялись, ба?» — вздохнув, поинтересовалась я у нахмурившейся земнопони, собиравшей со стола оставшуюся от завтрака посуду – «У вас ведь, наверное, такие же споры были, когда дед уходил в Сталлионград?».

— «Были, как не быть» — вздохнула старая кобыла, сметая крошки с уже не новой, но все еще крепкой и начисто отстиранной скатерти, на поверхности которой виднелись не выводимые пятна от ягодного варенья – «И ругались, и расходились, и снова сходились с этим старым дурнем. Но я врачом была, не забывай. Оттого-то и вынесла, вытерпела его отлучки. Ведь каждый раз у меня перед глазами этот болван появлялся, когда нам кого-нибудь из раненых или больных привозили. Потому и вынесли, не разбежались. Ну, а потом, как он в отставку вышел, все само собой и наладилось».

— «Я не могу ждать, пока все наладится само собой» — прошептала я, глядя в открытое окно. Легкий ветер приподнял занавески, донося до наших ушей шум проснувшегося городка, на мгновение, перекрытый паровозным гудком, предвещавшим прибытие Кантерлотского Девятичасового – «Ну почему все так сложно в этой жизни?»

— «Потому что все мы живые, и грифоны, и пони» — просветила меня Бабуля, толкая перед собой тележку с горкой грязной посуды – «У каждого из нас свой характер, мечты и желания. Каждый из нас хочет жить по заповедям своих божеств, и когда мы все поймем, что не так уж и отличаемся друг от друга – тогда-то и настанет прекрасное, самое лучшее время».

— «Это одна из заповедей селестианцев?» — криво усмехнулась я, стараясь не показать своей незаинтересованности в словах Бабули. От Духа я подхватила ту странную смесь спокойной уверенности в существовании высших сил, и понимания того, что как и все высшие, они вряд ли слышат голос одного-единственного существа, занятые более глобальными проблемами, без которых, как водится, не может существовать эта вселенная, поэтому отнеслась к словам старой пони без должного пиетета – «Исходя из личного опыта я узнала о том, что чем более развитым становится общество, тем больше становится терзающих его проблем и противоречий, которые рано или поздно…».

— «Тсссс. Я помню» — проходя мимо меня, пожилая кобыла мазнула хвостом по моей мордочке, прерывая мои многомудрые излияния – «Что бы там ни происходило с тобой в прошлом, оно осталось в прошлом. Хорош ли был тот, кто был в тебе, или плох, уже не важно. Теперь ты свободна, и поверь мне на слово – именно через безверие к тебе и приходят все твои беды».

— «От безверия?!» — поперхнувшись, я уставилась на седую земнопони, не веря собственным ушам – «Я? Первая Ученица Принцессы Ночи?! Кому как ни мне знать мудрость и силу богинь!».

— «Вот именно» — покровительственно усмехнулась Бабуля, толчком ноги открывая дверь на кухню, из которой вырвалось облако серебристого пара, затянувшего комнату ароматом тушащейся капусты – «Ты знаешь, а не веруешь. В этом-то вся и причина».

— «Но… Какая разница?!».

— «Узнаешь сама».

— «Ничего не понимаю» — растеряно проговорила я, оглядываясь на Деда, и тыча копытом в сторону кухонной двери, за которой скрылась старая пони – «Нет, ты слышал?!».

— «Сходи в Храм Света» — просто посоветовал мне старик. Дождавшись, когда закроется кухонная дверь, он выудил из-за подлокотника спичечный коробок, и принялся прикуривать свою трубку, хитро поглядывая на Санни, зачарованно следившего за манипуляциями деда – «Просто сходи. Без обязательств. Зайди. Посмотри. И тогда составишь свое мнение».

— «Думаешь, стоит? И что мне нужно надеть? Что принести?».

— «Попробуй» — улыбнулся мне старый гвардеец, выпустив из ноздрей ароматное облако табачного дыма, на радость засмеявшемуся внуку, принявшемуся ловить замысловатые колечки, вылетавшие изо рта старика – «Плащ с капюшоном, если хочешь побыть наедине с самой собой, и богиней. Обычай старинный, но верный».

— «И все? А…».

— «Все узнаешь сама. Если захочешь» — по-стариковски упрямо пресек на корню мои расспросы Дед. Взяв передними ногами внука, он принялся подбрасывать радостно вскрикивавшего жеребенка, с удовольствием кувыркавшегося в воздухе, расправив крошечные крылья – «Не гонись за далекими горами. Гляди под ноги. Не потеряй того, что уже есть у тебя на спине».

— «Скажи, почему ты так хочешь уехать?».

— «Мы могли бы хорошо отдохнуть» — выйдя на крыльцо, я быстро прижалась к боку Графита, не давая мужу возможности отогнать меня, или уйти самому. Он был до странности напряжен, и сердце его гулко бухало, отдаваясь ударами молота во всем моем теле. Вот уж верно говорят, что муж и жена – суть одна неразрывная личность. Две половинки, нашедшие друг друга в огромном мире – «Тебе нужен отдых. Помнишь того психиатра? Он рекомендовал тебе переезд туда, где тепло, и обязательно отдых на море».

— «Графит… Ты разучился врать?» — осведомилась я, ощущая внутри солидарность Древнего – «Разве мы не семья? Разве я не говорила тебе, что семья для меня дороже всех на свете?».

— «Со мной все нормально!» — сердито отрезал муж, и замолчал. Я открыла было рот для того, чтобы огрызнуться, но вняв молчаливому предостережению Духа, промолчала, и лишь искоса наблюдала за супругом, по-видимому, все еще не собиравшимся уходить.

Возможно, это было бы самым правильным в подобной ситуации.

«МУЖЧИНЫ — ЭТО ПРОСТО ВЗРОСЛЫЕ ДЕТИ» — вздохнул Дух, вместе со мной разглядывая просыпавшийся городок. Отделенный от ратуши площадью и густыми кустами, наш дом находится практически в самом его центре, и спустя всего несколько лет после прибытия в Понивилль, я уже ощущала себя самым настоящим старожилом. Весеннее солнце пригревало все жарче, вытапливая последнюю грязь из пыльных дорожек города, и мне вдруг захотелось взять в зубы метлу или лопату, помогая природе довершить начатое ею дело.

«Наверное…» — ощущение было настолько странным, что я не сразу поняла, что меня уже настойчиво дергают за пряди отросшей гривы, требовательно пища, и тыча маленьким копытцем в сторону ратуши, откуда уже доносились звонкие детские голоса. Убедившись, что завладела моим вниманием, Берри требовательно засвистела, требуя тотчас же отпустить ее погулять. Увидев, что мать, по привычке, уже потянулась к ней, чтобы вновь вылизать мордочку и затолкать под крыло, где маленькая засранка уже почти не помещалась, дочь шустро отпрыгнула в сторону и весело засмеялась, увернувшись от большого крыла – «Спасибо, что помогаешь. Без тебя я была бы очень несчастной идиоткой, наверное, рано или поздно, попав в компанию каких-нибудь дур-феминисток, требующих то, чего не могут ни получить, ни заслужить».

«У ВСЕХ СВОЯ ДОЛЯ» — достаточно лицемерно вздохнул тот, явно испытывая к затронутой теме достаточно сложные чувства, колеблющиеся от непонимания, до откровенной неприязни – «ТЫ МОЛОДЕЦ. ДЕРЖИСЬ. УЧИСЬ. И Я ПОМОГУ. ПРОСТО ПРОЯВИ ТЕРПЕНИЕ».

«Стараюсь» — вздохнула я, украдкой поглядывая на мужа, застывшего темной глыбой возле крыльца. Набежавший ветерок взъерошил его отросшую за зиму гриву, и поигравшись с бородкой на упрямо выпяченном подбородке, с шуршанием улегся на соломенной крыше нашего дома.

— «Это все сны. Просто сны» — наконец, раздался голос Графита, и я поздравила себя с тем, что послушалась моего симбионта, и просто подождала, не докучая глупыми вопросами – «Странные. Про какую-то призрачную фигуру. Кажется, единорога. И… И у нее нет рта – он словно заклеен, или зашит… И когда она пыталась реветь – ее губы тянулись на местах швов, словно прутья решетки… В общем, я не могу это объяснить. Но это было ужасно. Каждый раз, каждую ночь».

— «Понимаю» — именно это слово, как мне показалось, было нужно ему в этот момент. Не совет, не одобрение или вопрос – а ощущение понимания. Манипуляция? Наверное, но думаю, что это была просто одна из небольших кобыльих хитростей, с помощью которых мы порою так легко, беззаботно и легкомысленно вертим своими жеребцами – «Что будем делать?».

Повернув голову, Графит озадаченно уставился на меня, словно у меня вдруг выросло две головы. В ответ, я постаралась всем своим видом выразить готовность прямо сейчас, не теряя ни минуты, начать делать… что-нибудь. И неважно, чем бы то ни было.

— «А если мы отправимся на Галлопфреи?» — наконец, неуверенно проговорил он, пряча нерешительность под маской глубоких раздумий – «Помнишь, однажды мы там отдыхали? Тебе даже понравилось… Какое-то время».

— «Аааага…» — как можно бодрее промямлила я, стараясь не вспоминать о пегасьей своре, в два счета доведшей меня до слез, и испортившей нам весь отпуск. Конечно, теперь все обернулось бы абсолютно по-иному, но несмотря на зачесавшиеся копыта, я решила, что не стоило портить отдых ежедневными драками с местным пернатым хамлом – «Вот только есть небольшая проблема – особым декретом принцесс от середины прошлого года, Высочайшим указом мне запрещено появляться на этих островах, выбранных Их Высочествами для отдыха и увеселения. Особенно, когда там оттягиваются сами принцессы».

— «Эээээ?».

— «Сама удивляюсь!» — честно захлопав глазками, я вспомнила вечер на балконе королевских покоев, вкус рожденного лунным светом вина, и открытый, душевный смех аликорнов, на время сбросивших хотя бы часть своих масок – «Но в Эквестрии есть еще множество мест, где мы еще не были, верно? Что, если мы отправимся куда-нибудь далеко-далеко, когда уляжется вся эта предпраздничная суматоха? В Нью Сэддл, например…».

— «Кажется, там находится тот госпиталь нейрохирургии, который ты под завязку забила своими подчиненными?».

— «Ну, или в Сталлионград…».

— «Поближе к этому Комиссариату. Ага» — вновь срезал меня на взлете Графит – «Скраппс, ты издеваешься?».

— «Нет, я просто…».

— «Я подумаю об этом. Но место выбирать буду сам!» — строго заявил мне муж. Приподняв мой круп своим черным крылом, он буквально подбросил меня вперед, ловко скинув с крылечка – «А твоя задача – следить за детьми. Вон, видишь, что делает Берри?».

— «А что она… Берри!» — озадаченная столь быстрым выпроваживанием из дома, я совсем позабыла о дочери, наивно полагая, что та уж точно никуда не денется из-под взглядов родителей, но… Обернувшись, я увидела тонкие жеребячьи ножки и задницу, вихлявшиеся над низким заборчиком, огораживавшим клумбы с цветами, которые любовно выращивала миссис Рифф. Уже открыв было рот, чтобы глубокомысленно изречь какую-нибудь назидательную банальность, я вдруг с ужасом увидела, как меняются эти ножки, вместо огненно-рыжего, приобретая загадочный серый цвет – «Берри!!!».

Рванувшись вперед, я бросилась вслед за дочерью, уже исчезавшей среди цветов, ориентируясь на трясущиеся зеленые стебли, среди которых мелькала серая шкурка. Всполохи ярко-голубой гривы, словно кусочки упавшего на землю неба, вспыхивали то тут, то там, заставляя меня прыгать из стороны в сторону в попытках поймать отчаянно вопившую дочь – похоже, бедняжка сама перепугалась от собственной смелости, и теперь металась среди высоких цветов, с хрустом ломая толстые, зеленые стебли. Наконец, она обнаружила достаточно широкую щель среди выкрашенных в белое досок, и шмыгнула на улицу, оглашая переулок между домами зубодробительным свистом.

— «Берри! Стой!» — шлепнув крыльями по воздуху, я бросила себя вверх, всего в пару взмахов догоняя удиравшую дочку. Увы, та не видела, и похоже, не слышала меня, продолжая нестись в сторону колючих кустов, за которыми скрывалась городская ратуша – чтобы не приземлиться прямо на голову Берри, мне пришлось широко расставить ноги, одна из которых тотчас же подвернулась, заставив меня пропахать носом по всему переулку, очутившись у ног темной фигуры, закутанной в просторный зеленый плащ с большим капюшоном. Одной ногой незнакомка, чьи изящные ножки виднелись из-под плаща, цепко держала за шкирку мою беглянку, уже не визжавшую, а лишь глухо поскуливавшую от страха, всеми четырьмя ногами и хвостом прикрывая глаза.

— «Прощтите…» — сначала голос показался мне не знакомым, но затем я разглядела розовые локоны и желтую шкурку, вместе с робким голосом выдававшие эту пони получше любого запаха, который, кстати, я все еще не могла узнать. Что-то странное, животное и очень опасное пахнуло на меня из-под плаща, заставив ощетиниться, подобно побитой собаке. Рванувшись вперед, я выхватила свою дочь из-под бабки знакомой, и быстро упрятала себе под крыло, для надежности, повернувшись к ней другим боком – «Извините… Я…».

— «Берри, лапочка! И как же ты так…» — дрожащим голосом пробормотала я, молясь всем богам и богиням о том, чтобы в переулке между нашими домами было достаточно темно для розовогривой пегаски, которой совершенно не полагалось видеть и знать о самом большом нашем секрете – «Вот накажу тебя, и на неделю дома закрою! О, привет, Флаттершай».

— «Привет, Щкраппи» — неуверенно откликнулась та, пряча глаза за челкой мягкой розовой гривы. Резвый ветерок закрутил шикарные пряди, по которым втайне сохла от зависти главная модница нашего городка, и я с удивлением увидела широкие и плоские солнцезащитные очки, скрывавшие за собой почти половину морды желтой пегаски, словно огромные глаза стрекозы.

— «Ааа… Твой… Уммм… Партнер… Он дома?».

— «Графит? Дома» — удивилась я, непонимающе глядя на желтую тихоню, вырядившуюся, словно шпион из третьесортного детектива – «А зачем он тебе?».

— «Оу, это твоя малыщка? Какая прелещть!» — шепеляво произнесла Флаттершай. Казалось, будто это ей, а не мне, выставили половину зубов, и запретили на милю подходить к любому дантисту – «Но ражве она не должна быть рыжей, а не щерой?».

— «Кто ты? Ты не Флаттершай» — напряженно произнесла я, попятившись от стоявшей передо мной пони. Мысли о перевертышах сами собой пробудились у меня в голове, когда, протянув вперед крыло, я резким движением попыталась сбить со стоящей передо мной пегаски ее здоровенные очки с темными стеклами – «Пони не смог бы увидеть этого в темном переулке, да еще и в этих солнцезащитных очках!».

— «Хсссссссс!» — несмотря на всю доступную мне скорость, желтая пони неожиданно ловко уклонилась от жесткого махового пера, едва-едва мазнувшего ее по глазам, и лишь взъерошившего розовую прядь роскошной гривы. Злобно, хищно зашипев, она ощерилась, продемонстрировав мне два длинных и острых клыка, показавшихся из-под приподнявшейся верхней губы – и тут же, смутившись, сделала шаг назад, прикрывая морду крылом.

Кожистым, желтым крылом, покрытым остатками изломанных перьев.

— «Пожалуйшта, не делай этого!» — прошепелявила она, буравя меня недобрым взглядом из-за своих огромных очков. Мне даже показалось, что я вижу алые точки за темным стеклом – «Мне нужно шрочно увидеть миштера Раг!».

— «Я ждал вас несколько позже, миссис Флаттершай» — раздался позади меня голос Графита. Недолго думая, я попятилась, и вместе с дочерью юркнула ему за спину. До дома было всего несколько шагов, и я уже открыла рот для того, чтобы громким воплем оповестить дюжину охламонов, шатающихся на нашем заднем дворе о том, что нам крайне нужна их помощь… Но не успела издать и звука, как широкое крыло мужа закрыло мой рот, превратив боевой клич в тихий писк, раздавшийся сквозь кожаную перепонку – «Дорогая, пожалуйста, не паникуй. Это всего лишь миссис Флаттершай».

— «Вава вывово!» — проорала я, ощущая себя клоуном, пытающимся надуть шарик с гелием, и мое «Хрена лысого!» превратилось в набор неясных мяукающих звуков. Впрочем, Графит меня понял.

— «И не ругайся. Я думаю, что рано или поздно, она должна была все тебе объяснить».

— «Ох, как бы я хотева, штобы мне никохда не пвишлошь этого сделать!» — прошепелявила та, вновь, по самый нос, закутавшись в темный плащ с капюшоном – «И это шнова началошь, прямо в Равноденштвие!».

— «Думаю, вы пришли прямо по адресу, миссис» — покосившись на мои вытаращенные глаза, глядевшие на него поверх крыла, усмехнулся муж. Рядом со мной появилась мордочка успокоившейся Берри – егоза, как обычно, быстро очухалась от потрясения, и вылезла поглядеть, почему это взрослые вновь заняты какой-то жутко интересной игрой, и как обычно, без нее – «Милая, у меня будет к тебе одна просьба…».

— «Ага, просьба. Как же! Выставил меня прочь, и сидит там теперь, у этой… Этой Флаттербэт!» — бурчала я, вместе с жеребятами пыля по подсыхавшим улочкам. В отличие от крупных городов, Понивилль еще не обзавелся такой полезной вещью, как повсеместно мощеные улицы, большая часть которых каждую осень и весну утопала в грязи. Не то, чтобы я слишком уж жаловалась на беспутицу, обзаведясь такой удобной вещью, как копыта, но все еще косо глядела на жеребят, с веселыми воплями нырявших в самые глубокие и грязные лужи. «Запретить и отругать», скажут некоторые мамы? Возможно… Но мне казалось, что время, проведенное с матерью, должно кардинально отличаться от тягомотины, которой они досыта наедались во дворце, во время моих долгих отлучек, поэтому я не запрещала им отрываться на полную катушку здесь, в этом маленьком городке, не обременяя ни их, ни себя чересчур назойливой опекой.

В конце концов, они сами, на собственном опыте должны были узнать про опасности, подстерегающие их на каждом шагу, и я знала на собственном опыте что синяк, или подранная при падении шкурка гораздо лучше вбивают в голову осторожность, чем любые нотации, окрики или ремень.

Мало-помалу я начала успокаиваться, и перестала оглядываться на уходившую за город дорогу, вьющуюся между яблоневых рощ, возле которых, на берегу речки, жила затворница Флаттершай. «Она все объяснит тебе позже» — сказал на прощание муж, сунув мне в копыта нашейный кошелек и список покупок, после чего удалился, оставив меня и детей, ради помощи этой… Этой…

«Ладно. Не горячись, подруга. Подумай» — уговаривала я себя, идя от одной лавочки к другой. Список был длинным, и почему-то включал в себя чеснок, сушеные осиновые почки, спиртовую горелку, и остро заточенный кол. Последней в списке была капа для зубов, что вообще поставило меня в тупик, и я долго чесала голову вместе с владелицей последней лавочки, которую я посетила, долго и напряженно размышляя, где в нашем городке, можно достать такую редкую и необычную вещь.

К счастью, ответ нашелся сам по себе, с жутко загадочным видом и прямо у нас перед носом украсив стену дома рогописным плакатом «Чисти зубы после еды!».

— «Да, у меня есть капы» — не стала отпираться Колгейт. Синяя единорожка жила недалеко от библиотеки, в одном из двух трехэтажных домиков, соединенных мостиком-переходом, и войдя в ее дом, я тотчас же уловила запах какого-то антисептика, яснее ясного говорившего о профессии этой кобылы — «Проходите. Сейчас поищу среди запасных. Но учти, это будет не дешево».

— «Думаю, я потяну» — нервно хмыкнула я, неопределенно позвенев почти пустым кошельком, в котором одиноко бряцало около десятка драгоценных камней. Скакавшие и игравшие всю дорогу, дети притихли, и беспокойно оглядывались, словно ощущая что-то недоступное для меня. Забравшись по привычке на материнскую спину, они с интересом осматривали комнату, выкрашенную в приятный голубоватенький цвет; радостным чириканьем обсудили жуткий плакат, демонстрирующий препарированные челюсти пони, и едва не вырвались из моих копыт, пытаясь добраться до множества инструментов, заманчиво сверкавших в стеклянных шкафах. А вот от зубоврачебного кресла и дочка, и сын шарахались как от огня, начиная испуганно хныкать, стоило мне сделать лишь один шаг в сторону этого не слишком уж и пугающего предмета меблировки. Я уже не один раз замечала, как странно мои дети реагируют на некоторые вещи, и решила посоветоваться с Луной по этому поводу – как знать, вдруг я упускаю что-то важное в воспитании этих маленьких монстров?

— «Нашла. С вас сто пятьдесят битов» — появившаяся из кладовки пони протянула мне бумажный сверток, в котором угадывались очертания чьих-то челюстей – «Кристаллы? Хорошо, кристаллы подойдут. Сорок восемь битов за каждый».

— «А почему не пятьдесят?».

— «Потому что билет до Кантерлота дороже» — уверенно отрезала единорожка, принимая от меня три широких и плоских кристалла ярко-алого цвета – «А еще проживание в нем – их же делают по заказу. Если тебе это покажется дешевле – милости просим, попробуй».

— «Нет, уж лучше я положусь на тебя» — передернувшись, я запихала пугавшую меня до усрачки часть чьего-то тела в седельную сумку – «Кстати, ты не знаешь, выбитые зубы можно восстановить?».

— «Тебе?».

— «Ага…».

— «Как я и думала. Открой-ка свой рот» — я послушно разинула пасть, демонстрируя отсутствующие зубы на верхней и нижней челюсти. Где-то они сейчас, в каком валяются сугробе, в сотнях, тысячах миль от Понивилля? – «Хмммм… Да тут у тебя еще пара сколотых есть. Это что за страшная катастрофа случилась?».

— «Это? Это копыто одного офицера, из наших. А вот эти улетели куда-то вслед за эфесом грифоньего меча. А вот этот сломался, когда я затормозила головой о каменную лестницу, на склоне Грифуса. А вот тот…».

— «Ладно, я тебя поняла» — перебила меня единорожка. Как и многие врачи, она была довольно непринужденной, если не фамильярной в разговоре, быстро переходя с пациентом на «ты», но рот осматривала довольно профессионально, никуда не спеша, и только похмыкивая в такт своим мыслям – «Парочка обезболивающих заклинаний, кое-какие лекарства – и думаю, через неделю ты будешь сиять кантерлотской улыбкой».

— «Так быстро?».

— «Конечно. Особенно если у тебя денежки есть. И жеребят с собой приводи. Или теперь вы слишком важные персоны для провинциального специалиста?».

— «Увы, это одно из ограничений, с которыми я столкнулась, когда произошло… Ну… Все это» — привлекать к нашей маленькой тайне очередного постороннего я не хотела, даже несмотря на заверения коронованных бабок малышей в том, что никто в «Крылатых Целителях» даже прошептать не посмеет о том, каких необычных пациентов им повезло наблюдать. В конце концов, как говорили создатели клювастых господ с севера этого континента, «Что знают двое – знает и свинья», поэтому я лишь покачала головой в ответ на столь грубую подначку, брошенную мне голубой единорожкой. Впрочем, я все же решила немного подлизаться к этой энергичной активистке здорового образа жизни, особенно после того, как заметила возле зубоврачебного кресла хирургический столик, на котором валялись разные инструменты, казавшиеся орудиями жутких пыток даже под прикрывавшей их стерильной простынкой – «Ну, я же к тебе пришла, Колгейт, а не к кому-то другому. Причем именно как к специалисту, к соседке по городу, можно сказать».

— «Меня звали Колдгейт, Раг! Колд-гейт!» — непонятно отчего набычилась синяя пони, отбрасывая плававший перед ней шпатель точно в почкообразный лоток, к восторгу крутившихся на моей спине жеребят – «Но после того, как я поселилась в Понивилле, местные фермеры как только не склоняли мое имя – живущим тут земнопони, видите ли, сложно не коверкать все новые слова, подстраивая их под свой лад! Так я стала сначала непонятной Колгейт, затем – Колгехт, а в последнее время вообще превратилась в СиДжей! Поэтому я уже полгода как Минуэт – пускай теперь попробуют сократить это!».

— «Оу. Ясно» — понятливо закивала я, моментально догадавшись, кто именно из живущих тут земнопони дополнил гортанными звуками имя единорожки. Сладкие, сочные яблоки Эпплов уже давно были бельмом на глазу голубой кобылки, денно и нощно бьющейся за здоровье зубов жителей городка, так что мне не потребовалось много времени чтобы понять, кто именно, с удручающей периодичностью, оставлял укусы и бланши на теле настырной кобылы – «Ну, тогда я пошла? Как только освобожусь от службы – сразу к тебе».

— «Предупреди заранее. Буду ждать» — потянувшись носом к жеребятам, кивнула мне Минуэт. Покопавшись копытом в вазочке, она протянула им две небольшие открытки с какими-то зубоврачебными слоганами, мгновенно ставшие источником шумной, писклявой ссоры у меня на спине – «Ух, какие они у тебя живчики! Кстати, а зачем тебе капа?».

— «Понятия не имею» — честно ответила я, покосившись на сумку, в которой мне почудилось чье-то чужое, и очень недоброе присутствие – «Но если я окажусь не права, то скоро у меня появятся украшение из настоящих вампирских клыков!».

* * *

Весна заканчивалась, и уже через несколько дней лето должно было полностью вступить в свои права. Запах холодной земли, парующей под согревавшим ее солнцем, уступил место кружащим голову ароматам разнотравья, как по команде, украсившего земли Эквестрии вначале робкими лоскутками зелени, очень скоро превратившимися в великолепный изумрудный ковер, искрившийся миллиардами цветов, похожих при взгляде сверху на бесчисленные искорки, рассыпавшиеся по граням драгоценных камней. Паря в нагретом воздухе, я широко расправила крылья, и лениво пошевеливая расставленными маховыми перьями, словно пальцами, ловила восходящие воздушные потоки, похожие на теплые речные течения, мягким ударом подбрасывавшие меня на десяток футов и больше, отчего мой путь из прямолинейного постепенно превратился в кружащийся танец сорвавшегося с ветки листа.

Однако, я не спешила.

Это было странное ощущение свободы, когда не нужно было бежать, лететь, и падать, изо всех сил стремясь успеть, не опоздать, спасти или выжить. Когда можно было просто парить в объятьях ветра, двигаясь в сторону сверкающей точки на горизонте, то взмывая под облака на тугих простынях подхватывающих тело теплых воздушных течений, то вновь принимаясь медленно снижаться, наклоняясь вперед для разгона, или снова выравнивая свой полет. Шум ветра в ушах, дурманящий запах трав, блеск рек и прохладу лесов – я жадно впитывала их всем своим существом, танцуя на крыльях весеннего ветра, и забыв обо всем, начала тихонько мурлыкать себе под нос какую-то песенку.

— «Gather ye lords and ladies fair,

Come with me to the Renaissance Faire!

Hurry now,

We're almost there,

Tra-la-la-la-la, la-la, la-la!».

— «Опонеть!» — послышался где-то позади меня негромкий голос, едва слышимый за шумом ветра. Очередной подъем, и снова теплый воздух потащил меня вверх, к подбрюшью курчавого облака, словно шляпка гриба, венчавшего столб восходящих воздушных потоков. Скоро оно созреет, напитавшись влагой, поднимавшейся от земли, и сорвавшись с невидимой ветки, полетит по своим облачным делам – прямо в копыта ближайшего погодного патруля – «Сколько уже футов-то?!».

— «Закрой рот, и не попадайся ей на глаза!» — я заметила, как три фигуры, сверкая доспехами, последовали вслед за мной по этому восходящему воздушному коридору, стараясь держаться подальше, и при всем при этом не отставать.

— «There's too many stars for one sky to hold,

Some will fall, others are sold.

As the fields turn to gold

Down at the Renaissance Faire».

— «Ух ты...» — иногда безветрие переставало быть благом. В воздухе нужно все время находиться в движении, слушая грохот ветра в ушах. Безветрие и тишина – это падение, это высотная болезнь, по сей день собирающая дань с наиболее смелых пегасов. Вот почему большинство «гражданских» крылатых лошадок летало не слишком быстро, и не слишком высоко, придерживаясь наиболее комфортной для себя высоты в сотню понячьих футов, мало отличавшихся от тех, что были привычны для давно ушедших людей. И лишь возле крупных своих поселений и городов, пегасы взмывали под облака, забираясь на головокружительную высоту в одну-две тысячи футов, где жили те, кто называл себя «истинными пегасами», всей душой преданные ветру и небу.

Быть может, они и впрямь заслужили это прозвание.

Неспешный подъем закончился, и кружение вновь превратилось в скольжение – вниз, на струях ледяного ветра, впившегося острыми когтями в каждую щелочку доспеха. Краем глаза я заметила тройку хранителей тела из навязанной мне подчиненными сотни, рванувшихся вслед за мной. Одно-единственное крыло – на большее я не согласилась, в ответ на разумные, в общем-то, доводы Хая и Рэйна поинтересовавшись, с кем именно они собрались воевать в Эквестрии, ведь именно на небольшой, хорошо вооруженный отряд, тянуло это новое подразделение. Я была готова согласиться со многим, что мне показалось разумным — особенно в свете последних событий, когда в нужный момент у нас попросту не оказалось достаточного количества пони, чтобы пробиться из города, если бы в этом возникла нужда, однако отказываться от личной свободы, и изображать торжественный выезд принцессы тоже не собиралась. Компромиссом стало выделение мне целого звена из пятнадцати пегасов, трое из которых все время мотались за мной из Кантерлота в Понивилль. Что делали остальные? Ну, Твайли, это большой секрет. Скажу тебе, что многие жители нашего славного городка спали бы гораздо менее спокойно, если бы знали, что находилось внутри абсолютно непримечательного фургончика, припаркованного позади нашего дома, и с какой целью по нашему заднему двору прохаживалась дюжина одоспешенных, и вооруженных до зубов пегасов.

Грохот в ушах нарастал. Нарастало давление воздуха – такого плотного, такого неуступчивого, когда я ринулась вниз с почти километровой высоты. Вниз, вниз, вниз – сердце билось быстрее и быстрее. Мне хотелось скорости, хотелось оседлать этот непокорный воздушный океан, словно кита, и с грохотом промчаться по небу, подобно древнему божеству. Быстрее, быстрее, быстрее — дрожа от ужаса и предвкушения, я отдалась на волю ветра, подбрасывавшего меня, словно невесомый лист, и неслась вперед, навстречу зеленым лугам, раскинувшимся по обе стороны реки. Вызов, опасность, адреналин – все смешалось внутри. Я не думала — я ощущала, знала, предчувствовала, когда нужно дернуть ногами, когда резко вильнуть хвостом, выправляя намечавшийся крен, и когда пришло время вначале медленно, а затем все быстрее и быстрее расправлять сложенные крылья, меняя их стреловидность. Земля приближалась стремительно, словно несущийся поезд, и не выдержав, я завизжала от страха и удовольствия, переполнявшего мое тело. Резко дернув задними ногами, я выгнулась, переживая момент тяжелого, зубодробительного удара, отозвавшегося в каждой косточке моего тела, когда отведенные назад и наполовину расправленные крылья взрезали теплый воздух подобно ножам, швыряя меня вперед и вверх, прочь от волнующегося моря зеленой травы, слившегося в один непрерывный ковер, проносившийся у меня под брюхом. Скорость стремительно падала, и спустя миг я уже смогла перевернуться в воздухе, заложив на правый бок головокружительную бочку, после чего вновь заработала крыльями, ощущая, как возвращаются силы в застоявшиеся за месяц бездействия мышцы; как скрипят и жалуются обрадовавшиеся долгому бездействию сухожилия и суставы. Стремительно отраставшие перья уже не шуршали, а грозно посвистывали на ветру, напоминая о моей глупости, грозившей закончиться катастрофой, но я приказала им – и себе – забыть об этом, хотя бы ради того короткого мига, во время которого тяжесть перегрузки давит на твою спину, ветер выворачивает крылья – а по ногам, подобно сотням плетей, лупят верхушки травы, ложащейся под ударом взбаламученного, разъяренного ветра.

— «Мэм!» — увы, долго барахтаться в океане запахов и красок мне не позволили. Оглянувшись, я заметила догонявшую меня тройку легионеров, о чем-то возбужденно переговаривавшихся на лету. Я не знала, последовали ли они вслед за мной на эту самоубийственную вертикаль, или же приготовились приземляться, и оперативненько отскребать мои останки с того безымянного поля, с честью доставив их в Кантерлот, но судя по их мордам, особенного впечатления все произошедшее на мою охрану не произвело.

Впрочем, их трудно было за это судить – в конце концов, все они были настоящими пегасами, в отличие от меня.

— «Мэм! Со всем уважением я должна заметить, что безопасной высотой и скоростью для этого маневра являются…».

— «Я знаю, знаю» — поморщившись, я повела плечами, отчего распрямившиеся крылья качнули меня с боку на бок, словно жирную, неповоротливую утку – «Мне просто захотелось пошалить».

— «Да, мэм».

— «Декан, мэм! Там внизу поезд!».

— «И что же?» — моя собеседница недовольно покосилась на свою подчиненную, возбужденно тыкавшую копытом в сторону земли. Где-то там, вновь далеко-далеко внизу, среди зеленых полей вилась блестящая нитка рельсов, соединявшая окрестные городки. Юго-запад Центральной Эквестрии, этот медвежий угол, находившийся всего в сутках езды от столицы, являлся настоящим образчиком патриархального фермерского быта, и окружавшие Понивилль городки мало чем отличались от своего собрата в плане быта, поэтому паровозные компании не спешили тянуть в нашу сторону дополнительные железнодорожные ветки, уверенные, что жители этой глубинки все так же довольствуются одним-единственным железнодорожным путем, по которому, как по кругу, носятся маленькие, разноцветные поезда.

— «Стоит. И пони вышли зачем-то…».

— «Вижу» — прищурившись, я уставилась вниз, на проплывавший под нами изгиб железнодорожных путей, на котором, изогнувшись, торчал короткий состав из пяти вагонов – «И пара нет. Может, случилось что? Нужно узнать».

— «Мэм, мы должны прибыть в Кантерлот…» — с озабоченным видом поделилась со мной своей озабоченностью сиреневая пегаска. Я медленно повернула в ее сторону голову, и не отводя взгляда от недоуменно уставившейся на меня кобылы, сделала крен на левый бок, начав по спирали спускаться в сторону поезда. Потребовалась целая секунда чтобы та наконец сообразила, в чем, дело, и судорожно заработала крыльями, стараясь держаться вровень со мной, не отставая, и не вырываясь вперед.

— «Если мне понадобится чье-либо мнение по поводу того, что можно делать Легату, а что нет, декан, я обязательно им поинтересуюсь» — ледяным тоном произнесла я, заставив летевших рядом подчиненных судорожно закивать – «Чем дальше, тем больше я убеждаюсь в том, что идея формирования этой сотни была худшим решением из тех, что мы принимали за все время существования Легиона».

— «Мэм, я же просто хотела помочь!» — не сдержавшись, завопила сиреневая, уставившись на меня круглыми от обиды глазами – «Я боялась, что вы можете опоздать!».

— «И забыла, как нужно обращаться к своему командиру?».

— «Нет, мэм!».

— «Значит, решила бросить мне вызов?» — то складывая, то вновь расплавляя крылья, я снижалась к застывшему поезду, уже безо всяких пегасьих трюков со зрением видя разбредшихся пассажиров. Вышедшие из вагонов пони подходили к паровозу, ходили по путям, но по большей части – просто валялись на травке, уже украсившейся кое-где расстеленными скатертями для пикников. Похоже, особой опасности в происходившем все-таки не было, но я решила разобраться, что же именно происходило с этим поездом, и ни за что не простила бы себя, если бы упустила возможность поглядеть, как механики копаются в его металлических потрохах – «Госсип, да? Так вот Госсип, ты знаешь, что можешь высказать свое мнение – но только с моего разрешения. Это понятно?».

— «Да, мэм».

— «Если я вольно общаюсь со своими офицерами, это не значит, что я буду рада выслушать умные мысли от каждого своего подчиненного. Для этого у вас есть Рэйн – вот ему в уши и дуйте. Это понятно?».

— «Д-да, мэм!».

— «Объясни это своим подчиненным, Госсип. И передай всем, с кем я еще не успела поговорить» — вздохнув, я почувствовала укол сожаления от того, что такой прекрасный момент был прерван рутиной, словно грязным накопытником, вторгшейся в этот солнечный день – «И если мне придется втолковывать всем в этой «особой» кентурии, что не командир подчиняется им, а они – командиру, то поверь, я быстро закончу этот бардак!».

— «Ясно, мэм!» — быстро отозвалась пегаска. Судя по ее виду, мои слова если не напугали, то явно встревожили всю эту троицу карьеристок, что дало мне повод надеяться на то, что это даст им богатую пищу для размышлений. Пройдя на бреющем полете вдоль поезда, я убедилась в отсутствии какой-либо паники, и окончательно успокоилась, увидев машиниста и кочегара, сокрушенно заглядывавших в длинные ящики, расположенные вдоль бортов их небольшого локомотива. Старый добрый 2-2-0, выкрашенный в задорные «вондерболтовские» цвета, сине-золотистой коробочкой стоял на путях, беспомощно выставив в небо трубу, исходившую, словно кровью, последней тоненькой струйкой дыма, страдая, как и все паровозы данной серии, от своего главного, и ставшего со временем, фатального недостатка – отсутствия нормального тендера. Я не знала, что именно мешало паровозным компаниям прикрепить вслед за паровозом еще один, пусть и небольшой, вагон, в котором можно было бы хранить уголь и запасы воды, вынуждая команду локомотивов складывать горки угля «про запас» прямо на полу их и без того маленькой будки, а иногда – и в первом вагоне поезда, но факт оставался фактом, и пассажирам, уже привычным к подобного рода превратностям пути, оставалось лишь слоняться вокруг поезда, да организовывать импровизированные пикники на обочине.

— «Кажется, все в порядке» — буркнула надувшаяся Госсип, недобро глядя на машинистов, уже спешивших к нам по путям. Один из них заметно прихрамывал, то и дело останавливаясь, и поджимая правую переднюю ногу – «Опять обделались со своими пыхтелками! Нет, чтобы как раньше, в дилижансы запрягаться, или самим эту штуку тащить! Как раз к утру бы и успели».

— «Предлагаешь им помочь?» — едко осведомилась я у поджавшей губы подчиненной. Судя по ее виду, она бы не отказалась от этой мысли, заставив Легата разок-другой побегать в упряжке, чтобы та научилась наконец ценить свои крылья, подаренные природой и промыслом богинь – «Эквестрийский Легион. Можем вам чем-нибудь помочь?».

— «Мэм! Слава Добрым Богиням, что вы здесь!» — выдохнул подбежавший ко мне первым один из земнопони. След за ним подтянулся и его помощник, распространяя вокруг себя запах пота и чего-то, что показалось мне тщательно скрываемой болью – «Остановились, понимаешь ли, на самой кривизне, тудыть ее в качель! Может, слётаете до Холлоу Шейдса-то? Пусть свой запасной к нам пришлют, сдернуть и дотащить хучь бы до Бравик Хиллз?».

— «Опять уголь?».

— «Маловато сыпанули в Понивилле» — сокрушенно вздохнул здоровяк. Тяжелая работа требовала сильных ног и спины, и я редко видела среди машинистов, а уж тем более и кочегаров, каких-нибудь замухрышек – железнодорожные команды обычно, как на подбор, состояли из массивных, сильных, толстоногих земнопони, чьи копыта могли преспокойно прикрыть собой средних размеров тарелку. Поговаривали, что не так давно они сформировали официально зарегистрированный цех железнодорожников, и в будущим намеревались замахнуться на целый орден, хотя среди крылатого кобыльего населения курсировали шепотки о неоднозначных обычаях, имевших хождение среди этих сильных и бравых ребят, однако у меня обычно не было времени задумываться над какими-то там ритуалами вроде «прочистки труб», «забивания костыля», или «дрезинового вояжа», хотя при взгляде на этих мускулистых здоровяков, в мою голову вдруг проникли совсем не пуританские мысли.

— «Так чего ж сами не дотащите?» — хмуро поинтересовалась Госсип, не обращая внимания на мой хвост, недовольно хлестнувший меня по бокам – «Можно подумать, у Легата или кентурионов есть время, чтобы такой крюк к востоку давать!».

— «Дык мы ж делом заняты, а вы просто так летаете» — резонно возразил машинист, стягивая с головы форменную кепку из плотной ткани в белую и синюю полоску, которой преспокойно отер морду, перепачканную в угольной пыли. Было видно, что слова сиреневой для этого сына полей были простым сотрясанием воздуха, как и упомянутые ею звания – «Могли бы и завернуть. Вам крылья для чего-то дадены, так? А одни мы нашу «Дэйзи» до станции не дотащим – напарник мой ногу повредил, тудыть его в качель!» .

— «Сильно?» — рассеянно осведомилась я, оглядывая замершую машину. Бросив взгляд на ногу земнопони, я убедилась в отсутствии следов крови или деформации костей и решила, что если пациент может и хочет ходить, то ничего особенно страшного с его конечностью не случилось. Куда больше в тот момент меня заинтересовало трапецевидное расширение на конце паровозной трубы – «И кстати, давно хотела узнать – что это такое, на трубе? Выглядит внушительно».

— «Дык это ж кожух дефлектора!» — проследив за моим копытом, пояснил земнопони, чей фермерский говорок едва не заставил меня расхохотаться – настолько комичным звучало на нем та короткая, но познавательная лекция об устройстве паровоза – «Вот там, в переду, прямо перед котлом, у ней дымовая коробка расположена – штоб, значит, дым, от сгорания топливу – угля, или дров каких, к примеру – отводить. И дым ентот, когда из топки-то вылетает, много оченно искр и сажи всякой содержит, для здоровья пони и нашей земли не дюже полезных. Для ентого-то на трубе штука хитроумная, дефлектором прозываемая, установлена – она-тоть всю енту сажу и копоть аккурат в самую дымовую коробку и отправляет! Оттого-то у нас дым белый да серый из трубы ентой вот исходит – чистый, значится, безо всякой гари и искр, успевай только люк открывать, да дымовую коробку чистить. А кожух ентот самый дефлектор и прикрывает, потому как на ветру в ем дыхание все сбивается, и работает он от ентого только хужее. Ну, такая у него тонкая конструкция, видать…».

— «А сажа? Куда ее потом увозят? На удобрения?» — поинтересовалась я, бросая грозный взгляд на отчаянно зевающих подчиненных. Вытянувшись по струнке, вся троица заняла место возле меня, срочно делая вид, что им тоже до смерти стало интересно, как же работает вся эта груда железа.

— «Не, ее в мешки ссыпают, и забирают» — оставшись безымянным, покачал головой напарник машиниста. Первого я уже назвала про себя Ентим, наслушавшись этого искаженного словечка во всех его вариациях – «Для краски. Мы весь лингит сожгли, а я ногу подвернул. В одиночку не сдюжить».

Что ж, этот, в отличие от своего говорливого напарника, был немногословен, компенсируя его говорок жителя центральной Эквестрии своей фермерской молчаливостью.

— «Пока мы туда слетаем, пока к вам подмогу пришлют – несколько часов пройдет. А может, и до самого вечера тут промаринуетесь…» — задумалась я, глядя на состав, сытой змеей растянувшийся на стальной колее. Колючие, щекочущие искорки еще прыгали под моею шкуркой, подбивая подняться в воздух и понестись вперед – до исступления, до ломоты в костях, нагружая размякшее, застоявшееся тело. Что будет, если дать ему волю – но дать и цель?

— «Дык не пассажиров же нам в постромки запрягать» — резонно возразил на это Ентот, оглядываясь на пони, медленно собиравшихся к поезду. Заметив наше крыло, они вообразили, что прибыла ремонтная команда, и неторопливо готовились к отъезду, с интересом переговариваясь с оставшимися в вагонах попутчиками, высовывавшими головы из окон – «Поне деньги, чай, заплатили, чтобы по нашей железочке попутешествовать, а не самим вагоны тянуть».

— «Вот и устроим им путешествие» — рассмеялась я, хлопнув копытом по здоровенному, обтянутому жесткой шкурой плечу – «Доставай свою сбрую, приятель. Мы отправляемся!».

— «Мэм!» — синхронно взвизгнули трое кобыл, первыми догадавшиеся о том, что я задумала. Ентот недоуменно оглянулся на напарника, без лишних разговоров похромавшего в сторону паровоза, и недоуменно нахмурился, пытаясь понять, что именно задумала эта мелкая пятнистая пегаска, нетерпеливо притопывавшая ногой. Он все еще пытался раскочегарить свои мыслительные способности, когда тот вернулся, волоча на спине нечто, показавшееся мне вначале веревочной лестницей с редкими деревянными перекладинами, и вставками из цепей – «Это невозможно! Мы же не собираемся в самом деле тащить целый поезд?!».

— «Вы – нет» — как можно более неприятно усмехнулась я, делая двум земнопони приглашающий жест копытом в сторону паровоза, предлагая самим прицепить к нему всю эту тряхомундию из веревок, палок и внушительно звеневших цепей – «Но я хочу, чтобы вы сделали сегодня хоть что-нибудь полезное, и подстраховали меня от болтанки. Не хотелось бы навернуться прямиком под разогнавшийся поезд».

— «Все одно не сдюжить» — махнул копытом земнопони, с иронией глядя, как я примериваю на себя один из четырех деревянных хомутов, через систему ремней-постромков, присоединявшихся к дышлу, роль которого тут играла длинная, тяжелая цепь – «Енто же экспресс, он до самого Кантерлоту бегает. Нам бы до какой крупной станции дотянуть, штоб лингитом да водой разжиться… Если у них есть свободные запасы, конешна».

— «Не морщи мозг, дружище» — поколебавшись я отбросила сомнения, и просунула голову в деревянный овал, полотняная подкладка которого еще сохраняла острый запах чужого пота. Он был мне настолько велик, что просто болтался у меня на холке, упираясь не в основание шеи, а в грудь, как бы ни бился над этим седоусый владелец забавного говорка – «Доберемся до станции, не переживай».

— «Ну да, канешн. Эт вам, крылатым, легко» — брюзжал земнопони, ловко застегивая на мне полотняные ремни, подгоняя их под размеры впрягаемой в паровозную упряжь лошадки – «А хозяева компании до последнего нашу «Дэйзи» выжать хотят – вон, на экспресс ее поставили! А какой из нас экспресс, ежели на каждой станции надоть останавливаться, лингит и воду добирать, туды их в качель? Вот и не сдюжили…».

— «Разберемся» — буркнула я, ощутив внезапно нахлынувшее чувство дискомфорта, рожденное весом упряжи, мало-помалу, охватившее все мое тело. Ремни сплетались и переплетались, тяжелой сетью давя мне на спину, и плотно охватывая бока – я ощутила себя рабом, намертво соединенным заржавленной цепью со своею галерой, и едва удержала копыта, уже приготовившиеся сбрасывать, срывать придавившие меня к земле кандалы – «Только с места помогите сдернуть. Я ж не железнодорожная лошадь какая-нибудь…».

— «Да куды там!» — махнул копытом жеребец. Он явно не надеялся, что нам удастся даже сдвинуть с места тяжелый паровоз, не говоря уже о десятке вагонов, из которых уже выглядывали головы разноцветных пассажиров. Оглянувшись, он поднял другой хомут, и двинулся было к моим подчиненным, но быстро понял бесперспективность этой затеи, когда крылатые кобылки шарахнулись от него, точно от прокаженного, нервозно переступая ногами, и с отвращением содрогаясь при взгляде на обшитую тканью деревяшку – «Попробовай, канешна, но все одно не сдюжить. Глянь – тут дорога кривую дает, и подъем – давно им говорили, што не дело это, так вот путь класть. Одна надежда, што енти умники станционные хоть какую-нить помощь пришлют».

— «Мэм…».

— «Свободны!» — дернув крылом, я отогнала в сторону нервничавших легионеров. По напряженным позам, испуганно прижатым ушам, и самому их виду я поняла, что крылатые лошадки пришли в настоящий ужас от мысли о том, чтобы попасть в эту упряжку. Впрочем, я вряд ли могла бы их в этом винить.

— «Мэм, зачем вам это вообще?!» — возопила сиреневая пегаска, с отчаянной храбростью идущей на смерть заступая мне путь – «Вы же знаете, что нам не сдвинуть даже с места этот паровоз! Или вы так хотите нас испытать?».

— «Наверное, я просто не слишком удачно выразилась» — поморщившись, я повела плечами под зазвеневший броней. Вес, возложенный на мою спину, заставлял порядком обросшие ноги подрагивать, и едва ли не расползаться в разные стороны – «Это нужно не вам, не им, и даже не пассажирам. Это нужно мне самой».

— «Но зачем?!».

— «Чтобы понять, той ли дорогой лечу. То ли делаю» — глубоко вздохнув, я сделала шаг вперед, ощущая, как натянулась тяжелая, крепкая цепь, дернув меня назад подобно привязи, приковавшей меня к тяжелому прошлому. Глупая цепь…

— «Ну, попробовай. Отчего ж не попытаться?» — добродушно подначил меня машинист. Его молодой помощник забрался в кабину паровоза, и за неимением пара для свистка, воспользовался колоколом, громким звонов оповестившим расслаблявшихся на травке пассажиров о скором отправлении поезда – «Вы, пегасы, завсегда на споры и на подъем куда как легки, тудыть вас в качель».

— «Знаешь, куда я тебя самого сейчас этой самой качелью отделаю?!» — голоса смазывались, вытесняемые шумом крови, зашуршавшей в голове. Сделав несколько пробных рывков, я уперлась всеми четырьмя ногами в шпалы, и навалилась грудью на деревянный хомут. Заскрипев, впились в поддоспешник кольца кольчуги, прижимаемые к нему жесткой полотняной сбруей, рывком бросившей меня назад.

— «Вперед!» — сквозь зубы выдохнула я, вновь упираясь плечами и шеей в деревянное кольцо. В шее что-то неприятно и глухо хрустнуло – словно напоминание о былом. О том, что осталось когда-то в звонком дубовом бору, на берегу безымянной лесной речки, принявшей в свои воды тело упавшей с неба пегаски – «Вперрррррееееед!».

— «Ну-кась, ну-кась» — насмешливо пробурчал Ентот, для пробы дергая за свободный конец сбруи – «Нет, не выйдет. Да не дергайтесь вы так, крылатые. За помощь, конечно, спасибки, но…».

— «Вперед!» — прохрипела я. Казалось, что шпалы проминаются под моими копытами, а может, это была всего лишь набившаяся в них земля. Дышать стало трудно, когда в переносице вдруг что-то звонко лопнуло, мгновенно заполнив нос горячим и кислым запахом меди. Расправив крылья, я уперлась согнувшимися маховыми перьями в землю в тщетной попытке помочь сдвинуть с места неподъемный для меня груз…

— «Мэм!».

— «Эй-эй-эй, красавица…».

Внезапно, что-то мягко толкнуло меня вверх, приподнимая на широкой ладони. Крылья хлопнули – и зацепились за уплотнившийся воздух, подбрасывая над рельсами вмиг полегчавшее тело.

«НЕ БОЙСЯ» — пространство, до того абсолютно неподвижное, жадно смакующее алую влагу, бегущую по моим губам, вдруг медленно, словно нехотя, сдвинулось с места, и лениво, неторопливо, двинулось мне навстречу.

«Я ПОМОГУ» — угрюмо звеневшая цепь натянулась, снова пытаясь отбросить меня назад, но уже гораздо слабее, будто бы признавая свое поражение, укрощенная сильной рукой. Поднявшийся ветер плеснул в мои крылья, поднимая над паровозом, и оставляя парить, как большого воздушного змея. Удар крыльями, другой, третий – и где-то за моей спиной, заглушая изумленные голоса, послышался долгий скрип пробуждающегося ото сна паровоза. Становившийся все громче и громче, он, наконец, достиг зубодробительной силы, и на пике терзавшего уши крещендо наконец оборвался, когда запрыгнувший в кабину Ентот, наконец, отпустил стояночный тормоз – «НЕ ТОРОПИСЬ. МЫ СМОЖЕМ. ТЫ СМОЖЕШЬ».

Дышать тотчас же стало легче. Давившая спину тяжесть превратилась из невыносимой в просто докучливую, ограничивавшую движения крыльев – распластавшиеся во всю ширь, они быстро напомнили мне о том, что же такое лететь, волоча на себе груз, казавшийся другим неподъемным. Сердце достаточно быстро начало колотиться запертым в клетку воробышком, но я не позволила себе расслабиться ни на секунду, сосредоточенно загребая воздух своими пархалками, бросив один-единственный взгляд назад, на мгновение запечатлев краем глаза изогнувшуюся ленту разноцветных вагонов, и последних пони, запрыгивавших в медленно двинувшийся состав.

К счастью, в вынужденной остановке необходимости не было.

— «Мэм!» — заполошно завопил кто-то неподалеку, заставив меня сердито, невпопад ударить крыльями, сбиваясь с ритма. Тяжелые, мощные гребки были так не похожи на торопливое, голубиное хлопанье прочей пегасьей братии, носившейся неподалеку, и сопровождавшие меня фигуры заполошно отпрянули, спасаясь от отрастающих маховых перьев, пускай и не достигших полной длины, но уже оставлявших в воздухе белые завихрения, кучерявыми барашками отмечавшие мой путь. На мгновение, я вспомнила этот голос, и эти фигуры, но тотчас же выбросила их из головы, ведь передо мной, блестя на солнце отполированной до зеркального блеска поверхностью, вились бесконечные нити рельсов – то ныряя в долины, до взбираясь на гребень холма, они были тем бесконечным путем, которого, как мне показалось, почему-то была лишена моя жизнь, неизвестно зачем понадобившаяся двум принцессам.

«ПУТЬ…» — задумчиво проговорил голос Древнего. Перед моими глазами, на секунду, возник образ подземной реки, бегущей по каменному руслу, на спине которой тяжело качалась огромная лодка – «ТЫ УВЕРЕНА, ЧТО ХОЧЕШЬ ИМЕННО ЭТОГО?».

— «Я больше не хочу быть пером на ветру» — тяжело дыша, прошептала я между выдохами. Тело – размякшее, ослабевшее, потерявшее мышечную массу, оно сопротивлялось, не желая вновь превращаться в крепкие кости, обтянутые канатами сухожилий и мышц. И пусть родные и близкие говорят мне, что я отощала – я-то знала, что это не так. Я видела, на что оно было способно, пусть даже под напором обуревавшего меня черного безумия – так пусть же поработает, когда это нужно мне!

«Я больше не хочу быть камнем, летящим по темной воде» — взмах, другой, и третий; непонятно, что стонет громче – мышцы или веревки, натянутые, словно струна. Взмах, еще, и еще – каждый из них подобен гребку в кипятке — но почему же все легче и легче у меня на душе?

«Ради кого мы все это совершаем? Ради себя? Друзей? Или близких? Но на это способен каждый… Наверное. Но что, если все это делается ради совершенно незнакомых нам пони?» -взгляд зацепился за россыпь ярких точек, блестевших чуть в стороне, и идущих параллельным нам курсом высоко над землей. Танец в облаках задержал нас немного дольше, чем следовало, но я ни о чем не жалела, ощущая, как в моем теле просыпается что-то давно и прочно забытое. Что-то, что я оставила там, на ледяных склонах Грифуса, ободрав свои тело и душу о неприступные стены холодной горы.

«Ради того, чтобы никто и не знал, каково это – отчаяться, мечтая о том, чтобы прекратилась опостылевшая жизнь. Ради того, чтобы никто и никогда не ощущал обжигающей боли плетей, опускающихся на покорные спины».

Разогревшееся тело уже не ощущало веревок, наброшенных поверх брони. Порывистый ветер все еще пробирался сквозь щели доспеха, плотно прижатого к пропитавшемуся потом гамбезону, но был уже не в силах спасти ту холодную темноту, что шипя, отступала под напором окутывавших меня света и тепла. Что-то темное, что вошло в мое тело, и как льдинка, попавшая в глаз, проложило свой путь до самого моего сердца, теперь шипя разваливалось на куски, опадая с просыпавшейся души. Мысли хаотично прыгали в голове, солеными, алыми каплями срываясь с раздувавшегося носа. Они были правильными. Они были возвышенными. Они были…».

Они были уже не нужны.

«Что, если сделать это ради себя самой?».

Жар, сжимавший в раскаленных объятьях мое тело, наконец-то добрался до груди, лизнув колотившееся сердце – но не опалил, не превратил в уголечки, а впитался, с каждым ударом растекаясь по венам, с хрустом дробя черный лед, отступавший под напором тепла.

«Что, если позволить себе… Разрешить… Решиться…».

«ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ ЖИТЬ» — неожиданно мягко прогудел во мне голос Древнего. Широкие, теплые, бесплотные ладони надежно поддерживали мою грудь и живот, облегчая нелегкую ношу, что взвалила я на свои плечи ради… Ради чего? Кому я хотела помочь, впрягаясь в чужое ярмо? Спасти пассажиров от незапланированного пикника? Подправить железнодорожное расписание? Или это была простая гордыня, заставившая меня прикладывать ко всему увиденному едва-едва накопленные силы?

«Нет, это была не гордыня» — судорожно вздохнув, я сбилась с ритма, и снова рванулась вперед, налегая грудью на глупую деревяшку, заставив жалобно скрипнуть потертый хомут. В моем теле звенела, пробуждаясь, та яростная сила живого огня, что жила в нем когда-то, горячим, золотистым туманом заливая глаза – но теперь, она была другой. Без истерик и злобы. Без страха и ненависти. Без желания убивать — «Я просто… Я боялась остановиться. Я до сих пор боюсь остановиться, понимаешь?».

«ПОНИМАЮ. НЕ БОЙСЯ. Я ПОМОГУ» — невидимые руки подняли меня еще выше, словно предлагая поглядеть на окружавший меня мир, разглядев вокруг что-то, что скрывалось от меня до сей поры – «ПОГЛЯДИ, КАК ХОРОШО. ПОПРОБУЙ УВИДЕТЬ. ПОПРОБУЙ ПОЧУВСТВОВАТЬ. ПОПРОБУЙ ЖИТЬ».

«Нет! Я…».

«НЕ БОЙСЯ. Я ДЕРЖУ ТЕБЯ» — чуть усмехнулся мой симбионт. Я ощутила волну нежности, исходящую изнутри и снаружи, закружившую меня в вихре розовых лепестков, когда что-то сильное и мягкое подняло меня к солнцу, пресекая начинавшуюся панику – «Я ВСЕГДА БУДУ ДЕРЖАТЬ ТЕБЯ, МАЛЫШКА. А ТЕПЕРЬ – ЛЕТИ!».

Зажмурившись, я заполошно забила крыльями, пытаясь вырваться, улететь — убежать от самой себя, но не могла вырваться из невидимых рук, крепко державших меня в воздухе.

«ОТКРОЙ ГЛАЗА» — я лихорадочно замотала головой, страшась того, что должно было произойти… И понимая всю неизбежность грядущего.

«НЕ БОЙСЯ ОСТАНОВИТЬСЯ, И ЖИТЬ» — он понимал меня лучше всех, отзвук, эхо ушедшего народа, и терпеливо ждал, когда я наберусь смелости взглянуть в лицо неизбежному, наконец, открывая глаза – «ЖИВИ В ЭТОМ МИРЕ, КОТОРЫЙ МЫ ОСТАВИЛИ ДЛЯ ВАС. СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ ДЛЯ СЕБЯ – И ЭТО ПОМОЖЕТ ДРУГИМ».

— «Такого не бывает!» — прошептала я, стараясь изгнать из тела наполнявшую его странную легкость. Чуть позади, три пегаски вцепились в ременные постромки, вместе с цепью, маячившие перед паровозом. Кажется, я поднялась чересчур высоко, но спуститься вниз было куда как непросто, лежа в колыбели заботливых рук – «Остановиться – это… Это остановиться. Совсем. Навсегда».

«ТЕПЕРЬ – НЕТ. УЖЕ НЕТ» — неожиданно скупо ответил Древний. В голосе Духа я вдруг почувствовала уже знакомое нежелание говорить мне о чем-то настолько важном, что… — «И НЕ ПЫТАЙСЯ. НЕ РАССКАЖУ».

— «Но почему?!» — ощущение, что самому близкому существу, которое только могло быть у глупой пятнистой пегаски, чья душа когда-то была буквально разорвана пополам, грозила неведомая опасность, заставило меня мигом забыть про свои страхи, моментально наполнившись беспокойством за кого-то другого – «Как это? Мы же с тобой одно целое! Как ты не понимаешь? Куда ты – туда и я!».

«СКОРЕЕ, НАОБОРОТ» — усмехнулся старый пройдоха, подбрасывая меня на руках. Ощущение было забавным, и не похожим ни на что, испытанное мной когда-либо – «НУ, ВОТ И УСПОКОИЛАСЬ».

— «Эээээй! Ты…» — попыталась обидеться я, но тотчас же громко икнула, вновь подпрыгнув в воздухе, подброшенная невидимой рукой – «Ты использовал меня?! Наврал?!».

«УСПОКОИЛ» — смущенно заявил Дух, но ощутив, что я не собиралась отвязываться, с неохотой признался – «ПОМНИШЬ, ЧТО Я ГОВОРИЛ? МНЕ БУДЕТ НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ».

— «Тогда мы сразу же, не теряя ни минуты…».

«КОНЕЧНО. ПОЛЕТИМ СЕБЕ ДАЛЬШЕ» — вновь хитро улыбнулся ехидный старикан. Я почувствовала, как осторожно убирает он руки из-под моего живота, а затем и груди, отпуская, отдавая на волю весеннему ветру, и клянусь, я ощущала, с каким волнением и осторожностью выпускал он из рук ту, что стала для него самым близким существом в том загадочном месте, в котором очутилась душа погибшего некогда человека. Так родитель отпускал бы от себя выросшего ребенка, не желая расставаться с тем, кого с первого вздоха держал у себя на руках – «Я ПОПРОШУ ТЕБЯ О ПОМОЩИ – НО ЧУТЬ ПОЗЖЕ. КОГДА БУДУ К ЭТОМУ ГОТОВ. КОГДА МЫ БУДЕМ ГОТОВЫ».

— «Все так плохо?» — в моей голове бурлили вопросы, но я заставила себя закрыть глупый рот, уже не раз доводивший меня до беды, страшась упустить тот тревожный момент – «Или пока лишь становится хуже?».

«НАОБОРОТ» — неожиданно бодро ухмыльнулся Дух. От этого ироничного смешка по моему телу вновь пробежал табунок веселых мурашек, колючими искорками проскакав по спине и груди – «СТАЛО ЛУЧШЕ. ГОРАЗДО».

— «Се… Серьезно?!».

«ЧЕСТНОЕ, БЛАГОРОДНОЕ СЛОВО!» — на этот раз я не заметила фальши или напускного веселья в голосе моего симбионта, ответившего мне достаточно затасканной фразой из одного старого, хорошего фильма. Он не обманывал, я чувствовала это, и почему-то, его слова заставили меня вновь подавиться волной набежавшего ветра, и громко, звонко икнуть – «ПОЭТОМУ МНЕ НЕСКОЛЬКО НЕ ПО СЕБЕ… КСТАТИ, У ТЕБЯ, СЛУЧАЙНО, НЕТ ПОЛОТЕНЦА? ИЛИ ШАМПУНЯ? В НЫНЕШНЕМ МОЕМ ВИДЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ НЕ ПРОИЗВЕСТИ».

— «Опять издеваешься, значит!» — я все-таки заподозрила, что надо мною смеются, но рассердиться не успела, вновь почувствовав ловкие человеческие пальцы, заботливо почесавшие у меня между ушей. Совершенно фантастическое ощущение, доложу тебе, Твайлайт…

— «КАК Я МОГУ?» — добродушно подколол меня Древний, поглаживая, словно кошку – «ХОРОШО ТЕБЕ – ХОРОШО И МНЕ. НЕ ЗАБЫВАЙ. ПРОСТО ПОПРОБУЙ БЫТЬ СЧАСТЛИВОЙ. НЕ БОЙСЯ ЭТОГО. ПООБЕЩАЙ».

— «Но…».

«ПООБЕЩАЙ МНЕ, ЧТО ПОПРОБУЕШЬ БЫТЬ СЧАСТЛИВОЙ. БЕЗЗАБОТНОЙ. ОТКРЫТОЙ. ХОТЯ БЫ ОДИН ДЕНЬ» — уже строже произнес бесплотный голос. Ощущение невидимой руки, ласково оглаживавшей мое тело, и спокойный, размеренный тон старика и впрямь приносил мне умиротворение. Стук сердца постепенно замедлялся, приноравливаясь к гулкому стуку колес, передававшемуся мне от цепи, намертво прикрученной к паровозу, и вскоре, я раскинула крылья и тихо млела, покачиваясь в набегавших потоках воздуха, совершенно забыв и про поезд, и про сопровождение, судорожно цеплявшееся за ременные постромки, и про вес Кантерлотского Скорого, в суровом молчании двигавшегося у меня за спиной – «ХОТЯ БЫ ОДИН ДЕНЬ. ОБЕЩАЕШЬ?».

— «Но…».

«СДЕЛАЙ ПРИЯТНОЕ СТАРИКУ».

— «Но я не знаю, как!».

«А ТЫ ОГЛЯНИСЬ – И ПОПРОБУЙ!».

«Оглянись! И куда тут оглядываться?» — подумала я, ощущая, как невидимый симбионт вновь подбрасывает меня в воздух. Заполошно забив крыльями, словно глупая курица, я восстановила равновесие, и снова рванулась вперед, упираясь плечами и грудью в хомут, ощущая, как ветер играется с моей лохматой, нестриженной гривой, отросшей почти до копыт. Черно-белые пряди, словно тронутые ранней, неестественной сединой, то и дело мелькали на периферии зрения, мешая увидеть тот огромный, умытый утренним светом мир, раскинувшийся вокруг меня. На реку, катившую мелкую рябь волн в сторону далекого океана. На кудрявую, свежую зелень лесов, густыми шапками покрывавшую вершины холмов и клыки миниатюрных гор, точно небоскребы, тут и там возвышавшиеся среди зеленых вершин – кто знает, откуда взялся этот каменный частокол, превративший пейзаж Северной и Центральной Эквестрии в лабиринт из долин и скалистых вершин, по которым, блестя и играя на солнце, сбегали веселые водопады? На заливные луга, что тянулись по берегам ручьев и речушек. На городки, окруженные садами и пашнями, черневшими свежераспаханной землей, кое-где уже перемежавшейся с зеленью первых озимых.

«Как… Красиво» — подумала я, неторопливо оглядывая раскинувшийся подо мной мир. Права, тысячу раз права была Луна, требуя от меня понять, принять и занять свое место на этой огромной планете. И как права была Селестия, называвшая доброту связующим звеном между всеми живыми существами. Свежий, незапятнанный мир, очнувшийся от зимней спячки, вдруг показался мне невыразимо прекрасным, и неожиданно для себя самой, я робко, несмело, позволила себе просто наслаждаться окружавшей меня красотой, не думая ни о чем, сосредоточенным усилием воли отсекая, отодвигая вал мыслей и забот, громоздившихся, подобно тучам, в моей голове. Это далось мне не сразу, не вдруг, но вскоре я уже забыла про громыхание состава у меня за спиной, давящую тяжесть хомута, и громкие, визгливые крики пегасок, цеплявшихся за натянутые ремни и цепи. Я ощущала, как Древний, вместе со мной, мною самой разглядывает этот мир, изо всех сил давя тяжелую, жгущую зависть, запирая ее где-то глубоко-глубоко внутри. Увы, или к счастью, ему плохо это удавалось, но он старался не показать, как страстно желает сам пройтись по этой траве, что блестела на солнце последними каплями высыхавшей росы; опустить руки в прохладную воду, напившись воды из реки – еще чистой, еще не изгаженной отходами производств, сливными водами, ржавыми бакенами, и табличками «Купаться запрещено!». Широкими взмахами выгрести на самый стрежень, разрезая речную рябь, и замерзнув, выскочить из нее на покатый песчаный берег, по которому так приятно пройтись, обсыхая на жарком солнце, и теплом весеннем ветру. Он глядел на этот мир моими глазами, словно заключенный, прильнувший к решетке узкого окна, без надежды на помилование и освобождение. Персональный ад, выбранный им самим – когда-то без сомнений и сожалений, а теперь…

И что же показывала ему я?

Нет, и теперь Дух не собирался сдаваться. Почувствовав, что я обо всем догадалась, он тотчас же замкнулся в себе, но так и не смог скрыть от меня ощущения неловкости – похоже, что кое-кто посчитал себя вуайеристом?

«Я помогу тебе».

«НЕТ».

«Я помогу» — твердо решила я, невзирая на вялые попытки сопротивления моего симбионта. Уйдя глубоко в себя, в это же время, я ощущала себя абсолютно открытой миру – странное, поражающее чувство, которое наполняло меня непередаваемым, всеобъемлющим ощущением. Я была плеском воды в небольшой речке, над которой проносился состав, влекомый четверкой пегасок, вцепившихся в веревочные постромки. Я была ветром, что трепал короткие плащи на спинах легионерского звена, сопровождавшего потрепанный жизнью фургончик, нагнавший наше передовое крыло. Я была его содержимым, драгоценной тяжестью прогибавшим скрипевшие доски. Я была письмами, вываливающимися из потертой сумки понивилльского почтальона, чья серая фигурка приветливо помахала мне копытом, хотя я могла бы поклясться в том, что она двигалась в совершенно противоположную сторону, и никак не могла меня видеть.

И я была скрипучим латексом обтягивающего синего костюма, вместе со своею владелицей, приближавшимся к нам с подветренной стороны.

«Ого, кто к нам пожаловал!».

«И ВПРЯМЬ…» — на этот раз я едва не расхохоталась, ощутив, как смутился на секунду мой симбионт при совместных наших воспоминаниях о произошедшем на облаках в ту холодную, снежную зиму. Как давно это было? Лет пять, может, десять назад? Прошлое понемногу покрывалось туманом, медленно отступая во тьму, но я не отказала себе в удовольствии поприкалываться над ершащимся Духом – «МОЖЕТ, НЕ ОНА?».

«Как это, не она? Конечно, она!».

«ПРАВДА? А ПОМНИШЬ, КАК ТЫ…».

«Ой, да брось ты! Ужо пора бы забыть!» — теперь пришла моя очередь краснеть, вспоминая то состязание в Клаудсдейле, и мою «небольшую ошибку». Думаю, мало кто мог бы похвастаться тем, что повалял по облачкам капитана Вандерболтов, словно фермерскую простушку — «Нет, это точно Физалис!»

«УВЕРЕНА?».

«Абсолютно» — вновь широко ухмыльнулась я, глядя на подлетавшую тройку. На этот раз была моя очередь с умным видом высказывать банальности, недоступные для заинтересовавшегося моей уверенностью Древнего – «Спитфайр – капитан Вандерболтов. А где ты видел, чтобы командир эскадрильи шел в качестве ведомого, да еще и слева? Нет, это точно Физалис».

«ОНА… ОНА ВСЕ ТАКАЯ ЖЕ СИМПАТИЧНАЯ» — первый запал прошел, и я не удивилась столь аккуратному высказыванию Духа. Несмотря на годы, прошедшие с последней их встречи, он не забыл эту желтую пегаску, как не забыл и ее обещания, так и оставшиеся между ними. Я понимала, что он и не подумал бы напоминать ей о чем-либо, но с удивлением поняла, что старый пересмешник все так же хорошо помнил их встречи, но уже без какой-либо надежды на взаимность. Не ожесточившись, но перековав свои чувства в мягкую, ненавязчивую симпатию, оттененную светлой грустью.

«Ага» — не стала возражать я. Троица приблизилась; сделав горку, прошла у нас над головой, и выполнив красивый хаммерхед, вновь оказалась над нами – «Вон, гляди что творят».

«ЗДОРОВО».

«Выпендрежники» — хмыкнула я, глядя как мимо проносятся разноцветные фигурки, затянутые в голубые трико. Пройдя совсем близко, они вновь резко набрали высоту, свечкой уйдя вверх, и застыв на мгновение в небе, снова бросились вниз – «Видел? Это «хаммерхед». Хорош, когда нужно пугнуть кого-нибудь на земле, или обработать низколетящие, и не слишком быстрые цели. А вот в маневренном бою, на высоте, за такое можно и поплатиться – достаточно просто выполнить «равенсман», и оказавшись у них за спиной, хоть и ниже…».

«ВЕРЮ. КАК СЕБЕ» — уважительно откликнулся Древний. Казалось, он говорил абсолютно серьезно, но я все же решила, что заметила в его гудящем голосе едва заметную ехидцу – «А ТЫ ПОДНАТОРЕЛА В ЭТОМ, МАЛЫШКА».

«Пришлось» — ухмыльнувшись, я помахала копытом поравнявшимся со мной летунам. Разогнавшийся поезд глухо гремел у нас за спиной, и шумевший в ушах ветер скрадывал все слова, которыми обменивались вандерболты и мой добровольный эскорт, тотчас же отпустивший тяжелую сбрую, и принявшийся визгливо переругиваться со своими давними конкурентами, сверкавшими на нас своими здоровенными, «профессиональными» гогглами, полностью скрывавшими их глаза, вместе с половиной морды в придачу – «Знаешь, в книгах, которые нам давали инструкторы в Бастионе, все эти маневры выглядели просто набором стрелок, черточек и разноцветных треугольников. А вот в бою… В бою учишься быстро – или не учишься больше вообще. Но в любом случае – всегда на собственной шкуре. И не хочу, чтобы этому училась она».

«МЫ ХОТЕЛИ КАК ЛУЧШЕ. ПОЭТОМУ Я НЕ ИСКАЛ ЕЕ» — признался Древний, вместе со мной, разглядывая желтую пегаску, летевшую практически рядом со мной. Она что-то прокричала мне раз, и другой, и даже собиралась подобраться поближе, но едва не попав по мерно работавшее крыло, испуганно шарахнулась в сторону, с недоумением глядя на меня из-за линз огромных очков – «Я РАД, ЧТО ОНА ДОБИЛАСЬ ИСПОЛНЕНИЯ СВОЕЙ МЕЧТЫ».

«А я рада, что ты можешь со мной говорить, а не орать мне на ухо» — глуповато улыбнувшись Физалис, я с сожалением пожала плечами, и вновь уперлась крыльями в воздух, навалившись плечами на дерево хомута. Интерес к Вандерболтам угас, и убедившись, что те скорее обеспокоены столь странным способом транспортировки неисправного состава, нежели заветным содержимым охраняемого фургончика, следовавшего в некотором отдалении от нас, я вновь принялась разгоняться, ощущая свирепую мощь, накопившуюся в разогревшихся, вспомнивших старое мышцах. Теперь это была не злоба, выплескивавшаяся огненным ветром на мир – покорная, укрощенная, она была похожа на маленькое солнце, поселившееся где-то внутри. Ровная, мирная сила, исподтишка подстегивавшая меня – «Давай! Еще быстрее! Выше! Сильнее! Мы можем!», и поддавшись, я снова начала разгон, вытягивая шею и ноги, потянувшись всем телом вперед. Шестеро пегасов синхронно вцепились в веревочную упряжь, и зачем-то попытались поднять ее выше, но я лишь широко ухмыльнулась, и вновь устремилась вперед, натягивая постромки. Вперед и вверх, и только вперед! Тело требовало скорости – но требовала этого и душа, всеми силами пытаясь оторваться от прошлого. Вперед и вверх – мелькание шпал сливалось впереди в темную реку, обрамленную стальными берегами, сверкавшими так же ярко, как и доспех на фигуре пегаски, появившейся рядом со мной. Привычным уже движением она перекувырнулась в воздухе, уворачиваясь от загребавших воздух огромных, казавшихся такими нескладными крыльев, и оказавшись совсем близко, требовательно уставилась на меня, пытаясь перекричать грохот ветра и крови, бившихся в моей голове. Ее вид показался мне смутно знакомым, но я лишь глупо ухмыльнулась в ответ, и помахав ей копытом, опять налегла на хомут.

Быть беззаботной? Это я умею. Быть приветливой? Иногда получается. Быть счастливой?

Я Попробую!

Казалось, что в то утро весь мир был создан лишь для того, чтобы дать мне попробовать на вкус то, в чем я отказывала себе все эти годы. Забыв обо всем, устремившись вперед, я видела все вокруг – и не видела ничего, кроме сверкавшего передо мною пути, манящего меня за горизонт обещанием цели, которой я посвятила бы свою жизнь. Не попыткам заткнуть собой очередную прореху, не лягушачьим прыжкам по поверхности темной воды – а самым настоящим путем. Зрение скользило по зеленеющим вершинам деревьев, прыгая вперед и назад, приближая самые мелкие, едва различимые точки, тотчас же превращавшиеся в воздушные фургоны, силуэт пузатого дирижабля, крылья погодного патруля, и мешающие нам поезда. Выпавший, а затем вновь вклинившийся в расписание Кантерлотский Скорый явно стал неожиданностью для остальных поездов, и не раз я успела заметить, как закрываются перед нами семафоры, и как поспешно сворачивают на ведущие к станциям пути поезда, стремясь освободить дорогу для бешено несущегося вперед паровоза.

Но меня было уже не остановить.

Не обращая внимания на опущенные крылья семафоров, преграждающих путь; на проносящиеся мимо фигуры, облаченные в латекс и сталь; на сердитые гудки других составов, загнанных на станционные пути, я тащила вперед этот груз, что взвалила на свою спину. Глупость, баловство, или старые сказки, выуженные из нашей общей памяти с Древним? В то прекрасное мгновение, растянувшееся для меня на часы, я попросту растворилась в солнечном свете, всю себя отдавая безумству проснувшейся силы, бушевавшей у меня внутри. Сердце, казалось, раздвоилось, расчетверилось, и в четыре мощных, горячих струи гнало по жилам топливо-кровь, сгоравшее в топках без устали работавших крыльев, курчавящимися от жара перьями оставлявших позади два широких инверсионных следа.

Нет злобы и ненависти – есть усердие, и нелегкий труд.

Нет яростных, коротких пикирований к жадной, тяжелой земле — есть только широкое, бесконечно огромное небо.

Нет огня, сжигающего тело и душу; обрушивающего пламя на земную твердь – есть лишь жар, что горит в сердце. Жар, что дает возможность двигаться вперед – до самого горизонта и дальше, за край.

Та сила, что не только разрушает, но и творит.

И на этот раз, я чувствовала, что могла не вспороть, не разрезать вокруг себя воздух, выпуская на волю клубы огня, перемешанного с ревущим ветром – но обнять бесконечное, огромное как жизнь, небо нового мира, рожденного в этот день только для меня.

Все в этом мире имеет конец, и начало. Пришел конец и этому маленькому путешествию, закончившемуся там, где обычно начинаются и заканчиваются все приключения в более-менее развитом мире – на вокзале. Солнце взобралось на самый купол небосклона, и задумчиво остановилось, словно обдумывая, спускаться ему, или нет, облив кипящим маслом лучей размякшую в полуденной дреме страну, когда наш поезд добрался до столицы, буквально толкая перед собою не успевший убраться с дороги какой-то полуденный экспресс, удиравший от меня на всех парах, обванивая по пути густым белым дымом из широкого жерла трубы, сделавшей бы честь иному пароходу людей. Отдавшись полностью гонке, растворившись в сиянии солнца, я лишь спустя какое-то время услышала, как заскрипели, засвистели за спиной тормоза, и солнечный свет стал меркнуть, заслоненный Кантерлотской горой. Казалось, еще мгновение назад состав прогрохотал по новенькому виадуку, наконец-то прогнав с дороги истерично свистевшего конкурента, сообразившего увеличить скорость, и свернуть куда-то в сторону, исчезнув в жерле тоннеля, ведущего к нижним ярусам Кантерлота – а перед нами уже показалось здание кантерлотского вокзала, мигавшего нам целой гирляндой огней.

— «Командир!» — голоса снова обретали смысл, превращаясь из фонового шума в осмысленный набор звуков.

Я не имела ни малейшего понятия, что обозначали все эти короткие штанги-шлагбаумы; разноцветные фонари, от красного, желтого и темно-синего света которых у меня моментально зарябило в глазах, а также высокие семафоры, размахивавшие опускавшимися и поднимавшимися крыльями. Суетившиеся вдоль путей фигурки вдруг прыснули в разные стороны, заметив приближающийся состав, и поскакали к платформам, размахивая желтыми и красными флажками.

— «Раг! Рааааааг!».

Чей-то крик настойчиво бился мне в уши. Веревочные постромки все сильнее давили на плечи и спину через поскрипывавшие латы и пропитанный потом гамбезон. Обернувшись, я увидела подлетавшую ко мне со спины рыжую пегаску, ринувшуюся на меня, словно сокол на неуклюжую утку. Точно выгадав время между взмахами огромных крыльев, она резко рванулась вперед, и замерев на мгновение, точно и сильно ударила меня в лоб покрытым сталью копытом.

Свет померк лишь на мгновение, понадобившееся мне для того, чтобы глупо моргнуть, непонимающе глядя на Блуми Нэттл. Ее глаза почему-то стали очень круглыми, когда я озадаченно почесала копытом место удара, и крепко ухватила поперек живота рыжую подчиненную, подавшуюся ко мне для того, чтобы подхватить обмякшее от удара тело, не давая моей лишившейся чувств тушке оказаться под колесами несущегося за нами поезда. Намерениям ее, правда, не суждено было сбыться – терять сознания я не собиралась, решив, что в это прекрасное утро такой бенефис на переполненном вокзале испортил бы удовольствие от неплохо начавшегося дня не только мне, но и пассажирам, пока еще без особенного волнения наблюдавших за приближавшимся составом. Я снизила ход, все реже взмахивая утомленными крыльями, и позволила охватывавшей меня упряжи немного провиснуть, чтобы поезд, шипя и скрипя тормозными колодками, смог вписаться в плавный поворот, и замедляясь, покатиться в сторону от платформ, забираясь по круто уходящим вверх рельсам, в гостеприимные объятья улавливающего тупика.

Что ж, по-видимому, произошедшее с Кантерлотским экспрессом несколько лет назад не осталось незамеченным, и я почувствовала глубокое удовлетворение от того, что кое-кто сделал правильные выводы, предусмотрев возможность повторения той аварии, едва не превратившейся в катастрофу.

Теплая, гудящая сила уже покидала мое тело. Все сильнее и сильнее ныли перетруженные мышцы, все тяжелее становился доспех – но меня по-прежнему согревало тепло, поселившееся у меня в груди. Вернувшаяся мощь не уходя, засыпала, и я счастливо улыбнулась, крепче стискивая завозившуюся подо мной Нэттл, и резко бросилась вперед, натянув ослабшие постромки. «Улыбайся-улыбайся-улыбайся!» — пела мне Пинки Пай. «Живите полной жизнью» — советовал мне доктор Сендпейпер. «Будь счастлива!» — настаивал Дух. Как они были правы все те, кто советовал мне попробовать жить одним днем, подарив себе мгновения беззаботности. «Счастье – это беспрепятственное удовлетворение собственных потребностей» — так когда-то думала я. Так в чем же именно заключалась моя потребность сегодня? Сейчас? В этот самый миг?

«В нем самом – в полном, безоговорочном счастье».

Дрожа и скрипя, поезд резко дернулся; хватавшиеся за привязь пегасы вспорхнули в небо, и глухо охнула толпа на близлежащей платформе, когда цепь, так долго державшая меня на привязи у прошлого, сухо щелкнула – и порвалась.

* * *

— «Итак, сэры, как наши дела?» — поинтересовалась я. Мой голос звучал все еще глухо из-за тампонов, которые затолкала мне в нос Блуми Нэттл, поэтому мне, на всякий случай, пришлось внимательно поглядеть на каждого из принцепс-кентурионов, дабы удостовериться, что никто из них не подумал давить улыбочки при виде своего командира.

— «Что ж, молчание – знак согласия. Тогда начнем по старшинству. Браун Брик, как там дела у соратников из Сталлионграда?..».

Возвращение в казармы было не таким быстрым и молниеносным, как раньше, когда командир появлялась за воротами раньше, чем кто-либо успевал что-то сообразить – и таким образом, всегда была в курсе всех темных делишек своих подчиненных. Но на этот раз мне пришлось задержаться – опустившись, а точнее сказать, рухнув на край дальней платформы, мы с Нэттл не сразу смогли отцепиться друг от друга, и какое-то время просто лежали, поднявшись на ноги только при виде Вандерболтов и спешивших к нам со всех сторон сотрудников вокзала.

— «Пожалуй, нам стоит сваливать, и побыстрее» — пропыхтела я, поднимаясь на все четыре ноги. Увидев, что мы в состоянии самостоятельно подняться с земли, притормозившие возле нас земнопони поспешно двинулись к поезду, из которого ужо появились первые пассажиры, вместе с машинистами крутившие головами по сторонам в поисках той, кто устроила весь этот кавардак.

— «Лежи! Лежи, я тебе говорю!» — Мгновенно оказавшись рядом со мной, обеспокоенно выдохнула рыжая пони. От ее кольчуги и поддоспешника исходил резкий запах пота, только усилившийся, когда она попыталась положить передние ноги мне на спину, желая заставить опуститься обратно на сухой, шершавый камень перрона. Он мгновенно заставил меня задуматься о том, как же благоухала я сама, почти три часа волоча на себе этот долбанный паровоз – «Тебе сейчас не то, что летать – ходить можно только шагом, и только по твердой поверхности! Поняла? Ну, а вы чего приперлись полудурки?! Не видели, что ли, что у нее высотное опьянение?!».

Последние фразы были предназначены Вандерболтам. Подлетевшее к нам звено зависло над нашими головами, и принялось переглядываться, словно решая, как поступить дальше с двумя одоспешенными кобылами, в обнимку стоявшими на пустой платформе вокзала. Посмотрев на них, я шмыгнула носом, и машинально потерла его латным щитком, оставив на том светло-алые разводы. Похоже, столь резкая нагрузка не прошла для меня бесследно, и я мысленно, в который уже раз, пообещала себе внимательнее относиться к своему здоровью… Ну, насколько это было возможным в сложившейся ситуации. В конце концов, это было обычное носовое кровотечение, и я не собиралась отрывать от работы врачей подобного рода ерундой.

— «Мэм, у вас все в порядке?» — наконец, лидер висевшей над нами тройки сообразил задать тот самый, сакраментальный вопрос, с которого начинается любое общение с пострадавшими вот уже много тысяч лет. Я помнила, что Древний предпочитал более изощренную форму допроса, но думаю, что до его «Ну-с, и что вдруг с вами случилось?» нашим потомкам еще нужно будет расти и расти над собой – «Что тут у вас произошло? Мы увидели поезд, который несся прямо за вами, а потом обнаружили, что вы были привязаны к нему, а ваши друзья пытались вас от него отцепить… Это была случайность, или намеренные действия машинистов?».

— «Да. Или неудачная шуточка ваших друзей?» — хмыкнула бежевая ведомая, иронично складывая на груди передние ноги. Как и вся троица, она была затянута в плотное трико из тонкой прорезиненной ткани, подчеркивающей ее атлетически сложенную фигуру, отчего мой рот, до того пересохший, словно пустыни Сахара и Гоби одновременно, вдруг наполнился голодной слюной – «Вам придется объясниться, и знайте, что все это попадет в наш рапорт. Ведь если бы мы не подоспели вовремя…».

— «Если бы вы, придурки, не подоспели, то ровным счетом ничего бы не изменилось!» — вызверилась на голубогривую Нэттл. Мгновенно оказавшись передо мной, она попыталась заслонить меня широко раскрытыми крыльями, словно наседка, защищающая своего птенца – хотя и не учла при этом, что своим движением, всей своей позой дала простор моей фантазии, тотчас же переключившейся на замаячивший передо мной круп, прикрытый сверкавшей кольчугой – «То же мне, трюкачи! В гривах ветер, в голове пустота – даже не сообразили, что это она тащила этот ляганный паровоз, со всеми этими ляганными вагонами! Даже симптомов высотного опьянения распознать не смогли! И вас еще называют «лучшими летунами Эквестрии»?! Да не смешите мои подковы!».

— «Да вранье это!» — не оставшись в долгу, завелся голубой пегас с золотым значком лидера крыла. Голос его был чуть осиплым, глухим, как у многих пегасов, вынужденных с детства перекрикивать шум встречного ветра – «Мы бы заметили, если бы произошло что-нибудь подобное! Тем более, что все знают – высотное опьянение бывает только у жеребят, или наземников, поднявшихся на большую высоту!».

— «С ней это случалось и раньше» — негромко проговорила Физалис, скромно державшаяся за спиной своего ведущего. Перехватив мой взгляд, она поджала ушки и отвернулась, сделав вид, что смотрит только на товарищей по крылу – «Тогда мы тоже несли тяжелое. Она несла. Только тогда она едва не разбилась».

— «А ты меня спасла» — улыбнулась я, высовывая голову из-за крыла Нэттл, по пути, не упустив возможность провести носом по мягким покровным перышкам, оставив на них темные следы – «Ну, здравствуй, Физзи».

— «Привет, Скраппи» — улыбнулась та, поднимая на лоб очки. Опустившись на землю, она смущенно ковырнула копытом камень платформы, словно не зная, как продолжить разговор, а затем указала на воротник комбинезона – «Уже не Физалис – Блейз».

— «Блейз?» — я недоуменно вскинула брови, глядя на серебристые буквы, повторявшие ее новое имя на воротнике. Ее товарищами были Сорин и Мисти Флай, если я могла теперь верить тому, что было написано на их униформе – «Я что же, снова ошиблась? Физзи не говорила мне, что у нее есть сестра… Ну, я имею в виду, еще одна сестра. С первой мы уже… Кхе-кхе… Познакомились. Мда. Можно сказать и так».

— «Ну да, я слышала об этом» — не удержавшись, прыснула желтая пегаска, оглядываясь на засмеявшуюся подругу, с ехидным видом толкнувшую крылом голубого пегаса, старательно напускавшего на себя суровый, «командирский» вид. Тот лишь недовольно нахмурился, но не смог скрыть ухмылку, искривившую его морду при мысли о тех слухах, что разносились среди пегасов со скоростью лесного пожара.

«Еще один признак новичка в этом деле».

Конечно же, я ошибалась. Как выяснилось в последствии, Соарин был опытным летуном, вторым, после Спитфайр, летуном среди Вандерболтов, и ее непосредственным заместителем в воздухе – но в тот момент я не обратила внимания ни на его развитую фигуру спортсмена; ни на отличный контроль над телом, позволявший висеть над самой землей, до неприличия редко, на грани пижонства, взмахивая крыльями; ни на профессиональный прининг махового пера. Все это прошло мимо меня, ведь в тот момент я смотрела только на свою бывшую подругу, по нараставшему ощущению неловкости, по тому смущению, которое она изо всех сил старалась мне не показать понимая, что за все эти годы друг без друга, мы стали настолько далеки, что даже воспоминания о том, сколько раз она спасала находившегося в моем теле Духа, приносили не радость, но смущение, приправленное пряной ноткой светлой грусти. Прошлое было прошлым – я видела это в ее прекрасных глазах цвета ореха, а смена имени на короткий позывной, похожий на отрывистый командный лай или собачью кличку, лишь подчеркнуло, перечеркнуло все то, что случилось когда-то на облаках, проплывавших над зимним лесом, лежащем у края болот. Прошлое было прошлым – и я не собиралась вытаскивать его из могилы, понимающе покивав головой.

— «Такое иногда бывает. Случается что-то в твоей жизни, и позывной вдруг становится вторым именем. А затем и первым. Ну, ты понимаешь…».

— «Понимаю, Физзи» — сглотнув, я уколола взглядом Нэттл, вновь заслонившую от меня бежевую пегаску с каким-то помятым платком, которым та попыталась вытереть мне кровь, горячими каплями сочившуюся из носа, и вновь посмотрела на Файр – «Блейз, да? Пусть будет Блейз. Спасибо, что… Ну, что встретили. Довели до Кантерлота. Помогли… Ну, чем смогли – тем помогли. Мы просто решили выручить машинистов, и слегка их подтолкнуть. Ну, и подтолкнули».

— «Ага. Мы видели» — вымученно улыбнулась Физалис. Я видела, что она поняла, все поняла, что я хотела сказать ей словами – но вместо меня, наверняка сказало мое тело. Она замолчала, и я поняла, что именно в этот миг закончилось то, что началось когда-то в домике понивилльского почтальона, несколько долгих лет назад. Не бурным расставанием, не ссорой, не официальным разрывом, а вот таким вот неловким молчанием – тяжелым, словно гробовая плита.

Я была лишь пикантным эпизодом — но наверное, так было бы лучше. Для меня, для нее – и для Духа.

— «Хорошо» — как можно спокойнее произнесла я, подарив отводившей глаза пегаске ободряющую улыбку. Заметив летевших в нашу сторону подчиненных, наконец-то закончивших спор с машинистами и железнодорожниками, я решила заканчивать этот неловкий разговор, от которого нам стало бы только хуже – «Значит, все улажено, верно?».

— «Вандерболты призваны помогать пони везде, где нужна смелость, скорость, и невообразимое мастерство!» — гордо провозгласил Сорин, самодовольно поглядывая на пролетавших мимо пегасок. Заметив взгляд жеребца, они буквально растаяли от его нарочито ленивого взгляда, которым он приласкал проплывавших мимо кобыл, и конечно же, тотчас столкнулись в воздухе, образовав громыхавшую доспехами кучу-малу – «Так что, если с вами все в порядке…».

— «Естественно. Только благодаря вам» — иронично отсалютовав голубому пегасу, гордо вернувшему мне приветствие прижатым к виску крылом, я прикрыла крылом зарычавшую Нэттл, уже рвавшуюся чинить суд и расправу при виде столь вопиющей некомпетентности наших подчиненных, выведенных из строя одним только взглядом томных, чуть навыкате, глаз жеребца – «Удачи вам, покорители неба».

— «Вандерболты всегда на страже!» — кажется, двум затянутым в трико кобылам понадобилась вся их выдержка, чтобы не стукнуть себя копытами по голове. По счастью, они уже заняли места встав рядом с лидером своего крыла, и лишь вскинули крылья к виску, слушая его пафосные приказы – «Мисти Флай, Блейз – за мной!».

— «Уухххх!» — злобно прогудела кентурион Нэттл, выкарабкиваясь у меня из-под крыла. Взгляд, которым она одарила развалившуюся кучу сопровождавшей меня тройки пегасок, наконец разобравшихся в своих конечностях, и с виноватым видом зависших возле нас, был далек от благостного, и если бы взглядом можно было бы убивать, то нам бы явно пришлось искать себе новую тройку пегасов – «Какого сена Рэйн набрал в свою банду таких идиоток?! Что, матка мочевой пузырь придавила?! Так я вам сейчас живо его прочищу – через голову!».

— «Какая-то ты сегодня шумная, Нэттл» — хмыкнула я, провожая взглядом взлетевших Вандерболтов. Сделав залихватский разворот над вокзалом, они быстро скрылись среди редких облачков, под восхищенными взглядами пассажиров устремившись куда-то на юг, в сторону Клаудсдейла, по слухам, возвращавшегося на лето в центральную часть страны – «Вон, распугала «резиночек», а у некоторых тут на них уже оформились планы…».

— «Я им пару нарядов на кухню пропишу, а не планы!» — отвесив каждой из виновато глядевших в землю пегасок живительного тумака, она озабоченно зыркнула в мою сторону, и тотчас же бросилась ко мне, вновь доставая платок – «Мэм! У вас снова кровь!».

— «Все в порядке. Все нормально» — отстранив от себя уже порядком заляпанную алым тряпицу, я озабоченно поглядела на толпу, глазевшую на нас с соседней платформы. Затем перевела глаза на группу пони поменьше, идущую к нам от замершего в тупике поезда, сложила один плюс один… — «Так, народ! Пора рвать когти!».

— «Так точно!» — повторять не потребовалось, и через мгновение, мы уже были в воздухе, заложив неспешный вираж над вокзальной площадью, по которой сновал четвероногий народ. Может, я и ошибалась, и никто не собирался устраивать самосуд над глупой «помощницей», устроившей из обычной поездки по железной дороге экстремальные гонки, но предпочла бы остаться в этой ситуации анонимной – мало ли набралось бы среди пассажиров недовольных тем, что кто-то пропустил остановку, пролил чай на живот, или просто не смог нормально поспать, болтаясь в подскакивавшем на стыках вагоне? Поэтому я постаралась как можно быстрее оказаться как можно дальше от толпы, радостно прущей в мою сторону в ожидании бесплатного развлечения.

— «Нэттл…».

— «Да, мэм?».

— «Я не хотела бы появляться в казармах в таком виде» — подумав, крикнула я, закладывая вираж вокруг крыши ближайшего дома. Убедившись, что поблизости не ошивается ни одного представителя пернатого племени, я вновь приложила к переносице прохладную сталь ногавки, но тут же бросила это дело, и прижала копытом нос уже серьезно, стараясь не орошать алыми струйками сновавших внизу прохожих – «Я тут забетила, что в последнее вбемя мои бодственники стали удбучающе хорошо инфобмибованы обо всем, что пбоисходит со мной на службе. Как ты думаешь, почему?».

— «Не могу знать, мэм!» — мгновенно сориентировалась рыжая пегаска, по-видимому, даже не подозревая, что столь быстрым ответом лишь укрепила мои подозрения. Впрочем, голова у нее работала неплохо, и заметив мой взгляд, она тут же поправилась, превратив мои подозрения в твердую уверенность – «Но если хотите, я это выясню… После того, как мы доставим вас к доктору!».

— «Мне пбосто нужно пбивести себя в побядок пбежде, чем возвбащаться в казабмы» — прогундосила я, решив устроить рыжей небольшую проверку прежде, чем вводить ее в ближний круг. Пока я полоскалась на весеннем ветру, кувыркаясь в весеннем небе, словно ошалевший жаворонок или стриж, в моем мозгу успело созреть несколько забавных мыслей, которые я, не мешкая, решила вывалить на моих подопечных на дневном совещании, на которое, как водится, я уже безнадежно опаздывала – «Как дубаешь, тут есть какой-нибудь общественный туалет?».

— «Мэм, я думаю, это не то место, куда стоило бы идти для того, чтобы привести себя в порядок!» — рыжая кобыла постаралась придать своему голосу максимум убедительности, отчего мне начало казаться, что она пытается разговаривать с ребенком, или сумасшедшей – «Со всем уважением, мэм, но мне кажется, что нам стоило бы обратиться в ближайший госпиталь…».

— «Исключено!» — твердо ответила я, не обращая внимания на удивленные глаза подчиненных. В конце концов, в этот день я обещала быть счастливой, и запах больничного антисептика был бы одним из первых в длинном списке вещей, которых я желала бы избежать – «Я собибалась умыться, а не пбойти ежегодный осмотр!».

— «Но…».

— «Да схожу я к экванологу, схожу! Но потом».

— «Нет, мэм» — негодяйки захихикали, переглядываясь заблестевшими глазами за спиной Госсип, изо всех сил старавшейся сохранять серьезную мину под взглядом нахмурившейся Нэттл – «Мы не про ежемесячные кобыльи дела, а о том, что кентурион живет тут, неподалеку».

— «Оу. Себьезно?» — обернувшись, я удивленно уставилась на прижавшую уши рыжую пегаску. Странно, но похоже, что она не испытывала никакого восторга от перспективы пригласить меня к себе в дом. А именно эта фраза должна была быть следующей в нашем разговоре – хотя бы следуя простой, формальной вежливости – «А я и не знала…».

— «Это…» — рыжая поперхнулась, и сипло покашляла, прочищая горло – «Это не совсем так. Думаю, они ошибаются».

— «Даунинг клауд, сиреневый корпус…».

— «ВЫ! ОШИБАЕТЕСЬ!» — зарычала та, отчего-то заливаясь краской. Рыжая шкурка ее неудержимо краснела – сначала на щеках, а затем, и по всей морде начали расплываться алые пятна, хорошо заметные сквозь рыжую шерсть – «ЭТО ДАЛЕКО ОТСЮДА! ЯСНО?! ОЧЕНЬ ДАЛЕКО!».

— «Безусловно, мэм!» — радушно ощерилась Госсип, тыча копытом в сторону здоровенного облака, неподвижно висевшего неподалеку от города. Вокруг него, видимые даже с этого расстояния, вились многочисленные фигурки, издали похожие на рой мошкары – «Вооон там. Третий блок, комната тридцать два?».

— «Вам конееееец…» — страшным голосом прошипела кентурион, чей голос стал похож на шелест ветра, подувшего со склонов горы. Он начал относить нас в сторону от намеченного пути, словно сама природа подталкивала меня в сторону казарм – «Два… Три… ДЕСЯТЬ НАРЯДОВ! В СОРТИР!».

— «Да, мэм!» — стукнула себя по нагруднику сиреневая зараза, издевательски отсалютовав кипевшей не хуже чайника Нэттл. Похоже, за время моего отсутствия кобылья часть Легиона была не слишком занята, и оставшись без крепкого копыта, да еще и с большим количеством свободного времени, вновь, по нашим кобыльим традициям, увлеченно принялась строить стандартный кобылий коллектив, больше всего напоминающий клубок из змей, запертых в узком кувшине – «Конечно, мэм! Прикажете приступать прямо сейчас? Или попозже? А может, вас проводить? Ну, чтобы не заблудились…».

— «Заканчиваем тбепаться» — кашлянула я, поворачивая к одной из площадей, блестевшей игривыми струями фонтана. Вода манила меня, словно зов перевертыша, и я поняла, как пересох мой рот, когда смогла разглядеть прозрачные, светлые струи, стекавшие по розоватому мрамору великолепной статуи аликорна, величественно вскинувшей породистую голову к медленно поджаривавшимся небесам. Похоже, я вновь заигралась, и переоценила себя, и собственное самочувствие – между ушей уже зародился тоненький, едва слышимый еще писк, подсказавший мне о том, что одна глупая пятнистая пегаска теряла кровь быстрее и больше, чем мог бы компенсировать ее еще не старый, но уже основательно побитый жизнью организм. Следовало садиться, и побыстрее – «К фонтану. Что-то пить охота…».

— «Мэм, нам нужно в госпиталь!» — кажется, даже до Госсип понемногу начало доходить, что мое упрямство, зачастую граничащее с глупостью, может довести меня до беды, доставив окружающим меня пони кучу проблем, возникших буквально из неоткуда – «Но казармы ближе. Ложитесь мне на спину, и раскиньте крылья — мы вас донесем!».

— «Стоун с его единорогами еще не вернулся» — покачала головой Нэттл, тревожно вглядываясь мне в глаза. Я вдруг поняла, что мне нравится ее выдержка – в подобной ситуации я бы уже изнервничалась в ожидании неизбежного, и в то же время, не смея перечить начальству – «А госпиталь на другом склоне горы. Летим к тому облачному кампусу!».

— «Эй, фонтан находится в дбугой стобоне!» — недовольно промычала я, когда трое пегасок синхронно нырнули, и обойдя меня снизу, резко рванулись вверх, забрасывая на спину рыжего кентуриона, вынуждая опереться грудью на ее круп. Увы, противопоставить этому что-то было довольно сложно, зажимая передними копытами нос. Поняв, что попытки трепыхаться и протестовать будут выглядеть скорее глупо, чем героически-отважно, я вздохнула, и отдалась на волю ветра и моих соратников, за каких-нибудь десять минут дотащивших меня до крупнейшего пегасьего поселения Кантерлота.

Наверное для таких героев как ты и наши подруги, Твайлайт, это самое обыкновенное дело. А вот я в этом месте оказалась впервые – рафинированный Клаудсдейл не в счет.

Огромное общежитие крылатых лошадок произвело на меня впечатление. Размером с целый квартал, оно лениво покачивалось неподалеку от городских стен, блестя хрустальной капелью, бесшумно разбивавшейся о поверхность старого, заросшего пруда одного из маленьких парков, некогда разбитых на склонах Кантерлоской горы. В отличие от своих товарок, большие, размером с мэйнхеттенский дом, облака не клубились, находясь в беспрестанном движении, и затихая лишь под копытами крылатых лошадок, а неподвижно застыли, превращенные в белый войлок искусством живших в нем пегасов. Вокруг царили спокойные, пастельные тона — каждое облако было подкрашено своим собственным неярким цветом, и при взгляде на окружавшие меня жилища я чувствовала, как разжимает свои душные объятья полуденная жара. Пролетев между войлочными колоннами, заметная асимметрия которых, похоже, нисколько не волновала крылатых постояльцев, мы влетели в облачное здание, стены которого имели тусклый, грязно-фиолетовый цвет, очутившись в центре атриума[1], занимавшего весь центр этого дома. От него, словно паутина, во все стороны расходилось множество коридоров, а лестницы отсутствовали, как класс – строившие его пегасы явно рассчитывали, что у постояльцев обязательно найдется парочка крыльев, и не рассчитывали на то, что кто-то в своем уме решит пошататься тут на своих четырех. Укрепляя облака своей особенной пегасьей магией, они отгрохали в небе самую настоящую общагу – шумную, буйную, со множеством комнат, в части которых дверей не было как таковых. Большие общие апартаменты, лишенные всякой мебели, находились внизу, в то время как выше располагались отдельные комнаты и каморки для одиночек, желавших уединиться, и, наверное, имеющих для этого желание и средства. Большая часть дверей либо отсутствовала, либо была открыта, позволяя постояльцам переговариваться хвастаться, мириться и спорить с целым жилым блоком, вообще не выходя за порог – а иногда, при должном умении и тренированных легких, перекрикиваться через целый этаж.

— «Эй, кобылы! Злюка вернулась!» — гася скорость, мы сделали полный круг по атриуму, ярко освещенному солнечным светом, падавшим через широкое окно в крыше дома. Он мало напоминал узкие, высокие шахты, пронзавшие тело нашего Бастиона, но видимо, выполнял ту же роль, обеспечивая доступ жившим тут крылатым лошадкам ко всем комнатам и коридорам – «Держитесь, сейчас опять воспитывать будет!».

— «Да еще и под конвоем!» — радостно вздохнул другой кобылий голос этажом ниже – «Вот умора!».

— «Не отвечать!» — вполголоса рыкнула Нэттл, приземляясь на пол верхнего этажа. Тут было гораздо спокойнее, и ненамного, но тише – наверное, из-за дверей, которыми была снабжена каждая комната – «Иначе сейчас расчирикается весь блок!».

— «А ты, смотрю, тут пользуешься популярностью» — хмыкнула я, обозревая низкий потолок широкого, полутемного коридора.

— «Пегасы и дисциплина несовместимы».

— «Ну, глядя на наших легионеров, я бы так не сказала…».

— «Наши легионеры знают, что такое витис и розги» — резонно заметила Нэттл, останавливаясь возле двери с номером «32», тщательно, хоть и не очень умело, выведенном на облачном войлоке дверного полотна – «А эти еще не знают, что это такое. Ладно, командир, заходи. А вы трое останетесь тут. И не трепать языками, понятно?».

— «Выполняйте» — заметив, как заколебался мой эскорт, гнусаво подтвердила приказ я, не желая терять время на выслушивание пререканий по поводу подчиненности этой новой кентурии, лягай ее тройным взбрыком осел, бросив на Госсип свой самый суровый «легатский» взгляд. Прикрыв за собой входную дверь, я опрометью, кособоко бросилась вперед, прыгая на трех ногах за метнувшейся куда-то Нэттл, стараясь не оставлять за собой дорожки из алых капель, стекавших по прижатому к носу копыту – «Эй, где тут у тебя баковина?».

— «Я сейчас… Секунду…» — пробормотала пегаска, скрываясь за полупрозрачной дверью, похожей на застывшую ледышку, или облизанный до почти полной прозрачности леденец – «Ох, как хорошо, что вода наконец-то нагрелась и накопилась».

— «Может, пбосто ледышку из фризера мне принесешь?» — предложила я появившейся из ванной комнаты кобыле, начавший суетливо расстегивать пряжки, снимая с меня один кусок брони за другим. Услышав мои слова, она вновь покраснела, и пробормотав что-то невнятное, рывками стянула с меня гамбезон – «Эммм… Может, пбосто что-нибудь холобное?».

— «В душе есть прохладная вода» — войдя в ванную комнату, я осмотрела маленькую комнатушку, краем глаза отметив вделанные в стену полки – эту неотъемлемую деталь всех традиционных пегасьих домов, лишенных какой-либо мебели – на которых стояла целая батарея баночек и флаконов. Слива тут не было – меня окружали все те же войлочные стены из застывшего пара, которые чье-то неумелое копыто исчеркало вдоль и поперек в попытке создать видимость кафельной плитки. Ни крана, ни лейки, ни труб – только низкая скамеечка, на которой лежали мочалка и мыло – «Начинай постепенно, воды очень много».

— «Начинать что?» — прогудела я, недоуменно оглядываясь по сторонам – «Тут же ничего нет!».

— «Хвостом по потолку хлестни. Но аккурат…».

— «Аааииииииии!».

Естественно, я поступила так, как мне советовали, и подбросив задницу вверх, изо всех сил приложила хвостом по низкому потолку. Через мгновение, на меня обрушился самый настоящий ливень – ледяная вода холодными струями хлестала из серой, похожей на грозовую тучу, поверхности, заливая мои уши, рот и глаза, ледяными струями скатываясь по дрожащему телу, и впитываясь прямо в пол, скапливаясь на нем глубокими лужами. Влетевшая в душевую Нэттл поднялась на задние ноги, и парой умелых тычков превратила потоп в мелкий летний дождик, теплыми каплями забарабанивший по трясущейся шкурке.

— «Эй! Я же предупреждала!».

— «Прости» — буркнула я, старательно подставляя мордочку под теплые струи. Говорить, что я впервые видела такое милое домашнее чудо не слишком хотелось, хотя несомненной пользой от этого кратковременного моржевания было то, что мгновенно замерзший нос прекратил закапывать алыми каплями пол. Кажется, в этот момент, мне стало понятно, что рано или поздно, в моем доме тоже должно было появиться нечто подобное – «Не поняла, что нужно делать это аккуратно».

— «Ну… Тогда, быть может, примешь душ?» — неловко поинтересовалась у меня Нэттл. Кажется, она хотела сказать что-то еще, но так и не смогла больше выдавить из себя ни слова. Особую комичность этому вопросу придавали капли воды, вовсю барабанившие нас по вымокшим шкурам.

— «Если не жалко воды, то с радостью» — не подумав, ляпнула я, лишь потом осознав, какую, в сущности, глупость сморозила. Наверное, это все случилось из-за воды — и я ощущала, как у меня начинают теплеть щеки и шея…

— «Конечно, не жалко. Она же из воздуха конденсируется» — похоже, что Нэттл все-таки что-то заподозрила, и с недоумением глядела, как я пыталась подцепить с полки керамическую бутылочку с шампунем. Увы, вода и отсутствие пальцев сыграли свою роль – мокрые копыта скользнули по коварной эмали, и совершенно закономерно флакон оказался на мокром полу, не разбившись лишь потому, что поверхность под моими ногами была чем угодно, но только не кафелем или бетоном — «Послушай, тебе нужно обратиться к врачу!».

— «Не стоит…» — наклонившись, я вновь попыталась подцепить бутылку. Коварная посудина не сдавалась, и радостно сверкая боками, покатилась в дальний угол душа, откуда устремилась прямо к копытам рыжей кобылы – «Держи ее! Хватай, пока не сбежала!».

— «Видишь? Ты даже лосьон в копытах удержать не можешь!».

— «Это не то, что ты думаешь».

— «О да?» — иронично изогнула бровь та, строптиво тряхнув намокшим, расползающимся ежиком коротко стриженной гривы – «И что я должна буду думать, когда ты захочешь отдать концы у меня в душевой?».

— «Блум…» — помедлив, я повернулась к рыжей пегаске, и с неловкой, извиняющейся улыбкой взглянула ей в глаза из-под длинных, нечесаных прядей намокших волос – «Это не то, что ты думаешь. Это не слабость – это всегда так».

— «Это как?» — опешила та, отводя глаза. Я привыкла к тому, что пони не любят смотреть в мои черные, словно пуговицы, гляделки, и не обиделась, лишь смущенно шмыгнула носом.

— «Блуми, я инвалид. Понимаешь? Я не могу существовать в этом мире. Я плохо поддаюсь действию магии. Я не умею, не могу использовать копытокинез. Даже летаю я без магии – просто работая крыльями. Время от времени меня подлатывают в Крылатых Целителях, попутно изучая, словно лабораторную мышь, и снова выкидывают в мир. Я это говорю не для того, чтобы поплакаться тебе в жилетку, а лишь для того, чтобы ты не слишком-то обольщалась на мой счет, придумывая себе… всякое».

— «Я… Да я и не обольщалась!» — мгновенно вспыхнула рыжуха. Я просто залюбовалась этим зрелищем, глядя на нее из-под мокрых ресниц – так непохоже это было на вечно колкую, не лезущую в карман за словом Блуми Нэттл — «Со всем уважением, это не про меня говорят, что я изо всех сил притворяюсь земнопони! И не про меня шепчутся о том, что я окрутила ближайшего жеребца одной принцессы, и устроила с ним земнопоньскую свадьбу для того, чтобы подлизаться к другой!».

— «Мммм…» — я не сразу сообразила, о чем говорит эта кобыла, и замерла, не донеся копыто до груди, чтобы по давней привычке, вновь потереть грудь. А когда сообразила…

— «Ты… смеешься?» — не поверила Нэттл, глядя, как я задираю голову, вновь подставляя мордочку под теплые струи. Да, я засмеялась – но лишь для того, чтобы не показать, как моя недоуменная улыбочка превращается, как когда-то, в оскал. Когда-то давным-давно… Целую жизнь назад… — «Я сказала что-то не то?».

«Так значит все, что мы… Что Я перенесла – для них просто повод поерничать? Позлословить?» — чудовище, посаженное на цепь, резко дернулось, проверяя на прочность сковавшие его путы. Волна душной ненависти разлилась по груди, заставляя сердце забиться, как раньше, а зубы – заскрипеть от с трудом сдерживаемой ненависти – «Значит, даже моя личная жизнь не устраивает этих скотов?!».

— «И что же их не устраивает в этой ситуации?» — оскалясь, произнесла я, ощущая, как широкая улыбка буквально разрывает мой рот – «И что по этому поводу думаешь ты?».

— «Я?» — нахмурившись, рыжая пегаска зачем-то отступила к двери, избегая встречаться со мной взглядом – «Это не я распускаю все эти слухи! Можешь мне не верить, но…».

— «Да, я спрашиваю тебя, что ты думаешь обо всем этом, Блуми Нэттл!» — прогрохотала я, ударом ноги разбрызгивая воду, скопившуюся на полу – «Мы с тобой морозили придатки на проклятом севере! Мы ходили на грифонов, и прочую нечисть, которую изрыгнули на нас проклятые горы! И мне не безразлично, что думаешь про меня ТЫ!».

— «Правда?» — это слово, заданное смущенным, абсолютно не вяжущимся с образом опытной, энергичной, и чего греха таить, очень привлекательной карьеристки тоном, заставило душившую меня ненависть отступить, ненадолго сбрасывая цепкие лапы с моего горла. Я вдруг поверила в то, что ей важно знать, говорила ли я это серьезно, или пытаюсь использовать ее, как использовала многих других. Поверила, потому что хотела поверить – «Ты правда меня спрашиваешь?».

— «Да. Мне и вправду нужно это знать».

— «Честно? Тогда я скажу, что все это мулий навоз» — собравшись с духом, выпалила та, вновь приближаясь к моей сопевшей тушке – «Почти все пегасы в Легионе на твоей стороне. Не все, конечно, довольны, что ты в одиночку победила короля, думая, что так ты присвоила себе все почести, но всем больше запомнился тот прорыв к горам; и та «малая война», которую ты развернула по всему Северу. Вот это было действительно впечатляюще!».

— «Серьезно?».

— «Конечно же!» — вдохновленно блестевшая глазами Нэттл очутилась рядом со мной. Похоже, она немного освоилась, и перестав дичиться, взялась за мочалку, от души ляпнув на нее кусок пахнувшего дыней мыла – «Это было прямо как в легендах из прошлого. Командор Хурикейн и его Стальное крыло, собранное из самых отчаянных рубак Клаудсдейла; приключения, становление Древней Империи, битва с Вендиго… В Гвардии нам твердили, что время лихих налетов иррегуляров и различных орденов давным-давно прошло, и что только продуманное, уставное взаимодействие всех сил является залогом победы».

— «В принципе, верно…» — пена, с шорохом покрывавшая мои плечи, была густой и ароматной, с едва заметными нотками химии, и я ощутила, как расслабляется мое тело, подрагивавшее под проходившейся по шерсти мочалкой. Пожалуй, мне всерьез стоило задуматься над тем, как сдерживать эти вспышки ярости, стоившие здоровья и жизни уже нескольким живым существам…

«Быть может, написать доктору Сендпейперу?».

— «И вот, появляешься ты, бросив вызов этому изнеженному единорогу с эполетами генерала. И берешь за месяц под свое крыло столько, сколько грязноногим и не снилось. Так что да, мы больше будем помнить не штурм Грифуса, а то, как мы дергали перья из грифонов, носясь по всей этой северной стране. Как доблестные герои прошлого, чьи имена наводили ужас на тех, кто копошился в земле!».

— «Ну, ты меня и расхвалила» — прикосновение пахнущей дыней мочалки расслабляло сведенные злой судорогой мышцы. Вначале осторожные, они становились все сильнее, и видя, что я не собираюсь протестовать, рыжая пегаска принялась намыливать мою шкурку, явно испытывая неподдельный интерес к полураспахнутым крыльям, каждое из которых могло прикрыть ее с головой – «Но при этом сама же и сказала, что именно говорят на самом деле. Спасибо уже за это».

— «Глупости все это» — покрыв меня с ног до головы ароматной оранжевой пеной, пегаска вновь принялась тереть мои бока, постепенно подбираясь к основаниям крыльев. Те вздрогнули, и сами собой поползли вверх, явно рассчитывая на продолжение знакомства – «Может, это земнопони глупости распространяют? Ты же не вызвала грифоньего короля на двобой, перед строем, на утоптанной земле, как это заведено у бескрылых – вот они и решили тебе перышки перемыть…».

— «Возможно. Я подумаю над этим» — ощущать, что тебя моют, было довольно приятно, но спустя какое-то время я поняла, что стоявшая рядом кобыла пыталась меня изучать, раз за разом «случайно» проводя мочалкой по разным чувствительным пегасьим местам. Решив не оставаться в долгу, я пару раз «невольно» оступилась, и хорошенько выпачкала в пене Нэттл для того, чтобы довольно похрюкивая, намылить ее саму, несколько раз выронив мыло под звуки смущенных смешков. Закопав в пене вяло отбивавшуюся кобылу, я взяла дело в свои копыта, и вскоре, обняв трепыхавшуюся пегаску, из всех сил терла мочалкой ее спину, будто и не замечая, что уже несколько минут натираю ее загривок и основания крыльев. О нет, я не забыла брошенные мне в запале слова, и собиралась разобраться всерьез с оставшимися среди нас «лицами с пониженной социальной ответственностью», но в тот момент мне вдруг захотелось чего-то такого, что объяснить и сама – по крайней мере, до тех пор, пока мы не вышли из душа, намытые до скрипа, и растершиеся одним мохнатым полотенцем. Довольно заржав, я бросилась вперед, и рухнула на валявшийся на полу комнаты матрас, сиротливо белевший чистой, хотя и порядком помятой простынкой. Остановившаяся рядом Нэттл зачем-то опять покраснела и засмущалась, оглядывая свою комнату с таким видом, словно была вынуждена пригласить какую-нибудь светскую даму в, пардон, деревенский сортир. Проследив за ее взглядом, я мазнула глазами по стопкам одежды, аккуратно сложенным прямо на полу; настенному трельяжу, сундучку с изящным замочком, и столу, на котором расположились запасные комплекты брони – от первых вариантов лорики сегментаты, совмещенной с полотняно-кольчужным гамбезоном, до поступивших недавно из Сталлионграда облегченных пегасьих доспехов. Плотно прикрытые стенные шкафы, аккуратно разложенные, но не убранные в них вещи, отсутствие диванчика или нормальной кровати; голое, без занавесок, окно – все в этой комнате говорило о том, что хозяйка в ней проживала – но не жила, частенько появляясь в своем жилище лишь для того, чтобы побыстрее оттуда сбежать. Ощущение какой-то наполненной бесполезностью пустоты лишь усиливалось этим матрасом, рядом с которым, в беспорядке, валялись комки старых газет, используемых вместо упаковочной бумаги в лавочках, торгующих снедью на вынос, а также парочка книг, одна из обложек которых мне показалась смутно знакомой. Заметив мой взгляд, она решительно двинулась вперед, решив запихнуть подальше под матрас «Пятьдесят оттен…», и наверное, именно поэтому уклонилась от протянутых к ней копыт, и пропустила подсечку крылом, резанувшим ей по ногам, отправляясь прямиком в мои загребущие лапки. Крепко схватив трепыхавшееся тело, я с довольным урчанием притянула к себе отбрыкивавшуюся кобылу, и повалила ее на себя, с интересом глядя в искрившиеся от злости, зеленые кобыльи глаза.

«Седьмая кобыла в табуне, мммм? Тогда почему у тебя так грустно, и так сильно пахнет пустотой в твоей маленькой, и явно съемной квартирке, Блуми? Не потому ли ты предпочитаешь возвращаться сюда лишь для того, чтобы поспать и переодеться? А может, именно поэтому ты слывешь главной модницей Легиона, пытаясь спрятать за показным благополучием тихий плач одинокой души?».

— «Спасибо» — она явно не ожидала этого слова, и поперхнувшись, проглотила все то, что наверняка собиралась сообщить о хитрой шаловливке, обманом прорвавшейся в ее логово одинокой кобылы. Потянувшись вперед, я весело подмигнула озадаченно глядевшей на меня пони, и от души лизнула ее нос длинным, розовым языком – «Спасибо, что не бросила, и что на многое открыла мне глаза. А заодно и вытащила из Бездны. Одна из тех, кого мы сегодня повстречали, хотела сделать для меня что-то подобное… Но испугалась, а может, и просто не захотела брать на себя ответственность. А вот ты – нет».

— «Всегда пожалуйста… Мэм» — решив свести все к шутке, козырнула мне рыжая кобыла. Злость медленно уходила из ее глаз, сменяясь прежней ехидцей, которую она тотчас же не замедлила продемонстрировать – «Со всем уважением, мэм… Дверь моего амбара открывается в другую сторону, как говорят земнопони, и место в нем есть только для жеребцов. Точнее, было, пока не произошло кое-что, о чем я не хочу вспоминать. Меня уже много лет пытались соблазнить самые опытные из кантерлотских пегасок, и я не понимаю, почему вы решили, что это вдруг удастся вам?».

— «Ну, может быть, потому…» — лежа под приподнявшейся над кроватью кобылой, пытавшейся встать на все четыре ноги, чтобы не касаться меня своим телом, я вдруг поняла, чего именно мне хотелось в этот теплый весенний день. Казалось, жар наступавшего лета вошел в мое тело, и негасимый теплый огонек, похожий на крошечное солнце, все так же наполнял янтарным светом все мое существо. Я поняла, что в этот миг хотела обладать, и не думать о каких-то запретах – «Наверное, потому что я хочу тебя, Блуми Нэттл».

Рассмеявшись, я резко крутанулась в постели, подминая под себя вскрикнувшую от неожиданности кобылу. Удобно устроившись сверху, я положила передние ноги на ее распахнувшиеся крылья и уткнувшись носом в очаровательный рыжий нос, игриво поцеловала уголок приоткрытого рта.

— «Я хочу тебя, моя рыжая, колючая крапива!» — ощущение прижимавшегося ко мне тела заводило не хуже иного афродизиака. Мне хотелось не робкой ласки, но силы. Не убеждать, но побороть. Хотелось чувствовать себя хозяином положения. Хотелось владеть, распоряжаясь как собственностью попавшим в мои объятья телом.

— «Я не буду петь тебе про любовь, Блуми» — что могла я сказать этой тридцатилетней кобыле? О каких чувствах ей рассказать? Седьмая кобыла, лишившаяся жеребца, и изгнанная из табуна. Лишенная за что-то любви и ласки. Дичившаяся кобыл, и не решавшаяся вновь идти на поклон к жеребцам. Страдающая от одиночества, и слепо бросавшаяся на любой огонек, ожидая найти там… Наверное, того, кто ждал бы ее. Я видела это в движении пылинок, танцующих в ярком солнечном свете. Я читала это на влажных узорах, покрывших полупрозрачную дверь. Я ощущала это спиной, лежа на жестком матрасе, знавшем теперь лишь вкус слез по ночам; да приторных капель, стекавших по копытам хозяйки, торопливо и неумело ласкавшим ее одинокое естество – «Я чувствую в тебе пустоту, которую я могу наполнить. Холод, который могу растопить. Сегодня я тебя вожделею, и не приемлю отказа, моя красота».

— «Ах вот как…» — прищурившись, кобыла сердито оскалилась, ударом копыта пытаясь спихнуть меня со своего живота, но затем удивленно втянула в себя воздух, подавившись сердитым криком, когда я сильно сжала локтями ее грудь, вжимая в матрас подтянутое тело рыжухи. Что ж, похоже, не только не знакомые со мной пони совершали одну и ту же ошибку, никак не связывая мою силу, и мой маленький, стоит признаться открыто, рост. Толчком передних копыт я вновь расправила широко распахнувшиеся крылья пегаски, и ловким движением задних ног буквально распялила ее на матрасе, прижимаясь к рыжему телу грудью и животом, с мягкой улыбкой глядя на сердито запыхтевшую подчиненную – «Эй! Мэм! Мое мнение что, уже не учитывается?!».

— «Думаю, не сегодня. А ты против?».

— «Ну…» — она на секунду замялась. Зеленые глаза быстро, почти что неуловимо стрельнули в сторону стопки книг, все еще маячивших у изголовья холодной, одинокой постели.

— «Тогда не учитывается» — победно фыркнула я, снова целуя упрямый рыжий носик, не отказав себе в удовольствии потянуть зубами за гвоздик-улитку с маленькой искоркой бриллианта.

— «Раг! Ты просто…» — улыбнувшись, я перекатилась на спину, взгромождая на себя возмущенно фыркавшую кобылу, раскинула крылья, и пристально посмотрела в ее глаза, демонстративно раскинув передние ноги, и давая полную свободу действий. «Валяй! Я открыла свои карты!» — говорил мой взгляд – «Ты хотела идти? Так иди! Или останься сегодня, сейчас – вместе со мной, и тогда…». Теплый свет, горевший где-то внутри, стирал границы между моралью и долгом, оставляя лишь окончательное «Я так хочу!». Даже мысль о том, что где-то там, дома, Графит невозбранно покувыркался с Флаттершай, быть может, прихватив за компанию и БигМака с сестрицей, вызывала у меня не ярость, не обиду, а лишь собственническое ощущение негодования из-за того, что на эту славную амбарную вечеринку не пригласили только меня! Видение Графита, попеременно валяющего то желтую кобылу, то алого жеребца, показалось мне настолько смешным, что я не сдержалась, и захихикала под негодующим взглядом Нэттл.

— «Ты просто самонадеянная дура, Раг» — выдохнула рыжая пегаска, обнимая мою голову блестящими, ухоженными копытами. Наше дыхание смешалось, став одним целым, слившись в одни бесконечный вдох, показавшийся нам нескончаемым мигом, запечатленным в сиянии пристально глядевших друг в друга глаз – «И почему ты решила, что можешь меня чем-нибудь удивить?».

Свет внутри меня вспыхнул обжигающим жаром, когда я сложила над нами шатром свои огромные крылья, и сильно, нетерпеливо потянула вперед тонко пискнувшую рыжую кобылу, упавшую мне на грудь, и с долгим вздохом, неумело ответившую на мой поцелуй.

* * *

— «Что ж, понятно. Благодарю, Брик» — кивнув, бурый жеребец вновь опустился на свое место. С этой стороны нам пока что ничего не угрожало – прибывшие под самый занавес, сталлионградцы ограничились тем, что обозначили свое присутствие возле Грифуса, и дальнейшие дела вели только с принцессой и королем, не имея каких-либо претензий ко мне или Легиону. Качество доспехов было на высоте, а новое плетение кольчуг показалось мне настолько удачным, что я постановила в очередной раз заменить все обмундирование для земнопони и единорогов, по мере поступления передавая в формирующиеся когорты новые комплекты брони.

И это было лишь верхушкой айсберга тех проблем, что надвигался на наш пароход в преддверии подготовки к параду.

— «Отлично. Что скажет наша медицина?».

— «Все могло быть и лучше» — усталым, пыльным голосом проговорил Стоун. Приподнявшись, единорог поставил копыта на стол, и обозрел нас всех поверх небольших очков, которыми обзавелся за месяц моего отсутствия. Эта война не пощадила никого, оставив на каждом свои отметины из шрамов, кошмаров и седых волосков – «Но в то же время, могло быть и хуже. Наша медицинская служба оказалась на высоте, во многом благодаря поддержке Сталлионграда, и первым делом, я хотел потребовать расширения производства и поставок этих новых «жидких аптечек», которые оказались просто уникальным препаратом. Представь только – от одного способа ведения этого великолепного лекарства зависит как его действие, так и органы-мишени, на которые воздействует этот препарат! Необходимо оснастить ими каждого медикуса, каждого санинструктора Легиона, и тогда я прогнозирую шестидесятипроцентное снижение…».

Сидевшая рядом Нэттл не шевелилась, но я буквально ощущала жар, идущий от рыжего тела – чисто намытого, высушенного, вытертого, и снова испачканного тем, что остается после яростной постельной схватки двух ненасытных кобыл. Она бухтела, вздыхала, и делала вид, что лишь подчиняется грубой силе, но уже через пару минут рыжая пегаска сама оседлала мою вольготно развалившуюся тушку, и принялась демонстрировать то, чем, по ее словам, я никак не смогла бы ее удивить. Самонадеянности ей и впрямь было не занимать – решив, что путь к лучшей жизни, так или иначе, лежит через постель начальства, она собиралась продемонстрировать холодную гордость и умелый расчет, но круто ошиблась, и спустя какое-то время, сама оказалась распяленной на матрасе обманувшейся в своих ожиданиях, недовольно сопевшей кобылкой. Жестко, даже брутально подавив попытки сопротивления, я крепко, чувствительно укусила за ухо рыжую гордячку, после чего неспешно, обстоятельно принялась за дело, буквально через десять минут наполнив комнату потрясенными вздохами возившейся подо мной кобылы. Мои копыта были везде – то мягко и ненавязчиво гладившие ее шею и спину, то сильно, на грани фола, массирующие бедра и ямочку между лопатками, они не останавливались ни на секунду, пока я вжимала в матрас извивавшееся подо мной тело. Ощущения, которые я испытывала, изо всех сил вжимаясь, прижимая к себе тяжело дышавшую кобылу, были настолько возбуждающими, что мне начинало казаться, что я превращалась в распаленного жеребца, нетерпеливо хватавшего зубами загривок новой подруги. Несмотря на все ее бахвальство и бравирование возрастом с опытом, рыжая продержалась недолго, после чего, расплакавшись, бурно кончила, оросив пряными брызгами наше жесткое ложе любви. Лежа рядом со всхлипывавшей, мокрой кобылой, я ласково гладила ее обмякшее тело, пахнувшее потом и дыней, после чего уволокла в душ, где, намылив как следует, вновь заставила воспрянуть духом, и весело смеясь, металась из угла в угол, с трудом уворачиваясь от копыт нетерпеливо фыркавшей Нэттл.

Вытершись основательно промокшим полотенцем, мы распахнули окно, и не боясь простудиться, снова вернулись в постель. Перевернув матрас, рыжая кобыла решила отыграться, и неожиданно очутилась у меня на спине, завернув мне крылья за уши, после чего я узнала, что не только я умею делать «кусь-за-ушко», и пользоваться своим языком. Нэттл была не слишком искушена в кобыльих полизушках, компенсировав недостаток опыта энтузиазмом, и даже смогла доставить мне пару приятных минут, впрочем, быстро закончившихся, когда ее эксперименты показались уж слишком новаторскими для простой, неискушенной пегаски.

В конце концов, эквестрийские кобылы должны знать хотя бы основы половой гигиены!

Поняв, что самой мне ловить с ней было нечего, я вновь раззадорилась, и прервав неумелые попытки исследования своего организма, во время которых мне то и дело хотелось кричать «Ну, и чего? Заснула ты там, что ли?», я вновь взяла рыжую в оборот, и заломав с помощью нескольких удачных приемов барахтавшуюся в моих объятьях пегаску, снова расправила ее на постели не хуже иной простыни. После чего – взялась за дело губами, спускаясь по коротко стриженной, влажной от нашего пота шерсти на грудь и живот, постепенно очутившись на бедрах, где долго играла двумя напряженными вишенками очаровательно розовых сосков, с хитрым хихиканьем уворачиваясь от копыт Нэттл, искавших мою лохматую голову. Я не считала себя мастером полизушек, и выглядела бы достаточно бледно по сравнению с той же Кавити и ее бандой шаловливок, но когда мой язык впервые погрузился в жаркие глубины промежности Блуми, я поняла, насколько давно у бедняги не было никого, кроме копыт, и глупых книг без картинок.

Нэттл, подтянутая, энергичная и самоуверенная, оказалась самой настоящей визгуньей, и о том, насколько ей хорошо, быстро узнал весь облачный дом. Положив голову между широко, непристойно распяленных ног кобылки, я заглотила ее промежность, упираясь носом в лоно, мокрое от пота и кобыльего сока, буквально истекавшего из метавшейся по постели пегаски, судорожными рывками отвечавшей на каждое движение моего языка. Она то глухо стонала в такт стремительным, плавным движениям, двигаясь то вперед, то назад, точно оказавшись под навалившимся на нее жеребцом; то громко вскрикивала, когда мой шаловливый язык принимался сверлить набухшую, истекавшую соками шейку матки; то судорожно хватала копытами мою голову, и вжимая в бурлящую, раскаленную, исходящую влагой промежность, начинала громко кричать, ощущая внутри себя мой длинный, извивавшийся орган. Кончик моего языка нашел в ней такую точку, от прикосновения к которой кобыла заходилась в отчаянном визге, и буквально расплющивала мою голову судорожно сжатыми бедрами, чтобы спустя несколько бурных секунд, обессиленно откинуться на влажный, пахучий матрас, сквозь слезы, искусанными губами шепча мне какую-то милую ерунду. С непристойными, влажными звуками, я отрывалась от своей добычи, и ложилась рядом с новой подругой, из изысканно-рыжей, превратившейся в бурую, пропахшую потом и любовными соками, выдоенную до дна, но полностью удовлетворенную кобылу. Ее копыта скользили по моему телу, а затуманенный взгляд без страха смотрел в мои черные глаза, когда я покусывала ее шею и уши, постепенно спускаясь все ниже и ниже для того, чтобы снова наполнить комнату в облачном доме громкими, влажными, соблазнительными звуками, вылетавшими в распахнутое окно. Раз за разом я играла на ней, как на флейте, доводя заходившуюся криком любовницу до исступления, стараясь как можно дольше держать ту на пике оргазма, и признаюсь, в тот момент это было настолько приятно, что я сама не заметила, как пару раз кончила под аккомпанемент особенно громкого крика-выдоха Нэттл. Угомонившись, мы еще долго лежали, обнявшись, на мокрой, перепачканной простыне, и лишь аккуратное покашливание под окном, которым завистливо блестевшая глазами Госсип намекнула нам, что мы уже несколько раз опоздали на встречу командования Легиона, заставило нас вновь отправиться в душ.

И из-за своры слетевшихся в небесное общежитие крылатых шаловливок, обратный путь прошел для нас гораздо интереснее.

— «Хорошо, док. Я попробую поднять этот вопрос на следующем совещании с нашими восточными поставщиками» — повздыхав вместе со всеми над количеством понесенных Легионом потерь, я сделала пометку в склерозничке обсудить это предложение, прозвучавшее как требование, как только окажусь в Сталлионграде. В конце концов, Стоун был прав, и лишь загадочному алхимическому снадобью, всего за несколько глотков разносившемуся по всему организму, были обязаны жизнью множество пони, отправившиеся вслед за нами на эту войну. Прогресс не стоял на месте, и вместо больших и хрупких глиняных бутылок, их начали разливать в надежные керамические сосуды с толстыми стенками, все так же украшенные изображением трех розовых бабочек – символом экстренной медицинской помощи, заменявший земнопони с востока черно-желтые или черно-оранжевые полосы в крупную клетку, принятые в остальных частях нашей огромной страны — «Теперь…».

— «А еще нам нужны запасы мази Кольтского. Эти твои новые приятели, дикари с северных земель, оказывается, уже давно используют ее аналоги, пока мы тут накопытником суп едим. Уверен, что при должной сноровке можно разливать ее в водонепроницаемые баночки, которые послужат гораздо лучше, чем просто брикеты, перетянутые бечевой».

— «Понимаю. Я уточню, возможно ли это» — терпеливо ответила я, глядя на нашего медикуса. Сдал Грим Стоун, явно сдал, и эта война прокатилась по нему так же, как по всем нам, пусть даже ему не часто доводилось лично участвовать в гремевших боях. Появившиеся на морде очки, слезящиеся глаза и здоровенная чашка с чем-то бодрящим в копытах – он выглядел так, будто не спал уже несколько лет, и я поняла, что надлом, который я чувствовала в нашем единороге, пролег гораздо глубже, чем выглядело на первый взгляд, и потому решила и дальше не обращать внимания на его колючие взгляды, вызывающее поведение, и показное равнодушие к званиям и должностям. Пока не обращать внимания, и вскорости выбрыкать в отпуск. Желательно, на месяцок, или два – «Стоун, как дела с попавшими в госпиталь Нью Сэддла?».

— «Многие возвращаются, но кое-кого придется отправить в отставку. Если бы не новая броня…».

— «Если бы мы не сменили изготовителей, ты хочешь сказать» — хмыкнула я, глядя в бумаги, разложенные на столе. Зрелище Легата, работавшего с документами, а не поглядывавшего с вожделением на здоровенный полуторный меч, вновь занявший положенное место на стенке, было настолько необычным, что я в очередной раз пропустила мимо ушей ехидный смешок белой пегаски, уютно устроившейся в объятиях своего жеребца – «Поэтому в следующий раз я ожидаю более интересных аргументов, когда кто-нибудь захочет рассказать мне, в каком месте я была не права».

— «Признай, что тебе просто повезло» — прыснула Черри. Похоже, она ни на секунду не поверила в мой серьезный, деловой, и крайне сосредоточенный вид – «Ведь если бы не…».

— «Кажется, кое-кто из присутствующих уже несколько дней как должен находиться в госпитале?» — подняв глаза, я с интересом изучила скривившуюся мордочку Черри, после чего перевела взгляд на Хая. Пользуясь тем, что одна из его дражайших подруг по табуну не может видеть своего жеребца, он закатил глаза и сделал вид, что собирается укусить за макушку подругу, давая мне понять, что его мозги были выедены подчистую этой белой тихоней, превратившуюся за год беременности в брюхатую скандалистку – «Или нам требуется кое-кому с этим помочь? Насколько я поняла, доктора были крайне заинтересованы чьим-то пузиком, и его содержимым, настоятельно порекомендовав обратиться к ним за неделю до предполагаемой даты родов».

— «Вот еще!».

— «А почему?» — глупо вытаращился на меня будущий счастливый отец, вновь и вновь утверждая меня в мысли о том, что «жеребец» — это не только биологическая принадлежность к определенному полу, но и идущий довеском, весьма ограниченный интеллект – «Милая, я чего-то не знаю, о чем не следовало бы знать?».

— «Пегасы» — усмехнулась я, разведя в стороны копыта передних ног, и игнорируя злобный взгляд Черри, призывавший меня втянуть язык туда, куда обычно никогда не заглядывает солнце – «Пегасы, и их табуны. А жеребцы и знать не знают, что их подруги, к примеру, ждут двойню…»

— «Двойня?» — переспросил Хай с настолько глупым видом, что большая часть присутствующих в кабинете кобыл тяжело вздохнула, и прикрыла копытом глаза – «У меня… У нас будет двое жеребят?».

— «РРРРРРАГ!» — исторгнутый беременным пузом рык заставил меня усомниться в том, кого тут следовало бы называть Нагльфаром – «Заткнись уже, понятно? Это должно было быть сюрпризом!».

— «А ты в курсе, что еще сто лет назад почти все многоплодные беременности заканчивались выкидышем, или рождением только одного из двух жеребят?» — негромко, но веско поинтересовалась я у подруги, зло сопевшую в мою сторону из кольца удерживавших ее ног. Рядом со мной, судорожно вздохнула Нэттл – «Вот это был бы сюрприз так сюрприз, верно? Черри, помнишь, как ты говорила, что каждый из нас нуждается в том, чтобы время от времени ему вправляли мозги? Поверь мне, подруга, твои сейчас находятся где-то в области матки, так что можешь на меня злиться, можешь рыдать, но ты сегодня же, сейчас же отправишься в госпиталь Крылатых Целителей, где тебя уже, думаю, заждались».

— «Нет!» — зло рявкнула бескрылая пегаска, рывком высвобождаясь из копыт обнимавшего ее жеребца – «Я нормальная, здоровая кобыла! И я сама способна сделать все, что могут делать остальные! Понятно?!».

— «Я уговорю ее, мэм» — негромко обратилась ко мне нетерпеливо ерзавшая Нэттл, осторожно дотрагиваясь копытом до моего крыла, когда в наших ушах отзвенел грохот захлопнувшейся за Черри двери. Голос пегаски был полон сочувствия – «Ей нельзя все пускать на самотек. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Просто поверьте».

— «Я знаю» — улыбнувшись я, в свою очередь, ободряюще проведя кончиком махового крыла по подтянутому крупу, который еще недавно держала в своих копытах, как экзотический музыкальный инструмент – «Доверяю это дело тебе, кентурион. Госпиталь уже в курсе, оплата произведена, поэтому устрой ее там как полагается. Как офицера, нашего боевого товарища, и нуждающуюся в уходе подругу».

— «Не стоит об этом и говорить, мэм» — стукнула по нагруднику рыжая, и ретировалась вслед за Черри, высоко задирая голову, чтобы скрыть румянец, выступивший на ее щеках.

— «Говорят, она довольно громкая птичка. Верно, мэм?» — не удержалась от подколки Лауд Стомп. Придавленная вначале полученной должностью, по сути, делавшей ее третьим офицером в командной цепочке Легиона, она достаточно быстро оправилась, и вот уже неделю как развила бурную деятельность, гоняя в хвост и в гриву штаб, доставшийся нам от недоброй памяти генерала Туска. Перестав, наконец, прятаться за той ледяной стеной, что возвела вокруг себя в попытке услужить двум господам, она немного успокоилась, и превратилась в симпатичную кобылу средних лет, из тех, кого возраст только красит, и прибавляет опыта. Заметив мой оценивающий взгляд, она иронично повела бровями, и улыбнулась краем рта, отчего я тотчас же поняла, что если между нами что-то и случится, то оказаться на ней я смогу только в том случае, если перевернется везущий нас поезд – но даже в этом случае изображать флейту или сошедшую с ума волынку придется уже мне самой.

— «Стомп, прошло всего пара часов!» — закатив глаза, я приложила ко лбу сгиб крыла, скрывая за ним покрасневшие щеки. Присутствующие в комнате пегасы открыто развеселились, с понимающими ухмылками выслушивая громкое бурчание Буши Тэйла, своим хриплым «шепотом» травившего какой-то солоноватый пегасий анекдот, в то время как земнопони, похоже, только сейчас заметили изменения, произошедшие с рыжим кентурионом, и озадаченно крутили головами по сторонам, стараясь ухватить суть происходящего.

— «Конечно. Это же «пегасы и их шепотки», мэм» — перефразируя мои слова, рассмеялась белая кобыла, кокетливо поправляя выбившуюся из гривы прядь. В отличие от туговатых земнопони, и сверхактивных пегасов, единороги были единственными, кто почти никак не отреагировал на эту короткую сценку, и я никак не могла понять, что же именно думают эти рогатые представители четвероногого народа – «Нам следует приготовиться к каким-нибудь изменениям, мэм? Не поймите меня превратно, но раз уж мы взвалили на себя эту работу, то должны отслеживать все изменения в командной цепочке, поэтому…».

— «Поэтому твоему положению пока ничто не угрожает» — вернув на место крыло, хрипло рассмеялась я, гоня из головы образ раскрасневшейся рыжей мордочки, видимой поверх бесстыдно распахнутого кобыльего естества, мокрого и блестящего от моего языка. Поработать ему пришлось немало, поэтому на этом совете я больше слушала, чем говорила, но все же решила, что пришло время взять слово мне, как Легату – «Ладно, ладно, не бухти. В конце концов, если тебе так не нравится тут, вместе с нами, то можешь подать мне рапорт прямо здесь и сейчас».

— «Я не это имела в виду!».

— «Ну, вот и ладушки» — насмешливо хрюкнула я, не удержавшись от возможности довольно грубо, но действенно поставить на место свою новую подчиненную. Даже несмотря на то, что ее опыт превосходит мой в тысячу раз, я не собиралась совершать одну и ту же ошибку, и выпускать бразды правления из своих копыт, поэтому в этот момент посчитала отнюдь не лишним еще раз намекнуть заматеревшей пегасьей части нашего Легиона, что в нем по-прежнему есть своя альфа-кобыла, не собирающаяся терпеть даже попыток посягнуть на свою власть – «Рада, что мы поняли друг друга, и во всем разобрались. А теперь, леди и джентельпони, предлагаю перейти к самому волнующему моменту этого заседания… Нет, Буши, не к дележке добычи – этим займется Черри Дроп, и после того, как я, сама того не желая, неплохо так ее завела, ты прекрасно можешь себе представить, какие доли нас ожидают в итоге. Верно?».

— «Доли?! Скажи лучше «дольки»! После этой вашей ссоры…» — перехватив мой взгляд, с любопытством проходившийся по его броне, пегас осклабился щербатым ртом, и демонстративно откинул крыло, позволяя всем убедиться в отсутствии фляги с вином – «Только одна и надежда на нового Трибуна Как-ее-там…».

— «Трибуна Латиклавия, кентурион!» — мороза в голосе Стомп хватило бы на пару вторжений Вендиго, и парочку айсбергов заодно – «Советую запомнить, а лучше – записать. Чтобы потом не путаться, когда будешь честь отдавать».

— «Да куда мне!» — отмахнулся от нее Буши, демонстративно почесывая украшенный шрамами нос, и кажется, примериваясь начать в нем археологические раскопки – «Мы ж теперь пони северные, дикие, необразованные…».

— «Именно. И не просто пони» — пресекая готовый разгореться на пустом месте скандал, отчеканила я, доставая из-за спины здоровенный лист грубой желтой бумаги, который выторговала перед отлетом из Понивилля у одного знакомого рептилоида, решившего в очередной раз провести ревизию в библиотечных закромах. Знакомство с важными шишками всегда были полезны, но в течение своей короткой и бурной жизни я все чаще убеждалась, что гораздо лучше было водить дружбу с гораздо более неприметными, но крайне доверенными помощниками этих шишек. Особенно, если они являются принцессами – «Итак, соратники, вот как будут распределены наши роли в Легионе – по крайней мере в этом году».

— «Эй, здесь же пусто!» — недоуменно вякнул Тэйл. Повинуясь приглашающему движению крыла, он развесил это полотнище на стене, и расправив, уставился на исчерченную цветными карандашами бумагу – «Звания есть, подразделения есть… Имен – нет».

— «Вот именно это нам и предстоит исправить – ухмыльнулась я, подавая ему самый большой и толстый карандаш. Набившиеся в кабинет пони насторожили уши и подались вперед, начиная соображать, что за представление будет разворачиваться на их глазах – «Да, это не то, к чему вы привыкли. Но после этой войны среди нас много тех, кто еще не знает, как принимаются решения в Легионе, поэтому я сочла нужным пригласить нескольких офицеров, на которых собиралась посмотреть. Поэтому торжественное принятие присяги перед строем и раздача пряников состоятся чуть позже, а пока мы просто обсудим наши назначения – в тесном, почти семейном кругу».

— «Разрешите доложить, мэм?» — подал голос Блю Дэйз. Доставшийся мне в наследство вместе со штабом от бравого генерала, он был все так же подтянут и внимателен, являя резкий контраст с внешне расхлябанным Буши Тэйлом, выглядевшим словно непросыхающий алкоголик – «Обычно командующий обсуждает кадровый вопрос и принимает решение в узком кругу офицеров, которое утверждается вышестоящим командованием…».

— «Принцессы оставили мне на откуп решение вопроса с личным составом» — хмыкнула я, понимая, куда ведет этот разговор. Фрут Желли, все это время сидевший в углу с мордой опытного игрока в Четырех Аликорнов, едва заметно приподнял веки, мазнув взглядом по вновь оказавшемуся чересчур умному для нашей банды негодяев единорогу – «Поэтому не волнуйся за утверждение в должности, отмену назначения, и прочее крючкотворство. Теперь у тебя есть только одно начальство – я, и вот этот пегас, чье многомудрое чело омрачено нелегкой думой…».

— «А ты точно договорилась с госпиталем?» — наклонившись в мою сторону, прошептал Хай, решив отвиснуть в самый ненужный момент – «Просто я могу послать с ней еще и Флитфут – чтобы точно быть уверенным, что все пройдет хорошо».

— «Ага. Сама чек подписала» — таким же громким шепотом ответила я, после чего откинулась на стену, и негромко рассмеялась – «В общем, Дэйз, раз ты решил вызваться добровольцем, и ринуться грудью на бастион, то вот тебе первое задание. Получи, и распишись».

— «Приказ о назначении принцепс-кентурионом Пятой когорты Эквестрийского Легиона?» — подойдя к столу, единорог изучил протянутый ему документ, после чего непонимающе оглядел остальных офицеров – «Не слишком ли поспешное решение, мэм? Со всем уважением, я должен сказать, что я, как вы сами сказали, «новичок», и переведен к вам всего два месяца назад. И по своему опыту, я могу сказать, что многие пони под вашим началом не захотят, чтобы ими командовал офицер, не прослуживший в Легионе и года. Вопрос доверия может стать губительным во время боя».

— «Ты заправлял всем в штабе Туска, капитан. Поэтому я решила повысить тебя до принцепс-кентуриона – это звание эквивалентно полковнику Гвардии Эквестрии» — отмахнулась я, макая в чернильницу очиненное перо, и протягивая копыто за следующим приказом – «Круг твоих обязанностей я обрисую тебе позже, но думаю, основная твоя деятельность будет мало отличаться от той, которой ты занимался у старого генерала. Мне нужен вменяемый штаб, принцепс, и его созданием я и собираюсь тебя нагрузить. Привыкай, мы все тащим на себе две, а то и три должности, по факту, выполняя работу за троих-пятерых».

— «Меня не пугает работа, Легат. Но позволю себе заметить, что было бы разумнее использовать опыт Гвардии в этом вопросе» — четким голосом ответил серый единорог, в голосе которого я не услышала ни единого намека на поучение или сарказм – «Если позволите, я бы занялся этим вопросом. Как говорил мой генерал, лучше делать одно дело хорошо, чем десять – плохо».

— «Понятно. Тогда жду от тебя доклад с твоими соображениями по этому вопросу… Через полгода» — усмехнулась я, бросив взгляд на Желли. Насмотревшись на потенциальный объект для вербовки в секретную службу, он вновь смежил веки, как и я, откинувшись на теплую, шершавую стену – «А чтобы тебе было совсем уж не скучно, в довесок к твоим мозгам, я приставлю еще и копыта, вместе с их обладательницей. Корал Стрэйпс!».

— «Мэм?» — вскочила бежевая кобыла. От резкого движения ее зеленая грива откинулась, являя моему взору длинный, бугристый рубец с характерным рисунком, оставшимся от неумелой, на скорое копыто, штопки в полевых условиях – «Кентурион Корал Стрэйпс, мэм!».

— «Не тянись, кентурион. Мы не во дворце, и не на параде» — проворчала я, отводя глаза от узкой алой линии, протянувшейся от виска, через ухо, до шеи кобылы. Каждый из нас носил такие отметины от грифоньих мечей, клевцов, шестоперов. Этот, похоже, она заработала чем-то большим, и достаточно острым, и при взгляде на этот шрам каждый из нас невольно потянулся к своей отметине, которую оставила на нем жизнь – «Вижу, все вижу. Ты с нами уже достаточно давно, почти год, поэтому мы решили передать тебя в подчинение принцепс-кентуриону Блю Дэйзу, с переводом в первую кентурию Пятой когорты. Официальные изменения в званиях пока еще в разработке, но думаю, что «первый пил» тебе подойдет, кентурион Первой кентурии Пятой когорты. Мы назначаем тебя заместителем Дэйза – помоги ему освоится, и научи пользоваться витисом, если захочет. Пятая – это новички и прочие раздолбаи, поэтому на вас лежит особая ответственность за будущее Легиона. Каждый может командовать хорошо отлаженным подразделением – но не каждый способен создать его сам. Я убедилась в этом на собственной шкуре, поэтому отдам вам всех тех, кто не смог и не сможет удержаться в остальных подразделениях. Давите их, выжимайте, мордуйте и обижайте сколько вам влезет, но на выходе мы все хотим получить тех бойцов, с которыми будет не стыдно пойти в бой. А может быть, даже и…».

— «Даже и умереть. Да, мэм! Поняла вас, мэм!» — печатая шаг, бежевая единорожка подошла к столу, и недрогнувшим копытом приняла подписанный мной лист – «Могу я выбрать себе заместителя?».

— «Хочешь Лонгботом к себе перевести?» — усмехнулась я, бросив взгляд сначала на синюю земнопони, а затем и на вишневого единорога, с жутко незаинтересованным видом разглядывавшем стену над моей головой. Почувствовав брошенный на него взгляд командира, Фрут едва заметно кивнул – «Что ж, разрешаю. Вы обе не новички в вооруженных силах Эквестрии, поэтому мы все ждем от вас образцового исполнения своих обязанностей, оценивать которые будут не бумагомаратели в Штабе – с ними будет бодаться ваш непосредственный командир – а я, да и все мы, лично. И мы верим в вас».

— «Спасибо, мэм!».

— «Свободны. Кто следующий? Кабан?».

— «Мэм?» — тяжело, словно нехотя поднялся кряжистый земнопони. Как всегда серьезный, он увесисто протопал к столу, и насупив брови, изучил протянутый ему лист – «Дружище, наши soratniki сообщили, что ты уже год как не занят ничем предосудительным, и даже стремительный вираж нашего фрументария не сподвиг тебя заняться хоть чем-то, что могло бы вызвать мое недовольство. И раз ты так скучно живешь, то я решила отдать тебе под команду Четвертую. Принимай назначение».

— «Принцепс-Кентурион» — пробурчал тот, задумчиво изучая бумагу своими темными глазками, блестевшими из-под надбровных дуг. Конечно, я не приняла всерьез заявление безымянного земнопони из Комиссариата о том, что Брик не числится в штате особого отдела вооруженных сил Сталлионграда, но в то же время, решила рискнуть, и показать далеким соратникам с востока страны, что готова к дальнейшему развитию наших тесных взаимоотношений – «Пожалуй, перетащу к себе еще кой-кого. Заместителями».

— «Для них у меня тоже найдутся задачи» — даже без фрументария, едва заметно покачавшего головой, я посчитала, что это было бы не слишком удачной идеей. Отдав Кабану под начало Четвертую, я собиралась использовать его навыки и опыт, сосредоточив его возможную теневую деятельность там, где я смогла бы за ней проследить — но в то же время, я еще не настолько сошла с ума, чтобы снова наступать на одни и те же грабли – «Это не новички, и тебе не придется с ними скучать. А чтобы вам там было совсем весело – отдам я тебе, пожалуй, под начало это милое трио рогатых неразлучниц. Ты их учил – вот теперь тебе за них и отдуваться!».

— «Ясно, Легат» — вдохнув, буркнул Брик, пробираясь обратно на место. Я заметила, как он бросил угрожающий взгляд на вишневого единорога, подвигавшего копытами в беззвучных аплодисментах, явно намерившись подложить тому хорошую свинью. Усмехнувшись, я как можно незаметнее подвигала шкуркой между лопатками, по которой пробежал табунок колючих мурашек. Иметь под боком такого опасного противника, как Браун «Кабан» Брик было слишком опасно – но гораздо опаснее было держать его далеко от себя — «Следующий… Ну, это мы пропустим…».

— «Почему?» — приготовившись записывать, Тэйл едва не выпустил из зубов карандаш, оставивший на бумаге длинную красную полосу – «Это что, какая-то тайна? Тогда не говори – хотя бы до вечера! Лады?».

— «Ага. Тайна, которая скоро станет явью» — хмыкнула я, демонстративно потрясая листочком – «Хотя, пожалуй, я все же озвучу имя следующей жертвы – только для того, чтобы не дать тебе проиграться до голых перьев, Буши. Вы ж тотчас же начнете пари заключать. Я вас, собаки свинские, знаю!».

— «Эй, ты чего? Раг!» — заволновался щербатый жеребец под смех остальных кентурионов и новоявленных принцепсов – «Это был бы беспроигрышный вариант! Ну, чего тебе стоит? Ну, по старой дружбе? А?».

— «Ага. Чтобы ты снова все на этих жадных северянок спустил?» — рассмеялась я, откладывая в сторону подписанный приказ. Судя по поджатым губам, Стомп уже догадалась, о ком пойдет речь, и не пыталась скрывать своего недовольства – «Нет уж, дорогой! Ты им и так достаточно оставил монет за все это время – они их не только в ушах, а уже и в носу носят, как украшения! Поэтому я решила тут кое-кого ограбить, и собственным волевым решением принцепс-кентурионом Третьей когорты назначаю… Блуми Нэттл!».

— «Эй! Это же мой опцион!» — проснулся Хай, выныривая из розового тумана, в котором он витал последние полчаса, залипнув после свалившихся на него новостей – «Раг, я против!».

— «Было ваше – стало наше» — захихикала я, глядя на недовольные морды Винда и Лауд. Нахохлившиеся пегасы явно сочли происходящее наглым протекционизмом и кумовством, и приготовились к небольшому скандалу – «Расслабьтесь, ребята. Это назначение обдумывалось уже давно, а произошедшее сегодня считайте небольшой проверкой. Захотелось мне, понимаешь, узнать, кого я назначаю на столь ответственную должность. Причем всесторонне – снаружи, и изнутри».

— «О да, мэм! Не сомневаюсь, что это была оооочень глубокая проверка» — ехидно зафыркала Стомп, но тут же осеклась, увидев мое копыто, недвусмысленно приглашавшее ее к столу – «Мэм? У вас уже готов для меня рапорт?».

— «Скорее, приказ» — мило улыбнулась я, пока белая пегаска вышагивала к моему столу, после чего холодно поглядела ей в глаза, медленно приподнимая левую бровь. «Собираешься бросить мне вызов?» — говорил весь мой вид. В ответ, она отвела взгляд, по-уставному вытаращившись на стену над моей головой. Весьма красноречивый ответ, как мне показалось – «Трибун Латиклавий Лауд Стомп, ты назначаешься принцепс-кентурионом Первой когорты Эквестрийского Легиона, и командующим офицером во время отсутствия меня, или Хая Винда. Поздравляю с повышением, Трибун».

— «Благодарю вас, мэм! Постараюсь оправдать возложенное на меня доверие!» — ей понадобилось не более трех секунд, чтобы справиться с удивлением. Белая пегаска стукнула себя по нагруднику, и не удержавшись, оглянулась на улыбнувшегося ей Желли – «Если вы не против, то я хочу назначить своим первым пилом фрументанрия Фрута Желли. Он более чем достоин…».

— «Не разрешаю» — ответ, произнесенный довольно мягко, все же прозвучал как оплеуха, заставив кобылу воззриться на меня большими, круглыми, обиженными глазами. Я буквально слышала, как шуршали мысли в ее голове, из пустынного ветерка становясь разрушительным ураганом, но не успела она открыть рот для следующего вопроса, как я решила окончательно ее добить, поднимая в воздух следующий документ – «Для фрументария Фрута Желли тоже найдется работа. Он назначается принцепс-кентурионом Второй когорты, с сохранением прав и обязанностей, связанных с прежней его должностью, которую он так же потащит на своей спине».

«Вот так. Что скажешь теперь, когда вы сравнялись с ним в званиях, и никто не посмеет и пикнуть про неподобающее поведение?».

— «Ох, да поцелуйтесь вы уже!» — закатив глаза, проворчал Тэйл под одобрительный топот и хлопанье копыт, с которым наши товарищи приветствовали эту парочку, обнявшуюся возле стола. Целомудренно прикрывшись поднятыми крыльями, Стомп очаровательно покраснела, но не удержалась, и обняла горделиво вскинувшего голову единорога, спрятав морду у него на груди. Я улыбнулась, вместе с ними переживая этот теплый момент слабости и силы, окрашенный в мягкие, медовые цвета. Заходящее солнце мазнуло последним лучом по собравшимся в комнате пони, и кабинет стал медленно погружаться в вечерний полумрак цвета темного янтаря – «Ладно, народ. Время, как и пиво, подходит к концу. Кто тут у нас остался еще необъятым? Буши, дружище! Ты сам себя впишешь, или кому-нибудь тебя подменить?».

— «Конечно же подменить!» — выплюнув карандаш, жеребец оказался у моего стола раньше, чем я успела поднять перо из чернильницы, и нетерпеливо задергал копытами – «И что там для меня, а? Все оставшиеся пони? Пегасья стая? Ухххх, наворочу я вам дел!».

— «Конечно-конечно. Наворотишь» — ухмыльнулась я, нарочито неторопливо посыпая песком влажные чернильные буквы. Дождавшись, когда написанное полностью высохнет, я медленно, вдумчиво изучила свои закорючки, после чего еще медленнее протянула нетерпеливо приплясывавшему пегасу оформленный лист – «Вместе со всей Иррегулярной когортой Эквестрийского Легиона. Поздравляю, принцепс-кентурион Буш Тэйл».

— «Ээээ…».

— «Ты опять подумал, что это ссылка, дружище?» — поднявшись из-за стола, я постаралась ободряюще улыбнуться, но быстро прекратила эти попытки, почувствовав и сама, какой же грустной у меня вышла эта улыбка – «Не совершай ту же ошибку. Эти северяне в восторге от тебя, и я собираюсь вновь встретиться с Логнхорном-старшим, объяснив, что будет представлять из себя эта когорта. Он грозится довести ее до двух тысяч морд, но я сомневаюсь, что ему удастся собрать такую толпу. Да и зачем?».

— «Да нахрена?! Чем я их кормить-то буду?!».

— «Вот именно. Видишь? Ты уже понимаешь, чем тебе придется заниматься, приводя в чувство этих романтических джентельпони, решивших, что они теперь сами себе на уме. Кажется, ты там у них теперь важная шишка? Вот и бери в оборот всех этих умников блохастых, решивших подмять под себя весь Север, и вступай в командование нашей крепостью, которую я все время забываю переименовать. Кто знает, каких высот мы сможем достичь с твоей помощью, Буши… Только делиться не забывай. Понял?».

— «Да понял, понял» — пробурчал внезапно ухмыльнувшийся жеребец. Он явно уже представлял себе, что можно будет стрясти с разбойничков и местных баронов, по грифоньему вековечному обычаю, плевать хотевших на короля, Корону, и магнатов, сколько их ни на есть в этом мире – «С тобой, не поделишься, как же…».

— «Правильно мыслишь» — покивала я в ответ, взяла со стола еще один лист, и протянула его бежевому пегасу – «Хай, дружище! Как думаешь, кому будет правильнее передать приказ о назначении нашему сердитому префекту? Тебе или мне?».

— «Лучше будет, если это сделаю я» — подумав, решил жеребец, протягивая крыло за документом, не вставая со своего места за столом убежавшей подруги – «А то решит еще, что ты к ней подлизываешься, и придется мне устраивать ей выволочку за попрание чести Легата».

— «Да, это наша Префект Лагеря может» — под сдавленные смешки присутствующих согласилась я. Постепенно проникнувшись непринужденной атмосферой, легионеры раскрепостились, и почувствовали себя увереннее, почти наравне со старичками – «Что ж, вот ей официальное предписание о вступление в должность начальника лагеря… Единоразовое пособие в связи с рождением жеребят… И увольнение в запас по поводу декретного отпуска сроком на год. Все, как и для остальных кобыл Легиона. Социальные гарантии по-прежнему в силе, согласно последнему рескрипту принцесс».

— «Эх, жаль, что моим они не положены» — сокрушенно вздохнул Буши Тэйл, пока мой заместитель просматривал полученные бумаги – «Ох мы бы и пощипали казну!».

— «Они пришли сюда на особых условиях, и в любой момент могут просто свалить домой, рассказав, как разочаровались в южанах вообще, и в командующей Легионом в частности. Так о каких гарантиях идет речь?» — рассеянно проговорил Хай, листая документы, подброшенные мной ему на стол – «Слушай, Раг, а это что такое?».

— «Это? Ах, это…» — поднявшись, я обозрела державным взором переговаривавшихся жеребцов и кобыл, после чего торжественно объявила – «Сим подтверждается назначение Хая Винда на должность Субпрефекта Легиона, и передачу в его подчинение всей стаи пегасов, за исключением звеньев, приписанных к пяти основным когортам. О том, что ты по-прежнему являешься моим заместителем, думаю, говорить не стоит?».

— «Конечно же. Все, как обычно» — хмыкнул тот, забирая приказ под одобрительный вопль «Эх, празднуем!» Буши – «Теперь еще и без опциона остался… Да, умеешь ты накидать в сумку камней, командир».

— «А ты Биг Шота себе забирай» — отмахнулась я, глядя на развеселившихся офицеров – «Ты ж обещал его приструнить? Вот и давай, вбей ему в голову чуточку мозгов. Опять же, тебе ж еще и к параду готовиться нужно, не забыл?».

— «Что ты имеешь в виду?».

— «А кто поведет парад? Неужели не помнишь?».

— «Раг, ты снова хочешь начать этот разговор?» — насупился жеребец.

— «А это и не обсуждается» — мило захлопала глазками я, жестом фокусника-недоучки вынимая из стола кучу бумаг, над которыми корпела по вечерам всю эту неделю – «У меня есть ощущение, что мне не придется пройтись с вами по кантерлотским улицам, друзья. Поэтому тебе, как моему заместителю, снова придется отдуваться за своего Легата. А тем временем, нам предстоит еще много работы. Может, кто-нибудь хочет перекусить?».

Работа и впрямь затянулась до ночи, закончившись с первыми лучами солнца, под хриплые звуки трубящих побудку рожков. Под мягким светом ламп мы спорили и обсуждали количество и виды наград, к которым собирались представить легионеров; лихорадочно заполняли требуемые документы, и снова принимались за дело под копытоводством опытных в этих делах Дэйза и Стомп, набрасывая черновики приказов по Легиону, оригиналы которых надлежало отправить в Генштаб. Быстро сообразившее, что нескольким пони попросту не справиться с этим в течение ночи, начальство подняло по тревоге подчиненных, наиболее одаренных в области счета, чтения и письма, после чего Коралл и приставленному присматривать за ней Рэйну оставалось лишь курсировать по этажам, разнося и собирая бумаги, начисто переписываемые позевывающими деканами, кентурионами, и даже простыми легионерами. Меньше всего споров, на удивление, вызвали размеры наград – благодаря пегасьим «шепоткам», все заинтересованные стороны были в курсе, что переданный Легионом военный фонд расхищен нечистыми на копыто аристократами из древних единорожьих родов, и с надеждой поглядывали на Желли, которому я громко и официально – так, чтобы слышали все сопричастные, и просто любопытные! – поручила заниматься этим делом, в случае чего, не стесняясь привлекать к своим поискам Легион. Таким образом я попыталась подготовить общество и принцесс к резким телодвижениям своей воинственно сопевшей тушки, всего неделю назад со скандалом вломившейся в огромный особняк спикера Палаты Общин, Джет Сета. Малый оказался не промах, и уже успел войти в число сенаторов, а заодно и слинять на одно из своих поместий, местоположение которого прислуга категорически отказалась назвать, ссылаясь на поразивший внезапно всех в доме приступ коллективной амнезии. Оставив разбираться с ними Графита, я затаилась, и принялась выстраивать паутину из слухов и шепотков, полетевших по ветру не хуже искр лесного пожара, раздувая воображение обывателей. Теперь оставалось лишь ждать, и надеяться, что враги все же спрятались, а не выжидают, как я, когда в пределах досягаемости появится глупая пятнистая кобыла, в которую можно вонзить истекающие ядом клыки.

В отличие от денежного, вопрос о значках кентурий и когорт занял все оставшееся время. Их обсуждали до хрипоты, до крика, разбудив при этом половину казарм, к утру превратившихся в настоящий птичий базар. Видя, что я не пытаюсь утихомирить взволновавшихся легионеров, новоявленные принцепс-кентурионы махнули на все кто копытом, а кто и крылом, наравне с подчиненными приводя аргументы, рисуя эскизы, и даже на скорую ногу пытаясь изготовить полноразмерные образцы, которые тащили наверх, в мой кабинет, и волокли на себе, ругаясь, обратно. Курсируя по этажам, я выслушивала обращения, утихомиривала особо возбудившихся, и в целом, контролировала процесс, ненавязчиво (с моей точки зрения, конечно же), направляя его в конструктивное русло. Выбор был поручен кентурионам и принцепсам, которые и приносили мне свои варианты, не забывая каждый раз напоминать, что я когда-то пообещала не подрезать крылья творческим личностям в сегментарной броне, и махом, не глядя, утвердить все, что они ни придумают. Кивая, я не спорила, и согласилась с большей частью предложенного, позволив себя уговорить внести дополнение в устав, сделав эти знаки отличия образцами, завернув лишь самые экзотические варианты. «И как вы собираетесь заставить живую змею обвиться вокруг штандарта? Ах, привязать… Ну, тогда личным примером продемонстрируйте – тогда и подумаем!». Так же попадались и вовсе непристойные, которые точно должны были вызвать вопросы не только у общества, но и у принцесс. «Зачем вам вообще череп и кости грифона? Вы что, пираты?» — мне лично не улыбалось оказаться той, кто торпедирует все их попытки склонить Грифус к мирному существованию, и в последствии, за это же и огребет очередной срок, или же очередной сеанс «перевоспитания» — где-нибудь на склонах солнечного Асгарда, или теплом юге Новерии[2].

А вот широкие крылья, обрамлявшие солнце со вписанной в него луной, изъять из оборота не удалось – привыкнув за время войны к наскоро сляпанному мной символу, легионеры стеной стояли за этот знак, и решительно отстранив вяло возмущавшегося Легата, квалифицированным большинством утвердили его в качестве официального символа Легиона. Конечно, вряд ли кто-нибудь из мастеров смог бы сделать потребное их количество к приближающемуся параду, но увидев хитрые рожи своих подчиненных, я отчетливо поняла, что к празднику самые ушлые из них наверняка придумают какую-нибудь замену.

«Главное, чтобы не догадались какого-нибудь грифоньего бедолагу к штандарту примотать».

* * *

В воздухе витал теплый, солнечный запах сгоревшего воска.

Именно он заставил меня прервать свой полет, и опуститься на широкой дороге, змеившейся по склону горы. Покидая одну из площадей в центре города, она ныряла в тоннель, соединяющий расположенные на разных склонах районы, чтобы вынырнуть в маленькой роще, раскинувшейся на горном карнизе. Отсюда открывался замечательный вид на старые городские районы, а сквозь густую пену крон цветущих белым цветом яблонь можно было увидеть громады дворцовых платформ, и Большой Кантерлотский Каскад, низвергавшийся в глубокое озеро где-то далеко-далеко внизу. Свежий ветерок, искупавшийся в грохочущем водопаде, игрался с белыми лепестками, невесомыми пушинками плывшими по воздуху над башнями и крышами, сусальным золотом горевшими на солнце. Казалось, все в этом месте призывало остаться, и откинув тревожные мысли, просто сидеть на скамейке под яблонями, глядя на падающие лепестки, и скользя взглядом по стенам большого, светлого здания с непременной башней с золотым куполом, на тонком шпиле которого медленно вращалась миниатюрная модель солнечной системы – геоцентрическая[3], как мне показалось. Зрение уже привычно настроилось рвануться вперед, приближая далекие предметы, но я отвела взгляд, устремив его в распахнутые двери, за которыми открывалось широкое пространство большого, соразмерного зала, на стенах которого горело множество толстых свечей. Замешкавшись, я долго не могла побороть внезапно возникшую робость, но затем пересилила себя, и медленно вошла в это странное место, ступив копытами на гладко отполированные плиты пола.

«Ну, здравствуй, Солт Кейн».

Внутри было… спокойно. Да, наверное, именно это было тем словом, что я так долго не могла подобрать, глядя на стены из ноздреватого, серого камня, возносившиеся над моей головой не слишком высоко, и в то же время, не слишком низко, оставляя открытым взору украшенный незамысловатой лепниной потолок, широкие витражи на окнах, живописующие восходы и закаты над Кантерлотом, и многоярусные каменные карнизы вдоль стен, на которых стояли десятки свечей. И если Кафе, как и воссозданный по его мотивам храм Повелительницы Ночи в Сталлионграде подавляли, заставляя очутившегося под их сводами чувствовать себя жалкой букашкой, то храм солнечной принцессы в первую очередь поражал своей соразмерностью, спокойствием летнего полудня, сообщаемым ему мягким розовато-желтым светом, льющимся из витражей. Залетавший в него ветерок лишь усиливал это ощущение, заставляя вспоминать о чем-то, казалось, давно и крепко забытом – о ярких, солнечных днях беззаботного детства, о запахе каши и мыльных пузырей, о шуме дождя и вечерней стылости берега речки. О теплой дорожной пыли, ложащейся под ноги, и тягучем, кисловатом запахе шпал. Прикрыв глаза, я вдыхала в себя светлое спокойствие этого места, смакуя его, словно золотистый мед, почти не замечая горячую влагу на своих щеках, холодными бриллиантами переливавшуюся у меня перед глазами, запутавшись в намокших ресницах. Вокруг была тишина, и мне некого было стыдиться, как и некому было нарушить покой этого места – если в храме и были священники, жрецы, оракулы, или как еще называли истовые селестианцы своих религиозных лидеров, то они ничем не выдали своего присутствия, и не попадались мне на глаза. Лишь через какое-то время я заметила облаченную в легкий, полупрозрачный балахон фигурку, беззвучным призраком передвигавшуюся среди трепещущих огоньков. Ни взглядом, ни словом не обнаруживая своего присутствия, она неслышно передвигалась по храму, меняя сгоревшие свечи. Поневоле заинтересовавшись, я двинулась вслед за ней, но раз за разом теряла ее среди трепещущих язычков пламени, видя лишь мелькавшие где-то на периферии зрения полупрозрачное одеяние; мохнатые, покрытые длинным, мягким волосом бабки крепких ног, да двухцветную шкурку.

Двухцветную, пятнистую шкурку.

— «Простите…» — ощущая, как отчего-то сильно забилось сердце, прошептала я, входя в центральный неф храма. В округлом, похожем на цилиндр помещении с высокими потолками царил таинственный полумрак, в котором, словно цветущая яблоня, выделялась большая статуя, установленная на низком мраморном постаменте. Сходство с расцветшим деревом ей придавала полупрозрачная розовая ткань, украшенная цветочным орнаментом, сквозь которую проступали очертания белоснежного мраморного тела – «Извините…».

— «Ласкового солнца и теплого дня» — я резко обернулась, встретившись взглядом с таким пронзительным взглядом, что у меня захватило дух. Она была и вправду хороша – чуть пышноватое тело, приятные округлости которого услаждали взгляд жеребцов и кобыл даже под полупрозрачной вуалью[4] накидки; крепкие ноги с длинным волосом щеток, сквозь который виднелись мысочки розоватых копыт. Двухцветная шкурка цвета топленого молока и густой карамели, словно кляксы пролитой краски, растекавшиеся по ее груди, спине и бокам, была прикрыта роскошнейшей гривой, в густых, тяжелых, ниспадающих до самого пола черно-белых прядях которой я могла бы спрятаться целиком. При всей своей прозрачности, легчайшая ткань балахона скрывала собой больше, чем давала узреть, заставляя мой возбужденный разум упиваться увиденным, додумывая то, что скрывалась под газовым пологом, из-под капюшона которого, наброшенного на голову незнакомки, виднелась крошечная золотая диадема. Наверное, мои мысли столь явно обозначились на моей мордочке, что незнакомка не выдержала и прыснула, изящно прикрывая мохнатой голенью рот, заставив меня попятиться, лихорадочно подбирая слюни, словно озабоченного спаниеля.

— «Эээээ… Ну…» — Проскулила я мгновенно пересохшим горлом. В голове вдруг стало тихо, и очень тепло – «Я… Ну…».

— «О, я вижу, что вы хотите спросить, почему скрыта эта великолепная статуя?» — справившись с весельем, произнесла незнакомка, однако в ее глазах, цвет которых я так и не смогла опознать в полумраке, прыгали веселые бесенята – «Не удивляйтесь, я не читаю чужие мысли. Просто все спрашивают об этом, когда попадают в Храм Света. Дело в том, что это слишком совершенное творение гения пони. Однажды величайший скульптор узрел во плоти нашу повелительницу и богиню, после чего на много лет заперся в своем доме, не выходя и не общаясь ни с кем, кроме родных. Его жалели, ругали, потом сочли чудаком, но однажды ворота его мастерской распахнулись – и глазам пораженных пони предстала статуя, своим совершенством способная поспорить с оригиналом. Казалось, сама принцесса спустилась с престола, чтобы шествовать среди своих подданных – настолько велико было искусство старого мастера. Он и вправду забросил свое ремесло, заявив, что создал величайшее свое творение, и теперь может уйти на Небесные Луга со спокойной душой. Но, вопреки своим словам, он прожил еще долго – для того, чтобы создать этот храм, созданный копытами помогавших ему пони».

— «Так… Тогда…» — мысли почему-то запутались у меня в голове, свиваясь в какой-то глупый и теплый клубок, прыгавший в лапах играющегося котенка – «Долго его строили, наверное…».

— «Достаточно быстро. Пони приходили в строившийся город, и считали себя обязанными приложить копыто к созданию этого храма, поэтому постройка не заняла много времени – к недовольству тех, кто не успел приобщиться к общему делу. Но пони не были бы пони, если бы не нашли выход, и вскоре, вокруг раскинулся яблоневый сад, в котором веет укрощенный ветерок, осыпая город белыми лепестками, как напоминанием о том, что все мы едины, и не важно, есть ли у нас крылья, рог – или нет. Все вложили в него свою лепту – даже если не уложили в основание ни единого камня».

— «Красиво» — прошептала я, поневоле захваченная этой легендой. Речь незнакомки лилась спокойно и мягко, ничем не напоминая заунывный лекторский речитатив, которым, против воли, во все времена грешили учителя, священники и экскурсоводы – «Красивая легенда. И самое это место тоже очень красивое».

— «О, это не легенда, поверьте» — улыбнулась незнакомка, задорно блеснув жемчугом мелких зубов – «Строительство оттягивали как могли, чтобы каждый мог внести частичку труда в общее дело, поэтому двери этого храма открылись лишь пятьсот пятьдесят восемь лет назад. А сама статуя скрыта от нескромных взоров всего лишь столетие – после прошлого Гона».

— «После чего, простите?» — удивившись, я оглянулась по сторонам, пытаясь отыскать на стенах подпалины, или кровавые пятна, оставшиеся после какой-нибудь местной Варфоломеевской ночи. Ну, или хотя бы ржавые цепи и кандалы, как намек не слишком ревностным верующим от четвероногой инквизиции – «Случились беспорядки? Религиозный конфликт?».

— «Нет, конечно же. Ничего такого страшного» — успокоила меня собеседница. Казалось, ее совершенно не смутил, и не расстроил этот вопрос – «Просто эта статуя была слишком совершенной. И нравы еще пятьсот лет назад были гораздо свободнее, а общество – гораздо более разделенным по видовым и сословным принципам. Понимаете? До богини добраться было не так уж и легко, и такая совершенная статуя вызывала нездоровый энтузиазм у молодежи. Поэтому решено было ее прикрыть, не скрывая, впрочем, совсем от глаз пони».

— «И что, помогло?» — поинтересовалась я, со скрипом отводя глаза от стоявшей передо мной «молочной помадки», и старательно принимаясь разглядывать статую. Странное дело, но чем дольше на нее я смотрела, тем более соблазнительными мне виделись изгибы белоснежного тела, казалось, едва заметно двигавшегося под укрывавшей его вуалью.

— «Как видите сами, не очень» — хихикнула незнакомка, снова прикрывая точеные губы мохнатой ножкой. Ее смех заставил меня задрожать, бросая то в жар, то в холод. Заметив широко распахнувшиеся крылья, та снова прыснула, и весело поманила меня за собой – «Поэтому во время Гона ее и не трогают, оставляя на милость пони. Но даже при этом мрамор все так же остается сухим и чистым, словно теплое, живое тело».

— «Ээээ… Чистым?» — мыслительные процессы в моей голове просто застопорились при виде соблазнительного крупа, элегантно маячившего передо мной на расстоянии вытянутого языка – «На нем что, пыль скапливалась?».

— «Не то чтобы пыль…» — миновав пару нефов, мы оказались в одном из залов, заполненном солнечным светом, льющимся через цветные витражи, и я едва не прикусила себе язык, уже потянувшийся было к прикрытому накидкой бедру, когда незнакомка остановилась, привлекая мое внимание к одному из окон.

— «Аликорны. Они дарованы нам самой сутью этого мира. Богиня известна своим самоограничением, своей епитимьей, которую она наложила не себя после изгнания зла, вселившегося в ее сестру-соправительницу. Однако жизнь не стоит на месте. Жизнь всегда находит выход» — я наконец отвлеклась от соблазнительной фигурки, чье неуловимое сходство со статуей прекраснейшей из кобылиц, оставшейся в алтарном чертоге, лишь подчеркивалось наброшенной на нее полупрозрачной накидкой, и наконец, обратила внимание на витражи. На первый взгляд это были обычные, «каноничные» изображения солнечной принцессы, в ритуальном прыжке поднимавшей дневное светило, но приглядевшись, я заметила множество разноцветных фигурок, окруживших изогнувшуюся в бесконечном полете богиню. Вначале мой взгляд остановился на почтительно склонившихся пони, изображенных в центре панно, но даже эти внешне безобидные изображения явно и недвусмысленно несли отличия своего пола. Удивившись, я подошла поближе к витражу, не веря своим глазам – разноцветные пони таились в кустах, выставив из веток слившиеся воедино крупы; задирали хвосты друг перед другом среди миниатюрных домов и площадей; наваливались на подруг, и седлали друзей под сенью зеленых деревьев. Улыбнувшись, незнакомка протянула идеально очерченное крыло, и аккуратно сняла с выступа стены отгоревшую свое свечку – «Да-да. Чем туже затягиваешь пружину, тем больший звон, распрямляясь, она издает. Раз в несколько десятилетий одно из поколений удостаивается чести разделить с царствующим аликорном все то, в чем та отказывала себе много-много лет».

— «Так это же…».

— «Поклонение может принимать множество форм» — проследив за моим взглядом, усмехнулась помадка. Ее грива едва заметно двигалась, словно ее развевал едва заметный, почти неосязаемый ветерок, но приглядевшись, я все же решила, что это лишь иллюзия, рожденная переливами прозрачной накидки – «Однажды — как правило, после событий, потребовавших максимальной самоотдачи от жителей целой страны — наступает прохладная, дождливая весна. Напитанная влагой земля взрывается буйным цветом, знаменующим приход жаркого, душного лета».

Огоньки свечей растворялись в солнечном свете, медом заливавшим храмовый зал. Утро неторопливо уступало место жаркому, суетливому полудню, но под тяжелыми потолками царила загадочная тишина.

— «Кажется, что все идет как обычно, от заката к рассвету. От начала к концу. Но понемногу каждый, молодой и старый, начинает чувствовать томление, сжимающее грудь. Наступает время, когда жеребцы становятся нежными и неутомимыми, кобылы – опытными и желанными; и даже глубокие старики вспоминают молодость и льнут под бочок своим половинкам, выходя с ними на праздники, которые затевают в каждом городе и деревне».

Запах благовоний разносился по залам, смешиваясь с яблочным ароматом белоснежных лепестков. Шум яблонь казался перешептыванием множества голосов, чьи владельцы давно ушли от нас далеко-далеко, оставив о себе лишь память, заключенную в этих стенах.

«А что оставим после себя мы?».

— «Праздники, ярмарки, танцы – веселье становится повсеместным. Все более раскованным. Смелым. Нет места для ревности, места для страха и грусти – предания гласят, что в эти дни каждый находит родственную душу… Ну, или тело» — лукаво усмехнулась рассказчица. Едва видимый в косых лучах солнца, дымок сгоравших свечей окутывал ее тело, делая похожей на бесплотного духа – «А некоторые и не одно. Пони разделяют нужду своей принцессы, своей богини, замки которой в это время открыты для всех».

— «Время? Какое время?».

— «Время Гона. Или Равноденствия, как издревле называют его пони».

— «Так все-таки, это…».

— «Нет, это не волнения толп, костры на площадях, и воздетые в воздух факелы и вилы» — незнакомка подозрительно метко угадывала мои мысли. Впрочем, с тем глупым видом, с которым я стояла в глубокой, поразительной тишине храма, должно быть, это было несложно – «И не… погромы, скажем так. Совсем наоборот. Мы все ощущаем нужды нашей принцессы, хотя большая часть этого и не осознает. Мы чувствуем, как природа улыбается нам, одаривая изобильнейшим урожаем; как погода дарует тепло и дожди ровно в срок, освобождая от повседневных обязанностей Погодные Патрули. Мы чувствуем дыхание аликорна, и эти могучие вздохи наполняют любовью наши сердца. Мы любим друг друга – но чувствуя нужду нашей богини, покровительницы, избираем из своих рядов лучших жеребцов и кобыл – идеальных телом и духом, крепких чреслами, светлых душой… И готовых беззаветно служить нашей богине».

— «Ээээ…» — моя мордочка полыхнула словно огонь, когда в мою голову десятипудовым грузом рухнули вдруг странные, волнующие, и совсем не пуританские мысли. Кажется, я догадалась, кто именно их мне сгрузил, но в тот момент, больше всего я боялась, что стоящая напротив меня священница или жрица догадается, о чем вдруг подумала незваная гостья этого храма.

— «Это очень старый обычай» — покачала головой незнакомка, отступая в полумрак узкой арки, поглотившей ее фигурку, и скрыв, словно завесой, косыми лучами солнечного света – «Старинный. Рожденный в веках».

— «Это лето ведь будет жарким, правда?» — облизав губы, прошептала я. Разрозненные картины начинали складываться в мозаику чудовищного размера, в которой сразу же нашлось место и тетке, приставшей на улице к Хаю, и страстной властности Графита, и его снам… И даже неожиданной алчности, с которой я буквально совратила своего рыжего кентуриона. Все сошлось, как сошлись и скрипучие койки казарм, всю ночь стучавшие в старые стены – «Но… Что же мне делать? Я же не могу… Я просто не должна! Я не привыкла к… К такому! Я не животное, в конце-то концов!».

— «Каждый решает для себя сам» — собеседница была уже не видна. Лишь ее голос доносился до меня откуда-то сверху, словно сами стены храма решили нарушить вековой обет тишины – «Для этого нет универсального совета. Но ты всегда можешь укрыться в стенах этого храма… Или посетить селестианскую общину в твоем городке. Уверяю, долгие молитвенные собрания земнопони и единорогов очень способствуют очищению головы от разных «неподобающих» мыслей».

— «Не издевайтесь надо мной. Пожалуйста» — проскулила я, дергаясь из стороны в сторону. Зал был пуст, и мой взгляд то и дело падал на очередной витраж, демонстрирующий сцены столь «свободной любви», что у меня мгновенно взмокли напряженные бедра, а крылья сами собой поползли в разные стороны, рискуя опалить едва отросшие перья в пламени свечей – «Ну… А как бы вы поступили сами? Если бы вдруг смогли дать самой себе этот совет, спустя какое-то время?».

— «Посоветовала бы просто быть счастливой».

— «Что? И все?» — крутанувшись на задних ногах, я опрометью бросилась к выходу, наполнив пустые залы звонким цоканьем копыт. Напрасно – на пути мне не встретилось ни одного пони, и лишь цветная вуаль, скрывавшая слишком совершенную статую, по мнению пони, махнула мне вслед кончиком полупрозрачной ткани, взметнувшимся на ветру. Затормозив возле входа, я вылетела в сад, но и там не нашла этой таинственной незнакомки – «Просто… Быть счастливой? Вот так вот просто?».

«КОНЕЧНО» — я вздрогнула, услышав голос Древнего в своей голове. Странное дело, но он казался совершенно спокойным, словно и не заметил того, что только что произошло – «РАД, ЧТО ТЫ ПРИСЛУШАЛАСЬ К МОЕМУ СОВЕТУ. А ГДЕ ЭТО МЫ?».

— «О да! Я прислушалась!» — ядовито зашипев, буквально выплюнула я, ощущая, как поднимается внутри волна какой-то удушающей злости… И тотчас же спадает, унесенная прочь ароматом цветущих яблонь. Загребая ногами, словно древняя старуха, я потащилась к ближайшему дереву, и рухнула на изящную скамейку, тупо глядя на ветки, украшенные пеной цветов – «Я… Я сама себя не узнаю. Голова словно отключилась, и все, что казалось мне таким пугающим, почему-то кажется не важным, или не достойным обдумывания. Или просто глупым. Представляешь?».

«С ТРУДОМ. РАССКАЖИ. ПОЭТОМУ ТЫ ПОШЛА В ЭТО МЕСТО?».

«Я оказалась тут случайно! То есть, совсем-совсем случайно. Честно» — перевернувшись на спину, я глядела в голубое небо, по которому сновали воздушные повозки и редкие облачка. Ветер шевелил яблоневые ветки, белой метелью отправляя в полет опадающие лепестки – «Просто зашла, привлеченная запахом и тишиной. Как обещала Солт Кейн. Но потом… Понимаешь, я делаю странные вещи…».

«НУ…».

«Нет, совсем-совсем странные вещи!» — поправилась я, ощутив, как втихую развеселился мой симбионт. Кажется, старый зануда считал, что и в свои лучшие часы я куда как далека от того, что могло бы считаться нормой как для людей, так и для пони – «Еще страннее, чем обычно. И мне за них абсолютно не стыдно! Прикинь?!».

«И ЧТО ЖЕ ТЫ НАТВОРИЛА?».

«Ну…» — признаваться не хотелось, но все же я нашла в себе мужество уставиться бараньим взором в бесконечную голубизну, и промямлить – «Я… Я соблазнила одну пегаску. Свою подчиненную. И затащила ее в постель. Вот».

«ПОНИМАЮ» — помолчав, проговорил Дух. Его голос был настолько серьезным, что я поневоле задергалась, ожидая приближения бури, но через какое-то время с испугом поняла, что тот едва сдерживает рвущиеся наружу раскаты громового хохота – «И ОНА… БЫЛА… ОЧЕНЬ ПРОТИВ?»

«Нет, но… Эй, да послушай же!» — смех все же вырвался из Древнего, и следующие десять минут я провела в обнимку с неприятно грохочущей головой, в которой хохотало и буквально плакало от смеха одно древнее существо. Образы так и мелькали у меня перед глазами, и вскоре, не выдержав, я сама захихикала, ощущая себя до странности легко и беззаботно – словно нашаливший жеребенок, устроивший безобидную каверзу, и вместо порицания, оказавшийся в центре внимания дружной семьи – «Слушай, ну это же ненормально!».

«ОТЧЕГО ЖЕ?».

«Не знаю! Но все равно, как-то странно!».

«ВОТ. ПОДУМАЙ. РАЗВЕ ПРОДЕЛКИ ПЛОХИ?».

«Если они вредят окружающим – то конечно!».

«А ТЫ НАВРЕДИЛА? И КОМУ ЖЕ? ТОЙ РЫЖЕЙ?».

«Нет, я не успела… То есть, я даже не думала… Но наверное, все же помогла. Я хотела помочь, и зачем-то потащила ее в постель, где…» — покраснев, я отдернула от бедер копыто, которое безо всякого моего ведома вдруг решило помассировать набухшее вымя – «Ой. Вот! Вот видишь?!».

«ВЕСНА. РЫЖАЯ. ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ПРЕКРАСНЕЕ РЫЖЕЙ?» — мечтательно вздохнул Древний, и тотчас же ответил себе сам, заставляя меня покрыться холодным потом – «ТОЛЬКО БЕЛЫЕ. АБСОЛЮТНО БЕЛЫЕ, СДОБНЫЕ, ЖЕНСТВЕННЫЕ…».

«Заткнись! Заткнись, слышишь?!» — проскулила я, стукнув себя по голове, и рывком поднимаясь с лавки. Удары моих крыльев подняли настоящую бурю из лепестков, когда я соскочила с обрыва, и ринулась вперед, увлекая за собой белый яблочный шлейф – «Я еще пожить хочу! И желательно, со всеми конечностями! И в идеале, не в самом глубоком подземелье!».

«ТАК ЖИВИ. ОТДАЙСЯ НА ВОЛЮ ВЕСНЫ. ВСТРЕТЬ ЖАРКОЕ ЛЕТО. ТЫ – КАК ЗАТЯНУТАЯ ПРУЖИНА. ТАК РАССЛАБЬСЯ. ОСЛАБЬ, ПОКА СНОВА НЕ СОРВАЛАСЬ С ГРОМКИМ ЗВОНОМ».

«Откуда ты…» — сглотнув, я сбилась с ритма, и едва не свалилась в пике, но уже через секунду чьи-то ноги подхватили меня под мышки, переводя в горизонтальный полет. Я снова сглотнула, увидев проносящийся подо мной шпиль огромного купола, венчавшего одно из зданий Школы для Одаренных Единорогов, и задрала голову, уткнувшись носом в своего спасителя, все еще державшего меня в своих копытах…

Ну, или в спасительницу, чья мохнатая грудка задорно выглядывала из ворота яркой жилетки Погодного Патруля.

«МММММ… И КТО ТУТ У НАС?».

— «Привет! Все в порядке? Мне казалось, что ты сейчас упадешь» — ухмыльнулась мне не слишком красивая, но показавшаяся довольно милой, домашней, мордочка сиреневой пегаски, задорно блеснувшей крупными, серыми глазами – «А ты кто? И откуда? Ты очень красивая, знаешь?».

— «Я отправлюсь в ад. Это очевидно» — проскулила я под новый врыв хохота древнего охламона. Горячее солнце вновь растекалось по моему телу, просачиваясь внутрь, и сжимаясь в горячий золотой шар, пульсирующий в такт ударам моего сердца, шепча мне «Забудь обо всем. Отдохни от забот. Отдайся на волю инстинктам. Сегодня нам можно все, и нет никаких запретов и догм. Раскройся этому миру».

— «Но разве так можно?!» — прошептала я, ощущая, как терзает меня необоримое желание махнуть на все крылом – и отбросить сомнения, душой и телом присоединяясь к чему-то огромному, всеобъемлющему, заключившему в себя целый мир.

— «Конечно! Ведь это весна!» — оказывается, фиолетовая все это время трещала без передышки, и даже не ворохнулась, когда оказалась летящей вверх тормашками, прижавшись к моей груди. Стискивая передними ногами разгоряченное полетом тело, я ощутила, что прижимаюсь к нему не только грудью, но и животом, ощущая накатывающее наслаждение от шерсти, скользящей по шерсти; от едва ощутимого скрипа сухожилий и ритмично работавших мышц. От ветра, что прижимал нас друг к другу так сильно, что на какой-то миг мы вдруг стали единым целым – и не сговариваясь, бурно вздохнули, ощущая горячую влагу, оросившую наши хвосты.

— «Ух ты! Вот… Это… Да!» — восторженно взвизгнула сероглазая, и не подумав отвечать на задорные крики, доносившиеся от проносившихся мимо башен и крыш. Похоже, что наша парочка не осталась незамеченной – но вместо порицания или отторжения, я заметила на мордах шмыгавших вокруг пегасов лишь улыбки, и откровенный, нескрываемый интерес, с которыми они провожали взглядами каждую парочку, направлявшуюся в сторону облаков.

Да, мы были не одними, чьи головы затопило сияющее солнце. Горячее внутри и снаружи. Горячее солнце и тело, просившее поделиться с ним этим теплом. Все вокруг меня срывало печати и скрепы, которыми я окружила свой разум, и целый мир вокруг меня буквально кричал мне: «Эй! Почему бы и нет?».

И я согласилась.

Решилась.

Отбросила все, что было не важно в этот жаркий весенний денек.

— «Равноденствие, говорите?» — проворчала я, сильнее прижимая к себе счастливо пискнувшую пегаску, и ритмичными ударами крыльев начиная набирать высоту – «Я точно буду проклята за это. Меня отправят в ссылку и заточат там, куда я буду сослана, но… Дискорд бы вас всех подрал – пусть это хотя бы того стоит!».

* * *

— «Таким образом, переговорный процесс может считаться законченным. Несмотря на попытку исправить границы в свою пользу, лорд Тратти решительно пресек эти требования, дав маркизу де Люсон суровую отповедь, которая поставила его на место. Конечно, можно было ожидать, что дальнейший ход переговоров будет осложнен обидой королевского дипломата, но благодаря решительным действиям нашего дипломатического корпуса…».

Напыщенный речитатив докладчика гудел под сводами тронного зала. Жаркий солнечный свет громадой золотого столба падал сквозь круглое витражное окно, и миновав спинки двойного трона, медленно, почти незаметно скользил по мозаичному полу. Замершее вдоль стен высокородное стадо обильно потело, но продолжало стоять в густой, клейкой тишине, нарушаемой только гудением товарища министра иностранных дел, почтительно взирая на свою повелительницу. Впрочем, уже через час бесконечных словоизлияний я заметила, как взгляды допущенных на прием неизбежно отупели, и вскоре их обладатели, обоих полов без разбора, лениво разглядывали богатое убранство тронного зала окончательно махнув на занятого словесным самолюбованием земнопони. Обжигающе горячий доспех жег кожу даже сквозь гамбезон, мгновенно пропитавшийся потом, а накопытники медленно превращались в «испанские сапоги»[5]. Стоя у основания лестницы, ведущей к трону, я тупо смотрела перед собой, ощущая, как медленно превращаюсь в пельмешек, и мечтая лишь о холодном, обжигающе-ледяном душе. Даже мои мысли, лениво скользившие от собственных покоев до располагавшейся в огромной башне детской, которую с большим энтузиазмом разносили мои охламоны, вырвавшиеся из-под навязчивой и неумелой материнской опеки, неизменно приводили меня в королевскую сауну, полную белых, атлетически сложенных тел, при мысли о которых мой хвост своевольно подергивался, нарушая все принятые нормы этикета, положенные в присутствии августейших особ. Однако новая порция жара снова накатывала на зал от окна, и мои ушки разочарованно опускались, а глаза старались смотреть куда угодно, но только не перед собой.

«Скукотищааааа».

«ОХ, НЕ СКАЖИ!» — в отличие от меня, Древний оттягивался на всю катушку, лаская взглядом фигуру на троне, и если бы мог, то уже давно очутился бы рядом с принцессой, и… В чем я была уверена, как в завтрашнем дне, так это в том, что никакого «и» для нас тогда бы просто не существовало – как и нас самих, собственно говоря. Но пока, даже не оборачиваясь можно было бы сказать, что распахнувшая крылья фигура на троне внимала докладчику с повседневным выражением доброжелательного интереса, но при этом я могла бы побиться об заклад, что Ее Высочество спит с открытыми глазами, как старый, затраханный жизнью гвардеец из кантерлотских казарм.

Я не имела ни малейшего понятия, зачем мою тушку вновь поставили возле трона, но решила не мучить себя вопросами, и просто отстоять свою стражу в компании чернобронных громил командора, тяжело сопевших чуть позади. Не знаю, как они выдерживали в своих доспехах такую жару, но мощный запах пота, перебивавший дорогие благовония давал понять, что и этим дуболомам приходится нелегко.

«Интересно, и почему бы не запрячь пару-тройку этих рогатых бездельников, чтобы они обеспечили тут своей магией комфортную температуру? Как-никак, мы в королевских покоях, а не в хлеву!».

В отличие от меня, единороги стояли неподвижно, словно статуи античных героев. Не дрогнет хвост, не дернется ухо – теперь я понимала, каких усилий стоит эта мнимая неподвижность, готовая взорваться градом ударов, или прыжком навстречу опасности, чтобы грудью закрыть свою госпожу. Офицеры недавно созданного подразделения Хранителей Тела смотрели на меня волком, узнав благодаря всемилостивейшим, добрейшей души существам, коими являются наши богини, кто именно так грубо им поднасрал год назад в Долине Кошмаров, поэтому многое из того, что было заложено в уставе этого нового ордена, я узнала почти случайно – во время одной из встреч с командором.

«Хранитель тела должен быть подозрительным, и не слишком умным» — ответил на мой вопрос Вайт Шилд, поправляя на носу свои очки-половинки. Прошедшее и ему далось нелегко, поэтому теперь командор Гвардии носил их уже не снимая, и не пытаясь поменьше демонстрировать их перед подчиненными – «От него не требуется поддерживать беседу, или отвечать на сложные философские вопросы. Он должен уметь читать и писать, знать геральдику, и уметь выражать свои мысли простым языком, вставляя ругательства хотя бы через два, а лучше три слова. Но если он читает де Сен-Тротта в подлиннике, отличает сено от соломы, а также способен объяснить одной пятнистой мерзавке как пройти в библиотеку в три часа ночи – он плохой хранитель, ибо он отвлекается. Настоящий хранитель должен подозревать всех!».

— «Ваше Высочество?» — вздрогнув, я сообразила, что самым беспардонным образом сплю с открытыми глазами, и только удивление в голосе товарища министра заставило меня вынырнуть из ванны липкого, теплого пота, в которой я медленно тонула на этой жаре. Нахмурившись, я покосилась на удивленного жеребца, подобравшегося к первой ступени тронного возвышения – похоже, тот собирался вручить принцессе какие-то свитки, но фигура принцессы была недвижима, и не спешила принимать документ, темным образом возвышаясь на троне.

Что-то было явно не так.

«ДЕВОЧКА МОЯ, НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ» — необычно суетливо задергался внутри меня Древний. Не знаю, что уж он там придумал, пуская слюни на предмет своего тайного обожания, но я ощутила стеснение и странную неловкость, словно он сам, каким-то образом, был причастен к происходившему – «ЗАКОНЧИТЬ ПРИЕМ?».

«Да ты обалдел!» — подумала я, тупо глядя то на заместителя министра, все еще державшего перед собой злополучный свиток, то на трон. Почувствовав напряжение, быстро разливавшееся по залу, единороги в черной броне стряхнули сонную одурь, и впервые за много часов переступили ногами, глядя на перешептывавшуюся толпу – «Что вообще происходит?».

Ответа не последовало. Фигура принцессы на троне не двигалась, но я наконец заметила, как понемногу округлялись ее бока. Яркий свет резал глаза, мешая увидеть что-либо, кроме темного силуэта, погруженного в яростный солнечный свет, постепенно обретавшего видимые очертания крыльев, медленно и неторопливо раскрывавшихся на спине принцессы. Кажется, еще никто не понял, что это был отнюдь не церемониальный, величественный жест, но я ощутила, как изменился запах, доносящийся с возвышения – острый, едва уловимый, он будоражил кровь и заставлял грохотать мое сердце, чьи удары громовыми барабанами отдавались у меня в ушах.

— «Министр!» — я не знала, что именно происходило, но это почему-то нагоняло на меня жуть. Нужно было срочно спасать положение, и забыв обо всем, я суетливо заступила дорогу жеребцу, буквально выдрав у него злополучный доклад. Схватив зубами свиток, я сделала шаг, затем другой, затем и третий, словно пятнистый крабик, попятившись вверх по ступенькам к принцессе. Сделать в броне это было совсем нелегко, но мне удался этот фокус, и отнюдь не из-за природной ловкости или таинственных внутренних сил, а лишь благодаря опыту, полученному в копытопашных схватках, в строю, когда падение – это почти верная гибель под сотнями лап и копыт, топчущихся на холодном, рыхлом снегу. Углядев столь высокое попрание этикета, толпа внизу громко ахнула, но мне было плевать – ведь чем ближе подходила я к трону, тем яснее мне становилось, что спасать придется не только министра, но и весь этот прием целиком.

Что ж, Древний бал прав – чем выше я поднималась, тем более явным становился жар, исходивший от белого тела. Остановившимся взглядом Селестия глядела на всех и на каждого по отдельности, едва заметным движением глаз отреагировав на протянутый свиток, и вновь уставилась на толпу.

Осматривая.

Оценивая.

Выбирая.

Запах опасности резал как бритва. Грива принцессы по-прежнему развевалась у нее за спиной, длинными прядями спадая на плечи и шею, и я никак не могла взять в толк, что же именно с ней было не так. Молчаливое божество разглядывало подданных, наконец сообразивших, что распахнувшиеся крылья сулят всем отнюдь не банкет, и снова примолкших, отчего в зале установилась оглушительная тишина, когда я низко склонилась перед копытами белого аликорна, до боли сжав в челюстях злополучный свиток, пропахший чернилами и песком.

«Возьми этот документ, и я выгоню всех из зала. Пожалуйста!» — мысленно взмолилась я, стараясь даже не дышать, чтобы ненароком не вызвать на свет что-то ужасное, что зрело внутри неподвижного божества. Словно в ответ на мои мысли, глаза цвета золота медленно моргнули, и неторопливо повернулись в глазницах, словно орудия дредноута, заставив сопли замерзнуть у меня в носу. Волосы Селестии все так же полоскались на невидимом магическом ветерке, но теперь я все яснее видела, как сливаясь, исчезают ее цвета, уступая место большому розовому пятну, расползающемуся по магической гриве. Копыто аликорна неторопливо потрогало шею, мыском прошлось по груди, кокетливым жестом потрогало низ живота… И двинулось дальше.

Твою ж мать…

«Возьми этот гребаный свиток! Пожалуйста!!!».

Не знаю, был ли услышан мой беззвучный вопль, или внимание пышущей жаром фигуры было привлечено той униженной позой, в которой я склонилась, расправив крылья, к ее копытам, но спустя десяток секунд, показавшихся мне настоящей бесконечностью, свиток дернулся, и с хрустом выдрался у меня изо рта, окутавшись золотистым сиянием телекинеза. Копыто принцессы вернулось на место, опускаясь в тяжелый золотой накопытник, и я с облегчением выдохнула, увидев, как понемногу обретает осмысленность ее взгляд.

— «Да, Ваше Высочество» — проговорила я, едва не взвизгнув от страха, когда увидела, как вспыхивает, и рассыпается пеплом проклятый документ. Повысив голос, чтобы слышали все, кто стоял ближе к трону, я развернулась, и вприпрыжку бросилась вниз, к началу ковровой дорожки – «Леди и джентельпони! Прием окончен! Внимая нуждам подданных, Ее Высочество приглашает всех пройти в прохладу королевского парка, где будут поданы мороженое и прохладительные напитки!».

— «Праздник…» — прошелестело откуда-то сверху, и я ощутила, как от ужаса расползаются в стороны задние ноги.

— «Так... Так же… Там же будет объявлено о дате праздника, на который будут приглашены лучшие представители нашей страны! Всем спасибо! Все свободны!».

«И дайте вам богини скорости и благоразумия, чтобы побыстрее покинуть этот зал!».

К счастью, повторять не потребовалось. Еще не стих под сводами зала грохот палки герольда, как томившаяся в зале публика резво поскакала на выход, и все, что мне оставалось – как можно вежливее и быстрее выпроводить из помещения самых смелых, тупых и тех, у кого инстинкт самосохранения отсутствовал в принципе, исчезнув в результате длительных близкородственных связей. Молодые и в возрасте, жеребцы и кобылы, знатные пони все так же пытались прорваться к подножию трона, с чрезвычайно гордым видом игнорируя мою фигурку, маячившую у них на пути с широким подносом, стоявшим на приоткрытом крыле. Самые умные из тупых все же уразумели, что препираться с каким-то там вшивым лейтенантиком им не по чину, и брезгливо опускали конверты на тяжелую, гулкую медь, но находились и те, что пытались буром переться к принцессе, решив, что выпяченная вперед грудь, украшенная перевязями и жабо, заставит меня засмущаться, и тотчас же отойти, освобождая дорогу столь знатным дворянам и важным вельможам. Этих приходилось останавливать либо ногой, вытягивая ее вперед в запрещающем жесте – либо, если нос индивидуума оказывался задранным слишком высоко, и мешал ему увидеть препятствие, стоявшее на дороге, осаживать ударом черепа в грудь. Обливаясь потом, я тихо просила этих обдолбанных дегенератов оставлять свои цидульки на моем подносе, и буквально умоляла их не задерживаться, упирая на то, что мороженого, достойного стола самой Солнцеликой, было завезено не так много, а в парке было так много страдавших от жары подданных принцессы, желавших утолить свою жажду заморскими деликатесами… Наконец, последний возмущавшийся гость покинул зал, получив ускорение с помощью удара по заднице огромной дверью, которую я, не сдержавшись, с грохотом закрыла за ним с помощью задних копыт, и в зале вновь стало тихо.

Как в самом настоящем склепе.

— «Мой маленький легат…» — голос появился словно из ниоткуда. Я не могла сказать, когда он начал произносить эти слова – понемногу набирая силу, он прекрасной и смертоносной змеею скользил среди колонн, не вызывая и следов положенного этому помещению эха – и я уже знала, что спрятаться не удастся, как не удастся и убежать. Хранители Тела все так же неподвижно стояли у трона и возле украшенных гобеленами стен, но мне они почему-то казались торжественным караулом, готовым выполнить свой долг, воздавая последние почести героине, павшей в неравной борьбе. С трудом поднявшись на дрожащие ноги, я медленно, нога за ногу, поплелась в сторону трона, на собственной шкуре получая урок того, что ощущает приговоренный к казни, идущий на эшафот. В отличие от меня, Старик был исполнен волнением и заботой, и кажется, его совершенно не волновало то, что я была готова описаться прямо на алой ковровой дорожке – «Мой верный легат…».

— «Д-да, Ваше Высочество. Я… Я тут» — сглотнув, я заставила себя выпрямить голову, и по-уставному выпятить грудь навстречу солнечному свету, гадая, в какой момент один из его лучей превратиться в огромный золотой протазан, который разнесет на части грудную клетку глупой пегаски, и подняв ее над полом, брезгливо стряхнет на пол, с хрустом выламывая ребра и вываливая на пол пузырящуюся требуху.

«ЧТО С ТОБОЙ?».

— «Что с тобой?» — не подумав, от страха вякнула я, повторяя первые слова, которые услышала – пусть и в своей голове. Фигура на троне сидела все так же неподвижно, и только влажный блеск повернувшихся в мою сторону глаз жеребцов говорил о том, что я не только посмела произнести эти слова – но и была услышана, а значит…

— «Проводи Нас до Наших покоев» — голос принцессы был обжигающим и влажным, словно морской ветерок. Не замечая холодного пота, струйками стекавшего из-под моего шлема, и капавшего на дорогой ковер, она неторопливо поднялась, и медленно, очень медленно двинулась вперед, спускаясь по невысоким ступеням.

«ВСТАНЬ ПОЗАДИ» — посоветовал мне Древний. Его голос показался мне ушатом холодной воды, от которого заломило затылок и зубы, но благодаря ему, ко мне постепенно возвращалась способность соображать… И видеть то, что видеть я совсем не хотела.

«Ох, что б меня…».

«НАС ПРОСИЛИ ПОМОЧЬ» — настойчиво подтолкнув меня в сторону двери, Древний неодобрительно фыркнул, вместе со мной разглядывая обалделые морды стражников, их вытаращенные глаза – и мощный запах желания, исходивший от хранителей тела за моей спиной. Эти образчики жеребцовой силы и впрямь заслуживали место в каком-нибудь музее несбыточных кобыльих мечтаний, и тем страннее было видеть их, с почти слышимым стоном мучительного желания тянувшихся вслед удалявшемуся аликорну, здесь, в тронном зале дворца. Мощный запах десятка возбужденных жеребцов ударил мне в спину как молот, едва не вышвырнув из дверей вслед за уходившей принцессой, заставив суетливо перебирать ногами, вприпрыжку рванув за удалявшимся белым крупом. Безумно привлекательным крупом, откровенно говоря.

Но вот почему он пугал меня до полусмерти?

— «Мы на месте, Ваше Высочество» — остановившись у распахнутых дверей, я опустила глаза, стараясь смахнуть с ресниц капли пота, и не встречаться взглядом с разглядывавшей меня принцессой. Я ждала обрекающих слов, приглашавших меня в эти светлые, богатые покои владычицы огромной страны, но к моему удивлению, Селестия лишь постояла, глядя на мою фигурку, склонившуюся до самой земли в робкой пародии на куртуазный поклон, и вздохнув, исчезла за резными дверями.

«Что… Что это вообще произошло?» — мысленно простонала я, без сил сползая по стенке. Стоявший рядом стражник – из старых казарм, в золоченой броне – лишь фыркнул, поведя в мою сторону налитым кровью глазом, и вновь уставился вперед, позволив мучительной судороге свести его задние ноги.

«НУЖНО ВОЙТИ И СПРОСИТЬ!» — загорелся очередной идеей древний мерзавец, по-видимому, даже не понимая, что она приведет нас прямо на эшафот. Перед моими глазами раз за разом мелькали длинные, стройные ноги; чуть полноватые ягодицы, целомудренно прикрытые почти полностью порозовевшим хвостом с золотой крупинкой пирсинга, приглашающе взблескивавшей из-под него при каждом движении плывущего вперед аликорна – «А ВДРУГ ЕЙ НУЖНА ПОМОЩЬ?».

«Ты охренел, что ли?!» — фыркнула я, раздраженным шлепком копыта отбрасывая что-то длинное и тяжелое, намекающе опустившееся на мой наплечник. Увидев совершенно безумные глаза часового, я передумала бить его, или пытаться сломать такой замечательный агрегат, услужливо скользнувший мне прямо в копыта, и с трудом утвердила себя на ногах, решив, что попытки читать мораль и перечислять нарушенные пункты устава приведут меня лишь к тому, что заканчивать свою лекцию я буду в коленно-локтевом положении, на полу, под двумя распаленными жеребцами. Шлейф запаха, оставшийся от принцессы, медленно растекался по коридорам дворца, и до знакомых покоев я добралась изрядно растрепанной, взвинченной, и с сохранившейся в памяти коллекцией половых органов всех трех видов пони, радостно вылезших поприветствовать проносившуюся мимо кобылку, несущую с собой приторный запах впавшей в охоту богини.

Теперь мне было ясно, о чем говорила та незнакомка, встреченная мною в храме, но даже убедившись сама в необоримой силе тех флюидов, что исходили от распаленной длительным воздержанием принцессы, я категорически не знала, что же мне надлежало делать дальше, и как бороться с этим любовным безумием, охватившим целую страну.

— «Входи же, дочь моя» — чопорно поприветствовала меня Луна.

Склонившись в поклоне у входа, я широко расправила крылья, достав ими до стен крошечной прихожей, отделенной от зала муаровыми гардинами, при взгляде на которые у меня мгновенно начинало рябить в глазах. Дождавшись ответного кивка, я просеменила к широкому, круглому ложу, стоявшему в центре лоджии, где снова сделала книксен, и прикоснулась губами к протянутому копыту, в свою очередь, подставив для целования лоб – все согласно обычаю и этикету, которые так ценила вернувшаяся из ссылки принцесса. Привычные покои Старого крыла сменились огромным залом лоджии, дополненной полукруглой площадкой балкона, сводчатый потолок которой поддерживался россыпью изящных колонн, подменявших наружную стену. Выдававшаяся из тела огромной грибообразной башни площадка висела над пропастью в опасной близости от Большого Кантерлотского Каскада, чьи воды с ревом проносились где-то слева от нас, падая с головокружительной высоты вниз, в узкое и глубокое озеро, даруя блаженную прохладу в этот жаркий день, и скрывая от царственных взоров новенький виадук, выдававший себя лишь доносившимися время от времени паровозными гудками. Водяная пыль висела столбом, оседая на зеленеющий мрамор, а радуга, раскинувшаяся разноцветным коромыслом где-то внизу, протянулась от древних, покрытых влажным мхом стен основания замка до склонов противоположной горы, покрытой небольшими, казавшимися с такого расстояния карликовыми деревцами. Натянутые между колонн алые занавеси окрашивали пространство лоджии в тревожный багрянец, лишь подчеркивавший алые покрывала на лишенном спинке, круглом ложе принцессы. Подняв голову, быстрым движением глаз я ухватила открывавшуюся мне картину, и уставилась на темную фигуру, стоявшую у края балкона. Какой-то незнакомый мне страж неподвижно замер на солнце, и влажный ветер шевелил игрался с его длинной фиолетовой гривой, лишенной надежного убежища шлема.

— «Что нового произошло в твоей жизни, моя дорогая?» — тем временем, осведомилась мать. Я заметила, что она не стала использовать ни титул Первой Ученицы, ни звание, или «домашнее» прозвище, которое, за короткое время, я уже возненавидела всей душой – казалось, она загадывала мне загадку, и предлагая мне решить самой, как себя с ней вести в присутствии посторонних.

А может, просто решила проверить, не возгордилась ли я?

— «Жизнь налаживается… Моя Госпожа» — с короткой заминкой ответила я, стрельнув глазами в сторону мышекрылого жеребца. Уши его оставались неподвижными, но я не сомневалась, что страж прислушивается к каждому нашему слову, и с трудом подавила волну раздражения, поднявшуюся у меня внутри – «Мы готовы к параду».

— «А к новым боям?».

— «Ну… Мы…» — нахмурившись, я попыталась понять, что же именно стояло за этим вопросом. Легион возвращался в казармы, уступая Кладбище Забытого свежим гвардейским полкам, и попытка повернуть вспять всю эту махину привела бы к грандиозной неразберихе. Так для чего был задан этот вопрос? Может, принцесса собиралась намекнуть мне на что-то? Тогда против кого она хотела бросить эти войска? Чем дольше я раздумывала над этим вопросом, тем меньше мне нравилось то, что приходило на ум. Подняв глаза на Повелительницу Ночи, я заметила, как едва заметно сошлись ее брови, словно та прочитала мысли в моей голове – «Те, кому суждено было выжить – поправляются. Те же, кому суждено было пасть – уже на Небесных Лугах. Я сама видела, как…».

— «А остальные?».

«Верны ли они?» — вот, что хотела узнать перебившая меня Госпожа. Вздрогнув от осенившей меня догадки, я снова уставилась на принцессу, возлежавшую на богатой парче – в пронизывавшем лоджию алом свете она казалась величественной статуей из черного камня, на котором жили лишь сверкающие глаза цвета темного аквамарина.

— «Они будут готовы собраться по первому зову. Теперь, после реформы, мне не придется волноваться за верность своих командиров».

«Легион все еще подчиняется мне. И теперь я, и только я буду решать, на чьей выступить стороне».

Кажется, мой посыл был услышан. Чуть дрогнувшие губы, да едва заметный прищур – и вот великодержавная маска вновь утвердилась на морде принцессы, умело скрывая от меня мысли и чувства аликорна.

— «Войска возвращаются. Пони готовы вернуться домой» — задумчиво проговорила Луна. Она не предложила мне сесть, или присоединиться к ней на ложе, поэтому я осталась стоять, вытянувшись по стойке смирно, и покорно опустив очи долу – «Подданные наши вели жизнь, полную лишений и брани. Закономерно, что не все они тяготеют к мирному камельку и уюту, желая продолжить отважные подвиги… И тем отраднее видеть их веру в своих вождей, что, думается Нам, не посрамят надежды своих воев».

«Ты набрала большую силу, и стала силой сама. Не боишься, что однажды она тебя переедет?».

— «Как было сказано, кто отвечает – тот и прав. Единовластие – основа управленья!» — продравшись сквозь хитросплетения старокантерлотского, я почувствовала себя увереннее под одобрительным взглядом матери, наградившей мои потуги едва заметным кивком. Похоже, ей понравился ее же собственный тезис, прозвучавший из уст ученицы – «И возложивший на рамена свои тяжесть принятых решений, творит судьбу доверившихся ему».

«Теперь это моя игрушка, и только моя. И если кто-нибудь еще раз попробует у меня ее отобрать – я перестану быть такой деликатной, как раньше!».

— «Воистину, то так» — наверное, со стороны наш разговор казался бредом двух сумасшедших, хором воющих на луну. Для нас же это была игра, невинный флирт двух разумов, полный намеков и недомолвок. Стараясь изо всех сил не разочаровать свою наставницу и мать, я понемногу начинала наслаждаться этим разговором, больше похожим на абсолютно прозрачный, но от этого не менее стойкий шифр или кодовый язык, ключ к которому лежал в понимании того, о чем вообще могла идти речь. В осведомленности о последних событиях. В том, насколько ты хорошо знаешь жизнь своего собеседника – «Но быстрый бег ведет к паденьям частым. Сторожкий видит больше, чем бегущий. Опасен кокатрикса взгляд – но яд змеи не лучше».

«Пока ты бодалась с неудачниками из Генерального Штаба, тебя обвели вокруг копыта, и распотрошили, как свинку-копилку. Что будешь делать?».

— «Особенно когда ужалит ближний. Или хотя бы тот, кого и не подозреваешь в вероломстве» — укол не остался незамеченным, и я в упор посмотрела на принцессу, отбрасывая условности строгого этикета – «Возникли трудности, но мы их решаем. Я многому научилась, но еще так много предстоит узнать…».

«Этот политик оказался слишком ловким и скользким, заручившись поддержкой многих важных личностей. Похоже, что без помощи мне не обойтись».

— «И ты делаешь поразительные успехи, моя дорогая» — самодовольно кивнула Принцесса Ночи. По удовлетворенному ее виду я поняла, что ей было приятно услышать, как я расписываюсь в неспособности самостоятельно справиться с ворохом обрушившихся на меня проблем – «Я уверена, что моя Первая Ученица найдет способ их преодолеть. Ведь если нет реки – пить можно и из ручейка».

«Политика, интриги – это тебе не глупой железякой размахивать, и силой тут ничего не решишь. Вот и думай, как я тебя учила».

— «Дорогу осилит идущий, как вы учили меня, Госпожа» — ошарашенная и раздосадованная отказом, я решила сделать еще одну попытку добиться поддержки, и отступила от правил игры, позволив себе выразиться гораздо определеннее – «Но с другом дорога всегда кажется короче. Да где ж их взять?».

«Ну помоги ж хоть чем-нибудь!».

— «Как где? Вокруг!» — жеманно удивилась принцесса. Ей удалось изобразить свое удивление так ловко, что я почти поверила в то, что она не ждала этого вопроса… Но лишь почти – «Повсюду есть немало славных пони!».

— Чем могу служить, моя Госпожа?» — повинуясь небрежному движению крыла, в лоджию вошел тот самый страж, дежуривший снаружи, на балконе. Остановившись на положенном по этикету удалении от ложа, он обжег меня взглядом светящихся глаз, и низко поклонился замершей на ложе принцессе.

Недостаточно низко, на мой скромный взгляд.

— «Знакомься, Скраппи. Это Кайлэн» — очередной поклон, больше похожий на небрежный кивок, и снова обжигающий взгляд ярко светящихся глаз, сменившийся самоуверенной гримасой превосходства. Весь его вид, манеры, движения просто кричали о благородном, крайне благородном происхождении жеребца, и лишь подчеркивались богатым латным доспехом – окантованная серебром темно-синяя сталь наверняка стоила целое состояние, не говоря уже о странных рунах, бегущих по серебряным полосам, обрамлявших края каждой детали брони. Прикрытый стальными птеригами круп надежно скрывал его метку, в то время как фиолетовый, под стать гриве, гамбезон тонкой ткани соперничал цветом с его волосами – и кожей на крыльях, выкрашенной в тот же богатый царственный цвет. Приглядевшись, я непроизвольно дернула головой, когда серые, похожие на паутину нити вдруг бросились мне в глаза, окружая каждую руну, блестящей вязью струившихся по краю доспеха – похоже, броня и вправду стоила больше, чем я могла бы потратить за год, и я положила себе основательно изучить, чем же именно усиливают ее грифоны и пони, и как это можно было бы внедрить в Легионе.

«Верни сначала свои деньги, внедрятельница!» — одернула я себя, видя, с какой иронией покосился на меня жеребец. Казалось, он не испытывал ни малейшего неудовольствия от того, что был выставлен напоказ своей госпожой, и я лишь утвердилась в мысли о его несомненно высоком положении в обществе, так и не дождавшись стандартного «Приветссствую, сссессстра», которым бы меня встретил любой, прошедший Обитель Кошмаров.

И это наводило на не слишком приятные мысли.

— «Скраппи Раг» — я решила ограничиться ответным кивком, чтобы не показать этому зазнайке, что буду полировать его накопытники лишь потому, что он был рожден в богатой постели, а не вынырнул из какой-то реки. Луна молчала, вновь давая мне возможность самой выкручиваться из возникшего положения, и я ощутила, как внутри поселилась нехорошая пустота – «Всегда рада познакомиться с новым слугой Госпожи».

Вот так вот. Знай наших!

— «Чрезвычайно приятная кобылка, Ваше Высочество» — ухмыльнулся принцессе жеребец, уделив мне внимания меньше, чем неслышно проплывшим за моей спиной Мисти и Клауд, с чопорным видом принявшихся расставлять на миниатюрном столике чайный набор – «Вы уверены, что она сможет быть мне полезной?».

— «О, наша Скраппи полна скрытых талантов» — иронично откликнулась Луна, не дожидаясь моего ответа, в котором я собиралась обрисовать, кто, кому, и в каком качестве был бы полезен. Величаво проигнорировав мою покрасневшую мордашку, она без малейшего неудовольствия приняла лобызание своего копыта куртуазно поклонившимся жеребцом – «Пусть и раскрываются они постепенно и неохотно. Она присоединиться к вам позже. Ступайте».

— «Могу я поинтересоваться, моя Госпожа…» — убедившись, что представленный мне (или, если говорить начистоту, с точностью до наоборот) жеребец соизволил свалить из покоев, захватив с собой по дороге служанок госпожи, потянувшихся за ним словно мусор, попавший в кильватерный след корабля, я повела глазами по сторонам, и уже прямо, безо всякого следования этикету, уставилась на свою мать – «…что это вообще сейчас такое было?!».

— «Ты забываешься… Раг!».

На лоджию опустилась недобрая тишина, казавшаяся лишь оглушительнее от неумолчного рева проносящейся рядом с балконом воды, с грохотом разбивавшейся где-то внизу. Ломая взглядами друг друга, мы молчали, но вскоре я заметила, как начал подрагивать уголок рта принцессы, и сама оказалась не способной сдержать выползавшую на мордочку ухмылку. Насупившись, Луна еще какое-то время пыталась изображать то холодное безразличие, то недовольство, то еле скрываемый гнев, но наконец, не выдержала, и рассмеялась – негромко, но искренне, протянув ко мне свое крыло. Радостно взвизгнув, я скакнула вперед, и с размаху обхватила шею аликорна, ощущая, как на мою спину опускается широкое и теплое крыло, шурша по нестриженной шерсти кокетливыми завитушками махового пера.

— «Мама! Я так по тебе скучала!».

— «Я тоже рада видеть тебя, дочь моя» — играть роль чопорной англичанки можно было на публику, но не тогда, когда непоседливая пятнистая пегаска делает под тебя настоящий подкоп, с шуршанием зарывшись в складки тяжелой, прошитой золотыми нитями ткани. Прискорбно быстро отловив мою тушку, по самый хвост зарывшуюся в ее постель, она критически обозрела меня, держа за шиворот, словно щенка, и вынесла свой вердикт – «Уже лучше. Но все еще недостаточно хороша».

— «Эй! Это для кого это я недостаточно хороша?! Для этого карикатурного риттера?».

— «Хотя бы и для него» — вздернув породистую голову, сообщила мне принцесса, подвесив меня над своей головой, и внимательно разглядывая что-то на моих фланках, прикрытых трусливо поджатых хвостом – «Дочь моя, пусть даже и не обладая в полной мере привилегиями, даруемыми сим родством, рожденным не физически – духовно! – достойна выглядеть примером остальным».

— «Я была в походе!».

— «Действительно? Поход закончился два месяца назад. Откуда же блошиные укусы?».

— «Эй, это не… Я просто почесалась!» — задергав задними ногами, я попыталась вырваться из телекинетической хватки аликорна, но только зря потратила время, и снова прикрылась хвостом – «И вообще, откуда ты знаешь, что это такое, хотелось бы мне знать?».

— «Нам многое ведомо» — высокомерно известила меня об этом занимательном факте принцесса, осторожно сажая рядом с собой. Я заметила, что она не отстранилась, когда осмелев, я дружески ткнула ее плечо кончиком копыта – «И не всегда Мы нежили свое тело на шелке и парче».

— «П-понимаю» — сбившись с мысли, проблеяла я, вспоминая редкие и скупые откровения о прошлой жизни той, что стала мне матерью. Благодаря той, кому я получила ту душу, что очутилась в теле, вынырнувшем из лесной реки. Идя сюда, я собиралась устроить небольшой, а может, и большой скандальчик, но одна-единственная фраза заставила мои мысли изменить направление, задумавшись о том, что может пережить за свою жизнь существо, возрастом в тысячу лет.

Или больше?

— «Давным-давно, Селестия лечилась от грифонки» — похоже, мое тело вновь выдало мои мысли, моментально ставшие добычей проницательной принцессы, решившей, что раздумья о ее возрасте и прошлом – не совсем то, что можно было бы назвать «достойной темой для разговора». Увидев, что я вздрогнула, она снова провела по моей спине накуаференным крылом – «Хоть это и не повод орать о том на каждом перекрестке, мне думается, ты уже достаточно подросла, чтобы понимать значение сего признания. Наша жизнь – это череда непрерывных удач и поражений, но все они несут свой урок. Ты будешь удивлена, поняв однажды, как много живых существ не верят в то, что могут учиться, и усвоив это, начнешь понимать, как ими управлять».

— «И править?».

— «До этого еще далеко» — странная фраза заставила меня поперхнуться, превращая отпущенную шуточку в какой-то странный ключ, с тихим щелчком приоткрывший дверь, ведущую в такие дали, что у меня на миг перехватило горло от осознания величественности пути, на краткий миг, открывшийся моему воображению. Наверное, это был краткий миг прозрения, навеянный размеренной, неторопливой речью аликорна. Наверняка это был тот путь, что суждено пройти моей подруге, недавно умершей – и вновь воскресшей в виде новой силы, почтившей своим появлением этот мир, и мне вдруг захотелось стать хоть ненамного сопричастной этому величественному явлению, чудесной нитью тянувшейся сквозь века обновленного мира.

— «Учись думать своей головой» — поднимаясь, негромко проворчала мать. Повинуясь движению ее крыла, ссадившего меня с постели, я двинулась за ней, и вышла в коридор, где к нам тотчас же присоединился Кайлэн, умудрившийся где-то раздобыть дешевую на вид фибулу от плаща, которую гордо присобачил на нагрудник вместо волшебного камня-амулета в виде глаза, положенного всем воинам Госпожи. Несмотря на непрезентабельную, порядком измятую за долгое время черненую жесть, значок был выполнен когда-то с любовью и умением, изображая вписанную в острый серп полумесяца голову аликорна, чей острый, недобрый взгляд кошачьего зрачка заставил меня поежиться, и отвести глаза. Быть может, эта вещь была для него чем-то памятна, но я не стала озадачивать себя подробностями, и сделала вид, что совершенно не заинтересовалась ни фибулой, ни серебреными значками на накопытниках воинственного щеголя, формой и цветом повторявшими метку Луны. Бодро вышагивая вслед за нами, он элегантно отвечал на поклоны дам и господ, в ожидании назначенных приемов искавших убежища от палящего солнца в прохладе коридоров дворца, и к концу пути я уже кипела от негодования, с разгоравшейся завистью глядя, с каким воодушевлением и приязнью глядят на него кобылы, и как небрежно морщатся вслед жеребцы, не рискуя, впрочем, встретиться взглядом с горделиво вскинувшим голову воякой.

— «Мы на месте, славный Кайлэн, и благодарны вам за службу» — наш путь закончился у знакомых дверей, из-за которых до меня докатывались волны влажного жара. Остановившись, Луна кивнула стражникам, торчавшим у дверей, и царственно кивнула, вновь принимая целование копыта – «Желаем Мы видеть вас в составе Лунного Двора. Подумайте над этим».

— «Непременно, моя Госпожа!» — куртуазно изогнулся тот, стрельнув глазами по сторонам, словно пытаясь убедиться, что все сделал правильно, и никто из присутствующих, даже стража, вновь принявшаяся изображать истуканов, и преданно евшая глазами Высокое начальство, не посмеет усмехнуться, или как-либо еще выразить свое неодобрение попахивающими нафталином манерами молодого риттера – «Я счастлив вам служить где бы то ни было, и сколь угодно долго!».

— «Не сомневаюсь!» — закатив глаза, фыркнула я, вслед за величественно двинувшейся вперед принцессой погружаясь в облака ароматного пара, наполнявшего предбанник. Оставив, по ее примеру, пустые седельные сумки на длинной скамейке, я прихватила с собой пару комплектов мочалок и полотенец, с недостойной офицера поспешностью прошмыгнув мимо парной, шарахнувшей мне в морду зарядом жара, пахнувшего бананом и мятой. Увидев, с какой осторожностью мать пробует копытом воду в ванне, похожей на половинку гигантской раковины, я стыдливо отвела глаза от открывшегося мне зрелища королевского крупа, и с угрозой покосилась на свои крылья, решившие зачем-то зашевелиться на моих боках при виде идеально очерченной петли, чьи плотно сомкнутые губки заставили мое сердце пропустить пару ударов.

«Скраппс! Да ты просто грохнутая на всю голову дура!».

Обругав саму себя, и для верности, добавив пару раз копытом по затылку, я бодро поскакала вперед, дабы не искушать себя дальнейшим лицезрением всех прелестей прекрасного аликорна, аккуратно перешагивавшего через высокий бортик ванной. Естественно, совладать со своими глазами я попросту не смогла, и от открывшегося мне вида тотчас же грохнулась на пол, запутавшись в собственных ногах, откуда и была торжественно перенесена в обжигающе горячую купель, где и скорчилась у самого крана, стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

— «Я вижу Кайлэн пришелся тебе не по душе?» — спросила напрямик Луна, откинувшись на покатый бортик ванной, и по самую грудь заныривая в горячую воду. Сглотнув, я распрямилась, и деревянной походкой направилась к ней, где принялась вытряхивать содержимое ближайшего флакона на гриву кобылицы, повинуясь приглашающему жесту ее крыла, и молясь лишь об одном – чтобы мои собственные крылья не выдали меня с головой.

«Вот был бы позор! Но дискорд раздери…».

— «Что-что?».

— «Н-ничего!» — вскинувшись, я выпустила из копыт скользкую бутылочку, оступилась, и всем телом шлепнулась в покрытую пеной гриву; снова вскочила, снова грохнулась – и сидя в пенной воде, принялась лихорадочно что-то намыливать, не рискуя посмотреть, что же именно попало мне в копыта. При этом я все же надеялась, что это были волосы, а не крыло, или мой собственный хвост – «Он выглядит очень… Многообещающим. Вот».

— «Правда?».

— «Мне… Он не по нраву» — кажется, я собралась врать, и лишь негаданно накатившее чувство вины, только усиливавшееся от осознания непристойности посетивших меня соблазнов, не дало мне сказать то, что желала услышать Луна. Какое право я имела говорить неправду, когда сама пришла к ней за честными ответами? От осознания этого факта мне вдруг стало гораздо легче, и я смогла не так уж сильно трястись, когда отпустила спутанную гриву, и принялась втирать пахнущий травами бальзам в мягкую шерсть на груди матери – «Прости, если разочаровала. Я помню твои слова про первый взгляд, и связанные с ним ошибки, но мне почему-то кажется, что тут не на что смотреть».

— «Серьезно?» — в неподражаемой манере приподняв точеную бровь, осведомилась та, бросая на меня быстрый взгляд из-под ресниц. Я поняла, что снова розовею, и опустила голову, пытаясь сосредоточиться на ответственной задаче по умащению бальзамом тела аликорна – «Так испытай его».

— «Испытать?!».

— «Конечно. Твой вердикт я вижу на твоей мордашке» — потянувшись, прекрасная кобылица отстранила мои покрытые пеной копыта, и повела бровью в сторону серебряного черпака – «И думаю, нам нужно продолжить наши занятия».

— «Д-да… Занятия» — прохрипела я пересохшим ртом, и опрометью бросилась за ковшом, пытаясь спрятать в нем полыхающую морду. Казалось невозможным, чтобы Повелительница Ночи не заметила, что со мной творится что-то странное, но я искренне надеялась выйти из этой парной своими ногами – и желательно, не в кандалах.

— «Кайлэн Оактаунский – смелый риттер, и доблестный боец. Умением ристалищным своим он превосходит тех, кто служит мне прилежно» — теплая вода с журчанием засеребрилась в густой, тяжелой гриве, смывая с нее плоды моих трудов. Раз за разом опорожняя черпак на голову принцессы, я поражалась весу ее волос, густотой способных поспорить разве что с гривой ее царственной сестры. Омывшись, мы наконец покинули купель, и растянулись на каменных кушетках, стоявших у края бассейна, глядя на красивые голубые цветы, неспешно кружащиеся по воде.

— «Он сам пришел ко мне, и предложил свою службу».

— «Ах вот как…».

— «Что же из этого следует?».

— «Кажется, теперь я поняла!» — обрадовавшись возможности отвлечься, я принялась развивать свою мысль, глядя на волны, бьющиеся о край бассейна – «Он был пегасом, верно? Потому что я только слышала про единорогов, служащих тебе, но кажется, ни разу их не видела… Ладно, об этом после. Значит, пегас. Судя по манерам – из благородных и богатых, если верить доспехам. А это и вправду латы, или просто подделка?!».

— «Узнаешь сама» — похоже, Луна считала не заслуживающими внимания разговоры о бренном железе. Она легла на бок, аристократично вытянув задние ноги, и с интересом поглядела на мои потуги скопировать казавшуюся такой естественной в ее исполнении позу – «Продолжай. Мне нравится ход твоих мыслей».

— «Благородных, да еще и богатых пегасов я пока не встречала. Или они еще не встречались со мной…» — Падающий свет обрисовал фигуру лежащего напротив аликорна, и я откровенно залюбовалась Принцессой Ночи, скользя глазами по ее телу, и не находя в нем ни единого изъяна. Что ж, теперь я понимала, что двигало тем скульптором, что взял за образец ее солнцеподобную сестру – но скрывать от глаз пони это совершенство? В тот момент, мне это показалось просто кощунством – «Ладно, тогда пойдем от противного».

— «Только не слишком. Не будем увлекаться».

— «Согласна» — хмыкнула я в ответ на шутливый комментарий матери, соображая, как половчее разнюхать, кто так замечательно завивает ей маховые перья – «Поэтому, если богатый и высокородный – значит, не из Клаудсдейла. Верно? Там несколько другие приоритеты. Допустим, не новоиспеченный, а из старой, родовитой знати. Выходит, что у какого-то родовитого семейства на свет вдруг появился пегас – или матушка с возничим баловалась, или папашка с не совсем кристальным прошлым был… Ох. Стоп. Так значит…».

Луна молча глядела на меня. Прекрасный рот слегка приоткрылся, словно от едва сдерживаемого нетерпения, или желания поправить – а то и похвалить разглагольствующую ученицу, но принцесса все так же хранила молчание.

— «Так значит, он из тех семей, что приняли условия, поставленные перед ними принцессой Селестией?! Благородный, признанный высшим обществом, и даже какой-то там крутой вояка – и вдруг добровольно решил склониться пред тобой?! Вот это да!».

— «Тебе это кажется невероятным?» — вдохновленная успехом, я поздно сообразила, что ляпнула явно не слишком приятную для матери вещь. Пожалуй, для нее это было грандиозным успехом и знаком того, что к ней снова возвращаются силы, и пони обращаются к вернувшейся богине не из жалости или алчного интереса, а искренне желая служить той силе, что вернулась в этот мир. Поэтому я прикусила язык, и только помотала головой, преданно глядя в прищурившиеся глаза принцессы.

— «Наоборот!» — за такое изображение искренней радости меня бы с позором изгнали даже из детского драмкружка. Но делать было нечего, и я принялась выкручиваться, как могла, на самом деле ощущая вину за свой глупый язык, шлепавший впереди пустой головы – «Я просто не поверила, что это все же случилось! В конце концов, ты как никто другой достойна поклонения! Пусть даже выражающегося в довольно странных формах».

— «Не можешь все забыть?» — судя по голосу, она все еще не была убеждена, но искренне хотела верить моим словам, поддерживая этот разговор, зашедший о пещере, спрятавшейся в глубине древних лесов, населенных неизвестными народами, почти не контактирующими с Эквестрией, раскинувшейся на северо-востоке – «А что ты думаешь о той весенней лихорадке, что охватила целую страну? О Равноденствии?».

— «Гон, что ли?».

— «Хмпф! «Гон»! Какое грубое слово. И в то же время, довольно точное» — вздохнула принцесса. Она все так же оставалась неподвижной, и казалось, не испытывала от этого ни малейших неудобств. «Ну, просто мечта художника!» — я мысленно усмехнулась, представив, сколько времени провела ее сестра, позируя для статуи, украсившей центральную часть храма – «И в то же время, такое верное. Но грубое».

— «Ну… Задумано, пожалуй, было все неплохо. Хотя вот так вот резко, без объявления войны…».

— «Сестра моя, познав довольно полно подданных своих, не до конца познала самое себя» — хитро, но в то же время с грустью откликнулась Луна – «Казалось ей, что та епитимья, что наложила она на свое чело, позволит ей забыть, или забыться… Но не теперь, когда мы вновь едины. Я прослежу, чтоб все свершалось в срок. Ну, а пока – оставим праздник сей. Признаюсь, он щекочет нервы, и заставляет вспомнить прошлое, когда мы с ней…».

Прикрыв глаза, она, казалось, углубилась в воспоминания, но стоило мне лишь навострить уши, стараясь не пропустить ни одного словечка, как она тотчас же замолкла, и с интересом посмотрела на меня.

— «Но нет, пожалуй, эти разговоры не для юных матерей» — цинично усмехнулась принцесса, разрушив все мои надежды узнать побольше о тех временах, о которых могли сожалеть сами аликорны – «И уж довольно пока будет и того, что выпадет на долю твою завтра».

— «Завтра? А что будет завтра?».

— «Веселый праздник в честь свирепых воев, что отстояли нивы и дома» — принцесса покосилась на меня с таким видом, словно ожидала увидеть у меня рог, торчащий изо лба, а то и два сразу – для симметрии – «Готово ль все?».

— «Как раз собиралась проверить. Я даже и не ожидала, что подчиненные с таким рвением набросятся на эти праздничные приготовления».

— «Успеется» — державно тряхнула гривой черная кобылица. Лишившись в процессе мойки помады и теней, она стала выглядеть до странности моложе, отчего во мне снова зашевелились самые нехорошие подозрения.

— «Скажи, а этот… Мммм… Этот риттер – он станет ликтором, вместо Графита? И что же тогда будет с моим мужем? Нет, ты не подумай, что я тебе указываю, или пытаюсь заниматься кумовством…».

— «Скажи что думаешь на самом деле, Скраппи» — помолчав, прищурилась в мою сторону аликорн. Похоже, она даже и не подозревала, как в разговоре начала переходить на старокантерлотский, заставив меня вслушиваться в певучие, неповоротливые слова, ложившиеся друг на друга в строгом порядке. Выдерни одно – и остальные превратятся в натуральнейшую белиберду – «Не просто так задала ты сей вопрос».

— «Ну… Муж стал жаловаться на то, что кто-то приходит к нему во сне!» — собравшись с духом, выпалила я, впиваясь взглядом в морду лежащей напротив Луны. Брови аликорна медленно поползли вверх, пока не встали домиком над удивленными, округлившимися глазами, а уши растопырились в разные стороны – «По крайней мере, он в этом уверен. И я решила спросить – что можно с этим сделать? Ну, кроме того, чтобы скрутить, и показать психиатру, ведь он, как все жеребцы, к врачам на арбалетный выстрел не подойдет, пока умирать не станет. Да и тогда тоже вряд ли».

— «Мои сподвижники избавлены от столь опасной вещи, как кошмары» — несмотря на успокаивающий тон, в голосе Луны мне послышалось тщательно скрываемое напряжение – «Сей плод неспокойного разума пьет силы, истощает, и служит питанием для разных сущностей, обсуждение которых пока не входит в наши планы, моя дорогая ученица. Но да, однажды мы подробно разберем и их».

— «Кошмары?».

— «Сущности. Пока об этом рано говорить».

— «Ты думаешь?» — с сомнением протянула я, отводя взгляд от поджавшего губы аликорна. Вода в бассейне была голубой как небо, и неестественно прозрачной, цветом своим споря с синевой за окном – «А я подумала, что раз к моему мужу чудятся жуткие призрачные единороги с зашитыми ртами, мне стоит начинать волноваться уже сейчас».

На этот раз пауза продолжалась дольше, и показалась мне по-настоящему гнетущей.

— «С зашитым ртом?» — переспросила принцесса, и я заметила, как волна дрожи прошла по безупречно-черной ее шкуре – «Или, может, совсем безо всякого рта?».

— «Ну, он сказал, что рот был похож на склеившийся, или зашитый» — припоминая подробности нашего утреннего разговора, я вдруг лучше поняла своего мужа, должно быть, еще не отошедшего от измучивших его кошмаров, повторяющихся каждую ночь – «В общем, что-то жуткое. Пожалуй, нужно будет отсыпать ему своих таблеток… Но теперь ты понимаешь, почему я пришла к тебе?».

— «Ко мне, но не к врачу?».

— «Я доверяю тебе больше, чем самым хорошим врачам!» — спускаться с нагретого мрамора ложа совсем не хотелось, но я заставила себя спрыгнуть на скользкий пол, и низко поклониться принцессе – «Я знаю, что отвлеку тебя от множества важных дел, но прошу, помоги ему. Я знаю, каково это – просыпаться от собственных криков, и не пожелаю такого никому... Ну, почти никому».

— «Знаешь ли?» — тихо спросила нахмурившаяся кобылица. Несмотря на показное спокойствие, ее выдавали глаза, не способные остановиться на чем-то конкретном, и раз за разом обегавшие богатый зал купальни – «Что ж, может быть, и знаешь… Но сие не важно. Передай… Передай своему супругу, что более его кошмар не побеспокоит».

— «Вот так вот просто?».

— «Вот так вот просто» — величаво кивнула Луна, но теперь ее выдал и голос. Сухой, безэмоциональный, он прозвучал сугубо официально, как отмашка выйти вон, и не тревожить всякими глупостями крайне занятую принцессу… Но отчего-то за каждым ее словом мне слышался беззвучный, полный боли крик – «Благодарим Мы тебя за новость принесенную, наша верная ученица. Теперь же можешь ты идти, ведь у тебя еще довольно дел, не так ли?».

— «Нет».

— «Нет?».

— «Да. То есть, нет. Вообще. Причем не дел» — вздрогнув от обуявших меня подозрений, я решилась на отчаянный шаг, и быстрым поворотом головы убедившись, что никто не намеревается вломиться в купальню, неуклюжим медвежонком полезла на мраморную лежанку, скользя, и цепляясь копытами за горячие завитушки орнамента, перемежавшиеся крохотными отверстиями, из которых тянулись тонкие струйки горячего, ароматного пара – «Я имела в виду, что не уйду, пока не узнаю, что же с тобой случилось».

— «Ты забываешься!» — холодно осадила меня Луна, но не удержалась, и все же протянула мне маховое перо, когда я чуть не сорвалась, оступившись на скользком бортике ложа. Довольно заурчав, я бросилась вперед, и обхватив за шею лежавшую кобылицу, запрыгнула ей на спину, принимаясь пощипывать зубами ее шерсть, ощущая на губах запах загадочных трав, и пряные, кисловатые нотки благородного пота, от которых моя промежность буквально сжалась в кулачок – «Ты знаешь, что за такое святотатство грозило пони в древности?».

— «Костер? Или канонизация, если охальник был слишком силен и популярен в народе?[6]» — хихикнула я, ощущая, как расслабляются напряженные мышцы. Несмотря на показную холодность, губы аликорна мазнули меня по лбу, чуть задержавшись на ямочке, скрытой под шерстью и челкой – «Лу… Мама, ну как я еще могу выразить свою любовь? Только вечно тебе надоедая, тормоша, и вываливая на тебя кучу собственных проблем. Со внуками в придачу. Но если тебе плохо, я тоже хочу это знать!».

— «Для чего же?».

— «Для того, чтобы поднять по тревоге все, что у меня есть, и отправиться искоренять то, что причинило тебе боль, или вызвало неудовольствие».

Горячее тело, разомлевшее от теплого пара, мягко потянулось подо мной, скользя по животу перьями сложенных крыльев, и я снова ощутила, как краснею, когда мои крылья зашевелились, и сделали попытку распахнуться, остановившись только после болезненного укуса, которым я, незаметно от матери, попыталась совладать со своим организмом, тоже почувствовавшим наступление праздника плоти.

— «Коль было б это просто…» — прикрыв глаза и помолчав, призналась наконец Луна. Движением приподнявшегося крыла она отправила меня прочь со своей спины, мановением копыта предлагая растянуться рядом с ней на желтоватом мраморе огромного ложа – «Но коли ты пришла, и требовала быть с тобою честной, ответь мне тем же. Расскажи, не заподозрила ль ты меня в измене вероломной?».

— «Нуууу…» — поежившись от столь прямого вопроса, я попыталась было придумать какой-нибудь обтекаемый ответ, но увы, не преуспела, видя, как исчезает былая тень приязни во взгляде лежащей рядом матери – «Не то, чтобы подозревала…».

— «Но думала об этом?».

— «Эээээ… Ну, если честно…».

— «Понятно».

— «Нет, я не говорила, что подозревала именно тебя!».

— «Но ты подумала об этом! О том что я, Ночная Кобылица, дыхание которой сама жизнь, устраиваю жалкие уловки, чтоб получить несвойственное мне? Как мило…» — голос Луны звучал вкрадчиво, даже ласково, но в нем мне послышался шорох когтей, готовых полосовать обнаженную плоть — «Как ты вообще могла помыслить о таком?!».

— «А что, что я еще могла подумать? Мой муж жалуется, что у него начались странные сны» — бросив взгляд на мать, я поперхнулась, и покраснела, заметив между бедер лежавшей кобылицы небольшое, красивое вымя с длинными, вытянутыми сосками, необычная форма которых не портила картину, а лишь придавала ей пикантного шарма – «Ну, я имею в виду, очень странные сны. А кто у нас повелительница снов, мммм? Попав к тебе, я обнаруживаю, что место Графита занято каким-то новым фаворитом! Ну и что же я должна была думать?».

— «Все, что угодно, но только не это!» — сердито отрезала Луна. Я вдруг заметила на ее щеках темный румянец, пробивавшийся сквозь короткую шерсть, и вместе с подозрительным блеском в глазах, вновь направивший мои мысли в не самое мирное русло – «Знаешь, что это значило бы в наших с тобой отношениях?!».

— «Ээээ… Нет».

— «Ах, да. Конечно же» — услышав первое, что выпалила я из того, что пришло мне на ум, принцесса поперхнулась гневной отповедью, и помолчала, заново оценивая как свой вопрос, так и ту мысль, которую она хотела до меня донести – «Я снова поторопилась, и забыла, что говорю отнюдь не с Твайлайт Спаркл».

— «Прости?» — теперь уже пришел мой черед вопросительно приподнять бровь, голосом копируя интонации матери – «Я знаю, что тебе достался тупой, как пробка, отпрыск, да еще и не по рождению, а удочеренный из Высочайшей прихоти. Но я готова хоть сейчас забыть обо всем, что было – в конце концов, я лишь эпизод в жизни пони, что для Твайлайт, что для… всех остальных. Лукавая временщица, пробившая подхвостьем путь наверх. Но я боюсь одного – оказаться недостойной. Причинить вред тебе, или другим. Поэтому и готова уйти по первому слову, и никогда о себе не напоминать».

— «Ах, оставь эту патетику и жалобы на жизнь» — усмехнулась Луна. Она покосилась на меня уголком глаза, и снова сделала вид, что разглядывает мозаику на противоположной стене купальни, скрытую стеной прозрачной воды, стекавшей по разноцветным квадратам – «Или, по крайней мере, выражайся изящнее. Детей ведь ты с собой не возьмешь, не так ли?».

— «Дети уйдут вместе со мной» — помолчав, глухо призналась я, лихорадочно пытаясь сообразить, были ли эти слова простой словесной шпилькой в разговоре, или же обозначением позиций в переговорах, по окончанию которых моя жизнь должна была круто измениться – «Легион реорганизован, и скоро будет готов выступить по первому приказу. Заместитель готов принять звание и обязанности Легата. Материальные ценности еще вчера были перемещены в Кантерлот, поэтому мое исчезновение никак не скажется на делах. Но за детей… За детей я буду рвать глотки, пока не сдохну! Они – плоть от моей плоти, и будут жить со мной. Они познали жизнь во дворце – познают и жизнь свободных пони. Мы уедем туда, где никто не слышал о чете Беррислоп, и тогда…».

— «А что же мыслишь о супруге?».

— «Он будет решать сам» — сглотнув, еще тише ответила я. Ароматный пар, тонкие струйки которого выбивались из труб, шипевших где-то под полом, вдруг отозвался в носу прогорклой вонью паровозного дыма – «Но я уверена, что он останется, и будет служить вам верой и правдой… Госпожа».

Все было сказано.

— «Вот так вот сдашься?» — подняв глаза, я заглянула в потемневшие глаза принцессы, пристально глядевшую на меня сверху вниз. Похоже, моя покорность произвела на нее довольно странное впечатление – «Вот так вот опустишь крылья, и уйдешь?».

— «Да. Я не стану…».

— «А почему?» — даже лежа, Луна глядела на меня с высоты своего роста, и стремительно придвинувшаяся голова заставила меня собраться в комочек, с опаской глядя на нависшее надо мной существо. Прекрасное, и смертельно опасное – «Почему ты согласна все бросить, и вывалить свои проблемы на своего жеребца?».

— «Свои?!».

— «Да, свои!» — трубно провозгласила принцесса, крылом указывая на панно. Под гладью водной завесы скрывалась не слишком подробная, но ласкающая взгляд картина, изображавшая четырех кобыл, оказывавших всяческие знаки внимания разнежившемуся в купели жеребцу – «Дела табунные – дела кобыл! Твои дела! Никто не смеет посягать на то, что принадлежит тебе по праву! Запомни, дочь моя – никто! Ни жеребец, ни кобыла, ни сама принцесса не имеет никаких преимуществ пред тобой, коль речь идет о табуне! Запомни – даже я, даже Селестия, не говоря уже о прочих «принцессах» — еще младенцах по сравнению с нами! – никто не имеет никаких прав на твой табун, и примет лишь то, что ты им дашь, только из твоих копыт! Как хочешь ты растить своих детей, когда покорно отдаешь своего супруга?».

— «Но у нас просто семья…» — выбитая из колеи столь бодрым и мощным наскоком, неуверенно промямлила я. Привычно погрузившись в пучину самоуничижения, я совсем не ожидала такого жесткого урока, которым оказалась эта неожиданная эскапада принцессы – «Он свободный пони, и может сам решать, как ему жить».

— «А должен лишь посоветовавшись с тобой» — неожиданно спокойно откликнулась Луна. Вернувшись на свое место, она откинула крыло, вновь приглашая меня присоединиться к ней на белокаменном ложе – «Ты многое постигла, дорогая, но вижу я опасность в том, что не умеешь ты бороться за полученное. А должна. И эти твои взаимоотношения с подчиненными и случайными встречными… Ты же не собиралась приглашать в табун свою новую пассию?».

— «Да я вообще не думала ни о каком табуне…» — времени удивиться информированностью Луны у меня просто не было. А зря.

— «Опять же, опрометчиво. Теперь она может рассчитывать и на это» — хмыкнула вороная кобылица, с усмешкой глядя на мою обалдевшую мордочку – «Ох, Скраппи, как же ты еще юна…».

— «Ну да. Только и хватило мозгов, чтобы родить двух жеребят. И надавать по клювам грифонам. И верблюдов чуток прижать. И…».

— «И все это оказалось не важным, когда речь зашла о жизни в нашем обществе» — фыркнула мать, показательно закатывая глаза – «Тебя уже немного пощипали. Желаешь повторить сей опыт?».

— «Ни за что!».

— «Тогда отринь глупые самооправдания, и знай, что ты – глава семьи. А может, в будущем – и табуна. Иначе в это Равноденствие тебя затопчут».

— «Кто же?».

— «Уж точно не я» — фыркнула Луна, проводя по моей спине краем махового пера, отчего та тотчас же покрылась мурашками – «И не Селестия… наверное. За остальных не поручусь. Поэтому ты должна отстаивать свое, с каким бы противником тебе не предстояло бы столкнуться».

— «А если это будет не противник? Если это будешь, например, ты?».

— «То что тогда?» — опустив голову, и спрятав глаза за прядью своей волшебной гривы, неожиданно застенчиво поинтересовалась мать. Я вновь увидела серый румянец, расползавшийся по ее щекам, и медленно спускавшийся на шею. Я видела его за эту встречу уже не первый раз, и всякий раз он появлялся, лишь стоило нашему разговору зайти о Графите. Увидев его вновь, я вскинулась, но тотчас опустилась, решив по-прежнему держать себя в узде, уже раз обидев без особенной причины ту, что была ко мне добра и справедлива.

Как бы я поступила, узнав, что Луна посягает на Графита, пусть даже на одну лишь ночь? Внутри меня все восставало против этой связи – я понимала, что не могла бы выдержать конкуренции даже с какой-нибудь опытной соблазнительницей из Клаудсдейла или Лас Пегасуса, а не то что с самой Принцессой Ночи, именем которой народы называли и называют самые невообразимые ритуалы, посвященные празднованию плоти. Кем стала б я, когда позволила б такому свершиться? Подушкой на ночь? Домработницей? Все внутри меня переворачивалось при этой мысли – и в то же время, где-то в глубине, я ощущала странное влечение к этому древнему существу. Влечение, и странное сочувствие, которого не смогла бы объяснить и сама. Наверное, это было то, что отвлеченные от жизни мудрецы называли «родством душ», но мне казалось, что я просто ощущаю не мысли, но чувства вернувшейся принцессы, пусть и не всегда умея правильно их истолковать.

— «Я н-не знаю…» — окончательно запутавшись, промямлила я. Конечно, я не была ханжой, и подозревала, что возможно, служба Госпоже могла требовать от мужа каких-нибудь пикантных услуг, определенных «знаков внимания», оказываемых кому-либо по приказу повелительницы, но знать и подозревать – это для меня были две разные вещи. Увидеть это вживую для меня было бы слишком большим потрясением – при том, что сама я в этом отношении не являлась образцом скромности и добродетели. Однако еще в самом начале нашего брака муж четко дал мне понять, что наши кобыльи полизушки его совершенно не интересуют, и каким образом я буду оттягиваться с подругами, снимая в отсутствие милого стресс, его, как пегаса, тоже не слишком заботит. Наверное, я бы тоже лишь гадко хихикала, узрев Графита в компании какого-нибудь сластолюбивого жеребца, или долго пинала бы его по яйцам, окажись он в этой компании снизу, но знать, что где-то есть другая кобыла, с кем он делит кров и тепло постели… Это было бы просто невыносимо.

— «Я вижу, что идея эта не находит отклика в твоей душе» — вздохнула принцесса, все это время наблюдавшая за мной из-под густых, роскошных волос. Наверняка, она читала меня как открытую книгу, и следующие ее слова не были для меня неожиданностью – «И раз уж мы решили быть откровенными друг с другом, как мать и дочь, как учитель и ученица, то я признаюсь – да, я вожделею твоего партнера. Того, кого взрастила я сама, за краткий срок посвятив во многие тайны. Из бесполезного отребья он превратился в опору моего могущества здесь, в Эквестрии, спустя тысячу лет после сурового приговора, и я желаю его так, как уже давно никого не желала. Я желаю ощущать его тело, желаю познать его пыл и напор; желаю, как может желать кобылица, познавшая тысячу лет одиночества. Ты любишь его – а я вожделею, и тысячу лет назад мы могли бы нисколько не мешать друг другу. Еще лет пятьсот тому назад – организовали бы самый настоящий табун. А теперь… Но все меняется, и я приспособлюсь. Не бойся. Вы под надежным крылом».

— «Я не… Я не знаю, что сказать. Я просто…» — призналась я. И это была правда. Столь непохожая на обычную, лишенная плавной велеречивости, речь Луны оказалась для меня ушатом холодной воды, и неизвестно, что было холоднее – она, или ледяной душ, который окатил меня из серебряной шайки, зависшей над нашими головами.

— «Пусть ты и не Твайлайт Спаркл, дорогая, тебе еще предстоит многое узнать о взаимоотношениях между аликорнами» — поднимаясь с горячего мрамора, спокойно произнесла мать. Ее крыло подтолкнуло меня к бассейну с прохладной водой, так и зовущей окунуться в нее после горячего, влажного пара – густого и ароматного, как сытный домашний кисель – «Они сложнее, чем представляют себе непосвященные умы. Хороший враг – гораздо лучше ненадежного союзника, да и понятие такое размывается в течение столетий. В наших спорах мы лишь отстаиваем собственную точку зрения, что не мешает нам с уважением и приязнью относиться друг к другу – или презирать того, кто идет с нами бок о бок, крыло к крылу, в течение тысячелетий. Но для того, чтобы получить формальный повод для быстрого и жесткого ответа, тебе не нужно многого – достаточно просто посягнуть на то, что принадлежит другой принцессе. И это, Скраппи, самый верный способ нажить себе кучу проблем на много столетий вперед – ведь нет ничего невиннее, безответственнее и страшнее разобиженного на весь мир аликорна».

_____________________

[1] Центральное пространство внутри здания, лишенное перекрытий. Огромный холл, расположенный вертикально, от первого до последнего этажа.

[2] Ирония Скраппи становится понятной если знать, что эти места служат аналогом Сибири и Камчатки для эквестрийцев.

[3] С землей, как центром вселенной.

[4] В данном случае, это название ткани.

[5] Пыточное орудие в виде сапога, по сути, представлявшего собой тиски, дробившие кости реципиента.

[6] Канонизация – причисление к лику святых.

## Глава 12: "Равноденствие" - часть вторая [18+]

— «Нервничаешь?».

— «Я? Да что ты…» — несмотря на браваду, с которой я откликнулась на вопрос, Хай явно не поверил моему беззаботному голосу, и продолжал пристально оглядывать мою тушку, плотно упакованную в роскошный доспех, подаренный мне сослуживцами – «Это ведь вам предстоит предстать пред очами наших возлюбленных повелительниц, а не мне».

— «Ты точно уверена в том, что не можешь возглавить нас?» — в который раз вопросил пегас, нервным жестом проводя по гребню своего шлема. Вокруг нас кипел настоящий бардак — кентурионы носились вперед и назад, пытаясь построить своих подчиненных; те взирали на них с показным спокойствием ветеранов, но периодически вскакивали, и начинали нервно перебегать с места на место под раздраженные вопли начальства.

— «Точно, точно. Я же говорила – раз не умеешь держать язык за зубами, то будешь из-за этого страдать» — усмехнувшись, я повела глазами по сторонам, задержав взгляд на кучках пони, рассевшихся вокруг луга, на котором мы собрали те десять кентурий, что должны были пройти торжественным маршем по улицам Кантерлота. Решив не толкаться на столичных улочках и переулках, они устроили пикники на обочинах главных трактов, и без помех глазели на приготовления Гвардии и Легиона – «В конце концов, начинай уже приучать остальных, что ты будешь моим приемником, и никто другой. Иначе не успеешь оглянуться, как тебя затопчут желающие покомандовать, и покрасоваться в этом плаще».

— «Надеюсь, до этого никогда не дойдет» — нервно повел головой Хай, словно пробуя на жесткость полосы защиты для шеи. Солнце еще только показалось из-за верхушек деревьев, а на дорогах уже появились повозки и пешеходы, спешащие занять места на улицах города – «Видишь, что без тебя происходит? Ну, сейчас я их угомоню!».

— «Да ладно тебе. Ничего особенного не происходит. Нормальная рабочая атмосфера» — пожав плечами, я оглянулась, и крылом загребла пыль с обочины тракта, пропуская ее между перьев, а оставшиеся после этого камушки, размахнувшись, по широкой дуге запустила на головы расшумевшихся подчиненных – «Сейчас посмотрим, чему нас научила эта Северная война…».

Что ж, ожидания мои оправдались – почувствовав удары по шлемам и спинам, легионеры мгновенно забыли про дрязги и брань, испуганно юркнув под вскинувшиеся к небу щиты, с грохотом собираясь в небольшие пока «черепахи», принявшиеся шустро сползаться вместе, формируя зачаток того монолитного строя, что позволил создавшему его древнему народу покорить половину мира, известного в те времена. Кто-то сдуру даже взялся дудеть в рожок, оглашая утреннее небо сиплыми, немелодичными звуками, пока не подавился самой высокой нотой от звонкого подзатыльника, полученного от пробегавшего мимо кентуриона.

— «Маладцы!» — рассмеялась я, взбираясь на спину крякнувшего под моим весом Хая. Подняв крылья над головой, я повернула из стороны в сторону получившуюся акустическую раковину, и снова коротко хохотнула – «Эй, народ! Что за шум? Отставить панику и вопли! В конце концов, мы что – опять под грифоньей осадой? Что нам, прошедшим огонь, лед и стены Грифуса, какой-то там парад, а? Построились, промаршировали – и вперед, на вечеринку! Верно я говорю?».

Ответом мне был согласный гул и грохот опускавшихся щитов. Опомнившись от горячки приготовлений, легионеры вновь разбились на кентурии, и принялись устраиваться в ожидании команды на марш – теперь уже в том самом порядке, в котором их расставляли десятники и сотники, уже не бегавшие, а солидно прохаживавшиеся между рядов.

— «Деканы и кентурионы! Проверить оружие и броню! Сегодня все должно сверкать, как подхвостье у Кавити, и ее подруг! Если что пойдет не так – принцесса, быть может, по доброте душевной, вас и простит. А вот я с вас семь шкур спущу, ясно? Вы меня, собаки свинские, знаете!».

Похоже, порядок был восстановлен, и я спрыгнула со спины облегченно выдохнувшего субпрефекта, мыслями пребывая уже во дворце, где находились мои родные и близкие.

— «Ну вот, все и организовалось» — толкнув плечом нервничавшего жеребца, пожала плечами я, и дружелюбно улыбнулась Хаю, изо всех сил старающемуся изобразить статую древнего героя, чья непоколебимая стать заставляла окружающих выпячивать грудь, расправлять плечи, и втягивать животы едва ли не до самой спины – «В общем, с программой вы знакомы, все рассчитано и отрепетировано – осталось только воплотить это в жизнь, причем с максимально грозным и надутым видом».

— «Все рассчитано по часам. Эта грозная дама-инспектор постаралась» — оглянувшись, пегас передернулся и отвернулся, чтобы не глядеть на мой личный сюрприз, который я собиралась подложить всем тем, кто решит слишком серьезно отнестись к этому торжеству, чья помпезность в моих глазах лишь оттеняла ощущение горечи от чтения сводок потерь, которыми мы заплатили за эту победу – «Слушай, а может, еще не поздно все переделать? Я за полчаса тебе нормальную когорту организую!».

— «Не дрейфь, братишка! Если что – вали все на меня!» — дернув крылом, я подозвала к себе Стрейпс, назначенную мной в этом деле на роль козла отпущения, и поинтересовалась – «Ну что, Коралл? Все готово?».

— «Мы будем стараться. Только вот идти не слишком удобно…» — пожаловалась та, преданно глядя на нас, но меня едва не сшибло с ног запахом желания, мощной волной шарахнувшего от зеленогривой кобылы, оказавшейся рядом с нашим принцепсом. Смутившись, она покраснела, но не отвела от меня глаз, когда я усмехнулась, подумав, добьется ли она своего, не взирая на риск оказаться в помойной яме, узнай об этом наш злобный, брюхатый префект – «Но мы тренировались почти два месяца, и готовы добраться туда в срок».

— «Копытами, Коралл, копытами. Переоденетесь после. У вас будет пять минут перед тем, как нас впустят в ворота. И воду, воду не забудьте!».

— «Будет сделано, мэм!».

— «Ну, вот и хорошо» — кивнула я, обозрев прикрытые длинными плащами тела «добровольцев», очутившихся в этой временной, сводной кентурии благодаря тому, что понижать их в звании я сочла нецелесообразным из-за опыта и выслуги лет; а также из-за того, что каждый из них успел наделать достаточно глупостей во время нашего возвращения, чтобы обратить на себя мое внимание. Эта маскировка будет сброшена при входе в город, когда начнется заключительная часть моего плана, а до тех пор никто не должен был знать о том, что Легат Легиона, образно говоря, подтерлась тщательно выверенным планом, и добавила в него чуть-чуть отсебятины, которая должна была стать пряной щепоткой специй, призванной разбавить пресную и чересчур серьезную атмосферу этого парада.

В конце концов, если не относиться к самой себе с долей иронии, можно было закончить как тот же Глиммерлайт Туск, и его помощнички из Генерального Штаба.

— «Мне поручили околачиваться рядом с гостями из Грифуса» — вздохнув, поделилась я своим горем с Хаем. Время медленно текло, шорохом черного песка просачиваясь через сложенные вместе копыта, но я все медлила, стараясь оттянуть момент расставания, не испытывая никакого желания вновь очутиться во дворце, ставшим за эти дни для меня какой-то ловушкой. Я честно пыталась быть счастливой, как обещала своему Старику, но все вокруг, словно сговорившись, принялись испытывать границы дозволенного, и я чувствовала, что рано или поздно, меня все же подхватит этот необоримый водоворот.

— «Сочувствую. Говорят, это та самая баронесса?».

— «Угу. Фрайфрау фон Кейлхаке. Похоже, новому королю пришлось по душе то, как она выполнила поручение прошлого, и не ее вина, что все пошло под хвост из-за этого придурка фон Рабенсбаха. Может, ее решили так наказать, или просто спихнули на нее поручение, от которого отказались остальные?».

— «В любом случае, вы с ней уже договаривались».

— «Она показалась мне адекватной. Одной из немногих адекватных личностей среди всей этой грифоньей своры» — признала я. Солнце полностью вылезло из-за верхушек деревьев, и тянуть дальше было нельзя – «Но кто знает, что придет этим клювастым на ум? Может, решат поиграть в «Мартовские Иды, часть вторая», или просто намекнуть принцессам, чтобы не расслаблялись, и воспринимали их серьезно… В общем, скоро узнаем. Жду вас в Кантерлоте».

— «Мы не подведем» — вскинул на прощание крыло Хай, и снова повернулся к сидевшим на травке легионерам – «Так, бескрылые! Почему отдыхаем? Строиться, строиться! Кентурионы и принцепсы, построить своих, и доложить!».

Полет до города занял всего ничего. Пешком – не больше часа, курам на смех для любого порядочного земнопони. И совсем мало для обыкновенного пегаса, что слетались к столице как мухи, привлеченные белизной огромной сахарной глыбы, завлекающе блестевшей на солнце. Кусковой сахар – это для богатеев, Твайлайт. Или для сидящих на гособеспечении, как некоторые библиотекари, прикидывающиеся еще и принцессами, чтобы получать надбавку за вредность. Остальные пользуются медом, вареньем или колотым сахаром, который покупают большими, тяжелыми кусками, и ломают на части специальными щипцами, вызывая к жизни фейерверк сахаринок, орошающих полотенце, подстеленное рачительной старушкой-земнопони под миску со сладким угощением. Множество мух, пользуясь подслеповатостью ворчливой старухи, планируют на это белое великолепие, чтобы не столько наесться, сколько показать себя остальным, с важным видом пройдясь по сладким осколкам, фамильярно потирая то передние, то задние лапки. Так и летающие лошадки, с самого утра стекавшиеся к Кантерлоту, носились вперед и назад, по одиночке и парами, а иногда и развеселым табунком, оседлавшим какое-нибудь облако. Каждый нес с собой флажок, транспарант или попону, украшенную цветами города, местности, или цехового союза, и мне на мгновение стало грустно от того, что я не имела ни малейшего понятия, что означали все эти гербы и цвета, но при этом могла бы определить, к какой части страны относится тот или иной герб наших северных соседей, а иногда – и пол, титул, положение в семье и наличие прочих привилегий, полезных в быту и хозяйстве любому уважающему себя риттеру. Уворачиваясь от равно крикливых и шумных родителей и их детей, я забралась повыше, и уже оттуда спикировала в сторону города, время от времени помахивая копытом в сторону внешних башен на стенах, где трепетали зеленые знамена со схематичной фигурой распяленного на плоскости пегаса, не сомневаясь, что меня уже углядела городская стража. Ей явно было не интересно докапываться до одинокой фигуры пегаски, упакованной в массивный доспех, и я беспрепятственно миновала внешнее городское кольцо, со скрежетом царапавших камень накопытников остановившись возле Малых дворцовых ворот. Можно, конечно же, было и сразу нырнуть за высокие белые стены, но мне не улыбалось оказаться с заломанными за спину крыльями, и прижатой носом к земле – в связи с подготовкой к ответственному мероприятию, в огромном дворцовом комплексе царила крайне нервозная атмосфера, больше похожая на особую, военную панику, когда множество пони носились вперед и назад, сталкиваясь и разбегаясь, занятые последними приготовлениями к прибытию принцесс. Прошлым вечером они исчезли из замка, отправившись с официальным визитом в Понивилль, где должна была состояться официальная церемония поднятия солнца, встреча с юной принцессой, а также торжественное прибытие принцессы менее юной, видеть которую мне почему-то хотелось меньше всего.

Наверное, Селестия была права, и я переняла у Луны весь тот негатив, который она выплескивала на окружающих, стоило им упомянуть новую владычицу Кристальной Империи.

Графит был завален по самые уши работой, и его подчиненные носились над городом хлопьями пепла, пугая наиболее впечатлительных обывателей, впервые приехавших в Кантерлот – кажется, он тоже был не в восторге от приглашения на парад посла признавших себя побежденными королевств, поэтому вся забота о наших малышах, как обычно, свалилась на Бабулю и Деда. По слухам, они собирались приобщить к этому общественно полезному, но не всегда безопасному занятию и своих родных дочерей, но я не представляла себе, как отреагировала бы на это предложение та же Грасс, доведись ей получить его от меня лично. Пользуясь своей репутацией беспринципной хапуги, я вытребовала – на самом-то деле, выскулила, но кому это интересно? – у Фрайта Ньюсенса разрешения для своих домочадцев, которые могли теперь обосноваться на трибунах, среди приглашенных гостей, отсутствие титулов, богатства или происхождения у которых не давало им доступа на балконы для знати. Конечно, можно было подвинуть всех, прикрывшись титулами близнецов – но я хотела, чтобы они выросли нормальными пони, не превращаясь в рафинированные куски самодовольства и спеси, чем нередко грешили представители старых, богатых эквестрийских родов. И поэтому этот день они должны были провести среди тех, кто вышел на улицы праздновать окончание войны, возвращение воинов – и Равноденствие, набиравшее обороты.

— «Вы опоздали, миссис Раг» — попенял мне сэр Реджинальд. Как я узнала совершенно случайно, эту приставку к имени он носил не случайно, и не за лихо закрученные усы, или тщательно расчесанные бакенбарды – «Через пять минут начинается развод караула».

— «Так значит, я пришла на пять минут раньше? Здорово же… Правда?».

— «Вы почти опоздали, миссис Раг» — так же сурово прогудел жеребец, сверкая на меня желтым зраком из-под кустистых «брежневских» бровей. Мне доводилось слышать истории, как некоторые молодые гвардейцы, бывало, и в обморок падали под этим суровым взглядом старого риттера-бакалавра[7] – «Поскольку в данный момент вы являетесь самым высокопоставленным офицером во дворце, то вам надлежит командовать этим разводом, и встречать возвращающихся принцесс, после чего отрапортовать им о построении караула. До тех пор дворец остается закрытым как для входа, так и для выхода, не взирая на повод».

— «Ээээ… А зачем?» — удивилась я, еще не до конца понимая всех тонкостей традиций в жизни дворца. Конечно, по долгу службы, я залетала время от времени то в караул, который проводила тихонько похрапывая себе возле какой-нибудь статуи в самой необитаемой части дворца; то изображая из себя статую у подножия трона, где приходилось шевелиться чуть больше, поддерживая недобрым взглядом своей бронированной тушки распоряжения мордастого мажордома – «Думаете, они считают, что без них нам кусок в горло не полезет? Так ведь наоборот, без их присмотра и упьемся, как хрюшки!».

— «Я думаю, вы спешите, миссис Раг» — голос сэра Реджинальда мог бы поспорить с иным айсбергом, плескавшимся в водах Атлантического океана – «Капитан Скай ждет вас в помещении караула».

— «Да поняла я, поняла. Не сердись» — я примиряюще помахала сгибами приподнятых крыльев, двинувшись дальше по коридору, в сторону той самой пресловутой караулки – «Я люблю наших повелительниц, но при этом не закрываю глаза на наши недостатки, из-за которых мы вряд ли когда-нибудь сможем хотя бы приблизиться к ним, как к недостижимому идеалу».

Сопровождаемая тяжелым взглядом Реджинальда, я кое-как добралась до поворота коридора, и облегченно вздохнув, отправилась на поиски Твайлайт Ская, все еще числившегося капитаном дворцовой гвардии, хотя я подозревала, что командор был не слишком рад отдавать под его начало созданный им отряд Хранителей Тела. Но назначением капитана дворцовой стражи ведали сами принцессы, и вряд ли кто-либо смог бы усомниться в их выборе, поэтому серый земнопони с ярко-голубой гривой и такими же пронзительными глазами, по-прежнему оставался на своем посту. Не зря, как мне подумалось чуть позже – уяснив, что я ничем не собиралась ему мешать, и с удовольствием постояла бы в сторонке, он умело и расторопно провел весь церемониал, и мне осталось лишь куртуазно помахать перед принцессами жезлом маршала-распорядителя, объявляя о построении караула. Выполнив, таким образом, свою задачу, я решила было отправиться и проверить своих подопечных, часть которых несла в этот день охрану дворца, но подхваченная хлынувшей вслед за принцессами толпой, все-таки оказалась в одном из залов, где меня перехватил вечно хмурый, вечно занятой, и вечно помятый Стил Трэйл – эдакий серый кардинал при принцессах, возглавивший Аналитический Отдел Королевской канцелярии. На этот раз, ради торжественного случая, он нарядился в белую сорочку и серую с искрой жилетку, сменившие вечно помятые плащи и пальто.

— «Вам надлежит неотлучно находиться при посланнице Грифуса» — без приветствий и предисловий пробурчал земнопони. Встречаться со мной взглядом он избегал, и мне казалось, что эти слова были посвящены не мне, а ближайшей колонне – «Сопровождать ее везде, не путаясь при этом под ногами. В случае возникновения проблем – кричите, вас будут прикрывать двое моих доверенных подчиненных».

— «И по чьему это приказу?» — решила было заостриться я. Мне казалось, что в моей душе отгорели костры былой злобы, и сама удивилась собственной вспышке. Конечно, этот беспринципный мерзавец пытался подгадить мне последние полгода, видимо, ощущая во мне тот тип соперника, который скорее пойдет напролом, чем отступит, но все же, мне не стоило так задираться на все больше входящего в силу земнопони.

— «Принцессы утвердили дополнения к плану празднеств, предложенные Аналитическим Отделом» — так же скучно и пыльно проговорил Трэйл, казалось, никак не удивившийся тому, что я решила сделать вид, что не в курсе последних приказов и распоряжений – «И этим планам должны следовать все. Иначе получится хаос».

«А уж не собираешься ли устроить хаос ты сам?» — набычившись, подумала я, изучая протянутый мне свиток. Как всегда, во время больших мероприятий, когда необходимо четко поддерживать заранее продуманный ритм всего происходящего, придерживаясь строгого расписания, каждый раз что-нибудь идет не так. Заболевает артист, пропадает реквизит, исчезают отошедшие «на пару минут» актеры, не хватает помещений, заказанные товары оказываются не там, где нужно, да еще и с опозданием на пару часов – все это нарастает как снежный ком, и стоит его лишь подтолкнуть…

— «Кто утверждал план парада?».

— «Канцелярия. У вас есть вопросы?».

— «Есть. Где там наш распорядитель всего этого бедлама?».

— «Второй секретарь принцессы очень занят, Раг. Как и инспектор-распорядитель празднеств и увеселений» — мазнув по мне взглядом, скучным голосом ответил земнопони. Он даже и не пытался скрывать звучавшую в его голосе усталость, и ничем непоколебимый отказ от любых моих предложений – «Посол уже прибыла. Поторопитесь».

— «Тогда будем действовать быстро» — согласилась я, и начала пробивать себе путь через разнаряженную толпу, пользуясь возросшей за счет доспеха массой тела, и бравыми легионерскими приемчиками вроде «принятия противника на плечо, с отбрасыванием в сторону». На мое счастье, Ньюсенс и строгая дама-распорядитель обретались там, где им и положено было быть – на одном из балконов, расположенном на стратегически важном перекрестке центрального коридора дворца, откуда они могли наблюдать за происходящим как снаружи, так и внутри, контролируя крылатых и бескрылых подчиненных.

— «Ага! Жеребчики тут? Хорошо… И кобылки тоже? Атлично!» — словно ураган, я разметала толпящихся в коридоре слуг, и ворвалась на балкон, сердито уставившись снизу вверх на недоуменно воззрившихся на меня важных пони – «Чей туфля?! Тьфу, то есть, я хотела сказать, кто придумал вот эту вот ересь?!».

— «Мисс Раг, в этот момент вы должны быть с послом Грифуса, которую поручили вашим заботам» — ледяным голосом ответила Харшвини. Эта суровая, умная, и очень придирчивая кобыла уже давно стала для всех эталоном всего самого ужасного, что может свалиться на организаторов любого мало-мальски массового мероприятия, и мне приходилось благодарить судьбу, что до этого ее ни разу не посылали инспектировать военных – «Я знала, что на вас нельзя положиться даже в столь деликатном, хотя и довольно простом деле! Вы еще тут?».

— «Я, как и вы, еще тут только потому, что не хочу уже завтра обсуждать с алмазными псами Собачьих гор особенности добычи глубоких залежей угля или меди!» — строгость хороша, когда ее не ждут. С разгоряченной кобылкой, упакованной в тяжелые, поскрипывающие латы, такие фокусы не проходят. Как удивительно меняет нас одежда…

— «Вы о чем?».

— «Вот об этом?» — протянув вперед свой трофей, я наугад ткнула копытом в свиток, надеясь, что копыто попало на правильный пункт – «Посол грифонов – на балконе принцесс?!».

— «И что в этом непонятного?» — насупилась дама-распорядитель, поднимая глаза поверх моего гребня на кого-то цветастого, отчаянно пытавшегося привлечь к себе внимание размахиванием всеми ногами.

— «Мне непонятно, вы тут совсем okherely, или не очень?!» — зарычала я, ощущая, как вибрирует охватывающая шею кольчужная подкладка гамбезона – «Вы знаете, сколько пони участвует в параде?».

— «Четыре тысячи, пятьсот двадцать девять. Ни одним больше, ни одним меньше».

— «Именно! Четыре с половиной тысячи пони! Четыре с половиной тысячи вооруженных пони. Четыре с половиной тысячи вооруженных пони, только что вернувшихся с войны!» — я приложила копыто ко лбу, не в силах выносить и дальше подобную гражданскую тупость – «Они полгода резались с грифонами, теряя друзей и соратников! И что же они увидят, вернувшись домой? Грифона на балконе королевского дворца? Вы что, действительно тупые, или и вправду решили спровоцировать тут бунт?!».

— «Это все ваши глупости, мисс Раг» — ледяным тоном проскрипела инспектор увеселений. По морде стоявшего рядом Ньюсенса прочесть что-либо было практически невозможно – только сошлись еще больше его косматые, седые брови, да грозно зашевелились великолепнейшие усы – «Глава Аналитического Отдела заверил нас, что никаким криминальным элементам, все еще сохраняющимся в нашем обществе, не под силу испортить этот праздник. И свое решение я приняла».

— «А слово той, что командовала на этой войне, для вас, значит, уже не имеет никакого веса?!».

— «Никакого бунта не будет» — недовольно прошелестел позади меня голос Трэйла, появившегося из неоткуда, словно чертик из табакерки – «Вместе с принцессами принимает парад командор Шилд. И никаких волнений он не допустит».

— «Прямо во время парада? Быть может…» — я понимала, что шагая в слитном строю, не до размышлений, но вот после него неизбежно возникнуть не очень приятные вопросы — «Но затем обязательно будут обиды. Или вы собираетесь исчезнуть, мисс Главная Распорядительница, оставив нас объясняться с теми, кто прошел всю эту войну? И не надейтесь! Если вы собираетесь принять такое решение, то знайте – я лично приволоку вас за вымя, и заставлю сказать, что таково было ваше решение. Можете даже рассказать им про «криминальные элементы», и сослаться на канцелярию принцесс. Обещаю, я не позволю вам что-нибудь сломать, или выбить зубы. Клянусь честью!».

Харшвинни молчала, холодно глядя то на меня, то на дверь, за которой, казалось, сама собой затихла царившая минутой назад толчея. «Сломать-то они не сломают, а вот бока намнут – это как пить дать!» — ясно прозвучало в моем предложении – «За такие решения придется отвечать».

— «А может, изолируем подстрекателя к этому процессу?» — предложил Трэйл, задумчиво глядя в окно, мимо которого проносились пегасы, таща за собой цветастые транспаранты – «И выпустим, когда все закончится. Думаю, мисс Раг перенервничала, и снова не способна отвечать за свои поступки».

— «Сколько у тебя пони во дворце, Стил?» — поинтересовалась я, стараясь справиться с бешено колотившимся сердцем, изучая стальной накопытник с треугольным мыском. Я обещала, обещала себе быть счастливой, и тот день растянулся на несколько прекрасных, почти беззаботных деньков, когда я не думала ни о чем, и позволяла себе маленькую толику счастья, неведения, и безответственности. Однако теперь я не выдержала, и вновь начала превращаться в ту злобную, подозрительную, мстительную ссучку, о которой привыкла читать в эквестрийских газетах – «Десять? Двадцать? Сто? У меня – полсотни охраны из тех, кто без проблем настучит в черепа твоим подчиненным, и у ворот еще тысяча тех, с кем лучше не связываться. Ты и вправду хочешь попробовать выяснить, кто тут кого заизолирует?».

— «Что вы думаете по этому поводу, мистер Ньюсенс?» — видя, что все идет к серьезной ссоре, осведомилась бежевая кобыла у второго секретаря. Нужно было отдать ей должное, ее выдержка в подобной ситуации произвела впечатление не только на меня, но и на всех, кто стоял в коридоре, наполнившемся гробовой тишиной, как только посыпались угрозы и обвинения.

— «Третий балкон, полагаю?».

— «Трибуны!» — каркнула я, как можно грознее распушив свои перышки, став похожей на мелкого, воинственного воробья – «Можно повыше, чтобы не мешалась толпа. Иначе сами сопровождайте вашу посланницу – а я отправлюсь к своим ребятам. В конце концов, что такое еще одна ссылка на год? Хоть отосплюсь, и отъемся нормально!».

— «Хватит!» — сердито хлопнула переполненной папкой Харшвинни – «Отправляйтесь к послу, Раг, и делайте с ней что хотите! Можете даже сказать, что я оставила решение протокольных вопросов на ваше личное усмотрение – как Первой Ученицы принцессы Луны, конечно же!».

— «Так и поступим» — прогудел второй секретарь принцессы, и даже стоявший неподалеку серый жеребец удовлетворенно покивал мне вслед, явно довольный хитроумным решением опытной бюрократки. Теперь они возложила ответственность на меня, и что бы я ни сказала в случае провала посольства, или хотя бы намека на волнения среди войск – все будет поставлено в вину лично мне, как отвечавшей за то, чтобы ничего из вышеперечисленного не случилось. Разыскивая вверенную мне клювастую даму, я еще долго качала головой, понимая, как много я еще на знала о том мире, который так любят мнящие себя выше других личности, и который существует лишь на словах – но вот награды и наказания в этом мире были вполне реальными, как и усилия, которые для них стоило приложить.

— «Легат Легиона».

— «Госпожа посол, фрайфрау фон Кейлхаке».

— «Уже не фрайфрау. Просто посол» — я нашла грифонью делегацию неподалеку, в одном из залов, где те застыли с горделивыми позами, и недоумением в круглых глазах. Обменявшись поклонами, мы проследовали по коридорам, через весь замок, к выходу на Солнечную – широченную улицу, словно подкова, охватывавшую дворцовый комплекс. Всякий раз бросая на нее взгляд с высоты пегасьего полета, я неизбежно проводила аналогию с Канатной, точно так же охватывавшей казармы нашего Легиона, и иногда, во время редких приступов ничем не спровоцированного веселья, представляла себе Селестию, с коварным видом вырисовывающую план города, с заранее набросанными на нем казармами, которые вскоре бы пригодились одной пятнистой малышке, живущей далеко-далеко на востоке, в лесу, возле города из бетона и стали.

— «Сочувствую вашему горю» — дежурно откликнулась я, постаравшись всем своим видом показать, что это была лишь учтивость, рожденная воспитанием, а не порывом добрейшей души. Топавшие за нами грифоны то и дело порывались лететь, и часть дороги провели над землей, жужжа за нашими спинами, словно привязанные ниточкой шмели, но быстро сообразив, что выглядят при этом донельзя глупо, снова опустились на бренную землю, принявшись сверлить мой затылок сердито прищуренными глазами.

— «И за что же вас так? За тот инцидент при обмене?».

— «Вы и впрямь невероятно проницательны!» — горечи в голосе грифонки хватило бы, чтобы отравить десяток колодцев разом – «Увы, баронесса, да еще и вдовствующая – не та фигура, с которой принято считаться, когда в песочнице играют великаны».

— «Можете не рассказывать. Я ощутила это на себе» — недоуменно оглядываясь, следовавшее за нами посольство вскарабкалось на вершину трехъярусных трибун, явно не понимая, где их отдельная ложа для приглашенных гостей – «Так значит, вас решили наказать, послав глазеть на Кантерлотский парад? Умно, нечего сказать! Но вот лично я бы отослала сюда совсем не вас, а сотню-другую горлопанов из тех, кто так рьяно поддерживал Гриндофта – так же рьяно, как до этого восхвалял фон Кварда. А потом – согнала всех в полк, и на границу. Или в Кладбище Забытого, в земляночку вонючую. Чтобы вспомнили, чем землица пахнет».

— «Какая интересная мысль» — хмыкнули сбоку. Остальные грифоны рассыпались в дробном смехе, сопровождающимся пощелкиванием клювами, означавшим у этого племени множество эмоций, от радости до задумчивости или злости – «Тогда мы все будем надеяться, что не вы будете определять политику Эквестрии хотя бы ближайшие несколько лет».

— «Я тоже на это надеюсь» — пришлось улыбаться, хотя я категорически не понимала, что же именно было сказано такого смешного. Ладно, мое дело – продержаться до вечера, когда начнется бал, а там уже передать эту даму «уже-не-фрайфрау» принцессам, эквестрийскому министру или послу. Пусть сами с ними отплясывают политесы!

— «Да, удача переменчивая фрау» — кивнула занятая своими мыслями Кейлхаке. Все грифонье посольство изъяснялось по-кантерлотски очень правильно и чисто, почти без акцента, изредка вставляя в свою речь обороты из ново и старогрифонского, для поддержания антуража – «И кто знает, каким будет снег на вершине горы… Но думаю, вы могли бы помочь бедной фрау, вся вина была в том, что она честно выполнила свой долг. Не так ли?».

— «Ну… Я вообще-то кобылка добрая и отходчивая…» — сбитая с толку, я никак не могла сообразить, к чему в бывшей баронессе вдруг прорезалась такая откровенность, и лихорадочно соображала, что же это было – не слишком ловкая попытка вербовки, или же меня и вправду хотят впутать в какие-то махинации Каменного Трона, сделав дымовой завесой для настоящей операции посольства? – «Но как я могу вам…».

— «Обещаю, я все расскажу вам после этого парада» — негромко произнесла грифона, сменившая бич и черную кирасу на красивое, хотя и несколько тяжеловесное платье, на талии которого посверкивал украшенный рубинами длинный кинжал – «Думаю, лучшим из всего было бы спокойное завершение этого дня».

— «Для этого я и была к вам приставлена, фрау» — мои слова подействовали странным образом на грифонью свору, но почему так просветлела бывшая фрайфрау, и недоверчиво переглянулись остальные члены сопровождавшего ее посольства, я понять не успела. По улицам прокатилась волна приветственных криков – набирая силу вдали, она почти терялась в шуме звучавших вокруг нас голосов, но постепенно крепла, и приближаясь, заглушала все остальные звуки, достигая невыразимой силы и высоты. Казалось, отражаясь от стен домов, радостный гул вздымался до самых крыш, где, переплетаясь со звуками труб и трещоток, низвергался на слушателей, омывая их головы для того, чтобы прокатиться дальше по Кантерлоту.

Парад начался.

Гордо реяли флаги и транспаранты. Натянутые между домов, гирлянды испуганно трепетали, когда прижавшиеся к стенам, толпы разноцветных лошадок радостными криками приветствовали знаменосцев, появившихся в дальних концах подковообразной Солнечной, чтобы затем сойтись вместе, в ее центре, где они салютовали принцессам новыми эквестрийскими знаменами, на которых, в голубом поле с белыми звездами, располагались два аликорна – белый и синий, несущихся вокруг луны и солнца. Непритязательные, безыскусные, они дошли до нас из глубины веков, и я подозревала, что именно они были теми баннерами, с которыми войска некогда единого Старого Королевства вышли в последний свой бой.

Не успели утихнуть приветственные крики, как с разных сторон, в сторону перекрестка Солнечной и проспекта Двух Сестер, бодро двинулось цветастое, шумное, расфранченное – и очень грозное воинство риттеров, копытами, рогом и крыльями выцарапавшее себе привилегию «не глотать пыль за этими фермерами и лесорубами». Были, конечно, и те, кто выражался на этот счет менее изыскано, но любые шуточки по поводу грязных копыт и навоза, как я слышала, быстро и жестко пресекались самим командором, лично отловившим десяток таких оборзевших в конец шутников, и поставившим их замыкать это пестрое шествие. Остальные, грозно стуча копытами, двигались по широкой улице, останавливаясь перед Малыми воротами дворца, чтобы лично поприветствовать своих повелительниц, и выкрикнуть им здравицу, а себе – славу, не забыв упомянуть в короткой речи свой титул и герб, а также благородных предков до седьмого колена. Закованные в тяжелые, неподъемные доспехи и легкие праздничные кольчуги; вооруженные всем, от копья до кинжала, и несущие на боку только молот или огромный топор, все они были облачены в попоны-сюркоты, стелившиеся едва ли не до земли. Это был настоящий праздник геральдики, и я заметила, как стоявшие с кислыми рожами члены посольства поневоле заинтересованно забегали взглядом по двигавшимся где-то под нами фигурам, негромко обсуждая между собой наиболее отличившихся на этом поприще риттеров. При этом они не отказывали себе в удовольствии осмеивать слишком вычурные и оттого, почти нечитаемые гербы, глубокий символизм которых был надежно похоронен под ворохом мишуры из намета, мантии, и сени[8], не опасаясь быть услышанными в приветственном реве толпы. Со своего места, я разглядела несколько знакомых фигур, и не сдержавшись, помахала крылом парочке знакомцев, которых видела за работой внутри Барьерной Гряды. Величаво вышагивая и бешено несясь напролом, риттеры то и дело сталкивались на перекрестке, порождая призабавнейший грохот, заглушавший спесивые кличи и славословия, посвященные повелительницам страны, с живым интересом глядевшим на все происходившее с расположенного над воротами балкона. Стена замкового комплекса в этом месте была достаточно высокой для того, чтобы вместить в себя не только громадные Малые ворота, каждая заклепка которых весила больше, чем я смогла бы поднять, но и галерею над ними, узкие и высокие окна-бойницы которой были украшены длинными полотнищами с символами солнца и луны. К счастью того, чего я опасалась, не произошло – может, принцессы все-таки вспомнили, что нужно себя контролировать, а может, каким-то образом сбросили напряжение, в котором зачем-то держали себя много лет, но я с облегчением и радостью глядела на величавых аликорнов, облаченных в богатые доспехи, при взгляде на которые я понимала, что аналогов им не существовало в мире ушедших людей. Неимоверно сложные, состоящие из множества деталей, они были идеально подогнаны под фигуры повелительниц, величаво помахавших идеальными своими крылами, приветствуя кричавших им что-то прославленных и родовитых смельчаков.

Но вот цирк уехал – убрались с перекрестка, похожего на средних размеров площадь, последние фигуры в попонах и плюмажах. Приветственные крики покатились вниз по проспекту, вслед за удалявшимся шествием риттеров, а в начале и в конце Солнечной уже зарождалось другое движение, мало похожее на то, что радовало наши глаза всего несколько минут назад. Уборщики-волонтеры еще подчищали улицы, с топотом гоня перед собой, словно копья, широкие и длинные щетки, сметая прочь обрывки попон и птериг, а по улице уже струились две стальные реки. Облаченные в золотистые доспехи, с длинными мечами на боках и развевающимися знаменами шла Эквестрийская Гвардия, блестя позолоченной сталью щитов, укрепленных на левом плече. Круглые, они блестели так же ярко, как солнце, бросая яркие отблески, вспыхивавшие даже на крышах домов. Высоко, бодро поднимая ноги в блестящих своих накопытниках, гвардейцы шли с изяществом и непринужденностью великолепных танцоров, и удары их стальной обувки высекали искры из каменных плит, долетавшие до очарованных зрителей.

Толпа взорвалась от восторга. Грохот барабанов, визг дудок, и радостные крики, казалось, готовы были сбить с небес пролетавших над нами пегасов, тройками и пятерками проходивших почти над самыми крышами домов. Разгоняясь у самой вершины Кантерлотской горы, они бросались вниз с головокружительной высоты, и набирая скорость, проносились над пронзавшим город проспектом, оставляя за собой красивые, разноцветные завихрения, создать которые могли только опытные и сильные летуны. И толпа это знала, криками и слезами радости приветствуя появление над головами тех, о ком уже слагали песни, писали книги, и даже пытались снимать примитивнейшее немое кино.

— «Впечатляет» — каркнул один из грифонов посольства. Снова нахохлившиеся, они со злостью и завистью глядели на этот «праздник мужества и гордости», и кажется, даже пытались считать пролетавшие над нами крылья и звенья, но вскоре бросили эту бесполезную затею – «Пусть я считаю как стряпчий, и уже несколько раз ошибался, но все равно – впечатляет».

— «Согласна» — вздохнула я, глядя на темный след, тянувшийся за шестеркой Вандерболтов. Забравшись высоко в небеса, над самым дворцом, они слетелись вместе – и оттолкнувшись копытами, бросились прочь, устроив в небе самый настоящий фейерверк, яркими вспышками нарисовавший в воздухе медленно опадающие крылья. Мне показалось, что я увидела среди них Флитфут, и озадачилась мыслью, что же именно заставило ее оставить Черри, проигнорировав просьбу своего жеребца – «Действительно, мастерская работа. Это лучшая пилотажная группа в стране».

— «Не сомневаюсь» — криво усмехнулся чему-то клювастый господин. Похоже, я снова забылась, и дала волю своим чувствам, а эти опытные господа, не одну рыбку съевшие в этих интригах, дипломатических переговорах, и прочих развлечениях, для которых были нужны не мышцы, но ум, успел что-то уяснить для себя по одному только моему тону – «Ну и чем же нас позабавит этот ваш Легион?».

— «Думаю, скоро узнаем» — мрачно буркнула впавшая в меланхолию фрау Кейлхаке. Судя по всему, она так же не имела привычки заботиться о том, чтобы надежно скрывать свои чувства от окружающих, и это странным образом пробудило во мне толику сочувствия к этой неглупой и уравновешенной грифонке.

Парад продолжался.

Жаркое солнце нещадно палило толпу. От жара, поднимавшегося от разгоряченных тел и нагревшейся мостовой, становилось трудно дышать, и среди собравшихся на улицах гостей все чаще сновали лоточники, мороженщики и продавцы лимонада. Еще бегали по проспекту подметальщики со своими щетками, на спинах которых весело смеялись и дудели в крошечные дудки маленькие жеребята, а окна домов уже начали вздрагивать от мерной, тяжелой поступи, каждый шаг которой отзывался легким пока сотрясением у самых моих копыт. БРРРУМ-БРРРУМ-БРРРУМ-БРРРУМ – недобрые, рокочущие, они заставили притихнуть крикливые толпы, и даже пегасы, оккупировавшие крыши домов, перестали щедро сыпать на головы пони разноцветные конфетти, и свесились со своей верхотуры, чтобы во все глаза таращиться на две стальные змеи, выползавшие на перекресток по широкой Солнечной улице.

«Сейчас столкнутся!» — я хотела бы зажмуриться, но не смогла, и лишь судорожно вцепилась копытами в край трибуны, когда шедшие друг к другу кентурии остановились – и дружно вскинули в воздух копья, блеснувшие серебром боевых, не бутафорских жал, приветствуя толи принцесс, толи своих принцепс-кентурионов, появившихся из их рядов, и остановившихся в центре площади, возле Хая, опустившегося на брусчатку с небес. Обернувшись к балкону, он высоко поднял что-то блестящее, и в следующий миг строй громко и грозно (пускай и не слишком слитно) рявкнул, сгоняя с крыш голубей, и самых впечатлительных из пегасов.

— «АВЕ СЕЛЕСТИЯ!» — вопль сотен глоток пробирал до самых костей. Я понадеялась, что у него хватит ума не размахивать мечом почти перед носом у наших всемилостивейших повелительниц. За такие шуточки освежевали бы даже меня, не говоря уже о каком-то там офицере Легиона. Взмах жезлом – и первые две сотни, одна за другой, отправились вниз по проспекту.

— «АВЕ ЛУНА!» — еще две сотни умудрились не столкнуться, не насадить друг друга на копья, и почти ровным строем направиться вниз. Вблизи грохот копыт казался громом, катавшимся между стен домов.

— «АВЕ ЭКВЕСТРИЯ!» — сопроводив взмахом блестяшки очередную кентурию, Хай снова остался на перекрестке, не занимая положенного ему места во главе торжественного марша. Оправившаяся толпа вновь задудела, закричала – и затопала, вторя размеренному, грозному, вызывающему дрожь во всех внутренностях шагу легионеров. Они топали – и я ощутила, как мои глаза наполнялись слезами, а ноги сами пытались ударить копытами в деревянный настил, чтобы я могла слиться со всеми, кто в едином порыве исполнял эту безмолвную, грозную песню войны. Войны не завоевательной, но оборонительной. Не за богатствами шли те, кто сейчас сотрясал мостовую своим тяжким шагом – они шли как тяжелые волны, обрушивающиеся на упавшую в море скалу, чтобы разбиться об нее, но в конце концов, сокрушить. Разгильдяи, любители выпить и что-нибудь стибрить с кухни, уснуть в наряде, или устроить дебош в увольнительной – все они проходили передо мной, но оказавшись в этом слитном, казавшимся непоколебимым строю, они вдруг показались мне матерыми ветеранами, чьи шкуры задубели от шрамов, морозов и ран. Алые, корытообразные щиты мерно грюкали стальной окантовкой по мостовой. Покачивались длинные копья. Блестела стальная, отполированная до зеркального блеска броня. Трепетали на горячем ветру гребешки на шлемах. Казалось, я видела какой-то диафильм, выхватывая глазами один кадр за другим, не способная сосредоточиться на общей картине, и то и дело вздергивавшая голову к небу, по которому, неторопливо, скользили крылатые тени.

«Ну, Хай… Еще и пегасью Стаю сюда притащил! Да мне за это Харшвинни соски на уши намотает – если оклемается, и от инфаркта отойдет!».

Да, этот момент был явно упущен нашей дражайшей дамой-распорядительницей. Целая тысяча вооруженных пегасов смогла где-то спрятаться – а может, они просто рассчитали время, и прибыли в срок, чтобы вот так, на марше, пролететь над городом, закрыв своими крыльями небо? Тогда я еще могла рассчитывать на какое-то снисхождение с ее стороны…

— «Это… Дас ист Вундебар!» — бросив разглядывать грохочущие сотни, грифоны уставились в небо, и похоже, это зрелище их окончательно проняло – «Это просто невероятно! Примите наши комплементы, фроляйн! Никогда не видел ничего подобного!».

— «Надеюсь, повторения не понадобится» — тайком вытерев глаза, я постаралась придать своему голосу нейтральное выражение, понадеявшись, что до послов дойдет этот неприкрытый намек. В отличие от скоростных троек и пятерок, свистевших над крышами домов, вооруженные самострелами легионеры синхронно взмахивали крыльями, растянувшись над городом, словно сеть. И именно сотрясавший улицы грохот шагов придавал их движениям ощущение необратимости, необоримости – казалось, это была тяжелая поступь судьбы, катившейся на врагов. Предпоследними, не соблюдая мерного шага, но воинственно потрясая оружием, двигались иррегуляры – одетые кто во что горазд, они выглядели растрепанными дикарями, но каждый из них, отмытый и вычесанный, казался восторженным зрителям эдаким благородным дикарем, чьи толстые, грубые подковы, длинные бороды и гривы, а особенно символы рода и бурга на шкурах привели обывателей и обывательниц в неимоверный восторг. Крича и смеясь, они махали им, и бросали в них конфетти, не сразу заметив последнюю кентурию, только что выползшую на площадь. Поведя глазами по сторонам, я увидела на знакомом балконе мадам Харшвини – ее глаза выпучились, как у испуганного Кабанидзе, а морда медленно, но верно приобретала интересный свекольный цвет.

И все потому, что тот самый Кабанидзе, весело попискивая, восседал на голове Корал Стрэйпс, радуясь всеобщему вниманию, и возможности всласть поорать, не нарываясь на летящий в его голову накопытник Легата. Его средство передвижения, как и остальная сотня легионеров за ее спиной, была затянута в черное трико из тяжелой, прорезиненной ткани, дополнением к которой шли длинные черные ласты и маски для подводного плавания, чьи длинные дыхательные трубки уже поблескивали кое-где свежими сколами краски, которую пару месяцев назад, трудолюбиво наносили на все это великолепие вернувшиеся в казармы первыми легионеры.

— «Кто шагает дружно в ряд?

Аквапони наш отряд!

Сильные, смелые!

Ловкие, умелые!

Любим плавать и скакать,

Но попробуй нас догнать!»

— «А это… Это…» — протянув когтистую лапу в сторону плюхавших по мостовой «аквапони», грозная фрау Кейлхаке не выдержала, и захохотала, прикрыв клюв батистовым платком. Вслед за ней, грохотала уже вся улица, приветствуя шлепавших ластами легионеров радостными воплями и смехом, только усилившимся, когда все разглядели тянувшиеся за сотней мокрые, похожие на лягушачьи, следы. Похоже, Коралл все же не забыла про воду – «Раг, вы это сами придумали?!».

— «Ага. Нельзя быть слишком серьезным с самим собой. Иначе начнешь верить в собственную непогрешимость» — вздохнула я, и рассмеявшись, помахала идущей деревянной походкой Коралл. Увидев меня, та немного расслабилась, и вместе со своими подчиненными, стала робко отвечать на приветствия, помахивая примитивной, зубчатой ластой.

— «А вы опасная штучка, Легат» — промакнув слезившиеся от смеха глаза, экс-баронесса бросила на меня внимательный взгляд, и словно ненароком, шагнула поближе, словно желая указать мне на быстро пустеющие трибуны. Лед отчуждения был сломан, и толпа пони хлынула на проспект, мгновенно окружив остановившуюся кентурию, которой безраздельно завладели жеребята всех видов и возрастов, уже вскарабкавшиеся на спины своих новых кумиров – «Вы и вправду могли бы мне помочь. Это в ваших же интересах, как сказал пославший меня. Он назвал вас одной из немногих, кто трезво смотрит на мир, и посоветовал вести дела именно с вами, а не с говорунами из вашего правительства. Понимаете?».

— «Мммм… И сколько же будут стоить мои услуги?» — хмыкнула я, с тревогой глядя на подчиненных. Кажется, они успели освоиться в новом качестве любимцев толпы, и вовсю позировали со всеми желающими для уличных художников и фотографов, время от времени бросая опасливые взгляды на порыкивавшую что-то Стрэйпс – «Не морщитесь, я просто так спросила. Чтобы разговор поддержать. На самом деле, я никогда не отказывала в помощи, но те, с кем я встречалась, начинали демонстрировать свои качества почему-то исключительно после небольшого кровопускания. Странно, правда?».

— «Мы боремся с этой накипью. Но мне поручено убедить вас еще кое в чем… Но об этом мы сможем поговорить и на празднике» — Кейлхаке серьезно поглядела мне в глаза, словно и не замечая парившего рядом Рэйна, с десятком моих охранников зависшего возле трибун – «Я всегда хорошо относилась к пони, какую политику не пытался бы проводить Каменный Трон. В моей баронии… в моей бывшей баронии любой беглый пони находил себе приют, и я верила, что Хрурт одобрил бы милосердие ко всем, кто стоит ниже нас. Но теперь… Я откроюсь вам, и скажу, что ценой за выполнение мной этого поручения, от которого я довольно уже претерпела, будет пожалование мне титула виконтессы. Видите? Я доверила вам свой самый дорогой секрет! Неужели это не стоит хотя бы части вашего доверия?».

— «Неплохо…» — подумав, оценила я грозящий грифонке взлет. Ниже графа, но куда как выше барона, да и титул будет являться наследственным, а не прижизненным приложением к титулу мужа – «И как же я смогу вам помочь, фрау Кейлхаке? Мои условия вы знаете – я всегда стараюсь вести игру честно, и меня все больше подмывает пойти, и сказать о вашей просьбе принцессам. Ведь если вы играете честно, то вам и бояться нечего. Верно?».

— «Просто подумайте об этом прежде, чем делать опрометчивые решения, Легат Раг» — мазнув меня по ноге платком, вздохнула грифонка. Ее соратники усиленно делали вид, что заняты чем угодно, кроме подслушивания, стоя за ее спиной – «Парад был забавен, но утомителен. Я хотела бы отдохнуть в своих покоях. Не соблаговолите ли проводить меня до них, Легат?».

* * *

Приготовления к балу заняли у нас весь оставшийся день. Перепоручив заботам Рэйна уставших грифонов, я оставила его караулить отдыхавших птицельвов, а сама отправилась в казармы, где до самого позднего вечера пряталась от инспектора-распорядителя игр и увеселений, увлеченно делая вид, что занимаюсь организационными делами.

Впрочем, их и в самом деле оказалось немало. Предстояло утвердить расписания патрулей; назначить дежурную кентурию, которая должна оставаться боеспособной, и решать возникающие проблемы с разгулявшимися легионерами. Найти неудачника, который достаточно нарвался для того, чтобы командовать этими несчастными, вынужденными всю ночь оставаться без капли спиртного, и вместо празднования, крутить ноги и крылья разбушевавшимся товарищам. Обнаружить спящего Буши Тэйла, уже успевшего отметить начало праздника. Выкатить заветный фургончик на плац. Разрисовать и накрасить спящего Тэйла. Организовать раздачу пряников легионерам. Провести торжественное награждение с присвоением новых воинских званий. Помыться и накраситься самой. Убежать от проснувшегося Буши Тэйла. Найти наименее вонючую и застиранную из запасных туник. Дел было так много, что я носилась как веник в библиотеке Твайлайт, и только после захода солнца, наконец-то присела, без сил опускаясь на жесткий и пыльный свой коврик возле стола.

— «Думаете, это разумно – выдавать чеки, и немного наличных?» — поинтересовалась у меня Стомп. Нервничавшая пегаска носилась вслед за мной, пытаясь изображать холодную уверенность, и поминутно срываясь в истеричный галоп, выдававший ее с головой – «Не лучше ли было выдать легионерам всю сумму разом?».

— «Ага, конечно же. И где я тебе столько наличности разом найду?» — осведомилась я, поднимая глаза от небольшого, потрескавшегося зеркальца, которое где-то нашла, и притащила в свой кабинет, окончательно поставив в тупик кобылью часть Легиона, считавшую, что Первая Ученица Принцессы Ночи должна выглядеть и вести себя если не как порнозвезда, то хотя бы как светская львица – «Поэтому я и опорожнила весь этот фургон в банк Госпожи, обернув в монеты лишь малую его часть. Остальное раздали чеками и наградами, не забыла?».

— «Такое забудешь, как же» — поежилась Трибун Латиклавий, отходя от открытого окна, перечеркнутого закрытой решеткой – «Все пони теперь щеголяют в грифоньих браслетах. И им это нравится!».

— «Теперь это будет отличительным символом легионера, бравшего Грифус» — ободряюще хмыкнула я, оттягивая верхнее веко, чтобы мазнуть по нему тональным карандашом – «Опять же, ты считаешь разумным выдавать им все и сразу? Это же тоже самое, что отдать им на разграбление весь Кантерлот!».

— «Что? Будут нарушения?!» — вскинулась бывшая подчиненная командора. Ее морда выражала столь сильное недоверие, что я не выдержала, и фыркнула, едва не выколов себе глаз макияжным карандашиком.

— «Знаешь, я, в отличие от тебя колледжей не заканчивала, но все же успела тут немножко послужить…».

— «Да. Собрав весь этот Легион, как я слышала. Согласно доктрине…».

— «…которую написала сама. Ну так вот, из всех этих лет службы с милыми, приятными в обхождении пони я поняла, что любой легионер, получивший в свои копыта хотя бы немного бит, тотчас же развивает бурную деятельность. Даже самая тупая и отбитая на голову кобыла заранее узнает, кто будет кентурионом дежурной когорты, кто – тессерарием; кто будет ее, мерзавку, забирать из гвардейского участка или суда, кто будет пороть после этого. И если в этой цепи будет хотя бы одно слабое звено – безобразия будут возможны. А уж если несколько – то просто неизбежны!».

— «И что же теперь прикажешь делать?».

— «А ничего» — вздохнув, я засунула в стол зеркальце и карандаши, после чего с сожалением оглянулась на латы, кучей сваленные возле стола. Был очень велик соблазн явиться в них на праздник, но увы, посещение дворца предусматривало строгое следование придворному этикету, поэтому мне оставалось надеяться лишь на то, что мне вновь удастся провернуть тот старый фокус с занавесками – «Я уже распорядилась собрать все оружие, и запереть в арсенале. Личный состав предупрежден, что если на драки я гляжу сквозь расправленные перья, то за причинение вреда оружием буду карать, и карать нещадно. Мы не для этого мерзли в проклятых лесах. Мы там были ради всех этих пони!».

— «Это все так необычно… Что просто жутко» — призналась мне Нэттл, когда стайка идущих за мной офицеров Легиона вошла в крытую колоннаду, предварявшую вход в главный зал. Казалось, всего несколько часов назад я развернула перед свежеиспеченными принцепс-кентурионами уже совершенно официально полученные приглашения, с улыбкой утешила перепуганную Блуми Нэттл, вообразившую себе, что от нее хотят попросту откупиться, как от докучливой и ненужной обузы – и вскоре мы уже поднимались по широкой лестнице, осторожно ступая по алой ковровой дорожке.

— «Надеюсь, тебе понравится» — вздохнула я, кладя широко распахнутые крылья на спины товарищей и товарок, вертевших головами по сторонам. Появившись впервые в этом великолепном месте, они то и дело пытались остановиться, чтобы поглазеть то на огромные, тяжелые светильники, каждый из которых был размером с небольшую повозку, то на роскошные выезды[9], то и дело подкатывавшие к ярко освещенному входу по усыпанной мелким гравием дорожке, то на толпу, что заполнила балконы, и живо обсуждавшую каждого гостя. Шедшие чуть в стороне, Лауд Стомп и Фрут Желли вели себя более сдержано, то и дело кланяясь благородным и богатым гостям, но всех их объединяло одно – они явно чувствовали себя не в своей тарелке – «Ребята, расслабьтесь. Нас же пригласили на праздник, а не на трибунал!».

— «Тут столько важных пони…» — смущенно пробормотала Нэттл, стараясь как можно меньше коситься на знатных гостей, надменно разглядывавших нашу компанию – «Я еще ни разу не была в этой части дворца. Снаружи он кажется меньше, чем изнутри».

— «Это потому что он слишком огромен, и оттого мы видим лишь малую его часть, откуда на него ни посмотри. Разве что с воздуха еще можно понять его настоящие размеры, но и это не всегда получается, поскольку множество помещений находятся ниже центральных платформ».

— «Еще ниже?!».

— «Я там почти не была» — призналась я. Поднявшись по лестнице, принцепсы дружно поправили на себе платья и костюмы так, словно это была униформа, и как по команде, вытянулись, позируя для фотографа, нацелившего на нас свой допотопный фотоаппарат с дымной магниевой вспышкой. Вспышка, щелчок – и мы отправились дальше, разгоняя клубы пахучего дыма, медленно поднимавшегося к потолку. Я усмехнулась, представив, как будут выглядеть на фотокарточке все эти серьезные офицеры, на плечах которых повисла ухмыляющаяся пегаска, высунувшая длинный розовый язык – «Там находятся помещения для слуг, склады, подвалы... Ну, и другие помещения. Вся гора, на много футов вниз, является обитаемой, поэтому я уже перестала удивляться тому, как легко приглашают принцессы гостей в свой дворец для бесконечных праздников и торжественных мероприятий».

— «А может, это потому, что они добрые?» — эта неожиданная мысль, поступившая от энергичной и неглупой пегаски, застала меня врасплох. Что-то резко изменилось в до этого жесткой, деловитой карьеристке, и я пока не могла сказать точно, нравились мне эти перемены, или нет. В конце концов, спокойным, и даже расслабленным, пациент становятся и от постепенной кровопотери, поэтому любое изменение в поведении так настораживает врачей. Задумавшись и проклиная свою мнительность, я и не заметила, как мы оказались на первом перекрестке, где остановились, скромно остановившись возле ниши с каким-то уж слишком модным, авангардистским, и оттого, не слишком понятным изваянием.

— «Итак, сэры и мэм, рискуя своей жизнью, я протащила вас в эту обитель ужаса и разврата» — оглядевшись, хмыкнула я. Помахав на прощание нам крылышком, Стомп отправилась вместе с Желли по главному коридору, быстро затерявшись в толпе столь же приятно и правильно одетых гостей, в то время как оставшиеся задумчиво озирались по сторонам – «И теперь хотела бы спросить – чем именно вы хотите заняться?».

— «Давайте посмотрим тронный зал? Хотя бы одним глазком, а?» — громко предложил Буши. Лишенный привычной подпитки вином, он ощущал себя не слишком уверено, и постоянно одергивал не себе форменную рубашку гвардейца, с которой кто-то очень умелый спорол все знаки отличия, заменив их какими-то украшениями или значками. Если не приглядываться слишком уж пристально, то в рассеянном свете люстр и свечей выходило очень неплохо, особенно с массивным золотым браслетом на передней ноге. Такие же получил каждый принцепс-кентурион Легиона – «Страх как хочется увидеть принцессу!».

— «Пожалуй, я тоже поглядел бы на великую правительницу Эквестрии…» — задумчиво пробурчал Браун Брик. Этот толстокожий, медвежистый земнопони запаковал себя в мешковатый, безумного покроя костюм с чистой, но слегка пожелтевшей от времени и крахмала сорочкой в полосочку, от вида которых у проходивших мимо дам тотчас же случилась форменная изжога – «Да и музейные залы здесь, говорят, хороши».

— «Прямо по этому коридору, прямо по ковровой дорожке» — указала я копытом в сторону самого светлого крыла, куда понемногу тянулись прибывающие гости – «Про музей спросите у любого гвардейца или слуги. Но думаю, вам и там будет достаточно развлечений. Дэйз, ты куда?».

— «Я, пожалуй, найду сослуживцев, Легат».

— «Хорошо. Блуми?».

— «Я? Я даже не знаю, с чего начать! Все такое великолепное…».

— «Что ж, если у тебя нету планов, то давай просто пройдемся и подождем, пока планы найдут нас сами» — решила я, видя колебания своей новой подруги. В ответ, она радостно затрясла головой, и мне показалось, что ее глаза то и дело искали кого-то в толпе – «Или предпочитаешь общество попроще? Тут есть множество залов, где собираются пони богатые, очень богатые — и такие как мы. Вход в бальный зал будет по приглашениям, ведь там соберутся все эти сливки общества, чтобы с чопорным видом фланировать друг перед другом, и обмениваться дежурными любезностями, в то время как вон в том, левом крыле, как и во дворе, встречаются пони попроще и не такие спесивые».

— «А их что, не пускают даже в коридор?» — выпучилась на меня рыжая пони.

— «Да конечно! Ты их попробуй, загони!» — рассмеявшись, я подошла к окну, и приглашающе повела на него копытом, призывая пегаску присоединиться ко мне, и поглядеть на «отверженных», чей шум доносился из-за кустов – «Вон, погляди на них. Как думаешь, разве этим замечательным пони очень хочется видеть постные рожи богатых и знаменитых? Им и без того хорошо!».

— «Каааажется, я действительно поторопилась с выводами» — призналась Нэттл, глядя вместе со мной в окно – «Двухэтажный дом с огромными окнами, и множество пони вокруг него… Там какой-то праздник?».

— «Это летний парковый павильон. Однажды там оттягивалась принцесса Спаркл с подругами» — я указала на двухэтажный павильон, украшенный башенкой над входом, через высокие стрельчатые окна которого лился яркий свет люстр, освещая толпу, лихо плясавшую внутри и снаружи под звуки маленького оркестра, лихо выводившего популярные земнопоньские мелодии времен освоения востока страны – «Я была в нем однажды зимой. Знаешь, это так странно – бродить в тишине по скрипучему паркету, слушая, как шуршит за окнами снег, и вдыхать запахи дерева, засохших цветов и пыльной материи. Запахи ушедшего лета, которого мне так не хватает. Наверное, это старость…».

— «Что с тобой случилось, Раг?» — отрываясь от разглядывания развеселой толпы, повернулась ко мне кобылка. Наши морды оказались близко-близко друг к другу, и я ощутила ее дыхание на своих губах – «Я помню, ты всегда была резкой и злой, а зимой вообще стала какой-то мрачной сумасшедшей, которую боялись и свои, и чужие. А сейчас… Что с тобой произошло? Это из-за того исчезновения? Примипил, то есть, субпрефект сказал, что это из-за секретного приказа принцесс..».

— «Тсссс. Это секрет!» — кривенько усмехнулась я, вместе с Нэттл спускаясь по подковообразной лестнице на широкую грунтовую дорогу, проходившую через сад, в сторону маленьких Королевских ворот. Вокруг гуляли, валялись на травке, плясали и веселились десятки, а может, и сотни пони, чьи платья, быть может, и не стоили сотни битов, но веселья в которых хватило бы на целый полк знати – «Смотри, как весело вокруг нас, Блум! Погляди на этих пони – разве похожи они на заплаканных жертв сегрегации, на которые ты решила тут намекнуть? Улыбнись, подруга! И, если хочешь, я могла бы дать тебе один совет, который мне очень помог в эти дни».

— «Да, ты изменилась» — счастливо вздохнув, рыжая вернула мне несмелую, но искреннюю улыбку – «Стала спокойнее, собраннее, увереннее. Иногда мне казалось, что я видела перед собой настоящую…».

— «Просто будь счастливой. Поняла?» — выдохнула я, и ухватив за крыло пегаску, недоуменно открывшую рот, бросилась к единорогу во фраке, на спине которого стояло большое блюдо со сладкими закусками и бокалами шоколадного пунша — «О, гляди! Круассаны! Гарсон! Гарсон, ноу вулён ке се геату!».

Веселье. Любовь и веселье.

Этими словами можно было описать то, что происходило этим вечером во дворце, городе, и, наверное, всей Эквестрии разом. Праздник весны, уже безо всяких ханжеских гримас, открыто называемый Равноденствием – временем, когда силы природы и магии уравновешивают друг друга. Когда перенесенные невзгоды заставляют пони тянуться друг к другу, забывая обо всем, что раньше считалось приличным или аморальным.

Помнишь, как я удивлялась тому, как вам, нашим потомкам, удавалось пройти по столь тонкой грани, и не скатиться ни в ханжество, ни в открытый разврат, Твайлайт? Теперь я узнала ответ на свой вопрос – это все Равноденствие. Понимаешь? Рано или поздно, не только отдельным представителям одного народа, но целой расе приходится сбрасывать накопившееся напряжение, и это приводит к такому вот Равноденствию, Гону, Горячей Весне – называй как тебе хочется этот праздник победы плоти над разумом, который накатывает на всех как волна.

Божественные сестры менялись. Почти незаметно сначала, но увидев Селестию и Луну, я едва не вскрикнула от открывшихся мне перемен. Черты аликорнов заострились, стали более хищными, как и движения, из плавной, царственной поступи, превратившись в хмурую, опасную грацию охотящихся акул. Рост Луны сравнялся с ростом сестры, а шкура приобрела глубокий вороной цвет, лишь оттеняемый свечением голубовато-синей гривы, и яркими фиолетовыми помадой и тенями для век. Ее старшая сестра, казалось, выросла еще больше, а резко похудевшее тело дало возможность окружающим любоваться пикантной жилистостью длинных, красивых ног, лишенных привычных накопытников. Макияж, ранее почти незаметный, и состоявший из пастельных тонов, сменился яркой, вызывающей «боевой раскраской» кислотных цветов. Подчеркнутая аскетичность исчезла, уступив место шикарному принингу, пирсингу и груммингу – присмотревшись, можно было увидеть едва заметный орнамент на шерсти принцессы, полосы которого охватывали ее ноги, шею и основание хвоста. Появившись в начале празднования в тяжелых, старомодных, шикарных нарядах, вес которых не уступил бы иной груженой повозке из-за обилия драгоценных камней, сотнями струившихся по бархату и парче, принцессы приветствовали своих подданных, после чего официально открыли Королевский Бал торжественным танцем. Торжественная и веселая, музыка, казалось, звала помчаться вскачь по блестящему паркету громадного Бального зала, и тем забавнее было смотреть на строгое, неторопливое вышагивание со множеством поклонов и фигур, которым развлекали себя сливки общества в течение целого получаса. Обиходив и уложив спать отчаянно зевавших детишек, слипавшимися от впечатлений глазами глядевших на фейерверк, грохот и вспышки которого рассыпались над праздничным Кантерлотом, я спустилась на балкон ярко освещенного зала, и стоя за портьерой, внимательно следила за традиционными фигурами этого танца, чем-то похожего на ушедший от нас полонез. Конечно, если вдуматься, это было понятно и объяснимо, ведь в старину, когда пони еще не ведали того блеска и величественности, которые придавались таким вот праздникам роскошными вещами и помещениями, единственным способом выразить свою утонченность были манеры, и умение танцевать, причем не деревенскую буйную пляску, с прыжками, раскидыванием конечностей, и задранными крыльями и хвостом. «Знакомство под музыку» — так бы я назвала это действо, и с кривоватой усмешкой глядела на Луну, томно следующую за галантно ведущим ее в танце Графитом. Партнером Селестии был генерал Шилд, столь же ловко перебиравший ногами по паркету, как и по скользким, опаленным камням огромной грифоньей горы. Третьим звездным танцором был Кланг фон Гриндофт — младший сын нового грифоньего короля был не последней звездой на этом празднике, в свои юные годы с аристократической утонченностью, легко ведя в танце четвероногую партнершу.

— «Ну как тебе?».

— «Грандиозно!» — поделилась своими впечатлениями Нэттл. Я помнила, с какой милой жеребячьей наивностью она рассказывала мне о том, как мечтала попасть на такой вот торжественный бал, и я решила окунуть ее в самое сердце таких вот праздников, показав стройные ряды танцующих пони – «И так много важных персон! Я и подумать не могла, что однажды попаду на бал к самим принцессам!».

— «Надеюсь, что это не войдет у вас в привычку» — оглянувшись, мы уставились на двух добродушно ухмылявшихся лейтенантов, отделившихся от группы военных, окружавших гордо поглядывавших на всех Вандерболтов, чьи синие парадные рубашки пестрели наградными планками, в отличие от более скромных наград их коричневорубашечных поклонников – «Вы же знаете, дамы, что нижним чинам вход в этот зал разрешен только по персональному приглашению, заверенному капитаном дворцовой гвардии?».

— «Да, у нас…».

— «Правда? А вдруг я сама себя пригласила?» — усмехнувшись, я отвела в сторону крыло, пресекая попытки Нэттл потянуться копытом в изящный нашейный кошель, бывший непременным атрибутом любого платья четвероногих модниц. «Старая я» уже давно осадила бы обратившихся с этим вопросом если не площадной бранью, то парочкой хороших угроз, но теперь… Теперь я хотела быть счастливой, и в тайне как от Древнего, так и от самой себя, пыталась продлить это светлое чувство, похожее на путешествие в лодке по теплой летней реке – «И как давно, кстати, были введены эти замечательные меры предосторожности?».

— «С того самого свадебного бала, когда на принцесс напали перевертыши» — моя покладистость почему-то насторожила жеребцов, пятившихся к куче своих соратников все то время, пока я шла к ним с добродушной ухмылкой на щербатой роже. В опоясывавшем зал коридоре было шумнее, темнее и интимнее – здесь утомившиеся от танцев могли побеседовать, отдыхая в компании друзей и знакомых, чутко прислушиваясь к звукам оркестра, доносившимся с многочисленных балконов, на которых множество важных кобыл опекали своих юных пока дочерей, гордившихся своим первым выходом в свет – «О, капитан! Мы хотели сказать им… А они сами пришли. Без приглашения. Прикажете их вывести и проверить?».

— «Выгнать? Меня? Обычно оттуда, куда я прихожу, меня и метлой не выгонишь!» — рассмеялась я, приобнимая крылом подругу, и без стеснения вваливаясь в круг офицеров, окруживших своих кумиров. Мои слова предназначались серому земнопони, тихонько закатившему глаза при виде моей фигурки, лишенной как платья, так и любых других предметов туалета, в которые можно было бы спрятать что-либо крупнее заколки или сеточки для волос – «Всем привет. Веселитесь? Капитан, можно вас на минутку?».

— «Это меры предосторожности, одобренные принцессами, Раг» — категорично отрезал серый жеребец, покосившись на двух желтых кобыл с одинаковыми, огненно-рыжими гривами. Без сомнения, они узнали меня, и с одинаково непроницаемым выражением морд нацепили на себя темные «офицерские» очки, отгораживаясь блестящими стеклами от окружавшего их мира – «Могу я надеяться, что у вас с собой ваши приглашения?».

— «Можешь. Ты ж сам их подписывал» — еще шире ухмыльнулась я. Стоявшая рядом Нэттл уже пару раз попыталась было сдать назад под недобрыми, оценивающими взглядами когорты лучших летунов Эквестрии, но каждый раз мое крыло крепко прижимало ее к теплому боку – «О, я вижу, что у многих тут появились новые награды? А что это такое? Выглядит красиво».

— «Это розовые сердца мужества, мэм» — ответил за всех Соарин. Выпятив грудь, он позволил моему копыту подцепить рубиновую шпинель размером со сливу, ограненную в форме сердца – «Дарованы за беспримерные отвагу и доблесть в бою».

— «И это награда, которую можно получить только за них, а не за цвет шерсти» — под негромкий смех произнес кто-то у меня за спиной.

— «Это точно. Куда нам, пятнистым, до благородной рыжины?» — пусть я была не самой умной пони, но инстинктивно ощутила подколку, и решила сделать вид, что приняла эти слова за чистую монету – «Но вот, например, принцепс-кентурион Блуми Нэттл, которая уже достигла, как мне кажется, нужного цвета. Не так ли?».

— «Ну конечно же. Теперь дело осталось за отвагой и доблестью» — пошутил тот же голос.

— «Действительно. Несмотря на многочисленные достоинства, моя соратница еще не умеет так же легко и смело молоть языком, как некоторые…» — несмотря на то, что я надеялась на произнесенную фразу, сама подтолкнув к ней кого-нибудь из окружающих, я решила найти эту говорунью, и попросить ее больше не ляпать лишнего. А потом, в профилактических целях, сломать ей хвост – «Но если вам понадобится смелая и опытная «наковальня» — обращайтесь, принцепс не подведет».

— «Наковальня?».

— «Ага. Это такой прием, который мы использовали против тяжелых риттеров и их отрядов» — мое крыло опять придержало Блуми, вновь попытавшуюся ускользнуть из-под множества взглядов богато декорированных наградами офицеров. Подняв переднюю ногу, я сделала вид, что любуюсь надетым на него браслетом, чьи вес и толщина ощущались с первого взгляда. Такой же украшал ногу Нэттл – «Для этого не нужно много смелости – не как для паркетных говорунов! – а просто опыт, отвага, смекалка, а самое главное, чутье. Именно эти качества позволили принцепс-кентуриону Блуми Нэттл в течение нескольких часов держать в клинче атаковавший ее отряд из двух риттеров и их дружины, при этом, находясь в меньшинстве. Отступать было нельзя, ведь тогда часть врагов неизбежно бросилась бы назад, к нам, пока мы потрошили их поместье, ища пленников, которых захватили эти клювастые храбрецы – но она справилась, продержавшись до нашего прихода. И тогда, совместно с нами, разбила в пух и прах попавшихся на нашу уловку грифонов, да так, что некому было сообщить о поражении. И именно за такие вот незначительные победы, почти не видимые на фоне геройств остальных, она с честью носит этот золотой браслет. Ну, и за взятие Грифуса, конечно же».

— «А в газетах об этом писали по-другому…» — после недолгого молчания, недоуменно произнес Соарин – «Флитфут, конечно же, что-то болтала про Легион и их фокусы, но это…».

— «Это уловка, достойная выпускника нашей академии» — сиплым, грудным голосом произнесла Спитфайр. Сдвинув очки с переносицы на кончик носа, она внимательно поглядела на Блуми, переставшую, наконец, дергаться, и пытавшуюся совладать со своей мордой, на которой то и дело проступала довольная улыбка – «Вот только Грифус мы не взяли».

— «Ну, мы, на своей стороне, снесли с его поверхности все, до чего смогли дотянуться» — пожала плечами я, делая неопределенный жест поднятым в воздух копытом, чтобы еще раз продемонстрировать варварски толстый и дорогущий браслет. Рядом сверкнул его тезка – это рыжая пегаска, словно случайно, поправила лиф своего платья, позволив блеску золота отразиться в глазах стоявших вокруг офицеров – «И благодаря смелым пегасам из Гвардии, державших всю северную сторону Грифуса, смогли пробиться во дворец».

— «Конечно, мы посылали им резервы» — хмыкнула Нэттл. Похоже, пегаска начала осваиваться, и поняла правила этой игры, уже на равных глядя на окружавших нас пони – «Но что не сделаешь для боевых товарищей, правда?».

— «Конечно. Координация и взаимодействие – вот что является определяющим в воздушном бою» — подумав, согласилась Спитфайр. Вздохнув, она спрятала очки в кармашек своей парадной формы, и коротко взглянув на остальных, протянула копыто моей протеже – «Блуми Нэттл, да? Ничего, если я буду звать тебя просто Блуми, и приглашу на следующий танец? Думаю, нам есть, о чем поговорить, и что вспомнить. Если ты не против, конечно же».

— «Я…» — по тому, как счастливо вздрогнула рыжая, я поняла, что кажется, только что сбылась еще одна ее мечта. Мечта, лелеемая долгими вечерами, за глупыми книжками, на одиноком матрасике в облачном общежитии Кантерлота – «Я с радостью! Конечно. Но…».

— «Нам всем есть что обсудить с братьями и сестрами по оружию!» — широко ухмыльнувшись, я подмигнула глядевшим на меня кобылам, и незаметно подтолкнула крылом пегаску, которую привела на бал – «Развлекайтесь, дамы, ведь я вынуждена вас оставить. Дела Первой Ученицы Принцессы Ночи, как вы понимаете. Ни дня, ни ночи покоя…».

Помахав всем крылышком, я отчалила, с затаенным удовольствием слушая кашель поперхнувшейся от неожиданности говоруньи, решившей сделать себе скандальную славу на утонченных издевательствах над двумя провинциальными служаками. Меня не интересовала ни ее личность, ни связи, ни заслуги – я уже выкинула ее из головы, кем бы она ни была, и представь себе, Твайли, обрадовалась этой победе над собой, ведь «старая я» уже готовила бы планы изощреннейшей мести… Но то, что родилось во мне после пробуждения в лечебнице Стикки Виллоу, войдя внутри меня словно солнечный свет, лишь разгоралось, черпая силу и теплоту внутри меня самой, в моих поступках и мыслях, поэтому я уже и забыла про эту схватку гадюк, из которых, на самом деле, и состояли такие вот праздники знати.

Интересно, они в самом деле находили некое извращенное удовольствия, высказывая друг другу гадости, скрытые под маской доброжелательного безразличия и словесных кружев, скрывающих за собой холод и отчуждение?

— «Привет, кобылки. Развлекаетесь?».

— «Оу, здравствуй, Скраппи» — обернувшись, застенчиво улыбнулась мне Флаттершай. На этот раз она была в полном порядке, и смело улыбалась мне обычной для пони подковкой мелких, одинаковых зубов, без какого-либо намека на длинные вампирские клыки, не говоря уже о лысеющих крыльях, или алых глазах. Не знаю, что уж там с ней сотворил муж с помощью чеснока и осиновых кольев, но она казалась абсолютно нормальной – разве что более живой, и не такой замкнутой, как прежде. Кобыла рядом с ней стояла слишком близко для случайной знакомой, что явно не нравилось странному существу, казалось, собранному из кусочков самых разных зверей. Оранжевый пиджак Дискорда до странности удачно гармонировал с его светло-оранжевой рубашкой и ярко оранжевым галстуком-бабочкой, диссонируя с розовым платьем новой знакомой Флаттершай.

– «Познакомься – это Дискорд. Вы с ним встречались, мне кажется. А это – моя подруга Трихаггер».

— «Ниииштяяяяк. Приятно познакомиться» — растягивая слова, обратилась ко мне салатовая земнопони. Ее засаленные, неухоженные дреды алого цвета уныло свисали с ее головы словно жирные змеи, когда она, в ответ на приветствие, несильно прикоснулась своим копытом к моему – «Что случилось с твоей энергетикой?».

— «С какой эн-нергетикой?» — опешила я, ощущая, как в голове вспорхнули крылышки множества маленьких «я», испуганно заметавшихся под сводами черепа.

— «Оу, не пугайся. Это такой комплимент» — пояснила Флаттершай.

— «Ага. Комплемент!» — буквально выплюнула химера, с недовольным видом крутясь над головами подруг. Это существо было словно собрано воедино из самых разных частей, но судя по всему, это ему нисколько не мешало, как не мешало и мне при каждой встрече таращиться на это чудо природы – «Один из тех, что никому не понятны, но все делают вот так: «ХА-ХА-ХА!». Не может быть, чтобы это происходило лишь потому, что никто не хочет обижать непонятную незнакомку, верно?».

— «Я думаю, ты преувеличиваешь, Дискорд!» — отозвалась Флаттершай.

— «О, не может быть! Я всего лишь сделал предположение, но разве это меня извиняет?» — продолжал дурачиться тот. Оторвав у себя один из рогов, он мазнул им по моей лохматившейся после вчерашней помойки шевелюре, и загробастав им приличный пук волос, принялся жевать их, словно изысканное мороженое, после чего закашлялся, и высунув от отвращения язык, прилепил его прямо мне на лоб.

— «Блех! Никогда не любил шоколад и ваниль» — сморщился он, задумчиво поглаживая мою пятнистую шкурку. Странно, но я почти не ощущала ни его прикосновений, ни присутствия, как это случалось с той же Селестией, с которой, по слухам, его связывало очень давнее знакомство – «Может попробовать карамель и топленое молоко? Ваше Высочество не будет против?».

— «В целом, я всегда резко против, когда кто-нибудь пытается откусить или оттяпать части моего тела» — осторожно ответила я, украдкой пытаясь избавиться от прилипшего ко лбу рога, неприятно холодившего череп, словно он был наполнен самым настоящим мороженым. С этим странным существом следовало вести себя поосторожнее, и чем дальше, тем больше казалось, что мне знаком этот надтреснутый голос, поражавший гаммой передаваемых им чувств, но где я могла его слышать – вспомнить так и не получилось – «Я к ним привыкла, знаешь ли».

— «Чуууувааак. Ты настолько обдолбался, что принял ее за…».

— «Слушай, Флатти, а где Твайлайт?» — перебила я зеленую земнопони, в попытке родить что-либо осмысленное, медленно продиравшееся сквозь частокол слов. Я буквально слышала, как она медленно, словно в замедленной съемке, штурмовала укрепления слогов, продираясь через забор слов, складывавшихся в окопы и терриконы предложений – и с отвращением ощутила, как сама начинаю гнусавить, подстраиваясь под ее тягучую речь – «Я думала, что посыльный застанет вас дома, но вы, оказывается, еще вчера выехали из Понивилля».

— «Несмотря на мои предложения отправиться верхом на ките из малинового мороженого, эта идея была отвергнута. Представляешь?» — шмыгнул носом Дискорд, сердито глянув на салатовую конкурентку, только что закончившую гундеть, и с добродушным удивлением пьяного ленивца уставившуюся на нас, словно мы только что появились в ее поле зрения – «Словно я прямо-таки напрашивался на то, чтобы меня взяли на эту скучную, грустную, никому не интересную вечеринку, которой заправляет эта бестактнейшая из принцесс! Кстати, вон она, возле этих скучный гостей».

— «Воу, ребята! От вас всех исходит такая живая аура… Ну, почти от всех».

— «Эмммм… Кажется, нам стоит отойти за напитками» — зыркнув на своих друзей, решила Флаттершай. Почти незаметно для остальных, но я успела хорошо узнать этот взгляд, и решила, что у меня есть еще куча наисрочнейших дел, которые требовали моего присутствия где-нибудь еще. Желательно, в соседнем зале, или даже соседнем крыле. Вяло переругиваясь, эта странная троица отправились дальше, лавируя среди гостей, оставив меня и дальше качать головой, глядя им вслед. Я не слишком хорошо знала этого странного зверя, звавшего себя «Повелителем хаоса», но каждый раз, когда ему случалось оказаться неподалеку, старательно делала вид, что ни капельки ни помню ту статую в королевском саду, которую едва не разрушила, просто потрогав крошившийся алебастр. Кто знает, не скрывалось ли что-то внутри той каменной фигуры, и не обидятся ли Селестия или Дискорд на одну глупую мелкую пегаску, когда узнают об этом? Одна – за то, что испортила одну из ее любимейших статуй, а другой…

Другой вполне мог обидеться за то, что испортила ее не до конца.

* * *

— «Веселитесь, фрау Раг?» — поинтересовалась у меня дама посол, появляясь из-за портьеры с тем мастерством, что рождается от долгого пребывания при дворе. Она с легкостью разминулась с одним из официантов, с дикими глазами выскочившим из узенького коридора, по которому текла нескончаемая вереница слуг, и с прыжком оказалась возле меня, счастливо избежав столкновения с парой тележек, волокущих куда-то большие торты.

— «Ага, фрау Кейлхаке. Просто безудержное веселье» — пробурчала я, торопливо просматривая пачку бумажных листов, подсунутых мне десять минут назад мажордомом – «Просто безудержное… Эй, гарсон! Ты куда бежишь с этим пуншем?».

— «В Бальный за…».

— «Стоять! Завернешь вон туда, там возьмешь еще десять бутылок игристого, и полсотни бокалов! Сваливай все на свою тележку, и тащи в Бальный – там знают, что делать!».

Получив порцию указаний, официант вцепился зубами в ручку легкого, невесомого столика на колесах, и опрометью бросился в сторону следующей ниши, где исходивший потом сомелье выгружал из ящиков покрытые благородной пылью бутылки, наскоро обтирая их посеревшим от грязи полотенцем. Его услуги специалиста по винам больше не требовались – закончилась торжественная часть, и гости разбились на группки, самостоятельно выбирая и поглощая молодое вино, несколько лет вызревавшее в подвалах замка, поэтому я, недолго думая, припахала этого бойкого молодчика к общественно полезному делу, чем совершенно выбила его из колеи.

А почему это сделала именно я? Ну, если бы ты задала этот вопрос в то самое время, Твайлайт, то боюсь, что нарвалась бы на честный, подробный, а главное, абсолютно не подобающий юной леди ответ.

— «Я вижу, что вы с легкостью подчинили себе всю прислугу дворца, миссис Раг?» — с видом знатока взяв одну из бутылок, сиротливо стоявших позади меня рядом с окончательно и бесповоротно засохшими бутербродами, грифонка вгляделась в этикетку на дутом стекле, после чего одобрительно кивнув, поставила ее на место, на прощание щелкнув длинным, желтеющим когтем – «Забавно было видеть недоумение гостей, у которых я осведомлялась о вас. Но в то же время первый же лакей указал мне, где я могу вас найти. Правда, он добавил, что это будет потруднее, чем пробраться к принцессе Селестии, и не обманул».

— «Врал, конечно же. Кому я тут нужна?» — не поднимая глаз от записок, нацарапанных в спешке прислугой всех родов и мастей, пробубнила я, лихорадочно соображая, кого еще можно было бы отправить в парк, следить за тем, чтобы гости не мешали друг другу, а заползали в кусты в строгом порядке, согласно общей очереди, не беспокоя при этом просто прогуливающихся по дорожкам — «Эй! Больше фруктов в Розовую приемную! И пригласите доктора в покои леди Стеинлесс – у старой лошади вновь разыгралась подагра!».

— «Я понимаю, что отвлекаю вас в довольно неподходящий момент…» — повинилась грифонка, хотя по ее голосу я поняла, что это была простая вежливость, и ничего более – «Но как получилось, что Легат Легиона вдруг оказалась на месте управляющего?».

Действительно, как я тут оказалась, Твайлайт? Обычно эту роль, так или иначе, на любом званом вечере начинала исполнять именно ты, выполняя наказ твоей повелительницы, учительницы, и близкого тебе существа, которое ты видела чаще, чем мать, но именно в этот вечер, моя дорогая подруга ты слегка переволновалась, а при виде этого плюшевого медвежонка Флеша Сентри твоя матка сделала кульбит, и поменялась местами с головным мозгом, после чего добиться чего-либо от Вашего Фиолетового Высочества стало положительно невозможно. Охрана во главе с Твайлайт Скаем кое-как бдела, но вот ты, и твои подруги…

— «Графит! Ты не видел Твайлайт?!» — выскочив из узкого и длинного коридора, идущего вдоль внутренней замковой стены, по которому дворцовая прислуга могла беспрепятственно попадать в нужные им помещения, материализуясь как будто из воздуха, я очутилась в объятьях Графита, сграбаставшего меня прямо у выхода, прикрытого тяжелой гардиной. Судя по утомленному виду, Госпожа не сразу отпустила своего верного ликтора, лишь к середине бала переключившись на Кайлэна. Сменивший доспехи на роскошный смокинг, он успел поразить всех своими манерами, умением поддержать беседу, а также уверенными движениями в танцах, которые он, казалось, знал наизусть. В отличие от него, мой муж выглядел довольно помятым, и недовольно рыскал глазами по сторонам, отчего углядевшие нас гости так и не решились подойти поближе, и издали, на ушко, обсуждали здоровенную фигуру ночного стража, нарисовавшуюся между полуколонн.

— «Она в Бальном зале. Танцует с Флешем Сентри» — вздохнул тот, увлекая меня в интимный полумрак одной из стенных ниш настоящего коридора, подальше от любопытных взглядов – «Кажется, своим медленным танцем они будут закрывать сегодняшний бал».

— «Она танцует? Танцует?!» — моему возмущению не было предела, и только крыло мужа, прикоснувшееся к моим губам, не позволило вырваться из меня тому возмущенному визгу, что копился внутри на протяжении уже двадцати с лишним минут – «Да ты… Да ты знаешь, что она была назначена помогать распорядителю этого мероприятия?! Какого hrena вообще здесь происходит?!».

— «Равноденствие, моя дорогая» — нос мужа уткнулся мне в затылок, и я ощутила, как затрепетали его ноздри, вбирая в себя замах моей взмокшей гривы. Не поперхнулся бы ненароком, дегустатор стероидный! – «Слушай, бал движется к концу. Дворцовые слуги знают, что им делать и без юной принцессы. Поэтому я приглашаю тебя прогуляться в одно очень интересное место – как раньше, только ты и я, при свете луны, рядом с огромным водопадом».

— «Эээээ… Водопадом?» — пискнула я, мгновенно сообразив, о каких покоях ведет речь Графит. Лоджия с балконом! Водопад! Еще недавно я была в нем на докладе у матери!

— «Да. Эти покои принцесса решила использовать для дневного сна, но они не пришлись ей по вкусу – слишком шумно, да и железная дорога проходит чересчур близко. Мы даже установили там небольшой бассейн – чуть не сдохли, пока тащили на себе эту каменную штуковину. Но увы, Госпожа передумала. Но…».

— «Но что?» — вжав голову в плечи, испуганно поинтересовалась я, страшась услышать ответ.

— «Но переносить все вещи в одну из башен велено завтра. Поэтому у нас с тобой есть целая ночь в королевских покоях. Представляешь?».

— «Это… Это было бы просто потрясающе!» — стряхнув, наконец, испуг, я широко улыбнулась, принимаясь толкать затылком подбородок стоявшего рядом со мной жеребца – «Детей я уложила, так что у нас будет время на то, чтобы вспомнить прошедшие годы, правда?».

— «Я захвачу вина. И еды».

— «Лучше сыра. И фруктов. И пару бутылок из дальнего угла подва…».

— «Миссис Раг!» — самым бесцеремонным образом перебив меня на полуслове, в нишу ввалился какой-то единорог – «Я от… Меня послал…».

— «Сссэр, для вашшшего же блага я надеюсссь, что вы побессспокоили нас по доссстаточно важной причине!» — до скрипа сжав острые зубы, процедил Графит, поворачиваясь к икнувшему от неожиданности собеседнику, похоже, не ожидавшему, что часть темноты в крошечной нише вдруг оскалится, и распахнет светящиеся глаза – «Иначе я сссам вассс пошшшлю. И не менее далеко, чем приссславший вассс пони!».

— «Да… Я… Мне нужно…» — наконец, справившись с оторопью, единорог вновь попытался прорваться ко мне – «Мисс Раг! Ее Высочество, Твайлайт Спаркл – она должна была управлять всем этим праздником! Но увы, ее увлекли дела государственного значения, и теперь мы не знаем, что делать! Хаос усиливается, ведь у нас нет ее записей, а капитан Скай велел не лезть к нему «с этой мелочью», и рекомендовал обратиться именно к вам!».

— «Я ему уши пообкусссаю!».

— «А что, больше никто не…» — вздохнув, я оборвала себя на середине предложения. Секретари принцесс традиционно находились возле своей принцессы, и явно не отвечали за организацию праздника во дворце. Но почему эту миссию на взял на себя сэр Реджинальд? Неужели и он решил хоть на день сбросить со своей спины это бремя, взвалив его на глупую пятнистую лошадку, которой не повезло оказаться не в том месте, и не в то время? – «Погоди. Значит, «единственный офицер, который…» — ах, Реджинальд! Ах ты, умник усатый! Да он уже с утра решил все свалить на меня!».

— «Сссерьезно? Ну, я ему…».

— «Милый, займись фруктами и вином. И цветами – я хочу цветы! Свежие, безо всякого сахара. Наполняй ванну, и жди меня там, где условились, понял?» — решив, что отвертеться не выйдет, я сделала самую большую глупость, на которую была способна пони в моем положении. Я решила сделать все быстренько, после чего упрямо выпятила челюсть, и повернулась к взиравшему на меня с непонятной надеждой единорогу – «Ладно, сэр, ведите. Для начала, давайте разберемся с тем, что у нас накопилось неотложного».

— «Так получилось» — вспомнив все, что привело меня в этот стратегически важный закуток, набитый пачками свернутых скатертей, и располагавшийся прямо у выхода из технического прохода, я снова пролистала все записки, которые собирались для новой принцессы, и вздохнув, выглянула в коридор. Признаваться в том, что в замке царила контролируемая неразбериха, было достаточно стыдно, поэтому я решила эту позорную недоработку в подвиг определить – «Каждый пони, независимо от его возраста, пола и происхождения, должен быть готовым в любой момент выполнить свой долг перед принцессами. Поэтому я и взялась за это дело, раз остальные заняты важными государственными делами».

— «Понимаю» — ухмыльнулась ушлая дама, вслед за мной переведя взгляд в коридор. Гости вновь стекались в огромный, светлый зал, где уже звучали первые аккорды торжественного туша, посвященного закрытию бала. Потом еще будут напутственные слова принцесс своим подданным, прощальный танец, и вскоре во дворце останутся самые стойкие, что будут веселиться в нем до самого утра – «Как говорила моя фрейлина, «Самые важные государственные дела вершатся на балах и в постелях». Разве у пони это происходит не так?».

— «Нет. Нашим принцессам не нужны фавориты» — сухо откликнулась я. Кажется, где-то неподалеку мелькала знакомая алая грива, но я не смогла разглядеть, отправилась с бала моя новая подруга одна, или все же эти рыжухи смогли найти между собой нечто большее, чем разговоры о высшем пилотаже – «Фрау, я могу показаться невежливой, но поверьте, что это скорее от усталости, нежели от желания вас обидеть. Поэтому прошу вас, говорите уже, чем я могу или не могу вам помочь».

— «Что ж, если вы желаете говорить прямо…».

— «Разве я это только подумала, а не произнесла?».

— «Тогда я предлагаю вам риттерство» — произнеся эту фразу, экс-фрайфрау сделала шаг назад, явно любуясь произведенным эффектом – «Риттерство, и благосклонность нового короля. Нет-нет, не нужно так меняться в цвете, Легат Раг. Я изучила историю вопроса, и не хочу закончить свое посольство таким же образом, как это сделал мой предшественник. Я не предлагаю вам сменить подданство, но по приказу моего сюзерена, предлагаю вам личное риттерство. С членством в ордене, названия которого я пока не могу разгласить. Это будет не умозрительный титул риттера-бакалавра – вы будете наделены правом на свой герб, правом на свой отряд и свой замок…».

— «Не интересует!» — рявкнула я, ища глазами бутылку, которую можно было легко и непринужденно разбить о голову этой клювастой искусительницы.

— «… и в довершение всего прочего, вам предоставляется возможность заслужить наследственный титул. Наследственный» — последнее слово грифонка подчеркнула голосом и поднятым пальцем когтистой птичьей лапы – «Имя вас, и вашего рода, будет внесено во все геральдические книги, и ваши потомки станут наследниками ваших титулов и богатств. Подумайте над этим – такой чести грифоньи семьи и кланы добиваются десятилетиями, и даже столетиями верной службы, в то время как вы получаете все это лишь одним словом, и росчерком пера».

— «Фрау Кейлхаке — я наконец нащупала тарелку с бутербродами и решила, что ее тупой край, в принципе, тоже можно использовать для нанесения тяжких телесных повреждений – «Вы серьезно сейчас это предложили? Подписать свое признание в измене? Свое отречение от принцесс? Свой приговор?».

— «Мой сюзерен предвидел ваш первый ответ» — вздохнула пернатая дама. Она явно заметила мои приготовления, но кроме прищуренных глаз, ничем не выдала своей обеспокоенности, тем самым, напомнив мне, что и она всего лишь месяц назад носила не самые легкие латы – «Поэтому он поручил мне уверить вас в том, что это должно было быть лишь ваше письмо, которое позволило бы ему лучше подготовиться к вашему прибытию. Вы можете просто написать «Благодарю» — и это решило бы все дело. Подумайте, я не тороплю вас с ответом».

— «Правда?» — выдохнула я, ощутив, что все это время сжимала в копытах обломки тарелки, острые края которых со скрипом уперлись в каменный пол – «И почему же?».

— «Быть может потому, что таковы были мои инструкции?» — направившись к выходу, через плечо сообщила грифонка. Оправив оборки на платье, она покосилась по сторонам, и усмехнулась, углядев кого-то, идущего в зал – «Быть может, пославший меня знал вас лучше, чем я, фрау Раг? Подумайте… И спасибо за день. Он и вправду прошел спокойно и плодотворно – благодаря вам».

— «Раг, она к тебе приходила?» — поинтересовалась у меня Блуми Нэттл, столкнувшаяся со мной в коридоре. Увидев, что в зале притушили свет, я бросила оставшиеся записки, уже безнадежно устаревшие ко времени окончания бала, и выползла из прохода для слуг, чтобы хоть глазком увидеть танец главной пары вечера, по традиции, танцевавшей одной, в свете одинокой софиты.

— «Ко мне. Не к официантам же, за мороженым» — вздохнула я, ощущая, что выгляжу, а главное, чувствую себя как выжатая половая тряпка. В отличие от меня Нэттл выглядела просто отлично, а легкий беспорядок в ее платье намекал мне на то, что общение со Спитфайр тоже прошло небезынтересно – «Это политика, Блуми. Проклятая политика. «Искусство возможного», как называли ее в старину. На самом деле, грязь, ложь и замаскированные угрозы, скрытые под фальшивыми улыбочками… Но не важно. Главное, чтобы ты хорошо провела этот вечер».

— «Просто чудесно! Вот, даже получила какой-то знак отличия за лучшую танцевальную пару в воздухе!» — копыто кобылки прикоснулось к складке на платье, к которой была приколота сверкающая брошь, изображавшая фигуры танцующих пегасов – «Стекляшка, конечно, но все равно приятно».

— «Да прям! Судя по блеску и цвету – топаз или бриллиант» — глаза кобылки выпучились, как у лягушки, придавленной тележным колесом. Она снова потрогала свой подарок, по-новому оценив блеск его граней и вес – «Но я не ювелир, хотя дарить гостям стеклянные безделушки постеснялись бы, наверное, даже грифоны. У тебя со Спитфайр все хорошо?».

— «Да, она хотела подождать меня у выхода. Я…».

— «А с ее сестрой? Они теперь редко разлучаются, хотя Физзи стала какой-то пришибленной с тех пор, как я видела ее, несколько лет назад».

— «Правда? А мне она показалась веселой и очень милой. Она такая забавная – как и ее сестра. Раг, я…».

— «Ну, вот и хорошо» — мельком взглянув поверх голов на танцующую Твайлайт Спаркл, я углядела и своих подруг, стоявших в первых рядах, после чего неохотно двинулась дальше, решив проверить соседние залы. Раз уж не удалось отдохнуть, то следовало доделать свою работу до конца, дав возможность остальным пони хотя бы немного расслабиться, и получить удовольствие от первого, и как знать, не последнего ли посещения королевского дворца – «Повеселитесь там, ладно? За всех за нас. А мне тут еще нужно…».

— «Раг! Скраппи!» — ухватив меня за крыло, Блуми резко развернула меня на месте, ухватив передними ногами за плечи — «Я хочу… Я хочу познакомить тебя кое с кем!».

— «Серьезно? И с кем же?» — моя мордочка со скрипом попыталась изобразить сначала улыбку, затем заинтересованность, но потом устало сдалась, и оставила лишь недоуменно приподнятую бровь.

— «С моим другом. Я… Я хотела бы… Ну, ты понимаешь… Поделиться им. С тобой».

Я моргнула – раз, затем другой. Увы, мыслей от этого не прибавилось.

— «Поделиться?».

— «Да. Знаешь, что это такое? Пегасы должны делиться друг с другом. Ты никогда не обращала на меня внимания. Я тоже никогда о тебе не думала… Ну, почти никогда» — судя по легкому румянцу, кое в чем она лукавила, и я ощутила, как сама покраснела, вспомнив тот матрасик и стопку пикантных романов в комнате новой подруги – «Я думала, что так и состарюсь одна, среди нарядов, которые некому показать! А потом ты вернулась – и столько всего произошло… Но главное – ты поделилась со мной своею бывшей, понимаешь? Она… Она призналась, что чувствует то же самое, что и я, и поэтому… В общем, я хочу поделиться с тобою своим новым знакомым. Я знаю, что ты очень недоверчивая пони, но я вчера познакомилась с ним, и он, кажется, не против узнать поближе еще кого-нибудь из Легиона. И я подумала… В общем, я делюсь всем, что у меня есть! Все, что мое – твое!».

— «И ты решила оторвать его от себя, чтобы поделиться? Со мной? Ох, Блум!» — оторопь постепенно спадала, и я вдруг ощутила, как горячие капли стекают у меня по щекам. Это предложение было таким неожиданным, таким странным – и таким волнующим, что я просто не знала, что же сказать этой рыжей кобылке, в одночасье обретшей сразу нескольких заинтересовавшихся ею подруг. Безусловно, в глубине меня, другая, более злобная пони, ни на секунду не верила в бескорыстный интерес какого-то там жеребца, тотчас же нарисовавшегося на горизонте, стоило Легиону удостоиться внимания принцесс – однако Нэттл не была искушенным политиком или придворной интриганкой, поэтому пакости от нее ожидать я не могла. Быть может, от этого нового знакомого – но не от нее, и то, что получив своего жеребца, о чем в тайне мечтала любая пегаска, насколько бы «шаловливой» она ни была, Блуми первым же делом подумала обо мне, грело сердце, выплавляя из него последние осколки черного льда, засевшие где-то внутри. Обнявшись, мы присели возле столика с пуншем, в котором плавали конфетти, и теперь уже не рыжая, а пятнистая пегаска, до того считавшая себя циничной, несгибаемой стервой, тихо плакала на плече утешавшей ее подруги.

Бал закончился, и гости начали покидать огромный дворец. Свойственное каждому празднику, сконцентрированное на одной мысли веселье понемногу угасало, расползаясь по залам небольшими вечеринками «для своих», где пони, объединенные общностью взглядов, идей или рода занятий устраивали большие (или небольшие) пирушки. Еще шумели неугомонные гости Летнего павильона, продолжившие танцы до упаду под звук примитивного, хрипящего фонографа; еще гудели гостевые залы, в которых продолжались званые ужины, затянувшиеся далеко за полночь, а по королевскому парку уже сновали робкие тени – это парочки, а иногда и тройки, четверки, пятерки, гуляли под сенью деревьев. Праздничные огни затухали один за другим – кончился бал, и на смену им пришли светлячки, порхавшие в темных зарослях, служа проводниками в ставшем загадочным лабиринте живых изгородей, принимавших в свое лоно самых нетерпеливых из гостей. Ночь была просто чудесной – таких никогда не видели на старой Земле, поверь мне, подруга! Огромное небо было похоже на накинутую на мир вуаль, на огромный шатер. Казалось, протяни ногу – и ты дотронешься до темно-фиолетового купола, собирая копытом пригоршню звезд, а из таинственной глубины вновь поднимутся яркие блестки, чтобы сиять в молочном свете луны – гладкой и чистой, лишенной того ужасного символа, под которым рождались и умирали поколения живых существ, и думать забывших про сосланную на нее принцессу.

— «Нравится тебе, дочь моя?» — негромко поинтересовалась Луна.

— «Очень! Это просто восхитительно!» — я и вправду не находила нужных слов, чтобы описать эту красоту. Очерченная серебристым светом луны, Принцесса Ночи стояла на вершине самой высокой башни, и игнорируя огромный, примитивный, но вполне действенный телескоп, наблюдала за всем, что происходило в подлунном мире. Не удержавшись, я бросила взгляд с головокружительной высоты – где-то там, надежно скрытый от нас водопадом, находился заветный балкон, где меня уже ждали… Но я все так же ходила по замку, копытоводя усталыми слугами, наводившими порядок в опустевшем гостевом крыле, находя уснувших гостей, и расставляя по местам дворцовых гвардейцев, которым вновь предстояло занять свои места в патрулях. Наведя хоть какой-то порядок, я разогнала всех по койкам, и вскоре, под старыми сводами установилась зыбкая тишина, словно тревожимая рябью вода, нарушавшаяся то аккордами музыки, доносимой теплым ночным ветерком, то тихим шепотом, то осторожными шагами крадущихся куда-то гостей.

Хотя, признаюсь, я все еще лукавлю, даже на страницах моих почеркушек. Ведь я знала, зачем и куда вели их копыта.

— «Какой же опыт принес тебе этот вечер?» — казалось, стоявшая на балконе богиня изменилась лишь внешне, но приглядевшись, я заметила, с какой поспешностью отводила та взгляд от королевского сада, предпочитая разглядывать вершины гор. Тело принцессы – прекрасное, собранное, напряженное – утратило жеребячьи черты, и теперь, рядом со мной, стояла прекрасная кобылица, изгибами тела которой грезили юные представители всех четвероногих народов. Чьи стати воспеты древними скальдами, бардами, и поэтами, сколько бы их ни было на свете. Вернувшись, она изменилась, но в эту волшебную ночь Равноденствия я понимала, как выглядела когда-то та, кто спускался к пони на колеснице из лунного света – грациозная, желанная, незабываемая.

Одинокая.

— «Я… Я узнала много нового» — о чем я могла бы ей рассказать? Про толчею и беготню многочисленных слуг, так похожую на тайные приготовления к маршу? Про усталость, что выжимала из меня последние силы, и которая так резко контрастировала с беззаботным весельем гостей? Про безразличное отупение, которое понемногу овладевало всеми, кто готовил этот бал? А может о том, что без них, без этих безликих и незапоминающихся слуг, наводнивших каждый богатый дом, и весь этот дворец, не произошло бы и самого маленького банкета? Нет, ей было бы это не интересно. В ответ на такое она бы смогла рассказать, что такое служба принцессы, поставив в пример мне Селестию, с ее безумным ежедневным расписанием – или себя. Я не знала пока, как же именно ей удавалось хранить королевство от кошмаров, благодаря пронизывающей мир магии свивавших свои гнезда в разумах пони, но верила, что ее служба не менее трудна, и не может закончится даже по прошествии множества лет. Но было одно, что я хотела бы высказать ей, что она несомненно сочла бы «достаточно занимательным», и решившись, я сделала шаг вперед, стараясь выбросить из головы ухоженный хвост и прекрасные, идеальные стати принцессы – «Я сделала то, что не должна была делать – но знаешь, это почему-то сработало. Моя подчиненная… Моя подруга… Она долго томилась от одиночества, но теперь… В общем, она нашла себя среди пони. И она больше не одинока».

— «Что ж, это занятно. И поучительно» — не отрывая взгляд от серебрившейся в лунном свете вершины горы, откликнулась Луна. Сверкнула темно-синяя магия, и по мановению ее рога, целая плеяда звезд протянулась по небосклону – «Теперь она чувствует себя обязанной? Она попыталась откупиться, или предложила тебе свою жизнь? Свои услуги? Были ли оценены по достоинству твои усилия?».

— «Она познакомилась с жеребцом. Спустя долгое время одиночества» — по тону Луны я понимала, что жизнь неизвестной пегаски занимала ее не больше, чем отгоревшая свое звезда. Быть может, последней она уделила бы даже больше внимания. Но увы, остановиться я уже не могла – «Но даже сходя с ума от счастья, что попала на королевский бал, она… Она поделилась со мной тем, чего желала все эти годы. Понимаешь?».

— «Понимаю» — прошелестел голос матери, словно ветер, запутавшийся в конской гриве – «И ты… Приняла?».

— «Я научилась тому, что никто не мог объяснить мне все эти годы» — остановившись у каменных перил, я ощутила жар, исходивший от большого, бессмертного тела. Жар, и запах лаванды, круживший мою голову не хуже, чем карусель – «Тому, что нужда одного иногда не заметна на фоне нужд многих, но если мы будем забывать о других, то и сами не будем достойны счастья, о котором мечтаем. Госпожа… Мать моя… Мама… Я хотела бы... Я хочу поделиться с тобой крупицей своего счастья».

«Вот и все. Дело сделано» — ночной ветерок, пахнущий свежей травой и речной прохладой, взъерошил гриву нечесаных волос, и со свистом пробежался по перьям.

— «Что? Что ты сказала?».

— «Делюсь я всем, что у меня есть. Все что мое – твое!» – боясь, что в последний момент отступлю, произнесла я древнюю формулу пегасов, и неожиданно, едва не улыбнулась от ощущения камня, упавшего со спины. Так тяжелое, выстраданное решение отзывается облегчением во всем теле, даже если предстоит до ужаса сложное дело. Решение принято – и прочь сожаления, прочь все сомнения! Я сделала свой выбор, и вновь облегченно вздохнула, ощущая, что поступила нелогично, и странно, и старомодно… Но почему-то до ужаса правильно – «Помнишь покои, в которых ты приняла меня? Те, что у водопада? Спустись туда, и обретешь искомое».

— «Скраппи, ты понимаешь, что только что сказала?» — повернувшись ко мне, совершенно безумными глазами поглядела на меня мать – «Ты же сама говорила, что…».

— «Ты – та, кто вложила душу в это тело. Пусть опосредованно, пусть сначала и не по своей воле, но после всего, что произошло, ты была той, кто приняла меня – так как я могу дать тебе меньше, мама? Все, что мое – твое, понимаешь? Я только сейчас поняла всю глубину этого обычая. Все, что мое – твое. И это то, чему пытались научить нас когда-то волхвы, принеся немудреные дары к яслям с неизвестным младенцем».

— «Я не могу принять этот дар» — с трудом, преодолевая себя, произнесла принцесса. Дрожа всем телом, она впервые, наверное, за тысячи лет, ломала самую свою натуру, отвергая дарованное судьбой и природой, и я заметила, как засеребрилась от благородного пота темная, черная шерсть – «Это слишком… Я не могу, понимаешь? Не от тебя!».

— «Можешь. Не отвергай этот дар» — поднявшись на задние ноги, я попыталась обхватить копытами склонившуюся ко мне шею, ощущая дрожь нетерпения, пробегавшую по огромному телу. Чувство чего-то огромного на миг коснулось моей души, словно неизведанные бездны космоса, отголоски которого угадывались в струящейся гриве – «Пожалуйста, мама. Ты так многое сделала для меня, для остальных, поэтому считай это нашим подарком на день Равноденствия. Последуй моему примеру, последуй совету, которое мне дало одно мудрое и старое существо – просто будь счастливой, мама. Просто попробуй отринуть все – и быть счастливой в эту прекрасную ночь!».

* * *

Ночь. Тягучая, клейкая, словно патока, она разлилась по всему городу и, возможно, по всему миру.

— «Все спокойно?» — промямлила я, проходя мимо очередного стражника, застывшего с вытаращенными глазами. Ответом мне стало фырканье, с которым гвардеец судорожно втянул в себя воздух, и я поспешила уйти, пока у этого бравого сына какого-нибудь фермера или лавочника не снесло крышу от запаха, которым я пропиталась, всего лишь постояв рядом с Луной. Интересно, что сдерживало этих бравых парней? Какие ограничения были заложены в них от рождения? Мне, что хранила в себе память порочного древнего мира, было это сложно понять. Быть может, это было то, что древние напыщенно называли «внутренним нравственным законом»? Я не знала, но уже несколько раз подряд ловила себя на мысли о том, что все чаще оказывалась у подножия огромной башни, похожей на гриб, в которой, на лоджии с балконом и ванной, у водопада…

«Нет. Я обещала себе не сожалеть о принятом решении!».

Да, одно дело говорить себе, а другое – гнать из головы мысли о том, что должно быть, творилось в тот миг в томной неге покоев принцессы. Сердито помотав головой, я притопнула – и отправилась в другую сторону, бесцельно кружить по дворцу, заглядывая в залы, спускаясь по узеньким переходам в подвалы и кухни, прислушиваясь и чего-то ища.

Быть может, саму себя?

— «Ах, как это мило! Неужели сама командир Легиона пожаловала на нашу вечеринку?» — сунув нос в один из залов, я оказалась в центре внимания скучающей молодежи. Напудренные сверх меры красавицы, и чересчур воинственные красавцы, мужественно выпячивавшие грудь – неужели и мы когда-то были такими? Сколько там мне исполнилось – десять, одиннадцать лет? Это было не важно, ведь я ощущала себя глубокой старухой, немало пожившей, и прожившей целую жизнь – «А где же ваше платье, милочка? Неужели вам и впрямь не по карману даже оно, как говорит мой папа?».

«Ничего себе!» — обозрев развеселившуюся компашку сначала одним глазом, затем другим, я недоуменно пожала плечами. Откуда в них был этот гонор, этот снисходительный тон? Подцеплен от родителей, разве что, и усугубленный бутылками сидра, по-взрослому стоявшими в центре стола… Еще раз взглянув на этих подростков, которых, по недоразумению, судьба определила во взрослые, «за беспорочную выслугу лет» в каком-нибудь элитном пансионе под Мэйнхеттеном или Нью Сэддлом, я вдруг преисполнилась грустной симпатии к этим юным дарованиям, которых жизнь еще успеет макнуть в навоз и без меня – постылым браком, разорившимся родом, а может, и никчемной должностишкой, которую сунет им в зубы клан. Чем больше я узнавала единорогов, тем менее радужной казалась мне жизнь этих «рогатых господ», зачастую, державшихся за старые обычаи и привилегии лишь из-за страха перед всем новым и неизведанным.

— «Командир оставила его в своих покоях. Во дворце» — Оглянувшись, я увидела Берил Лиш, грациозно отставившую точеную ножку на входе в зал. Позади белой единорожки толклись ее подруги или фрейлины – я так и не разобралась, в качестве кого околачивались поблизости эти юные дамы. Удовлетворившись произведенным эффектом, она двинулась вперед, обходя по кругу уставленные сладостями и фруктами столы – «Ты же знаешь, Маскотт, что это такое, правда? Ох, погоди – у тебя же нет своих покоев во дворце, правда? И у родителей тоже… Ах, прости мне мою бестактность! Наверняка это из-за восхищения твоим платьем – оно такое… Такое… Красивое. Как торт. Большой, сладкий, липкий, абсолютно безвкусный торт».

— «Кентурион Берил Лиш, попрошу вас подойти ко мне» — сделав несколько шагов назад, я вышла из зала, поманив к себе белую единорожку. Буквально втоптав в салат свою соперницу, не способную тягаться с красоткой ни богатым, со вкусом сделанным платьем, ни происхождением, которое Лиш упорно скрывала как от меня, так и от остальных офицеров, кобылка поспешно двинулась вслед за мной в коридор, выйдя из зала, огласившегося за ее спиной многоголосым хихиканьем. Выйдя из него на террасу, я прикрыла остекленные двери, и остановилась возле небольшого фонтана, чья прохлада разгоняла духоту последней ночи весны.

— «Что ж, благодарю за поддержку. Это было…».

— «Находчиво, мэм?».

— «Даже очень» — я поймала копытом звонкие струи, и поежилась, когда теплая вода юрко побежала по моей ноге, мгновенно очутившись под брюхом – «В следующий раз подумай о том, что иногда противника добивать совершенно не обязательно. Достаточно просто осадить, поставить на место. В общем, не делать из него врага. Ведь это те пони, ради которых мы все проливали свою кровь в тех лесах и горах».

— «Она просто выскочка из захиревшего рода. Ни средств, ни воспитания – только амбиции и хорошее происхождение» — глаза единорожки были прикованы к бугристому шраму на моей правой передней ноге. Бегущая вода струилась прямо по алой, лишенной шерсти полосе, отчего она казалась практически черной в зыбком свете луны – «Мэм… Могу я спросить?».

— «А стоит ли?» — настроение было меланхоличным. Мое сознание раздваивалось, и пока я разговаривала со своими молодыми подопечными, каждая из которых, к слову, была на голову выше меня, что-то внутри плыло по темной реке, неловко вылезало из какой-то лодки — и падало на черный песок – «А то ведь и я могу поинтересоваться, где же ваши славные родители, которые отпустили вас в Легион, да еще и ни разу не написали мне хотя бы парочки ругательных писем, в которых подробно объяснили бы, как именно мне следует командовать моим же подразделением, учитывая великую честь, оказанную нам нахождением в нем парочки выскочек из богатых родов».

— «Ммммм… Я думаю, что это вряд ли случится» — уловив, куда дует ветер, единорожка тотчас же прикусила язык, и постаралась как можно тщательнее разубедить меня в необходимости срываться, и кого-то искать в полутемном дворце – «Просто отец – он единорог старой формации, и старых взглядов… И кроме того, он много путешествует. Далеко. Очень-очень далеко».

— «Ну, раз так…» — пожав плечами, я улыбнулась, и вынула копыто из фонтана. Высоко над городом крутился целый рой светлячков, и ценой определенных усилий я все же смогла разглядеть над нашими головами фигурки пегасов, носившихся в странном танце между множества облачков – «Странно. И чего это они снова там выдумали? Неужели утренний ливень?».

— «Просто ищут компанию на ночь» — с облегчением откликнулась Лиш, радуясь тому, что смогла съехать с такой скользкой темы, как ее неуловимая родня, интересовавшая меня все больше и больше – «Видите эти фонарики, мэм? Каждый цвет означает различные предпочтения во время постельных утех. Говорят, в облачных городах для этого используются вставные перья разных цветов, но уверяю вас, что я ни разу не была ни в одном из таких заведений!».

— «Верю. Как самой себе верю» — хмыкнула я. Что-то странное творилось с моей головой, и меня все сильнее тянуло куда-то назад, во дворец. Это было похоже на зов перевертышей, но теперь мне казалось, что он исходил откуда-то изнутри. Чьи-то пальцы сжимались в кулаки, хрустя попавшими в них камнями, и помогали подняться отвыкшему от движения телу – «И поэтому вы вдруг все вместе, ни разу не сговорившись, надели на себя эти замечательные подвязки?».

— «Мэм!» — смутившись, воскликнула Берил. Стоя передо мной, она на миг позабылась, и чуть дальше, чем нужно отставила заднюю ножку, выскользнувшую в разрез ее платья, струившегося по телу кобылки подобно лазурной волне. Я заметила, что все три подруги носят одинаковые колечки украшенной оборками ткани, заколотой золотыми фибулами с изображением метки белой единорожки – «Как вы…».

— «Пусть я тупая, Берил, но не слепая же. Что это?».

— «Это… Знак. Нашего табуна» — неохотно выдавила из себя гордая доселе кобылка, бросая затравленный взгляд на своих подруг. Те, впрочем, выглядели не лучше, и казалось, готовы были сорвать свои украшения, выдавшие их с головой – «Мэм, я прошу вас не говорить никому про то, что вы видели. Отец… Он единорог очень старой закалки, и может не понять наших чувств!».

— «Хорошо. Я просто спросила» — хмыкнув, я потрепала ее крылом по плечу, и направилась обратно к двери. Мне показалось, что я уловила за ней какое-то движение, и выбросила из головы обалдевшие морды оставшихся у фонтана кобыл – «Последний раз я надевала подвязку на свадьбу. Надо же быть в курсе последних тенденций и мод, верно?».

— «Я лично принесу вам последние журналы!».

— «Договорились» — покивав, я резко распахнула дверь, и ворвавшись в коридор замка, оглянулась по сторонам – «Что ж, тогда до послезавтра, опцион Берил Лиш. И помните – может, мы в чем-то и сильнее окружающих нас пони, но именно этих пони нам выпала честь защищать».

«Странный какой-то был разговор» — думала я, бесцельно шатаясь по замку. Часы в покоях, мимо которых я шла, негромко и деликатно звякнули – два ночи. Они были нужны слугам и гостям – но не принцессам, в покоях которых я никогда не видала каких-либо механизмов для отсчета времени, которые можно было бы использовать, а не любоваться ими, как какой-нибудь замысловатой клепсидрой. Казалось, что каждый из нас хотел что-то сказать окружающим, но каждый раз, для чего-то, прятал свои мысли под ворохом словесной мишуры. Я недоумевала, как пони могли испытывать удовольствие от подобного общения, похожего на путешествие в бочке, наполненной кучей змей и пауков, пока мне на ум не пришли наши невинные «экзерсисы», которыми мы развлекались с Госпожой – «Но, наверное, и он нес в себе какой-то урок. Все они несут свой урок, вот только жаль, что не все из них я могла бы усвоить.»

Коридоры полнились жизнью. Это было странно и нелогично но, если бы вдруг принцессам пришла в голову блажь спуститься и походить со мной по сонному замку, их непременно ждала бы масса сюрпризов, причем самого пикантного толка – особенно, если бы она нашла любопытной мысль проследить за некоторыми знакомыми ей кобылами.

Некоторых из приятельниц я уже видела, и не переживала за них, убедившись, что те вполне вольготно чувствовали себя во дворце. Похоже, знаменитая на всю Эквестрию Большая Шестерка героинь разделилась, и завершала празднование Равноденствия согласно их собственным предпочтениям. Рарити, как и Твайлайт, быстро сыскала себе кавалера, и мне показалось, что я слышала басовитый хохоток Эпплджек, вместе с возбужденным фальцетом Пинки доносившийся из летнего павильона, веселье в котором все еще било через край. Вопрос с Рэйнбоу Дэш еще оставался открытым, но я не сомневалась, что она снова вилась где-то возле своих кумиров.

«Интересно, и что же все-таки означали эти разноцветные огоньки, о которых токовала Берил Лиш? Типа «Красный цвет – хочу миньет», или типа того?» — на большее фантазии у меня не хватило, но сама реальность вокруг могла дать фору любым мечтам. Жаркая летняя ночь полнилась шорохами, шелестом голосов, шагами и тихим смехом, источники которого скрывались от моих глаз, причем в некоторых случаях – с удручающей поспешностью, подтягивая на бегу спадавшие платья и пиджаки. Но иногда мне самой приходилось скрываться в тенях или стенных нишах, пропуская мимо воркующие парочки.

Огромную лодку выбросило на берег. Драккар стоял накренившись, зарывшись килем в крупный, черный песок, и грозно выставив вперед обломок, бывший когда-то резным изображением, украшавшим его нос. Большая ее часть исчезла, отправившись вслед за костлявым страшилищем, что посмело… Дерзнуло…

— «Ох, дорогой Свифт, вы так романтичны! Я вся дрожу, когда слышу ваш голос!» — вынырнувшая из бокового прохода парочка приблизилась, и не заметив меня, остановилась у бюста одного из древних министров.

— «При виде вас, дорогая Левер, мне хочется петь, хочется читать стихи! Мои чувства отчаянно ищут взаимности, ищут ответа…».

— «Ох, вы так милы! Ну, тогда начинайте… Нет, не это! Стихи».

— «Любовью оскорбить нельзя,

Кто б ни был тот, кто грезит счастьем.

Нас оскорбляют безучастьем!» — приятным голосом, вдохновенно произнес жеребец.

Обломки разрушенных во время схватки скамей полетели на черный песок. Падая от изнеможения, я ударился всем телом о берег, и пропуская сквозь пальцы хрустевшие камни, пытался нащупать среди них те, что покрупнее, молча глядя на безжизненный берег, уходивший в темноту. Там, подобно обглоданным ветром и ливнями костям, белели руины каких-то строений».

— «Природу трудно изменить,

Но жизнь изменчива, как море.

Сегодня – радость, завтра – горе,

И то и дело рвется нить!».[10]

— «О, вы так романтичны, мой Свифт! Моя решимость тает, я вся дрожу!».

— «Позвольте мне увлечь вас в тень этого дружеского алькова…».

Крадучись, словно вор, я выскользнула из темноты, и осторожно ступая, двинулась прочь, стараясь не думать о том, что происходило в полумраке алькова. О звуках поцелуев и томных вздохах, доносившихся до меня из темного закутка. О таких удобных, покойных банкетках, словно нарочно поставленных в каждом из них. О шелесте юбок и сдвоенном вздохе, ознаменовавших единение еще двух душ, нашедших друг друга этой ночью. Кем бы ни были эти Левер и Свифт, я мысленно пожелала им удачи, пробираясь мимо огромных гобеленов, фигуры на которых, казалось, едва заметно двигались – все они, как один, казались мне витражами, надолго врезавшимися в мою память.

Огонь загорался неохотно, чадя и стреляя, словно плюясь на отсыревшие доски. Оглянувшись на свою драгоценную ношу, я переложил ее поближе к огню, и вновь заработал камнями, наполнив соленый воздух кислым запахом кремня.

Ночь становилась все жарче, и с меня градом лил пот. Казалось, в груди поселилось крошечное солнце, и оглядываясь, я удивлялась тому, что за мной еще не тянулся огненный след. Стражи на постах провожали меня совершенно безумными, осоловелыми глазами, уже не пытаясь противостоять группкам фрейлин и горничных, с тихим, мышиным топотком носившимся по коридорам в поисках свободного жеребца или кобылы. Предпочитавшие общество себе подобных вели себя более сдержано, но кое-где я натыкалась на лязгавшие сталью фигуры, даже во время этой любовной лихорадки не забывавшие про долг и устав. Реальность плыла и искажалась, и мне почудилось, что я слышу знакомую песню, доносившуюся откуда-то с верхних этажей дворца.

«Wise men say

Only fools rush in.

But I can't help

Falling in love with you».

Жар от занявшегося наконец дерева опалял, заставляя отсесть подальше от костра. Теперь его хватит надолго, и я поднялся, глядя на белую башню, торчавшую среди руин. Болезненно-желтая, луна серебрила ее стены, а окошки, казалось, блестели нетронутыми стеклами, обещая приют и защиту.

Ноги сами несли меня по качавшемуся коридору, между множества самых разных пони, мелькавших перед моими глазами. Песня звучала все громче, маня меня, словно глупого мотылька, летящего на огонь.

«Shall I stay?

Would it be a sin?

If I can't help

Falling in love with you».

Ноги сами несли меня к руинам. Оглянувшись, я убедился, что наша лодка все так же лежит на берегу, а костер и не думает гаснуть, и вновь двинулся вперед, за призывными звуками песни – древней, как сам мир.

Like a river flows

Surely to the sea,

Darling so it goes

Some things are meant to be».

Ковер коридоров сменился мрамором винтовой лестницы, оставляя за моей спиной дышащий, стонущий, вздыхающий, смеющийся и целующийся коридор. Странный запах наполнял мой нос, заставляя тело распахивать крылья, и молить, требовать присоединиться к тем пони, что остались внизу, позади. Голова же тянула вперед, сладко кружась от ощущения чего-то огромного и прекрасного, что ждало меня в конце пути.

«Take my hand,

Take my whole life too!

For I can't help

Falling in love with you!».

Песок берега сменился старым, потрескавшимся мрамором древних залов. Лишенные крыш, они казались старыми, заброшенными декорациями, и только теплые огоньки манили меня обещанием чего-то знакомого и желанного, милого и уютного, как шуршание и поскрипывание старого патефона, певшего песнь любви где-то на приближавшейся вершине башни.

«Take my hand, take my whole life too.

For I can't help

Falling in love with you.

For I can't help

Falling in love with you».[11]

Песня – я знала эту песню. Бархатный голос Пресли вел меня все выше и выше, мне казалось, что я раздваивалась, что это не я, а кто-то другой, не копытами, но босыми ногами ступает по прохладным ступеням, щурясь от яркого света. Ровный, желтый, теплый, он горел все ярче и ярче, пугая какую-то часть меня, с шипением прикрывавшуюся от этого сияния черным кожаным крылом, в то время как другая – неудержимо рвалась вперед, волоча меня за собой. К искуплению. К прощению.

К мечте.

* * *

С высоты моего роста она казалась не очень большой – размером со среднего пони, но гораздо, гораздо изящнее, грациознее, соразмернее любого живого существа, виденного мной когда-либо в той, и этой жизни. Ее голова едва доставала мне до груди, а лавандовые глаза глядели с каким-то странным выражением, понять которое я так и не смог. Я не знал, нужно ли было склониться перед белой красавицей, или распластаться перед ней на полу; а может, подобно моим соотечественникам, остаться стоять, демонстрируя несгибаемость человеческого духа – глаза стоявшей передо мной пони не давали ответа, да и она сама не спешила что-либо предпринимать., словно давая мне возможность самостоятельно решить этот вопрос… Поэтому я сделал то, что подсказывало мне сердце – я опустился перед ней на колени, и медленно протянул вперед руки, привлек к себе, мягко потянув за холку и гибкую шею.

Сопротивления не последовало – с тихим всхлипом пони ринулась ко мне на встречу, опрокидывая на ковер. Длинная шея изогнулась вниз и в сторону, и я буквально утонул в лавандовом свете сверкающих глаз, прижимая к себе обосновавшееся на мне тело кобылы. Мои пальцы погрузились в мягчайшую шерсть на боках и загривке, так не похожую на жесткие, хрусткие шкуры исчезнувших лошадей, прошлись по основанию хвоста, изогнувшегося навстречу моим рукам, мимолетом огладили крепкие, пышные ягодицы, и зарылись в густой, невесомый пух у основания крыльев.

«Что мы делаем?» — мысль появилась и исчезла, смытая жаром завозившегося на мне белоснежного тела. Мягкие губы накрыли мой рот, копыта уперлись в грудь, а по животу пробежала короткая дрожь, спускавшаяся все ниже и ниже, заставляя меня смущенно ворохнуться, стараясь не выдавать возбуждения, внезапно охватившего чресла. Она была увесистой, но не более – отпрянув, аликорн очаровательно покраснела, когда заметила, что я негромко покряхтываю под весом оккупировавшей мой живот кобылицы, но мои руки удержали ее, крепко прижимая к груди. Мои руки переместились на ее бока, спину, огладили пикантную ложбинку вдоль позвоночника, и удобно устроились на крупе и между лопаток, ощущая, как ходят под белоснежной шкуркой крепкие мышцы, то собираясь в стальные канаты, то расслабляясь под моими пальцами, словно желе. Ладони мягко двигались по напряженному телу, разглаживая, расправляя мельчайшие складки на шкурке, и заставляя хвост судорожно выгибаться, а крылья – подрагивать, расправляясь над нами великолепным шатром.

— «Что же мы делаем…» — тихонько выдохнула аликорн, когда мои руки вернулись под крылья, массирующими, потягивающими движениями проходясь по судорожно развернувшимся конечностям крылатой кобылы. Движения пришли сами, струясь через вновь обретенное тело из невообразимой бездны веков, и мне показалось, что это не я, а бесчисленные поколения моих предков оглаживают стоящих перед ними коней, крепкими, уверенными движениями расслабляя напряженные мышцы, одним лишь прикосновением сообщая спокойствие готовым сорваться с места телам. Тысячи лет бок о бок, тысячи лет вдвоем – люди как кони, и кони, подобные людям – отпечатались в самой человеческой сути, и мне казалось, что сама седая старина, вместе со мною, прикасается к нависавшему надо мной напряженному телу, то уверенно проходясь ладонями по бокам и шее, то самыми кончиками пальцев массируя ложбинки под крыльями, утопая в лебяжьем пуху, то крепко притягивая к себе изогнувшуюся шею, ощущая эфемерную легкость разноцветных волос.

— «Нет-нет-нет-нет… Мне так многое нужно узнать…» — голос сорвался на шепот, когда мои ладони огладили судорожно выгнувшуюся спину; прошлись, растопырив пальцы, по шкурке на боках, и мягко обхватили чуть пышноватые ягодицы. Задние ноги чуть дернулись, пробуя на прочность мой живот, рождая воспоминания о кошках, которые когда-то любили вот так забираться на своих хозяев, и резким толчком, похожим на удар боксерской перчатки, спрыгивать с них, словно не сами они, только что, настойчиво лезли на лежавшего человека, требуя внимания и ласки – «Я хотела спросить… Нет! Не важно! Все не важно!».

Улыбнувшись пришедшей в голову мысли, Селестия распахнула подрагивавшие крылья, и вновь накрыла волосами мое лицо. Я лежал под ней по-прежнему обнаженный, растянувшийся во весь рост, и аликорн кокетливо хихикнула, когда ощутила, что несмотря на все мое смущение, все старания выглядеть достойно, мое тело было куда как не против оккупировавшей меня тяжести. Рука уже привычным жестом потянулась прижать к себе теплое и мягкое, лежавшее на груди – как давно все это началось? Как давно я находился в том месте, подвешенный между перевернутой чашей темного неба, и непередаваемо глубокой бездной, раскинувшейся где-то внизу, в глубинах черной воды? Уже привычка, а не осознанные действия, заставили пальцы собрать в пригоршню шкурку между лопаток кобылы, и подержав, отпустить, движениями ладони расправляя шуршащие волоски, вызвав к жизни негромкий вздох.

Ах, да… Кажется, там у них довольно чувствительно местечко?

В своих предположениях я не ошибся, но несколько недооценил любознательность белой красавицы, с бесшабашностью молодости тотчас же ринувшейся исследовать разницу и соответствие наших тел. Мои чресла оказались в прекрасном плену роскошных ягодиц, игриво сжавших вздрогнувшее естество – отклонившись назад, без долгих и захватывающих прелюдий, кобыла слегка приподняла свой круп, и уверенным, точным движением насадила на меня свое тело, вжимая в мягкий ковер.

— «Ооооооо…» — негромко выдохнула Селестия. Остановившись, она уперлась передними ногами в мою грудь, запрокинула голову, и замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям, затем медленно, очень медленно качнулась вперед. И назад. И снова вперед…

Странные ощущения затопили меня с головой. Казалось, мои бедра попали в самую настоящую топку, с жадностью пожиравшую каждую клеточку очутившегося в ней тела. Ни возвышенных признаний в любви до самого гроба, ни долгих прелюдий, ни утомительных ласк – кобылица знала, чего жаждала, и споро принялась за дело, все быстрее подпрыгивая на моих бедрах. Не выдержав, я протянул вперед руки, и сжал ладонями крепкую, ладную грудь, стараясь замедлить эту безудержную скачку – но опоздал, и с негромким выдохом-стоном белоснежная красавица сама упала мне на грудь, обессиленно раскинув зашуршавшие крылья. Бедра принцессы разжались, выпуская меня из горячих, суховатых объятий, заставив смущенно кашлянуть от странного ощущения, что по нежной коже чресел недавно прошелся наждак, от странной, но ожидаемой неудачи, от беспокойства за то, смогла ли прекрасная дама, так внезапно появившаяся передо мной во плоти, получить от всего произошедшего хоть толику удовольствия.

— «Прости, что повела себя не слишком гостеприимно» — а вот и первая фраза. Я ждал ее, как мужчины ждут возможности закурить после постельного многоборья. Сколько бы нам ни было лет, сколько бы мы ни прожили вместе, но каждый раз мы исполняем этот привычный уже танец – и черт возьми, в каждом его действии, в каждом па мы ощущаем дыхание времени. Так наши предки лежали возле костра, разметавшись на шкурах и тряпках, и глядя на звездное небо, тихонько обращались друг к другу и к лошадям – выныривая из ночной темноты, они обеспокоенно пофыркивали, и убеждаясь, что с нами ничего не произошло, вновь исчезали в ночи — «Но боюсь, что мое тело возобладало над разумом. Скажи, это было не слишком неприятно или непривычно?».

— «Ты была потрясающа. Сногсшибательна» — о, женщины! Везде, во все времена, вы одинаковы – но разве не это привлекает нас к вам, словно мотыльков, летящих на огонек свечи? Говорить что-нибудь вроде «Ты нуждалась в этом» я посчитал просто пошлым, когда в моих объятьях лежала прекраснейшая из женщин – «Никогда еще это не происходило так замечательно, как с тобой!».

— «Дааааа? И как часто ты это произносил?» — коварно поинтересовалась принцесса. Лавандовый глаз с хитрым прищуром требовательно заглянул мне в глаза, в то время как второй скрывался за прядью роскошной гривы – «Что-то внутри меня подсказывает, что вы, сэр, обманываете бедную кобылку. То есть, попросту врете».

— «Конечно» — наше дыхание восстановилось, и я все сильнее ощущал те неудобства, о которых забыл, впервые прикоснувшись к белой соблазнительнице. Я знал, что мне нужно о многом спросить, а еще больше – узнать, как долго я смогу оставаться в этой башне, пронизанной лучами теплого летнего солнца… Но ничего не мог с собой поделать. Так мы не можем оторваться, получив в руки священный дар, исполнение всех наших желаний, поэтому я отбросил глупую мысль – кому это важно? – поняв, что за каждый момент, проведенный рядом с Селестией, готов был заплатить бездной веков. Услышав мой ответ, принцесса возмущенно зафыркала, завозившись у меня на груди, но затихла, ощутив на холке тяжесть прижавшей ее ладони – «Это было всего лишь замечательно, но вот тут, в груди, я чувствую маленькое счастье от того, что могу держать тебя в руках. Хотя, конечно, мы оба немножко поспешили».

— «И что же мы теперь будем делать?» — потешно сморщила носик принцесса. Белое ушко, потешно просвечивавшее в лучах солнца розовой сеточкой сосудов, озадаченно дернулось, когда я мягко подул на него – «Когда я впервые почувствовала касание твоих мыслей, я решила кое-что узнать о вашем виде, но кажется, эта инструкция оказалась довольно неполной, и достаточно однобокой… И в целом, в ней почему-то был освещен только этот момент».

Я усмехнулся в усы, представив, что за «инструкцию» она могла откопать в памяти древнего компьютера.

— «Тогда, как я думаю, нужно это исправить!».

И мы попытались исправить огорчение от неловкости первой встречи. Замолк на столике патефон, грустно повесив помятый свой раструб, свернутый на бок небрежно пущенным в него накопытником; склонили головки цветы, растекался по блюду сок виноградин. Жадно хватая зубами и пальцами фрукты, мы утоляли обрушивавшиеся на нас голод и жажду, после чего вновь оказывались среди подушек – большая часть собранного на полу ложа не перенесла наших бурных объятий и ласк, и в строю остались лишь самые стойкие, самые жесткие, которые мы приспособили для наших фантазий и нужд. Сперва мы и в самом деле не торопились – взяв в руки цветок, я пытался изобразить из себя ловеласа, и что-то выдумывал с ним, но кажется, не преуспел, и роскошная роза оказалась на крепких зубах аликорна, придавая дыханию Селли острый цветочный аромат. Рассмеявшись, мы бросили корчить из себя утонченных повес, и теперь уже я навалился на застонавшее подо мной белоснежное тело, крепко оглаживая вздымающиеся бока, и вздрагивавший от моих движений живот. Сперва эта поза казалась нам интригующей и необычной, но вскоре прискучила, и теперь уже розовогривая кобылица, смеясь и дразня меня языком, широко, непристойно, и безумно возбуждающе раскинулась на подушках, подложенных под спину и поясницу. Это зрелище настолько меня потрясло, что в себя я пришел лишь через какое-то время, сжимая в объятьях тяжело дышавшего аликорна, чьи копыта порядком ободрали мне спину и бока. Недолгий отдых под тихий звук поцелуев, немного подушек под круп – и вот уже белоснежная кобылица отдавалась мне с той покорностью, что составляла основу любви между мужчиной и женщиной. Словно признавая мое право на это чудесное тело, она покорно склоняла прекрасную шею, но вновь поднимала ее вверх, и запрокидывала голову, не в силах противостоять напору моих бедер и рук, вынуждая раз за разом уворачиваться от острого рога, мелькавшего в опасной близости от моей груди. Ее бедра сжимались, а мягкое, влажное, горевшее печью нутро жадно стискивало, массировало мое естество, и от этого ощущения я буквально терял голову, раз за разом сжимая, притягивая к себе вздыбленные от желания крылья, стремясь познать как можно глубже это чудесное существо, продлить наслаждение, от которого слезы текли по моим щекам, мгновенно испаряясь от жара. Голова кружилась, пот заливал наши тела, снова и снова бросавшиеся друг на друга, чтобы наполнить покои сладостными, развратными звуками соития двух существ, потерявшихся в этом вихре наслаждений, и державшихся друг за друга, как за спасительные якоря. Быть сверху определенно понравилось солнечной принцессе, и она демонстрировала тщательно скрываемый до того, но от этого не менее бурный и зверский темперамент, мотая из стороны в сторону развевавшейся гривой, и сокрушая своими ударами мои бедра и пах, словно стараясь извлечь из себя как можно более громкие и влажные звуки, эхом разносившиеся по комнате, утопавшей в алом свете заката.

— «Еще фруктов?».

— «Пожалуй, хватит. Иначе я, по примеру наших предков, и в самом деле… Хммм… Описаюсь» — тихий шепот из-под крыла. Тяжелое дыхание двух тел – уставших, измазанных любовными соками, но счастливых так, как пожалуй, не может быть счастлив никто – «Улыбайся сколько тебе хочется, но это и вправду когда-то было естественным выражением благодарности за самое большое удовольствие, которое только мог доставить своей кобыле жеребец».

— «Из твоих копыт – хоть яд!».

— «Серьезно?».

— «Конечно. Хммм… А давай-ка воспользуемся вот этой чудесной вазой?».

— «Ах ты…» — веселых смех, шутки, и недолгое смущение от того, что мы открывали друг в друге, и как раскрывались друг перед другом. Упоминание о старине вновь разожгло нашу фантазию — подушки полетели в угол, столик с отломившимися ножками превратился в древнее ложе любви, и мы сделали все еще раз – так, как полагалось в старину у этого четвероногого народа. Укусы, рычание, стоны – и пролившееся золото удовольствия, как скрепляющая сделку печать. В чем-то мы были поистине старомодны, развратникам и развратницам двора, пожалуй, нечего было бы извлечь из этого зрелища, кроме поз – но я мог бы поклясться, что никто в этом мире не чувствовал себя свободнее и беззаботнее, чем мы в эти часы. Наши тела стали едины, мы без смущения притрагивались друг к другу, лаская и изучая, казалось, самих себя. Милые шутки Селестии, мое старомодное ехидство, подколы и признания, стон наслаждения и шепот любви – мы познали их, и под конец, уже не могли оторваться друг от друга, лежа среди разнесенного в пух и прах кабинета.

— «Теперь я знаю, как выглядит рай».

— «Я помню это слово. Место, похожее на Небесные Луга, куда уходят те, кто оставил нас» — голос аликорна беззаботен, но в лавандовых глазах поселяется тщательно скрываемое беспокойство – «Место вечного блаженства, и вечной любви — ты же не собираешься покидать меня, правда?».

— «Я отдал бы все, что имею за то, чтобы вечно держать тебя в своих руках».

— «Правда?».

— «Я готов вырвать себе сердце лишь для того, чтобы ты мне поверила» — успокоившись, розовогривая положила мне голову на грудь, еще тяжело вздымавшуюся после последних утех. Кажется, после земнопони мы попытались вспомнить пегасов, но крылатое племя не отличалось изысканностью в этих вопросах, предпочитая брать количеством и напором, поэтому наши изыскания остановились на единорогах. Забавно, а я и не знал, каким чувствительным, оказывается, бывает этот рог, и какой на самом деле, оказывается, он шершавый для человеческого языка – «Ты – мое солнце, Селестия».

— «Тия. Зови меня Тия. Пожалуйста» — от нее одуряюще пахло овсяным печеньем, розами и виноградом. Шерсть, ставшая хрусткой и влажной от пота, раздавленных фруктов и наших соков, мокрыми прядями скользила сквозь пальцы, а небольшие, розовые бусинки теплого, мягкого вымени легко перекатывались в моих пальцах.

— «Ты – мое солнце, Тия. Моя душа. Пусть и несколько потрепанная, как я погляжу».

— «Негодяй и развратник!» — тихонько выдохнула она. Боже, если бы кто-то слышал этот голос, этот тон, которым она произнесла эти слова… Лавандовый глаз приоткрылся, и смешно сморщив мордочку, прекрасная кобылица, дразнясь, показала мне язык – «Старое, древнее чудовище… Мое чудовище. Только мое».

— «И ты – моя, Тия. Только моя» — моя рука исподволь прошлась по подбородку, приводя в порядок растрепавшуюся бороду. Пусть и короткая, она выглядела также помято, как и вышедшая из моих рук аликорн – «Отныне – и навсегда».

— «Ты… Ты и вправду хочешь…».

— «Да, моя любовь. Я следил за тобой все эти годы, и теперь, когда я смог хотя бы на секунду вырваться из того странного места, где нахожусь я, или моя душа – я хочу посвятить себя тебе. Всего, без остатка. Ты – идеал, Тия. Ты – идеал женщины, который мужчины воспевали в веках».

— «Тогда оставайся!» — решение было принято быстро. Подняв голову, Селестия впилась в меня широко распахнутыми глазами – «Оставайся, молю! Останься здесь, со мной – и этот день будет длиться вечно!».

— «Моя душа всегда с тобой, любимая» — мы были не молоды, я и она. Нам не было нужды в долгих признаниях, больше похожих на попытки убедить друг друга в подлинности чувств с помощью витиеватых выражений. Мы уже принадлежали друг другу, и наши слова лишь скрепили печать, которой мы сковали наши тела и души – «Но день, как и ночь, не может длиться вечно».

— «Может!» — чего я не ожидал, так это яростной вспышки, с которой кобыла вскочила мне на грудь, заставив крякнуть под навалившимся весом – «Может, ибо этого хочу я! Разве я не достойна?! Разве я не заслужила?! Счастье для всех, счастье для каждого — а что же останется мне?!!».

Я молчал. Слов было не нужно – они бы лишь повредили. И я давал ей выговориться, излить на меня всю ту горечь и боль, которую прекрасная кобыла носила в себе сотни лет, изредка позволяя своему телу получить толику удовольствия во время коротких, но бурных Равноденствий. Она говорила, убеждала, кричала и даже плакала — но я видел, как жаркое солнце клонится к закату. Как нарастает жара. Как движутся тени по полу, медленно переползая на стены огромного кабинета. От жара трещали волосы и плавились свечи, а фрукты раскисли и съежились, словно устрашившись громового голоса аликорна.

— «Ты знаешь, что мне придется».

— «Нет!» — ответ тверд, категоричен. Решение принято, и обжалованию не подлежит – «А ты – ты даже не представляешь, глупец, на что способна кобыла ради своего жеребца!».

— «Она способна на все, и даже больше. Как и мужчина – ради своей женщины» — рука аккуратно поднимается по шее, сведенной судорогой гнева, и обжигаясь, отдергивается – грива сидящего на мне аликорна превращается в настоящий огонь. Яростное пламя бушует в глазах, а рот превратился в жерло вулкана, пышущего жаром, огнем, и праведным негодованием – «Разве что жизнь отобрать у невинного они не способны».

— «Что? Что ты лопочешь, дурачок?» — от тона, каким задан вопрос, волосы на руках становятся дыбом, чтобы мгновенно сгореть, соприкоснувшись с пламенем, рвущимся из глазниц. Приблизив морду к моему лицу, объятая внутренним пламенем фигура шипит, как заливаемый водой костер – «О, ты хочешь попробовать убедить меня оставить все, как есть? Скажешь, что «твоя Тия» никогда бы так не поступила? Осудишь мое желание? Ну же! Говори!».

— «Нет. Я не осуждаю тебя, и никогда не собираюсь делать это впредь» — наверное, она ждала другого ответа. Быть может, тупой покорности, или велеречивых убеждений – но не руки, что обжигаясь, схватила ее за шею, прижимая к запахшей паленым груди – «Я лишь всегда буду рядом, моя хорошая. Ты упадешь – я подхвачу тебя. Ты оступишься – я подставлю плечо. Мы с тобой едины, моя хорошая, моя родная. Разве ты это забыла? Разве ты забыла, что есть еще одна живая душа, с которой я связан? С которой мы связаны оба?».

— «Неважно! Ей повезло, что она вообще появилась на свет!» — шея аликорна напряглась. Она еще пытается вырваться, начать накручивать себя криком, но рука все так же сильно и властно держит ее на груди – «Нет ни ее, ни других – только ты, только я, и только наши желания!».

Запах паленого становится уже нестерпимым, и я был готов разжать руку, с проклятиями выдергивая ее из огня, когда она сдалась, и прижалась ко мне всем телом, пряча прекрасную морду у меня на груди. Пламя погасло, и я смог, наконец, опустить на ковер пострадавшую руку, едва не закричав от пекущей боли, поселившейся в левой кисти.

— «Ох, стихии! Тебе больно?!» — кажется, я все-таки вздрогнул, чем выдал себя с головой.

— «Из твоих копыт – хоть яд» — наполненные слезами глаза придавали мне сил, заставляя не думать о боли – «Ты чувствуешь? Время пришло. Но ты справишься, я верю. Ты найдешь выход, Тия. Я буду ждать – и искать его, вместе с тобой».

— «Я… Я найду его. Обещаю! Ты слышишь?!» — последние лучи заходящего солнца скользят все быстрей и быстрей, словно стараясь как можно быстрее добраться до потолка, и исчезнуть, погружая во мрак этот мир – «Клянусь, я найду способ!».

— «Я тоже. Клянусь, я пройду через ад и рай, чтобы снова увидеть тебя – во плоти» — я поднимаю внезапно ослабшую руку. Боль исчезла, а с нею пришла и пугающая прозрачность, медленно разливавшаяся по телу. Увидев мои глаза прямо сквозь поднятую руку, белая кобылица вновь всхлипнула, и прижалась щекой к моей ладони, словно пытаясь хотя бы на секундочку отложить миг расставания – «Я уже иду к тебе, милая. Просто дождись. И… И позаботься о нашей общей знакомой».

— «Я… Я знаю. И прости меня, слышишь? Я была не права» — совсем не по-королевски, словно обычная женщина, всхлипнула та, что навеки заняла мое сердце – «Я обещаю, что позабочусь о ней. Только ты береги себя, прошу!».

— «Я всегда буду рядом» — золотой орнамент вдруг потемнел, и пришел в движение, извиваясь по потолку, словно змея. Комната все быстрее стала погружаться во мрак, в котором растворялась, становясь золотистым туманом, призрачная фигура, тянувшая ко мне передние ноги. Солнце погасло, и стены начали осыпаться вокруг меня, превращаясь в лохмотья дыма, ринувшегося на меня со всех сторон. Ветер завыл, просыпаясь, и заметался среди развалин какого-то древнего храма, перед которым, потрескивая, горел костер из сырых деревяшек, бывших когда-то остатками старого подъемника, которым грифоны таскали громадные каменные глыбы для чудовищных своих катапульт.

Вместо прекрасного тела мои руки сжимали грубый, черный песок, недобро шуршащий на холодном и влажном ветру, утекая сквозь пальцы, как само неостановимое время.

* * *

Пробуждение. Наверное, для остальных – это постепенный переход от сновидений к реальности, во время которого можно всхрапнуть, потянуться, и снова уснуть, чтобы через пять минут открыть глаза, глядя рассеянным взглядом на солнечные лучи, бьющие в занавеску.

Для меня пробуждением всегда был резкий переход от полнейшей темноты, в которой барахталась моя тушка, к реальному миру, наваливавшемуся на все пять моих органов чувств с деликатностью опорожняющегося тираннозавра. Еще секунду назад я захлебывалась в каких-то видениях, грозивших разорвать мою бедную голову на сотни маленьких фестралят – и вот я уже лежала в разгромленной королевской обсерватории, укрытая чем-то вонючим и жарким, да еще и в луже чего-то, что подозрительно пахло…

«О богини!» — распахнув глаза, я повела ими по сторонам, с ужасом узнавая один из двух кабинетов, в которых принцессы любили шпионить за своими подданными, прикрывая свои божественные делишки атласами звездного неба, и привинченным к перилам балкона, старомодным телескопом. И это при том, что этому латунному патриарху освоения близлежащего космического пространства уже давно пора было пылиться в каком-нибудь музее или на складе, где для него, похоже, просто не нашлось места, а выбросить этот раритет принцессам было просто жалко, и лень. Не говоря уже о том, что одна из них с такой же легкостью меняла звездное небо, с какой хозяйка помешивала варившийся суп! Теперь это место казалось пережившим бомбежку, пожар и нашествие пьяных яков из Якьякистана одновременно, и я в ужасе зажмурилась от мысли о том, что же мне будет за столь безобразную пьянку в этом месте. Что бы еще могло вызвать подобные разрушения? Разве что похождения пьяного аликорна, но я была уверена, что обе принцессы вчера и не притрагивались к вину…

— «Проснулась?» — я чуть не взвизгнула от неожиданности, услышав над собой голос старшей принцессы. Сжатое спазмом горло отказывалось повиноваться, и я смогла лишь издать какой-то придушенный писк, когда прикрывавшая меня простыня приподнялась, и рядом со мной обнаружилось нечто большое, чумазое, прикрывавшее меня изляпанным сладкими пятнами крылом – «Я гляжу, ты стала ранней пташкой, Скраппи».

— «Я… Мы… Это…» — выдавила из себя я, вновь поперхнувшись при виде принцессы. Ее Высочество, Селестия Эквестрийская, изволила пребывать в чрезвычайно растрепанном виде – густая, тяжелая грива топорщилась сотнями кудряшек, к которым кое-где прилипли косточки и раздавленные виноградины; белая некогда шкура стала пятнистой, как у леопарда – если, конечно, бывают на свете бело-красно-фиолетовые леопарды, пахнущие мускусом, фруктами, и чем-то соленым. От последнего запаха шкурка на моем загривке встала дыбом, а крылья вдруг вознамерились совершить достаточно сложный пируэт, и буквально выстрелить в потолок в могучем, не поддающемся контролю утреннем стояке.

— «Надеюсь, тебе удалось поспать?» — увидев, что мои глаза были готовы выпрыгнуть из глазниц и покатиться по полу, принцесса хитро ухмыльнулась, и словно решив окончательно убедить меня в том, что я полностью и бесповоротно рехнулась, перекатилась на другой бок, будто и не замечая захрустевших под ней фарфоровых черепков и подозрительной лужи, пропитавшей роскошный ковер – «Скажи, чем тебе так не нравится этот кабинет?».

«Мне хана!».

— «Аааа… Эээээ…» — в пустой и звонкой, словно с похмелья голове пронеслись, словно тараканы, испуганные мысли о ссылке – «Но… Разве это я?».

— «Ну, не я же!» — оскорбилась белая кобылица, протягивая копыто за чем-то, что я поначалу приняла за разбитую бутылку, оказавшуюся бокалом с каким-то густым, серебристым напитком, похожим на настоящую ртуть. Подняв его, она повела носом над краем бокала, и решительным движением втянула напиток, оставив меня недоумевать, что вообще можно почувствовать среди специфического амбре, наполнявшего комнату на вершине башни.

— «Но…».

— «Я упала. Несколько раз» — категорично отрезало Ее Высочество при виде моего дрожащего копыта, показывавшего на ее заляпанную чем-то шерсть. Речь принцессы была такой же спокойной и величавой, как раньше, но глядя на ее широкие, в половину морды, глаза я поняла, что лежащая передо мной аликорн была на полпути к тому состоянию, что и я, когда собиралась нагло, неприкрыто напиться – «Кажется, тут где-то был стол… И фрукты… Ты не видела фруктов?».

— «Ээээ… Нет» — большей частью, они были на шкуре принцессы, но мне показалось, что сообщить ей об этом мог бы и кто-то другой. Зрелище пьяной принцессы, выглядевшей и ведущей себя как абсолютно трезвый аликорн, кого угодно выбьет из колеи. Решив не противоречить, я сделала вид, что воспринимаю этот разговор абсолютно серьезно, тем временем вспоминая, где мог скрываться тот усатый господин, что так ловко перекинул на меня этим вечером свои обязанности.

— «Даже и не думай, моя дорогая» — хмыкнула принцесса, заставив меня испуганно обернуться – «Я дала Реджинальду отгул. Пусть все остается как есть».

— «Ох, нет…».

— «Нет?» — удивилась та, вновь прикладываясь к воронкообразному бокалу, волшебным образом оказавшимуся полным. Приглядевшись, я заметила серебристую бутылку, стоявшую в полосе лунного света, и оттого почти незаметную. Вот уж действительно, прячь вещи там, где их точно не будут искать…

— «Ваше Высочество…».

— «Хватит!».

— «Ну хорошо. Хватит, так хватит» — дрожа от непонятного страха, я осторожно приблизилась, и потянула зубами Селестию за крыло. Запах, ударивший мне в нос из-под подкрылья, заставил мои бедра конвульсивно сжаться, а хвост – встать торчком, как у хорошей борзой – «Можете меня казнить, Ваше Ве… Селестия, но мы сейчас отправимся с вами в королевскую сауну, и вот там уже можете утопить меня, словно щенка. Уже после того, как я вас помою».

— «Я подумаю над твоим предложением» — лениво отозвалась та. Все ее поведение, все жесты, манеры были так непохожи на ту спокойную, царственную уверенность, что впиталась за века в саму суть этого прекрасного существа, что я поневоле подумала – а не королевский ли это шут, арлекин, коим по штатному расписанию дворца числилась Саншайн Бугсон, взялась морочить мне голову? Решив до конца прояснить этот вопрос, я уже уверенней подошла к протестующе задравшей копыта к потолку пони, наклонилась над ее головой, чтобы отклеить фальшивый, без сомнения, рог…

— «НЕ РАСКИСАЙ» — громкий шепот, от которого завибрировало мое тело, показался мне громом среди ясного неба. Мои губы шевелились сами по себе, заставляя покрыться холодным потом – «Я ЗДЕСЬ».

— «Что?».

— «Кааа… Кажется, вет-тер» — промямлила я, ощущая, что готова свалится в обморок, словно простая фрейлина, увидавшая мышь.

— «Ветер» — в лунном свете глаза лежащей передо мной кобылицы казались темными, бездонными омутами. Нет, это определенно была не Саншайн, боявшаяся меня до поросячьего визга – «Ветер… Спасибо. Спасибо тебе, Скраппи. Ветер, да… А как это будет по-сталлионградски?».

— «Ээээ… Veter. Но зачем…».

— «Не важно» — прикрыв глаза, Селестия улыбнулась чему-то, а затем неторопливо, и очень осторожно, поднялась на ноги – «Я думаю, что приму твое предложение о купании. Вот только…».

— «Да, конечно. Я доведу» — облегченно вздохнув, я постаралась как можно быстрее забыть о произошедшем. Дома, все дома – там меня ждет наша постелька и теплое одеяло, в которое я была готова зарыться с головой. А еще – стол с ящиком, в котором лежит множество самых странных пилюлек. Да, пилюли – они мне помогут. Обязаны помочь…

«Нужно написать об этом доктору Сендпейперу!».

Темнота ночного дворца, к сожалению, оказалась не такой уж и темной. Спустившись, оступившись, и наконец, покатившись, мы все же добрались до коридора, и прихрамывая на две ноги из восьми, отправились в сторону купален, дорогу к которым я заучила уже наизусть. Путь наш лежал по освещенному коридору гостевого крыла, где к нашей пьяно шатающейся компашке присоединились хранители тела, шагнувшие в нашу сторону из ниш, в которых они изображали неподвижные статуи. Честно говоря, у них неплохо получалось, и забывшись, я вздрогнула, когда возле нас нарисовались черно-красные, одоспешенные фигуры. Несмотря на определенную здравость суждений, сообщенную мной белоснежному аликорну путем выливания серебристого напитка на и без того уже испорченный ковер, походка Селестии все еще оставляла желать лучшего, поэтому моя заминка превратила дорогу до купален в самый настоящий пинбол, в качестве шара в котором выступало Ее Высочество, а выступать в качестве лопаток-флипперов, поддерживавших и отталкивавших ее от окон, дверей и иных препятствий, в достатке встречавшихся на нашем пути, сомнительная честь выпала нам. Мне, и хранителям тела, с выпученными глазами следившим за очередным виражом высокого, статного, и без сомнения, помятого королевского тела, шарахавшегося от стены к стене под негромкое, но злое пыхтение пятнистой кобылки.

— «Фууууух! Добрались!» — простонала я, устраивая принцессу в купальне. Подняться к огромной раковине-ванной она, конечно, смогла, но вот дальше дело не пошло, и махнувшая на все крылом кобылица повисла на бортике купели, выставив на мое обозрение заметно порозовевший, и лишившийся украшений круп. Я забегала и справа, и слева, так и эдак, то пытаясь втянуть в ванну пьяно хихикавшую принцессу, то подтолкнуть ее, упираясь загривком в отожранную королевскую задницу – но дело не шло. По крайней мере, пока в моей голове не всплыли чьи-то ехидные мысли по этому поводу, и спустя несколько секунд туша принцессы удивленно икнула, и быстро работая задними ногами, с шумом отправилась в ванну, опасаясь в очередной раз встретиться с полотенцем, грозно щелкнувшим по пышному королевскому крупу.

— «Знаете, Ваше Высочество – вам нужно худеть» — доверительно сообщила я Селестии. Вымотавшись как грузчик, я забыла на какое-то время о своих страхах, и устроив голову принцессы на бортике купели, принялась поливать ее из серебряного ковша. Быстро сообразив, что так мы будем копаться до утра, я открыла задвижки на трубах, и вскоре уже намыливала бурчавшего что-то себе под нос аликорна, чей голос терялся в грохоте водных струй.

— «О да? А ты… Ты – пятнистая. Вот» — спустя какое-то время, сообщила мне повелительница Всея Эквестрии.

— «И что же?».

— «Ничего. Просто ты пятнистая» — фыркнув, Селестия попыталась убрать с глаз намокшую гриву, свисавшую на ее морду, словно волосы водяного, но не преуспела, и сердито забулькала, отфыркиваясь от водопада воды, которую я обрушила на нее из большой серебряной шайки – «Скраппи… Брррр! Ты пытаешься Нас утопить?».

— «Нет. Просто вымыть. Ну, и немного протрезвить. В назидание, так сказать, за такие же эксперименты над моей свободной личностью!».

— «Пожалуй, Мы уже достаточно пришли в себя» — поспешно сообщила мне принцесса, когда теплая вода сменилась прохладной, а затем и просто холодной, обильно изливаясь на голову провинившегося аликорна. Вода в ванне напоминала чан с отходами винного производства, когда немного осоловевшая после пережитого Селестия растянулась на широкой и низкой лежанке, исходившей клубами ароматного пара.

— «Точно?» — стоя возле кранов, я угрожающе пошевелила булькнувшим черпаком – «Подумайте, Ваше Высочество, вода тут холодная и очень вкусная».

— «Пожалуй, Я воздержусь!».

— «Аааага… Посмотрим, как вы сможете произнести это утром!».

— «Скраппи, ты стала жестокой не по годам» — укорила меня Селестия, приглашающим жестом призывая меня присоединиться к ней на мраморном ложе, укрытом горячими полотенцами. Места на нем было достаточно сразу для двух аликорнов, а не то что для мелкой пегаски, робко приткнувшейся на самом его уголке – «Думаю, просить тебя принести мне немного вина было бы излишне оптимистично?».

— «Безусловно, Ваше Высочество».

— «Высочество… Безусловно…» — повторила про себя мои слова Селестия. Я заметила внимательный взгляд, которым одарила меня принцесса, и попыталась сжаться в комочек, став как можно меньше и незаметнее. Эта ночь была странной, очень странной, и мое сердце то замирало от ужаса, то преисполнялось спокойствия и доброты, что совсем не прибавляло мне уверенности в происходящем. Казалось, что я попала в какую-то сказку, абсолютно не зная, что происходит вокруг, и тыкалась любопытным бежевым носом во все щели, надеясь, что в одной из них отыщу своего белого кролика[12] – «Скажи мне пожалуйста, Скраппи – кто я для тебя?».

— «Эммм… Принцесса. Селестия».

— «Так все-таки Селестия, или принцесса?».

— «Нуууу…» — ощущение комфорта понемногу улетучивалось, уступая место раздражению, за которым замаячила злость. Одним из немногих, что я могла ненавидеть, это были вот такие вот пьяные разговоры, когда собеседник был вынужден либо поддакивать, ненавидя себя самого за мягкотелость, и невозможность по тем или иным причинам послать собеседника нахрен, либо закончить дело пьяной же ссорой и дракой, после которых стыдно должно было бы стать всем – но почему-то это происходило со всеми, кроме ее зачинщика. Скрипнув зубами, я спрыгнула с лежанки, и собралась ускользнуть, сделав вид, что собираюсь набрать в ковшик водички, но белое, отмытое до блеска крыло ухватило меня за шкирку, словно описавшегося котенка, и легко, не напрягаясь, вновь посадило на влажную, толстую ткань.

— «Я вижу, ты сердишься?».

— «Нет, что вы…».

— «Ты снова забыла наш уговор?».

— «Нет. Не забыла» — с неохотой откликнулась я, понимая, что убежать уже не получится, и проклиная себя за мягкосердечность, представив, что было бы с Реджинальдом, вернувшимся из своего отгула, и обнаружившего принцессу в таком затрапезном виде – «Просто я думаю, что сейчас ты не в состоянии говорить».

— «Разве?».

— «Именно! Все, что бы я ни сказала, в твоем состоянии покажется тебе либо ложью, либо оскорблением!» — не удержавшись, все же вызверилась я, стукнув копытом по полотенцу. Горячие капли попали на белую шерсть, и сползли по ней, словно жемчужины – «Когда я пьяна, то вряд ли докапываюсь до окружающих. Ну, или по крайней мере, делаю это в рамках устава! Вот, видишь? Это прозвучало как порицание, так что теперь можешь спокойно меня сослать, и подальше».

— «Успеется» — хмыкнула аликорн. Вздохнув, она потянулась, и мои глаза невольно скользнули под радужный хвост, любуясь розовой раковиной с припухшими, приоткрытыми створками, блестевшими от влаги, оседающей на нежной коже – «Принцесса. Повелительница. Просто надоедливая кобыла на троне. Да, все это я. Но не думала ли ты о нас, как о чем-то большем?».

— «Думала» — запрокинув голову и помолчав, призналась я. Лунный свет заглядывал в большие окна купальни, расположенные под самым потолком, заставляя воду в бассейне причудливо блестеть, словно расплавленное серебро – «Думала… Однажды. Ты помнишь, чем все это закончилось?».

— «Твоим триумфальным возвращением в Понивилль. Прибавлением в семействе. Радостью Луны» — неспешно перечислила мне принцесса. Ее речь казалась абсолютно нормальной – но ненормальными были воспоминания, которые я так долго и тщательно старалась похоронить в глубине собственной памяти – «Разве этого мало?».

— «А раны?» — с болью откликнулась я, вспоминая о том, что когда-то описала в своих дневниках. Что забросила на чердак, в большой деревянной коробке, скрыв под ворохом старых, годных лишь в переплавку мечей, и обломков тренировочных доспехов для манекена – «Я помню. Я помню каждый удар, каждую рану, которую нанесла тебе в ту безумную ночь. И иногда, когда я смотрю на луну, мне хочется взять нож, и кромсать свое тело, нанося их – одну за другой».

— «Знаю. Я чувствую твою боль» — просто, безо всякой рисовки откликнулась кобылица. Взглянув на нее, я увидела полуприкрытые глаза, и по-прежнему внимательный взгляд, который преследовал меня все это время – «Но думаю, ты достаточно настрадалась, и кое-что можно просто забыть, как кошмар».

— «А что, если я не хочу забывать?».

— «Тогда можно просто и незатейливо сойти с ума. Съехать с катушек. Подвинуться крышей» — принялась перечислять синонимы к этому словосочетанию принцесса, проявляя при этом довольно обширные познания не только эквестрийских, но и грифоньих жаргонизмов – «Ду бист ганс шон вешаэхт. Швайцех Кейце. Пштрубт гешозн».

— «Последнего я не слышала» — призналась я, глядя в сторону – «Звучит забавно. Но все же, я не могу такого забыть. Не ту боль, что причинила тебе, и Луне. Особенно тебе».

— «Правда? И почему?».

— «Потому что ты дала мне жизнь» — поняв, что отвертеться от разговора не получится, тяжело выдавила из себя я, бесцельно чертя копытом по влажным, горячим полотенцам – «Луна подарила мне душу, а ты – создала это тело. Так как я могла бы о таком забыть?».

— «Да, это было бы очень страшно для меня, Скраппи» — теперь пришла очередь Селестии помолчать, оценивая мою откровенность. Казалось, она долго колебалась, прежде чем продолжить этот тяжелый разговор. Проклятая ночь признаний, которая должна была быть праздником, превратилась в настоящую пытку, но мы обе, с какой-то непонятной, ненормальной настойчивостью продолжали мучить себя воспоминаниями о том, что наделали всего несколько лет назад – «И я рада, что все, в конечном итоге, закончилось благополучно».

— «Куда уж благополучнее!» — мои глаза скользили по белой шерсти, стараясь отыскать на ней хотя бы намеки на страшные раны, полученные от ржавых, кривых когтей стального чудовища, в которое превратилась поднявшаяся из мертвых пегаска – «Скажи, было очень больно?».

Вопрос вырвался сам, но я вдруг поняла, что страстно желала получить один-единственный, определенный ответ.

— «Конечно. Пусть и не в физическом плане, но все же…» — изогнув в грустной усмешке мягкие губы, призналась мне аликорн – «Я думаю, ты понимаешь, что когда происходит столь важное и грозное событие, необходимо учесть все нюансы и подготовиться, чтобы любое действие, вольное или невольное, не причинило бы вред окружающему нас миру».

— «Боюсь, что ущерб уже причинен».

— «Разве?».

Эта странная фраза заставила меня застыть с распахнутыми глазами, и глупо открытым ртом.

— «Чт-то ты имеешь в виду?» — прошептала я, глядя на хитро ухмыльнувшуюся принцессу. Потянувшись, она коротко повела головой, прибавляя телекинезом пахнущего травами пара, сочившегося из отверстий в кушетке – «Почему ты так говоришь? Разве ты не помнишь, что случилось в ту ночь? Кровавая луна, все эти крики, убийства… Ты, буквально распластанная на куски – это был настоящий кошмар!».

— «Именно» — снова загадочная фраза, заставившая меня обратить свой взор на свои же слова. Удобно улегшись, Селестия внимательно наблюдала за мной, напоминая мудрого, осторожного дракона, разлегшегося на куче сокровищ.

— «Кошмар…» — я покрылась испариной, слепо вглядываясь в завихрения пара. Лунная дорожка струилась по воде, и даже свет ярких люстр не мог изгнать ее из купальни, стыдливо пасуя перед напором ночного светила – «Кошмар. Все это было похоже на настоящий… Луна!!!».

Селестия тихонько засмеялась, и от этого смеха меня пробила испарина.

— «Так значит, этого не было?» — перед моими глазами вновь начали прокручиваться подробности той кровавой ночи. Обрывки воспоминаний всплывали в моей памяти один за другим, каждый раз, с издевательской услужливостью останавливаясь на несуразностях, которые в тот момент казались мне откровением свыше. Могла ли я тогда победить? Могла ли причинить вред этому тысячелетнему существу, чьи силы были несоизмеримы с моими?

Могло ли это вообще произойти?

— «Так значит, всего этого не происходило?» — мертвеющими губами прошептала я.

— «Ох, Луна нередко бывает такой затейницей…» — негромко рассмеялась чему-то принцесса, исподволь, внимательно наблюдая за мной. Опустив голову, я сидела неподвижно, как статуя, ощущая, как недобрый, тяжелый огонь разгорался где-то внутри – «Но я рада, что ты не пошла по пути своей пра-пра-прабабки, которая кормила своих внутренних демонов, и была готова убивать за власть – но не готова была за нее умирать».

— «Так значит, всего этого не случилось?» — медленно, словно пробуя на вкус срывавшиеся с губ слова, проговорила я, переводя взгляд на улыбавшуюся Селестию – «Так вот, значит, почему я очнулась там, возле Мэйнхеттена, а не выкопалась из какой-нибудь могилы? Получается, все это было видением? Мороком, который навела на меня та, что назвалась моей матерью?!».

Глаза лежавшего передо мной аликорна сверкнули, заставив меня вздрогнуть.

— «А ты предпочла бы, чтобы это произошло наяву?!».

— «Нет, но…».

— «Правда? Подумай, и скажи это еще раз» — голос белой кобылицы вдруг стал похожим на хрупкое, острое, смертельно опасное стекло. Хрустальный мост над беснующейся бездной огня – «Ты бы хотела почувствовать вкус Нашей крови на своих губах?».

— «Нет! Никогда!» — ударив обеими копытами по сочащимся влагой полотенцам, бешено вы крикнула я. Эхо моего голоса заметалось под сводами купальни, искажая и извращая все сказанное, оставляя от него один лишь слог, ставший словом. Ставший ответом.

…да.

…да.

Да.

— «Никогда» — тихо, стараясь не разбудить уродливое воплощение своих страхов, снова повторила я – «Никогда больше».

— «Аааааа, вот это больше похоже на правду» — покровительственно погладив меня по голове, Селестия перекатилась на спину, и с удовольствием раскинула бедра, вытягивая стройные, красивые ноги. Ее небольшое, гармоничное вымя темнело подозрительными пятнами, похожими на самые настоящие следы крепких поцелуев, или прикосновений чьей-то руки – «Ты была первой, кто выжил, моя малышка. Первой, о ком мне не пришлось плакать, перенося останки в глубокий склеп под дворцом. Оссуарий, ставший пристанищем всех моих учениц и учеников. В нем были две незанятые ниши, и знала бы ты, как я была счастлива, когда совсем недавно приказала их замуровать!».

— «Их было много?».

— «Очень. Девять сотен лет продолжались мои поиски и изыскания» — осмелев, я подвинулась, стараясь пристроиться под бочок разоткровенничавшемуся аликорну, надеясь услышать хоть что-то, что пролило бы свет на происхождение моей фиолетовой подруги – «Отчаяние, горе и страх сменяли друг друга. Никто не смог мне помочь, пока, наконец, не сошлись в небе звезды, и предсказанное не свершилось».

— «Твайлайт говорила что-то о пророчестве Старсвирла из старой книги…».

— «Я тоже его читала» — совсем не аристократично фыркнула Селестия, развалившись на горячей кушетке. Я вдруг заметила, насколько сытой, удовлетворенной выглядела белоснежная кобылица, и кое-какие сомнения зашевелились в моей голове – «Это старое и очень недоброе пророчество, Скраппи. Не будем его обсуждать. Тем более, что тебе пока рано влезать в эти материи».

— «Вот-вот. И Луна говорила тоже самое!».

— «Вот видишь? Сейчас нам лучше поговорить о… Нас».

— «О нас?».

— «Кем ты видишь меня, Скраппи?».

— «Мне кажется, вы вновь нарываетесь, Ваше Высочество!».

— «Нет. Но я думаю, нам пора бы с тобой объясниться» — перевернувшись, Селестия столь естественно приняла красивую, утонченную позу, вытянувшись на мраморном ложе, что при виде нее любая красотка должна была бы подавиться от зависти собственным языком – «В этот день мы все празднуем и веселимся. Кто-то уже получил то, о чем мечтал всю свою жизнь. Кто-то – еще нет, но обязательно получит, поверь моему слову. В этот день, в эту ночь исполняются самые сокровенные мечты, и пока взрослые празднуют, дети готовятся ко сну, кладя под подушку молочные зубы, мечтая о приходе Зубной Феи. А кто-то кладет под подушку семейный портрет, надеясь увидеть во сне кого-то близкого и дорогого».

— «И… Они видят?».

— «Да. Потому что сегодня – особенная ночь. Ночь Равноденствия. Ночь, когда сбывается многое, и дозволено все».

— «Так уж и все?» — прищурилась я, к сожалению, очень поздно сообразив, что не следует перебивать принцессу, а тем более – подобным тоном. Но увы, слово было сказано, и глаза аликорна полыхнули знакомым пламенем, на миг превращаясь в две адские топки – где я могла уже их видеть? Поглядев на меня сверху вниз, Селестия притушила полыхавшие очи – наверное, вид дрожащей пегаски, так и норовившей шмыгнуть за ближайший лежак, не вписывался в ее планы. Пока что не вписывался – «Ну, я имела в виду…».

— «Все – значит все, моя дорогая» — помолчав, просветила меня белоснежная кобылица, внимательно разглядывая меня из-под опущенных век – «Но вопрос ты задала правильный. Очень правильный вопрос… Я вижу, Луна не зря занялась твоим воспитанием. Посмотрим, смогу ли я добавить к нему чего-то большего… Пожалуйста, подойди».

Не сразу сообразив, чего от меня требуется – в конце-то концов, мы сидели на одном и том же ложе, разве что мой круп уже начинал подгорать от горячего пара, так и норовящего залезть мне зачем-то под хвост – я соскочила с лежанки, и остановилась перед державно возлежавшей на ложе принцессой, поклонившись, и запечатлев на ее копыте куртуазный поцелуй.

— «Хорошо. Теперь постой вот так. Я хочу на тебя посмотреть» — я скрипнула зубами, обругав себя за эту глупую, жеребячью выходку. Наедине, принцесса с настоящей сестринской ревностью требовала, по примеру Луны, чтобы я вела себя в ее присутствии проще, и моя выходка, рожденная недовольством, разбилась хрупкой снежинкой о волю принцессы, виртуозно, не задумываясь, обернувшей всю ситуацию в свою пользу. Требовательный взгляд Селестии скользил по моему телу, внимательно разглядывая, оценивая, взвешивая — несколько раз она улыбнулась каким-то мыслям, но не сочла нужным поделиться со мной своими соображениями. Наконец, удовлетворившись, осмотром, она откинула голову, тряхнув влажной гривой, явно довольная впечатлением, которое произвел на меня этот жест, заставив впиться глазами в роскошные волосы, буквально струившиеся от магии.

— «А ты подросла. Стала осторожнее. Заматерела. Пока твои подруги играют в куклы – фигурально, конечно же, говоря – ты уже стала кем-то в нашем мире».

— «Лишь благодаря вашей протекции, повелительница. Без нее я бы не протянула и года, в лучшем случае, оставшись жить в Понивилле – околачивать яблони, например».

— «Самокритичность, трезвый взгляд на собственные возможности. Пожалуй, мне и вправду нравится то, что я вижу».

— «Надеюсь, что хоть чем-то сумела вам угодить».

— «Сумеешь, Скраппи. Непременно сумеешь» — задумчиво откликнулась принцесса. Кажется, осмотр подошел к концу, и я постаралась как можно незаметнее выдохнуть, сообразив, что все это время стояла, почти не дыша – «А теперь послушай. Как ты, наверное, знаешь, у каждого живого существа есть мечты. Эти мечты были и у меня. Я лелеяла их сотни лет, хватаясь то за одно, то за другое дело в попытке занять чем-то мятущийся разум. Эти бесчисленные десятилетия изменили меня, и я не боюсь теперь в этом признаться ни окружающим, ни, самое главное, себе самой. Но теперь, мои поиски были окончены, и я…».

— «И вам стало скучно?» — не удержавшись, вякнула я. Теперь, после этих признаний, слова сталлионградских заправил уже не казались мне абсолютной бессмысленностью – «Поэтому вы решили вновь изменить этот мир?».

— «Научись думать своей головой, и поменьше слушай глупцов» — с легким, едва заметным раздражением откликнулась Селестия, впрочем, тотчас же вернув себе спокойный, царственный вид. Огромное помещение купален понемногу затягивалось клубами пара, и я вдруг ощутила, как вымокла моя шерсть, по которой катились щекотавшие шкурку капли воды – «Глупцы неистребимы, ведь пока умный ищет ответы на возникающие вопросы, глупцы устраиваются со всеми удобствами в этом мире. Они ведь и проблем-то никаких не видят!».

Я молча поклонилась, прикусив свой длинный язык.

— «Нет, Скраппи, моя цель никак не связана с глобальными изменениями, и уж тем более – с какими-то сиюминутными страхами политиков и дельцов. Мои желания сбылись, и верно говорили древние – бойся того, что это может произойти. Бойся сбывшихся желаний, Скраппи, ведь они отнимают у тебя цель!».

— «Но тогда зачем же чего-то желать? Если достижение цели вредно само по себе?».

— «И вновь хороший вопрос» — кажется, мое робкое возражение позабавило повелительницу – «Поэтому я и захотела посмотреть на тебя, мой верный Легат. Чтобы понять, сможешь ли ты, решишься ли встать бок о бок со мной в достижении цели. Да, я вернула Луну назад. Да, я получила ту, что со временем, сможет встать вровень со мной, но в эту ночь я получила еще более сладостный дар, и для того, чтобы получить причитающееся мне по праву, я сделала шаг вперед – и избрала себе еще более важную цель. То, чего я хочу добиться, невзирая ни на что на свете. Поэтому скажи мне, Скраппи, поможешь ли ты мне на этом пути? Пройдешь ли ты его со мной, до конца?».

— «Вы же знаете, Ваше Высочество, что моя жизнь принадлежит вам».

— «А что думаешь лично ты?» — этот невинный вопрос показался мне острым лезвием, скрывавшимся в складках плаща.

— «Я помогу вам, принцесса. Всем, чем смогу» — подняв голову, честно ответила я. Пусть немилость, пусть ссылка – но что-то мне переставало нравиться в этом белом аликорне, в глазах которого поселилась пугавшая меня одержимость – «Но не ценой жизней невинных, или какого-нибудь катаклизма. Тут я вам вряд ли буду помощницей – скорее, стоп-краном, или гирей на ногах».

— «Неужто?».

— «Приложу к этому все усилия. Но зная вас, я уверена, что до этого дело не дойдет».

— «Ну, насчет себя я уверена, моя дорогая» — удовлетворенно улыбнулась принцесса, очередным движением хвоста вызывая к жизни клубы горячего воздуха, рванувшегося из отверстий кушетки – «А вот что будешь делать ты – это вопрос дискутабельный, милая. Поглядим. Ведь я уже видела, на что ты бываешь способна, и теперь ты принадлежишь мне. Запомни это!».

— «Ээээ…. Как скажете, Ваше Высочество» — я вновь поклонилась, пряча глаза за прядями мокрой гривы. Вот уж действительно, нашла кому выговаривать. А сама? Сама что тогда натворила?

— «Что ж, тогда не будем торопиться, и отнимать у моей сестры ее любимейшую игрушку. Поэтому, зови меня… Пока что тетушкой, Скраппи» — с поистине демонической усмешкой, промурлыкал удовлетворенный аликорн, приподнимая передней ногой мой подбородок, чтобы внимательно поглядеть мне в глаза – «Ты была плотью, что я создала. Ты вкусила моей крови – пусть понарошку, всего лишь в мечтах. Так что можно сказать, что теперь мы с тобой являемся близкими, очень близкими родственниками, а в такой семье как наша, нужно очень серьезно подходить ко всем вопросам родства».

* * *

Выйдя из покоев принцессы, куда сопроводила Селестию, я прислонилась к высокому постаменту, пытаясь унять головокружение от всего, что было сказано после купален. Мои оправдания и заверения в том, что я просто глупая пегаска, а отнюдь не многомудрый единорог, разбились о железобетонную уверенность принцессы в моих силах. По-матерински меня пожурив, она уверила меня в том, что правящая династия, под ее мудрым копытоводством, оставалась такой на протяжении тысячи лет не потому, что твердо знала о том, что что-либо невозможно в принципе, а потому, что неустанно искала ответы на вопросы и вызовы времени.

— «Теперь мы родственники, Скраппи, раз уж Луна взяла тебя под свое крыло» — пробормотала я, едва слышно передразнивая слова принцессы. Да уж, воистину, бойся исполнения своих желаний! Конечно, как и любая кобылка, я мечтала о ком-то, кто был бы добр, силен и ласков, и понимал бы меня с полуслова – но это был эдакий идеал, обобщенный образ, и я была точно уверена, что он не включал в себя бессмертное существо, не только понимающее тебя, но и точно знающее, что ты думаешь в любой момент! Особенно, если ты еще только собралась об этом подумать! Ладно… В конце концов, чем это может обернуться для меня? Разве что еще большей нагрузкой – видимо, Селестия решила, что Твайлайт наигралась в мажордома или дворецкого, и должна уже начинать учиться серьезным вещам, вроде пикировки со знатью, прикрытой фальшивыми улыбками грызней с послами, и прочими нужными и интересными вещами. Ох-ох-оу, похоже, что «отгул» Реджинальда был просто предлогом для того, чтобы бросить весь свой дворец мне на хребет. В этом вся Селестия – кинь утенка в воду и посмотри, поплывет он, или нет. Родственнички, говорите? Интересно, не от такой ли жизни Блюблад каждый вечер надевает на себя черное трико, и в образе Защитника рыщет по Кантерлоту?

«Ладно, хватит себя жалеть!» — одернула себя я, задумчиво бредя по полутемным коридорам. Магические светильники притухли – зачарованные магией кристаллы были выточены в форме изящных светильников, и расколоты пополам. Стоило лишь потянуть копытом за шнур, сводя вместе обе половинки, как те начинали светиться, что до сих пор жутко меня напрягает, Твайлайт. В конце концов, Древний в институте учился, а не просто так свою бороду жевал, и его мысли по поводу критической и закритической массы[13] уже давно не давали мне спать, и заставляли с подозрением коситься на эти замысловатые плоды технического гения пони, используя дома только керосиновые лампы. Да и те я долго, с подозрением обнюхивала, не подложили ли в них чьи-то шаловливые копыта какой-нибудь световой кристалл – «В конце концов, Малые завтраки в узком кругу предназначаются только для членов Королевского дома, поэтому эту ношу можно спокойно перекинуть на детей. А что? Пусть привыкают и учатся, как можно тиранить семейство с помощью одной лишь улыбки, и вороха хороших манер! Глядишь, и научатся ценить мамкину заботу».

Размышляя и ругаясь сама с собой, я медленно побрела по дворцу. Ночь раскинулась над городом чудесным куполом, и свет звезд соперничал с фейерверками, громыхавшими где-то за городской стеной, разноцветными блестками взмывая над крышами Кантерлота. Казалось, даже отсюда я чувствовала едкий алхимический запах странных реагентов, которые заменяли пони порох – странные жидкости и порошки требовали к себе особого отношения, и стоили совсем-совсем не дешево, в отличие от парфюмерии и лекарств, которые в достатке изготавливали алхимики, каждый из которых был по совместительству аптекарем или парфюмером.

Вот только жаль, что большая часть их чудесных снадобий и припарок была для меня просто набором небезопасных, а зачастую, и откровенно ядовитых ингредиентов.

Рано или поздно, но это должно было случиться, и мои блуждания привели меня на нижние ярусы, к подножию громадной, грибообразной башни. Продравшись через многочисленные комнаты слуг, день и ночь кипевшие жизнью, я долго блуждала по полутемным залам и анфиладам дворца, тут и там натыкаясь на уединенные альковы и закутки, полные страстного шепота, негромкого смеха, и сладостных звуков поцелуев. Я видела тени, скользившие по погруженным во мрак коридорам; видела фигуры в плащах, прикрывавшие свои морды шляпами и капюшонами. Слышала звук открывавшихся и закрывавшихся дверей; негромкий, условленный стук, служивший паролем для тех, кто пожинал в эту ночь плоды своего счастья. Я видела Рарити, чей капюшон на миг опустился, проиграв сложной, модельной прическе в неравной борьбе – элегантная кобылка зарделась, и прикрыв мордочку, постаралась как можно быстрее прошмыгнуть мимо меня в соседнюю дверь. Теплая летняя ночь кружила наши головы, и я едва не обрушила на свою голову все последние достижения атакующей магии, сумев затормозить, и тихонько отступить в темноту, в самый последний момент заметив на балконе неподвижно стоявшую парочку – пегаса и единорога с непослушными, вздыбленными от возбуждения крыльями. Криво усмехнувшись, я постаралась как можно быстрее исчезнуть – не то, чтобы я испугалась, но, в общем… Поверь, Твайли, я не подглядывала! Честно-честно! Да и мой нос мне подсказал, что между вами тогда ничего еще не было, и мне стало даже смешно от мысли о том, как долго ты будешь тиранить этого плюшевого красавца, строя из себя роковую соблазнительницу, а на деле – разрываясь между неуверенностью, робостью, и своими затаенными страхами, которые тяжким грузом накапливаются в душе каждой кобылки. Решив срезать путь по зимнему саду, я уходила из него гораздо быстрее, чем шла до него, и еще долго вздрагивала, недоуменно мотая головой, и уворачиваясь от порхающих в воздухе кадок с растениями, злобно шелестящими мне вслед. Вот вам и тихоня-затворница! Но каков темперамент – других пони она, понимаешь, боится, ей экзотику подавай!

Тяжело вздыхая, и старая совладать с непокорными крыльями, то смирно лежащими на спине, то пытающимися упереться в стены коридора, я добрела, наконец, до дверей, ведущих в лоджию. Позади осталось пять этажей, еще пять находились над нами. Пять этажей вниз, пять вверх – я стояла на перепутье, возле закрытых дверей, мутное, непрозрачное стекло которых напоминало о былых временах, когда пони еще не умели придавать ему должную прозрачность, и просто использовали как источники дневного света, украшая желтоватые пластинки вкраплениями ракушек, и разноцветных кусочков стекла.

«Встряхнись! Когда пони только начали осваивать стекло, тебя и в проекте-то еще не было!».

За длинным, выцветшим знаменем, ни цветов, ни символов на котором я не могла разглядеть в темноте, мне послышался шорох. Нахмурившись, я решила подкрасться к нише у входа – в конце концов, ощущение присутствия вокруг Ночной Стражи было очень нечетким и смазанным, и пусть даже я отупела, перестав понимать, где все-таки прячутся эти засранцы, отсутствие наблюдения и было поводом устроить маленькую бучу. В конце концов, пока я шла сюда, меня так никто и не остановил, в отличие от других коридоров, где я успела получить несколько явных намеков, парочку открытых предложений, и даже попытку («Пардон, мадам! Обознался!») с ходу запрыгнуть на мой круп, что меня скорей заинтриговало, чем испугало по-настоящему. Такое отсутствие внимания со стороны бывших коллег все же было обидным, и я двинулась в сторону темного провала в стене с явным желанием разобраться, кто разрешил этим кожистокрылым покинуть свой пост… Но не дошла, остановившись, когда увидела две пары глаз, сердито зыркнувших на меня из темноты. Одна из них располагалась явно ниже другой, а любопытный нос подсказал мне, что я заявилась ну очень и очень не вовремя.

— «Хммммсссссс!» — закатывая от удовольствия глаза, поведал мне мышекрылый жеребчик. Ну да, конечно. Чего ж тут было непонятного?

— «Ссслушшшай, Раг! Сссвали уже куда-нибудь, ладно?!» — его подружка оказалась куда более разговорчивей, и с чмокающим звуком выпустив изо рта член жеребца, сердито уставилась на меня, посверкивая зеленовато-желтыми глазами – «С Госсспожой ее служанки и ликтор, и она приказала никому их не бессспокоить».

— «Никому, кроме ее Первой ученицы!» — с вызовом рыкнула я, распахивая дверь. Чудовище, которое я почитала давно укрощенным, вдруг извернулось, и словно змея, по самые десны вонзило мне в сердце свои зубы. Словно во сне, ноги сами несли меня через крохотную прихожую, мимо застывших Клауд и Мист – обнявшихся, привалившихся к стене. Мимо, мимо – в широкое пространство лоджии, под высокими, сводчатыми потолками которой, дробясь, отражался грохот водопада, заглушавший негромкую речь двух фигур, двигавшихся в полумраке. Мне казалось, что сердце вот-вот выскочит у меня из груди, когда я вломилась на эту интимную встречу с грацией пьяного медвежонка, готовясь увидеть все, что угодно — но только не полные отчаяния глаза Луны, которыми она смотрела на мою задыхавшуюся тушку, появившуюся из-за гардин. Кажется, принцесса решила, что ее обманули, что я передумала – но я уже видела, что такой же взгляд она бросила и на Графита, натянутого, словно пружина. Увидев меня, он вскочил с того краешка ложа, на котором грациозно возлежала принцесса, и сделав шаг ко мне, остановился.

— «Скраппи…» — морда мужа внезапно посерела. Луна молча, гневно выдохнула воздух сквозь крепко сжатые зубы, и в лоджии вспыхнул магический свет, когда звякнувший рог аликорна зажег роскошную люстру под потолком. Там, в бальном зале, я не имела возможности поближе увидеть наряды принцесс, но теперь, в желтоватом, похожем на солнечный свете, я увидела, насколько прекрасной была Повелительница Ночи.

Голубое платье с длинным подолом, украшенное орнаментом из золотой нити. Золотые накопытники с золотыми завязками, обвивавшими ноги принцессы. Золотые серьги и перстень, охватывавший рог, были украшены большими рубинами, казавшимися ожившими каплями крови – и те же камни украшали массивный браслет, плотно охватывавший основание хвоста аликорна. Серебряным было лишь легкое, изящное ожерелье-пектораль, охватывавшее основание шеи принцессы, и украшенное громадным алым камнем, белые прожилки которого складывались в дымчатый серп луны. Золотое и голубое на черном – изысканном, как бархат ночи – казалось, принцесса стремилась подчеркнуть всем своим обликом единение в этот день со своею сестрой, а изящно отставленная задняя ножка с поистине царской небрежностью так натянула подол, что даже я едва не захлебнулась слюной от зависти и восхищения, увидев, как выгодно этот наряд охватывает всю фигуру принцессы.

«И он не польстился на это?! Да я бы сама… Стоп, кажется, у меня точно поехала крыша. Но хороша, до чего хороша!».

— «Ваше Высочество, могу я занять всего минуту вашего драгоценного времени?» — сладким голосом проворковала я, отступая ко входу в прихожую. Что-то не ладилось у этой парочки, которую так неуклюже я попыталась создать, движимая собственной глупостью, и желанием вписаться в этот изменившийся мир. Грубо, по-детски настойчиво, забывая о том, что пони вокруг меня – существа живые, и движимые собственными страхами, заботами, и любовью. Кто знает, о чем подумал Графит, когда вместо меня, увидел входившую в покои принцессу – быть может, нежился в ее ванне, а может, даже натирал ее любимой мочалкой свою шерсть, готовясь к моему приходу, и желая выглядеть как можно более мужественным и желанным? Заметив непримятую еще постель, сердце заколотилось свободнее, а воспоминание о мочалке – так и вовсе едва не заставило захихикать. Увидев приглашающе распахнутое крыло, призывавшее ее присоединиться ко мне в прихожей, Луна вспыхнула, но движимая любовью и чувством стыда, я сердито блеснула глазами – и Повелительница Ночи, Ее Высочество, Ночная Кобылица, и прочее, и прочее, и прочее, покорно поднявшись, отправилась вслед за мной.

— «Милый, мы скоро. Не уходи» — пропела я ангельским голоском, в моем исполнении наверняка похожим на хрип умирающей таксы. Муж дернулся было к окну, но заметив мой взгляд, не суливший ему ничего хорошего в случае исчезновения, судорожно вздохнул, и остановился у выхода на балкон, запрокинув голову, и подставляя ветру влажную гриву. Не сговариваясь, мы подняли головы, улавливая затрепетавшими ноздрями запах жеребца, и теперь мне уже приходилось буквально выталкивать Луну в предбанник покоев, где, за задернутыми гардинами, она смогла бы мне объяснить, что же такого случилось у этой парочки, до сих пор возлежавшей на разных диванах, а не в одной огромной постели.

— «Он… Он не желает быть с Нами!» — рокочущим Кантерлотским Шепотом рычала на меня мать. Уже оправившие на себе костюмы горничных, Клауд и Мист забились в угол, и распластались возле дверей, стараясь дрожью своей не вызвать еще большего неудовольствия у повелительницы – «О, Мы чувствуем его желание, чувствуем с первого шага, что сделали Мы в сии покои! Мыслью своею уже Нас покрыл он, но нуждаемся Мы не в бесплотных мечтах! О, жестокая шутка! О, насмешка судьбы! Мы, Ночная Кобылица, чей взор заставлял иных драться до смерти, чье лоно по праву воспето в веках! Мы…».

— «В общем, он отказался» — резюмировала я все вышесказанное, и прерывая этот бурный панегирик. Пребывая в весьма расстроенных чувствах, Луна не сразу откликнулась на мой голос, и мне пришлось достаточно аккуратно, но весьма и весьма фамильярно погладить ее по крылу, чтобы обратить на себя внимание токующего аликорна. Забавно, но брошенный на меня взгляд я проигнорировала, ощущая себя легко и свободно в обществе Луны – в отличие от моей новой тетушки, приходившейся ей родной сестрой – «А ты пробовала…».

— «Тебе ли учить меня, предерзкая?!» — вспыхнула принцесса, но помолчав, призналась, заметив, что я молча жду продолжения, изо всех сил стараясь скопировать ее фокус с ироничным движением брови – «Да, я испробовала многое, что постановила для себя дозволенным этой ночью. Я могла бы превратить его в любовный автоматон, в лишенного разума раба – я даже пыталась принять твой облик, моя возлюбленная, но столь невоздержанная на язык дочь. Но увы…».

— «Ты… Ты что?!» — выпучившись на гневно потрясавшую копытом Луну, я сначала обалдела, пытаясь понять, как это вообще можно было сделать. Потом рассердилась, ощущая вновь вспыхнувший в сердце огонь. А потом…

Потом пришел смех.

— «Что в этом смешного?» — сухо осведомилась принцесса, глядя на мою ухахатывавшуюся тушку – «Ужель Мы, Повелительница Ночи, опустимся до принужденья там, где ранее за один лишь благосклонный взгляд Наш сходились армии? Да, я пыталась, но сей предерзостный…».

— «Ты… Ты сама хоть представила это со стороны?» — всхлипывая от смеха, я привалилась к плечу матери, оставляя влажные пятна от слез на драгоценных кружевах – «Заходит, значит, в покои высокая, красивая, безупречная, огромная пегаска…».

— «Все верно. Что же не так?».

— «…и так важно, понимаешь ли, говорит ему: «Пади ниц, счастливец безумный, ибо пришла жена твоя, дабы разделить с тобой ложе!». Аааааа! Убейте меня, но я должна это видеть!!!».

Представив себе эту картину, я снова захрюкала, и не в силах сдержаться, громко, во все горло, захохотала, повиснув у матери на груди. Кажется, та что-то сердито сказала, затем замолкла, и лишь спустя какое-то время я заметила, как начала вздрагивать укрытая серебром грудь в попытке сдержать рвущийся наружу смех. Я хохотала так заразительно, пытаясь копытами, голосом, всем своим видом вновь и вновь изобразить эту сценку, что принцесса не выдержала, и вскоре, прихожую огласил ее смех, присоединившийся к моему хохоту. Выпучившиеся на нас служанки застыли недвижимыми изваяниями, явно подозревая, что мы обе сошли с ума. Отчего же еще могут хохотать до упада пегаска и аликорн, обнявшись, и подвывая от душащего их смеха? Прошло еще немало времени, прежде чем мы смогли успокоиться, и вместе, не сговариваясь, оглянуться на дверь, чтобы убедиться, что находившийся в лоджии жеребец по-прежнему на своем месте.

— «Ох, это так вульгарно, Скраппи!» — фыркнула Луна, глядя, как я отклячиваю свой зад в попытке заглянуть в замочную скважину. Впрочем, мою возню она терпела недолго, и попросту отжав меня в сторону, сама заглянула в нее, продемонстрировав при этом недюжинные сноровку и опыт – «Вот, учись, как это нужно делать. Элегантно и быстро».

— «Да уж, Ваше Высочество! В этом я бы с вами соревноваться не стала!».

— «Предерзкая» — пробормотала принцесса, совсем по-кобыльи прикусывая высунутый язык в попытках разобраться, что же творилось в покоях – «Но что же мне делать? Ужель оставить попытки сии? Но как я смогла бы потом принимать его службу?».

— «Как обычно» — вся царственность, надменность и гордость ушли из стоявшего у дверей аликорна. Иссиня-черная кобыла, словно простушка-служанка, подглядывала за предметом своего вожделения, и эта метаморфоза сдавила мое сердце, наполнив его нежностью и задором. Мой дар, оторванный от души, не мог оставаться не принятым. Да, Графит отказался, и я ощутила волну любви, буквально приподнявшую меня над каменным полом. Он отказался, отказался! И ради кого – ради глупой, пятнистой, щербатой пегаски, лишившейся нескольких зубов, но приобретшей взамен только шрамы. За это он должен был быть вознагражден, и чудовище, жившее в моем сердце, обиженно зашипело, придавленное тяжелым копытом решимости, с которой я принялась за дело.

Да, пусть глупо. Пусть нелепо. Пусть по-дилетантски. Но это было мое решение, и моя награда, которой я намеревалась одарить тех, кто был светом в моей бестолковой жизни, не очень-то нужной этому миру.

— «Скажи, а ты сможешь сделать так, чтобы наутро Графиту казалось, что это был всего лишь сон?».

— «Конечно. Но трюки сии…».

— «Это не трюки. Я думаю, что он так тебя вожделеет, просто стесняется выказать тебе это».

— «Какая глупость!» — вновь начала горячиться принцесса, отрываясь от замочной скважины, за которой находился предмет ее вожделений – «Уж если любишь – так люби! Если желаешь – желай открыто! О, современные нравы и одежды! Пони в эти дни поголовно решили таскать на себе брюки – брюки, представляешь?! Ну и как теперь, с этими штанами, можно понять, что чувствует к тебе жеребец?».

— «Наверное, по каким-либо другим знакам внимания, а не по гордо выкаченным яйцам или члену, дружески положенному тебе на плечо» — фыркнула я, задумчиво обегая глазами прихожую. В моей голове появилась одна интересная мысль, и чем дальше, тем более соблазнительной мне она казалось. Для этого требовалась смелость, безрассудность, даже дерзость… И малая толика склонности к настоящему разврату, которая вдруг поселилась в моей груди.

«Ох, страшно! А что, если он сочтет меня извращенкой? Но как соблазнительно…».

— «Кажется, у меня есть одна идея…» — обдумывая детали, проговорила я, задумчиво разглядывая Клауд и Мист, синхронно вздрогнувших, и попятившихся под моим оценивающим взглядом – «Есть, понимаешь ли, одна идейка… Скажи, а ты никогда не изучала искусство массажа?».

* * *

— «Господин…».

Не торопясь, не делая резких движений, мы вплыли в огромную лоджию, и остановились напротив графита, согнувшись в глубоком поклоне.

— «Что желает наш господин?».

Этот спектакль пришел мне на ум совершенно случайно. Нам понадобилось целых десять минут на то, чтобы заставить раздеться Клауд и Мист, отчего-то решивших резко отупеть, и лишь непонятливо хлопать глазами; после чего еще двадцать – на то, чтобы натянуть на себя их костюмы. План был прост и понятен, и я ограничилась лишь парочкой общих советов, с высокомерным видом выслушанных Луной, брезгливо поглядывавшей на кучу вещей, выросшую на полу. Я видела, что она была в ужасе от того, что ей, принцессе, придется надевать еще теплое, снятое с чужого тела белье, но все же смогла, уговорила топорщившего перышки аликорна облачиться в костюм Клауд, который более-менее подошел ей по размеру. Переживая неудачу на любовном фронте, принцесса стала как будто бы меньше, но вещи служанки натянула, пусть лишь с моей помощью и превеликим трудом. В короткой черной юбчонке, накрахмаленном переднике и черных носочках, она выглядела настолько соблазнительно, настолько распутно, настолько развратно, что я сама едва не подавилась слюной, когда поглядывавшая на меня мать вдруг сделала несколько пробных шагов, виляя задницей, в которую врезались слишком узкие для нее трусики и пояс. Кажется, мой глупый вид, с которым я, не отрываясь, глядела на ее дефиле, придал ей уверенности, и в комнату она вошла танцующей походкой, вместе со мной, склонившись перед подобравшимся жеребцом.

— «Ваше Высо…».

— «Тссс!» — таинственно произнесла Луна, прикладывая копыто к губам. Подняв глаза на мужа, с копытами забравшегося на диван, я едва не захохотала – так он похож был на нервную барышню, увидавшую в углу комнаты пару безобидных мышей, что в исполнении этого бородатого охламона, кондициями способного поспорить с иным секретером, выглядело на двадцать процентов комичнее. Поймав его взгляд, я коротко улыбнулась, подмигнула – и вновь скромно опустила глаза, бросив быстрый взгляд по сторонам в поисках чего-либо, что могло бы помочь разрядить обстановку. Похоже, Графит еще не понял правил этой игры, и изо всех сил пытался вести себя благопристойно, как и полагалось примерному Ликтору на приеме у своей госпожи, но это нас совершенно не устраивало – в конце концов, ночь была коротка, а сделать предстояло еще так много…

«Ванна! Он говорил, что тут есть какая-то замечательная ванная, или бассейн, которую они затарарахались сюда заносить!».

— «Господин устал?» — играясь, я медленно подобралась к Графиту, пытаясь при этом как можно развратнее вилять затянутым в черный плис крупом, и потянула его в сторону балкона, стараясь не рассмеяться при виде выпученных, как у лягушки, светящихся глаз. Наверное, как-то так должны были выглядеть попавшие под поезд драконы – «Может, господин хочет принять ванну? Или откушать? Или… Кого-то из нас?».

— «Думаю, ванна не повредит» — обольстительным тоном откликнулась Луна, и я едва успела стукнуть ее по ноге, чтобы та погасила свой телекинез, которым собралась попросту макнуть моего мужа в здоровенную каменную лохань, наполненную горячей, пузырящейся водой – «Прошу вас… Господин».

Последнее слово вырвалось у принцессы легко, но вот тон… Ей снова пришлось отдернуть копыто, спасаясь от моего пинка, которым я призвала ее не переигрывать, а если она и дальше собиралась упрямиться, то… Кажется, мой быстрый взгляд, который я бросила на виновато опустившую глаза Луну, сообщил ей достаточно моих мыслей, и следующие двадцать минут прошли в напряженном молчании, с которым мы принялись намывать опустившегося в ванну, и донельзя несчастного жеребца.

Однако, горячая, пузырящаяся вода, вкупе с нашими неумелыми, но старательными прикосновениями сделали свое дело, и вскоре, Графит расслабился, с громким вздохом откинувшись на каменный бортик. Возликовав, я радостно затрясла головой, и знаками призвала свою мать не останавливаться, а продолжать те поглаживания, которые она пыталась выдать за расслабляющий массаж. Уже через несколько минут после начала наших потуг, я поняла, что массаж она только лишь принимала, и вряд ли когда-нибудь делала сама, но Луна оказалась неплохой ученицей, и высунув от напряжения кончик языка, принялась повторять за мной все движения, которые я смогла извлечь из нашей общей памяти с Древним, поглаживая, надавливая, поколачивая и пресекая шуршавшую под моими копытами шкуру[14]. Выходило не так чтобы хорошо, но спустя четверть часа мышцы под моими копытами начали расслабляться, а еще через десяток минут, Графит все же сдался на нашу милость, и сопя, откинулся на край ванны, чтобы возившимся вокруг него кобылам было удобнее массировать его грудь и живот.

— «Вина, господин?» — что ж, я могла гордиться собою. Через полчаса активной работы всеми мышцами тела, Луна выдохлась, и уже не напоминала сжатую пружину, готовую наброситься если не на Графита, то на виновницу всех ее бед в этот день. Похоже, ей и вправду понадобился перерыв, и стрельнувший глазами в мою сторону муж осторожно принял протянутый ему бокал, на дне которого плескалось рубиновое вино – темное, как кровь старого дракона. Донесшийся запах заставил меня заинтересованно закрутить любопытным бежевым носом – помимо виноградной кислинки, присущей всем винам, я уловила оттенок ореха и что-то горькое, похожее на сгоревшее дерево, но увы, Луна зорко следила за своей «конкуренткой», и предотвратила мои поползновения, начав массировать шею и спину Графита.

— «Не соблаговолит ли господин приподнять свою ногу?» — решив, что пора переходить к чему-либо более откровенному, я перегнулась через бортик, и нащупав здоровенное копыто, забросила себе его на плечо. Судя по нервному движению жеребца, схватившегося передними ногами за край джакузи, его не прельщала судьба быть утопленным в ванной с романтическими пузырьками, возникавшими словно из ниоткуда, и с веселым шипением лопавшимися на поверхности воды. Массировать здоровенные, могучие бедра в таком положении было не слишком удобно, и глаза матери ревниво сверкнули, когда я, наплевав на условности, плюхнулась в пузырящуюся воду, принявшись гладить большое бедро, понемногу спускаясь все ниже и ниже – «Благодарю вас, господин. Вы так добры к бедной горничной…».

«Ага. К щербатой, мокрой, нестриженной горничной, от которой, наверное, за версту несет пролитой кровью» — иронично подумала я, заметив, как криво ухмыльнулась принцесса. Похоже, она решила, что эта игра понемногу становилась борьбой за внимание жеребца, и я насторожилась, понимая, что скоро она сделает свой ход.

— «На самом деле, она не бедная, мой господин» — на этот раз у нее получилось просто идеально, и раздавшийся шепот даже меня пробрал до костей. Тихий, интимный, казалось, он звучал прямо у нас в головах, когда Луна мягко, с кошачьей грацией, перешагнула бортик джакузи, и тихо, без всплеска, опустилась рядом с Графитом, принимаясь поглаживать его грудь – «На самом деле, мы были очень непослушны, ленивы, разнузданы и своевольны, и сегодня, господин, вы можете примерно наказать нас. Так, как считаете нужным».

Последовавший за этими словами смешок заставил мои крылья, раскрываясь, выскочить из воды.

«Чииииивоооо?! Мы ни о чем таком не договаривались!».

— «Сегодня вы – хозяин этого дома, а мы – ваши преданные служанки» — голос принцессы был вкрадчив и тих, но я слышала каждое ее слово, которое не могли заглушить даже перья на крыльях, с шорохом поднимавшихся у нее на спине – «И если господин разрешает…».

— «Это… Это что, все правда?» — вдруг хрипло откликнулся Графит. Откинувшись на пологий бортик джакузи, он так и лежал, не открывая глаз, словно надеясь наконец проснуться… Или же стараясь, чтобы сон этот длился как можно дольше – «Или же это все сон?».

— «Сегодня вы наш господин, и распоряжаетесь нами» — повторила я, отпуская надоевшую мне ногу, и присоединяясь к Луне, занятой животом жеребца. Вода была горяча и прозрачна, и в свете фосфоресцирующих пузырей я заметила, как вздрогнуло, и вдруг показалось на поверхности естество мужа, до того, мучительно сдерживаемое с помощью бедер и ног. Увидев его, я улыбнулась, и наклонившись, мягко поцеловала большую головку, вздрогнувшую от прикосновения моих губ – «Распоряжаетесь как вам угодно».

— «Ууууугодно!» — выдохнул Графит. Его копыто нащупало мой затылок, и властно повлекло меня вниз – «Прошу тебя, продолжай».

— «Как прикажете, господин» — усмехнувшись, мать милостиво кивнула мне, разрешая разогреть своего жеребца, и наклонившись, приникла к его губам в долгом поцелуе, пока я облизывала поднявшийся из воды член. Словно решившее поприветствовать меня древнее божество, он был тверд и прекрасен, и я старалась изо всех сил, работая своими губами и языком, пока мать, оседлав грудь застонавшего от возбуждения жеребца, целовала моего супруга, понемногу спускаясь все ниже и ниже. Трусики с сухим треском слетели с напрягшихся бедер, и прямо над моей головой закачалась прекрасная в своей гармоничности и размерах петля. Ее губы набухли, открываясь и закрываясь с едва слышным шлепком, будто створки темной раковины, на миг обнажая влажное розовое нутро и большую, блестящую ягоду клитора, призывно мерцавшего в преддверии лона. Оторвавшись на миг от одурманенного поцелуями жеребца, мать прикрыла глаза – и словно бросаясь в холодную воду, решительно опустилась на напряженный, подрагивавший под моими копытами член.

— «Ооооооо…» — выдохнула она, насадив себя на Графита. Член исчез в ней до самого основания, чтобы затем вновь появиться наружу – и вновь пропасть в алой глубине. Едва отдернув копыта, я тупо уставилась на происходящее – в моей голове еще никак не укладывалось то, что я не только свела их вдвоем, «поделившись» своим нареченным, но и буквально сама, своими копытами направила член супруга в подрагивавшее от нетерпения, материнское лоно. Сама мысль об этом была настолько безумной, насколько безумной была и вся эта ночь – но мысли о том, чтобы вылезти из джакузи и убежать, или хотя бы скромно отвернуться, просто не возникло у меня в голове, и парализованная открывшимся мне зрелищем, я смотрела, как поднимался и падал идеально черный круп, с жадностью набрасываясь на подрагивающую дубину; как шарили копыта Графита по бедрам Луны, касаясь ее меток, и стараясь задержать ее, замедлить эти размеренные движения – но тщетно, тщетно, ведь на нем, рассыпая звезды из гривы, скакала сама Повелительница Ночи, и каждое движение заставляло его выгибаться, стараясь еще глубже оказаться в жаркой, пленительной глубине. Вскоре, движения их стали быстрыми, конвульсивными, и наконец, взорвались чередой коротких прыжков, закончившихся оглушительной тишиной, в которой мать упала на грудь кончившего в нее жеребца.

Член Графита обмяк, и выскользнул из принцессы. Благодарно шепча что-то, она сползла по нему, словно по большому, рухнувшему дереву, и положила голову на вздымавшуюся грудь. Глаза ее были закрыты, но я ощутила, как крыло Луны повлекло меня к ней, и через секунду, почувствовала запах Графита на ее губах, с которым она подарила мне несколько благодарных поцелуев.

И признаюсь, что я и не подумала отстраниться, Твайлайт.

— «Спасибо. За то, что подарила мне это».

— «Всего лишь «спасибо»? Не маловато ли?» — вдруг неожиданно поинтересовался тот, кому я отвела в этом спектакле роль третьего плана. Глубоко вздохнув, жеребец открыл светящиеся глаза, и внимательно обозрел растрепанных кобылок, прикорнувших у него на груди, после чего, вдруг поднял передние ноги, и решительно надавил нам на спины, пригибая к самой воде – «Кажется, кто-то только что называл меня «господином»? Или это мне лишь почудилось?».

— «Сегодня день Равноденствия. День и ночь, когда исполняются самые сокровенные желания» — собрав глаза в кучку, выдохнула наконец Луна. Я заметила темный румянец на ее щеках, когда она сообразила, что хочет от нас этот жеребец, которого она только что выдоила до конца. Этот румянец заставил меня задуматься о том, так ли ловка и искусна была в любовной науке та, что назвалась моей матерью, или же перерыв в этом деле был настолько большим, что она уже и забыла, каково это – вылизывать набухший, еще не отвердевший до конца член жеребца, сталкиваясь носом и язычком с другой кобылкой, старавшейся над его чистотой с другой стороны.

— «Ммммм… Пожалуй, мне нравится этот обычай» — пробасил Графит, придерживая копытом мою голову, заставляя меня опускаться к самой воде, проводя языком по основанию его члена, еще покрытого соками матери. Скользкие, пощипывающие губы, они размазались у меня по языку, заставляя искать спасительного утешения в языке Луны, скользящего вверх и вниз по напрягшейся дубине Графита, вновь готовой к нелегкому бою. Казалось, что дело идет к развязке, но как выяснилось, мы крупно недооценили того, кем решили «делиться», и кого попытались использовать как актера, покорного воле сценария, написанного двумя слишком самонадеянными кобылами. Двигаясь вверх и вниз, мы переплетались языками, борясь за первые капли семени, которые вот-вот должны были выстрелить из забавной трубочки у основания головки – но вместо пряной и жирной струи, получили лишь губы друг друга, когда хмуро посмеивающийся муж положил копыта на наши загривки, и с силой сжал наши головы в сильном, почти болезненном поцелуе.

— «Вы действительно были плохими кобылами» — поднимаясь в джакузи, пробасил жеребец. Его глаза сверкали, а сквозь крылья просвечивала огромная, без единого пятнышка, луна – в этот миг он был прекрасен и ужасен одновременно, и мы застыли возле его ног, до глубины души пораженные зрелищем, которое пробуждало что-то древнее, не поддающееся контролю, в наших телах – «И вы должны быть наказаны. Прямо сейчас».

— «Господин» — оторвавшись от глаз мужа, я изобразила короткий поклон, начав выбираться из ванны – «Ваша верная слуга покидает вас, господин. Но не волнуйтесь, ведь с вами останется…».

— «Я сказал вы обе!» — прогрохотал тот, легким шлепком закидывая меня обратно в воду. Вставшая на все четыре ноги, Луна нахмурилась – и вдруг чему-то улыбнулась, встретившись взглядом с решившим посамодурствовать жеребцом — «И начну я, пожалуй… С обеих. А ты… Ты знаешь, что нужно принести!».

— «О, да, мой господин!» — я вздрогнула, услышав этот страстный шепот. Голос матери вдруг стал хриплым и низким, а звук заклинания, раздавшийся от проснувшегося рога, напоминал грохот грома, с которым возле джакузи упал увесистый, покрытый пылью сундук – «Разрешите мне, повелитель! Прошу вас!».

— «Недостаточно почтительно просишь, как я погляжу, поэтому будешь наказана первой» — проворчал Графит, запуская копыто под приоткрывшуюся крышку, и доставая из недр пыльного ящика странного вида ременную плетку, казавшуюся кусочком мрака, поселившегося у него под копытом. Взмахнув на пробу свистнувшими в воздухе ремешками, он сердито нахмурился, указав мне рукоятью в сторону сундука – «А ты – надевай на нее сбрую! И пошевеливайся. Терпеть не могу нерасторопных кобыл!».

— «Эй, это уже не смешно!» — пригнувшись, я плюхнулась пузом в воду, подняв тучу брызг, когда спасалась от свистнувшей надо мной плетки. Начавшись как эдакая ролевая игра, эротический маскарад, эта встреча вдруг стала развиваться совсем не по плану «Поиграть — Пожелать Приятной Ночи – Поплакать в Подушку – Уснуть», и с заново проснувшимся испугом я поняла, что сама превратилась в актера, и теперь должна была сыграть очень странную роль свидетеля консумации[15] в этом спектакле, полностью выпустив бразды из копыт. Спасаясь от еще одного замаха, я вывалилась из каменной лохани прямо возле сундука, из которого уже выплывали в облаке синей магии какие-то ремешки, упавшие прямо мне на спину – «Эй! Да вы тут совсем охреммммфмфмффф!».

— «Вот теперь тут стало тише» — хмыкнул черный бугай, когда его копыто схватило болтавшуюся в воздухе шлейку, и нащупав что-то среди ремней, определило это «что-то» мне в рот, наполнив его вкусом и запахом старого дерева. Старого, порядком погрызенного дерева, снабженного застегнувшимся на моем затылке ремнем – «А теперь полезай обратно, строптивая горничная, пока я не решил заняться тобою всерьез! И помоги своей подруге!».

На этот раз увернуться не удалось. Удар был похож на обычный шлепок – болезненный, но не опасный. Скользя и извиваясь, я наконец поднялась, и сердито сопя, принялась облачать свою мать в этот странный наряд, оказавшийся шлейкой с уздой, за которую тотчас же ухватился лохматый тиран, рывком заставивший принцессу встать на дыбы. Она попыталась было обернуться, но получила звонкий удар по ягодицам, и заплясала в воде, высоко вскидывая точеные ноги, пытаясь увернуться от свищущей плетки. Понадобилось много шлепков, прежде чем Графит подчинил себе строптивую кобылицу, пусть и не слишком пытавшуюся вырваться из его лап, и рывком притянул к себе, заставив упереться подхвостьем в свой пах, туго натянув поводья.

— «Вот так…» — многоглавая плетка свистнула, со звонким шлепком обрушиваясь на бедра принцессы. Та вскрикнула, и вновь попыталась вырваться, широко раскрывая растягиваемый трензелем[16] рот, однако я слышала в ее голосе не боль, а какое-то затаенное чувство, которое я назвала бы наслаждением, после чего вновь опустилась на все четыре ноги, прижимаясь бедрами к победно торчавшему члену Графита – «Чтобы что-то получить, нужно попросить об этом, и хорошенько».

— «Пхашу тебя, гохпотин!».

— «Не слишком-то покорно это звучит» — плетка свистнула раз, и другой, звонко обрушиваясь на черные ягодицы. Бросившись вперед, чтобы прекратить эту странную, пугавшую меня до усрачки игру, я тоже получила свое, и схватившись за вспыхнувший круп, очутилась на дергающейся спине матери, вцепившись копытами в ее шею.

— «А вот и вторая» — голос мужа звучал заинтересованно, но я слышала его бурное дыхание, с которым он осторожно, почти нежно пощекотал меня своей плеткой – «Ну что же, милашка? Ты тоже была нехорошей пони?».

— «Ммфмммрррр грррррррр!» — прохрипела я, пытаясь обернуться.

— «Стой спокойно, строптивая пони!» — отбросив уздечку, муж ухватил меня за бока, и потянул к себе, без каких-либо ласк и приготовлений, врываясь в мое разгоряченное лоно. Казалось, ему доставляло удовольствие слышать, как я возмущенно шиплю, и грызу проклятый деревянный шарик, вздрагивая под ударами его члена. Смазанный нашими собственными ртами, он то таранил меня словно поршень, то выскальзывал из меня, и с глухим чмоканьем вонзался в лоно матери, вскрикивавшей под каждым ударом. Вверх-вниз, и снова вверх – тяжело дыша, лохматый монстр трудился над нами, и вскоре, сквозь застилавшую глаза пелену истомы и пота я ощутила, что Луна улеглась посреди джакузи, чтобы долбившего нас жеребцу было удобнее доставать и ее, и меня своей огромной дубиной, с забавным, чмокающим звуком вонзавшейся в нашу плоть. Двигавшееся подо мной тело матери, наша скрипящая шерсть, плеск воды и влажные, непристойные звуки двойного соития завели меня настолько, что я не выдержала, и буквально за пару минут достигла первого оргазма, горячей волной прошедшегося по всему телу. Моя пылающая утроба попыталась было сжать, задержать в себе член мужа, в очередной раз поцеловавший головкой устье матки, но не смогла, и едва не заплакала, ощущая внезапную пустоту под хвостом, представляя, что в этот момент чувствовала подо мной Луна, в которую с долгим стоном разрядился пыхтевший надо мной жеребец.

— «Еще рано… Ты кончила… Слишком рано…» — прошептал сопевший тиран. Задержавшись на миг между нами, он повернул меня мордой к себе, и пристально глядя в глаза, пригрозил – «Теперь тебя… Ждет… Наказание».

Поднявшись, он цапнул меня зубами за шкирку, и выбравшись из сауны, потащил с балкона на лоджию, где уже лежали приготовленные Клауд и Мист полотенца, которыми мы принялись вытирать гордо выгибавшего шею Графита. Уделив внимание и себе, мы подчинились указующему жесту, и забрались на большую, круглую, лишенную спинок постель, казалось, состоявшую из одних лишь подушек, расположившись по бокам удовлетворенно поглядывавшего на нас жеребца. Свет притух, и лоджия погрузилась в интимный полумрак, разгоняемый сотнями светлячков, слетевшихся под древние своды. Соперничая со старой мозаикой, их свет складывался в сотни меняющихся картин, и в его неровном свете я увидела глаза мужа, внимательно разглядывавшего свою жену, поспешно избавлявшуюся от изгрызенного, старого шарика-кляпа.

— «Это ты придумала все это, Скраппи?» — тихонько поинтересовался он, протягивая переднюю ногу, и с глухим бульканьем буквально насаживая голову принцессы на свой содрогнувшийся член. Трензель был выполнен в форме кольца, не дававшего закрыть рот громко давившемуся его пенисом аликорну, но кажется, Графиту было абсолютно все равно, что там фыркала и кашляла не справившаяся с заданием принцесса – «Скажи, что это все сделала и придумала ты. Что все это не сон».

Что я могла ему ответить? Сказать, что это не сон? Или наоборот, убедить его в том, что он спит, словно юный жеребчик, пачкая под собой простыню? Что он уснул, не дождавшись меня в этой комнате – один, под гулкими сводами лоджии, убаюканный светом поднимавшейся луны, и шепотом звезд? Что бы я ни сказала, что бы ни ответила – мне казалось, что это должно непременно убить всю интригу, все очарование Равноденствия, и я не нашла ничего лучше, чем потянуться, и поцеловать его – так, как умела лишь я. Пройдясь язычком по его губам, я начала осторожно целовать уголки его рта, спускаясь на подбородок и шею. Прижавшись на миг к груди милого, я улыбнулась, услышав глухие удары огромного сердца, и решительно выдохнув, отстранила от органа мужа сердито сопевшую и кашлявшую принцессу.

Что ж, похоже, та долгая ночь на грязном полу дирижабля чему-то меня научила, и приноровившись, я очень скоро смогла заглотить это чудовище почти до конца. Широко расставив ноги, я трудилась над пахом Графита, то выпуская из себя ставшую твердокаменной дубину жеребца для того, чтобы сделать хоть несколько глотков свежего воздуха, то вновь, со странным, гортанным звуком вбирая его до конца, упираясь при этом носом в поджавшуюся мошонку. В какой-то момент муж решил присоединиться к веселью, и я ощутила на своем вымени его горячий, шершавый язык – признаюсь, это не особенно меня вдохновило, и не доставило особого удовольствия, но я мужественно выдержала это изъявление благодарности, и почти не закашлялась, когда он, наконец-то, выстрелил тугими, горячими струями в мой широко распахнутый рот.

Кстати, Твайли – когда будешь писать свои эротические рассказы, не упоминай в них о том, как приятно на вкус жеребцовое семя, подруга. По крайней мере, тогда в них будет хотя бы капелька правды.

— «Ну что за непослушные нынче служанки…» — посетовал муж, когда мы вновь расположились на мягких подушках. Не знаю, что за питье приготовила ему Луна, но вялый, обмякший его член снова вздрогнул и стал подниматься от одного лишь прикосновения хвоста принцессы, которым она обмахивала перетрудившегося жеребца – «Что ж, я измыслил достойное вас наказание. Ложитесь!».

— «Ээээ… Так?».

— «Да, вот так» — перекатив меня через себя, он устроил меня на животе матери, и назидательно постучал по носу своим вялым пока агрегатом – «Я хочу, чтобы вы постарались, кобылки, и доставили друг другу максимум удовольствия. Победитель получит большее наказание, чем проигравший, поэтому в ваших же интересах порадовать меня красочными оргазмами. Наслаждайтесь, непослушные кобылы!».

— «Ах ты… Извращенец!».

— «Ммммммм…» — раздался позади меня томный выдох, заставивший робко поджать хвост. Не помогло, и спустя мгновение я задохнулась, ощутив на своей промежности горячий язык матери, проходящийся по набухшим, истерзанным створкам моей петельки. Пусть она и не могла говорить из-за трензеля во рту, его отверстие было достаточно большим для того, чтобы в него проскользнул ее прекрасный язык, тотчас же принявшийся исследовать мой не слишком глубокий, и не очень-то и интересный внутренний мир.

— «Кажется, кто-то вздумал лениться?» — плетка звонко обрушилась на мои бедра, бросая вперед, а задняя нога аликорна вдруг оказалась над моей головой, и ловко прижала коленом к пышущему жаром подхвостью. Зажмурившись до слез, я вспыхнула, ощутив под подбородком и шеей материнское вымя, вкус ее плоти у себя на губах, и захлебнувшись, закашлялась, вдохнув в себя брызнувшую из ее утробы влагу, смешанную с семенем мужа. Снова звонкий удар – скорее подбадривающий, чем болезненный или обидный. Это точно была не плеть шехрияра или грифоньи бичи, однако давление под моим хвостом нарастало, заставляя меня потянуться вперед, и стыдливо закрыв глаза, вновь испробовать на вкус плоть принцессы, завлекающе подмаргивавшую мне эластичной петлей, обрамлявшей вход во влагалище, принявшее в свои скользкие, раскаленные объятья мой робкий и неуверенный язык.

Конечно, она была несравненно более опытна, чем простая пегаска, и пусть умения ее были отшлифованы по большей части сестрой, и верными ученицами. Пока я, еще робко и неуверенно, касалась язычком ее клитора, приветствующего меня при каждом подмигивании набухшей петли, мои задние ноги уже сжали голову Луны, за несколько долгих, почти бесконечных минут доведшей меня до оргазма так же легко и уверенно, как я сделала это со своей рыжей подругой. Вцепившись в мягкое, теплое вымя, я громко вскрикнула – и обмякла, пустыми глазами глядя на прохаживавшегося вокруг жеребца, ощущая, как моя морда начинает гореть от смущения, перераставшего в яростный стыд.

«О богини! Мы сделали это! Мы сделали это – прямо на его глазах!».

— «А вот и победительница. Не удержалась, служанка?» — Обойдя нас со всех сторон, Графит остановился возле моей головы, и с интересом осведомился у Луны – «Решила забрать первый приз? Что ж, готовься – расплата будет… Интересной. А ты – помоги ей. Направляй. Выбирай».

— «Нет, я не могу» — замотав головой, я попыталась было закрыть глаза, но не удержалась, и во все глаза смотрела на могучий жеребцовый член, покачивающийся возле промежности принцессы. Он то прижимался головкой к ее петле, то медленно сползал ниже, с угрозой останавливаясь возле тугого холмика ануса – «Я не… Эй!».

— «Выбирай».

Зажмурившись, я протянула копыто – и направила в лоно матери член жеребца, с забавным урчащим звуком исчезнувший в ее утробе. Поставив копыта мне на спину, Графит быстро и мощно долбил лежавшую подо мной принцессу. С каждым ударом он буквально выворачивал ее наизнанку, заставляя нежные, розовые стенки влагалища тянуться за буравящим ее членом, снова и снова, с урчанием и шлепками исчезая в утробе аликорна. Все происходило настолько близко, что я не могла отвести глаз от этого зрелища, казавшегося мне каким-то прекрасным и жутким спектаклем, в котором участниками была я сама, и Графит, и Луна, и даже член мужа, вокруг которого и вертелось все главное действо. Это ружье стреляло без остановки[17], заставляя лежавшую подо мной мать стонать и извиваться, то пытаясь ухватить за бедра трудившегося над ней жеребца, то вжимая меня копытами в самую ее промежность, заставляя облизывать язычком набухший, чувствительный клитор, появлявшийся и исчезавший в глубинах ее петли вслед за мощными размашистыми ударами члена. Движения его были размеренными и ровными, что явно приводило в неистовство Луну, издававшую один долгий, страстный стон за другим. Нависнув над нами и сжав зубы, жеребец трудился над своими кобылами как всеблагой властелин, удостоивший посещением свой верный гарем, не пропуская ни одну из стайки истосковавшихся по ласке подруг, снова и снова вторгаясь в распаленное лоно. Наконец, склонившись над широко раздвинутыми ногами принцессы, он подобрался – и мощным ударом врубился в нее на всю глубину, знаменуя свою победу громким, удовлетворенным стоном обессилевшей от ласк кобылицы. Густое семя брызнуло мне на губы, когда член Графита с влажным чмоканьем вышел из расслабленной вульвы, являя моему взору розовое, истерзанное нутро, еще подергивавшееся в ожидании очередного оргазма.

— «Погоди. Не слизывай» — предостерег меня муж, в несколько ловких движений переворачивая постанывавшего от наслаждения аликорна. Либо Луна и в самом деле приукрашала свои достижения, либо уже давно не бывала под жеребцом, о чем красноречиво говорили те жалобные, сбивчивые всхлипы, с которыми она покорно отклячила зад, быстрее меня догадавшись, что ждет от нее неугомонный партнер по Равноденствию.

Но тут просчиталась даже она.

— «Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! Графит!» — запричитала я, наконец-то заметив, что вознамерился сделать этот накачанный конским возбудителем, черный тиран. Поднявшись на задние ноги, он обхватил передними бедра Луны, и натянув зубами поводья, заставил ее попятиться, нависнув прямо над моей мордой.

— «Скажи, ты хочешь этого?».

— «Как пхикашешь, мой гошпотин» — голос кобылицы был все еще невнятным из-за трензеля, который я сама, своими копытами вложила в ее прекрасный рот. Отпустив ее бедро, муж резко потянул за волшебную гриву, наклоняясь к запрокинутой голове Луны, отчего его член плотно уперся под хвост кобылицы – «Оооооо! Да, стелай это, повелитель!».

— «Не слышу должного энтузиазма, моя хорошая. Попробуй еще раз».

— «Та! Та! Стелай ше это, тиран!».

— «Тебе это нравилось когда-то, не так ли?» — завозившись, я попыталась было выбраться из-под этой парочки, но ноги стоявшей надо мной принцессы подкосились, и она рухнула, погребая меня под собой, когда толстый, покрытый соками и семенем член начал медленно пробивать себе путь через тугое колечко ее ануса. Подрагивая, оно постепенно подалось под напором сопевшего жеребца, пропуская в себя головку его члена, с глухим чмоканьем исчезнувшую в его глубине. Остановившись, Графит подождал, давая привыкнуть кобыле к своим размерам, а затем медленно, но непреклонно, двинулся дальше, все глубже и глубже вгоняя свой член в стонавшего под ним аликорна, чьи невнятные стоны и мольбы, казалось, распаляли его еще больше. Наконец, с глухим рыком, он погрузился в нее до конца, и медленно, очень медленно двинулся обратно, словно неторопливый палач, наказующий свою жертву. Вперед и назад, до половины – и снова обратно; он оказался удивительно опытным в этом виде любви, и я с удивлением слышала, как в стоны матери вплелись звонкие ноты вожделения, как задрожал от страсти ее хвост, как бешено захлопала петля, звонким поцелуям приветствуя ударявшую по ней мошонку. Неторопливо наращивая темп, Графит таранил внутренности матери, и прижимавший меня к ложу живот вздувался и опадал в такт его ударам – казалось, я чувствовала его член, путешествующий по животу аликорна в попытке добраться до мелкой пегаски, завороженно и с ужасом глядевшей на разворачивавшуюся перед ней картину. Стоны Луны слились в один долгий, бесконечный рев боли и животного удовольствия, когда взмокший как мышь жеребец потянул за узду, одним мощным, стремительным ударом вонзился в нее – и замер, накачивая своим семенем увеличивавшееся на глазах брюхо кобылы.

— «Оооооохххх…» — простонала Луна, когда Графит вышел из нее, распространяя вокруг специфический запах семени и прочих жидкостей, сопутствующих соитию, но при этом, не терзавших наши носы. Я обалдело глядела на то, как он откинулся на подушки, аккуратным движением освобождая аликорна от трензеля и узды, которыми он буквально натягивал на себя свою жертву, которая, тем не менее, даже и не пыталась покарать его за этот форменный беспредел, но даже потянулась языком к его паху, чтобы начисто вымыть член своего господина, царствующего лишь в эту ночь – «Ооооо… Как давно этого не было… Как давно я ждала…».

— «Слушайте! Может, я и никакая любовница или служанка, но для этого дела уже лет пятьсот как придумали полотенца!» — возопила я, перекатываясь по постели, и набрасывая на бедра мужа влажное покрывало. Судя по всему, принцесса основательно подготовилась, в том числе, и к такому вот развитию событий, если вообще, не спровоцировала его сама – «И вообще, вы что вообще…».

— «Она всегда такая шумная после хорошего любовного марафона?» — не делая попытки встать, Луна с интересом глядела, как извернувшийся муж отловил меня, и вытащил из-под подушек, где я пыталась спастись, справедливо рассудив, что если этот маньяк, накачанный конским возбудителем по самые уши, смог так раздуть мать, то я под ним просто лопну, если раньше не порвусь на сотни маленьких Скраппи Раг.

— «Это ее первый» — удовлетворенно вздохнув, Графит уволок меня к себе под бочок, другой ногой прижимая к себе слегка увеличившуюся в размерах принцессу – «И надеюсь, что не единственный».

— «В следующий раз попросим ее придумать что-нибудь столь же захватывающее» — улыбнулась мать, поглаживая приятно булькнувший животик – «И спасибо тебе. Это было поистине незабываемо».

— «Благодарю вас, принцесса».

— «Теперь – просто Луна. Договорились?» — я возмущенно засопела, увидев, как заблестели глаза аликорна при взгляде на моего жеребца. За такие взгляды любой готов был пойти и в огонь, и в воду – «И… Я могу надеяться на следующее равноденствие?».

— «Постараюсь не пропустить его, Госпожа» — коротко поклонился ей Графит, переведя на меня задумчивый взгляд, от которого мне вдруг стало крайне неуютно – «Как жаль, что это всего лишь сон, и скоро придет рассвет, который сотрет воспоминания об этих невероятных минутах. Но я постараюсь, чтобы они остались со мной навсегда».

— «Ночь не может длиться вечно, мои добрые, верные подданные» — согласилась мать. Ее рог снова звякнул, и я ощутила, как медленно поплыла куда-то вверх и вперед, остановившись в воздухе между Луной и мужем, разглядывавших меня со странным выражением на их мордах, которое я могла бы назвать не иначе, как заговорщицким – «Однако до рассвета у нас есть еще немного времени, и я думаю, нам стоит провести его с пользой».

— «Согласен, Ваше Вы… Луна» — ухмыльнулся Графит, отбрасывая с чресел приподнявшееся вдруг полотенце – «Итак, на какой части наказания мы остановились?».

* * *

Принцесса ушла на рассвете.

Казалось, еще не отзвучал тихий шепот наших разговоров, едва слышным эхом отдававшийся под сводами лоджии, еще не отошла моя многострадальная задница, подвергшаяся в эту ночь форменному истязанию, а вершина горы, возвышавшейся рядом с Кантерлотом, уже заалела первыми лучами рассвета. Вместе с ней пропало и все, что напоминало бы об этой ночи – к нашему пробуждению лоджия была пуста, и лишь ваза с фруктами и свежими лепестками цветов подсказала мне о том, что все это нам не приснилось.

Впрочем, как и мои задние ноги, все еще не способные сойтись достаточно плотно для нормальной походки.

— «Знаешь, мне сегодня снился достаточно странный, но в то же время, очень интересный сон» — поделился со мной своими мыслями Графит. Развалившись за столиками Кафе, мы глядели, как дети с веселыми криками носились по газону, где никто не одергивал их, не читал строгим голосом нотации, и уж тем более, не заставлял вести себя чинно, как полагается, в том числе юным принцам и принцессам.

— «Действительно интересный?» — осведомилась я, поднимая свой бокал. Ничего такого в нем не было – обычный яблочный сок, если, конечно, можно назвать обычным все, что производилось в Эквестрии. Доставляемый в больших деревянных бочках из соседних районов и графств, он обязательно подавался с мякотью, в изобилии остававшейся на дне бочонков, и лишь те, кто мнили себя эстетами, считали своим долгом громко, во всеуслышание, заказать себе «чистый» напиток. Как по мне, эти пони могли бы эстетствовать и молча, не портя никому удовольствие от поглощения этого замечательного напитка, с помощью умелых фермерских копыт служившего прекрасной основой для завтрака, утоляя и жажду, и голод.

Оставалось лишь объяснить это детям, категорически не любившим все, что было полезным, и во всю силу своих маленьких пока легких требовавших шоколадный коктейль, и десерт.

— «Очень».

— «И никаких тебе жутких единорогов?».

— «Ни одного за весь сон».

— «Что ж, тогда это был весьма интересный сон, как я думаю» — я вновь приложилась к стакану, скрывая за его краем глаза от внимательно наблюдавшего за мной мужа. Убедившись, что милый уснул, мы еще долго лежали возле тяжело дышавшего жеребца, вслушиваясь в его успокоившееся наконец дыхание, после чего мне пришлось еще долго валяться на животе, с большим, наполненным льдом пузырем, прочно обосновавшимся на моем крупе. В отличие от нас, кобыл, после бурного свидания готовых куда-то бежать, или болтать до упаду всю ночь, жеребцы ощущают приятную, но сильную слабость, и именно потому они засыпают сразу же после постельных утех, а не потому, что самовлюбленные, эгоистичные подонки, которых овсом не корми, а дай только затащить в постель побольше кобыл, не особенно заморачиваясь степенью их родства!

По крайней мере, так объяснила мне Луна.

— «Очень. Очень интересный и приятный» — заверил меня муж. Видимо, что-то из пришедших мне в голову мыслей все-таки отразилось в моих глазах, и он поспешно решил сменить эту тему – «А что снилось тебе?».

— «Какой-то кошмар».

— «Серьезно? Это опять то же самое, что было два года назад?».

— «Не совсем» — поставив на столик опустевший бокал, я снова откинулась на спинку лежанки, поглядывая на детей. Так было легче не встречаться глазами с Графитом, с истинно жеребцовой непосредственностью пытавшегося выяснить, не приснилось ли ему эта странная, волшебная ночь – «Но этот был не менее ужасен: мне вдруг приснилось, что я крошила в салат огурцы, а это оказались корнишоны![18]».

— «Эээээ…» — выслушав мое признание, муж открыл рот, да так и застыл, пытаясь переварить услышанное, и разобраться, в каком месте я пыталась насвистеть ему в уши. Пользуясь моментом, я вытянула задние ноги, и довольно замурлыкала какую-то мелодию, двигая ушами вслед за голосами детей, носившихся вокруг нас вслед за каким-то здоровенным жуком. Несмотря на жаркий полдень, нежиться под широким зонтиком, поглядывая на сновавших по улице пони, было безумно приятно, и расслабившись, я долго, слишком долго пыталась понять, чего хочет от нас этот красиво одетый господин с синими усиками и завитой гривой, локоны которой качнулись вслед за хозяином, приветствовавшего меня коротким поклоном-кивком.

— «Мисс Раг».

— «О, Фанси!» — наконец сообразив, кто же решился прервать мой отдых, я приветственно кивнула, указав копытом на парочку свободных лежанок, обретавшихся возле стола. В отличие от прочих заведений, выставлявших на улицу самую прочную мебель, а зачастую, ограничивавшихся лишь столиками и половичками, Кроп Шедоу не поскупился, и под зонтиками его заведения алели бархатной обивкой самые настоящие диванчики без ножек, и с высокими спинками, на которых так приятно было отдыхать, пережидая полуденную жару. Вторым изменением было появление канатного ограждения по периметру газона, отделявшего огромное здание Кафе от мостовой – чтобы пересечь его, и подняться по дорожке ко входу, посетителям требовалось миновать швейцара, облаченного в фальшивые, декоративные латы, копировавшие облачение верных слуг Госпожи.

Забавно, но Санни и Берри носились по окружавшему нас газону как по паркету, несмотря на длинную, жесткую, неухоженную траву с острыми листьями, казалось, буквально расступавшуюся от их прикосновений.

— «Приятно видеть вас, дружище» — дождавшись, когда Графит поможет присесть его спутнице, обратилась я к белому единорогу. В отличие от меня, он был свеж, завит, и благоухал вежеталем, словно только что спустившись с картинки из толкового словаря. Буква «Д» — джентельпони, во всей своей красе – «Ну, и вас, наверное, тоже».

— «Благодарю» — кивнула его спутница. Ухоженная, высокая, красивая, под стать своему спутнику, единорожка приняла предписанную этикетом позу, и скромно потупила глаза, ожидая, пока ее жеребец закончит с неприятным для нее, но все же необходимым по какой-то причине визитом.

— «Я рад вас видеть, мисс Раг» — издалека зашел жеребец. Пару раз бросив взгляд на безмятежно попивавшего сок Графита, он обозрел стоявший перед ним стол, задержав взгляд на вазочках из-под мороженого, с которым так быстро расправились близнецы, и вновь поглядел на меня – «Этот день мне кажется просто замечательным для прогулки, и я рад, что вы все же решились прервать ваше затворничество, и выйти, наконец, в свет. Думаю, я буду первым, кто принесет вам поздравления с этим приятным событием, и надеюсь, что не останусь при этом единственным…».

«Нужно чаще бывать при дворе. Иначе никто и не вспомнит, кто ты, и как тебя звать».

— «А что, если ваш визит, Фанси, для меня дороже, чем все остальные?» — ухмыльнулась я, пытаясь за столь прямолинейным посылом спрятать вторую, менее четкую, но в то же время, более важную мысль.

«Вы очень расторопны, дружище. Даже слишком. И я начинаю думать, что все это неспроста…».

— «Польщен, польщен» — светски улыбнулся единорог, двинув ухом в сторону громких воплей. Так и есть – Берри снова вскочила на спину брату, и принялась трепать его за гриву в отместку за укушенный нос – «О, так это юные принц и принцесса? Как необычно… Детям нужно больше свободы, и кто, как не мать, способна уследить за ними во время прогулки. Не так ли?».

«Не побоялась украсть детей, пока повелительницы приходят в себя после целых суток балов, карнавалов и иных развлечений? Смело, очень смело. А не страшно?».

— «Материнские объятья крепче, чем что-либо в мире».

«Если понадобиться – убью, и глазом моргнуть не успеешь».

— «Что ж, это верно» — натянуто улыбнулся синегривый жеребец. Почувствовав затаившуюся в моем голосе угрозу, Флер де Лис удивленно уставилась на меня, словно не в силах помыслить о столь вопиющем нарушении этикета – «А мы только что из дворца. В эту ночь мы были в числе приглашенных гостей, оставшихся до самого утра, чтобы весело и элегантно провести время до самого главного действа – ритуала поднятия солнца».

— «Принцесса была столь элегантна, столь грациозна, когда совершила положенные действия, и подняла свое светило» — низким, воркующим голосом добавила вступившая в разговор кобыла, провожая взглядом Графита, отправившегося разнимать близнецов – «Хотела бы и я, хоть на миг, заполучить такую же грацию и осанку! Как жаль, что не все могли увидеть это чарующее, божественное зрелище, доступное лишь избранным пони…».

«Я тоже там была, и провела ночь во дворце, в отличие от некоторых простушек, лезущих к подножью трона, и забывших о своем месте!».

— «Да, это было поистине незабываемо. Как и всегда» — согласился с ней Фансипантс. Его намек был столь очевиден, что я удивленно приподняла бровь, пытаясь понять, для чего он завел этот разговор, каждой фразой подчеркивая, что не последний из приглашенных гостей, и даже завсегдатай подобных приемов – «Конечно, он был бы идеален, как обычно, если бы не те прискорбные слухи и шепотки… Говорят, что прислуга в тот вечер осталась без копытоводства из-за внезапного исчезновения дворецкого и секретарей. Представляете себе весь трагизм положения? Даже и не знаю, как бы все прошло, если бы не расторопность слуг, вышколенных долгими годами службы…».

«Ты – не из нашего круга, и твоя попытка взять на себя бразды правления не слишком понравилась благородным гостям. Поэтому жди шквала критики и новых потоков грязи в свой адрес».

— «Действительно, нам повезло, что все обошлось, и праздник прошел без эксцессов».

— «Уверены?».

— «Я проследила за этим лично».

«Я не побоюсь ответить за свои ошибки, так что пусть пытаются, пока не обосрутся – я все равно буду твердо стоять на своем».

— «Что ж, значит, нам всем действительно повезло» — криво ухмыльнулся Фансипантс, глядя на расстроенных детей, которых подал мне вернувшийся супруг. Хныкая и жалуясь, они тыкались мордочкой мне в подбородок, и получив от матери несколько утешающих облизываний, заставивших содрогнуться от омерзения статную кобылу напротив, снова обратили внимание на стол, вынюхивая, не появилось ли на нем чего-нибудь вкусненького – «И особенно вам, моя дорогая».

— «Мне? В самом деле?».

— «О, с самого первого взгляда на вас я понял, что вы необычная пони» — легко сделал мне комплемент единорог. Вопреки моим опасениям, Графит не отреагировал на него, как я подспудно надеялась, и продолжал расслабленно созерцать улицу, вежливо улыбаясь проходившим мимо пони, специально останавливавшимся, чтобы поглядеть на столь необычный экспонат. Ни дать, ни взять, благодушный глава прайда, переваривающий сытный обед – «И с течением лет, прошедших с момента нашего знакомства, я только уверился в этом, мисс Раг. И я уверен, что столь чуткая, добрая и умная кобыла, чьи достоинства для меня просто неоспоримы, обладает верными друзьями, готовыми на многое ради одной лишь ее улыбки, которая вдохновляет их, и освещает их жизнь, полную подвигов во имя нее».

«Мне снова нужны твои услуги, дорогая, и я надеюсь, что ты не забыла все то, что я когда-то для тебя сделал, ведь среди культурных пони принято отдавать свои долги».

Уточнить, что именно имел в виду от меня единорог, я не успела, ведь наш отдых был прерван самым бесцеремонным образом – облаченный в ало-золотую шлейку пегас спикировал на газон перед Кафе, и ойкнув, проехался крупом по жесткой траве, тотчас же поплатившись за дерзость. Зашипев, он схватился одним крылом за пострадавшую задницу, покрывшуюся множеством ссадин и порезов, другим протягивая мне маленький конвертик, украшенный золотой подковой.

— «Срочная депеша для мисс Раг!» — прошипел он, стараясь не поворачиваться к нам уязвленным местом, и опасливо косясь на недобро зашелестевшую траву – «Мистер Фантсипантс? Вам тоже депеша. Вас не смогли найти во дворце, но к счастью, гвардейцы видели, как вы выбегали из ворот, и…».

— «Спасибо, милейший. Мы поняли вас, и более не нуждаемся в ваших услугах» — прервал разговорчивого посыльного жеребец, небрежным взмахом копыта отпуская рванувшегося прочь пегаса – «Курьер из канцелярии принцесс, надо же…».

— «Он самый» — вздохнула я, передавая записку мужу. На прямоугольном листе дорогой мелованной бумаги было всего лишь несколько слов – «Вас ждут во дворце для исполнения своих обязанностей. Срочно. Дворецкий Их Высочеств принцесс Эквестрии, сэр Реджинальд». Что было в записке для моего собеседника – так и осталось тайной, ведь пепел, в который она превратилась от яркой искры, соскочившей с его рога, не умел говорить – «Что будем делать?».

— «Служба» — коротко вздохнул муж, взглядом напомнив мне про разговор, состоявшийся всего несколько дней назад, и сурово дернувшейся бородкой намекнув, что продолжение обязательно состоится – «Прошу прощения у присутствующих за столиком гостей, но неотложные дела требуют нашего немедленного присутствия в другом месте. Мистер Фансипантс, мадам де Лис».

— «Рады были увидеться с вами, мистер и миссис Раг» — небрежный тон жеребца больше меня не обманывал. Я поняла, откуда он мчался сюда, в Кафе, чтобы первым намекнуть мне на какую-то гадость, которую задумали коронованные тиранши, вновь решив устроить бедной пятнистой пегаске веселую жизнь – и задумалась о том, какие же цели на самом деле преследовал этот юркий паркетный шаркун, так ловко воспользовавшийся ситуацией. Теперь, по законам хорошего тона, я была ему чем-то должна, и то, как хитро он обстряпал все это дело, одним лишь своим присутствием поставив меня в подчиненное положение, заставляло меня угрюмо качать головой, до самого дворца недобрым словом поминая всех и всяческих единорогов.

— «Вы позволили себе опоздать, юная мисс» — сурово нахмурившийся дворецкий недобро блеснул на меня глазами из-под кустистых бровей. Одним движением их он сообщал бегавшим вокруг служкам, камердинерам, гувернанткам и истопникам стройность и порядок облаченных в платья и ливреи рядов, и уж тем более был способен нагнать робость на простую, ни в чем не виноватую кобылку, всю ночь трудившуюся, как бармен в стриптиз-клубе – «Немедленно одевайтесь, и следуйте в тронный зал».

— «Смена Хранителей Тела должна производиться только разводящим их офицером!» — ну, это мы твердо выучили, и на такую подначку не попадемся. Тем не менее, я широко раздвинула ноги, и не сопротивлялась, пока окружившие меня горничные пытались приладить поверх тонкого, полотняного гамбезона скорлупки «парадной» брони, которую я забросила под кровать своих покоев год, или больше, назад – «Эй, сначала застегните их! Сводите вместе половинки, а уж потом затягивайте ремни!».

— «Вам нужно всего лишь выйти из-за трона, и подать мисс Инквелл заверенные верительные грамоты, чтобы та отдала их послу Грифуса» — удостоверившись, что взмыленные кобылки не подвели, и побили рекорд по скоростному облачению в броню, он многозначительно пошевелил усами, открывая передо мной небольшую дверку, которой заканчивался слепой, казалось бы, поворот одного из узких коридорчиков для прислуги – «После чего занять свое место перед троном, и оставаться там до конца приема. Оружие при вас?».

— «Только накопытники…» — обалдев, проблеяла я. Вот чего-чего, а такого я не ожидала от этого важного, пожилого господина, пусть и с благородной приставкой к имени «сэр».

— «Надеюсь, что вы не забыли, как ими пользоваться» — приплющил меня на прощание очередной умной мыслью дворецкий принцессы, заткнув мой разинутый рот трубочками свитков, и проталкивая в приоткрывшуюся дверь – «Ну же! Гвардия, вперед!».

«Вот это я вляпалась!» — только и успела подумать я, очутившись в крошечном алькове, да еще и с уткнувшимся мне в нос коротким копьем. Узнав меня, нервно прядающий ушами гвардеец из Хранителей Тела коротко выдохнул, и коротким движением головы послал меня дальше, за спинку трона, загораживавшего эту тайную нишу, в царство яркого света и шелеста голосов. Вздохнув, я зажала под крылом свою ношу, и прищурившись, постаралась как можно незаметнее выскользнуть из-за трона, принимая крайне занятой вид, с которым вручила белой единорожке ее свитки, украшенные алой нитью и золотыми печатями канцелярии Ее Высочества. Передав ей свою ношу, я поклонилась, и спустившись на свое место у тронного возвышения, принялась с сонным видом разглядывать пеструю, расфранченную толпу, гадая, какого сена всем этим высокородным, богатым, и просто знаменитым пони вдруг понадобилось в этот день торчать тут, в духоте, вместо того, чтобы лечиться после вчерашнего доброй толикой сидра или рассола. Впрочем, разгадка быстро нашлась, и ходить за ней далеко не потребовалось, ведь клювастая грифина, досточтимая фрау Кейлхаке, со всем своим посольством, стояла тут же, напротив трона, успев бросить на меня пронзительный взгляд. По одному только нему я поняла, что мой приход явно не планировался, и похоже, был спровоцирован изнутри, одной из партий дворца – быть может, даже вразрез с мнением по этому поводу самой принцессы.

От этой мысли мне захотелось тотчас же залезть куда-нибудь подальше, поглубже, и чтобы никто не знал, где находится это место.

— «Благодарю вас, Ваше Высочество» — продолжила свою речь грифонка, принимая от Рейвен Инквелл заверенные грамоты, и передавая свитки назад, одному из своих помощников. Убедившись, что все сделано как нужно, первый секретарь Ее Высочества поклонилась своей повелительнице, и неслышной мышкой устроилась рядом с троном – «Как я уже говорила, Его Величество, король Грифоньих Королевств, Килтус фон Гриндофт Третий, будет рад принять эквестрийских послов, и гарантирует их безопасность, а также надлежащий прием, соразмерный их статусу и положению».

— «И для чего же нашим северным соседям и давним партнерам понадобился еще один посол?» — задумчиво поинтересовалась принцесса. Скосив глаза, я увидела лишь белую фигуру на фоне высоченной, до потолка, спинке трона. Как я слышала, этому авангардистскому произведению искусства было «всего лишь» три сотни лет – всего-ничего по меркам неторопливых пони, увлекшихся в те года поисками новых идей в искусстве, живописи и архитектуре. Золотой, с алой обивкой, он был красив устремленной вверх красотой, и понравился мне гораздо больше, чем дорогое, многоступенчатое, с фонтаном, изваяние, построенное для совместных приемов диархов.

— «Боюсь, что Меджик Флейвор сказался больным, и не в силах выполнять возложенные на него обязательства» — развела крыльями грифонка, словно сама удивляясь подобному повороту событий – «А его секретари не обладают статусом, который позволил бы им говорить от Вашего имени, Ваше Высочество. Вы же знаете, как тонко мы, жители Грифоньих Королевств, различаем малейшие нюансы титулов и званий, а также доблесть и волю, которые обязаны демонстрировать все послы».

— «Другими словами, вам нужен кто-то, с кем согласится договариваться ваша вооруженная знать» — раздался голос принцессы. Даже не видя ее, я могла бы поклясться, что моими усилиями, чисто вымытая, напаренная и должным образом взбодрившаяся принцесса была просто недостижимым идеалом на фоне любого модника или франта, присутствовавшего в этом зале – «Кто-то, обладающий должным весом в глазах ваших соотечественников, посол Кейлхаке. Что ж, я думаю, что мы сможем кого-нибудь подыскать».

— «Его Величество король Грифоньих Королевств готов удовлетвориться и послом Флейвором, Ваше Высочество. Если бы только он получил от вас подробные инструкции, или же заверения в вашем добром к нему расположении, то я уверена, что он тотчас бы поправился, как от самого сильного алхимического лекарства».

— «Что ж, это интересная мысль, посол» — я пропустила большую часть разговора, и теперь не могла взять в толк, что же именно пыталась сказать принцессе грифонка, но судя по ропоту, пронесшемуся среди приглашенных гостей – отнюдь не признаться ей в любви, или доложить о досрочном исполнении всех повелений. Я вновь и вновь прокручивала в голове эту фразу, пока преисполнилась самых недобрых подозрений, пытаясь увязать между собою слова «получить», «заверения», и «доброе расположение», которые раз за разом всплывали у меня в голове.

«Стоп. Он у нее деньги на взятки просить осмелился что ли, мул самаркандский?!».

— «Ваше Высочество, если мне будет позволено сказать…» — скосив глаза, я недобро уставилась на выступившего из толпы жеребца. Как всегда подтянутый, несмотря на возраст, Джет Сет был сама элегантность в своем наглухо засупоненном смокинге, цилиндре с фиолетовой лентой, и сверкающими очками. Дождавшись благосклонного монаршего кивка, он поклонился, и продолжил свою речь – «Я думаю, что мы могли бы поддержать посла Меджик Флейвора, который так смело и самозабвенно бился в этой политической борьбе, что занемог, и слег в горячке, о чем он пишет в открытом письме к сенаторам. Думаю, мы могли бы изыскать на это средства, и перевести их из фондов в тот же самый Мейнхеттен, откуда мы смогли бы без дополнительных трат осуществлять поддержку всех начинаний нашего доблестного соотечественника».

— «Какое интересное предложение, мой дорогой мистер Сет» — голос принцессы был исполнен всяческого интереса, но при его звуках моя спина вдруг покрылась мурашками, табуном проскакавшими от загривка до крупа – «И очень своевременное. Должна отметить, что я и не знала о том, что у нас есть подобные фонды. И вы уверены, что это осуществимо без значительных рисков с нашей стороны?».

«Новые фонды? Деньги, о которых не знает даже принцесса?» — я ощутила, как что-то недоброе зашевелилось у меня в груди, словно дракон, обнаруживший пропажу монетки, и злобно ощеривший огромную пасть – «А откуда, спрашивается, он взял эти денюжки?!».

— «Абсолютно, Ваше Высочество» — склонил голову единорог, смело глядя в глаза принцессы – «Это наш долг – изыскивать средства на осуществление самых рисковых проектов».

— «Что ж, если так, то мы должны уважать и желание наших партнеров по переговорам, не так ли? И думаю, я знаю кого к вам послать, уважаемая фрау Кейлхаке. Пожалуй, у меня есть подобные пони, которые заставят грифонов себя уважать» — вздрогнув, я буквально физически ощутила, как по мне скользнул взгляд улыбавшегося аликорна, чья улыбка заставила стоявших перед троном существ непроизвольно податься назад. Взгляд принцессы скользил по толпе – ощупывая, оценивая, выбирая. И так тяжел, так пристален был это взгляд, что я видела, как облегченно выдыхали те пони, которых миновало внимание всеблагой повелительницы Эквестрии, и я не могла их в этом винить. Только порадоваться за то, что меня миновала сия искупительная чаша.

— «Пожалуй, я пошлю к вам свою доверенную пони, с которой вы точно найдете общий язык» — едва заметно усмехнувшись чему-то, наконец произнесла солнечная принцесса – «Я посылаю к вам… Скраппи Раг».

______________________

[7] Риттер-бакалавр не входил в рыцарский орден, не имел права на баннер и свой отряд.

[8] Геральдические символы в виде плаща, плаща с капюшоном и шатра, располагавшихся вокруг герба, усложнявших его прочтение, внося ненужную пестроту и тяжеловесность.

[9] Экипаж с прислугой и запряженными в него животными.

[10]Феликс Лопе де Вега и Карпио.

[11] Э. Пресли «Can’t Help Falling in Love».

[12] Персонаж произведения Л.Кэррола. В переносном смысле – проводник в неизведанное, или оттуда.

[13] Минимальная масса вещества для начала самоподдерживающейся цепной реакции деления.

[14] Виды приемов в массаже.

[15] В средние века — обряд публичного расставания с девственностью молодоженами, совершаемый после свадьбы, под бдительным оком достойных доверия людей, с торжественным выносом простыни.

[16] Металлическая часть уздечки, помещаемая в рот лошади.

[17] Драматургический принцип, призывающий к минимализму в деталях и монологах. Важный для пьесы предмет, непосредственно влияющий на события.

[18] Сорт мелких, не более 8см, огурцов.

## Глава 13: "Соль наших ран" - часть первая

«Мне не часто приходилось сталкиваться со Зверем в огромных, пустынных залах дворца Солнцерожденной. Мой муж и повелитель неизменно печалился, когда я сотворяла на ночь обряды, готовившие мои тело, личность, душу и тень к принятию загробного мира – ведь я не ожидала увидеть следующий рассвет, однако каждый вечер повторяла потребные ритуалы. Истинный облик моего мужа и господина ужасен – и так же мягка и невинна его душа, оставшаяся неиспорченной среди зловония воспитавшего его Зверя. Зловония, которое я изо всех сил старалась отогнать, воскуривая драгоценные благовония, ставя сакральные знаки в укромных местах, и окружая наше ложе многочисленными кольцами защиты из вервия, песка и капелек крови.

Но кто же мог предположить, что вся мудрость древних окажется бесполезной в схватке со Зверем?

Единственной отдушиной от липкого страха были часы, проводимые в кабинете. Кажется, чудовище на дух не переносило воспоминаний, перенесенных на хрупкие, белые листы, и старалось исчезнуть, заслышав скрип каляма или пера, трудившихся до самого заката. О, я знала, что надолго это ее не удержит, и старалась использовать всякий миг для того, чтобы донести до остальных истину, засвидетельствовав ее на казавшемся бесконечном свитке, дабы в посмертии поклониться предкам и духам, возложив на чашу горящих медью весов свой посильный вклад в низвержение Звездного Зверя.

— «Сегодня такая теплая и мирная ночь» — заявило однажды чудовище, неслышно приземлившись на балконе наших покоев. Судорожно вздохнув, я задрожала, когда Зверь, не глядя, переступил через все круги-обереги, приближаясь к нашему ложу, лишь на мгновение остановившись перед узкой полоской из капелек крови – «И я подумала – не прогуляться ли нам по дворцовому парку?».

— «Я готова!».

— «Так быстро?».

— «Я готова к смерти!» — найдя в себе силы, я выскочила из постели, и с трудом попадая копытами в жесткие тесемки завязок, обулась в церемониальные сандалии, в коих и потребно встечать свои последние часы любой правоверной зебре. Наступал тот самый день, мой таххади аль-бурхан, и кровь Ачу во мне закипела, радуясь Последнему Испытанию, которое я была готова встретить во всем блеске положенных для того одежд, притираний, и ритуальных рисунков – «Рази! Я готова отправиться в свой последний путь!».

— «Хммм… Миленько» — неизвестно чему, обрадовался монстр. Склонив голову, чудовище оглядывало меня, задумчиво постукивая копытом по нижней губе – «Это ты так для Санни принарядилась? Пожалуй, нужно будет так же накраситься, и такие же рисунки по всему телу навертеть… О, а это что? Юбочка из пальмовых листьев? Ой, какая миленькая… Хочу! Такую же!».

— «Ч-что?» — мне стыдно писать это, читающие мой папирус потомки, но я остолбенела, услышав не жадный рев, не шипение проклятий, а странное умиление в голосе, с которым Зверь крутилась вокруг, тыча копытом то на мое тело, то на прикрывавшую мои бедра схенти, то вдруг начиная выспрашивать о брачных ритуалах, которых придерживаются истинные жители оазисов и саванн. Она так забавно шутила, пытаясь изобразить какого-то демона, которого называла своим супругом, когда рассказывала о том, какое впечатление произведет такой наряд на ее господина, что я очень скоро забыла о том, что собиралась умереть, и с трудом подыскивая слова, начала рассказывать о том, как восходят на ложе супруги среди правоверных, когда Ар-Норахти заходит за горизонт.

И в этом я усматриваю действие жутких проклятий, наложенных на меня Звездным Зверем – той, что с таким интересом слушала мой рассказ.

— «Пожалуй, нужно будет попробовать сделать все так, как ты рассказала» — наконец, заключило чудовище, когда мой язык уже начал заплетаться от усталости, по второму разу описывая кое-какие моменты, описание которых заставили бы покраснеть даже папирус, не говоря уже о Звере. Как оказалось, краснела она охотно и часто, особенно при упоминании тех вещей, которые должна знать любая кобыла, коль скоро желает она занять подобающее место в доме своего супруга, и это поселило в моей душе новую порцию сомнений, что так больно жгли меня изнутри – «Хотя, боюсь, муж меня из спальни неделю после этого не выпустит. Да и ты Санни побереги. Он еще жеребчик молодой, увлекающийся… Ладно, речь не об этом. Я вот что подумала…».

— «Я не боюсь!» — прошептала я, ощущая, как реальность вновь наваливается на меня, подобно мешку с мокрой речной травой. Она хотела отвлечь меня разговором, но я, истинная дочь Ачу, никогда…

— «Действительно?» — ухмыльнулось чудовище, зачем-то повернувшись ко мне боком, и опуская большое крыло, перьями своими прикоснувшееся к моим сандалиям – «Тогда залезай».

— «З-зачем?!».

— «Для небольшой прогулки. По воздуху» — Зверь улыбнулась, глядя, как нелепо раскрылся мой рот от такого безумного предложения. Это было проклятие, несомненно – иначе, откуда бы она узнала о том, что снилось мне по ночам, с самого детства? За что меня нещадно наказывали, заставляя стоять на коленях, подложив под них сушеных бобов? За что заставляли сто раз подряд, наизусть, зачитывать Гханима Категезе, когда я рассказала своей матери о тревожащих меня снах? Запрещено! Карается изгнанием в пустыню! Но…

«Я уверена, такая смелая кобылка не откажется хоть раз в своей жизни подняться в воздух, и наконец-то узнать, как выглядит целый мир, не так ли?» — увидев, как я задыхаюсь, погрузившись в пучины сомнений, чудовище широко улыбнулось, и мягко потянуло меня к себе, приглашающе похлопав крылом по пятнистому боку – «Все дети летают во сне, по ночам. Но сейчас мы поднимемся в воздух, и только тогда ты поймешь, что до этого момента, Иийисе, ты не жила – ты просто существовала, не зная, что такое настоящая свобода. И сегодня я дарю тебе ее — всю, без остатка, как подарили ее когда-то и мне самой».

«Сто бесед со Зверем»

Иийиса Сесе Квамбе, шестая дочь Великого и Непревзойденного Небтауи,

Нгомо Сесе Квамбе, Объединителя Саванны.

* * *

Странное дело – вот уже несколько недель, с самого моего возвращения из лечебницы имени Стикки Виллоу, я спала без каких-либо снов. Нет, на самом деле, сны были – яркие, красочные, похожие на мелькающие перед глазами картинки, на пестрое разнотравье, хлещущее по ногам стебельками ярких цветов, но просыпаясь, я понимала, что вряд ли могла бы что-либо вспомнить, удовлетворяясь ощущением свежести и подъема сил. Кается, я научилась отдыхать, отдыхать по-настоящему, но кого за это следовало благодарить, я пока не знала, хотя и добросовестно принимала все назначенные мне лекарства. Покупать их в Понивилле я не рисковала – пусть каждая баночка и была обернута длинной лентой рецепта, на котором быстрым, рогописным, но все же достаточно разборчивым почерком были написаны все пропорции и ингредиенты, но Понивилль все еще оставался достаточно небольшим городком, стоявшем на самой границе необжитых земель, громадным лесным массивом раскинувшихся на юго-западе нашей страны, и новости в нем разлетались со скоростью звука. Или пегасьих крыльев, ведь не было в мире более болтливых и жадных до слухов существ, чем пегасы, летняя пора для которых стала настоящим раздольем, и обнаружить которых можно было на карнизе или в цветочном ящике любого окна, где эти крылатые задницы дрыхли, не дотянув до любимого облака, комнаты, или квартиры в «Голубятне» — новом высотном здании, отгроханном всего несколько лет назад недалеко от городской площади. Целых пять этажей, различавшихся по высоте – изгибы мысли пегасьей архитектуры не смог предсказать бы ни один единорог, хотя трудолюбивым земнопони, облачившимся в прочные деревянные каски и подбитые войлоком жилеты, по большому счету, было абсолютно все равно, как будет выглядеть этот дом.

Впрочем, если верить курсирующим в Понивилле слухам, архитектор-единорог все же предпринял вялую и неубедительную попытку повеситься, увидев «творчески переработанные» пегасами чертежи.

Графит давно не спал, и проморгавшись, я увидела его глаза, светившиеся, казалось, еще ярче в лучах солнечного света, падающего на кровать из приоткрытого окна. Не двигаясь и ничего не говоря, он молча разглядывал мою заспанную мордашку, сонно щурившуюся на него из-под лохматой, нечесаной гривы, пока я, наконец, не засмущалась, и не уткнулась носом в подушку, представив себе, какой ужас он видел перед собой.

— «Эй, ну чего?» — наконец, не выдержав, смущенно спросила я, покосившись на лежавшего рядом супруга. Не отвечая, он протянул копыто, убрав с моей щеки черно-белую прядь, и снова откинулся на подушку, внимательно глядя мне в глаза, словно пытаясь понять, кого же именно ему довелось повстречать в своей постели. Наконец, дождавшись, когда я завозилась под одеялом, едва не выпрыгивая от волнения сквозь собственные глаза, он усмехнулся, и сграбастав меня поперек живота, притянул к себе, вновь принимаясь играть в молчаливые гляделки.

— «Смотрю» — наконец, сообщил он мне очевидное, умудрившись выдать банальное утверждение с видом вещающего с горы пророка. Его дыхание шевелило мои волосы, живо напомнив мне о том, что лето выдалось жарким, а я так и не удосужилась постричься до линьки, и теперь наверняка напоминала облезлого плюшевого медведя, пару десятков лет провалявшегося в пыльном чулане – «Думаю».

— «И… О чем же?».

— «Кто ты, милашка, и как тебя зовут» — пауза, во время которой в моей голове вдруг стало очень тихо и звонко, словно в еще пустой, свежесрубленной деревянной избе, была недолгой, и помолчав, Графит все же насмешливо фыркнул, и неловко лизнул меня в нос горячим, шершавым своим языком, широким, словно лопата – «Эй-эй-эй, я знаю, что шутка была неудачной. Уже понял. Не злись. Ты понимаешь, столько звезд разом сошлось…».

— «Шутка? Звезд?!» — наконец, выдохнув, прошипела я, собираясь в один тугой, покрытый лезущей шерстью комочек – «Да ты хоть представляешь, что я…».

— «Да-да. Представляю. Признаю свою вину. Степень, меру, глубину» — хмыкнул муж, и не думая убирать своей ноги с моего бока, отчего мне казалось, что на моих ребрах лежала, по меньшей мере, корабельная сосна — «И уже прошу отправить на текущую войну».

— «Э… Эт-то ты откуда еще взял?!» — подавившись уже соткавшимся в голове ругательством, просипела я. Вспыхнувшая внутри злоба растаяла, словно попавший на солнце сухой лед, но в этот момент я была не в том состоянии, чтобы вспомнить о том, как сама хотела прожить отведенное мне время в нирване перманентного счастья, и не нарушаемого ничем покоя.

— «Да так… Пришло в голову почему-то» — усмехнулся супруг, разглядывая меня с каким-то уж слишком плотоядным видом. Так гурман, очутившийся в пятизвездочном ресторане, разглядывает блюдо дня, принесенное ему лично шеф-поваром – «Я просто смотрел. На тебя. На то, как ты изменилась».

— «Это я просто не причесанная с утра» — неловко пробормотала я, пытаясь вывернуться из-под ноги мужа, но лишь оказалась прижатой к его груди и животу, который, несколько раз, с чувством пнула, вызвав к жизни гулкий, утробный смешок, от которого шерсть на загривке буквально встала дыбом – «И вообще, если я и изменилась, то увы, не в лучшую сторону».

— «Разве?».

— «А ты будто не видишь» — грустно дернув щекой, я нащупала языком прорехи в зубах. По иронии, вылетали они не парами, а через один, отчего свистеть и плеваться и впрямь стало гораздо удобнее. Неприятным довеском шли уродство и шепелявый акцент, которые я до дрожи в коленях старалась не замечать, чтобы не разреветься от горя, проходя мимо зеркала – «Поэтому, когда ты спросил, кто я такая, я и подумала, что…».

— «Что это был намек на то, что нам стоит расстаться?».

— «Ну... В общих чертах. Чего во мне осталось хорошего, что могло бы тебя удержать?».

— «Может, твоя доведенная до совершенства самокритичность?» — подумав, предположил Графит, чье горячее дыхание не хуже иного фена раздвигало волосы у меня на макушке – «Или дети, которые прыгали по мне всю ночь, пока кое-кто дрых без задних ног. И храпел».

— «О, богини!» — проскулила я, зарываясь носом в густую шерсть на груди мужа, но не удержалась, и тотчас же чихнула – «Я еще и храплю?!».

— «Похрапываешь. Как маленький хомячок» — окончательно добил меня черный мерзавец. Его дыхание сместилось влево, и я ощутила влажный жар его языка на краешке своего уха, вслед за которым последовал болезненный укус кончиком острых зубов – «И лягаешься во сне, как подкованный гвардеец».

— «Это конец!» — дернув головой, я попыталась высвободиться из пасти задумчиво пожевывавшего мои ушки мужа, но не преуспела, и вновь попыталась пнуть его копытом в живот. Увы, вместо освобождения, я добилась лишь появления еще одного источника дискомфорта, появившегося между нами, и недвусмысленно устроившегося у меня между бедер – «Во мне осталось хоть что-нибудь хорошее после всего, что произошло?!».

— «Ты больше не кричишь во сне» — уже на полном серьезе откликнулся супруг, приподнимая копытом мой подбородок. Его глаза вновь задумчиво пробежались по моей мордашке, и я ощутила себя грязной, не выспавшейся, лохматой кобылкой, от которой шарахнулся бы любой уважающий себя убийца или маньяк.

— «П-правда?».

— «Правда. Зато бегаешь быстро» — вновь хмыкнул он, взъерошив своим дыханием волосы на моей голове – «Поэтому я хотел заглянуть сегодня в фотостудию Физервейта, и сделать наше фото, на память».

— «В таком виде?» — обалдев, я ткнула коленкой мешающий мне объект, уже упершийся в мою диафрагму, и с недоумением и проснувшейся обидой уставилась на Графита – «Зачем? Ты с ума сошел? Или хочешь хвастаться в каждом баре, с какой уродиной тебе приходится жить?».

— «Дурочка ты, Скраппс. Какая же ты все-таки мелкая дуреха» — вздохнул тот, движением бедер проводя частью себя по моему предательски вздрогнувшему животу. Похоже, мое тело имело свои собственные планы на это жаркое летнее утро, и к своему смущению и неудовольствию, я почувствовала нарастающее давление за спиной, с которым зашевелились мои неугомонные крылья – «А может, ты снова собираешься примерить цветочек на гриву, а?».

— «Нет!».

— «Жаль. Очень жаль» — пробурчал жеребец, отстраняясь от моей задней ноги, шаловливо скользнувшей ему между бедер в поисках забавно перекатывающихся, тяжелых шаров – «Просто я хочу запомнить тебя такой».

— «Какой? Оборванной, лохматой, беззубой и страшной?».

— «Ага. Именно такой. Такой, какая ты есть. До того, как за тебя примутся жители нашего городка».

— «Жите…» — удивившись, я отвлеклась от своего увлекательного занятия, и недоуменно уставилась на мужа – «Какие еще жителей?».

— «А ты не знала?» — хмыкнул тот, пытаясь выпутать копыта из моей гривы, отросшей за полгода почти до копыт – «Ну, тогда это будет для тебя интересный опыт, и довольно приятный сюрприз. Слушай… Я давно хотел тебя спросить – тебе действительно нравится эта прическа, или ты хочешь во всем походить на твоих наставниц-принцесс?».

— «Ну конечно! Делать мне больше нечего!» — отстраняясь от мужа, фыркнула я, вновь ощутив под собой неприятное похрустывание волос. Теперь, после этого разговора, я уже не была так уверена в том, что это просто шерсть, очень неохотно слезающая во время затянувшейся линьки – «Вот ты читал романы, новеллы и рассказы, которые так охотно пишут пони? Ну, они их публикуют в журналах и газетах…[1]».

— «Да, почитываю» — отчего-то насторожился супруг, в голосе которого прорезалось непонятное мне опасение – «Но только читаю, и ничего больше! А к чему ты, собственно, ведешь?».

— «Узнаешь. Так вот, это ведь отличный способ о себе заявить для любого начинающего, и не только, писателя! Никаких тебе маловразумительных описаний, или купленных рецензий – просто читаешь отрывки из глав, или целые главы, выходящие раз в неделю, и понимаешь, будешь ли покупать книгу, или нет. А может, даже обратишь на себя внимание издателей, если только начинаешь литературную карьеру…».

— «Ну-ну. И что же?» — в голосе супруга, спокойном, как гладь лесного пруда, мне почудилась настоящая паника. Не придушил бы подушкой, ненароком.

— «Во всех произведениях, где фигурирует герой или героиня, они обязательно описываются с длинными, гладкими и шелковистыми волосами едва ли не до земли» — подошла я к главной мысли своего пространного объяснения, испытующе глядя на мужа. Меня вдруг заинтересовало, чего мог испугаться этот тиран и эксплуататор, и я положила себе повнимательнее следить за поползновениями этого любителя групповых пыхтелок – вдруг он себе еще кого-нибудь, из литераторов, нашел? – «Понятно, что это идеализированный образ, вдохновленный обликом наших принцесс, но почему-то мне кажется, что сами авторы не могут похвастаться опытом ношения подобных причесок. Ты вот это вообще видел?!».

— «Ах, ты об этом…» — не скрывая своего облегчения, выдохнул Графит, откидываясь на подушки, и глядя на мои копыта, которые я запустила в черно-белые пряди. Кажется, он ждал чего-то другого от этого разговора, и это заставило меня преисполниться самых черных подозрений – «Ну, наверное, это и впрямь идеализированный образ…».

— «Каждому из них нужно насильно нарастить такую вот гривищу, а потом посмотреть, как они будут себя чувствовать с этой копной на голове!».

— «Что ж, твоя точка зрения понятна. Можешь гордиться тем, что увильнула от предложенной тебе должности «кобылы-с-плаката». А зря» — вновь потянувшись ко мне, супруг потащил к себе мою недовольно закряхтевшую тушку, и прикусив кончик уха, по-хозяйски перевернул на живот – «Тогда тебе пришлось бы носить такую прическу по статусу. Но зато никаких хлопот с зубами, шерстью и перьями».

— «Я же сказала, что нет!».

— «Значит, теперь нужно будет занять тебя чем-нибудь еще» — удовлетворенно выдохнув, он устроился сверху, и заурчав, начал покусывать мой загривок, дожидаясь, когда зашевелившиеся между нами крылья расправятся, предоставив черному негодяю полный доступ к вяло барахтавшейся под ним жене – «И кажется, я придумал, чем именно…».

— «Графит!».

— «Только не говори, что ты вот так вот совсем уже против!» — пророкотал голос мужа в моем ухе, когда его член, без каких-либо предупреждений и ласк, проник в мое лоно. Несмотря на все страшилки, которые я слышала от кобыл, после родов я стала даже немного уже, чем раньше[2], и Графиту пришлось потрудиться, прежде чем довольно улечься на меня, неторопливыми движениями разминая мое судорожно сжавшееся естество – «По крайней мере, на несколько лет ты будешь крррррррайне занята, и прекратишь добавлять в мою гриву порции седых волос. Есть какие-то пожелания, или предложения?».

— «Есть! Я не… Оххххх…» — любые попытки возражения быстро вылетели у меня из головы, когда я почувствовала первый пробный толчок, доставший меня едва ли не до груди. Размяв и добившись взаимности от моего сокровенного местечка, благодарно увлажнившего его член, Графит подобрался, и первым же длинным, неторопливым ударом вжал меня в кровать, заставив судорожно уткнуться в подушку, чтобы не разбудить своим стоном родных, наверняка еще спавших, и видевших последние предутренние сны – «Гра… Графит, ты… Умммммффффф!».

— «Конечно-конечно» — напряженно выдохнул муж, найдя время весело фыркнуть при виде моих копыт, судорожно схватившихся за спинку кровати, гулко стукнувшую по стене – «Итак, дорогая, кого ты больше хочешь – жеребчика, или кобылку?».

— «Не… Не важно!» — проскулила я. Расправившиеся крылья болезненно вытянулись в стороны, и едва не вывернулись из суставов от наслаждения, когда большие черные копыта схватились за них, словно за рукояти, с помощью которых супруг буквально натягивал на себя мое трепыхавшееся тело – «Дав-вай… Жеребчика… И кобылку…».

— «Все ради тебя, моя дурочка!» — впившись зубами в мой загривок, муж снова прижал меня к матрасу, и запыхтев, тяжело заколотил своим тазом по моим ягодицам, буквально вбивая в заскрипевшее ложе – «Будет… Тебе… И кобылка».

— «А мне – фапочку, бавабан, и шамокат!» — врываясь в комнату, радостно взвизгнула дочь, лихим прыжком оказываясь на спине поперхнувшегося от неожиданности Графита.

* * *

— «А фто это вы тут делаете, мммм?» — прошепелявила рыжая малявка, строго уставившись на нас с высоты родительской спины. В ответ, Графит издал какой-то неопределенный звук, попытавшись было незаметно слезть с моей спины, но тотчас же замер, почувствовав, как моя попка мгновенно сжалась в кулачок, не выпуская из себя его достоинство – «Бабуфка фказала, што зафтвакать уже пова!».

— «Д-да, милая. Мы сейчас…» — промямлил муж. Наверняка в этот момент он, вместе со мной, возносил искреннюю хвалу нашим несравненным принцессам, благоденствующих своих подданных не только жаркими днями, но и прохладой ночей, побуждая их до самого утра нежиться в тепле одеял, под одним из которых и прижимались друг к другу наши тела – «Мы это…».

— «Зарядкой занимаемся!» — выпалила я, не придумав ничего получше. Глупо? А ты сама попробуй представить себя в этой ситуации, Твайли!

— «Завяяяядку! Фууууу!» — тотчас же потеряв интерес к происходящему, скривилась дочь, готовая бесится и играть до полуночи, подчас, засыпая на ковре гостиной, спрятав голову под диван, и в то же время, жутко не любившая посягательств на ее маленькую, но гордую свободу, выражавшуюся в неприятии гигиенических, а также физических процедур, будь то массаж, или самая обыкновенная зарядка. Скользнув по отцовскому крылу, она затопала ножками, и вприпрыжку выскочила за дверь – «Бабуфкааааа! Они опять завяжаютфя!».

Да, дети подросли, из милых, неуклюжих медвежат превратившись в маленьких бесенят. Видя их урывками, я каждый раз удивлялась изменениям, происходившим с этими карапузами, за четыре года ставших настоящими непоседами, но если раньше их деструктивную и взбалмошную деятельность можно было ограничить одной комнатой, то теперь к их услугам был целый дом – сухой и хрусткий, как хорошо просушенный, твердокаменный сухарик пшеничного хлеба, еще помнящий жар печи и прохладное полотенце, укрывавшее его от ветра и мух. Тоненькие, хлипкие золотые ниточки амулетов сменились серебряными цепочками, с которых они не могли бы соскользнуть и в самой заводной возне, которую так любили устраивать близнецы – теперь я могла спокойно отпускать их побегать и поиграть вокруг дома, исследуя таинственные уголки крошечного садика, где был припаркован наш старый фургон, а также без помех побеситься, и повозиться в золотистом песке на заднем дворе, с опаской поглядывая на изрубленный в хлам поникен, недобро смотревший на них пробитым, искореженным грифоньим доспехом, на котором я не забывала отрабатывать приемы боя с мечом. Я опасалась, что вырастя во дворце, они избалуются, и станут напыщенными снобами, общение с которыми было сравни пережевыванию осколков стекла – но вместо этого каждый мой приезд, каждое наше отбытие в Понивилль, на встречу с Бабулей и Дедом, вызывали у них бурю эмоций, словно я увозила их в какой-нибудь тематический парк с аттракционами и мороженым, а не в сельское захолустье, стоявшее в полумиле от мрачно черневшего Вечнодикого леса.

С другой стороны, наверное, я могла их понять – здесь не было воспитателей (не считая полоумной мамашки), никто не имел понятия о протоколе и «подобающем поведении» в том смысле, который вкладывали в эти слова рафинированные обитатели великосветских салонов. Здесь не запрещали возиться в грязи, не отбирали больших и интересных жуков, так забавно щелкавших кривыми челюстями в опасной близости от любопытных жеребячьих носов; не считали глупым и бесполезным времяпровождением беготню вдоль ручья, подгоняя зажатой в зубах веточкой самодельный кораблик, и уж никто не устраивал паники из-за синяка или разбитой коленки, бывших непременными спутниками любого жеребенка. За драки со сверстниками на детской площадке возле школы можно было и схлопотать горяченьких, которые я наловчилась всыпать близнецам по достойным того поводам, но кажется, Звездунцель считала их неотъемлемой частью приключений, и попадая в Понивилль, юная оторвочка начинала расслабляться по полной, сочетая безбашенность своих детских приключений с разными хитроумными планами разной степени заковыристости. Впрочем, скрывать свои похождения она пока не умела, и я частенько успевала сработать на опережение, видя возбужденно блестевшие жеребячьи глазенки.

Но ничего — теперь я придумала способ, как переложить заботу о моей Звездочке на надежную спину пони, которая разбиралась в подобного рода вещах.

После громкого отбытия дочери мы какое-то время лежали неподвижно, боясь даже вздохнуть, а не то, что пошевелиться, и лишь убедившись, что дети и в самом деле находятся внизу, облегченно выдохнули, и наконец, оторвались друг от друга. Лишь спустя какое-то время к нам вернулась способность говорить, и мы рассмеялись, сконфуженно поглядывая друг на друга. Конечно, о продолжении речи уже не шло, и пока я, сердито ворча, скрывала все следы нашего раннего пробуждения в корзине для белья, муж резво ускакал ополаскивать неудовлетворенные телеса, на прощание воинственно погрозив мне своим полуопавшим орудием устрашения, призывая не расслабляться, и готовиться к следующей ночи.

Через какое-то время, вслед за ним потянулась и я, обреченно понимая, что воспользуюсь душем последней, а значит – мне достанется самая холодная, не успевшая согреться вода.

Привыкая ко многим вещам, мы начинаем считать их само собой разумеющимся делом. Привилегиями, которые положены нам потому, что просто положены, и не вдумываемся в то, что нужно для того, чтобы в наших домах была горячая вода, свет и тепло. Но стоит нам лишиться чего-либо из них, как мы тотчас же начинаем страдать. Потом смиряемся. Затем привыкаем. И уж затем пересматриваем свое отношение к комфорту. Проваландавшись полгода в местах, где горячая ванна, которой до тебя воспользовалась еще сотня пони, считалась просто шиком и расточительством, я не слишком переживала по поводу купания в прохладной водичке. Проблема была в том, что в этой самой воде очень плохо отмывались волосы и шерсть, поэтому из подвала, где у нас была обустроена маленькая, но удобная купальня, я вышла нахохленной, как воробей, ощущая легкое разочарование от так не вовремя прервавшихся утренних перепихушек, отсутствия широкой лохани с горячей водой, в которую мы вполне поместились бы вместе с Графитом, слишком яркого солнечного света, слишком громких детских криков… В общем, утро не задалось с самого, мать его, утра.

— «Черили? Кажется, она учительница в местной школе» — в ответ на мой вопрос, пожала плечами Бабуля, когда я немного отмякла, и благодаря чаю с малиновым вареньем уже не рычала на окружавших меня пони, а лишь сыто отдувалась, поводя округлившимися боками – «Как и Плэй Врайт. А вот Пастел Палетта я знаю – он ко мне с вывихом бедра приковылял».

— «К тебе?!».

— «А что такого?» — гордо подбоченясь, усмехнулась старая земнопони – «Кажется, милочка, совсем ты забыла, что я не последним врачом когда-то была. А молодые бездельники из местного госпиталя трижды шерсть с тебя спустят, а ничего толком и не сделают».

— «Ну, вот и поучила бы их…» — услышав вырвавшиеся у меня слова, Дед хмыкнул, и ехидно переглянулся с Графитом, заставив меня почувствовать мгновенно вспотевшей спиной, что я ляпнула что-то не то. Перед моими глазами уже промелькнули видения тряпки и ведра, в обнимку с которыми мне суждено было провести дни, остававшиеся до вызова в Кантерлот за последними поручениями для посла…

Впрочем, в это утро у Бабули была и без того солидная поддержка в лице двух родных дочерей, хмуро таращившихся на меня с другой стороны стола.

— «Ну, наконец-то хоть какая-то мысль посетила пространство между этих ушей!» — фыркнула Кег. Как всегда, подтянутая и прекрасно стриженная, она оторвалась от своего салатика, и мрачно уставилась на меня. Похоже, вечно занятая мисс товарищ министра здравоохранения так и не успела как следует подготовиться к лету, и по извечной кобыльей привычке, села на какую-то зубодробительную диету из пары листиков салата, принимаемых не чаще двух раз в день, и оттого шипела на окружающих ее родственников не хуже какой-нибудь эфы или гюрзы – «Думаешь, я не предлагала матери вернуться к консультативной работе? Причем высокооплачиваемой, ненапряжной, чисто консультативной работе?».

— «В это место редко попадает что-либо, кроме сидра» — на этот раз меня решили бить с двух сторон, и одновременно, поэтому я сердито набычилась, недовольно зыркнув на Грасс, не преминувшую вписаться в эту утреннюю беседу, от которой так и разило семейным теплом и дружбомагией – «Который там бродит, бурлит, а потом выплескивается на окружающих вместе с неподобающим поведением».

— «Ну кто бы говорил!» — как верно говорили создатели и предки пони, «Утро добрым не бывает!», поэтому в этот солнечный день я была настроена отнюдь не миролюбиво, и попавшись на подначку двух сводных сестер, ринулась в атаку – «Можно подумать, сама-то часто…».

— «Милая, можно попросить тебя передать Берри сенбургер?» — витиевато перебил меня Графит, сопроводив свою просьбу шлепком хвоста по моей филейной части. Покосившись на мою удивленную мордочку, он маякнул глазами в сторону Бабули – похоже, что та была как никогда обрадована тому, что вся ее семья собралась, наконец, за одним столом, но наша утренняя стычка изрядно подпортила настроение всем за семейным столом – «Боюсь, она сейчас на себя всю миску перевернет».

— «Ээээ… Да, конечно… Берри! Ну куда ты полезла всеми четырьмя копытами?!» — обернувшись, я с трудом успела ухватить дочь, повисшую на краю большой посудины, наполненной треугольниками мягкого, свежего хлеба, уже вцепившуюся зубами в лакомый кусок – «Ох, горе ты мое… Сядь, и не шали. Хочешь еще чая?».

— «Ниачу!».

— «А конфету?».

— «Дя!».

— «А нету» — хмыкнула я, взъерошив копытом гриву настроившейся расстроиться дочери – «Но мы сегодня пройдемся по лавкам, поэтому подумайте, дети, что мы хотим попробовать».

— «Апесин!» — тотчас же вскинулся Санни. Несмотря на все мои страхи, в развитии жеребят не было никакой задержки, и в свои четыре малявки неплохо болтали на эквестрийском, пусть и с милой детской шепелявостью, рожденной разницей в строении зубов. Я опасалась, что их шипящий акцент будет слишком заметен, и станет причиной насмешек от сверстников, но услышав детские голоса, встретившие нас по приезде в наш милый городок, быстро успокоилась, ведь многие из разноцветных малышей разговаривали куда хуже, чем Санни и Берри. Однако дети всегда оставались детьми, и в отличие от взрослых, прекрасно понимали друг друга.

— «Банан!» — не осталась в стороне Берри, по случаю обещанного угощения, даже забыв про бутерброд с прожаренной сенной соломкой – «Аванас!».

— «Ананас, Берри».

— «Аванас! Аванас! Аваанаааааааааааас!» — мечтательно закатив глаза, пропела рыжая непоседа, вызвав прокатившиеся над столом смешки. Посмеявшись над выходкой дочурки, обрадованной всеобщим вниманием к ее маленькой персоне, семья немного расслабилась, и завтрак закончился гораздо веселее, чем начинался, и даже хмурящаяся, как осенний дождик, Грасс все же смогла криво ухмыльнуться, глядя на то, как я воюю с малышами, повисшими на моей отросшей за зиму гриве. Разыгравшись, Берри яростно атаковала мои волосы, и с возбужденным рычанием огрызалась даже на отца, так что лишь ценой определенных усилий мне удалось освободиться из челюстей двух маленьких троглодитов, решивших, что мелкая пятнистая лошадка – как раз то, чего не хватало в их повседневном меню.

«Кажется, нам снова пора в Обитель» — подумала я, тревожно переглянувшись с Графитом, на морде которого было написано неприкрытое беспокойство. Успокоенная уверениями матери, что уж кто-кто, а она точно знала, как обращаться с теми, кто был когда-то ее народом, но теперь беспокойство и смутные подозрения вновь заполнили мою голову, заставив задуматься, а что же именно происходило в мое отсутствие с детьми в мрачных недрах дворца.

Например, как именно справлялась мать с их вспышками хищных инстинктов.

— «Ты никогда не слышала о курсах для молодых матерей?» — хмуро поинтересовалась у меня Грасс, когда устав бороться с все более агрессивным поведением детей, я плюнула на все, и быстро привела их в чувство живительными подзатыльниками. Стряхнув мелких со своих волос, я прижала жеребят к груди, и глядя в их мелкие глазенки, издала злобное рычание, заставившее Бабулю выронить чашку, а Кег – подавиться салатным листом, после чего затолкала их под крылья, не забыв прописать каждому звонкий удар сгибом крыла, между испуганно прижатых ушей. – «Это же просто жестоко! Немедленно прекрати!».

— «Жестоко?» — удивилась я, недоуменно приподнимая бровь. Кажется, вышло точь-в-точь как у Луны, и я мгновенно раздулась от гордости, присаживаясь обратно к столу. На болтающиеся у меня из-под крыльев ноги и хвосты детей я предпочла внимания не обращать – «А мне казалось, что это называется воспитанием…».

— «Это называется истязанием, и я все сообщу принцессам!».

— «Грасс, дорогая…» — попыталась урезонить кипевшую от негодования дочь Бабуля – «Все не так просто, как тебе кажется».

— «Правда? Может, тогда просветишь меня, что за новое слово в воспитании жеребят появилось у нас в доме? Сейчас – удары, а потом что? Порка? Или плеть?!».

— «Госпожа часто сетовала, что розги незаслуженно забыты в наше время…» — вякнула было я, но стушевалась под ироничным взглядом Бабули – «Чего? Она и вправду так говорила!».

— «И что, она часто применяла это утверждение? Например, на тебе?».

— «Ну… Она сама – не так чтобы часто…» — покосившись на мужа, я постаралась как можно незаметнее почесать крылом зазудевшую вдруг спину – «Но в Обители на мне не побывала разве что башня. Меня даже мантикорой били, не говоря уже о плетках, палках, скамейках, и древке копья».

— «Она это сейчас серьезно говорит?» — справившись наконец со вставшим поперек горла листом, сипло поинтересовалась Кег у Графита. Тот лишь закатил глаза, всем своим видом призывая не слушать того, что несет его мелкая, пятнистая жена – «Поньские яблоки… Да вы еще более безумны, чем я думала!».

— «А меня мама била вот па этай фпине!» — не преминула нажаловаться взрослым Берри, робко выглядывая из-под крыла, и тыча копытцем в сторону материнских перьев, под которыми скрывалась ее непоседливая жеребячья попка – «И фказала, што дафт мне ремня!».

— «Тот, кто плохо себя ведет, получит по ней еще раз» — пообещала я дочке. Настороженно покрутив головой, та убедилась, что опасность миновала, и экзекуция завершена, после чего выбралась из-под материнского крыла, и медвежонком полезла на стол, пытаясь дотянуться до вазочки с джемом – «Вот, видишь? Мне кажется, что любое наказание для нее – просто неотъемлемая часть хулиганства. Может, она мазохистка? Как думаешь, дорогой?».

— «Мне кажется, все дело в том, что она просто вылитая мать» — ответ мужа разрядил напряжение, собиравшееся в комнате. Возмущенно фыркнув в его сторону, я стрельнула глазами в родственников, призывая их внимательнее следить за моими действиями, и подцепив копытом ложку, зачерпнула ее кончиком малиновое варенье, после чего осторожно поднесла ее к своему крылу. Из-под него как раз показался нос Санни, все еще дувшегося за полученную взбучку – привлеченный чавканьем сестры, единолично дорвавшейся до общей порции тостов с малиновым джемом, он не утерпел, и решил осторожно выяснить, не миновала ли прокатившаяся по его затылку и попе пятнистая гроза. Ухмыльнувшись, я наклонила ложку, и несколько алых, тягучих капель тяжело упали вниз, с глухим стуком ударив по любопытному серому носу.

— «Просто они иногда ведут себя как маленькие зверьки» — дернула щекой я, слыша негромкие смешки приемной семьи, раздавшиеся за столом. Даже Кег отвлеклась от очередной порции своего диетического, «бескалорийного» салата, который разглядывала с видом хирурга, обнаружившего в пациенте забытый когда-то зажим, и усмехнулась, глядя на розовый язычок, быстро шоркавший по закапанному вареньем носу – «И когда они начинают вести себя как зверьки, появляется мама, которая быстро напоминает им, что другие пони, быть может, и балуют их безо всякой меры, но в этой семье, как и в стае, их место пока – под материнским крылом. А если кто-то с этим не согласен…».

— «Я думаю, с твоей стороны было большой ошибкой отказываться от предложения принцесс» — буркнула Грасс. Услышав в материнском голосе предостерегающие нотки, жеребята прижали ушки, и воровато оглянулись, прикидывая, как бы побыстрее свинтить, пока им вновь не прилетело по попе длинным и жестким маховым пером – «Ты звереешь сама в этом своем Легионе, и делаешь зверят из детей! Даже не представляю, за что они вообще тебя так любят…».

— «А представляла бы, если бы кое-кто не дулся несколько лет, вновь делая вид, что семьи для нее не существует!» — кажется, эту битву с лишними калориями Кег все-таки проиграла, что, естественно, не самым лучшим образом отразилось на ее настроении. Не выдержав, она брезгливо отодвинула от себя тарелочку с привезенным ею, и явно очень дорогим листком какого-то растения, которое я называла про себя салатом, и все никак не могла перейти к чаю, неуверенно поглядывая то на маленький поднос с чайной чашкой и парой тарталеток, наполненных чем-то, что лично мне напомнило те же самые «диетические» листья, которые кто-то когда-то уже ел – то на большую супницу, парующую под наброшенным на нее полотенцем, из-под которого лениво поднимался к потолку ароматный парок свежесваренной каши. Покосившись на остальных, я заметила, что Графит, с таким же азартом, как и я, следит за этой борьбой, заставлявшей точеные ноги подтянутой пегаски нервно комкать в копытах салфетку, чуть тронутую желтизной времени и частых стирок. Наконец, Кег не выдержала, и отложив многострадальный клочок ткани, решительно потянулась к тарелке, которую уже протягивала ей мудро улыбнувшаяся мать. Пробурчав что-то нелицеприятное в адрес тех, кто вечно мешает следящим за собой пони по-прежнему следить за собой, она бухнула в пшенную горку целую ложку варенья, и к вящему восторгу Берри принялась наверстывать все то, чего лишила себя, порхая по большим городам.

— «Потому что меня, образно говоря, выбросили из семьи» — запальчиво возразила Грасс, заставив Бабулю расстроенно нахмуриться. Копыта старой пони дрогнули, и бессильно опустились на стол, когда она укоризненно посмотрела на дочь – «Что, скажете не так?».

— «Нет, конечно» — решив, что нужно спасать ситуацию, вылезла вперед я, попутно отбирая у Берри последний треугольный кусочек поджаренного хлеба, подменив его тарталеткой, от зеленовато-бурого содержимого которой та шарахнулась, словно от огня – «Мы все время тебя вспоминали».

— «Ну конечно! Особенно ты!».

— «Эээээ… У меня есть твоя фотокарточка!» — нашлась я, лихорадочно соображая, где можно было бы отыскать фото зеленой земнопони до того, как она потребовала бы предъявить доказательства – «Только ее украли. Грифоны».

— «Безусловно. Грифоны» — желчно произнесла Грасс. От тона, которым это было произнесено, мог бы створожиться не один бидон молока – «Налетели большущей стаей, наверное…».

— «Агромадной!».

— «И напали на вашу стоянку…».

— «Это был лагерь».

— «Как бы то ни было. И вся эта огромная стая, с боевыми кличами…».

— «С воплями и визгом, на самом деле».

— «… налетела на твою палатку, чтобы украсть мою фотокарточку» — довела свою мысль до конца Грасс, заставив меня застыть с открытым ртом, и глупо выпученными глазами. Рядом со мной вздрогнул, задрожал, затрясся всем телом Графит, но не выдержал, и громко расхохотался, наполнив дом раскатами басовитого смеха, в который тут же вплелись дискантные нотки присоединившихся к нему за компанию близнецов. Глядя на веселящихся мужа с детьми, улыбнулись и остальные – лишь я все так же сидела, глупо хлопая глазами, и пытаясь понять, где же именно меня провели – «Ты никогда не умела врать, Раг».

— «А, так значит, я уже не Беррислоп, да?» — не найдя ничего лучшего, решила обидеться я, воспользовавшись единственными и безотказным средством любой кобылы – «Ну, тогда и я сделаю вид, что осталась отломанным ломтем! И больше никакой рекламы твоего лечебно-косметологического заведения, Кег!».

— «Да-да. Конечно» — фыркнула та, мгновенно разгадав мою наивную хитрость – «Я вижу, к чему ты ведешь. Но не в этот раз, дорогуша. На этот раз это «заведение» останется в целости, поскольку тебе не придется в нем побывать».

— «И в мыслях не было!» — придав себе как можно более независимый вид, я вздернула нос, делая вид, что мне ни капельки не обидно, и я совсем не собиралась поправить свой растрепанный внешний вид, напросившись в заведение, принадлежавшее синей пегаске – «И вообще, я просто так спросила!».

— «Я понимаю, что это прозвучит обидно, поэтому…».

— «Обидно?» — я хмыкнула, и с иронией посмотрела на сидящих напротив сводных сестер – «Обидно было, когда у меня бунт в командной верхушке Легиона произошел. Обидно было, когда мне снова шею сломали. Еще обиднее было, когда неизвестно кто увел целый фургон серебра, который мы отдали в эквестрийскую казну. Вот это было обидно. А все остальное… Так, не стоящие внимания мелочи. В конце концов, можно и просто причесаться, верно?».

— «С тебя полсотни битов, Кегги» — хмыкнула Грасс, протягивая копыто сестре – «Она все-таки обиделась».

— «А она говорит, что нет».

— «Уши прижаты, губа дрожит, глаза бегают… Обиделась, не видишь, что ли?».

— «Между прочим, я еще здесь!» — фыркнув, я выбралась из-за стола, и гордо вздернув нос, направилась в сторону прихожей. На самом деле, было не то, чтобы обидно – скорее, просто непонятно, почему вдруг мне отказали в приеме в этом лечебно-косметологическом центре, которому покровительствовала, а по слухам, и являлась одним из владельцев, моя старшая сводная сестрица. Все эти годы она не реже пары раз в год затаскивала меня в него, где вдумчиво изучала мое тело, почти непристойно обнажавшееся в процессе короткой стрижки «под ноль», скрупулезно отмечая в своем блокноте какие-то лишь ей понятные наблюдения. Попытки сунуть нос в эту книжицу неизменно пресекались щелчком карандаша по этому самому носу , но каждый раз я пыталась изобрести очередной изощреннейший план похищения загадочного блокнота. И похоже, наблюдения подошли к концу – а с ними, и мой бесплатный абонемент в это не самое дешевое заведение.

«Тобой попользовались. Как обычно» — а вот эта мысль была ну очень обидной. Я попыталась задавить ее внутри себя, проглатывая тяжелый ком, поселившийся вдруг где-то под языком, отчего дыхание вдруг сделалось шумным и редким. Казалось, тяжелое ядро медленно покатилось по шее, перекрывая дыхание и раскачивая меня из стороны в сторону. Ощущение было настолько реальным, что мне понадобилось остановиться, и потереть враз занывшую грудь в попытке привести себя в чувство – «Так, стоп. Хватит. Кто знает, вдруг у нее самой появились такие проблемы, о которых я не имею ни малейшего представления? Вдруг ее обвинили в коррупции, или еще в чем-нибудь предосудительном – например, в знакомстве со мной? Обойдусь и без стрижки. В конце концов, скоро осень, да и где-нибудь в нашем городке точно найдется не слишком дорогой парикмахер, готовый взяться за мою отросшую гриву».

— «Дорогая, ты куда-то собралась?» — поинтересовался у меня муж. Поняв, что завтрак закончен, и больше за столом им ничего не обломится вплоть до сытного, но не слишком вкусного по жеребячьим меркам обеда, дети с воплями бросились вслед за мной, стремясь первыми добраться до двери, на которую можно было опереться, встав на задние ножки, и выжидательно таращиться на мать, время от времени выдавая по дереву лихую барабанную дробь.

— «Прогуляюсь по городку. До Колгейт… То есть, до Менуэт. Извинюсь, и отменю прием».

— «На твоем месте, я бы не торопилась, ведь стоматолог тебе явно не помешает» — пшонка закончилась быстро, и Кег со вздохом отставила тарелку, потянувшись к вазочке с джемом – «Как и ланолог. Не говоря уже о стилисте».

— «Возможно, позднее» — смутившись, пробормотала я, украдкой бросая взгляд на Графита – «Это не слишком важно».

— «Тебя назначили послом» — нахмурилась Грасс, неодобрительно глядя на старшую сестру, отбросившую на время строгую свою диету, и уписывавшую малиновый десерт – «И эта должность обязывает тебя выглядеть соответствующе. Как-никак, ты будешь представлять всю Эквестрию в глазах грифонов, которые, между прочим, и придумали моду. Поэтому если это поручение принцесс не важно, то я уже и не знаю, что можно считать таковым…».

— «Те, кто оказался на больничной койке – вот, что важно!» — все-таки завелась я, резко развернувшись на месте, и уставившись на зеленую земнопони – «Я понимаю, к чему ты ведешь, Грасс, прекрасно понимаю! Да, у меня нет денег на этого сраного стилиста – ты это хотела услышать?! Я бедна, как храмовая мышь, которой ни зарезаться, ни удавиться нечем! Довольна? Да, это правда – как правда и то, что я не собираюсь выпрашивать подачки, или обременять родственников своими… своими капризами!».

— «Так значит все, что мы слышали об этих фургонах с золотом и серебром…».

— «О, это была правда! А вы не слышали, случаем, сколько тысяч пони остались инвалидами после этой войны? Сколько пегасов теперь не смогут летать? Сколько земнопони будут передвигаться на каталочке или костылях? Сколько единорогов превратилось в пускающих слюни имбецилов после того, как выжгли себя дотла, пытаясь помочь остальным?! Спроси меня о любой кентурии, любой контубернии, любой когорте, и я скажу тебе точно, сколько пони из каждой не вернется домой! Выбирай!».

— «Скраппи, успокойся» — попыталась урезонить меня Бабуля, с надеждой поглядывая на Деда, с кряхтением выбиравшегося из своего кресла – «И так каждый раз. Дети, вот почему вы не можете собраться вместе без того, чтобы поцапаться?».

— «Третья когорта, пятая кентурия».

— «Восемь погибших, трое лишились конечностей, еще двое с тяжелыми черепно-мозговыми травмами!» — я не сразу поняла, кому принадлежал этот голос. Комната передо мной качалась, пока я пыталась совладать с неистовым клокотанием, бившимся у меня в груди. Темнота вновь скапливалась в уголках моих глаз, но я не могла, не имела права дать выход тому, что полагала погребенным глубоко-глубоко в душе.

— «Первая когорта, седьмая кентурия».

— «Сорок раненных, пятеро тяжело. Если выкарабкаются – едва ли смогут ходить!» — чье-то крыло опустилось на мою спину, привлекая к теплому боку – «Две кобылы буквально изрублены, и придется отдать целую гору золота для того, чтобы специалисты из Филлидельфии сделали их хотя бы отдаленно похожими на пони!».

— «Командующий Легиона. Легат».

Теплые, мягкие губы накрыли мой перекошенный рот. Сильные ноги прижали к груди дернувшееся тело, погружая голову, пульсировавшую рвущимся наружу криком, в дурманящий запах старого табака. Я ощутила, как поднимаюсь все выше и выше от грешной земли; как сладко кружит голову, как мое сердце замедляет бешеный бег, подстраиваясь под неторопливые, мощные удары, бившиеся в чужой груди. Кажется, я забыла, что нужно дышать, говорить, даже думать, желая лишь одного – вечно парить в этой теплой, оглушительной тишине, сквозь которую все громче и громче проступали грубые, шероховатые, посторонние звуки, оседавшие на языке, исцарапанном острыми зубами. Бессильно повиснув в копытах мужа, я прижалась к его груди, ощущая странную слабость, которая несла с собой удивительный покой. Судорожно втянув в себя воздух, я наконец коснулась копытами пола, вновь оказавшись рядом со столом, на старом диване, откуда недоуменно воззрилась на родственников, иронично глядевших на меня из-за стола.

— «Она… Сошла с ума» — пробормотала я, пряча голову на груди мужа.

— «Так вот, значит, что накопилось у нее в голове…» — глядя, как ее отец присаживается возле меня на диванчик, покачала головой Грасс – «Неудивительно, что она стала… Такой».

— «Ты ж первая была, кто ее защищал» — хмыкнул Дед, лукаво поглядывая на смутившуюся отчего-то дочь – «Шта, поругались?».

— «Тогда она была не была… Не была… Такой!».

— «Она? Или кто-то другой?» — ехидно прищурилась Кег. Кажется, семья нашла повод для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, навеянных моей безобразной вспышкой, и радостно переключилась на новую жертву – «То-то я гляжу, тебя не было видно во дворце, во время Равноденствия. И ты все еще одна?».

— «Я не… Да как ты…» — покраснела Грасс. В исполнении зеленой земнопони это выглядело достаточно забавным, и я с трудом смогла оторвать взгляд от темно-зеленых пятен, проступивших сквозь коротко стриженную шкурку цвета молодого листа – «Мама! Ну а ты чего молчишь?!».

— «Жду, когда вы выясните отношения» — мудро заметила старая пони. Поднявшись, она прихватила с собой полотенце, и направилась в сторону кухни, из которой все еще доносились призывные запахи, несмотря на вроде бы закончившийся завтрак – «Ну, а когда вы окончательно разругаетесь, настанет время пирога».

Ее слова были встречены глубокими вздохами, в которых слышалось сожаление от ощущения переполненного живота, но в то же время покорность судьбе, и осознание, что никто, даже наша объевшаяся поборница здорового питания, не откажется от этого чуда, вышедшего из материнских копыт. Еще горячий, он был торжественно внесен в комнату, словно чудесная дарохранительница, из которой мы извлекали не кровь и плоть, но столь же полное ощущение единения, какое навряд ли дала нам любая из литургий[3]. Под пышущей жаром корочкой, хрусткой и чуть кисловатой, таилось мягкое, пышное нутро, похожее на невесомые облака, чудесным образом перенесенные в печь, чтобы улечься в заранее приготовленную форму. Огромный, похожий на колесо, пирог торжественно возлежал на широком, расписанном синими птицами блюде, важно посверкивая вазочкой со взбитыми сливками, занимавшей расположенное в его центре отверстие – едва ли хотя бы одно ресторанное блюдо, сделанное каким угодно мастером, профессионалом своего дела, хоть из Грифуса или Мейнхеттена, Филлидельфии или Лас Пегасуса, могло бы соперничать в этот момент по вкусу с настоящим домашним пирогом. Застонав от отчаяния, Кег запрокинула голову, словно желая попрощаться с богинями прежде, чем ее разорвет на сотни маленьких пегасят, и потянулась к первому куску, исходящему жаром и ароматным дымком. Вслед за ней, к столу двинулись и остальные, стараясь не наступить на детей, с радостным визгом рванувшихся за своей добычей. Стрекоча маленькими крылышками, они ловко карабкались по нашим ногам, и протягивая ножки, пытались выхватить из наших копыт хотя бы кусочек, прежде чем их усадят за стол, и наверняка снова заставят пить чай, и уж точно отрежут куски куда меньше, чем взрослым. А еще, совершенно возмутительным образом, не дадут по самые уши зарыться в миску со взбитыми сливками, или пообкусать такой замечательный пирожиный бочок. Но, как всегда, когда домой возвращалась пятнистая мама, их писклявый бунт был подавлен, и смирившиеся с судьбой жеребята радостно зачавкали своей порцией десертного великолепия, время от времени призывным свистом требуя добавки.

Впрочем, мы все не отставали от жеребят.

— «Уффффф! Мама…» — простонала Кег, с трудом отваливаясь от стола. С сожалением поглядев на свой подтянутый живот, она все же сняла свой строгий бирюзовый жакетик, и примостилась на ручке дедова кресла, обнимая седую голову земнопони – «Ты просто чудо… Но так я никогда не смогу похудеть!».

— «Вот и славно» — усмехнулась старушка, протягивая нам очередной кусок пирога. Нам – это мне и жеребятам, чьи головы оттеснили меня от стола, и нетерпеливо разевали вечно голодные рты в опасной близости от направлявшегося ко мне угощения – «Чтоб там ни говорили, а без пары ходить – всю жизнь бедовать. Последнее это дело, Кегги. А что жеребцам нужно?».

— «Чтобы было за что подержаться!» — радостно бухнул где-то рядом Графит, гордясь возможностью поддержать разговор. Заметив устремленные на него неодобрительные взгляды всех четырех кобыл, он сделал круглые глаза, и иронично перемигнулся с Дедом, одобрительно хрюкнувшим что-то сквозь трубку.

— «Вот пусть Скраппи и отъедается. Ей это нужно» — подытожила Грасс. Добрав десертной ложечкой остатки сливок, она принялась подкармливать ими сновавших вокруг близнецов, с лихими прыжками пытавшихся выхватить у нее ложку – «А то снова одни глаза и остались. Ну, еще и грива, больше похожая на метлу».

— «Ты опять начинаешь?» — вяло зарычала я, ощутив, что если попытаюсь сдвинуться с места, то мой живот так и останется лежать на полу, там, где я его и оставила – «Тебе еще раз повторить, что…».

— «Если бы кто-то слушал ушами и не скандалил, то дослушал бы меня до конца» — фыркнула синяя пегаска. Несмотря на не слишком удобную позу, слезать с кресла она, похоже, не собиралась – «А может, и пообщался бы с умными пони, вместо того, чтобы пропадать целыми днями в своих казармах… Ладно, хотя бы послушалась, и отправилась в Понивилль. Иначе совсем бы обидела своих соседей».

— «А при чем тут Понивилль?» — насторожилась я, пытаясь сбросить со своего живота копыто Графита. Кажется, этот черный охламон явно питал нездоровое пристрастие к округлым животикам и бедрам кобыл, а на мою слабую, мгновенно выдохшуюся попытку зарычать, я получила намекающий «кусь за ушко», призывавший меня не особенно расслабляться перед очередной теплой, дурманящей летней ночью – «Зачем мне нужно было сюда лететь, и как это могло обидеть остальных?».

— «Ты этого не знаешь?» — торжествующе, с пафосом и иронией, сплетшимися воедино в ее голосе, воскликнула Грасс. Увидев, что тетка отставила в сторону чашку, на стенках которой осталось еще так много сливок, которые можно было так долго и смачно облизывать, Берри начала карабкаться на стол, поминутно оглядываясь то на меня, то на непонимающе таращившегося на нее снизу брата – «А то, что тебя назначили послом, тебе ничего не сказало?».

— «Эй! Мы же договорились — без подсказок!» — тотчас же возмутилась со своего места обожравшаяся синяя пегаска.

— «Послушайте, что вообще происходит?» — кое-как выцарапавшись из копыт мужа, я двинулась вперед, с твердым намерением обогнуть стол, и сцапав за шкирки двух недоделанных интриганок, вытрясти из них всю правду, скрывавшуюся за намеками, недомолвками и вообще, всей этой «семейной встречей», которая, как я начала подозревать, состоялась совсем не просто так. Я ловко увернулась от вставшей передо мной Бабули, и приготовилась разогнаться на финишной прямой, ведущей к дедову креслу, как мои планы пошли под откос из-за раздавшегося за спиной громкого стука в дверь.

— «Это к тебе» — предвосхищая мой вопрос, величаво махнула крылом Кег, бросая грозный взгляд на сестру. Вытянув шею, та напряженно глядела как я двинулась в сторону двери, словно желая не упустить ни единого мига из надвигавшегося события – «И не спрашивай, почему. Тут живете вы, а мы с Грасс здесь только проездом».

— «А может, это к Бабуле?» — шепотом поинтересовалась я, глядя на мужа. При виде всего остального семейства, наблюдавшего за каждым моим движением, я здорово струхнула, и опустив крылья, подгребла к себе поближе детей, быстрее меня оказавшихся возле двери. Берри мне пришлось отрывать от дверной ручки, в которую вцепилась зубами рыжая егоза, с рычанием дрыгавшая задними ножками – «Ба, может…».

— «О, нет. Это к тебе» — ухмыльнулась серая земнопони, понимающе переглянувшаяся с мужем. Хмыкнув, Дед иронично прищурился, и с удовольствием выпустил в воздух клуб табачного дыма, удостоившись сердитого взгляда от Кег – «Открой. Чего ты боишься?».

— «Может, не стоит?» — еще тише поинтересовалась я уже у Графита, но не удостоилась ответа. Прошмыгнув мимо, он удобно устроился на лестнице, чтобы не заслонять обзор собравшемуся в комнате семейству Беррислоп, и сграбастав детей, с интересом принялся наблюдать за тем, что именно я буду делать – «Эй! Графит! Ты меня слышишь?».

Увы, на мой призывный шепот никто не ответил. Все гребаное семейство таращилось на меня, включая детей! Притихнув, они зыркали на меня своими крошечными глазенками, ощущая, что вот-вот должно было произойти что-то поистине… Удивительное? Ужасающее? Увы, я не могла бы ответить на этот вопрос, но все сильнее ощущала нарастающую неловкость, словно вышедшая на сцену артистка, напрочь забывшая свою роль.

— «Эй, Скраппи! Мисс Беррислоп! Кто-нибудь!» — стук повторился, и мне показалось, что на этот раз, кричавшая использовала задние ноги, изо всех сил брыкая закрытую дверь. Вот ведь чудной народец эти пони! Несмотря на отсутствие замков, они были готовы полдня колотиться в дом, если были уверены, что в нем кто-нибудь есть, ведь в присутствии хозяина входить без приглашения считалось чуть ли не аморальным. А вот без него – запросто, и вернувшись с прогулки, можно было обнаружить в своем любимом кресле поджидающего тебя родственника, или подругу.

А иногда – и не только в кресле.

— «Кажется, это наша новая принцесса» — намек в голосе Бабули не заметил бы только глухой, или спящий, но я все еще колебалась, глядя на закрытую дверь. Почему мне казалось, что раскрыв ее, я раскроюсь чему-то огромному, страшному и величественному, что ждало меня впереди? У меня была моя семья, мои таблетки и спокойный, освежающий сон – как могла бы я променять это все на то, что ждало меня за порогом? «За синие горы, за белый туман…» — всплыла в памяти строчка из древней повести о приключениях, путешествиях и драконах. Интересно, стоял ли вот так же, на пороге своего дома ее герой, ощущая дыхание судьбы, разрушившей всю привычную его жизнь? – «Дорогая, тебе придется открыть дверь. Это уже просто не вежливо».

— «Эммм… Твайли, это ты?» — вздрогнув, как от удара, проскулила я. Нечто огромное было здесь, вокруг меня, внутри и снаружи, и нахлынувшее ощущение безнадежности подсказало мне, что сопротивляться было бесполезно, ведь судьба моя уже была решена. Но я все еще надеялась, хотя эта надежда была сродни детским копытцам, прикрывавшим зажмуренные в страхе глаза – «Меня… Меня нет дома!».

— «Скраппи, не время шутить!» — ручка двери окрасилась цветом индиго, когда магия юной принцессы обволокла старую, отполированную бесчисленными прикосновениями латунь – «Тебя уже ждут возле ратуши!».

— «Зачем это?».

— «Ты что, забыла, какой сегодня день?!» — ахнули из-за двери. Разговор через нее начинал казаться глупым даже мне, но надежда… Нет, она уже умерла. Все было решено, и мне нужно было лишь протянуть копыто, чтобы взойти на этот эшафот. Впрочем, мне решили помочь, и неприятно хрустнувший замок звонко щелкнул, заставив покрыться холодным потом мою лохматую шкурку, являя нам вид взбудораженного фиолетового аликорна, ошарашенно разглядывавшего летавшую в облачке его магии, отломанную дверную ручку – «Ой. Простите, я случайно. Но в самом деле, Скраппи, сколько можно тебя будить?! Ты что же, не помнишь, что сегодня мы хотели видеть тебя в ратуше? Это очень-очень важно, хотя, я думаю, ты уже обо всем знаешь, ведь правда?».

— «Ээээ…» — вновь проблеяла я, ощущая себя глупой козой, получившей между рогов упрямой и толстой веткой полуобгрызенного дерева – «Твай, я… Я не имею ни малейшего представления, о чем ты вообще сейчас говоришь!».

— «С тебя пятьдесят битов, сестренка» — послышался за моей спиной голос Кег, вежливо, но без особенного подобострастия, поклонившейся нашей принцессе. Точно так же поступила и вся моя родня, самой мелкой части которой напомнило об этом родительское крыло, склонившая головы жеребят в подобающем ситуации поклоне – «Она и в самом деле ничего не знала, и даже несмотря на твои подсказки, очень, очень удивлена».

* * *

— «Привет, Твайлайт» — осторожно высунув нос за дверь, я зыркнула по сторонам в поисках притаившейся под дверью толпы, не желающей ничего больше, чем в очередной раз поднасрать мне, превратив мою жизнь в очередной раунд бесконечных кошмаров. Я не ждала от этих встреч ничего доброго – в конце концов, как выяснилось на практике, даже старые друзья, нежданно-негаданно нагрянувшие на огонек, вполне могут привести тебя в полутемную бойлерную, к гостеприимно распахнутому жерлу гудящей печи. Странное дело, таковых не обнаружилось, и прекратив шарить налитыми кровью глазами по сторонам, я уставилась на Твайлайт, озабоченно приплясывавшую на крылечке – «Ээээ… Я чем-то могу тебе помочь?».

— «Помочь? Это я собиралась тебе помочь!» — затараторила фиолетовая принцесса, как по мне, так совершенно растеряв любые признаки величия, которые, быть может, и пытались вложить в нее старшие аликорны. Она выглядела скорее как взбудораженная библиотекарша, получившая извещение о королевском визите в ее заштатную библиотеку, и я нахмурилась, пытаясь как можно быстрее сообразить, что же именно могло так взволновать мою былую подругу – «Я стучалась, но ты все не открывала, хотя, проходя мимо твоего дома, я слышала голоса… Не то, чтобы я собиралась подслушивать – я просто услышала вас, и решила зайти, и по-дружески узнать, как у тебя дела. Итак, как у тебя дела?».

— «Не очень» — еще раз окинув взглядом горизонт, я убедилась в отсутствии в зоне видимости хотя бы кого-нибудь, кто выглядел бы, на мой взгляд, хотя бы чуточку подозрительно, я все же спустилась с крыльца, заранее широко расставляя ноги, между которыми тотчас же, вихрем, пронеслись фигурки жеребят, в лихом прыжке ухватившиеся за ноги принцессы – «Утро началось хорошо, но потом… Ухххх! Ну почему всегда столько трудностей? Я так часто мечтала о том, как вернусь, и как дружно и счастливо мы заживем… Но неееет! Жизнь всегда найдет повод подбросить тебе лопату навоза! Вот уж воистину говорят, что если хочешь рассмешить богинь – расскажи им о своих планах!».

— «Скраппи, по-моему, ты богохульствуешь».

— «Серьезно?» — мне вдруг показалось забавным, что это произнесла та, кто не так давно сама достигла статуса начинающей богини. Услышав мои слова, Твайлайт внезапно успокоилась, и строго, с неодобрением поглядела мне в глаза – «Ах, простите, Ваше Святейшество… Кланяться нужно до земли, или можно просто голову обнажить в присутствии высочайшей особы?».

— «Можно просто не использовать всякие нехорошие поговорки, в которых говорят о принцессах» — что ж, похоже, за время моего отсутствия, Твайлайт не теряла времени зря, и трудолюбиво постигала сложную науку аликорнья. Или аликорнизма? Я не знала, как правильно это звучало бы по-эквестрийски, но признаюсь, не ожидала такого взрослого и взвешенного ответа от той, кого еще не так давно считала обычным подростком, как и любой студент, застрявшего между детством и взрослой жизнью – «Я кое-что услышала, проходя мимо вашего дома…».

— «Постояв на крылечке, ты хочешь сказать?».

— «Нууу… Не совсем постояв… Но не важно» — несмотря на мою уловку, подруга все же не дала сбить себя с мысли, и смущенно хихикнув, вернула себе былую озабоченность, с неловкостью и недоумением глядя на малышей, уже вовсю прыгавших по ее спине, и ощупывавших такие аккуратные, соразмерные крылышки, так не похожие на огромные крылья их вздорной мамашки – «Я думаю, что помогу тебе справиться с этим. Я недавно закончила очередное эссе о магии дружбы, и уверена, что ты будешь рада с ним ознакомиться – пока я читаю твои дневники. Ты же вела дневники, правда, Скраппи?».

— «Ээээ… Ну… Я…».

— «Ладно, ничего не говори. Я уверена, что это может пока подождать» — на секунду задумавшись, отмахнулась от меня бывшая единорожка. Я не была уверена, хотела ли она этим сказать, что это и в самом деле было не важно, или же она не собиралась ждать, пока я придумаю какую-нибудь отговорку, нервно дергая при этом мгновенно взмокшей шкуркой. Кажется, эти ящики должны были храниться у меня в палатке, и я точно помнила, как побросала последние кипы криво и косо исписанных листов в самый верхний из них – но что случилось дальше с этим обедом для мышей и моли, хоть убей, вспомнить я не могла – «Ведь у тебя на носу очень-очень-очень важная проблема, не так ли? Поэтому я зашла проверить, как ты успела подготовиться к выполнению поручения принцессы».

— «А разве к нему нужно готовиться?» — не подумав, вякнула я, все еще пребывая в небольшой эйфории от захлестнувшего меня ощущения свободы. Так у приговоренного кружится голова, и самый воздух пьянит и дурманит, когда стаскивают его с эшафота, объявив об отсрочке исполнения приговора, который непременно последовал бы, измерь Твайлайт количество написанного своей любимой линейкой. Тирания яйцеголовых откладывалась на неопределенное время, за которое я смогла бы наверстать упущенное, припахав к этому делу кого-нибудь из провинившихся – в моей голове уже созрела мысль научить их изображать на бумаге прерывистые волнистые линии, которые заменяли мне слова и целые фразы, но кажется, я вновь поспешила, и дала волю своему глупому языку, который тотчас же принялся ляпать что-то свое, идущее вразрез с генеральной партией головы – «Помыться, причесаться, собрать вещи, и уехать. Кажется, я ничего не забыла?».

— «Скраппи!» — на морде Твайлайт нарисовалось замешательство, понемногу сменившееся настоящим ужасом – «Ты сейчас пошутила, или ты и в самом деле совсем-совсем не готова?!».

— «К чему?» — теперь насторожилась уже я, снова оглядываясь по сторонам, и с трудом перебарывая желание утащить жеребят под крыло – «Твайлайт, что случилось-то?! Кому-то нужна помощь?».

— «Оххххх! Ты просто… Ты просто невозможна!» — стукнув себя копытом по мордочке, принцесса знаний, магии и занудства схватила меня телекинезом, и волоча за собой за сгиб мгновенно онемевшего от ее хватки крыла, рысцой рванулась куда-то в сторону ратуши – «Это тебе, тебе нужна помощь! Тебя назначили послом в Грифус! Только не говори, что этого¬ ты тоже не знала!».

— «Ну да, два дня назад принцесса сама…».

— «Выезд назначен на следующую неделю! А ты, оказывается, даже и не думала готовиться – как я и подозревала!».

— «Твайлайт, остановись!» — решив прояснить возникший вопрос до конца, я все же умудрилась притормозить, пожертвовав своим почти вывернувшимся из сустава крылом и всеми четырьмя копытами, которыми попыталась затормозить подругу, прущую вперед как паровоз – «Да погоди же ты! Какое дело до этого тебе, или кому-то еще? Что за странные намеки кидают мои родные? Что вообще все это значит?!».

— «Это значит, что кто-то не читал моего письма!» — увы, остановить набравшего разгон аликорна было практически невозможно, в чем я тотчас же убедилась, до самой ратуши тряпочкой прополоскавшись на ветру вслед за несущейся вперед принцессой, на спине которой радостно голосили донельзя довольные близнецы. Кажется, они сочли все происходящее одной большой, веселой игрой, и вцепившись в гриву сиреневой тетке, гордо крутили головами по сторонам всю дорогу до ратуши, где уже собралась небольшая толпа, в которой я заметила и тех, к кому намеревалась заглянуть этим погожим летним деньком. Нетерпеливо переговаривавшиеся, они живо напомнили мне толпу алчных взаимодавцев, грозной стаей пришедших требовать крови и денег с задолжавшего им бедолаги, что моей подруге потребовалась вся ее сила, чтобы удержать в своем телекинетическом захвате мою тушку, тотчас же предпринявшую деятельные попытки убежать и спрятаться как можно дальше от этого жуткого места. Увы, тирания одержала верх над чувством самосохранения, и я приземлилась на окружавшей ратушу веранде, прямо перед небольшой трибункой, за которой уже стояла Мэр. Или мисс Мэр – это как поглядеть. Странно, но почти никто не знал настоящего имени этой кобылы, зато всякий понивиллец был в курсе истинного цвета ее пепельно-серых волос, после одного «журналистского расследования» местных жеребят, ставших уже притчей во языцех. Но даже несмотря на этот жутчайший, по местным меркам, компромат, все обитатели городка отдавали должное ее трудолюбию, знанию тонкостей местечковой бюрократии, и настоящему патриотизму, благодаря которым она вот уже много десятков лет возглавляла наш городок. Приняв у Твайлайт эстафету, земнопони ухватила меня за крыло, и буквально втянула за собой в ратушу, с топотом взлетев на возвышение, ведущее к дверям во внутренние помещения, чем привлекла к нам внимание всех, собравшихся в зале.

Совершенно ненужное, на мой скромный взгляд.

— «Итак, добро пожаловать, всепони!» — хорошо поставленным голосом произнесла она, поворачиваясь к собравшейся в зале толпе. Увидев пронесшийся мимо них разноцветный ураган, разные праздношатающиеся сочли за лучшее побыстрее узнать, что же именно такого интересного случилось в их городке, и вскоре в зале ратуши яблоку некуда было упасть без риска быть растоптанным горожанами, соскучившимися по новостям.

Словно это не я провела весь прошлый вечер у фонтана, рассказывая про последние новости Кантерлота.

— «Без лишних церемоний и проволочек, я рада представить всем пони…» — в отличие от Твайлайт, при этих словах закатившей глаза, Мэр точно знала нужную долю официоза и своевременность его применения, поэтому я слегка расслабилась. В конце концов, может, меня притащили сюда лишь для того, чтобы я помогла нашему городу с… С чем-то. В конце концов, могла же и я хоть чем-нибудь пригодиться нашему милому Понивиллю, за исключением авторитетного мнения по поводу зрелости, крепости и вкусовых качеств местного сидра, верно? – «Которую вы знаете уже несколько лет. И пусть Скраппи Беррислоп появляется у нас не слишком часто, возвращение любого пони становится для нас радостью. Верно?».

— «Спасибо» — промямлила я, очутившись возле Мэра благодаря дружескому толчку фиолетового бедра. Понимая, что нужно что-нибудь сказать, я сглотнула мгновенно пересохшим горлом, и попыталась выдавить из себя жалобную, заискивающую улыбку, ощущая необыкновенную робость, охватившую меня при виде множества глядевших на меня пони. Казалось, я снова возвращаюсь на много лет назад, в амбар, где жители тогда еще очень маленького городка устроили мне праздничную вечеринку, и я ощутила почти непреодолимое желание ухватиться за что-нибудь надежное – например, за кружечку сидра.

— «Мы рады тому, что наша соотечественница вернулась с этой жуткой войны невредимой, и снова воссоединилась с семьей» — улыбнулась Мэр. Когда-то она была первой встреченной Древним чиновницей, и я до сих пор помню то недоумение, которое охватило его, когда совершенно неизвестной семье, приехавшей в городок, выделили для проживания целый дом. Не наглая и хитрая рожа, с трудом влезающая в объектив камеры-обскуры[4], не вороватый временщик, а заботившаяся о жителях своего города пони – тут ему было чему удивиться. Однако, ее программа работала, и Понивилль понемногу разрастался, превращаясь в настоящий областной центр нашего захолустья, привлекая к себе жителей окружающих его земель, даже отрезанных от него окультуренным языком окружавшего его Вечнодикого леса – «Я помню, как ты впервые прилетела в наш Понивилль, и как озиралась с довольно испуганным видом. А теперь, погляди только на себя – посол Эквестрии в Грифус! Это нешуточное поручение, и мы все готовы сделать все, чтобы ты оказалась достойной выбора нашей принцессы!».

— «Вы? Оу, вы уже знаете…» — я неловко потупилась, ковырнув копытом крашенный пол. Полировать и лакировать паркет в ратуше было нецелесообразно, учитывая простые нравы местных фермеров и работяг, а земнопони, построившие этот городок, были самим воплощением целесообразности. По крайней мере пока это не касалось каких-либо обычаев – «Ну, она просила просто слетать туда, и напинать пару крупов, чтобы им думалось лучше. Поэтому…».

— «Поэтому мы собрались и решили, что без помощи жителей нашего Понивилля тебе не обойтись, сахарок» — твердо заявила Эпплджек, топнув не слишком чистым копытом, оставив на полу комочки жирной земли. Похоже, она едва нашла время для того, чтобы оторваться от своих бесконечных акров яблочного сада, который, судя по запаху свежего коровяка[5], как раз потребовал активного удобрения – «Ей же ей, соберем тебя в дорогу, словно наливное яблочко для ярмарки в Фоллен Хиллз!».

— «Это старый обычай, Скраппи. Ему больше двух тысяч лет» — просветила меня вставшая рядом Твайлайт. По прошествии нескольких лет с момента ее пробуждения, пони уже не так бурно реагировали на появление среди них новой принцессы, и падали ниц всего лишь раз и или два в сутки, и группами, а не поодиночке – «Клан, род или семейство сами собирают в поездку принадлежащего к ним пони, которому выпала честь выполнить поручение принцессы вдали от дома. Это большая честь и ответственность, поэтому жители небольших поселений и городов собирают своих послов все вместе, как одна семья, стараясь, чтобы они выглядели как можно лучше, и как можно лучше выполнили волю пославших их повелительниц».

— «Но… Я… У меня…».

— «Отказываться не принято, мисс Беррислоп» — хором заявили близняшки Лотос и Алоэ, с улыбкой глядя на резвившихся на моей спине близнецов. Выросшая в кулуарах власти малышня, с гордым и важным видом восседавшая на моей спине, недолго смогла удерживать великодержавное выражение на маленьких мордашках, и принялась скакать по материнскому хребту, разглядывая обступивших нас пони – «Вам непременно нужно посетить наш спа-салон. Горячие ванны, прининг, хуфекюр…».

— «И непременно прическа!» — безапелляционно заявила Рарити. По случаю погожего летнего дня, как и важного общегородского события, на ее голове красовалась небольшая, изящная шляпка – «Прости, дорогая, но то, что творится на твоей голове… Это поистине ужасно! Тебе необыкновенно повезло, что я находилась в городе – кто знает, приняли бы тебя грифоны без элегантной завивки, приличествующей настоящему послу?».

— «Но, это же…» — я проглотила рвавшиеся с языка слова, не желая огорчать отказом вспыхнувших энтузиазмом соседей. Денег на все это категорически не хватало, и я почувствовала, как у меня в голове лихорадочно зажужжали плохо смазанные колесики и шестерни, сводя дебет с кредитом моего худого бюджета. Выводы были неутешительными, и маленькая пони у меня в голове грустно потрясла над ухом пустым кошельком, подставив под него копыто, словно ожидая, что в него упадет хотя бы пара монет – «Просто… Ну… Это все…».

— «Недешево, ты хочешь сказать? – понимающе хмыкнула Колгейт-Менуэт, с хищным прищуром разглядывая меня своими темно-синими глазами. При виде стоматолога нашего городка, мой хвост трусливо влип в ягодицы – «Ничего, потом возместишь, когда в следующий раз будем всем городом провожать кого-нибудь в поездку».

— «Но… Я не могу…» — пересохшим языком пролепетала я, оглядываясь в поисках так не вовремя запропастившегося куда-то мужа. Кажется, всю дорогу он мелькал где-то неподалеку, отделавшись от нас на городской площади, свернув в сторону пролетавшей мимо Дерпи, и ее большой почтовой сумки – «Спасибо вам. Но я не могу, не имею права требовать от вас так много! Это опасное задание, и…».

— «Нет-нет, Скраппи. Возражения не принимаются» — твердо заявила Мэр. Пробравшиеся в первые ряды Бабуля и Дед ободряюще покивали, призывая меня не кукситься, и не расстраивать окружающих своими неловкими оправданиями – «Это поручение не только тебе, но и всем нам, иначе принцесса послала бы кого-нибудь из кантерлотских чиновников, и оплатила бы все сборы из казны. Но она знала, что может рассчитывать на Понивилль и его пони, поэтому мы никак не можем ее подвести, и выполним все наилучшим образом. Верно, всепони?».

— «Иииииих-ха! В понивилльском стиле!» — залихватски вскинула над собой шляпу самая знаменитая фермерша окрестных земель. Ловко поймав ее головой, она глянула на меня из-под полей озорным зеленым глазом – «Клянусь всеми сушеными яблоками Акров Эпплов, которые мы отослали на нужды Гвардии, с нашей поддержкой Раг пройдется по этим крылатикам как хороший яблочный пресс! Ишь, чего удумали – против принцесс воевать!».

— «Эпплджек, ты стала прямо как они, настоящей милитаристкой» — укорила ее Мэр, с какой-то материнской заботой поглядывая на строптивую земнопони – «Твой брат поступил храбро, вступив в Гвардейский Резерв, и мы горды его поступком, однако эта война уже закончена и мы, как и все, хотим прочного мира. Для этого принцессы и отправляют послов».

«Стоп. БигМак отправился на войну?» — какие-то мрачные мысли зашевелились на дне моей памяти. Что-то о снах, приправленным отравленным душком каких-то розовых облаков, в которых мучительно умирали две большие фигуры, вскидывая ставшие бесполезными крылья и рог.

— «Он возвращается, мэр. А Эпплы всегда служили Эквестрии!» — упрямо возразила та, строптиво мотнув спутанной гривой, уложенной в длинный хвост, из которого торчали многочисленные травинки – «Но да, мир лучше, как ни крути».

— «Что же, вот мы все и решили. Ваше Высочество?» — перед бежевой земнопони развернулся пугающе длинный свиток, поддерживаемый магией Твайлайт. Прямо перед моим носом вдруг зашипела, забулькала, и наконец, грозно хрюкнула магниевая вспышка допотопного фотоаппарата, на секунду, заставившая меня испуганно замереть с глупо вытаращенными глазами – «Итак, всепони, с чего же начнем?».

— «Спа!» — переглянувшись, заявили стоявшие напротив кобылы.

* * *

«Вот это попала…» — только и могла думать я, мрачно глядя на сновавших вокруг Лотос и Алоэ. Несмотря на мое вялое сопротивление, они проводили меня в свой салон, где затолкали в большую бадью, вода в которой моментально потемнела от грязи, въевшейся в мою шкурку. Нет, конечно, я была всеми копытами за гигиену, да и в лечебнице Стикки Виллоу мыли неплохо, на совесть, но стоило двум разноцветным кобылам превратить меня в горку белоснежной пены, как окружавшая меня белизна мгновенно сменилась серостью, украшенной кирпично-гранитными нотами. Пришлось отправляться в парную, и там, рассыпая вокруг мгновенно полезшую из меня шерсть, дожидаться смены воды. Снова купать меня не рискнули – по крайней мере, до тех пор, пока Лотос, вооруженная свирепо жужжащей машинкой, не спустила с меня практически всю шкуру, украсившую бежево-бурыми клочьями весь кабинет. Ну, а затем…

Меня отправили стричь.

— «Скажите, какую прическу вам бы хотелось?» — поинтересовалась розовая земнопони, усаживая меня возле зеркала, рядом с которым нарисовалась огромная белая туша, казалось, состоявшая из одних только мускулов. Кажется, я видела этого пони не раз в Понивилле, но лично с ним, кажется, мы были еще не знакомы. Поигрывая гипертрофированной мускулатурой, качок встал за спинкой моего кресла, при каждом движении едва не разрывая мышцами тесный халатик, вместе с фирменным бандо[6], придававший ему неуместно игривый, и в то же время, менее жуткий видок.

— «Ну… Сначала я думала просто заплести их как раньше, в косички. Но теперь волос стало так много, что теперь мне кажется, что будет удобнее сбрить их в короткий ежик, оставив челку на лбу» — принялась я излагать свои пожелания, невольно растянув свой противоречивый рассказ на несколько минут. Я с ужасом понимала, что меня несет куда-то не туда, но остановиться уже не могла, и продолжала лепетать что-то под терпеливыми взглядами мастеров – «Ну, знаете, стиль «милитари», который теперь вроде бы как стал неожиданно популярным. Убрать с висков, подравнять затылок…».

— «Понимаю, мисс Беррислоп» — когда я выдохнула, кивнула мне Лотос, после чего повернулась к пегасу, стоявшему у меня за спиной – «Немного укоротить, Балк».

Дальнейшее сломало все мои представления о спа-салоне, стрижке и парикмахерах в целом.

Для начала, меня слегка причесали широкой и толстой расческой, распутывая самые большие колтуны. Затем, подвинули ближе к зеркалу, под которым оказалась небольшая, под размер головы, мойка, куда едва ли влезла бы моя шевелюра. Привычным движением опытного топителя щенков, качок взял меня за шею, и положил носом в раковину, начиная окатывать потоками горячей, почти кипящей воды, вместе с мыльной пеной, заливавшей мою мордочку по самые ноздри. Пару раз я попыталась задергаться, ощущая, что еще немного – и я начну дышать этой самой мыльной водой, но каждый раз тяжелое копыто твердо и настойчиво тыкало меня носом обратно в фаянс, почти до краев наполнившийся мутной жидкостью с плавающими в ней волосами. Через несколько минут издевательства, то же копыто откинуло меня в кресло, и небрежными, круговыми движениями вытерло голову, явив моему взгляду отражение собственной мордочки, глядевшей на меня из зеркала с испуганным, и достаточно охреневшим выражением.

Потом была стрижка. Если до того мне казалось, что со мной не слишком-то церемонятся во время груминга[7], то теперь я ощущала себя натуральной овцой, попавшей в лапы усталого стригаля. Не особенно церемонясь, быстрым и сильным движением пегас наматывал на копыто клок моих волос, не слишком заморачиваясь разбором по цветам черно-белых прядей, и что-то там от него отстригал. При этом я с ужасом ощущала, как моя кожа немного приподнималась над черепом. Затем пришла очередь горячего фена – или того, что тут его заменяло. Заменителем оказался незамысловатый прибор в виде искусно выполненного деревянного колокола, в который запихнули мою голову, макушку которой тотчас же принялось припекать из-за горячих камней, лежавших под сводом этой сушилки для волос в небольшой, изящной жаровнице. Поджарив таким образом свод моего черепа, уже начавший потрескивать от жары, палач наконец-то сжалился над своей жертвой, пытающейся выбраться из этого извращенного варианта «испанского сапога», и дернул какой-то рычаг, заставив полоскаться, словно тряпочка, в потоках горячего воздуха, рванувшегося из присоединенной к колоколу трубы.

Второй раз к креслу меня пришлось привязывать веревками, и магией принцессы.

— «Не беспокойтесь, мисс Беррислоп. Вам необходимо расслабиться» — заверила меня Лотос, вновь водружая на мою голову отлетевший в сторону агрегат – «Однажды мы делали укладку прямо во время церемонии, и мы справимся с чем угодно. Вам совершенно не о чем беспокоиться».

— «Ну-ну, дорогая. Ты реагируешь на все слишком бурно» — попеняла мне Рарити, с удовольствием глядевшая над издевательства, которым подвергалась моя тушка, после экзекуции горячим паром, испуганно вздрагивавшая при каждом щелчке ножниц. Облачившись в мягкий белый халат, она с видимым наслаждением дала вымазать себя в какой-то зеленой гадости, и теперь возлежала возле купальни, проглядывая какой-то модный журнал – «В конце концов, нельзя выглядеть хорошо, не затратив на это усилий, а ты должна выглядеть просто замечательно, элегантно и неповторимо – как и положено послу нашей страны. Даже не знаю, почему принцессы выбрали на эту роль столь неподходящую кандидатуру?».

— «Меняемся?!» — проскулила я. Качок продолжал вертеться вокруг меня с каменной, сосредоточенной мордой, то и дело попадая мне в глаз ножницами или расческой. Я начала щуриться, из левого глаза лились слезы, а правый заходился в пароксизме нервного тика – но громиле было на эти мелочи, по большому счету, абсолютно плевать. Еще час он колдовал вокруг меня, вгрызаясь в мою вставшую дыбом шевелюру четкими и отточенными движениями, соседствовавшими одновременно с топорностью и небрежностью. В какой-то момент, он остановился, и принялся глядеть на меня в зеркало, выпятив нижнюю челюсть, и положив копыто на голову, задумчиво постукивая им по моему лбу…

Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Очередной раз отхватив от меня клок волос, пегас обмел щеткой мои спину и шею, после чего вновь придвинул к мойке, в которую я покорно залезла, не желая еще раз окунуться туда целиком, после чего снова отправилась в эту безумную духовку времен позднего ренессанса. Очередное мытье головы. Напоследок скользкое от пены копыто залезло мне в уши, после чего, характерным круговым движением помыло мне мордочку, вызвав финальный аккорд охреневания от происходящего – так меня умывала разве что Бабуля, когда я, то есть Древний, нажрался каких-то ягод во время их путешествия в Хуффингтон, после чего несколько дней мог только валяться в фургоне, извергая из себя содержимое желудка. Я даже не удивилась бы крепкому подзатыльнику напоследок, ведь несколько лет назад он так же наличествовал при этой процедуре. Затем снова полотенце и сушка, расческа и ножницы, легкие касания волос и бровей…

И вдруг все закончилось. Опали, расстегнувшись, ремни, припасенные заботливой, мать ее, Твайлайт Спаркл, и брошенным в зеркало взглядом я увидела широко распахнутые глаза молодой пятнистой кобылки, изумленно таращившейся на меня по ту сторону прозрачной преграды. Поблекшая шкурка ее вновь приобрела сочный блеск топленого молока и густой карамели, и лишь опытный взгляд разглядел бы на ней шрамы, скрытые под ухоженной шерсткой. Спутанные, серые волосы вновь разделились на чистые, сверкающие черно-белые пряди, и были уложены в приятную глазу прическу, чем-то напоминавшую «кокернонни» или шиньон, с собранными на затылке волосами, сплетавшиеся на макушке в тугой разноцветный пучок. Аккуратная челка «в стиле принцессы Твайлайт» обещала много возможностей дарить из-под нее тщательно выверенный взгляд черных глаз, а тщательно уложенный хвост, элегантным, пружинистым штопором спускавшийся до самого пола, заставил меня несколько раз повернуться, пытаясь получше разглядеть подобное великолепие.

— «Это… Это я?» — недоверчиво прошептала кобылка в зеркале, вызвав пронесшиеся по залу смешки. Оглянувшись, я увидела множество пони, безо всяких, казалось бы, дел, пришедших в этот день для приятного времяпровождения в салоне городка. Среди них было и несколько приезжих, которых я уже научилась отличать от жителей городка, с потрясенным видом таращившихся на бесплатное представление – одна из ухоженных, и явно не бедных кобыл уже вовсю тыкала в мою сторону понимающе кивавшему ей работнику спа, по-видимому, желая себе такого же, и побольше. Похоже, сама того не желая, я стала бесплатной рекламой для понивилльского «Ла-Ти-Да», как по всем документам называлось спа нашего городка, и где-то глубоко внутри у меня уже зашевелился нехороший червячок подозрений, не связан ли этот милый обычай с какими-нибудь планами, написанными тихими вечерами в тиши кантерлотского дворца.

— «Учись наслаждаться вниманием, дорогуша» — посоветовала мне Рарити, заметив мой испуганный взгляд на дверь в приемную, из-за которой на меня смотрело множество глаз. Белая единорожка элегантно вытянулась в шезлонге, скрывшись за маской из огуречного крема, наложенной на мордочку и шею, и похоже, совершенно не испытывала дискомфорта от множества взглядов, неизменно останавливавшихся на ее красивой фигуре. В отличие от остальных моих подруг, она была не столь молода, вплотную подбираясь к своему тридцатилетию, но при этом умудряясь выглядеть настолько женственно, развратно и недоступно одновременно, что показаться в ее обществе стремились многие бонзы из Кантерлота, а не то что один фиолетовый, безнадежно влюбленный в нее дракон. Сглотнув, я отвела взгляд от серых холмиков между ее бедер, и снова вздрогнула, ощутив прикосновение к своим копытам напильника для хуфекюра — «Хорошо выглядеть – это тяжелый труд, поэтому относиться к этому нужно со всей ответственностью».

— «Я уже не буду выглядеть хорошо, Рэр» — вздохнула я, закрывая глаза и мечтая заткнуть чем-нибудь уши, чтобы не слышать равномерного вжиканья напильника, вгрызавшегося в розовый копытный рог – «Так облизабельно, как ты – уж точно».

— «Спасибо, дорогуша» — рассмеялась та в ответ на мою грубую лесть. Но только рассмеялась, и ничего больше. Похоже, дверь ее амбара была открыта для кого-то другого, и кажется, я догадывалась, кто это был – помимо случайных «рабочих контактов» в высшем свете столицы, конечно же. Что ж, это яблочко было не самого худшего сорта, но кажется, в этом обманывалась уже она сама – «Если хочешь, могу порекомендовать тебе доктора, который сводит эти ужасные шрамы. Если, конечно, они не дороги тебе как память... И у тебя достаточно для этого средств».

— «Спасибо, Рэр» — поняв, что под ее прекрасным хвостом мне ничего не обломится, я специально использовала это гортанное прозвище, данное ей одной «обаятельной деревенщиной», на которую украдкой поглядывала модница всея городка – «Но увы, я та, кто я есть, и вряд ли с этим можно сделать что-либо всего лишь с помощью стрижки».

— «О, ты удивишься, моя дорогая. Ты очень, очень удивишься…».

Что ж, в этом она была права – я оч-чень удивилась. С прискорбным энтузиазмом, достойным лучшего применения меня выпарили, вымыли и высушили. Меня стригли, натирали и мелировали. Острыми ножницами правили неровно отросшие перья. Рашпилем, напильником, а потом и мелкой пилочкой доводили до блеска копыта. В один прекрасный момент я все-таки попыталась сбежать из салона, с ног до головы перемазанная какой-то «очищающей и восстанавливающей маской, не содержащей в себе молекул свинца». Пусть свинец и не имел молекул, являясь, мать его, натуральным металлом, ничего общего ни с ним, ни с лишенной его маской, иметь я категорически не хотела. Увы, подлая магия, орудие угнетения, сцапала меня возле самой двери, и водворила на место, шлепнув мне на глаза дольки какого-то фрукта, скрывшего от меня таращившихся в мою сторону пони, в чьих голосах появилось насторожившее меня восхищение.

— «Нравится?».

— «Ооооо…» — только и смогла проблеять я, снова глядя на молодую кобылку, глядевшую на меня из большого зеркала на стене. Легкие тени скрыли рано появившиеся морщинки в уголках глаз, нежно-розовая помада влажно блестела на полных губах, а заботливо уложенная прическа подчеркивала красивый изгиб сильной, длинной шеи. Кобылка из высшего света испуганно повела головой, затем моргнула глазами – темными, как чернослив, после чего выдавила из себя робкую ухмылку. Это была кто угодно – но не я. Не домашняя и уютная дурочка, которую так приятно подгрести к себе под бочок – из зеркала строго, слегка устало, на меня глядела какая-то незнакомая, много пережившая в жизни кобылка, в чьей позе неуловимо прослеживалась тщательно скрываемая властность, и какая-то скрытая, готовая взорваться градом ударов решительность, заставившая меня похолодеть.

«И это то, что видели во мне все это время окружающие?».

— «Боюсь, с вашими зубами нам справиться не под силу» — вздохнула Алоэ, легким движением стеклянной палочки нанося на мою шею, щеки и уши капли каких-то духов. Сладкий запах малины, причудливо сочетавшийся со свежими нотками арбуза и мяты, коснулся моего носа, заставив, затрепетав, замереть – «Вам нравится, мисс Беррислоп?».

— «Это… Бесподобно!» — как можно искренне ответила я, железным копытом сдавливая рвущийся из меня крик. Да, стоявшая там, за стеклом, была восхитительна – признаться, я даже и не подозревала, как изящно может выглядеть мое отмытое, и хорошо подстриженное тело, которое не уродовали даже огромные крылья, полностью закрывавшие ягодицы и бока. Обрадованная земнопони отступила в сторону, тотчас же оказавшись в плотном кольце посетительниц, недвусмысленно требовавших у раскрасневшейся от удовольствия кобылки немедленно, сей же миг, записать их на что-то подобное, и за любое количество бит. Кажется, она полагала, что как и любой кобыле, мне нужно время для того, чтобы полюбоваться собой – но увы, прогадала, и я оставалась у зеркала еще столько, сколько понадобилось всем завсегдатаям и гостям Понивилля для того, чтобы взрастить в себе мысль о необходимости подобного рода процедур. Ведь эта кобыла – я не знала ее, но я ясно видела, что скрывалось под этой прической, притираниями и блеском.

Маска.

* * *

— «Дааааа, Раг…» — заглянув ко мне в рот, протянула Менуэт, критически сморщив нос под марлевой медицинской маской – «Скажу тебе прямо, как не скажет никто: тут у тебя настоящая помойка».

— «Эта иффо пашиму?!».

— «Потому что кариес, пародонтит, зубной камень, и два… Нет, три расколотых зуба» — голубой единорожке было решительно начхать на мой возмущенный тон, как и на шепелявость, сообщенную мне стоматологическим роторасширителем, похожим на обхвативший мою мордочку паукообразный пыточный агрегат из блестящих штанг, проволочных держателей, и зажимов – «Ты там что, с лестницы летела, вниз головой, ударяясь носом о каждую ступеньку?»

— «Я ве ховорила, фто это хрифоны…».

— «Тебе повезло. Сколы не затронули корни, и я думаю, что нам удастся их нарастить».

— «Нахостить?» — опешив от такого заявления, я вновь забыла о предупреждении, и потянулась копытом ко рту, за что тут же получила копытом по передним ногам – «Ты мовешь вахащивать кофти?!».

— «Зубы не являются костями, технически говоря» — хмыкнула Менуэт, копаясь в моей пасти каким-то острым крючком, издававшим неприятный скрип при прикосновении к моим зубам – «И да, нарастить кости можно – вопрос только в дозе, локализации повреждения, объеме аппликации, восприимчивости организма… Увы, пока нельзя просто выпить какой-нибудь «костерост», или как там назовут в будущем препарат для этих целей, после чего ждать, что тотчас же поправишься. Но если за дело берется профессионал, то даже самые сложные переломы не сделают из тебя инвалида».

— «А офтальные тове об этом фнают?».

— «Да, этим пользуются уже давно, не беспокойся» — оседлав крошечную табуретку, кобыла покосилась на близнецов, завороженно глядевших мне в рот с безопасного, на их взгляд, расстояния, и нацепила на морду прозрачные стеклянные очки-консервы, снабженные набором сдвижных линз и светящихся кристаллов на ободках. В лотке рядом с ней хищно поблескивали жуткие на вид инструменты – «Думаю, что я знаю, о чем ты волнуешься, и это кажется мне привлекательным. Мне – и остальным».

— «Да?».

— «Не закрывай рот. Я давно знаю тебя, Раг, и мне нравится твоя искренность, с которой ты беспокоишься о других. Многие пони поскакали сломя голову на парад, за наградами, в то время как ты появилась дома только после того, как тебя почти пинком отправили на заслуженный отдых».

— «Ну, не шовшем штобы так…».

— «Не говори, а то будет больно» — двинув копытами, голубая пони добилась того, чтобы я замерла, услышав угрожающий хруст ее инструментов – «Я видела тебя в госпитале Нью Сэддла. Была там на конференции по экстренной стоматологии, два месяца назад. Надеюсь, ты не собираешься на меня так же орать, как на того профессора?».

«Только если ты вздумаешь заявить, что твои плановые операции важнее проблем своры милитаристов, которые наверняка сами виноваты в своих бедах» — подумала я, попытавшись состроить приличествующее моменту, виноватое выражение мордочки. Не лишняя предосторожность для пони, в широко открытом рту которой орудуют несколькими чрезвычайно острыми штуковинами.

— «Конечно, я не сержусь, но коллегиальность требует от меня попросить тебя больше так не делать» — отложив зонд, которым она с интересом тыкала в каждую найденную дыру в моих зубах, Менуэт пододвинула к себе лоток с длинными кюретами, напоминающими тонкие ножки стальных насекомых, и с хрустом запустила их в широко раскрытый рот, вызвав бурный восторг на галерке – «В конце концов, хоть он и не относится к стоматологической ветви эквестрийской медицины, я прекрасно его понимаю, ведь если кто-нибудь так же вот заявился ко мне, и начал голосить…».

«То ты бы выбросила его из дома» — повисшая в воздухе фраза была понятна и без оставшегося невысказанным намека. Я снова промолчала, прикрыв глаза, и непроизвольно дергая задними ногами при особенно громком скрежете, с которым сталь колупала эмаль зубов. Вычистив все десневые карманы, голубая единорожка долго промывала мне рот, поминутно заставляя сплевывать окрашенную розовым антисептиком воду, после чего осторожно сняла с моей мордочки жуткое устройство, растягивавшее губы в безумной ухмылке ревущего клоуна – «Ну как?».

— «Зубы…» — пройдясь языком по своему зубному богатству, я тотчас же отметила недостачу большого объема чего-то, что было у меня во рту еще десять минут назад, а теперь куда-то пропало, отчего рот казался пустым и наполненным воздухом – «Я не знаю, но чего-то в них точно не хватает».

— «Фунта-другого зубного налета» — хмыкнула врач, двигая бровью в сторону керамической миски, стоявшей у зубоврачебного кресла, которое, признаться, мало отличалось от парикмахерского. Я бы даже могла поклясться, что продавались они в одном и том же магазине, куда попали от одного и того же мастера – «Ну так что?».

— «Ну, если ты не содрала с моих зубов всю эмаль, чтобы потом толкнуть ее из-под полы зубным бризи, то думаю, что так немного лучше».

— «А насчет поведения?».

— «Менуэт… Ты и впрямь хочешь услышать от меня ответ?».

— «Безусловно» — подвигала ушами под своей шапочкой та, испытующе глядя на меня из-за своих забавных очков – «И я надеюсь на правдивый ответ».

— «Что ж… Если правдивый…» — вздохнув, я присела в кресле, и с грустной иронией поглядела на свою дальнюю соседку по городку. Я могла бы соврать ей. Могла бы прикинуться дурочкой, которую часто били по голове. В конце концов, даже попытаться рассказать какую-нибудь грустную историю… Но я предпочла сказать правду. Ту правду, которая иногда становится хуже любой лжи – «Если на мою долю выпадет еще одно испытание – скорее всего, я поступлю точно так же. Я была не права в том, что наорала на него при всех. Я была не права в том, что поспешила «простимулировать» интерес госпиталя и его врачей из тех битов, что скопились у меня за время кампании. Из тех, что мы раздали до последнего слитка, последней монеты, спасая своих сослуживцев, друзей, и братьев по оружию. Но когда я обнаружила, что после всего этого раненые, отправленные мной сорок часов назад, все еще не внесены в план операций – я озверела. И в следующий раз любому, кто попытается помешать мне спасти пони, я так же забью в глотку указ принцесс, который призывал всех подданных оказывать содействие и помощь возвращающимся войскам. Хотя, мне и не пришлось делать это в тот раз, о котором ты говоришь. Но я поступила бы, и поступлю точно так же для любого пони — не важно, кем бы он ни был. Ну, а теперь, можешь критиковать, или вышвырнуть меня из своего дома».

— «Вот за это тебя и любят, Раг» — вздохнула дантист, вновь беря в копыта роторасширитель, к которому уже подбирались проказливые копытца моей неугомонной дочурки – «Вот за это тебя и боятся».

— «Боятся – и любят? Так не бывает».

— «Согласна. Но дискорд меня побери, если бы я не видела этого собственными глазами».

— «Тебе почудилось» — передернувшись, пробормотала я, глядя на испачканные кровью инструменты, лежавшие в лотке у ног врача. Красное на красном не так заметно – не поэтому ли эквестрийская медицина использует такой краситель, жалея и заботясь о чувствах своих пациентов?

— «Называй это как хочешь» — пожав плечами, Менуэт задумчиво уставилась на один из своих плакатов, на котором забавный плюшевый медвежонок держал в своих лапах небольшую грифельную доску, испещренную немногочисленными пометками – «Так-так-так… Знаешь, нам лучше не торопиться, и хорошенько подумать. Дело вот в чем – у меня пока нет свободных запасов «К.О.», поэтому я предлагаю тебе либо удалить остатки этих зубов, и установить на их место зубные коронки, либо использовать временные вениры. Это такие накладки на зуб, хотя в твоем случае, увы, я считаю, что они слетят уже через несколько дней».

— «Ааааа… А других вариантов нету?» — вздрогнув, пробормотала я. Ощущения стали, скребущей по моим зубам, вернулось, заставив с трудно скрываемым ужасом поглядеть на подвесную бормашину, притаившуюся над креслом врача. Ее механический привод из тросика, соединенного с педалью у кресла, вызывал у меня тихую панику, переходящую в откровенный ужас – «Знаешь, мне лучше тогда совсем без зубов. И что вообще это такое «К.О.»? Адский нокаут, разлитый по флаконам?[8]».

— «Это препарат, о котором мы говорили. Для регенерации костей. Официально называется Квазирацемата Остеомаджика» — повинуясь магии единорожки, дверца большого настенного ящика приоткрылась, демонстрируя мне несколько крошечных бутылочек, притаившихся в его глубине. Покрытые изморозью, они важно блестели стеклянными боками, скрывавшими за собой жемчужно-белый раствор, перевитый едва заметными прожилками – казалось, что-то тягучее, как карамель, сложили в несколько раз, и затолкали в широкие горлышки сосудов, снабженных резиновыми пробками, усиленных плакетками с мюзле[9], словно бутылки дорогого вина – «Должна бы и знать. Ведь он появился аккурат после того, как несколько лет назад Крылатые Целители получили в свои загребущие копыта какого-то пациента, о котором они стараются не распространяться. Случайность это, или нет, но именно после этого их новый центр земнопоньской медицины вдруг начал фонтанировать идеями, приспособлениями и лекарствами, невиданными ни в одной из частей нашей страны, да и в соседних – тоже. Будешь утверждать, что ничего не слышала об этом?».

— «Ну… Я не самая умная пони» — попыталась отговориться я, использовав для этого свою излюбленную поговорку. Вроде как самоуничижение, покорность судьбе – а с другой стороны, скольких неприятностей она позволяла мне избежать, заставляя пони расслабиться, и не пытаться уж слишком настойчиво подозревать меня в чем-то предосудительном и злонамеренном. Ну, или сделать что-нибудь, чего бы мне не хотелось – «Я прихожу, сдаю кровь и прочие биологические жидкости, иногда разговариваю с умными пони в белых халатах, чистыми копытами и холодными головами… Ах да, еще подписываю бумаги».

— «О чем же?».

— «О том, что я отказываюсь от права собственности на любые изобретения и открытия, которые были и будут сделаны с использованием моего тела в качестве лабораторной зверушки» — устав выворачиваться, устав от недомолвок, ведущих прямо ко лжи, я пристально посмотрела в глаза сидевшей напротив меня единорожки – «О том, что все открытия и изобретения будут использованы на благо пони, и доступны любому. Взамен, этот центр бесплатно обслуживает меня и детей. Ну, и мужа, хотя его туда метлой не загонишь. Довольна? Это ты хотела узнать?».

— «Думаю, да» — на этот раз первой взгляд отвела Менуэт, сделав вид, что крайне заинтересовалась моими непоседливыми отпрысками. Увидев, что развлечение закончилось, и мать перестала извиваться в зубоврачебном кресле, как насаженный на крючок земляной червяк, они мигом спрыгнули со стола, и принялись шерстить кабинет единорожки в поисках нового объекта для разорения. Впрочем, долго шнырять по комнате им не удалось, что, впрочем, не помешало близнецам с радостными воплями повиснуть на ногах у отца, гордо появившегося в дверях кабинета – «О, мистер Раг. Вас привело ко мне дело? Я уверена, что даже гордым стражам нужно хотя бы иногда посещать стоматолога».

— «Благодарю. У меня все в порядке. Я чищу зубы три раза в день» — торопливо заявил муж. Как и все жеребцы, он питал странные предубеждения по поводу врачей вообще, и стоматологов – в частности. Впрочем, их боялась и я, хотя и пыталась не показывать виду – «Дорогая, ты… У тебя все хорошо? Я знал, что нужно тебя поддержать, и как только освободился – сразу к тебе. Вот, я принес вам сухарики. С семечками, и орехами».

— «Ну, спасибо, милый!» — только и смогла простонать я, вместе с сидевшей рядом единорожкой прикрывая копытом глаза – «Это было очень чутко с твоей стороны!».

— «Правда?» — богини, он говорил это серьезно! Он и в самом деле был рад мне «помочь»! Жеребцы… Зла на вас не хватает!

— «Только после установки коронок!» — категорично высказалась Менуэт, тыча копытом в один из плакатов, висевших на каждой стене кабинета. Изображенная на нем огромная зубная щетка чистила улыбающийся искусственный зуб, снабженный нелепыми проволочными дужками для крепления к соседним зубам – «Поскольку сейчас мы не в том положении, чтобы выбирать…».

— «А что, есть еще какой-то выбор?» — с трудом отводя глаза от сверкавшего надо мной паука бормашины, поинтересовался Графит. По его шее прошелся ком размером с копыто, когда он шумно сглотнул, оценив остроту и длину угрожавшего мне сверла. Услышав краткое резюме синего стоматолога, он с облегчением выдохнул, и махнул огромной ногой – «Хорошо, доктор Менуэт. Используйте эту алхимию вместо железок. У нас есть на это деньги!».

— «Но…».

— «Дорогая, помолчи» — решительно оборвал меня муж, подходя к приютившему меня креслу, и не обращая ни малейшего внимания на единорожку, шерсть на которой встала дыбом от его бесцеремонного жеребцового шовинизма. Наверное, любому другому бы точно не поздоровилось, оброни он подобные слова в присутствии этой кобылы, но стоило ему приблизиться к нам, как ее задор довольно быстро угас, с писком разбившись о широкие грудные мышцы, которыми поигрывал при ходьбе мой бородатый здоровяк – «Я только что из Холлоу Шейдс – получал письмо от издателя – поэтому теперь нам хватит денег на эту… процедуру».

— «От как-кого еще издателя?!».

— «Эээээ… Не обращай внимания. Я хотел сказать, «приятеля». Оговорился» — тотчас же заюлил муженек, старательно избегая моего недоуменного взгляда – «В общем, доктор, мы хотим видеть нашу маму здоровой и красивой. Верно, дети?».

— «Мням!» — емко высказалась дочь, на пару с братом, запустившая голову в большой, шуршащий пакет с чем-то вкусным, распространявшим вокруг запах ванили, жженого сахара и маковых зерен – «Даровой!».

— «Касивой!» — не остался в долгу брат. Кажется, моим засранцам было плевать, чем там занимается мама, пока в пакетике еще оставались горячие, ароматные сухари, весело хрустевшие на их зубках. Заглянув в протянутый Графитом кошель, Менуэт задумчиво кивнула, бросив взгляд на мою растерянную мордашку, после чего жестом попросила семейство покинуть ее кабинет.

— «Хотела бы я знать, в каких письмах присылают чеки на довольно приятные суммы» — пробормотала она, возвращая меня в исходное положение. Одна из бутылочек вылетела из ящика, и из ее горлышка, медленно и неторопливо, поползла жемчужная субстанция, словно замазка, вываливаясь в стоящий у кресла лоток. Снова звякнула магия единорожьего рога, и стоявший на полке граммофон хрипло откашлялся в такт защелкавшей рукоятке, взводившей тугую пружину – «Ну, а теперь усаживайся, слушай музыку, и набирайся терпения. Нам предстоит еще многое сделать с твоими зубами… Посол».

* * *

— «Слушай, они это все серьезно говорили?» — насела я на Твайлайт, стоило домику Менуэт скрыться из виду. Проведя у нее несколько часов, я вышла из дверей ее дома сверкая новой улыбкой, хотя жемчужный блеск моих новых зубов лишь добавил еще один штрих к моей маске, за которой скрывались аппликации[10] странного тягучего вещества, наложенные на осколки зубов. Декорации, из-за которых мне предписывалось не есть в течение суток, и пить лишь через трубочку, до полного затвердевания материала. Поняв, что ничего жуткого с мамкой делать не собираются, моя семья заметно приуныла, и заскучав, свалила в сторону рынка, откуда уже доносились призывные звуки музыки, летящие по ветру вместе с запахами свежих яблок, пирогов, и сладкой ваты – «Ну, насчет того, что все это абсолютно бесплатно? Потому что я вряд ли смогу отдать такие долги, даже если всю кровь сдам на колбасу-кровянку».

— «Все абсолютно бесплатно, Скраппи» — в очередной раз заверила меня принцесса, снова заставив передернуться от той легкости, с которой она произносила эти слова. В отличие от этой милой кобылки, которой еще предстояло научиться основам политической экономики, я прекрасно знала, что ничего бесплатного в мире нет, и если ты берешь что-то, то где-то в этом самом мире чего-то становится меньше – «Но если тебе очень-очень нужны деньги, то ты можешь их просто занять».

— «Занять?».

— «Ну да. В банке».

— «Боюсь, что я вряд ли достаточно надежный клиент» — буркнула я, вспоминая свое общение с банками Кантерлота. Несмотря на рост нашего городка, в Понивилле никогда не было, и кто знает, когда вообще будет свой банк, поэтому все финансовые потоки я сконцентрировала в кантерлотских финансовых организациях, наверняка помнящих, как я лихорадочно вычищала из них все доступные мне активы в приступах сверхопеки над своим Легионом – «Мне хватило той финансовой кабалы, в которую я загнала себя несколько лет назад по своей же собственной глупости. Да и учитывая тот скандал с похищением денег, раздутый газетами по всей стране, в долг мне дадут разве что какие-нибудь совсем уж безбашенные пони».

— «Ну, я не думаю, что все так плохо…».

— «Да?» — иронично изогнув бровь, покосилась я на разглагольствующую принцессу – «Может, станешь моим поручителем перед банком?».

— «Эмммм… Нет. Пожалуй, что нет» — усмехнулась в ответ она, потрепав меня по плечу завитым крылом – «Но почему бы тебе, например, не воспользоваться услугой безопасного вклада?».

— «Безопасного? Это что еще такое? И зачем пони сдавать на хранение в банк что-то опасное, что потребовало введения такого рода услуги?».

— «Нет, глупенькая. Это вклад!» — при этих словах я быстро поскучнела. Чтобы что-то вложить, нужно было это «что-то» иметь, а денег на этот момент у меня категорически не было – «Банки дают своим доверенным клиентам рекомендательные письма, в которых указывают, насколько кредитоспособен этот клиент, а также его кредитную историю, состоящую из баллов, начисляющихся за пунктуальность выплат, сумм кредитов, частоту запросов рекомендательных писем, и прочего. У всех пони в жизни бывают тяжелые дни, и для того, чтобы поправить свою кредитную историю после того, как все приходит в норму, придумали такую вещь, как «безопасный вклад», который еще называют «залоговым платежом». Понимаешь?».

Я бросила на подругу красноречивый взгляд, призывающий рассказать об этом как можно подробнее – и как можно более простыми словами, которые были бы понятны идущей рядом с ней одиннадцатилетней кобылке.

— «В общем, это деньги. Которые ты даешь банку в доверительное управление» — уловив мой посыл, Ее Умнейшиство шлепнула по мордочке крылом, и тяжело вздохнула – «За это банк дает тебе пользоваться ими так, словно выдал тебе кредит на эту же сумму, что улучшает твою кредитную историю… Что? Что-то не так?».

— «Банк… Дает мне кредит… Моими же деньгами?!» — кажется, выражение моей мордочки можно было назвать достаточно охреневшим, раз его заметила даже увлеченная лекцией Твайлайт – «Моими собственными деньгами?! И я за это еще остаюсь им должна?!!».

— «Скраппи, пожалуйста, не кричи» — поморщилась принцесса, украдкой оглядываясь по сторонам. Напрасный труд – на мои возмущенные вопли снующие по улице пони почти не обратили внимания, гораздо больше интересуясь знакомым мне домом, из открытых окон которого доносились голоса самых разнообразные животных – «В конце концов, это просто услуга. Боюсь, ты вряд ли это поймешь».

— «Ага. Но ты забыла, из какого времени я и Древний, подруга» — при упоминании Духа, пропавшего куда-то после той бурной ночи, Твайлайт укоризненно поглядела на меня, словно я сказала что-то непристойное. А может, она просто хотела, чтобы я отбросила прошлое, и жила в свое удовольствие, пользуясь дарованным мне шансом начать все сначала – «Потому что когда мне говорят об «обрушении биржевого индекса» или «хеджировании деривативных свопов», я чувствую, что меня хотят нае… Обмануть».

— «Ох, Скраппи. Боюсь, ты никогда не повзрослеешь!» — с видом умудренной правительницы, покачала головой принцесса, вместе со мной глядя на яростно пыхтящего Спайка, тряской драконьей трусцой приближавшегося к нам по дорожке, вившейся между невысоких двухэтажных домов – «Что-то случилось, Спайк? Письмо от принцессы? Или Кейдэнс?».

— «Да-да, письмо! Оно пришло сегодня» — несмотря на привычную свою торопливость, небольшой фиолетовый ящер не спешил отдавать свиток Твайлайт. Вместо этого, он сунулся вперед, и вскарабкавшись ей на спину, попытался что-то прошептать на ухо фиолетовой принцессе, в процессе, довольно громко икнув – «Не тольк-ой! Не только письмо. Еще кое-кто появился в городе».

— «Прости, Спайк, я не поняла…».

— «Еще кое-кто, Твайлайт!» — взволнованно вскрикнула личинка огнедышащего монстра, настороженно кося в мою сторону зеленым, как молодая травка, глазом с узким, вертикальным зрачком – «Еще кое-кто. Понимаешь? Она здесь!».

— «Погоди-погоди, она что?».

— «Да. В Понивилле» — обхватив лапками шею принцессы дружбы, закивал головой дракон. Забытое письмо наполовину торчало у него из небольшой сумки, но никто из этой пары заговорщиков о нем и не вспомнил – «И ищет сама знаешь кого. Видел ее возле Сахарного уголка».

— «Ох, бабочки!».

— «Бабочки? Какие бабочки?» — подняв бровь, поинтересовалась я у сладкой парочки, растеряно глядевшей друг на друга – «Может, вам чем-нибудь помочь?».

— «Что? Нет!».

— «Нет?».

— «Нет! То есть, совсем нет! Все хорошо! Все нормально» — не обращая внимания на мое удивление, Твайлайт буквально сгребла меня своей магией, помчавшись к дому Гудолл, и не успела я пискнуть, как оказалась в длинной приемной двухэтажного дома, в котором квартировал мой приятель, моя немезида, мой собрат по несчастью, старина Ник. Он – и его супруга, если, конечно, он не наврал, но в тот момент меня меньше всего беспокоили такие тонкости его семейной жизни – «Вот, Скраппи! Побудь, пожалуйста, тут!».

— «Побудь? Да я теперь не смогу куда-нибудь уйти, даже если бы мне очень этого захотелось!» — возмутилась я с высоты здоровенного шкафа, куда забросила меня магия разволновавшейся принцессы.

— «Вот и хорошо!» — торопливо буркнула себе под нос фиолетовая тиранша, выскакивая за дверь. Хлопнув, та скрыла от меня ее удалявшуюся лихим наметом фигуру, на которой нетерпеливо приплясывал бурно жестикулирующий дракон, оставляя меня в длинной, широкой комнате, которая вполне могла бы служить гостиной в доме прилично зарабатывавшего кантерлотца. Здесь, в Понивилле, пони могли позволить себе строиться так, как им заблагорассудиться, и почти в каждом доме были такие вот большие помещения, служившие пони столовой, гостиной, библиотекой, или просто местом для встреч всей семьи, проводившей вечера у уютно потрескивавшего очага. Мебель из замысловато изогнутого дерева, господство плавных, сглаженных линий и ярких, контрастных цветов – эпоха авангарда, царившая в 60х-70х годах ХХ века древнего, ушедшего от нас мира. Стиль диско, стиль популюкс – это был ренессанс, возрождение после угрюмой мрачности и простоты начала Двадцатого столетия, заботливо сохраненное прошлым жильцом. А может, они сами пришли к этому пониманию жизни, избавленные на тысячу лет от голода, болезней и эпидемий. Мне нравился этот жизнелюбивый, яркий, радостный ритм жизни – но еще больше мне понравились пони, разноцветными пятнами дополнявшие этот праздничный интерьер, вместе со своими питомцами, обалдело таращившиеся на меня со своих мест.

Очень нравились.

«Ой-ой…».

— «Ничего себе!» — произнесла голубогривая кобыла, отрываясь от своего пациента, разложенного на длинном и узком столе, и сплевывая попавшие ей на губы нитки корпии, обильно торчавшей из уха фруктовой летучей мыши. Весь внешний вид этих очаровательных созданий копировал ту или иную ягоду, а небольшие зеленые ушки напоминали свежие листья, пронизанные сосудами-жилками, расположение которых точь-в-точь напоминало побеги растений – «Раг? Это ты?».

— «Ауч! Привет, Мэйн» — пробубнила я из-под стола, до которого пролетела на собственной попе аж от самой двери. Увидев меня, собачье-кошачья свора вскинулась, и шипя и скуля, начала забиваться под стулья, мгновенно перепутав все поводки. Поэтому до кабинета мне пришлось планировать, наполовину распустив свежеподстриженные крылья, что привело к закономерному результату, когда мои передние ноги попытались опереться на скользкую плитку рабочего кабинета ветеринара, мгновенно уронив меня на пол – «Я это… Того… На этого… Вот».

— «Если тебе нужно, чтобы я тобой занялась, тебе нужно было просто записаться на прием» — фыркнула бежевая язва. Как и все встреченные мной врачи, Гудолл отличалась характерным желчным юморком, сильным характером, и преданностью собственному делу, что уже не раз приводило нас к стычкам, когда эта симпатичная земнопони вдруг решила, что я толи соблазняю, толи просто плохо влияю на Ника. В принципе, я ее понимала – узнав от Маккриди тайну нашего появления в этом мире, с чисто кобыльей логикой она тут же сочла меня той, кто не дает этому синему бедолаге забыть тот ужас, в котором ему приходилось существовать до того, как прошлый владелец жеребцового тела был изгнан из него мерзкой и страшной магией слетевшего с катушек единорога, и не стеснялась намекать мне на то, что нашим семьям было бы лучше, если бы мы ограничили наши контакты. По крайней мере, я и Ник – «Что вообще ты тут делаешь? Ты же знаешь, как боятся тебя животные».

— «Можно подумать, они боятся только меня!».

— «О, Ник – это случай особый» — ну вот, что я говорила про кобылью логику? Пусть голова жеребцов напоминала желудок котенка, с примерно тем же объемом входящих и переваривающихся данных за раз, но я хотя бы могла понять, что же двигало ими, помимо живота и яиц, а вот выверты кобыльего сознания вряд ли бы смог предсказать самый мощный суперкомпьютер, доведись ему попасть в этот мир – «А вот ты – нет. Пришла за своим сычом?».

— «А, так он тут?» — ухмыльнулась я, оглядываясь по сторонам в поисках знакомой бурой фигуры, каковая быстро обнаружилась на подоконнике. Подросший за год Кабанидзе стал, кажется, больше, и свирепо топорщил перья на жердочке, свитой из жесткой соломы, подарив мне негодующий взгляд – «Это хорошо. Нашелся, дезертир!».

— «Ииип?!».

— «Мерзкий дезертир! Преступник!» — решив не уступать возмущенному сычу, я грозно топнула ногой, заставив пациента Гудолл испуганно дернуться под копытами ветеринара. Поняв, что негодующим видом и свирепым пощелкиванием здоровенных когтей он вряд ли чего-то добьется, бурый сычик решил сменить тактику, и прикрыв глаза, соблагоизволил клюнуть меня в нос, которым я потерла его туго набитое брюшко – «И не подлизывайся. Опять меня бросил?».

— «Ух-у!».

— «Вы воркуете как пара влюбленных голубков» — фыркнула бесчувственная кобыла. Закончив перевязывать подранное крыло своего пациента, она осторожно подхватила его, и встав на табуретку, устроила под одной из книжных полок. Именно под – благодарно пискнув, розовый комок пуха вцепился в дерево, и повис вверх ногами, присоединившись к стайке своих разноцветных сородичей – «Раг, у меня прием. Чего тебе нужно?».

— «Мне? Ничего» — с трудом отводя недобрый взгляд от похитителей чужих мужей, я пожала плечами, оглядев кабинет ветеринара – «Принцесса Твайлайт вдруг изволила взбрыкнуть, затолкать меня к тебе в дом, и приказала сидеть тут, не высовывая наружу носа».

— «Вот и сиди. Снаружи».

— «В приемной?» — удивилась я, с негодованием ткнув копытом в сторону двери, из-за которой доносились едва слышные поскуливания. Они то усиливались, то замолкали, словно шипение океанских волн, еще не решивших, стоит ли им ограничиться грозными ударами о скалистый берег, или перерасти, наконец, в настоящий шторм – «Там же животные. И их хозяева. Даже не знаю, что из этого хуже. Одни меня боятся, вторые наверняка не любят – причем потому, что первые боятся».

— «Животные редко ошибаются, знаешь ли. А в твоем случае, ошибка явно исключена».

— «Правда? А хочешь, историю расскажу?» — обиделась я, до глубины души возмущенная стандартной реакцией любительницы животных, продемонстрированной Гудолл – «Вот был однажды у меня знакомый, который разошелся со своей избранницей после того, как ее семья перестала его принимать. Сплетничали у него за спиной, подозревали в разных предосудительных поступках – а все почему? Потому что мой приятель не понравился их кошечке. Только и всего! Лишь спустя несколько лет, после получения диплома… ммм… парамедика, я поняла, что ей не нравился тонкий звук, издаваемый его кардиостимулятором. Это такой прибор, который не дает сердцу остановиться. И из-за одной лохматой твари распалась молодая семья. Скажи, это честно?».

— «Прибор. Который не дает сердцу остановиться» — ехидства и недоверия в тоне обернувшейся в мою сторону кобылы хватило бы на десятерых. Смерив меня сверху донизу своими теплыми ореховыми глазами, она подняла их к потолку, призывая в свидетели незримых богинь тому, что ей приходится выслушивать от всяких глупых пони – «Раг… Ты, как бы это сказать помягче… Врешь».

— «Я? Вру?!».

— «Коробочка, которая дарует бессмертие? Как мило. Сама-то себе веришь?».

— «А при чем тут бессмертие?» — нахмурилась я, явно не понимая, с чего такой вывод вдруг сделала врач, пусть даже и ветеринар – «Просто она бьет в сердце электрическим током – типа, маленькими молниями – и заставляет его вновь сократиться. И так каждую секунду, или даже чаще».

— «Молниями, да? Что за чушь» — скривилась Гудолл. Разложив на столике инструменты, она прикрыла их белым полотенцем, и принялась решительно выталкивать меня из кабинета, пихая головой мою тушку, скребущую копытами по плиткам скользкого пола – «Чушь и варварство! Электричество слишком жуткая и неконтролируемая сила, одно проявление которой испепеляет целые деревья, и иногда, к сожалению, даже стада бедных коров или овец, оставшихся в поле в грозу. Попроси на досуге принцессу Спаркл объяснить тебе, что это такое, и почему пони не в силах обуздать стихии. А теперь вон отсюда!».

— «Эй! Я не вру! И не хочу туда!» — заверещала я, всеми четырьмя ногами буксуя по кафельной плитке – «Там животные! Я их боюсь!»

— «Ты боишься их, они – тебя. Мне кажется, все честно».

— «Ахренеть у тебя понятия о честности!».

— «Это все потому, что в отличие от тебя, мне необходимо долго и усердно работать, чтобы получить работу в понивилльском ветеринарном госпитале!» — прокряхтела бежевая земнопони, пытаясь отодрать меня от единственной ножки своего врачебного стола, в которую я вцепилась копытами и зубами – «И я не могу позволить себе отвлекаться на всяких провокаторов и фантазеров!».

— «Но у нас нету госпиталя для зверей!».

— «Скоро… Будет… Фух!» — наконец, ее копыта соскользнули с моей ноги, и задев звонко тренькнувшие кольца на правой лодыжке, кобыла плюхнулась рядом, роняя меня на пол – «Раг! Ну вот что мне с тобой делать?».

— «Этот вопрос, почему-то, мне задают все чаще и чаще» — фыркнула я, косясь на взмокшую от усилий земнопони, и на всякий случай, не отпуская надежную, толстую ножку стола – «Боюсь даже представить, почему возник этот вопрос. И кстати, на тебе чужой халат».

— «Это мой» — буркнула та, поправляя сбившуюся шапочку и бейджик, на котором было написано «Фауна, м.д.»[11]. Странно, и от кого же она собиралась прятаться, беря себе этот псевдоним? – «Я решила сменить себе имя, и пока раздумываю, что выбрать. На нынешнем далеко не уедешь, ведь все эти привередливые пони из Кантерлота, Мейнхеттена и Филлидельфии дважды подумают, прежде чем обратиться к доктору-земнопони. Пусть даже и ветеринару».

— «И ты туда же?» — ахнула я, от неожиданности выпуская свой якорь, в который вцепилась крепче, чем демон в грешную душу – «Колгейт, ты, еще несколько пони… А что не так с земнопони-то?».

— «Не солидно, понимаешь ли» — фыркнула врач, поднимаясь на ноги, и провожая взглядом кружащего надо мной Кабанидзе. Услышав нашу возню, сычик снялся с насеста, и распугав фруктовых летучих мышей, шлепнулся мне на голову, ревниво уставившись на криво ухмыльнувшуюся Гудолл – «Да и просто… Хочется быть известной. У всех известных личностей были благозвучные имена, под которыми их знали многие пони. Поэтому если ты не хочешь погубить всю мою карьеру, то пожалуйста, забейся куда-нибудь, и сделай вид, что тебя тут нет. Это понятно?».

— «Хорошо» — растеряно ответила я, порядком обалдев от такого напора. Нет, конечно же, я слышала о том, что пони меняли имена в честь какого-нибудь события в своей жизни – в конце концов, их самоидентификация выходила далеко за область простого сочетания звуков, или штемпеля в документах, ведь метки было невозможно потерять или подменить, как и характерный запах от тела, но сама впервые столкнулась с этим явлением, и чувствовала себя очень странно, видя, как меняется что-то, что раньше казалось мне незыблемым и непреложным. Стараясь не качать головой, по которой топтался обрадовавшийся моему возвращению Кабанидзе, я отправилась к самому дальнему столу, и недоверчиво переглядываясь с наблюдавшими за мною фруктовыми летучими мышами, принялась прихорашивать свою порядком потрепанную птицу с помощью мягкой щетки, лежавшей в ближайшем лотке. Я еще не забыла, как эти мерзавки, воспользовавшиеся нападением какой-то полоумной волшебницы на наш городок, утащили на целую ночь моего Графита, и я то и дело бросала красноречивые взгляды на довольно урчащего сычика, призывая его вплотную разобраться с этой летающей жрачкой, пока я отвлекаю владелицу дома, занятую осмотром и лечением разного рода зверья. Как бы ни относилась я к этой пони, спустя совсем немного времени я поняла, что она и в самом деле профессионал, знающая свое дело, и не чурающаяся креативного подхода к лечению попадающих к ней животных. Даже если она не могла помочь им сразу, она всегда находила слова поддержки как для питомцев, так и для их хозяев, которым они, быть может, были нужнее в этот нелегкий момент.

— «Госпиталь уже строится» — неизменно обнадеживала она их, и от ее уверенного, спокойного голоса хотелось верить в то, что все непременно будет в порядке, и уже скоро всем страждущим зверям непременно окажут всю необходимую помощь. Впрочем, было бы не совсем честным представлять дело так, что Гудолл не помогала ничем, кроме слов – в ее копыта попадали всевозможные звери, от кошек до небольшого свиненка, которого притащила с собой Эпплбум, запряженная в небольшую повозку – и каждому из них она смогла оказать своевременную и грамотную помощь, поставив на ноги обожравшихся помоев и собственной шерсти бедолаг, выдав им героическую дозу рвотного.

Не самая аппетитная процедура, должна заметить, Твайлайт.

Поток животных казался нескончаемым. Конечно, я бы приукрасила свой дневник, если бы описала нашего ветеринара как героиню, закутанную в окровавленный белый халат – многие травмы исправлялись тугим бинтованием или шиной, а болезни, в большинстве случаев, лечились приемом облаток и порошков. Но все же смотреть на ее работу было приятно, и впоследствии я совсем не удивилась, узнав, что она по праву заняла свое место в понивилльской клинике для животных, название которой придумывали всем городком.[12]

Но это было потом, а тогда, в тот теплый летний день, я просто наблюдала за работой профессионала, по возможности, оставаясь незаметной для ее пациентов. Конечно, особенного успеха я не добилась, и каждое существо, оказывавшееся на обсервационном столе Гудолл, испуганно косилась на мою фигурку, скромно стоявшую возле окна, на подоконнике которого вольготно расположился мой сычик, довольно урчавший себе что-то под нос, когда по его перьям проходилась мягкая щетка. Впрочем, вскоре Гудолл перестала обращать на меня внимание, полностью переключившись на своих пациентов, и с головой уйдя в процесс лечения всякой экзотической фауны, большую часть которой и я, как и мой питомец, справедливо посчитали бы неплохим дополнением к ежедневному рациону. Впрочем, это с лихвой компенсировалось выпученными глазами самых разных пони, входивших в кабинет ветеринара нашего городка – очень многие из них были приезжими, как из соседних городов, так и просто проезжавшими мимо – вряд ли кто-нибудь из пассажиров поезда не заметил большого информационного стенда с названием нашего города, расположенного прямо возле железной дороги, на котором было указано не только его название и количество жителей, но и основные услуги, которые мог получить в нем любой пони, очутившийся в нашем захолустье. Большая часть их, не знавшая о том, каким ответственным мероприятием был охвачен в этот день Понивилль, ненадолго подвисали, заходя в кабинет, и вместе со своими питомцами, таращились на мою фигурку, стоявшую возле окна. Почти без одежды, и наряженные по моде больших городов; принесшие с собой маленькую зверушку, или большую собаку – каждый из них был мне интересен не меньше, чем я – для ревниво поглядывавших на меня кобыл, в глазах которых я нередко замечала водопады золотых монет, складывавшиеся в аккуратные стопки на дне сумки под названием «Сколько она отдала за то, чтобы вот так выглядеть?!». Их взгляды заставляли меня передергиваться от ощущения пугающей беззащитности, и я не раз возблагодарила судьбу, которая пронесла меня мимо должности «пони с плаката», которой пытались соблазнить меня древние интриганки, лелеявшие при этом какие-то собственные темные планы. Почему темные? «Потому фто апесин!», как говорит моя Берри, Твайлайт, и я уверена, что под старость, я еще не раз помяну тебя добрым словом, заставив икнуть в каком-нибудь шикарном замке из хрусталя, который тебе непременно отгрохает твоя нянька.

В конце концов, даже ты научишься интригам, в которых будут крутиться судьбы множества пони.

А тем временем, Гудолл продолжала трудиться над своими пациентами, заставляя поражаться тому стоицизму, с которым она работала с неблагодарными, на мой взгляд, мохнатыми тварями, многие из которых воспринимали ее не иначе, как палача, со злобным удовлетворением начищавшим свои инструменты. При виде того как животные пытались ее оцарапать, клюнуть и укусить, я передергивалась всем телом, раз за разом ощущая потребность рвануться вперед, и схватив за хвост какую-нибудь шипящую кошку, хорошенько приложить ее башкой об угол стола. Конечно, спустя немного времени, ей удивительным образом удавалось достигнуть с ними определенного взаимопонимания, но все же меня не раз и не два бесила реакция тех, кого она была призвана лечить, и кому искренне стремилась помочь. Возможно, всему виной было мое присутствие, заставлявшее животных нервничать, но даже спустя много лет, я все так же уверена в том, что домашние животные все же должны вести себя скромнее на приеме у ветеринара, который, как правило, владеет несколькими способами кастрации одновременно. Адекватнее всего, как правило, вели себя собаки: тихое поскуливание, прикрытые лапами глаза, и в конце – благодарно вылизанная морда бежевой земнопони, которой, казалось, доставляло удовольствие прикосновение мокрого собачьего языка. Крысы, птицы и хомяки реагировали более бурно на покушения в отношении своего тела, но оказавшись в копытах Гудолл, все же смирялись, и блестя выпученными глазами, тихонько попискивали во время осмотра, в конце концов, соглашаясь проглотить положенные им микстуры и порошки. Ну, а кошки… Что ж, я думаю, ты знакома с Опалесенс, Твайлайт, поэтому говорить что-то об этих лохматых, противных созданиях, я думаю, будет излишне. Тем более, что их реакция на меня была самой бурной, и не одно кошачье чудовище успело оставить отметку своих когтистых лап на халате доброго ветеринара.

И постепенно я начала ощущать, как что-то мрачное и недоброе вновь поднимается в глубине души, заставляя меня желать немедленной жестокой расправы над самыми неадекватными представителями животного царства этого мира.

Одним из последних питомцев, принесенных своей хозяйкой в тот день, была маленькая бурая крыска. Или собака. Нет, все же крыска – до этого самого мига я не верила в то, что бывают собаки размером с небольшой нашейный кошелек, и видом своим напоминающие оголодавшую кошку. Сидевшая в расшитой бисером сумочке, это дохлое чудо глядело по сторонам выпученными шариками глаз, на три четверти выступавшими из черепной коробки, удерживаемыми возле головы лишь напряжением прикрывавших их век, да изредка втягивало в рот язык, по какому-то странному капризу природы, все время вываливавшийся у него изо рта, свисая куда-то на сторону подобно куску вывороченного из раны мяса. В отличие от прочего животного сброда, как и положено, с мяуканьем и лаем добросовестно пытавшегося убежать при любом моем неосторожном движении, проклятая мелкая тварь принялась яростно визжать и лаять, наполнив всю клинику звоном своего мерзкого голоса, от которого у меня тотчас же зазвенело в ушах. Подошедшая к ней Гудолл изо всех сил пыталась успокоить как своего мерзкого пациента, так и ее хозяйку, урчавшую что-то как неисправный двигатель грузовика, но лишь беспомощно всплеснула копытами, всего за пару минут лишившись большей части своего халата, полы и рукава которого превратились в живописные лохмотья под зубами и когтями отвратительной шавки. Дикие визги сотрясали окна и стены, трясущиеся в унисон собачьему завыванию, кошачьим мяуканьям, и птичьему свисту, присоединившимся к заходящейся в истерике собачонке, заставив меня отступить от стола, прижимая к голове истерзанные ушки – я бы нисколько не удивилась, увидев сочившуюся из них кровь. Нарастающая какофония буквально сводила меня с ума – меня, считавшую, что нет ничего оглушительнее грохота поля боя! – и я едва успела отдернуть копыта от почкообразного лотка, к которому непроизвольно протянула переднюю ногу, желая избавиться от этого ужасающего шума, сводившего меня с ума.

— «Раг, не смей!» — увидев мои поползновения, бежевая земнопони скакнула вперед, буквально вырывая из моих копыт свой мединвентарь, которым я была готова устроить ублюдочному созданию рауш-наркоз[13], воздействовав, так сказать, на саму первопричину всего этого сумасшествия – «Выйди! Ты его пугаешь!».

— «Я? Пугаю?!» — мне приходилось кричать, чтобы быть услышанной за завываниями бьющейся в истерике твари, злобное, визгливое тявканье которой ускорилось, и стало напоминать работу циркулярной пилы, чье лезвие вгрызалось прямо в мой мозг – «Да оно нас счаз всех сожрет! Ты его зубы вообще видела?!».

— «Нева… Неважно!» — на этот раз под кривые, длинные зубы существа попал хвост Мэйн, которым она раздраженно махнула в ответ на мои слова, о чем, впрочем, тотчас же пожалела, оставив в пасти припадочного монстра несколько длинных прядей – «Сходи, и принеси мне… Принеси хоть что-нибудь! Только дай мне побыть с ними одной!».

— «И оставить тебя с ними наедине?» — я посмотрела на желтую кобылу как на настоящую сумасшедшую. Потом – на Кабанидзе, перелетевшего на стоявшую неподалеку жердочку, обмотанную выкрашенной в зеленый цвет соломой. Казалось, сычик искренне наслаждался всем этим бедламом, с крайне презрительным видом разглядывая бесновавшееся на обсервационном столе существо, и судя по неторопливым движениям больших, изогнутых когтей, которыми он задумчиво проводил по своему крючковатому клюву, уже раздумывал о том, какой стороной можно было бы заглотить эту крысошавку, предварительно придушив ее, вместе с ее хозяйкой, беспомощно квохчущей вокруг своего беснующегося любимца – «Ну уж нет! Никто не имеет права кусать или пугать моих знакомых или друзей!».

— «Раг, не вздумай…».

— «Я просто попрошу ее замолчать, хорошо?» — последние слова мне пришлось выкрикнуть во все горло. Лай, шум и свист достигли небывалых высот, сливаясь в одну чудовищную какофонию, тупыми и длинными сверлами впившуюся в мои уши, мгновенно уничтожив во мне желание сдерживать данное только что обещание. «Заставь эту вещь замолчать» — убеждал меня голос внутри. Голос, которого я не слышала очень и очень давно. Голос, который был вытоплен из меня яростным светом беспощадного солнца, заставившего его уползти куда-то вглубь, спрятавшись от его победных лучей подобно засевшей под камнем змее. «Это не сложно. Просто протяни копыто. Поставь его на голову этому существу. И наступи».

— «Нет…» — остановившись, прошептала я, глядя на собственную ногу, протянувшуюся к беснующейся твари. В выпученных, обезумевших глазах не было ни капли разума, пока ее зубы с неприятным хрустом впивались в мое копыто, чуть дернувшееся от толчка противной бабки, попытавшейся отпихнуть его от своего любимца – «Я не должна так поступать. Я должна стать лучше».

«Должна? И кому же?» — мудро усмехнулся голос внутри. Еще лишенный пола и индивидуальности, он все же казался смутно знакомым. Так могла бы говорить моя мать, с понимающей улыбкой глядя на расстроенного, рассерженного жеребенка – «Разве ты должна отказаться от своего наследия? От дарованного тебе по праву? От самой себя? Почему нужно переступать через себя, если можно просто быть самой собой?».

— «Потому что…» — моя нога задрожала, и продолжила свой путь, несмотря на мерзкие, кривые зубы чудовища, заходившегося воем на обсервационном столе. Несмотря на сердито оравшую что-то бабку, вовсю пихавшую меня своим толстеньким плечом. Несмотря на скрежетавшие зубы Мэйн Гудолл, тщетно пытавшуюся оттащить меня за хвост от стола с бесновавшимся монстром. С чудищем. С жертвой любви – «Потому что…».

Но разве может любовь быть жестокой?

— «Потому что оно тоже монстр. Как я» — сглотнув застрявший в горле комок, прошептала я, опуская копыто. Движение плечом – и старая пони, охнув, бесславно села на круп. Щелчок хвоста – и пыхтящая рядом Гудолл отлетела, когда я выдернула из ее хватки свой хвост – «Созданный кем-то из большой любви… Нет, из-за потребности кого-то любить. Посаженный на поводок. Сходящий с ума из-за чьей-то опеки… Нет, из-за потребности опекать. Заботиться. Поддерживать жизнь. Даже если эта жизнь – сплошной ад».

«Глубокая мысль. Ты становишься пугающе проницательной, милочка… Сама додумалась, или вновь чего-нибудь наглоталась?».

— «Сама. Потому что я точно такой же монстр» — прошептала я, глядя на извивающееся под моим копытом существо. Осталось лишь нажать – и уйти, стряхнув с копыт эти глаза, безумно глядевшие на мир поверх оскаленной пасти, извергавшей оглушительный вой. Уничтожить порождение чьей-то слабости – ведь даже благие намерения часто ведут не туда.

В персональный, обустроенный Тартар.

— «ЛЕЕЕЖАААААААААТЬ!».

Какофония звуков стихла, словно отрезанная ножом. Еще секунду назад наши уши сверлили безумные вопли чудовища, еще миг назад ему вторил разноголосый хор питомцев, доносившийся из-за двери – и вот, они оборвались, уступая место гулкому эху, еще перекатывавшемуся под потолком. В нем еще слышался и басовитый лай какого-то старого кобеля, еще звенел дискант колокольчика подтявкивавшей ему болонки, еще свистели на все лады крылатые питомцы всех видов и цветов, но все заглушил и оборвал в мгновение ока грозный рев, акустической дубиной обрушившийся на смотровой столик, и растекшийся по клинике ветеринара.

«Ого…».

Вздохнув, я расслабила крылья, сошедшиеся у меня над головой, и недоуменно оглянулась по сторонам, с удивлением глядя на лежавших рядом со мной пони. На рухнувшую в обморок бабку. На прижавшуюся к полу всем телом Гудолл. На замершего на свой жердочке Кабанидзе – поднявшись на самые кончики кривых своих когтей, сычик вытянулся по струнке, словно зеленый новичок на плацу, и огромными, круглыми глазами преданно поедал стоявшее неподалеку начальство, удивленно оглядывавшееся по сторонам.

— «Эммм…» — неловко кашлянув, протянула я, выглядывая из кабинета. Распахнувшаяся отчего-то дверь явила мне прелестную картину из самых разных пони, испуганно съежившихся на полу в обнимку с трясущимися питомцами, и не выдержав, я отступила назад в кабинет, не вынеся тяжести испуганных взглядов таращившихся на меня глаз. Мерзкое существо закрыло наконец свою визгливую пасть, и бездумно глядело на меня громадными своими глазами, тряся вновь выпавшим из пасти, прикушенным языком, пустив под себя дурно пахнувшую лужу – «Ээээ… Мэйн? А ты чего улеглась то?».

* * *

— «Ты в порядке, Скраппи?» — поинтересовалась Твайлайт, труся вместе со мною в сторону ратуши Понивилля. Единорожка казалась встревоженной, но всеми силами пыталась этого не показывать, то и дело затевая очередной разговор, затухавший после нескольких фраз. Как и я, она казалась погруженной в собственные мысли, и петляя между домов «старого» района, мы то и дело разделялись, с разных сторон огибая очередной домишко без садика, чтобы за ним вновь сойтись, и продолжить наш путь. Город был небольшим в плане густонаселенности – он просто привольно раскинулся в отвоеванной у леса долине, и теперь, с учетом самых дальних домов, приходилось тратить определенное время для того, чтобы пересечь его с одного конца до другого. Но кажется, это мнение разделяла лишь я одна, а остальные по-прежнему считали Понивиллем лишь его самую старую часть, не принимая в расчет появившийся за последние годы новострой.

— «В общем и целом…» — говорить о случившемся не хотелось. Вспоминать – тоже. Покосившись на Кабанидзе, с невозмутимым видом синтоистского божка трясущегося на моей спине, я вздохнула, и постаралась выкинуть из головы мысли о том, как битый час успокаивала ветеринара нашего городка, вместе с ее подопечными пребывавшего в шоке от так не вовремя прорезавшегося у меня командного голоса. Кое-кто даже попытался было сбежать, но в конце концов я плюнула на все, и встав возле двери, построила трясущихся копытных и их питомцев в одну очередь, в приказном порядке направив их на прием к ветеринару. Странное дело, но прием проходил даже быстрее чем до этого, и все зверушки, внезапно, оказались почти ничем не больны, и просто лучились желанием жить и радоваться жизни, причем как можно дальше от домика Мэйн Гудолл – «Но чего это мы все обо мне? У тебя-то что такого стряслось?».

— «У меня? Все в порядке!» — принцесса подарила мне натянутую улыбочку, особенно фальшиво смотревшуюся на фоне надувшегося Спайка, сердито бормотавшего себе что-то под нос – «Просто… Просто дела. Дела дружбы».

— «Ну, раз ты так говоришь…» — не слишком убежденно протянула я. Несмотря на то, что важные и очень сложные дела дружбы требовали ума, находчивости, отзывчивости и недюжинного терпения, напрочь отсутствовавших у меня самой, мне почему-то показалось, что она просто увиливала в тот день от ответа, задумавшись о чем-то своем. Поэтому я не решилась тревожить ее глупыми вопросами – в конце концов, ее обязанности новой принцессы нельзя было сравнить с той ерундой, которой занималась я, пока созданный нами механизм Легиона функционировал без особого вмешательства с моей стороны. В конце концов, на ее долю выпали такие испытания и приключения, о которых я могла лишь мечтать, и кто знает, какой ношей, какой ответственностью была обременена моя фиолетовая подруга, нервно поглядывавшая на чернеющий за домами Вечнодикий лес.

Лес, в котором ощущалась какая-то неправильность. Чей-то недобрый взгляд, следивший за нами из-за деревьев.

До площади нашего городка, омытой розовым светом заходящего солнца, мы добрались спустя несколько часов. Почему так долго? Да потому что нужно было сделать множество важных вещей по пути к ратуше, до которой можно было доскакать буквально за пятнадцать минут: найти Графита и близнецов, расслаблявшихся на лавочке возле озера, растолкав обожравшееся фруктов, и сыто икавшее семейство. Отловить Берри, при виде матери тотчас же попытавшуюся удрать, унося в зубах огромный клок липкой сахарной ваты, мгновенно оказавшийся у нее в волосах. Выцарапать из воды Санни – мой сын оказался почти водоплавающим, и громко протестовал против того, чтобы его вытаскивали из глубокой лужи, в которой он радостно плескался весь день, вместе с другими детьми строя замки из грязи, камешков, и обрывков чьих-то носков. Выдать живительных пинков благодушествующему на скамеечке мужу, окруженному местными кобылами, бочком-бочком подбиравшимися к здоровенному, и абсолютно бесхозному, с их точки зрения, жеребцу. Выкупать все семейство в лохани, едва не искупавшись с ними заодно, когда сговорившиеся домочадцы решили наброситься на меня, и повалить в горячую, мыльную воду. Вытребовать у мужа немного денег на карманные расходы, попутно поинтересовавшись, где именно тот нашел довольно приличную сумму, которой хватило на дорогущее протезирование зубов и угощение детям, сыто порыгивавшим ядреным яблочным ароматом. Выслушать какой-то невнятный бред, больше похожий на оправдания припозднившегося гуляки, предчувствующего свидание своей головы с уже приготовленной для нее сковородкой. Отправиться в пару лавочек, договорившись с их владельцами о скорой встрече на городской площади – и многое, многое другое, что позволило бы в кратчайшие сроки приготовиться к задушевным посиделкам на веранде нашей ратуши, где по вечерам собирались жители городка, делясь последними новостями, и сами жадно слушавшие новости из далеких земель. Газеты, заботливо прихваченные мной из Кантерлота, были прочитаны и зачитаны до дыр еще в прошлый вечер, и несмотря на некоторую редакцию отдельных листов, «случайно» закапанных смазкой для мечей и доспехов, признаны очень интересными – особенно в той части, где был описан парад. Сегодня мне предстояло рассказать о той загадочной ночи, что последовала за праздником, посвященным окончанию полугодового конфликта, и выходя на площадь, ярко освещенную льющимся из окон ратуши светом, я понадеялась, что смогу не покраснеть, рассказывая о том, что происходило в ту ночь в Кантерлоте.

«В любом случае, спихну это на Твайлайт. Она же тоже была там, не так ли?».

— «Спасибо, Твайли. Кажется, у нас все получилось» — выдохнула я, глядя на толпившихся возле ратуши пони. Притащив с собой широкие скатерти, ковры и одеяла для пикника, они расстелили их на веранде, балконе здания, да и просто на площади, приготовившись слушать рассказы о том, что происходило в большом, и казавшемся очень далеком мире, вторгавшемся в повседневную жизнь лишь свистками и грохотом паровозов, да маячившими на горизонте вершинами гор – «Благодаря твоей дотошности и спискообразовательству, мне удастся хотя бы немного поблагодарить всех пони за их доброту».

— «Это называется «пунктуальность», Скраппи» — хмыкнула юная принцесса, покровительственно похлопав меня крылом по голове. Я заметила, что она наконец-то расслабилась, увидев привалившуюся к перилам веранды Эпплджек, успокаивающе помахавшую ей хвостом. Я не знала, какие тайны и тревоги связывали эту парочку, но почувствовала облегчение, увидев, как расслабляется тревожная складочка на лбу юного аликорна – «Я уверена, что жители оценят твой жест. Как и то, что ты дала возможность заработать старой Гремми и юной Таг вместе с ее Жеребятами-Скаутами».

— «Да… Заработать…» — смутившись, пробормотала я, вместе с подругой пробираясь к фонтану из розового камня, украшенному статуей вставшей на дыбы земнопони, ловко балансировавшей на шаре, из-под которого журчала вода. Я не имела ни малейшего понятия, кому было посвящено это изваяние, но каждый раз при взгляде на эту скульптуру ощущала восхищение мастерством автора, добившегося столь немыслимой точности в своей работе, позволившей статуе пони на шаре сохранять вертикальное положение, едва заметно покачиваясь на струях бьющей из-под шара воды – «Я… Просто я пыталась… Ну…».

— «Ох, Скраппи, ты часто ищешь проблемы на пустом месте» — снисходительно пожурила меня молодая принцесса. В отличие от меня, она не испытывала ни малейшего смущения, обсуждая финансовое положение своих подруг и знакомых – «Дать пони заработать – это благо. Никто же не ждал от тебя, что ты просто раздаришь эти деньги».

— «Но так было бы правильнее».

— «Нет. Это было бы подаяние» — строго заметила Твайлайт, заставив меня остановиться – «Разве это не хуже? Как ты считаешь?».

— «Оу. Я… Я не смотрела на это с такой стороны» — призналась я, ошарашенная заявлением подруги. Пробравшись к фонтану, я присела на его бортик, глядя на веселые гирлянды, тянувшиеся от балкона ратуши к ближайшим фонарным столбам – разноцветные камни загадочно мерцали среди безыскусных украшений, придавая загадочности площади со множеством пони, собравшимися в этот вечер послушать рассказы приезжих – «Мне казалось, что если даешь – то давай без попытки нажиться на ком-то. Что есть дар, как не благословление дающего?».

— «Тогда тебе лучше пригласить этого пони на ужин» — пожала плечами Твайлайт, одной-единственной фразой разрушив все мои спиритуалистические умозаключения, которыми я столь щедро разбрасывалась на юге и севере двух континентов. Вот так вот, безо всяких глубокомысленных бесед и религиозных исканий, одной только фразой она низвела все усвоенные мной премудрости юга и севера до уровня кухонной философии обычных кухарок, делящихся новостями о богомолье – «Но если ты хочешь ему помочь – почему бы и не дать на этом заработать? Ведь этим ты не только поможешь ему поправить свое благосостояние, но и дашь понять всем остальным, что это надежный пони, которому ты доверяешь свои биты, и что его проблемы – лишь временные неурядицы в жизни, которые могут произойти с каждым. Можно сказать, ты становишься его поручителем – разве все эти плюсы не стоят того? И сравни это с подачей милостыни».

— «О, богини…» — прошептала я, глядя на стоявшую напротив подругу. Забыв о том, что нужно выглядеть как можно скромнее, она распрямилась, и гордо расправила крылья, отчего каждое ее слово было слышно на площади поднявшимися на ноги пони, тотчас же склонившимися в глубоком поклоне при виде принцессы, проповедующей своему народу. Не выдержав, склонилась и я, пораженная тем, что эта простая, и одновременно сложная истина никогда не приходила мне в голову. Впрочем, возникшая при этом неловкая пауза быстро закончилась, когда пони вновь распрямились, рассаживаясь по местам – теперь их внимание сосредоточилось на мне, отчего я вновь почувствовала себя не в своей тарелке.

Быть может от осознания того, что этим пони надавать палкой по заднице и отправить чистить сортиры, просто нельзя.

— «Твайлайт, я не знаю, что им сказать. Понимаешь?» — прошипела я в сторону неловко улыбавшейся подруги, всеми силами пытавшейся переключить на меня внимание находившихся на площади пони – «Может, подскажешь, что делать? Ты ведь, blin, принцесса дружбы, или чего-то там еще…».

— «Да. К сожалению, чего-то там» — вздохнула та, разом растеряв весь задор. Кажется, я наступила на какую-то неизвестную остальным мозоль, появившуюся у юной правительницы, но понять это я смогла лишь спустя несколько лет – «Увы, искусство риторики мы с тобой еще не проходили».

— «И… И что тогда мне им сказать?».

— «Расскажи им о своих чувствах. Не пытайся повлиять на них. Мы же все твои друзья… Я надеюсь».

— «Конечно! Как ты могла думать иначе?».

— «Значит, будь сама собой» — посоветовала принцесса, глядя на белую единорожку, вместе с мэром города пробиравшуюся в моем направлении. Она показалась мне смутно знакомой, но даже вблизи я не могла бы сказать, где я видела эту молодую кобылку, так похожую на мою беременную подругу – «О, кажется, это к тебе».

— «Здравствуйте, мисс Раг» — вежливо поприветствовала меня незнакомка. Светлая блузка, небольшой поясной кошелек и блокнот – одета скромно, но не дешево, и явно из кантерлотских бутиков, пусть и не самого дорогого пошиба – «Я рада снова вас встретить».

— «Взаимно, мисс…» — так и не вспомнив, кто это был, я решила, что рано или поздно столичная пони проговорится, и все-таки себя назовет, поэтому просто вежливо прикоснулась копытом к протянутому копыту – «В общем, рады вас видеть в Понивилле».

— «Я тоже, мисс Раг. И надеюсь, что еще одно интервью пройдет не менее интересно, чем прошлое».

«Ах, вот оно что…».

— «Кажется, вы меня вспомнили, мисс» — заулыбалась единорожка, профессиональным взглядом считав эмоции, отразившиеся у меня на мордочке при упоминании об интервью – «Кажется, в тот год мне единственной повезло поговорить с вами, в отличие от моих коллег. Смайл Дроп, «Честные Новости». К вашим услугам».

— «Рада снова видеть вас, Дроп» — на этот раз я с большим энтузиазмом потрясла ее ногу, заставив помотаться в моих копытах, словно тряпичную куклу. Надо же, даже фамилия у нее была та же, что и у Черри, хотя учитывая скудность выбора, удивляться этому не приходилось. В конце концов, даже у римлян личных имен, кажется, было не более двадцати[14] – «Надеюсь, ваши боссы по достоинству оценили ваши усилия».

— «Безусловно. Надеюсь, что мои труды вам помогли».

«Ну ты погляди! И впрямь столичная штучка, уже усвоившая искусство намеков. Пусть и не столь тонких, как это принято у знати».

— «В конце концов, каждый из нас получил то, что хотел, мисс Дроп» — вздохнула я, понимая, что теперь журналистка вряд ли отвяжется, пока не выдоит из меня хоть что-нибудь, что удовлетворило бы пославшее ее начальство. Что ж, если эта пони решила действовать нахрапом, то я собиралась снова ее обломать, но уже не столь нежно, как это было тогда, перед судебным заседанием по поводу произошедшего в замке Дарккроушаттен – «Между прочим, как там дела у мистера Свенгаллопа? Думаю, вы слышали о таком известном писателе и журналисте? Помнится, мы с ним недавно пересекались… И даже успели обсудить кое-какие нюансы его работы».

«Угу. Во время чего он мог разве что дико орать, напугав меня до икоты».

— «Он отошел от дел, и оставил свой пост редактора «Вестника Кантерлота», как и поприще журналистики» — улыбка Дроп стала какой-то деревянной. Похоже, она уловила намек, и сочла его чуть ли не угрозой – «Говорят, он занялся продюсерской деятельностью, и уже заключил контракт с одной восходящей звездой… Но думаю, что мы еще сможем обсудить его, без сомнения, светлое будущее, а сейчас – как вы думаете, что послужило причиной вашего назначения на пост чрезвычайного и полномочного посланника Кантерлота в Грифусе?».

— «Может, потому, что я просто знаю туда кратчайшую дорогу?» — хмыкнула я, оценив, как настойчиво перешла от слов к делу единорожка. Сидевшие неподалеку пони начали придвигаться поближе, и навострили уши, стараясь не пропустить ни слова из нашего разговора, проходящего под шуршание карандаша, скользившего по появившемуся из поясного кошелька единорожки блокноту – «Говорят, даже грифоны оценили скорость доставки наших войск от Кантерлота, и до порога их дома».

— «Нисколько в этом не сомневаюсь. Говорят, что вы лично возглавляли штурмовавшие Грифус войска?».

«Blyad! Ну кто тебя тянул за язык-то?!».

— «Глупости. Я просто рядышком отиралась» — мгновенно среагировала я, ощущая, как по моей спине сбежала первая капелька холодного пота. Уши и глаза всех, кто слышал это вопрос, мгновенно повернулись ко мне, подарив мне незабываемое ощущение, похожее на то, что посещает любого, в кого целится сотня арбалетов одновременно – «Как вы должны знать, осаду возглавил лично командор Эквестрийской Гвардии, генерал Вайт Шилд, поэтому все лавры принадлежат ему, и только ему».

— «Мне действительно так написать?» — удивилась Дроп. Ее явно подмывало напомнить мне, как обстояло дело, но напоровшись на мой предупреждающий взгляд, она отвела глаза, и решила зайти с другой стороны, понадеявшись, что уж от следующего факта отвертеться у меня не получится – «А что вы скажете о погибшем короле грифонов?».

— «А что, Его Величество Килтус фон Гриндофт Третий, скончался?» — удивленно вскинув бровки, поинтересовалась я, старательно пытаясь придать себе облик недалекой блондинистой пони. Стоявший вместе с детьми на балконе ратуши Графит затрясся в беззвучном хохоте, наблюдая за тем, как я верчусь, словно уж на сковородке, пытаясь избежать словесных ловушек, расставленных на меня журналисткой – «Надо же, а мы полагали его в добром здравии еще сутки назад…».

— «Я имела в виду Брюглефивера фон Кварда Первого» — пропустив мою шпильку, нахмурилась единорожка.

— «Его трагическая гибель произошла во время прорыва командора Вайт Шилда в тронный зал одного из дворцов, в котором король грифонов устроил совещание своих полководцев» — тотчас же среагировала я, стараясь говорить правду и только правду. Слова сыпались с моих губ словно обрезки бумаги, вылетающие из-под ножниц, кромсающих саму ткань бытия. Солгала ли я хоть словом? Нет, Твайли. Ни единого слова лжи.

Но сказала ли я при этом правду?

— «И вы…».

— «Я оказалась там совершенно случайно» — выдавила из себя я, с неудовольствием убеждаясь, что все больше и больше пони отставляло в сторону стаканы с пуншем, которые разносили те самые кобылы, о которых говорила Твайлайт, и двигались ближе к фонтану. Казалось, даже самые струи затихли, стараясь чуть слышным журчанием не потревожить разлившуюся по площади тишину – «И имела честь просто постоять рядом, в тот момент, когда это случилось. Скажу по секрету – Его Величество напоролся на собственный меч. Абсолютно случайно, конечно же».

— «Случайно?!» — недоуменно вскинула брови белая кобыла. Наверное, она решила, что ослышалась, потому что помолчав, вновь переспросила – «Вы уверены в этом?».

— «Да я рядом стояла, и все видела!» — оскорбленно вскинулась я, рискнув поглядеть на Грифита. Прикрыв копытом глаза, он с риском для жизни болтался на перилах балкона, изнемогая от смеха, жестами крыльев призывая меня не останавливаться, и продолжать интервью. Не в силах понять, что именно его так насмешило, я надулась, и с неприязнью уставилась на въедливую журналистку – «Именно сам, на свой меч».

Добавлять, что в этот момент я как раз держалась за его рукоять, мне показалось излишним.

— «Странно» — покачала головой Дроп, с недоумением глядя мне в глаза. Почему-то мне было очень сложно выдержать этот вопрошающий взгляд. Наверное, из-за блокнота и карандаша, порхающих неподалеку от ее головы – «Но почему вы отрицаете все, о чем мы знаем доподлинно, от тех, кто был рядом с вами в Грифоньих Королевствах? Мясник Даркроушаттена, Легат Легиона, Нагльфар… Нагльфар – это же такое чудовище?».

«И Иллюстра, конечно же».

— «Это червь» — говорить обо всех этих прозвищах и титулах мне совсем не хотелось. Хотелось просто сидеть у фонтана, глядя на бегавших по его бортику жеребят, да вести ленивый, ни к чему не обязывающий вечерний разговор. Хотелось интересоваться очередной ярмаркой, на которую, по слухам, должны были привезти какой-то безумно чудодейственный бальзам; слушать ворчание стариков по поводу нынешнего урожая, и ежиться от разговоров про жутких древесных гончих, выходящих из леса, и голодными глазами глядящих на наш городок. Хотелось спокойствия, хотелось запахов печеного хлеба и поспевающих яблок, головокружительного духа нагретого солнцем разнотравья, и вечно холодной ряски на берегу ручьев, берущих начало в глубинах Вечнодикого леса. Я хотела бы никогда не возвращаться на Север, и в эгоистичном порыве даже решила, что с инспекционной поездкой в ту старую крепость, что досталась нам по мирному договору, стоит посылать кого-нибудь из провинившихся офицеров, никогда-никогда больше не пересекая северной границы страны.

— «Червь?».

— «Да. Большие черви, живущие под землей. Огромные, словно дом» — я вдруг почувствовала, как что-то неуловимо менялось вокруг, словно весь этот вечер стал каким-то другим. Внешне все было пристойно – отдыхавшие после трудового дня на площади города пони все так же болтали и угощались лимонадом, также шалили и развлекались жеребята, прыгавшие вокруг снисходительно поглядывавших на них взрослых; все так же писала что-то Смайл Дроп, вокруг которой понемногу стягивались самые любопытные, и охочие до новостей. Но все-таки что-то было не так.

— «Скажите, мисс Беррислоп, а почему вам дали такое прозвище?».

— «Наверное…» — я помнила жадную пасть, проталкивавшую в чрево чудовища беспомощных жертв. Помнила тусклые, словно у рыбы, глаза, без выражения взиравшие на мир. Интересно, и почему они меня так назвали – вслед за этим червем?

— «Наверное потому, что я победила одного из них».

— «В одиночку?!» — глаза журналистки заблестели в ожидании откровения, которое станет сенсацией, что станет предметом для разговоров и пересуд, вливая порцию свежей крови в угасающий пламень столичных салонов.

— «С помощью… Нет. Мы сделали это вместе. Пони, грифоны… Да, кажется, там был какой-то грифон».

«Краски. Они кажутся тусклее, словно в солнечный день незваная туча заслонила вдруг солнце».

— «Но назвали так вас, а не кого-то другого. Ведь так?».

«Ах, какая дотошная… Нет. Проницательная».

— «Наверное, я просто стояла ближе всех к этому чудовищу».

— «Мне кажется, мисс Раг, что вы очень скромная пони» — слова белой единорожки вызвали смех у сидевших вокруг нас пони. Оглянувшись, я заметила, что даже звуки стали чуть глуше, чем раньше, и нервно дернула головой. Я была уверена и могла поклясться в том, что не забыла принять положенные на вечер таблетки!

Но почему тогда все вокруг выглядит словно старая, потрепанная картинка?

Примите ж Легат, парад павших солдат -

Вы им помогли от души.

Смотрите, любимый Легат,

Какой красивый парад -

Парад на кишках и крови!

Голоса зазвучали не сразу. Вначале, это был едва слышный писк, словно докучливые комары вдруг решили покружить вокруг моей головы. Летавшие под деревьями светлячки вдруг забросили свои безмолвные танцы и перемигиваясь, рванулись на площадь, неторопливо облетая отдыхающих пони.

Вот только двигались они почему-то стройными парами.

Взгляните, о милый Легат

На танцы на белых костях,

Костях тех, кто вас любил!

Вы не в восторге Легат?

А Тартар безумно вам рад,

Ведь вы — созидатель могил!

— «О, у Скраппи много достоинств, пусть не все их она признает» — усмехнулась Твайлайт, похоже, не замечая, как я испуганно озиралась, вздрагивая от каждого звука. Светлячки двигались не одни, очень быстро превратившись в фонарики глаз, которыми на меня таращились жуткие деревянные маски – растрескавшиеся, со следами облезлой краски, они были узнаваемы, словно плоские, гротескные пародии на шлемы легионеров, деканов и кентурионов. В темных, Т-образных прорезях царила темнота, а жужжание превратилось в негромкий, но страшный речитатив.

Что-то не так, Легат?

Совестью кто-то объят?

Вам она не нужна,

Это ж не ваша война.

Не вы же, чудесный Легат,

Построили пони в ряд,

И гордо взвыла труба.

Судьба!

Прохладный ветер негромко завыл, шелестя кронами деревьев, гоня по улицам пыль. Стало холоднее. Свет далеких зарниц высветил темную фигуру в плаще, стоявшую между домами – ее капюшон, двигавшийся в такт унылому речитативу, заставлял кружащие маски двигаться в унисон с этим жутким, неторопливым движением. Твайлайт и Дроп еще говорили о чем-то, задавая какие-то вопросы, но в их голосах появились недоумение и тревога. Графит уже не смеялся — застыв на балконе ратуши, муж напряженно всматривался в мою вздрагивавшую фигурку, крутившую по сторонам головой. Все происходившее было неправдой! Это не могло быть правдой! Это все ложь!

Зачем вам сие признавать?

Годны вы лишь убивать,

Чужие, свои — все перед смертью равны.

Ведь смерть… Это ВЫ!

— «Это ложь!» — вскрикнула я, прижимая копыта к ушам. Далекий гром сердито заворчал над Вечнодиким лесом, вихрями влажного воздуха напоминая встревоженным пони о том, что не вся погода подвластна жителям мирной страны. Гротескные маски отпрянули прочь, издевательски провыв последний куплет нескладных, дурацких стихов, когда проследившая за моим взглядом Твайлайт вскочила на ноги, и распахнув крылья, бросилась в сторону темного переулка, где угасали, растворяясь во тьме, раскосые желтые глаза.

Глаза, от взгляда которых согнуло дугой все мое тело, распластавшееся на земле от рывка тяжелых золотых колец, бешено звеневших на задней правой ноге.

* * *

— «Ваше Высочество. От имени Эквестрийской Империи, я приветствую вас, и готова вручить свои верительные грамоты».

Взойдя по белой лестнице к подножию трона, я остановилась на положенном по этикету расстоянии, не пересекая последней ступени, и неловко поклонилась, ощущая врезавшиеся в тело ремни. Сидевший на троне монарх нетерпеливо подвигался, когда один из его приближенных, обступивших Каменный Трон, изящно, двумя коготками, поднял с протянутого крыла украшенный печатями свиток, и поклонившись, передал его королю.

— «Мы тоже рады видеть тебя, посол» — голос грифона звучал необычно хрипло, а круглые, желтые глаза беспрестанно двигались, словно выискивая кого-то в толпе. Он даже приподнялся, пытаясь разглядеть тех, кто находился за спиной стоявшего возле меня Графита, будто надеясь, что мы приберегли для него какой-то приятный сюрприз – «И ваше прибытие делает Нам честь… Но где вы оставили моего сына? Почему я не вижу Акланга?».

— «Вашего сына, Ваше Высочество?» — сердце тяжело заныло у меня в груди, когда я произносила эти бесполезные, и уже ничего не значившие слова, заставившие потухнуть взор рухнувшего на каменную седушку монарха – «Но мне ничего не известно о том, что наше посольство должно было доставить его в Грифус».

— «Так значит, его нет…» — тускло пробормотал грифон, откидываясь на спинку трона. Он вдруг показался мне постаревшим и неопрятным, словно запущенный старик, по прихоти молодых и полных жизни родственников, наряженный в богатое, украшенное позолотой и драгоценными камнями платье, чтобы быть выставленным на всеобщее обозрение. Когти его беспрестанно барабанили по поручню трона, когда он медленно повернул голову к одному из толкущихся рядом дворян.

— «Ваше Высочество, я уверена…».

— «Убейте их».

— «Графит, уходи!» — я знала, что это случится. Предугадывала. Предчувствие матери, что никогда не обманывает, говоря, что с детьми случиться беда – «Унеси их отсюда!».

— «Нет! Мы не можем уйти без тебя!».

— «Прошу тебя, унеси их отсюда! Я знаю, ты можешь!» — я вышла вперед, раскинутыми в стороны крыльями прикрывая семью от своры бретеров, заранее призванных к себе королем. Копыто неторопливо скользнуло по тяжелому наплечнику, доставая из-за него длинный меч из странной, темно-красной стали, похожей на свернувшуюся кровь. Яркая капля большого, причудливо ограненного камня радостно вспыхнула, окрасив лезвие мрачным, красным светом, пробежавшимся по тысяче крошечных рун – «Уходите. И помните – я люблю вас. Люблю больше, чем жизнь!».

Яростно растопырив длинные, жесткие перья, похожие на большие ножи, я поудобнее перехватила негромко гудевший меч — и шагнула навстречу бросившейся ко мне стае, ударив по широкой дуге грозно взвывшим клинком, впившимся в чью-то плоть.

— «Скраппи!».

Темнота казалась бездонной ямой, в которой был слышен лишь шорох песчинок, падавших с осыпавшихся стен. Скоро они должны были рухнуть, погребая меня под необоримым весом черного песка, навсегда похоронив в темноте.

— «Милая, ты в порядке?».

Нет, я не была в порядке. По крайней мере не в том, о котором можно было бы так просто сказать, или кивнуть, успокоив кого-то рядом с собой. Кого-то, кто придерживал в темноте за плечи мое трясущееся, мокрое от пота тело.

— «Подожди…» — громко и неприятно захрустело колесико зажигалки, и спустя миг, где-то рядом возник дрожащий огонек света, наполнивший комнату запахом сгоревшего керосина. Стены ее покачивались, а шуршание, раздававшееся вокруг нас, понемногу превратилось в негромкое шипение рельс, прерываемое едва слышным стуком колес, подскакивавших на редких стыках. «Шелковый» путь – один из первых, что проложили сталлионградцы в Центральной Эквестрии, соединяя ее с огромными Восточными провинциями – «Вот. Так будет лучше».

Холодный ободок стакана ткнулся мне в губы, освежая их прохладой воды, пахнувшей сахаром и хвоей. Горечь и сладость хрустели на языке сотнями гранул пилюли, размолотой в порошок – она поможет. Она всегда помогала.

— «Спасибо».

— «Снова сны?».

Дрожь проходила, и я обессиленно откинулась на измятые подушки, позволяя запахам хвойного леса окутать мою голову зеленоватым дымком, поднимавшимся из неоднократно сломанного носа. Чудо, что он все еще сохранил свою форму, не превратившись в покореженную шишку, и даже не потерял способность чуять запахи – искусство врачей, или что-то иное?

— «Графит, почему я еще жива? Почему еще с вами?».

— «Ну, это сложный вопрос» — кажется, муж не нашелся, что мне ответить, и просто прилег рядом, внимательно сверля меня взглядом светящихся глаз – «Но нас учили, что кричащий раненный обычно далек от смерти. А что же до остального… Хорошо. Ты меня уговорила – сейчас я заверну тебя в одеяло, и оставлю на следующей станции».

— «Тишина – это то, что должно настораживать в раненных и больных» — темнота отступала, но я ощущала ее возвращение. Она всегда была тут, всегда рядом, вечно пряталась у меня внутри, выжидая своего шанса. Темное море, в глубине которого лежало что-то огромное, и ужасно страшное – «Скажи, я… Я снова кричала?».

— «Скорее, стонала» — если Графит меня и обманывал, то по нему это было не слишком заметно. Муж уложил меня обратно в постель, и отставив стакан на прикроватный столик, вновь укрыл одеялом, отбросив с носа черно-белую прядь – «И лягалась, как подкованный капитан. Тебе снова приснился кошмар?».

— «Не… Не совсем».

— «Ты прикрывалась от чего-то, и стонала. Думаю, это вполне подходит под определение кошмара».

— «Это был сон. Просто сон» — повернув голову, я уставилась в темноту за окном, разрываемую лишь редкими огоньками дальних ферм и городков, мимо которых несся наш поезд. Их понемногу становилось все больше и больше, когда поезд начал сбрасывать ход, приближаясь к очередной станции – «Прости меня, пожалуйста. Я не представляю, как ты еще держишься, и не выбросишь меня из своей жизни».

— «Да, я и сам не понимаю» — фыркнул муж, но заметив, что я говорила серьезно, опустился рядышком, и ободряюще ткнул меня носом – «Эй, прекрати. Слышишь? У всех нас бывают тяжелые дни, но знаешь, я уверен, что вместе мы справимся со всем, что нам преподнесет судьба. Но только вместе».

— «От меня одни лишь проблемы».

— «Ага. А когда тебя не было – не было и проблем» — насмешливо хрюкнул муж, подкатываясь ко мне под бочок. Полосы света, двигавшиеся по спальне большого вагона, выделенного для нашей семьи и сопровождающих нас пони, рисовали причудливые узоры на его черной, лоснящейся шкуре, делая похожим на обитателей южного континента – «Но я помню то время, когда меня окружали лишь четвероногие подругозаменители, у которых были лишь развитые подхвостья, да куча желаний и претензий. И кем я тогда был?».

— «Свободным пегасом, наверное».

— «Да. Свободным пегасом» — хмыкнул супруг, задумчиво опуская мне на макушку свою тяжелую голову. Лежать так было чрезвычайно приятно, и мне по-настоящему жалко тех кобыл, Твайлайт, которые никогда не испытывали на себе тяжесть милого друга – ту тяжесть, которую хочется испытать снова и снова. Почувствовав ее лишь однажды, каждый раз ты будешь просыпаться какой-то неполной, словно лишившейся второй половины, когда ощутишь, что постель твоя пуста, а на груди или животе не покоится нога мужа, прижимающая тебя к теплому боку – «Свободным, спивавшимся, обнюхавшимся соли пегасом. Но теперь у меня есть ты, мои дети, и мне есть для чего жить. А тебе?».

— «Я живу только потому, что у меня есть ты» — шмыгнув носом, я зарылась им в черную шерсть, мечтая вечно лежать вот так вот, в безопасности обнимающих меня сильных ног – «Без тебя я бы уже давно повесилась где-нибудь на суку».

— «Не говори так. Я благодарен Госпоже за то, что она дала мне в жизни то, за что стоит бороться. А ты — моя, и только моя. Как и дети».

— «Не обращай внимания. В конце концов, я просто глупая кобылка, окруженная красивыми кобылицами, с которыми конкурировать просто не в силах. Вот и ною».

— «Ну, с некоторыми из твоих подруг я бы не отказался познакомиться поближе» — хрюкнул муж, с жеребцовой деликатностью вновь поднимая старую тему, которая едва не привела нас к размолвке, несколько лет назад. А может, он просто решил, что мне была необходима какая-то встряска, которая вывела бы меня из гостеприимных объятий депрессии, вновь замаячившей на пороге – «Нда… Жаль, конечно, что та беленькая теперь в чужом табуне, очень жаль. Но и рыженькая тоже ничего. Одобряю».

— «Ты что, следишь за мной?!» — сердито поинтересовалась я. Забудь все, что я тут написала, Твайли – я не люблю жеребцов! От них воняет, они не моют копыта, да и все, что ниже – тоже не всегда вспоминают помыть! Мерзкие, глупые, наглые, сластолюбивые…

— «Эй, не тебе же одной развлекаться с разными симпатягами!» — ехидно парировал муж, запуская свой огромный, как лопата, язык мне в ухо, которое решил пожевать. Мне только и оставалось, что сердито сопеть, и пытаться пнуть его по животу, к которому меня прижали огромные ноги – «В общем, если вдруг решишь, что вам не хватает жеребца как начинки между двумя аппетитными кобыльими булочками – только свистни. Но если я вдруг узнаю, что на этом месте оказался кто-то другой…».

— «Ха! Мечтай!» — ох, я помню, что говорила про оставшиеся тридцать процентов кобыл, которые не умеют вовремя закрывать рот, помню! Но чаще всего, мой язык являлся моим же страшным врагом – «И вообще, куда тебе с двумя-то справиться? Задохлик!».

— «Ах вот как…» — когда на тебя наваливается сверху много-много фунтов лишенных и следов жира мышц — это пугает, и способно придать вес любым словам – «Так значит, мне бросили вызов? Кто-то тут сомневается в моих способностях?».

— «Я пошутила!».

— «Больше шутить не будешь» — протянувшееся крыло ловко ткнуло в кнопку на керосиновой лампе, щелкнувшей ложечкой гася трепещущий огонек. Изогнувшись дугой, поезд лязгнул буферами вагонов, и с приглушенным расстоянием свистом устремился к последней станции на нашем пути. Полосы света все медленнее скользили по темной кровати, на которой все быстрее двигались наши тела, пока, наконец, не слились в одну бесконечно прекрасную вспышку света, ослепившую меня не хуже заглянувшего в окно станционного фонаря. Лязг, скрип тормозов, заглушивший тихие стоны, и усталое шипение паровоза, скрадывающее тяжелое дыхание переплетавшихся тел. Рывок, другой – и состав снова покатился вперед, лязгнувшей сцепкой откликнувшись на громкие стоны в подушку. Свет уходил, оставляя после себя не темноту, а полумрак, в котором раскинулось огромное, прекрасное небо Эквестрии, крепко прибитое к этому миру серебряными гвоздиками звезд.

И лишь засыпая, слипающимися глазами я успела заметить, что пара этих звезд вдруг моргнула – и спряталась, исчезнув за краем окна.

* * *

— «Командир! Ты вернулась!».

— «Ага. Вернулась. И вижу, очень вовремя» — фыркнула я, глядя на знакомого офицера, лично околачивавшегося по верху ворот. Кентурион Сильверхуф все так же исполняла должность тессерария, служа разводящей караулов, и вряд ли была способна подняться выше сотника, судя по стабильному потоку одинаковых косяков, которые она допускала во время службы. Вот и теперь она зачем-то шаталась по стене кантерлотских казарм Легиона, вместо того, чтобы находиться в дежурном помещении первого корпуса – «Ну что, пароль сообщишь, или мне снова придется штурмовать укрепления?».

— «Дя!».

— «Так у нас уже неделю длится этот Приветственный День!» — покосившись на поддакнувшую с моей спины Берри, громко удивилась она, игнорируя многочисленные взгляды, которые бросали на нас разнообразные пони, сплошным потоком идущие мимо ворот. Выстроившись в длинную очередь, начинавшуюся аж от перекрестка, и идущую вдоль по Канатной, за поворот, они возбужденно переговаривались, и с интересом прислушивались к нашему разговору – «Поэтому примипил, то есть, субпрефект Хай Винд – он дал команду ввести эту новую систему временных пропусков. Сказал, что это самая современная система, и надо опробовать ее в деле. А что? Не нужно было?».

— «Распоряжения командующих не обсуждается. Поэтому все верно» — буркнула я, потершись носом о щеку дочурки, крутившейся на моей шее словно маленький ураган. Чем дальше мы удалялись от Понивилля, тем смурнее и капризнее становились жеребята, с видимым сожалением оглядывавшиеся даже на поезд, в котором они, по заведенной с самого юного возраста привычке, жутко скучали, скрашивая дорогу самыми разнообразными каверзами. Но чем ближе мы подходили к дворцу, тем чаще я замечала, как не желают расставаться с нами дети, лихорадочно карабкавшиеся к нам на шеи и спины, и с криком отстаивая свое право хотя бы на несколько секунд продлить расставание с матерью, которую вновь встречали одоспешенные пони, пропахшие насилием, сталью и потом. Материнское сердце не выдержало детских слез, и отослав встречавших нас горничных, мы всей семьей отправились в казармы Легиона, где мне предстояло заняться множеством неотложных дел, которые не стали бы ждать моего возвращения из Грифуса.

Мысль о том, что я могла не вернуться, я старательно загоняла куда-то вглубь, не желая тревожить детей. Но чем больше я улыбалась, тем крепче меня обнимали детские копытца, и последние футы до ворот Берри ехала у меня на спине, не желая ни на секунду отрываться от моей шеи, по которой она скакала, словно юркая рыжая белка.

— «Сейчас… Погодите…» — не слишком солидно бормоча себе что-то под нос, худощавая серебристая кобыла спустилась по лесенке со стены, и бухнув копытом по тораксу[15], протянула нам несколько бумажных прямоугольников, заботливо подвязанных веревочками – «Вот. Красный – для тебя, и желтые – для остальных».

— «Благодарю за службу, Сильверхуф» — вздохнув, я нацепила на шею дочурке желтую карточку, и двинулась через ворота. Тессерарий была абсолютно права, и я сама, своей волей, вбивала в головы подопечных уважение к уставу, который можно и нужно было выполнять, невзирая на обстановку. Впрочем, попав на плац, я согласилась с принятым Хаем решением – уж слишком много было на нем пони, с сосредоточенным, испуганным, и даже откровенно глупым видом оглядывавшихся по сторонам. Пони, пока еще считавшие себя счастливчиками, которым удалось попасть в число прошедших через ворота.

Но это лишь до первого дня в Легионе.

— «Тут всегда так шумно?» — поинтересовался Графит. Притаившийся на его спине Санни округлившимися глазами разглядывал бежевые трехэтажные здания, высокие башни и широкий плац, на котором стояло, сидело и беспокойно перемещалось множество пони, сам вид которых выдавал в них новичков, даже без седельных сумок, валявшихся у них под ногами – «Мне казалось, что в Обители инструкторы любили на нас поорать, но сейчас я понимаю, что они просто негромко шипели. Твоя, кстати, идея?».

— «Ну конечно! Чуть что – сразу Раг!» — демонстративно вздернув нос, обиделась я, придерживая крылом едва не навернувшуюся с моей спины дочку. Крутившуюся на спине матери кобылку приводило в восторг все – и тяжеленные, грохочущие накопытники новых контуберний, пытавшихся освоить тряскую, экономную легионерскую рысь под бдительным взором инструкторов; и злобные вопли кентурионов, с помощью легких, но твердых палок из виноградной лозы подбадривавших недостаточно шустро поворачивавшихся подопечных – и даже грохот, доносившийся из-за казарменных корпусов, за которыми были расположены тренировочные площадки. Расставив маленькие крылышки, она жадно втягивала носом запахи пота, насилия и смазки для мечей и доспехов, обращая на себя любопытные взгляды носившихся вокруг легионеров – «Между прочим, нам стоило бы расшириться. Как думаешь, если устраивать ночные учения с музыкой, мне удастся скупить окружающие дома по дешевке?».

— «Только не на улице Роз» — хмыкнул муж, делая шаг в сторону, и пропуская мимо себя важно переваливавшуюся, словно утка, пузатую кобылу, целенаправленно пыхтевшую в сторону столовой Третьего корпуса.

— «Это еще почему?» — заметив меня, жеребая подчиненная охнула, и тут же поскакала обратно, заставив нас удивленно покачать головой.

— «Потому что если на Канатной продаются квартирки, комнаты и апартаменты, то просто иметь особняк на улице Роз считается ну очень престижным» — просветил меня муж, осторожно придерживая копытом распахнувшуюся дверь, из-за которой вылетела очередная кобыла, и с грохотом врезалась в стоявшую неподалеку толпу новичков, буквально сметя их со своего пути – «Пусть жить там не слишком уютно, но это не главное…».

— «А что же тогда?».

— «Традиции. Традиции, дорогая» — серьезно ответил супруг, крылом прикрывая голову сына, когда разметавшая оказавшихся у нее на дороге новобранцев, спешившая куда-то кентурион громко, кратко и емко выдала свои мысли по поводу нашего пополнения, со скоростью хорошего пулемета буквально выплюнув на их головы залп небезынтересных выражений – «Милая, я думаю, что нам стоит прогуляться, пока ты занята своими делами».

— «Ну, хорошо. Погуляйте пока» — согласилась я, услышав гулкие шаги спускавшихся по лестнице офицеров, так отличавшиеся от торопливого перестука копыт новичков, или солидного хлопанья накопытников бывалых легионеров – «Берри, хочешь посмотреть на зарядку?».

— «Нееееехь!» — скривившись от отвращения, дочь высунула наружу розовый язычок, и снова полезла мне на голову, тыча копытцем в сторону каких-то десятков, двигавшихся в сторону тренировочной площадки с ростовыми манекенами для отработки работы с копьем – «Ня! Качу павки! Качу! Качу! Качу!».

— «Копья? Что ж, не худший выбор, дочка» — хмыкнула я, передавая вырывавшуюся забияку Графиту – «Хорошо, пусть будут копья. Покажи им тренировки, дорогой, пока я разбираюсь с делами – а после отправимся на обед».

— «Это ваши, Легат?» — поинтересовалась вышедшая из двери Лауд Стомп, вместе со мной глядя на удалявшуюся троицу. В отличие от меня, белая пегаска очень ответственно отнеслась к вступлению в новую должность, и теперь щеголяла в новой броне, пышностью готовой поспорить с тем подарком, который мне сделали подчиненные – «Какие они обаяшки… И оба похожи на мать».

— «Не уверена, было ли это комплиментом, или ты так посочувствовала их нелегкой судьбе» — фыркнула я, вместе со своим вторым заместителем поднимаясь на третий этаж. Проходя мимо знамени Легиона, я притормозила, ответила на приветствие Пайпер, стукнув себя по груди, и ощутила странное родство с этим немного потрепанным, порядком полинявшим полотнищем, из темно-красного ставшим малиновым, и обзаведшимся несколькими потертостями и дырами. Знамя, которое реяло на флагштоке донжона полуразрушенной крепости, развевалось над лагерем возле Грифуса – и прикрывало тело сигнифера Кнота, очутившегося под несколькими футами взрытой каменной глыбой земли.

— «Как дела, декан?».

— «Все в порядке, мэм!» — браво откликнулась пегаска, отчаянно семафоря глазами в сторону моего кабинета. Я заметила, что несмотря на жару, она набросила на спину и плечи плотный плащ, которым прикрыла покалеченную конечность – «Служу Эквестрии, мэм!».

— «Благодарю за службу» — сухо откликнулась я, недобро поглядев на дверь своего обиталища. Перехватив мой взгляд, пегаска отчаянно затрясла головой, живо напомнив мне про данное ей обещание. Кивнув, я провела копытом по плотному полотнищу, после чего двинулась дальше по коридору, старательно пытаясь задавить волну неприязни, поднимавшуюся глубоко внутри. Реальность, как водится, меня не разочаровала, и я почти не удивилась, увидев у себя в кабинете представительную комиссию из двух кобыл и молодцеватого жеребца – словно подчеркивая свой официальный статус, они нарядились в бурые кители и белые рубашки с черными галстуками, смотревшиеся откровенно выгоднее по сравнению с фривольными легионерскими туниками – «Приветствую вас, сэры. Чем обязана?».

— «Комиссия, Легат» — вздохнула Стомп. Что ж, по крайней мере, они не решились сразу идти на обострение отношений, и поднялись, продемонстрировав мне важно выглядевший свиток, на котором покачивалось сразу пара печатей – от золотой подковки Королевской Канцелярии, до голубой звездочки Гвардии, заключенной в золотое кольцо — «Внезапная комбинированная комплексная ревизия. Они затребовали все бумаги, и теперь ожидают только вас, чтобы начать опись архива».

Вздохнув, я зашла в кабинет, и медленно прикрыла за собой дверь. Похоже, нам предстоял долгий, очень долгий, и чрезвычайно насыщенный день.

— «Так значит, вы не против того, чтобы нами были произведены мероприятия по исследованию документации Легиона?» — поинтересовалась у меня строгая кобыла. Дождавшись моего кивка, она протянула мне увесистую папку, тяжело рухнувшую на зеленое сукно моего старенького стола – «Тогда прошу вас прочесть, и расписаться».

— «Как скажете» — пожав плечами, я ухватила перо, и ловко запихала его в деревянный футляр, превращая в перьевую ручку, за неимением чернил, смочив ее у себя на языке. Подпись вышла кривая и бледная, но, как говорится, чем богаты – «Трибун, а где наш славный субпрефект Винд?».

— «Отбыл в Мейнхеттен».

— «Так резко?» — хмыкнула я, заметив, как при этих словах навострились уши важной комиссии.

— «Он сказал, что раз у него отобрали опциона, то теперь ему придется лично устраивать дела Стаи в Бастионе».

— «Надулся. Ну ты погляди» — хмыкнула я, возвращая папку владельцам, и жестом призывая их не трудиться предлагать мне повторно ее прочитать. Судя по объему втиснутых в нее документов, это заняло бы меня как раз до самого Грифуса – «Может, у них там тоже что-нибудь наклевывалось, с их табуном?».

— «Думаю… Я узнаю, мэм».

— «Хорошо. Но аккуратно. Не будем наступать нашему бывшему примипилу на свежую мозоль».

— «Мэм, ваши ключи» — закрыв папку, троица достала блокноты, и подвинула к столу большой деревянный ящик, сиротливо стоявший до того в центре кабинета – «Ключи от сейфов, архивов, и кассы или казны».

— «Да без проблем!» — хмыкнула я, выдвигая ящик стола, и после недолгой погони, перебросила молодому офицеру небольшой ключ, пытавшийся спрятаться от меня среди пары прискорбно пустых бутылочек – «Дверь слева от меня».

— «И что там?».

— «Это архив. Советую приготовить смоченные платки на морду, и летные гогглы – туда давненько никто не заходил».

— «То есть, вы хотите сказать, что у вас не ведется никакой документации?» — с недоверием воззрилась на меня строгая кобыла, пока ее подручный возился с тугим, и похоже, проржавевшим замком – «Я вам не верю, мэм, и считаю, что вы пытаетесь что-то скрыть».

— «Да зачем мне…» — махнув копытом, я выудила из ящика бутылек, показавшийся мне чуть потяжелее, и расстроенно потрясла его возле уха. Ответом мне было лишь сонное жужжание, раздавшееся из прохладной керамической темноты – «У нас даже канцелярии пока нет… Вот уже несколько лет. Забавно, правда?».

— «Не думаю».

— «А что поделать» — вздохнув, я убрала бутылочку обратно в ящик стола, в глубине души надеясь, что со временем, каким-нибудь волшебным образом, она окажется наполненной чудесным фирменным суперсидром Эпплов, от мысли о котором у меня мгновенно пересохло во рту – «Но вот что странно – как-то вас маловато для настоящей проверки».

В подтверждение моих слов, из каморки, куда мы складывали все документы, донесся громовой чих.

— «Старые документы. Накладные, бланки заявок, распоряжения, и прочая белиберда» — извиняющимся тоном ответила я на невысказанный вопрос сидевших напротив меня офицеров, старательно игнорируя закатившую глаза Стомп – «Самые новые лежат возле двери. Развлекайтесь, сэры. Но учтите: если вас завалит – выкапывать вас оттуда я не буду».

— «Видимо, вы не слишком внимательно читали подписанный вами документ, в котором сказано, что это комплексная проверка» — холодно проворчала кобыла, бросив взгляд на своего коллегу, появившегося из чулана словно присыпанное пеплом приведение – «Часть документов мы проверим полностью. Часть – выборочно. А пока – мы займемся ревизией приказов об увольнении с действительной воинской службы получивших ранения или увечья легионеров. У вас же есть эти приказы, не так ли?».

«Ах, так вот зачем они тут».

— «Безусловно. Вон там, возле двери».

— «И это все?» — подняла бровь сидевшая напротив меня офицер, глядя на пачку бумаги толщиной с два моих копыта. Разорвав стягивавшую ее бечеву, она вытянула из ее середины первый же попавшийся лист, бегло просмотрев его по косой – «И это вы называете документом?».

— «Не похож?» — хмыкнула я, глядя в глаза возмущенных коллег. Да, я должна была волноваться, чего подспудно ожидали сидевшие напротив меня офицеры, должна была дергаться, пытаться исправить ошибки, и лихорадочно заметать за собою следы. Но после ночного разговора в купальне я поняла, что все мои желания и предпочтения были не более чем забавным поскуливанием комнатной собачки, и решать, что именно из меня делать и как меня стричь, будут строгие, деспотичные хозяйки, чье видение моего будущего кардинально отличалось от того, что напридумывала я сама. Таблетки помогали, как правильно отметил супруг, и я ощущала себя гораздо спокойнее, не изводясь от тревожных мыслей, казалось, когда-то прочно оккупировавших мою глупую черно-белую головку – «А тем не менее, это он».

— «Что ж…» — вращаясь, листок опустился на дно ящика. За ним последовала и вся пачка документов – «Об этом будет доложено, как вы понимаете. Мы изымаем эти документы на основании акта изъятия № 28\32. Распишитесь вот тут».

— «Без проблем» — вздохнув, я снова поставила подпись, на этот раз макнув перо в переносную чернильницу, подставленную мне другой кобылой – «Это все? Или вы хотите забрать весь архив?».

— «Было бы неплохо» — гнусаво проговорил жеребец, шмыгая сопливящимся носом. Ну надо же – аллергия на пыль. Странно, как он попал в Гвардию. И вдвойне странно, как он очутился на этой должности ревизора – «Потрудитесь выделить для этого десяток своих подчиненных».

— «А кто вам сказал, что у нас тут есть бесплатные носильщики?» — окрысилась я, впервые с момента нашей встречи почувствовав нарастающее возмущение, словно маленькое, злое солнце, вспыхнувшее глубоко внутри. В этом приказе я усмотрела настоящее оскорбление для своих подчиненных, вынужденных таскать на себе документы, на основании которых нам же и будет вынесен приговор – «Если вы намереваетесь выпотрошить эту комнату – флаг вам в копыта, и барабан на шею. Но отвлекать своих бойцов я не намерена. Это боевое подразделение, знаете ли, а не заштатный гарнизон».

— «Мы имеем право привлекать работников ревизуемой организации к выполнению заданий по ревизии» — строго парировала главная в этой тройке кобыла. Казалось, моя вспышка не произвела на нее никакого впечатления – «Поэтому потрудитесь оказывать нам содействие во всем, что касается этой проверки, чтобы не столкнуться с последствиями, когда мы будем составлять наш доклад».

— «Для кого же?» — поинтересовалась я, тронув копытом печати на свитке, мирно лежащем у края стола. Они определенно выглядели настоящими, хотя я прекрасно понимала, что не отличила бы фальшивых печатей от подлинных, даже если бы кто-нибудь мне на них указал. Да и зачем кому-то пускаться в подобные авантюры? Как я уже могла убедиться за всю свою недолгую жизнь, правда была гораздо более страшным оружием, чем большая часть лжи – «Для канцелярии? Вряд ли, да и не стала бы она меня дергать перед самой поездкой в Грифус. Или это частная инициатива генштаба?».

— «Назначение выдал на самом деле генеральный штаб. Но вот предписание пришло из канцелярии дворца».

— «И кем же оно было подписано?».

— «Одним из глав ее отделов. Трейн или Трамп, если я не ошибаюсь» — задумалась капитан, в то время как ее недовольно зыркавший на меня подчиненный начал таскать из каморки тяжелые папки, поминутно чихая и кашляя, словно матерый туберкулезный больной – «Вы можете уточнить это в штабе, Легат».

— «Стил Трэйл, ссука безрогая…» — зло протянула я, заставив находящихся в комнате пони встрепенуться. Наверное, это были не те слова, которые они ожидали услышать от офицера, хотя я и не верила, что гвардейцы могли обходиться без «второго командного» языка – «Все никак не успокоится, лошак кастрированный!».

— «Что вы имеете в виду, мэм?».

— «Что имею, то и введу!» — скрипнув зубами, я вскочила, с топотом пройдясь по комнате от одной стены до другой, после чего остановилась возле окна, все еще закрытого, и с запертой решеткой. Повозившись с висевшем на цепочке ключом, я с грохотом распахнула широкую створку, подставив голову летнему ветерку, принесшему с собой запахи пота, готовившейся еды и горелого камня, по которому ударяло слишком много покрытых сталью копыт – «Эта земнопоньская паскуда забралась слишком высоко, и теперь решила убрать со своей дороги других. И для начала, взялась за меня. Как удобно – воспользоваться отъездом Легата, чтобы покопаться в ее грязном белье! Умница! Вот только я чуть-чуть задержалась. Поэтому…».

— «Поставленная нам задача от этого никак не изменилась, мэм» — строго напомнила мне капитан. Ее помощник торопливо занял место рядом с их драгоценным ящиком, словно и впрямь ожидая, что я брошусь вперед, и начну пожирать эти пыльные документы – «Несмотря на все ваши подозрения, ревизия произойдет, и этого уже не изменить».

— «Да копайтесь, пожалуйста. Мне не жалко. Тем более, что теперь я уверена в том, что вас неплохо так вздрючат, если вы не найдете тут ничего, чем можно было бы меня приструнить» — махнув крылом, я задумчиво постучала копытом по нижней губе. Эти военные чиновники из генштаба будут носом рыть документы, выискивая следы крамолы в истрепавшихся накладных, и не будут домогаться до моих товарищей, пока я буду в отлучке. И даже если я не вернусь… Сжав зубы, я запретила себе думать об этом, попытавшись снова сосредоточиться на переглянувшихся членов комиссии – «Я сама понимаю, что нужда в нормальной канцелярии уже назрела и перезрела. Что ж, теперь, я думаю, мы сможем ее сформировать. Из тех, кто пострадал после войны».

— «Из инвалидов, вы имеете в виду» — фыркнула капитан, упрямо сжав тонкие губы. На ее морде четко обозначилось все, что она думает по этому поводу, и я снова вздохнула, пытаясь успокоить злобный рык, рождающийся где-то внутри – «Как это на вас похоже!».

— «Вы не имеете права так говорить, мэм!» — сердито нахмурилась Стомп, стегнув хвостом по двери, возле которой стояла все это время, заставляя беспокойно оглядываться на себя проверявших нас пони – «Я не хуже вас знаю, какими правами обладает ревизор, и употребление обвинительных суждений, равно как и оценки чужих действий, среди них точно нет. А вот в разделе «Запрещено» они как раз присутствуют. Будете возражать?».

— «Кажется, вы меня не до конца поняли, мои юные и дерзкие киски» — неприятно усмехнулась капитан, став похожей на склочную пятидесятилетнюю тетку, которой, как мне кажется, она и являлась. Что-то незримое, но осязаемое и почти видимое накладывало свой отпечаток на таких вот существ, лишенных семьи, и никогда не заводивших детей, посвящая себя до конца своей работе – «Целью этой проверки является не только выемка документов и денежных средств, но и проверка условий, в которых приходится служить инвалидам двух конфликтов, случившихся за несколько лет. И предупреждаю вас сразу – в этом деле я не на вашей стороне, а на их. Поэтому возмущайтесь и голосите сколько вам хочется, но я отражу в своем рапорте факты принуждения к службе пони с ограниченными возможностями, свидетелем чему мы явились. О, и не нужно делать такие большие глаза – мы лично видели нескольких пони, скрывавших бинтами свои раны!».

— «И что же?» — я почувствовала прилив гордости от того, что умудрилась произнести эти слова абсолютно спокойно, глядя в поблескивавшие за очками глаза – «Те, кто почувствовал, что не может остаться – они уйдут. И эти листы – тому подтверждение. Но те, кто хочет остаться – останутся. Мы дадим им такую возможность. И это не обсуждается».

— «Это будет решать трибунал!».

— «Опять?» — я демонстративно закатила глаза, поддержанная сухим смешком Лауд, донесшимся от двери – «Пони, пони, ну никак вы не наиграетесь в борьбу за власть. Ну прямо свербит у вас от мысли о том, как бы с помощью закона избавиться от конкурентов».

— «Так вы и в самом деле считаете, что правы?».

— «А вы не допускаете такой возможности?» — поинтересовалась я, памятуя, что задавать вопросы гораздо легче, чем на них отвечать – «По-вашему, мы должны выбросить на улицу каждого пони, отдавшего своей стране здоровье, и почти отдавшего жизнь? Вы и вправду так думаете?».

— «Мы думаем о том, чтобы пони могли служить Эквестрии!» — не поддалась на провокацию капитан. Голос ее при этом зазвучал по-другому, словно его владелица тоже изо всех сил сдерживалась, чтобы не наговорить мне ненужностей, после которых все полетело бы кувырком. Признаться, я оценила ее сдержанность – «Вы что же, позволите им и дальше страдать? Кого вы хотите оставить на службе, Легат? Ту пони, что изо всех сил прикрывалась попоной и знаменем, пытаясь скрыть от меня ампутированное крыло? Или ту, что сбежала от меня, сверкая обмороженным боком? Хорошо, они могут передвигаться, и условно, их можно причислить к ограниченно годным к службе, но как быть с тем жеребцом, который стоял у ворот? Почему вы не комиссовали этого пони? Он же хромой!».

— «Для того, чтобы тащить скутум, быстро бегать не нужно! В Легион не берут тех, что приходит убегать или отступать!».

— «Вы сами-то верите в эту чушь?!».

— «Это не чушь!» — заведясь, рявкнула я на весь кабинет, заставив жалобно звякнуть оконные стекла. Шум под окнами стих, но мне было уже плевать, сколько пони нас слышат, и сколько языков разнесут по ушам происходивший там разговор – «Чушь – это выкидывать на улицу тех, кто решил связать с нами свою жизнь! Тех, кто был готов ее отдать за свою страну, своих близких! И если после этого они хотят продолжать свою службу – как можем мы решить, что они недостойны ничего другого, кроме грязной подворотни, или захолустной фермы на границе обжитых земель?!».

— «Знаете что, Раг?» — похоже, я все-таки добилась своего, и порядком взбудоражила капитана, словно молодую, вскочившую из-за стола. Откуда только взялось во мне это свойство – бесить окружающих пони? В тот миг, мне было на все наплевать, и тяжело дыша, я с вызовом глядела в глаза бурно сопевшей кобыле напротив, ломавшей меня взглядом своих вспыхнувших глаз. Похоже, не всегда она отиралась на этой важной, но достаточно спокойной службе, отнюдь не всегда – «Вы… Вы просто эксплуатируете чувство ответственности, свойственное всем пони! Может, спросите их, что бы они сделали, узнав заранее о том, какие ужасные травмы получат на вашей службе? Что, скажете, что никто из них не изменил бы своего решения?».

— «Изменил бы, конечно!» — зарычала я, срываясь с места, и широко распахивая дверь, из-за которой мне под ноги вывалилось сразу несколько пони во главе с Рэйном, беззастенчиво подслушивавших наш разговор. Не обращая внимания на слабо ворочавшуюся кучу, я перепрыгнула пытавшиеся подняться тела, и призывно махнула крылом, тяжело потопав в сторону лестницы – «Еще как изменил! Что ж, вы подали мне хорошую идею, капитан! Вот сейчас мы ее и применим! На практике, blyad, так сказать».

— «Раг, мы еще не закончили!».

— «Мы уже со всем закончили» — прорычала я, с грохотом скатившись по лестнице. Услышав громыхающие шаги командира, легионеры выглядывали изо всех дверей, пытаясь разобраться, что именно послужило причиной такого шума, равно как и воплей, раздававшихся с третьего этажа. Вылетев на улицу, я на секунду остановилась, задрав голову к ясному летнему небу и испустив полузадушенный стон, потопала на плац, где медленно, кое-как, строились новобранцы, которых надлежало привести к присяге.

— «Внимание, всепони!» — прыжком, подкрепленным ударом крыльев, я очутилась на спине Брауна Брика, ухватившись за уши жеребца. Быстро крутанувшись на месте, он уже решил было сбросить меня, но застыл, услышав ударивший в уши начальственный рык, подкрепленный пинком по загривку, после чего сердито вздохнул, самим этим звуком пообещав мне в будущем большие проблемы, когда мы вернемся в Сталлионград – «Меня зовут Скраппи Раг, и я тут исполняю должность эдакого клоуна при большом и пышном дворе, поэтому мне придется произнести перед вами речь. Приветственную речь, полную прочувственных призывов вступать в ряды Эквестрийского Легиона, которую вы все, как я понимаю, ожидаете».

Сделав паузу, я умостилась поудобнее на широкой спине бурого толстяка, и внимательно поглядела на нестройные шеренги, по которым уже бежали кентурионы будущих сотен, с помощью палок подбадривая тех, кто не понял, что перед начальством положено стоять, а не сидеть на своих мешках и сумках. Дождавшись, когда ойкавшие и вскакивавшие с нагретых солнцем камней новобранцы соблагоизволят, наконец-то, обратить на меня свое внимание, я обернулась, и поманила к себе крылом капитана, наконец-то вышедшую из казарм, после чего снова уставилась на неровные шеренги будущих легионеров.

— «Все вы пришли сюда по личным мотивам. Кто-то решил, что это хороший старт в будущей жизни – и он прав. Кто-то подумал, что тут неплохо платят, да и есть возможность заработать бонусы, о которых вот уже месяц трубят все газеты Эквестрии. Это тоже верно. А кто-то подумал, что Эквестрии нужны крепкие плечи, спины и копыта, которые защитят ее от врагов, внешних и внутренних – да, на вас держится наша страна. Вы еще не знаете, насколько это тяжелый и часто неблагодарный, по мнению некоторых, труд. Вы еще не знаете, что тут можно умереть, или остаться калекой, лишившись крыла, ноги, или головы. Думаете, вы готовы пожертвовать какой-нибудь частью вашего тела только потому, что вам приказала какая-нибудь кобыла в забавной броне?!».

Скосив глаза, я увидела стоявшего рядом сигнифера, обрубком забинтованного крыла придерживавшую штандарт Легиона, за которым стояла тройка из моей личной сотни, вместе с их розовым кентурионом. По шеренгам пони пошла беспокойная рябь, когда мои слова начали доходить до ушей и мозгов собравшихся на этом плацу новобранцев, часть из которых вдруг начала понимать, что развеселыми приключениями и туристическими походами тут даже и не пахнет. Оглядываясь, они видели все больше и больше хромающих, перекошенных легионеров, выходивших из зданий казарм, и безо всякого приказа выстраивающихся вдоль стены, позади выцветшего, потрепанного знамени, и холодно глядевших на нестройные ряды новобранцев. Стоявшая неподалеку капитан сердито засопела, но промолчала, оглядываясь по сторонам, словно пытаясь запомнить каждого, кого она призывала комиссовать.

— «Вы пришли сюда по разным причинам, и с разными целями, но сейчас я даю вам последний шанс. Шанс уйти отсюда, если вы не готовы вкалывать так, как никогда раньше!» — увидев, как дрогнули и поплыли задние ряды, я махнула наблюдавшим за плацем офицерам, указав им крылом на пони, пробиравшимся через толпу – «Потому что вы даже не догадываетесь о том, в чем вы поклянетесь вот перед этим знаменем! В чем будет состоять ваш, наш, мой – общий долг перед страной! А главный наш долг, исполнить который мы клянемся Эквестрии – это умереть. Умереть раньше других!».

Спрыгнув со спины принцепс-кентуриона Брика, я двинулась вдоль рядов, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить очередного пони, лихорадочно работавшего ногами в сторону выхода. Их не останавливали – легионеры с усмешкой провожали их взглядами, но ворота по-прежнему оставались открытыми для тех, кто хотел покинуть это место. Место, которое оказалось для них воротами в настоящий кошмар.

— «Да, умереть. Не ожидали этого, жеребятки? Мы здесь собрались не для того, чтобы сытно есть и сладко спать. Мы все поклялись в том, что когда придет время смерти забрать кого-то из жителей нашей страны – мы встанем на его место, принеся себя в жертву вместо других, совершенно незнакомых нам пони! Все, кто не готов подставить свою грудь под удар – уходите! Легион не для вас! Поищите себе другое место, а мы – мы все так же клянемся, что закроем вас грудью от удара, который предназначается вам! Уходите, пока можете, и знайте, что Легион стоит на страже вашего сна!».

Бурление усиливалось, и от собравшейся на плацу почти тысячи пони осталось чуть больше половины. Остальные, кто медленно, а кто быстро, двигались в сторону ворот, подбадриваемые гортанными выкриками скакавших по дорожкам кентурионов, возвращавших свои сотни с занятий. Оставшиеся имели весьма испуганный вид, но все же стояли на месте, широко расставив ноги, и лихорадочно блестя перепуганными глазами.

— «Ну что ж, кому-то эта ноша была не по силам» — кивком подчеркивая свои слова, я вновь двинулась через толпу. На этот раз меня сопровождали – взмахнувший крыльями Рэйн с негромким ворчанием опустился позади меня, пристраиваясь в кильватере вместе с двумя подопечными, как и он, вооруженными массивными накопытниками, особенный блеск потертых граней которых говорил тренированному глазу, что без дела они не лежат – «У вас, новички, еще будет возможность убедиться в своих силах – в течение месяца вас будут гонять так, как нигде не гоняли. Вас будут бить, будить на заре, и отпускать по кроватям лишь в полночь. Вы будете стонать, плакать, и проситься домой. Окружающие вас офицеры будут казаться вам изощреннейшими палачами, выжимающими из вас все, без остатка, и лишь через месяц вы сможете прийти ко мне, и сказать «Все, Легат! Прости, но я не могу!». И тогда… Вы сможете нас покинуть».

— «Слушай, а ты уверена… Ну, в этой речи?» — прошептал мне розовый пегас. Воспользовавшись тем, что я развернулась, он оказался рядом со мной, и двинулся рядом, свысока поглядывая на потеющих от страха и волнения рекрутов – «Мы так без пополнения останемся».

— «Зато спать будем спокойно, Рэйни» — буркнула я, выходя из толпы, и снова поворачиваясь к своим слушателям – «Я устала хоронить молодых. Понимаешь?».

Жеребец сделал удивленные глаза, словно призывая меня подумать, сколько именно дней рождений мне довелось справить самой, но промолчал.

— «Что? Никто не желает избежать этой участи? Еще есть время уйти. Есть время принять мудрое решение, и вернуться домой. Не удалось? Ну и ладно! Там ваши матери, жены, братья и сестры – возвращайтесь к ним. В конце концов, в этом нет никакого позора» — еще несколько пони медленно попятились, выбираясь из нестройных рядов. Звук их шагов звучал особенно громко и как-то виновато, если можно было бы сказать это о глухом, осторожном цоканье, перебиваемом разве что шелестом тяжелой материи, развевавшейся на летнем ветру. Убедившись, что больше никто не собирается уходить, я снова запрыгнула на спину принцепса… И начала негромко похлопывать друг о друга копытами передних ног в одиноких, показавшихся жуткими даже мне аплодисментах – «Ну, а что же до остальных… Будущие легионеры — я приветствую вас!».

Да, пони были по-настоящему социальными существами, быть может, даже больше, чем многие народы их ушедших создателей. Сама того не понимая, я радовалась тому, как легко мне было насаждать в Легионе дух товарищества, и осознала последствия этого лишь когда за моей спиной загрохотали десятки, если не сотни копыт. Без приказа проходившие мимо легионеры строились в десятки и сотни, видя лишь развевавшийся флаг, подражая стоявшим подле него товарищам. «Поддержи своих, правы они или нет – и потом они поддержат тебя» — придерживаясь этого принципа, я старалась культивировать его и среди своих подопечных, пусть даже это и было не совсем правильно с точки зрения высшей морали. Высшей – с точки зрения общества и государства. Но в бою мораль делалась пустым звуком – тело отбрасывало его тупой тяжестью усталых мышц, болью ранений и бессильной яростью, сообщенной видом павших товарищей. «Твои друзья – вокруг тебя. И они единственные, кто сможет тебе помочь». Пусть кто-нибудь, кто придет после меня, сделает все правильно, и будет вести себя так, как положено хорошему командиру – я же собиралась заботиться о тех, кто собирался добровольно отдать свои жизни, защищая других… И проследить, чтобы они не забыли это сделать.

«Хоть какая-то польза от этой комиссии».

— «Надеюсь, вы говорили это не всерьез, Легат» — холодно усмехнулась штабной капитан. Спрыгнув со спины Брика, я предоставила ему и дальше нянчиться с обалдевшими от столь странного приветствия рекрутами, и слепо пошагала куда-то вперед, глядя сквозь убиравшихся с моей дороги легионеров, пока не натолкнулась на строгого офицера. Кажется, она хотела сказать что-то еще, но встретившись со мной глазами смешалась, и быстро сменила тему разговора – «В общем, я хотела, чтобы вы знали – мы все равно будем настаивать на возвращении этих пони домой. Ради них же самих, ради их семей, и спокойствия общества в целом. Они пройдут курс психологической коррекции, которая позволит им принять мысль об их новом статусе, и отвыкнут от битвы».

— «Мозги им промыть хотите?».

— «Мы хотим, чтобы они вновь стали полноценными членами общества. Поглядите на их глаза – сейчас для них простая жизнь это что-то странное, давно забытое, похожее на детство. Думаете, им будет легко вписаться в общество?».

— «Мы не идиоты, капитан! Не нужно низводить нас до уровня животных лишь потому, что мы полгода делали то, что должно!».

— «Но теперь вы вернулись, и вам всем нужна помощь» — твердо отмела мои возражения кобыла, властно махнув копытом в сторону прохаживавшихся неподалеку легионеров, отчаянно делавших вид, что им абсолютно не интересно, о чем так громогласно спорят офицеры, остановившиеся возле штандарта Легиона – «Вам что, не докладывают об участившихся случаях пьянства? О драках и беспорядках? Разве вы не понимаете, что это симптомы того, что вернувшиеся пони не могут самостоятельно справиться со своими проблемами? Чтобы это понять, нужно просто заглянуть им в глаза. И в ваши, кстати, тоже».

— «Преторианин, сэр! Легат, мэм!» — мой ответ, который неминуемо привел бы к чему-то нехорошему, был прерван появлением взмыленного декана, зеленую тунику которого, вместо доспехов, покрывал слой клейкой, вонючей грязи, от которой за версту несло чем-то кислым и тухлым, сопровождаемым странными мыльно-пенными нотками – «Мы там такое нашли!».

— «Преторианин?» — я посмотрела на идущего за нами Рэйна большими, и очень круглыми глазами, заставив того неловко поежится.

— «Это нас тот твой синий приятель так назвал, командир» — пояснил он, подобравшись поближе, для чего ему пришлось отжать от меня возмущенно топнувшего капитана, явно не привыкшего к подобному нарушению устава. Решив не доводить все до скандала, я сама сделала шаг назад, уступая место рвущемуся ко мне жеребцу – «Мы же еще никак официально не называемся, вот и прилипло».

— «Один безграмотный ляпнул, а остальные решили за ним повторять» — покачала я головой, ощущая какую-то зловещую предопределенность в том, что вдруг всплыло это страшное и древнее слово. Словно добро и зло вдруг сплелись воедино, и намертво прилипли к словам и названиям, гремевшим когда-то в веках. Словно потянув за одну из ниточек, я вытащила из песков забвения целое полотно, с черными и белыми пятнами, намертво въевшимися в материю, наивно мечтая о том, что смогу отмыть этого мавра[16], отделив хорошее от плохого. И разве все мои попытки сопротивляться этому были обречены на провал?

— «Это плохое слово, так?».

— «Не совсем. И оно очень подходит по смыслу. И из тех же времен» — увидев, что Рэйн только что нашел себе повод для очередной стычки с Ником, финал которой я вряд ли смогла бы предсказать, я решила занять его чем-нибудь еще, помимо попыток познакомиться с деревянной полицейской дубинкой, казавшейся такой безыскусной и неказистой в копытах этого жеребца. Кто знает, кто скрывался внутри этого казавшегося тщедушным тела? – «Их называли «преторианцы». Они охраняли правителей древнего мира. Но потом легкая служба развратила их, сделав опасными для самих правителей, которых, под конец, они начали менять как накопытники. Наверное, именно это он и имел в виду, узнав от тебя о вашей новой кентрурии. Надоем вам – и меня можно будет ткнуть ножичком под ребро. Чик – и у вас уже новый Легат… Удобно, что ни говори».

— «Ра… Раг!» — потрясение в голосе Рейна заставило меня очнуться, и посмотреть на стоявших напротив меня пони, исказившиеся от ужаса морды которых яснее ясного говорили, что я зашла слишком далеко. Зачем я бросила эти слова? Лишь для того, чтобы побольнее их уязвить? – «Как ты…».

Сделав шаг назад, он потрясенно покачал головой, словно не веря своим собственным ушам.

— «Прости, Рэйн» — видя, что еще немного, и я потеряю своего друга, с которым прошла все – от Обители Кошмаров, до заснеженных гор Грифоньих Королевств, я раскрыла крыло, и положила его на спину розового жеребца, мягко привлекая к себе – «Наверное, во мне говорит страх того, что я знаю. О чем я знаю. И поверь, я не хотела бы знать многого из того, что хранится у меня в голове. Просто… Ты и вправду хочешь, чтобы вас так называли?».

— «Убийцами своих командиров?! Ты, наверное, снова так мрачно шутишь, да?».

— «Нет. Просто…» — вздохнув, я ощутила, как дернулась и застыла в сумке баночка с зелеными пилюлями, с недавнего времени, ставшая неизменным спутником во всех моих путешествиях – от поездки в Кантерлот, и походе до ближайшего сортира, стоявшего во дворе – «В конце концов, это Маккриди назвал вас так, а не я!».

— «И за это я лично потребую с него объяснений!».

— «Потом. Не сегодня» — покосившись на нетерпеливо сопевшего капитана, я прикрыла глаза, попытавшись понять, как же быть с этим дальше. Быть может, разрешить им… Нет. Это я знала точно – никаких преторианцев я не потерплю. Словно само это название было синонимом зла, смердя из веков литрами пролитой крови, и способностью извратить, запятнать даже самые благородные начинания – «Давай лучше сделаем так: вы подумаете, и все вместе скажете, как бы хотели называть эту отдельную кентурию. Не торопитесь, ведь вы будете охранять не только меня, но и всех принцепс-кентурионов нашего Легиона. Это дело важное, и именно поэтому я поручаю его вам, ведь именно вы будете в ответе за то, как назовут себя наши преемники, и чем запомнятся они остальным. А я помогу вам, чем смогу».

— «И даже обещаешь, что не будешь смеяться?» — кажется, я нашла правильные слова, и мысль о новых обязанностях заставила задуматься розового жеребца, чей темперамент и дух бойца-копытопашника уже начал доставлять мне немало хлопот.

— «Обещаю, Рэйни» — серьезно ответила я.

— «Ну, тогда…».

— «Подумай, друг мой. Не торопись» — напомнила я, разворачиваясь к все еще стоявшему неподалеку декану – «Ну, а пока мы разберемся с вами. И что же такого ароматного смогла раскопать наша доблестная десятая кентурия Пятой когорты?».

* * *

___________________________________________

[1] Очень популярный в прошлом способ заявить о своем произведении, к которому прибегали практически все авторы, от Шумахера до Пушкина и Булгакова.

[2] Забавный факт, о котором знают не все женщины – особенно те, что пренебрегают физическими упражнениями, почти гарантированно дающими подобный результат.

[3] Скраппи намекает на некоторые христианские обряды.

[4] Простейшее устройство для создания изображений, напоминающее фотоаппарат.

[5] Навоз крупного рогатого скота.

[6] Украшение в виде повязки или обруча, носимых на лбу или чуть выше.

[7] Уход за шерстью.

[8] Игра слов. «K.O.» — knockout, нокаут. Состояние оглушения, в котором боксер не может продолжать бой. В рассказе — аббревиатура, обозначающая лекарственное средство.

[9] Плакетка – металлическая или деревянная плашка на бутылочной пробке. Мюзле – металлическая или веревочная уздечка, удерживающая пробку в бутылке.

[10] Способ приема препарата наложением его на поверхность тела или отдельного органа.

[11] Во многих странах Нового и Старого света ученая степень сопровождается названием той науки, в которой она получена. «M.D.» — доктор медицины.

[12] Подробнее об этом можно узнать из милого блога https://askthevetpony.tumblr.com/.

[13] Кратковременный наркоз с помощью паров эфира. В разговорной речи – выведение из сознания с помощью удара по голове.

[14] Полное именование римлян состояло из личного имени, родового, и индивидуального прозвища: Гай из рода Юлиев по прозвищу Цезарь.

[15] Нагрудник.

[16] Раг вспоминает старинную латинскую поговорку «Aethiops non albescit» — эфиопа не обелить, прочно вошедшую в речь других европейских и ближневосточных народов, трансформировавшуюся в «Мавра не отстирать».

## Глава 13: "Соль наших ран" - часть вторая

— «Внимание… Их Высочества, принцессы Эквестрии!».

Громко стукнули копыта военных, вставших по стойке смирно. Зашелестели фраки и платья склонившихся в придворном поклоне гражданских. Диархи величественно прошествовали по алой дорожке, и уселись на тронах, милостиво оглядывая толпу. Все, как положено. Все, согласно древнему ритуалу.

«Мы, пони — существа коллективные, и лучше всего чувствуем себя в табунах. Находим Мы чрезвычайно утешительным различные традиции и ритуалы, ибо они сопутствуют сплочению подданных. Так в момент опасности жеребята льнут к матери, желая укрыться в ее объятьях от угроз этого огромного мира. Так же и подданные Наши возлагают надежды свои на правительниц, что способны держать их в спокойствии неведения об изменчивости окружающего их мира. Согласно все тем же традициям и ритуалам».

Шляпы и котелки; одежда, прикрывающая почти все тело – многое изменилось за этот год. Если в провинции пони все еще обходились минимумом одежды, то столичная мода шагнула вперед, и появляться на каких-либо мероприятиях совсем голышом было уже не принято. Только принцессы по-прежнему игнорировали тенденции моды, снова явившись своим подданным в своей первозданной, нагой красоте, но думаю, вряд ли у кого-нибудь возникла бы мысль осудить их за это.

«Или все же возникла?».

На этот раз, я стояла не на своем месте, где теперь красовался один из хранителей тела, и это не укрылось от глаз богатых и знатных бездельников, околачивавшихся возле трона. В этот день я была в гражданской одежде – если можно было так называть самодельную тогу, которую я соорудила из очередной занавески, «позаимствовав» ее с окна тех покоев, что когда-то приютили меня во дворце.

Интересно, и как только их еще не заняли?

— «Держать слово просит представитель Палаты Общин!».

Стоя в первых рядах, чуть в стороне, я вполуха слушала речи, которые толкали самые разные пони. Единороги и земнопони состязались в красноречии, предлагая совсем непонятные вещи, и советуя принцессе «снестись с одним хорошим можновладельцем из Глиммервуда, который имеет вход во дворец», то начиная нести какую-то дичь, вроде рекомендаций поклониться Каменному Трону подарками, умягчив сердце нового короля». Вот, мать их, политические гении! Гриндофт им что, туземный князек, или самозваный разбойник-барон из лесного кантона? Он им эти подарки в задницу засунет, придуркам! Но мало того – они еще и страну унизить хотят!

— «Что ж, ваши опасения понятны, мистер Оат. Но что, если эти меры не возымеют действия?».

Стреляя глазами по сторонам, я понемногу успокаивалась, один-единственный раз лишь воспрянув духом при мысли, что я, наконец, разобралась в происходившем. Перед моими глазами разворачивался самый обычный торг, в котором произносимые уверенным или озабоченным голосом фразы были лишь замаскированными предложениями, контрпредложениями, требованиями и обозначениями позиций, с которых влиятельные пони, определявшие политику королевства, не собирались сходить. По крайней мере, не получив чего-нибудь стоящего, и для того напросившиеся на этот прием. Меня покоробило, а потом и взбесило, когда я услышала, как один из единорогов «нового строя», как называли себя эти рыцари дорогих деловых костюмов и ручек с золотым или бриллиантовым пером, увязывал повторное голосование по персоне посла с принятием бюджета на будущий год, и продлением социальных гарантий для населения – распахнув глаза, я скрипела зубами, слушая гладкие, обтекаемые фразы, произносимые уверенным, вежливым голосом, и изо всех сил семафорила глазами стоявшему в одной из лоджий Графиту, призывая его взять на заметку этого умника с холеными чертами морды, и холодными глазами кабинетного тирана. Обрадовалась же я потому, что вдруг поняла, что разговор все больше и больше переходит в ту стадию, где мое имя уже не упоминалось, а назначение это было вполне вакантным, хотя я и никак не могла взять в толк, кого же именно хочет видеть на моем месте знать, а кого им попытается сосватать принцесса, пока…

Пока не прозвучало имя четвертого аликорна.

«Да она же хочет продвинуть на это место Твайлайт!».

Гвардейцы и хранители тела стояли вдоль стен, словно недвижимые статуи. В отличие от них, я была готова запрыгать от радости – я оставалась с семьей! Вместо того, чтобы лезть в пасть голодной мантикоре, любезно закрыв ее за собой, мне вновь была предоставлена роль ширмы, которая отвлекала на себя внимание «тяжелой артиллерии» оппозиции, и скрывала за собой истинные намерения двух принцесс. Быть может, даже похищение той горы серебра и сокровищ произошло лишь потому, что кому-то до печеночных колик было невыгодно, чтобы столь одиозная фигура вошла в большую политику. А может, просто кто-то решил, что мерзкая пятнистая оппортунистка набрала слишком большой вес. Финалом же должен был быть мой провал, отмена назначения, и новые приключения для фиолетовой принцессы, которую ее учительница выводила, таким образом, на мировую арену, преподав первый урок большой политики. Уверившись в этом, я успокоилась, и с благодушием сытого удава послеживала за бушующими в тронном зале страстями, скрывавшимися под флером вежливых фраз и фальшивых улыбок, мыслями вернувшись в казармы, где и впрямь требовался мой личный контроль.

— «Мы должны понять, могут ли пони служить дальше, а не ругаться» — заявила мне перед уходом капитан. Приблизившись к источнику шума, она отступила назад, и прикрыв платком нос, с отвращением затрясла головой, глядя на легионеров, перемазанных по уши в грязи – «По факту, мы на их стороне, Легат. И кстати, кто-то пытался нам доказать, что среди них нет ни грузчиков, ни разнорабочих?».

Что ж, тут удар попал в цель. О, как смеялись над нами гвардейцы, когда мы приучали друг друга и окружающих к практически полной автономности нашего маленького тогда еще подразделения; как хохотали над прививаемой новичкам мысли «легионер должен уметь делать все!». Как пародировали и подтрунивали над распределением ролей в каждой кентурии, каждом десятке, называя нас пекарями, носильщиками и лесорубами. И как вытягивались на привалах их морды, когда опускавшие на землю поклажу легионеры, подбадриваемые злобным рыком деканов и кентурионов, споро разбивали палатки, разводили костры, варили еду и устраивали проверку и починку общего снаряжения, не говоря уже о возводимых на нашем пути переправах и даже мостах. Pax Romana – Римский Миропорядок, когда каждый знает свою роль, позволяла нам приспосабливаться к любым условиям и приспосабливать их под себя, функционируя подобно хорошо смазанному механизму. Да, все это могли делать и они – но основной шок приходил уже после сражений, когда созданный, а точнее, воссозданный нами механизм начинал свою работу. Никаких построений, никаких смотров или рапортов – пока гвардия маялась дурью, демонстрируя офицерам свою доблесть и несгибаемость перед тяготами войны, легионеры трудились как пчелы, безо всяких приказов начиная розыск и доставку к медикам раненых, сбор и учет трофеев, взятие пленных, и сбор информации о количестве жертв с той и другой стороны. Они казались хлопотливыми муравьями, успевавшими сделать за короткое время столько, что бывалые гвардейцы лишь качали головами, глядя на появившийся словно из ниоткуда временный лагерь, ощетинившийся частоколом из копий, за которыми белели палатки, окутанные дымком полевых кухонь, над возведением которого все еще бились их подчиненные. Да, это было трудно – переломить себя, и не осесть на землю, тупо глядя на собственные копыта, перепачканные в земле и крови, заставляя себя делать предназначенное тебе дело. Трудно подняться, и выполнять возложенные на тебя обязанности, когда в голове еще слышен грохот боя, а копыта подрагивают от каждого громкого звука, словно хватаясь за невидимое копье. Смотреть перед собой, и не видеть происходящего – это было нормально, и я уже свыклась с безумными взглядами, которыми смотрели мы друг на друга после каждого тяжелого боя, после проведенных на марше дней и ночей. «Взгляд на 2000 ярдов» — расширенные зрачки глядели на тебя словно кусочки пустоты, как дыры в пространстве, за которыми не было ничего – лишь пустота. Пони, грифоны – все они исчезали, и на тебя смотрела пустая оболочка, двигавшаяся, словно автоматон. Но бесконечные, изматывающие тренировки делали свое дело, и каждый начинал двигаться, тяжело переставляя негнущиеся ноги, и делал порученное ему дело, слыша сорванный хрип командиров. В мирное время это превращалось в трудовые повинности на благо нашего общего дома – я бы первая переломала ноги тому, кто попробовал бы отправить нас на полевые работы, но безо всякого сомнения составляла примерный график дежурств, согласно которому самые провинившиеся дружно таскали дерьмо из сортиров, или прочищали старую, постоянно забивавшуюся канализацию, дерьмо из которой то и дело пыталось вырваться на свободу, и совершенно не в том направлении, о котором думали создатели этих труб.

— «Мы тут решили в трубе тросиком пошуровать» — вытирая копыта грязной тряпкой, оправдывался земнопони, залитый с ног до головы отходами, поступавшими в трубы из душевой. Сначала решив изобразить из себя тупого исполнителя, он заметил, что я не пытаюсь строить из себя утонченную даму, и совершенно спокойно смотрю на его залитую грязью тунику, не побрезговав спуститься в технический люк, обнаружившийся на углу одного из казарменных корпусов – «И обнаружили, что труба прогнила до дыр. Отец мой сантехником в нашем городке был, и я такие штуки с его помощью научился на раз определять. Сунули трос – а он как в колодец уходит. Значит, где-то дыра. Полезли, а там… Вот это».

— «Понимаю. Полезное дело знаешь, легионер. Прибавку к жалованию за профессию. Рэйн, запомнил?».

— «Сделаем».

— «И поручи кому-нибудь поинтересоваться, кто еще из наших чем полезным владеет. Небольшая прибавка не повредит. Если и вправду чем-то дельным занимаются».

— «Сделаем. Без проблем» — пегас обогнул меня, и осторожно вышел вперед, посветив фонариком вглубь темного зала – «А с этим что будем делать, командир? Мы ведь даже не знаем, кому это все принадлежит».

Находкой, о которой мы говорили, был канализационный коллектор, давным-давно отрезанный от остальной канализации при постройке новых карнизов, на которых расположились другие районы растущего города. Большое, в три этажа, помещение было заполнено мутной водой, под поверхностью которой, словно в отстойнике, скапливалась вонючая черная жижа, в то время как вода убегала через большую, перегороженную решеткой трубу в темные глубины горы. Стены и свод были сложены из гладких, плотно пригнанных друг к другу каменных блоков без малейшего следа раствора – лишь с самого верха, почти до самой воды, свисали корни какого-то дерева, пробившего себе путь через противостоявший времени монолит высокого купола.

— «Знаем, Рэйни. Еще как знаем» — вздохнув, я медленно двинулась по узкой дорожке, обходя по кругу шумевший резервуар, в котором бурлила, кипела вонючая грязь, низвергавшаяся в него из ржавых, прохудившихся труб. Остановившись возле решетки, я задумчиво ударила копытом по ржавым, крошащимся прутьям, и направилась в сторону выхода, задумчиво глядя на вонючие ручейки, барабанившие по моему крылу, вовремя развернутому над головой – «Это принадлежит нам».

— «Нам?!».

— «Конечно же. Принцесса отдала это место Легиону, и значит, теперь он владеет этим местом. А владение подразумевает определенное расстояние как вверх, так и вниз от земли».

— «Что-то я не помню такого в законах» — пробормотал жеребец, отстраняясь от пахучих капель, которые я стряхнула, вернувшись ко входу в коллектор – «А как далеко и глубоко, ты не помнишь?».

— «В законе, быть может, и не указано» — задумавшись, я вдруг поняла, что удачно подвернувшийся случай давал мне возможность занять всех тех, кто так чудесно проводил время, буяня и пьянствуя по возвращению в столицу. Ведь если дать им всем в копыта лопаты, и приказать копать оттуда, и до самого дальнего дуба… — «Но на самом деле, это расстояние определяется просто – сколько сможет новый владелец места захапать, и удержать. Понимаешь?».

— «Ээээ… Нет. Не совсем».

— «Ну и хорошо» — вздохнув, я обернулась, и снова оглядела огромное помещение. Это был, на самом деле, просто шикарный подарок, и если им распорядиться с умом, то можно было бы построить убежище, цистерну с запасом воды, а может, даже казармы для Ночных Стражей – вариантов была куча, но для этого, выражаясь и образно, и прямолинейно, следовало уже имевшуюся кучу убрать – «Рэйни, свистни там кому-нибудь из новых кентурионов, для кого я дела еще не нашла… Или даже привлеки эту троицу неразлучниц. Нужно вычистить этот коллектор, и забить ту трубу – не нравится мне, что оттуда может вылезти все, что угодно, если оно размерами меньше кареты. С другой стороны коридора, кажется, вход был нормальный? Его проверить, и привести в порядок».

— «Хорошо. А с трубами что делать будем?».

— «А вот это поручим нашему новому водопроводчику. Освободи его от хозяйственных работ, и пусть занимается трубами. В конце концов, мыться мы тоже должны».

«Вот так вот случай дает нам возможность. Почаще бы так!» — подумала я, оставив мыслями казармы, и вновь пытаясь сосредоточиться на приеме, гоня от себя видение подземного сооружения. Почему оно было найдено лишь сейчас? Сколько еще таких подземелий скрывается в теле горы? Кантерлот, как я знала, был построен не сразу, и за тысячу лет пони успели прогрызть достаточно проходов в теле старой горы – неудивительно, что часть из них была просто забыта. Время стирало из памяти вещи гораздо более значимые, чем подземный коллектор для сточных вод, но я все же решила попытаться узнать, не сохранилось ли данных о подобного рода местах, расположенных под столицей.

В конце концов, как я выяснила совершенно случайно, всему этому государству было гораздо больше, чем жалкая тысяча лет.

— «Вы считаете, что с нашей стороны была допущена ошибка, и создание нового вида войск не принесло запланированных результатов?».

— «Легион нужен нам, и он доказал свою эффективность. Но он дорого обходится стране. Как и Ночная Стража» — поспешил согласиться единорог, бросив колкий взгляд на вторую принцессу. Чуть расправив завитые крылья и прикрыв глаза, та застыла на троне, словно статуя древнего божества, хотя мне почему-то показалось, что Ее Высочество изволила сладко спать, периодически вздрагивая и просыпаясь при особенно громких голосах, раздававшихся под сводами тронного зала – «А ее предводительница – еще дороже. Ваше Высочество, налоговое бремя…».

— «Налоги. Мы должны… Увеличить налоги… Для богатых…» — пробормотала Повелительница Ночи, Звезд, и Остального. Громко потянув носом, она глубоко вздохнула, голова ее опустилась на грудь, и до присутствующих донеслось негромкое посапывание – «Бизнес… Контроль… Аудиторская проверка…».

— «Боюсь, что налоги и финансы не были запланированы к обсуждению на сегодняшней встрече» — с видимым сожалением ответила принцесса. Повернувшись к сестре, она улыбнулась, и с преувеличенной, на мой взгляд, заботливостью поправила на той диадему, почти свалившуюся с роскошной темной гривы, мерцавшей блестками звезд – «Однако, если вы настаиваете, я всегда готова дать отчет Сенату и Палате Общин о текущей ключевой ставке, и о ее запланированных изменениях, как и о всех расходах нашего Двора».

— «Нет-нет, Ваше Высочество! Я уверен, что это может подождать!» — тотчас же засуетился единорог. Он вновь покосился на спящую Луну, после чего понизил свой голос до едва слышимого, по-видимому, и в самом деле опасаясь разбудить младшую из двух правящих сестер, в голове которой крутились какие-то непонятные для меня, но явно пугавшие его идеи – «Я уверен, что до ежегодного финансового отчета ничего страшного не произойдет. Но поймите и нас – текущая политика государства в отношении такого большого количества вооруженных пони, находящихся в пределах нашей страны, давно себя исчерпала. А теперь, когда предводительница Легиона отправляется обратно в Грифус, кто может поручиться за безопасность трона?».

«Это ты меня в попытке узурпации власти обвинить хочешь, лошак?!».

— «Я думаю, что у вас есть какие-то предложения. Не так ли?».

— «Ваше Высочество, пони смирятся с тем выбором, который сделали вы, когда утвердили кандидатуру нового посла» — насторожившись, я стряхнула с себя блаженную одурь, и внимательно уставилась на этого коварного бизнес-пони. Вот так вот просто взять и отступить? Я не знала, что это могло обозначать в той сфере деятельности, в которой, по-видимому, он преуспел, но в тактическом отношении это означало, что противник почуял опасность окружения или разгрома… Или же получил от тебя то, что хотел – «Но забота о всеобщей безопасности требует от нас припасть к вашим ногам, и попросить назначить нового командующего Легионом. Временного, конечно же. До того момента, когда вернется его Легат».

«И если вернется» — послышалось мне в голосе проклятого политика-бизнесмена.

— «Пони есть плоть, кровь и разумение….» — пробормотала привалившаяся к боку Селестии Луна. Ее диадема все-таки съехала на одно ухо, в то время как другим она прижималась к плечу сестры, которую обняла, словно любимую подушку – «Он знает рок, но час ему не ведом...».

— «Что ж, это действительно мудрая мысль. Обещаю, что мы обдумаем ее вместе с моей царствующей сестрой» — благодарно кивнула Селестия, словно ее и в самом деле обрадовала данная мысль, в то время как мой желудок ухнул куда-то вниз, в область копыт. Диархи почти не общались со мной со времен той жаркой праздничной ночи, и я заподозрила, что это было совсем неспроста. Но все же, взглянув на принцессу, я постаралась отогнать от себя зловещие мысли, переключив внимание на новую фигуру, появившуюся в дверях тронного зала. Остановившись, она не торопилась двигаться вперед, давая собравшимся на прием пони вдоволь полюбоваться на свои массивные золотые накопытники и крошечную корону, в своей замысловатости больше похожую на миниатюрный шутовской колпак – «Что ж, если кандидатура посла была одобрена Сенатом и Палатой Общин, я приглашаю ее присоединиться к нам за вторым завтраком, на Глициниевой веранде».

Закрыв глаза, я глубоко вздохнула. Ну, вот и все – театр закончен, и получившие свое зрители и артисты покидают зал. И кто будет интересоваться при этом мнением одной неудачницы, попавшей под этот каток?

— «О, завтрак на веранде! С принцессами! Я готова отдаться последнему бедняку за одну только возможность быть приглашенной на завтрак с принцессами!» — простонал неподалеку кобылий голос. Зашуршали кринолины, застучали копыта, когда пони начали разворачиваться к ковровой дорожке, по которой важно следовал розовый аликорн, важно неся бремя своего достоинства – «Дорогой, ты должен сделать что-нибудь, чтобы я смогла увидеть эту встречу! Хотя бы одним глазком!».

— «А теперь, перейдем к международной политике» — обведя взглядом стадо шушукавшихся придворных, глазевших на гостью, которую, почему-то, так и не объявил растерянно метавшийся возле дверей мажордом. Мне показалось, что в голосе белой принцессы проскочило какое-то странное чувство, которое она постаралась вложить в самые обыкновенные, казалось бы, слова, и понадеялась, что мне никак не придется связываться с этой самой внешней политикой. Уж слишком свежи были мои воспоминания о встрече с послом этой далекой северной страны – с той самой незнакомкой, с которой я хотела бы обменяться парочкой хар-роших ударов мечом – «Мои добрые подданные, встречайте нашу новую гостью – принцессу Кристальной Империи, Ми Аморе Кадензу!».

* * *

Завтрак на Глициниевой веранде.

«Я бы отдалась распоследнему бедняку, чтобы хоть раз побывать на ее месте!» — вспомнила я слова той импозантной дамы, и усмехнулась, глядя на белоснежный киринский фарфор, почти невидимый на скатерти круглого стола, заслужив очередной, полный ревнивого превосходства взгляд от сидевшего напротив меня аликорна – «Вот уж действительно, что для одного хорошо, то другому…»[17].

Конечно же, я понимала, что завтрак сразу с тремя принцессами разом простым быть не может. Завтрак сразу с тремя принцессами, одна из которых являлась моим ментором, а другая наверняка много чего слышала о моих высказываниях по поводу ее персоны, произносимых на публике и в приватных беседах, по определению простым быть не мог. Не говоря уже про отсутствие проспавшей прием матери, сменившей свои крылья и рог на пыльную шкурку какой-то невзрачной земнопони, и резво ускакавшую тиранить вернувшихся из провинции внуков – мне показалось, что она собиралась самым тщательным образом убедиться, что под моим присмотром они набрались не слишком много вольнодумства и революционных идей, вроде прыжков по лужам, поедания немытых яблок, или отказа от освежающего дневного сна. Конечно, чем быстрее росли наши дети, тем более смышлеными они становились, и вскоре нам предстояло придумать что-то получше, чем разнообразные няньки с одинаковыми манерами и голосами, но до тех пор мне предстояло самостоятельно пытаться выгрестись из всего, что приготовила для меня ее царственная сестра, нарекшая себя моей новоявленной теткой. По зрелому размышлению, я пришла к выводу что автоматически получаемый мной титул племянницы был для меня абсолютно бессодержательным, и походил скорее на тавро[18], которым величавая кобылица пометила свою новую «добычу», тут же круто взяв ее в оборот. Так что получив приглашение на Малый завтрак, я преисполнилась уверенности, что Их Высочества, в приватной беседе, решили проверить, как хорошо понимает их новый посол стоявшие перед ним задачи, но очутившись на мягких подушках, с маниакальной симметрией разложенных вокруг ажурного столика, я начала подозревать, что основной причиной этой встречи было нечто другое.

Похоже, что переговоры уже начались, охотничьи собаки уже рвались со сворки – и я была отнюдь не среди тех, кто, надрываясь, рвал ременной поводок.

— «Будь так любезна, и передай повидло, тетушка Селестия» — голос розовой аликорны звучал с изысканной непринужденностью. Казалось, она была целиком посвящена нелегкому процессу изящного поглощения пищи, и сопутствующим ему благородным манерам, с которыми она осторожно, всего тремя ударами, разбила крошечной ложечкой верхушку яйца, добираясь до золотистого содержимого. В отличие от нее, Твайлайт целиком ушла в себя, задумчиво ковыряя йогурт, и почти не прислушиваясь к беседе, предпочитая бросать задумчивые взгляды то на меня, то на принцесс. Казалось она, как и я, ощущала себя не в своей тарелке, слушая тихие, приличествующие ситуации голоса старших богинь, но почему-то мне, как и ей, каждая вежливая фраза казалась свистом рассекающей воздух стали, с которым сталкивались невидимые рапиры из доброжелательных замечаний и просьб.

— «С удовольствием» — вспышка магии переместила вазочку с клюквенным вареньем ближе к розовой принцессе, несколькими плавными движениями ножа поместившей его на поджаренную палочку тоста. Я могла бы поклясться, что вазочка стояла строго посередине стола, и наверное могла бы это доказать, будь у меня самая завалящая линейка – но покосившись на Твайлайт, с несчастным видом передернувшуюся при хрусте тоста, решила прикусить язык, и попыталась изгнать из головы порожденное этим звуком видение ломающихся костей.

— «Как ты себя чувствуешь, Скраппи?» — голос принцессы был по-прежнему мягок и спокоен, как застывшее под палящим полуденным солнцем безмятежное, безбрежное поле, однако этот вопрос заставил сидевшего напротив меня аликорна вскинуть на меня пурпурные глаза, взгляд которых заставил меня передернуться. Уж больно они походили на глаза остальных аликорнов, сидевших справа и слева от меня за этим невысоким столом – «Ты хорошо спала?».

— «Неплохо, Ваше Высочество» — смиренно ответила я, расправляясь с последними каплями оставшегося на моем блюдечке йогурта. Малый завтрак принцесс в этот летний день состоял из сваренных всмятку яиц, свежих ягод, йогурта, манной каши с кленовым сиропом, и чая. Возможно, это что-то означало – недаром нахмурилась до невозможности розовая кобылица, узрев приближавшийся столик со снедью, торжественно вкаченный на веранду раздувавшимся от гордости и волнения слугой – «Поспала в поезде, немного подремала во время приема…».

— «Скраппи, во время приема полагается бодрствовать. Ты же знаешь» — несколько более нервно, чем обычно, вскинулась Твайлайт. Казалось, она была рада отвлечься от гнетущих ее мыслей, переключившись на так не вовремя проговорившуюся подопечную – «Я… Эммм… Уверена в том, что она не пропустила ничего важного. Ведь так?».

— «О, я уверена в этом» — кивнула белоснежная принцесса, не глядя на бывшую ученицу. Почему-то ее слова показались мне вербальным аналогом пожатия плечами, когда вопрос попросту не стоил ответа – «Так значит, все в порядке? Больше никаких кошмаров?».

— «Да, все замечательно. Никаких» — я раздраженно дернула плечом, призывая заткнуться открывшую было рот Твайлайт, которая явно собиралась начать заверять всех вокруг в том, что я только и делаю, что сижу в темной комнате, и жру пригоршни таблеток, запивая их физраствором. Похоже, она всерьез разнервничалась, хотя я не собиралась ее в этом винить – сама атмосфера, царившая на веранде, была похожа на лабиринт из стеклянных осколков, чьи острые грани были настолько тонки, что заметить их было возможно только тогда, когда они погружались в твое тело. Так твердо, как только могла, я посмотрела на разглядывавшую меня Селестию, и попыталась изобразить свою самую жизнерадостную и бесшабашную улыбку, ощущавшуюся как рваный разрез на плотной резиновой маске – «Я сплю, и вижу сны».

— «Ты ведь расскажешь мне о своих снах, верно?».

— «Ээээ… Обо всех?» — мои мысли рассыпались, подобно калейдоскопу. Родившийся под стук колес, полный чудовищного, вкрадчивого шороха – липкого, лишающего мыслей и сил, он был первым кошмаром подобного рода, что мучили меня когда-то, предсказывая гибель меня, или кого-либо из близких мне пони, и я не горела желанием вновь возвращаться к тем пахнущим хвоей пилюлям, что когда-то занимали весь ящик моего стола – «Ну… Не так давно мне приснилось, что мы с Графитом очутились на ромашковом лугу, и принялись валяться в траве, по самые уши испачкавшись в желтой пыльце, привлекая к себе целые тучи бабочек. Они так забавно щекотали мне спину, когда Графит сграбастал меня, и…».

— «Да, я верю, что этот сон был и вправду хорош» — мягко остановила меня аликорн, когда я сделала паузу для вдоха. Мне показалось, что этот родившийся с перепуга экспромт был моим спасением, и больше меня ни о чем спрашивать не будут, но… – «И все твои сны такие же радужные?».

«Она знает!» — промелькнуло у меня в голове. Там тотчас же стало тихо и звонко, словно в пустой комнате, из которой вынесли всю мебель. Даже зардевшиеся принцессы прекратили тихое веселье, и враз повернули ко мне ставшие серьезными морды, с которых медленно уходил смущенный румянец – «Она все знает! Но как?!».

Принцесса молчала, разглядывая меня из-под свесившейся на глаза пряди радужной гривы.

— «Тогда… В поезде… Мне приснился не очень хороший сон» — наконец, неохотно, выдавила я из себя, удостоившись одобрительного монаршего кивка. Это был приказ продолжать, и вздохнув, я снова двинулась вперед, выдавливая из себя слова, словно воду из сыра на глазах удивленного великана – «Вернее, совсем нехороший. Про Грифус. Там был король, и куча придворных бретеров. Он спросил меня про своего младшего сына, после чего его знать набросилась на нас, и… И я проснулась».

— «Мне это не кажется удивительным» — желчно усмехнулась розовая кобылица, с холодной иронией разглядывая мою скривившуюся мордочку – «Учитывая все, что эта пони успела натворить в грифоньей стране…».

— «Училась у лучших!» — зло огрызнулась я, с вызовом глядя на презрительно фыркнувшего аликорна. Всем – телом, манерами, поведением – она была гораздо моложе диархов, но если даже в Луне, при всей ее подростковой нескладности, иногда проскальзывавшей в движениях и фигуре синей принцессы, чувствовались зрелость и опыт, то эта принцесса напоминала мне скорее какого-то нувориша, выбившуюся в высший свет. Бизнес-леди, поднявшуюся из низов, и в процессе, превратившуюся в настоящую стерву, неустанно пытающуюся доказать остальным, насколько она лучше их – «В конце концов, именно ваш подвиг указал мне дорогу и подсказал, как нужно обращаться с правителями других государств, которые собираешься подмять под себя!».

— «Скраппи!» — пораженно воскликнула Твайлайт. В отличие от нее, сидевшая напротив Каденза лишь прищурилась, подняв со скатерти белоснежную салфетку. Казалось, она желала придушить меня этим кусочком плотного полотна – «Что ты такое говоришь?!».

— «А что? Разве я не права?» — решив развить успех, делано удивилась я, глядя на шокированную моими словами подругу – «Я внимательно слушала твой захватывающий рассказ о ваших приключениях. Находим себе королевство по вкусу – раз. Хватаем правителя страны – два. Убиваем правителя – три. Профит! Как видишь, я прилежная ученица, и пусть у меня все вышло гораздо топорнее, чем у Ее Высочества, я искренне старалась идти по ее следам. Пусть и не завоевав ничего для себя».

— «Так значит, это то, что ты ей рассказала, Твайлайт?» — пересилив себя, мелодично рассмеялась аликорн, вызвав своим змеиным смешком табун мурашек, пробежавших у меня по спине – «Как мило!».

— «Я не… Я все рассказывала не так!».

— «Естественно. Я просто поглядела на это со стороны» — постаравшись справиться со своей шкуркой, я взъерошила перья и нахохлилась, как попавший под дождь воробей, стараясь не встречаться глазами с розовым аликорном, салфетка которой превратилась в клубок тугих узелков. От этого взгляда у меня дрожали задние ноги, и что-то горячее настойчиво начинало проситься прочь из мочевого пузыря – «И не только я, между прочим. С точки зрения международного права, это был обычный переворот и убийство законного правителя. И после мне кидают упреки в неподобающем поведении? Я мне… Да я… Я не согласна с этим, Ваши Высочества!».

— «Это была моя страна!» — вот теперь в голосе Ее Высочества, принцессы Кристальной Империи, Ми Аморе Кадензы, послышался настоящих лед. Мне показалось, что я даже слышу тонкий перезвон хрустальных снежинок – таким холодом дохнуло на меня от взбешенной принцессы. Взбешенной, но изо всех сил старавшейся этого не показать – «Это было мое наследие! И я взяла его – по праву!».

— «Тогда почему вы критикуете то, как мы воевали?» — поток холода, которым потянуло от кристальной принцессы, прошелся по моим ногам, лизнув низ живота, тотчас же отозвавшийся тянущими позывами. Кажется, я заигралась, и мой глупый язык все же довел меня до крупных неприятностей – если, конечно, гнев одной из богинь этого мира считать неприятностями достаточно крупными, чтобы обратить на себя внимание одной мелкой, пятнистой, и не слишком умной пегаски – «Принцесса отдает нам приказы, и мы подчиняемся. Как умеем».

— «Что ж, я тоже слышала кое-что о том, что ты вытворяла в Грифусе. И не только» — зверски замучив салфетку, аликорн взяла себя в копыта, и вновь вернула себе непринужденный, но уже не звенящий показным дружелюбием тон. Сидевшая рядом Твайлайт выглядела испуганной и несчастной одновременно, пока я, не выдержав, не тронула ее сгибом крыла, короткой улыбкой призывая не кукситься, и доедать свои ягоды — «Эти оправдания позволяют тебе оставаться безнаказанной, но знай, что теперь все будет зависеть от тебя одной. Поглядим, как поможет тебе пустая бравада, или безумная наглость, доходящая до неприкрытого богохульства, выполнить это поручение».

— «Сделаю все, что могу» — вяло огрызнулась я, больше занятая попытками усмирить бунтующий мочевой пузырь, чем осмысленными попытками пикировки с сидевшим напротив аликорном. На мой взгляд, это выглядело не умнее, чем бодаться с прущим на тебя карьерным самосвалом, но даже испуганная, я продолжала огрызаться, надеясь, что мое назначение в Грифус все же отменят, и вновь отправят на какие-нибудь курсы перевоспитания, где я смогу вдоволь натетешкаться с детьми, не мучаясь кошмарами или воспоминаниями о днях, проведенных на севере материка – «Я уже принимала участие в одной дипломатической миссии на севере Камелу. Поэтому я сделаю все, что в моих силах, и буду надеяться, что это пойдет на пользу нашей стране. Ну, и порадует мою принцессу. Или хотя бы развеселит».

Вот так, ссучка. Туше!

— «Могу я узнать, почему ты так считаешь, Скраппи?» — если Селестия и уловила мою подначку, больше похожую на словесный апперкот, то не подала ни малейшего вида, в то время как розовая жевачкоподобная кобылица стиснула очередную салфетку. «Мою принцессу – но не тебя». Знай наших, узурпатор бубльгамный!

— «Ну, я верю, что вы осведомлены о том, что я не самая умная пони, Ваше Высочество» — с показным смирением ответила я, исподволь изучая скатерть. Увы, ничего, кроме тоста и варенья, на нем не оставалось, да и те находились на чужой половине стола. Прямо у копыт холодно глядевшей на меня кобылицы – «Поэтому если вы действительно решили послать в Грифус именно меня, то уже точно решили, чем я могу поразить этих клювастых можновладельцев. А может, мне будет отведена роль самого обычного пугала, или ширмы, за которой компетентные грифоны и пони смогут договориться друг с другом, пока я буду отвлекать на себя все внимание самых буйных представителей знати? В общем, я уверена, что вы все предусмотрели, Ваше Высочество».

— «Спасибо, Скраппи» — тепло улыбнулась мне белоснежная повелительница. Из-за моей спины неслышно появился слуга, забирая со стола оставшуюся посуду – «Мне очень приятно, что ты искренне веришь в мой опыт, который позволил бы нам с честью, и без потерь, выйти из сложившейся ситуации. Увы, политика – зверь сложный, и зачастую, уже спустя какое-то время, мы обнаруживаем, что совершили множество ошибок, часть которых привела к тому, что ситуация стала диаметрально противоположной. Например, если знати Грифуса все же удастся договориться, и посеять в умах сограждан мысль о реванше».

— «А… Они на это способны?».

— «По моим данным, да» — безмятежно ответствовала богиня, уделяя должное своей крошечной порции ягод, которую пробовала с грацией пресыщенного арабского жеребца самых благородных кровей.

— «Но… Что же тогда делать?» — я почувствовала себя так, словно на меня опрокинули ушат ледяной воды. Причем я была уверена, что это никак не связано с терзающим меня взглядом аликорном напротив – «Разве нельзя просто… Ну… Просто договориться? Кажется, грифоны и пони какое-то время даже были друзьями?».

— «Ваше Высочество, позвольте мне и моим друзьям разобраться с этим?» — тотчас же включилась в разговор четвертая принцесса. Услышав знакомые ключевые слова, Твайлайт встрепенулась, и моментально сделала стойку, словно охотничий пес, услышавший гулкий зов рога – «Уверена, что с магией дружбы на нашей стороне, мы справимся с поставленной перед нами задачей!».

— «Я согласна со своей золовкой, тетушка. Это дело для принцессы, а не простого слуги» — ну конечно же. Что еще могла сказать эта наглая узурпаторша? Наверняка, еще и брюликов отсыпала своей бывшей подопечной, по доброте душевной, лишь бы побольше мне насолить! – «Как мы уже слышали сегодня, ее деяния мог оценить любой, и даже при самом тщательном рассмотрении, среди них не замечалось даже зачатка дипломатических способностей. Эквестрии нужен мир с грифонами, верно? А не очередная война».

Принцесса молчала, задумчиво скользя взглядом по моей фигурке.

— «А можно мне тоже высказаться, Ваши Высочества? Откровенно, я имею в виду».

— «Безусловно» — кажется, Селестию позабавил этот вопрос – «Я никогда не просила ни одну из вас об ином».

— «Я… Я согласна с Их Высочествами» — запнувшись, я отвела взгляд, и слегка покраснела под удивленными взглядами двух из трех аликорнов – «Я думаю, что принцесса Твайлайт Спаркл Эквестрийская с легкостью решит все проблемы с грифонами. Она умна, настойчива, не привыкла отступать перед опасностью, а еще – у нее есть преданные друзья, как и она, несколько раз герои Эквестрии. Это же целая зондеркоманда! Они с легкостью договорятся с грифонами, зуб даю».

— «Правда?» — усмехнулась повелительница огромной страны, с интересом разглядывая ягоды на повисшей перед ней ложечке – «Тогда, должно быть, они с легкостью смогли бы собрать и перебросить войска на фронт. Взять под контроль огромную лесную страну. За несколько месяцев стать кумиром, символом для местных жителей, чьим именем нехорошие грифоны и пони пугали своих детей и друг друга. Разработали бы операцию по блокированию Короны с двух или трех направлений. Нанесли бы мощный, и главное, неожиданный удар оттуда, откуда их никто не ждал. Победили бы сошедшего с ума короля грифонов, попутно избавившись от перевертышей, и заручившись поддержкой тех, кого мы, при всем желании, не можем назвать нашими добрыми друзьями. Что ж, если все наши подданные обладают такими способностями, то я думаю, что Эквестрия может спать спокойно».

Я сидела, словно прибитая к полу здоровенным гвоздем. Проходя через мою макушку, он содрогался от каждой произнесенной фразы, обрушивавшейся на него подобно молоту, и все ниже пригибал меня к полу, заставляя бороться с непреодолимым желанием запищать, и юркнуть под стол. «Это что, все обо мне сейчас было сказано? Нет-нет-нет! Она ошибается! Все они ошибаются! Я совсем не такая!».

— «Это не правда!» — наконец, справившись с дыханием, выпалила я, и не удержавшись, спрятала мордочку в копытах, стараясь укрыться от ошарашенных взглядов сидевших рядом принцесс – «То есть, это не вся правда, Ваше Высочество. И вы это знаете!».

— «Действительно?».

— «Скраппи… Ты не права» — снисходительно улыбнулась Твайлайт, в свою очередь, подтолкнув меня своим завитым, кучерявым крылом, перья на котором были завиты по старой кантерлотской традиции. Я упорно не понимала, как она собиралась учиться летать, когда на ее крыльях красовалась эдакая тряхомундия — «Все эти годы, прошедшие с нашего знакомства, я все лучше узнавала тебя, и могу сказать, что ты очень смелая и преданная кобылка. Конечно, тебе есть еще над чем поработать, но я уверена, что с помощью друзей ты пройдешь все испытания в жизни».

— «Я… Я ужасная пони. Я делала много того, что мне стыдно вспоминать, и еще больше такого, от чего я просыпалась с криками каждую ночь. Я никакая не героиня, поверьте! Я просто пони, которая не умеет ничего другого, кроме как разрушать все вокруг себя. Я даже себя разрушала, пока, наконец, не дошла до того предела, за которым лежала лишь пустота, и только благодаря моим подругам я удержалась на самом краю. Ну, и еще благодаря хорошим врачам. Тем, которые приняли меня такой, какая я есть на самом деле, не уверяя при этом, что я – хорошая пони. Пожалуйста, пошлите Твайлайт – уж трижды героиня Эквестрии точно сможет разобраться с возникшими проблемами. Сейчас на Каменном троне восседает Килтус фон Гриндофт Третий, и с ним можно иметь дело. Главное – не считать себя умнее его. И не угрожать, ибо нечем. И не важничать – грифоны умеют это гораздо лучше. А еще они чувствуют фальшь, хотя не замечают…».

— «О, это очень важно, Скраппи! Не могла бы ты повторить с самого начала?» — откуда взялся свиток и большое перо, взмывшие в воздух рядом с младшей принцессой, я даже не представляла. Может, она прятала их в… Нет-нет-нет! Сдохни, мозг! Сдохни!

— «Думаю, для этого пришлось бы написать целую книгу, прежде чем ты полностью вникла бы в хитросплетения взаимоотношений благородных грифоньих семейств. Впрочем, я была бы только рада, ведь к концу этого произведения данный труд явно пошел бы Скраппи на пользу» — приятно улыбнулась всем Селестия, отчего мурашки на моем загривке устроили самый настоящий митинг с погромами и фейерверком – «Но что это за самоуничижение, Скраппи? Я уверена, что у тебя немало хороших черт, о которых только что упомянула Твайлайт. Разве ты не научилась ничему хорошему во время своих приключений?».

— «Пониманию своего места в жизни, быть может?» — улыбочка, которой одарила меня Ми Аморе, вполне подходила под определение «тошнотворной».

— «Разве же это приключения?» — я послала розовой грымзе самый убийственный взгляд из своего арсенала, который она элегантнейшим образом проигнорировала. Нет, эта нескладная рогатая фигура, которой было куда как далеко до ее наставниц, все еще вызывала у меня оторопь, переходившую в странную гадливость, однако внутри меня уже шевелился червячок нарастающей злобы – так обращаться с собой я могла бы позволить немногим пони, кого уважала сама, или чьи заслуги приводили меня в восхищение. И ни под один из этих критериев не подпадал розовый аликорн из далекой страны, как и я, проникнувший в чужое королевство, но в отличие от меня, совсем не для того, чтобы обезопасить других от угрозы порабощения — «Я просто беру разные штуки, и бью ими по чьей-нибудь голове. Ломаю разные штуки. Забираю разные штуки у тех, кому они больше не нужны. Я не спасаю Эквестрию, и не решаю проблемы других. Герой – это тот, кто делает другим хорошо. Решает их проблемы. Как Твайлайт, или ее подруги. Я же их только создаю. И почему-то всегда остаюсь голодной».

— «Голодной?» — неподдельно заинтересовалась Селестия, едва не заставив меня своим энтузиазмом нырнуть под низкий столик. Сидевшая напротив Каденза распахнула свои большие глаза, и с напряженным вниманием уставилась на меня, словно мои слова разбудили в ней память о чем-то, что она никак не могла позабыть – «Разве ты плохо ешь?».

— «Эээ... Нет-нет. Все хорошо» — неловко хихикнула я, сто раз за миг пожалев о том, что не успела прикусить свой глупый язык, и гадая, что же именно могло так заинтересовать этих бессмертных чудовищ – «Прошу прощения. Это началось после возвращения из Грифуса. Я наедаюсь, но все равно, все время, подспудно, ощущаю чувство несытости, и никак не могу потолстеть. Думаю, это последствия полугода, проведенного вдали от дома – вроде того, как пережившие голод и лишения, еще долго прячут сухари под подушку. Думаю, это пройдет».

— «Я уверена в этом. Но если нет, я хотела бы об этом узнать» — милостиво кивнула Селестия, бесшумно кладя ложечку на край розетки, и чопорно промакивая губы салфеткой. Она проделала все это настолько медленно, что я сразу же заподозрила, что провалила маленький экзамен, который она изволила дать своему новому послу. Как и то, что сделано это было нарочно, показательно, чтобы я смогла хоть немного приобщиться к изящным манерам, положенным настоящим эквестрийским послам – «Ты расскажешь мне об этом, не так ли?».

— «Конечно, Ваше Высочество!» — решив, что демонстрация покорности вполне сойдет за «хорошие манеры», я истово поклонилась, едва не разбив себе лоб об оказавшуюся довольно крепкой столешницу, и невольно бросила взгляд на нахохлившегося аликорна напротив – «Не беспокойтесь. Я уверена, что все пройдет».

«Это никогда не пройдет» — неслышно, без звука, произнесли розовые губы. Я оторопело уставилась в пурпурные глаза – теперь их обладательница глядела на меня с расчетливой неприязнью, ощущавшейся твердыми, холодными гранями рубина. В какие игры играли сидевшие вокруг меня аликорны? Какие силы сейчас вращались вокруг, сталкиваясь и разбегаясь в невидимом танце – невидимом для других? Идеально ухоженные тела, тяжеловесные украшения, могучие разумы — я вдруг ощутила себя деревенской простушкой, попавшей на званый вечер в блистательный особняк, и от этого ощущения отчуждения, что так мастерски, как оказалось, могла выразить одним только взглядом кристальная принцесса, пустота в моем животе вдруг взревела, с удвоенной силой набрасываясь на ни в чем не повинные ребра.

«Это никогда не закончится».

— «Впрочем, я не против продолжения завтрака» — поежившись, пробормотала я, с рычанием хватаясь за вазочку из-под ягод, которую уже утаскивал прочь расторопный слуга – «Гррррррр! Это мое! И я еще кушаю!».

— «Скраппи, мы же только что позавтракали» — с неловкостью и удивлением промямлила Твайлайт, оглядываясь на старших принцесс – «Может, ты съешь и мою порцию, если ты так сильно голодна?».

— «Завтрак? Ты назвала это завтраком?» — как можно жалобнее всхлипнула я, и прижав к груди маленькую стеклянную мисочку, грустно ее облизнула, вызвав усмешки на мордах принцесс – «Значит, мне суждено умереть голодной смертью. Твайли, это что, был весь завтрак?! Да это не тянет даже на самый захудалый перекусон!».

— «Я думаю, что принцесса Селестия позволит тебе остаться на обед…».

— «Ах, обед? Вот, значит, как?» — устав корчить из себя великосветскую львицу, коей я никогда не была, и надеюсь, никогда и не стану, я усмехнулась, и отложив в сторону розетку, принялась выцарапывать себя из-за стола – «Вот, значит, какие жадные нынче пошли принцессы? Ну, ладно же! Я пошла!».

— «Скраппи, ты позоришь меня перед принцессами!» — рассердившись, завозилась на своем месте Твайлайт. Она звякнула своим рогом, но я была готова к подобного рода мелким и подлым приемчикам коронованных угнетательниц, и решительно вырвала из ее телекинетического поля свое крыло – «Да что на тебя вдруг нашло?!».

— «Я голодная, вот что» — терпеливо ответила я, с задорной ухмылкой глядя на задумчиво щурившуюся Селестию – «И если в этом доме не собираются накормить бедную, голодную кобылку... То голодная кобылка сама найдет, где ее смогут накормить!».

— «О, я уверена, что мы сможем с этим разобраться» — улыбнулась белая принцесса. Игнорируя вытаращившуюся на нее Кадензу, она негромко хлопнула копытами, вызвав этим звуком оживленную суету возле ажурных дверей — «Думаю, в твоем уходе нет необходимости, Скраппи. Надеюсь, что наш шеф-повар сможет тебе угодить».

— «Правда? Посмотрим-посмотрим…» — увидев катившийся ко мне столик с обнадеживающего размера блюдами, прикрытыми большущими полусферами начищенных до зеркального блеска крышек, задумчиво протянула я, стараясь выглядеть неподкупным гурманом, заглянувшим в лишенный мишленовских звездочек[19] ресторан. Однако, долго сохранять строгое выражение на морде не получилось, и радостно заверещав, я ухватила прискорбно маленькую вилку, набрасываясь на поставленное передо мной блюдо.

— «Как некультурно, Скраппи» — прикрыв глаза копытом, сообщила покрасневшая за меня Твайлайт. Я лишь дружелюбно ухмыльнулась, и вновь накинулась на овощное ассорти, поминутно облизывая перепачкавшийся в чесночно-сливочном соусе, бежевый нос – «Тебе нужно сходить к доктору. Слышишь? Опять сходить, и теперь уже не к психиатру».

— «Я вижу твои намеки за несколько миль, Твайлайт. Я не беременна… Пока еще. Я просто до одурения голодная!».

— «Значит, «сокровищница дракона», тетушка?» — медленно повернувшись к Селестии, Ми Аморе Каденза с трудом оторвала взгляд от тонко нарезанных ломтиков хорошо прожаренного картофеля, сверкавших под тающими на них барашками сливочного масла, словно драгоценные слитки золота, скрывавших под собой рубины мелких, как горох, редисок, изумруды хрустких огурчиков и бриллианты прозрачных, непристойно обнаженных виноградин. Один из шедевров дворцовой кухни, порция которого стоила больше, чем мое жалование за месяц – «Все эти годы… Йогурт, пророщенные ростки, и дробленая пшеница…».

— «Какая гадость» — буквально заглотав все, что было в тарелке, фыркнула я, услышав о гастрономических пристрастиях розовой аликорны. Отставив в сторону тарелку, я протянула копыта за следующим блюдом – «Нет, конечно, если сидеть весь день на крупе ровно, то понятно, что только такая диета и может удержать этот самый круп от округления, но питаться так каждый день? Нет, мэм, на это я решительно согласиться не могу!».

— «Диета полезна!» — пискнула откуда-то сбоку Твайлайт. Ухмыльнувшись, я призвала своим взглядом сидевших напротив принцесс внимательно следить за процессом, после чего неожиданно для самой себя, ловко смешала в тарелке цукаты и взбитые сливки, облив их струей горячего шоколада, солидно побулькивавшего в маленьком глиняном чайничке, притаившемся на краю стального подноса. Сверху, не скупясь, сыпанула измельченных орехов, и полюбовавшись на свое произведение, окунула в него палочку тоста, медленно поворачивая ее своими копытами. Спустя несколько секунд угощение было готово, и я протянула получившееся блюдо подруге – «Переедание приводит к боле… Ох, Скраппи, я не могу! Я не… Погоди, оно с апельсином?».

— «Кажется, это засахаренные персики, груши, и кусочки арбуза» — с улыбкой опытной искусительницы, задумчиво ответила я, и так и эдак поворачивая хрусткую палочку перед носом бывшей единорожки – «Хотя, я думаю, ты права. Принцессам не пристало набрасываться на это теплое, хрустящее, сладкое лакомство. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли дробленую крупу и ростки».

— «О, Скраппи – это особый случай, Ми Аморе» — улыбнувшись, ответила Кадензе Селестия, с поистине царской непринужденностью подхватывая золотом своей магии длинную, хрусткую палочку тоста, со снайперской точностью запуская ее в шоколадно-кремовый мусс – «Что толку лишать кобылку столь маленькой радости, если покинув дворец, она тотчас же направится в казармы, где отобедает со своими сослуживцами… И я боюсь, что на обед у них была бы не только еда. Я не права?».

— «На службе не пьем!» — отрапортовала я, с неприкрытой насмешкой глядя на уставившегося на меня розового аликорна, по телу которого пробегали едва заметные судороги, возникавшие каждый раз, когда ее любимая золовка с блаженством закатывала глаза, наслаждаясь выхваченным у меня десертом. Кажется, она была готова удавить меня своими собственными копытами, и я чувствовала себя как нельзя хорошо, с нагловатой улыбочкой протягивая кристальной принцессе очередную хлебную палочку – «И другим не позволим. Ваше Высочество? Не соблаговолите?».

«Эй! Кто опять выключил свет?!».

* * *

Полянка, покрытая цветами – какая картина быть может более мирной? Пусть даже большими, с меня величиной. Соцветия которых образуют мясистые складки, напоминающие рот и глаза. И которые мелодично поют.

— «Вот так! Знай свое место, дрянь!».

— «Кейдэнс! Зачем? Почему?».

— «Манеры, Каденза».

Солнце печет. Цветы поют. Они поют без перерыва, не делая пауз для вдоха. Действительно, зачем цветам дышать? Это потеря полезного времени, и вместо дыхания, они поют. Не останавливаясь.

— «Я не знаю, не знаю, что на нее такое нашло! Я должна за нее извиниться. Мне кажется, что я не справляюсь. Что я не гожусь в наставники».

— «Не волнуйся, моя дорогая Твайлайт. Это возраст. Пока ее одногодки прилежно посещали школу, и краснея, обменивались первыми записками, она водила в атаку войска, и оплакивала павших в бою. Это не могло на ней не отразиться. Не волнуйся – ей нужен именно такой ментор, как ты. Не липкий, как смола, опекун, а наставница и подруга. Скоро, скоро придет твое время».

— «Но что, если я не справлюсь? Она… Она начинает меня пугать».

— «Терпение, моя дорогая. Выдержка, и терпение».

Незамысловатая мелодия. Незамысловатые мысли. Теплая, немного влажная трава под моим животом – так приятно валяться на выпасе, отгоняя хвостом надоедливую мошкару и слепней. Если бы не эти подсолнухи, с их жесткими, несъедобными листьями, и противными голосами, день можно было бы назвать изумительным.

— «Да, тетушка… Этого я не ожидала. Но подозревала. А теперь — знаю точно! Теперь я поняла, что мое терпение того стоило. Это поистине удивительно! Но как… Как тебе это удалось?!».

— «Тебе еще предстоит научиться не недооценивать меня, Ми Аморе. И ты будешь молчать обо всем этом. Ведь так? А Твайлайт не будет задавать излишних вопросов».

— «О, мне предстоит подумать об этом, милая тетушка».

— «Подумай, моя дорогая. Хорошенько подумай. А тем временем, постарайся – она должна думать, что просто заснула за завтраком. Из-за длинной дороги, я полагаю».

Густая трава. Влажная земля, рыхлая после прошедшего ночью дождя. Яркое солнце отражается в лужах, блестя, словно трензель, металлом холодящий мой рот. Привязь крепка, иначе я давно бы ушла – подальше от этого подсолнечного поля. В низину, к реке, где не так злобствует мошкара, боящаяся водной прохлады. Куда не доносится эта проклятая песня, от которой так болит голова.

— «Она… Она сопротивляется мне!».

— «Я надеюсь на тебя, Ми Аморе. В конце концов, содеянное должно исправить, не так ли?».

— «Теперь я Кейдэнс, тетушка. КейдЭнс!».

— «Хоть Кейдэнс назови себя, хоть нет…».

— «Ты всегда меня недооценивала! Всегда придерживала!».

— «Всего лишь? и это ли причина твоего гнева?».

— «Нет, есть еще кое-что! Мне ни разу не перепадали все эти яства, которые ела она!».

Яркий луч солнца пробил набежавшую тучку, и больно хлестнул по глазам, заставляя меня жмуриться, и недовольно прянуть ушами. Песня подсолнухов выворачивала мою голову наизнанку. Приятная мелодия превратилась в изощренную пытку. Поднявшись, я коротко застонала, и не открывая глаз, сильно дернула за веревку, ощущая скрежет трензеля по зубам. Потом еще раз. И еще. Почему эта песня не прекратится? Почему так болит голова?

— «Все. Я сделала все, что было в моих силах».

— «Надеюсь, моя дорогая, надеюсь».

— «Я уже не юная кобылка на твоем попечении, тетушка! Не нужно возлагать на меня ответственность за ЭТО... За твоего мелкого ручного монстра! Ох, прости, Твайлайт. Я не хотела тебя обидеть. Я просто раздражена поведением твоей подруги, только и всего. Когда она проснется, то будет чувствовать себя хорошо… По большей части, как я надеюсь. И нет, я на нее не сержусь. Уже не сержусь. Хотя было бы для чего стараться…».

— «Но ты постараешься, Ми Аморе. Ты всегда была умной и воспитанной кобылкой, пусть даже и с несколько экстравагантными застольными манерами в отношении каши. Но, в отличие от тебя, я все еще помню одну важную вещь, о которой не рискнула бы забыть, даже в пылу такой маленькой, казалось бы, ссоры с обычной, казалось бы, кобылкой».

— «Оу? И какую же? Просвети меня, тетушка».

— «У МОЕЙ СЕСТРЫ ДО СИХ ПОР НЕТ СВОЕГО КОРОЛЕВСТВА».

Обрывки фраз, словно крылья бабочек, ударили меня по векам, заставляя открыть глаза. Резко вскочив, я ударилась головой обо что-то твердое, и отлетела назад. Хорошо, вторая попытка… На этот раз удар получился слабее, но преграда, стоявшая между мной и свободой, снова швырнула меня вниз, загудев от соприкосновения с моей головой. Боли не было, но я четко ощущала какую-то неправильность в мире вокруг, или во мне самой. Так ощущал бы себя накачанный гелием шарик, тщетно дергая за веревочку на ласковом летнем ветру.

— «Обычно для того, чтобы осознать ошибочность своих поступков, большинству живых существ требуется набить шишку-другую» — раздался откуда-то сверху и со стороны знакомый благожелательный голос. Он, или похожий на него, еще гремел у меня в ушах раскатами Кантерлотского Гласа, удалявшимся эхом перекатываясь под сводами черепушки, хотя после стольких ударов я не могла бы поклясться, что это не просто отзвук чарующей пустоты, по словам умных пони, обычно царящей у меня в голове – «И очень редко встречаешь тех, кому это, похоже, попросту нравится. Как, например, якам».

— «Я не як» — задумчиво сообщила я невидимой собеседнице, разглядывая нависавший надо мной столик, и потирая копытом ушибленный лоб. Удар был настолько силен, что я даже заработала небольшую гематому, пронзившую меня остренькой болью, когда копыто прошлось по тому местечку под челкой, где располагалась приметная вмятинка, оставшаяся мне на память об одном страшном дне – «Просто я не очень умная пони. И почему, кстати, я тут?».

— «Когда ты осела и сползла под стол, я решила, что в этой ситуации тебе будет лучше просто полежать» — кристально ясная, бронебойная логика ответа потрясла меня настолько, что я еще несколько минут просто валялась на мягкой подушке, так и эдак перекатывая в голове слова белоснежной принцессы. Нет, я, конечно, чувствовала во всем этом какой-то подвох. Всегда должен был быть какой-то подвох. Вот если бы его не было… – «Но раз ты все же проснулась, то я предлагаю тебе присоединиться ко мне за этим столом, а не под ним. Пусть мода на упаднические единорожьи пиры и отживает свое, я все же уверена, что ты была бы почетным гостем на любой из таких вечеринок».

— «Ага. Я такая» — решив додумать свою увлекательную мысль позже, хрюкнула я, проследив глазами за выходившим с веранды пони, толкавшими перед собой тележку с мятыми простынями. Последнюю бросила Грасс, с непонятной озабоченностью сверлившая меня своими глазами весь путь до дверей, но в тот момент меня больше интересовала неприятно скрипевшая шерсть и странный запах, исходивший от моего тела – «Ааа… Что тут, собственно говоря, произошло?».

— «Для начала, мне хотелось бы узнать, что именно ты помнишь» — убедившись, что все пони вышли, я постаралась как можно быстрее принять приличествующую ситуации позу, и изо всех сил стараясь не морщиться от хруста влажной шерсти, скользившей по ткани подушек. Похоже, что завтрак уже закончился, и сидевшая напротив Селестия была одна. Чашки, тарелки, и даже скатерть были убраны со стола, и их место заняли какие-то свитки, соседствующие со здоровенной белой чашкой, темное содержимое которой наполняло веранду горько-сладким запахом настоящего кофе со специями. Ее грубые, толстые стенки, покрытые простецкой пожелтевшей глазурью, настолько не вязались с утонченной и древней принцессой, что задумчиво разглядывавший меня аликорн успел несколько раз приложиться к пузатому вместилищу кофейного аромата прежде, чем я догадалась закрыть глупо раззявленный рот, и поклонившись, покаянно уставиться на полированную столешницу, скрытый под лаком орнамент которой вдруг показался мне захватывающе интересным.

Селестия терпеливо ждала.

— «Ну… Я помню…» — промямлила я, когда затянувшееся молчание стало совсем уже неприличным – «Я сидела за столом. Делала шоколадный десерт…».

Огромные пурпурные глаза показались мне необыкновенно огромными, когда поднявшийся из-за стола аликорн навис надо мной, заставив выронить приготовленное угощение.

— «Потом… Потом стало очень тихо… Словно кто-то в уши вату затолкал».

Мир вокруг меня замер, сузившись до размера открытки. Боковое зрение пропало, вытесняемое разноцветными всполохами, похожими на помехи. Их становилось все больше и больше, в то время как мое тело слабело, понемногу отваливаясь от стола.

— «Кажется, мне захотелось спать. Какая-то песенка все время крутилась у меня в голове…».

Задыхаясь, я бесцельно скоблила копытами скатерть, с грохотом переворачиваемой посуды упав возле стола. Моя голова с глухим стуком ударилась о каменный пол.

— «Вот, в общем-то, и все».

Зрение понемногу уплывало. Рябь застилала глаза, складываясь в движущиеся цветные картинки, полные улыбающихся, поющих цветов. Что-то горячее потекло по задним ногам, расслабляя напряженный живот, а дыхание становилось все реже и реже.

— «Это… Это ведь из-за перенапряжения, так? Длинная дорога, наверное. Почти сутки в пути… И почему закрыли ту, старую ветку до Кантерлота?».

— «Эквестрия разрастается. Эти земли слишком плодородны для того, чтобы отдавать их под одну-единственную ветку старой железной дороги».

— «Что ж, значит, скоро у нашего городка появятся соседи…» — вымученно ухмыльнулась я, с показной бодростью махнув копытом в сторону ажурных дверей балкона, через которые в комнату лился ослепительный солнечный свет – «Дерпи будет рада».

— «Она всегда рада новым друзьям» — ответила принцесса. При упоминании тайной любимицы, ее голос потеплел. Я? Я же с трудом выдавила из себя улыбку, слепо глядя на свое отражение, неверными мазками проступавшее на поверхности идеально гладкого стола. Чужие голоса звучали у меня в голове, заставляя шкурку на животе подергиваться, а копыта мелко трястись, когда очередной испуганный, раздраженный, или полный внутренней силы голос произносил непонятные слова, полные скрытого от меня смысла. Они были знакомы, и в то же время, звучали настолько чуждо, что я вздрагивала каждый раз, когда сила их слов заставляла замолкнуть даже глупую песенку, все звучавшую и звучавшую у меня в голове.

— «We are such happy flowers. We will now sing for hours» — содрогнувшись от отвращения, пробормотала я. Незамысловатый мотив все звучал и звучал у меня в голове – глупый, раздражающий, он позволял заглушить голоса, бившиеся в моем мозгу. Раз за разом они повторяли одни и те же фразы, заканчиваясь угрожающим рокотанием Кантерлотского Гласа, заставляя меня все ниже и ниже склоняться над столом, прижимая копыта к ушам – «Aren't we unbearably cute? Watch me solo on jazz flute!».

— «Скраппи».

— «We are such happy flowers…».

— «Пей» — мой нос содрогнулся, получив убойный заряд кофейного запаха, и не успела я убрать копыта от ушей, чтобы оттолкнуть этот кошмар любого диетолога, как мой рот уже наполнился обжигающе горячей горечью черного кофе. Ежом прокатившись по моему пищеводу, оно ухнуло куда-то в живот, подготавливая плацдарм для следующего глотка – не обращая внимания на панические взбулькивания, принцесса плотно прижимала чашку к моему рту, заставляя захлебываться горячей, черной жижей, похожей на жидкий асфальт. Каждый глоток был похож на пытку, но с каждым глотком утихала песенка у меня в голове; отдалялись, и замолкали спорившие между собой голоса. Наконец, карающая посудина наклонилась, исходя последними каплями черной крови, и отлетела прочь, оставляя меня в одиночестве кашлять и отплевываться, лежа на холодной, равнодушной поверхности стола.

— «Это ведь… Не… Усталость?» — умудрилась прохрипеть я между вздохами, перемежающимися заливистым кашлем. Селестия молча разглядывала меня, словно увидев впервые, и я первая отвела слезившиеся глаза, бессильно откинувшись на горку подушек, невесть как очутившихся у меня за спиной.

Я была уверена, что их там не было всего минуту назад.

— «Я все-таки… Доигралась?».

— «Можно сказать и так» — задумчиво проговорила принцесса, опуская глаза на лежавший перед ней документ. Солнечные лучи, падавшие сквозь легкие, невесомые занавеси, казались мне столбами ледяного света, от которого моя шкурка покрылась самым настоящим инеем – «Что думаешь делать?».

— «Я… Я хотела бы извиниться» — бросив взгляд на горку свитков, я снова подняла голову, пытаясь перехватить взгляд сидевшей напротив принцессы. Смотреть куда-либо еще я уже не могла, ощущая, что стоит мне только отвести взгляд от этих лавандовых глаз – как я снова начну раскачиваться, прижимая копыта к ушам в попытке заткнуть их, и больше не слышать этого заунывного напева – «Это все моя вина. Хотя я и не помню, что случилось, но, наверное, я не удержалась, и подергала мантикору за усы. Простите, что подвела вас, Ваше Высо…».

— «Мы здесь одни, Скраппи» — на этот раз в голосе Селестии не было привычного сочувствия и тепла, которым она одаривала всех без исключения, будь то министр или истопник – «И что же будет после того, как ты попросишь прощения?».

— «Я буду готова искупить свою вину любым способом. Любым» — выражение морды белоснежного аликорна почти не изменилось. Почти – только дрогнули, и чуть опустились выражением скрытого недовольства уголки ее губ – «На ва… На твое усмотрение».

— «И?».

— «Те… Тетушка» — слово терзало обожженное небо не хуже черного кипятка.

— «Уже лучше».

Очередная пауза. Мы словно собирались с мыслями перед тяжелым разговором, который мог бы разбить всю мою жизнь, но в отличие от расслабленно листавшей бумаги богини, я была уверена в том, что пыталась не собрать, а выкинуть из головы любое подобие мыслей, и вновь вернуться к той оглушительной тишине, что воцарилась в ней после противного, горького пойла.

Я все еще не была уверена, хочется ли мне потребовать законодательно запретить подобного рода напитки, или же поточнее узнать рецепт.

— «Видишь ли, Скраппи, пришла пора, наконец, нам решить, что же мне с тобой делать» — задумчиво проговорила Селестия, отвлекаясь, наконец, от бумаг. Она тасовала их как игральные карты, сдвигая, складывая, и перекладывая с места на место, будто разыгрывая перед собой какой-то громоздкий пасьянс[20] – «Твое положение при дворе становится все более и более двусмысленным, и я опасаюсь, что мы можем наделать множество серьезных ошибок, выкопав под собой яму своими же собственными копытами».

— «Но я не ищу положения при дворе!».

— «Не ищешь» — согласилась принцесса. Еще один лист передвинулся в сторону. Еще одна судьба скоро должна была измениться – «Но наш мир, наше общество таково, что это место, неизбежно, само находит тебя. Если, конечно, ты хоть что-нибудь из себя представляешь. Это политика, моя дорогая, и она, по меткому выражению Луны, чем-то похожа на блох».

Я была уверена, что она говорила это про что-то другое, но сочла за лучшее покорно склонив голову, промолчать.

— «Я рассмотрела множество вариантов и возможностей, Скраппи» — наконец, удовлетворившись получившимся натюрмортом из опустевшей кружки, чернильницы и кипы бумаг, принцесса оставила свою головоломку, и внимательно поглядела на меня поверх крошечной вазочки с букетиком белоснежных цветов, сиротливо стоявшей в центре стола – «И с грустью должна отметить, что мне пришлось отвергнуть большую их часть. Но я уверена в том, что тебе нужно повзрослеть, Скраппи, и этот период будет трудным и сложным – как и у любого подростка».

Вот так. Общаться намеками, недомолвками и незначительными на первый взгляд фразами, полными глубокого смысла для того, кто посвящен – не новое изобретение. Сталлионград, Твердыня, Ядро – и закуток, превращенный в кабинет, в столе которого осталась лежать папка с бумагами, одна из которых несла на себе дату рождения крошечного пятнистого жеребенка. Всего одна фраза заменила тысячу слов, сотню признаний, и десятки извинений, которые никогда бы не прозвучали из уст белоснежной богини. Да, она была той, кто меня создала. Да, она знала все, в чем, когда-то, уже успел убедиться Древний. И она собиралась продолжить свой проект, прервавшийся на несколько долгих, бурных лет, промелькнувших перед моими глазами как единый миг.

— «Я хочу, чтобы ты стала секретарем Лунного Двора, Скраппи» — продолжила тем временем Селестия. Ее глаза внимательно разглядывали мою мордочку и все мое тело, наверняка читая меня, словно открытую книгу – «Я полагаю, что для кобылки твоего положения это будет настоящим взлетом в карьере. Безусловно, перед этим тебе предстоит пройти серию специальных заданий, во время которых будут оценены уже имеющиеся у тебя навыки и составлен план по обучению тому, что пригодится тебе в будущем, но я уверена, что ты с этим справишься. Ведь так?».

— «Как прикажете, Ваше Высочество» — ни стеснения в груди. Ни перехваченного от ярости голоса. Ни слез. Все осталось где-то там, в лучах холодного света, падавшего из проема между колонн, за которым шуршит летний ветер. Вот бы взять, и улететь вместе с ним!

— «Означает ли это, что я вновь смещена с должности Легата Эквестрийского Легиона?».

— «Увы, Скраппи, в данный момент Эквестрия не нуждается в еще одном генерале. Опять же, ты еще не продемонстрировала ответственности и зрелости, потребных для этого звания».

— «Как прикажете, Ваше Высочество».

На Глициниевой веранде вновь установилась тишина. Не хрупкая, но похожая больше на неподвластный времени лед.

— «И это все?» — вновь осведомилась Селестия. Я ответила непонимающим взглядом собаки, от которой просят слишком многого – купить в магазине хурму, написать программу на Бейсике или Фортране[21], или хотя бы не пускать слюни в хозяйские тапки – «Скажи мне, Скраппи, ты все еще принимаешь прописанные тебе таблетки?».

— «Конечно» — после всего, что случилось, я могла бы забыть поесть, дорогу в родной Понивилль, но никак не про баночки с пилюлями, с запасом положенные в мой рюкзачок заботливой мисс Лаймстоун – «Не пропускаю ни одной».

— «И взяла их с собой, я полагаю?».

— «Д-да…» — мне решительно перестало нравиться, куда шел разговор.

— «Я хочу, чтобы ты перестала это делать» — твердо сказала принцесса, устремив на меня испытующий взор. Похоже, Ее Высочество решили сбросить маску всеблагой, всепонимающей матери всех пони, и явить мне другую грань своей личности – маску строгой, требовательной тетки, в отсутствие матери, решившей взвалить на себя груз воспитания бедной племянницы, явившейся из глухой провинции к порогу ее дома. Кажется, в нечто похожее вляпалась когда-то одна моя подруга, по настоянию родственников, поехавшая в далекий Мейнхеттен, но я была уверена, что в ее рассказе она была принята с гораздо большим радушием – «Я хочу, чтобы ты перестала писать тому психиатру. Я хочу увидеть перед собою прежнюю Скраппи Раг!».

— «Но я…».

— «Ты начала меняться после того, как вернулась из лечебницы Виллоу» — вздохнув, Селестия прикрыла глаза. Голос ее звучал непривычно напряженно, и если бы я не зрела ее воочию, перед собой, то решила бы, что принцесса на самом деле больна – «Прошлая Скраппи не вылезла бы так просто из-под стола – она бы сперва осмотрелась. Прошлая Скраппи попыталась бы спорить со мной, или упрямо канючить, пока не добилась бы от меня очередного послабления. Ведь так?».

Я молчала, не зная, что и сказать.

— «Прошлая Скраппи не стала бы обещать извиниться перед унизившей ее. Она бы долго орала, угрожая…» — лист бумаги поднялся со стола, посверкивая золотом подковки-печати, и завис перед глазами принцессы – «Секундочку… Да, вот оно – «…глаза через нос высосать, и придатки на нос намотать». Я верно процитировала твои самые часто употребляемые угрозы?».

— «Д-да, но…».

— «Скраппи» — наконец, маска строгой Тетушки дала трещину. Поднявшись, принцесса присела к столу, обняв меня белоснежным крылом. Пахнувший из-под него запах трав показался мне вдруг вонью разверзнувшейся могилы – «То, что ты ощущаешь – пройдет. Это последствие того, что ты назвала «дерганьем за усы мантикоры». Поверь. Я бы хотела, чтобы это событие не слишком повлияло на тебя в столь ответственный момент твоего становления, но… Судьба идет своим путем. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними».

Вот уж не знала, что в Ядре можно заниматься и чтением классиков, а не только составлением стен из кофейных кружек, и зловещими планами по затираниванию несчастной кобылки.

— «Овидий»[22].

— «Быть может» — чуть дернула крылом Селестия, использовав это движение вместо пожатия плечами. Я вдруг почувствовала где-то внутри неверную, смутную тень раздражения при мысли о том, что она все время использует такие вот обтекаемые, округлые формулировки, похожие на камешки, обкатанные бурливой водой. Нет, чтобы сказать просто «Да», или «Нет»!

— «Что ж, вижу, что ты понемногу приходишь в себя. Хорошо» — похоже, ни одно мое движение, ни одна моя мысль не оставалась без внимания. Пока я была рядом с ней, даже моя голова, вместе с ее содержимым, были в опасности рядом с этой кобылицей – «Полагаю, тебе стоит задержаться в Кантерлоте еще на несколько дней. И я имею в виду не вашу общую комнатку в казармах, а дворец. Ты еще не забыла, что у тебя есть свои покои?».

— «Ну… Грасс говорила что-то о том, что они пока просто не заняты…» — промямлила я, рискнув выглянуть из-под крыла аликорна – «Может, просто потому, что они находятся в старой части дворца? Мы вроде бы хорошо пошалили там с Луной несколько лет назад».

— «И ты думаешь, это стало бы препятствием для тех, кто готов на любые жертвы и преступления, чтобы оказаться в королевских покоях?» — усмехнулась принцесса. Заметив мой взгляд, упавший на разложенные по столу бумаги, она звякнула рогом, и перенесла всю эту мышеядь подальше, на другой конец стола. Впрочем, это не удержало меня от того, чтобы запомнить свернувшиеся в свитки листочки, чтобы потом разобраться с ними вплотную. Есть, знаете ли, у принцессы такая милая комната со стеллажами и крепкой решеткой, которая должна была удержать кого-нибудь вроде меня от проникновения в Тайную Комнату.

«Странное название, если подумать. Ведь если ты хочешь что-нибудь спрятать, делать это нужно где-нибудь на виду, а не в месте, которое буквально кричит «Открой меня! Тут есть дофига всего интересненького!». Вон, даже Твайлайт это не удержало от того, чтобы проникнуть в это хранилище свитков за своим первым запрещенным заклинанием».

— «Пусть большинство находит их достаточно мрачными, я думаю, вряд ли это стало бы препятствием для знатного гостя».

— «А по-моему, они… Спокойные» — прикрыв на секунду глаза, я вспомнила темно-синие драпировки, в свете большой, разлапистой люстры обретавшие фиолетовый цвет; благородное темное дерево стеновых панелей, широкую кровать с балдахином, и темный, пушистый ковер. Время от времени интерьер освежался, и мне чем-то понравился тот темно-зеленый цвет, в который погрузил его неизвестный дворцовый стилист, но сердцу моему был милее тот вариант, который встретил меня когда-то давным-давно, после крушения поезда, упавшего с моей помощью с Большого Кантерлотского каскада – «В них очень тихо. И спокойно. И даже ванная есть».

— «Значит, решено. Ты можешь оставаться в них столько, сколько захочешь, и думаю, что там тебя уже ждут. Отдыхай, собирай все потребное для длинной дороги, и будь готова отправиться в путь» — заключила Селестия, убирая с меня свое крыло. На этот раз запах был не столь неприятным, как раньше, из чего я сделала вывод, что я понемногу прихожу в норму. Ну, по крайней мере, как можно быть в норме после того, что с тобой сделал разгневанный аликорн – «Вместе со всей своей семьей, конечно».

— «Чееевоооо?!» — вырвавшийся из меня вопль, кажется, был слышен по всему крылу дворца, а не только на веранде и маленьком парке, расположенный где-то внизу, за колоннами и балконом – «Нет! Нет-нет-нет! Никогда! Ни-ког-да!».

— «Могу я узнать причину столь бурного и громкого отказа?» — поинтересовалась принцесса, глядя на мою тяжело пыхтевшую тушку, стоявшую перед ней посреди разбросанных подушек – «Хотя признаться, твоя реакция мне по душе».

— «Я… Меня… Вы…» — наконец, справившись с собой, я плюхнулась на прохладный каменный пол, и громко топнула копытом, радуясь в глубине души ощущению, что что-то ворохнулось в глубине души, вырывая из холодной апатии, похожей на проклятый хрусталь – «Ты отправила меня к грифонам, на верную смерть? Что ж, отлично. Я подчиняюсь. Но зачем бросать в мясорубку детей?!».

— «Это звучит довольно безумно даже для тебя, Скраппи» — если она и была возмущена моим вызывающим тоном, то никак этого не показала. Но увы, теперь я на собственной шкуре познала, что такое неудовольствие этих могучих существ. Однако, в этот миг, это меня бы не остановило, ведь речь шла о моих жеребятах и муже – «Я посылаю тебя как посла, а не как жертву на заклание этим любителям стали и рыбы. Откуда взялись эти мысли, позволь-ка спросить?».

— «Я знаю! Я просто это знаю» — уже спокойнее ответила я. Ты говорила, что я не способна учиться, Твайлайт? Что ж, ты могла бы гордиться мной в этот момент, ведь две трепки от аликорнов за раз – это было бы чересчур даже для твоей глупой подруги – «Просто… Просто знаю».

— «Это был сон?» — с каким-то жутким пониманием поинтересовалась принцесса, от которой вряд ли укрылось, как вздрогнула я от ее слов – «Понятно, понятно… И что же тебе снилось? Пожалуйста, расскажи. И на этот раз – без вранья».

— «Я… Встреча с Гриндофтом» — через силу выдавила я, опуская глаза. Жуть, пережитая в том сновидении, вновь и вновь возвращалась ко мне, дымкой скользя на грани сознания, заставляя переживать вновь и вновь этот ужасный момент. Успел бы спастись муж? Смог бы вытащить жеребят? Или в магии, дарованной Госпожой, были свои ограничения? Тогда мое самопожертвование было бы напрасным, и на моих копытах осталась бы кровь не только врагов, но и друзей. Семьи. Этого допустить я не могла. Повинуясь приглашающему жесту, я рассказала о том, что видела в своем кошмаре, стараясь не обращать внимания на белую единорожку, неслышно появившуюся из-за спины принцессы. Перо, заключенное в багряное поле телекинеза, быстро скользило по белой бумаге, шурша по заполняющимся листам. На голове ее было водружено странное устройство, похожее на диадему, опутанную множеством кристаллов и проводов. Казалось, Рейвен Инквелл не было дело до того, что я говорю, и лишь шорох пера, разносившийся по веранде, не давал мне забыть, что мы были на ней не одни.

— «Это первый из подобных снов, снившийся тебе по возвращению из Грифуса?».

— «Первый с тех пор, как я вернулась…» — запнувшись, я бросила взгляд на первого секретаря принцессы, вновь уделив внимание ее странному украшению. Нанизанные на нити медной проволоки, бардовые кристаллы загадочно мерцали, посверкивая острыми гранями, словно тысячи глаз – «Вернулась из лечебницы Стикки Виллоу. Это на юго-востоке, недалеко от Эдвенчер. Но ведь это всего лишь сны, так?».

— «Возможно…» — ох, как не понравился мне взгляд лавандовых глаз. Как и мои, они скользнули вначале по верной помощнице принцессы – и шикарная, чуть полноватая кобылка, изо всех сил пытавшаяся держать под контролем свое бежевое, сдобное тело, прикрытое белой рубашкой и короткой юбчонкой, постаралась стать еще незаметнее, попытавшись целиком укрыться за кипой исписанных листов. Затем настала моя очередь укрыться за краем стола, оставив над ним только нос и ушки, когда лавандовые глаза обратили на меня свой задумчивый взор – в этот миг я поняла, что принцесса знает не только местоположение этой больницы, но, наверное, смогла бы описать интерьер любой из ее палат. Почему? Додумать эту крамольную, еретическую мысль я не успела, поскольку оказалась очень-очень занята, работая всеми четырьмя ногами в попытке убежать обратно под стол, откуда меня вытащило золотистое поле телекинеза.

И на этот раз я была твердо уверена, что одолеть мне его не суждено.

— «И почему ты так твердо уверена в том, что я хочу тебе навредить?».

— «Я не уверена!».

— «Что я – какое-то чудовище, находящее удовольствие в страданиях других».

— «Не находящее!».

— «Узурпаторша, помешавшаяся на интригах».

— «Не помешавшаяся!».

— «Уродливая гарпия, питающаяся кровью и плотью своих подданных».

— «Не уродливая... Ой».

— «Ты правда так думаешь?» — прозрачный, золотистый пузырь, в котором барахталась моя медленно вращавшаяся в воздухе фигурка, неожиданно лопнул, приземляя меня на подушку, положенную забежавшей сбоку Инквелл прямо перед принцессой. Не совсем удачно, конечно, но я испуганно замерла, боясь даже помыслить о том, чтобы поменять свою позу на более подобающую пред ликом богини. В конце концов, как мне кажется, им тоже было бы странно общаться с валяющимися вверх тормашками подданными, отсвечивающими задранным в воздух крупом, трусливо прикрытым лохматым хвостом.

— «Правда-правда» — выглянув из-за черно-белых прядей хвоста, я настороженно пригляделась к сидевшим напротив меня фигурам, и лишь увидев удаляющийся хвост первого секретаря, скрывшийся за дверью, нашла в себе смелость перевернуться, несмело усевшись на краешек мягкой подушки.

— «Хммм…» — протянул возвышавшийся надо мной аликорн.

— «Я просто… Просто не хочу терять свою семью».

— «Ты ее не потеряешь».

— «Правда?» — мне очень хотелось в это верить. Настолько сильно, что я, не удержавшись, хлюпнула носом, который тотчас же утерла сгибом крыла. Судя по короткой улыбке, Селестия нашла это крайне умилительным, что придало мне немного смелости – «Но почему тогда нужно посылать малышей и мужа вместе со мной? Разве не безопаснее оставаться им в Кантерлоте?».

— «Возможно».

— «И если эта миссия должна быть провалена, не проще ли было мне об этом сказать?» — набравшись храбрости, продолжила я свою мысль, стараясь не глядеть в задумчивые лавандовые глаза, каждым своим движением вызывавшие у меня ворох мурашек, быстро пробегавших по моему хребту – «Неужели бы я отказалась?».

— «Ну что ты такое говоришь, Скраппи?» — укорила меня Селестия. На мой взгляд, вышло не слишком убедительно, хотя, быть может, во мне вновь просыпались те чувства, что сковал проклятый хрустальный мороз – «Конечно же, я рассчитываю на успех твоей миссии».

— «Тогда зачем было отбирать у меня мои таблетки?!».

— «А ты подумала о том, что не все изменения происходят к лучшему, Скраппи?» — кажется, мой возглас прозвучал чуть громче чем следовало, и я мгновенно вжалась в пол, услышав нарастающий рокот голоса белого аликорна – «Ты не подумала о том, кому бы я могла доверить такую важную миссию? И я полагаю, что тебе и в голову не пришло, что остальные пони еще больше, чем ты, не хотят отправляться в Грифоньи Королевства – туда, где правит воля и сталь. Где разговорам предпочитают силу, а уступки считают слабостью. Что сделает там обычная пони?».

— «Н-но я… Я просто пони! Самая обычная пони!».

— «Безуслооовноооо!» — я выпучилась на Селестию словно лягушка, попавшая под тележное колесо, впервые услышав от нее столь ехидный, и не побоюсь этого слова, издевательский тон. Не знаю, что за маска очутилась на ней в этот раз, но мне показалось, что я, сама того не ведая, сломала ее, обнажив, хотя бы на миг, настоящие чувства, бушующие в этом роскошном, и немыслимо древнем теле – «Ты просто образец обыкновенности, моя дорогая! Но знаешь ли, вот в чем беда – ты не подумала о том, что Эквестрии нужна Скраппи Раг. Прежняя Скраппи Раг. Которая переломила ход той кампании. Которая осадила Грифус. Которая свергла прежнего короля. И единственная, кому я могла бы поручить это щекотливое дело!».

— «Но…».

— «Твайлайт справилась бы. Я уверена» — не терпящим возражения тоном отмела мои еще не озвученные доводы принцесса – «Как уверена в этом и ты. И к чему бы все привело?».

— «Ну… Эквестрия помирилась бы с Грифоньими Королевствами?» — предположила я. Я никогда не смотрела на проблему с этой стороны, по сути, не видя и самой проблемы. И вот теперь, когда в стены моей самоуверенности ударил могучий таран, сотканный из завораживающего голоса принцессы, я вдруг засомневалась, а все ли я закончила там, на севере наших земель?

— «Безусловно. Твайлайт – просто мастер примирять всех вокруг. В конце концов, не она ли принцесса магии – в том числе, и магии дружбы?» – с леденящим душу смешком осведомилась принцесса. Я почувствовала, как по моей спине пробежала первая капля холодного пота – «И к чему бы все привело?».

Я молчала, во все глаза глядя на сбросившего маску аликорна. Приоткрывшего мне дверь в их мир – мир интриг и страстей, где бои велись на словах и идеях, вброшенных в окружающий мир.

— «К восстановлению статус-кво, быть может?» — прикинув образ действий собственных подруг, я была вынуждена согласиться с тем, что примирение, если бы оно состоялось подобным образом, привело бы к чему-то подобному. Сейчас армия, которую собрал Гриндофт, была нам не по зубам, и несмотря на техническую победу «по очкам», из двух государств именно Эквестрия уподобилась древнему полководцу, одержавшему победу, но полностью растратившему на нее все свои силы[23] — «Вот если бы грифоны были ослаблены и разобщены… Тогда мы имели бы пространство для маневра. Связали их намеренным радушием, приобщили бы к восстановлению порушенных связей. Ассимилировали бы, и вскоре, приняли в свое общество».

— «Этого боится и Гриндофт» — пробормотала я, скобля копытом пол. Что-то важное пыталась сказать мне принцесса. Что-то, что вызывало неприятные ощущения у меня в голове, в которой начали лопаться тонкие нити, удерживающие воедино осколки моего разума – «Он говорил, что не хочет остаться в истории последним королем грифонов».

— «И это может подтолкнуть его к отчаянным поступкам» — голос Селестии стал тише, превратившись в задумчивый. Так сосед, встретившийся тебе возле дома, говорит с тобой о семье, о скором урожае и о погоде, обсуждая между делом и будущее поколение жеребят – приятный, задушевный разговор ни о чем, во время которого каждый думает о своем. Однако первый же брошенный взгляд на принцессу быстро развеял эту иллюзию – «Правда еще и в том, что он, без сомнения, переиграет Твайлайт. Как ты думаешь?».

— «У него была… Хорошая учительница» — я проглотила упрек, готовый сорваться с языка. Напоминать принцессе о том, что именно она была той, чьи поступки и чье правление вдохновляли старого грифона, было бы не слишком разумно – если только не стремишься, с маниакальным упорством, пополнить коллекцию статуй, расположенных в самых неожиданных уголках дворцового сада. Поежившись, я представила себе шестерку эквестрийских героинь в его необъятной горе, и с горечью поняла правоту аликорна – «Боюсь, что он может… Ну… Отвлечь ее. В послевоенной разрухе так много тех, кто нуждается в помощи, и так много путей, на которые очень просто свернуть, забыв о главном».

— «А главным является то, что нам необходимы грифоны» — продолжила мою мысль Селестия. Неслышно отворившаяся дверь за ее спиной впустила на веранду Инквелл, вновь неслышно нарисовавшуюся за спиной своей госпожи – «Но нам необходимы ослабленные грифоны. Не накапливающие силы, а восстанавливающие свои Королевства после разрухи, которую учинили сами же, во время своей гражданской войны. Мы были не готовы к такому размаху боевых действий, Скраппи. Я была не готова. Лгать себе – это непростительная ошибка для правителя, и я не собираюсь принижать свою вину во всем, что случилось с Эквестрией. Или случиться, не удайся нам эта задача».

— «Но что…».

— «Грифоны оказались умнее, чем я думала» — листы бумаги выплыли из-за ее плеча, опустившись на стол рядом с принцессой – «Они оказались менее склонными затевать междоусобные свары. Гриндофт оказался более жестким командующим, чем я полагала. Собранные им кланы все еще остались верны Каменному Трону, и гораздо быстрее приняли идею посадить на него Гриндофта, объединив, таким образом, лоялистов и поборников древних законов. В то же время, Эквестрия оказалась не подготовленной к долгой войне. К режиму строгой экономии. К множеству раненых и убитых. К снижению запасов продовольствия. Эта война затронула души каждого, и я боюсь, что пока мы вскрывали тот опасный нарыв, готовый утопить в гноище и крови наши северные рубежи, что-то недоброе начало зреть внутри наших подданных».

— «Значит, мы не готовы?» — тихо произнесла я. Каждое слово острыми льдинками впивалось в онемевшие вдруг губы.

— «К еще одному конфликту? Боюсь, что нет» — вздохнув, ответила правительница огромной страны. Мордочка стоявшей за ее спиной секретаря сконфуженно сморщилась, словно Инквелл сама была готова заплакать от того, что было написано в поданных ею принцессе свитках – «Урожай этого года еще не поспел, а поэтому множеству пони скоро придется переходить на дешевые овощи, и даже турнепс[24], которым обычно кормят скот. К осени ожидается улучшение ситуации, но боюсь, что еще несколько лет вся страна будет ощущать на себе последствия этих событий».

— «Голод?!».

— «Я не должна этого допустить» — твердо ответила Селестия, глядя на белую единорожку, в то время как мои внутренности скручивались тугим, холодным узлом – «Мы не должны допустить этого, Скраппи. Мы будем делать все, что в наших силах – увеличим импорт зерна из Мустангрии, овощей из Маретонии, опустим пошлины и налоги на посевные и сельскохозяйственные угодья… Я даже готова забыть на время о том, что бонды и магнаты Севера противостояли нам в этой войне, если они решатся торговать с Эквестрией! Но голода мы не допустим. Не для того мы строили нашу страну».

— «А не будет ли жестом доброй воли отдать им Акланга, вместо моей семьи?» — спросила я, лихорадочно пытаясь понять, как же выбраться из этой ситуации. Кроме каких-то глупостей, вроде «занять денег», «найти клад» или «поднять налоги» в голову не приходило ничего путного.

— «Гриндофт дал понять, что ждет визита юных принца с принцессой, дабы выказать им уважение, и познакомиться с пополнением Эквестрийского Королевского Дома» — дернула щекой тетушка, самим тоном давая понять, что нисколько не обманулась в мотивах, двигавших новым повелителем Грифуса — «Но вот если мы отдадим Акланга сейчас, это подаст ненужный знак окружающим нас странам. Даст повод увериться в нашей слабости. Якьякистан, племена зубров на востоке, немирные племена бизонов на Мягком Западе, даже дромады и зебры — все они воспрянут духом, узнав о том, что мы поддались. Что мы слабы, и готовы упасть в протянутое копыто любому, словно перезрелое яблоко».

— «Неужели мы настолько слабы?!» — мысли, внушенные мне принцессой, просто не укладывались у меня в голове. Еще недавно, пару месяцев назад, мы возвращались с победой, пусть и давшейся нам дорогой ценой, а теперь… Теперь оказывалось, что победа была поистине пирровой, и мы остановились на самом краю, за которым лежала ужасная пропасть, полная разрушившихся надежд.

— «Да, Скраппи. Сейчас мы настолько слабы, что не вытянем конфликты на четыре фронта разом» — вздохнула принцесса. Поколебавшись, она упрямо сжала губы, и явно пересилив себя, поставила подпись на одном из документов. Потом еще на одном. И еще – «Но нет ничего, что нельзя было бы решить дипломатией. Внутренние проблемы гораздо серьезнее, и нам придется работать на износ, чтобы разобраться с теми, кто решил поднять голову за запретным для него плодом».

— «Что? Пони решили отказать вам в повиновении?!» — сказанное вообще не укладывалось в моей голове – «И кто же это у нас завелся такой храбрый?».

— «С теми, кто решил бросить нам вызов, мы разберемся» — категорично отрезала Селестия, заставив вздрогнуть меня, и Инквелл в придачу, придвигая к себе новую горку свитков. Казалось, каждым росчерком пера она проводила отточенным кинжалом по своей шкуре, заставляя меня жалобно передергиваться в такт его пронзительному скрипу – «С теми же, кто стал слишком силен, придется договариваться. Как с Мейнхеттеном, например. Бизнеспони страны собираются провести тайное совещание в этом городе, на котором намереваются принять решение больше не брать долговые расписки казны. Понимаешь, что это значит?».

— «Банкротство» — потолок, заскрипев, угрожающе качнулся над моей головой, осыпая мою задрожавшую шкурку известкой, видимой только мне. Я даже пропустила мимо ушей тот факт, что принцесса говорила об этом совещании как о чем-то уже свершившемся, безусловно, зная о запланированном мероприятии не меньше, а то и больше его будущих участников – «Что же… Что же я натворила…».

— «Мы выдержим, Скраппи» — нарочито уверенным, каким-то «юбилейным» голосом произнесла белоснежная принцесса. В мои глаза вдруг бросился тусклый блеск ее нагрудника и диадемы, словно подернутых пылью. Казалось, что их не чистили очень и очень давно, чтобы не соскрести ненароком ни грамма ценного золота. «В Эквестрии золота практически нет. Большая его часть привозится из дальних стран» — вдруг вспомнились мне слова развеселого доктора Стара. Но что, если все эти страны откажутся покупать наши товары или услуги? Что будет со всеми жителями этой прекрасной страны, если мы вдруг, ненароком, поссоримся со своими соседями? От осознания приближающейся катастрофы меня снова прошиб холодный пот, каплями стекавший по дрожащей пятнистой шкуре. Принявшая подписанные свитки Инквелл смаргивала слезы, наполнявшие ее большие, вишневого цвета глаза – «Ты права, моя дорогая – нельзя требовать от пони всего. Тем более, от одной-единственной пони. Ты уже послужила своей стране, и поверь, я не покривила душой, когда говорила, что ты сделала все, что могла. Отдыхай. И спасибо, что присоединилась ко мне во время малого завтрака. Во время этого конфликта во дворце было несколько одиноко».

— «Я поеду! Поеду!» — вскочив, я бросилась вперед, и расплакавшись, обняла переднюю ногу принцессы. Окружающая меня реальность разлетелась в клочья, обнажив стальное нутро, скрывавшееся под глазурной оболочкой. Я собиралась быть счастливой – но кому за это выставят счет? Сколько пони будут голодать, облизывая свои копыта? Сколько из них будут кашлять, сотрясаясь от холода в нетопленных домах, пытаясь поделиться с детьми последними крохами тепла угасающих тел? Сколько умрет от нелеченных болезней, пока я буду исправно поставлять на больничные койки изувеченных сослуживцев? Сколько из них продастся жестким грифонам, сластолюбивым дромадам, или станет говорящим домашним скотом, отправившись в самые дремучие уголки этого мира лишь для того, чтобы прокормить свои семьи? – «Прости меня, тетушка! Прости! Я просто… Просто не понимала, что все так плохо, и это все моя вина!».

— «Оставь нас» — негромко произнесла кобылица, движением крыла отпуская своего секретаря. Та рванулась прочь, словно наскипидаренная, потеряв по дороге свиток-другой, пока копыто белоснежного аликорна очень нежно и ласково гладило меня по вздрагивавшей от плача спине – «Ну-ну, Скраппи. Не нужно расстраиваться. Все наладится… Со временем. Отдохни, ведь ты этого заслужила».

— «Не наладится!» — я хлюпнула носом, подняв залитую слезами мордочку к потолку. Бесполезно – слезы катились из глаз, не желая останавливаться ни на миг, стоило мне только подумать о всем, что только что рассказала принцесса. Разве и в том, древнем мире, не было ли это началом конца? Империи поднимались и рушились, и теперь, под обломками одной из них, предстояло погибнуть как мне, так и моей семье, унеся с собой тысячи, миллионы жизней. «Они не вписались в рынок» — и миллионы уходят из жизни в нищете, проклиная тех, кто встал им на плечи, пытаясь дотянуться до небес. Все это уже было, и я была готова вскрыть себе вены, лишь бы кто-нибудь подсказал мне, как можно предотвратить надвигавшийся ужас – «Все это уже было, понимаешь? Это происходило раз за разом в том, другом мире! И я не могу допустить, чтобы это произошло и здесь. Только не с пони!».

— «Ох, Скраппи… И что мне с тобой делать?» — обняв меня, вздохнула Селестия. Она не делала и попытки освободить свою ногу из моей хватки, несмотря на порядком промокшую шерсть – «Ты плачешь – и это хорошо. Значит, я в тебе не ошиблась. Когда душа болит — это значит, что ты существуешь. Только тогда ты по-настоящему существуешь».

— «У меня нет души» — гнусаво пробубнила я – «Я просто набор запчастей. И мной можно пожертвовать. Мной нужно пожертвовать — ради блага других!».

— «Не надо так, прошу. Помнишь, что я тебе говорила? Не повторяй чужих глупостей, ведь каждому предстоит совершить довольно своих» — она все же отстранила меня, и подняв передними ногами, как жеребенка, вытерла слезы длинным маховым пером – «Что бы ни произошло, что бы ты ни решила, я верю, что ты не допустишь, чтобы что-то произошло с нашими маленькими пони».

— «Никогда!» — начиная успокаиваться, выдохнула я. Глубокие вздохи все еще вздымали мою грудь, заставляя пошатываться, когда Селестия опустила меня на пол — «Но почему это всегда так больно — заботиться?».

— «Потому что заботиться о ком-то – это болеть за него душой. Переживать за него, пусть даже иногда и не показывая виду. А не просто занимать определенное место, пересчитывая драгоценную кучу граждан, словно сокровище. Этот путь ведет в никуда, и рано или поздно, ты поймешь, что тебя обошли те, кто горел душой, и сгорая – светил остальным» — кажется, в ее словах был заложен какой-то глубокий смысл или намек, но я благополучно его пропустила мимо ушей, стараясь не развешивать льющиеся из носа сопли на благородную шкуру богини – «Это самый яркий огонь на земле. И только в этом случае из пони получается настоящий правитель».

— «Ну, это ко мне не относится, а вот Твайлайт бы, пожалуй, помогло» — шмыгнув носом, я потерла зудевший нос, и мазнув по глазам бабкой ноги, попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло. Просто соринка в глаз попала – «Значит, решено — я отправляюсь. С охраной».

— «Ты уверена в этом?» — очень серьезно спросила меня принцесса, в голосе которой мне послышалось одобрение, и затаенная грусть.

— «Да».

— «Что ж, тогда через несколько дней все будет готово. Возьми все, что считаешь нужным, Скраппи. Подобрать подарки и оформить верительные грамоты тебе помогут в моей канцелярии».

— «По… Подарки?!» — поперхнулась я, остановившись на полпути к дверям, приоткрывшимся при моем приближении – «В то время как мои соотечественники голодают, я буду дарить кому-то подарки?! Ну уж нет! Пусть воспринимают меня такой, какая я есть – с мечом, и броней! Ну, а если кому-то покажется, что я недостаточно его одарила…».

— «Настоящий правитель» — улыбнувшись мне в след, негромко повторила Селестия. Копыто белоснежного аликорна опустилось, и несколько раз намекающе постучало по темной поверхности стола, заставив меня обернуться у входа – «Таблетки, Скраппи. Принеси мне их, когда… Мммм… Успокоишься».

Поистине, ничто не способно было укрыться от этой кобылицы.

* * *

— «И вот, я подумала – а почему я вообще должна что-то делать, куда-то ехать, и кому-то чего-то там доказывать? Если ей это так нужно – пускай сама и приезжает. В конце концов, она ведь принцесса, и у нее даже собственный поезд есть. Верно?».

Лежа на изодранном матрасе, я задумчиво глядела на потолок, покрытый причудливой лепниной, плавно перетекавшей в канавки орнамента, забавными завитушками покрывавшего колонны. Скособочившаяся люстра, лишившаяся большей части плафонов и световых кристаллов, угрожающе поскрипывала, раскачиваясь у меня над головой.

— «Я думаю, что к каждому существу, рано или поздно, приходит понимание его места в мире. Определенной ячейке как в обществе, так и среди всех обитателей биосферы вокруг. Биологи называют это «ячейкой экосистемы», но право же, лично мне было бы неуютно считать себя какой-то «ячейкой». Живые существа просто живут, простите за эту тавтологию, и зачастую, не задумываются о последствиях, будучи неспособными к долгосрочному планированию своих действий, как не способными и делать выводы на основе эмпирических данных, нежели чувственного опыта. Понимаете?».

Висевшие на люстре пони изобразили на мордах чрезвычайное внимание, и согласно закивали в ответ, стараясь не шевелить ногами, цеплявшимися за угрожающе поскрипывавшую латунь. Сидевшая рядом Грасс успокаивающе погладила меня по копыту, и вновь попыталась как можно незаметнее подтянуть к себе огромный меч, лежавший где-то под боком.

Селестия оказалась права, и выйдя из ее покоев, я ощутила, как внутри начинает стягиваться огромная пружина, побуждавшая меня двигаться вперед и вперед. Кивнув озабоченно спрашивавшей меня что-то Грасс, я быстро пошла, а затем и побежала по коридорам дворца, перейдя с рыси на тряский галоп, закончившийся возле входа в одну из башен. Там же обнаружились и комплект декоративного оружия, висевшего на стене, и два сверкающих охламона, казавшиеся статуями даже больше своих товарищей из дворцовой Гвардии Кантерлота. Поэтому далеко ходить мне не пришлось.

— «Ведь если до конца обдумать этот вопрос, наши желания зачастую просто не могут совпадать с нашими возможностями. Иначе, если бы это происходило, то привело бы к многомерному пространственному парадоксу Крайта-Хуфсрингера, что неизбежно инициировало полный коллапс всего пространственно-временного континуума. Я доходчиво излагаю?».

— «Может, все-таки позвать доктора?» — осторожно поинтересовался Графит, стоя у приоткрытой двери. Висевшие надо мной кристальные гвардейцы снова дружно закивали, как идиоты, зачем-то поглядывая в сторону дверей. Зачем это, хотела бы я знать? – «Или принцесс?».

Рыча от злости, я ворвалась в покои, отведенные высокой гостье, с огромным и неуклюжим цвайхендером, готовая применить его по назначению, после чего приступила к активным поискам своей обидчицы. Я уделила внимание всему, что могло скрывать розовогривую узурпаторшу, и с достойным подражания усердием изрубила в куски мебель, встретившуюся мне на пути. Не обнаружив там гостью двора, я с маниакальным упорством продолжила искать ее под кроватью, в матрасе, подушках, дойдя в своих поисках до шкатулок и ваз, где подспудно ожидала увидеть притаившуюся в засаде рогокрылую похитительницу чужих королевств. Увы, не свезло, и после короткой беседы с оставшимися стражниками, включавшей в себя приведение в чувство путем обливания из вазы водой, я бросила свой инструмент освобождения угнетенных, и отправилась туда, где и могла только находиться собравшаяся отчалить принцесса.

— «Между прочим, я все слышу» — оповестила я мужа, тотчас же убравшего нос из дверей. Тершиеся возле его ног дети с интересом заглядывали в приоткрытую щелочку, возбужденно приплясывая в надежде, что им тоже дадут присоединиться к такому разудалому веселью. Увы, на их беду, они пропустили все самое интересное, и к моменту моего возвращения в башню тут вряд ли можно было бы отыскать что-нибудь крупнее щепки – «В конце концов, в произошедшем нет ни грамма моей вины. Я стала жертвой магического произвола, и заслуживаю сочувствия, а не надуманных обвинений».

— «Мы уже попытались пригласить одну! И что из этого вышло?» — отвернувшись, шепотом откликнулась Грасс. Ее копыта бессильно скользили по древнему, почти не заточенному оружию, не в силах поднять эту стальную оглоблю – «Но теперь, по крайней мере, она хотя бы успокоилась!».

— «Я не хотела кусать ее за рог. Просто так вышло» — доверительно сообщила я единственным слушателям, которые следили за ходом моей мысли, не отвлекаясь на посторонние разговоры. Иногда, делая это даже вместо меня, поскольку бродившие у меня в голове образы и мысли текли настолько прихотливо, что я сама зачастую теряла их суть – «Пусть я и не обучалась урокам осанки у мадам Декорум, но даже такой ограниченной кобыле, как я, хорошо известно, что тыкать рогом в собеседника, что-то при этом крича, достаточно травмоопасно. Ведь так?».

Вокзал я отыскала быстро – как и нужный мне поезд. Три разноцветных вагона и танк-паровоз – все похожие на обрубки полупрозрачного камня, для смеха поставленные на колеса, тяжело шипевшие под брюхом нелегкой своей ноши. Оставив тяжелую железяку в разнесенных покоях, на бреющем полете я причесала собравшуюся на перроне толпу, умудрившись выхватить копье у одного из гвардейцев почетного эскорта, и принялась отоваривать им медленно набиравший скорость состав. Внутри меня медленно распрямлялась какая-то жуткая пружина, грозя разорвать на части мое тело, яростно громившее стекла в кристальных вагонах, и мне казалось, что если я остановлюсь, если хотя бы на секунду выпущу из копыт тяжелое церемониальное копье, с хрустом и звоном разносившее жалобно звеневшие окна, то моя голова и грудь просто взорвутся от переполнявшей их ярости и обиды. Я тыкала, лупила и ковыряла непокорный камень, оставляя полосы и зарубки на казавшемся неприступном, неразрушимом кристалле вагонов; золотое копье выщербилось, а в поезде уже не оставалось ни целых стекол, ни смелых кристальных пони, готовых дать отпор ревущему пятнистому чудовищу, отоваривавшему своим затупившимся оружием любого, кто рисковал хотя бы приблизиться к окну или двери.

— «Быть может. Но теперь тебе стоит перед ней извиниться» — напряженным голосом откликнулась Грасс. Она провожала меня от дверей Глициниевой веранды, и она же встретила меня в разгромленной комнате, куда я с трудом взлетела, хлопая крыльями словно синица, обожравшаяся червяков. И она не сбежала, в отличие от остальных, все это время пытаясь урезонить свою безумную сводную сестру.

— «Да, наверное» — закряхтев, я присела на рваном матрасе, бросив короткий взгляд на копыто зеленой кобылы, отдернувшееся от меча. Она ведь и вправду за меня волновалась, и это разбудило во мне сожаление от того, что мы так мало общались с этой зеленой земнопони, когда-то так тепло встретившей Древнего после его феерического падения в озеро под Большим Кантерлотским Каскадом – «Слушай, Кег… Я это… Прости, ладно? Я пока не знаю за что – ты уже достаточно долго дуешься на меня, но мне и вправду жаль, что я тебя чем-то расстроила».

— «Всего и не объяснить. Со временем забывается. И остается обида».

— «Ну прости» — наклонив голову набок, я уставилась на нахмурившуюся кобылу. Заметив, что она все еще пытается подгрести к себе меч, я сцапала церемониальную железяку, и услужливо подала ей эфесом вперед – «Я сама не помню, чего ты вдруг так надулась. Ну ладно бы на меня – можешь ненавидеть меня, плевать мне вслед, или подкладывать лягушек в кровать, вот только с остальными не ссорься. Они хорошие пони».

— «Я знаю, что они… Ох. Это что, какая-то шутка?» — естественно, она тотчас же его уронила, несмотря на то, что большая часть его тяжелого клинка лежала у меня на плече – «Нужно позвать кого-нибудь, чтобы ее снова повесили на стену. Как кто-то вообще может размахивать этой штукой?».

— «Это не штука, а какой-то вид эспадона, как мне кажется. И она должна быть такой» — освободив ногу Грасс от тяжелого оружия, я подхватила его передним копытом, и встав, крутанула у себя над головой, как это делали земнопони, позволяя оружию самому скользить по ноге, закручиваясь вокруг нее, словно хорошему гироскопу. Я до сих пор не понимаю, как это происходит, Твайлайт – наверное, лишь благодаря долгим тренировкам, когда ты перестаешь думать как, и сосредотачиваешься на том, что тебе хочется сделать. Меч гулко взвыл, разрывая плотный вечерний воздух, и через пару оборотов воткнулся в паркет, наполняя комнату эхом глухого удара – «Но ты права, долго таким не помашешь. По крайней мере, если добавить к нему вес доспеха и поддоспешника. Я сама заброшу его на место».

Но всему приходит конец. Пришел конец и моей ярости. Все медленнее поднимались усталые ноги, все тише клокотало перехваченное спазмом ярости горло. Все глуше хрустела стеклянная дверь, которую я пыталась вскрыть обломком копья, раз за разом налегая на покосившуюся створку, преграждавшую мне путь в последний вагон. Наконец, я устала, и без сил опустилась на рельсы, глядя на уходивший состав, ощущая душившую меня обиду и злость – за собственную глупость, заставившую хамить одной из принцесс – пусть даже та и была правительницей какого-то там карликового королевства. За столь хамский, на мой взгляд, выпад в мою сторону – оказывается, комнатным собачкам позволено многое, но не все. Огрызнись не вовремя – и вот ты уже валяешься в луже мочи, ловя разноцветные глюки, на радость всем сплетникам и прислуге. За то, что позволила эгоизму взять над собой верх. За все, что навсегда останется для меня лишь недостижимой мечтой. Поезд уходил на восток, а я – побрела домой, шмыгая носом, и пиная камушек, глухо стучавший по шпалам, пятнавшим мои копыта каплями дегтя. Ярость уходила, каплями пота стекая по дрожавшей от усталости шкурке, и впитывалась в землю – теплую, мягкую, всепонимающую землю нового мира.

— «Нет-нет, я позову кого-нибудь из охраны» — прижавшись к полу, замотала головой Грасс. Сложно было сказать, что именно нервировало ее больше – сам меч, снова оказавшийся у меня в копытах, или недобрый гул, который издавало старое, затупившееся, но все еще грозное оружие – «А тебе стоит пойти и поговорить с принцессой Спаркл».

— «Оу. Но я хотела поговорить с тобой. Ведь согласно моим расчетам, с вероятностью шестьдесят три целых восемьдесят пять сотых процента, ты продолжишь сердиться на меня, что неизменно повлияет на наши общие ценности в роли социальной ячейки, и таким образом…».

— «Да-да-да. Проценты – это хорошо. Принцесса любит проценты» — убедившись, что я отложила в сторону опасную железяку, земнопони быстро подскочила ко мне, и принялась выталкивать головой из покоев, отчего моя задница поднялась едва ли не выше головы – «И умные слова тоже любит и знает. Я уже не сержусь, видишь? Иди, иди и поговори с ней. Извинись за свое поведение, пока об этом не узнали остальные правительницы».

— «А разве они не знают?» — недоверчиво хмыкнула я, всеми четырьмя копытами упираясь в скрипевший под ними паркет – «И вообще, чего это я должна первой извиняться? Она же первая начала!».

— «Потому что мне кажется, что ты перешла черту, Скраппи» — буркнул Графит, гостеприимно распахивая двери покоев. За его спиной уже толпился златобронный табун, настороженно зыркавший на логово буйного зверя – интересно, они все собрались тут ради меня, да еще и в придачу с каким-то важным единорогом, облаченным в белый халат, наброшенный поверх пиджака — «И тебе придется отвечать за нападение на принцессу. Ты укусила ее за такое место, что я даже боюсь это слово произнести…».

Толпа за его спиной напряглась, и насторожив уши, обратилась в слух.

— «Я не кусала! Не кусала я, точно тебе говорю!» — заупрямившись, кряхтела я, дрыгая задними ногами, покачиваясь в зубах мужа, державшего меня зубами за шкирку. Радостно скакавшие вокруг жеребята то и дело повисали у меня на ногах, и стрекоча своими крохотными крылышками, раскачивали меня, словно большую елочную игрушку – «Я просто лизнула! Да-да, просто лизнула ее, вот и все!».

— «Так лизнула, что достала языком почти до самого носа?» — не знаю, о чем там подумали пони, собравшиеся поглазеть на весь этот кавардак, но судя по парочке громких ударов, кое-кто из них грохнулся в обморок, в то время как остальные жеребцы и многие кобылы шумно выдохнули, и принялись подбираться поближе – «Ее Высочество принцесса Селестия закрылась у себя в кабинете, и попросила не беспокоить ее, если только не свершится третье пришествие Найтмер Мун. Ее Высочество принцесса Луна заявила, что точно устроит это всем, кто осмелится еще раз побеспокоить ее во время сна. Поэтому нами, ответственными офицерами дворца, было решено поместить тебя под арест – до тех пор, пока повелительницы не решат твою судьбу».

— «Это произвол!» — заголосила я, цепляясь крыльями за стены, статуи и портьеры, пока пыхтящий Графит нес меня по коридору, на одном из перекрестков которого к нам присоединился Твайлайт Скай. Серый жеребчик заматерел за те три с лишним года, которые прошли с тех пор, как мы спускались в секретное хранилище под дворцом, и держался не менее уверенно, чем его предшественник, с рожденным привычкой спокойствием отдавая приказы хранителям тела, сопровождавших нас до гвардейских казарм. Увидела я там не многое – белый камень стен, толчея, суета, полураздетые жеребцы весьма мужественных и аппетитных статей спали, боролись, тренировались, хохотали и шатались без дела, все как один, с интересом глядя вслед нашей процессии, важно прошествовавшей в полуподвал. Там меня определили в одну из небольших комнат, убранство которой заключалось в узкой, хотя и вполне приличной койке, да небольшого столика, стоявшего под зарешеченным окошком, располагавшимся под потолком. Лакированные доски пола, выкрашенные в скучный серый цвет стены, да крепкая резная дверь с суровым замком – это место ничем не походило на гауптвахту, и лишь узкое горизонтальное окно, забранное редкой решеткой давало понять, что тут содержатся ужасные смутьяны, отступившие в чем-либо от строгих предписаний и устава Гвардии дворца, и вынужденные развлекаться разве что чтением или письмом, принадлежности для которого были разложены на столе.

Теперь же тут была вынуждена обретаться я.

— «Обычно я стараюсь закрывать глаза на твое поведение, Скраппи, но это было уже слишком» — хмурясь, пророкотал муж, опуская меня в центре комнаты. Вечерело, и пляшущий свет горевших свечей, трезубой вилкой возвышавшихся в медном подсвечнике, резко обрисовал едва заметные морщины, уже начавшие появляться вокруг его глаз, делая стоявшего передо мной жеребца гораздо старше прожитых им лет – «Скажи, тебе и вправду было необходимо так себя вести?».

— «А ты знаешь, что сделала эта залетная тварь?» — грустно поинтересовалась я у него, оглядывая свою новую тюрьму. По крайней мере, она была комфортабельной, и это примирило меня с необходимостью пребывания в этом месте – «Мне плевать, кто она такая – делать с собой подобное я не позволю никому, кроме принцесс!».

— «Но она и есть принцесса, Скраппи» — в голосе мужа появилась растущая неуверенность, в то время как околачивавшийся за его спиной важный единорог протиснулся в комнату, и пристально уставился мне в глаза — «И эй, не нужно на меня так кидаться, хорошо? Ты же знаешь, что я сделаю все, чтобы… В общем, я надеюсь, что ты сможешь подобрать слова для того, чтобы объясниться с принцессами. Ну, или хотя бы с одной из них».

— «Похоже, ничего страшного. Последствия… Кхм-кхм… Последствия какого-то магического воздействия, характер которого, признаюсь, понять я пока не могу. Слишком незнакомая вязь…» — ощутив у себя во рту какой-то мягко светившийся кристалл, я собрала глаза в пучок, после чего дернула себя за ухо, возвращая зрачки на место, что произвело определенное впечатление на сидевшего напротив дворцового эскулапа – «Кхе-кхе… Скажите, любезнейший, а она всегда так себя ведет? Может, у нее были какие-то травмы головы? Или, быть может, она наблюдается у окружного психиатра той местности, где живет?».

— «Вы даже не представляете, доктор – все это, и многое другое» — вздохнул муж, подарив мне пристальный взгляд, в котором было обещание долгих и вдумчивых семейных разборок. Но позже, не в этот тяжелый момент – «Идемте, дети. Маме стоит о многом подумать».

— «Она накажана?».

— «Я тоше хочу о многам падумать!».

— «Ее будут шлепать?».

— «А мовно я пофмотрю?».

— «Да, мама наказана. За плохое поведение» — к вящему восторгу детей, хмыкнул Графит. Скакавшие вокруг бесенята обрадованно заголосили, и ему пришлось приложить немало усилий, прежде чем сцапать убегавших от него отпрысков, пребывавших в полном восторге от того, что теперь им можно было не опасаться длинных и цепких материнских крыльев, легко выцарапывавших их из самых надежных и труднодоступных мест, в которых малыши пытались укрыться после каждой каверзы. Наконец, муж отловил веселящихся близнецов, и скрылся за дверью, на прощание, вновь поглядев на мою фигурку, застывшую возле стола. Щелкнул, закрываясь, замок, и я осталась одна – наедине с собственными мыслями, вразнобой скакавшими у меня в голове. Поветрие, сообщенное мне магией Твайлайт, нежданно-негаданно разрядившейся магией прямо вне в рот, быстро прошло, и вместо разных умных фраз и псевдоинтеллектуальных тем, годных разве что для дешевых детективных романов, в душе вновь начали сгущаться неуверенность и страх перед завтрашним днем. Казалось, изжитые полностью стараниями психиатров, друзей и семьи, они должны были развеяться окончательно, но стоило мне оказаться одной, в запертой комнате, наедине с трепещущими огоньками свечей, как тени в углах стали гораздо темнее, а освещенное зыбким светом пространство начало неумолимо сжиматься по мере того, как гасли за окошком последние лучи заходящего солнца, заставляя придвигаться все ближе и ближе к столу. Пожалуй, я поторопилась, когда посчитала это место обителью для подгулявших аристократов, для которых факт вынесения порицания был не лучшим пятном в их карьере – создавший эти покои был тонким психологом, и соорудил ловушку для разума тонкую, как паутина, сплетя ее нити из материальных предметов, и нематериальных. Шум крон дворцового парка, доносящийся издалека грохот накопытников по плацу, звуки музыки и паровозные гудки – все они казались обрывками бумажных листов, которые шаловливый летний ветер проносил мимо зарешеченного окна, и вскоре я нервно вздрагивала, ощущая, как сокращается шкурка на животе от каждого резкого звука, то появлявшегося, то вновь исчезавшего в темноте. Тишина казалась почти осязаемой, став частью обступившей меня темноты, в которую погрузилась комната, когда погас последний огонек подозрительно быстро сгоревших свечей. Сначала мне показалось, что вот-вот откроются двери, и кто-то, обличенный нешуточной властью, войдет в эту комнату, чтобы судить и карать – но время шло, а за дверью было все так же тихо, и единственным звуком, заставившим меня подпрыгнуть едва ли не до потолка, был громогласный звук гвардейского горна, отмечавшего для обитателей этого места отход ко сну. Для стражи он означал и начало ночного дозора, и я долго вслушивалась в отзвуки этого бодрого звука, бродившего между стен, поражаясь тому мастерству, с которым неведомый трубач умел выразить и положенную по уставу бодрость, и легкую хрипотцу уставшего труженика, и мягкое пожелание спать крепко и сладко для тех, кто честно выполнил свою работу. В нем была и грустинка об уходящем дне, и в то же время некая затаенная радость предвкушения нового утра, когда медные звуки трубы вновь призовут жителей белоснежного города к новым заботам, свершениям и делам. Утихающим эхом он звучал и звучал у меня в голове, пока не замолк окончательно, растворяясь в медленном, неторопливом звуке моего собственного дыхания – навязчивом, лезущим в уши, и никак не желающем стихать. Окруженная темнотой, я ощущала себя водолазом, погружавшемся все глубже и глубже в неведомое, и окруженным лишь темнотой, в котором исчез весь мир, оставив лишь мерные вдохи и выдохи, похожие на биение сердца.

И эта темнота вдруг решила заговорить.

— «Довольна собою?».

— «T-tvoyu j mat!» — шарахнувшись в сторону, вскрикнула я, услышав раздавшийся вокруг голос. Сильный, рокочущий, он подавлял и заставлял тело дрожать, пока разум вспоминал все прегрешения своего владельца. Вскочив, я прянула к стене, не сразу сообразив, что уже слышала этого жеребца, пусть и давно, еще до рождения жеребят – «Идиот! Кретин! Ты меня напугал!».

— «Твой страх – лишь следствие. Причина же лежит в тебе самой. В том, что ты наделала – и собираешься сделать».

— «Poshel nakhuy!» — рявкнула я в темноту, едва сумев задавить рвавшийся наружу, панический визг – «Кто вообще тебя сюда пустил, идиота кусок?!».

— «Защитник приходит туда, где он нужен».

— «Тоесть, ты пришел мне помочь?» — обрушившееся на меня удивление было слишком велико для того, чтобы продолжать начавшийся скандал, хотя меня так и подмывало наброситься на этого негодяя, и оторвав от него кусочек побольше, предъявить как доказательство покушения, что неминуемо вернет мне свободу, уважение, и может быть, даже что-нибудь вкусное, чем я смогла бы заесть такой жуткий стресс.

— «Я пришел тебя остановить».

— «А разве я куда-то собиралась?».

— «Ты вновь собираешься причинить зло окружающим тебя пони» — увы, пытаться обмениваться колкостями с тем, кто вырос с серебряной ложкой во рту, и с детства терся у социальной вершины общества пони, было не лучшей идеей, и я быстро ощутила это на собственной шкурке – «Обманом, лестью или угрозами, ты смогла добиться своего назначения послом в Грифоньи Королевства, и теперь все здравомыслящие пони с ужасом ожидают твоего отбытия. Они понимают, что когда ты пересечешь границу гор, на хрупком мире можно будет поставить крест. Но этого не случиться».

— «Оу…» — приземлившись на собственный круп, я озадаченно почесала за ухом. Предназначавшаяся мне тирада вначале сбила меня с толку, но затем… Затем я разглядела возможность – или даже возможность! – и тотчас же преисполнилась всяческих подозрений. Шанс, вот так вот сам свалившийся в мои копыта? Это могло произойти с кем угодно, но только не с тобой, Скраппи, поверь! – «То есть, ты хочешь сказать, что…».

— «Завтра состоится предварительное слушание по выдвинутым против тебя обвинениям. Оскорбление действием и словами особы, обладающей статусом дипломатической неприкосновенности, угроза действием, хулиганство, нанесение материального ущерба государству… И богохульство».

— «И все?» — проклятое ухо чесалось все больше и больше, вынуждая меня изогнуться, и изо всех сил зашкрябать по нему копытом задней ноги – «А вымирание пынгвынов в Антарктике мне тоже вменяют в вину?».

— «Достаточно и озвученного».

— «Да, действительно. Этого хватит, чтобы провести на рудниках или исправительных работах много-много лет» — закряхтев, я яростно дернула себя за зудящий лопушок, отозвавшийся сухим щелчком, раздавшимся где-то у меня в голове. Наверное, это лопнула нитка-извилина, соединяющая оба уха, но по крайней мере, зуд ненадолго исчез – «Ну так я согласная! Где подписать приговор?».

На этот раз ответа у Защитника не нашлось. Я опасливо притронулась к уху, с подозрением вслушиваясь в собственные ощущения, и на всякий случай, отсела подальше от постели, не зная, насколько злые в ней водились клопы. Объявивший себя защитником обездоленных, бичом преступности, и прочая, и прочая, и прочая замолчал, то ли пытаясь понять, какую еще ловушку ему готовит чудовище, целью которого было истребление всего понячьего рода, то ли просто не находя слов от столь быстрого осуществления всех его намерений и пожеланий. Возможно, он был готов к эпической схватке, ярости магии, победе бобра над ослом – но не к столь поспешной моей готовности лично надеть на себя кандалы, и с песнями и плясками отправиться в места достаточно отдаленные, причем как от Грифуса, так и от Кантерлота.

— «Завтра».

— «Отлично. Жду с нетерпением» — откликнулась я.

— «И чего же? Что до завтра тебя освободят?».

— «Я надеюсь, что ты не позволишь этому случиться» — хмыкнула я. Сидеть, таращась в темноту, было глупо, но пошарив по столу, я не нашла ничего, кроме чернильницы, перьев и какого-то альбома, похожего на те несуразные, но милые вещицы, которые в хороших единорожьих семействах всегда обретались в гостиной, чтобы любой гость мог оставить в них памятную надпись – преимущественно, в стихах. У меня не было магии, чтобы зажечь свечи, поэтому пришлось смириться с отсутствием спичек, восхитившись чьей-то предусмотрительностью, ведь в моих копытах они могли бы стать источником безудержного веселья для всех королевских казарм – «Поэтому твой приход, за который, между прочим, я тебе еще отомстю, был очень кстати. Не стесняйся, располагайся на кровати, а я посижу возле стола. Дождемся рассвета, ты убедишься, что я отправилась под суд; я убежусь… убеждусь… в общем, поеду по этапу. И все будут счастливы и довольны».

— «Почему?».

— «Почему?» — жаль, но похоже, прикол не прокатил, и скормить местным клопам холеное тело принца-героя у меня не получилось. А жаль, идея, в целом была неплоха, и как мне казалось, достаточно остроумна – «А если подумать головой, а не тем, что там ее вам заменяет, болтаясь между ног? Или ты тоже решил, что я прямо рвусь в эти сраные Грифоньи Королевства?».

— «Это был твой план, но я ему помешал».

— «Еще один идиот» — вздохнула я, пытаясь определить, откуда доносится голос единорога. По крайней мере, это позволило бы мне скоротать время до еще не скорого рассвета – «Такое ощущение, что лучшие из лучших отправились на войну, и теперь генофонд Эквестрии обречен. Сам-то подумал, зачем это мне вообще?».

— «Деньги. Слава. Возможность творить зло безо всяких ограничений» — не задумываясь, откликнулся супергерой. Кажется, для него не составляло проблем мгновенно определить, чем мог руководствоваться любой злодей, попавшийся ему на глаза, и это заставило меня испустить долгий, страдальческий вздох. Вздох зависти, если честно – «Чего еще подобные тебе могут желать?».

— «А чего могут желать грифоны?» — поинтересовалась я. В груди шевельнулся слабый пока червячок зависти – вот если бы и я могла бы вот так вот идти по жизни, не испытывая ни секунды сомнений! Не дождавшись, ответа, я положила копыта на стол, и постаралась как можно удобнее устроить на них гудевшую голову, истекавшую последними каплями магии, щедро впрыснутой в меня Твайлайт – «Ты не подумал о том, какой праздник у них начнется, когда в их когтистые лапы попадет Мясник Дарккроушаттена, Иллюстра, Убийца Короля, да еще и со всем ее поганым семейством? Думаю, праздничные костры будут гореть целый месяц, а жрать нас будут не меньше, чем день. И хорошо, если не живьем».

— «Ты бредишь» — на этот раз пауза длилась дольше, и в голосе Защитника появились тщательно скрываемые нотки недоумения – «Зачем им делать такое? Они гордецы и задиры, это у них не отнять. Но честь для них дороже всего на свете».

— «Это ты расскажи тем, кого их милый король поджарил живьем, а потом усадил за свой стол, и каким-то жутким способом поддерживал в них жизнь!» — сжав зубы, прошипела я в темноту. Я пыталась, я старалась оставаться спокойной, но кажется, каждый из встреченных мною пони решил надо мной поиздеваться в этот солнечный летний денек. Быть может, для них было и не внове судить о чем-то, основываясь лишь на домыслах, слухах и собственных умозаключениях, но я поняла, что еще немного – и я сорвусь, начав бить морды каждому доморощенному аналитику, который решит рассказать мне о том, какой нехорошей пони я была. Тем более, что я знала это и без их нравоучений! – «Или тем, кого рвущиеся к богатству и титулу можновладельцы превратили в животных, дерущихся за ботву от морковки, и гадящих под себя! Или об этом ты не знал?».

Темнота промолчала – наверное, попросту не желая вступать в спор с глупой кобылой.

— «Знаешь, что меня бесит, помимо прочих вещей? Это попытки сделать из меня образец. Пример для других. Жертву для показательной порки. А знаешь, почему? Потому что виновник того, в чем начинают обвинять меня, слишком силен – и поэтому жаждущие крови обвинители обычно ищут кого-нибудь еще, послабее. И радостно накидываются на меня, сыпля бредовыми обвинениями, жалобами и угрозами. Раз за разом, раз за разом, раз за разом! Грифоны напали – виновата Раг! Оборзевшие от безнаказанности штабисты проворовались – подать сюда пятнистую! Ждете, пока я сорвусь, и начну бить вам всем рожи? Или, быть может, попросту харкну на вас, соберу шмотки, и отправлюсь к семье, пока благородные маркграфы и бургбароны устраивают вам всем похохотать?!».

— «Ты не уйдешь сама. Такие как ты добровольно власть не оставят».

— «Аааа, так значит, все дело в цвете моей шкурки?!».

— «Нет, в том, какая ты».

— «И какая же?» — вскочив, я принялась нарезать круги по комнате в надежде, что смогу отыскать ту тень, в которой прятался этот придурок. Наш разговор все больше и больше напоминал обыкновенную семейную ссору, под конец которой спорщики уже и сами забывают о том, о чем же шла дискуссия, и радостно выливают друг на друга все то, что скопилось у них на душе – «Какая? Ну, скажи!».

— «Страшная».

На этот раз, была моя очередь промолчать, глупо распахнув рот, и вытаращив глаза в темноту.

— «Чееево?».

— «Ты сама не замечаешь, как становишься все страшнее и страшнее» — мрачно произнес из темноты единорог. Несмотря на небольшие размеры комнаты, я никак не могла ни нащупать, ни ощутить, ни даже понять где он находится, ведь его голос раздавался со всех сторон, отскакивая от бежевых бумажных обоев – «Впрочем, это не удивительно, зная, кто твой наставник. Ты не замечаешь, как меняется к тебе отношение подчиненных? Или тех, кто знает тебя чуть лучше, чем мимолетный знакомый? Я знаю о том, что ты делала в Грифусе, Раг, и могу тебе сказать, что ты самая пугающая кобыла из тех, кого я мог бы себе представить. За исключением Найтмер Мун».

— «Я не Найтмер Мун!».

— «Безусловно. Тебе до нее куда как далеко» — фыркнул голос Защитника. Мне показалось, что я смогла определить, из какого угла он звучал чуть громче, и медленно переступила с ноги на ногу, готовясь к прыжку на этого стероидного интеллектуала. Второго шанса у меня могло и не быть – «Но если остальные считают тебя отродьем Тартара, то я думаю, что ты лишь в двух шагах от этого. И именно эти шаги когда-то сделала твоя пра-пра-пра-прабабка. Думаешь, ее просто так окрестили «Трехногой» благодарные пони?».

— «Это все ложь! И вообще, откуда ты…».

— «Ты утащила ту книгу. Ты читала ее. Ты была возле ее могилы, и взяла оттуда то, что посчитала своим наследством» — с издевательской обстоятельностью перечислил мне принц хронологию моих похождений. О чем-то я уже и забыла, хотя упоминание о Зеркале Мира заставило меня вздрогнуть, ощутив на своем теле рвущие плоть когти огромного хитинового чудовища – «Лунный свет подсказал тебе путь. Книга признала в тебе ее кровь. Тебя взяли под крыло обе принцессы, а сегодня попросту закрыли глаза на устроенный тобой дебош – демонстративно дистанцировавшись от всего, что происходило во дворце между тобою, Спаркл и Кейденс. Что ты такое, Раг? Что вообще ты такое?!».

— «Я? Я просто испуганная кобылка, попавшая в новый и непонятный для меня мир» — прошептала я, глядя в темноту. Пламя воспоминаний ревело в чудовищной топке бойлерной, предвкушающе скрежетавшей ржавыми решетками в глубоком бункере, в котором я заточила все мысли о прошедших днях, но тонкие струйки дыма уже прорывались сквозь трещины, змеившиеся по бетонным стенам дома, где поселилась я сама, словно цербер, сторожа то, чему нельзя было давать волю – «Я бреду в тумане, в холодном лесу, и никак не найду из него выход. Гостья принцесс изволила обидеться на мою вольность в разговоре, и преподала мне урок – «Не связывайся с аликорнами. Целее будешь». И я усвоила его».

— «Разнеся половину дворца?».

— «Это все кофе. Принцесса изволила напоить меня им, приводя в чувство после… После произошедшего» — признаться в том, что я валялась на виду у всех, обоссанная и подергивавшая ногами в магическом сне, было просто невозможно. Хандра, подкравшаяся ко мне в темноте, начала отступать под напором недоброго чувства, разгоравшегося где-то в груди, и призывавшего меня вернуться – и продолжить начатое, доведя дело до конца, и снеся саму эту башню – «Наверное, Их Высочества изволили посмеяться, глядя на то, как бросается их болонка на тапочек гостьи. В конце концов, кто я такая? Игрушка в копытах принцесс».

— «Ты и вправду так думаешь?».

— «Тебе ли не знать?» — прошептала я. Раздражение, боль, страх перед жутким прошлым и мрачным будущим все сильнее давили на меня, заставляя копыта подергиваться в желании куда-то бежать, что-то делать, или сомкнуться на чьем-нибудь горле, чтобы выплеснуть из меня проклятую муть, поднимавшуюся все выше и выше, и грозившую захлестнуть меня с головой – «Тебе ли не знать. Ты мог бы сделать так много, будучи умным и деятельным принцем, а не клоуном в черном трико. Мог бы вести своих подданных к процветанию, а не лазать по крышам, как клюнутый в темечко воробей».

— «У меня нет подданных. У меня есть только правосудие, которое я несу…».

— «Пока ты несешь лишь ахинею!».

— «Я несу правосудие тем, кто забыл о нем!» — патетически воскликнул Защитник. Кажется, я все же начала догадываться о том, где находился этот бугай – если, конечно, он не предусмотрел и такой вариант развития событий, и не общался со мной посредством чревовещания, повиснув на решетке окна. Впрочем, коротко обдумав эту мысль, я решила, что мне совершенно не интересно возиться с этим качком, способным уделать меня одним-единственным ударом широкого, как блюдце, копыта – «Я защищаю пони везде, где в том есть нужда, и… Что?».

— «Прости. Ничего» — я не удержалась, и хлюпнула носом, не в силах сдержать слезы, бегущие по щекам – «Мне жалко».

— «И кого же? Себя?».

— «Тех, кто не вернулся. Тех, кто остался там, в этих горах. И все зря» — я зло мазнула сгибом крыла по глазам, не обращая внимания на окружавшую меня темноту, в которой вряд ли кто-нибудь мог увидеть мои слезы – «Пока мы отбивали Приграничье и Север, пока штурмовали Грифус, страна отдавала последние силы, поддерживая свои войска. И теперь все трещит по швам, наш дом под угрозой – а я не знаю, что делать, или как это исправить».

— «Не нужно было затевать ту войну!».

— «Так почему ты не отговорил от нее принцессу?» — огрызнулась я. Что-то новое, беспокойное, поселилось внутри. Какое-то незнакомое напряжение, понемногу сковавшее мое тело – «Я чувствую себя такой беспомощной… Такой жалкой…».

— «Тебе не стоило влезать в это, Раг. Я предупреждал тебя об этом много лет назад».

— «И никогда не помогал».

— «Я защищаю пони, а не помогаю им вершить зло!» — высокопарно заявил жеребец, в голосе которого, как мне показалось, прорезалось едва слышное смущение – «Чем я мог помочь той, что толкала пони к войне?».

— «Советом. Дружеской помощью. Поддержкой, в конце концов!» — шмыгнула я, отирая мокрые щеки. Летняя ночь была тиха и тепла, звеня за окном голосами тысяч цикад, свистевших свои заунывные песни – «Но вместо этого ты с удовольствием следил за мной, шпионил, подглядывал, радостно конспектируя все мои похождения, составляя список моих неудач! Так кто из нас хуже, «Защитник»? Тот, кто оступился и грохнулся в лужу – или же тот, кто глядя на это, осуждающе качал головой, не делая попытки помочь?».

Несмотря на теплую ночь, мне почему-то становилось все холоднее и холоднее.

— «Ты говоришь, что защищаешь пони – но где ты был, когда меня похищали? Где ты был, когда Вуд похищал и пытал пони, вскрывая их живьем во имя своей извращенной «науки»? Что ты делал, когда под Сталлионград свозили цистерны каких-то жутких магических отходов? Кого ты при этом защищал?».

Темнота молчала. А меня колотило все больше и больше.

— «И вот теперь мне снова придется рискнуть всем. Но теперь уже – и моей семьей. Моими детьми, моим мужем. Рискнуть для того, чтобы выиграть нашим принцессам немного времени. Им – и нашей стране. И я в ужасе от того, что не знаю, как взяться за это дело. А тебе раньше приходилось бояться за кого-то из близких, Блюблад?».

Темнота вновь не ответила, и внезапно я поняла, что какое-то время говорила сама с собой.

— «Мерзавец!» — пробормотала я, вытирая мокрый нос о коротко стриженную шерстку. Мысли метались словно вспугнутые мухи, раз за разом возвращаясь к моему сну. Гриндофт ощутил себя достаточно сильным, чтобы потребовать обмена заложниками, и принцессам не оставалось ничего другого, кроме как согласиться на этот обмен. Этот расчет был понятен, ведь если отбытие кого-то из Королевского Дома ко двору условно побежденного соседа и могло пройти незамеченным, то эдакий вояж жеребят, лишь недавно приближенных к трону, вызвал бы и вызовет нешуточный резонанс. Сколько мозгов заскрипит в попытках докопаться до правды! Сколько встрепенется знатных родов, углядев в этом возможность возвыситься, или вскарабкаться на ступеньку повыше по социально-иерархической лестнице нашего сословного общества! Я даже не представляла себе, как изменится расклад сил в знатной верхушке высшего общества, и от этого чувствовала себя маленькой рыбкой, бьющейся среди бурунов полноводной реки, несущей ее к гремящему водопаду. Я не могла взять с собой войско – второй раз фокус с прорывом через внутренние земли уже не пройдет, да и что сделают эти несколько сотен, оставшиеся от полноценного Легиона? Нет, тащить с собой на убой еще кого-то я не собиралась – не для того столько лет я носила на шкурке пополнявшуюся коллекцию шрамов! Но как обезопасить себя? Как вывести из-под удара детей? Распространялась ли на них дипломатическая неприкосновенность? И собирались ли соблюдать ее грифоны? От вопросов буквально лопалась голова, и погрузившись в мрачные мысли, я едва заметила хруст ключа, провернувшегося в замочной скважине. Куда более бодрящим был яркий свет, лягнувший меня по глазам не хуже дурного гастата, сквозь яркие лучи которого в комнату осторожно вступила показавшаяся мне знакомой фигура.

— «Тва… Твайлайт?».

— «Скраппи» — настороженно произнесла бывшая единорожка, прикрывая за собой дверь. В оставшуюся щелочку я могла видеть черные латы хранителей тела, бдительно прислушивавшихся к происходящему в камере-кабинете, и готовых в любой момент прийти на помощь младшей принцессе – «Ты… Ты в порядке?».

— «Более или менее» — хлюпнув носом, гнусаво пробубнила я. Ничего удивительного в том, что подруга осторожничала, я не видела. В конце концов, на ее месте, я прихватила бы палку побольше, чтобы бить по голове свою подопечную, как выяснилось, склонную к буйству – «Спасибо, что пришла меня проведать. Я как раз собиралась сделать то же самое, когда вернулась в замок, и мне стало немного лучше, но, как видишь, у стражи были другие планы на этот счет. Спасибо, и прости, что так получилось. Я… Я просто… Испугалась».

— «Испугалась?» — недоверчиво выдохнула она, рефлекторно потирая свой рог. На его витой поверхности я заметила несколько свежих подпалин, образовавшихся после срыва какого-то мудреного заклинания, которым она собиралась приголубить озверелую пегаску, громившую покои ее коронованной подруги – «Ты называешь это «испугом»? Думаю, тогда я не хотела бы увидеть, как ты будешь выглядеть, когда злишься».

— «Я была не в себе. Кажется, это из-за кофе. Я никогда раньше его не пила» — ощущая нарастающую неловкость, я заговорила быстрее, желая, чтобы фиолетовый аликорн остался возле меня еще на какое-то время. В присутствии Селестии я чувствовала себя тревожно. В присутствии Луны – комфортно. В присутствии Ми Аморе Кадензы… Ладно, оставим это. А вот Твайлайт я почему-то никак не ощущала. Ее не было в моем спектре ощущений, словно она, несмотря на крылья и рог, все так-же оставалась простой единорожкой, пусть и фонтанирующей магией. Эта мысль несколько выбила меня из колеи, и прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что между нами повисла неловкая пауза – «Это… Я хочу попросить у тебя прощения, Твай. Мне было действительно больно от того, что я на тебя набросилась. Просто… Ну, ты же знаешь, что такое магия для меня».

— «Да уж. Доктор сказал, что ты… Что тебя…» — она снова потерла свой рог, словно оставшиеся после нашего столкновения ощущения никак не желали оставить витую фиолетовую кость — «Но это не повод ее бояться!».

— «Правда?» — прищурилась я, отчего сидевшая рядом принцесса смутилась. Похоже, она поняла, что я могла отнести ее слова не только к «примененной» ко мне магии, но и к ее носительнице, с которой юную принцессу связывали столь нежные чувства – «Пусть я и не помню всего, что сегодня произошло, но поверь, ваша магия для меня просто ужасна. Это нечто, которое исходит из вашего рога, и появляется словно из ниоткуда… Представляешь, какие ужасные преступления могли бы быть совершены с ее помощью? А магия аликорнов – она вообще безумно сильна. Профессор говорил что-то о каких-то там глоубах, но все, что я поняла, так это то, что связываться с вами – себе дороже».

— «Нет, Скраппи. Поверь, все совершенно не так».

— «Наверное. Просто я боюсь того, чего не понимаю. И не могу контролировать» — бледно улыбнулась я, скромно касаясь копытом ее плеча – «Твайлайт, прости. Я поступила неправильно. Но я хочу стать лучше. Честно! Я даже отправилась в психиатрическую клинику, и пробыла там целый месяц, старательно лечась от того, что врачи назвали «испугом». Поэтому я хочу, я стараюсь поступать лучше, но иногда меня просто заносит, и я превращаюсь в маленькую, испуганную кобылку, лягающуюся от ужаса, и разносящую все вокруг. Я не хочу быть такой, честно».

— «Это хорошо, Скраппи» — серьезно кивнула фиолетовая лошадка, отвечая мне таким же прикосновением копыта к плечу – «Я рада, что ты наконец поверила в то, что каждый пони может и должен стремиться стать лучше. Поступать правильно. Верить в дружбу. И я, как принцесса магии, готова помочь тебе на этом пути!».

— «Спасибо, Ваше Высочество» — поднявшись, я склонилась перед поспешно вскочившей подругой. Склонилась по-настоящему, без дураков, уткнувшись носом в пахнущее мастикой дерево пола, признавая ее превосходство, ее право учить, и право требовать повиновения – «Ты такая добрая, деятельная, умная… Ты заслуживаешь называться героиней Эквестрии больше, чем кто-либо, и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать хотя бы немного похожей на тебя».

— «Я… Ты мне льстишь, Скраппи» — щеки юной принцессы мгновенно стали пунцовыми от смущения — «Принцесса Селестия однажды сказала мне, что потеря даже одной дружеской связи ужасна, но еще ужаснее – оставить в беде того, кто надеется на помощь».

— «Даже… Даже если этот «кто-то» просто ужасен, как… Как я?».

— «На самом деле, ты не ужасна, Скраппи» — неловко засмеялась подруга, крылом взъерошив гриву на моей голове – «Просто немного пугающая».

— «Пугающая?».

— «Немного. Поэтому если ты готова учиться – я могу тебя научить настоящей дружбе. Ну, и тебе стоит подумать над тем, чтобы меньше пугать пони».

— «Я никого не пугаю» — повинуясь приглашающему жесту Твайлайт, я поднялась, и присела обратно к столу, на котором, сами собой, ярко вспыхнули свечи – «Ты меня с кем-то путаешь, Твайли. Я просто маленькая, потерявшаяся кобылка, отчаянно пытающаяся найти свой путь».

— «О, мне кажется, ты на себя наговариваешь» — с долей скептицизма в голосе, произнесла та. Темнота отступала, и в комнате сразу стало гораздо уютнее – «Я изучила твое окружение, когда готовилась к твоему возвращению в Кантерлот, и для того, чтобы составить для тебя план учебы, мне пришлось повидаться с самыми разными пони. Скажу тебе честно, Скраппи, меня насторожил тот факт, что среди твоих подчиненных нет ни одного, кто в той или иной мере не боялся бы тебя. Ты разговариваешь сама с собой; знаешь жуткие вещи, которые не пришли бы в голову ни одному пони, дружески общаешься с разными важными пони, грифонами, и другими существами – но при всем при этом ты способна напугать. Я не знаю, как это получается, но есть в тебе что-то такое… Ну, знаешь… Страшненькое».

— «Я просто забываю причесываться, и не всегда правильно наношу макияж» — растянув губы в фальшивой ухмылочке, пошутила я. Уже вторая пони говорила мне, что чувствует в моем присутствии страх, и я не хотела, не собиралась этому верить – «Чего? Думаешь, шучу? Когда я вышла замуж, первые полгода я вставала на полчаса раньше мужа, чтобы успеть накраситься к его пробуждению. Имей в виду, подруга, жеребца нужно приучать к своему настоящему виду не торопясь, постепенно, без стрессов».

— «Шутишь, Скраппи? Значит, тебе уже лучше» — фыркнула Твайлайт, не принимая моего шутливого тона. После опринцессивания она стала гораздо серьезнее – исчезла та легкость, с которой она общалась когда-то со всеми нами, пропало ощущение открытости, сменившись натянутостью и неловкостью, возникавшими всякий раз, когда она вспоминала про свой титул. Что-то угнетало, давило ее, но мы слишком редко общались с моим куратором и подругой, а ее положительный и крайне трезвый образ жизни ставил крест на моей любимой психиатрической практике – да и не было у меня столько денег, чтобы гарантированно споить аликорна. Пусть даже и такого юного, как Твайлайт.

— «В любом случае, я считаю, что тебе нужно извиниться перед Кейденс. Ты поступила невежливо, дразня ее во время завтрака».

— «Я просто предложила ей угощение!».

— «Скраппи, у принцессы Кейденс было нелегкое, и очень одинокое детство» — увидев, как я ощетинилась при упоминании о ее няньке, Твайлайт примиряюще положила мне на спину свое завитое крыло – «Она получила строгое Кантерлотское воспитание, и сама воспитывала жеребят благородных единорожьих кланов. Она была моей приходящей няней, когда я была еще маленькой, и поверь, она замечательная, добрая и умная пони. Просто вы… Ну… Еще не узнали друг друга».

— «Я уже встречалась с одной мымрой из Кристальной Империи во время мирных переговоров, когда меня заманили на ее дирижабль, и могу тебе сказать, что манеры у них почти одинаковые!».

— «В любом случае, я думаю…».

— «Ок, ок. Я обязательно принесу ей свои глубочайшие извинения!» — услышав знакомый упрямый тон, в котором звучало невысказанное «Кажется, кто-то давно не делал мне докладов о дружбе?», я тотчас же прикинулась паинькой. Пусть я и не хотела снова огорчать свою подругу, но мысленно пообещала себе, что в следующий раз, я точно буду готова, и розово-стеклянная мымра непременно получит свои извинения лично, не раз, с занесением в грудную клетку большим грифоньим мечом. А вот потом можно будет написать какой-нибудь обстоятельный доклад о том, как я помирила парочку подчиненных, опустив в нем такие неинтересные коронованным личностям банальности, как выдача живительных пинков, звиздюлей и нарядов вне очереди, мгновенно сообщающих своим количеством любовь к примерной, беспорочной службе на несколько месяцев вперед – «Но учти, Твайлайт, что я сделаю это только ради тебя!».

— «Хотя бы так».

— «И письменно! Видеть ее сейчас для меня слишком сложно».

— «Хорошо. Для начала, пусть будет так» — подумав, согласилась принцесса. Судя по ее задумчивому виду, ей страх как хотелось придумать для меня очередное полезное дело, которое научило бы меня ее любимой магии дружбы, но по зрелому размышлению, она решила не спешить, и удовлетвориться для начала тем, что удалось переупрямить свою строптивую подругу – «Мне кажется, что так будет даже лучше. В письмах гораздо легче высказать то, что сложно произнести напрямую, глаза в глаза, и я обязательно пришлю тебе несколько книг, посвященных тому, как примирялись даже самые злые враги, начавшие длительную переписку.

— Чт… Что ты сказала?» — вскинулась я, прянув вперед, и насторожив затрепетавшие ушки – «Письмо? Простое письмо может быть символом перемирия?!».

— «Конечно! Простое письмо» — закивала принцесса магии, явно обрадовавшаяся моему неподдельному интересу, который я не демонстрировала до сих пор, вежливо выслушивая ее лекции и нравоучения до того момента, пока не засыпала, тихонько похрапывая, на столе – «Увы, все конфликты между разумными существами возникают из-за непонимания, и принцесса Селестия учит нас, что понять своего противника часто означает простить его, а может, со временем, даже сделать другом».

— «Ааааага… Как короля Сомбру…» — не удержалась я от шпильки, лихорадочно думая о своем. Безусловно, Эквестрия и Грифус вели активную дипломатическую переписку, пусть и прерванную из-за войны. Наверняка она должна была возобновиться после того, как новый правитель на Каменном Троне принял бразды правления Королевствами. И если бы он сам, лично гарантировал бы нашу неприкосновенность…

«Это должно было быть лишь ваше письмо, которое позволило бы ему лучше подготовиться к вашему прибытию. Вы можете просто написать «Благодарю» — и это решило бы все дело».

«Кейлхаке!» — пронеслось у меня в голове, пока я тупо глядела на говорившую что-то Твайлайт – «Кейлхаке! Приглашение! Письмо!».

Мысли с грохотом сталкивались и сливались, порождая странные химеры, описать которые не могла бы и я сама. Но из этого хаоса, неторопливо, оформилась полубезумная идея, захватившая все мое существо обещанием избавления от того ужаса, что поселился у меня в глубине души после того проклятого завтрака на веранде. Не глядя, я протянула копыто к альбому, лежавшему на столе, и с хрустом выдрала из него последний по счету лист, продолжая таращиться на подругу круглыми, как плошки, глазами. Теперь мне было по-настоящему жутко, но это был не липкий, обессиливающий страх, но то странное чувство, что охватывает летуна на большой высоте, заставляя тело трепетать от ужаса и восторга. «Скольжение», как назвал бы его Древний. «Танго на лезвии меча», как сказал бы какой-нибудь грифоний поэт. Оступись – и отрежешь себе ноги, падая в глубокую пропасть. Шаг влево, шаг вправо – и на меня обрушится гнев одного из владык. Остается лишь раскинуть крылья, и бежать по лезвию, надеясь успеть до того, как истечет отведенный мне срок.

— «Скраппи! Ты вообще меня слушаешь?».

— «Да-да! Твайлайт, ты права!» — возбужденно заявила я, хватая лежавшее рядом перо, и не с первого, не со второго раза попадая им в чернильницу, не замечая, что тычу я им в закрытую крышку – «Я обязательно напишу этой хрустальной или кристальной принцессе. Много напишу. Под твоим чутким надзором, и с твоей помощью, конечно же».

— «Это просто замечательно, Скраппи!» — впервые за долгое время на ее губах появилась широкая, искренняя улыбка, заставившая меня с удивлением зыркнуть на буквально засветившуюся от счастья подругу. Похоже, слова принцессы о том, что аликорны черпают силу в своем предназначении были не просто красивой фигурой речи, если судить об этом по буквально расцветшей Твайлайт – «Но давай не будем спешить. Нам нужно подобрать выражения, заглянуть в учебники по риторике и старинному обхождению в дипломатической переписке… Первое письмо самое важное, оно должно оставить хорошее впечатление – особенно, если пишешь принцессе».

— «Безусловно, мне есть, что ей сказать» — усмехнувшись, я поднесла перо к бумаге, и на секунду зажмурилась, ощущая себя ныряльщицей, стоявшей на краю высоченного утеса. Что ждало меня там, в пенистой глубине? – «Только, Твайлайт, у меня будет к тебе маааааленькая просьба…».

Сложив лист пополам, я как можно разборчивее написала на нем: «Фрайфрау Кейлхаке. Для передачи известному лицу».

— «Конечно, я сделаю все, что в моих силах, Скраппи».

Глубоко вздохнув, я задержала дыхание, и после недолгого колебания, дрожащим копытом вывела на внутренней стороне записки одно короткое слово, которое должно было стать моей неизбежной судьбой. Судьбой, которую я выбрала для себя сама.

«Благодарю».

________________________

[17] Намек на поговорку, демонстрирующую высшую степень различий в культуре разных народов.

[18] То же, что и клеймо – знак, обозначавший владельца лошади, выжигавшийся на ее шкуре.

[19] Знак в форме цветка, обозначающий рейтинг ресторана по версии компании «Мишлен».

[20] Карточная игра-головоломка.

[21] Языки компьютерного программирования.

[22] Публий Овидий Назон (43 г. д.н.э. – 17 г. н.э.) – римский поэт, чьи произведения оказали влияние на всю позднейшую литературу.

[23] Скраппи вспоминает о Пирре из рода Пирридов – древнегреческом полководце, боровшимся с Римом. «Пиррова победа» — победа, равносильная поражению.

[24] Кормовое растение, один из подвидов репы.

## Глава 14: "Бюрократия для новичков"

«Как и приказано, довожу до сведения Вашего Величества, что три дня назад нас посетила та, о ком Ваше Величество изволило нас предупредить. Госпожа прибыла в сопровождении сестер милосердия из ордена Горных Роз, и тщательно проверила все предоставленные Ей документы, не посчитав за труд самолично обойти все штольни и выработки в поисках упомянутых в них заключенных. Попытки младшего надзирателя Спигуса преградить ей дорогу к вновь прибывшим, и еще не оформленным должным образом заключенным стоили круглой суммы мне, и двух пальцев на лапе ему. Не представляю, о чем думал этот тупой ублюдок, к нашему несчастью, сумевший проклюнуться в детстве сквозь скорлупу, но теперь я хотя бы могу понизить его до простого конвойного, не слушая весь тот высокопарный бред, который вываливали на меня его дальние, но известные в нашем кантоне родственники.

Имею честь доложить Вашему Величеству, что упомянутые в письме пони содержались именно в тех условиях, что были описаны в сопроводительном циркуляре – то есть, в самых строгих, и не дававших поблажки. Кандалы были подобраны самые тяжелые и неудобные, выход из камеры и общение с другими заключенными были полностью исключены, и я сам надзирал за качеством выдаваемой им пищи, стремясь во всем угодить пожеланиям Вашего Величества, и делал ее как можно более скудной, если не сказать ужасной, испытывая получившееся на псах, категорически отказывавшихся есть эти помои. Я не знаю, какие ужасные проступки совершили эти пегасы, но прошу Ваше Высочество не гневаться, если я сохраню предоставленный мне формуляр в виде списка с него – кто знает, как изменится со временем политика наших благословленных Королевств, и желал бы огородить себя в старости, а также своих потомков от гнева толпы, узнай грифоны или пони о том, в каком порядке держал я этих бедняг, единственной отдушиной для которых были маленькие зарешеченные окошки с видом на небо.

Обойдя всех тех, кто содержался под стражей в наших каменоломнях, Госпожа не нашла нарушений в наших порядках, и не изволила сомневаться в правомочности наказания, определенных для пони, строго уведомив меня в том, что Ее доверенные слуги будут следить за качеством жизни остальных заключенных, изволив благородный намек на последствия своего неудовольствия. На мой взгляд, это было несколько излишним, учитывая стоны младшего надзирателя, которые Она слушала с поистине стоическим долготерпением, и прискорбным вожделением опытного садиста.

Что же касается поименованных Вашим Величеством заключенных, то все прошло так, как и было предсказано Госпожой. Все четверо были выданы Ей согласно предписанию Вашего Величества, и надзирателям пришлось применить всю свою силу, чтобы вывести из шахт этих несчастных, с необычной и неестественной силой цеплявшихся за благородные ноги, и едва смогли остановить беспрестанное лобызание ими Ее копыт. Госпожа казалась довольной, и изволила кратко поведать мне о прегрешениях бедолаг, своим коротким рассказом заставив меня еще раз уверовать в то, что грифоны должны жить подальше от равнин, и благодарить свою судьбу за то, что им были дарованы Хруртом законы и нравы, ничем не похожие на обычаи этих непонятных разноцветных существ, с радостью предающих себя власти столь ужасных правителей.

Остающийся самым преданным слугой Вашего Высочества, управляющий исправительной колонией Асгарда, барон Цайнс фон Штаубке».

* * *

- «Once did a pony who shone like the sun

Look out on her kingdom and sigh.

She smiled and said, "Surely, there is no pony

So lovely and so well beloved as I".

So great was her reign and so brilliant her glory,

That long was the shadow she cast.

Which fell dark upon the young sister she loved,

And grew only darker as days and nights passed».[0]

Ночь.

Ночь – это не сон. Ночь – это видения, врывающиеся в мой мозг, словно удары копья. Грохот молний. Статическое электричество, искрами прыгающее между штырей оконной решетки. Насыщенный электричеством воздух, от которого першит в горле и чешется нос. Обещание бури – бури, которая никак не наступит.

Белый единорог, шкура которого была покрыта отвратительными шрамами и выглядела так, словно ее никогда не касалась игла хирурга, медленно шел вперед. Его глаза, не отрываясь и не моргая, смотрели на молодую кобылку, пятившуюся от надвигавшегося на нее жеребца. Она семенила назад, пока не уперлась в перила, ограждавшие темный, бездонный зев подземной выработки, уступами спускавшейся в глубину громадной пещеры.

— «Вы знаете, какие три вещи являются самыми дорогими в Эквестрии?».

Яркий, режущий глаза свет ламп заливал огромную пещеру, заполненную руинами, светло-серый камень которых мерцал в безжизненном свете подобно серебру. Даже поток поднимавшегося со дна шахты теплого ветра, игравшегося с хвостом кобылки, казалось, лишь подчеркивал неподвижность каменных стен, грубые сколы и грани которых выдавливали из себя кости каких-то построек, от которых остались лишь стены, украшенные затейливой, прихотливой резьбой. Загипнотизированная немигающим взглядом желтых глаз, кобыла отодвигалась все дальше и дальше, страшась прикоснуться к лишенному какой-либо одежды шрамированному жеребцу, чье тяжелое дыхание клокотало у него в горле пузырями тягучей, кровавой мокроты.

— «Семья, сэр? Друзья? Эммм... Деньги?».

— «Семей полным-полно вокруг нас», — мягко фыркнув, произнес он и покачал головой. Его рог засветился, когда он наклонился к уху кобылки, и та, отвлеченная его шепотом, не заметила, как металлический прут ограждения за ее спиной выполз из удерживавших его гнезд. – «Друзья -это лишь предметы удобства, а деньги — просто мусор. Нет, три самые драгоценные вещи — это верность, любовь и… Секреты».

Вздрогнув, она вновь подалась назад — но перил ограждения за ее спиной уже не было, и она перевалилась через край обрыва, едва успев уцепиться за него передними ногами.

— «Помогите! Кто-нибудь, помогите!», — завизжала кобылка. Сверкающие металлические брусья ограждения, сдернутые магией со своего места за ее спиной, медленно вернулись обратно. – «Пожалуйста! У меня семья!».

— «Мои соболезнования. Но боюсь, что некоторым пони нельзя доверять чужие секреты», — произнеся эти слова, единорог продолжил неподвижно стоять, наблюдая, как копыта кобылки медленно соскальзывают с края обрыва. Не отводя взгляда. Даже не моргая. Все, что осталось — это отчаянные глаза безымянной пони, кувыркавшейся в поглощавшей ее бездне.

В бесконечном падении в жадно ждущую ее темноту.

- «Soon did that pony take notice that others

Did not give her sister her due.

And neither had she loved her as she deserved,

She watched as her sister's unhappiness grew.

But such is the way of the limelight, it sweetly

Takes hold of the mind of its host.

And that foolish pony did nothing to stop

The destruction of one who had needed her most».

И вновь разрывающий барабанные перепонки грохот грозы. Нет дождя, нет грохочущих капель, шумящих по крыше – лишь капли холодного пота, в котором купается мечущаяся по кровати фигурка, запутавшаяся ногами в мокрых простынях.

Их было несколько, этих пони — тех, что обступили постель в больничной палате, на которой лежало тело жеребца, до самого подбородка укрытого белыми простынями. Многочисленные трубки капельниц вели к ужасающе знакомым шарообразным флаконам с разноцветным, радужным содержимым, вливавшимся в тело пациента, испуганно косившего глазами на окружавших его врачей.

— «Не волнуйся, солдат. Мы тебя подлатаем. Мы собираемся сделать так, чтобы никто и никогда больше не смог причинить тебе вред».

— «Он обездвижен и загружен перед операцией. Но у нас есть его письменное согласие и аудиозапись», — произнесла ярко-красная единорожка с коротко стриженной, белой гривой и в очках со знакомой оправой. Я узнала их, как узнала и Флаттершай, отступившую в сторону, позволяя медперсоналу снять простыню с пациента и, невзирая на попытки того издавать какие-то невнятные звуки, переместить пугающе неподвижное тело в центр круга, образованного собравшимися в палате единорогами. – «Доктора Трублада ожидает еще один объект. Мы действительно не можем больше ждать. Мы обязаны это сделать. Мы спасаем этого солдата, чтобы он мог спасти других».

Что-то во всем происходящем было абсолютно неправильным. Я чувствовала это всей своей душой, в наличии которой, подчас, крепко сомневалась, и с надеждой ждала, что розовогривая пегаска остановит собравшихся в комнате, прекратив начинающийся ритуал, озаривший палату вспышками магии, оплетавшей лежащее тело и помещенное над ним чудовище. Размерами не превышавшее собаку, оно казалось жутким гомункулом, слепленным из змеи и цыпленка – злобно крича и извиваясь, оно пыталось вырваться из магического захвата, не обращая внимания на наполненные ужасом глаза пони, плоть которого начала постепенно расплываться, словно горячая жвачка, вытягиваясь и сливаясь с плотью завопившего от ужаса чудовища.

И моя знакомая, моя добрая желтая кобылка, награжденная принцессами за беспримерную доброту, безо всякого содрогания следила за этим ужасающим ритуалом.

- «Lullay moon princess, goodnight sister mine,

And rest now in moonlight's embrace.

Bear up my lullaby, winds of the earth,

Through cloud, and through sky, and through space.

Carry the peace and the coolness of night,

And carry my sorrow in kind.

Luna, you're loved so much more than you know.

May troubles be far from your mind,

And forgive me for being so blind.

Голос – такой нежный. Такой печальный. Он рвал на части душу, заставляя заходиться в крике и слезах, текущих из глаз, ослепленных вспышками молний. Решетка на узком окне – и огромная фигура, сидящая возле кровати. Вспышки магии – и влажная губка, проходящая по искусанным губам. По мокрой шерсти. По пульсирующему лбу, каждый раз задевая на нем что-то острое, с хрустом рвущееся наружу через трещащую кость.

Открытая повозка гремела по ровным плитам мостовой, но я ощущала всеми костями каждую их неровность, каждый толчок. Я чувствовала себя такой слабой, такой старой... Даже теплый весенний ветерок казался мне холодным, словно ледяной шквал.

— «Но броситься на Вендиго...», — сидевшая рядом единорожка восхищенно захлопала глазками, не отрывая от бумаги пера, лихорадочно метавшегося по страницам ее блокнота.

— «Вендиго остановили наши принцессы. Я просто рядом пролетала», — прокряхтел мой голос. Такой сиплый, надсадный, постаревший. Задрожав, я снова укуталась в плед, с нескрываемой завистью глядя на молодую собеседницу. Такую юную… И так напоминавшую одну белую пегаску.

Интересно, они это специально делают, присылая ко мне репортеров, каждый раз как две капли воды похожих на мою старую славную Черри?

— «Но тем не менее, даже в таком состоянии вы решили проведать вашу старую подругу?».

— «Скорее, знакомую. Дэш всегда была героиней, как и остальные наши подруги. Помню, как мы цапались тогда, в молодости...», — я снова испустила хриплый смешок, и закашлялась. – «Она всегда была сильной».

— «Но почему именно сейчас?».

— «Потому что она была хрупкой. Странное сочетание», — поглядев слезящимися глазами на солнце, я стиснула зубы, давя мучительный кашель, рвущийся из груди, и ощущая себя старым, разваливающимся домом, из которого уезжают последние жильцы. – «И я почувствовала, что нужна ей. Что ей нужны все мы».

— «Наверное, вы правы. А как вы узнали…», — дернувшись, коляска остановилась возле пятиэтажного особняка, расположенного в одном из переулков незнакомого мне района. Обступившая нас толпа разразилась приветственными выкриками, но затем подозрительно притихла, и морды собравшихся пони вновь обратились к чистым, лишенным, сверкающим небесам, на фоне которых отчетливо выделялась фигура какой-то старушки, стоявшей на каменном парапете крыши. – «Ой! Смотрите! А это не она?».

— «Мисс Дэш!», — стоявшая на каменном бортике пони была не одна. По узкому карнизу к ней уже карабкались облаченные в белые халаты фигуры, одна из которых осторожно приближалась к стоявшей у края крыши кобыле. Медсестра заколебалась, но затем стиснула зубы и осторожно ступила на парапет, вызвав испуганный вздох собравшейся внизу толпы. – «Прошу вас, спускайтесь!».

Увы, она не успела.

Увидев, как серое, потерявшее голубизну тело вскинуло потрепанные, лишившиеся большей части перьев крылья, и с радостным криком шагнуло вниз, с высокого парапета, я рванулась вперед. Прочь, старческая слабость! Прочь, усталость и боль потрепанных мышц! Былой огонь крошечным угольком вспыхнул в груди — всего на секунду, на крошечный миг, но этого было достаточно для того, чтобы подбросить меня над качнувшимся фаэтоном. Несколько мощных гребков крыльями, свистнувших изломанными маховыми перьями — и я подхватила летевшую мне навстречу пегаску. Как в молодости, вытянув переднюю ногу перед собой, и изогнувшись всем телом, она летела, как встарь, со свистом рассекая покорный ее движениям ветер.

Но не вперед, и не вверх — а вниз.

Удар вышел несильным. Вовремя сложив крылья, я позволила себе замереть в воздухе, и ухватила в полете миниатюрную старушку — сморщенную, словно печеное яблочко Эпплов. Поблекшая, поредевшая радужная грива, превратившаяся в жидкий туман тонких как паутинка волос, едва ощутимо ударила меня по щекам, когда мы рухнули на несколько метров вниз, почти к мостовой, где я снова ударила крыльями, дергаными, подпрыгивающими движениями останавливая наше падение, окончившееся над головами собравшейся толпы. Раздавшись, пони отступили к стенам домов, спасаясь от поднятой мной пыли и ветра, рвущегося из-под шумевших, как жестяная крыша, потрепанных крыльев.

— «О, богини! Это было чудесно! Вы спасли ее!», — прорвавшись ко мне, кобылка с энтузиазмом выхватила из своей сумочки блокнотик и карандаш. – «Скажите, с ней ведь все будет в порядке, правда?! А что вы чувствуете, мисс Дэш? Зачем вы это сделали? Почему… Мисс? Мисс?!».

— «Помолчи».

Я произнесла эти слова тихо, но кажется, что их услышала вся улица. Даже игривый ветер притих, прекратив играться со звонкими ручейками, пока я с улыбкой смотрела в глаза моей старой подруги. В глаза, сохранившие зоркость и блеск той юной пегаски, что однажды перевернула множество жизней, послав им знамение. Знак. Радугу, что осветила их жизнь. И теперь я глядела в них — и не могла наглядеться, вспоминая каждый наш разговор. Каждую перепалку. Каждую драку и каждое примирение. Я заставила себя вспомнить и свою зависть, рожденную историями о ее приключениях, и недовольство ее поведением, и радость от каждого ее подвига, каждого свершения. Я вспомнила все, и вложила свои мысли и чувства в один-единственный поцелуй. Мои губы прошлись по ее тонким губам, мягко тронули впалые щеки... И медленно закрыли вишневые глаза.

Улица вздохнула, как испуганный зверь. Подавшиеся ко мне пони загомонили, но снова отпрянули, когда я несколько раз ударила крыльями, бросая им в морды порывы весеннего ветра. Нам не нужна была помощь — я все понимала, все чувствовала, прижимая ее к груди. Нам не нужны были ни медсестры, ни врач, выскочившие из дверей пансионата. В этот момент я была чем-то большим, чем просто пони, ощущая себя частицей огромного мира, что прощался с одним из своих детей, и почему-то не ощущала ни скорби, ни отрицания или ненависти. Я чувствовала лишь огромное нечто, бывшее внутри меня — и частью которого я являлась, когда, подняв глаза к небу, так и осталась сидеть на теплой мостовой огромного города, глядя в безбрежную синеву, в которой видела удалявшийся след, рожденный чьими-то сильными крыльями, стремившимися далеко-далеко.

След, похожий на яркую, разноцветную радугу.

- «The years now before us

Fearful and unknown.

I never imagined

I'd face them on my own.

May these thousand winters

Swiftly pass, I pray.

I love you; I miss you

All these miles away».

Холод губки, промакивающей мой заходившийся в крике рот. Соленые капли пота, разъедающие глаза. Блеск огромного черного шара, закрепленного в короне из проводов, украшающей голову какой-то кобылки. Ей страшно и мерзко – но она не уходит и плачет, как и я, слушая этот голос, поющий про ошибки, которые невозможно забыть. Про предательство, которое невозможно простить. Про глупость, которая рушит все, что пестовалось веками. Про то, как бездумно мы причиняем боль тем, кто нам ближе всего. Без кого бы мы не смогли жить.

- «May all your dreams be sweet tonight.

Safe upon your bed of moonlight.

And know not of sadness, pain, or care,

And when I dream, I'll fly away and meet you there».

Не в силах выдержать этот напор, этот тяжелый груз признаний я, захлебываясь, кричу. Вновь и вновь перед моими глазами пролетают изрезанный единорог, падающая кобыла, визжащая тварь, улетающая душа – терзая зубами язык, я выкрикиваю какие-то имена, какие-то даты, какие-то преступления, и какие-то грехи. Фигура кобылы послушно склоняется над длинным свитком, торопясь занести туда каждый крик, каждый вздох, каждое слово, что говорит моими губами изрезанный жеребец возвышавшейся над ним принцессе.

— «Не заставляй меня убивать тебя, Селестия!», — злобно искривив рот, вскрикиваю я, и кобыла в углу отшатывается, едва не роняя с головы тяжелую тиару. Огромный черный камень жирно поблескивает в полумраке, нацеливаясь на мой лоб. – «В новом правительстве для тебя нет места! Я убедился в этом!».

Круговерть образов. Круговерть листьев. Круговерть перьев, летящих за алым мечом. Грохот сотрясает стены тюрьмы – осыпавшиеся, покрытые хлопьями высохшей краски. Где-то рядом скрипит дверь камеры – за мной пришли, чтобы вытащить в коридор. В конце него меня снова ждет печь.

Но теперь я готова. Я заслужила ее.

- «Sleep...», — просит фигура, склоняясь над моей головой. Ее губы задевают мой лоб. Сидящая у окна кобыла сворачивается клубочком и затыкает копытами уши, чтобы не слышать мой крик.

— «Спи…», — магия выдергивает у меня из копыт перо, которое я раз за разом пытаюсь вонзить себе в шею и грудь. Еще один удар магии – словно тяжелая дубина, она опускается на мою голову, заливая глаза нестерпимо ярким светом. Он горит жарче печи. Он успокаивает бешено стучащее сердце. Он выжигает из памяти жуткие образы, забирая с собою грязь, кровь, предательство и страшные машины, словно мясорубки, перемалывающие тысячи живых существ.

Забирая гнилостно-зеленый, кислотный рассвет, встающий над башнями и стенами города, окруженного широкой рекой, ощетинившейся обломками мостов.

— «Спи!», — твердо приказывает голос. Чьи-то губы трогают мой лоб, задерживаясь возле укромной, укрытой прядями точки. Судорога пронзает мое тело, когда видения вдруг отступают, уступая место шуму дождя, обрушившегося на маленький парк, окружающий гвардейские казармы дворца.

И я засыпаю, свернувшись клубочком и прижимая к себе чье-то большое копыто, словно якорь удерживавшее меня в зыбком, иллюзорном, неверном «здесь и сейчас».

* * *

Кошмары, в которые превратился мой беспокойный сон, вцепились в мой разум настолько крепко, что простое прикосновение к плечу, с которым явившийся в мою комфортабельную камеру дежурный намеревался основательно меня потрясти, стоило ему разбитого носа и порядком вывихнутой лодыжки. Как и раньше, как и до той далекой теперь лечебницы, пробуждение снова превратилось в яркую картинку и водопад ощущений, обрушившихся на меня здоровенным, наполненным елочными игрушками мешком, звонким и хрустким ударом выбившим меня из наполненной ужасом темноты. Задыхаясь от переполнявшего меня страха и одновременно с этим, непонятного облегчения, я уставилась на нависшую надо мной фигуру белого жеребца, словно величайшую драгоценность, прижимая к своей груди его неестественно заломленную ногу. Я не могла вспомнить, когда успела ударить его по морде, и долго извинялась перед высокомерно бурчавшим что-то вестовым, которого, за какие-то провинности, отправили сообщить постоялице гауптвахты о том, что пора бы и освободить занимаемое ею помещение, пока та окончательно не передумала уходить. Бормоча извинения, я побрела прочь из казарм, натыкаясь на кусты и декоративные тумбы, которые привели меня во дворец. Сновавшие через один из черных входов пони останавливались и удивленно глазели на странную кобылку, с бормотанием бредущую куда-то вперед, и то и дело натыкающуюся на стены, но мне не было дела до того, кто же именно собирался посмеяться над тем, как я выгляжу или что говорю. Что-то ужасное произошло этой ночью, что-то такое, чего я боялась и от чего бежала когда-то далеко-далеко, пытаясь скрыться, пропасть в двухэтажном особнячке на окраине мира.

Пони, убивающая беженцев, не делая разницы между жеребцом, кобылой и жеребенком. Громадная фигура, составленная из частей разных существ, в которую вонзались гудевшие сверла. Огромная машина, похожая на сталагмит, слепленный из электронных плат и механизмов. Ожерелья моих подруг и корона Твайлайт, лежавшие на ее постаментах.

— «Кто-нибудь… Помогите…», — тихонько заплакала я. Видения рвались в мою голову, когда я слепо брела по длинному коридору, налетая на фигуры пони, словно нарочно, бросавшиеся мне под ноги. – «Кто-нибудь… Ну хоть кто-нибудь!».

Это я падала в темноту. Это я извивалась на кровати под ударами злой магии. Это я ползла к сестре, задыхаясь от ядовитого розового дыма. Это я…

Это я стояла в пустых покоях, вздрагивая от ударов теплого ветра. Неплотно прикрытое окно распахнулось, наполнив залу ярким солнечным светом и пением птиц, доносившимся из королевского парка. Летний ветер играл занавесками, овевая мою застывшую фигурку, уткнувшуюся головой в дверцы роскошного бара, за которым скрывалось множество бутылок, графинов и колб, наполненных самыми разными напитками. Запах их был едва заметен за ароматом сандалового дерева, вазочки с ароматическими шариками которого стояли в роскошных покоях. Их хозяин или хозяйка вышли едва ли больше, чем на минуту – в углу покоев еще дымился угольный утюжок, готовый отгладить легкое, воздушное платье, призванное не скрывать, а подчеркивать достоинство кобыльего тела. Там же находилась и изящная шляпка, большие провисающие поля которой дарили неоценимую возможность своей хозяйке посылать из-за них томные взгляды, вновь вошедшие в моду в последние год или два.

«К черту! К черту все!».

Дверцы ехидно звякнули, но не открылись, хотя я уже видела манившую меня бутылку зеленого стекла, на примитивной этикетке которой стоял полустершийся штамп — «Миссоини». Казалось, я уже чувствовала его вкус на своем языке, и вновь расплакалась, когда запертый бар остановил меня в считанных дюймах от того, в чем я нуждалась больше всего в этот нелегкий момент.

«Успокойся, Скраппи. Всему есть логичное объяснение», — тяжело дыша, я снова уткнулась головой в проклятую дверцу. Можно было разбить ее. Можно было сломать. Но меня останавливали не столько мысли о последующем позорном изгнании из дворца, сопровождаемом новой порцией слухов, сколько рожи богатых бездельников, всплывших перед моими глазами. Это они, богатые и успешные, должны были начать череду бессмысленных войн! Это они, богатые, возжелают еще больше богатства! И это они, бесталанные, глупые, примитивные, решат выступить против быстрых, умных и злых – не обремененных богатством, но опирающихся на традиции и ритуалы. Фигуры врагов вновь всплыли перед моими глазами, но теперь они были везде – и снаружи страны, и внутри, погружая меня в пучину отчаяния, заставляющего копыта с хрустом дергать тяжелые, неподатливые дверцы бара. И чем больше росло мое желание добраться до его содержимого, тем меньше колебались дверцы, тем хуже уступали моим отчаянным рывкам. Казалось, кто-то умный и хитрый, а еще очень ехидный, заколдовал проклятый буфет, заставив его издеваться над нетерпеливым выпивохой, но тем сильнее становилось мое желание добраться, наконец, до живительной влаги.

«Она позволит забыться. Она позволит забыть».

Саданув копытом по густому ковру, я вновь уткнулась лбом в дверцу, даже сквозь шерсть ощущая холодное презрение замка, широкой скважиной для ключа щекотавшего мою шкурку. Вот было бы здорово, если бы он вдруг открылся – неважно, с чьей-то помощью, или сам по себе!

— «Открывайся… Открывайся, ты!», — прошептала я, отчаянно зажмурив глаза и до боли вжимаясь лбом в проклятую деревяшку. Моих губ коснулась горечь чернил, и колкая шерсть густого ковра. Я почувствовала вяжущий вкус настойки на своем языке, и образ дочурки, всплывший перед моими глазами – кажется, она вновь, как и тогда, замышляла очередное баловство с пролитой на ковер чернильницей. – «Клянусь, я замышляю каверзу, и только каверзу! Я не собираюсь напиваться!».

Лоб и темечко обожгло огнем, заставив меня ухватиться копытом за голову, издав тихий писк жеребенка, прищемившего любопытный нос. Глухо звякнули дверцы шкафчика, наполнив комнату амбре элитного алкоголя, почти незаметным на фоне густого запаха сгоревшего дерева. Отбросив ногу, я уставилась на тихо скрипнувшую дверцу бара, беспомощно болтавшуюся на покосившихся петлях – на месте замка зияла черная, обуглившаяся дыра, из которой поднимался ароматный дровяной дымок, лихо закручивавшийся вокруг оплавившейся бутылки с каким-то дорогим вином. Словно растопленный сахар, она оплыла, едва не задев раздувшимися боками остальные напитки, и не успела я и моргнуть, как обнаружила, что держу в копытах бутылку малинового ликера, чудом не пострадавшего от шипящей, полупрозрачной массы, раздувавшейся словно пузырь под действием бурлившей в ней жидкости, мало-помалу испарявшейся и распиравшей расплавленное стекло. Выпучив глаза на это чудо, я на ощупь нашла скрипучую пробку, и, не отрывая изумленного взгляда от прожженной в дверце дыры, долгими и гулкими глотками влила в себя розовое великолепие, от кисло-сладкого вкуса которого у меня мгновенно защипало в носу. «Тафия малиновая. Спиритуса самаго наилучшего – 80 об.; полфунта сахару, протертой малины два фунта, несколько корицы, мушкатнаго цвета и белаго перцу – сколько потребно»[1], — прочитала я слезящимися глазами на этикетке. Похоже, я допустила ошибку и в порыве желания глотнула не ликер или вино, а самую настоящую старинную тинктуру, крепостью готовой поспорить с иными медицинскими растворами – обрушившись, словно копыто, на мою многострадальную голову, она заставила меня попятиться прочь от бара на ставших подозрительно гибких ногах. Шум и образы в голове постепенно меркли, уступая место тишине, разлившейся в ней благодаря легкому малиновому мареву, в котором курился дымок сгоревшего дерева, тянувшийся за моим носом до самого выхода, словно большие усы. Немного придя в себя, я крадучись выбралась из покоев, и всего раза два или три промахнувшись мимо двери, вывалилась в коридор, изо всех сил надеясь, что никто не заметил учиненный мною погром. Почему вдруг расплавился замок и стоявшая рядом бутылка, я сразу же догадалась – какие-нибудь охранные чары, наложенные владельцами на свою сокровищницу, сработали от прикосновения одной глупой пятнистой пегаски, но вместо того, чтобы выжечь ворюге глаза, отразились от глупой ее головы и проплавили сам замок вместе с несчастным ликером, бутылка которого наконец-то расплавилась, с глухим хлопком извергнув из себя перекипевший напиток. Рванувшись вперед, я по странной траектории пересекла коридор и наполовину скатилась, наполовину свалилась и наполовину сползла по длинной лестнице, остановившись у самых дверей в тронный зал, вращавшихся перед моими глазами. Собрав глаза в кучку, я вынырнула из алкогольно-дровяного дурмана, обнаружив на себе недоуменные взгляды гвардейцев, неподвижными статуями замерших возле дверей – наверное, даже их пробрало от вида пятнистой кобылки, скатившейся прямо под ноги собравшейся возле зала толпы. Что же до разодетой знати, то их мое нетривиальное появление точно порадовало, в чем я смогла убедиться по многочисленным шепоткам, шумом листвы пронесшимся по толпе богатых и знаменитых, ожидавших своей очереди на королевский прием.

«Ах, да. Мне же поручили посольство», — мысль была настолько обыденной, отрезвляющей, настоящей, что я с радостью ухватилась за нее, словно за спасительный якорь, возвращаясь в настоящее и заставляя себя взглянуть на реальность. Нет, что бы там ни говорила принцесса, этим вечером, я вновь собиралась принять свои таблетки, припрятанные в одной из сумок, а пока – я могла бы просто не думать об этом.

Признаться, сама эта мысль была донельзя соблазнительной в тот тяжелый момент.

— «Повелительница не может вас принять, Скраппи Раг», — появившийся из-за приоткрывшейся двери сэр Реджинальд торпедировал мои поползновения пробраться в тронный зал словно эсминец, без особых хлопот отправляющий на дно утлый рыбацкий баркас. Несмотря на все пыхтение, кряхтение и лихорадочную работу ногами, которыми я упиралась в собравшийся в складки ковер, он не сдвинулся с места, холодно глядя на мои потуги, с которыми я упиралась передними копытами в его широкую грудь, прикрытую безупречно сидевшим костюмом. – «У принцессы еще много дел, которым она уделяет свое внимание. Вам же следует уделить внимание вашим. Насколько я понимаю, вы уже приготовили документы?».

— «Какие… Еще… Документы?!», — прокряхтела я, тщетно пытаясь сдвинуть с места эту усатую гору. Чинно прохаживавшиеся вокруг посетители, как и я, не попавшие в тронный зал до начала приема, с усмешками следили за моими потугами, блестя стеклами моноклей и обмахиваясь роскошными веерами, шевелившими перья, украшавшие сложные прически дам, допущенных ко двору. В этом году в моду вошло подражание грифонским мотивам, и раззолоченное, разодетое стадо, околачивавшееся при дворе, споро влезло в зауженные, украшенные позументами сюртуки самых невообразимых цветов, щеголяя в беретах и огромных, украшенных перьями шляпах.

Мне вдруг стало очень интересно, из кого именно выщипывались эти замечательные украшения.

— «Верительные грамоты, конечно же», — с великолепным хладнокровием, надменно просветил меня Реджинальд. Чуть подавшись вперед, он вынудил меня подниматься все выше и выше на задних ногах, пока, наконец, я не рухнула, бесславно шлепнувшись на собственный круп, теряя зажатую под крылом бутылку. – «Список членов посольства. Опись имущества – подлежащего проверкам, и подпадающего под дипломатический иммунитет. Список следующих с вами пони, с описанием должности или профессии. Подорожные грамоты. Финансовая смета посольства, с обоснованием. И многое, многое другое. Я полагаю, что все это уже готово?».

— «Эээээ…», — шорох машущих вееров стал громче, скрывая за собой гул шепотков, шуршанием опадающих листьев пронесшийся по широкому коридору дворца. Я ощущала всем своим телом, как проносятся мимо стрелы-слова, вонзаясь в намытую, красиво подстриженную и обихоженную шкурку, вылетая из перешептывавшихся ртов. «Скраппи Раг», — шептала старушка, чья ехидная мордочка скрылась в густом парике соседки. «Скраппи Раг», — шелестела высокая, красивая единорожка, цедя слова через тонкие губы своим товаркам, согласно кивавшим в такт ее шепоту. «Скраппи Раг», «Скраппи Раг», «Скраппи Раг». Казалось, шум голосов понемногу сливался в жуткий, пугающий шорох, похожий на шум осыпающегося песка, черными струями бегущего из щелей в древней кладке заброшенной пирамиды, укрывшейся среди гигантских корней невообразимо огромных деревьев. Не выдержав, я вскинула ноги и прижала копыта к ушам, стремясь заглушить эти жуткие звуки – наверное, я все-таки убежала бы прочь, если бы не внимательный, оценивающий взгляд Реджинальда, глядевшего на меня, словно сом. Сходство с этой огромной рыбиной лишь усиливалось благодаря пышным усам, которыми тот задумчиво пошевеливал, глядя на сидевшую перед ним кобылку.

— «Прискорбно видеть, что вы еще не озаботились этим, мадам», — дворецкий сурово покачал головой, движением большого копыта брезгливо отодвигая в угол выпавшую у меня бутылку. По мановению его хвоста дворцовая стража склонила короткие церемониальные копья, скрестив их перед дверьми в не допускающем разнотолков жесте. – «Тогда я рекомендовал бы вам заняться этим как можно быстрее, ведь посольство отбывает…».

— «Мне не поставили четких сроков!», — быстро проговорила я. Позор, да еще и у всех на глазах – мне хотелось вскочить и опрометью броситься куда-нибудь подальше, забившись под одеяло в Зеленых покоях старой части дворца, и лишь осознание того, что теперь это ничего не изменит, удержало меня от постыдного бегства. Увы, еще немного – и я стану обычной гражданской пони, с бурным прошлым и неопределенным будущим, поэтому приходилось задумываться о таких вещах, о которых еще недавно я имела лишь самое смутное представление. – «Речь шла о нескольких днях!».

— «О, тогда, боюсь, вы почти опоздали, мисс», — невозмутимо ответствовал седоусый цербер, одним движением брови указывая мне на лестницу, широкие ступени которой пестрели разноцветными фигурами, поднимающимися по покрытым ковровой дорожкой ступеням. Даже полуденная жара не останавливала нарядных, разодетых по моде жителей Кантерлота, твердо вознамерившихся посетить очередной прием, который давала принцесса. – «Боюсь, что отведенные вам дни практически истекли».

Куда бежит жеребенок, раздавленный обрушившимся на него громадным жеребячьим горем? Куда скачет обиженная кобылка, в очередной раз убедившаяся в полной и окончательной несправедливости к ней этого мира? В чьих объятьях они могут выплакать все то, что накопилось в душе? Что они вынуждены скрывать под маской мужественности или приличествующих положению или возрасту хороших манер? Конечно же, к матери. К той, кто, не прерывая, выслушает сбивчивые жалобы, утешит, и даже, быть может, всплакнет за компанию с обиженным ребенком, набившим очередную шишку на дороге под названием «жизнь».

Сама того не подозревая, я поступила точно так же, как поступали до и после меня все те, кто нуждался в поддержке самого близкого существа. И пусть, как мне казалось, я не являюсь плотью от плоти прекрасной ночной кобылицы, именно к ней я направила свой лихорадочный бег, мечтая зарыться носом в роскошную, эфемерную гриву, чтобы поплакаться на обрушившуюся на меня несправедливость мироустройства.

Однако, этот жестокий мир нашел меня даже в тщательно охраняемых от него покоях Принцессы Ночи.

— «Эээээээй! Аууууу!», — шмыгая носом, проблеяла я, заглядывая в узкий коридор, шедший к покоям принцессы. Погруженный до того в таинственный полумрак, теперь он был светел и пуст, ответив на мой голос звонким эхом, прокатившимся вдоль обнажившихся стен. Лишенные драпировок, прикрывавших широкие окна, они привели меня в столь же пустые и оголенные комнаты, сохранившие еще следы отъезда занимавшей их хозяйки. Он вряд ли был спешным – осторожно ступая по гулко гудевшему полу, я замечала то оброненную бумажку, то горку мусора, заботливо сметенную к стене; стоящий рядом с ней веник, и причудливо изогнутый, украшенный гравировкой совок с длинной ручкой для хвата зубами. Яркий свет лился из окон, весело прыгая по стенам россыпью солнечных зайчиков, обсевших круги, прямоугольники и овалы, оставшиеся на них от снятых картин, а запылившиеся уже окна радостно блестели, избавившись от тяжелых гардин. Покои были пусты, словно раковина, из которой выскребли жизнь, и мой голос замер где-то вдали, прокатившись по пустым комнатам, о существовании части которых я даже не подозревала. Принцесса уехала… Но куда?

— «Итак, мисс…».

Куда теперь мне было бежать? К себе в комнату? В домик у ратуши Понивилля? В казармы? Это были чрезвычайно заманчивые варианты, но в кои-то веки я решила поступить как умная пони, и отправилась в Королевскую Канцелярию, пробравшись в самые ее недра, куда раньше не ступала моя нога, ограничиваясь быстрыми набегами на приемную. Сделала я это лишь оттого, что понимала – стоило бы мне очутиться в постели, как моя голова вновь наполнилась бы тем ужасом, что пробрался в нее за эту ужасную ночь. Казалось, мне лишь привиделась большая фигура у изголовья постели, рвущая душу печальная песня и тяжелая, влажная губка, раз за разом отиравшая мою мокрую от пота мордочку – розовый дурман понемногу вытеснял пугающие образы из головы, оставляя после них ощущение разочарования и тяжелой печали.

— «Раг. Миссис Раг».

— «Хорошо. Миссис Раг, у вас есть все необходимые для этого посольства бумаги?».

— «Эмммм…», — сидевший напротив меня единорог был достаточно молод для того, чтобы заинтересовать кобыл и моложе меня, но при всем этом, умудряясь выглядеть достаточно представительно, несмотря на незапоминающийся сюртук из грубой ткани темно-синего цвета с черными нарукавниками и, в целом, невзрачному виду. – «Мне казалось, что именно здесь мне их и выдадут, поэтому-то я сюда и пришла. За бумагами. И хотела бы их получить».

Повисла неловкая пауза. Я буквально чувствовала, как взгляды всех, кто находился в канцелярии, сосредотачиваются на моей фигурке, и поняла, что снова ляпнула что-то не то. Застывшие над бумагами перья, удивленные морды и широко распахнутые глаза заставили меня опустить голову, спасаясь от нескромных взглядов служащих, все это время исподволь глазевших на зашедшую к ним кобылку, а теперь даже позабывших необходимость скрывать свое любопытство. Нахмурившись, сидевший за широким, массивным столом жеребец о чем-то задумался – наверняка над тем, как бы половчее вышвырнуть меня вон, – и предоставленная самой себе, я принялась украдкой поглядывать по сторонам.

Странно, что я почти никогда не попадала в это место, Твайлайт, хотя и писала о нем в своих мемуарах. Нет, безусловно, в приемную его я забегала, и не раз, ведь именно там меня обычно и поджидали туго свернутые свитки с распоряжениями, украшенные печатью и золотистой подковкой, служащей опознавательным знаком этого важного ведомства. Однако, я даже не представляла себе, насколько на самом деле большой была королевская канцелярия, занимавшая целое здание, неуклюжим грибом усевшееся у подножия дворцового комплекса, и таращила глаза на большие, двухъярусные залы, массивные столы и многочисленные, заставленные пухлыми томами книжные полки. На трудолюбивых канцеляристов, копиистов, регистраторов и переводчиков, непрерывно работавших перьями и карандашами под копытоводством нотариусов, архивариусов и секретарей. На латунные вывески с номерами отделов, коих оказалось не так уж и мало – одним из них был тот самый Аналитический, занимавший в этом здании отдельную пристройку. На посетителей, допущенных в помещения, наполненные солнечным светом и скрипом пера, шуршащего по мелованной бумаге. На многочисленных служек, носившихся между столами, навьюченных переметными сумками, из которых появлялись то связки перьев, то банки чернил, то скрученные свитки с донесениями, часть из которых покоилась в опечатанных тубусах из темной, благородной бронзы. Некоторые из этих отделов не прекращали работу ни на минуту, но впервые я осознала, как много пони на самом деле трудилось в сердце бюрократической машины, опутавшей щупальцами всю понячью страну. Сюда стекались сведения из министерств и генштаба, здесь оседали донесения, рапорты и отчеты министров и генералов; и лишь одного еще не было учтено в этих стенах, ведавших, пожалуй, обо всем, что знал разноцветный копытный народ – что же именно собиралась делать ухоженная пятнистая кобылка, нервно оглядывавшаяся по сторонам.

— «Кажется, миссис Раг, что с этим я не смогу вам помочь», — наконец, решив почтить своим вниманием бренный мир, секретарь оторвался от созерцания огромной картины, висевшей на противоположной стене зала, и, строгим взглядом призвав не в меру любопытных коллег возвращаться к работе, вновь уставился на меня поверх замечательного зеленого сукна. – «Боюсь, что это так не работает, ведь все эти бумаги должны были принести мне вы. В деле за нумером «два восемь дэш три два» есть копия формуляра, который был отправлен вам перед тем приемом, на котором посол Грифуса вручила свои верительные грамоты, и в нем были четко указаны документы, которые было необходимо подать в канцелярию Ее Высочества до сегодняшнего числа. Получается, что вы опоздали».

— «Серьезно?», — нахмурилась я, лихорадочно пытаясь вспомнить, когда это мне приходили бумаги, заботливо упакованные в плотную картонную папку, размерами превышающую иной селестианский талмуд. – «Знаете, мистер…»

— «Доттид. Доттид Лайн. Временно исполняющий обязанности секретаря Четвертого отдела Королевской Канцелярии».

— «Рада с вами познакомиться. Так вот, мистер Доттид, я думаю, что эти документы – наверняка очень важные, если их оригиналы выглядят как стопка хороших щитов! – у меня украли».

— «Украли?», — в голосе единорога послышалось неприкрытое недоверие, которое не смогли заглушить даже смешки, раздавшиеся из-за соседних столов. – «Странно. Кому могли понадобиться бланки документов, да еще и настолько специфические? Борьба среди знатных родов, домов и кланов длится бесконечно – но только до тех пор, пока принцесса не сказала свое слово. После этого никто не осмелился бы пойти наперекор ее воле».

— «А я знаю, я знаю, кто это сделал!», — воспрянув духом, не преминула наябедничать я. Ведь не часто на моем пути попадались внимательные собеседники, следившие за ходом моих мыслей, своими зигзагами удивлявших даже меня саму. – «Это все комиссия из генштаба! Это они сперли все, что было у меня в кабинете, сложили в ящик и унесли! Три попонки шелковые, три набора сервизных, три комплекта накопытников! Мешок с грифоньими талантами…».

— «…тоже три. Я понял», — сбившись, я мысленно перетряхнула перечень пропавших вещей, прикидывая, чего бы еще добавить в список несправедливо украденного, после чего постаралась окинуть единорога как можно более проницательным взглядом, ища на его морде признаки недоверия или насмешки. Но тот был спокоен и собран, словно опытный психиатр на приеме у буйного душевнобольного. – «Но среди всего вышеперечисленного так и не были названы документы…».

— «Это потому, что их вывозили повозками!», — вдохновляясь от собственного вранья, я позволила фантазии понестись вскачь, и не стала обращать внимания на усиливающееся внимание, которое уделяла нашему столу большая часть отдела канцелярии. – «Здоровенными ящиками! На фурах!».

— «Должно быть, им пришлось нелегко, особенно учитывая то место, где они должны были находиться», — подумав, подытожил один из лучших представителей породы конторских служащих, снова бросая недовольный взгляд на коллег, прятавших усмешки за спешно поднятыми документами. Многочисленные жеребцы и кобылки, чья форма выглядела внушительно и безукоризненно, явно не страдали от переизбытка работы, поэтому даже появление строгого пони с тележкой, нагруженной множеством папок и дел, лишь немного уменьшило царившее вокруг тихое веселье. – «Тогда мне будет сложно помочь вам чем-либо, мисс Раг. Признаться, я не вполне понимаю, почему это дело спустили именно в этот отдел, как не вполне понимаю, почему именно меня назначили вашим помощником в этом вопросе…».

— «А вы раньше этим не занимались?».

— «О, я лишь временно замещаю заболевшего секретаря этого отдела. И хотя моя должность уже давно не требовала от меня вспоминать о навыках делопроизводства, я постараюсь помочь вам… По мере своих сил».

— «Спасибо вам, мистер…».

— «Доттид», — подсказал мне единорог, открывая увесистую папку. Я не дала бы копыто на отсечение, но все же была уверена, что под ее весом столешница ощутимо прогнулась. – «Пожалуй, наилучшим решением будет начать все с самого начала».

— «Согласна», — вздохнув, я настороженно поглядела на огромную папку. Для большей сохранности ее корешок был усилен деревянной дощечкой, в которой кто-то заботливый уже проделал множество отверстий для канцелярской иглы, которой подшивались добавляемые в нее страницы. – «Итак, что нужно указать? Цель поездки? Место прибытия? Время отсутствия? Предполагаемый срок?».

— «Для начала – ваше имя», — бодро подернув нарукавники, откликнулся единорог, поднимая телекинезом перо.

— «Скраппи Раг-Беррислоп», — так же бодро откликнулась я, провожая глазами писчую принадлежность, зачем-то застывшую в воздухе, а затем медленно, очень медленно вернувшуюся обратно в чернильницу.

— «Тааааааак…», — тихо протянул нахмурившийся жеребец, медленно поднимая на меня ставший очень колючим и настороженным взгляд. – «Похоже, наша задача только что стала гораздо, гораздо сложнее».

Что ж, в чем-то Доттид был прав. Задача с самого начала оказалась нелегкой, усложнившись уже от того, что в приказе, озвученном белоснежной принцессой, фигурировала Скраппи Раг, а не Скраппи Раг-Беррислоп, вдобавок, не имевшая при себе ни одной из бумаг, которые, по замыслу составителя этого милого формуляра, должны были облегчить труды составителю пакета важно выглядевших документов, без которых, по словам единорога, нечего было и думать выезжать куда-либо дальше северо-западных болот или Белохвостого тракта. Продравшись сквозь дебри вводных, основополагающих и подтверждающих пунктов основных документов, за каким-то конским редисом ссылающихся друг на друга буквально в каждой строке, мы довольно бодро перескочили к верительным грамотам, по-новогрифонски названным Летре де Креанс… И остановились, уныло глядя на первую же строку.

— «Знаете, мистер Доттид, мне кажется, что это все один большой лабиринт. Или загадка. Шарада», — поделилась я своими сомнениями с приунывшим жеребцом. Довольно быстро и умело заполнив твердым и уверенным рогописным почерком необходимые строки, он также остановился и вместе со мною тупил, разглядывая нетронутое пространство, на котором должно было красоваться имя посла. – «Ну вот какие у меня могут быть документы? Для того, чтобы получить подтверждение моей личности, мне придется отправиться в Понивилль, где мне выдадут выписку из городского кадастра, хотя там, если мне не изменяет память, я записана то ли как дочь, то ли как внучка четы Беррислоп… Думаю, это не сильно поможет нашему делу?».

— «Совсем не поможет, ведь в таком случае вам понадобятся нотариально заверенные документы об удочерении, о признании права на удочерение, а также многочисленные справки и документы ваших родственников, заверенные подписями не менее чем двух достойных пони тех мест, где проходило оформление изменения вашего гражданского положения», — мрачно откликнулся Доттид, окидывая взглядом оставшийся формуляр. Выдернутые из него листки уменьшили его настолько же, насколько уменьшает объем океана стакан или ведро. – «Но может быть, вы можете предоставить свидетельство о своем рождении?».

— «То есть, без этой бумажки я как бы и не родилась?», — решила заостриться я, на протяжении этих четырех часов испытывая все большее желание вцепиться кому-нибудь в глотку. Углядев мои алчные взгляды, все чаще бросаемые по сторонам, пересмешники мгновенно притухли и, заскучав, возвратились к конторским делам, периодически подходя к нашему столу за печатью, которую без разбора шлепал на подсовываемые для подписи документы единорог. – «Тогда боюсь, что придется послать официальный запрос в Сталлионград, и подождать какое-то время. Но мне кажется, что тогда мы точно никогда не оформим нужные для посольства бумаги».

— «Правда? И почему же?».

— «Потому что в них я буду фигурировать как Скраппи «Krylishky» Раг. А значит, придется переписывать эти документы в третий раз», — сквозь зубы процедила я, беснуясь от осознания всей неповоротливости бюрократической машины, в зубья которой довелось мне попасть. Я испереживалась, истосковалась, до смерти перепугалась и провела совершенно безумную ночь, едва не отправившую меня обратно на койку лечебницы для душевно больных. На меня даже напал аликорн! Два аликорна! И вот, наконец, когда я, подталкиваемая в спину силой обстоятельств, преодолеть которые не могла, наконец-то решилась сделать первый шаг путешествия в один конец – вдруг выяснилось, что я к нему даже и готовиться-то толком не начала! Ну и вот как это, скажите на милость, было понимать? — «Неужели все послы должны проходить через это?!».

— «Мне кажется, что все послы имеют необходимые документы, которые не требуется собирать по разным городам страны», — несмотря на сдержанный тон, слова единорога прозвучали не хуже отповеди, заставив меня недовольно воззриться на него через стол. – «Даже смена имени пони проходит буквально за час…».

— «Вот видите!».

— «…если у него есть весь пакет необходимых для этого бумаг», — все так же вежливо, но непреклонно отрезал жеребец. Достав из стола еще одну папку, он принялся проглядывать потрепанные бумаги, словно пытаясь найти в них ответ, проливающий свет на наши затруднения. – «Прошу простить меня, миссис Раг, но боюсь, что нам придется пройти весь этот путь с самого начала, и до конца».

— «И что же, нет никакого выхода?», — стараясь справиться со своим голосом, поинтересовалась я. Несмотря на все мои усилия, понемногу закипавшая внутри меня злоба заставляла его звучать глухо и напряженно, словно гудение струн старой, запыленной гитары. – «Все эти заморочки, все это крючкотворство, все они необходимы лишь для того, чтобы я могла получить документы, подтверждающие то, что я – это я?!».

— «Боюсь, что дело обстоит именно так. Великая машина делопроизводства говорит, что нам не требуется доверять друг другу, только правительству».

— «Тогда nakher такое правительство, Доттид», — уже не скрывая злобы, ответила я, пристально глядя в глаза жеребца. Надо отдать ему должное – он все так же терпеливо смотрел на меня из-за стекол круглых очков, и лишь слегка дрогнувшие веки выдали его раздражение. – «Мы не для того лили там свою кровь, чтобы здесь оказаться удушенными тисками законов и правил».

— «То есть, правила и законы существуют лишь для мирных жителей? Для тех, кто не может, или не хочет становиться милитаристом?», — едко осведомился единорог.

— «Нет, сэр. Но…», — в чем, собственно был виноват этот жеребец? Поднаторевший в чиновничьем крючкотворстве и хорошо знающий, как работает государственная машина, он мог вершить судьбы других, как мы вершили их на поле боя, не разбираясь, каким был стоявший перед нами враг. Был ли он хорошим отцом, любящей дочерью или непослушным, но милым сыном старых родителей? И не было ли в наших рядах негодяев и сволочей, выжатых, выпихнутых обществом туда, где они могли принести наименьший вред окружающим? Ведь мы не задавались этими вопросами, а просто делали свою работу, до того скрывавшуюся под разными громкими названиями вроде «долга» или «чести», требовавшую от нас того, чего не могла дать остальным большая часть жителей этой прекрасной страны. И так было жаль вдруг увидеть, что помимо врагов внешних, в стране появились и внутренние, бывшие при этом частью самой страны. Словно нервная система, призванная контролировать тело, вдруг стала расползаться по всему организму, без необходимости проникая во все его члены и органы, стремясь установить диктатуру и контроль над каждой его клеточкой, лишая их самостоятельности и воли к жизни. Права, сто раз права была мать, еще несколько лет назад предупреждая сестру о том, что умник с кошельком и чиновник с портфелем уже становятся опасными для жизни страны! И вот мне самой пришлось убедиться в том, что даже сверхсрочное распоряжение принцессы можно было замедлить, а то и вовсе утопить в маниакальном следовании правилам и бумажной волоките. Кажется, когда-то, давным-давно, ушедшие от нас люди называли это «итальянской забастовкой» или «работой-по-правилам», когда строгое соблюдение всех должностных инструкций каждым работником быстро приводило к полному коллапсу системы.

— «В общем, забудьте», — поняв, что в сущности, с точки зрения закона, виноватым во всем случившемся был отнюдь не мой собеседник, я поднялась, окидывая взглядом огромный зал Четвертого отдела Королевской Канцелярии. Так похожий на библиотеку – но вместо хранения и преумножения знаний, бывший настоящим сердцем бюрократического аппарата страны. Аппарата столь тяжеловесного, что был способен раздавить любого, попавшего в его жернова. – «Оставьте себе эту папку на память. Или просто положите обратно в архив. Она не понадобится».

— «Но…».

— «Принцесса дала мне задание. Верно? Поэтому я выполню его – в силу своих скромных возможностей. И если вся государственная машина не в силах мне с этим помочь, то чего я могу требовать от вас лично, мистер Лайн? Поэтому прощайте, и извините меня за то, что я отняла у вас столько времени».

— «Пожалуйста, останьтесь, миссис Раг», — сняв очки, единорог поднялся из-за стола, и, помассировав копытами переносицу, подошел ко мне, вежливо придержав мой локоть копытом. – «Я вижу, что вы сердитесь, и, похоже, даже в отчаянии. Знаете, у меня было множество клиентов, среди которых – даже одна из принцесс, и из своего опыта общения с ними я вынес одно твердое убеждение… Знаете, какое?».

— «Даже не представляю», — удерживаясь на грани вежливости одним только чудом, выдохнула я. Ощущение, прокатившееся по телу, было странным – словно это не я, а какой-то дракон выпустил пар из ноздрей, рокоча огнедышащим горлом. – «Без бумажки ты какашка, а с бумажкой — гражданин?».

Старая детская смешилка, переведенная на эквестрийский, прозвучала грубее, чем оригинал, заставив на секунду смешаться мистера Лайна.

— «Не совсем. Просто когда я понимаю, что чем-то недоволен, то нахожу, что пришло время для чая».

Это заявление заставило меня удивленно хмыкнуть, слегка расслабив тугой узел, завязавшийся где-то в животе.

— «Принцесса Селестия ненавидит чай, мистер Доттид», — решив, что на откровенность нужно отвечать откровенностью, возразила я жеребцу. Разговор велся уже спокойнее и не на повышенных тонах, но где-то в начале зала, возле дверей, я заметила идущую в нашу сторону важно выглядевшую кобылу, при виде которой расслабленно и неторопливо занимавшиеся своими делами работники мгновенно приобретали самый деловой и взмыленный вид. – «А я привыкла к чему-то покрепче».

— «Принцесса, вы сердитесь», — осторожно освободившись от копыта единорога, я двинулась было к дверям, но замерла, услышав за собой его строгий голос, заставивший меня вздрогнуть, словно от полного ушата ледяной воды.

— «Ч-что, простите?».

— «Принцесса, вы сердитесь — значит, вы не правы», — внятно и очень четко проговорил Доттид, глядя мне прямо в глаза. – «Это поговорка. Как считают историки, эту фразу сказал Ее Высочеству великий волшебник Старсвирл Бородатый где-то тысячу лет назад. С тех пор она стала расхожей, сохранившись для потомства, и ее говорят, когда хотят уберечь кого-то от совершения крупной ошибки».

— «Скорее это напоминает исторический анекдот».

— «Нет-нет. Это определенно исторический факт, дошедший до нас без каких-либо искажений благодаря каноническим селестианским текстам, подтверждаемый книгами святого Ильхуфса». — В отличие от доктора Стара, любой спор с которым обычно превращался в спокойный разговор по душам, Доттид Лайн вел беседу с подкупающей прямотой, твердо придерживаясь известных ему фактов, и, наверное, именно эта прямота, столь отличавшаяся от того, к чему я привыкла за проведенный в лечебнице месяц, не дала мне тотчас же уйти из красивого, обшитого благородным деревом зала. – «И в хорошем обществе ее принято произносить в те моменты, когда кто-то злиться, намекая тем самым, что даже принцессам иногда нужен тот, кто сможет указать им на их ошибки».

— «А вы считаете, что у нас хорошее общество?», — вздохнув, пробормотала я, глядя на строгий мундир, так красиво сидевший на подошедшей к столу единорога кобыле. Ее строгий взгляд пробежался по разбросанным бумагам, внимательно ощупал мою фигурку и переместился на Доттида, подобравшегося при виде начальственной пони.

— «Безусловно», — кивнув, ответил жеребец, напряженно взглянув на подошедшую к нам кобылу. – «Чем я могу служить вам, госпожа управляющая?».

— «Какие-то проблемы, мистер Доттид?», — несмотря на строгий вид, внушавший уважение каждому в этом зале, при виде Доттида взгляд строгой кобылы смягчился, а голос, до того отдававший распоряжения клеркам с лязгом хорошего капкана, прозвучал скорее покровительственно, чем недовольно. – «Вы уже закончили с этим посольством, мисс Раг?».

— «Боюсь, что в процессе заполнения бумаг возникли препятствия непреодолимого свойства», — быстро заверил свою начальницу единорог, бросая взгляд на сидевших в зале клерков. Никто из них уже не посмеивался, и каждый вернулся к работе, трудолюбиво внося информацию из самых разных журналов, свитков, гроссбухов и книг в длинные свитки, отправлявшиеся в тележку молодого разносчика, шустро скакавшего с этажа на этаж. – «У миссис Раг не оказалось документов, необходимых для заполнения верительных грамот, и всех необходимых бумаг. Однако я уверен, что мне удастся убедить ее не опускать крылья, и вместе мы сможем найти выход из сложившейся ситуации. Каким-нибудь образом».

— «Это абсолютно неприемлемо!», — возмутилась кобыла, с осуждением поглядев на мою фигурку, словно это я была виновата в том, что мое имя никак не могло войти в соприкосновение со стандартами эквестрийской административной машины. – «Вы остановились на верительных грамотах? Значит, стоит полагать, что к прочим документам вы еще даже не прикасались?».

— «Боюсь, что так».

— «Можно подумать, это я виновата в том, что мое имя не вписывается в ваши правила!», — рыкнула я, резким рывком затягивая ремешки седельных сумок, прижимая их к бокам, и твердо намереваясь покинуть это место, чтобы больше никогда сюда не приходить. В конце концов, после этой войны образовалось достаточно сослуживцев, которых можно будет переквалифицировать в неспешных, но хорошо вооруженных курьеров для доставки особенно ценных бумаг.

— «При чем тут ваше имя?! В эту графу можно вписать все, что вам заблагорассудится! Как хотите, так можете себя и назвать!», — сердито отрезала важная тетка, нетерпеливо топнув ногой. Скрип перьев и шум голосов, разносившиеся по залу, мгновенно смолкли от стука начальственного копыта. – «Куда важнее остальные бумаги, которые вы еще даже не начали оформлять! Что бы там не воображали себе дилетанты, они не менее важны, чем верительные грамоты, а может быть, даже поважнее этих представительских бумажек, которые никто в расчет не берет. Или вы и вправду думаете, что в наше время правители крупных держав не знают, кто едет к ним с визитом?».

— «Конечно, я понимаю, что визиты послов оговариваются заранее, но…».

— «И как вы думаете, кто договаривается об этом? Правители?», — иронично и свысока поглядела на меня пожилая мегера, заставив меня ощутить себя жеребенком, которому делает выговор строгая учительница, обнаружившая в его знаниях чудовищные пробелы. – «Или вооруженные милитаристы, только и мечтающие, как бы вцепиться друг в друга? Нет, моя дорогая – за все отвечают те, кого вы так презрительно обфыркали, назвав «таким» правительством. Мы проводим всю необходимую работу, за несколько месяцев договариваясь о визите, обговаривая каждый шаг посла, каждого пони или грифона из его свиты, каждый нюанс – иногда, вплоть до одежды или стола. И все это нужно сделать быстро, четко и правильно, а главное – на расстоянии в сотни, а то и тысячи миль! Представляете, какие усилия требуются от тех, кто это готовит, мисс Раг?».

Склонив голову чуть на бок, кобыла обозрела мою фигурку и, видимо, удовлетворившись обалделым выражением на моей морде, продолжила свою лекцию, дикцией и всем своим видом напоминая опытного лектора, передающего свой опыт почтительно внимающим последователям.

— «Наша задача, мисс Раг, заключается отнюдь не в том, чтобы посмеяться над вашим именем, как вы могли бы решить. По сути, именно мы должны организовать ваше посольство. Организовать ваше прибытие в Грифус, прием делегации королем, ее размещение и признание грифонами. Мы должны быть уверены в том, что все будет сделано правильно и не нарушит многочисленных договоренностей между нашими народами, а также не оскорбит принимающую сторону нарушением ее обычаев или законов. Именно поэтому мы проводим многочисленные переговоры с нашими коллегами из Короны, и именно поэтому нам нужны все бумаги, которые попросил предоставить ему мистер Доттид. Что должен он написать товарищу министра иностранных дел в Грифусе по поводу количества пони, готовых прибыть ко двору, чтобы тот мог отдать распоряжения об их размещении и довольствии на все время пребывания при дворе посла? Что скажет о личностях, которые пересекут с вами границу? Быть может, вы на сто процентов уверены в том, что их появление не приведет в ярость благородных господ, горящих жаждой мести? Кажется, с вами должны отправиться и члены Королевского дома – откуда принимающая сторона должна это узнать и подготовить положенное количество прислуги и покоев, не говоря уже о составлении программы их пребывания? Как вы исполните свое посольство, если начнете его с подобных несостыковок, которые могут поставить под угрозу вашу безопасность и безопасность тех, кого вы намерены взять собой ко двору грифоньего короля?».

Молчав, я стояла, ощущая себя оплеванной с ног до головы.

В словах этой пони был свой резон. Они были правдой – страшной, неприкрытой правдой, которую я не замечала, в слепой своей наивности привыкнув путешествовать налегке, ограничившись в лучшем случае неотапливаемой палаткой, а в худшем – тяжелым баулом со спальным мешком. Бравируя проведенными в лесу ночами и привычкой спать на холодке, прикрыв голову шалашиком из еловых веток, я вновь собиралась двинуться в путь «дикарем», словно неопытный турист, рвущийся на дорогие курорты Хургады или Шарм-эль Шейха в таком виде, от которого передергиваются даже местные босяки. Но на этот раз я была не одна – но при этом наивно полагала, что все организуется как-нибудь, само собой.

«И за что же тогда мы бились, если даже мои дети будут вынуждены влачить существование дикарей из северных лесов?».

— «Вы… Вы правы, мисс», — слепо глядя перед собой, я ощутила нахлынувший на меня ужас. В слепом своем высокомерии я едва не устроила настоящий ад для тех, кто отправится вместе со мной в это путешествие в один конец – не это ли должно было стать той каплей, что переполнит чашу терпения всех, кто сталкивался на своем пути с мелкой и глупой пятнистой пегаской? Однако сквозь тяжесть, навалившуюся на мою грудь, уже пробивались нежданные, давно искорененные, казалось, лепестки огня, готового, жаждущего обернуться темным пламенем, бушевавшим в моем сердце еще несколько месяцев назад. Потрескивая, они больно покусывали то, что я пыталась изжить из себя всеми силами – самолюбие и гордыню, которые так и подталкивали меня взвиться на дыбы от сказанных мне слов.

«А разве все, что мы делали, было напрасно? Разве все, через что мы прошли ради других, достойно лишь того, чтобы к нам относились как к нищим, стоящим возле порога?!».

— «Вы правы. Но тогда почему я все еще здесь?».

— «Простите?», — подняла брови строгая тетка.

— «Почему я еще не ухожу отсюда с документами, которые, как вы сказали, должна была подготовить Канцелярия?», — стараясь держать себя в копытах, я подняла голову и пристально уставилась на стоявших напротив меня пони, изо всех сил пытаясь сдерживать голос, вдруг ставший сиплым и звучащим сквозь частокол мелких, судорожно сжатых зубов. – «Почему приказы, которые приходили мне все эти полгода, не требовали от меня подтверждать свою личность, а требовали только убивать – все больше, больше и больше?!».

— «Мисс Раг, вы…».

— «Почему вы называете меня «Мисс Раг», хотя у меня нет никаких документов? Почему комиссия Генштаба, вломившаяся позавчера ко мне в кабинет, точно знала, что идет ко мне, нисколько не озаботившись сбором данных, идентифицирующих мою личность? И почему Канцелярия Ее Высочества оформила этот, и все предыдущие приказы и документы, не заморачиваясь подтверждением личности той, кому они предназначались?!».

— «Мисис Раг», — успокаивающе дотронулся до моего крыла мистер Доттид. Сделал он это, вероятно, лишь потому, что взять меня под локоток у него бы уже не получилось из-за этих самых крыльев, широкими простынями топорщившихся у меня возле боков. – «Я уверен в том, что…».

— «А вот я уже не уверена, мистер Доттид!», — рыкнула я. Огонь самолюбия все же прорвался сквозь тщательно выстраиваемые барьеры и радостно гудел, пожирая труды психиатров, которыми я по праву могла бы гордиться, принимая посильное участие в возведении этих баррикад. Двинувшись к столу, я рывком копыта разметала по столу толстую пачку, высыпав переполнявшие ее листы и распрямленные куски свитков, остановившись на первом же документе, попавшемся мне на глаза. – «Вот! Поглядите! Для того, чтобы пасифицировать кусок северных лесов, размером не уступающий Центральной Эквестрии, никому и в голову не пришло проверять, есть ли у одной глупой пятнистой кобылки «Разрешения на рыбную ловлю». А это что? «Удостоверение о прохождении курсов первой помощи на земле, на воде и в воздухе»? Как мило… Скажите, госпожа управляющая, наведение переправы через громадную реку требует прохождения этих курсов? А почему тогда прославленные генералы даже не почесались, когда утверждали мой план контрнаступления и охвата Короны, совсем забыв о том, что я не сертифицирована в первой помощи? Почему мы брали Грифус, платя за это своей кровью, жизнью и будущим лишь для того, чтобы узнать, что без бумажки о курсах рыболова, blyad, мы, оказывается, вообще не рождались на свет?!».

— «Признаться, я никогда еще не думал об этом с такой стороны», — несколько нервно откликнулся единорог, когда отзвенели последние звуки моего выкрика, которым все-таки завершилась моя маленькая, импульсивная речь. Конечно, я была не права, вываливая ее на тех, кто, как и я, подчинялся приказам, неукоснительно следуя пунктам ДиФО[2], но не смогла удержать внутри горячее пламя, брызжущее искрами подпитывавшей его обиды. Судорожно вздохнув, он вдруг рванулся к столу и принялся лихорадочно собирать высыпавшиеся из папки бумажки. – «Погодите-ка… Не может быть… Мы должны поглядеть в конец этого документа!».

— «Зачем?».

— «Обязательно!», — в зале установилась хрупкая тишина, прерываемая лишь едва слышным шелестом бумаг, переворачиваемых копытами единорога. Сжавшиеся за своими столами, сотрудники канцелярии блестели на нас разноцветными бусинами выпученных глаз, следя за нервными движениями своего начальства. – «Это должно быть здесь… Это обязано быть здесь… Нет? Посмотрите вы!».

Выдохнув, я подошла к столу и, сопя, принялась неохотно ворошить бумаги, часть которых просто-напросто слиплась от долгого лежания между кусками картона. Запах затхлости, запах архива коснулся моего носа, совсем не к месту рождая воспоминания о больших полках и пачках медкарт, перевязанный суровой бечевой.

— «Там точно ничего нет? Совершенно? Никаких посланий от принцесс?».

— «Нет, мистер Доттид. Только пустая страница с оглавлением, и кучей пустого места».

— «Это… Хорошо. Наверное», – прошептал взмокший как мышь жеребец, нервно отирая лоб. Увидев недоумевающие взгляды, он повел головой, словно накрахмаленный воротник рубашки вдруг стал ему неимоверно узок. – «Пожалуйста, не обращайте внимания. Просто вспомнился один случай. В тот день нам тоже пришлось попотеть, внося в документацию множество информации, мягко говоря, не относящейся к сути проблемы».

— «Так значит, вы считаете, что надо мной кто-то решил пошутить?», — я ощутила, как мои губы вдруг тронула маниакальная ухмылочка, казалось, прочно забытая за чередой пронесшихся недель. – «Ну что же… Хорошо. Тогда и я пошучу. По-своему».

— «Вы не можете уйти, миссис Раг», — загудела строгая кобыла, глядя на меня сверху вниз. Твердым копытом управляя всей канцелярией, она была не из тех, кого можно было смутить подобного рода ужимками, особенно исходившими от мелкой, пятнистой пегаски. – «Без этих документов посольство попросту не состоится. Вы представляете себе последствия?».

— «Безусловно», — решив не бодаться с адептами пера и чернил, я нетерпеливо дернула крылом, выдернув его из копытокинеза единорога и, обогнув воззрившуюся на меня парочку, потопала в сторону выхода. – «Если я не могу отправиться в качестве посла – я исполню волю повелительницы другим способом. Так, как умею!».

* * *

Брошенным камнем проносясь по залам канцелярии, я выскочила в коридор, где остановилась, испытывая непреодолимое желание заорать от злости, растерянности и пугающего ощущения ненужности. Спустя много лет оно снова вернулось, вновь и вновь с пугающей настойчивостью заставляя меня ощущать, как мир пытается выдавить из себя инородное тело, занозой застрявшее в его плоти. После той чудовищной, пугающей ночи я никак не могла прийти в себя, тычась вокруг, словно слепой щенок. Наверное, именно так ощущает себя новичок, едва перешедший от зарядки к гантелям, вдруг оказавшийся на чемпионате по многоборью, и с растерянным видом мешающийся соревнующимся атлетам. Наверное, именно так поступила бы старая Скраппи Раг. Как-нибудь по-другому поступила бы новая. Но я… После всех жутких видений, что обрушились на мой мозг, я ощущала себя потерявшейся, забытой и брошенной – словно глупая секунда, застрявшая между «тик» и «так». У меня было задание – но не было сил даже начать подготовку к нему. У меня было поручение – но что-то все время вставало у меня на пути. Казалось, что я вдруг превратилась в самую настоящую отщепенку, сломавшийся кусочек головоломки, выпавший из общей картины и уже не способный найти дорогу назад. Что я…

«Или же судьба дала мне увидеть этот мир без розовых очков», — мысль была отрезвляющей, как ведро холодной воды, обрушивающейся в пересохшее от хорошей гулянки горло. Слепо бредя по коридору, я остановилась и привалилась к какой-то статуе, чье грозно воздетое в воздух копыто опасно нависало надо мной, словно карающий меч правосудия, готовый обрушиться на голову глупой пятнистой кобылки. – «Что, если та сила, присутствие которой за своей спиной я ощущала все эти годы, решила преподать мне урок и бросила в холодную воду, полагая, что утенок скорее выплывет, чем утонет? Что я к этому готова? Ведь если бы я прилежно учила уроки, которые подбрасывала мне жизнь, то уж наверное обзавелась бы какой-никакой канцелярией и не стояла бы сейчас у стены, ощущая свою беспомощность. Я была бы готова исполнить повеление принцессы, не обнаруживая всю ущербность безумной кобылы, окружившей себя такими же жадными до схватки отщепенцами, с трудом уживавшимися в обществе, созданном пресветлой богиней. Я обещала им…».

Народа в коридоре становилось все больше. Пони шли и шли, желая покрасоваться, желая приобщиться, желая разделить с кем-то свою нужду. Кто-то старался выглядеть завсегдатаем этих ковровых дорожек, кто-то глупо таращился по сторонам, а кто-то сосредоточенно глядел себе под ноги, неся на спинах и выях своих тяжелое бремя, погнавшее их в дальний путь. Они не замечали меня, и лишь самые богатые и знатные, гордо шествовавшие сквозь толпу, одаривали меня презрительными, брезгливыми взглядами – на них я отвечала полнейшим равнодушием, окидывая особо глазастых чуть заинтересованным взглядом профессионального гробовщика, снимающего мерку для очередного гроба. Они презрительно фыркали, но не выдерживали и отворачивались, стараясь не выказать достойную осуждения дрожь.

«Я обещала им Легион – а вместо этого родила лишь собственную банду, не способную существовать без своей создательницы. Не удивительно, что Селестия решила закончить этот фарс, наверняка решив, что время игрушек закончилось, и наигравшаяся в живых солдатиков «племянница» готова взяться за ум. Теперь у нее есть аликорн – настоящий, дремавший все это время внутри ничем не примечательной — и ах, как похожей на нее! – единорожки, который готов начать свое обучение, не рискуя при этом достоинством облаченных властью принцесс. Рогокрылая правительница будет набираться опыта и сил, еще не являясь пока, подобно наставницам, оружием массового уничтожения, и в этих условиях им уже не до глупой пятнистой пегаски, не оправдавшей их доверия и способной лишь разрушать. Меня отправили в Грифус – и черт бы их всех подрал, с этой точки зрения, они выбрали наилучшее решение. Паршивая овца отдаст свой последний клок шерсти[3] и закончит свою эпопею, оставив после себя лишь воспоминания об очередном зарвавшемся фаворите».

Мысль катилась все дальше и дальше, как в былые времена, с гладкостью санок летя по холодному, обессиливающе-ледяному пути самобичевания. Я ощущала, что буквально упиваюсь обдумыванием своих ошибок и неудач, не заметив, что уже давно стою на месте, слепо глядя на чью-то грудь, скрывавшуюся под светло-синей рубашкой и галстуком, чей узел уткнулся мне в нос. Подняв глаза, я встретилась взглядом с их отражениями – черными пуговицами, так похожими на глаза бездушных детских игрушек или зрачки видеокамер, лишенных даже подобия настоящей души.

— «Ну, привет».

- «И тебе привет, Ник», — настороженно откликнулась я, стреляя глазами по сторонам на расфранченную толпу, обтекавшую наши фигуры, замершие у основания ведущей в бальный зал лестницы – «Вот уж не ожидала встретить тебя в этом месте».

— «Документация, Раг. Документы и их оформление требуют времени», — пожал плечами жеребец, не спуская с меня взгляда черных, внимательных глаз.  Стоя так близко, я вполне понимала наших четвероногих потомков, считавших взгляд одержимых достаточно жутковатым. – «Думаю, ты и сама набегалась с ними, когда формировала этот твой Легион. Вот и мне пришлось вспомнить все о своей прежней службе. Клянусь господом, я столько не писал со времен учебы в нашей академии!»

— «Оу. Ты учился в академии?», — что ж, теперь стало понятно, что даже тот, кого я считала забавным дополнением в своей компании, кем-то вроде приехавшего из дальних краев соседа по дому, вдруг оказался на голову, на десять голов выше и умнее меня и пойдет дальше, чем я могла бы мечтать.

— «В полицейской академии, Раг», — нахмурился Маккриди, снова с подозрением оглядев стоявшую перед ним кобылку в поисках скрытой насмешки. – «Ты же сама об этом говорила перед праздником… Что с тобой случилось?».

— «Все в порядке. Все в полном порядке. Удачи с этим», — поспешно откликнулась я, делая шаг назад и, обогнув стоявшего передо мной земнопони, попыталась поспешно ретироваться, но остановилась, почувствовав, как натянулся мой хвост, придавленный чьим-то копытом.

— «Эй, ты не выглядишь так, будто и впрямь все в полном порядке», — покачав головой, жеребец перехватил меня за крыло (ну вот чего им всем так дались мои нелепые порхалки?!) и решительно двинулся в сторону выхода, не слишком быстро, но уже уверенно семеня на трех оставшихся ногах. – «Не пойми меня неправильно, Раг, ты выглядишь просто супер, на сто десять процентов, но вот выражение на твоей морде…».

— «И чем это оно тебе так не понравилось?!», — попыталась было заостриться я, но тотчас же потухла, почувствовав себя бунтующим подростком под слишком взрослым, слишком понимающим взглядом черных глаз. Они выбивали меня из колеи – казалось, я гляжу в свое отражение, видя за их бессмысленным блеском чей-то тяжелый, умный, старый взгляд много повидавшего существа. Раньше я не замечала подобного — но что я вообще замечала в этой жизни, кроме своих желаний и глупых эмоций, простых, как жизненный путь инфузории-туфельки?

— «Вот это и не понравилось», — вновь взглянув на меня, непонятно высказался земнопони, волоча по коридорам дворца. Прискорбно быстро закончившись, они сменились проспектом Двух Сестер, затем извилистой улочкой на одной из нижних платформ, приведя нас к высокому пятиэтажному дому из красного кирпича. Словно перенесенный сюда прямиком из Мейнхеттена, он приветствовал нас скрипом деревянных ступеней и половиц, едва заметным сквозняком из поперечно разделенных окон, и ярко освещенной комнатой-студией, в которой, по-видимому, и проживал притащивший меня в нее жеребец.

Ну просто затравка для какого-нибудь классического триллера с насилием и расчлененкой.

— «Присаживайся», — осторожно сняв со стула кипу больших и на вид достаточно тяжелых книг, Ник перенес их на кровать, куда отправились и загромождавшие стол свитки. Взамен них на его поцарапанной, лишенной полировки поверхности появилась пузатая бутылка зеленоватого стекла и небольшая коробочка, в которой я с удивлением увидела маринованные оливки. Сполоснув в мойке пару стаканов, Ник скрылся за дверью, оставив меня в одиночестве разглядывать большие пюпитры, расставленные вдоль каждой стены. Карандашные наброски на них были достаточно схематичны, но все же позволили мне опознать униформу для пони на каждый сезон, какие-то схемы и списки, а также самый настоящий флаг, на котором кто-то попытался изобразить традиционный символ Эквестрии в виде двух аликорнов, вписанный в лавровый венок, лежащий поверх синей линии, горизонтально перечеркнувшей знамя страны. Художник явно не блистал талантами, но старался изо всех сил, судя по полустертым следам карандаша, отмечавшим следы первоначальных набросков.

— «Симпатично, верно?», — вернувшись, Ник поставил на стол бокалы, до середины наполненные льдом. Его глаза прошлись по мольбертам, после чего метнулись к окну и, убедившись в том, что оно было по-прежнему лишь приоткрыто, вернулись ко мне. – «Присаживайся, Раг. Теперь моя очередь проводить сеанс психотерапии».

— «Мне запретили пить, Ник».

— «Зато не запретили мне, а поскольку в одиночку пить глупо, то мне нужен еще один понимающий собутыльник. Поможешь с этим?», — заметив, что я невольно сделала шаг к столу, он приглашающе похлопал хвостом по стулу и ловко, одним движением бабки, выдернул из бутылки деревянную пробку, с бульканьем опорожнив ее в оба стакана. По комнате разлился аромат корицы со сладкими нотками ванили, заставивший меня шумно потянуть в себя носом. – «Присаживайся, подруга. Льда у мисс Кранчкарпет не много, зато есть оливки, а еще – хорошая компания, которую мы можем расширить».

— «Ну уж нет. Я просто рядом посижу», — буркнула я, присаживаясь на стул и стараясь смотреть куда угодно, кроме стакана. Наполненный густой жидкостью цвета темного меда, он призывно блестел круглым боком, так и маня подхватить его под бабку ноги, поднимая в веселом тосте.

Вот только веселья в этот день было мало.

— «Посиди. Расскажи, что с тобою случилось», — согласился Маккриди. Пригубив свой напиток, он задумчиво покачал бокал, позванивая кубиками таявшего льда. – «И не говори мне, что ничего не произошло. Как ты сама мне недавно сказала, мы с тобой видели много дерьма в той жизни, поэтому не пытайся мне заливать про то, что у тебя «все О.К.», и жизнь полна бабочек и порхающих фей».

— «А ты прямо психологом заделался, да?», — чуть более резковато, чем следовало, огрызнулась я, всей душой ощущая непреодолимую тягу к стакану, с которой он тянул к себе мои копыта, уже подрагивающие от желания подхватить прохладный стеклянный бочок.

— «Просто я слишком долго был полицейским. Наверное, даже хорошим», — пожал плечами жеребец, вновь прикладываясь к бокалу. Он пил свой напиток небольшими глотками, не торопясь и давая ему поблекнуть, смешавшись с водою из таявшего льда. – «Но долго, очень долго. Я видел такие же глаза, как у тебя, Раг — у тех, кто стоял на ограждениях моста Ричмондовской автострады. И клянусь богом, я делал то, что должен. Я спасал их – всех, кого успевал спасти».

Он протянул ногу и копытом послал в мою сторону тяжело загудевший бокал, с солидной инерцией проехавшийся по вытертым доскам.

— «Ты изменилась. Вернувшись откуда-то, где скрывалась почти месяц, ты вернулась какой-то другой. Перестала ходить по барам и кабачкам. Стала осторожнее и спокойнее. Взрослее. Странной. Пугающей».

— «Не ты первый это говоришь», — судорожно вздохнула я, глядя в донышко, окрашенное янтарной влагой. Густая жидкость ухнула в пищевод, заставив судорожно скривиться, пытаясь протолкнуть воздух в болезненно сжавшуюся глотку. Когда я вообще успела поднять этот стакан? – «Значит, следил за мной. Вынюхивал».

— «Это говорю не я. Это говорят пони», — хмыкнув, Ник сделал копытами знак отпивать понемногу, не спеша, после чего вновь наполнил опустевший бокал. – «Я? Я же был полицейским, не забывай. Ты даже не представляешь, сколько можно узнать, просто разговорившись с каким-нибудь пони. Они все говорили, что ты изменилась. И не всем это нравится. Ох как не всем».

— «Чтоб… Тебя…».

— «Закусывай, Раг. И пей небольшими глотками», — увидев, как содержимое очередного бокала без звука проваливается в собеседницу, синий земнопони вновь подлил мне своего адского пойла. На этот раз жидкость едва тронула кубики льда, тонкой, на два сантиметра, лужицей покрыв дно бокала. – «Твоим старым друзьям не нравится происходящее с тобой. Они за тебя переживают. Что же до меня… У тебя глаза человека, уставшего жить. Поверь моему опыту, Раг: пройдет очень мало времени, и ты не выдержишь».

— «И встану на перила моста?».

— «Ты уже стоишь на них, малышка», — покачал головой бывший коп. Мне вдруг показалось, что он был рядом со мной не один, что какая-то большая, темная фигура незримо находится рядом, окутывая нас тенью, словно черным плащом. – «И я хочу добежать до тебя раньше, чем ты сделаешь последний шаг в пустоту».

— «Знаешь, а ты молодец», — выслушав мой рассказ, задумчиво пробормотал Маккриди. Слушая меня в начале с напускным, как мне казалось, интересом, подобным фальшивым улыбкам всех выходцев из Нового Света, мало-помалу он увлекся рассказом, и к его окончанию разглядывал уже не меня, а бутылку, показавшую за это время свое впуклое дно.

И не пытайся меня убедить, Твайли, что такого слова не существует! Вы, рогатые умники, придумали уже достаточно слов, к которым просто забыли или не смогли подобрать достойную пару!

– «Все, что ты совершила, тянет на правительственную награду – медаль почета[4], как минимум, не говоря уже о пурпурном сердце[5]».

— «Ага. Первый приз прямо тут выдают, или нужно куда-то идти?».

— «Нет, я серьезно. Имея зачаточные представления про организацию военизированного формирования, создать его на пустом месте, да еще и поучаствовав в двух конфликтах…», — покачав головой, Ник снова опустил взгляд на бокал, гипнотизируя крошечные, не больше наперстка, кусочки льда, плавающие на поверхности его напитка. – «Не удивлен, что это так на тебе отразилось. И, кажется, понимаю, почему все привело к нашему с тобой разговору».

— «О, неужели?», — в отличие от настроившегося на философский лад земнопони, меня початый напиток лишь возбудил, приведя в какое-то растрепанное, вздорное состояние, которое обычно приводит лишь к ссорам и взаимному мордобою.

— «Ты слишком мало общаешься с пони».

— «Чееееегоооо?!», — я вытаращилась на сидевшего напротив меня Ника, словно у того на спине появились крылья, а на лбу вдруг вырос самый настоящий рог. – «Я? Мало общаюсь?! С пони?!!».

— «Не с теми пони, с кем должна общаться по службе. Этого мало. Послушай, Раг, хочешь, дам тебе хороший совет?».

— «Нуууу…» — несмотря на кипящее внутри меня желание послать куда подальше этого умника, под стаканчик какой-то выжигающей горло бурды пытавшегося строить из себя крутого психотерапевта, я все же нашла в себе силы прикусить язык, вспомнив свою любимую поговорку. Да, было обидно, что под видом желания заняться моими проблемами, этот негодяй решил просто напиться, вырвавшись из-под контроля бдительной супруги. Еще обиднее было то, что он просто-напросто использовал мой подход, нагло скопировал и обернул против меня… Но все же, я сдержалась. – «Порази меня. Попробуй».

— «Обдумай свои стандарты».

— «Ээээ…».

— «Ты поставила себе слишком высокую планку», — увидев, что я подвисла, пытаясь понять, что именно имелось в виду, Ник вновь потянулся к бокалу, но передумал и демонстративно налил мне еще, вытряхивая в мой стакан все, что оставалось в бутылке. Не сводя с меня глаз, он отставил ее в сторону и приглашающе приподнял свой, внимательно следя за тем, как я подношу напиток к губам. – «Задала слишком высокий стандарт. Поэтому каждая неудача приводит тебя в такое отчаяние».

— «Ник, это жизни пони! Жизни, понимаешь?!».

— «Лучше, чем ты себе представляешь. Но ты говорила, что в прошлой жизни была парамедиком, так?».

— «Нууууу… Допустим».

— «И как часто тебя охватывало отчаяние, когда, несмотря на все твои усилия, пациент умирал?».

— «Ну… Бывало».

— «Но ты с этим справилась?».

— «А что было делать?» — вздохнула я. Мерзкая, вонявшая спиртом жидкость была натуральнейшим самогоном, хотя кое-какие ванильные нотки, вкупе с коричным запахом, позволяли смириться с этой карамельной бурдой. – «Знаешь, как говорили в наши дни? «Для того, чтобы понять, верно ли ты выбрал профессию, нужно отработать в медицине три года. Если через три года ты не уйдешь – то останешься в ней навсегда». А я проработала там гораздо, гораздо дольше… Ну, то есть не я. А тот, кто пришел в это тело».

— «Если верить докладу Американской Ассоциации Парамедиков, эту работу следовало менять через пять лет. Иначе – необратимые изменения в психике, свойственные военным, пожарным, полицейским и прочим храбрым ребятам, которые защищают покой нашей великой страны», — провозгласил жеребец, вслед за мной поднимая бокал в ироничном салюте. – «За тех, кто бережет покой мирных граждан!».

— «Ага. За них самых», — я влила в себя остатки этой земнопоньской бурды и разочаровано заглянула в бутылку. – «Скажи, Ник, а у тебя никогда не было желания бросить все и уйти?».

— «Было однажды. Но я с этим справился».

— «А как? И почему?».

— «А кто еще понесет на себе эту ношу, Раг?» – кажется, абсолютно искренне удивился Маккриди. Уже порядком набравшись, он нетвердым копытом ткнул в намалеванный флаг. – «Видишь эту тонкую синюю линию? Это символ! Это все, что отделяет общество от анархии, и каждая точка в этой линии – это каждый из нас. Понимаешь? Синяя – для полиции, красная – для пожарных…[6]».

— «Понятно. Но мне-то что теперь делать?».

— «Мне кажется, лучшим решением будет взять паузу. Подумать. Оценить свои силы», — несмотря на некоторую смазанность речи и нечеткость движений, по виду Ника нельзя было сказать, что мы с ним только что уговорили бутылку какого-то зернового самогона, что навело меня на определенные мысли по поводу синего жеребца. – «Этот ваш конфликт закончился, и ты можешь с легкой совестью уйти в отпуск. Или попросить временного отстранения от несения службы».

— «Уйти? Да еще и в отпуск?», — невесело рассмеялась я, разглядывая этикетку на бутылке. Выполненная на чем-то крайне примитивном, она сообщала, что мы наслаждались вкусом настоящего кукурузного виски «Дикий Пегас», подтверждая это заявление смазанным изображением какой-то фигуры, пролетающей над ратушей среднестатистического городка. В целом, зернистое черно-белое изображение могло принадлежать и пегасу, но точно утверждать это было бы слишком смело, и я не побилась бы об заклад, что эта неведомая хрень не была большой летучей мышью или какой-нибудь зеброй, чья полосатая фигурка вдруг повернула голову и уставилась на меня с шершавой, украшенной потеками жидкости этикетки.

«И зачем мы только так напились?».

– «Да ты знаешь, что эти олухи без меня учудят за первый же день? С них же глаз спускать нельзя. Жеребцы ну просто как дети малые, а кобылы, глядя на них, быстро становятся такими же, если не хуже!».

— «Но чем ты им поможешь, если загонишь себя, словно лошадь?», — взяв копытом бутылку, Ник покачал ее перед глазами, убеждаясь, что в ней не осталось ничего, что заслуживало бы нашего внимания. Зебра на этикетке недовольно скривилась и ухватилась всеми четырьмя ногами за рисованную рамку картины, заставив меня выпучиться на происходящее не хуже одной из любимых лягушек Флаттершай. – «Слушай, Раг, а сколько тебе вообще лет?».

— «Я бы не хотела об этом говорить».

— «Ну, а все-таки? Мне вот шестьдесят три, но теперь я оказался на месте тридцатилетнего бедолаги, польстившегося на легкие деньги того сумасшедшего Доктора Зло, или как там его по-настоящему звали. Не спорю, это большой плюс, когда спину не ломит после дождя, яйца стучат как бильярдные шары, а струей можно раскалывать унитазы – но все же я должен быть уверен в том, с кем собирался напиться».

— «Ты раскопал данные о том, кем был прошлый Ник?!», — информация, вольно или невольно выболтанная мне земпнопони, была слишком важной для того, чтобы я продолжала таращиться на свой глюк, заставив меня отвести глаза от бутылки. – «Но как?!».

— «Я был полицейским, Раг, не забывай. А в этом мире сделать это было не сложнее, чем в старом», — нахмурившись, жеребец уставился на этикетку, словно увидев ее впервые. – «Бедный ублюдок был не самым порядочным пони, и я скажу тебе, что он заслужил то, что с ним произошло. Но в конце он даже раскаялся, поэтому… Ладно, хотя бы намекни, чтобы я знал, можно тебе такое рассказывать, или нет».

— «Нууу…».

— «Ну ты хотя бы колледж закончила?».

— «А когда в эти ваши колледжи принимают? Ну, после какого класса, я имею в виду?».

С трудом отвлекшись от бутылки, Ник внимательно уставился на меня. Я? Я все так же таращилась на наклейку, с трудом давя желание закатиться в пьяном хохоте, не в последнюю очередь спровоцированном мелкой полосатой фигуркой. Сбежав с наклейки, она переместилась внутрь бутылки и теперь пыталась из нее выбраться, бесшумно ругаясь и понемногу расплываясь, словно коптящийся на огне зефир.

— «Слушай, а что это мы вообще такое пили?», — наконец, с трудом сообразив, что мы вступили на слишком скользкую дорожку, которая вполне могла привести нас к совершенно невероятным последствиям этого «разговора по душам», узнай Ник сколько мне лет, я решила сменить опасную тему для разговора на что-то более нейтральное. – «На вкус словно какой-то дешевый самогон. Ноги дрожат, и во рту словно пегасы насрали… Ты вообще откуда это взял?».

— «Нравится? Это виски. Мой!», — с гордостью выкатил грудь Ник, заставив меня усмехнуться. Из какого времени бы ни пришел жеребец, к какому бы виду ни принадлежал и сколько бы ему ни было лет – он всегда оставался подростком. С возрастом менялись лишь размер причиндалов да цена игрушек, часть которых обязательно тащилась в постель. – «Я долго думал, куда бы потратить ту премию, которую мне заплатили за строительство генерального штаба, советовался с многими пони и, наконец, решил приобрести долю одного заводика рядом с Мейнхеттеном, а те деньги, что остались после консультации по сооружению этих твоих мортир, вложил в его модернизацию. Таким образом, вместо бесполезного сидра, в огромных дубовых бочках у нас бродит настоящий кукурузный виски. «Дикий Пегас» — к твоим услугам!».

— «Ааааа… Что-то это название мне напоминает…», — призналась я, настороженно глядя на странную фигуру, появившуюся из горлышка бутылки. Протиснувшись через узкое отверстие, она стала похоже на небольшое, компактное привидение, сходство с которым усиливалось из-за узкого и длинного хвоста, в который превратилась нижняя часть ее тела. Повиснув над горлышком, она принялась покачиваться, ожесточенно жестикулируя в сторону Ника.

— «Я подумал было назвать его «Дикой Индейкой», но, увы, не получилось[7]», — признался жеребец, с трудом отрывая взгляд от мутного стекла и нетвердой ногой взмахивая над бутылкой. – «Оказывается, пегасам это выражение почему-то показалось очень оскорбительным, поэтому пришлось импровизировать».

— «А «Дикий Пегас», значит, нет?», — затрепыхавшись на ветерке, поднявшемся от взмаха копыта, полупрозрачная фигурка алкогольного привидения полетела в сторону плакатов и схем, расставленных на мольбертах, оставляя за собой шлейф забавно закручивавшейся в воздухе черной пыли.

— «Окружная комиссия по стандартам единодушно приняла это название, хотя, клянусь богом, я просто хотел пошутить», — пожал плечами земнопони. Я вдруг заметила, что его взгляд движется в том же направлении, куда улетела неведомая бутылочная хрень. – «Но раз им понравилось, то я не против. Так даже забавнее, если подумать. Моя личная торговая марка, черт возьми!».

— «Поздравляю».

— «А я – тебя. Назначение послом в Грифус…».

— «Лишь способ избавиться от меня. Не больше», — вздохнув, я покачала копытом опустевшую бутылку. Этикетка на ней все еще оставалась девственно чистой, лишившись букв и изображения, сложившихся в полупрозрачную сущность, с тихим шорохом всосавшуюся в одну из стен. К моему большому облегчению, кстати. – «Ты просто не варился во всем этом, Ник, поэтому не знаешь всей подоплеки происходящего».

— «Так расскажи мне».

— «Не могу», — неохотно ответила я, вздрагивая от шелестящего звука, раздавшегося где-то над головой. Словно мышь пробежала по перекрытиям, задевая лапками скопившийся мусор. — «Это не мои тайны. Я обязана всем нашим правительницам – всем, включая свою жизнь. И это не метафора, как ты мог бы подумать. Но кажется, я исчерпала свою полезность, поэтому меня решили использовать в последний раз – отправив к этим самым грифонам. А еще – лишив меня таблеток и запретив консультироваться с психиатром».

— «И зачем же им так делать?».

— «Потому что я…», — воспоминания приходили и уходили легко в этот день. Что-то страшное коснулось меня в эту ночь. Замкнувшись в себе, я с ужасом поняла, что холма, который я насыпала поверх железобетонного бункера, где под сотней замков похоронила воспоминания о произошедшем, больше не существовало, и из разверзнутой раны, курясь, поднимались в небо столбы черного, жирного дыма. Моя нога сама потянулась вперед, пытаясь найти на столе что-то острое, нож или осколок стекла, чтобы вонзить его в дрожащую плоть, с криком и кровью вырезая из нее запах пожара и вопли несчастных, попавших под ржавые железяки, превратившиеся в кривые ножи. Безумный полет стального тела, опаляющую ярость солнца и холодную, необоримую силу луны. Невесомость обнаженной души и все, что было сказано, было сделано, что было…

Было всего лишь кошмаром.

— «Раг. Ты меня слышишь? Ра-аг!».

— «Д-да. Слышу», — запинаясь, ответила я. Кажется, эта настойка из кукурузных очисток и помета летучих мышей все же подействовала – иначе отчего бы так закружилась моя голова, наполнившись тревожным грохотом видений. – «Слушай, у тебя еще бутылка есть?».

— «Есть», — даже порядком набравшись, Ник сохранил определенную ясность мысли и связанность речи, выдавая тем самым недюжинный опыт в подобного рода посиделках. Спрыгнув со стула, он добрался до сундучка у изголовья кровати и, выудив из него очередную бутылку, по относительно прямолинейной траектории вернулся обратно к столу. — «Раг, сейчас я не полицейский. Я просто хочу тебе помочь. Но и тебе придется помочь мне. Понимаешь?».

— «Я же тебе рассказала…».

— «Да, рассказала. Не все, конечно, но я многое понял», — усмехнувшись, земнопони вновь наполнил наши бокалы. На этот раз бутылка была прозрачной, массивной, с четырьмя гранями, придававшими ее содержимому куда более респектабельный, «элитный» видок. – «Выходит, у тебя сложились определенные взаимоотношения с этими богинями-принцессами? И теперь ты боишься, что они от тебя отвернулись? Или ты боишься их подвести?».

- «Они…», — под внимательным и даже подозрительным взглядом жеребца я ухватила бокал, махом влив в себя его половину. Пострадав, как человек хороший, лицом, я выдохнула через нос щипучий, заставлявший слезиться глаза воздух, и потянулась за оставшимися оливками, сиротливо лежавшими в порядком опустошенной моими набегами миске. – «Госпожа решила, что я недостойна, Ник. А вчера это признала и ее сестра. Верховный диарх всея Эквестрии».

— «И это привело тебя в отчаяние?», — несмотря на все заверения сидевшего напротив меня жеребца, я чувствовала некоторую шаблонность в его речи, которая, впрочем, не вызывала у меня отторжения или протеста. Не знаю, чему он учился в этой своей академии, но учился он явно на совесть. Или, что было не исключено, он не сильно-то и привирал, когда говорил про свой возраст и выслугу лет. – «Что ж, понимаю. И это опять возвращает нас к началу нашего разговора. Как я уже сказал, тебе нужно пересмотреть свои приоритеты и образец для подражания. Эти принцессы – они достойные женщины, клянусь богом, но знаешь, мне кажется, что они… Как бы это сказать…».

— «Чересчур идеальны?».

— «Вот! Точно!», — почему-то обрадовавшись моей поддержке, Ник поднял свой бокал и не опускал его до тех пор, пока я не выдула до дна остававшийся в моем собственном виски. – «Они – замечательные образцы для подражания, но ведь нельзя сразу, вот так вот, стать принцессой».

— «Аликорном невозможно стать! Им можно только родиться!», — не подумав о последствиях, почти инстинктивно отрезала я.

— «Как бы то ни было», — удостоверившись, что я пью, а не облизываю для вида бокал, Ник тоже приложился к спиртному, по-видимому, не заметив моей оговорки, которую выдал мой болтливый язык. Похоже, эта кукурузная бурда была гораздо коварнее, чем мне казалось вначале. – «Невозможно сразу стать капитаном полиции и управлять полицейским участком. Для этого нужно пройти долгий путь от новичка до матерого ветерана, а если слишком быстро бежать, то рано или поздно упадешь, переломав себе ноги. Но что хуже всего – ты можешь подвести тех, кто доверился тебе».

— «Но что же тогда мне делать?».

— «Стать достойной».

— «Всего-то?», — разочарованно протянула я, наливая себе виски под озабоченным взглядом земнопони, на лбу которого пролегла недоуменная складочка. – «Как у вас, американцев, все просто! Главное, улыбайся и говори, что все О.К.!».

— «Потому что мы стараемся не напрягать окружающих своими проблемами», — вполне серьезно ответил мне жеребец, неуверенно поднося к своей морде недопитый бокал. – «Мы улыбаемся, говорим, что все О.К. – даже если у нас куча проблем и все совсем не О.К. Даже больше – нихрена в этой жизни у нас не О.К. Даже близко нету. Но все равно, мы будем улыбаться и идти вперед. Понимаешь? Даже если ты упала, даже если вокруг одно дерьмо и оно уже булькает возле ноздрей – поднимайся или плыви, Раг. Только вперед!».

— «Вперед и вверх», — тяжело сглотнув, прошептала я, глядя на край бокала, искрившийся каплями виски, оставшегося на моих губах. Вечерело, и мягко кружившаяся голова покачивалась вместе с комнатой, неторопливо переваливавшейся с боку на бок, подобно попавшему в шторм кораблю. Саднящее от кукурузного пойла горло напомнило о безумной гонке в северном небе, среди редеющих облаков, а откуда-то сверху доносился неумолчный шорох, похожий на шелест ветра или шепот стелющейся травы. – «Вперед и вверх! Да, Ник?».

— «Хороший девиз для тех, у кого есть крылья», — нетрезвой улыбкой ухмыльнулся мне приятель, едва не опрокинув бутылку, из которой пытался долить мне в бокал. Пришлось подхватить ее, по дороге едва не расплескав свой себе же на грудь. – «Но все равно, летать – это не по мне».

— «Да ты просто не пробовал, трусишка!».

— «Пробовал, когда ты меня таскала», — обвиняющим тоном протянул жеребец, тыча в мою сторону бокалом, плюхнув при этом часть его содержимого в мою посудину. – «И я все еще убежден, что если бы господь пожелал, чтобы люди летали – он непременно дал бы им крылья!».

— «Ты просто оправдываешься», — хмыкнула я, глядя на потолок. Поднять глаза туда оказалось куда как нелегко, поскольку они то и дело пытались продолжить движение головы и провернувшись в глазницах, заглянуть внутрь моей черепушки. Какая-то черная пыль медленно сыпалась из щелей между досками, уже порядком загадив некрашеные кирпичные стены серыми разводами, замысловатыми узорами собиравшимися возле потолка. – «Не суди, пока не попробовал».

— «Может, и оправдываюсь», — как-то слишком быстро согласился Ник. Его копыта дрожали все больше, хотя речь и взгляд оставались почти такими же осмысленными, но глаза… Их блеск стал практически неестественным, а белки полностью скрылись в уголках глаз, заставляя меня отводить взгляд от этих жутковатых черных гляделок.

«Так вот, значит, как я выгляжу, когда напьюсь…».

— «В твое отсутствие я общался с правительницами этого мира. И они показались мне вполне разумными дамами», — продолжил тем временем жеребец. Смерив меня подозрительным взглядом, он зачем-то внимательно осмотрел и даже обнюхал горлышко бутылки, после чего снова плеснул мне в бокал и, не отрывая от него взгляда, подтолкнул ко мне новую порцию виски. – «Клянусь, если бы сенат или команда президента состояла хотя бы на десять процентов из подобного рода людей, мы бы уже принесли демократию и процветание всему чертовому миру. Может, ты просто неправильно их поняла?».

— «Меня отстранили от командования Легионом», — горько булькнула я, вновь обжигая рот янтарной жидкостью. На этот раз она показалась мне еще более отвратительной и еще более вяжущей рот, – «И перевели на должность секретаря Лунного Двора. Как я еще должна была это понять?».

— «Оу. Тебя решили сделать… Типа… Советником президента? И ты этим еще и недовольна?!», — удивленно вылупился на меня Ник, порождая необоримое желание врезать ему по башке за тупорылые ассоциации, выстраивавшиеся в мозгу представителя «исключительной нации». Бывшего представителя, если быть точной. – «Нет, ты точно их неправильно поняла!».

— «Ник, не компостируй мне мозг! Я их отлично поняла!», — начала заводиться я, но тотчас же получила наполненный виски стакан, который сидевший напротив меня жеребец настойчиво сунул под патетически воздетое копыто. – «Просто я стала слишком опасна, слишком самостоятельна – и поэтому меня нужно взять под контроль».

— «Ну, ты сама это сказала», — пожал плечами Маккриди, переводя взгляд с меня на бутылку, словно оценивая, влезет в меня ее содержимое, или нет. – «Но я уверен, это не увольнение, а перевод с повышением. Тем более, в твои годы… Да, кстати – сколько ты сказала тебе лет?».

— «Святое подхвостье принцессы!», – рассердившись, я стукнула копытом по столу, и ухватив бокал, махом влила его в себя, после чего с сипением втянула обжигающий воздух, глупо выпучив глаза. – «Я не говорила, хитрый ты коп!».

— «Ты произносишь это словно какое-то ругательство», — покровительственно усмехнулся жеребец, вновь наполняя бокалы. Выудив из розетки одну из последних оливок, он забросил ее в рот, но скривился недоуменно покосившись на меня, и снова прополоскал виски рот. – «А на самом деле это сокращение от «патрулирующий констебль»[8], и ругательством никогда не являлось. И между прочим, могла бы и просто сказать: «Господь и все Его ангелы!», а не то, что ты там произнесла. Ты становишься все более и более пони, Раг».

— «А ты пытаешься протащить сюда это человеческое… Человеческие верования!».

— «А знаешь, что?», — вначале нахмурившись, Ник вдруг просветлел мордой, и залихватски хлопнул бокалом по столу. – «Да я тут церковь построю! Вот прямо сейчас возьму, и заложу первый камень!».

— «Серьезно?», — пьяно рассмеялась я, хватая последнюю оливку, пока ее не утащил мой синий во всех смыслах этого слова собутыльник. — «Пока мы с тобой только закладываем за воротник. Да и вообще, как ты собрался объяснить этим добрым и хорошим пони то, какое отношение к ним имеют африканские приключения древних евреев?».

— «Раг, в этом Богом проклятом мире есть вообще хоть какая-нибудь вещь, которую ты не смогла бы опошлить?!».

— «Х-ха! Это же мне говорили родственники! Или принцессы? Не помню…», — чувствуя, как меня развозит все больше и больше, захихикала я, перекатывая во рту оливку, похожую на кусочек пресного мыла. И не спрашивай, откуда это я знаю, Твайлайт – своему сатрапу и тирану я еще припомню намыленный рот! – «Просто я умирала. Я умерла. И я видела, пусть и краешком глаза, Небесные Луга. Принцессы проводили меня, несмотря на то, что я натворила. Несмотря на то, что я сделала с ними. Тут нет места страху – только любовь!».

— «Ага… Особенно к младшей из этих правительниц», — вернул меня с неба на землю синий земнопони. – «Раг, ты слишком... Опонячилась. Вот».

— «А ты…», — обижаться было скучно и лень. Тем более, что в чем-то он был прав – не этого ли состояния души и тела всеми силами я пыталась достичь? Погоняв во рту кашицу, оставшуюся от оливки, я от души налила себе Дикого Пегаса. Странно – мне вдруг показалось, что я уже где-то видела это пойло и кажется, даже пила… Да ну, нет, бред какой-то. – «А ты, вместо того, чтобы религиозную вражду разжигать, лучше объяснил бы мне принцип работы канцелярии вашего участка. А то что я ребятам после себя оставлю? Стол, половичок, и каморку?».

— «А, эт пожалуйста! Эт не вопрос, чика!», — Ник попытался было подняться, ткнув покачивавшимся копытом в сторону заваленной свитками кровати, но признавая свое поражение, снова опустился возле стола. – «У меня там все-все написано и задокументировано. Без канцелярии вся работа встанет».

— «Тогда я возьму себе почитать?».

— «Там черновик валялся. Его и бери», — благодушно разрешил земнопони, с пьяным интересом следя за моим крылом. Сложенное втрое на моем боку, оно скрывало свои настоящие размеры, поэтому черные глаза жеребца недоумевающе распахнулись, когда я, не вставая с места, протянула свою порхалку, и двумя перьями, словно пальцами, потащила к себе замусоленный свиток. Развернув порядком изляпанную бумажку, я попыталась вчитаться в расплывавшиеся перед глазами строчки, но вскоре махнула на них копытом, и перешла к спискам и диаграммам.

Похоже, не только у меня были проблемы с письмом с помощью пера.

— «Так, дивизионы… Отделения… Да ты всю службу собрался переделать на свой лад, как я погляжу».

— «Только так можно будет навести и поддерживать прядок в обществе», — с уверенностью опытного сектанта, согласился со мной Ник. – «Лучшие из лучших, и только так!».

— «Ясно-понятно. А что такое «ветвь», и зачем… А, поняла – отделы. А что за Отдел Коммерческих преступлений?».

— «Финансирование преступности, и терроризма. Расследуют финансовые дела. Преступник – это не всегда громила с пушкой или кастетом, Раг», — просветил меня Маккриди. Его глаза остекленели, невидяще глядя на пустую бутылку, словно он полностью погрузился в воспоминания, доставшиеся ему от его симбионта. – «Все чаще это законник с портфелем. Он здоровается за ручку с сенаторами, по субботам играет в бридж с окружным прокурором, и посылает начальнику полиции большую плюшевую игрушку на день рождения его дочери. А в это время, работающие на него люди толкают наркоту в Вестовере или Ривервью, вербуют пушеров, хичеров, и пушечное мясо для банд».

— «Если хочешь, я скажу об этом ма… Принцессе Луне, я хотела сказать», — вовремя прикусив язык, поправилась я, зорко взглянув на Маккриди разбегающимися в стороны глазами. Тот вроде бы ничего не заметил, и я успокоилась, прекращая свои попытки собрать в кучку вращающиеся глаза, двигавшиеся уже абсолютно самовольно, и независимо друг от друга. – «Главное, чтобы не вышло так, чтобы все это дерьмо появилось точно тогда, когда с ним начиналась борьба. Или ее имитация. Были примеры».

— «Нееее, этого не случится», — успокоил меня жеребец, пьяно потрясая копытом, которое безуспешно пытался сжать в подобие кулака. – «Пока я жив, и пока Господь дает мне силы, я их вот так вот за яйца держать буду! Никаких пончиков, никаких бесплатных ботиночек детям, или корзинок с продуктами на Рождество! Полицию должны уважать, а она – быть оплотом закона и дем…Дермок… Вот дерьмо!».

— «Ну, я обычно про нее тоже так говорю», — фыркнула я. Части моего тела уже жили абсолютно отдельно от разума и друг друга, и мне оставалось лишь наблюдать, подспудно удивляясь происходящему. Например, зачем двигавшиеся по столу копыта ухватили пустую бутылку, и каким-то образом прилепили ее горлышко ко лбу, словно надев на несуществующий рог. И как она там только держалась? – «Эй, гляди — я крлева виски! Юх-ху!».

— «Что?».

— «Не надорвись, говорю, качок из Бухенвальда!», — увидев окончательно окосевшего Ника, я поняла, что выиграла, и пьяно затрясла головой, слушая глухой костяной стук, с которым на ней болталась пустая бутылка. – «Смотри, как бы тебя не задавили, старичок. Земнопони – они такие. Большие и сильные».

— «Чтоооо? Мен-ня? Да я в свои шестьдесят двоих как ты скручу, и без поддержки в участок доставлю!».

— «Смотри не помри только, культурист», — продолжала пьяно ржать я, ласково похлопав товарища по голове. – «А то два раза пукнешь – и прощай здоровье. Где я еще такого придурка, который бы со мной так надирался, найду?».

— «Ну все, Раг! Это был вызов!», — не глядя сгребая со стола посуду и свитки, Ник потянулся ко мне правой передней ногой, другой уцепившись за край пахнущего алкоголем стола. – «Ну-ка, давай! Покажи, что вы, армейские, можете!».

— «Ты эт серьезно, что ли?», — вытаращившись на него, я снова позвенела бутылкой. Клянусь, проклятая посудина вытягивала из меня мысли, которые конденсировались за толстым стеклом в виде острого, слегка изогнутого стержня цвета топленого молока. Иначе почему бы мне вокруг мерещилась черная пыль, водопадами просачивающаяся сквозь доски потемневшего от времени потолка. И это шуршание… Этот шум… Зачем же мы так напились?

— «Да-да! Давай, иди сюда, строевая лошадка!», — глумился бывший коп, крутя правым передним копытом, словно разминающийся армрестлер. – «Хочешь, хоть на спор, что уложу тебя вот на этот долбанный стол ровно за десять секунд?».

— «Ах таааак?!», — мне стыдно признаваться в этом даже сейчас, но в тот день или вечер я была абсолютно пьяна, поэтому столь дешевая подначка упала в готовую почву. Постаравшись собрать вместе сепаратиствующие части тела, я постаралась скопировать позу Маккриди, и ухватилась за его ногу. – «Ну, тогда держись! Я год назад одной восходящей звезде легкой атлетики чуть ногу не оторвала!».

— «Вот и посмотрим, с каким жеребенком ты там боролась», — осклабился жеребец, скрестивший со мной путовые суставы. – «Я тебя сейчас об стол так приложу, что дом нахрен рухнет!».

— «Ой-ой-ой! Не пукни, смотри!».

— «Ну, начали. Один… Два… Три!».

*Крррррррак*

— «Дур-рак ты, боцман. И шутки у тебя дурацкие!», — прохрипела я, когда с оглушительным треском все небо сложилось, и рухнуло нам на головы, погрузив в океан клубящейся пыли – черной как самая темная ночь.

* * *

Это утро отличалось от остальных.

Возможно, все было из-за того, что сознание возвращалось ко мне медленно и неторопливо, в полной мере позволяя ощутить нарастающую боль в висках, усиливавшуюся вместе с шумом, терзавшим мои скрученные, слежавшиеся ушки. Лавины камней с нарастающим грохотом неслись, спешили по склонам, наполняя мою черепушку грозным крещендо раскалывающихся скал, чтобы затем, ненадолго, утихнуть, освобождая место для новых лавин, уже спешивших по их следам. Веки превратились в неподъемные каменные плиты, топорщившиеся арматурой слипшихся ресниц, а яркий свет солнца резал глаза не хуже ножей.

Прошло не так мало времени, прежде чем я сумела кое-как выбраться из постели и оглядеться. Что ж, в принципе, это было предсказуемо, и обозрев большую, светлую комнату, весь вид которой неуловимо говорил о чистой и незамутненной функциональности, лишь для вида прикрытой глазурью из мелких деталей интерьера, призванных имитировать уют, я быстро определилась, где же именно я нахожусь. Свесив задние ноги с края знакомой почкообразной кровати, я мрачно уставилась на соседнюю койку, где развалился синий жеребец, сотрясавший своим храпом окна и стены, а дыханием способный поспорить со страдающим гастритом драконом. Кто-то заботливый оставил на столике возле кровати металлический поднос, на котором красовался прикрытый полотенцем кувшин, две широкие чашки, и целая россыпь пилюль, разделенных на две равные кучки, одну из которых я тотчас же оприходовала, не задумываясь о том, что же именно могли подложить четвероногие эскулапы.

В конце концов, если бы меня хотели прибить, то давно придушили бы подушкой. Верно?

Вскоре тупая головная боль отступила, оставив после себя лишь ощущение дурноты и головокружение, снимать которые я отправилась в туалет. Ополоснув голову под краном, я почувствовала себя гораздо лучше, хотя ничто в палате не говорило о том, почему я вообще очутилась здесь, в госпитале Крылатых Целителей. Пара узких бинтов, стягивавших мои ноги, скрывали под собой обыкновенные ссадины, уже обработанные фиолетовым антисептиком, а шишка на черепе хоть и болела, но все же не показалась мне основанием для доставки в это дорогущее заведение – в отличие от того же Ника я была цела, хотя и немного помята, в то время как приятель выглядел так, словно его прожевала и выплюнула газонокосилка. Многочисленные ссадины и обработанные, ушитые раны выглядывали из выстриженных проплешин на шерсти, а голову прикрывал кокетливый чепчик с несколькими бурыми пятнами, проступавшими сквозь бинты. Почувствовав мое копыто, осторожно потрогавшее его за плечо, жеребец застонал, захрюкал, зашамкал порядком пересохшим ртом и, наконец, открыл глаза, непонимающе глядя на нависшую над ним пятнистую пегаску, державшую перед собой целый кувшин с тепловатой водой.

— «Ухххх… Раааааг…», — просипел он, хватаясь копытом за лоб. Увидев, что я собралась отвернуться в поисках чашки, он неожиданно цепко ухватился за маячивший перед ним кувшин, и вскоре палату огласило громкое бульканье, с которым вода исчезла в его глотке не хуже кролика, исчезающего в волшебной шляпе. – «Уфффф. Благословен Господь, и дары Его… Раг, где это мы?».

— «В больнице. Госпиталь Крылатых Целителей. Центр помощи и исследований пони, не восприимчивых к магии. Спецотделение для таких, как мы».

— «А почему мы здесь оказались?», — нахмурился земнопони, пытаясь провести копытом по своей голове. Наткнувшись на бинты, он недоуменно вскинул на меня глаза, после чего вновь потянулся к кувшину. – «Что вообще произошло, ты не знаешь?».

— «Может, мы подрались?», — хмыкнула я, протягивая ему стаканчик с таблетками. Может, это и было неправильно, но глядя на кряхтящего жеребца, трясущимися копытами запихивавшего в рот юркие, непослушные пилюли, я почувствовала себя гораздо лучше, не без гордости отметив, что меня не пришлось даже брить. – «Хотя вряд ли. Уж слишком ты нетронуто выглядишь».

— «Смейся-смейся, пока зубы есть», — буркнул Ник, откидываясь на подушки. Как и мне, ему явно полегчало после питья, хотя запах перегара, наполняющий палату, явно говорил о том, что присутствовавшие в ней пациенты пили накануне отнюдь не чай. – «Нет, ну ты только посмотри на себя!».

— «Чего тебе не так-то?».

— «Нет, как такое вообще может быть?», — вопросом на вопрос ответил приятель. После проглоченных пилюль и почти полного кувшина воды он оживился и, присев, принялся глазеть, как я осторожно крадусь к приоткрытой двери, за которой мне почудился блеск чьих-то накопытников. – «Я видел, как ты вчера пила вместе со мной. Я уверен, что пил вместе с тобой. Мы вместе пили виски. Все верно?».

— «Ну… Наверное», — выглянув в щелочку приоткрытой двери, я увидела ночного стража, стоявшего возле поста медсестры, установленного в конце длинного и широкого коридора, и вовсю любезничавшего с улыбчивой кобылой, буквально таявшей под взглядом мохнатоухого казановы. Убедившись, что парочка отвлеклась от двери, я осторожно сдала назад и задумалась, коротко глянув на Ника. – «А что тебя так удивило?».

— «Две бутылки, Раг!», — с недоумением развел копытами жеребец, словно эти слова должны были натолкнуть меня на какие-то умные мысли. – «Две бутылки виски! А ты проснулась раньше меня и выглядишь так, словно и не пила!».

— «Завидуй молча, старичок», — рассмеялась я, снова покосившись на дверь. Жаркий мед солнца заливал комнату, в то время как коридор манил иллюзией прохлады, и в его полумраке отчетливо выделялись фигуры любезничавших кобылы и жеребца. Кажется, наше пробуждение осталось незамеченным, и мне вдруг захотелось, чтобы так продолжалось и дальше. – «Так значит, ты тоже не помнишь, что вчера произошло?».

— «Не имею ни малейшего понятия», — покачал головой Ник. Поболтав ногами в воздухе, он вздохнул и, пригубив воды из графина, снова завалился в койку, заставив шерсть у меня на загривке встать дыбом от звука накрахмаленного одеяла, скользящего по его шкуре. – «Но одно могу сказать точно – что бы мы вчера ни делали, это было не зря».

— «Оу. Серьезно?».

— «Достаточно посмотреть в твои глаза, Раг», — улыбка вышла неожиданно теплой, вновь напомнив мне слова принцессы о предназначении. Вся поза, весь внешний вид жеребца буквально кричали о том, что тот и вправду доволен и рад, хорошо постаравшись и сделав любимое дело – то, что удавалось ему лучше всего. Не об этом ли говорили метки наших четвероногих потомков, помогая пони отыскать в жизни то, что будет их предназначением? Не были ли они оставлены указующим перстом судьбы, подсказывая, что будет получаться у них лучше всего? На мгновение я замерла, даже не представив, а попросту ощутив, как моя мысль коснулась чего-то по-настоящему огромного, бесконечного — и так же быстро свернулась клубком, заполнив мою голову ворохом сиюминутных проблем, среди которых не на последнем месте стоял побег из этого чудного заведения. Терять еще полдня и очередные пол-литра крови никак не входило в мои планы. – «Мне кажется, что у тебя все будет хорошо. Ты же пообещала мне это. Помнишь?».

— «Помню. Уболтал, черт языкастый».

— «Что ж, это хорошо», — вздохнув, Ник откинулся на подушки с видом утомленного приятными хлопотами старца, продолжая тем временем зорко послеживать за мной из-под приподнятых век. – «Я, пожалуй, еще немного отдохну от этой попойки. Чего, кстати, советую и тебе – не каждый день бесплатно полежишь в таком роскошном местечке. Но ты, кажется, снова куда-то собралась?».

— «У меня еще множество дел. И спасибо тебе за эту встречу», — заглянув в уборную, я покрутилась возле зеркала, после чего подкралась к двери, высунув в щелочку свой любопытный бежевый нос. Парочка в одном конце коридора по-прежнему была занята веселой беседой, а в другом призывно раздувались занавески на открытом окне, за которым шумел облитый солнцем и полнившийся жизнью мир. Всего полсотни шагов вдоль стены отделяло меня от свободы, и я вновь ухмыльнулась, глядя на иронично отсалютовавшего мне Ника. – «Наверное, мне и вправду нужна была дружеская помощь. Но теперь я собираюсь воспользоваться твоим советом. Я собираюсь стать достойной – как ты и говорил».

Скрыться из этого гостеприимного местечка оказалось не слишком сложно. Еще раз выглянув в коридор, я убедилась, что прокрасться мимо ночного стража мне вряд ли удастся, поэтому не стала даже напрягаться и попросту свалила через окно, бросив строгий взгляд на Ника, попытавшегося громко запротестовать при виде моей пятнистой фигурки, с пыхтением протискивавшейся через узкую для меня щель. Горизонтальная сдвижная створка приоткрылась лишь наполовину, и мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем ударить копытами по стене, толкая себя вперед и вверх, навстречу теплому ветру, зашумевшему у меня в волосах. После всех треволнений прическа вконец растрепалась, вновь превращаясь в непокорную черно-белую гриву, вынуждая впервые в жизни задуматься о какой-нибудь заколке или ободке. Несмотря на множество дел, сделать которые нужно было «уже вчера», я то и дело отвлекалась, сворачивая то туда, то сюда. Да и как было не отвлечься, когда вокруг происходило столько интересного? Жаркий летний полдень не уменьшил количества пешеходов, как не уменьшил и количества одежды на пони —  обливаясь потом, самые упорные из них вышагивали в дорогих костюмах и платьях, задирая к небу блестевшие потом носы, старательно не замечая запаха, перебивавшего дорогие духи и одеколоны. Гремели повозки, дробно стучали копыта пешеходов, а с неба доносились пронзительные пегасьи голоса – крылатое племя носилось над крышами, полностью забив на какие-либо правила полетов в городах, предпочитая вместо этого комментировать свои и чужие маневры, да так, чтобы обязательно донести свое мнение до максимального числа случайных слушателей. Расположившиеся на крышах домов пернатые бездельники приветствовали каждую стычку, каждую ссору шумными комментариями, отчего казалось, что настоящая жизнь протекает на самых верхних этажах Кантерлота, а не на бренной земле. Тут не было грозных мейнхеттенских табличек «Частная собственность!», а выглянув из окна, любая хозяйка вполне могла обнаружить в своем ящике для цветов симпатичную крылатую кобылку или жеребца, безо всякого смущения решивших перехватить полуденных отдых на карнизе чужого окна. А высокие белоснежные башни? А широкий проспект Двух Сестер, на котором располагались самые роскошные магазины, в которых, по слухам, можно было найти практически все? А делегации ремесленных цехов и союзов, ярко наряженными толпами шествующие во дворец? А небольшие, но плотные группы любопытных, собравшиеся возле афиш?

— «Дело плохо», — пробурчала я, выбираясь из настоящего столпотворения, собравшегося возле одной из афишных тумб. Добраться до нее у меня так и не получилось, хотя одну из изображенных на афише фигур я узнала. – «Я стала настоящей пегаской, раз не могу с собой совладать и отвлекаюсь на всякое. Или эта настойка из яичек летучей мыши, подсунутая Ником, мне в голову ударила? Так, ладно! Соберись, Скраппи! Нас ждут великие дела!».

Как оказалось, дела поджидали меня возле самого порога казарм. Заметив меня, лениво порхавшая вдоль стены Нэттл, зардевшись, на ушко сообщила мне новый пароль, совсем забыв про болтавшиеся на поясе карточки-пропуска, и несмело сжала меня в своих объятьях, когда закрывшаяся дверь кабинета отрезала нас от пустынного коридора третьего этажа. Убедившись, что ее не забыли и уж точно не собирались откупаться или бросать, она позволила себе минутку нежности, уткнувшись носом в шерстку у меня на груди, подарив мне ощущение нежности и покоя, под которыми скрывалось какое-то странное чувство, которое, подумав, я вновь назвала «собственническим». Это было желание обладать, распоряжаться этим крепким, упругим, зрелым телом; бороть его, принуждая к покорности, вытаскивая за гриву на свет неуверенную, исстрадавшуюся, одинокую душу, жаждущую крепкого плеча. Не так ли все мы, кобылы, мечтаем о сильном и внимательном жеребце, рядом с которым мы можем чувствовать себя маленькими и слабыми, переложив на его плечи и спину груз своих проблем? Я надеялась, что смогу стать для нее чем-то большим, чем просто ступенькой в карьере, хотя и не питала иллюзий относительно нашей связи – в конце концов, пример Физалис наглядно мне показал, как быстро разбегаются однополые пары. Возможно, до этого было еще далеко, а возможно, и очень близко – до первого неудачного боя. Быть может, она наконец найдет своего жеребца, вступив в его табунок, а может попросту устанет от глупой и взбалмошной пегаски, которая даже близко не идеал даже самой одинокой души.

— «Эй. Даже не думай об этом!».

— «Что?».

— «Ты и вправду думаешь о том, что ты недостаточно хороша для нас всех?», — мое сердце пропустило удар от осознания того, что не только принцессы, не только хорошо знавшие меня родственники и друзья способны читать меня, как открытую книгу. На секунду, я пришла в ужас от того, что они могли в ней увидеть… И тут же расслабилась, ощутив, как мягкие губы прошлись по уголку моего рта.

«Обалдеть. Она уже выучила мой секретный прием».

— «Я знаю, что недостаточно хороша для вас всех», — вздохнув, покорно согласилась я. Изображать из себя крутую, несгибаемую леди мне не хотелось – не в этот пригожий летний денек, поэтому я позволила Нэттл усесться перед собой и прижаться ко мне всем телом, ощущая забавное возбуждение от чувства близости ее подтянутого живота, движения которого заставляли мои крылья подрагивать в предвкушении могучего стояка. – «Как и для остальных пони. Но я стараюсь стать лучше. Вот и сегодня…».

— «Мммм?», — задорно промычала рыжая кобылка. Ее нос медленно двигался по моей щеке, подбираясь к чувствительной ямочке возле угла челюсти.

— «Не все успели приехать на праздник Равноденствия в Кантерлот. Не все успели сбросить напряжение. Есть те, кто совмещают приятное с полезным. А есть те, кто относится к этому слишком бездумно – особенно жеребцы. Я встретила одного такого – он пригласил первую встречную подружку на свидание, а потом, вместо обязательного в таких случаях подарка, расплатился «шутливыми монетами». Представляешь?».

— «Это такие сувениры в виде настоящих битов? Как отвратительно!», — отвлекшись от исследования моей мордочки, нахмурилась Нэттл. Ее ухо дернулось в сторону двери, из-за которой донесся какой-то шум, но быстро расслабилось, когда голоса говоривших затихли на лестнице. – «И ты…».

— «Пришлось с ним поговорить», — я усмехнулась, заметив понимающую ухмылку на губах своей любовницы. — «Нет-нет. Просто поговорила. Объяснила, что так поступать неправильно. Эта земнопони… Она копит на дом и заботится о каком-то родственнике-инвалиде. В общем, поговорив с ней, я отправилась на поиски этого шутника. Нашла его в ближайшем баре, в компании друзей. И знаешь, что они сказали, когда узнали об этом?».

— «Да уж могу себе представить. Наглые, избалованные, предательские…».

— «Я тоже так считала, Блуми. А они сказали ему: «Чувак, ты реально не прав. У нас так дела не делаются. Иди и извинись перед ней, или езжай обратно в свое Белохвостье, если у вас там так принято относиться к подругам». Представляешь? Я думала, что расплачусь прямо там, у всех на глазах».

— «Почему?».

— «Потому что я шла туда вправлять мозги наглой твари, а обнаружила молодого дурачка. Он быстро понял, что натворил, и побежал извиняться, но самое главное – это реакция окружающих. Они осудили его поступок, Блуми, а не ржали, как буйнопомешанные. Они… Вы все, все пони – хорошие, и именно поэтому я так люблю вас всех. Весь этот мир. И поэтому я готова умереть за него, и за всех вас».

— «Самое нежное сердце на Эквусе — в груди той, которую все зовут Стальными Крыльями», — усмехнулась чему-то Нэттл. Ее горячее тело купалось в лучах летнего солнца, полыхая, словно пожар, в котором нестерпимым блеском горел массивный браслет на бабке передней ноги. – «Я просто не представляю, как так получилось... Почему мы вообще встретились… Но если бы я знала – то летела бы к тебе со всех крыльев и ног. Даже если бы знала, что рано или поздно нам придется расстаться».

— «Даже несмотря на то, что я сломала тебе когда-то челюсть?», — тихо спросила я, пытаясь за лихой ухмылкой спрятать уколовшую грудь боль. Словно темная, ледяная зима вдруг подняла свою голову, и порывом ледяного сквознячка передала мне свой мрачный привет. «Свежую кровь получила зима — и тебя она получит», — всплыла в голове строчка из одной древней песни. Быть может, это была судьба, и куда бы я ни пошла, меня вечно будет ждать моя темная, жуткая, ледяная сказочная тайга?

— «Просто не бросай меня», — так же тихо ответила рыжая пони, пряча голову у меня на груди. — «Конечно, без драк и побоев было бы лучше».

— «Я не собираюсь тебя бросать. Как и не собираюсь причинять тебе боль», — пообещала я, рассеянно двигая копытом по щеточке красной гривы-ирокеза, украшавшей голову и шею обнимавшей меня кобылы. «Она может рассчитывать и на большее», — сказала мне не так давно мать, намекая на постоянный табун, попасть в который мечтает любая пегаска, насколько бы шаловливой она ни была, но впускать еще кого-то в свою семью я была не готова. Одно то, что произошло той жаркой, томной, головокружительной ночью, до сих пор заставляло мою голову кружиться от сладкого ужаса и непонимания, во что же именно я ввязалась, поддавшись странным мыслям, родившимся в моей глупой голове. Однако после содеянного я чувствовала себя в ответе за ту, которую соблазнила и приручила — не в последнюю очередь обещанием тепла, которого она была лишена. – «Но я возжелала тебя, Блуми – и я возьму тебя всю, без остатка. Для себя, и только себя. И может быть, когда я пойму, что насытилась, что дала тебе все, что могла…».

— «Табун?!», — счастливо вздрогнув, прошептала рыжая кобыла. Приткнувшись возле моих ног, она умудрилась свернуться так, чтобы выглядеть как можно меньше своей малолетней подруги, задумчиво разглядывавшей ее модную прическу-ирокез. – «Ты предлагаешь табунение?!».

— «Быть может, Блуми», — через силу выдавила я. Да, можно было отказаться. Можно было осадить эту кобылу, понесшуюся вскачь навстречу мечте. Но в то же время я понимала, что не смогла бы этого сделать, ведь я так и не научилась твердо отказывать тем, к кому привязалась. – «Но тогда тебе придется научить меня тому, что вообще такое, этот ваш «табун», и с чем его едят».

— «Я научу!», — лихорадочно закивала рыжуха, обхватив меня всеми четырьмя ногами и сияющими глазами вглядываясь мне в морду. – «Обещаю, я буду примерной и послушной сестрой-по-табуну!».

— «Даже не знаю, что это означает, Блуми, но будь уверена, что у меня ты точно не забалуешь», — как можно увереннее ответила я, ощущая растущую неловкость. Вот дискорд – ляпнула же такое! И как теперь выкручиваться? На всякий случай пришлось покрепче стиснуть радостно сопевшую подопечную, выдавливая из нее короткий удивленный всхлип, напоминая о том, кто в этих отношениях находится сверху. – «Хотя я ничего и не обещаю. Да и вообще, со мной не соскучишься, будь уверена в этом».

— «Представляю. Лучше будет написать, или… Ох!».

Судорожно вздохнув, пегаска отпрыгнула от меня, когда открывшаяся дверь нетерпеливо хлопнула по стене, едва не прищемив хвост протиснувшейся в нее одоспешенной пони. Несмотря на жару, Стомп накрутила на себя столько железа и ткани, словно готовилась предстать перед Их Высочествами или отправиться на парад, поэтому удар тяжелой двери заставил ее лишь пошатнуться, отбивая нападение массивным наплечником.

И это совсем не пришлось мне по нраву.

— «Стомп, поимей уважение к этой двери!», — воззвала я, бросив взгляд на своего принцепс-кентуриона, лихорадочно пытавшуюся привести хоть в какой-нибудь порядок наполовину расстегнутую броню, большая часть деталей которой серебристой тропинкой протянулась от стола до двери. – «Готова поспорить, она старше нас всех, вместе взятых, но все еще стойко хранит покой этого кабинета».

— «Мэм», — кивнула мне белая пегаска, удостоив пыхтевшую Нэттл одним коротким, но очень выразительным взглядом. Стянув с головы шлем, она присела возле второго стола, вывалив на него целую кучу корреспонденции из седельной сумки, скрывавшейся у нее под крылом. Часть из них – в основном, самые большие и важно выглядевшие свитки с печатями различных ведомств – сразу отправились мне на стол, в то время как обычные письма так и остались лежать большой, сероватой кучей. Иногда даже лишенные конвертов, они представляли собой согнутые пополам листы дешевой бумаги, скрепленные разноцветным почтовым сургучом, и почему-то были мне гораздо интереснее, нежели очередное пыхтение штабных, еще не отошедших от чувства мнимого величия. Взяв наугад одно из них, я прочла написанные твердым, каллиграфическим почерком адрес и имя, после чего переложила его себе на стол, задумчиво глядя на синюю сургучную печать. Воспоминания о том страшном дне, когда я в последний раз видела нашего тубицена, вновь захватили меня, вырывая из реальности, и прошло немало времени, прежде чем я подняла глаза, бессмысленно глядя на сердито выговаривавшую мне что-то Стомп, отпихивавшую ногой раскрасневшуюся от злости Нэттл.

— «Что за шум, а драки нет?», — медленно проговорила я. Перед моими глазами все еще полыхали каменные стены, изъеденные кипящими кратерами, образовавшимися на месте попаданий жутких алхимических снарядов сталлионградских орудий, а нос раздувался, ощущая запах пожаров и крови. Сквозь жуткие видения медленно проступали морды сцепившихся в склоке кобыл, и я не сразу поняла, что именно послужило причиной этой кошачьей свары. – «Что за вопли, кентурионы?!».

— «Принцепс-кентурионы! Мэм, я хочу сказать, что…».

— «Еще одно слово таким тоном, Стомп, и эта «ошибка» станет пугающим фактом!», — рыкнула я, заставив присмиреть двух разошедшихся самок, устроивших свои разборки в моем кабинете. – «Или ты не подумала о том, что к высокому званию прилагается еще и начальство? Это вам не это! Здесь не лес, а я уже не та дура, готовая договариваться и уговаривать! Быстро копыта под мышки заверну – сразу поймете, что тут вам не там!».

— «Ээээ… Мэм», — вздрогнув, Стомп отступила на шаг, впечатлившись начальственным рыком и громким ударом копыта, которое я обрушила на хрустнувший стол. Стоявшая чуть ближе Нэттл отпрыгнула почти до окна, явно испугавшись этой неожиданной вспышки. Да, они были правы – что-то изменилось у меня внутри, безобразной грудой стали и плоти шевелясь в глубине кратера, что остался от тщательно скрываемых, подавляемых воспоминаний. Того, что превращало меня в жаждущее крови чудовище, которого боялись и свои, и чужие. – «Разрешите обратиться, мэм?».

— «Разрешаю», — помолчав, выдохнула я.

— «Я считаю, что боевой дух вверенного нам войска может быть подорван из-за… Ну, вы понимаете…», — белая пегаска повела крылом в сторону ощерившейся Нэттл. Даже засупонившись по-уставному, она производила не столь внушительное впечатление, как Трибун, по моему примеру нацепившая на себя настоящие латы. – «Мэм, слухи разлетелись со скоростью Вандерболтов, и я считаю, что это не лучшим образом скажется на воинской дисциплине».

— «Быстро, однако».

— «Разрешите начистоту? Вы развлекались в пегасьем общежитии и удивлены, что теперь о вашей связи знает весь город?!», — не выдержав, топнула Стомп, заставив меня усмехнуться получившемуся каламбуру. Кажется, это еще больше расстроило белую кобылу, кипевшую, словно чайник. – «О чем вы вообще думали?! Это же все равно, что устроить публичные полизушки, пригласив фотографов, прессу, и художников прихватив заодно!».

— «И что же про это все говорят?».

— «Что вы воспользовались своим положением, мэм!».

— «Хорошо…», — задумчиво протянула я, глядя на письмо Кнота и вновь погружаясь в раздумья, не обращая внимания на обалделые морды стоявших напротив кобыл. – «Я рассчитываю на то, что вы и дальше будете придерживаться этой версии событий. А лучше дополнить ее тем, что я решила, в профилактических целях, вздрючить своего нового принцепс-кентуриона и несколько увлеклась».

— «И зачем же?».

— «А ты подумай, что будет, если Кавити и другие кобылы, дверь амбара которых открывается в эту самую сторону решат, что это отличный способ облегчить себе жизнь? Миль пардон, мэдам, меня на всех не хватит! А вот если они решат, что это было наказание, то два раза подумают прежде, чем попытаются подстеречь меня в темном углу».

— «Знаешь, Раг, мне кажется, что об этом нужно было думать раньше!».

— «Не лезь в наши отношения, Стомп!», — не выдержав, вскипела Нэттл, решительно наступая на свою противницу. – «Ты заполучила завидного жеребца и теперь собираешься диктовать остальным, как им себя вести? А давай-ка вспомним, как ты бегала за своим Желли, словно собачка, заглядывая ему в глаза! Прилетала по поводу и без повода! А что вы делали в его палатке…».

— «То, что мы делали в палатке, принцепс-кентурион, не твое понячье дело!», — отрезала бывшая капитан Гвардии, резким движением груди отбрасывая от себя соперницу. — «А вот вам ничего не светит, это я тебе сразу скажу. Потому что кобыльи отношения – это курятник. «Клюнь ближнего, насри на нижнего» — вот и все ваши «отношения». Это пегасье общежитие для двоих».

— «С Раг такого никогда не было!», — взвилась Нэттл. – «Ты можешь говорить что угодно, но вместо того, чтобы спросить всех кобыл, с которыми она была в отношениях, вы начали придумывать свою наземную чушь!».

— «Ого. Оказывается, тут кое-кто собирает про меня информацию?», — хмыкнула я, в то время как Стомп иронично приподняла бровь, словно желая сказать «Ну, что я говорила?», не обращая внимания на сердитое шипение Нэттл. – «Значит, кое-кто будет сегодня наказан».

— «Так точно, мэм!», — тут же расцвела рыжая. Не удержавшись, она повернулась и показала Лауд язык. – «Как прикажете! Цветы, вино и конфеты?».

— «Ты безусловно права, Трибун», — дернув щекой в подобии улыбки, я подняла глаза от письма, внимательно глядя на своих подчиненных. Такие разные – и такие одинаковые, они раскраснелись и пожирали друг друга глазами, словно разохотившиеся до свежего мяса дикари. — «И эти сложности – часть жизни в коллективе. Особенно таком пестром, как наш».

— «Раньше ты была более строгой в этом отношении!».

— «Конечно. Давала пони выпустить пар и внимательно следила за вентилем, перекрывая его в нужный момент с помощью живительных звиздюлей», — грустно усмехнувшись, я свернула письмо своего бывшего тубицена и откинулась на стену, непроизвольно скользнув копытом по груди, прислушиваясь к подозрительному шороху за дверью. – «Но теперь… Не знаю как, не знаю почему, но я чувствую, как вот здесь бьется слишком много жизни, и хочу успеть поделиться этим с остальными. С теми, кому это нужно. И кто готов это принять. Поэтому я хочу успеть доделать то, на что забивала все это время, считая, что все будет и дальше идти само собой. Поэтому Блуми, будь так любезна…».

— «Да-да?», — приподняв бровь, рыжая пегаска осторожно пересекла кабинет и, повинуясь жестам моего крыла, резко распахнула дверь, из которой ей под ноги выпала Пайпер, временно исполнявшая должность сигнифера Легиона. Видимо происходящее показалось ей настолько интересным, что она не удержалась и решила покинуть свой пост, прильнув к замочной скважине моего кабинета. – «Декан! А ты что тут делаешь?!».

— «Прошу прощения, мэм! Виновата, мэм!».

— «Заходи-заходи, Дрим», — поманив копытом поднявшуюся с пола кобылу, хмыкнула я, не сомневаясь, что та не удержится и обязательно сунет сюда любопытный пегасий нос. Я и так собиралась пригласить ее для доверительного разговора по душам, но в свете того, что нам предстояло сделать, чувство легкой вины в предстоящем разговоре было только на пользу. – «Раз уж ты так активно подслушивала, то получается, сама и нарвалась».

— «Мэм, я…».

— «Ты, Пайпер, ты. Не надоело еще в этом коридоре бока отирать?».

— «Никак нет, командир!» — насторожилась однокрылая.

— «Тем более, еще один повод тебя отсюда убрать…», — хмыкнула я, указывая на лежащее передо мной письмо. – «К нам возвращается наш тубицен».

— «Ооо…».

— «Увы, теперь он передвигается только с помощью каталки, и мне кажется, что ему на этом месте будет удобнее, чем тебе».

— «Я… Понимаю, мэм».

— «С другой стороны, у нас есть ты, Пайпер Дрим», — увидев, как окаменела морда пегаски, я решила не ломать комедию и не пытаться вызвать в ней еще большее чувство зависимости, железным копытом сдавив собственное эго, пытавшееся уверить меня, что я абсолютно права, и что армия — это не место для чувств и сантиментов. – «Первоклассный десятник, отличный летун и ветеран, извини за выражение, Легиона. Ты ведь пришла к нам перед первой войной с грифонами?».

— «Да, мэм», — скривилась кобыла, разочарованно дернув единственным оставшимся крылом. – «Но какое это теперь имеет значение? Теперь я отработанный материал».

— «И тем не менее, ты являешься одной из тех пони, на которых стоит Легион. Растрачивать твои таланты впустую – это расточительство и преступная небрежность. Мы дали тебе немного отдохнуть на месте сигнифера Поста номер Один, но теперь я хочу воспользоваться твоими талантами на полную. И для начала – присвоить тебе звание кентуриона».

— «Мэм!».

— «И если ты согласна, то в довесок к нему пойдет новое назначение…», — я поставила локти на стол и сложила копыта у рта, пристально глядя на растерявшуюся пегаску с видом демона-искусителя, предлагающего исполнение мечты в обмен на какую-то там жалкую душу. – «Мне, а точнее, нам всем, необходима канцелярия. Настоящая канцелярия с вменяемым бумагооборотом, без которой Легион все еще представляет собой самую обычную банду или отряд наемников. Большой, без сомнения – но все же наемный отряд. Как ты выразилась, «отработанный материал». Поэтому я предлагаю тебе создать для нас такой отдел».

— «Но я просто обычная пегаска, мэм!», — окончательно растерялась покалеченная лошадка, порождая у меня смутные подозрения в том, что еще немного – и она грохнется на колени, прося не издеваться над инвалидом. – «Я просто спортсменка и ничего не понимаю в этом деле!».

— «Однако ты неплохо держала в узде Рэйна и его банду, которая без тебя буквально села мне на шею. Поэтому я прошу тебя применить твои знания и навыки, и сделать то же самое, но уже с административной полусотней. Наш Трибун не понаслышке знакома с особенностями военного административного аппарата, а три умные единорожки, неплохо зарекомендовавшие себя во время обстрела Грифуса, будут заниматься непосредственно созданием канцелярии как таковой. От тебя же требуется организовать этот процесс и его координацию с нашим штабом и «тихонями» Фрута Желли».

— «Аааа… У нас есть штаб?».

— «Вот видишь?», — усмехнулась я, покосившись хитрым глазом на тяжело вздохнувших принцепс-кентурионов. – «Даже в самом Легионе не все знают, чем занят Блю Дэйз и его подчиненные. Ну так что? Возьмешься за это? Обучение будет сначала на месте – по требованиям, которые подкинет Генштаб, а уж потом всех желающих отправим на курсы делопроизводства».

— «Я не знаю…», — неуверенно промямлила та, беспомощно глядя на остальных офицеров, собравшихся в моей комнате. – «Получается, меня списывают со счетов…».

— «Я понимаю твои сомнения, Пайпер, поэтому поверь – никто не списывает тебя. Честное слово», — поднявшись, я встала напротив мучавшейся сомнениями подчиненной, убеждающим жестом положив полуразвернутые крылья ей на плечи. Получилось неожиданно внушительно, учитывая их размеры. – «Наоборот – мы хотим воспользоваться твоим опытом, твоими знаниями и мастерством. Рассматривай это как курсы повышения квалификации, как и твое офицерство – временное, между прочим. Я хочу, чтобы ты подобрала команду тех, кто не испугается бумажек и сможет создать нам нормальную канцелярию. Кто наберется опыта для другого, еще более ответственного дела… Поручить которое я смогу только пегасам. Да-да, а ты думала, что мы просто так тут все собрались – те, кто имеет крылья? Так что подумай и дай мне ответ – справишься ты с этим несложным делом, или мне придется искать кого-то другого?».

— «Я… Мы справимся, мэм!», — к ее чести, колебалась она не более пары секунд. Решившись, пегаска вздернула голову и по-уставному уставилась на точку чуть выше моей головы, воинственно выпятив подбородок. – «На самом деле, я думаю, что бумажки будут никак не страшнее грифонов, мэм. По крайней мере, я слышала, что они вроде бы не вооружены».

— «Вот и молодец», — ухмыльнувшись, я оглянулась на Нэттл, снова кивнув ей в сторону двери. – «Принцепс-кентурион, на тебе – обеспечение бесперебойности процесса. Будешь курировать все происходящее и к концу месяца отчитаешься перед субпрефектом или Трибуном. Они знают, что делать, и будут хорошими командирами».

«Все верно. Они должны будут принять бразды командования, если я не вернусь», - вздохнув, подумала я, ощущая, что обманываю себя и других. Возвратиться из Грифуса мне не светило, как не светило и встретить родных. Странно, я должна была бы дергаться, сыпать, как щука икрой, указаниями, но увы, я ощущала лишь желание устроить всех своих подопечных как можно лучше перед тем, как отправлюсь по дороге в один конец. «За синие горы, за белый туман в пещеры и норы уйдет караван. За быстрые воды уйдем до восхода, за кладом старинным из сказочных стран». Все было правильно – вот только возвращаться я не собиралась. И не могла.

«А ведь неплохо было бы отправиться туда совершенно одной. Свободной. Рискующей лишь своей жизнью. И если исчезнуть во чреве горы – то захватив с собой побольше грифонов. Так, чтобы об этом еще долго помнил орлиноголовый народ», — пришла в голову странная мысль. Родившись в солнечном свете косого луча, падавшего через решетку окна, серебристой рыбкой прыгала она в темной, неподвижной воде ощущений, вновь превратившейся в черный лед. Казалось, яркое солнце дотла выплавило его из моей души, но. похоже, что я вновь ошибалась и дурачила сама себя. Исследуя острые, холодные грани, я не заметила, что сама являюсь предметом повышенного интереса, и лишь случайно, подняв глаза, обнаружила, что на меня уставился наш бравый Трибун, чей взгляд ощущался не хуже иного прикосновения.

— «Позаботься о Нэттл, Стомп», — не зная, как истолковать эти странные взгляды, я решила окончательно расставить акценты в делах командной вертикали, не сомневаясь, что стоит известию о моем исчезновении дойти до Легиона, как рыжая вылетит со своей новой должности быстрее, чем успеет икнуть. Поэтому стоило позаботиться о том, чтобы наш отряд сохранил свою боеспособность и не рассыпался, когда… Когда случится то, что случится. Сглотнув, я с усилием приподняла уголки губ, скрывая горькие складочки, и постаралась как можно добродушнее усмехнуться, глядя на белую кобылу. – «Скоро вам понадобится помощь друг друга, и крепкое плечо товарища, которому сможете доверять. Иначе Генштаб проглотит вас как рыбу, пусть и не за один присест».

— «Что-то должно случиться?», — удивилась Блуми, остановившись в дверях.

— «И почему ты считаешь, что это произойдет?», — Брови Стомп сшиблись на переносице, когда она внимательно оглядела меня, словно видела впервые. – «Судя по твоему тону, это должно быть что-то явно нехорошее… Мэм, вы точно не собираетесь сделать какую-нибудь глупость?».

— «Прости, не понимаю», — искренне ответила я. Кажется, за окном мелькнула какая-то тень и пропала, однако поручиться за это я не могла.

— «Она не дарила тебе свои перья?», — от тона, которым был задан этот вопрос, еще секунду назад светившаяся плохо скрываемым удовольствием Нэттл подобралась и резко развернулась ко мне, обжигая меня взглядом широко распахнутых глаз. Я ответила ей удивленным пожатием плеч, недоумевая, о чем вообще говорят эти крылатые жительницы небес.

— «Просто вы выглядите как пегас, который улаживает свои дела перед последним полетом», — напрямик высказалась белая кобыла. Натолкнувшись на мой непонимающий взгляд, она смущенно, и вместе с тем встревоженно покачала головой, вслед за мной поглядев на закрытое окно. – «Много ли вы видели кладбищ на небе? Настоящие пегасы уходят в полете, и наши тела почти никогда не достаются земле. А обычай уходящих дарить близким свои самые красивые, «живые» перья, очень долго остающиеся такими, словно их только что выдернули из крыла, вызывает непонимание у земнопони, предпочитающих возвращать тела своих предков земле, из которой они сами вышли. Ну, а единороги просто завидуют, пытаясь перещеголять остальных, увековечивая свое эго с помощью живописи и скульптур. И только мы, пегасы, понимаем, как изменчиво и непостоянно все сущее, с грустью провожая своих соплеменников в последний полет».

— «То есть, тела просто растворяются в воздухе?», — не поверила я. Мозг просто отказывался представить такую картину, но тело… Я содрогнулась, вспомнив обрывки какого-то ужаса, терзавшего меня целую ночь.

— «С соблюдением всех обычаев – да. Оно становится единым с ветром и облаками, поэтому в Короне мы опускали в могилу только доспехи и личные вещи, оставляя тело облакам, которые поднимались в небеса и там пропадали. Никто не знает, куда они летят», — подтвердила мои мысли Стомп, после чего остановилась и стукнула себя копытом по лбу. – «Срань бриззи! О чем я вообще говорю!».

— «Ты говоришь про обещание принцессы, Стомп!», — вздернув голову, рыжая пегаска круто развернулась и, не глядя на остальных, решительно потопала ко мне, со звоном опустив рядышком прикрытый сталью круп. – «Больше ни один пегас не канет в бездну! Она обещала это!».

— «Это просто легенда!».

Кобылы опять ударились в спор. Слушая одним ухом их звонкие голоса, раскатывающиеся по кабинету, я чувствовала, что эта словесная схватка является лишь отражением коротких поединков силы и воли, которыми забавляется крылатое племя, выясняя отношения в соревнованиях на скорость, силу и мастерство. «Покажи свое превосходство в чем-то одном – и покажешь, что компетентен во всем остальном», подумала я, глядя на светлые фигуры, размахивающие копытами, крыльями и хвостами в горячих солнечных лучах. Пегасы были быстры, не сомневаясь, лезли в любую схватку и очень легко заводились, обнаружив любую возможность показать свои лидерские качества, за которые они принимали те или иные физические достоинства…

Однако все чаще и чаще я понимала, что, как и земнопони, они не лишены своих недостатков. Косность и неторопливость одних уравновешивалась гиперактивностью и глупостью других, порождая странный симбиоз ускорителей и тормозов, который приводил всю систему в более или менее стабильное состояние, позволяя двигаться вперед без резких рывков и остановок. Наверное, стоило поставить памятник нашей принцессе за то, что она смогла перебороть два древних народа и с мужеством отчаявшейся перемешивала их в один равномерный суп, используя для этого любую подвернувшуюся возможность. И если смешанные браки поддерживались финансово и социально, как, например, старый домишко, выданный нашей семье в рамках программы по привлечению переселенцев на периферию, а также небольшая сумма подъемных за удочерение пегаски четой земнопони, то со знатью повелительница предпочитала не нянчиться, если верить словам ушедшей от нас Мелоди Дрим. Разорение, лишение титулов и состояний, а также ссылки на границы страны с запретом возвращаться в течение нескольких поколений – это были очень суровые кары даже по меркам ушедших людей, обратиться к которым мог позволить себе не всякий король. Не в этом ли крылось что-то важное, на что я никогда не обращала внимания? Быть может, я слишком увлеклась крылатым племенем, позабыв о третьей силе, вместе с двумя остальными составлявшей основу могущества наших разноцветных потомков?

«А ведь я давно должна была бы узнать, каков процент рогатых легионеров, согласившихся отбросить лечебное дело в угоду атакующим и защищающим заклинаниям», — дернув ушами, я бросила короткий взгляд на дверь, в щель которой углядела любопытно поблескивавший глаз. Дверь тотчас же закрылась, но я не сомневалась, что уже через десять минут все казармы будут в курсе этого словесного поединка, и множество крылатых воинов начнут строить догадки, из-за чего вдруг сцепились две командующие ими кобылы — и несомненно, заключать многочисленные пари, делая ставки на то, кто из двух пегасок вскоре поведет за собой крылатое племя. Причем земнопони вряд ли останутся в стороне – когда разберутся в происходящем, конечно же.

«Ну просто как англичане времен Великой Империи, право слово!».

— «Эта легенда правдива», — негромко произнесла я, глядя на закрытое окно. Солнце медленно ползло по небосклону и, сместившись, заглядывало в кабинет через приоткрытые занавески, проеденные молью дырочки на которых вдруг показались мне следами от колышков самострелов. Или дырочки от следов единорожьих заклинаний. Однажды, на спор, Твайлайт показала мне, до чего меткими могут быть эти «выстрелы» из ее рога – сосредоточившись, она выбрасывала из мгновенно нагревшейся витой кости короткие вспышки фиолетового цвета, слово пули, вдребезги разбивавшие камни, которые я установила метрах в пятидесяти от нас. Конечно же, для этого ей пришлось поднапрячься, но, как оказалось, не один и не два перевертыша из того роя, что осмелился атаковать Кантерлот, превратились в кучки пепла под ударами магии тогда еще обычной фиолетовой единорожки, носившей внутри себя зачатки будущего величия. Это воспоминание настолько захватило меня, что я с трудом отвлеклась от мысли о горящих поленьях, которые магия притомившейся Твайлайт уже не разносила на щепки, а лишь поджигала, проделывая в них обгорелые дыры. – «Они защитят нас от бездны, и в конце пути нас ждут Небесные Луга. Тех из нас, кто пройдет его до конца. Я видела. Я знаю. Просто… Просто поверьте. Хорошо?».

— «Мы верим вам, мэм», — поколебавшись, ответила за всех белая пегаска, полыхнув глазами в сторону моей рыжей пассии, беспокойно заглядывавшей мне в глаза. Похоже, одними слухами дело все же не ограничится, и я с трудом представляла, что можно было с этим поделать. Впрочем, вскоре это будет уже не моими проблемами.

— «Тогда займемся делом!», — поднявшись, я провела по щеке Блуми сгибом крыла и направилась прочь из кабинета. Меня гнала прочь духота и лучи солнечного света, похожие на решетки. Мне хотелось оказаться на воздухе, почувствовать ветер в своей гриве – и будь что будет. Ожидание неминуемого вдруг показалось мне страшнее самой смерти, оставляя после себя лишь одно – желание, чтобы поскорее наступила развязка, но что-то выше меня, непонятное, и оттого пугающее, держало меня здесь, в Кантерлоте. Остальные кобылы выскочили вслед за мной и с раздражающе озабоченными мордами двинулись следом, для пущего эффекта, не забывая при этом переглядываться, словно санитары, преследующие буйного пациента.

Вывалившись на улицу, я судорожно смахнула с мордочки пот, ощущая себя маленькой мушкой, застрявшей в липкой паутине, по которой уже крадется паук, выдающий себя лишь легкими содроганиями крепких нитей, и двинулась в сторону столовой. Зачем?

Да потому, что я снова ощутила себя до одурение оголодавшей кобылкой.

Эти ощущения преследовали меня все время после возвращения из проклятых гор. Почему я не писала про них раньше? Да потому, что считала это проявлением того посттравматического расстройства, что терзало меня все эти годы, раз за разом возвращая в руины замка Ириса. Тех испытаний, что я прошла. Но теперь, когда, казалось бы, все должно было прийти в норму, я все сильнее и сильнее ощущала терзающий меня голод, тупой пилой крушащий мои ребра, заставляя все чаще и чаще одергивать себя при мысли о еде. Не о каких-то там разносолах или конкретном блюде, а о еде, о пище, которая наполнила бы мою топку вечно голодного, требовавшего своей доли желудка. Вот и сейчас, внезапно, я почувствовала что сдохну, если тотчас же, не сходя вот с этого места, не заброшу в себя что-нибудь, что уймет, наконец, головную боль, намекающе трогавшую мой мозг тоненькими пока коготками. При мысли о кукурузной каше, обильно сдобренной яблоками и изюмом, мой рот мгновенно наполнился голодной слюной, заставив поперхнуться и еще быстрее работать ногами, с рычанием отбросив в сторону одну ооооочень интересную мысль о том, предвестником чего может послужить это крайне интригующее ощущение.

Кажется, этот негодяй все же добился своего, выгадав себе пару-тройку лет «спокойной семейной жизни».

— «Што, Бежевая Попка, не спится после парада?», — прозвучал сбоку знакомый голос. Резко затормозив – так, что копыта с шипением прошлись по каменным плитам – я развернулась, уставившись в тень одного из немногих деревьев, которым еще дозволялось расти на территории казарм, под которым, на узенькой лавочке, блаженствовал Праул Шейд. Несмотря на годы, оставлявшие все больше следов на его шкуре, старый фестрал держался молодцом и зорко поглядывал на своих подопечных, не выпуская из копыт узловатого витиса – такого же потрепанного, как и он сам.

— «Старый подонок Шейд», — не осталась в долгу я, поименовав старика так, как часто называла в Обители. – «Наконец-то я услышала что-то новое в твоем репертуаре. «Бежевая Попка» — ну просто ласка языком по сравнению с тем, как ты называл меня раньше!».

— «Так я себе и не изменяю!», — хохотнул старый негодяй, резко взмахивая витисом куда-то в сторону. Услышав голос наставника, тренировавшиеся неподалеку парочки вздрогнули и еще усерднее замолотили копьями по поникенам. – «Это тебя так называют смазливые дуры из этого детского сада. А ты и не знала?».

— «Ээээ… Я просто не обращала внимания, понятно?», — попыталась выкрутиться я, но не удержалась и, повернув голову, обозрела свои тылы. А ведь и впрямь – бежевые пятна на моей шкуре были достаточно велики, и одно из них захватывало бедра и ягодицы, словно след от спортивных шортиков на загорелом теле. – «Блин! Вот ведь поньский навоз!».

— «Ага. Расслабилась, значит», — с удовольствием резюмировал старикан, вновь делая взмах узловатой палкой, загудевшей на теплом ветру. По его сигналу десятники тренировавшейся сотни утробно взревели, выстраивая своих подопечных для отработки приемов боя в строю и награждая ударами копий по шлемам тех, кто умудрился выпустить из копыт цепочку, крепившую друг к другу края щитов первой линии. Что ж, это было знакомо, и я прекрасно помнила дрожь в копытах, пытающихся как можно ловчее справиться с проворными стальными звеньями, никак не желающими ложиться на положенный им крючок.

— «Не расслабилась. Просто поняла, что… В общем, кажется, что я перестала оправдывать надежды Госпожи, и стала для нее бесполезной».

«Вот так. Быть того не может, чтобы ты не отчитывался перед компетентными пони, Праул Шейд. Поэтому попробуем закинуть удочки через тебя – вдруг моя новоявленная маман да и оценит этот политический кульбит, расщедрившись на объяснение, отчего вдруг она решила держать меня на расстоянии. Неужели только из-за того, что ее сестра решила прикарманить меня для финального затиранивания с последующим сливом в отстой?».

— «Всего-то?», — хмыкнул бывший пегас, дернув лысеющим ухом, на котором, словно три тополя на ветру, подрагивали оставшиеся длинные волосины. – «Так стань обратно полезной! И всего делов!».

— «Действительно! Куда уж легче!».

— «А все действительно проще, чем ты думаешь», — мерзко ухмыльнулся фестрал, вместе со мной поворачивая голову в сторону шума, доносящегося от одной из площадок с песком, вокруг которой уже собралась небольшая толпа. – «Просто стань достойной доверия Госпожи. И не нужно думать над этим. А то знаю я вас, пегасов… Если мысли, попавшие в головы земнопони, оседают там и каменеют, то у крылатого племени они начинают бродить, возгоняться, пока не вылезут из ушей – ведь объемчик-то для них уж слишком мааааааленький!».

— «Да пошел ты…», — фыркнула я на разразившегося скрипящим смехом старика. Шум от песочницы усилился, и вскоре мы смогли различить в нем звон стальных накопытников, соприкасавшихся с чьей-то броней. – «Можно подумать, меня посвящали во все эти ваши тайны Ночной Стражи!».

— «Ага. Не знаю, зачем ты, дешевка пятнистая, понадобилась Госпоже, но тебя выкинули в мир задолго до конца обучения, и потому ты совершенно не знаешь, чем занимается стража».

— «Ну, и чем же? Просвети!».

— «А я тоже не знаю. Память как отшибает», — снова ухмыльнулся старый подлец. Кажется, его тоже заинтересовал тот грохот, который производили два закованных в броню тела, крутившиеся где-то за головами возбужденно гомонивших легионеров. Заметив наши взгляды, задний ряд расступился, расталкивая остальных – «Приказы помню только до момента их выполнения. Чего и тебе советую, кстати».

— «Так я так и делаю!», — возмутилась я, глядя на борцов, разбрасывавших копытами песок на площадке для отработки приемов копытопашной схватки. Незнакомая мне пурпурная кобыла с рычанием скакала по песку, лихо раскидывая длинные конечности в попытке достать ими Рэйна, с непринужденным видом уворачивавшегося от ее ударов. Облаченный лишь в тонкую кольчугу, розовогривый пегас легко уклонялся от сильных, яростных ударов, пропуская слабые вскользь по задорно позвякивавшим звеньям, что, как мне показалось, еще больше бесило длинноногую, статную красавицу, шатавшуюся под редкими, но очень точными ударами лучшего копытопашника Легиона. Забавно, но даже отсутствие крыльев у претендентки на вступление в нашу разношерстную банду явно не волновало розового жеребца, одобрительно покрикивавшего что-то наседавшей на него единорожке, уже буквально искрившейся от магии, собиравшейся вокруг чего-то, что напоминало рог.

Подозрительно короткий, изломанный рог.

«Надо будет узнать, кто это, и чего ей вдруг понадобилось в Легионе».

— «Так я так и делаю. У нас даже записей о приказах нет, не говоря уже об архиве».

— «Поэтому ты и потянешь всех за собой, если с тобою что-то случится», — неодобрительно скривившись при виде открывшегося нам фиолетово-розового клубка, в который превратились сошедшиеся в клинче копытопашники, буркнул фестрал. – «Оставшиеся не смогут ничего доказать ни начальству, ни себе, ни даже тем, кто решит взять бразды правления в собственные копыта. Сейчас все держится на тебе одной – ты одна присвоила себе право карать и миловать, делегировав часть своих полномочий доверенным помощникам, но как только ты уедешь, им будет трудно объяснить остальным, почему командовать должны не они, а какая-то рыжая пизденка, пролезшая на свою должность лишь потому, что попалась на глаза охреневшему от равноденствия командиру».

— «И ты туда же?!».

— «А ты меня разубеди!», — резко откликнулся фестрал, неожиданно злобно сверкнув на меня не по-стариковски зорким, светящимся глазом. Большой круглый камень его фиолетового доспеха повторил движения его глаз и, не мигая, уставился на меня узким драконьим зрачком. Не самое приятное ощущение, поверьте моему слову. – «Один приказ – да и тот, который оспорит любой бюрократ. «За какие эт, значит, заслуги, тебя в тысячники-то произвели? За ловкое лизание под хвостом? Ну, на этот счет в уставе ничего не сказано, поэтому – понизить в звании и должности!» — вот и все. Вот как все и произойдет. Или ты думаешь, что там, наверху, оставят все как есть только в память о том, что ты тут когда-то была?».

— «Так значит, это вопрос решенный?», — пересохшим горлом прохрипела я, выбросив из головы яростно завопившую что-то единорожку, чьи конечности вдруг оказались у нее между ушей, притянутые к черепушке внезапно оказавшимся на ее загривке пегасом. – «И нас расформируют?».

— «А зачем им личная банда какой-то кобылы? Без нормальной структуры, без четкой командной вертикали, без внятных и обоснованных приказов, опирающихся на устав и закон, а не на колики под хвостом ее командира? Отправят обратно на Север, и запретят пополняться – вот и вся недолга. Вот и хана твоему распрекрасному Легиону».

— «Но ведь принцесса сама распорядилась, чтобы Легион принимал всех, кто этого пожелает, не делая различий между единорогами, пегасами и земнопони!».

— «А чем докажешь?».

— «Эээээ…», — даже приложенное к голове копыто, как и почесывание в затылке, не смогли мне помочь вспомнить, где же именно валялись те основополагающие документы, свитки с которыми выдали мне принцессы. Я прекрасно помнила тот день, когда пришла сложить с себя полномочия, а оказалась в кругу своих подчиненных, пробравшихся на прием к принцессам с петицией о продлении моих полномочий. Я точно помнила вкус этих свитков и писем на моих губах – но где же они были? Быть может, в той комнатке-архиве? Или там, куда отправился по моему приказу вишневый единорог?

— «Вот именно, что «Ээээээ»! Понимаешь теперь, дура?», — грубо буркнул фестрал, вновь откидываясь на лавочке и даже прикрывая глаза. Если бы не его доспех, я бы точно сочла его безобидным старичком, греющим на солнышке старые кости, не подозревая, что этот «старикан» может заломать пяток-другой юных дураков, осмелившихся сунуться ему под копыто. – «Так что не суетись, пятнистая задница. Все решится и без тебя».

— «Но я не хочу, чтобы все решилось именно так!», — прошипела я, стукнув копытом по нагретому камню плаца. Решив, что бой закончен, легионеры вновь сомкнулись вокруг площадки с песком, одобрительными выкриками заглушая звон монет и кристаллов, переходящих из копыта в копыто. – «Не имею права оставить все вот так! Но что делать, если обстоятельства превыше?».

— «Да просто повзрослеть, наконец», — пожал плечами старик. Сверкавший на солнце камень отвернулся, вновь уставившись на тренирующихся подопечных Шейда, глядя на них прямо сквозь половинку доспеха. – «Повзрослеть, и приниматься за дело. Работать не ногами или крыльями, а головой».

— «Я повзрослею», — пообещала я. Солнце померкло, а стоявшие рядом кобылы прыснули в сторону, когда плиты загудели от удара опустившихся вокруг меня ног, хозяин которых обхватил меня ими, прижимая к своему животу. Острые зубы чувствительно укусили меня за загривок, намекая на то, что дергаться уже бесполезно, а поднявшийся ветер рванулся у нас из-под копыт, взбаламученный ударами кожистых крыльев, подбросивших нас в воздух. – «Я повзрослею, слышишь?! Обязательно повзрослеюююююю!».

Последнюю фразу я проорала скорее себе, чем другим, уносимая в голубое небо сердито ворчавшим что-то жеребцом, чьи копыта бережно, но в то же время, довольно сильно прижимали меня к равномерно двигавшемуся животу. Оккупировавшие ближайшие крыши пегасы не могли обойти комментариями столь экзотическое зрелище, и, судя по сердитому сопению мужа над моей головой, я поняла, что вновь влипла в неприятности. Но какие – понять пока еще не могла.

По крайней мере, до того момента, пока мной, словно бильярдным шаром, не запустили в кровать Зеленых покоев, где мою пищащую тушку тотчас же пнули восемь маленьких, но твердых детских копыт.

- «Ты! Моя жена, мать моих детей! Доверенная пони Госпожи и Солнечной принцессы – и вновь устраиваешь такое?!», — орал на меня Графит, вышагивая вдоль кровати, пока забравшиеся на меня жеребята устраивали дикие пляски на моем свернувшемся клубочком теле. — «Вы там что, вообще охренели что ли, с этим твоим дружком?!».

— «Да что случилось-то?» — жалобно проблеяла я.

— «Что случилось?!», — взметнувшиеся листы с какими-то каракулями, которыми взмахнул перед моим носом Графит, заставили меня пригнуться, спасаясь от их острых краев, просвистевших прямо у меня над макушкой. – «Ты вообще в медицине разбираешься? В крови этого твоего тщедушного приятеля Маккриди обнаружили дважды смертельную дозу алкоголя!».

— «Аааа... Ну, а я-то тут при чем!», — попыталась было возникнуть я, но тотчас же получила еще более исписанный лист бумаги, большими знаками вопроса уткнувшийся прямо мне в нос.

— «А в твоем алкоголе крови вообще не нашли!!!».

— «Ээээ… Ну…».

— «И как мне понимать это мычание?», — остановившись рядом с постелью, сурово прорычал муж, глядя на меня сверху вниз, с высоты собственного роста. Ни к селу, ни к городу, я вдруг подумала, что очень давно не видела его в броне – лишь изредка, во время войны…

— «Я не слышу ответа!».

— «Я… Они…», — сглотнув, я виновато вильнула хвостом, стараясь не обращать внимания на детей, кувыркавшихся по постели. Похоже, они сочли все происходящее веселой игрой, во время которой родители громко кричат, после чего долго молчат и, в конце концов, обнимаются, шепча друг другу всякие глупости, делаясь похожими на несмышленых жеребят. – «Принцесса… Мне велели больше не принимать мои таблетки, и я… И Ник…».

— «И что Ник? Вас двоих нашли под обломками рухнувшего дома, лежащими друг на друге!», — скрипнул зубами Графит. Вновь оцарапав меня злобным взглядом, он явно собирался сказать что-то другое, но, увидев совершенно обалдевший взгляд моих выпученных от изумления глаз, лишь скрипнул зубами и уже немного тише продолжил. – «Он прикрыл тебя своим телом, поэтому тебе досталось меньше всего, в отличие от твоего приятеля, головой переломившего упавшую на него балку. Мы почти час не могли к вам подобраться из-за какой-то черной завесы, словно испарения, поднимавшейся прямо из дерева и кирпича. Даже не представляю, что было бы, если бы не один из твоих подчиненных – он сумел каким-то образом разорвать или оттолкнуть эту завесу, после чего смог кое-как стабилизировать твоего синего дружка и доставить вас в госпиталь. Угадай, что я увидел, вернувшись туда вместе с Медоу?».

— «Нуууу…», — я решила судорожно сморщить мозг в попытке вспомнить, кто из наших единорогов проживал в Кантерлоте, и мог ошиваться под вечер в этом районе, но не преуспела и снова вытаращилась на мужа, до ужаса напоминая самой себе ту лупоглазую тварь, которую едва не размазала по всему кабинету Мэйн Гудол.

Ах, да – теперь уже Фауны. Доктора Фауны.

— «Мы нашли там только твоего страдающего похмельем приятеля, который просто послал нас в… В общем, это ни написать, ни вслух произнести! А если произнести – то можно в соляные шахты загреметь, лет на десять!», — продолжил рычать на меня Графит, недобро зыркнув в сторону двери, из-за которой появилась облаченная в передничек Грасс. – «Безобразие! Один имеет наглость спорить с ночным стражем по поводу очередности оказания помощи пострадавшим; другой сквернословит, богохульствует и пытается выкинуть в окошко одного из Ликторов Госпожи… Что это вообще за дух вольнодумства такой ты культивируешь в этом своем Легионе?!».

— «Ээээ… Погоди-ка… Ник? Выкинул Медоу?! В окно?!!», — я попыталась представить себе эту картину, но мозг раз за разом выдавал критическую ошибку, и никак не хотел хотя бы вообразить себе тщедушного земнопони, вышвыривающего из палаты громилу, весящего раз в десять больше него. – «А ты точно ничего не напутал?».

— «Да он и меня чуть не выкинул за дверь!».

— «И правильно!», — строго произнесла Грасс, понижая голос, и прикрывая за собой дверь, за которой мелькнули чьи-то темные фигуры. В этот день при ней не было обычной тележки, зато вместе с ней в покоях появилось что-то тревожное, темное, словно давно ожидаемые известия самого мрачного толка. – «Если ты и там так орал, то я бы сама тебя выкинула из палаты!».

— «Не вмешивайтесь, Грасс!».

— «Это вы не забывайтесь, Ликтор!», — нимало не смущаясь, фыркнула зеленая земнопони, с достойной всяческого подражания целеустремленностью принимаясь отлавливать скачущих по кровати детей, старательно игнорируя при этом сверкнувшие клыки моего благоверного. – «Это в покоях принцессы Луны вы являетесь какой-то там фигурой, а во дворце – извольте следовать, как и все слуги наших принцесс, распоряжениям старшей горничной! Вам это понятно, сударь вы мой?».

— «Пожалуйста, не ссорьтесь», — попросила, глядя то на хмурящуюся сводную сестру, зачем-то прикрывшую меня одеялом, то на стоявшего с оторопевшим видом Графита. Похоже, мой охламон давно не получал такой бодрый отлуп и теперь откровенно тупил, не понимая, что же теперь ему делать. – «Что вообще за шум? Почему в коридоре находится Ночная Стража? И зачем тут находятся эти корзины для пикника?».

— «Может быть, ты и способна обойтись одной рваной и пропахшей потом попонкой, с которой пробегала несколько лет по всяким ужасным лесам, но приличные семейства собираются в дорогу заранее», — наставительно заметила Грасс, подходя к целой горе плетеных квадратных корзин, прикрытых хрусткими соломенными крышками. Эта куча занимала немало места в покоях и не бросалась в глаза лишь потому, что находилась в самом темном углу. – «Как ты собиралась ухаживать в пути за своими детьми? Или мужем? А появляться перед королем грифонов ты собиралась просто умывшись, безо всяких нарядов и украшений?».

— «В Понивилле мы прекрасно обходимся расческой, зубной щеткой и полотенцем!».

— «Ох, ради богинь, Скраппи!», — вздохнула зеленая кобыла, глядя на меня с тем раздражающе покровительственным видом, который любят напустить на себя некоторые родственники, воображающие себе, что лучше других знают, как устроить быт любого живого существа, на деле превращая его дом в небольшой филиал какого-нибудь монастыря или колонии строгого режима, где всем заправляют правила и устав. – «Они же юные члены Королевского Дома! Быть может, ты и пытаешься приучить их к «простой жизни», как ты ее понимаешь, но поверь, что все это просто баловство. И они относятся к этому соответственно – как к возможности отступить от правил и норм поведения, принятых среди приличных пони. Но это будет не увеселительная прогулка, и я прослежу, чтобы юные Санни и Берри выглядели достойно во время этого знаменательного визита».

— «Ладно, ладно. Только инструкцию не забудь положить», — вздохнув, буркнула я. Похоже, пони восприняли эти политические маневры, этот опасный демарш, который представлялся мне бегом по тонкому лезвию остро заточенного меча, как жест доброй воли, не понимая и не осознавая весь ужас, который ждал меня впереди.

— «Мне не нужны инструкции», — горделиво фыркнула Грасс, окидывая взглядом корзины и отмечая что-то в небольшом блокноте, появившемся из кармашка ее белого фартука. – «Их Высочества доверили мне заботу о юных представителях нашего королевства на время этой поездки. И я собираюсь сделать все, чтобы она прошла достойно, как и положено настоящему посольству».

— «Грасс! Даже не думай!», — встрепенувшись, я подскочила на кровати, словно подброшенная пружинами матраса, в панике глядя на сводную сестру. – «Ты не представляешь, во что ввязываешься!».

— «Ты так считаешь?».

— «Да! Я знаю, что Графит сможет вытащить оттуда наших малышей, когда все пойдет наперекосяк, но я не могу, не имею права жертвовать еще и твоей жизнью, Грасс!», — спрыгнув с постели, я бортанула на бегу плечо мужа, но, не удержавшись на ногах, покатилась по полу, лихим кувырком оказавшись рядом с зеленой кобылой. – «Сотня избранных, рвавшихся в бой – безусловно, они сумеют за себя постоять. Ночные Стражи – ладно, они умеют перемещаться в темноте, чем воспользуется Графит, когда мы исполним официальную часть этого хренового «посольства», и исчезнет вместе с детьми. Но жертвовать тобой я не хочу! Не могу! Не собираюсь, слышишь?!».

— «Кажется, ты все-все продумала, да?», — с прищуром посмотрела на меня старшая пони. Может, она и не могла похвастаться образованием, опытом или должностью своей сестры, но чем больше я ее узнавала, тем больше она казалась мне похожей на Деда, обладая при этом какой-то бытовой мудростью, позволившей быстро найти в моих лихорадочных рассуждениях слабое звено. – «А что ты приготовила для себя? Как ты собираешься выбираться из королевства грифонов, если все вдруг пойдет наперекосяк?».

— «Это… Не важно. Совсем не важно», — промямлила я, отпуская плечи сводной сестры, которую в порыве страсти тряхнула, словно плюшевую игрушку. – «Я что-нибудь придумаю. Но я не допущу, чтобы с ваших шкур упал хотя бы волосок!».

— «Значит, ты решила остаться. Так?», — прищурилась земнопони, в то время как очнувшийся муж резко дернулся в мою сторону, широко распахнув светившиеся в полумраке глаза. – «Снова сделать из себя жертву, поставив голову под грифоньи мечи. А что думают об этом остальные – тебе совсем не важно. Как всегда».

— «Как будто я не знаю, что на мою могилу не насрет только ленивый!», — огрызнулась я, до глубины души оскорбленная этими словами. – «Но я хотя бы смогу спасти тех, кто мне дорог!».

— «Наши повелительницы поручили тебе ответственное дело, Раг. А ты намеренно нагнетаешь атмосферу, пытаясь представить все таким образом, словно ты совершаешь какой-нибудь подвиг, отправляясь на верную смерть», — фыркнула зеленая язва. Отстранившись, она поправила кружевной передник и как ни в чем не бывало вновь взялась за блокнот. – «Между прочим, тебя хочет видеть принцесса Луна, поэтому не стоит заставлять себя ждать».

— «Значит, я все это себе напридумывала?», — несколько раз глубоко вздохнув, почти спокойно проговорила я, пристально глядя на Грасс. – «А знаешь, что мне сказала принцесса Селестия?».

— «И что же?».

— «Что у правителя есть право послать на рискованное задание своих подданных, попросив их поставить на кон свою жизнь», — чуть помедлив, ответила я, старательно подбирая слова. Сказать им всю правду? Нет, на это пойти я не могла. Но я должна была объяснить им, что это посольство было не легкой прогулкой, не почетной синекурой, а самой настоящей военной операцией, в которой мне предстояло вновь, как в старые времена, сыграть роль настоящего танка, принимающего на свою броню ярость вражеских атак. – «И что все, кто имели возможность, категорически отказались отправиться в Грифус на помощь тому идиоту, который оказался там сразу после войны. Пони боятся ехать к грифонам, понимая, что могут не вернуться из-под этой проклятой горы! Даже я долго плакала и просила не посылать меня в это место – уж слишком много жутких воспоминаний связано у меня со столицей грифонов. Но когда я узнала о том, что послать больше некого… Мной можно пожертвовать, Грасс. Можно и нужно – за все, что я натворила, это было бы только справедливо, чтобы все закончилось вот так вот, где-то далеко-далеко. Но тащить с собой на дно остальных я не собираюсь».

— «Я уверена, что все это глупости, Раг», — не поворачивая головы, твердо ответила мне кобыла. Голос ее при этом подозрительно дрогнул… Хотя это могло мне просто показаться. – «Ты просто боишься, поскольку никогда не выступала в роли посла».

— «Ты же понимаешь, что это правда, Грасс! Разве ты не читала газет? Фавориты и временщики рано или поздно уходят со сцены – теперь и мой черед уйти, сделав перед этим хоть что-нибудь полезное для пони. Я воспользуюсь планом, который придумал когда-то Графит в ответ на требование прежнего грифоньего короля и его посланцев, но я боюсь себе и представить, что оставлю кого-то на растерзание толпе его бретеров! Я видела это, видела – в своих снах!».

— «Правда? И что же, в этом твоем сне тоже была я?», — неожиданно властным движением копыта остановив двинувшегося ко мне мужа, поинтересовалась мадам старшая горничная. Похоже, она и впрямь не шутила, когда произнесла название своей должности так, словно это должно было бы для меня что-то обозначать. Однако Графиту этого хватило, и, ревниво фыркнув, он отступил, возвращаясь к скакавшим по кровати жеребятам.

«Так значит, не я одна скрываю свои возможности, каждый раз прикидываясь провинциальной простушкой, волею судьбы оказавшейся в столице, когда возвращаюсь в родной городок…».

— «Н-нет, но…».

— «И я заметила, что из расписания горничных исчезли утренние и вечерние стаканы с водой для этих покоев», — повернувшись, сводная сестра сверилась со своим блокнотиком, после чего иронично и эдак устало поглядела на меня, слегка склонив голову на бок. – «Это значит, что ты больше не принимаешь свои таблетки. Я права?»

— «Да, но…».

— «Складываем два плюс два – и что получаем в итоге?», — теперь иронии в голосе зеленой земнопони не услышал бы только глухой. Демонстративно покачав головой, она убрала в карман передника свой блокнотик и с недовольным выражением на морде поглядела на бравого Ликтора, с глупой мордой уставившегося на нас, словно на какое-то чудо. – «Да уж, выбрала богиня себе помощничков... Собирайтесь и идите уже – ни один из вас тут еще не стал, да и никогда не станет настолько важной шишкой, чтобы заставлять принцесс себя ждать!».

— «Скраппи, это правда?».

— «Да. Я же тебе говорила».

— «Я подумал, что ты опять обманываешь меня, по каким-то своим причинам».

— «Ты так говоришь, словно я только и делаю, что вру!», — решила обидеться я. Наставив моего муженька на путь истинный, открыв ему глаза и дав наставления по маршруту, которым мы должны были добраться до новых покоев Принцессы Ночи, Грасс живо выбрыкала нас из Зеленых покоев, отправив на аудиенцию к Госпоже. – «Никто мне больше не верит – ни муж, ни принцессы, ни дети. Горе мне! Горе! Пойду теперь, и…».

— «И получишь по заднице, если только подумаешь поглядеть на бутылку», — сурово пророкотал Графит. Идя рядом со мной, он все еще оглядывался на двери моих покоев, не в силах забыть такой шикарный отбрык, полученный от какой-то там горничной, пусть и старшей. – «Но думаю, что она права – ты снова ведешь себя ненормально. Ну, или почти нормально для тебя – если рассматривать твое поведение до и после той лечебницы».

— «Ну, спасибо, дорогой!», — злобно пробурчала я, пытаясь пнуть на ходу ногу черного охламона, сопровождавшего меня по коридорам дворца. Отклонившись от привычного маршрута, мы уже дважды свернули и очутились в узком проходе для слуг, петлявшем между стен и приведшем нас в незнакомую для меня часть дворца. Кажется, это была какая-то башня, но, судя по плавным изгибам стены, она должна была быть просто огромной – как и лестница, по которой мы начали свой подъем. – «Вот нисколько не сомневалась, что всегда могу рассчитывать на поддержку своей семьи!».

Ответить Графит не успел – остановившись, он придержал меня крылом и вместе со мной, склонился перед высокой белоснежной фигурой, заступившей нам путь на пустой, казалось бы, лестнице. Идущие чуть поодаль ночные стражи повторили наш поклон и отступили еще дальше, повинуясь плавному взмаху большого крыла.

— «Благодарим вас за службу, верные вои сестры Нашей», — даже без Кантерлотского Гласа, принцесса была донельзя официозна, но в ее голосе мне, почему-то, послышались нетерпение и скрытое недовольство, дававшее о себе знать словами древнеэквестрийского языка. – «Продолжить свой путь Мы желаем одни, сопровождаемые лишь преданной Ее ученицей. Свободны».

Грациозно, словно балерина, развернувшись на одной ноге, Ее Высочество двинулась вверх по мраморным ступеням, даже не взглянув в нашу сторону, поэтому я решила поспешить, и присоединилась к ней, следуя в положенных по этикету трех шагах от ее хвоста и стараясь глядеть куда угодно, кроме радужных прядей, кокетливо посверкивавших золотой штангой, чей блеск пробивался через пульсирующий магией волос хвоста.

«Хорошо, что старый казанова снова куда-то пропал», - подумала я, старательно следя за своими глазами, то и дело пытавшимися самовольно облапать взглядом репицу королевского хвоста, тяжело покачивавшегося недалеко от моего носа. – «Иначе закапал бы слюнями весь пол, узнав, что тысячелетняя принцесса вдруг решила сделать себе интимный пирсинг. И зачем это, интересно? И что это дает?».

— «Новые ощущения, наверное», — негромко хмыкнула Селестия, заставив меня вздрогнуть и покрыться холодным потом. – «А может, просто попытка идти в ногу со временем. Когда-то я даже попробовала короткую стрижку, браслеты с шипами и черную тушь – много, очень много черной туши. Представляешь?».

— «Ээээ…. Нет», — пискнула я, старательно гоня из головы образ обдолбанной и разукрашенной под гота богини, глушащей вино из горла на концерте какого-нибудь брутального виолончелиста-земнопони, под рев симфонического оркестра, выдающего брутальные зарубы на исчерканном граффити инструменте. – «Совсем нет!».

— «Оказалось, что краска плохо ложится на гривы аликорнов», — с ноткой досады поведала мне возжелавшая новых ощущений кобылица. Притормозив, она неожиданно оказалась рядом со мной и придержала краем крыла, не дав повторить ее маневр и остаться на расстоянии, положенном по этикету. – «Да и пого плясать довольно трудно, не испугав остальных…».

От представившегося мне зрелища огромного аликорна, радостно скачущего вверх и вниз на одном месте, словно на палочке с пружинкой, у меня задергался глаз.

— «Тем временем, как ты оцениваешь новые покои моей сестры?».

— «Крайне положительно», — бросив взгляд на проплывавшие мимо стены и потолок, пробормотала я, – «вполне в духе Луны, Ваше Высо…».

— «Мы здесь одни».

— «…тетушка», — поколебавшись, выдохнула я. Это слово впивалось в губы сотней крючков, и я с трудом попыталась задавить в себе недовольство от такой настойчивого собственнического поведения белоснежной принцессы.

— «Так-то лучше», — впрочем, посмотреть и вправду было на что. Выкрашенные в темно-синий цвет стены и потолок были обильно украшены затейливой белой лепниной, чьи прихотливые повторяющиеся узоры покрывали каждый архитектурный элемент длинного и немного изогнутого коридора. Темный, почти черный, гранитный пол был лишен каких-либо признаков ковровой дорожки, и стук наших копыт загадочно отражался от стен и потолка, пока мы шли мимо закрытых, еще пахнувших свежей краской дверей.

— «Скраппи, я беспокоюсь за Луну», — наконец, нарушила молчание принцесса. Проплывавшие в окнах горы и тонкие струи водопадов, искрами блестевшие на летнем солнце, подсказали мне, где мы находимся – в северо-восточной части дворца, из которой открывался вид на новые террасы Кантерлота и Северный тракт, начинавшийся едва ли не в центре города. – «Моя сестра… Я желаю лучшего для нее и поэтому обеспокоена ее… Как бы это сказать… Новым увлечением. Наверное, так будет правильнее. Поэтому, племянница, я и решила посоветоваться с тобой».

— «Увлечением?», — переспросила я, отвлекаясь от варева мыслей, крутившихся в моей голове. Признаться, я не смогла вот так вот, с ходу, сообразить, какое такое «увлечение» вдруг могло поразить мою мать. И что это было за увлечение такое, что оно могло насторожить тысячелетнюю принцессу. В голове, помимо моей воли, вдруг всплыли воспоминания о недавно закончившемся Гоне, и я ощутила, что начинаю жарко краснеть, вспомнив ту жаркую ночь в лоджии за водопадом. – «Н-нет… Даже представить себе не могу. Но это не опасно?».

— «Как знать…», — вздохнула Селестия, сбавляя темп шагов и заставляя меня тем самым сменить семенящую побежку на спокойный, размеренный шаг. Она вдруг показалась мне какой-то встревоженной, растерянной, породив странное чувство участия, разлившееся глубоко внутри. Раньше она почти никогда не советовалась со мной, и уж тем более так часто, что, несомненно, требовалось хорошенько обдумать. – «Я понимаю, что рано или поздно что-то подобное должно было бы произойти, и готовилась к этому, но теперь… Прямо сейчас, в этот самый момент, меня одолели сомнения. Я чувствую, как они ломают мою волю, и боюсь, что подведу всех вас, если лишусь здравомыслия, уподобившись тем, кто живет одним днем».

— «Луне что-то угрожает? Или тебе?», — мгновенно насторожилась я, отбрасывая одолевавшую меня черную меланхолию, наконец-то понимая, о чем говорит аликорн. Не это ли чувство странной беспомощности, когда все валится из копыт, а окружающие делают странные, непонятные для тебя вещи, давило на меня все прошедшие дни? Как знать, не выбило ли недавнее политическое поражение мою названную тетку из колеи гораздо сильнее, чем та пыталась нам всем показать? — «Чем я могу помочь? Кому вырвать глотку?!».

— «О, нет-нет. Ничего подобного делать не нужно. Я просто хотела выслушать кого-нибудь со свежим, незамутненным взглядом, чтобы быть уверенной в том, что мои тревоги либо ложны, либо опасность имеет место быть, и не является моими безосновательными страхами, порожденными чувством ревности», — остановившись возле небольшого алькова, скрывавшегося между окон, она опустилась на небольшую скамеечку и приглашающим жестом предложила мне сесть напротив себя, задумчиво глядя на бюст какого-то незнакомого мне аликорна, чья шикарнейшая грива была искусно уложена в форме капюшона змеи, придавая ему вид неземного очарования и величия, от которого у меня дрогнуло сердце. – «Поэтому я хотела бы знать, что ты думаешь об этом».

— «Ээээ… А о чем?».

— «А ты ничего и не знаешь?», — прищурившись, принцесса бросила на меня проницательный взгляд, заставивший меня вздрогнуть от желания тотчас же пасть перед ней ниц или вытянуться в струнку. – «Дело в том, Скраппи, что я опасаюсь, что у Луны может начаться роман».

«Х-ха! Нет, ну надо же – столько страстей развести вокруг обыкновенного дела!», — не сдержавшись, я громко выдохнула и с трудом справилась со своим копытом, непроизвольно потянувшимся вытереть взмокший от волнения лоб. – «Хе-хе-хе, и, наверное, я даже знаю, кто тот самый счастливчик. Ну, ухарь! Ну, хват! Хотя, если тем самым это отвлечет внимание матери от моего мужа, то Кайлэна можно считать почти идеальной фигурой для скучающего аликорна, вынужденного перебиваться отношениями со своей же сестрой…».

— «С Твайлайт».

Небо, расколовшись, упало мне на макушку.

— «С ТВАЙЛАЙТ?!!».

— «Пожалуйста, не ори», — одернула меня тетка, бросив заговорщицкий взгляд на выход из алькова, скрытый за занавесками, сдвинутыми по дневному времени с окон. За эти несколько дней Селестия стала настолько живой, демонстрируя окружающим настоящие чувства, что я вдруг поняла, что могла бы по-настоящему привязаться к этой высокой, изящной, прекраснейшей кобылице, внутри которой, за тысячью масок, скрывалось настоящее, трепещущее, живое сердце, способное любить, сомневаться, ненавидеть и переживать. – «Да, с моей ученицей. С Твайлайт Спаркл, хотя какая она, к дискордовой отрыжке, Спаркл или Шайнинг, с их жадностью и озабоченностью собственным положением в обществе!».

Резко поднявшись, она вышла из алькова и рывком распахнула балконную дверь, впуская в дворцовые коридоры шум ветра и грохот струй водопадов, низвергавшихся с расположенной где-то над нами Дворцовой платформы.

— «Ты думаешь, что я могла ошибиться. Возможно. До этого дня Твайлайт не пыталась вступить с кем-то в настоящие отношения, за исключением коротких романов с подругами, включая тебя. Она молода, свежа и симпатична, а вскоре станет по-настоящему красивой, когда войдет в период роста, во время которого резко увеличится ее либидо и магический потенциал», — принцесса многозначительно поглядела на меня, получив в ответ взгляд преданной, но не слишком умной собачки. Честное слово, я и в самом деле не понимала, что именно она имела в виду! – «И именно тогда ей придется учиться обуздывать свои чувства. Я постараюсь подготовить ее к самым распространенным ловушкам, которые она может встретить на этом пути – включая те, что будут расставлять для нее другие аликорны».

Услышав эти слова, я встрепенулась. В моей голове мгновенно сложилось уравнение «Флеш Сентри + Ми Аморе Каденза = ...», и, не сдержавшись, я глухо зарычала, услышав имя своего лютого врага, в которые записала эту розовую правительницу холодной страны.

— «К счастью, Твайлайт с честью вышла из этого испытания. Рано или поздно, любая игра исчерпывает себя, и я посчитала, что присутствие при дворе агента влияния моей дорогой племянницы стало излишним. Но теперь…».

— «А вам не могло…», — заметив недовольно дрогнувшую бровь принцессы, я быстро поправилась. – «А тебе не могло показаться? Почему вдруг именно Луна и Твайлайт? Во время равноденствия она была рада обществу жеребцов… Кхе-кхе… Да. Очень рада».

— «Безусловно. Но несколько дней назад я заметила, что во время утреннего доклада они старательно не смотрели друг на друга».

— «Так может, они просто поссорились? Или недовольны друг другом?», — вякнула я, сначала даже не понимая, что именно произнесла… После чего ошарашенно уставилась на Селестию, когда до меня начало доходить, кто именно мог испытывать друг к другу подобные чувства.

— «А сегодня, за завтраком, Твайлайт покраснела, невольно дотронувшись до копыта Луны, когда та передавала ей масло», — увидев на моей мордочке подтверждение собственным мыслям, принцесса вздохнула и поднялась, поманив меня за собой. – «Я беспокоюсь за то, что мои страсти, которые я так долго держала в копытах, могут взять надо мною верх, затуманивая мой разум и мои суждения. Ведь это моя маленькая Лу, понимаешь?».

— «Да, тетушка», — выходя вслед за нею на балкон, я тряхнула головой, пытаясь остудить ее на прохладном ветру, несущим с собою вуаль из тончайших капелек водяной пыли и приглушавшим наши слова. – «Но ведь если это так, то… Ну, я не знаю… За нее можно порадоваться?».

— «Одна часть меня жаждет раздавить эти отношения в зародыше, Скраппи. Другая – порадоваться за нее. Признаться, я давно не испытывала столь противоречивых чувств, и не знаю, как отреагирует моя милая ученица на те чувства, которые испытывает по отношению к ней моя сестра. Кто знает, не уловка ли это, с целью уничтожить ее до конца?».

«Ах вот, значит, как… Значит, «моя милая ученица»? Похоже, кое в чем Луна была определенно права».

— «Я не думаю, что Твайлайт способна на такое», — не успев обдумать столь крамольную мысль, я основательно потопталась по ней всеми четырьмя ногами и выбросила с самого высокого балкона дворца, стараясь, чтобы и тень ее следа не отразилась у меня в глазах. – «А ты уверена, что она и Флеш… Ну, ты понимаешь…».

— «Она быстро рассталась с ним, избавившись от влияния Ми Аморе», — если Селестия и поняла, о чем я успела подумать, то ничего по этому поводу не произнесла. – «Что снова приводит нас к мысли о ней и Луне. Поверь мне, Скраппи, что я хочу только одного – чтобы моя сестренка была счастливой, и никакие пять лет, проведенные в моем дворце, под моим крылом, в нашей постели, не смогут исправить содеянное мной тысячу лет назад. Увидев первые признаки происходящего между ними, я ощутила желание отослать Твайлайт как можно дальше – к тем же грифонам, к примеру! – но теперь я понимаю, что это был бы мерзкий, эгоистичный поступок, приличествующий скорее какому-нибудь скоту из богатого, влиятельного единорожьего рода. Но это привело меня к другой крайности, и я…».

— «И ты…», — я замерла, во все глаза глядя на взволнованного аликорна, не преминув отметить столь необычно экспрессивный пассаж, который принцесса Селестия никогда-никогда не позволяла себе в отношении своих подданных.

— «Я хотела вызвать к себе свою ученицу. У меня появилось желание призвать ее и сказать: «Моя дорогая Твайлайт! Моя сестра в течение тысячи лет была лишена тепла любящего сердца, и я прошу тебя…» Хотя нет. Кого я обманываю? Я захотела явиться к ней и сказать: «Если ты разобьешь ей сердце – я сломаю тебе позвоночник!»[9], и клянусь стихиями, я была готова так поступить, Скраппи! А теперь – я просто не знаю, что же мне делать. Так странно – за сотни лет я в первый раз не знаю что делать и на что мне решиться».

— «Но ведь за тысячу лет ты, должно быть, видела сотни судеб…».

— «Да. Но это были чужие судьбы!», — с жаром откликнулась принцесса, рывком разворачиваясь ко мне, отчего мой хвост мгновенно влип в задницу, тотчас же сжавшуюся в кулачок. – «Чужие свадьбы, чужие похороны, чужая радость и горе! Это как чтение книги, которую можно запомнить, а можно выбросить из головы или хотя бы отложить в сторонку. Но сейчас, когда это коснулось моей сестры, моей семьи, которую я собирала вот уже тысячу лет – это все выглядит совершенно по-другому!».

— «И ты боишься ее потерять», — прошептала я, робко дотрагиваясь до ноги опустившей голову тетки. Не того ли боялась я сама, пытаясь разубедить моих родственников отправляться со мной в этот гибельный путь?

— «Да. Я боюсь, что мои необдуманные действия приведут к тому, что я потеряю вас всех. Тебя, Ми Аморе, Твайлайт… Особенно Луну, хотя она мне клянется в обратном. Но только сегодня я подумала – а что, если она боится меня?».

— «Я уверена, что это не так!».

— «А вот я – не уверена. Видишь, почему мне понадобился твой совет?».

— «Ну… А что, если позволить всему идти своим путем?», — вслух подумала я, представляя на секунду, как мог бы ответить ей Древний. После Равноденствия он затих, и это понемногу начинало меня волновать – особенно после признания в том, что вскоре ему понадобится какая-то помощь. – «Просто… Ну… Дело в том, что в отношениях третий – всегда лишний. Близкие существа иногда ссорятся, но они так же быстро и мирятся, а тот, кто влез в отношения, навсегда останется виноватым в том, что вмешался».

— «И ты предлагаешь не вмешиваться?», — в глазах Селестии вспыхнули опасные огоньки, заставившие меня содрогнуться. Впрочем, она быстро увидела, к чему это привело, и грустно, через силу, мне улыбнулась.

— «Мне кажется, что нужно их поддержать», — опасливо выдохнула я, бросив быстрый взгляд в сторону перил. Они казались не слишком высокими для побега, но в этот момент я была готова кошкой вскарабкаться даже по десятиметровой, и абсолютно гладкой стене. – «Проследить, не навязываясь. Дать возможность наиграться в тайные свидания, тайные признания, полизушки по углам и прочие интересности, которые манят как раз вот таким вот ореолом чего-то скрытого и недозволенного. А потом, когда они решат объявить обо всем, мы…».

— «…поддержим их», — согласно кивнула принцесса, внимательно следя за ходом моих мыслей. – «Нет, даже разыграем удивление, чтобы им было приятнее. Ну, а потом, все вместе, порадуемся. Ведь так?».

— «Так точно!», — вытянулась я перед белым аликорном, преданно поедая глазами начальство. Не знаю, что было в ее «нерешительности» наигранного, а что от какого-то экзамена, который, как я подозревала, она решила устроить будущему секретарю своей любимой сестры, но надеялась, что я его не провалила. Повинуясь приглашающему движению ее крыла, я снова двинулась за принцессой и вскоре вступила вслед за нею в большую залу с низким потолком и огромным, во всю стену, балконом, делавшим ее похожей на лоджию.

Вот уж не знала, что Луне нравится такая необычная планировка.

— «Подойди ко мне, Скраппи».

Мать обнаружилась на балконе, где Ее Темно-Синее Высочество изволило сибаритствовать, удобно расположившись на горке подушек, возле которых пристроился столик с прохладительными напитками. Я не удержалась и тихо фыркнула, подумав, что для полноты картины не хватало лишь панамы с огромными мягкими полями и вида на море, который заменяло зрелище королевского парка, города и раскинувшихся за ним зеленых равнин. Кивком головы призвав меня приблизиться, Луна взяла мою голову копытами и внимательно осмотрела, не забыв заглянуть в уши и даже приказав открыть рот. Закончив с осмотром, она ласково потрепала меня по голове, впрочем, так и не пригласив присоединиться к ней на подушках, где уже удобно устроилась ее сестра.

— «Вижу, что узилище, в которое ввергли тебя наши добрые слуги, не отразилось на тебе, моя дорогая. Но что же вызвало твое недовольство, заставив предать разору обиталище гостя сестры моей? Неужто обиду осмелилась она тебе причинить?».

Я заметила, как вздрогнули веки белоснежной богини, бросившей на меня мимолетный, дрожавший от внутреннего напряжения взгляд. Что-то в нем заставило сомкнуться мои губы, воскрешая в памяти ту ночь, и холод влажной губки, и голос, певший об отчаянии от сотворенного. «Взаимоотношения между аликорнами очень непросты», - прозвучал в голове голос Луны. «В такой семье как наша, нужно очень серьезно подходить к всем вопросам родства», — всплыла в памяти фраза Селестии. Казалось, одно лишь слово было готово ударить горячей искрой, возжигая чудовищный алхимический пожар, в огне которого вновь закружат огромные, стремительные фигуры, распахнувшие крылья в затканных дымом небесах.

— «And that foolish pony did nothing to stop, the destruction of one who had needed her most», — прошептала я, слепо глядя перед собой. Начавшее забываться чувство снова трепыхнулось в груди, предостерегающе коснувшись сердца. Это была не скорбь, это было отчаяние, от которого травились, резали вены и шагали с края крыш – как могла я снова заставить пережить его тех, кто создал меня, кто вдохнул в меня жизнь и, после долгой разлуки, наконец-то взял под крыло?

— «Я не расслышала тебя, Скраппи».

— «Все нормально. Мы… Я…», — не найдя ничего умнее, я сморгнула влагу с ресниц и, подняв голову, натужно улыбнулась, ощутив, как эта улыбка похожа на безумный оскал. – «Я посчитала, что эти покои не соответствуют высокому положению гостей, которые в них живут. Вот и все».

Приподняв бровь в своей незабываемой манере, мать поглядела на меня из-под густых, великолепных ресниц. За один только взгляд этих глаз любой пони был готов броситься в пропасть, и я ощутила, как необоримая, жаркая краска заливает мою мордочку по самую шею об одном только воспоминании о жаркой, безумной ночи Равноденствия. Наверное, мы все тогда попросту сошли с ума…

Но почему я никак не могла выбросить из головы то зрелище, что вновь и вновь всплывало в памяти по ночам?

— «И это все?».

— «Гости не должны жаловаться на то, что их покои в чем-то уступают комнатам хозяев. Особенно гости такого ранга», — не найдя ничего лучшего, промямлила я, решив с тупой настойчивостью держаться экспромтом выданной версии.

— «Их планировалось реставрировать сразу же после твоего крыла», — с величавой небрежностью пожала плечами белая принцесса, с видом полнейшей невинности глядя на подозрительно оглядывавшую нас обеих сестру. – «Пожалуй, стоит отдать распоряжение начать ремонт с этой башни, если ты не возражаешь. Думаю, за время нашего отсутствия они успеют закончить и ее, и твои покои».

— «Что ж, хорошо. Хотя мне вдруг показалось, что между нашими двумя дорогими родственницами произошел достаточно шумный конфликт…».

Улыбка Селестии вмиг стала какой-то деревянной.

— «…поэтому я собиралась лично узнать, что же пришлось не по нраву в моей дочери нашей дорогой гостье», — принцесса владела собой хуже, нежели ее сестра, и в прохладных нотках голоса младшего диарха мне послышались острые, шипящие нотки, похожие на шуршание неспешно покидающей ножны бритвенно-острой стали. – «А заодно и полюбоваться красотами их так называемой империи».

— «Аааа… А куда это вы собрались?», — в отчаянии вякнула я. Этот разговор вплотную подошел к чему-то страшному, вершившемуся прямо у меня на глазах, и, перехватив отчаянный взгляд белоснежной принцессы, недвижимо сидевшей напротив сестры, я ухватилась за первую же мысль, вспугнутой птахой пролетевшей по вмиг опустевшей голове, стараясь как можно дальше уйти от взрывоопасной темы. – «Вы уезжаете? И даже меня не дождетесь?».

— «И в самом деле», — заинтригованно протянула мать, уставившись на сестру, напустившую на себя чрезвычайно загадочный вид, не укрывшийся от внимания Луны. – «Сестра моя, куда ты призываешь нас?».

— «Это сюрприз», — с облегчением улыбнулась тетка, бросив на меня полнившийся такой благодарностью взгляд, что у меня буквально взмокла спина от затаившихся в нем невысказанных обещаний. Что ж, кажется, я начала лучше понимать этого древнего ловеласа, то и дело ласкающего взглядом предмет своих воздыханий, и уж точно не собиралась хоть в чем-нибудь упрекать свою фиолетовую подругу. – «Давай же дождемся возвращения Скраппи из Грифуса, после чего, обещаю, вы сразу же все узнаете».

— «Похоже, это и в самом деле грандиозные планы», — улыбнулась младшая принцесса. Проследив за взглядом своей сестры, она поднесла ей бокал с чем-то шипучим и сладким, на обратном пути, с помощью магии, словно бы совершенно случайно, убрав под подушку письмо, в которое я не преминула запустить глаза, к сожалению, успев отметить только твердый и показавшийся мне знакомым рогописный почерк писавшего.

Или писавшей.

— «Итак, дочь моя, как продвигается подготовка твоего посольства?».

— «Ээээ… Отлично! Лучше некуда!», — как можно более жизнерадостно воскликнула я, демонстрируя нешуточный энтузиазм от одного только слова, заставлявшего мои внутренности скручиваться тугим узлом. Несмотря на все мои потуги, голос неожиданно прозвучал до ужаса фальшиво, живо напомнив мне о клоунах и артистах, обращающихся к обступившим их детям. – «Уже почти все готово!».

— «В самом деле?», — неожиданно поинтересовалась Селестия, заставив меня слишком поздно вспомнить о том, что никто и ничто в этой стране даже пукнуть не может без того, чтобы об этом не узнала ее бессменная повелительница.

— «Нуууу… Хорошо. Не все так радужно», — не ожидая такого удара, нахохлилась я, с обидой глядя на тетку и мать, ответивших мне ироничными взглядами. Клянусь, я ощущала себя как оправдывающаяся школьница, пытающаяся объяснить, почему она прогуляла уроки вместе с жеребчиком из соседнего класса, и это отнюдь не способствовало моему душевному равновесию. – «Но я работаю над этим! И вообще, я бы сделала все сама, если бы мне не приказали отправиться в Грифус вместе с моими детьми».

Что ж, наверное, попытка пожаловаться матери сама по себе и была неплоха, но я тотчас же сникла, увидев, как переглянулись принцессы.

— «Гриндофт хочет увидеть твоих близнецов – так почему бы не совместить приятное с полезным?», — великодушно отмахнулась от моих страхов Луна, устремляя глаза в сторону далеких гор. Кажется, в этот миг ее мысли витали где-то далеко-далеко, если я правильно истолковала движение изящного копыта, непроизвольно погладившего подушку, под которой лежало загадочное письмо. – «Молодое пополнение Королевского Дома должно развиваться гармонично, познавать мир, установить контакты с ближайшими соседями, и это посольство как нельзя лучше подходит для того, чтобы немного развлечь малышей».

— «Но…».

— «У нас его сын», — в отличие от сестры, Луна была гораздо прямолинейнее и предпочитала высказывать свои мысли прямо, не слишком волнуясь по поводу чьих-то там чувств. – «Поэтому я уверена, ты зря тревожишься за себя или семью. Новый король не дурак, и прекрасно знает о другой моей ипостаси. И ежели что-то случиться с тобой или нашими внуками…».

— «Я уверена, что все будет хорошо», — позволив невысказанной угрозе повиснуть в воздухе, тепло улыбнулась мне солнечная принцесса. Она глядела только на меня, не моргая, но я заметила, как подергивались ее глаза, раз за разом пытаясь повернуться в сторону заветной подушки. – «Но я понимаю твою обеспокоенность…».

— «Правда?», — шмыгнула носом я, изо всех сил стараясь не показать, что заметила возню среди подушек, которые начали светиться от противоборствующей магии, старавшейся добраться до загадочного письма. – «Значит, вы ждете меня обратно?».

— «Что за вздорные разговоры?», — отвлекшись от своей борьбы, Луна удивленно уставилась на меня, упуская из виду заветную деталь своего ложа, тотчас же взмывшую над ее головой в облачке золотистой магии. Протянув ко мне завитое крыло, она усадила меня возле своих ног, не забыв при этом показать язык любопытной сестре, так и не обнаружившей искомого среди подушек. – «Конечно же, мы тебя ждем. У Селестии любопытные планы на твой счет».

— «Так ты о них уже знаешь?».

— «Безо всякого сомнения. Знаю и одобряю», — вздохнув, мать бросила взгляд на мою новоявленную тетку, с недоуменным видом сидевшую среди разворошенной горки подушек, и снова обратила на меня благосклонный свой взор, ласково потрепав по взлохмаченной голове. – «Довольно уже бегать по диким местам. Тебя ждут дети и дом. Твой супруг. Твои обязанности и привилегии, положенные тебе по праву ро…».

— «Мне кажется, что все еще впереди», — перебила ее Селестия, изящным движением головы формируя вокруг себя самый настоящий диван, сложенный из валявшихся вокруг валиков, думочек и подушек. Пустой стакан переместился на стол, отправив в путь своего товарища, зависшего рядом с принцессой. – «Сперва ей предстоит выполнить данное мной поручение, после чего, возможно, мы пересмотрим ее статус и место. Ты же знаешь, что любые подвижки внутри Королевского Дома тотчас же становятся объектами пристального внимания всех интриганов и просто высокорожденного быдла, считающего своим долгом следить за тем, как я правлю, и не стесняющегося делать мне замечания. Мне! Той, благодаря или вопреки кому они вообще были зачаты, и появились на свет!».

— «Ты дала им слишком много воли, сестра моя. Но пожалуйста, не уходи от начавшегося разговора. Как думаешь, что это будет? Возможно, башня?».

— «Боюсь, что это несвоевременно».

— «А у этой твоей новоявленной протеже башня есть! Даже у ученицы имеется, не говоря уже о целой библиотеке!».

— «Лу, я готова отдать тебе весь дворец, ты же знаешь. Со всеми его башнями, залами, покоями и троном. Особенно троном».

— «Спасибо, обойдусь без него. А свою школу для единорогов ты тоже готова отдать?».

— «Школу? Нет. Ее – не готова».

— «Агааа!».

— «Но лишь потому, что хотела бы сделать тебе небольшой подарок», —  я решительно перестала понимать, о чем идет речь, и уже открыла рот для того, чтобы поинтересоваться, в какую это башню меня собрались засунуть и за какие такие грехи… Как вдруг поняла, что меня вновь пробил холодный пот, крупными каплями собирающийся на трясущейся шкурке.

Вот уже какое-то время принцессы молча переглядывались, не произнося при этом ни единого звука.

Выдохнув, я попыталась как можно незаметнее сделать шаг назад, с трудом переставляя едва гнущиеся ноги. Кажется, начиналось то, чего я подспудно боялась и о чем напрочь забыла, погрузившись этой ночью в безумный кошмар. Таблетки, эти богинями проклятые пилюли, чей хвойный вкус я не раз чувствовала у себя на губах, наконец-то вышли из организма, наградив меня сильнейшим синдромом отмены, вернувшим к жизни все те симптомы, с которыми целый месяц боролись врачи, а также одаривая парочкой новых, к которым я точно готова не была! Дрожа, я попятилась в сторону двери и, как это часто бывало, не вписалась в проем, задев проклятую ажурную железяку, радостно зазвеневшую всеми стеклами, дребезжанием своим хохотавшими над неуклюжей, испуганной пегаской.

— «Скраппи?», — не выдержав, я подалась вперед, едва не падая на колени перед удобным ложем принцесс, удивленно глядевших на меня со своих подушек. – «Что-то случилось?».

— «Глупости! Все глупости!», — постаравшись не трястись, как осиновый лист, промямлила я. Похоже, что решение принцессы «спустить своего карманного монстрика с поводка», как мило, с эдаким понячим юморком, рассказывали окружающие о моих похождениях и переделках, в которые я попадала, все-таки было большой ошибкой – если, конечно, она и впрямь совершала ошибки, а не намеренные провокации, или приводила в действие части каких-то планов, растянутых на века. Кто знает, чего именно она собиралась этим добиться и какого эффекта ждала от путешествия своей пятнистой подчиненной, страдающей от усиливающегося день ото дня расстройства и без того подорванной психики? Быть может, каких-то действий от Луны, или Графита, а может быть, даже Гриндофта... Или же вообще ожидала, что я сама заточу себя под горой? Такой вариант был не просто возможен – он был неизбежен, и в тот момент я исключала даже мысли о том, что все это было спланировано для одного – научить меня жить с этим бременем, закаляя разум и тело. Но даже мысль о таком казалась мне абсолютно безумной.

— «Все хорошо!», — тяжело дыша, я постаралась выпрямиться и, смаргивая скопившийся на ресницах пот, по-уставному уставилась вдаль, поверх голов повелительниц. – «Просто… Просто не выспалась. Прошу прощения за минутную слабость. Я готова выполнить ваши приказания».

— «Свою задачу ты знаешь», — светски улыбнулась Селестия. По ее тону я поняла, что шутки закончились, и белоснежная повелительница собиралась озвучить все то, что не могло прозвучать на открытом приеме. Все то, что составляло саму суть дипломатии – искусства скрытых намеков, уловок и шантажа. – «Нам нужен прочный мир с грифонами. Нам нужно, чтобы они отказались от набирающего силу среди знати реваншистского настроя и занялись решением внутренних проблем, восстанавливая страну. Как это сделать – решишь на месте».

— «Быть может, не стоит их удерживать от очередного междусобойчика?», — я попыталась вникнуть в суть проблемы в попытке избавиться от терзающих меня мыслей. Все лучше, чем стоять, обливаясь потом и мечтая о недоступных ныне пилюлях. – «Зачем Эквестрии сильный сосед?».

— «Чем более бедным и голодным будет этот народ, с тем большим вожделением он будет завидовать богатству сего королевства, выстроенного Нашей сестрой», — снисходительно объяснила мне Луна, изволив на секунду вынырнуть из блаженной нирваны. – «Чем более раздробленным и терзаемым бедами станут грифоны, тем быстрее приблизится неизбежный их исход с гор, на равнины».

— «Поэтому нам необходимы Грифоньи Королевства», — подытожила Селестия, раз за разом бросая быстрые, осторожные взгляды по сторонам, словно разыскивая что-то важное и ускользнувшее от ее внимания. Что ж, я прекрасно понимала, что ищет белоснежная богиня, и почувствовала невольную гордость за мать, способную оберегать свои секреты даже от любопытной тысячелетней сестры. – «Но не вооружающиеся до зубов или клюва, а восстанавливающие свои дома, рыбные садки и виноградники. Мне кажется, что того же хотят и подданные грифоньего короля – попробуй опереться на них. Сведи знакомство с теми, кто желает мирного сосуществования, и помоги им быть услышанными. Пообщайся с простыми фермерами, виноградарями и рыбаками. Пролетись по стране, разговаривая с этим народом – это обычное поведения для посла, который желает узнать побольше о том месте, в котором ему предстоит выполнять свою миссию, представляя перед правителем свое королевство. Узнай, чем дышат не ваза, но простые жители каменных городов и высокогорий, какие песни они слагают, какие рассказы нашептывают детям своим перед сном. И конечно же, поддерживай тех, кто решит перебраться оттуда подальше».

— «Понимаю. «Поддержка здоровых сил», «Работа с внесистемной оппозицией» и прочие радости политической жизни», — закивала я, из наших с Древним воспоминаний вылавливая образы этих холеных и страшных людей с неискренними улыбками и глазами массовых убийц. За один только полный равнодушия взгляд, просто кричащий «Вам конец. Сдайтесь сразу – и все пройдет безболезненно» я бы резала и душила, невзирая на возраст и пол. И вот теперь, мне самой предстояло пополнить эту когорту бездушных убийц народов… Право слово, лучше уж быть Иллюстрой или Мясником!

«Хмммм. Иллюстрой…».

— «Верно, Скраппи», — мне показалось, что ухо Луны раздраженно дернулось к шее, выдавая ее отношение ко всяким говорунам. Ее сестра, вознаграждая меня за догадливость, ограничилась ободряющим кивком. – «Попробуй опереться на риттерство – среди них достаточно землевладельцев, желающих восстановления во всем блеске грифоньего великолепия уходящих веков. Пусть тратят деньги на украшения, балы и поместья, понуждая к тому же и остальных. Мы должны не воевать, а торговать – и ради этого мы готовы пойти на многое. Например – объявив Заброшенный лес зоной свободного поселения и общих экономических интересов».

— «Сестра…», — очнувшись от грез о чьем-то высокоученом фиолетовом крупе, Луна непонимающе поглядела на белого аликорна. Не отвечая, Селестия лишь чопорно поджала губы, заставив меня вспомнить о том разговоре, что произошел на Глициниевой веранде, и теперь я была той, кто опустила полный боли взгляд. – «Но разве сие не то, против чего ты боролась?».

— «Иногда приходится поступаться меньшим ради чего-то большего...», — за этот наполненный смирением голос селестианцы наверняка бы массово отдали свои души, доведись им услышать речь своего божества. — «А может быть, даже сделав его новым, нейтральным государством».

— «Хмммм…».

— «Со столицей в Пизе, к примеру», — после этого заявления рот прекрасного темно-синего аликорна округлился в беззвучном «Ооооо…». В отличие от меня, Луна нисколько не обманулась застенчиво опущенными глазками белой принцессы и, прищурившись, что-то обдумывала, глядя из-под густых и длинных ресниц на тысячелетнюю интриганку. – «Которая раньше называлась Друнгхар. Мне почему-то кажется, что ее жители будут только рады восстановить блеск и славу старого города».

— «Сделаю все, что смогу, Ваши Высочества», — промямлила я, ничего не поняв. Кажется, это был очередной по-иезуитски коварный план белоснежной принцессы, но сколько бы я не пыталась наскоро сообразить, зачем все это было затеяно, ни к чему дельному это не привело. Милостиво кивнув, принцессы вновь вознамерились поиграть в гляделки, и, раскланявшись, я быстро свалила из новых покоев Луны, пока очередной приступ синдрома отмены не начал озвучивать их в стиле Пучкова или Володарского[10]. Выскочив в коридор, я вновь поклонилась закрывающейся двери и в полном смятении чувств рванулась на балкон, с которого спрыгнула в пустоту, мягко принявшую меня шумом теплого летнего воздуха. Здесь, недалеко от Большого Кантерлотского Каскада, он был прохладнее, но плотнее, и я провалилась всего-то метров на десять, прежде чем распахнувшиеся крылья понесли меня вверх, несмотря на отсутствие рядом термалий – восходящих потоков нагретого воздуха, отсутствие которых компенсировалось вихревыми потоками, образующимися над склонами стоявшей напротив города огромной горы.

Я так и не удосужилась узнать ее название за все проведенное в этом мире время.

За время моей отлучки семья не теряла времени даром, и отсутствие куда-то запропастившегося мужа только подстегнуло неугомонных малышей к вдумчивому исследованию содержимого одной из картонок[11], которую они и распотрошили, с потрясающей ловкостью действуя крошечными, но уже достаточно острыми зубками, скрывать которые с помощью магии становилось все сложнее и сложнее. Странно, но почему-то этот акт вандализма решили повесить именно на меня, когда вернувшаяся в покои Грасс застала меня во время погони за малышами, с радостным визгом удиравших от меня по всей зале, волоча за собой опутавшиеся вокруг их шеи чулки и ночнушки.

Вот уж не знала, что послам полагается иметь в своем гардеробе такие странные вещи, как эротическое нижнее белье!

Графит примчался из покоев госпожи, куда его вызвали сразу же после моего ухода, с накрученным Их Высочествами хвостом, и принялся мерить шагами покои. Усевшись на диванчике, мы с детьми молча смотрели на мечущегося по комнате жеребца и лишь синхронно поворачивали голову вслед за его фигурой, двигавшейся, как по рельсам, от окна до стены. Негромко тикавшие часы добавляли картине необходимый ей эмоциональный настрой, и уже спустя полчаса этой вдумчивой беготни я была готова признаться в чем угодно, включая свои подозрения о грядущем событии, которого с таким нетерпением ждал этот черный охламон. Однако же, этого не потребовалось – спустя какое-то время в покои явился один из его подчиненных, притащивший с собой здоровенную карту и какие-то документы, разложенные нами на узком и длинном столике, стоявшем возле кровати.

— «Доссступ в этот коридор перекрыт», — сообщил он, с интересом зыркая по сторонам. Я могла его понять – не каждый день пони мог получить доступ в жилую часть этого громадного комплекса. – «Официально – по причине ремонта, хотя шшшепотки уже разнесссли весссть о том, что тут квартирует отбывающий завтра посссол. Двое шшшпионов уже пыталисссь прорваться, переодевшиссссь поденными рабочими. Сссудя по результатам допроссса – просссто ссслуги единорожьего клана, решшшившего первым выяссснить подробносссти. Безобидные идиоты».

— «Хорошо. Дальше будет интереснее, как сообщила нам Госпожа», — хмыкнул Графит. Похоже, он был гораздо лучше осведомлен о тех методах и интригах, которые использовал высший свет для достижения своих целей. Оставив на потом документы, он обернулся ко мне. – «Последний день перед отъездом посла. Все кантерлотские особняки буквально бурлят, рассылая шпионов, соглядатаев и сыщиков к конкурентам; опытные предсказатели взвинчивают цены на свои услуги до небывалых высот, а все главы мало-мальски значимых домов и кланов сейчас находятся здесь, во дворце, чутко следя за малейшими изменениями обстановки».

— «Это так важно?».

— «В политике важно все!», — наставительно поднял копыто Графит. Впрочем, величественность его жеста была смазана ироничным взглядом Грасс, который она кинула на стоящего к ней спиной жеребца – наверное, как и я, подозревая, что эта мысль прилетела в его голову отнюдь не сама. Впрочем, он вырос в таком вот единорожьем особняке, и вряд ли клан Дрим чем-то отличался от прочих знатных родов Кантерлота. – «Вот и сейчас среди знати поднялся небывалый переполох, вызванный тем, что Принцесса Ночи внезапно покинула свои покои, переехав в одну из крытых галерей на северо-западной стороне дворца, а ее сестра провела утреннее совещание в одном из малых гостевых залов, который на сотню-другую ярдов ближе к Грифусу, чем к Мэйнхеттену – даже из таких вот невинных деталей и совпадений делаются далеко идущие выводы о том, что расстановка сил во власти и политике изменилась. Поэтому мы решили, что тебе стоит поменьше волноваться, и поменьше видеть всех этих господ, каждый из которых постарается в навязанном тебе разговоре выудить из тебя как можно больше сведений».

— «Святое подхвостье Ночной Кобылицы!», — витиевато выругалась я, заслужив от перебирающей свои чемоданные сокровища Грасс сердитого взгляда. Утомившиеся малыши удобно устроились на подушках, собранных в центр кровати, и с интересом блестели сонными глазенками на разворачивающееся вокруг них совещание. – «Они что, обязательно припрутся сюда?!».

— «Уже нет. Я предпринял для этого определенные меры».

— «Уф. Как гора с плеч упала», — выдохнула я, оборачиваясь на звук открывающейся двери. Встречаться с кем-то из высокородных, богатых и умных мне отчего-то совершенно не хотелось. Не факт, что они окажутся настолько же полезными, как господин Фантсипантс, или хотя бы настолько же вежливыми, как и он. Кстати, я в очередной раз забыла, пишется ли его имя слитно, или снова раздельно? Надо будет как-нибудь ненавязчиво уточнить, а то неудобно же все время переспрашивать…

— «Кажется, это к тебе?», — нахмурился Графит, глядя на входящих в покои единорогов. В отличие от прочей придворной братии, они были не при параде, хотя каждый не поленился нацепить на себя массивный золотой браслет и тунику, говорящие как об их принадлежности к Легиону, так и о том, что оба были там, откуда почти никто не возвращался без травм – если возвращался вообще. Оружие рогатые господа с собой не прихватили, и мне вдруг стало очень интересно, каким же это образом им удалось пройти сюда через все кордоны Графита.

И не мне одной, если судить по сердито скривившейся роже последнего.

— «Стоун! Я думала, ты уже в отпуске, в который я отправила тебя больше недели назад!».

— «Слишком много выздоравливающих раскидано по разным госпиталям страны», — вздохнул мой бывший тубицен. На его спине я заметила чемоданчик с полевым набором инструментов, при виде которого близнецы мгновенно подобрались, готовясь задать стрекача – жеребята прекрасно знали, что такое медицина, и прискорбное пристрастие ее адептов к острым, колючим вещам. – «Поэтому отпуск дал мне лишь необходимое время для того, чтобы вплотную заняться этим вопросом».

— «Так, живо в отпуск! На Канары!! На Галлопфрейские острова!!!».

— «Беру пример с тебя, и «отдыхаю» соответственно, как командир», — фыркнул рогатый мерзавец, движением рога снимая с себя переметную сумку. – «Легат, с вами все хорошо? Жалобы есть? Что-нибудь беспокоит?».

— «А к чему вдруг ты задал этот вопрос?», — насторожилась я от того официального тона, с которым ко мне обратился единорог. Мне вдруг показалось, что он и в самом деле мог определить первые признаки надвигающегося события в кобыльей жизни по одному только взгляду на пациентку, как любили рассказывать кумушки-земнопони. – «Что-нибудь случилось? Откуда… Откуда ты вообще это узнал? Я буду все отрицать, понял?!».

— «Отрицать что?», — тотчас же заинтересовался муж, в то время как Грим лишь покачал головой, доставая из сумки фонарик с разноцветными кристаллами, и фонендоскоп. – «Дорогая, я должен о чем-то знать?».

— «Нет! То есть, да! То есть…», — зарычав, я люто поглядела на Стоуна, с сомнением покосившегося на свои орудия труда, вряд ли способные защитить его от разозленной пятнистой пегаски. – «Я имела в виду – потом! Все потом! И вообще, Грим, как ты вообще сюда вперся, трудоголик ты мой ненаглядный?».

— «А вот благодаря ему и пришел. Даже не снижая шага», — хмыкнул наш главврач, движением копыта подзывая мнущегося за его спиной подчиненного, с робкой улыбкой шагнувшего вперед. Я прищурилась, вспоминая, где могла видеть эту морду, пока, наконец, не сообразила, кого же видела перед собой — бывший декан шестой контубернии изменился, как и все мы, нося на себе приметы всемогущего времени. Я вспомнила наш полет в Клаудсдейл и, не сдержавшись, фыркнула, вновь представив себе шестерку единорогов, с ревом падавших вместе с нелегким грузом, который, забавляясь, отпустила несущая их пегаска. Его длинная черная грива на треть поседела, шерсть стала темно-серой, утратив красивый голубоватый отлив, а на носу, ухе и задней правой ноге появились большие бежевые пятна, какие бывают от излеченного отморожения. – «Просто щитом продавил всех, кто коридор охраняет. Как говорят, благодаря ему же вас удалось вытащить из руин, хотя в этом деле очень много непонятного».

— «Например?», — насторожилась я, заметив суровый взгляд, который бросил муж на моего подчиненного.

— «Когда мы услышали, что неподалеку обвалился дом, то сразу же прискакали на место происшествия. Добровольные помощники уже растаскивали завалы, но когда дошли до этажа, где была ты, натолкнулись на какую-то аномалию. Она выглядела как черная пыль или песок, понемногу засыпающий тебя и еще одного земнопони, который лежал сверху. Ну, по крайней мере, все выглядело так, как будто он тебя прикрывал…», — остановившись, единорог поежился от злобного рычания, вырвавшегося из груди стоявшего неподалеку фестрала, и постарался глядеть только на меня. – «В общем, мы так и не поняли, откуда она взялась – словно из воздуха конденсировалась, понимаешь? – и почему не давала нам подойти. Магией там и не пахло – даже телекинезу не за что было зацепиться, однако…».

— «Однако тебе удалось каким-то образом ее отжать», — нетерпеливо махнул копытом Стоун. Заметив мой предупреждающий взгляд, он вздохнул и спрятал свои причиндалы в сумку, счастливо избежав их испытания на собственной заднице. – «По крайней мере, на то время, которое потребовалось Ликтору чтобы достать оттуда пострадавших. Таким образом, это была магия».

— «Прибывшая на место команда быстрого реагирования не нашла никаких следов магии. Как и опытнейшие единороги из учебных заведений столицы», — недружелюбно пробурчал Графит, глядя на застенчиво ковырнувшего копытом ковер единорога. – «Однако подойти туда и вправду было нельзя. Словно какая-то сила отпихивала нас в сторону, а попытка прыгнуть туда отправила парочку наших прямо в канализационный коллектор, на десяток футов ниже земли. Добровольцы с рогом тоже ничего не могли сделать… Тогда как это тебе удалось?».

— «Мэм?», — набычившись, жеребец проигнорировал вопрос мужа, показательно твердо уставившись на меня. Намек был прозрачен как воздух – вопросы он собирался признавать только от непосредственного начальства, что заставило меня усмехнуться. Жеребцы! Где бы вы ни оказались – тотчас же начинаете выяснять отношения! Хуже пегасов, честное слово.

— «Значит, никто не смог подобраться к этому месту, но тебе это удалось. Как?», — решив не дать разгореться конфликту, как можно спокойнее спросила я. Что-то не нравилось мне в этой истории, какая-то мысль настойчиво царапалась где-то внутри черепушки, никак не желая попадать в раскинутые сети нейронов.

- «Ну… Я решил попробовать щит», — снова ковырнув копытом ковер, признался единорог, почему-то покосившись при этом на Стоуна. Его непосредственный начальник скривился, словно хлебнув перекисшего сидра, и демонстративно закатил глаза. – «Во время войны я вызвался добровольцем на обучение боевой магии, мэм. Не скажу, что у меня все получалось так, как задумывалось…».

— «А точнее, тебя выбрыкали оттуда как полностью неспособного к боевым заклинаниям», — фыркнул Грим, презрительное отношение к этой ветви единорожьей магии которого было известно всем, включая прославленного полководца, посадившего его под замок за неуважение к генеральским сединам. – «И как врач ты не развиваешься, предпочитая сидеть на крупе ровно. Нельзя усидеть на двух половичках, сколько раз я тебе об этом говорил!».

— «Но щиты у меня получаются отлично!», — весело хмыкнул его подчиненный, нисколько не смутившись от этой усталой отповеди. Стоун только глаза закатил. – «Как во время удара по лагерю, когда в нас летела эта огромная каменюка. Тогда мне тоже вдруг представилось, как эта глыба падает, и размазывает нас по земле, так что щит я поднял просто от отчаяния, вот прямо спинным мозгом чувствуя, как его буквально сминает грифонья скала. Но к счастью, все получилось как надо — от испуга, наверное. Вот и тут я решил его попробовать, но увы — он не сработал».

«Так вот чьих это копыт было дело», — подумала я, вспомнив свет белоснежную полусферу, сотканную из подвижных, совсем не воинственных кружев, и разлетавшуюся от удара о нее многотонную скалу, пущенную в нас из-за стен.

— «Стоп. Ты же только что сказал…».

— «Ну да, обычным порядком он не подействовал. Поэтому я просто перебирал все известные мне варианты и неожиданно понял, что работает самый странный и необычный из них», — воодушевившись, единорог дернул головой, звякнув магией абсолютно не воинственного, темно-вишневого цвета. – «Система «Взгляд-Образ-Мысль», экстраполированная на инвертированный щит, представляете? Нужно будет сообщить остальным, чтобы они знали, что делать, если вдруг столкнутся с чем-то подобным!».

— «И что им сказать? «Вспомните детский сад и попробуйте поверить в невидимое», так что ли?», — ехидно хмыкнул Стоун. Судя по скептической роже Графита, он тоже ничего не понял и явно подозревал своего оппонента в чем-то предосудительном.

— «Воу-воу-воу, сэры! Остановитесь!», — замахала крыльями я, подняв небольшой сквозняк, вызвавший радостные крики с кровати. Вскарабкавшись на подушку, Берри тоже зажужжала маленькими крылышками и, не удержавшись, чебурахнулась прямо на брата, выслушав серию писклявых протестов. – «Я вообще-то не очень умное существо, которое иногда предпочитает бить других по головам, поэтому ничего не поняла из того, что вы там сказали!».

— «Ну, я решил попробовать систему, которую используют при обучении магии жеребят», — отвлекаясь от заумного спора, вспыхнувшего между единорогами, жеребец повел головой, начертив на столе розовую цепочку огненных символов. Мне показалось, что с тем же успехом он мог бы нарисовать там какой-нибудь член – по крайней мере, в этом случае я поняла бы гораздо больше. – «Стандартные «Взгляд на предмет – Образ, с ним связанный – вызываемая им к жизни Мысль», вот и все».

Внезапно я почувствовала, что мне перестало хватать воздуха.

«Настойка».

— «Конечно же, я не просто направлял свои силы, как жеребенок, на замеченный мной предмет, ведь там и замечать-то было нечего. Пыль и пыль, только черная», — не замечая моего испуга, продолжил свою пламенную речь единорог. Скорчив тревожную мину, Графит на всякий случай отодвинулся подальше от разглагольствующего жеребца, словно боясь подхватить от него какую-нибудь мозговую заразу, делавшую пони яйцеголовыми. – «Просто поддался ощущениям и попытался представить себе, что щит не отталкивает эту аномалию, а наоборот – притягивает. Вот так вот и получилось».

— «Ну и что же в ответ на эти «откровения» сказали компетентные пони?», — ехидным голосом поумерил пыл своего подчиненного Стоун, опуская того с небес на землю с помощью какой-то важно выглядевшей бумаги. – «Вот, полюбуйтесь! Согласно первичным выводам уважаемых специалистов в области магии, та самая магия в этом месте вообще не использовалась».

— «Вообще? Вот так вот категорично, да?», — прищурилась я. Начиная тонуть в захлестнувшем меня море паники и неуверенности, я изо всех сил старалась успокоиться и не дать разбегающимся мыслям выдать меня с головой хотя бы тому же супругу, уже не раз и не два поглядывавшему на меня с другого края стола. Зацепившись на услышанные слова, я чуть ли не с радостью ощутила уже привычную волну паранойи, которую задорно и с огоньком перенаправила на ни в чем не повинного кентуриона. – «Значит, этой цидулькой они пытаются убедить всех, в том числе меня и Ника, в том, что рухнувший дом нам просто почудился? Вот, значит, как… Милый, там еще кто-нибудь пострадал? Погибшие были?».

— «Нет. Рухнула секция пятиэтажного кондоминиума, где находились только вы», — покачал головой супруг. Притаившаяся в уголке Грасс бросила делать вид, что находилась в моих покоях лишь для инвентаризации и присмотра за детьми, безо всякого стеснения подслушивая наш разговор, совершенно забыв о жеребятах, с недовольным чириканьем пытавшихся перепрыгнуть на спину зеленой земнопони. – «Хозяйка этих мебелированных комнат, мисс Кранчкарпет, до сих пор благодарит богинь за то, что те увели ее из дома во время разврата, устроенного ее жильцом. Под развратом она подразумевала распитие алкоголя, Раг, но мы еще вернемся к разговору о том, что должна и что не должна делать порядочная жена в отсутствие мужа».

— «Ага. Этой же ночью», — фыркнула я. Как и я, Графит изменился – нас всех изменило всесильное время, добавив седины в волосах, сделав колючим и требовательным его характер, менявшийся у каждого по-своему. И именно после прошедшего Равноденствия я заметила изменения, все более явно проступавшие в характере мужа. – «Так значит, все это нам просто приснилось? А та куча обломков, которая наверняка еще валяется на месте рухнувшей части дома, об этом знает? Или Маккриди? Хотя объявить об этом ему, пожалуй, стоит кому-нибудь из тех, кто подписывал эту бумажку – пущай теперь они из окошек полетают, дебилы!».

— «Это лишь предварительные результаты, командир», — примиряющим тоном вступился за все рогатое братство единорог, демонстрируя так нелюбимую, как выяснилось, принцессой склонность к видовой сегрегации. – «Сейчас все силы самых опытных единорогов брошены на расследование какой-то магической аномалии, едва не спровоцировавшей мощнейший выброс с прорывом в самом Кантерлоте, поэтому они могли счесть произошедшее просто отголоском магического шторма, бушевавшего этой ночью, и не обратить на это должного внимания».

— «Как-кого еще магического шторма?!» — едва не подавилась я.

— «Магия – это не просто фейерверки или сверкание рога, Раг», — мудро покачав головой, решил просветить меня Грим Стоун, вновь, как и раньше, пытаясь донести до меня важность своих слов панибратским обращением. – «Это целый океан, окутывающий Эквус, в котором существует наш мир. И в то же время, он существует внутри него. Магия есть в каждом, без магии невозможна сама жизнь, и в то же время без жизни невозможна сама магия – по крайней мере, так считают некоторые философы и мыслители. И все мы черпаем из этого океана – кто-то больше, кто-то меньше. Благословенные аликорны являются самой могучей ее манифестацией, но даже крупицы великого магического океана доступны каждому живому существу — ведь мы сами и порождаем его».

Я судорожно выдохнула, стараясь держать себя под контролем. Все сказанное было лишь многословным и иносказательным пересказом того, что говорила мне мать, и я сразу почувствовала отголосок ее мыслей в произнесенных единорогом словах… Но почему все, что было связано с магией, пугало меня до усрачки?

— «И в этом океане, как и в любом другом, будь то вода или песок, есть течения, водовороты, и даже бури. Одна такая разыгралась вчера, и лишь благодаря усилиям дворца город остался стоять на своем месте, а не превратился в какой-нибудь вулкан».

— «После вчерашнего все мало-мальски компетентные единороги стоят на ушах», — усмехнулся кентурион. Я заметила, как его копыто непроизвольно потянулось к бежевому пятну на носу. – «Такого магического возмущения не было уже лет десять-пятнадцать, а выбросов – и подавно. По шкале Троттсона-Вейника, вчерашнее представление тянуло на полсотни тераглоуб – подобной силы выбросы описываются только в древних книгах времен Падения Найтмер Мун. Ну и над Грифусом почти разверзлось что-то подобное. Правда в тот момент там вообще творилось столько всякого, что сам Дискорд ногу сломит... Мне самому удалось это почувствовать – словно сотни невидимых молний, бьющих из одного места в ночное небо. Красиво и ужасно одновременно. О силе этого выброса можно судить уже по тому, что это отразилось на всех, без исключения – например, во всем Кантерлоте и его окрестностях разнесло на осколки магические шары, есть даже пострадавшие. Психиатры сбиваются с ног из-за наплыва сумасшедших. Ах, да – очень много обращений к врачам по поводу кошмаров».

— «Кошмаров?», — только благодаря крылу мужа, опустившемуся на мою спину, я нашла в себе силы не трястись, как осиновый лист.

— «Многие чувствительные к магии пони ощутили на себе этот выброс», — кивнул Стоун, вновь надевая очки. – «Ведь это был выброс, а не просто возмущение или магическая буря, как успокаивающе пишут в газетах. Прорыв был, но, к счастью, он был достаточно странным – остается лишь благодарить богинь, что вместо Вендиго или Инферно это был какой-то всплеск прорицания, судя по признакам в виде кошмаров, психозов, и уничтоженным инструментам для предсказания. Даже не представляю, какие откровения явились тому бедолаге, что оказался на пике этого прорыва…».

— «Я уверен, что принцессы прикажут отыскать этого несчастного, и, на всякий случай, велел своим подчиненным обращать особенное внимание на случаи психического расстройства и прочие аномальные активности», — похвастался серый кентурион. Увлекшись живописанием своих наблюдений, единороги разве что слюни не пускали, рассказывая о чем-то таком, что видели и чувствовали только они, заставляя остальных пони в покоях страдальчески закатывать глаза. – «Если, конечно, он пережил этот выброс».

— «Ладно, это все очень интересно…», — решив прервать эти сладострастные стоны рогатых естествоиспытателей, уже примеривавших на себя лавры первопроходцев, Графит сурово топнул ногой, прерывая невнятное бормотание рогатых легионеров. – «Но что вы можете сказать про этот дом и какой-то там невидимый порошок?».

— «Аномалия какая-то», — пожал плечами Стоун. Его подручный согласно закивал, на всякий случай еще раз покосившись на хмурого Ликтора. – «Нужно будет провести сравнительные тесты, еще раз, в динамике, замерить напряжение магического поля…».

— «Так, сэры!», — немного успокоившись, вякнула я, вылезая из-под крыла мужа. Севших на своего конька рогатых исследователей невидимого и непознаваемого следовало остановить, пока наш совет не превратился в научный диспут, выглядевший для меня каким-то средневековым религиозным шабашом, обговаривавшим утвержденное количества ангелов, способных уместиться на острие иглы. Обмозговав это сравнение, я выдохнула и уже довольно сердито уставилась на этих лишенных крыльев и тормозов для фантазии пустобрехов, пугающих других и себя. – «Стоять, бояться! Вам что, больше заняться нечем?!».

— «Но, командир…».

— «Так, Стоун, давай подведем итог: с домом, в котором мы разговаривали с моим приятелем, случилась какая-то ненормальность. Вы не знаете, что это было, другие единороги не знают, что это было, и на всякий случай утверждают, что этого не было. Так?».

— «Ну… Я бы не был столь категоричен…».

— «А я – буду. Так вот, если мы не можем разобраться с этой проблемой, то как мы с нею поступим?».

— «Забьем, пока снова не станет донимать!», — радостно бухнул стоящий рядом с нашим начальником медицинской части жеребец, впрочем, тотчас же смутившийся от многообещающего взгляда, который бросил на него Грим Стоун.

— «Сейчас у нас есть гораздо более важное дело, чем какие-то непонятные происшествия, проделки бабаек, или миграции барабашек. И если уж ты, Стоун, не собираешься проводить отпуск согласно приказу, то вот тебе другая мысль – нужно составить медицинскую документацию на каждого нашего легионера».

Стоявшие напротив меня жеребцы тотчас же растеряли свой первопроходческий задор и уныло переглянулись.

— «Легат, это же тысячи пони».

— «Как хорошо, что ты это заметил, дружище!», — нарочито веселым голосом заметила я, раздраженно отмахнувшись хвостом от Графита, издавшего за моей спиной гулкий смешок. – «Значит, нужно побыстрее начать это дело, чтобы успеть закончить до того, как…».

— «До чего же?», — если Стоун и не смирился с данным ему заданием, то ему хватило ума этого не показать. Его подопечный, в отличие от своего начмеда, заметно надулся, явно недовольный тем, что его оторвали от поисков внеземного разума, заговора сионских старцев, сокровищ Аненербе и прочих интересных вещей, которые можно долго и плодотворно выдавать за активную и захватывающую работу.

— «Я хочу оставить Легион с нормально функционирующим командованием», — поняв, что оговорилась и сказала даже больше, чем хотела, я недовольно засопела, глядя на этих рогатых лентяев, готовых делать все, что угодно, лишь бы не работать, и изобретающих для этого самые безумные теории, подтвердить или опровергнуть которые могли только те, у кого тоже имелся этот бесполезный костяной нарост на голове. – «И для этого ему необходима нормально функционирующая канцелярия, которая как раз создается силами других принцепс-кентурионов. Поэтому уж постарайтесь наполнить ее хотя бы к концу лета, пусть даже медицинскими картами тех, кто служил с нами вплоть до последней войны».

— «А…».

— «Это тоже решается, Стоун», — я понятия не имела, что именно хотел возразить мне этот рогатый утилизатор глюкозы, но для верности послала ему еще один грозный взгляд, призывавший его не сильно-то расслабляться в отсутствии отбывающего начальства. – «Можешь привлекать к этому тех, кого признаешь негодным или ограниченно годным к несению службы. Ты же собирался отправиться в поездку по госпиталям? Вот и соберешь нужную информацию из первых копыт! Разве не так?».

— «Да, конечно. Но…».

— «Спасибо, друзья!», — да, я была не самой умной пони, но даже я могла учиться, имея перед глазами такой идеал, как Селестия – пусть даже этот идеал и был вершиной мастерства притворства и смены масок. Да, от моего лицедейства стошнило бы и деревенскую публику, явившуюся поржать над актерами передвижного театра, но я решила изо всех сил играть свою роль, нарочито дружелюбно похлопав крыльями по плечам стоящих напротив меня легионеров. – «Я верю, что вы не подведете всех нас, и вскоре каждый из нас будет уверен, что его не бросят, и не оставят в беде – даже вне боя».

— «Да… Да, наверное, ты права», — сдался Стоун, снимая с носа очки. Убрав их в сумку, он горделиво вздернул голову, орлиным взором окинув покои, буквально на глазах помолодев на несколько лет. – «Давно пора перетряхнуть всю нашу медицинскую часть, и пока большая часть легионеров временно выведена из штата Легиона, самое время начать все заново. И я даже знаю, кто этим всем займется…».

Судя по пригорюнившемуся единорогу, он тоже осознал, кого именно назначит на это важное дело наш начальник медицинской службы, и теперь являл своим видом воплощение вселенской несправедливости и скорби.

— «Будь уверена – мы не подведем!».

— «Я уверена в этом, Стоун. Уверена, как всегда».

— «А все-таки, это могло быть и покушение», — недовольно хлестнув хвостом, заметил Графит. Хлопнув, закрылась за ушедшими единорогами дверь, и мне оставалось лишь понадеяться, что им не придется пробиваться обратно тем же образом, каким они проникли в эти покои. – «Уж слишком много непонятного происходит вокруг».

— «Единороги дали нам объяснение, которого не понял никто, кроме них самих».

— «Уж лучше бы тогда они вообще ничего не объясняли», — вздохнул черный жеребец, кладя подбородок мне на макушку и задумчиво прикусывая одно из ушей. – «Одни проблемы с этими единорогами. Хорошо еще, что большинство обывателей сторонятся боевой магии – иначе нам было бы гораздо, гораздо труднее… Но что бы ни говорили эти двое, я все же уверен, что все, что случилось – явно не спроста».

— «И что же ты предлагаешь?».

Задумавшись, муж неторопливо пожевывал мое ухо, пока я откровенно зверела, прикидывая, куда бы побольнее засветить этому бородатому придурку, надолго отучив обслюнявливать мои лопушки.

— «Нужно сменить маршрут», — наконец решил он, отпуская мое многострадальное ухо и поворачиваясь к карте, расстеленной на столе. Вместе со мной, ведь выбраться из-под его крыла, прижимающего меня к боку мужа, было не так чтобы просто. – «Если кто-то из этих рогатых вельмож научился заметать свои следы, то ему вряд ли будет трудно устроить это еще раз – но уже в поезде. Помнишь, как было тогда, несколько лет назад?».

— «Стараюсь забыть!», — вздрогнув, прошептала я. Это преступление так и осталось безнаказанным, и паровоз, покоившийся на дне озера под Большим Кантерлотским Каскадом, унес с собой все секреты, надежно скрытые в толще ила, под рухнувшими на него фермами и опорами разлетевшегося виадука. – «Но что же тогда нам делать? Что, если доверять нельзя никому?».

— «Не бойся, Скраппи. Если негодяй существует, действовать открыто он не может», — ободряюще фыркнул муж, похлопывая меня крылом по тому месту, где спина меняет свое гордое название, добившись от меня лишь затравленного рычания. – «И вредить тебе он сможет лишь тайно. Значит, нужно минимизировать постороннее влияние на наши перемещения. Что приводит нас к мысли о том, что нужно туда не ехать, а полететь».

— «На дирижабле?», — ухватила я подброшенную супругом идею. В принципе, в этом что-то да было – помимо демонстрации силы и власти Эквестрии, это может послужить еще и достаточно толстым намеком на то, от чьего имени явилась в Грифус та, кого там желали видеть все, без исключения… Но исключительно в жареном или вареном виде.

— «На повозках», — разбил мои розовые мечты Графит. Заинтересовавшись происходящим, Грасс бочком-бочком придвинулась к столику и, нахмурившись, вновь взялась за блокнот. – «Меня не прельщает очередной полет на этих громыхающих, вонючих штуковинах – они слишком сильно зависят от погоды, от топлива и от капризов мудреной техники, которая только и ждет, чтобы выйти из строя. В то время как в воздушных повозках мы будем вольны лететь туда, куда хотим, и зависеть лишь от собственных прихотей. Их легко охранять, легко сопровождать, легко спрятать, а если кто-нибудь решит последовать за нами – мы очень быстро узнаем об этом».

— «Да? И что же произойдет тогда?».

— «Тогда мы попросту остановимся и вежливо спросим их о том, что же именно понадобилось от нас этим господам», — фыркнул у нас за спиной знакомый голос, заставивший меня пулей метнуться под стол, заворачивая за собой зашелестевшие края карты. В отличие от меня, муж быстро и плавно развернулся, будто перетекая из одной позы в другую, и с недобрым оскалом уставился в ехидно ухмылявшуюся морду высокого фестрала, поблескивавшего светящимися глазами.

— «Дорогой, ты уверен, что это крыло надежно перекрыто?», — жалобно проблеяла я из своего убежища, на всякий случай прикрывая голову ворохом свалившихся со стола бумаг. – «Это же не комната, а какой-то проходной двор!».

— «А вы ожидали иного?», — усмехнулся богатый и знаменитый, родившийся с серебряной ложкой во рту, и вовремя подлизавшийся к вернувшейся принцессе. Так я думала о нем в тот момент и с полной уверенностью считала, что никто и ничто на свете не сможет поколебать моего мнения. – «Я ждал того от Раг, но от отпрыска старого рода я мог бы ожидать гораздо большей проницательности».

— «Вы можете ожидать чего угодно, сударь», — неожиданно для меня Графит решил продемонстрировать манеры, присущие скорее единорогу, нежели пегасу, и вместо своей обычной непосредственности и открытости повел себя так, словно находился на приеме среди знатных господ, заставив меня от удивления икнуть под своими бумажками. – «Однако ваше присутствие без приглашения не делает вам чести. Могу я узнать, как вы попали в эти покои?».

— «О, воспользуйтесь собственным воображением, виконт!», — усмехнулся Кайлэн. Без доспеха, в шикарном костюме, он выглядел гораздо старше, хотя я бы не дала ему больше лет сорока. Ответ заставил мужа вздрогнуть, заставив меня вовсю засучить ногами, выбираясь из своего убежища – пусть эта благородная задница и стал доверенным пони Госпожи, обижать супруга я не собиралась позволять никому, сколько бы денег и титулов у него ни находилось в шкатулке.

— «Я лишен наследства и титулов, граф. И вы, я думаю, об этом прекрасно осведомлены», — насупился муж, придерживая крылом мою сопящую тушку, рванувшуюся вперед с вполне определенной целью вступить в копытопашную, минуя стадию переговоров. – «А если быть до конца откровенным, я отказался от них сам, в пользу своего брата. Поэтому можете обращаться ко мне как к мистеру Раг».

— «Как вам будет угодно, мистер Раг», — с выбесившей меня небрежностью откликнулся Кайлэн, бросив мимолетный взгляд на собравшихся в покоях пони, дольше положенного задержав его на Грасс. Сделав книксен, она вновь отступила к кровати. – «А кто же это прятался под столом? Ваша супруга? Как же, как же – наслышан. Что ж, тогда, быть может, вы введете меня в курс ваших планов и дел?».

— «Любопытство в эитих вопросах не доведет вас до добра, граф», — похоже, Графит твердо решил взять на себя роль переговорщика, оставив мне роль звукового сопровождения, издававшего полузадушенные вопли ярости, с трудом прорывавшиеся через растянутую перепонку его крыла, словно большая рука, прикрывшего мою голову – «Тем более, что обсуждать их с посторонними, в свете последних событий, я не намерен».

— «Что ж, значит, вы заблуждаетесь, причем дважды. Во-первых, в том, что обсуждать с посторонними ваши планы опасно – ведь как тогда сообщить своим недоброжелателям потребные вам мысли, если не вложить их лично в головы ваших врагов? А во-вторых…», — раздавшийся где-то впереди шелест бумаги заставил меня умерить децибелы, раздувавшие, словно парус, перепонку стискивающего меня крыла, и прислушаться к происходящему, скрытому от меня теплой, серой кожицей – «…называя меня посторонним. Вот, ознакомьтесь, прошу вас».

Шорох усилился.

— «Печать принцессы, как я вижу. «Сим поручаем Мы посла сестры Нашей, Скраппи Раг, заботам графа Кайлэна Оактаунского, чьи доблесть и умения да послужат делу Нашей сестры, сделав путь вышеименованной кобылки в Грифус и обратно бесхлопотным и незаботным». Я поражен», — стискивавшее мою мордашку крыло наконец опустилось, выпуская на волю меня и мои вопли, с которыми я снова рванулась вперед. – «Скраппи, познакомься – это граф Оактаунский. По повелению Госпожи, он будет сопровождать посольство, предлагая для этого свои услуги».

— «…асть порву! Моргалы выколю!», — издавая воинственные вопли, я бросилась на пронырливого карьериста, но не удержалась, и чебурахнулась прямо перед ним, остановленная здоровенным копытом, опустившимся на мой хвост – «Глаза через нос высос… ой».

— «Какая энергичная кобылка», — я буквально взвыла от злости, услышав небрежный голос фестрала, раздавшийся над моей головой. Обойдя меня сбоку, он остановился, и склонив голову несколько набок, внимательно разглядывал меня с высоты своего роста, словно потешную, хотя и немного опасную зверушку. – «Учитывая клокочущую в ней энергию, мне решительно непонятно, почему посольство еще не находится на половине пути к Пизе, а до этих самых пор существует лишь на бумаге».

— «Она делает это впервые, и как всегда, решила заняться решительно всем, и сама», — я почувствовала, как мою рычащую и плюющуюся тушку поднимают за шкирку с ковра, и прижимают к мохнатой груди. Крыло мужа прошлось по моей спине, заставляя расслабиться напряженные мышцы, а злобный рык – растаять во рту, к которому прижались горячие губы. Подержав, словно елочную игрушку, муж наконец поставил меня обратно, и негромко рассмеявшись, потрепал крылом по голове, не отказав себе в удовольствии полюбоваться моей прибалделой мордочкой.

— «Хорошо. Я вижу, что аварийный клапан у этого шустрого механизма найден, и теперь обсуждение плана поездки пройдет в гораздо более плодотворном ключе», — витиевато высказался Кайлэн, насмешливо царапнув взглядом Графита, предупреждающе прикрывшим мою спину теплым крылом. – «Похоже, что вы уже додумались до концепции каравана? Отлично, отлично. Осталось определиться с направлением».

— «А что, у нас есть большой выбор?», — несмотря на подергивающиеся задние ноги, начинавшие мелко дрожать каждый раз, когда крыло мужа проходилось по моему позвоночнику, боевой настрой никак не желал меня отпускать, как и непонятная, но очень цепкая антипатия, которую я испытывала к этому придворному щеголю, совершенно забыв про слова матери, охарактеризовавшей его достаточно высоко. Впрочем, вскоре мой задор поутих, и сообразив, что жеребцы перестали обращать на меня какое-либо внимание, я раздраженно засопела, и наконец, подлезла мужу под бочок, вклинившись между усмехнувшимися негодяями, вместе с ними рассматривая нарисованную на карте страну. Разговор шел о каких-то совершенно неинтересных, с моей точки зрения, и абсолютно излишних вещах, вроде количества воздушных фургонов, необходимого минимума стражников и сопровождающих нас пони вроде гувернеров, горничных и секретарей. Чуть приободрившись, я выслушала прения сторон по поводу силы и направления воздушных течений в это время года, а также загруженности воздушных путей, решив внести свою лепту в разговор во время размышлений над ключевыми точками нашего маршрута.

— «Значит, летим через Пизу?».

— «Безусловно. А знаете, почему?».

— «Просветите нас, граф».

— «Потому что это самый оживленный маршрут, с большим количеством путешественников, как по земле, так и по воздуху. Но главное, что именно в Пизе можно заручиться поддержкой хороших наемников».

— «Наемники?», — в голосе Графита появилось недоумение, граничащее с презрением – «Это отребье всех народов? Зачем они нам?».

— «Никогда не знаешь, когда могут понадобиться ловкие типы, способные провернуть нужное хозяину дело», — хмыкнул Кайлэн, задумчиво проводя по извилистому Северному тракту пером, зажатым под сгибом крыла. Несмотря на высокое происхождение, он оказался подозрительно осведомленным в таких делах, о которых рафинированные жители центральной Эквестрии не имели ни малейшего представления — «Или прикрыть его своим телом, если они выносливы и сильны».

— «Значит, через Пизу? И кто там сейчас правит?».

— «Виконт де Клюни. А точнее, уже маркиз де Клюни де ла Пиза-Друнгхар», — как и во всем, что касалось высшего света этой части мира, высокорожденный фестрал оказался информирован лучше кого бы то ни было, и притулившаяся на краешке стола Грасс лишь восхищенно покачивала головой, без перерыва записывая что-то в свой блокнот. – «Неплохой, признаться, взлет. Эта война принесла немало бед, но многих она буквально озолотила».

— «Ох ты ж…».

— «Что-то случилось?».

— «Да я тут вспомнила…» — неловко потерев шею, призналась я, старательно отводя глаза от зеленой земнопони, боясь увидеть у нее на морде все ее мысли по поводу меня – «У меня где-то завалялся его сервиз… Или два…».

— «Всего лишь сервиз?», — сахарным голосом произнесла Грасс, заставив мой хвост нервно влипнуть в задницу. – «Помнится, в газетах с необычайным смаком обсуждали слухи, окружающие те фургоны с сокровищами, которые вернулись в Эквестрию с Легионом. Даже дворцовая стража себе колени кусала от зависти – ты случайно не знаешь, почему?».

— «Нуууу…», — я застенчиво потупилась, пытаясь провертеть копытом дырочку в твердом столе. Кажется, тот фурштадт, который мы отжали у слуг бывшего наместника короля прямо на выходе из его охотничьего замка, насчитывал не менее пяти повозок, но я затруднялась сказать, что точно было в остальных – «Там еще была мебель… И картины… И украшения… Кажется, еще фамильная оружейная… Казна… Ну, и собаки. Пять штук».

— «Собаки?!».

— «Собак я отпустила», — тотчас же уверила я окружавших меня пони. Кажется, они все равно поняли меня как-то превратно, и посматривали с каким-то непонятным выражением на мордах. – «Зачем мне в этих лесах собаки, правда? И я их того… Ну… Припу… Отпустила. Вот».

Нервно улыбнувшись дрожащими губами, волевым усилием я заставила себя выбросить из головы поджаристый стейк, который склевала на пару с весело ухающим Кабанидзе.

— «Ну, ты даешь!», – Восхитился муж, с недоверчивым весельем глядя на меня с высоты своего роста. Выражение на морде Кайлэна было трудно понять, но кажется, теперь он заинтересовался всерьез, заставив мой хвост нервно задергаться. Если этот жеребец прислан сюда, чтобы собрать обо мне как можно больше сведений для принцесс, по возвращению меня ждал отнюдь не пост секретаря при Лунном дворе, а в лучшем случае, комфортабельная камера для особо опасных и буйных заключенных. – «Может, у тебя еще что-нибудь из его запасов припрятано в казармах, а мы и не знаем? Кажется, одним из пунктов плана были подарки, и поэтому, дорогая, постарайся, чтобы этот достойный грифон ни один из них не узнал. Хорошо?».

— «М-может, он настолько богатый, что не заметит?», — робко предположила я. Сознание лихорадочно метнулось к подвалу Второго корпуса, камеры которого были под завязку забиты тем, что я совершенно не собиралась показывать ни Генштабу с его проверками и комиссиями, ни тем более репортерам. Там оно зарылось в груды интереснейших вещей, пытаясь вспомнить, что из них могло находиться в том фурштадте – но легче было вычленить одну-единственную из тысяч рыб, что пляшут мерцающим хороводом в пронизанной солнечными лучами океанской воде кораллового атолла.

— «Все фамильные вещи, отличающиеся ценностью или просто памятные владельцам, в хороших семействах помечаются личными монограммами или клеймом», — легко и непринужденно растоптал мои робкие надежды Кайлэн. Кажется, его слова заронили какую-то жуткую для меня мысль в голову Грасс, тотчас же сделавшую пометку в своем блокноте, и судя по хрусту ее карандаша, дважды подчеркнувшего написанное, мне предстояло превратить казармы Легиона в настоящую крепость, причем как можно быстрее. – «Вручение подобного «подарка» можно расценивать по-разному… Но обычно, это неприкрытое оскорбление, и приглашение к открытой войне. Не самое удачное начало для заведения новых знакомств, особенно, с могущественными правителями целого города, которому пророчат большое будущее – если, конечно, его нынешний правитель сумеет удержаться на этом месте».

— «Так значит этот виконт, гостеприимством которого мы случайно воспользовались, стал важной шишкой?», — промямлила я, старательно отводя глаза от приемной сестры, гипнотизировавшей меня с другой стороны столика взглядом оголодавшего удава. – «Тогда ему уж наверняка не нужны жалкие подарки от бедной и запуганной всеми пегаски».

— «Он теперь правитель свободного города под протекторатом Эквестии и Грифуса, как это было когда-то», — хмыкнул Графит, явно не разделяющий мою робкую надежду по поводу дружелюбия нового властителя города на границе двух королевств. – «Хотя стал он им лишь потому, что сумел понять, в чем состоит его выгода. Принцесса явилась в Пизу лично, с почетным эскортом из десяти хранителей тела. Она попала к нему на прием, как простой проситель… И уже через час он был готов целовать ей копыта — что, кажется, он и делал все последние пятьдесят минут их разговора».

— «Ого!».

— «Ты просто не до конца понимаешь реалий нашего мира, моя дорогая, несмотря на твое звание ученицы одной из повелительниц. Когда в игру вступают принцессы – ставки растут до небес. Но если они изволят посетить тебя лично… Тогда лучше грохнуться на пол, и смиренно выполнить все, что от тебя потребуют. Иначе…».

— «И что же будет иначе?», — иронично приподнял бровь Кайлэн. Казалось, он был готов отпустить какую-нибудь остроту, но заметив непонимающие взгляды собравшихся в комнате пони, лишь закатил глаза, изобразив из себя непонятого гения.

— «Вы и вправду хотели бы узнать это, граф?», — отбросив придворную куртуазность, напрямик поинтересовался у него Графит.

— «Увольте, воздержусь». — решив, по-видимому, обратить все в шутку, широко и открыто заулыбался фестрал. В отличие от остальных воинов Госпожи, его зубы не были частоколом устрашающе острых игл, и даже клыки лишь слегка выделялись из общего ряда, чтобы соответствовать принятым в высшем обществе канонам красоты. – «Зато этому новоявленному маркизу придется лавировать между двух огней, и сыграть свою партию очень ловко, не навлекая на себя гнев ни Грифуса, ни Эквестрии. Принцесса предложила Пизе статус вольного города, а его местоположение – между Грифусом и Эквестрией – является просто золотым рудником и бриллиантовым прииском разом. Думаю, на его месте никто не раздумывал бы ни единой секунды, если бы ему предложили такую возможность. Ни Эквестрия, ни Грифус не имеют права размещать в нем войска, а нейтралитет города поддерживается «сердечным согласием» двух государств, над формулировкой и пунктами которого так бьется то ничтожество, что буквально протолкнула на это ответственное задание Палата Общин. Поэтому теплого приема ожидать уж точно не стоит, как не стоит и надеяться избежать взглядов тех, кто был обездолен войной. Поэтому следует задуматься, а нужно ли отправляться налегке?».

— «Я подумал над этим. Нам хватит и десятка из доверенных легионеров Скраппс», — бросив быстрый взгляд на Грасс, решившую именно в этот момент открыть рот для того, чтобы задать очень много животрепещущих и крайне смущающих меня вопросов, он лишь пожал плечами в ответ на вырвавшееся у меня удивленное восклицание, и снова повернулся к Кайлэну. Смотревший на эту пантомиму фестрал молчал, напоминая принявшую облик пони Джоконду. – «Как вам должно быть известно, граф, моя жена имеет определенное влияние на недавно созданное военное подразделение, поэтому, как я надеюсь, она сможет отобрать среди них десяток желающих нас сопровождать».

— «У меня есть сотня бездельников, которые мне все уши прожужжали о том, что они будут элитой Легиона, и для полного счастья им не хватает какого-нибудь боя или чудовища, да покрупнее», — бледно хмыкнула я. Муж коснулся одного из самых больных вопросов, решение которого я откладывала на самый последний момент – что бы там ни думали окружающие, «добровольцев» я намеревалась выбрать сама, не спрашивая ни одного из них, хотят они отправиться со мною на верную смерть, или нет. Само создание этой сотни, сама претензия на элитарность накладывала на них и ответственность, не свойственную остальным, поэтому я не собиралась даже допускать мысли о том, что кто-то решит вдруг отказаться – таких я намеревалась закатать в дерьмо, фигурально и натурально, сделав из них пример для остальных, кто возжелает красивых, чистых туник, освобождения от повседневной рутины, и удвоенного жалования. – «Предлагаю взять хоть всех, добавив к ним тех, кто так славно погулял во время увольнительных, заставив своих кентурионов и принцепсов разыскивать себя по судам и околоткам. Тогда мы сможем чувствовать себя совершенно спокойно».

— «Большой отряд? Исключено!», — твердо заявил муж, сделав мне знак прикрыть свой рот, и не орать, кивком головы заставив посмотреть на подушку, где уже сладко сопели наигравшиеся, и заскучавшие дети, укрытые вуалью мягкого предзакатного света. Окна покоев выходили в сад, и густые ветви сирени наполнили наше убежище загадочным полумраком, который лишь подчеркнули свечи, зажженные зеленой кобылой. – «Если ты отправишься туда с целой сотней бойцов, грифоны всерьез начнут голосить, что ты опять намереваешься отобрать у них Грифус, снова сделав что-нибудь нехорошее с их королем».

— «А что случилось со старым?», — от этого невинного вопроса сводной сестры я почувствовала себя очень и очень неуютно.

— «Не важно. Скраппи считает, что он заслужил свою судьбу», —  дернул щекою Графит, не допускающим разнотолков жестом отправив Грасс в сторону постели с уснувшими детьми. Та лишь насмешливо фыркнула, явно не собираясь уходить от стола, где, оказывается, можно узнать про своих родственников такие интересные вещи. – «Но подумай вот о чем: что, если поддержку тебе окажут северяне? Тогда принцесс не смогут ни в чем обвинить – в конце концов, грифоны заявляют о том, что Заброшенный лес, до самых Белых Холмов, принадлежит Грифусу. А значит, формально, это их подданные. Вот пусть с ними и разбираются, если что».

— «Но все знают, кто на самом деле их поддерживает», — мягко осадил его Кайлэн. Во взгляде фестрала, брошенном на распушившегося от гордости Графита, впервые мелькнуло что-то вроде зачатков приязни. – «И это могут вменить нам в вину».

— «Пусть попытаются. Приличия будут соблюдены. Эквестрия выразит озабоченность происходящим на ее границах, и это будет оправданием присутствия там Легиона».

— «В нашу задачу не входит провоцирование новых конфликтов, или решение о размещении войск», — вернул с небес на землю мужа голос нового фаворита Принцессы Ночи. Несмотря на насмешку, буквально пропитывавшую каждую вежливую фразу фестрала, я решила прислушаться к его словам, отвечающим моему настороженному настроению. Странное дело, я никогда так не боялась сделать что-то неправильно, но теперь даже невинный, казалось бы, поступок и шаг вполне могли для меня стать последними, приведя все к чему-то ужасному. Казалось, любой мой вздох мог спровоцировать гигантский, гибельный водоворот, в который неизменно попали бы тысячи, сотни, десятки тысяч невинных существ, и я ощутила, что дрожу – не от холода, но от ужаса, не осознавая, что вот уже несколько долгих минут присутствовавшие в комнате пони внимательно разглядывают мою фигурку, слепо уставившуюся на нарисованную на карте страну.

— «Это чувство, что тебя так напугало, называется «груз ответственности», непоседливое дитя», — то ли шутя, то ли всерьез, объяснил мои чувства Кайлэн, когда я, под нажимом мужа и сводной сестры, была вынуждена рассказать о снедавших меня тревогах. – «Не ярость боя или холодное отупение – дипломатам нужна храбрость иного толка, и тебе придется самой пройти весь этот путь, раз уж принцессы выбрали тебя для этого поручения. А мы постараемся сделать так, чтобы все чувствовали себя в безопасности. Не так ли, виконт?».

— «Я всегда буду беспокоиться за ее безопасность», — негромко ответил Графит, опустив на этот раз имя и титул своего собеседника, и ласково подталкивая меня крылом в сторону кровати, где как раз захныкали просыпающиеся дети. Задремав, они пропустили весь разговор, и теперь капризничали, не желая укладываться спать, но стоило материнскому боку оказаться на одеяле, как малыши тотчас же оказались у меня под крылом, сонными голосами требуя вечернюю сказку. – «И пожалуйста, зовите меня просто мистером Раг».

— «Принести вам какую-нибудь книжку?», — негромко поинтересовалась у меня Грасс, помогая устроить жеребят под одеялом. Лежать вот так вот, на спине, вытянув почему-то мешающиеся задние ноги, было уже непривычно, но я мужественно стерпела все неудобства, прижимая детей полураскрытыми крыльями к своим бокам. Темнело, и жеребцы, легко подняв крыльями стол, унесли его в дальний угол покоев, где продолжили обсуждение предстоящего путешествия. – «Или, может, самой им что-нибудь рассказать?».

— «Спасибо, Триз. Думаю, они и сами заснут», — улыбнулась я, назвав зеленую земнопони прозвищем, данным когда-то ей Древним. Притихнув, дети вместе со мной глядели на две большие черные тени, отбрасываемые на стены фигурами жеребцов, прислушиваясь к их негромкому разговору, и сонные их глазенки понемногу закрывались, убаюканные звуками ночи, опускавшейся на замок божественных сестер. – «Отправляйся спать и ты. Или присоединяйся к нам – вон, кровать какая большая. Даже не представляю, зачем их делают такими огромными…».

— «Надо же», — усмехнулась чему-то та. Присев рядом с постелью, она оглядела жеребят, и мельком взглянув на меня, повернулась в сторону двух темных фигур. – «Ты при дворе немногим меньше меня, но все никак не научишься вести себя как придворная дама, иначе в первую же очередь потребовала бы удалить всех из комнаты, забрать детей, и задернуть полог балдахина».

— «Наверное, это потому, что я не придворная, и не дама», — не придав значения этому уколу, я продолжала внимательно разглядывать нашего гостя. В отличие от тех, кто вышел из мрачных стен Обители Кошмаров, он казался мне чуждым и непонятным – осколком иного мира, по ошибке попавшем в чуждую ему среду. Чего на самом деле хотела добиться Принцесса Ночи, столь демонстративно выставляя его напоказ? Общение с сестрой не могло не отразиться на Луне, и я чувствовала, что за всем этим скрыта какая-то тайна, поэтому не выдержала, и кивком головы указала на него сидевшей у кровати кобыле. – «Грасс, следи за ним. Никаких контактов с детьми без моего ведома. Никаких поручений без моего ведома. И если заподозришь его хоть в чем-нибудь…».

— «Не доверяешь этому графу?», — хмыкнула зеленая земнопони. Несколько громче, признаюсь, чем мне бы хотелось.

— «Я беспокоюсь за вас», — на этот раз я отвлеклась от темных фигур, из-за стоящих на столе свечей, казавшихся образами, вырезанными на плотной бумаге, и пристально взглянула на Грасс, прижимая к себе задремавших детей, тихонько посапывавших в пуховых колыбелях под материнскими крыльями. – «Я не доверяю этому пони, поэтому я всегда буду беспокоиться за тебя, за детей – и за Графита. И я сдохну, но до последнего своего вздоха я буду защищать вас от кого бы то ни было – даже от самой себя».

* * *

Последний день перед отъездом проходил довольно хлопотно. Взяв в свои копыта обустройство нашего поезда[12], Графит и Кайлэн выставили меня вон, потребовав, чтобы им не мешали разными умными кобыльими советами, и отправили отбирать сопровождающих и возничих, способных тянуть воздушные фургоны не только по воздуху, но, если придется, и по земле. Возмущенная столь неприкрытым жеребцовым шовинизмом, я еще долго скреблась под закрытыми дверями, но ни угрозы, ни хныканье, ни даже злобное сопение в замочную скважину успеха мне не принесли, поэтому в казармы я явилась накрученная и злая, налитыми кровью глазами разыскивая тех, кто не успел вовремя убраться с моего пути, срочно найдя себе какое-нибудь неотложное дело.

— «Тааааак… Вот они, красавцы», — прошипела я, неторопливо кружа рядом с тройкой контуберний, выстроившихся на плацу. Стоявшие в ней пони выглядели так, словно каждого из них основательно вываляли в грязи и объедках, попинав, для верности, еще и ногами. Рваные туники отсвечивали огромными дырами, в то время как морды жеребцов и кобыл несли на себе явные признаки соприкосновения с тупыми и увесистыми предметами. – «Ну что? Доигрались, птенчики мои?».

Строй подавленно молчал, старательно пялясь в землю или на Кабанидзе, гордо вышагивавшего у меня по спине, и периодически выглядывавшего у меня между ушей, чтобы бросить очередной плотоядный взгляд на провинившихся. Птиц, как оказалось, страх как любил, когда я кого-нибудь разносила или пропесочивала… По крайней мере, пока это не касалось его самого.

— «Я предупреждала? Предупреждала. Говорила? Говорила. Но нет, на мои слова можно положить свой поганый хвост!», — остановившись, я пристально уставилась на Кавити, безуспешно пытавшуюся удержать приставленным к морде крылом запах могучего перегара. — «Что я говорила про драки с причинением ущерба здоровью гражданских?!».

— «Фто невьзя ифпользовать орувие. Поэтому я и не ифпользовала», — пробубнила разбитыми губами безумная шаловливка. В принципе, я ей верила – этой бретерше не доставило бы особенного труда подколоть любого своей любимой эспадой, которой она действовала настолько виртуозно, что не один гвардейский жеребец и кобыла носили на своем теле отметины от ее длинного, зауженного клинка. – «Про фтулья ты ничево не говорила, Легат».

— «И только поэтому ты еще стоишь тут, кентурион, а не звенишь цепями где-нибудь на севере, в соляной шахте или на лесоповале!», — прорычала я, возобновляя неспешное путешествие вокруг провинившихся, словно акула, высматривающая самый аппетитный кусок. Стоявшие неподалеку легионеры из дежурной кентурии негромко посмеивались, втихаря заключая пари на то, каким анальным карам на этот раз я подвергну провинившихся. – «В общем, так – я вижу, что мои слова и предупреждения на вас не действуют. Аааатлична. Тогда… Пегасы — полная выкладка! Завтра, в семь утра, ждать тут, сияя, как новенькие монетки! И если в отражении на чьем-либо тораксе я не смогу увидеть самую маленькую дырочку самого дальнего своего зуба – лучше вешайтесь сами! Вас тут десятка, как я погляжу – значит, Кавити будет за главную в этой сдвоенной контубернии, поэтому за каждый проступок я буду иметь сразу двоих! Все понятно?».

— «Да, мэм!». — не слишком стройно, вразнобой, пробубнили крылатые, явно приободрившись от того, что наказание откладывается на неопределенный срок. Увидев мой доброжелательный взгляд, прямо намекающий на то, что я могла еще и передумать, они тут же поправились, и второй вопль был гораздо громче и дружнее. – «Так точно, мэм!».

— «А что касается вас, красавцы вы мои ненаглядные…», — земнопони и невесть как затесавшийся между ними единорог явно были не в восторге от столь явной сегрегации по крыльевому признаку, но им, по крайней мере, хватило ума не высовываться, и не привлекать к себе внимания больше, чем бодро порысившие в душевые крылатые легионеры. – «Я смотрю, разгребание канализации под душевыми идет не слишком бодро, а? Ничего, сегодня настал великий день, ведь прямо сегодня, прямо сейчас, вы сможете отдать свой долг родине, усилив наши подземные войска вонючего реагирования, в единодушном порыве окунувшись в самую, мать ее, гущу событий!».

Строй застонал.

— «Вот-вот! Когда дерьмецо-то таскаешь, оно и думается лучше над тем, что командир говорит. Знаю лично!», — злобно ощерилась я, оглядываясь на небольшую пристройку Второго корпуса, откуда выбегали последние вымывшиеся, зажимая любой свободной конечностью нос. Вскоре, оттуда же показались и первые провинившиеся, тащившие немаленьких размеров ведра, полные какой-то вязкой субстанции явно биологического происхождения. Пошатываясь и щуря слезящиеся от вони глаза, они доходили до здоровенной бочки на колесах, куда опорожняли свою ношу, и глотнув немного воздуха, возвращались обратно, – «А начальником вам я поставлю… Вот его!».

Строй снова, с надрывом, застонал, узрев своего нового «кентуриона», испустившего негодующий писк, когда я сковырнула его со своей спины, сажая на голову ближайшему легионеру.

— «Мэм, а как мы с ним разговаривать-то будем?».

— «Разговаривать?! РАЗГОВАРИВАТЬ?!!», — заорала я на не вовремя высунувшегося единорога, своим воплем заставив вспорхнуть с крыши стайку голубей, дружно опорожнивших кишечники на идущих по соседней улице пони. – «О чем ты там с ним собрался разговаривать, носорог бородавчатый?! Легион тебе что, сенат, или Палата Общин? Легион – это не умное слово, а очень быстрое дело, поэтому, тушканы парнокопытные, вы будете пахать от заката и до рассвета, пока я не вернусь, и не проверю, как глубоко вы выкопали эту сраную яму!».

— «И как глубоко прикажете копать, мэм?».

— «А чтобы я смогла зайти туда, заголиться, присесть, посрать, обратно одеться, и только выходя из сортира, услышать далекое-предалекое «плюх»! Вот так вот и копать!».

Третий стон вышел гораздо дружнее, громче, и надрывнее.

— «Нечего плакать, как новички! Если кто-то падет в схватке с дерьмодемоном или унитазными монстрами, то знайте – Эквестрия вас не забудет!», — гнусно ухмыляясь, я указала подобранным где-то витисом в сторону душевых, приглашая похмельные морды присоединяться к работе, не ожидая персонального приглашения в виде ударов палкой по заднице и голове. – «Обещаю, вы еще возблагодарите богинь за то, что вас не коснулось то, что я приготовила для этих крылатых глупцов. Вперед, воины! Родина нуждается в вас!».

Разобравшись с самым неотложным, я успела пробежаться по казармам, заскочив по дороге к новой сотне, временно занявшей одну из пустующих башен. Тут все было спокойно и чинно – распяленные на стенах кольчуги и сегменты брони, болтающееся на крюках оружие и накопытники соседствовали с гамаками, развешанными на каждой стене и даже на винтовой лестнице, ведущей в большую и светлую комнату на вершине башни, где обнаружился Рэйн. Закусив сухую травинку, он сосредоточенно водил пером по бумаге, то и дело справляясь с какими-то списками, составляя, как выяснилось, расписание для своих подчиненных.

— «Раг, нам стоит подумать о расширении», — огорошил меня он, заставив удивленно вскинуть брови. Заметив, что я набираю в грудь воздух чтобы высказать ему все, что думаю по этому поводу, он спешно замахал крыльями копытами. – «Погоди, погоди! Я имею в виду, что помимо той сотни, которая будет подчинена непосредственно тебе…».

— «Ты хотел сказать: «Непосредственно Легату», ведь так? Или ты решил, что я состарюсь и сдохну тут с вами, на этом посту?».

— «Ну хорошо, Легату. Но тогда это вдвойне имеет смысл!», — упрямо набычился розовый пегас, потрясая у меня перед носом плодом своих трудов. – «Помимо сотни бойцов и охраны, нам нужно приставить хотя бы пару хранителей тела к высшему командному составу, как ты и говорила. Желательно единорогов, или земнопони. Поэтому я хочу попросить у тебя еще как минимум двадцать легионеров, а в идеале – все пятьдесят, для нормальной ротации и закрытия дыр в случае ранений, болезней, и прочих неприятностей».

— «Уж не в эту ли полукентурию ты собрался засунуть свою новую знакомую?», — прищурилась я, вспомнив вчерашние пляски на песочной арене. – «Хреново работаешь, Рэйни – этим прикрытием даже меня не обмануть, а не то что нашего фрументария. Кто она?».

— «Да какая-то пони в бегах».

— «В бегах?», — удивилась я столь честному ответу. Рэйн только плечами пожал, убеждая меня в том, что скрывать ему, в общем-то, нечего, поскольку его напрямую это почти не касалось. – «Как интересно…».

— «Она не хочет рассказывать о своем прошлом, и кажется, даже бежит от него. Твердая, решительная, не боится применять силу, хотя и почти не умеет этого делать – она мне чем-то напомнила тебя в те времена, когда начиналась вся эта заваруха с Легионом, поэтому я решил дать ей шанс. И раз уж нашему доброму доктору она не приглянулась, я решил посмотреть, не смогу ли я помочь ей раскрыть себя».

— «Думаешь, получится?».

— «Если она будет стараться, то уже через полгода-год ты получишь себе заместителя», — предельно откровенно, и очень серьезно высказался жеребец, тряхнув непокорной, кудрявой гривой, заставив меня удивленно поднять брови. – «Если нет, то Легион получит мощного копытопашника-единорога. Никогда еще такого не видел, признаться, но тем интереснее будет, что из этого выйдет».

— «Ладно, тогда попробуй», — хмыкнула я, снова почувствовав себя крайне неуютно от мыслей, которые разбудили слова моего давнего товарища. Кто знает, откуда взялась эта длинноногая незнакомка, и как извилист был ее путь, вполне возможно, однажды, завернувший невзначай в высокие и строгие коридоры кантерлотского замка. – «Вот только пусть под ноги мне не попадается – затопчу. Ну а пока ты так вдумчиво и сосредоточенно готовишь мне замену…».

— «Раг!».

— «…отбери мне десяток хороших копытопашных бойцов из тех, что будут готовы пойти до конца».

— «Думаешь, все будет настолько плохо?».

— «Принцесса Ночи пожертвовала мне своего нового риттера, графа чего-то там – я не запомнила. Как думаешь, насколько все будет плохо?».

— «Тогда я отправлюсь с тобой лично», — задумавшись, наконец тряхнул кудрями жеребец. Увидев, что я собралась возражать, он неожиданно резко вскинул переднюю ногу, прерывая еще не высказанные мною доводы. – «Не протестуй, Легат. Раз уж ты обещала мне доверять, то не мешай мне выполнять свой долг. Мы с тобой прошли и Обитель, и Север, и Грифус – чье плечо ты считаешь надежнее моего?».

— «Это может быть дорогой в один конец. По крайней мере, для нас».

— «Тогда мне придется подготовиться, чтобы успеть до завтрашнего вылета, верно?», — вновь поднимая перо, бесшабашно ухмыльнулся розовый пегас, придирчивым взглядом пройдясь по развешенным на стенах комплектам брони, – «Не переживай, командир. Делай свое дело – а уж наша сотня не подведет. И если выпадет такая возможность, то ты увидишь, как умеют сражаться лучшие из лучших!».

Остаток дня пошел хлопотно и достаточно бестолково. Я снова носилась ужаленной мухой по этажам, побывала на долгом, унылом, и оттого довольно продуктивном заседании, состоявшемся в большом зале Первого корпуса казарм, где с интересом ловила косые взгляды подчиненных, нацеленные на фрументария, восстановленного в должности и правах. Сидевший с непроницаемой мордой Фрут Желли лишь многозначительно склонил голову в ответ на переадресованный ему вопрос о документах, таинственно исчезнувших из комнаты на третьем этаже, прямо перед приходом комиссии, заставив присутствующих на собрании офицеров переглянуться. Как я и обещала, никакого заступничества перед остальными с моей стороны ожидать ему не приходилось, но я сделала все возможное, чтобы наши многозначительные переглядывания и подаваемые друг другу знаки заметили остальные, наведя, таким образом, прочих на мысль о том, что фиолетовый единорог не так уж и прост, и наша демонстративная ссора с не менее демонстративной отставкой могла, на самом деле, быть частью какого-то хитрого плана, в который я посчитала излишним посвящать остальных.

— «Архив Легиона будет возвращен в кабинет Легата к завтрашнему утру. Запах выветрится не скоро, но это придется потерпеть», — теперь уже усмехнулись мы оба, глядя на прищурившихся единорогов и обалдевшую Лауд Стомп. Кажется, нам все же удалось направить их мысли в нужное русло, и мне оставалось лишь надеяться, что никто не возьмется шуровать длинной палкой в тех бочках с дерьмом, что вот уже несколько дней сновали из расположения Легиона к ближайшим канализационным коллекторам. С другой стороны, разным шпионящим за ближними мордам будет о чем подумать, копаясь в этом навозе, поэтому я решила позволить вещам идти своим чередом – в конце концов, все мои недруги, похоже, собрались в одном месте, и в случае следующей провокации с их стороны, достаточно будет вдумчиво обнюхать каждого встречного в новеньком здании генерального штаба, чтобы понять, кто же именно затеял очередную игру против меня и моих подопечных. Пока же я просто кивала, выслушивая соображения, излагаемые Блю Дэйзом, и лишь иногда пыталась подложить язык, предлагая различные улучшения, выглядевшие, впрочем, как рюшечки и виньетки на танке. Мою идею создать что-то вроде диспетчерской для пегасов зарубили на корню – даже нелетучие пони пришли в недоумение от мысли, что кто-то может приказывать пегасам, когда и куда им лететь. А вот идея разделения ответственности прошла на ура.

— «Мне кажется, нам нужен дежурный офицер в каждой части, помимо принцепс-кентуриона», — высказалась я. Прошедшая война обнажила все слабости нашей командной вертикали, и для того, чтобы в этом убедиться, достаточно было просто выглянуть в окно. Кантерлотские казармы считались вотчиной Легата, и без моего указующего чиха тут вообще ничто не росло – даже Черри лишь управляла этим местом, не пытаясь привнести ничего нового или попросту своего, и с этим нужно было бороться, ликвидируя наплевательское отношение на корню. — «Например, можно организовать штаб дежурной, или, например, как тут, кантерлотской когорты».

— «Это вызовет великолепную неразбериху», — высказалась Стомп, обводя взглядом переговаривающихся офицеров. – «Ведь тогда принцепс-кентурионы поступают под командование простому кентуриону, пусть даже и дежурной когорты».

— «Хмммм. А ты права…».

— «Быть может, заступающего на пост дежурного временно повышать в звании?», — предложил со своего места Блю Дэйз. – «Например, до принцепса, или как-нибудь еще его обозвать».

— «Ага. Недопринцепсом. Или просто принцем, чего уж мелочиться!», — ржанула я, разрядив задумчивую обстановку в зале. – «Сэры, я вижу, что идей у вас много, но вы почему-то стесняетесь высказывать их напрямую, предпочитая прощупывать перед этим мое мнение. Это лестно, не спорю, но думаю, что каждый из вас уже достаточно вырос для того, чтобы самостоятельно делать то, что считает нужным. Поэтому у вас есть время на то, чтобы создать и испытать в деле все то, что нам понадобиться для эффективного управления подразделением. Никто не ожидал, что оно разрастется до таких размеров, но если таково желание принцесс и нашего полководца, то мы должны постараться, и сделать все в точности сообразно их желаниям».

— «Для этого придется перестроить весь третий этаж», — неуверенно вякнул Дэйз, поглядывая на набычившихся при этих словах старожилов Легиона. Пока, кроме моего кабинета, там был лишь пост №1, да многочисленные комнатки-пеналы, которые дежурные офицеры использовали для того, чтобы бросить усталые кости на упиравшиеся в стены комнаты койки. Периодически мы использовали то одну, то другую комнатушку под архив или склад, примыкающий к моему кабинету, но в целом, этаж казался полузаброшенным – у меня банально не хватало фантазии для того, чтобы использовать его для чего-то рационального, а у остальных не было времени или сил. – «Но тогда придется перенести спальные места куда-нибудь еще. А в целом, дежурной смене сон не положен вовсе».

— «Штабнюк!», — буркнул кто-то с другого конца стола.

— «У нас на территории казарм есть несколько башен. Вот их и используем для постоя тех, кто захочет остаться здесь во время увольнительной. Третий этаж расчищаем, исключая мой кабинет, и превращаем в канцелярию. К кабинету нужно пристроить еще одну комнату такого же размера. Остальное – на ваш выбор. С предложениями обращайтесь к нашему Трибуну – с недавних пор она еще и исполняет обязанности нашего временно отсутствующего Префекта Лагеря, поэтому все деньги пойдут через нее».

— «Когда вы вернетесь, мэм, то не узнаете этого места», — окинув остальных строгим взглядом, пообещала мне Стомп, отдельно остановившись глазами на Нэттл, буквально извертевшейся за время этого совещания. – «Я обязательно найду тех, кому нечем заняться, и найду им полезное применение».

— «Тогда буду с нетерпением ждать новоселья», — горько пошутила я, глядя в окно. Кружившие на плацу тела в белых туниках Четвертой проплывали мимо словно кучерявые облачка, и я все яснее ощущала, что вижу их, может быть, в последний раз, и оттого старалась запечатлеть в своей памяти все, на что падал мой взгляд. – «И в любом случае, я уверена, что это пойдет на пользу легиону. Даже если что-то не получится сразу, знайте – я всегда буду верить в вас, братья и сестры по оружию».

Постаравшись выдавить из себя ободряющую улыбку, я жестом призвала всех продолжать, и бросив строгий взгляд на Нэттл, быстро вышла из зала.

* * *

Вечер в Кантерлоте – это смолкнувший грохот колес многочисленных повозок. Это шелест колес экипажей, негромко катившихся по ровным плитам мостовых. Это яркий свет, бьющий из тысяч окон. Это стук копыт сотен пони, спешащих домой, или отправлявшихся перекусить, повеселиться, и провести свой досуг в театрах и на приемах. Самые разные салоны открывали свои двери с наступлением темноты, предоставляя своим посетителям возможность приятно провести время в хорошей компании, узнавая и создавая последние новости, которые выйдут на улицы к завтрашнему утру. Это вечерняя перекличка и смена патрулей. Это вечернее построение. Это…

Это громкий звук рожка, призывавший дежурного офицера немедленно прибыть к воротам.

— «Это скотство что, никогда не закончится?!», — люто прорычала я, наступая на гвардейского лейтенанта, оказавшегося у наших ворот. За его спиной, насупившись, сопели его подопечные, угрюмо рассматривая ощетинившиеся контрфорсами стены, за которыми слышался приближающийся грохот десятков копыт, – «Чей приказ вы принесли на этот раз, офицер?».

— «Не вмешивайтесь, Легат. Для дачи показаний вызывают только нескольких из офицеров легиона».

— «Кто? КТО ВЫЗЫВАЕТ?!», — да, может, с нервами у меня и были нелады, но это медленное издевательство, похожее на китайскую пытку, заставляло меня буквально ссать кипятком при виде очередного позолоченного доспеха, маячащего в створе приоткрытых ворот. – «Ну кто еще такой смелый в этом траханном штабе нашелся?! Кому еще не вбили в голову палкой, что это их сраные должности носят для нас чисто рекомендательный, мать их, характер? Чем еще я должна там подтереться, чтобы до этих придурков дошло, что они, мать его, подчиняются командору Гвардии, а не сами себе?!».

— «Мэм, у меня нет предписания о доставке кого-либо в генеральный штаб», — спокойно откликнулся лейтенант, хотя в его голосе мне послышались убеждающие нотки, появившиеся после полного открытия ворот, из которых на пришельцев крайне недружелюбно поглядывала поднятая по тревоге дежурная сотня. – «Моим приказом была просьба доставить поименованных офицеров Легиона во дворец для дачи показаний по какому-то делу. Подробности мне неизвестны».

— «Кем?! Кем подписан приказ?!!», — налитыми кровью глазами я уставилась на свиток с золотой подковкой, блестевшей на алом шнурке. Последний раз я его видела не так давно, на точно таких же свитках, с которыми ко мне вломилась очередная комиссия, утараканившая с собой кучу бесполезных бумаг. – «Твайлайт Скаем? Нет, он щепетилен до тошноты, и не стал бы действовать через мою голову. Командором? Да нет, его снова в городе нет… Тогда самими принцессами?».

— «Приказ пришел из Королевской канцелярии», — выпучив глаза, я машинально зашарила копытами по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого или острого. Как назло, все копья синхронно поднялись, и отодвинулись подальше от моих загребущих копыт. – «Мэм, приказ есть приказ. Оспорить его вы сможете уже на месте, и вы знаете это не хуже, чем я».

— «О, дааааа!», — проведя по губам передней ногой, я стряхнула с них пузырящуюся пену, и дико ухмыльнувшись, оглянулась на своих подчиненных, старательно глядевших куда угодно, но только не на меня. – «Да-да-да… Значит, канцелярия? Как хорошо. Я как раз собиралась туда заглянуть!».

— «Мэм, мне отправиться с вами?», — протиснувшись между перекрывшими ворота легионерами, негромко поинтересовалась Нэттл. На ее спине, придерживаемый рыжим крылом, лежал мой грифоний трофей, чья массивная рукоять зловеще поблескивала граненым навершием. – «Мое имя упомянуто в этом списке?».

— «А вот это мы и узнаем, когда…», — пытаясь справиться с безумием, горячей лавой хлынувшим в мою голову через разлетевшиеся вдрызг барьеры, я ухватилась за первое же прозвучавшее предложение, уже решив было скомандовать общий сбор… Но что-то остановило, заставило опустить поднявшееся было крыло. Какая-то мысль настойчиво пробивалась сквозь застилавшую глаза алую, пульсирующую пелену. Какое-то чувство, похожее на холодную прорубь, в которую медленно погружалось тяжело дышавшее тело, все сильнее давило мне на грудь знакомым ощущением нарастающего… стыда. Да, именно это чувство я помню даже сейчас – от него становится кислым старое вино в граненом бокале, а тепло камелька, возле которого стоит глубокое кресло со протершимся пледом, превращается в холодное пламя, облизывающее мои старые кости. Дуновение невесомого ветерка, словно эхо далеких слов, напомнило мне о ком-то, кем я когда-то была – разбитой, раздробленной на две части – но каждая из них идеально дополняла другую. Что бы сказал он о том, что натворила я в эти дни? Как вела себя, с кем ругалась, мирилась, и кого ненавидела? Разве могла я позволить себе и дальше вести себя словно сорвавшийся с привязи дикий зверь?

— «Когда…», — схватившись за грудь, я замолчала, слепо глядя на широкие квадратные плиты мостовой. Что толкало меня столь легко в это жуткое чувство всепоглощающей ярости? Почему я вдруг становилась такой неуправляемой, жуткой, опасной для окружающих? Неужели все это были те загадочные пилюли, которые я пила вот уже несколько лет, понемногу становясь по-настоящему зависимой от их успокаивающего запаха летнего бора? Разве я не могла контролировать себя без них? И если нет – то о чем же я волнуюсь, когда думаю, что не вернусь из этого похода?

— «Отойдите! Всем два шага назад!», — послышался где-то рядом голос Нэттл, перекрикивавший гомон гвардейцев и легионеров. Что-то мягкое опустилось мне на спину, привлекая к теплому боку, а у ног зазвенела тяжелая сталь, опустившаяся передо мной на мостовую. – «Мэм! Мэм, вы в порядке? Вот, ваш меч. Он перед вами – просто протяните копыто».

— «Блуми», — прошептала я, отрывая от груди свою ногу, которой снова пыталась удержать колотившееся о ребра сердце. – «Это никогда не закончится. Я уверена в этом. Теперь это я поняла».

— «Мэм, если это вызов из канцелярии повелительниц, то мы просто обязаны ответить на зов. Я готова отправиться туда по вашей команде, и ответить на любые вопросы. Богини видят, мне нечего скрывать!».

— «Мы отправимся туда вместе», — темнеющая перед нами улица казалась бездонным провалом. Зажатая между двумя рядами высоких домов, стоявших так плотно, что между ними не отыскалась бы и самая малая щель, улица Роз была элитной, безумно дорогой – и покинутой, словно каждый владелец посчитал своим долгом приобрести здесь имущество, и как можно скорее покинуть стены своего нового дома. Теперь она казалась мне каким-то провалом, разверзнутой бездной, которая ждала, когда мы окунемся в чернильную темноту. – «Ты, и я. И больше никого. Только мы».

— «Мэм, у меня есть четкое предписание…».

— «Принцепс-кентурион Блуми Нэттл готова отправиться с вами, лейтенант», — мертвым, холодным голосом проговорила я, не поворачивая головы. С громкими щелчками сработали старые механизмы, вжимая друг в друга половинки напитанных магией кристаллов, и темнота отпрянула прочь, смытая с улиц режущим глаза светом прожекторов, укрепленных над воротами. Щелчки следовали за щелчками, опоясывая гирляндой огней толстые, бетонные стены казарм, словно корабль, восстававший из сумрака летней ночи. Свет этот не приносил успокоения, но он наполнил меня той крохой решимости, что заставила меня сдвинуться с места. – «Других офицеров в данный момент у меня для вас нет. Вы можете остаться, и покараулить здесь, возле ворот, или же отправиться с нами, и доложить о том, что я была оповещена, и обещалась обеспечить их явку… Если потребовавший ее не передумает».

— «Я доложу о вашем решении», — подумав, согласился гвардейский лейтенант. По его знаку, остальные выстроились вокруг нас, привычно взяв в коробочку из златобронных тел. – «Вы можете сопровождать вашего офицера до канцелярии, дальнейшее обсудите с дежурным офицером».

— «Ваш меч, мэм!».

— «Оставь его здесь, Блуми», — задумчиво покачав тяжелую железяку, я перебросила ее стоявшим позади меня легионерам. Судя по короткому шуму, там вспыхнула и так же быстро закончилась короткая схватка за право потаскать на себе этот боевой трофей, пока я была увлечена разглядыванием массивных ногавок и накопытников стоявшей рядом со мной пегаски. Соединенные вместе в один тяжелый, стальной сапог, прикрывавший ногу до самого колена, они выглядели массивными стенобитными орудиями, по недоразумению оказавшимися на ногах элегантной кобылы, но я никак не могла бы позавидовать тем, кто попал бы под их удар. – «Мое рыжее солнце, твоя правая передняя будет для меня лучшей защитой на свете».

— «Обещаю, мэм!», — буквально расцвела от моих слов любовница и подруга, уверенно занимая рядом свое место в этом походном строю. – «Это же будет просто снятие допроса, верно?».

— «Не знаю, что ты имеешь в виду под этим словом, принцепс», — бледно хмыкнула я, поглядывая на заинтересованно повернутые в нашу сторону уши гвардейцев. Я не протестовала – пусть слушают и докладывают, раз им это было поручено, но что-то внутри говорило мне о том, что нам скорее будут перемывать косточки в гвардейских казармах, нежели на кабинетном паркете. – «Но можешь не волноваться – там, куда мы идем, полным-полно гораздо более смертоносных вещей».

* * *

— «Внушительно. И красиво».

— «Неплохо устроился, гад», — согласно пробормотала я, вместе с Нэттл разглядывая тяжеловесную роскошь дубовых панелей, украшенных прихотливой резьбой. Что бы я там ни думала про этого серого карьериста, устраиваться в жизни со вкусом он явно умел, и в этом ему отказать я не могла. – «Пожалуй, нужно будет сделать и себе что-то подобное».

Флигель, в котором размещался Аналитический Отдел Королевской Канцелярии, немногим отличался от прочих вспомогательных крыльев дворца. Отдельно стоявшие здания на его территории были выполнены в том же стиле, что и сама громада королевского замка, но в отличие от последнего, изо всех сил старались держаться в тени, прячась в аллеях огромного парка, или привалившись к высоченным стенам дворцового комплекса. Аналитический Отдел занимал трехэтажный особнячок, вытянувшийся вдоль липовой аллеи, в самой северной оконечности парка. Влажное, тенистое место сулило покой и отдых усталой душе, а широкая, витая дорожка, вымощенная крупной каменной крошкой, вела прямо к высоким колоннам крыльца, за которым находился небольшой вестибюль и рабочие залы, каждый из которых имел свой балкон, на котором располагались бесчисленные полки с бумагами, папками, и толстенными фолиантами. Здесь роскошь дерева уравновешивалась зеленым бюджетным сукном, покрывавшим скамеечки, стулья и половички, а также порядком потертые столешницы, на которых были аккуратно разложены свитки, книги и не подшитые бумажные листы. Немногочисленные пони с деловитым видом сновали от стола к столу, с негромким топотом взбегая на балконы, и разъезжая вдоль полок на жужжащих латунными колесиками лестницах. Наше появление в этом уютном мирке выглядело как вторжение варваров в римскую библиотеку, и негромкое шуршание разговоров мгновенно стихло от грохота наших накопытников, гулко лупивших по зеркальному паркету сквозь алую ковровую дорожку. Она-то и привела нас в приемную, где за высокой и массивной конторкой сидела незнакомая мне кобылка.

— «Вам назначено?», — спокойно осведомилась она.

— «Никак нет, мисс Битсипенни», — не преминул наябедничать секретарю гвардейский лейтенант. Заходить в приемную он не рискнул, и остался отираться в дверях. – «Мы говорили им, что кабинет старшего аналитика находится в другом месте – а они все идут и идут».

— «Мэм, не смею вас больше задерживать», — ледяным тоном обратилась к нам единорожка. Ее можно было бы назвать настоящей красавицей, если бы не эта холодная отчужденность, читавшаяся в ее глазах, голосе, и окружавшая секретаря, словно осязаемый кокон из льда. – «Эти сэры покажут вам выход».

— «Скажите, мисс… Битсипенни, да? Так вот, мисс Битсипенни, подскажите, ваш шеф сейчас у себя?».

— «Он не принимает посетителей. Даже по предварительной записи», — теперь голос секретаря интересовавшего меня земнопони можно было использовать в качестве охладителя для ракетных ускорителей, или реактора на быстрых нейтронах. Приподнявшись со своего места, она недвусмысленно указала нам копытом на дверь. – «Выход там».

— «Я обязательно воспользуюсь вашим предложением», — вздохнув, я все же решила прибегнуть к своему первому и последнему доводу. Доводу, за которым мне пришлось завернуть в старое крыло кантерлотского замка. К тому доводу, который я выудила из-под крыла, и с громким стуком опустила на верхушку конторки. – «Но перед этим я бы очень хотела увидеть мистера Стил Трэйла».

На узкой полочке из полированного дерева покоилась огромная обоюдоострая секира.

— «Так значит, его нет?», — перехватив взгляд окаменевшей кобылы, я поиграла бровкой, но не добившись какого-либо ответа, вздохнула, и покрепче ухватив украшенную стальными кольцами рукоять, обернулась к нервно подергивавшей ушами Нэттл. – «Принцепс-кентурион, будьте так добры, подождите меня здесь».

— «Хор-рошо…», — промямлила рыжая пегска. Увидев, что я направляюсь к дверям в кабинет, гвардейцы подались вперед, но снова остановились, когда она заступила им дорогу, недвусмысленно поигрывая передней ногой, от колена до кончика копыта закованной в тяжелый латный понож. – «Сэры, Легат знает, куда идти. Провожать не нужно».

Оставив их разбираться между собой, я зашла в кабинет, и притворила за собою высокую, тяжелую дверь, отрезавшую от меня всколыхнувшийся шум чужих голосов, и остановилась, оглядывая открывшуюся мне картину.

— «Неплохо ты тут устроился, Трэйл», — тихо проговорила я, медленно идя по немаленькой комнате с высоченным, в два этажа, потолком. Роскошь здесь была почти вызывающей, и я с интересом глазела на изящную резную мебель, бесконечные книжные полки и полированную громаду стола, во главе которой стояло неприлично огромное кресло, чем-то напоминавшее трон. Нигде – ни на полках, ни на столе, ни даже за дверцами небольшого бара я не нашла ни одной рабочей бумажки, ни одного документа или клочка бумаги, от которых была избавлена даже плетеная мусорная корзинка. Похоже, все они были в запертых ящиках стола и допотопном, массивном сейфе, обнаружившемся за одной из гардин, буквально покорившем меня своим массивным бронзовым штурвалом, который я не отказала себе в удовольствии повертеть под укоризненным взглядом какого-то седоусого, бородатого земнопони, осуждающе глядевшего на меня с висевшего над сейфом портрета.

— «Тепло. Светло. И мухи не кусают. Но знаешь, что я вдруг подумала? Что ты действуешь ну прямо как я. Ты – мое отражение в кривом зеркале. Моя немезида. Ты тоже действуешь быстро, дерзко, и без оглядки на закон, для достижения собственных целей. Но вот что это за цели? Чего ты хочешь достичь?».

Бар был небольшим, и на мой взгляд, со слишком однообразным содержимым. За изящными дверцами, на единственной полочке, находилось лишь пара бутылок с вином, и початый графин с клювадосом – слишком крепким, со слишком резким запахом, на мой взгляд. Нет, конечно же, я не была искушенным ценителем или сомелье, но за эти годы я привыкла к хорошему, даже великолепному сидру пони, и не собиралась менять его на какие-то извращения грифоньих винокуров. В хорошей, правильной пьянке нужно было не нажираться до блёва, не стараться как можно быстрее свалиться с копыт – четвероногие наши потомки научили меня тому, как нужно красиво оттягиваться, успевая и выпить, и закусить, и попеть. И сидр на все сто процентов соответствовал этим условиям хорошего отдыха среди хороших друзей.

— «Откуда ты нарисовался? Собираешься ли ты стать эдаким серым кардиналом за троном принцесс? Или же хочешь увековечить себя в истории? Или желаешь богатства и потомственного дворянства для себя, и своего рода? Чего тебе нужно, Стил Трэйл? И какого цвета у тебя глаза?!».

Понюхав графин, я все же позволила себе отхлебнуть небольшой глоточек, и как пони хороший, пострадав немного мордочкой, вновь двинулась по кабинету, прислушиваясь к собственным шагам.

— «Мои предки считали, что глаза – это зеркало души. Что же тогда отражается в моих? Или Ника? Я не знаю, отсутствуешь ты и в самом деле, Трэйл, или притаился где-нибудь за фальшивой перегородкой, и слушаешь, что я говорю, и мне это не важно. А важно то, что я перегрызу глотку любому, кто вздумает вредить этим добрым, дружелюбным, замечательным существам, и не важно, сколько у него будет крыльев, копыт и рогов. И если в этом наши намерения совпадают – то заходи. Поговорим, чтобы не мешаться друг у друга под ногами. Ну, а если же нет…».

За окном царили летние сумерки, укутывавшие замершие деревья. Где-то далеко играла музыка, шумели ветра, колосилась пшеница, а поезда уносились по рельсам за горизонт. В этом же месте царила сосредоточенная тишина, не нарушаемая никем и ничем, кроме легкого ветерка, шевелившего шуршащие листья – и я почувствовала себя чужой этой тишине.

Обернувшись, я в последний раз окинула взглядом убежище своего противника. Можно было бы похулиганить. Можно было бы устроить в нем замечательный кавардак. Можно было бы разгромить этот кабинет до основания, и тогда…

«А что тогда? Разве это заставит его принять мою точку зрения, или хотя бы прислушаться к моим словам?», — мои глаза вновь остановились на кресле хозяина кабинета. На его троне, с которого он правил своей зарождающейся империей разума, слухов, и подковерных интриг. Богатая резьба, благородство красного дерева, алая подкладка с довольно странным гербом – лестница в синем щите, поверх которой лежали свиток и шестерня. Кажется, этот земнопони и впрямь нацелился так далеко, что одна мысль об этом рождала легкую оторопь. Ведь настолько далеко в будущее, на мой взгляд, могли заглядывать разве что наши богини. – «Так-так-так, что тут у нас? Стремление вперед, посредством знаний и технологий? Однако ж… Далеко нацелился, гад. Очень далеко. А такие опасны. Нет, не выйдет у нас с ним никаких разговоров».

Но оставлять все на полпути было нельзя. Поняв, что попытки наскакивать на меня доведут его лишь до открытого столкновения, противник решил изменить свою тактику, и сделал безотказный в его положении ход – он перенес удары на тех, на кого я могла опереться. На тех, кто мне помогал. На тех, кто был моей опорой. На все то, что когда-то называли Powerbase – опорой могущества. У всех оно было свое – деньги, власть, преданные солдаты, а то и все это, вместе взятое. Лишить меня опоры, лишить Легиона – и я окажусь в секретутках на побегушках, или отправлюсь обратно в свой Понивилль, окончательно разосравшись со всеми, кто будет проталкивать эту мысль «ради моего же собственного блага». Как знать, не он ли подбрасывал принцессам эти замечательные идеи? И как знать, не создала ли Селестия вот такого вот Стил Трэйла для того, чтобы уравновесить чаши весов, на одну из которых, сопя, взобралась мелкая пятнистая кобылка, гнусаво провозгласившая «Аве, Эквестрия!», размахивая алым флажком? Я сомневалась, что она не знала обо всех наших действиях – и как знать, не наслаждалась ли она этими гладиаторскими боями, разыгрываемыми для ее собственного удовольствия?

«Что только не придумаешь, чтобы скрасить вечность», — кисло ухмыльнувшись, подумала я, взвешивая в копытах огромный обоюдоострый топор. – «И на что только не пойдешь ради безопасности своих друзей. Ведь если я не вернусь…».

Последний довод пересилил все остальные. Он уничтожил тот стыд, что я ощутила перед воротами гарнизона. Он сжег нежелание ввязываться в открытый конфликт. Испепелил любые сомнения и осторожность. Поднявшись к потолку, секира с гудением опустилась, раскручиваясь, и на лету разрубая не успевший расступиться перед нею воздух. В блеске ее я видела Хая и Черри, Буша и Рэйна, Желли и Нэттл, видела всех своих подчиненных, сослуживцев, и боевых друзей – я видела их разжалованными, оплеванными, раскиданными по дальним заставам и гарнизонам. Доживающими жизни в захолустных городишках или на каторге, ломавших последние тонны соли из-за надуманных обвинений. Вспоминающих о той, что командовала ими – и не смогла защитить от своих же. Своих, которые стали чужими.

«Так значит, ты собрался воевать против них, Стил Трэйл? Что же, тогда посмотрим, что ты скажешь на это!».

Прошло не более получаса с тех пор, как грюкнула, закрываясь, тяжелая дверь, но мне показалось, что прошла целая вечность до той секунды, когда я снова открыла ее, неторопливо выходя из шикарного кабинета. Под моим взглядом вздрогнула и попятилась ледяная кобыла; отошли на два шага гвардейцы, освобождая мне и Нэттл проход. Размеренным шагом я уходила из Аналитического Отдела, оставляя за собой воспоминания о своем первом посещении этого места, недоуменные взгляды и опасливые шепотки.

Но главное, что я оставила после себя – это огромную обоюдоострую секиру, словно бабочку, пришпилившую к стене кабинета шикарное кресло Стил Трэйла, разрубленное практически пополам.

* * *

Главное правило любых сборов – это осознание того, что ты никогда не соберешь с собой все, что хотелось. Или же не соберешь это в срок. Услышав эту простую, но в то же время трудную истину от Графита, я поглядела на него как Ленин на буржуазию, и на всякий случай свирепо фыркнув, поплелась в сторону канцелярии, где меня ждало последнее перед выездом дело.

Мое возвращение ознаменовалось множеством заинтересованных морд, глаз и ушей, навострившихся на меня со всех сторон огромного зала. Четвертый отдел Королевской Канцелярии служил для нее кузницей кадров, через строгий отбор которой проходили самые ловкие, самые опрятные и умелые клерки, которые долгое время были чем-то вроде писарей, на которых возлагались задачи, не достойные печатного станка. Пусть еще было лето, но уже сейчас молодые дарования заготавливали впрок копытописные и рогописные бланки приглашений для самых разных делегаций, обществ, орденов и цехов, банкеты которых проходили в больших и светлых залах дворца. Не знаю, сколько там их было в Версале – кажется, около ста[13], но тех, что были в постоянно расширявшемся и перестраивавшемся замке Кантерлота, за глаза хватало для всех праздничных мероприятий, проводившихся в нем почти круглый год. Разве что летом этот накал несколько спадал, напоминая о аграрном прошлом и настоящем Эквестрии, позволяя канцелярии принцессы заготовить все необходимые бумаги на оставшуюся часть года.

И тем более странным было то, что оформление верительных грамот к заграничным послам было возложено на нового, да еще и временного секретаря именно этого отдела.

— «Мистер Доттид», — коротко, но вежливо кивнула я, опускаясь на массивный стул, больше похожий на кресло. Не знаю, кто оставил его возле большого стола секретаря, но была благодарна этому неизвестному за то, что мне не пришлось вновь сидеть на изящном, но таком скрипучем стульчике, который находился на этом месте в прошлое мое посещение. – «Я пришла попрощаться, и облегчить вашу работу. Ну, насколько это возможно».

— «О, вы принесли необходимые документы, миссис Раг?», — рогатый жеребец напротив владел мордой и телом гораздо лучше меня, и демонстрировал лишь сосредоточенность и готовность целиком и полностью вникнуть в проблемы своего посетителя, в роли которого выступала одна пятнистая пегаска. – «Это очень хорошо. Тогда, я надеюсь, мы сможем в срок закончить нашу работу, и разобраться с этим зверем».

— «Боюсь, что вряд ли это получится», — кротко вздохнула я, выкладывая перед собой куцый свиток, размером с половинку обычного листа. Несмотря на жалкие размеры, он был оформлен честь по чести, сообщая канцелярии Ее Высочества о том, что Скраппи Раг-Беррислоп действительно известна и проживает в городке Понивилле, имея при этом пятнистую шкурку, черно-белую гриву, и метку в виде трапециевидной формы стального бруска. Более в нем ничего интересного не содержалось. – «Вот все, что у меня есть».

— «И это все?», — кисло процедил единорог, с озабоченным видом крутя своей магией бумажку, едва ли не пробуя ее при этом на вкус. Увы, больше ничего полезного он из нее не извлек, даже несмотря на придирчивое разглядывание городской печати, на которой были изображены две поднявшиеся на дыбы кобылки-земнопони, поддерживавшие передними ногами огромное сердце. Точно такое же знамя канареечного цвета реяло на флагштоке городской ратуши Понивилля. – «Боюсь, что этого совершенно недостаточно, мисс».

— «Да, я понимаю. И поэтому я хотела бы попросить вас более не трудиться над этим жутким томом», — увидев, что тот собрался возражать, я постаралась скопировать жест Рэйна, подняв переднюю ногу. – «Мистер Доттид, до выезда осталось несколько часов. Как думаете, сколько мы успеем осилить страниц из этого жуткого тома?».

— «Но правила! Международные законы и акты!», — в отчаянии схватился за голову единорог, привлекая к нам совершенно ненужное внимание окружающих, и без того посматривавших на меня, как на какую-нибудь диковинку. – «Вы что, не понимаете, что это будет грандиозный международный скандал?!».

— «Наверное, если я поеду туда как посол», — вздохнула я. С годами, бессонные сутки не самым лучшим образом стали сказываться на моей голове, одарив нудными головными болями. Под утро, мне пришлось буквально одергивать себя, чтобы не хамить всем вокруг напропалую, пытаясь отвлечься от тянущей боли, поселившейся где-то позади глаз. – «Но я собираюсь отправиться туда не как посол, а как гость грифоньего короля».

— «Для этого тоже нужно приглашение!».

— «Я уже была приглашена. И ответила согласием на предложение посетить Грифус по предложению нового короля», — хмыкнула я, болезненно скривившись от остренькой боли, заставившей меня поднести копыта к вискам. – «Ответ я отослала с грифоньим послом. Думаю, что она уже передала его по назначению».

— «Это было крайне безответственно с вашей стороны, мисс Раг!», — обернувшись, я заметила приблизившуюся к нам управляющую канцелярией. Но в этот день даже присутствие строгой мегеры не смогло удержать работников столь уважаемого заведения от любопытства, которое им внушал предстоящий отъезд столь скандально известной особы. – «Вы хоть понимаете, что вы натворили? Сношения с монархами других государств через головы принцесс – это выглядит очень неблаговидно, и я буду вынуждена сообщить об этом всем компетентным пони, включая министра иностранных дел, командора Гвардии, и главу Аналитического отдела!».

— «Я не против. Сообщайте», — в этот момент мне хотелось просто закатиться под стол и уснуть, наплевав на все проблемы, которые казались чудовищно неразрешимыми в этот самый момент. – «Хоть принцессам, хотя я им уже сказала об этом. Кажется сказала. Или нет? Не помню… Но в любом случае, я писала своему старому другу, который знает меня практически с того самого времени, как я только появилась в этом мире, а это законом не запрещено!».

— «В нынешние суровые времена…», — не удержавшись, я прыснула, и изумленно уставилась на строгую тетку, не веря своим ушам. «Суровые времена» — это она про что? Про нынешнюю обстановку? Если бы она имела возможность поговорить с принцессами, то думаю, что не разбрасывалась бы подобными выражениями. Ну, или, что более вероятно, повесилась бы от отчаяния где-нибудь в уголке, как иногда хотелось и мне. — «…такие действия и мысли можно расценивать как предательство!».

— «Тогда у вас есть еще несколько часов перед моим отъездом для того, чтобы сообщить об этом компетентным пони», — фыркнула я, изо всех сил надеясь на то, что она именно так и поступит. Нет, еще раз в эту жуткую камеру на гауптвахте гвардейских казарм меня смогли бы затолкать только мертвой, но в остальном, изгнание в этот момент мне показалось едва ли не избавлением. Так осужденный, измученный долгим ожиданием в камере, считает едва ли не избавлением самый суд, не надеясь на снисхождение, но уже не в силах сносить иссушающую душу неопределенность. – «Я бы не отказалась, чтобы кто-нибудь еще возглавил это посольство. Может быть, вы?».

— «У всех есть свои обязанности, и я прекрасно помню о своих!».

— «Тогда не нужно так расстраиваться, верно?», — поняв, что дело идет к открытому скандалу, я попыталась взять себя в копыта, хотя брать такую гадость было неприятно, и лень. – «Вообще, я зашла попрощаться, и поблагодарить мистера Доттида за его долготерпение… И вас – за то, что открыли мне глаза. До этого я относилась к канцелярской работе с большим предубеждением, но после встречи с вами я даже задумалась о том, чтобы организовать ее у себя. Представляете?».

— «Оу, даже так?», — немного попыхтев, как остывающий чайник, полноватая пони озадаченно поставила уши домиком, пытаясь уловить на моей мордочке любые признаки издевательства. – «Это хорошо. Но подлизаться у вас ко мне не удастся».

— «И в мыслях не было. Тогда мои подчиненные не станут вам надоедать, интересуясь, как лучше организовать свою работу, чтобы у канцелярии принцесс не было проблем с документооборотом Легиона».

— «За этим – присылайте. Уж лучше изначально объяснить новичкам, как должно быть организовано делопроизводство, чем потом мучиться с тем, что будут присылать всякие кривокопытые неумехи. И это относится не только к ним!», — услышав начальственный голос, сотрудники быстро притихли, и начали шустро расползаться по своим местам под недобрым взглядом начальства. – «Но это не даст вам никаких поблажек».

— «Конечно. Пусть попотеют», — я сделала вид, что приняла эту фразу за чистую монету. – «Значит, верительные грамоты оформить мы не сможем… Тогда, быть может, я напишу грифонам письмо?».

— «Письмо?», — тупо переспросил меня мистер Лайн. Вот уже несколько минут он с видом отчаянного таращился на здоровенную папку, из сотен листов которой мы осилили едва ли десяток, и лишь мой вопрос вывел его из логического тупика, в котором пребывал его разум настоящего конторского служащего. – «Какое письмо? И кому?».

— «Письмо королю грифонов, конечно же. Килтусу фон Гриндофту Третьему», — найдя на краю стола чистый пока свиток, я постаралась оторвать от него кусочек побольше с помощью края стола. Получившееся крайне напоминало туалетную бумажку, но, как говорится, чем богаты… — «Ее Высочество, принцесса Твайлайт Спаркл Эквестрийская, сказала мне удивительно умную вещь – оказывается, с помощью писем можно не просто общаться, а даже мириться и подружиться с кем угодно. Вот я и отправлю его впереди себя. И если король не захочет меня видеть, то к моменту прибытия в Пизу мы точно будем знать, примет ли он меня безо всяких бумаг, или завернет обратно. Здорово я придумала, правда?».

— «Это посольство обречено», — вздохнула управляющая канцелярией, глядя на рваную бумажку, быстро покрывавшуюся моими каракулями. Юркое перо выскальзывало у меня из копыт, щекотало нос, то и дело оставляя безобразные кляксы, но работа двигалась, пусть результат и не был так красив, как привыкли его видеть эти конторские профессионалы. – «Мистер Доттид, вы не могли бы это переписать? Хотя… Нет, лучше напишите со слов посла, иначе она закончит это письмо не раньше, чем через неделю».

— «Вы позволите?», — взяв телекинезом новое перо, жеребец уперся взглядом в бумагу, готовясь каллиграфическим почерком донести мои мысли до сиятельного адресата. – «Диктуйте, мисс Раг».

— «Мой старый друг», — прикрыв глаза, я заметила, что единорог остановился, и удивленно вытаращился на меня, словно пытаясь понять, не послышались ли ему эти слова. Что ж, наверняка это было не самое частое обращение дипломатического корпуса к королевским особам, но заметив нетерпеливый жест копыта начальницы за моей спиной, призывавшей его не спорить с умалишенной, он пересилил себя, и снова вернулся к письму. – «Наверняка ты уже знаешь о том ответственном поручении, что возложили на меня правительницы Эквестрии. Я никогда не была дипломатом, поэтому я решила отбросить в сторону все условности, и явиться к тебе в качестве гостя и друга, как ты когда-то меня называл. Я приеду к тебе не как посол, но как друг и товарищ, чтобы решить все те проблемы, которые накопились у наших королевств.

Я помню о том, что крупно тебе задолжала – как, впрочем, и ты задолжал той заблудившейся в себе кобылке, которой, вольно или невольно, стал наставником и другом, поэтому я считаю это прекрасным шансом избавиться от наших долгов, и исполнить все то, что мы когда-то обещали друг другу.

Акланг пока остается с принцессами – кажется, ему тут настолько понравилось, что тебе придется выцарапывать его из круговерти балов и приемов, где юный принц крови[14] произвел самое лучшее впечатление, и пользуется небывалым успехом. К мысли о столь скором возвращении в Грифус он отнесся безо всякого энтузиазма, поэтому пока, с твоего разрешения, он останется в Кантерлоте.

Думаю, что ты согласишься со мной, что в нынешние времена опасно держать все яйца в одной корзине или гнезде.

Со мной прибудет отряд примерно из полусотни пони и одного прославленного риттера. За своих подчиненных я ручаюсь, как за саму себя. Риттер заявляет, что был когда-то с успехом принят при дворе предыдущего короля, поэтому с проблемами, которые могут возникнуть с вопросами чести, он разберется и сам. В любом случае, он сможет занять чем-то привычным благородное сословие ваза, пока мы будем решать накопившиеся вопросы.

Мои дети едут со мной, и я очень надеюсь, что эта поездка многому научит юных членов Королевского Дома, заложив начало той дружбы между нашими народами, о которой ты так много мне говорил. Я очень хочу познакомить их с дядюшкой Килтусом, и если со мной что-нибудь произойдет, я надеюсь, что он станет для них таким же другом и наставником, каким он был для одной глупой, пятнистой пегаски, не так давно появившейся в этом прекрасном и новом для нее мире.

Во всем остальном я полагаюсь на твое гостеприимство, которым ты призывал меня воспользоваться через своего посла, и с нетерпением жду возможности увидеть тебя снова».

— «О, богини… Я не верю, что все это написал. Это все?».

— «Ах, да – напиши еще в самом конце: «От меня тут потребовали какие-то бумаги, подтверждающие, что я – это я. Представляешь? Поэтому не удивляйся, если в ответ на вопрос о верительных грамотах я потребую у тебя нотариально заверенное удостоверение короля». Точка, подпись. Вроде бы все».

— «Мэм, вы понимаете, что вас там, скорее всего, просто отправят на рудники за подобные шутки?».

— «Грифоньих рудников не видала. Зато лесопилками налюбовалась», — я болезненно скривилась от остренькой боли, вновь клюнувшей меня в черепушку. Полюбовавшись красивым почерком единорога, я аккуратно сложила письмо, и запечатала его алым сургучом, вместо оттиска-штампа, нацарапав на полученной кляксе улыбающийся смайлик с высунутым языком. – «Спасибо, мистер Доттид. Я могу лишь завидовать такому красивому почерку, но увы, как сказали врачи, после полученных травм головы мне нужно быть благодарной богиням уже за то, что я могу ходить и разговаривать, не говоря уже о полетах или письме».

— «Прошу прощения, мэм. Мне ужасно неловко, что пришлось вас заставить об этом вспомнить», — повинился передо мной жеребец. – «Но меня может извинить только то, что я об этом ничего не знал».

— «Это не ваша вина, мистер Лейн. Я благодарна вам за вашу помощь, и надеюсь, что когда-нибудь мы встретимся с вами снова», — отдав письмо, я энергично потрясла переднюю ногу жеребца, и по-старушечьи покряхтывая, принялась выцарапывать из такого удобного кресла свой организм. Организм сопротивлялся и делал вид что вот-вот, и у него откажут ноги или отвалится хвост, а крылья вообще оторвутся, и улетят куда-нибудь сами по себе. Поневоле увлекшись этим занимательным зрелищем, окружающие меня пони пропустили появление еще одной посетительницы, с чрезвычайно деловым видом процокавшей через весь зал к нашему столу.

— «Мисс Раг. Я с трудом вас нашла», — торопливо проговорила Равен Инквелл, избавляясь от изящной тоненькой папочки. Почему-то она избегала моего взгляда, предпочитая смотреть лишь на окружавших меня пони. – «Отъезд состоится через несколько часов. Вы готовы?».

— «Да в принципе, я могу улететь хоть сейчас. Мне многого не нужно», — робко улыбнулась я, силясь понять, чем я могла вызвать столь сильное неприятие у этой умненькой кобылки. По крайней мере, так я восприняла ее поведение, изо всех сил пытаясь понять, где я успела перебежать дорогу первому секретарю Ее Высочества. – «Это ребята там до ночи возились с повозками, и теперь решили их загрузить. Ну, и как это обычно случается, устроили образцовый бардак. Сейчас там Грасс разбирается. Поэтому все в норме».

— «И это вы считаете нормой?», — возмутилась до того спокойная управляющая, бросая на меня уничтожающий взгляд. – «Дорогая мисс Инквелл, все совсем не в норме. Или не в том виде, который считается нормой у нормальных пони, а не у оголтелых милитаристов. Посольство сорвано, бумаги не подготовлены, предварительные и уточняющие переговоры не проведены, а верительные грамоты…».

— «Да-да, Ее Высочество предвидело данные затруднения, связанные со столь неординарной личностью, как Первая ученица принцессы Луны Эквестрийской», — скупо ухмыльнулась белая кобылка, поправляя алое кружевное жабо, словно то вдруг пережало ей горло. Остальные, включая меня, непонимающе вытаращились на нее, подозревая, что это все было какой-то шуткой, или дурным сном. – «Поэтому поручила мне заняться необходимыми ей документами. Вот, это удостоверение ее личности, а это – подтверждение ее полномочий в качестве фигуры, ответственной за решение вопросов, связанных с Грифоньими Королевствами, от имени Их Высочеств».

— «Ох. Это… Это нешуточная власть. И ответственность», — немного притихла мадам управляющая, обескураженная столь быстрым и исчерпывающим подтверждением моих полномочий. – «А свидетельство о рождении? А характеристика с предыдущего места проживания? А…».

— «Остальные сведения, касающиеся мисс Раг, засекречены», — мило захлопала глазками первый секретарь, вместе со мной, любуясь изменениями цвета морды управляющей канцелярией, непонимающе переводившей взгляд с меня на остальных, и обратно. К ее чести должна была сказать, что та быстро оправилась от потрясения, и осторожно, даже почтительно положила протянутую ей папочку на край стола обескураженного единорога. – «Король Килтус фон Гриндофт в курсе. Но принцесса уверена, что она сможет найти выход из создавшегося положения и с этим минимумом, достойно представив перед грифонами нашу страну».

«Х-ха! Значит, я была права!».

— «Я… Знал…», — простонал за нашими спинами Доттид. Рухнув на стол, он сжал копытами голову, мало что не дергая из нее клочья вздыбленной гривы. – «Ооооо, я должен был догадаться! Второй раз! Второй раз подряд!».

— «Удачи вам, мисс Раг. Отъезд состоится ровно в три часа дня. Торжественная церемония отбытия без посла будет выглядеть глупо, не говоря уже о том, что это было бы просто неуважительно по отношению к провожающим вас пони».

— «Спасибо, мисс Инквелл. Меньше всего я хотела бы кого-нибудь обидеть. Особенно пони», — кивнув на прощание резво ускакавшей куда-то белой сдобочке, я снова уставилась на окружавших меня пони, за время разговора, из двух превратившихся в целую толпу. – «Эээээ… А чего это вы на меня так смотрите? Честное слово, я тут вообще не при чем!».

* * *

Кое-как отбившись от насевших на меня конторских душонок, я ухватила зубами пакет с дипломатическими документами, и опрометью поскакала в свои покои, где без особого разбора затолкала их в седельную сумку, запихнув между ночнушкой и писчими принадлежностями. Дети с мужем и сводной сестрой уже ушли, и лишенная кучи коробок, ящиков и корзин зала казалась до странности пустой. При этом никто не теребил меня за крылья, не дышал призывно в затылок, не выхватывал из копыт непослушное перо, которым я изо всех сил скрипела по листам мелованной бумаги, поэтому мне удалось без проблем закончить свое короткое эссе, с помощью которого я намеревалась отчитаться перед принцессами, сенаторами, и выборными Палаты Общин, если в их головы придет мысль повыспрашивать меня о моих наполеоновских планах всеобщего благоденствия. В отличие от высокопарного слога, ложившегося на листы длиннющего свитка, я ощущала себя начинающим дипломатом, отправившемся организовывать палестино-израильский саммит о всеобщем разоружении и примирении, поэтому приход Ская восприняла излишне нервически, едва не проглотив получившийся документ. Смерив меня понимающим взглядом, капитан дворцовой стражи лишь хмыкнул, после чего отправился вместе со мной по бесконечным и гулким коридорам дворца, вежливо, но решительно пресекая любые попытки встречавшихся на пути остановить меня для короткой задушевной беседы. Впрочем, он не дал остановиться и мне, когда я заметила в толпе озабоченно подрагивавшие усики Фансипантса, проводив в неизвестные мне доселе покои, располагавшиеся под огромной платформой-балконом, служившей основанием для дворца.

В комнате было прохладно и сыро. Низкий потолок, стены из серого камня с многочисленными пилястрами, пара диванов и мохнатый ковер – любоваться тут было не на что, и все, что мне оставалось делать, так это таращиться на гудевший камин, вслушиваясь в шум водопада, с грохотом несущего свои воды в большое озеро у подошвы горы.

— «Благодарю за своевременный приход, моя дорогая», — произнесла Селестия, неслышно появляясь в дверях. Гулко влипнувшая в косяк дверь, казалось, разбухла от влаги – как и все в этой гостиной. Интересно, и для чего в замке еще оставались такие вот комнаты? – «Сегодня ты отбываешь со своим первым дипломатическим поручением. Времени у нас слишком мало, а сделать предстоит так много… Скажи, ты уже приготовилась к путешествию?».

— «Все готово, Ваше Высочество».

— «Мы здесь одни».

— «Да… тетушка», — каждый раз она напоминала мне о том, что случилось в купальнях. Раз за разом предъявляла на меня свои права. И каждый раз я едва могла выговорить это слово, царапавшее мне губы и язык. – «Все приготовлено. Хотя это мой первый раз, и я точно что-нибудь… Эээээ… Пролюблю».

— «Какое интересный эвфемизм», — расположившись возле стола, принцесса обозрела стоявший в его центре поднос с двумя чашками и кофейником, после чего, на секунду задумавшись, подняла его, переместив на каминную полку. – «И наверняка, рожденный нашими доблестными военными. Скажи, ты уже закончила дела в Легионе?».

— «Ну… Я…», — горло мгновенно пересохло, выдав вместо голоса какой-то надсадный сип. – «Мне потребуется еще время. Да. Еще немного времени».

— «Боюсь, что у нас нет времени и на это», — голос принцессы, доброжелательный и спокойный, вдруг показался мне лязгом челюстей огромного капкана. – «Ты же помнишь, о чем мы с тобой договорились?».

— «Мы не договорились», — не в силах ни прекратить пререкаться, ни поднять при этом взгляд на принцессу, я с трудом выталкивала из себя слова, ощущая, как начинают дрожать мои ноги. – «Мне… Мне нужно еще время».

— «Вот как. Ты считаешь, что я недостаточно хорошо поняла, сколько времени понадобилось бы на то, чтобы сдать все дела твоим заместителям?», — в голосе белоснежного аликорна прорезался холодок, заставивший меня содрогнуться. Отказываться выполнять требования правительницы, по сложившемуся дворцовому этикету, куртуазно называемые «просьбами»? Для этого нужна была решимость и дух, которых я в себе не ощущала. Но уже не могла остановиться, понимая, что на кону стоит не только мое положение, которое я смогла выцарапать себе за эти несколько лет, но и благополучие, карьера, привычная жизнь всех, кто связал свою судьбу с Легионом. – «Или, быть может, ты подумала, что все это было сказано просто в шутку?».

— «Мне нужно время, чтобы передать Легион своему заместителю, Хаю Винду», — я все же спорила с ней. Торговалась. Просила, хотя понемногу начинала ощущать глухое раздражение, которое всячески старалась изгнать из своего голоса и даже мыслей. — «Это все из-за денег, да? Из-за той горы серебра, что я передала в Генштаб для справедливого раздела между бюджетом и военными? Так это они его сперли! Они, а не я!».

Что ж, ум никогда не числился среди моих сильных сторон, поэтому выкрикнув последнее слово, я уселась на пол, и прикрыла крыльями голову, справедливо ожидая заслуженной кары.

Которая так и не пришла.

— «Деньги в этом случае не при чем», — спокойно, словно мой отказ не вывел ее из себя, произнесла принцесса. В свете пылающего камина ее глаза казались парой драгоценных камней. – «Хотя мне отрадно слышать о том, что даже пребывая в приподнятом настроении от подсчета добычи, ты не забыла нужды тех, кто ждал тебя дома».

— «Я отдала все, что у меня есть!», — не подумав, вякнула я, но тут же устыдилась вырвавшихся слов. – «Ну, то есть, почти все. То, что не отдала, пошло на лечение всех наших раненых, и пенсию родственникам убитых. Это мои ошибки привели к тому, что пони страдали и умирали, поэтому я не могла, не имела никакого права спихивать это на эквестрийский бюджет».

— «Ты поступила хорошо, Скраппи», — по голосу Селестии было непонятно, действительно ли она одобряла мой поступок, или же иронизировала. – «Ты поступила щедро и великодушно. Но всегда ли ты будешь так поступать – вот в чем вопрос».

— «Враки! Все враки!», — поняв, что в ближайшее время мне не грозит получить по макушке выглядевшим довольно тяжелым столом или какой-нибудь табакеркой, как одному невезучему императору[15], я решилась, и выглянула из-за крыла. – «Я никогда не беру себе ни единого бита. Мне даже новые занавески купить не на что, не говоря уже о том, сколько я должна жителям нашего городка за помощь в подготовке к посольству!».

— «Знаю, Скраппи», — кивнула богиня, по-прежнему недвижимо сидя возле стола, словно статуя воплощенного правосудия. Сделав странное движение головой, словно разминая затекшую шею, она поколебалась секунду, но все же грациозно прилегла на возвышении у камина. Я бы не удивилась, если бы узнала, что она снова работала целую ночь. – «Речь не о прошлом, хотя и в нем есть много интересного. Мы должны думать о будущем, и вот к нему у нас может возникнуть много вопросов».

— «Но что такого случится, если я буду совмещать должность Легата, и работу секретаря? Вон, того же Скрича легионеры видели хорошо, если один или два раза в жизни – и я не помню, чтобы ты была резко против!».

— «Наверное потому, что я знала, что Легион находится в надежных копытах», — фыркнула принцесса, своим могучим дыханием быстро сбив мой боевой настрой. Белое крыло развернулось, и поманило меня, приглашая подобраться поближе. – «Как я уже говорила, вопросы мы должны задавать не прошлому».

— «А что может такого случиться в будущем?», — наивно вякнула я, ощущая, что снова иду в ловушку из слов, которую походя, даже не задумываясь об этом, насторожило на меня тысячелетнее существо. Однако все мое естество восставало против суждения о ком-то лишь по тому, что он теоретически может или не может совершить в будущем, заставляя перья сердито топорщиться, словно у оголодавшего воробья. – «Прости меня, тетушка, но все это выглядит так, словно мы пытаемся предсказывать будущее… Ну… По гороскопу!».

— «Я смотрела в будущее, Скраппи. Лучшие астрологи сходили с ума, пытаясь прочитать в движении звезд и планет твое будущее, или хотя бы составить твой гороскоп. Я сама занялась твоим будущим, сделав все, что только возможно, и это «все» выходит далеко за рамки того, что ты могла бы себе вообразить. Но… Все знаки, все предсказания говорят о том, что если тебя не остановить, то очень скоро множество жизней, по твоей вине, покинет наш мир».

Мои ноги вдруг задрожали, когда размеренный, печальный, а главное, наполненный абсолютной уверенностью голос принцессы обрушился на меня, словно ледяной водопад, чьи воды ревели и шумели за приоткрытым окном.

— «Я уже убила несколько грифонов. Клянусь, я не хотела этого делать, но…», — я сглотнула, попытавшись представить себе самый худший из вариантов, который только мог бы прийти мне на ум. – «Может, это будут те, что нападут на меня и семью? Которых я видела во сне? Такое было раньше, и если эти десять грифонов решат…».

— «Погибнут тысячи. Десятки тысяч», — слова падали обрекающе, как удары топора палача. – «Ты убьешь их, Скраппи. Самым ужасным путем».

Мои ноги подкосились, и я рухнула рядом с лежащей принцессой, задумчиво глядевшей в огонь.

— «Что мне делать, Скраппи? Как остановить этот кошмар?», – задумчиво спросила принцесса. Ее голос был обманчиво спокоен, но мне вдруг почудились едва сдерживаемые слезы, закипавшие в уголках ее глаз. – «Или ты думаешь, мне легко было вот так вот сказать тебе: «Ты виновна! Ты совершишь все эти ужасные вещи, я знаю!»? Все, даже ты, считают меня интриганкой, безжалостной паучихой, не представляя себе того, что мне приходится переживать. О, сколько бы я отдала за то, чтобы не видеть того, что я вижу! Что бы пожертвовала для того, чтобы не слышать содроганий магического океана, в шуме которого я вижу то, что должно произойти! О, это не видения, как ты могла бы подумать – это знание, сродни тому, что обретает садовник, глядя на свой сад. Он видит будущее любого растения, и по одной только форме бутона угадывает размеры и цвет будущего плода. Это наука, моя хорошая, такая же точная, как математика, физика, или музыка – но сколько бы я отдала за то, чтобы не видеть, не знать…».

Судорожно вздохнув, она резко и зло провела сгибом крыла по глазам.

— «Я вижу это, как и ты. Иногда. По ночам», – голос ее был глух, а глаза устремлены на гудящий камин. Дрова в нем почему-то были еще сырыми, и вылетающие из огня угольки тревожно стучали по матовому экрану каминной решетки. – «Огонь. Чудовищное пламя. Оно пожирает все вокруг меня. И я вижу чью-то фигуру в огне. Зажатая в какой-то повозке, застрявшей между обрушившихся с городской стены камней, она горит, горит заживо, не в силах вытащить зажатые, переломанные ноги. И она кричит».

Я затряслась, не в силах справиться с ужасом, вырвавшимся из-за барьеров – тех, что еще стояли, возведенные заботами и трудом психиатров и близких.

— «Пламя поднимается над повозкой как языки факела, на десятки футов. Что может так сильно гореть? Одна из фигур недвижима – кажется, она умерла, и я вижу, как сгорают ее шкура и грива. А вторая… Она кричит. Как она может кричать? Вся повозка в огне, но я слышу этот… Этот визг, который переходит в вой – заунывный, наполненный непередаваемым страданием. Ее легкие сгорели, копыта уже не в силах оторваться от зажавших ее досок, но она кричит – долго, монотонно, на одной ноте. «Аииииииииииииииии... Аииииииииииииии... Аиииииииииииииииии...».

Не выдержав, я зарыдала, уткнувшись в плечо принцессы. Горячие капли, подобные расплавленному золоту, медленно, мерно вонзались в мою шею. Казалось, я чувствовала запах горящей плоти, словно я сама сгорала в огромном костре, но эта боль показалась мне абсолютно не важной по сравнению с тем зрелищем, что стояло у меня перед глазами.

— «Каждый раз, когда затихал очередной крик, мне казалось, что все уже кончено. Наконец-то все кончено. Но каждый раз он возвращался, снова доносясь из огня. Все реже и короче. Но каждый раз возникая вновь и вновь», — вновь мазнув крылом по глазам, принцесса глядела в огонь, отражавшийся в ее прекрасных глазах инфернальным пламенем мирового пожара. – «И над всем этим, вдалеке, я видела твою фигуру, окруженную воинами в странной пурпурной броне».

— «Я… Я не могла спасать их?», — простонала я, ощущая отблески этого всепожирающего пламени, поселившегося в моей груди. Этот голос… Я не забуду его до конца своих дней. – «Я должна была спасать их! Я обязана была спасать!».

Тишина. Только огонь сердито трещит за стеклом.

— «Раскинув крылья, ты стояла на вершине башни, и упивалась происходившим».

Небо рухнуло мне на землю, погребая под собою многотонные блоки дворца. Но даже их было недостаточно для того, чтобы погрести под собой проклятое миром тело, которое тот, содрогаясь в муках, пытался выкинуть из себя. Нежизнеспособный плод, отравляющий организм матери резус-конфликтом. Убивающий ее и себя.

— «В камеру!», — прохрипела я перехваченным спазмом горлом.  Слова были лишними. Они были не важны, и лишь царапал горло, цепляясь за искусанный в муке язык. Они были такими медленными по сравнению с тем, что было необходимо. – «В самую глубокую! Навсегда!».

— «Думаешь, это поможет?», — Селестия запрокинула голову и тяжело, прерывисто вздохнула, понемногу возвращая себе привычный для каждого видевшего ее пони великодержавный вид. — «Как мне забыть это, Скраппи? Как прекратить это видеть? Что сделать для того, чтобы не вскакивать по ночам, понимая, что я упускаю   что-то жизненно важное? Как объяснить моим маленьким подданным, что миллионы вещей и событий, хаотично сталкиваясь, несутся в непередаваемо огромном бурлящем водовороте? Что события идут своим чередом, и давным-давно задуманным и осуществляемым планам должно свершиться в свой срок?».

— «Нужно написать доктору Сендпейперу!», — кажется, эти слова вырвались у меня сами собой, заставив в ужасе прикрыть копытами рот.

— «Не думаю, что это необходимо», — несмотря на обтекаемую формулировку, которой отличалась речь солнечной принцессы, ответ был категоричен и строг. Несмотря на округлую форму камешков-слов они, как всегда, были тщательно взвешены, отполированы, и выпущены в свет, словно пули – такие же быстрые и смертоносные. Не оставляющие ни малейшего шанса. – «Чем сможет помочь нам эта каменная компашка земнопони, и примкнувших к ним единорогов? Любой из них и в подковы не годится моей малышке Виллоу, по сравнению с которой нынешняя носительница элемента доброты выглядит записной грубиянкой. Как ты думаешь, почему они не лечат в этой лечебнице единорогов?».

— «Ну… Я…», — подняв блестящую от слез морду, я попыталась справиться с собой, и поддержать эту беседу. Всего мне хотелось как можно быстрее оказаться в какой-нибудь камере, в тишине, и спрятав голову под крыло, отгородиться от ужасов грядущего, нарисованного принцессой. – «Наверное, это не их профиль? Доктор говорил, что…».

— «Однажды увидев пламя на вершине горы, ты кричишь, и указываешь на него копытом», — покачала головой правительница этой части мира. Мира, принадлежащего другим существам, чьи заботы и беды должны быть рождены им самим, а не движениями полоумной пегаски, одержимой древним существом. Чудовищем из незапамятных времен. – «Но окружающие слепы, и не видят его. Ты бьешься, пытаясь объяснить остальным то, что видишь, но как описать слепым цвет? Как рассказать глухим про звуки? Лишенные чувств, они замурованы в своем неторопливом, твердокаменном мире, и на ощупь движутся вперед – неторопливо, необоримо, неостановимо. И наконец, ты сдаешься. Убеждаешь саму себя в том, что никакого пламени нет, как нет и горы. Ты понимаешь, что так привычнее. Спокойнее. Легче. Ты просто забываешь о том, что у тебя есть рог. Что тебе дано видеть и ощущать то, что неподвластно лишенным этой части нашего тела. И тогда приходит покой».

Шум водопада заглушал все звуки, но и он, казалось, затих. Лишь редкие капли срывались с нависавшего над балконом карниза, задорными щелчками ударяя по старому камню перил.

— «Так это… Это были не сны?».

— «Это была аудиовизуальная проба будущего», — было непонятно, говорила ли она о своих, или же моих собственных снах, как не понимала своего вопроса и я. Последняя надежда пала, растворившись без остатка в черном напитке, чашка с которым подлетела к принцессе. Скосив глаза на мою задергавшуюся от испуга мордочку, тетушка решила не предлагать мне свой кофе, рецепт которого, я была уверена, включал в себя не только специи и воду, и медленно поднесла ко рту изящную чашечку из цийлиньского фарфора. – «То, что может случиться, пойди события так, а не по-другому. Не просто сделай или не сделай ты что-то в этот самый миг, но совокупность действий, поступков и мыслей множества живых существ за какое-то время. Это может быть час, а могут быть и века. Это могло случиться уже, или же может случиться в будущем. Это пробы того, что грядет, или может грясти, рожденные басовитым напевом лей-линий нашего мира. Кажется, древние называли это «ноосферой», но их учение о мыслях, становящихся решающим фактором формирования мира, суть те же попытки слепых рассказать о прекрасных картинах по запаху краски и шершавости полотна. Их «эффект бабочки» — робкое удивление от неудачных попыток создать что-то сложное из простого, не учитывая безграничное многообразие нашего мира, тысячи и миллионы путей, которыми движется все, что попадает в этот океан под названием «жизнь». Типичное поведение слепцов, рассчитывавших на ощупь контролировать то, что не подвластно контролю».

— «И значит, это случится, что бы я ни делала?».

— «Разве бросая взгляд на летящий по ветру листок ты уверена в том, где же именно он приземлится?», — вопросом на вопрос ответила принцесса, не глядя, легкими движениям огромного махового пера отирая мои промокшие щеки, и несколькими точными и изящными взмахами рога приводя в порядок пятнистую шкурку. — «Предсказание является самым неточным, и одновременно, самым точным разделом магических наук. Ты можешь быть не уверена в том, что ты видела в хрустальном шаре или во сне – и в то же время быть уверенной в том, что что-то случится. Это шум волны, говорящий о близком приливе. Это крики возвращающихся птиц, возвещающих приход весны. Это отсутствие малейшего ветерка, само по себе предвещающее лютую бурю. Прорицание – это возможность ощутить и истолковать десятки и сотни малейших предвестников, которые расскажут тебе о том, что может произойти. Но для точного прорицания ты должна быть или очень умна, или…».

— «Или…», — дрожа, я раз за разом пыталась взять себя в копыта. Почему она еще говорила со мной? Почему не заставила сразу отправиться в тот глубокий подвал, где, в глубокой скале, все еще находилась личная темница богини? Быть может, это было прощальное слово, превратившееся в целый разговор – ведь перед кем так могло бы раскрыть свою душу тысячелетнее существо, правящее огромным народом, как не перед той, кому суждено было сгинуть во тьме каменного мешка?

— «Я хотела бы услышать ответ на этот вопрос от тебя, моя дорогая Скраппи», — голосом, почти не отличавшимся от обычного, ответила принцесса. Аристократично допив свою крошечную чашку, она грациозно поднялась, заставив меня вскочить на копыта… И чебурахнуться на ковер, когда негнущиеся ноги уронили меня носом в мягкий, пушистый ворс. На морде тетушки вновь красовалась ее повседневная маска дружелюбной заинтересованности во всем, на что падал ее проницательный взгляд, но я все еще не решалась подняться, с каким-то жадным нетерпением исстрадавшейся обреченной ожидая прощальных слов, которые она наверняка приготовила для своей подопечной.

Той, что так и не оправдала ее надежд.

— «И это будет первым заданием из серии испытаний, которые я приготовила для тебя», – в тот момент я ожидала иного, пребывая в твердой уверенности в том, что меня необходимо вновь изолировать от этого мира. Подняв голову, я уткнулась лбом в блестящий золотой накопытник, пытаясь сдержать в себе злые, соленые слезы. Принцесса в своей милости поведала мне о том, чего я боялась все эти дни и ночи, очутившись в теле юной пегаски, чья душа была разорвана напополам – так как я могла согласиться жить дальше, зная о том, к чему приведет меня этот путь? – «Ну-ну-ну, моя дорогая. Пожалуй, довольно с тебя разговоров о магии. Вижу я, что Луна в этом отношении была абсолютно права».

— «Это… Не… Из-за магии», — хлюпнула носом я, обнимая белую ногу, подспудно стараясь не развешивать слишком много соплей на ухоженную белую шерсть. Пусть в этот момент весь мир рухнул мне на голову, пусть я и не подумала о том, чтобы как-нибудь сопротивляться этому новому знанию, я не желала оставаться в памяти той, что была ко мне добра, зареванным жеребенком, доставляя лишь очередную порцию надоевших хлопот. – «Я не хочу быть чудовищем! Не хочу! Но если выхода нет, то нужно сделать так, чтобы я никому не сумела причинить зло».

— «А разве выхода нет?».

— «Но… Вы…», — судорожно вздохнув, я подняла голову, отводя взгляд от золотых накопытников. Их золотистый блеск вдруг напомнил мне лезвие топора, предвкушающе блестящее в ожидание свежей крови, порождая внутри ощущение нарастающего страха, которое я уже начала было забывать за эти суматошные дни. – «Ты же сказала, что…».

— «Увидев опасность, я долго раздумывала, и взвесив все за и против, решила поделиться своими тревогами с тобой, Скраппи. Разве не ты была той, что обещалась пройти со мной весь этот путь?».

— «Да, но ведь я буду той, кто принесет ужас и зло в этот мир!», — воскликнула я, через мгновение, сама устыдившись своего крика. Насколько же глупо, патетично, по-детски звучали эти слова! Но они шли от самого сердца, и за несколько коротких, суматошных его ударов я успела смутиться, еще раз испугаться, почти описаться от надвигающегося страха, и лишь после этого вдруг понять, что на морде глядевшей на меня принцессы появилось какое-то непонятное выражение, похожее на ласковую иронию. Так могла бы смотреть мать на своего раскрасневшегося жеребенка, с детскими непосредственностью и убеждением доказывающего ей всю ошибочность мнения взрослых.

— «Я хочу помочь тебе! Очень! Я обещала, и я готова сдохнуть, выполняя это обещание! Но что, если я тебя подведу? Что, если я стану опасной для…», — мой голос прервался, и прошло немало времени, прежде чем я смогла справиться с собой, и просипеть. – «Для тебя? Или Луны? Или Твайлайт?».

— «Не волнуйся об этом», — наверное, в этот момент мне нужно было бы насторожиться и задуматься, отчего голос принцессы так неприкрыто повеселел, но моя голова слегка закружилась, а сердце подпрыгнуло, ощутив, как разжалась сдавившая его тяжелая лапа, когда крыло аликорна подняло меня с ковра, поставив напротив улыбнувшейся чему-то богини. – «Если это случится, я тебя остановлю».

Несмотря на охватившее меня облегчение, я вздрогнула от невысказанного обещания, скрывавшегося за внешне безобидным и дружеским тоном. Не эти ли слова говорила ей я сама?

— «А тем временем, у нас еще очень много дел. Начнем, пожалуй, с самого главного», — светски улыбнувшись, Селестия указала мне в сторону низкого столика, стоявшего в покоях. Казалось, его поверхность, как и все в этой гостиной, было покрыто едва заметной пленкой влаги, оседавшей на всем, до чего доносилось дыхание грохотавшего за окном водопада. Правильно истолковав приглашающий жест, я метнулась за своими сумками, плотно набитыми всем, что мне удалось затолкать в них только ради того, чтобы Грасс не трепала мне нервы своими нравоучениями, и распахнув, показала туго закрученный свиток, вместе с пеналом и опечатанным пакетом с верительными грамотами, составлявшие всю мою дипломатическую корреспонденцию. Моя попка сжалась в натуральнейший кулачок, когда я глядела в глаза той, что велела называть себя моей тетушкой, изо всех сил стараясь не думать о размерах той короткой записки, которую я накорябала за пятнадцать минут, исписав нечитаемым почерком два с половиной листа, куда потезисно занесла свои мысли по поводу предстоящей поездки. Сделанные наобум, они напоминали сочинение на тему «Как бы я провела свое лето, если бы у меня было много-много денег, и все они были моими!», поэтому я понадеялась лишь на то, что принцессы не станут вчитываться в эти каракули, а попробуют расспросить меня лично – в конце концов, должны же они были убедиться хотя бы в том, что посланная ими во всех смыслах пони запомнила хотя бы что-то из той толики мудрости, что изволили они излить в ее уши.

— «Все приготовлено!», — молчание затягивалось. Под добрым, чересчур добрым и понимающим взглядом принцессы мой бравый вид стал понемногу обваливаться, словно засохшая штукатурка. Селестия продолжала смотреть на меня с тем же доброжелательным видом, словно и не замечая неловкой паузы – только слегка напряглись уголки ее губ, словно пытаясь сдержать рвущийся из нее смех. Что-то твердое вжалось между моих ягодиц, и я едва не подпрыгнула, заполошно сообразив, что это был мой хвост, постаравшийся спрятаться куда-то подальше от того, что должно было произойти. – «Ээээ… Все… Готово… Листочки… Записки… Все…».

Мой голос, напоминающий предсмертные вздохи умирающей мышки, истончился и затерялся в шуме воды, проносившейся мимо окна.

Идеальное белое копыто, лишь чуточку розовее чем шерсть, постучало кончиком по столу.

Я лихорадочно замотала головой, от усердия шлепая себя ушами по щекам.

Принцесса понимающе прикрыла глаза, и едва заметно качнула головой в сторону стола.

Я присела на задние ноги, и торжественно перекрестилась – сначала справа налево, затем слева направо — для убедительности.

Принцесса широко улыбнулась, а тихий, едва слышный смешок заставил меня вздрогнуть.

— «Скраппиииии…», — судя по довольному голосу тетки, эта игра доставляла ей самое настоящее удовольствие, пусть даже и некоторым образом извращенное, на мой скромный взгляд. Я попробовала ответить самым жалобным щенячьим взглядом, который только смогла изобразить, но похоже, что триста лет коллекционирования различных зверюшек не прошли даром для этого рогатого тирана. Медленно, очень медленно, моя нога опустилась на дно туго набитой седельной сумочки, и еще медленнее потащила из нее туго завязанный сверток, до хруста перетянутый крепкой бечевой. Еще раз жалобно взглянув на ободряюще улыбнувшегося мне эксплуататора, я нехотя, через силу, положила свою ношу на стол, с огромным, непомерным трудом заставив себя убрать от нее свою дрожащую ногу.

— «Молодец», – похвалила меня принцесса. Шелестнула магия, и бечевка с вощеной бумагой полетели в огонь, оставив на столе пузатую баночку из толстого белого фарфора. От одного ее вида уже веяло солидностью, основательностью – и аптекой. Той самой аптекой, в которой множество деревянных полок прогибаются под тяжеловесной фарфоровой посудой. Где на белоснежной эмали чернеют загадочные, колдовские названия, состоящие из знакомых, казалось бы, букв, которые складываются в поистине колдовские слова. Где седовласый профессор, внимательно щурясь в неразборчиво написанный рецепт, на ваших глазах смешивает масла и порошки, изготавливая желтоватые облатки и пилюли. Это горький запах лекарств, оттененный нотками сахара и дерева. Это запах самого времени и медицины, кристаллизировавшийся в одну-единственную многогранную ноту, которую невозможно забыть.

И эта баночка треснула.

Магия – это страшная штука, Твайлайт. Можешь фыркать сколько хочешь, можешь заваливать меня лекциями и контрольными работами по истории магии, но в этот момент я лучше всего поняла, что может делать настоящая магия. Прости, если тебе это покажется грубым, но даже твое умение жонглировать в воздухе живыми существами не идет ни в какое сравнение с мягкой мощью Селестии, или холодной, всеоборяющей силой Луны. Золотистое поле, едва заметное в наполненной отсветами камина гостиной, и угадывающееся скорее по колыханию самого воздуха нежели цвету, обхватило керамический флакон. Почти незаметный, обычно не слышимый звон усилился, и я с ужасом глядела, как трескается, расходится, крошится на кусочки прочнейший материал; словно в замедленной съемке, почти идеальные пирамидки обломков медленно распадаются, водопадом осыпаясь на пол, а на столе, еще сохраняя привычную форму уже не существующей банки, находится шар из пилюль. Что может быть ужаснее этой силы? Что может ее остановить? Что может остановить аликорна или единорога от того, чтобы вот так вот раздробить твой череп на части – медленно, неторопливо, под дикие крики истязуемой жертвы попивая свой Пятичасовой чай? Как доказать, что сидевший с ним пони не умер от аневризмы или инсульта, закончив свой путь вполне естественным путем, от внезапно возникшей болезни? Что останавливает вас от совершения всех тех преступлений, которые было бы невозможно ни расследовать, ни доказать? От порабощения остальных видов пони? Такая могущественная, и такая точная – мне показалось, что я увидела, как с помощью носа громадного танкера надкололи хрустящий орех, не повредив мягкую сердцевинку, и от понимания этой мощи становилось еще ужаснее. Наверное, все это было нарисовано у меня на морде, кричало через все мое тело, поэтому мой рывок, мой маленький панический бунт был подавлен в зародыше белоснежным крылом, маховыми перьями цепко ухватившими меня за шкирку.

Но почему же тогда я не бежала прочь, а рванулась к столу – к самому эпицентру всей этой мощи?

— «О, я вижу, что тебе уже хочется получить их, верно?», — вкрадчивый, медоточивый голос прозвучал над моей головой. Тяжело дыша, я замерла, вытянув передние ноги в попытке добраться до шара пилюль, черневшего на фоне камина, и если бы не удерживавшее меня крыло…

— «Не бойся. Посмотри на них», — тем же мягким, приглашающим голосом предложила мне искусительница. Словно и не замечая моей промокшей от пота шкурки, она все ближе и ближе подносила меня к своей цели, призывно темневшей на покрытой обломками полировке стола. – «Приблизься. Почувствуй их запах. Ну разве они не хороши?».

«Они мне помогут», — пришла уверенность, что я взрастила в себе под присмотром опытных психиатров. Шум грохотавшего за окном водопада понемногу менялся, вдруг став похожим на вкрадчивый шорох песка, осыпавшегося с вершины горы. – «Они помогут забыться. Они помогут забыть».

— «Посмотри, как свет обрисовывает эти грани. А этот запах, ммммм…», — клянусь, мне казалось, я слышала, как раздвоенный язык ласкает нежно-розовые, бархатные губы, огибая острые, как иглы, клыки. – «Почувствуй их вкус на своих губах. Ощути обволакивающую твое небо кислинку. Вспомни запах смолистой хвои, и зеленой листвы. Да… Даааааа… Ты чувствуешь?».

Шум и шорох усиливались. Что-то недоброе, страшное приближалось, с хрустом пробивая себе дорогу где-то неподалеку, за ближайшей стеной.

«Они помогут забыться! Они… ОНИ ПОМОГУТ!».

— «Посмотри на них», — мои копыта уже ощущали приятную округлость пилюль, не дотягиваясь до них кончиками лишь на самый тонкий, самый крошечный волосок. Искушающий, ласковый, мягкий, голос обволакивал меня, звуча повсюду – и в моей голове. – «Посмотри на них. Вспомни. А теперь… Уничтожь».

— «Нет!», — взвизгнув, я рванулась вперед, оставляя в стальном захвате куски мяса и клочья собственной шкуры. Вперед, только вперед! Не дать украсть у меня эти кусочки успокоения! Они помогут забыться!! Они помогут забыть!!!

Но державшая меня была гораздо сильнее. Один-единственный миг – и меня отбросило в сторону мягким, но сильным ударом. Наверное, это было крыло, но даже когда я снова рванулась к столу, что-то крепко опутало мои ноги, роняя на полированную столешницу, загудевшую от удара обрушившегося на него тела извивавшейся и стонавшей кобылки.

— «Неееееет!», — надрывая связки, взвизгнула я, когда белоснежное копыто неторопливо и очень аккуратно опустилось на сложенные горкой пилюли, с хрустом и шорохом давя их в золотистую пыль. Словно прощальный поцелуй, запах пронизанного солнцем соснового бора в последний раз коснулся меня – и пропал, растворившись в прохладном и влажном воздухе залы.

— «Нееееет!», — вскочив, я заорала что-то бессвязное, и бросилась на стоявшую передо мной фигуру, с легкостью отшвырнувшую меня гребком большого крыла. Еще раз, и еще – я слепо кидалась вперед, желая разорвать, уничтожить того, кто попробовал… Кто посмел… Но вскоре силы оставили и меня, когда отяжелевшие ноги споткнулись, роняя на покрытый обломками пол – кто и когда успел разломать казавшийся незыблемым стол? Теперь тяжелые доски беспорядочной кучей лежали под разбитым окном, и я зарыдала, уткнувшись носом в ковер, дрожащими губами пытаясь отыскать на нем хоть крошечку, хоть кусочек того, что так долго давало покой моей измученной голове.

— «Ты чувствуешь это?», — вновь осведомилась Селестия, выступая из полумрака. Несмотря на погожий летний денек, в гостиной сгустились недобрые тени, и даже пламя камина больше не грело, со злобным гудением беснуясь за матовым стеклом. Она заметила. Конечно же, она заметила, как я облизывала трясущимся ртом острую пирамидку осколка, еще хранившего в себе воспоминание о том запахе, что развеялся навсегда. Но в тот момент мне, по большому счету, было на это плевать. – «Что ж, еще немного, еще каких-то полгода – и ты была бы готова грызть землю, чтобы снова окунуться в этот дурман. Но что сделано – то сделано, и нам остается лишь бороться с последствиями произошедшего».

— «Зачем?», — у всего есть предел. Предел был и у моих глаз, выплакавших, казалось, все слезы на годы вперед. – «Почему? За что?!».

— «Потому что так было нужно», — просто ответила мне принцесса. Подойдя, она опустилась на грязный ковер, и положив на него большую, тяжелую голову, поглядела мне прямо в глаза. Огромное, неуловимо опасное, но все же такое прекрасное существо. Чудовище. Мой создатель. Моя тетушка. Моя новая семья. – «Потому что ты мне дорога, Скраппи. И потому, что я так решила. Или тебе этого недостаточно?».

Я не ответила, полностью сосредоточившись на том, чтобы утонуть в этом взгляде лавандовых глаз – и умереть, навсегда избавив себя от страданий.

— «Хорошо. Хорошооооо…», — протянула Селестия, и замолчала. Казалось, она вместе со мной вслушивается в шум водопада, и неумолчный шорох огня. Ни единый мускул ее не двигался – лишь дыхание, словно часы, едва заметно поднимало и опускало прикрытые крыльями бока. Вверх и вниз, вперед и назад, тик и так – эти движения завораживали, заставляя мой сжавшийся разум наполниться странными мыслями о причинах и следствиях наших поступков. О том, что каждый выдох, похожий на дуновение жаркого летнего луга, нес с собою частичку чего-то, что содержалось внутри лежавшей передо мною богини. Намеки, столь тонкие, сколь и явные, о прекрасном сердце и легких, несущих кровь по могучему, ухоженному телу, алую, бурлящую кровь – отчего-то я ни секунды не сомневалась, что она похожа на вкус терпкого, горячего черничного компота и вздрогнула, услышав раздавшийся в комнате шум, который произвело мое сглотнувшее горло. Отчаяние отступало, как уходила и появившаяся в уголках глаз темнота, горячим дымком опалившая шерсть на висках, понемногу давая возможность увидеть разруху, устроенную… Кем? Я бы не смогла разнести на части тяжеленный, весящий как два я, дубовый стол; выбить окно, и разодрать на части ковер – я была уверена в этом. Неужели Селестия снова…

— «Пожалуй, будет лучше на этом и остановиться», — поднимая голову, не слишком понятно произнесла принцесса вслед своим собственным мыслям, которые родились у нее после разглядывания пятнистой пегаски, постаравшейся сжаться перед ней в как можно более маленький и незаметный комочек. – «Скажи пожалуйста, Скраппи – ты мне веришь?».

— «Д-да…», — вспоминая виденные Древним американские боевики, в которых вооруженный чем-нибудь острым маньяк вел доверительные беседы со своей жертвой, я наивно думала, что в похожей ситуации выглядела бы гораздо менее испуганной, и уж точно не лопотала бы то, что хотел от меня мой будущий тиран и палач. О, как все мы порой наивны… В этот миг я согласилась бы почти со всем, о чем бы меня ни спросили, ведь перед моими глазами все еще стояла та несчастная банка, разлетевшаяся на кусочки не крупнее мышиной какашки.

— «Это хорошо», — словно и не заметив моего дрожащего голоса, деловито произнесла Селестия. Легкий наклон головы – и обломки с шумом и треском сложились обратно в приземистый столик, на девственно чистую поверхность которого с грохотом обрушилась моя нижняя челюсть. – «Надеюсь, ты поняла меня. Или поймешь. Наш вид отличается от остальных пони, и следует учитывать некоторые моменты, если хочешь, чтобы все вышло правильно».

«Понятно. Чего уж тут непонятного?», - подумала я. Принцесса вновь, не прибегая к долгим словам, изволила намекнуть мне на то, что во взаимоотношениях аликорнов слишком много нюансов, недоступных простому смертному, и влезать в них – только крылышки опалить. – «Но кое-кому из «вашего вида» я бы с удовольствием пожала ее тощую, длинную, розовую шею!».

— «Я… Я постараюсь», — заметив лавандовый глаз, блеснувший в свете камина, я тотчас же поправилась. – «Тетушка».

— «Хорошо. Надеюсь, ты вспомнишь об этом, когда тебе придется сделать это для своей же подруги».

— «Что?», — насторожилась я, против своей воли подавшись вперед. – «Кому-то грозит опасность?».

— «Не сейчас. Но предвижу я, что и на твою долю выпадет подобное испытание. И именно тогда ты поймешь до конца, что двигало мною в этот миг. Что я предвидела опасность, и поступила с нею так, как было должно. Как и полагается хорошей, любящей тетке», — от демонического смешка, раздавшегося за этими словами, меня прошиб холодный пот. Как и прежде, как и всегда, принцесса говорила одно – но тотчас же словами, их тоном, или едва уловимым движением обозначала совершенно другое. Вот и пойми этих аликорнов! – «Но довольно об этом. Я лишь прошу тебя пообещать мне одну простую, и в то же время, очень-очень сложную для тебя вещь…».

— «Все, что угодно!», — что угодно, лишь бы выбраться из этой западни!

— «Действительно?», — удивилась принцесса, поворачиваясь ко мне, и опуская голову на уровень моих глаз, словно и не замечая попыток не дрожать под ее внимательным взглядом. – «Что ж… Пообещай мне больше не принимать эти пилюли».

— «Кляну…».

— «Просто пообещай».

— «Я… Я опоздаю! Уже почти…».

— «Просто пообещай мне, Скраппи».

— «Я…», — в этот миг, мои мысли были не в холодной и влажной, не имевшей собственного названия гостиной. Они были и не среди тех, кто собрался полюбоваться на зрелище отбытия очередного посла. Не среди родственников и родных, собравшихся в этот поход, и ждавших лишь задержавшуюся пятнистую пегаску. В этот миг я вся была среди наших вещей, в нескольких сумках которых, заботливо обернутые вощеной бумагой, лежали неприметные банки с официнальными[16] названиями на боках. Никто же не заметит. Никто не узнает. А они помогут – они всегда помогали забыться. Они помогали забыть.

— «Если ты не сможешь этого сделать – я пойму», – этот голос… Понимающий. Всепрощающий. Материнский. Слезы сами брызнули из моих глаз, когда я рванулась вперед, и обняла колени богини, ласково погладившей мою спинку белоснежным крылом. Зачем, зачем она делала это, прекрасно осознавая, что я не могу отказать ей, когда она говорила со мной так? Зачем мучала, заставляя вспоминать о том, что именно эти копыта извлекли на свет из стеклянной матки сосуда крошечного пятнистого жеребенка – первого за сотни лет, кто смог сделать свой первый вздох, приветствуя первым своим криком этот прекрасный мир? О том, что именно она подарила мне мою жизнь? Прижимаясь лбом к точеным белым ногам, я долго всхлипывала, пока отодвинувшееся крыло предоставило меня заботам пугающих магических сил, споро и ловко вернувших моей спутанной гриве ее прежний изысканный вид. Подняв меня, тетушка долго и очень внимательно оглядывала меня, пока не удовлетворилась увиденным, и отпустила, ласково потрепав крылом по щеке.

— «Я обещаю!», — судорожно вздохнув, едва слышно прошептала я.

— «Спасибо», — на этот раз улыбка вышла грустной, но почему-то ободряющей. Она играла на мне, как на арфе, заставляя расправить крылья и выпятить грудь при одной только мысли о том, что кто-то может опечалить богиню, или же посягнуть на принцесс, дарованных нам самими создателями всего на этой планете. – «Поверь, что мне больно видеть, как каждая наша встреча проходит в слезах. Но я чувствую, знаю, что так будет лучше, и когда-нибудь ты поймешь, почему. А тем временем, если ты не будешь против, я тебя немножечко развеселю: по дворцу курсирует слух о нашей с тобою размолвке».

— «Это не удивительно, учитывая, в каком виде я появляюсь после наших встреч», — гнусаво буркнула я, принимая у принцессы появившийся откуда-то носовой платок.

— «Из-за Луны».

— «Ээээ…», — на этот раз я не нашлась, что сказать и застыла, не донеся до носа сморкалку.

— «Которая отбила у тебя Твайлайт», — с улыбкой закончила Селестия, наслаждаясь моей ошарашенной мордой и выпученными, словно у мопса, глазами. – «Все, кто в курсе этого «секрета полишинеля» считают, что твой отъезд – это слабо завуалированная ссылка, отлучение от трона, поэтому, пожалуйста, имей в виду, что я только что сделала тебя самое серьезное внушение, и подвергла неприкрытому остракизму[17] в пользу своей сестры. Надеюсь, ты не в обиде?».

На этот раз, у меня получилось искренне рассмеяться.

— «Хорошо. Надеюсь, у меня получилось поднять тебе настроение».

— «Да уж… А кто еще об этом знает?».

— «Да все вокруг!», — воскликнула принцесса, впервые с момента своего появления в этой гостиной изменив своей сдержанности в манерах. – «Все, кроме них. Нуждаемся ли мы еще в каких-либо доказательствах моей правоты?».

— «Так уж и все?».

— «Ну, хорошо. Не все. Только избранные», — усмехнулась чему-то принцесса. – «Но это не важно, поскольку рано или поздно наши влюбленные голубки выдадут сами себя. А тем временем, нам удастся все, что мы задумали. Верно?».

— «Так точно!», — отрапортовала я, смазав свой бравый видок совсем не уставными трубными звуками, с которыми воспользовалась предложенным мне батистовым платочком. – «Осталось посольство».

— «Ну, это не важно. Или менее важно, если тебе будет удобнее думать именно так».

— «Но жизнь других пони… Вы не… Ты не права, тетушка!».

— «Нет. Важнее именно то, что случилось сегодня. Сейчас», – качнула головой аликорн. Казалось, мое восклицание вызвало не раздражение или недоумение, которое бы испытала любая придворная дама, свались на нее несчастье поговорить с одной глупой пятнистой кобылкой, а скорее, величавую задумчивость, с которой она обдумывала сказанные мной слова. Вот уж не думала, что сказанное мной можно принимать всерьез! – «Думай так, как считаешь нужным и правильным, но поверь, в таких случаях я редко ошибаюсь в расстановке приоритетов.  Приложи свои силы к тому, что считаешь необходимым. О чем мы с тобою договорились. Но пообещай мне, что выполнишь мою просьбу. Мой наказ. Мое первое задание на пути, о котором будем знать лишь мы вдвоем – и никто более».

— «Но как же…».

— «Никто. Даже Луна. Особенно Луна».

— «А…».

— «И Твайлайт».

— «Про розовую ссуку можешь даже не напоминать». – нахмурившись, буркнула я, ощущая себя выбитой из колеи из-за этих ответов, приходивших до того, как я успевала задать свой вопрос.

— «Манеры, Скраппи», — мягко пожурила меня принцесса. Платочек исчез, испарившись в золотистом пламени короткой и яркой вспышки, похожей на сгоревшую звезду. – «Теперь ты посол, поэтому даже если хочется кому-то нагрубить, или обругать, нужно всегда помнить о манерах».

— «Даже если хочется послать в…».

— «Даже если так, и в то самое место. Попробуй в следующий раз просто многозначительно улыбнуться, и сказать: «Теоретически, нет ничего невозможного». И пусть рассердивший тебя думает, относилось ли это к исполнению всех его желаний, или количеству добываемого угля или руды, который может выкопать на каторге среднестатистический грифон или пони».

— «И именно так ты говорила с этим маркизом из Пизы?».

— «С маркизом де Клюни мы говорили о роли личности в истории, и исторических законах», — улыбнувшись, посвятила меня в подробности Селестия, заставив навострить ушки от интереса. Не каждый день можно было услышать историю, творившуюся за кулисами этого мира, да еще от кого – от самой писательницы этой истории! – «О том, что законы этого мира, как ни прискорбно было бы признавать этот факт, всегда писались хорошо вооруженными господами, договорившимися о правилах поведения для прочих личностей, устраивавших каждого из них. Ну, и о том, что маркиз, безусловно, может считать себя образцом господина – но при этом любой умный и дальновидный правитель должен помнить и знать о том, когда следует втянуть язык себе под хвост, и быстренько прикинуться просто личностью. Во избежание повторных дружеских визитов».

Не ожидав такой развязки этого поучительного с любой точки зрения рассказа, я глупо вытаращилась на Селестию, элегантно пившую свой кофе, после чего вновь захихикала, ошарашенная столь грубыми словами до того утонченной и галантной в любом разговоре принцессы.

«Неужели я плохо влияю даже на нее?!».

— «Неужели все так и было?».

— «Пусть произошедшее будет секретом», — подмигнула мне аликорн. Предмет, до того тихо-мирно лежавший себе на каминной полке рядом с часами, окутался полем телекинеза, и поплыл в мою сторону, мягко ткнувшись в прикрытый крылом бок. – «Это вещи, которые просили передать тебе Луна и Твайлайт. Ну, и Ми Аморе, конечно».

«Стоп. Что?!».

— «От Кадензы?!», — взмемекнула я, тупо глядя на протянутый мне сверток. Маленький, похожий на круглую карамель, он даже был снабжен длинной палочкой, но даже несмотря на покрывавшую его обертку, я начала догадываться по одному только запаху, что скрывалось внутри.

— «Да, от нее», — вновь поднимая к губам чашку, подтвердила принцесса мои догадки, быстро переросшие в опасения. – «Признаюсь, я не имею ни малейшего представления том, что же она имела в виду».

- «Спасибо, тетушка», – деревянным голосом проговорила я, вешая на бок элегантную сумку, буквально кричавшую всем своим видом о том, что была сшита в одном известном бутике. И кто только рассказал Рарити, как должен выглядеть стиль «милитари», хотела бы я знать? За ее содержимое я решила взяться позднее – в конце концов, что еще могла засунуть туда одна фиолетовая заучка, кроме книг. – «Тогда, я пошла?».

— «Встретимся на церемонии отбытия, моя дорогая», — поднимаясь, принцесса оставила на столе недопитую чашку, и провела крылом по моим волосам. – «Удачной дороги, и в добрый путь».

Тяжелая, разбухшая от влаги дверь отворилась, впуская в гостиную Инквелл, с озабоченным видом поглядевшую на часы. Вспомнив о пожеланиях тетки, я церемонно поклонилась принцессе, и приложившись губами к изящно приподнявшемуся накопытнику, выскользнула из покоев, по пути, рванув перетягивавшую дар бечеву. Это был все еще сохраняющий свежесть и пряный запах крошечный бутончик цветка, и в отличие от принцессы, я прекрасно поняла, что значил этот скромный, и в то же время, красноречиво говоривший за свою хозяйку подарок.

«Мы еще встретимся, дрянь».

__________________________________________

[0] Lullaby for a Princess https://www.youtube.com/watch?v=i7PQ9IO-7fU

[1] Рецепт настоящий. Тафия (ратафия) – изготовленный мастером алкогольный напиток, фруктовая водка из настоящих плодов и особенных специй, требующая от

винокура исключительного мастерства. Ныне почти не встречается, и стоит как крыло Версаля.

[2] Должностные и Функциональные Обязанности – документ, регламентирующий деятельность сотрудника какой-либо должности или сферы труда. Если вы считаете, что он не охватывает вашу профессию – что ж, это лишь ваше наивное заблуждение, и недоработка отдела кадров.

[3] Раг вспоминает поговорку «С паршивой овцы – хоть шерсти клок», призывающую получить хоть что-то даже от самого неприбыльного дела, компенсируя причиненный тем вред.

[4] Medal of Honor выдается за достойные восхищения деяния и доблесть в бою, считаясь высшей наградой США. Повод для награждения не включает в себя героическое набивание фрагов в одноименной игре.

[5] Медаль США, поводом к награждению которой является гибель или ранение, полученное в результате действий противника. Травмы пальцев о клавиатуру или мышь, полученные в сетевых баталиях, не являются поводом для награждения.

[6] Thin Blue Line – неофициальный символ правоохранительных органов в некоторых странах мира. Представляет собой синюю полосу, проведенную поперек черно-белой версии флага страны.

[7] Wild Turkey (англ. Дикая Индейка) – американский виски (бурбон), вид недорогого и забористого напитка для быдла и опустившейся интеллигенции.

[8] От англ. constable on patrol (COP) — патрулирующий констебль.

[9] Труднопереводимая игра слов. На эквестрийском это звучит гораздо забавнее, обыгрывая слово break (разбить и\или сломать).

[10] Закадровые переводчики со своеобразными, и достаточно узнаваемыми голосами.

[11] Коробка из картона для переноски вещей с сохранением их формы – например, платьев и шляп.

[12] Изначально поездом называли караван из едущих друг за другом повозок, впоследствии, перенеся это название на железнодорожные поезда, по сути, придерживающиеся того же принципа перемещения.

[13] На самом деле, 700 залов. И это не считая 2000 окон, 67 лестниц, и 1300 каминов. Так что можно считать, что принцесса пони жила достаточно скромно.

[14] Законнорожденные потомки правящего короля, будущие наследники престола. Именуя этим титулом сына Гриндофта, Скраппи намекает ему что знает, кто будет следующим королем.

[15]  Скраппи снова вспоминает Павла I, которому заговорщики устроили «апоплексический удар» табакеркой по голове.

[16] Здесь — аптечные (от лат. Officina — мастерская) названия средств, продающихся уже готовыми, или созданных по строго утвержденным рецептам.

[17] Осмеяние и изгнание путем народного голосования. Резкое порицание, которому подвергали с целью предотвращения захвата власти.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 1

«Каждый знаток благородного искусства соколиной охоты должен быть терпелив. Это первое требование, затмевающее собой остальные. Поэтому я терпеливо ждал ее, глядя на окружавших меня врагов. Я ни словом, ни делом не позволил себе неуместной торопливости, которая могла все испортить. Я ждал, приготовив перчатку и ремешки.

Ястреб не любит колпачка на голове и не принимает его, а просто сидит на вашей лапе – надменный, опасный, самодовольный, безжалостный. Прекрасный товарищ с отвратительным характером, если на него что-то найдет. Но стоит вам оказаться в опасности, как он распахнет свои крылья и придет к вам на помощь, пусть даже для этого ему предстоит пролететь тысячу лиг. И ужасные когти обагрятся кровью врагов».

Его Величество Килтус фон Гриндофт III – «Особенности соколиной охоты».

[Изображение: https://i.imgur.com/tmCabRy.png]

— «Ваше Высочество, расскажите нашим читателям, как вам удалось совладать с самой безумной и известной за последние пять сотен лет фавориткой принцесс?»

— «Признаюсь, это была нелегкая задача, и только благодаря своим навыкам, отточенным противостояниями с Дискордом, самим Лордом Хаоса, я смогла справиться с возложенной на меня задачей по воспитанию своей подруги».

— «Это было настолько непросто?»

— «Боюсь, что так. Хотя иногда мне казалось, что еще немного, и я просто не смогу ее остановить».

— «Мы все наслышаны о тех ужасных выходках, многие годы терроризировавших Эквестрию, Зебрику, Камелу, Грифоньи Королевства, а также Абиссинию и Цервидас. Но тогда, быть может, следовало просто отправить ее в тюрьму?»

— «Вы говорите это так, словно пони не пытались этого сделать. Кажется, это было в сорок шестом, или сорок седьмом, если я правильно помню… Процесс "Свободный город Мейнхеттен против Скраппи Раг». После этого воспитательная колония Лонг Айленд получила неофициальное название «Тартар», используемое до сих пор».

— «Ох. Кажется, припоминаю… Но как такое может быть?».

— «Представьте себе множество пони, запертых в одном месте. Живущих в камерах на десять голов. Окруженных самыми ненадежными, злыми, испорченными и очень агрессивными существами. Проводящих свои дни в условиях самого строгого режима и в полной изоляции от общества. И поместите к ним одну пегаску, не знающую, чем бы себя занять целый год. Одну конкретную пятнистую пегаску».

— «Да, это поистине ужасно. Но…».

— «После этого загляните в казармы ее Легиона – и вы поймете, что она просто сменила место своего проживания с одного на другое. Причем суд, сам того не подозревая, создал ей по-настоящему тепличные условия для тех развлечений, к которым она привыкла за свою бурную жизнь».

— «То есть, вы хотите сказать, что для нее ничего не изменилось? И поэтому ее выпустили через год?».

— «За этот год она умудрилась превратить наполненное заключенными место в маленький филиал Тартара, если верить словам тех, кто успел выйти оттуда до ее освобождения. Создать из заключенных три отряда боявшихся ее до обморока бойцов. Устраивать тюремные бунты и подавлять их – ради тренировки и собственного развлечения».

— «Ох, богини-вседержительницы! И как это только допускала охрана?!».

— «Приходившие на работу охранники вежливо стучались и ожидали у ворот команды на смену караула. Именно после этого стало понятно, что нужно ее выпускать».

— «Но зачем?!»

— «Потому что еще немного – и ей могло понравиться там по-настоящему».

Власть и высшее образование: тайны новой принцессы. Вестник Кантерлота, 17 м.з. 1130 о.о.э.

Трое суток до Пизы.

Это расстояние, выраженное в часах. Это время, отсчитываемое прочитанными газетами или книгой, проведенное за задушевными разговорами или рассматриванием пейзажей, проносящихся за окном. Это стук колес и посвист ветра в приоткрытых окошках. Это остановки на станциях и полустанках, прощания и встречи.

Это путешествие по железной дороге.

Когда-то оживленная и изначально уложенная в два пути, железнодорожная ветка Пиза-Кантерлот начала чахнуть несколько лет назад. Крошечный срок для пони, которые за столетия мирной жизни привыкли измерять время веками, изредка прерываемыми потрясениями, захватывающими воображение всего понячьего мира. И если пони, отстроившие после войны за объединение Эквестрии ее новую столицу, постарались как можно быстрее забыть о принцессе, что была изгнана на луну, то в памяти большей части четвероногого народа рассказы об этих временах звучали так, словно все это происходило еще вчера. Что же тогда говорить о двух стальных нитках, то весело петлявших между высокими холмами и огромными скалами, то утопавших в густых, непролазных, недобрых лесах? Крупная артерия, связывавшая два королевства, понемногу пересыхала из-за конфликта грифонов, из-за начавшейся гражданской войны, из-за охлаждения отношений между двумя государствами, и вскоре должна была бы остаться в памяти народов лишь четырьмя стальными брусьями, убегавшими куда-то вдаль, вдоль почерневших, медленно догнивающих шпал…

Но пришла война, которая изменила многое в этом мире – в том числе и незавидную судьбу железной дороги, в единый миг ставшей рокадной – проходящей вдоль линии фронта. Именно благодаря ей командору Вайт Шилду не раз и не два удавался его смелый маневр с доставкой ударных частей прямо под клюв или нос ничего не подозревающего противника. Вспоминая военно-тактические игры в его штабе, я как вживую представляла себе эскадроны пегасов, вскрывающих оборону грифонов, в прорывы которой входили выгружавшиеся из вагонов войска. С годами единорог не потерял сноровки и умения рисковать, в то же время прекрасно осознавая одну из ключевых ролей, которую в любой войне отводили логистике, поэтому с начала и до самого конца железнодорожную ветку от Кантерлота до Пизы ни на мгновение не оставляли без должной охраны. Теперь же ее использовали для неторопливого вывода войск – и для путешествий, отправиться в которые вдруг решило достаточно много народа, решившего своими глазами увидеть тот город, который, в будущем, должен был стать едва ли не независимой областью, чрезвычайно выгодно расположенной между нередко ссорившимися королевствами.

— «Не понимаю, чем им там так намазано, в этой Пизе, что туда ломанулось столько народа?» — бухтела я, глядя через край повозки, летевшей вдоль гор. «Вдоль» — это на расстоянии в пару десятков миль, но благодаря этой долбаной пегасьей аметропии, позволявшей уподобляться дальнозорким орлам, я прекрасно видела рельсы и поезда, едва ли не толкавшиеся друг за другом по направлению к городу, который я когда-то неплохо потерроризировала, но никогда не видела вживую. – «Мало того, что мешают нормальному возвращению Гвардии, так еще и создали очередь на месяц вперед! А дороги? В гостиницах, наверное, все уже занято, и хрен когда освободиться. Ну и как в этих нечело… непонячьих условиях выполнять поручение принцесс?»

— «Согласен. Просто ужасные условия у некоторых послов», — иронично откомментировал мое нытье муж, очутившись неподалеку от крошечного балкончика, которым заканчивался здоровенный фургон, который тащили два усталых и раздраженных пегаса. Протестовать они не решались – явившись к назначенному времени, они обнаружили себя не на увеселительной прогулке, а в буквальном смысле под ярмом, в роли которого выступали дышла немаленьких фургонов, в которые их и запрягли под ироничным взглядом Легата, с плотоядным видом прохаживавшейся мимо провинившихся в ожидании, когда кто-нибудь попытается хоть что-нибудь вякнуть или еще как-нибудь выразить свое неудовольствие. Увидев мои безумные, покрасневшие от бессонных суток глаза, даже оторва Кавити прикусила язык и безропотно нацепила на себя постромки, стараясь как можно более молодцевато прогарцевать по проспекту Двух Сестер, на радость собравшейся вдоль него толпе. Оказалось, что наши потомки, лишенные возможности получать актуальную информацию через радио, телевизор или всемирную сеть, ценили любую возможность разнообразить свою жизнь, превращая рядовые, казалось бы, события в настоящее шоу, в результате чего мне пришлось выстоять долгих полчаса на утреннем солнцепеке, неловко улыбаясь и помахивая крылом всем собравшимся у какого-то огромного фонтана, перед которым и состоялся посвященный моему отбытию митинг. Изнемогая от жары и потея, как шлюха в церкви, я понемногу начала клокотать от злости при виде новых ораторов, взбиравшихся на трибуну для того, чтобы громко и во всеуслышание дать отбывающему послу свой гражданский наказ, мечтая взять очередного горлопана за шею и утопиться вместе с ним в таком хорошем, мокром, прохладном фонтане, звенящие струи которого сулили неземное блаженство моей ухоженной шкурке и гриве, вновь приведенных в порядок лихорадочными стараниями Грасс. Как оказалось, мне выпал шанс увековечить себя в истории, и как любому послу, которого принцесса изволила послать лично (в этом месте я не сдержалась и все-таки заржала), предоставлялся шанс поместить изображение морды своего лица среди бюстов, статуэток и целых статуй достойнейших пони, усеивавших бортики чаш, каналов и фонтанов большого каскада, спускавшегося с Кантерлотской горы. Слетевший с нее ветерок промчался над игриво блестевшей водой и, прорвавшись сквозь звонкие струи, омыл мою измученную голову влажной прохладой, словно решив утешить издерганную, измученную кобылку. Немного утешившись этой негаданной лаской, я несколько успокоилась и в ответной речи была кратка и лаконична, оповестив собравшихся пони о том, что «Mi stroili, stroili, I nakonetz, postroili! Urrra!» — по-сталлионградски, конечно же, после чего медвежонком полезла в фургон, оставив собравшихся раздумывать над загадочно и угрожающе звучащей фразой, приказав будить меня только в случае свадьбы какой-нибудь коронованной особы или Третьего пришествия Найтмер Мун.

В себя я пришла спустя двенадцать часов, вывалившись из фургончика посреди импровизированного лагеря, разбитого на большой поляне.

Наш отряд уже спал. Кто-то отправился ночевать внутрь фургонов, расположившись среди сундуков, тюков и корзинок с вещами; кто-то предпочел теплые одеяла и убаюкивающее потрескивание костерка. Некоторые устроились на крышах, а также в гамаках, развешанных вдоль бортов наших фургонов, снабженных для этого откидными кронштейнами. Похоже, что путешествовать подобным образом для пони было не в новинку, и я довольно долго стояла в ночной темноте, придирчивым взглядом изучая, как учила меня Луна, эти прихотливо вырезанные откидные оглобли, на конце которых крепились стальные крючки, видя при этом время переселений, время фронтиров и освоения новых земель. Видя опыт кочевой жизни, ставший традицией. Видя климат, смягчающийся после ухода Вендиго. Видя…

Видя темную фигуру в плаще, склонившуюся над Графитом, задремавшим у догоравшего костерка.

Выполненный в форме каменной чаши, очаг отбрасывал густую тень, из которой, словно из темных волн, вырастала угловатая фигура – ее капюшон нависал над свернувшимся у очага мужем, облитым алым светом догоравших углей. Тихо пискнув от ужаса, я рванулась к огню – но ноги не слушались и, словно ватные, разошлись подо мной, уронив на холодную землю, в которую зарылся мой нос. Вскочив, я вновь бросилась вперед, по пути срывая с глаз непонятно как упавшее на них со лба холодное и мокрое полотенце… Но вместо этого воткнулась носом в темно-синий нагрудник Кайлэна, невесть как оказавшегося прямо передо мной.

— «Вы уже проснулись, юная леди?» — с непередаваемой смесью дружелюбия и высокомерия, свойственной многим представителям знати, поинтересовался он у меня, разглядывая светящимися глазами мою фигурку, повисшую на так вовремя подставленной им ноге. – «Прошу вас, ведите себя потише – путь выдался нелегким, и путешествующие с вами пони очень устали… По крайней мере, некоторые из них».

— «Сзади! Кто-то проник в лагерь!» — прошипела я, пытаясь прорваться мимо так некстати оказавшегося на дороге фестрала, чье закованное в доспехи тело скрывало от меня разведенный огонь. – «Он угрожает Графиту!».

— «Разве?» — удивился он, поворачивая голову в сторону очага. Несмотря на придерживавшее меня копыто, я все же умудрилась высунуть голову у него из-за плеча, чтобы увидеть мирно сопящего мужа – положив голову на бревнышко, он спал, сложив под собою передние ноги, между которыми был зажат длинный прутик с алой точкой тлеющего на его конце уголька. Похоже, он ковырялся в костре, стараясь не заснуть, но все же сдался и прикорнул, поддавшись всеобщему мирному настрою, даже не выставив часовых. – «И где же этот нарушитель?».

— «Он был…».

— «Потише!» — уже менее дружелюбным голосом оборвал меня Кайлэн. Его копыто, несмотря на стальные латы, преловко цапнуло меня за хвост, рывком возвращая на место, не дав подскочить к компании, мирно спящей у каменного очага. – «Мы летели почти сутки, за которые твои подчиненные совершенно выбились из сил, да и остальные натерпелись не меньше. Поэтому возвращайтесь в постель, и…».

— «И что?» — с подозрением откликнулась я, попытавшись отпрянуть в сторону, когда нос жеребца опустился мне на макушку. Глубоко вдохнув, он вдруг замер и еще сильнее прижал к себе мою протестующе зашипевшую тушку, зарываясь носом в копну растрепавшихся волос. – «Эй! Ты чего это? Я кобылка замужняя, и мужу своему верная! Счаз как дам по яйцам – живо фальцетом запоешь!»

— «Хммммм. Не может этого быть...».

— «Может-может! Счаз испробуешь! Вот только дай мне освободиться, и узнаешь, как яйца звенят!».

— «Торн или Шаат?» — задумчиво проговорил фестрал, не обращая внимания на мою возню. Его нога по-прежнему крепко держала меня, прижимая к стальному нагруднику, а нос осторожно обследовал голову, задержавшись где-то за ушками. – «Нет, не они. Но кто же?».

«О, чудесно. Только психа для полного счастья мне не хватало».

— «Эй, ты вообще о чем?» — перестав на мгновение ерзать в железной хватке, осторожно поинтересовалась я у жеребца. Если он и в самом деле был психом или просто лунатиком, то действовать мне предстояло как можно более осторожно. Кто знает, что сделает в измененном состоянии сознания даже самое приличное и безобидное внешне существо, а не то что упакованный в полные латы статный жеребец, бормочущий что-то у меня между ушей. – «Может, ты спать хочешь? Или поесть?».

«Ну, молодец, кобылка! Хорошо еще в кустах уединиться не предложила!».

— «Нет, не они. Неужто Раах?» — чуть отстранившись, уставился на меня Кайлэн. Его зрачки расширились, из узких щелей превратившись в два темных провала, под взглядом которых мне почему-то стало до ужаса неуютно – «Тогда… Неужели…».

— «Граф? Это вы?» — замерев, я разинула рот, оглушенная прозвучавшим вдруг именем, и не сразу расслышала голос Графита. Резко повернув голову, державший меня жеребец оглянулся, едва слышно прошипев какое-то ругательство, но все же величаво кивнул, делая вид, что потягивается, еще сильнее прижимая меня к покрытой сталью груди. – «Все спокойно? Или нужна помощь?».

— «Все в порядке, виконт. Просто привычка — я часто не сплю по ночам».

— «Понимаю. Моя супруга не просыпалась?».

— «Думаю, что она еще спит. Отправляйтесь и вы», — с негромким, принужденным смешком откликнулся жеребец, вновь поворачиваясь ко мне. От изумленного и какого-то подозрительного взгляда его расширенных глаз я даже забыла, что следовало бы заорать, призывая на помощь мужа, Рэйна и остальных, за что тотчас же поплатилась, когда крыло серого жеребца опустилось мне на голову. – «А ты – спи».

— «Да пошел т…».

— «Спи!» — властно приказал Кайлэн. Его крыло прикрыло мне рот, пребольно надавив своим сгибом на шею, отчего моя голова вдруг стала очень звонкой и легкой, а мир завертелся перед глазами, словно юла. – «Спи, маленькое чудовище. Чудовище, которого не должно быть».

— «Понимаю. Действительно, какой негодяй», — пробормотал Графит, когда я рассказывала ему эту историю. Несмотря на все мое красноречие, выпученные глаза и поминутные попытки вскочить, он явно не верил ни единому моему слову, то и дело бросая красноречивые взгляды на Грасс, заботливо менявшую влажные полотенца, которые она прикладывала к моей голове. – «Я с ним обязательно поговорю. Ты, главное, не волнуйся и постарайся поспать, хорошо?»

— «Поспать? Да я уже сутки проспала, или двое!» — рассерженно пробурчала я, пытаясь отмахнуться от мокрой тряпки, холодными струйками заливавшей мой лоб. Муж отлетел от окошка, оставляя меня наедине с зеленой земнопони, сидевшей возле походной койки фургона. – «Грасс! Ты вообще сейчас что, пытаешься меня утопить?!»

— «Я пытаюсь тебе помочь. Ты вообще уверена, что хорошо себя чувствуешь?»

— «Я мокрая, не выспавшаяся и голова гудит, словно котел. Как я могу себя чувствовать после бессонных суток?» — прошипела я, но тотчас же опомнилась, получив по затылку бортом фургона, резко подпрыгнувшего на какой-то колдобине. – «Ой! Прости, я… Эй, мы что – едем?!»

— «Едем. Причем по дороге!» — всунулся в окошко, возле которого находилась моя узкая, но глубокая, как ванночка, койка, Рэйн, чья морда приветливо нависла над моей головой. – «Эй, Скраппи, ты вообще как? Больше разговаривать и ругаться на незнакомых языках не будешь?»

— «Чееегооо?!»

— «Вчера ты о чем-то долго спорила с Черри. А потом ругалась со Скричем, хотя он не так давно умер», — огорошил меня розовый жеребец, непринужденно вися на оконной раме, держась за нее сильными копытами передних ног. На раздраженные знаки Грасс отвалить и не беспокоить болезного пассажира, которым она явно считала меня, ни малейшего внимания он не обратил. – «Слушай, твой говорит, что ты там что-то пила, перед выездом, с этим твоим дружком синекрупым? Так вот – мы с ребятами тоже это хотим!»

— «Да лети ты!» — отмахнулась я от него, с трудом перебирая ногами. Все тело одеревенело, словно я снова всю ночь пролежала в холодной палатке, на охапке еловых лап. – «И кстати, когда это мы успели спуститься? Зачем мы едем по дороге, если хотели лететь? Сейчас вечер или утро?»

— «Вечер. Поздний вечер», — успокаивающе погладила меня по ноге Грасс, заставив еще больше заволноваться о происходившем вокруг меня. Увидев обеспокоенное выражение на ее морде, я попыталась было встать, но очередная кочка внесла в эти планы свои коррективы, вновь отшвырнув меня к борту фургона. – «Скраппи, пожалуйста, не вставай. По крайней мере, пока мы не остановимся».

— «Грасс, где дети?»

— «Здесь, здесь они».

— «Где дети?! Куда мы едем?!!»

— «Они с твоим мужем. Снаружи», — я попыталась было встать, но зеленая земнопони неожиданно сильно толкнула меня в грудь, отбрасывая обратно в койку. – «Скраппи, послушай меня! Все хорошо! Ты меня слышишь? Отвечай!»

— «Слышу!»

— «Тогда вот. Держи», — мне в мордочку ткнулся какой-то мешок из плотной, прорезиненной ткани, охватывая ее, словно торба с овсом. – «Дыши. Вдох-выдох. Вдох-выдох».

— «Бя бубубуфь!»

— «Не задохнешься. Дыши!» — оборвала мои невнятные вопли зеленая земнопони, с неожиданной для меня силой придерживая мешок. Несмотря на все мои попытки сдернуть с морды это непотребство, она цепко держала мои передние ноги до тех пор, пока у меня не начала кружиться голова, а мир снова не начал плыть перед глазами. Лишь после этого она позволила мне глотнуть свежего воздуха, в очередной раз отбросив в сторону потянувшуюся к мешку ногу. – «Мы едем в сторону ближайшего городка, где тебя пересадят в отдельный фургон и отвезут в Кантерлот, в госпиталь Крылатых Целителей. Не волнуйся, дети поедут с тобой. Вот и все. Понимаешь? Все будет нормально».

— «Это… Это не нормально», — с трудом пытаясь отдышаться, прохрипела я. Мешок для пыток наконец-то убрался от моего носа, давая возможность дышать, не балансируя при этом на грани обморока. – «Где мы находимся? Почему мы должны возвращаться? Я должна попасть в Грифус, а не в ближайший городок, причем по воздуху, а не по земле!»

— «А попадешь в больницу, что должно было случиться очень давно. Ты вообще что-нибудь осознаешь, или нет?»

— «Ты о чем?» — наконец наведя глаза на сидевшую рядом кобылу, выдохнула я. Покачивающаяся коробка фургона, скрип деревянных колес и доносящиеся откуда-то разговоры пони ощущались как странный сон посреди другого сна, и в обоих я никак не могла пробудиться. – «Я вообще ничего не понимаю. То мы летим, то стоим, то говорим, а теперь вот едем…»

— «Едем. Уже несколько дней» — вздохнула сводная сестра, зорким глазом следя за моими движениями. Мерзкий, воняющий резиной и чьими-то нечищенными зубами мешок находился в опасной близости от ее копыт, поэтому волевым усилием я держалась, стараясь выглядеть рассудительно и спокойно. – «И за эти несколько дней ты всего раз или два приходила в себя».

— «Чеего?!»

— «После выезда из Кантерлота ты уснула, и Графит не стал тебя будить. Но к вечеру у тебя началась лихорадка, тебя выворачивало наизнанку, а к утру начался бред. Твой муж решил, что это последствия употребления спиртного с каким-то твоим давним знакомым, поэтому на совете было решено двигаться до ближайшего городка. Но к вечеру граф Оактаунский заметил, что за нашим поездом следят, и решил укрыться среди путешествующих по тракту пони – по его словам, соглядатаям будет сложнее отыскать нас в куче других повозок».

«Я знала это! Значит, шпион и в самом деле был! Но на земле следить за нами легче, гораздо легче. Пристроился в хвост на колясочке – и делай вид, что тоже едешь в сторону гор. Нет, что-то они не продумали».

— «Грасс, я должна…»

— «Ты должна лежать», — непререкаемым тоном заявила та, снова, без серьезных усилий, укладывая меня в узкую кровать. Ощущение слабости было неожиданно сильными и подавляющим, словно из меня выдернули какой-то внутренний стержень, оставив полоскаться на холодном ветру. – «В первый раз ты уже всех напугала, отправившись бродить ночью по лагерю, где тебя и нашли – возле стенки фургона, бормочущую какую-то ерунду. Второй раз – едва не выпала из фургона, вознамерившись полетать. А сейчас? Посмотри на себя – ты даже чашку ко рту поднести не сможешь!»

— «Я все смогу!» — набычилась я, пытаясь отбиться от копыт сводной сестры, подтыкавшей мне под бок легкое одеяльце. Я быстро догадалась, что это была не попытка согреть меня в этот летний вечер, а попросту ограничить мою подвижность, спеленав, словно новорожденного жеребенка. – «Грасс! Я должна быть сильной! И даже если у меня отобрали таблетки – я должна попасть в Грифус!»

— «Ну и для чего? Чтобы там запереться в покоях и снова свалиться в горячке?»

— «Принцесса велела туда попасть – и я попаду, даже если придется ползти по дороге на брюхе!» — сердито прошипела я, поглядывая на окно, за которым послышались голоса обгонявших нас пони, волокущих какой-то здоровенный экипаж. В раскрытые окна его вылетал шум голосов и даже звуки гитары, под которую коротали дорогу путешествовавшие эквестрийцы — веселые и полные каких-то надежд. – «Вы можете мне в этом помочь – или оставить тут, повернув домой. Обещаю, я даже не обижусь – в конце концов, у меня останутся те, кому долг велит выполнять приказ даже лишившись командира».

— «И понесут они тебя на спине?»

— «А ты уверена, что все это происходило?»

— «Еще как уверена!» — воскликнула Грасс, зябко передергивая плечами. Это непроизвольное движение лучше чего-либо другого убедило меня в том, что она не обманывает ни себя, ни кого-то еще, описывая мне трудности, с которыми столкнулась наша команда путешественников. – «Мне было поручено присматривать в дороге за юными принцем и принцессой, но это… Скраппи, я же не Кег! Я почти ничего не знаю о медицине, а когда с тобой начали происходить все эти странные вещи, остальные почему-то решили, что я лучше чем другие смогу тебе чем-то помочь!»

— «Прости, Триз. Ну прости меня, я клянусь тебе, что я это не специально», — выпростав наконец ноги из-под одеяла, я потянула за ногу шмыгнувшую носом кобылу, привлекая ее к себе. – «Я вообще не понимаю, что происходит! Все это напоминает какой-то сраный калейдоскоп, в котором события происходят по своей воле, и я изо всех сил стараюсь вести себя спокойно, чтобы не натворить ненароком дел… Скажи, а кто еще знает о происходящих со мною штуках?»

— «Только я, твой муж и граф», — резко отерев повлажневшие глаза, буркнула Грасс, бросая завистливый взгляд на удаляющийся дилижанс. Как бы ей, наверное, хотелось отправиться куда-нибудь вдаль, вместе с веселой компанией, а не томиться в этом тартаре, с буйнопомешанной и кучей насупленных вояк. – «Остальным мы пока ничего не говорили. Кажется, они решили, что это у тебя очередной трудный выход из запоя, и мы пока поддерживаем эту идею. Не хочешь мне рассказать, откуда она у них появилась?»

— «Ну…»

— «Да-да?»

— «Нууууу…»

— «Я тебя плохо слышу, Скраппи».

— «Это долгая история, Грасс», — опустив глазки, захлопала ресничками я. Получилось не очень, хотя строгое выражение морды сводной сестры и смягчилось. – «Очень долгая и неинтересная. Слушай, отправляйся домой, а? Я вижу, как тебя тяготит эта поездка, да и я вдруг свалилась с какой-то болезнью… Давай я тебя отошлю? Один из моих оболтусов живо домчит тебя в Понивилль»

— «И что дальше? Явиться к родителям и сказать, что положила хвост на поручение принцесс? Какие интересные идеи приходят в твою черно-белую головку!» — успокаиваясь, фыркнула Грасс, несмотря на слабое сопротивление, снова пряча мои ноги под одеяло. – «Можно подумать, что только ты знаешь такое слово как «долг»! Поэтому я останусь с этим посольством – несмотря ни на что. Ну а раз жеребцы решили, что путешествовать мы будем долго и неторопливо, то я готова услышать эту твою историю во всех ее сногсшибательных подробностях».

Что ж, в одном Грасс была определенно права – путешествие наше проходило до ужаса неторопливо. Повинны в этом были отчасти набранные мною хулиганы и выпивохи, с трудом осилившие в упряжке первый день пути и сдувшиеся прямо перед привалом; отчасти – из-за неизвестных соглядатаев, которые следовали за нами почти с самого момента вылета из Кантерлота. По словам Грасс, Графит и Кайлэн периодически улетали, возвращаясь сильно задумчивыми, иногда принося с собой свежие сколы и царапины на броне, и к исходу вторых суток решили, что караван из пяти повозок – слишком уж необычная и заметная в небе цель для любого, кто пожелает узнать, где именно находится госпожа посол и куда она направляется. Поэтому было решено опуститься на тракт, где мы могли бы затеряться среди таких же фургонов, дилижансов, дормезов и фур, многие из которых так же, как и мы, путешествовали целыми караванами, причем не только тяжелые грузовозы, набитые под завязку самыми разными товарами, но и пассажирские экипажи. Там-то и стало понятно, что гонору у моих прохиндеев было достаточно, а вот сноровки для того, чтобы тащить здоровенные фургоны со скоростью и выносливостью земнопони – явно не доставало. Скорость упала до почти неприличной, не говоря уже про остановки, которые мы вынуждены были делать каждые несколько часов, и сдавшиеся наконец командиры, дружно вздохнув, дали отмашку на ночевки в кемпингах – больших, утоптанных площадках, предназначенных для временных остановок фургонов. Увы, в тот раз я пропустила замечательную возможность увидеть, как живут пони за пределами больших городов, городков и поселений, но чем дальше удалялись мы от Кантерлота, тем меньше становилось возле стоянок лавочек и магазинчиков, бойко торговавших всякими мелочами, необходимыми пони в пути; тем быстрее утоптанная земля сменялась небрежно подстриженным газоном из жесткой, сорной травы, а удобные домики – грубыми навесами из досок и едва отесанных жердей.

Одно оставалось неизменным – очаги, выполненные в форме глубоких каменных чаш, украшенных блестящими камушками и несложным рисунком. Даже на самых запущенных и диких стоянках, которые можно было найти разве что по покосившейся деревянной табличке в форме ворот, обязательно находилось несколько очагов, старательно вытесанных чьими-то умелыми копытами из особых камней, добываемых на каменных фермах в предгорьях по всей Эквестрии. Выслушав короткий рассказ Грасс про этот вид «земледелия», я долго офигевала, представляя, как настойчивые, упорные земнопони тщательно заботятся о раскиданных по их угодьям камнях, по одним только им ведомым признакам определяя, годятся ли они для задуманной цели. Каменные очаги были пусть и крошечной, но стабильной статьей дохода каждой такой фермы, ведь для них были необходимы особенные камни, способные быстро нагреться и долго держать в себе тепло, даря его промерзшим путешественникам. Расплатой за это была хрупкость, из-за которой эти очаги требовали ежегодной замены, рассыпаясь практически на глазах после долгой, суровой зимы. Собираясь вокруг них, путешественники вроде нас отдыхали короткими летними ночами, завернувшись в одеяла или просто растянувшись на жесткой траве, пока рассвет не выгонял нас обратно на дорогу, мало помалу заполнявшуюся самым разнообразным транспортом, спешившим по своим делам.

Увы, несмотря на все усилия Грасс и Графита, слухи начали расползаться по нашему небольшому отряду. Да и как им не расползтись? Узнав о том, какие штуки я отчебучивала день за днем, то порываясь куда-то уйти, то споря или ругаясь с невидимыми собеседниками, я тайком раздобыла кусочек веревки, которым начала привязывать себя за ногу к ручке кровати, но увы, это привело лишь к тому, что лишь вовремя подоспевший Графит умудрился в последний момент вытащить меня из короткой, но ловко сплетенной петли. Отключаясь на весь день, я оживала лишь к вечеру и даже умудрялась ходить, изо всех сил пытаясь демонстрировать бодрую побежку вернувшегося из увольнительной кентуриона, но чем дальше, тем больше я замечала, что мои пантомимы заставляли остальных лишь мрачнеть, глядя на мою медленно и неуверенно переставляющую ноги фигурку.

Единственной отдушиной в этой мрачной, почти похоронной атмосфере были дети. Непоседливые, неугомонные, юные и любопытные, они носились по всему лагерю, до глубокой ночи тормоша измученных упряжных, путаясь под ногами у расставляющего часовых Кайлэна и едва не ныряя в большие котлы, в которых, на скорое копыто, готовилась сытная легионерская каша. Избалованные мастерством поваров, поначалу жеребята восприняли ее безо всякого энтузиазма, но заметно приободрились, увидев, с каким непринужденным видом наш розовогривый кашевар мелко режет и швыряет в нее яйца и сыр. Приготовленный на меде и молоке, древнеримский пульментум оказался по вкусу даже Кайлэну, с неизменно аристократическим видом пробовавшему ее небольшой, изящной ложечкой, нашедшейся в его сундуке. Сытная, вкусная, жирная, она поддерживала наши силы во время дороги и, сохраняемая ночью на холоде, к утру она загустевала, превращаясь в настоящий пирог, с кружкой молока и крошечной ложкой варенья, составлявшие весь наш завтрак. Выученное нами во время походов легионерское правило «Уходишь на день – припасов бери на неделю» как нельзя кстати пригодилось и здесь, поэтому я не могла не улыбаться, видя, с какой ухмылочкой осознаваемого превосходства командир личной сотни Легата повязывал передник, каждый вечер становясь у котлов. Свежий воздух, движение и дорога, бесконечной лентой вьющаяся впереди, подействовали на детей словно глоток свежего воздуха, заставив позабыть про бесконечные жалобы, скандалы и потасовки — они наслаждались этим путешествием и, как и мы, не подозревали, что вскоре оно превратится в настоящее приключение.

Как я уже писала, ночью я оживала. Для меня не существовало ощущения времени – каждое пробуждение отделялось от предыдущего движением век. Моргнув, я переносилась в свою узкую походную койку, вновь и вновь, раз за разом, оказываясь в коконе одеял или паутине ремней, окутывающих корытообразное ложе. Бесконечный, беспощадный и неотвратимый День Сурка начинался для меня снова и снова, когда последним лучом солнца я открывала глаза, с ужасом прислушиваясь к окружающей меня тишине. Казалось, что я осталась одна в этом мире, вновь оказавшись в Паутине Кошмаров, где-то на окраинах того безымянного города, населенного воспоминаниями о жизни. В узорах на крашеных досках проступали очертания тихих домов, из которых выдрали жизнь, оставив от нее лишь свидетельства того, что когда-то здесь жили, дышали, любили и ненавидели. Что под вращающимся вентилятором сидела хозяйка, недовольно поглядывая на дымящуюся трубку супруга. Что медленно катившийся по пыльной дорожке мячик когда-то пинали детские ножки. Что застывшие на перекрестке машины остановились лишь на секунду, и вскоре снова взревут их моторы, унося своих пассажиров в белую летнюю ночь.

Что где-то среди этих оживших воспоминаний, среди запахов и замерших звуков, останусь и затеряюсь я, канув в сумраке подворотен.

— «Скраппи, это я», — негромко пророкотал голос мужа. Медленно повернув голову, я уставилась в его светящиеся глаза, готовясь задать тот самый вопрос, которым теперь начиналась каждая наша встреча… И снова не успевала, получив на него исчерпывающий ответ. – «Нет, ничего не случилось. Просто ты… Просто… Не бери в голову. Все хорошо. Все пройдет».

Теперь можно было выпростать ноги из удерживавшей меня сетки, чтобы обнять сунувшегося ко мне Графита – и не моргать. Изо всех сил не моргать. Изо всех сил не…

Почему так трудно дышать? Разве небо настолько прохудилось, что оно было не в состоянии удержать в себе воду, с грохотом лупившую по крыше фургона? Мелкая водяная пыль, поднимавшаяся от раскисшей дороги, несла с собой запахи влажной земли, кислые запахи трав и сладковатые нотки соцветий; прелой коры с душным запахом немытой звериной шерсти и разбухшего, мокрого дерева. Звук чавкающих по грязи копыт прерывался дискантами взвизгивающих колес, чья скрипучая песня была бесконечна, как дождь, заливавший засыпающий мир.

Не моргать. Не моргать. Не…

— «Скраппи, ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты выпила это», — снова голос мужа. На этот раз он пришел вместе с краем стакана, холодным краем прикоснувшимся к моей нижней губе. – «Это лекарство. Выпей, и сразу станет лучше. Слышишь?»

— «Нет. Не надо», — слова вылетали медленно, вслед за плавно катившимися мыслями. Что-то знакомое, пахнущее хвоей и сосновой смолой, оказалось у меня на губах, царапнув их жесткими гранями – напоминая, приветствуя, убеждая принять эту помощь, вновь погрузившись в череду наполненных хлопотами дней…

И безумие длинных ночей, наполненных криками и бесконечным хороводом кошмаров.

— «Нет, я не могу. Принцесса…»

— «Мне уже все равно!» — голос мужа ломался, а его копыто, способное накрыть мою голову целиком, все сильнее давило на губы, проталкивая пилюлю мне в рот. – «Это безумие, слышишь?! Нельзя так мучить тех, кто тебе доверял!»

— «Нет!» — глядеть в глаза, смотрящие на тебя с невыразимой мукой во взгляде, было невыносимо. Только они еще удерживали меня на тонкой грани между реальностью и безумием. Только тот, кого я любила больше чем жизнь, еще привязывал меня к этому миру, и я смотрела на склонившегося надо мной мужа, стараясь вобрать его взглядом всего, без остатка, запомнив искривившийся в муке рот, отчаянный взгляд и блестящие, влажные дорожки, избороздившие щеки.

Не моргать. Не моргать. Не…

Вчера и сегодня слились воедино. На этот раз темнота была внутри и снаружи, прокравшись через открытое окно. Потрескивание очагов, негромкие разговоры и запахи походной еды рисовали картину окружавшего меня мира – вот только сам мир исчез, превратившись в причудливый дым, седыми прядями изливавшийся из длинной, изогнутой трубки, которую курила фигура, закутанная в бурый, поношенный плащ.

— «Я не могу оставить ее в таком состоянии!»

— «Согласна. Это все зашло слишком далеко».

— «Мы не успеем вернуться».

Голоса расплывались, превращаясь в отдельные ноты. Дождь стучал по крыше негромко и вкрадчиво, словно собираясь пробить себе путь в мой фургон. Горько пахла рогожа, укрывавшая ящики и сундуки. Пощелкивали набухавшие доски. Нездоровым теплом тянуло от пропитанной потом постели.

— «Я буду лететь и днем, и ночью – пока не вернусь. Она сделала это для меня, перелетев через половину страны – неужели я сделаю для нее меньше?»

— «Ты не успеешь».

— «Но надо же что-то делать!»

— «Тартар пожри эти пилюли и всю эту алхимию!»

Голоса истончались и вновь набухали, словно причудливые фигуры из дыма. С каждой затяжкой из длинного чубука вырывались все новые и новые хлопья дыма, складывавшиеся в непонятные знаки, которыми время писало само бытие. Каждая жизнь была каплей, и каждой из них предстояло родиться, лететь, и упасть.

Но что есть полет капли дождя?

Не моргать. Не моргать. Не...

— «Послушай, я помогу. Но ты должен довериться мне. Понимаешь?»

— «Я не верю вам. Для чего-то вы постоянно крутитесь рядом с ней, и с каждым днем ей становится все хуже и хуже. Это не совпадение, граф!»

— «В тебе говорит горе, поэтому я сделаю вид, что этого не услышал. Не отчаивайся – мне кажется, что я могу ей помочь, и я помогу. Но для этого нужно, чтобы ты…»

Холодные струи дождя, омывавшие грязную шерсть, ледяными пальцами проходились по моему телу. Расслабившееся, раскисшее словно кисель, оно медленно собиралось в тугой, болезненный комок, пульсирующий одним-единственным желанием – чтобы мир, наконец, застыл в своей упорядоченности, которой все живые существа пытались отгородиться от ужасов этой вселенной. Огромная туша луны, застывшая в зените небосвода, холодно глядела на меня, плывущую в небесах. Только темнота и бесконечное пространство вокруг, наполненное шелестящей влагой. Хлещущие по телу ветки проносящихся мимо деревьев. Гулкое эхо, отражающееся от каменных стен. Свет померк, превратившись в болезненное свечение голубоватого цвета, в котором окружавшая меня жидкость казалась черной, словно чернила. Холодная, липкая, она приняла в себя мое содрогающееся тело совершенно беззвучно, подобно озеру жидкого асфальта, готовясь присоединить к отложениям, помнящим времена, когда жизнь еще делала первые робкие вздохи на этой планете.

Но почему она была так похожа на бесконечное озеро крови?

Не моргать. Не моргать.

— «Ей становится хуже!»

— «Смотри внимательнее, юный виконт – такого ты ныне уже не увидишь. Это заговорила Кровь!»

Кровь. Откуда вокруг столько крови? Она стекала со стен, холодными каплями срывалась с потолка, ледяными стрелами впиваясь в мою содрогавшуюся шкурку. Алыми брызгами заливала глаза, медленно стекая с горящей огнем роговицы, будто слезы. Холодные потеки свернувшейся крови слипались в чудовищные полотнища, похожие на распластанные куски печени – еще живой, содрогающейся, кровоточащей.

— «Теперь вот это… Держи сильнее».

— «Не…мо…гу…»

— «Держи, я тебе говорю!»

Холод становился все сильнее. Тысячи алых капель застыли на моей шкуре, покрывая каждый волосок, превращая ее в бугристый, неподъемный панцирь. Темнота, и в ней — звон цепей, крюков, наручников и кандалов, опутывающих чьи-то тела. Огромные и крошечные. Четвероногие и шестиногие. С копытами, лапами и руками. Они бились в душащих объятьях ледяного металла совершенно беззвучно, орошая пространство вокруг веером горячих, алых брызг, застывавших на ледяном ветру чудовищными полотнищами, слой за слоем накрывавших мое извивающееся тело. Вливавшихся в искривившийся, насильно раскрываемый кем-то рот.

Не моргать. Не моргать.

— «Это поможет?»

— «Должно помочь. Если я не ошибся, юный жеребец. Но я никогда не ошибаюсь».

— «Судя по вашему виду, вы в этом не уверены!»

Кажущееся бесконечным помещение с сотнями крюков на цепях, свисающих с потолка. Покачивающихся. Негромко позвякивавших. Широкий проход между ними вел к темному трону с высокой каменной спинкой, казавшейся гротескной пародией на троны принцесс.

Ручками для него служили горки из черных, оскалившихся черепов.

— «Я задумался. У нас есть время, пока декокт войдет в полную силу».

— «И о чем же?»

— «У тебя бывали такие моменты, когда ты встречаешь совершенно незнакомое существо, которое абсолютно точно видишь впервые? Но в то же время ощущаешь в нем что-то очень близкое, даже родное. И одновременно что-то страшное, чудовищное. Возможно даже не принадлежащее даже этому миру».

— «Я… Не знаю»

— «Знаешь. Я вижу это по твоим глазам. И это меня тревожит».

Темнота. Только звон цепей и безжизненный лунный свет, падающий через узкую щель в крыше атриума. Крюки ждали жертв, терпеливо поблескивая в лунном свете, и в их полированной поверхности отражался огромный, непередаваемо громадный смерч, чья туша занимала пол горизонта. Одинокие черные песчинки кололи мои губы, взлетая и падая под едва ощутимыми порывами пахнущего кровью ветерка.

Не моргать. Не моргать.

— «Вот, видишь? Лекарство подействовало».

— «Богини-вседержительницы… Скраппи! Что с ней происходит? Что ты с ней наделал?!»

Песчинки все сильнее барабанили по моему телу. Ветер усилился, выжигая глаза. Туша смерча, рывшего в земле непередаваемо огромный тоннель, была грязно-бурого цвета, но каким-то образом я знала, что он состоит из миллиардов черных песчинок, беснующихся в болезненно-желтом свете луны.

И что не будет покоя живым, пока его не будет держать чья-то воля.

Хрипло вздохнув, я двинула передней ногой, зацепившись копытом за покосившуюся напольную плитку. Почему на мне безобразные кандалы, пристегнутые к шипастым цепям? Скрежет острых стальных пирамидок по камню напомнил скрежет меча, проходящегося по доспеху.

Не моргать. Не моргать.

— «Осторожнее».

— «Держи ее крепче. Крепче, неженка! Ты жену держишь, а не долбаную аристократку, потерявшую нюхательную соль!»

— «Что с ней?!»

— «Лекарство. Из других, более цивилизованных времен».

— «Цивилизованных?! Вы… Ты вообще ее видишь?!»

Ветер толкал меня в грудь. Каждый рывок вперед был похож на попытку подтянуться на камне, вывороченном из кладки громадной стены. Каждая попытка подтянуться заканчивалась ударом воздушного кулака, впивавшегося в мою шкурку колючим черным песком. Но я не сдавалась и, обламывая копыта, тянулась к ужасному трону. Что-то огромное, словно черное море, звало меня, тихим напевом темных волн маня к себе, словно мотылька, летящего на пламя свечи. Темные, почти черные, они обрушивались на мою голову одуряющим медным запахом свернувшейся крови. Они звали меня, обещая покой, предлагая забыться в чернильной тьме под внимательным взглядом чего-то громадного, таившегося на дне.

У Бездны должен быть хранитель. Хозяин. Слуга.

Смирившись, я запрокинула голову и закричала – свиристящим, скрежещущим криком.

— «Не помогает! Она выглядит как… Как разлагающийся заживо мертвец!»

— «Какие цветистые метафоры, виконт. В тебе умер писатель или артист».

— «Еще немного – и ты сам тут умрешь, вместе с ней!»

Всполохи далеких зарниц освещали стену песка. Воронка смерча казалась гигантской колонной, непередаваемо огромным мечом, пронзившим темную, голую, изрытую трещинами землю. Хрипя, рыдая захлебывающимся в крови горлом, я доползла до огромного трона, вдруг показавшегося мне давным-давно покинутым креслом, много лет ожидающим хозяина. Черные черепа похрустывали под копытом, когда я откинулась на каменную спинку, оглушенная навалившейся вдруг тишиной.

Не моргать. Не моргать. Не…

Откинувшись на твердую спинку, я наконец закрыла глаза.

* * *

Жаркий лучик солнца медленно полз по моему животу, оставляя за собой дорожку мурашек. Поднимаясь все выше и выше, он перескочил на грудь, скользнул по подбородку, мазнув краешек дернувшихся в подобии улыбки губ и весело прыгнул мне в нос, заставив подскочить на постели. Глупо вытаращив глаза, я чихнула, вовремя успев зажать копытами нос, отчего громогласный чих превратился в не менее громогласный писк, который издали мои ушки, хлопнувшие на вырвавшемся из них ветерке. На этот раз видение вокруг меня оставалось на месте, что на какое-то время поставило меня в тупик. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, и ощущала, как какая-то непонятная надежда вздымается в груди, как волна, едва ли не приподнимая меня из постели. Наконец, решившись, я осторожно повернула голову и осмотрелась.

Я вновь находилась в ставшем уже знакомом фургоне, заполненном спящими пони. Надо мной, в прибитом к потолку гамачке, умостились Санни и Берри. Даже здесь юная оторвочка умудрилась забраться на брата и теперь бессовестно дрыхла у него на спине, подавая нехороший пример для Кавити, удобно развалившейся на парочке наших тягловых жеребцов. Грасс расположилась рядом с Графитом, положив голову ему на крыло – оба пони уснули прямо возле моей походной койки, и это зрелище заставило меня судорожно вздохнуть, потянувшись к ним крыльями, желая разбудить, обрадовать… Но тут же остановилась.

«А что, если все это – просто сон?» — эта мысль мгновенно отрезвила меня, заставив опустить развернувшиеся крылья. – «Что, если это кошмар? Что, если они проснуться и начнут на меня кричать? Отругают? Или… Или посмотрят с нескрываемым облегчением, избавляясь от докучливой обузы?»

Эта мысль почему-то показалась мне не моей. Словно кто-то другой, гораздо мудрее, злее, циничнее чем я, вложил в мою голову ядовитые мысли, заставив смотреть на мир через темные, искажающие цвета очки. Но где-то внутри уже затеплилась слабая пока, но все же уверенность в том, что все это не сон. Не похмелье. Не наркотический трип. Что избавившись от чего-то тяжелого, проникшего в мое тело, распространившегося по сосудам и вросшего в мышцы и органы, я ощутила себя опавшим листом, оторвавшимся вдруг от ветки — я вдруг почувствовала неудержимую потребность двигаться, бежать, лететь, взмывать на ветру, подчиняясь течениям воздуха. Чтобы тот бросал меня на ветру, вымочил дождем, обтер прохладой летних облаков — и показал мне то, чего я лишилась. Тяжело дыша, я вновь взглянула в окно, жадно потянув носом холодный, влажный воздух, и бросив взгляд на опустевшую койку, осторожно, стараясь не разбудить остальных, медвежонком полезла наружу.

Мир вокруг был свеж и юн. Умытый дождем, он приветствовал меня дрожащими каплями влаги, драгоценными камушками блестевшими на чистеньких листьях, чьи зеленые ладошки недвижимо застыли над моей головой. Кроны огромных деревьев, между которыми располагался опрятный маленький кемпинг, пальцами веток удерживали пригоршни света, готовясь излить его на досыпающий мир, и, не в силах удержать золотое богатство, проливали его тонкими лучиками утреннего солнца, скользившими по покрывавшей траву росе. Глубоко вздохнув, я едва не упала, когда чистый, прохладный воздух врезался в мою грудь не хуже иного копыта, заставив покачнуться и опереться на закрытый котел. Кроме странной, немного докучающей слабости, я чувствовала себя абсолютно нормально и с удивлением глядела на искрящийся мир, не веря, не давая себе права поверить в происходящее. Неужели я снова могла дышать, ходить, мыслить, а не существовать, подобно амебе, попавшей в каплю воды? Снова любить, ненавидеть, наслаждаться и испытывать неприязнь? Снова строить планы и стремиться к чему-то?

Разве мне снова было позволено все это?

Тишина. Даже птицы молчали в это тихое утро, купающееся в тишине.

«Что, если все это снова какой-то кошмар?» - содрогнувшись, подумала я, осторожно переступая через брошенные на траву постромки одного из фургонов. Снаружи не оставалось никого – испуганные долгими ливнями, пони забились в убежища на колесах, из окошек которых шел густой дух немытых, скученных тел и прелой шерсти. Пони спали, измученные долгой дорогой, и я не нашла в себе силы их разбудить, чтобы узнать, не снится ли мне все это. – «Что, если все это – просто очередной сон?».

Я моргнула. И еще раз. И еще.

Нет, мир по-прежнему был здесь, и я была в этом мире. Воспоминания о чем-то, что произошло этой ночью, по-прежнему грозно рокотали в памяти, словно уходящие тучи, но красота росы и свежесть омытых дождями деревьев, упругая влажность травы и жирно блестящая грязь, покрывающая тракт, раскисший за время ненастья, изо всех сил убеждали меня в обратном – как и невысокий, поджарый старичок, задумчиво пыхтевший трубочкой-носогрейкой, сделанной из кукурузного початка, бодро рысивший куда-то, по самые бабки утопая в рыжей грязи. Кивнув, он посторонился, но увидев, что я не собиралась выходить на дорогу, продолжил свой путь, оставив после себя клуб ароматного дыма, запутавшегося в неподвижной листве. Не выдержав, я ударила копытом по траве, обдав себя холодной росою. Разве можно мне… Разве можно…

«Можно!» - пришла в голову мысль. Пришла издалека, от кого-то, кто очень хотел со мной поговорить – но не мог. Почему-то не мог, вместо голоса, посылая мне лишь слабые образы и мысли. Что-то странное произошло с моим симбионтом, о чем он хотел со мной поговорить, поделиться своими мыслями, сомнениями и надеждами. Встревоженная, я громко всхрапнула, вновь ударив копытом по мокрой траве, но быстро затихла, пытаясь разобраться в мешанине образов, которые посылала мне вторая половинка моей души. Ничего угрожающего или опасного – но все-таки, что-то сдвинулось с мертвой точки, дав нам какую-то цель. Что-то, что мы не раз обещали кому-то. Желание двигаться вперед.

«Вперед».

Ноги сами ударили перед собой, меся копытами воздух. Грудь жадно втянула в себя запахи раннего утра. Грива хлестнула по шее, а тело вздрогнуло от тянущей боли, скрутившей застоявшиеся мышцы.

«Вперед!».

Кампус, стоявший на косогоре, остался далеко позади. Подброшенные копытами, взлетели первые комья грязи, стукнув по животу и бокам. Нитка ручья промелькнула под брюхом как миг, за который я перелетела через журчавшую воду, и, прошмыгнув мимо торчавших на моей дороге деревьев, устремилась в покрытые редкими клочьями тумана луга.

«Вперед! Вперед и вверх!»

Передо мной лежал целый мир, в который я вырвалась из опутывавших меня оков. Что это было, зачем и кем подстроено – все это могло подождать. Да, возможно, я упаду без сил; возможно, вновь потеряю сознание, возможно… Возможно все, но теперь, после стольких дней, проведенных в узкой, как гробик, походной койке, я предпочла, чтобы это случилось в траве, где я исчезну и пропаду, на какое-то время оставшись в памяти знавших меня пони маленькой звездочкой, прочертившей ночной небосклон. Поэтому я неслась вперед, только вперед, не отводя взгляда от виднокрая – что ждало меня там, впереди? Новое поле или опушка нового леса? Открытая пашня или вьющаяся в поле дорога? А может, только бескрайнее небо с редкими стайками облаков? Мир еще спал, досматривая последние сны, и я ощущала, что еще никогда не была так близка к тому, чтобы понять его, насладиться, раствориться в нем без остатка, став игривым летним ветерком, несущемся над душистыми лугами. Да, у меня были обязанности, были долги, были дети, семья и подопечные. Были враги и друзья, знакомые и недоброжелатели. Были обещания и намеки на что-то громадное, к чему я могла приложить свои копыта и крылья. Что-то, что принесет кому-то славу, кому-то бесславье, а кому-то…

Но все это было не важно в этот ослепительный миг даже не счастья, а ощущения бесконечного единения со всем, что меня окружало. Не выдержав, я заорала, когда горячая точка на лбу запульсировала, посылая горячие волны в позвоночник, и криком своим приветствуя эту боль. Яркий солнечный свет обрушился на мою голову, роняя на землю с небес, молотом опускаясь на полыхающий лоб. Яркий, режущий глаза блеск ослеплял, но я терпела, выгибаясь в высокой и мокрой траве, не отводя глаз от огромного неба, в которое и мне когда-то предстояло уйти, став частичкой этого нового мира, и ощущала, как что-то меняется в глубине, вновь наполняя меня ощущением какого-то непередаваемо огромного предназначения – того, что когда-то явила мне принцесса. Того, от которого я так глупо и самонадеянно отказалась. Того, которое выполнит теперь кое-кто другой.

И я была уверена, что она будет достойной этой судьбы.

Отдышавшись, я вернулась в кемпинг и без раздумий плюхнулась в неглубокий, но оказавшийся довольно холодным ручей. В нем-то меня и нашли мои сонные родственнички, одной взволнованной кучей выскочившие из фургона. Проснувшись и обнаружив мое исчезновение, они устроили настоящий бедлам, позволив мне полюбовалась ошарашенными мордами пони, выстроившихся на косогоре для того, чтобы посмотреть на мою фигурку, полоскавшуюся в ручейке.

— «Доброе утро!» — я помахала собравшимся кончиком крыла, после чего продолжила гигиенические процедуры, скобля свою шерстку импровизированной мочалкой из скрученных стеблей какой-то жесткой травы, в обилии произраставшей у края ближайшего поля. Собрание вздрогнуло, когда чайник за их спиной откашлялся и сипло заревел легионерским рожком, который чьи-то шаловливые копыта засунули в носик двухведерной посудины, булькавшей на костерке. – «Чай готов, ванная комната скоро освободится».

— «Скраппи? Ты…» — растолкав таращившихся на меня пони, Графит в два прыжка преодолел разделявший нас склон и резко остановился, жадно и недоверчиво глядя на меня сверху вниз. – «Это ты? Скажи мне, это ты?!»

— «Нет. Это не я», — на секунду задумавшись, я встрепенулась от холода, взъерошив перышки, словно купающийся воробей, – «это мой злобный двойник. А что?»

— «Хорошо», — облегченно выдохнул муж, осторожно ступая в холодную воду. Кажется, он собирался ухватить меня зубами за шкирку и вытащить из воды, но познакомившись с веером брызг, которые я запустила в его сторону намокшим крылом, быстро передумал и, вздрагивая от холода, поспешно запрыгнул на берег. – «Хорошо, потому что когда настоящая Скраппи вернется, кое-какому пятнистому крупу придется за многое ответить!»

— «Эй! А я-то тут при чем?!»

— «Узнаешь!» — сердито ответил супруг. В ледяную воду лезть он не рисковал, но и не уходил, продолжая околачиваться вдоль берега ручейка. Выскочившие из-за его спины близнецы с радостными воплями подлетели к воде… И уже с отнюдь не восторженными криками ужаса попытались выбраться из материнских копыт, тотчас же познакомивших их с особенностями гигиенических процедур, принятых в ее подразделении. – «Эй, а ну прекрати! Они же простудятся!»

— «Только если кое-кто не принесет нам теплые полотенца», — хмыкнула я, ухватив поперек живота вырывающегося сына, и аккуратно, но решительно подставляя забулькавшего жеребенка под струи прозрачной воды. Рядом с лагерем ручей нырял в небольшую ложбину и, весело прыгая по камням, говорливо шумел целым каскадом крошечных водопадов, в которых чьи-то заботливые и умелые копыта сделали небольшие купальни, пустующие из-за холодной воды, в одной из которых я и устроилась, отмывая порядком засалившихся детишек. Впрочем, долго прививать им необходимые в приличном обществе навыки ухода за собой мне не удалось – привлеченная нашей возней, Грасс налетела на меня словно гарпия и после короткого, но экспрессивного торга, удалилась обратно в фургон, придерживая болтавшихся на ее спине жеребят, закутанных в банные полотенца. За остальных моих подчиненных, естественно, заступиться было некому, и вскоре к нависавшим над нами древесным кронам взметнулось дружное уханье, ржание и костяной перестук зубов, с которыми пони полезли в холодную воду. Отмыться нам, конечно же, полностью не удалось, но возвращаясь в лагерь, я с облегчением ощутила, как выветривается тот душный, терпкий запах немытой звериной шерсти, при пробуждении шибанувший меня в нос. Видимо, лидеры нашего небольшого отряда и впрямь решили как можно быстрее добраться до ближайшего городка, буквально загнав едва волочащих ноги возниц, лишь немного взбодрившихся от купания в холодной воде ручейка. Поглядев на них, я сочувственно покачала головой, но не сделала ни малейшего замечания Рэйну, принявшегося и в хвост, и в гриву гонять вяло бурчавших что-то пегасов, распределяя каждого по постам.

Однако выводы из этого сделала.

— «Джентельпони, на сегодня привал».

— «Милая, тебе стоит отдохнуть, а не пытаться тотчас же взвалить на себя копытоводство поездкой», — хмыкнул муж, внимательно глядя на меня поверх очага, за которым прятался от меня все это утро, самым решительным образом ускользая от моих загребущих копыт, буквально трясущихся от желания обмакнуть его в холодную воду. – «В конце концов, у нас уже есть лидер на время этой поездки… Правда, он еще спит».

— «Серьезно? А я вот подумала, что ты уже проснулся», — невинно захлопав глазками, я решила подколоть Графита, однако вместо того, чтобы улыбнуться, тот лишь нахмурился, сверля меня недобрым взглядом светящихся глаз. – «Ой, да ладно! Чего так серьезно-то все воспринимать? Или ты думаешь, что я могла допустить, что кто-то другой, а не мой муж, станет во главе этого каравана?»

— «Мы помогали тебе всем, чем могли. Но к счастью, нашелся тот, у кого это получилось. По его словам, конечно же», — откуда-то издалека зашел муж, не спуская с меня настороженного, колючего взгляда, который нравился мне все меньше и меньше. Странно, но я была уверена в том, что он был рад, увидев меня этим утром, но теперь я начала в этом сомневаться. – «Правда, я почему-то в этом уже не уверен».

— «Нииипоняла…» — протянула я, удивленно распахивая глаза. В ответ он лишь зло усмехнулся, не обращая внимания на настороженный взгляд Рэйна, который бросил на него ошивающийся неподалеку розовый жеребец. – «Это ты сейчас на что это намекаешь?»

— «Ты слишком быстро вернулась в норму. Как это понимают те, кто знает тебя не так хорошо, как я. Но вот на мой взгляд… Скажи-ка мне, Скраппи, где ты провела свое детство?»

— «Ах, вот значит, что», — теперь уже прищурилась я, сердито глядя на приподнявшего губу мужа, и в свою очередь, как можно более мерзко усмехнулась, пытаясь показать, что совершенно не впечатлена ни предупреждающе блеснувшим клыком, ни спрятанными под крыльями детьми. – «Вот, значит, как. Тебе было удобнее, когда я валялась таким вот полутрупиком в этой проклятой койке, да?»

— «Мне было удобнее, когда рядом со мной была моя жена!» — от рыка жеребца огонь в очаге колыхнулся, обдав нас ворохом искр. Вскочивший на ноги Рэйн дернулся было ко мне, но остановился, строптиво выдохнув через нос громкую руладу, увидев мое предупреждающе поднявшееся крыло. – «И я никому не позволю ее заменить! Поэтому тебе придется ответить на мои вопросы, хочешь ты того, или нет!»

— «А, так значит, теперь меня подозревают в том, что я – это какой-нибудь там перевертыш?!» — заорала я, ударом крыла отбрасывая прочь злобно загудевшее пламя. Треск горящих поленьев, жар танцующих языков огня пробудил что-то спавшее внутри моего тела, пинком копыта отшвырнувшее с дороги тяжелую каменную чашу, чье пламя не могло и сравниться с пожаром, вспыхнувшим где-то в груди, превратившейся в маленькую топку. – «Значит, когда мне плохо – я плохая! Когда мне становится лучше – я тоже не хороша! А какой я бы вам понравилась, пони?! Всем от меня что-нибудь да нужно – стране, принцессам, окружающим меня пони… Что еще мне нужно отдать для того, чтобы окружающие наконец-то сказали «Вот, Скраппи, теперь ты нам нравишься»?! Почку? Печень? Потроха? Да забирайте все, vashu mat! Ya uje zayebalas pitayas ponyat, chto esche ya doljna otdat dlya etogo mira, chtoby on nakonyetz-to prinyal menya takoy, kakaya ya yest!»

Муж не двинулся с места, когда я, рыча от злости, подскочила к нему, словно бросающаяся на высокий забор собачонка. Сама не подозревая того, я полностью перешла на сталлионградский, с пеной у рта выкрикивая жалобы, угрозы и обвинения, смысла которых вряд ли кто-либо мог бы понять. Попрятавшиеся за могучие ноги отца жеребята вначале не на шутку перетрусили, но подозрительно быстро опомнились и с достойным всяческого осуждения энтузиазмом вслушивались в раскатистые пассажи чужого языка, которыми сыпала и сыпала пятнистая пегаска, вышагивавшая вокруг поваленного очага. Заведясь от звука собственного голоса, я уже не могла остановиться и с кружащейся головой громогласно задвигала какой-то безумный спич, смысла которого уже не понимала и сама, прерываясь разве что для вдоха и для того, чтобы стряхнуть с губ желтоватую пену, свисавшую с моей мордочки не хуже иной бороды. При первых же звуках ссоры пространство маленького лагеря наполнилось встревоженными пони, часть которых мгновенно похватала оружие, но убедившись, что смертоубийства в тот момент, вроде бы, не намечалось, они с радостью присоединились к бесплатному представлению, рассевшись на ковриках, бревнышках и даже крышах фургонов, с интересом глядя на пятнистую психопатку, выдавшую очередную порцию тезисов на грохочущем, словно полковой барабан, языке.

— «Во дает!» — громким шепотом поделился мыслями с Грасс кудрявый начальник моей личной сотни, подталкивая плечом испуганно таращившуюся на меня кобылу. – «Не, вы как хотите, но это точно она. Какой перевертыш смог бы столько и так вот орать?»

— «A vi voobsche zatknulis! Tunejadsi! Alkogoliki! Vseh v Desyatoy zgnoyu!»

— «Точно, она», — с каким-то обреченным видом выдохнула Кавити. Судя по выражению ее морды было понятно, что она была бы куда как не прочь, если бы меня похитили, подменили и заточили где-нибудь далеко-далеко, однако эти надежды самым беспардонным образом рухнули. – «Слушай, Рэйн… Может, они все-таки начнут уже друг друга душить, а мы потом поможем?»

— «Да? А кому?» — почесав себя за ухом, поинтересовался жеребец. Он был одним из немногих, кто удостаивался от этой бретерши и шаловливки обращения по имени или званию. Как и прочие жеребцы, несколько раз пострадав от ее шустрой эспады, он плюнул на все приличия и пару раз хорошенько отмутузил не терпящую жеребцов забияку, вбив в ее голову понимание того, что выпендриваться можно лишь когда это не вредит общему делу. Каюсь, второй раз это произошло уже по моей просьбе – взбешенная очередным мордобоем, который устроила в своей кентурии дружная пятерка бретерш и выпивох, я уже спускалась по лестнице с большим топором, чтобы устроить кому-то спокойную жизнь на больничных койках отделения спинальных травм, но наткнулась на своего приятеля, вызвавшегося уладить этот вопрос. Получив капитальную взбучку, крыло боевых шаловливок отлеживалось целую неделю, в течение которой пегасьи шепотки донесли до них мои обещания по поводу их дальнейшей судьбы и кое-каких органов в кобыльем организме, которые, по мнению Легата, были им совсем не нужны. И которые неплохо смотрелись бы, развешанные на их ушах и загривках. Зная мою принципиальность в подобного рода вопросах, они вняли предупреждению и научились сдерживать свою деструктивную деятельность – или, что было не исключено, умело ее скрывать, хотя я сомневалась в том, что они позабыли как о моих словах, так и о том, что творила своим полуторным мечом командовавшая ими пятнистая пегаска во время двух северных войн.

— «Ну, кто будет побеждать – тому и поможем», — не обращая внимания на злое шипение зеленой земнопони, философски рассудила кобыла. Пользуясь тем, что я остановилась для того, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, она дернула копытом висевший на шее кошель, добывая из него несколько битов, которые продемонстрировала сидевшим вокруг легионерам. – «Эй, самцы! Двадцать бит на Легата!»

«Что ж, похоже, она и впрямь не забыла».

— «Мне кажется, что утро могло бы начаться чуть более мелодично», — сонно проговорил Кайлэн. Нарисовавшись на пороге своего фургона, он как всегда иронично обозрел собравшееся в кампусе общество, снова, как и каждый день нашего путешествия, задержался взглядом на детях, после чего уже более внимательно посмотрел на меня и Графита. При виде моей метавшейся перед мужем фигурки извечная улыбка насмешливого превосходства сползла с морды фестрала, как расплавленный воск. — «Виконт, отойдите от нее! Осторожно, не поворачиваясь спиной!»

— «Не указывайте мне что делать, граф!» — огрызнулся муж. Доведенный до белого каления, он решительно двинулся вперед, пытаясь ухватить за шкирку пятнистую пегаску, бегавшую по злобно шипящим углям. Сама не осознавая того, я двигалась, словно хищное животное, по словам рассказывавших об этом пони – пригнувшись, оскалившись, курсируя вперед и назад, не отводя горящего взгляда от своей жертвы. Жертвы, еще не осознававшей того, что охотником была уже не она. Предупреждающе вскрикнув, граф рванулся вперед, расталкивая непонимающе зашумевших пони, и едва успел встать между мной и двинувшимся ко мне жеребцом, отжимая его в сторону.

— «Раг, вы меня слышите?» — увидев, что врагов стало больше, я всеми четырьмя ногами скакнула назад, словно заяц, и вновь зарычала, приготовившись к расширению ассортимента отбивных, находившихся от меня всего лишь на расстоянии вытянутой ноги. – «Раг, чвржрап вашу арс!»

— «Сврип!» — злобный писк вырвался из меня абсолютно непроизвольно, заставив от неожиданности притормозить.

— «Понятно…» — отступив назад, негромко пробормотал фестрал. Его взгляд, ставший внимательным и острым, царапнул меня не хуже ножа, переместившись затем на близнецов, радостно поддержавших меня свиристящими своими криками, в минуты возбуждения вырывавшимися у моих детей. Бушевавший в груди пожар требовал выхода, ответа, понуждая меня наброситься на стоявших передо мной, и грызть, грызть, грызть содрогающиеся тела, но… Именно этот взгляд удержал меня тогда от чего-то ужасного, на что толкал меня ревевший в душе огонь. – «Тогда… Держи!»

Увернуться я не успела, да и не стремилась, словно собака поймав оскаленными зубами брошенный мне предмет. На вкус он был как водоросли, по консистенции напоминая хорошо проваренный хрящик, и по зрелому размышлению, я решила не выплевывать брошенную мне гадость и мрачно захрустела добычей, нехорошо поглядывая на окружавших меня пони.

— «Мне кажется, это было неспортивно!» — тихо возмутился Рэйн, видя протянувшееся к нему копыто Кавити, с торжествующим видом требовавшей свой выигрыш. – «Ей помогли! И вообще, еще ничего не закончилось. Эй, Скраппи, ты как?»

— «Вам… Хана…» — перекатывая во рту скользкие, приятно похрустывающие серо-зеленые комочки, прочавкала я. Губы слушались неохотно, но грохот крови в моей голове понемногу затих, как утихла и опаляющая грудь топка, позволяя чуть более трезво взглянуть на вещи вокруг… И проникнуться желанием их истребить. – «Вот только доем, и…»

— «А за что?» — если сугубо гражданская часть нашего маленького, но шустрого отряда лишь иронично переглянулась, восприняв мое заявление как очередной заскок условно опасной сумасшедшей, то морды моих подопечных мгновенно вытянулись от явного предвкушения скорых и неминуемых репрессий.

— «За невосторженный образ мыслей в отношении своего командира», — нехорошо усмехнулась я, делая шаг в сторону Кавити и Рэйна. Углядев мой маневр, остальная часть одетого в туники стада быстро-быстро раздвинулась, расползаясь по сторонам и пытаясь спрятаться за спинами Графита и Кайлэна, сурово взиравших на корежащие меня выверты моего больного сознания. — «Мало того, что вы там обо всем этом думаете, так вы еще имеете неосторожность делиться своими мыслями с кем ни попадя. Поэтому я отомстю – и мстя моя будет страшна. Вот только… Немного… Отдохну…И...»

Гордо тряхнув головой, я браво вскинула переднюю ногу – и словно подрубленное дерево, хлопнулась мордочкой в траву.

* * *

На этот раз пробуждение было… Спокойным.

Да, именно такое слово я бы подобрала, если бы пыталась перебрать весь доступный мне словарный запас, словно коробку с елочными игрушками. Не резкий, словно включившийся посередине эпичнейшего рок-концерта телевизор, подъем, а неторопливое, плавное пробуждение, во время которого ты медленно выныриваешь из своего субботнего сна. Описать его ты, конечно же, уже не можешь, но при этом пребываешь в уверенности, что снилось тебе что-то очень хорошее, и именно такими были мои ощущения, когда я неторопливо приоткрыла глаза. Легкая слабость, гулявшая по моему телу, перекликалась с неторопливым течением мыслей, и я даже не испугалась, вновь обнаружив себя лежащей в узкой, похожей на корыто, походной койке, приделанной к стенке фургона. Конечно, мысль о том, что все это мне снова приснилось, и стоило бы мне лишь моргнуть, как я вновь очутилась бы где-то еще, не понимая, как там оказалась и что творилось вокруг меня, была крайне неуютной, но… Спокойствие было буквально разлито вокруг, и его ничуть не портил даже неумолчный перестук капель дождя, долетавших до крыши фургона через густую листву, служившую надежным укрытием для путешественников, собравшихся вокруг очагов.

— «Так значит, вы считаете, что это я во всем виноват?» — раздался под окном негромкий голос Графита, заставивший меня замереть. Стрельнув глазами по сторонам, я заметила Грасс, сгорбившуюся возле керосиновой лампы над какой-то увесистой книгой – и желание шевелиться куда-то быстро пропало. Судя по ее ушам, она тоже прислушивалась к разговору, который опрометчиво затеяли возле открытого окна наши жеребцы, поэтому я снова прикрыла глаза, решив дослушать его до конца.

— «Мой юный друг, а разве нет?» — ну надо же! И когда это вы успели стать друзьями, позвольте-ка вас спросить? – «Разве я не сказал тебе два, а то и три раза о том, что эти грибы она должна была съесть сразу же после пробуждения? Или я это только подумал? И что же в итоге?»

— «И что?»

— «А то, что она была на пути к своему прежнему состоянию, если не хуже. Пену видел?»

— «Я думал, что она опять из-за чего-то взбесилась».

— «Не лги. Ты просто боялся», — покровительственно усмехнулся Кайлэн. Несмотря на не такой уж и большой возраст, он предпочитал общаться с окружающими в столь покровительственно-насмешливой, барственной манере, что бесил меня до судорог в копытах. И плевать на все те «возможности», которая углядела в нем Госпожа! – «Ты боялся того, что я предложил, хотя это и сработало. Ты боялся последствий, хотя, если бы ты сделал все правильно, то ничего бы не произошло. И из этого я делаю вывод, что вы боитесь… Меня».

— «Я боялся ее потерять!» — возмутился было Графит, но снова понизил голос, судя по шороху лохматой гривы, покосившись при этом на окно. – «А вас я не боюсь».

— «Неужели?»

— «Но опасаюсь».

— «Честно. Правдиво. Благодарю вас за столь искренний ответ, виконт», — я задергала копытами под одеялом от обуревавшего меня желания пожать кое-кому его длинную шею. – «Поэтому я на тебя уже не сержусь. Однако вынужден настаивать на том, чтобы мои распоряжения выполнялись в точности и без промедлений. Признаюсь, мне не меньше вашего хочется увидеть, как выглядит эта кобылка без воздействия непонятных лекарств».

— «Так вы считаете, что все это случилось из-за этих проклятых пилюлей?»

— «Я подозревал. А после того, что случилось – уверен. Сколько она их принимала – год? Два?»

— «Больше. Но другие».

— «Не важно. Госпожа сказала, что она справится, но кажется, она недооценила коварство этих лекарств, и ей пришлось обратиться за помощью ко мне и своей царственной сестре».

— «И я тоже. Если бы я знал…» — тяжело вздохнул голос Графита, заставив меня проглотить тяжелый ком, вдруг надавивший на горло. – «Я ведь просто думал, что у нее очередная кобылья истерика. Она подолгу держит в голове всякие глупые мысли о том, что чего-нибудь недостойна или получила что-то зря. Все время беспокоится из-за денег, и как бы меня чем-нибудь не обидеть. Ну, и в конце концов, это и превращается в такие вот сцены».

— «Кобылам позволено проявлять лишние эмоции. Даже самым мудрым кобылам», — наставительно произнес голос графа. Несмотря на его барственный тон, казалось, что это пожилой, умудренный и убеленный сединами старец терпеливо и снисходительно выслушивает жалобы юного правнука о нежданных тяготах семейной жизни. – «А жеребцы для того и устраивают брак, чтобы защищать своих кобыл и своих жеребят. Организовать их жизнь, рационально и вдумчиво. И в этом единороги и земнопони ушли намного вперед по сравнению с летающей братией».

— «Вы говорите это даже несмотря на то, что сами родились с крыльями?»

— «И как и вы, вырос в хорошем доме, влиятельном клане и очень уважаемом семействе. И что же? Если я был рожден крылатым, то мне следовало улететь в Клаудсдейл и называть всех, рожденных на земле, «наземниками», а себя – «настоящим» пегасом? Брось, я уверен, что ты умнее этого. И доказательством я считаю твою женитьбу на этой поскакушке. Расскажи мне о ней. Я хотел бы увидеть ее твоими глазами».

— «Скраппи? Ох, Скраппи…» — вздохнул Графит. Уже не скрываясь, я прикрыла копытами глаза, спасаясь от горячей влаги, закипевшей в их уголках. Кем я виделась ему? Кем я стала? С ужасом ожидая ответа, я не заметила, как поднявшаяся со своего места Грасс оказалась рядом со мной предостерегающе приложив к губам копыто. – «Она… Нет, конечно же, она не всегда вот такая. Не переживайте, граф – на нового пони Скраппс обычно производит совершенно неизгладимое впечатление, но по большей части она вполне вменяемое существо».

— «Я бы мог в этом усомниться, но доверюсь твоим словам», — вежливо произнес граф. Вежливо, Твайлайт, именно так – достаточно вспомнить, что именно говорили за моей спиной очень многие пони. – «Но все же, это не ответ».

— «Она – это все, что у меня…» — дальнейшие слова мужа прервал звонкий удар и взрыв хохота, донесшиеся от соседнего очага. Помывшиеся (некоторые – не совсем по своей воле) и отдохнувшие, пони устроили себе небольшую вечеринку и, судя по дружной икоте, дело не обошлось без припрятанных запасов хорошего, свежего, шипучего…

— «Эй! Даже не думай об этом!» — прошипела мне Грасс, когда тяжелые шаги мужа и его спутника отдалились от окна, заставив меня почувствовать себя виноватой в том, что попытавшиеся было расслабиться пони вместо заслуженного отдыха получат хорошую выволочку. – «Можешь даже не заблуждаться на этот счет!»

— «А что я?» — делано удивившись, я попыталась было подняться из койки, но тотчас же оказалась прижатой к худому матрасику крепкой кобыльей ногой. Несмотря на заметное улучшение самочувствия, ощущение слабости никуда не делось, что дало возможность Грасс спеленать меня, словно игрушку, не обращая внимания на мои возмущенные жалобы и кряхтение. – «Я же ничего. Просто хотела…»

— «Знаю я, чего ты хотела! Кег мне все объяснила на твой счет, поэтому даже не пытайся меня обмануть».

— «Да не… Я ж чего? Я ничего…» — заюлила я, пытаясь высвободиться из коварного плена тонкого покрывала, словно личинка какого-то насекомого, пытающаяся выбраться на свет. Однако копыто, опустившееся мне на живот, не оставило мне никаких шансов вырваться из этого плена. – «Эй! Я просто хотела узнать, что там за шум!»

— «Наверняка это дети», — фыркнула Грасс, вновь берясь за книгу, толщина которой вызвала у меня страдальческий стон. Судя по объему этого произведения, его хватило бы на поездку вокруг экватора этого мира – если, конечно, он все еще оставался известной мне планетой, а не превратился в какой-нибудь блин после генеральной уборки, затеянной древними человеками. – «Без надлежащего материнского воспитания они совсем отбились от копыт».

Словно в подтверждение ее слов, дверь фургончика распахнулась, и после короткого дробного перестука маленьких копыт на мой живот приземлились два увесистых комочка энергии, радостными криками приветствовавшие проснувшуюся мать. Лишенные присмотра заболевшей матери и ухаживающей за ней тетки, набесившиеся за день жеребята пахли дымом костра, мокрой травой и почему-то овсяным печеньем, запах которого я вспоминала, зарывшись носом в детские шкурки. Крутясь и лягаясь, прыгая и пытаясь взлететь, они хотели баловаться, скакать, кричать, теребить меня и Грасс – они хотели жить, и при виде их улыбающихся мордочек я почувствовала, как начинает отступать сковавшая меня слабость. Я была той, кто привел их в этот мир – как я могла бросить их после этого?

Странно, но мне вновь пришло в голову, что я опять выискиваю какую-нибудь мысль или идею, которая позволила бы мне жить дальше. И это настораживало.

— «Пожалуй, нужно их чем-то занять», — вздохнула я, зубами дергая край одеяла, чтобы добраться до мелких проказников, устроивших на моем теле веселые скачки. – «И с уверенностью могу сказать, что выматывающие физические нагрузки заметно снижают желание баловаться и прыгать по материнскому животу. Так, Берри? Завтра будем делать зарядку?»

— «Неееехь!»

— «А надо!»

— «Неть!»

— «Ну вот почему все военные косточки так ограничены?» — закатила глаза Грасс, захлопывая книгу в попытках спасти ее листы от задумчивого жевания подобравшегося к ней Санни. – «Нет, чтобы предложить что-нибудь почитать, или вот иностранные языки начать изучать. В будущем им это ой как понадобится!»

— «Языки? А что, это неплохая мысль», — подумав, нехорошо ухмыльнулась я, заставив зеленую земнопони страдальчески закатить глаза. – «Да, детишки, это тетя Триз хорошо придумала. Будем изучать языки!»

— «Неееехь!»

— «Неть!»

— «Не нет, а да!» — строго отвергла я любые жеребячьи отнекивания. Высвободив, наконец, передние ноги, я улучила момент и сгребла расслабившихся и неосторожно повернувшихся ко мне тылом детишек, тотчас же упаковав их под крылья. – «Вы даже не представляете, как это здорово».

— «Эта не ждорово!»

— «Правда? А вот послушай: «Шеннен шметтерлинг звичен дер зартен лили верхунден!». Ну, как вам?» – как можно более угрожающим тоном произнесла я, заставляя свой голос дрожать от едва сдерживаемой ярости. Притихнув, дети впечатлились, похоже, даже не обратив внимания на перевод этого угрожающего рычания. – «А я всего-то сказала, что «Красивая бабочка скрылась между нежных цветков лилии». Вот так, мои хорошие. Языки нужно знать. А то придется допрашивать какого-нибудь грифона – и о чем вы его спросите? Как пройти в библиотеку?»

— «Скраппи! Ну есть в этом мире хоть что-нибудь, чего бы ты не смогла бы опошлить?!» — обреченно вздохнула Грасс.

— «Только одну вещь – большую и чистую любовь», — мечтательно вздохнула я и, протянув копыто, ухватилась за чью-то лохматую гриву, неосмотрительно маячившую возле окошка, втягивая морду ее обладателя вместе с гривой в фургон. – «Очень большую. Хотя вот почему-то до сих пор не совсем уж и чистую. Грасс, там что, воду в ручье отключили?»

— «Он же холодный!» — с негодованием проворчал муж, тряся головой в попытках избавиться от моих цепких лапок, ухвативших его за уши, пока дети с энтузиазмом вырывали из него самые длинные и жесткие волосины. – «И мокрый к тому же. Не знаю, кто вообще придумал эти глупости с мытьем. Мы же в походе».

— «Ага. Это вам, жеребцам, достаточно помыться – и уже хоть куда. А уж если выбрился и причесался – так вообще красавец».

— «А без мытья, значит, уже не такие мы уж и привлекательные?»

— «Привлекательные», — вспомнив уроки матери и разговоры с Рарити, я постаралась изобразить как можно более загадочный «взгляд из-под челки» и, притянув поближе голову мужа, медленно прикоснулась губами к уголку его рта. – «Но только друг для друга. А вот чисто отмытые…»

Что ж, эта уловка, как оказалось, действовала не только на кобыл, судя по мгновенно распахнувшимся крыльям Графита, словно паруса, перекрывшим весь оконный проем.

— «Фууууу!» — высунув язык, с негодованием пропищала Берри, пиная копытцем занятого делом брата, с рычанием терроризировавшего особенно непокорную прядь отцовской гривы. – «Ну воооот, ани апять!»

— «Вот подрастешь – сама ко мне или тете Грасс прибежишь за советом, как это лучше делается», — фыркнула я, отпуская уши супруга. Не тут-то было – теперь он сам устроился у меня на груди, словно пробка, застряв в оконном проеме из-за распахнувшихся крыльев. Уходить он, похоже, даже не собирался. – «Милый, ты удобно тут устроился, я погляжу?»

— «Агась».

— «Может, у тебя есть какое-нибудь важное дело?»

— «Не-а».

— «Ну, тогда, дети, держите его крепче!» — расплывшись в широкой улыбке, я обхватила копытами его грудь, пытаясь свести их на холке, но из-за размеров дотянувшись разве что до плечей. – «Грасс, не отставай – видишь, уходит же!»

— «Нападение? При исполнении? На стража?» — удивленно покосился на нас Графит, с интересом глядя на то, как две пыхтящие кобылы и парочка жеребят, ухватившись за передние ноги и гриву, пытаются втянуть его в фургон. – «Смело, свежо и ново».

— «Свежим и новым ты станешь уже через час», — грозно пообещала я, с кряхтением тормоша расслабившегося мужа, вольготно расположившегося на кровати, прямо поверх моей недовольно пискнувшей тушки. – «Грасс, чего ты стоишь? Не видишь, что я его поймала?»

— «Серьезно?» — насмешливо фыркнула зеленая кобыла, возвращаясь к столику с книгой, откуда кинула ироничный взгляд на открывавшуюся ей композицию. – «А ты уверена в том, кто кого поймал?»

— «На все сто процентов!»

— «Ну, тогда тащи его сюда».

— «Так не идет!»

— «Ну, тогда иди сама».

— «Так не пускает!» — возмущенно пискнула я, пытаясь пнуть навалившуюся сверху тушу, намекающе куснувшую меня за кончик уха. – «Грасс! Ты вообще собираешься что-нибудь делать, а?»

— «И что же я должна делать?» — хмыкнула та.

— «Например, притащить мочалку и мыло», — как можно тверже ответила я и ухватилась зубами за стремительно удаляющуюся от меня бородку, вместе с ее владельцем сообразившую, чем им грозили эти слова, и попытавшуюся смотаться по направлению к окошку. – «А так же корыто. Очень-очень большое корыто. Поэтому, внимание, всем приготовиться — мы собираемся кое-кого помыть!»

* * *

Из-за стремительного броска по Северному тракту нам пришлось задержаться в кампусе еще на один день. Воспитательная работа, мстительно затеянная мной в рядах своих подчиненных, сработала против меня – выжатые до дрожи в коленях, крылатые хулиганы и бузотеры едва смогли вытащить колеса фургонов из влажной земли, и нам потребовались еще целые сутки, которые мы решили посвятить полноценному отдыху. Вначале это вызвало настоящее недоумение среди близких, за эти дни наслушавшихся от меня бреда о скорейшем прибытии в Грифус, и даже не поверивших своим ушам, когда я потребовала от продравшего глаза Кайлена вернуть фургоны на место.

— «Мне казалось, что ты хотела явиться как можно быстрее в Грифоньи Королевства, чтобы там исполнить свой долг перед принцессами и страной», — проницательно глядя мне в глаза, произнес за завтраком граф. После нескольких долгих дней так неудачно начавшегося приключения, которые показались мне вечностью, он приобрел нехорошую привычку внимательно следить за мной и моими детьми, уделяя последним не меньше внимания, чем мне. – «Что-то изменилось?»

— «Все изменилось. Из-за меня мы опоздали, поэтому торопиться я смысла не вижу».

— «Но ты так торопилась…»

— «Ну и что теперь, обосраться в спешке?» — грубовато откликнулась я, глядя на отрабатывающую связки ударов Кавити. Заметив мой взгляд, кобыла тотчас же воткнула в землю свою эспаду и, встав на одну заднюю ногу, вскинула другую, продемонстрировав такую растяжку, от вида которой наиболее впечатлительные танцовщицы и танцоры дресс-ап клубов должны были бы поголовно перевешаться от зависти. Открывшееся нам зрелище не оставило равнодушным даже сидевшего рядом графа, относившегося к моим подчиненным со своей неизменной прохладной иронией. Заметив его реакцию, неугомонная задница решила усилить напор и завертелась вокруг своего оружия не хуже профессиональной стриптизерши, делая вид, что не замечает моих недвусмысленных жестов засунуть свой импровизированный шест туда, куда никогда не заглядывает свет богини. – «Я многое поняла, пока валялась в отключке, поэтому решила не торопить события. «Делай что должно – и случится то, чему суждено». Поэтому я решила не пороть горячку, и… Поблагодарить всех за то, что они для меня сделали. В том числе и вас».

— «Рад видеть, что тебе не чуждо чувство благодарности, юная леди», — иронично поклонился Кайлэн. Я была уверена, что ему доставляло настоящее удовольствие бесить меня, созерцая при этом мою кривившуюся мордашку. Еще бы ему не издеваться, зная, что ближайший полуторный меч находился где-то в Кантерлоте, на недосягаемом для меня расстоянии. – «Думаю, что у тебя еще будет возможность сделать это для всех тех, кто взял на себя ответственность за это поручение, выданное, как ни странно, именно тебе».

Что ж, в этом он был прав, и такая возможность представилась мне в этот же вечер, когда звучавшие вокруг костра разговоры как-то плавно зашли о музыке и песнях. Да, пони были довольно музыкальным народом, и уроки пения в школах занимали такое же важное место, как и занятия спортом, которому учителя уделяли немало времени, считая его едва ли не одной из прикладных наук. И если я и Грасс откровенно скучали, не зная, чем занять себя в этот летний погожий денек, то остальные были только рады выдавшемуся отдыху, под вечер, превратившемуся в настоящий пикник. Отдохнувшие и приободрившиеся, пони устроили распевку и, вежливо выслушав бодрую, но мало понятную для меня песенку-речевку Кавити, дружно проголосили несколько популярных песен, заставив меня жадно вслушиваться во взлетающие под кроны деревьев слова. Пегасы пели о манящих просторах, о неизведанном небе, не потревоженном взмахом крыла; о победах и поражениях, храбрости, самоотверженности и борьбе. Стесняясь, Грасс уступила нашим просьбам и пропела веселую песенку про проводы зимы, которую напевали в нашем городишке земнопони, убирая сугробы и стряхивая с деревьев облепивший их снег – я, как и все, сочла ее ужасно милой и, вместе с детьми, весело посвистывала незамысловатую, но запоминающуюся мелодию, демонстративно не обращая внимания на единственного высокородного отщепенца в наших рядах. Присоединившись к нашему отдыху лишь под вечер, граф нарисовался в дверях своего фургона и сонно щурился на огонь, словно пытаясь понять, кто это мешал ему спать, собравшись вокруг очага. Вскоре появился и Графит – после принудительного купания, которое я устроила ему благодаря непрерывной щекотке, муж громко и обиженно фыркал, сверкал зраком, воротил нос и вообще изо всех сил делал вид, что был смертельно обижен самодурствующими кобылами, чью заботу и внимание он перенес с видом Сцеволы[1], надменно глядя куда-то в бесконечность из горы мыльной пены, покрывшей его шкуру под заботливыми прикосновениями кобыльих копыт. Вытертый, расчесанный и укушенный за ушко, он тяжело вздохнул, но все же соизволил потереться носом о наши носы, после чего вышвырнул нас из фургончика вместе со всеми банными принадлежностями, заявив, что ему требуется поработать, и вообще, снять в одиночестве стресс, который он только что испытал. Сердито ворча, я попыталась подломать закрытую дверь и даже пробраться в окошко, но, получив между ушей каким-то увесистым свитком, опасливо отползла от логова супруга, в котором тот «снимал стресс» в окружении пергамента, чернильницы и множества перьев, до самой темноты скрипевших по грубой бумаге. Услышав пение у костра, он долго крепился, но все-таки выполз из своего убежища и, убедившись издалека, что возле меня не наблюдается ни мочалки, ни мыла, соизволил присесть у меня за спиной, положив голову мне на макушку. В отместку я оттолкнулась задними ногами и, повозившись, удобно устроилась у него на животе, ощущая горячее дыхание в своих волосах. Откинувшись, муж обнял меня и, вновь устроив голову между моих ушей, задумчиво уставился в потрескивавшее пламя, к которому протянулись многочисленные веточки с нанизанными на них кусочками маршмэллоу. Напоминая по виду зефир, это было совершенно иное и по составу, и по вкусу лакомство, которого я не встречала ни в той, ни в этой жизни, без особых эмоций проходя мимо того, что считала пастилой или зефиром. Однако именно тогда, в этот прохладный летний вечер, я распробовала и на всю жизнь пристрастилась к разноцветным сладким кусочкам, которые пони ловко жарили на костре. Они были неплохи и сами по себе, служа отличным добавлением к горячему чаю или какао, но, будучи наколотыми на свежую веточку дерева и разогретыми над огнем, они увеличивались в размерах, получая поджаристую засахаренную корочку, скрывавшую под собой тягучее, воздушное, сладкое великолепие, подчеркнутое ароматным древесным дымком. Быстро освоив новое развлечение, Санни и Берри облопались сладостей и теперь только сыто икали, прижавшись к моим бокам, лениво поглядывая на палочки с шипящими маршмэллоу, воткнутые в землю вокруг очага.

— «Может, и ты что-нибудь споешь, командир?» — предложил Рэйн, заваривая себе большую кружку какао, чей ароматный дымок витал в этот вечер над кемпингом. К веселой вечерней попойке он присоединился, хотя и не приложился к бочонку хорошего сидра, который мои подчиненные где-то прятали и хранили почище, чем военную тайну, несмотря на все мои попытки разыскать этот клад, одновременно уворачиваясь от следивших за мною Грасс, Графита и графа. Рэйну было, в общем-то, все равно, где ураганить – главное, чтобы было весело, кормили, да давали иногда прикладываться к рюмочке киршвассера[2], который пегас обожал. Пил он его шотами – крошечными рюмками, вмещавшими в себя одну унцию прозрачной, крепкой, как водка, и пахнущей миндалем жидкости. В отличие от старого алкоголика Тэйла, он никогда не выпивал больше двух или трех таких шотов, тем самым напоминая мне Деда, тоже способного блюсти свою меру. – «Может, ту, свадебную?»

— «Или что-нибудь новое?» — хмыкнула Грасс, все еще настороженно наблюдавшая за моими телодвижениями. Кажется, она не без оснований подозревала, что я могла бы и просто приказать легионерам не только выдать мне бочонок божественного напитка, но и заставить слетать еще за одним. Хотя, насколько я помнила, еще несколько лет назад принцессы посвятили всех пони, которые могли столкнуться со мной на своем пути, о полном запрете алкоголя для одной настырной пятнистой пегаски.

— «Или просто споем?» — вздохнул муж, своим голосом наполнив мое тело приятным гулом, отозвавшемся даже в кончиках крыльев и, без санкции своей хозяйки, завилявшем сепаратисте-хвосте. – «Я так давно не слышал твоих песен. Веселых, как та, что про деревню на песке».

— «Моя любимая» — негромко призналась зеленая земнопони, опустив на секунду глаза.

— «Оу…» — удивленно кашлянула я. Мысль о том, что мои песенки вдруг понравились окружавшим меня пони, была очень неожиданной. Наши потомки были очень музыкальным народом и обладали замечательными голосами, легко и непринужденно подхватывая услышанную где-нибудь песню, присоединяясь к любому певцу, даже если тот просто напевал себе что-то под нос, идя по заполненной улочке городка. Мои перепевки древних песен выглядели, как я считала, просто обезьянничеством, и всегда пыталась выставить на первый план и подчеркнуть красивый голосок своей подруги, с которой мы частенько пели во время посиделок в Кафе, обзаведясь небольшой, но дружной компанией любителей помузицировать во время дружеских посиделок.

— «Может, ты знаешь какие-нибудь еще?»

— «Ну… Есть одна. Я… Мы…» — я хотела рассказать о том, как я, то есть Древний, напевал ее, бродя по разным выставкам древностей и ярмаркам, посвященным культуре ушедших веков. Про его впечатления, мысли и мечты. Про наши воспоминания – единственное, что осталось с тех ушедших времен. Но, запнувшись, я остановилась, поняв, что для окружающих меня пони это будет лишь сказкой из древних времен. Историей, рассказанной у костра – ни к чему не обязывающей, развлекающей, создающей настрой. Что ж, наверное, это было правильно – ни к чему этим добрым созданиям знать слишком много о тех темных веках, наполненных голодом, болезнями, злобой. Пусть они остаются лишь в песнях, которые будут приоткрывать пыльную завесу времени, рассказывая волшебные истории о других культурах, обычаях, и прожитых жизнях – жизнях, вспыхивавших, горевших и сгоравших, словно искры большого костра.

«I was told once, by a friend of mine,

She had seen an olden sign,

Said she was not from this time,

And did I feel the same?

So I told her, "Yes", I knew her fear

As I felt the truth draw near

Told her back three hundred years,

Was the time that I held dear...»

Первые строчки дались нелегко. Отвыкнувшее от пения горло сопротивлялось, проталкивая сквозь себя царапающиеся звуки, так не похожие на истошные вопли, ругань и командный рык. Домучив первый куплет до конца, я была готова сдаться и уже выстраивала в уме подобающие моменту извинения, но тяжелые ноги мужа, прижавшие меня к его груди и ободряюще пощекотавшие живот, заставили отступить накатывающее самоуничижение, призывая не останавливаться и принять мою песню такой, какая та есть.

И я продолжала.

«Gather lords and ladies fair,

Come with me to the Renaissance Faire

Hurry now,

We're almost there...

Fa, la, la, la, la, la, la, la, la, la...»

Разговоры затихли, и от соседних очагов потянулись остальные наши попутчики, привлеченные звуками песни – крепнущей, взлетавшей вместе с искрами в темное небо, скрытое за кронами деревьев. Державшие меня ноги чуть дрогнули и легонько сжались, поддерживая, заставляя мой голос окрепнуть, перекрыв поскрипывание колес припозднившихся фургонов, остановившихся в нашем кемпинге на ночлег.

«Through the shroud of mystery,

Turn a page of history,

Feeling more than you can see,

Down at the Renaissance Faire.

Hear the minstrels play their tunes,

They will play the whole night through,

Special songs for me and for you,

And anyone whose heart is true...».

«Gather lords and ladies fair,

Come with me to the Renaissance Faire

Hurry now,

We're almost there...

Fa, la, la, la, la, la, la, la, la, la...»

К моему удивлению, Грасс присоединилась к припеву. Ее голос звучал ниже и старше моего, но она и не стремилась выдвинуться вперед, чего я подспудно ожидала, а лишь поддерживала меня, подхватывая успевшие запомниться ей слова.

И вскоре, к ней присоединились и остальные.

«There's too many stars for one sky to hold,

Some will fall, others are sold,

As the fields turn to gold

Down at the Renaissance Faire...»

«Gather lords and ladies fair,

Come with me to the Renaissance Faire

Hurry now,

We're almost there...

Fa, la, la, la, la, la, la, la, la, la.

Fa, la, la, la, la, la, la, la, la, la.

Fa, la, la, la, la, la, la, la, la, la»

Последний припев подхватили уже и гости. Взметнувшись под кроны деревьев, песня закончилась дружным смехом и топотом, заменившим аплодисменты. Успевшие лишь под самый конец, случайные наши соседи по кемпингу просили еще и с энтузиазмом подпевали, соскучившись за долгие дни однообразной, выматывающей дороги. Их было больше, чем я думала – даже под вечер тракт напоминал хорошее шоссе в рабочий полдень, по которому то и дело проезжали припозднившиеся фургоны и повозки, не говоря уже о дилижансах – эти многоместные кареты со спальными местами должны были ехать весь день и всю ночь, стремясь доставить своих пассажиров до места с максимально возможной скоростью и удобством. Уступив настойчивым просьбам, мы спели так понравившуюся Грасс «Деревню на песке», после чего бодро потрясли головами под «Гранд Галопинг Гала», вот уже который год бывшую абсолютным хитом всяких официальных праздников – ярких, красочных и шумных, как разноцветный фейерверк. Уже клевавшие было носом малыши снова воспряли духом и радостно горланили вместе со всеми во всю мочь своих крошечных глоток, да так, что мне пришлось еще долго успокаивать маленьких певцов, в конце концов, пообещав скормить каждому самое большое и кислое яблоко, которое смогла бы только найти в нашем багаже. Не сразу, но все-таки вняв материнскому предупреждению, они удобно устроились у меня под крыльями и слипающимися глазами глядели со мной на огонь, обхватывая мою грудь своими крошечными копытцами, о которые разбились соленые капли слез.

— «Что-то случилось?» — обеспокоенно шевельнулась где-то рядом Грасс, увидев на моих щеках мокрые дорожки.

— «Нет. Просто…» — вздохнув, я потерлась щекой о лежащую на моей груди ногу мужа и, шмыгнув носом, поцеловала черное запястье, получив в ответ легкое покусывание за кончик уха вместе с жарким дыханием, пробравшее меня до костей. – «Спасибо вам за то, что… Даже если это просто сон, я всегда буду благодарна вам за этот вечер. Что дали возможность провести этот вечер вот так, со всеми вами».

— «Она всегда так, ведь правда?» — смерив меня пристальным взглядом, поинтересовалась у Графита зеленая земнопони. В ответ, муж только вздохнул, вновь положив подбородок мне на макушу. – «Скраппи, тебе что, никогда не говорили, что ты должна позволить себе быть счастливой?»

— «Постоянно. Вот только она боится позволить себе это чувство», — пробормотал супруг. Даже не глядя на него я могла бы поклясться, что он хмурится – казалось, эта эмоция намертво приклеилась к его морде. И все из-за кого? Из-за одной глупой пятнистой…

— «Вот, видишь?»

— «Да уж».

— «Что это вы там разглядели?» — неловко поинтересовалась я, увидев направленные на меня глаза родственников.

— «Мысли, которые бродят в этой глупой голове», — хмыкнула Грасс, обменявшись взглядом с Графитом. — «Мысли, которые, я уверена, и не дают тебе жить».

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 2

Дорога – это то, в чем я нуждалась после каждого своего заскока, после каждой неприятности и после каждой вспышки, снова и снова приводивших меня на тонкую грань, отделяющую от безумия. Врачи оттащили меня от этой пропасти, погибшие товарищи вывели меня из нее, семья пыталась не дать вновь направить свои шаги по дороге саморазрушения – пусть не телесного, но не менее жуткого, что каждый раз захлестывала мой мятущийся разум. Меня лечило не время, но монотонный труд, физические нагрузки и действия, повторяющиеся раз за разом, отчего я начала понимать, что лучшим местом для моего исправления был бы, наверное, какой-нибудь песчаный карьер.

Впрочем, трудотерапия была полезна не только мне одной. Отдохнувшие за несколько дней пегасы вновь принялись ворчать и стенать, неохотно влезая в фургонные постромки, но быстро заткнулись, увидев рысящего из начала в конец каравана Легата, на чьей мордочке был написан неприкрытый интерес к тому, кто тут не желает тянуть по земле нелегкие наши повозки, и определенные мысли о том, что можно с этими пони сделать воспитательного и интересного.

Впрочем, может быть, все дело заключалось в длинном витисе из виноградной лозы, зажатом у меня под крылом.

В общем, уже к полудню мы одолели первый десяток миль по широкому тракту, раскисшему после дождей, и, наматывая на колеса клочья бурой грязи, упорно двигались «в сторону обеда», как охотно поведала я сопевшим четвероногим двигателям внешнего сгорания, буквально кипевшим от недовольства и обиды. Что на первое, что на второе мне было абсолютно чихать – сама не отличаясь пуританскими нравами, я всеми копытами была за любую движуху, акромя голодовки, но была бы в первых рядах тех, кто получил бы по полной за насилие над мирными пони, даже если бы наказание и напоминало показательный садомазохизм. Поэтому за драки, в которых пострадали гражданские пони, я карала, и карала нещадно, приберегая самые жуткие формы наказаний для тех, кто, не приведи богини, однажды применит оружие против безоружных и поднимет копыто на тех, кого поклялся защищать. Пока это были лишь юридические термины из устава, достаточно мутные для того, чтобы позволить мне интерпретировать их в чью-либо пользу, однако мне все чаще приходило на ум, что в условиях теократической монархии Легион просто не может существовать без определенной религиозной составляющей, которая олицетворяла бы все самое чистое, что мы могли пронести с собой через пламя сражений и пыль бесконечных дорог.

Тем более, что я уже не раз имела несчастье убедиться в том, что смерть – это только начало дороги, которая ждет каждого из нас, и каждый получит то, во что верит. Будь то бессмертие или превращение в грязь.

Быстро подавив недовольство подчиненных, снова почувствовавших на своих холках мое небольшое, но крепкое копыто, я решила приобщить к полезному и жеребят. Отловив маявшихся от безделья проказников, решивших устроить с матерью догонялки по крыше фургона, я быстренько окунула их в суровую действительность жизни, пахнувшую и выглядевшую как дорожная грязь, по которой они, скуля и стеная, до самого привала тащились за мной, то и дело пытаясь то остановиться и упрямо стоять; то улизнуть, бросаясь под ноги скакавшим в противоположном направлении пони, то яростными криками и свистом стараясь сообщить им о творящемся над ними насилии, учиненном сумасбродной пятнистой мамашкой. Впрочем, мне не пришлось применять такие методы воспитания, как дубинка из виноградной лозы, служившей аналогом сурового армейского ремня – Грасс вряд ли позволила бы мне это, да и в моем арсенале были средства получше столь грубого выражения воли начальства, более подходящего грубым армейским нравам. Поэтому вместо дубинки, периодически проходившейся по филейным частям недовольно кряхтящих пегасов, дети получили послеобеденные уроки сталлионградского языка, которые устроила им неугомонная мамаша, выспавшаяся за эту неделю на годы вперед. Грифоний, как выяснилось, уже входил в программу обучения новых членов Королевского Дома, что заставляло нервно передергиваться мою шкурку на животе от мысли, к чему готовили их принцессы, поэтому второй язык, непонятный и сложный, дети восприняли как самое настоящее наказание – по крайней мере, до тех пор, пока привлеченная моим голосом Грасс не высунулась из окна, принимаясь самым неблаговидным образом отчитывать меня за кое-какие небезынтересные выражения, сделавшие бы честь заслуженному боцману торгового флота. Вряд ли она точно их перевела, но экспрессия и интонация, с которыми я выматерилась после целого часа жалоб и истерик, явно подсказали ей смысл рычаще-шипящих фраз, которые обрушились на головы ноющих близнецов. Заметив, как пригнулась и понизила голос мать, то и дело оглядывающаяся на открытое окно перед тем, как шепнуть им парочку новых слов и выражений, они тотчас же смекнули, что я была носительницей чего-то запрещенного для других, а значит – абсолютно необходимого двум маленьким фестралам, несправедливо обделенным при раздаче каких-то непонятных, неведомых, а значит, и очень привлекательных ништяков. Так что если выволочка от Грасс, чьи уши то и дело показывались в окне во время этих уроков, и уронила в глазах детей мой и без того невеликий авторитет, она, странным образом, помогла мне, заставив их с интересом слушать рокот чужого пока что им языка, в представлении близнецов, тотчас же превратившегося в запретный, и оттого желанный плод.

Упоминать о том, что в отличие от основ грамматики и фонетики, их частное применение в виде ругательств дети усвоили уверенно и быстро, своим родственникам я предпочла не сообщать.

В монотонном движении по Северному тракту прошло еще несколько дней. Благодаря хорошим дорогам, быстро просохшим после дождей, мы проделали этот путь без длительных остановок, а втянувшиеся в работу пегасы перестали наконец-то охать и жаловаться, показывая друг другу потертости и мозоли на шкурах. Вместо этого предметами ежевечернего обсуждения стали синяки на задницах и загривках, но такими наградами в Легионе вряд ли можно было бы кого-нибудь удивить. Присоединившиеся к нашему небольшому каравану пони с удивлением глядели на происходящее, по-видимому, сочтя нас каким-то бродячим цирком, однако вели себя при этом очень дружелюбно, и очень скоро наши вечерние посиделки расширились, пополнившись несколькими торговцами, державшими путь в Пизу, или Друнгхар, как теперь собирались официально именовать этот город. Слушая их россказни, превозносившие это место как едва ли ни одно из чудес этого мира, я вежливо улыбалась, скептически покачивая головой, и, наверное, именно поэтому оказалась совсем не готова к тому, что открылось моим глазам.

Город был поистине огромен. Расположенный в гигантском ущелье, чьи стены вздымались на почти километровую высоту, он казался абсолютно неприступным, а извечный сумрак его, расцвеченный желтыми огоньками шарообразных светильников, вызвал во мне щемящее чувство ностальгии по старым человеческим городам-муравейникам. Множество узких улочек с высокими каменными строениями, каждый метр которых был занят окном или дверью; забавные навесы над торговыми заведениями, рекламные баннеры-флаги, на грифонском и эквестрийском расхваливавшие те или иные услуги – все это захватило меня настолько, что я полностью забыла о правилах этикета и, выбравшись на крышу фургона, вместе с детьми завороженно крутила головой по сторонам. С трудом справившись с любопытством, грозившим вылиться в «болезнь неоновых вывесок»[3], мы попытались было следовать советам бухтевшей нам что-то Грасс, но увы, мне никак не удавалось принять пресыщенный, самодовольный, скучающий вид, который богатые эквестрийцы почитали за лучшее выражение морды, приличествующее занимающему хорошее положение в обществе пони. Да и как можно было не удивляться толпам народа, бегавшего, летавшего и выглядывавшего из любого окна и двери – зачастую, где-то над нашими головами? Неумолчному гомону сотен голосов, отражавшихся от каменных стен, и свету тысяч и тысяч фонариков, озарявших нутро бесконечного количества лавочек, магазинчиков и кустарных мастерских? Мелкая водяная взвесь, висевшая на дне ущелья, собиралась в самые настоящие облака, лениво парившие среди громадных зданий, вытесанных из огромных обломков скал, упавших когда-то на дно этого обжитого грифонами и пони города, и обдиравших бока о бессчетное количество флагштоков с самыми разными флагами. Самыми большими были алые и, если я правильно смогла понять местное наречие, принадлежавшие крупным городским образованиям и государственным заведениям, если в этом месте они встречались вообще. Никаких указателей, номеров домов, или вывесок – только флаги, баннеры и растяжки, чьи отражения дробились во множестве луж, выступавших из толстого слоя гранитной крошки, покрывавшей улицы города. Непременным атрибутом местного жителя являлся зонт или накидка, защищавшие их от влаги, скапливавшейся на крышах и козырьках, а возле каждого входа и выхода висели грубые щетки, которыми грифоны и пони стряхивали влажные камушки, прилипшие к лапам и ногам.

— «Ого. Никогда не видела столько грифонов и пони одновременно», — пробормотала я, когда наши фургоны завернули на главную площадь. По крайней мере, я думала, что она была тут одна, хотя чутье подсказывало мне, что я еще как ошибалась, полагая, что в городе не может быть больше таких больших пространств, в котором вполне могла бы уместиться большая часть Понивилля. – «Нет, конечно, видела, но в тот момент они пытались ткнуть друг друга чем-нибудь острым, да побольнее, и уж точно не жили мирно бок о бок».

— «А они и не живут», — мрачно буркнул Графит. При въезде в город мой благоверный забился в фургон и носа не высовывал из своего логова, почти не отзываясь на наши восторженные вздохи. Сначала я решила его растормошить и заставить вместе с нами восхититься этими чудесами грифоньих зодчих, но, заглянув в его глаза, передумала, решив не бередить свежие раны. Не все, ох не все рассказал мне мой милый, когда позволил себе минуты слабости в нашей холодной палатке, проговорившись о диверсиях в нескольких городах, некогда принадлежавших Короне. — «По крайней мере, не с Грифусом или Эквестрией. Этот город подчиняется сам себе, и только совет из наиболее влиятельных горожан по-настоящему вершит в нем дела. И класть они хотели на любые рескрипты принцесс или короля».

— «Какие ответственные, самостоятельные пони. И грифоны», — хмыкнула я, задирая голову к небу. Где-то там, в вышине, едва видимые из-за белых облачков и рваных полосок тумана, стелившегося по многочисленным скальным карнизам, виднелись иззубренные края ущелья, рвавшие гребнем на полосы солнечный свет, в котором величаво плыли какие-то огромные птицы. На фоне этого зрелища даже громада статуи аликорна, величаво распахнувшего крылья над овалом амфитеатра, чьи трибуны поднимались на десять этажей вверх, увенчиваясь странно изогнутыми башнями, стилизованными под громадные когти, уже не казалась такой большой. Казалось, все здание – это одна огромная когтистая лапа, подбирающаяся к неподвижному, величавому существу, строго глядевшему на противостоящие ему городские кварталы, в которых каждый дом мог вместить в себя небольшой райончик Кантерлота. Здесь не было планомерной застройки, не было парков или мостов – весь город был не построен, но создан из камня, которому грифоны и пони лишь придали привычный им вид, украсив каждую стену и крышу резьбой — и колоннами.

Я начинала подозревать, что клювокрылое племя отчего-то неровно дышит к этому архитектурному элементу.

— «Итак, кто раньше был в этом городе?» — поглядывая на удаляющееся здание амфитеатра, поинтересовалась я. Выглядевшее довольно старым, но ухоженным, оно нисколько не напоминало те жалкие обломки, на которых современники Древнего оставляли свои имена, и настолько захватило мой разум, что я не сразу смогла вернуться к насущным проблемам, раз за разом возвращаясь взглядом к величественному сооружению. – «Может, тут есть приличная гостиница для путешественников?»

— «Нам не придется останавливаться в местных гостиницах или, чего не хватало, мотелях», — хмыкнул граф. Приняв величавую позу на крыше своего фургона, он самым напыщенным образом игнорировал направленные на него взгляды толпы, понемногу собиравшейся вокруг нашей кавалькады, и, словно кормчий, величественно помавал подкрашенным крылом, указывая путь в центр города. – «В них путешественник не найдет ничего, кроме блох и отвратительной еды, не говоря уже о соломе, которую местные любят засовывать в подушки и матрасы, чего я терпеть не могу. Мы остановимся в замке маркиза».

— «Эээээ… А это еще почему?» — тотчас же насторожилась я, глядя на проплывавшие мимо нас здания, портики и колоннады. Солидно покачиваясь, фургоны несли нас вперед, и лишь спустя какое-то время я углядела стражников, летевших где-то впереди и украшенными бордовыми вымпелами копьями разгонявших прохожих и повозки с нашего пути. – «После всего произошедшего между нашими странами я собираюсь держаться от местного царька как можно дальше. В конце концов, увидев меня, он точно вспомнит про тот фурштадт!»

— «Тогда тебе обязательно нужно с ним встретиться», — вновь решил поиздеваться фестрал. Увы, делал это он настолько любезным тоном, что формальных поводов обидеться у меня не было, и оставалось лишь злобно сопеть, мечтая прибить высокорожденную жертву инцеста на месте. – «Я отправил весть о нашем прибытии, и в ответном письме он уведомил меня, что сгорает от нетерпения увидеть такую известную пони».

— «Известную?» — проскрежетала я, с хрустом разминая копыта, зудевшие от нестерпимого желания от души пожать чью-то жилистую шею, для верности, подержав с десяток минут. – «Наверняка! Уверена, что по всем Грифоньим Королевствам развешаны плакаты «Разыскивается живой, а лучше – мертвой, и по частям». Хороша же известность, ничего не сказать».

— «Какую бы известность ты не получила, сейчас ты – посол», — нравоучительным тоном откликнулся граф, когда наш караван покатился по пандусу, ведущему к широкому балкону, располагавшемуся перед входом в резиденцию правителя города. В том, что раньше это были грифоны, сомневаться не приходилось – достаточно было одного-единственного взгляда на лоджии, высокие и узкие арки порталов, вьющийся по стенам орнамент и вездесущие колонны, чтобы понять, откуда родом был хозяин этого замка. Молчаливый мажордом проводила нас в атриум дома, почтительно остановившись у широкой мраморной лестницы. – «Он может не любить тебя, презирать тебя — даже ненавидеть, но правила хорошего тона диктуют нам сохранять достоинство даже в присутствии заклятого врага».

— «Не говоря уже о том, что иногда, хороший враг гораздо лучше плохого союзника!» — прозвучал новый голос с вершины лестницы. Подняв голову, я увидела худого, как палка, грифона, чей белоснежный камзол с золотым шитьем и позументами контрастировал с достаточно непримечательной светло-серой шкурой и пером. С другой стороны, его клюв мог затмить любой другой среди себе подобных, и я не сразу смогла осознать, что как зачарованная, таращусь на это огромное бурое нечто, занимавшее большую часть его головы. – «Кажется, именно так любит выражаться ваша принцесса?»

— «Маркиз», — галантно поклонился Кайлэн замершему на последней ступеньке грифону. Несмотря на каменное выражение морды, его глаза мгновенно вспыхнули – то ли от страха, то ли от возмущения, но нужно было отдать должное хозяину дома, справился со своими чувствами он достаточно быстро, вернув осторожный поклон, причем не только графу, но и Графиту. Кажется, он не сразу разобрался, кто из двух фестралов состоял с ним в скрываемой от меня переписке. – «Владетельный граф Кайлэн Оактаунский. Сопровождаю полномочного и чрезвычайного посла Их Высочеств принцесс Эквестрийских, мисс Скраппи Раг».

— «Мое почтение, Граф. К вашим услугам, фрау Раг», — ответив поклоном на поклон, грифон протянул мне свою худую лапу, куртуазно приложившись кончиком клюва к неохотно протянутому копыту. Услышав знакомую речь, он быстро пришел в себя, и, наверное, даже самый истовый ревнитель протокола двора не нашел бы в его манерах ни единого изъяна. – «Маркиз Жако де Клюни де ла Пиза-Друнгхар. Рад видеть вас в моем скромном доме. К вашим услугам, фрау… Удивлены?»

— «Эээээ… Да. Удивлена», — не стала скрывать я, рыская глазами по сторонам в поисках стражников с алебардами и буквально приплясывая от нестерпимого желания броситься обратно в фургон, нацепив на себя все доспехи, которые смогла бы найти. Без успокаивающей тяжести войлока и железа на своих боках и спине я чувствовала себя начисто выбритой, словно попавшая к опытному стригалю овца, что не добавляло мне душевного равновесия. – «Хотя я и не имела возможности распотрошить Пизу во время войны, мне кажется, я все же смогла немного вас… Ээээ… Побеспокоить».

«Молодец, Скраппи. Ты просто прирожденный, мать твою, дипломат!»

— «Друнгхар, фрау. Теперь мы стараемся называть наш город именно так», — нисколько не обидевшись на мой грубоватый и, скажем честно, глупый ответ, грифон удостоил остальных моих спутников небрежным кивком и предложил мне свое крыло, направляясь вверх по белым ступеням. – «И думаю, что этот город стоит любого причиненного вами беспокойства. Так почему же я должен на вас сердиться, если вы, выражаясь фигурально, сами возвели меня на его престол?»

— «Я?! Но ведь…» — от такого неожиданного заявления я тотчас же споткнулась и едва не загремела по лестнице, считая носом ступеньки. Если бы не своевременная помощь грифона, поддержавшего меня своим крылом, я бы точно покатилась вниз, сшибая ноги идущих за нами пони, словно тяжелый шар для боулинга. – «Мы же… Я же…»

— «Конечно-конечно. Противостояние Легиону было интересным и неожиданным событием. И посмотрите, чем это закончилось», — ухмыльнулся маркиз, делая какой-то знак сопровождавшему нас мажордому. Как и следовало ожидать, почти вся его прислуга состояла из его соотечественников, хотя среди мелькавшей тут и там прислуги я заметила бочкообразную фигуру чрезвычайно толстого единорога, чей строгий черный кафтан был украшен многочисленными хлястиками, делавшими его похожим на надувную фигуру одной французской фирмы-производителя шин[4] из прошлого. – «Поэтому, считая себя в каком-то роде ответственным за ваше нынешнее положение, я рад принимать вас в своем доме и надеюсь, что вы не откажете мне в ответной любезности и почтите нас своим посещением сегодняшним вечером, который будет дан в вашу честь».

— «Ээээ… Хорошо», — остановившись рядом с раскрытыми дверями, ведущими в длинный коридор, маркиз снова поклонился мне, затем графу, и замер, ожидая чего-то. Уловив взглядом какие-то знаки, которые пытался подать всем своим видом Кайлэн, я неловко вернула поклон. – «Почту… Эээ…За честь».

— «Благодарю вас, фрау. Отдохните после дороги. Мои слуги в вашем распоряжении», — снова поклонился маркиз, заставив меня заподозрить во всей этой сцене неприкрытую издевку. Нет, ну в самом же деле – насколько же тупо, по моему мнению, выглядели представители разных видов, с умными рожами раскланивавшиеся возле открытых дверей! Ощущая, что начинаю закипать не хуже нашего походного чайника, я снова дернула головой, попытавшись изобразить вежливый поклон, и, не стерпев, опрометью рванула по коридору, слыша за собой мягкий топот клювастого мажордома, бросившегося вслед за гостьей, ломанувшейся куда-то за горизонт. Догнать меня у него получилось только из-за того, что я остановилась, едва не снеся со своего пути пару горничных, буквально распластавшихся по стене при виде несущегося на них пятнистого паровоза.

Впрочем, конфуза не произошло. Отделавшись легким испугом, грифонки помогли нашей разношерстной компании устроиться в гостевом крыле замка, уверив меня, что они всецело в распоряжении гостей маркиза, и с удивлением смотрели на сиятельных близнецов, носившихся как заведенные по длинному коридору. Кажется, они поставили себе цель ворваться в каждую комнату, попрыгать на каждой кровати, покачаться на каждой занавеске и попытаться добраться до самого тяжелого и острого оружия, украшавшего стены коридора. Лишь совместными усилиями мы с Грасс смогли утихомирить разошедшихся детей, поэтому появление в общих покоях графа было воспринято мной не слишком благосклонно.

И как вскоре выяснилось, очень зря.

— «Надеюсь, я не помешал?» — поинтересовался фестрал, извечная ухмылка которого яснее ясного говорила об уверенности в том, что его-то уж точно примут везде, куда бы он ни пришел. – «О, какие очаровательные малыши. Это твои?»

— «Нет, конечно. Разве они похожи на меня?» — ощетинившись, сердито фыркнула я, отчего-то разозленная этим тупым, с любой точки зрения, вопросом. Всклокоченная, взбудораженная детской истерикой, которую мне пришлось подавить с мастерством и брутальностью хорошего дрилл-инструктора, я была настроена отнюдь не миролюбиво, демонстрируя манеры матерого капрала. – «Есть еще столь же животрепещущие темы для разговора?»

— «На самом деле, есть», — блеснув глазами в сторону Грасс, сделавшей книксен и быстро срулившей из залы, жеребец вольготно расположился на стоявшей напротив кушетке, задумчиво поигрывая кисточками алого бархатного халата. – «Как ты понимаешь, мое участие в данном мероприятии накладывает на меня определенную ответственность за исход всего задуманного дела, поэтому я уверен, что ты в состоянии оценить мою озабоченность по поводу сегодняшнего приема. Я уверен, ты уже все продумала, не так ли?»

— «Ага. Безусловно», — фыркнула я, с отвращением разглядывая затрапезный вид валявшегося напротив жеребца. В моем сознании этот халатик прочно ассоциировался с одним богатым сумасбродным стариком, поднявшим флаг сексуальной революции над человеческим миром[5], что отнюдь не добавляло мне благодушия при виде такого либерализма в одежде. Либо он решил повальяжничать, попав в привычную для себя среду, либо попросту хотел вывести меня из себя. – «Прийти. Поприсутствовать. Уйти».

— «Серьезно?» — вскинул брови Кайлэн. Внимательно осмотрев и практически ощупав взглядом мою мордочку, ласково подтолкнувшую носом вывернувшееся во сне крылышко дочурки, он нахмурился, словно собираясь сказать мне что-нибудь неприятное. – «Что ж, быть может, ты говоришь и серьезно… А для чего ты отправилась в эту поездку? Чего же хочешь именно ты?»

— «Прямо сейчас я хочу, чтобы меня оставили в покое!» — огрызнулась я на этот тупейший, по моему скромному мнению, вопрос, от которого на милю разило философскими мудрствованиями и поисками дырки от бублика, лежащей поверх рукавов от жилета. – «У меня есть задание, и…»

— «Правда? И в чем же оно заключено?»

— «Я должна добраться до Грифуса…»

— «Тогда зачем было из него улетать?»

— «…и помочь нынешнему послу в переговорах…»

— «Он неплохо справляется с этим и сам».

— «…уломать грифонов на выгодные условия при подписании мира и этим помочь всем пони нашей страны», — закончила я свою мысль, ощущая, что последние слова совпадут с чем-то тяжелым, что полетит в голову этому сраному графу, перебивавшему меня через каждые несколько слов. Увидев мои приготовления, он лишь вежливо улыбнулся, но я заметила, как напряглись его мышцы под фривольным халатиком, и пущенная в его голову ваза с глухим стуком отлетела от поднявшегося кожистого крыла. – «Пошел отсюда вон, плейбой хренов!»

— «Что ж, это поистине благородная цель, помочь всем пони», — задумчиво произнес фестрал, игнорируя мои попытки дотянуться до следующей вазы, стоявшей на маленьком столике возле дивана, не разбудив при этом детей и не свалившись на пол. – «И она стоит того, чтобы тащиться в разоренную войной страну агрессивных пернатых, не так ли? А как ты хотела это сделать?»

— «Мне тебя что, копытами выбрыкать за порог?!»

— «О, моя беспокойная подопечная, поверь – меня никто никуда выбрыкать не может. Это абсолютно исключено. Но все же, как ты хотела это сделать? Лежа на этом диване?»

— «Мы еще не в Грифусе, если ты не заметил!» — дети беспокойно захныкали, и я была вынуждена понизить голос до едва слышного шипения. Граф по этому поводу абсолютно не напрягался, и его негромкий, вежливый голос без труда перекрыл мой злой, задавленный хрип. – «И я не собираюсь делать из себя посмешище, изображая матерого политика или посла! Меня пригласили на простой вечер, только и всего».

— «В политике не бывает «простых вечеров», уж поверь», — хмыкнул Кайлэн с видом умудренного жизнью старца, терпеливо взирающего на шипящую и плюющуюся от злости правнучку, недовольную решением взрослых. – «И если ты и впрямь собиралась кому-то помочь, то тебе следовало бы действовать по-другому».

— «Ах вот как? По-другому?!» — зашипела я, ощущая, как по враз удлинившимся клыкам стекают первые капли яда. – «А почему тогда ты сам не взялся за это дело? Ни ты, ни кто-либо еще, кто знает, «как надо»? Но вот когда ответственность ложиться на чужую спину – тогда сразу же находится куча желающих объяснить, как же именно было нужно поступать! Какие же вы все-таки лицемеры!»

— «Таков уж наш век, дорогуша» — похоже, фестрал абсолютно не обиделся на мой сдавленный крик, уделяя все свое внимание сгибу крыла, которым он отбил брошенную в него керамическую посудину. – «Однако, должен заметить, что и ты поступаешь не лучшим образом… А говоря на понятном тебе языке, попросту врешь».

— «Я? Вру?!»

— «Конечно же. Врешь, лжешь, обманываешь, играешь свою роль – называй это как хочешь», — сама того не подозревая, я попалась в расставленную ловушку, дав повод сидевшему напротив нас жеребцу начать свои пространные нравоучения. Чем тот тотчас же и занялся, с самым вдумчивым и наверняка наигранным видом. – «Ты не собираешься делать абсолютно ничего, и только делаешь вид, что у тебя имеется какой-то план, известный только тебе и принцессам, а на самом деле ты попросту тянешь время в ожидании, пока все разрешится само собой. Если бы я ошибался, то тебе бы следовало вести себя по-другому. Тебе следовало бы привести себя в порядок, воспользовавшись услугами сопровождающей тебя камеристки. Тебе следовало продумать свой разговор с представителями знати. Свою речь перед представителями буржуа. Свои ответы на вопросы ландтаага и палаты пэров».

— «Да что ты говоришь! Изображать из себя бесчестного политика?»

— «Не забывай, что именно с ними тебе придется вести дела. С теми, кого ты называешь «бесчестными». Или ты думала, что ворвешься на какой-нибудь прием с мечом наперевес и быстро заставишь всех подписать выгодный Эквестрии договор?»

Я молчала, с ненавистью разглядывая лежащего напротив жеребца. Внутри меня все клокотало от ощущения бессилия, усиливавшегося уже от того, что в этих словах была заключена какая-то доля правды, ведь примерно так я и представляла себе тактику «агрессивных переговоров», подспудно мечтая лихим кавалерийским наскоком напрыгнуть на какого-нибудь политикана и угрозами причинения вреда его политическому организму заставить подписать все то, что придумали ушлые единороги, непонятно зачем протиравшие зад в отправившемся в Грифус посольстве. Повторить все это несколько раз, после чего, с чувством выполненного долга отправиться домой.

— «Что ж, как я и думал», — протянул Кайлэн, разглядывая меня с таким видом, словно он мог читать все мысли, что бродили в моей черепушке. И ни одна из них ему совершенно не нравилась. – «Какая же ты все-таки предсказуемая… С кем же ты собралась сражаться в доспехе, мечом и копьем? С трепетной грифонкой, взирающей на тебя с опаской и недоверием? Или с благообразным грифоньим старичком, болтающим о своем выводке правнуков и изо всех сил старающимся не уронить в суп вставную часть клюва?»

— «Но…»

— «А между тем, они с легкостью обойдут тебя, как стоячее облако. Соткут паутину из вежливых слов, хороших манер, приятного голоса и чарующих фраз, затуманивая твое видение ситуации. Заставляя принять невыгодные для тебя решения. Побуждая отдать то, что отдавать нельзя. Разве принцессы не дали тебе подробных инструкций?»

— «Н-нет…» — ошарашенная подобным напором, промямлила я. Да, наверное, я была полной дурой. Наверняка не самой умной пони. Абсолютно точно трусихой. Но в тот момент все сказанное фестралом обрушилось на меня водопадом ледяной воды, еще более леденящим от того, что все это перекликалось с подспудными подозрениями, которые я давила в себе как могла. И граф с легкостью вытащил их на свет.

— «Ни пресловутой карты с линиями и кругами, разграничивающими интересы сторон, и чем они могут поступиться?[6]» — я лишь покачала головой. Такую штуку я наверняка бы не проглядела. – «Ни запечатанного пакета с инструкциями?»

— «Ничего такого».

— «А дипломатическая почта? Депеши? Инструкции новому для действующего посла?»

— «Только сверток с книгами, чтобы было что почитать в дороге…»

— «Да зачем же она тогда вообще тебя послала?!» — с непонятным волнением воскликнул Кайлэн, переводя взгляд с меня на притулившихся возле моих боков малышей. Впервые с момента нашего знакомства он обнаружил признаки какого-то душевного волнения и показался мне по-настоящему взбудораженным, хотя причину такого поведения понять я не могла. Ну не из-за того же, что он наконец-то осознал, что во главе всего этого предприятия стоит полная, дремучая, одичавшая дура? – «О, эти принцессы! Бросают нас в небо, словно птенцов, пытаясь узнать по полету нашу судьбу».

— «Ну, я должна буду помочь послу Флейвору в его переговорах…»

— «Ты думаешь, что сможешь это сделать?»

— «Мне кажется, да», — подумав, прикинула я свои возможности и тех грифонов, с которыми меня связали знакомства. – «Я постараюсь. Среди грифонов у трона есть несколько тех, кто кое-чем мне обязан».

— «Тогда тебя точно до них не допустят», — твердо отрезал граф, задумчиво глядя на крошечную ножку дочери, подергивавшуюся в такт тонкому храпу. – «Постараются держать подальше от переговоров. Отвлекут на что-то другое».

Судорожно вздохнув, я вдруг вспомнила, что говорила сама на той злополучной Глициниевой веранде, обсуждая с принцессой кандидатуру Твайлайт.

— «Но я ведь посол…»

— «Лишь по названию», — отмахнулся Кайлэн. Казалось, он лихорадочно обдумывал что-то, и его взгляд не отрывался от тихо сопевших близнецов, то и дело возвращаясь к лежавшей между ними матери жеребят. – «Лишь по названию. Прискорбная правда состоит в том, что дело иметь они захотят лишь с Меджик Флейвором и теми, кто за ним стоит. И это отнюдь не принцессы…»

— «Тогда зачем же они поручили мне это дело?»

— «Возможно, это был акт отчаяния», — пожал покатыми плечами четвероногий плейбой. Казалось, само кощунство этих слов занимало его гораздо меньше, чем я и мои дети, которых он рассматривал с нездоровым интересом палеонтолога, обнаружившего невиданную ранее кучку костей. – «Возможно, повелительницы пони решили вбросить в заварившуюся похлебку неизведанный ингредиент и посмотреть, что из этого выйдет. А может, они просто хотят отвлечь внимание на тебя. В любом случае, тебе необходимо продумать свою линию, и обязательно — речь».

— «Речь?» — моргнула я, словно олениха, застигнутая на дороге светом яркого фонаря. – «Какую еще речь?»

— «Вступительную речь, с которой посланники важных персон обращаются к тем, до чьих ушей они должны донести мысли своих хозяев», — поднявшись, фестрал попытался двинуться к дивану, намереваясь поближе рассмотреть спящих детей, но увидев, как я инстинктивно скривилась в попытке показать несуществующие клыки, остановился, с нарастающим удивлением и тревогой глядя на лежащую на соседнем диване кобылку. – «Обычно это скучная и ни к чему не обязывающее выступление, от которого ничего не ждут, и которое обычно почти не слушают».

— «То есть, это бесполезная трата и своего, и чужого времени, которую, однако, все ждут?»

— «Таков уж наш век, дорогая», — усмехнулся граф, подходя к камину, потрескивавшее пламя которого скрывалось за защитным экраном из наборного стекла. Несмотря на пришедшее в Эквестрию лето, царившая в городе сырость делала его абсолютно не лишним. – «Ты должна быть циником, а уж выбор, мрачным или веселым, предоставляется исключительно тебе».

— «Нет, Кайлэн. Не век, а вы», — подняв голову, граф секунду глядел на часы, отсчитывающие время на каминной полке, словно не веря своим ушам, только что сообщившим ему, что с ним заговорила картина или банкетка, а затем медленно повернулся ко мне, явно желая услышать объяснения. – «Вы сами, весь этот ваш «свет», все ваше «высшее общество» — вы сами создали себе микросреду, в которой существуете, всеми силами пытаясь доказать, что абсолютно оторваны от реального мира, буквально стучащегося к вам в окно. Отсюда все эти пышные платья, устаревшие обороты речи, привычка растягивать простую, казалось бы, мысль на десять минут болтовни. Все эти традиции и правила «хорошего тона», которые связывают вас по всем ногам, и от которых горючими слезами заливаются молодые отпрыски знатных семейств. Микросреда, Кайлэн, превратившаяся в экзотариум. Аквариум с пауками. Вначале хочется вырваться из этой липкой, душной, обвившей тебя паутины, а затем… Ну, наверное, привыкаешь. Вживаешься в среду, в которой ты находишь свою нишу. Не так ли? Можно противопоставить этой силе свою, как принцесса Луна, напомнившая богатым великосветским бездельникам о столь сложном придворном этикете, что лишь самые упорные и крепкие способны были его соблюсти, дабы попасть к престолу Лунного Двора. Можно возглавить всю эту вакханалию, если уж не можешь ее побороть, как сделала принцесса Селестия. Но разорвать этот порочный круг можно лишь уничтожив сам породивший его класс».

— «Нааха скваардж!» — едва слышно прошептал стремительно вскинувший голову жеребец. – «Кто подсказал тебе эту мысль?!»

— «Просто размышления вслух. Ничего особенного», — увидев, как изменилась на миг морда фестрала, тотчас же попыталась прикинуться тряпочкой я. – «Я просто не знаю, стоит ли мне вскочить и заявить, что мне до лампочки… то есть, до сгоревшего светового кристалла все эти реверансы и экивоки. Ну или же начать лихорадочно продумывать, что им сказать. Еще не решила, что я буду делать».

— «Но тебе придется, и уже довольно скоро», — придя в себя, граф снова напустил на себя пресыщенный вид благодушного вельможи, однако теперь я внимательно следила за его глазами – так похожими на глаза моего мужа. Они тоже жили своей жизнью и иногда, наверное, могли бы выдать мне сокровенные мысли и чувства этого странного жеребца. – «Быть может, попытаться найти у себя какую-то сильную сторону, которую и продемонстрировать высшему свету?»

— «Думаете, она у меня есть?»

— «Кто знает», — пожал могучими плечами фестрал, вновь отворачиваясь к висевшему над камином портрету. – «В каждой кобыле есть своя изюминка, как в румяном пирожке. Нужно лишь ее отыскать И между прочим, я решил присоединиться к этим грубым легионерам и сделать ставку».

— «Серьезно? И на что же?»

— «Конечно же!» — насмешливо фыркнул жеребец, поворачиваясь и в упор глядя на меня своими светящимися глазами. – «Мне вдруг стало интересно, что произойдет раньше: твои дети пойдут наконец в школу, или же ты доберешься до Грифуса?»

Коротко кивнув головой в подобии небрежного поклона, граф вышел из зала, оставив меня с выпученными глазами переваривать высказанную им мысль.

- «Вот прямо так и сказал?» — хмыкнул Графит. Вернувшийся после общения с хозяевами дома, он был задумчив и вымотан, словно после многочасовой скачки, и с удовольствием развалился на диване каминной, положив свою тяжелую голову мне на спину. – «Возможно, это было бы решением. Поиски твоей сильной стороны, я имею в виду».

— «Знать бы еще, эту сторону», — вздохнула я. На встречу меня не пригласили, что поселило в моей голове крепнущее подозрение в том, что эти два жеребца путешествовали со мной неспроста, а скорее всего, выполняя волю пославшей их принцессы, если не двух, что навело меня на не самые приятные мысли о ширме, роль которой снова должна была исполнить одна глупая пятнистая кобылка, с огромным мечом стоявшая когда-то против сотни врагов, штурмующих разбитые ворота. – «Наверняка ее вообще нет, и я вся состою из одной лишь посредственности. Просто ее так много, что она перехлестывает через край, и создается иллюзия, что у меня есть хоть какие-то там достоинства».

— «Ты несправедлива к себе», — пробормотал Графит, щекоча бородкой мой хребет, заставляя дергаться шкурку на спине. – «У тебя множество достоинств. Просто они все лежат так глубоко, что с первого раза разглядеть их очень непросто».

«Ну, спасибо, дорогой!»

— «Наверное… А вообще, ты помнишь, какой сегодня день, милый?» — решив страшно отомстить за отсутствие чуткости и поддержки, проворковала я, щелкнув мужа по носу. Перевернувшись на живот, я с плотоядным интересом уставилась на его морду, по которой, сменяя друг друга, пронеслись чрезвычайно интересные выражения, любоваться которыми я могла бы вечно.

«Запрос календаря памятных дат – отказ. Экстренный запрос к памяти — отказ. Поиск оптимального решения. Обработка информации. Три… Два… Один…»

— «Да-да! Конечно же! Разве я мог забыть?» — буквально расцвел мордой муженек. Едва сдерживая рвущийся из меня смех, я буквально слышала, как скрипели мысли в его голове, когда он лихорадочно пытался вспомнить, какой был сегодня день, какой год и что вообще из праздников, дней рождений, именин или годовщин я имела в виду. – «Ты сегодня у меня такая красивая и обаятельная!»

«Вывернулся таки, гад!» - мысленно восхитилась я. Увидев, как моя мордочка, помимо воли, расплывается в довольной улыбке, он расслабился и едва слышно перевел дух, полагая, что ловко ушел от ответа. Помня советы Древнего, я решила не клевать милому мозг и осторожно соскочила с дивана, позволив мужу праздновать свою маленькую победу на семейном фронте в окружении просыпающихся близнецов – как я и полагала, он остался лежать, откинув голову и блаженно вытянув ноги. Стоило бы расспросить его о том, что за дела обсуждались у меня за спиной, но решила не напрягать свою и без того загруженную голову еще и этими вопросами, подспудно понимая, что честных ответов я не получу все равно.

— «Куда-то собираешься?»

— «Да. Мне нужно прогуляться. Понять, что это за город и что из себя представляет населяющий его народ», — скрываться не было смысла, и мы должны были держаться друг друга, как единое целое среди тех, с кем еще недавно сражались. Но в чем-то этот высокородный придурок был прав, и я не могла помочь тем, кто стал для меня всем на свете, просто просиживая фланки в раззолоченной клетке. Я должна была понять, что думает, на что надеется, чем живет это племя, столь демонстративно отделившееся от своих блистательных соотечественников, диктующих свою волю половине этого континента с вершины Короны. Увидев, как мгновенно напрягся супруг, я успокаивающе помахала ему копытом, попытавшись сделать самый беззаботный вид. – «Не волнуйся. Я возьму с собой Рэйна. И обещаю не влезать в неприятности».

— «Совсем-совсем?» — прищурился на меня муж. Изучив самое честное выражение на моей мордочке из тех, что я смогла изобразить, он безнадежно вздохнул: – «Значит, точно в них вляпаешься. А тебе теперь этого делать нельзя. Я, между прочим, поговорил с этим маркизом, и он обещал приготовить для вас с жеребятами нечто особенное. И… Но об этом потом».

— «Наверное, опять какое-нибудь фуагра в сотейничках, размером с чашечку для кофе. Нет, чтобы нормального шашлычка нажарить! С луком, остреньким соусом и хорошим сидром!»

— «Только салаты. Только здоровая пища», — строго отрезал супруг, подгребая к себе просыпавшихся жеребят, сонно моргавших заспанными глазенками. – «Не говоря уже о положенном отдыхе. В твоем положении…»

— «Хмпф!»

— «Фыркай сколько хочешь, Скраппи, но перед этим – скажи мне, когда у тебя были «эти самые» дни?»

— «Эй, а твое какое дело?» — вскинулась я, с вызовом уставившись на мужа. Его морда оставалась спокойной – подозрительно спокойной, если спросите меня! — и только уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха. – «Это вообще не… Ну…»

— «Месяц с лишним назад?» — расплылся в довольной ухмылке черный мерзавец, с удовольствием разглядывая мою багровеющую мордаху. – «Перепады настроения, смена вкусов… Действительно, беспокоиться не о чем. Само все пройдет – месяцев через одиннадцать. Верно?»

— «Не дождетесь!» — не найдя, что ответить, выпалила я и поспешно шмыгнула за дверь, где остановилась, прижимая копыта к животу и пытаясь совладать с задрожавшими вдруг ногами.

* * *

«Мне казалось, что я видела в новой жизни большие города, но этот… Он может дать фору и Кантерлоту, и Клаудсдейлу, не говоря уже о Большом Яблоке Мэйнхеттена, растущем скорее вверх, чем вширь», — думала я, вместе с Рэйном выскользнув из дворца. Пронюхав или подслушав о том, что я собиралась прошвырнуться по окрестностям замка, он захватил с собой пару непромокаемых плащей с капюшонами, в тени которых самые разные существа предпочитали прятать свои морды и клювы, кольчужные безрукавки и массивные накопытники-сабатоны, прикрывавшие ногу от колен до кончиков копыт. Этот наряд поначалу казался мне карикатурным, словно воспоминание о костюмированных ярмарках в стиле средних веков ушедшего мира людей, но, вылетев из небольшого окошка на верхней галерее дворца, я обнаружила, что не так уж и отличаюсь от множества грифонов и пони, скользящих в туманном полумраке этого удивительного места. Прикрываясь от многочисленных капель воды, конденсирующихся прямо из воздуха, мы двинулись по улицам города-ущелья, ныряя в лавочки и останавливаясь у стен, испещренных окнами и дверьми. Это был город для тех, у кого были крылья – или для тех, кто был готов пробиваться наверх, своими лапами и копытами строя свою судьбу. Мы общались с погонщиками караванов, чьи фургоны двигались по дорогам Грифуса, Эквестрии, и Лесного Края; разглядывали товары в мастерских шорников, плотников и портных, обслуживающих путешествующих торговцев. Город ничего не производил – он лишь торговал, и огромные склады, расположенные вдоль широкой реки, занимали столько же места, сколько все мастерские, ремонтировавшие все, что было нужно для торговли и доставки товаров.

— «Видела когда-нибудь что-либо подобное?»

— «Однажды. На приеме принцесс», — негромко ответила я, провожая глазами тяжело сопевшую, косматую гору шерсти и мускулов, карикатурно толстыми, тупыми рогами, торчащими по бокам лобастой башки, пробивавшую себе дорогу в толпе, клубившейся в портовом районе. Одетая в камень река ощетинилась множеством притоков и каналов, каждый из которых вел ко множеству маленьких складов, в недрах которых едва мог поместиться товарный фургон. Лодки, баржи, плоты и расшивы теснились на водной глади, словно разноцветные светлячки, вьющиеся вокруг широких, пузатых судов. Характерной особенностью этих посудин был приземистый вид – лишенные мачт и надстроек, они были удивительно широки, и я долго таращилась на блюдцеобразную, абсолютно круглую баржу, по которой сновали чрезвычайно сурового вида земнопони, укрывавшие брезентом сложенный горками груз. Всклокоченный пожилой грифон с изломанными перьями на крыльях коротко рявкнул какую-то команду, не выпуская штурвала из лап и трубку из клюва, принимаясь выводить свою блюдцеобразную посудину на стрежень реки, недоверчиво поглядывая на огромные краны, чьи крюки и платформы проносились над проплывающими под ними судами. Затянув какую-то песню, земнопони споро скакали внутри большого водяного колеса, с шумом хлопавшего по воде широкими лопатками, пока рулевой, попыхивая трубкой, крутил свой штурвал, соединенный с рулевым пером, находившимся отчего-то на носу забавного судна, с солидной инерцией огибавшего скользившие по реке лодки. Вскоре оно затерялось среди подобных ему барж, вереницей двигавшихся по широкой реке, исчезающей где-то далеко в ущелье, стены которого смыкались, образуя в его конце громадный грот или пещеру, перекрытую воротами поистине исполинских размеров. Грузы двигались по реке, минуя открытые створки, удерживавшиеся на месте позеленевшими цепями, и мне вдруг стало очень неуютно от осознания удручающих перспектив, ожидавших нас при попытке атаковать Грифус в лоб, через Пизу, способную получать подкрепления и продовольствия по огромной подземной реке.

«Как же была права принцесса, задержавшая в этом месте на две бесконечных недели свои войска!» — подумала я. Несмотря ни на что, даже в своих мыслях я так и не научилась называть ее теткой, страшась чего-то огромного, что лежало за этой границей, переступить которую я никак не могла. – «Как же она была права! И как глупа была я, решив, что смогу с помощью пяти тысяч пони сломать хребет этому монстру!»

Город жил даже после ухода грифоньих войск. Проходя мимо домов и перекрестков, я замечала небольшие каменные тумбы, на которых виднелись отпечатки выдавленных в камне лап. Не обращая внимания на удивленно поглядывавшего на меня Рэйна, я надолго застывала возле этих постаментов, задумчиво трогая копытом следы стражников, не так давно стоявших там на часах, иногда даже обнюхивая серый, ноздреватый камень тумб, отполированный мягкими лапами и исцарапанный крючковатыми когтями. Я останавливалась возле вывесок, смотрела на идущих и летящих мимо прохожих, любовалась какой-нибудь старой, скрипучей дверью крошечной квартирки, трогая копытами следы облезлой краски. Я впитывала в себя это место, как учила меня мать, стараясь понять, как жили его жители, как вели себя, на что надеялись, о чем думали и мечтали. Я не читала книг – весь город был моей книгой, когда я поднималась на большом лифте-платформе, который тянула вверх лапа громадного деревянного крана, поднимая пассажиров и груз на сотню метров вверх, на очередной ярус ущелья. Гудевшие канаты рассказали мне о предприимчивости Хрудгардцев, гортанные выкрики рулевых и матросов поведали о непоседливой жажде наживы, а ловкие, цепкие коготки карманного воришки, почти срезавшего в толкотне мой нашейный кошель, описали мне жителей города-ущелья как предприимчивых, не отягощенных излишней моралью существ, готовых рисковать и ловить удачу за хвост. На мое счастье, Рэйн не дремал и, заметив посягательства на нашу собственность, поймал хитреца за шиворот, после чего, отвесив тому звонкого леща, отправил кувыркаться на худосочные облака, полусотней метров ниже платформы. Судя по кривым ухмылкам окружавших нас грифонов и пони, столь быстрое решение вопроса с мелкими правонарушениями здесь было не в новинку, поэтому дальнейший путь мы проделали без попыток пощупать содержимое карманов двух приезжих прохожих, хотя чуть позже мой спутник указал мне на подозрительных грифонов и пони, нарисовавшихся в нашем фарватере и сопровождавших нас все то время, которое я посвятила дальнейшим прогулкам по Пизе. Крутясь позади, они следовали за нами по извилистым улицам, стояли возле входа в лавки и мастерские и даже ныряли в полутемные переулки, двигаясь при этом с известной осторожностью, так что вылезший из темной подворотни Рэйн лишь покачал головой, не сумев подстеречь в темноте так настойчиво интересовавшихся нами господ. Это могли быть соглядатаи маркиза, посланные хозяином в попытке прикрыть спину глупой гостьи, чья морда и приметы наверняка еще украшали плакаты «Разыскивается, и желательно мертвой!» по всем Грифоньим Королевствам, и чье исчезновение в его городе было бы встречено без малейшего понимания как в Грифусе, так и в Кантерлоте. Впрочем, они вполне могли быть и теми самыми криминальными элементами, с которыми так любил бодаться в этих местах Буши Тэйл, заинтересовавшимися двумя пегасами, с глупым видом крутящими головами по сторонам.

В отличие от меня, все больше впадавшей в состояние сосредоточенной отрешенности, Рэйн был рад размять ноги и шустро тратил свою долю серебра на разные безделушки, которые были рады впарить продавцы двум необразованным наемникам, похожим на десятки и сотни таких же ловцов удачи, наводнявшим улицы Друнгхара. Усмехнувшись, я не стала спрашивать, кому из своих подруг розовый жеребец покупал все эти серьги с красивыми камнями или золотые кольца на рог, но, испугавшись устрашающего рыка ювелира, похожего на жуткую помесь собаки с гориллой, приобрела комплект детских украшений для гривы и крыльев, решив побаловать детей блестящими и, признаться, красивыми подарками, контрастировавшими своей элегантностью с их тяжелыми, аляповатыми кулонами, которые заставляла носить их мать. Расплатившись грифоньими талантами, каждый из которых существо попробовало на зуб, я еще долго оборачивалась, глядя на могучую фигуру, застывшую в дверном проеме ювелирного магазина.

— «Алмазный пес», — ответил на мой невысказанный вопрос Рэйн, – «Они знают все о земле и драгоценных камнях. Говорят, они когда-то хорошо проредили земнопони, бежавших от них куда-то на запад, но потом принцесса отбила у них охоту перекусывать пони. В книгах пишут, что гнев солнца обрушился на хищников, загоняя их под землю, а лава из разломов докончила дело, навеки залив их подземные логова. Так исчез самый агрессивный их вид — гончие тартара. Остальные живут более-менее мирно, мало интересуясь делами, лежащими за пределами их мест. Но в Собачьих горах лучше держать ухо востро».

— «Да уж… Могу поверить», — буркнула я, снова бросая взгляд на здоровенную фигуру с тупыми, но все же внушающими трепет когтями.

— «Алмазные псы просто дружелюбные собачки по сравнению с гончими тартара», — развеял мои иллюзии Рэйн, перехватив очередной мой взгляд на лениво почесывавшегося ювелира. – «Эти твари могли оторвать пони голову взмахом лапы и выпотрошить яка одним ударом когтей!»

— «Ужас. Тогда нам стоит благодарить принцессу за то, что они уже никого не побеспокоят», — совершенно серьезно высказалась я. Можно сколько угодно бравировать своими навыками, числом и наличием крыльев, но когда я представляла себе эти жуткие когти, еще не стершиеся от старости и кропотливого труда, то мне сразу становилось понятным, что пара десятков таких вот чудовищ, даже в самой примитивной защите, разнесут в пух и перья как минимум сотню легионеров. Что ж, теперь становилось понятным, почему это дело потребовало личного вмешательства аликорна – ведь только с помощью магии, наверное, и можно было совладать с озверелой, жаждущей крови и мяса толпой обезумевших монстров. Задумавшись над нелегкими вопросами тактики против этих существ, я как-то пропустила момент, когда окружавшие нас прохожие поредели, переместившись к каменным стенам домов, стремясь оказаться подальше от парочки негромко болтавших «туристов», на пути которых стоял небольшой, но хорошо вооруженный отряд.

— «Мэм, скажите, разве у вас нет срочных дел где-нибудь подальше отсюда? Например, во дворце?» — витиевато высказался Рэйн, сбрасывая с головы капюшон. Заметив блеск металла под воротом плаща, грифоны, среди которых затесалась даже парочка мохнатых северных земнопони, синхронно опустили халберды, угрожающе нацелив на нас поблескивающие четырехгранные жала, венчающие обухи топоров. – «Вы бегите, а я вас прикрою».

— «Лучше бы мечи с собой захватил», — буркнула я, оглядываясь по сторонам. Улица позади оставалась свободной, но в небе над нами уже висело несколько одоспешенных фигур, а длинные рукояти их оружия ясно дали мне понять, что ждет мою неповоротливую тушку при попытке оторвать хотя бы ногу от пола ущелья. – «Не торопись. Посмотрим, что им от нас нужно».

— «Так, наемнички…» — раздвинув ряды своих подчиненных, вперед высунулся командир отряда стражи. Это было понятно уже по одному только его голосу, не говоря уже о сверкающем позолотой нагруднике, а также по золоченым рогам, украшенным массивными, грубыми кольцами и заостренными наконечниками. Ах, да – наверное, таковым его делал и рост, а точнее, общая масса тела, которой с лихвой хватило бы на десяток легионеров. Командир отряда стражи был огромен, громогласен и волосат, а запах лежалой, прелой шерсти, разивший от сурового яка, сшибал пролетавших мимо птиц на расстоянии десятка шагов. Раздвинув плечами привычно задержавших дыхание подчиненных, он двинулся к нам, совершенно не интересуясь, вооружены мы там чем-нибудь или нет, и при виде прущей на нас горы шерсти я поняла, что подобные предосторожности наверняка были для него совершенно излишними, как и предупреждения о карах, которые обрушатся на того, кто попробует ему не подчиниться. – «Это вам не там. Тут вам не здесь. Обидели – платите. Не платите – пободаю и в колодки. Берем золото и серебро. Камни и украшения не считаем. Сто талантов с храпа[7], и пошли отсюда».

— «Меч? Да тут осадная катапульта нужна!» — прошипел Рэйн, резким движением сбрасывая с себя плащ. Разминаясь, он потопал тяжелыми сабатонами, вызвав тем самым одобрительные выкрики собиравшейся вокруг нас толпы. Я заметила, что очень многие существа в ней носили похожую на нашу броню и одежду, и на секунду задумалась о том, что возможно, мне стоит возглавить целое направление в моде, введя в оборот новый и остромодный «стиль милитари» — если, конечно, я выберусь отсюда живой, а не размазанной по камню огромным волосатым быком.

Вблизи его запах буквально резал глаза.

— «Не ври, мохнатый. Мы и мухи не обидим», — фыркнул Рэйн. В отличие от меня он, казалось, лучился энтузиазмом от предстоящей схватки с чем-то большим и опасным, не побоявшись подергать тигра за усы. – «У нас на голове молоко створаживается, когда сливки откинет. Найди еще кого-нибудь, кого можно обобрать».

— «Рэйн, давай не будем…»

— «Раг, я эту породу знаю. Наслушался от Тэйла», — оборвал мой шепот пегас. Сместившись в сторону, он медленно увеличивал расстояние между нами, стараясь отвлечь от меня гору мохнатых мышц, настороженно следивших за ним маленькими, казавшимися подслеповатыми глазками. – «Это местные стражники, которые любят взятки брать и приезжих запугивать».

— «Наемники не платят?» — проигнорировав обвиняющий тон розового жеребца, хрюкнул як, сверкнув налившимися кровью глазами. – «Наемники будут боданными!»

— «Мы платить. Деньги дома. Дом – вон там», — решив, что драка голыми копытами с десятком вооруженных халбердами вояк может стать для нас последним прижизненным деянием на этом свете, я указала крылом в сторону приютившего нас дворца. Похоже, в черепную коробку толстого яка влезало не слишком много мыслей за раз, однако при его габаритах это были проблемы скорее окружающих, чем его, поэтому я решила вести себя вежливо, как и полагалось послу. – «Мы ходить дом, давать як деньги».

«Графит меня убьет», — подумала я о кровопускании, которое решили устроить моему кошельку бравые Друнгхардцы, и незаметно ежась под ставшей отчего-то тесной кольчугой. – «Надеюсь, у маркиза есть фонд для выплаты собственной стражи. В конце концов, всегда можно прикинуться дурочкой, и без денег…»

— «Пони не платят? Значит…» — Пробурчала мохнатая фигура, рывком поворачиваясь ко мне и делая какой-то странное, плавное движение рогами, – «… пони летают».

— «Эй-эй-эй, не нужно поспешных выводов!» — засуетилась я, уворачиваясь от мелькнувшего прямо перед глазами кончика толстого рога, украшенного золотым и, как оказалось, очень острым колпачком. – «Давайте не будем делать то, о чем мы все пож… Уф!»

Дернувшись в одну сторону, затем в другую, я умудрилась избежать ударов готовых выпотрошить меня рогов, которыми як пользовался как широко раскинутыми руками с ловкостью профессионального боксера. Увернувшись в третий раз, я уже открыла рот, чтобы обложить докопавшееся до меня стероидное чудовище отборным матом… Но гора шерсти оказалась быстрее.

— «I belive I can fly!», — сдавленно пропищала я, когда твердый и очень широкий лоб врезался в мой живот, поднимая в воздух и отправляя в сторону ближайшей, но, как выяснилось, ужасно далекой стены какого-то дома. – «I belive I can touch the sky… Оуч!»

Приземление было мягче, чем я предполагала, и, очутившись на какой-то жесткой, но все же не такой твердой, как камень дома, массе из сбитых мною тел, я успела сделать неприличный жест в сторону мохнатого вышибалы, чьи маленькие глазки мгновенно налились кровью при виде отчаянно жестикулирующей в его сторону пегаски. Зарычав, он тряхнул правой задней ногой, отшвырнув от себя Рэйна, с донельзя глупым видом улетевшего в толпу стражников, и быстрым шагом двинулся ко мне, явно не обратив никакого внимания на усилия нашего лучшего копытопашника провести болевой прием.

— «Эй! Мы заплатим! Честно!» — вновь пискнула я, отпрыгивая от мелькнувшего возле шеи кончика рога. Не успевшая убраться с дороги толпа расступилась, дав мне возможность избежать нежелательной трахеотомии, и вновь собралась неподалеку, словно вода, танцующая по стеклу. – «Только у нас денег нету».

— «Поздно. Теперь пони полетят на галеры».

— «Галеры?» — поднимаясь с чего-то охнувшего, оказавшегося подо мной, поинтересовалась я. Мой голос стал суше и гораздо холоднее, когда я, не глядя, рывком подняла с земли порядком помятую грифонку, оказавшуюся подо мной при очередном приземлении. – «У вас тут есть галеры? Куда вы ссылаете пони для рабского труда?»

- «Это не ра-абский тру-уд!» — негодующе просвистела синицеподобная дама. Окружавшие ее слуги, резвее своей госпожи разбежавшиеся при виде приближающегося к ним пятнистого снаряда, снова собрались возле хозяйки, с ужасом пытаясь отчистить ее заляпанный грязью и крошкой плащ. – «Это перевоспита-ание!»

— «Ах, перевоспитание…» — вздохнула я. Мир, до того расплывчатый и мягкий, похожий на овсяный кисель, в котором я пыталась не утонуть, затвердел, когда чья-то понимающая улыбка раздвинула мои губы, обнажая аккуратные, острые клыки. Протянув ногу, я ухватилась за край дорогого плаща, рывком сдирая его с негодующе свистнувшей что-то грифонки. – «Перевоспитание, значит. Как давно я не слышала этого слова. Ну что ж… Будем перевоспитываться».

— «Сто талантов на наемницу!» — заорал кто-то сверху. Бросив взгляд по сторонам, я заметила Рэйна, чья розовая грива мелькала среди кучи стражников, с грохотом катавшейся на противоположной стороне улицы, и медленно намотала на передние копыта края темно-красного плаща, пристально глядя на зафыркавшего яка. Порхавшие над нами стражники старались не подпускать к нам желающих полюбоваться на хорошую драку, справедливо рассудив, что к нарушителям спокойствия могут присоединиться те, кому, по каким-то причинам, не слишком нравится городская стража, поэтому я выкинула их из головы, сосредоточившись на несущейся на меня горе шерсти.

— «Сто-о пятьдесят на стра-ажу! И принесите мне ее пе-ерья!»

Первый рывок прошел мимо. Освободив одну ногу, я хлестнула краем плаща по морде яка, пытаясь попасть по глазам, и мохнатый снаряд протопал мимо, остановившись у края подавшейся назад толпы.

— «Двести!»

— «Двести!» — раздался скрипучий, каркающий голос. Краем глаза я заметила странное серое существо, размером не больше пони, чей кафтан и высокий цилиндр, словно лакированные, сверкали в свете окружающих фонарей. Паря над толпой, оно жадно хватало протягиваемые ему серебристые слитки, рисуя на стене дома какую-то кособокую таблицу. – «Двести талантов на наемницу и ее помощника! Ставки один к пяти!»

— «Попрыгаем, толстый?» — ухмыльнулась я, с трудом раздвигая сведенные судорогой губы. Перед моими глазами проплыла та посудина с земнопони – как много я видела их на реке? Как много таких барж, лесопилок и забоев было у грифонов? – «Значит, тут у вас нет лесопилок, а тех, кто попал в ваши сети, вы «приговариваете к флоту»[8]? Ну-ну…»

Последние слова я протянула, хлестая по морде бросившегося ко мне яка. На этот раз он не стал слепо бодать меня с разгону, а, затормозив, снова начал мотать головой, пытаясь ударить длинными, толстыми рогами.

— «Двести двадцать пять!»

— «Двести двадцать пять на пони и ее помощника! Ставки один к десяти!»

— «Триста!» — завопил какой-то пегас, когда один из рогов яка поднял фонтан каменной крошки с дороги. – «Триста на пони! Давай, Легион!»

— «Ого! Нас знают!» — успела удивиться я во время короткого полета в толпу. Прикрывшись крылом от брызг грязи, я пропустила удар другим рогом и, под разочарованный вздох толпы, шарахнулась о затрещавшие ставни. На уровне второго этажа, тартар разбери это чудовище! У него вообще был хоть какой-нибудь болевой порог?

— «Триста на пони», — проскрипел непонятного вида букмекер, сверкая частоколом острых зубов. Его маленькие, почти рудиментарные крылышки вряд ли могли бы поднять в воздух что-нибудь крупнее воробья, но вот поди ж ты. – «Ставки один к трем. Коэффициент повышается, готовьте свои денежки».

— «Что это значит, Рэйни?»

— «Ставки, что ли?»

— «А что же еще?» — толпа разразилась смехом, слушая наш разговор. Подпрыгнув и без крыльев крутанув в воздухе колесо, розовый пегас впечатал задние ноги в морды наседавших на него земнопони, отправив их отдыхать, и, приземлившись, принялся осыпать прикрывавшихся щитами противников ударами тяжелых сабатонов, каждый удар которых оставлял на дереве приличных размеров надлом. Зрители одобрительно заорали, перекрикивая пегаса. – «Ставка «один к трем» — это значит, победители получат сумму ставки, плюс третью часть от нее, Раг».

— «Маловато будет», — прикинула я, мячиком отскакивая от стены, в которую врезалось мохнатое тело, после чего развернулась и заскрипела зубами от досады, обвиняюще тыкнув копытом в сторону разворачивающегося ко мне яка. – «Ой, да ладно! Ты же должен упасть!»

— «Глупые пони. Читают глупые комиксы. Делают глупые вещи», — прохрипел як, роняя из пасти клочья желтоватой пены. Пусть он и взмок, но огромные мускулы только выиграли от прилипшей к ним потемневшей шерсти, внушая ужас одним только видом этого горбатого зверя. – «Яки неутомимы!»

— «Пять сотен на стра-ажу!» — кажется, даже богатые и принадлежащие к знатному сословию грифоны не считали зазорным принимать участие в таких вот стихийных тотализаторах. А может, это было желание поквитаться за испорченный плащ, в процессе драки превратившийся в грязную тряпку.

— «Пять сотен на стражу, триста на пони. Ставки четыре к шести! Еще желающие? Тогда готовьте ваши денежки – сегодня будет жаркий денек!»

— «Командир, не спеши!» — сдавленный со всех сторон щитами, прохрипел Рэйн, ударом ноги выбивая землю из-под ног ближайшего щитовика. – «Повышай понемногу, не торопись так!»

— «Тебе легко говорить!» — обвиняюще проорала я, снова взмывая в воздух и мысленно благодаря своего друга за то, что тот настоял на кольчуге. Если бы не она, я бы точно не отделалась простыми ушибами. – «У тебя только десять придурков на шее! А у меня тут кусок здорового образа жизни и пропаганды бодибилдинга повис на хвосте!»

— «Всего один?!» — толпа засмеялась. Попытавшись провести подсечку, я выбросила вперед ноги с намотанным на них плащом, но добилась только того, что меня, вместе с моей тряпкой, едва не намотало на одну из толстых, корявых ног промчавшегося мимо стога шерсти, с которым мне удалось разминуться лишь на несколько дюймов. Раскидав неосторожно приблизившихся к месту драки зевак, бык развернулся и угрожающе нацелил на меня свои огромные, изогнутые рога. Несмотря на одышку, двигался он по-прежнему быстро и ловко, не делая лишних движений, а его широкие, кривые копыта подняли в воздух целую тучу мокрой каменной крошки, под завесой которой як снова рванулся вперед.

Что ж, видимо, не только Ночная Стража практиковала подленькие приемы.

«Конечно, подлых приемов не существует. Главное, кто победил», — успела подумать я, снова отлетая в шумевшую вокруг нас толпу. Привлеченные звуками схватки, грифоны, пони, яки и даже совсем неизвестные мне виды живых существ стекались к портовой площадке для того, чтобы поорать, поболеть, а самое главное – сделать ставки, обменяв свои деньги на небольшие деревянные бирки, словно бусы, висевшие на шее помощника ящероподобного крупье, чей голос теперь тараторил без остановки, жонглируя цифрами, изменяющимися с каждым нашим ударом. Я успела отпрыгнуть, лишь в самый последний момент избегая пронесшегося рядом с моей мордочкой кончика толстого рога, но як повел своей лохматой башкой и снова отправил меня в недолгий полет, закончившийся возле массивной каменной тумбы, на спинах разбросанных моим приземлением зрителей. – «Но это ж прямо богатырь какой-то! Хоть и не молод, но матер, и хрен ему что сделаешь, как тому же Дарк Скричу».

— «Пони лежит. Пони забита в колодки. Выигрыш мне».

«Да-да. Значит, Рэйни был прав, и этому стероидному чудовищу нужны деньги. И делает он это явно не в первый раз – вон какая толпа собралась», — насупившись, я стряхнула с морды каменные чешуйки, вновь ухватившись за плащ. Оглянувшись на стену стоявшего позади меня дома, я постаралась как можно более мерзко ухмыльнуться и, встав на задние ноги, потрясла испачканной тряпкой, словно тореадор. – «А что такое силушка богатырская? Вроде бы массушка, умноженная на ускореньице… Попробуем это ускорение ему и придать!»

— «Торро!»

Конечно, это была глупость, и сейчас, вспоминая произошедшее с высоты своего опыта и прожитых лет, я понимаю, какую глупость тогда учинила. Но молодость и глупость – вещи взаимосвязанные, как связаны с ней и нетерпеливость, побуждающая нас делать вещи странные, подчас необъяснимые, как необъяснимым становится и то, почему же нам удается задуманное впопыхах. Сейчас я поступила бы по-другому, и вспоминая, как стояла напротив несущейся на меня туши, вижу сразу несколько решений, которые позволили бы событиям пойти по совершенно иному пути, но тогда я была озабочена лишь тем, чтобы не трястись слишком сильно всеми своими поджилками, поджидая приближавшийся мясной паровоз. Презрительно хохотнув, як проигнорировал болтающуюся сбоку от меня тряпку и, пригнув лобастую голову, бросился на меня.

Вот только он забыл, что крыльями я могла не только упираться в присыпанную камнем землю.

Удар почувствовался даже в воздухе. Я не пыталась увернуться или броситься в сторону, а просто хлопнула своими бежевыми простынями, рывком подбрасывая себя в воздух, и позволила разогнавшемуся бычаре с глухим треском соприкоснуться с каменной тумбой, скрывавшейся до поры за моими расставленными пархалками. Укрытые кольчужными рукавами, они двигались медленнее и тяжелее, забросив меня на лохматую холку упавшего противника, где я и осталась сидеть, ухватившись за какой-то ремень, охватывающий талию поверженного яка, с испугом озираясь по сторонам. Издав долгий стон, бык попытался подняться, но снова упал под громогласные вопли толпы, большая часть которой негодующе заорала, бросая на землю деревянные кругляши и надорванные кусочки бумаги. Правы были наши предки, называвшие любовь толпы эфемерной, словно жизнь мотылька, ведь даже получившие свой выигрыш горожане с удовольствием делали новые ставки – но уже на победу стражи, еще один отряд которой отчаянно работал крыльями в нашем направлении со стороны большого амфитеатра. Стиснутый щитами, Рэйн еще отбивался от окруживших его противников, но был недалек тот миг, когда расступившиеся грифоны и пони подставят его спину под удар тяжелого топора, устав возиться с ловким и сильным преступником, не подчинившимся требованию их вожака, все еще ловившего россыпи звезд возле такого грубого и неуступчивого каменного насеста. Мне предстояло решать, как же выпутаться из этой ситуации, в которую меня загнало мое любопытство, моя неуверенность и, в целом, некомпетентность, из-за которой я, раз за разом, попадала в переделки, платя за это здоровьем и жизнями своих соратников и друзей. Ведь даже ставшая привычной тройка пегасов из этой отдельной кентурии хранителей тела резко поменяла бы расстановку сил в этой затянувшейся потасовке, а уж если бы один из них успел добраться до посольства… Глубоко вздохнув, я едва не подавилась бешено скачущим сердцем, сердито ударив копытом по спине сопевшего подо мной яка…

Кстати, а это что такое?

— «Эй! Мы сдаемся!» — заорала я, когда нащупала копытом что-то округлое и стальное, солидным взбулькиванием отозвавшееся на мои прикосновение. Нет, я была уверена, что точно не являюсь опытной выпивохой, и могла бы поклясться в этом кому угодно, в том числе пощупав копытом морду всякого, кто посмел бы обвинить меня в алкоголизме – но где-то в глубине души уже поднималась волна стыда, когда я оценила объем попавшейся мне фляги, объем ее содержимого, его принадлежность к вину и даже вкус содержавшегося в ней напитка, просто поболтав керамическую посудину в копытах. Приземлившаяся стража города, недолго думая, навалилась всей кучей на Рэйна, оставив для меня лишь парочку самых отъявленных бандитских рож, с суровым видом сунувших мне под нос острия своих халбердов. – «Мы сдаемся! Деньги вон там. Сейчас слетаем и принесем. Сэры, давайте договоримся по-хорошему, ладно?»

Несмотря на мои успокаивающие слова, звучавшие довольно жалко даже на мой неискушенный взгляд, длинные четырехгранные острия, которыми топорщились массивные секиры друнгхардцев, даже не дрогнули и недвусмысленно ткнулись мне в основания крыльев, предупреждая любую попытку улететь. Прибывшие на место побоища вояки церемониться не собирались, и толпа приветственно загудела, когда халберды стражников приподняли меня со спины их командира.

— «Так значит, не договоримся?» — вздохнув, я на секунду закрыла глаза. Посол? Какой из меня посол, тетушка… Я была той, кем была, и эта мысль почему-то показалась мне чрезвычайно утешительной – как кандалы, соскальзывающие с ног обессилевшего заключенного, попавшего в душное и темное подземелье. Как осознание и примирение со своими слабостями и недостатками. В этой жизни мне запрещено было счастье, мне запрещалось быть счастливой – но кто сказал, что я должна была превращаться в нытика или мрачного циника?

В конце концов, всегда можно было найти способ повеселиться.

«Вот за это ты мне и нравишься, глупая», - вздохнул где-то глубоко внутри меня знакомый голосок. Казалось, я ощущала улыбку, приподнимавшую точеную губку над аккуратными белыми клычками. – «Не робей. Мы тоже не мотыльки, чтобы нас клевала каждая птица! И кстати, что это тут у нас?»

— «Значит, не договоримся?» — я промолчала, решив оставить на потом все разговоры с вернувшимся глюком, понадеявшись, что красноречивым молчанием выразила не меньше, чем радостью, которую не смогла и не хотела скрывать. Обернувшись, я помахала крылом насторожившимся горожанам, после чего, запрокинув голову, сделала из трофейной фляги первый долгий и гулкий глоток.

«О, ты удивишься, Найтингейл. Я просто решила немножечко пошалить».

* * *

Все хорошее когда-нибудь да заканчивается. Это может быть сендвич с ромашками, вес жеребца на спине или объятья умелой подруги. Это может быть теплый вечер, хорошая попойка, вкусный домашний пирог. Деньги вообще заканчиваются настолько быстро, что я могла бы подписаться под каждым словом древних человеков, считавших их просто злом – ведь каждый раз, попадая в какую-нибудь лавочку или дорогой магазин, я с отчаянием понимала, что зла у меня на все это попросту не хватало.

Закончилась и долгая, потная, шумная драка. Схваткой ее назвать было трудно, как трудно было назвать и безоговорочной победой – в конце концов, нас задавили количеством, подтянув к докам стражников со всех окрестных районов… Но думаю, эта встреча прошла вничью по очкам – ведь на нашей стороне появился еще один аргумент, с крайне суровым видом летевший над нашими головами.

— «Вот за что я тебя обожаю, командир – золото к тебе так и липнет!» — несмотря на многочисленные синяки и ушибы, Рэйн был весел и бодр, словно взобравшийся на навозную кучу петух, только что спихнувший с нее своего конкурента. – «Не успели мы выйти в город, как тотчас же заработали кучу бит! Нет, тебе определенно стоит еще раз пройтись по этим землям – глядишь, и еще пару фургонов домой увезем».

— «Это была не я. Они сами его мне предложили», — буркнула я, покосившись на укрытые сталью тела, медленно парящие над нашими головами. Подчинившись сердитой отмашке крыла, легионеры рэйновой сотни чуть приотстали, не застилая командиру крыльями свет, и снова построились полумесяцем, прикрывая сзади и с боков мою раздраженно сопящую тушку. Втайне от меня Рэйн перебросил в Друнгхар полусотню своих подчиненных, и я уже не могла бы с уверенностью утверждать, что остальные не скрывались в других городах и местечках, которые мы должны были проезжать на пути в столицу грифонов. На все мои грозные взгляды он лишь пожал плечами и не менее твердо постучал себя по виску, напоминая про обещание, которое я дала кудрявому жеребцу, обещав не наступать ему на ноги в его работе.

— «Хороший обычай», — покивал мой приятель, имея в виду небольшой процент победителю таких вот стихийных дуэлей, который полагался ему в случае крупного выигрыша букмекеров. К денежным вопросам здесь, как и в Мэйнхеттене, подходили очень строго, поэтому я еще долго не могла поверить, что какие-то там грифоны и даже небольшой, пузатый дракон, больше похожий на скрюченного жизнью варана, могли так настойчиво впаривать мне связку серебряных прутков, имевших в Грифоньих Королевствах такое же хождение, как и монеты.

— «Ага. Еще бы других в этом убедить…» — тоскливо прохныкала я. Наша кавалькада приближалась к замку, и так же неизбежно, как его приближение, моя бежевая задница чуяла приближающуюся расправу.

— «Так-так-так...» — естественно, нас встречала толпа гостей и хозяин имения, рядом с которым я увидела мужа. Под внимательным взглядом Графита мой голос застрял у меня где-то в горле. Немного поласкав меня многообещающим взглядом, его глаза внимательно сосчитали сопровождавших меня стражников, прибавили к ним тех, кто лежал на спинах своих товарищей, приплюсовали огромную тушу яка, все еще валявшегося без сознания на скрипевшей за нами телеге… Кажется, он даже привстал и вытянул шею, чтобы сосчитать бездыханные тела, которыми, по его мнению, должны были быть усеяны улицы несчастного города, по которому прокатилась пятнистая и не слишком трезвая смерть… Не обнаружив кричащих жителей и горящих домов, он, кажется, слегка удивился и, подойдя ко мне, тщательно обнюхал мою мордочку, не обращая внимания на застенчивые взгляды, которые я бросала на него из-под дрожащих ресниц.

— «Не сильно пьяная. Не сильно побитая. И не забитая в цепи. Странно», — обернувшись к маркизу и его придворным, он демонстративно удивился, разведя большие черные крылья. – «А амфитеатр еще на месте? И даже доки не сгорели? Тогда, ваша светлость, наверное, она ослабла и заболела. Иначе я не могу и предположить, почему мы не видим зарево пожаров, а город еще стоит».

— «Вы так говорите, словно для нее это привычное времяпровождение» — нервно нахмурился маркиз, глядя на потрепанную стражу. При виде своего господина, грифоны и пони опустили головы, стараясь не встречаться взглядами с раздраженно нахмурившимся вельможей. – «И их всех… И это сделала всего одна пони?!»

— «Когда нашего командира отправили на «перевоспитание» в самое жуткое место Эквестрии, она и там умудрилась что-то разрушить и сжечь», — ржанул Рэйн, как и остальные, игнорируя мой злобный храп, обещавший ему кучу проблем, если он не втянет в задницу свой болтливый язык. Порядком потрепанный, мой бодигард просто светился от удовольствия от разминки с десятком грифонов и пони. – «Кажется, это был тренировочный лагерь королевских Хранителей Тела, если верить доносившимся до нас шепоткам. Про случайно разрушенные замки и города Грифоньих Королевств я молчу, не говоря уже о едва не сгоревшем Грифусе. Хотя его вроде из камня строили, правда?»

— «Кажется, там еще дерево было... Немного...» — пискнула я, быстро стушевавшись под ласковыми взглядами Графита и Кайлэна, которыми меня одарили два мышекрылых жеребца, и принялась ковырять копытом брусчатку, намечая место под свою будущую могилку.

— «Не будем говорить о печальном», — прищурившись, серый грифон окинул меня внимательным взглядом, по-новому оценивая размер пятнистой проблемы, поселившейся в его доме. – «Полагаю, госпожа посол устала после столь энергичной прогулки и присоединится к нам завтра, на приеме, который будет дан в ее честь».

— «Ээээ… Благодарю», — осознав, что разбор моих приключений во время невинной прогулки по городу откладывается, выдохнула я. По крайней мере, я искренне надеялась, что за оставшиеся часы до запланированного приема два черных тирана не успеют прибить меня и заменить кем-то со стороны. – «Вы приглашаете нас, маркиз?»

— «Будем рады встретить вас, дорогие гости», — вздохнув, ответил смирившийся с неизбежным вельможа. — «Уверен, вы будете украшением вечера».

* * *

Любезное пожелание де Клюни так и осталось любезностью, и на вечере блистала отнюдь не я. Молодая племянница какого-то знатного вельможи, приходящаяся родственницей и маркизу, затмила всех в зале и без устали носилась в вихре танцев, окруженная молодежью и зрелыми, состоятельными грифонами, каждый из которых стремился попасть в ее заветную бальную книжечку, carnet de bal, где юная звезда отмечала обещанные танцы.

Про себя я тотчас же окрестила ее «охотничьим билетом».

Впрочем, мои желчь и ехидство достались лишь мне самой, и по высокому, светлому залу я ходила с приятной улыбкой, скрывая под нею нервозность, закручивающую мои внутренности в тугой, пульсирующий комок. Да, в прошлом я посещала приемы, и завтраки, и званые ужины – дискорд раздери, я даже управляла торжествами в королевском дворце, когда у Вашего Фиолетового Высочества матка придавила мочевой пузырь, но еще никогда не была на такого рода мероприятиях в качестве главного гостя, о котором было объявлено в самом начале приема.

— «Не привыкли быть в центре внимания?» — поинтересовался маркиз. По правилам высшего общества грифонов, считавшимся эталоном в мире изящности и хорошего вкуса, супругам не пристало проводить званый вечер друг с другом и, будучи представленными окружающим, полагалось провести время раздельно, в компании других гостей. Наверное, в этом был какой-то смысл, раз некоторые его элементы изящных манер пытались привить себе пони, поэтому я покорилась и неторопливо фланировала по залу в компании маркиза, представлявшего меня важным гостям.

Я искренне старалась при этом не чувствовать себя домашней зверушкой, выставленной на обозрение строгих судей.

— «Мой долг – идти вперед и получать удары, которые предназначались другим», — покопавшись в памяти, я попыталась выудить из нее подходящую к случаю куртуазную банальность, но не преуспела и решила ответить честно. – «Поэтому любое внимание означает для меня новую схватку. Новые удары судьбы. Так что да, я не люблю слишком пристального внимания к своей скромной персоне».

— «А вот посол Кейлхаке отзывалась о вас довольно лестно и была впечатлена парадом, сделавшим честь любому другому эквестрийскому празднованию».

«Мы в курсе политической жизни столиц двух соседних королевств и знаем, кто все это организовал. Но все равно, как бы ты там ни пыжилась – это был местечковый праздник для пони».

— «Что ж, для нас, пони, главное, чтобы было весело», — скромно улыбнулась я, неловко раскланиваясь с кем-то столь пышно одетым, что в моем воображении нарисовался огромный фруктовый салат. – «И если при этом мы слегка увлекаемся, то наше врожденное чувство меры не дает нам забыться и побеспокоить других. Слишком сильно побеспокоить, я имею в виду».

«Если нас не провоцировать, то все останется в рамках приличий. Но если нет – пеняй на себя. Я найду, чем развлечь себя в твоем любимом городе».

— «Безусловно, ведь двор Кантерлота известен своими манерами, которые пришлись бы даже в Грифусе ко двору», — важно покивал маркиз, элегантно и ненавязчиво поворачивая меня к выходу из бального зала, за открытыми дверями которого сверкал накрытый стол. – «Тем временем, быть может, вы проголодались, моя дорогая? Тогда приглашаю вас отужинать с нами, разделив скромные дары нашего захолустья».

— «Благодарю вас, маркиз», — клянусь, от этих поклонов и расшаркиваний моя голова неминуемо должна была оторваться и покатиться по полу, где неминуемо потерялась бы среди лап и копыт танцующих пар, шелестящей толпою кружившихся в центре зала под звуки наигрывавшего что-то оркестра. – «Вы столь любезны».

— «Я вижу, что вы бесконечно обаятельны, мисс. Примете ли вы от меня один совет?»

— «Коль скоро сочту его разумным, конечно же».

— «Будьте сами собой», — понизив голос, на полном серьезе проклекотал мне серый грифон, внимательно глядя на меня своими круглыми, хищными глазами. Не знаю, что послужило тому виной, война или последующее лечение в лечебнице Стикки Виллоу, но каждый раз, видя перед собой грифона, я чувствовала нарастающий зуд во всех четырех копытах, желающих вцепиться в хищную полуптицу, не взирая на возраст, имя и пол.

— «Вы уверены в этом, маркиз?» — думаю, никто не осудил бы меня за недоверие в голосе, которое я даже не потрудилась скрывать. – «Потому что все окружающие меня пони считают крайне предосудительным любые мои действия, когда я бываю «сама собой». Мне не хочется портить вам праздник».

— «Но вам хочется выполнить волю пославшей вас принцессы, верно?» — танцы заканчивались, и все больше и больше гостей отходило за низкий барьер, отгораживающий центр зала от укрытых коврами возвышений с диванчиками, на которых рассаживались отдыхавшие после танцев. Сделав еще пару кругов, хозяин замка вывел меня на середину зала и с учтивым поклоном направился вместе со мною к дверям, возглавив потянувшуюся вслед за нами в обеденный зал колонну гостей. Выстроившись по ранжиру, они занимали места за столом, по привычке бросая по сторонам мимолетные, острые взгляды, оценивающие то, как близко или далеко от хозяина замка располагается та или иная персона. – «Скажу откровенно – мне тоже хотелось бы, чтобы миссия ваша увенчалась успехом. Не скрою, у меня есть свои собственные планы, но еще много лет Пизе лучше располагаться подальше от Грифуса и поближе к Кантерлоту, называясь при этом Друнгхаром – если вы понимаете, что я имею в виду».

«Несмотря на смену династии, новый король уж точно не забудет, что город отложился от Короны во время войны. Поэтому мне позарез нужен нейтралитет, который предложила принцесса. Так нужен, что я сколько угодно готов щекотать тебе брюшко, чтобы ты поддержала мои притязания с помощью эквестрийских вооруженных сил».

— «Хотела бы не понимать, но приходится», — тихо вздохнула я, усаживаясь на любезно придвинутый мне стульчик. Несмотря на любовь грифонов к высоким стульям-насестам, ножки мебели в зале были безжалостно укорочены в угоду пони-гостям, и за столом мы сидели почти вровень друг с другом, откинувшись на высокие спинки, обитые алым сукном. – «Не буду утверждать что-то, маркиз, но мне кажется, что при должном сотрудничестве никто при эквестрийском дворе и не вспомнит о том, какую роль сыграла Пиза в событиях этой зимы. В отличие от той же Короны и ее убеленного сединами короля, чью доблесть на поле боя не превзошел еще ни один пони или грифон… Включая его наследников».

«Если будешь хорошо себя вести, принцесса готова держать копыто в двери, не позволяя захлопнуться воротам, ведущим к Грифусу столько, сколько потребуется для того, чтобы твое предательство забылось при грифоньем дворе. Король стар, и тому, кто придет к нему на смену, придется либо воевать, что маловероятно – либо принять как должное независимость Пизы-Друнгхара».

— «Я могу рассчитывать на ваше полное согласие с моими мыслями и помыслами, фрау Раг?»

— «Я служу Эквестрии, маркиз де Клюни», — убедившись, что сидевшие рядом дети находятся под надежным присмотром сводной сестры, я поглядела вдоль стола, отыскав где-то неподалеку роскошную гриву мужа, соседствующую с той самой красавицей, которой я подарила долгий, пристальный взгляд, не оставшийся незамеченным остальными гостями. – «Но я считаю, что свобода одного начинается там, где заканчивается свобода другого. Мы не должны пихаться плечами на пути под названием Жизнь, поэтому я постараюсь не наступать вам на хвост и надеюсь, что Друнгхар однажды встанет вровень с другими государствами и городами».

— «Хорошо сказано!» — подхватил маркиз. Повернувшись к столу, я обнаружила, что мои слова прозвучали чересчур громко за сосредоточенно притихшим столом и оказались достоянием десятков ушей, чьи хозяева вежливо похлопали в ответ на это высокопарное и ни к чему не обязывающее заявление. Последовав примеру хозяина, они подняли и осушили бокалы, вынуждая меня раскланиваться с окружающими, выдавив из себя смущенную улыбку. – «Господа, вместе с нашими гостями ешьте, пейте и веселитесь!»

— «Ох, я бы с удовольствием потанцевала!» — полным всяческих намеков голосом заявила племянница маркиза сидевшему рядом с ней Графиту. Несмотря на молодость и красоту, она оказалась еще той жеманницей и кокеткой, поэтому я немного успокоилась на счет мужа, по одной мне заметному напряжению крыльев угадывая, что и его начала напрягать эта юная, непосредственная особа, с милой непринужденностью решившая избрать его на этот вечер своим покорным слугой, явно и недвусмысленно прося поухаживать за ней, подержать тяжелый бокал или сбегать в покои за шалью. Вполуха слушая гудение маркиза, с самым загадочным видом бухтевшего что-то про международное положение на континенте, я продолжала следить за этой парочкой и, улучив момент, перехватила взгляд мужа, раздраженно отвернувшегося от впившейся в него красотки, словно бы случайно, поднеся к уху цветок. Дальше мне оставалось только наслаждаться сменой эмоций на морде супруга, не забывая благосклонно кивать на обращенные ко мне слова да следить за детьми, втайне радуясь тому, что из всей нашей троицы хотя бы они имели представление о хороших манерах, в отличие от мамаши, не слишком жалующей всю эту великосветскую ерунду. Нет, конечно же, Луна старалась привить мне хотя бы начальные навыки поведения в этом серпентариуме, который все, словно сговорившись, называли «высшим светом», но попав на свой первый «настоящий» прием, я чувствовала себя скованно, словно опутанная многочисленными цепями. Чем дальше, тем больше я чувствовала себя не в своей тарелке, ощущая на себе многочисленные взгляды гостей и поневоле представляя себя главной виновницей этого торжества. Пусть небольшого, пусть привычного для всей этой великосветской шушеры, но это был по-настоящему первый мой прием, где я играла главную роль и, сидя по правую лапу от хозяина, нервничала все больше и больше.

— «Ах, какое необычное платье!» — восхитилась одна из сидевших неподалеку дам. Как и при кантерлотском дворе, собравшиеся грифонки были затянуты в узкие корсеты, красиво топорщившие перья на груди, делая ее похожей на мягкое, пышное сердечко, и на фоне их длинных, жестких кринолиновых юбок моя облегающая стола[9] выглядела как минимум вызывающе, если не маленьким бунтом. – «Госпожа посол так спешила, так спешила… Неудивительно, что в подобной спешке можно и гардероб свой забыть».

— «Признаюсь, оно не лишено изящества», — пришел мне на помощь маркиз, с самым невинным видом отстранившись и оглядывая мой импровизированный костюм. – «Признайтесь нам, милая фрау – это ваша собственная выдумка? Или мы оказались отрезанными от модных веяний из-за границы дольше, чем нам казалось?»

— «Это… Это древняя мода. Очень древняя», — с трудом справившись с голосом, я отложила в сторону салатную ложку, которую едва не уронила на стол. Мне стоило большого труда сохранить приличествующее случаю выражение морды и не разразиться нервным смехом, вспоминая испуганные крики Грасс. «Нет-нет-нет-нет, Скраппи! Даже не смотри на занавески!» — в отчаянии причитала земнопони, увидев, как я подбираюсь к роскошным занавесям на окнах с острыми ножницами и совершенно недвусмысленными намерениями. Отстоять элементы декора ей так и не удалось, но не думай, Твайлайт, что я делаю это лишь из-за неконтролируемой клептомании или страстью к коллекционированию чьих-то портьер! Просто с моими проблемами, рожденными полным отсутствием магии в этом порядком потрепанном тельце, мне очень сложно использовать предметы одежды, которые требовали для надевания и носки совместных усилий этой замечательной «магии липких копыт», научить меня которой ты грозилась уже который год подряд. Увы, мне она была недоступна, и лишь благодаря нашей общей памяти с Древним я кое-как смогла решить эту проблему, остановившись на одежде, пришедшей к нам из древних, древнейших времен. По сути, предки наших создателей носили на себе простыни, прихотливо уложенными складками ниспадавшие почти до земли. Их укладывали и закрепляли специально обученные слуги-вестиплики – рабыни, хранившие одежду и ухаживавшие за ней, но даже без них любой мог облачиться в эти наряды, поэтому мне обычно хватало лишь нескольких ставших уже привычными взмахов ножницами, чтобы проделать несколько надрезов в сдернутых занавесях, превращая их в платье замужней римлянки, небрежно наброшенное на тело мелкой пегаски. Конечно, Грасс не оставила меня в покое, не попытавшись упаковать в извлеченный из нафталиновой глубины сундука кринолин[10], но увидев, с какой ловкостью и плотоядной ухмылкой я орудую острыми ножницами, быстро притихла и помогла подвязать получившуюся тунику декоративным шнуром от гардин. Получилось достаточно узнаваемо и забавно, и на фоне тяжеловесных оборок, корсетов и кринолинов получившаяся стола выглядела свежо и ново, став центром многочисленных шепотков.

— «Это заметно!» — фыркнула обладательница пышного турнюра[11], делавшего ее похожей на одногорбого дромада, чей горб сместился куда-то к хвосту. – «Все начинается с модных журналов и альбомов, затем дети начинают перечить родителям, ну а потом – эти упаднические обычаи лишенных крыльев существ?»

— «Позволю себе согласиться с вами, моя дорогая», — закивала ее соседка. Несмотря на средние лета, они вдруг показались мне молодыми старушками, столь степенно и неторопливо вели они свой разговор, одинаково кивая головами на длинных, узких шеях, делавших своих обладательниц похожими на куриц. – «Я недавно вернулась из Троттингема… Пережидала известные всем события… И вы не поверите – эти невозможные пони с юга только и делают, что едят!»

— «Не может быть!»

— «Верно-верно. Признаюсь, что отдавать и получать визиты под конец стало решительно невозможно, и мне пришлось вернуться к самому настоящему затворничеству, чтобы сохранить свою свежесть!»

— «Увы, еще не все приобщились к хору благодарных народов, прославляющих мудрое правление нашего короля».

— «Простите, старого – или нового?» — не выдержав, вякнула я, удостоившись таких пораженных взглядов, словно только что громко испортила воздух. «И вот с этими существами мне нужно иметь дело», — вздохнув, подумала я, медленно проходясь задумчивым взглядом по остальным гостям, полностью проигнорированная великосветскими курицами. Несмотря на длину, широкие столы отнюдь не ломились от яств, а рыбных блюд было меньше, чем различных салатов, которые уныло поклевывали приглашенные, больше налегая на вина. Кажется, маркиз решил сгладить все известные ему углы в попытке добиться желаемого, а может, это была просто принятая в высшем обществе показная вежливость, заставившая когда-то эквестрийскую богему влезть в кургузые грифоньи сюртуки, встречая важного грифоньего посла. Кстати, когда это было? Кажется, всего лишь год назад?

«Ну надо же! Похоже, я действительно «опонячиваюсь», как обозвал этот процесс Маккриди. Надо же, «Всего-навсего год»! Значит, я и впрямь начинаю думать как пони, отсчитывая время не пяти и десятилетними сроками руководства какой-нибудь политической куклы, но долгими, спокойными столетиями правления бессмертной богини».

Мысль, все чаще посещавшая меня во время, проведенное вдали от принцесс, была не новой, но почему-то каждый раз казавшейся мне необычной. Странной. И от попытки представить себе существо, видевшее предков Бабули и Деда, и которое, без сомнения, однажды увидит моих внуков и правнуков, голова начинала странно кружиться и плыть в попытках представить себе цельную, неразрывную нить, свитую из сотен тысяч жизней. Что-то подобное ощущала моя обнаженная душа, когда видела… Когда ощущала… Но память о произошедшем уходила, тщательно подавляемая невеликими силами воли и пилюлями, заботливо прописываемыми врачами – они помогали забыться. Они помогали забыть.

Но хотела ли я забывать? Или просто забилась от страха перед неизведанным в тесную раковину с перламутровыми стенами и окошком, через которое глядела на жизнь?

— «Фрау Раг?»

— «Д-да-да?» — вздрогнув, я вынырнула из размышлений и машинально подхватила бокал, протянутый мне маркизом, отвечая на какой-то тост, произнесенный одним из гостей. Кажется, я снова выпала из реальности, погрузившись в глубокое раздумье, и теперь лихорадочно стреляла глазами по сторонам в попытках понять, что же за это время случилось и куда мне предстояло бежать. – «Конечно же! За мир и процветание!»

— «Прозит!» — вежливо подняв бокал, де Клюни отсалютовал мне им, как и сидевшие ближе к нам гости, и, дождавшись моего ответного жеста, отпил. Кажется, мой порыв чокнуться никто не понял, поэтому пришлось спешно сделать вид, что все так и было задумано и изобразить просто чересчур поспешный салют, отправив в себя какое-то слабенькое игристое вино.

«Даже это предусмотрели, мерзавцы».

Вздохнув, я грустно поглядела на опустевший бокал и, поймав глазами морду ехидно ухмыльнувшегося мне Графита, исподволь погрозила ему копытом, ни секунды не сомневаясь в том, что все в этом замке, от хозяина до последней прислуги уже знали о том запрете, который наложили на свою подданную тиранические и неблагодарные аликорны, греющие своими крупами трон далекой страны. Обнюхав и грустно лизнув заскрипевшую на языке стеклянную стенку, я вздохнула и вновь уставилась на гостей. Натанцевавшиеся до упаду грифоны оживленно беседовали друг с другом, но каждый раз, когда кто-нибудь обращался ко мне, шум голосов стихал, когда прикрытые перьями уши внимательно прислушивались к тому, что говорит новый эквестрийский посол – даже здесь, за столом, демонстрируя друг другу этикет и манеры, приглашенные гости старались не упускать из виду ту, что была приглашена на званый прием в виде гостя… Но при этом ощущала себя курицей, брошенной в тигриный вольер.

Впрочем, в этот вечер внимание обратила на себя не я одна. Спустя какое-то время, совершенно не отложившееся в моей памяти и отмечаемое лишь подносимыми мне бокалами с кислой шипучкой, градус в которой существовал исключительно в воображении создававших ее винокуров, я обратила внимание на шум, раздавшийся от одного из столов. Впрочем, тут же поправила себя я, он доносился скорее из-под стола, словно кто-то большой и страшный вдруг решил пробудиться и вылезти из-под него прямо посреди званого ужина. Хотя, признаться, делал он это очень странно, в основном, дергая за подолы радостно взвизгивающих дам, с наигранным возмущением отправлявших под скатерть стаканы с вином, что явно ничуть не мешало невидимому пока шутнику. Впрочем, в конце концов, коса нашла свой камень, и сидевшие неподалеку скучные клуши это куртуазное развлечение не оценили и, негодующе вскрикнув, синхронно сунули под стол когтистые лапы, выволакивая на свет здоровенную голову, покрытую черным пером, по которой тотчас же застучали большие серебряные ложки.

— «Ой! Ауч! Снисхождения, дамы!» — пытался воззвать к бушующим черноголовый, но наверное, так и попал бы в серьезную переделку, если бы не своевременная помощь маркиза, одним лишь громким покашливанием остановившего эту странную экзекуцию. К своему стыду или счастью, я даже не попыталась вмешаться, со странным, болезненным интересом глядя на то, как грифона забивают столовым прибором и, кажется, даже прикидывая, нельзя ли позаимствовать этот подход для Легиона. Впрочем, дождаться результата мне было не суждено, и спасенный сиятельной лапой незнакомец выбрался из-под стола, для чего ему пришлось воспользоваться обратной его стороной, поскольку в противном случае, части присутствующих пришлось бы подвинуться лишь для того, чтобы выпустить его из столь экзотического убежища.

— «О, это снова он!» — закатила глазки одна из куриц, словно до сих пор не узнала того, кому так старательно пыталась поставить по бланшу под обоими глазами. – «Нет, это положительно невозможно!»

— «Да-да-да. Я полностью согласна с вами, моя дорогая!»

— «Кто это?» — удивилась я, во все глаза разглядывая нового гостя. – «И я всегда хотела узнать, что значит это слово – «положительно»? Как можно положительно или отрицательно что-либо запретить, или чего-то не знать?»

— «О, всего лишь распространенный разговорный оборот, обозначающий превосходную степень чего-либо, возникший на стыке ново- и старогрифоньего», — так же негромко сообщил мне маркиз, заставив уважительно взглянуть в его сторону. Чем больше я узнавала этого молодящегося грифона, явно разменявшего свой пятый десяток лет, тем больше странных чувств испытывала в его присутствии, главным из которых было зарождающееся уважение – этот птицекот был крайне неглуп и имел превосходное образование, поэтому мне становилось все более и более непонятно, как же смогла его одолеть одна глупая пятнистая пегаска, среди достоинств которой вряд ли можно было бы найти хотя бы одно, которым не стыдно было похвастаться перед остальными.

Разве что неуемную тягу к алкоголю и влипанию во всякого рода неприятности.

— «Ах, это вы, де Мури?» — тем временем, притворно удивился маркиз, вместе со мною разглядывая появившегося из-под стола грифона. Его гость был высок, слегка полноват, но черная шкура и перья очерчивали развитую грудь и передние лапы, прикрытые расстегнутым колетом, с которого кто-то оборвал все крючки, оставив на алой материи рваные дыры. – «Дорогие гости, позвольте представить вам нашего маэстро живописи, Тоссена де Мури де Батц де Кастельмора, потерявшегося в нашем замке неделю назад и столь экстравагантно нашедшегося в столь необычном месте».

— «Сказать по правде, я отправился осматривать порученную мне капеллу, роспись которой заказали добрые горожане, и кажется, слегка увлекся», — голос грифона был высок и насмешлив, хотя поклоны, которыми он попривествовал находящихся в зале гостей, были безукоризненны и учтивы. – «А сегодня утром я обнаружил себя в подвалах нашего сиятельного маркиза – поразительный факт, который я никак не могу объяснить!»

— «Я уверена, что он скрывался там все то время, что длилось вторжение южных варваров», — курлыкнула одна из моих соседок другой. Негромко, «по секрету» — то есть так, что услышал весь зал. – «И таскал горничных в свою койку!»

— «У нашего маэстро есть множество других талантов, пусть даже в них и не входит служение Хрурту Победоносцу», — хмыкнул маркиз.

— «Пока вы, монсеньор, мужественно защищали Пизу, я тоже не сидел без дела!» — направлявшийся к одному из столов грифон остановился и, возмущенно одернув на себе остатки колета, отвесил дамам насмешливый полупоклон. – «Я доблестно сколачивал полк из старинных бутылок, усилив его дамами самого приятного образа мыслей, и водил свое воинство на битву с винными бочками, беспардонно захватившими ваши подвалы. И вот теперь, стоя здесь, перед вами, разбитый, но не сломленный — все, чего я удостоен, так это насмешек?»

— «Браво! Браво!» — крикнул кто-то из гостей, и даже маркиз усмехнулся, отсалютовав балагуру бокалом, к которому прикипел мой завистливый взгляд. – «Слова настоящего ваза!»

— «Присаживайтесь уже, маэстро. Развлеките нас и наших гостей».

— «Для этого, монсеньор, вам не стоило и утруждаться – я готов приползти к вашему столу даже со смертного ложа, чтобы подняв бокал, словно Хрурт, отправиться на небеса!» — расхохотавшись, грифон одернул остатки колета и непринужденно опустился на свободное место, по странной случайности, мгновенно освободившееся между двух возбужденно чирикавших грифонок приятной даже для пони наружности. – «О, мои глаза! Неужели я уже возношусь? Ведь в компании столь прекрасных дам я твердо могу рассчитывать, что меня встретит лично Хрурт, поручив вашим заботам истерзанную душу художника и поэта!»

— «Тоссен де Мури де Батц де Кастельмор», — с усмешкой проговорил мне маркиз, глядя на своего гостя, уже захватившего внимание окружавших его дам какой-то забавной историей, которую тот рассказывал с поистине грифоньим апломбом и пылом. – «Грифон происхождения очень хорошего, знакомство с которым достойно чести любого дворянина. Но даже несмотря на то, что род его, в отличие от славного прошлого, не может похвастаться блистательным настоящим, я с удовольствием покровительствую этому бездельнику, пьянице и балагуру – все, что угодно, лишь бы не попасться на его острый язык».

— «А он и вправду художник?»

— «Маэстро живописи, мисс Раг», — наставительно поднял палец грифон, сверкнув украшавшим его перстнем с огромным камнем глубокого синего цвета. – «Города, бывало, борются за право первыми нанять его для росписи ратуш и молельных домов. Но он, найдя во мне своего покровителя, предпочитает растрачивать свой талант на гулянки, куртизанок и дорогое вино».

— «Монсеньор! Какая встреча!» — опрокинув на грудь предложенный кем-то бокал, де Батц медленно двигался вдоль стола, отвечая на приветствие клювастых господ и отвешивая дамам приличествующие моменту комплименты, пока, наконец, не оказался возле центрального возвышения, где располагались наши места. – «Я имел честь поприветствовать почти всех ваших знакомых и приглашенных, если уж вы решили уступить мне должность вашего герольда-виночерпия…»

— «Болтун!» — возмущенно курлыкнули где-то рядом.

— «… но при этом не соизволили представить меня вашим почетным гостям!» — бросив на сидевших рядом со мною клуш плотоядный, многообещающий взгляд, от которого дамы зарделись и возмущенно скрылись за веером, грифон сделал шаг назад и заплясал, отвешивая один поклон за другим. Вздохнув, я с трудом выцарапала себя из-за стола и постаралась как можно более изысканно поклониться, ощущая себя неуклюжей коровой, обожравшейся скисшей капусты. – «Тоссен де Мури де Батц де Кастельмор, к вашим услугам!»

— «Взаимно!» — брякнула я первое, что пришло в голову и тотчас же поежилась от взгляда, которым одарила меня Грасс, внимательно присматривавшая за мной на протяжении этого вечера, да и поездки вообще. Кажется, я начинала лучше понимать Деда, однако пришлось исправляться, изо всех сил давя поднимавшееся в душе возмущение. – «То есть, рада! Очень рада!»

— «Ого. Мадам, ваш энтузиазм… Это нечто поразительное!» — только и смог проговорить грифон. Протянув когтистую лапу, он энергично приложился к копыту, проведя по нему уголком клюва, и не ожидал, что попадет в мои скучающие лапки, с энтузиазмом потрясшие его за клешню. – «Если полагаться на ощущения от столь бурного знакомства, вы имеете удовольствие принадлежать к роду земнопони?»

— «Если только по утрам», — дождавшись, когда покачивающийся от энергичной встряски грифон соберет глаза в кучку, буркнула я. Обмениваться любезностями на протяжении вечера мне надоело еще в самом начале, и теперь я все больше начинала понимать принцесс и политиков, вынужденных день за днем, месяц за месяцем, год за годом говорить одни и те же избитые фразы лишь потому, что это было «прилично», что бы ни имели в виду существа, вводившие их в обиход. – «Или когда напьюсь».

— «О! Тогда за это стоит выпить!» — немедленно провозгласил черный птицекот, не замечая взглядов моего мужа и сводной сестры, тотчас же скрестившихся на неудачнике, осмелившемся произнести запретную фразу на расстоянии ста футов от пятнистой тушки посла. Сделав кислую мину, я с отвращением глядела, как один из слуг, на протяжении всего вечера отиравшийся за нашими с маркизом спинами, вновь наполнил мой бокал каким-то кисленьким соком, и качнула бокалом в сторону собеседника, радостно стукнувшего своим фужером по моему. – «Прозит мальзейт! Приятного аппетита!»

— «Ваше здоровье».

— «Мадам, знакомство с вами делает мне честь!» — лихо, по-гусарски осушив свой бокал, грифон остался стоять возле стола, с насторожившей меня хитринкой разглядывая сидевшую напротив кобылку. – «И раз уж Хрурт свел нас вместе, под сенью покровительствующего нам монсеньора маркиза, разрешите мне немного потренироваться в физиогномике и предположить, что вы прибыли к нам из…»

Он на секунду замолчал и, откинув голову немного назад, принялся поглаживать пальцами уголки клюва, разглядывая меня, словно выставленную в галерее картину. Несколько раз он замирал и подавался вперед, уже открывая рот для того, чтобы огласить свою догадку, но останавливался в последний момент и, пробормотав что-то вроде «Но нет. По-видимому, это не так», вновь углублялся в размышления. Бросив взгляд на гостей я поняла, что все это было частью небольшого спектакля, которым обедневший, если я правильно поняла намеки маркиза, дворянин привлекал к себе внимание и поддерживал репутацию личности, которую не стыдно и даже желательно приглашать в салоны, на рауты и званые вечера. Богини ведают, каким он был художником, но в тот момент я ощутила лишь брезгливое раздражение от того, что какой-то парвеню[12] пытался создать себе репутацию за мой счет. Приглядывающиеся и прислушивающиеся к нашему разговору грифоны во все глаза следили за игравшимся маэстро, вместе с ним подаваясь вперед и начиная разочарованно перешептываться при очередной паузе – неведомо как, но де Кастельмор сумел завладеть вниманием знатной толпы, с нетерпением ждавшей его вердикта.

— «Что случилось, де Кастельмор?» — наконец, иронично воскликнула одна из дам, перекрыв своим пронзительным голосом бормотание остальных гостей. Убедившись, что внимание окружающих обратилось к ней, она выпятила грудь и распушила перья, выпятив внушающую уважение перьевую подушечку на груди. – «Вы наконец нашли того, с кем еще не напивались?»

— «Это сложный кусочек, дамы и господа», — глубокомысленно изрек де Кастельмор, по-видимому, наслаждавшийся всеобщим вниманием. Кажется, он нисколько не обиделся на этот укол, привыкнув переносить снисходительно-брезгливое отношение власть имущих, как думала я в тот момент. – «Очень странная, даже для пегаса, расцветка… Необычное платье, похожее на одежду древних облачных полисов… Этот странный окающий акцент… Я предположу, что вы откуда-то с юго-запада Эквестрии, с побережья. Или одного из ваших облачных городов».

— «Мимо», — сквозь зубы прошипела я, не обращая внимания на успокаивающее прикосновение маркиза. Я устала весь вечер быть собачонкой, выставленной напоказ. Знать, что благодаря милейшим клеркам из Королевской канцелярии все заинтересованные могут узнать все о моих привычках, желаниях и даже наложенных на меня запретах. Играть опостылевшую мне роль. – «Какие еще, blyad, будут предположения?»

— «Сталлионград?» — одними уголками рта улыбнулся хозяин Хрудгарда.

— «Позволю с вами не согласиться, монсеньор. Нет того жуткого акцента и этих дурацких одежд столь мерзкого покроя, что кажется, будто их поносил весь их город, по очереди», — ощупав копытами стол, я на секунду задумалась, куда подевалась та вилка, которая, в моих мыслях, уже втыкалась в круглый птичий глаз. Воткнуть, провернуть и вытащить, вынимая из окровавленной глазницы расползающееся на кусочки полупрозрачное глазное яблоко, быстро мутнеющее, словно яичный белок…

«Тьфу-тьфу-тьфу! Что это в голову лезет-то?!»

— «И тем не менее, это так!» — гордо вскинув породистую голову, объявил маркиз де Клюни, зорко оглядывая гостей, словно пытаясь отыскать того, кому хватит глупости оспаривать его слова. Увидев, что я уже буквально киплю, словно медный чайник и вряд ли отличаюсь от него цветом морды, Графит покинул одолевавших его свистуний и, словно невзначай, двинулся в мою сторону, явно нацелившись на Кастельмора. – «Фрау Раг является чрезвычайным и полномочным послом Эквестрии ко всему благородному сословию ваза и грифоньему королю».

— «Как необычно!» — намекая на что-то, прогудел какой-то важный и толстый вельможа, поглаживая золотую цепь, свисающую едва ли не до пупа. Я опознала знак городского магистрата, но из-за распирающей меня злости сообразить, как это сочеталось с наличием в Друнгхаре правителя города, сообразить не смогла.

— «А, Сталлионград. Город грубых, мрачных пони и посредственной кухни», — беззаботно махнул лапой де Кастельмор. – «Осмелюсь предположить, что вы догадались об этом, монсеньор, по одному оранжаду, который столь нагло занимает место в бокале вашей очаровательной гостьи».

«Много ты понимаешь в изысканной кухне, петух!»

«Найти?!»

«О, меня помнят? Ну надо же!» — прозвучал в голове знакомый голос, милым французским грассированием добавляя изюминку в пресноватый эквестрийский язык. – «А мне казалось, что объем между этих ушек заполнен только драками, выпивкой и нытьем».

«Где ты была? Куда пропадала?»

«Для меня нет ощущения времени, деточка», — насмешка в голосе выверта моей расщепившейся психики сменилась неподдельной грустью. – «Нет никаких ощущений, кроме тех, что позволяешь мне испытывать ты. Это одиночная камера с окошком, через которое видится жизнь».

Вздрогнув, я почувствовала капли холодного пота, стекающие по спине.

«Поэтому, когда в следующий раз соберешься напиться таблеток, можешь не волноваться о каких-то там чувствах, которые я себе позволяю, словно жаждущий в пустыне, ловящий пересохшим языком каплю воды», — с презрением добила меня Найтингейл, разве что не плюнув и не потоптавшись на останках. Ощущение неприязни захлестывало меня с головой, и я ощущала, что тону, что мне уже не выбраться из бездны безнадежности и чувства обиды… Но вдруг все кончилось, словно закрыли окошко двери, надежно скрывавшей за собой заключенного.

«Найти, я…»

«Не важно! Что это вокруг нас происходит?»

Вздрогнув, словно проснувшаяся, я распахнула глаза, глядя на теребившего меня маркиза, обеспокоенно вглядывающегося мне в глаза. Увидев, что я пришла в себя, он моргнул и, как многие другие, отвел взгляд от моих глаз, в чем, после недавней встречи с Ником, я никак не могла бы его обвинить – уж слишком жутковатым выглядел взгляд этих черных гляделок.

— «С вами все в порядке, мадам?» — понижая голос, обеспокоенно поинтересовался он, не забывая благосклонно кивнуть в ответ на чей-то комплимент. – «Кажется, вы были не в себе и массировали грудь, что, по словам моего придворного медика, ясно говорит о наличии грудной жабы – коварной и опасной болезни…»

— «Что? Стенокардия? Возрастом для нее не вышла», — не задумываясь, выдала я, пожав плечами в ответ на непонимающий взгляд де Клюни. Знакомое ощущение опасности, сопровождающей каждый такой вот прокол, возникло внезапно и казалось знакомым, словно старый сосед-алкоголик, при виде которого стараешься побыстрее исчезнуть в квартире, делая вид, что его попросту нет. – «Я просто задумалась. И когда я думаю, у меня всегда такой глупый вид».

— «Наверное, дело в вине», — глубокомысленно изрек де Кастельмор, не скрывая того, прислушивавшийся к нашей беседе. – «Я прошу снисхождения и готов понести заслуженное наказание за свою дерзость, но пить целый вечер одно и тот же вино, да еще и разбавленное…»

— «Не провоцируйте нашу гостью, де Мури», — нахмурился маркиз, благосклонно кивая подобравшемуся к нам Графиту. Вместе с парочкой клуш, наотрез отказавшихся потесниться, образовался эдакий кружок по интересам, главным из которых, я была уверена, было планирование очередных издевательств и угнетений одной бедной пятнистой кобылки. – «Это Шлёс Зиммерау, специально выписанный мною у лучших эквестрийских негоциантов».

— «Выписанный? Скажите лучше – реквизированный!» — хохотнул дармоед, присваивая себе мой бокал. Опустив в него клюв, он сделал маленький глоток, после чего отставил фужер и, прокашлявшись, с недоумением поглядел на своего знатного покровителя. – «Вас ис дас?! Безалкогольный?!!»

— «Одно из условий текущего дипломатического протокола», — негромко, словно оправдываясь, одним уголком рта проговорил де Клюни. Казалось, правителю вольного города страны виноделов было неловко расписываться в том, что в его доме гостям предлагалось безалкогольный напиток.

— «Ох! Вспоминаю времена своего первого заказа и последовавшего за ней разговора с видамессой[13]. Достойная представительница духовных дочерей Хрурта не могла взять в толк, что работать на трезвую голову не только скучно, но и крайне опасно!» — мечтательно пробормотал де Кастельмор, пока когтистые лапы грифона шарили по столу. Не глядя, он отыскал два бокала, наполнив каждый из них до краев, после чего лукаво поглядел мне в глаза. – «А когда я все-таки упал из-под купола ее базилики, который расписывал в те времена, она первая же и отпаивала меня самым замечательным вином. Вот и пойми этих грифонок!»

— «Кажется, вы тогда были пьяны, причем тем же самым вином?» — насмешливо фыркнул маркиз, бросив обеспокоенный взгляд на бокалы, один из которых недвусмысленно отправился прямо ко мне.

— «И превосходным, могу вас уверить!» — воскликнул грифон, вызвав смех у находившихся поблизости гостей. Официальная часть ужина закончилась, и приглашенные покинули свои места, дожидаясь, когда слуги сдвинут к стенам столы, заново сервировав их легкими закусками и напитками. – «Это вино напоминает мне те славные деньки, когда я и монсеньор… Кхем. Да-да, из уважения к нашему доброму хозяину, столь истово идущему стезею Хрурта Дарующего, я умолкаю, но не могу не предложить столь очаровательной гостье одно из лучших вин этого дома!»

— «Боюсь, что вы останетесь разочарованным», — вмешался в наш разговор Графит, обменявшись с грифонами коротким извиняющимся кивком. – «Госпожа посол ведет чрезвычайно строгий образ жизни, как это положено послу, доверенной пони и Первой ученице Принцессы Ночи».

«Ну, спасибо, дорогой!» - подумала я, ощущая, как зачесались копыта, сами собой потянувшиеся к шее мужа. – «Вот только окажется у меня в копытах подушка…»

«Не сдерживай души прекрасные порывы!» — весело посоветовала мне моя проснувшаяся шизофрения. Казалось, ее позабавила рекомендация, прозвучавшая из уст моего благоверного, в то время как окружавшие меня грифоны обменялись довольно кислыми взглядами.

— «Понимаю. Мы с уважением относимся к культурным традициям других рас», — обтекаемо высказался де Клюни, пытаясь поймать кончиками когтей ускользавший от него бокал, поставленный прямо передо мной твердой лапой де Кастельмора. – «Поэтому я распорядился об особых напитках для тех из наших гостей, кого Хрурт наделил не лапами, но копытами».

— «Или же просто не разбирающихся в хорошем вине!» — хохотнул черный грифон, делая вид, что не замечает предостерегающие движения пальцев своего покровителя. – «Сидр или вот этот пуншик будут для них в самый раз».

— «Кажется, вы немного перебрали, Де Мури?» — остро взглянул на него маркиз, на миг заставив смешаться насмешника и повесу. – «Меньше пейте и больше закусывайте. Помните, что о вкусах не спорят».

— «Вранье! В Эквестрии ценят хорошие вина!» — не подумав, стукнула по столу я. Провокация или просто глупая шутка нашли свою цель, заставив меня высунуться из своей перламутровой раковины, в которую я пряталась, изображая из себя великосветскую леди. А может, все-таки был хоть какой-то градус в том фруктовом компоте, которым так старательно потчевал меня де Клюни. – «Просто вам не повезло, и вместо урожденного дворянина или изысканной леди, к вам приехала… Ну… Я».

— «О, мадам!» — тут же всполошился черный грифон, увидев мою оскорбленную морду. Вскочив, он отвесил и мне, и присутствующим несколько танцев-поклонов, после чего вновь принялся лобызать мою ножку. – «Я совершенно не имел в виду вас! Упаси Хрурт! Я лишь показал, если можно так выразиться, самое распространенное платье, и поистине удивительно, что вы решили примерить его на себя. Безусловно, никто и не требует от пони тонкого понимания вин!»

— «Дорогая…» — пробасил мне на ухо подобравшийся поближе супруг, решив предупредить меня о чем-то, но не успевая вставить ни одного слова в быструю, экспрессивную речь маэстро живописи.

— «И в знак примирения, я прошу у вас извинений за невольно нанесенную всем пони обиду и готов засвидетельствовать вам свое почтение, предложив выпить со мной это замечательное вино моей родины, госпожа посол!»

— «Скраппи, послушай, не поддавайся на провокации!» — уже не скрываясь, прошипел мне супруг при виде моей ноги, бесцеремонно ухватившей протянутый мне фужер. Но было поздно.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 3

— «Хмммм…» — протянула я, лизнув край бокала. Вскинув глаза на следящих за нами гостей, я поняла, что изображать из себя опытного дегустатора было глупо, поэтому лишь вздохнула и одним глотком втянула в себя ароматную жидкость.

— «Хмммм».

«Надо же. Если счесть это извинениями, то принесены они по всей форме» ,- хмыкнула в голове Найтингейл. – «Хотя этот бугай прав и тебя подловили. Что будешь делать?»

«Уууууу… Ты даже не представляешь!»

«Пожалуй, я заинтригована этим тоном».

— «О, мадам! Ну кто же так пьет замечательное…»

— «Кремо де Луар, если не ошибаюсь», — глубоко вздохнув, покивала я, ощущая, как по моей мордашке расплывается глупая улыбка, рожденная пузырьками, забавно щекотавшими нос. – «Кажется, молодое – не больше года».

— «Ооооо, мадам! Отлично! Просто отлично!» — удивленно вскричал де Кастельмор. Отступив от меня на два шага назад, он картинно раскинул передние лапы, призывая окружающих поддержать его чувства. – «Мервейю! Просто замечательно! Это и впрямь Кремо де Луар этого года. Но может быть, вы узнаете и этот напиток?»

— «Я уверен, что госпожа посол не узнает это…» — решительно начал Графит и осекся, когда я негромко кашлянула, отрываясь от протянутого мне бокала, который схватила с достойной всяческого осуждения поспешностью, опасаясь, что его перехватят еще в полете.

— «Шабли. И хорошее», — первый аппетит был удовлетворен, и на этот раз я не стала глотать поданный мне напиток, а по совету голоса в моей голове, медленно пустила его по языку, ощущая, как пересохшие от длительного алкогольного воздержания вкусовые сосочки распрямляются, словно напоенные влагой стебли травы. Бросив удивленный взгляд на сделавшего страшные глаза Графита, подавившегося лихорадочными уверениями в моем абсолютно трезвом образе жизни, я демонстративно вцепилась в массивный бокал, всем своим видом показывая, что отобрать у меня его смогут разве что вместе с клочьями шкурки. – «Помню, мы дегустировали это вино в одном из замков Внутренних земель Грифоньих Королевств, но хранящееся в бочках, оно не шло ни в какое сравнение с этим. Выдержано в прохладных бутылках?»

«Молодец. Мне уже начинает нравиться эта проказа. Итак, чем эти выбившиеся в приличное общество плебеи захотят меня удивить?»

«Х-ха! Видела их рожи? Давай, давай, скажи еще что-нибудь по-вашему, по дегустаторски!»

— «Как же приятно наконец-то встретить понимающего собеседника!» — возрадовался де Кастельмор, живо поворачиваясь к припрыгавшему откуда-то слуге. Пока он озвучивал тому свои указания, Графит сопел, пыхтел и успел буквально размазать меня взглядом по полу, растерев в тонкий, пятнистый коврик, намертво влипший в паркет. Но приличия приходилось блюсти, поэтому ему не оставалось ничего иного, кроме как бросать на меня многообещающие взгляды, гарантировавшие мне в дальнейшем крайне крайне увлекательную семейную жизнь.

— «Тоссен, вы снова взялись за старое?» — неодобрительно нахмурился хозяин Друнгхара, неодобрительно тряхнув завитками накуаференных перьев, серыми барашками покрывающих голову и шею вельможи словно парик. – «Кажется, я уже просил вас не задирать моих гостей?»

— «О, монсеньор! Какие тут могут быть оскорбления? Я просто очарован этой пони!» — прижал лапы к груди грифон и, пытаясь продемонстрировать всю глубину своих чувств, резво подскочил к моей ножке, пытаясь запечатлеть положенный по этикету поцелуй, выглядевший в исполнении грифонов как поглаживание копыта краем острого клюва. – «И как бы я ни удерживал себя от столь опрометчивого решения, которое, без сомнения, станет моим публичным позором, я не могу не предложить ей маленькое дружеское состязание, которое должно лишь укрепить наше знакомство».

— «На дуэлях не дерусь», — категорично отрезала я, с сожалением отставляя пустой бокал. Пусть этот бонвиван и повеса не выглядел слишком опасным, в моей голове уже зашебуршились нехорошие подозрения. Что могло быть проще, чем вызвать меня на дуэль, спровоцировав этим Графита, который был бы вынужден вмешаться и выйти вместо меня, подставляясь под грифоньи сабли и мечи.

— «Мы будем дегустировать вина!» — с коротким поклоном объявил де Мури.

— «Пари? На вино?» — удивилась я. Решение пришло быстро – один только взгляд на ставшего необычно серьезным маркиза, на набычившегося мужа, на делавшую страшные глаза Грасс и прыгающих вокруг меня детей, убежавших из-под надзора строгой тетки, заставило меня дать быстрый и громкий ответ. Где еще мне выпал бы шанс снова распотрошить винные погреба какого-нибудь грифоньего замка после окончания той безумной войны? – «Без проблем! Что надо делать?»

— «О, ничего такого, что бросило бы хотя бы тень на вашу честь, мадам!» — рассмеялся грифон. Выхватив у слуги большую, белоснежную салфетку, не уступавшую размерами настоящему полотенцу, он с видом фокусника накрыл ею столик с бутылками, отстранив от него взглянувшего на хозяина замка мажордома. – «Мы просто будем дегустировать эти чудные вина, которые маркиз столь предусмотрительно прячет в своих глубоких подвалах, и угадывать то, что попало в наш рот. Как вы смотрите на это, госпожа посол?»

— «Госпожа посол…»

— «Согласна!» — перебила я возмущенно заговоривших родственников, заставив их заткнуться на полуслове. Где, где еще я смогла бы вновь пережить то, что смутно помнила как круговерть бесконечных кошмаров, мутной пеленой застилавших мою память при попытке вспомнить те дни бесконечного марша по Внутренним землям Грифоньих Королевств? Они отобрали у меня таблетки? Отлично! Но я все равно найду то, что поможет забыться, поможет забыть!

Главное, чтобы это не заставило меня вспомнить.

— «Тогда приступим!» — ухмыльнулся грифон, делая знак мажордому. Старый, клювастый грифон поглядел на своего господина, неодобрительно хмурившегося при виде эдакой сцены, и лишь после его разрешающего жеста направился к столу, лично принявшись за сервировку.

— «Длинным мечом или коротким?» — холодно осведомился он у нас и поняв, что я не имею понятия, о чем он спрашивает, перевел взгляд на молодцевато поводящего плечами грифона.

— «Старина, ты же знаешь – я короткими клинками не грешу!» — весело курлыкнул де Кастельмор, вызвав смех и перешептывания в зале. Похоже, что это была какая-то солоноватая грифонья шутка, но смысл ее от меня ускользнул. Хотя, поглядев на заблестевшие из-за вееров глазки грифонок, я смутно начала понимать, о чем шел разговор — видимо, речь шла о бокалах, способных уместиться под лезвием меча. Неплохой способ считать количество выпитого, и я усмехнулась, представив себе целый пласт грифоньего юмора, посвященный шуткам про компенсацию размерами оружия слабости в отдельных местах.

— «Потому я и спрашиваю, маэстро», — так же холодно ответил престарелый цербер, неприязненно мазнув по мне взглядом по-стариковски слезящихся глаз. В ответ, я постаралась как можно наивнее захлопать глазками и сделать вид, что вижу что-то хмельное первый раз за всю свою жизнь. Но кажется, это вышло не слишком убедительно для подозрительно разглядывавшего меня старика. – «В хорошем обществе следует непременно прояснить этот вопрос прежде, чем приниматься выпивать с каким-нибудь… пони».

— «Длинным мечом», — рубанул когтистой лапой воздух грифон. – «Конечно же, если дама посол не против».

— «Не имею ни малейшего понятия, о чем вы сейчас говорили», — буркнула я, но заметив напряженный взгляд Грасс, тотчас же громко поправилась. – «Я оставляю выбор на ваше усмотрение, сеньор».

Мажордом лишь вздохнул, сервируя подкатившийся к нему столик с внушающим уважением опытом, приходящим в течение лет беспорочной службы. Не меняя выражения морды, он выстроил на нем ряд пузатых, узкогорлых бокалов, после чего присоседил неподалеку столик поменьше, но тяжелее, заставленный целой батареей бутылок, обернутых накрахмаленными салфетками. Оценив сию композицию, черный грифон весело курлыкнул и скинул с себя абсолютно не шедший ему колет, оставшись в одной шемизе, к которой моментально прикипел мой взгляд.

«Надо будет купить такую Графиту!» – тотчас же и бесповоротно решила я, бросая хищный взгляд на широкую рубаху тонкого полотна, прихваченную на рукавах кружевными манжетами. Я мысленно примерила ее на мужа и плотоядно облизнулась. Ну все, теперь никуда не уйдет, пока не увижу его в этой обновке! Да и самой будет здорово по дому в ней походить…

От этих мыслей я на секунду выпала из реальности, прикидывая, как бы получше и пособлазнительнее выглядеть в рубашке мужа для самого мужа, и с недоумением моргнула, увидев поднесенный мне когтистой лапой бокал.

«Ах, да – пари…»

— «Предоставляю даме честь первой поднять бокал».

— «Вы оч-чень любезны!» — буркнула я, с подозрением глядя на бокал, в котором едва заметно шипела плотная опадающая пенка, покрывавшая темно-красное, почти что черное вино. – «А что это? Похоже на смородиновый компот».

Грифон только лапами развел, под смех остальных гостей предлагая мне самой разобраться с этим вопросом.

— «Бррр. Действительно, как компот!» — передернулась я, решив лихо влить в себя половину бокала, за что тотчас же поплатилась шибанувшей меня в нос волной кислоты. – «Фуууу! Причем испорченный! Кажется, эту отраву пили на марше присоединившиеся к нам грифоны и даже некоторые пони. Амаретто… Амартини… Амароне?»

— «Что ж, вам повезло», — философски протянул де Кастельмор, беря следующий бокал, в то время как мажордом откинул салфетку с бутылки, церемонно показав ее гостям. – «Обычное Амароне дель Негро – напиток чернорабочих и бедных ваза. А вот это, если не ошибаюсь, Барбера. И урожай неплохого года – мои поздравления, мессир!»

— «Если будете себя прилично вести, маэстро, я велю отложить для вас бутылочку, или две».

— «Полагаюсь на ваше слово», — отсалютовав маркизу, де Кастельмор обернулся ко мне, держа в лапах тарелочку с кусочками чего-то, отдаленно напоминающего засыхающую замазку, уже покрывшуюся корочкой снаружи, но еще мягкую внутри. – «Закуски, мадам?»

— «Это… Сыр?» — передернувшись от вида поданного «деликатеса», сдавленно поинтересовалась я, изо всех сил надеясь, что угадала.

«Ошибаешься».

— «Это «пате де морю а фумми» — паштет из печени трески. Не самое изысканное блюдо из тех, что мне доводилось едать…» — с нарочито высокомерным видом ответил черный грифон, сорвав смешки и шепот внимательно следивших за нашим маленьким состязанием гостей. Однако прежде, чем я успела обидеться, он принял неимоверно напыщенную позу и, отставив заднюю лапу, продекламировал какой-то стишок, помогая себе энергичными взмахами когтей.

- «Пони кушают траву –

Для них, стало быть, это вкусно.

Но мы грифоны приличные,

Не станем глодать капусту.

Наполним бокалы Кьянти,

Лимбургский сыр нарежем,

И ароматом паштета

Отпразднуем нашу встречу!»

Гости сдержанно засмеялись.

— «Рифма хромает», — холодно буркнула я, несмотря на полное согласие, которое демонстрировала со всем сказанным Найтингейл. — «И не стоит забывать, откуда появился сыр, месье гурман».

Выстрел был наобум, ведь на самом деле я и не представляла, кто в этом мире был первопроходцем в сыроварении, но учитывая долгую и нежную дружбу пони и прочих молочных копытных, решила пойти ва-банк.

— «О, но разве то был сыр?» — с деланным равнодушием дернул плечиком черный грифон.

— «Сыр, сыр», — фыркнув, я подцепила с тарелки небольшой кусочек бледно-желтой субстанции, перевитой варикозной сеточкой синих прожилок, внимательно разглядывая свою находку. — «Хотя, как мне любят говорить мои родственники, а иногда и целиком посторонние пони, «Нет такого дела, которое невозможно изгадить». Конечно, они говорят это в основном обо мне, и немного другими словами, но я заметила, что это относится и к окружающему меня миру. Особенно, когда в извращениях участвуют целые народы. Особенно, когда речь идет о еде».

- «О вкусах не спорят», — веско, со значением, проговорил маркиз, строго поглядев на меня и де Кастельмора. — «Думаю, мои юные гости, вы чересчур увлеклись этим дружеским спором. А в спорах не рождается никакая истина, что бы там ни говорили философы».

— «Согласна», — вздохнула я, ощущая что рада соскользнуть со столь скользкой темы. Да, Твайлайт, я довольно тупая кобыла, но даже мне стало понятно, что этот умник вплотную подвел меня к той ссоре, что обычно заканчивается дуэлью, и отнюдь не между нами двумя. По дуэльному кодексу — довольно хитрая и мудреная книга, между прочим! — за меня следовало вступиться моему мужу, поскольку вызов мне бросала не грифонка, но грифон, не говоря уже о достоинстве посла, которое я непременно утратила бы, поведясь я на эту подначку. Но ловушка была чуть более хитрой, ведь если бы я отказалась выполнять предписания кодекса, и отпраздновала бы труса, то даже звание посла и связанные с ним ограничения, не спасли бы меня от всеобщего обвинения в трусости от той высокорожденной швали, что так часто толпится при монарших дворах. — «Вы правы, дорогой де Клюни. О вкусах не спорят, о них грязно срутся, всеми способами унижая своего оппонента. Думаю, это не тот путь, что я хотела бы пройти этим вечером, поэтому готова признать, что пони ничего не понимают в кухне, вине и половых извращениях. Увы, вот такие вот мы не продвинутые в этом отношении существа».

«Зато продвинутые кое в чем другом», - стояло за моими словами, и кажется, некоторые уловили мой посыл. — «И можем, если понадобится, повторить».

— «О, мадам!» — понадобилось лишь одного по-настоящему холодного, предупреждающего взгляда маркиза, брошенного на маэстро живописи, как воспламенившийся де Кастельмор вновь подпрыгнул, выделывая положенные по этикету антраша, после чего опять полез целовать мне ножку. — «Пусть я не поэт и весьма посредственный художник, перебивающийся редкими заказами тех, кто в силу своих добрых сердец остается неравнодушным к судьбе несчастного грифона, чье сердце создано для любви...».

— «Ах, де Мури, вы снова прибедняетесь!» — курлыкнула одна из клуш. Еще недавно лупившая его ложечкой по голове, она растаяла как мороженое под липким обаянием этого бонвивана и теперь таращила на него подернутые поволокой глаза. — «Вашими лапами раскрашены капеллы в нескольких городах, а сколько картин и портретов находится в фамильных гнездах множества уважаемых семейств, и не сосчитать!»

— «Благодарю вас, моя дорогая. Ваши слова просто музыка для меня», — куртуазно согнулся в поклоне черный птиц, после чего вновь повернулся ко мне. — «Но я молю, не сочтите эти безыскусные верши направленными в вашу сторону, очаровательная Скегуль[14]! Я лишь показал одеяния вообще, и в самом страшном сне не позволяя дерзновенно примерить их на вас. Я искренне убежден, что ни один из ныне живущих пони не сравниться с вашими выдающимися достоинствами, подкрепленными прекрасной, всепрощающей душой, не способной гневаться на бедного художника, склонившегося у ваших ног!»

— «Даже принцессы?» — хмыкнула я, точь в точь как Найтингейл, издавшая тот же ироничный звук у меня в голове.

— «Я убежден, что мы должны оставить их за скобками нашего разговора», — с твердым убеждением, охотно откликнулся грифон. — «И пусть я не имел счастья зреть сих достойных матерей понячьего рода, я убежден, что о столь высоких материях надлежит разговаривать полушепотом и с мудрецами, способными объять своим разумом все величие южных богинь».

«Ну ты погляди! Вывернулся, как намасленный угорь!»

«Ага. Без мыла под хвост влезет!»

«Я даже не собираюсь узнавать, на каком личном опыте основано это сравнение, милочка».

— «Мы же — существа приземленные, и не чураемся простых радостей жизни», — продолжал тем временем знатный пройдоха, вновь наполняя стоящие перед нами бокалы. На это раз лишь на треть, для раскрытия вкуса и аромата напитка. — «И даже если я имел несчастье невольно обидеть вас, мадам, то позвольте мне исправиться и вымолить у вас прощение короткими, безыскусными строками, идущими из самой глубины моей несчастной души».

- «Кружат созвездья в смене прихотливой,

А мы во власти этого полета,

И правят духом, что лишен оплота,

Минутные приливы и отливы.

То возрождая лучшие порывы,

То тяготя ничтожною заботой,

От поворота и до поворота

Ведет нас путь, то горький, то счастливый».

[15]

— «Красиво», — негромко проговорила я. Мой голос был почти не слышен на фоне одобрительных голосов остальных гостей, но я увидела, как гордо распушился грифон, когда я ответила на его движение, соприкоснувшись с его бокалом своим. — «Да вы не только художник, но и поэт, маэстро. Спасибо. Счастлив тот, кто может играть словами на струнах наших душ, возвышая их, пусть даже на самый краткий миг, как это удалось сейчас вам».

— «Браво, де Мури», — одобрительно кивнул хозяин вечера, неслышным движением лап обозначив свои аплодисменты, и кажется, даже не подозревая о том, как сложно мне было произнести эти слова, напрягая все свое знание эквестрийского. — «Как и всегда, мне не приходится жалеть о наших добрых отношениях и той слабости, которую я питаю к вам, мой друг. Но впредь я прошу вас вести себя более осмотрительно».

— «О, монсеньор! Я сама осмотрительность!» — отсалютовав маркизу бокалом с остатками вина, черный прохиндей отставил его и, повернувшись ко мне, дробно засмеялся, торгашески потирая когтистые лапы. — «Ведь впереди у нас самая сложная часть нашего пари!»

— «Слепая дегустация?» — помимо воли ухмыльнулся маркиз. Как и остальные, он казался захваченным нашим спором, забыв о том, что еще недавно сам уговаривал нас не горячиться и отказаться от столь опасной затеи, грозившей неминуемым скандалом.

— «Вы как всегда проницательны, монсеньор!»

— «Но вы, мой дорогой де Мури, как завсегдатай моих винных подвалов, будете иметь преимущество перед нашей дорогой гостьей», — с некоторым сомнением покачал головой хозяин замка, обращаясь к гостям. Его взгляд скользил с одного грифона и пони на другого, пока не дошел до Кайлэна, чему-то улыбнувшегося и едва заметно качнувшего головой. – «В таком случае, как я считаю, мы просто обязаны сравнять ваши шансы, и я прослежу, чтобы вино было выбрано вами абсолютно случайно — на наших глазах, из моего личного погребца. Грашон!»

— «Будет исполнено, ваша милость», — чопорно поклонился седоперый слуга, сопровождавший своего хозяина на всем протяжении этого вечера.

— «Хо, вы так щедры, маркиз!» — насмешливо хмыкнул грифон, несколько нервно поправляя кружевные манжеты. – «Быть может, вы еще и помощь предложите фрау Раг?»

— «Что же… Учитывая вашу славу записного питуха, чья сабля равно остра, как и язык, я думаю, что было бы непростительно, если бы вы не предоставили нашей гостье такую возможность», — расплылся в улыбке маркиз. – «Приятно знать, что я не ошибся в вас, де Мури. Итак, фрау Раг, кого вы выберете в качестве вашего помощника и секунданта?»

— «А это обязательно?»

— «Окажите нам эту милость».

— «И это никоим образом не побеспокоит сеньора де Кастельмора?»

— «Всего лишь господина, мадам», — с поклоном ответил черный грифон, снова прикладываясь клювом к моему копыту, не обращая ни малейшего внимания на негромкое, но отчетливое клокотание, издаваемое стоявшим неподалеку Графитом. Ах, да, кстати… – «В этой груди бьется слишком благородное сердце, и оно было бы разбито, если бы вы не приняли предложения нашего милостивого хозяина».

— «Тогда… Я выбираю мистера Раг!»

«Вот так вот, милый! Добро пожаловать на борт «Скраппи Раг Инк.». Круизы в один конец, по лезвию меча!»

— «Как необычно!» — хихикнула в толпе какая-то гостья.

— «Всему, что я знаю о винах, меня научил мой дорогой супруг», — захлопала глазками я, изо всех сил стараясь не расхохотаться при виде ласкового, почти нежного взгляда, которым одарила Грасс моего муженька, чей хвост мгновенно влип в ягодицы. Похоже, тот быстро сообразил, как скоро такие интересные новости дойдут до его повелительницы и чем ему это грозит. – «Поэтому берегитесь, де Батц – Графит знает толк в винах!»

— «И в дамах, как я погляжу», — наконец обратил внимание на моего супруга грифон, демонстративно вежливо раскланиваясь с вернувшим ему поклон жеребцом. – «Что ж, «Бувонс, шантонс эт аймонс» — в этом мы очень похожи».

— «Таков ваш девиз, месье?»

— «О, да! «Пьем, поем, и любим» — не для того ли живем?»

— «Пожалуй», — согласился тот. Подняв голову, он глубоко вздохнул и мягко, хотя и несколько нервно, потрепал меня крылом по спине. – «Тогда доставим удовольствие этой проказнице?»

— «К вашим услугам, месье».

— «Ну вот, уже сговорились», — вздохнула я под смех гостей, окруживших нас веселой толпой. Этот импровизированный поединок внес оживление в формальный прием, все больше попахивавший политикой и нафталином. – «Жеребцы! Везде одинаковы, есть у вас клюв или нет!»

— «Но разве не такими нас любят прекрасные дамы?» — иронично заметил де Кастельмор, склоняясь перед племянницей маркиза, чьи изящные лапки игриво подергали его за перо, завязывая на голове грифона изящный вышитый шарфик. Такие же, пусть и не так умело, но гораздо плотнее, наложила на меня и Графита та самая громогласная дама, чьи выпученные глаза и амбре говорили о том, что и она не сидела в этот вечер без дела. Повинуясь команде маркиза, мы обозрели выставленный перед нами пыльный сундук, внесенный в зал покряхтывавшими слугами и, откинув крышку, с интересом уставились в его ячеистое нутро, заставленное покрытыми паутиной бутылками.

— «Это подарок, который я еще не имел честь открывать, поэтому и сам не подозреваю, чем же угостил меня мой прекрасный даритель. Бутылки специально выточены из вулканического стекла, поэтому не пытайтесь и угадать, что может скрываться внутри этих драгоценных сосудов», — глядя, как коготь грифона с солидным пощелкиванием проходится по горлышкам бутылок, усмехнулся хозяин замка. – «Пробки укрыты плакетками с моим личным гербом и тоже не раскроют вам своего секрета. Вы будете первыми, кто попробует это замечательное вино. Выбирайте же!»

— «Вы очень щедры, маркиз!»

— «Мои друзья вольны распоряжаться всем, что у меня есть», — поклонился гостям де Клюни, пока опустивший на глаза шарфик грифон шарил лапой под опустившейся крышкой погребка. Дальнейшее скрыла повязка, затянутая у меня на глазах, но вскоре я ощутила, как мою ногу тронуло прохладное стекло массивного бокала, источающего чарующий аромат дорогого вина. – «Итак, выбор был сделан. Пробуйте же, и поведайте нам о своих ощущениях. А заодно – и расскажите, что же это, на ваш взыскательный взгляд, за вино».

Молчание длилось долго.

— «Хмммм…» — протянул где-то рядом Графит. Я слышала как он, раз за разом, прикладывался к бокалу, то громко втягивая воздух ноздрями, стараясь уловить раскрывающийся аромат вина, то снова делая небольшие глотки, пытаясь распознать вкус благородного напитка. – «Дорогая, что скажешь?»

— «Кажется…» — вспомнив о том, что по установленным нами правилам, муж мог лишь подсказать, а не выдать ответ за меня, я поспешила понюхать напиток. Затем пригубить. И снова понюхать. Ответ, казалось, лежал на поверхности – белое игристое вино, чем-то похожее на дорогое шампанское, хотя и более тягучее, маслянистое, оставляющее на языке послевкусие дубовой коры… И почему-то — поджаренных тостов со сливочным маслом. Забывшись, я прищелкнула языком, словно наяву увидев нашу Бабулю, ставящую на стол широкое блюдо с треугольными кусочками поджаристого хлеба, чья корочка аппетитно потрескивала, удерживая в нежной мякоти жар печи, согревавший поблескивающие ломтики сливочного масла, крошечными волнами кучерявившиеся над каждым тостом. Вздохнув, я даже шмыгнула носом и, сглотнув появившуюся отчего-то голодную слюну, вновь протянула бокал – за добавкой.

— «Не пробовала такое раньше. Но запах узнала», — протянула я, еще не вполне уверенная в том, что мне достался именно этот сорт дорогого вина. Бывшее почти легендой, оно поступало в подвалы замка принцесс раз в несколько десятков лет, и, впечатлившись его запахом во время лекции скучавшего возле своих бутылок сомелье, я велела выставлять его на столы лишь самым почетным гостям – тем, что получили приглашения от имени самих диархов. – «Хотя… Не знаю. А ты что скажешь, дорогой?»

— «Шардоне. Старое».

— «О, точно! Согласна, это Шардоне!»

— «Вынужден вас огорчить, но вы не угадали», — весело курлыкнул где-то справа де Кастельмор. В отличие от нас, он лихо, в три глотка, влил в себя содержимое своего бокала и громко выпустил воздух из узких, скрытых у основания клюва ноздрей, вызвав в толпе гостей смех и заслуженные аплодисменты. – «Как считают винокуры, настоящий питух должен по первому глотку определять сорт вина, по второму – марку, по третьему – год. Конечно же, я всего лишь жалкий любитель, но… Это же Ля Таш Гран Крю – одно из самых дорогих вин мира! Мое почтение, монсеньор – даже я не знал, что у вас есть этот дивный напиток».

— «Ну да, конечно! А привкус дубовой коры вы не заметили?» — фыркнула я, услышав незнакомое название вина, ни разу не повстречавшегося мне среди тех бутылочек, бочонков и бочек, которые мы опорожнили в компании какого-то грифона, вызвавшегося быть нашим проводником по Внутренним землям Грифуса. Помнится, тогда каждый замок, имевший глупость испытать на себе мой гнев, мгновенно лишался своих винных запасов, и как знать, не на этих ли винных парах мы стрелой пролетели по горным долинам, добираясь до столицы грифонов. – «Никогда не спорьте с пони по поводу растений, грифоны. Тут сам запах говорит сам за себя!»

— «О, как вы уверены! Но давайте же посмотрим на то, чем одарил нас наш любезный хозяин!» — забавляясь, засмеялся де Батц. Сняв повязки, мы уткнулись носом в бокалы , где покачивалась, блестя пузырьками, белое игристое вино – на вид легкое и легкомысленное, словно платьице юной кобылки. – «Что же, похоже, победа остается за мною?»

— «Не слишком ли вы торопитесь, месье художник?» — вальяжно осведомился Кайлен. Расположившись у небольшого, изящного столика, граф проводил время наедине с бутылкой вина и тарелочкой странного желто-синего сыра, похожего на куски переваренных, склеившихся между собой макарон. – «Истина может оказаться куда как забавнее, нежели нам представлялось».

— «Вы считаете, что я вру, милейший?» — тотчас же вспыхнул грифон. Что ж, теперь я понимала, почему так пристально следил за своим знакомым де Клюни, ведь несмотря на все свои манеры, этот виртуоз кисти явно не чурался и сабли, если я могла доверять своим глазам, с первых минут знакомства углядевших чересчур массивные, развитые запястья де Кастельмора. – «И готовы подтвердить это делом?»

— «Я лишь указал вам на вашу поспешность… милейший», — высокомерно процедил граф, насмешливо салютуя нахохлившемуся грифону бокалом. – «А слова мои никогда не расходятся с делом. Желаете ли вы это оспорить или убедиться в том лично?»

— «Господа! Господа!» — быстрее меня сообразив, к чему идет дело, гости зашумели, и среди этой разодетой толпы, внезапно, обнаружилось немало тех, кто двинулся к Кайлэну и де Мури, пытаясь не допустить серьезной ссоры. – «Мир, господа! Мир! Не забывайте о том, где мы!»

Помощь пришла оттуда, откуда ее никто не ждал.

— «Позвольте-ка, дамы и господа…» — приближаясь к нам, громко произнес де Клюни, своим голосом разом утихомиривая начинавшуюся ссору. – «Я вижу, что эта затея может привести к охлаждению тех дружеских чувств, что возникли между нами во время этого вечера. Позвольте же мне рассудить вас и самому определить, что же это было за вино».

— «Монсеньер, разве это не выходит за рамки нашего спора?» — удивился де Батц.

— «Это не честно!» — возопила какая-то расфуфыренная мадама. Судя по встопорщенным перьям и лихорадочному блеску круглых глаз, она решила не отставать от соревнующихся и прикладывалась к каждой бутылке, которую демонстрировал после нас гостям сомелье, успев основательно набраться.

— «Скраппи выиграла этот спор», — неожиданно поддержал меня муж, в прямом смысле этого слова придерживая крылом мою фигурку, заинтересованно крутившую головой по сторонам. – «Я уверен, что проще будет посмотреть на этикетку, которая сама рассудит, кто из нас прав».

— «Вы правы, господа. Согласно условиям спора, пробовать вина имеют право лишь участники этого спора. То так, и я сам подтвердил условия его своим словом. Но как рачительный и добрый хозяин, увидев затруднение гостей, тотчас же обращает все свои помыслы на успокоение и ублажение почтивших его дом своим долгожданным визитом, я решил прийти на помощь благородным держателям этого пари. И как вы сможете убедиться, я даже не пригублю это замечательное вино, а просто на него посмотрю – на само вино, а не на этикетку, относительно которой я предпочту остаться в неведении, как и вы».

— «О, трес магнификь!» — найдясь, зашумели гости, и даже нахмурившийся де Кастельмор не нашел что возразить, отделавшись согласным поклоном.

«Интересно, а можно это было сказать короче и не так вычурно?» — успела подумать я, глядя на молодившегося грифона. Подступив к нам, он аккуратно принял у меня наполовину опустошенный бокал и уставился на него, зачем-то изучая содержимое на просвет.

— «Без сомнения, это игристое белое вино. Все согласны? Что ж, хорошо…» — несколько рисуясь, произнес маркиз, прищурив глаза. Он слегка покачнул бокал, и вино вдруг рассыпалось искрами, вскипев миллионами пузырьков. – «Прекрасный цвет – насыщенный желтый, с медным отливом, переливается… Без сомнения, это ассамбляж, в основе которого лежит Шардоне».

— «Ага! Я выиграла, я выиграла!» — подпрыгнув, счастливо пискнула я, показав де Кастельмору язык, удостоившись ироничного взгляда сидевшего за столиком фестрала, чье крыло на секунду прижалось к губам, советуя мне не радоваться раньше времени.

— «Однако, это еще не все. Посмотрите сюда – видите немного благородного осадка во взвеси?» — под смех гостей осадил меня маркиз, приглашая нас с де Мури полюбоваться играющем в лучах света бокалом. – «Посмотрите, как частицы опускаются — не слишком медленно, но и не слишком быстро… Видите, как изменяют они цвет самого вина, добавляя ему благородной меди? Без сомнения, все это благодаря великолепному винограду Пино-Нуар, произрастающему лишь в Короне. Именно из него делают легендарное Ля Таш Гран Крю, нотки которого так искусно распознал здесь наш дорогой де Муи».

— «Вива лё воун! Вива лё Кастельмор!» — изобразив лапой резкий салют обнаженным мечом, грифон поклонился зааплодировавшим гостям, после чего высокомерно взглянул на Кайлэна, удостоившись лишь повторного жеста, призывающего нас не спешить и дослушать любезного хозяина, все еще державшего перед собою узкий бокал.

— «Вино – это солнце, дожди и земля. В данном случае, земля была с большой примесью известняка – скорее всего, это марка Аверни-де-Люзан, или Шинье-ле-Роз», — продолжил маркиз, по-прежнему вглядываясь в напиток. Его сухая, когтистая лапа крепко держала бокал, слегка наклоняя его то вправо, то влево, отчего вино легонько плескалось на стенки, оставляя на прозрачных боках медленно стекающие потеки. – «Посмотрите на эти слезы, как медленно опадают они, опускаюсь по стеклу. Видите, как играет вино от одного только взгляда, одного движения когтя? Я бы определил место, где был выращен виноград, как юго-восток плодородной и солнечной долины, окруженной множеством известковых наносов и скал. Вино достаточно плотное – ему восемь лет. Это 1094 год от основания Эквестрии – неплохой, признаюсь, был год. И поэтому я считаю, что это…»

Повисла драматическая пауза. Бросив быстрый взгляд по сторонам, я заметила, что все гости, даже скучавшие до того дети, затаили дыхание в ожидании модного приговора хозяина, с которым тот повернулся ко мне и де Кастерльмору.

— «Это Шинье-ле-Роз Шато Леовилль 1094 года!»

— «Все верно, монсеньор», — поклонился старый слуга, ловко снимая с пробки плакетку и мюзле. – «Вы, как всегда, оказались правы».

— «Мое почтение, маркиз», — поднявшись со своего места, поклонился хозяину вечера Кайлэн. – «Приятно видеть радушного хозяина, сведущего как в винах, так и в гостеприимстве».

"Клянусь, если они начнут раскланиваться …»

Угадайте, что случилось? Все верно — все гости принялись раскланиваться с маркизом и друг с другом, заставив меня страдальчески закатить глаза. Неужели им самим нравилось то и дело склонять голову или сгибаться перед друг другом? А может, они просто привыкли к этому ритуалу и повторяли его механически, словно куклы? Впрочем, этот заскок показался мне достаточно безобидным, поэтому я решила не вмешиваться в происходящее, дабы присутствующие могли бы до посинения расшаркиваться и приплясывать хоть вместе, хоть по отдельности, изображая, как они рады видеть друг друга.

Решив предоставить этих галантных кавалеров и дам самих себе, я тихой мышкой выбралась из толпы и бочком-бочком двинулась к оставшимся почти без внимания бутылкам. Увы, только почти, и мои поползновения не остались без внимания престарелого цербера, поэтому моя нервно и раздраженно улыбающаяся тушка была оперативно отловлена мужем и маркизом и под крылышки, со всяческими знаками внимания, отконвоирована в соседний зал, где уже были накрыты столы для жемчужины этого вечера – роскошного ужина, сервированного в самом настоящем саду, растущем на одной из платформ, выступавшей из стены огромного каньона, в котором располагался Друнгхар. Увитые плющом колонны, отделявшие ее от города, позволяли наслаждаться видом звездного неба, проглядывавшего сквозь прорехи в облаках, не оскорбляя свой взор огнями города, лежащего внизу, под дворцом, чьи огни загадочно мерцали в вездесущем тумане. Расставленные в несколько ярусов, сервированные «по-грифоньему» столы ломились от яств, которые выставили на них расторопные слуги, водрузив на белые скатерти казалось бы все, что успели приготовить к этому пиру. Мерцание фонарей на световых кристаллах скрадывало недостатки пожухлой парковой растительности, носившей следы заботливого, но неумелого ухода кого-то из хозяев этого замка, погружая окружающую нас обстановку в загадочный полумрак, среди которого светлыми пятнами были столы, дорожки и маленькая сцена, на которой уже, в прямом смысле этого слова, разливался соловьем какой-то миниатюрный грифон. Вначале я даже приняла его за подростка, но высокий голос и совсем не подростковая фигура явно говорили об обратном, и переодетый в какой-то странный костюм, напоминающий карнавальный, он собирался весь вечер услаждать слух гостей приятственным пением. Ну, возможно, так оно и было для самих аборигенов, но после возлияний на голодный желудок от этого зубодробительного свиста у меня мгновенно разболелась и без того слегка зашумевшая голова, поэтому до самого конца приема я ловила себя на мысли о том, что стоило бы попросить кого-нибудь из ребят по-тихому придушить за сценой этого певуна.

После обязательной программы с танцами, знакомствами и унылым церемониалом, вечер плавно перешел к более непринужденной своей части, во время которой, после обязательных слов хозяина «Господа, вместе с нашими гостями ешьте, пейте и веселитесь!», можно было вести себя более раскованно, чем воспользовалась большая часть присутствующих на вечере гостей. Разговоры стали громче и откровеннее, послышались первые восклицания гостей, на мой скромный взгляд, чересчур нарочито восхищавшихся пением и столом, дабы потрафить щедрому хозяину замка, не поскупившемуся на подобный пир после изнурительной войны. Благосклонно кивая поднимавшим бокалы приглашенным, маркиз занял место рядом со мной и даже поклевывал какой-то салатик, хотя я видела, с какой светской непринужденностью он, по большей части поддерживая разговор, изредка выбирал из появлявшихся перед ним блюд крошечные кусочки ягод и фруктов. Остальные, сидевшие дальше от нас, не утруждали себя поддержанием иллюзий у приглашенных копытных и вовсю лопали самые загадочные блюда, от одного вида которых мой желудок бросался на ребра, как оголодавший зверь, и судя по виду капризничавших близнецов, я была не одинока в своем мнении об особом меню, разработанном специально для пони.

— «Мадам, как я вижу, вы сегодня ничего не едите?» — галантно осведомился у меня маркиз, глядя, как я гоняю по тарелке несчастную вишню, пытаясь не слишком сильно лупить зубцами по белоснежному и явно дорогому фарфору. Хитрая ягода издевательски блестела боками и, несмотря на порядком подранную шкурку, продолжала от меня убегать, с каждым ударом оставляя кровавый отпечаток на вензеле, украшавшем фамильный сервиз. – «Неужели наш повар не смог вам угодить?»

— «Ну, как вам сказать…» — противная ягода, которую кто-то донельзя извращенный догадался засунуть в салат, не собиралась сдаваться так скоро и спряталась под зеленым, смазанным маслом листом, посыпанным чем-то вроде толченых орехов. – «Я не привычна к такого рода изысканным кушаньям. Но уверена, что он очень старался. Гости же не жалуются».

— «Возможно», — самодовольно вздернул клюв де Клюни, покосившись на окружающих нас гостей. Сидевшие чуть ниже и спиною к нам, они отдавали должное самым разнообразным блюдам, среди которых даже самый взыскательный взгляд вряд ли бы смог обнаружить хоть один зеленый мазок. – «Но неужели в покои ваших принцесс вас приводила лишь служба?»

— «Не всегда. Но думаю, я бывала бы там чаще, если бы мне перепал тот же самый паштет, который склевал в один клюв этот де Кастельмор», — я кивнула в сторону маэстро, в это самое время, чуть ниже нас, развлекавшего дам пародированием заливавшегося на сцене певца. Каждую его ужимку, каждый карикатурный жест, которым он изображал забывшегося в наслаждении от искусства оперного исполнителя, гости встречали дружным смехом.

— «Придворная кухня не отличается разнообразием или изысканностью?» — понимающе покивал маркиз, самодовольно обозрев находящиеся ниже столы. На них салатиков не наблюдалось, в отличие от остальной вкусноты, на которую я смотрела, пока жевала сдобренные каким-то соусом листочки. Получалось лучше, чем если бы я просто смотрела в тарелку.

— «Там, где я родилась, паштеты мазали на толстый кусок хлеба, чтобы растянуть удовольствие и ощутить только запах и вкус», — грустно ухмыльнувшись, я наконец наколола на вилку так долго убегавшую от меня вишню, после чего, с чувством выполненного долга, положила ее на листик салата, отправив в рот получившееся канапе. – «Поэтому, маркиз, отсутствие у меня изысканных манер и умения вести себя за столом объясняется не экзальтированностью, экстравагантностью или любым другим словом, за которым скрывается желание вызывающим своим поведением бросить обществу вызов. Это просто бедность, маркиз – та бедность, которую презираешь, карабкаясь вверх по головам, или ею гордишься. Просто достойная бедность».

— «Но как же все эти слухи о набитых добычей обозах?» — помолчав, остро и как-то по-новому поглядел на меня грифон, задумчиво прикасаясь кончиком когтя к огромному камню в одном из перстней. – «Неужели вот эти юные принц и принцесса вынуждены вести столь же скромный и аскетичный образ жизни, при всем том блеске, который мы видели во дворце?».

— «Все ушло в дело», — откровенно ответила я. Так, как отвечала своим родным и принцессам, сослуживцам и любопытствующим из генштаба, не пытаясь приукрасить свои заслуги или сделать вид, что получила больше, чем всем известно, и припрятала что-то еще. – «Переброска войск, лечение раненых, пенсии инвалидам и семьям погибших. Награды и премии. Взятки и доля добычи союзникам. Я не взяла себе ничего – моей наградой была закончившаяся война между нашими народами. А дети… При всем великолепии Королевского Дома, как называют этот маленький клан из тех, кто входит в круг так называемых «названных родственников» принцессы, никто не может похвастаться, что способен удовлетворять свои прихоти с помощью казны. И дело не в бедности, как мог бы подумать кто-то глупый и злой, но не вы – все дело в том, что наша повелительница расслабиться не дает, и ежедневный распорядок моих детей способен вогнать в дрожь ребенка или родителя любого знатного рода, не говоря уже о тех, кто к знати не принадлежит».

— «Да, воспитание детей требует с юных лет приучать их к воздержанности, чтобы впоследствии вырастить достойных представителей своего народа», — подумав о чем-то, согласился грифон. Перестав терзать свой перстень, он громко пощелкал пальцами и приглушенно проклекотал что-то почтительно склонившемуся к его клюву слуге. – «Но как вы думаете, миссис Раг, не будет ли с моей стороны вопиющей навязчивостью, если я попрошу вас просветить вашего покорного слугу, какие же блюда служат украшением стола в Кантерлоте?».

— «Я знаю несколько, но все они состоят из фруктов и овощей. Издержки питания, как вы понимаете. Но вряд ли среди них есть настолько изысканные, как, например, вон те гратини дю аль под тонко натертым грюйером», — кивком головы я указала на блюдо, с которого не сводила взгляд вот уже несколько долгих минут, провожая траурным взглядом каждый кусочек мясной запеканки, посыпанной тонко натертым, пахучим сыром. – «Мне кажется, что у пони достаточно грубые вкусовые рецепторы, приспособленные к растительной пище, поэтому наша кухня сытная и добротная, без особых изысков. Зато выпечка такая, что остальным народам и не приснится».

— «Что ж, тогда, быть может, вы не откажетесь ознакомиться с кухней грифонов?» — светски улыбнулся маркиз. По его глазам я поняла, что он явно замыслил очередную светскую гадость, которую в высшем обществе считали за развлечение, во время которого было принято с интересом наблюдать за тем, как кто-нибудь выкручиваться из щекотливой ситуации. По щелчку его пальцев очередной слуга подлетел к нашему столу с огромной супницей и несколькими тарелочками, которые быстро, ловко и абсолютно бесшумно расставил передо мной и сидевшими рядом родственниками. Белоснежные салфетки укрыли нам грудь, а половник с невероятной точностью отмерил нужные порции блюда, при виде которого я жадно щелкнула зубами, вдруг ощутив, насколько все это время я была голодна. – «С настоящей кухней Грифоньих Королевств».

— «Скраппи, что это?» — прошептала Грасс, с нарастающим ужасом глядя на свою тарелку, заполненную густой, как каша, похлебкой, из оранжевой глубины которой торчали спинки крошечных рыб, соседствовавших с темными створками мидий. – «Оно воняет как… Как твои нестиранные носки!»

— «Грасс, какие носки?!» — потянувшись носом к супнице, я глубоко вздохнула, втягивая в себя пряный, соленый, давно забытый рыбий дух. – «Это буйабес с соусом руилле! Ты только погляди, какая красота!».

— «Скраппи, нас хотят отравить!» — прошептала позеленевшая земнопони. Признаюсь, я уже не раз и не два писала, что не представляла себе, что такое возможно, но каждый раз Грасс доказывала мне, как я ошибалась. Глядя в стоявшую перед нею тарелку так, словно видела там свои внутренности, выпавшие изо рта, она совершенно упустила из виду детей, уже ухватившихся за ложки, дружно застучавшие по фарфору, и очнулась лишь когда те заскребли по дну моментально опустевших тарелок. – «Скраппи! Они это съели!!»

— «Ну и хорошо. Вот если бы они его вынюхали, я бы насторожилась», — хохотнула я, в свою очередь, набирая полную ложку супа, не забыв зацепить морепродуктов, так и просившихся на язык. – «Грасс, ну что ты так дергаешься? Это обычная ukha…».

— «У-что?».

— «Суп из рыбы. Несколько сортов рыбы вываривают до густоты и смешивают с обжаренными и запеченными овощами», — увлекшись работой ложкой, я совсем не смотрела на сидевшую рядом кобылу, а зря – узнала бы, сколько оттенков имеет обыкновенный, казалось бы, зеленый цвет шкурки. – «Потом протирают через сито, добавляют специи, сливочно-чесночный соус и мясо пресноводных моллюсков или улиток. Кстати, будь добра, тостик мне передай».

Та не ответила и под смех Найтингейл, раздавшийся в моей голове, ткнула мне в копыто обжаренный в специях кусочек багета.

«Видела рожу маркиза? Вот это веселье! Давай, чем его еще удивим?!».

«Ты же говорила, что не питаешь любви к этим великосветским играм? Ладно, посмотри направо».

— «Ладно, не хочешь – нам же больше достанется» — усмехнулась я, не слишком обращая внимание на то, что все больше гостей поворачивалось в нашу сторону, о чем-то перешептываясь между собой. Наверняка высокорожденное быдло решило, что хозяин вечера решил предоставить им развлечение, позволив поиздеваться над неотесанными пожирателями травы, и зло усмехнулась, представив, какой их ожидает облом. – «Но не сидеть же тебе голодной? Это просто неприлично. Поэтому погляди вон на то блюдо. Это бизоль с овощами и соусом велюте де пуассон. Попробуй – просто копыта оближешь».

— «Мадам, вы… Клянусь, вы просто поразили меня до глубины души!» — удивленно разглядывавший меня маркиз наконец рассмеялся и улучив момент, когда я потянулась за блюдом, на котором призывно желтели свернутые в трубочки блинчики, начиненные всем тем, что я так красочно описывала сводной сестре, вновь приложился клювом к моей ноге, изображая куртуазный поцелуй. Впрочем, это не остановило меня на пути к заветной цели, и, подбадривая нетерпеливым свистом детей, я торжественно утащила к себе все блюдо целиком, под радостное постукивание по столу детских копытцев. – «Но все же, должен заметить, что вы поистине великолепная притворщица. Как вы ловко обвели нас вокруг пальца, уверяя, что ничего не знаете о нашей кухне, и лишь потом, возбудив в нас покровительственные чувства, ошарашили всех собравшихся столь тонким знанием популярных блюд и вин».

— «Всего лишь кое-что слышала, кое-что знала и кое-что подслушала. Только и всего. Главное, вовремя подать даже крохи знаний, чтобы получить нужный эффект. И общение с вами позволило мне применить эту науку на практике, так сказать, за что я вам премного благодарна».

— «О, вы мне льстите, юная мисс. Я лишь рачительный и добрый хозяин, старающийся угодить своим гостям».

— «Не спорю…» — пробормотала я, отдавая должное блинчикам. Что ж, шаурма в любое время и в любом мире оставалась шаурмой, хотя Найтингейл не преминула побурчать у меня в голове, проклиная «косорылых и крюколапых поваров-неудачников, не способных приготовить правильно даже такую простую закуску», в которой вместо блинов, по ее словам, должен использоваться тонкий омлет с кусочками сыра. Эта древняя клыкастая задница оказалась той еще гурманкой, и от ее бухтения, расписывающего древнюю кухню, у меня разыгрался зверский аппетит, только усилившийся после прискорбно быстро опустевшего блюда. Последний блинчик пришлось поделить между двумя близнецами, мало что не вцепившимися из-за него друг другу в гривы, но к счастью, я уже чувствовала аромат главного блюда, которое торжественно разносили по нижним столам под аккомпанемент шипящих выстрелов фейерверков, обрушивших фонтаны холодных, быстро гаснущих искр на гостей.

— «Симпатично», — оценив размах короткого, но чересчур дымного действа, покивала я маркизу, вместе с остальными любуясь всполохами белого света. Шипение их заглушало даже безумные вопли певца, затянувшего какую-то арию или ораторию, или еще какое-то произведение, главным в котором было как можно громче провыть кучу гласных, практически не закрывая широко разинутый клюв. – «И как нельзя кстати, судя по завершающему аккорду этого ужина. Что это такое, маркиз? Судя по запаху, что-то мясное?»

— «Знаменитые повара, как художники и артисты, требуют бережного к себе отношения. И часто хозяевам приходится полагаться на опыт и чувство такта своих управляющих, отдавая в их лапы управление праздниками и развлечениями», — зачем-то попытался оправдаться де Клюни. Нахмурившись, зорким глазом он обозрел вереницу слуг, выносивших укрытые крышками блюда, после чего вновь пощелкал пальцами, призывая угодливо склонившегося к его плечу слугу. – «Призовите ко мне месье Летава и узнайте, кто догадался подать это к столу».

— «Да я и не жалуюсь. Скорее, наоборот, хотела бы познакомиться поближе. Судя по запаху, что-то вкусненькое».

— «Это ле гебьер бургиньон» — остро взглянув на меня, ответил маркиз. Не обнаружив признаков неудовольствия или насмешки, он немного расслабился и с интересом посмотрел поверх моей головы на детей, нетерпеливо дергающих свою тетку, все еще сохраняющую интересный оттенок зеленого цвета, еще более заметный на фоне прижатого к носу платка. Графит с графом выглядели статуями, олицетворяющими величие их госпожи, но судя по этой неподвижности, они явно были не в восторге от запахов, раздававшихся от столов. Если пони и не могли похвастаться развитым вкусом из-за той грубой пищи, которую они спокойно могли прожевать, то тоже самое можно было бы сказать и о грифонах, лишь поменяв при этом запах на вкус. Птицеголовые химеры, как и многие пернатые, не могли похвастаться хоть сколь-нибудь развитым обонянием, поэтому пони учуяли первыми новый запах и, как водится, не нашли хоть сколько-нибудь привлекательным – разве что я и близнецы, возбужденно чирикавшие что-то при виде широких подносов, проплывавших все мимо и мимо, к вящему разочарованию все громче шумевших детей.

— «Дети, потише. Иначе отправитесь спать», — одернула я юных хищников, скрывавшихся под маской самых обычных пегасят. – «Дождитесь своей очереди. Вон, поглядите и поучитесь, как стойко ждет коронного блюда вечера тетя Грасс».

— «Скраппи… Ты с ума сошла…» — едва слышно прошипела кобылка, по самые брови зарываясь в надушенный платок.

— «Вы и вправду рискнете отведать?» — удивился маркиз. Увидев три обращенных к нему кивка, два из которых просто лучились энтузиазмом, он неуверенно пощелкал, в очередной раз подзывая слугу, и вскоре перед нами появился новый сервиз из небольших, аккуратных тарелочек, изящных трехзубых вилок и большого овального клоша[16], под крышкой которого, в художественном беспорядке, были свалены продолговатые кусочки темно-бурого, почти черного мяса, с изысканной небрежностью политого горячим молочным соусом, чей запах заставил меня издать тихий, полный наслаждения стон.

— «Возможно, наш повар сможет предложить вам более изысканные, и любимые пони блю…» — не дожидаясь конца длинной фразы, призывающей меня не дурить и изобразить из себя примерную пони, я ухватила лежащую рядом вилку и с удивившей грифонов сноровкой подцепила первый кусок. – «Ох. Прозит Мальцайт — приятного аппетита».

— «Ммммм…» — прожевав, я остановилась и, прикрыв глаза, позволила себе вспомнить вкус недурно приготовленного мяса, казалось бы, прочно забытый со времен нашего с Древним появления в этом мире, после чего кивнула детям, нетерпеливо и раздраженно постукивавшим копытцами по столу. Без разрешения соваться в тарелки они не рисковали, за время нашего похода усвоив, что раздражение матери можно вызвать не просто каверзами и проделками, а банальным непослушанием, что заканчивалось воспитательными действиями, зачастую, приходившимися прямиком на непоседливые детские крупы. И пускай та же Берри обычно чихать хотела на материнские просьбы и увещевания, иногда я замечала, что они словно чувствовали мое настроение, зная, когда время шуток проходило, и внешне спокойная, внутри я превращалась в глыбу камня и льда. На этот раз дети дождались моего разрешения и под строгим, но любящим взглядом матери, скривившись, потянулись за вилочками, четко уловив мой настрой устроить показательную головомойку каждому, кто решит опозориться на всю страну. Впрочем, распробовав мягкое, волокнистое мясо, они быстро забыли о моем существовании и под растерянное, испуганное кудахтанье Грасс навалились на предложенное угощение, быстро вымазав в соусе свои крошечные носы.

— «Здорово!» — вздохнув, поделилась я с сидевшим рядом маркизом. Увидев, как мы уплетаем предложенное угощение, он присоединился к нашей трапезе, с обязательным в таких случаях пресыщенным видом вяло трогая содержимое тарелки. Поведя глазами по сторонам, я с сожалением поняла, что мне вряд ли удастся изобразить подобную высокую культуру еды, на мой взгляд, больше похожую на плохую игру, и решив не кривляться, отдалась еде с энергией прервавшей диету толстухи. – «Если бы не название, то я бы решила, что это бефстроганов – такие тонкие полосочки тушеного мяса, нарезанные поперек волокон».

— «Что ж, вы почти угадали. Это традиционное грифонье блюдо из тушеного в вине мяса, название которого переводится как «дичь по-бургиньи», в честь кантона, который первый начал его готовить», — благосклонно покивал мне хозяин замка и города, лично подливая красное вино в мой широкогорлый бокал. – «Вы продолжаете удивлять меня все больше и больше, мисс Раг. Да и не только меня».

Поведя глазами по сторонам, я заметила, что многие гости насытились и покинув свои места, отправились прогуливаться по парку, то и дело поглядывая в сторону нашего стола. При этом дамы прикрывались веером, а клювастые господа склонялись друг к другу, перешептываясь о чем-то, вроде бы не предназначенном для чужих ушей, но в то же время, известном каждому. Эти сценки вновь показались мне кусочком какой-то игры, больше похожей на повторяющееся раз за разом представление, в котором приглашенные, день за днем, играют выученные и давно уже опостылевшие роли, пытаясь привнести в них что-то новое в мелочах, но не в силах сойти с предначертанного режиссером пути. Демонстративное перешептывание, демонстративные жесты, демонстративные мысли, мелькающие в круглых глазах – на миг, я ощутила себя мухой, попавшую в паутину из света, бьющего через закрывшееся окно, за которым лежал бесконечный мир, на который отныне я могла лишь глядеть, но не выбраться из обрыдлой круговерти. Нет, конечно, не все так считали, и я уверена в том, что многие именно это существование и считали «настоящей» жизнью, полагая балы, приемы, салоны и публичные мероприятия той самой «ярмаркой тщеславия», к которой полагалось ползти, обламывая копыта и крылья. Но почему-то, раз за разом, перед моим внутренним взором вставал чадящий ад горящей горы, на которую падало мое распластавшееся в полете тело. Тяжесть мужа у меня на спине и горячие струйки крови из его ран, хрустящей корочкой застывавшей на шерсти. Первая прогулка с жеребятами по нашему городку, пробывшими почти год в личном карцере величиной с дом. Ядро и послание Древних. Безумная гонка по зимнему тракту и вонь хрустящего на морозе платья. Тишина громадного колодца и звезды тысяч душ, блестящих в его глубине. Настоящая жизнь и тот суррогат, который эти знатные грифоны и пони по ошибке принимали за нее, перепутав с обычным существованием – я вдруг отчетливо поняла, что во мне нет ничего, что роднило бы меня с ними, словно между мной и гостями этого вечера вдруг выросла неизмеримо огромная стеклянная стена. Я словно смотрела на экран телевизора или талантливо нарисованную картину, размытыми пятнами краски обозначающую столь же размытые души, желания и мечты. Удачный брак или постылое замужество. Падение цен на аккредитивы и повышение доходности мануфактур, в которые когда-то вложилась семья или род. Колебания курса стоимости металла, угля и драгоценных камней. Еженедельные дерби и ставки на их исход. Что из этого волновало бы тех, кто видел, как волны тумана скрывают уходящих в дозор легионеров? Кто видел океанские волны, с шуршанием целующие пляжи чужих берегов? Кто знал на запах и вкус самый воздух, пробуя его в разных частях этой и соседней страны? Задумавшись об этом, я неторопливо потягивала вино, скользя взглядом по приглашенным, и все острее ощущая свое одиночество в этой толпе – и наверное, именно поэтому я не заметила приближения молодого, хорошо одетого господина, в этот самый момент недобро уставившись на графа, уж слишком внимательно и задумчиво разглядывавшего моих детей. Наевшиеся близнецы раздулись как клопики и только сыто икали, вяло отбрыкиваясь от отобранного у Грасс носового платка, проходившегося по их сонным мордашкам. Налопавшись на дармовщинку, они клевали носами, и даже очередной залп фейерверка не возбудил в них былого интереса, хотя я заметила, как заблестели глаза Берри при виде двери, из которой выносили пузатые бумажные ракеты.

После этого мне стало понятно, что спокойствия ни мне, ни хозяевам замка, можно было не ждать.

Однако от попытки просверлить взглядом дырку в высокородном теле меня отвлек присеменивший слуга, с апломбом поставивший перед нами поднос, на котором красовался массивный вертел с нанизанными на него кусками бурого, почти черного мяса, поджаристая корочка которого еще шипела, исходя каплями стекавшего по ней жира.

— «Комплемент от повара!» — торжественно провозгласил он, заставив сидевшего рядом маркиза нахмуриться, хотя я и не понимала, отчего вдруг насторожился грифон.

— «Правда? И что же это? Shahlyk?»

— «Это антрекоте бордолез», — поклонился слуга, обтянутыми белыми перчатками лапами подавая мне новую салфетку. Признаюсь, на мой скромный взгляд, пахло просто одуряюще, и даже проскочившее по задворкам памяти воспоминание о том страшном дне, когда я увидела приподнесенное одним грифоном огромное блюдо, не умерило мой аппетит. Часть хищника, доставшаяся мне от Древнего, взбунтовалась от долгого воздержания и ярилась, требуя пищи. Требуя накормить зверя внутри. – «Мне было сказано, что оно приготовлено специально для вас».

— «Вы хотели сказать «медалье», любезнейший?» — отчего-то голос сидевшего рядом хозяина замка полностью заледенел, и он даже попытался остановить меня, сделав предостерегающий жест, но не успел, ведь к тому времени я уже пережевывала первый кусок. – «Потрудитесь еще раз позвать месье Летава. Я хочу узнать, что еще задумал мой управляющий, не посоветовавшись со мной».

— «Какая-то дичь?» — хмыкнула я, протягивая копыто за хрустким кусочком поджаренного багета. Хотя, на мой взгляд, тут бы не помешал еще один бокал хорошего вина. – «Хотя перца и чеснока многовато. Благодарю вас, маркиз. Действительно, неплохо».

— «О, ваше сиятельство должно быть знает, что это очень сложно» — с хрустом стянув с вертела еще один кусок, я начала жевать медленнее, вслушиваясь в ощущения на своем языке. Судя по всему, это было какое-то мелкое животное, вроде кролика, но жестковатое мясо его говорило о том, что выросло оно совсем не в вольере или садке. – «На самом деле, его передал мне один юный господин, сказав, что шеф-повар лично…»

Поперхнувшись на полуслове, я отпрянула прочь, едва успев увернуться от лапы маркиза, попытавшейся выдернуть вертел из моих копыт. Навстречу ему уже летела нога графа, как и хозяин замка, вскочившего в попытке ухватить свою долю еды. Но угощение было предназначено для меня, поэтому я предостерегающе зарычала и быстро-быстро принялась набивать рот этим импровизированным шашлыком, срывая зубами сочащиеся жиром и соусом куски.

— «Эй! Это мое!» — пробубнила я с набитым ртом, когда когтистая лапа и большое копыто одновременно вырвали из моей хватки шампур, вместе с ним едва не выдрав и зубы, которыми я вцепилась в последний кусок. – «Ой! Ай! Да осторожнее, вы! Это мне подарили, а не вам!»

— «Осторожнее! Не прикасайтесь!» — напряженно проговорил грифон, отбрасывая на поднос вертел с остатками налипшего на него мяса. – «Пожалуйста, присядьте вот тут. Сейчас вам принесут носилки».

— «О чем это вы?» — глядя на поднявшуюся вокруг чехарду, забегавших, словно мыши, слуг и взволнованных гостей, вытягивавших шеи в попытке узнать, что же вдруг интересного случилось во время этого скучного и постного вечера. – «Маркиз, с вами все в порядке?»

— «О, абсолютно, мисс Раг», — жестко и быстро проговорил грифон, делая лихорадочные жесты прислуге, бросившейся к нам с салфетками, полотенцами и сервировочным столиком на колесах. Позади уже топтался Графит, зачем-то тыкавший мне под спину подушкой, в то время как граф Оактаунский внимательно оглядывал недоеденный мною кусок. – «Присядьте, прошу вас. Дорогие гости, пожалуйста, разойдитесь – нам нужен воздух!»

— «Так дышите. В чем проблема-то?» — уже немного испуганно заявила я, ошарашенная поднявшейся на ровном месте кутерьмой. Бросившиеся к нашему столу гости плотной толпой обступили нас, еще больше подогревая тем мою паранойю, вышедшую на рабочий режим. – «Графит! Эта толпа меня пугает! Дай мне хоть ножик какой-нибудь! Да что с вами вообще такое произошло?!»

— «Боюсь, мадам, вас отравили», — негромко ответил маркиз, со скорбным видом указывая на остатки шашлыка, которые с отвращением отбросил на поднос Кайлэн, зорким взглядом оглядывая собравшихся вокруг нас приглашенных, словно уже подозревая кого-то из них. – «Нужно срочно сделать промывание и извержение вод, и мой личный медик к вашим услугам».

— «Странно, а я ничего не чувствую», — удивилась я, стараясь не шлепать похолодевшими от страха губами. Яд! Не кинжал убийцы, не подстроенная дуэль, а яд! Почему я забыла об этом? – «А вы точно уверены в этом?».

— «О, да», — вздохнул маркиз, коротко взглянув на сурово нахмурившегося графа. – «Никто не заправляет мясо под винным уксусом чесноком и перцем одновременно. Это попытка скрыть тонкий привкус чаумаса – яда, добавленного в твердую пищу, и чаумурки – яда, добавленного в вино. Отравленному кажется, что это перец вызвал изжогу, но на самом деле его часы сочтены».

— «Прошу прощения, но я и вправду не знаю таких особенностей вашей культуры, маркиз», — пробормотала я, лихорадочно прислушиваясь к своим ощущениям. Увы, а может, и к счастью, кроме чувства общей сытости я не ощущала ничего – разве что желания выпить, причем чего-нибудь крепкого. – «Слушайте, а у вас нет такого обычая, который позволял бы приговоренному к смерти исполнить его последнее желание?»

— «Это было бы моим долгом хозяина, чья честь была оскорблена столь ужасным событием, произошедшем в его доме».

— «Что ж, если меня собрались хоронить…» — предсказанные ощущения, говорящие о том, что я собиралась откинуть копыта, по-прежнему не наступали, и я несколько приободрилась. В конце концов, это могла быть и чья-то мерзкая шутка, которой кто-нибудь из недоброжелателей союза Эквестрии и Друнгхара решил развлечь поддерживавшую маркиза знать, побаловав их зрелищем обосравшегося от страха посла. — «Тогда я хочу выпить. Желательно того Шинье-ле-Роз, которое мы пили недавно».

— «Вы уверены, мисс?» — несколько удивленно поглядел на меня грифон, в то время как лапищи мужа, крепко стиснули мои плечи. – «Это несколько необычно… И где там этот бездельник?!»

— «Никаких лекарей!» — проклятье, этот яд должен был бы уже начать действовать, но никакой боли в животе, никаких позывов на рвоту или двоения в глазах не возникало. Но кто знает, какую дрянь убийца мог подмешать мне в еду и каковы были ее симптомы? Я ощущала лишь легкое жжение на языке, сообщенное большим количеством перца, да усиливающееся желание нажраться, чтобы наконец прекратилось это тягостное ожидание неминуемого конца. – «Маркиз, я не дворянка, и слава богиням. Но я представляю Эквестрию и не желаю, чтобы надо мной хлопотали, словно над переевшим жеребенком! Поэтому я хочу, чтобы мы с вами вернулись за стол и продолжили этот банкет. Понимаете? Даже если и впрямь мне подсыпали что-то в еду, то помогите мне хотя бы сохранить свою честь, до конца служа своей стране и принцессам!»

— «Вы… Очень смелая пони, мисс Раг», — помедлив, покачал головой длинноклювый грифон. По его знаку слуги принялись очищать столы, расставляя новые тарелочки для десертов, великолепной вереницей потянувшихся из дверей. Увидев взмах хозяина, певун вновь засвистел что-то громкое и унылое, понемногу выходя на рабочие децибелы, а гости нехотя потянулись к столам, вовсю обсуждая разразившийся скандал. – «Дорогие гости! Произошедшее оказалось лишь скверной шуткой, поэтому не стоит волноваться. Я, маркиз Жако де Клюни де ла Пиза-Друнгхар, и посол Эквестрийский Скраппи Раг, приглашаем вас присоединиться к нам за великолепным десертом и решить, достоин ли осуждения тот, кто затеял эту глупую выходку! Ваше здоровье, дамы и господа!»

«А он умеет держать удар», — подумала я, глядя, с каким величавым апломбом маркиз обходит гостей, выслушивая щебетавших какие-то глупости дам и о чем-то негромко переговариваясь с господами. Кажется, подобное было для них не в новинку, но все же выбило из колеи, добавив изрядную долю перца в протекавший до этого пресный и скучный прием. К моменту его возвращения перед нами уже красовалось несколько бутылок, и под взволнованными взглядами родственников Жако де Клюни лично наполнил мой первый бокал.

— «Скраппи! Что ты делаешь?!» — испуганно прошептала Грасс, прижимая к себе сонно помаргивавших глазами детей. В отличие от окружающих, они казались совершенно спокойными и только зевали, не понимая, отчего вокруг закрутилась какая-то чехарда. Впрочем, все интересное быстро закончилось, их полоумную мамку еще не скрутили и даже не отобрали ее любимую гадость, поэтому детям вновь стало скучно. – «Тебе срочно нужно к врачу!»

— «Если это яд, то уже поздно. Да даже если и так, мы не имеем права опозориться и начать паниковать!» — тихо прошипела я, единым махом вливая в себя весь бокал целиком. – «А если это чья-то милая шутка? Представь, что скажут про эквестрийцев все эти благородные господа! Нет, я должна рискнуть, Грасс. Плохо, что я забыла об этом риске. Но я надеюсь, что это станет мне уроком».

— «А если нет?!».

— «Отвезете мое тело домой. Только не отдавайте принцессам, если не сложно. Похороните в Понивилле, под кустом чайных роз», — мрачно фыркнула я, приобнимая крылом задрожавшую пони. – «Да не дергайся, Грасс. Все хорошо. Скорее всего, это шутка».

— «Правда?» — шмыгнула носом та, дрожа у меня под крылом. Я вдруг поняла, как испугана была земнопони, испугана непритворно, в отличие от нескольких знатных дам, решивших напомнить о себе окружающим с помощью липовых обмороков, сообщавших о их тонкой душевной организации.

— «Уверена. Поэтому не волнуйся. Но вот еду для себя и жеребят готовь пока сама. Хорошо? Кто знает, что этим шутникам еще в голову придет».

Тем временем в зале наметилась новая сценка. Все это время наблюдавший за мной де Кастельмор, казалось, о чем-то крепко задумался, когда я не только не начала истерить, в панике требуя доктора или прилюдно пытаясь промыть себе брюхо, но и вернулась за стол, с самым издевательским видом салютуя полным бокалом любопытным гостям, не сводящим с меня глаз в попытке понять, как я буду реагировать на этот вызов. Приняв какое-то решение и побродив между столами, он лихо выдул початую бутылку вина, подхваченную у разносившего напитки слуги, после чего захрипел, выпучив глаза и схватившись за шею, а затем шатающейся походкой посеменил между столов, пугая окружающих широко разинутым клювом. Еще не отошедшие от первого потрясения, гости начали вскакивать со своих мест, но отравленный уже добрался до верхнего яруса, где стоял наш стол для почетных гостей, и обессиленно повис на плечах у захлопавшего глазами юного грифона, все еще стоявшего возле одного из ближайших столов. Мне показалось, что мой взгляд уже не раз и не два натыкался на него за время этого приема, как во время танца-выхода, так и во время ужина, но это могло быть и простым совпадением.

— «Вы… Отравили меня… Шевалье…» — тяжело дыша, прохрипел де Кастельмор, при каждом выдохе и кашле обильно заплевывая рожу растерявшегося грифона летевшими из клюва каплями вина. – «Как вы могли быть… столь бессердечны? Как ваша лапа… поднялась… на своего… соотечественника? Как вы могли… нарушить… кодекс и закон…»

Поникнув главой, он без сил повис на растерянно бормотавшем что-то молодчике, но я увидела, как его глаз приоткрылся и, подмигнув, вполне себе зорко взглянул на меня.

— «Это было не смешно, де Мури!» — строго попенял ему маркиз, когда грифон отлепился наконец от своей жертвы и, выкатив покрытую перьями грудь, принялся кланяться неуверенно засмеявшимся гостям, вновь пародируя напыщенные жесты забытого всеми певца. Тем временем к правителю города подкрался очередной слуга, или советник, или кем там еще мог быть этот чересчур упитанный птицекот, чьи габариты едва-едва не дотягивали до определения «толстый». Одетый в неброский коричневый сюртук с белым жабо, он передвигался слегка вразвалку, но достаточно быстро, заставив меня обратить свое внимание на эту переваливающуюся рысцу. Стрельнув в мою сторону умными, стального цвета глазами, он склонил воробьиную голову к своему хозяину и что-то забормотал, время от времени сверяясь с записной книжкой, выглядевшей совсем крошечной в его полных лапах.

— «Как вы себя чувствуете, мисс Раг?»

— «Пока еще отвратительно трезвой», — осторожно ответила я, зорко глядя за тем, чтобы маркиз не забывал подливать мне вино из своей удивительной бутылки вулканического стекла. – «А в мои планы не входило умирать юной и трезвой».

— «Вот как?»

— «Я еще помню поколение, чьим девизом был «Живи быстро, умирай молодым!». Думаю, перед лицом неминуемой гибели эта глупость такой уж глупостью быть перестает».

— «Что ж, вижу, что если вы и не погибнете, чего бы мне очень не хотелось, то уж точно осуществите вторую часть планов».

— «Де Кастельмор сказал, что у вас обширный подвал. Быть может, нам переместиться туда, чтобы не травмировать гостей неаппетитным зрелищем, когда все начнется?»

— «Что ж, в вашем состоянии склонность к меланхолии и мрачным шуткам понятна и объяснима», — хмыкнул хозяин замка, настойчивым взмахом лапы подзывая к себе того молодого грифона, которого уже успел порядком помять и обслюнявить де Кастельмор. – «Но прежде я бы хотел спросить, не знакомы ли вы с этим шевалье?»

— «Впервые вижу. А вот видел ли он раньше меня – это уже вопрос дискутабельный».

— «Действительно… Я не сразу об этом подумал», — признал грифон, без малейшей приязни разглядывая молодчика, гордо, но все же с не укрывшейся от нашего взгляда нервозностью задравшего клюв к небесам. – «Пожалуй, если все обойдется, тогда я должен буду признать, что все произошедшее явно пошло вам на пользу, раз вы способны выдавать столь глубокие мысли. Между прочим, я все еще настаиваю на том, чтобы вы воспользовались моим личным лейб-медикусом».

— «Если почувствую себя плохо – будет уже поздно. А пока мне хорошо – зачем тогда врач?»

— «Скраппи, тебе нужно остановиться», — прошептал мне на ухо голос Графита. Покосившись, я уткнулась носом в щеку мужа, державшего голову рядом со мной, словно разглядывая что-то из-за моего плеча. Вот такие вот обычаи ходят в высшем свете, Твайлайт, и строгий этикет требует, чтобы даже супруги делали вид, что не общаются друг с другом, а просто случайно оказались поблизости от какого-либо предмета в один и тот же момент. Глупо? Расскажи это Рарити, если я не вернусь – узнаешь много интересного о собственном плебейском происхождении, дорогуша.

— «Я не собираюсь умирать трезвой и молодой!» — сердито выдохнув, сообщила я мужу, крепко прижимая к себе бутылку, сцапанную со стола, за что удостоилась крепкого поглаживания по загривку, намекнувшего мне, что если я выживу, то расплата будет суровой. – «И чем же я могу быть полезна вашему гостю?»

— «Я очень хотел бы понять, что может связывать вас и этого грифона», — задумчиво ответил де Клюни. В его голосе не было обычно великосветской вежливости или приязни, когда он смотрел на все больше нервничавшего соотечественника. – «Представьтесь, прошу».

— «Ваше сиятельство…» — стоявший перед нами молодой грифон был одет не так вычурно, как остальные гости, сюртук имел не самого броского цвета, но сохранял приличествующую обществу кипень кружевов на обшлагах и груди, громче украшений заявлявшую о том, что и он родился в приличном доме, принят в обществе, и кредиторы не шарахаются при его появлении в их дверях. «Прилично одетый молодой грифон», как описало бы его общество, шушукающееся по углам парка, найдя себе развлечение в лицезрении важных особ, настроенных творить суд и расправу. – «Позвольте мне представиться – шевалье де Воню, младший сын баронессы Агельды де Воню, прославившейся героической защитой башни Ле Труа, третьей по счету от центральных ворот Грифуса».

— «Приятно видеть вас на нашем вечере, шевалье», — уже открыто нахмурился маркиз де Клюни. Несмотря на светский тон, его глаза холодно и предостерегающе смотрели на юного дворянина. – «Однако мой управляющий сообщает, что, по словам слуг, к поварам обращалась некая личность, потребовавшая приготовить отдельное блюдо для нашей почетной гостьи. Та же фигура встречалась слугам и официантам неподалеку от кухни. И вот какое странное дело: по их словам, с этой личностью имеете сходство именно вы».

— «Я крайне признателен вам, ваше сиятельство, за эту возможность познакомиться со столь знаменитой особой, прославившей себя столь славными битвами», — поклонился молодчик. Странно, несмотря на приторный голос, я абсолютно не ощущала симпатии ни в словах, ни во взгляде этого молодого дворянина. – «И как все присутствующие, я был ошарашен, когда узнал о том, что случилось это ужасное покушение. Но я абсолютно не понимаю, при чем здесь я? Кто обвинит меня – слуги?»

— «А что, слуги не считаются свидетелями, или с ними можно не считаться?»

— «Скорее второе», — вздохнул де Клюни. Впрочем, покосившись на меня, он решил немного развить эту тему, то ли просвещая лично меня, то ли просто углядев не самое доброе выражение, промелькнувшее на моей морде. А может быть, просто наслушавшись всяких глупостей о похождениях якобинствующей[17] кобылы. – «Показания слуг ничего не значат в официальном процессе. Вот если бы против отравителя свидетельствовал кто-нибудь из гостей, или свободный грифон…»

— «Как мило», — буркнула я, начиная понемногу понимать, почему я видела так много стоящих отдельно жилищ, сбивавшихся в небольшие, но многочисленные поселения, из которых состояли лоскутные одеяла горных долин. Бывало, что дома отделяли друг от друга участки земли, занятые под крошечные виноградники, кроличьи загоны, пастбища или рыбьи садки, пронизанные сетью узких, отсыпанных каменной крошкой дорог, зажатых невысокими каменными изгородями. Заключавший скатный договор со своим сеньором, «скатт» мог считаться почти крепостным, в отличие от фральсбондов – «свободных по рождению и в жизни» грифонов, пусть зачастую те и были беднее какого-нибудь слуги из хорошего дома. Стало яснее, почему жившая на отшибе, в полупустой балке, встреченная нами грифонка даже после смерти своего мужа не стала никуда улетать и предпочла свободу пусть и сытой, но все же кабале для себя и детей. Раньше мне казалось, что все это происходило от неуживчивости и гордости, свойственных каждому грифону, но теперь я начинала, наконец, понимать, откуда растут крылья у многих вещей, с которыми я познакомилась в Королевствах. – «Так может быть, это был не он? Не думаю, что кто-то стал бы так глупо подставляться».

— «О, мадам, тут вы ошибаетесь. Даже если у этого молодого грифона, принадлежащего к хорошему роду, и были претензии к вам, кодекс благородного сословия гласит о том, что за содеянное воздается лично, а не наймитским клинком. Это удел неблагородных, пусть даже и выбившихся в верхи, нуворишей, не имеющих на своем экипаже даже зачатков герба, и вынужденных действовать через браво. Но, предвосхищая ваш вопрос, должен заметить, что тоже благородными лапами, с не испорченными низкой работой когтями».

— «Обалдеть у вас тут порядки…» — покачав головой, я ощутила, как выпитое мощным потоком устремилось куда-то между ушей, и с трудом остановив вращение головы, устремившейся куда-то к плечу, заглянула в почти опустошенную моими усилиями бутылку. – «Что ж, даже если это сделал этот мерзавец, то доказательств у вас нет. Ведь так? Значит…»

— «Вы потребуете испытания поединком?»

— «Что? Судебный поединок? Нет, зачем?» — даже несмотря на количество принятого, я насторожилась, живо представив, куда это нас приведет. Окружающее казалось мне какой-то костюмированной вечеринкой, в которой причудливо смешались обычаи разных времен, и при взгляде на собравшихся в зале гостей я вдруг увидела другое время и другой мир, представив, что вот так же, наверное, смотрели на представителей богемы врывавшиеся в дворцовые балы вооруженные революционеры, видевшие перед собой что-то возвышенное, тонкое – и абсолютно оторванное от жизни, изо всех сил цепляющееся за старинные понятия, суждения и нравы, игнорируя стучавшийся в окна изменившийся мир. Что еще придумают эти представители понемногу уходящей элиты, удерживающиеся за старые правила самыми кончиками когтей? Попробуют свести все к судебному поединку, в котором мне предстоит выставить того, кто будет биться вместо меня? Кто это будет – Графит или Кайлэн? Чьей благородной крови захотят испробовать этой ночью представители местной богемы? Каким событием решат пощекотать себе нервы, превратив его в слухи и топливо для салонных обсуждений и пересудов? Я не ощущала никаких изменений, которые говорили бы об отравлении, но даже если я и слопала что-то, медленно убивающее мой организм, то как я могла бы это доказать? Что для меня было бы важнее – прерванная миссия или же жизнь и полное падение в глазах этой знати? Знати, с которой придется считаться, пусть даже запах нафталина и будет немилосердно терзать мой нос. Куда ни кинь – везде я остаюсь проигравшей, и не об этом ли говорил мне граф, когда предупреждал о той тонкой игре, против которой не пойдешь ни с мечом, ни с Легионом. Битва разумов, в которой я заведомо проиграла, еще не покинув свой дом и не выехав из Кантерлота.

Но того ли желала принцесса?

— «Мы же не можем обвинять вашего юного гостя на основании одних лишь слухов. Верно?» — как можно тверже заявила я, отмахиваясь крылом от настойчиво пытавшегося поухаживать за мной мужа. – «Это было бы абсолютно невежливо с нашей стороны. Поэтому я не в претензии, маркиз. Это ваш подданный, в конце концов, и плох тот гость, который в чужом доме начинает пинать хозяйских собак».

— «Что? Я не ослышался?!» — отчего-то не на шутку возбудился этот молодчик. Его приплюснутая сверху соколиная голова с непонятной радостью уставилась на меня, словно я только что провозгласила возрождение права первой ночи и при всех пообещала отдаться лично ему. – «Правильно ли я понимаю, что вы пытались оскорбить меня, фрау?».

— «Я пытаюсь напиться, гарсон. А вы меня отвлекаете», — буркнула я, устав от этой непонятной игры, от которой по моей голове разливалась тупая, ноющая боль, собиравшаяся где-то внутри, за глазами. – «Меня, как вы слышали, пытались отравить, или просто подсыпали слабительного, смеха ради. Поэтому не мешайте даме страдать, хорошо? Спасибо».

— «Нет, я уверен, что слышал, как вы изволили назвать меня псом!» — не унимался де Воню, обратив внимание на Графита. Увидев, куда направлен его взгляд, я заскрипела зубами и потянулась к опустевшей бутылке, решив разнести ее об голову этого соколенка. С этой породой летающих существ я познакомилась на примере пегасов своего Легиона, и ненавидела их ограниченность, вкупе с возбудимостью и гиперактивностью, доставлявшей мне немало хлопот. – «Господа! Господа, вы тоже это слышали? Или, быть может, вы изволите заявить, что я лгу?»

— «Покиньте нас, де Воню!» — несмотря на строгий тон маркиза, тот не тронулся с места и, положив лапу на короткий и узкий меч, бывший таким же элементом одежды для благородного грифона, как галстук или камзол, вызывающе разглядывал сидевших за столом пони. – «Или я прикажу вас вывести».

— «Вы не имеете права задерживать меня, ваше сиятельство! Как благородный ваза, я имею право требовать у оскорбившего меня ответа на свой вопрос!»

— «И какого же ответа вы хотели бы услышать?» — с ленцой поинтересовался Кайлэн, впервые с начала этого званого ужина отвлекаясь от каких-то распушившихся куриц, в совершенно возмутительном количестве вившихся вокруг умного, образованного и галантного жеребца, несмотря на свой необычный облик успевшего закружить в вихре вальса не одну пернатую птицекошку. – «Думаю, у вас должна быть веская причина надоедать даме, столь героически старающейся побороть один яд другим, да еще и мешая нам наблюдать за этим увлекательнейшим процессом. В противном случае, мне решительно непонятно, отчего вы навязываете нам свое присутствие, отвлекая от ставок на то, что случиться раньше – кончится ли у нашего дорогого хозяина вино или же лопнет эта очаровательная кобылка».

Собравшись ответить что-то столь же непонятно-высокопарное и оскорбительное, я обнаружила, что мой язык пытается завязаться узелком, поэтому отклонилась на заботливо подставленные мужем подушки и, прикрываясь крылом, запустила в графа пустой бутылкой из-под Гран Крю.

— «Я расцениваю это как оскорбление!» — громко свистнул молодчик, вновь привлекая к нам внимание остальных гостей. – «Я требую удовлетворения! Немедленно!»

— «В другое время и в другом месте, месье нахал», — усмехнулся Кайлэн, в белозубой усмешке демонстрируя аккуратные, небольшие клыки. – «Мне, графу Кайлэну Оактаунскому, отчитываться перед залетным грифоньим дворянчиком? Фи! Это даже не смешно».

— «Покиньте нас, шевалье! Немедленно!» — загремел, поднимаясь, маркиз – «Или познаете другую сторону моего гостеприимства!»

— «Вы не имеете права меня задерживать!»

— «Вы так считаете, юноша?» — повернув голову, я заметила, куда устремил свой взгляд высокородный грифон, заметив быстро идущего к нам маэстро, поспешающего зов своего сеньора. – «Тогда я не имею права задерживать и шевалье де Кастельмора. Вы меня понимаете, милейший?»

— «Месье, мне показалось, что вы меня звали», — не останавливаясь, с ходу заявил большой черный грифон, возвышаясь над своим соотечественником. По случаю приема он принарядился, но после того, как великосветская пьянка начала набирать обороты, он скинул богатый камзол, оставшись в черном, расшитом серебряной нитью колете и своей излюбленной белоснежной шемизе, как обычно, расстегнутой едва ли не до пупа. – «Разве нет? Тогда почему вы так громко разговаривали, если не желали обратиться ко мне?»

— «Я не желал вашего присутствия, месье».

— «Ах, так вы говорите, что я нагло вру?» — тотчас же обрадовался грифон, заставив меня усмехнуться от вида ошарашенного скандалиста, в попытке унять охватившее его волнение ухватившегося за свой клюв. – «И не в мой ли адрес вы грызете свой коготь?! Да вы просто записной грубиян, шевалье, и с позволения нашего дорогого маркиза, я желаю узнать, какого цвета у вас кровь!»

— «Господа! Я запрещаю дуэли!» — внушительно произнес маркиз. Голос де Клюни разнесся по всему саду, перекрыв даже поперхнувшегося от неожиданности певца, только-только взявшего самую высокую ноту, от которой зазвенели и покрылись сеткой трещин бокалы на наших столах. – «В этот день мы приветствуем эквестрийского посла, как и мы все, с оружием в лапах отстаивавшую честь и интересы своего сюзерена. Но конфликт окончен, и в этот день мы провозгласили начало новой эры сотрудничества и процветания, поэтому я запрещаю ссоры и дуэли, какими бы обидными ни показались бы обращенные к вам слова! Поэтому я поднимаю этот бокал за мир и процветание, дамы и господа!»

— «За мир и процветание!» — откликнулись гости, и даже я, неловко поднявшись, отсалютовала всем полной бутылкой, которую уже откупорил понятливый слуга. Звон бокалов, которыми не просто соприкоснулись, а еще и обменивались обрадовавшиеся разрешившемуся конфликту приглашенные, смешался с невнятным бормотанием двух грифонов, когда на радость всем присутствующим и с повелительного жеста маркиза затеявшие ссору дворяне чокнулись и обменялись бокалами, после чего обнялись, шепча друг другу какие-то гадости, наверняка обещая выпотрошить друг друга на следующий день. Взмахнув своей чашей, я попыталась было присосаться к такому удобному горлышку, но вспомнив о достоинстве посла, опрокинула бутылку в широкую чашку, так вовремя оказавшуюся рядом со мной. Кажется, там еще были какие-то пирожные или бисквиты, но я решила, что совет маркиза не так уж и плох, решив совместить приятное с полезным, на глазах удивленных родственников слопав оставшиеся в ней сладости, разбухшие от вина[18]. Отдавшие должное ужину, гости понемногу покидали столы, отправляясь гулять по дорожкам небольшого висячего сада, разбитого на большой высоте, и даже мне пришлось покинуть свое нагретое место, отправившись бродить вместе с маркизом среди гостей, то и дело раскланиваясь и раскланиваясь с приглашенными. Кто знает, чем бы закончилось мое свободное плавание, если бы не хозяин замка, вместе с де Кастельмором составлявшим мою компанию на протяжении оставшегося вечера, точно ввязалась бы в какую-нибудь ссору. Но увы, или к счастью, их опека не оставляла мне ничего другого, как переговариваться с сочувственно и лицемерно желавшими мне крепиться гостями, любоваться фейерверками, на которые не поскупился маркиз, и слушать бухтение говорливых грифонов, пытавшихся развеселить меня забавными случаями из историй, описывавших курьезы, случавшиеся на балах. Я была благодарна им за то, что они не давали мне задумываться, погружаясь в себя, чтобы исследовать ту темноту, что скапливалась где-то внутри, под моей шкурой, и глядя на белые брызги сгоравших ракет над нашими головами, я думала, что вселенная, возможно, стала хоть немного более приличным местом, в котором явно не место тому камню и льду, в который понемногу превращалась сама, вновь и вновь ощущая, как я возвращаюсь к своему месту, которое, похоже, мне определила судьба, в очередной раз ставя перед бегущей куда-то темной водой.

Поэтому я, не глядя, подхватывала проплывавшие мимо бокалы, не обращая внимания на сначала удивленные, а затем и обеспокоенные морды грифонов — и пила, и пила, и пила, пытаясь заглушить оглушающую пустоту, расползавшуюся у меня внутри.

* * *

Утро добрым не бывает. Эту максиму я в полной мере ощутила на своей голове, гудевшей словно пустой котел, по которому грохотали ложками голодные жеребята. В моем же случае, они еще и попрыгали на ней, но так и не заставили меня подняться, оставив валяться до полудня в полумраке покоев. Камин не горел, и в комнате понемногу скапливалась холодная сырость, заставившая меня продрать наконец глаза и жалобно захрипеть в бесплодной попытке привлечь внимание к своему бедственному состоянию. Похоже, меня все-таки отравили, и моя самонадеянность сыграла со мной злую шутку, оставив во власти смятых, пропитанных потом и влагой, заскорузлых простыней – одинокую, беспомощную и всеми покинутую в старой комнате огромного замка, в которую уже много лет никто, по-видимому, не заходил. Сухой рот напоминал филиал самой засушливой пустыни, в которой какая-то сволочь устроила образцовую помойку, а голова пульсировала надоедливой, тянущей болью, радостно отстукивавшей в такт разухабистой песенке, которую в приснившемся мне сне пел голос маэстро, сидевшего на краю огромной тарелки с паштетом.

«Банки — это полезный предмет:

Ставишь на спину — болезней как нет.

Ставишь на вымя — плюсуешь размер,

Ставишь на член — всех подруг поимел.

В общем, полезная, классная штука,

Но впредь тебе, Скраппи, злая наука:

Если растишь на ногах волося –

Банки, глупышка, трогать нельзя!»

Этот бред, сопровождаемый чем-то похожим на гитарные переборы, долбил изнутри в мой череп, сопровождаясь вспышками ярких огней, превращавших полусон-полуявь в какую-то фантасмагорическую феерию идиотизма, грохотавшую под сводами моей черепушки до тех пор, пока моя нога, слепо шарившая по прикроватному столику, не нащупала забытый там кем-то кувшин, заботливо прикрытый тканой салфеткой, на которой лежала пара здоровенных пилюль. Круглые белые камушки отправились под кровать, а содержимое кувшина – по назначению, в жадно прильнувший к его носику рот. Справедливо рассудив, что коварный план отравителей не удался, я решила проигнорировать таблетки, наверняка начиненные мышьяком или стрихнином, но даже если бы подстраховавшийся коварный отравитель коварно оставил в кувшине еще что-нибудь ядовитое или просто мочу, то думаю, я все равно бы его выпила, не в силах противиться животворящему ощущению влаги, скользящей по жадно лакавшей ее языку.

Жаль, но шести пинт замечательной, вкуснющей, прохладной воды было явно мало, хотя мне стало немного полегче, и я решила попробовать встать. Наполовину скатившись, наполовину свалившись, наполовину рухнув на пол, я кое-как доползла до двери. На мои жалобные хрипы, призывающие принести умирающей хоть стаканчик воды, равнодушное общество не отреагировало, да и был ли кто-нибудь здесь, еще предстояло понять. Поэтому пришлось подниматься на ноги – хотя бы на задние! – которыми я и потолкала вперед свою тушку, роющую носом пол в поисках хотя бы капельки влаги, которая охладила мое горящее жаром нутро.

Увы, в коридорах было пусто. Через окна все так же падал рассеянный свет множества огней погруженного в вечные сумерки города, не позволяя понять, сколько же лет я провалялась в отключке. Несмотря на прохладу ковра и сквознячки, охлаждавшие мое одервеневшее от долгой неподвижности тело, мне срочно требовалась вода – много воды! – и желательно самую большую зубную щетку с самым ядреным зубным порошком, который только можно было найти, и который смог бы вывести изо рта запах много лет не чистившихся конюшен.

Впрочем, совершенно безжизненными коридоры замка назвать было нельзя, и где-то далеко-далеко впереди, на одном из перекрестков, я заметила проходящую прислугу, а из-за одной из дверей мне вдруг послышался веселый детский смех. Увы, не успела я протянуть вперед ногу, замешкавшись всего на секунду для того, чтобы порыться в памяти в поисках самого громкого и страдальческого стона, который смогла бы изобразить, как равнодушные и жестокосердные птицекошки ушли по своим делам, заставив меня обессиленно уткнуться носом в ковровую дорожку. Что ж, после этого мой выбор сократился до одного-единственного решения, и собрав себя в компактную, расползающуюся, пятнистую кучку, я потащила себя в сторону двери, за которой мне послышались чьи-то веселые голоса.

Ведь если пони или грифоны веселятся, то есть надежда, что они проникнуться сочувствием и симпатией к бедной кобылке, и может быть, даже чего-нибудь ей нальют. Правда?

Как это часто бывает, реальность чихать хотела на все мои надежды и планы. Но в этот день она решила сделать это особенно грубо, и вместо веселой компании, отмечающей что-нибудь веселое чем-нибудь вкусным и алкогольным, моим глазам предстала картина, которую я вижу как вживую даже спустя много лет. Моим изумленным глазам предстал вольготно развалившийся на оттоманке[19] Кайлэн – облаченный в домашний халат, бриджи и белую шемизу с небольшим галстуком-жабо, жеребец напоминал английского дворянина, расслабляющегося после обязательного пятичасового чая на балконе своей индийской резиденции недалеко от Нью Дели. Для пущей достоверности не хватало лишь пробкового шлема, тросточки и бьющего из окна яркого света – но их эффективно заменяли мои жеребята, с радостным визгом и щебетом скакавшие по снисходительно ухмылявшемуся жеребцу.

Всклокоченные, веселые и абсолютно серые жеребята.

Панический визг замер у меня в груди, натолкнувшись на сжавшееся от ужаса горло. Амулеты! Амулеты, снятые, лежали на столике рядом с диваном! Паника, какой я не помнила до сих пор, обрушилась на меня грохочущим водопадом, начисто вымывая последние остатки разума, оставляя после себя одни лишь инстинкты и дикий полувизг-полукрик, раздавшийся в моей голове. Он звучал и звучал, одной безумной, нескончаемой нотой терзая нервы, натянутые, словно струна, когда я прыгнула вперед. Из положения лежа, без подготовки, перенеся весь вес на спину, выгнувшуюся дугой, я рванулась вперед и вверх, на высоте прыжка раскрывая распахнувшиеся во всю ширь крылья, и оттуда обрушиваясь вниз, на резко повернувшегося ко мне фестрала. Увидев несущуюся на него мать, он подхватил висевшую на нем Берри, с рычанием пытавшуюся откусить кусочек побольше от задранного вверх крыла, и мягко толкнул ее к сидевшему в ногах брату, зачем-то пытавшемуся ободрать его хвост. Большего сделать граф не успел, но стоило мне ухватиться за так удобно торчавшую вверх конечность, как он мгновенно отдал мне расслабившееся крыло и вместе со мною скатился с дивана.

Да, он был куда худощавее и ниже Графита, но спустя несколько секунд я смогла убедиться, что рост и вес не всегда имеют значение, особенно в тех случаях, когда нет времени на красивые битвы, и драка попросту переходит в партер. Особо и не сопротивляясь, он позволил мне вцепиться зубами в свое крыло, после чего, увлекаемый инерцией пролетевшего мимо тела, перекатился вслед за мной и лихим кувырком оказался сверху, прижав к ковру мою взвывшую от ужаса и ярости тушку. Тут уже мне небо живо показалось с овчинку, когда копыта жеребца неожиданно сильно заломили мои расправившиеся крылья, которыми я попыталась приподнять себя над полом, и, завернув их почти к самым ушам каким-то болевым приемом, вновь ткнули меня носом в ковер.

— «Какая милая встреча», — раздался у меня над ухом ненавистный, издевательский голос высокородного мерзавца. – «Ты уже проснулась, или опять не в себе?»

— «У… Убью! Свол…»

— «Я попросил бы тебя выбирать выражения. Ведь рядом находятся дети», — заметил фестрал, вновь ткнув меня носом в ковер, заглушивший мое рычание, с которым я попыталась освободить свои крылья. Увы, каждое мое движение отдавалось болью в растянутых мышцах и сухожилиях, изо всех сил протестовавших против подобных, не предусмотренных анатомией поз.

— «Не смей… К ним… Прикасаться…» — упоминания о детях, заставило меня вцепиться зубами в мягкий и густой ворс, забывая о тянущей боли в плечах и лопатках, забывая о весе навалившегося сверху негодяя, о собственной слабости и воображаемых немощах. Все, что имело значение в этот момент – это дети, чьи головки, словно шляпки грибов, появились над подлокотниками дивана, с интересом и легкой долей испуга глядевших на эту странную борьбу.

— «И почему же? У тебя есть на них какие-то особые права?» — голос Кайлэна стал строже, лишившись последних ноток показного барского благодушия, которые он демонстрировал окружающим вместе с маской скучающего искателя приключений. – «И раз уж нам выпал столь удобный случай поговорить о них предельно откровенно, наедине, то я хотел бы знать, где именно ты встретилась с ними и с их родителями. И уж если я говорю об откровенности…»

Продолжение фразы мне подсказало крыло, более чем прозрачным намеком вновь обозначившее движение куда-то к затылку.

— «Это мои дети, дебила кусок!»

— «Серьезно?» — хватка на моих плечах ни на секунду не ослабевала, не давая даже вздохнуть, а не то что подумать о сопротивлении. Конечно, она не захватывала все части тела, подобно практикуемому опытными гвардейцами и легионерами «полету стрижа», но и без фиксации крыльев и передних ног была достаточно эффективной, чтобы держать в узде любого пегаса. – «Ты на полном серьезе пытаешься меня убедить, что у какой-то там сталлионградской пегаски, жертвы «научного» эксперимента этих немытых деревенщин, не так давно вылезших из столь любезной им грязи, родились потомки древнего, забытого всеми народа? Ты хотя бы представляешь, каков шанс на это у той, кто первая в своем земнопоньском роду получила всего лишь гены летающего народа, не говоря уже о драгоценнейшем генетическом наследии настоящих, истинных фестралов? Ах, да, с кем я говорю… Ты вообще наверняка не представляешь себе даже значение этих слов».

— «Убью!»

— «Ты безумно приятная собеседница, но все же – вернемся к моим вопросам».

— «Покалечу!» — глядя на детей, выдохнула я. Вначале удивленные, они без страха глядели на Кайлэна, словно не ощущая той угрозы, которую нес самому их существованию, всей их жизни оказавшийся столь пронырливым жеребец, непонятно каким образом втершийся в доверие к Луне. Как он умудрился снять цепочки, которые реагировали на копыта принцесс, мои и самих жеребят, чтобы последние могли от них освободиться, не давая превратиться в зацепившиеся за что-то удавки, я собиралась выяснить позже, а пока могла лишь смотреть в глаза своим детям, которых так неосторожно, так небрежно оставила наедине с подобравшимся так близко врагом. И этот взгляд придавал мне силы начать приподниматься, когда я, застонав от боли в затрещавших плечах, начала выпрямлять сведенные судорогой ноги, глядя на испуганно пискнувших жеребят, спрятавшихся за подлокотником оттоманки, откуда виднелись лишь их растрепавшиеся гривы, прижатые ушки и перепуганные глаза. Боль в скованном теле накладывалась на боль в заломленных крыльях и, закручиваясь разрушительным смерчем, переплавлялась в темную злобу, пульсирующую черными тенями в уголках глаз. Ненависть дала мне возможность не забыть о боли, но принять ее как должное, как расплату, и чем сильнее она становилась, тем быстрее я поднималась и тем страшнее я собиралась поставить точку в этом затянувшемся знакомстве.

К примеру, для начала, переломать тварюге все кости, одну за другой.

Увы или к счастью, каким-то образом, этот мерзавец уловил мой настрой. А может, он вообще отличался развитым чувством самосохранения, поэтому успел довольно ловко скатиться с меня за секунду до того, как я перевернулась на спину, и, словно кот, выписал в воздухе презабавнейшее сальто вбок, спасаясь от моих задних ног, выстреливших в оказавшийся беззащитным живот жеребца. Мои копыта лишь скользнули по его крупу, посылая на середину комнаты, а ощутившие облегчение крылья предательски распахнулись, распялив меня, словно бабочку, на ковре. Зарычав от злости, я попыталась подняться и, словно парализованная черепаха, похромала к диванчику, постаравшись загородить его от предателя, взволнованно расхаживавшего возле камина.

— «Ты всерьез собираешься сражаться? Со мной?» — для чего-то уточнил граф, словно все еще сомневаясь, что кто-то может поднять копыто на его ухоженную шкуру. Увидев зажатую в моих копытах табуретку, он только покачал головой, но тотчас же подобрался, когда я двинулась к нему с твердой мыслью забить ему одну из ножек по самые гланды. – «Как это мило».

— «Убью! Любого, кто тронет моих жеребят!»

— «А ты в этом уверена?»

— «Я их выносила!» — табуретка глухо ухнула, разрывая ножками непокорный воздух, пройдя почти над самой головой успевшего отшатнуться жеребца.

— «Ох, не верю! Уж слишком часто вы стараетесь сделать своих собственных, отдаваясь этой задаче в любой удобный момент!»

— «Мы делаем это для удовольствия, мудила!»

— «Ну, допустим…»

— «Я их родила!» — следующий замах взъерошил гриву на темечке графа, глухо прошуршав по кисточкам на ушах. – «И я порву любого, кто решит назвать их чудовищами! Понял?!».

— «Чудовищами?» — в голосе фестрала прорезалось настоящее, не показное возмущение, когда при следующем моем замахе он перехватил проносившуюся мимо табуретку, рывком за ножку заставив меня потерять равновесие и сделать шаг в сторону. – «Что ты можешь понимать, несчастная? Они прекрасны!»

— «Они! Мои! Дети!» — прорычала я, гвоздя зажатым в копытах предметом мебели, словно большим молотком. Увы, случившееся не прошло для меня бесследно, и каждый последующий мой взмах был слабее и медленнее предыдущего. В конце концов, графу надоело отступать и, дождавшись очередного моего неуклюжего взмаха, он просто вырвал у меня табуреточку, пинком отправив ее в весело затрещавший камин, взметнувшееся пламя которого было встречено веселыми воплями с галерки.

Похоже, успокоившиеся дети решили, что мама и дядя играют в какую-то веселую игру, в которую взрослые снова забыли их пригласить.

— «Да уже вижу…» — кривенько усмехнулся жеребец, глядя на повисших у меня на ногах жеребят. Схватившись за нечесаные космы, свисавшие с моей головы, Берри неуклюже пыталась забраться ко мне на спину, в то время как Санни призывно свистел, обняв мою ногу и требовательно заглядывая в глаза, поглядывая на оставшиеся в комнате табуретки. Похоже, сама того не желая, я вновь подала им идею по поводу того, как еще можно разгромить покои замка, но на этот раз я не была уверена, что моих средств хватит на то, чтобы возместить принцессам сожженные элементы кантерлотского гарнитура на полторы тысячи персон. – «Но даже если и так, даже если предположить, что случилось чудо — ты хотя бы понимаешь ответственность, которая лежит на твоих плечах?».

— «Это ты говоришь мне, матери?!»

— «Я знавал матерей, отказывавшихся от своих детей из-за родильных горячек. Из-за испуга и боли, сопровождающих роды. Из-за осознания ответственности, свалившейся на них вместе с ребенком», — строго произнес граф. Как так получалось, что каждый раз, обижая меня, окружающие начинали читать мне нотации, и каждый раз, почему-то, виноватой во всем произошедшем оказывалась именно я? – «А уж если у жеребенка вдруг оказывались мохнатые ушки или странные, чуть светящиеся глаза…»

— «Нечего по было шляться по великосветским шлюхам, кретин!»

— «Я бы их так не назвал».

— «Мать не может отказаться от жеребенка. Иначе это не мать!» — тяжело дыша, прорычала я, трясущимися от навалившейся усталости крыльями убрать за спину уворачивавшихся жеребят, словно белки, прыгавших вокруг меня и по мне, заставляя чувствовать себя старым деревом, выросшим на школьном дворе.

— «Либо ты неисправимая идеалистка, либо просто не знаешь жизни. Но не важно. И что же ты думаешь делать теперь?» — поинтересовался у меня граф. «Когда я знаю твою тайну», - слышалось в его словах, и это вновь заставило меня потянуться за чем-нибудь тяжелым. – «Ты хотя бы представляешь, что будет, если о них узнает Мать Ночи?»

Не знаю, какое из его слов заставило мое копыто замереть, не дотянувшись до ближайшей табуретки. Возможно, дело было в том древнем титуле, которым он поименовал удочерившую меня прекрасную кобылицу, который я слышала лишь от нее самой, да в книге, которую когда-то показывала мне Пинки. Но думаю, что виною тому был тот кратковременный ступор, в который я впала, когда поняла, что именно предложил мне этот странный слуга Госпожи.

И имел ли он вообще к ней какое-то отношение?

«Кто же он такой? Почему противопоставляет себя той, кому обязан преданно служить?» — пронеслась в голове паническая мысль, заставив ухватить крыльями недовольно запищавших детей. – «Она говорила о нем как о ценном активе – но не могло случиться такого, что радость от признания высшим светом пересилила врожденную осторожность, заставив не слишком пристально вглядываться в скрытое внутри? Или же она просила меня саму оценить ее? Что там говорила мать по поводу этого умника? Ох, память! Снова память! Помню какие-то мелочи, но не способна запомнить самого главного! Ну и что же мне теперь делать?»

— «Я вижу, что представляешь», — расценив мое испуганное молчание по-своему, тонко ухмыльнулся граф, вновь возвращая на рожу благостную, барственную полуулыбку. – «Что ж, значит, это не очередная интрига вернувшейся Матери Ночи. И это значит, что ты открываешься для меня с совершенно другой стороны. Поэтому я прошу прощения за то, что невольно напугал вас, действуя жестко, отбросив этикет. Но в свое оправдание могу лишь сказать, что я не представлял, в каких стесненных обстоятельствах вы находитесь – ты, и твои дети, вынужденные скрывать свою сущность от той, что способна взглядом пронзить до самых глубин души. Но кто же сделал эти чудесные вещицы?»

— «Ме-мелоди… Дрим», — сухими губами прошептала я. Так значит, он и сам вынужден что-то скрывать от Госпожи, судя по прозвучавшим намекам? Но что же тогда… — «Бабушка мужа…»

— «Наверняка, единорог», — утвердительно покивал жеребец, подходя к столику возле дивана. Закачавшись на его копыте, амулеты укоризненно сверкнули в мою сторону гранями черных камней, вставленных в нелепую, аляповатую золотую оправу, больше подошедшую бы выбившимся из низов нуворишам Мэйнхеттена, нежели принцу и принцессе, принятых в Королевский Дом. Но главную свою роль они выполняли, надежно скрывая под жирным слоем намеренно грубо отлитого золота тонкую, изящную, берущую за сердце своим совершенством работу Луны, дополнившую своей силой магию черных камней, заключенных в серебряные оправы. – «Что ж, такое возможно. Не забывайте, что и я воспитывался в одном из единорожьих родов, и прекрасно осведомлен, какие магические секреты и какой магический потенциал ревностно хранит каждое знатное семейство. Что ж, держите, и я надеюсь, что они послужат вам так же хорошо, как и прежде».

— «Почему?» — увидев, что отдавший мне амулеты жеребец направился к выходу из покоев, выдохнула я самый важный для себя в тот момент вопрос. – «Почему ты не…»

— «Почему я не вытаращил глаза и не начал кричать о том, что немедленно, не сходя с этого места, я обязан сообщить об этом Госпоже, после чего рвануть к ней, теряя по дороге подковы?» — словно ожидая этого вопроса, повернулся ко мне фестрал. На его морде по-прежнему красовалась маска высокородного бездельника, изволившего занимать себя путешествием, но в глазах притаилось что-то еще, чего я не видела раньше. – «А почему ты, юная леди, присвоившая себе звание Первой Ученицы, Голоса-в-Ночи, считаешь, что я должен таскать для кого бы то ни было каштаны, выхватывая их копытами из огня? Почему должен бездумно повиноваться, превращаясь в слепое орудие, проводник чьей-то воли?»

— «Потому что ты поклялся…»

— «Я поклялся служить своему сюзерену. Верховному сюзерену, можешь назвать это так», — за бесшабашной ухмылкой сверкнули белые зубы, клыки которых уже не казались карикатурной данью отжившей традиции. – «Но запомни, юная мать, что вместе с правами всегда приходят обязанности, и это относится, в том числе, и к оммажу, в котором у сеньора не меньше обязанностей по отношению к своему вассалу. Подумай над этим – ведь мы отправляемся в самое сердце земель народа, который придумал все то, что ты зазубрила, не понимая до конца самой сущности отношений между вассалом и его сюзереном. Впрочем, то, что ты хотя бы сделала это, уже говорит об определенном потенциале, пусть даже его и нелегко разглядеть. Хотел бы я посмотреть на твоих родителей...»

— «У меня их нет!» — огрызнулась я, выбитая из колеи этим бессистемным, на первый взгляд, разговором, слова в котором сыпались как камушки — не предугадать, в какую сторону полетит каждый из них. И что бы я ни сказала, что бы ни возразила, каждая моя фраза приводила к тому, что я все больше и больше чувствовала себя виноватой, натыкаясь на отповеди и нравоучения.

— «У всех есть родители. Даже у сталлионградских пегасов!» — ну, что я говорила про нравоучение?

— «Ох, мне кажется, отведенное нам время прошло?» — вновь прервал мои мысли жеребец, заставив набычиться от осознания факта, что вместо разговора вновь получилась лекция, во время которой мне попросту не дали даже открыть рот. – «Боюсь, что мы заболтались, а ведь нас ждет совет, на котором маркиз хотел прояснить некоторые моменты, которые могут сказаться на всех наших дальнейших планах. Поэтому у тебя есть всего лишь полчаса на то, чтобы привести себя в порядок и продемонстрировать хотя бы видимость понимания задачи эквестрийского посла, направляющегося на встречу с самим королем».

— «Я сама знаю, что мне делать!» — как можно ошибиться хотя бы в этом, одной простой фразой потребовав у собеседника не лезть, и заниматься своими делами? Увы, мне тотчас же продемонстрировали, как можно словесно выпороть даже за простое, казалось бы, замечание.

— «Как вчера, когда тебя чуть было не отравили?» — с изощреннейшим сарказмом поинтересовался Кайлэн, поднимая свой хвост. Оказывается, воспользовавшийся нашей перепалкой Санни умудрился улизнуть, и теперь самозабвенно болтался на хвосте графа, изо всех сил пытаясь надергать из него побольше волос. — «Между прочим, ты ничего, случайно, не теряла?»

Покосившись на жеребца озорным светящимся глазом, малыш задергал задними ногами, и даже предупреждающее шипение, в стиле Ночной Стражи, не произвело впечатления на маленького охламона, задорно, не разжимая зубов, прошипевшего что-то в ответ.

— «Как интересно… И кто же научил тебя таким словам?» — поднеся к морде Санни, строго поинтересовался Кайлэн. Не знаю, для чего он решил поиграть с ребенком в игру, но я ни на секунду не усомнилась, что следующие его слова должны были предназначаться именно мне, вновь, как всегда, обвинив именно меня во всех бедах и несчастьях этого мира только потому, что я просто стояла неподалеку. — «Впрочем, основы воспитания закладываются родителями с самых юных лет, поэтому думаю, что нет ничего удивительного в твоем богатом для жеребенка столь нежного возраста лексиконе — учитывая, кто именно заявляет, что она твоя мать».

Огорошив меня этой сентенцией, граф вежливо кивнул, придерживаясь этикета, помахал кончиком крыла засмеявшимся ребятишкам и величаво удалился, оставляя меня наедине с детьми, в весьма растрепанных чувствах.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 4

* * *

— «Дорогой, нам нужно срочно поговорить!» — ворвавшись в покои, которые указала мне попавшаяся по дороге горничная, задыхаясь, выпалила я. Лишь потом я догадалась оглянуться, слишком поздно заметив высокие, украшенные резьбой потолки, многочисленные полки, утопленные в каменные стены, увитые прихотливой резьбой; подробные карты – огромные и мелкие, древние и актуальные, испещренные разноцветными метками и спрятанные под стекло, в надежной оправе из вычурных рам. Это был кабинет, и что характерно, отнюдь не пустой, что я увидела прискорбно поздно, до самой его середины буксуя на задних ногах – прямо пред светлые очи маркиза, графа, и мать его, целого виконта, которым был, по утверждению остальных, мой муженек, также присутствующий на этой жеребцовой попойке. Почему попойке? А чем еще могли заниматься три самца двух разных видов, собравшись в одной комнате? По крайней мере, ничего более непредосудительного мне в голову не приходило, поэтому, оглядев присутствующих в кабинете, я не нашла ничего лучше, чем выпустить из-под крыльев проболтавшихся там всю дорогу до кабинета детей, и уперев их в бока, с подозрением поинтересоваться – «А что это вы тут делаете, а?».

— «Какая очаровательная непосредственность» — развел лапами маркиз. Граф ограничился своей привычной снисходительной полуулыбкой – словно это не он трепал мне нервы какой-нибудь час назад! А вот глаза Графита не сулили мне ничего хорошего, заставив поежиться под занавеской, из которой я, в порыве расстроенных чувств, соорудила себе очередной коктейльный наряд – «Каждый раз при виде юной мисс Раг я вспоминаю свою Грюнху, такую же непосредственную и задорную, словно маленькая птичка. Ах, первая любовь…».

— «Я… Плохо себя вела?».

— «Плохо? Нисколько, мадам» — легкомысленно помахал кончиком крыла маркиз. По утреннему времени он был лишен большей части своего макияжа, роднившего его с модниками человеческой эпохи просвещения, когда самым изысканным тоном считалось наложить на морду лица как можно больше свинцовых белил, подчеркнув помадой самой яркой расцветки, и украсив мушками[20] согласно мудреной науке намеков и соблазнений – «С вашим голосом, можно сказать, что вы были украшением вечера».

«Вы нажрались как старый рыбак, и попытались петь».

— «Ох, богини!» — простонала я, уткнувшись головой в стол. Такого позора на трезвую голову я точно бы не пережила – «А вы уверены? Ну, в смысле пения? Я, знаете ли, голос потеряла, причем давно. Так что вы ошибаетесь, точно ошибаетесь. Я не могла…».

— «Мама – Селефтия!» — задорно, нараспев выкрикнула дочь, приземляясь на мою многострадальную спину. Кажется, детям надоело шнырять по кабинету, в котором не было ничего, кроме тяжелых и скучных книг, поэтому, топоча маленькими ножками, возмездие двигалось на звук материнского голоса, с разбегу заскакивая на кресла, на которых можно было весело прыгать, или десантироваться на стоявшую неподалеку мать.

— «Папа — баченак сидра!» — поддержал ее брат, карабкаясь по моей ноге, неосторожно свесившейся со стола. Зажмурившись, я застонала, и трясущимся копытом зашарила по сторонам в поисках хоть какой-нибудь посудины, содержащий в себе алкоголь. Помирать — так хоть не с больной головой и ощущением устроенной во рту конюшни!

— «Да, и об этом мы тоже поговорим» — невозмутимо процедил супруг, вместе с остальными глядя на мои потуги – «А также о том, как трактует эквестрийское правосудие статью «оскорбление божественного величия», и чему стоит, и не стоит учить наших детей».

— «Вы несправедливы к себе. У вас отличный голос, и даже маэстро вокализа, месье Пье, почувствовал себя уязвленным» — пришедший мне на помощь маркиз решил сыграть в миротворца при виде назревающих семейных разборок – «При полном одобрении гостей, должен я вам сказать. Они тоже вино не стопочками пили, знаете ли. Потом вы несколько раз высказались по поводу де Воню, сомневаясь в его жеребцовой силе, а его матери — в разборчивости, заодно уж и обвинив в неуместной торопливости достопочтенного отца. Это привело к тому, что он несколько раз вызывал вас на дуэль. А вы несколько раз грозились избить его накопытником, который сняли со своего гвардейца. И каждый раз требовали принести вам мясорубку».

— «Мясорубку? Зачем?! — простонала я, даже не став удивляться, что у грифонов в ходу этот кухонный агрегат.

— «Чтобы устроить дуэль на мясорубках. По вашим словам выходило, что это страшное оружие, перемалывающее проигравшего в фарш. Тогда даже самые пьяные гости поняли, что добром это не закончится — уж слишком странно вы стали посматривать по сторонам».

— «Только смотреть?» — с надеждой осведомилась я. Похоже, Графит был прав, и приказ с моим отзывом уже писался в Королевской Канцелярии, в этот самый, мать его, настоящий момент.

— «Ну… Нет, не совсем» — для вида помявшись, «по секрету» сообщил мне грифон – «Вы взяли этот накопытник, и озираясь, ходили между гостей, говоря, что чуете где-то неподалеку грифонов. Поэтому чувство самосохранения взяло верх даже над самыми пьяными, и вас повели спать. С накопытником, потому что отобрать без боя его не удалось».

— «Ох. Надеюсь, никто не пострадал?» — простонала я, мучительно пытаясь припомнить, проснулась ли я в накопынике, или без. Наверное, он все-таки куда-то подевался, потому что пробуждение «по-гусарски», в одном сапоге, я бы точно запомнила. Или нет?

— «Они поправятся. Рано или поздно» — без особенного интереса к этому вопросу махнул крылом де Клюни. Я? Я снова стукнула лбом об стол. Приказ о моем отзыве наверняка уже был написан, и теперь самые быстрые пегасы, загоняя друг друга, неслись к вольному городу Пизе-Друнгхару, обгоняя сам ветер, чтобы передать мне мыло, веревку, и свиток с приказом по-тихому удавиться, не заставляя тратить время и силы на свою экстрадицию в гостеприимную темницу для особо опасных заключенных, расположенную под королевским дворцом.

Графит едва слышно пробормотал себе что-то под нос, но мои прижавшиеся к голове ушки уловили что-то про певчую птичку, сломанные ножки, и цельнометаллическую клетку с прутьями толщиной в фонарный столб.

Не знаю, расслышал ли его кто-нибудь еще, но последующий разговор прошел в более собранной и деловитой атмосфере, которой способствовали сами новости, из которых выходило, что наше посольство столкнулось с еще одним препятствием на пути к намеченной цели, не считая так не вовремя разбившей меня болезни. Им стало резкое ограничение сообщения с Грифусом, причем причины назвать пока не мог никто из тех, кто сумел вернуться из Королевств. Ущелья, ведущие из Пизы в Грифус, оказались заблокированы многочисленными обвалами, а связывавшая их подземная река, благодаря которой грифоны вполне обоснованно считали свой дом практически неуязвимым, в мгновение ока оказалась забита транспортами, превратившись в одну огромную пробку на воде. Из-за прошедшей войны шлюзовые врата оказались повреждены самими грифонами, и могли пропустить через себя лишь половину потока судов, набиравшегося в довоенные дни. Задержки были ужасными, и если мы намеревались путешествовать по воде, с положенным послу и его свите комфортом, то нужно было приготовиться ждать от одной до невесть скольких недель.

— «Увы, фрау Раг, таковы последствия того недопонимания между грифонами и пони, которое, благодаря Хрурту, закончилось не так давно» — развел лапами маркиз, увидев ошарашенное выражение на моей морде. Несколько недель, да еще и без какой-либо гарантии?! Это было неприемлемо! Я была готова отправиться в Грифус сама, на своих крыльях, но как не потеряться в горах, среди холодных ветров и заснеженных горных вершин, лишенных даже подобия перевалов, надежно охраняющих покой Грифоньих Королевств? И что было делать с детьми? С Грасс? Со всеми, кого я потащила в этот поход? Я вдруг поняла, что не имею права подвергать такому риску наше посольство, что с того самого разговора с принцессой уже не до конца принадлежу самой себе – и это откровенно пугало, накладываясь на состояние жестокого отходняка после выпитого (и съеденного) накануне.

— «Хотя, возможно, у меня и есть одна мысль… Но вначале позвольте поинтересоваться вашим самочувствием».

— «А что с ним?» — подняв голову от стола, в столешницу которого я стучалась уже добрых пару минут, я смерила маркиза как можно более жалобным взглядом, пытаясь донести до окружающих всю безвыходность ситуации, в которой оказалась маленькая пятнистая кобылка, вся вина которой состояла в определенной живости характера, и любовью к хорошим и крепким напиткам – «Похмелье, должно быть. Только и всего».

— «Д-да, конечно…» — задумчиво проговорил де Клюни, пощелкивая своими длинными пальцами с внушающими уважение, заботливо ухоженными когтями – «Похмелье. Однако, по моей просьбе, мой доктор обследовал поданную вам пищу, и признал ее отравленной сразу несколькими ядами одновременно».

— «Он в этом уверен?» — негромко поинтересовался граф, впервые с момента моего попадания в кабинет вступая в нашу беседу – «Вынужден констатировать, что наша резвая дама посол выглядит прискорбно живой для такого серьезного обвинения. Или к счастью – смотря, с какой стороны поглядеть».

Если бы взглядом можно было бы убивать, этого мерзавца можно было бы собирать по кусочкам не хуже самой сложной мозаики.

— «Чаумас в том блюде, который вам предоставили в качестве «комплимента», был основой» — фыркнул маркиз, выделив это слово нотками презрения, проскочившими в его голосе. В целом, я могла бы его понять, ведь личному повару влиятельного вельможи, ставшего правителем целого города, не было нужды опускаться до ресторанных традиций. Жаль, что я поняла это только тогда, когда все задуманное свершилось – «А вот катализатором выступал чаумурки. Причем нацеленный именно на то вино, что подавалось исключительно к нашему столу. Пока наш мастер медицинских наук не может точно установить название всех компонентов, но пока он уверен, что в состав входил экстракт ейнбире – пони называют его грифоньим глазом».

— «Дилетантский подход» — мгновенно сориентировался граф, заставив окружающих с подозрением уставиться на него – «Больше подходит какой-нибудь деревенской простушке, а не коварному отравителю вроде графини д’Эст, которая могла разрезать яблоко ножом, у которого была отравлена всего одна сторона, да так искусно, что она преспокойно съедала свою половинку, и оставалась вне подозрений».

— «Да-да, это были темные времена…» — озабоченно подвигал перьями на голове маркиз, уже гораздо внимательнее глядя на графа Оактаунского. Особенно на то, чего он касался, и возле чего хотя бы успел постоять – «Но если верить лейб-медикусу, два других вещества должны были соединиться с ейнбире, и вызвать сильное сердцебиение, которое неминуемо привело бы к сердечной спазме. Не знаю, как такое возможно, но в таком щекотливом деле я предпочитаю полностью полагаться на его суждения».

— «Кардиотоксический яд. Хитро…» — передернулась я, в отличие от остальных, представив себе последствия действия этого вещества. Как сердце под действием любого волнения начинает бешено биться, пока, наконец, не сваливается в жесточайшую аритмию, заканчивающуюся фибрилляцией желудочков, и скоропостижной смертью – «Не могу поверить, что такие шалуны бегают у вас по дому, разбрасывая направо и налево отравленные порошочки, маркиз!».

Обвинение в моем голосе услышал бы даже глухой.

— «Моя вина, как хозяина дома, тяготеет надо мной все эти дни» — повинился грифон. Поклонившись, он подошел ко мне, и изобразил на копыте подобие поцелуя, прикоснувшись к нему, по грифоньему обычаю, мягким уголком рта, после чего прижал его к груди, заставив задергаться от желания немедленно вырвать ногу из его лап – уж больно этот жест напоминал начало болевого захвата – «Она безмерна, и я страдаю от того, что не сумел вовремя распознать грозившую вам опасность, мисс Раг. Извинить меня может лишь отчасти тот факт, что подобного не случалось уже более ста лет. Но теперь прислуга строжайшим образом предупреждена, и вам нечего опасаться в моем жилище, как нечего было бы опасаться даже злейшему врагу, пожелай он отдаться под мое покровительство».

— «Надеюсь, мы-то с вами не враги?» — неуверенно хмыкнула я, вздрогнув от пришедшей в голову мысли. Что, если проверка и в самом деле была, но вот инициатором ее выступала не знать, решившая пощупать за вымя проезжающего посла, а сам хозяин Друнгхара, тонко намекнув мне на то, чтобы я не слишком-то расслаблялась, и помнила о тех неприятностях, которые доставляла ему во время войны? Идея требовала обдумывания, и я решила отложить ее на будущее, а пока – поскорее смотаться из этого города, ставшего для меня уж слишком гостеприимным.

— «Как вы могли подумать о таком, мадам? Меня печалит лишь то, что я лично не смог спасти вас от ужасных последствий этого нападения, в то время как вы сами помогли себе, пусть и с помощью моих личных винных подвалов».

— «Вино являлось противоядьем?» — оба фестрала недоверчиво уставились на меня, по-видимому, решив, что это была не слишком удачная шутка.

— «Пусть мне и ведомы тривиум и квадривиум Семи Свободных Искусств, я не посвящен в высшие тайны алхимической науки» — развел лапами грифон, продемонстрировав великолепные кружева манжет, тонкостью способных поспорить с нитями паутины – «Но если верить словам моего лейб-медикуса, будучи употребленное вовнутрь в количестве, намного превышающем разумное, оно оказывает сильное воздействие на мятущееся сердце, успокаивая его безумное биение, и именно это, вольно или невольно, спасло вас, мисс Раг. Так одно вещество, в огромном количестве ставшее ядом, смогло победить яд другой».

— «Ага! А я говорила! Говорииииила!» — мгновенно придя в себя, я мало что не подпрыгнула над столом, с победоносным видом поглядев на стоявших напротив жеребцов, чьи морды синхронно сморщились как чернослив, сделав их на миг похожими друг на друга – «Благодарю вас, маркиз! Кстати, мне тут пришло в голову…».

— «Скраппи!» — угрожающе протянул муж.

— «У многих органических ядов и наркотических препаратов есть свойство откладываться в жировой ткани, после чего, при нагрузке, вновь попадать в кровь…».

— «Даже не думай!».

— «И во избежание рецидивов, мне просто необходимо иметь с собой бутылочку-другую этого замечательного противоядия!».

— «Скраппи, нет!» — твердо рыкнул муж, подкрепив свою жеребцовую шовинистическую натуру громким ударом копыта об стол – «Нам хватило и вчерашнего!».

— «Как вчерашнего? Разве я не пролежала целый месяц в коме?» — изумилась я, от удивления даже забыв сердито засопеть на обнаглевшего в край супруга – «Ты что, хочешь сказать, что я страдала от разрушавшего мое тело яда всего-навсего одну ночь?!».

— «Скорее, от монументального похмелья, королева драмы».

— «Нет, ну я так не играю!» — надувшись, пробурчала я, внезапно ощутив себя довольно нелепо под взглядами присутствовавших в кабинете жеребцов. Пусть даже один из них был грифоном – «А что с возможным подозреваемым?».

— «Все указывает на этого юного грифона. У него же был и мотив — как он и говорил, его мать несла службу капитаном в третьей привратной башне Грифуса — это немалая честь, обернувшаяся трагедией во время боя за столицу. Я убедительно попросил де Воню оставаться гостем в моем замке, пока расследование не обелит его в наших глазах, или же не даст нам повод обрушить на него всю тяжесть нашей немилости» — твердо ответил маркиз. Голос его звучал достаточно убедительно, и я почувствовала, что готова поверить в искренность его слов – «Но, как вы понимаете, это дело деликатное. Пусть слуги и более-менее уверенно смогли его опознать, но для полноценного расследования этого мало. Нам придется изобличать его, или другую персону, скрывавшуюся под личиной нашего гостя, и я боюсь, что это займет какое-то время. Конечно, если госпожа посол желает остаться, и дождаться результатов сыска…».

«Ты, кажется, куда-то спешила? А мне со своими подданными ссориться глупо, поэтому прождать ты тут сможешь хоть до второго пришествия Хрурта».

— «Мммм… Нет. Пожалуй, что нет» — подумав, откликнулась я, уловив намек, прозвучавший в обманчиво мягком голосе птицельва. Действительно, несмотря на ужимки и манеры стареющего ловеласа, он все же был очень умен, пусть даже и пытаясь всеми силами казаться поверхностным и недалеким, хотя и приятным в обхождении дворянином – «Что ж, ваше сиятельство, это ваш подданный, и поскольку ущерб причинен не был, я оставляю на ваше усмотрение его дальнейшую судьбу».

— «Мудрое решение, фрау Раг» — поклонился в ответ грифон, вновь ухватив мое копыто с пылом юного любовника, дорвавшегося до лапки предмета своего обожания, чтобы потереться об него краем клюва, изобразив подобие куртуазного поцелуя. В его исполнении это выглядело настолько комично, что я едва удержалась, чтобы не заржать, и даже попыталась исполнить книксен, но быстро передумала, поскольку ощутила, что мои конечности этим утром были полностью настроены против меня, едва не уронив меня на пол – «Со своей стороны, я готов предоставить вам несколько крепких судов и капитана, знающего подгорные пути. С ним вы быстро домчите до Комбры, откуда направитесь на север. По пути вы увидите одно из чудес нашего мира – Неккарзимерн, систему порогов, где вода сама течет вверх, повинуясь магии и древней науке, и обойдя под землею ущелья, окажетесь неподалеку от Грифуса».

«Так вот зачем принцессе понадобилась Пиза. С ее помощью можно было перекидывать туда и сюда целые полки, даже если прямой путь перекроют» — подумала я, в то время как остальные склонились над картой, отслеживая передвижения грифоньего когтя. Путь выглядел не слишком трудным, и позволял сэкономить достаточно много времени, по сравнению с полумесячной давкой на основном пути. Трудность была только в том, что каналы, ведущие к Неккарзимерну, были проложены столетиями назад, а расположенный в толще горы тоннель — это не та вещь, которую можно расширить с помощью лопаты, кирки и толпы выходцев из средней Азии. Поэтому проход по ним могли осуществлять суда с очень и очень небольшой осадкой, относящиеся в наши дни к пассажирским, поэтому в Комбре нам предстояло пересесть на одну из таких узких, стремительных гондол, и под древние песни гондольеров отправиться вверх по реке, вместе с такими же торопливыми путешественниками, готовыми поступиться вещами в угоду скорости – «Теперь понятно, почему остальные офицеры посчитали меня глупой выскочкой — если бы я, как они, знала об этом, то сама рассмеялась бы в рожу тому, кто предложил бы штурмовать эту систему укреплений, похожую на линию Маннергейма или Мажино!».

— «Странно, что грифоны еще не проложили по ущельям железную дорогу» — глубокомысленно заявил граф с видом бледнокожего этнографа, удивляющегося отсутствию в какой-нибудь Тасмании приличного ресторана или джентельменского клуба. В целом, идея показалась жеребцам довольно толковой, и я не сомневалась, что они сразу подумали о том, что же именно выкинуть из багажа одной бедной, холодной, мучившейся от похмелья кобылки, все несчастье которой состояло в том, злая судьба забросила ее в эту компанию шовинистических пониподобных свиней, которым я подарила злобный, «Я-знаю-о-чем-вы-там-думаете!» взгляд – «Мне кажется, она принесла бы гораздо больше пользы и денег всем, от ее владельцев до хозяев лежащих на ее пути земель».

— «О, разговоры об этом ведутся с момента появления паровозов – то есть, уже почти сотню лет» — заявил вельможа, откладывая в сторону изящную костяную тросточку, которой он указывал на карте предстоящий нам путь. Мне вдруг захотелось узнать, что это было за животное или рыба, которые могли владеть таким вот размером костей – «Последний раз это предложение внес на обсуждение Ландтаага король Лахантоор Пятнадцатый, после особенно удачного года для нашей общей казны».

— «И что же?».

— «Грифоны собрались, подумали над этим, и свергли ополоумевшего старика. А потом, кажется, заточили навечно в одну из башен на крайнем севере Королевств, чтобы в его голову больше не приходили столь глупые мысли» — весело и легкомысленно поведал ухмыляющийся грифон.

* * *

День отплытия был наполнен хлопотами и мандражом. По крайней мере, именно так я ощущала все происходящее – хлопая крыльями, словно глупая курица, беспокойно бегала вокруг фургонов, поминутно переругивалась с копытоводствующей перегрузкой наших вещей Грасс, недоверчиво осматривала любезно предоставленные нам плоскодонки – в общем, роняла авторитет посла как только могла. Хмурящийся Графит все утро не отходил от Кайлэна, тенью следуя за ним, куда бы тот ни пошел. Удивительным образом его вещи оказались первыми уложены в лодку, и я нисколько не сомневалась, что этот пронырливый гад не слишком стеснялся, отдавая распоряжения моей сводной сестре. Выдрыхнувшиеся за ночь дети с веселым визгом носились между ног и лап толкавшихся по пристани пони, то и дело норовя утащить что-нибудь из-под носа кряхтящих, потеющих слуг, разгружавших наши фургоны, а порхающие неподалеку легионеры то и дело ныряли к самой воде, бросаясь на каждое судно, неосторожно решившее воспользоваться почти свободным причалом. В общем, «хлопотливые проводы беспокойной тетушки», как иронично обозвал все происходившее муж, удались на славу, и к моменту появления провожающего нас хозяина со свитой все были всклокочены, издерганы и поминутно рычали друг на друга, словно стая древесных гончих, упустившая свою цель.

И не в последнюю очередь из-за нового спутника, появление которого в нашем небольшом коллективе было встречено куда как неоднозначно.

— «Это еще что?» — недоуменно нахмурился Графит, глядя поверх моей головы на последнюю лодку. Грифоны называли их кноррами, но я не имела ни малейшего понятия, чей сумрачный гений придумал делать здоровые плоскодонки-расшивы, двигавшиеся по тоннелям и рекам с помощью водяных колес, внутри которых споро бежало множество земнопони. К своему удивлению, среди них я заметила даже грифонов…

Вот только большинство из них было приковано к колесам увесистыми кандалами.

— «Где?» — недоуменно закрутив головой, я с трудом оторвала взгляд от такой вот «арестантской баржи», шлепающей аж семью здоровенными колесами – шестью боковыми и кормовым – в которой уныло прыгали десятки грифонов. Шумя, словно передвижной водопад, она прошествовала по фарватеру, разгоняя перед собою другие суда долгими, унылыми звуками горна, похожими на заунывный плач ветра, еще долго маяча темным силуэтом на фоне огромных судоходных ворот Друнгхара. Решив непременно узнать у окружающих, что это вообще было такое, я не сразу увидела, на что мне показывал муж, а когда все-таки сообразила поглядеть на его нетерпеливо тычущее вперед копыто, то в целом, даже не удивилась забавному зрелищу грифона, сладко посапывавшего на полубаке одной из посудин в обнимку с пузатой бутылкой вина. – «Аааа, это… Кажется, это тот самый художник, который так неожиданно появился вчера?»

— «Не знаю, какой он там художник, но пока что я вижу перед собой выпивоху и любителя бесплатных обедов!» — категорически отрезал супруг. После его рассказа о молодости и о том, как он оказался в Обители, я категорически не удивлялась тому отвращению, которое он испытывал к затуманивающим сознание веществам, будь то соль или вино, за все годы нашей совместной жизни всего два раза видев его пьяным – и каждый раз виной этому была именно я. Гулко фыркнув, жеребец перепрыгнул на нос судна и направился к спящему, тяжело топая по доскам массивными накопытниками. – «А у нас тут не дворец, и ему тут вряд ли что-то обломится. Вышвырну, не успеет и оглянуться!»

— «Ке? Кес ке се?» — осуществить свои угрозы Графит не успел. Протянув копыто, он грубо потряс за плечо всхрапнувшего выпивоху и уже приподнял его за ворот шемизы, расстегнутой до пупа, как тот приоткрыл мутный глаз и неожиданно ловко крутанулся на месте, вырвавшись из хватки черного жеребца. – «О, ле бриганд! Арме-ву!»

В его копытах неожиданно блеснуло лезвие рапиры, которая, я могла бы поклясться, еще секунду назад лежала возле тарелки с засохшей зеленью и кусочками сыра. Сделав одно-единственное движение хвостом, грифон подхватил свистнувшее в воздухе оружие, и мгновение спустя оно уже уперлось в грудь жеребцу, резво подавшемуся назад, чтобы не быть наколотым на грозно блестевший клинок.

— «Ах вот, значит, как они решили к нам подобраться!» — нехорошо прищурившись, Графит повел ушами, и в ответ на это нехитрое действо по накопытникам на его ногах пробежали разряды магии, похожие на ветвистые молнии. Похожие на тонкие веточки украшений, острые клинки по бокам стальной обувки с щелчком опустились и выдвинулись вперед, снабдив фестрала четырьмя устрашающими лезвиями на ногах, которыми он резанул по доскам качнувшейся лодки. – «Ну, берегись!».

— «Каналья!» — выругался грифон, отскакивая назад и вспрыгивая на банку. Почему этим словом нужно было называть обыкновенную скамью, я не догадывалась, в тот момент, слишком ошарашенная таким знакомым ругательством, вырвавшимся у размахивавшего эспадой маэстро. Не выдержав, я засмеялась, представив этого выпивоху в камзоле, широкополой шляпе и сапогах, верной шпагой отбивающегося от наседавших на него гвардейцев, поэтому не сразу поняла, что прыгающие по судну самцы решили сцепиться по-настоящему. – «Ха-ха! Подходи, негодяй! Познакомишься с «грифоньим поцелуем»!».

Графит не ответил и, выбросив вперед копыто, попытался закончить схватку одним-единственным ударом – но тут же снова отпрыгнул назад, спасаясь от удара рапиры. Кончик оружия щелкнул по лезвиям накопытника, отбивая их в сторону, и со скоростью атакующей змеи рванулся вперед, едва не добравшись до шеи супруга.

— «Эй-эй-эй! Жеребцы!» — опомнившись, я замахала крыльями, бросая в рассерженно закричавших драчунов охапки влажного ветра. Уступающая мечу разве что шириной клинка, рапира прошла по касательной, оставив на шее мужа длинную царапину, начавшую набухать капельками крови, похожими на алые бусинки, облепившими шерсть, и наверное, только это спасло клювастого фехтовальщика от чего-то недоброго, мгновенно проснувшегося у меня в душе. Так злобный дракон, просыпаясь, окидывает взглядом принадлежащие ему сокровища в поисках пропавшей монетки. – «А ну, прекратите, немедленно!».

— «Мадам! Вы тоже здесь!» — увидев меня, гаркнул де Кастельмор. Воспользовавшись тем, что Графит на секунду отвлекся, сделав шаг в сторону и обернувшись на мой истошный вопль, грифон ударил крыльями и оказался рядом, дружески положив свободную лапу мне на плечо. Его глаза оказались прямо напротив моих, и неожиданно я ощутила твердость грифоньего клюва, которым он прижался к моим губам в каком-то подобии настоящего поцелуя, который только и могли изобразить эти странные существа. – «О! Вы только что сделали меня самым счастливым грифоном на свете! Тре бьен! Теперь я готов ко всему!».

«Ээээ…».

«Каков ловкач! Но не без шарма, готова это признать».

«Заткнись!».

«Ой, а у кого это так щечки порозовели?».

«З-заткнись, слышишь?!» — замерев на месте, я глупо таращилась на остальных, не зная, что мне делать. Наверное, впервые я ощутила себя в настолько глупом положении и, полыхая мордой, пыталась понять, понравился мне этот неожиданный знак внимания, или это было то, что некоторые пони и их создатели называли умным словом «харрасмент»[21], поэтому просто стояла в попытках сообразить, как же мне следовало поступить.

— «Ха-ха! Подходи, ревнивец безумный!» — сорвав свой неожиданный поцелуй, грифон буквально воспламенился и, взъерошив перья, вновь скакнул на судно, выписывая быстрые восьмерки кончиком сверкнувшего меча, направленного в сторону ринувшегося к нему Графита. – «Подколю, как кролика, коими являются все ревнивые мужья!».

— «Ну вот, вместо нормального отъезда снова какой-то бедлам», — наконец, решила расстроиться я, беспомощно наблюдая за схваткой жеребца и грифона. Оказавшийся рядом со мной Рэйн бросил в требовательно протянутую ногу Графита один из мечей, и над темной водой понеслись звонкие звуки дуэли двух благородных бойцов. Я и в мыслях не позволяла себе усомниться в благородстве происхождения моего благоверного, и даже его положение полубастарда ничуть не умаляло, а даже возвышало Графита в глазах глупой пегаски, с волнением глядящей на прыгающих по лодке бойцов. – «Рэйн, ну а ты-то что делаешь, а? Они же ранят, или покалечат друг друга!».

— «У них же вроде как дуэль, командир?» — пожал плечами пегас, не без удовольствия наблюдая за финтами, прыжками и уворотами сражавшихся. – «Нет, ты только скажи, и мы этому франту быстро лапы к подмышкам завернем. Но вроде бы твой муж пока о помощи не просил».

«Жеребцы!» — злобно фыркнув, подумала я, приласкав злобным взглядом кудрявого пегаса. Как и остальные, он забыл обо всем и вместе со своими подчиненными глупо таращился на происходящее, подбадривая дерущихся громкими криками. – «Тупые, наглые, мерзкие… Уууухххх! Зла на вас не хватает!».

«Не такие уж они и тупые, как ты решила. У них на опасность и конкурентов нюх гораздо лучше, чем у кобыл», — не замедлила осадить меня Найтингейл. Наверное, она тоже не разделяла восторгов остальных моих спутников по поводу этой спонтанной дуэли, но при этом, оказалась более внимательной, чем я сама. — «Ты просто не заметила, деточка, что в его лапе был зажат мезирекорд».

«Что?!».

«Оружие в его левой лапе, которой он тебя обнимал. Этим кинжалом грифоны выколупывали риттеров из доспехов или делали так, чтобы их же в этих доспехах и хоронили», — задумчиво объяснил мне голосок древней фестралки, поселившийся в моей голове. – «Достаточно было всего одного хорошего удара в шею — и проблемы грифонов во многом были бы решены».

«Убийца? Не может быть!» — опешила я. Мое копыто непроизвольно потянулось к груди, практически ощущая толчки горячей крови, вырывавшиеся из глубоких колотых ран. Заполошно оглянувшись, я увидела Грасс и детей, возбужденно глазевших на происходящее возле ее ног, после чего немного успокоилась, позволив ощущению страха царапнуть похолодевшие внутренности. – «Зачем бы ему… И не проще тогда было бы ткнуть прямо в сердце?».

«Слишком глубоко лежит. Слишком хорошо защищено. С одного удара не достанешь», — с каким-то кровожадным, поразившим меня сожалением откликнулась моя шизофрения. Я буквально ощущала, как розовый язычок проходится по черным губам, задевая аккуратные, острые клыки. – «Пробелы в твоих знаниях, моя дорогая, заставляют меня страдать. Особенно сильно из-за того, что я вижу в тебе та-ако-ой потенциал… Напомнить, что ты творила во время войны?».

«Ничего не помню! Все враки! Ничего не было, ясно?» — мгновенно ощетинилась я. Что ж, снова и снова принцессы оказывались правы во всем, о чем бы ни говорили. Сбывалось и предсказание тетки о психиатрах, слова которой вызывали внутри меня мелкую дрожь. Их труды сползали с меня словно намокшая, отсыревшая краска, обнажая скрывавшийся внутри Тартар, который я всеми силами пыталась сдержать, привыкнув закидываться таблетками и алкоголем. – «И вообще, у нас появились другие проблемы!».

«Как хорошо, что ты наконец-то это заметила», — не удержалась от подколки моя выдуманная сторона, вместе со мною разглядывая процессию, скакавшую и летевшую в сторону пирса. На этот раз городская стража решила выступить во всей своей блистательной красе и, ведомая своим капитаном, чей штандарт развевался даже впереди знамени маркиза, блестящей и дружной толпой спускалась по извилистому серпантину. Прищурившись, уже привычным усилием глаз я приблизила далекую еще картину скакавшего к нам отряда, разглядев практически каждого грифона и пони, сопровождавшего открытую повозку, в которой покачивался их сеньор, и недовольно хлестнула себя хвостом по бокам, разглядев огромную тушу, сотрясавшую землю у заднего ее колеса. Похоже, лоб у местного капитана оказался крепче, чем я рассчитывала, а желание поквитаться – гораздо сильнее, чем я опасалась, поэтому что бы там ни придумали хозяева этого места, разодетой толпою следовавшие на своих высоких повозках в кильватере ударного отряда, нам предстояло слинять, и как можно быстрее, пока…

— «Эй! Урроды! Не наигрались?!» — развернувшись, заорала я, сама не осознавая еще, как изменился мой голос, заставивший вздрогнуть и остановиться сошедшихся в клинче бойцов. Услышав знакомые начальственные обороты, совсем позабывшие о службе легионеры заполошно замахали крыльями и снова взлетели, строясь в защитную стенку, ощетинившуюся десятками жал арбалетных болтов. Не забыл, не забыл Рэйн и о таких вот удобных машинках, с помощью которых мы брали большие и малые городки, и гремящий доспехами в нашу сторону отряд друнгхарской стражи ждал неприятный сюрприз, способный кардинально переломить ход предполагаемой битвы. Нет, в глубине души я не верила в то, что маркиз решил сыграть против принцессы, но в глубине души уже просыпалось что-то, что казалось, растаяло, смытое очищающими слезами, пролившимися над осколками раздавленного пузырька – что-то, казавшееся настоящей моей сутью, стальной оболочкой, наспех закрашенной глупой, аляповатенькой краской. – «Рэйн! Собирай своих голубей! Стоять по местам! Готовиться к отплытию, живо!».

— «Граф Оактаунский еще не вернулся!».

— «Может быть, вот поэтому нам и придется сваливать быстро и резко, словно мышам!» — рыкнула я, в прыжке отвесив какому-то зазевавшемуся пегасу звонкий удар по заднице, прикрытой броней, усилием воли выбросив из головы притихшую Кег, глядевшую на меня очень большими и круглыми глазами. – «По местам, удавы хромоногие! Без команды не бить! Яка валить первого! И кто-нибудь, дайте мне меч – счаз я быстро наведу тут порядок!».

— «О, бордель де мерд!» — очень емко и экспрессивно высказался черный грифон. Отступив на шаг от Графита, он опустил свое оружие и, воткнув в скамейку мизерикорд, из-под приподнятой лапы всматривался в приближающуюся процессию. – «Кюль! Это за мной!».

— «Не удивлюсь!» — издевательски пропыхтел муж, в ответ на мой удивленный взгляд, коротко закатив глаза, этим красноречивым жестом намекая, что не собирается мне объяснять, отчего он так взмок и расстроен. – «Пожалуй, мы даже подождем и торжественно вручим им этого несостоявшегося убийцу. Уверен, маркизу понравится такой подарок».

— «Ложь и гнусные сплетни, за которые вы еще ответите, безземельный эквестрийский дворянчик», — не поворачивая голову в сторону Графита, бросил маэстро, торопливо семеня ко мне по какой-то узкой доске, брошенной между скамеек. — «Ле рефюжь! Мадам, я прошу у вас убежища, и защиты!».

— «Какой еще защиты? И от кого?» — на этот раз я решила не дать этому странному грифону задурить мне голову, чтобы подобраться поближе, но такое странное заявление заставило меня остановиться и опустить зажатый под копытом короткий и острый тесак, прихватизированный у одного из легионеров, чтобы вплотную разобраться с проблемами всяких там дуэлянтов, оставляющих множество неглубоких, но обильно кровивших порезов на шкуре моего жеребца. – «Учти, грифончик, дворянин ты там или нет, за Графита я тебе голову оторву, и скажу, что так и было!».

— «Мадам!».

— «Я вырвала сердце вашему королю и сожрала у него на глазах! И ты вправду думаешь, что из-за тебя я по ночам спать перестану?» — скрипнув зубами, рыкнула я, заметив, что лапа грифона все еще придерживает скрытую от меня левым боком рапиру. Всего краем глаза, но я успела заметить, с каким изяществом, с какой скоростью тот орудовал длинным и узким клинком, но в этот момент, стоя на узкой скамейке-доске, я ощутила, что все это время боялась не за себя, а за мужа, каждый порез на котором я собиралась зашить сухожилиями из грифоньих лап, обрубленных у этого несчастного дуэлянта, расписав его кровью широкий, тяжелый швертбот[22]. – «А за мужа я тебе же твои яйца скормлю!».

«Прыжок с полуповоротом», — посоветовал голос в моей голове, кровожадно облизываясь в ожидании новой схватки. – «Он постарается отстраниться, чтобы кольнуть тебя справа. Отбей оружие и с разворота рази прямо в грудь!».

— «Мадам, вы разбиваете моё сердце!» — поколебавшись, грифон вновь взглянул на приближающийся к пристани отряд и поспешно протянул мне рапиру, крепко держа оружие за середину клинка. – «Вверяю вам свою судьбу и эспадо рапьера!».

— «Эээээ… Ладно…» — настроенная вершить суд и расправу, я опешила от такого напора и не сразу сообразила, что уже цапнула протянутое мне оружие, которое, признаться, видела впервые, и теперь с глупым видом стояла на узкой скамеечке пузатого судна, в то время как художник, пьяница и дуэлянт поспешно шмыгнул под опускающийся брезент, которым сосредоточенные, хмурые палубные укрывали сваленный на баке багаж, старательно и демонстративно не обращая внимания, чем там заняты благородные господа. Растеряно оглянувшись на мужа, я повертела перед глазами грозное оружие, полюбовавшись переливами филиграни, струящейся по прихотливым изгибам эфеса, после чего уставилась на подлетевшую к пристани стражу, мгновенно оцепившую едва ли не весь пирс. Увидев приготовившихся к бою пегасов, половина из них перемахнула через стоявшие у причала суда и зависла над водой, отрезая нам все пути к бегству.

— «Нич-чего не понимаю», — пожаловалась я подошедшему Графиту, мрачно глядевшему на собравшиеся вокруг нас войска. – «Это как-то связано с исчезновением этого графа?».

— «Не знаю. Но было бы лучше, чтобы это было именно так», — загадочно, и очень мрачно ответил супруг. – «Скраппи, я должен тебе кое-что сказать…».

— «Знаю. Я тоже тебя люблю!» — не подумав, выпалила я. Наконец-то в окружающем меня мире нашлось хоть что-то знакомое, сделав его хотя бы немного более понятным и настоящим, не похожим на какой-то бесконечный, дурной сон, в котором я чувствовала себя словно в сыром и холодном лесу, место деревьев которого заняли стены дворцовых покоев. – «И я не позволю никому-никому причинить вам вред!».

— «Нет, Скраппи, я говорю совсем о другом…» — закончить Графит не успел, и появившийся на пристани грифон без труда перекрыл своим громким клекотом его голос. Выбравшись из коляски, облаченный в свой белоснежный, с золотом, костюм, маркиз громко каркнул, отдавая какой-то приказ, после чего подошел к краю пирса и внимательно уставился на рассаживающихся по посудине пони, без труда отыскав своим взглядом мою пятнистую тушку, так и стоявшую с оружием, положенным у копыт. – «Ладно. Надеюсь, что это подождет».

— «У нас сложилась странная ситуация, мадам», — с ходу, безо всякого приветствия и поклона, поделился со мной своими проблемами грифон. Он избегал смотреть мне в глаза, обращая свой вопрос скорее к свинцового цвета волнам, тяжело, словно расплавленный металл, стучавшим по сваям подрагивающей пристани. – «Еще вчера я мог бы сказать, что Хрурт и судьба свели меня с достойнейшей представительницей понячьего рода, но сегодня, после того, как открылась вся правда – что делать достойному грифону, которому разбила сердце вся неблагодарность и хитрость целого мира?».

— «Ну… Я в таких случаях предпочитаю хорошенько напиться», — подумав и не сумев подобрать положенного по такому случаю достаточно куртуазного ответа, осторожно брякнула я, оглядывая пирс, гудевший под ударами лап и копыт. – «Но теперь, после войны, меня просто запихивают к психиатру. Вам подсказать его адресок?».

— «Не нужно. В деле спасения разума и души мы предпочитаем обращаться к святым отцам и хорошему вину. Впрочем, иногда это одно и то же», — коротко взглянув на подошедших ко мне Грасс и Графита, вельможа нахмурился, гипнотизируя взглядом вытянувшегося у руля капитана посудины, при виде маркиза выкатившего вперед грудь и прикрывшего глаза козырьком форменной фуражки, нахлобучив ее едва ли не до самого клюва. – «Я верил вам, юная мисс, и признаюсь, гордился этим знакомством. Но сегодня я получил вот это письмо и хочу услышать ответы на возникшие у меня вопросы, которые готов получить, пока вы будете наслаждаться гостеприимством в подвалах моего замка».

— «О, мы уже видели это достойное место, внушающее всяческое уважение», — как всегда, граф Оактаунский появился внезапно и незаметно, словно Селестия или Дискорд, подобно природным катаклизмам, имевшим привычку подкрадываться к ничего не подозревающим жертвам абсолютно незаметно. Вот и теперь я успела лишь вздрогнуть, когда протянутое мне письмо оказалась у разодетого дворянина, невесть как оказавшегося у меня за спиной. – «Сухо, прохладно, свежо. Я считаю, что даме послу там даже понравится, особенно когда она убедится в количестве полок с покрытыми паутиной бутылками, теряющимися в темноте. Но лично мне бы наскучило подобное времяпровождение, поэтому я был бы признателен, если бы вы объяснили нам, отчего вам пришло в голову соблазнить нас подобным гостеприимством. Поистине, для этого должна быть действительно серьезная причина, которая могла бы заставить столь любезного хозяина этих земель озаботиться подобной идеей».

Я ощутила, как мои ушки вновь начали сворачиваться в трубочку.

— «Просто маркиз решил, что мы еще недостаточно тщательно проинспектировали его винные погреба вместе с его знакомым маэстро», — поняв, что обсуждение этого неслыханного события грозит растянуться надолго, особенно если маркиз решит отвечать в толь же напыщенной великосветской манере, я выхватила у фестрала распечатанное письмо, уткнувшись носом в большие, украшенные вензелями и кисточками листы. – «Так, господа, хватит насиловать мой мозг своими хорошими манерами, которые никак не сочетаются с угрозой посадить меня под замок! И что это вообще за писулька? «Во благо народа… С участием к судьбе… Предписываем… Рекомендуем… Самозванка… Под стражу…». Чеееееего?!».

— «Оооооууууу! Отдайте же!» — сделав крайне недовольную рожу, граф снова выхватил у меня письмо, после чего вчитался в аккуратные, узкие строки. – «В этом послании пишут, что настоящий посол уже прибыл в Грифус. Хммм, как любопытно, вы не находите?».

— «Так, какой еще посол?».

— «Лучшие представители Ландтаага – совета земель – предписывают мне и прочим правителям марок, кантонов, коммун и поветов сообщать и по возможности задержать самозванку, именующую себя Скраппи Раг, которая может путешествовать как инкогнито, так и под видом эквестрийского посла, в полном блеске одежд, ей не свойственных. Список и описания вас и ваших спутников, прилагаются», — негромко и напряженно проговорил маркиз, по-прежнему созерцая темные воды городского порта. Маслянистая вода чернела и с влажным хлюпаньем била в борта стоявших у причала судов, ничем не выказывая желания помочь правителю города. – «А все потому, что настоящий эквестрийский посол уже прибыл в Грифус и включился в работу, гарантировав полное удовлетворение всем заинтересованным сторонам. Что вы можете по этому поводу мне сказать?».

— «Нет, вы слышали? Я не поняла, кто и куда там прибыл вместо меня?!».

— «Ничего, маркиз», — помолчав, неожиданно ответил граф, движением крыла заставляя меня заткнуться и не вмешиваться в «ле гранд политикъ», которую он снова принялся разводить, начисто игнорируя мою недовольную посольскую морду. – «Абсолютно ничего. Ваши отношения с Ландтаагом – это ваши отношения с Лангдтаагом, и я могу лишь выразить уверенность, что вскоре вы сможете на равных говорить с самыми богатыми, титулованными, и заносчивыми представителями любой из земель Грифоньих Королевств».

После такого заявления игнорировать нас на публику становилось уже неприличным, и облаченный в белое и золотое грифон был вынужден учтиво поклониться, принимая пожелание и похвалу.

— «Однако, признаться, я не понимаю, какое отношение ко мне могут иметь подобного рода послания», — продолжил между тем Кайлэн, принимая не менее заносчивый и пресыщенный вид, чем столпившиеся за спиной маркиза придворные, которых он оглядел, презрительно выпятив нижнюю губу. – «Еще никто и никогда не имел ни малейшего повода усомниться в моей чести, и если это бумажное недоразумение привез вам посланец благородных кровей, имеющий наглость утверждать обратное, я с большим удовольствием отвечу вашему Ландтаагу... Передав свое собственное послание, написанное на его шкуре».

«Ого».

«Мы были осторожным, но гордым народом», — вздохнул у меня внутри голосок Найтингейл. Притихнув, она вместе со мной наблюдала за происходящим вокруг, а в ее голосе я уловила тщательно скрываемые нотки заинтересованности, проснувшейся при словах серого жеребца. – «А войны вспыхивали и из-за меньшего».

— «Никаких дуэлей, господа!» — решительно произнес маркиз, движением лапы останавливая благородных грифонов, двинувшихся было вперед, лишь услышав последние слова мышекрылого риттера. – «Я не имею причин сомневаться в личности графа, как и не забываю о его репутации отважного путешественника, отчаянного храбреца и сорвиголовы. Поэтому я бы не удивился, если бы вы посчитали возможным сыграть с окружающими хорошую шутку, путешествуя вместе с фальшивым посольством».

— «Клянусь честью, что это не так», — фыркнул граф, горделиво оглядев сверкающих глазами грифонов, то и дело хватавшихся за рукоятки узких и длинных рапир, входящих в моду после прошедшей войны. – «Но если бы я действительно захотел подбросить ежа в постель дипломатам,и это открылось, то ни за что бы не стал пятнать свои честь и достоинство жалкими оправданиями, больше подходящими для пейзанов и слуг».

— «Гордо сказано, гордо», — криво дернул щекой маркиз. Перья на задумчивом челе вельможи задвигались, словно складки, когда он бросил на меня неприязненный взгляд. – «Но к графу у меня никаких претензий нет. Он сам мог быть обманут, введен в заблуждение или быть жертвой своей чести или неизвестного нам обета, поставивших его свободную натуру на службу мелкому злу. А что скажете вы, скрывающаяся под чужим именем незнакомка?».

— «Я не мелкая. Я компактная!» — не подумав, с ходу выдала я, стараясь не слушать тяжелый вздох стоявшего рядом мужа, с которым тот прикрыл копытом глаза. – «Маркиз, я не знаю, откуда пришла эта бумага и чего добивались пославшие ее вам. В своей собственной личности я, например, ни чуточки не сомневаюсь, как и не сомневается в ней канцелярия наших принцесс, выдавшая мне документы. У меня есть задание моих повелительниц, и я выполню его – с вами, или без вас».

— «А слова о том, что мне надлежит задержать вас на месте, вы попросту проигнорируете?» — осведомился у меня грифон. Отступив на шаг, он весь подался назад и, задрав клюв, внимательно разглядывал меня, словно дальнозоркий орел, пытающийся понять, что за мелочь посмела пищать перед повелителем неба. – «В храбрости вам не откажешь. И что же вы будете делать, если я решу последовать определенным советам, изложенным в этом письме?».

— «Думаю, тогда я просто вновь стану сама собой», — пожала плечами я. От моего слуха не укрылась та небольшая заминка, с которой грифон произнес последнюю фразу, и я понадеялась, что это был добрый знак для меня. Уж слишком вызывающе звучало это послание, весь смысл которого, быть может, сводился к тому, что нобели Королевств решили поставить на место едва начавшего ощущать все выгоды своего положения правителя вольного города, а заодно и показать, кто главный в этой великосветской тусовке правителей марок, кантонов и прочих местечек, которых на грифоньих картах было не меньше, чем блох. – «Думаю, в моей лодке хватит место и для вооон тех рогов, которыми шевелит ваш капитан. Пока еще шевелит».

— «Неужели? И для чего они вам?» — насмешку в голосе грифона не услышал бы разве что глухой.

— «Повешу на стене, в кабинете», — фыркнула я, глядя в налившиеся кровью глаза яка. Опустившийся позади Рэйн притопнул ногами, намекая на полную боеготовность, и ненароком поднял крыло, готовясь опустить его, подавая сигнал к атаке. – «Маркиз, мы что, и вправду передеремся из-за какой-то бумажки?».

— «Войны начинались и из-за меньшего», — негромко и очень веско заметил грифон, полностью повторяя фразу, всего лишь мгновение прозвучавшую у меня в голове.

— «Тогда все это не имело никакого смысла», — запрокинув голову, я ощутила, как предательски стиснуло горло невидимая лапа. Гортанные выкрики матросов, глухой рокот волн, набросившихся на сваи причала после прошедшей неподалеку многоколесной посудины, пронзительные голоса вездесущих падальщиц-чаек и перешептывания разодетой знати – я ощущала окружавший меня мир как мешанину из образов, но все они были подернуты грязью и дождем, купаясь в холодном тумане. – «Все, за что мы сражались, не имело никакого смысла и необходимости».

— «Такова жизнь, юная мисс».

— «Нет!» — мгновенно открывая глаза, злобно рявкнула я. Оттолкнув с дороги крякнувшего от неожиданности Графита, я подскочила вплотную к маркизу, со злобой глядя в круглые птичьи глаза. – «Это вы такие! Те, кто решил, что любое дерьмо можно оправдать, просто сказав «это не я такой, а жизнь»! Те, кто решил, что можно построить свое счастье на несчастье остальных! Те, для кого бумага, камень или меч будут важнее собственной совести! И именно таких я буду рвать на куски, пока сама не сдохну где-нибудь в темном лесу – но до тех пор еще не один убийца, разбойник или мелкий диктатор проснется в холодном поту, вспомнив о Легионе!».

— «Как благородно, вы не находите?» — издевательски пропел один из грифоньих нобелей. Зря я считала собравшихся на приеме гостей расфранченными прожигателями жизни – теперь за спиной маркиза стояли настоящие воины, под мягкостью кружев скрывавшие сталь крепких кирас. – «Такие громкие слова, которыми обычно прикрываются всякие безродные авантюристы».

— «Мир не знает благородства. Это организм. И когда его разрушает болезнь…» — рукоять рапиры сама легла мне в копыта, удобно устроившись под бабкой правой ноги. Длинная, жесткая, широкая. Ждущая: – «…тогда он выпускает на свет лимфоциты. Не знающие благородства и жалости. И эти белые кровяные тельца уничтожают заразу самым эффективным образом – они пожирают ее».

Последние слова я прорычала, чувствуя, как от собственного рыка сотрясается тело. Быстрый взгляд по сторонам – Графит подался назад, закрывая крыльями сидевших в лодке Грасс и детей, а Рэйн уже занял его место. Задумчивый, словно Будда, Кайлэн стоял вполоборота, но под его крылом уже притаилась длинная рукоять дожидавшегося своего часа оружия. Легионеры вскинули самострелы, готовясь обрушить на собравшихся перед ними грифонов дождь коротких и толстеньких стрел…

Впрочем, стоило отдать должное серому грифону, сохранившему свое хладнокровие в этот пахнущий кровью и сталью момент.

— «Красивая речь, юная мисс», — дернув бровью, признался маркиз, кончиком когтя отводя в сторону кончики копий и протазанов, которыми ощетинилась городская стража. – «Вот мы и услышали ту программу, которой будет следовать новый эквестрийский посол».

— «Монсеньор! Они же нас оскорбляют!».

— «Скорее, госпожа посол просто сбросила маску», — усмехнулся вельможа, демонстрируя поразительную рассудительность и хладнокровие перед полусотней изготовившихся к схватке врагов. Но даже ему пришлось несколько раз подать знак завитым крылом, пока, наконец, повиновавшиеся его жесту охранники не отошли, убирая подальше остро блестевшие копья. – «И много ли вы счастья принесли своими действиями за этот год?».

— «Многим!» — раздувая ноздри, топнула я, вспоминая о том, что пережила в этих холодных и негостеприимных предгорьях. То, что стоило мне здоровья и рассудка. – «Пони вернутся домой, и пусть они еще много лет будут вздрагивать, просыпаясь в холодном поту, когда вновь ощутят себя в стылой камере, с цепью на шее, но мы сделаем все возможное, чтобы никогда и никто не устроил бы еще одну лесопилку Боар Туск или каменоломни Рокшалля!».

— «Понимаю», — задумчиво проговорил де Клюни, бросив взгляд на придворных, все еще тискавших в лапах рукояти мечей. – «Но все же, к поступившему мне сигналу не прислушаться я не могу. Скажите-ка, юная мисс, чем бы вы могли убедить меня в собственной личности?».

— «Верительные грамоты к Его Величеству грифоньему королю для вас уже не аргумент?» — немного попыхтев, сварливо осведомилась я. Кровь бурлила, требуя выхода, и в этот ужасный момент, когда все висело даже не на волоске, а на тончайшей из паутинок, я вдруг ощутила, как проголодалась, как истосковалась по ощущению горячей крови, тяжелыми каплями барабанящей по языку. Стоявший напротив грифон лишь безмолвно развел лапами, показывая окружающим, что на одни бумаги всегда найдутся другие, одна из которых была зажата меж крючковатых когтей. – «Ну… Тогда… Фурштадт».

— «Простите?».

— «Фурштадт, который мы взяли на пути в Пизу» — прикрыв глаза, я вспомнила посвист стрел, которые выпускали в небо защитники большого обоза. Вспомнила ярость ночного удара по вражескому каравану, и блеск богатой добычи, которая обнаружилась в этих фургонах. – «Я не помню, кто его вел, но помню, что это был носатый грифон с протазаном и эдаким забавным жезлом, которым он лупил своих подчиненных, требуя ускориться и уйти от нашей атакующей полусотни».

— «Ах, да… Кажется, припоминаю», — тотчас же скис де Клюни, не хуже моего, похоже, помнивший, чего он лишился из-за этой лихой кавалерийской атаки, перехватившей его персональный обоз. – «И что же с ним стало?».

Я помолчала, наклонив голову на бок, с иронией глядя на переглядывавшихся птицельвов.

— «Что ж, понятно», — вздохнул наконец правитель вольного города. – «О фамильном серебре, полагаю, можно уже не вспоминать?».

— «Только если сможете опознать его среди остальной добычи», — пожала плечами я, ощущая, что еще немного, и начну хохотать, глядя на эти кислые клювастые рожи. Пожалуй, не худшее завершение моей карьеры и жизни, если судить о ней по тому, скольких грифонов я сумела расстроить и разозлить. – «Но вот вещи и картины я отослала вам лично. Как и собак».

— «Оооооо! Так вот чьих копыт был этот подарок», — протянул маркиз, оглядываясь на хмурых господ. Увидев, что их сеньор не собирается немедленно, сей же час, затевать смертоубийство, они перестали хвататься за разнообразное оружие и неторопливо приблизились, стараясь не упустить ни слова из нашего разговора. – «Господа! Похоже, мы выяснили, благодаря кому наш замок все же вернул себе картинную галерею. Ма фои! Но мне кажется, что собак в том обозе было несколько больше?»

— «Ээээ… Ну, да… Кажется», — настала моя очередь смутиться и отвести взгляд при воспоминании об агрессивной зверюге,и горячем, хотя и вонючем бифштексе, который мы склевали на пару с весело ухающим Кабанидзе. – «Но война, зима, бескормица – всего же не предусмотришь».

— «Действительно», — фыркнул грифон, принимая из лап угодливо кланявшегося пажа свиток. Развернув его, он продемонстрировал мне ножны с подозрительно знакомой рукоятью, увенчанной огромным белоснежным шаром из драконьей кости. – «Тогда, надеюсь, вы сможете оценить попавшую мне в лапы добычу. Как вы считаете, посол – достойно ли это оружие того, чтобы быть поднесенным в качестве подарка не кому-нибудь, а самому грифоньему королю?»

— «Фрегорах!» — признаюсь, в этот момент я повела себя как простая кобылка, получившая приглашение на свидание, школьный бал и коробку мороженного в придачу. Не удержавшись, я буквально скакнула вперед, хватая лежавший на подушке меч и одним плавным движением выхватывая его из ножен, которые без сожаления отбросила в сторону, не обращая внимания на поднявшийся шум при виде сверкнувших камней и жемчужин, грохнувшихся на грязные доски причала. – «О, да! Это поистине королевский подарок!».

— «Вы так считаете? Выглядит он достаточно невзрачно, и если бы не уверения из уст поверенного в делах банковского дома «Геркулес и партнеры», я бы не принял его в качестве возмещения определенных убытков. Ни одному из моих доверенных слуг он не пришелся по душе, и я даже начал подозревать, что стряпчие беспардонно меня обманули…».

— «Ничего подобного. У этого меча есть имя, а это уже о чем-то да говорит!» — ухмыльнувшись, я крепче стиснула рукоять. Сначала холодная и неудобная, она мертвым грузом лежала под бабкой правой ноги, словно молчаливый упрек за столь быстрое расставание, за такую долгую разлуку; за то, что не вспоминала о том, кто должен заботиться обо мне и о ком должна была заботиться я. Но после серии взмахов шершавое дерево понемногу потеплело, приноравливаясь, вспоминая ту, кто выдрала меч из грифоньих лап, напоив его горячей кровью врагов, и последнюю связку ударов я проделала неожиданно легко и изящно, словно самый настоящий грифон, заставив расфранченных бретеров из свиты маркиза непроизвольно податься назад. – «Гриндофт… То есть король, чей сын зачаровал этот меч, рассказывал что-то про его появление на свет – только я не запомнила. Не до того было. Но неудивительно, что никто не мог им владеть, ведь оружие, получившее имя, нельзя купить или продать – его можно взять только с боем, когда душа поет и упивается кровопролитием! Я заложила его, выкупив им жизнь невинного существа, и теперь он вернется обратно к грифонам – очистившись, пройдя через золото ростовщиков. Не сомневайтесь, маркиз – это поистине дорогой подарок, и вряд ли вы смогли бы преподнести что-то более ценное вашему новому королю».

— «Что ж, я рад, что вы не подвели, и оправдали мои надежды», — скупо ухмыльнулся неожиданно довольный грифон, глядя на мою раскрасневшуюся мордашку. Протянув мне поднятые с пирса ножны, он только кивнул своим мыслям при виде того, как плавно, одним движением, я вложила в них грозно свистнувший меч, через мгновение удобно устроившийся у меня на боку. – «Господа, я уверен, что получил необходимые мне заверения, и полагаю инцидент этот исчерпанным».

— «Но монсеньор!».

— «Будем считать, что я получил необходимые мне заверения в благонадежности фигуры гостившего у меня эквестрийского посла. В конце концов, она могла отплыть и чуть раньше – прямо перед прибытием посланника Ландтаага. Верно?».

— «Но…».

— «Вы сомневаетесь в моем слове, господин де Бюаж?» — удивленно вскинул брови маркиз, повернувшись к одному из своих сопровождающих, выступившему вперед. – «А в чем, позвольте узнать, вы еще сомневаетесь? Может быть в том, кто перед вами стоит?».

— «Н-никак нет, монсеньор!» — поняв, что нагрубил и проштрафился, грифон поклонился, метя грязные доски пристани белоснежным пером сорванного с головы беретика. – «Если вы говорите, что они отплыли, то значит, так оно и есть. Я вообще не представляю, что делают тут эти слуги, отставшие от каравана посла!».

— «Я ценю вашу верность и наблюдательность, де Бюаж», — холодно усмехнулся де Клюни, вызвав к жизни шелест смешков и дробный перестук множества клювов, означавший у грифонов негромкий смех. Всего несколькими словами поставив на место зарвавшегося вассала, он вновь обратил внимание на меня. – «Я принимаю ваше доказательство, хотя рассказ о фурштадте можно считать таковым с определенной натяжкой. Интересно, почему вы рискнули обратиться именно к нему? Все, от Друнгхара до Новерри, знают, как я люблю своих собак».

— «Не знаю», — подумав, честно ответила я. Всего за два дня, всего за два вечера общения со знатными грифонами и пони, я напиталась стойкой неприязнью к этим долгим, ничего не значащим разговорам. К произнесению множества слов, не несущих никакой смысловой нагрузки и создающих лишь фоновый шум. К пустым душам, в темноте которых плескалось море яда разочарования и мелких обид. «Приличному» поведению, превратившемуся в невидимые оковы. Поэтому я решила отвечать со всей прямотой. – «Наверное потому, что почувствовала, что вы сможете это выдержать. Грифон, натаскивающий собак на охоту за пони, не может быть мягкотелым. Ведь эта сука была натаскана именно на пони, а, маркиз?»

— «На четвероногих воришек из местных лесов», — не стал отпираться де Клюни, проигнорировав острые, вызывающие и даже наглые нотки, проскочившие в моем голосе при мыслях о прошедшей войне. – «Любого, кто открыл бы этот фургон, ждала бы неприятная встреча».

— «А встреча ожидала эту бесноватую тварь».

— «И что же с нею стало?».

— «Поверьте, это не важно. Вот если бы вы пригласили меня провести вечерок у камина, за бутылочкой хорошего вина и тарелкой паштета…» — позади меня раздалось грозное покашливание вернувшегося супруга, заставившее трусливо поджаться мой хвост и скомкать начало такого соблазнительного предложения, – «…тогда я бы рассказала вам эту историю. В красках».

— «А я и не знал, что пони не брезгают дичью», — заметив мою нервную позу, грифон усмехнулся чему-то и уже благосклоннее поглядел на Графита, заставив меня занервничать еще больше. Нет, ну что это вообще за дела? Почему каждое существо в этом мире считает, что я нуждаюсь в постоянном, неусыпном контроле?!

— «Так это же пони», — решив, что немножко гордости мне не повредит, я попыталась напыжиться, приняв как можно более горделивую позу, но увы, вместо этого только глупо распушилась, словно растрепанный воробей. – «А из моих копыт жаренное мясо клевал весь клан Кимакен, хором требуя добавки!».

— «Интересно, интересно…» — кажется, я все же сболтнула лишнего, судя по начавшим переглядываться грифонам. – «Очень увлекательная у нас получилась беседа. Куда интереснее, чем во время приема. Да и вы оказались весьма интересной пони, мисс Раг».

— «Наверное, все потому, что я все же решила последовать вашему совету, маркиз, и быть самой собой».

— «Что же, надеюсь, что эта беседа была не последней», — задумавшись, де Клюни негромко хмыкнул своим мыслям, после чего внимательно оглядел стоявших неподалеку клювастых вассалов. – «Эти господа проводят вас до Комбры. Я поручаю эту важную миссию достойным господам де Массо, де Амбажь и де ля Тремуль. Располагайте ими, мадам, а они, в свою очередь, положат все свои силы на то, чтобы ваш путь пролег среди чистого неба и надежных камней. Я могу рассчитывать на вас, господа и дамы?».

— «Как на самого себя, монсеньор!» — поименованные дворяне вышли вперед и гордо выпятили грудь, свысока поглядывая на зашумевших придворных. Среди своих провожатых я, к своему удивлению, заметила даже грифонку, столь же надменно, как и остальные, глядевшую на прочих придворных, оставшихся не у дел. Поклонившись благословляюще помахавшему лапой маркизу, они разошлись в разные стороны, направившись к стоявшим у причалам суденышкам, на которые все еще грузили оставшийся посольский багаж, заставив меня восхититься предусмотрительностью правителя Друнгхара. Все ведь предусмотрел, и может, весь этот шумный цирк был ему нужен лишь для того, чтобы завуалированно послать в жопу гонца Ландтаага, не поссорившись при этом ни с Грифусом, ни с Эквестрией. Что ж, судя по загадочному выражению на морде Кайлэна, тому уже давно пришла в голову похожая мысль, и не потому ли этот хитрец так спокойно уперся по своим делам, оставив нас общаться с маркизом, делающим «ле гранд политикъ»? Убедившись, что все мои домочадцы уселись, а Грасс отловила шныряющих по суденышку близнецов, я одобрительно покивала подошедшему с докладом Рэйну и только вздохнула, глядя на шумящую крыльями полусотню легионеров, явно не испытывавшую никакого доверия к практически круглой лохани.

— «Они кажутся опытными бойцами», — заметил маркиз, перехватив мой взгляд, которым я приласкала часть навязанного мне офицерами Легиона отдельного подразделения, никак не желавшего занимать положенные им на суденышке места и с очень деловым видом то порхавших вдоль пирса, то улетавших чуть дальше, к большим колесным судам, имевшим неосторожность направиться в нашу сторону. – «Если таков весь Легион, то я не удивляюсь тому, что вы смогли доставить нам столько хлопот».

— «Да нет, конечно. Это просто навязанная мне охрана», — хмыкнула я, делая страшные глаза своему розовогривому помощнику. Негодяй тотчас же сделал вид, что не заметил моей пантомимы и продолжал покрикивать на подчиненных, не выпуская из виду отошедшую стражу Друнгхара, в сторону которой все еще ненавязчиво глядело не менее десятка взведенных и изготовленных самострелов. – «В этих лесах я действовала отрядами добровольцев и ополчением, в отрыве от основных эквестрийских войск. Я же не генерал Щилд и его подопечные – вот они настоящие полководцы, и спуску врагам не дадут. А я, грубо говоря, просто затыкала дыру».

— «Ваши слова говорят или о скромности, или о том, что вы сами не осознали своих способностей, мисс», — кажется, моему заявлению никто не поверил. Переглянувшиеся грифоны лишь поморщились, по загадочной морде стоявшего рядом Кайлэна поняв, что доверять моим словам или нет придется решать им самим, и снова уставились на меня, словно увидевшие жирного червяка петухи. – «Но как бы там ни было, для меня будет честью вновь померяться с вами силами на поле боя».

— «А я надеюсь, что меряться мы будем лишь длинной своих органов, у камелька, за бокалом вина», — фыркнула я, в последний миг слегка смягчив грубую казарменную шуточку. Ухмылки грифонов стали еще скептичнее, словно они и впрямь ожидали, что я с радостью начну уверять всех вокруг, что сплю и вижу, как собираюсь угробить еще сотни жизни для чьего-либо высокородного развлечения. С другой стороны, возможно, и ожидали – ведь защищаемые Кодексом Благородного Риттерства, запрещающего причинять им любой вред после боя или в плену, они вполне могли потерять остатки связи с реальностью, превратив войну в инструмент для собственного увеселения. Обдумав эту мысль, я набычилась и с уже открытой неприязнью провела глазами по стоявшей рядом благородной толпе, словно снимая мерки для гроба. Кажется, это их впечатлило больше.

— «В любом случае, никогда не любила долгих прощаний. Маркиз! Примите мою благодарность за ваше сотрудничество в этих переговорах. И даже если прямой путь закрыт, я все равно прорвусь в Грифус, чтобы исполнить поручение принцесс. Посему, прощайте – надеюсь, мы расстаемся если и не добрыми друзьями, то хотя бы не противниками».

— «Да хранит вас милость Хрурта, мадам», — галантно поклонился де Клюни. По его знаку капитаны наших суденышек громко и немелодично гаркнули какую-то команду и двинулись в сторону трех плоскодонных, широких посудин, поджидавших нас в центре гавани. На одной из них была прибита сверкающая табличка — «Ле Авантюр».

Что ж, Приключение? Пусть будет и приключение.

* * *

— «Нет, мадам. Мы не заблудимся».

Шумя небольшими – в два роста пони — колесами, наши суда шустро неслись по темной реке. Миновав огромные речные врата, мы присоединились к другим плоскодонным судам, похожим на гибриды ладьи и относительно современного колесного судна, направившись вверх по течению подземной артерии. Как оказалось, это был чрезвычайно популярный вид транспорта в те неспокойные дни, и пока грохотавшие по поверхности армии сходились в тяжелых боях, под высокими сводами горных тоннелей текла оживленная жизнь. От обилия самых разных судов и суденышек рябило в глазах, и мне быстро стало понятно, почему, раз за разом, за все эти годы конфликтов с орлиноголовым народом, Вайт Шилд с таким маниакальным упорством осаждал именно этот город, не размениваясь на обходные удары через Фрогги Пасс и Тамблерон – с помощью множества подземных рек, сходившихся в одну транспортную артерию, грифоны за несколько дней могли организовать практически неприступный плацдарм для вторжения в Эквестрию и удара по Кантерлоту. На фоне той героической работы, которую проделала Гвардия для того, чтобы не дать осуществиться планам грифоньих маршалов и короля, достижения Легиона выглядели все более и более бледно, заставив меня задуматься об истинных причинах, по которым меня, раз за разом, забрасывали в эти леса.

Возможно, именно скандальная слава одной из главных преступниц Короны определяла мою судьбу быть приманкой для орлиноголовых господ.

— «Нет, мадам. Это не лодка. Это кнорр».

Наивно полагая, что путешествовать мы будем на лодках, словно байдарочники-энтузиасты, я вытребовала у горничных пакетики с орехами и сушеными ягодами, ожидая приятно провести время, наслаждаясь журчанием воды вдоль бортов и поплевывая в темные волны, и непритворно расстроилась, очутившись на вполне комфортабельном речном судне. Три здоровенные, широкие ладьи, как я обозвала эти странные суда с низкими, лишь на полметра возвышающимися над гладью воды бортами, без каких-либо проблем приняли все наши вещи и, зашумев водяными колесами, нырнули в пахнущий дымом и влагой полумрак бесконечных тоннелей.

— «Нет, мадам. Это не рабы».

Прошел всего-навсего час, и мне уже стало скучно. После будоражащего кровь столкновения на пирсе, когда лишь лезвия мечей и болты самострелов отделяли нас от самой настоящей резни, неторопливое движение против течения быстро приелось, показавшись мне крайне унылым, как и работа четвероногих «бегунков». Так называли грифонов и пони, вынужденных часами скакать по мосткам, проложенным в водных колесах разнообразных судов – как оказалось, работа была хотя и тяжелой, но в целом, прилично оплачиваемой, хотя я еще долго и со всяческим подозрением разглядывала четвероногие двигатели, угрюмо грохотавшие копытами по мокрым доскам. Были среди их и грифоны, которых я часто видела в колесах проплывавших мимо судов, но большую часть этой нелегкой работы выполняли пегасы и земнопони, чьи копыта подходили для этого куда лучше лап. Как это часто бывало, предоставленная сама себе, я успела потаращиться и несколько раз плюнуть в темную воду, но быстро сообразив, что это еще скучнее, чем просто сидеть с чопорным видом, как это делали граф, Грасс и незнакомые грифоны, принялась доводить команду, быстро успев взбесить всех – от палубных до дольше всех пытавшегося сохранять спокойствие капитана. Заметив, что мои бесконечные расспросы привели к тому, что вся команда посудины уже кипела, готовая вышвырнуть из лодки глупую, надоевшую всем пегаску, Кайлэн сжалился над бедолагами, даже не подозревавшими о том, что искупаться в мутной водичке грозило исключительно им, и уволок меня на носовую надстройку, где с самого начала этого круиза важно выслушивал односложные ответы Рэйна. Вот уж у кого мне стоило поучиться спокойствию – казалось, даже самые заковыристые пассажи благородного риттера, своим красноречием готовым поспорить с любым выборным из Палаты Общин. Забавно, но кажется, Кайлэна это совсем не смущало, и ему даже импонировала немногословность розового пегаса, в котором он нашел благодарного собеседника, пусть даже тот и отвечал почти на все обращенные к нему вопросы о службе в Легионе только «Да, сэр», «Не могу знать, сэр», и «Виноват, сэр – но это наше внутреннее дело».

— «Иногда мне хочется кого-нибудь стукнуть», — буркнула я, шлепаясь на низенькую скамейку. – «Когда говорят вот так вот, я имею в виду. В чем смысл разводить эту словесную шелуху на десять минут, чтобы с песнями и танцами попросить собеседника тупо заткнуться? И ведь что самое гадкое, можно быть уверенным, что в ответ тебе придется терпеть бесконечные поклоны и уверения в бесконечном к тебе уважении, с которыми собеседник будет еще десять минут трепать тебе нервы просто для того, чтобы потом куртуазно послать тебя в жопу! Клянусь, этикет и «приличия» придумали извращенцы, которые просто не знали, чем себя занять!»

— «Какая дикая и необузданная кобылка», — хмыкнул наконец фестрал, вместе с Рэйном удивленно разглядывающий меня в течение нескольких бесконечных минут так, словно у меня выросла еще одна пара крыльев, или прорезался рог. – «Ты не права. Эти нормы поведения выработались в течение многих веков неспроста. Представь себе комнату, заполненную вооруженными существами – гордыми, вспыльчивыми и не дураками подраться за честь, за обиду или просто желая возвыситься за счет остальных. Как скоро бы это привело к кровопролитию? Этикет и приличествующее поведение это способ для знатных дам и господ не причинить – открыто, по крайней мере – друг другу вреда, и уже потом ставший вопросом престижа. У пони этим стали заповеди селестианцев и декреталии принцесс – не соблюдающих их перестают принимать в приличном обществе и даже отлучают от двора, делая изгоем в обществе высшего света. У грифонов этими правилами стала мода, сделавшая престижными правила обычного брачного отбора».

— «Отбора чего?!» — вытаращилась я на дернувшего бровью Кайлэна. Хрюкнувший от смеха Рэйн выплюнул в воду травинку, которую постоянно мусолил в зубах, и вспорхнул в воздух, отправившись на следующее перед нами судно, принявшись за проверку снаряжения у скучающих подчиненных. Для некоторых из них оказались не в диковинку эти подземные реки, и лишь кое-кто, как и я, во все глаза глядел на проплывавшие мимо посудины самых безумных форм и оснащения. – «И у кого это собирались отбирать?!»

— «Это традиция. Очень древняя», — просветил меня граф, с некоторым сожалением поглядев в сторону улизнувшего от него Рэйна. — «Еще его называют «Индекс Д’коуплемонт» — Брачным Индексом. Это, можно сказать, целая система, в которую входят все половозрелые отпрыски хоть сколько-нибудь заметных родов, семейств и единичных грифонов. Каждый из них оценивается согласно множеству правил, охватывающих почти все аспекты жизни этого гордого племени, и получает свой рейтинг, повышающий его шансы на достойный брак».

— «Нуууу, допустим. А как…»

— «Если грифон буен или не уважает традиции и законы, его рейтинг стремительно уменьшается, и остальные попросту не хотят иметь с ним никакого дела. Конечно, есть и деяния, которые одобряются обществом, поэтому жизнь любого грифона может быть чередой из светлых и темных полос одновременно, поэтому пони зачастую не могут понять, что может быть благородного в бандите или отвратительного в верном слуге королю. Даже самый последний злодей, если придерживается хоть каких-нибудь правил, может спокойно выпивать с другими ваза, без потери для чьей-либо чести».

— «Глупость какая!» — фыркнула я, глядя на подбежавшую ко мне Берри. Устав носиться по палубе, уворачиваясь от то и дело спотыкавшихся о нее палубных, она облазила все, что смогла найти – от канатных ящиков до свернутых в бухты веревок, и даже пыталась утащить с мостика блестящий колокол-рынду, еле успев убежать от свирепо оравшего что-то в ее сторону капитана. Добежав до матери, она, по привычке, юркнула за мой хвост, где и спряталась, возбужденно блестя наглыми рыжими глазенками. – «Если государство управляется толпой кровожадных дворян, способных бросить вызов королю, то ничего толкового из этого не получится. Как можно править теми, кто может на твои приказы попросту положить свой… болт? Это путь в никуда».

— «Даже несмотря на то, что Грифоньи Королевства до сих пор могут выставить сильнейшую армию в этой части света?».

— «И что же? Эта армия уберегла их от раздора?» — усмехнулась я, прижимая к себе игравшуюся Берри, принявшуюся вертеться у меня на ногах, покусывая губы и подбородок. – «Если бы не вмешательство Эквестрии, они понемногу раздробились бы сами. Немного ума, терпения и коварства – и вот уже через полсотни лет на месте Грифоньих Королевств была бы куча карликовых государств, увлеченно припоминающих друг другу старые и новые обиды. История знает похожие примеры».

— «Все, что есть у сидящей на троне принцессы», — задумчиво проговорил граф.

— «С ее графиком этот трон наверняка покажется креслом для пыток», — ох, как не понравилось мне направление, в котором зашел наш разговор. Мгновенно насторожившееся чувство внутри подсказало, что меня попросту обрабатывали, заставляя произносить нужные фразы, всего лишь подбрасывая приманки-слова, хотя для чего это делалось, понять я пока не могла. Этот придворный щеголь решил прощупать меня по заданию принцесс? Не похоже. Скорее, решил мягко и ненавязчиво подготовить к тому, чтобы вскоре взять за рога и отвести в достойное меня стойло, которое приготовило высокородное быдло. Раньше это заставило бы меня лишь рассмеяться… Но юность и наивность прошли, сгорев в пламени гудящей печи, оставляя после себя закипающую злобу, скрывавшую под собою нарастающий страх. Страх того, что могли сделать умные пони, не притрагиваясь ни к мечу, ни к кинжалу, ни даже к самой маленькой зубочистке. Как могли поступить, какие интриги замыслить, чтобы вволю потешиться над глупой пегаской, возомнившей себя приближенной принцесс?

— «А кто говорил, что править будет легко и приятно?».

— «Думаете, вы справились бы лучше?» — отбросив в сторону экивоки, прямо осведомилась я, в упор взглянув на Кайлэна. Теперь я уже не обманывалась его загадочной рожей, извечной полуулыбкой пытавшейся соперничать с солнечной принцессой, сквозь которую проступал облик придворного интригана, выросшего и потершегося среди представителей знати – той знати, что определяют эквестрийскую жизнь, ее законы, налоги и мнение общества. Пусть не всего, пусть той его части, что день-деньской толчется во дворце – но именно той его части, что определяла всю жизнь огромной страны. Вот и теперь он лишь улыбнулся, прячась за маской, из глаз, словно из прорезей или бойниц, пристально разглядывая меня цепким, оценивающим взглядом. – «Понятно… Что ж, не вы первый, не вы последний».

— «Простите?».

— «Не вы первый, кто вообразил, что сможет сыграть на симпатиях и антипатиях наших правительниц», — не в силах выносить ироничный взгляд светящихся глаз, я резко отвернулась, уставившись в темную воду, бурлившую за бортом. Колеса проходящих мимо судов взбивали на ее поверхности желтоватую пену, с шипением растворявшуюся на гребнях маленьких, злых волн, стучавших по деревянной обшивке. — «Что ж, попробуйте. А я посмеюсь над результатом».

— «Вы так в этом уверены?».

— «После всего случившегося мне остается лишь наблюдать, но уж в этом я отказать себе не смогу», — фыркнула я, удерживая за хвост брыкавшуюся дочурку, вообразившую, что где-то за бортом непременно должно находиться что-то крайне интересное, и рвавшуюся пробежаться по краю борта в опасной близости от шумевшего водяного колеса. – «И я посмеюсь, когда вас, как и других умников до вас, живо поставят на место».

— «Вы слишком надеетесь на свою покровительницу», — извиняющимся тоном заметил фестрал, что, впрочем, никоим образом меня не обмануло.

— «А вы наивно считаете, что можете знать, что же именно думают наши принцессы, и решили на этом сыграть. И как многие другие, даже не представляете, что же именно сделает с вами тот или иной аликорн, когда узнает источник порочащих его слухов».

— «Даже если источником этих «слухов» является сама Пресветлая?» — несмотря на вежливость сказанного, в тоне жеребца проскочила какая-то ядовитая нота, по-новому заставившая меня, оглянувшись, посмотреть на фестрала. Что ж, видимо, слухи и вправду расходились со скоростью лесного пожара – как и предсказывала моя новая самопровозглашенная родственница. Или же, вернее было сказать, «собственница», или «хозяйка»?

— «Поэтому-то я и сказала, что просто исхожу от нетерпения и желания посмотреть, что же у вас из этого выйдет», — огрызнулась я, презрительно поглядев на Кайлэна. – «Многие пытались начать свою службу одной из принцесс с демонстративного оплевывания другой и очень поздно обнаруживали, что та же Пресветлая, как вы презрительно поименовали ее тем титулом, что принят среди селестианцев, любому жопу в клочья порвет за сестру. Так что по прибытии я просто запасусь попкорном c молочным коктейлем и буду смотреть спектакль-комедию про карасей, возомнивших себя щуками в огромном пруду».

— «Что ж, многим свойственно видеть в себе только хорошее. Иногда – даже по праву», — насмешки в голосе графа не заметил бы только глухой. Вольготно расположившись на прикрытых парусиной ящиках он, кажется, даже не замечал, что один из краев материи приподнялся, обнажая примечательный клюв, форму которого было бы трудно спутать с другими. – «А кем ты видишь в нем себя?».

— «Не знаю, кем видит себя ваша собеседница, а вот я усматриваю в вашем вопросе наглость и вызов», — каркнул грифон. Вот уже какое-то время он прислушивался к нашей словесной пикировке, пока, наконец, не решил показаться из своего убежища, стягивая на ходу края шемизы, разорванной до пупа. – «Мадам, прошу прощения за столь бесцеремонное вмешательство в ваш разговор, но мне показалось, что этот дворянин ведет себя совершенно возмутительным образом, и я готов предложить свои услуги для того, чтобы избавить вас от его назойливого общества».

— «Неужели?» — приподнял бровь граф, заставив меня заскрипеть зубами от злости от столь наглого копирования моего фирменного жеста. Ну, ладно, не совсем моего, но все равно – я была первая, кто скопировал его у принцессы, и по праву гордилась своим единственным достижением за все то время, которое носила звание ее ученицы.

— «Желаете ли вы это оспорить или убедиться в том лично?» — судя по дернувшейся щеке графа, укол грифона попал точно в цель, когда тот вернул надменному жеребцу его же фразу, сказанную во время приема. Оглянувшись, де Кастельмор заметил приближающегося к нам капитана и тотчас же расправил манжеты рубахи, стараясь придать себе чуть более респектабельный вид. – «А вот и наш мастер-плотогон! Почтеннейший, неужели в реке стало меньше воды?».

— «На реке неспокойно», — хрипло заявил капитан, бросая косой взгляд на гордо выпрямившегося де Кастельмора. – «Ухх, пролезли все-таки, да?».

— «Не в первый раз, херр капитан!» — рассмеялся грифон, выуживая из своего убежища бутылку вина и старинный, позеленевший от времени кубок, украшенный прихотливой гравировкой. – «Боюсь, теперь мне не скоро удастся воспользоваться гостеприимством маркиза».

— «Его сиятельство не оценил вашего пыла в разорении его винных подвалов?».

— «Его сиятельство почему-то очень взволновала судьба пропавшего де Воню», — с деланой небрежностью пожал плечами маэстро. Бутылочная пробка улетела за борт, и в бокал плеснула тяжелая карминовая струя, заставившая меня нервно задвигать любопытным носом. – «Поэтому я решил, что не стоит злоупотреблять гостеприимством маркиза».

— «И так спешили, что прихватили с собой лишь оружие и вино?» — негромко поинтересовался Кайлэн, буравя острым взглядом беззаботно болтавшего с нами грифона из-под полуопущенных век. – «И что же случилось с тем грубияном?».

— «Думаю, он заболел».

— «Неужели?».

— «Остро и очень внезапно», — наклонившись ко мне, «по секрету», сообщил де Кастельмор, со значительным видом прижав когтистый палец ко рту. – «Я подозреваю перьевой грипп. Или гранитную чумку. От чего еще может так резко ухудшиться здоровье еще вчера полного сил молодого грифона?».

— «От отравления. Сталью, к примеру», — казалось, Кайлэн произнес это негромко, словно советуясь с самим собой, однако его глаза, не отрываясь, следили за де Кастельмором.

— «Вы на что-то намекаете, граф?» — вскочив, мгновенно распушился грифон.

— «Побойтесь вашего Хрурта, почтеннейший!» — рассмеялся фестрал, легко спрыгивая со своего насеста. Нахмурившись, я заметила, что при этом художник, словно случайно, отступил всего на шажок, при этом оказавшись неподалеку от Берри, словно белка, прыгавшей по планширу. – «Разве я намекаю? Я говорю вполне определенно. Так вы говорите, что пропал этот ваш де Воню? Ну и где же его обнаружат?».

— «Поинтересуйтесь у тех, кто будет его искать», — оглянувшись, грифон заметил свою рапиру, которую я от нечего делать таскала на своем боку, перекинув через плечо довольно скромную полотняную перевязь из обшитых зеленой замшей ремней, и попрыгал ко мне, стараясь не расплескать содержимое кубка. – «На их месте, я бы начал с библиотеки… И закончил бы каретным сараем и чердаком».

— «Правда? И где бы им посчастливилось его найти?».

— «Наверное, везде?» — помолчав, негромко осведомилась я у подошедшего ко мне маэстро. Мне начинало казаться, что я многое поняла про этого знакомца, а вернее, соратника маркиза, избравшего себе роль забияки-бретера, имевшего дело с неугодными его патрону персонами – в число которых угодила и я, ведь этот наемный дуэлянт крутился неподалеку почти с того самого времени, как я приехала в Пизу. Возможно, я и ошибалась. Возможно, я была не права. Но одно я могла сказать точно – при всей моей паранойе я не ощущала от него явной угрозы, хотя этот факт делал его еще более подозрительным в моих глазах.

В конце концов, если он задумал недоброе, то уже давно должен был хохотать, натянув на голову черный цилиндр, держа в лапах булку с ядом и длинный кинжал, как и положено любому уважающему себя убийце.

— «Что-то подсказывает мне, что этот назойливый и грубый господин еще не скоро поднимется из постели», — с деланым безразличием пожал плечами грифон, разглядывая красовавшиеся на мне перевязь и рапиру. – «Мадам, не будет ли с моей стороны слишком большой бестактностью поинтересоваться, умеете ли вы пользоваться этой вещицей? Мне кажется, она несколько великовата для вас».

— «С гораздо большим успехом вы можете узнать, насколько длинна моя!» — не успела я моргнуть, как Кайлэн очутился рядом со мной. В прямом смысле этого слова – казалось, еще мгновение он находится где-то позади нас, и вот он уже стоял возле планшира, наступая на надувшегося де Кастельмора, тесня грифона назад с помощью странного на вид кинжала, упершегося тому в грудь.

— «А ну, прекратить!» — рявкнул надувшийся капитан, хрястнув по подвернувшемуся ящику костлявой, жилистой лапой. – «Забыли правила, благородные ваза? Первого, кто подымет железку, вышвырну купаться за борт!»

— «Ошибаетесь… милейший», — Дернул веком Кайлэн, снова повторив свою любимую присказку, которой успел набить мне оскомину за все время нашего путешествия. – «Меня никто и ниоткуда не может вышвырнуть. Это совершенно исключено, поэтому при обращении ко мне забудьте это слово и никогда не произносите его вновь».

— «Х-ха! Думаете, вы тут первые колючие такие?» — ничуточки не испугавшись холодного тона, грифон поправил на голове синий бикорн[23] с щегольски загнутыми краями и презрительно глянул на гневно полыхнувшего глазами фестрала. – «Много тут катается ваза и безземельных, мелкопоместных дворян, у которых кинжалы, мечи и рапиры вылетают из ножен быстрее, чем вонь из гальюна, но только самые дикие не подчиняются капитану. Таких мы быстро учим, потому что слово капитана на воде – закон! И ежели сейчас вы, господин хороший, свою клювочисточку-то не опустите, то я прикажу палубным поднять вас на остроги – и в воду! Плывите тогда куда хотите, как дерьмо — но по-благородному!».

— «Эй! Блаааахародные! А ну, угомонились!» — разозлившись, заорала я, вклиниваясь между грифоном и жеребцом, вынужденным отвести в сторону свое оружие, спасаясь от подзатыльников, которыми я щедро награждала развоевавшихся дворян с помощью распахнувшихся крыльев. – «Вы в походе, или что? Это вообще посольство или где? Здесь только одна пони имеет право заниматься всякой богинями проклятой херней, и это нихрена не один из вас, идиотов куски!».

— «Няка!» — поддакнула откуда-то сзади дочь. Странно, но именно ее голос сбил тот настрой, который появился в глазах, во всей фигуре фестрала – крайне нехороший настрой. В его обманчиво расслабленной позе я ощущала растущее напряжение, похожее на туго натянувшуюся струну, чей басовитый гул заставлял ныть самые кончики моих клыков, больно впившихся в губы. Казалось, еще миг – и он распахнет свои крылья, обнажит клыки, и тогда…

«Тьфу-тьфу-тьфу! Что это в голову-то лезет?» — мотнув головой, подумала я, отступая к борту кнорра. Мое копыто, без участия головы, само сдвинуло перевязь, отчего рукоять рапиры очутилась у левой ноги. Интересно, и как вояки древности таскали их на боку целый день? Неудобно же!

«Вечно ты отвлекаешься на всякую ерунду, и всегда в самый неподходящий момент!» — зашипела в голове Найтингейл. Как и Древний, она появлялась и исчезала по собственному усмотрению, включаясь по совершенно непредсказуемому желанию. – «Сосредоточься! Не смей отступать!».

«А поче…».

— «Он из Торнов. Кажется. Но ведет себя точно как они. Поэтому не смей отступать или демонстрировать слабость – затопчет, окрутит, и станешь у него подушкой для крыльев. Захотел – в постель утащил, а надоела – убрал в шкаф или выставил в коридор».

«Да я его сама…».

«Вот-вот. Мне нравится твой настрой», — насмешливо проговорила моя выдуманная подруга таким покровительственным тоном, что мне тотчас же захотелось вцепиться ей в гриву. Ударами кончиками крыльев по темечкам и затылкам, я заставила расступиться готовых вцепиться друг в друга самцов, после чего зло посмотрела на грифона и пони, пусть даже и скрывавшегося под магией Госпожи.

— «В этом походе агрессивной психопаткой позволено быть только мне – у меня об этом, кстати, и справка имеется! А остальные должны молчать в тряпочку! И если у капитана не хватит сил для того, чтобы охладить пару буйных голов, то мои ребята быстро искупают особенно диких, и церемониться при этом не станут! Это ясно?!».

— «Раг, ты вмешиваешься в дела чести», — кажется, мой сердитый голос, нахмуренные брови и даже ощеренные мелкие зубки не произвели впечатления на этих дуболомов, твердо решивших сойтись в поединке на палубе покачивающейся барки. На этот раз с неудовольствием на меня глядели оба почти-дуэлянта, по-видимому, прикидывая, как бы меня повежливее послать. – «Поэтому я не собираюсь обращать никакого внимания на твои выкрики и бряцание оружием. Надеюсь, это понятно? Тогда отойди».

— «Боюсь, мадам, я должен присоединиться к сказанному графом», — вздохнул де Кастельмор. Несмотря на скорбное выражение грифоньей хари, я была уверена, что никакого разочарования или волнения этот мерзавец не испытывал вовсе, а его хищный взгляд блестел с трудом скрываемым предвкушением при виде второго кинжала, появившегося из-под кожистого крыла. – «Это вопрос чести и увы, тут мы не властны над собой. Граф посчитал, что задета его честь, и возжелал удовлетворения, в чем я не в силах ему отказать. Не забывайте, что мы находимся на территории Грифоньих Королевств, а здесь к вопросам чести относятся строго».

— «Тогда, быть может, перед тем, как мы встанем в позицию, вы соблаговолите объясниться, сеньор маэстро?» — протянув грифону оба кинжала, Кайлэн дождался, пока тот выбирал из двух клинков тот, с которым намеревался биться, и взвесив в копыте свой, строго взглянул на капитана посудины. Скорчив кислую рожу, он лишь пожал плечами в ответ на мой негодующий взгляд и убрался обратно на кормовую надстройку, срывая свое раздражение на не успевших убраться с его дороги членах экипажа кнорра. – «Почему вы появились на этом судне? Неужели было сложно обратиться ко мне еще в замке – где-нибудь в дальних покоях или в саду, где нас никто бы не потревожил? Для чего вы решили спрятаться именно здесь, после дуэли с дураком де Воню? Для чего вы вообще решили отправиться с нами?».

— «О, ответить на этот вопрос было бы сложно даже для меня самого. Однако, извольте», — с коротким поклоном ответил грифон. Встав напротив фестрала, он присел на изящно расставленные задние ноги, словно готовящийся к сложному прыжку танцор, мимолетом бросив острый взгляд на меня… И куда-то за мою спину. – «Для удовлетворения своего любопытства. И для собственного развлечения. И… И что это там делает ваша дочь, мадам?».

— «Дочь? Берриииии…» — повернувшись, протянула я, отмахиваясь копытом от корзинки эфеса, намекающе стукнувшего меня по груди. Мысль о том, что в этот момент я открылась для любого удара, способного убить меня не менее верно, чем топор палача, пришла ко мне позднее, гораздо позднее – а тогда и лишь топнула копытом по палубе, глядя на резвившуюся дочурку, с рычанием тащившую из воды зеленую ветку, зацепившуюся сучьями за планшир. Интересно, и откуда она взялась в этом подводном тоннеле?

Ветка пошевелилась.

— «Бе… Берри…» — прохрипела я в момент пересохшим ртом. Ветка, в которую вцепилась малышка, неторопливо согнулась, на глазах превращаясь в огромную лапу с тремя длинными, суставчатыми пальцами, словно клетка, сомкнувшимися вокруг моей воинственно рычащей дочурки. Ее движения были настолько плавными, медленными и какими-то чужеродными, что показались мне поистине тошнотворными, воскрешая в памяти подборку самых дешевых ужастиков, в обилии хранившихся в нашей памяти с Древним. – «Берри!».

Дальнейшее произошло без моего участия. Нет, я была уверена, что не падала в обморок, как полагалось благовоспитанной леди – и в то же время, я не могла, не хотела, не успевала мыслить трезво, расчетливо и прагматично, как полагалось Легату. Реальность вдруг растянулась, замедлилась, рассыпаясь сотней отдельных картинок, каждую из которых я успевала увидеть и прожить, словно жизнь, полную ужаса за своего жеребенка. Закричав, я бросилась вперед, и в прыжке, извернувшись в немыслимом пируэте, с грохотом обрушила лезвие широкой рапиры на доски планшира, с хрустом перерубая конечность, торчавшую из воды.

И это крайне не понравилось ее хозяину.

— «Спайнкреббс!» — перекрывая надтреснутым голосом суматошное дребезжание рынды, заорал со своего мостика капитан, вздымая над головой здоровенную острогу. Каждый из трех ее зубцов был снабжен острым выступом, словно рыболовный крючок, в полете издававшим леденящий душу свист, с которым она промчалась по воздуху и, едва не задев правое колесо, шлепнулась куда-то в воду. – «Ааааа, стеррррвь! Гефарх! Ангреф!».

— «Легион, к бою!» — надрываясь, заорала я, стараясь перекричать долбаный звон этого сраного морского колокольчика, веревку которого, как заведенный, дергал какой-то матрос. Зачем он насиловал уши окружающих сраным перезвоном, я просто не представляла, ведь по палубе уже мягко топали и цокотали лапы немногочисленного экипажа, тащившего к бортам багры и остроги, стараясь не столкнуться с лихорадочно выскакивающими из водяных колес бегунками. – «Рэйн! Графит! Берегитесь!».

Судя по всему, мое предупреждение запоздало, и на судах, идущих спереди и позади нас, уже началась какая-то кутерьма, сопровождавшаяся звонкими ударами рынд. Может, это был такой красивый обычай у водоплавающих, но в тот момент мне захотелось добраться до этих звонарей и поотрывать им нахрен их поганые лапы, из-за которых мы были вынуждены орать как умалишенные, до темноты в глазах напрягая горло и шею. Вспорхнувшие в воздух пегасы выцеливали что-то в воде, время от времени взмывая практически под самый потолок, чтобы оттуда, в безопасности, выпустить болт в зеленовато-бурое тело, с шумом выпрыгивавшее из воды и в фонтане из брызг скрывавшееся под темной поверхностью. Прижав к себе воинственно голосившую что-то дочь, я попятилась прочь от борта, крутя головой по сторонам в поисках сына, обнаружившегося в двух шагах от меня, в бухте свернутого каната. Несмотря юный возраст, в свои три сынок демонстрировал заметное здравомыслие и, в отличие от рвавшейся в бой сестры, быстро отыскал себе место поближе к фестралу, возвышавшемуся над ним, словно недреманный часовой. Движения графа стали плавными и какими-то хищными, а горевшие драконьи глаза двигались без остановки, реагируя на каждое движение, каждый звук, в сторону которых неуловимым движением перемещалось лезвие большого кинжала, похожего на самый настоящий меч без гарды.

— «Держи!» — рявкнула я, словно шар в кегельбане, закидывая Берри в убежище к брату. Лишившаяся одной конечности тварь не сдалась и, уйдя под воду, все еще кружила где-то под лодкой, время от времени задевая старые доски, оставив на память хитиновый палец с устрашающим когтем, за который тотчас же вспыхнула шумная детская драка. – «Охраняй! Думаешь, это поэт?!».

— «Худошшшник», — негромко прошелестел жеребец. Взгляд его уже не напоминал ни обычного пони, ни даже подданного Госпожи, заставляя меня содрогнуться от осязаемого ощущения опасности, исходящей от фестрала. – «Это шшшто-то другое. Будь… Будь осторошшшна, кровь Раах».

— «Для этого тебе нужно было найти другую, более умную кобылу!» — фыркнула я, поднимаясь на задние ноги. Освободившись от необходимости опекать и беречь, на короткое время я вдруг ощутила себя беззаботной пегаской, впервые поднявшейся на крыло, и перекувырнувшись через плечо, грянулась на все четыре конечности, резким движением головы выхватывая грифонью рапиру, вновь постучавшую мне по груди. – «Иииииэээх, держите меня семеро!».

«Удобная», - вот какой была моя первая мысль. Опустившись в корзину, причудливо изогнутыми прутьями обрамляющую рукоять, моя нога оказалась в удобном, комфортабельном сапожке, плотно охватывающем копыто и бабку. Пару раз взмахнув оружием на бегу, я убедилась, что рапира не собиралась соскальзывать даже при самых резких движениях, и уже без опаски, расчетливо, рубанула ей по здоровенной ноге, с тупым стуком надрезав хитиновую конечность. Увы, это была уже не лапа, а самая настоящая клешня, хоть и с одним, но здоровенным и острым когтем, разрубить которую было мне не под силу. По крайней мере, рапирой, чье сужающееся острие подходило скорее для колющих, чем для серьезных рубящих ударов. Успев пожалеть об оставленном в кабинете двуручнике, я снова ударила – на этот раз по суставу, с оттяжкой, от всей души, крутанувшись на задней ноге словно пьяная балерина, после чего оказалась на палубе, поскользнувшись на буром ихоре, брызнувшем из перерубленной конечности монстра, с шумом ушедшего в глубину.

«Легкая. Либо колоть, либо резать», — пришла в голову вторая мысль, когда судно качнулось от удара по днищу. Свесившись вдоль бортов, матросы бесстрашно тыкали в воду острогами, отгоняя назойливого обитателя здешних вод, и у меня появилось время на то, чтобы оглядеться, пытаясь высмотреть мужа и сослуживцев, развлекающихся где-то неподалеку. Судя по щелчкам самострелов и деловитым командам, им удалось держать на расстоянии атаковавшую их тварь, чего нельзя было сказать о нашем утлом баркасе, через палубу которого перехлестывали волны взбаламученной животным реки. Как назло, этот участок оказался подозрительно пустынным, и лишь где-то вдалеке маячили огоньки двигавшегося в нашу сторону судна – еще слишком далекого, чтобы оказать какую-нибудь посильную помощь.

«Ну, нет! Еще подставим кого-нибудь под удар!» — наивно подумала я, поднимаясь в воздух в попытке углядеть снующего под баркой монстра. Страх был – но не обессиливающий, а скорее, смешанный с удивлением, что испытывают те, на кого вдруг набросилось существо, которое почиталось если не безопасным, то по крайней мере, не представляющим интереса. Не заметив ничего в беспокойной воде, я шлепнулась на мостик, если так называлось это возвышение на корме, рядом с оглядывающимся капитаном.

— «Что это за хрень, кэп?!».

— «Спайнкреббс!» — если грифон и заметил мое панибратское обращение, то виду не показал, продолжая все так же орать мне на ухо в попытках перекричать разрывающийся от звона колокол. – «Рак-переросток! Опасная сволочь, но якорь мне в гузку, если я понимаю, как они оказались вот тут, на безопасном фарватере! Да еще и несколько сразу!».

— «Рак? Это рак?!» — не выдержав, я обернулась и с разбегу, приподнявшись на расставленных крыльях, сразу с двух ног пробила в затылок худощавому грифону, исступленно наяривавшему что-то неблагозвучное на колоколах. Симфония колокольного фолк-металла резко закончилась неприятным, дребезжащим аккордом, с которым корабельная рында скатилась по лесенке вслед за потерявшим сознание звонарем.

Стало заметно тише, хотя еще пару минут мне казалось, что мои уши заполнены непрекращающимся звоном колоколов.

— «Если еще хоть раз кто-нибудь подойдет к этому blyadskomu kolokoltchiku, я ему лапы из плеч повырываю!» — рявкнула я на всю лодку. Убедившись, что моя мысль дошла до оглянувшихся палубных, я снова повернулась к капитану, свирепо грызущего свою трубку. Лапы его не отрывались от штурвала, который он поворачивал то туда, то сюда, подставляя течению разные бока пузатого суденышка, негромко ругаясь при ощущении очередного толчка. – «Кэп, я не ослышалась, это рак?».

— «Дааааа. Это рак», — кажется, пределы его долготерпения были небезграничны. – «Эта тварь здоровенная, как сталлионградская фура, и настырная, как этот паршивый художник, рвущийся на очередной бал! Она нас теперь не отпустит – будет толкать то назад, то вперед, а потом вспрыгнет на палубу, чтобы переломить пополам, сожрав всех, кто не успел улететь. А что самое поганое – они выпрыгивают из воды на своих поганых хвостах».

— «Даже так?».

— «Вон, глядите – видите? Усы торчат», — приглядевшись, я с трудом различила в неясном свете корабельных фонарей какие-то палки, торчавшие из воды. Прикинув их размер и соотнеся его с размерами тела чудовища, я по-настоящему забеспокоилась за судьбу наших лоханок. – «Сидят, значит, и ждут, твари. А ежели кто пролетит – так выпрыгивают из воды и утаскивают вниз, якорь им в гузку!».

— «Умная рыба…» — постукивая копытом по нижней губе, пробормотала я, глядя на шесть биологических перископов, настороженно щупавших воздух над темной водой. Двое небольших, размером с корову, держались неподалеку от лодок, в то время как та пресловутая тварь, по гузке которой давно плакал самый большой капитанский якорь, размеренно оплывала неподвижно болтавшиеся кнорры, не забывая боднуть каждый из них своим твердым, чешуйчатым боком. – «Скажите… А она вкусная?».

На этот раз пауза была дольше, но лишь из-за того, что капитан едва не перекусил свою трубку, тлеющий табак из которой просыпался ему прямо на грудь.

— «Не пробовал!» — наконец, справившись с дрожащим от негодования клювом, проскрипел он, тыча когтистым пальцем на реку. – «И зачем вы… За каким спайкенкреббсом тебе вообще это нужно было спросить?! Теперь жрать будут нас, а не мы!».

— «Эй, народ!» — заорала я, складывая крылья над головой наподобие акустической раковины. Убедившись, что предупрежденный капитаном другого суденышка Рэйн не собирался делать никаких глупостей и внимает мне с носа идущей за нами лодки, я на секунду задумалась, а потом изложила свой план – короткими, рубленными фразами поставив задачу себе и сопровождавшим меня пони, стараясь не морщиться от эха, гнусно перевиравшего все мои слова. – «Все понятно?».

— «Понято! Сделаю сам!».

— «Рррррэйни!» — зарычала я, понимая, что розовогривый жеребец решил захапать себе всю славу и рискнуть оказаться в желудке этих ракообразных быстрее меня. Выслушав игнорировавшего мои вопли и угрозы командира, пегасы принялись ритмично лупить копьями по воде и бортам кнорра, создавая как можно больше шума, в то время как розовый кентурион храбро вспорхнул над водой, то резко ныряя в сторону прижавшихся к волнам усов, то снова взмывая под потолок. Там он терялся в клубах собиравшегося под сводами дыма, где, громко кашляя, пережидал очередной кульбит хитиновый сволочей, ловко выскакивавших из воды. Капитан не соврал – эти чудовища и впрямь были похожи на помесь креветки и рака, обладая здоровенными пастями, усеянными, словно пилы, десятками загнутых зубов. Гостеприимно распахивая свои хавальники, разделявшиеся аж на четыре широких лепестка, они бешено молотили по воздуху лапками, пытаясь ударами длинных передних лап и усов поймать ускользающую добычу, раз за разом все ближе подводившую их к лодкам, где прыгунов уже ждали острые копья и заряженные самострелы.

— «Ай, маладцы!» — не сдержавшись, заорала я, глядя как выпрыгнувшая в очередной раз креветка закономерно получила свое, поймав десяток болтов в мягкое брюхо. Хитрюга Рэйн заманил ее к лодке, заставив развернуться и разогнуться в прыжке, приведя прямиком на гостеприимно блестевшие копья, нанизавшие на себя полтонны раковой шейки. – «Эй-эй-эй! Не выбрасывать! Не выбрасывааааать! Я кушать хочу».

— «Ловко это они, якорь им в гузку!» — согласился капитан, изумленно сдвигая двууголку на самый затылок, чтобы лучше видеть подробности этой диковинной охоты. Не знаю, услышан ли был мой призыв или нет, но перебиравшую лапами устрицу пони опустили на палубу, не в силах удерживать на весу тяжеленное тело, и судя по шуму, принялись обсуждать, кто сделал заключительный выстрел, добив чудовище до конца. Поднявшийся выше пегас отправился к судну, возглавлявшему наш караван, в то время как я снова вцепилась в приободрившегося капитана, выпытывая у того вкусовые особенности этих зверушек, если их вообще кто-либо когда-либо ел. Вскоре и вторая животина присоединилась к первой, уныло плавая возле борта кнорра, словно какой-нибудь дикобраз, ощетинившийся десятком копий вместо иголок. Раззадорившийся Рэйн порхал туда и обратно, воинственно потрясая копытами, словно вызывая оставшуюся гадину на дуэль, не забывая при этом героически выпячивать грудь каждый раз, когда ему доводилось пролетать мимо нашей лодки, где птичьи глаза де ля Тремуль, не отрываясь, следили за его эскападой. Демонстрировавшая до того при виде пони несгибаемую волю и презрительный стоицизм, в начале боя грифонка выхватила из ножен изящную, длинную саблю, с которой и околачивалась неподалеку от Кайлэна, бочком-бочком подобравшись к его героической фигуре. Вздохнув, я только покачала головой. Как все же забавно распорядилась нашими жизнями природа… Да, мы жили дольше жеребцов, получая гормональную встряску в дар за рождение жеребят. Да, в детском возрасте мы были гораздо смышленее. Да, мы были гораздо лучше приспособлены к каждодневной рутине. Но каждый раз, когда приходила беда, мы бессознательно тянулись к своим – или не совсем своим – жеребцам. Надежным. Смелым. Сильным. К тем, в ком чувствовали силу и способность защитить потомство от бед. Раса, возраст и постельные предпочтения отступали, отшелушиваясь с нас, словно старая краска под свирепым ударом дождя, когда мы ощущали крепкое плечо, к которому прижимались, ища защиты, поддержки и утешения.

«Глубокая мысль. Даже слишком глубокая для такой пустой головки. Сама сообразила, или… Кто-то другой подсказал?».

— «Сама», — буркнула я, не желая углубляться в детали нашего сосуществования с Древним. Сама эта связь, не говоря уже о голосе Найтингейл, включившемся у меня в голове, требовала вдумчивого осмысления, но в этот момент меня загружали другие заботы, не последней из которых был Рэйн. Ошалевший от столь явного внимания знатной грифонки, он едва ли не наизнанку выворачивался, демонстрируя свою удаль, и спускался все ниже к воде, словно упившийся стриж, выписывая замысловатые зигзаги над темной водой, выманивая из нее притаившееся чудовище…

«Blyad!» — только и успела подумать я при виде фонтана воды, взметнувшегося в воздух. Словно огромный плевок, он вспучил поверхность, огромадной каплей оторвавшись от темной реки, и в воздухе рассыпался миллионами брызг, окатившими выпендривавшегося пегаса, отправляя его на свидание с гостеприимно распахнутой пастью, показавшейся из-под воды.

«Не успеет», — мысль родилась и исчезла неторопливо – так же, как неторопливо поднималось в воздух огромное тело. Длиной едва ли не с нашу посудину, чудовище напоминало помесь креветки и скорпиона, позаимствовав у последнего пару длинных клешней, которыми оно попыталось дотянуться до падавшей на него добычи. Все происходило быстро, слишком быстро для того, чтобы я, или метнувшаяся к падающему пегасу орлиноголовая тень, успели что-либо сделать, но спустя всего один удар сердца я вдруг ощутила, как палуба уходит у меня из-под ног, отброшенная могучим ударом распахнувшихся крыльев.

— «Бееееей!» — чей-то крик отразился от поверхности воды, вместе с колышками самострелов просвистев где-то у самого плеча. Быть подстреленной своими же, словно глупая утка, мне категорически не захотелось, как не захотелось и знакомиться с множеством ножек, ворсистой бахромой шевелящихся под пузом чудовища. И именно туда я нанесла свой удар – в падении, почти у самой воды, до боли изогнув поясницу я ударила крыльями, посылая себя наверх, вдоль беззащитного брюха, между щетинистых лапок, теркой прошедшихся по моим щекам и бокам. Задрожав, рапира рванулась из копыт, вспарывая тугую плоть членистоногого хищника, пока не вырвалась окончательно, натолкнувшись на твердый хитин головогруди. Прикрывая глаза передней ногой, я свечкой ушла под потолок тоннеля, где очутилась в скапливавшемся там густом дыму от факелов и фонарей, пористыми, чешуйчатыми налетами осевшем на камне и всем, что имело глупость попасть в эту неподвижную тучу, растянувшуюся, словно хвост, на много-много миль, вдоль потолка каждого коридора. Горло мгновенно пересохло, а глаза заслезились, вынуждая меня снова отправиться вниз – теперь мне стало понятно, почему крылатые орлиноголовые химеры так опасались обитателей этих вод, ведь в случае нападения не все из них смогли бы улететь от этих милых зверушек, способных выпрыгивать из воды на несколько десятков футов, размахивая своими клешнями. И уж точно никто из обладающих легкими не смог бы продержаться хоть сколько-нибудь в этом густом, свалявшемся словно войлок дыму. Внизу, подо мной, уже кипела вода, в которой билось огромное тело – распяленное, растягиваемое пополам двумя мышекрылыми пони, изо всех сил пытавшимися растащить в стороны грозно щелкающие клешни, между которыми барахтался Рэйн, с непередаваемой скоростью орудовавший массивными сабатонами, каждый удар которых отзывался громким хрустом хитина, сопровождавшим разлетевшиеся в стороны отломанные лапы чудовища.

— «Посол! Держите!» — свистнули сбоку, и в мои копыта ткнулась богато украшенная сабелька с элегантной гардой. Не слишком удобная, она была рассчитана на лапу кружившей над схваткой грифонки, но приличный ее вес подсказал мне, что оружие было вполне себе боевое, даже несмотря на множество ярких камней, украшавших тонкую рукоять. Яростный блеск их, казалось, только усилился, когда я сложила огромные крылья и камнем бросилась вниз, целясь в щель между разошедшимися сегментами головогруди, прикрывавшими тощую, похожую на белесую веревку шею чудовища. Удар сотряс меня с головы до ног, острой болью прошедшись от таза по позвоночнику, отдаваясь режущей болью в прокушенном языке – он был настолько силен, что вырвал из хватки фестралов длинные клешни чудовища, обрушивая замершее тело обратно в канал. Туда же отправилась и я, все еще держась за проткнувшую чудовище саблю, которую проворачивала, пытаясь отделить башку огромного насекомого от умирающего тела.

И наступила тишина.

Это ощущение нахлынуло вместе с водой, с бульканьем затопившей мне ноздри и уши. Подсвеченная откуда-то сверху неясными, расплывчатыми бликами фонарей, она казалась тоненькой пленкой, отделявшей мир живых от притаившейся бездны, в которую погружались наши тела. Наши – мое, и чудовища, хотя именно там, в этой темной, попахивавшей дымом, сгоревшим деревом и холодным камнем глубине я начала понимать, что чудовищ, на самом деле, было двое, и лишь одно из них могло бы подняться обратно…

Но не хотело.

Тишина была оглушающей, и после всей какофонии звуков, раздававшейся в подземном тоннеле, она показалась мне гостеприимной постелью, терпеливо ждущей того, что погрузится в ее темноту. Давление все сильнее сжимало тело и голову, но я не торопилась возвращаться назад, ощущая, как что-то сильнее меня, вместе со мною глядит в темноту, распахнувшуюся подо мной вместо каменистого дна. Не было зова, не было притяжения, просьбы или приказа – это было терпеливое ожидание того, кто придет, кто ответит, кто возьмет по праву свое. И осталось лишь протянуть только ногу…

Что ж, видимо, я и в самом деле ударилась головой, ведь я непритворно расстроилась и, кажется, даже успела протестующе забурлить, разразившись приглушенными воплями, когда мою тушку вдруг обхватили две пары чрезвычайно когтистых лап, рывком дергая наверх, на поверхность. Пуская из носа и рта пузыри, я слепо зашарила вокруг себя дергавшимися ногами, пока не нащупала жесткий хитин, в который вцепилась всеми конечностями, с бессильной яростью ощущая, как замедлился, но не прекратился подъем. Прошли, казалось, минуты с моего падения в воду, но я даже не успела нахлебаться воды, когда мы пробкой вылетели на ее поверхность, пробив головами маслянистую пленку, спустя мгновение, очутившись на палубе подошедшего к месту падения кнорра, где и остались лежать, хватая ртами прогорклый подгорный воздух. Гул, стоявший в ушах, медленно отступал вместе с вытекающей из них водой, с щелчками покидавшей свое убежище в голове одной глупой пегаски, и лишь спустя десяток минут я смогла прийти в себя настолько, чтобы, покачиваясь, подняться с замызганных досок, мутным взглядом обведя столпившийся рядом народ.

— «Креветку… Мою… Не упустите», — прохрипела я, вглядываясь в обеспокоенные морды грифонов и пони, спрашивающих что-то меня и друг друга. Оглянувшись, я несказанно удивилась присутствию рядом де Кастельмора, с таким же мутным и осоловевшим видом глотавшего вино прямо из горлышка бутылки, игнорируя поднесенный ему бокал. Взглянув на меня, он поморщился, затем усмехнулся и протянул мне свой кубок, который я не замедлила опустошить, успев заглотить почти половину его содержимого, пока старинную посудину не отняло у меня карающее копыто супруга, отвесившего мне смачный шлепок по той части тела, где спина меняет свое гордое название на более прозаическое, заставив с обидой посмотреть на испачканного в чем-то зеленом Графита.

— «Ну и что это было?» — с вызовом поинтересовался он у де Кастельмора. Мокрый как мышь, грифон опустился на палубу, опираясь спиной на груду укрытых брезентом пожиток и кажется, как и я, мечтал лишь о том, чтобы его, на какое-то время, оставили нафиг в покое. – «Зачем ты туда нырнул, а? Что было бы, если бы я промахнулся? Тебе жизнь не дорога?».

— «Затем, что вы рановато записали меня в наемные бретеры, сударь!» — хрипло выкашлял из себя благородный ваза, признательно кланяясь одному из тройки дворян, с поклоном предложившему нам кружевные платки. Точно такой же, но надушенный и гораздо более изящный, скользил по морде валявшегося на палубе Рэйна, голова которого покоилась на коленях обмахивавшей его грифонки, не пожалевшей для этого своего чудесного беретика. Покосившись на это романтическое зрелище, черный грифон усмехнулся и нагло отсалютовал бутылкой хмурящемуся Графиту, чья туша маячила над нашими головами воплощением карающего правосудия. – «Я не знаю, какую подленькую магию вы там хотели использовать, но подумав, вы не сможете отрицать, что я был гораздо быстрее и спас вашу супругу».

— «Ну и зачем же?».

— «Вам этого не понять».

— «А вы попробуйте, объясните!».

— «А я и сам не знаю», — нагло ухмыльнувшись, заявил де Кастельмор, снова прикладываясь к бутылке. На этот раз булькал он гораздо дольше, с отвращением притрагиваясь к напрочь промокшей рубахе, накрахмаленные манжеты которой превратились в размокшие лохмотья. – «Но даже если думать весь день, я все равно не смог бы сказать, зачем я столь бесстрашно бросился в воду, преодолев запретную глубину, вслед за этой пегаской. Признаюсь, это приводит меня в настоящее недоумение, разрешить которое смогли бы, наверное, только вы. Вот вы бы бросились вслед за нею?».

— «Я это сделал бы, но мне помешали», — уже спокойнее ответил Графит, внимательно поглядев на грифона. – «Хотя за ней я отправлюсь и в бездну».

— «Ну, вот вы и ответили на собственный вопрос», — беззаботно пожал плечами художник, больше похожий на вымокшую ворону. – «Быть может, когда-нибудь она поймет, почему другие готовы лететь ради нее на край света, и тогда, я надеюсь, она оценит того, кто вдруг пожелал сложить с себя все достоинство и покорнейшим стражем улечься у ее ног».

— «Графит, дай я ему фтащщу!» — не знаю, на каких виноградниках была создана эта сивуха, но от глотка обжигающего пойла голова моя зашумела, а палуба заходила под ногами так, словно на швертбот наткнулось очередное чудовище. В словах де Кастельмора содержался какой-то намек – я чувствовала это той самой частью тела, по которой уже прошлось копыто супруга, но в тот момент его намекательная философия-флирт просто завела меня не хуже хорошего пинка. – «Ну позязя! С вертушки, да по клюву!».

— «Вот видите? Подумайте, пока кто-нибудь ее у вас не увел», — хмыкнул грифон, глядя на сверкнувшую саблю, которой я воинственно размахивала – по крайней мере, пока она была у меня в копытах и не перекочевала к своей хозяйке, которой муж едва ли не насильно спихнул эту красиво украшенную железяку, пока я и вправду не порезала кого-нибудь или, что более вероятно, не оттяпала от своего тела какой-нибудь важный кусок. – «Кто-нибудь более достойный и способный оценить ее возвышенные достоинства».

— «Я могу вернуть ей оружие и оставить вас наедине», — иронично оскалился муж, удерживая за шкирку мою шипящую тушку, в пьяном угаре брыкавшуюся в попытках достать до клювастого зверя копытами задних ног. В ответ на столь щедрое предложение насмешник изобразил полную невиновность и вновь осторожно глотнул из бутылки, с иронией глядя на то, как меня уносят на другой конец судна – к детям, вещам и пристойному поведению, глядевшему на меня через брезент, прикрывавший наши пожитки. Оно вспыхивало ехидцей в глазах загадочного графа. Оно, проклятое, сквозило во всех движениях знатных грифонов, слетевшихся доложить о миновавшей опасности. Оно виделось мне даже в покачивании пера на берете, занявшего место на голове де ля Тремуль, с благосклонным вниманием выслушивавшей сбивчивые признания и благодарности Рэйна. От нахлынувшей тоски захотелось кричать, и вдоволь наобнимавшись с детьми, вновь улизнувшими от матери в поисках приключений, я не сдержалась и закатила отличный скандал, требуя взять с собой мои боевые трофеи. Конечно, более умная или опытная кобыла, будь она на моем месте, нашла бы гораздо менее импозантный и более подходящий предмет, но увы, в моем удручающе коротком списке достоинств такие пункты не значились, поэтому я остановилась на том что нашла, и буквально за полчаса довела до тихого бешенства едва ли не всех, кто был на борту. Я плакала, скандалила, просила и угрожала – в общем, вела себя как типичный посол, закончив свое представление тем, что попросту приказала своим подчиненным привязать нашу добычу к корме, удостоившись искренних пожеланий здоровья и долголетия от мгновенно взмокнувших бегунков, едва ли не выпрыгивавших из лап и копыт для того, чтобы поддерживать прежнюю скорость заметно отяжелевших посудин. Обфыркав сердито рычавших на меня мышекрылых жеребцов, я напомнила им, что пока еще никто не видел приказа о моем отстранении от командования Легионом, поэтому все их возражения они могут передавать по адресу «Эквестрия, Кантерлот, дворец Их Высочеств», где их обязательно выслушают, и наверное, даже примут какие-то меры. В общем, порядком потрепав нервы всем, от матросов до капитана, оставшийся путь я провела на корме, бдительно охраняя привязанные к лодке туши, которые с гордостью приволокла в порт Комбра, под завязку забитый другими судами.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 5

— «Ничего себе столпотвореньице…» — буркнула я, глядя на десятки судов, почти перегородивших широкую подземную реку. Большие и маленькие, округлые и вытянутые, они отличались размерами и обводами, но объединяло их одно – ни у одного из них не было мачты. Привязанные друг к другу, они тянулись до самого пирса, где угрюмо бродили хозяева этих посудин, в то время как экипажи занимались какими-то таинственными делами на самих судах или просто валялись на прикрытом брезентовыми полотнищами грузе. Время от времени взгляды каждого обращались к большому двойному табло, ярко освещенному фонарями, и каждый раз любопытствующие испускали глубокие вздохи при виде красовавшихся на них знаках. – «Интересно, у них тут что, карантин?».

— «Нет. Просто вассерштрассе – Водный Путь — перекрыт», — вглядевшись в информацию на табло, просветил меня де Кастельмор. За последние сутки пути он несколько раз пытался наладить отношения с Графитом и Кайлэном, как мне показалось, испытывая неподдельный интерес к загадочным мышекрылым пегасам, обличенным высочайшим доверием Госпожи. Но если Графит, после моего героического спасения, уже не глядел на художника волком, даже снисходя до коротких бесед, то Кайлэн так просто не поддавался, каждый раз демонстрируя грифону холодную, отталкивающую вежливость. Таким образом, я оказалась едва ли не единственной, до кого мог домотаться этот перьеголовый карьерист, углядевший в пегаске, день-деньской сидевшей на корме плюхающего по каналу швертбота, отличную возможность отточить свое обаяние и салонное остроумие – его не пугала даже острога, которой я отгоняла от своей добычи любителей полакомиться дармовщинкой, тянущихся за нами в холодной воде. Сердито отбрехиваясь от каких-то приколов, суть которых мне не дано было понять, я пополняла свою коллекцию водоплавающей живности, периодически грозясь в сторону учтиво кланявшегося дворянина оружием, измазанным в тине и рыбьих кишках, и к моменту прибытия в порт была издергана, измучена и с трудом удерживалась в рамках приличий. Казалось, какая-то нить, проходящая сквозь всю мою жизнь, выскользнула у меня из копыт, оставляя парить, словно перышко или лишившийся привязи воздушный шарик. Попытки вести себя «как посол» провалились, выставив меня полной дурой перед всеми, кто меня окружал, а желание вести себя «как Легат» уже казалось мне какой-то грустной клоунадой, ведь я знала, что по возвращении из Грифуса я торжественно передам своему заместителю все полномочия и стану обычной, ничем не примечательной иждивенкой на побегушках всемогущих принцесс.

Если я отсюда вернусь, конечно же.

Странно, но эта мысль все больше казалась мне каким-то соблазном, а не ужастиком для детей. Кто знает, не за тем ли послали со мною часть моего семейства, бросить которых я была просто не в силах, сделав из них своеобразный предохранительный клапан, призванный напоминать мне о том, что все мои желания и мечты я могла бы оставить себе, при этом строго действуя по указке крылорогих владычиц? Глядя на целую делегацию, отправившуюся в порт, я нахмурилась, почувствовав на себе внимательный взгляд Рэйна, но долго играть в гляделки с ним не смогла, и первая отвела глаза, сделав вид, что до крайности заинтересована состоянием своего трофея. Без семьи я бы, наверное, действовала по-другому. Я бы отправилась по воздуху, на дирижабле, в составе большого отряда, и…

«И наверняка бы сгинула в глубинах гор. Растворилась в тоннелях и пещерах, оставив после себя, на долгую память, очередную сказочку о Трехногой или Пятнистой, которой еще бы долго пугали детей орлиноголовые храбрецы».

Но теперь такой конец был мне недоступен. Все, что я делала, было лишь детской игрой, и взросление, как это водится, полностью выбило меня из колеи. Как ребенок, впервые осознавший свою социальную значимость и место в обществе в виде зарплаты, которую получает семья, я оказалась не готова к тому, что все, представлявшееся мне важным и незыблемым, на поверку, оказывалось лишь моими фантазиями, которые окружающие меня пони поддерживали из простейшей вежливости и социальной морали. Но рано или поздно, всем приходится расставаться с иллюзиями, и наверное, именно это заставляло меня ощущать себя оторвавшимся от ветки листом.

Листом, терзаемым неуверенностью, и нарастающим голодом.

- «Кажется, наш план не сработал», — вернувшись из порта, грифоны и пони собрались на мостике, где я грустно мочила свой хвост в грязноватой воде, время от времени бесцельно тыкая острогой в покачивавшуюся тушу креветки. – «Тоннели, ведущие на север и восток перекрыты. Какие-то – обвалами, но большая часть стала попросту небезопасной. Узнав, что мы не просто отбились от трех спайнкреббсов, но и убили их до смерти[24], многие суда решили вернуться в Друнгхар, поскольку в Комбре начинается голод».

— «Голод?» — удивленно выпучилась я на Графита, принесшего мне тревожную весть, с недоумением оглянувшись на остальных. – «Но почему? Тут же есть река, в которой водится рыба…».

— «Это судоходный фарватер – он не слишком чистый, не слишком глубокий, и промысловыми рыбами тут и не пахнет», — просветил меня капитан, задумчиво грызя свою трубку. Я заметила, что шелушащийся клюв его закрывался неплотно, стершись у самых уголков рта в тех местах, где он часто соприкасался с причудливо изогнутым и уплощенным мундштуком. – «А Комбра – просто перевалочный пункт – самый глубокий в этих местах. Вы, наземники, просто не ощущали, что все это время мы двигались под уклон».

— «Но это значит, что тут должно быть много всего! Вон, я вижу склады и верфи…».

— «Склады забиты товарами и вином», — невесело курлыкнул капитан, иронично поглядев на мою расстроенную морду, с которой я оглядела огромные пакгаузы и железнодорожные пути, уходящие в глубины горы. Казалось, меня снова обманули и чего-то недодали, нагло разрушив мои надежды разжиться чем-нибудь вкусненьким, или хотя бы приправой для ухи, о которой я мечтала все эти сутки. Что ж, быть может, приближающимся событием и объяснялись все мои взбрыки, заскоки, а также столь жесткая реакция Селестии на назначенную мне терапию, не говоря уже о «полном одобрении» ее планов со стороны матери – возможно, мне бы и следовало радоваться уже тому, что мое пробуждение не сопровождается попытками вывернуться от рвоты в ведро… Однако в тот миг я могла лишь лелеять все возрастающую обиду на несправедливость мироустройства, лишившего голодающую кобылку единственной радости в ее беспросветном существовании – возможности наесться, нажраться так, чтобы еда полезла из носа и ушей.

— «А эти рельсы…».

— «Для вагонеток. Они ведут к глубинным поселениям. Они перестали приходить уже неделю назад».

— «И что же, никто не озаботился узнать, что происходит?».

— «Возможно, бургмистр отправил туда кого-нибудь из ополчения, но видимо, без особой надежды», — пожал плечами капитан, поудобнее устраивая на голове двууголку. Этот странный головной убор то и дело удостаивался от меня недоуменных взглядов из-за своей очевидной нелепости, но поди ж ты – таскает на себе и даже считает удобным. – «А водный путь перекрыт, кроме нескольких проток. Вернувшиеся капитаны говорят о странных огнях. О голосах, шепот которых сводит с ума, заставляя бросаться в воду. О непонятных существах, двигающихся в толще воды. Всего несколько проток свободны для прохода, но очередь в них достигает нескольких дней, а поскольку многие приплывают сюда без запаса провизии или порядком поиздержавшись в пути от Внутренних Земель, в Комбре заканчиваются продукты. Бургмистр уже велел урезать раздачу еды и заворачивает всех прибывающих назад. Но об этом вы сможете лучше узнать у него самого, и воля ваша – дальше я не пойду. Даже под угрозой немилости от маркиза. Пиза – она далеко, а вот чудовища – вон они, возле борта болтаются. Вот пускай он с ними сам-друг и борется, или своих дармоедов пришлет!».

— «Действительно. И чего он сам сюда не приплывет, разогнать всю эту шоблу?», — пробормотала я, поднимаясь в воздух над нашими суденышками, пришвартовавшимися к борту одного здоровенного речного корабля, оснащенного пятью большими водяными колесами. Огромные каменные блоки, возвышающиеся на его палубе небольшой пирамидой, вполне могли приютить под собою усыпальницу не самого бедного фараона, а экипаж насчитывал полусотню морд и голов, из которых большинство составляли приснопамятные бегунки. Четвероногие бурлаки рассыпались вдоль бортов и, пользуясь передышкой, злословили, обсуждая каждое судно в порту, и уже вступили в словесную перепалку с пегасами Рэйна, не способными, как и любые крылатые пони, пройти мимо самой нелепой подначки. Решив, что пора бы размять свои косточки и для разнообразия снова сделать все самой, я сделала целых два круга над портом, пока поняла, что моего исчезновения почти никто не заметил, и собравшиеся на мостике пони все так же держали совет, нисколько не интересуясь мнением той, что считала себя если не главой, то по крайней мере, достаточно важной движимой частью имущества. Возможно, это было то самое «понимание своего места», как назвала происходящее со мной правительница далекого северного королевства, но мне уже начинало надоедать это чувство ночного горшка, торжественно несомого в дар, и я намеревалась расслабиться так, как привыкла. Так, как считала нужным. И так, как привыкла расслабляться за несколько лет моей короткой, но бурной на события жизни.

— «Нет, мамзель. От риттера де Скйарре не было никаких вестей», — найти бургмистра оказалось легко – перевитый лентами вельможа был в порту, в своем присутственном месте, с видом сестрицы Аленушки удрученно разглядывая табло через стрельчатое окно. Не сказала бы, что он обрадовался моему приходу, и прошло достаточно времени, прежде чем мы смогли понять, что требуется каждому из нас. – «Сей молодой, но подающий надежды отрок уже пребывает в риттерском достоинстве, хоть и не заслужил еще золотых перчаток с накоготниками. Поэтому я надеюсь на то, что его затея будет успешной. Ну, вы понимаете, думаю?».

— «Надеетесь на то, что он не сделает слишком много ошибок, не угробив себя и весь свой отряд?» — грифон сморщился, словно заглотав ерша против шипов, стрельнув взглядом на дверь, за которой переговаривались оставшиеся в порту стражники и подчиненные, после чего угрюмо кивнул. – «Понятно. Вестей от других поселений не было?».

— «Никак нет, мамзель», — я вновь пропустила мимо ушей пренебрежительное титулование, которым меня величал этот одышливый пузан, глядя на красиво, даже слишком вычурно оформленную карту районов и водных путей, висевшую на стене его кабинета. Если отбросить все рюшечки, фигурки животных и речных гадов, в обилии рассыпанных на пустых местах, карта была достаточно подробной и даже снабжена разграничительными линиями, обозначающими наземные марки и кантоны, в состав которых входил тот или иной участок подземного лабиринта. – «Викварро прислало сообщение три дня назад. С тех пор – тишина. Вот, извольте ознакомиться».

— «И это все?» — скептически поглядев на короткую запись в журнале, протянула я. «Держимся. Шорох сводит с ума. Берегитесь дрожащих камней» — не густо, признаюсь. А что это значит?».

— «Хотел бы и я это знать!» — всплеснул лапами грифон. Украшавшие его грудь «гражданские» ордена[25] тихо тренькнули в такт его взмаху. – «Связь по рудному эху прекратилась сутки назад – постоянный гул сводит на нет любые попытки достучаться до кого-то дальше, чем трех лигах от порта. Поэтому приходится действовать по-старинке, посылая гонцов. А продукты кончаются…».

- «А что у вас есть?».

— «Все, что кушать не можно!» — уверенно стукнул по столу кулаком бургмистр, бросив на меня неприязненный взгляд. – «Хлопок. Лен-сырец. Дерево. Камни».

— «И все?».

— «Немного рыбы и сушеная дрянь одного пропавшего путешественника. Вез откуда-то с юго-востока всякую гадость, прости меня Хрурт, да и сгинул почти год назад. Если бы не эта заварушка с чудовищами, уже давно бы этот склад освободили. Да вот все лапы не доходили».

— «А что за дрянь?».

— «Сухая трава и белесое зерно», — фыркнул бургмистр, ехидно поглядев на меня, словно на глупого червяка, невовремя высунувшегося из норки прямо под опускающийся куриный клюв. – «И нет, мамзель, мы пробовали его и варить, и жарить – все одно безвкусная, клейкая каша получается. Скользкая и липкая, словно клейстер жуешь. Потом многие животом от нее мучались – запор, понимаете ли, пробирал. А трава – это не сено, а какая-то зеленая пыль, да еще и с запахом преотвратным. Поэтому, увы, попотчевать вас ничем не могу».

— «Белесое зерно? Ris, чтоли?» — задумалась я, не обратив внимания ни на ехидный тон, ни на бестактные упоминания в разговоре неподобающих для светского общения тем. Если этот грифон принимал меня за рафинированную кантерлотскую леди, отправившуюся в увеселительную прогулку с целью познания мира, то это была лишь его проблема. Да, старая Скраппи, возможно, и неприлично бы пошутила об этом. Чуть более новая – продемонстрировала бы знание многих особенностей казарменного и лагерного быта, не уступив спровоцировавшему ее грифону. А новая, похожая на завораживающе красивую, холеную куклу… Ей было все равно, какие слова использовал пузатый вельможа. Ее волновало лишь дело.

И признаюсь, я начинала ненавидеть эту маску, надетую на все мое тело принцессами и любящими меня пони.

«Глубокая мысль. Если бы я знала, что нравственные терзания настолько облагораживают душу и разум, то уже давно устроила бы тебе что-то подобное».

«Моральные, ты хотела сказать?»

«Аааа, нет, все в порядке. Ты по-прежнему та же глупенькая кобылка», — с нарочитым облегчением отозвался у меня в голове ехидный голосок Найтингейл. – «Как можно путать нравственность и мораль? Свои внутренние побуждения и навязываемые обществом поведенческие стереотипы? Пожалуй, в твоем гимназиуме и ликее для тебя недоставало розги».

«Вот протрезвею – и ты тотчас же исчезнешь!».

— «Не знаю, как называется эта дрянь, но мы избавимся от нее при первой же возможности», — вплыл в мой мысленный диалог голос бурчавшего что-то начальника порта. – «Как и ту дрянь, что вы притащили с собой, мамзель. Вы хотели похвастаться этим чудовищем? Или сделать из него чучело?».

— «Вообще, уважаемый…» — отвлекшись от переругивания со своей выдуманной третьей половинкой, я бросила строгий взгляд на выделывавшегося передо мною грифона, чьи словесные уколы понемногу начали меня доставать, – «…я привезла его не просто так. Его, и еще пару креветок, каждая весом с десяток приличных пони. Просто… Я намеревалась поесть».

— «Мне кажется, нам понадобится больше бойцов», — негромко сообщил мне Рэйн. Увидев, как я призывно машу ему с одного из пирсов порта, он сумел улизнуть с корабля, не насторожив при этом активно дискутировавшее собрание, намеревавшееся, по-видимому, без меня меня женить[26], и теперь тихо бухтел, идя вместе со мной по широким коридорам, уходящим прочь от Комбры, то и дело оглядываясь назад. Думаю, если бы я послала его одного, поставив во главе небольшого отряда из пятнадцати пони, он бы так не дергался, то и дело косясь на боковые улицы-коридоры. – «Я не оспариваю твоего решения. Просто мне неспокойно».

— «Понимаю. Но иначе они бы заметили».

— «Да уж. Они сейчас думают, что ты там, на площади, занимаешься… Ну, тем, чем занималась», — хмыкнул Рэйн, вызвав несколько нервных смешков. Что ж, в самом деле, я не слишком долго ломалась и дала себя уговорить пробежаться до ближайшего караульного поста, организованного неподалеку от города, чтобы выяснить судьбу ушедшего с риттером патруля. Взамен я потребовала от бургмистра несколько здоровенных котлов, в которые покидала укроп, запах которого так не понравился орлиноголовым аборигеном. Столь же сложные чувства они испытывали к обыкновенному луку, хотя в готовом виде трескали его не хуже других, обильно сдабривая им рыбу и мясо, поэтому ни одной луковицы мне найти не удалось. Впрочем, это было не так уж и важно, и ожидая, когда закипит вода в котлах, я развлекалась тем, что деловито расчленяла вытащенных на пирс монстров, с кряхтением орудуя плотницким топором. Свой главный трофей я не доверила никому, сердитым ворчанием отгоняя любопытных и просто любителей постоять над душой прочь от немаленькой туши, которую потрошила в течение часа, по самые уши перемазавшись в зеленой крови, или что там заменяло ее у этих чудовищ. Срочно примчавшийся на азартные вопли собравшихся вокруг нас аборигенов, Графит лишь покачал головой и, убедившись, что я нашла себе дело по вкусу и вроде бы не собиралась добавлять посольству хлопот, вновь свинтил на военный совет. С ним же отправилась и Грасс – хорохорящаяся земнопони решила пристыдить меня за неподобающее поведение, используя для этого возбужденно свиристевших детей, но стоило мне вскрыть головогрудь свернувшегося клубком спайнкреббса, вываливая на пирс бесконечные петли шлангообразной кишки, как моя сводная сестрица позеленела еще больше, в возможности чего до этого момента я искренне сомневалась, и мгновенно слиняла на борт, утаскивая с собой голосящих детей, громкими своими криками жаловавшихся на столь несправедливо прерванное развлечение. Мою возню с расчленением, от которой морщились и старались слинять даже самые воинственные грифоны, они встретили оживленным щебетанием, и несмотря на мои опасения, вовсю топорщили перышки при виде здоровенных усов, которым едва хватило места на пирсе. Услышав отголоски шумного детского скандала, по традиции предварявшего отход ко сну Их Скандальных Высочеств, я все же выкроила время для того, чтобы слетать и угомонить разоравшихся отпрысков, одарив каждого здоровенным куском хитина, наскоро промытого в грязноватой портовой воде. При виде такого подарка Грасс чуть удар не хватил, и даже Кайлэн позволил себе неодобрительно поморщиться при виде столь необычных даров, однако чуть позже он долго глядел на посапывавших под моими крыльями близнецов, со счастливым видом прижимавших к себе тошнотворного вида подарки. Приспав как следует беспокойное потомство, я сдала их качавшей головой земнопони и, нацепив на себя экзопротезы, извлеченные из багажа, вновь упорхнула на пирс, старательно игнорируя внимательные взгляды команды и наших бравых фестралов. Конечно, я была отвратительной матерью и никудышным послом, но в тот момент меня устраивало то, что обо мне думали остальные, считая, что это они нашли, чем занять меня, а не я заняла чем-то их. Глупо и путанно, Твайли? Что ж, так я ощущала себя в тот момент – глупо и путанно. Ожидая неизвестно чего, и страшась самого ожидания. Ведь в конце меня ждало что-то, приближение чего я ощущала всем своим существом – и страшилась того, что ждало меня впереди.

Но если бы я знала, если бы только подозревала… Я бы сожгла твой подарочек вместе с тобой, нассав на оставшиеся от библиотеки уголечки!

— «Пусть Кавити теперь топориком помашет. Ей полезно размяться», — фыркнула я, труся по шикарной дороге из шершавого камня. Я готовилась увидеть грубые, кривые проходы, пробитые в толще горы, и довольно долго таращилась на широкие подземные тоннели, освещенные гирляндами фонарей, прилепившихся к гладким каменным стенам, украшенным прихотливой грифоньей резьбой. Вместо штолен и шахт нас встречали настоящие подземные улицы с домами, складами и магазинами, где крутилось множество жителей, любопытными взглядами провожавшими нашу грохочущую копытами кавалькаду. Даже выбравшись из самого городка, для чего нам пришлось миновать укрепленный блокпост в устье короткого тоннеля с массивными стенами, толщина которых могла бы впечатлить даже строителей бункеров давно ушедших людей, мы продолжали ступать по тщательно подогнанным плитам ровного пола, лишь незначительные колеи на щербатой поверхности которого говорили о том, что эти дороги активно используются – ну или использовались до недавнего времени.

— «Слушай, Раг, зачем мы вообще сюда потащились?» — присоседившись сбоку, вполголоса решил узнать у меня Рэйн. В отличие от меня, глазеющую по сторонам, он был собран и сосредоточен, периодически пофыркивая на своих подчиненных, призывая не расслабляться и глядеть в оба. – «Ну, я понимаю, зачем ты оставила Кавити и остальных штрафников копаться в этом дерьме, которое есть попросту невозможно, да никто и не собирается. Но вот этот побег… Ты же понимаешь, что остальные будут недовольны?».

— «Почему это не собираюсь? Очень даже собираюсь. И тебя накормлю», — рассмеялась я, оглядываясь по сторонам в поисках опасностей, которые высматривал розовый жеребец. Слово «улицы», которое я употребляла все это время, было не более чем образом, который я использовала из-за собственного скудоумия и невеликого словарного запаса, Твайлайт. На самом деле, это были тоннели – удобные, прямоугольные, с красиво отесанными стенами, украшенными у самых краев дороги красивой резьбой, и ярко освещенные гирляндами фонарей. Время от времени их стены обрывались, переходя в мосты и виадуки, тянувшиеся поперек нетронутых лапами пернатых зодчих пещер, на дне которых шумели самые настоящие реки, возникающие и исчезающие в темноте. Иногда я замечала одинокие фонари, установленные на проходивших по ним судах, словно светлячки, раздвигающие окружающую их тьму, но их было мало, очень мало по сравнению с основным водным путем. Завидев нас, все грифоны, встречавшиеся на нашем пути, останавливались и молча провожали глазами грохотавшую копытами дюжину, не делая попыток заговорить, и лишь тревожно глядели на нас, порождая во мне чувство нараставшей тревоги. – «Ну, во-первых, я хотела развеяться».

— «Тут?».

— «Конечно. «Там» есть река. Она шумная, от нее воняет, и от ее шума у меня болит голова. Можно ее выключить?».

— «Не думаю», — подумав, заметил Рэйн под смех окружающих нас легионеров.

— «Ну, вот тебе и первая причина».

— «А вторая?».

— «Мы должны помогать тем, кто попал в беду. Верно?» – да, это была подначка. Дешевая и толстая, как чей-то белоснежный, отожранный круп. В взгляде повернувшегося ко мне Рэйна я увидела невысказанную фразу, рванувшуюся из его глаз: «Ну вот и помогала бы сама. Для чего тащить на смерть остальных?», и не отводила чересчур ласкового взгляда до тех пор, пока он снова не взглянул на меня. «Ну, давай. Скажи это»: — буквально просил мой кроткий до приторности взор, при виде которого остальные мгновенно нашли для себя что-то очень интересное на окружающих нас стенах и потолке.

Жеребец промолчал.

— «Ну и наконец, мне захотелось узнать, на что способно это новое подразделение», — потрамбовав какое-то время взглядом рысившего рядом жеребца, хмыкнула я. Несмотря на полную выкладку, шли мы достаточно ходко, и вскоре удобные тоннели сменились чередой из пещер и расщелин, а дорога превратилась в проселочную, если такое название можно было применить к посыпанному галькой пути. Я заметила, что грифоны охотно и часто использовали мелкий и крупный щебень в дорожном хозяйстве, но только увидев забившийся водосток поняла, что это решение было не данью традиции, а взвешенным и продуманным решением, позволяющим отводить с дороги излишнюю воду, капли которой, подобно дождю, собирались под сводами пещер, неумолчным шумом способными поспорить с хрустом наших копыт. Не став отвечать, мой кудрявый приятель отправился в голову нашей колонны, откуда вскоре донесся предостерегающий фырк.

— «Пути дальше нет», — констатировал Рэйн, глядя на самый настоящий обвал. Чтобы убедиться в этом, можно было не ломать ноги и не пытаться перебраться через обломки камней, под которыми скрывалась дорога, уходящая прямиком в стену из каменных глыб. – «И случился он не так чтобы давно».

— «Тут все пыль уже покрыла, сэр», — несогласно покачала головой одна из его подопечных, трогая копытом приземистый сталагмит, сколотым зубом торчавший в стороне от дороги. – «Возможно, это произошло довольно давно».

— «Пыль должна была возникнуть при обвале», — несогласно насупился жеребец, зыркнув на сделавшую круглые глаза подчиненную. – «А если она еще не исчезла, значит, завал произошел недавно».

— «Простите, что прерываю ваш blyadskiy диспут матерых горняков, ребята…» — заткнутый надежнее, чем бутылочное горлышко, тоннель меня не заинтересовал. Еще один крестик на карте бургмистра, прорваться за который мы не могли, и который угнетал меня хуже, чем тишина, прерывающаяся щелчками падавших капель, – «…но думаю, нам нужно двигаться дальше. Вернемся на перекресток, и пойдем по другому пути».

Что ж, мысль была здравой, однако, чем дальше мы шли, тем яснее нам становилось, что помощи ждать было неоткуда. Коридоры и тоннели были пусты, а единственный встреченный нами патруль смотался быстрее, чем мы успели закончить наш разговор, предложив им прошвырнуться до ближайшего поселения. Еще пара проходов была завалена, причем осмотрев их, мы единодушно решили, что сделано это было со стороны города-порта, о чем красноречиво свидетельствовали брошенные кое-где инструменты, которыми неизвестные умельцы раздолбали кладку проходов. Чем они смогли их обрушить, мне было не слишком понятно, хотя странная кислая вонь, исходящая от разрытых камней, натолкнула нас на тревожные мысли, и к очередному проходу, лежащему за развилкой тоннелей, мы подходили с опаской и по-боевому, выслав вперед охранение… Которое и наткнулась на первое свидетельство того, что в этом месте что-то произошло.

— «Не знаю, кто это, но ему дискордовски не повезло», — констатировала Госсип. После полученной от меня когда-то словесной взбучки, она истово соблюдала командную вертикаль и в моем присутствии не рисковала даже лишний раз пукнуть, стараясь каждый раз обращаться к своему непосредственному командиру. – «Мне кажется, не стоит его трогать, сэр. Не нравится мне эта странная плесень».

— «Мне тоже», — потеснив остальных, ответил Рэйн. На всякий случай задержав дыхание, он подцепил коротким «пегасьим» копьем лежавший у края дороги труп пони, и крякнув, перевернул его на спину, с коротким вздохом отвращения отступая назад. – «Мэм! Мне кажется, это и вправду не безопасно!»

— «Соглашусь», — буркнула я, разглядывая открывшееся мне зрелище. Тошнотворное, честно говоря, насколько я могла судить по внешнему виду погибшего бедолаги. Облаченное в незнакомые мне доспехи из толстой серой стали, тело разлагалось буквально на глазах, превращаясь в мешок из шкуры, костей и гниющей плоти, каждый дюйм которой был покрыт какой-то светящейся плесенью, испускающей неприятное зеленое свечение. Брюхо несчастного густо покрывали грибы, самый большой из которых, словно в насмешку, рос прямо из непристойно вздыбленного члена, покрытого густой светящейся бахромой.

— «Словно зонтик в коктейле», — пробормотал кто-то сзади, тщетно борясь со рвотными потугами. – «Меня сейчас стошнит…»

— «Он мучился перед смертью», — сглотнув, громко прошептал Рэйн. Отпустив труп, он указал острием копья на разбросанный гравий. – «Рыл копытами землю. Бедолага. А приполз он…»

— «Из этого вот прохода», — закончила я за него, глядя в удаляющийся вглубь земли коридор, отличавшийся от остальных. – «Да уж, стоило бы догадаться уже по тому, что там нет освещения, в отличие от остальных коридоров».

— «Ээээ… Прости?» — с трудом отрываясь от вида лежавшего перед нами трупа, взглянул на меня розовогривый жеребец. – «О каком освещении ты говоришь?»

— «О том, что те коридоры, по которым мы шли, были светлые и чистые, да и грифоны там изредка, но встречались. А вот этот участок дороги, идущий от этого перекрестка, какой-то запущенный, и освещения в нем практически нет».

На коридор опустилась нехорошая тишина.

— «Таааак… Хорошо, пони! Не стоим! Двигаемся дальше!» — прянув ушами, каким-то непонятным и насквозь фальшивым тоном озабоченного делами сержанта скомандовал Рэйн, пихнув плечом раззявивших рты подчиненных. Переглянувшись, те снова построились в боевую колонну по двое, пропустив вперед боевое охранение. – «Головной дозор, глаза разуть, использовать фонари! Отходить по двое, в героев не играть!».

— «Ага. И в случае тревоги – дать три зеленых свистка», — усмехнулась я, труся вслед за остальными. Лучи ярких сталлионградских фонарей, укрепленных на тораксах легионерских доспехов, резали полумрак, словно ножи. – «Рэйн, что-то случилось?».

— «Нет, все нормально. А почему ты спрашиваешь?».

— «Потому что ты говоришь, словно дебил. Или персонаж плохого романа».

— «Ммммм… Можно мы не будем говорить об этом?» — увидев мою скривившуюся мордашку, Рэйн глубоко вздохнул и еще больше понизил голос, склоняясь почти к самой моей голове. – «Ладно. Но зачем ты об этом спрашиваешь, я не пойму. То ли проверяешь меня, то ли… В общем, я надеюсь, что ты спокойно отнесешься к тому факту, что мы встретили всего лишь несколько целых светильников по пути из Комбры, и кроме того патруля, в этих темных коридорах не было ни души. Понимаешь?».

— «Рэйн, я похожа на дуру? Или на сумасшедшую?».

— «Ты похожа на Скраппи Раг», — подумав, увернулся от поставленного ребром вопроса приятель, с преувеличенным вниманием оглядываясь по сторонам. Яркие лучи фонарей выхватывали из темноты величественные колонны сталактитов и сталагмитов, сросшиеся в настоящие колонны, протянувшиеся от пола до потолка, между которых вилась удобная, хотя и не слишком широкая дорога, в гравий которой был утоплен узкоколейный вагонеточный путь. – «Мы шли по темным коридорам, заваленным брошенными повозками, ящиками и прочим дерьмом, которое оставили сбегавшиеся в город грифоны и пони. А что, например, видела ты?».

— «Красивые тоннели и коридоры. Вначале мы шли по довольно оживленному райончику, потом добрались до поста…», — по мере того, как я описывала наше короткое путешествие, мой голос становился все глуше и тише, сообразно с тем, как каменела морда идущего рядом кудрявого жеребца, – «…а потом мы наткнулись на труп. Вот и все».

— «Я… Я не знаю, что на это сказать, командир», — помолчав, кашлянул наконец Рэйн, мимоходом взглянув на окружавших нас пони. Шуршавшие накопытниками по гравийной дорожке пегасы уже и не делали вид, что не прислушиваются к нашему разговору, хотя по-прежнему усердно глядели по сторонам, то и дело останавливая лучи фонарей то на каком-нибудь подозрительно блестевшем камне, то на сломанной восьмиколесной повозке. – «Слушай, я не психолог или как там еще называют яйцеголовых, обожающих копаться в чужих мозгах или задавать вопросы, отвечать на них, а потом объяснять тебе, почему ты ответил не так. Я пегас простой, и на службе у принцесс научился бить по клюву разным нехорошим грифонам и пони, и Дискорд меня разбери, если я понимаю, почему ты видишь разные штуки. Я просто не хочу об этом думать и говорить, потому что, понимаешь ли, это действительно жутко. Но при этом я тебе верю. Мы все тебе верим, поэтому… Просто предупреди нас, если заметишь что-то действительно нехорошее».

— «Вот так вот просто?».

— «Ну, наверное, это лучше, чем сны, которые видит Кавити. Или Госсип».

— «От которых она скрипит зубами по ночам?» — услышав свое имя, буркнула бредущая впереди нас пегаска. Фонарь на ее доспехе позвякивал в такт ее шагам, заставляя периодически поправлять гремящую железяку, мерно стукавшуюся о нагрудник. – «Мы все видим их, сэр. Психолог сказал, что я должна говорить об этом, чтобы избавиться от чувства вины, но почему-то заставил меня замолчать, когда я начала рассказывать о содержании этих самых снов. А я всего лишь вижу штурм третьего яруса Грифуса, когда на нас упала горящая стрела метательной машины. Ба-бах – и вместо нескольких пони осталась лишь лужа крови на камнях. Я знаю, что они не страдали, ведь удар был такой силы, что их разорвало в считанный миг… Но каждый раз я вижу тот фонтан из костей, крови и кишок, которым нас окатило — нашему сотнику даже выбило глаз обломком кости, которая торчала у него из глазницы. Представляете? Он нам такой орет: «Не останавливаться! Занять укрытия возле стены!», а у него из глаза кость торчит и поворачивается из стороны в сторону, вместе со здоровым глазом».

— «Представляю», — помолчав, выдохнула я. После такого признания интересоваться подробностями расхотелось. Впрочем, наверное, тогда мне и стало понятно, почему так странно реагировали пони на мои отклонения, ведь в голове у каждого был свой маленький, персональный тартар, на фоне которого мои бредни, наверное, выглядели попросту милым чудачеством мелкой, вздорной и не самой умной лошадки. Поглядев на меня, Рэйн кивнул, принимая объяснение своей подчиненной. В уголках его губ пролегла горькая складка, заставившая меня прикусить язык и заткнуться, не требуя ответа ни от себя, ни от остальных. Мы были похожи на побитые жизнью поникены, и стоило на нас надавить, как из всех щелей начинал вылезать наполнитель, знать о котором и видеть который нам не хотелось бы и самим. Перешептывания прекратились, словно каждый погрузился в свои невеселые воспоминания, и лишь сигналы, подававшиеся движениями ушей, говорили о том, что наш небольшой отряд все время оставался настороже.

В конце концов, все, кто был со мной в этом походе, выжил во время последней войны, отсеявшей неспособных и попросту невезучих.

— «Тревога!» — раздалось где-то впереди вместе со звонкими ударами накопытников о нагрудник. Похоже, передовой дозор был обнаружен и любезно решил уведомить нас, что их собираются убивать, поэтому шорох гравия под нашими копытами мгновенно сменился глухими ударами, с которыми по нему ударило несколько десятков копыт. Опустив короткие копья, пегасы рванулись вперед, повинуясь коротким, лающим командам Рэйна, обходя противника со всех доступных в коридоре сторон. Однако бой закончился, не успев даже толком начаться, и выскочив на широкую площадку, окруженную каменными колоннами, мы затормозили, увидев не монстров или чудовищ, а вполне обычные грифоньи халберды, чьи острия были направлены прямо на нас.

Как-то подозрительно дрожавшие острия.

— «Вас?» — повелительно просвистел худой, словно палка, грифон, появляясь из-за жидкого строя стражников. В отличие от невыразительной серой брони подчиненных, он был выряжен, словно на парад или для приема в королевской гостиной, хотя кружева, банты и буфы вместе с доспехами смотрелись до неприличия нелепо, на мой невзыскательный взгляд. – «Вас из дас?».

— «Айн, цвай, полицай. Дие, врие, бригадие», — выходя вперед, напыщенно продекламировала я слова старой песенки, всплывшей в памяти при этом грифоньем клекоте. Ну вот кто, скажите, задает такие тупые вопросы, глядя на ощетинившийся копьями отряд? Кто задает такие идиотские вопросы, располагая всего десятком ослабевших бойцов, одна половина которых едва могла ползать, а другая – волочила на себе какое-то чудище болотное, вонявшее тиной и жженым камнем? – «Фунф, зекс, альте хекс. Зибен, ахт, гутте нахт».[27]

— «Вас?!».

— «Он и впрямь идиот?» — поинтересовалась я у направившего на меня копье земнопони. Взгляд блестевших сквозь прорези салада[28] был полубезумным, что заставило меня удивленно посмотреть на вышедшего вперед Рэйна, чей внимательный взгляд быстро скользил по одоспешенным фигурам напротив.

— «Ви йесть призрак?» — заносчиво воскликнул риттер, направляя на меня свое оружие. Меч его был достоин отдельного упоминания хотя бы из-за того, что гарда его была настолько огромной, что могла выполнять роль щита из-за своей формы, сделанной в виде раскинувшего крылья орла. Как он собирался им действовать, я даже представить себе не могла. – «Тогда я, окогченный риттер Торкус де Скйарре, не убоюсь вас! Эн гарде!».

— «Мы пришли с миром!» — поняв, что миротворческая миссия грозит провалиться не начавшись, я помахала грифону ногой. Увы, это было ошибкой, ведь я забыла о надетых на мне помочах и вместо того, чтобы успокоить трясущееся воинство, невольно погрозила им дружелюбно расправленной когтистой четверней. – «Ээээ… Упс. Ошибочка. Можно, я попробую еще раз? Так вот – грифоны, мы пришли к вам с миром! Ну, то есть, пони и один грифон. Блин!».

— «Раг, это была лучшая приветственная речь, которую я слышал за всю свою жизнь», — хрюкнул от смеха Рэйн, умудрившийся находить что-то смешное даже в этой неприятной ситуации. – «Скажи им еще чего-нибудь, и они сами от тебя убегут».

— «Вам бы только критиковать!» — обиделась я, тычком плеча отбрасывая в сторону загораживавший мне дорогу розовый круп. – «Посмотрим, как вы сами справитесь, когда вас назначат послами».

— «Не приведи богини!».

— «Так ви йест не призрак?».

— «Нет, сэр. Ми не йесть призрак, привидений или кто-то еще из вашей потусторонней родни», — вздохнув, я остановилась на почтительном расстоянии от дрожащего кончика меча, памятуя о том, как быстро покидают они ножны у воинственной грифоньей братии и насколько ловко они обращаются с халбердом, кинжалом или мечом. – «Нас послал… То есть, мы любезно согласились помочь бургмистру Комбры выяснить, что случилось с замолчавшими поселениями».

— «С ними случайца грюкенкраббе», — взмахнув мечом, грифон указал своим оружием на опутанное веревками чудовище. Приглядевшись, я поняла, что зеленую тушу с длинными, поджатыми к брюху ногами, пони и грифоны волокли на себе, то ли решив доставить его в город как доказательство, то ли как охотничью добычу. – «Что случайтца остальные поселений мы так и не знаем».

— «Большой. И тяжелый», — пробормотал Рэйн, подходя к трофею грифонов. Больше всего существо напоминало здоровенного паука, если бывают, конечно, пауки размером с хороший фургон. Тело его было упаковано в крабовый панцирь, нижняя часть которого была заметно толще, чем верхняя, в то время как волосатые ноги и множество ротовых придатков, похожих на вывернутые когтистые ножки, остались без столь надежной защиты. Раскрытый рот, на мой взгляд, был слишком мал для того, чтобы представлять угрозу для кого-то крупнее бурундука или отожравшейся улитки, но глядя на длинные и острые коготки, украшавшие самые крупные ротовые придатки, я заподозрила, что с этими милыми зверушками все было не так уж и просто. – «Гляди, командир – они взяли его копьями. Полезно будет это знать».

— «Этого монстра победил я, Торкус де Скйарре!» — не преминул влезть в нашу беседу грифон. Поняв, что встреченные им на пути пони не собираются набрасываться на его крошечный отряд, он напустил на себя самый воинственный вид и, позвякивая кольчужным хауберком, прошелся вокруг добычи, тычками и пинками поднимая свое трясущееся воинство. – «Мы отнести его в город, и никто не усомниться в мой победа! А кто попробует – вот мой перчатка!».

— «А дотащите?» — усомнилась я, внимательно глядя на дрожащие ноги и лапы немногочисленного отряда. Казалось, от тел грифонов и пони исходит нездоровый жар, а сухо блестевшие глаза с неприятным желтым оттенком заставили меня нахмуриться. – «Вы что, больны? Или отравлены?».

— «Ядовитые, сволочи», — прохрипел один из грифонов, вместе с остальными влезая в веревочные постромки. – «Не стойте на пути, ваша милость. Нам бы дотащить до дороги, а там уже полегче будет».

— «Так бросайте», — в ответ на мое предложение и грифоны, и пони, все как один, замотали головами и, упершись лапами и копытами в землю, вновь двинулись в путь, наполнив проход шелестом гравия. Я удивленно уставилась сначала на поджавшего губы Рэйна, а затем на покрикивавшего что-то риттера, ощущая, как что-то скрипнуло у меня во рту. Возможно, это были новые зубы, еще недавно имплантированные намучившейся со мной Минуэт. – «Эй! Ваша светлость! Предлагаю бросить все nahren – ваши подчиненные…».

— «Вас? Зачем вы встревать в командование мой отряд?» — пока я разглядывала добычу благородного воинства, риттер успел оглядеть и меня, и весь мой отряд, сделав для себя какие-то выводы. Теперь его голос звучал вызывающе высокомерно, словно риттер обращался к своему оруженосцу или слуге. И кстати, где вообще находились данные господа, и почему их не было видно на горизонте? – «Ви не есть знатный риттер, поэтому я пришлашать вас поступать под мой командований, как того требовать честь! Отказ запятнайт ваш честь, отказывайт баннерету! Вы провалить свой заданий, и вас лишить риттерский достоинство, в который вы, как я видеть, пребывайт».

— «Я вообще не понимаю половины того, что он говорит», — прошептал мне на ухо Рэйн. Увидев, что стычки не предвидиться, его подчиненные рассыпались вокруг и даже повисли в воздухе, контролируя окружающее пространство с помощью натянутых самострелов. Несмотря на то, что каждый из них был хорошим рубакой и копытопашником, отобранным лично Рэйном, и закалившим навыки за две прошедших войны, навязанное мною оружие пришлось по нраву и им. – «Слушай, мне кажется, они все страдают от отравления. Может, где-нибудь там еще кто-то остался, кому нужна наша помощь?».

— «Он называет себя баннеретом – риттером, имеющим право возглавлять отряд благородных вояк. Согласно Кодексу Благородного Риттерства, он имеет право просить, а иногда и требовать присоединиться к его отряду, если речь идет о задании наделенного нешуточной властью сюзерена», — вздохнув, я посмотрела на скорбную процессию выбивавшихся из сил существ, тянущих на себе бесполезный и уже начавший пованивать трофей. – «Думаешь пробежаться и посмотреть?».

— «Я понимаю, что это их личное дело, но среди них есть и пони…» — демонстрируя махровый национализм, прошипел мне пегас, открывая доселе почти неизвестную мне черту наших четвероногих потомков. А может, все дело было лишь в череде конфликтов с грифонами, обнажившей и закалившей в копытных чувство плеча и верность собственной расе? – «Мы же не можем бросить их умирать!».

— «Согласна. Эй, мистер Торкус де Скйарре, сэр! А где остальные ваши бойцы?».

— «Погибли с честь, засчисчая жизнь и члены свой сеньор!» — высокопарно провозгласил грифон. Сам он в упряжь, конечно же, не полез, с гордым видом вышагивая перед пыхтевшими подчиненными, усилиями которых здоровенный крабопаук сдвинулся едва ли не на десяток футов. – «Они не грязноногие сервы, а мой пажи, и повиноваццо сеньор без жалобы и споры. Ферштейн?».

— «Натюрлихь», — мрачно буркнула я, делая Рэйну знак продолжать разведку. Кивнув, тот прихватил с собой десяток бойцов и скрылся в темноте подземного грота, пропав среди каменных колонн, еще долго освещавшихся светом удалявшихся фонарей. Остальные окружили пыхтящих вояк, присягнувших знатному, но еще молодому риттеру, и с все более скептическими минами смотрели на их сизифов труд, не забывая оглядываться по сторонам.

— «Все. Не могу больше», — наконец, пропыхтел один из грифонов. Вместе с несколькими товарищами он все сильнее упирался лапами в пол, все больше и больше провисая на ременных постромках, на которые наваливался всем своим телом, не имея сил даже переставлять дрожащие лапы, пока, наконец, не свалился на мокрый щебень. – «Сеньор, оставьте меня. Дальше я не пойду»

— «Встать! Вставай, мой паж!» — обернувшись, выспренно кукарекнул де Скйарре, кладя лапу на меч. Я заметила, как пользуясь передышкой, остальные обессиленно опустились рядом с тушей, выкраивая краткое время для отдыха. – «Свой слабость ты подвергайт опасность весь вокруг тебя! Вставайт и идти гордо, как твой сеньор!».

— «Лучше бы он помогал вместо того, чтобы истязать эквестрийский язык», — негромко буркнула Госсип, со злостью глядя на гордо надувшегося юнца. Вышагивая перед остатками своего отряда, он клекотал какую-то речь, в то время как позеленевшие его подопечные украдкой вытрясали в рот содержимое фляг. – «Разрешите обратиться, мэм? Это же похоронная команда, а не боеспособное подразделение! Может, мы можем им как-то помочь? Набить клюв этому петушку, к примеру…».

— «Мы теперь дипломаты, Госсип» — с отвращением буркнула я. Да, все это было как-то неправильно, на мой скромный взгляд, вся эта затея с «доказательством» и «трофеем», однако оспаривать права на командование лично я никакого права не имела и, несмотря на весь каламбур этих слов, сама бы сломала клюв любому, кто полез бы командовать моими вояками, невзирая на чин, возраст и пол. Да, эти грифоны и пони делали глупость, пытаясь уволочь с собой целую тушу, однако приказать ее бросить мог лишь командовавший ими риттер, а не какая-то непонятная пони, пришедшая со стороны. Кем я была? Всего лишь послом, и уже не Легатом, а самой обыкновенной пони с бурным прошлым и туманным будущим, зависящим от того, закончится успехом ее предприятие или нет. Даже мой ранг посла представлялся мне умозрительным титулованием, ведь в эту экспедицию я отправилась на свои средства и с собственным планом, спустив в унитаз усилия множества дипломатов двух воевавших держав. В этом свете ссориться с каждым встречным грифоном было не просто глупостью, а должностным преступлением, и мне оставалось лишь возвести очи горе, давая понять вышагивающей рядом кобыле, что далеко не все зависит только от нас. – «Мы теперь дипломаты, ebat ih v ukho konskim khuyem…».

— «Тогда… Мы можем помочь им, мэм?» — моргнув, она напряглась, справедлива опасаясь очередного выражения моего неудовольствия, о котором я ее когда-то предупреждала. – «Готова понести за это наказание, мэм!».

— «Хорошо. Понесешь», — откликнулась я. На раздумья мне хватило всего лишь секунды и одного-единственного взгляда на проделанный нами путь. Сделанные нами шаги я могла бы сосчитать, не прибегая к помощи пальцев, поэтому со стыдливым облегчением уцепилась за предложенную Госсип мысль, не забыв при этом скорчить скептически-недовольную мину. – «Вот ты и понесешь эту дрянь, раз предложила. Бери еще десяток, и волочите этот сраный трофей и валяющихся возле него без дела горе-вояк».

— «Так точно, мэм!».

— «Вас?!».

— «Мы решили помочь вам, благородный сэр де Скйарре», — церемонно склонив голову в подобии неуклюжего поклона, объявила я возмущенно курлыкнувшему грифону. Казалось, он решил, что я собралась поиздеваться над ним, но заметив, что пони из оставшихся при мне двух десятков споро набрасывают на себя веревочную сбрую, удовлетворенно кивнул и даже соизволил поощрить меня довольным похлопыванием по плечу, не замечая, как вздрогнуло при этом движении мое тело, уже готовое впиться в клювастую голову пирамидками победитовых когтей. Громко присвистнув, он вновь занял место в начале нашей скорбной процессии, с громким шорохом гравия резво рванувшей вперед, и не останавливался до тех пор, пока не заметил, как угасает позади свет наших фонарей, скрестившихся на одном единственном месте уже знакомого нам перекрестка.

— «Вас из дас?!».

— «Где тело?» — возмущенный вопрос юного риттера проскочил у меня между ушей, задержавшись в голове лишь на короткий миг, необходимый для того, чтобы оставить свои данные в прискорбно коротком архиве, в секции надоевших вопросов и слов. Остановившись, мы уставились на край дороги, возле которого не так давно нашли разлагавшийся, пожираемый плесенью труп, вместо которого, словно в насмешку, остался лишь коврик из светящегося мха да грязные разводы и отпечатки, уходившие в один из тоннелей.

В тот, который мы решили не проверять.

— «Он… Оно… Что-то ползло тут», — сглотнув, пробормотал один из пегасов, по широкой дуге обходя светящийся мох и с почтительного расстояния разглядывая следы на камнях. – «Пыталось встать – видите отпечаток копыта? Потом… Потом опять упало. Кажется, это был пони, но я не уверен… Я бы сказал, что он агонизировал и куда-то полз, судя по грязным следам. Но как такое может быть?».

— «Ой, да ладно! Мы же видели его мертвым!».

— «Вот только ему об этом забыли сообщить!» — рыкнула я, выходя вперед при виде спотыкающейся фигуры, удалявшейся по тоннелю. Медленно, тошнотворно медленно она двигалась прочь, переставляя мерзко гнущиеся во все стороны ноги, словно лишенные остатков костей. Иногда она падала, наполняя тоннель глухим звуком железа, оплетенного светящимся мхом, и начинало биться в агонии, быстро разбрасывая в стороны стучавшие по полу конечности – беззвучно, как в самом худшем кошмаре. – «Обойти лужу стороной! Двигаемся, двигаемся!».

— «О майн Хрурт…» — прошептал кто-то сзади. Увидев эту ужасную сцену, лежавшие на спине одоспешенных пегасов пони и грифоны застонали, прикрывая глаза. – «Клавелл! Это же был Клавелл!».

— «Ходу, четвероногие! Ходу!» — завопил знакомый голос, с которым из прохода за нашими спинами вылетел Рэйн. Зависнув над перекрестком, он резко и зло рванул за рычаг-рукоять самострела, плевком отправляя в направляющий желоб очередной болт. – «Бросайте вы эту дрянь! Поселению кранты! Там такое творится…»

— «Дунке Шверигкайтен!» — не совсем понятно прошипел грифон, глядя на удаляющуюся фигуру. Вскочив на свой проклятый трофей, он обнажил нелепую свою ковырялку и пафосно повел ею у нас над головами. – «Мои верный пажи! Засчисчайте жизнь и члены ваш сеньор! Раненый оставаться тут и держать оборона, пока мы с пони уходить город! Во имя рода Скйарре и Хрурта!».

— «Какое еще «Темное Лихо», твою мать?!» — зло прошипела я, глядя на тяжело дышащую свиту риттера. Несмотря на трясущиеся лапы и ноги, они сползали со спин тащивших их пегасов и занимали место в жидком строю, ощетиниваясь хлипким частоколом копий и халбердов, направленных в сторону тоннеля, из которого уже вылезала неповоротливая туша крабопаука. И не одна. – «Нужно спасать раненых, а не о трофеях думать, риттер ты поиметый!».

— «Швайг!».

— «Госсип, отходи с раненными в город!» — рявкнула я, уже не обращая внимания на оравшего что-то со своего насеста риттерёнка. Выхватив у одного из грифонов халберд, я поморщилась от непривычного веса здоровенного топора, по примеру остальных, нацелив его граненое острие на приближающуюся грюкенхрень. В отличие от сородичей, эти обитатели пещер предпочитали не складывать все яйца в одну корзину и разнесли многочисленные глаза по всей своей поганой морде, цепочкой выстроив их от одного края панциря до другого. В купе с крошечным, но чрезвычайно зубастым ртом это создавало довольно комичную картину, но лихой прыжок, который совершила эта бронированная скотина, быстро доказал мне обманчивость данного впечатления.

— «Вот уж действительно, грюкенкраб, blyad!» — высказалась я, отлетев на несколько метров. Приземлившись прямо перед носом у не желавших расставаться с оружием и драпать пажей, существо выбросило вперед длинные ноги и, сграбастав ими сразу двух жертв, отправило их прямиком в мерцающий рот, с хрустом впившийся в ноги заоравших бедолаг, не обращая внимания на тыкавшее в него оружие.

— «Сволочь!» — подскочив прямо под морду тварюге, я присоединилась к тем, кто бодро колол в нее всем, что попало, то и дело валясь, словно кегли, под ударами мохнатых конечностей, которыми монстр действовал с потрясающий ловкостью, расшвыривая бросавшихся на него врагов. Подгоняемая криками жертв, одна из которых уже по пояс скрылась в пасти флегматично пережевывающего ее краба, я рванулась вперед, подброшенная ударом распахнувшихся крыльев, и наискось, через всю морду, рубанула тяжелым халбердом, в падении полосуя проклятую харю вдоль всей линии глаз. Удар о край хитинового панциря на секунду выбил из меня дух, но остановил мой нелепый прыжок, позволив упереться задними ногами в защелкавшее суставами тело чудовища, для того, чтобы с хеканьем срубить одну из хелицер[29], окружавших ужасную пасть. Крючковатый коготь на ее конце так и остался торчать вместе с псевдоконечностью в спине земнопони, выпавшего изо рта грюкенкраба, в то время как подоспевший Рэйн с хрустом ломал остальные, раз за разом обрушивая на монстра удары, от которых трескался и расходился змеящимися трещинами хитин на ногах, которыми чудище прикрывалось от наших наскоков.

— «Госсип! Раненые! Аптечку!».

— «Готово!» — она и вправду успела, в последний момент умудрившись выдернуть изжеванных жертв из-под приподнявшегося грюкенкраба, с грохотом обрушившего свой твердокаменный панцирь на землю, окатив жалящих его врагов фонтаном грязи и камней. Заорав от злости, я размахнулась халбердом и, крутанувшись на задней ноге, с хрустом перерубила им один из суставов, торчавший, словно коленка, практически у меня перед носом. Затем пришла очередь следующего, затем – еще одного, и вскоре насекоморакообразное завертелось, свалившись на землю, под ударами копий и топоров.

— «Рэйн, отходим! Раненых вперед!» — спрыгнув со спины затихающего паукана, я огляделась в попытке понять, что же именно вокруг меня происходит. Со стороны все казалось довольно пристойным – утащившая двух раненых Госсип уже вливала в каждого по желтой бутылочке жидкой аптечки, в то время как героически размахивающий своим чудо-оружием риттер азартно порхал вокруг второго грюкенкраба, успев оставить на его панцире пару зарубок. К сожалению, услышав мой крик он отвлекся и закономерно получил по хребту волосатой ногой, подцепившей его за ремень двумя кривыми когтями, на которых тот и повис, словно яркий флажок, радуя суетившихся вокруг монстра грифонов и пони цветастой руганью на старогрифонском, перемежающейся громким криком.

— «Blyad, да это просто долбанный цирк какой-то!» — нашла время хохотнуть я, опираясь на чуть изогнутое древко халберда. Что ж, я вновь убедилась, что не бывает плохого оружия, и каждый предмет, предназначенный для смертоубийства, обязательно находит свою нишу. Против этих чудовищ были бессмысленны наши копья, мечи и доспехи, а вот такие вот топоры, при должной сноровке и силе, могли бы спокойно отмахивать монстрам по целой ноге за раз или крушить казавшиеся непробиваемыми панцири, что я и продемонстрировала, обрушив колун на мерзко шевелящиеся педипальпы[30], смахнув с его морды почти половину когтистых отростков. Увы, на этом мое везение закончилось, и прощально хрустнув, древко халберда переломилось, заклинив в одном положении ногу, мотавшую вопящего что-то де Скйарре. Падая, он едва не напоролся на собственный меч, и от увечий горластого риттера спасла лишь моя злобно матюгнувшаяся тушка, попавшаяся ему на пути. – «Отдай, генерал ощипанный!».

— «Найн!».

— «Я тебе сейчас весь клюв обглодаю!» — прижавшись щекой к пернатой щеке, тихо и очень зло прошипела я, рывком выдирая меч из укрытой кольчужными перчатками лап. Тихо защелкав, мои экзопротезы силой выхватили его у владельца, услужливо сжав пирамидками стальных когтей. – «Сиди тут, урод, и позаботься о раненых!».

Мысли о прошлом и будущем отошли на второй план. Тогда, в том темном тоннеле, было место лишь для Легата, и пусть у нее не было войск, именно она возглавила последний натиск на прыгающую тушу чудовищного крабопаука, несмотря на полученные раны, старавшегося урвать для себя хоть какую-нибудь добычу. Наверное, этим они и отличались от прочих разумных существ, словно древние автоматоны, следовавшие немудреным инструкциям-желаниям, которые вели их вперед. Разлетевшиеся по сторонам пегасы защелкали самострелами, превращая мягкую морду монстра в ежа, в то время как остальные подрубали сгибавшиеся и разгибавшиеся ноги – одну за другой, методично и без излишних душевных терзаний. Тут был враг, подлежащий уничтожению, и я с удовлетворением замечала, что ни одна нога не дрогнула, вонзая болт или копье в тушу чудовища, грохотавшего панцирем по камням.

— «Кажется, все?»

— «Пожалуй», — выдохнула я, опуская показавшийся вдруг очень тяжелым меч. Едва успев завалить двух дерьмокрабов, мы уже решили, что можно праздновать победу, как нас едва не снесла толпа их сородичей. Словно муравьи, они с треском и стуком прыгали по стенам тоннеля, и кажется, собирались предъявить права не только на две огромные туши, мгновенно скрывшиеся под колышущимся одеялом из панцирных тел, но и на легкую закуску, по собственной глупости все еще околачивавшуюся возле рухнувших гигантов. Эти мелкие – после грюкенкрабов я уже не боялась давать им подобный эпитет – существа почти полностью повторяли их внешне, возмещая отсутствие затвердевшего панциря полным отсутствием каких-либо мыслительных центров, беря свое количеством и абсолютным бесстрашием, с которым они бросались под наши мечи и топоры, останавливаясь лишь для того, чтобы начать обгладывать еще живых сородичей, получивших свою дозу живительной стали. В этом месиве стали почти бесполезными массивные, медленные халберды, и лишь длина отобранного у риттера орлинокрылого меча позволяла мне с трудом отмахиваться от вала членистоногих, буром поперших на наши ряды. Взлететь мы не могли – за нами находился десяток раненых легионеров, не говоря уже о порядком помятом риттере и его бравой команде, в мгновение ока ставших бы добычей этих голодных существ, вздумай мы улететь. Приходилось терпеть, отмахиваясь от клешней и ударов, с которыми в нас влетали размахивающие ножками тела этих мини-чудовищ, размерами не превышающих средних размеров кастрюлю. Спустя какое-то время я уже чувствовала себя начинающим косарем, раз за разом взмахивая крест накрест мечом, стараясь зацепить как можно больше придурочных тварей.

Но наконец, закончились и они.

— «Может, навестим их еще разок?» — подколола я Рэйна, вместе со всеми прижимаясь к боку тоннеля, в котором располагался блокпост, уступая дорогу сурового вида латникам, тяжело топающим на выход из Комбры. Два десятка вояк под предводительством диковатого вида рутьера тащили на себе не только оружие, но и седельные сумки, явно рассчитывая подзадержаться в пути, и мне оставалось лишь понадеяться, что все они доберутся до цели. Этот отряд явно не принадлежал городскому ополчению, но его командир проигнорировал любые наши попытки обратиться к нему или его подчиненным, быстро скрывшись в одном из боковых тоннелей. – «Ну, хотя бы до перекрестка? Мне не дает покоя этот оживший якобы труп».

— «Мне тоже. И кажется, местные знают, что это такое», — негромко поделился со мной своим мнением розовогривый жеребец. Раненых уже унесли, и нам оставалось лишь неторопливо идти вдоль домов с плотно закрытыми ставнями и лавочек, в которых не было ни огонька, направляясь прямиком к порту. И если моему приятелю и сослуживцу приходилось подстраиваться под мой неторопливый аллюр, то я не спешила по той самой причине, что уже, наверное, поджидала меня на нашей шаланде, вымачивая в воде не самых приятных размеров ремень. – «Думаю, нужно убедить их уехать отсюда».

— «Я постараюсь», — вздохнув, я решила не откладывать неизбежное и потрусила на пристань, удивляясь количеству собравшегося там народа. Разгадка оказалась не сложной, ведь верная моим предписаниям Кавити успела не только разделать добытых чудовищ, но и сварила их в обильно сдобренной укропом воде, распространявшей острые, пряные запахи едва ли не на весь город, согнав в порт почти всех голодающих жителей, решивших вдруг разузнать, что это было за чудо.

«Дискорд их всех раздери, я ощущаю себя каким-то пророком, решившим накормить тремя рыбинами всех своих учеников», — думала я, первой пробуя волокна белесого мяса, по вкусу и запаху напоминавшего помесь кальмара и рака. Отдававшее тиной, тем не менее, оно было достаточно вкусным для оголодавшей пегаски, махом ухомячившей целую миску исходивших паром рыбных «макаронин» и не ставшей жертвой обжорства лишь из-за умоляющих глаз толпившихся неподалеку грифонов. Мои подопечные от столь экзотической дегустации отказались, с содроганием глядя на белые куски волокнистого нечто, рубившегося на порции прямо возле котлов, которое добровольные помощники догадались насаживать на шампуры. Загадочные зерна и в самом деле оказались рисом, пускай и несколько необычным – золотистым, ароматным, склонным слипаться в однородную массу, но вовремя добавленное масло решило эту проблему, а луковицы и несколько яблок «дя фкуса» от Санни (вдумчиво опробованных Берри), превратили оставшуюся воду в пусть бедный, но все-таки рыбно-рисовый суп.

— «Неожиданно. Так значит, это можно есть?» — покачал головой бургмистр, не без колебания испробовав приготовленную легионерами стряпню. Привыкнув готовить на скорую ногу, они без труда ухватили суть этого блюда, и вскоре к трем дымящим котлам выстроилась длинная очередь жителей города, державших в лапах и копытах приготовленные миски для нашей похлебки. – «Признаться, не ожидал. Конечно, мало кто не знает легенду о Цвайхарте Белопером, дружина которого, если верить рассказам, всю дорогу до подгорного царства охотилась на спайнкреббсов, которыми и питалась на протяжении всего пути. Но одно дело легенды, а другое – увидеть это своими глазами… Не ожидал».

— «Вы будете эвакуироваться?».

— «Нет, мамзел. Мы не будем».

— «Но почему?!» — признаться, слова градоначальника оказались для меня полной неожиданность. Странные трупы, оказывающиеся не совсем уж и трупами, жуткие крабы, да еще и их мелкие сородичи-каннибалы, обгладывающие все вокруг, как саранча – лично мне казалось, что перечисленных мною проблем было чересчур много для одного портового города, пусть и расположенного под землей. И это не говоря об угрозе неминуемого голода. – «Вы же слышали мой рассказ! Вы слышали вот этого бравого риттера, который так героически выглядит с повязкой на голове! Неужели вы не понимаете, что рано или поздно вас просто сметут?».

— «Соседние поселения выслали помощь», — уверенно произнес тучный грифон. С уверенностью, которую лично я совершенно не ощущала. Находившийся в кабинете де Скйарре гордо кивнул, с вызовом глядя мне в глаза. Его лапа покоилась на рукояти возвращенного мною меча, что наверняка не укрылось от глаз остальных грифонов и пони, присутствовавших в кабинете бургмистра. Вернувшись после нашей вылазки, молодчик расхаживал тут и там с гордо поднятым клювом, в конце концов, уверив себя и других в том, что без его неподражаемого опыта и боевых навыков мы не продержались бы и нескольких минут. Услышав об этом, я лишь махнула копытом, позволив молодчику выделываться так, как ему заблагорассудится, ведь спустя всего лишь несколько часов мы собирались отчаливать, выходя на освободившуюся протоку, но теперь, стоя в кабинете градоначальника, начинала медленно звереть от осознания того, что этот мерзавец даже и не подумал узнать, как обстоят дела у тех, кого отдали под его начало, а все это время, изо всех своих сил ковал себе славу спасителя Комбры. – «Тем более, что с доблестным риттером де Скйарре нам ничего не грозит. Ведь так? Вы же сами были свидетельницей его неподражаемых достоинств и риттерской добродетели, и сомневаться в его, а тем более в ваших словах, у нас нет никаких причин».

«Стоп. Что?» — почувствовав, как моя бровь, против моей же воли, ползет наверх, я озадаченно уставилась на бургмистра, сидевшего с непроницаемой мордой игрока в Четырех Аликорнов. Лишь в его круглых глазах мерцал загадочный огонек, но это могли быть и отсветы факелов и фонарей, чей свет разливался по кабинету через открытые окна. – «Он что, еще и меня к своей лжи пристегнул? Ну, хитрец! Ну, наглец! Бессмертным он себя считает тут, что ли?».

— «Риттер де Скйарре… Показал себя с лучшей своей стороны», — проговорила я, с трудом шевеля кривившимися от злости губами. Ощущение разгорающегося огня вновь лизнуло меня изнутри, словно разбуженный дракон, сонно рыкнувший огнедышащей пастью. – «Но мне кажется, что было бы неразумно ставить все на одного риттера, сколь прославленным бы он ни был. Ну и подвергать опасности как его жизнь, так и жизнь простых горожан».

— «Фся жизнь риттера состоять из опасности, как из огонь!» — хвастливо заявил грифон, мгновенно заставив меня пожалеть о своих опрометчивых словах. Увы, я была далека от той изощренной софистики, которую походя использовала старшая из принцесс, и не умела вести утонченные споры, одними словами склоняя к себе слух оппонента. Моим уделом был меч и доспех – но в этот момент я по-настоящему поняла, как мало это значит для тех, кто действительно хочет помочь многим живым существам. Что могла противопоставить я тем, кто уверился в собственной правоте? И что, если ошибались не они, а именно я? – «Вы не есть риттер, и не есть даже нобле даме, поэтому я прощать вам ваши слова. Но остерегитесь разговаривать их впредь по отношение к посвященный риттер, как я – ведь не все быть таким благоразумный и всепрощающий».

— «А вы… Всепрощающий?».

— «Я прощать вас за ваше неуважение и разрешать вам трогать мой меч», — важно кивнул молодой дурачок. Слова его заставили меня ошарашенно затрясти головой в попытке понять, кто и перед кем тут играет комедию. – «Вы правильно действовать под мой команда, мой отряд, и грамотно заботиться о стража, назначенный в мой пажи, поэтому я выносить вам лишь предупреждение… И прощать. Как положено доброму риттеру».

— «Что ж, лучше и не скажешь», — с облегчением вздохнул бургмистр, видя, что я лишь глупо хлопаю глазами, выслушивая всю эту высокопарную чушь. Наверное, так было бы даже лучше – просто повернуться и, раскланявшись, молча уйти, как послу и как пони, чья душа наполовину принадлежала тому, кто взирал на окружающих с точки зрения неимоверно старого, успевшего пожить существа.

Но для этого нужно было отыскать другую, более умную кобылку.

— «Господин бургомистр, могу ли я воспользоваться вашим кабинетом?».

— «Наверное, можете», — если плотный грифон и удивился такому вопросу, то виду почти не подал. – «Могу я узнать, для чего?».

— «Для того, чтобы принести извинения доблестному риттеру Торкусу де Скйарре. Лично. Наедине».

— «Ох… Ну, конечно же!» — на этот раз он все-таки удивился и, разведя в стороны крылья, понимающе покивал головой, вместе с ожидающими его приема представителями жителей городка, двинувшись в сторону двери. – «Мое присутствие в вашем полном распоряжении».

— «Благодарю», — отвернувшись, я проводила его взглядом до самой двери, изо всех сил стараясь, чтобы моя улыбка не выглядела, как безумный оскал. Но едва лишь хлопнула, закрываясь, тяжелая дверь, как моя когтистая лапа, щелкнув выскочившими из накопытника пирамидками победитовых когтей, схватила за укрытую кольчугой грудь риттерёнка, изо всех сил шарахнув того о стену спиной.

— «Слушай, ты, риттер засратый! Мне плевать, какую славу ты собираешься тут получить!» — прорычала я, лязгая зубами в каких-то дюймах от клюва ошарашенного юнца, пребывая в полной уверенности, что мы были одни в большом кабинете. – «Мне плевать, как именно хочешь ты сдохнуть, но не смей, понял, не смей тащить с собой остальных!».

— «Что вы себе позволяйт…» — клекотнул было Торкус, но подавился, когда я снова приложила его о стену, заставив деревянные стеновые панели протестующе загудеть, вторя звякнувшему на столе графину.

— «Какие там достоинства ты себе навоображал? Чего ты добился? Ты просрал почти весь свой отряд! Ты заставил их маяться дурью, таща на себе твой трофей! Ты позволил другим командовать боем и сам едва не сдох, утащив за собой всех, кто шел за тобой! А что хуже всего – ты даже не позаботился о тех, кто был под твоим началом, пусть даже и на короткое время! Так какой из тебя риттер, щенок?!».

— «Ви отвечайт за этот слова! Немедленно!».

— «Я немедленно сверну тебе шею, как курчонку!» — заводясь все больше и больше, люто рыкнула я, дыханием едва не сдув перья с головы вновь ударившегося о стену цыпленка. – «Ты хотя бы зашел в местный кранкенхаус? Поинтересовался судьбой стражников? Ты хоть знаешь, что трое из них скоро умрут – двое от отравления нервно-паралитическим ядом, а еще один – от тяжелых травм из-за раздробленных костей?! ТЫ ХОТЬ ЗНАЕШЬ ЭТО, РИТТЕР ТЫ ЗАСРАТЫЙ?!».

— «Но я же риттер…» — оглушенный моим криком, пробормотал молодой петушок. Весь его риттерский лоск понемногу сползал с него, обнажая недавнего подростка – юнца, которого научили сражаться и убивать, выпустив в огромный и сложный мир. – «Это выше чести благородный сословий…».

— «Риттерская честь? Честь риттера и командира состоит в том, чтобы заботиться о тех, кто оказался у тебя под крылом! Это честь – идти впереди, и это такая ответственность, которую ты и представить себе не можешь!» — уже не так сильно, скорее в воспитательных целях, шарахнула я по стене бронированной ногой с зажатой под бабкой грудью этого недоросля. Плевать на последствия, плевать на скандал, который мог разразиться, узнай об этом кто-то из посторонних – я намеревалась вбить в тупую голову хотя бы этого, отдельно взятого сына гор, хоть немного того, что узнала через собственные пот, кровь и слезы. – «Мало собрать свой отряд — мы должны быть для них теми, кто позаботится о них как в жизни, так и в смерти! Мало командовать – нужно стать для своих подчиненных матерью, стать отцом! Заботиться и растить, как своих детей, разделяя все победы и поражения! Их неудачи – это твои ошибки! Их победы – это твои заслуги! И только когда ты поймешь, что готов отдать свою сраную, ни на что больше не годную жизнь ради тех, кого ты возглавил – только тогда ты начнешь становиться настоящим командиром! Ты понял?!».

— «Д-да… Фрау даме».

— «Надеюсь!» — рыкнула я, отпуская зажатую в стальных пальцах кольчугу, позволив ошарашенному моим криком риттеру мешком опуститься на пол. Запрокинув голову, я закрыла глаза, ощущая, как ветер с пирса холодит мою гриву, покрывшуюся бисеринками выступившего на шее пота – как давно мы не ощущали свободного ветра, не заключенного в бесконечный каменный коридор? – «А теперь ты тихо уйдешь отсюда. Ты пойдешь в этот ваш госпиталь-кранкенхаус и проведешь время с теми, кого тебе доверили и кого ты не защитил. Ты проведешь с ними все их последние минуты. Ты расскажешь им о том, что был счастлив и горд биться бок о бок с такими бойцами. Ты расскажешь им о спасенном ими городе, который будет жить, пока они стояли перед его воротами. Ты узнаешь их последнюю просьбу – и исполнишь ее, оповестив о их героической гибели близких и родных. В конце концов, ты похоронишь их и, стоя над свежими могилами, будешь вспоминать их последние вздохи и взгляд, устремленный на Небесные Луга. И лишь после этого твой долг командира перед ними будет исполнен. Ты понял?».

Ответа не было.

— «ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ?!».

— «Йа!» — как-то совсем не по риттерски пискнул юнец, пытаясь спрятаться за свой меч. Все было сказано, и помолчав, я двинулась к выходу, остановившись в дверях для того, чтобы демонстративно поклониться с трудом поднимающемуся с пола грифону, бросив на того последний, пристальный взгляд.

«Я буду помнить!» — без слов сказали ему мои глаза. – «Я буду помнить, и не приведи Хрурт или принцессы…».

Вздохнув, я развернулась, и вежливо кивнув молчаливой толпе, все это время, как оказалось, крутившейся возле двери, покинула здание порта.

Надеюсь, они не имели привычки подслушивать у дверей.

— «Готовы отправляться?» — поинтересовалась я у Графита. Он, Кайлэн и Грасс лишь утомленно кивнули, с вялым неодобрением покосившись на две небольшие мисочки с мясом, которые я прихватила с собой, пробираясь мимо остывающих котлов. В отличие от них, близнецы совершенно не разделяли скептицизм взрослых в отношении этого блюда, и вскоре палубу огласило жадное чавканье двух юных фестралов, лихорадочно набивающих свои животики подгорным деликатесом. Мои родственнички и компаньоны казались уставшими, словно весь день занимались не планированием нашей дальнейшей поездки, а вместе с Кавити разделывали спайнкреббсов, желая, как и она, забиться куда-нибудь и уснуть, раздувая громким храпом трепетавший над ними брезент. – «Бедняги… Сильно устали?».

— «Мне казалось, что путешествия особ, облеченных доверием наших принцесс, проходят в более комфортных условиях», — пожаловался мне Графит, утомленно моргая слезящимися от усталости глазами. В мое отсутствие эти голокрылые умники перелопатили кучу карт, исписали несколько листов, откуда-то свистнули карту подгорных путей и, договорившись о праве преимущественного прохода, выбрали новый маршрут. По счастью, из-за сильного утомления, вызванного столь нелегким делом, никто и внимания не обратил на свежие бинты, покрывавшие мои задние ноги, и я искренне посочувствовала своему мужу и сводной сестре, с облегчением устроившимся возле мостика с покрикивавшим что-то капитаном.

— «Как прошло твое прощание с делегацией горожан?» — в отличие от них, граф Оактаунский пытался выглядеть бодрячком, но я видела, что и его утомил этот длинный, насыщенный событиями день. – «Все прошло благополучно?».

— «Ага. Они даже не знали, что и сказать, когда я выходила из здания порта», — прокрутив в голове события последних часов, призналась я, с подозрением покосившись на чересчур загадочную рожу фестрала.

— «Признаться, я тоже».

— «Эт-то ты еще о чем?».

— «О твоем милом разговоре с этим риттером, Скраппи», — хмыкнув, жеребец провел копытом по шее, с загадочным выражением на морде уставившись на меня. – «О твоих последних словах».

— «Ты что же, подслушивал?! Я говорила с ним наедине!».

— «Но боюсь, ты забыла про такую вещь, как открытые окна», — с чрезвычайно серьезным видом кивнул мне Кайлэн, заставив ошарашенно хлопать глазами. – «Боюсь, моя дорогая, что твои «извинения» этому риттеру слышал не только я, но и город, и порт».

* * *

Темнота. Боль и темнота.

Удар обо что-то твердое расцветил разноцветными искрами мрак, наполнив рот кислым привкусом крови. Кашляя и выблевывая из себя пахнувшую тиной и деревом воду, я уцепилась покрытыми сталью ногами за твердое, угловатое, скользя скрипящими экзопротезами по камню, сырая и кислая вонь которого ощущалась даже сквозь кровь.

Темнота. Боль и темнота.

Кажется, мы плыли. Перед моими глазами еще стоял караван из разномастных посудин с низкими бортами, приводимых в движение водяными колесами, двигавшихся по узкому тоннелю. Места в нем было достаточно лишь для того, чтобы не цепляться колесами за стены, и взбаламученная вода с шумом билась о камень, наполняя пространство вокруг неумолчным шумом, похожим на грохот немаленького водопада. Размер этой ветки водного пути определил количество и размер судов в караване, пробиравшихся друг за другом на юго-восток, к ближайшему выходу на поверхность. После встречи с местной фауной мы не снимали доспехи, предпочитая защиту от зубов и когтей риску свалиться за борт и утопнуть во всем этом железе.

Темнота была непроницаемой, обволакивая меня, словно плед. Пахнущая тиной волна вновь ударила меня о камень, подбрасывая, словно пытаясь помочь забраться на берег, где я и осталась лежать, слушая свое хриплое дыхание, раздававшееся в темноте.

«Вставай! Ну вставай же!»

«Зачем?» — двигаться не хотелось. Каждое движение отдавалось леденящим холодом липнувшего к шерсти железа. Как я не утопла в надетых на меня экзопротезах, сказать, наверное, не смогли бы и сами богини.

«Нужно идти. Иначе…»

— «Глубины Гравора. Гиблое местечко», — мотая эдак по-птичьи своей орлиной головой, прокаркал капитан. Надвинув на самый нос свою двууголку, он свирепо попыхивал трубкой с длинным и узким мундштуком, поминутно свирепо рявкая что-то своему помощнику, пронзительным воплем дублирующему приказы капитана скакавшим в колесах бегункам. – «Зеленый полный, красный – вполовину!».

— «Есть зеленый полный, красный вполовину!».

Словно услышав команду, кнорр выправился, и солидно вздохнув, снова вышел на стрежень канала. Течение в этом подземном коридоре было неравномерным, гуляющим от стены к стене, словно ему приходилось обходить подводные камни или невиданных никем фантастических зверей, крепко спящих под черной водой. Услышав пронзительный вопль бутслейтера, как называли грифоны старпома, бежавшие в левом колесе грифоны и пони замедлились, позволяя все так же грохотавшему правому вытолкнуть кнорр на середину канала.

— «Шпигель, не спать!».

— «Есть шпигель не спать! Транцы, поднажать!» — очередной вопль бутслейтера заставил меня поморщиться, одним ухом прислушиваясь к командам, отдаваемым этими водоплавающими. Рокочущий, запутанный и звонкий, флотский сленг имел свою привлекательность, откладываясь в памяти разными бом-брам-стакселями, рифт-стеньгами и прочим словесным такелажем. Как и любой другой командный язык, он тяготел к лаконичности, пускай и ценой некоторых усилий, которые приходилось прикладывать во время его изучения. Красными и зелеными фонарями обозначались левый и правый борта, позволяя на любом расстоянии видеть направление движения плывущих по каналам судов, сообразно с чем получали свое название и водяные колеса, расположенные на соответствующем борту. Ну а шпигелем, или транцем, называлась плоская задняя часть судна, от которой, по-видимому, и пошло название скакавших в самом большом, кормовом колесе, бегунков.

— «Гиблое место, как оно есть», — вновь захрипел капитан, вглядываясь в полумрак, чтобы сосчитать огни вившегося впереди каравана. Вместе с нами в протоку вошло несколько узких и длинных пассажирских судов, не желавших и дальше отстаиваться в некогда популярном порту, рискуя хорошо заплатившими за это путешествие пассажирами, и наш кнорр оказался замыкающим в длинной кавалькаде судов. – «Грайверы, кранкенкопфы и страги ждут не дождутся, когда кто-нибудь поплывет в темноту. А тут еще этот пассажирский оркестр на своих стручках воду баламутит…».

Последнее относилось к узким и длинным пассажирским судам. Похожие скорее на лодки, а не полноценные кораблики для путешествия по подземным путям, они приводились в движение одним-единственным гребным колесом, установленным на корме, но скорость при этом набирали весьма приличную, особенно при коротких рывках, то и дело пытаясь обойти неповоротливые кнорры, которым смело бросались под нос и борта, словно и не боясь, что неповоротливые плоскодонки попросту переедут их, подмяв под себя.

— «Эй! Внимание!» — рыкнула я, тревожно поднимая крыло. Оборвав перешептывающихся пегасов, тихими голосами докладывавших о происходящем вокруг, Кавити уставилась сначала на меня, а затем закрутила головой, пытаясь понять, к чему прислушивалась ее командир. Караван плоскодонных посудин все так же шлепал вперед, но меня не покидало усиливающееся ощущение приближающегося несчастья. Тихим, неуловимым шорохом подкрадывалось оно вдоль стен, пересыпающимися песчинками черного цвета сливалось с чернильной водой. И как бы ни был велик создаваемый нами шум, предвещающий беду шорох становился сильнее.

— «Что-то случилось, мэм?» — напряженно окликнула меня Госсип с кормы идущего перед нами судна. После недавних признаний, сделанных нами друг другу после вылазки в подземелье, она, как и многие ее сослуживцы, стали внимательнее относиться к предчувствиям друг друга, не обращая внимания на смешки и откровенное зубоскальство завсегдатаев этих подземелий и вод – если, конечно, таковым можно считать несколько завернутых за уши лап и пару разбитых носов, быстро внушивших команде, что облаченные в сталь пассажиры являются пони серьезными, и повод для извечного флотского юмора стоит поискать где-нибудь еще. Так сказать, во избежание осложнений со здоровьем.

— «Передать по цепочке – самострелы готовь!» — рыкнула я, пытаясь перекричать усиливающийся шум. Из негромкого шороха он превращался в рокот водопада, миллиардами черных песчинок низвергавшегося неподалеку. Словно преследуя нас, он доносился то из правой, то из левой стены, кружа, словно хищник над встревоженной жертвой. – «Глядеть в оба!».

— «Так точно!».

«Нужно двигаться, и быстрее!» — голос тормошил меня, звал вперед. Он наверняка знал о грозящем мне больше меня. Но измученное тело категорически отказывалось подниматься, даже несмотря на холодный пол, и не менее холодную воду. Ну вот кто, спрашивается, сказал этим ученым, что чем глубже зарываешься в землю, тем выше поднимается температура? Забросить бы этих умников сюда, в ледяные тоннели, где камень казался холодным, как лед – живо бы забыли, как рассказывать сказки про раскаленное ядро и мантию нашей планеты!

«Хватит бредить! Мне что, тебя ногами пинать?».

«Да, будь так любезна. Ну, или спинку хотя бы почеши» — вокруг по-прежнему царила непроглядная темнота. Так же бились о камень сердитые волны, наполняя пространство жирным чавканьем и плеском. Неужели я наконец доигралась, несмотря на все предупреждения Кег?

«Надеюсь, что нет. Но как нам узнать это без фонаря?».

«Не-зна-ю!» — изо всех сил стукнув копытами об пол, я снова чебурахнулась, подскользнувшись на скользких и мокрых камнях. Для высечения искр они оказались почти непригодны, но, впрочем, я вспомнила один способ, и поднеся к морде укрытые сталью копыта, изо всех сил нажала на плотно закрытые глаза, молясь о том, чтобы из накопытников не появились пирамидки острых когтей. Закряхтев от боли, я с облегчением выдохнула – появившиеся перед глазами цветные круги говорили о том, что мои проблемы были связаны с отсутствием света, а не зрения.

«Надо же. А ты ловко это обделала. Прочитала, или кто подсказал?».

«Это опыт, глюк. Самый обыкновенный опыт».

«Даже не знаю, что ты пыталась этим себе доказать, да еще и неоднократно».

«А как еще ты узнаешь, с чем связана острая потеря зрения пациентом? Отслойка ли это сетчатки, острый приступ глаукомы, или вообще – психическая составляющая острого расстройства башки? Зачастую, только так. Как и кашель».

«Кашель?».

«Ага. Простой кашель» — поднявшись на трясущиеся ноги, я пошарила вокруг в поисках длинного багра, который выхватила у кого-то из палубных. Увы, массивная деревяшка с длинным и острым наконечником, снабженным загнутым назад крюком бесследно исчезла вместе со всем, что меня окружало – «Представь себе, что к тебе заявляется пациент, и шепотом рассказывает, что он вдруг потерял голос, и никто не может ему помочь, поэтому он зачем-то обратился к тебе, словно ты можешь сделать больше, чем специалисты».

«Ну, предположим. И что же?».

«Сделай вид, что выслушиваешь хрипы в его легких, и попроси откашляться. Громко и сильно» — на ощупь спустившись к воде, я провела копытами по мелким, беспокойным волнам, словно пытаясь найти утраченное некогда зрение, или нащупать путеводную тропу к пропавшему каравану. Но тщетно – «И если при этом он сможет сделать это бесшумно, то значит, проблема действительно носит неврологический характер. Но если же, как любое нормальное существо, он сделает это шумно, в голос – проблема определенно в башке, и лечить нужно вкусными таблеточками, или розгами».

Смех у меня в голове был, наверное, лучшим, что случалось со мной за эти бесконечные сутки.

— «Тревога!».

— «Сзади!» — гибкое, длинное тело появилось из казалось бы монолитной стены, раздвигая крошащийся камень. Поводив тупым, обтекаемым рылом, оно, казалось, считало проходившие мимо него корабли, понемногу вздувая на морде клубок шевелящихся щупалец.

— «Не подходи – убью!» — зверски рыкнула я на ближайшего палубного, опрометью рванувшегося к рынде. Соблазнительно блестевшая на своей перекладине, она и сама собой зазвенела в такт закачавшемуся судну, на мой взгляд, не нуждаясь в копытах очередного психованного придурка, решившего, что пришел его звездный час, и окружающей обстановке всеобщей паники не хватает только музыкального сопровождения – «Тревога! Противник на траверзе!».

Я не имела понятия, что это значит – мне просто понравилось это слово, которым я решила щегольнуть, забив на орущего рядом со мной капитана. Остававшиеся настороже, ребята не подвели, и не успел еще затихнуть под сводами тоннеля мой вопль, как по сегментам огромного тела хлестнула волна из арбалетных болтов. Мало кто промахнулся – по такому чудовищу нужно было бы постараться, чтоб не попасть, но увы, результаты были весьма удручающими, и способные пробивать не самый тонкий доспех, окованные сталью стрелки буквально вязли в толстой шкуре червя, входя в скрывавшуюся под нею плоть едва ли наполовину. Не обращая внимания на мелкие неудобства, огромный червяк развернулся, словно оглядываясь, поразив меня плавностью своих движений – казалось, что воздух для него столь же плотен, как и прочнейший камень горы, в котором он двигался только вперед, выделывая мудреные завитушки для того, чтобы повернуть обтекаемую башку, на конце которой уже расцвел чудовищный цветок из розоватых, подрагивавших щупалец. Трогавшие самый воздух, они вздрагивали от любого шума, безошибочно подсказывая твари местоположение ее жертв, к которым она повернулась с грациозностью опытного танцора – как бы ни странно это звучало по отношению к огромному червяку.

— «В воздух!» — заорала я, выхватывая у матроса маячившее перед носом оружие. Перекованное из спаянных друг с другом арматурин, оно представляло собой самодельный багор с крюком и умело заточенным кончиком, на удивление легко прошившим несколько щупалец разом. Дав древку рвануться из копыт, я вновь ударила крыльями, и рывком освободила багор, располосовав нежно-розовую, мерзкую плоть, разворачиваясь для новой атаки. Выскочивший из надстройки Графит был уже при оружии, и его накопытники грозно сверкнули десятками искр, готовясь вонзиться в белесую плоть подземного монстра. Нам предстояло отвлечь существо, дав пройти мимо него каравану, но увы – в дело вмешался Его Величество Случай, и одна из лодок с истошно орущими пассажирами вдруг клюнула носом вправо, словно пытаясь прокрасться мимо извивавшегося червяка, и чиркнув носом по камню, остановилась, и провернувшись на месте, перекрыла весь судоходный тоннель.

Прямо перед носом воткнувшихся в нее судов.

Ленивый плеск волн раздражал, проходясь по нервам не хуже наждачной бумаги. Казалось, где-то рядом со мной плескалась жирная лужа машинного масла, глухо шлепая по камням. Попытки обследовать берег привели лишь к тому, что я с визгом шлепнулась в воду, попросту шагнув в пустоту, выбравшись обратно лишь спустя несколько долгих минут, наполненных скрежетом стальных когтей по камням. Впрочем, незапланированное купание прошло не совсем уж бесцельно благодаря тяжеленькой сумке, чья ручка обернулась вокруг моей шеи во время выныривания из воды. Пошарив крыльями по сторонам, я зацепила еще пару ящиков и коробку, которые смогла вытянуть на каменный берег, успев пару раз искупаться, и чувствительно удариться головой. Шипя и поглаживая здоровенную шишку, которую набила во время очередного прыжка, саданув темечком прямо по днищу тяжелого ящика, я на ощупь распотрошила добычу, сделавшись обладательницей невидимых тряпок, промокших насквозь одеял, и стального легионерского котелка, которым в растройстве шарахнула об пол, оглушив себя на добрый десяток минут. Где я находилась? Почему вокруг была темнота? Куда подевался наш транспорт, и почему вокруг плавало столько груза? Эти ответы разрывали мой мозг, подарив нестерпимую боль в запульсировавшей голове, пытавшейся найти оправдания всем этим фактам, и никак не желавшей складывать из них пугающую картину произошедшего.

Похоже, что в этой схватке победить нам было не суждено.

— «Нет, нет, нет, нет!» — прошептала я, падая на груду мокрой материи, исходя злыми слезами, рванувшимися из невидящих глаз – «Нет, мать вашу! Нет!».

— «Нет!» — заорала я, делая сумасшедший кульбит, для чего мне пришлось перекувырнуться через голову, ударом всех четырех ног по потолку разворачивая свою неповоротливую, отожравшуюся тушку в сторону монстра. Элегантно поднявшись из воды, он неторопливо скользнул вперед, под треск и скрип протестующих досок обвиваясь вокруг носа длинного судна, перегородившего путь уткнувшимся в него кноррам. Под громкий хруст, с которым нос и часть корпуса, не подпертая тупыми носами посудин, буквально рассыпалась по досочкам в объятьях червя, пассажиры разлетались во все стороны, в панике мечась между стен, то и дело наталкиваясь на легионеров, порядком растерявшихся от такого куриного хаоса. Погрузившись в воду, чудовище красиво ушло в глубину, едва заметной лентой растянувшись под кораблями для того, чтобы снова показаться на поверхности за кормой последнего кнорра, набрасываясь на ни в чем не повинное водяное колесо.

— «Кракенкопф!» — завопил капитан, отбрасывая свою двууголку, то и дело норовившую свалиться ему прямо на нос. Оставив бесполезный штурвал, он схватил здоровенную медную палку, и пользуясь моим отсутствием, бросился к долбаной рынде, принявшись изо всех сил лупить железякой по злосчастному колоколу, наведя неимоверный шум – «Шайсе! ВассерШлямпе унд Хруртзадриттен мисштюк!».

Что ж, степень его расстройства, вылившегося в отборный мат, можно было понять, ведь к тому моменту как существо, обвивавшее трещавшее колесо, раздраженно отпрянуло от качавшегося Кнорра, корма судна представляла собой мешанину из расплывавшихся по воде досок, в которой барахтались не успевшие покинуть свой движитель бегунки. Стремительное и грациозное, существо ввинтилось в темную воду – грохот колокола явно пришелся ему не по вкусу, что тотчас же узнала и я, и капитан, когда сегментарное тело прошлось по мостику кнорра, сметая с него и штурвал, и перила, и капитана с его колокольчиком, с жалобным звяканьем вновь улетевшим со своего места. На этот раз его путь окончился в кипевшей от схватки воде, и мне кажется, только второе пришествие Хрурта позволило бы грифонам найти этот проклятый предмет. Свечкой уйдя под потолок, я снова ударила багром по плотным и гибким пластинам, стараясь уже не проткнуть, а попросту приподнять хотя бы один их сегмент, отвлекая чудовище от второго судна, на палубу которого планировали убегавшие с тонущей лодки грифоны. Оглянувшись, я увидела там и Грасс, с испуганным видом прижимавшуюся к нашему грузу, между ног которой крутились вовсю свистевшие близнецы. Похоже, дети воспринимали творившуюся вокруг кутерьму как отличное развлечение, призванное скрасить им безумную скуку однообразных дней затянувшегося путешествия, и на все лады поддерживали разворачивавшийся вокруг них балаган, развеселыми криками приветствуя каждого опустившегося на палубу пассажира тонувшего клеппера, каждую команду розовогривого жеребца; сердитые пинки и удары, которыми легионеры разгоняли метавшихся в воздухе и по палубе пассажиров…

И каждое задрожавшее щупальце слепого червя, хищно вытянувшегося в направлении громкого детского свиста.

— «Tvoyu j mat!» — заорала я, ощущая, что еще немного – и самым позорным образом обмочусь от нахлынувшего на меня ужаса. Ужаса, подобного которому я не ощущала очень давно. Ни во время боя под Дарккроушаттеном, ни во время долгой зимней войны, ни при взятии Грифуса мне не было так страшно, как в тот ужасный момент, когда я осознала, что еще немного, еще чуть-чуть, и на моих глазах свершится непоправимое. Завопив от страха, я рванула вперед, раз за разом вонзая в хитиновые пластины затупившийся гарпун, стараясь отвлечь, помешать, предотвратить неизбежное – «Графит! Дети! Бегите!!!».

— «Командир!».

— «Рэйн, хватай детей!» — монстр не обратил никакого внимания на мои потуги, и мягко, по-кошачьи извернулся в бурлящей воде, направившись к застрявшему кнорру, на палубе которого я разглядела Кайлэна. Выскочивший, словно чертик из табакерки, фестрал был растрепан и зол, сверкая светящимися глазами на приближавшегося червяка, безошибочно определив в нем источник столь раннего и неблагородного пробуждения. В его копыте было зажато какое-то странное приспособление, которое он тотчас же, не задумываясь, швырнул, словно копье, целясь в безмолвного монстра. Мне показалось, что в полете серебряный конус раздвинулся, и всего за пару секунд, потребовавшихся для того, чтобы вонзиться в голову чудовища, превратился в самое настоящее копье, на три четверти состоявшее из конусообразного наконечника, переходящего примерно на середине рукояти в воронку-вемплейт. С глухим стуком пробив казавшийся непроницаемым хитин, оно застряло в ране чудовища, начавшего слепо биться о стены покалеченной головой.

— «Скраппи!» — раздавшийся над ухом голос Графита перебил какофонию боя. Сильные ноги его рванули меня прочь от бесившегося чудовища, опуская на палубу кнорра, уже скрипевшую от скользящих ударов белесого тела червя – «Стой тут! Ты нужна своим детям! Ты нужна мне, поняла?!».

— «Может, мы сможем…».

— «Нам нужно время!» — отрезал Кайлэн, прыжком перемещаясь на нос корабля, над которым он и завис, с негодованием глядя в темную воду – «Нужно передвинуть обломки этого клеппера, или как там еще называется это судно, иначе нас ждет та же судьба».

— «Рэйн! Ко мне!» — раздумывать было некогда, как некогда и пугаться. Очутившись рядом с детьми, я почувствовала, как отступает удушливая паника, рожденная страхом за тех, кто был мне дорог и близок, уступая место кристально ясному пониманию цели – «Забудь про меч, и собирай всех наших. Ставлю задачу – вытащить это дерьмо из воды или передвинуть, освободив нашу баржу. Если найдете тупицу-капитана этой посудины – утопите там же, или привяжите к носу корабля. Я пока отвлеку эту падаль».

— «Это моя работа» — твердо заявил мне пегас, но тотчас же стушевался, отводя в сторону взгляд. Всего секунда потребовалось ему для того, чтобы прочитать что-то в моих глазах, после чего он взлетел, и громкими криками принялся собирать легионеров, все еще постреливавших в беснующегося подземного зверя.

— «Я не умею парить на месте, как вы. А без крыльев я не вытяну эту гондолу из воды» — на этот раз взгляд предназначался Графиту, с волнением глядевшему то на меня, то на нетерпеливо покрикивавшего Кайлэна, сердито махавшего ему перепончатым, черным крылом – «Но я задержу тварь, пока вы не пройдете. Подергаю за копье».

— «Будь осторожна!» — наконец, сквозь зубы выдавил муж, и рванул на бак кнорра, где уже раздавались дружные крики пегасов, требовавших веревок и багров. Бросив красноречивый взгляд на испуганную земнопони, я скупо улыбнулась дрожащей от страха кобыле, и подмигнув засмеявшимся близнецам, ударом крыльев послала себя в воздух.

Осторожна? Я это умею. Когда я заботилась лишь сама о себе, я была осторожной и чуткой, словно крадущийся к фризеру кот. Когда ты не заботишься ни о ком, кроме себя, ты становишься раскованным, смелым, язвительным, умным – настоящей стервозной красавицей, или таинственным мачо. Тем, о ком пишут книги, рисуют комиксы, и слагают баллады. Но когда ответственность ложиться на твои плечи – кем станешь ты в этот миг осознания, что цена неудачи не ущемленное самолюбие, а жизни доверившихся тебе?

Извивавшийся монстр все ближе подбирался к трясущемуся кнорру. Выловленные из воды, грифоны и пони присоединились к своим товарищам в барабанах водяных колес, вспенивая шумящую воду в попытках сдвинуть проклятую галеру, словно гвоздь, застрявшую между стен. Нос ее разломился под натиском чудища, но корма с большим колесом все еще торчала из темной воды, не давая пройти толкавшемуся в нее судну. Шедший последним, кнорр постепенно тонул, не выдержав схватки со зверем, и сверкавшая некогда табличка «Ле Авантюр» уже скрылась под грязной водой. Пролетев мимо беснующегося червяка, я примерилась, и сложив бесполезные крылья, рывком ухватилась за рукоятку копья, словно рог, торчавшего у того в голове, стараясь отвлечь его от охоты.

— «Давай же. Давай» — сквозь зубы шипела я, держась за раскачивавшуюся деревяшку. Благородное дерево было украшено прихотливыми накладками из серебра, и как влитое держалось под копытом. Там, внизу, спасенные присоединились к спасителям, с мучительным стоном цепляясь за длинные канаты в попытке отодвинуть с дороги обломки клеппера, то и дело оглядываясь на приближающееся к ним чудовище. Каждый раз, когда оно поворачивало морду к судну, я принималась раскачивать хрустевшее в чем-то копье, заставляя монстра крутиться на месте, стучась о стены и потолок в попытке избавиться от досаждавшей ему деревяшки и ее обладательницы, чудом еще не расплющенной о холодный, равнодушный камень тоннеля. Раз за разом я пыталась повернуть истекавшую зеленоватым ихором голову в сторону трещины, из которой вылезло существо, но каждый раз оно возвращалось обратно, безмолвно, и оттого еще более страшно шевеля порядком покалеченными обрубками щупалец возле рта.

В тот момент, я не сомневалась, что у существа обязан был быть рот с кучей острых зубов, жаждущих свежего мяса.

«Они не успеют» — мысль была трезвой и какой-то спокойной, словно пришедшая издалека. Суетившиеся на палубе грифоны и пони выбивались из сил, лишь едва-едва сдвинув с пути узкий корпус клеппера, принявшись гарпунами, мечами и парочкой топоров разносить мешавшее проходу водяное колесо – но монстр был близко, каждым ударом тела все ближе подплывая к неподвижному судну, останавливаясь лишь для того, чтобы сильным, стремительным ударом врубиться в каменную стену, оставив на ней зеленоватый отпечаток башки – «Они не успеют. Значит…».

Решение было давно готово, словно выношенное, выстраданное, и отложенное на потом, в темный, неприметный уголок души. Как долго я отдавала приказы другим? Как долго я посылала на смерть тех, кто шел за мной, слепо веря в свою звезду? В то, что он нужен другим? В то, что его жизнь и смерть были совсем не напрасны? Что ж, я это знала, но тот самый миг мне запомнился не пришедшим в голову решением, и не высокими мыслями о предназначении и самоотречении во благо других – он запомнился мне абсолютным спокойствием, которое удивило меня саму.

— «Прощайте» — прошептала я, глядя на приближавшуюся палубу кнорра. Глядя на детей, показывавших Грасс копытами на нависавшего над ними червя. На свирепо оскалившегося мужа, с ревом тянувшего на себя канат с обломками водяного колеса. На загадочно мерцавшие глаза первого риттера Луны — оглянувшегося, словно почувствовавшего мой взгляд. Я вобрала в себя каждый миг, каждый взгляд, каждый звук – и рывком за копье, подкрепленным ударом таких сильных, и таких бесполезных крыльев, развернула оседланного мною монстра, направив его в узкую, темную щель, в которую, бурля, низвергалась вода.

— «Я люблю вас всех больше, чем жизнь!».

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 6

Лежа в холодной темноте, я долго всхлипывала, уткнувшись в мокрую ткань. Напряжение, накапливавшееся последние дни, наконец выплеснулось из меня, солеными дорожками сбегая по мокрым щекам. Конечно, они не могли погибнуть, ведь я помнила темноту, в которую рванулся извивавшийся монстр, помнила, как билось о стены длинное тело — вспомнила и резкий, хрустящий удар, после которого не было уже ничего, лишь бесконечные, жирные шлепки невидимых волн, вышвырнувших меня на каменный берег… Пещеры? Подземной реки? Лишенная зрения, я не могла бы наверняка утверждать, куда же именно я попала, куда вывел меня длинный лаз. Это вполне могла быть какая-то подземная пещера, убежище чудища, куда то забилось, чтобы тихо издохнуть, как это делают смертельно раненные животные от начала времен. Это могла быть и просто полость в заполненных водой переходах, в которую вышвырнуло мое тело, ударом какого-нибудь препятствия сметенное со спины червяка. Я могла оказаться где угодно, и представить себе любое развитие событий, оставляя без ответа главный вопрос – что же делать дальше? Сидеть ли мне тут, лелея призрачную надежду на спасение, или же попытаться выбраться самой? Чем дальше я размышляла, прикидывая варианты, тем больше начинала болеть голова, словно специально давая почувствовать, что планирование и аналитика – не самые сильные стороны моей беспокойной натуры.

А может быть, просто пытаясь обратить внимание на продолговатую шишку на лбу, набухавшую под вымокшей челкой.

Наконец, успокоившись и наплакавшись всласть, я с трудом поднялась с промокших насквозь одеял. Становилось все холоднее, а едва ощутимый, но от этого не менее холодный сквозняк заставлял мои ноги дрожать, словно у записной выпивохи. Конечно, пропасть в этом месте вряд ли получилось бы героически, или хотя бы не бесцельно, но делать это простуженной и зареванной? Думаю, это был бы не тот исход моей короткой, но насыщенной событиями жизни, с которым я могла бы смириться, или хотя бы одобрить, по примеру принцесс.

Почему-то я была уверена, что угрозу своей бесконечной жизни они расценили бы как еще одну тему для глубокого, всестороннего обдумывания, и уж точно не стали бы сидеть среди мокрых тряпок, по примеру своего глупого пятнистого посла.

«Успокоилась?».

— «Ага…» — буркнула я. Мой голос прозвучал до ужаса гнусаво, в отличие от участливого голоска Найтингейл – «Нужно идти, иначе замерзнем».

«Я решила не торопить. Тебе нужно было поплакать» — понимающе откликнулся голос в моей голове. Что ж, кто как не кобыла могла бы понять мое состояние в тот момент? – «Но теперь нужно куда-то идти».

— «Ну и куда же?» — пошарив крыльями по сторонам, я поняла, что попросту потерялась, сделав всего два или три шага в сторону от выброшенных на берег вещей. Но паника улеглась, не успев появиться, когда сдав назад, я почувствовала, как наступила на уже знакомую кучу мокрой материи – «И как же мне это нести?».

«Лучше воды набери, и оставь все мокрое. На таком холоде ты только простудишься, если будешь укрываться промокшим тряпьем, а без ветра оно быстро покроется плесенью. Хочешь спать под грибным одеялом?».

— «Воздержусь!» — передернулась я, вспомнив ту странную фигуру, уходившую от нас в темноту. Что это было? Какая неведомая сила заставила умершего встать, и отправиться в путь? Оглянувшись по сторонам, словно и впрямь ожидая увидеть в кромешной темноте чьи-то светящиеся глаза, я вздрогнула, и отбросила мокрые тряпки. Подумав, оставила котелок, в моем положении вполне сгодившийся в качестве фляги, а на шею повесила перевязь с мечом, и выловленную сумку. Воду я зачерпнула не поскупившись, почти до краев — для надежности, да и просто чтобы придать вес своему импровизированному орудию, которым, при должной сноровке, можно было неплохо настучать кому-нибудь по голове, что неоднократно демонстрировали некоторые особо вспыльчивые дежурные по кухне, обнаруживая в тарелках остатки еды. Взяв в зубы почти не искусанную никем рукоятку, я осторожно двинулась в сторону сквозняка, шаркая по полу копытами, то и дело натыкавшимися на трещины и неровности каменного пола. К счастью, крупных дыр мне не встретилось, и спустя всего лишь пару минут я оказалась в каком-то проходе, радостно сжавшим мои широко расставленные крылья. Если это и был ход червя, а не какая-нибудь трещина, то его размеры внушали уважение – пожалуй, он был не намного меньше того, что убила я на склонах Грифуса, получив на память колючий воротник из странной серой шерсти.

Откуда у червяков могла вырасти шерсть, я просто не представляла.

Похоже, это все-таки был чей-то лаз, и несмотря на полную темноту, я ощущала, как он петлял в теле горы, поворачивая то туда, то сюда, словно следуя вдоль естественных трещин или разломов. За долгое время стены его стали почти гладкими, и я ужаснулась, представив, сколько времени потребовалось этому существу для того, чтобы стесать твердый камень своими хитиновыми боками.

«Не слишком долго. Всего поколение, или два» — просветила меня Найтингейл. Идти в темноте было скучно и утомительно – приходилось ощупывать каждый метр перед собой, чтобы сделать всего несколько робких шагов, опасливо шаря перед собою развернутыми крыльями – «Эти тоннели – «тропы червей», идут вдоль естественных линий разломов камней. Как правило, они пролегают по стыкам пород, там, где камень встречается с рудами и минералами, и следуют за ними, поэтому куда приведет та или иная тропа, известно лишь после того, как кто-то по ней пройдет».

— «Или проползет».

«Это нужно чувствовать – едва заметную дрожь камня, едва заметное изменение воздуха, или эха. То, что предупредит тебя об опасности. Убережет во мраке. Не превратит в добычу».

— «Наверное, ты много знала об этом» — пространство петляло, время от времени прерываясь то трещиной, то камнями, через которые приходилось перелезать. Крылья то и дело нащупывали трещины, то узкие, то широкие, похожие на ответвления, и лишь по неровным их краям я понимала, что это не перекресток, а лишь беспощадное время, крошащее даже незыблемую скалу. Влажный и холодный, воздух понемногу теплел, и я с благодарностью вспомнила совет своей воображаемой подруги, когда остановилась напиться, смочив в затхлой воде пересохший от напряжения рот.

«Не пей слишком много. Как можно больше оставь. Кто знает, сколько еще нам идти» - посоветовала Найтингейл. Словно почувствовав мое напряжение, она почти не язвила, словно стараясь не отвлекать меня от путешествия сквозь темноту – «Что бы ты без меня делала…».

— «Действительно. Наверняка ты знаешь много об этих местах» — утолив жажду, я облегченно вздохнула, и поправив на шее болтавшуюся сумку, вновь двинулась вперед, ощупывая стены и пол вытянутыми крыльями, длина которых, для разнообразия, как нельзя лучше подходила к такому перемещению на ощупь – «Ну, я имею в виду, где еще жить ночным пони, как не в пещерах? Хотя в книге ты была изображена в облачном доме. Или дворце».

«Действительно?» — что ж, похоже, я накаркала, и в голосе невидимой собеседницы появилась первая желчь – «Ну и на что же была похожа Трехногая?».

— «Ты была красивой. Очень красивой. И грустной» — этот честный ответ заставил Найтингейл замолчать. Голос ее прервался, надолго оставив меня одну в темноте, наедине со своим хриплым дыханием, прерываемым лишь стуком копыт по камням, плеском воды в котелке, да шуршанием перьев, скользящих по стенам и полу. Тропа червя понемногу начала забирать вверх, отчего мне приходилось переносить весь вес на передние ноги, через какое-то время начавшие дрожать от усталости и напряжения. Глухо позванивавшие экзопротезы на них не помогали, заставляя растрачивать силы на преодоление едва заметной, но все же ощутимой инерции шестеренок и тяг. Споткнувшись раз, затем другой, я покачнулась, и едва не грохнулась на пол, когда правое крыло внезапно провалилось в пустоту.

— «В жопу. Привал!».

«Не сиди на тропе. Кто знает, когда придется с нее убегать» — вернувшийся голос древней фестралки был непривычно глухим – «Где-то тут был пролом – обследуй его. Вдруг мы поместимся в этой щели?».

— «А если там кто-то есть?».

«А ты зевни» - посоветовала невидимая собеседница, заставив меня скептически приподнять бровь. Жаль, что этого никто не увидел бы в темноте – «Ну же, попробуй. От тебя не убудет».

— «Ну, ладно…» — широко открыв рот, я втянула в себя воздух, и на высоте вдоха, не удержавшись, и вправду зевнула, ощутив накатившую усталость. Эх, разъелась я, привыкнув столоваться у всяких маркизов и графов! Всего-то несколько часов марша – и уже утомилась, как новичок. Или же это были минуты? В темноте ощущение времени быстро стиралось, оставляя меня в неведении, сколько же футов, миль или лиг я прошла – «Ну, зевнула. И что же?».

«Ничего. Чуда не вышло, хотя я и надеялась. Но что поделать – нельзя требовать всего и сразу от столь сырого материала».

— «Я уже высохла, между прочим!».

«Тогда обследуй эту трещину, и постарайся отдохнуть» — фыркнула Найтингейл. Ее голос вновь пришел в норму, заставив меня едва ли не с облегчением вслушиваться в звенящие иронией, слегка грассирующие пассажи под сводами своей черепушки – «Главное, не храпи слишком сильно, чтобы не привлечь внимание любопытных обитателей здешних мест».

— «Аааа… Тут кто-то есть?».

«А ты и вправду думала, что одна шатаешься по этим тоннелям?» — вздохнула древняя кобыла, всем своим голосом давая понять, как она устала отвечать на тупые вопросы, тупее которых вряд ли бы кто-то смог придумать и нарочно – «Поверь, тут много кто есть. Даже слишком много для одной глупой черно-белой головки. Поэтому полезай в щель, и на всякий случай, обследуй ее хорошенько. Не хотелось бы делить ее с кем-то другим».

— «А что, если…».

«Тогда просто вышвырнешь его наружу» - остановившись, я поставила на пол котел, с опаской протягивая вперед крылья – «Или убежишь, если вдруг хозяин окажется слишком большим. Ну, что же ты встала? Вперед!».

Подбадриваемая столь оптимистичным советом, я снова нащупала края разлома, и осторожностью двинулась внутрь. Глупо? Пожалуй – кто знает, что ждало меня в глубине, а общая с Древним память, как всегда, услужливо подбросила сценки из одного старого фильма, в котором путешественников в неизведанную глубину океана, в пещере, поджидали такие же дыры, хозяева которых были очень рады закуске, забредшей на огонек[31]. К сожалению или счастью, в этой дыре было пусто, и лишь едва слышный стук удалявшихся лапок дал мне понять, что ее прежние жильцы были совершенно не рады прибытию нового постояльца.

И судя по тому, что доносились они со стен и потолка, я не была уверена, какому виду существ они принадлежали.

«Нужно отдохнуть» — наставительно заметила Найтингейл, заметив, что я лежу, тупо глядя в темноту. Даже закрывая глаза, я видела перед собою лишь черноту, изредка расцвечивавшуюся разноцветными кругами, когда я слишком сильно зажмуривалась, желая убедиться, что все еще не слепа, что это лишь отсутствие света. Голос в моей голове был прав, и вокруг теплилась жизнь — осторожная, почти неслышная из-за звука шагов, она скрывалась во мраке, с топотом и шорохом двигаясь между камней. Лишившись возможности видеть, я поневоле начала прислушиваться, и время от времени вздрагивала, когда что-нибудь крупное, уверенно и неторопливо, шуршало по длинному лазу червя, оставляя за собой полосу из секунд тишины, через какое-то время сменявшихся возобновившимся перестуком чьих-то многочисленных лап, писком сталкивавшегося хитина, и изредка – хрустом добычи, попавшейся в чей-то рот. Я ощущала себя призраком, оказавшимся в мире живых, но отделенных от него черной завесой, из-за которой могла слышать – но не видеть, и это заставляло меня нервничать, до боли в глазах вглядываясь в непроглядную темноту.

«Тебе нужно поспать. Эта щель недостаточно широкая для того, кто мог бы представлять для тебя серьезную угрозу».

— «А если…» — мой голос был тих, почти неотличимый от стука перекатывавшихся камней.

«Ратлеры, пожалуй, тут не водятся, они боятся воды» — задумчиво принялась перечислять Найтингейл тоном гурмана, с затаенным нетерпением разглядывавшего возвращавшиеся в порт рыбачьи баркасы, везущие свежий улов – «На границе воды и сухого камня ожидать стоит кланкеров, криперов, криттеров…».

— «А еще скейтеров и пранкстеров?» — не удержавшись, фыркнула я, но тут же притихла, услышав, как далеко разнесся этот звук – «Извини. Названия странные».

«Зато очень конкретные. Обращайся, когда тебя начнут есть – я обязательно подскажу, кто именно это делает. Сможешь вдоволь насмеяться».

— «Теперь я точно не усну. Спасибо большое».

«А придется. Кто знает, куда мы придем?» — вздохнула Найтингейл. Голос ее был тих, подобно шороху крови в моей голове, накладывавшемуся на шуршание подземной жизни, кипевшей вокруг нас. Права она была, или нет, но я не слышала, чтобы шаги бегавших по тоннелю существ приближались, ограничиваясь секундной заминкой возле входа в трещину, после чего их обладатели деловито бежали себе прочь, не рискуя исследовать логово усталой пятнистой пегаски – «Спи. Тут не должно быть крупных врагов».

— «Ты уверена?».

«Конечно» - усмехнулся голос древней фестралки. Таким же покровительственным тоном я говорила с детьми, укладывая их спать и уверяя, что под кроваткой не скрывался бабайка – «Тут ты в безопасности… Относительной, конечно же – как и все под землей».

— «О, да? И почему же ты так уверена?» — пробормотала я. Глаза горели все сильнее и сильнее, словно кто-то невидимый намазал их клеем, сыпанув, для верности, пару фунтов жгучего перца.

«Потому что тебя еще не съели, моя глупая, пятнистая пони».

Путешествие в темноте – что может быть хуже? Только когда во время этого путешествия заканчивается вода. Как и предупреждала Найтингейл, камень вокруг становился теплее, воздух – суше, а вода исчезала все быстрей и быстрей. Приходилось экономить, лишь едва смачивая рот, но увы, затхлая влага понемногу испарялась из котелка, оставляя на дне вонючий осадок ила. Движение по прогрызенному червями коридору становилось все более оживленным, и впервые мне пришлось убегать, сунув нос в щель, из которой высунулось что-то твердое и длинное, до крови оцарапав мне нос. Подозреваю, что лишь вовремя отдернутая голова не позволила обладателю убежища откусить мне ее здоровенными жвалами, рисовавшимися у меня в воображении всю дорогу, которую я проделала с удручающей поспешностью, в конце концов, навернувшись, и чудом не расплескав остатки неприятно вонявшей воды.

«Что-то движется прямо на нас».

— «Слышу» — я понемногу училась предчувствовать неприятные встречи, и пытаться забиться в любую попавшуюся щель, иногда пинками требуя от постояльца подвинуться, а иногда – и выкидывая его на мороз с помощью покрытых сталью копыт и меча, если представитель местной фауны был чересчур агрессивен, или склонен к единоличному домовладению, пытаясь выставить нежданного сквоттера[32] вон. Жестоко? Увы, жить мне хотелось больше, чем размышлять о раненных чувствах какого-нибудь насекомого, с поспешностью убегавшего, уползавшего или улетавшего в темноту – прочь от очередного червя, с шорохом ввинчивавшегося в пространство тоннеля. Наивно полагая, что эти существа, подобно земляным червям, передвигаются неторопливо, рывками, сокращая и вытягивая части длинного тела, я едва успела спрятаться в очень узкую щель, с трудом уместив в нее и себя, и свой груз, прежде чем мимо, со скрежетом крошащегося камня, просвистело что-то длинное и тяжелое, обдав меня ветром, словно железнодорожный состав. Как оказалось, черви наловчились носиться по прогрызенным коридорам не хуже иных поездов, вращаясь в них словно винты, и моя первая встреча вполне могла оказаться бы и последней, если бы…

Впрочем, ты и сама знаешь, почему это произошло!

— «Воды почти не осталось» — грустно вздохнула я, ощупывая губами лужицу вонючей жижи на дне котелка. Первая встреча с червем существенно подорвала мои запасы, ведь в узкую щель пришлось забираться как можно быстрее, и делить ее вместе с накренившейся емкостью для воды, обильно выплеснувшей содержимое мне на грудь и живот. Обидно? А что делать – жить хотелось больше чем пить, и в правильности этого решения я смогла убедиться, ощущая, как всего в нескольких дюймах от меня, со скрежетом проходятся кольца хитина, стачивавшие камень в мелкую пыль – «Если ход не приведет к водоему…».

«Держись» - посоветовала Найтингейл. Уже не рискуя подкалывать, она пыталась найти слова ободрения – и не могла, вместе со мной, слепо бредя по наполненному живностью тоннелю – «Просто… Просто держись. Ты сильная, я знаю. Моя кровь не может быть иной».

— «Не такая сильная, как ты» — вздохнув, я опустилась на пол. Очередная трещина, похожая на след от выбитой из стены пирамиды, куда смогла уместиться и я, и весь мой нехитрый скарб. Идти становилось все тяжелее, остановки – все дольше, и даже отдых не приносил облегчения, превращаясь в короткое, горячечное забытье, наполненное видениями о воде. О капельках влаги, о водопадах и весенних ручьях. О темной воде, в которой плавали креветки и раки, и от которой я так презрительно воротила свой нос – «И уж совсем не такая красивая».

«Глупости. Это я-то была красивой? А эти ужасные лунюшки? Просто какой-то кошмар! Они не сводились ничем – ни притираниями, ни лекарствами, ни магией».

— «Лу-что?».

«Лунюшки. Это как веснушки, но только наоборот. Вся морда была в них – и нос, и щеки, и даже на лбу они были. Ужасно!».

— «А по-моему, очень мило» — хихикнула я, едва раздвигая потрескавшиеся от сухости губы – «У Берри такие же есть. Очень милые. С ними она в сто раз красивее. И ты – тоже, если гравюры не врут».

«Пффф! Принцесса Луна говорила то же самое!».

— «Значит, это правда».

«Хмпф! Лучше сумку проверь!» — сердито оборвала меня выдуманная знакомая, явно не желая продолжать этот разговор – «Долго ты ее будешь на себе таскать, словно ценность какую? Давно бы уже выпотрошила, и выкинула – по крайней мере, быстрее будешь идти».

— «А куда?» — вздохнула я. Двигаться не хотелось, но через силу, через не могу, я потянулась копытом в сторону сумки, двигаясь выщелкнувшимся когтем по ходу ремня. Как оказалось, даже я смогла научиться пользоваться ими как собственными лапами за то время, пока провела в темноте. Опыт – великая штука, что ни говори – «Как долго бродить еще по этим червиным кишкам в надежде, что где-нибудь найдется выход? Я ведь могла пройти мимо него, в двух шагах, просто не увидев какое-нибудь ответвление, или уступ».

«Просто… Просто не теряй надежду. Прошу».

— «Я стараюсь» — перехваченным горлом прохрипела я. Слез не было, как не было пота и прочих жидкостей, уже давно всосавшихся в пересохшее тело. Прямоугольная и увесистая, сумка давно оттоптала мне шею – интересно, и что было в ней? – «Забавно… Я тут вспомнила один фильм… Спасшийся в катастрофе почтальон оказался на необитаемом острове, и прожил там целых пять лет. Превозмогал, выживал, построил себе плот, на котором едва не погиб в океане – и в результате, добрался до остальных. Все это время ему помогала посылка, которую он хранил, надеясь когда-нибудь добраться до адресата. Таким вот он был ответственным почтальоном, что даже попав на землю, к сородичам, все же доставил ее по назначению»[33].

«Как интересно» - судя по тону, моей собеседницы, это было абсолютно не так. Ну и плевать.

— «Интересно тебе будет знать, что все это время, в этой сраной коробке, находился спутниковый телефон. Ну, это такая штучка, которая в любой момент, из любого места, позволяла позвать на помощь, или просто поговорить с кем-нибудь почти в любой точке мира. Смешно».

«И он ею не воспользовался?!» — поневоле захваченная неожиданной концовкой, пораженно выдохнула у меня в голове Найтингейл – «Какая глупость! Прожить год, имея в копытах средство к своему спасению, и ни разу им не воспользоваться!».

— «Ну, он просто не знал о ней. А коробку не открывал, поскольку боялся разочарования, которое бы убило его, будь там просто письмо, помада или дамские трусики» — на ощупь распотрошив свою сумку, я разочарованно вздохнула, уронив голову на сухой и пыльный пол – «Вот. Видишь, о чем я говорю? Это сумка Твайлайт, которую она передала мне через принцессу. Вот эти листы – это отчет, и еще какие-то документы. Куча отсыревшей бумаги, которую даже нечем зажечь. Ах, да – еще какая-то книжка, куча обломанных перьев… Ночнушка – даже не знаю, зачем я ее сюда запихнула? Еще что-то… Не могу понять в темноте. Но точно нет фонаря, свечи или фляги, поэтому пошло оно все в jopu! Где лежало – пусть там и лежит!».

Ответа не последовало, только неслышно бежали секунды, вторя своим бегом шороху невидимых лапок, доносившемуся из хода червя.

— «Может, я просто хожу по кругу» — пробормотала я, ощущая под подбородком обшитый материей, твердый картон. Как я и ожидала, Твайлайт не нашла ничего лучше, чем подбросить мне что-нибудь почитать. Интересно, и что это было? Какая-нибудь увлекательная в своей унылости брошюра с правилами этикета? Или описания славных деяний дипломатов, от древности до наших дней? А может, просто детская книжка, чтобы было что почитать детям перед сном? От мыслей о детских глазах, глядевших на меня через пламя костра и сверкавших, как звезды на раскинувшемся над нами небе, мне захотелось завыть… Но не сильно, ведь сил на эмоции уже не было. Они уходили, оставляя место лишь тяжелому отупению, крадущемуся ко мне из темноты – «Надеюсь, меня по ним и опознают».

Ответа не последовало.

— «В любом случае, это была глупая затея» — закрыв глаза, я подцепила когтем с десяток страниц, приподнимая покрытую тканью обложку. Экзопротезы передавали и ощущения – но очень скомкано и невнятно, словно через каучуковый медицинский накопытник, поэтому я могла лишь предположить, что это была какая-то ткань, а не шкурка какой-нибудь девственницы, например. Кто знает, что могло найтись в закромах у Твайлайт или Луны, по словам Селестии, приложившей копыта к этой посылке? Снова вздохнув, я зажмурилась, не желая, чтобы привычные уже разноцветные всполохи в глазах проходили, и еще долго разглядывала переливы желтого и голубого, бегавшие под моими веками. Еще немного, еще чуть-чуть – и они пропадут, снова оставив меня в кромешной мгле.

Однако на этот раз свет не исчезал.

«Странно».

«Открывай глаза! Быстрее!».

— «Ну, ладно. Если тебе это очень надо» — буркнула я. Открывать что-либо уже категорически не хотелось, и только странный тон Найтингейл заставил меня слегка приподнять горящие огнем веки…

— «Мать твою!» — скрипнула я, отдергивая голову от пучка голубоватого света, ножом резанувшего по глазам. Потребовалось несколько долгих минут, чтобы я смогла приоткрыть их, разглядывая из-под ресниц распахнувшуюся книгу, страницы которой покрывала светящаяся вязь из слов — «Что… Это… Такое?».

«Книга. Со светящимися буквами» — произнесла Капитан Очевидность. Мне казалось, что я слышу, как тонкие черные губы раздвигаются в сардонической усмешке, обнажая аккуратные клыки – «Так что ты там говорила про глупого почтальона, пять лет прожившего с билетом домой в кармане?».

Если бы я могла провалиться от глупости под землю, то поверь, Твайлайт, я бы именно так и поступила.

— «Но как…».

«Специальные чернила, плюс магия, а также много-много усидчивости и магических сил» — знающим тоном просветила меня Найтингейл. Несмотря на все зазнайство, мне показалось, что она с таким же любопытством и надеждой глядит на ровные, каллиграфически выведенные строчки, каждая буковка в которых являлась произведением искусства – «Цвет и сила свечения зависели от мастерства. Когда-то иметь такую книгу считалось вопросом престижа, а библиотеку могли собрать только очень богатые и влиятельные существа. У меня было целых десять!».

— «Наверняка тебе завидовали все, кто об этом знал» — хмыкнула я. Отчего-то на душе потеплело, когда я почувствовала едва сдерживаемую гордость и желание похвастаться в голосе вечно надменной, демонстрирующий ум, опыт и старшинство, древней фестралки – словно отблеск былого, настоящей жизни, проскочивший в нарисованных глазах старого портрета – «Эта вот светится ярко, и цвет красивый, серебряный».

«Эта была написана кем-то из окружения самой Матери Ночи. Не исключено, что и одной из ее учениц».

— «Правда? А мне показалось, что даже ею самой…» — проскрипела я, сунув нос в книгу. Прошло достаточно времени перед тем, как я смогла поднести ее к морде, не ощущая боли в затылке, дымившегося от яркого света, выжигавшего мой череп прямо через глаза – «Почерк похож, как ни крути».

«Невозможно!» - задохнулась моя собеседница, вновь проявляя недюжинную силу чувств. Интересно, и что ее так вдохновило? Неужели этот вот этот вот томик? Красивый, не спорю, но все документы, выходившие из-под пера матери, являлись образчиками каллиграфии, в отличие от уверенного, красивого, но все же достаточно пресного почерка тетки, за тысячу лет привыкнувшей выводившей буквы не задумываясь, словно автоматон – «Тогда эта книга была бы бесценной! Ее ни за что бы не отдали в этот поход, да еще и тебе!».

— «А вроде бы почерк ее» — не желая сдаваться, из простой кобыльей вредности проворчала я, переворачивая страницы. «Буквица о наукъ ко разумънiю и читанiю пони письма»… Похоже, они действительно решили вывести меня из себя, обе сразу – «Нет, ты это видишь, а? Это точно она! Так изысканно издеваться может только Принцесса Ночи! Еще и яйцеголовую подружку свою подписала поиздеваться над бедной, голодной, подыхающей от обезвоживания пони!».

«Ты никогда не задумывалась над тем, что твоя жизнь однажды закончится в виде темного, обгорелого пятна на полу?».

— «По крайней мере, это будет быстро!» — рыкнула я, вскакивая на ноги, и принимаясь лихорадочно собирать свои вещи. Много времени это не заняло, и вскоре я уже навьючивала на себя сумки, не желая ни секунды дольше необходимого оставаться в этом узилище – «А перед смертью я еще и иск им вчиню – за моральный ущерб!».

«Глупость какая».

— «Будешь смеяться, но его рассмотрят! Вон, помню, какой-то грифон едва всю Эквестрию не засудил из-за древней ошибки в документообороте!».

«Не торопись. Что-то…».

— «Мне уже надоело валандаться тут, среди этих камней!» — схватив зубами раскрытую книгу, я с презрением оглядела небольшую щель, врезавшуюся в монолитную скалу. На мое удивление, серые скалы, которые окружали нас все время в пути, сменились на плотный, желто-серый камень, сильно напоминающий песчаник, но как он мог оказаться на такой глубине, было выше моего разумения. Впрочем, эта мысль занимала меня совсем недолго, и остановившись ровно настолько, чтобы хватило времени собрать вещи и примотать раскрытую книгу к груди оторванным от сумки ремнем и перевязью меча, я храбро ступила на испещренный спиралевидными углублениями камень тоннеля. В холодном, серебристо-синем свете, исходившем от книги, он казался шершавым, необработанным бетоном, покрытым трещинами и сколами, в каждой из которых теплилась невиданная прежде мной жизнь, радостно вылезшая поприветствовать столь редкий в этих местах свет. Опасливо косясь на самые разные усики, щупальца и ноги, торчавшие из каждой щели, я почувствовала, как шерсть поднимается у меня на загривке при мысли о том, сколько у меня было возможностей стать в темноте чьим-то обедом. Впрочем – эта опасность существовала и теперь.

«Берегись!» — предупреждающий крик раздался у меня в голове одновременно с чем-то длинным и гибким, выстелившим из темноты. Обернувшийся вокруг моей шеи ус резко дернул, и если бы не закованные в металл ноги, когтями вцепившиеся в длинный отросток, моя шея точно высыпалась бы в трусы. Рассчитывая на один ловкий рывок, обладатель отростка наверняка не ожидал, что жертва не только начнет сопротивляться, но и рванет в сторону его убежища, чтобы кряхтя и цепляясь за длинный, гибкий жгут, попытаться вытащить его из узкой щели. Ставший добычей охотник не собирался сдаваться, и если бы не слепивший его свет, успел бы выколоть мне глаза заостренными кончиками передних ног, свистевших в миллиметрах от моей головы. Озлившись, я вытащила Фрегорах, и обрубила тварюге все выступавшие части тела, после чего, приникнув к стене, принялась вбивать меч-спату в хрустевшее хитином тело, забившееся в глубокую щель.

«Хватит. Хватит уже» — неодобрительно пробурчала Найтингейл, когда я отошла наконец от щели, от ушей до копыт перемазавшись в чем-то зеленом. Трясясь от злости и чего-то, подозрительно напоминавшего страх, я не ответила, и снова бросилась к черневшему отверстию, напоследок рубанув мечом по едва обозначившемуся движению тела, медленно вываливавшегося из щели – по частям. Сама того не осознавая, я буквально напластала обитателя этого укрытия сочащимися ликвором кусками, и еще долго оглядывалась на удалявшуюся трещину – не покажется ли из нее очередной длинный ус. Судя по количеству остатков панцирей, вместе с прочим мусором вывалившегося из укрытия обитателя подземелья, охота его была довольно удачной, и лишь непредвиденное обстоятельство в виде напуганной пегаски поставило точку в жизни обладателя острых лап и неуемного аппетита – «Успокойся. Ты ведешь себя…».

— «Непрофессионально, да?» — выдохнула я, с трудом попадая в ножны мечом. Удобный, с острым концом, он мог и колоть и рубить, обладая при этом средней длиной, за что мечи подобного типа так полюбились пегасам. Предпочитая быстрые сшибки накоротке, они пытались подобрать оружие под любого противника, и если для простых ваза, облаченных в дублеты с кольчужными вставками, хватало накопытников и сабатонов, то с более-менее приличной броней возникали закономерные сложности, преодолеть которые мог только меч. Универсального оружия не существовало, и кое-кто, сгоряча, даже предлагал использовать в деле грифоньи и сталлионградские сабли, но признаться, я слабо представляла, как поведут они себя против одоспешенного противника.

«Ты испугалась» — попеняла мне Найтингейл, хотя в ее голосе я не заметила былого отторжения, столь часто звучавшего в голосе давно умершей фестралки – «Ты запаниковала. Ты бросилась прямо в логово хищного зверя, и скажу прямо, тебе бы не поздоровилось, если бы их было двое».

— «Возможно» — выдохнула я, дрожащей ногой вытирая несуществующую испарину с абсолютно сухого лба, припорошенного мелкой пылью, скрипящей на зубах – «Но я действовала без раздумий, без сомнений и колебаний. И не одна лишь я – именно об этом говорила та капитан, приходившая к нам с проверкой. Все мы. Участившиеся случаи домашнего и общественного насилия, пьянство… Эти конфликты оставили на нас свой след, и иногда, мне кажется что мы просто бешеные собаки, которых гуманнее попросту убить, чем позволять нам мучиться дальше, и мучить других».

«Ты просто не понимаешь того, кто ты такая».

— «Ох, вот только не нужно этих мозгопромывочных лозунгов!» — ощетинилась я. Зародившийся где-то впереди ветерок заставил меня ускорить шаги, по уже появившейся привычке раскинув крылья в поисках трещин на стенах – «Никогда не любила этот лозунг «Найди себя», придуманный бездельниками от психологии!».

«Потому что он не правильный. Зачем себя искать?» – искренне удивилась моя собеседница. Легкие, едва заметные, порывы усилились, предваряя приближение очередного «мясного поезда»[34]. Да, я уже узнала, что это такое, Твайлайт, и нет, тебе я этого не расскажу, чтобы ты не разорилась на таблетках от бессонницы и стресса – «Глупые пони, все переврали. «Познай, и прими себя» — и все станет проще. Ты та, кто ты есть. С осознания этой истины начинается настоящая, полноценная жизнь. Что ты делала раньше, какую жизнь вела до того, как начала создавать свой отряд? Была ли ты при этом счастлива?».

— «Ну…» — работать ногами пришлось гораздо быстрее. Коридор шел с легким уклоном вниз, откуда накатывались порывы теплого ветра, несущего с собой странные, непривычные запахи, дать которым названия я так и не смогла. Как назло, ребристые стены тоннеля были почти монолитны, а в немногочисленных трещинках могла бы спрятаться разве что крайне исхудавшая мышь – «Мне предлагали реабилитацию, которая позволила бы отказаться от любых форм насилия при решении вопросов как в личной, так и в общественной жизни. Сестры волками смотрят на то, как я воспитываю детей, а начальство молча терпит мое воспитание легионеров. Нет, конечно, в Обители нас воспитывали точно так же, но всем известно, что это место настоящего ужаса, и те, кто туда отправляются по своей воле – пони конченные, которым просто нечего терять…».

«Вот-вот. В тебе есть стержень из стали, который в тебя заложили – но выковала и придала ему форму уже ты сама. Ты познала насилие, и поставила его себе на службу, но не во зло, а во благо других. Как можно требовать от воина «отказаться от любых форм насилия», и при этом требовать, чтобы он по-прежнему защищал остальных? Требовать, чтобы он умирал за кого-то, кто считает его навыки, его умения требующим искоренения злом? Это настолько грязное лицемерие, что те, кто высказывает подобные мысли, недостойны ни защиты, ни свободы! Натаскать скрибба на защиту своего поселения, после чего измучить, выбивая из него агрессивность? Поистине, это не укладывается в голове!».

— «Твои слова – да пони б в уши!» — столь странная отповедь поставила меня в тупик. Примерно такой же я разглядела, когда уже собиралась запаниковать, ощущая удушающие волны страха, сравнимые с громким шорохом приближающегося червяка, чье зловонное дыхание усиливалось вместе с каждым рывком ввинчивавшегося в тоннель кольчатого тела. Ответвление тоннеля казалось неровным, черным провалом в прыгающем серебряном свете, но я без раздумий нырнула в него, спасаясь от длинной и жирной туши, с каким-то мерзким, влажным шорохом обозначившей свое присутствие почти перед самым моим носом – «Не важно. Едва успела!».

И в самом деле, это не было преувеличением. Спустя несколько секунд, здоровенная туша червя, занимавшая пространство тоннеля, величаво ввернулась в поворот. От кольцевых пластин, громко шуршащих по стенам, расходились волны жара, но я ощутила пробежавший по ребрам мороз, когда поняла, что же именно мне напоминал этот шум. Этот шорох, бывший неизбывным спутником моих бесконечных кошмаров. Двигаясь неторопливо, червь понемногу втягивался в уходящий вверх тоннель, и казалось, что вот-вот покажется его хвост…

Но нет — внезапно, шуршание прервалось.

— «Нииипоняла…».

«Что-то не так».

— «Дискорд раздери эту тварь!» — в отчаянии зарычала я пересохшим горлом, ощущая, как голос проходится по нему, как наждак. Небольшая, похожая на пирамиду пещерка моментально показалась мне склепом, в котором останутся лежать мои кости, обтянутые высохшей, пергаментной шкурой. Некстати вспомнились соляные шахты под Зеркалом Мира, и останки тех, кто нашел там свой последний приют – «Какого хрена он вообще остановился?!».

«Я знаю не больше твоего, милочка. Но думаю, рано или поздно он уйдет» — в голосе Найтингейл не чувствовалось особенной уверенности. Но что нам оставалось делать? Только ждать, и именно в этом была моя самая насущная проблема, ведь…

— «Я потеряла котел» — оглянувшись, прошептала я, рванувшись сначала к одной стене, затем к другой, словно испуганная лошадка. Увы, никакие метания помочь мне теперь не могли – забывшись, и полностью отдавшись испугу и злобе во время борьбы с насекомым удильщиком подземелья, я совершенно забыла про выпущенную изо рта рукоятку котла, и лишь оказавшись взаперти, в узкой, клиновидной расщелине, ощутила весь ужас положения, в котором я оказалась – «Котел! С водой!».

«Ох. Но ведь… Ох» — только и смог прошептать голос в моей голове. Ужас ненадолго придал мне сил, но ни удары копытами, ни ковыряние мечом не принесли никакого успеха – толстая чешуя, буквально покрытая толстой коркой спрессованного песка, лишь равнодушно скрипела под напором спаты и стальных накопытников – «Не дергайся. Не истери. Я думаю».

— «Я тоже!» — в последний раз рванувшись на бок червяка, перегораживающий мне выход, я ударилась плечом о неподвижные кольца и отлетев, очутилась на сухом, шершавом полу, рассыпав по стенам россыпь лучей, исходивших из примотанной к груди книжки. Застонав, я не спешила подниматься, ощущая накатывающее отчаяние, густо замешанное на чувстве непонимания – я не могла до конца понять, что вообще делаю тут, в этом подземном царстве камня, трещин, и непонятных проходов, прогрызенных и отполированных самыми настоящими червяками. Гигантские черви, ползающие в песках необъятной пустыни, вырабатывая кислород и продлевающий жизнь наркотик? В это я бы поверила. Огромные червеобразные монстры с десятком щупалец вместо языка, бросающиеся на любую вибрацию в поисках добычи и жертвы? Я лично завалила парочку этих сраных грабоидов![35] Но защищающие свою добычу животные, прогрызающие вековые скалы словно газон, и шатающиеся под землей подобно дождевым червякам, перенося туда и сюда поглощенные вещества и минералы? Эта мысль почему-то казалась мне по-настоящему дикой, будто пустое место под елкой в канун Согревающего Очага, и мне понадобилось немало времени, чтобы свыкнуться с пониманием того, что… Что…

«Что ты не принадлежишь к доминирующему виду?» — понятливо хмыкнуло в голове. Видя, что я немного успокоилась, и уже не собираюсь бросаться на стены укрытия, голос Найтингейл снова наполнился привычной язвительностью – «Какое крушение надежд! Какой удар по самомнению! И ты собираешься утверждать, что не достойна уготованной тебе судьбы?».

— «Какой еще судьбы?» — простонала я, прижимаясь затылком к полу в попытке унять зараждающуюся где-то под сводом черепа, тянущую головную боль – «Сдохнуть в этом подземелье?».

«Только если ты решишь, что так будет лучше».

— «Пожалуй, нет».

«Поразительное здравомыслие. Неужели ты вдруг перестала бояться?».

— «А разве я боялась?» — искренне удивилась я, с нарастающей неприязнью разглядывая загораживающий вход бок червя. На расстоянии он казался неотличимым от окружающей нас породы, и мне вдруг стало неуютно от мысли, мимо скольких чудовищ я умудрилась пройти в темноте – «Ну, то есть, я боялась, но не за себя».

«А за кого же?».

— «За семью. За детей и Графита. За то, что не смогу сделать все правильно, как полагалось послу. Но за себя – нет, я не боялась».

«Правда? И почему?».

— «Потому, что я достойна того, что произошло и произойдет» — подумав, призналась я. Хотелось пошутить, или отмолчаться, но в этой угнетающей темноте мне хотелось, чтобы хотя бы мое бормотание разгоняло могильную тишину, гоня прочь мысли о миллионах тонн камня, среди которых затерялась крошечная пятнистая кобылка – «Однажды я пытала грифонов огнем – и в один темный день обнаружила себя в распахнутом жерле печи. Я убивала грифонов – и много раз умирала сама. Хуже того – я хоронила погибших, в то время как сама оставалась цела там, где погибали те, кто был гораздо достойнее меня. Все в этом мире возвращается к нам, и ты, наверное, даже не представляешь, как это справедливо. Это то слово, которое я долго искала и то, чего не было в прошлой жизни – справедливости, высшей справедливости в абсолютном понимании этого слова. То, что обещали и обещают все религии, сколько бы их ни было на свете».

«Конечно. И олицетворением этого была моя жизнь» — ядовито прошипело у меня в голове. Кажется, своими философствованиями я случайно задела больное место древней фестралки, и теперь с раскаянием ощутила излившуюся на меня злобу и боль – «Верная служба, израненное тело и потрепанная душа – все это было принесено в жертву. И что же меня ждало? Во что я превратилась?!».

По гроту разлилась недобрая тишина.

— «Ох. Прости. Прости, я…» — не зная, что сказать, я прикрыла копытами глаза, пытаясь укрыться от затопивших меня бессильной злости, переходящей в черное, как ночь, ощущение безнадежности. Я видела всего пару гравюр, но даже они не смогли бы передать неземную красоту молодой фестралки, жившей когда-то под полной и чистой луной. Той, кого когда-то называли Голосом-в-Ночи. Под чьим предводительством воины пони защищали свой дом… И чью память безжалостно вымарывали из истории, оставляя лишь сказочный облик коварной и жуткой Трехногой, именем которой пугали доверчивых жеребят – «Прости, пожалуйста. Просто… Может быть, ты расскажешь, почему же, на самом деле, ты пошла против принцесс? Вдруг и я попаду в ту же ловушку?».

«Ты уже попала в нее, глупая» - помолчав, ответила Найтингейл. Голос ее был глух и невыразителен, словно царапающий горло песок – «И лишь звезды знают, удастся ли мне выцарапать тебя из нее».

Наступила тишина. Несмотря на все мои попытки извиниться, голос в моей голове замолчал. В конце концов, я почувствовала себя крайне глупо, когда представила себя со стороны, и надувшись, плюхнулась на холодный пол, решив скоротать время за чтением. Что? Глупо? Вот только не говори, пожалуйста, Твайли, что ты не рассчитывала на то, что я все же засуну в эту твою книжицу свой любопытный бежевый нос! В конце концов, ты подбросила мне книгу, а не фонарик, и при всей своей неполноценности, я все же смогла хотя бы немного расшифровать те загадочные письмена, которые пони выдавали за староэквестрийский язык. Взявший многое от логографического древнегрифоньего, он красиво, напевно звучал, по словам принцесс, тая в себе больше глубокого смысла, нежели современный его вариант, но вот система письменности на нем, по моему скромному мнению, никуда не годилась. Нет, конечно же, выучить идеограммы, из которых она состояла, было не слишком сложно, как и их сочетания, но если значки «копыто» и «ветер» складывались в очевидное «бег», то вот отсутствие у авторов желания хоть как-нибудь отделять их друг от друга приводило к тому, что любая строка превращалась в самый настоящий ребус, ведь добавляя к расшифрованному значению еще одну пару или тройку идущих следом значков, можно было получить как описание утренней пробежки, так и вызвать из Тартара пару достаточно злобных существ. В общем, предоставленная сама себе, я погрузилась в хитросплетение загадочных пиктограмм, дав отдых усталому телу, всеми силами пытаясь выбросить из головы окружавшие меня безмолвие и темноту. Скользя слипавшимися глазами по серебрящимся строчкам, я погружалась в их свет, уже не различая, где заканчиваются сухие ребусы на староэквестрийском Твайлайт, и начинаются дополняющие их каллиграфические комментарии Луны, серебристыми извивами волн опоясывающие вековой гранит научных выкладок ученой единорожки. Признаться, я мало что поняла из прочитанного, все ниже и ниже склоняясь над текстом, и буквально ощущая на своих губах дыхание двух аликорнов, не так давно, точно так же, склонявшихся над пустыми страницами, чтобы вместе, содружно, заполнить их перлами мудрости, недоступных простой и глупой пегаске, умудрившейся вновь заблудиться в себе, не говоря уже о каких-то там бесконечных и мрачных горах…

«Просыпайся!» — всхрапнув, я заполошно вскочила… И сразу же рухнула обратно, когда подогнувшиеся передние ноги отозвались волнами колючих мурашек, уронив меня обратно на пол – «Отлежала? О, звездные бури! Да как ты вообще дожила до своих лет?!».

— «Да я просто моргнула!» — перехваченным со сна горлом, прохрипела я. Признаваться, что попросту отрубилась, словно затраханный жизнью ветеран или принцесса на очередном бесконечном приеме, категорически не хотелось, хотя перед кем тут было скрываться, объяснить не смогла бы я и сама – «А что случилось? Пожар? Горим?».

«К нам гости!».

— «Аааа…» — поведя слипающимися глазами по сторонам, я не заметила ничего подозрительного, и глухо застонала, поняв, что зудящий от жажды рот теперь будет моим спутником до самого конца, каким бы ни был итог. На первый взгляд, вокруг ничего не изменилось: все так же серел камень стен, все так же преграждали мне путь шершавые кольца огромного тела, и только горка камней возле выхода точно была чем-то новым – как и чьи-то суставчатые пальцы, лихорадочно двигавшиеся в кучке каменной крошки, образовавшейся между краем трещины и боком червя. Цепляясь за стену и кольца огромного тела, они пытались протиснуться в почти незаметную щель, в которую вряд ли вошел бы и меч, чтобы поскорее добраться до вкусной, аппетитной, хотя и отощавшей пегаски, с недоброй миной пошаркавшей в сторону претендента на ночной перекус с не самыми добрыми намерениями.

«Думаешь, это разумно?» — поинтересовался голос в моей голове, когда я подошла к скребущим камень отросткам, и ухватила их стальными пирамидками когтей. Оставалось лишь сжать их, с хрустом ломая серый хитин, и…

Но стоило ли это делать?

— «Не знаю» — поколебавшись, призналась я, держась за испуганно замершие отростки – то ли лапы, то ли пальцы, то ли щупальца, которыми их обладатель собирался надругаться над беззащитной кобылкой. Казалось, можно было поступить так, как проще; так, как советовали разум и тело, еще помнившее недавнюю встречу с гибким жгутом, едва не вывернувшим наизнанку весь позвоночник. Сожми когтистую лапу – кто узнает о том, что произошло в темноте?

— «Я буду знать» — тихонько вздохнула я, вспомнив темное море, и одинокую фигуру, плывущую по поверхности черной воды. Поудобнее перехватив задергавшиеся хитиновые отростки, я крякнула – и потянула, вытаскивая их вместе с хозяином на свет, словно пробку из старой бутылки – «Я буду помнить. И я хочу стать лучше».

«Ох, какая же ты…» — в голосе Найтингейл послышалось раздажение, но вместе с тем я услышала и странное одобрение, похожее на поглаживание по голове – «Непосредственная. Наивная. Глупая. Странная, в общем. И за это тебя любят».

— «Серьезно?» — поправляя покосившуюся от резкого движения книгу, примотанную к груди, я обернулась, на всякий случай, положив копыто на рукоять Фрегораха. Или Фрегараха – как я ни билась, но так и не могла запомнить, как же правильно звучал тот дифтонг в его имени на старогрифоньем, «œ» или «æ». После воссоединения он не лез ко мне под копыто, не пытался, как раньше, сподвигнуть к удалой резне, а тихо и незаметно висел на перевязи, словно самый обычный подарок, который я должна была отвезти грифоньему королю. Впрочем, я нисколько не обольщалась на его счет, помня свирепую кровожадность этого оружия – «Даже не знаю, возможно ли это. Но не важно – главное сейчас, что это вообще за хрень?».

«Ох. Не может быть… Это скрибб!».

— «Скрибб?».

«Да. Скрибб» - отброшенный прочь, пришелец оказался не слишком большим. Размером со среднюю таксу, он оказался вполне себе насекомым, напоминая гибрид мокрицы и муравья. От первой он взял находящие друг на друга крупные сегменты членистого тела, от второго – здоровенную головогрудь, с расположенной на ней щелью здоровенного рта, делившего ее практически пополам. Четыре пары ног с заостренными кончиками-коготками, три пары шипов, торчавших по бокам головы, и полное отсутствие каких-либо видимых органов чувств – существо было похоже на… На самое себя, и несмотря на рассеянный свет от распахнутой книжки, я была уверена в том, что не видела подобных ему ни в памяти Древнего, ни на картинках – «Какой милашка! Смотри, сейчас он откроет свой рот…».

— «Милашка?!» — выдохнула я, прыжком отскакивая прочь от распахнувшего хлебальник недомуравья, голова которого при этом разделилась практически пополам, словно надрезанный батон хлеба – «Да blyad, это не рот, это пасть!».

«Какая ты нервная, милочка» — насмешливо укорил меня голос Найтингейл. В отличие от меня, она не испытывала ни малейшего беспокойства по поводу этого существа, хотя еще не так давно то и дело предупреждала меня держаться настороже, высматривая бесчисленных монстров, только и ждущих, как бы полакомиться глупой понятинкой, по глупости забредшей в их тоннели – «Почеши ему брюшко. Только осторожно, не задень дыхальца, они этого не любят. Видишь? Видишь, как он улыбается?».

— «Ну… Не знаю…» — Создание и в самом деле задергало брюшком, по пластинкам которого неуверенно прошлось мое копыто, и издало серию потрескивающих звуков, похожих на пластмассовое хихиканье, ощерив здоровенную пасть, уголки которой разьехались в гротескной ухмылке — «А он… Забавный».

«Я знала, что они тебе понравятся!» — с какой-то гордостью и теплотой заявила Найтингейл, заставив меня недоуменно покоситься на подземного чудика. Получив свою долю поглаживаний, во время которых, по совету моей подсказчицы, я старалась не дотрагиваться до узких отверстий, расположенных по краям хитиновых коробочек-сегментов, этот восьминогий ходун важно навернул по пещерке пару кругов, словно оглядывая свою добычу, после чего остановился у меня под носом, и задрав слепую голову, снова распахнул огромную и абсолютно беззубую пасть, принимаясь колотить по полу последним сегментом туловища, подозрительно похожим на коротенький, жирный хвост - «Видишь? Ты ему тоже понравилась».

— «Ну ахренеть! Я, кстати, уже понимаю, к чему это все приведет. Сова, перевертыш, теперь вот это… Ты хоть понимаешь, что Графит меня скоро из дома выставит, вместе со всем моим гребаным зоопарком?».

«А разве тебе кто-нибудь говорил о том, что его непременно нужно взять с собой?» — хитро усмехнулась фестралка у меня в голове, заставив звонко стукнуть себя копытом по лбу. Обрадовавшийся последовавшей на его пантомиму реакции, скрибб снова принялся барабанить брюшком по полу, периодически издавая звуки перекатывающегося пластмассового коробчонка – «Это ты сама предложила, заметь, а не я. Но да, раньше их приручали и разводили на грибных фермах, где они защищали грибницу от насекомых и грызунов, давая при этом свое молочко».

— «Стоп. Молоко?!» — кажется, мой лимит удивления начал стремительно иссякать, и не удержавшись, я даже не заметила, как схватила затрещавшее существо, вертя его туда и сюда в поисках чего-либо, хотя бы отдаленно напоминавшего вымя – «Ты что, издеваешься, что ли?».

«Глупая. Молочко, а не молоко!» — фыркнула древняя язва, всем своим голосом намекая на скудность мыслительных способностей той, в чьей голове ей не повезло оказаться – «Молочко, или скриббовое желе – это ценный алхимический ингридиент, который используется в любом деле, от кузнечного до ахимического. Только довольные жизнью скриббы выделяют это волшебное желе, придающее необыкновенные свойства даже самым обыкновенным вещам. В необработанном виде оно похоже на мягкое желе или воск, и пахнет достаточно специфично, и чтобы его собрать приходилось еженедельно устраивать этим чудикам чистку, деревянными скребками вычищая лоснившиеся от воска пластины. Если этого не делать, то они могли запаршиветь и даже погибнуть, если отложения желе перекрывали дыхальца, поэтому уход за скриббом был первым уроком для юных фестралов, с детства приучая их к труду и ответственности за свои действия. Конечно же, они часто забывали о предупреждениях и наставлениях взрослых и, как ты понимаешь… В общем, пословица о том, что «В жизни любого фестрала был мертвый скрибб», родилась не на пустом месте».

— «И наверное, это было правильно» — вздохнув, я выпустила недовольно перебиравшее ножками существо. Оказавшись на полу, оно недовольно хрустнуло, расправляя порядком помятые лапки – какими же тонкими и хрупкими казались теперь мне они! – и поводив безглазой головой, вновь принялось бродить по пещерке, постукивая брюшком по полу – «Это знакомило с ответственностью. С жизнью и смертью. С тем, что в твоих копытах может оказаться чья-нибудь жизнь. Надеюсь, что принцессы воспитают моих детей лучше, чем это делала я».

«А ты уже махнула на все крылом?» — ядовито поинтересовалась древняя фестралка в моей голове, заставив меня грустно вздохнуть. Как было объяснить ей то, во что скатилась моя жизнь? Как рассказать про мысли, крутившиеся в моей голове во время беспокойного сна, больше похожего на болезненное забытье? Уснув прямо на книге, я присоединилась к изображенным на титульном листе жеребятам, льнувшим к большой крылорогой фигуре, лишенной ясно опознаваемых черт – в отличие от них, я пыталась приблизиться к скрывавшемуся за ярким, режущим глаза светом существу, но не смогла, и робея, разглядывала окружающие нас цветы, с ревнивой надеждой прислушиваясь к раздававшимся за спиной голосам в надежде на то, что и меня однажды заметят, и позовут на этот праздник жизни, приглашая присоединиться к восторженным детским голосам. Но надежда сменялась печалью, и хотя я знала, что приближающийся ко мне голос готов принять меня такой, какая я была – израненной, покрытой грязью и кровью, сочившейся из сочленений странного, грубого, массивного доспеха, столь неуместно и страшно выглядевшего среди этих нежных цветов – я не должна была, не имела права на доброту, звучавшую в этом голосе, и все ниже опускала голову, уже не слыша, но ощущая приближавшиеся шаги. Я старалась спрятаться внутрь себя, ощущая отвращение к своему виду, к содержимому, ставшему сутью, видимой всем; к тому, чем я стану – и чем боялась я стать, ощущая роковую неизбежность этого, словно посланный свыше наказ. Стыд – вот что разъедало мне душу, что заставляло не отвечать на обращенные ко мне слова, вздрагивая и опуская все ниже голову, прячась среди цветов, отгораживаясь от мира упрямо выгнутой спинкой, на которой топорщились находящие друг на друга пластины побитого, погрызенного панциря — толстых, как список моих грехов. Сталь, шипы и когти – чем я стала и стану? Кровавая полоса, похожая на полуторный меч, протянулась по земле от бронированного, потрескавшегося от ударов копыта, впитываясь в жирный грунт. Земля примет все, и пролитая кровь скоро станет травой – но сможет ли она переварить сковавшую меня сталь? Я не была достойной той милости, того сочувствия и той дружбы, которое могли предложить мне голоса приближавшихся существ – но почему же от этого так хотелось завыть? Как могла объяснить я трагедию падавших лепестков, столь грубо срываемых с разноцветных соцветий, хлеставших меня по ногам? Не выдержав разъедавшего душу стыда, я бросилась прочь, сквозь бурю взметнувшихся лепестков – они хотели остановить, объяснить, пожалеть… И я просыпалась, вновь и вновь грубо вырванная из объятий ведения, от которого я хотела бежать, и в котором хотела остаться, с извращенным сладострастием погружаясь в мучения, положенные моей изорванной, надорванной душе.

— «Ты не понимаешь…».

«А ты – ты себя понимаешь?» - сердито рыкнула на меня Найтингейл, заставив удивленно поднять голову, отводя глаза от шебуршившегося передо мной существа – «У тебя есть все, чего только может желать пони в этой стране! Тебе доверили ответственное дело! Тебя поддержали во всем, позволив распоряжаться доступными тебе возможностями по своему усмотрению! А ты – что сделала ты? Свернула с прямой тропинки, по собственной глупости заблудившись в болоте, но вместо того, чтобы из него вылезать, ты просто села задом в трясину, и имеешь наглость себя же жалеть! Тебе что, уже простейшего дела нельзя поручить, не выслушав при этом навозную кучу нытья и самооправданий?!».

— «Эй! Заткнись! Я делаю…».

«Даааа? И что же ты делаешь? Что?!» — не на шутку завелась древняя фестралка. Голос ее стал жестким и злым, тараторя в моей голове с такой скоростью, что начал сливаться в один неприятный, сердитый мышиный писк – «Вместо пышного посольства решила ехать чуть ли не икогнито, без охраны!».

— «У меня есть полсотни пони…».

«А нужно было взять сто! Тысячу! Но допустим, что этого хватит. А почему ты не полетела обычным путем, через каньоны? Не хотела толкаться среди черни, да? Почему ты не отправилась по воздуху? Почему не вернулась, когда узнала, что Комбра в осаде, а остальные водные пути опасны, как никогда?».

— «Маркиз сказал что все пути перекрыты…».

«Но ты решила, что прорвешься – так почему ты все еще здесь?».

— «Если ты не заметила…».

«Я заметила многое, и еще больше того, за что лично выпорола бы любую из своих подчиненных, разжаловав их в рядовые! Сидишь тут, наматывая сопли на ногу – «Ах, какая я вся бедная-несчастная! Что же мне делать?» — при том, что не так давно била себя в грудь, крича окружающим, что сама со всем разберешься! Так почему ты еще здесь, а не в Грифусе, или куда ты еще там задумала лететь со всем этим балаганом? Почему сидишь в какой-то дыре? Почему жалеешь себя, пока червь ползет к твоей ферме, желая полакомиться испуганными скриббами?».

— «Я не… Стоп. Чего?» — оторопела я, опуская поднявшуюся ногу, которой головилась ударить себя по голове в надежде выключить злобно свистящей в ней голос – «При чем тут вообще они?».

«Черви жрут скриббов, а наши фермы были для них как банкет. Запах воска и грибов напоминал приглашение к столу, и если им удавалось дорваться до угощения, печален был закономерный итог, поэтому многие фестралы предпочитали погибнуть, но не допустить до наших городов и поселений этих алчных чудовищ. Засунув переднюю часть тела в грибные тоннели, черви могли по нескольку дней жрать и переваривать свою добычу, неторопливо высирая останки – как думаешь, каково было видеть это нашим глазам? Мать Ночи научила нас биться с этими существами, научила отбивать наших скриббов, наши грибы и наших детей, сделав нас стражами, что стоят между миром живых и загадочными существами, таящимися в темноте – и что же я вижу в одной из потомков? Рохлю! Слюнтяйку! Размазню! Недостойную милостей, которыми ее одарили – и не способную защитить ни себя, ни партнера, ни свое потомство!».

— «Довольно!».

«Что, правда глаза колет?!».

— «Врешь! Я готова любого порвать за детей!» — вскочив, просипела я пересохшим ртом, дико глядя на шершавую стену из окаменевшей плоти, перекрывавшей мне выход из трещины – «Я даже была готова пойти против принцесс, узнай я о том, что они задумали отобрать у меня малышей! Но если со мною что-то случится…».

«Ты потащила их сюда, и ты за них отвечаешь! Неужели ты столь слаба, что готова сдаться, потащив за собой всех, кого привела сюда, под землю? Неужели ты слаба настолько, что бросишь доверившихся тебе пони, коим нет числа?».

— «Эй, я теперь не их командир! Селестия сама сказала об этом!».

«Серьезно? И почему же? Потому что так решили принцессы? А мнения соратников ты не спрашивала? Что ты там орала этому несчастному грифоненку о долге перед своими бойцами? А о своем долге ты вспомнила?».

— «Но это же…» — опустив голову, я посмотрела на обутые в сталь копыта. Еще не поломанные, не потрескавшиеся, но уже измазанные в грязи и пыли. Что обещала я тем, кого приглашала к себе в Легион? Где были гарантии того, что мое слово было бы словом принцессы? На свитках, в приказах, в уставе – или же в моих собственных словах? Принцесса сказала свое слово – но распоряжалась им я, став воплощением сказанного. И в самом деле – как я могла вдруг взять, и плюнуть на все, что обещала, что делала и чем по праву гордилась вместе с теми, кто претворял это в жизнь? Просто уйти – и сгинуть тут, в темной глубине, вместе с глупыми насекомыми?

«Что, начинаешь понимать?» — все еще зло, но уже спокойнее откликнулась Найтингейл, не скрывая, что подслушивает мои мысли – «Ты все еще боишься осознать, что стала величиной в этом мире, и пытаешься вести себя словно глупый подросток, страшась признать, что ты уже не жеребенок. Что утешение нужно не тебе – но другим. Что ты имеешь право на… На многое, скажем так. Ты прикоснулась к божественной мощи, ты впитала в себя частицу ее. Так возьми то, что по праву твое!».

— «Но…» — было страшно. Страшно за самые мысли о подобных желаниях. Липкий, обессиливающий страх накатывался при одной только мысли о книге, на которую падал мой взгляд. Пожелать того, что было написано на серебристых страницах, похожих на мягкий, сверкающий металл было страшно и я не знала, откуда брался этот непонятный, выматывающий душу страх. Тогда, в том кошмаре, я не ощущала соприкосновения с чем-то величественным, с чем-то бесконечным, с настоящим океаном живой энергии, и после разговора с принцессой прекрасно понимала, почему. Видение, в которое погрузила меня сила Луны, было всего лишь видением, в котором я лишь желала – и по желанию моему приходили ко мне на помощь те силы, о которых я лишь слышала, и которые лишь воображала. Даже связанным с магией от рождения жеребятам требовались недюжинные силы и долгие тренировки прежде, чем у них получалось пропускать энергию нового мира через свой рог, создавая пока еще простенькие, едва заметные заклинания, силой своего разума связывая проходящие через нервную систему энергетические потоки в тугие узелки. Что же было говорить обо мне – глупой пегаске, лишь во сне, в полубреду узнавшей, почувствовавшей лишь слабый намек на то могущество, что носили в себе представители рогатого племени пони? Даже у самых слабых и бесталанных из них была возможность контролировать магию на самом базовом уровне, описанной Твайлайт как система «взгляд-образ-мысль» — не о ней ли тогда говорил тот кентурион? Посмотри на объект, осознай связанный с ним образ, и кристаллизуй получившуюся мысль, обдумав и осознав ее до конца – казалось бы, как это просто звучит. Но даже это было недоступно одной глупой, пятнистой…

«Бутылка» — мысль пришла резко, как молния, заставив передернуться все мое тело. Казалось, она зрела внутри очень и очень давно, словно нарыв, и наконец, прорвалась вспышкой боли, словно кипяток, окатившей мой мозг – «Бутылка. Я видела ее. Я представила себе… Что я представляла? Кажется, это была очередная выходка Берри… Каверза! Проказа! И я подумала, что не собираюсь напиваться!».

«Ааааа, кажется, кто-то начал понимать?» — вкрадчиво прошептал в мое ухо знакомый голос. Казалось, я даже слышала звук, с которым невидимый язычок проходился по острым, соразмерным клыкам, приподнимавшим черные губы. Издевательски-сочувствующий, он переместился в другое ухо, продолжая изгаляться над моими мыслительными потугами – «Кажется, до кого-то наконец-то дошло?».

— «Ты… Ты хоть понимаешь, что будет, если хоть кто-нибудь узнает об этом?» — передернувшись от нахлынувшего страха, пробормотала я, бездумно глядя на скрибба, вновь попытавшегося закопаться под неподвижного червяка. Сложно было сказать, пытался ли он прорваться к сородичам, или просто убежать подальше от глупой кобылы, имеющей нехорошую привычку разговаривать, ссориться и мириться с самой собой, но действовал он довольно прытко, несмотря на внешнюю хрупкость насекомого организма – «Ты хоть понимаешь, что будет, если об этом узнают они?!».

«И что же?».

— «А ты представь!» — страх никуда не ушел. Он притаился, присоединившись к множеству страхов, таившихся у меня внутри на месте разнесенного в клочья бункера из железобетона, который я возвела над памятью о прошедших годах. О том, что случилось. О том, что было сделано, сказано, и умерло вместе со мной. Но пока — он отступил, вытесняемый беспокойством за близких, знакомых и всех, кто доверился мне, решив пройти свою судьбу бок о бок с пятнистой кобылкой – «Сейчас я для них не опасна – просто наконечник копья, повешенный за веревочку над дверью, чтобы стучал в колокольчик. Напоминание о былом. Но если они заподозрят… Если они узнают…».

«А как?» — соблазнительные слова сами ложились мне в мозг, удобно устраиваясь на уже готовых местах точно львиный прайд, вернувшийся с удачной охоты. Я даже не пыталась их гнать, ощущая, что буду выглядеть попросту глупо перед самой собой – «Мы находимся под землей, среди камней и воды, и до поверхности – неисчислимые лиги пути. Кто узнает, если мы вдруг попробуем просто надкусить запретный плод? Плод, который они сберегают лишь для себя самих».

— «Никто» — подумав, прошептала я, переводя взгляд на ровные строчки каллиграфически выписанных букв. Для чего мне подсунули этот букварь для юных единорогов? Поиздеваться? Напомнить о том, что за мною следят? Или же просто намекнуть на то, что о моих детях есть кому позаботиться, судя по этой милой картинке? Но с этим я собиралась справиться и сама! Так что же пугало меня до медвежьей болезни, противясь тому, чтобы попробовать – и обратиться к той силе, что войдя однажды в мой разум, оставила в нем неисчезающий след?

«Никто. По крайней мере, я никому ничего не скажу, если и ты не расскажешь» — рассмеялся, пошутил голосок у меня в голове. Убедив меня в своей правоте, он вновь подобрел, сменив гнев на милость – «Я рада, что ты вспомнила о детях. Нельзя позволить, чтобы кто-нибудь их у тебя отобрал».

— «Она … Она говорила мне, что никто не имеет права вмешиваться в дела моего табуна!» — выдохнула я, судорожно сжимая пирамидки когтей, с сухим треском впившиеся в казавшийся монолитным, неразрушимым камень пола. Сухая пыль повисла в воздухе, скрипучей пудрой оседая на языке и пересохших губах. Каждое движение яростно нагревало стонавшее тело, яростно требовавшее воды, хоть какой-нибудь влаги, а нагревавшаяся голова пульсировала в такт ударам скакавшего сердца – «Никто! Даже принцессы! И я готова устроить хоть табун, хоть hrenov blyadushnik, но никому не отдать ни мужа, ни детей!».

«Вот это дух!» - довольно взревело у меня внутри, когда я с трудом двинулась в сторону окаменевшего бока чудовища, преграждавшего мне путь. Глупый червяк… Подобравшись к огромной пластине, я вынула из ножен Фрегарах, и ухватившись за край громадного хитинового кольца, запустила пирамидки когтей прямо в стык между пластинами, ощущая, как раскручиваются хитроумные шестеренки, приводя в движение систему штоков и тяг. Как дрожит, подаваясь, окаменелая, покрытая отложениями и каменным крошевом плоть. Как расходятся, приподнимаясь, пластины, и вздрагивает огромное тело, пытаясь освободиться от острого шипа, вонзающегося в обнажившиеся мягкие ткани, скрытые под непробиваемой, казалось, броней. Дернувшись раз, и другой, чудовище недовольно зашевелилось, пытаясь отползти и перевернуться, но каждый раз, замедляясь, оно ощущало, как остервенело впивается сталь в мягкие бока и подбрюшье – и снова увеличивало ход. Вместе с пылью и грязью, в пещерку ввалился уже знакомый мне скрибб, недовольно скрипевший и дергавший всеми восемью лапками в попытке перевернуться обратно на брюшко – если бы не мое копыто, вовремя выдернувшее его из хрустящей каменной волны, поднятой проползающей тушей, этого муравья быстро размазало бы о стену.

— «Никто не посмеет отобрать у меня детей. Мужа. Легион» — ощущая, вновь как начинаю заводиться, скрипнула зубами я, до боли сжимая челюсти при мысли о Трэйле, плетущем свои интриги, и снова нацелившемся на тех, кто шел со мной в бой – поймет ли он намек, оставленный в его кабинете? Или же решит идти до конца? Как легко было разрушить в тот миг все то, что пестовала я годами, просто запретив объединять кентурии, из-за потерь и ранений лишившиеся большей части бойцов – и я была уверена в том, что он не пройдет мимо такой замечательной возможности. Но теперь я была готова спросить с него кровью, а для этого…

Для этого нужно было как-то прогнать то огромное, длинное тело, что пыхтя, уползало от меня через тоннель. Злобно ощерившись, я рубанула по комку хлещущих щупалец, отворачиваясь от дурно пахнущих брызг, окативших меня с головой, и едва успела подхватить рванувшегося вперед скрибба, явно решившего закончить свои безрадостные дни в пасти чудовищного червяка.

— «Ты-то куда прешься, членистоногий?!» — рыкнула я на возмущенно заскрипевшую что-то муравьемокрицу, едва не угодившую в одно из отвратительно розовых щупалец, шарящих по пещерке подобно крысиным хвостам. Длинные усики-вибриссы на кончиках каждого предвкушающе задрожали, когда их хозяин нащупал в трещине наши тела, и остановился для короткого перекуса – «Скрип, место! Не беси меня, гад!».

«Оу, ты уже дала ему имя?» — умилился голос противной обитательницы в моей голове. Ощерившись, я лишь мотнула головой, и еще дальше отступила от входа в трещину, спасаясь от круглой пасти, обозначившейся в трепещущем свете магической книги, болтавшейся у меня на груди. Что ж, я могла поздравить себя со своим последним прижизненным предположением, ведь у этого обитателя подземных глубин и в самом деле было много, очень много зубов, глядевших на меня из гостеприимно распахнутой диафрагмы, похожей на растянутый анус – «Как мило! А что будем делать теперь?».

— «Это ты мне скажи!» — едва успев упаковать муравьишку под крыло, я бросилась в одну сторону, затем в другую, и едва успела выскочить из пещерки, когда в нее буквально выстрелил тошнотворный зеленый комок разворачивавшихся щупалец, с влажным, мясистым звуком заполнивших мое убежище. Убежать в тоннеле от охотящегося червя было практически нереально – это я поняла и сама, даже без негодующего стрекотания, раздававшегося у меня из-под крыла, поэтому решила повернуться, и встретить судьбу так, как призывала других. Так, как ждали от меня те, кого я посылала на бой, и кого вела за собой. Но даже сейчас мне трудно признаться в том, что весь этот пафос, все эти возвышенные слова прятали за собой самый обыкновенный страх – и усталость от этого страха. Я устала бояться, устала ждать смерти от слабости и обезвоживания; устала от пульсирующей боли в разрывающейся голове, и каких-то ужасных словах, что шептала мне на ухо Найтингейл. Я знала, что даже с помощью Фрегораха не смогу ни обрубить поворачивавшиеся ко мне щупальца, буквально выскоблившие пропитавшуюся моим запахом трещину, ни противостоять потянувшемуся мне навстречу червю – ни даже сдвинуть с места огромную тушу, если вдруг, каким-нибудь подленьким образом, мне бы удалось его завалить, или попросту отогнать. Я устала бояться всего вокруг, ощущая лишь прикосновение времени и чужой, навязываемой мне воли, хотя бы раз в жизни решив сделать то, что хотела именно я. Поддаться своим желаниям – глупым, сиюминутным, опасным, не ощущая груз ответственности, несколько лет назад взвалившейся на спину и плечи глупой одиннадцатилетней пегаски. Да, она успела повзрослеть – но ей казалось, что состариться, превратившись в бледную тень самой себя.

Не так ли ощущала себя прекрасная древняя фестралка, каждый раз глядя на себя в зеркало, и замечая потерю еще одной частицы души?

Но тут, в темноте, вдали от внимательных взглядов солнца, звезд и луны, вдали от обязательств и приличий, этикета и норм морали, могла ли я пожелать чего-то такого, на что не решилась бы среди прочих разумных существ? Могла ли я просто почувствовать жажду – и утолить ее из любого источника, не обращая внимания на последствия своих действий? Могла ли я ощутить желание забрать чью-то жизнь не пытаясь представить себе ощущения своей жертвы; не примеривая на себя ее чувства и страх? Могла ли я ощутить себя той, кто движим по жизни лишь собственными желаниями?

Пожалуй, что нет.

«Ну же! Ты уже почти поняла…».

— «Нет» — зарычала я, пытаясь отбросить липкие мысли. Коварные, черные, они были похожи на деготь, смолой растекаясь у меня в голове, призывая отбросить возмущенно копошившегося под крылом муравьишку, одним лишь движением когтей сломав ему тонкие лапы. Призывавших меня поднять над головой Фрегорах, и с вызывающим криком броситься на закупоривавшего тоннель червя, обрубив ему мерзкие щупальца. Призывавших отступить в темноту подземных тоннелей, превратившись в неслышимый ужас, охотящийся в темноте.

Но я не собиралась давать им волю. Я просто хотела пройти.

— «Проооооочь…» — прохрипела я, глядя на двинувшуюся в мою сторону тушу. Тугой клубок щупалец на ее обтекаемой морде раздвинулся, тошнотворно распялившись по бокам тупорылой головы, продемонстрировав в центре него непристойно корчившуюся, круглую пасть. Тупые, длинные зубы, похожие на зубья экскаваторного ковша, приглашающе блеснули во мраке – «Прочь, тварь!».

Отход в сторону, и удар. Свистнувший Фрегорах не подвел, на всю длину вонзаясь в прошелестевший мимо тентакль – но даже его было недостаточно, чтобы полностью перерубить толстый отросток.

— «Прочь, тварь!» — упрямо наклонив голову, я глядела на двинувшуюся вперед тушу из-под насупленных бровей, спасая глаза от брызг вонючего ихора, бивших из раненных щупалец – «Убирайся! Уползай в свое логово!».

Говорят, что глаза – это зеркало души. У ползущего мне на встречу червя не было глаз, а скорее всего – и души.

— «Прррррочь!» — звериный рык родился в моей груди, когда я отступила на несколько шагов назад, избегая удара отростков, пытавшихся меня поймать и утащить в зашамкавшую пасть. Меч крутнулся, выписывая уже привычные восьмерки мулине – безыскусные, бывшие уделом новичков, но каждое восходящиее и нисходящее его движение сопровождалось потряхиванием, с которым удовлетворенно шипевшее оружие разрезало мерзкую плоть – «Пррррочь, тварь!».

Наверное, так ведут себя все дети, еще не зная того, что такое страх смерти. Еще не зная, что такое смерть. Не ощущая ее зловонного дыхания, вырывавшегося из отвратно кривившегося сфинктера пасти.

«Здоровенный провал с бугристыми, складчатыми краями, похожий на увенчанный гроздьями геморроидальных узлов, воспалившийся анус — для чего ему эти крепкие, обточенные штыри длинных, желтоватых зубов?».

Выпустив из-под крыла настойчиво скребущегося в мой бок скрибба, я отбросила его прочь. Беги, малыш – твоя судьба никак не связана с моей. Беги, спасайся, и проживи этот день, хотя бы и такой вот ценой, которую заплатит пришелица из надземного мира.

«Эта пасть… Эти зубы… Почему при взгляде на них я вижу лишь что-то чужеродное? Не животное, как в том удильщике из темноты, или в воинственно застрекотавшем насекомом, едва не попавшем под очередной удар порядком прореженных щупалец наступавшего на меня гиганта? Почему при виде него я ощущаю терзающий меня голод – не жажду! – от которого рот наполняется вязким и кислым подобием слюны? Почему я вижу себя, нажравшуюся от пуза во время праздника в лагере грифоньего клана Кимакен?».

Отступив еще на несколько шагов, я вдруг почувствовала злость. Не ярость, не гнев или еще какое-нибудь возвышенное, благородное чувство. Внутри меня же заскворчала, зашипела и вспыхнула самая обыкновенная злость. Это было чувство несправедливой обиды. Это было чувство усталости от насилия над собой, творившегося день за днем. Это было чувство горячее, как кипяток, опаливший мои внутренности, и десятками острых игл вонзившееся в выгнувшийся позвоночник, медленно передвигаясь по хрустнувшим позвонкам.

«Так ты решил заступить мне дорогу?! Тогда, тварь, я пройду прямо сквозь тебя!».

Глупая, детская мысль. Глупая, детская обида на окружающий мир, на непонимание взрослых, на ошибки и неудачи нашла тот объект, на который можно выплеснуть свою злость. Она уже катилась по позвоночнику, узлом заплетая задние ноги, и заставляя выворачиваться из суставов распахнувшиеся крылья. Теперь она не обессиливала, а только питала трясущую меня ярость, и ничего в тот момент я не желала так яростно, так самозабвенно, как выплеснуть разъедавшую, опалявшую меня горечь на первое, что подвернулось мне на пути. Что заставило меня мучиться. Что заставило отступать. Каждый сделанный шаг назад разъярял меня больше и больше, заставляя тащить по спине бесконечную ленту острых, трехгранных игл, вонзавшихся в дергавшийся позвоночник, нарывом из пламенеющей боли скапливаясь в области лба.

— «ВОН!» — короткий рык, словно выстрел – и обжигающий глаза свет. Удар по голове такой силы, что едва не отбросил меня на пол. Оглушительное гудение, наложившееся на невыносимый для слуха визг. Рывок раскаленного воздуха, промчавшегося по моей морде, спалившего гриву, и слизнувшего с тела всю шерсть. Ощущение лютого голода, рожденного запахом жареной плоти. На этот раз я не поддавалась, я терпела, и вновь, как когда-то, в темноте огромного зала из отполированной до зеркального блеска стали, выжигала себя, отдавая все то тепло, что накопилось за несколько месяцев после войны. За время, когда я позволила себе быть счастливой, наивно позабыв и думать о том, кому за это выставят счет. Взгляд, образ и рожденная ими мысль стали материей, яростным светом – и страхом, рожденным прикосновением к чему-то запретному, к чему-то огромному…

К чему-то, что рождалось внутри, словно росток, проклюнувшийся навстречу огромному миру.

* * *

Лежать, покачиваясь в импровизированных носилках, было чрезвычайно удобно. Возможно, любители понежиться на перинах или в кроватях, или покойных банкетках, стоящих возле гудящего камелька, могли бы обфыркать мое заявление, но поверь, Твайли, что после тех дней или часов, проведенных в холодной, душной, сухой темноте, даже простроченное полотнище, висящее между боками двух мускулистых пегасов из избранной сотни Легата, казалось мне мягким, словно объятья матери и надежным, словно спина никогда не существовавшего отца.

Как я попала к ним? Подробно описать произошедшее я не смогла бы, даже будь в моем распоряжении все время мира. Много лет после я не понимала, что же произошло со мной в тех тоннелях, и если бы не твои исследования, Твайлайт, то вряд ли когда-нибудь и поняла. Знали ли об этом старшие принцессы? Наверное, знали. Но как всегда, предпочли не делиться ни с кем своим всезнанием. А пока достаточно будет сказать, что моя голова и мое тело разделились на два противоборствующих лагеря, старательно гадя друг другу во всем, чем только можно.

Куда и зачем я могла идти, было выше моего понимания. Каждое движение было похоже на кипяток, бурливший под иссохшей, скрипевшей кожей. Каждый шаг причинял горячую, обжигающую боль, призывая меня опуститься на такой надежный, такой мягкий каменный пол, забываясь в тяжелом, оглушающем сне. Тяжесть, тянувшая мою шею к земле, с каждым шагом становилась все нестерпимее. Но каждый раз, когда я пыталась остановиться, что-то более сильное толкало меня вперед, заставляя делать очередной шаг, волоча за собой падавшее и вновь поднимавшееся тело. Злости не было – она ушла, а вместо нее пришло новое чувство.

Бесконечного, необоримого голода.

Сколько я шла вперед? Сколько бродила по темным тоннелям, спотыкаясь, падая и вставая на дрожащие ноги? Чувство времени потерялось вместе со светом, совокупно с ним распадаясь на отдельные лучи, скользившие по каменным стенам. Образы и картинки выпрыгивали передо мной – пугающие и вселяющие надежду, печальные и заставляющие улыбаться пересохшим, перекосившимся ртом. Опаленная шкурка была покрыта толстым слоем чего-то хрустящего, высохшего, и пахнувшего огромным чудовищем. Этот запах я уже знала, я его ненавидела, и возненавидела еще больше, проталкиваясь по какому-то мясному тоннелю, со стоном обдирая бока о длинные, затупленные зубья, торчавшие из шкворчащих, истекающих соком и покрытых поджаристой корочкой стен. Прикосновения их к обожженной шкурке на лбу заставило меня застонать, и лишь спустя какое-то время я снова пришла в себя для того, чтобы ощутить тяжесть выломанных из останков костяных костылей, торчавших у меня из-под крыльев. Какие-то голоса раздавались вокруг – обвиняющие, настаивающие, успокаивающие, они лезли мне в уши и мозг, заставляя со стоном кататься по полу, пытаясь стряхнуть с себя невидимые грибы, чьи споры уже проникли в мою нервную систему, подчиняя себе умиравшее тело. Непристойное и ужасное в своей извращенной неправильности, перед моими глазами мелькало тело гриба, проросшего прямо сквозь органы встреченного нами когда-то пони – умершего и ожившего по воле светящихся паразитических организмов, заставляя меня ползти, обламывая копыта о камни. Хотелось лечь и умереть, но я заставляла себя подниматься, и снова тащиться вперед, хрипя и стеная, словно посаженная на диету, розовая хрюшка Пинки Пай. В какой-то момент мне показалось, что я окончательно сошла с ума от жажды и лютого голода, заставлявшего мою челюсть конвульсивно подергиваться от звуков, раздававшихся со всех сторон. Чей-то шепот, наставления, и даже торжественные голоса, шипевшие что-то из темноты – все они буквально сводили с ума, и кажется, целую вечность спустя, когда жар потрескивавших от жара тоннелей сменился вязкой, болезненной тишиной, в мое сознание хлынули знакомые звуки ударов по камню, издаваемые тяжелыми накопытниками, лупивших по стенам пещеры.

— «Ничего не слышу. Тебе не кажется?».

— «Я точно слышал стон! Вот за этой стеной!».

— «Это уже третий раз за сегодня. Я все понимаю, но это вековая порода, скала, и мы не можем бросаться на каждый шум».

Мелкое, стрекочущее существо выскочило у меня перед носом, и смешно подпрыгивая, защелкало, разевая здоровенную пасть. Наверняка оно было вкусным, и я уже представляла себе, как разрываю на куски членистое тело, каждый из пяти сегментов которого, я была уверена, состоял из белесого, похожего на креветку волокнистого мяса. Даже цвет и фактура всего его тела напоминали упитанного кальмара, но каждый раз, когда я протягивала к нему обутые в сталь копыта, гадкий мокрицеподобный муравьиновидный паукан с противным скрипом отскакивал, издавая бесившие меня пластмассовые звуки, подозрительно похожие на хихиканье, вынуждая брести вслед за ним в тщетной надежде на то, что проворное насекомое как-нибудь само упадет и издохнет, избавив меня от необходимости гоняться за ним в темноте.

— «Я тоже кое-что слышал. Кажется, местные обитатели охотятся друг за другом».

— «Вот, видите, сэр? Как я и говорила. Не отчаивайтесь – мы через многое прошли вместе с ней, и если она жива, мы ее отыщем. Или, что более вероятно, она отыщет нас сама».

Постанывая, я упала на каменный пол. Дышать, моргать, двигаться и даже думать было больно – но еще больнее было знать, что твое же собственное сознание издевается над тобой, даря тебе ложную надежду. Какова была вероятность, что хоть кто-то отыщет меня в этих подгорных глубинах, куда я спускалась, ощущая, как все суше и жарче становится воздух? Единственное, что не давало мне лечь и уснуть, превратившись в высушенную, окаменевшую мумию, это все нараставшее чувство лютого голода, вгрызавшегося в мои ребра и мозг. Каждых шаг ощущался как пытка, сдавливавшая мои ноги горячим металлом, каждый вздох походил на попытку засунуть голову в жерло печи – но я была уверена в том, что рано или поздно мне попадется хоть кто-то, хоть что-то, что сможет утолить терзающий меня голод, давая силы продолжить бесконечный спуск в глубины земли. Наконец, я просто свалилась, не выдержав крутого подьема, в который превратился до того ровный, казалось бы, пол, проехавшись закрытой металлом грудью по острой гальке, с шорохом отправившей меня обратно к изгибу тоннеля, по которому, шатаясь, я брела уже несколько тысяч бесконечных шагов.

— «Я слышу что-то. Кто-то идет».

— «Топот лапок… Это скрибб. Следом ползет охотник – кажется, абракк. Или нагльфар – слышите этот скрежет? Готовьте оружие, и приготовьтесь бежать – вам с ним не справиться».

— «Это те черви? Здесь? Не может быть!».

— «Да, странно. И очень опасно. Если она попалась одному из них…».

Подняв переднюю ногу, я вытянула ее вперед, и уцепившись за камень, потянула себя вперед. «Еще немного… Еще чуть-чуть…». Каждое движение было подчинено одной-единственной цели – добраться до выхода из этого лабиринта. Где-то там, впереди, наверняка была вода, которую я была готова слизывать с пола и стен, грызя зубами самый камень в попытке добраться до живительной влаги – но сухой ветер, дувший мне в спину, нес с собой лишь горячие выдохи недр, доносящиеся из оставшихся где-то позади тоннелей. Как давно я шаталась в этой горячей темноте? Зарычав, я подтягивалась и ползла, словно передавленная гадюка, постепенно приближаясь к какому-то светлому пятну, маячившему далеко впереди. Свет усиливался, маня меня раздававшимися где-то впереди голосами, и я едва не расплакалась от обиды и злости, когда это свечение, пусть даже и существовавшее лишь в моей голове, заслонил проклятый восьминогий гаденыш, вновь заколотивший по усыпанному галькой полу своим толстым, противным хвостом.

Я пообещала себе, что буду есть его медленно, обсасывая каждую лапку.

— «Приготовьтесь уходить. Судя по звукам, оно огромно».

— «Ничего себе скрежет! А может…».

— «Не вздумайте. Помните, что случилось у стен Грифуса? В этом тоннеле его не одолеть».

— «Я не уйду!» — голоса были знакомы. Знакомым был и звук стали, покидающей ножны, отозвавшись в довольно завибрировавшем мече, скрипящем по гальке где-то под животом. Фрегорах рвался в бой, но моих сил хватало лишь на то, чтобы сипя, выбрасывать вперед ноги, цепляясь пирамидками острых когтей за камни и трещины ненадежного пола, круто уходящего вверх. Все вокруг казалось пронизанным узкими ходами и дырами, словно хороший кусок филлидельфийского сыра, и где-то впереди я слышала голоса, о которых грезила все то время, пока шаталась в подземных тоннелях. Пусть даже это было иллюзией, рожденной отказывающим мозгом – я многое бы дала за то, чтобы еще раз увидеть Графита, чей голос я различила бы среди шума беснующейся толпы. Главное, продержаться еще немного. Еще чуть-чуть. Еще несколько последних рывков…

— «Если тут прополз нагльфар, значит уже никого живого мы здесь не отыщем. Нам нужно вернуться на перекресток. Это территориальные существа, и далеко за нами он не пойдет».

— «Нет! Она не могла сдаться. Она не могла погибнуть» — твердо ответил негромкий голос супруга, в котором мне послышалась пугающая одержимость – «Она не могла так просто попасть на обед какому-то громадному червяку!».

— «Не… Дождетесь…» — прохрипела я, вываливаясь из прохода под потолком, на гребне лавины из мелких, хрустящих камней, выкатившись в центр небольшой пещеры, в которой сходилось множество самых разнообразных тоннелей. Наверное, даже если бы я хотела, то не смогла бы обставить свое появление еще более эффектно – «Это я… Еще… Нассу… На ваши могилки!».

Наверное, нужно было бы сказать что-то еще. Что-нибудь доброе, героическое или возвышенное. Но в тот момент я смогла лишь выдохнуть то, что крутилось у меня на языке при виде этой «команды спасателей», после чего, с чувством выполненного долга, погрузилась в полузабытье, реагируя лишь недовольным постаныванием на все, что творили с моей обессиленной тушкой.

— «Это она».

— «Я должен убедиться».

— «Ну, ты же слышал, что она прохрипела перед тем, как упасть» – смех. Это Кавити, иронично похлопывающая крылом нависавшую надо мною фигуру. Графит – я узнала его, почувствовав его запах, и протянув непослушное копыто, ухватилась за его ногу, прижимаясь к ней изодранной щекой – «Вот у вас семья, а! Кобылу свою не узнал!».

Муж уже не ответил. Я видела его в гневе, видела исходящего злобой от ревности, видела испуганного во время начавшихся родов, и во время тяжелой простуды у сына. Но всего второй раз в жизни я видела его плачущим – беззвучно и некрасиво, как плачут не умеющие плакать сильные жеребцы. Мне хотелось потянуться к нему, утешить, пообещать больше никогда-никогда, ни за что больше… Но не успев и подумать об этом, я ощутила, как на мои слипавшиеся глаза опустились чьи-то жесткие губы – и больше не ощущала уже ничего.

— «Я больше не могу обучаться».

Голоса. Кто-то негромко беседовал где-то рядом, и открывать глаза быстро перехотелось. Мысли текли расслабленно, но при этом я уже не ощущала той безумной неправильности во всем организме, от которой, казалось, хотелось завыть, и попросту выброситься из первого же попавшегося окошка. Жар прошел, и вновь напитавшееся водой тело приятно гудело, напоминая о произошедшем лишь саднящими ссадинами, покрывавшими мою потрепанную шкурку, да остренькой болью, поселившейся где-то во лбу.

— «И чем же, позволь узнать, вызвано это решение?» — этот голос я тоже узнала. Кайлэн Оактаунский, собственной надутой персоной. Вокруг были еще пони, чьи голоса, дыхание и запахи я ощущала неподалеку, но они не вмешивались в разговор — «Я же вижу в тебе потенциал, путь даже и…».

— «И что? Пусть даже я просто пегас, а не весельчак из высшего общества, или вшивый прихлебатель, прошедший испытания?! Пусть даже семейный жеребец, у которого есть счастье, о котором он все время забывает?!».

— «Прошу прощения, виконт» – раздался шорох, который показался мне звуком поднимавшегося тела. Граф то ли встал, чтобы вежливо поклониться… То ли чтобы обнять вскипевшего жеребца – «Эта ремарка была крайней невежливостью с моей стороны. Извиняет меня лишь то, что я говорил от чистого сердца, и ни в коем случае не желал вас обидеть. Я не успел верно облечь свои мысли в слова, и хотел бы продолжить так, как считаю правильным, сказав: «Пусть даже ваши таланты пока еще подобны неограненному самоцвету». Но если вы настолько обижены, что решите порвать со мной всяческие сношения…».

«Какие это еще «сношения», позвольте узнать?!» — недобро нахмурилась я, ощущая волну холодных мурашек, пробежавшихся по спине – «Чем вообще тут были заняты эти двое, пока я героически боролась за жизнь?!».

— «Я принимаю ваши извинения, граф» — после недолгого молчания ответил Графит. Кажется, он тоже встал и поклонился, отчего уголки моих губ непроизвольно поползли к самым ушам. Нет, они действительно считали, что это нормально, или просто блюли этикет? – «После ваших слов я нисколько на вас не обижен, и не хотел бы разрывать сложившиеся между нами доверительные отношения. Прошу вас по-прежнему обращаться ко мне на ты».

— «Тогда я хотел бы узнать, почему ты не хочешь продолжать обучение».

— «Я узнал от вас многое, и даже боюсь себе представить, откуда вы знаете столько всего, что не известно даже в Обители. Но вчера я понял, что уже не принадлежу самому себе».

— «А кому же, позвольте полюбопытствовать? Неужели принцессам?».

— «Ей» — снова шорох, и большое копыто неожиданно осторожно прошлось по моим волосам и щеке. Словно бульдозерный ковш, едва заметно тронувший беззащитную плоть – «Жене. Детям. Я помню, что она… То есть, не совсем она, он это не важно… Она сказала: «Для того, чтобы что-то по-настоящему полюбить, нужно однажды понять, что можешь это потерять». Или как-то так – я не помню дословно».

— «Очень глубокая мысль. И очень точная» — вздохнув, согласился фестрал.

— «Я едва не потерял ее. Снова» — глухо продолжил Графит – «Даже когда был уверен, что под моим надзором, под присмотром, она не сможет ничего учудить. И я почти потерял ее. Поэтому я не могу больше отвлекаться на самосовершенствование».

— «Тогда ты вряд ли долго протянешь на этом посту. Принцесса не терпит леность и нерасторопность. Это не синекура, вроде отъевшихся стражников из дворца».

— «Вы наговариваете на них, граф. Пусть не на всех, но те, о ком вы говорите – это парадная ширма для знати. Настоящая стража дворца — это вымуштрованные профессионалы, после той Королевской свадьбы готовые дать отпор любому врагу».

— «Даже тебе? Или мне?».

— «Даже мне».

— «Что ж, любопытно» — вздохнув, согласился жеребец, заставив меня навострить ушки в попытке узнать, о чем еще могут болтать наедине эти двое. Уж слишком сблизились муж и этот загадочный риттер, столь стремительно и неожиданно оказавшийся при дворе, и слишком загадочные дела они обсуждали, поэтому я не простила бы себе, если бы не попыталась подслушать хоть что-нибудь интересненькое, во что можно было бы сунуть свой любопытный бежевый нос – «Впрочем, не мне одному».

— «Простите?».

— «Да-да. Кое-кому здесь не менее интересно происходящее. Не так ли, юная мисс?».

— «Эй, ну я же кобылка!» — сонным голосом отозвалась я, решив демонстративно обидеться, и передумав открывать слипающиеся глаза. Лежать под двумя одеялами было тепло и уютно, и пониматься куда-то было категорически лень, поэтому я просто улыбнулась, ощутив прикосновение знакомых губ, не преминув тотчас же ухватить зубами бородку, так заманчиво болтавшуюся у меня перед носом – «И вообще, вы опять меня в инвалиды записали? Решили оформить мое отстранение от должности как почетную отставку по состоянию здоровья? Не дождетесь! Я еще здоровее всех живых!».

— «Безусловно. Особенно когда укусила подошедшую к тебе Кавити» — фыркнул Графит, аккуратно высвобождаясь из моих зубов, чтобы через миг, оказаться в моих объятьях. Несмотря на все мои попытки притянуть его и прижаться как можно крепче к мощному, хотя и давно не мытому телу, он осторожничал, стараясь не наваливаться на меня сверху, будто на хрупкую вазу – «А потом слопала и выпила все, что смогла найти среди наших запасов. Милая, ты можешь думать что хочешь, но мы возвращаемся. Я не могу рисковать ни тобой, ни детьми».

— «И наплевать на повеление принцесс?» — помолчав, негромко поинтересовалась я. Каждый раз, когда я вспоминала про оставшиеся позади тоннели, про темноту, про тяжелый груз, что тащила я за собой – каждый раз меня наполняло чувство огромной ответственности, порожденное словами голоса в моей голове. Права, тысячу раз права была Найтингейл, чей шепот я слышала, как самое себя – разве я настолько бесполезна, что не смогла бы выполнить даже такое простое задание, как поездка в соседние королевства? Пусть на пути нашем встали сами горы, я не могла, не имела права свернуть со своего пути, наплевав на обещания, которые всего лишь месяц назад дала старшей принцессе.

Я просто устала быть бесполезной.

— «Они отправили посольство, а не вооруженный отряд для борьбы с чудовищами!».

— «Тут я вынужден согласиться с виконтом» — негромко произнес граф, не обращая внимания на недовольно дернувшуюся шкуру Графита, короткой судорогой на боках отреагировавшую на столь нелюбимое тем упоминание его бывшего титула, от которого он старательно открещивался – «Боюсь, что все складывается против этого посольства. Заблокированные дороги, монстры на подземных путях, исчезающие жители и целые поселения, назревающий бунт… В этих условиях посольство теряет свой смысл, а может, даже станет той искрой, что приведет к рокошу – выступлению знати против короля».

— «А если Гриндофту нужна моя помощь? Что, если он ждет от Эквестрии подтверждения достигнутых договоренностей? Дискорд их всех раздери – что, если он сам нуждается в любом верном грифоне или пони, которые смогут ему помочь, если знать решит сковырнуть с трона нового короля?!».

— «Все пути в Грифус заблокированы. Под землей пробудилась Голодная Мгла, и горы отрезаны от Короны. Королевства распадаются, и ничто не в силах остановить этот процесс».

— «И это вы все узнали за те сутки, пока меня не было?» — съехидничала я, неприязненно царапнув взглядом графа. Как и остальные он накинул на себя гамбезон, вооружившись непонятным устройством, похожим на турнирное копье, чей наконечник, без предупреждения, переходил в раструб-вемплейт, длина рукояти которого подстраивалась под нужды владельца. Именно к нему и прикипел мой взгляд, разбудив воспоминания о поездке на беснующемся червяке – «Лихо. Разведка поставлена что надо. Еще бы придумать, как нам в Грифус добраться – и вообще было бы хорошо».

— «Тебя не было семь дней» — поглаживая мою голову, поправил меня Графит – «Семь долгих дней, за которые мы добрались в Люгенсброден на двух оставшихся кноррах, забив их пассажирами с остальных лодок, которые попали под удар того чудища. Там мы оставили Грасс и детей. Потом мы вернулись – и вот уже несколько дней искали тебя».

— «Так, стоп. Не хочу показаться старым евреем, даже на смертном одре интересующимся, кто будет открывать лавку, но… Вы оставили детей одних? В незнакомом поселении или городишке?!» — возмущенно заверещала я, пропустив мимо ушей пассаж про неделю отсутствия. Ерунда, обсчитались. С кем не бывает от расстройства – «Да о чем вы вообще думали, а?!!».

— «Мы думали о тебе» — без рисовки ответил муж, и я заткнулась, почувствовав, чего далось ему это спокойствие – «Тем более, что они там не одни. С ними Рэйн, и я думаю, ты представляешь, чего нам стоило уговорить его остаться с нашими малышами. Он угомонился только после того, как мы сказали ему, что если он отправится с нами, в его же интересах было бы, чтобы мы тебя не нашли, иначе, когда ты узнаешь о том, что он бросил Санни и Берри одних – он крупно пожалеет, что не пропал вместо тебя. Странно, но кажется, это его проняло».

— «Хмпф!».

— «Пожалуйста, не фыркай. И знай, что твое посольство окончено, и это обсуждению не подлежит» — твердо заявил супруг, решительно заткнув мой рот коротким поцелуем, заставив усмехнуться окружавших нас пони, жавшихся к шипевшей жаровне с горячими камнями, согревавшими холодеющий воздух, порывы которого уже доносили до нас затхлую сырость подземных рек – «Ты не забыла о том, что теперь тебе предстоит позаботиться не только о себе самой?».

— «Ой-ой-ой! А не слишком ли вы спешите, сээээр?» — ехидно осведомилась я, невольно покраснев при виде десятков ушей, повернувшихся в нашу сторону при первых же звуках затевавшейся семейной разборки, не говоря уже о таких интереснейших новостях по поводу жизни начальства – «И почему это вы решили, что сделали все для того, чтобы надеяться на подобный итог?».

Что ж, иногда и я могла выражаться как леди, чего явно не ожидали удивленные подобным словесным кружевам господа.

— «Кажется, кое-кто сомневается в моей прилежности и энтузиазме?» — радостно удивился Графит, заставив меня стукнуть себя копытом по лбу. Впрочем, это была плохая идея, тотчас же отозвавшаяся болью в израненной шкурке. Несмотря на то, что сама я не считала ссадины и ушибы хоть сколь-либо серьезными повреждениями, было одно местечко, которое я старательно прятала от себя и остальных – как бы двусмысленно это ни звучало, ты, развратная фиолетовая заучка! Гематома на лбу превратилась в плотную, болезненную шишку, которая никак не хотела сходить, вынуждая меня прятать ее под остатками сгоревшей челки – я ощущала, что таймер, когда-то тикавший у меня внутри, вновь начал свой неумолимый отсчет, но теперь я была уверена, что все будет отвратительнее и страшнее. Кто знает, к каким последствиям приведет отказ от той мощи, частицу которой влили в меня когда-то царственные аликорны? Какими ужасными осложнениями для организма обернется отсуствие магии, внезапно пробежавшейся по всем клеточкам тела, словно электрический разряд? Природа не терпит пустоты, и на ее месте всегда начинается разрастание тканей, быстро переходящее в опухоли, рост которых не всегда может предотвратвратить даже такая продвинутая в магическом и алхимическом деле медицина, как эквестрийская. При мысли о жутком куске зловонного мяса, понемногу, по одной клеточке, разрастающегося у меня в голове, мне хотелось кричать, и лишь усилием воли я сдерживала себя, стараясь как можно ласковее и беспечнее улыбаться, отвечая на ласковое прикосновение губ своего жеребца. Быть может, мне сохранили жизнь и по этой причине? Было бы глупо для любого исследователя не узнать до конца, каковы будут последствия проведенного эксперимента, растянутого на несколько сотен лет.

— «Кое-кто сомневается в том, что все так хорошо, как кажется, Стар» — послышался из-за спины Графита знакомый мне голос, заставивший меня в удивлении поперхнуться ответом, которым я собиралась отшить своего воспламенившегося охламона. Повернув голову, я заметила знакомую белую гриву и серую шерсть, вкупе с двумя мечами, торчавшими из-за плеча земнопони, не оставивших мне сомнений в том, кто явился по мою душу вместе с остальными участниками этого злосчастного посольства – «Под землей не бывает чудесных спасений, и опасаться нужно всего. Я ожидал большего от ближайшего сподвижника Принцессы Ночи».

— «О, да это Равикс!» — усмехнулась я, приподнимая голову, и поворачиваясь на бок. Удобно устроившись в кольце обнимавших меня ног, я бросила внимательный взгляд на серого жеребца, сидевшего неподалеку от жаровни – «А чего именно от него ты ожидал? И как вообще тут оказался?».

— «Случайно» — не удостаивая меня взглядом, буркнул тот, по-прежнему внимательно глядя на Графита – «К несчастью для некоторых. Удивлена?».

— «Не знаю даже. Ты же охотник на монстров, а тут их оказалось немало. Поэтому, наверное, нет. Что ж, моя очередь спрашивать – ты за спайнкреббса сколько берешь?».

— «Дешевле, чем за перевертыша».

— «Ты охотишься и на них?» – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно беспечнее.

— «На чудовищ. Любых чудовищ» — уже не скрываясь, взглянул на меня загадочный земнопони – «Не всегда убивая, конечно же. Иногда у них хватает мозгов, чтобы убраться самим, прекращая терзать ни в чем не повинных существ. Таких я не преследую – мой кодекс запрещает убивать и калечить разумных».

Мне решительно перестало нравиться направление в котором зашел наш разговор. Уж слишком жирные намеки делал этот жеребец, раз уловить их смогла даже такая не слишком умная кобылка, как я.

— «Хорошо, что ты не считаешь эквестрийские газеты. Если верить этим писакам, то я настоящий монстр» — хмыкнула я, попытавшись перевести все в шутку – «И дромады. И грифоны. И…».

— «А животные?».

— «А что с ними?» — покосившись на Кавити, вскинула бровки домиком я – «Боятся, как всегда. В доме даже мышей и тараканов не водится, хотя Кабанидзе и делает вид, что это его личная заслуга. Но жрать при этом в три горла никогда не забывает, проглот пернатый».

— «Скучаешь по нему?» — словно между прочим, осведомился муж.

— «Скорее беспокоюсь за тех олухов, которыми поставила его командовать» — вздохнув, решила обьясниться я, только теперь заметив внимательные взгляды своих спутников, скрестившихся на моей вольготно расположившейся тушке. Похоже, все эти вопросы и намеки были не просто так, и я поежилась под одеялом, вспомнив зеленоватые коконы под потолком подземной каверны – «Я оставила его за главного, но ты сам подумай, что может накомандовать этот птах? Нет, Кабанидзе – лишь символ, дымовая завеса, флажок на древке копья. На самом деле, я дала шанс самим провинившимся, дав им возможность убедить даже не меня, а всех нас в том, что они по-прежнему достойны стоять с нами в одном строю. В том, что когда придет час, мы сможем уверенно положиться на каждого из них, как на самих себя. И именно для этого я оставила с ними самую обычную, хотя и смышленую птаху – ведь за все, что они сделают и не сделают, держать ответ им придется самим. Перед своими соратниками, конечно же, ведь командуют эти проштрафившиеся жеребцы и кобылы исключительно сами собой».

— «Хитро» — помолчав, первым нарушил опустившуюся на пещерку тишину муж. Опустив голову, он уткнулся носом в мою макушку, вороша дыханием спутанную гриву – «Узнаю ученицу своей Госпожи. Это она, Равикс».

— «От нее пахнет перевертышами».

— «Это она!» — вдруг рявкнул Графит, заставив вздрогнуть от неожиданности окружавших нас пони. Я заметила, что большинство из них машинально схватилось за оружие прежде, чем начало разбираться в том, что же именно произошло, заставив меня коротко улыбнуться. Было видно, что опыт прошедших конфликтов был усвоен уже не разумом, но на уровне тела, каждой клеточкой помнившего влажные, холодные леса межграничья, и высасывающие силу пески южного континента – «И пока она не начнет шипеть и светиться зеленым, я буду считать ее своей Скраппи Раг. Хотя, если это все же обман… Кое-кто очень пожалеет, что решился исполнить повеление своей королевы!».

— «Кажется, я слышу недоверие в чьем-то голосе?» — решив обидеться, попробовала было выступить я, но дергаться было откровенно лень, и я лишь недовольно повозилась в коконе из одеял, поудобнее устраиваясь в кольце обнимавших меня ног супруга – «Слушай, Равикс, ты можешь меня подозревать – в конце концов, ты охотник на всяких чудовищ, и много их видел. Ребята из кентурии Рэйна могут меня подозревать – это их работа, в конце концов. Но прошу – не пытайся вбить клин между мной и моим мужем. Он – моя душа. Легион – мое тело. Дети – мое сердце, и именно ради них я ползла, обламывая копыта, пытаясь выбраться из этой горячей бездны. Ради них – и еще одной важной цели. И если остальные не обратят на это внимания, или стерпят, то я – не прощу и отберу у тебя вон тот грифоний меч, которым отрежу тебе все, до чего смогу дотянуться!».

— «От тебя пахнет перевертышами» — повторил земнопони. Он ни разу не пошевелился, но я ощущала, как быстро он приготовился двигаться, оказываясь на ногах раньше меня.

— «Я плохо помню то, что происходило в тех тоннелях» — призналась я, слепо глядя в потолок. Перед моими глазами вновь появились бесконечные ветвящиеся переходы, часть из которых представляла собою трещины и каверны, один вид которых говорил о том, что образовались они очень давно, и почти не посещались живыми. Всплыли в памяти и тоннели, пещеры и столь узкие лазы, что я искренне боялась не вылезти из них, попросту застряв там, между сходящимися стенами очередной трещины, в которую протискивалась, обдирая укрытую металлом холку о вековую скалу. Я вспомнила… Но кое о чем говорить я просто не решилась, укрыв эти воспоминания в глубине своей памяти, на краю безобразной воронки, с торчавшими из нее остатками железобетонных конструкций, оставшихся от возведенного мною бункера, разорванного изнутри – «Возможно, что все это лишь бред моего сознания, истощенного от голода и обезвоживания. Но было еще кое-что, кроме всех вас, что заставляло меня держаться».

— «Долг, мэм?».

— «Да. Долг» — кивнула я, посмотрев на внимательно разглядывавшего меня Графита. Что видел он своими светящимися драконьими глазами? – «То, о чем предпочитают не распространяться министры. О чем шепчутся клерки. Что лежит тяжким грузом на плечах принцесс, которые знают все. Она поделилась этим со мной, дав на кратчайший, самый крошечный миг почувствовать часть этой тяжести, и я всерьез задумалась о том, чтобы вздернуться, или вскрыть себе вены. Воспоминание об этом давит меня не хуже этих проклятых гор, и я собираюсь сдохнуть, но выполнить свой долг перед принцессой, ведь от этого зависит благополучие всех, кто остался дома».

— «Мы с вами, мэм!» — подбоченилась задиристая пегаска, горделиво поглядывая на сослуживцев – «Ведь именно этому нас и учили. «Выполни, или умри!» — ведь так?».

— «Нет, Кавити. Не в этот раз» — вздохнув, я тяжело поглядела на Равикса, оценивающе оглядывавшего нас своими желтыми глазами. Казалось, они взблескивали ярче обычного, переходя с одного пони на другого, словно в его глазах находились искусственные хрусталики – «На этот раз это будет «Умри – но сделай!», ведь смерть – не оправдание для неудачи».

— «Но разве так может быть?» — выпучилась на меня задиристая кобыла.

— «Может» — помолчав, призналась я, вспомнив встречу у озера из расплавленного камня. Черный, ноздреватый, он отражался адскими вспышками в глазах говорившего со мной существа. Моего Вергилия[36]. Того, кто указал мне путь из мрачных глубин. Того, кто бросил подсказку, как кость…

Того, кто предложил то, что не смогла бы дать мне Селестия.

— «Помнишь, что я говорила тем новобранцам перед отлетом? Это была не цветастая фигура речи, Кавити. Мы должны сделать все, чтобы грифоны больше не угрожали нашей стране. И именно поэтому принцесса не дала мне никаких указаний. Именно поэтому мы не едем на поезде, поплевывая в окошко в ожидании торжественной встречи, с цветами и толпами. Именно поэтому мы должны попасть в Грифоньи Королевства и понять, что же можно сделать для этого. Не говорить, не тратить время на интриганов и болтунов, или приемы с балами – с этим справится и предыдущее посольство. Мы должны помочь здоровым силам победить – и вылечить заболевшее тело. Иначе…».

— «Иначе что? Рухнут горы? Небо упадет на землю?» — впервые с момента моего короткого спича, поинтересовался серый жеребец. Все это время он просидел с непроницаемым выражением морды, слушая мои излияния – «Решить все вопросы, накопившиеся за тысячу лет одним-единственным визитом… Не много ли ты на себя берешь?».

— «Что навалили – то и везу!» — огрызнулась я, вновь откидываясь на спину, и дергая нависавшую надо мной бороду Графита – «И вообще, Равикс, ты чего ко мне прицепился? Раз мимо шел – вот и иди себе мимо, не отсвечивай! У тебя своя дорога, у нас своя. Или решил долги отдать?».

— «Меня попросили тебя найти, поэтому тот долг можно считать оплаченным» — неприятно ухмыльнулся земнопони, намекающе поглаживая копытом рукоять полуторного меча, лежавшего у него на спине.

— «Вот еще! Это я вас нашла!» — фыркнув, я снова дернула за козлиную бороду мужа, довольно удачно изобразив звук сливного бачка, вызвав смех окружавших нас пони – «Так что облом, белогривый, облом. Кто не успел – тот опоздал, поэтому придется еще что-нибудь придумать, чтобы тебя поэксплуатировать».

— «О, Легат это может».

— «Легат это обязана» — буркнула я, прижимаясь щекою к тяжелой ноге, опустившейся мне на грудь. После произошедшего я стала спать гораздо дольше, чем позволяла себе все эти годы, и чувствовала себя донельзя странно из-за того, что происходило это не где-нибудь, а в походе, с самого начала пошедшего наперекосяк – «А то вы без меня вообще мхом покроетесь, от безделья. Вон, даже вас самих пришлось искать, когда надоело ждать, пока вы меня наконец-то спасете!».

* * *

Поход продолжался.

Несмотря на мои опасения, полусотня Рэйна восприняла абсолютно спокойно заявление о моей грядущей отставке. «Тебя же еще не отстранили, верно?» — поинтересовался спокойный как танк жеребец. На голове его я заметила довольно миленькую бисерную ленту для волос, стянувшую его гриву в длинный, кудрявый хвост, посверкивающий речными жемчужинами приятного розоватого цвета, явно говорившую о том, что у него все сложилось отлично с этой пернатой дворянкой – «Значит, ты все еще наш командир. Будто сама не помнишь, сколько раз ты пыталась уйти сама, и сколько раз тебя отстраняли. Не переживай, все вернется на круги своя. Я уверен. Мы все уверены в этом».

Возможно, он был и прав. А может ему, как и остальным нашим подчиненным, просто хотелось думать так, а не иначе, ведь в любом другом случае, привычный для них мир становился достаточно неуютным местечком.

Наше возвращение затянулось на два долгих дня. Почему на два? Да потому что кое-кто, задремавший у меня под бочком, пока я пишу эти строки требовал, чтобы меня несли на носилках всю дорогу до города – причем медленно, не торопясь, и не сильно тряся их содержимое. Под конец, я натурально взбесилась, но отойдя немного от потрясения, вызванного моим исчезновением, и последующим эффектным возвращением, Графит снова включил режим строгого мужа, и после того, как я, задрав нос, отшагала полдня наравне со всеми, живо пристроил меня к котелку, под тщательно скрываемые усмешки подчиненных торжественно вручив мне овощи, воду, и здоровенный черпак. Конечно же, я сорвалась, и пошвыряв все вышеперечисленное в котел, отправилась выяснять отношения, и кто же в конце концов, главный в этой семье…

В общем, суп вышел не то чтобы совсем несъедобный, а сидеть на попе не морщась я смогла уже буквально через несколько дней.

Несмотря на тот легкий, и даже легкомысленный тон, которым написаны эти страницы, путь наш отнюдь не был устлан конфетти и лепестками цветов, летящих под наши копыта. Прорвавшись через хитросплетения коридоров, мы вышли к широкому каналу, вдоль которого шла удобная набережная с ровной мостовой из каменных плит, мгновенно заставивших меня вспомнить об улицах Кантерлота и монументальном плаце наших казарм, где и нарвались на самую настоящую засаду, и если бы не чутье Кайлэна, то непременно оказались бы в темной воде, куда нас попыталось сгрести здоровенное, сучковатое дерево, словно лапа, высунувшееся из воды. Ветки его еще только заскребли по поверхности темных плит, как он толчком отбросил меня в сторону, принимая на себя удар наполовину сгнивших ветвей, крикнув что-то взлетевшим в воздух пегасам. Блуждание по тоннелям многому научило не только меня, но и всех, кто отправился со мною в это долгое путешествие, поэтому вылезших из воды зубастых лягушкоподобных существ ждал неприятный сюрприз в виде мечей и накопытников, которыми щедро отоваривали их порхавшие над темным каналом пегасы. Сердито рыкнув, Графит ухватил за ноги двух самых буйных земноводных, размахивавших примитивными копьями, и несмотря на костяные наконечники, впившиеся в плечи и шею, от души приложил их о их же бревно, на котором те стояли, словно командующие эскадрой адмиралы. Еще раз стукнув о дерево мотавшиеся в его лапах жертвы произвола глупых копытных существ, он настороженно зыркнул в мою сторону, и лишь убедившись, что я все еще стою в стороне, глупо хлопая глазами, обрушился на прочую перепончатоногую братию, с булькающими горловыми звуками выскакивавшую из воды.

— «Кавити, меч».

— «Мэм?» — я медленно повернула голову, и не моргая, посмотрела на стоявшую рядом кобылу, прикрывавшую меня своим боком от творившейся на набережной потасовки – «Мэм, мне кажется, что они уже заканчивают… Вот, видите? Эти жабомордые уже попрыгали в воду, и…».

Я продолжала молча смотреть на свою подчиненную, в этот самый момент, решившую перестать быть таковой с той же неизбежной определенностью, что и несущийся на скалы корабль. Похоже, муженек решил подстраховаться, и проинструктировал всех, до кого успел дотянуться, решив спеленать меня по всем четырем ногам – однако то, что на это согласилась одна из тех, кто должна была стать одной из сотни моих доверенных пони, почему-то ударило меня еще сильнее, чем хозяйские замашки Графита, и лишь спустя десяток секунд я поняла, что раздавшийся неприятный скрип исходил от моих же, судорожно сжатых, зубов.

— «Мэм…» — уже не зная, что сказать еще, пробормотала кобыла, кидая быстрые взгляды на реку, над которой носились крылатые фигуры, резко снижавшиеся к самой поверхности черной воды, и ударом копыт отправлявшие на дно чересчур самонадеянных земноводных. Наконец, убедившись, что на помощь ей явно никто не спешил, она умоляюще поглядела на меня, после чего, поколебавшись, протянула рукоять своей эспады – «Мэм, мы не хотим снова вас потерять!».

— «И потому решили оставить без оружия, в темноте?» — быть может, это было неверно. Быть может, все стоило, как раньше, свести к шутке, но в этот момент сама темнота всколыхнулась вокруг, и заглянула мне в душу, ледяным дыханием стылой, пахнущей тиной воды напоминая о том, как хрупка та тонкая грань, что зовем мы реальностью, не понимая, что видим лишь тонкий слой серебристой глазури, скрывавший под собою реальное положение вещей. Оружие резко дернулось, и со свистом распоров влажный воздух, звонко шлепнуло по щеке и ноздрям прянувшей кобылы, в самый последний момент повернувшись к ней плоской своей стороной – «И поэтому ты решила не подчиниться старшему по званию?».

— «Но ликтор…».

— «Ликтор – твой Легат?».

— «Мэм… Никак нет, мэм!» — открыв рот для какого-то объяснения, пегаска бросила взгляд на мою морду, бугрившуюся от перекатывавшихся по ней желваков, и тотчас же вытянулась во фрунт, впрочем, не сумев скрыть одну из ног, дернувшуюся к ножнам со здоровенным ножом, непонятно для какой надобности примотанным к левому плечу – «Согласно уставу, я подчиняюсь только непосредственному начальству, и старшим по званию офицерам Легиона!».

— «Правда?».

— «Клянусь честью, мэм!» — ее нога все еще лежала на ножнах, в миллиметре от рукояти ножа – «Но мой долг – защищать вас, мэм, а без моего оружия делать это будет сложно, если не невозможно. Именно поэтому я заколебалась. Со всем уважением, мэм».

— «И именно поэтому ты еще жива» — ее морда была такой же неподвижной, как и моя. Стоя обманчиво неподвижно, с раздувавшимися от бушующих внутри эмоций ноздрями, со шрамами на душах и телах – наверное, мы были похожи, как бывают похожи совершенно разные близнецы, решившие расцепиться, и отделиться один от другого. Даже пролегшая по ее морде и щеке алая полоса чем-то напоминала тот шрам, что уродовал мою правую переднюю ногу – «Именно поэтому ты не стала первой из нас, кто остался в этих тоннелях. В тех тоннелях, куда я никогда больше не вернусь, даже под страхом смерти. Неподчинение старшему по званию в бою – думаю, ты знаешь, чем это карается?».

— «Трибуналом».

— «Или смертью» — она могла выхватить нож за секунду, за доли секунды. Рэйн подобрал неплохую команду из тех, кто умел убивать. Не научился этому, а вспомнил, как объяснял он когда-то мне парадокс, заставлявший бывших лавочников, фермеров и художников влезать в тяжелую стальную броню, и на удивление даже самому себе, без особых терзаний втыкать пару футов заточенной стали в кого-то, кому не повезло оказаться в тот день против них. «Многие уже рождаются убийцами, Раг. Просто они живут, не зная об этом, и проживают свою жизнь под светом богини, даже не догадываясь об этом. Но если приходит война, и в их копыта попадает оружие – вот тогда-то правда и выходит на свет, превращая скромного учителя истории в сталлионградского комиссара, словно рожденного для боя; а простую кобылку, добропорядочную мать и жену – в легендарного командира, одно появление которой заставляет воинов стекаться под ее знамена». Помню, мы посмеялись с ним над столь цветистой метафорой, но теперь, глядя в искрившиеся от злости глаза стоявшей рядом кобылы, я поняла, что розовый пегас совсем-совсем не шутил, нарочито веселым тоном рассказывая мне эту историю, словно байку – «Видимо, не все дочитали до конца тот тяжелый раздел, дойдя до самого интересного пункта».

— «А вы никогда о нем и не говорили. Даже теоретически» — копыто кобылы оказалось на рукояти ножа. Интересно, собирался ли мой розовогривый начальник хранителей тела брать ее в свой отряд? Или все же счел бесперспективной за буйный нрав и тяжелый характер? Шум на реке стихал, и я непроизвольно дернула ухом в сторону парапета, за которым послышался особенно громкий плеск. Но нет, это было всего лишь дерево, которое, поднатужившись, наши здоровяки швырнули в воду, вслед плывущим по ним лягушачьим телам – «Будете отрицать? Или рассказывать о нашей совместной службе?».

«Ах, вот оно что…».

— «Не собираюсь» — фыркнула я, ощущая, как напрягается бабка правой ноги, нацеливая острие эспады на бок пегаски. Я знала, что от удара справа она увернется – вон, как напряглись мышцы на шее, но была уверена, что смогу ее удивить режущим, с потягом, обратным размашистым ударом. Главное, не дать перевести схватку в партер, где ее нож быстро наделал бы дырок в моем не защищенном броней теле – «Но и кормить вас больше не намерена. Вы и так уже нажрались до отвала, как пирующие на падали мухи. Так что начинай, мухокрылая, начинай, и не тяни. Твои дружки тебе не помогут – я скорее сама зарежусь, чем снова окажусь в ваших коконах, но перед этим – я оттяпаю тебе все, до чего смогу дотянуться».

— «Мэм?» — раздавшийся сзади голос заставил меня рвануться вперед и в сторону, резким ударом заставив Кавити отшатнуться, убираясь с дороги. Прыжок, поворот на задней левой – и вот, я уже стояла спиной к стене тоннеля, прижав эспаду рукоятью к груди. Эту стойку я подсмотрела у графа, решившего, что его периодические экзерцисы с Графитом останутся незамеченными одной любопытной пегаской, страдающей от безделья во время долгого пути. Возвращавшаяся на набережную стая с недоумением глядела на всю эту сцену, и мне стало немного легче от того, что большая часть крылатых легионеров, схватившись за оружие, начала озираться по сторонам в поисках скрытой угрозы, заставившей нервничать их командира. Подлетевший ко мне Графит уже было нахмурился, бросив в сторону воинственной пегаски суровый, многообещающий взгляд, но тут же исполнил в воздухе сальто, спасаясь от свистнувшего перед носом оружия, и с недоумением уставился на меня.

— «Таааак, и что это все значит?».

— «Это ты мне расскажи, перепончатокрылый!».

— «Сэр, кажется, она опять не в себе» — наябедничала Кавити, не выпуская ножа из копыт, одним из которых она провела по пострадавшей щеке. Судя по брошенному мне взгляду, этот удар мне будут припоминать очень и очень долго – «Кажется, она считает, что оказалась среди перевертышей».

— «Я месяц прожила в одной палате с перевертышем, и узнаю ваше зловоние по одному только вашему виду!» — рыкнула я какую-то пафосную глупость. Произнести эти слова было тяжело, но даже видя недоумение и первые признаки обиды на морде Графита, я все же пересилила себя, и продолжила этот маленький кобылий скандальчик, всем своим кобыльим нутром ощущая, что в наших с ним отношениях пришло время для небольшого, но очень важного разговора – «Решили, что сможете заманить меня в свое гнездо, и снова устраивать диверсии, разрушая страну изнутри? Тогда тут вы и останетесь, с этими жабами-переростками!».

— «Скраппи, да что ты такое говоришь?» — попытался было воззвать к моему разуму муж, но вновь отшатнулся, спасаясь от кончика длинного меча, просвистевшего очень близко от шеи – «Ты сама веришь в то, что несешь?».

— «И почему ты решила затеять этот разговор именно сейчас?» — добавил Кайлэн, по своей привычке, неслышно нарисовавшийся рядом. Третий жеребец в этой дружной стае эксплуататоров и шовинистов попросту вытянул свой полуторный меч, и занял позицию слева, заставляя меня распылять внимание на три фронта разом – «Не раньше, и не позже. Подумай сама – ведь у нас гораздо больше оснований считать, что мы обманулись, и стали жертвой обмана».

— «Ага, не вышло нажраться от пуза?» — как можно обиднее скривилась я, бросая на Равикса предупреждающий взгляд. Зная о быстроте, с которой тот орудовал своим оружием, я не сомневалась, что любой мой удар будет отбит, а эспада – выбита из захвата, поэтому пересилила себя, и подмигнула ему, призывая не вмешиваться в семейную ссору. Не знаю, понял ли он этот намек, но кажется, слегка расслабился, прекратив приближаться ко мне едва заметными скользящими шажками – «Злость и горечь брошенной, потерявшейся кобылки тоже подойдут?».

— «Я не верю, что ты на самом деле так думаешь» — потряс головой муж, снова двинувшись ко мне, пока не уперся нагрудником в меч, неприятно скрипнувший по металлу – «Моя Скраппи доверяет тем, кого знает, и она говорила, что отдаст жизнь за тех, кто ей дорог!».

— «Да что ты говоришь!» — не выдержав заорала я в морду отшатнувшемуся жеребцу, за спиной которого неловко переминались легионеры, не зная, что им делать, и кого поддержать. Несколько двинулись в мою сторону, но были остановлены Кавити, и судя по нахмуренным рожам, скоро там должна была вспыхнуть настоящая потасовка, с применением довольно острых предметов – «Мой Графит никогда бы не бросил меня в темноте, без оружия! Мой муж никогда бы не запретил мне защищать себя и тех, кто мне дорог! Он…».

Оружие в моем копыте дрогнуло, когда жеребец надвинулся на меня, словно темная скала. Его рот упрямо изогнулся, когда меч со скрежетом соскользнул с грудного лепестка брони, и с едва слышным шорохом срезал шерсть на плече, рассекая скрывавшуюся под нею плоть. Отступая все дальше и дальше, я наконец уткнулась спиною в стену тоннеля, и все-таки отбросила в сторону оружие, по которому уже бежала струйка алой крови, после чего тотчас же отказалась в кольце сильных ног, прижавших меня к прикрытой бронею груди, на которой тихо заплакала, уткнувшись в пахнувшую металлом, черную шерсть.

— «Как же с тобой все-таки трудно, Хомячок. Как с тобой все-таки трудно…» — прогудел муж.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 7

В тот день, мы больше не сказали друг другу ни слова, промолчав до самого возвращения в Люгенсброден. Загадочно поулыбавшись, граф вновь принял на себя бразды правления нашим хмурым сборищем, и гордо рысил впереди, прихватив, за компанию, надутую словно сыч Кавити, чье настроение оказалось испорчено еще больше необходимостью вежливо отвечать обращавшемуся к ней высокородному пони, легко и непринужденно отбрившего ее своим острым языком за попытки погрубить ему в стиле воинствующих шаловливок. Однако еще больше кобыле его испортил Рэйн, в тревожном ожидании крутившийся у входа в город, и пока я с вернувшимся любопытством осматривала огромные каменные ворота, покрытые затейливой грифоньей резьбой, устроил своей подопечной небольшую головомойку, с помощью негромких, но выразительных слов и звонких ударов по черепушке напомнив о том, что такое устав и командная вертикаль.

— «У тебя кто командир? Этот граф? Или может, ликтор?» — где-то за моей спиной, негромко, но очень веско и зло выговаривал розовый жеребец смущенно потупившей глазки кобыле. Приветственно облапав мою вернувшуюся живой тушку, он не обошел вниманием и своих подопечных, потребовав у командовавшей ими кобылы доклад, после которого и разразилась тихая, но выразительная буря, отголоски которой долетали и до меня, заставляя прядать ушками-лопушками, так и норовившими повернуться в сторону объяснявшейся пары легионеров – «Я тебя для чего командовать этим десятком поставил? Чтобы ты под первого же вельможу легла?».

— «Она опять стала невменяемой!».

— «За такую выходку она могла бы тебя и прибить, но пожалела, по доброте душевной. А вот если бы я там был – ты бы уже присоединилась к этим местным жабоидам, и плыла вместе с ними по течению!».

— «Ты бы этого не сделал» — не удержавшись, я фыркнула, но тотчас же сделала вид, что смотрю на проплывавшую мимо странную башню. Или дом. Нет, это определенно был дом, но почему-то похожий на задранный хобот слона, или щупальце, в котором двери-окна тянулись спиралью по каменным стенам, вслед за опоясывающими постройку мостками. Весь город был настоящим музеем под закрытым сводом пещеры небом, напоминая культовые сооружения человеческой цивилизации индокитая, и слушать разнос у себя за спиной у меня получалось от случая к случаю – «Она просто пугала… Правда?».

— «Ты не была с нами в Обители, поэтому не имеешь ни малейшего понятия о том, на что способны прошедшие ее, а на что нет».

— «Держу пари, мне бы там понравилось».

— «Могу устроить» — даже со своего места во главе колонны я услышала злую усмешку в голосе жеребца – «И имей в виду, Кавити – это был залет, и серьезный. Считай, что с кентурионским гребнем ты распрощалась, а о тунике принцепса теперь и не мечтай. За такое могут и в рядовые разжаловать, в десятую кентурию Пятой когорты, дерьмо из-под настоящих легионеров выносить».

— «Это не вам решать… сэр!».

«А в принципе, мысль неплохая» - подумала я, обозревая город грифонов. На этот раз, это было по-настоящему грифонье поселение, предназначенное лишь для этой клювастой братии, и я с бесконечным интересом крутила головой по сторонам, глядя на каменные дома, словно бутоны цветов, лепившиеся к лесу из сталагмитов, выраставших со дна пещеры, и тянувшихся под потолок. Таких пещер было несколько, маленьких и больших, и каждая была расцвечена неприятным, холодным светом магических фонарей. Словно звезды, они усеивали дома, гроздьями свисали с каменных стен, не оставляя ни единого шанса темноте, пасовавшей перед этим голубоватым, искусственным светом. Даже сейчас, закрывая глаза, я слышу не гудение огня в камине и мерное дыхание задремавшего мужа, а шум подземной реки, когда перед глазами встают эти холодные, немигающие огни, резьба по камню и дома-сталагмиты, соединенные между собой лишь узкими тропками ажурных мостков. Их чугунные узоры гудели, когда мы приземлились на узкий балкон выделенного для нас дома-гостиницы, чья владелица просто и не знала куда деться от распиравшей ее услужливости, воспринятой совершенно спокойно, и даже равнодушно одним лишь графом, возглавлявшим возвращавшийся отряд. Уставшая и грязная, я лишь для порядка поволновалась по поводу того, что широкая каменная морковка гостиницы росла прямиком из потолка пещеры, не дотягивая до пола футов эдак двести, а то и триста, после чего, уже привычно сбитая с ног прибежавшими детьми, решила отложить панику на следующий день, а пока – просто полежать на таком мягком, хорошем, каменном полу, изображая из себя пыльный половичок. Увы, просто так прохлаждаться мне не позволили, и подгоняемая ворчанием Грасс я, кое-как, нога за ногу, поплелась в «номера», представлявшие из себя комнаты, похожие на зернышки в каком-нибудь экзотическом овоще или фрукте. Каждый этаж сталактита имел одно большое и широкое помещение-прихожую, из которой можно было попасть в крошечные полукруглые комнаты, пространство которых занимали пара тумбочек, сундучок, и одна большая кровать. Круглая, словно миска, она была выточена из самого настоящего камня, и опустившись на вздохнувшую подо мной перину, я ощутила себя самым настоящим сухариком, попавшим в чашку с молоком, сходство с которой только усилилось ворохом белых перьев, взметнувшихся к потолку.

— «Ох, Скраппи-Скраппи…» — покачала головой зеленая земнопони, для чего-то кладя мне копыто на лоб, словно пытаясь проверить таким образом наличие температуры. Хотя, быть может, именно это она и пыталась сделать – кто знает, как ощущали окружающий мир наши потомки, владеющие такой замечательной силой, как копытокинез? Что и как они чувствовали, обладая тем самым пресловутым «шестым чувством», о котором так любили поболтать ушедшие люди, даже в лучшие времена в своей массе забывавшие о том, что даже у них чувств было гораздо больше шести? Поэтому я не сопротивлялась, а лишь потерлась щекой о зеленую ногу, выдавив из себя утомленную ухмылку, вряд ли показавшуюся бы озорной даже самому грустному клоуну этого мира – «Ну вот как можно было вляпаться в неприятности вот так, под надзором меня, мужа, и нескольких десятков военных?».

— «Для этого нужно быть Скраппи Раг» — не без гордости хмыкнула я, заметив голову Рэйна, сунувшего в комнату любопытный нос через приоткрывшуюся дверь. Была ли у него задумка сделать это тихо и незаметно, или не было – история скрывает этот вопрос за ворохом пролетевших лет, но думаю, веселившаяся у него на спине фестралья джаз-банда, пронзительными голосами требовавшая подать им запропастившуюся куда-то мать, бесповоротно похоронила все его замыслы – «Вот они, мои хорошие… Ну и ты, Рэйн, заходи».

— «Ей стоит отдохнуть!» — строго и безапелляционно заявила Грасс при виде Графита, словно туча, ввалившегося вслед за розовым жеребцом – «От нее опять одни глаза и крылья остались, после всех этих ваших… Приключений!».

— «Ты произнесла это так, словно это что-то плохое» — обвинила я сводную сестру, ткнув ее в бок копытом. В ответ, та с крайне непреклонным видом завернула меня в одеяло, несмотря на все мои протесты, превратив меня в вяло дергающуюся гусеницу, на которой вольготно расположились дети, тотчас же устроившие дикие пляски на моем сердито зевающем теле – «Ах вот как? Ну, ладно-ладно. Я еще отомстю. Я еще вырвусь. Я…».

— «Ты останешься здесь, и отдохнешь» — хмыкнул муж под одобрительное кивание сводной сестры, демонстративно проигнорировавшей мой возмущенный взгляд – «У нас есть несколько дней, за которые мы составим дальнейший план действий, и осмотримся в окрестностях города. Твоя задача – поправляться, и…».

— «Эй! Я не больна!».

— «… и отдыхать» — невозмутимо закончил муж, глядя на мою сердито сопящую тушку. Он смотрел на меня достаточно долго, чтобы я почувствовала себя сначала неуютно, а затем… Затем в душе вновь всколыхнулась былая обида, казалось, уже отгоревшая, и покрывшаяся слоем пепла. Что ж, похоже, я по-прежнему не умела прятать свои мысли и чувства, выдавая себя с головой, и вскоре рядом со мной опустилось тяжелое тело супруга, заставив перину подпрыгнуть, словно наполненный водою матрац. Глаза в глаза, он терпеливо и настойчиво ловил мой бегающий взгляд, пока наконец не заставил смущенно потупиться, негодуя на собственную мягкотелость, и его неприкрытую манипуляцию – «Дорогая, я знаю, что был не прав… Во многом. Я не должен был давить на сопровождающих тебя пони, и зная, как опасно в подгорной стране, не должен был лишать тебя оружия. Без посторонних я могу тебе в этом признаться… И я сожалею. Поверь. Обещаю, что в следующий раз я посоветуюсь с тобой прежде, чем что-то решать. Договорились?».

— «Ну…».

— «Вот и хорошо».

— «Значит, я могу пойти с вами?» — он говорил искренне, но все же я ощущала, как сковывает мою шею невидимый ошейник, что надели на меня мои близкие, по традиции, желающие мне лишь добра. По его напрягшейся морде я уже поняла, что останусь тут, в этой забавной гостинице, но все же решила проверить длину оставленного мне поводка – «Я же не в первый раз в разведку иду. Помню, когда-то, во время Покорения Севера…».

— «Конечно. Несколько лет назад» — опустил меня с небес на землю Графит, и даже подпиравший дверной косяк Рэйн согласно закивал своей противной головой, с не менее противным кудрявым пучком волос на затылке – «Милая, вспомни, как выглядела твоя подчиненная, которую мы посещали в Нью Сэддле. Так вот, ты сейчас выглядишь немногим лучше нее».

— «Нет, вы точно напрашиваетесь на семейную ссору, мистер!» — зарычала я, с трудом пытаясь высвободить из опутывавшего меня одеяла хотя бы одну ногу – «Грасс! Тащи сковороду! Приближается небольшой скандал!».

— «И не подумаю» — ожидаемо фыркнула та, постаравшись отловить размахивающее в воздухе копыто, чему немало способствовала поддержка неугомонных жеребят, вцепившихся в мою ногу. Внезапно для самой себя, я заметила, какой исхудавшей она выглядит на фоне моих карапузов, полная приключений поездка которым принесла только пользу, заставив буквально лучиться здоровьем – «Скраппи, тебе действительно нужно угомониться. В самом деле – посмотри на себя!».

— «Что? Я уже недостаточно для вас хороша?» — сварливо буркнула я, убирая нос под одеяло. Увиденное поразило меня – наверное так, как поражает ребенка внезапное осознание собственной смертности; пришедшее понимание того, что он уже не центр вселенной, каким он был для любящих родителей. Удивленная, настороженная этими мыслями, я притихла, и уже не сопротивлялась сводной сестре, заботливо подоткнувшей мне одеяло, словно впервые заметив, как терпелива была со мной эта пони, судьба которой по какой-то нелепой случайности была связана с моей. Было ли это наказанием для нее? Или же она была «создана для услужения», как выражалась в адрес слуг Луна, в устах которой это звучало как одобрение?

— «Ты будешь хороша, если займешься своим делом, предоставив остальным возможность заниматься своими, а не пытаясь залезть в каждую стычку, где героически погибнуть, подобно героям прошлого».

— «А ты, Грасс? Какое дело для себя избрала ты?» — решила бросить пробный шар я, внимательно глядя на зеленую земнопони – «Повинуешься ли ты приказу начальства? Или согласилась на предложение, от которого нельзя отказаться? Или, подобно мне, оказалась в неоплатном долгу перед принцессами и всеми пони? Я же стараюсь делать все, что могу, хотя у меня пока не очень хорошо получается уговаривать других делать то, что нужно».

— «Ты ничем не обязана нашим правительницам!» — непонятно почему, рассердилась кобыла, игнорируя удивленное фырканье мужа, и ехидное хмыканьше Рэйна, развеселившегося от моих слов – «Откуда у тебя такие мысли, скажи-ка на милость?».

— «Не сердись, Грасс» — обеспокоенная этой странной вспышкой, я попыталась ухватиться за ногу сидевшей рядом с кроватью земнопони – «Ты же знаешь историю моего появления в этом мире. Ты знала того, кто раньше скрывался под именем Скраппи Раг. Я обязана принцессам всем – своими жизнью, рассудком, каждым вдохом, который я делаю – ведь я делаю это в долг перед всеми пони, включая вас. Я в неоплатном долгу перед повелительницами, и это почему-то меня совсем не угнетает, ведь я приняла это, и теперь просто пытаюсь отдать этот долг. Ну, как умею».

— «Так вот что они вложили в эту головку…» — зло прошипела Грасс, бросая яростный взгляд на недоуменно пожавшего плечами Графита, явно не понимавшего, куда привел нас этот разговор – «Что ж, теперь мне многое понятно! И эта глупая жертвенность, и регулярные попытки покончить с собою во благо других – все понятно!».

— «Грасс, послушай – Скраппи часто говорит всякую ерунду. Но это не повод…» — начал было Графит, но так и не закончил свою речь. Не отвечая, кобыла сердито всхрапнула и махнула копытом, со стуком опуская его на каменный бортик кровати, словно поставив жирную точку в этом маловразумительном споре, смысла которого я так и не могла уловить. Казалось, что окружающие знают гораздо больше, чем я, заставляя чувствовать себя посторонним, попавшим в компанию хорошо знающих друг друга пони. Поглядев друг на друга, жеребцы синхронно пожали плечами, видимо, как всегда, решив списать это на извечную кобылью склочность и особенности строения их организма, с определенной периодичностью заставлявших подруг и знакомых включать режим беснующихся стерв.

— «Слушай, Раг, ты и вправду выглядишь истощенной» — вздохнув, отклеился от косяка Рэйн. Подойдя с кровати, он с усмешкой протянул вперед крыло, позволив моим скакавшим по кровати безобразникам вцепиться в маховые перья, перелезая на прикрытую железом спину – «Любого из своих подчиненных я бы выбрыкал на недельный отпуск, чтобы тот хотя бы отъелся, и восстановил прежние кондиции, но тебе я приказывать не могу. Но раз ты обещала прислушиваться ко мне хотя бы как к начальнику твоей особой кентурии, то вот тебе мое мнение – отдохни. Отоспись и отъешься, хотя бы несколько дней, за которые мы сможем понять, где оказались, и что с этим делать. Опять же, нам нужны припасы и лодки – на кноррах по местным каналам далеко не уйдешь, а часть нашего добра благополучно утонула вместе с третьей посудиной».

— «А чем тебе не нравятся оставшиеся две?».

— «А ты видела их борта? Мы собирались пройти остаток пути по каналам, соединяющимся с той огромной рекой, но после выхода на поверхность первая же волна наполнит их трюмы так же надежно как Буши, влезающий на очередную подругу».

— «Рэйн!» — возмутилась я, безуспешно пытаясь выпростать из-под одеяла крылья, которыми собиралась прикрыть уши своим детям. Впрочем, эта попытка изначально была обречена на провал, ведь радостно скакавшие по нему непоседы явно не собирались возвращаться к унылой и сонной мамашке, возмутительно скучным образом зевавшей в этой забавной каменной миске, переделанной под кровать – «Тут же дети!».

— «Прости» — хмыкнул тот, ехидно покосившись на меня, словно напоминая, какими словами я общалась с подчиненными, особенно когда собиралась устроить им образцовый разнос – «Но думаю, смысл ты уловила».

— «Опять же, нам понадобится твоя помощь» — подхватил его мысль Графит, решив развить ее в полноценную идею, реализовывать которую, как обычно, пришлось бы именно мне – «Кто, кроме посла, сможет договориться с местными властями о транспорте? О припасах? Кто сможет выбить нам пропуск из этого города, наконец?».

— «А пропуск-то еще зачем?».

— «Ах, ты не заметила…» — удовлетворенно переглянулись жеребцы. Ни дать ни взять, два льва, два гордых обладателя прайдов, снисходительно разглядывающих очередное пополнение к их коллекции жен, подруг и наложниц – «Что же, вот и узнаешь, что же тут у них происходит, и почему весь город решил закрыться от остальных, бросив на произвол судьбы окружающие его поселения. Поэтому решено – ты остаешься тут, с детьми, и займешься настоящей работой посла, в то время как мы займемся разведкой и подготовкой к следующему броску на юго-восток. В конце концов, привыкай уже к мирной жизни, ведь вскоре тебе это очень понадобится».

— «Значит, все уже за меня решили, и обрадовались?» — вдохнула я. Лежать вот так вот, ощущая проходящуюся по гриве ногу Грасс, было очень приятно, и я не смогла отказать себе в удовольствии гадко похихикать, потирая под одеялом копыта – «Уже представили меня на абсолютно спокойной гражданской должности с кучей свободного времени?».

— «Зато у тебя не будет возможности творить раздор и хаос везде, где только тебе не довелось оказаться» — покровительственно усмехнулся Графит, хотя в его глазах я заметила появившиеся тревожные огоньки – «Ведь правда же?».

— «На должности секретаря Лунного Двора?» — искренне удивилась я, стараясь на заржать при виде сводной сестры, на морде которой появилось чрезвычайно скептическое выражение, еще больше насторожившее Графита – «С неограниченным доступом к Королевской Канцелярии и ее печатям? Ух, чувствую, какую веселую жизнь я устрою своим бывшим сослуживцам!».

— «Печати хранятся под строгим надзором» — вякнул Рэйн, становясь чем-то похожим на моего мужа. Таким же обеспокоенным выражением морды, наверное – «И мы подчиняемся приказам командора, а не Канцелярии. Ну, так дело обстоит сейчас».

— «Вот и проверим!» — коварно захлопала копытами я, с удовольствием глядя на обескураженные морды мужа и подчиненного.

— «Мисс Грасс, ну а вы почему замолчали?» — подвигав бровями и складками лба, неуверенно проговорил Графит.

— «А я смотрю на двух глупых дуболомов, и тихо смеюсь. Ведь чем дольше вы не даете ей спать, тем больше подбрасываете идей о том, что можно предпринять дальше!».

— «Понял. Уходим» — вскочив на ноги, оба лохматых болвана синхронно попятились к выходу, неизбежно столкнувшись в двери – «Отдыхайте. Мы… Мы пойдем готовить план».

— «Да. План. Разведки» — поддакнул Рэйн, поежившись от моего задумчивого взгляда, провожавшего его до двери. Разобравшись в перепутавшихся конечностях, два охламона вывалились в прихожую, так и не закрыв за собой дверь, прищемившую чей-то розовый хвост, дав мне возможность услышать голос пегаса, с уморительной обеспоенностью осведомившегося у моего хмуро поеживавшегося супруга – «Слушай, Раг, а вы не собираетесь переезжать? Ну, после ее отставки?».

— «Да вроде бы нет. Да и куда?».

— «Куда-нибудь далеко-далеко» — вздохнул голос розового жеребца, с шорохом возвращавшего себе прищемленную дверью часть тела – «Куда-нибудь туда, где нет ни железных дорог, ни дилижансов, ни цеппелей, ни кораблей. Даже почты – и той тоже нету».

— «И где она сможет полностью посвятить себя семье, детям, и разным страшилищам, которых она считает безобидными домашними питомцами. Х-ха! Думаешь, я сам о таком не мечтал?».

— «А почему ты думаешь, что тот настырный таракан принадлежит ей?».

— «Ты просто знаешь ее как командира, а не жену, Рэйн» — вздохнул голос мужа, заставивший меня бросить сердитый взгляд на дверь, спасаясь от донельзя ехидной рожи сводной сестры, наставительно поднявшей вверх копыто, призывавшее меня прислушаться к этим словам – «Если ты вдруг обнаружишь у себя под боком самое уродливое и опасное существо, которое только сможешь себе вообразить – будь уверен, и не сомневайся в том, кто именно притащит его в дом, и будет считать безобидным домашним питомцем».

* * *

Несмотря на всю свою браваду, отрубилась я очень быстро, и несмотря на тлеющий под потолком неяркий световой кристалл-ночничок, продрыхла не меньше двух суток, изредка просыпаясь для того, чтобы посетить отхожее место, и набив чем-то живот, вновь зарыться в нагревшуюся перину. С отоплением в подземной стране были проблемы, и гостиница-сталактит была достаточно прохладным местечком, из-за чего ко мне вскоре присоединились дети и Грасс. Места под одеялом хватило на всех, поэтому из постели я вылезла лишь спустя двое суток, хоть и выспавшаяся, но с головной болью, снимать которую, по привычке, отправилась в душ.

Тут меня ждал первый облом – мыться грифоны не то чтобы не слишком любили, но, как и все жители прибрежных районов, делали это не слишком охотно, предпочитая сухой и горячий песок. Для прочих извращенцев, не накупавшихся и не уставших от холодной подземной воды, существовала река, долететь до которой можно было бы за пять или десять минут. Грустно поскребя задницу песочком, я отправилась на разведку, водя носом вокруг на предмет чего-нибудь слопать. Тут меня поджидало второе разочарование – местные готовить не умели совершенно, и жрали настоящую дрянь, с таким же, как и я, отвращением, глядя на приевшуюся им безглазую рыбу, вяленные тушки которой щерили в нашу сторону усеянные острыми зубами рты. Впрочем, Скрипу эти засушенные до состояния резины куски плоти пришлись по вкусу – уж не знаю, кто из моих спасителей догадался прихватить его с собой, но выпавший у меня из-под крыла муравей без проблем добрался с нами до города, и теперь тихо щелкал своими ногами по камню, с крайне деловым видом вышагивая по полу, стенам и потолку, периодически выныривая из одного окна, чтобы через какое-то время появиться в другом, обойдя снаружи весь дом-сталагмит, до визга пугая впечатлительную зеленую пони.

— «Зелени нет. Фруктов нет» — развела лапами старая фрау, чей белый чепец раз за разом приковывал мой удивленный взгляд – «Рыба есть. Червяки в панировке есть. Феттер люфткхаффер – светлячки толстые, есть. Горячей воды – нет и не было. Не принято, фроляйн».

— «У вас хотя бы тараканов нет?» — со сдерживаемой дрожью в голосе спросила Грасс, спустившаяся к завтраку на нижний этаж каменной морковки, из которого торчала кухонная труба. Кажется, это был намек и в мой адрес, но я сделала вид, что ничего не поняла, дергая за задние лапки Скрипа, потешно шевелящего всеми своими конечностями в попытке перевернуться на спину, прикрыв белесое брюшко.

— «Если в гостинице нет тараканов, то это плохо. Это повод серьезно задуматься, что с этой гостиницей не так» — флегматично отозвалась хозяйка меблированного сталактита – «Таракан – животное чуткое, и хорошо знает, где жить нельзя».

В подтверждение своих слов она смахнула со стены какого-то светящегося жука, решившего выглянуть из щели между створок выточенного из куска камня шкафчика, и с хрустом раздавив вяло скрипнувшее насекомое, щелчком отправила его в миску проходившего мимо грифона. Мрачно ковылявший к своему столу, тот не только не обиделся на такую добавку к жидкому рыбному супу, но даже неразборчиво буркнул что-то о том, что совсем обеднел их славный город, если в похлебке плавает всего два или три жалких светлячка, которых и с лупой-то не разглядеть.

— «А я что?» — пожав плечами, я вновь принялась ковыряться в тарелке под возмущенными взглядами Грасс. Нет, я всеми копытами за чистоту, и сожительства со всякими доисторическими животными не терпела, досыта нахлебавшись их общества еще в Обители Кошмаров, однако панику поднимать не спешила. Кто знает, что из себя представляют другие гостиницы и ночлежки в этом рыбацком порту, если граф и не заикнулся о том, чтобы выбрать нам другое место для временного жилья – «Вы меня сами сюда притащили».

Ответа я не дождалась, и вновь вернулась к резиновой, вываренной до размягчения костей рыбе, от которой воротили нос даже мои вечно голодные и жадные до живой плоти оглоедики. Впрочем, так просто Грасс это дело, конечно же, не оставила, и кажется, все же умудрилась каким-то образом накапать на мозги графу, после чего был объявлен день нашего отбытия из этого грязного, промозглого подземного порта. Увы, дело осложнялось не только отсутствием нужных судов, ведь те что стояли в порту, были полностью забиты желающими убраться из города, отсутствием припасов, или наличием беженцев, считавших, что наш хорошо вооруженный отряд в Люгенсброден прислал не иначе как Хрурт, причем исключительно с целью доставить их на поверхность. На беду, так же думал и дорсхоопфт[37], отказывавшийся давать нам суда, и реквизировавший даже те, на которых мы приплыли, сформировав из них санитарный караван.

— «Ваши милости путешествуют за-ради удовольствия, а мне думать надо, как всех, кто желает спастись, из города вывезти!» — размахивая лапами, объявил мне круглый как шарик градоначальник, похожий на пушистого воробья. Несмотря на манеры и говор, делавшие его похожим на слугу провинциального господина, сам покидать город он отказался, и вооружившись двумя кинжалами, уже несколько раз делал смотр своей довольно жидкой дружине. Несмотря на свою малочисленность, состояла она из грифонов и нескольких пони довольно крепких на вид, закаленных жизнью на подземной реке, и с мрачной решимостью остривших большие трезубцы, с которыми они управлялись с удивительной ловкостью. На мои попытки убедить соотечественников отправиться вместе с нами, я быстро убедилась, что свое отечество они выбрали уже давно, и так просто сдавать его каким-то там существам не собирались. Прочтя это, ты наверняка подумаешь, что я не пыталась остаться, и помочь им с обороной Люгенсбродена, Твайлайт. Но нет, я пыталась, и даже привлекла к этому Равикса, всегда отличавшегося осторожностью и здравомыслием – но увы, вместо того, чтобы убедить аборигенов смотаться, на крыльях, меняясь друг с другом на палубах всех доступных лодок и судов, он для чего-то пошел к дорстхоопфту, и заключил с ним договор на оказание услуг по защите города от чудовищ, «…положившись на милость Хрурта, и не смотря на то, каким будет итог». От услышанного я полностью прибалдела – но еще больше я охренела от того, что узнала, что с ними остается и де Кастельмор!

— «Ну вот куда тебя-то понесло, трубадур ты несчастный?» — выговаривала я черному грифону – «Тебя тут какой-нибудь грюкенкраб, или еще какой-нибудь членокрылый семихрен затопчет, не успеешь и пукнуть!».

— «О, мадам, какие цветастые метафоры! Я непременно обязан их записать!» — беззаботно расхохотался тот, остря длинную рапиру. Прибарахлившись в здании открытого для всех ополченцев арсенала, он нацепил на себя добротную безрукавку из плотной чешуи какой-то подземной рыбины, и невероятных размеров широкополую шляпу, которую тут же попытался украсить выдернутым у припершейся туда же пегаски пером. Слегка, для порядка, получив по сопатке, он не обиделся, а вернулся к работе, движениями опытного оружейника прижимая рапиру к вертящемуся шлифовальному колесу – «Но меня ранит в самое сердце ваше недоверие к моим возможностям! Хммм… Хотя, я уже вижу, как это может стать сюжетом для новой картины о заплаканной даме, провожающей в поход отважного кавалера… Пожалуй, непременно займусь этим, когда найду спонсора для этого замечательного полотна!».

— «Лучше эпитафию себе сочини! Мало того, что я половину судов маркиза растеряла по пути в парочку городов, так еще и твою голову ему на блюде нести? Нет уж, оставь это тем, кто умеет обращаться с врагами, а не тыкать железным дрыном в почти голого и беззащитного противника, называя это «благородной дуэлью»! Враги с тобой фехтовать не будут, а сожрут и высрут где-нибудь в глубине!».

— «Мне думается, вы опечалены собственным примером» — пожал плечами грифон, образно щелкнув меня по носу всей этой заварухой, из-за которой все задержались в Люгенсбродене, пока искали меня – «Но я рад, что вас умудрились спасти, пусть и такой толпой».

— «А вот тебя я не видела в толпе спасателей. Может, плохо смотрела?».

— «Мадам! Никогда не ходил в толпе!» – рассмеялся грифон. Удовлетворенно осмотрев наточенное оружие, он ловко вбросил его в ножны, и – «Спасать вас отправилось столько этих пти гарсон[38], что все время уходило бы лишь на то, чтобы не быть затоптанным в этом табуне. Но я-то знал, что с вами все в порядке.

— «Ударю. Больно».

— «Возможно. Но знаете, я смотрел на вас тогда, во время врезавшегося в память пира у князя, и после, во время нападения этого мерзкого чудища, тоже видел вас, подобно Хлекк, восседающей на черве. Не сумев сдержать восхищения, я начал слагать о вас стихи, но после вашей пропажи понял, что лишь слова древнего поэта смогут достойно описать мои чувства, которые я бы вложил в эти строки, описывая это приключение».

Для виду помявшись, грифон выпятил грудь, и приняв карикатурно-напыщенную позу, продекламировал:

- «Украдкой время с тонким мастерством

Волшебный праздник создает для глаз.

И в то же время в беге круговом

Уносит все, что радовало нас.

Часов и дней безудержный поток

Уводит лето в сумрак зимних дней,

Где нет листвы, застыл в деревьях сок,

Земля мертва, и белый плащ на ней.

И только аромат цветущих роз -

Летучий пленник, запертый в стекле, -

Напоминает в стужу и мороз

О том, что лето было на земле.

Свой прежний блеск утратали цветы -

Но сохранили душу красоты».

Голос его прозвучал неожиданно мягко, заставив меня молча внимать словам черного грифона, и только когда он медленно поклонился, едва заметно прикоснувшись клювом к моему копыту, я окончательно пришла в себя, пытаясь сбросить повергшую меня в оцепенение магию негромких слов и рифм. Зима и розы – алый снег закружился где-то позади меня, холодной бурей бросая мне на спину алые лепестки, превращающиеся в снежные хлопья. Невесомые, словно пепел – но почему их вес так давит на грудь?

— «О, мое сердце трепещет от ваших чувств, которые я вижу в этих прекрасных глазах. Я не безразличен вам, мадам, и это примеряет меня с необходимостью принять героическую, но страшную участь. Так могу ли я надеяться на скромное выражение ваших чувств, удостоившись короткого и холодного поцелуя от этих прекрасных губ, моя чувственная и трепетная госпожа?».

— «Тоссен...» — мой собственный голос показался мне грубым карканьем, когда я разлепила пересохшие вдруг губы – «Ты просто дурачишься. Но я действительно хочу, чтобы ты уехал. С нами. Или с беженцами».

— «Правда? Почему же?» — круглые орлиные глаза загадочно мерцали в теплом свете фонарей. Наверное, только тогда, при их неверном свете, я поняла, настолько же он велик – не меньше Графита, наверное. Почему я все время не замечала ни его размеров, ни плавности движений, ни утолщенных запястий лап, свойственных опытным фехтовальщикам? Наверное, из-за этой его дурашливой манеры вести себя словно галантный кавалер уходящих эпох, заставлявшей остальных относиться к художнику с некой снисходительностью – кто знает, не стала ли она фатальной для того же дурачка де Воню?

— «Потому что тот, кто читает такие стихи, не должен уносить их с собой» — сдавленно проговорила я, стараясь не глядеть внутрь себя, на белый снег, по которому ветер гнал алые, алые лепестки – «Отправляйся с нами, и меньше чем через месяц ты будешь в Троттингеме, откуда…».

— «Ох, Троттингем! Город почтенных самочек самого скучного поведения, и непременно женатых» — легкомысленно рассмеялся маэстро живописи, разрушив своим смехом этот загадочный миг. Уходящее чувство холода и потери мазнуло по груди холодным хвостом, заставив меня крепко сжать зубы от раздражения, не давая ему перерасти в ослепляющую злость – «Побойтесь Хрурта, мадам – за что вы хотите меня так жестоко наказать прозябанием в этом захолустье?».

— «Там целая научная коллегия есть. Уверена, вас там будут рады видеть».

— «Искусство – не самая популярная наука в стенах из красного кирпича» — отмахнулся грифон, выставляя перед собою поднос с бутылкой в оплетке из ивовых прутьев, и несколькими стаканами – «Эти сухари пьют исключительно спиритус, причем гонят его тоже исключительно сами. Наверное, поэтому-то он и выходит таким мерзким на вкус, как и они».

— «Но…».

— «Боюсь, мадам, я вынужден ответить вам отказом, несмотря на столь чувственные воззвания, которыми вы старались умягчить мою душу, поборов решимость, которую я ощутил после знакомства с запасами нашего доброго дорсхоопфта» — увидев, как я отмахнулась (не без внутреннего сопротивления, должна признаться) от предложенного стакана, он лихо влил в себя его содержимое, и лихо крякнул, поглядев на меня заблестевшим глазом – «Мы с этим забавным охотником на страховидлов останемся тут. Но не волнуйтесь за меня, а просто молитесь Хрурту и его праведницам, ведь я собираюсь вернуться, и потрясти весь мир новым батальным полотном, по сравнению с которыми картины Хайгерга и Трюше будут казаться ребячьей мазней!».

— «Тогда… Удачи тебе, воин-поэт» — тихо произнесла я.

— «Благодарю вас, мадам. Это была честь для меня» — уже серьезнее, но не без лихости, поклонился грифон, метя полями шляпы доски старого арсенала.

— «Я окружена идиотами» — выходя из полутемного помещения, пробормотала я, непроизвольно потирая висок. Большая часть жителей решила, что с нами им будет куда как безопаснее добираться по реке, в то время как остальные решили дать последний и решительный бой, отстояв город до прибытия подкреплений, по словам де Кастельмора, обязанных прибыть либо из Друнгхара, который не упустит момент чтобы оттяпать у метрополии кусок пожирнее, либо из крупных кантонов, лежащих как на поверхности, так и в глубине. В общем, у всех были свои планы, и только меня, как обычно, забыли спросить о моих.

Так мы и оказались во главе сраного каравана из двух десятков судов, большая часть из которых была обычными баржами, наспех переоборудованными для перевозки множества беглецов. Процессию возглавляли и замыкали оставшиеся у нас кнорры, по самые борта загруженные имуществом убегающего подземного народа.

Я никак не могла взять в толк, зачем лезть под землю тем, кому от рождения были даны крылья.

На этот раз путешествие проходило по целой цепочке пещер. Вытянутые и высокие, узкие и широкие, они отличались от остальной части подземной страны благоустроенностью – в каждой находилось по одному или парочке маленьких поселений на несколько домов, кучковавшихся возле небольшой пристани, выходившей сразу к траттории, в которой путников ждали стол и постель. Увы, все они были заброшены, и вскоре наше плавание стало напоминать путешествие по руинам покинутых городов, в котором мне запомнился разве что плеск темной воды, облизывавшей украшенные резьбой и колоннами стены.

— «Для чего это?» — поинтересовалась я, указывая на очередной участок пещеры, на поверхности которого, без какого-либо предупреждения, появился фронтон целого дома. Словно кусочек улицы из пары домов отпечатали в камне, оставив в вечной темноте, обозначив его несколькими светящимися камнями.

— «Живут тут. Возле водного пути — возле денег, а мы своего никогда не упустим» — пожал плечами капитан, зорко глядя перед собой. На проплывавшую мимо нас красоту он не обратил почти никакого внимания, явно не раз и не два видя эти колонны и арки, устремленные вверх, в темноту – «Иногда это обет кого-нибудь из тех, что с ремеслом знакомы. Но чаще для того, чтобы поближе к воде быть. Тут ведь не как у вас, на поверхности — тут можно селиться где хочешь. Главное, суметь за себя постоять, ежели что».

— «Обет? Обещание какое-то? Но почему тогда вот тут, на виду?».

— «Обещание. В честь рождения наследника, или при замужестве хорошем. А может, контракт наваристый был, или поход. А на виду – для того, чтобы другие зрели, что исполнил свое обещание, а не пошел в загул, для виду уплыв куда-нибудь в глубину».

Что ж, культура у разных народов отличалась, причем иногда настолько, что я просто не могла предсказать прихотливые извивы мысли аборигенов. Честно говоря, я и не пыталась, и даже если ты заметишь, что мои поздние записи, которые я привезла из этого путешествия, звучат как заметки юного натуралиста, то не удивляйся – я просто училась. Училась писать, а еще, как это ни странно, училась не писать отдельные мысли и события, даже если эти дневники, рано или поздно, прочитают наши принцессы. Особенно если они их прочитают. Ведь если вы такие умные существа, какими принято вас считать, то они догадаются, о чем я могла умолчать. А если нет… То мне же легче, ведь как говорили древние, «О чем начальство не знает – то начальство не беспокоит».

В таких вот натуралистических изысканиях я провела несколько дней. В свою очередь поднималась в воздух, по многу часов паря над баржами, шустро бегущими по темной воде; в свою очередь отдыхала на палубе – удержаться на наспех сколоченных в несколько ярусов досках, как грифоны, я не могла, поэтому ждала, когда освободится место на относительно ровной поверхности, где я могла вытянуться, чтобы поспать, или поработать с бумагами. В общем, если бы не темнота, то путешествие можно было бы назвать ничем не выделяющимся, но чем дальше, тем беспокойнее становилось на сердце, тем чаще в мои короткие сны вторгались тревожные образы, наполненные зеленым пламенем, шорохом черных песков и мелькавшей где-то неподалеку тенью громадного кита, певшего свою заунывную песню.

— «Скоро мы будем на месте» — к концу третьего дня, сообщил нам капитан. «Дни» здесь, под землей, делились на банки – так с грифоньего переводились удары судового колокола, отмеряемые с помощью песочных часов. Почему именно банки, и чем они отличались от тех банок, которые были скамейками, постичь я так и не смогла, и после короткой и нервной драки, закончившейся парой разбитых носов, которыми отделались решившие похамить мне «водоплавающие», продолжила гонять своих подчиненных, все больше и больше впадая в то нервное напряжение, которое обычно называют предбоевым мандражем, заставляющим перепроверять и без того уже проверенные и перепроверенные оружие и броню, пытаясь предугадать, что же именно пойдет не так. То, что это случится, я не сомневалась, и глядя на меня, начинали нервничать и остальные, поэтому объявление капитана было выслушано одновременно с облегчением, и в то же время, еще больше взвинтило всех нас, к удивлению водоплавающей братии, свысока посматривавшей на «сухопутных крыс».

Кажется, одержимые водою придурки одинаковы, независимо от времени, пола и видовой принадлежности.

— «Скоро будет большая пещера, первая после входа» — вот, видела? Они даже считают не так, как все. По воде ходят, от конца считают, вещи называют так, словно спрятать хотят – все, прости Селестия, через жопу! – «В ней находится самый большой город Восточного рукава – Драгонрич. Там нас уже должно ждать подкрепление, которое двинется на помощь в Люгенсброден».

— «Мэм! Авангард видит свечение!» — одновременно с этим обнадеживающим заявлением, из полумрака, подсвеченного многочисленными фонарями на палубах барж, появился пегас из полукентурии Рэйна – «Кажется, это свет в конце тоннеля!».

— «Ага. Мииило!» — нервно хохотнула я, под удивленным взглядом подчиненного непроизвольно потянувшись копытом к мечу. После недавнего заточения в полной темноте он прочно занял место у меня на плече, богатыми ножнами заверяя встречавшихся мне существ в моей социальной значимости получше иных важных бумаг – «Что? Там, откуда я родом, так называли конец черной полосы в жизни, или разрешение ситуации, из которой ты не мог выбраться. Правда, обычно подразумевалось, что это вообще конец, в том числе и твоим мучениям. Окончательное подведение итогов, если ты понимаешь, о чем я веду речь».

— «Ээээ… Понял, мэм. Будем смотреть в оба!».

— «Быстро соображаешь» — хмыкнула я, старательно не обращая внимания на капитана, с презрительным высокомерием слушавшего наш разговор – «Устная благодарность, боец. И передай, чтобы приготовились. Задницей чую, близится полная срака».

— «Это самый большой город Восточного рукава!» — уже громче повторил капитан. Не столько для меня, как я поняла, сколько для перешептывающихся палубных. Несмотря на все свои закидоны, эти водоплавающие были еще более суеверными, чем армейские, и услышав мой разговор с подчиненным, принялись перебрасываться угрюмыми взглядами – «Его не получится ни штурмовать, ни взять никому, даже целой армии!».

— «Будем надеяться» — пробормотала я, глядя на цепочку огней. Наш кнорр шел последним, но где-то далеко впереди я уже видела разгорающееся марево, предвещавшее открытое, светлое место, к которому тянулся темный тоннель. Где-то там лежал большой город, готовый дать отпор любому врагу, и который, по словам капитана, готовился прийти на помощь просившему о ней Люгенсбродену. Где-то там мы должны были быть в безопасности, очутившись почти на поверхности мира, выходя из подземной страны…

Но почему тогда этот свет был такого неприятного, гнилостно-зеленого цвета?

— «Хрурт пресвятой! Кракус первосвященник!» — пробормотал капитан, медленно снимая с головы двууголку, и вместе со мной, с удивлением и ужасом глядя вперед – «Не может этого быть!».

Пещера была огромна. Разделенная пополам глубоким каньоном, по которому протекала река, она была освещена тем самым гнилостно-зеленым светом, рожденным отблесками громадных языков зеленого пламени, на фоне которого мы увидели Драгонрич. Подобно воротам, он раскинулся по обе стороны разлома, соединяя их широким мостом, от которого остались лишь жалкие каменные обломки, кое-как цепляющиеся друг за друга в попытке не дать разрушиться огрызку основного пролета. Некогда широкий, теперь он представлял собою погрызенное бобрами бревно – надломленное, обглоданное где-то у левого края, оно все еще сопротивлялось притяжению и зеленым огням, злобно вгрызавшимся в самый камень пролетов.

Город пылал. Левая часть его, озаряемая громадными зелеными языками, поднимавшимися выше домов, медленно разрушалась, подобно гнилому зубу, разваливаясь обломками почерневших камней. Правая часть еще сопротивлялась, но на высоких готических крышах и аркбутанах грифоньих построек уже занимались казавшиеся с такого расстояния почти игрушечными зеленые огоньки.

— «Тревога! Трево…».

— «Заткнись, дебил!» — рявкнула я, рывком напяливая бикорн на клюв капитану, и ударом копыта отбрасывая прочь палубного, в очередной раз решившего напомнить нам о несбывшейся мечте стать звонарем – «Кавити! Передай Рэйну: «Идем тихо. Если кто вздумает зазвонить в колокольчик – кончать на месте. Тот, кто это устроил, может быть еще здесь». Быстро! Дублировать на все корабли!».

— «Да, мэм!» — увидев мои глаза, пегаска сочла за лучшее не пререкаться, и опрометью рванулась вперед, задерживаясь возле каждой посудины, с которых уже начинали доноситься первые звякающие звуки, от которых у меня задергался глаз. Отчего флотским был так мил звук истерично надрачиваемого колокола, я не знала – в моих глазах, он только усиливал панику, и затруднял отдачу приказов. Да, и Гвардия, и Легион практиковали сигналы с помощью труб и рожков, но по крайней мере, это была целая система, с помощью которой мы умудрялись командовать на поле боя сотнями и тысячами бойцов, поэтому для чего паре десятков водоплавающих были эти мерзкие звуки, я решительно не понимала. На одном из судов кто-то умный не придумал ничего лучше, чем дунуть в легионерский рожок, заставив меня приложить копыто ко лбу в энергичном фейсхуфе. Но, к счастью, хриплый его рев почти мгновенно оборвался, кто-то заткнул трубача звонким ударом копыта по прикрытому шлемом затылку.

— «Хурт Всемогущий, даруй силу крыльям и лапам детей своих!» — пробормотал капитан, движением штурвала беря чуть левее идущей впереди нас баржи с беженцами. Откровенной паники еще не было, но даже из арьергарда я слышала приглушенный гомон испуганных голосов, то и дело взрывавшийся чьим-то криком. Десятки лап указывали на зарево над полыхающими домами, на высокие стены каньона, испещренные сотнями струек огня, ручьями стекавшего с обрыва, на котором располагались дома, отчего казалось, что сами горы плачут огненными слезами, ядовитой зеленью горящими в темноте.

И на фоне буйства этого огня я увидела первые тени, появившиеся на полуразрушенном мосту.

— «Твою же мать!» — выругалась я, увидев, как заметались по уцелевшему пролету какие-то шестиногие твари, напоминавшие перевернутых вверх тормашками скорпионов. Ловко бегая по камням, они явно готовились обрушиться всей своей массой на подходившие к мосту суда, в то время как по краю обрыва уже переваливались неповоротливые фигуры более крупных чудовищ, неторопливой паучьей походкой направлявшихся в сторону моста, чтобы присоединиться к намечающемуся веселью.

И на фоне всей этой вакханалии я чувствовала, как вокруг разливается странное напряжение, которое для самой себя определила как чей-то взгляд. Похожий на широкий луч прожектора или радара, невидимый для чьих-либо глаз, он шарил вокруг, пытаясь нащупать именно меня, и я была уверена в этом. Почему? Не представляю, Твайлайт, но в тот момент мне было совершенно не до осознания и осмысливания собственных переживаний, ведь я уже слышала грозный шорох черного песка, заглушавший даже плеск волн и рокотание темной воды, вздымаемой водяными колесами устремившихся вперед кнорров и барж. Тоскливый, заунывный напев, похожий на стоны одинокого кита, погружающегося в темную пучину бездонного океана, заставлял вибрировать мое тело, и мне пришлось дважды ткнуть копытом недоуменно смотревшего на меня легионера, указывая ему на большой сигнальный рожок, висевший у того на боку.

— «Юнга! Дуй в свою дудку!» — хмуро рявкнула я, напяливая на голову шлем. Мы проделали этот путь упакованные в доспехи, и клянусь богинями, ни тогда, ни впоследствии, я ни разу не пожалела о тех мозолях, которые появились у каждого под подбородком, от постоянного ношения шлемов, лишь впоследствии обзаведшихся недоуздками[39] – «Поздно уже скрываться. Труби общий сбор».

Над рекой пронесся протяжный, хриплый вой легионерского рожка. Один длинный сигнал, один короткий, и снова один длинный – «Собраться возле командира!», и в ответ на него, над судами начали подниматься десятки фигур в знакомых доспехах. Опустившись на нос баржи, шедшей в середине нашего каравана, я указала десяткам на мост – по начавшемуся вырисовываться у меня плану, мы должны были отстреливать из самострелов всю ту дрянь, что собиралась попрыгать на шедшие по каньону суда, пока последнее не минует опасное место, после чего попросту улететь, помахав крылышком этому гиблому месту. На миг, душу сдавило ощущение потери, охватившее меня при мысли о ждавшем помощи Люгенсбродене – помощи, которой теперь было неоткуда ждать. Куда делись жители Драгонсрича, я старалась не представлять, преисполнившись тяжелой злобы при мысли о десятках подземных чудовищ, пирующих на поджаривавшихся телах.

— «Построение «Стена». Висим в тридцати ярдах от моста, и не даем этим тварям спрыгивать на суда. С той мелочью что прорвется, грифоны должны справиться сами» — забравшись на спину покряхтывавших под моим весом легионеров, кратко объяснила я предстоящую диспозицию, подкрепляя ее взмахами крыла – «После прохождения каравана – отходим и прикрываем его до выхода из каньона. Выполнять!».

Что ж, для полноценного брифинга времени и места не было, как был, по сути, не нужен и он сам. Короткие, рявкающие команды деканов — и пять десятков начали строиться перед мостом, через десяток-другой секунд хлестнув первыми залпами болтов по сгрудившимся на мосту существам. В отличие от червей, они не обладали мощной хитиновой броней, и мощности механических луков хватало для того, чтобы пробивать болтами сразу по несколько мерзких тел, разбрызгивая по камню зеленоватый ихор. Не усидев на месте, я ткнула копытом в сторону Кавити, указывая ей на забившихся между мешков Грасс и детей, после чего, не слушая протестующих криков и ругани оскорбленной в лучших чувствах пегаски, рванулась к своим, поднимаясь все выше и выше, пока не выскочила из каньона, по параболической траектории проходя над полуразрушенным мостом.

Город горел не по прихоти природы или стихийного бедствия – две огромные, длинные тени вырастали между домов, и каждое их движение приводило к водопадам камней, с которыми рушились здания, объятые зеленым огнем. Растекаясь ручейками по развалинам, он брал начало из полноводной зеленой реки, чьи пылающие волны катились от одного из концов пещеры, низвергаясь, подобно зеленому водопаду, из громадной дыры, пролома, чьи края не могли сдержать буйства зеленой стихии, шипящими струями падавшей в озеро, заполненное странным огнем.

Никогда не видела, чтобы огонь вел себя как вода, Твайли – но именно это и происходило на моих глазах. Размах трагедии поражал воображение своими масштабами – но еще больше поражали размеры фигуры, встававшей над зелеными языками подобно древнему божеству, выходящему из океана огня. Чертовски злому божеству, признаться, и я содрогнулась при виде громадного тела, размерами превышавшего мейнхеттенский небоскреб, поднимавшегося из кипящего озера. Похожее на червя существо, чья тупая коническая голова, расширяясь, переходила в змеиный капюшон, делавший его похожим на гигантскую кобру, но я была уверена, что ни одна из существующих или существовавших на свете змей никогда не обладала таким количеством острых зубов, усеивавших громадную пасть, наискось пересекавшую темное тело.

Неторопливо покачиваясь, оно пело, и именно эта заунывная песня, отдававшаяся в моей голове, ногах, во всем ослабевшем вдруг теле, явила мне наконец того, кто преследовал меня в кошмарах в течение многих лет. Меня – и Древнего, впервые услышавшего когда-то шорох громадного тела, проползавшего по костям земли нового мира.

Чудовище было не одно. Из пламени, проскальзывая между зеленых его языков, выскакивали полчища странных существ, похожих на гротескных гомункулов, пародии на живых существ, вывернутых наизнанку и слепленных воедино. Лишенные кожных покровов, кости и мышцы сплетались в отвратительном симбиозе под кусками прикрывавшего их хитина, шипевшего и лопавшегося в огне, что нисколько не мешало этим порождениям больного, чуждого разума дохнуть сотнями, но все же упорно брести и скакать, стаями вливаясь в разрушенный город. Мелкие и крупные, быстрые и неповоротливые, все они, однако, меркли на фоне двух длинных червеобразных фигур – напоминавшие небезызвестных мне нагльфаров, эти порождения подземного мира казались целостными жителями подземной страны, а не созданными чьей-то извращенной волей големами из плоти, костей и хитина. Огромные черви ярились среди руин, кольцами длинных тел сжимая непокорные башни, противостоящие напору огня, и хрустя разлетавшимися, словно шрапнель, камнями, давили постройки грифоньих зодчих, низвергая почерневшие громады во прах.

— «Поворот влево!» — охватив взглядом апокалиптическую картину гибели города, я не стала подниматься выше, позволив телу продолжить свободный полет, и перелетев через мост, пошла вниз, огибая выстроившуюся в воздухе полукентурию. С первого взгляда было видно, что дела шли плохо, и рассчитывая просто сдержать тех чудовищ, что собирались броситься с моста на проплывавшие мимо суда, мы сами, вольно или невольно, подали им сигнал к началу обеда. Все больше и больше гомункулов выскакивало из огня, и вскоре они уже лезли по практически отвесным стенам каньона, спускаясь к нашему каравану, первое судно которого как раз приближалось к мосту. Увидев грозившую судам опасность, Рэйн постарался развернуть своих охламонов, чтобы болтами самострелов смести их со стен, но даже услышав знакомую каждой наземной кентурии команду из одного длинного и двух коротких сигналов рожка, крылатые легионеры не сразу начали перестроения, с азартом растрачивая по практически беззащитным на таком расстоянии целям крайне дефицитный боеприпас.

— «Кентурия, сместиться влево!» — проорала я, в полете умудрившись отвесить пинков самым глупым и непонятливым, после чего была вынуждена уйти на второй круг, чтобы там, под мостом, в лихом ранверсмане, сделать поворот на горке, и развернувшись, вновь броситься в бой.

Увы, полет пришлось прекратить в самом неприятном месте – на горке, когда скорость падает практически до ноля. Тело, застывшее в апогее переворота, внезапно бросило вниз, когда прямо над ним пронесся ослепительный луч, казалось, прошедший в нескольких дюймах от вытянутых в стороны ног. Рванувшийся вслед за ним, кипящий воздух швырнул меня вниз, обрушивая на камни моста. Поскальзываясь на заливавшем его зеленом ихоре, я попыталась подняться на ноги, очумело тряся головой, но тут же задергалась, заполошно размахивая укрытыми сталью копытами, когда ощутила чьи-то лапы, перехватившие меня поперек живота.

— «Скраппс!» — рявкнуло над ухом, и хитиновые лапы разжались с утешительным хрустом. Проморгавшись, я увидела Графита, вместе с Кайлэном добивавшего какого-то волосатого, членистоногого паука. Снабженная скорпионьим хвостом с внушающим уважение жалом, тварь никак не хотела загибаться, и лишившись нескольких переломанных ног, все еще пыталась размахивать своим страшным хвостом, пока поднырнувший под его замах фестрал не ударил по нему облаченным в сталь копытом, быстрым и жутким ударом проламывая толстый хитин.

— «Получилось…» — с каким-то недоверием и детским восторгом осклабился мой здоровяк. Так, недоверчиво и радостно, мог улыбаться ребенок, впервые взобравшийся на велосипед и ощутивший, что может ехать без помощи взрослых – «Получилось!».

— «Мои поздравления» — вежливо склонил голову граф. Облаченный в свой знаменитый доспех, он отсалютовал Графиту каким-то изящным оружием, напоминавшим на алебарду с укороченным древком, после чего, умело крутанув его в копыте, одним длинным, с потягом, ударом располовинил скакнувших на него костяных скорпионов. Изогнутое лезвие, сиявшее колючим лучистым светом казалось серпом луны, спустившимся на землю. Не встречая сопротивления, оно проходило сквозь плоть, оставляя за собой конвульсивно дергавшиеся тела, еще двигавшие, бежавшие куда-то, и тошнотворно медленно, на ходу, распадавшиеся пополам. Разрезы были идеально ровными, и ни капли ихора не оставалось на лезвии оружия – «Но вы забыли о левой ноге».

— «Ах, да. Нужно держать ее прямой» — рассмеялся супруг, зыркнув в мою сторону светящимися глазами. Я не имела не малейшего понятия, о чем именно шла речь, но не успела даже на всякий случай обидеться, как оказалась отброшенной в сторону фестралом, облаченным в свой синий доспех, о который разбилось несколько зеленых плевков.

Как оказалось, эти существа, которых я, недолго думая, назвала бонскорпами[40], умели не только весело хрустеть, подыхая от пробивавших их болтов, но и плеваться какой-то дрянью. К счастью, это была не кислота, иначе я бы уже давно бегала кругами, выдирая гриву и умоляя вернуть меня в такой хороший, спокойный и безопасный сумасшедший дом, подозревая во всем этом шутку больного разума, умиравшего вместе со мной где-то там, под горами, в горячих тоннелях у самых корней нового мира. Жгучая дрянь, брызги которой попали мне на нос, обладала скорее раздражающим действием, но я бы не исключала и содержание в ней какого-нибудь биологического яда, поэтому ухватилась за конфискованную у Кавити при отлете эспаду, отбивая наскок нескольких мерзких существ, прыгнувших на меня с ограждения полуразрушенного моста.

— «В круг! У повозки!» — рявкнула я, отступая в сторону груды камней, под которой угадывались очертания разбившегося экипажа. Меня замутило, и я поспешно отвела глаза от жуткого зрелища кошачьих лап, торчавших из-под раздавленного деревянного кузова, превратившего в кашу оказавшихся под завалом пассажиров – «Спрячьтесь от этого луча!».

— «Это не лишено смысла» — признал оказавшийся рядом граф, легким, танцевальным движением уходя с открытого места под прикрытие груды камней. Я не представляла, что это была за гадость, и что это был за маг, способный извергать подобного размера лучи, но после Камелу не слишком бы удивилась, увидев здесь еще какого-нибудь колдуна – в конце концов, не зря, ох не зря жители подземной страны болтали о странных знаках, появлявшихся в атакованных чудищами поселениях! Прижимаясь спинами к шершавым камням, мы рубили и кололи, не давая костяным скорпионам приблизиться к нашей позиции, и вскоре, перед нами начала расти пусть и низкая, но довольно широкая баррикада, составленная из застывших и пока еще дергающихся в агонии хитиновых тел. Алебарда графа разила монстров с вызывающей зависть легкостью, прорезая хитин словно пух, в то время как захваченная мною эспада, несмотря на всю ее остроту, скорее разламывала неподатливую плоть бонскорпов, снося лапы и вывернутые хвосты, на которых эти тварюги ловко подпрыгивали, пытаясь вцепиться нам в морды. Размером с небольшую собаку, они брали скоростью и ловкостью, поэтому если бы не доспех, нас разорвали бы спустя несколько минут плотной копытопашной. Графиту же оружие было ни к чему – даже без него он удивительно ловко орудовал стальными накопытниками, чьи длинные парные лезвия собирали обильную жатву, разбрасывая проколотые, раздавленные в полете тела. Раз за разом, встречая особенно крупную паукообразную дрянь, он взвивался в воздух, и лихим прыжком оказывался у нее на спине, где наносил один или несколько разламывающих хитин ударов, превращавших крепчайшие панцири в крошево из кости и слизи. Не уступал ему и Кайлэн. Подбадривая одобрительными возгласами своего ученика, он то прыгал вперед, начиная крутиться на месте подобно маленькому урагану, фонтанировавшему шквалом отрубленных лап и хвостов, то отступал назад, чтобы хлесткими ударами высвободить меня из кучи бонскорпов, облеплявших меня почти с головой. Каждое его движение было расчетливым и экономным, каждый удар наносился одной лишь бабкой ноги, как делал бы это фехтовальщик-человек, наносящий хлесткие и беспощадные удары одной лишь кистью, противостоя трясущимся от страха и ненависти врагам. По сравнению с ними я выглядела донельзя нелепо со своими размашистыми круговыми ударами, разбивающими, разламывающими панцири костяных скорпионов, отправляя их в воздух подобно ударам метлы. Я ощущала себя дворничихой – толстой, грязной и бесполезной, взмахами старой метлы боровшейся с падающей листвой. И нет, я не завидовала – я восхищалась искусством тех, кто знал и умел гораздо больше меня, поднаторев в Высоком искусстве, понимая свою бесполезность, и лишь пыталась отвлечь на себя нападающих монстров, пользуясь единственным своим преимуществом – толщиной подаренных мне когда-то лат.

Но и они не спасли бы меня от всего, что готовилась сбросить на нас местная преисподняя.

— «Берегись!» — заорал Графит, камнем падая на меня сверху. Секунду спустя, к нам присоединился и граф, спасаясь от скрежещущего луча, буквально расплавившего груду камней, за которой мы отбивались от полчищ бонскорпов. Широкий, темно-красный, он расплавил камень и сжег дерево, обнажая остатки засыпанного экипажа, обнажая то, что было похоронено под обломками, осыпавшимися с рухнувшей опоры моста. Пока муж и Кайлэн поднимались, с отвращением отбрасывая прочь поджаренные останки напрыгнувших на нас костяных скорпионов, вольно или невольно спасших тем самым нам жизнь, я, не отрываясь, смотрела на маленькие лапки, безжизненно торчавшие из-под тела погибшей матери, в последнем усилии пытавшейся закрыть своим телом погибшее вместе с нею дитя.

— «Скраппи, летим!» — рявкнул муж, ударом копыта переламывая ногу особо резвому паукану, первым ринувшемуся к лишившимся укрытия жертвам – «Наши почти прошли! Скраппи? Скраппс, ты куда?!».

Подобрав меч, я слепо пошла вперед, придерживая под крылом болтающуюся железяку. Потом ухватила ее зубами, и побежала, набирая скорость – но не назад, к пролому в наполовину разрушенной мостовой практически рухнувшего пролета, а вперед, к выползающим из развалин телам огромных червей. Теперь я видела, как блестели в их пастях упавшие с неба звезды – алая и зеленая, они светились, маня меня, словно глупого мотылька, но я сомневалась, что были на свете такие мотыльки, что полыхали от ярости, а не от неслышимых песен любви.

— «Убью» — буднично сообщила я одному из чудовищ, первым двинувшемуся в мою сторону, поводя зубастой пастью, похожей на бурый, усеянный коническими зубами клюв, образованный складками коричневой плоти. Спустя мгновение мимо рванулись две тени, заложившие в воздухе изящную расходящуюся петлю, спасаясь от щелкнувших рядом пастей. Одна из них успела вонзить в шею чудища блестящую алебарду – и отлетела куда-то в руины, попав под удар длинного туловища, саданувшего по фестралу подобно громадной дубине.

— «Граф! Кайлэн!» — заорал Графит. Сложив крылья, он рванулся к горящим руинам, но тотчас же шарахнулся в сторону, спасаясь от языков зеленого пламени, торжествующе гудевшего на обрушившихся перекрытиях рухнувших замковых стен. Время превращалось в тугую петлю, все туже затягивавшуюся на наших шеях, и я сорвалась в галоп, пытаясь быстрее добраться до жуткого существа, повернувшего в мою сторону свою слепую голову, разевая громадную пасть.

Страха не было. Не было боли или сожаления, когда я вскинула крылья, выворачивая их перед собой в попытке защититься от луча алого цвета, рванувшегося из глотки червя. В темной утробе его мерцала загадочным светом звезда, манившая меня словно зов древней сирены, рождая в груди странное желание впиться зубами в этот таинственный свет, вырывая его из мерзкого тела, выволакивая на поверхность в клубах сизых внутренностей, освобождая от объятий тварной плоти. И словно ответив на зов, звезда начала разгораться, нестерпимым блеском засияв в темноте, превращая бездонную пропасть пасти в озаренное алым светом жерло орудия, через миг, ударившего по мне водопадом восхитительно алого цвета.

Боли не было. Не было жара. Там, за хрупкой преградой из плоти, в дюйме от прижатой к крыльям щеки, ярилась чудовищная буря, поглотившая меня с головой, в то время как я глупо смотрела, как вибрируют под напором света жесткие перья, как расходятся по ним золотые прожилки, ручейками сливаясь на крыльях в полноводные реки, четко прорисовывавшие золотистым своим светом проступивший на теле рисунок из набухших сосудов, по которым полился этот магический свет.

«Вот, значит, как это происходит».

«Этого. Не. Бывает» — раздельно и рассудительно произнес внутри меня голос Найтингейл. По словам, отделяя одно от другого, с долгими паузами. Так говорят, встретившись с чем-то, выходящим за грань понимания – «Этого. Не. Может. Быть».

Сила внутри меня мягко вздохнула, и я вновь ощутила себя наполненной. Целой. До самых краев полной тяжелого огня, клокотавшего в моих венах. Ярость просыпалась последней, но я чувствовала, что уже не могла остановиться, и продолжала бежать, резким движением разводя в стороны крылья, брезгливо сбрасывая ими последние следы алого луча, любезно расчистившего мне дорогу в руинах. Едва нагревшиеся, доспехи обдали меня запахом кислятины и нечистот, забившийся в кольца кольчуги, когда я тяжело поднялась в воздух, и набирая скорость, помчалась к бушующему червю. Чудовище ждало меня, извиваясь всем своим громадным телом, превращавшим целый район в горы камня, остающегося на месте рушившихся с грохотом стен, и его неподвижно стоявшая в воздухе голова отслеживала каждый мой взмах, каждое движение эспады, которую я перехватила двумя копытами для тяжелого, героического замаха.

Вот только фехтовать с этим выродком, порождением неизвестных глубин, я не собиралась.

— «УМРИ, ТВАРЬ!» — заорала я, камнем падая в распахнувшуюся навстречу пасть. Или я просто орала? Кто знает, да важно ли это сейчас? Я помню вопль, который издала, и который наложился на громкий, свистящий крик, раздавшийся в моей голове – крик существа, уже видящего собственную гибель, но еще не верящего в нее. Так, наверное, не верил и червь – слегка подавшись назад, он приготовился, и я знала, что произойдет в следующий миг, когда рванувшееся вперед тело распрямилось не хуже пружины, буквально заглатывая несущегося на него мотылька.

Вот только не все мотыльки были вооружены длинным и крепким мечом, вставшим у твари поперек глотки.

— «УМРИ» — прошептала я в озарившуюся темноту. Сверкание звезды вновь сменилось алым жаром, и рванув с себя шлем, я ощутила, как выворачивает позвоночник, закручивавшийся винтом от распиравшей его мощи, рванувшейся по хребту в сторону шеи и головы. Как затопивший меня шелестящий свет превращается в рев и басовитое гудение, похожее на гул непередаваемо громадной струны, в которую ударила молния. Как взрывается от непередаваемой боли лоб, с хрустом выворачивавшей кости затрещавшего черепа. Как охватывает все вокруг замечательная, теплая тишина, наполненная смрадом прожаренной, обуглившейся плоти. Словно личинка, рождающаяся из глубины земли, я медленно поползла вперед, обжигая опаленную мордочку о шкворчащее мясо, ощущая, как кипящий жир проникает между щелей скрипящих, перекрученных от жара лат и колец раскаленной кольчуги. Как укрытые сталью копыта нащупывают что-то большое, продолговатое, прохладное – и как разверзаются небеса, обрушивая на меня потоки холодного, влажного воздуха, подсвеченного гнилостным зеленым светом.

— «Скраппи! Скрааааааппс!» — заорал прямо в ухо голос Графита.

— «Раг, вы уже нашли выход?» — раздался где-то над головой гораздо более спокойный говорок Кайлэна, когда ноги мужа, просунувшиеся в узкую щель, ухватили меня за загривок, и едва ли не отрывая голову, потащили за шею наружу – «Или вы, так сказать, еще только двигались в нужном направлении?».

— «Придурок…» — прошептала я опаленными губами, вместе с петлями вздувшихся от жара, сизых внутренностей появляясь из глубокого разреза на брюхе червя. Мертвое, чудище еще извивалось отдельными сегментами громадного тела, но я чувствовала, как жизнь покидает его, сосредотачиваясь в огромном карбункуле[41], удобно устроившегося у меня в копытах.

— «Конечно-конечно» — скучающе произнес граф. Однако, несмотря на всю его браваду, я заметила, что это падение далось ему нелегко. Оба фестрала тяжело дышали и хрипло кашляли, стараясь не складывать обожженные крылья с покрасневшими перепонками, которыми тяжело замахали, возвращаясь вместе со мною обратно к мосту – «Если вы не знали, то имейте в виду: даже если вас сожрали, у вас есть, по крайней мере, два выхода».

— «Я собиралась воспользоваться по крайней мере одним» — фыркнула я, оценив эту грубую шутку. Где-то внизу, под нами, проплывали суда каравана, неповоротливые баржи которого громко лупили шестью своими колесами по воде. Полукентурия Рэйна спустилась к самой воде, отбивая нападения пауканов – воспользовавшись суматохой на самом верху, они незаметно обошли нас по флангу, и теперь спускались по стенам каньона, чтобы прыгать на палубы проходивших мимо судов. Там уже вовсю кипела бурная потасовка, сопровождающаяся разлетающимися в разные стороны конечностями пауков, но масштаб нападения был таким, что пегасам пришлось разделиться, и на каждую баржу приходилось по паре-тройке бойцов, то и дело перелетавших с одну посудину на другую.

Почему-то я решила запомнить эту картину, в дальнейшем, превратив ее в тренировки для отрабатывания взаимодействия между кентуриями пегасов и земнопони.

— «Где второй?» — упрятав свою добычу в кармашек на поясе, поинтересовалась я. На четырех ногах бежать стало легче, и я уже прикидывала, как бы мне ухватить обоих бескрылых фестралов, безопасно переправив их вниз, однако все мои планы нарушила взбунтовавшаяся брусчатка, вдруг, совершенно неожиданно, крутанувшаяся у меня под ногами, и встав на дыбы, саданувшая меня прямо в ухо.

— «Какого…».

— «Кажется, это ответ на твой вопрос» — прошипел откуда-то сбоку голос графа, в то время как я покатилась по накренившемуся пролету, цепляясь копытами за скользкие камни, пытаясь остановить бешеное вращение мостовой. Голос фестрала истончился и затих, превратившись в едва слышное шипение на фоне могучего гласа, раздавшегося вокруг – подобно колоколу, он заставлял вибрировать камни и дрожать мое тело, покрывшееся скользкой пленкой пота, выступившей под доспехами. Казалось, еще немного, и я выскользну из них, улетев прочь, в темноту, надвигавшуюся со стороны горящего города – под ее тяжелой завесой, один за другим, гасли огни, погружая горевший до того город во мрак. И где-то в нем уже наметилось движение огромной фигуры, неторопливо скользнувшей ко мне. Печальная песнь, похожая на стон, издаваемый перехваченным лезвием горлом, гремела вокруг и во мне, заставляя беззвучно кричать, закрывая копытами уши. Мир вращался вокруг, как вращалась загаженная мостовая, покрытая останками монстров и вонючим ихором, лужи которого то и дело попадались мне на пути. Мост крутился все быстрее и быстрее, наклоняясь из стороны в сторону в такт унылым напевам, терзавшим мои уши мозг; чьи-то ноги пытались оторвать меня от камней, за которые я цеплялась, желая, чтобы эта пытка закончилась, и показался бы наконец тот певец, чей голос, не похожий на звуки известных этому миру существ, выворачивал меня наизнанку. Разрывающаяся голова пульсировала в такт громовому напеву, но вскоре я почувствовала, как на пике этой терзающей боли, когда ни крик, ни прижатый к холодным камням лоб не облегчал жестоких страданий, внутри началось зарождаться новое чувство, горячей волной прокатившееся по всему моему существу.

Злоба. Тяжелая, подсердечная злоба, требующая выхода. Обещавшая освобождение от всего.

— «Граф!».

— «Уходите».

Головокружения не было. Мир просто плыл, пусть и медленнее, вращение моста замедлялось, и я все медленнее перекатывалась от одного его бортика до другого, цепляясь за булыжную мостовую.

— «Мы не оставим вас!».

— «Уходите. Вы не справитесь с этим».

Странно, но оба фестрала уверенно стояли на ногах, и даже мусор, камни и останки чудовищ лежали абсолютно неподвижно, в то время как я, позванивая, оказывалась то возле уцелевшей ограды мостового пролета, то возле расплавленной кучи камней.

— «Вы не сможете победить в одиночку! Суда почти прошли!».

— «Уходи, виконт. Забирай ее, и уходи. Не видишь, что пока оно занято именно ею?».

— «Но…».

— «Я постараюсь купить вам время».

Мир двигался все медленнее, и в последний раз привалившись спиной к парапету, я ощутила, что он остался абсолютно неподвижным, не пытаясь, как еще несколько мгновений назад, вновь превратиться в стену или потолок. Копыта Графита крепко ухватили меня поперек живота, поднимая над загаженными камнями, покрытыми сколами и царапинами от катавшегося по ним одоспешенного тела, но я, как и он, не отрываясь, смотрела на высокого и стройного фестрала, уходившего от нас в темноту. Походка его стала не такой легкой, как раньше, он часто останавливался для того, чтобы ощупать свои доспехи, и каждый раз я видела в его копыте что-то блестящее, улетавшее в надвигающуюся тьму.

— «Кайлэн!» — просипела я сорванным горлом. Я видела через пролом, как где-то внизу, под нами, последняя баржа уткнулась носом в разрушенные опоры моста. Как с ее палубы порскнули пассажиры и экипаж, стремясь поскорее добраться до уходящих судов. Как капитан в своей двууголке последним покинул идущий замыкающим кнорр, прихватив с собой любезные его сердцу табличку и рынду с названием его корабля, уткнувшегося в перегородившую реку баржу. Нужно было всего лишь продержаться, еще немного отвлечь на себя то, что ползло за завесой мрака, окутывавшего пещеру, и оставлявшего освещенным лишь тот пятачок, на котором остались мы трое – «Кайлэн! Сматываемся! Они почти закончили!».

Несмотря на уверенность, которую я пыталась придать своему голосу, я просто не представляла, как защитить уходившие суда от смертоносной магии выползков из подземного мира.

Граф не ответил – лишь ярче засияли полосы серебра на ребрах синего доспеха. Их свет становился все ярче и пульсировал все быстрее, когда тот, гордо подняв голову, бестрепетно шагнул вперед, навстречу громадной фигуре, остановившейся у порога завесы из тьмы. Громада чудовища нависла над нами, и не блеск ли ковра из тысяч острых зубов мы увидели в темноте? Пульсирующий блеск стал нестерпимым, стробоскопическими вспышками освещая показавшийся нереальным в его серебряном свете мир, и я не нашла ничего лучшего, чем обхватить всеми четырьмя ногами протестующе вскрикнувшего Графита, после чего ударом крыльев послала нас в пролом, гостеприимно темневший у нас за спиной.

— «Бегите, глупцы!» — грянул у меня за спиной чей-то громовой голос. А может, мне лишь показалось из-за свиста ветра в ушах?

Грохнуло так, что на какое-то время я потеряла слух. Яркая вспышка, режущий глаза молочно-белый свет, на фоне которого тысячи камней вдруг покинули свои места, сформировав расширяющуюся сферу из темных снарядов, полетевших во все стороны загудевшей пещеры. Мост перестал существовать, поглощенный этим расширяющимся шаром белоснежного света, и уже падая на палубу входившего в тоннель корабля, я увидела, как сверху, пугающе стремительно, рушатся громадные камни, когда огромный мост наконец-то полностью рухнул, потащив за собою стоявший на краю обрыва квартал. Обломки падали нарочито неторопливо, но каждый из них взрывался словно авиабомба, поднимая в воздух фонтаны воды, бросавшие тяжелую баржу из стороны в сторону. Стены каньона рушились, серебряный свет померк, и последним, что мы увидели, когда наша баржа наконец-то ввалилась в наполненный бушующей водой тоннель, были тонны громадных камней, заваливших проход в пещеру, где некогда находился гордый город грифонов, некогда звавшийся Драгонрич.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 8

Выход на поверхность. В моих мемуарах это звучит как три коротких слова, словно переход от тьмы к свету, совершаемый коротким ударом копыта. Когда-то я бы Rнаписала «по щелчку пальцев», но боюсь, что поймут меня разве что грифоны, или какие-нибудь алмазные псы.

Светлое марево, разгоравшееся где-то впереди, неторопливо окрашивало стены и воду в те неестественные цвета, что насилуют глаз своим сходством с фотографическим негативом, порождая желание как можно скорее избавиться от необходимости видеть окрашенный в белое камень стен и черную воду, по которой пляшут светлые отблески, заставляющие слезиться глаза. А может, это был тот самый эффект «подземной слепоты», испытываемый всеми, кто провел долгое время в темноте – как бы то ни было, лишь опытные в такого рода путешествия грифоны успели соорудить прикрывающие глаза повязки, накрутив на свою голову все тряпки и лишнюю одежду, которую смогли отыскать среди спасенных вещей. Увы, потеряв второй кнорр со всей нашей одеждой и вещами, мы оказались абсолютно неготовыми к столь резкому переходу из темноты к свету, и еще долго промаргивались, оказавшись на берегу, куда нас высадил злой и насупленный капитан. На предложение отправиться дальше он шарахнулся от Графита как от чумного, и резво ускакал на свое суденышко, оглядываясь по дороге, словно ожидая, что вся наша толпа, с гиканьем и свистом, помчится за ним, чтобы отобрать его драгоценную шаланду. Когда, наконец, мы смогли без слез смотреть по сторонам, не пытаясь при этом расплакаться из-за боли в горящих глазах, то обнаружили, что оказались на старой пристани, с заметно уменьшившейся кучей ящиков и коробок, которых было заметно меньше, чем всех нас, вместе взятых. Крепкие деревянные домишки за нашими спинами носили следы поспешного, но аккуратного бегства, занявшего несколько дней. Пройдясь по пустым, гулким комнатам, я не нашла ничего, что представляло бы из себя интерес – неведомые жители вывезли все, включая деревья из сада, черневшего оплывавшими ямами, оставив лишь испорченные, и уж слишком громоздкие вещи, вроде каменных жерновов, спрятанных за амбаром. Кажется, это была деревня рыболовов и трапперов, и на центральной ее площади я нашла надежные, хоть и грубо сколоченные столы, предназначенные для местного торга. Каждый был украшен традиционной грифоньей резьбой, хотя некоторые дома носили на себе отпечаток четвероногих хозяев, обладавших копытами, а не когтями. Возможно, это был торговый пост, но засунув нос в большое здание амбара, я с отвращением отшатнулась, получив в нос заряд вони от испортившихся овощей, экзотично переплетавшейся со смрадом уютно гниющей в больших бочках рыбы. Похоже, ловить тут нам было абсолютно нечего, и я вернулась на пристань, чтобы усесться на досках, бездумно глядя в темную воду, пронизанную лучами солнца, пробивавшегося между кронами больших деревьев, шумевших у нас над головой. Было понятно, почему эта страна была так плохо изучена с воздуха – древесные исполины скрывали своими кронами лежавшую под ними землю, и даже росшие неподалеку от них «нормальные» деревья образовали природный тоннель, прикрыв зелеными листьями русло реки, выходившей из-под горы. Грифоны и пони поспешно уплыли, и наш отряд снова оказался один – но хотя бы не в темноте, и эта мысль настойчиво билась мне в голову, когда я медленно, словно нехотя, расстегивала ремешки, одну за другой снимая скорлупки доспехов. Грязные, залитые зеленым, вонючим ихором, они теперь годились только в починку.

— «Мы так и не стали его искать» — пробормотал Графит, усаживаясь рядом со мной. Дернув головой, он отстранился, пропуская просвистевший мимо носа горжет[42], с шумом грохнувшийся в общую кучу – «Хотя могли бы…».

— «Ты видел, что там творилось» — вдхохнула я, начиная стаскивать с себя гамбезон. Покрытый слизью, сукровицей и потом, он смрадно вонял, и был годен лишь в стирку, отправившись в ту же кучу железа, что прикрывала его весь этот долгий день – «Я не знаю, что он использовал, но это было впечатляюще. Вот уж действительно, риттер без страха и упрека».

Я произнесла эти слова безо всякой иронии, глядя на проплывавший под ногами листок. Мелкая лесная речушка, огибавшая деревню со стороны гор, несла свои воды вальяжно и неторопливо, с полным осознанием своей роли в этом огромном мире. Ей некуда было спешить, уподобляясь грозно шумевшим струям подземных артерий, с шумом и грохотом вырывавшимся из пещер, ведь она уже заняла свое место в огромном круговороте, в бесконечном Круге Жизни, и эта молчаливая сосредоточенность, это ледяное спокойствие заставило меня вздрогнуть, ощущая, как Север вновь проникает ко мне под шкуру, холодными иголочками напоминая о мрачных лесах.

— «У нас был караван из беженцев, которых мы должны были защищать. И если бы не камнепад, обрушивший мост и часть свода, то мы бы остались, чтобы его отыскать. Хотя бы его тело. Но…».

Муж молча грохнул копытом по доскам – и промолчал. Потом ударил еще раз. И еще.

— «Это не было случайностью» — продолжила я, стараясь отвлечь супруга от самобичевания. Я прекрасно понимала, что он чувствовал в этот миг – ведь не так уж давно я сама, точно так же, глядела на ровные линии тел, обернутых траурной тканью, лежавшие вдоль сожженных, раздавленных палаток разрушенного лагеря Легиона – «Ты тоже видел это? Видел все эти знаки?».

— «Колдовство? Темные силы?» — нехотя вскинул бровь Графит, поневоле прерывая свою мрачную апатию для того, чтобы посмотреть мне в глаза – «Мы видели их почти во всех поселениях, которые проезжали. А еще – возле Комбры… Эй! Рэйн! Что ты видел там, в тех тоннелях, когда вас атаковали эти чудовища?».

— «Подземное поселение. Много домов» — нахмурился, вспоминая, пегас. Раздав указания своим подчиненным, он усадил на спину детей, и вместе с ними обходил дома, разжившись рваной сетью, сломанной деревянной кадушкой и почти целой удочкой, которую как раз пытался починить вместе с детьми, с энтузиазмом распускавшими невод по ниткам – «За ними – большая дырка в земле, и множество вагонеток с подъемником. Может быть, они добывали там что-то?».

— «Скорее всего. А еще что-нибудь? Что-то же привлекло твой взгляд, раз ты рванул оттуда, словно от инструктора в Грязи».

— «Да там было что-то такое… Непонятное» — сморщив лоб и прикрыв глаза, Рэйн постарался вспомнить все, что видел в этом подземном селении. Память у пегасов была фотографической, на уровне подсознания запоминая увиденные когда-либо вещи, хотя с опознаванием получившихся образов явно были проблемы. Вздохнув, уже в который раз я подумала, что стоит мне только сблизиться с каким-либо видом пони, как рано или поздно, я обнаруживала в них недостатки, казавшиеся мне не менее важными, чем достоинства этих четвероногих потомков нашего рода. Запомнить что-либо – это мы быстро, практически на лету! А вот осознать, что же именно мы увидели – да кому это, в целом, надо? Вот так и жили эти летающие лошадки, рано или поздно, выбрасывая из головы все, что не входило в их круг интересов…

— «Ну, и как?».

— «Не знаю. Все зеленое какое-то было».

— «Так значит, зеленое?» — подняв голову, с медленно нарастающей злобой, прогудела я, глядя на беззаботно пожавшего плечами пегаса – «А может быть, ты еще вспомнишь, что где-то там символы были, в виде круга, разделенного на части короткими штрихами?».

— «Да нет, вроде бы…» — прилежно нахмурился Рэйн, бросив взгляд на Берри. Усевшись рядом с ним, она скопировала его задумчивую позу, и нахмурившись, попыталась изобразить напряженный мыслительный процесс, высунув от натуги кончик розового языка – «Колесо со спицами точно было – на площади, у водокачки. А круга точно никакого не было».

— «Я его убью» — сообщила я Графиту, быстро наступившему мне на хвост – «Ну пожалуйста! Ну, хотя бы покалечу немного!».

— «Эй! Я же не спец по колесам, Легат!» — замахал копытами кудрявый пегас, выставив перед собою почти готовую удочку, словно пытаясь прикрыться этим хлипким орудием от сердито сопевшей пегаски, скоблящей копытами доски старого причала – «Там все светилось зеленым светом, словно кто-то магией прошелся по всем домам и дорогам. Да и твари эти, грюкенкрабы, не давали заскучать».

— «Значит, это и вправду заговор» — подумав, сообщил нам Графит. Одним копытом удерживая мою свирепо рычавшую тушку, другим он задумчиво потянул себя за бородку, в рассеянности, вновь принимаясь жевать мое ухо, попавшее ему на зуб – «Все сходится. Разрозненные элементы складываются в картину, указывающую на то, что за внешне бессистемными действиями опасных существ все более явно прорисовывается чья-то зловещая воля, направляющая монстров к жилым поселениям под горами грифонов. Как интересно…».

— «Ээээ… Это ты сейчас на каком языке выругался?» — опешила я, от удивления даже перестав тянуть дрожащие в предвкушении копыта к шее розового пегаса, поспешно отползавшего от меня все дальше и дальше, вместе с весело голосившими что-то детьми. Повернувшись, я уставилась на супруга, и звонко постучала ему копытом по лбу – «Эй! Ауууу! Это сейчас кто вообще произнес?!».

— «Не обращай внимания. Просто мысли вслух» — опомнившись, муж выпустил из зубов мое многострадальное ушко, и повернув к себе, строго уставился мне в глаза – «Дорогая, мы должны сообщить об этом! Немедленно!».

— «Ээээ… Согласна. Но кому?».

— «Да. Только королю грифонов» — подумав, с сожалением произнес муж, опуская меня на темные доски пристани – «И граф… Мы не можем улететь просто так, даже не подождав его возле выхода из пещеры. Ведь это единственный путь, по которому он мог плыть, если ему удалось…».

— «Мы обязательно его подождем» — увидев, как вздрогнули плечи жеребца, как стала жестче упрямая складка в уголке его рта, я осторожно дотронулась копытом до груди супруга. Похоже он и в самом деле привязался к этому галантно-нагловатому вельможе, и мое сердце наполнилось горечью от осознания собственной близорукости, не позволившей разглядеть надежды и желания своих близких. Такие же пони как и я, они по-своему надеялись, мечтали, любили и испытывали страх, а я, озабоченная тем, чтобы исполнить повеления великих, попросту не видела очевидного. Я не заметила, как сблизились эти двое, недоумевая, что же могло привести к этой дружбе ушлой знаменитости высшего общества, и строгого, пугающего исполнителя воли вернувшейся принцессы; и зная историю одного из самых дорогих мне существ, так и не разглядела, не почувствовала в нем такого же желания, какое испытывала и я, всю свою недолгую жизнь ища того, кто заменил бы мне мать. Не отца ли искал в нашем погибшем спутнике мой Графит, с детства лишенный отеческой ласки и строгого отеческого копыта, направлявшего бы его по жизни? Кого он видел в том, кто закрыл нас своим телом на проклятом мосту? Я многое поняла в этот миг, прижимаясь к груди замершего мужа, и мягко погладив его по груди, вместе с ним долго смотрела на неторопливую темную воду – «Нужно бросить в воду сеть. Даже рваную. В сарае лежала одна – похоже, ее не стали брать из-за размера и дыр. Перегородим с ее помощью реку».

— «Думаешь, это поможет?» — хриплым голосом произнес Графит.

— «В любом случае, не повредит» — не став развивать дальше тяжелую тему, я мягко отстранилась от мужа, и отправилась организовывать лагерь, поняв, что мы обязательно задержимся тут, в этом покинутом поселении, пока окончательно не убедимся, что надеяться больше не на что, и не оплачем погибшего предводителя нашего маленького отряда. Я не знала, как он жил, но закончил свою жизнь он достойно – наверное, именно так, как стремилась однажды закончить ее я сама.

«Достойная смерть. Она понравилась бы Иллюстре» — еще долго стучали у меня в голове слова, которые любили повторять мрачные, лохматые пони огромной лесной страны, чьи деревья предупреждающе шептались о чем-то над нашими головами.

* * *

Мы просидели в покинутом поселении несколько дней. Несмотря на лето, по ночам было прохладно, почти холодно, и мы все ночевали в одном большом доме, выбрав для жилья широкую и светлую комнату, куда загрузили свои немногочисленные пожитки. Рэйн, все еще держась подальше от меня, быстро раскидал свою полусотню по патрулям, один из которых круглосуточно дежурил возле реки, поглядывая не только на водораздел, но и на длинную, хоть и рваную сеть, перегородившую бурную реку, изливавшуюся из разверзнутого зева пещеры. Мне было абсолютно не важно, насколько огромные дыры в ней были, ведь основой для моей задумки была не сама веревочная сеть, а ее верхний край, поддерживаемый деревянными поплавками – именно он, по моей мысли, должен был задержать все то, что могло появиться на свет по подземному руслу, и способное плавать, поскольку не способные этого делать предметы, в число которых точно не входили некогда живые тела, должны были остаться на дне, среди вонючего ила, глубоко-глубоко под землей.

Почему же я все это сделала, спросишь меня ты? Хотя нет, Твайлайт, не спросишь. Дитя своего времени и своего мира, ты не задалась бы подобным вопросом,но его бы задали мне те, кто жил гораздо дольше нас, и видел в своей жизни много навоза. Для чего я показательно скорбела и утешающе поглаживала по плечу горевавшего мужа, устроив это показательное выступление с сетями? Да для того, чтобы не выбиваться из общей толпы! Чтобы достойно отыграть последний аккорд в этой драме, и чем не шутят высшие силы – чтобы окончательно убедиться, что моя тайна надежно похоронена там, в глубине, под тоннами обрушившегося камня и холодной воды. На удивление остальных, да и меня, идея сработала, и на второй день, рано утром, мы обнаружили обломки разбитого судна, сиротливо прибившиеся к берегу у самого края сети, поэтому решили остаться еще на несколько дней, терпеливо ожидая хоть каких-либо намеков, способных дать нам надежду – или низвергнуть ее же во прах. Графит проводил разведку на местности, Рэйн гонял своих охламонов – все были при деле. Мне же выпала сомнительная роль пасти тот десяток раздолбаев, что я отобрала из числа провинившихся, свалив на их спины уборку, обустройство временного жилища, а главное – походы за провиантом, который можно было найти в окружающих нас зарослях, напропалую развлекая себя выдумыванием самых нелепых названий для должностей, которые только и смогла откопать в нашей памяти с Древним.

— «Значит, вы четверо сегодня назначаетесь aquatores – акваторами. Воду будете собирать».

— «Так точно, мэм! Колодец…».

— «Колодец умирает первым, когда жители покидают селение» — назидательно вскинув копыто, проинформировала я обрадовавшихся было пегасов, решивших, что на их долю выпала самая легкая часть работы – «Поэтому быстренько вспоминаете свое детство в юных скаутах, и бежите песочек копать. Песок промываете, и потом, насыпав на чистый плащ, развешиваете над кадушкой».

— «Ээээ… А зачем?» — этими круглыми глазами я могла бы любоваться вечно – «Мэм, можно мы просто выкопаем еще один…».

— «А мне не нужно, чтобы вам было просто!» — ласково проговорила я, притягивая к себе рядового за край блестевшего торакса, и не обращая внимания на то, что гляжу на него снизу вверх, едва дотягивая до его подбородка кончиками ушей – «Мне нужно, чтобы вы zaebalis, и поверь, я приложу к этому все свои силы. Поэтому копать песок, и процеживать воду! Быстро!».

— «Так точно, мэм!».

— «Вот и хорошо. Еще четверо возводятся в ранг lignatores – добытчиков дров и всего, что может гореть. Топоров у нас нет, мечом дерево не срубишь, хотя…» — четверка раздолбаев поежилась, явно ожидая того, что я с радостью ухвачусь за эту идею. Впрочем, им не свезло, поскольку я быстро сообразила, как много у них открывалось возможностей предаться сладостному пегасьему ничегонеделанию, довольно долго выдавая его за напряженную, хотя и бесполезную работу – «Нет, это будет слишком легко. Поэтому марш собирать хворост! Для идиотов и инвалидов детства, во младенчестве уроненных на длинную лестницу, сообщаю, что хворост – это сухие ветки, способные гореть, и разбросанные по земле. Все понятно? Тогда почему вы еще здесь?!».

- «Так точно! А…».

— «Кто заблудится и умрет в этом лесу – больше в поход не пойдет, и получит десять нарядов вне очереди на расчистку сортиров» — наставительно произнесла я, любуясь настороженно-охреневшими мордами жеребцов и кобыл – «А ну, пошли работать, гиены сутулые! Тут вам не сенат, чтобы просиживать свои геморройные жопы!».

— «Так точно, мэм!».

— «Ну, а вас, мои хорошие, я в pabulatores – пабулаторы определю. Это были такие воины, которые искали и притаскивали в лагерь корм. Обычно для животных, но для вас и такое сойдет» — глядя на Кавити, фыркнула я. Все еще оскорбленная до глубины души тем, что я отказала ей в праве биться бок о бок со мной на мосту, она делала вид, что приказы ей отдает кто-то совершенно ей не знакомый, на что мне было абсолютно плевать, ведь возможностей обратить внимание окружающих на свое плохое настроение у меня было куда как больше, чем у нее – «Так что вперед, за грибочками, ягодами и всем, что попадется. Но имейте в виду – есть все это вы будете первыми, с отсечкой в два часа от остальных».

— «А почему два, мэм?».

— «А потому, что наиболее опасным токсинам требуется от шести до двадцати четырех часов, чтобы начать свое жуткое действие. Поэтому, с поправкой на пегасий обмен веществ, вам хватит и двух. Так что советую десять раз подумать, прежде чем что-нибудь жрать в этом лесу, да и просто тащить в свой поганый рот! Понятно?».

— «А может, тут трава съедобная водится?» — судя по нервным взглядам, которые мои подчиненные начали бросать на видневшийся за дальними домами подлесок, на ужин нам предстояло есть сухари, запас которых обнаружился в одном из ящиков, впервые за эти дни заставивший Графита негромко, но искренне рассмеяться, и вновь обозвать меня Хомячком. Я искренне считала, что справилась со своею привычкой прятать везде, где только можно, неприкосновенные запасы еды, и искренне удивилась, обнаружив мешочек с хлебными корками на самом дне распотрошенной поклажи, даже не в состоянии вспомнить, клала я туда его сама, или нет. С другой стороны, заподозрить кого-нибудь типа графа Кайлэна Оактаунского в том, что он, под покровом темноты, пробрался в наш поезд, и тихо припрятал где-то мешок погрызенных сухарей, было достаточно сложно, поэтому я лишь сердито посопела на подколочки мужа, и снова принялась гонять своих подопечных, между делом, живописуя им эффекты различных органических и минеральных ядов, которые приходили мне на ум. Напуганные до дрожи в коленях, вскоре они были готовы схватиться хоть с чудовищем, хоть с бандой грифонов, но только не отправляться вновь за добычей, из которой самым безопасным они посчитали охапки полусухой травы и несколько шишек, каждую из которых им пришлось волочить вчетвером. Зерен в них оказалось немного, но даже их нам хватило для того, чтобы разнообразить нашу скромную пищу, состоявшую из воды и парочки сухарей, выдаваемых на день. Даже привыкшие к более чем скромной пище легионеры недоуменно роптали, предлагая отправиться в путь, но мне и Рэйну удавалось держать в узде недовольных крылатых лошадок, желавших поскорее отправиться к ближайшему бургу.

И не в последнюю очередь, это удалось с помощью моих очередных кулинарных экспериментов.

— «Скраппи, что ты делаешь?» — сердито поинтересовался Графит, вырастая в дверях амбара. Покосившись на мужа, я лишь закатила глаза, и выдохнула сквозь зубы, погружая черпак в вонючую бурую жижу, из которой торчали полуразложившиеся рыбьи останки, стараясь дышать только ртом. То ли засоленная, то ли замаринованная, рыба успела испортиться и воняла как накопытники старого кентуриона, испуская заряды невыносимого смрада, способные сбить с ног неподготовленного пони. Пошерудив самодельной черпалкой среди полуразложившихся потрохов, я огорченно захлопнула крышку бочки, и перешла к следующей, пытаясь отыскать хоть одну, в которой рыбу засолили нормально, не превратив ее в гниющий компост.

Впрочем, возможно, в этом и была задумка аборигенов. Выбросить отходы рыбалки им было жалко, а складывать компостную кучу за домом опасно – кто знает, какие животные могли прийти на запах гниющих рыбных отбросов? Встреча с тем же медведем была для простых грифонов и пони почти приговором, не говоря уже о прочих чудовищах, названия которых я слышала от жителей этих земель, занимавшихся подсечным земледелием времен родоплеменных отношений. Возможно, они удобряли землю остатками рыбы, а может, вывозили ее подальше от своего поселения – узнать это уже не представлялось возможным, но почему-то я, раз за разом, возвращалась мыслями к быту живущих тут существ, пытаясь понять, как могли жить в таком месте вместе грифоны и пони.

— «Пытаюсь найти хоть что-нибудь. Какую-нибудь рыбку типа seledki, или хотя бы osetra».

— «Что-что?».

— «Osetr. Рыба такая. Не знаю, как она называется по-эквестрийски» — с сожалением опустив крышку очередной бочки, пробубнила я. Похоже, тянуть на своих хребтах лохани с помоями беглецы посчитали излишним, хотя и не ожидали, что кто-то может засунуть в них свой любопытный бежевый нос – «Мне уже надоели орехи. Меня от них уже несет!».

— «Зато они съедобны, и их много!» — огрызнулся супруг. Как и все мы, день ото дня он становился все более и более раздражительным от бескормицы, по обычаям пони, привыкнув от души набивать живот, когда это было возможно. А учитывая тысячу почти мирных лет, четвероногие лошадки привыкли мало в чем себе отказывать, и тем суровее для нас становилось это испытание, ведь даже нормированный паек Легиона, выдаваемый каждой контубернии, был достаточен, а то и излишен, по мнению некоторых умников из командования. Эх, сюда бы их, на эти вот шишечки… Живо добились бы, чтобы нас всех кормили королевские повара!

— «Прости. Но ты же понимаешь…» — заметив, что я остановилась возле последней бочки, и остановившимся взглядом гляжу на плотно прикрытую крышку, муж решил сменить гнев на милость, и осторожно потянул меня за крыло, стараясь увести подальше от этой кучи объедков – «Я знаю, что в твоем положении тебе нужно хорошо и регулярно питаться, но сейчас мы в несколько стесненных обстоятельствах… Клянусь, мы обязательно найдем какой-нибудь провиант. Почему ты не хочешь, чтобы твои подчиненные слетали в какой-нибудь бург?».

— «Потому что…» — подняв последнюю крышку я прищурилась, ожидая волны зубодробительного запаха, однако вместо него, меня встретил не слишком сильный запах рыбы и трав, источаемый странной коричневой жидкостью, в которой были заметны плавники, чешуйки, и множество плавательных пузырей. Раздвинув черпаком эту муть, я заметила, что под толстым слоем каши, похожей на испорченное, вонючее рыбное пюре, виднеется почти прозрачная рыжая жидкость – «Потому что я не собираюсь возвращаться на Север просительницей. Даже в качестве посла. Местные вшивари тогда нам не то что на шею сядут – сразу в такую позу поставят, что только держись! А я не собираюсь подчиняться очередной полудурочной бабке в стоптанных накопытниках, и тараканами в гриве! Тут ценят только силу – так пусть это поработает на нас».

— «А мы способны сейчас хоть кого-нибудь напугать?» — нахмурился муж в ответ на мой жест, призывающий его наклонить заинтересовавшую меня бочку над подставленным деревянным ведром – «Лишившись почти всего, что мы так тщательно подбирали для этого путешествия…».

— «Здесь все это не понадобится. Мы же не собираемся страдать ерундой, и устраивать летний туристический поход, верно?».

— «Какая интересная идея, кстати!» — набычился Графит. Он долго смотрел на мою ехидно скривившуюся мордашку, но наконец, и сам слегка улыбнулся, все же начав помогать мне в моем нелегком деле добычи своего пропитания – «Ладно, ладно. Уела. Эти комары нас способны заживо слопать».

— «Верно. Но вообще, я тут подумала…».

— «Ох. Тогда все понятно. Нам конец».

— «Не перебивай. Так вот, я подумала, что будет правильным, если местные сами принесут нам дары» — прижимая крышку к наклонившейся бочке, я добилась, чтобы содержимое из нее вытекало через тонкую щель, оставляя осадок внутри. Наполнив ведро до краев, я снова принюхалась к своей добыче, и довольно ухмыльнулась, вдруг ощутив, как становится эта улыбка похожей на мой прежний оскал – «Я облагодетельствовала достаточно поселений в этом краю, и теперь желаю сама получить дары от… Хммммм! Дорогой, погляди-ка на это!».

— «О, богини! Скраппи, ну что еще ты задумала?» — пробубнил супруг, старательно прикрывая копытом нос при виде здоровенного ведра, в котором плескалась рыже-бурая жидкость – «Ты хоть представляешь, какой урон ты наносишь своему званию? Глядя на то, как ты ловко роешься в помойках, у многих могут возникнуть самые разные мысли».

— «Это не помойка. Это у кого-то копыта или лапы кривые!» — буркнула я, выходя из амбара. Несмотря на запах дыма, поднимавшийся от разложенного на улице костерка, едой совершенно не пахло – сухари закончились уже на второй день вынужденной голодовки, и теперь нам приходилось есть шишки, уступая корочки хлеба и ягоды детям. Попробовав огромные, размером с седельную сумку орехи, которые мы выколупывали из-под хрустящих, упругих чешуек, дети тотчас же отреагировали на их мясистую, сладковатую мякоть обильной аллергической сыпью, напугав до судорог не только меня, но и отца. Услышав мой негромкий, но эмоциональный рассказ про некоторые особенности течения аллергических реакций, он был готов рвануть куда угодно, и мне с трудом удалось успокоить своего благоверного, разрывавшегося между спешным полетом на юг, поиском ближайшего поселения, и попыткой проникнуть обратно в тоннель – «Но эти орехи нас доканают. Они слишком маслянистые, вызывают понос, да еще и на вкус как вата, пропитанная жженым сахаром и смолой – не лучшая диета для того, чтобы работать послом, знаешь ли».

— «А эта штука нам как-то поможет?».

— «Не знаю» — такой ответ заставил мужа остановиться, с недоумением и усиливающимся негодованием поглядев на меня, и мою ароматную ношу, распространявшую вокруг горьковатый запах испорченной рыбы – «Я не знаю, чем еще себя занять. Летать по окрестностям я пробовала – вокруг нет ни одного поселения на этом берегу реки, до которого мы смогли бы добраться за разумное время. Дрючить своих охламонов уже наскучило, да и на голодный желудок много не навоюешь. В тоннель летать я пробовала – бесполезно, ведь на месте висеть я не умею, как и ходить по воде. Вот и остается, что пробовать себя на поприще кулинара».

Увы, мои кулинарные изыскания народ не оценил. Отфильтровав через плащ прозрачную, чуть желтоватую жижу, я залила ее в найденный где-то кувшин, но все мои попытки предложить остальным присоединиться, и попробовать получившийся соус вызывали лишь паническое бегство в кусты, стоило лишь приоткрыть деревянную крышку. Обидевшись, я замазала ее глиной, и оставила на самом видном месте, как напоминание о том, что ждет провинившихся в случае экзекуции. Несмотря на свою тягу к плотоядности, дети реагировали на получившийся соус примерно так же, осторожно обходя стороной деревянный кувшин, гордо выпячивавший в их сторону свои круглившиеся бока.

Впрочем, долго расстраиваться мне не пришлось, ведь вскоре, нас посетила уже давно ожидаемая мною делегация местных джентельпони самого романтического образа жизни.

— «Летат, мэм! Замечена лодка!».

— «Лодка? Просто лодка?» — поинтересовалась я, глядя на Грасс. Отвлекшись от жеребят, отчаянно зевавшими над самодельными прописями из листов бумаги, разлинованные сводной сестрой, на которые та, под моим копытоводством, нанесла образцы сталлионградских букв и нескольких слогов, которые малышам предстояло переписать много-много раз. «В три года?» — спросит кто-то, но таких я пошлю за ответом к тебе, Твайли. Ты хорошо умеешь объяснить, что высшая математика в начальных классах младшей школы еще никого не убила – вот ты, например, по-прежнему жива, и кем стала! Поэтому я строго кашлянула, покосившись на навостривших ушки детишек, и вновь развернулась к сундучку, в крышке которого обнаружилось настоящее зеркальце, в котором, при должной сноровке, можно было увидеть глаз, и половинку щеки – «Или целое судно?».

— «Не знаю, мэм. Но мачта с парусом у них есть. Еще есть восемь неопознанных земнопони, хотя под тентом может скрываться еще больше. Там какой-то чехол или навес всю центральную часть прикрывает».

— «Значит, большая лодка» — резюмировала я, задумчиво постукивая себя по губе макияжным карандашом. Пока жеребята упражнялись в чистописании, что получалось у них гораздо лучше, чем у их полоумной мамашки, я сама занималась теми уроками, что Принцесса Ночи почитала важнее фундаментальных наук. Из всего нашего скарба, лучше всего сохранилось лишь то, что занимало больше всего места, и весило больше всего – самые большие ящики, наполненные запасными частями для ремонта доспехов; сундуки с одеждой и шкафы-чемоданы, в утробе которых можно было найти самый настоящий гардероб с одеждой, вешалками, и кучей выдвижных ящиков, содержимым которых я никогда не интересовалась. Нашелся даже окованный сталью сундук, содержимое которого, хоть и никем не охраняемое, сохранялось в полнейшей сохранности до тех пор, пока в нем не возникла бы нужда. Его я не стала трогать без острой необходимости, заметив, как потемнели некоторые заклепки при приближении моего копыта – кто знает, какие сюрпризы глупому вору оставили создатели этого сундучка? Среди многообразия картонок и чемоданов, которые обычно первыми кидались на дно перевозивших нас посудин и уцелевших, в отличие от действительно нужных вещей, вместе с двумя остальными судами, разбросанных по дну подземных рек, нашелся даже массивный и очень древний сундучок-несессер, стенки которого впитали в себя ароматы хранившейся в нем косметики, от наших дней и до седой старины. И именно рядом с ним я провела это утро, приглядывая за детьми.

— «Половина кентурии влезет, мэм. Поэтому кентурион Рэйн уже приготовился к встрече».

— «Поняла. Действуйте».

— «Тебе совершенно не интересно?» — спустя какое-то время после ухода легионера, поинтересовалась Грасс. Погрузившись в задумчивость, я на какое-то время забыла о том, что происходило вокруг, и очнулась лишь когда жеребячья копытца настойчиво потянули меня за крыло, требуя открыть дверь. Малышам было скучно сидеть взаперти, в пустом и скучном доме, занимаясь скучными взрослыми делами, когда в открытое окно так призывно щебечут лесные птицы, и поскрипывая, качают далекими кронами древесные великаны, скрывая небо за зеленой листвой. Им хотелось бегать, играть, и даже вынужденная бескормица не могла унять пыл юных исследователей, воспринявших приход вестового как повод вырваться из душной, голодной скуки – «Мне казалось, что ты сразу же вскочишь, и начнешь метаться, как делаешь это всегда».

— «Действительно? А я и не замечала» — криво хмыкнула я, с сожалением глядя на выполосканный гамбезон, уже несколько дней сушившийся на потолочной балке. Уловив, куда дует ветер, дети с радостным криком устремились к груде железа, разложенного у дальней стены, постаравшись уронить на бегу как можно больше так весело грохотавших частей доспеха – «Да и зачем нам беспокоиться? У нас есть Графит. Он разберется, поэтому я совершенно не беспокоюсь».

— «Правда?» — иронично покосилась на меня Грасс.

— «Ладно, ладно. Волнуюсь, но не слишком» — хмыкнула я, критическим взглядом осматривая массивный наплечник, который с пыхтением тащила мне по полу дочь. Надевать полный доспех было лень, да и не стоило оно тех усилий, которые предстояло потратить на то, чтобы упаковаться в покарябанный, и даже порядком помятый доспех, поэтому я остановилась на тораксе. Из всех частей этого богатого, умело сделанного доспеха именно панцирь, его нагрудная часть, была той, что я никогда не надевала, обходясь странным механомагическим артефактом, доставшимся мне в наследство от зебры, зарезанной тем таинственным предсказателем, оказавшимся форменным психопатом – «Просто я даже не догадываюсь, а знаю о том, что ни Графит, ни Рэйн, ни еще кто-либо не смогут договориться с этими лесовиками».

— «А ты?».

— «Я жила среди них почти полгода. Я училась их понимать, и поверь, я не люблю их еще больше, чем прежде. Это сродни тому, как брать голыми губами кубики льда – в первую секунду тебе забавно, пусть и холодно, а спустя какое-то время ты понимаешь, что приходит боль от каждого прикосновения к прозрачному льду».

— «Тогда почему не вмешалась?».

— «Потому что я не хочу мешаться у них под ногами. Понимаешь? Пусть муж и остальные наделают ошибок, набьют шишек – но это будут их шишки, их ошибки, их решения, удачи и неудачи. А что же до остального, то не волнуйся – сегодня же мы уезжаем. Поверь».

— «Хотелось бы. Но куда?» — вздохнула зеленая земнопони.

— «Не переживай. Куда-нибудь да попадем» — хмыкнула я, потрепав крылом по голове сводной сестры. Или тетки? Признаться, время от времени в моей глупой голове всплывал этот вопрос, но тут же шел ко дну, погребенный под ворохом сиюминутных проблем. Я уже не помнила, как была записана в реестре Понивилля, дочерью или внучкой четы Беррислоп, но с годами, приемные родственники все больше относились ко мне как к внучке, как к младшей в семье – «Я подожду, пока наши жеребчики наиграются в героев, а потом решу этот вопрос. Но тихо, по-кобыльему».

— «Ох, Скраппи… Бросала бы ты это все, а?» — как-то неуверенно произнесла Грасс, расстроенно глядя на детей, кувыркавшихся в оставшихся от доспеха скорлупках – «Поселилась бы в Понивилле, или Кантерлоте… Растила детей… Была бы счастлива, в конце концов, осчастливив мать и отца».

— «Да, я думала об этом».

— «Ты только и говоришь, что думаешь!».

— «Да, я думала. Честно» — развернувшись, я подошла к расстроенной кобыле, проведя сгибом крыла у нее по щекам, стряхивая одинокие слезинки – «Поверь, Триз, что я думаю об этом все чаще и чаще. Но потом я думаю – а кому за это выставят счет? Кто должен лишиться этого счастья, чтобы была счастлива я сама?».

— «Глупости!» — стряхнув с ресниц слезинки, сердито топнула копытом кобыла – «Это все не твои мысли, слышишь? Это все вложили тебе в голову…».

— «Тише, Грасс. Не сердись» — негромко, убеждающе произнесла я, подходя вплотную к сердито зашмыгавшей носом земнопони. Протянув большие крылья, я положила их ей на плечи, заметив, как стали шире ее глаза, когда та ощутила их вес вместе с кольчугой – «Вот, погляди на эти звенья. Каждое из них – чья-то судьба. Чьи-то надежды, которым не суждено было сбыться. Чья-то жизнь, оборвавшаяся потому, что я не успела, опоздала, или не знала об этом. Чью судьбу я должна разбить первой? Какое колечко перекусить?».

Не отвечая, Грасс глядела на меня, и я ощутила холодок от того, насколько сочувствующим был этот взгляд. Она жалела – но не их, а меня.

— «Я обманывала себя и остальных, когда говорила о том, что готова умереть за них – это было бы слишком просто. Я начала понимать это в нашем походе, превратившимся в приключение, и пять дней назад, на Драконьем мосту, окончательно убедилась в том, что это путь в никуда».

— «Правда?».

— «Да. Умереть – слишком просто, поэтому я должна жить. Мы все должны жить» — я потерлась носом о нос своей сводной сестры, и вздохнув, развернулась к двери, цапнув по дороге висевший на стене Фрегорах, через секунду очутившийся у меня на боку – «Одна я никогда ничего не успею, поэтому нужно сделать так, чтобы зло не произошло. Поэтому нужно измениться, и стать сильной – сделав сильными и остальных. И тогда, все вместе, мы никогда не опоздаем. Мы успеем. Мы сможем спасти тех, кого можно и нужно спасти».

— «Так-так… Ну и что я тут вижу своим недреманным оком?» — устав глядеть на творившийся вокруг балаган, поинтересовалась я, неторопливо двигаясь к причалу. Гам и крики я услышала еще с центра поселения, а с его окраины увидела еще и толпу, которая, рыча, двигалась назад и вперед, словно составляющие ее пони вдруг решили поиграть в какую-то детскую игру, и встав в цепь, толкались друг с другом, то напирая, то отходя от таких же как они игроков, выстроившихся напротив. Зрелище было настолько сюрреалистическим, что я остановилась, и долго глядела в эти взаимные попихушки, сопровождающиеся громкими криками и цветистой бранью. Голова мужа просматривалась над толпой, но чуть дальше, на самой пристани, где тот громко спорил с какой-то здоровой кобылой, чей тонкий голос отнюдь не соответствовал ее пропорциям, как и маленьким усикам, которые я разглядела даже со своего места. Решив, что раз переговоры зашли в стадию криков и общего бедлама, то опасаться мне пока было нечего, я решила постоять, полюбовавшись происходящим, и давая возможность Триз начать собраться, справившись с непослушными близнецами. Да, я понимала пробелы в том «воспитании», какое только и могла дать им такая мать как я, но помимо развивающих игр, любви и ласки, они должны были привыкнуть и к такой нужной вещи, как дисциплина, с детства поняв, что слишком явно подстраивать свою жизнь под них никто из взрослых не будет, и не обязан. Упустив этот момент, родители искренне не понимают, как преодолеть подростковый кризис взросления, плачась на непонимающих элементарного чад, превратившихся в скандальных, склочных, истеричных «проблемных» подростков, и вспомнив об этом, я понемногу приучала своих малышей к тому, что называется «дисциплина». А где, как не в армии, можно досыта нахлебаться этого добра?

«Пожалуй, нужно начинать тренировки» — думала я, двигаясь по проложенной между деревней и пристанью, широкой дороге из досок. Исчерченная вдавлениями от тележных колес, в этот день она была еще и порядком истоптана копытами десятков пони, чьи следы начисто уничтожили то спокойствие, которое сообщило мне тихое, мирное утро – «Совместная пробежка и физические упражнения. Потом легкий завтрак – и занятия с Рэйном. Зачатки самообороны им явно не повредят».

— «Тааак… Жеребцы тут? Хорошо…» — поглядывая по сторонам, произнесла я, двигаясь между столпившимся четвероногим народом, легкими ударами крыла и копыт заставляя убираться с дороги самые неповоротливые, или непонятливые задницы, стоявшие между мной и причалом – «Кобылки тоже? Отлично. И почему так долго?».

Что ж, кое в чем дозор был прав – это были лодки, хотя и не в том понимании, что вкладывала в это слово я сама. Не набранные из досок, а вырезанные из огромных деревьев, они были широкими и плоскими словно рыба, распластанная на разделочной доске. Узкие, высокие носы их были украшены грубыми изображениями скалящихся животных, но я заметила, что под каждым из них была вырезана стилизованная сова, таращившая вдаль круглые, немигающие глаза. В отличие от других фигурок и грубого орнамента, это изображение было выполнено гораздо тщательнее и искуснее прочих, на каждом из двух судов, поэтому я и не заметила, как ненадолго выпала из реальности, задумчиво проводя кончиком махового пера по искусной резьбе. Глядя на эти лодки, я понемногу начинала видеть целый уклад, образ жизни целого народа – народа разбойников и рыбаков. Завитушки вдоль борта, хотя и соблюдавшие своими формами каноны грифоньей резьбы, поведали мне о тоске по дальним краям; в то время как тотемные головы и морды животных, рыча, сообщали о древнем поконе – обычае, ставшем законом, вернее любой цепи удерживающего в душных, прокопченных землянках. Темный парус подсказал о удушливом ощущении ночного разбоя, а обновленные через одно весла – о бурных погонях среди речных волн… Я разглядывала лодки, но видела целую жизнь возле великой реки, и живущую этой рекой, поэтому не сразу откликнулась на какое-то грубое слово, слегка задевшее разум, погрузившийся в пучины раздумий — глубоких и темных, как лесная река.

— «Что вас задержало в пути?» — подняв глаза, я поняла, что все это время предводительница этого отряда безрогих и бескрылых удальцов что-то говорила, обращаясь ко мне, и если можно было судить по морде стоявшего рядом мужа, разговор был не из приятных – «Я ждала вас намного раньше».

— «Как только узнали, шо вы тут – так сразу и бросились» — осклабилась толстая кобыла. Мои глаза меня не обманули, и над ее верхней губой топорщились крошечные, но довольно густые усики, носившие следы бережного ухода. В отличие от них, одежда на всей этой ватаге была домашней, из мешковины, снабженной большим количеством грубых заплат. А вот оружие и доспехи были знатные – стальные наконечники коротких копий блестели, а ножи и топорики были тщательно заточены, всем своим видом давая понять, что без дела они не лежат. Броня, конечно, была самодельной, жилетками из мешковины и шкур каких-то животных, вывернутых мездрой наружу, с нашитыми поверх них металлическими, деревянными, и даже костяными бляхами, способными защитить разве что от удара костяного копья. Но их обладатели производили впечатление тех, кто отвечает ударом на удар – жеребцы и кобылы довольно звероватого вида, они все были покрыты шрамами, все щеголяли отсутствием части зубов и благодаря шкурам непримечательных, бурых и серых цветов, были похожи друг на друга, словно дальние родственники, живо напомнив мне о едва-едва остановленном нашествии на Эквестрию орды диких Эпплов, готовых засеять своим семенем весь четвероногий народ.

— «Ну, раз добрались, то чего уж говорить» — нейтральным тоном произнесла я одну из тех фраз, которая жителям любой глубинки заменяет пожатие плечами, и служит для продолжения разговора – «Грузимся, и выдвигаемся. Где мы находимся, вообще?».

— «Так мы о том и ховорим!» — с неприятным для меня хеканьем, весело сообщила усатая дама. Похоже, договориться им с Графитом не удалось, но чем дольше я глядела на эту ватагу, тем больше убеждалась в том, что мои мысли по поводу того, что должно было вскоре произойти, были верными. Осознание своей правоты не приносило радости, а лишь светлую грусть, и я снова поймала себя на мысли о том, как часто это чувство посещает белую принцессу, воссевшую тысячи лет назад на трон огромной страны – «Как узнали, шо тут бедолахи какие-то шарютца, так сразу ж и пришли. Но вот чем вы платить хоразды – вот в чем вопрос!».

«Нет. Не воссевшую. Созданный ею самой» — эта мысль показалась мне очень важной, поэтому я вновь выпала из разговора, тупо глядя на распинавшуюся тетку, пока не вскинула глаза на Графита, напряженно наблюдавшего, как я оглядываю столпившееся неподалеку лесное воинство – «Она сама создала его. Среди карликовых государств, племен и разбойничьих кланов, объединив их под своим копытом. Когда-то даже грифоны поддерживали ее, а потом платили ей дань «кровью», посылая на службу своих сыновей и дочерей. И при всем при этом, в жизни юной принцессы были и темные времена, если вспомнить обмолвку Луны по поводу некой болезни, от которой ее сестре пришлось когда-то лечиться. Да, как поздно ко мне приходит осознание важности слов тех, кого я в тайне считаю самыми понимающими меня существами…».

— «Так значит, вы рассчитывали на хорошую плату?» — устав слушать хеканье и бубнеж, напрямую осведомилась я, вновь поглядев на гордо выпятившую грудь кобылу. Скользнув незаинтересованным взглядом по лодкам, я обозрела стоявшую неподалеку толпу, и вновь устремила глаза на предводительницу местной банды – «А я была уверена, что узнав от беженцев про оставшихся в покинутой деревне пони, вы как можно быстрее рванете сюда, понадеявшись на хорошую добычу. Разве они забыли упомянуть, что эти пони были вооружены?».

— «Пффф!» — презрительно фыркнула бабища, украдкой притрагиваясь ногой к висевшему на боку ножу. Немаленький такой тесачок был размером с мою ногу, и вполне мог считаться мечом, если закрыть глаза на его чуть изогнутую форму. Это тоже многое рассказало мне о жизни данных господ – «Было б за шо стараться!».

«Забавно. Словно поговорила с жителем древней Земли».

— «Они живы?».

— «Мы сейчас за вас ховорим» — не вдаваясь в подробности, неопределенно высказалась монументальная дама, сделав непонятный жест своим здоровенным копытом – «Вы чем платить будете? Золото, серебро? Иль пожитки свои отдавайте – недорохо возьмем, всехо один к десяти».

— «И кто их оценивать будет?» — угрюмо осведомился муж. Неудачи, свалившиеся на наш маленький отряд, явно выбили его из колеи, и я искренне удивилась, что он еще не бросил на этих речных проходимцев всех, кто у нас был, как любой нормальный жеребец, пытаясь утопить тревоги и ощущение надвигающихся неудач в лихом мордобое.

— «А чехо тут оценивать-то?» — осклабилась предводительница местных живорезов, согласным ворчанием поддержавших своего атамана – «Десять пони скидывают шмотье, и однохо мы берем с собой, на наш эйнбаум. Остальные летят, или топают лесом. Через реку-то их мы, так и быть, перевезем. По доброте нашей, во имя Предков Добрых».

— «Понятно» — что ж, картина сложилась вся, до последнего кусочка головоломки. Головоломки для меня детской, ведь в это утро я поняла, что за эти четыре дня холод Севера, его угрюмый полумрак, снова поднял голову в моей душе, смеясь над усилиями врачей. Таблетки, уколы, пилюли и порошки – все исчезло, растворившись без следа в этой туманной дымке, подсвеченной косыми лучами, бьющими через кроны огромных деревьев. Холод зимы прокатился по моим венам, сделав абсолютно спокойной, безжизненной морду, изгоняя сильные чувства, делая их мрачными, скрытными и угрюмыми, как жители этих земель, когда моя нога, без предупреждения, саданула по передней ноге опускающей копыто кобылы, заставив ту с хеканьем повалиться на доски причала.

Пирс вздрогнул.

— «Золото, серебро, драгоценные камни… Все это не важно» — наклонившись, доверительно сообщила я задравшей голову кобыле. Наступив ногой на ее голову, я заставила усатую атаманшу удивленно хрюкнуть от тяжести, никак не вязавшейся со скромными размерами придавившего ее копыта, и склонившись над ней, позволила висевшему у меня на шее предмету выскользнуть из-за воротника – «У меня есть лишь это, и сего будет довольно».

Что ж, я ответила так, как умела. Как отвечала раньше, хотя и показывала при этом какой-нибудь меч.

На простом, безыскусном снурке[43], перед ее носом покачивалась вима, сверкая расплавленным золотом камня, огнем горевшим в оправе из тонких веточек, складывавшихся в пугающе искусный рисунок, изображавший различных… чудовищ. Массивное деревянное кольцо медленно поворачивалось, заставляя глаза подземных червей и массивных спригганов, юрких хобблов и горластых койпу, неистовых костяных вепрей и неуклюжих багбиров вспыхивать яростными огоньками, сродни тому камню, что объединял их, стягивая в центр значка. Увидев его в первый раз за все эти годы, я едва не швырнула виму в огонь, до озноба, до медвежьей болезни испугавшись метаморфоз, произошедших с тонким рисунком. Когда-то он изображал фигуры грифонов и пони, поддерживавших множеством лап и копыт крохотный, не больше горошины, камень, таинственно поблескивавший из центра резной красоты, но я была уверена, что никогда не видела такого вот паноптикума[44], сменившего творчество безымянных умельцев. Но утерпела, не бросила, и теперь продемонстрировала его замершей от неожиданности толстухе.

— «Так ты бросаешь мне вызов?».

— «Н-нет… Иллюстра» — что ж, сориентировалась она быстро. В принципе, меня это не удивило, учитывая то, что творилось тут всего полгода назад. Возможно, она даже участвовала в развлекухе, благодаря которой поддержавшие нас поветы и бурги стали гораздо богаче, едва ли не по камушкам перетаскав к себе все, что смогли найти в обносимых нами вотчинах грифоньих землевладельцев. Конечно, хорошо защищенные замки и поместья, спрятавшиеся в отдаленных от нас частях этой лесной страны, избежали моего пристального взгляда, но в целом, я могла бы составить неплохую картину разрушений, просто проведя копытом по карте из одного ее края, в другой, и кто знает, какие непотребства творились под прикрытием освободительной борьбы, избравшие своим флагом Иллюстру – ту, что ходит среди племен, убеждаясь, что не оскудели сердца храбростью и верой в Добрых Предков.

— «Моя вина! Но хто ж знал, што ты… Что мы…».

— «Признала? Хорошо. Тогда нечего валяться без дела» — отступив, скомандовала я, стараясь ни глазом, ни ухом не повести в сторону вздрогнувшей, и подавшейся назад толпы вшиварей, ощетинившихся оружием. Да, Твайлайт, я обычно старалась не отзываться плохо о пони, но ты должна меня понять, ведь даже сейчас, переписывая эти строки, я вспоминаю о них в первую очередь как о тех, кто привык жить… Нет, не во тьме, но и не на свету, а в полумраке. Полумраке мыслей, сумерках чувств, прохладе отношений, и холоде мелких конфликтов, то один, то другой участник которых исчезал в лесах навсегда. Это мрачное прошлое, преследовавшее человечество, Твайли. Прошлое, о котором я надеялась никогда не вспоминать. И то прошлое, которое встретило меня здесь, в этом светлом и радостном мире. Поэтому я вдруг поняла, что вернувшись на Север, как называла про себя эту полосу лесной страны, этот огромный лесной и гористый массив, отделявший грифонов от пони, я стала воспринимать окружающих лишь по их делам и возможностям. Ну, и конечно же, пользе для меня и моего дела. Ох, иногда мне кажется, что они это сделали специально. Что твое обучение как принцессы, начавшееся с тронного зала, и мои бесконечные ссылки в самые мрачные уголки – суть два краеугольных камня задумки бессмертных сестер. Что… Но ладно. Все это в прошлом, и лишь время решит за нас, какой из путей был бы более верным. А пока, я лишь кивнула порхавшему над нами Рэйну, призывая его отправляться за Грасс и детьми, и вновь повернулась к толстухе – «Пошевеливаемся. Наш путь лежит в крепость у центра этих земель».

— «Вечер близко, Иллюстра» — рискнул подать голос один из пони у меня за спиной. Обернувшись, я приподняла бровь и дернула ухом, предлагая продолжат, и не мямлить что-то в бороду, пока их предводительница поднималась на ноги.

«И Шахеризада продолжила дозволенные речи».

— «На Кормилице неспокойно. Ночами много эйнбаумов отправилось к Темной – ни обломков, ни следов не нашли» — продолжил тот, и не подозревая о насмешке, проскочившей в моих мыслях при взгляде на окружавшую нас толпу. Однако она испарилась без следа, когда замявшись, потрепанный жизнью северянин добавил – «В темноте кто-то вздыхает и стонет, да так жалостливо. Но жутко».

«Ох…».

Рано я решила посмеяться над тем, над чем смеяться не следовало. Рано решила глядеть на всех свысока. Снова отвернувшись к реке, чтобы никто не увидел выражения ужаса на моей морде, я вспомнила о сундучке, в котором лежала окаменевшая капля крови, размером с копыто Графита. Казалось, в его темно-красной, рубиновой глубине до сих пор билось чье-то тяжелое сердце, каждый раз отдаваясь глухими ударами у меня в голове, стоило лишь смежить глаза.

«Завтра будет поздно» — возникла в голове тяжелая мысль. Ощущение дискомфорта, поселившееся в груди, день ото дня становилось все сильнее при взгляде на сереющую неподалеку громаду горы. Черный зев разверзнутой пещеры все больше напоминал мне пасть чудовищного животного, готового пожрать весь свет, и заявление этого лохматого земнопони лишь оформило в виде мыслей все то, что тяготило меня по ночам.

— «Понятно. Тогда собираемся!» — скомандовала я, обернувшись к Кавити. Не знаю, зачем она вылезла в первых рядах, и чего ожидала от этой короткой стычки, но если можно было судить по ее обалдевшему виду, она ожидала всего – но не этого, не таких вот коротких и весьма впечатляющих переговоров – «Вещи перенести на вторую лодку! Выбрать из воды сети! И притащите кто-нибудь наш подарок этим свободолюбивым господам!».

— «А зачем тебе были нужны сети, Иллюстра?» — с обалдевшим видом проблеял лохматый, провожая взглядом вооруженную эспадой кобылу, рванувшуюся к центру деревни, где все еще стоял, словно мелкий, но гордый тотем, тот несчастный кувшин, полный моих кулинарных экспериментов, вынуждавших остальных обходить и облетать его прижимаясь к домам.

— «Ты говоришь, что в реке кто-то вздыхает и стонет? Кто-то большой?» — дернув щекой, я сделала шаг назад, и ухватив его копытом за шею, заставила посмотреть на пещеру, ведущую вглубь горы – «Вон там находится один из выходов из подгорной страны. Там, несколько дней назад, мы бились с громадным чудовищем, прародителем всего самого жуткого, что ты способен себе только представить, не обосравшись от страха. Там сложил свою голову один из храбрых воинов, закрыв своим телом соратников и друзей. Но чудовище не побеждено – пока не побеждено. Оно вздыхает и стонет, и скоро найдет дорогу наверх».

— «И ты хотела поймать его этой сетью?!».

— «Я сделала все, что успела. Нельзя было позволить ему вылезти, и бесчинствовать в этой реке» — с ясно слышимым скепсисом в голосе ответила я, позволяя своей репутации поработать за меня, выставив эдакой скромнягой, с самым невинным видом совершающей подвиги перед завтраком, обедом, и после вечерней прогулки. Судя по раздавшемуся шелесту голосов, мой посыл был понят абсолютно правильно, поэтому я позволила себе лишь пожать плечами, и с преувеличено напряженным видом уставиться вперед. Ни дать ни взять адмирал Дрейк, высматривающий свою Непобедимую Армаду – «Но я чувствую, что время приближается, и горе тому, кто окажется здесь в мрачный час».

«Как же это тяжело» — вздохнув, подумала я, все так же неподвижно стоя на деревянной пристани, словно памятник самой себе. Разве что голубей, срущих на голову, не хватало. Суетившиеся пони носились вперед и назад, перетаскивая оставшиеся у нас ящики и сундуки, наверняка, как и я, желая обменять их на одну надежную, непромокаемую, теплую гвардейскую палатку – «Как же неприятно говорить то, что от тебя ждут. Обманывать без обмана. Лицемерить, желая добра. И я еще смела выговаривать принцессам, осуждая политиков, и их словесные баталии и маневры?».

— «Ты в порядке?» — негромко спросил Графит. Вернувшись с детьми на спине, он внимательно оглядел хмурящихся под его взглядом налетчиков, и вновь повернулся ко мне – «Думаешь, это безопасно?».

— «Слова «безопасность» и «северные территории» никогда не следует писать в одной строке, дорогой» — хмыкнула я, поглядев на супруга. Шутки он не оценил, поэтому я лишь пожала плечами, глядя на длинную, рваную сеть, небрежно сваленную возле одного из сараев. В ее ячейках запуталось лишь несколько рыбин, да обломки несчастного кнорра, время от времени выносимые на поверхность шумливой рекой – «Я хочу добраться до другого берега, и отправиться в нашу крепость. Там обретается Буши Тэйл. И там мы поймем, что делать дальше».

— «Думаешь, этому пьянице можно доверять? Или этим пиратам?».

— «Эй! Мы не пираты!» — задиристо объявила пришедшая в себя толстуха. Как и все до нее, она быстро опомнилась, и несмотря на опаску, которую демонстрировала в моем присутствии, с остальными вела себя смело и задиристо, будто Иллюстра приходила в этот мир исключительно для того, чтобы устроить обязательное состязание по братоубийству, превратив его в мировой чемпионат – «Мы честные роверы, и нас задирать не моги!».

— «Те же пираты, только хитрые и смелые» — перевела я набычившемуся супругу слова гордо подбоченившейся кобылы, пока остальные пони забрасывали в лодки последний багаж. Конечно, все в них мы ни за что бы не поместились, но для застоявшихся пегасов абсолютно не являлось проблемой путешествие на своих двоих, пусть даже и над ночной рекой. Какие только рейды мы не совершали зимой, под светом холодных звезд, прилетая туда, где нас меньше всего ждали… — «В общем, прыгайте в лодку. Крылатые летят вместе со мной, ты и Рэйн присматриваете за детьми. «Честные роверы» идут рядом, и высматривают опасность в воде и над водой. Все довольны, все при деле. Ферштейн?».

— «Иллюстра… Тут это… Про убежалых этих, подземных переселенцев…» — пробубнила толстуха, с неловкостью и какой-то опаской принимая у меня протянутый ей кувшин. Замазанная глиной пробка почти не пропускала запаха, но все равно, на мой презент косились с явным недоверием, совершенно обоснованно ожидая какого-нибудь прикола от жутковатой Иллюстры – «Они в бурхе, вверх по реке, ховорят. Туда отвезли, не обманули. Мы ж честные роверы».

— «А перед этим – раздели до нитки» — фыркнула я, с прищуром поглядев на упитанную пони и ее помощника, словно лесное чудовище, заросшего волосом по самые ноздри – «Ладно, это ваши дела. Они лишились моего покровительства, когда решили сбежать и оставить нас тут, и да помогут им богини на выбранном ими пути. Меня они более не волнуют».

— «Вот! Все как я и ховорила!» — вновь подбоченилась тетка, орлицей взглянув на выдохнувшую от облегчения команду. Что ж, крутой нрав, которым прославилась пятнистая пегаска с неживыми, запавшими от безумия и бессонницы глазами, был известен от Пизы до Хуфгрунда, поэтому я не удивилась, а приняла это как должное… Хотя внутренне ощетинилась, ощутив холодное прикосновение той, кем когда-то стала всего полгода назад.

— «Звать-то тебя как?».

— «Матушкой Юп кличут, госпожа».

— «Ясно. Выдвигаемся!» — кратко скомандовала я, махнув широким крылом. Бросив взгляд на медленно удалявшуюся деревушку, я попыталась понять, что я чувствую к этому месту, на пять дней приютившему нас в этом летнем лесу – и не смогла определиться в своих ощущениях. Оно могло бы стать тем местом, к которому мы бы привыкли, и в то же время оно уплывало из виду, и я понимала, что уже вряд ли вспомню когда-то о том, как мы жили в покинутых кем-то домах, как и не вспомню эту неприметную деревушку, залитую мягким вечерним светом, пробивавшимся сквозь деревья. Почему-то она показалась мне ненастоящей, похожей на тот странный лес, через который я шла, чтобы отыскать свою лестницу в небо, но на этот раз разделявшая нас вода была темна, отражая лишь всполохи желтого, оранжевого и бурого цвета, в которые превращались удалявшиеся от нас дома. Спустя много лет, я даже подумала отыскать это место, но… Что-то остановило меня. Что-то мягко толкнуло меня в грудь, останавливая, предупреждая ненужный поступок. Возможно, это было что-то вроде предостережения выше, а может быть, просто скверно улегшийся завтрак, комом катавшийся в животе – однако я приняла это, и вздохнув, отпустила от себя воспоминание о светлых, словно недавно отстроенных домах, пустых и звонких, словно скорлупки орехов. О маленькой пыльной площади с установленном в центре низким столбом, окруженном скамейками и прилавками. О большом амбаре и густых кустах, окружавших деревушку, из которой и в которую не было и следа какой-либо дороги. О старой пристани над темной водой. Я смотрела назад – и знала, каким-то глубинным чутьем понимая, что уже никогда не увижу этого места, и лишь когда удалявшиеся домики превратились в разноцветные пятна, в свою очередь, скрывшиеся за поворотом, я обернулась, и вновь поглядела вперед. Туда, где шумели настоящие волны, бьющиеся о пологий, заросший кустарником берег. Туда, где широкая река катила свои могуче воды в неизведанные края, на восток. Где на границе водораздела уже подпрыгивала большая лодка, тяжело переваливаясь на волнах.

Туда, где нас ждал холодный и сумрачный мир, живущий под пологом громадного леса.

* * *

Дорога до Кладбища Забытого заняла всего несколько дней.

Почему так быстро? Да потому, что я отпустила местную банду, промышлявшую разными темными делишками на огромной реке, и отправилась в путь на крыльях, распределив между пегасами не слишком удобную ношу. Забрав у команды Матушки Юп все веревки, мы соорудили не слишком надежные шлейки, в которые запрягли всю летающую братию, вынужденную тащить на себе наши пожитки. Впрочем, жаловавшихся было мало, поскольку в первый же вечер от темной воды раздались странные звуки, перебудившие маленький лагерь. Каждый описывал их по-своему – кто-то как жуткие крики, кто-то — как вопли и грохот сражения, но я слышала лишь знакомую мне заунывную песню кита. Потусторонние стоны, раздававшиеся из бесконечного мрака, заставили меня, спотыкаясь, брести до самой кромки воды, вслушиваясь в жуткий вокализ, исполняемый клокочущим от крови горлом. Напевная, исполненная страдания и скорби, она манила меня к себе пробивающими холодный пот образами смерти, разрушения и запустения. Не быстрых, а медленных, неторопливых, похожих на медленное разложение целого мира. Это был гимн памяти тому, что уйдет, и никто не в силах остановить этот процесс. Это было понимание того, что вместе с засыхающим, умирающим миром уйдет и певец. Это было приглашение к схватке, в которой поющее существо было лишено надежды, и знало об этом – но воспевало, желая исполнить предначертанное, и гибелью своей увести меня за собой. Если бы не муж, с трудом утащивший от реки мое одервеневшее тело, я наверняка шагнула бы в черную, ставшую удивительно спокойной, словно зеркало, воду, следуя за печалью, от которой болело в груди. Я дергалась, вырывалась, и кажется, даже укусила Графита, но понемногу затихла, до самого утра погрузившись в темную, бесконечную пустоту, то и дело выбрасывавшую меня в объятья очередного кошмара.

«Чего ты боишься?» - спросила у меня темнота.

«Того, что не справлюсь».

Казалось, сами копыта начали покрываться льдом, заставляя трясущиеся ноги выбивать озорную чечетку на животе.

«Чего ты боишься на самом деле?» — поинтересовалась темная фигура, нависавшая над головой.

«Я боюсь за свою семью».

— «Скраппи, ты меня слышишь?».

«Что же пугает тебя?».

Лед. Вокруг был один лед. Ледяная лежанка из еловых лап хрустела тысячью льдинок под моим трясущимся телом. Покрытая изморозью земля обжигала, словно огонь. Медленно твердея на морозе, перья впивались в стянувшуюся кожу подобно тысяче игл, заставив крылья влипнуть в трясущиеся бока, прикосновение к которым заставило меня взвизгнуть от боли.

— «Скраппи! Открой глаза!».

«Отчего ты бежишь?».

«От себя».

Воздух врывался в мои легкие с громким, неестественным свистом. Одервеневшее тело уже отзывалось фонтанами боли при каждом прикосновении, каждом движении, каждом вздохе. Яростно пульсирующая голова неестественно запрокинулась, следуя за вывернутой спазмами шеей, пытающейся убежать от тяжелого копыта, опустившегося мне на темя.

«Ну же. Еще немного. Осталось лишь наступить…».

«И зачем же?» — осведомилось нависнувшее надо мной существо. Звезды глаз прятались за сиянием, взметнувшимся над моим трясущимся телом, но даже оно не могло растопить сковавший меня лед. Ноги, живот, грудь – все перестало существовать, вмороженное в ледяную глыбу. Дышать становилось все труднее, но двигавшееся вслед за холодом онемение обещало скорое освобождение от всего – от страха, от боли, от надежд.

— «Потому что я… Монстр» — прошептали холодные губы, в кровь раздирая нежную кожицу о могильный холод зубов, к которым примерз уже не слушавшийся меня язык – «Потому что я… Тоже… Чудовище».

- «Нет, ты не чудовище» — убеждал меня кто-то, прижимая к теплой груди, в которой билось горячее сердце — такое же мощное и тяжелое, что стучало в окованном сталью ларце. Прижимаясь к ней, я забывалась, чтобы спустя целую вечность снова выкрикнуть в темное небо какие-то злые слова. И снова. И снова.

И снова.

Утром все пони выглядели не лучше меня, и если осунувшиеся легионеры были лишь рады занять себя хоть чем-нибудь, чтобы не оставаться наедине с воспоминаниями о прошедшей ночи, то на лесовиков было просто страшно смотреть. Исхудавшие и кажется даже поседевшие за ту ночь, они испуганно сверкали пожелтевшими белками глаз, то и дело срываясь на бестолковые ссоры. Выглядели они испуганно и злобно одновременно, поэтому я быстро спровадила прочь этот сброд, напоследок, все же впендюрив их атаманше несчастный кувшин, под моим строгим взором перекочевавший в ее грязную седельную сумку.

— «Потом, когда придет желание вспомнить меня, откроешь и попробуешь» — напутствовала ее я, с видом заботливой тетушки, крепко завязывая ремешки на ее потрепанной котомке.

— «А што это, хоспожа?».

— «Гарум. Соус такой. В общем, попробуешь, и оценишь» — хмыкнула я, придирчиво оглядывая лесных джентельпони, с удручающей поспешностью готовившихся к отплытию. Долго же они будут помнить Иллюстру, когда решат разнообразить свой рацион… Но Дискорд их всех раздери, не на себе же мне пробовать свою же стряпню! – «Все собрала? Ничего не забыла?».

— «Отправиться в город. Сказать, что несу местному крулю слово Иллюстры. Аааа… Нас точно отпустят?» — озабоченно нахмурилась толстуха, бросая взгляд на свою ватагу – «А то мы, по убохости своей…».

— «И под Пизу захаживали? Ну, молодцы!» — хмыкнула я, раздумывая, как бы законопатить всю эту банду в самую дальнюю каменоломню, и желательно после того, как они исполнят данное им поручение. Бумаги у нас с собой не осталось, поэтому я решила предать все, что знала с помощью деревянных дощечек, на которых Кавити вырезала самые важные части моего сообщения с помощью своего большого ножа – «Значит, сами и виноваты».

— «Но…».

— «Скажете, что к маркизу от уехавшего посла. Он поймет, и пропустит. После этого бросите клич всем тем, кто еще не разучился держать в копытах и лапах оружие, и ждите до осени возле старого замка. Все запомнила?».

— «Сделаем, хоспожа!».

— «Ну-ну…» — хмыкнула я, и помавая крылышком, проводила ударившие веслами лодьи. Несмотря на определенный вес, который я успела набрать за полгода среди местных жителей, они явно были счастливы убраться подальше от неуравновешенной пятнистой дамочки, закованной в кучу железа, решения которой вызывали оторопь как у союзников, так и врагов. Спровадив внезапных попутчиков, от облегченного выдоха которых парус их деревянных посудин надулся, словно живот записного алкоголика, я побрела обратно во временный лагерь, где полусотня легионеров уже заканчивала увязывать наши пожитки, как и я, стремясь как можно скорее убраться подальше от странной реки. Следующая ночь прошла чуть полегче, и к исходу недели мы спали практически без сновидений, и даже выставив стражу, о чем напрочь забыли в первую ночь у воды. Конечно же, пришлось взять с собою и Скрипа. Прятавшийся в наших пожитках, он вылезал из них лишь после захода солнца, в первые несколько ночей до визга напугав не только Грасс, но и некоторых кобыл, среди которых оказалась и Кавити. Вот бы ни в жизнь не подумала… Путь по воздуху он проделал в моих копытах – как оказалось, вместе с солнцем, полеты по воздуху входили в число наиболее пугающих событий для этого существа, мало отличаясь от какого-нибудь мирового катаклизма. Поэтому при любой попытке оторвать его от земли он сворачивался в тугой клубок, на радость любопытным близнецам превращаясь в хитиновый шар. Фестралья писклявая банда буквально передралась за право путешествовать верхом на материнской спине, чтобы во время скучных полетов всласть потыкать копытами в трясущееся от ужаса существо, пытаясь вытянуть из хитинового клубка хотя бы пару поджатых ножек.

Кладбище Забытого встретило нас новыми воротами, лежащими неподалеку от возводимого барбакана. Оставшись наедине со своей «дикой» Иррегулярной когортой, Тэйл развил бурную деятельность, и вернувшись спустя несколько месяцев отсутствия, я обнаружила завершенный донжон и отремонтированные стены, снаружи которых раскинулся самый настоящий городок из землянок. Еще одним нововведением, бросившимся мне в глаза, была укрепленная над воротами голова какого-то чудовищного зубастого кабана, кости которого вдруг решили прорости через покрытую грубым волосом шкуру. Командовавший всем этим бардаком Буши окончательно натурализовался – отрастил лохматую гриву, в которую заплел множество ракушек, перьев и прочего мусора, завел обязательный для северного жеребца «почетный эскорт» из таких же лохматых кобыл, но самое главное, тартар его раздери – он начал отращивать на ногах густые щетки, уже наполовину прикрывающие копыта!

При виде их, я ощутила, что непременно хочу себе такие же, и побольше!

— «Гляжу, ты уже окончательно тут освоился» — после бурных приветствий, мы поднялись в комнату на вершине главной башни, где он устроил себе логово с балконом, откуда было удобно обозревать окрестности не хуже иного дозора – «Кажется, даже усы и бороду решил отпустить?».

— «Конечно. Так проще разговаривать с местными, когда они считают тебя за своего».

— «А вот это что?».

— «А что это?» — непонимающе поглядел он на свои ноги, на которые указывало мое подрагивающее от возмущения копыто.

— «Ты что, не в курсе нового дополнения к уставу? Щетки на лапах легионеры имеют право отращивать только после Легата! Так что это залет, Буши, залет. И серьезный. Так что – сбривай! Или я сама тебя обкорнаю».

— «Вечно ты так, Раг» — надувшись, буркнул тот, на всякий случай убрав копыта под стол – «Просто кое-кто завидует, что у этой «кое-кого» ничего не растет!».

— «Завтра ты отправишься в разведку, и геройски пропадешь в местных лесах, понял?».

— «Ладно, завтра поправлю» — вздохнул тот, старательно отводя глаза от комнатного бара, под который в каменной кладке башни была выделена целая ниша, похожая на заложенное камнем окно. Судя по ее глубине, найти там можно было много чего интересного и я, помимо воли, принюхалась к запахам, доносившимся из-за дверок, украшенных мощным замком.

— «А что это у тебя там за украшение неуставное болтается?» — решив, что обрить налысо своего приятеля еще успею, поинтересовалась я, ткнув копытом в ту стену, за которой, предположительно, находились ворота – «Над воротами, я имею в виду. Не приведи богини, рухнет кому-нибудь на голову. Опять ведь скажут, что это из-за того, что я рядом где-то ошивалась!».

— «А кто его знает. Местный охотник на чудищ приволок. Сказал, что какая-то уходна, или ехидна, или еще какая-то экзема, что б ей пусто было. Вот, повесил – сказал, что чем больше народу увидит, тем быстрее ему заплатят. Особенно когда узнают, что по хозяйским землям еще несколько таких бегает. Мол, это местного маршалка расшевелит».

— «Еще? Несколько?!» — охренело выдохнула я, вспоминая размеры чудовищной головы. В ее пасть, украшенную огромными клыками, я могла бы войти, даже не пригибаясь – «Да эти твари могут подземных червей как земляных червяков из земли доставать!».

— «Костяные вепри. Мерзкие твари и большие, как дом» — согласился Тэйл. Поднявшись, он отправился к дальней стене, и повозившись, разжег длинной спичкой сложенный шалашиком трут[45]. Вскоре пламя облизнуло стенки медной жаровни, осветив висевший на стене гобелен, в котором я с удивлением узнала карту Заброшенного леса, поделенную на мелкие лоскуты, самый крупный из которых был не больше копыта – «Вот, погляди, что мы нашли в одном из подвалов. Валялся в углу, и если бы не наша штальверкер, осушавшая это место, то так бы и сгнил, вместе с остальными коврами».

Повисла долгая пауза, во время которой я подошла к гобелену, вместе с пегасом заново оценивая то, что мы смогли натворить прошлой зимой.

— «А это точная карта?».

— «Примерно. Давность всего в две сотни лет».

— «Всего-то?».

— «Ага. Выражаясь твоими словами, тут вообще не любят каких-либо резких телодвижений. Поэтому границы поветов считаются нерушимыми – ну, из-за того, что каждая проходит по какому-нибудь приметному месту. Скальной гряде, лесной речке, опушке одного леса, переходящего в другой. Ну, ты знаешь, как это бывает у земнопони – иногда непонятно, как они одно дерево от другого-то отличают, но вот поди ж ты. Даже границы по ним проводят. И если кого-нибудь из соседей попросят со своего места, то просто присоединяют их область к себе».

— «Да-а…» — протянула я, глядя на пестрый узор, похожий на ковер из осенних листьев, в кажущемся беспорядке разбросанных по карте средних размеров страны – «Слушай, как мы вообще смогли ее взять, а?».

— «Да сам не поверил, пока сюда не прилетел» — развел крыльями жеребец, бросив на меня ироничный, и в то же время настороженный взгляд – «Ты же сама помнишь, как мы носились из одного конца этого бесконечного леса в другой. Да и то, надежно контролировали только несколько областей, на этой стороне реки».

— «А почему ее тут не нарисовано, кстати?».

— «Какие-то местные заморочки» — скривился пегас, махнув рукой в сторону балкона, словно предлагая мне обратить внимание на бесконечный скрип кельм и стук молотков, укладывавших серые камни – «Местные считают, что изображать эту реку нельзя, и называть вслух тоже запрещено, поэтому придумывают ей всяческие имена. Вот, видишь? Примерное ее русло можно проследить только по этой границе пежду поветами – она слишком уж ровная, и тянется с юго-запада на северо-восток. Стерегут свои излучины, тайные протоки и берег вообще, чтобы ни один пришлый не разобрался».

— «Представляю себе…» — пробормотала я, отводя глаза от старой карты. Я подозревала, что в лесах скрывалось гораздо больше пони, грифонов, и еще богини знает кого, но лишь бросив взгляд на этот гобелен я начала понимать всю тщетность своих усилий.

«Я ненавижу это место».

— «Я ненавижу это место» — отзвуком собственных мыслей, мой голос разнесся по комнате, вместе с прохладным ветром, вылетев из раскрытой двери на балкон. Где-то внизу, в восстановленной трапезной, отъедалась охранявшая нас полусотня, прибытие которой послужило сигналом к началу самого настоящего пира, собравшего на себя всех охочих до новостей. Желающих послушать о наших приключениях было столь много, что в этом бедламе никто и не заметил фигуру мелкой пегаски, укрытую широким плащом, проскользнувшую в двери донжона. Рано или поздно мое присутствие все равно бы всплыло на поверхность, но до тех пор я собиралась как можно быстрее и как можно более точно понять, что успело произойти за мое отсутствие в этом месте – «Само название… От него так и веет невысказанным «Вы здесь не задержитесь!». Нужно это исправить».

— «А традиции?» — Тэйл спорить не стал. По его угрюмой морде я поняла, что прежнее название замка – Кладбище Всего Забытого — его тоже абсолютно не радовало, но как изгнать его из памяти тех, кто жил под сводами древних лесов? Пусть мы почти разрушили этот замок, оставив лишь огрызки от башен и стен, а алхимическое пламя довершило разгром, слизнув раскаленными языками верхушку древней скалы, но даже оно было не в силах победить оплавленные кости земли, чьи оплывшие и спекшиеся от жара останки послужили фундаментом для каменщиков, словно заведенные, трудившихся на новеньких стенах, растущих день ото дня – «Трудно будет переубедить северян».

«Традиции…» — пробормотала я, глядя в огонь. Едва заметный дымок прихотливыми изгибами кружился у головы, и мне казалось, что я медленно двигаюсь вместе с ним, начиная неторопливый полет над новыми стенами, древними плитами площади, поднимаясь над вершиной горы – «Мы не удержимся здесь, если не будем опираться на традиции».

— «Вот. Я тоже об этом говорю! Но…».

— «Традиции меняются. Медленно, неторопливо, зачастую превращаясь во что-то совершенно другое, скрывая под налетом привычных обрядов нечто новое и незаметное, словно кости, скрепляющие нашу плоть» — ветер затих, будто прислушиваясь к моему бормочащему голосу. Замок был тем ключом, что склеплял эти земли – вынь его, и все рассыпется, расползется, словно сгнивший гобелен. Древние жители этих земель чувствовали это, и выстроив этот форпост, покинули его; а чтобы понадежнее защитить это место, окружили его одним из самых надежных запретов – инстинктивным отвращением к смерти, присущим всем живым существам. Они создали здесь кладбище без могил, погост без насельников[46], эдакий предупреждающий знак, и тем самым оградили его от разора. Но теперь этот символизм должен был послужить нам – хотя бы для того, чтобы даже у самых дремучих лесных кобелин и в мыслях не промелькнуло оспаривать нашу власть, наше право держать под своим копытом эту лесную страну.

— «Эммм… Командир?».

— «В Эквестрии мы подчинялись закону, и сами были законом» — да, наверное, это могло бы сработать. Слепо глядя быстро сохнущими глазами на желтое пламя, отражавшееся в покрытых сажей стенках из звонкой меди, я старалась не упустить этот миг, так похожий на долгие ночные уроки, которые я получала, сидя у ног своей Госпожи. Сознание расплывалось, но в то же время было необычайно остро, исследуя само себя, впитывая и отражая все то, что находилось вокруг – «Мы правили, опираясь на силу закона. Здесь мы должны опереться на то, что называют силой традиций, и сделать ставку на них. Став тем, кто создает и контролирует традиции. Понимаешь?».

— «Нет. Слушай, может, я позову кого, а?».

— «Здесь будет место, в которое пони, грифоны и прочие аборигены приходят за новостями. Куда слетаются и съезжаются поторговать. Где собираются во время опасности, словно вокруг старого знамени, хватаясь за крепкое древко» — подняв глаза, я поглядела на нервно нахмурившегося пегаса. Его фигура показалась мне почти прозрачной, ореолом лохматой, вздыбленной гривы очертив заходящее солнце, тревожный, розово-бурый свет которого заглянул в раскрытую балконную дверь – «Здесь будет сердце этих земель. Общее – и обособленное одновременно. Здесь будет… Здесь будет мой Каладан».

— «Ну, вроде бы неплохое название…» — осторожно ответил Тэйл, бочком отодвигаясь в сторону двери. Увидев, что я вновь свела глаза в кучку, и теперь рассматриваю именно его, он вымученно усмехнулся своей щербатой ухмылкой, и сделал вид, что уже никуда не спешит – «Слушай, а может, ты это… Поесть хочешь? Или попить?».

— «Наливай».

— «Но…» — поглядев на меня еще раз, он вздохнул, и покосившись на окно, отправился открывать погребок, порадовавший меня как своей глубиной, так и запахом, в котором винные ароматы вовсю конкурировали с запахом крепчайшего клювадоса и сидра из центральной Эквестрии. Мой организм, измученный грифоньими виноделами, взыграл, словно губка, впитав в себя первый стакан пузырящегося содержимого пузатой бутылки – «О, а пить ты не разучилась. А я уже думал, что все – теперь будешь только тонкие грифоньи вина смаковать, среди знати».

— «Будешь много говорить…» — я сделала паузу лишь для того, чтобы хапнуть из-под крыла пегаса бутылку, содержимое которой с бульканьем отправилось в мое горло, под обалделым взглядом немаленького пегаса – «…останешься без питья. Уфффф! Хорошо!».

— «Слушай, ты обещала мне рассказать, как ты это делаешь!» — клещом вцепился в меня жеребец, едва ли не прыгая вокруг моей благодушно ухмыльнувшейся тушки. Впервые за эти недели моя улыбка вышла не такой напряженной и неестественной, словно безумный оскал, и я почувствовала, как чуть отпускает меня напряжение, тугой пружиной затянувшееся где-то внутри – «Ну, Раг! Ну пожалуйста! Ты говорила, что когда-нибудь научишь меня этому фокусу!».

— «Просто раскрути».

— «Что?» — не понял Тэйл, принимая у меня пустую бутылку, взамен которой тотчас же цапнул еще одну – «Кого раскрутить? И на что?».

— «Напиток, глупый. Слегка покачай копытом, вот так… Видишь? Сидр начал кружиться. Когда в центре образуется воронка с тонким хвостиком, запрокидывай голову, и постарайся как можно сильнее выдвинуть вперед нижнюю челюсть. А теперь задержи дыхание – и глотай».

Обдумав мою нехитрую инструкцию, Буш закивал, и решил не тянуть с экспериментом. Хватило его всего лишь на полбутылки, но даже облитый ароматным напитком, он восторжествовал, залихвастки потрясая опустевшей посудой.

— «Х-ха! Видала?! Вот это магия!».

— «Скорее, наука».

— «Да? И какая же?».

— «Основы реанимации» — едко ухмыльнулась я, заставив бежевого пегаса от неожиданности поперхнуться, глядя на меня очень большими и круглыми глазами – «Одна из частей тройного приема Сафара. Выведение вперед нижней челюсти позволяет оттянуть вниз язык, не позволяя ему западать – и расслабить гортаноглотку, в результате чего пищевод образует почти прямую трубку, за счет разности давлений буквально засасывающую попадающий в нее алкоголь».

— «Раг, Дискорда тебе под крыло! Я уже жалею, что и спросил!» — ругнулся Буши, с сожалением отставляя бутылку – «Вечно ты любишь какие-то гадости рассказать, когда приличные пони собираются расслабиться и отдохнуть».

— «А все это от того, что считающие себя приличными пони вечно отдыхают где-нибудь без меня!» — бухтела я, вслед за Буши спускаясь по винтовой лестнице в общий зал. Уже отстроенный, он был украшен все теми же перьями, ракушками и грубыми резными поделками, развешенными на стенах, и капителях колонн, а пол похрустывал подсыхающей хвоей, осыпавшейся с разложенных по нему еловых лап[47]. Ее тяжелый, удушливый запах компенсировал прохладу, которая царила под новыми сводами из-за лишенных стекол окон, одно из которых располагалось прямо над возвышением в самом конце почти квадратного зала, на котором какой-то остряк уже установил скособочившуюся табуретку. Наткнувшись на мой тяжелый, вопросительный взгляд, Тэйл лишь пожал плечами и закатил глаза, намекая на то, что его не слишком волнуют взаимоотношения трудившихся на стройке грифонов и их нового короля, всего лишь несколько месяцев назад вскарабкавшегося на Каменный Трон. Вздохнув, я тоже пожала плечами, и старательно игнорируя множество круглых грифоньих глаз, уставившихся на нас с самых разных концов помещения, двинулась к дверям вслед за уходившим пегасом. Прятаться было уже бесполезно, поэтому я не собиралась скрывать свое присутствие, весть о котором должна была разнестись со скоростью лесного пожара – по крайней мере, так я думала, услышав нетерпеливые расспросы стоявшего на воротах патруля северян. Вооруженные здоровенными молотами и топорами, в порядком засаленных, но все еще поблескивающих лориках сегментатах, надетых поверх грязных до невозможности гамбезонов, они выглядели куда представительнее, чем пообтрепавшиеся за время нашего марша легионеры, и тем забавнее было видеть, как отступали и хмурились эти здоровяки под пристально-острыми взглядами жеребцов и кобыл отдельной кентурии Рэйна. Расположившись в одном из залов перестраиваемых казарм, они уже шныряли по строящейся крепости под внимательными взглядами своего розового командира, висевшего над центральной площадью, чье внимание не обошло и меня. Успокаивающе помахав расслабившемуся жеребцу, я вновь огляделась вокруг в попытке понять, что же имено происходит в этом не так давно тихом и заброшенном месте. Когда-то здесь был лишь хорошо сохранившийся замок, увитый плющом и цепляющимися за камни вьюнками; затем – большой, но почти не прижившийся в нем гарнизон, успевший лишь кое-как обжить несколько наиболее сохранившихся помещений. Потом – пришли мы, и на площади, среди полуразвалившихся стен, появился палаточный лагерь, почти уничтоженный в ту зимнюю ночь огнем алхимического пожара. Теперь же большую часть освободившегося места занимали штабеля бревен, досок и каменных блоков, миниатюрными пирамидами возвышавшиеся у каждой стены – хитрые грифоны не стали размениваться на неуклюжие носилки и тачки, а создали целую систему из деревянных поддонов, скользивших под действием противовесов по настоящей паутине из натянутых над крепостью прочных веревок. Попытавшись было сосчитать трудившихся пернатых каменщиков, я быстро сбилась на второй сотне, и с обалдевшим видом поглядела на Тэйла, гордо взиравшего на творившийся вокруг бедлам. Похоже, мой взгляд был достаточно красноречив, и вскоре, передо мной опустилась бурая грифонка, чья лоб был по-прежнему перетянут зеленой повязкой, довольно смешно смотревшейся вместе с самодельной каской из дерева, прикрывавшей ее голову и шею.

— «Ма… Майзе?» — выудив из памяти имя грифонки, удивилась я – «Мне казалось, что после заключения мира ты должна была быть уже где-то под Иглгардом, теряя от волнения остатки одежды».

— «Иглгард лежит в руинах. Но он никогда не ляжет под нового короля» — буркнула та. Зеленые глаза ее то и дело пробегали по моей фигурке, словно кого-то ища, и не находя – «Слишком далеко лететь. Слишком трудна дорога. А все для чего – чтобы провести еще одну голодную зиму в холодной горе?».

— «Понятно. Значит, решила остаться тут?».

— «Согласно твоему же обещанию, Мясник!» — грифонка вела себя вызывающе, но нервные, дерганные движения выдавали ее с головой. Она боялась меня, и более того – боялась того, что я могла сделать, и кажется, это пугало ее еще больше, чем просто соседство с неуравновешенной пятнистой лошадкой, глядевшей на нее взглядом пустых черных глаз – «Ты сама сказала, что как только мы достроим все, что разрушили, то сможем сами решать свою судьбу. И мы хотели… Хотим остаться тут, в Кладбище Забытого».

— «Понимаю…» — вновь протянула я. Когда-то мы взяли в плен тысячу с лишним грифонов, от которых в крепости осталось не больше половины. Кто-то улетел, кого-то мы обменяли, а эти вот остались, и теперь решили стребовать обещанную им долю. Интересно, и как долго бы они ждали того, кто решил бы этот вопрос? – «Буши, они к тебе обращались?».

— «Нет, командир. Но трудились на совесть. Скажу даже, не все наши так работали, как те, кого Майзе собрала» — покачал головой пегас, бросив взгляд на смущенно потупившую глазки птицу. Я с большим трудом постаралась не стукнуть себя копытом по морде при виде еще одной жертвы этого пернатого полового террориста – «У нее просто дар строительными артелями командовать. Поэтому они тебя ждали, ведь ты им пообещала заступничество перед принцессами и народом».

— «Что ж, справедливо» — при этих словах грифонка немного расслабилась, и прекратила шарить глазами по сторонам – «Тогда говори, что именно вы там решили, и чего собрались у меня потребовать во исполнение данных мной обещаний. И хватит уже оглядываться! Ты что, думала, что я Кабанидзе за собой просто так, словно куклу таскаю, для вашего развлечения, морды? Он, по моему заданию, своей сотней командует и поверь, даст им понюхать дерьма».

— «Нет, я вообще не…» — голос грифонки истончился и затих, а глаза округлились, когда у меня за спиной послышался знакомый перестук восьми хитиновых лап, забавно цокавших по камню двора – «Мо... Монстр! Дас монструм!».

— «Сама ты чудовище. Ты и твои приятели, делающие вид, что совсем не подслушивают наш разговор» — фыркнула я при виде судорожно заполоскавшей крыльями грифоньей стаи, поглядев на прицокавшего Скрипа. Оказавшись в новом для него мире, это безглазое существо принялось обследовать его с энергией миссионера, попавшего на остров, обитатели которого еще не слышали Благую Весть[48]. Остановившись рядом со мной, он разинул ухмылявшуюся пасть, и издав серию коробочных щелчков, требовательно застучал хвостом по земле – «А это Скрип. Мы вышли с ним из глубин Подземья, победив чудовищного червяка. Ну разве он не милашка?».

— «Как… Как скажите, Госпожа…» — проклекотала Майзе, очень большими и очень круглыми глазами глядя на то, как восьминогий муравей вскарабкивается на протянутое крыло. Покорив эту высоту, тот важно прошелся от холки до хвоста, не забыв постучать меня по крестцу, и удовлетворившись ревизией, отправился дальше, спустившись по другому крылу. Кажется, наличие у меня очередного необычно выглядевшего существа вновь навело грифонов на какие-то мысли, но признаться, мне было глубоко наплевать на любые легенды аборигенов, ведь после Камелу я поклялась себе держаться как можно дальше от всяких пророчеств и связанных с ними легенд.

— «Итак, чего вы хотели?».

– «Мы хотим остаться тут, в Кладбище…».

— «Каладан».

— «Что?».

— «Кладбища Забытого больше нет» — терпеливо обьяснила я, заметив, как все больше грифонов бросают свой инструмент, и уже не скрываясь, слушают наш разговор, хорошо слышимый на фоне почти прекратившегося строительного шума – «Старый замок сгорел в огне, а пепел его смыли весенние дожди. Теперь, на его костях, мы все построим новое место, новое сердце этих лесов. А новому месту нужно достойное имя. Поэтому отныне он будет называться Каладан – приют для любого, кто доберется до его стен».

— «Ка-алада-ан…» — присвиснула на свой манер грифонка, словно пробуя это слово на язык – «Не важно. Пусть будет Каладан. Но мы хотим остаться тут, в этой крепости. Мы будем и дальше строить его, но уже не просто так, а по подряду».

— «Денег не дам!» — тотчас же категорично отрезала я, заметив хищные огоньки в глазах грифонов, бочком приближавшихся к нам, и рассаживавшихся на окружающих стенах, кучах мусора, штабелях камня и даже веревках, тянувшихся у нас над головой. Это не добавило мне уверенности и оптимизма – сложно дискутировать с собеседником, когда над твоей головой угрожающе раскачиваются несколько прицелившихся в тебя кошачьих задниц – «У самой нету. Все отобрали, а остатки сожрали чудовища в Подземье».

— «А право жилья?» — увидев непонимание, явно написанное у меня на морде, Майзе вздохнула, хотя и довольно наигранно – «Эйн вертраг – подряд, по которому мы будем работать. Но мы уже не пленные, и должны получить что-то взамен! Правда?».

— «И чего же вы восхотели?».

— «Свой городок!».

— «Нет!» — тотчас же отрезала я. Похоже, бежевая грифонка и в самом деле была хорошим инженером, но торговалась при этом так же хреново, как и я. Что ж, кем бы ни были наши предки, торговцев среди них точно не было, но в отличие от нее, я просто была немного более циничной, заразившись этим от своего вновь отсутствующего симбионта – «Я не собираюсь возвращаться к тому, с чего все началось. Каладан будет местом для всех, безо всякой расовой сегрегации!».

— «Но тогда мы хотим свои собственные дома!» — услышав негодующие вопли, которыми разразились собравшиеся вокруг грифоны, Майзе поспешно отступила на заранее заготовленные позиции, в которые и вцепилась как клещ, принявшись торговаться, словно какой-нибудь пейсатый дромад – «Дома, а не крошечные комнаты, похожие на скворечник!».

— «Каждому?».

— «Да!».

— «Прямо здесь? Вокруг этого города?» — Тэйл присвистнул, в то время как я изо всех сил попыталась сдержаться, и не давить лыбу прямо перед дружно заголосившей грифоньей стаей, еще не сообразившей, как приятно мне было слышать их «требования». О чем-то таком я размышляла всю дорогу до Кладбища Забытого, изо всех сил ломая голову в попытке понять, как заставить аборигенов селиться в этих местах. И вот пожалуйста – такой вот подарок... Поневоле напьешься от счастья, что все разрешилось и без тебя.

— «Даааа!» — дружно завопили пернатые кошки, заставив десяток бойцов Рэйна суматошно вспорхнуть в воздух, высматривая опасность своему командиру.

— «Ну… Хорошо. Принимаю» — выдержав паузу «для подумать», я важно кивнула, и помахала крылом – «Сим подтверждаю, что отныне каждый из вас обрел свой дом в Каладане, и…».

— «И его потомки!».

— «Безусловно. И передаст это право потомкам, кем бы те ни были – грифонами, пони, или кем-либо еще» — сделав вид, что как раз собиралась это сказать, я и в самом деле призадумалась, чем бы еще привязать этих искусных ремесленников к новому поселению. Денег на его строительство у меня не было – и даже если ты спросишь меня, Твайлайт, почему я решила, что несу ответственность за это место, то я вряд ли смогла бы ответить тебе в этот момент. Просто в тот миг я вдруг ощутила желание что-то создать – что-то настоящее, реальное, а не долговременное укрепление или место для тренировки тех, кто в будущем будет лишь разрушать. Что-то, что переживет меня и Графита, а может быть, даже наших детей, оставив в памяти имена тех, кто заложил начало чего-то нового, светлого, доброго. Того, что станет домом для многих существ. Мир, по поверхности которого я скакала все это время, словно камень по темной воде, вновь ожил вокруг меня, робким лучом летнего солнца мазнув по глазам, привыкшим видеть лишь сумрак и холод, заставив на секунду поверить в то, ради чего стоит жить. Наверное, именно это заставило меня так расщедриться – но как и солнечный луч, случайно проскользнувший сквозь густую листву, это чувство померкло при виде целой группы вооруженных и одоспешенных грифонов, возглавляемых целым риттером, важно помахивавшим крыльями во главе небольшого отряда.

— «А это еще что за кавалерия?» — осведомилась я, глядя на Буши. При виде риттера тот скривился, словно лимонной настойки хлебнул – «Судя по тому, что их никто не остановил на воротах, находятся они тут на законных основаниях… Ну, или нас уже осадили, и их некому было остановить».

— «Это как раз та самая подлость, которую замыслили в Грифусе» — ощерился жеребец, глядя на приближавшуюся процессию – «Познакомься, это Трави де Пуассон – риттер Грифоньих Королевств, староста Ктоцкий и Убервальдский, которого нам прислали из Грифуса. Больше известен под кличкой «Изволю» — угадай, почему».

— «Изволю объявить незаконным, а потому недействительным все, о чем вы тут сговорились!» — подбоченившись, каркнул грифон, вызывающе глядя на меня своими круглыми, хищными глазами.

— «Даже не представляю» — буркнула я, тяжело глядя на разворачивавшихся в линию панцирников, ощетинившихся могучими халбердами. Фрегорах нетерпеливо вздрогул в своих ножнах, из которых его потянула моя опустившаяся на оголовье нога – «Даже не представляю. Но зато теперь я представляю, чем все закончится. Поэтому… Собирай всех – нам нужно должным образом поприветствовать наших гостей».

* * *

Вечерело. В большой кухмистерской, как на грифоний манер обозвали помещение, способное накормить до пары сотен голодных ртов за раз, было жарко натоплено, и спертый, душный воздух, пронизанный клубами дыма от курившихся в жаровнях углей, распугал всю кровососущую братию, с ревом пикировавших на любого, кто смел высунуть нос из дверей. Грифоны и пони расселись по лавкам отдельно друг от друга, словно встретившиеся в одном баре болельщики разных спортивных команд, однако офицерам такая возможность была заказана, и нам пришлось вместе умащиваться за стоявшим на возвышении, «почетным» столом. Боя, как ты уже поняла, Твайли, не получилось – увидев вываливающихся изо всех дверей легионеров, грифоны притормозили, а когда от ворот потянулись и северяне, возглавляемые рослым жеребцом с огроменной кувалдой, вовсе ушли в глухую оборону, ощетинившись, словно еж, острыми наконечниками халбердов. В общем, все разрешилось достаточно мирно – поорав и помахав длинным мечом, риттер немного покочевряжился, но затем решил сменить гнев на милость, чему немало поспособствовали извлеченные из чехлов самострелы, которые, как всем стало известно за прошедшие полгода войны, прививают вежливость и почтительность даже самым воинственным из грифонов. В общем, дело закончилось мрачным, недружелюбным нейтралитетом – грифоны дулись за столь неласковый прием со стороны пони, самым возмутительным образом решивших не только не сдаваться, но и вырезать весь их отряд, по-тихому прикопав его где-то в лесу, чего громко требовала проделать одна пятнистая и очень буйная сумасшедшая; в то время как я разобиделась на то, что большой кабинет на вершине донжона, оказывается, назначенный мною принцепс должен был делить с каким-то там грифоньим наместником, уже втащившим туда свой каменный стул. И ведь не поспоришь, ведь соглашение о совместной реализации властных полномочий было подписано сразу после «сердечного согласия», заключенного нашими досточтимыми монархами, чтоб им обоим икалось и пукалось! Улыбаясь друг другу, и вежливо потряхивая лапами и копытами, политики творили какую-то ерунду, создавая настолько запутанные соглашения, что здесь, на местах, мы тихо зверели, когда выяснилось, что в одной и той же крепости должны были начальствовать сразу два командира, каждый из которых должен был заботиться о представителях своего собственного народа. Я даже не пыталась понять, как же именно они это себе представляли, а просто и доходчиво сообщила, что попытки снова надеть ярмо на четвероногих обитателей этих лесов будут сопряжены с кардинальным ухудшением самочувствия всех, кто решит провернуть этот фокус. Де Пуассон, как оказалось, тоже не обладал смирением истого селестианца, или как там назывались последователи почившего Хрурта, и поинтересовался, не желает ли дама посол выйти и прогуляться с ним под луной, захватив с собой пару добрых мечей. Оскалившийся на это предложение Графит быстро усадил меня на место шлепком крыла по голове, и уже намеревался было предложить благородному риттеру кое-что поинтереснее, но намечавшася потасовка затихла сама собой, когда входная дверь кухмистерской распахнулась, и в ярких вспышках приближающихся зарниц в зал ввалилась фигура рослого земнопони. От стеганки на его боках остались заляпанные чем-то темным лохмотья, один из мечей вновь пропал, а светящиеся глаза были тусклыми и едва поблескивали в полумраке трапезной. Кое-как доковыляв до лавки, он устроился возле жаровни, и с жадностью припал к одному из кувшинов, гулкими глотками отправляя в себя его кислое, неаппетитное содержимое, которое местные жители принимали за пиво.

Как по мне, так это был разведенный до состояния мочи обыкновенный ягодный квас.

— «Равикс?» — приподнявшись на своем месте, я уставилась на знакомого земнопони. Выдув единым махом целый кувшин, он откинулся на шершавую стену, и утомленно глядел то на окна, за которыми все чаще вспыхивали молнии, то на собравшихся вокруг грифонов и пони – «А ты что тут делаешь? Ты же остался в Люгенсбродене! И где ты забыл де Кастельмора?».

— «Город пал через сутки. Сначала его наводнили грабберы. Затем гнильцы. Потом из воды полезли жаберники и игольцы» — я не имела понятия, что это были за существа, но молча внимала, стараясь по одним только названиям монстров представить, какой творился там ад. Хлебнув пива, земнопони задумался, словно вспоминая что-то, а затем продолжил ломающимся голосом, похожим на рычание волка – «Защитники не успевали отбиваться от одних монстров, как на смену приходили другие. Меня нанял магистрат, и клянусь всеми Предками, хорошими и плохими, я отработал каждый талант, который мне собирались заплатить. Но они – они сражались как проклятые, защищая свой дом».

— «И ты оставил их?» — прогудел рядом знакомых голос. Эти слова заставили меня вновь опуститься на скамейку, внимательно глядя на белогривого жеребца. Краем глаза я заметила Грасс, вместе с детьми появившуюся в кухмистерской вместо того, чтобы тихо сидеть в отведенной нам комнате башни – похоже, их тоже напугала приближающаяся гроза. Наверняка они еще не скоро забудут погоду, которая меняется сама по себе.

— «Я отступил, когда надежда пропала!» — зыркнув на Графита, проклокотал Равикс. Казалось, еще немного, и он набросится с голыми копытами на фестрала, возвышавшегося с противоположной стороны стола – «А магистрат, бургмистр – они остались! Они велели мне убираться, и выполнить свою работу, сообщить о произошедшем их королю. То же самое потребовали у де Кастельмора, направившегося обратно в Друнгхар. А вот почему, Стар, там не было «избранных воинов Госпожи», как называете вы себя сами, красуясь перед простыми обывателями – об этом спроси себя сам!».

— «Мы действуем не сами по себе, а лишь выполняем волю пославшей нас…».

— «Навоз! Ничего вы не выполняете» — запал земнопони иссяк, словно этот рассказ, эта вспышка выпили остатки его сил. Выдохнув, он вновь откинулся на лавке, опираясь о стену спиной, и вновь утомленно потянулся к кружке с кислой бурдой – «Только пугаете изнеженных южан. Люгенсброден, Мурквир, Драгонрич, все Подземье… Если бы вы выполняли свой долг, то в нашем ордене не было бы нужды».

— «Эти «изнеженные южане» сделали то, что вы не могли сделать много веков» — в тишине, буркнула я. Игнорируя резко повернувшегося ко мне Графита, я выпуталась из укрывавшего меня плаща, под которым спасалась от наездов кровососущих паразитов, и направилась к столу охотника на чудовищ, сверкнувшего на меня своими желтыми глазами – «Поэтому хватит обвинять всех вокруг в своих собственных бедах. Ты же слышал, какой лично я предлагала подход! И только принцессы решили, что нужно дать шанс. Вам всем, кто населяет эти земли. Ты получаешь деньги за то, что охотишься на чудовищ – а что должна сказать своим подчиненным я? Как объяснить, что нужно идти и умереть за презирающих их пони, живущих в землянках на краю земли? Поэтому я явилась сюда одна, без Ночной Стражи и Легиона! Не жди больше помощи от богинь! Мир держится на четырех столпах: это познания мудрых, справедливость сильных, молитвы праведных, и доблесть храбрых – и пройдя над землей, под землей и по земле, я хотела узнать, что творится в этом уголке нашего мира. Что произошло после падения чудовища, захватившего Каменный Трон. Что не оскудели еще сердца жителей этой страны храбростью и верой!».

— «Ну-ну» — пробудрчал земнопони, глядя на протянутую ему бутылку сидра, которую я прихватила из бара у Буши. При виде нее глаза Грасс вспыхнули, словно два огонька, заставив меня зябко передернуться от ощущения первых капелек пота, скользнувших по позвоночнику – «В Иллюстру, значит, играешься?».

— «А разве есть еще что-то, что стоит того, чтобы класть за то свою голову в этом глухом краю?» — мрачно отшутилась я, глядя на утомленного, истощенного жеребца – «Только не говори, что хорошая погода!».

Охотник на чудовищ не ответил – медленно сползая по стене, он уже спал, не успев выпустить из копыт почти пустую бутылку, со звоном покатившуюся по столу.

— «Отнесите его в казармы» — вздохнула я, поглядев на столпившихся вокруг грифонов и пони – «Пусть отдохнет. Завтра мы решим все накопившиеся вопросы».

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 9

Загадывать наперед – крайне неблагодарное дело. Это я знала от Древнего, давным-давно научившегося не пытаться спрогнозировать получаемые вызова; это я узнала и на собственной шкуре, когда несколько лет назад умудрилась влезть в шкуру командующей небольшим экспериментальным отрядом. У всех высших существ есть чувство юмора, в чем я могла убедиться на примере моей собственной жизни, за последние годы прекрасно описываемой стародавней гвардейской аббревиатурой «СНАФУ»[49]. Вот и теперь, стоило мне погрозиться тотчас же, уже утром, с наскока решить все проблемы, как моментом все пошло по жеребцовому половому органу, и прямиком кобыле под хвост.

Как выяснилось, Трави де Пуассон не был в действительности риттером, и самовольно присвоил себе аристократическую приставку «де», но хуже того – он не был очередным авантюристом типа поганца де Рабенсбаха, решившим половить рыбку в мутной воде, и самоназначить себя на место управляющего освободившимся местом, а на самам деле послан сюда Ландтаагом. Этот орган, услышав о котором, я посчитала чисто совещательным, на деле оказался настоящим советом крупнейших фигур Грифоньих Королевств, считаться с которым приходилось даже королю, и похоже, что на одном из внеочередных совещаний, после произошедшего раздела кусков оставшегося от Королевств пирога, графы и лорды, фрайхеры и гросс-бароны, магистры орденов и стоявшие за знатными, но бедными семействами магнаты – все они решили обратить внимание на то, что творится у границ их страны. Для этого, как ни странно, решено было выбрать не декорированного наградами генерала, или распушившегося от осознания собственной значимости, жадного магната – нет, они поступили гораздо хитрее, и прислали в крепость хорошо зарекомендовавшего себя управленца, чьи поветы, благодаря грамотному управлению, вышли наименее потрепанными из войны. Теперь староста Ктоцкий и Убервальдский был прислан в качестве «мудрого наставника, способного знаниями и опытом имеющимся преподать разумный урок жителям местным». Кажется, там было еще что-то про «трепещущие от избытка благодарности сердца, и «головы, склоняющиеся перед мудростью всезнающих ваза», но единственное, что гарантированно встретило их, были набыченные северяне. Большая часть принадлежала тем сотням, которые я отправила сюда после эскапады с Генеральным Штабом – пусть я и смогла, как считала, утереть паркетным шаркунам их не в меру любопытные носы, но не подчиниться приказу Вайт Шилда попросту не могла, хотя и тут положила ежа в портки всем, кто решил ослабить Легион подобными инициативами, отослав в это место Буши и его Иррегулярную когорту. С довольно специфическими инструкциями, в числе которых была и возможность рекрутского набора, при наличии нужного количества волонтеров. На фоне подобравшейся толпы этих псевдолегионеров, сам Трави де Пуассон смотрелся уже не столь выигрышно, даже с той сотней, которая набралась за эти дни, десятками стекаясь по его зову из подвластных ему земель.

Сам же самоназвавшийся риттер оказался грамотным хозяйственником – одним из тех грифоньих хозяев, что заваливают древесиной, пенькой, смолой, орехами, медом и рыбой рынки Эквестрии и Грифоньих Королевств. Зажиточный, он был выбран, а войдя в силу, и присвоил себе должность старосты двух поветов, крепко держа их в своей когтистой лапе. На меня он вначале глядел свысока, истово пытаясь копировать манеры высокопоставленных вельможей, однако добился лишь того, что узнал от меня лично, что на его вымышленное риттерство мне просто насрать, ведь у меня в плену целые фельдмаршалы сиживали, а магнаты отчаянно собирали таланты для выкупа своих непутевых родственничков из плена. Удовлетворившись тем, что его пятнистая головная боль, столь нежданно свалившаяся с небес, да еще и считавшая себя в праве распоряжаться всей этой лесной страной, существо не слишком высокого рода, он прекратил строить из себя знатного дворянина, способного поспорить древностью рода с каким-нибудь королем, и попросту перестал обращать на меня внимание, занявшись хозяйственными вопросами, день деньской летая по окрестностям Каладана, или накачиваясь в главном зале прихваченным из дома вином. Впрочем, ему хватало времени для того, чтобы собачиться со мной по вечерам, демонстративно отменяя мои распоряжения, и если местные земнопони еще как-то делали вид что не расслышали его, или забыли, то оставшимся в крепости грифонам приходилось несладко. В конце концов, его хамство и ковбойские замашки переполнили чашу моего терпения, заставив показать свои мелкие зубки.

Особенный вес моим словам придало прибытие двух сотен земнопони, одного из которых я знала – но предпочла бы никогда не узнать.

— «Майт?» — прошептала я, глядя на поднимавшегося на стену жеребца. Такой же серый, с лохматой, нечесанной гривой, он был гораздо старше своего погибшего сына. Выйдя на стену, он внимательно смотрел на меня, и лишь услышав произнесенное имя расслабился, почтительно склонившись передо мной – «Нет, мы похоронили его. Я помню краду и тризну[50]. Майт… Я буду помнить Майта.Но как мне называть тебя?».

— «Лонгхорн. Это достаточно хорошее имя» — ровно ответил жеребец. Я заметила, что с ним не было Блоссом, и других жен его погибшего сына, перешедших, как наследство, отцу. – «Разве ты больше не нуждаешься в нас, Иллюстра?».

— «Я? Иногда мне кажется, Лонгхорн, что это вы нуждаетесь во мне. И это не упрек» — горькие слова вырвались у меня поневоле и прозвучали жалобно, словно стон. Глядя на этого жеребца, мне казалось, что я говорила с Майтом, говоря ему то, что не успела сказать, не успев защитить, и не встав на пути той судьбы, которую он предчувствовал – «Это тщетность. Мне кажется, что если бы я не пришла, появилась бы какая-нибудь другая Иллюстра – и все пошло бы своим чередом. Пусть не так, как это произошло, но это бы случилось, так или иначе».

— «Может, так. А может, и по-другому» — пожал плечами серый жеребец, осторожно увлекая меня вниз по лесенке, словно я была немощной старухой, и не смогла бы спрыгнуть, или слететь – «Великая катит воды, и не нам стоять на пути волн. Что было сделано – то сделано, и узнав о твоем возвращении, я привел всех, кого смог собрать».

— «Скажи, у вас не появлялись какие-нибудь грифоны или пони, которые рисуют зеленой краской разные знаки?» — поинтересовалась я, вместе с Лонгхорном заходя в главный зал, располагавшийся у основания донжона. Вновь натопленный до рези в глазах, наполненный едва заметным дымком от сгорающих в жаровнях трав, он был подозрительно свободен от кровососов, но на всякий случай, я внимательно обвела глазами большое и гулкое помещение, прислушиваясь, не выдаст ли себя звоном тоненьких крыльев спрятавшийся среди теней паразит. Укрытый хвоей пол приятно похрустывал под ногами, а ее запах удачно перебивал слабый, почти деликатный запах грифоньего пота, похожий на выветрившуюся кошачью мочу. На его фоне запах собравшихся пони напоминал удар копыта по носу, что явно не нравилось Пуассону, рассевшемуся на резном деревянном кресле, сменившем стоявший на возвышении табурет – что, в свою очередь, не нравилось Тэйлу, хотя тот и держался, бросая быстрые, хищные взгляды на важного птицельва.

— «Нет. О таких не слыхали. Но есть другие пони, о которых ты бы хотела узнать».

— «Хорошо. Расскажешь после» — заметив важного грифона, Лонгхорн недобро прищурился, став чем-то похожим на мрачного Тэйла – «Нужно, чтобы весть разошлась по всему этому краю, дошла до самых дальних поветов; чтобы все жители знали, что такие рисунки и рисовальщики несут смерть».

— «Вести верные?».

— «Проверенные. Равикс раскажет» — убедила я нахмурившегося земнопони. Заметив на лестнице Грасс, спускавшуюся из верхней комнаты донжона с детьми, я помахала им крылом, и ткнула копытом в сторону большого камина, где ярился рыжий огонь, пожирая изрубленный ствол – «Они приманивают чудовищ. Не знаю, кто это и зачем это им, но я уже отправила в Пизу встреченную по случаю банду Матушки Юп, чтобы она предупредила местных о грозящей опасности».

— «Х-ха! Так вы тоже повстречались с этой разбойницей? И что же – она и тебя пощипала?» — услышав последнюю фразу, ехидно осведомился Пуассон. В лапах у восседавшего в своем кресле грифона была здоровенная чаша, чей блеск подозрительно напоминал о серебре, тотчас же приковав к себе мой вспыхнувший жадностью взгляд – «Что ж, своя щука найдется на каждого карася!».

— «Узнав от беженцев где я, они побросали все дела, и приплыли для того, чтобы отвезти меня как можно ближе к этой крепости» — с деланным равнодушием пожала плечами я, с интересом глядя, как начинают переглядываться грифоны. Расположившиеся чуть ниже своего господина, они расселись вдоль стен, или просто околачивались по залу, с небрежным, презрительным интересом разглядывая примитивные украшения на стенах и потолке – «Они снабдили меня провиантом, вещами, и кажется, даже хотели каких-то подарков надарить… Но я сама их одарила, на память».

— «Не слишком-то верится» — придя в себя, кашлянул Пуассон в ответ на мое демонстративное безразличие к той опасности, которой, по его мнению, я подвергалась при общении с Матушкой Юп. Впрочем, я еще не знала, что с прошедшей войны в этих землях выражение «Дар Иллюстры» приобрело достаточно специфическое выражение на долгие, долгие времена – «Но я изволю узнать, для чего мы все здесь собрались!».

— «Ты был призван Иллюстрой. Сего довольно» — спокойно отреагировал на вызывающий тон грифона Лонгхорн. Я заметила, как за его спиной захлопнулась дверь, скрывая за собой факелы, освещавшие собравшуюся на площади небольшую толпу.

— «Это не есть достойный меня повод!».

— «Лонгхорн, ты хотел мне о чем-то рассказать?» — проигнорировав нахохлившегося старосту двух поветов, я подошла к длинному столу. Не мудрствуя лукаво, его создатели попросту распилили здоровенное дерево, части которого, возможно, в это же время полыхали в камине, и взгромоздив получившуюся половину ствола на кривые ножки из гнутых корней, оставили в центре зала. Потрогав копытом этот образчик местной мебели, я одобрительно покивала, представив себе того вора, что попытается спереть его у владельцев. Для этого нужно было быть кем-то вроде Конана из Киммерии[51], и я могла лишь пожелать удачи тому, кто попробует это сделать – «Что за пони привлекли твое внимание?».

— «После того как ты покинула нас, призванная Матерью Всех Матерей, в лесах появилось трое пони. Серый, синий – и в пятнах, как ты».

— «Та-ак…» — протянула я, ощущая, как становится холоднее душный, насыщенный жаром сгоравших углей воздух зала. Графит отсутствовал, уединившись в углу кухмистерской с отоспавшимся Равиксом, о чем я даже немного пожалела. Впрочем, ничто не мешало мне рассказать ему подробности позже, в свою очередь, попытавшись вытянуть из него какие-то укрываемые от меня секреты принцессы – «Подробнее, Ма… Лонгхорн».

— «Они появились на горах, где унгоны издревле кирками, как дятлы, стучат» — начал неторопливый рассказ земнопони, ухватив одну из поданных ему кружек. Со второй возникла заминка, сопровождающаяся негромкой перебранкой, донесшейся от камина, в результате чего мне досталась абсолютно пустая посудина, истекавшая последними каплями корневого пива, и сопровождаемая недобрым, заставившим передернуться меня взглядом Грасс – «Прилетели с гор они, с пятью ловкачами, и явившись в большой повет, стали требовать даров и почтения».

— «Так, дальше» — северяне вовсю веселились, глядя как их Иллюстра грустно облизывает пустую кружку, и даже пытается вытряхнуть последние капли себе на язык, тотчас же пригнувшись, и прижимая уши к голове при звуках недоброго покашливания, донесшегося из каминного угла – «Что за ловкачи? Что за пятнистый? Где они теперь? Лонгхорн, ты чего — ежа против шерсти рожаешь?!».

— «Вижу, сын не привирал, когда говорил о тебе» — скупо дернул щекой жеребец, заставив меня поперхнуться заготовленным ругательством, призывавшим его не телиться, и родить уже наконец готовый доклад – «Эта пятерка известна – ловкачи, каких поискать. «Контрабандисты», как их называют южане. Камнями волшебными промышляют, золотом, и прочим, на унгонов работая».

— «Камнями? Так-так-так…» — я быстро вспомнила свои же ориентировки на розыск, отосланные в штаб Гвардии. Конечно, я быстро поняла, что это была ошибка и то, что я посчитала формальностью, оказалось моей распиской в собственной неудаче, и невозможности держать ситуацию под контролем – как знать, не этот ли эпизод оказался роковым в моих взаимоотношениях с гвардейским начальством, решившим прибрать к себе власть в Легионе? Но похоже, мне представлялась возможность исправить свою ошибку – «Ладно, этих, похоже, я знаю».

— «Они тебе нужны?».

— «Даже очень» — я злобно ощерилась, грохнув кружкой по загудевшему столу – «У меня есть к ним свой счет, как говорят в Мэйнхеттене, и если при этом они окажутся немного помятыми – это не страшно».

— «Насколько помятыми?» — деловито осведомился кто-то, вызвав сердитый кашель зеленой земнопони, возмущенно сверкавшей глазами на немытую толпу жеребцов и кобыл. Похоже, те уже начали подумывать о том, что у них есть немного более интересные занятия, чем сидеть в этой крепости безо всякого дела, да еще и на виду у бывших хозяев этих земель.

— «Они должны быть живыми, все чувствовать и понимать, а также общаться с помощью языка, а не знаков» — пожала плечами я, старательно игнорируя изумленный вздох, донесшийся от камина – «В общем, желательно живыми и относительно здоровыми, чтобы до конца ощутить всю глубину своих заблуждений, и долго раскаиваться в том, что пытались меня обмануть».

— «Они сделали что-то против твоей воли?» — вроде бы невинно осведомился Лонгхорн, и я заметила, с каким нехорошим интересом прислушивался к нашему разговору Пуассон.

— «Они поклялись мне в верности, когда я вытащила их из дерьма. Они принесли клятву верности – и трусливо сбежали, решив, что свобода дороже их чести, плюнув на копыто, что отвело меч, занесенный над их головой. Хотя я обещала этому сброду, что за такое они будут долго и горько раскаиваться – быть может, не сразу, а когда у меня найдется время на этот навоз. Но в целом… Сотню талантов за каждого из них – в слитках, дукатах или крейцерах, на выбор[52]».

— «Аааааа!» — радостно взревели лохматые лесовики, и серому жеребцу, по моему примеру, пришлось несколько раз грохнуть кружкой по столу, перекрывая поднявшийся гвалт. Что ж, я могла их понять, ведь одно дело слухи, ходившие по тратториям, поветам и бургам Севера, а другое – своими глазами видеть, как самая безумная кобыла Севера за минувшие сотни лет, разбрасывается стоунами[53] серебра. Тут и заядлый бессеребренник почувствует зов денег, которые нужно только найти и поднять. Да, этим я уменьшала возможности, которые, как я подумывала, мне в скорости пригодятся, но в то же время это был выход – ведь как еще можно было держать в подчинении недисциплинированную толпу отрядов и банд, сбитую в общую аморфную кучу? Только найдя им подходящее занятие по вкусу, и я предоставила им такую возможность, а также обеспечивала веселую жизнь своим врагам – «Мои! Моими будут!».

— «Тихо!» — рявкнул Лонгхорн, заставив меня поморщиться. Уж слишком невовремя он решил обломать мне игру – «Иллюстра сказала свое слово!».

— «Награды за полосатых пришельцев тоже остаются в силе» — невинно захлопав ресничками в сторону позеленевшей от возмущения Грасс, сообщила я, бросив мимолетный взгляд в сторону вытянувших шеи грифонов. Озвученная сумма заставила даже их забыть о своем предводителе, возмущенно оглядывавшем отвернувшихся слуг, и ревниво прислушиваться к словам, долетавшим от большого стола – «Пять сотен грифоньих талантов за голову каждой из этих двух зебр, и тысячу – за живых. Один из них слеп, другая… Другая бродит вместе со слепцом, поэтому мне насрать, как она выглядит. И нет – их здоровье меня абсолютно не беспокоит. Главное, чтобы дышали».

И вновь в зале поднялась небольшая буря. Глаза горели азартом, копыта вздымали к потолку самое разное вооружение, а из глубины нечесаных, грязных бород вырывались сиплые кличи, прорываясь через пеньки полусгнивших зубов. Поглядев на Лонгхорна, я усмехнулась, и жестом призвала его не вмешиваться, позволив дружине поголосить, упиваясь слепившим их светом будущих сокровищ.

— «Пусть пошумят» — наклонившись вперед, доверительно посоветовала я серому жеребцу, когда окружающие нас северяне и даже несколько грифонов, быстро затерявшихся в этой толпе, наконец-то двинулись к выходу, выкатываясь на замковую площадь, оставив после себя лишь нескольких, самых серьезных на вид, державшихся поближе к Лонгхорну – «Пусть празднуют и веселятся как умеют. Кто знает, кому из них повезет, а кто ляжет под дерновое одеяльце?».

— «И было сказано: «Будет Она знать пути ваши, словно рождена для них». Майт не ошибся в тебе».

— «Давай не будем об этом, ладно?» — поморщилась я, едва не взбесившись от этой религиозной билеберды. Ну вот почему каждому при виде меня хочется сделать из моей тушки агнца для заклания на алтаре? – «Я отослала твоих воинов не просто так, ведь дальнейшее мы должны обсудить все вместе, и у меня нет времени на то, чтобы убеждать всех вокруг, лупцуя их по каменным головам. Так что ты говорил про ту троицу разноцветных?».

— «Лично я их не видел, но заслуживающие доверия пони говорят все, как один, что она – это не ты» — заметив, что я уже готовлюсь прокомментировать это заявление в своей колючей, ехидной манере, он пожал плечами, заставив коротко звякнуть вплетенные в гриву камушки и амулеты – «У нее нет твоей безжалостности, Иллюстра. И у нее нет твоих глаз».

— «Да что ты говоришь!» — безжалостности? Серьезно? Мне почему-то начало казаться, что все это время говорилось о какой-то совершенно другой пони.

— «Так было сказано» — пожал плечами Лонгхорн.

— «Кто-то работает под меня. Охренеть!» — пробормотала я – «И что, сильно похожа?».

— «В пятнах. Крылья вроде бы есть, но прячет их под накидкой. Говорит, что перья сломаны».

— «Ну, у меня-то они теперь целы» — помахав окольчуженным крылом, фыркнула я – «Ладно. Быть может, это и к лучшему – ведь всегда должна быть Иллюстра».

— «Ты решила оставить все как есть?» — кажется, все же удивился Лонгхорн, оглянувшись на покинувшего свое место грифона. Оставив кубок на ручке кресла, Пуассон решил подобраться поближе, внезапно заинтересовавшись картамы, разложенными на столе – «Разве не должно найти ее, и покарать за своеволие?».

— «Майт… То есть, Лонгхорн… Погляди на меня» — вздохнув, я кивнула грифону, приглашая старосту двух поветов не изображать из себя туриста, случайно заснувшего в закрытом музее, и присоединяться к беседе – «Полгода назад я бы рвалась, чтобы найти ее – мол, как же, кто-то бросил мне вызов! – но после богини указали мне на мои ошибки, заставив осознать… Не важно. Все не важно. Но мне придется посвятить всю свою жизнь тому, чтобы хотя бы немного исправить последствия совершенных грехов».

— «Пути Иллюстры отличны от пути смертных, и не нашим копытам ступать по ним».

— «Однажды я поймаю этого жеребца за отсутствием подходящей религиозной цитаты, и он покажется голым» — фыркнула я под грубые смешки собравшихся вокруг грифонов и пони. После того, как толпа вывалилась на улицу, я смогла хорошо разглядеть сводную сестру и детей, уже сонных, но все еще возбужденно блестевших своими глазенками у нее со спины. Как бы и я хотела однажды вот так прилечь у камелька, в своем собственном доме, и слушая дыхание засыпавших детей, слушать шуршание листьев за приоткрытым окном. В этом мире это была возможность для каждого, а не привилегия для богатых, и напомнив себе об этом, я улыбнулась им, вновь возвращаясь к насущным делам. Интересно, заметили ли они Рэйна, словно невзначай, прикорнувшего неподалеку? – «Итак, джентельпони, шутки в сторону. Скоро я отбываю, и нам предстоит решить несколько вопросов, поэтому я хочу сделать так, чтобы никто не ушел отсюда обиженным. Эту троицу нужно схватить, но для этого придется использовать все наши силы. Я не знаю, что затеял пославший их колдун – об этом знает мой муж, который за ним охотится все эти годы – но та парочка пони, которая сопровождает эту самозванку, даже самым ловким и боевым может глаз на жопу натянуть. Поверьте мне на слово».

— «Они настолько могучи?» — не сразу поверил Лонгхорн.

— «Они дважды смогли взять меня в плен» — тихо призналась я, бросив взгляд на пламя, гудевшее в камине, на миг, показавшимся мне жерлом огромной печи – «Замучили насмерть. Выжила лишь милостью богинь».

— «И они…».

— «И они сопровождают эту пони» — вздохнув, повысила голос я, заметив, что находящиеся в зале грифоны и пони уж слишком беззастенчиво вытягивают шеи, пытаясь подслушать наш разговор – «Поэтому нужно быть осторожными, чтобы не подставить под удар тех, кто слаб и беспомощен. Я хочу побеседовать с ними лично».

— «Если верить всему, что о тебе говорят, то тебе вообще лучше на глаза не попадаться, и с тобою не знаться» — каркнул грифон. Увидев нарочито удивленные морды окружавших нас пони (мол, кто это вообще тут осмелился пискнуть?), он нахохлился, и с намеком опустил лапу на эфес короткого, богато украшенного шестопера, висевшего на его боку – «Остальные поветы и бурги рассказывали о тебе как о чуме, бушевавшей по обеим берегам реки!».

— «Только те, кто привык использовать рабский труд, Пуассон».

— «В Ктоцке и Убервальде, слава Хрурту, мы привыкли доверять только собственным лапам, и еще не забыли, как держаться за удочку, невод или кинжал!» — высокомерно ответил староста двух поветов. То ли он не доверял слухам о размахе нашего партизанского движения, то ли действительно, ему нечего было опасаться, и это заставило меня сделать себе заметку на память – посетить эти области, чтобы разнюхать, что там происходило на самом деле – «Потому и не боимся всяких там… Всяких».

— «Вот и хорошо. Приятно пообщаться с кем-то из грифонов, кто не орет от ужаса, или не тычет в тебя мечом» — сострила я, задумчиво глядя на старосту. Интересно, и зачем его прислали сюда? Для того, чтобы отстаивать права и привилегии своего вида, нужен вояка без особой фантазии, но крайне охочий подраться. С другой стороны, из этого получится лишь перевод конфликта из острой в подострую, скрытую стадию, похожую на присыпанные пеплом угли – вроде бы и не горят, но готовы вспыхнуть в любой момент, да и жара от них не намного меньше, чем от пламени… Нет, что-то тут не так. Всего один, да еще и явный пройдоха, о фальшивом титуле которого известно всем – даже такой тупой кобыле как я, еще недавно не отличавшей ламбеля от марлеток, но уж точно не способной пропустить «риттера» без герба. Конечно, изучить эту науку на своей шкуре меня заставила не вспыхнувшая вдруг приверженность риттерским добродетелям, а банальная алчность, заставлявшая потрошить своих пленников как курчонков, но я все-таки ожидала встречи с кем-нибудь повесомее, кому новый король даровал бы власть над этим богатым лесным краем как милость, за заслуги перед собой и короной… Неужели никто не согласился?

«А ты бы согласилась отправиться сюда по своей воле?».

— «Скажите, Пуассон, вы прибыли сюда по своей воле?» — задумавшись, я пропустила мимо ушей начинающуюся перепалку, и мне пришлось какое-то время подождать, прежде чем я смогла вставить хоть слово в поток взаимных упреков и обвинений. Риттер или нет, этот грифон был явно не из тех, кого легко запугать, и на любое рычание Лонгхорна он отвечал высокомерным клекотом, постукивая внушающими уважение когтями по столу. Стучать по нему кулаком, как и все грифоны, он не спешил – несмотря на силу и цепкость их лап, в кулак они сжимались неплотно, и попытка прямого удара привела бы к перелому их узких костей – «Это не оскорбление. Просто я пытаюсь понять, почему мы оказались в этом месте».

— «Хотите прочитать указ нашего нового короля? Извольте!» — гордо каркнул грифон.

— «Значит, указ короля…» — я пробежала глазами по брошенной на столешницу бумаге, практически не вчитываясь в текст. Написанный мудрено, готическим шрифтом со множеством черточек, точек и прочих украшательств, словно нарочно делающих практически нечитаемым любой текст, поэтому я быстро бросила это дело, задумчиво постучав свитком по нижней губе – «Личный указ. Улавливаешь, Лонгхорн?».

В ответ на мой задумчивый взгляд, жеребец тупо уставился на меня безо всякого выражения на морде, как любили это делать все дикари, населявшие этот мир в течение сотен тысяч лет, пусть даже и принадлежавшие к абсолютно разным видам существ.

— «Ну хорошо. А эти поветы, где правит наш дорогой гость – богатые? Или захолустье?».

— «Сильны» — нехотя ответил северянин, переглянувшись с оставшимися в зале товарищами – «По две, и три сотни унгонов выставляют при нападении. Сундуки не пустуют, и ярмарки богатые каждый год».

— «Но сюда вы явились без верных вам ваза, едва наскребя сотню клинков. Да и те скорее надворные слуги, чем настоящие строевые бойцы…» — задумчиво проговорила я. Политика, мать ее, ненавидимая мною политика, вновь показывала свою уродливую рожу, скользящую под поверхностью темной воды. «Искусство возможного», способы получения и удержания власти, борьба за право устанавливать свои правила игры, и многое-многое другое. Политика вновь вторгалась в наши планы, но чем дальше, тем больше мне казалось, что отрицая ее, я лишь обманывала саму себя – «Скажите, любезный староста – вы чего-то боитесь? Даже не так – вы опасаетесь за свои поветы? Потому вы не взяли с собой всех тех, кто мог бы позволить вам диктовать нам всем свою волю?».

— «Хмпф!».

— «Ясно. Что ж, кажется, я начинаю кое-что понимать».

— «Что бы ты там себе ни надумала, я здесь, и я выполню любой приказ короля!».

— «А я могу в течение недели перебросить сюда тысячу легионеров, прошедших две северных войны!» — окрысилась я, задетая за живое несговорчивостью грифона. Конечно же, я блефовала, и никто не позволил бы мне просто так, по своему желанию, устраивать подобные передислокации, не говоря уже о том, что это полностью вычерпало бы нашу казну, появившуюся после возвращения из Грифоньих Королевств. Но остальным этого знать не полагалось – «Просто чтобы поржать. И еще пару тысяч, если кому-то покажется мало!».

— «Это будет означать новую войну!».

— «Ага. И кого в этом все обвинят?» — издевательски осклабившись, я протянула свиток мрачно набычившемуся грифону – «Месье, я начала подозревать, что вас сюда сослали – за невосторженный образ мыслей по поводу коронации нового короля. И ладно бы если бы вы, Пуассон, просто не улыбались и не махали флажками, прославляя Полипетанга – но вы, скорее всего, имели неосторожность еще и делиться своими мыслями с окружающими. А короли такого не любят, знаю по себе! Поэтому, как мне кажется, вы оставили свое семейство и большую часть служащих вам ваза дома. Поэтому не знаете, чего ожидать от окопавшихся тут грифонов и пони. И поэтому пьете так много вина».

— «Тут нет ваза! Только предатели!».

— «Как бы то ни было, они хотят жить здесь».

— «Это не им решать! И раз они все еще подданные Короны – они будут подчиняться тому, кого послал к ним король — тот, которого они так восторженно встретили! Так вот и получат по заслугам!».

— «Месье Трави Пуассон, ну почему вы такой несговорчивый?» — покачала я головой, дернув ухом в ответ на шум, раздавшийся за входными дверями. Услышав его, Рэйн перестал прикидываться уснувшим, и быстрым движением скинул с себя сохнущий плащ, прикрывавший его передние ноги, уже облаченные в тяжелые боевые сабатоны с остро наточенными передними кромками – «Вас отправили сюда в ссылку даже не подозревая о том, что здесь вас ждет столько возможностей…».

— «Мэм» — одна из створок дверей распахнулась, впустив в полутемный зал свет факелов и волнующиеся тени множества грифонов, собравшихся на крыльце. Где-то позади них я видела гривы рослых жеребцов, пришедших с Лонгхорном, но все же, не задумываясь, цапнула меч, взглядом велев Рэйну отступать вместе с Грасс и детьми в покои на вершине донжона. Но первым, как ни странно, в зал ввалился Буши Тэйл, таща за собой на буксире нескольких грифонок, встревоженно уставившихся на наше сборище у большого стола.

— «Легат, мэм! К вам делегация!».

— «Толпа с факелами? Ничего себе делегация» — хмыкнула я, с трудом распрямляя сведенную судорогой ногу, уже ухватившую эфес Фрегораха – «Что-то это мне напоминает, знаете ли…».

— «Признаться, мне тоже» — глухо донеслось из теней, скрывавших лестницу на верх башни, откуда на нас взглянули две пары светящихся глаз. Одну я узнала практически сразу, а вот вторую – лишь когда Равикс вышел на свет. Облаченный в расстегнутую до пупа белую рубаху и шипастые ногавки, он прихватил с собой оба меча, и мне почему-то непременно захотелось узнать, ложится ли он спать вместе с ними, или все же снимает хотя бы для походов туда, где и принцессы теряют частичку своего божественного достоинства?

— «Очередной сбор» — буркнул Графит. Оказавшись рядом с камином, он успокаивающе кивнул Рэйну и Грасс, мимоходом потрепав по головам мигом проснувшихся ребятишек – «Очередные требования. Очередной бочонок корневого пива. Очередная пьянка. Очередной Буш Тэйл».

— «Да скачи ты» — отмахнулся от него Буши, выталкивая вперед давно знакомую мне Майзе. Где-то неподалеку, за ее спиной, маячила еще одна фигура грифонки, я не сразу поверила своим глазам, когда углядела на ней характерные очертания пластинчатого доспеха.

До боли знакомого мне доспеха легионера первой ревизии.

– «Легат! Тут к тебе делегация!».

— «Что это за…».

— «…nakher такой?!» — одновременно рявкнули мы с Пуассоном. И если грифоний староста ткнул когтем во вжавшую голову в плечи грифонку, то мое копыто прямо и недвусмысленно указывало на еще одну крылатую птицекошку, по какому-то праву напялившую на себя к этому времени устаревшую, но еще актуальную броню легионера, созданную когда-то по моему заказу на заре становления Легиона – «Принцепс-кентурион Тэйл, ты тут совсем охренел, со своей бандой?!».

— «Право призыва, мэм» — даже несмотря на стойкий запах сарсапариллы[54], Буш был далеко не новичком, давно не юным жеребчиком, и подбираясь к своим сорока, чихать хотел на любое рычание, в том числе и от меня. Но даже под хмельком, службу он знал твердо, поэтому его объяснение-рапорт прозвучало четко и ясно, заставив меня собраться, и взять в себя копыта, не позорясь на глазах остальных – «Согласно рекомендательному письму, пришедшему из нашего штаба неделю назад. Поэтому у нас теперь есть и грифоны с полезными профессиями – я их «специалистами» обозвал. Все, как ты и писала».

«Ах, вот он о чем» — развела крыльями я, вспомнив о собственном приказе про добавку к жалованию для легионеров, обладающих важной для Легиона профессией – «Действительно. Но…».

— «Всего неделя? И как же ты успел их всех набрать?».

— «А я немного заранее!» — обезоруживающе ощерился Тэйл, заставив меня пркрыть глаза в энергичном фейсхуфе, под смех собравшихся в зале пони. Даже грифоны, стоявшие рядом со старостой, кисло ухмыльнулись – похоже, что чувство юмора все же не было чуждо этому птицеголовому народу – «Эй, милашка! Представься нашему грозному командиру!».

— «Лег-гионе-ер – специали-ист Иччи Крюгер, мэм!» — слегка растягивая некоторые гласные и согласные, отрапортовала грифонка. Заполошно рванув ко мне, она стукнула когтями по тораксу брони, и тут же бросилась поправлять скользнувший на глаза шлем, после чего потеряла пегасий скутум, при неосторожном движении соскользнувший с наплечного крючка, а поднимая его – выронила и копье. Увидев это представление я, неожиданно для самой себя, коротко и зло рассмеялась, почувствовав, как немного успокаивается поднявшаяся внутри буря, стихая при виде испуганных глаз изумрудно- зеленого цвета, обладательница которых уставилась на меня, словно кролик на распахнувшего пасть удава – «Ой. Прости-ите, мэм. Вин-нова-ата, мэм».

— «Ваза?».

— «Однодворная. Но ва-за!» — еще больше смутилась та, но я заметила, что несмотря на конфуз, поглядывала на меня она без особенного стеснения или страха. Что ж, ситуация становилась более понятной – война разорила и без того беднейшие классы, одним из которых были такие вот представительницы привелегированного вооруженного сословия Грифоньих Королевств, однако, как это водится у грифонов, привилегии не давали богатства, и обладательницам лишь собственного дома в городе, поместья, или попросту кинжальчика и потертого отцовского колета приходилось своими силами выцарапывать у жизни свое. Это они, ведомые магнатами и их серебром, столь храбро и отчаянно бросались на копья и мечи Легиона, добывая в бою богатство себе, и славу своим командирам. Это обещанную им казну мы так ловко распотрошили, забив серебром фургоны, отправлявшиеся в казармы Кантрерлота. И наверное, все это было следствием тех решений, которые я принимала той холодной, кровавой зимой – Круг Жизни вновь сделал свой оборот, и я снова и снова расплачивалась за совершенные когда-то ошибки. Наверное, именно это примирило меня со столь вопиющим нарушением моих же собственных требований, которые я уже давно высказывала в узком кругу доверенных морд Легиона, запретив брать на службу представителей наиболее вероятного врага. Задумчиво оглядев своего нового легионера, я тяжело боднула взглядом бежевого пегаса, без слов пообещав ему в дальнейшем разговор по душам, и вновь обратила внимание на Майзе, отметив про себя появившийся на той опрятный колет без рукавов, отделанный по низу квадратными зубчиками, и плотницкий топорик с характерной полукруглой выемкой под топорищем, который она таскала в наплечном чехле, как боевой. Похоже, что вся толпа, собравшаяся под дверями, очутилась там как раз из-за нее, и я, словно матерый вампир, уже в который раз непроизвольно прикинула куда можно слинять, спасаясь от мелькающих в воздухе факелов, вил и граблей.

Впрочем, улизнуть я уже не успела, и стоило мне только податься назад, как подталкиваемая Бушем и новым легионером, Майзе сделала шаг вперед – и поклонилась, опустив клюв до самого пола, и прижимая правую лапу к груди.

— «Признаю тебя, Иллюстра!» — проклекотала она, кидая быстрые, опасливые взгляды на вытаращившегося на нее Пуассона – «Прими же меня под свое крыло и убедись, что не оскудело… Оскудело…».

— «Мое сердце храбростью…» — тихо прошипел Тэйл.

— «… и не оскудело сердце мое храбростью, откликнувшись на твой зов!» — обрадовавшись, на едином духу оттарабанила та, после чего с облегчением уставилась на меня словно ребенок, глядящий на елку с подарками в честь дня Согревающего Очага.

«Чееего, blyad?!» — не знаю, что было громче – крик старосты «Изволю запретить!», или злой рев, раздавшийся у меня в голове – «Буши! Ты что же сотворил, старый козел?!».

Но я промолчала. Я промолчала, Твайлайт! Я малодушно промолчала, и до сих пор проклинаю себя за ту трусость, что проявила в тот день. Не рассмеялась, сведя все к шутке; не отвергла протянутые ко мне лапы со сточенными честной работой когтями, и даже не промолчала, с присущим мне жизненным опытом изобразив сумасшедшую.

Я долго смотрела на ту, что решила изменить свою жизнь навсегда, а затем – просто молча кивнула.

— «Принимаю» — негромко выговорила я раскатившиеся по притихшему залу слова. Отвращение – вот что я чувствовала, когда мысли пустились вскач, и в то время как тело благосклонно кивало, принимая заверения в преданности от имени всех, кто трудился под началом этой грифонки, разум просчитывал, чем мне придется за это платить. Чем заплатят за страх и желание выцарапать себе лучшую долю этих грифонов все остальные. Чем обернется разрыв с наместником короля. Как отреагируют прочие жители Севера на такую возможность – или сочтут ее попранием местных обычаев и легенд. Как отразится на моей семье. Чем обернется для Эквестрии и жителей Грифоньих Королевств. По всему выходило, что мне же от этого только лучше, и подвернулся шанс захапать под свое крыло еще сколько-то грифонов и пони, попутно утерев нос своим оппонентам, уставшим протестовать и грозиться, и мрачно взиравшим на ликование, охватившее толпу за дверьми…

Только почему так тяжко и больно на сердце?

— «Друзья, я рада видеть столь бурную радость тех, кто решил к нам присоединиться» — исполненным достоинства, «державным» голосом обратилась я к Майзе и ее подопечным, просочившимся в зал в качестве выборных от всей артели бывших пленных – «Однако у нас еще много дел впереди. Теперь вы свободные грифоны – такие же свободные, как жители этой страны, которую соседние страны называют Заброшенным лесом, а живущие здесь – Лесною Страной. Но знайте, что вместе с правами приходят и обязанности, и вашей будет жить и крепить Каладан. Крепкими лапами и с храбростью в сердце встречайте невзгоды; распростертыми объятиями приветствуйте тех, в чьих жилах горит огонь храбрости, святыми словами отвечая тем, в чьей груди пылает свет веры в добро! Идите – и будьте достойны своей новой жизни!».

Конечно, ушли они не сразу. Ты думаешь, это было какое-то недоразумение, Твайлайт? А вот я, при взгляде на Буши, изо всех своих сил делающего невинные рожи, достаточно быстро уразумела, что же именно решили провернуть эти доморощенные интриганы. Обиднее всего было то, что я практически сама подсказала им этот выход – не без задней мысли, конечно же, намекая лишь на возможность отложиться от Грифуса, зажив собственной жизнью. И вдруг — такой поворот… Все еще не поняла, ученица белоснежной богини, для которой интриги стали вторым дыханием? Да они попросту присягнули на верность Иллюстре, и выставили ее между собой и своими бывшими соотечественниками, словно щит! Теперь, при любом раскладе, я несла ответственность за все, что с ними случиться, и что они натворят, и при этом никто не поверит, что все это не устроила я сама! Мол, да кто учительница, и кто ученица… «Посланница принцессы Селестии», blyad! Оторвать бы и выкинуть мой болтливый язык!

— «Король узнает об этом!» — негодующе проклекотал Пуассон – «Вы изволили мне погрозиться? Отлично, ма фои! Достаточно мне кинуть клич, и не меньше дюжины окогченых риттеров слетятся сюда со всех краев земли – посмотрим, что вы сделаете с тысячью своих блохастых недомерков!».

Собравшиеся в зале пони зло заворчали.

— «Спокойнее, бравые парни» — помолчав, дернула ушами я, поглядев на разошедшихся земнопони. Равикс с Графитом хранили молчание, без слов признав за мной право вести и заканчивать эти переговоры, которые начала я сама – «Это мы так торгуемся со старостой двух поветов. Двенадцать риттеров – это сила, ведь с ними прибудет и их дружина… Но даже если нет – представляете, сколько выкупа можно получить за эту толпу?!».

— «Ты неисправима» — вздохнул из полумрака голос Равикса.

— «Зато смогла позаботиться о тех, кто мне верен!» — отбрасывая показное благодушие, рыкнула я в сторону умника, прячущегося в тенях. В отличие от него, Графит стоял на свету, неподалеку, в качестве безмолвной поддержки... Или, что было не менее вероятным – в качестве санитара для решившей побуйствовать жены.

— «А на остальных можно попросту наплевать» — не унимался серый земнопони, словно решив вычерпать до дна все мои душевные силы, которые я тратила в попытках не сорваться, и не полезть с голыми копытами на этого поборника справедливости, не сделавшего для этой самой справедливости ровным счетом ничего – «Мнением жителей сгоревших бургов, я думаю, ты точно не интересовалась. Как и всех, кто попал под пресс ваших стычек за передел власти».

— «Не я начала это!».

— «Но ты продолжила. Да и что же ты тогда делаешь тут, за столько миль от границы Эквестрии?».

— «Грифоны тоже не совсем у себя дома!».

— «И унгоны тоже» — вздохнув, Равикс поднялся с низкой скамеечки, на которой все это время сидел возле лестницы, в самом темном углу. Казалось, он намеренно не хотел обращать на себя внимание, но язвительный сарказм так и рвался из него с каждым словом – «Тех, что попались тебе на дороге, ты обобрала. А местные жители – у них ты тоже будешь что-нибудь конфисковывать?».

— «От моих копыт не пострадал ни один мирный житель этих земель!».

— «Серьезно?» — остановившись, земнопони подошел к столу, поставив ноги в шипастых ногавках прямо на разбросанные по его поверхности карты – «Ни один? А как же та вдова, которую ты запугала, и вынудила помчаться к лантгуду своего сеньора? И это только то, что видел я сам, не говоря уже о других происшествиях, о которых знаешь лишь ты. Или попросту не обращала на них внимание».

— «К поместью? Какому поместью?» — решив не уступать ему ни в чем, я сама возгромоздила на стол передние ноги, злобно уставившись на белогривого жеребца. Получилось не так эффектно, но, как говорится, чем богаты – «Ах, не к тому ли поместью, в которое утащили одну оч-чень важную для вас вещь? Которое так ловко распотрошили все те земнопони, которых, по словам, я так жестоко обидела, объела, и вообще, обобрала до нитки? То самое? Дай-ка подумать… Нет, не припоминаю такого. А вы, народ?».

— «Вообще не понимаю, о чем толкует этот приятель» — ехидно согласился со мной Рэйн, под хохоток стоявшего у двери Тэйла. Похоже, наивный пегас решил, что пока он держится от меня достаточно далеко, головомойка ему не грозит – «Его же с нами не было. Ни его, ни этой Нефелы, перерывшей весь дом в поисках какой-то штуковины».

Пони вновь рассмеялись, и только Грасс неприязненно поджала губы, глядя на эту перепалку.

— «А Цофингер?» — негромко, но как-то очень жутко и зло произнес Равикс. Его не мигающие глаза, не отрываясь, смотрели прямо в мои – «Его ты тоже не помнишь?».

Позади меня послышался тихий, едва уловимый звук, словно кто-то выпустил воздух сквозь плотно сжатые, острые зубы.

— «Это город, который был взорван, наполнен горячим паром, а затем – затоплен холодной водой, в самый разгар зимы» — продолжал земнопони, поглядев поверх моей головы, а затем вернувшись взглядом к моей злобно сопевшей тушке – «Кажется, в официальных сводках это звучало как «диверсия». А что по этому поводу думаешь ты?».

«Ах вот, оно что…» — подумала я, вспоминая рассказ мужа про контрпартизанскую операцию, которую провернула Ночная Стража в нескольких грифоньих городах, расположенных вдоль маршрута, по которому Легион и приданные ему гвардейские полки обошли укрепленные горы, оказавшись у ворот столицы грифонов. При мысли о том, что этот удар был нанесен не по мне, а по Графиту, заставило меня взбелениться, и отбросить в сторону любое нежелание деликатничать с этим охотником на чудовищ – «Ну, Равикс… Ну, скот…».

— «О, так это тоже ваших копыт дело?» — прищурился Трави Пуассон – «Какие интересные подробности, оказывается, знает известный всем орден охотников на чудовищ! Это же настоящее военное преступление! Пожалуй, это будет небезынтересно узнать и новому королю!».

— «Безусловно. Хотя он и так знает об этом» — произнесла я сквозь сжатые зубы, в упор глядя на решившего поумничать ассенизатора местных лесов – «А еще он знает о Новом Грозно, Клайтенграппе, Сколтайте, Штоквальде, Золенгамге, и многих, многих других бургах и городках. Да, Равикс? Знает, наверное, а? Как, например, знаешь ты? Или нет? Быть может, названия этих поветов, сожженных фельдмаршалом фон Биком, не отложились у тебя в памяти – ведь их поджигали не пони, которым ты так услужливо ведешь непрерывный подсчет обездоленных бедолаг, попаших под паровик войны! Ведь ты не спасал тех, кто оказался выброшен в лес голышом, с родственниками и детьми, на съедение жутким тварям! Или ты считаешь, что смерть от мороза была бы для них милосерднее? Ну, знаешь – с этим я согласиться никак не могу, ты уж прости».

— «Вам вообще не надо было сюда приходить!».

— «Пра-вда?» — издевательски проорала я прямо в морду белогривому жеребцу, наклонаяясь над заскрипевшим, как мне показалось, столом. Мое сознание вновь уплывало вместе с волнами жара, прокатившимися по моей голове, и на секунду, мне снова почудилось, что я гляжу на окружающих не снизу, а сверху вниз, горящими от ярости глазами пожирая отшатнувшихся грифонов и пони – «Тогда пойди, и скажи это тем, кого мы спасли с лесопилки Боар Туск! Скажи тем, кого вытащили из шахт и каменоломен грифоних наделов и латифундий! Скажи этим пони, кнутами и непосильной работой превращенных в животных, дерущихся за кусок заплесневелого хлеба! Ты никогда не видел слез в глазах тех, кто пришел сюда, по твоим словам, лишь грабить и убивать? А я видела! Видела, как они пыталсь кормить этих несчастных! Как кричали от злости и горя, когда некоторые не дошли до дома, умерев всего в нескольких днях пути от него! Где был, blyad, ты и твой khuyev орден, когда запертые там живые существа умирали безо всякой надежды под плетьми своих палачей?!».

— «Мой долг – оберегать жителей от чудовищ, а не вмешиваться в их конфликты» — зло рыкнул мне жеребец.

— «Ты думаешь, что знаешь все о чудовищах, Равикс?» — недобро оскалилась я. Копыта, стоящие на столе, чуть подернулись, и мне показалось, что я вновь ощутила на них вес экзопротезов, впивающихся когтями в столешницу, скрипнувшую под моим весом – «Так вот, поверь мне на слово – ты nikhuya не знаешь о монстрах. Я была там, под горами, дойдя до расплавленного подбрюшья земли; я видела разных чудовищ, и все они, все известные тебе спригганы, койпу, и прочие нагльфары – они все хотели лишь одного: они хотели жрать, срать и размножаться, ведя вполне себе животную жизнь. Да я их и за чудовищь-то признавать перестала! Но каждый раз, раз за разом, я убеждаюсь, что самые монстрообразные монстры – это мы, мы сами. Мы, мыслящие и живые существа, творим такое, от чего самый безбашенный и оголодавший мавлок сам закопается в свою нору, чтобы только его не нашли! И именно из-за этого я тут, именно из-за этого я делала с собой то, за что буду расплачиватья всю свою жизнь, которой осталось не так уж и много! Именно для того, чтобы никто – ни пони, ни грифон, ни любое другое существо не оказалось в цепях, крича под ударами плети! И за это я была готова сдохнуть – и заставить сдохнуть в мучениях тех, кто позволял себе такое. Кто вообразил, что выше него нет никого, и некому их приструнить. И поэтому я буду приходить сюда, раз за разом, и так же будут лететь с плеч их головы, и гореть огнем их поместья, замки и города!».

— «Тогда будь готова к тому, что этот бесконечный цикл вражды никогда не прекратится» — в опустившейся на зал липкой, осязаемой тишине проговорил земнопони. Мазнув по мне взглядом едва заметно светившихся глаз с узким вертикальным зрачком, он повернулся, и вышел из дверей, на миг наполнив помещение звуками разудалой гульбы, гремевшей на крепостном дворе.

— «Забудь. Он был не прав» — справившись с собой, я убрала ноги со стола, попятившись к стоявшему позади мужу. Интересно, и когда это я успела на него запрыгнуть почти целиком?

— «Нет, он был прав».

— «Нихрена он не прав, милый. И знаешь, почему?» — обхватив копытами шею любимого, я поглядела в его светящиеся глаза, взгляд которых, казалось, был обращен внутрь себя – «Потому что мы ничем не обязаны жителям этих земель. Они мечтают о «свободе», мечтают жить отдельно, не признавая над собой никого, ни короля, ни принцесс. Даже бравируют этим. И вот теперь, когда пришла беда, они пытаются всех убедить в том, что окружающие им всем должны! Все вокруг должны класть свои жизни на то, чтобы позволить им и дальше жить как клопам, вцепившимся в старую шкуру. Хоть и плоха овчинка, хоть и прогнила до дыр, но каждый готов урвать свой клочок, закопаться поглубже в вонючий волос, и обмахнув себя святым знаком, тихонечко преть в темноте».

— «Хмпф! Впервые слышу по-настоящему умные слова. И от кого – от кобылы, от Мясника Дарккроушаттена!» — фыркнул в нехорошей тишине Пуассон. Рассевшиеся неподалеку грифоны во все глаза глядели на этот скандал, и один из них лихорадочно строчил что-то в небольшом свитке, пользуясь собственным когтем вместо пера – «С этим не согласиться нельзя. Я сам об этом говорил и говорю».

— «Ради кого я должна послать на смерть Рэйна, или Буши, или вот этого Фредди Крюгера[55], околачивающегося возле дверей? А может быть, я должна принести в жертву тебя, или наших детей – и ради кого? Ради повета Большая Пятка, в котором их даже не рады были бы видеть?! Что, если бы все это вот – все эти каменоломни, шахты и лесопилки – вдруг нашлись бы в Эквестрии?».

— «Мы встали бы все, как один» — слава богиням, Графит отвлекся от терзавших его переживаний, обратив внимание на произнесенные мною слова. Только тогда я начала понимать, как же глубоко ударило по нему все то, о чем он никогда не рассказывал мне, и от чего просыпался по ночам, хватая воздух ртом, и судорожно комкая одеяло – «И не успокоились бы, пока не стерли в порошок тех, кто это придумал».

— «Именно. И пришла пора встать и им – тем, кто живет здесь, в Лесной стране. Тем, кто по-прежнему хочет жить, а не пропасть в одиночку. Чудовищ становится все больше, и рано или поздно, они вырвутся наружу, из-под гор, заполонив эти леса».

— «А если все мы не встанем?» — мрачно осведомился знакомый голос, заставив меня вновь повернуться к столу. Лонгхорн выглядел еще более хмурым, чем обычно, да и бородатые рожи сопровождавших его бугаев тоже вполне сгодились бы для образцовых поминок – «Ты сама сказала, Иллюстра, что народ сей раздроблен, и не желает признавать над собой никого».

— «А мое мнение знают все – и богини, и грифоний король, и даже Первые Матери, которым уже наверняка доложили обо всех моих словах и проделках» — фыркнула я, боднув не менее тяжелым взглядом стоявшего неподалеку жеребца – «Если народ сей не хочет для себя иной судьбы – что ж, это будет его выбор. Лично меня устроит и филиал Вечнодикого леса, отделяющий Эквестрию от грифонов».

— «Х-ха! Откровенно!» — каркнул Пуассон. Кажется, он решил продемонстрировать мне свое благорасположение для того, чтобы окончательно лишить поддержки северян, но делал это настолько грубо, что заставил лишь поморщиться – «Вижу, кое-что ты начала наконец понимать. Только твердая лапа может заставить местный сброд хоть как-нибудь шевелиться».

— «Или всеобщая амнистия, сиречь разрешение творить все, что душе угодно, сообразуясь лишь с собственными желаниями и возможностями» — фыркнула я, разглядывая грифонов из свиты Пуассона, по одному просачивавшихся в двери. Даже от стола я почувствовала исходящий от них запах спиртного, и понятливо прижала уши, услышав намекающий кашель Грасс. У каждого на поясе был кинжал или короткий пернач, а на спине – музыкальные инструменты. Я опознала лишь лютню – да и то благодаря характерно изогнутой, широкой головке, казавшейся надломленной частью грифа, в то время как остальные инструменты, среди которых я заметила даже плоскую дощечку, ощетинившуюся металлическими штырьками, поставили меня в тупик – «Значит, дюжина риттеров с дружиной, да?».

— «Б-болваны!» — негромко, но с чувством высказался грифон.

— «Мы не риттеры, и не болваны» — покачиваясь, возразил один из них. Одетый в некогда богатый, а теперь порядком потертый сюртук с оборванными позументами, он единственный, кто мог стоять, хотя и качаясь, в то время как остальные висели друг у друга на спинах, и тотчас же завалились под стол – «А верные слуги вашей милости».

— «Пьяницы вы и бестолковые головы. Подите прочь! Спать!».

Таща друг друга на спинах, грифоны поплелись прочь из зала. Тяжело стукнула закрывшаяся за ними дверь, и в опустившейся затем тишине очень громко прозвучал щелчок языком, которым я лениво провела по зубам.

— «Что ж, Пуассон, мне кажется, пришло время нам объясниться?».

— «Послушай меня, кобылка» — увидев, что один из его служек не добрел до лестницы, и завалился спать прямо в углу зала, тотчас же став объектом вдумчивого исследования проснувшихся от наших криков детей, староста рассвирепел, и только вид возвышавшегося за моей спиной Графита не дал ему взять меня за шкирку, и основательно потрясти — «Вот что я тебе предложу, и повторять свое предложение не буду…».

— «Я многое поняла из разговора с тобой, Пуассон» — не дав собеседнику договорить, я вновь поставила передние ноги на стол, уставившись в хищные глаза орлиноголовой химеры – «Думаю, остальные тоже, а если нет – не беда. Поэтому у меня к тебе есть встречное предложение… Заинтересован?».

— «Да-а? И какое же?».

— «Чрезвычайно выгодное» — уверила я грифона, заметив огонек алчности, появившийся в его глазах. А может, это был лишь отсвет огня из камина, пляшущего на прогоревшем стволе – «Я устала ругаться, грозиться, хитрить, поэтому предлагаю пропустить эти обязательные этапы переговоров, и сразу перейти к делу».

— «Изволю!» — подумав, важно кивнул грифон – «И чего же ты хочешь?».

— «Я просто хочу купить тебя, Трави Пуассон. Твою преданность, риттер без герба. Твою абсолютную преданность – на все время контракта».

— «Ох, правда?» — издевательски расхохотался Изволю, оглянувшись на несуществующих подельников. Не обнаружив таковых, он нахмурился, и снова уставился на меня – «Ну что же, попробуй! Но учти, что легенды о том, какую сумму пришлось выложить Мяснику Дарккроушаттена, Легату Легиона, эквестрийскому послу, и как выяснилось, той самой неуловимой Иллюстре, будут ходить по этим лесам сотни лет! И есть ли у тебя для этого средства? Что это будет – ваше презренное эквестрийское золото, или благородное серебро?».

— «Золото? Серебро?» — теперь пришла моя очередь от всей души расхохотаться, оглашая жуткими звуками высокий каменный свод. Я не стеснялась, и успокоилась лишь через несколько минут, вытирая копытом слезы, набежавшие в уголки глаз – «Трави, друг мой! Ну какое тут может быть серебро? Если бы я узнала, что оно есть у тебя, то была бы первой в очереди, кто потряс бы твою мошну!».

— «Любишь деньги, значит? Ну и для чего же они тебе?» — издевательски ухмыльнулся староста, оглядывая меня с неожиданно хищным интересом, словно найдя во мне что-то, роднившее нас обоих. Жаль, что он пропустил мои слова мимо спрятанных где-то под перьями ушей, очень жаль, ведь я совсем не шутила — «Разные серьги, диадемы, цепочки и прочие побрякушки, которые положены любой самке для того, чтобы блистать, привлекая самцов?».

Что ж, ответить на этот вопрос я могла бы десятком способов. Могла бы поведать о том, какие суммы мы платили за операции, превращающие изломанных, изрезанных, изорванных жертв непрерывных боев обратно в подобие пони. Про пенсии тем, кто ушел после перенесенных испытаний. Про выплаты семьям погибших. Про наградные. Про… Да много про что. Но все это стоявшие вокруг меня грифоны и пони знали и так. Каждый из них вел дружину, каждый заботился о своем племени и повете – чем я могла бы их удивить? Это была их работа – наша работа! – и вряд ли мои слова надолго отложились бы в их головах. Поэтому я решила поступить так, как учила меня новоявленная тетка, и сказать чистую правду – по крайней мере, ту ее часть, что устраивала бы лично меня.

— «Для чего мне столько денег, Пуассон?» — ехидно хмыкнула я, небрежным движением копыта указывая на спящего грифона и прыгавшие по нему фигурки детей, с энтузиазмом копавшиеся в глубоких карманах его контуша[56], потроша храпевшего пьяницу с энтузиазмом опытных дознавателей – «А ты представляешь, сколько в Эквестрии стоят подгузники и распашонки?!».

Судя по обалделым мордам присутствующих, такого выверта кобыльей логики, не ожидал никто.

— «Серебро? Пфуй! Такое предложение было бы достойно какого-нибудь грифоньего магната, эквестрийского посла, или даже самого вашего короля, а не Иллюстры» — нехорошо ухмыльнувшись, я сложила домиком копыта передних ног, и с видом демона-искусителя уставилась на грифона – «Нет, мой дорогой староста двух поветов, я покупаю тебя не презренным металлом. Но я предлагаю тебе стать кем-то в этом насквозь материальном мире, и работать, пахать словно вол, превращая это место, эту крепость, в центр этих земель».

— «И что же взамен?» — высокомерно осведомился грифон.

— «Взамен? Ну что же… Как насчет того, чтобы стать Трави де Пуассоном?» — с самым скучающим видом, который смогла изобразить, осведомилась я – «По-настоящему, без дураков».

В зале снова стало тихо, и в этой оглушающей тишине было слышно лишь хриплое дыхание ошарашенного грифона, да негромкое чириканье детей, обнаруживших наконец что-то интересное в глубоких карманах пьянчужки.

— «Ты… Предлагаешь мне…» — наконец, прохрипел Изволю, поводя длинной шеей так, словно ему стало нечем дышать.

— «Дворянство. Ага» — с тем же безразличием высказалась я, бросив взгляд на Грасс, наконец обнаружившую пропажу детей, и со сдавленным вскриком кинувшуюся ловить непослушных жеребят, бросившихся от нее врассыпную. Как всегда, впереди летела счастливо визжавшая Берри, дершавшая в зубах какую-то длинную, сверкающую цепочку – «Не данное кем-то с барского плеча, оставляющее тебя в зависимости от какого-нибудь высокомерного богатого ублюдка, а самое настоящее, не зависящее от политической ситуации, или прихотей высокородных».

— «Ты… Вы предлагайт мне комтурий?!» — сбился на хрип грифон. Огонь наживы в его глазах превратился во всепожирающее пламя.

— «Угу. Командорство» — по законам двух королевств, дворянство можно было получить разными путями, но для того, чтобы быть принятым в высшее общество, нужно было иметь что-то побольше, чем древность рода и дворянскую спесь. И самым надежным источником было личное, признанное всеми землевладение – но кто решится отдать такое богатство добровольно? Поэтому я понимала грифона, почувствовавшего себя так, словно его угостили добрым ударом тяжелого копыта под дых. Такой шанс дается даже не раз за всю жизнь — он приходит лишь раз за несколько поколений, о чем прямо сказала мне фрайфрау Кейлхаке, заставив почувствовать благодарность к этой неглупой грифонке. И я ударила, жестоко и бессердечно, по самому больному месту своего оппонента, сокрушая его волю словно карточный домик – «Не слишком большую, конечно же, но достаточную для того, чтобы ни один, даже самый суровый поборник Кодекса Благородного Риттерства, не посмел возразить против приобретенного тобою природного права».

— «Но где?!».

— «Да везде!» — оглянувшись на озадаченных и насторожившихся жеребцов, вновь засмеялась я, грохнув копытами по карте – «Выбирай! Если в этом месте не будет чьих-либо поселений, можешь залезть хоть в самую глушь! А можно использовать для ее создания разоренные, сожженные бурги. Теперь это просто зола и пепелища, которые через несколько лет затянет густым лесом. Дожди смоют пепел, снег очистит ожоги, трава затянет проплешины – ничто не вечно под этой луной. И спустя несколько лет на этом месте вновь заживут грифоны и пони. Вместе, крыло к крылу, плечо к плечу, отстроив свои дома на том, что было некогда пепелищем».

— «И так было сказано!» — неожиданно рявкнули северяне, подхватывая мои слова. Не слишком врубаясь в происходящее, они сначала нахмурились при мысли о том, что какая-то пегая кобылка так легко раздает их земли, но потом понемногу прониклись идеей отдать никому не нужные пепелища. Жить на них стали бы только по прошествии многих десятков лет, когда трава и земля покроют последние следы разоренного жилья – так почему бы не дать этим глупым унгонам самим сунуть головы в петлю, приняв на себя гнев духов страдания, еще долго вьющихся на сгоревших руинах[57]?

— «Ты же знаешь, что я соглашусь» — сдавленно проговорил Пуассон, вновь делая неловкое движение шеей, покрытой густым бурым пером – «Не могу, не имею права не согласиться. Ни перед своими предками, ни потомками. Но как можно будет это объяснить?».

— «Сослаться на меня, Скраппи «Krylishky» Раг – Легата Легиона, Мясника Дарккроушаттена, Хавру, Иллюстру, и прочее, и прочее, и прочее» — удивленно захлопала глазками я – «Хочешь, оформим все честь по чести? Или подождешь моего прибытия в Грифус?».

— «Но что сказать комиссии Высокого Собрания, когда те спросят о моих знатных предках?».

— «Сказать им то, что сказал когда-то мой соотечественник, отвечая на похожий вопрос. Он был ученым, силачом, не дураком подраться, да и выпить был мастер, каких поискать. Однажды какой-то вельможа спросил его, издеваясь, про знатных предков, и знаешь, что он ему ответил? «А я сам знатный предок для своих будущих потомков, ваше сиятельство!» — и тем самым посадил его в лужу. Ну и как, ты все еще думаешь, что тебе ответить дворянской комиссии?».

— «Х-ха! Этот пони явно был из наших, из северных!» — одобрительно крякнул Лонгхорн.

— «Ты прав. Он был с севера, и прошел весь путь пешком. Долго шел, примерно как из Новерии – в Кантерлот. За полгода добрался. Да еще и сани с рыбой на себе тащил».

— «Точно, наш пони!» — закивали шкафоподобные бородачи. В отличие от них, Пуассон никак не отреагировал на мои слова, трясущимся от алчности когтем трогая карту, разложенную на столе. Он долго не мог прийти в себя, а когда смог наконец отвлечься от мук выбора, с подозрением уставился на меня.

— «Ну и что же мне придется ради этого сделать?» — хрипло поинтересовался он, натужно засмеявшись своим собственным словам – «Продать свою душу? Подписать отречение от Каменного Трона? Или, по вашему примеру, даже поднять лапу на священную королевскую особу?».

— «Поднять что-нибудь на короля я могу и сама. И как ты мог убедиться, у меня это получается гораздо лучше, чем у грифонов!» – боднула я недобрым взглядом Изволю, усмотрев в его словах неприкрытую насмешку. Но нет, кажется он был совершенно серьезен. Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд, в этих их Королевствах… — «Мы покупаем тебя, Трави де Пуассон, покупаем твои знания и умения, с помощью которых ты начнешь превращать Каладан в торговый и промышленный центр этих земель. Не один, конечно же, а в составе совета, в который войдут как назначенный Легатом командующий расквартированной здесь Иррегулярной когортой, так и представитель от городского сословия, роль которой пока будет исполнять, например, та же Майзе…».

— «Она же даже не ваза!».

— «А ты сам насколько важная пока птица?» — фыркнула я, осаживая возмутившегося было грифона – «Но, как я где-то читала, в отличие от механики, в политике треножник – не самая удачная система, и потому, чтобы вам тут было не скучно, я думаю, что к вашей милой троице еще и представителя местных жителей определю. Он знает окружающие нас леса, знает о реках, болотах, торфянниках и горах, и точно не даст вам чересчур разойтись, перепахивая все вокруг, словно дорвавшимся до желудей кабанам. Он-то и будет четвертым в вашем совете».

В зале вновь стало тихо – лишь звенели где-то под потолком комары, спасаясь от пряного дыма жаровен, да недовольно попискивала Берри, никак не желающая отдавать все честно экспроприированное тихонько отчитывавшей ее Грасс.

— «Иллюстра!» — воскликнул Лонгхорн, наконец догадавшись, почему все это время я непрерывно смотрела лишь на него – «Но это не по заветам Добрых Предков! Править должна Первая Мать!».

— «И у нее должна быть вима?» — хмыкнула я, выуживая из-под крыла уже знакомый до боли значок – «Так вы мне ее сами вручили. Я делегирую часть данной мне власти тебе, а вот ты можешь поступать с нею как хочешь. Например, если посчитаешь нужным поставить на свое место какую-нибудь разумную и домовитую кобылу, то я даже ухом не моргну – ведь так поступишь ты, кому я доверяю».

— «О… Благодарен твоими словами[58], Иллюстра» — подумав, наконец просветлел мордой лохматый жеребец. Возможно, это я стала более циничной, но чем дальше, тем больше я понимала, как же медленно работают мозги у пони, лишенных крыльев и рога. Мне даже стало интересно, посадит ли он на свое место бывшую жену своего сына, успевшую вытрахать мне все мозги, или решит поклониться таким важным местечком кому-нибудь из Первых Матерей, как того требовал обычай? – «Мы подумаем, и примем верное решение».

— «Вот и хорошо» — с облегчением выдохнула я, и вновь повернулась к возбужденно приплясывавшему на месте грифону, вновь алчно вцепившемуся в карту этих земель – «Что ж, будущий граф и землевладелец, оформим твле возвышение прямо сейчас, или официально, когда я прибуду к подножью Каменного Трона?».

— «Сейчас же, и не теряя ни малейшей секунды!» — вынырнув из чарующих грез, провозгласил грифон, потрясая когтистыми лапами недалеко от моего носа, отчего шерсть у меня на загривке встопорщилась, словно у почуявшего зверей волкодава – «Ну, Раг! Ну, Иллюстра! Если дело выгорит — у тебя не будет вернее сторонника по эту сторону гор! На любом сейме буду твою сторону держать до конца!».

— «Чудно. Скажи спасибо, что до оммажа дело не дошло» — хмыкнула я, заметив вернувшегося Графита. Мне стало вдруг интересно, куда он исчез – почувствовал необходимость побыть одному, или все же отправился к Равиксу? И если так – то сказал ли ему произнесенные мною слова?

— «Это дело не терпит суеты. Но может, когда-нибудь дело дойдет и до оммажа… Если прирежешь мне наследного лёна» — что ж, теперь я могла быть спокойна за свой замысел, ведь если грифон начинал торговаться, то это значило, что твой пернатый визави точно решил заключить с тобой сделку. Погрев при этом свои крючковатые лапы, конечно же, но как мне показалось, что это была в тот момент совсем небольшая цена. В конце концов, всегда можно явиться со своей отборной сотней для внеплановой аудиторской проверки – «Тогда чего же мы ждем? Эй, Градко, Скейтель, Груммель! Просыпайтесь, и тащите сюда бумагу и чернила! У нас впереди долгая ночь, и очень много приятной работы!».

* * *

По поводу ночи, конечно же, Изволю был излишне оптимистичен, и обговаривание «вчерне» основных моментов нового градоуправления заняло еще сутки. Новоявленный фрайхерр сиял словно стеклышко, в то время как остальные грифоны и пони ходили подавленными, скрывая испуганные глаза. Казалось, они были буквально напуганы столь резко свалившейся на них ответственностью и новостями, пока я, в конце концов, не успокоила напросившихся ко мне «на пошептаться» бедолаг, устроив им аудиенцию в покоях на вершине башни, «совершенно случайно», конечно же, назначив им всем одно и то же время для встречи. Узнав, что самоуправление – это, конечно же, очень хорошо, но ни им, ни новоявленному комтуру-пока-без-комтурии самостоятельно резвиться я разрешать даже не собиралась, они успокоились, а узнав, что решающий голос в любом спорном вопросе будет у того, кто командует наибольшим количеством расквартированных здесь легионеров, окончательно отмякли, и даже начали прикидывать, как поделить власть, чтобы не толкаться локтями. В этот процесс я не вмешивалась – не маленькие, разберутся и без меня как-нибудь. Все это время я провела в разлетах, посетив парочку знакомых селений, расположенных недалеко от Каладана – но в Олд Стамп заглянуть не решилась, справедливо рассудив, что именно туда отправится оклемавшийся охотник на монстров. Все это время Графит носился по крепости, пытаясь вновь сформировать караван, в чем я старалась ему не мешать, ведь погрузившись в работу, он мог хотя бы немного забыться, отрешившись от терзавших его мыслей. Мне казалось, что после пропажи Кайлэна в нем что-то надломилось, но как исправить это – даже не представляла. Как бы мне пригодилась помощь тех, кто еще недавно терзал мою голову произвольно, по собственному желанию включавшимися голосами! Но после того короткого ощущения, больше ничего от него добиться я не могла, словно прервался между нами контакт, как физический, так и эмоциональный. И это пугало, добавляя лишнюю порцию гнетущих меня страхов, которые я, по примеру Графита, пыталась заглушить изматывающей работой.

А основания для страхов имелись. С высоты, я видела, что противоположный берег великой реки понемногу укутывался густым, словно сливки, туманом, клочья которого, здесь и там, начали появляться даже на подчиненном, казалось бы, нам берегу. Пройдя над одним из них, я рискнула опуститься в густое облако белой аэрозоли, тотчас же окрасившего весь мир в светло-бежевые тона, но очень быстро заблудилась, едва не врезалась в дерево, и наконец, выскочила под хмурое северное небо. Внизу я смогла разглядеть лишь какое-то маленькое поместье, стоящее на небольшой платформе, прилепившейся к склону крутого, покрытого лесом холма, но не заметив никакого движения, остереглась опускаться и исследовать мрачное место, в чем со мной был абсолютно солидарен мой небольшой эскорт.

Закончив валандаться по окрестностям и поняв, что лишь откладываю неизбежное, я возвратилась в Каладан, где обнаружила своих отпрысков, раскачивающихся верхом на кабаньей голове в компании с Рэйном и той самой грифонкой, которую я едва не прибила в тот знаменательный вечер. Бегавшая внизу Грасс сердито отчитывала всю четверку, требуя от них немедленно спуститься с этой жуткой штуковины, которая непременно оторвется и упадет; или вдруг оживет, и проглотит глупых детишек, или сотворит еще что-то не менее жуткое. Из ее причитаний я поняла, что к Рэйну и Крюгер ее опасения не относились – для них такая участь была бы крайне поучительной, хотя я так и не поняла, каким именно образом, по ее мнению, они смогли бы извлечь из нее хоть какой-то урок. Умилившись этой почти семейной картине, я принялась разглядывать грифонку, в мое отсутствие державшуюся спокойно, и уважительно, но без особого подобострастия общавшуюся с Рэйном. Как и у всех новичков, доспехи сидели на ней кривовато, не слишком плотно, но в целом довольно пристойно, и я не заметила ни одной расстегнутой застежки, которые, по мнению гастатов, существовали лишь для того, чтобы потешить самолюбие выжившей из ума пятнистой кобылы. Подумав, я решила, что столкнулась с тем самым феноменом, о котором мне рассказывал розовогривый, и решила дать этой грифонке один-единственный шанс. Если она и остальные представители ее вида будут нести службу достойно, то пожалуй, стоит оставить их в составе Иррегулярной кентурии, где они вряд ли смогут причинить уж слишком много вреда. А уж если настанет час, когда придется отзывать даже их, то какое будет иметь значение, сколько грифонов знают наши методы формирования, обучения, и ведения боя? В целом выглядела она достаточно традиционно для грифонов – светло-коричневая шерстка с белым оперением на шее и голове, переходящие в выкрашенную розовым челку из нескольких лихо загнутых перьев, нежно-розовые подушечки задних лап. Однако вместе с традиционными метками рода, представлявшими собою отдельные, выкрашенные в розовое перья на шее, под глазами и на щеках, на голове новоявленного легионера красовались разные камушки, бусины, кольца на нитках, и прочий многочисленный мусор, которым так любили украшать себя северяне.

— «Местная?».

— «Повет Рейсхляаре… Мэм» — спустившись, пискнула та, вытягиваясь в струнку под намекающим взглядом Рэйна. Может быть, Буши и знал, как командовать своими почти соотечественниками, но розовый пегас любому мог дать фору в нелегкой науке «как построить задиристого новичка».

— «Значит, местная. И почему в Легионе?».

— «Тут пла-атят. А в повете только рыба и холод. И глупые ва-за, которые ждут, что перед ними любая должна хвост задира-ать» — начиная волноваться, грифонка вновь стала сбиваться на тягучий говор своей земли – «И лес. Я устала от лес-са. А тут целый крейцер в день платят, как специ… специлиа-асту».

— «Специалисту, и целый крейцер?» — ехидно хмыкнула я. Небольшие, похожие на чешуйки монеты назывались тут «перышками», и чеканили их все, кому не лень, украшая аверс и реверс хоть и простыми, но затейливо выполненными символами того бурга или кантона, повет которого штамповал эту валюту. Одни ценились больше, другие меньше, но я как-то не сильно интересовалась местным их курсом, сгребая все попадавшееся мне в копыта серебро – «Своеобразно…».

— «Но еще и кормят от пуза!» — словно защищаясь, пробормотала грифонка, очень забавно, по-птичьи, наклонив голову на бок – «Даже заставляют есть. Грифонка не должна быть толстой и важной, как генеральша, или какая-нибудь эквестрийска-ая кобыла… Ой».

— «Понятно. Но не волнуйся, со мной потолстеть никому не грозит» — смерив взглядом некрупную для ее племени грифонку, буркнула я – «Какими навыками владеешь? Помимо тех, что могли заинтересовать нашего бравого принцепс-кентуриона».

— «Оууууу… Умею блинчики печь?» — вновь склонив голову совершенно на бок, одивленно вытаращилась на меня самка гордого орла и драной кошки. Признаться, я совершенно не желала обдумывать пришедшую в голову мысль о возможном происхождении подобных гибридов естественным, так сказать, образом.

— «Я про специальность! За что тебе крейцер платят?».

— «Аааа! Стейнколе специалистунг!».

— «Камень… Каменный уголь?».

— «Йа! СтейнэрхитзенКолле специалистунг!» — как и все встеченные мною ранее грифонки, при упоминании профессиональных способностей эти птички начинали свистеть без передыху, словно нахлобученные экстази воробьи. Интересно, не в одном ли учебном заведении с ними училась одна моя бедная единорожка, прозябающая в госпитале Нью Сэддла? – «Алкемиа унд фьюэр аусораудлихер Профессор ассистентунг…»

— «Знакомишься с контингентом?» — хмыкнул над ухом голос любимого. Не отвлекаясь от заливавшейся соловьем грифонки, я дернула подкравшегося фестрала за длинную, отросшую за время путешествия бородку, и не глядя, поцеловала в опустившиеся ко мне губы, наполнившие меня ощущением возвращающегося счастья. Как же мало нужно нам, кобылам, для этого – и оказывается, так много…

— «Смотрю, что можно такого натворить, пока Легат находится на расстоянии хотя бы тысячи миль отсюда. Пока как-то неубедительно грешат, больше по мелочи. Наверное, еще не разошлись как следует».

— «Возможно. У меня к тебе есть два предложения, и нужно принять оба из них».

— «Вот так вот даже? Совсем безапелляционно?» — удивилась я, провожая глазами еще двух грифонок, неосторожно высунувших свои клювы из здания, прилепившегося изнутри к одной из стен крепости. Слегка покосившаяся табличка над его входом гласила: «веркштатт», хотя я и без нее, по одной только солиднейшей дымовой трубе, могла бы понять, что делали в этой мастерской – «А как же свобода выбора, и все такое?».

— «Да? А кто говорил «Какая это гадость!», причем не так давно?».

— «Ничего не знаю! Это было давно, и неправда!».

— «И спишь ты лягаясь, как подкованный бизон» — увидев, что я радуюсь его хорошему настроению и сама начинаю чирикать словно грифонка, муж решил поддержать мою шутку. Не знаю, о чем он говорил там со своим серошкурым приятелем, но этот разговор явно пошел ему на пользу – «Но к делу. Предложение первое: нас приглашают посетить замок охотников на чудовищ. Думаю, ты помнишь тот перевал, что мы нашли?».

— «Ты нашел, дорогой» — подольстилась я к мужу, благоразумно опустив тот момент, что узнал он о нем от меня. В конце концов, он не меньше других был достоин награды, и каждый раз вспоминая об этом, я чувствовала возмущение тем, что его так несправедливо обошли всякие там… Вскякие. Глава нашей семьи просто обязан иметь кучу наград!

— «Равикс согласился проводить туда нас всех».

— «Согласился?!» — мои уши тотчас же влипли в затылок при мысли о том, какие деньги или другие блага сдерет с нас этот жадный северный жеребец. Опять же, то обещание… Нет, сроки не были оглашены, но я собиралась держаться как можно дальше от этого ордена и всего, что было связано с этими одинокими охотниками на всякую нечисть. В Эквестрию они вроде бы и не забредают, поэтому был шанс спрятаться куда-нибудь в глушь, где они никогда бы меня не нашли…

— «Он выразился именно так, хотя это приглашение написал явно не он» — перед моим носом на миг появился бумажный листок, и исчез, хотя я заметила, насколько старым и изорванным он был. Бумага настолько поистрепалась, что расслаивалась по краям, ощетинившись сеточкой из травинок грубой подложки, на которой держалась сама бумажная масса, поверх которой расплылись едва различимые буквы – «Приглашение пришло от старейшины ордена, Ворлдвайда. Он уже несколько раз передавал, что был бы рад твоему визиту, но теперь он прямо настаивает на этом. Скажи, я должен что-нибудь знать?».

— «Эммм…» — в голове стало тихо и звонко, а сердце с неприличным звуком всосалось куда-то под хвост, зачем-то попытавшись спрятаться в мочевом пузыре – «Н-нет?».

— «Что ж, узнаем по приезде».

— «Нет! Я еще не согласилась!».

— «А у нас есть выбор?» — поинтересовался муж. Вопрос был достаточно трезвым и правильным, поскольку лично я разрывалась между полетом в Новерию, и недельным перелетом в Стэйблсайд, откуда, на поезде, рвануть в Кантерлот и Мэйнхеттен. Там, в Дракенриджских горах, находился удобный проход в Шиммервуд, откуда уже можно было попасть в Грифоньи Королевства. Долго? Конечно же, но что делать, если прямой путь нам был перекрыт? Казалось, чья-та злая воля закрыла от нас эти земли, и чем дальше, тем страшнее мне становилось оставаться в этих лесах. Но тот диснеевский замок, прилепившийся к склону высокой горы… Мне совершенно не улыбалось туда отправляться, да еще и с Равиксом, чья угрюмая рожа уже маячила неподалеку – «Похоже, что нет. Так что не волнуйся, все будет хорошо. В конце концов, ты ведь уже бывала там, и кажется, осталась довольна?».

— «Ага. Только я там побывала в составе десяти тысяч бойцов» — сердито буркнула я, сверкнув глазом на выдохшуюся грифонку, закончившую наконец свое резюме. Наигравшись, дети решили было поныть, требуя спустить их с такой верхотуры, но быстро притихли при виде зеленой земнопони, отважно карабкавшейся по еще недостроенной стене с видом чопорной кантерлотской дамы, вынужденной переходить глубокую лужу по ненадежной доске. Это зрелище настолько захватило нас всех, что целых десять минут и грифоны, и пони молча таращились вверх, увлеченно разглядывая эту наизабавнейшую пантомиму, закончившуюся на качающейся, костистой, дурно пахнущей голове монстра. Теперь на ней сидело уже трое надувшихся пони, неуверенно просивших спустить их с этих чудовищных, во всех смыслах, качелей – «Я… подумаю об этом. Завтра. А второе предложение было о чем?».

— «Не обирать своего соседа до нитки, оставив ему хотя бы перо» — кисло хмыкнул муж, ткнув копытом в сторону ворот, в которые медленно и важно въезжало сразу несколько тяжелых повозок. Массивные колеса их, похожие на глухие деревянные диски, были обиты железом, а кузов покоился на самых настоящих рамах, чего я не часто видела у прочих карет. Весь этот поезд втянулся в ворота, и повинуясь взмахам Кавити, сгрудился у дальней стены, где прилетевшие и притопавшие возницы принялись споро разгружать свои замечательные фургоны – «К тебе гости, дорогая, и я рассчитываю улететь уже завтра, а не сидеть на стенах в ожидании контратаки разгневанных родственников этого грифона».

— «И почему у нас не было таких повозок всего полгода назад?» — вздохнула я, разглядывая крепко сбитые, толстостенные кузова, украшенные традиционной грифоньей резьбой. Несмотря на всю свою основательность, тяжеловесными они не выглядели, и это лишний раз показало, как хорошо умеет доводить до ума любую вещь этот гордый и умный клювокрылый народ – «Ну ладно, поговорим. Кстати, а это еще кто?».

— «Это ди Травиано. Из южных вельмож» — кисло заметил подошедший к нам Пуассон, глядя на шикарный возок, остановившийся поодаль от остальных, словно хозяин даже в мыслях не допускал, что может даже близко стоять с каким-то там старостой, пусть и двух поветов одновременно – «Боюсь, он захочет опротестовать любое соглашение между нами, о котором узнает. А он узнает, ведь вести об изменениях в «Индекс Д’коуплемонт», которые вносятся каждые несколько лет, расходятся очень быстро».

— «И что тогда?».

— «Тяжбы. Суды. Набеги» — вздохнул тот, в то же время, воинственно похлопав себя по висящему на поясе оружию – «Могучие семейства могут десятками, а то и сотнями лет воевать друг с другом из-за какой-нибудь Лысой горки, и часто в эти ссоры вовлекаются другие, более могучие фигуры».

— «Вот видите, как вам повезло, что вы приняли мое предложение» — иронично, на грани с неприкрытой насмешкой, фыркнула я, разглядывая важного и толстого грифона, неторопливо шествующего к нам от своего возка. Алый контуш его был обильно украшен золотыми узорами, а пояс и меч обильно украшены речным жемчугом, хотя мне показалось, что я заметила на нем несколько особенно ярко сверкающих самоцветов – «Всего-то несколько часов прошло, а на ваше место претендует вот этот вот знатный… А он знатный?».

— «Не слишком» — кисло заметил Изволю, искоса глядя на приближающегося соотечественника. После заключения договора и подписания множества бумаг, относиться он ко мне начал пусть не с почтением, но вежливо, получая взамен столь же спокойное обхождение, заставлявшее его, время от времени, поглядывать на меня, словно на совершенно незнакомую ему кобылку – «Герб изволите видеть сами. Золотое поле, разделенное шахматно чернью; грифонья лапа с четырьмя пальцами и когтями белым по центру. Шлем посеребреный, в профиль, и обращен вправо».

— «Оу. Жалованный дворянин? Тогда почему щит фигурный?».

— «Не наследственный, это точно» — заинтересованно глянул на меня грифон, явно пытаясь понять, откуда тупая эквестрийская кобыла могла знать основы геральдики, которые я изучала вместе с Найтингейл, осматривая боевые трофеи – «А щит такой для уважения. Пафосом добирает недостатки происхождения. Он из стряпчих, при дворе прошлого короля прошения от жителей Заброшенного леса принимал».

— «Ого! Важная, должно быть, была птица» — удивилась я, представив себе власть, которой обладал один-единственный чиновник, через которого проходили все прошения, жалобы и предложения от жителей средних размеров страны – «Это же нешуточная власть… И возможности. И как его терпели?».

— «Терпели, пока не стал слишком сильным» — дернул глазом Изволю, вместе со мной поклонившись медленно и важно шествующему дворянину. Кажется, он никуда не спешил, и только отдувался, смешно оттопыривая покрытые перьями щеки – «Потом отправили в почетную отставку, на пансион. В отместку, он устроил пир, куда пригласил всех, в том числе и короля Брего, где показал всем, сколько он наворовал. Конкурсы следовали один за другим, во время поразивших всех роскошью и изобилием пиров, и наградой за какой-нибудь изысканный флирт или куртуазный поцелуй были волшебные камни, драгоценности, оружие и доспехи. Говорят, что для организации этих празднеств, длившихся пять дней, разорили несколько марок, выжав их, словно для рыбы — лимон».

— «Знаете, я не король Брего, или еще какой-нибудь ваш повелитель, мой дорогой Пуассон» — нейтральным тоном ответила я, лишь склонив голову, но не шею, в качестве приветствия подошедшего гостя – «Но за такие вот конкурсы я бы просто содрала с него шкуру. Живьем. Может быть, даже натянула ее на барабан, и заставила бы каждого чиновника принести клятву честности, возложив свою лапу или копыто на этот чудный музыкальный инструмент».

— «Вы шутите?!».

— «Я похожа на шутника?».

— «Тогда я понимаю, откуда взялись те слухи, которые ходят о вас в наших северных землях» — хмыкнул грифон. Я не совсем поняла, сказал он это всерьез, или в шутку, но на всякий случай погрозила копытом кобылье-жеребячьему трио, голосившему на раскачивающейся голове, призывая их заткнуться, и изобразить какой-нибудь памятник, или предмет ландшафтного дизайна. Он вновь поклонился объемному пузу, почти упершемуся в его клюв и мой нос – «Ваша милость, рады видеть вас».

— «Дорсхоопфт!» — вальяжно произнес птиц. Выглядел он и впрямь воплощением важности и достоинства, которыми был исполнен каждый его жест, от светлого взгляда круглых глаз, до брезгливо дернувшей когтями лапы, усеянной множеством перстней с большими, сверкающими камнями – «Вачи услуги нам больче не требуются».

— «Правда? А какие услуги вам требуются?» — хмыкнула я, развеселившись от столь знакомого начала разговора. Ну прямо тебе торг с очередным посланником богатой фамилии, решивший что непутевый отпрыск или бедовый глава семейства был ранен в бою, и по недосмотру слуг попал в плен к обыкновенным разбойникам. Судя по заинтересованным рожам моих подчиненных, словно случайно подтягивавшихся к воротам, такие же мысли посетили и их – «Покои? Пир в честь прибытия такого вельможи? Или, может, гулящих кобыл позвать?».

— «Организуйте. Я собираюсь говорить с кем-то, кто имеет здесь вес, среди всего этого сброда» — подумав, важно кивнул ди Травиано, задрав нос. Того, что я придержала крылом сделавшего шаг назад старосту, он предпочел не заметить – «Мерде! И извольте говорить учтиво, а не на этом варварском наречии! Клянусь, у меня от слов вашего языка язык шелушится».

— «Ну, даже не знаю… Обычно имеет тут всех Легат, согласно должности и уставу, но говорят, что и принцепс-кентурион Буши Тэйл справляется с этим неплохо» — важничавший грифон не заметил, как его свиту понемногу, неназойливо, стала обступать толпа облаченных в латы пони, изо всех сил давящих лыбу при виде злобного волка, попавшего в лапы безобидной овцы – «А если язык шелушится, то как правило, это обыкновенный генитальный герпес. Передается при контакте с половыми органами зараженного существа. Лечение – скорейшая ампутация с последующим прижиганием. Организовать?».

Наступила тишина, в которой еще громче, чем обычно, были слышны веселое чириканье близнецов, вместе с вцепившейся в голову вепря Грасс раскачивавшихся над нашими головами, и покашливание Изволю, которым тот пытался скрыть разобравший его смех. На пользу переговорам, конечно же, это не пошло, и спустя несколько злых, хлестких, и малоприкрытых взаимных оскорблений, во время которых я старательно пыталась не смотреть на мужа, с укором глядевшего на меня со стены, где он удобно устроился, контролируя телодвижения оттесненных от патрона прихлебателей, мы сцепились по-настоящему, сразу же, без экивоков, перейдя к сути визита.

— «Центром этих земель должен стать другой город!» — брызгая слюной и растеряв всяческое подобие представительности, орал ди Травиано. Не знаю, что там пыталась заложить в свою заготовку принцесса, но думаю, что особенности «Взбеси любого за десять минут разговора» уж точно не была запланирована на начальном этапе эксперимента, протянувшегося сквозь века.

— «Нисколько не возражаю! Стройте! Хоть город, хоть мегаполис, хоть мавзолей отгрохайте – я даже не почешусь!».

— «Вы забрали всех сервов!».

— «Теперь они свободные грифоны, и да помогут богини тому, кто решит, что это не так!».

— «Так значит вы им платите, да?! И можете это подтвердить?».

— «А вы хотите сказать, что я держу у себя рабов?!» — оскорбилась я, как и стоявший напротив грифон, хватаясь за рукоять Фрегораха, удобно устроившегося в ножнах на левом плече – «Это наезд, и повод для драки!».

— «К вачим услугам!».

— «С вашим генитальным герпесом? Да я к вашей постели и на сто шагов не подойду!».

— «Мерррзавка!».

— «А у тебя скоро клюв отвалится, язвы по всему телу пойдут, и башка превратится в шишковатый арбуз!»[59].

— «Мэрдэ! Это невыносимо!» — простонал ди Травиано, и несмотря на относительную прохладу, стоявшую в главном зале крепости, утирая выступивший из-под перьев пот. Привыкнув брать свое глоткой, угрозой дуэли или одним важным видом, он столкнулся с неуступчивой и лишенной всяческой утонченности кобылой, взамен того, наделенной задиристостью, такой же горластьстью, и куда как охочей подраться. Разумеется, он меня не узнал, ведь если верить всем слухам про Иллюстру, ходившим по этим лесам, я и впрямь должна была быть бой-бабой, размерами не уступающей иным жеребцам, и почему-то с огромной задницей, не уступающей жопе иных бегемотов. Почему именно эта деталь неоднократно подчеркивалась всеми сказителями, собирающими вокруг себя кампашки в любой траттории или бурге, я решительно отказывалась понимать, и лишь зеленела от злости, слыша смешки подчиненных, услышавших очередную побасенку про Иллюстру – «Эта кобыла не понимает голос разума!».

— «Зато прекрасно слышу звон денег. У вас есть деньги?».

— «Какая вам разница? И моих сундуков еще никто не считал!».

— «Хотите, аудит проведу? Все по-честному – половину вам, половину мне».

— «Ты вообще считать-то умеешь, ничтожество?!».

— «Ну хорошо. Одну половину вам, а две другие – мне».

Вельможа лишь выругался, без сил припав клювом к фляге с вином, заботливо поданной пышно одетым слугой.

— «Ой, да ладно! Чего вы так раскричались? Отдам я вам вашу четверть, пожалуйста! Больно надо было!».

— «Пуассон, для чего вы подсунули мне эту сумасчедчую?» — простонал ди Травиано. В ответ, сидевший на возвышении дорсхоопфт, как вычурно поименовал его гость, лишь развел лапами в извиняющемся жесте. – «Где тот, кто будет говорить за Эквестрию?».

— «Командующий гарнизоном отправился проверять патрули» — наскоро сымпровизировал Тэйл, устроившийся неподалеку, возле камина. Даже получив от меня сердитый взгляд, он не мог заставить себя не ухмыляться так широко, как позволяли нащечники наскоро напяленного шлема – «А дама посол отбывает уже завтра».

— «Так в замке присутствует еще и эквестрийский посол?!» — вскричал немного успокоившийся и отдышавшийся толстяк, обвиняюще ткнув в Изволю усыпанной перстнями лапой – «Ведите же его или ее, немедленно!».

— «Так вы с ней уже два часа как разговариваете, ваша светлость» — таким извиняющимся тоном ответил грифон, что даже глухой не услышал бы за ним неприкрытую насмешку. Блеснувшие глаза его и не скрывали, какое удовлетворение он получил, вот уже несколько часов издеваясь над важничавшим магнатом, все достоинство которого состояло лишь в том, что он успел нахапать больше других, купив себе титул и земли. Но судя по тому, как отнеслись к его появлению грифоны, при всем своем уважении к знати и титулам, многое в этом мире не покупалось ни за какие деньги, и это вновь, как раньше, поселило теплое чувство где-то внутри – «Позвольте представить вам Скраппи Раг, полномочного посла Эквестрии в Грифоньих Королевствах, от имени Их Высочеств, принцесс Эквестрийских, уполномоченную решать любые вопросы, касающиеся мира между нашими странами».

В ответ, вельможа лишь застонал.

— «И что, вот это вот это вот существо будет вести со мной переговоры?».

— «А почему, собственно говоря, я вообще должна их вести?» — расправив крылья, я потянулась, заставив пощелкивать суставы застоявшихся крыльев – «Друг друга мы видим впервые, общих тем для бесед у нас нет. О чем нам переговариваться? О погоде?».

— «Не притворяйтесь, что вы не знаете о слухах, которые разлетаются отсюда как на крыльях!» — скривился ди Травиано, вновь поднося к клюву манерку, содержимое которой меня, в кои-то веки, совершенно не заинтересовало – «Вы собрались прибрать к своим лапам все эти земли? Так вот – не выйдет! Я собрал этих разрозненных поселенцев! Я был первым! Я был им как отец! И вот теперь вы хотите захапать себе все? Не выйдет, клянусь святым чревом!».

— «И почему же?».

— «Я соберу под свои знамена все видные фамилии и рода этого края! Меня поддержат магнаты и знать! Я брочу все свои силы, и развею в пыль даже память об этом месте! Снова сделаю из него руины и кладбище! Клянусь памятью Хрурта!» — выйдя в центр зала, громко и страшно прокричал ди Травиано. В этот момент он и впрямь выглядел очень внушительно, как, наверное, выглядел в молодости. Словно и не было появившегося с годами живота и тяжелой одышки, склонности к чревоугодию и излишку одежд и украшений. Вылетевший из ножен меч вновь, как и встарь, зажужжал десятками молний, пробежавших по хищно блестевшему лезвию – острому, беспощадному, ждущему плоти врагов. Но еще не успели утихнуть под сводами последние отзвуки клича, как меч вновь вернулся в богатые ножны, а голос вельможи затих, сделавшись вкрадчивым и приторно-добродушным – «Впрочем, этого не произойдет, если мы сможем договориться».

— «Я вся внимание» — помолчав, выдохнула я, стараясь звуками своего голоса скрыть шипение, с которым где-то на лестнице, в темноте, материализовалось что-то большое и черное, распахнувшее светящиеся глаза, мгновенно отыскавшие источник столь громких и подозрительных звуков – «Договариваться – обязанность любого посла. И что же вы предлагаете?».

— «Условия. Условия, на которых все обитатели этой крепости принесут мне оммаж».

— «То есть, разговор уже зашел о вассалитете?» — непритворно удивилась я, бросив взгляд на напрягшегося Пуассона. Похоже, тот уже пожалел, что позволил мне, да и себе издеваться над могущественным дворянином, и отчаянно пытался найти выход из созданного нами же положения. Что ж, теперь было ясно, как прав был сгинувший граф, объясняя мне, что на дипломатическом поприще меня ждет лишь скорый провал – «Ну, а что же взамен?».

— «Взамен – непорочная служба своему господину» — важно заверил меня ди Травиано, словно и впрямь облагодетельствовав обещанием службы. Прошествовав через весь зал, он с инетересом уставился на сидевшего в кресле Пуассона, словно предоставляя тому решение, покинуть ли свое место сейчас, или позже – но уже с помощью хозяйской лапы, уцепившейся за загривок – «Все земли переходят в мой лен, но ни один слуга рода Травиано не может упрекнуть его в скупости, поэтому я, как рачительный и добрый хозяин, оставлю вам это местечко. Конечно же, стены будут уменьчены до подобающих вассалу размеров, а жители поголовно принесут мне фуа – клятву верности своему новому сеньору. Дома будет разречено строить лишь с внечней стороны стен, и углублять их, а равно, как и возвычать, не более чем на десять футов. Полный список вам процитирует любой дворянин, даже разбуженный среди ночи. Поэтому не стоит с этим тянуть, и…».

— «И где тогда мои деньги?».

— «Что?».

— «Ну, я думала, у нас с вами переговоры, господин ди Травиано. Поэтому и спросила не о том, что отдадут вам жители Каладана – так теперь будет называться это место – а о том, что же вы дадите им взамен».

— «Вы не слышали? Покровительство доброго и щедрого сеньора».

- «Это щедро. Действительно» — я усмехнулась, заметив появившуюся в дверях морду Лонгхорна. Дипломатичный жеребец дипломатично свалил, предоставив мне разгребать гуано за двумя грифонами сразу, но теперь вдруг решил появиться? Контролирует ситуацию, или просто решил узнать, не сожрали ли меня еще эти воинственные господа? Вся ситуация выглядела, на мой взгляд, как-то очень странно, как и сама фигура этого гостя, которого муж почему-то назвал «соседом». Интересно, а как он представился ему?

«Действительно, глупость какая-то».

«Найти!».

«Ну надо же, какой энтузиазм» - ядовито хмыкнул голос в моей голове – «Тут кто-то рад меня видеть? Ты часом не заболела ли, деточка?».

«Ты… В порядке?».

«Конечно же. Безусловно. Как можно было не предугадать этот стандартный поньский вопрос!» — явно завелась моя невидимая собеседница – «Существование в виде картинок и ситуаций, на которые ты смотришь, словно на живые картины, не в силах хоть что-нибудь изменить. Вот бой, вот мы гибнем – и тут же стоим посреди какого-то хлева, а ты спрашиваешь, в порядке ли я. Конечно же, я в полном порядке!».

«Прости. Я просто… Просто я не знаю, как еще спросить тебя о том, как ты себя чувствуешь».

«Замечательно! Лучше и быть не может! Наверное, это потому, что себя я никак не ощущаю».

«А давай, мы просто освободимся от этого?» — пульсирующий голос у меня в голове наполнил пространство под сводами черепа звоном злобного голоска. Отдаваясь у меня внутри неприятным перезвоном, он вдруг напомнил меня чувством злости и тщетности, вытаскивая на свет воспоминания и чувства, которые я хотела забыть. Те желания, которые я пыталась, и не могла побороть. Резко развернувшись, я двинулась в сторону камина, семеня на трех ногах, прижимая четвертую к резко заболевшей груди. Кем была я – лишь клеткой, тюрьмой для теней, для отзвуков живших когда-то существ? Но даже у самой никчемной вещи есть некое предназначение – и однажды ломаются даже самые крепкие прутья.

«Стой!» — взвизгнула Найтингейл. Ноги вдруг стали какими-то ватными, и я едва не завалилась, споткнувшись о край возвышения, предназначенного для выпавших из очага угольков – «Стой! Прекрати! Я… Я была не права».

«Я тоже. Но я так больше не могу. Я не имею права мучать всех вас. Я не хочу, чтобы ты страдала, понимаешь?».

«Подумай о детях. О муже. Ты им нужна» — твердо, словно сто раз заученные слова, звенел и бился в моем сознании голос давно ушедшей фестралки. Все, что осталось от некогда знаменитой, боготворимой, а потом проклинаемой всеми кобылы – «Прекрати. Ну, прекрати же! Иначе я запою!».

«Что… Ты что?».

«Когда-нибудь я научу тебя нашим песням» — пообещала мне Найтингейл. Слабость понемногу отступала, а вместе с нею возвращалась способность мыслить более-менее адекватно. Убрав ногу от груди, я тупо глядела на блестящее от пота копыто. И когда это я успела так взмокнуть? – «А ты пообещаешь мне, что не будешь делать ничего, о чем мы с тобой пожалеем. Хорошо?».

«Ну и кто теперь говорит типичными понячьими фразами?» — фыркнула я, поднимая глаза на Графита. Он не спал, и уже стоял между мной и ревущим камином, несмотря на летний день, старательно протапливавшим кладку нового дымохода[60], сверля меня озабоченным взглядом своих горящих гляделок.

«Уела. Ну и что ты тут копаешься?».

«Переговоры» — немного успокоившись, я лишь краем сознания отметила, как умело завладела моим вниманием Найтингейл, без труда переведя его на более важное для меня дело – «Прибыл какой-то знатный, богатый и могущественный дворянин, и я…».

«Знатный, богатый, могущественный грифон – прибыл сам? Первым?».

«Ну да. А что?».

«Ох, деточка…» - в голосе умершей фестралки появились снисходительные, но теперь уже гораздо более сдержанные нотки – «Ну какой богатый вельможа, да еще и знатный, по твоим словам, первым кинется вести с кем-то переговоры? Да еще и лично? Это вот – это ведь он?».

«Д-да…» — мне вдруг самой показалось, что все это время я упускала что-то важное из-за полного отсутствия опыта в подобного рода делах. Присоединившиеся к своему хозяину слуги блистали ливреями и отточенными движениями, которые все больше и больше казались мне какими-то наигранными, словно всем своим видом, всей преувеличенной предупредительностью они старались уверить всех вокруг в могуществе своего сеньора.

«Щит фигурный, под старину. А шлем серебряный, в профиль, повернут вправо, с глухим забралом. Герб прост, хотя там точно будут сень, и намет, и даже геральдические фигуры вокруг понатыканы – можешь к астрологу не ходить» — вдохнула невидимоя собеседница. Мне показалось, что я чувствую, как она прикрывает копытом глаза, сокрушаясь тупости своей ученицы – «Ну и что тут тебе не ясного?».

«Неужели проходимец?» — не поверила себе я.

«Просто жалованый дворянин. За заслуги пожаловано личное дворянство и герб. Возможно, даже богатство имеется, чтобы собрать свой отряд, и держать в повиновении клиентов и сервов» — вздохнула Найтингейл. Она тоже пыталась изобразить незаинтересованность и утомление от моих мелких проблем, казавшихся мне чудовищно неразрешимыми, но при этом подозрительно охотно поддерживала разговор – «А вот поддержки за собой он не чувствует – значит, ее попросту нету. Понимаешь, это вопрос психологии, которая, как я вижу, почти не изменилась с наших дней. Тот, кто больше заинтересован в переговорах и их результате, первым идет на контакт. Он приехал один?».

«Со слугами…».

«Но без гербового короля?[61] Это такой королевский юрист, связанный с передачей феодов. Они одевались достаточно пышно, и таскали повсюду тяжелый, роскошный посох из резного дерева – такого бы ты не пропустила».

«Кажется, без него…».

«Ну, вот тебе и ответ. Теперь подумай – зачем он мог сюда заявиться?».

«Припугнуть» — и вправду задумавшись, я отвела глаза от Графита, и медленно повернув голову, подарила ди Травиано не предвещающий тому ничего хорошего, пристальный взгляд – «Заставить плясать, как марионеток! Меня!».

«Ох, милочка! Как же ты все-таки еще непосредственна и юна!» — серебристо рассмеялась Найтингейл. Словно колокольчик ручья прозвенел в теплой летней ночи – «А может, он просто делает одолжение своему сеньору? Он может попытаться взять вас в свою лапу, если получится, а потом, если новый лен окажется слишком беспокойным…».

«…то он просто может подарить его своему сюзерену. От всей души, мать его за ногу!» — закончила я мысль древней фестралки – «Вот ведь гад какой!».

— «Это политика, деточка» — вздохнула та, пока я выходила на середину зала, вновь кольнув пропустившее удар сердце острой иголочкой сожаления и безнадежности – «Тебя бы ко мне, хоть на несколько лет – кого бы я могла воспитать!».

— «Мы… Я постараюсь…» — прошептала я, не зная, что на это ответить. Достойный грифоний кавалер уже развернулся, и кажется, даже приготовился чуть ли не к церемонии оммажа, поэтому мысли о таинственном быстро отошли на второй план, заставив меня потратить все свои силы на то, чтобы не слишком сильно заводиться – «Мы не можем принять столь щедрое предложение, уважаемый и благородный ди Травиано! И хотя внутри меня все рыдает от мысли, что мы попросту недостойны такого доброго господина, я думаю, что нам будет лучше какое-то время пожить подальше друг от друга. Ну, знаете, как это бывает у семейных пар? Муж в гараж, жена на Капри… Так и лето пробежит. Может, к тому времени, и договоримся».

— «Вы хорочо бодумали?» — сузил глаза грифон. — «Тогда, считайте, что вас тут болче нет! Моя марка разрывает соглачение, и объявляет это мечто «свободным от признания»! Теперь вы сами выбрали свою чудьбу!».

— «Что он имеет в виду, сеньор де Пуассон?» — поглядела я на второго грифона. Поднявшись со своего кресла, он положил лапу на висевшее на поясе оружие, судорожно сжав его рукоять – «Я еще не знакома с такими особенностями земельного кодекса Королевств».

«Не думаю, что что-то хорошее».

— «Это значит, что его светлость объявил эти земли своими, и теперь объявляет их взбунтовавшимися, восставшими против своего господина» — мрачно каркнул Изволю, на глазах наливаясь дурной кровью, от которой потемнела восковица на его изогнутом клюве – «И теперь его светлость поставил нас всех вне закона! Любой может разорить наши дома, а если приведет нас к покорности, то и получить за это награду!».

«Ох, ничего себе…» - наверное, я впервые услышала голос искренне озадаченной и возмущенной Найтингейл — «С кем тогда они вообще останутся, с такими-то законами? Теперь я уже не удивляюсь, что их могла побить даже ты!».

— «Ну так что?» — издевательски ухмыльнулся толстый вельможа. На шестопер де Пуассона он даже не посмотрел, выстукивая окольцованными пальцами по рукоятке своего меча какую-то мелодию – «Вы точно уверены, что мы не договоримся?».

— «Хорошо. Не договоримся – так не договоримся» — холодно ответила я. За моей спиной раздались смешки стоявших у дверей легионеров, еще со времен северной войны считающих зрелище моих «переговоров» никогда не стареющей классикой, и даже организовавших на этом свой подпольный тотализатор, до кассы которого добраться я все никак не могла – «Тогда я, Скраппи «Krylishky» Раг-Беррислоп, Легат Эквестрийского Легиона, объявляю эти земли и те, что решат пойти под мое копыто, отсюда и куда упадет мой взгляд, своим ленным владением! И поверьте, я смогу обеспечить их неприкосновенность!».

— «Это неприемлимо! Эти земли объявлены нейтральными!».

— «Да конечно! И поэтому магнаты вроде вас вновь начали обустраиваться на том берегу реки? Поэтому вы объявили эту местность своей, не спросив никого из живущих тут веками грифонов и пони?» — ехидно осведомилась я, в свою очередь, наполовину вытягивая Фрегорах. Почувствовав скорую схватку, меч завибрировал, и буквально взвизгнул от злости, когда я вогнала его обратно в ножны – «Все зависит от точки зрения, знаете ли. Я вот лично считаю – и ваши соотечественники с этим абсолютно согласны, судя по всему! – что владение подразумевает не просто юридически оформленный и признанный кем-то там акт, а единственно возможность самого владельца удержать то, что им взято. А в том, что брать я умею, эти земли уже могли убедиться за время прошедшей войны. Ну, и в любой момент, кроме этой тысячи аборигенов, я легко могу перебросить сюда хоть пять, хоть десять тысяч своих бойцов – просто объявив их своей охраной на время поездки. На дачу».

В зале вновь установилась недолгая, зыбкая тишина.

— «Вы?» — наконец недоверчиво скорчился грифон, сердито зыркнув на тихо заржавших легионеров. Кажется, как и я, они уже начали привыкать, что наша броня и туники известны почти всем по эту, и ту сторону гор.

— «Йа, йа» — шагнув вперед, я раскинула огромные, нелепые крылья и дернула головой в коротком, ехидном поклоне – «Легат Эквестрийского Легиона — к вашим услугам, месье!».

— «Вам никто не даст это сделать» — заявил магнат, хотя в его глазах мне почудилась тщательно скрываемая озабоченность, переходящая в настоящий испуг при виде северных пони, гурьбой заполняющих зал. Вместе с ними, во что я никак не могла бы поверить, если бы не увидела лично, влетело немало свободных грифонов, всего сутки назад ставших свободными жителями свободного городка – «Передвижение таких сил без ведома правителей и командующих…».

— «Да Генеральный Штаб Эквестрийской Гвардии еще месяц назад определил это место под базу постоянной дислокации Легиона! От пяти до десяти тысяч легионеров у вас под боком, в любое время дня и ночи. Хотите, дам указ почитать?».

— «Анмюрлихъ! Ньевозможно!».

— «Возможно-возможно. Грифус вон тоже отхватил себе Тамбелон, и половину гарнизона Фрогги Пасс, в Дракенриджских горах. Поэтому не выносите мне мозг, ваша толстая милость» — оглянувшись на собравшуюся в зале толпу, я сделала знак освободить хотя бы небольшой проход для налившегося дурной кровью вельможи, решив напоследок припечатать его, но уже всенародно, поддерживая имидж заботливого командира – «А теперь – пошел вон! Теперь это мое родовое поместье!».

— «Я этого так не оцтавлю!» — заорал задыхающийся толстяк, заставив меня едва заметно напрячься при виде когтистой лапы, рванувшей тугой воротник. Его смерть от инсульта никак не входила в мои планы, поскольку, по несчастливой случайности, вполне могла произойти прямо сейчас, и почему-то никто бы мне не поверил, что я просто рядом стояла, не тронув бедолагу ни копытом, ни даже кончиком махового пера. Мир, как ты жесток к бедной, испуганной всеми пегаске – «Я дойду до самого круля! Я обращусь в Ландтааг!».

— «Рэйн, ты бы проводил этот комок перьев до ворот, а?» — тихо, и как-то жалобно попросила я розового пегаса, удивленно скосившего на меня глаз. Услышав наши вопли, тот все же оставил Грасс и детей, явившись проконтролировать ситуацию – «А то ведь помрет ненароком, от полного расстройства чувств».

— «Ну и что же? Нам же меньше хлопот».

— «Да? А как ты думаешь, кого в этом обвинят?».

— «Погоди, так ты не собиралась его …» — теперь уже непритворно удивился пегас.

— «Рэээээйн!» — от моего рыка должно было створожиться молоко вокруг всего замка, если не дальше.

— «Нет, ну а что? Ты же на самом деле рядом стояла. Все видели».

— «Меч! Дай сюда меч – я убью тебя лично!».

— «Да, мэм! Уже иду, мэм!» — хмыкнул тот, легко уворачиваясь от тычка в грудь. Развернувшись на месте, он не слишком вежливо хлопнул крылом по спине злобно сопевшего магната – «Все, приятель, время аудиенции закончилось. Тебя проводить, или своими ногами дойдешь?».

— «Повежливее, кентурион» — хмыкнула я, оглянувшись на ошарашенного таким поворотом де Пуассона, все еще державшегося за свой шестопер – «Эй, ди Травиано! Месье! Запомните вот еще что: если вдруг вам, или кому-то из ваших прихлебаелей или сеньоров придет в голову мысль о том, что на этих землях вновь могут показаться «неподконтрольные банды обнищавших из-за войны ваза, с прискорбным упорством отрицающие достигнутые договоренности», то напомните им, что Легат тоже кое-что знает о партизанской войне, и тогда уже вам всем, от Пизы до Новерии, на своих шкурах придется узнать, как могут резвиться в чужих владениях те, кто прошел суровую выучку Легиона, и полностью спущенные с тормозов!».

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 10

— «Отшельники!» — бурчала я, изо всех сил размахивая крыльями. Отсутствие в течение нескольких месяцев постоянных нагрузок сказывалось, заставляя меня хорошенько пропотеть уже через полчаса полета с нелегким грузом, который я с трудом оторвала от земли. В воздухе стало полегче, хотя ощущение напряжения и боли в застоявшихся мышцах крыльев, спины и живота, так похожих на предвестники очередных ежемесячных проблем привело в сварливое настроение, заставив брюзжать, словно бабка, всю дорогу до дома охотников на чудовищ – «Не могли еще подальше забраться? Течений воздушных нормальных нету. Воздух слишком холодный. Солнце слишком горячее. Лес вообще бесит!».

— «Тогда тебе повезло, что сейчас лето» — хмыкнул невозмутимый Равикс, вновь, как и раньше, вольготно расположившийся на моем грузе – «Здесь бывают очень суровые зимы. А еще, бывает, целые вооруженные толпы шныряют по перевалам. Поэтому лучше уж по воздуху лететь. Как думаешь?».

— «И Нефела говорила, что в замке этом вашем холодно!».

— «Замок большой, и когда все разъезжаются, некому его протопить. Думали даже нанять слуг, но последний умер от старости еще во времена молодости Ворлдвайда, а остальные… Почему-то мало кто годится в добровольные отшельники, а те, кто годятся, считают излишним таскаться по пустому замку с вязанками дров».

Равикс вновь ехал на сетке, которую я добровольно навьючила на себя, ухватив мешки с самым ценным, и поверь, Твайлайт, после произошедшего с кноррами, это были отнюдь не деньги или наряды. По пути я посматривала вниз, прикидывая, как бы еще раз провернуть старый фокус с умирающим лебедем, но Равикс, собака белогривая, с возмутительного попустительства Графита, пристроил к себе и детей – пришедшие в полный восторг близнецы излазали его вдоль и поперек, очень быстро дойдя до волнующего для меня момента экспроприации различных украшений из гривы. Попытавшись было рыкнуть на них для острастки, жеребец лишь раззадорил детей, так что вскоре зарычать пришлось уже мне, намекающе тряхнув свою ношу, заставив опасливо пригнуться всю развеселую троицу, с удивлением и опаской притихшую где-то внизу, под моим животом.

— «Все равно, лететь далеко. Поясницу ломит. И крылья отваливаются» — продолжала жаловаться я, найдя удобный момент для того, чтобы поныть, не опасаясь поспешного побега недобровольных слушателей, деться которым в небе было попросту некуда. Летевшие вокруг меня пони только закатывали глаза, но тотчас же делали непроницаемо-каменные морды, когда на них падал ленивый, казалось бы, взгляд розового пегаса, временами проходившийся по их тройкам. Выстроившись походным пегасьим клином, полусотня разбилась на крылья, часть которых, не занятая перетаскиванием пожитков, распределилась по небу, обеспечивая боевое охранение нашей маленькой стае. Время от времени, они менялись, и тогда до нас начинали долетать взрывы смеха, подхваченные летним ветерком, так и норовившим оторвать мои любопытные ушки. Похоже, кое-кто расслабился в этом полете? Что ж, значит, придется в последний раз показать, как умеет смеяться Легат Легиона. Всех отправлю чистить местные сортиры, пока блестеть не начнут. И кстати, по поводу сортиров… – «Эй, Равикс! В этом вашем замке отхожие места есть?».

— «Надо же. А я-то думал, мы просто попали под дождь…» — в отличие от хохмящего земнопони, мои подчиненные заметно напряглись, справедливо предположив, что когда Легат заводит разговор о сортирах, это редко заканчивается чем-то веселым для остальных – «Мы можем спуститься в любой момент, если захочешь. Не бойся, ведь с тобой охотник на чудовищ».

— «Вот поэтому-то и боюсь. За свой кошелек» — сварливо буркнула я, бросая взгляд на проплывавшие под нами вершины сосен, казавшиеся высокой травой на фоне торчавших из них, тут и там, крон огромных деревьев. Не тех километровых великанов, что видели мы в котловине, похожей на удар чего-то большого и мощного, на пару тысяч килотонн, но и не слишком маленьких, способных прикрыть своими ветвями тридцатиэтажные небоскребы Мэйнхеттена. Все в этом месте было неправильным – возле гор деревья были выше и больше, чем на равнинах, в то время как должно было бы быть наоборот, а кое-где, между ними, виднелись проплешины, сливавшиеся в настоящую дорогу, которую меня так и тянуло обозвать настоящим шоссе. Проходившая по дну и склонам распадков, она ныряла в пространство между лесистыми сопками, почти полностью скрывавших ее ветвями могучих деревьев, чтобы вновь выскочить на возвышенность или перевал, спускаясь в очередную балку или длинный овраг. Рыхлая, рыже-бежевая поверхность ее разительно выделялась на фоне приглушенных тонов древнего леса, напоминая подпалины на шкуре огромного зверя – «Слушай, а это что за дорога? Я смотрю, она ведет в том же направлении, что нам нужно, поэтому у меня уже начинает возникать закономерная мысль о том, почему это мы не воспользовались этим путем полгода назад? Клянусь, я ни за что бы не стала так мордовать своих ребят, продираясь к вашему перевалу, если бы знала, что у вас тут протоптано целое дискордово шоссе!».

— «Так вы его и протоптали» — фыркнул земнопони, заставив сбиться с ритма, ударив крыльями невпопад – «Ты и вся твоя компания, которую ты притащила к перевалу. Зимой это было незаметно, а вот когда растаял снег, все и обнаружилось».

— «Так значит, теперь до вашего перевала ведет самая настоящая дорога?» — задумчиво протянула я, заставив развалившегося на мешках жеребца недобро уставиться на мое брюхо, колыхавшееся над его головой. Признаюсь, я плохо помнила путь, что мы проделали от Кладбища забытого до секретного перевала в горах, но даже сейчас я ощущаю то тяжелое отупение и слипающиеся глаза, глядевшие в бесконечную снежную даль, омраченную стенами снежных буранов, скрывших переброску Легиона ко внутренним землям грифонов – «Значит, всамделишное шоссе, говоришь?».

— «Ни крейцера!» — предупредил мои мысли белогривый, скривившись словно от зубной боли при звуках моего крайне задумчивого голоска, в котором даже мне послышались алчные нотки – «За такое ты сама должна будешь заплатить. «Нанесение ущерба природе» — слышала о таком? Эквестрия даже законы на такой случай имеет. Как сейчас помню – десять бит за каждое пострадавшее животное. А скольких из них вы потоптали?».

— «Найди хотя бы одно!».

— «Ну и пострадавший по вашей вине целый биом» — найдя у меня болевую точку, располагавшуюся где-то в области кошелька, жеребец вальяжно расположился на мешках, и принялся стучаться в нее с настойчивостью опытного взаимодавца, пришедшего обналичить кучу просроченных векселей – «Знаешь, сколько придется восстанавливаться лесу от этой вашей гонки по снегу? Почти сотню лет. Вот и подумай, что будет дешевле – восстановление всего, что вы растоптали, или небольшой, но весомый вклад в пенсионный фонд охотников на чудовищ».

— «Хммм. Интересная мысль…».

— «Я знал, что мы сможем договориться».

— «Ну конечно. Я люблю договариваться. За этим меня и послали» — почувствовав набегающий поток воздуха, я поймала его крыльями, и взяла немного повыше, позволив попутному ветру ускорить свой полет, разглядывая извивавшуюся дорогу – «Внесу в ваш этот «фонд» кучу золота – векселем, конечно же! – после чего подожду, когда вы его обналичите».

— «Это можно будет сделать когда угодно».

— «Безусловно. Главное, чтобы его обналичивание было признано подтверждением совершившейся сделки» — кажется, моя покладистость насторожила серого жеребца, заставив подозрительно сверкнуть на меня глазами, особенно когда где-то рядом раздался гулкий смешок мужа – «После чего отправлюсь в суд, и сдеру с вас два раза по столько за оказанную услугу в виде прокладки дороги до вашего замка, и обратно. А, пока не забыла – обслуживание этого шоссе на протяжении сотни лет! Дорога, в лесу, среди деревьев и жутких зверей… Представляете, сколько вам это будет стоить? Не то что детям – всем легионерам подгузников накуплю, по три штуки разом!».

— «Ах ты зар-раза!» — подавившись каким-то ругательством, Равикс сердито зыркнул на меня, затем все-таки сухо рассмеялся вслед за негромко ржанувшим Графитом – «Да, вижу, почему принцесса послала к угнонам именно тебя. Дипломат с оружием – жуткое сочетание. Почти как охотник на монстров. Нам тоже приходится быть дипломатами – особенно, если клиент забывает платить».

— «Ага. Неудивительно, если знать, как ты торгуешься».

— «Посмотрим, как ты запоешь, если тебе вновь понадобятся услуги ордена охотников на чудовищ».

— «Эй, я вообще-то вам целую дорогу построила!».

— «Так, угомонитесь» — ответить он не успел, когда нас накрыла знакомая тень подлетевшего сверху мужа, строго оглядевшего нашу парочку, прособачившуюся всю дорогу до замка. Поглядев в сторону протянутого копыта Графита, я заметила, что цепочка светлых проплешин уходит вдаль, к недобро серевшим горам, возле одной из вершин которых я заметила светлую точку, похожую на настоящий маяк в этом северном мире полутонов, получувств и полужизни. Зрение привычно рванулось вперед, и точка превратилась в крошечный замок, похожий на кукольный домик, прилепившийся к вершине горы – «Хватит ругаться. Вон там находится место, где вас помирят».

Что ж, «помирят» — было достаточно оптимистичным словом. Не став пересекать незнакомый горный кряж по воздуху, мы отклонились от протоптанной Легионом дороги, и опустились восточнее, среди скал, где обнаружили неухоженную и опасную на вид, но на деле, довольно удобную тропинку, петлявшую среди острых осколков и скользких камней. Протиснувшись через узкую щель, словно удар кинжала, пронзавшую толщу скал, мы наконец очутились в небольшой горной долине, где вновь поднялись на крыло, решив не испытывать свои ноги на извилистом серпантине, идущем к воротам замка, прилепившегося к боку большого горного пика. Нависая над зазеленевшим перевалом, он был удивительно хорош в свете вечернего солнца, и я не отказала себе в удовольствии сделать пару кругов над этим «диснеевским домиком», любуясь лучами рассветного солнца, красившего его стены в нежно-розовый цвет. Основание замка покоилось на мощном основании из каменных блоков, выраставшем из покрытых соснами скал, а стены, помимо множества затейливых архитектурных элементов, служили пристанищем нескольким башням, заставившим меня рассмеяться при воспоминании о Кантерлоте. Наверное, воспоминаниями об этом городе и его повелительнице руководствовался строивший замок инженер, умудрившийся нарастить одну башню над второй, и прилепить к ее вершине, сбоку, и третью – при виде ее перепозшие на мою спину дети радостно заголосили, будто всю жизнь только и мечтали, как бы оказаться в этом эркере, нависавшем над долиной словно аттракцион смерти для тех, кто до дрожи в коленях боится любой высоты. Казавшаяся почти черной из-за необычного, темно-зеленого цвета, крыша была довольно покатой, и не имела удобных приступочек, водотоков, и прочих обожаемых пернатыми задницами ухищрений, хотя что-то в расположении изящных каменных балконов подсказывало мне, что этим местом пользуются не только лишь земнопони. Вдоволь полюбовавшись на это место, казавшееся каким-то сказочным замком эльфов, перенесшимся в дикие, опасные, и не менее волшебные места, я наконец вняла стонам своего окружения, вслед за мной нарезавшим вдоль замка круги, и пошла на снижение возле главных ворот – так и оставшихся закрытыми.

«Забавно» — только и подумала я, выразительно глядя на Равикса. Соскользнув с мешков, он встряхнулся, и подхватив седельную сумку с пожитками, скользнул в калитку невысокого бастиона, преграждавшего путь к подвесному мосту, перекинутому через глубокий ров, в котором я обнаружила множество самых разных костей – «Судя по тому, что нас никто не встречает, владельцы замка сразу решили показать, в каком ключе будет проходить беседа? «Своеобразно», как иногда говорит Старикан…».

«Странное какое-то место» — поделилась со мной своим мнением Найтингейл. Голос ее, раздавшийся в голове, невольно заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Словно включилось радио, молчавшее много лет на стене – «Напоминает мне о орденах моего времени, боровшихся с жуткими существами. «Звездные Стрелы», «Певцы Ночи» — много было их, пусть и немногочисленных, но умелых. А как называются эти?».

«Кажется, «Охотники на чудовищ». Быть может, как-нибудь по-другому» — миновав опускающийся мост, мы миновали двор, представлявший собою настоящую тренировочную площадку, и поднявшись по ступеням извилистой лестницы, прошли через большую прихожую, заваленную чем-то, что я поначалу приняла за груды тряпья. В беспорядке наброшенные на торчавшие из стен крючья, они оказались седельными сумками и разнообразной одежкой — преимущественно остатками тряпичной брони и плащами, часть из которых выглядела так, что проще было бы пустить ее на лоскуты. Казалось, что входившие в эти двери останавливались лишь для того, чтобы сбросить с себя порванную, износившуюся, а иногда и испачканную кровью одежду, повесив на первый попавшийся крюк, и уже налегке пройти в огромный, занимавший несколько этажей зал. Украшенный рядом мощных колонн, он был настолько велик, что в его углу была почти незаметна большая комната-кухня, отделенная от зала настоящими стенами, одна из которых представляла собою очаг – лишенный задней стенки, он вел прямиком в кухню, заставив меня ненадолго задуматься о том, сколько же именно едоков кормилось в этом огромном помещении, и как же они любили пожрать, заставив архитекторов пойти на подобное ухищрение. Посреди всех этих массивных архитектурных элементов изящного с виду замка, внутри него почти потерялся ряд длинных, составленных вместе столов, за которым уже расположились хозяева этого странного места.

— «Ну, вот и долгожданные гости прибыли» — поднимаясь со своего места, спокойно отметил грузный, седой единорог, бросив взгляд на расположившегося напротив грифона – «Заходите, дети, и присоединяйтесь к нам. Добро пожаловать в Шванштейн».

Замок был стар, даже древен, и под облицовкой из розового песчаника пряталось тяжелое каменное нутро, сложенное из едва обработанных, гладких камней. Словно не имея ни времени, ни желания, древние строители озаботились лишь тем, чтобы подобрать похожие по размерам булыжники, из которых сложили внутренние стены, колонны и даже камины, которыми могла похвастаться далеко не каждая комната замка. Особого запустения или разрухи я не отмечала – скорее, общую необжитость, которая отличает дома, из которых часто и надолго уезжают жильцы. Красивый снаружи, внутри он был суров той незатейливой простотой, что издревле отличала жилища мужчин, жеребцов, и прочих представителей сильного пола. Ее печать несли на себе почти все помещения, от оружейной, расположенной в надвратных помещениях главного бастиона, до библиотеки, содержимое которой незатейливо охраняли крепкие решетки, перекрывавшие вход в многочисленные альковы, по самые сводчатые потолки забитые книгами, пылившимися на полках из мореного дуба. Пусть камни были скрыты старой, но еще добротной штукатуркой, росписи на ней уже поблекли, и останавливаясь возле той или иной фрески, я зачастую не сразу могла сообразить, что же именно изображал на них неизвестный художник. Замку явно не хватало кобыльего копыта, что я быстро почувствовала, попав в главную башню, где располагались отведенные нам покои.

— «Оу…» — поморщилась я, глядя на роскошную плесень, бархатистый, зеленоватый ковер которой обнаружился под одеялом большой кровати. Клянусь, я буквально видела, как медленно, дюйм за дюймом, она начала отползать с упавших на нее лучей света, робко пробивавшихся сквозь большое, грязное окно – «Слушай, а может, мы еще где-нибудь устроимся, а? Клянусь, я только что видела, как оно на меня посмотрело!».

— «Это лучшие покои в замке» — не согласился со мною Графит, хотя по морде сконфуженного муженька я видела, что он старался сделать мне какой-то сюрприз. Впрочем, этот сюрприз удался, ведь я была по-настоящему ошарашена открывшимся мне зрелищем – «Это королевские покои, Скраппи, поэтому я настоял, чтобы их выделили именно нам».

— «Но…» — заметив, как опустились плечи супруга, я быстро прикусила свой глупый язык, и постаралась как можно быстрее прикрыть разочаровавшее нас ложе, изо всех сил пытаясь не содрогнуться, когда влажное одеяло скрыло под собою воспрявшее волосатое нечто, вновь разлегшееся в уютной, влажной, гнилой темноте. Похоже, он действительно очень старался сделать хоть что-то так, как хотел, но даже эта мелкая неудача ударила его больнее, чем он пытался мне показать. Сглотнув тяжелый ком, сжавший вдруг мое горло, я беспомощно оглянулась на Грасс, делавшей мне какие-то едва заметные знаки ушами. Перехватив мой взгляд, она нахмурилась, и намекающе постучала себя по виску, после чего указала копытом на густые бороды пыли, свисавшие с подоконника, иронично уставившись на меня.

«Ох. Ну вот же маффин горелый!».

«Ты слишком его балуешь» — хмыкнула внутри меня Найтингейл, когда я догадалась, о чем говорил мне красноречивый взгляд зеленой земнопони – «Может в гувернантки заделаешься? Или в стряпухи?».

— «Это не важно, королевские они, или нет» — пересилив себя, и образно взяв в несуществующий кулак свое вымя, выдавила из себя я, ткнувшись носом в подбородок пригорюнившегося фестрала – «Главное, что мы вместе. Правда? Ты же знаешь, что я готова спать даже на голой земле – только бы рядом с тобой, и детьми».

— «Правда?» — муж наконец-то отвел глаза от окна, и мрачно уставился на меня своими светящимися гляделками – «Я хотел сделать тебе сюрприз, позаботиться о тебе и детях. А оказалось, что не могу позаботиться даже о своей семье».

— «И у тебя удалось!» — поспешно закивала я, стараясь не коситься на Грасс, с отвращением разглядывавшей что-то в большом стенном шкафу, скрытом за деревянными панелями возле одной из кроватей – «А это… ну, что поделать? Все вы, жеребцы, великовозрастные свинтусы. Но я все еще предвкушаю вторую часть твоего сюрприза».

— «Ээээ… Вторую часть?» — тотчас же забегал по сторонам глазами муженек.

— «Ну конечно!» — делано удивилась я, разведя в стороны крылья. Принюхалась, и поспешно прижала их поплотнее к бокам – «Сколько мы друг друга знаем, милый? И пусть тут нет такой большой купели, да и балкон не так чтобы большой, но все равно, я просто вся в предвкушении от грядущего вечера!».

— «А, точно! Ты же у меня такая умница, Скраппс» — наконец сообразил на что ему намекают муженек, вновь заставив меня вспомнить кобылью аксиому про мозг жеребца и желудок котенка. Судя по его заблестевшим глазам, он явно обрадовался случайной оговорке недалекой кобылки, и теперь раздумывал, как бы побыстрее смотаться, и все организовать. Вот уж действительно, наша сила – в нашей слабости, и никаким поборницам «альтернативного размножения» этого у нас не отнять. Поэтому я лишь обрадовано захлопала глазками, и получив свой положенный «кусь за ушко», милостиво отпустила супруга, с топотом умчавшегося по своим неотложным делам.

— «Это было…».

— «Отвратительно. Я знаю» — буркнула я, когда шаги супруга затихли двумя этажами ниже, и прошло какое-то время для того, чтобы мы смогли убедиться, что тому не пришла в голову идея попытаться подслушать, о чем же треплются оставшиеся в покоях кобылы – «Я знаю, что хреновый актер, и в мою игру не поверит даже трехмесячный жеребенок. Но так было нужно, поверь».

— «Манипулировать им?».

— «Нет. Сохранить семейное счастье» — обернувшись, в упор посмотрела на сводную сестру я, заставив удивленно поднять на меня глаза. Поняв, что ни громкой ссоры, ни бурного примирения не предвидиться, дети вновь заскучали, и носились по комнатам башни, с воплями вспрыгивая на кровати, чтобы с веселыми криками ужаса стремглав с них соскочить, когда под полинялыми, влажными, расползающимися покрывалами начиналось недовольное шевеление – «Понимаешь, вся наша жизнь – это борьба за семейное счастье, и если мы не будем бороться за него каждый день, каждый час, то очень быстро превратимся в животных, сходящихся лишь на случку, и для выращивания детей. Думаешь, было бы правильнее сказать ему о том, что все в этих покоях сгнило от недостатка воздуха и переизбытка влаги? Что мы тут подхватим грибковое поражение легких быстрее, чем в туберкулезном бараке? Или что я грязная, устала, и писать хочу так, что уже плещется между ушей?».

— «По крайней мере, это было бы честно».

— «И что же? Эта «честность», добавила бы нам гармонии, спокойствия, и семейного счастья?».

— «Обманывать тех, кто тебе дорог – это путь к счастью?».

— «Не обман, а умение вовремя остановиться» — назидательно буркнула я, вновь поглядев на постели. Сами покои состояли из нескольких комнат с низкими потолками, каменные стены которых скрывались за резными панелями из темного дерева, украшенного прихотливой грифоньей резьбой. Колонны и декоративные элементы из светлого камня были расписаны светлыми, яркими красками, противящихся окружающему их миру полутонов и полутеней. Массивная мебель из черного дерева совершенно не портила ощущение легкости, которое дарили эти покои, и неожиданно для себя, я вдруг ощутила, что мне понравилось это место, с балкона которого открывался приятный вид на пролегающий где-то внизу перевал и бесконечные горы – «Знаешь, без доброты любое дело превращается в нечто страшное, извращенное. Без нее честность становится грубостью, магия – орудием порабощения, смелость – безрассудностью и безалаберностью, и даже щедрость – взяточничеством и кумовством. Поэтому я и не собиралась говорить ему какую-то там «правду», которая выглядит таковой лишь для меня, а для остальных будет просто нытьем. На Графита и так свалилось слишком многое в этом походе, поэтому я хочу стать ему опорой и крепким плечом, а не вечно ноющим секс-станком с кучей хотелок и претензий. И именно поэтому я собираюсь поднапрячься, и к вечеру вычистить этот свинарник, чтобы преподнести вам всем свой маленький, но все же сюрприз».

В ответ, кобыла лишь грустно вздохнула, бесцельно проведя копытом по подоконнику, оставляя светлую полосу, свободную от пыли.

— «Знаешь, я всегда хотела узнать, какая же ты на самом деле» — призналась она – «О ком писали газеты, и рассказывали твои сослуживцы».

— «И как?».

— «Пожалуй, узнала. Когда ты сбросила маску, то стала такой холодной, злобной, жестокой… Ты так легко покупала жизни каких-то существ…».

— «А они так легко меня убивали…» — не удержавшись, горько ляпнула я, заставив зеленую пони резко обернуться.

— «Что?».

— «Этого я не рассказывала. Ни родителям, ни Кег, ни кому-либо еще. Кажется, даже Графиту» — прошлое вновь всплывало, словно туман, вместе с ним переваливаясь через вершину горы, и по склонам спускаясь в долину, словно мутная река вонючего гноя. Оно настигло меня, подобно зловонным испарениям, под ярким утренним солнцем просачиваясь из самой земли. Ледяные струи дождя залили пожар, бушевавший на месте разлетевшегося в клочья бункера, что построила я в своей душе, и теперь, вместо дыма, из земли поднималось что-то мутное и холодное, смешиваясь с надвигающимся туманом – «То, что вы знаете – это ерунда, просто глазурь на свеженьком пончике. На самом деле все было страшнее и хуже. И да, эти ублюдки убили меня. Свернули шею, а потом шинковали ритуальным ножом – после того, как я помогла им. Нашла их в одном месте, откуда они не могли выбраться. Поверила им, на беду. Поэтому да – я назначила цену за их голову. И нет, я не скажу, что будет, если они мне попадутся, даже не проси. Этого не узнает никто, кроме них, когда придет час. Я не хотела, чтобы вы узнали об этом, ведь мы бились за то, чтобы этого не узнал никто из пони. Но молчать дальше просто невозможно – это выбор между тем, чтобы поделиться с тобой частью того, через что я прошла, и просто признанием себя чудовищем лишь потому, что тебе, да и прочим, так легче думать, не зная того, что знаю я. Поэтому раз ты хотела судить – так принимай же материалы дела. Ознакомься с ними. Осуди меня после того, как узнаешь всю правду – по крайней мере, какой она выглядит для меня».

В комнате стало тихо. Свет падал через мутное стекло, рисуя на пыльном ковре замысловатые узоры, миллионами искр зажигая пролетающие мимо пылинки. Одна из них была я, и Грасс, и Графит, и даже Берри и Санни. Все мы были просто искорками в бесконечном круговороте жизни.

— «Как же быстро ты становишься похожей на нее…» — вдруг вздохнула зеленая земнопони. Ее глаза вновь глядели на меня с непонятным мне осуждением, жалостью и тоской, словно на приговоренную к смерти, заставив передернуться от сонма мурашек, бодро рванувшихся по моей спине. Помедлив, она отошла от окна, и твердо направилась в сторону лестницы, на ходу перехватив резвившихся детей, с топотом и визгом носившихся друг за другом в шлейфе из пыли, поднимавшейся от давно не чищенного ковра – «Что ж, если ничего другого не остается, то… Пожалуй, нам стоит заняться делом».

— «Каким делом?» — не понимая, что там еще задумала эта кобыла, я двинулась вслед за ней – «Эй, Триз! Что случилось? Что ты задумала? Куда это ты собралась?».

— «Ну, ты же решила прибраться в этом хлеву, правильно? Значит и я не останусь в стороне от этого начинания» — грустно усмехнулась чему-то сводная сестра, провожая взглядом разыгравшихся жеребят – «Пожалуй, это единственная твоя дельная мысль на сегодня, и уборка займет нас на какое-то время. Ну, и даст мне возможность услышать твою захватывающую историю целиком».

Вот так вот и получилось, что первый свой день в этом замке я провела не за столом переговоров, а крупом к верху, стирая и выбивая, вычищая, отмывая и скобля. Несмотря на пессимистичные заявления Равикса, в замке обнаружились слуги, но при взгляде на пару жилистых, побитых жизнью церберов я быстро сообразила, что тут мне вряд ли что-то обломится – эти вместо помощи могли и сами работой нагрузить. Угрюмые, разочаровавшиеся в жизни и уставшие от нее, грифон и пони мрачными тенями передвигались по замку, попыхивая корявыми трубочками, и молчаливо выполняли всю работу по замку, насколько ее могли выполнить в этом месте два существа. Они заготавливали дрова, таскали воду, кое-как убирались в замке, ухаживали за странными существами, запах которых доносился из-за дверей в один из подвалов, а также стирали и готовили еду на всех, кто приходил или прилетал в этот замок. Если прибавление в постояльцах их и рассердило, то внешне они ничем этого не продемонстрировали, разве что приготовили еще один котел для похлебки, а все остальное попросту проигнорировали, отправившись по своим непонятным делам, предоставив кухню в полное распоряжение моего ободранного воинства, тотчас же закатившего там небольшую пирушку, отъедаясь и отпиваясь после всех перенесенных тягот прошедших недель. Едва-едва увидевшись с нами, охотники на чудовищ дружно свалили куда-то в долину, и не показывались до утра следующего дня, строго предупредив нас оставаться на отведенных нам этажах, поэтому все крыло замка оказалось в нашем полном распоряжении, позволив мне в полной мере насладиться общением с самыми разнообразными формами жизни, какие только можно встретить в давно не меняемом постельном белье. Виденный нами ранее грифон убрался в подвал, откуда не показывал клюва до следующего утра, поэтому мы были предоставлены сами себе, и даже несмотря на удивившее меня отсутствие детальных предостережений, не рисковали высовывать нос из-за тяжелых дверей. Уж слишком свежи были в нашей памяти могилы наших товарищей, оставшиеся на склонах этого перевала.

Вымыв, выскоблив и выкинув все, до чего смогли дотянуться наши копыта, мы остались почти без сил, но к приходу Графита комнаты наших покоев, похожие на настоящий лабиринт, могли бы прийтись по вкусу даже самой изнеженной королевской особе – в противном случае, этой особе была обеспечена увлекательная поездка по лестнице с пятого на первый этаж, на своей собственной заднице, с помойным ведром на голове. Расслаблявшаяся весь день полусотня только и делала, что спала да ела, установив очередность, с которой в расположенные на верхнем этаже покои поднималась очередная пятерка пегасов, приносившая чистую, и уносившая грязную воду в процессе нашей уборки. В кои-то веки я очень спокойно и безучастно смотрела на расслабляющиеся в койках фигуры товарищей, позволив им восстанавливать силы, предаваясь сладостному ничегонеделанию, пока мы с Грасс напрягались, лишь на закате разогнув ноющие от усталости спины.

Я рассказала ей, как и обещала – пусть многое, но не все. Но даже в этом виде это была моя исповедь. Очень сухо и скупо, излагая известные мне факты, я говорила о войне, о насилии, о битвах и лишениях. О страданиях грифонов и пони. О воинственных риттерах и мрачных лесовиках. О холоде, голоде, ранах и добыче, что брали мы у врагов. О безумии гонки по Внутренним землям, и мрачной, кровавой одержимости битв за Грифус. О погибшей разведчице, и безумии короля. О перевертышах, сумасшествии, принцессах и Вендиго. Я старалась не смотреть ей в глаза, пытаясь полностью уйти в домашние хлопоты, и лишь время от времени отвлекалась на то, чтобы выглянуть из окна, провожая глазами какое-нибудь странное, непонятное существо, мелькавшее между деревьев. Посмотреть там было на что, и куда бы ни падал мой взгляд, по всей этой горной долинке кипела своя, опасная и осторожная жизнь, блестевшая острыми шипами на спинах неповоротливых шестилапых созданий, чей взгляд заставлял добычу с криками убегать, волоча подпаленные лапы; путавшаяся в косматой шерсти огромных спригганов, с топотом шествовавших по перевалу, широкими плечами креня большие деревья. Она загадочно мерцала на чешуе змееподобных созданий, вытягивавших тупые, слепые головы, и разевавшие усеянные зубами пасти в ответ на мой настороженный взгляд, падавший на темную реку. И эта жизнь была здесь хозяйкой – не знавшая ни паровозов, ни дорог, ни земледелия и окультуривания земель, она бурлила ключом, первобытной жаждой жизни клокоча в самых ужасных созданиях, которые я могла только вообразить.

Но почему тогда тут я ощущала себя гораздо спокойнее, чем в грифоньих городах и тоннелях? Почему пыталась не встречаться взглядом со сводной сестрой, боясь вновь и вновь увидеть там не порицание, а странную жалость?

Вернувшись, Графит обнаружил вымытые, убранные комнаты с натертыми стеновыми панелями и паркетом, прикрытым выбитыми коврами. Избавленные от паутины потолочные фрески вновь обрели былые краски, а вытряхнутые кровати, покрытые выстираным бельем, так и манили к себе, обещая долгую, спокойную ночь. Увы, для романтического ужина продуктов попросту не было, но их с лихвой заменила бутылка какой-то бурды, нашедшаяся в шкафах этого огромного и пустынного замка, а также корзинка с ягодами, которыми обьелись наши маленькие дьяволята. Получив в свое распоряжение несколько этажей, они излазали крыло замка вдоль и поперек, но уже давно я не видела столько удовольствия, которым светились их перепачканные мордашки. Грасс только копытами разводила, когда я прикладывала к голове упавшего Санни холодный клинок, заставляя плотно прижимать его к набухающей шишке, вместо того, чтобы с криками хвататься за лекарства или срочно требовать персонального врача, и неважно откуда. Может, она и была в чем-то права, но каждый раз, когда упавшие, споткнувшиеся, ударившиеся или подравшиеся дети со слезами бежали жаловаться матери на очередную, огромную как мир, жеребячью обиду, я лишь иронично фыркала, и ласково утешала пострадавшую сторону, выдавая провинившейся энергичное порицание с помощью махового пера. «Да это же просто шишка, Грасс!» — искренне удивлялась я при виде зеленой земнопони, вновь откладывавшей тряпку или совок, и порывающейся бежать за аптечкой – «Знаешь, что делали со мной, когда я, в детстве, падала с самоката, разнося колени до кости? Выдавали живительных звиздюлей, заклеивали раны пластырем, и не выпускали гулять целый день! Поэтому лист подорожника, приклеенный на разбитые колени или подбородок, позволял продержаться с друзьями до вечера – только бы не загнали домой».

— «А ты уверена, что это было детство? А не исправительный интернат для малолетних, и несомненно, очень опасных преступников?» — фыркала в ответ Грасс. Устав как и я, она наконец перестала дергаться от очередного детского крика, с которым мелкие бандиты влетали в очередную свежеотмытую комнату, жалуясь на несправедливую взрослую жизнь, и к возвращению моего мужа отнеслась с завидным облегчением, заставив того с подозрением позыркать на наши взмыленные, всклокоченные фигурки, едва успевшие убрать из комнат свой трудовой инвентарь. Да, это быт, Твайлайт – тот семейный быт, о котором не пишут в умных книгах, который обходят стороной пособия по нахождению общего языка с детьми и супругом. Это тот быт, о котором не упоминают в кобыльих романах, которые периодически обновляются у тебя в самом популярном у жителей городка шкафу. Но знаешь, именно этот быт мы и должны создавать – хоть сами, хоть с помощью слуг, как одна моя знакомая принцесса, уже давно тренирующаяся на домашнем драконе. Жеребцы не способны создать и поддерживать в доме уют, и за редким исключением, он становится либо помойкой, либо жилищем аскета — в этом их слабость, и наша сила. День за днем, год за годом мы не даем им зарасти грязью, в то время как они… Что ж, я могла бы припомнить множество коротких смешных историй про отношения внутри семьи, но не стану – достаточно было и того, что мы провели спокойный, не прерываемый ничем и никем вечер, пусть даже и не соответствующий общепринятым канонам романтичности. Пшеничная каша с остатками ягод; дешевое, пахнущее подвалом и пылью вино, и огромное небо, распахнувшееся над долиной – этого нам оказалось достаточно на краю обжитого мира. «Нам» — это мне, Графиту, Грасс, и многим другим – всем тем, кто под вечер постучался в двери этих покоев. К нам присоединился и Рэйн, приведя на хвосте нескольких своих подопечных, решив поближе познакомить их с будущим объектом присмотра. Последней пришла Кавити, бочком проскользнувшая возле стены, и прятавшаяся за спинами остальных, пока я не дернула бровью в сторону свободной банкетки, где та устроилась, неловко глядя куда-то в сторону. Я не лезла ей в душу, не задавала вопросов, не игнорировала, а просто молчала, понадеявшись, что та сообразит оставить прошлое в прошлом, и негромко разговаривала с остальными, прижатая к боку мужа кожаным черным крылом. Огонь трещал и нещадно чадил, отказываясь выходить через давно не чищенные трубы, поэтому мы широко открыли окна и двери балкона, впуская в комнаты ночь, подсвеченную огнем большого камина, и лениво болтали, глядя на звездное небо, укрывшее замок черно-серебристым шатром. Впервые за эти дни я смогла понемногу расслабиться, хоть и не могла сказать этого об остальных своих товарищах, то и дело косившихся на окна, за которыми шумел сумрачный северных лес. Понемногу напряжение ослабевало, но еще не раз и не два разговор прерывался, когда где-то внизу вдруг скрипело какое-то дерево, задетое пробиравшейся под ним тушей. Понемногу обстановка становилась все более нервной, особенно когда мои дуболомы, не найдя ничего лучшего, принялись делиться друг с другом историями одна страшнее другой, и вскоре напугали друг друга и окружающих настолько, что появление Скрипа вызвало настоящую панику перед тем, как разрядить гнетущую обстановку. Одолев несколько лестниц, бедолага прицокал на шум, совершенно не подозревая, что к перестуку его коготков с испугом прислушивалось сразу несколько пар ушей, и абсолютно не понял, за что едва не отхватил по жирному заду от Рэйна, в то время как взвизгнувшая от неожиданности Кавити, с перепугу, едва не напоролась на собственный нож, когда в проеме появилась гротескно ухмылявшаяся морда скрибба. Он так и не сообразил, отчего поднялся такой переполох, когда по привычке раззявил свой хавальник, куда легко могло уместиться копыто пони, но на всякий случай рванулся ко мне и свернувшись в шар у меня за спиной, негодующе застрекотал. Врочем, это позволило всем немного расслабиться, особенно когда задремавшие было дети проснулись, и с энтузиазмом принялись разворачивать этого лысого ежика, негодующе похрустывавшего что-то из глубины хитинового клубка.

— «Только ты могла притащить себе очередное чудовище» — заявил вернувшийся Рэйн. Проверив что происходит на нижних этажах у дрыхнувших подчиненных, прошляпивших этого муравья, он вернулся, и осторожно потрогал поскрипывающий шар кончиком махового пера, тотчас же отдернув его при виде недовольно дернувшейся ножки. Каждая из восьми ног скрибба плотно охватывала хитиновые пластины панциря, порождая у меня не слишком приятные ассоциации с полотнами Ханса Гигера[62], хотя жеребята были просто в восторге от этих хрустких штуковин, так похожих на вызывающие у меня оторопь пальцы – «У меня от этого места мурашки по шкуре ползают, и чем дальше на северо-восток – тем более неуютно мне становится. Тут опасность чувствуется буквально каждой шерстинкой в носу!».

— «А мне кажется, тут…» — задумавшись, я попыталась подобрать подходящее слово, походя подхватывая разочарованно захныкавшую дочь. Недовольная тем, что Скрип и не думал разворачиваться, самым возмутительным образом игнорируя ее потуги оторвать одну из его длинных, замечательных лап, она вознамерилась поскандалить, но быстро притихла, прижавшись к материнскому боку, и только недовольно посапывала, отпихивая наглого брата задней ногой – «Не спокойно, а… Даже не знаю, как объяснить. Ощущения такие же, как на поле нормального боя – опасность вокруг, но ты чувствуешь, что сможешь дать отпор тому, что выскочит у тебя на пути».

— «Ага. Особенно вон тем, что шныряют под стенами замка».

— «Они шныряют не у стен, а сотнями футов ниже, по перевалу, и явно не смогут забраться по почти отвесной горе» — хмыкнула я. Да, остальные стали смотреть на меня как-то по-другому – но в чем-то изменилась и я. На первый взгляд незаметно, но эти изменения были, и меня тревожило то, что постепенно меняло меня, изменяя и корежа мое мироощущение – «Но да, я тоже боюсь того, что бродит в этих местах».

— «Как-то не слишком похоже» — тихо пробормотала Кавити. Увидев вопрошающий взгляд Рэйна «Опять нарываешься?», она помотала головой, и стараясь не встречаться со мною глазами, вытянула шею, осторожно выглядывая из-за балконных перил – «Нет, в самом деле. Мы всех учим тому, что если что-то нас пугает, то мы должны либо это устранить, либо просто не связываться, пока не станет слишком сильно докучать. А потом – все равно устранить. Но что, если ни того, ни другого, делать не получается?».

— «Не знаю. Но я уверена, что есть какой-то третий путь. Просто я пока не знаю, какой» — вздохнув, я прижалась к боку Графита, и откатив хитиновый клубок подальше от засыпавших детей, уставилась в дымящий камин – «Эта поездка многое нам показала, на многое открыла глаза, и мы должны найти этот путь – хотя бы для того, чтобы быть готовыми к тому, что может бросить на нас судьба и время».

* * *

Посиделки затянулись далеко за полночь. Поэтому с утра я проснулась помятой, не выспавшейся, и в отвратительном настроении. Наполовину оглушенная, я вспоминала подробности сна, все больше размывашиеся у меня в голове, и только лениво отбрехивалась от детей и Графита, решивших с утра вынести мне остатки мозгов, и без того взбаломученных скверной ночью. Уложив детей спать, мы оставили засидевшихся товарищей, и уединились в одной из комнат покоев, нырнув в большую кровать, наполненную запахом влаги, грубого щелочного мыла и свежестью горного воздуха, которыми пропиталось полоскавшееся на балконе белье. На этот раз, несмотря на летнюю пору, измученный «приключениями» организм нагло дрых, и никак не хотел возбуждаться в ответ на домогательства мужа, поэтому я с трудом изобразила бурный энтузиазм, и даже немного постонала в подушку, позволив вертеть свою тушку так, как хотелось этому мохнатоухому тирану, под конец, ощущая себя самой настоящей отбивной, попавшей в лапы чересчур энергичного повара-энтузиаста. Попыхтев, постонав, и пару раз огрызнувшись на неумелые, но энергичные попытки разнообразить нашу семейную сексуальную жизнь, я наконец сымитировала бурный оргазм к удовлетворению сопевшего надо мною тирана, после чего, с чувством выполненного долга, завалилась спать, злорадно похихикав над Графитом, оставшимся в одиночку недоумевать, кто тут вообще, по логике вещей, должен был первым отвернуться к стенке и захрапеть. Взамен, я получила ночь, наполненную кошмарами, и поутру выгреблась из постели абсолютно не выспавшейся и злой как собака, мечтая до хруста сжать чесавшиеся копыта на чьей-нибудь шее, случайно попавшейся на пути. Увы, судьбе было угодно посмеяться надо мной, ведь до этой шейки дотянуться я категорически не могла, и как всегда невовремя включившаяся в моей голове Найтингейл решила присоединиться к моему мужу и отпрыскам, добавляя боли в и без того гудевшей голове.

«Не относись к снам бездумно» — наставительно бубнила она в ответ на мои жалобы, в которых я имела глупость упомянуть мучавшие меня кошмары – «Это магия жизни дает нам возможность увидеть тропы, звездами выстроившиеся в небесах. Они ведут нас в будущее, и мудрые могут читать по ним то, что случилось, и только грядет».

— «Ага. Принцесса говорила то же самое» — душераздерающе зевая, я с отвращением посмотрела на образцы последнего слова в личной гигиене, дотянувшиеся до этих мест. Таз, губка, и кувшин холодной воды – и когда я только успела привыкнуть к такому роскошеству, как центральное водоснабжение, появившееся даже в нашем городке? Похоже, что замок сохранил не только обаяние своего времени, но и менее выгодные его особенности, заставляя задуматься, сколько же на самом деле слуг необходимо для того, чтобы сносно жить в эдакой громаде.

«Вот именно. Ну, и что же ты видела?».

— «Я не знаю… Но я знаю, что ей… нам… грозит опасность. Понимаешь? В этом сне я снова была принцессой — Селестией, наверное — и должна была позаботиться о ком-то очень дорогом мне, но при этом я знала, что мы совершенно не знаем друг друга. Но этому пони грозит опасность, он ходил копытами по тонкой струне, все глубже врезавшейся в копыта, воображая, что у него есть крылья. Представляешь? А внизу – пропасть с кучей острых зубцов, шипов и вращающихся пил. Это было ужасно.

«А второй?».

— «Но как ты…».

«Не важно! Расскажи… Пожалуйста».

— «Это был снова тот пони. Кобылка. Она лежала в операционной, врач что-то там делал в ее животе, а в это время к ним сзади приблизилась какая-то фигура, и включила какой-то прибор. Он загудел, и начал… Начал с чавканьем высасывать из нее что-то. Понимаешь? Доктор не видел происходящего, он пытался ее спасти, но эта машина… Она буквально вырывала из нее внутренности, по кускам, хлюпая и чавкая этим жутким кровавым фаршем, сливавшимся в большую емкость. Она проснулась, и дико кричала через маску, глядя на этот прозрачный контейнер, трясущийся от летевших в него крови и кусков плоти. Она кричала, кричала, кричала…».

«Тссс. Все хорошо» – голос древней фестралки стал необычно спокойным и нежным, если вообще можно вообразить себе нежность, которую может дать вам тонкая и острая рапира – «Это был сон. Пусть не простой, но сон. Не стоит воспринимать его буквально».

«Это было отчаяние. Ужас и отчаяние, понимаешь? Пытавшийся спасти ее врач, не осознающий происходящего; не способная пошевелиться жертва, и эта фигура, которая все начала… Она была похожа на кого-то, кого я знала, но никак не могу понять, кто это был» — открыв глаза, я сообразила, что вышла на лестницу, но не спустившись, уткнулась головой в стену, тотчас же захрустевшую чешуйками шуткатурки, испачкавшей мой лоб – «Кажется, жеребец. Темной масти. Больше ничего не могу понять».

«Значит, есть тайный враг, готовый пойти до конца. Есть жертва, по которой ударят в самый тяжелый момент, когда она будет нуждаться в помощи. И есть глупый помощник, не способный почувствовать опасность. Знаешь, интересный выходит расклад…».

— «Неужели ты в это поверила?».

«А ты нет? Разве у тебя не было снов, которые потом сбывались? Не так, как ты их видела, но все же».

— «Ну, я помню, мне когда-то снились сны, в которых я тоже была принцессой, и убегала из какого-то города, чтобы спасти жителей от превращения в зомби, но не успевала. А потом…».

«А потом ты встретила перевертышей» – закончила за меня Найтингейл.

— «Но ты жа сама сказала, что сны нельзя воспринимать буквально!» — отлепившись от стены, я потерла пылающий лоб, и сердито стукнув копытом по каменным ступеням, поплелась вниз, на звук доносившихся с первого этажа голосов – «Если это все иносказание, то почему…».

«Ох, избавь меня от глупостей, которые с удручающим постоянством выдает твой рот!» — фырнкула древняя язва у меня в голове. Судя по ее напряженному тону, мое утреннее настроение могло передаваться даже тем, кого, технически говоря, попросту не существует. Да уж, впору начинать гордиться, или голову пеплом посыпать – «Как можно быть такой… Такой поверхностной! Глупой! Клянусь, я чувствую, как у меня уши кровоточат после каждого нашего разговора!».

— «Но у тебя же нет ушей…» — не подумав, вякнула я.

«Оххх, как я тебя порой ненавижу!».

— «А я-то как довольна тем, что у меня в голове разговаривают разные голоса! Ты даже представить себе не можешь!».

«И поэтому ты то и дело пытаешься вести себя словно жеребенок?» — фыркнул тот самый голос в моей голове. На этот раз ее тон был более снисходительным, словно у взрослого, терпеливо выслушивавшего глупости, которые вываливает на него ребенок – «Ох, ты просто испуганная маленькая кобылка, то и дело пытающаяся убежать от проблем этого мира в свой маленький, придуманный самой же мирок. Иногда мне тебя становится по-настоящему жаль».

Так, переругиваясь, мы и спустились на первый этаж, и миновав небольшой двор, на котором уже заканчивали зарядку пегасы, шустро шмыгнули в главный корпус, спасаясь от взгляда Рэйна, уже направлявшегося ко мне, чтобы приобщить к общественно полезному делу, способствующему развитию душевных и телесных сил, а также единению любого отряда. Ведь ничто так не сближает, как перенесенные вместе тяготы и лишения, а судя по решительной морде розового кентуриона, этих самых тягот и лишений он собирался обеспечить мне по самые кончики ушей. Так что я лишь энергичнее заработала копытами, и делая вид, что не услышала ни единого слова, бросилась в дверь парадного входа, с разбегу миновав галерею из арок и колонн, распахнула двери главного зала…

— «Что ж, вот и гости пожаловали. Как почивалось, кобылка?» — дружелюбно поинтересовался у меня жеребец, сидевший во главе стола. Рядом с ним расположился виденный мною мельком грифон, по самый кончик клюва закутавшийся в алую, богато расшитую золотом мантию с откинутым на загривок капюшоном, чья белая голова незамедлительно повернулась ко мне, окидывая взглядом круглых, хищных глаз. Еще несколько пони и один грифон разглядывали меня удивительно похожими друг на друга глазами, заставив передернуться от ощущения острых когтей, впивающихся в мою беззащитную спину – «Проходи, присаживайся, и составь нам компанию в этом Замке над Миром».

В этот момент, тот самый мир почему-то завертелся у меня перед глазами.

— «Эй! Присядь-ка» — пол быстро поехал куда-то в сторону, словно выбитый у меня из-под ног, и если бы не крепкие копыта, подхватившие мою заваливавшуюся в сторону тушку, я бы точно грохнулась на холодный каменный пол. Однако Равикс, неслышно подошедший откуда-то сзади, успел подхватить меня, опуская на подвернувшуся рядом скамеечку, стоявшую у стола.

«Да, похоже, я совсем расклеилась. Можно подкрасться, и попросту утащить куда хочешь, словно кулек с овсом».

«Думаешь, дело в этом?».

«Не знаю…» — опустившись на низкую скамеечку возле стола, я ошалело потрясла головой, за что была еще раз вознаграждена полноценным смещением земной оси на триста шестьдесят градусов, заставившим меня ухватиться за стол. Неприятное ощущение понемногу прекратилось, и я смогла убрать копыта от столешницы, которую, в порыве страсти, едва не оторвала от ножек стола. Рот наполнился кислой, голодной слюной – казалось, я уже была готова полностью уронить всякое достоинство посланца принцессы, и вывернуться наизнанку прямо перед обеспокоенно загомонившим народом… Но все очень быстро закончилось. Отдышавшись, я благодарно кивнула единорогу, протянувшему мне какой-то здоровенный, и явно старинный кубок из меди глубокого рыжего цвета, наполненный странным напитком. Вкус его показался мне скорее незапоминающимся, чем приятным, но вскоре голова прояснилась, холодный пот и тошнота довольно быстро прошли, оставив после себя напоминание в виде сосущего ощущения где-то внутри некормленного живота, вдруг решившего заявить о себе в самый неподходящий момент.

— «Полегчало?» — осведомился серый жеребец. В отличие от Равикса, подтянутым телом похвастаться он не мог, однако двигался он быстро и ловко, наравне со своими, более юными протеже. То, что именно он был здесь главным, я поняла достаточно быстро, а движения здоровенных, мускулистых передних ног явно говорили о том, что шутить с ним не стоило ни при каких обстоятельствах, несмотря на все показное дружелюбие и мягкий тон. Дождавшись утвердительного кивка он отставил бокал, и вновь уселся за стол, приглашающе поведя копытом в сторону грифона, закупоривавшего какой-то графин.

При виде знакомой формы посуды, я непроизвольно провела языком по губам.

— «Мы все знаем, кто ты, Скраппи Раг. Поэтому позволь нам представиться: я – Ворлдвайд, справа от тебя стоит Равикс из Угла, с которым вы уже знакомы. Чуть дальше, у окна отирается Ягненок; с другой стороны, на тебя смотрит Эхо – не удивляйся, у него всегда такое дружелюбное выражение морды. А это — Койот».

— «У меня тоже такое, особенно по утрам, когда разбираю доклады за сутки. Поэтому не будем о дружелюбности» — буркнула я, стараясь контролировать собственные глаза, то и дело поворачивающиеся в сторону лютого шрама, обезображивавшего правую часть морды земнопони, и посмотрела на грифона. В моем представлении мантия была тесно связана с монахами, тонзурами и не слишком удобной одеждой, но этот индивид сумел его поколебать – уж больно удобно сидело на нем это облачение, представлявшее собою не просто лишенный застежек плащ, а самое настоящее пальто с длинными рукавами для передних лап, простирающееся до самого пола. Темно-фиолетовая подкладка ее обещала хранить тепло даже в прохладном воздухе северных гор, и выглядела очень стильно, тотчас же напомнив мне о том, как, должно быть, жутко выгляжу я, без самого банального кобыльего макияжа.

«А ведь я напоминала тебе об этом. Но зачем меня слушать, верно?».

— «И, по просьбе Его Высочества, который потребовал представить его последним…».

— «Прекрати, Ворлдвайд. Мы не на научной конференции или официальном приеме, где мой титул имел бы какое-то значение. Уж сколько лет!» — скривился грифон. Его эквестрийский был почти безупречен, и лишь костяное пощелкивание клюва выдавало, что это не родной язык говорившего – «Но если мое incognito было раскрыто, то позвольте представиться – профессор алхимических наук Хаго фон Гриндофт. И да – я имею честь быть сыном своего отца, Килтуса фон Гриндофта, короновавшегося под именем Килтуса фон Гриндофта Третьего. Ну, а теперь, когда вы услышали это от меня лично – я настоятельно прошу это тут же забыть».

— «Понятно…» — нахохлившись, протянула я. Ну почему везде одно и то же? Почему везде, где бы я ни появилась, разговор начинался с попыток на меня надавить? Неужели все официальные переговоры проходят именно так? Или же им всем так хотелось выяснить, где проходит болевая черта у одной пятнистой кобылки?».

— «Боюсь, что нет. Поэтому я объяснюсь» — взглянув на меня, грифон подтянул к себе графин с плотно притертой, обрезиненной пробкой, и с забавным звуком вытащил ее из широкого горла, от души плеснув прозрачную жидкость в бокал – «Несмотря на любовь к конструктивному и уважительному стилю разговора, я не переношу официоза, поэтому настоятельно прошу вас звать меня просто «мастер Хаго», или же «профессор Гриндофт», как зовут меня мои студенты. Узнав о том, что вы собираетесь приехать, я крайне удивился, поэтому решил задержаться в гостях у господ охотников на чудовищ, и лично увидеть ту, о ком столь высоко отзывался мой отец».

— «Эмммм… Хорошо…» — недоброе чувство, разгоравшееся в груди под напором недобрых мыслей зашипело, и почти притухло, оставшись тлеть где-то внутри полыхающим угольком. В это солнечное утро, наполненное тихим пением гор и запахом дикого меда, приносимым порывами холодного горного ветра, мое настроение почему-то скакало, словно кузнечик на маковом поле, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не начать скандалить, как почему-то потребовала моя непоседливая кобылья натура – «Называйте меня как хотите. Вот только Мясником или Убийцей Короля не пытайтесь – я эти грифоньи фантазии тоже не переношу».

— «Что ж, если высокие переговаривающиеся стороны познакомились и обозначили свои позиции…» — ехидно прокомментировал мое требование грифон в типично профессорской, лекторской манере, лихо осушив свой бокал – «Мы, между прочим, еще кого-нибудь ждем?».

— «Еще не все собрались, мастер Хаго» — покачал головой единорог. Абсолютно седые, его волосы были зачесаны назад, и небрежно разбросаны по плечам, как и у остальных охотников. Интересно, была ли это цеховой традицией, или на самом деле, в этом был какой-то практический смысл? – «А разговор предстоит серьезный».

— «Особенно если двор замка превратился в казарму» — ехидно хмыкнул Ягненок при виде моего семейства, дружно притопавшего со двора. Да уж, при взгляде в его бешеные глаза можно было сказать, что это явно не тот случай, когда имя соответствовало пони – «Если уж они так сильны, что смогли добраться сюда, то явно пережили бы одну-две ночевки снаружи».

— «А я вообще сюда не стремилась» — найдя на ком сорваться, я ответила на вызывающий тон охотника прямым, немигающим взглядом. После той Ночи Кошмаров, что устроили я и Луна всем тем, кто отказался сопровождать Селестию в оперу, сверкание глазами действовало на меня не слишком эффективно, ведь я смогла познакомиться с действительно ужасающим взглядом в исполнении профессионала – «Там, где я была, мне тоже было очень неплохо. Поэтому если здесь мне не рады, то я с удовольствием отправлюсь обратно».

— «Замок – не гостиница».

— «А я – не кобыла на побегушках, чтобы меня поманить крылышком и ожидать, что вот так вот сорвусь сюда, со всех ног!».

— «Спокойнее, дети» — дернул бровью старик. Под его спокойным взглядом мы оба слегка присмирели, углядев что-то сильное и опасное, до поры прятавшееся за узким вертикальным зрачком, словно невидимое присутствие хищного зверя – «Думаю, Ягненку пора заняться похлебкой, а мастер Хаго сможет побеседовать с нашей гостьей наедине».

— «Не хотите взглянуть на лабораторию?» — несмотря на свой пятый десяток и не самую удобную, хотя и торжественную одежду, грифон двигался в ней легко и привычно, явно не лукавя про ученую степень профессора – «Обычно мы никого в подвал не пускаем, но думаю, что там мы сможем поговорить без помех. Вы же не боитесь замкнутых пространств?».

— «Стараюсь в них не попадать» — настороженно откликнулась я, вслед за грифоном выходя в холл, и спускаясь по неприметной винтовой лестнице, обнаружившейся за одной из колонн. К моему удивлению, расположенный достаточно глубоко в скалах под замком, коридор был достаточно широким для того, чтобы я могла расправить в нем крылья, но увы, все помещения, к которым он вел, были наглухо перекрыты солидной толщины дверьми, любую из которых я бы не постеснялась поставить вместо ворот. Повозившись с замком в одно из помещений, мы попали в самую настоящую кузницу – или лучше было бы назвать это место кузнечным цехом, ведь кроме большущего горна и наковальни, вдоль стен расположились самые загадочные устройства, при виде которых расплакался бы от умиления даже видавший виды поклонник стимпанка[63]. Сам горн, как оказалось, был по совместительству еще и небольшой паровой машиной, через систему расположенных на стенах валов и зубчатых передач вращавшей и крутившей самые разнообразные устройства. Тут был и здоровенный паровой молот, и паровые валки самого разного диаметра и размера, не говоря уже о совсем загадочных устройствах, каждое из которых шипело, жужжало и посвистывало, выпуская струйки белого пара. Печь-горн была уже раскочегарена и гудела, добела раскаляя длинную и узкую ванну, в которой почти не двигалась, а только едва заметно подрагивала какая-то жидкость, издалека напоминавшая ртуть.

Вот только я не была уверена, что при любом движении ртуть могла играть всеми цветами радуги одновременно.

— «Добро пожаловать в лабораторию Шванштейн, или, как его раньше называли, Замка над Миром» — с известным пафосом произнес грифон. Двинув ухом в сторону коридора, я покосилась на дверь, которую предусмотрительно оставила открытой, и заметив розовую шевелюру Рэйна, уже уверенней шагнула внутрь этого загадочного помещения. Что-то внутри меня шелохнулось, услышав это название, но я была слишком занята, разглядывая такие интересные и чего греха таить, выглядевшие ужасно стильными приборы, усеянные трубками, заклепками, и какими-то движущимися частями. Для чего была предназначена система трубочек и клапанов я, с трудом, но могла себе хотя бы представить, но вот зачем к ним было присобачивать забавные шарики, под действием пара крутившиеся на тоненьких штангах не хуже иного пропеллера, понять так и не смогла[64]. Зато успела потрогать и кажется, даже что-то сломать – по крайней мере, после того, как я убрала копыто от возмущенно зашипевшего механизма, работал он уже не так бодро, как раньше – «Это место, где ковались одни из самых необычных мечей земель грифонов и пони. А вскоре ему предстоит стать местом, где появится самое необычное оружие и броня, которые вновь перевернут представление живущих о бое… И, должен заметить, не в первый раз на этом веку».

— «Правда? Тогда почему же я здесь?» — помолчав, нейтральным тоном осведомилась я, на всякий случай, становясь спиною к двери, чтобы в любой миг броситься назад, и выскочить из нее, если кому-то придет в голову, что глаза или сердце одной надоедливой кобылки – это именно тот ингридиент, которого только и не хватало какому-нибудь чудо-оружию – «По логике вещей, меня должны держать как можно дальше от этого места, а не хвастаться, что вскоре изобретут жуткую штуку, которая уничтожит весь мир».

— «Потому что я смею считать, что не глуп, и всегда слушал отца» — коварно усмехнулся фон Гриндофт. Скинув мантию, он остался в нательной рубахе, и облачившись в тяжелую робу, принялся помешивать в ванне здоровенным железным прутом – «И речь не о моей ученой степени, или уважении, заработанном годами учебы и кропотливых трудов. Дело в том, что я считаю себя ученым, поэтому верю в свободу мыслей и идей. Что они должны расходиться как можно шире, проникая в головы самых разных существ. И что знания, сосредоточенные в одних копытах или лапах, принесут гораздо больше вреда, чем если бы они были доступны всем, кто способен их воспринять. Ведь тогда на каждую силу можно найти противодействие… Если вы понимаете, о чем я говорю».

— «Эммм… Не совсем» — конечно же, я лукавила. Даже такая тупая кобыла как я догадалась, о чем намекнул мне этот грифон. Как и о том, что ждало меня в случае отказа – достаточно было посмотреть на железный прут, который профессор отложил на бортик купели.

«И снова печь. Снова пытки» — тоскливо подумала я. Во рту вновь появился кислый привкус, когда мой взгляд пробежался по инструментам, разбросанным по полкам и столам – «Снова гореть, срывая горло криком боли и непрекращающегося страдания. Что же принесли мы в этот мир?».

«Никогда! Слышишь?» - зло прошипел голос Найтингейл у меня в голове – «Ни за что не позволю сделать с нами такое! Готовься!».

— «Что ж, объясню подробнее» — как ни в чем не бывало повернулся ко мне фон Гриндофт. Он словно и не заметил того, что я уже стою у дверей, вооружившись так удобно лежавшими рядом клещами, опрометчиво оставленными кем-то у косяка – «Сила, какой бы она ни была, не должна оставаться секретом кого-то одного. Пони освоили магию в чистом виде – грифоны изобрели алхимию, в то время как жители южного континента вовсю практикуют обрядовую магию, как и прочие лишенные рога существа нашего мира. Но представьте себе, как было бы тяжело кому-то из них, если бы какой-нибудь вид лишился возможности творить, воздействуя на мир с помощью заимствованных сил? Поэтому я, как грифон разумный, готов поделиться с вами тем секретом, который изменит оружие, которым мы сражались тысячи лет».

— «Правда?» — прохрипела я пересохшим ртом. странно, что этот ученый не собирался набрасываться на меня, и вытягивать живьем из меня потроха. Вместо этого, он нацепил на голову гогглы, и сдвинув их на лоб, недоуменно покосился на клещи, зажатые у меня под копытом, словно увидев их в первый раз – «И что же взамен?».

«Ох, а что если Графит был прав? Клянусь, если выберусь отсюда – тотчас же отправлюсь в декрет!».

«Хмммм… Неожиданное заявление. А ты уверена в том, что…».

«Не знаю! Но мне почему-то пришло это на ум!».

«Как вовремя!».

— «Взамен, я хотел бы узнать, что же именно было использовано против Грифуса в этой войне» — с охотой откликнулся фон Гриндофт – «Только пожалуйста, без вранья. Я не спорю, заявление ваших соотечественников о том, что в этом совершенно не замешаны драконы было сделано настолько серьезным тоном, что ему не поверил никто, и даже мой отец посчитал, что именно драконы и были тем секретным оружием, что сокрушило неприступные стены горы. Но мы то с вами знаем правду, не так ли?».

— «Я тоже, абсолютно и на сто процентов уверена, что в этом нисколько, ни на капельку не замешаны драконы» — как можно честнее ответила я, стараясь дышать ровнее, и не слишком тревожить своим растрепанным видом Рэйна, озабоченно таращившегося на меня из-за двери – «Разве можно поверить в то, что мы могли бы уговорить огромных, способных плеваться огнем существ, сражаться в наших рядах?».

— «Я тоже в это не верю» — ответом мне был хитрый, «профессорский» прищур, заставивший меня заволноваться еще сильнее, ощущая себя глупой блондинкой, пропустившей все лекции, и пытающейся убедить седого профессора поставить свою закорючку в зачет – «Ведь именно я изобрел все те замечательные алхимические вещества, действие которых было столь красноречиво продемонстрировано во время штурма нашей столицы. И надеюсь, что вы оцените мою сдержанность, с которой я не принялся переубеждать нашего нового короля не искать во всем этом драконий след, чем вот уже несколько месяцев так увлеченно занимается Ландтааг, цапаясь по поводу и без повода с Его Величеством, правда?».

«Ох!».

«Вот так. Никогда не думай, что ты умнее всех, и тщательно хорони все концы».

— «Нет, я не спорю, что все было проделано очень профессионально» — не обращая внимания на затянувшуюся паузу, грифон продолжил заниматься своим делом. Взяв в лапы большую стальную ложку, он принялся водить ею по поверхности жидкого металла, и с каждым проходом поверхность его меняла свой цвет, из зеркальной превращаясь сначала в желтую, затем в ярко оранжевую, постепенно наполняясь густой синевой. Я заметила, что делалось это неравномерно, кусками, в одному только профессору известном порядке, отчего жидкость в емкости заиграла всеми красками радуги – «Эквестрийцы громко кричат про драконов; сталлионградцы молчат, словно древние мумии Зебрики и Камелу, а сам архитектор этой победы держится в тени. Хотя многие ожидали громких награждений, появление нового генерала, его торжественный выход в свет… Вы мне не поможете?».

Вздрогнув, я уставилась на ванну, куда грифон опустил оказавшиеся у него в лапах клещи, после чего медленно, словно во сне, подошла, неловко берясь за инструмент, волочившийся за мной по каменному полу.

— «Благодарю. Так вот, все ожидали именно этого… А в результате – тишина. Эквестрийские полководцы надувают щеки, благородное риттерство сходится в дуэлях за право называться первым, кто вошел в многострадальный город, но любые вопросы о том, что же на самом деле произошло в эту ночь, остаются без ответа. И это очень многое может рассказать умному существу».

— «Это может говорить только о том, что ответов просту нет!» — выпалила я. Нащупав клещами на дне ванны что-то твердое, продолговатое, я потянула инструмент на себя… И изумленно ругнулась, едва не упустив оказавшуюся жутко тяжелой деталь. Чем выше мы поднимали лежащий на дне купели предмет, тем меньше жидкости в ней становилось. Казалось, она тянулась за ним, словно резина, обволакивая прихваченную щипцами заготовку – «Мать твою под хвост! Там что, камни что ли?».

— «Узнаем. Процесс делания не терпит суеты» — ухмыльнулся фон Гриндофт, назидательно подняв палец, укрытый плотной перчаткой со стальными напальчниками, и медленно потянул инструмент на себя – «Так вот, именно это молчание, а также отсутствие любой информации, яснее ясного говорит нам о том, что все происходящее делалось кем-то, с полного благоволения эквестрийских принцесс. Причем они сами в этом участия не принимали. Так какой же можно сделать из этого вывод?».

— «Эквестрийская Гвардия и командор Вайт Шилд…».

— «Эквестийская Гвардия и ее командор – просто ширма для непосвященных. А сами принцессы не сильно скрывают свои намерения, если решают вмешаться лично, или же через своих доверенных пони» — отмахнулся от моего робкого возражения грифон. Напрягаясь и сопя, мы наконец вытащили из ванны странный, тяжелый предмет, и потащили его к большому стеклянному баку, снабженному кругым отверстием с тяжелой, латунно-резиновой пробкой – «Вспомните, как всего несколько лет назад появилась Кристальная Империя. Одна ученица принцессы Селестии, ее команда из шести эквестрийских героинь – и злой тиран повержен меньше, чем за месяц. И все это – при полной поддержке правительниц, которым чем-то не угодил мелкий царек одного из племен пони, затерянного в холодных горных долинах северо-востока».

— «А здесь война растянулась почти на полгода. Так что не сходится, уважаемый – это говорит лишь о том, что над победой трудилась вся страна».

— «Разве? А если хорошенько подумать?» — запихнув с моей помощью заготовку в стеклянный бачок, грифон плотно зафиксировал пробку, после чего принялся открывать какие-то клапана, наполнив емкость разноцветным паром. Признаюсь, его лекторская привычка вести разговор как колоквиум или доклад начинала меня раздражать – «Вся страна трудилась так, что не осталось ни единого документа, ни единого упоминания, ни одной стенограммы с участием тех, кто, по вашим словам, и был создателем вашей победы? Каждый раз совещания, посвященные очередному этапу военной кампании пони, начинались словами командора «Поступило предложение», или «Нам было предложено» — кем? Кто был тот или та, кто предлагал такие странные идеи, при этом ни разу не удостоившись ни упоминания в документах, ни почестей, ни наград?».

Я молчала, глядя на разноцветные клубы пара, с шипением нагнетавшиеся в стеклянную емкость. Стрелка манометра тряслась и дрожала, медленно поднимаясь к середине шкалы. Что будет, когда давление наполняющего ее вещества станет чрезмерным? И что будет с нами?

— «Наверное, только тот, у кого была для этого причина. Для кого происходящее было личным, очень личным делом. Не так ли?» — не переставая говорить, профессор вместе со мною смотрел на дрожащую стрелку, вплотную подбиравшуюся к алой черте на шкале. Где-то рядом отстукивал время запущенный Хаго хронометр, зловеще посверкивавший из-под приоткрытой крышки массивной шкатулки – «Кого принцессы не стали, или не решились контролировать, и фигурально выражаясь, спустили с поводка, предоставив полную свободу действия. И кто же это мог быть?».

Я вздрогнула, когда хронометр громко звякнул, и одновременно с этим неприятным, резким звуком стеклянная емкость задрожала, наполнив подвал басовитым гулом. Каучуковые прокладки стискивавших ее латунных обручей превратились в тонкие, не толще волоса, линии, стиснутые между металлом и расширяющимся стеклом, в то время как клубы разноцветного газа внутри емкости внезапно исчезли, осев сверкающей пленкой на знакомой формы, крестообразном предмете. Казалось, еще немного, и раздувающаяся банка непременно лопнет – но внимательно следивший за своими приборами профессор был наготове, и дождавшись момента, сразу же дернул какой-то рычаг, с оглушающим свистом выпустив содержимое емкости в воздух.

— «Кажется, готово» — торгашеским жестом потер лапы фон Гриндофт, вновь берясь за инструмент. На этот раз он использовал щипцы с мягкими щечками, и покряхтывая, вытащил заготовку меча из стеклянной колбы, вернувшейся к своим привычным размерам. Я не была уверена в том, что стекло способно менять свою форму за столь короткое время, но даже если это было и так, то вряд ли было более удивительным, чем большая заготовка меча, лежащая перед нами на обтянутой тканью столе – «Ну, как вам?».

— «Красиво» — не стала скрывать я, разглядывая странную штуку. Напоминая полуторный меч только формой, она целиком состояла из крошечных разноцветных кристаллов безупречной кубической и прямоугольной формы, растущих во всех направлениях, и в то же время, сохраняющих между собой идеальный угол в девяносто градусов. Каждый из них переливался и сиял, словно новогодняя игрушка, и даже тусклый свет неярких, расположенных на потолке ламп заставлял заготовку сверкать не хуже праздничной елки – «Но не практично. Как его за эти узоры держать?».

— «О, это всего лишь заготовка» — удовлетворенно ответил грифон, сбрасывая рабочую робу, и вновь облачаясь в богатую, алую с золотом, мантию – «Я все же решил довести ее до конца. Теперь ей нужно остыть, и после этого можно будет приступать к обработке. Но это уже будет долгая, кропотливая работа оружейника и ювелира. Надеюсь, со временем это произойдет. Хорошего меча из нее не получится».

— «Разве? Я бы повесила что-то похожее в дом, над камином».

— «Вот именно. А меч для охотников на чудовищ изготавливается индивидуально. Вот, тут даже есть небольшой станок для примерки. Испробуем?».

— «Похож чем-то на пыточный» — буркнула я, покосившись на странное устройство, похожее на дохлую водомерку, или карикатурный экзоскелет. Состоявшее из множества скрепленных между собою увесистых чугунных линеек, оно казалось какой-то пародией на устройство для бертильонажа[65], и не понравился даже Рэйну, наконец прекратившему прятаться за косяком приоткрытой двери. Обозрев комнату и грифона, протягивающего мне этот набор металлолома, крепившийся на теле подопытного, он намекаще хмыкнул, и с неприятным уху скрипом провел сабатоном по полу – «И для чего оно?».

— «Для определения размеров, конечно же» — поколебавшись, я все же позволила нацепить на себя эту металлическую тряхомундию. Несмотря на увесистые линейки из черного чугуна, испещренные непонятными символами, эта штука не сильно стесняла движения, заставив меня задуматься, кем же именно были сделаны экзопротезы, валявшиеся в моем багаже – «Так… А теперь возьмите вот это… И встаньте вот так...».

— «Ага. А теперь завинтим гайки на соединениях – и получится отличный памятник в полный рост» — фыркнула я, пытаясь изобразить указанную мне позу, показавшуюся пафосной и глупой. Я не совсем понимала, чего добивался этот грифон, ведь испытывать ко мне какие-либо теплые чувства мог только тот, кто меня совершенно не знает – или кто-то, кто знал меня достаточно хорошо, но назвавшийся сыном моего друга, фон Гриндофт не входил ни в одну из этих категорий – «Ну, хорошо. А вы сами умеете управляться с мечом или саблей? Нет, я не хвалюсь – просто хотела бы взять пару уроков у кого-нибудь, кто умеет делать это профессионально».

«Грубовато. Ты попыталась польстить, или наоборот – оскорбить? Твои слова можно толковать как угодно».

«Эй! Ты вообще на чьей стороне?».

«На стороне разума, детка» — фыркнула Найтингейл, когда я, следуя просьбам записывавшего какие-то измерения профессора, то застывала в казавшихся довольно нелепыми позах, то медленно двигалась, имитируя взмахи мечом — «Этому грифону от тебя что-то нужно, но что бы он ни предложил – не вздумай говорить ему правду. Или же объяснять принцип действия тех автоматонов».

«Еще бы!» — наконец, наигравшись, пернатый экспериментатор угомонился, и отчего-то задумавшись, уставился на свои закорючки. Затем взглянул на меня, и снова принялся перепроверять свои записи, вызвав у нас с Рэйном серию недоумевающий взглядов. Розовогривый пегас даже покрутил копытом у виска, намекая на то, что клювастый дядя с определенным приветом – как и большая часть тех, кто мог похвастаться высшим образованием. Наконец, грифон успокоился, и вновь задумчиво уставился на меня, пока Рэйн освобождал меня от этого адского устройства – клянусь, Твайлайт, оно заставляло меня ощущать себя планом разделки для туш в мясном отделе универмага!

И не вздумай спрашивать меня, что это такое.

— «Вы хотели поделиться со мною каким-то секретом, профессор Гриндофт?» — когда пауза затянулась уже неприлично надолго, поинтересовалась я, своим вопросом заставив вздрогнуть грифона. Засунув в карман своего одеяния так взволновавший его блокнот, он поманил меня за собой, и быстрым шагом вышел из комнаты, недовольно покосившись на Рэйна. Далеко идти нам не пришлось — мы попросту пересекли коридор, и зашли в комнату напротив лаборатории, хотя попали туда и не сразу, ведь перед ней грифон чуть замешкался, и прикрыв свои лапы длинными рукавами мантии, что-то сделал с замком. Раздался негромкий щелчок, и дверь с солидной энерцией отворилась, на мгновение продемонстрировав нам стальное нутро.

— «И кому понадобилось делать дверь из стальной пластины толщиною с копыто?».

— «Кому-то, кто решил запрятать тут настоящую сокровищницу!» — восхищенно выдохнул Рэйн, вслед за мной проходя в небольшое помещение с низким потолком. Стены его были оставлены в неприкосновенности, блестя сколами первозданной скалы, в которую кто-то запасливый вбил множество крючков, на которых, словно на полках, покоились десятки мечей – «Вот это да!».

— «Надеюсь, юная мисс, что вы можете поручиться за вашего друга» — каким-то неприятно-нейтральным тоном сообщил мне профессор, искоса глядя на розового пегаса. Забыв обо всем, тот перебегал от стены к стене, разглядывая развешанные на ней образцы длинных и полуторных мечей, половина которых блестела, словно отрезки серебряных молний. Некоторые, расположенные ближе ко входу, были еще не закончены – на них отсутствовала рукоять, а сами они больше напоминали ту заготовку, которую мы оставили в лаборатории, отличаясь от нее лишь наличием очищенных от кристаллов, и вчерне заточенных лезвий. Похоже, это был арсенал старого замка, но почему мне решили его показать? – «Боюсь, что непосвященным сюда путь заказан, а зная хозяев замка, могу с полной ответственностью сказать, что последствия могут быть крайне неприятными».

— «Я доверяю ему свою жизнь» — дернула плечами я, без особенного душевного волнения глядя на эту выставку смертоубийственных предметов. Наверное, год назад я бы уже хватала, срывая со стен, один меч за другим, приноравливаясь к их размеру и весу, но теперь… Что-то сгорело внутри. Что-то выгорело, и теперь для меня это были всего-лишь высококчественные инструменты. Полезные, но не мои, пусть даже и обладающие спрятанной внутри магией, похожей на клубки сероватых помех, похожих на изломанные, кривившиеся линии – «Рэйн! Чего-то интересное увидел?».

— «Интересное?! Да это же сокровищница жуткой Трехногой!» — восторженно выдохнул пегас, не заметив, как вздрогнула я от упоминания о древнем чудовище, которым пугали многие поколения жеребят – «Ты погляди – это ведь чистейший карберрит!».

— «Очень хорошо, очень. Но не совсем точно. На самом деле, это сплав, не имеющий пока названия, и известный лишь посвященным» — хмыкнул профессор. Похоже, знания моего товарища произвели на него благоприятное впечатление, заставив посмотреть на мечущегося по комнате жеребца словно на двоечника, неожиданно оттарабанившего сложнейший урок – «Я называю его карберрополеинтерманит. Но совершенно верно – в его основе лежит карберрит. Не хвалясь, скажу, что это вещество создать под силу лишь виртуозным алхимикам, грандмастерам своего дела, пересчитать которых можно когтями нескольких лап».

— «Я уже перестала что-либо понимать» — вздохнула я, глядя на множество мечей и заготовок. Все они были красивы, на каждый были нанесены руны, и кажется, каждый из них, понемногу, модернизировался, если это слово можно было применить к такой незамысловатой вещи, как меч. Но факт оставался фактом – часть мечей уже обзавелась драгоценными камнями, врезанными в рукоять, а часть ожидала своей очереди, красуясь отверстиями самой разнообразной формы, подготовленными под самоцветы – «Кажется, их было решено украсить?».

— «Улучшить. И это именно то, что я хотел бы вам показать».

— «Ясно. Но про то, что случилось под Грифусом, я вам не скажу» — поняв, что неприятный разговор все-таки состоится, я вздохнула, и внимательно поглядела на стоявшего напротив грифона. Как ни странно, в наполненной оружием комнате я чувствовала себя гораздо спокойнее, чем в соседней лаборатории, наполненной пугающей меня до судорог машинерией, среди которой была ужасная, гудящая печь.

«Как же они тебя напугали, глупышка… Но не бойся. Теперь я с тобой».

«Спасибо» — слабо улыбнулась я, когда мне показалось, что от такого простого слова мой внутренний голос расцвел. Как же мало иногда нужно для нас, чтобы почувствовать себя лучше – «Так вот, мастер Хаго, поверьте – вам лучше этого не знать. Да, вы ученый, вы сын короля, но поверьте, я поклялась в том, что ни одна живая душа не узнает об этом. То, что устроило «большой бум» в Грифусе, уже уничтожено, и я не хочу, чтобы эти вещи вновь попали в копыта кому-либо из ныне живущих народов. Ведь вы были правы – единоличное владение силой приводит к тому, что ее начинают применять для запугивания. Но раздать ее всем… Поверьте, это не самое лучшее решение. Возможно, даже худшее из всех. «Доктрина сдерживания», когда оружие становится настолько сильным, что война приведет к взаимному уничтожению, просто не действует, и даже мой народ, все десять тысяч лет своего существования воевавший сам с собой, не смог остановиться, и все-таки его применил, уничтожив почти всю разумную жизнь в этом мире, встав на грань исчезновения. Поэтому нет – я не совершу такой ошибки, и не дам враждующим странам оружие массового уничтожения в наивной и нелепой надежде на то, что они прям вот так вот испугаются, и решат закончить все миром!».

— «А о каком же народе идет речь?» — тотчас же уцепился за брошенные мною слова грифон, заставив меня поморщиться от мысли о глупой и недалекой кобылке, вовсю молотившей своим языком без участия головы – «Насколько мне известно, история не знает подобных примеров».

— «Зато их знают принцессы. А может быть, знал и ваш Хрурт» — нашлась я, почувствовав облегчение от пришедшего в голову решения спихнуть все на загадочных и непостижимых аликорнов, чей возраст терялся в веках – «Да, я испытала ваше изобретение, если доверять в этом вашим словам, и хотела бы узнать – вы и в самом деле хотите, чтобы все войны выглядели вот так?».

— «Боюсь, теперь они будут выглядеть вот так» — пожал плечами птицелев, неодобрительно щелкнув клювом в сторону Рэйна, уже протянувшего загребущиеся копыта к одному из мечей. Услышав столь явный намек, тот быстро спрятал ноги за спину, и сделал вид, что просто проходил мимо, и ничего такого не имел в виду – «Родившуюся научную мысль нельзя спрятать, нельзя подавить, нельзя загнать обратно в породившую ее голову. Поэтому все, что было придумано, рано или поздно будет изобретено и использовано. Это один из постулатов теории познания».

— «Замечательно. Поэтому я собираюсь делать так, чтобы это изобретение оставалось неизобретенным как можно дольше» — вздохнула я, отмахиваясь от неодобрительного шипения голоса у меня в голове. Да, я выдала эту тайну, и наверное, умное существо, к которым причислял себя и этот ученый, многое могло бы почерпнуть из моих слов. Но даже будучи послом, я оставалась им лишь по названию, и не умела хитрить, поэтому решила бросить попытки обмануть того, кто был гораздо умнее меня – даже если он и не был тем, за кого себя выдавал – «И я надеюсь, что вы поступите так же с тем, что изобрели лично вы. Хотя бы для того, чтобы через десяток лет не рвать на себе перья, и не кричать, что не хотели ничего дурного, и все должно было выйти абсолютно не так».

— «А что, если я поступлю совсем по-другому?» — прищурился на меня грифон. Кажется, я не обманулась на его счет, и в этих круглых птичьих глазах мне почудился разум гораздо мощнее чем тот, что влачил существование в моей черепушке. Даже Найтингейл притихла, ожидая, что скажет этот совсем не простой ученый, возможно, говорящий за своего короля – «Ну, например, из спортивного, как говорят пони, интереса? Или же, что будет более точным и правильным, «для чистоты эксперимента», как принято говорить среди образованных существ?».

— «Тогда я буду утешать себя мыслью о том, что не я развязала новую гонку вооружений. И моя совесть будет чиста» — фыркнула я. Вот, что значило быть дипломатом. Вот, что значили переговоры, Твайлайт. Это угрозы, шантаж, манипуляции словами и разумом оппонента. Возможность заставить его принимать нужные тебе решения, возможность вкладывать в его голову нужные тебе мысли. Биться в бескровных, но оттого не менее напряженных дуэлях разума, риторики, выдержки и уверенности в собственных силах. В силах тех, кого ты защищаешь. И именно поэтому я совершенно не годилась на данную роль. Резко отвернувшись, я медленно пошла вдоль одной из стен, успокоения ради разглядывая укрытые мешковиной мечи, расположившиеся на вбитых в камень крючьях – тусклые и сверкающие, похожие на жидкую ртуть, и покрытые волнообразными разводами серого цвета, все они были разными, и не было ни одного, похожего на другого. Со скошенной крестовиной, совсем без гарды, и даже со сложной корзиной на рукояти, удержать которую мог лишь грифон, они казались довольно старыми, и многие были покрыты едва заметным налетом не пыли, но тонкого праха, в который превращалась с годами грубая ткань. Кажется, эти мечи пережили своих владельцев, а может, и попросту были отброшены — богини знают зачем и почему. Может, ковавший или затачивавший кузнец их ошибся, а может, и вправду подгонялись они под владельца в индивидуальном порядке – все это знали лишь пользовавшиеся ими охотники, и мастера. Медленно двигаясь вдоль стены, я все глубже погружалась в размышления, пока, наконец, не очнулась, услышав голос грифона, раз за разом повторявший какой-то вопрос…

И кажется, обращался он именно ко мне.

— «Как интересно… И что же вы ощущаете, юная мисс?» — подняв глаза, я обнаружила, что бессмысленно таращусь на уставившихся на меня грифона и пони, держа на полуразвернутом крыле какую-то заготовку меча. Кажется, я вновь глубоко задумалась, и даже не осознавая, для чего-то цапнула эту покрытую кристаллами железяку, плотно обернутую мешковиной, и засунутую за приземистый, низкий сундук, на котором расположились подготовленные к переделке клинки.

— «Ээээ… Ничего?» — пожав плечами, я ухватила тяжелую, неудобную, испещренную крошечными кубиками кристаллов заготовку оружия, и под внимательным взглядом фон Гриндофта крутанула ее, приноравливаясь к весу и балансировке. Увы, их не было, и я равнодушно опустила заготовку, под внимательным взглядом грифона выполнив несколько выпадов и ударов – грубых и безыскусных, но тех, что использовала в настоящем бою. Моих собственных, а не ужимок, что заставлял меня исполнять этот алхимик, а по совместительству, еще и оружейник-энтузиаст – «Это же заготовка, верно? Баланса пока никакого, вес тоже слишком велик».

— «Но почему вы притронулись именно к ней, юная леди?».

— «Ну… Да не знаю!» — вынужденно рассмеялась я, впрочем, быстро притухнув под какими-то задумчивыми взглядами профессора, и стоявшего рядом пегаса – «Наверное, понравился цвет. Всегда любила темно-бардовый».

— «И почему же?».

— «Не знаю. Он кажется… Надежным. Цельным. Настоящим. Лепесток розы, и кипящая венозно-артериальная кровь. Возьмите любое это слово, и оно окажется недостаточно точным, чтобы по-настоящему описать глубокий бардовый цвет».

— «Как интересно…» — наконец, вздохнул профессор. Кажется, не только я имела привычку надолго задумываться, игнорируя окружающих, даже если они при этом мнутся позади, и крутят копытом у виска, строя забавные рожи, как это вновь сделал Рэйн – «Вы знаете, я сам создал этот меч лет десять назад. По наитию. Бывают такие дни, когда вино само льется в глотку, и хочется сложить крылья, бросаясь в огромную пропасть, чтобы разбившись, не чувствовать больше того беспокойства, что поселилось в груди. Я напился, чего никогда бы не сделал перед работой – и закрылся в лаборатории на несколько дней. Я обезумел, и ел лишь сырое мясо, разрывая его на куски, которые запивал самым дешевым вином, в перерывах между безумными ударами по наковальне. Я набрасывался на карберрит как на врага, выколачивая из него и себя ярость и боль, и клянусь, вместо искр вокруг брызгало кровью! После чего появилось… Вот это».

— «И почему же заготовка так и осталась заготовкой?».

— «Потому что она никому не подошла. По крайней мере, до этого дня».

— «Что ж, понимаю. Надеюсь, новому владельцу она придется по душе» — вздохнув, я вновь набросила дерюгу на будущий меч, сверкнувший мне на прощание красиво блестящими кристаллами серо-бардового цвета – «И сразу хочу попросить прощения за то, что взяла ее без вашего ведома. Видимо, глубоко задумалась, и не контролировала себя в этот момент. Я ведь та еще клептоманка».

— «Безусловно» — ухмыльнулся грифон. Было не слишком понятно, что именно он имел в виду этим словом, и на всякий случай, я решила было обидеться, но быстро вспомнила про ждущий нас завтрак. Ссориться с одним из тех, кто был дружен с гостями этого места, было бы самым глупым из всех поступков, что могла бы я совершить – а в вопросах еды я старалась не делать особенных глупостей, особенно после полугодичной бескормицы Севера. Поэтому упрятав свою гордость подальше под хвост, я решила заканчивать этот беспокоящий меня разговор, ведь Рэйн уже недвусмысленно начал приглядываться, какой из мечей ухватить, по моему примеру сославшись на поразившую вдруг задумчивость – «Между прочим, вы хоть знаете, сколько стоит каждое из этих произведений Высокого искусства, юный пегас?».

Ну вот, что я говорила?

— «Слышал. Поэтому… Ну хоть немножечко? Хоть чуть-чуть?» — простонал Рэйн, складывая на груди ноги, и молитвенно закатывая глаза – «У меня тоже есть секрет, как и у Раг! Много секретов! Все отдам за шанс подержать в копытах такое оружие!».

— «Боюсь, что вынужден вам отказать».

— «Нет, ну а почему ей можно, а мне нельзя?».

— «А тебя что, зовут Скраппи Раг?» — удивилась я такой бурной реакции обычно сдержанного, и даже флегматичного пегаса, скакавшего по комнате словно жеребенок, выбирающий подарок на день Согревающего Очага – «И вообще, чего ты домотался до этих мечей? Ну, красивые. Ну, блестящие. Но полуторники вообще не твой стиль, да и у нас в арсенале полно всякого-разного после этой войны. Даже с магическими эффектами есть».

— «Кар-бер-рит, Раг! Карберрит! Одна унция этих кристаллов стоит как месячное жалование кентуриона!» — потряс копытами над головой розовогривый жеребец, призывая богинь в свидетели своих слов – «А знаешь, как изготовляют из него оружие и броню? На заготовку из лучшего сплава не наплавляют, а наращивают эти кристаллы, которые потом безжалостно спиливают до нужной формы! Представляешь? Сколько легендарного металла пылью уходит в утиль!».

— «Технически говоря, это сложная органо-неорганическая металлокомплексная каркасная структура со сложной кристаллической решеткой» — назидательно поднял коготь фон Гриндофт, становять чем-то похожим на своего отца, Гриндофта-старшего – «Но в остальном все верно. Приятно видеть такую осведомленность, юноша. Очень похвально».

— «Некоторые части твоего доспеха покрыты карберритом, Раг. Именно поэтому ты выходила из всех заварушек с дуэлями практически невредимой. Неужели ты не знала?».

— «А вы мне об это сказали?!» — тотчас же обиделась я.

— «И кто же, простите за нескромный вопрос, создатель этих якобы карберритовых доспехов?».

— «Мастер Сандеринг Твист».

— «Ах, вот оно что… Так этот маленький прощелыга все-таки выбился в приличные мастера?» — непонятно чему усмехнулся грифон, поглаживая перья на шее, словно какую-то бороду, становясь похожим на старого деда, вспомнившего про одного из правнуков – «Нет-нет, не обращайте внимания на мои слова. Это, скажем так, из сферы профессиональных отношений. И как я могу увидеть этот образчик мысли оружейников Эквестрии?».

— «Разбирать не дам!» — тотчас же выпалила я, представив себе, в какую сумму обойдется их починка, если этот естествоиспытатель решит их попросту разобрать – «Если сломаете – чинить будете сами, и совершенно бесплатно!».

— «Само собою, юная леди. Само собой» — хмыкнул ученый, похоже, совершенно не обратив внимания на мои слова. А зря – я по опыту знала, что сломанное колено не слишком опасно для жизни, и здоровья вообще, а вот боли доставляет не меньше, чем ранение живота – «Но кажется, наш разговор ушел в другую сторону, верно? Поэтому предлагаю вернуть его в конструктивное русло, и пройти со мною в нашу третью мастерскую. А вас, юный знаток карберрита, мы вынуждены оставить тут. Постарайтесь не трогать все то, что находится поблизости от стола – эти клинки изготовлены под конкретных грифонов и пони, и могут обидеться на неправильные, с их точки зрения, лапы или копыта, попросту отрезав эти самые лапы или копыта до самого клюва, или ушей».

— «Но ведь это же…».

— «О, да!» — протянул профессор, наслаждаясь ошарашенным выражением на морде Рэйна, благоговейно взглянувшего на представленную в комнате коллекцию оружия – «Все эти мечи имеют свое имя, свою душу, и свои особые свойства. Поэтому будьте предельно осторожны, и можете ознакомиться с теми, что находятся в конце, подальше от двери – лишившись владельца они уснули, поэтому для охотников представляют скорее коллекционный, а не утилитарный интерес. Вы меня понимаете?».

— «Конечно-конечно!» — запрыгав от радости, пегас ломанулся к накрытым дерюгой мечам, едва не сбив по дороге и меня, и грифона – «Какое богатство! Какие чудеса!».

— «Впервые вижу такую радость на его морде» — хмыкнула я, заходя вслед за Гриндофтом-младшим в еще одну комнату. Дверь в нее была не такой монументальной как предыдущая, но взамен, усилена толстой решеткой из самых настоящих цепей, каждая из которых могла бы удержать на привязи немалых размеров корабль – «Ну, мечи. Ну, зачарованные. А дальше-то что?».

— «А дальше нам предстоит их улучшить, сделав еще более смертоносными» — заверил меня профессор, без ключа отпирая запоры с помощью какого-то быстрого постукивания по косяку. Подробности были скрыты от меня рукавами его одеяний, но я и без того равнодушно отводила глаза, не желая влезать в чужие секреты. То, как легко этот хитрый клювастик разделил меня с начальником моей охраны уже говорило о многом, но я решила пока не спешить, и не делать скоропалительных выводов, твердо положив себе, что из комнаты выйдем мы оба – или не выйдем из нее вообще – «Но все это штучный товар. А вот представьте, что будет, если в лапах или копытах воюющих окажутся такие мечи – у каждого, я имею в виду».

— «Будет… плохо» — подумав, передернулась я, вспоминая болезненную тягу к кровопролитию того же Фрегораха. Если мечи начнут пробивать броню как бумагу… Тогда то будущее, которое являлось ко мне в непрерывных кошмарах, быстро станет пугающей явью – «Армии начнут перевооружаться. Сделают ставку на оружие, исключающее ближний бой. И если размеры мечей ограничены силой воюющих и их выносливостью, то оружие дальнего боя подобных ограничений почти лишено. И воцарится смерть».

— «Что ж, вы подтвердили то мнение, что сложилось о вас у моего отца, рекомендовавшего вас как кобылку исключительных, хотя и несколько однобоких талантов, ориентированных на… Как бы это сказать помягче… разрушение всего, на что упадет ваш взгляд. Всего за неполные десять секунд вы осознали и сделали выводы на основе обрывочной информации, выдав конечное заключение, над которым мне пришлось ломать голову в течение нескольких лет. И я пришел к тем же самым выводам. И именно поэтому я сразу понял, что та, что сломила волю Короны, думала о чем-то подобном, но в отличие от меня, пришла не только к теоретическим выводам, но и смогла воплотить их в жизнь. Но что будет, если оружие станет равным броне?».

— «Тогда все будет решать опыт командующих, стойкость и выучка войск, обеспечение логистики и прочие факторы. Победа станет уделом случая – или достойных» — подумав, осторожно ответила я, оглядываясь по сторонам. Эта комната была очень светлой за счет огромного, во всю стену, окна, за которым, к своему удивлению, я увидела перевал. Однако это оказалось иллюзией, наведенной с помощью неимоверной толщины стеклянных блоков и хитрых зеркал, объединенных настолько искусно, что догадаться о том, что передо мной было не тонкое стекло, а длинные стеклянные трубки, было практически невозможно – лишь некоторая неправильность в самом изображении лишь через какое-то время намекала, что дело тут было нечисто. Признаться, это «окно» заняло меня гораздо больше, чем самые разные камни, лежавшие на полочках, укрепленных вдоль стен.

Которых тут было просто несметное количество.

— «Симпатично» — отрываясь, наконец, от окна, хмыкнула я, разглядывая ряды самоцветов. Круглые, квадратные, ромбовидные и прямоугольные — сверкающие камни ровными рядами покрывали стены. Каждый был укреплен в отделанном бархатом гнезде, каждый был подобран по цвету, каждый сверкал каплей застывшей радуги, отчего комната приобретала неуместно праздничный вид. В центре ее стояло несколько рабочих столов с набором увеличительных стекол и множеством инструментов, самым большим из которых был сборочный – его я опознала по двум здоровенным тискам, в которых был уже зажат чей-то меч с пока еще пустым гнездом для самоцвета – «Здорово. Празднично. Красиво. Если заменить на покрашенное стекло – выйдет не хуже, и гораздо дешевле. Пожалуй, даже предложу Фрайту Ньюсензу оформить в этом стиле какой-нибудь зал – для приема послов, и пускания пыли в глаза. Но да, если это настоящие камни, то на них и в самом деле можно нанять небольшую армию».

— «А тем не менее, это – будущее войны».

— «Деньги? Что ж, вы правы. Я уже убедилась в том, что война требует лишь трех вещей – денег, денег, и еще раз денег».

— «Камни, юная мисс. Камни» — снисходительно ответил грифон. Взяв один из них, он передал мне самоцвет глубокого синего цвета, после чего отправился к соседней стене, откуда вскоре раздался едва слышный щелчок, и скрип открывающейся двери. Повертев в копытах забавную штучку, почти не отличимую по весу и вкусу от обычного стекла, я пожала плечами, и поборов искушение слямзить несомненно дорогой ультрамарин, посмотрела на новые самоцветы, лежавшие на подносе из черного металла.

Эти явно отличались от всех, что я видела раньше.

Камни блестели, словно на них падали невидимые лучи света, заставляя играть и переливаться, едва заметно сияя теплым внутренним светом, который был хорошо заметен благодаря черному чугуну, не поглощавшему, словно бархат, а подчеркивавшему свет каждого камня. Стоило лишь фон Гриндофту поставить поднос на стол, как сияние понемногу пропало, и лишь внутри каждого самоцвета продолжала пульсировать крошечная искорка принадлежащего ему цвета.

— «Нравится?» — через какое-то время, понимающе хмыкнул профессор. Дав мне полюбоваться на это маленькое чудо, он взял один из них, и осторожно, пинцетом, поместил его в круглое гнездо, вырезанное прямо в рикассо – находящейся возле рукояти незаточенной части клинка. Зафиксировав самоцвет, он крепко сжал рукоять освобожденного от оков меча, продемонстрировав мне вспыхнувший камень, вновь озарившийся мягким светом вечернего солнца, и на пробу взмахнул им, вызывая к жизни негромкое шипение, с которым осветившееся точно таким же светом лезвие прочертило спертый воздух матерской. По поверхности лезвия побежали едва заметные золотые полоски, повторяя едва заметный волнообразный рисунок, которым была расчерчена сталь, проникая между слоями металла, и мне даже показалось, что я ощутила тепло, исходящее от осветившегося меча. Но стоило только грифону отпустить рукоять, как свечение погасло, и вот уже меч снова лежал перед нами, такой же холодный и мертвый, как прежде, ничем не выдавая того, что происходило секунды назад.

— «Это солар. Один из многих видов камней, придуманных эквестрийскими единорогами» — просветил меня фон Гриндофт, с удовлетворенным видом разглядывая извлеченный из меча самоцвет – «Камни, конечно же, поставляем им мы – не считая каменных ферм, разбросанных по всей Эквестрии, но те ориентированы на искуственно выращенные, «бытовые» самоцветы, или уже много поколений выращивают лишь определенные виды камней для Эквестрийской Гвардии».

— «Так значит, они наделяют оружие какими-то особыми свойствами?» — когда дело не касалось таких сложных вещей как повседневная жизнь, взаимоотношения с родственниками или простой разговор по душам, моя голова начинала работать достаточно четко, что не раз ставило в тупик меня, и служило причиной постоянных шуток и существования подпольного тотализатора со стороны сослуживцев – «При этом усиливающими его камнями пользуются все, кто может себе это позволить? Тогда в чем же ваша заслуга?».

— «В том, что я понял, как поставить на поток изготовление брони для этих камней».

— «Оп-па…».

— «Кажется, вы начинаете понимать?» — усмехнулся профессор, беря в лапу новый камень. На этот раз это был аквамарин, осветившийся голубоватым сиянием – «Это кайбур. Будучи примененным к новой броне, он наделяет ее слабым, но достаточно интересным свойством – отражать быстро двигающиеся предметы с помощью слабенького щита, похожего на тот, что могут почти мгновенно сотворить единороги. Конечно, действие его ограничено и пока я не могу придумать, как заставить его начать действовать за долю секунды до, а не после самого удара, но думаю, вы по достоинству оцените мое открытие, суть которого я пока не собираюсь разглашать. И таких камней единороги придумали целое море – просто поглядите вокруг. Целых пять лет я собирал самые ценные образчики этих крафтштайнов, как называем мы, грифоны, наделенные магической силой камни. Целых пять лет я изучал их, экспериментируя с самыми загадочными алхимическими ингридиентами. И вот, наконец, я готов представить восхищенному миру то, что изменит его навсегда. И если вы хотите стать первой, кто сможет получить возможности, дарованные этим прекрасным союзом металла и камня, алхимии и сталеварения – вы согласитесь на такую небольшую сделку».

— «Я могу доверять тому, что вы сказали?» — помолчав, пересохшим ртом пробормотала я, ощущая, как вновь начинает кружиться голова. Защита! Защита, о которой не мог мечтать никто – даже ушедшие люди, от неандертальцев до участников Последней войны! Это было то, о чем я мечтала – защита для всех, от тяжелого риттера, облаченного в непробиваемые латы, до пожарного и сталевара, спокойно бегущих прямо через огонь! Защита от случайного удара в спину, защита от нелепых смертей, защита при несчастных случаях – да сколько можно придумать всего, имея возможность поместить заклинание в камень! Словно в ответ на мои мысли, грифон вынул из ящика под столом перчатку грифоньего риттера, и вставил в ее гнездо самоцвет, после чего, изо всех сил, ударил ею по лезвию подставленного меча.

Перчатка, на секунду окутавшись едва видимым голубоватым свечением, с визгом отбросила прочь заключенную в ней лапу.

«Клянусь святостью Матери Ночи! Мы должны получить это все!» — взвыл внутри меня голос Найтингейл.

— «Рэйн! Все в порядке!» — рявкула я, остановившимися глазами глядя на элемент доспеха, когда из коридора послышался металлический грохот сабатонов несущегося к двери пегаса – «Стой там, в эту комнату не заходи! Это условие нашей встречи с мастером Хаго!».

— «А случаем, мастер Хаго не стоит сейчас у тебя за спиной, прижимая к холке какой-нибудь острый кинжал?» — с легкой ехидцей поинтересовался жеребец. Судя по голосу, вновь ставшему неестественно спокойным, он смог стряхнуть с себя очарование старинного оружия, и снова превратился в моего бессменного стража, день деньской стоявшего над душой – «Можешь не отвечать, если не можешь – я все равно успею до того, как что-то произойдет. Но тогда кому-то точно не поздоровится».

— «Об этом нужно было думать до того, как оставлять нас одних!» — хмыкнула я, но тут же поправилась, соображая, что после этого упрека поймут меня совершенно не так, как было нужно в данный момент – «Нет, Рэйн, до этого дело пока не дошло».

— «Тогда что это был за шум?».

— «Это?» — я оглянулась, осматривая самоцветы, после чего поглядела в круглые грифоньи глаза, глядевшие на меня с каким-то академическим интересом. Похоже, что мои наивные мысли и высокопарная речь были лишь лепетом жеребенка, мечтающего переспорить весь мир, и попасть на прием в королевский дворец, где своей находчивостью посрамить недругов прекрасной принцессы, став королевским риттером, на зависть ликовавшей толпе. Он знал, чем и как ударить меня, полностью подчинив своей воле. Знал, чем поманить, чем похвастать, и чем дать похвастаться, прежде чем выложить свой козырь, разом побив мою раношерстную колоду из мелких, ничего не значащих карт.

— «Это было будущее, Рэйни. Это было будущее» — подумав, произнесла я, со вздохом поднимая глаза на усмехнувшегося чему-то грифона – «И я намерена его получить, какова бы ни была за это цена».

«Я должна написать об этом… Я должна написать об этом принцессам!».

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 11

Как я и ожидала, переговоры вышли долгими и выматывающими. Под конец я ощущала себя выжатой, словно лимон, и уже всерьез воспринимала себя не каким-то послом, а злостной прогульщицей, попавшей на экзамен без зачетов и лабораторных работ. Права, ох права была Черри, когда говорила мне, что я обречена! Невежество перло из меня со страшной силой, в то время как профессор легко оперировал такими знаниями, которыми я не смогла бы обладать, даже перечитай всю Королевскую Библиотеку, два раза. В конце концов, я сдалась – но не согласилась на все условия этого умного и хваткого грифона, как ты могла бы подумать, а попросту вызверилась, и выставила свои собственные условия, принимать которые или нет, решить предстояло моему оппоненту. Кажется, это его удовлетворило – более или менее – и фон Гриндофт-младший взял паузу на размышление, поэтому в главный обеденный зал я выбралась уставшей, голодной, и злой, как стая летучих собак, застав за столом как охотников, так и уже отобедавшее, и собиравшееся куда-то семейство.

— «Ах, да, Фрегорах…» — произнес присоединившийся к нам за столом профессор, когда увидел среди вороха элементов принесенной брони этот меч. К моему удивлению, тот его не заинтересовал, в отличие от металлических скорлупок, которые грифон ухватил, и тотчас же углубился в их изучение с помощью здоровенных, снабженных драгоценными камнями гогглов – «Помню-помню. Что ж, хорошо, что он наконец нашел своего владельца».

Теперь-то я знала, что представляли из себя эти крафтштайны, что искрились на дужках больших, закрытых очков.

— «Угу. И я буду рада передать ему это оружие» — согласилась я, заслужив несколько недоумевающих взглядов от сидевших за столом грифонов и пони – «Чего? Можно подумать, вы решили, что я собираюсь прикарманить его себе! Это подарок королю от маркиза де Клюни, который просто передали мне, как посланнику в Грифус, для передачи владельцу. Чужого мне не надо – но и своего никому не отдам!».

— «Что ж, понятно» — переглядываясь, втихую развеселились охотники на чудовищ. Не знаю, чего смешного они нашли в моих словах, но это явно их позабавило. Быть может, они считали, что я уже отсюда никуда не уйду? – «А ты как себя сегодня чувствуешь?».

— «Да вроде бы не кашляла…» — насторожилась я.

— «Серьезные вещи обсуждать в состоянии?».

— «Смотря насколько серьезные…» — попыталась отшутиться я, но не найдя понимания, недовольно уставилась на Ворлдвайда, как всегда, сидевшего во главе стола. Нехорошее чувство, что начиналось именно то, ради чего меня так настойчиво пригласили в это место, вдруг показалось сравнимым с чувством сильного голода, заставив меня потянуться к корзине, заполненной не самыми свежими яблоками. Быть может, охотники следовали какому-то кодексу или доктрине, а то и просто блюли фигуры, но в Понивилле такое убожество с дряблыми, тронутыми увяданием боками постеснялись бы даже ставить на стол.

— «Ситуация в мире сильно изменилась за эти полгода» — оглядев своих соратников, подопечных, товарищей, или кем они там приходились ему по уставу этого ордена, начал серый единорог – «Монстры снова вылезли изо всех щелей, за несколько месяцев буквально сметая поселения в подгорной стране. И если в Эквестрии с этим дела обстоят лучше, чем где-либо в мире, то Грифоньи Королевства нуждаются в помощи. Во всей помощи, которую они могли бы получить».

— «В Эквестрии тоже есть монстры. И много».

— «Да, есть. Но ваша принцесса много над этим работала, и даже самые тупые чудовища наконец сообразили, что если выйти за рамки, установленные для них аликорном, то борьба с ними будет вестись всерьез. Возьмем, к примеру, твой Понивилль – раньше Эквестрии приходилось держать в нем гарнизон, защищавший переселенцев от тварей с болот, часто обращаясь за помощью к нашему ордену. А теперь?».

— «Теперь у нас есть свой собственный аликорн, способный превратить в решето средних размеров скалу!» — хмыкнула я, вспомнив магические экзерцисы Твайлайт. Быть может, боевая магия была и не в моде, а может, принцесса учила ее побеждать умом, а не силой, но пара заклинаний в виде непрерывного луча магии и коротких очередей не произвела на меня особого впечатления.

Впрочем, оно бы и не понадобилось той, кто может запросто поднять какой-нибудь фургон, и аккуратно постучать им тебя по голове.

— «Никогда не видел всей этой магической мощи, о которой так любят порассуждать» – ухмыльнулся Койот, ухватив из корзинки второе яблоко. Меня передернуло, когда вместо привычного спелого хруста я услышала шуршание чего-то, похожего на перетираемый зубами пенопласт. Рот тотчас же наполнился кислой слюной, заставив отложить дурацкое яблоко, которое я бесцельно катала в копытах – «Как по мне, все эти «божественные» штучки – просто работа искусных и сильных магов, дурящих голову всем остальным».

— «Мне доводилось» – глядя в окно призналась я. Головокружение и тошнота еще не появлялись, но все еще ходили вокруг, выбирая удобный момент – «Убеждать не стану. Думай что хочешь, но… Их мощь несопоставима с мощью магов. Просто она… Другая».

— «И не буду. Но ситуация с монстрами в Эквестрии просто отвратительная, и работы там почти нет. Если монстру случайно попадает на зуб пони – это трагедия, но если при этом пони сам забрел в его логово, никто не станет чудовище искоренять. Однако если монстр начинает охоту за четвероногими подданными принцессы – пощады ждать ему не приходится. Тогда нанимают либо кого-то из нас, либо отправляют экспедицию из сильных бойцов. Раньше и сама принцесса не считала зазорным выжечь логовища самых опасных чудовищ, или изгнать их из своих земель. Впрочем, такого не происходило очень давно, и настоящих борцов с монстрами у эквестрии почти не осталось».

— «Так это же хорошо? Вам же меньше конкурентов».

— «Меньше работы – меньше спрос на наши услуги. Погляди вокруг – раньше весь этот замок полнился жизнью, а зимой, когда большая часть чудовищ засыпала, тут вообще было не продохнуть. А теперь? Уже и летом собираемся всем гуртом, не считая новеньких».

— «Это и хорошо» — поднял голову Равикс, до того, сидевший молча, опустив ее на сложенные домиком копыта – «Я и вправду считаю, что мы должны вспомнить о своем наставническом долге. Нас осталось очень мало после того, как… Ну, вы помните».

— «Как не помнить» — вздохнул Койот. Высокий, поджарый земнопони, он обладал густой бородой и коротко стриженным черепом, на котором оставалась лишь прикрывающая темя шапочка зачесанных к затылку волос. Несмотря на угрожающее сверкание светящейся, как у всех охотников, радужки глаз, он казался наиболее спокойным и рассудительным из своры этих романтиков большой дороги и подземных чудес – «Нашествие чудовищ рождает спрос на услуги, которые некому оказать. И большое количество тех, кто желает защищать свои земли… Или расплатиться с заполонившими их монстрами».

— «Вырождение? Никто не хотел вступать в ваш орден?» — понимающе покивала я. Что ж, это было понятно, ведь без четкой цели, без породившей их причины, очень быстро такие образования становились частями приютившего их государства – либо исчезали, не найдя в жизни достойных причин для дальнейшего существования.

— «А это ты у своей хозяйки спроси!» — с непонятным отвращением бросил Ягненок. Вот уж кто мне совершенно не понравился своей желчностью, ехидством, и ранними залысинами на лбу и висках. Этот синий жеребец совершенно не скрывал своего пренебрежительного ко мне отношения, и кажется, просто нарывался на вдумчивую ревизию своих зубов – «Может, она и расскажет, как это орден, призванный выискивать следы возращающегося зла, после его возвращения оказывается у этого зла на службе!».

— «Ээээ… Чаааго?».

— «Это… дела минувшего» — скривившись, словно от боли, с заминкой произнес единорог. От меня не укрылся предупреждающий взгляд, который он бросил на Ягненка – «Но при случае, можешь напомнить своим дружкам-стражам, что Орден ничего не забыл. Но это все дела минувших дней, как я и сказал. Нам важно другое – что же делать сейчас».

— «А что вы хотите делать?» — произнесла я почти машинально, больше занятая собственными мыслями, разбегавшимися как тараканы. Когда-то я слышала, когда-то кто-то мне говорил про какой-то орден, стерегущий заточенное зло, и какие-то пертурбации, произошедшие с ним после возвращения Луны… Память отказывалась прояснять этот момент, но я все же решила, что стоит поплотнее заняться этим вопросом – вот только выясню, что же нужно от меня разобиженным на весь свет отшельникам-драконоборцам.

— «Мы? Мы хотим напомнить тебе про то обещание, которое ты поклялась исполнить» — серьезно поглядел на меня старый единорог – «Мы хотим, чтобы ты не делала ничего».

— «Простите?».

— «Мы – охотники на чудовищ. Наша задача – защищать мир от зла» — наконец разлепил губы Равикс. В это утро серый жеребец был необычно задумчив и молчалив, но что-то в его взгляде подсказывало мне, что это было спокойствие взведенной пружины – «Я считаю, что мы не должны вмешиваться в мелкие дрязги королевств и народов».

— «Ну и кто ж вам мешает? Продолжайте не вмешиваться дальше».

— «Не тогда, когда нас вынуждают открыто принять чью-то сторону» — нахмурился земнопони, выразительно взглянув на Ворлвайда – «И я думаю, тебе хорошо было бы знать, что я был против того, чтобы принять предложение Стара, и предоставить Легиону проход во Внутренние земли».

— «Графит? А при чем тут он?» — удивилась я, вспоминая о «переговорах», которые провел мой супруг с этими романтическими джентельпони пустынного бытия. Конечно, потом мне намекнули, что за услугу придется расплачиваться, однако впутывать сюда еще и мужа я категорически не хотела – «И кстати куда это всех остальных понесло?».

— «Они отправились на прогулку по долине. По моей просьбе. В сопровождении Эхо» — примирительно прогудел Ворлдвайд. Несмотря на звание старейшины Ордена Охотников на Чудовищ, он не ощущался бесспорным лидером этих затворников, и казался скорее эдаким дядюшкой, приглядывающим за сворой молодых и резких племянников, входящих в тот возраст, когда дух буен, а задница сама ищет на себя приключений – «Нам нужно было поговорить наедине, не чувствуя себя скованными чужим мнением, которое тебе или нам могли бы попытаться навязать. Мнение лидеров разных стран – это мнение лидеров разных стран, в то время как нам придется решить один вопрос, который может затронуть большую часть известного нам мира».

— «Как глобально, однако. Без обид, но зачем тогда пригласили Его Высочество?».

— «Потому что я, как ни странно, не представляю здесь своего отца» — хмыкнул мастер Хаго. Проигнорировав пожухлые яблоки, он выцепил лапой стоявшую между ними бутылку с прозрачной жидкостью, и одним движением когтей вырвал тугую пробку, плеснув себе странного напитка, от которого мгновенно заблестели глаза – «А ты и впрямь не знала, что особы королевской крови – истинно королевской крови – издревле покровительствуют этому ордену?».

— «Откуда бы?».

— «Теперь знаешь. И поэтому я здесь, вдали от перипетий этого беспокойного мира, могу использовать древние знания – к вящей славе Ордена, конечно же. Не забывая при этом и о себе».

— «Откровенно» — хмыкнула я.

— «Поэтому я тут скорее как часть Ордена, хоть и лишенная права голоса, поэтому прошу вас, рассматривайте меня просто как часть движимого имущества» — схохмил грифон. Пожалуй, эта наливка, или настойка, или как там называлась та жидкость с явно выраженным запахом медицинского спирта, которую лихо забросил в себя профессор, явно стоила того, чтобы познакомиться с нею поближе – «И поверьте, я абсолютно лишен каких-либо планов на Каменный Трон».

— «Это… Необычно» — кашлянул Ворлдвайд, вновь обмениваясь взглядами с остальными. Двое из трех охотников, казалось, томились от безделья на этом нудном «завтраке», если так можно было назвать этот легкий перекусон из пожухлых яблок, и какой-то салатоподобной травы, так и оставшейся нетронутой на блюде в центре стола – «Вы все же решили не связываться с политикой, даже несмотря на то, что вы первый в очереди на престолонаследие?».

— «Престол? А для чего он мне?».

— «Почета ради, к примеру» — вновь не сдержался Ягненок, крутя копытом какой-то короткий, и явно острый кинжал – «Богатство. Власть. Всеобщее преклонение».

— «Глупости, юноша. Глу-по-сти. Вся эта грызня между знатными родами, все эти интриги, дуэли и вооруженные конфликты не стоят и обглоданного рыбьего скелетика. Не хвалясь, я могу сказать, что долгим и неустанным трудом добился того, чтобы меня считали величиной в современной науке. Моим именем назван метод каталитической возгонки арахнидовой кислоты, которая спасет наши виноградники от непогоды и неблагоприятных магических воздействий. Мой доклад о частных аспектах применения крафтштайнов в металлургической промышленности (тут грифон бросил на меня намекающий, и очень довольный взгляд) снискал долгие овации всего Пятьдесят Девятого Троттингемского научного конгресса. А что может дать мне этот мешок со змеями, который вы изволите называть «политикой»? Разве что честь приобщиться к Хрурту, повторив его подвиг на Последнем пиру!».

Я хмыкнула, а затем, оценив соль шутки, громко хихикнула. Мне определенно начинал нравиться сухой юмор этого ученого.

— «Отец не скупится на обеспечение моей работы и образа жизни. Грифонья Научная Коллегия с удовольствием выделяет мне гранты на мои исследования, как, впрочем, и спонсирующий ее Сталлионград. Мой средний брат хорошо управляет нашей маркой, и кажется, находит в этом свое призвание, на радость отцу. Поэтому, не хвалясь, я могу с уверенностью утверждать, что жизнь, в принципе, удалась, и осталось еще кое-что, что могло бы сделать мое имя бессмертным в науке… Но прошу прощения, господа – это дело исключительно между мной и присутствующей здесь юной дамой».

— «А при чем тут…».

— «Не беспокойтесь. Я знаю свои обязанности алхимика на службе у ордена» — поистине королевским жестом отмел все возражения возбухшего было Ягненка грифон – «Так же, как и свои обещания. Уже через несколько дней вы сможете первыми воспользоваться плодами наших трудов… Если, конечно, этому не противится моя конфидентка. Она ведь не против, верно?».

— «Не знаю, о чем вы. Но мне это уже не нравится – заранее говорю!» — буркнула я, из последней фразы ученого осознав разве что союз и пару предлогов, поэтому решила обидеться до того, как меня решат оскорбить.

— «Что ж, ваша позиция понятна, мастер Хаго» — слова грифона все расценили как вежливый жест, и явно не восприняли всерьез – а зря. Я не собиралась делиться с кем-то честно награб… отоб… добытым, поэтому, в отличие от них, даже не улыбнулась – «Равикс отличается самым консервативным взглядом на вещи среди нас, и он чаще других общается с эквестрийцами. На самом деле, орден отличается от того, каким его представляют обыватели, Раг. Охота на монстров — лишь малая, видимая часть, для непосвященных. На самом же деле, мы делаем нечто иное. Как думаешь, что?».

«Они – как лесничие» — вдруг подала голос Найтингейл. Оказывается, она внимательно прислушивалась к разговору, и теперь решила вставить свое веское слово. Забавно, но чем дальше, тем чаще она оказывалась права – или, по крайней мере, я хотела в это верить. Но несомненным было одно – все чаще наше мнение совпадало – «Они убивают монстров, нападающих на грифонов и пони. Но при этом, они все время намекают на что-то еще… И кажется, они не хотят, чтобы монстры исчезли».

«Боятся остаться без работы?».

«Или же что-то иное есть в этом ордене, сокрытое давностью лет».

«Хех. Ты говоришь прямо как Луна!».

Голос древней фестралки надменно фыркнул, и замолчал. Кажется, я наступила на больную мозоль, и решила, что непременно вытяну из нее собственный вариант ее Падения, как пафосно обозвала я этим книжным словом случившееся более тысячи лет назад.

— «Так вы… Охраняете монстров?» — сделала предположение я. Звучало оно не лучше, и не хуже любого другого, признаться, ведь у меня не было даже крупиц информации, которыми я могла бы располагать до прибытия в этот замок.

— «Если придется. Но на самом деле мы стоим между монстрами и населяющими этот мир существами. Каждый имеет право жить в этом мире — и чудовища, и унгоны, и пони. И только Эквестрийцы решили изменить весь мир под себя».

— «Расскажите это кобылке, которую искалечит веромедведь!».

— «Я скажу ее родителям о том, что нельзя отпускать жеребенка гулять в лес, где вводятся эти звери» — Спокойно ответил единорог. Койот и Равикс окинули старика взглядами, лишенными даже признаков почтения. Ягненок громко фыркнул – «Но если веромедведь примется разбойничать в лесах, поджидая путников, то я истреблю его — за разумную плату конечно же. Что поделать, мы не альтруисты, и тоже хотим есть».

— «Хочешь, организую вам работу за ежемесячную, фиксированную плату в Легионе?» — понемногу заводясь, поинтересовалась я, жалея, что у меня не было ножен с кинжалом, как, например, у той же Кавити. Впрочем, идея получить не какой-то там городишко в стенах старой крепости, который уже сжигали дотла, а самый настоящий и почти неприступный замок, овладела мной в этот миг, словно молния, точно так же заставив встрепенуться от пришедшей в голову мысли – «Подумай, ведь кроме пайка и возможности столоваться везде, где стоит Гвардия или Легион, еще и свои доходы будете себе оставлять… За вычетом моих процентов, конечно же. В общем, договоримся».

— «Я подумаю. Но ты не отвлекайся. Мы стоим между чудовищами и странными существами, часть которых считает себя разумными. И мы не позволим истребить тех, кого не понимаем. Поняла?».

«Долбанные зоозащитники! И здесь до меня домотались!».

«А ты встречалась с ними раньше?».

«Конечно же. В Мейнхеттене. Помнишь, они еще звали меня трогать за всякое улиток, и любоваться, как трахаются какие-то рыбки?».

«Какая мерзость!».

— «Не совсем, но кажется, начинаю догадываться» — дипломатично ответила я, лихорадочно соображая, как бы половчее отжать, или хотя бы прописаться в этот замок. Всех чудовищ не истребить, а пегасы способны за себя постоять, или хотя бы удрать от опасности, поэтому наземные ресурсы можно будет оставить в Каладане… Задумавшись, я слегка потеряла нить идущей беседы, и вздрогнула, возвращаясь к реальности, лишь когда услышала собственное имя, несколько раз произнесенное задумчиво глядевшим на меня Вордвайдом.

— «А? Что? Уже обед?».

— «Нет. Еще не обед» — вздохнул серый единорог, очень терпеливо, с какой-то стариковской хитринкой, разглядывая меня из-под густых бровей – «Мы хотим, чтобы ты отступилась от своего плана, и порученного тебе дела. Просто отступись, и возвращайся домой».

— «Никогда!» — я отреагировала быстрее, чем успела сообразить, о чем именно меня попросили.

— «Ты дала обещание» — напомнил мне Ворлдвайд, бросив взгляд на окно. Мутные, давно не мытые стекла его тихонько подрагивали под порывами горного ветра. Должно быть, зимою и осенью здесь свистали те еще сквозняки.

— «Я обещала исполнить одну вашу просьбу, но не сказала какую!».

— «Коб-была!» — прикрыл глаза каждый из сидевших за столом охотников – «Равикс, ты молодец. Нашел, с кем связаться».

— «А при чем здесь я?».

— «А кто еще ее отыскал? Кто говорил, что она достойный…» — начал было Ягненок, но быстро заткнулся, услышав не громкий, но отчетливый стук копыта о стол.

— «Это отговорка, причем не очень-то честная» — строго заметил мне Ворлдвайд.

— «А брать меня «на желание» было честно?» — все-таки не удержавшись, я завелась, в свою очередь, поднявшись из-за стола, и отбрасывая в сторону сумки, в которых лежали мои пожитки, в том числе, и части доспеха, которыми увлеченно занимался грифон – «Дождаться момента в жизни должника, когда его судьба висит на волоске, и припереть его к стенке — это честно?».

— «Мы так не поступали».

— «Ах, правда? А почему тогда вы решили выкатить свое предложение именно сейчас, когда мне нужно явиться в Грифус? Почему не сразу после войны? Или чуть позже, после моего возвращения, когда я стала бы секретарем принцессы Луны? Ух, сколько можно было бы у меня потребовать! Но нет — вам нужно сломать, уничтожить того, кто просил вашей помощи и знаешь, для чего? Чтобы показать всем их место! Мол, не связывайтесь с охотниками на чудовищ! Мы всегда требуем долг! Готовься отдать последнее!».

Охотники молчали, а профессор наконец оторвался от нагрудника, который увлеченно скоблил своим когтем, и переводил взгляд с меня на хмурящихся жеребцов.

— «Отобрать самое важное не потому, что оно нужно, а для того, чтобы показать, как легко можно сломать кого-то. Вот что из этого следует» — продолжила я. Тщательно подавляемое, пламя вырвалось на свободу, из чадившего уголька превратившись в ревущее торнадо огня – «Если бы не так, то вы бы согласились на мое предложение! Может, даже в качестве внештатного подразделения, чисто формально, за большие деньги! Могли потребовать часть добычи — вон как замок ветшает, и через десять лет краска вместе с побелкой начнет отпадать! Но вам нужно сломать именно меня! Ударить туда, где больнее всего! Окажись от самого дорогого! Сломай свою жизнь! Ты просила о помощи — расплачивайся своей жизнью!».

— «Да, это так. За все в этой жизни приходится платить» — наконец, ответил Ворлдвайд.

— «Тогда я отказываюсь. И что вы сделаете?».

Охотники молчали. Ворлдвайд был задумчив, Койот отвернулся к окну; Равикс откинулся на спинку стула, скрестив передние ноги, и ухмылка у него была чрезвычайно паскудной.

— «Понятно...» — я ощутила, как моя щека задергалась, пытаясь растянуть правую половину рта в маниакальной ухмылке сумасшедшего клоуна – «Понятно...».

Секунды текли, как песок, просачивающийся между копыт.

— «Что ж, мне не остается ничего другого, как… Согласиться».

«Не верю» - произнесла Найтингейл голосом напряженным и тонким, как самая острая сталь – «Не верю, что ты ляжешь под этих… Этих оппортунистов! Да за такую возможность как услушить Госпоже, в наше время целые отряды благородных дворян сходились в дуэлях до смерти!».

— «Я соглашусь. Но тогда знай, Вордлвайд, и все вы — я исполню свое обещание. Я отступлюсь» — оперевшись на передние ноги, я мрачно глядела в морды собравшихся в зале охотников, забивая каждое слово пудовым молотом, словно гвоздь – «Грифус падет, и чудовища отвоюют свое место в жизни. Грифоны покинут свои города, превратив распадающиеся Королевства в анклавы, окруженные заселенными опасными монстрами земли. Произойдет Великий Исход, как назовут его ныне живущие, и грифоны смешаются с пони. Заселят новые земли и горы – места хватит для всех. Но знай, старейшина ордена Охотников на Чудовищ, и то, что это правило работает в обе стороны. Да, за все приходится, и придется платить! И я обещаю тебе — я потрачу свои силы на то, чтобы больше никто и не вспомнил об ордене Охотников на Чудовищ!».

— «Слова, слова…» — проворчал Равикс, быстро взглянув на окно, за которым виднелся двор и внутренняя стена замка, на которой появилась группа пони, поднимавшихся по крутой лестнице на вершину стены – «Ты ревешь и грозишься всем, как обиженный жеребенок, хотя еще недавно изо всех сил пыталась с нами договориться, не скупясь на посулы свои, и принцесс».

— «Все, что было обещано, я исполню» — холодно произнесла я. Холод вновь проникал в мои кости, превращая ребра в клетку, сжимавшую бушующее пламя обиды, превратившееся в темный огонь. Вновь, как и раньше, свои же ударили в спину. Свои же решили, что «так будет лучше» — и нанесли коварный удар. Они были в своем праве, но права были и у меня – вот только пользоваться ими можно было по-разному, нанося в удобный момент максимальный ущерб. Что ж, если они решили взять эти земли под свою ногу, под свое крыло – да помогут им богини в этом нелегком деле, ведь я их простить уже не смогу.

— «Однажды, этот перевал будет запечатан, замок — разрушен, а по некогда гордым залам будет гулять ветер, врывающийся через проломы в разрушенных стенах. Фрески сотрутся, как сотрется и память о том, что тут были те, кто сломал когда-то одну кобылку, желавшую лишь того, чтобы не дать кому-то расплачиваться за ее грехи!».

Резко повернувшись, я отшвырнула со своего пути скамью, с грохотом врезавшуюся в стену, и не обращая внимания на забарабанившие по спине щепки, на деревянных, негнущихся ногах направилась прочь из парадного зала.

— «Остановись, Раг!» — требовательно выкрикнул Ворлдвайд, вместе с остальными охотниками вскакивая на ноги. Краем глаза я заметила, что у Ягненка и Равикса на спинах лежали мечи, с которыми они не расставались даже в своем замке – «Остановись, и послушай!».

— «Зачем? Вы все сказали, и я вас услышала. Даже согласилась на все. Вы просто дали мне в жизни новую цель!» — прорычала я, стараясь не обращать внимания на головокружение, вновь напомнившее о себе, когда я выскочила из-за стола — «Ни одна желтоглазая тварь больше не появится на Севере, где будет наш Каладан, и я устрою чудовищам в тех местах такую резню, что ни один грифон или пони и не вспомнит о том, что когда-то по их лесам шатались такие вот умники, решившие, что они являются единственными профессионалами своего дела!».

Что-то зашуршало за спинами жеребцов, заставив захлопнуть рот начавшего говорить что-то Ворлдвайда. Огонь в камине затрепетал, когда в него посыпалась сажа, и жалобно гукнув, потух, задушенный облаками густого серого дыма, рванувшихся в наши морды, словно разорвавшийся артиллерийский заряд. Извивающиеся, густые, похожие на разворачивающиеся полотнища, они стелились над полом будто живые, рванувшись во все стороны от темной фигуры, шагнувшей вперед из камина. Остановившись, она широко раскинула в стороны перепончатые крылья, и обожгла нас яростным взглядом желтых, светящихся глаз.

— «И снова крики, снова угрозы — и снова Раг. Похоже, кое-что никогда не изменится» — делая шаг вперед, ехидно произнесла она голосом графа Кайлэна Оактаунского, если бы тот мог восстать из мертвых. Ведь только мертвец мог игнорировать серебрящиеся мечи, в доли секунды нацелившиеся ему в грудь – «И кстати, какой идиот мало того, что забил все удобные двери, так еще и заделал камин?».

Я не знала, смеяться мне от этого заявления, или плакать – или просто возмутиться тем, что после этих слов все, даже охотники, почему-то посмотрели именно на меня.

* * *

Эпичное возвращение графа ознаменовало целую череду встреч. Отправившаяся на экскурсию по стене группа существ оказалась не только моей семьей и провожатыми, но по дороге домой расширилась за счет вновь прибывших гостей. Среди них, к своему удивлению, я разглядела маэстро Куттона, учтиво, но искренне поприветствовавшего свою непутевую ученицу. За его спиной, переминаясь и чувствуя себя не в своей тарелке, толклось несколько грифонов и пони, разглядывая творившийся вокруг кавардак. В то время как отмахнувшийся от направленных на него мечей граф отправился наверх, приводить себя в порядок, я выскочила наружу, не зная, то ли лететь за Графитом, чтобы сообщить ему радостную весть, то ли вернуться и начать собираться обратно, в Эквестрию, по пути, с чувством, несколько раз пнув какую-то деревяшку, с явно недобрыми целями притворявшуюся входными дверями. Иначе для чего бы ей было трещать и ломаться, провиснув на порядком проржавевшей петле? Так и не решив, что же делать, я оказалась в толпе возвращавшихся и прибывавших в этот замок, вместе с ними очутившись сначала в холле, а затем и в наших покоях, которые любезно разделила со всеми, кого была рада увидеть вновь.

А уж тому, как обрадовался супруг возвращению Кайлэна, я предпочту не писать – в конце концов, есть обещания, которые нельзя давать просто так, а особенно тем, кого любишь.

— «Дорогой, если вы наконец закончили выколачивать друг из друга пыль и золу…» — сладеньким голоском, за которым слышалось намекающее позвякивание остро наточенной бритвы, проворковала я, буквально озверев при виде грязищи, посыпавшейся с этого возвращенца с Небесных Лугов. Увы, надолго меня не хватило, и к концу, эта тирада превратилась в настоящий рык – «То может быть, уже поможешь, мать твою, собираться одной бедной, обиженной всеми пегаске?!».

— «А что, собственно случилось?» — застыв в крепких, до хруста костей объятьях, жеребцы закончили хлопать друг друга по спине, и удивленно поглядели на мою сопевшую тушку, самым наглым образом проигнорировав свински испачканный ковер, который я не далее как сутки назад оттирала до боли в спине – «Ты куда-то собираешься?».

— «Домой! И пока я собираюсь, спустись, пожалуйста, к местным аборигенам и попроси у них список их хотелок – на чистом листе, по пунктам, с подписями. Я завизирую его перед отъездом».

— «Та-ак, рассказывай, что тут у вас произошло?» — нахмурился муж, и не слушая моего рычания, подхватил меня поперек живота, после чего уволок на балкон, куда направился и граф, вслед за нами вспорхнув на крышу замка. Там я, надувшись, скупо доложила о результатах своих переговоров с адептами пустынного бытия, стараясь, чтобы это не выглядело как жалоба, но при этом четко дала понять, что обсуждать произошедшее не намерена, и уговаривать меня остаться не имело никакого смысла. Помолчав, Графит долго теребил отросшую бороду, делавшую его похожим на какого-то лесоруба, после чего повернулся к Кайлэну.

— «Думаю, наша юная мисс кое о чем умолчала» — с видом загадочным и задумчивым, провозгласил тот, мгновенно заставив меня вспомнить о том, как я ненавидела его ужимки и важную морду – «Что же до остального, то действовать нужно осторожно, не торопясь. Вначале необходимо узнать причину подобной позиции, и наши возможности по изменению тона беседы. Это ведь был ультиматум, но честно говоря, какой-то странный и нерешительный, словно эти охотники и сами не уверены в том, что их требования будут выполнены. Нам нужно переговорить с каждым из них, наедине. Займешься этим, голубчик?».

— «Конечно же. Вот только Скраппи к чему-нибудь полезному пристрою» — кивнул муж, и не слушая моих возмущений, поволок обратно в покои, стоически закатывая глаза при виде обалдевшей Грасс, не мигая, глядевшей при виде моей тушки, с рычанием пинавшей супруга в бока – «Так, дорогая! Ну что это еще за поведение? Жеребята и то ведут себя приличнее тебя!».

— «Это потому… что им не приходится… Выслушивать всякое… В свой адрес!» — пыхтя, я наконец-то подбила ноги здоровяка, заставив грохнуться на пол, после чего, крутанувшись на его шее, оказалась на широкой спине, ткнув копытом между лопаток. Заворчав, муж попытался было дернуться в сторону, но быстро затих, ощутив у себя на шее мои копыта, намекающе поигравшиеся с его горлом – «А еще им не предъявляют требования, ультиматумы, и не выкидывают из комнаты всякие черные интриганы! Ну, колись, милый – что вы там еще собрались устроить без меня?».

— «Мы будем решать эту проблему. Ты же понимаешь, что с таким ответом мы не можем вернуться к принцессам?».

— «Еще как можем. И вернемся» — твердо ответила я, недовольно взглянув на зеленую земнопони, вовсю греющую уши и кажется, не собиравшуюся прерывать этого увлекательнейшего занятия – «Я не собираюсь вести переговоры с этими уродами. Но они об этом крупно пожалеют».

— «Ты просто их не знаешь, Скраппи».

— «О, успела познакомиться, уж поверь!».

— «Ты их просто не знаешь» — покачал головой муж, одним движением крыльев ссаживая меня со спины. Сгробастав протестующе пискнувшую жену, он внимательно оглядел меня, словно кондитер – свеженький марципан, после чего поставил на ноги, и отправил в сторону двери, придав крылом дополнительное ускорение с помощью смачного шлепка по филейной части – «Поэтому мы и будем выяснять, чего это им вдруг взбрело в голову требовать у тебя какой-то бред. Так что сходи, отдохни, и не нагружай голову. Ты же помнишь, что теперь тебе вновь нужно вести здоровый образ жизни?».

— «Ох! Правда? И почему же? Расскажите-ка, я тоже должна это знать!» — загорелась Грасс. Прикрыв голову крыльями, я застонала, и с самой трагической миной бросилась по лестнице вниз, постанывая на ходу от несправедливой обиды, сопровождаемая дружным смехом моих замечательных родственников, чтоб им всем принцесса в голом виде приснилась!

В общем, в таких вот терзаниях и тревогах я принялась бродить по замку. Охотников не было видно, но это совершенно не значило, что их нет в замке, поэтому я избегала главного зала, и отправилась в неизведанную часть крепости, где и отыскала тренировочный зал, занимавший два этажа. Проход туда был, но вел он через главный зал, куда я категорически не собиралась сворачивать, холя и лелея свою обиду, поэтому меня, конечно же, понесло туда через подвал, где я, как это и можно было бы ожидать, все же столкнулась с Ворлдвайдом. Старый единорог оказался у меня за спиной в тот самый момент, когда я натолкнулась на несколько полусгнивших ящиков, и распотрошив их содержимое, вовсю добывала огонь.

— «Факелы, фонари, и даже спички для тебя строго запрещены!» — ворчал Ворлвайд, отбирая у меня пропитанные чем-то спиртосодержащим тряпки и палку, которую я выломала из ближайшей двери, справедливо рассудив, что раз меня приняли дурно, то пусть и не обижаются на гостей, вынужденых искать себе развлечений — «Раг, за что ты так ненавидишь замки, хотел бы я знать?».

— «Я? Да я их просто обожаю» — буркнула я, хотя при мысли о том, в какую сумму обойдется ремонт этой громадины, моя попа рефлекторно сжалась в кулачок – «Я даже меценатка, и покровительница архитектурных памятников под эгидой ЮНЕСКО. А у вас тут темно, как в жопе у…».

— «Дарккроушаттен» — перебил меня жеребец, заставив сморщиться от неприятной мыслишки, что о моих похождениях знает уж чересчур много народа.

— «Это была случайность!».

— «А Медемлик? Пуасоне-дю-Плезир? Эрроне Шаттильон?».

— «Ну…» — названия этих замков я выбрасывала из головы сразу после того, как мы выколачивали из старых особняков всех любителей покидаться тяжелыми глыбами в проходящие мимо войска. Да и с настоящими замками их роднили разве что стены, высотою не больше трех пони в холке, да статус родового гнезда – «Они просто…».

— «Вот именно. Они «просто» повстречались тебе на пути. Тебе нужно лечиться от своих пироманских замашек!».

Вот, что называется, и поговорили. Мне дали понять, что за мною следят, и тихо улизнуть не получится. Поэтому в тренировочный зал я явилась растрепанная, в паутине, и только появление старого знакомого, де Куттона, не позволило моему настроению окончательно скатиться в минус в тот день. Как оказалось, маэстро успел познакомить с замком новое пополнение, которое счел «достаточно кондиционным» для того, чтобы обратить на себя внимание охотников на чудовищ. Молодые земнопони и совсем юная, но уже достаточно развитая грифонка, после нехитрого обустройства на одном из этажей, в первый же день были отправлены в тренировочный зал, хотя я лично видела возле ворот неплохо оборудованную площадку для тренировок, большую часть устройств на которой опознать я попросту не смогла. Разве что качающиеся на перекладине мешки, да странное приспособление в виде забора из широко расставленных бревен давали общее представление о том, как тут готовят бойцов, хотя они и не показались мне слишком уж сложными…

Ну не завязывают же они, в самом деле, при этом глаза?

Другое дело был этот гулкий зал, в котором узкие, лишенные стекол окна располагались под самым потолком, погружая пустое пространство в загадочный сумрак. Отсветы широких жаровен заставляли тени прыгать на каменных стенах, и я заметила, что на фоне выложенных кирпичом ниш почти не вижу меча, находившегося в лапах маэстро, что-то объяснявшего своим новым ученикам.

Или же это были новые ученики самих охотников, которых он собирался сдать на поруки тем, кто сделает из них настоящих охотников на чудовищ?

— «Ах, а вот и наша торогая гостья пошаловала!» — увидев меня, провозгласил де Куттон. Грифон был по-прежнему подтянут, все с таким же маниакальным упорством следил за своим внешним видом, но время не стоит на месте, и к практичному камзолу с претензией на роскошь в виде дорогих кружевов и «разговоров», как называли когда-то украшения в виде орнамента из плетеных шнуров, добавились новые элементы, в которых я, к своему удивлению, обнаружила облагороженные, но все еще узнаваемые ногавки легионера, прикрывавшие задние лапы грифона – «Прохотите ше, моя торогая! Как приятно увитеть одну из своих лучших учениц!».

— «Вы все шутите, маэстро» — укоризненно попеняла я ему, раскланиваясь, а затем и осторожно обнимая грифона. Да, тот похудел и как-то сдал после нашей последней с ним встречи, поэтому я постаралась не прыгать на постаревшего птицельва, и ограничилась лишь легкими, но искренними объятиями, краем глаза заметив, как напряглось за его спиною юное стадо, положив копыта и лапы на рукояти мечей – «Ну какая я ученица, да еще и лучшая? Сплошное разочарование и поношение вашим талантам».

— «И именно разочарование и поношение позволили тебе не просто выстоять в поединке с этим сановным убийцей де Перфоном, но и посмеяться над бывшим фаворитом короля?» — иронично прищурился грифон, приглашающе поведя лапой в сторону алькова, на стенах которого было развешено самое разнообразное клинковое вооружение – «Тогда претставь что было бы, если бы ты обучалась Высокому Искусству с самого тетства?».

— «Наверное, сложила бы голову в первом бою» — зная привычки и повадки де Куттона, я решила не протестовать, и с готовностью подхватила полуторный меч. С него бы сталось мотивировать свою ученицу ощутимым ударом по заднице плоской стороной меча – «И вообще, чего эти секунданты разоткровенничались вместо того, чтобы забиться куда-нибудь и тихо молчать? Им что, клюв мешает, или череп так жмет?».

— «Ту экзагере; ты преувеличиваешь. Затачей секунтантов является не замалчивание туэли, а соблютение всех ее правил, и всяческое примирение сторон» — на секунду задумавшись, грифон выбрал длинный меч и хитро поглядел на меня, вставая в позицию – «Но если этого не случилось… Эн гарте!».

Да, вот что случалось, когда примирения не выходило, и дуэлянты были полны решимости выпустить друг другу кишки. Резкие и быстрые, удары нашли меня с первых секунд, и если пару из них я отбила, то остальные попросту обошли мой неловко вращавшийся меч, болезненным напоминанием запечатлевшись на груди и плечах.

— «Плохо. Очень плохо, моя торогая!» — танцуя на задних лапах вокруг меня, де Куттон вновь звонко щелкнул меня по заднице острым, совсем не похожим на тренировочное оружием. Было больно, но не смертельно, благо удар наносился плоскостью, оставляя только ушиб – «Что с тобой такое? Я не верю в то, что именно так ты билась на той туэли!».

— «Я вообще не хочу вспоминать, что случилось во время той коронации, или как там назвали ту вечеринку» — с трудом отбив небрежный удар грифона, я опустила меч, стараясь не глядеть в сторону молодых дарований. Забросив свои упражнения, они с ухмылкой глядели на то, как гоняет меня по залу учитель, ехидно перешептываясь и посвистывая при виде очередного пропущенного удара – «Все эти дуэли лишь способ зарезать кого-то, не слишком рискуя собственной шкурой».

— «Ты не права. Но протолжай».

— «А меня не интересует слава, почести, или известность. Я хочу учиться у вас тому, как оберегать других от беды, и поверьте, Куттон, в этом вы преуспели. Вы смогли показать мне, что это возможно, пусть даже так нелепо и глупо, как это делаю я. И за это я вечно буду у вас в долгу».

— «Что ш, это признание торогого стоит» — бросив быстрый взгляд в сторону прыснувших от смеха подопечных, грифон сменил оружие, подхватив со стойки полуторный меч, и вновь двинулся в мою сторону – «Вишу-вишу, что тлинные мечи и изысканное фехтование, сиречь Высокое искусство, пока тебе не тается. Или ты убетила себя в этом, или просто Хрурт, как говорится, не дал – все поправимо. Гляти!».

И я смотрела, на несколько минут выпав из реальности, следя за грозной пляской воина с полуторным мечом. Да, любая наука, любое искусство развивается, и фехтование не было исключением. От безыскусных ударов до способности завязать узелок кончиком длинной рапиры, оно проходило много этапов, и понемногу, старые пути забывались, приносимые в жертву новым веяниям, начиная считаться грубыми и бесполезными. Хороший фехтовальщик мог творить чудеса, словно ожившей молнией блистая шпагой или рапирой, на фоне которых широкие и длинные, мечи выглядели безыскусными молотками. Однако все адепты пыряния друг друга шпажонками, как один, забывали о силе, с которой наносили удары искусные мечники. Фехтование развивалось в ногу со временем, и понемногу превращалось в скоротечный обмен колющими ударами по незащищенным телам, когда даже плотный жилет считался нечестным преимуществом при дуэли, не говоря уже о дублетах, усиленных кольчужными вставками. В свалке, в которую под самый конец, часто превращались бои, вооруженные длинным оружием одоспешенные воины становились центрами схватки, отбиваясь своим грозным оружием от наседавших на них врагов.

И зачастую никто из нападавших не знал, когда будет выполнен размашистый круговой удар, отбивающий прочь мечи, выбивающий из лап щиты, и смахивающий головы с плеч тем, кто чувствовал себя увереннее остальных, нападая с боков и спины.

— «Ты толшна чувствовать себя королем схватки» – поучал меня де Куттон, стоя передо мной с длинным полуторным мечом, которые люди когда-то называли бастардом – «Не выпускай из виту своего врага. Тержи в поле зрения остальных, и твигайся, твигайся, твигайся. Это балет, это танец битвы, в которой мы распеваем песнь боя, чтобы помочь себе контролировать тыхание при утарах. Новичок противостоит отному. Умелый воин – трем или пяти. А маэстро…».

— «Неужели десятку?».

— «Стольким, скольким захочет. Гляти!» – выполнив несколько мулине, словно защищаясь от нападения, грифон крутанул мечом пару быстрых восьмерок, словно крылья бабочки, защищавших его от ударов спереди и боков, после чего вдруг присел. Круглые глаза его озарились хищным блеском, из горла вырвался звонкий клекот, нарастающий с каждым мгновением, и в следующий миг меч двинулся в смертоносный полет. Быстрый, отчего казавшийся медленным и неторопливым, он начинался от уровня ног, вынуждая воображаемых противников взлетать или подпрыгивать в воздух, он двигался по восходящей дуге до плеча и головы, поднимаясь все выше и выше. Нижняя часть тела маэстро вдруг резко крутанулась на месте, перенося весь вес на одну из лап, заставив меня удивленно вытаращиться на такое нарушение всех канонов схватки, поставившее его в страшно уязвимое положение – но верхняя часть туловища вдруг последовала за нижней, и с хищным птичьим криком, грифон повернулся на месте, обрушив свое оружие на три манекена, находившиеся за его спиной. Сверкающее лезвие блеснуло в полумраке старинного зала косой самой смерти, с грохотом разваливая окованные сталью щиты, когда исполнивший тулуп и плие магистр схватки обрушил его на воображаемых врагов, подкрадывавшихся со спины, перерубив два из трех манекенов, а третий, в котором застрял его меч, с неожиданной легкостью швырнув в мою сторону, презрительным движением застрявшего в деревяшке оружия посылая в сторону главного врага воображаемое тело, насаженное на кончик меча. Все эти действия, все движение заняло у него не больше трех ударов моего сердца, но уже через три или четыре секунды я осталась одна, окруженная кусками разрубленного дерева, один на один с разъяренным врагом.

— «Тебе кажется это метленным? Пошалуй. Но что есть быстрота?» – усмехнулся грифон, глядя на мой ошарашенный вид. Молодежь же попросту отдавила себе копыта и лапы отвисшими челюстями – «Это сколь уготно метленное твишение, которое ты выполняешь непрерывно. Запомни это, Раг. Метленное, но непрерывное твишение рано или позтно покашется тебе неимоверно быстрым – главное, правильно выбрать время. Неторопливое крещендо, практически замирающее в наивысшей точке – и затем потобное молнии сфорцато, обрушивающееся словно кара Хрурта на твоих врагов. Измотай врага, обрушивая на него ливень утаров маркато» – грифон начал наносить тяжелые, рубящие удары по воздуху, обрушивая каждый из них подобно молоту на воображаемого врага, каждый раз нанося их с самой неожиданной стороны. Меч в его лапах взмывал и падал с легкостью хворостинки, но всем гулом воздуха напоминая, что хворостом разлетится лишь тот, кто сунется по глупости своей под этот удар – «То тех пор, поко а поко, ты наносишь тот самый субитоне – конечный утар, который готовила с самого начала схватки. Бой – это нотная грамота. Постигни его, научись читать его ноты, сложи из этого понимание сольфетжио схватки – и ты потнимешься в облака, открыв перед собой просторы боя, который сможешь ставить сама, словно пьесу. А уж каким он будет, уротливым или прекрасным – кажтый решает сам для себя».

— «Маэстро…» — отступив, я ошарашено покачала головой, краем глаза заметив, как с таким же, наверное, глупым видом, застыли у стены разбившиеся на пары новички, совершенно позабыв о данных им указаниях – «Мне никогда не достичь подобных высот. Вы были правы, когда называли меня просто дурой, навоображавшей себя лихой воительницей. Ведь только от разбойников я отбиться и смогла».

— «Скорее, это я забыл о некоторых особенностях отной из своих учениц» — криво ухмыльнулся грифон, поднимая мою голову за подбородок острым, изогнутым когтем – «Но тумаю, я начинаю понимать, в чем причина. Ну-ка, тавай-ка еще раз – но теперь уже так, как ты билась с тем идиотом!».

Вздохнув, я снова встала в позицию. Пламя жаровен не разгоняло сумрак, а делало его еще гуще; не тени ли клювастых господ, облаченных в широкополые шляпы, заплясали вдруг на стене? «Мы искали встречи с вами, Легат Легиона!» — то, что я считала изжитым и недостостойным внимания, словно прилипшая к копыту грязь, вдруг снова заклокотало, окружая меня бурлящей, чернильной темнотой. Всполохи огня сгущали тени, и искры взметнулись над алым и голубым, вновь сошедшихся в споре не на жизнь, а на смерть. Ветер завыл, складываясь в отзвуки бравурного марша, звучавшего где-то вдали, над престолом короновавшегося короля, кристалликами острых слов оседая на моих губах.

— «Get up, come on get down with the sickness» — прошептала я, широко закрытыми глазами глядя в темноту внутри себя. Солнце выжгло ее, заставило спрятаться внутрь, подарив мне надежду на то, что я снова стану пылинкой, танцующей в лучах луны. Но она не исчезла, она всегда была рядом. И она всегда будет тут – «Madnes is the gift, that has been given to me»[66].

Еще несколько ударов. Еще несколько вспышек. Звон мечей накладывался на грохот, раздававшийся в моей голове. Тяжелые, рубящие удары – кажется, кто-то показывал мне, как наносить их с самой неожиданной стороны, словно тросточкой, играя тяжелым мечом. Снова каждый удар был спущен по подставленному мечу, отлетавшему прочь от обрушившегося на него напора. Пять раз, пять звонких лязгов – и затем финт, еще финт, парада прим…

Рипост провалился в пустоту.

Удар в грудь ослепил меня, заставив вывалиться из бархатной, теплой, оглушительной пустоты, засасывавшей меня в бездонную пропасть. Казалось, острое лезвие, рассыпая алые искры, со стуком вошло в мою плоть – и я вонзила свой меч в грудь врага. Я ли медленно наклонилась вперед, цепляясь за выскользавшую из копыт рукоять – или это я отступила, тяжело дыша, и пожирая глазами умирающего противника? Хрипя и размазывая по глазам злые слезы, я пришла в себя на полу, сидя возле упертого в камни меча, и еще долго пыталась отдышаться, ощупывая болевшую грудь.

«Ох и синячище останется, наверное…».

«Лучше так, чем то, что ты вытворяла» — попеняла мне Найтингейл. Голос фестралки звучал непривычно задумчиво, словно та не могла решить, обругать ли меня, как обычно, или же похвалить непонятно за что – «Нельзя так глубоко погружаться в Ваарт, глупая. Кто тебя этому научил?».

«Мы же с тобой… Постоянно…» — кажется, подошедший ко мне грифон что-то говорил, и даже участливо коснулся груди, однако прошло еще какое-то время, прежде чем я начала различать обращенные ко мне слова, занимаясь разглядыванием оглушительной пустоты, словно дыра, открывшейся где-то внутри. Так с благоговением и безотчетным страхом глядит путешественник в пропасть, к которой привела его крутая тропа – «В обители… В дуэли… В убийстве… И что это вообще за варп такой?».

«С моей помощью. Под контролем. А не вот так, с перепугу, просто от тяжелых воспоминаний» — резковато высказался голос древней фестралки. Похоже, раздача пряников откладывалась, и меня решили все же отшлепать – «Грифоны называли это «Ворт Амоак Тотен» — состояние, в котором воин становился безумным вестником смерти, неся погибель всему живому вокруг. Сначала их почитали как отмеченным высшими силами, затем – как безумцев, опьянявшихся жаждой крови, и опасными своим безрассудством. Затем – даже создали технику фехтования в этом стиле, а мы…».

«А вы?».

— «Мы создали из этого Ваарт» — усмехнулась чему-то древняя красавица. От ее слов у меня отчего-то вдруг зачесалась нога, словно всплывшее воспоминание о чем-то зловещем – «Старое, недоброе искусство боя, при котором воин должен наслаждаться битвой, находя в ней экстатический восторг. Ощущая каждый ее элемент словно часть себя самого. Ваарт мог поднять любого командующего на вершины битвы – и постепенно низводил его в Бездну, поэтому практиковать его решались очень немногие. И да – ты не справилась с Ваартом. Это Ваарт справился с тобой».

— «Ну вот, думаю, теперь все в порядке?» — поинтересовался у меня де Куттон. Моргнув, я тряхнула головой, резким движением отирая влажные глаза, и кивнула – «Трес магнификъ! Это было познавательно. Я очень рад, что все мои уроки легли в благодатную почву. «Работа половиной меча» — надеюсь, эти любящие держать клюв выше солнца господа были неприятно удивлены, увидев технику Старого Дома!».

— «Кажется, они ее узнали» — синяк на груди наливался теплом, вместе с которым пришла и боль, заставив меня прижать к груди холодную крестовину меча – «Чем это вы так меня долбанули? Копытом?».

— «Эфесом. Это был мордхау – утар рукоятью, который вы использовали в бою, постигнув от меня таинства этой науки» — хитро хмыкнул грифон, поигрывая, словно тросточкой, полосой блестящего металла – «Но не забывайте, юная лети, что это старый добрый де Куттон впервые познакомил вас с этой техникой. И кажется, я уше знаю, в чем была наша проблема».

- «Да уж, маэстро – спасибо, что вновь напомнили мне о том, что зазнайство ведет к поражению» — скривившись, выдавила из себя я, но затем, с трудом, рассмеялась – «Ох, лучше бы пнули – было бы не так больно… И что за проблему вы там нашли?».

— «А вот это вы сейчас и поймете» — хмыкнул учитель фехтования, обернувшись к перешептывающимся и хихикающим ученикам – «Так, госпота! Нам нушны тобровольцы! Шелающих, я так понимаю, не будет, поэтому я назначаю тебя, и тебя – натевайте тренировочные тоспехи. Это же касается и тебя, Раг».

Что ж, это было делом привычным, и вскоре, уже я гоняла облаченных в подбитые войлоком веревочные доспехи грифонку и двух земнопони — сначала по одному, затем их обоих, а потом и всех трех разом, с глухими шлепками выбивая пыль из стареньких жаков[67]. Решив, что я собираюсь с ними фехтовать, они благородно дали мне фору, медленно и демонстративно нападая по одному, словно на вышедшую из ума бабку, впавшую в старческий маразм, и потребовавшую сатисфакции у незнакомого джентельпони. За это ребятки быстро поплатились, превратившись в исходящие пылью коврики для битья, которые я окучивала тупым тренировочным мечом, словно вошедший в раж выбиватель ковров. Осторожность, нервозность и безуспешные попытки сплести сложные комбинации – все было отброшено прочь, сменившись, лихими наскоками, резкими и быстрыми ударами, и растерянностью на мордах противников, когда я, не стесняясь, принимала их выпады на броню.

— «Ох, хватит! Хватит! Пардон!» — наконец, громко постучал лапой по полу грифон, глядя на своих подопечных, в очередной раз, со стоном разлетевшихся по углам – «Моя юная мисс, не порти мне молодешь! Тумаю, они поняли все, что было необходимо – да и ты тоже. Цест бьен?».

— «В доспехе мне было как-то… привычнее. Легче» — признала я, кончиком меча отправляя лежавшее у ног оружие поднимавшемуся владельцу – «Словно все вокруг превращалось в игру, где я могла контролировать происходящее, и остановиться, когда это было нужно».

— «Познай свои сильные стороны – и ты познаешь и слабости» — маэстро лишь ухмыльнулся, поведя крыльями в знак согласия – «Что ж, может быть, твой утел – это старинные схватки стальных гигантов, закованных в латы от когтей то самого кончика клюва. Ностальгия по старым-тобрым тенькам, так явно проявившаяся в одной из моих лучших, и самых старательных учениц. Ну как тут не помянуть старину Хрурта, и его промысел, правда?».

— «Это еще не конец!» — тонко свистнула белая грифонка, с яростью глядя на меня желтыми от злости глазами, вновь поднимая свою сабельку, заплясавшую в опасной близости от моего носа. Юная, поджарая, с крепкой попкой, и шкуркой цвета жирного молока, она была чудо как хороша, заставив меня сглотнуть, отводя взгляд на не раз и не два открывшихся мне во время боя прелестей – «Она просто мошенничает! Вы же видели, что я достала ее после финта!».

— «Финты против отоспешенного противника неэффективны» – сделав знак лапой разойтись, прокаркал маэстро, легким прыжком оказываясь между нами – «Доспех – это вес. Он претполагает экономичность твижений. Не стоит натеяться затянуть противника в обмен утарами, или пытаться поразить финтами и мулинэ. Смотри, она не стала с тобой фехтовать, Кройф, а попросту протавила твою защиту, сойтясь вплотную – и все твои увертки стали бесполезными против грубой силы и веса».

— «Как только грифон уходит в железо, он забывает все удары кроме прямого сверху в голову!» – сердито проклекотала та, раздраженно отмахивая мечом – «Поэтому новый дуэльный кодекс…».

— «Правильно. Потому что ей другого удара и не нужно» – Хмыкнул голос Равикса. Как выяснилось, он уже долгое время наблюдал за нами, притаившись на одном из балконов, и красивым прыжком спустившись на пол зала, неторопливо двинулся к нам – «От твоих ударов ее защищают доспехи, а для того, чтобы пробить тебе голову, хватит и этого одного».

— «Но…».

— «Я уверен, что маэстро устроил этот бой не для того, чтобы оскорбить тебя, Айза де Кройф» – голос Равикса звучал непривычно спокойно, но его глаза глядели на молодую грифоку серьезно и испытующе – «Ты должна оставить эти глупые ухватки там, откуда ты прилетела. Прибереги их для дома, если ты и вправду хочешь войти в наше братство».

— «Х-хорошо. Но тогда зачем…».

— «Чтобы показать тебе разницу между дуэлью и боем. Сейчас тебя пожалели, но ты поняла, что в настоящей схватке была бы уже мертва»?

Грифонка не ответила, яростно хлестая себя по бедрам хвостом.

— «В схватке с каменной гаргульей, которую невольно изобразила Раг. Или с нагльфаром – прозвище, кстати, ей соответствует – ты была бы уже покойницей» – ухмыльнулся серый земнопони, вызывая во мне непреодолимое желание шарахнуть ему мечом по башке – «Ты не сможешь удивить кокатрикса или василиска рипостом, и уж точно не отпугнешь каменную гидру финтами. Чудовища понимают лишь силу и напор – или же ловкость, с которой тебе удастся от них увернуться. На что делать ставку, мы еще выясним. Кстати, Раг, как ты отучаешь своих подчиненных от подобных иллюзий?».

— «Полным доспехом» — буркнула я. После всего произошедшего, после закончившихся скандалом переговоров, общаться с кем-либо из охотников мне было совсем неприятно. Но при посторонних приходилось сдерживаться, и блюсти приличия хотя бы для того, чтобы не расстраивать де Куттона, ведь я не знала, что связывает его с этой братией, уединившейся в северных горах – «Марш-бросок в полной выкладке с последующими тренировками быстро избавляет от желания пофехтовать с манекеном. Неделя-другая, и любители поиграться с мечом или копьем стоят в строю как миленькие».

— «Ты и вправду чудовище, Нагльфар!» – с усмешкой отметили появившиеся в зале охотники на чудовищ. На спине Равикса и Ворлдвайда я углядела мечи, тотчас же заставившие пожалеть о том, что в копытах у меня находилась бесполезная тренировочная железяка. Взяв один из них, он перебросил меч мне, заставив поймать копытом простые, обтянутые бурой материей ножны, в то время как Равикс вытащил свое оружие, пару раз взмахнув для пробы абсолютно черным клинком с золотистой рукоятью и рунами, вытравленными вдоль дола.

— «Оживи его!» — потребовал Ворлдвайд, в то время как я беспомощно оглядывалась по сторонам в попытке понять, что же им всем было нужно. Отбросив в сторону ножны, я недоуменно поглядела на клинок, отметив на нем знакомые разводы и синий камень, помещенный в рукоять – «Ну же! Не думай – просто зажги это оружие!».

— «Просто проведи копытом по клинку» — посоветовал мне Равикс. Под его копытом лезвие черного меча ожило, а покрывавшие верхнюю треть дола грифоньи руны зажглись неприятным оранжевым светом, рассыпав по лезвию извивающиеся искры, через секунду, окружившие загудевшее лезвие желтым сиянием, резанувшим меня по глазам тугими плетями серых нитей, похожих на помехи на телеэкране – «Представь, что вынимаешь его из ножен».

«Вот это да!» - недоуменно и насторожено прошептал голос Найтингейл у меня в голове – «Это же те самые камни! Но погляди, это что-то иное – все лезвие выглядит так, словно застывший солнечный луч… Как ему это удалось?!».

— «Ого…» — обалдело проблеяла я, глядя на неприятно гудевший меч, с жужжанием рассекавший воздух перед вращавшим им земнопони. Неудержимо быстрые, выпады и абсолютно незнакомые мне фигуры ударов следовали один за другим, сливаясь в непрерывную ленту, окружившую фигуру жеребца. Одно движение следовало за другим, сливаясь в один непрерывный удар, полосующий окружавшую его плоть, и вскоре за Равиксом, не отрываясь, наблюдали все собравшиеся в зале, остановившимся взглядом следя за гудящей полосой застывшего света.

— «О, трес магнификь! Превосходно!» — первым опомнился де Куттон, изящно похлопав когтистыми лапами – «Вижу, ваша техника и не думает останавливаться в прогрессировании, уважаемый Равикс из Угла! Но что это за великолепное оружие?».

— «Это один из секретов охотников, майстро» — хмыкнул Ворлдвайд, покосившись на молодежь, вместе со мною, зачарованно таращившуюся на меч – «Не беспокойтесь, Арман, для вас у нас тоже найдется подарок. Мало кто из ныне живущих принимал столь же искреннее и деятельное участие в поддержке нашего ордена. Магистр Хуго фон Гриндофт лично хотел вручить его вам».

— «Ах, вот так? Главный апотекарий Полипетанга решил лично почтить это место своим присуствием?» — безо всякого восторга осведомился грифон. Его лапа непроизвольно сжалась на рукояти длинной рапиры, висевшей на боку этого бретера. Интересно, он и вправду был настолько известен среди грифонов, как говорила Грета ле Гранд? И зачем тогда он представился мне простым наемником? Впрочем, могла бы догадаться и сама, когда его прислали в закрытый интернат прямиком из Комиссариата, да и интересничать, напуская с помощью инкогнито тумана, похоже, для знатных грифонов было вполне обыденным делом – «Боюсь, у меня слишком много важных и незаконченных тел для того, чтобы тратить свое время на встречу в этим тостойным гарсоном».

— «Ваши дела, маэстро, это ваши с ними дела. Но в замке не принято выяснять отношения, вы же знаете».

— «Тогатываюсь. А между тем, Скраппи, попробуйте-ка стелать то, о чем вас просил мастер охотник» — вздохнув, я лишь дернула щекой от столь быстрой и ловкой попытки перевести разговор на другое, и попробовала повторить то же самое, что проделывал Равикс. Увы, сколько бы я ни проводила ногой по проклятой железяке, сколько бы ее ни терла, она оставалась по-прежнему мертвой и холодной, безжизненно лежа у меня под копытом – «Попробуй-ка еще раз».

— «Да надоело!» — рыкнула я, чувствуя себя донельзя глупо во время садомирования железяки передней ногой – «Я вам что, Памела Андерсон, или Линда Лавлейс?![68]».

— «Повторяй за мной» — поглядев на меня, Равикс на секунду выпустил рукоять, заставив меч погаснуть, после чего вновь, медленно и демонстративно повел копытом по черному лезвию – «Кристалл — сердце клинка. Сердце — кристалл воина. Воин — кристалл силы. Сила — клинок сердца. Всё взаимосвязано — кристалл, воин, клинок. Мы едины».

— «Кристалл – сердце охотника. Охотник – сердце кристалла. Бла-бла-бла» — буркнула я, вновь дернув копытом по мечу, ожидаемо, не добившись никакого эффекта – «Послушай, Равикс, и все вы! Я не воин. Вот ни разу, прикинь? Заткнитесь, Куттон!» — отбросив меч в сторону, я вздохнула, не обращая внимания на звон железяки, которая, на самом деле, была каким-то там минералом, если верить профессору Хаго. Увидев направленное на него копыто, маэстро Высокого искусства, как тут величали умение выпотрошить ближнего своего, понятливо заткнулся, и с изящным поклоном изобразил двумя пальцами слипшийся от чего-то клейкого рот – «Я просто кобылка, которая не может смотреть, как плачут те, кому она могла бы помочь. Как страдают те, кто мог бы жить своей жизнью, в то время как я не успела, не знала, или не смогла что-то сделать. Я не буду просить прощения, но да — мне nasrat на ваши sraniye кодексы, ваши уставы, и ваш орден я тоже готова кругом обосрать, напоследок сделав сверху кремовую розочку из говна! Профессор Хаго совершил чудо – но я не могу воспользоваться плодами его трудов из-за… определенных причин. Но я сделаю так, что это изменит жизнь остальных, сделав ее хоть немного, но лучше».

— «И тебя заботят лишь те, кто похож на тебя?» — помолчав, поинтересовался охотник. Меч в его копыте погас, но без этого свечения, превращающего оружие в какое-то поистине фантастическое устройство, он выглядел даже лучше, радуя глаз сочетанием черного клинка, желтых рун и светлого лезвия – «Лишь те, кто умеют говорить?».

— «Способность болтать еще не признак интеллекта. Поверь мне на слово, ведь я смогла убедиться в этом когда попала сюда!» — огрызнулась я в ответ на показавшееся мне совершенно несправедливым обвинение – «И мне плевать на то, как выглядит существо. Главное, как оно поступает. Я встречала чудовищ, которые были похожи на самых обычных существ – и я встречала респектабельных грифонов и пони, которые были одержимы такими чудовищами, что я до сих пор не могу спокойно спать по ночам».

— «И что же с ними стало?».

Тишина. Только потрескивают прогоревшие жаровни, давая все больше и больше теней.

— «Думаю, ответ на этот вопрос ты получить не захочешь» — раздался за моей спиной знакомый голос, а большое копыто точно также, как и всегда, наступило на хвост, пресекая любые попытки судорожно рвануться в ближайшее укрытие, скребя копытами пол. Как именно этот хитрец научился вылезать из потемок беззвучно я еще не догадалась, и лишь возмущенно пискнула, когда оказалась прижата спиною к широкой груди, вновь ощутив вес подбородка супруга у себя на макушке – «Я сам все узнал лишь несколько лет спустя».

— «Ты меня обманул!» — сердито заверещала я, пытаясь вывернуться из-под оперевшегося на меня, словно на тумбочку, мужа – «И ты опять ко мне подкрадываешься, негодяй!».

— «Прости, ничего не могу с собой поделать» — без малейшей тени раскаяния, развел крыльями мой здоровяк, заставив остальных усмехнуться – «Ты так забавно пугаешься, Скраппи, что я просто не могу устоять».

— «Вспомнишь об этом, когда ты будешь стоять ко мне спиной, возле открытой двери, а в копытах у меня будет скалка или сковородка! Когда все сходится воедино, я ведь тоже не всегда могу устоять!».

— «Вот так вот и живем» — вздохнув, сообщил остальным Графит, иронично обнюхивая мою лохматую макушку. За спинами охотников, на выходившем в зал балконе, я заметила светящиеся глаза графа, так не похожие на крошечные гляделки-фонарики местных истребителей монстров. Чуть пониже, из основного прохода в главный зал, робко выглядывала Кег с суетившимися у нее под ногами детьми. Что там она говорила о том, что не собирается становиться им нянькой? – «Дорогая, ты снова решила побыть непослушной кобылкой?».

— «Мы… Мы просто разговаривали. Правда ведь?» — думаешь, Твайлайт, все прямо так вот со мной и согласились? Поддержали меня в трудный момент? Как бы ни так! Осклабившиеся рожи разве что не заржали, когда муж понятливо вздохнул, и даже протянули ему отброшенный мною меч! Странно, но вид зачарованного оружия Графита не слишком-то вдохновил. В отличие от меня, с мечом он справился быстро, и после нескольких неудачных попыток приспособился слабенько, но все же активировать меч – «зажигать», как выражался Ворлдвайд, однако вместо бурного восторга лишь хмурился, задумчиво разглядывая светящийся клинок. В ответ на мои расспросы, он лишь буркнул что-то про Госпожу, которая обо всем узнает, после чего уволок меня прочь, строго-настрого запретив даже приближаться к тренировочному залу, подарив охотникам и де Куттону долгий, безо всяких намеков понятный взгляд. На который эти мерзавцы все, как один, отреагировали лишь пожатием плеч, с извечной шовинистической солидарностью признавая право одного из них распоряжаться своей кобылой, долго и возмущенно сопевшей по пути на третий этаж в зубах своего жеребца.

— «Скраппи, я еще раз, но уже абсолютно серьезно, прошу тебя – прекрати это. Слышишь?» – сердито начал муж, выпустив из зубов мой загривок. Облепившие меня дети, всю дорогу катившиеся катившиеся на материнских боках, быстро прыснули в стороны, спасаясь от недовольного отца, и с криками погнались за Скрипом, гоня несчастного муравья перед собой, словно шар – «Я смирился с этим посольством, смирился с тем, что ты вынуждена вести переговоры с этими важными и не совсем важными господами. Дискорд раздери – когда я увидел, как ловко ты набежала на этого ди Травиано, который хотел забрать себе крепость и земли то понял, что лучшего переговорщика нам попросту не найти. Граф был прав, и ты действительно знаешь, как управляться с этим народом, но я не хочу, чтобы ты рисковала собой. Не сейчас – ты понимаешь, почему?».

— «А может, ты заблуждаешься?» – пробормотала я, отводя взгляд. Говорить уткнувшись носом в широкую грудь было легче, чем глядеть в глаза мужу. Мое сердце болезненно трепыхнулось, когда я увидела новый шрам, похожий на бугристый кратер, который оставил не метеорит, а чье-то острое жало.

— «Ох, как я надеюсь, что не ошибаюсь!» – подняв копытом мою голову за подбородок, муж требовательно поглядел мне в глаза – «А ты, Скраппи? Что ты думаешь об этом? Может быть, ты считаешь, что я использовал тебя? Покусился на твое тело?».

— «Что за чушь?!».

— «Это не чушь. Мы ведь не говорили об этом, и ты точно не высказала, что согласна…».

— «На постельные утехи? Это кто тебе такое рассказал?» – Выпучилась я на него, после чего зашлась в коротком, истерическом смехе – «Слушай, вот это был номер! Этому вас тоже учили на ваших курсах для молодого отца?».

— «Ну… Вообще-то… Да» – теперь была очередь мужа отводить взгляд, уставившись куда-то поверх моей головы – «Согласно последним исследованиям психологов…».

— «А вела эти курсы кобыла?».

— «А какое отношение это имеет к предмету нашего разговора?».

— «Понятно. Тогда больше на эти курсы ты не пойдешь!» — твердо сказала, а может, даже рыкнула я, хватая мужа за бороду, за которую и притянула поближе, прижавшись лбом к его лбу – «А этой кобыле можешь передать, что я лично прилечу, и отымею ее во все естественные и неестественные отверстия организма!».

— «Но…».

— «Мне нужен ты. Понимаешь? Ты, а не кто-то другой! Ты обвинял меня в том, что я пытаюсь быть идеальной женой, или корчу из себя образцовую домохозяйку, словно клоун – но это я просто учусь. Пытаюсь найти себя в нашей жизни. И я хочу видеть дома тебя, а не какого-то задерганного неврастеника, по самые уши напичканного методичками, написанными истеричными, не нашедшими себя в жизни, испуганными кобылами! Да мы даже не ссорились по-нормальному никогда! С битьем посуды, криками, вызывающими стражу соседями, и тасканием за волосья! Как может считаться нормальной такая семья?».

— «Ээээ… Ты и вправду считаешь, что это нормально?» — опешил супруг, мысленно представив картину такой ссоры, и руины, оставшиеся на месте жилья.

— «А ты считаешь, что холодно-безразличное отношение, супружеские контракты и походы к психологу признаками дружной родни? Или письменное согласие на зачатие?».

— «Ну, вообще-то, это нормально. Система семейной жизни «Нет страху в отношениях» ясно говорит, что…».

— «Нихрена это не нормально!» — отрезала я, мысленно отвесив себе подзатыльник за то, что совсем не следила, где это задерживается после службы муж, бегая на какие-то сомнительные курсы – «Вот когда муж превращает жену в домашнюю рабыню – это действительно ужас. Когда жена изматывает мужа, превращая его жизнь в настоящий ад с помощью истерик, скандалов и угроз, подкрепленных манипулированием законом – это действительно мрак. Я видела, я помню и это, и многое другое, гораздо более страшное. Я не хочу потерять тебя, потерять семью, ведь она – это один из нескольких якорей, которые держат меня в этом мире».

— «И каждый раз ты заставляешь меня дергаться из-за тебя? Переживать до седых волос, когда ты вновь бросаешься на какое-нибудь чудовище, или целую армию, с дурацким мечом наперевес? Так-то ты меня жалеешь?!» — не выдержав, взорвался муж. Словно вскрылся зреющий гнойник, выплескивающий мутное содержимое, извергая накопившийся гной – «Мы же не зверушки, Скраппи! Или мы для тебя собачки? Совы? Вот эти вот непонятные мокрицы, о которых нужно заботиться и переживать, выживут ли они без тебя?».

— «Ты же знаешь, что нет!».

— «Тогда почему ты так поступаешь?».

— «Да потому, что я тащила когда-то тебя в Обитель, задыхаясь от страха! Потому что каждый порез, который я вижу на твоем теле, заставляет меня пугаться до ужаса!» — зарычала я, но затем, повинуясь пронесшейся в голове мысли, прижалась щекою к широкой груди – «Когда я увидела, как этот грифоний дворянчик тебя поцарапал своей шпагой, я чуть не описалась со страха. Помнишь, как я закричала от страха, что он тебя ранил?».

— «Я помню, как ты орала, что пустишь ему то ли кровь, то ли кишки» — посопев, уже спокойнее прогудел супруг – «А вот слез, орошающих грудь израненного, но не сдавшегося героя, я что-то не помню».

— «Потому что во мне очень много от Старика. Его иронии, легкого цинизма, и специфического юморка» — вздохнула я, поглаживая копытом расслабляющиеся мышцы – «Но когда его нет, я становлюсь глупой, истеричной кобылой, готовой свалиться в обморок при виде мужа, фехтующего на глупых, как ты выразился, железяках».

— «Напротив. Ты становишься… Ты становишься той самой Скраппи Раг, которую я когда-то встретил. Хомячком».

— «Да. Наверное. Хомячком» – слабо улыбнулась я – «Как многое мы потеряли за эти годы, Графит? Как многое в нас изменилось? И почему?».

— «Давай договоримся…».

— «Ты опять начинаешь?».

— «А, дискордова отрыжка! Хорошо я требую, слышишь? Я требую, чтобы ты прекратила эти свои выходки!».

— «Да вот прям счаз!».

— «Кобыла, я не шучу!» — взяв меня за подбородок, прошипел Графит, сверкнув для острастки глазами. Тщетно конечно, но я изо всех сил сделала круглые, испуганные глаза, как и положено любящей супруге, получающей нагоняй. Наша сила- в нашей слабости, так ведь?

— «Ну, ладно. Теперь буду делать глупости исключительно с тобой» — произнесла я голосом заправской блондинки, манерно растягивая слова – «В следующий бой мы пойдем только вместе. Прааавда, мииилый?».

— «Я запомню твои слова» — пообещал муж таким серьезным тоном, что я испугалась, что переиграла, когда его копыто прошлось по моей голове, и ухватило меня за спутанную гриву волос – «Так значит, говоришь, что вам не хватает крепкой ноги жеребца, и таскания за волосы?».

— «Эй! Я пошутила! Психологи не врут, слышишь?».

— «Вот это сейчас и проверим!» — предвкушающе облизнулся мой здоровяк, прикрывая дверь в комнату задней ногой – «Я вижу, что кое-кто вновь был непослушной кобылой?».

— «Эй, что это еще за любовь к связыванию и доминации такая?!» – возмущенно заверещала я, пытаясь выкрутиться из захвата. Увы, тщетно – весовые категории у нас были все-таки разные, и мои пинки и попытки укусить были прерваны жестким, буквально вырванным у меня болезненным поцелуем. – «А потом что? Заставишь меня в форму горничной переодеться?».

– «Ага! Вот значит, как! Сон, значит, говорите?» — чему-то обрадовалась эта стероидная образина, прижимая меня к груди, и оглядывая, словно какой-нибудь аппетитный пирожок с начинкой. О дальнейшем я умолчу, так как в соседней комнате были дети, безуспешно пытавшиеся развернуть недовольно скрипевшего Скрипа, что придавало еще больше пикантности этому спонтанному порыву. Каменные стены приглушали раздававшиеся в покоях звуки, благодаря чему меня попросту извозили спиной по всему ковру, пока наконец не уперли темечком в стену, после чего я вполне ощутила, как чувствует себя нанизываемый на шампур шашлычок. Навалившись сверху, муж жадно вглядывался в мою задыхавшуюся мордашку, плотно прижимая к полу крылья и передние ноги, пока задние, беспомощно распяленные, болтались в воздухе, наполняя комнату ритмичным позвякиванием браслетов. Вот уж действительно странные штуки, о которых я постоянно забывала, несмотря на периодически возникавшие позывы немедленно избавиться от этих украшений. Потом я услышала, как в соседнюю комнату поднялась Грасс, и едва успела заткнуть копытом рот, в то время как плотоядно ухмыльнувшийся супруг принялся наращивать темп, тяжело заколотив тазом по широко раздвинутым бедрам, вынуждая меня метаться в его объятьях, душа рвущийся из меня стон. Осознание присутствия за стеной других пони, находившихся всего в нескольких футах от нас, обострило ощущения как никогда раньше, и только губы мужа, накрывшие мой рот, не дали переполошить всех постояльцев старого замка диким воплем, рванувшимся у меня изнутри, когда тяжелая туша буквально вдавила меня в ковер, даря невероятно острое ощущение наполненности, раздвигавшее трепещущее нутро. Пикантности этому придавали и воспоминания о подростках, на которых я натолкнулась, лазая по этажам, и обнаружив всю развеселую четверку, слившуюся в собственном запретном уроке чувственности на чердаке. Уйдя незамеченной, я все же в чем-то позавидовала этим юнцам, и теперь, отброшенные в сторону, воспоминания вдруг всплыли на свет, расцвечивая новыми красками становящуюся понемногу пресноватой супружескую жизнь. Потные, задыхающиеся, мы еще долго не могли разделиться, ощущая, как моя сжавшаяся утроба не желает отпускать пульсирующее естество своего жеребца, и лишь когда угомонившиеся дети уволокли с собой похрустывающий при движении шар скрибба, украдкой покинули спальню, перешептываясь и оглядываясь по сторонам, словно какие-нибудь подростки, удирающие поутру с соседского сеновала.

Нанесло ли мне это наше странное помешательство какую-нибудь психическую травму, с точки зрения кумушек, кормившихся за счет имеющих проблемы с бытом семей? Ну, даже не знаю… Но уже в коридоре я была озадачена приобретением костюма горничной («И непременно с носочками, Скраппи!»), после чего получила такой крепкий, влажный, и абсолютно развратный поцелуй чуть пониже хвоста, что кубарем скатилась по лестнице на подгибающихся задних ногах и мордочкой, полыхающей, словно фонарь.

В таких развлечениях прошло несколько дней. В отличие от фон Гриндофта-младшего, охотникам для раздумий понадобилось куда больше времени. Часть его я проводила в подвале, обсуждая с профессором варианты развития придуманных им технологий – как оказалось, помимо мозгов, как и у любого грифона, у него присутствовала и деловая хватка, однако в вопросах развития своего детища он явно плавал, то и дело скатываясь в какие-то розовые мечтания, в которых всем распорядится умный и дальновидный король, с помощью канцлера, верного ему дворянства, а также мудрого Ландтаага, одним лишь королевским указом сделав так, чтобы всем сразу же стало привольно и хорошо. Я не спешила его разочаровывать, но при этом хорошо помнила старые, злые стишки из прошлого Старика: «Возглавляя партии и классы, лидеры никак не брали в толк, что идея, брошенная в массы — это девка, брошенная в полк»[69]. Идея, какой бы законченной ни казалась, обязательно изменится, переварившись и пройдя жернова мыслительного процесса множества личностей, и лишь от парадигмы породившего их общества будет зависеть, во что выльется мысль, поселившаяся в головах. В какой-то момент я вдруг начала понимать, что контроль над тем, что стоит за розовыми мечтаниями умного, но мало что смыслящего в развитии общества грифона, в целом вполне возможен, и лишь удивлялась своей наивности, когда думала, как это принцессе удавалось регулировать прогресс не только Эквестрии, но и окружающих ее стран.

Но кажется, тихому и теплому болотцу технической мысли пришел небольшой пушной зверек, и вскоре, нас ожидал давно назревавший, и даже перезревший технический и научный прорыв.

«А что, если уволочь его куда-нибудь? Сдать принцессам, и пущай себе изобретает в тиши отдельной башни, где-нибудь посреди пустошей или бескрайних полей, под ласковым эквестрийским солнцем?» — поначалу эта мысль показалась мне вполне осуществимой и здравой, напугав именно этой спокойной уверенностью в ее осуществимости, и своих силах. Нет, этот грифон был не просто каким-нибудь риттером или ваза, который мог вдруг исчезнуть в этих лесах, и уж точно не был пятнистой простушкой, которую можно умыкнуть прямо со сцены театра. Да и на второй, более зрелый взгляд, идея показалась мне попросту подлой – а по моему скромному мнению, ничего хорошего из начавшегося с подлости дела выйти не может. Именно об этом, наверное, были стихи, под первым, поверхностным, «диссидентским» слоем скрывавшие более глубокую мысль, и не одну. Задуманное в тиши кабинетов, осуществленное одним росчерком карандаша, озвученное официальным документом, вдруг давало странные, ни на что не похожие всходы, заставляя авторов хвататься за головы, выдирая остатки волос. Так теория не выдерживала встречи с практикой, с реальной жизнью, а не таблицами или расчетами, превращаясь иногда в свою полную противоположность. Поэтому обдумав, я изгнала эту холодную мысль, и словно бичуя себя, озвучила ее Гриндофту-младшему, заставив грифона удивленно покачать головой.

— «Отец не зря советовал доверять вам, юная мисс» — только и развел лапами ученый – «Я думал, что он был попросту опьянен вашим поступком, когда вы отдали ему Дайнслейф, да и возраст нашего старика, да продлит Хрурт его дни, тоже не малый, несмотря на то, что его лапы по-прежнему крепко держат копье или меч. Но теперь я вижу, что он был прав, когда сказал, что принцессы все так же мудры, раз назначили переговорщиком именно вас».

— «А вот я в этом совсем не уверена. Ведь посол или дипломат – это что-то такое хитрое, умное, изворотливое, всегда копающее под страну, в которую был назначен пославшим его правителем. А я? Простая, незамысловатая пони, способная разве что стукать по головам, да доставлять проблемы своим домочадцам».

— «Иногда открытость и простота бывают нужнее, чем хитрость и дальновидность» — наставительно поднял крючковатый палец грифон, вновь заставив меня поразиться такой незамысловатой наивности взрослого, казалось бы, существа. Впрочем, он был ученым, а эти ребята всегда были без царя в голове, что раз за разом подтверждал этот профессор, заставляя меня трогать и взвешивать в копытах различные заготовки, каждый раз, словно случайно, подсовывая среди них результат своих пьяных трудов. Но, к его удивлению и моему облегчению, ни одна из них меня не прельщала и кажется, не соответствовала каким-то его личным замерам и ожиданиям, поэтому вскоре мы забросили этот эксперимент, проводя время за очередным разговором.

Вторую, и большую часть времени, я проводила в тренировочном зале. Я не удивилась, когда меня принялся опекать Графит, вместе с детьми являясь на мои тренировки – кажется, он всерьез решил озаботиться расширением нашего семейства, и еще не раз и не два мне приходилось судорожно цепляться копытами за подголовник кровати, чтобы не выдать нас предательским стуком по стене, когда супруг решал в очередной раз вколотить в меня хоть чуточку рассудительности, попутно утрамбовав в живот еще одного жеребeнка. Однажды, мы даже сделали это снаружи, получив на память несколько неловких минут, когда мне пришлось выслушивать жалобы Грасс на ужасный град, всю ночь барабанивший по гудевшей от ударов крыше, на которой всю ночь безумствовали какие-то чудища. Санни относился к оружию достаточно равнодушно, в то время как Берри была в полном восторге от висевшей на стенах тренировочного зала коллекции, подолгу разглядывая сверкающие мечи. Впрочем, я была настороже, и быстро пресекала ее попытки добраться до чего-нибудь острого – но не насильно, как ты могла бы подумать, Твайлайт, а хитростью, попросту начав поднимать близнецов на раннюю утреннюю зарядку, после которой обязательно вручала им какой-нибудь меч. Побольше, и желательно потяжелее. В результате, уже через пару дней, в зал они влетали с протестующим хныканьем, по окончании зарядки, выбегая из него раньше, чем я успевала дойти до очередного тренировочного экспоната. Ведь за дверями их ждал целый замок, исследовать все закоулки которого можно было до бесконечности вместе с присматривающей за ними теткой, или охотится на острожного Скрипа, наловчившегося в доли секунды сворачиваться в хитиновый шар. Кроме корешков, этот проглот оказался настоящей машиной по уничтожению разных домашних паразитов, словно бульдозер, выкапывая крыс из их нор, а иногда, попросту глотая их вместе с норами, не обращая ни малейшего внимания на попытки попробовать на зуб прочность его хитина. С тем же успехом он ел даже землю, оставляя после себя разрытый, разоренный подвал, усыпанный пирамидками из плотно спрессованных шариков, запах которых напоминал выветривающийся аромат протухших яиц, остававшихся на месте разоренных крысиных колоний. Мои расспросы заставляли разводить копытами даже охотников – те как-то не слишком интересовались рационом подобных существ. «В старых книгах про них говорилось, что эти мерзавцы полезные, поскольку переносят в кишечниках богатые элементами ископаемые ближе к поверхности, но для чего они это делают, и почему- никто не знает. Да и видят их редко – на нижние уровни соваться охотников нет, а те, кто это делают, туда явно не за этими мокрицами ходят» — объяснил мне Ворлдвайд. Я не видела, чтобы эти бравые чудовищеловы совещались, или обдумывали произошедшее – так, перекинутся несколькими фразами, или затеят вечерний разговор ни о чем, предпочитая обсуждать перспективу скорой зимовки, каких-то чудовищ, расценки на работу в разных поветах и областях, а не то, что же ответить на мой демонстративный демарш. Поэтому мне оставалось лишь тренироваться, пытаясь восстановить упущенную форму в компании де Кутона и Графита. С мечом мой муженек обращался как бабка со свечкой, но неплохо действовал снабженными лезвиями накопытниками. Кажется, продемонстрированная мною полезность исчезнувших Когтей была обдумана, переосмыслена и принята на вооружение благородной принцессой, снабдившей своих слуг новым видом вооружения. Однако они подходили скорее для диверсионной работы или нападения из-за угла, что демонстрировали фестралы в Камелу, но против настоящего строя или опытного, а главное, одоспешенного противника, им бы это вряд ли чем-нибудь помогло.

И это вновь заставляло меня задумываться над тем, с какими же именно целями создавала Луна этих красавцев.

Потом к нам присоединилась и Кавити. Она пришла одна, и долго жалась в углу, за колоннами, пока я делала вид, что не замечаю новой тени, обрисованной падавшим из окна светом.

— «Можно… Можно я к вам присоединюсь?» — наконец выдавила она, глядя куда-то вбок. Дождавшись моего разрешающего жеста, она подобрала себе похожий по весу и размерам меч, и принялась за дело, вскоре, начав буквально навязываться в мои спарринг-партнеры. Этому я не препятствовала, демонстрируя спокойствие и сдержанность, что, кажется, все больше пугало ее именно той неизвестностью, что лежало за этим непонятным, и оттого еще более пугающим отношением начальства. Быть может, первый запал прошел, и в эту шальную пегасью головку пришла отрезвляющая мысль о том, что можно считать командира дебилом, но если так же думает о тебе и сам командир, то вероятность огрести на свою голову кучу неприятностей повышается в разы. Все привыкли к тому, что если Легат начинает орать, то обычно это ничем серьезным не заканчивается – а вот тихий разговор «по душам» обычно сулит близкие неприятности, от которых уже не отделаешься уставными «Мэм, да мэм!». Поэтому она из шкуры вон лезла, пытаясь продемонстрировать, что все поняла и осознала, и больше такого не произойдет. Я принимала ее предложения, но не спешила раскрывать ей объятья, предпочитая подержать на коротком поводке из страха, чувства вины, и усиливающегося ощущения неопределенности, желая, чтобы примирение было действительно даром, а не ожидаемым исходом конфликта. Жестоко и недружбомагично? Вот когда ты начнешь править своими подданными, угробив какого-нибудь тирана далекого королевства, тогда и поймешь меня, Твайлайт, поверь. Лишь то, что произошла эта стычка во время похода, пронесло ее мимо трибунала за неподчинение командиру, а может, и просто короткой и злой дуэли, как это было принято между пегасами, с последующим позорным изгнанием. Да, я поступала неправильно, я поступала нехорошо – но иногда, как говорила одна моя хорошая подруга, приходит время, когда каждому из нас кто-то должен вправить мозги. Поэтому пегаска сопела, потела, и ждала своей участи не зная, что я решила ее все же простить, но перед этим заставить искупить свою вину. Возможно, даже собственной кровью.

И этому я научилась у вас, мои дорогие учительницы-принцессы.

В остальном, жизнь продолжалась. Опаленные волосы понемногу отрастали, а де Куттон гонял меня день и ночь, когда отвлекался от своих подопечных. Скакать по тренажерам, или убивать быстрых монстров было мало, иначе любого лесовика можно было бы записывать в матерые дуэлянты. Нет, сражения с разумными требовали особого подхода, и именно де Куттон в последние годы был тем, кто натаскивал охотников на чудовищ для боя с четвероногими врагами, создавая им репутацию опаснейших воинов, тайно обучая охотников странной, ни на что не похожей технике битвы с разумными существами. Лишь после этого признания, дополненного взятым с меня обещанием не распространяться полученной информацией направо и налево, я начала понимать, откуда у Греты ле Гранд возник такой интерес к той технике, которую я использовала в поединке с бывшим любимчиком бывшего короля. Интересно, выжил ли этот лысый красавец? Хоть я его и не добила, но два проникающих удара в грудь, причем один в область сердца – даже во времена Древнего, в большинстве случаев, это был билет на тот свет… Что ж, я и в самом деле не собиралась развеивать создававшийся годами и кропотливым трудом этот мистический ореол, но смогла договориться (или сторговаться – понимай это как хочешь) о том, что если у кого-нибудь из его учеников, или кого он сочтет достойным, возникнет в жизни желание получить прилежных учеников, то их всех с достойным интересом выслушают в Кантерлоте, на пересечении улиц Канатной и Роз. В том, что прилежность из будущих учеников будет брызгать и бить фонтаном, я нисколечко не сомневалась – в конце концов, вычерпывать говно из канализации можно неограниченно долго, как и урезать премиальные «за неусердие в боевой и строевой подготовке», поэтому Легион должен был вполне спокойно принять введение должности полкового учителя фехтования. Слишком много пони пострадало в схватках один на один, пока какой-нибудь самоотверженный и быстрый клинком ваза не встречался с одним из офицеров, которым я, кое-как, сумела вбить в голову, что на поле боя нужно не дуэли устраивать, а побыстрее подрезать или прибить противника, и не отвлекаться от дела.

Впрочем, свое посредственное владение оружием муж возмещал возмущающей меня гиперопекой.

— «О, это нисколько не вретно! Я ше не претлагаю ей гимнастику тля тела, с отягощениями в вите гирь и гантелей, по метотике госпотина Жако» — уверил муженька де Куттон, когда тот, с извечной жеребцовой бесцеремонностью, поинтересовался у маэстро, не вредно ли будет такие занятия его жене – «Но останавливаться в развитии не стоит – это только вретит тем, кто начал изучение Высокого искусства. Стремиться прогрессировать нужно всегда. Нет претелов совершенству, и если кто-то скашет вам, что постиг все тонкости мастерства, можете рассмеяться ему в глаза! Конечно, если это позволит вам ваша смелость и репутация, веть осмотрительность – это первая из ваших защит».

— «А кто тогда лучшие?» — пыхтя, простонало одно из юных дарований, в очередной раз получая тренировочным мечом по доспехам, серией глухих шлепков обозначивших, что его в очередной раз спустили в утиль – «Где их найти?».

— «Многие мнят себя лучшими. В том числе, и некоторые охотники» — буркнул неразговорчивый Эхо. Двигая ногами в быстром, рваном ритме, он обошел противостоящую ему белую грифонку Айзу де Кройф, и шлепком по запястью выбил у той длинный меч, заставив отпрыгнуть назад, мелькнув нежно-розовыми подушечками задних лап – «А вот где их найти, это все знают. Дело-то несложное».

— «И где же?».

— «У престола всемогущего Хрурта. Или на Небесных Лугах» — осклабился жеребец.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 12

Отношения графа Кайлэна Оактаунского с охотниками были… Напряженными. Они внимательно следили за ним, он делал вид что их не замечает, изредка обмениваясь с хозяевами учтивыми фразами, но все это больше напоминало вооруженный нейтралитет. Появившись в этом месте без приглашения, через дымовую трубу горящего камина, он даже свое появление сумел обставить по-настоящему театрально, после чего почти поселился на верхних этажах замка, в библиотеке, где день-деньской его фигуру можно было увидеть то в удобном, но траченном временем кресле, то на балконе, то на высокой передвижной лесенке – каждый раз с внушительным томом в копытах. В закрытые секции он не спешил проникать, хотя иногда я замечала, как он стоял возле решеток, скользя задумчивым взглядом по корешкам древних свитков и фолиантов, словно пытаясь силой самой мысли проникнуть в суть древних книг.

— «И как же вы спаслись, Кайлэн?» — однажды поинтересовалась я, отирая пот с приятно ноющей шеи с помощью старого полотенца. Несмотря на многочисленные дыры, использовать его в качестве тряпки было жалко, а использовать по прямому назначению – немного противно, поэтому я решила этот вопрос по-армейски, по-существу, приспособив его в тренировочном зале, куда однажды забрел этот молчун — «Вы известны в Эквестрии и Грифоньих Королевствах. Наверняка бывали в опасных местах. И вас явно знают охотники – по крайней мере, опасаются, это я вижу точно. И когда же вы все это успели в свои неполные тридцать лет?».

— «Я просто не теряю время даром. Не растрачиваю себя на пустое» — с видом оракула просветил меня граф, демонстративно не обратив внимание на некоторую фамильярность с моей стороны. Впрочем, строить из себя светскую львицу я и не собиралась – не после той битвы на мосту. Я демонстративно молчала все это время, не приставая к вернувшемуся фестралу, но наконец, плотина моего любопытства дала трещину, и я собиралась выяснить, что же именно, дискорд его раздери, произошло в той пещере.

— «И как же вы смогли выжить?».

— «О, у меня много скрытых талантов. Просто я не выставляю их напоказ» — изыскано грубить он тоже умел, это явно. Поэтому я ограничилась сердитым зырканьем исподлобья, которое самым возмутительным образом было проигнорировано, и повесив на крючья полуторный меч, с которым носилась от манекена к манекену, побрела избавляться от тренировочных доспехов, каждую деталь которых требовалось просушить с помощью ветоши, и натерев воском, развесить на специальных крючках. Судя по грохоту открывшихся и закрывшихся ворот, которые после свидания с моими копытами стали выглядеть несколько странно, и закрываться уже не так плотно как раньше, охотники вернулись в замок, и снова собирались радовать наши взгляды мрачными рожами, с которыми они появлялись после отлучек. Мы ждали – но я чувствовала, что срок выходил, все вещи были уложены, и как только фон Гриндофт-младший получил бы сообщение от своего отца, в тот же день была готова сняться с места и отправиться в путь. Конечно, Героини Эквестрии проделали бы весь путь гораздо быстрее и без этих условностей, но одно дело двигаться по густонаселенным долинам в составе десяти тысяч легионеров, готовых выполнить любой твой приказ, а другое – лететь в составе посольства из полусотни пони, рискуя навсегда исчезнуть на просторах горной страны.

В конце концов, вряд ли жители Грифоньих Королевств забыли о том, чем грозит появление на их землях Легата, пусть даже и выдающей себя за туристку.

На моей спине негромко покряхтывала Берри. Зарядка для жеребят в таком возрасте не подразумевает каких-то сложных, осмысленных упражнений, ограничиваясь общеукрепляющей гимнастикой, но я имела свой взгляд на воспитание подрастающего поколения фестралов, и с первых занятий ввела упражнения с небольшим отягощением, поэтому теперь представительница некогда исчезнувшего народа валялась у матери на спине, жалобными стонами пытаясь убедить меня в том, что вот-вот, и ее ножки отвалятся, а крылья оторвутся и сами по себе улетят далеко-далеко. Улыбнувшись, я повернула голову, и внимательно глядела на плотно зажмуренные глаза дочери, пока та, наконец, не решила их приоткрыть, проверяя реакцию матери на ее страдания, после чего рассмеялась, и потерлась носом о крошечный рыжий нос. Отбросив полотенце, я уже по привычке зыркнула на графа, как обычно, отиравшегося неподалеку от детей, и подхватив крылом Санни, нетерпеливо барабанившего копытами по двери, отправилась в главный зал, по дороге выслушивая нытье жеребят. Как и все нормальные дети, они хотели бегать, играть, удивляться, радоваться и каждый день узнавать что-то новое, засовывая в каждую щель любопытные носы. Они хотели жить, и я пообещала себе, что после возвращения в Кантерлот буду проводить с детьми все свободное время, подарив им настоящее детство – то, которого почти не было у настоящей Скраппи Раг.

Что ж, если бы желания были рыбами — мы бы все забрасывали свои сети.

— «Наконец-то» — буркнул Ягненок, стоявший возле очага в центральном зале замка. Я не знала, почему охотники любили проводить время в этом месте, но почему-то была уверена, что дай им волю, они бы перетаскали сюда все свои пожитки, устроив в этом месте и столовую, и библиотеку, и даже жилье, превратив некогда праздничное, торжественное помещение во временную казарму. Так жалко и странно выглядит какой-нибудь храм, отданный на постой, и я не скрываясь поморщилась, глядя на клубы пара, поднимавшегося от сохнущего прямо на жеребце приталенного тулупчика из овчины. За окном гремел дождь, поливая стены замка косыми струями холодной воды, с громким стуком лупившей по окнам, и оживившиеся жеребята тут же спрыгнули с материнской спины, мигом оказавшись на подоконнике, чтобы через мутное и мокрое стекло высмотреть жутко скрытных пегасов, которые гонят по небу летящие словно бы самостоятельно тучи, или без предупреждения обрушивают всем на головы холодные и очень мокрые ливни, так не похожие на вкрадчивые, пунктуальные эквестрийские дождики, осторожно постукивающие по крыльям и головам.

— «А что, обед уже готов?» — огрызнулась я, не глядя на царапнувшего меня взглядом охотника. Потребовались совместные усилия Кайлэна, Графита и присоединившегося к ним профессора, чтобы удержать меня от поспешного отъезда, осуществить который я намеревалась даже «в условиях вооруженного противодействия», как обрисовала я задачу своим подчиненным. Пару раз подглядев за разминавшимися охотниками, Рэйн воспринял эту идею безо всякого восторга, но спорить не стал, а с крайне серьезным видом проверил оружие своей полусотни, разделив ее на несколько групп, задачей каждой из которых было прикрытие нашего отхода. Идею навалиться всем скопом он обдумал, но счел ее несвоевременной, хотя высказанная мною мысль о боях в коридорах дворца заставила его несколько задуматься, и приготовить остатки боезапаса наших самострелов. В принципе, общий план мы выработали, и если бы не долгие и муторные уговоры родни, я бы уже давно упорхнула из этого места, попросту утащив на крыльях всех тех, кто не был способен летать – и пускай эти умники искали бы меня в бескрайнем северном небе. Конечно, это сулило много проблем – от попыток добраться до ближайшего бурга, до возможности протиснуться через узкий скальный проход, где засаду было бы устроить проще всего, но больше меня волновали дикие тучи, ведь я еще помнила, как кричали от боли и ужаса те, кто по собственной глупости пытался оседлать беспризорные облака, попадая в настоящие грозовые тучи, ударами молний спекавшие воедино доспехи и плоть. Именно поэтому мы продумывали путь отхода, вспоминая дорогу до замка, запомненную благодаря пегасьей эйдетической памяти[70], и не зная что ждать от этих хмурых, необщительных воинов, раздумывали над засадами и ложными отступлениями, местом общего сбора, и количеством тех, кого можно послать за помощью в Каладан.

Непревзойденные умения мечника – это, конечно же, хорошо. Но вот против грамотно выстроившегося отряда своей железкой можно разве что издали помахать.

— «Можно подумать, его кто-то озаботился приготовить!».

— «Я уже все приготовил» — вздохнул откуда-то сбоку Ворлдвайд. Оказалось, он все это время дремал в большом кресле возле очага, вытянув ноги в сторону ревущего пламени – «Вас не дождешься, а Эхо готовит так, что еда быстрее сгорает, чем становится хоть немного съедобной».

— «Иногда мне хочется плюнуть на все, и отправиться в какой-нибудь повет» — демонстративно перестав обращать на меня внимание, Ягненок шмыгнул носом. Я не представляла себе, откуда взялось это прозвище, но предположила, что это была одна из тех ошибок, что совершают взрослые, придумывая своим детям необычные имена, рассчитывая что те, по какой-то неведомой причине, обязательно будут им соответствовать – «Зимовать тут все труднее. В стенах поселилась плесень, на верхних этажах с потолка льет, а зимой холодно, как на ляганной псарне».

— «Решил остепениться, Ягненок?» — хмыкнул Равикс, появляясь из-за заскрипевшей двери. С жеребца лило так, словно он переплыл море Вечности, а подбитая овчиной куртка тотчас же принялась парить, оказавшись у очага – «Что ж, рано или поздно приходит время каждому уйти на покой».

— «Не волнуйся, я еще померяю шагами эти леса» — хмыкнул тот, заглядывая в котел – «Что? Снова похлебка?».

— «Что сумел – то и сделал. Будешь привередничать – так и ступай под дождь, может, там найдешь что-нибудь повкуснее!» — буркнул Ворлдвайд, со скрипом придвигая кресло к столу – «Слуг я отпустил – сам знаешь, что происходит, и я не смог им отказать. У них ведь родня есть где-то недалеко, возле Ка де Пре».

— «А это не так уж и далеко от Талоса» — задумчиво произнес Равикс, проигнорировав мой возмущенный взгляд, направленный на эту импровизированную сушильню – «Думаешь, они приведут их сюда?».

— «Нет. Они двинутся вместе с остальными беженцами, вглубь Внутренних Земель» — покачал седой головой Ворлдвайд. Несмотря на возраст, он без малейших усилий поднял одной ногой котелок – только мышцы на миг взбугрились под шкурой, словно сытые змеи – и поставил его в центре стола, где давным-давно кто-то заботливый уже вырезал для него углубление, безвозвратно испортив старинную полировку – «Поэтому нужно решать, что же делать дальше».

— «К новому королю я на поклон не пойду» — решительно отрезал Равикс, не глядя на грифонов, расположившихся за другим концом длинного стола. Несмотря на высокомерные рожи, общались друг с другом они достаточно вежливо, как и полагалось благовоспитанным представителям высшего общества, и оба с интересом прислушивались к таким же вежливым, хоть и скупым ответам Кайлэна, предпочитавшему обществу охотников компанию Грасс и детей – «С меня было достаточно прошлого разговора».

— «Он и впрямь решил сделать заказ на какое-нибудь чудовище?» — не подколоть охотника я просто не могла. Особенно когда представила себе Килтуса фон Гриндофта Третьего, окруженного могучей армией, лично мне внушавшей непроизвольную дрожь.

— «Ага. На бабайку».

— «Сам дурак!» — надувшись обиделась я.

— «Ешьте!» — буркнул старый единорог, наваливая себе полную миску похлебки. Густая, она напоминала овощное рагу, в котором неровно, наспех нарезанные овощи соседствовали с крупной чечевицей и сухарями, знакомя меня с очередным блюдом, которое есть в составе любой кухни любого народа, будь у него четыре ноги, или две. Кулеш, окрошка, айнтопф, стью, рагу – все они отличались друг от друга, и все были похожи друг на друга одним – в них кидалось все, что оставалось после предыдущего ужина. Ну, это было мое скромное мнение, не мешавшее мне наворачивать и похожую на сотни крошечных таблеточек чечевичную гущу, и плавающие в ней мясистые куски грибов, и разварившиеся овощи, и размякшие сухари, закусывая их острой до слез луковицей, половинку которой я утащила прямо из-под копыта нащупывавшего ее Равикса, да так, что только за ушами трещало. Понемногу выматывающие многочасовые тренировки делали свое дело, нормализуя питание, и я понемногу начала тяготиться отсутствием возможности как следует, с фантазией, пожрать, с грустью вспоминая забитые под завязку фризеры на кухне Кантерлотского замка. Забавно, но моего энтузиазма почти никто не разделял, и если охотники ели еще более-менее ровно, мерно работая ложками, то грифоны покосились на поставленные перед ними миски с известным неодобрением, и содрогаясь, мелкими порциями глотали предложенное угощение, явно сойдясь друг с другом во мнении о просто ужасных обычаях этих копытных. Наиболее бурно на эту еду отреагировали именно фестралы, и я лишь покачала головой, увидев ошарашенное выражение на мордах детей и Кайлэна, когда эта троица с брезгливым изумлением разглядывала предложенную им «еду». Вот уж не знала, что этот народ обладает таким эстетически развитым вкусом… Впрочем, дети привыкли к тому, что у матери – не во дворце, и разносолами даже не пахнет, поэтому увидев, как я демонстративно облизываю ложку, намекая на то, что до вечера теперь будут разве что яблоки, да и те из-за плесени можно будет только понюхать, они нехотя взялись за ложки, и принялись за еду, мрачно бурча себе что-то под нос на своем загадочном свиристящем языке.

Забавно, что вскоре к ним присоединился и граф.

«Умеешь ты воспитывать близких» — рассмеялся мне на ухо голос Найтингейл.

— «Кусок в горло не лезет».

— «А ты бери пример с нее» — фыркнул Ворлдвайд мрачно взиравшему на меня Равиксу – «Я давно заметил, что чем голоднее собеседник, тем сложнее с ним договориться. А вы с Ягненком с голодухи вообще рычите, словно топлуны».

— «Кто?» — удивилась я, откладывая облизанную до блеска, и даже немного обсосанную ложку. Живот, словно издеваясь, после четырехчасовой нагрузки слегка и даже немного приятно болел, тем самым, явно давая понять, что впихивать внутрь еще одну порцию будет не слишком умным поступком. С другой стороны, легкое ощущение пустоты говорило о том, что неплохо было бы закинуться еще чем-нибудь, словно в тетрисе, разложив по порядку свалившийся внутрь обед. Увы, ничего нового на столе не появилось, а брать добавку я постеснялась – «Так вроде бы дерево, плывущее по реке, называют».

— «Да есть такие ссу... существа» — неопределенно махнул копытом Ворлдвайд, искоса поглядев на близнецов. Услышав знакомые слова, которые иногда рычали в бою мать и окружавшие ее смелые дядьки и тетьки, они тотчас же навострили ушки в нашу сторону, не желая пропустить что-нибудь интересное. Например, как незнакомые пони тоже начнут все крушить и ругаться, заставляя нервничать тетушку Грасс – «А дерево они именно что напоминают. Плывет себе такая коряга, плывет, подплывает к лодке – и тащит с нее всех, до кого дотянется зубастой пастью. А зубов у них много, да и пасть не маленькая».

— «Ужас какой» — передернулась я, печально глядя на мисочку самым умоляющим взглядом. Увы, казавшаяся мне все меньше и меньше, та никак не желала делиться еще чем-нибудь вкусным – «С ними хоть борются? Есть много способов проредить популяцию кого бы то ни было, будь то чудовище, или зверь. Хотя… Да, вряд ли это получится. Для этого нужен четкий план хотя бы на десятилетие-другое, нужна способность объединять, способность вести за собой, способность мыслить вперед – на века. А тут с трудом народ собираешь для того, чтобы очистить земли от всякой дряни, которая вот-вот полезет к ним домой! Так что да, была не права, сморозила глупость».

Охотники обменялись непонятными взглядами.

— «Так значит, ты все решила?»

— «Само сабой. И давно» — сыто отдуваясь, я откинулась назад, на низкую спинку коротконогого стула. Чувство насыщения приходило постепенно, мозги расслаблялись и дрыхли, раскинув в стороны лапки, отказываясь думать вообще. Не хотелось даже схватить и шарахнуть кого-нибудь об стену, что для меня было довольно нехарактерно – «Поэтому я сама не понимаю, почему до сих пор еще тут сижу. Наверное, только из-за того, что профессор убедил меня в том, что появляться в Грифоньих Королевствах после всего, что упоминал тот маркиз, без сношения с королем, было бы весьма неосмотрительно. Ведь в последнем его письме сыну тот не упоминал о том, что ждет приезда еще одного посла. А это значит, что кто-то уже занял там мое место».

— «И тебя это не настораживает?».

— «Я официально пропала без вести. Помните? Поэтому не удивлюсь, если принцесса отправила туда еще одного, но уже настоящего посла. Она ведь подчеркивала, как важны для Эквестрии эти переговоры».

— «Да, дела…» — покачал головой Ворлдвайд, выуживая откуда-то из-под стола знакомую бутыль. Резкий звук откупоренной прорезиненной пробки заставил меня непроизвольно качнуться вперед – и тут же откинуться обратно на спинку стула, когда на мое плечо опустилась чья-то нога».

— «Гляжу, даром времени вы не теряли» — присевший рядом Графит был таким же мокрым, как и вернувшиеся охотники, но одного только взгляда на него мне хватило, чтобы подобраться и внутренне ощетиниться, глядя на расположившегося рядом жеребца. Да, голос был его, фигура тоже – но вместе с мокрой, прилизанной гривой, ровными прядями лежавшей на шее и голове, изменились движения, взгляд, и кажется, даже что-то внутри, глядевшее на меня знакомыми вроде глазами. Взгляд их потерял былую расслабленность, став острым, колючим, недобрым, сродни тем золотистым искоркам, пробегавшим по выложенному на стол мечу, который фестрал толкнул в сторону грифонов. Казалось, рядом сидел не мой муж, а кто-то другой – гораздо старше, серьезнее, холоднее.

Ах, да – и облаченный в доспехи стража, включая накопытники с отогнутыми до поры клинками.

«Что-то случилось».

«Какая проницательность! Я вот тоже точно помню, что за штандартенфюрера замуж не выходила!».

— «Оцените, профессор Хаго» — положив рядом с собой аккуратным, выверенным движением шлем, увенчанный шипастым, перепончатым гребнем, предложил Графит. Голос его был спокоен – чересчур спокоен, словно у зашедшего в курилку командира – «Я не имею ваших образования и опыта, но уверен, что вскоре он сломается».

— «Какая выраженная деградация материала!» — то ли ужаснулся, то ли восхитился грифон, аккуратно принимая клинок, который придерживал черенками деревянных ложек. Других в замке, похоже, и не водилось, делая его похожим на имение обнищавших господ – «Маэстро, вы видите? А ведь это был карберрит!».

— «Похоше, им пытались рубить камни?» — возмущенно курлыкнул де Куттон, глядя на выщербленный, покрытый заусенцами металл. Лезвие меча, которое когда-то для пробы взял Графит, начало расслаиваться, напоминая рассохшуюся доску, которая долго пробыла в воде, после чего быстро высохла под палящим солнцем. Металлическая стружка торчала из меча тут и там, игривыми барашками заворачиваясь вдоль всего дола, уже покрывшегося узкими трещинами.

— «Плоть и хитин, с которыми меч справлялся отлично» — покачал головой Графит, глядя при этом то на меня, то на графин и пустую миску – «Он постепенно распадался на глазах, причем это было наиболее заметно, когда я его зажигал. Похоже, что с этим материалом и магией не все так просто, и получившие такое оружие и броню рискуют оказаться посреди боя голыми, и безоружными».

— «Я готов предложить свои услуги, и исследовать заявление месье стража» — повертев клинок в лапах, заявил де Куттон, на пробу взмахнув им над головой. Золотистые дорожки вновь побежали по мечу, но теперь неохотно, потрескивая, а ровное доселе гудение сменилось хриплым рычанием, словно где-то рядом пробило изоляцию крупного провода, образовав электрическую дугу – «Да, и впрямь… Кажется, профессор, над этим предстоит еще немало работы».

— «Пожалуй» — нехотя согласился тот. Проводив взглядом уходящего соотечественника, он недовольно поглядел на меня, кажется, почему-то заподозрив в том, что я была готова, а то и ожидала подобного конфуза.

— «Что ж, исследования затягиваются, и всего не предусмотреть» — пожала плечами я, стараясь ничем не выдать охватившего меня облегчения. Революция в процессе смертоубийства откладывалась, и даже если принцессы и не получат новой брони, то и у грифонов новых мечей не окажется. Пожалуй, это было даже хорошо – «Ну, тогда вы тут развлекайтесь, а я пошла. Собираться. Вестей из Грифуса все еще нет?».

«И ты им поверишь, если они скажут, что не было?».

«А мне уже все равно».

— «Пожалуй, назрело время серьезного разговора» — поглядев на фон Гриндофта и Ворлдвайда, Равикс протянул мне бутыль – «Глотните. На трезвую голову такие решения не принимаются».

— «А что это?».

— «Легкое снадобье для сновидений».

— «Да чтоб вас! Опять ты со своими отварами и элексирами, Равикс?!» — взбеленился Графит, выхватывая у меня из копыт знакомый флакон, туго заткнутый пробкой. Несмотря на резкое, почти молниеносное движение, голос его был все так же ровен, лишь дрожью своей выдавая истинные чувства жеребца – «Ты хоть знаешь, через что она прошла? Ей вообще нельзя прикасаться ни к этим вашим галлюциногенам, ни… А грибочки и травки вы ей тоже давали? То-то у нее глаза теперь каждый вечер блестят!».

— «Шампиньоны не могут быть ядовитыми, и полезны для здоровья» — пискнула я, за что тут же заработала подзатыльник и такой свирепый взгляд, что ужиком сползла вниз, оставив над столом только уши и нос – «И под водочку очень приятно заходят…».

— «Мы с тобой об этом потом поговорим».

— «Прекрати истерику, Стар» — поморщился серый земнопони, немного сконфуженно глядя на графа, с нехорошим прищуром обозревавшего то компанию жеребцов, то наполненный прозрачной жидкостью флакон – «Тут только натуральные компоненты, вкусовые добавки, и дистиллированная вода. Крепость ровно тридцать семь с половиной градусов – от нашего маэстро алхимии».

— «Практически детское молочко» — неприятно усмехнулся Ягненок.

— «То самое, которое вы пили с контрабандистами на барке, во время плавания в Грифус?».

Замолчав, охотник пристально поглядел на сидящего напротив Графита. Тот, впрочем, никак не отреагировал на взгляд, заставивший шерсть на моем загривке снова встать дыбом и ощериться, почувствовав угрозу, исходящую от жеребца.

— «Думаю, время молчания, недомолвок, и раздумий прошло. На этот раз я не собираюсь удерживать жену от отъезда, но раз уж вы решили сыграть в свою игру…».

— «Мы не играем ни в какие игры, Стар».

— «…то я вынужден, и поставлю вопрос по-другому. Итак, как Ликтор Госпожи, как представитель Ночной Стражи, я хочу спросить у вас, что делали, куда направлялись, и о чем говорили контрабандисты, сопровождавшие трех земнопони. Если вдруг возникнут проблемы с памятью, я могу описать эту троицу, когда это случилось, и даже назвать их имена».

В зале повисла неприятная тишина. Равикс, откинувшись на спинку стула, неприятно ухмылялся, и ухмылка эта была ужасно паскудной, словно у того, кто не просто ждал, а даже надеялся на короткую ссору. Ворлдвайд хмурился, глядя в стакан. Ягненок выглядел так, словно был готов взорваться – то ли бранью, то ли взмахом меча.

— «Виконт, боюсь, вы чересчур давите на наших новых друзей» — манерно произнес граф. Его негромкий голос немного разрядил обстановку, заставив меня показаться из-под стола, где я уже приготовилась броситься вперед, и вцепиться в болтающиеся неподалеку ноги Равикса – «Я уверен, что узнав о всей предыстории произошедшего, они с радостью бы нам помогли».

— «А теперь я перевел все на официальный уровень, как любит выражаться моя ненаглядная» — дернул щекою Графит. Меча у него не было, но я видела, на что были способны лезвия на его накопытниках, и не питала иллюзий по поводу того, для чего они предназначались – «И задал вопрос от имени Госпожи. Хватит уверток и тумана. Ты говорил, что вам нужна помощь, Равикс, а теперь пытаешься выставить должниками уже нас? Что вообще задумал Орден? Для чего ты нас позвал?».

— «Мы пытались исправить свою ошибку» — помолчав, проговорил серый единорог. Махом опрокинув в себя стакан, он крякнул, поморщился, и посмотрел почему-то именно на меня – «Тогда это казалось разумным. Но кажется, мы просчитались, и теперь нам всем придется за это ответить. Нам, тебе, твоей Госпоже, и даже этой пятнистой кобыле, которая прячется под столом. Интересно, и что она там разглядывает?».

— «И-извращенец!» — выдохнула я, выскакивая из-под стола.

— «Мы не просто так уходили из замка, Стар Дрим. Мы ходили по Тропам до самого Талоса, и знаешь что? Грифоны бегут из него тысячами, по воздуху и земле. Этот город-гора потерян – разве ты не видишь темноту, сгущающуюся на севере от перевала? Или такие мелочи твою хозяйку больше не беспокоят?».

— «Что… Что произошло?» — выдохнула я. Кажется, о Талосе говорили грифоны, когда жаловались на Гриндофта-Полипетанга, рассказывая о разрушенном городе, бескормице и холодах. Неприятное ощущение появилось где-то в животе, и понемногу разрасталось, словно я пропустила очень важное, пока прохлаждалась в этом замке и крепости, свернув с пути – «Кто-то напал на Талос?!».

— «Чудовища. Настоящая орда» — вздохнул Равикс, в свою очередь подхватывая бутыль, к горлышку которой он приложился, не утруждая себя поисками другого стакана – «Что-то наподобие той, что я видел в Люгенсбродене. Или той, что уничтожила Драгонрич, если верить вашим словам. Это не просто нашествие, как во время древних войн, Стар – это дискордова армия, пусть и не в том понимании, как мы привыкли себе ее представлять. Просто все известные злобные существа вдруг полезли из всех щелей, но не просто так, а согласно какому-то плану. Я знаю, что такого попросту не может быть – но как целый город в горе мог пасть так быстро? Они могли бы пересидеть любую осаду, снаружи и изнутри, но не смогли. Из города убегает все больше грифонов, пока оставшиеся держатся изо всех сил, давая возможность остальным уйти как можно дальше. И они останутся там. Я знаю, я это видел, как видели это и вы — в Драгонриче».

Графит молчал, положив копыто на шлем. Горящие глаза его были прикрыты, и только камень в центральном замке доспеха подергивался в такт быстрым движениям скрытых за веками зрачков. Фестрал о чем-то напряженно размышлял, и я не решилась прервать его раздумья.

— «Нужно немедленно доложить об этом Госпоже» — наконец, прошептал он.

— «Думаешь, она не знает?» — хмыкнул Ягненок, в свою очередь, принимая бутыль.

— «Нам нужно больше информации о том, что же именно происходит» — наконец, решила подать голос я. Странно, но начавшись как очередной и завершающий раунд каких-то переговоров, к которым меня всеми силами пытались склонить эти загадочные господа, разговор быстро перешел в какое-то коллективное раздумье, сплотившее нас вокруг недобрых мыслей. Все мы, казалось, задумались, глядя в будущее, и совершенно не радовались тому, что в нем видели, передавая по кругу быстро пустеющую бутыль. Ее же, в свою очередь, цапнула и я, встревоженно глядя на мужа и подобравшегося графа, с прищуром глядевшего на всех нас. В посудине из толстого, дешевого, грубого стекла плескался настоящий самогон, в хорошем смысле этого слова – чистый, разбавленный спирт с тонким привкусом меда и трав горячей волной прокатился по пищеводу и ухнул в желудок, заставив слегка улыбнуться, и пострадав мордочкой, тотчас занюхать его первым, что подвернулось под ногу. Как ни странно, это оказалась мокрая шкура Графита – конечно, никакого сравнения с ароматным сухариком, но все же лучше, чем ничего.

— «Тебе плохо?» — открыв глаза, поглядел на меня муж, не дрогнувшим копытом выдергивая у меня бутыль – «Тогда зачем это делаешь снова и снова?».

— «Не умеешь пить – не учи других кашлять!» — не знаю, так ли должна была звучать эта пословица, или же я глотнула черезчур много, хоть и на полный желудок, но посудину я проводила полным сожаления взглядом, решив еще разок пробежаться по всем подвалам и закоулкам в поисках эдакой благодати. Ну не могло быть такого, чтобы в целом замке не нашлось какого-нибудь тайничка! Вон, любой грифон в первую очередь набивал подвалы своего имения или дворца надежными бочками, а только потом уже всяким хозяйственным барахлом.

— «Мы еще об этом поговорим» — снова пообещал муж, скривившись от запаха из горлышка, поднесенного к носу – «Спиритус? Чистый?».

— «Двойной очистки, зуб даю!».

— «На самом деле, тройной. С ректификацией и возгонкой» — просветил нас фон Гриндофт, о существовании которого мы почти позабыли – «Остальное огласить я права не имею. Но уверяю, что ничего, кроме пользы, от эдакой настойки не будет».

— «Но воняет спиритусом. И химией».

— «Соглашусь» — дернул веком Кайлэн, изящным жестом отстраняя от себя почти пустую бутылку. Неужели это я так глотнула из нее? Или у меня уже поплыло в глазах?

— «Что ж, насильно и паштет по вкусу как камень» — пожал плечами грифон, и несмотря на заслуги и ученую степень, лихо осушил бутылек, влив в открытый клюв остатки самогона – «Уххх! Силен, бродяга! Вы почувствовали послевкусие, похожее на привкус лучших дубовых бочек из винокурни короля?».

— «Я думаю, что для этого нужно продегустировать еще раз. Более вдумчиво» — вякнула было я, но узрев медленно и неотвратимо, словно башня дредноута, поворачивавшуюся ко мне голову мужа, тотчас же поправилась, шмыгнув носом – «Ээээ… Я передумала. Поверю вам на слово».

— «Нужно увидеть все своими глазами» — помолчав, и посмотрев на меня, супруг закончил плющить взглядом мою тушку, все ниже и ниже сползавшую под стол, после чего уставился на мрачно зыркавших на нас охотников – «И я все еще жду ответа на мой вопрос».

— «Поговорим по дороге» — поднимаясь, предложил Ворлдвайд. Дождь прекратился, и старые стекла больше не содрогались под напором холодных струй, но вместо ливня пришел густой туман и надоедливый, моросящий дождик, заставивший охотников вновь потянуться к своим курткам и кожушкам – «Равикс, ты, я и…».

«И я тоже с вами!» — выскочила я из-за стола. Однако жизнь вновь подставила мне подножку, заставив чебурахнуться, запнувшись о чей-то мокрый, валявшийся на дороге, хвост – «И я тож… Ой».

Проехавшись на пузе по полу, я тяжело вздохнула, и подняв голову, по одним только взглядам, которым наградили меня собиравшиеся жеребцы, поняла, услышала и осознала все, что они не произнесли вслух, после чего снова уткнулась мордой в не слишком чистый, пахнущий землей и пылью пол главного зала.

Неприятности явно меня не ищут – они всегда точно знают, где я нахожусь.

* * *

Само собой, быстро свалить не удалось. Вначале пришлось задержаться, и выцарапать свои доспехи из когтей профессора Хаго, в буквальном смысле слова разобравшего их на части. К счастью, его интересовали лишь латы, в то время как кольчужный поддоспешник оставил практически равнодушным, однако он был столь любезен, что нашел время, и скрепил разрубленные во время дуэли кольца с помощью временных, попросту стянув ими разрубленное полотно, и обжав их без клепки и сварки. Решение временное, конечно же, но все же лучше, чем ничего. Не отставал и Рэйн, вновь решивший обидеться на просьбу проследить за детьми, с упорством принявшийся выносить мне гудевшие после наливки или настойки мозги.

— «Слушай, Рэйн! Я понимаю, что это не совсем твой профиль. Но я тебя не со старушкой прошу посидеть, а с принцем и принцессой, мать твою за вымя!» — подстегнутое спиритусом ощущение сытости стремительно проходило, а вместе с ним и дружелюбие, охватившее меня после обеда – «Вы сами выцарапали себе эту должность, подразумевавшую, что вы будете моим правым копытом. Вы знали, что я буду использовать вас не всегда, так сказать, по назначению. Но каждый раз ты пытаешься качать права!».

— «Эту должность мы не «выцарапали», а нам ее вменили в обязанность!» — когда Рэйн хотел, он тоже мог быть до ужаса официальным – «Был большой сход, и выборные от всех кентурий заявили, что командира нужно охранять. Из-за ее специфического отношения к бою. И для этого каждый предложил лучших из тех, кто у них был».

— «Ага. Пегасов».

— «Это логично. Ты же сама пегас» — удивленно уставился на меня жеребец, пока я подтягивала ремешки кольчужных рукавов для крыльев. Тяжелые, они лишали скорости, но дарили уверенность в том, что в опасный момент ты окажешься в воздухе, а не останешься на земле из-за ран, или покоцанных перьев. Очень рекомендую для тренировок с отягощением, Твайлайт, а не ту тряхомундию из завитушек на перьях, которую ты подсмотрела у Луны – «Но даже если бы ты была единорогом или земнопони, то кто, кроме пегасов, смог бы эвакуировать тебя в безопасное место? Поэтому было решено возложить эту задачу на пегасов».

— «Эх, Рэйни… Ты хоть раз в настоящей армии служил?» — вздохнула я, вспомнив опыт Древнего. Лето медленно перевалило за середину, но от Старика не было ни слуха, ни духа. Интересно, и куда же подевался мой громкоголосый симбионт?

— «Хмммм… Дай подумать… Пегасье ополчение? Ночная Стража? Легион?» — с издевательской обстоятельностью принялся размышлять вслух пегас. Даже глаза прикрыл, и копыто ко лбу приложил в жесте мыслителя – «Даже не знаю из чего выбрать! А что?».

— «Да то, что ни в одной армии мира… В общем, поговорку «Поближе к котелку, подальше от начальства» слышал? Если бы служил в армии по-настоящему, с тягомотиной, рутиной, нарядами и прочим дерьмом, то знал бы, что еще нигде рядовые не любят своих командиров. Уже потому, что те нагружают их работой, и посылают на смерть. Таких можно максимум уважать, если они не стремятся сделать себе карьеру, завалив врагов трупами подчиненных. Но любить и заботиться о них?».

— «Дааа, как все… Сложно» — склонив голову набок, словно грифон, Рэйн обозрел меня, словно чудную, но все-таки безопасную, и даже в чем-то забавную зверушку – «Ладно, это мы потом решим, и я докажу тебе, что ты не права. Не важно, какой там у тебя был опыт. Но…».

— «Но ты все же будешь меня слушаться. Договорились?» — подготовившись, и проверив, как легко выходит из ножен подвешенный к плечу Фрегорах, рубанула я, но затем решила смягчить резкость ответа, не желая обижать старого друга. Да, Твайлайт, для такой бабочки-однодневки как я, пони может стать старым другом всего несколько лет – особенно пройдя вместе со мной, и повидав кое-какое дерьмо, как говорили ваши ушедшие предки — «Я не часто прошу тебя о чем-то верно? Но я хочу, чтобы у меня был надежный тыл, и доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть – детей и родственников. Вы должны будете собраться, и ждать буквально на мешках, готовясь вылететь по первому зову. Соберите всех на этом этаже, закройте двери, и не пускайте сюда никого – пусть даже кричат, что замок горит».

— «Не доверяешь хозяевам этого места?» — понимающе усмехнулся пегас.

— «Абсолютно. Поэтому я собираюсь присоединиться к мужу и остальным» — понижая голос и оглянувшись, честно ответила я – «Поэтому до нашего возвращения запереть всех здесь. На нытье детей и Грасс внимания не обращать. В случае возникновения проблем нас не ждать – сразу срываетесь, и летите в Каладан. Буши знает, что делать».

— «Да Тэйл этот замок по камушку разнесет. Видела, какую силу он тут набрал?».

— «Видела. Пусть развлекается» — хмыкнула я, выходя на балкон, и пробуя затянутыми в кольчугу крыльями воздух. Покрывавшая лишь переднюю и верхнюю их часть, она почти не мешала, и вскоре хорошо подогнанные рукава почти не ощущались, напоминая о себе разве что весом – «А я надеюсь на тебя и всех вас. Кстати, вы уже придумали название для своей сотни?».

Вот так, озадачив неотложными делами всех, до кого смогла дотянуться, я вылетела из дворца. Найти проход между скалами оказалось той еще задачкой – особенно в густом тумане, который накрыл перевал. Можно было бы углядеть в этом чью-то злую волю, однако я решила списать это на природу, которая, лишенная какого-бы то ни было управления со стороны пони, создавала погоду сама, сообразуясь лишь с обстоятельствами вроде сезона, направления ветра и относительной влажности воздуха. Моросящий дождик и плотная почва, состоящая по большей части из крупного кварцевого песка и редкой, но жесткой травы, совершенно не собирались давать мне подсказок о том, куда направились и куда прошли по ней несколько жеребцов, пару часов назад покинувших укрытую в горах долину. Что ж, пусть я была и тупой кобылой, но все же даже без компаса и спутниковой системы позиционирования примерно представляла, где я нахожусь, поэтому постаравшись как можно лучше запомнить место прохода, я двинулась направо, вначале вверх, а затем и вниз по подозрительно пустынному перевалу, направляясь во Внутренние Земли Грифоньих Королевств.

Заблудилась я не то чтобы сразу. Миновав грозно бурчавшую крышу из низко ходивших «диких» облаков, наполненных настоящими молниями, через час я вышла на оперативный простор, и смогла подняться в воздух, с облегчением поджав гудящие от усталости ноги. «Всего час?», спросишь ты, Твайли? Да, всего час в кольчужном доспехе – пони спасало лишь то, что в отличие от своих предков, они не пытались бегать на двух несчастных ногах, перенося на них вес всего тела и влекомого им груза, да и выносливости нам было не занимать. «Нам»… Да, легко же это слово вскакивало теперь мне на язык! Но факт оставался фактом – вещью довольно упрямой! – и спустя час, я поднялась над вершинами сосен, отправившись в свой полет. Вначале все было довольно пристойно, и я даже отыскала какую-то дорожку, вившуюся между деревьев, но увы, та оказалась какой-то звериной тропой[71], и измельчав, нырнула в густые кусты, где исчезла, оставив меня наедине с редким леском. Подъем в небо мало чем смог мне помочь – все земли окрест были заполнены густым, словно войлок, туманом, превратившись в серый, клубящийся суп, из которого торчали вершины некрупных, но многочисленных гор. Не было видно ничего, кроме тумана и горных вершин, поэтому я вновь решила спуститься в попытке отыскать ушедших куда-то в эти места фестралов и земнопони, окунувшись в серую хмарь.

Если там, наверху, солнце еще как-то обозначало свое присутствие, редкими лучами обрисовывая закрывавшие его тучи, то здесь не было ни единого солнечного луча. Лишь серая хмарь, да бесконечный накрапывающий дождик, сразу же заставивший меня пожалеть о том, что я не воспользовалась пегасьим воском. Об этой штуке я узнала не так давно, после чего долго стучалась головой о стену, когда выяснила, что для полетов опытные летуны используют хитрое алхимическое снадобье, придающее водоотталкивающие свойства пегасьему перу. Хоть летать с ним было и удобно, действовало оно не так чтобы долго, и сильный ливень быстро смывал с крыльев эту смесь из воска, эфирных масел и секретных ингридиентов, но у того же Погодного Патруля это снадобье считалось признаком профессионализма, и упорного желания продвинуться по службе.

Жаль, что стоило оно пока не так чтобы дешево.

«Мне это не нравится» — напрямик заявила Найтингейл, когда я нашла относительно ровную полянку среди лохматых верхушек деревьев. Сделав два резких поворота, во время которых приходилось почти ложиться на бок, я наконец приземлилась, но не на мягкую травку, а шлепнулась брюхом в жирную грязь, гостеприимно зачавкавшую между жестких стеблей. Волны тумана казались густой паутиной, затянувшей и траву, и ветви деревьев, скрывая очертания предметов и приглушая раздавашиеся вокруг звуки – «Очень напоминает… сама знаешь, что».

— «Да, напоминает» — согласилась я, глядя на пучки травы, точавшие из грязи. Были ли это кочки, или же передо мной была надежная земля? Проверить можно было лишь одним способом, и недолго думая, я пошагала вперед, углубившись под сень недобро молчавших деревьев. Искать палку я посчитала излишней – ведь для того, чтобы взять ее зубами, потребовалось бы больше мужества, чем у меня могло найтись в этот день, поэтому дальнейший путь я проделала пешком, старательно держа крылья подальше от брызгавшей грязи. Куда? Да вперед, Твайлайт, только вперед. Навстречу тем приключениям, которые, как показывает жизнь, выскакивают навстречу деятельным пони. Тем, кто не сидит сложа крылья, а двигается вперед, хоть по воздуху, хоть по земле. Слишком рано я вписалась во «взрослую» жизнь, слишком рано стала считать себя взрослой пони, и теперь начинала понимать Сою Бриз, тосковавшую по такому близкому, но уже такому далекому небу. Я сама отыскала для себя тропинку и двинулась по ней, застревая в грязи, но даже с пудовыми шматками грязной травы, облепившей мне ноги, чувствовала себя на удивление легко, словно сбросив тяготившую меня ношу. Кажется, я уже писала, что время от времени мечтала о таком путешествии – одной, не обремененной спутниками, и принимающей решения самостоятельно, без оглядки на кого-то еще? Увидев едва заметную тропку, вьющуюся между темных деревьев, тело само зашагало по ней, не раздумывая о ее существовании или игре теней, которое воображение приняло за тропу. Просто идти, ожидая, что выскочит мне навстречу – путник ли, или зверь, или чудовище, появившееся на дороге – все было едино, ведь у меня были крылья, был меч, и был мир, который еще не существовал, и рождался для меня за первым же поворотом. Возможно, так наши предки, и пони, и людей, шли когда-то в неизведанное, срываясь с мест целыми племенами, и пересекая континенты, искали свой рубикон, свой фронтир, свои неизведанные земли, которые предстояло изведать. Задумавшись, я неторопливо брела, нарушая вязкую тишину лишь шумом копыт, незаметно для меня ступивших на твердую землю, время от времени пиная камешки, попадавшиеся под копыта. Тишина и покой – только звук шагов, да вкрадчивый шорох капель, стучавших по неподвижным листьям деревьев. Лишь однажды я замедлила шаг, когда дорожка немного расширилась, разделилась, и принялась забирать круто вправо, спускаясь по косогору — идти туда мне категорически не хотелось хотя бы потому, что пришлось бы искать выход из глубокого оврага, в который спускалась тропа, однако попавшая мне под копыто слега, с покосившимся столбом и оставшаяся от разрушенного забора, заставила меня по-новому поглядеть на свой путь. Тот, что уходил вниз, явно был шире чем стежка, вившаяся среди деревьев, а наличие утонувшего в зарослях папоротника забора явно говорило о том, что тут кто-то жил. Пожалуй, выбор был очевиден, и легкомысленно тряхнув ушами, я двинулась вперед, спускаясь в заполненный туманом овраг, навстречу своему приключению.

Идти приходилось осторожно, переступая через деревянные плашки, брошенные на землю в качестве своеобразной мостовой. Увы, туман и дожди сделали свое дело, покрыв дерево тонкой пленкой из воды, плесени и слизи, поэтому я старалась не ставить копыто на черные деревяшки, чтобы не проехаться на собственной заднице до самого конца этой тропинки. Узкие следы по бокам ее намекали, что тут проезжали тележки, однако я не сразу смогла в это поверить – уж больно узкой была дорожка, уж больно крутым был подъем, однако в конце концов я смогла убедиться в правильности своего предположения, когда увидела перевернутую повозку в конце своего пути. Дно оврага превратилось в топкую жижу, когда дожди разбудили мирно журчавший доселе ручей, превратив его в крошечную, но бурную реку, огибавшую разделявший ее на два рукава островок, на котором, зарывшись в грязную землю, валялась хозяйственная тележка, в первый миг напомнившая мне небольшую арбу. Два больших колеса ее беспомощно торчали вверх, в то время как разломившийся кузов наполовину зарылся в размокшую землю, вывалив лежащие в ней пожитки, видневшиеся в мокрой траве. И это заставило меня насторожиться, и резко оглянуться по сторонам.

«Это вряд ли случилось само».

«Согласна» - осторожно, почти на цыпочках, я двинулась в сторону телеги. Влажная земля терялась в траве, и мне не удалось разглядеть на ней чего-нибудь, хотя бы отдаленно напоминавшее бы следы, но в одном я была согласна с древней фестралкой – при падении вещи бы не раскидало вокруг так, как они лежали перед моими глазами, а это означало, что кто-то помог случиться тому, что произошло – «Может, хозяин искал что-то важное?».

«И в слепой ярости расшвыривал все вокруг?».

«Да, ты права. Кто-то рылся в мешках, вытаскивая и выбрасывая из них пожитки» - мне стало совсем неуютно от вида дыр в боках распотрошенных мешков, как и изломанных досок бортов – «Может, это грифоны? Мешки разорвали, а не разрезали или разрубили».

«Посмотри-ка сюда» — голос Найтингейл прозвучал обеспокоенно и в должной мере мрачно, заставив меня покоситься на сломанные оглобли. Я знала, что этот способ перевозки поклажи был един для всех четвероногих, и грифонов, и пони, но ни тех, ни других нельзя было заподозрить в использовании зубов, которые отпечатались на переломленной оглобле.

Очень острых зубов.

«Прежде чем ты начнешь паниковать, взбрыкивать, и орать на весь лес, дорогуша, хотела бы заметить, что все произошло не так давно, но явно не вчера. Поэтому давай пропустим этап истерики, и оглядимся вокруг. Откуда-то же она ехала, эта повозка?».

«Но я не…».

«А ты на себя погляди!» — ехидно хмыкнула невидимая язва, заставив меня отпустить рукоять меча, наполовину выдвинутого из ножен. И когда это я успела за него ухватиться? С трудом разогнув сведенную ногу, я осторожно отправилась вдоль ручья, перепархивая с места на место. Громко? Пожалуй. Зато очень быстро, несколькими взмахами крыльев отправляя себя то на один склон оврага, то на другой. Если бы кто-то решил устроить мне здесь засаду, то ему пришлось бы постараться, чтобы оказаться в нужное время в том месте, куда с топотом хлопалась моя позвякивавшая кольчугой тушка. Впрочем, долго искать мне не пришлось, и спустя десяток подлетов я обнаружила несколько темных домов явно грифоньего стиля. Большие порталы с открытыми дверями казались черными дырами, из которых на меня смотрела сама темнота. Конечно же, факела с собой я не захватила.

«Ах, да, все время забываю…».

«Только не говори, что вы умели видеть в темноте!».

«Ты удивишься!» — насмешливо фыркнул голос у меня в голове, заставив мысленно зарычать от раздражения. Постояв не меньше десяти минут, я осторожно двинулась вперед, зажав зубами рукоять меча. На этот раз никаких возражений от невидимой собеседницы не последовало, ведь несмотря на сохранявшуюся тишину, нарушаемую разве что шумом падавших капель, вряд ли кто-то мог предсказать, что ждало меня внутри. Самый большой дом, чья дверь вела в наклонный каменный коридор, я пропустила, осторожно обшарив остальные строения, больше похожие на сараи или хибары. Собранные из бревен, в щели между которыми я могла бы просунуть копыто, они напоминали бараки как запахом, так и убранством, походя на какое-то жилище средневековых бомжей, если в те времена так можно было назвать нищих. Грубое домотканое полотно соседствовало с крытыми корой и дерном крышами, простым очагом на полу безо всякого дымохода, прокопчеными стенами и холодным земляным полом. Копоть и запах прелого пера заставляли слезиться глаза, в то время как аромат свежей, пережареной, и попросту подгорелой рыбы казался на их фоне просто ангельским ароматом. Мебели в этих укрывищах не было – лишь плетеные короба, да круглые гнезда-полати для сна, собранные в углу из пересекавшихся досок. Каждый из этих домов носил признаки спешного бегства – брошенная деревянная посуда, какие-то сита и жестяные совки размером с лопату валялись вокруг очага, а сами лопаты лежали на улице, словно выброшенные прочь чьей-то лапой.

И нигде я не обнаружила ни следа произошедшего здесь насилия.

«Ты все еще хочешь отправиться внутрь?» — поинтересовался у меня голос Найтингейл. Напряженный, он ничем не походил на насмешливое издевательство, к которому я привыкла за все это время – «Послушай меня, моя хорошая – ты не должна этого делать. Не обязана, правильнее будет сказать. Что бы здесь ни произошло, это случилось, и нам незачем лезть туда, где произошло что-то страшное».

«И оставить все вот так?» — в одном из бараков, я наконец нашла целую вязанку факелов, заранее изготовленных жителями поселения. Их хранили отдельно, на одной из балок у потолка, и поэтому те не пострадали, и даже зажглись, когда я долго и неумело пыталась лупить по огниву камнем, вытащенным из очага. Идти, держа факел в зубах, было не слишком удобно, поэтому спуск в грифоний дом проходил гораздо медленнее чем обычно, в том числе из-за зажатого под бабкой меча. К счастью, долго бродить, щурясь от света, бьющего в левый глаз, мне не пришлось, и вскоре, дом осветился, когда факел занял место в приготовленном для него держателе, устроенном в комнате заботливыми строителями. Эти клювообразные каменные рогульки явно были сделаны в то же время, что и стены, и могли бы надолго меня задержать, очаровав своей простотой и функциональностью, но тогда меня интересовало другое, и осветив немудреное подземное жилище, я и не подумала терять осторожность, а еще крепче вцепилась в свой меч.

Именно здесь обнаружились следы разыгравшейся трагедии.

Несколько комнат были разнесены буквально в клочья. Выбитая дверь сиротливо покачивалась на уцелевшей петле, в то время как кладовая была выпотрошена, а стоявшие в ней корзины разодраны и разбросаны по всем углам. Немудрящая мебель разломана, а огромный сундук в одной из комнат красовался выломанной крышкой, под которой я обнаружила угольный карандаш, и остатки каких-то бумаг.

«Это была детская» — две круглые кровати из сена и деревяшек, так похожие на гнезда, не оставляли сомнений, сколько же в ней жило детей. Жило бедно, но всячески пытаясь разнообразить и украсить свое жилище незамысловатыми рисунками выцарапанными на каменных стенах, резными деревянными игрушками, и даже куклами в виде грифонов и пони, сшитыми из лоскутков. Каждая была разодрана, беспомощно желтея бучками соломы, торчавшей из распоротого живота, а игрушечный деревянный меч и плетеный щит, сделанный из крышки корзины – разломаны с особым остервенением, заставившим меня похолодеть.

«Они рисовали. Им, наверное, подарили самую простую бумагу и угольные карандаши» — сглотнув, подумала я, осторожно притрагиваясь к лежащей на полу коробке. Она упала с самой верхней полки-углубления, содержимое ее рассыпалось, и мое копыто наткнулась на листы самой дешевой бумаги, буквально расползавшейся на волокна, но каждый ее дюйм был покрыт цветами, птицами, и бабочками. Ничего ужасного. Ничего…».

«Вот поэтому я и не хотела, чтобы ты сюда заходила» - мягко проговорила Найтингейл. Так могла бы сказать мудрая бабка своей непослушной дочери, увидевшей что-то страшное, вопреки предупреждениям родни. Рисунков было не много, но если первые листы казались умилительными каракулями ребенка, то чем дальше, тем темнее становились цвета, тем сильнее лапа или копыто давило на карандаш; вместо птичек и бабочке появлялись странные существа, опознать которые было непросто – то ли волки, то ли древесные гончие, то ли неизвестные звери, водившиеся в этих лесах – «Не стоит дальше смотреть. Все уже ясно».

«Но я должна…» - нет, не должна. Не хотела. Но все же долистала рисунки до конца, пока, наконец, не отпрянула, задавив родившийся в груди крик, вырвавшийся долгим, наполненным ужасом стоном, когда с последнего листа, полностью закрашенного черным, на меня взглянули десятки белых, не похожих ни на что, чудовищных глаз.

Комната закружилась у меня перед глазами, заставив опереться на сундук, слепо размахивая мечом в сторону выхода, откуда и могли вновь прийти те, кто однажды ворвался в этот дом. Что видели эти дети? Где нашли эту тьму, однажды заглянувшую в их жилище? Я понемногу приходила в себя, с трудом проталкивая дыхание в сведенное судорогой горло, а упиравшееся в край сундука копыто уже нащупало ряд параллельных борозд, которыми была покрыта деревянная емкость, ставшая последним прибежищем для… Для…

«Именно этим был славен наш род. Именно от этого мы когда-то хранили народы, не давая кошмарам овеществляться, и проникать в этот мир» — очень тихо прошептала фестралка, когда моя нога появилась из сундука. Слезы туманили мои глаза при виде расцарапанных стенок, за которые цеплялся малыш, безжалостно вытаскиваемый из взломанного убежища. Перед моим взором словно вживую пронеслись последние мгновения этого ужаса, хруст царапаемых и выгрызаемых стенок, треск сломавшегося дерева, и…

«Я хотела новую куклу, а вместо этого брату подарили дурацкий меч и глупый щит! Так не честно, это был мой день рождения, а не его!» — прочитала я на первом листочке. Написанное чертами и резами, на старогрифоньем, они были еще читаемы, несмотря на несколько сырых и холодных дней.

«Пропали наши соседи, Кройкербраки. Ушли на реку за золотом, и не вернулись».

«Кройкербраков все еще не нашли. Скарпаты сказали, что отправляются в Ка де Пре за едой. Почему мама и папа не верят мне, что это те жуткие бяки, которые выходят по ночам?».

«Папа ушел в Клюрон за пищей и помощью».

«Не стоит дальше читать» — вновь попросила меня Найтингейл. Очень тихо и сдавленно.

«Мама сказала, что проверит что за шум раздается в болотах, за дальней хижиной» - почерк писавшего ребенка становился все более нервным и неразборчивым, заставляя мои копыта трястись. Словно это я сама, дрожа, выводила черы и резы, притаившись в глубине сундука – «Шум приближается. Папа! Мама! Я не хочу больше куклу! Просто возвращайтесь! Скорее!».

Я громко всхлипнула, с трудом втянув в себя воздух.

«Шум! Шум приближается! Мамочка! Ма…».

Чей-то жуткий крик сотряс воздух, заставив меня схватиться за меч. Кончик лезвия Фрегораха сверкнул, словно звезда, отражая свет факелов, и угрожающе глядел в темный проход коридора. Он оставался неподвижным и не дрожал очень долго, пока, наконец, я не осознала, что крик раздавался не из коридора, и не из дома, и даже не из оврага, укрытого густой туманной пеленой.

Ведь это, надрываясь, закричала я сама.

* * *

Я не знаю, как я выбралась из дома, из этого поселения, из оврага. Я не летела – иначе почему так дрожали и ныли натруженные ноги, собравшие на себе шматки грязи, перевитой запутавшейся вокруг них травой? Я брела наугад, в клочьях тумана, падая и снова поднимаясь, но не могла прекратить этот пожар, что разгорелся в груди. Разгорелся – и медленно затухал, оставляя после себя лишь пепел и холодные угли.

— «Как такое может быть?» — сдавленно прошептала я, глядя в мутную воду. Дождь прекратился, и я обнаружила себя сидящей на кочке, покачивавшейся посреди чего-то, подозрительно напоминавшего большое болото, покрытое кустарником и камышом. Тишина ушла, вильнув на прощание последними каплями ливня, и вместе с густыми испарениями, поднимавшимися от земли, подали голос лягушки, робким еще кваканьем приветствуя жужжание многочисленных насекомых, вившихся вокруг пологого холма у меня за спиной. Казалось, я вылезла из могилы, и все еще не могла прийти в себя, как проснувшийся после кошмара долго не может осознать окружающее и самого себя, бурно дыша, и широкими глазами глядя в пространство.

«Жизнь не всегда красивые платья, и серебристый свет звезд. Иногда это тьма, в которой таится что-то опасное».

— «Этот мир должен был быть мирным! В нем нет места для такого!» — взвыла я, шарахнув копытом по воде. Под ее поверхностью обнаружилась та же грязь, задорно окатившая мою морду. Вспыхнув, я тут же угасла, словно потухший огонек, догоревший в груди, возле которой, под поддоспешником, лежали записки погибшего ребенка. Приключение? Но почему как только я решусь или только соберусь быть счастливой, на моем пути тотчас же возникает что-то ужасное? Что-то, напоминающее мне – «Memento mori!»[72]. Помни о том, что тебе недолго осталось – так проживи с пользой каждый день!

Но разве это была жизнь?

«Кажется, твоя родственница в чем-то права».

— «Абсолююютно с вааами соглаааасен!» — ответить я не успела, когда над моей головой раздался громкий скрипящий голос, заставивший меня задрать голову в попытке увидеть, кто это успел подкрасться ко мне, и как скоро меня снова начнут убивать. Для этого мне пришлось задирать ее все выше и выше, пока я не хлопнулась на спину, вновь подняв тучу грязных брызг, окативших меня с ног до головы. Зато я сумела разглядеть здоровенную голову; кожистый, похожий на птичий, клюв, и длинное тело, уходящее куда-то под холм, возле которого я и сидела вот уже много минут, примостившись на кочке, оказавшейся чьим-то хвостом.

Ах, нет – это, кажется, была лапа, острожно дотронувшаяся до моей спины.

— «В ээээтооом миииреее нееет меееста для тааакооогоооо. Поэтоооомуууу мыыы бееежииим» — напоминавшая отвал огромного карьерного экскаватора, кривая, словно корень огромного дерева, лапа ткнулась мне в спину, и довольно осторожно потащила наверх, поднимая на уровень глаз тыльной стороной своей корявой конечности, покрытой толстой, непрошибаемой чешуей, края которой были покрыты лишайниками и болотной травой – «Бееегиии и тыыы, юное сууущееествооо. Спасааайся».

— «От чего?» — кажется, есть меня не собирались, и я уже довольно спокойно оглядела холм, покрытый бурым лишайником. Покрытый, словно ковром, кустиками морошки, ярко-желтые ягоды которой, стоило лишь наклонить к земле голову, глядели из-под каждого листа, он казался обычным взгорком, ничем не отличавшимся от остальных на болоте. Но теперь, когда я знала, на что смотреть и что видеть, глаз цеплялся за едва заметные, слишком правильные линии, разделяющие на квадраты огромный панцирь, дряблую кожу шеи, похожую на настоящую змею, и огромные ноги, одна из которых держала меня перед клювастой мордой огромной… — «Ухххх! Впервые вижу такую огромную черепаху! И… Э… Простите за откровенность. Надеюсь, вас можно так называть?».

«Немного вежливости не повредит, а?» - ехидно усмехнулась чему-то у меня в голове Найтингейл.

«В следующий раз попробуешь это сказать, когда меня вновь соберутся сожрать».

«Разве было не заметно, что я пошутила?».

— «Ооо, нееет. Угроооот – не чееерееепаааахаааа. Он чееерееепаааахаааа. Пооонииимааааеееешь, мааалееенькоооееее сууущееествооо?».

— «Ээээ… Да? Хорошо, черепаха» — покладисто согласилась я, решив в дальнейшем поинтересоваться у умных существ, чем различаются эти два слова[73] – «Вы тоже спасаетесь, а от чего?».

— «Мглаааа приближаааается» — подумав, медленно высказалось существо. Несмотря на размеры, голос его был высок и надтреснут, не давая понять, к какому же полу принадлежит встреченная мною рептилия. Подумав, я решила оставить все как есть, не нарываясь на межнациональный скандал непониманием каких-нибудь культурных ценностей и обычаев неизвестной еще расы существ, и попыталась удовлетвориться уже тем, что кажется, мной пока не собирались закусывать, несмотря на внушающий уважение клюв, снабженный пилообразными гранями, способными удивить любой экскаватор или пилу – «Бегиии и тыыы».

— «Да, долго же вам еще бежать» — вздохнула я, глядя на след, проходивший по грязи там, где панцирь черепахи («Не черепахи, а черепахи!» — напомнила себе я) прикасался к болотистой почве, взрывая ее не хуже бульдозера. В отличие от устоявшегося мнения обывателей, она не ползла, а как и все нормальные черепахи, довольно бодро ходила, оставляя за собой симметричные воронки следов, вот только скорость при этом была никакой. По меркам пегасов, конечно – «А от кого, если это не секрет?».

— «От Мглыыыы».

— «А, понятно. Тогда все ясно» — почесав себя за ухом, согласилась я. Получив новую порцию информации, мозг сосредоточился на новой задаче, вырывая меня из объятий кошмара, в который я погрузилась, войдя в тот несчастный грифоний дом – «Тьма, кошмар и проклятье. Вот только теперь они реальны, эти чудовища. Как и кошмары, которые они с собой принесли».

— «Мглааа гоооолоооднааа, Мглааа гооонит чудовищ проооочь» — согласился Угрот. Чавкнув, три оставшиеся незадействованными, лапы уперлись в темную грязь, и приподняв зашатавшийся холм, бодро двинули его дальше – «Нууужееен кто-то, ктооо позабооотится о нииих. Пооонииимаааееешь?».

— «О, еще как понимаю!» — с ненавистью ощерилась я. Казалось, покажи мне кто-нибудь сейчас хоть кого-то, похожего на те детские каракули, я бы бросилась и рвала эту тварь до тех пор, пока не втоптала бы в грязь последние кровавые ошметки, на которые бы нассала, а затем…

Затем отправилась бы на поиски следующего. И следующего.

И следующего.

«Держись. Помни о Ваарте!» — одернула меня Найтингейл, заставив выпустить из копыт рукоять меча, уже наполовину извлеченного из ножен. Судорожно выдохнув, я опустила ногу, и встретившись взглядом с огромным глазом, все это время разглядывавшим меня, первая опустила глаза.

— «Неее понииимаааешь. Но ты поймееешь» — вздохнув, констатировала большая черепаха. Несмотря на тягучий, надтреснутый голос, тугоумием она явно не страдала, а взгляд больших глаз с буро-зеленой радужкой был пусть и чужд, но ясен – «Ты же помооожееешь?».

— «Эээ… Я? Но как? Почему?» — а вот этот вопрос заставил меня растеряться. Казалось, в этом разговоре мы поменялись местами, и вместо черепахи, медленно соображала именно я, пытаясь осмыслить то, что хотела сказать мне необычная, незнакомая мне рептилия – «Я имею в виду, почему именно я? Есть же грифоны, и северяне, и охотники на чудовищ – я-то что сделать могу?».

— «А комууу жеее ещеее?» — удивился Угрот, медленно чавкая по болоту. С его размерами было нисколько не удивительно, что черепаху (не черепаху!) не особенно волновали густые заросли кустарников, между которыми виднелись чахлые деревца, с хрустом ложившиеся под надвигавшийся на них панцирь, или с почти таким же хрустом исчезавшие в огромной пасти, уничтожавшей их всего за пару укусов – «Ктооо ещеее позабооотится о нааас?».

— «Ты считаешь себя монстром?».

— «Всеее мыыы немнооогооо мооонстры» — поглядев на меня, мудро сообщила мне черепаха (Да, не черепаха, а черепаха, я уже поняла!), вновь поглядев непонятным, нечитаемым для меня взглядом – уж больно чужд был взгляд этих странных, буро-коричневых глаз. И глядя, как в грязной морщинистой глотке исчезают остатки не самого тонкого деревца, я легко могла бы в это поверить – «Кто-то бооольше. Кто-то меееньшеее. Все взаимосвязано. Все едииинооо».

— «Круг Жизни» — холод разливался по телу, замораживая трепыхнувшееся сердце. Круг жизни, в котором не было место иному. Тому, что должно было исчезнуть, но все еще омрачало своим присутствием этот мир.

— «Я не знааааююю. Но ты обещаааеееешь?».

— «Я постараюсь» — вот и все, что смогла выдавить из себя я. Кричать, размахивая мечом, перед носом существа, способного проглотить тебя вместе с доспехом, было не самой разумной идеей, поэтому я сказала правду – всю правду, на которую была способна в этот момент. «Я постараюсь» – но в моих мыслях раскаленным клеймом была выжжена ужасная картина, открывшаяся мне в поселении у оврага, и рисунок, горевший знаменем тьмы. Пусть старая черепаха бормочет, что ей угодно, философствуя и ставя нравственные эксперименты — что-то ужасное поселилось во тьме, глядя на мир десятками голодных глаз, и я собиралась найти это место.

«И для чего же? Спасти этот мир, шагнув в темноту?».

«Чтобы забросить туда пару бочек напалма, добавив в довесок из артиллерии» — мрачно подумала я. Думаешь, я шутила, Твайлайт? Тогда я была лучшего мнения о твоих способностях начинающего аликорна, когда делала тебе тот заказ. Впрочем, потом мы и вправду использовали эту технологию в мирных целях… По крайней мере, официально - «Я что, похожа на героиню? Это они могут подвиги совершать. А я – я только разрушаю все вокруг себя, да и себя тоже».

«Ооооооуууу» — разинув пасть, вдруг сообщило мне существо. Остановившись, Угрот втянул шею и широко раскрыл пасть, выпучив на мир ставшие очень круглыми и большими глаза – «Ааааууууу».

— «Будьте здоровы!» — на всякий случай, быстро пожелала я. Если такая дура чихнет – залп будет послышнее, чем из пушки, не говоря уже о прочих последствиях эдакого извержения.

— «Оооооо!».

— «Дерево не в то горло пошло?» — с как можно более сочувствующим видом покивала я, не решаясь, что делать дальше. Постучать по спине? Ну, разве что попрыгать, наверное.

— «Сзаааадиии».

— «Не в горло? А, понимаю. Геморрой – та еще проблема. Вот, помню, однажды…».

— «Сзааадиии, мааалеенькое сууущееествооо» — простонал ходячий переработчик древесины, приподнимаясь на лапах, и с шумом обрушивая панцирь на землю, пустив по болоту грязевую волну. Мне показалось, или сзади раздался какой-то необычный шум? – «Оглянииииись».

Позади что-то хрюкнуло.

— «Прооогооониии их!» — что ж, время шуток закончилось, и я опрометью бросилась в воздух. Воображение тотчас же нарисовало мне зрелище черных чудовищ, рвущих задние лапы и хвост неповоротливой рептилии, вгрызающихся в панцирь, и выедающих ее изнутри. Картина показалась мне настолько реалистичной, настолько тошнотворной, что я не стала разбирать, кто же там наскакивал на незащищенные тылы Угрота, и молча обрушилась на суетившиеся возле хвоста черепахи (я правильно это написала и произнесла?) фигуры, в первый миг даже не обратив внимания на то, что бегали они на задних ногах.

Плотные, кряжистые, они и сами были похожи на двуногих, лишенных панциря черепах, спины которых были покрыты длинными и очень острыми иглами. Трехпалые лапы с короткими, толстыми пальцами, заканчивались какими-то тупыми, похожими на свиные, копытцами, которые достаточно крепко удерживали примитивные копья и палицы, сделанные из прикрученных к палкам камней. Увидев меня, они завопили, и через мгновение, в мою сторону отправились многочисленные бытовые предметы, которыми эти свинские морды только что тыкали в рваные раны, покрывавшие видневшуюся из-под панциря мягкую плоть.

В целом, это было все, что мне нужно было увидеть.

Напала я молча, без шума и крика, попросту вынырнув из тумана, проносясь над головами агрессивных свиней. Фрегорах несколько раз дернуло, добавив визга в какофонию воплей, раздававшихся за спиной, когда я заложила вираж, и практически чиркая крылом по воде, совершила боевой разворот, вновь бросившись на нападающих. Убегать на этот раз я не собиралась, и попросту врезалась в кучу тварюг, начиная уже привычную работу, обрушив на них удары меча. Лезвие Фрегораха, казалось, пело от радости, проходя сквозь грязное домотканое полотно, и я с каким-то неприятным удивлением поразилась тому, что не чувствую ничего ужасающего при взгляде на глубокие раны, раскрывавшиеся на моих глазах, словно экзотические цветы. Казалось, что лезвие медленно-медленно проходило по плоти, оставляя за собою дорожку, набухавшую каплями крови, и лишь спустя мгновение или два, она вдруг стремительно раздвигалась, раскрываясь, подобно бутону цветка, являя перед моими глазами тошнотворно розовеющие ткани, в следующий миг обагряющиеся струйками алой крови. В этом было что-то возвышенное, что-то ужасное, и что-то пугающее одновременно, и я не раз и не два позволяла себе посмотреть на все это действо, напоминающее какой-то ужасный спектакль, после чего делала шаг в сторону – и вновь повторяла процесс. Не было ничего сложного, ничего героического, Твайлайт – это просто была привычная работа. Взмах меча, укол, поворот, рывок – и враг оседает на землю, визжа и пытаясь ухватить вываливающиеся внутренности. Шаг в сторону, уворот от каменного молотка, укол – и большая свиная пасть становится еще больше, заполняясь кровью из распоротой глотки и рта. Небольшая передышка, и чтобы не терять хватку, четыре крестообразных удара из двух мулине, крест на крест разрубивших какой-то крючковатый посох, которым тыкала в меня громко визжащая свиноматка. Кабанья голова громко и удивленно хрюкнула, когда я продралась через густую и колючую траву, решившую вдруг оплести мои ноги, и по самую рукоять воткнула оружие в грудь свинскому экстрасенсу, оставив его в теле медленно повалившегося вперед существа. Несколько ударов еще колыхнули дрогнувшую рукоять, вновь оказавшуюся у меня под копытом – теперь она лежала под ним привычно, удобно, и безо всяких экзопротезов – после чего меч грозно запел, обрубая уши последнему из оставшихся кабаноидов, вслед за мной, влетевшего в ловушку из колючей травы. Короткий визг, хрип распоротого горла – и вязкая тишина, нарушаемая лишь чавканьем грязи, хлюпавшей под медленно двигавшимся черепашьим хвостом. Втянувшиеся под панцирь задние лапы прикрыли часть ран, но даже в этом случае я не представляла, что же делать с оставшимися. Не помогли ни попытки прижать края ран для их скорейшего слипания – да, я знала, что это неприемлемо с точки зрения военно-полевой хирургии, однако истечь кровью казалось мне не лучшей альтернативой! – ни мысль о том, чтобы заткнуть их тампонами из одежды свинобразов. При взгляде на их засаленные рубища, перепачканные в говне и грязи, я быстро отбросила эту идею, и так бы и продолжала глупо бегать вокруг черепахи, словно вспугнутая наседка, если бы не кавалерия, которая, по своему обычаю, прибыла быстро, шумно – и чересчур поздно, по мнению любого земнопони, хоть раз побывавшего в настоящем бою.

Что же думали по поводу этого единороги, сказать бы я не взялась – уж больно странного образа мыслей придерживались эти рогатые господа.

— «Ссскраппи!» — прошипела черная фигура, резким броском уходя в сторону от моего удара. Фрегорах сам собой вылетел из ножен, и я крутанулась в лихом пируэте, мечтая о том, чтобы почувствовать, как выскочивший из тумана кусок темноты проносится мимо, заставляя дергаться и слегка вибрировать меч, разрезающий плоть до костей, до гнилых потрохов, внутри которых, должно быть, еще были косточки маленького грифоненка. Но не срослось – отшатнувшись, та живо отпрыгнула прочь, и сквозь кровавую пелену, скапливавшуюся в уголках глаз, нехотя проступила знакомая морда, встревоженно глядевшая на меня фонарями светящихся фестральих гляделок.

— «Гра… Графит?» — прохрипела я, стоя в дурацкой, напыщенной позе – с опорой на левую заднюю ногу, выставив вперед переднюю правую, с направленным на противника мечом. Дурацкую-то дурацкую, считавшуюся дилетантской и достойной разве что фехтовальщика-самоучки, начитавшегося комиксов и старинных саг, но я не так давно убедилась, что она обеспечивала мне прекрасную возможность как для защиты, позволяя сразу же перейти к мулине, отбивая мечом атаку в любой сектор тела; так и начать косую атаку из верхнего декстра, чтобы потом, на излете, крутануть пируэт, разворачивая противника и заставляя отбивать еще один верхний декстр, или же удивить его, пустив меч наискось, сверху вниз, переводя удар в восходящий левый синистр. Де Куттон только головой покачал, услышав, и увидев мою придумку, и счел ее неподходящей для одоспешенной схватки, назвав «акробатикой для самоучек», но после признал, что после некоторой доработки, ею можно было бы удивить не слишком опытного противника.

— «Я же говорил, что с ней все будет нормально!» — резко произнес Равикс, вслед за Ворлдвайдом, выныривая из тумана, и с неудовольствием глядя на то, как я, всхлипнув, прячу голову на груди мужа, когда тот медленно, не делая резких движений, отвел в сторону выставленный вперед меч – «Она ушла оттуда своими ногами, без повреждений. Да, с такими нервами, дамочка, вам стоило бы дома сидеть».

— «Я думаю, мы сами с этим разберемся, Равикс» — предостерегающе буркнул Графит.

— «Безусловно. Не смею влезать в эти дружные семейные отношения» — неприятно усмехнулся белогривый жеребец, осматривая распотрошенных мной недругов – «Хотя то, что ты кажешься не слишком взволнованным или удивленным столь бурным приветствием заставляет меня пересмотреть свои матримониальные планы. Староват я становлюсь для того, чтобы при возвращении домой в меня тыкали чем-нибудь острым».

— «Ты для начала женись, а потом уже рассуждай о том, в чем ни Темной не понимаешь» — хмыкнул Ворлдвайд. Старый единорог бодро прошлепал по кругу, внимательно разглядывая черепаший панцирь, после чего, усмехнувшись, полез в большую седельную сумку, притороченную у него на боку – «Та-ак, а вот и старичок Снап. Опять попался на пути страхобразам?».

— «Что значит «опять»? Они собирались наделать из него стейков!» — возмутилась я, глядя на единорога, доставшего из сумочки небольшой котелок. Содержимое его, отправившееся прямо на раны, мало чем отличалось от грязи под нашими копытами, разве что воняло похуже болотной земли – «И если бы не я… Кстати, ты же знаешь, что в земле находится множество мелких существ, называемых бактериями, а особенно клостридий, при попадании в рану вызывающие столбняк?».

— «А еще я знаю, что ему плевать на грязь, ведь он в ней живет и питается» — укоризненно поглядел на меня жеребец, заставив смущенно уткнуться в неодобрительно уставившийся на меня глаз на доспехе супруга. Вот уж нашла кого учить, в самом деле! – «Поэтому с самого утра, после утреннего привала, решил заглянуть в будущее с помощью сеанса прорицания. И, как видишь, не ошибся».

— «Серьезно они его? Я даже и не заметила, как они подкрались».

— «Ничего. Скоро поправится. А вот то, что ты их от него отогнала – это правильно. Страхобразы – мрачное, недоброе племя. Они копают глубокие и разветвленные норы, и оттуда выращивают огромные колючие растения, прорастающие на поверхность. Обходи такие заросли стороной, поскольку там ты обычно встретишь живущее в них племя, и мало тебе не покажется. Из них же они атакуют любого, имевшего глупость пройти мимо».

— «А у нас в обители есть эти твари?» — удивленно уставилась я на Графита. В ответ, тот покивал, обдумывая какую-то мысль, и я поспешила занять его мысли чем-то существенным прежде, чем этот образчик ходячего домостроя додумается до того, что всего несколько часов назад оставлял меня дома – «Ведь большие колючие растения там уже есть».

— «Наверняка. Просто они хитрые, и не попадаются новичкам на глаза» — подтвердил мою догадку муж, вновь и вновь убеждая меня в том, как мало еще я знаю об этом замечательном мире – «Скраппи, дорогая, ты мне не напомнишь, где мы с тобою виделись этим утром?».

Ну вот, что я говорила? Сатрап! Угнетатель! Шовинист!

— «Не важно! Графит, я нашла нечто ужасное! Пойдем, я тебе покажу!».

«Как наивно и безыскусно. Учиться тебе, моя дорогая, еще и учиться».

— «Мы были в том поселении, Скраппи» — несмотря на всю критику всяких там мертвых пони, уловка сработала, и муж снова прижал меня к груди, по-видимому, не подозревая, что все сильнее вжимает носом в нагрудник, на котором красовался глаз-амулет. Судя по красноречивому взгляду последнего, удовольствия от этого не испытывал ни один из нас – «И пошли по твоим следам. Скраппи, ну зачем ты вновь полезла в такие места, от которых даже у меня мурашки по шкуре идут?».

— «Помнишь, как ты говорил, что понял, для чего мы делаем то, чем занимаемся последние годы, вместо того, чтобы осесть в Эквестрии, и вести спокойную и мирную жизнь?» — поинтересовалась я, заглянув Графиту в глаза. Что я могла сказать ему? Пожаловаться на то, что собиралась искать приключений в местах, которые сама называла опасными и говорила, как их ненавижу? Или что жизнь снова макнула меня носом в дерьмо, показав, за чей счет я буду развлекаться, ведя эту самую мирную жизнь? Сомнения пронеслись у меня в голове подобно калейдоскопу, каждой огонек которого был возможным, в котором я говорила супругу о том, что сделала глупость, и подумав, я отбросила эти возможности, листьями разлетевшиеся на ветру, решив сказать правду. Ту правду, которая связала бы нас обоих – «Я тоже увидела это своими глазами. И теперь я знаю, ради чего буду рвать этих тварей на куски – так же, как они поступили с теми детьми. Я подниму всех, до кого смогу дотянуться, я взорву все тоннели в Подгорную Страну, но добьюсь того, чтобы по ту сторону гор ни одна тварь не посмела даже вылезти из той темноты, в которой они прячутся! Я найду эту Тьму – даже если мне придется положить на это остаток своей никчемной жизни».

— «Скраппи…» — мягко произнес муж, и остановился, словно не зная, что сказать дальше.

— «Я хочу прожить свою жизнь не напрасно!» — яростно прошептала я, дергая за нагрудник супруга в попытке притянуть его к себе, но лишь ударилась о его грудь сама – «И умирая, я хочу знать, что наши дети, внуки и правнуки никогда, слышишь, никогда не сидели в сундуке, слыша, как его разламывают лапы и зубы каких-то ужасных кошмаров!».

— «Откуда ты узнала о том, кто был в сундуке?» — так же негромко осведомился муж. Слегка разжав свою хватку, он положил мне голову на макушку, и тяжело вздохнул, глядя на охотников, осматривающих место побоища – «Прости, дорогая, но ты прошла лишь основы для тех, кто готовится стать полноценным стражем, и вряд ли могла заметить такие подробности, да еще и в темноте. Снова какие-то легионерские штучки?».

— «Просто кобыльи» — вздохнула я – «Ну, и чутье матери, милый. Просто чутье матери».

— «А еще какие-то бумаги, которые ты забрала из сундука» — дернул щекой Равикс, заставив меня зарычать, словно заводящийся мотороллер. Нет, ну почему нужно обязательно подкрадываться, и пытаться обосрать каждый важный для меня момент?! — «На столе остались карандаши – малышка явно что-то ими рисовала, ведь чистописание она только начала изучать, и для тренировок использовала кору и оберточную бумагу, остававшуюся от покупок в городе. В сундуке они тоже валялись, а на стенках остались следы от пальцев, испачканных угольным стержнем».

— «Прекрати!» — рявнула я, рванувшись вперед так, что муж не успел меня остановить, умудрившись лишь ухватить за испачканный хвост, затормозив в паре дюймов от носа приятеля – «Ты что, думаешь, что рассказывая мне то, что я и так поняла, осознала, и пережила, что-то изменишь? Зачем ты вообще надо мной издеваешься, урода кусок?!».

— «А я вижу это каждый раз, когда мне приходит заказ. Иногда даже вещи похуже. Ведь ты же не нашла тел, не так ли?» — нехорошо, очень нехорошо ухмыльнулся охотник. Мне показалось, что если бы он курил, то обязательно выпустил бы струю дыма прямо мне в морду – «И если ты так расклеилась от одного только вида произошедшего, как же мы можем рассчитывать на тебя?».

- «А на меня не нужно рассчитывать, Равикс!» — с ненавистью выдохнула я, благодаря мужу поехав назад, загребая копытами болотную жижу – «Я уже все сказала, и если ты счел это пустой похвальбой – то мне же проще. У меня есть свои дела, у вас, охотничков, свои. Поэтому я возвращаюсь».

— «В Кладбище Забытого».

— «Конечно. Ведь я обещала, а обещания нужно выполнять» — теперь была моя очередь ухмыльнуться, пусть даже эта ухмылочка вышла какой-то жалобной, да и смогла обезобразить лишь половину морды, оставив другую неподвижной, словно актерская маска – «Поэтому я возвращаюсь. В конце концов, лето перевалило за середину, а нам еще многое предстоит сделать, создавая новую столицу этих земель. Да и беженцев расселять куда-то придется, не говоря уже о патрулировании границ, договорах с бургами и поветами, да и казну нужно начинать собирать для выплат вознаграждений за всяких чудовищ. Плюс эта Мгла… Да, дел просто невпроворот».

— «Ты все же намерена их истребить?» — повернувшись к Графиту, наконец-то выпустившего мой хвост, я проигнорировала Вородвайда, и с трудом выдирая ноги из взбаламученной нами жижи, попыталась было добраться до головы Угрота, но тщетно. Черепаха (я даже не буду это комментировать, твою мать!) спрятала голову в панцирь, прикрылась передними лапами, и медленно погружалась в болотную жижу, вновь собираясь превратиться в неподвижный болотный холм. Что ж, я лишь мысленно пожелала ему удачи, понадеявшись, что единорог не ошибся, и его раны заживут до того, как очередные поросые саблерылы попробуют разобрать его на филе – «Ну и с кого же ты начнешь? Может, прямо со Снапа?».

— «Ты о черепахе говоришь? Вообще-то его зовут Угрот, хотя мне и без разницы, как вы там его называете» — фыркнула я, вполоборота, одним глазом, покосившись на жеребца – «Думаю, что ему тоже. И при чем тут вообще он?».

— «Он же тоже представитель этих самых «чудовищ», которых ты так жаждешь истребить» — пожал плечами единорог. Разговор ему явно был неприятен, но он держался спокойно, хотя раздувшиеся ноздри явно говорили о том, что ему, как и мне, с трудом удается сдерживаться – «Это, кстати, ты его так назвала? Имя больше бы подошло какому-нибудь алмазному псу».

— «Он сам так назвался» — успокаиваясь, фыркнула я. Что бы я себе там ни думала, о чем бы ни воображала, похоже, милый добился своего, и теперь мне следовало поглядывать в календарь, скрупулезно отмечая дни до очередного эмоционального взрыва, которого может уже и не произойти. Что ж, снова год с разбитой спиной, ежесекундными сменами настроения, и безумными рецептами, придумываемыми на ходу… Ох-хо-хо, и за что ж мне такое счастье-то? Прям хоть со службы уходи, и свое кафе открывай для пузатых особ — «Поэтому все вопросы к нему. Графит, полетели! Или у тебя еще тут какие-нибудь дела?».

— «Да, у нас еще осталось незаконченное дело».

— «Чтобы поинтересоваться мнением Снапа, этого старичка придется научить нормально говорить, а не кряхтеть» — прищурился Ворлдвайд. На его копыте лежало что-то, что поначалу мне напомнило корешок, однако я была уверена, что отделенные от дерева корни не имели привычки медленно извиваться, словно черви, тыча в разные стороны острыми, белесыми кончиками – «Экая пакость… Эту дрянь они засовывают в раны, чтобы те не закрывались, и она прорастает сквозь тело изнутри. Мерзкая смерть, скажу я вам, поэтому не попадайтесь этим гадам живыми. И вообще не попадайтесь, мой вам совет».

«Мы видели это раньше. В том мерзком поселении мерзких бескрылых».

«Ага. У знахарки» — согласилась я, выжидающе глядя на мужа и гадая, какое же еще дело могло у него быть в этой грязи – «Надеюсь, что она не потчевала ими Нэттл».

— «Мы снова ходим по кругу, словно на привязи» — холодно высказался Графит, движением крыла прерывая начавшего что-то говорить серогривого жеребца, игнорируя вспыхнувшие глаза Равикса, явно недовольного подобными вольностями в отношении своей охотничьей особы – «Вы не понимаете друг друга, и если честно, то я устал смотреть, как те, кто могли бы стать союзниками и друзьями, все больше отдаляются друг от друга, оставляя эти земли на растерзание Тьме. Кстати, дорогая, потом расскажешь, кто тебе о ней рассказал. Или ты и впрямь унесла из той хижины какие-то важные документы?».

— «Вот они. Но вам я их не отдам!» — извлеченные из-за пазухи, где они лежали в образованном перехлестывающимися под грудью ремнями кармашке, листы с детскими каракулями отправились к мужу. Просмотрев их, он передернулся, и собрался было протянуть земнопони и единорогу, но не успел, с удивлением поглядев, как я прячу вырванные из его копыт, порядком помятые листки – «Дорогая? Я должен что-либо знать?».

— «Я не отдам вам это!» — твердо сказала я, глядя в глаза стоявших напротив охотников – «Вы просто охренеть какие профессионалы, поэтому для вас это просто еще один эпизод чужого горя и ужаса. Но для меня – это то, за что я сражаюсь, и на что гроблю свою никчемную жизнь. Я благодарна судьбе и Богиням за эту поездку, и теперь мне жаль только двух вещей – что я не оказалась здесь раньше, хотя бы на несколько дней; и того, что мне вновь пришлось лететь далеко-далеко для того, чтобы найти себя и понять, кто я такая».

— «Ох, Скраппи» — кривовато ухмыльнулся муж, глядя на меня печальными коровьими глазами. Казалось, я могла слышать, как он мысленно произносит «Ох, и глупая же ты кобылка!».

— «Теперь у камня, летящего над темной водой, есть новая цель, и он не сгинет напрасно! Я подниму весь Север, я обращусь к грифонам, я вызову из Эквестрии Легион – и вместе мы задавим эту заразу! Больше ни одна тварь, прячущаяся в темноте, не посмеет показать из нее свою гнусную рожу, и ни один ребенок не будет бояться темноты, к какому бы виду он ни принадлежал!».

— «Как пафосно!» — дернул щекой Равикс, скептически разглядывая мою раскрасневшуюся морду.

— «Зато это цель в жизни. А со своей ты можешь делать что хочешь» — злобно оскалилась я, краем глаза заметив неслышно подошедшего мужа. И как этим трем умникам удается так тихо скользить по этой чавкающей и хлюпающей грязюке? – «Я дала обещание, и я его выполню. Ведь именно этому вы пытаетесь меня научить?».

— «Да? И кому же?».

— «Тому, кто попросил, ничего не требуя взамен!» — я ткнула копытом в Угрота. Погрузившийся до середины панциря в грязь он, похоже, и впрямь мог дышать этой пакостью, не сильно отличаясь от любого другого холма. Даже какой-то кустик себе на панцире отрастил – «Он рассказал мне о Тьме, которая гонит прочь чудовищ, и просил позаботиться о них. Не знаю, что он имел в виду – этот красавец еще тот философ, чтоб ему ползти по этой грязи и не булькать! – но намерена выполнить обещание. В конце концов, мне плевать на всякую философию в стиле «Все мы немного чудовища», о чем бы там не рассуждал этот панцирь – никто не посмеет причинять боль тем, кто не может ответить!».

— «А ведь это твои слова, Равикс» — неожиданно поддел товарища старый единорог – «Кажется, об этом мы говорили пару лет назад, когда путешествовали на старине Снапе в сторону перевала?».

— «Снап никогда раньше не разговаривал» — быстро и твердо проговорил Равикс, сверля меня взглядом посверкивающих глаз – «Ты уверена, что разговаривала с ним, а не сама с собой? Ты же пробовала наш эликсир в первый раз, не так ли?».

— «Ну…» — неуверенно промычала я.

— «А раньше с тобой такое было? Галлюцинации, разговоры с животными и предметами, хождение и разговоры во сне?».

— «Нууууу…» — еще менее уверенно протянула я, взглянув на нависающего надо мной Графита. Он тотчас же сделал вид, что понятия не имеет, о чем идет речь, и кто-то другой вместо него на секунду закатил глаза, вспоминая некоторые подробности нашей семейной жизни.

— «Понятно».

— «Нет, дружище, боюсь, что не совсем» — вздохнув, фестрал оперся спиной о грязный панцирь, предусмотрительно не выпуская меня из своих лап. Боится, что начну бросаться на окружающих, что ли? – «Как я уже говорил, вы ходите по кругу, и мне уже грустно и больно глядеть на то, как мы все играем в какую-то отвратительную игру, закрыв глаза и заткнув уши. Может, просто сбросим карты и посмотрим, какой нам выпал расклад?».

— «А чего-это ты про карты вдруг вспомнил?».

— «Я тебе потом объясню. И научу играть в Четырех Аликорнов, если захочешь» — пообещал муж, строго поглядев на меня сверху вниз – «Начнем с нас. Скраппи, что ты подразумеваешь, когда говоришь о монстрах? Кто это такие?».

— «Ну… Монстры» — я удивилась такому вопросу настолько, что даже не стала плеваться, орать, пускать пену ртом, или пытаться пощупать чьи-то наглые жеребцовые морды, решившие поиздеваться над бедной кобылкой – «Это которые монстры. Ну, те, что злобные, опасные, и нападают на пони. Ну, и грифонов заодно. В общем, это те, кто решили, что мы для них добыча, или еда».

— «Понятно. А по внешнему виду их как отличить?» — голос мужа был спокоен, как гладь пруда ранним утром в деревне, в то время как охотники на чудовищ синхронно, будто танцоры или артисты драматических ролей, прикрыли копытом глаза, услышав столь наивное и детское определение страшилок, прячущихся под кроватью – «Ты же их как-нибудь различаешь?».

— «Ну, конечно же» — растерявшись, неуверенно и робко улыбнулась я краешком рта, совершенно потерявшись и не соображая, к чему же именно ведет речь супруг – «Вон, видишь эти туши? Когда они, с хрюканьем вырезали куски мяса у живого существа, сразу стало понятно – чудовища. Худшего вида. Или вот те, которые ползали по подземным проходам, и жрали колонии сркиббов – не просто так, а еще и охотясь за каждым из них. Не от голода, а так, чтобы было. Или которые убивали своих сородичей, бросая их на растерзание жутким тварям в попытке прожить еще один день. Вот это определенно монстры».

— «Значит…».

— «Значит те, что представляют опасность для живых – это монстры, со всеми вытекающими из этого последствиями» — пожала плечами я, окончательно запутавшись в своих объяснениях – «Равикс мне вот говорил о том, что мы не имеем права истреблять тех, кто разумен, и опасен для нас. Но почему-то начинает плеваться, когда я говорю точно о том же, только другими словами! Он пытается читать проповедь церковному хору[74] и рассказывать мне про эволюцию и взаимоотношении видов, попутно обличая жителей Эквестрии во всех смертных грехах! Мол, опасные существа разумны, поэтому мы не имеем права их уничтожать, потому что они разумны. Логично! Но при этом он оставляет за этими «разумными» право на то, чтобы делать из пони добычу!».

— «Увы, такова их природа. Мы уничтожаем тех, кто переходит черту» — покачал головой единорог, словно раз за разом объясняя один и тот же урок нерадивой ученице – «Раг, мы не альтруисты, и не кобылки в розовых платьицах. Мы стоим между чудовищами и разумными. Но беда в том, что чудовища сами становятся разумными, и мы не имеем права их истреблять как безумных существ, просто освобождая от них земли. Мы не хотим, чтобы пони усилились, и превратили Грифоньи Королевства в то, чем для вас всегда были Заброшенные земли, ведь тогда они доберутся и до чудовищ, как называете их вы».

— «И вы…».

— «Да. Мы не просто охотники на чудовищ, я как тебе уже говорил – после того, как один аликорн катком прошелся по тем землям, которые, со временем, стали Эквестрией, мы постепенно становимся лесничими, не только защищающими остальных от опасных созданий, но и самих созданий от опасности полного истребления. Но и это еще не все».

— «Ох, да что ты говоришь?» — дернула щекой я.

— «Твои суждения наивны, и выдают в тебе того, кто не встречался с по-настоящему опасными чудовищами. Не просто сильными зверями, а опасными созданиями, когда-то терроризировавшими эти земли, после прихода Великой Зимы. Вы, пони, говорите, что это был выброс магии, какой-то магический шторм невероятной силы, закрывший небеса тучами и снегом – Вендиго, как говорят единороги. Так вот – мы приглядываем за опасными зверями, и истребляем зловредных; тех, кого ты так красочно описала. Склонившиеся к жутким ритуалам племена страхобразов и койпу, подобные туману драгаки, ненасытые жвалоусы, кровавый рой и многие другие – все это была наша забота, и мы делали ее, делали хорошо. Для того мы брали к себе только тех, кто имел когда-то все – и все это потерял, лишившись самого для себя дорогого. Кому уже не мила жизнь, или чьей судьбой было навек остаться в лесах. Мы находили их – в разоренных поселениях, полувымерших бургах, забирая к себе сирот и тех, кто желал посвятить свою жизнь тому, чтобы никто больше не пострадал от чудовищ».

— «Спасибо, Ворлдвайд. Я правда… Я действительно тебе верю» — уставившись в землю, я почему-то чувствовала неловкость от того, как через силу раскрывался передо мною этот старый единорог. Равикс был более сдержан, и по морде присевшего на бок черепахи земнопони прочесть я ничего не смогла – «Но разве я не говорила вам того же самого? Для чего был весь этот цирк?».

— «Потому что твой Дрим прав – мы не могли сказать тебе главного: мы хотим отомстить».

— «Скорее, преподать наглядный урок» — буркнул жеребец, поднося ко рту флягу. Выпив ее, он откинулся на холм, и задержал дыхание, словно глотнув суровую чарку спирта.

— «Называй это как хочешь, Равикс» — пожал плечами Ворлдвайд, бросив короткий взгляд на почти не дышавшего жеребца. Интересно, это было нормально, или только я тут имею привычку дышать хотя бы раз в десять секунд? – «Ты многого не знаешь о нашем ордене, поэтому я буду краток. Предыдущие короли его почти уничтожили. Не физически, конечно же, хотя от придурка фон Кварда Первого всего можно было бы ожидать – нет, они просто натравили на нас законников. Старый король Брего, чтоб его Хрурт на него же нассал, наплодил столько эдиктов, рескриптов и булл, что хватило бы на несколько полноценных риттерских орденов, по сути, не просто запретив нам заниматься своей работой на территории Королевств, но и преследуя нас за малейший чих, который придет в голову магистратам. Ну, и закончилось все фон Квардом Первым, с его осадой нашей долины».

— «Замок остался цел. Вы их не пропустили?».

— «У нас есть определенные методы» — абсолютно неживым голосом, откуда-то сбоку произнес Равикс. Взглянув на него, я вздрогнула, вновь заметив абсолютно неживые глаза, посеревшие губы, и синюшные вены, пульсировавшие под шкурой на морде и шее – «Но те, кто прорвался, до сих украшают своими костями юг нашей долины».

— «Мы столкнулись с риттерами орденов Белой и Красной Розы. Многие из нас остались на юге долины. Еще часть присоединилась к ним позже, из-за ран, которые не смогли вылечить наши эликсиры. Мы лишились алхимика и кузнеца, нас осталось всего десять, и если бы не эта война – Орден Охотников на Чудовищ прекратил бы свое существование уже в этом году».

— «И что изменилось?».

— «Стар сказал, что у нас есть будущее. И рассказал о тебе» — я вновь вздрогнула от потусторонней усмешки напоминающего труп жеребца. Интересно, и что это за эликсиры такие они глушат, скажите на милость? – «Он сказал, что ты нас поймешь».

— «А какая же вам нужна месть?» — я не совсем понимала, к чему они ведут этот новый, «искренний» разговор, и постаралась сосредоточиться на главном, посчитав прочее менее важным. В конце концов, они могли бы отсидеться и тут, зазимовав в этом замке, в который я могла легко, как полгода назад, перебросить пару кентурий. Пусть в тесноте – зато не в обиде, да и скучать с моими оболтусами не придется – «Что же вы хотели от меня лично?».

— «Прости, но после долгих обсуждений…».

— «Торговли, ты хотел сказать».

— «Ладно, уела – торговли» — поморщился единорог, вопросительно посмотрев на Графита – «Послушай, она всегда такая проницательная, или только после того, как ее как следует напугать? Но не важно. Мы хотели показать грифонам, что без Ордена жить они будут куда как хуже, и откочевали на юг, за горы. Мы усилили работу в этих диких местах, и народишко зашевелился, понемногу начав перебираться сюда из Короны. Странно, но придурок фон Квард даже был этому рад, сочтя это возможностью еще сильнее прижать Эквестрию к когтю, поэтому милостиво поддерживал стремление ваза обживать эти леса, раздавая направо и налево не принадлежащие ему земли. В общем, положение в Короне все ухудшалось, пока год назад не стало настолько плохо, что даже идиоту-королю пришлось найти среди своих вельмож того, на кого можно скинуть всю грязную работенку».

— «И он нашел. Полипетанга».

— «Который занялся тем, чем обычно занимаются короли, бывшие и будущие. Он сколотил войско, катком прошелся по землям, выбивая из замков и лишая вотчин всех, кто поддерживал прошлого короля, после чего явился в Грифус – и произвел смену династии» — фыркнул земнопони, поднимаясь с грязной травы. Видок у него был по-настоящему жуткий, куда уж там мне или Нику – «В общем, ничего нового. И вот, они доигрались. А мы собираемся сидеть и смотреть на то, как получают по заслугам те, кто гнал и преследовал нас. Очень справедливо, не находишь?».

— «А этой семье ты тоже так скажешь?» — поморщилась я при виде ожившего мертвяка, уставившегося на меня мутными бельмами. Что-то проскакивало в памяти при мысли об этом, заставлявшее что-то внутри меня выть, царапая окровавленными копытами горло – «Сочтешь их приемлимыми потерями, или меньшим злом?».

— «Нет меньшего или большего зла. Зло это зло, и если приходится выбирать между ними – я предпочитаю не выбирать вообще».

— «Хмммм. Логично» — почесав за ухом, признала я правоту этого наркомана, упарывавшегося такими снадобьями, что любого токсиколога уже давно кандратий бы посетил при одном только виде их замечательных побочных эффектов – «Я тоже считаю, что нужно делать что должно, и пусть сделает больше тот, кто придет после нас. А при чем тут Талос?».

— «Они доигрались, Раг. Они все-таки доигрались» — буркнул Ворлдвайд, взглянув на коротко кивнушего Графита – «Предки ведают, что там произошло, но этот город-гора почти потеряны, и мы не станем выступать против того, что поселилось во мраке, как раньше».

— «Почему?».

— «Когда-то было несколько орденов, поклонявшихся Добрым Предкам и их посланникам, приходившим в звериных обличиях волка, змеи, медведя, и прочих. Мы стояли против того, что выползало из мрака, и хаживали от края до края земли. Но теперь – погляди на нас. Всего пятеро собралось в замке, пятеро откликнулось на зов. Пятеро – из полутора сотен! Если мы погибнем – этот Орден прекратит свое существование как остальные, о которых мы не слышали вот уже несколько лет. Поэтому мы набрали пополнение, и тренируем его в ожидании, когда новый алхимик будет готов изменить желающих, проведя опасные ритуалы. Но до тех пор – грифонам придется выкручиваться самим».

— «Хмммм… Да уж» — пробормотала я, обескураженная свалившимися на меня известиями. Не то, чтобы я совсем была выбита ими из колеи, ведь я в любом случае не собиралась делать ставку на Охотников, считая их эдакими дружинниками на добровольных началах. А тут, оказывается, вновь был замешан «большой политикъ», который лез в мои дела с самого начала этого странного путешествия. И каким, простите, боком, интересно, тут замешана мать? – «А что же новый король?».

— «Он напомнил нам о том, кто именно пропустил армию Эквестрии во Внутренние Земли, и узнав, что мы не сможем, как раньше, сделать все сами с той Тьмой, которая поднимается из глубин, пожелал нам всего наилучшего, повелев как можно быстрее добраться до границ его Королевств».

— «Тупой солдафон» — соглашаясь с Равиксом, с отвращением буркнул единорог – «Кажется, он решил, что сможет сделать все сам, с помощь армии, которая у него есть. Идиот просрет свои Королевства, и заставит грифонов вспомнить про Последние времена».

— «Вот поэтому я и не люблю все эти рассказы про конец времен» — сморщился белогривый. Он вновь уставился в землю, внимательно глядя на истоптанную мною грязь возле убитых свинотварей, словно пытаясь отыскать там оброненный шекель, после чего неторопливо двинулся по кругу – «Так говорят короли, когда обнаруживается, что для правления нужна хотя бы капля мозгов. Так говорит знать, когда наглость и жажда наживы доводят ее до разорения. Так говорят политики и чиновники, когда начинают терять влияние и доход. В то время как аликорны…».

— «Я поняла, ты их не любишь. Я тоже тебя не переношу. Поэтому давай уже перейдем к делу» — буркнула я.

— «Мы не хотели, чтобы ты помогала унгонам» — напрямик высказался Ворлдвайд – «Стар говорит, что ты можешь и захочешь вмешаться, но я не совсем понимаю, как ты сможешь им в чем-то помочь. Сама только сгинешь, и много пони с собой заберешь. Помнишь, как даже и не рискнула переправиться через наш перевал?».

— «Это потому что Графит меня напугал всяческими страшилками!».

— «Ты, вместе со своими пегасами, от одного сприггана едва не загнулась» — фыркнул из тумана мерзкий голос наглого и гадкого жеребца, заставив мои копыта дернуться в тщетной попытке дотянуться до его шеи. Показавшись из-за панциря Угрота, он махнул ногой, призывая нас следовать за ним по отыскавшимся следам – «А сейчас они нагуляли жирок, и бродят себе вот тут, неподалеку. Рискнешь побороться один на один?».

— «Сам дурак!» — не упустила возможности обидеться я.

— «Унгоны уходят из Талоса. Скорее всего, они откатятся к Внутренним землям, возможно отойдут дальше. Но города они не сдадут» — возвращаясь к прерванному разговору, прервал нашу перебранку Ворлдвайд. Я заметила, что все трое – единорог, земнопони и страж – все двигались практически бесшумно, и на их фоне лишь я топотала и чавкала, как беременная корова – «Поэтому справятся. Раньше как-то справлялись, во времена этого психованного культа Огня».

«Ну, выходит, что не совсем уж и «как», если подумать…».

«Сама дура!».

«Оригинальностью, как я погляжу, ты не блещешь. Что ж, дружелюбие действительно можно изобразить, а вот с умом такого не выйдет».

— «Не знаю, не знаю… Гриндофт слишком умный командующий» — не задумываясь, буркнула я лишь для того, чтобы отвязаться от голоса Найтингейл, сбросившей это самое дружелюбие, и вновь начавшего превращаться в гнусную стерву. Наш путь лежал через топи, и вскоре, нам с мужем пришлось перепархивать с островка на островок, перенося вместе с собою и двух дюжих охотников – «Он точно придумает, как справиться с нападениями. Я не командир, я только драться умею, но на его месте, например, начала бы с разведки. Узнала бы, где находятся ближайшие логовища этих тварей, и ударила бы прямо по ним!».

— «Трупами бы закидала?» — неприятно усмехнулся старый единорог.

— «Ну, не все же такие идиоты, как всякие охотники с парой мечей. Атаки одновременно, по нескольким целям. Использование разных алхимических составов повышенной горючести – нефть, смола и банальный кипяток замечательно подойдут. Залить, добить выживших, спуститься проверить. Зачищать коридоры один за другим, потом запечатать все, и идти к следующему гнезду. Бить по нескольким гнездам одновременно, вразнобой, без системы – чтобы твари не знали, куда бросаться. Если они такие, мать их, разумные – думаю, может и прокатить».

— «А если не такие?».

— «Тогда нам же легче. Если дать животному палку и научить ею драться, то оно будет бить, бить и бить, не думая о защите, пока не убьет врага, или само не погибнет от ран. Поэтому нам останется лишь выбрать место, где они смогут на нас напасть, и… Дальше уже дело техники, как говорят у нас, в Сталлионграде. Техники, логистики и грамотного копытоводства».

— «Вот видишь? Поэтому и было решено, что грифонам двое таких умников как вы ни к чему» — усмехнулся Равикс. Топи понемногу заканчивались, хотя перед нашими глазами проплывали все та же грязь да кочки, поросшие болотной травой, перемежающиеся густым и колючим кустарником – «Не нужно так сверкать глазами, милая. Я тут вообще не при чем, и ты просто не поверишь, кто все это придумал».

«А ведь он прав» - задумчиво произнесла Найтингейл. Почему-то с нею я чувствовала себя иначе, чем с Древним. Тот мог утешить, поддержать, не давал скатываться в пучину отчаяния, в то время как голос древней фестралки издевался, звенел у меня в голове, зовя куда-то вперед и вверх, пытаясь подтянуть все выше и выше… Но зачем?

«Я знаю» — говорить об этом не хотелось, и даже пришедшая в голову мысль показалась горькой, словно полынь. Такой по-иезуитски коварный план, быстро делавший победителя побежденным, причем безо всяких усилий, и заставляющий того долго страдать от бесполезных попыток исправить ситуацию, загоняя себя все глубже и глубже в пучину, прямо указывал на одно – «Тетушка. Ее почерк, и только ее. Мать тут лишь для прикрытия, причем в основном лично для меня».

«Умница. Сама догадалась, или кто подсказал?».

— «Я догадалась. Но не будем об этом» — скривившись, как от лимона, произнесла я, останавливаясь возле очередного холма. С его вершины сбегали целые волны буро-зеленой травы, под жесткими листьями которой я обнаружила знакомые ягоды ярко-желтого цвета – «Все, привал! Я, между прочим, в кольчуге и гамбезоне! Это вам, дуболомам, не трудно бежать налегке!».

— «Конечно, дорогая. А может быть, тебе будет лучше…» — подняв голову от кустов, которые объедала губами как любая проголодавшаяся лошадка, я смерила мужа долгим, немигающим взглядом, заставив того прерваться, и понятливо помахать крылом – «Все, понял. Пожалуйста не отвлекайся, и не поперхнись ненароком».

— «Поперхнешься тут, как же. У вас, у пони, желудки как биореакторы – хоть с пола ешь, ничего не случится».

— «Ну, раз похлебку Ворлдвайда выдержала – то точно ничего не произойдет».

— «Отличная еда, между прочим!» — почему-то заступилась я за нахмурившегося единорога. Наверное, из-за все больше и больше проявлявшей себя в отсутствие Древнего кобыльей части своей сущности – «Очень вкусная и питательная. Спасибо, кстати – действительно, здорово вышло. Особенно грибочки. Местные, или сами разводите где-то в подвале?».

— «Можно сказать и так» — потирая за ухом, ответил Ворлдвайд. Несмотря на то, что ему явно была приятна моя неискушенная похвала, он старательно отводил глаза от Графита, почему-то враз ощетинившегося при упоминании местных деликатесов – «Ладно, чего уж там, мне и впрямь было приятно готовить для того, кто оценит. Эти оглоеды только и могут, что ныть и критиковать».

— «Зато мы не грозимся уничтожить всех, кто встретится на пути».

— «Ну так и я не стремлюсь всех уничтожить» — пожала плечами я. Откушав ягодок, я настроилась на деловитый лад, хотя и чувствовала, что меня волокут куда-то совершенно не зря. Не для того же, чтобы тур по болоту устроить, верно? – «Я собираюсь лишь защищать, а уж если найдется от кого –так это будет только их вина. Верно? Так что не буду притворяться, что я вас не понимаю – в конце концов, когда меня обидели…».

— «Обидели? Какое мягкое слово!» — встрял Равикс, появляясь из тумана.

— «…обидели, сломав шею, я тоже огорчилась, и назначила за своих обидчиков кучу серебра. Между прочим, список расширился, и награды стали еще больше. Ну, это если вам вдруг станет здесь скучно, и вы решите мне хоть немного помочь, а заодно и поправить свое материальное положение. Кажется, Равикс там что-то про пенсионный фонд охотников говорил?».

— «А она не так плоха, как казалась в самом начале» — цинично усмехнулся Ворлдвайд. Не знаю, как там у его белогривого приятеля были дела с персональным кодексом чести, а вот старого единорога мои слова о наградах за головы явно заинтересовали – «Да, Стар, ты был прав, тут есть над чем подумать».

— «Вот видишь? «Проблема доверия», как называете это вы, гвардейцы и легионеры» — ухмыльнулся Графит, все это время сверливший единорога холодным, немигающим взглядом, появлявшимся у него всякий раз, когда речь заходила о замковых деликатесах в виде элексиров или грибов – «Вы говорили об одном и том же, не слыша друг друга. Они не хотят, чтобы редкие, хотя и опасные существа исчезли, при этом, преподав своим гонителям хороший урок. Ты не хочешь, чтобы живые существа страдали, при этом не делая различия между пони, грифонами и самыми странными видами, которые встречала на пути».

— «В общем, я поняла, что ты хотел сделать. Мы услышали друг друга» — вздохнув, я потрогала копытом порядком объеденный холмик, прикидывая, хочу ли продолжить банкет, или все-таки лопну – «Я собираюсь разобраться с чудовищами, которые жрут целые семьи, и отговаривать меня бесполезно. Орден Охотников хочет создать резервацию для этих бедняжек, попутно показав всем свою важность – можно было бы сказать об этом сразу, между прочим! – теперь это стало понятно. Осталось подбить остаток, как говорит мой сигнифер, и понять, что для каждой из двух договаривающихся сторон приемлимо, чем мы готовы поступиться, а на что не пойдем никогда. Я ничего не упустила?».

— «Разве что то, что обо всем этом можно было бы договориться давно, в сухости и относительном тепле, если бы кто-нибудь прислал сюда настоящего дипломата» — кашлянул белогривый. Честное слово, глядя на него, я начинала понимать, что в молчаливых и суровых героях комиксов для детей было что-то по-своему привлекательное. По крайней мере, большую часть времени они молчат, а не издеваются над окружающими – «Ну, хорошо, Стар. А ты? Ты сам сказал, что пора сбросить карты. Так какой страшной тайной поделишься ты?».

— «Я с тобой играть бы не сел – уж очень любишь ты это дело. То карты, то кости…» — буркнул Графит. Кажется, решив выступить миротворцем и устроить сеанс психологического стриптиза, он как-то не рассчитывал на то, что его предложение воспримут всерьез, и поэтому тянул с ответом — «Ну, ладно. Раз все решили делиться всем самым сокровенным… Все это время я тайно докладывал обо всем Госпоже, поэтому не торопил ни вас, ни жену, действуя согласно ее рекомендациям».

В воздухе повисла неловкая пауза. Я посмотрела на Графита. Охотники посмотрели на Графита. Мы с охотниками поглядели друг на друга, словно не понимая, о чем говорит этот жеребец, и вновь, все вместе, уставились на непонимающе таращившегося на нас стража.

— «Эммм… Что не так?».

— «Он только что типа тайну нам выдал?» — поинтересовалась я у Ворлдвайда.

— «Которую никто-никто не знал. Даже не догадывался» — согласился Равикс, придирчиво разглядывая поднесенное к глазам копыто – «Я и предположить не мог, что один из трех доверенных пони эквестрийской принцессы, тайно, докладывает обо всем своей повелительнице! Кошмар!».

— «Я обязательно должна отразить это в своих дневниках» — закивала я, делая вид, что ищу копытом седельную сумку с бумагами и карандашом – «Мир вздрогнет!».

— «Эй, ну вы что, в самом деле, а?» — попытался было отболтаться от нас страж, в панике засверкав глазами по сторонам, словно прикидывая, как бы побыстрее свалить. Кажется, он даже попытался отклеиться от холмика, по-видимому, решив подленько слинять в темноту, чему быстро учились эти негодяи на службе Принцессе Ночи, но его натянувшийся хвост, заблаговременно накрученный на мое копыто, быстро дал понять муженьку, что сваливать уже поздно – «Я же страшнейшую тайну вам выдал! Го-су-дар-ствен-ну-ю! Знаете, что мне теперь за это будет?».

— «По лбу получишь. Сковородой».

— «Ну правда же!» — увы, ни жалобный вид, в исполнении этой туши выглядевший как монолог Гамлета в исполнении порнозвезды, ни умоляющий взгляд, ничем не поколебали моей суровой решимости выяснить, наконец, что же такого скрывал от меня муженек. Таким же ехидным и вопрошающим взглядом на него смотрели и остальные. Наконец, сдавшись, он вновь привалился к грязному холму, и сердито засопел, глядя куда-то в пространство.

Ну просто герой перед расстрелом, честное слово!

— «Ладно, уели. Но раз уж вы так хотите… Я… Немного пишу».

— «А я еще читать умею, прикинь?».

— «Пишешь? Письма? Или отчеты? Или ты рапорты о нас составлял, и понемногу научился?».

— «Подождите, Стар только что сказал, что он вроде как писатель?».

— «О, а может, это он ту мерзкую книжонку про Легион наваял? А я все думала, кому копыта сломать…».

— «Ой, да хватит вам уже!» — рявкнул Графит. Видели когда-нибудь смущенного пони? А смущенного пони размером с небольшую повозку? Кажется, этим зрелищем я могла бы любоваться вечно – «Да, я пишу! Да, небольшие романы! Да, для кобыл, и да – под кобыльим псевдонимом! Довольны?!».

Если поговорка о неловких и вроде бы ничем не спровоцированных паузах в разговорах была верна, то в этот день на свет должен был появиться целый взвод ангелов, или большой полицейский отряд.

— «Ну, парень, ты даешь!».

— «Погоди-ка… Так это были не рапорты, что он целыми днями строчил?».

— «И это он скрывал от меня все эти годы? Какое широкое поле для исследований…».

— «Я так и знал. Я ведь должен же был сказать что-нибудь про наше посольство, а не про себя!» — прикрыл глаза копытами муж, то нервно пытаясь надвинуть поглубже свой шлем, то начиная без нужды теребить некстати подвернувшийся пучок камыша, сбивая похожие на бурые свечки головки – «Все, теперь затравите, негодяи. Но я и вправду не знал, что сказать, и оно само как-то вырвалось».

— «Не слушай их. Мы гордимся тобой!» — старательно давя в себе смех, очень серьезно произнесла я, положив копыта на щеки Графита, и притянув к себе его нос, о который тотчас же потерлась своим, и даже ласково подула в широкие ноздри – «Слушай, а под каким…».

— «Скраппи, нам пора!» — тотчас же сорвался с места супруг, прыжком оказываясь возле Равикса. Пока я утешала любимого, тот успел нырнуть в густые кусты, где, я была в этом уверена, успел как следует проржаться, и теперь вернулся, нетерпеливо махая хвостом. Я впервые увидела, как могут смеяться его глаза – «Равикс! Ты… Эммм…».

— «Нашел. Вот метка» — как ни в чем не бывало, ответил белогривый, указывая копытом на какую-то, одному ему видимую метку. Лично для меня это был обычный куст – «Не потревоженная. Все, с этого момента – молчать. Двигаемся медленно и тихо – кто знает, что ждет нас внутри?».

По одному, мы нырнули в кусты. Но все то время, которое мы провели между колючих ветвей, я была уверена, что каждый из нас изо всех сил пытался не заржать, случайно узнав жуткую тайну одного бородатого охламона.

* * *

Проникнуть сквозь густые и невероятно колючие кусты оказалось несложным. Продравшись сквозь самые густые заросли, мы оказались на довольно утоптанной дорожке, со временем, превратившейся в настоящую тропу. Петляя, она шла все ниже и ниже, спускаясь в глубокий, разветвленный овраг, края и стены которого покрывали становившиеся все гуще кусты. Они ветвились, матерели, превращаясь в диковинные спиралевидные лозы, словно молоденькие сосны и ели, покрытые бурой, шероховатой чешуей, сквозь которую росли внушительного размера иглы. Кроме них, только мхи и лишайники, покрывавшие стены, росли в этих странных местах – ну, и конечно же, грязь, жирно чавкавшая у нас под ногами. Как ни старались мы идти тихо и незаметно, бодрый марш восьми ног скрыть было сложно, и вскоре, Равикс увел нас с центральной дороги, свернув в один из боковых проходов, который привел нашу компанию в небольшой тупичок на естественном выступе, образовавшемся на месте обвалившейся части стены.

Да, разворачивавшаяся внизу картина потрясала воображение. Куда ни погляди, везде суетились колючие свинобразы. Стены оврага превратились в увитый колючей лозой лабиринт, в котором текла своя мрачная, непохожая на другую жизнь. Одетые в грубую одежду из потерявших всякий вид лоскутов, свиноподобные гуманоиды жили в крошечных шалашах из вкопанных в стены веток, в которых помещалась одна-единственная семья, спящая, как правило, вповалку друг на друге для сохранения тепла. Тусклое солнце, с трудом пробивавшееся сквозь заливавший лабиринт туман, создавало непередаваемое впечатление, что вокруг светился сам воздух, озаряя это место мягким матовым светом, освещая путь хрюкаещему народцу, сновавшему туда и сюда по грязным тропинкам. Несмотря на примитивный строй жизни, у них было оружие – пусть и самодельное, из палок и костей, оно могло доставить нам немало хлопот, особенно в лапах огромных кабаноподобных субьектов, размерами напоминавших хороших медведей. На моих глазах, один из них схватил проползавшего мимо поросенка, и жестоким ударом приложил того головой о толстую ветку куста, после чего заглотал спазматически задергавшееся тельце, орошавшее все вокруг кровью из раздробленной головы, в то время как остальные продолжили заниматься своими делами, деловито бродя вокруг, занимаясь починкой примитивного оружия, или копошась в своих крошечных лачугах.

Я ощутила, как мир медленно двинулся куда-то в сторону, намекая на скорую рвоту.

Оглянувшись, Графит заполошно отставил крыло, пытаясь прикрыть меня от творившегося внизу, но увы, я увидела все, что должна была видеть. Сверкнув глазами, Равикс втянул носом воздух, после чего, задумавшись, вдруг указал копытом вперед, на густые сплетения колючей лозы, словно дороги, раскинувшиеся над лабиринтом. Если я правильно его поняла, то…

«Мы пойдем сверху» — вновь ткнуло вперед его копыто, затем, прикоснувшееся к стеганному гамбезону с кольчужными вставками, и потянуло за один из ремней – «Но без брони».

«Да вы охренели?!» — захотелось заорать мне то, что быстро и импульсивно изобразили передние ноги. Не думай, что наличие десяти пальцев и рук давало создателям пони какое-либо преимущество по части невербальных ругательств и связанных с ними жестов, Твайлайт. Поверь, пегасы это умеют делать не хуже, а поскольку в воздухе особо не покричишь, жестов для этого у них оказалось немало – и почти все из них я успела изобразить, прежде чем муж строго на меня посмотрел, прерывая мой фонтан беззвучного красноречия. Угомонившись и отведя душу, я ткнула на нескольких свинобразов, так или иначе, оказавшихся бы на нашем пути, и дождавшись утвердительного кивка Ворлдвайда, с ехидным видом обвела передней ногой горизонт.

«А остальные? Что будем делать, когда, и если, нас обнаружат?».

Эта мысль заставила бравых охотников и не менее бравого стража крепко задуматься, особенно после нескольких красноречивых движений, которыми я изобразила свои мысли по поводу дальнейшей судьбы этих трех доморощенных ниндзя. Кажется, весь их план состоял в том, чтобы войти, и как-то прокрасться по лозам мимо обитателей этого гнусного племени – но куда? Пока ум, честь и совесть бравых защитников мира обдумывали сообщенную мною мысль, я пристально разглядывала это странное и жуткое место, стараясь не слишком глядеть на то, чем там были заняты эти хрюкающие паразиты, дав себе зарок однажды пролететь вдоль этих мест, таща за собою повозку с напалмом – всего-то и нужно, что заменить пенопласт на смолу… Что ж, пегасья аметропия не подвела, в кои-то веки дав мне возможность не просто выблевать свой завтрак, а с толком и расстановкой воспользоваться дарованной богинями и природой способностью, пристально разглядев зев какой-то пещеры, расположенной на дальней стороне лабиринта. Выложенный вдавленным в почву камнем, проход вел куда-то вглубь земли, и наверняка приводил к чему-нибудь ценному для этих тварюг, застывших в каменном веке, поэтому я несколько раз махнула крылом, призывая удобно устроившиеся на обрывчике задницы жеребцов обернуться, и посмотреть на меня другим местом, которым обычно эти крылатые и бескрылые яйценосцы имеют привычку есть, и издавать странные звуки, отдаленно похожие на нормальную речь. Увиденное их явно не впечатлило, но спустя какое-то время, проведенное в безмолвных, но оттого не менее ехидных переговорах, мы все-таки оказались возле замеченного мной прохода – по воздуху, конечно же, что немало озадачило этих бравых вояк. Странно, что охотники на чудовищ оказались заинтригованы столь легким началом операции по проникновению в жилище колючих свинюг, и судя по двум мечам на боках, собиравшихся устроить здесь полноценный штурм, или долго и нудно красться в тенях, отлавливая по одному этих двуногих ежей, мешавшихся на дороге – мне почему-то казалось, что среди них должно было встречаться гораздо больше крылатых лошадок или грифонов. Привыкнув за эти годы к тому, что меня окружали крылатые пони, я ощущала, что пегасья моя часть была несколько озадачена их удивлением, но решила отложить расспросы на потом, ведь закручивающийся спиралью проход уводил нас все глубже и глубже под землю, и коротко свистнувший меч Равикса уже успел унести жизнь сразу двух свинобразов, невовремя вылезших поглядеть, кто это топает мимо.

«Ни звука!» — наконец, просигналил он нам, хотя я и не совсем поняла, для чего это было нужно, ведь чем дальше уходил вниз проход, тем громче становились звуки падавшей вниз воды, разбивавшейся о далекие камни. Я непременно сунулась бы под холодные струи, наплевав даже на глубину огромной трубы, в которую вывел нас закручивающийся вдоль нее, и уходящий еще ниже проход, однако была остановлена крылом мужа, который отрицательно покачал головой, после чего поднес перепачканное копыто к носу, и потешно сморщившись, указал им на похрюкивающие тени, скользящие по скользким камням. Поднеся к носу свое, я вцепилась зубами в крыло, и громко, с подвыванием, чихнула, ощутив запах грязи, кислую вонь селитры и сладковато-тошнотворный запах навоза, по которому, как оказалось, мы все это время шли. К счастью, ничего ужасного не произошло – как я и предполагала, с тем шумом и эхом, который издавал хоть и жиденький, но водопад, можно было не опасаться быть услышанным, однако три великовозрастных оболтуса все равно приласкали меня такими взглядами, словно я пробежалась вокруг них дуя в дудку, и стуча в огромный барабан! Постояв, мы продолжили спуск как были – грязными и вонючими, что в принципе, по моему скромному мнению, было естественным состоянием для всех жеребцов, но теперь и впрямь пришлось прятаться, поскольку проход был достаточно узким, и напоминал спираль, закручивавшуюся вдоль громадного лаза или трубы. Неровные стены яснее ясного говорили о том, что этот проход создавался искусственно, но не очень умело, а учитывая каменные и костяные орудия, которыми действовали свинобразы, было не слишком понятно, как они умудрились прокопать проход среди камней и земли. Но вот поди ж ты… Мои наблюдения и размышления то и дело прерывались, когда нам всем приходилось то отбегать назад, давая дорогу толкущимся свиньям, то быстро нырять внутрь какого-нибудь шалаша, то спасаться от света факелов, распластываясь за камнями, которыми изобиловал спуск. Наконец, впереди замаячил проход, освещенный светом здоровенного очага, но увы, пройти мимо не представлялось возможным, ведь возле слабого пламени, с треском кусавшего твердые, сырые ветки лозы, сидело несколько колючих фигур, одна из которых была абсолютно неприличных размеров. Почему именно этому свинобразу захотелось вдруг встать, и направиться вверх по дорожке, выяснять мы не стали, и все втроем ломанулись в ближайший шалаш, с треском и хрустом, но все же вместивший двух жеребцов и кобылу, в то время как муж лихим прыжком оказался на потолке, где распластался среди острых камней. Богини знает, как он там удерживался, но оказавшись внутри этого мерзкого, воняющего выгребной ямой и шерстью жилища, я вдруг ощутила, как по носу и горлу прокатилась покалывающая волна, предупреждая о том, что скоро, уже вот-вот…

«Только бы не чихнуть! Только бы не чихнуть!» — думала я, слыша за хлипкой стенкой из веток тяжелые шаги. Хруст песка и навоза под короткими свиными копытами вдруг затих, когда их обладатель остановился, и принялся шумно принюхиваться, стоя у входа в шалаш – «Только бы не… Да проходи ты уже, сволочь!».

«Кто нибудь тебе уже говорил, что попросту тебя ненавидит?» — желчно осведомилась Найтингейл.

— «УУАААААПЧХИИИИИ!» — громкий вой сотряс воздух, колыхнув стены шалаша. Так, наверное, взрывались снаряды, оглушая всех, кому не посчастливилось попасть под удар. Услышав громовой чих, ударивший по стоявшему перед входом страхобразу тугим кулаком из соплей и ветра, свинюги захрюкали и вскочили, но не решились приблизиться к своему вожаку, рухнувшему на задницу от такого гидроакустического удара. Правда, стоило отдать ему должное, он был крепкой зверюгой, и после такого выступления недолго обалдевал, а довольно быстро придя в себя, с интересом засунул свою морду в шалаш.

Казалось, время остановилось. Я могла во всех подробностях разглядеть густую щетину, покрывавшую длинное свиное рыло с внушающими уважение клыками, выворачивавшими и приподнимавшими верхнюю губу; подвижный пятак с глубокими сопливыми ноздрями, в каждую из которых без проблем помещалось мое копыто, и острые стамескообразные зубы – все это пролетело перед глазами в один миг, и я уже потянула было в себя воздух для протестующего вопля… Как вдруг, неожиданно для себя, громко хрюкнула и закашлялась, подавившись содержимым отвратительно сопливого носа.

Огромная пасть приоткрылась, и хрипло визгнула что-то совсем непотребное, после чего убралась. Решив остаться снаружи, страхобразина медленно разогнулась, и грохнув лапой по несчастному шалашу, громко пернула, по-видимому, таким экстравагантным образом вызывая чихающую на бой. Дураков показываться не находилось, ведь даже если бы я и смогла дотянуться до своего меча, то вылезти бы мне все равно не дали вцепившиеся в мою морду четыре копыта, намертво перекрывшие мне кислород. Кажется, чьи-то задние ноги держали меня еще и за шею, но я была в этом не сильно уверена, ведь воздух по-прежнему пытался найти себе выход, и рано или поздно, он все равно бы покинул меня, не одним путем, так другим – но, к счастью, ждать свинообразной гориле было совсем не интересно, поэтому та удалилась по проходу наверх, почесывая волосатую задницу, прикрытую подобием коротких штанов. Лишь спустя несколько минут, когда я изо всех сил забарахлаталась в клетке из сжимавших меня ног, меня отпустили, после первого же глубокого вдоха дав обнюхать чье-то копыто, с вполне понятным намеком подсунутое под сопливящийся нос. Выждав еще немного и увидев, что я вновь начала раздуваться для чиха, Равикс плавным движением выскользнул из шалаша, едва увернувшись от не менее здоровенной фигуры Графита, и бросился в сторону костра. Обнаженный меч не пригодился, поскольку разбросанные возле костра, фигуры страхобразов не двигались, валяясь возле огня. Как это смог провернуть совершенно беззвучно, супруг не сообщил, но судя по его круглым глазам, вздыбленной шерсти и подрагивающему крылу, которым тот прижал меня к себе, легким это дело ему не показалось. Не произнося ни слова, он смотрел на меня и смотрел, пока, наконец, не отпустил, с неохотой подчиняясь призыву охотников двигаться дальше, вглубь этой странной норы. В этот раз он шел последним, то и дело прядая ушами в ожидании близкой погони, которая неминуемо должна была броситься за нами вслед. Это была не игра, не приключенческий рассказ или риттерская баллада, Твайлайт, и мы не заметали следов, как в каком-нибудь остросюжетном детективе – убийство это всегда убийство, подруга, и оно оставляет много следов, особенно для тех, у кого есть тонкий нюх, которым обладают многие виды существ. И правило, которому вряд ли научат кого-то, но которое мы выстрадали, выучили на собственных шкурах во время конфликтов, гласило: «Начав убивать – не останавливайся. Враг не будет колебаться, как ты», поэтому следующие несколько стоянок колючих уродцев были зачищены быстро и аккуратно, под свист двух мечей, и мое громовое чихание, которым я разражалась всякий раз, когда оказывалась неподалеку от дикобразоподобных дряней. Вот уж никогда бы не подумала, что у меня аллергия на ежиков или свиней! Однако нам следовало поторапливаться, но каждый раз, ныряя в очередное ответвление коридора, мы снова были вынуждены двигаться вперед, все глубже уходя под землю по сужающемуся, петляющему коридору.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 13

— «Что-то здесь не так» — наконец, прошептала я. Путь привел нас в похожую на глубокую трещину пещеру, потолок которой терялся где-то вверху, в темноте, куда не доставал свет примитивных светильников, сделанных из перевернутых черепов животных, грифонов и пони. Увидев последние, я остановилась – уж больно ритуальным был их вид, и принялась оглядываться по сторонам. Что-то цепляло сознание, что-то выбивалось из общего вида этого места, но ничего необычного, кроме самой формы этой пещеры, одна из стен которой была относительно гладкой, а другая – покрыта толстыми ветвями колючей лозы, сразу углядеть я не смогла. Пространство между ними было достаточно узким для моих широких крыльев, которые я раскинула в тщетной попытке взлететь – но это же дало мне и подсказку, когда что-то шелушащееся посыпалось со стены, по которой прошлось маховое перо, наполнив воздух слабым запахом тухлых яиц.

— «Протокиноварь» — негромко сказал Равикс, оказавшись рядом со мной. Он внимательно понюхал мое перо, после чего принялся исследовать стену – «Странно. Они оставляют здесь знаки? Для чего расписывать стену здесь, в этом проходе?».

— «Кажется, тут что-то большее» — покачав головой, я обернулась назад, и в неверном свете мерцающих светильников, принялась пересчитывать участки испачканной краской стены, мимо которых мы успели пройти – «Погоди-ка… Графит, подсади!».

Что ж, в какой-то мере я оказалась права, и когда подлетевший муж снял с колючих веток мою цеплявшуюся за иглы тушку, устроив ее у себя на спине, я смогла в перспективе оценить громадное изображение, все четче вырисовывавшееся на стене по мере того, как мы поднимались все выше и выше. Удобно усевшись на спине жеребца, я с нарастающим страхом глядела на огромное тело, чья голова терялась во мгле, но даже скудных клочков света, мерцающих где-то внизу, мне хватало для того, чтобы тотчас же опознать громадный силуэт, вновь восстававший из пламени ядовито-зеленого цвета. Заунывный стон снова раздался в моих ушах, неслышимый для других, но такой реальный, словно мы снова встали напротив друг друга, и нет больше рухнувшего моста, нет ущелья с беснующейся рекой – и не отсвет ли это грозного пламени, сверкающий на хитиновых кольцах? Глядя на громадное изображение, удивительно искусное для столь примитивных существ, еще не выползших из каменного века и родоплеменных отношений, но уже способных изобразить поразившее их чудовище в абстрактном, но вполне узнаваемом стиле, я затрепетала. Прижавшись к шее мужа, я рассматривала огромную картину, стараясь отрешиться от ощущения все сильнее раскачивавшегося вокруг мира, но ощущала, как и по его телу прошла предательская дрожь.

«Спокойнее. Ты становишься истеричкой».

«Быть может, это потому, что за тобой не охотились черви размером с мать его небоскреб?!» - сжав зубы, я смотрела и изображение. Как давно его нанесли на эту стену? Сколько понадобилось непонятного красителя, усилий и времени на то, чтобы нарисовать что-то совершенно жуткое, причем настолько искусно, что опустившись к самому полу, я все еще видела надвигавшееся на меня тело, в то время как голова существа оставалась в тени – и казалось, что не было никакой головы, а сама тень обрела свое тварное тело. Тени сгущались вокруг, дрожащими силуэтами искривленных шипов наползая на края огромного рисунка, и казалось, что-то зеленоватое начало проскакивать между чадящих и злобно плюющихся огоньков светильников-черепов.

Или же не казалось?

Все больше зеленого появлялось в пламени, пляшущем в плошках, сделанных из черепов. Тени густели, оживали, заставляя Графита вновь подняться в воздух, отступая на крошечный выступ между ветвей колючей лозы. Туда же, цепляясь за жесткие ветки, с хрустом взлетели охотники, уже наплевав на осторожность и попытки соблюсти тишину. Спрыгнув со спины мужа, я вырвалась из его хватки, и словно пытаясь загородить их собой, вылезла вперед, пытаясь защитить от неведомого, ждавшего нас впереди. Картина оживала, игрой света и тени приобретая пугающую глубину, с которым зеленое пламя ярилось на фоне огромного, черного тела, похожего на гигантскую кобру, весь капюшон которой превратился в непередаваемо огромную пасть, глядевшую на нас тысячами сверкавших зубов.

— «Пасть…» — пробормотал Ворлдвайд, в то время как Равикс и Графит, ощетинились и потянулись за оружием – «Великий Пожиратель! Орзуммат!».

Говорят, что глаза – это зеркало души. Но у создания, медленно и неторопливо покачивавшегося за тончайшей преградой из ставшего прозрачным вдруг камня, не было глаз – и наверное, не было и души.

Огромная пасть неторопливо распахнулась, словно обрушивался громадный карьер, обнажая блестящие, острые клыки крепкой породы, и издало оглушающий, уже знакомый мне вопль. Он был похож на плач одинокого кита, парящего над темной бездной – медленно и неторопливо набиравший силу и мощь, он доносился откуда-то издалека, с первой до последней ноты заставляя наши кости вибрировать от необоримой мощи, подвластной хозяину пасти. Каждый отзвук ее находил отклик в моем теле, и неожиданно для себя, я сделала шаг вперед, и раскинув огромные, нелепые свои крылья, яростно заорала, ощущая поднимающуюся внутри волну ярости, оставлявшую невообразимо притягательное ощущение вражеской плоти, брызгами крови разлетающуюся на занывших от предвкушения зубах. Мне бросили вызов, и в отличие от ошарашенного происходящим разума, тело бросало его в ответ, ощущением вновь проснувшегося голода соблазняя рвануться вперед, отвечая на вызов и зов.

— «Нас заметили!» — прокричал Равикс. Шерсть на жеребцах стояла дыбом, а вылетевшие из ножен мечи искали, и не находили врага – «Стар! Уходим! Нас заметили!».

Он был прав. Откуда-то издалека, искажаясь от многократного эха, уже раздавались визги шипастых свиней, но мне было плевать, и я снова взревела, ощущая, как бурлившее внутри пламя жаждет вырваться, и опалить посмевшего встать против меня. Метавшееся под сводами трещины эхо превратило его в совершенно потусторонний вопль, и на миг, мне показалось, что яростный огонь опалил клокотавшую гневом гортань. Мне бросили вызов – и я должна, я была рождена для того, чтобы дать на него ответ!

— «Уходим!» — несмотря на ошарашенный вид, Графит контролировал свои чувства, и не потерял головы, с трудом утаскивая вниз мою брыкавшуюся тушку. Впереди замелькали изгибы знакомого коридора, пробитого в камне и земле, и вскоре, ему пришлось отпустить меня, когда проход перегородило несколько здоровенных, приземистых тел. Крошечные глазки, злобно сверкавшие из-под выдвинутых надбровных дуг, после оставшегося позади нас кошмара казались ничего не значившими светлячками, я только злобно рассмеялась похожим на карканье смехом, хватаясь за Фрегорах. Впереди уже бушевали охотники, словно пожар, надвигаясь на прорывавшихся к ним свинюгам. Их мечи с неприятными щелкающими звуками двигались будто косы, заставляя не разлетаться, а просто клониться или распадаться пополам подвернувшиеся тела мелких подсвинков, рванувшихся вперед дико визжащих здоровяков. Каждый из них мог бы если не проглотить меня целиком, то уж точно разорвать, и сожрать на досуге по кускам, однако в этот день им было не суждено полакомиться понятиной – уж слишком злые достались им ее обладатели, никак не желавшие отдавать свою плоть и кости для непонятных обрядов мерзких свинюг. И в этом Графит не отставал от охотников, заставив преисполниться законной гордости за супруга. Быть может, ты высокомерно фыркнешь, Твайлайт, но на страницах этого дневника я не боюсь признаться в том, что именно гордилась своим жеребцом – тем, кто так неумело обращался с обычным мечом, и так мощно раскидывал двух гориллоподобных, свинястых ежей с помощью шипастых накопытников. Не размениваясь на всякую шелупонь, затормозившую и грозившую опрокинуть охотников, он набрасывался на отмахивавшихся огромными дубинами тварей, и несколькими мощными ударами заставил одного из них выпустить осоп, с визгом прикрывая голову исполосованными лапами. Избавившись на время из первого, он громко зашипел, и бросился на второго, вцепившись зубами в левую половину шеи свинобраза. В правую тотчас же вонзились клинки накопытника, наполнив пещеру запахом паленого, наложившегося на едкий, медный дух крови, щедро разлетавшейся под ударами серебрящихся в полумраке мечей. Буквально вырвав кусок шеи второму, Графит, как это умеют делать лишь пони, мощным ударом задних ног отправил визжащую тварь на свидание с невидимым дном шахты-колодца, после чего испарился в быстро рассеявшемся облачке черного дыма для того, чтобы возникнуть перед первым огромным свинобразом. Тот уже оправился от первого напора, и захрипел, разевая огромную пасть, хотя это ему не помогло, и в следующий миг проход огласился звуком мощных ударов, которые обрушил на его грудь и живот озверевший фестрал. Занятая несколькими подсвинками, запоздало выскочившими из какого-то шалаша, я успела содрогнуться, слушая эти глухие шлепки, и едва не вернула свой завтрак, увидев, как громадный свинобраз привалился к стене, согнувшись и обливая рвущихся в бой соплеменников фонтанами кровавой рвоты, выплескивавшимися из широко разинутой пасти. Не знаю, что уж там сотворил с ним Графит, но остальных это если и испугало, то лишь заставило отступить, обрушивая на нас кучи камней и затверделых нечистот, с глухим стуком отскочивших от моей кольчуги. В отличие от Равикса и меня, Графиту и Ворлдвайду пришлось несладко, и камни с говном нет-нет, да и находили бреши в изящной броне одного, и простецких наплечниках второго, представлявших собой кольчугу из плоских колец, нашитую на подкладку из ткани.

— «Отходим! Воздух!» — рявкнул оказавшийся рядом Графит, подхватывая более грузного единорога, оставляя мне Равикса. Не было ни вопросов, ни сомнений в том, смогла бы я поднять немаленького жеребца, или нет – я сама подписалась на эту прогулку, и теперь должна была делать свое дело наравне с остальными. Увидев, что добыча ускользает, и проникнувшие в гнездо чужаки пытаются улететь, свинобразы опять заголосили, и полезли вперед, не забывая закидывать нас камнями и экскрементами.

Интересно, у них и в самом деле это культурная традиция, или просто ничего другого не нашлось?

Решение, принятое Графитом, оказалось верным и своевременным. Рванувшись следом за ним, я увидела множество факелов и светильников-плошек, огненной змеей опоясавших спиральный проход, но лишь в последнюю секунду поняла, что на моей спине здоровяку-земнопони явно не уместиться, и возмущенно завопила, ощутив, как его копыта пытаются вырвать из меня позвоночник, вцепившись в оставленный без внимания хвост. Намертво впившись в черно-белые пряди, он развевался позади хуже примотанной к крыльям гири, и из огромного жерла шахты мы вылетели под аккомпанемент моего громового сопения и его невнятных ругательств, которыми белогривый жеребец сопровождал каждый мой маневр, заставлявший его раскачиваться, словно маятник. Оказавшись на поверхности, мы едва не влетели в гостеприимно ощетинившиеся колючками ветви колчей лозы, в дебрях которой скрывалось это мрачное поселение, и лишь благодаря тому, что на моем хвосте раскачивался злобно ругавшийся груз, умудрявшийся даже в полете отбивать мечом полетевшие в нашу сторону камни, не столкнулись в полете, напоровшись на длинные деревянные иглы. Я не представляла, как ему удался этот фокус, который бы не рискнула провернуть даже в полете, а не то что цепляясь одной ногой за болтавшийся над головой пегасий хвост, но в тот момент и не подумала о благодарности, больше озабоченная собственным телом, старательно пытавшимся выдавить из себя обремененный лишним весом скелет.

Но мы вырвались. Успев затормозить, Графит увернулся от моей пыхтевшей и раскачивавшейся в воздухе тушки, после чего придал мне ускорение живительным ударом по заднице, и камнем бросился вниз. Не знаю, что он успел там натворить, но пикируя в сторону знакомого выступа, я заметила столбы дыма, начавшие ленивое движение к затканным лозой небесам. В тумане виднелись вспышки огня, слышался какой-то глухой, рокочущий грохот и визг, долго гулявший по извилистым переходам колючего лабиринта. Шваркнув оттягивавшего мне хвост жеребца на землю, я остановилась, понадеявшись, что тот навернется с карниза, но увидев, что сбыться моим надеждам было не суждено, бросилась мимо Ворлдвайда, придерживавшего мечом колючие ветви. За ними лежали густые кусты и болота, промелькнувшие мимо нас в один миг, но даже зная, что весь гребаный дикобразосвинячий косяк может в любой момент броситься за нами в погоню, я не ушла, пока не убедилась, что муж наконец-то появился среди колючих кустов, только фыркнув в ответ на его возмущенную рожу.

Может, нам повезло, а может, погоня не решила ломиться за столь страшными существами, но вскоре, пролетев еще несколько миль, мы перебрались через заболоченное озерцо, и остановились на отдых среди поросших кустами холмов. Не самое удачное место, конечно же, для тех, кто пытается скрыться, и вынужден высматривать погоню – но лучшего вокруг не нашлось.

— «Ооооох!».

— «Дорогая, ты в порядке?» — тяжело дыша, осведомился муж. Опустив на землю старого единорога, он быстро очутился рядом со мной, отстранив по пути Равикса, присевшего на болотную кочку. Похоже, эта поездочка оказалась для него испытанием почище, чем для меня, однако он не проронил ни слова, пока муж осматривал свою пятнистую собственность в поисках пострадавших мест.

— «Этот… Этот негодяй! Он трогал меня, за всякое!» — простонала я голосом блондинки, сломавшей свеженарощенный ноготь о портфель пробегавшего мимо затурканного инженера. Убедившись, что глаза мужа недобро сверкнули из-под сжавшихся в щелочки век, я сделала театральную паузу, и выложила всю свою обиду и недовольство – «За хвооооост!».

Хвост в качестве доказательства я тоже не забыла предьявить.

— «Она всегда такая, или только по праздникам?» — с издевкой поинтересовался Равикс, отвинчивая крышечку фляги, которую не замедлил ополовинить, после чего протянуть подошедшему Ворлдвайду – «Если это называется полетом, то я благодарен своей матушке, кем бы она ни была, что той подвернулся земнопони, а не пегас».

- «Это ее обычное состояние, когда она дома. Обычно на свежего пони Хомячок производит неизгладимое впечатление, но в целом, обычно она довольно вменяемое существо» — пожал плечами муж. Добросовестно оглядев предьявленный ему хвост, он не забыл намотать его на ногу, поэтому с достойным сожаления опытом пресек мою попытку рвануться к белогривому наглецу с целью пощупать копытом его гадкую, смеющуюся морду – «Вы бы видели, что она в свою прошлую беременность вытворяла…».

— «В прошлую?» — с интересом переспросил единорог, в то время как Равикс поперхнулся, и выпучив глаза, попытался то ли закашляться, то ли протолкнуть внутрь содержимое фляги, явно устремившееся не в то горло. Справившись наконец с ее содержимым, он сипло выдохнул, и крепко завинтил горлышко посудины, осторожно, не делая резких движений, убрав ее в седельную сумку. Ее он тоже накрепко завязал, натолкнувшись на мой быстрый, внимательный взгляд – «То есть, ты хочешь сказать…».

— «А может быть, вы просто кобыл пообсуждаете, вместо того, чтобы любоваться моими несравненными достоинствами, а?» — сердито проорала я, свисая с приподнимавшей меня за хвост ноги мужа. Опустившись на землю, я сердито прищурилась в его сторону, прикидывая, как бы половчее брыкнуть этого подлеца, но увидев, что тот приготовился к такому повороту дел, сердито фыркнула, и выдрав из его хватки мой порядком подранный хвостик, отправилась восвояси, сердито вскидывая ноги, и поднимая брызгами болотную грязь – «Жеребцы! Зла на вас не хватает!».

Обратно мы возвращались медленно и печально. Особенных поводов для грусти не было, но мне казалось, что наш маленький отряд тащился словно похоронный обоз, делая непонятные остановки. Во время первой я немного пошарилась вокруг, углядев старый след какого-то огромного зверя с коряжистыми лапами и восемью когтями за раз. Во время второй – вовсю прикалывалась над всякими там охотниками на чудовищ, едва способных одолеть несколько миль по болоту. Во время третьей – начала закипать, молча сверля глазами даже не взмокнувших жеребцов, для чего-то решивших пообтирать спинами очередной холмик.

— «Слушай, Равикс!» — сладким голосом поинтересовалась я во время пятой. Невидимое солнце клонилось к закату, дикие тучи проносились прямо над головой, и кажется, такими темпами, нам предстояло провести ночь на окраине болотной трясины, куда мы еле дотопали за весь оставшийся день – «Скажи пожалуйста, ты, случаем, не помнишь, где мы с тобой познакомились, и при каких обстоятельcтвах?».

— «Год назад, в бурге Олд Стамп» — зыркнув на меня в справедливом ожидании очередной издевки или прикола, пробурчал жеребец. Его нога привычным жестом нырнула к седельной сумке за флягой, но тотчас же убралась, когда на нее упал взгляд фестрала, следившего за мною не хуже тюремного надзирателя в блоке для особо опасных маньяков – «Это важно? Или просто решила вспомнить о старых, добрых деньках?».

— «Что-то вроде того» — терпеливо и дружелюбно согласилась я, заработав, еще один исполненный подозрения взгляд – «А ты, случаем, не помнишь, с кем я тогда там была?».

— «Со своими живорезами».

«Живорезами? Своеобразно».

— «Хорошо. А кто я была для них, а?».

— «Раг, если есть что сказать – говори, а не тяни пегаса за… хвост».

— «А была я тогда, и сейчас пока остаюсь, Легатом. И я эту «банду живорезов» не просто так возглавляла, по чьему-то приказу, а сама ее собрала, по одному пони за раз» — умильным голоском закончила я. Где-то за спиной раздался храп мужа, тщетно пытавшегося не заржать в перепонку прикрывавшего рот крыла, когда я сменила тон, зарычав на удивленно отдернувших головы пони не хуже иного дрилл-инструктора – «Поэтому подняли свои геморройные жопы, и пошли вперед! Сидеть они вздумали, словно новички в полной выкладке, после первого марш-броска! А ну, вперед, пока я вам лично яйца не напинала!».

Что ж, хоть в чем-то я оказалась права. Если бы не моя поспешность, с которой я подталкивала вперед жеребцов, отчего-то решивших изобразить из меня инвалидку, то мы наверняка прошли бы мимо этого места, или, что более вероятно, вляпались бы в самую гущу событий, пополнив своими скелетами уже имеющуюся коллекцию громадных, тонувших в болоте костей. Однако грифонов, плохо видевших в сумерках, среди нас не нашлось, поэтому опасность учуяли еще издалека.

— «Я даже не представляю себе, что это такое» — призналась я, глядя на огромный холм. Такой курган насыпали когда-то над атомными могильниками, да и те, наверняка, были меньше, и уж точне не имели головы и четырех огромных чешуйчатых лап, похожих на полуразрушенные колонны. Каждую из них покрывали рваные дыры, через которые виднелись изогнутые, белесые кости – и точно такие же кости торчали из громадных дыр, покрывавших склоны холма.

— «А вот я слишком хорошо представляю» — прошипел Равикс, вместе с нами выглядывавший из-под веток худосочного деревца, чей извитой, как мысли политика, ствол склонился до самой земли, дав нам возможность подползти поближе. Расстояние было достаточно большим для того, чтобы мы могли чувствовать себя уверенно, но все же не настолько, насколько это полагали безопасным охотники. Расположившись на высокой кочке, мы внимательно вглядывались в плохо различимую в вечернем полумраке находку, и если я гадала о том, что же именно мы такое нашли, остальные были заняты обсуждением наших дальнейших действий, и в еле слышных голосах жеребцов все более явно звучала неприкрытая тревога – «Нужно убираться отсюда! Нас слишком мало, и старой Троге уже не помочь».

— «Мерзкая смерть, очень мерзкая» – прошептал где-то слева Ворлдвайд. Рядом звякнула магия, заставившая нас вздрогнуть и затаиться, но кажется, ничего не произошло, и эта оплошность осталась незамеченной — «Но кто же знал, что это уже так близко?».

— «Видишь эти ямы, насыпи и рвы, оставленные ногами болотной черепахи? Она сопротивлялась, но не смогла убежать. И ее обглодали, живьем» — не дав мне произнести и слова, просветил меня Равикс, получив в ответ полный ужаса взгляд – «Даже сейчас это занимается тем, что вгрызается в труп».

— «Н-но кто это? Что это такое?».

— «Голодная Мгла» — мрачно сообщил мне охотник, заставив поежиться. Слишком много он вкладывал в это слово, чтобы просто отмахнуться от него, как я делала это раньше – «Она вырвалась из-под гор, и приближается. Но мы даже не представляли, что она уже так близко».

— «Я ничего не вижу».

— «Никто ничего не видит, пока не станет слишком поздно. Но поверь мне, не стоит попадаться этому на пути».

— «Значит, нужно валить, и побыстрее» — поведя глазами по сторонам, я заметила, что вот уже какое-то время под деревом лежали только трое – «Графит! Вы не видели Графита?!».

— «Тихо ты!» — шикнули на меня жеребцы, внимательно вглядываясь в полумрак своими светящимися гляделками. В отличие от фестралов, у них светилась лишь радужка, окружавшая узкий, способный сужаться и расширяться зрачок, делая охотников похожими чем-то на больших и опасных котов. Но кажется, обнаруженное нами было гораздо страшнее – «Он полетел узнать, что там происходит».

— «Верните его!» — перед моими глазами встал вид плоти, содрогавшейся под раздиравшими ее кривыми зубами – «Это опасно! Ему нельзя!».

— «Заткнись, Раг!» — безо всяких церемоний прошипел Равикс, наваливаясь на меня грудой кирпичей – «Он страж! Это его долг и работа!».

— «В жопу вам такую работу!» — прошипела перехваченным горлом я. Перехваченным в буквальном смысле этого слова, поскольку немаленький жеребец не стал ограничиваться полумерами, и попросту взял меня копытом за глотку, дав возможность только сипло вздохнуть – «Отп…».

— «Замолчи» — холодно оборвал земнопони едва слышный свист, вырывавшийся из моего горла вместе со скудными порциями воздуха – «Ты погубишь и нас, и его».

— «Ди…ле…тан…ты…» — неизвестно, чем бы закончился этот спор, ведь ощущая надвигающееся головокружение и темноту, я принялась барахтаться всерьез, и подняла бы немало шума, однако нашу возню под кустом пресекло большое копыто, без разбирательств влепившее по задницам смачный, похожий на выстрел, шлепок, громко разнесшийся по болотам. Взяв обоих спорщиков за шкирки, Графит сбросил нас с холмика прямо в болотную грязь, и обернувшись, яростно зашипел, пропуская воздух через частокол острых зубов.

— «Уходим!» — рявкнул скатившийся с холма единорог. Уж не знаю, что послужило поводом для такой поспешности, его странная магия или наша возня, но лишь только я открыла свой рот для того, чтобы обматерить этих горе-разведчиков, как поняла, что куда-то исчезли все звуки болота. Вообще исчезли, оставляя нас в объятьях влажной тишины, в которой было слышно каждое наше движение, каждый шорох самой маленькой шерстинки на наших телах. Видневшийся из-за пригорка край туши вдруг приподнялся, и быстро уменьшился в размерах, когда покрывавшая его чернота разделилась на множество мелких обрывков темноты, черневших в угасающем воздухе сотнями мелких, мельтешащих полос. Ожившие кусочки мрака сползли с враз уменьшившейся в размерах горы мертвой плоти, и густым ковром закрыли трясину, отделявшую нас от их жертвы – одного вида этого черного ковра было довольно, чтобы мы припустили со всех ног, виляя между деревцами и кочками. То и дело порываясь раскинуть крылья, я наталкивалась то на густые ветви, то на ствол очередного деревца, не вовремя выскочившего на пути, пока, наконец, не выскочила на взгорок, и путаясь ногами в приставучей морошке, смогла раскрыть свои бесполезные порхалки, взмывая над болотом.

— «Скраппи! Нет!» — раздался где-то позади крик Графита, напомнивший мне о том, почему мы были вынуждены связаться с Орденом Охотников на Чудовищ для перехода этого перевала. Бродившие над головой тучи были черны, погружая в темноту раскинувшееся ниже болото, и лишь редкие разрывы в их плотном покрове пропускали лучи заходящего солнца, лишь добавлявшие мрачности окружавшему нас болоту – «Молнии!».

— «Чудовища хуже!» — рявкнула я, бросаясь вперед и вбок. Полупетля, разворот со снижением, и наконец – дернувший ноги рывок, с которым я ухватилась за перевязь скакавшего по грязи охотника. Немного поколебавшись, Графит подцепил бежавшего за нами единорога, успевшего несколько раз поставить какой-то непрезентабельный щит, отгораживаясь от настигавших его теней, и тяжело полетел в темноту, предлагая довериться его зрению. Тишина, давившая на уши, понемногу отступала, уступая место недоброму, но уже знакомому ворчанию туч, словно маяк, громыхавшему для нас в темноте над перевалом. Обратная дорога прошла в молчании и дружном, сосредоточенном сопении, с которым мы тащили нелегкую нашу ношу, но ни один из нас, включая охотников, не предложил передохнуть, представляя, что же могло скрываться от нас в темноте.

— «Спригганы» — выдохнул Равикс. Опустив голову, я заметила большие фигуры неуклюжих мохнатых существ, с которыми познакомилась во время нападения на Олд Стамп. Бурча, скрипя не пожелавшими расступаться деревьями, они медленно шли вверх по склонам, двигаясь в том же направлении, что и мы – «Они бегут. Твою мать, бегут даже они!».

— «А что, не должны бы?».

— «Они настолько тупые, что постоянно промахиваются мимо рта. Но даже они убегают из этих земель».

— «Значит, Мгла… Хотела бы я узнать, что подразумевал под этим словом Угрот».

— «Снап не говорит. Он наполовину чудовище, наполовину обычный зверь, пусть и большой».

— «Это он с тобой не разговаривает, потому что разговор подразумевает разумное и осмысленное воспроизведение звуков, складывающихся в членораздельную речь. А если ты имеешь в виду себя, то о каком разуме вообще можно подумать?».

— «Уела так уела» — хмыкнул где-то неподалеку голос единорога — «Никого не напоминает, Равикс?».

— «Кобылы…» — только и вздохнул болтавшийся подо мной жеребец. По-видимому, он вспомнил Нефелу, не так давно ставшую старейшиной Олд Стампа, но благоразумно решил промолчать, не желая вновь оказаться объектом насмешек. А может, в отличие от меня, он просто видел в темноте, и мог оценить высоту, на которой мы шли? Я могла видеть лишь кроны деревьев, обрисовывающиеся в стробоскопических вспышках молний, да ориентироваться на свет единорожьего рога, шарик света на кончике которого служил для меня путеводным маяком вот уже пару часов. Воздух трещал от скапливавшегося в нем электричества, и ко входу в долину мы добрались уже в полной темноте, практически причесывая вершины деревьев. Как ни странно, посадка обошлась без происшествий, но только после того как я, по просьбе Равикса, сделала круг над деревьями, во время которого он что-то швырял в темноту.

— «Белые шарики» — пожал он плечами в ответ на осторожный вопрос. В его сумке и вправду обнаружились шарики приятного розового цвета, сделанные из обожженной до каменной твердости глины, которые он раскидал по половине перевала. Тем не менее, нам не раз и не два приходилось резко уворачиваться от чего-то невидимого, пролетавшего в темноте. И я была почти уверена, что это летели невидимые в темноте снаряды с земли – «Не представляю, почему они нравятся спригганам».

— «Секреты фирмы от прославленных охотников на чудовищ» — хмыкнула я, со стоном разгибая нывшие ноги. В темноте, ведущая в долину трещина была совершенно незаметна, и если бы не свет рога Ворлдвайда, мы бы никогда ее не нашли. После всего увиденного, я бы не удивилась, если бы она взглянула на нас сотней страшных, чудовищных глаз, однако охотники бестрепетно вошли в темный пролом, оставив меня шарахаться из стороны в сторону, с ойканьем натыкаясь то на одну, то на другую стену тоннеля – «Ой! Ауч! Blin, вы не могли его еще уже сделать, а? Хрен знает, как его теперь затыкать! Может, стены обвалим, или чем-то забьем?».

— «Как ты предлагаешь «обвалить» трещину в скале толщиной в сотни футов?» — иронично поинтересовался голос Равикса.

— «Скраппи может» — хмынул откуда-то сзади Графит, заставив меня испуганно вздрогнуть, и рвануться вперед – «Уверен, если ей дать даже шарики Голгахуфа, она один сломает, второй потеряет, а третий с подчиненными просто пропьет».

— «Ну, дай мне тебя только нащупать!».

— «Дома пощупаетесь. Но боюсь, времени для этого не будет – нам нужно готовиться к обороне» — произнес единорог, гася свое заклинание. В долине, где стоял замок ордена, было спокойно, тучи обходили ее стороной, и я выдохнула от облегчения, увидев над собою огромное небо, накрепко приколоченное к небосводу гвоздиками многочисленных звезд – «И что за шарики ты упомянул, Стар? Какая-то эквестрийская шутка?».

— «Можно сказать и так. Это такой артефакт, найденный знаменитым археологом, профессором Голгахуфом. Металлические шары, каждый весом в пару тысяч фунтов, и абсолютной твердостью, выходящей за пределы шкалы дер Мууса. То есть, об них можно поцарапать алмаз».

— «Тогда все понятно» — вздохнул Ворлдвайд, посмотрев на меня таким взглядом, что я тотчас же поняла, что теперь в замке от меня будут прятать не только факелы или спички – «В любом случае, нам эту щель не завалить. Опять же, если все пойдет совсем плохо, вы окажетесь в настоящей ловушке. Нет, здесь мы оставим ловушки, а обороняться придется в замке».

— «А почему это только мы?» — машинально прищурилась я, хотя в темноте это выглядело, скорее всего, просто глупо – «Не проще ли попросту улететь?».

— «Остальные смогут уйти по Тропам, но я остаюсь, и буду биться за место, ставшее мне домом. Вы же можете улетать. А меня отсюда вытащат только хвостом вперед!».

Что ж, нежелание старого единорога бросать насиженное гнездо было вполне понятным, и я задумалась о том, как нам пережить эту осаду – а в том, что она будет, мы нисколько не сомневались, увидев многочисленных существ, которых я, по инерции, все еще называла монстрами. Кучи их лезли по перевалу, и было понятно, что рано или поздно, кто-нибудь из них забредет сюда на огонек. Если же сюда нагрянет и эта непонятная Мгла… Нет, об этом я старалась не думать, предпочитая начать разрабатывать план на случай вторжения каких-нибудь спригганов и койпу, решивших пересидеть опасность в уютной долине, вышвырнув или сожрав на досуге предыдущих обитателей этих славных мест. Наконец-то оказавшись в своей привычной стихии, я с каким-то облегчением зацепилась за что-то понятное и знакомое, лишь через какое-то время сообразив, что вместо привычного скрипа и щелканья, мозг заработал быстро и четко, как раньше – много лет назад. Или месяцев? Или недель? Когда мы отправились в этот сумасшедший поход, начавшийся как посольство, и превратившийся в турне по мрачным закоулкам окраин двух стран? Промелькнув, эта мысль растворилась в ворохе проблем, которые я выделила в создавшемся положении, и когда перед нами распахнулись ворота замка, я тотчас же огорошила встречавших нас легионеров ворохом указаний, вывалившихся на них словно несколько пыльных мешков.

— «Так, удавы хромоногие, слушайте внимательно: мы находимся в осаде. В течение суток ожидается нападение противника, поэтому необходимо приготовиться к обороне!» — вещала я, быстрым шагом двигаясь по комнатам и залам, поэтому приказы приходилось отдавать на ходу. Встретивший нас в главном зале Ягненок только засопел, но ничего не сказал, напоровшись на мой сосредоточенный взгляд, которым я мазнула по его немаленькой фигуре, застывшей возле окна. Привычно определив напряженного, как струна, земнопони как не опасную и условно дружественную цель, разум кипел от скопившихся в нем тревожных мыслей, поэтому я только указала крылом на окно, когда подавшийся вперед Эхо попытался узнать, что же задержало его сотоварищей – «Осмотреть замок еще раз, если вы этого еще не сделали! Наметить сектора обороны! Найти безопасное место для некомбатантов[75] и раненых, развернув там временный госпиталь! Приготовить пути отхода и средства доставки раненых!».

— «Мэм, кто нас будет атаковать?» — блестя глазами, вылезла вперед Кавити, не слишком вежливо бортанув пристроившуюся рядом кобылу из тех, что приставил ко мне Рэйн – «Их много? Разрешите приготовиться к обороне?!».

— «Кавити, на тебе…» — задумавшись, я бросила взгляд на кипевшую энергией кобылу. Похоже, наши занятия не прошли впустую, и она явно расценивала это как шанс вернуть себе мое расположение. Да, я знаю, что ты подумаешь, прочтя это, подруга, но знай – в нашем деле вообще все очень непросто, и даже такая упертая оторва как эта пегаска наконец поняла, что за произошедший залет она отделалась, грубо говоря, почти что пустяком, вместо того, чтобы бодро и с песней, отправиться куда-нибудь в Новерию, в самый задрипанный гарнизон, до конца службы колеся по этим мрачным лесам, поэтому просто бурлила энергией и поистине пегасьим напором – «На тебе организация отхода. Доверяю тебе жизни наших будущих принца и принцессы. Не подведешь – считай, что все, что было между нами, забыто. Ну, а если подведешь, то знай – мы тебя и с Небесный Лугов достанем».

— «Приказ понят, мэм!».

— «Вот и хорошо. Остальным – готовиться и занимать оборону! Доклады по мере готовности!».

— «И снова шум. И снова суета. И снова Раг» — философски, нараспев произнес Кайлэн, сидя у камина. Его успокаивающее гудение, вместе с бросившимися ко мне детьми, заставили немного разжаться ту глухую броню, что понемногу сковывала мое тело – вновь, как полгода назад – «И почему я уже не удивляюсь, когда выясняется, что чем больший хаос наблюдается вокруг, тем больше вероятности встретить тебя в его эпицентре?».

— «Я разрешила детям подождать твоего возвращения с условием, что они будут вести себя хорошо, и не будут шуметь» — просветила меня Грасс, поднимаясь с горки подушек, сваленных недалеко от камина. В отличие от лежавших на них пони, фестрал устроился в массивном кресле с тяжелой книгой, которую он отложил на столик, занятый початой бутылкой настоящего вина, которую тот где-то откопал — «Граф любезно изволил почитать им, и они заснули. А твоя прогулка сложилась хорошо?».

— «Замечательно. Нашла то, чего не хотела бы находить, и что должна была найти гораздо раньше» — мрачно откликнулась я на обвиняющий тон сводной сестры, после чего отдала ей рисунки. Что ж, видимо, обеспокоенные моим исчезновением, земнопони бросилась к графу с требованием тотчас же меня разыскать, и… Надеюсь, он рассказывал им какие-нибудь сказки, а не зачитывал главы из «Монструария, сиречь, тварей подземных, наземных, и к воздуху приспособленных полные описания» господина Клаупхуфа из Гроздец, которая до того была у него в копытах – «Грасс, это то, о чем я тебе говорила. И всего в паре десятков лиг от нас».

— «Это… Пугающе» — проглядев протянутые мною листы, передернулась та – «А я и не знала, что ты умеешь рисовать».

— «Это не я. Это… Не важно» — увидев, как появляющееся понимание в глазах Грасс быстро начало сменяться нарастающим страхом, я решила не развивать эту тему – «Так, дорогая, не дергайся. Я приставила к тебе Кавити, она поможет вам собраться. Весь багаж бросай здесь – сейчас нам не до разносолов. С собой брать только еду и теплые вещи, ровно столько, сколько сможет унести один пони».

— «Мы улетаем? Бежим?».

— «Эвакуируемся. Это почти тоже самое, но только еще быстрее, поэтому будьте готовы смахнуться в любой момент. И да – из комнат без приказа не выходить» — дернула щекой я, обернувшись к неторопливо поднимавшемуся с кресла Кайлэну – «Я так понимаю, вы остались без брони и оружия?».

— «Но что же нам делать? Нам же нужно так много собрать!» — все-таки запаниковала Грасс, глядя то на меня, то на фестрала – «Я же даже не знаю, что такое это ваше «смахнуться»!».

— «Полагаю, что по-пегасьи, это всего лишь означает «удрать», причем достаточно быстро» — с неизменной ехидцей просветил ее граф, заставив недовольно дернуть щекой. Впрочем, теперь я вела себя с ним предельно осторожно, и даже ни разу не пристала с вопросом, как же именно ему удалось увернуться от падающих на голову огромных камней, предоставив это дело Графиту – «Не беспокойтесь, юная дама, я помогу вам с хлопотами, связанными с нашим скорым отъездом. Но не волнуйтесь, ведь я уверен, что в ближайшие сутки он не состоится. Поэтому мы не будем спешить, а вместе с малышами начнем весело собирать все самое интересное. Просто на всякий случай».

— «Я не мавышь!» — тотчас же обиделся Санни, нахмурившись и надув губки совсем как одна моя знакомая пятнистая кобылка, разглядывавшая себя в зеркале по утрам.

— «Конечно. Поэтому, юный жеребец, тебе предстоит помочь нам, и покомандовать сборами. Справишься?».

— «Увввваааа!» — обрадовался сын. Следовало признать, общаться с детьми этот мерзавец тоже умел, и умел слишком многое для избалованного и знаменитого завсегдатая двора, поэтому я положила себе по приезде найти про него все, что только можно, чтобы понять, откуда взялся этот мерзавец, и для чего вдруг решил выйти на свет. В то, что это был нихрена не граф Кайлэн Оактаунский я была почти уверена, но вот кем он был – оставалось вопросом. Правда, решить эту загадку следовало в другое время и в другом месте, а пока, я направилась вместе с ним в другую комнату, краем глаза следя, как влетевшая в покои Кавити деятельно «помогала» моей семье собираться. Зарывшись в первый же шкаф, она зачем-то принялась вышвыривать из него вещи, лихорадочно работая передними ногами под восторженный визг детворы, обрадовавшейся такому веселому времяпровождению, за которое их мелкие крупы, обычно, ждало крепкое материнское копыто. Дети не замедлили присоединиться к этому празднику жизни, и всего через пару минут комната стала напоминать поле стихийного бедствия.

— «Все серьезно?».

— «Более чем».

Слова негромкие, быстрые, резкие. Ничего лишнего. Подтверждающие, что этот придворный хлыщ и наглец явно не только попадал в передряги, но и понял, как важно во время них самое главное — время.

— «Кто?».

— «Не знаю. Но смогло убить огромную черепаху. Выело ее изнутри, и двинулось за нами».

— «Много?».

— «Достаточно».

— «Мда…».

Допотопные свечные лампы на стенах придавали комнатам умиротворенный, уютный вид, которого те были лишены уже много десятков лет. Сухо пощелкивали дрова в каминах, шелестели занавески на окнах – если закрыть глаза, то можно представить, что я вновь нахожусь в покоях кантерлотского замка принцесс… Хотя нет – камина там все-таки не было. Или был? Прошло всего несколько недель, а мне показалось, что несколько лет назад я покинула Кантерлот, превратившийся в воспоминаниях в ворох разноцветных картинок.

— «Я позабочусь о детях» — поиграв бровями, задумчиво произнес фестрал. Пока я оглядывалась вокруг, словно в первый раз увидев недавно отмытые нами покои, он обдумывал что-то, и наконец принял решение, которое принялся воплощать в жизнь со ставшей знакомой мне решительностью – «Ну, и о их служанке, предвосхищая твой вопрос».

— «Грасс – моя сводная сестра!».

— «Тогда передавай ей мои соболезнования».

— «Скорее, твои потроха!» — спокойная и «профессиональная» беседа умерла, не начавшись. И вновь я ощутила, как вспыхнувшее раздражение вырвалось из меня подобно языку пламени, на миг, опалив заклокотавшее горло – «Вот как тебе удается быть такой козлиной, Кайлэн?! Всю обедню мне обосрал!».

— «Не знаю, что это означает, но имей в виду – ты слишком и даже приглашающе открыта» — резко повернувшись ко мне, очень серьезно и строго произнес фестрал. Маска сибаритствующего, довольного жизнью вельможи приподнялась, являя на свет холодного, опытного, много повидавшего жеребца преклонных лет, чья катящаяся к закату жизнь выковала из него сталь, звеневшую в голосе графа. Перемена была настолько разительной, что я успела лишь вцепиться в его крыло, рывком ударившее меня о грудь Кайлэна, глядя снизу вверх на светившиеся неудовольствием, желтые драконьи глаза – «Погляди на себя – я сбил твой настрой, всего лишь ответив грубостью на грубость! До этой поры тебе все время везло, и на твоем пути встречались лишь мелкие личности, воспринимавшие твои писки всерьез, но теперь ты направляешься в логово тех, кто дышит интригами и питается унижениями, запивая их галлонами испорченной крови. И они сожрут тебя с потрохами, если ты не научишься контролировать себя».

— «Я не…».

— «Ты не что? Уши прижаты, глаза сверкают, губы выплевывают оскорбления – а тело расслабленно, хвост раздраженно отмахивает, крылья прижаты к бокам. Это что за сценка такая? Ты Легат, или фрейлина, обнаружившая, что служанка не вынесла ночной горшок госпожи?».

— «Я не знаю всех этих ваших штучек и невербального языка!».

— «А должна была бы, причем уже давно» — не обращая внимания на мои писки, напоминающие самые обычные оправдания, Кайлэн холодно отметал их одно за другим с видом строгого босса, словами бичующего нерадивого подчиненного – «Тебя отправили в путешествие, как говорят грифоны, Лё Гранд Тур, чтобы ты научилась чему-то, познавая мир вокруг себя – а что вместо этого делаешь ты? Вновь занимаешься ерундой, успокаивая совесть самооправданиями, и ввязываешься в ненужные конфликты. Какое дело тебе до этого ордена, смотрящего на мир из-за края могилы, но все же судорожно тянущего всех в нее за собой? Они лишь надувают щеки, производя впечатление на одну глупую пятнистую кобылу, но не способны ни сами выполнить свой долг, ни помочь остальным, а только мешают, и грубо, отвратительно неубедительно интригуют, стараясь оттянуть неизбежный конец. Так мечущийся на смертном одре хватает за ноги и крылья родственников и друзей, стараясь отдалить наступление финала, и оттого готовый на все что угодно, готовый принести в жертву все и всех, лишь бы оттянуть неизбежное, и ради того требующий от них невозможного. Не готовый смириться, он обуян страхом и ненавистью, не желая осознавать, что лишь отталкивает от себя тех, кто был ему дорог, и кто по-настоящему любил и ценил его в жизни, мучая их зрелищем последних своих часов, превращающихся в долгое нравственное падение. Для чего ты привела сюда странных, непонятных существ, держаться от которых нужно подальше? Для чего рисковала своими близкими и семьей? Как бы помогло тебе это выполнить волю пославших тебя принцесс?».

— «Они сказали, чтобы я проехалась по Королевствам, узнавая страну и ее…».

— «А где сейчас находишься ты?» — моя попытка хоть как-то оправдать те метания, которые начали тяготить даже меня, снова разбилась о строгий, холодный выговор – «Разве эти леса похожи на Внутренние Земли или Корону?».

— «Я там, где я должна быть!» — придя в себя, я ударила по удерживавшему мою шею крылу, отбрасывая его в сторону. Да, я слишком часто ухаживала за крыльями мужа, и узнала много нового о тонких косточках, в которые превращались после трансформации перья. В отличие от мускулистых куриных крылышек пегасов, кости которых были защищены множеством мышц и перьевым покровом, кожистые крылья фестралов были не самой сильной их стороной, поэтому сильный удар жесткого копыта быстро привел в чувство этого графа, решившего устроить мне выволочку, словно провинившейся секретарше, заставив отдернуть крыло – «Сама судьба притащила нас сюда за гриву и хвост! И раз уж мы понадобились именно тут – значит, тут и останемся, пока не разберемся с этим дерьмом! Что бы я сделала там, в Грифусе? Постояла в сторонке со свечкой, пока остальные подписывали какие-то бумаги о намерениях, и договаривались у меня за спиной?».

— «И ты думаешь, что теперь что-либо изменилось?».

— «Да. Теперь изменилось все!» — резко развернувшись к окну, я хлестнула хвостом, ощутив, что в запале попала по не успевшему отступить жеребцу. Этот жест мог означать очень многое – от игривого приглашения до презрительного требования убираться прочь, но в тот миг, мне было абсолютно плевать на всю эту заумную школу движений наших четвероногих потомков – «Теперь я прибуду не просто послом, а вестником надвигающейся опасности! И да, это меняет все расклады, какими бы они ни сложились за все то время, пока я ползала по этим лесам и горам, ведь судьба сама указывает нам путь, давая возможность сделать то, что нужно было сделать давно».

— «И что же?».

— «Предложить свою помощь грифонам».

— «Вот так просто?» — скептически поднял бровь граф.

— «Вот так вот просто. Жизнь вообще штука простая, если действовать и жить одним днем» — буркнула я, глядя на темные окна. За спиной, отразившись в стеклах окна, в комнате появился Рэйн, притащивший с собой кучу железок. Увидев, что я заметила его, он сожалеюще покачал головой, продемонстрировав один из наплечников с почти оторвавшимся ремешком. Видимо, разборка оказавшегося дорогим и редким доспеха выявила то, на что я не слишком обращала внимание, и теперь он был непригоден для боя, до следующего свидания с мастером-бронником или кузнецом – «Поэтому я предпочитаю простые решения, и предпочту помочь грифонам даже несмотря на то, что говорила этим мохнатым лесным дикарям. Еще одного Вечнодикого мне только и не хватало под боком!».

— «Что ж… Попробуй» — неожиданно серьезно поддержал меня фестрал, заставив удивленно вскинуть голову, глядя на его отражение в темном окне – «Обдумав твои слова про судьбу, я решил, что возможно, было бы преступной глупостью и вопиющей близорукостью склонять тебя к решениям, тебе не присущим. Быть может, таков и был замысел принцесс – бросить птицу в небо, и поглядеть, полетит та, или нет… Значит, быть посему».

— «Знаешь, может, я и тупая кобыла, но уж точно не настолько наглая, как ты, граф!» — недовольно хлестнув хвостом, ответила я, пораженная тем, как можно столь лихо переобуться, выпрыгнув из накопытников на ходу. Что ж, наверное, все же была права я, а не принцесса и окружающие меня пони, настойчиво требовавшие, чтобы я окунулась с головой в увлекательнейшее исследование серпентария под названием «большая политика», ведь для этого у меня не хватало ни знаний, ни наглости выдавать себя за того, кем я попросту не являлась. Поэтому мне оставалось лишь вздохнуть, и устремить страдальческий взгляд на усмехнувшегося чему-то пегаса, сгрузившего свою ношу на ближайшую кровать – «Ладно, Рэйн, а ты чем порадуешь?».

— «Охотники вернулись, и отправились закрывать подвалы. Я распределил патрули, но хочу сказать, что попытку держать оборону этого места всего с полусотней пони я бы назвал авантюрой. Нам необходимо найти самое защищенное здание, и попробовать его отстоять вместо того, чтобы размазывать силы по всем этажам и галереям».

— «Согласна. Это подойдет?».

— «Не думаю. Всего три этажа, а учитывая размер некоторых чудовищ…».

— «Понятно. Тогда верхние этажи главного корпуса?».

— «Вполне. Гражданских в башню, остальные держат два нижних этажа».

— «Плохой план» — нарушил наши рассуждения голос фестрала. Остановившись возле камина, он оперся плечом о каминную полку, и благодушно взирал на царившую в комнатах суету, своим расслабленным видом действуя мне на нервы – «В обе башни, расположенные на изломе главного корпуса, можно попасть только с предпоследнего этажа. Над ним расположен еще один этаж, а кроме него – два яруса мансард, и чердак. Из окон каждого из этих помещений можно попасть на крышу, а оттуда, при должной сноровке – и в башню, попросту вскарабкавшись или взлетев на балкон».

— «И тогда все это превратится в смертельную западню» — нахмурившись, стукнул копытом по ковру розовогривый жеребец, уважительно взглянув на благосклонно кивнувшего ему графа – «Тогда, может быть, тренировочный зал?».

— «Открытое пространство, много входов и выходов – это будет настоящее приглашение для любого, кто любит обгладывать громадных, как холм, животин» — покачала я головой, вновь взглянув на звездное небо, понемногу покрывавшееся вуалью полупрозрачных еще облаков, грозивших превратиться в настоящие тучи – «Тогда, я думаю, лучше будет забаррикадироваться в этом гостевом флигеле, на двух этажах. Под нами узкие окна-бойницы, а с балконов будет удобно смахнуться в любой момент не боясь, что кто-нибудь выпрыгнет из окошка повыше».

— «Значит, здесь?».

— «Значит, здесь. Оповести наших».

— «И я снова слышала это странное слово» — заглянув в нашу комнату, оповестила всех Грасс. Ее голос звучал слишком заинтересованно, словно за показными эмоциями она изо всех сил пыталась скрыть надвигавшийся страх – «Кто-нибудь скажет мне, что оно означает?».

* * *

Ночь прошла в непрерывных хлопотах, и к утру я ощутила охватившее меня нервное оцепенение, когда тело слишком устало для того, чтобы заснуть, и откликается на любое раздражение, на любой громкий звук почти физической болью, прокатывавшейся где-то в глубине мышц. Несмотря на ожидание незваных гостей, утро принесло с собой не полчища тварей, а мелкий, моросящий дождь, быстро превратившийся в настоящий ливень, тугие струи которого падали с головокружительной высоты, с ужасающей силой грохоча по загудевшей крыше замка. Звонкие щелчки, с которым капли лупили по перилам балкона, превратились в неумолчный треск, и неожиданно для себя, я заснула, закачавшись на мягком облаке, которое медленно дрейфовало по пустым комнатам, наполненным матовой пеленой. Издергавшись за ночь, я вдыхала рассеянный по комнатам туман, медленно окутывавший мое понемногу расслаблявшееся тело, ища кого-то в пустом замке, среди полос молочно-белого света, падавшего из окон. Смысла этот сон не нес никакого, однако проснувшись, меня еще долго беспокоило весьма странное чувство, словно где-то за углом, только что, скрылся очень-очень важный для меня… Пони? Грифон? Человек? Ощущение подспудной тревоги не проходило, но теперь оно не было связано с какими-то там чудовищами или Тьмой, казавшимися на фоне этого чувства неважными, раздражающими элементами. Головой я понимала, что издергавшееся за сутки без сна, сознание наградило меня очередным вывертом несчастного мозга, решившего на этот раз остановиться на какой-то сверхценной идее – однако проснувшись в обнимку с подушкой, которую кто-то заботливо подложил мне под голову, перенеся на старый, но все еще уютный диван, я долго глазела в потолок, так и эдак перекатывая в голове непонятные мысли. Как там говорил кто-то из ушедших – «Бывают ведь и просто сны, деточка», так ведь? Возможно… Но все же каким-то непонятным и странным был этот сон, наполненный грустью преждевременного расставания. Такое чувство возникает у тех, кто в пасмурный осенний день провожает в город уезжающих близких, на целых полгода покидающих приютивших их дом, и помахав рукой уходящему поезду, долго еще бродит по опустевшим вдруг комнатам дачного домика, плавая в тихой, белесой, туманной пелене. Кто-то собирался уйти, или я снова упустила что-то из вида, оказавшись не там, где должна была быть? А может, это просто были рисунки, которые кто-то аккуратно положил рядом со мной, засунув их под угол подушки? Разобраться в этом не могла бы ни я, ни психиатр, мысли о котором продолжали меня посещать каждый раз, когда я ощущала тревогу, ни, наверное, даже принцессы, поэтому мне оставалось лишь вздохнуть, и плотнее прижать к себе крыльями прикорнувших у моих боков жеребят, осторожно высвобождаясь из детских объятий.

— «Все в порядке, мэм» — вскинулась Кавити, дежурившая у двери. Огни по всему этажу были потушены, и несмотря на день, в покоях царил полумрак. Низкие тучи прижали небо к самому гребню гор, и шелестящий дождь все так же вкрадчиво долбил по земле, делая полет отсюда маловероятным событием. Хотя, конечно, если припрет… Проходя мимо кресла, я коснулась крылом вздрогнувшую от моего прикосновения Грасс – нервно стиснув копыта, кобыла сидела в кресле, глядя на реку, блестевшую среди дождя, и ободряюще улыбнувшись ей, двинулась в сторону лестницы, спустившись на первый этаж.

Как ни странно, никто не озаботился ни защитой окон, ни возведением баррикад, и даже двери не были заколочены или хотя бы закрыты – моя охрана бдела у окон, и лишь возле входа обнаружился один из бойцов, с сосредоточенным сопением мазавший здоровенный засов какой-то жирной гадостью, используя в качестве кисточки собственный хвост. Пробежавшись под ледяными струями, я с разбегу запрыгнула в двери замка, в главном зале которого и обнаружила остальную компашку, сгрудившуюся вдоль расставленных по залу столов, на которых красовались мечи охотников на чудовищ.

— «Спасибо, что дали поспать» — не придумав, что сказать, буркнула я, глядя на утомленные морды Графита и графа. В отличие от них, охотники выглядели гораздо свежее, хотя и были промокшими с головы до ног. И не сказать, что они проводили уже вторые сутки без сна – «Но все равно, зря вы так. Я же могла…».

— «Ты могла не мешать, и прекрасно с этим справлялась» — заверил меня серый гад, бросив на мужа быстрый, не понравившийся мне взгляд – «Мы наметили план действий, поэтому лучшее, чем ты смогла бы помочь – это продолжать не мешать, и последить за детьми. Долг матери перед ребенком превыше всего, и кто, кроме любящей матери, сможет исполнить его до конца, оберегая детей?».

В общем, меня попросту выставили прочь, и остаток дня я просидела надувшись, попутно излазав вдоль и поперек трехэтажный флигель с гостевыми комнатами, в котором мы решили держать оборону. Нападение могло быть, а могло и не произойти, но в любом случае, как только закончится дождь, мы собирались вылететь из замка, и двигаться в сторону Внутренних земель, к замку де Куттона, оказавшегося владельцем собственного родового гнезда. Странно, что сам туда он не рвался, а вновь нацепив личину простого наемника, зачем-то засобирался в Троттингем, явно не намереваясь показываться в пределах своих Королевств. Пришедшие с охотниками рекруты сновали по замку, и кажется, не думали о том, чтобы сбежать, вместо этого, с упорством фанатиков готовясь к осаде, с недоверием глядя на своего бывшего наставника, мрачно взиравшего на струи ливня, как и нам, отрезавшие ему путь к бегству. Нет, конечно же, пегасы могли летать и в дождь, но без специальной пропитки для перьев делать они могли это не быстро, и недалеко. В природе, у птиц, это был жир, который выделялся из сальных желез на гузках, но создатели пегасов решили, что хорошо промасленные лошадки им были явно ни к чему, лишив своих потомков такой благодати, поэтому быстро намокавшие перья обрабатывались специальным воском, не дававшим перьям намокать, и слипаться, превращая крылья в бесполезные перьевые простыни. Однако при частых приземлениях, вместе с воском на перьях быстро появлялась и грязь, что приводило примерно к тем же последствиям, поэтому большая часть крылатого народа попросту пережидала плохую погоду – или сматывалось от нее, своим полетом предсказывая появление и направление приближающегося дождя. Эти факты, рассказанные напряженно расхаживающей по покоям Кавити, позволили мне немного успокоиться, и даже начать раздумывать о том, как бы захапать себе побольше этого самого воска, янтарные бруски которого я попросту игнорировала в аптеках, считая его попросту неоправданнно дорогим, «эксклюзивным» мылом для бесящихся с жиру богатеев.

Почему мы готовились к осаде? Да потому что так сказал нам Ворлдвайд! Исчезнув на целую ночь, он возвратился под утро вместе с остальными, и пока я спала, успел смотаться куда-то вглубь долины, после чего объявил, что нападение попросту неминуемо из-за какой-то там магии, места силы, перекрестков лей-линий, и прочей единорожьей зауми, которая отложилась в памяти, но сознание ее старательно игнорировало, как все мы пытаемся не обращать внимания на вещи неприятные, о которых мы стараемся побыстрее забыть. Эту лекцию вернее всех охарактеризовала Кавити, подведя под нею черту емким выражением «Вот дерьмо!», с которым я, к ее радостному удивлению, полностью согласилась. Однако, в этом замке уже не водилось нервных барышень из частных пансионов для богатых кобылок, а впрочем, может быть, не водилось и никогда, поэтому никакого впечатления на Ворлдвайда ее слова не произвели, став для нас реальностью, по словам классика, данной нам в ощущениях. Впрочем, тревожное ожидание стало за эти годы для нас не в диковинку, и даже как-то примирило с происходящим, когда в асмосфере неопределенности, в которой мы полоскались все эти недели, появились знакомые светлые пятна. Враги были там, мы – тут, и не нужно было думать о том, кто из окружающих земнопони, закутанных в шкуры и тряпье, вдруг решит пощекотать тебя ножиком под ребром. Поэтому уже к концу дня все приготовления были закончены, вещи собраны, к дверям и окнам приставлена мебель, которую мы собирались использовать вместо баррикад – однако вместо расслабленности каждый из нас ощущал лишь мрачную сосредоточенность, и почти все не отводили глаз от окон, за которыми шелестели струи дождя.

В моих вещах лежало письмо для управляющего поместьем де Куттона, но я не стала говорить маэстро Высокого искусства о том, что на границе Королевств нас должен был поджидать целый отряд сопровождающих, посланный королем. Они же должны были позаботиться о нашем посольстве. И никаких слов для меня лично. Сухая официальность полученного фон Гриндофтом-младшим послания вселила в меня недобрые мысли, которые, по размышлениям, я приписала его отношениям с отцом, но при этом тот ясно дал мне понять, что остается в замке с охотниками, не собираясь отступать перед возможным вторжением монстров, Мглы, или каких-нибудь кредиторов, если они могли бы существовать в этих землях. Что придавало ему такую уверенность в собственных силах, я не представляла, и только покрутила копытом у виска, когда грифон прицепил к поясу богато украшенную рапиру, с гордым видом пройдясь по притихшим помещениям замка. Я только вздохнула, увидев обитую бархатом, почти что новенькую рукоять,ощущая, как на мои плечи ложится новый груз беспокойства – на этот раз, за сына нового короля, гибель которого совсем не входила в мои планы. Он был неплохим существом, и уж точно не заслуживал гибели в пасти какого-нибудь грюкенкраба или сприггана…

Но главное – вряд ли кто-нибудь мне поверит, если вдруг, совершенно случайно, конечно же, в непосредственной близости от меня, склеит ласты очередная персона королевских кровей.

«Представляю, что скажет мама…» - пронеслись в голове знакомые слова.

«А что мама?».

«Да так…» — поежившись, я невольно почесала крылом зазудевший вдруг круп. В отличие от Селестии, предпочитавшей, чтобы наказуемый наказывал себя сам, Луна предпочитала по-старомодному прямолинейный подход, отдавая дань старине, и почитая старые методы воспитания самыми действенными и доходчивыми до организма.

Пооколачивавшись по замку, и поотрывав остальных от дел, я вновь вернулась в гостевой корпус, где, вместе с Рэйном, все оставшееся время проверяла доспехи и оружие наших бойцов. Нашедшиеся в замке веревки позволили увязать короба и тюки, которых оказалось не так много, ведь часть вещей осталась на месте, в шкафах, и вскоре, к закату, делать оказалось решительно нечего. Некоторые легионеры дремали, многие вострили оружие, хоть и без особой нужды, а также нервно прохаживаясь по этажам, задерживаясь возле каждого окна. То один, то другой выходил на винтовую лестницу, идущую внутри башни, на которой притаились выставленные наблюдатели, пристально оглядывавшие раскинувшуюся под нами долину, и внимательно вслушивались, не донесется ли откуда приглушенный дождем звук. Пока все было спокойно, тугие струи закончили вколачивать в землю густую траву, а вместо закончившегося дождя в долину полились молочные реки тумана, переваливаясь через гребень одной из горных стен, ограничивающих перевал.

— «Хорошо, что мы не двинулись в путь. Туман поднялся слишком высоко» — проговорил Графит, вглядываясь в белые клочья, сползающие в долину – «Крылья пегасов промокнут до того, как мы наберем высоту. И в тумане не увидим смертельно опасных туч».

— «Говорят, они приходят с туманом» — негромко проговорил Ворлдвайд. Охотники закончили запирать самые важные, по их мнению, места замка, и по одному возвращались в гостевой дом, расходясь по этажам, и время от времени заглядывая в наши покои – «Зеленые огни, преследующие путников в темноте. Деревушки пустеют, а дальние поселения пропадают одно за другим. Что-то зловещее надвигается, захватывая земли по эту и ту сторону гор, в то время как грифоны и пони воюют друг с другом».

— «Теперь с этим будет покончено» — буркнула я, глядя на белые реки, скользившие над землей. Скатываясь со склонов, они текли по долине, постепенно погружая ее в белую пучину, словно белая краска, заливающая чей-то пейзаж – «Теперь мы возьмемся за эту пакость. Нужно просто попасть в Грифус».

— «Не думаю, что они минуют эту долину» — покачал головой охотник. Выйдя на балкон, он прислонился плечом к косяку, глядя на белое море, волнами переливавшееся через стену, и затапливающее замковый двор – «Не после того, как мы запечатали Тропы».

— «Что за тропы?» — осведомилась я. Темнело, и белый туман наливался нездоровым, желто-зеленым свечением, мерцая и переливаясь, будто отходы химических производств. Не очень поэтично, скажешь, Твайлайт? Х-ха! Это ты еще не видела, как горят склады китайских химических или фармацевтических компаний – там не только туман, там и пушистых розовых единорогов, танцующих на радуге, увидишь!

— «Это секрет. Но после того, как мы перекрыли почти все, магия начала скапливаться в этой долине, образуя многочисленные коллатерали с перекрестком лей-линий, находящимся здесь, прямо в этих горах. И это наверняка привлечет самых странных и жутких существ».

— «Очаровательно!» — буркнула я. Ветер утих, и казалось, весь мир погружается в зеленовато-желтое марево, заставляя почти каждого пони в доме с тревогой уставиться в окна – «Мало того, что какие-то придурки пытаются приманить чудовищ к жилью грифонов и пони…».

— «Равикс рассказал мне про знаки» — покачал головой старый единорог. Подавшись вперед, он внимательно высматривал что-то снаружи, хмуря поседевшую бровь – «Это символы Колеса Времен. Была такая секта, символом которой было колесо, способное ехать не только вперед, но и вбок. Не спрашивай меня об этих странных сектантах, про них не слишком много известно. Но в основном они проявляют себя только во время бедствий, и помогают попавшим в беду. Как они выбирают из массы страдающих тех, кому хотят помочь – неизвестно, но каждый из них должен признать, что верит в то, что наш Эквус находится на ободе Колеса, вращающегося в великом Ничто, после чего спасенного признают посвященным, и он вступает в секту».

— «И что, никого это не интересовало?».

— «В мире происходит много странного» — пожал плечами Равикс, неслышно появляясь за нашими спинами из открытой двери – «А поскольку при спасении они выбирают по большей части состоятельных грифонов, и лишь изредка пони, никому до этого и дела обычно нет. Тем более что этот орден никому не мешает, и называет себя Благотворительным Обществом Колеса. Они даже зарегистрированы под таким названием в Эквестрии и Королевствах как некоммерческие общественные организации».

— «Дурдом!» — возмутилась я, представив себе реакцию на каких-нибудь полудурков, разрисовывающих зелеными красками землю возле понивильской ратуши или фонтана. Эти клоуны бы у нас весь город вымыли прежде, чем их отпустили бы с миром. Ну, или до того, как они попались бы мне – «В этом мире куда ни плюнь – попадешь в члена какого-нибудь ордена!».

— «У Скраппи непростые отношения к этим негосударственным организациям» — объяснил Графит, усаживаясь рядом со мной. Где-то внизу громко грюкнул установленный на место засов, заставив вздрогнуть застывшую в кресле Грасс. Покосившись на нее, я кивнула в сторону кровати, установленной в одном из альковов, но та упрямо покачала головой, с тщательно скрываемым страхом поглядев на скрытую в вечернем полумраке дальнюю часть комнаты. Пришлось переадресовать кивок Кавити, благо, та быстро сообразила, что от нее требовалось, и зажгла стоявшую на прикроватном столике небольшую свечу. Устроив среди натащенных под балдахин одеял и подушек испуганную земнопони, я передала ей детей, с трудом сумев отодрать от себя цепкие жеребячьи копытца.

— «Санни, Берри – охраняйте тетушку Грасс!» — как можно более серьезно попросила я хнычущих близнецов. Недовольные тем, что когда вокруг начинает творится самое интересное, их вновь отправляют в постель, жеребята пытались бузить, но оглянувшись на графа, почему-то притихли, и ухватившись за протянутые им гладкие, лакированные палочки, принцессы ведают для чего затесавшиеся среди наших вещей, принялись испытывать их на подушках. Хотя по хитро блестевшим глазенкам я поняла, что стоит мне отвернуться, и игра быстро превратится в натурные испытания, поэтому решила направить их энергию в более мирное русло, притащив им еще больше подушечного инвентаря – «Вот! Нужно будет построить крепость, чтобы тетя Грасс не боялась плохих грифонов и пони!».

— «Удачная мысль» — одобрил муж, вновь оказавшись рядом со мной. Я заметила, что по какой-то причине он старался держаться поближе, не выпуская меня из виду. На всякий случай, я заполошно огляделась в попытке понять, не порвался ли в каком-нибудь неприличном месте войлочный гамбезон, или обнаружить прилипшую к копыту бумажку из местного туалета, но вроде бы ничего лишнего не было, а все остальное оставалось на своих местах, оставив меня в полном недоумении от происходящего с мужем. Кивнув околачивавшейся поблизости Кавити, я обернулась к супругу для того, чтобы потребовать объяснений, как вдруг, нас совершенно бесцеремонно прервали, когда в комнату, с грохотом кованых копыт, влетел один из легионеров.

— «Движение, мэм! У входа в долину!».

— «Это же на другой стороне замка» — прищурилась я, резко разворачиваясь к одному из кресел, на котором разложила свою разобранную броню. Увы, за прошедшие сутки ничего не изменилось, и порядком потрепанные латы, усиленные кольчугой из плоских звеньев, требовали основательного ремонта, и даже попытка срезать с кольчужной подложки элементы стальной скорлупы заняли бы приличное время.

— «Декан Каламити отправил туда пару ребят. На всякий случай. Они спрятались в окошке на крыше, и не отсвечивали. Ну, вот и засекли».

— «Ясно. Одобряю. И что там?» — конечно, придумать это должна была я, но… Пожалуй, слишком часто я стала надеяться на окружавших меня пони.

— «Неясно, мэм. Просто движение» — развела крыльями кобыла, покосившись на внимательно слушавшего ее единорога – «Туман, ничего не видать».

— «Приготовиться к нападению!».

И в самом деле, языки тумана скользили в затянувшем долину белесом мареве подобно течениям, переливавшимся в застойном пруду. Закручиваясь и извиваясь, они то отступали, позволяя взгляду зацепиться за выступавшие из него верхушки деревьев и пологий берег реки, то вновь затягивали все густой, желтоватой белизной, похожей на жирное молоко. И в этом неторопливом танце родилось новое движение, когда то тут, то там, в изжелта-серебристом тумане, начали вспыхивать зеленоватые светлячки, в причудливым танце двигавшиеся вдоль земли.

Вот только скользили они строго парами, то исчезая, то вновь появляясь среди деревьев и камней.

— «Зеленые огни!» — прошептала я, глядя на огоньки, которых становилось все больше и больше. Не хвалясь, я могла бы сказать, что не испытала какого-то мистического ужаса перед ними, но все-таки солгала, ведь где-то глубоко внутри меня уже оживал липкий страх, сковывающий мысли и тело от вспыхнувших воспоминаний об ужасе, пережитом еще недавно прямо в нашем маленьком городке. Но разумом я понимала, что это было что-то иное, что-то пугающее – но и то, что заставило мое сердце биться сильнее, а напрягшееся тело издать сдавленный рык, заставивший вздрогнуть остальных. Я не забыла рисунки, заботливо спрятанные среди немногих оставшихся у меня бумаг, и теперь понимала, что враг сам пришел ко мне, надеясь то ли поживиться каким-то там непонятным магическим излучением, которое я подспудно считала очередной выдумкой единорогов, то ли решив полакомиться еще и моими детьми. Но теперь их ждали не испуганные грифонята — их ждали мы.

— «Тише. Может, они все же пройдут мимо» — негромко проговорил Кайлэн. Устроившись возле потухшего камина, он откинулся на спинку своего удобного кресла, и прикрыв глаза, расслабленно созерцал покои и наши фигуры, застывшие у окон, казалось, даже не интересуясь пейзажем за ними. Увы, несмотря на достаточно хаотичные перемещения, фонарики чьих-то глаз, не моргая, раз за разом возвращались к светлому замку, чьи стены почти сливались с заткавшим долину туманом, и вскоре всем, не исключая меня, стало понятно, что рано или поздно, они все же окажутся у наших ворот. Даже заполошный удар копыта Грасс, загасивший единственную свечу, чей свет разгонял сгущавшиеся сумерки, не прервал этого бесшумного, страшного танца, а казалось, только ускорил его, и до наших ушей, в первый раз за тот день, донесся долгий, странный, ни на что не похожий призыв, звучавший как протяжный стон или свист.

— «Раг, ты что творишь?» — поинтересовался Ворлдвайд, когда увидел, как я с негодованием отвесила Рэйну чувствительного пинка, когда увидела как тот, вместе со всеми, пригнулся, и едва ли не залег возле окна, следя за приближающимися тенями – «Ты привлечешь их внимание раньше времени».

— «Они прекрасно знают, где мы находимся!» — рыкнула я. Наверное, я попросту хотела этого, а не знала или предчувствовала то, о чем говорила, но в тот момент, мне было просто плевать. Быть может ты скажешь, что меня понесло, и копившееся глубоко внутри, напряжение этих дней вырвалось наружу в глупой истерике, но поверь, мне было глубоко плевать на все эти умные мысли, и тогда, в тот самый миг, я ощутила лишь нарастающую потребность попросту убивать. Убивать жестоко, рвя, кромсая и едва ли не самыми зубами вгрызаясь в чужую плоть, насыщая что-то древнее и жестокое глубоко внутри, поднявшее голову и зарычавшее вместе со мною – «Подъем, бойцы! Волки сами полезли в пасть зубастой овце!».

— «Вы слышали командира, ребята!» — бросивший на меня взгляд Рэйн быстро сообразил, что я затеяла, и не жалея глотки, зарычал на своих подчиненных не хуже дрилл-инструктора – «Кентуриям – по местам! Три на каждом этаже, одна держит башни, последняя – в резерве, готовясь смахнуться! Деканы, не спать!».

— «Ненавижу работать с военными» — раздался голос Равикса этажом ниже. Не знаю, была ли в этом моя вина, или чудовища и в самом деле знали, где мы находимся, но ведомые неизвестными нам органами чувств, приближались все ближе, и очень быстро мы увидели скользящие в тумане фигуры, приближавшиеся к замку – «Много шума, а в остатке – одни разбежавшиеся и трупы».

— «Эй, Равикс!» — хотелось в ответ нагрубить, однако я не стала распускать свой язык, как непременно сделала бы в мирное время. Сейчас это было излишним, поэтому я ограничилась неприкрытым вызовом, понадеявшись, что нелюбовь охотника ко мне лично перевесит какой-то там кодекс, который выдумали себе эти романтические джентельпони – «Выходи за порог! Спорим, что сдохнешь быстрее, чем я?!».

— «Надеюсь, ты это не серьезно» — покосился на меня светящимся глазом Графит. Из-за тумана его взгляд, и взгляд Кайлэна выглядели одинаково жутко, заставляя шерсть у меня на загривке неприятно топорщиться под войлочным гамбезоном.

— «Естественно. Но думаю, нам придется это сделать» — вынув меч, я внимательно оглядела его, замечая, как ярко светится в полумраке лезвие клинка, после чего указала им на тяжелые, неповоротливые фигуры, похожие на комья грязи, качавшиеся в просвете туманных рек – «Похоже, они притащили тяжелую артиллерию, и не успокоятся, пока не выкурят нас отсюда».

— «Губблы. Твою ж мать…» — потрясенно выдохнул единорог, выходя на балкон, и едва ли не по пояс переваливаясь за перила – «Равикс, глаза – ты видишь это?».

— «Я ими займусь!» — не знаю, что было не так с глазами у странных, похожих на вставшие на задние лапы лягушек, громадных существ, но эти зеленые, светящиеся гляделки мне не понравились с первого взгляда. Удостоверившись, что охотники покинули здание, и лихими прыжками выскочили во двор, я вылезла на балкон, едва не врезавшись в спину дернувшегося назад единорога – и тотчас же вкатилась обратно, когда мимо нас просвистело что-то тяжелое, гулко ударившееся о стену замка.

— «Зар-раза!» — зло ругнулся Ворлдвайд, движением головы вытряхивая из гривы комья земли –«А вот и это самое, которое ты сейчас тяжелым обозвала. На счет второго не знаю, а бросаются они и вправду чем-то большим. Отсидеться нам вряд ли удастся».

— «Тогда…».

— «Я ими займусь» — повторил фразу Равикса старый единорог, вынимая из ножен узкий и длинный меч. Больше похожий на любимые мною полуторники, он мягко замерцал оранжевыми рунами, вспыхнувшими на серебристом клинке от прикосновения хозяина, когда тот неуловимой струйкой тумана скользнул мимо меня, заставив удивленно закрутить головой в поисках этого массивного жеребца, еще мгновение стоявшего рядом. К счастью, остальные комья мокрой земли полетели чуть ниже, но звон разбившегося стекла подсказал мне, что целились по-прежнему именно в гостевое крыло. Было ли это из-за не вовремя зажженной свечи, или виной всему стали фонари, вспыхнувшие на нижних этажах, но наше убежище было раскрыто, и судя по ругани, грохоту и какому-то треску внизу, нападающие решили проверить его обитателей на прочность.

— «Рэйн! Они лезут на свет!» — проорала я, этой старой хохмой решив подбодрить командовавшего личной сотней Легата, слишком поздно сообразив, что вряд ли кто-то из них мог знать этот древний анекдот – «Здоровенные целятся в окна!».

— «Нам без света тяжелее, чем с ним!» — внизу что-то упало, заставив меня сделать шаг к двери. Долг звал меня выйти из комнаты, и помочь присягавшим мне пони, но здесь была моя семья, и наверное впервые я ощутила, как разрываюсь между ответственностью и любовью. Тут был граф, по-прежнему сидевший без оружия в своем кресле, тут был Графит, по коридору околачивалось несколько легионеров резерва – что могло пойти не так?

Грохнуло так, что казалось, закачались даже стены. Выскочив на балкон, мы с Графитом синхронно прикрыли головы, спасаясь от водопада из камешков, все еще сыпавшихся из наполовину проломленной стены, о которую раскололся здоровенный камень, выпущенный одной из темных фигур. Приблизившись, они шарили чем-то в тумане, и ухватившись за кочку, корягу или камень побольше, с неожиданной силой швыряли их в темноту.

«Спросила сама себя, называется!».

— «Вместе?».

— «Вместе» — лишь на секунду заколебавшись, кивнул муж, вспрыгивая на перила. Удар крыльями – и мы окунулись в туманный полумрак, несмотря на ночь, подсвеченый зеленоватым, фосфорицирующим светом, похожим на гной. Огоньки, до того плясавшие по всей долине, сосредоточились возле замка, то и дело взблескивая у нас на пути. Что-то большое и смрадное наплыло на нас из тумана, и разинув большую лягушачью пасть, нелепо взмахнуло длинными передними лапами, словно пытаясь отогнать надоедливых мух. Кувыркнувшись в полете, Графит саданул по тонкой конечности, пронесшейся прямо над ним, и хлопнув крыльями, нырнул в туман, предоставив мне сомнительное удовольствие разбираться с заквакавшей тушей. Громко хлопнув большой, беззубой пастью, она попыталась поднять большой пень, выворачивая его из земли вместе с корнями, басовито гудевшими и лопавшимися, подобно прочной струне. Решив не дожидаться, пока этим подарочком размером с иную телегу мне прилетит по спине, я отвесно рухнула вниз, в полете вонзая меч в плоть. Столкновения с нагльфарами научили меня как справляться с толстыми шкурами, когда есть что-то, способное пробивать даже толстые доски и не самый тонкий доспех, и ухватившись обеими копытами за рукоять, я проехалась по горбатой спине от загривка до задницы, где тоже не преминула отметиться, пару раз пощекотав между мясистыми ляжками Фрегорахом. Грохнувшись на живот, чудовище забавно задергало всеми лапами, словно пытаясь зарыться под самую землю, или просто удрать, однако расслабляться не следовало, что я тотчас же осознала, когда здоровенная перепончатая нога хлопнула по мне словно кухонное полотенце, обрушившееся на зазевавшегося комара. К счастью, удар прошелся по мне на излете, и не прибил, не переломал кости, не раздавил, а просто отбросил на землю, по которой я покатилась, собирая ртом, глазами и носом фунты натоптанной грязи, с радостью облепившие меня, словно слоеный пирог. Выгребшись из грязюки, я долго промаргивалась, соображая, где же именно нахожусь, а когда наконец смогла оглядеться, то обнаружила, что осталась одна, лишившись даже компании здоровенного монстра, чьи изувеченные задница и спина скрывались в лохмотьях тумана.

— «Графит…» — негромко позвала я, с отвращением отряхивая крылья, перепачканные в грязи. Несмотря на посыпавшиеся перья, лететь я, наверное, все же могла, но о каких-то маневрах предстояло забыть до того, как я смогла бы очистить их от налипшего чернозема – «Графит? Графит!».

Ответа не было. Где-то недалеко раздавались звуки борьбы, перемежающиеся звонкими ударами, который издает меч, ударяющий по кости. Большое и горбатое прошагало неподалеку, но направлялось оно не в долину, а к выходу из нее, смешно прикрывая тонкими лапами голову, вокруг которой вилась черная фигура с перепончатыми крыльями, раз за разом обрушивавшая на губбла удары копыт. Похоже, муж был при деле, и отвлекать его точно не следовало, хотя где-то внутри зашевелился червячок искушения долго и плаксиво жаловаться на судьбу супругу, сверкнувшему в мою сторону фонариками драконьих гляделок. Что ж, вместо него я могла это сделать лишь черным фигурам, выскочившим из туманной пелены – как и я, они казались заинтригованными таким оборотом дел, и притормозили, набросившись на меня лишь спустя пару секунд. Их мне хватило с лихвой, чтобы вскинуть меч – и самой броситься на них, загребая копытами грязь, комьями взлетевшую у меня за спиной.

Они действительно были большими – в два раза длиннее пони, пусть и едва ли выше них в холке. Светящиеся ядовито-зеленым светом фонарики глаз были до жути похожими на те, что светили нам из голов убегавших губблов – и у одних, и у других они напоминали какие-то дыры, через которые изливался ровный и абсолютно неживой свет, похожий на свет самых настоящих фонарей. Только с ними могла я сравнить его мягкое, неизменное, гнилостно-зеленое свечение, и еще более жутким их облик делала абсолютная тишина, с которой они рванулись к своей добыче.

Оказавшейся вооруженной добыче.

Злоба – вот что я почувствовала при виде этих существ. Почему не страх? Я не знаю. Но именно клокотавшая злоба дала мне возможность буквально разрезать спину одной из тварей, ударом крыльев подбросив себя над стремительным телом, распластавшимся в быстром прыжке. Твердая шкура их, поблескивающая в тумане, казалась толстой обшивкой дивана, много лет простоявшего в кабинете или присутственном месте, приобретя почти деревянную твердость, по которой с шипением проскользил Фрегорах. Прыжок одной твари прервался, закончившись падением в грязь, в то время как вторая подпрыгнула, впившись зубами в мой войлочный гамбезон, и тотчас же затрясла головой, болтая меня в воздухе, словно игрушку. Что ж, это мы проходили, и стоило гадине только разжать свою здоровенную пасть, украшенную множеством крючковатых зубов, для того, чтобы перехватить поудобнее попавшую в нее добычу, подбираясь к незащищенному горлу или ноге, как в ее глаз, дюймов на десять, воткнулась добрая грифонья сталь, заставив еще сильнее затрясти головой. Впрочем, это мне помогло, и выдернув меч из захрустевшей костями глазницы, я тотчас же двинула им твари в висок, раз за разом ударяя им все дальше от уха, стараясь повредить крепившиеся у основания черепа мышцы шеи.

«Молодец! Давай еще!» — подбодрил меня кровожадный голосок Найтингейл. Сбросив маску многомудрой, усталой от жизни кобылы, она, казалась, наслаждалась этой странной схваткой, в которой, как это ни было странно, убивала пока еще я, а не меня – «Еще! У хищников самые сильные мыщцы на шеях и челюстях! Повредишь их – и ничего они тебе уже не сделают! Ну же! Рази!».

«Да я… Уже…» — очередной удар пришелся куда-то под челюсть, а следующий за ним – между затылком и холкой, роняя болтавшее меня чудовище на мокрую землю. Ударив крыльями, я отбросила себя назад и вверх, подальше от дергавшегося зверя, но тут же полетела обратно, когда тяжелый удар послал меня прямо во взрытую нами грязь – это первая тварь поспешила подкрасться, чтобы впиться мне в задние ноги, и вместе с товаркой разорвать меня пополам. Так собаки, настигнув, разрывают не успевшего убраться подальше кота, но в отличие от меня, на горластого блохастого ссыкуна раньше не набрасывалась из укрытия двинутая на всю голову, татуированная под зебру кобыла, поэтому при приземлении черная мерзость получила заслуженную парочку фунтов зачарованного клинка, вошедшего между грудью и глоткой, перерезая трахею, пищевод, а может, еще какие-нибудь мерзкие потроха, которые могли находиться в теле подобных зверюг. Все это время я слышала только собственное дыхание, стук меча, пробивавшего плоть, да чавканье земли под копытами – черные бестии бросались и подыхали абсолютно бесшумно, шлепая по раскисшей земле длинными, тонкими лапами с внушающими уважение когтями.

«Налюбовалась?».

— «После вскроем» — поколебавшись, буркнула я, резко оборачиваясь в сторону замка. Светлые его стены недобро темнели провалами окон, и лишь гостевой корпус светился трепещущим светом факелов и фонарей, бросавших на стекла прыгающие тени – кажется, там все еще кипел бой, в котором еще не определился окончательно победитель, хотя я и успела отметить удовлетворение, посетившее меня при виде еще одной черной фигуры, вылетевшей из окна. А вот еще две мрази, ползущие по стене в сторону открытого балкона, точно не добавили бодрости и хорошего настроения.

Ну, разве что вновь вспыхнувшей потребности убивать.

«Вот, такой ты мне нравишься, крошка» — удовлетворенно заявила Найтингейл, когда я рванулась вперед, с разбега поднимая себя в воздух. Улетели от замка мы недалеко, всего несколько взмахов крыльев понадобилось мне для того, чтобы добраться обратно, и не гася скорость, со всей дури впечататься плечом в спину ползущей по ней мерзости, сбрасывая ту вниз ударом задних копыт. С перебитым мечом позвоночником, та молча исчезла в тумане, словно река, плескавшемся у подножья скалы, в то время как мне пришлось чуть просесть, сдав обратно, и сделав боевой разворот, произвести Хаммерхед, называемый «переворотом на горке» для того, чтобы вломиться в темноту покоев одновременно с гончей мглы, запрыгнувшей на балкон.

Не знаю, откуда взялось это имя, но клянусь влажной святостью подхвостья богинь, Твайлайт – они были достойны этого названия.

Головы этих чудовищ были украшены костяным наростом-воротником, мешавшим мне быстро покончить с первой парочкой тварей. За него-то я и ухватилась, проехавшись верхом на грохнувшемся на пол чудовище на середину залы, где принялась бить извивающуюся тварь. Да, моя дорогая подруга, именно бить – только так я могла бы назвать эти колющие удары, с которыми я лупила крутившуюся подо мной мерзость, раз за разом вонзая в нее гудевший от наслаждения меч, действуя им словно длинным, удобным ножом. Раз за разом он входил в расступавшуюся под ним плоть с гулким стуком, похожим на удар по полому дереву, отдававшийся во всем моем теле, и раз за разом вырываясь обратно, принося с собой невидимые в темноте струи чего-то кислого, едкого, хлеставшего из глубоких колотых ран. Зажав задними ногами спину черной гончей, я изо всех сил потянула вверх ее и без того задранную в агонии голову, и принялась полосовать открывшееся горло, после чего снова ударила под лопатку – там, где по словам моей невидимой подруги, скрывалось ее черное сердце.

И снова. И снова. И снова.

«Оно, вообще-то, слева, моя хорошая».

«Да хоть где!» — тяжело дыша, подумала я, поднимаясь с подергивающейся туши. Взглянув по сторонам, я заметила, как вылупились на меня пони, собравшиеся возле кровати, и успела подумать, что раньше почему-то не замечала, как похожи чем-то друг на друга Кавити и Грасс. Выпученными глазами, наверное.

Впрочем, изгвазданная с головы до ног в каком-то вонючем ихоре, я, должно быть, испугалась бы и сама, доведись мне взглянуть на себя в зеркало.

- «Где граф?!» — поинтересовалась я, еще раз, для верности, грохнув мечом по трупу чудовища, распластанному на ковре, вызвав к жизни очередной веер кисло пахнувших капель. К моему удивлению, вместо привычного писка придавленной таксы, из моего горла вырвался яростный рык, заставивший завибрировать тело, отдаваясь в кончике дрогнувшего меча. Заметив, как отшатнулась сводная сестра, прижимая к себе восторженно верещавших что-то детей, я решила не пугать родственничков своим растрепанным видом, и двинулась в сторону выхода, решив продолжить так хорошо начавшийся вечер. Впрочем, далеко уйти мне не удалось, и уже в дверях я столкнулась с всклокоченным Рэйном, уже занесшим копыто для своего коронного удара по горлу врага.

— «Мы выбили их снизу!» — опуская ногу, выдохнул он. Отступив на шаг, жеребец критически обозрел мой потрепанный вид, после чего направился к подчиненным, окружившим вверенный их охране альков – «Кавити! Отправь половину бойцов вниз – там они нужнее. И почему тут у вас света нет?!».

— «Потому что свет будет слепить, и не позволит увидеть приближающегося врага» — раздался голос Кайлэна. Вкрадчивый и неторопливый, казалось, он появился вслед за своим хозяином, абсолютно беззвучно выступившим из теней. Обозрев нацеленные в него копья и вскинутые мечи, он нехорошо усмехнулся, и плавно прошествовал к своему креслу, но не уселся, а остался стоять, напряженно вглядываясь в дымку тумана, серебрившуюся за окном.

— «Я разобрался с проблемой на башне и чердаках» — наконец, произнес он, устремив на меня взгляд своих горящих в полумраке гляделок – «Отправь туда кого-нибудь – твоим подчиненным требуется некоторая помощь».

— «А Графит?» — справившись с горлом, которое внезапно сдавила чья-то невидимая лапа, просипела я – «Ты не видел Графита?».

— «С ним все в порядке, маленькое чудовище» — усмехнулся фестрал, переводя взгляд на искромсанную тушу чудовища, валявшуюся у его ног – «Я чувствую, что он воодушевлен, и впервые за долгое время, почти что счастлив. А знаешь, почему? Потому что он занят тем, что должно, и знает о том, что ты в безопасности. И это придает ему сил».

— «А… А охотники?».

— «Развлекаются во дворе» — небрежно махнул крылом жеребец, проводив взглядом Рэйна, ускакавшего в темноту. Вскоре коридор наполнил свет фонарей, удалявшихся в сторону проходов на лестницы башен, и я вновь подивилась, как мог влиять на совершенно незнакомых ему пони этот странный фестрал, вновь и вновь призывая себя к осторожности – «Достаточно шустрые оказались гарсоны. Но боюсь, что это еще не конец».

— «Да».

— «Ты это чувствуешь?».

— «Нет. Просто знаю».

— «Забавно…» — прошептал жеребец, разглядывая меня, словно попавшую в когти зверушку. Как бы там ни было, что бы он мне ни говорил, я в самом деле не ощущала, но знала, что это еще не конец. Что бой еще впереди, как ощущают это животные, мигрирующие по бескрайним просторам; как чувствуют это птицы, без ошибки находя путь домой. Как бурлила, не желая успокаиваться, застоявшаяся кровь, требуя снова и снова вонзать крепкую сталь в плоть врага. Но на этот раз не было той пелены, что застилала глаза, заставляя с открытой грудью переть на мечи, словно животное, сорвавшееся с цепи – теперь это был огонь, который мощно и ровно полыхал по всему телу, призывая рвануться вперед, и найти наконец свою цель. Что-то во всем этом было знакомое, но я бы обманывала сама себя, заявив, что не сообразила сразу о том, кто помогал подчинить этот пламень, и ощутила порыв благодарности, наполнивший тяжело вздымавшуюся грудь.

«Надо же, моя скромная помощь наконец-то была оценена?».

«Эй!».

«Ладно. Сосредоточься. Ты и впрямь что-то чувствуешь?».

«Просто знаю» — я обернулась к окну, ожидая увидеть за ним… Что-то. Еще не оформившееся до конца, но уже ощущавшееся подрагиванием самой земли, отдававшееся в наших копытах. Водоворотом закрутившегося тумана. Стуком брусчатки двора, по которому скользили фигуры охотников, плавными, танцевальными па уходящие от бросавшихся на них гончих. Скрипом старых ворот. Каждым своим камнем, каждой травинкой и каплей воды укромная долина протестовала против того, что вторгалось в нее, раздвигая раскисшую землю, буруном вздымавшуюся и расходившуюся словно волна, бегущая впереди огромного существа. Его появление было не менее торжественным, чем раньше, и расступившаяся наконец почва извергла из своего чрева длинное, поднявшееся над нею не менее чем на десять футов, тело монстра. Выскочив на балкон, я повернула голову, и увидела, как на примыкавшую к гостевому корпусу стену выскочили охотники, в то время как покачивавшаяся где-то внизу тварь разинула свою пасть. Скрывавшиеся за клювообразными челюстями мягкие складки сфинктера, перекрывавшего глотку чудовища, задрожали, заколебались, рождая на свет неприятный, дрожащий, гундосый звук, разнесшийся над притихшей долиной. Тварь точно знала, где я нахожусь, и вызывала меня на бой, заставив взреветь в ответ, саданув копытом по перилам балкона, ощутив поднимающуюся внутри бурю кровожадного восторга.

«О, какой энтузиазм. Но будь осторожнее, милочка – я не всегда смогу сдержать твои порывы. Помни, Варт справился с тобой, и может подчинить тебя в любой момент».

«И что, мне теперь повесить меч на стену? Хрен дождетесь!».

«Нет. Просто будь осторожнее, и помни о контроле над собою. Самообладание и контроль».

— «Мавлок!» — донесся со стены крик Ворлдвайда, опознавшего монстра. Да, это было то существо, что избежало моего внимания на мосту, пока я была занята, потроша его близнеца. Я убедилась в этом, когда увидела, как блестит зажатая между пластин рукоять фестральской алебарды, глубоко вонзившейся в голову монстра – «Уходите! Немедля!».

— «Уходить? Мы еще только начали!» — оскалилась я, ощущая, как кривая ухмылка раздвигает в улыбке половину рта, оставляя левую мертвенно неподвижной. Отложив разочарованно тренькнувший Фрегорах, я протянула копыто, взглянув в глаза стоявшей неподалеку Кавити. К ее чести можно сказать, что на этот раз колебалась она недолго, и буквально через секунду моя нога ощутила тяжесть ее эспады – длинного и узкого полуторного меча, развитая гарда и особая заточка которого были приспособлены как к фехтованию, так и к работе с облаченным в латы врагом.

— «Кажется, это тот червяк, который задолжал мне доспехи и неплохой ашк?» — нехорошо ухмыльнулся поднявшийся с кресла граф, незнакомое слово которого заставило меня вспомнить о утерянном снаряжении фестрала, среди которого было то чудное устройство в виде собирающегося и разбирающегося копья. Его сверкнувшие в темноте глаза оценили смену моего вооружения после чего вопросительно уставились на меня – «Что ж, значит, так тому и быть. Ударим вместе?».

— «Достанешь потом, из трупа» — тряхнув головой, я пару раз взмахнула оружием, приноравливаясь к возросшему весу клинка – «Ты обещал защищать моих близких, граф!».

— «А ты справишься?» — что ж, видимо, он ожидал этого ответа, и не слишком ему удивился. А вот моему возбуждению и кровожадному ожиданию – точно, выдавая себя дрогнувшими ушами и изгибом бровей.

— «Позаботься о моей семье» — повторила я, оборачиваясь к своим близким, все еще вжимавшимся в подушки – «Эй, Грасс! Ты хотела узнать, что такое «смахнуться»? Ну так гляди!».

Выбив копытами дробь, я вскочила на перила балкона – и с разбегу бросилась вниз, лишь на полпути к земле раскрывая широкие крылья. Такие глупые, такие нелепые и неудобные – и такие полезные, когда приходилось напяливать на себя фунты и фунты брони. Измочаленный, изорванный жак я отбросила еще в покоях, стянув с себя лохмотья, в которые превратился измочаленный войлок, и теперь неслась к вызывающе потянувшемуся ко мне зверю в своей первозданной наготе, вооруженная лишь мечом, и…

«Ты и вправду наслаждаешься этим, верно?» — подколол меня внутренний голос древней фестралки. Заложив первый, широкий пока еще круг, и наблюдая за вновь загундосившей головой, поворачивавшейся вслед за мной, я успела заметить, как резко обрисовались на стене замка тени выскочивших на балкон пони, когда примерившийся к моему полету червь хлестнул по воздуху первым гудящим лучом своей магии. Забурлив, туман расступился перед гнилостно-зеленым лучом, и вновь собрался в пространстве, затягивая мутным занавесом наши фигуры, сошедшиеся наконец в безобразной, некрасивой схватке, выглядевшей как дворовая драка мухи и червяка. Но таковы они все, Твайлайт – настоящие, проходящие вдали от чужих глаз, совсем не похожие на соревнования или риттерские турниры, на которых красота и отточенность движений ценится не меньше, чем эффективность.

Но совсем другое происходит тогда, когда ты пытаешься просто убить своего врага.

Первый налет был пробным – я знала это, поэтому не особенно и старалась приблизиться, увернувшись от взмаха огромной башки, с отвращением взглянув на сотни маленьких ножек, словно усики, шевелящиеся под брюхом здоровенного червяка. Следующий налет был примерочным, и я успела садануть мечом по толстым и гибким пластинам хитина, в то время как где-то внизу, возле насыпи, образованной вылезшим из земли червем, появились расплывчатые фигуры охотников. Подскакивая к хитиновой твари, они взблескивали серебристыми полосками лезвий, и вновь скрывались в тумане, заставляя врага бессильно сучить сотней крошечных лапок. Но главной целью его все же была я.

«Интересно, что же со мной происходит?» — очередная атака, очередной взмах головы, клювообразные челюсти которой громко клацнули десятками небольших, размером всего лишь с мою ногу, рядами зубов, покрывавших внутреннюю их поверхность. Словно лестница в Тартар, они вели в чрево чудовища, где уже разгорался зеленый пламень, искоркой тлея в утробе подземного зверя. Как далеко он прополз в поисках своей жертвы? Как пересек огромную реку? Как отыскал меня в этих лесах и горах? Очередная атака, и очередной удар, оставивший лишь порез, неглубокий настолько, что не тянул даже на ссадину. И вновь отступление, сопровождающееся взмахами крыльев «Что же со мной происходит? Что изменилось за это время? Кажется, что прошло несколько лет с того момента, как мы выехали из кантерлота. Почему же я вдруг почувствовала себя…».

«Нужной?».

«Да. Нужной» — очередной поворот, очередное сближение. На этот раз червь немного отклонился назад, и я тотчас же поджала крыло, заваливаясь на левый бок, чтобы уйти от размашистого удара, обрушившегося на то место, где всего секунду назад была я. Подбросившая меня волна воздуха, раздвигаемого огромной хитиновой колонной, с шуршанием пролетевшей мимо всего в паре копыт, подбросила меня вверх и вперед. Следовало быть осторожнее, ведь в следующий раз такой фокус мог бы и сработать – особенно в этом проклятом тумане, висевшим вокруг, словно тонкая серебристая пыль.

«Ты начала поправляться, только и всего» — с деланным безразличием откликнулась Найтингейл, но мне показалось, что я услышала в ее голосе нотки довольства – «Прекратила впадать то в истерику, то в депрессию, то в Ваарт. Но если ты еще раз возьмешься за эти пилюли — пеняй на себя».

«Я же чувствую себя нормально!» — возмутилась я, снова хлопая крыльями, чтобы уйти от хитиновой колонны, вновь изогнувшейся в моем направлении. Гулко стукнув о землю, она медленно поднималась, и к своему удивлению, я увидела крошечную фигуру, бегущую по извилистому телу червя. Услужливо рванувшись вперед, зрение явило мне Равикса во всей его красе, с крайне мужественным видом скакавшего по огромным кольцам хитина. Добежав до головы, он ухватился за торчавшую в башке червяка алебарду, и попытался вытащить ее, раскачивая и дергая серебристую полосу дерева и стали, как это делала когда-то я, управляя обезумевшим обитателем подземелий.

«Ты просто чувствуешь себя так, как должна. Как ощущала бы себя без этих проклятых пилюль» — не добившись результата, земнопони отпрыгнул от вставшей вертикально колонны чудовища, и лихо перевернувшись в полете, ухватился за подставленные копыта Графита, тотчас же спикировавшего к земле. Вообще, эта парочка демонстрировала подозрительную сыгранность, заставив меня задуматься, куда это вообще улетал мой супруг, бывало, на несколько дней и даже недель пропадавший из дома – «Поэтому сосредоточься и сделай уже то, что хотела. Ну, или отдай всю славу этим храбрецам».

«Мне нет дела до славы» — хмыкнула я, закладывая очередной круг. Высоковато, конечно, но если они заставят эту тварь вновь встать вертикально, то может и получиться... Главное, найти подходящее время. Главное, чтобы они догадались. И тогда…

Они догадались.

Ну, или же это была случайность, но та, что иногда определяет весь ход событий. Вновь отмахнувшись от назойливых блох, скакавших по прочной хитиновой шкуре, чудовище грохнуло по земле, и медленно разогнувшись, встало торчком, разинув от боли огромную пасть, когда взбежавший по нему земнопони вновь ухватился за застрявшее в чешуе оружие, то расшатывая, то вбивая его копытом поглубже между истончавшихся на голове пластин. Перехватив меч, я еще раз захлопала крыльями, набрав еще высоты, и наконец, сложила их, камнем падая вниз.

Туман приближался. Поредевший на высоте, он становился все плотнее и плотнее по мере того, как я падала, решив в полете чиркнуть по монстру, и вонзив меч в угол пасти, распластать громадного червяка, как сделала это когда-то под Грифусом. Несмотря на все наши усилия, это была до жути живучая тварь, и без глаз заметившая мое приближение, поприветствовав меня распахнутой пастью, еще шире раскрывшейся в мою сторону. Там, в глубине, за подрагивающей завесой из складчатой плоти, зрела зеленая искорка, превратившаяся в ослепительную звезду, ударившую меня по глазам нестерпимым своим блеском, посылая в мою сторону колонну ослепительного зеленого света.

«Вот и все».

Это было похоже на удар о воду. Все чувства мгновенно замолчали, оставляя меня в тишине. Широко расправленные крылья, инстинктивно распахнувшиеся за мгновение до удара, не ощущали практически ничего – рвавший мою гриву ветер исчез, как исчез холод воздуха, тягучая влага тумана и колючий свет звезд, проглянувший у меня за спиной. На секунду, исчезло все, кроме странного, давящего ощущения, которое испытывает погружающийся в воду пловец. Оно обнимало меня, не сдавливая, но укрепляя изнутри и снаружи, что-то меняя внутри.

Укрепляя.

«Очень верное слово. И что же теперь?».

«ПРОЧЬ!» - это была мысль. Это было действие, выраженное в одном-единственном слове, превратившемся в мысленный образ. Это была боль, взорвавшая позвоночник, прокатившаяся колючей проволокой по хребту, и ударившая по голове. Вырвавшаяся из головы. Хлестнувшая злобным гудением и треском, словно шипение молнии и звук огромной электромашины слились воедино. И сплетясь с этим словом – хлестким и сильным, презрительным и отвергающим, окончательным и наказующим – они рванулись вперед, на секунду озарив всю долину трепетным светом рождающейся звезды.

Я видела это. Мне хотелось увидеть это, и я открыла глаза, увидев, как гаснет ослепительный свет. Как гнилостное свечение угасает в глотке чудовища, сменяясь жестким, бескомпромиссным алым светом, исчезавшим в огромной утробе. Как щелкая, трескается ужасный кристалл, чье шипение сменилось глухим белым шумом, резанувшим меня по ушам. И как, наконец, разлетается на части этот неведомый камень, десятками осколков пробивая шкуру чудовища, взорвавшегося изнутри. Вся его утроба, все потроха превратились в тоннель из мяса и странных, бугристых, похожих на камень костей, напоминавших змеиный скелет, заканчивавшийся где-то глубоко под землей, на которую рухнуло сраженное чудище, заставив попятиться языки фосфорицирующего тумана, трусливо прянувших прочь. Полная луна всходила над нами, своими лучами выжигая полупрозрачную вуаль, наброшенную на мир, и мне хотелось лететь, лететь в этом свете, купаясь в лучах ночного светила, чьи величественные течения гнали прочь трусливо бежавшую Тьму. Непроглядная чернота отступала, являя нам перепачнанные землею, треснувшие кое-где стены старого замка; изгаженную, перепаханную землю, усыпанную телами чудовищ, черные туши которых, шипя, истаивали, оставляя после себя парящие, светящиеся зеленью лужи. Мгла бежала, трусливо скрываясь от победного гимна луны, поддержанного торжественным колокольчиком звезд, чьи уколы массировали мою сведенную спину и плечи, махавшие натруженными крыльями, несшими меня над рекой. Опусти голову, и можно потеряться, перепутав звездное небо и его отражение в глади воды – но я поняла, теперь я знала, что даже в самой глубокой пучине всегда найдется лестница, которая выведет нас на поверхность.

Ведь у каждого из нас была своя, персональная лестница в небо.

* * *

— «Ты все-таки собираешься улетать?».

— «Конечно. Я чувствую, что мои дела здесь подошли к концу».

— «Чувствуешь?».

Утро наступило рано, как это обычно бывает в горах. В долине, еще погруженной в предутренний полумрак, пока копились поздние тени, в то время как восходящее солнце уже зажгло вершины гор, среди которых, словно маяк, выделялся пик Великан. В отличие от нас охотники, кажется, даже не прилегли, и уже с раннего утра суетились вокруг павшего монстра с лопатами и мотыгами, вместе с молодым пополнением пытаясь то ли выкопать вокруг него канаву, то ли возвести земляной вал. Получалось это, правда, не очень, вызывая закономерные усмешки на мордах легионеров, с самого утра занимавшихся сборкой носилок для пострадавших товарищей, и не горевших желанием присоединиться к веселью. Пострадавших было достаточно, и несмотря на то, что доспехи сыграли свою роль, отметины ночного сражения носили все, включая меня, пусть и отделавшуюся синяками, сгоревшей челкой, и обожженным лбом.

Вот уж даже не знаю, почему именно лбом – может, вместе с носом, это и было мое самое слабое место?

— «Угу. А нахрена, кстати, вы пытаетесь его закопать?».

— «А ты представляешь себе, какой тут аромат приключится, когда эдакая пакость начнет гнить?» — поинтересовался в ответ спустившийся по лестнице Ворлдвайд. На спине его был приторочен огромный серповидный нож с длинной ручкой, и самая настоящая двуручная пила, свисавшая с его боков до самого пола – «Если трупный яд попадет в озеро или реку… Слушай, а может, ты все-таки уважишь старика? По старой памяти, так сказать?».

— «Потребовать от своих закопать вам этого монстра?» — подняла бровь я, пытаясь не ржануть от донельзя комичных рож жеребцов, явно считавших это самым лучшим из того, чем бы я могла, по их мнению, заняться с утра – «Нет, я конечно же, вас уважаю, но разве мы похожи на похоронную команду? Нам, еще, между прочим, до Внутренних Земель дискорд знает сколько лететь!».

— «После этого побоища я бы сказал, что похожи» — буркнул Равикс. Бросив взгляд через окно, я заметила, что утомившиеся грифоны и пони оставили свой инструмент и отдыхали, расположившись на склонах небольшого вала из земли и осколков каменных плит, покрывавших когда-то поверхность двора. Да, не много же они наработали за эти часы… — «Нам еще неделю трупы собирать по всему замку».

— «Разбросанные вами же трупы. И это не касается тех трупов, что оставили мы. У нас, в Легионе, строгий порядок и самодостаточность — сами прикопали, сами и отпели» — беззаботно ржанула я, заставив белогривого жеребца царапнуть меня острым взглядом от столь гнусного и неприкрытого казарменного юморка – «А вот ваших монстров вам и убирать. За другими подтирать нам совсем не интересно. Гвардия мы вам, что ли?».

— «Возможно, выражение признательности с нашей стороны может помочь тебе передумать?» — подумав, высказался фон Гриндофт-младший. Несмотря на порядком подранную мантию и перья, выглядел он бодрячком, и даже умудрился почти не пострадать во время этого дикого ночного боя. Познакомившись с остатками побежденного нами червя лично, с глазу на глаз, он буквально выпрыгивал из своей мантии от желания покопаться в его потрохах, и заняться его пристальным и глубоким изучением – «Возможно, памятное оружие, от признательных соратников по борьбе?».

— «Сотня».

— «Простите?».

— «Мне нужно вооружить чем-то отряд хранителей тела» — объяснила я, со скучающим видом глядя в окно. Солнце начало припекать, и мне показалось, что над стеной, за которой лежала располосованная, изжаренная, разорванная туша, уже появилось марево испарений – «Хорошо, пусть не сотня, но десяток мечей я бы в дар приняла».

— «Но…».

— «Мы направляемся в опасное место, профессор» — прищурившись, бросила я, глядя при этом на подобравшихся земнопони и единорога, шерсть на которых встала дыбом при мысли о том, что их драгоценные мечи будут вынесены из этого замка – «И там мне понадобится вся защита, которая у меня есть. У нас есть и раненые, которых мы должны как можно быстрее доставить в Новерию или Каладан. А еще нас ждет отряд, посланный за мной королем – как вы считаете, есть у меня время на то, чтобы вытаскивать из земли, и препарировать всю эту падаль? Но вот из-за хорошего оружия для своих бойцов я могла бы задержаться. Да что там говорить – я бы и сама утащила отсюда это дерьмо, по кускам. Главное, сделать надежную сбрую и стропы».

— «Абсолютно неравноценный обмен, Раг» — отрезал Равикс. Почему-то я и не сомневалась в этом ответе, но все же ощутила как буря возмущения поднимается где-то в душе. Жмоты какие-то, а не знаменитые воины, честное слово! – «Не говоря уже о том, что эти мечи не продаются, не дарятся, и не меняются. И уж точно не могут быть предметом какого-то торга. Они делаются лишь раз, под одного-единственного владельца, и признают лишь его. Тебе ли это не знать?».

— «Мне? С чего бы это? Да и вообще, наплевать» — фыркнула я, все же решив продемонстрировать свою обиду. Что-то изменилось во мне после этого боя, если можно было назвать так столь бурно прошедшую ночь, теплая сила по-прежнему едва заметно кипела внутри, готовая согреть попавших в беду друзей, и огненным жаром выплеснуться на врагов.

Вот только как различить врагов и друзей?

— «Значит, управитесь сами» — что ж, наверное, как переговорщик я была полным нулем. Но вот там, где нужно было просто и безыскусно стоять на своем, копытами, крыльями и зубами держась за обозначенные позиции, мне не было равных. В устах остальных это наверное звучало как «упертая, твердолобая, тупая кобыла», но теперь мне было плевать на чьи-то многомудрые мысли, поэтому я решила лишь посильнее припечатать этих романтиков магии и меча – «Вон, у вас и пила есть огромная, и лопаты – понемногу расковыряете эту тварь. Ну, или возьмете новые мечи — у вас ведь их много».

— «А ты научилась быть жестокой» — покачал головой единорог.

— «Я всегда была такой, Ворлдвайд. А вам не нравилась моя маска глупенькой, веселой кобылы, которую вы норовили оплевать по поводу и без» — дернула щекой я. Не для попытки улыбнуться, или пошутить, а единственно ради того, чтобы убедиться, что я все еще могу ею двигать, и моя морда не превратилась в неподвижную маску – «А теперь внутри что-то вдруг изменилось. Что-то, что зажгли внутри принцессы, которых я, похоже, все-таки подвела. Но даже несмотря на это, я все же отправлюсь в Грифус».

— «Ты и вправду так думаешь? После всего, что произошло?».

— «А что изменилось?».

— «Мы выжили» — твердо сказал Ворлдвайд. Оглянувшись, я заметила, что утомившаяся молодежь, все утро строившая заслон на пути выползавших из червя потрохов, входит в зал вслед за Эхо. Кажется, эти слова предназначались в первую очередь им, заставив грифонку и пони гордо расправить поникшие плечи – «Мы выжили и победили. Из шкуры этой твари получатся куртки для новых охотников, и может быть, через год, мы снова выйдем на большие дороги».

— «Звучит угрожающе» — фыркнула я, представив себе это зрелище – «Кстати, разбой на дорогах в Эквестрии законодательно запрещен. А Кладбище Забытого, которое теперь называется Каладан – это уже Эквестрия, если что».

— «Вот хол-лера!» — выругался белогривый единорог, бросив в меня надкусанным яблоком.

— «Ну, а если серьезно – то думаю, нам стоит пересмотреть наше соглашение, сэры» — поднявшись, я оперлась передними ногами о стол, глядя на расположившихся напротив охотников. Ворлдвайд был задумчив, Равикс ехидно поглядывал меня с неизменной гнусной ухмылочкой, в то время как Ягненок свирепо сощурился, словно выбирая, куда половчее ткнуть своим серебряным мечом. В том, что он действительно изготовлен из этого мягкого драгоценного металла, я абсолютно не верила, увидев несколько дней назад такой материал, как карберрит – «Не думаю, что в свете того, что открылось нам за эти дни, вы по-прежнему хотите, чтобы я вас послушалась, и сыграла свою роль в ваших мелочных планах отомстить Грифоньим Королевствам за глупости их королей».

— «Глупости?! Да они…» — взвился Ягненок, но тотчас заткнулся, услышав тяжелый стук копыта Ворлдвайда, грохнувшего по столу.

— «Продолжай» — ни к кому конкретно не обращаясь, буркнул он.

— «Мы тут достаточно порезвились, и я больше не намерена заниматься глупостями. Поэтому вы можете либо написать мне список ваших желаний…» — хмыкнув я выжидающе поглядела на жеребцов, после чего кивком подозвала Кавити, все утро ошивавшуюся у меня за спиной. Попав под удар магии, ее эспада превратилась в потемневший кусок металлолома, украшенный кляксами радужных разводов в тех местах, где структура перегревшегося металла ослабла и изменилась, сделав его небезопасным для владельца. Я мало что поняла из ее сбивчивых объяснений, но кажется, задолжала ей новое оружие, а поскольку один мой розовогривый знакомый был настоящим пегасом, у которых, как известно, язык совершенно без костей, я могла представить, какие надежды питала эта задиристая лошадка, которую я кое-как, но кажется, смогла приручить. Шепнув ей на ухо пару слов, я оглядела стол, и из принципа скривилась, глядя на пожухлые яблоки, всем своим видом подчеркивая, что явно не разделяю мнения хозяев замка по поводу их предполагаемой съедобности. Выбрав парочку, я так и катала их копытом по столу, пока запыхавшаяся пегаска не притащила мой сундучок, побив все рекорды по выгребанию его из самых дальних тюков, приготовленных к транспортировке.

— «...а можете и дальше тухнуть тут, занимаясь своими делами».

— «И что же предлагаешь ты?».

— «А я ничего не предлагаю, Ягненок» — наверное, впервые за все это время я назвала его прямо по имени – «Со мной не торгуются, со мной дружат. Со мной очень крепко дружат. И я всегда забочусь о своих друзьях».

— «Надо же!» — скривился Равикс, движением головы уворачиваясь от посланного в него яблока – «Так значит, мы уже друзья?».

— «Наверное. Я ведь осталась здесь, в этом замке. Или ты уверен, что справился бы с этими тварями без меня?» — ответила я, продемонстрировав, что тоже умею отвечать вопросом на вопрос – «Поэтому я лечу в Грифус, чтобы помочь своему старому другу, прав он, или не прав. А вот вы поступаете не по-дружески, пытаясь столкнуть головами старых друзей».

— «Ах, как возвышенно. Как благородно!» — издевательски процедил белогривый земнопони – «А ты знаешь, что твой «старый друг» фактически изгнал нас из своих королевств? Что его предшественники гнали и травили нас, как опасных зверей? Знаешь. Ну так что, сможешь сказать ему тоже самое, глядя в глаза?».

— «Кому же? Королю грифонов Килтусу фон Гриндофту Третьему?» — я заметила, что сын короля, вместе со всеми, прислушивается к моему ответу, не забывая поглядывать на принесенный сундук – «Кто знает. А вот дядюшке Килтусу, который не раз спасал меня от самой себя, и которого я знаю всю свою недолгую сознательную жизнь…».

Окончание фразы повисло в воздухе залы.

— «Что ж, в это можно поверить» — проворчал Ворлдвайд. Его рог слегка потемнел после вчерашней ночи, украсившись свежими подпалинами, выступившими на витой кости. Уже не в силах двигаться также проворно, как более молодые охотники и их ученики, он разбрасывал по двору какие-то эфемерные лужи и сети, с мастерством опытного карточного шулера тасуя заклинания, не забывая защищать себя призмой сверкающего щита, и поджаривать самых наглых чудовищ ослепительно-серебристыми лучами – «Тогда, я думаю, что выражу общее мнение, попросив тебя стать нашим эмиссаром[76] ко двору короля. Готова ли ты сделать все, что можно, для своих друзей, как ты только что заявила?».

— «Да без проблем!» — фыркнула я, отметив про себя очень сдержанный тон этого нового требования, пришедшего на смену ультиматуму прошлых дней. Интересно, и о чем же это говорили с ними Кайлэн и Графит, что такие неуступчивые и грозные жеребцы вдруг решили отступиться от своих требований? Или все же решили, что с паршивой овцы содрать шерсти клок? – «Я всегда готова помочь своим друзьям… Несмотря ни на что».

Оставив яблоко, я протянула копыта к крышке ларца, и зажмурившись, открыла ее, пережидая первый миг обрушившихся на меня оглушительных, тяжелых ударов, напоминающих стук огромного, гневного сердца. Камень по-прежнему был тут, и по-прежнему мерцал таинственный свет, уходящий в непередаваемую глубину алого, словно кровь, кристалла.

Но теперь к нему присоединился товарищ, лежавший рядом гнилостно-зеленым осколком, похожий на разломанный зуб.

— «Что ж, думаю, я понимаю, чего вы хотите. Тогда… Это вам» — окаменевшая капля кипящей крови с тяжелым стуком упала на стол. Рядом покатился, диссонансно звеня, осколок зеленого гноя – «Держите. Быть может, вам они пригодятся больше, чем мне».

— «Сердце Червя!» — потрясенно побормотал фон Гриндофт, нарушив молчание грифонов и пони, потрясенно глядевших на переливающиеся кристаллы. Судя по тому, как благоговейно произнес он эти слова, они являлись названием такого сорта минералов, но я предпочла не забивать себе голову тем, какие еще части тела были в ходу у охотников на чудовищ – «Но откуда?!».

— «Вырвала из глотки одного червяка» – хмыкнула я, вспоминая бой на мосту у Драконьей Глотки. Интересно, о чем говорил с охотниками Равикс, и как он заставил их принять абсолютно незнакомого им фестрала? Сослался на меня? Возможно… Но все же слишком много непонятного творилось вокруг этого жеребца – «Он был копией того, что валяется за стеной. Мерзкая задница решила плюнуть в нас каким-то магическим дерьмом. Пришлось убедить его, что это было слегка преждевременное решение».

«А также вырвать ему кишки».

«Считаешь, что это было неправильно?».

«О, наоборот. Это было в высшей степени справедливо!».

— «И как же тебе это удалось?» — напряженно поинтересовался Равикс, вместе с остальными, вглядываясь в неяркое мерцание камня, в глубине которого, казалось, двигались тысячи крошечных звезд, поднимавшихся, и падавших в головокружительную глубину сверкающего лабиринта – «Мы видели, как магический удар попал прямо в тебя… Тебя спас какой-то амулет твоей повелительницы?».

— «Профессиональный секрет!» — задрав нос, фыркнула я, не собираясь рассказывать всем и каждому, что прямое магическое воздействие на меня приводит к образованию "обратной петли», или как там это назвал многомудрый профессор Бастион, отправляя обратно такой подарок, прямо в рожу не ожидающему эдакой подлости врагу. После той ночи, когда в ровно и мощно горевшей крови перегорело все то, что давно кипело внутри меня, не желая складываться в единое целое, ощущение тепла не ушло, как я боялась, а притаилось где-то внутри, наполняя тело теплой, тягучей энергией, похожей на струящийся по венам темный мед, пронизанный искорками звезд. Что изменилось внутри меня, что отмерло и ожило? Не в силах это доказать даже себе, я чувствовала, что все случившееся – не внезапный, но закономерный результат каких-то изменений внутри меня. Тех, что я выпестовала сама, пусть и под бдительным присмотром странных сущностей, обитающих у меня в голове. Не получила в дар, как подачку, а выковала своими копытами. Наверное, так ощущают себя те, кто не ленится на тренировках, и вдруг осознают, что могут легко поднять казавшийся неподъемным когда-то груз, пробежать дальше, чем могли бы мечтать, или справиться с тем, кто казался когда-то необоримым. Накапливаясь, изменения меняли меня незаметно, и миг осознания произошедшего казался мне откровением, раз за разом раскрывая перед внутренним взором бесконечное небо, полное возможностей – и Путь, вившийся в нем. Что значили все эти конфликты, все эти чудовища, по сравнению с возможностью помирить поссорившихся друзей? Что значили все эти дрязги из-за земель и богатств, когда где-то в глуши, погибали несчастные, которым можно было помочь? Быть может, я опьянилась столь легкой, по сравнению с прошлыми боями, победой – но почему же тогда я чувствовала себя так легко?

«Ты просто немножечко повзрослела» — впервые на моей памяти столь ласково и печально, вздохнула во мне Найтингейл – «Лишь слегка, но этого было довольно. И, как я говорила – учись думать своей головой».

«Разве это сказала ты?».

«Ну а кто же?».

— «Ну так что же? Мы договорились?» — прервал мои размышления Ворлдвайд. Скосив глаза в сторону, я заметила фигуру мужа, обосновавшуюся у меня за спиной. Вновь облаченный в полную броню стража, он терпеливо разглядывал охотников, хотя уже и без этого выражения морды, делавшего его похожим на холеного и злобного группенфюрера, придирчиво выбирающего новую жертву для допроса. Ягненок, нахохлившись, отвернулся к окну, в то время как остальные, за исключением Ворлдвайда, продолжали разглядывать камни, которые вертел в лапах зачарованно вглядывавшийся в них грифон. На его лапах я заметила перчатки, появившиеся из необъятных карманов широкой робы, и могла только порадоваться такой предусмотрительности, помня свой первый контакт с этой субстанцией, зревшей в чреве червя.

— «Сделаю все, что в моих силах» — кивнула я, глядя на солнечный свет, разгоравшийся за оконным стеклом. Утро уступало свои права дню, и мне все больше хотелось сорваться, и вновь отправиться в полет, почувствовав под своими крыльями воздух, глядя, как проплывает мимо земля, а над головою мелькают дружелюбные, мягкие облака. Хотелось свободы, но еще больше – хотелось увидеть что-то новое, никогда не виданное, познавая весь мир не по книгам, рассказам, или последствиям нашего прихода с огнем и железом в его отдаленные уголки. Хотелось объять его полностью, но сперва… Сперва дорога звала меня на северо-запад, в горные долины и виноградники Грифоньих Королевств.

И я знала, что готова ответить на зов.

Обычно это медики, снабженцы и пресса. В случае участия в бою автоматически лишаются этого статуса со всеми вытекающими последствиями.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 14

На этот раз сборы были не столь поспешными, но неотвратимыми. Упаковав вещи в мешки, мы аккуратно уложили на них тех, кому не стоило лететь самому, и сдержанно попрощавшись с охотниками, двинулись прочь – в сторону замка де Куттона, по дороге к которому нас должен был поджидать отряд, посланный королем. Конечно же, эта фраза была слишком радужной и оптимистичной, но вспоминая наш поход по перевалу, затем бреющий полет по краю болот, к которым раз за разом возвращался мой взгляд, я передумала писать о долгих, выматывающих сутках полета, во время которого не происходило решительно ничего. Работа крыльями, постоянная ротация расслабившихся за время вынужденного отдыха в крепости легионеров, короткие привалы со скудной едой – все это уже было, и не раз, за время этого путешествия, и даже самые закоренелые оптимисты уже и не вспоминали о том, для чего мы все здесь собрались. Похоже, я слишком буквально восприняла совет тетушки пролететь по стране, и пообщаться с населяющими ее существами – но что поделать, если судьба вновь закрутила меня в водовороте событий, и я вновь неслась над поверхностью темной воды?

— «Раг, не дергайся. Пей больше мяты» — ехидно посоветовал мне Равикс. Да-да, Твайли, тот самый Равикс, вновь нагло возлежавший на подвешенных мне под брюхо тюках. Этот мерзавец, пошептавшись о чем-то со своими подельничками, в последний момент решил отправиться вместе с нами – то ли для того, чтобы проконтролировать сам процесс переговоров, то ли как представитель Ордена, чтобы сразу же, на месте, оформить все соглашения, не надеясь на монаршие слова.

— «Не люблю мяту. От нее какать холодно» — буркнула я, стараясь глядеть в даль, чтобы не встречаться взглядом с Грасс. Несмотря на уже имевшийся опыт полетов «на стропах», как обзывала я про себя комфортабельное перемещение верхом на мешках, влекомых четверками пегасов, она все еще отчаянно трусила, и судорожно цепляясь за веревки, гудевшие на ветру, всегда была рада отвлечься, и сорваться на кого-нибудь рядом. Или же на меня, независимо от того, на каком расстоянии от нее я находилась.

— «Мята – это еще что! А вот если во Вкусном Уголке перекусишь, срать вообще невозможно – аж глаза на лоб вылезают!» — не смогла не поделиться своими впечатлениями Кавити. Как и остальным, ей и в голову не могло прийти, что я могла ее обмануть, поэтому после прошедшей ночи она приободрилась, и снова превратилась в задиристую крылатую кобылу, источник постоянных головных болей для соратников и начальства – «Это такое заведение в Ресторанном Ряду. Повара – эмигранты из Седельной Арабики, наполовину арабиканцы – наполовину единороги. Но готовят… Я себе чуть копыта не откусила! Правда потом еще два дня срала фейерверками, и орала так, словно села случайно на столб!».

— «Да, сейчас бы пожрать…» — согласились с ней сверху, и вскоре вся пегасья стая галдела, будто мигрирующие воробьи, вспоминая самые экзотические блюда, которые доводилось пробовать в Кантерлоте. Даже Рэйн, зорко поглядывавший по сторонам, закатил на секунду глаза, явно вспомнив какое-то блюдо, которое пробовал давным-давно, еще до начала этой поездки, а может, и раньше, до последней войны.

— «Раг, заставь их прекратить!» — Грасс, еще зеленее, чем обычно, решила громко повозмущаться, вновь выбрав целью своих жалоб и требований почему-то именно меня, словно это я, в совершенно непечатных выражениях, смаковала подробности своих кулинарных пристрастий – «Дети же рядом! Представляешь, чего они только наслушаются? И с нами же граф!».

— «О, не стоит так беспокоиться насчет меня» — с извечно вежливой, наполненной ехидством ухмылочкой, заверил тот заволновавшуюся земнопони. Услышав расчириковшихся легионеров, везущий детей на спине Графит вначале решил отойти от нас против ветра, но почему-то замешкался, и даже буркнул что-то про вафли с кленовым сиропом. Вот уж не знала, что ему нравится такая еда – «Признаюсь, меня чрезвычайно захватила эта потрясающая история, в которой так сочно живописуются впечатления от местной кухни, и связанной с нею, очень важной темой сранья».

Грубые шуточки? Не спорю. Но вот в таких шуточках прошел сначала один день, затем второй. Местность под нами, вначале мрачная и совершенно запустелая, быстро менялась на долины, окружавшие невысокие горы, на склонах которых я замечала не крупные, но многочисленные грифоньи города. Каменистые зеленые пастбища, виноградники, луга и каменистые пустоши – ни один язык не повернулся бы назвать эту землю пустынной, Твайлайт. В отличие от пони, грифоны предпочитали селиться коммунами, которые я обозвала «птичьими базарами» — особенно их города в скалах или горах. Почти лишенные дорог, в которых мало нуждались крылатые птицекошки, они выглядели россыпью дверей и окон, испещрявших поверхности каменных стен. Но встречались и замки, и сложенные по всем правилам привычного мне строительства домики, и даже фермы, густо разбросанные по склонам холмов, на которых раскинулись пастбища и виноградники. Кое-где я увидела даже огороженные камнем пространства лужаек, на которых паслись многочисленные животные, похожие на жирных, ленивых кролей, а вдоль каждой речки блестели на солнце каменные бассейны – это были рыбьи садки, наполненные серебристыми обитателями.

И везде, в этой идиллии и пасторали, ощущался скрываемый, но все сильнее ощущаемый страх.

— «Погляди-ка, что там случилось!» — приказала я Рэйну при виде кучки грифонов, окруживших каменный портик грифоньего дома, как это было принято у зажиточных владельцев, устроенного прямо в холме. Рядом с обеспокоенно клекочущими сородичами возвышался воин в кольчуге, усиленной латными наплечниками и бляхами на груди. В его лапах я увидела большое копье, на конце которого трепыхался черный прапор с белым значком. Еще два одоспешенных грифона вышли из дома, и я заметила, как раздалась при их виде толпа.

Иногда мне казалось, что эта особая пегасья амитропия была в той же степени наказанием, как и благом.

— «Плохие новости, и хорошие, Раг!» — вернувшись, негромко сказал Рэйн. Обернулся он быстро, но в процессе его ожидания мы все же встали в циркуляцию, и экономя силы, сделали над фермой пару кругов, болтаясь в восходящих потоках под пролетающим облаком – «Хорошая – это то, что мы нашли тех, кто должен был нас встречать. Плохая – у них там какое-то убийство произошло, представляешь? Кажется, эта дрянь и сюда добралась!».

После такого известия просто пролететь мимо я уже не могла. Услышав короткий рапорт, Графит подобрался, и коротко поглядев на меня, понесся вниз, под восторженный вой близнецов, радостно завизжавших у него на спине.

Как оказалось, на рыбной ферме был странный шум, и сунувшиеся утром соседи увидели залитые кровью садки, в которых кто-то или что-то выпотрошило всю рыбу, разбросав внутренности по двору. Вторым неприятным сюрпризом оказался сам великий гроссмейстер ордена Черных Башен – это его прапор реял на копье надувшегося от важности оруженосца. Вместе с двумя риттерами и шестью дамуазо, он был отправлен встречать наше посольство, но верный своему долгу риттера и командора уважаемого ордена, он был вынужден остановиться, чтобы расследовать это вопиющее происшествие.

— «Мы не дождались вас в Куттон де Пре, и двинулись навстречу» — прогрохотал гроссмейстер. На этот раз он сменил свой тяжелый боевой карстенбруст на походный хауберк, нашитые на кольчужную рубаху и брюки пластины которого были украшены известными многим белыми контурами зубчатой башни. Украшенная не менее богато, она была явно удобнее, чем тяжелый доспех, заставив меня с грустью вспомнить скорлупки, в которую превратилась моя броня – «Для чего вы появились здесь именно сейчас?».

— «Тут произошло что-то странное. Как я могла пролететь мимо?» — удивилась я, глядя за спину грифона, в то время как один из его одоспешенных риттеров вынес из дома какой-то мешок, осторожно снимая его со спины.

«Нет, не мешок» - поправила я себя, глядя на тонкую лапку, свесившуюся из-под края мешка – «Это сверток. А в нем…».

— «Грасс! Кавити! Уберите детей!» — повернувшись спиной к скорбной ноше, положенной риттером на скамейку у входа, рыкнула я. Бросив один только взгляд на происходящее, пегаска сглотнула, и принялась подталкивать в сторону Грасс и детей, пытаясь скрыть от тех страшное зрелище. Но судя по виду качнувшейся от ужаса земнопони, она все же увидела главное, и воспрепятствовать этому я не успела.

— «Что же тут произошло?».

Несчастье случилось ночью. Вернувшийся на рыбную ферму юный грифон всю ночь не зажигал огня, а когда обеспокоенные соседи решили узнать, не нужна ли им какая-то помощь, обнаружили жуткое разорение на преуспевающем некогда хозяйстве. Нашлась только мать, слепо шатавшаяся позади дома между рыбьих садков – приведенная ко входу, она сгорбилась возле крыльца, в беззвучном горе заламывая узловатые лапы, и прикрывая ими слепо глядевшие в пространство глаза, не замечая ни спрашивавших ее что-то соседей, ни сочувствующего рокотания гроссмейстера. При моем появлении она вообще прикрыла голову крыльями, за что я тотчас же удостоилась настороженных взглядов толпы, от которых поспешила укрыться, не найдя ничего лучше, чем отвернувшись, осматривать труп, с которого уже стянули драную мешковину. Зрелище было ужасным – кто-то или что-то попросту разорвало несчастную жертву, от которой осталась лишь шкура и перья, из которых торчали обломки костей. Добираясь до внутренностей, кто-то варварски вырвал ей ребра, и я ощутила, что готова вернуть свой скудный обед, глядя на неестественно вывернутые задние лапы, буквально выломанные из таза.

— «Я… Я должна осмотреть дом» — пробормотала я, ощущая, что мир снова начал покачиваться перед глазами. Не слушая говорившего что-то гроссмейстера Башен, я ввалилась в коридор. В одной из комнат царил беспорядок, стол перевернут, а на полу виднелось влажное, пахнущее медью пятно. Дверь была сломана изнутри, а на полу, возле множества перьев, я заметила белые царапины, оставленные на камне когтями.

— «Он был еще жив, когда его принялись поедать» — негромко проговорил Графит, появляясь рядом со мной. Крыло супруга сочувственно прижало меня к его боку, но даже пытаясь защитить меня от увиденного, он не знал, как смягчить произнесенные злые слова, и не раздумывая, выдал всю правду – «Он сопротивлялся, но… Правда, есть что-то странное, у входа. Такие же следы».

Тяжело дыша, я огляделась вокруг.

— «Уйдем отсюда» — мягко, но настойчиво потянул меня к выходу муж.

— «Нужно… Нужно обыскать это место. Ради него» — при мысли о том, что случилось здесь, под покровом ночи, моя кровь закипела. Минута слабости прошла, и горевшее пламя внутри понемногу начинало превращаться в настоящий пожар – «Тут должно быть что-то, что поможет найти убившее его существо».

— «Думаешь, тут произошло то же самое?».

— «Не похоже?».

— «На первый взгляд да. Но как же далеко они забрались!».

Осмотр дома не дал ничего. Оставленные следы борьбы, место убийства, комнаты – мы облазали все, но ничего, казалось, не предвещало беды. Ни записей, ни дневников, ни рисунков – все убеждало нас в том, что трагедия разыгралась внезапно, но все-таки что-то царапало мозг, заставляя напрасно обыскивать немногочисленные комнаты, коридор, и кладовки.

Зацепку нашел, как ни странно, Графит.

— «Вот, погляди» — он протянул мне смятый листок, исчерченный старогрифоньими чертами и резами. Писался он в спешке, и в темноте я никак не могла разобрать, что же было нацарапано на бумажке – «Лежала между стеной и входной дверью. Кажется, висела на двери. Бедняга нашел ее и пытался спрятаться у себя в комнате. Но его вытащили оттуда, судя по царапинам на двери».

Я сглотнула, ощутив неприятное, тянущее чувство, похоже на голод, возникшее при мысли о том, что я сделаю с тем, кто это все сотворил.

— «Ты заметила, что дверь не взломана? Ее открыли изнутри».

— «Но кто? И ты говорил, что возле входной двери обнаружил такие же царапины, как и эти?».

— «Странно, ведь если жертву уволокли из одной комнаты в другую, то откуда взялись следы возле двери? Она вырвалась – или был еще кто-то?».

Вопросы накладывались один на другой. Вопросы звучали в толпе, окружавшей раздавленную горем мать, сгорбившуюся возле входа. Кто-то добрый накинул на нее плащ, в который бедняжка закуталась, спасаясь от обрушившегося на нее несчастья. Графит и Кайлэн вновь скрылись в доме, в то время как я стояла среди толпы, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Хотелось найти и покарать того, кто это совершил, и не важно, грифон это был, пони, или еще какой-нибудь вид разумного существа. Хотелось не слышать предположений, возмущений, стонов и просьб, которыми сыпали перепуганные грифоны. Если забыться, и закрыть глаза, то сложно было бы отличить этот гомон от любого другого, который можно услышать в толпе, и не важно, принадлежащей пони, грифонам, или любым другим существам. Каждый из нас хотел жить, трудиться, растить детей, и на закате своих дней видеть, что жизнь была прожита точно не зря – и в эту картину совершенно не вписывались кровавые события прошлой ночи, как не вписывалась и убитая горем грифонка, вздрагивавшая под плащом. Она пряталась позади дома – или скрывалась за ним? Но почему тогда не улетела? И кем нужно быть, чтобы убить своего ребенка?

«Ты так говоришь, словно уже знаешь ответ».

«Да, я видела и такое. И мечтала сделать все в этой жизни, чтобы подобного не повторялось нигде. Я не верю, что такое может случиться в этом мире».

«Тогда нужно понять, что же именно произошло».

— «Тут написано…» — принимая у Кайлэна записку, пробурчал гроссмейстер Башен. Его передняя лапа сжалась, щелкнув огромными, с мое копыто, когтями – «Но что это значит, и как такое возможно? Монстр…».

— «Монстр все это время был здесь» — прошептала я, глядя на дверь. Следов взлома действительно не было, в то время как дверь в комнату несчастного юнца была практически разнесена. Какая-то неправильность во всей этой ситуации все больше и больше тревожила меня, заставляя настороженно ловить раздувающимся носом ленивый летний ветерок, напоенный смрадом разлагающихся рыбьих кишок. Заметив мою нервозность, стоявшие неподалеку легионеры задергались, и вскоре, ведомый Кавити, первый десяток рванул к ближайшим облакам, унося мою семью в безопасное небо. Настороженно шаря глазами по двору и собравшейся в ней толпе, я вдруг заметила графа – не двигаясь, как и я, и кажется, даже не дыша, он разглядывал убитую горем грифонку, сверля ее жутким, немигающим взглядом.

И точно такой же взгляд я увидела у Графита, появившегося из дверей.

— «Магистр, что было в этой записке?» — напряженно поинтересовалась я, в свою очередь, уставившись на выжившую жертву, потерявшую единственного сына. Бурая, неприметная шерсть с серыми перьями на крыльях и голове – взгляду не за что было зацепиться. Быть может, он глядел на что-то в толпе?

— «Кажется, теперь понимаю…» — вновь сощурившись, гроссмейстер смерил взглядом Кайлэна Оактаунского, затем, повернувшись, кивнул своим дамуазо в сторону грифонки, кутавшейся в старенький плащ – «Взять ее! Осторожно!».

Монстр прыгнул.

Еще секунду назад он сидел, всем своим видом изображая обезумевшую мать, лишившуюся речи от горя, но через миг в нашу сторону уже летело что-то большое, напоминающее бурую перьевую тряпку, разинувшую огромную пасть. Обрушившись на копья оруженосцев, оно пригнуло их к земле, и вновь прыгнуло, шелестя, словно елочная мишура.

Графит не подвел. Да, я не слишком высоко отзывалась о фехтовальных способностях мужа, но быстро убедилась, как многого я не знаю о своем жеребце. Скакнув вперед и в сторону, он закрыл меня своим телом от приближающегося чудовища, затем попросту испарился, с тихим шипением растворившись в черном дымке, появившись сбоку от монстра. Удар всех копыт отбросил чудовище в сторону, где его уже ждали гостеприимно поблескивающие копья легионеров, меч Равикса, гроссмейстерский халберд – и накопытники Рэйна, с которыми тот бросился на упавшее существо.

Однако быстрее всех были вилы, с сухим стуком ударившие в спину монстра.

— «Ан трево, гарсонс!» — оглушительно свистнул пузатый грифон из толпы, принимая из лап стоявшей рядом грифонки здоровенный плотницкий топор – «За наших детей! Ан эво!».

— «Не могу поверить!» — прошептала я, когда вся эта перепуганная толпа вдруг ощетинилась вилами, палками, и даже кинжалами и ножами, мгновенно появившимися на свет из-под засаленных курточек и кожушков. Стоявший неподалеку Равикс отпрыгнул, снова прыгнул вперед, вращая одним копытом порхавший как тросточка меч, и крутанувшееся на месте чудовище вновь прыгнуло и зашуршало по воздуху, стремясь вырваться из окружения. И единственным слабым местом была, скорее всего, именно наша парочка.

Мы ударили одновременно, земнопони – в подкате, с непостижимой скоростью рубанувший мечом по нижнему краю растрепанного существа, в то время как я, прыгнув навстречу чудовищу, ударила мечом по гладкой, покрытой перьями голове, с которой на нас таращились блестящие, ничего не выражающие пуговицы влажно блестевших глаз. Каждый из десяти лопнул, с отвратительным шлепком встретившись с лезвием Фрегораха. Это решило исход этого прорыва, и рухнувшее на землю чудовище полетело в мутный, наполненной рыбьими потрохами садок.

Через секунду, туда же упала и я, и стоя по брюхо в мутной, грязно-красной воде, принялась лупить Фрегорахом по шевелящемуся телу чудовища, раз за разом опуская его на оказавшиеся чрезвычайно плотными перья. Подаваясь под моими ударами, они противостояли даже зачарованному оружию, и спустя несколько десятков ударов уже я вылетела прочь из бассейна, прикрываясь от веера вонючих брызг и кусков разорванных рыб. Вслед за мною вылетел и монстр – испачканный, как и я, в рыбьих кишках, костях и вонючем сусле, он развернулся во весь свой немаленький рост, разбросав в стороны обнаружившиеся хитиновые лапы с когтями. Плоский как простыня, покрытый со спины буро-серым, в белую крапинку, пером, с изнанки он представлял собой одну огромную, во все тело, пасть, усеянную короткими, крючковатыми зубами, покрывавшими всю ее отвратительную мясистую поверхность. Эти отвратные зубы предвкушающе задрожали, когда монстр бесшумно бросился на меня, игнорируя взмах верного, но такого короткого Фрегораха – и вдруг остановился, выгнувшись и задрожав, когда на его спину обрушился первый звонкий удар закованного в сталь копыта.

— «Отвлеки его, командир!» — заорал откуда-то Рэйн. Кажется, его голос доносился со спины чудовища, как и серия глухих ударов, заставившая непробиваемого монстра пугающе засучить громадными своими когтями в такт гадкому хрусту, пришедшему откуда-то изнутри плоского тела. Покачнувшись, существо упало на землю, и лишь в последний момент копыто Графита успело дернуть меня за хвост, выдергивая из-под опускавшейся на меня, гостеприимно распахнутой пасти. Оно все еще пыталось куда-то ползти, даже несмотря на мои попытки проткнуть его Фрегорахом – покрывавшее его спину перо царапалось, но не подавалось даже напоенному алхимией клинку. Однако оно не смогло противостоять ударам копыт, которые вновь обрушил на его спину розовый пегас, с хрустом ломая что-то важное в теле чудовища. Дергаясь и извиваясь, оно попыталось было достать нас своими конечностями, и даже смогло перевернуться – но все решил мощный удар, с которым халберд магистра ордена Башни буквально перерубил чудовище пополам, разрубив ужасающую пасть от головы до коротеньких, рудиментарных ножек, и по самый обух уйдя в истоптанную, пахнущую рыбным соусом землю. Еще несколько минут чудовище корчилось в долгой агонии, крючки коротких зубов скребли топор и его рукоять, но вскоре монстр затих, и вонючая зеленая жидкость быстро перестала течь из огромной рубленной раны, нанесенной позвякивавшим зеленоватыми молниями оружием могучего грифона.

— «Мерзкий клопарь, драть его во все дыры, а?» — бурно дыша, поинтересовался у меня Рэйн. Ткнув поверженного врага раз, затем другой, он дождался, когда магистр вырвет из чудовища свой топор, после чего вынул из чехла на плече длинный, острый нож, похожий на тот, что таскала на себе Кавити, и деловито потыкал поверженного врага – «Надеюсь, оно мертво. Не хотелось бы, чтобы эта тварь мне ноги откусила в процессе».

— «А что это ты собрался с ним делать?» — подозрительно осведомилась я, бросая взгляд на возвышавшегося рядом грифона. Взгляд и выражение его головы (или морды? Бывают ли у грифонов морды вообще?) почему-то не сулило мне ничего хорошего.

— «Накидку из него себе сделаю. Вроде твоего воротника» — жизнерадостно сообщил мне обычно сдержанный пегас, заставив меня поперхнуться уже готовым приказом не маяться дурью. В его глазах я увидела тот блеск сумасшествия, который видела в глазах тех, кто только что вышел из боя, и лишь покачала головой, поняв, что сейчас совсем не время читать мораль едва не сорвавшемуся с катушек, обычно такому сдержанному жеребцу, клокотавшему от переполнявшего его адреналина. Что ж, похоже, эта профессия, этот образ жизни, превратившиеся в саму жизнь, все же надламывали что-то внутри нас, и кто знает, какие бездны Тартара таились внутри у каждого, заставляя совершать нелепые и чудовищные в своей чудовищной нелепости поступки, от которых кровь стыла в жилах, и в которые, понемногу придя в себя, не верили и мы сами? Вот и Рэйн, образец самого спокойствия и рассудительности, вдруг показал, что даже он не избежал своего собственного, персонального ада, который запер где-то внутри себя, заставив впервые подумать о том, что нам все-таки необходимы психологи, о которых талдычили мне пони гораздо умнее, или просто опытнее меня.

Ну, или же самые настоящие священники. Но были ли таковые у пони?

— «Хоооорошо…» — Пробормотала я, оставляя в покое приятеля, занявшегося свежеванием трупа под неодобрительным взглядом присоединившегося к нему Равикса, решившего, что ему тоже абсолютно необходимы зубы неведомого монстра, и он тут же, не сойдя с места, умрет, если не отковыряет себе пару десятков. Жеребцы… Мне же оставалось вытереть с мордочки вонючую, соленую жижу, и робко улыбнуться неодобрительно взглянувшим на меня фестралам, после чего все-таки обратить внимание на здоровенный нагрудник, уже давно маячивший у меня перед носом.

Или даже, учитывая разницу в размерах — над головой.

— «Итак, Легат, ты не вняла моему слову, и проигнорировала приказ убираться из Королевств под угрозой самых неприятных последствий?» – прогрохотал здоровенный грифон. Его лапа привычно покоилась на древке богатырских размеров халберда, извлеченного из раздербаниваемого пегасом чудовища, и учитывая недавний удар, носил он его с собой не для простой похвальбы – «Ну и как же прикажешь понимать этот демарш?».

— «Потом, все потом!» — отмахнулась я, невольно взмахнув Фрегорахом. Не смейся, Твайлайт, но я долго боялась и недолюбливала это оружие за его кровожадность, как бы дико это, наверное, для тебя не звучало по отношению к неодушевленной вещи, однако впервые я поняла, что мне будет жаль расставаться с этим не длинным, но таким удобным мечом. Упрятав одобрительно свистнувшее мне что-то оружие в ножны, я с отвращением отбросила голову селедки, прилипшую к моим волосам, и испытующе уставилась на грифона – «Я никуда не двинусь, пока не узнаю, что было в этой записке! Как вам удалось узнать, что это была она?».

— «Переверни, прочитай, и ты все поймешь» — вздохнул гроссмейстер риттерского ордена Башен, протянув мне бумажный клочок.

«Корвус, не ходи домой! Ни в коем случае не ходи домой! Если увидишь меня – беги! Это не я! Ничего не спрашивай – просто беги!» — по слогам, прочитала я, глядя на кривившиеся черточки – «Я люблю тебя, сынок! Просто беги!».

Дернувшись, мое копыто до боли прижало к груди измятую, изляпанную записку. К тому месту, где лежали рисунки несчастного ребенка, сгинувшего в темноте сырого, дикого леса.

«Ты очень добрая. Слишком добрая. По крайней мере, когда дело касается страданий других» — негромко, и как-то удивленно произнес мне на ухо голос древней фестралки. Словно Найтингейл и сама удивлялась подобному выводу, сделанному в результате наблюдений за моими бестолковыми поисками, метаниями и крушением многих надежд – «Не знаю, заложено ли это было в тебе изначально, или же таков твой удел – гореть душой за других… Но послушай меня, и запомни – никто не сможет тебе помочь. Понимаешь? Никакие мысли умников лекарей, никакая алхимия – особенно она! – не сможет заменить тебе твоих собственных суждений и чувств».

«Но что же тогда делать? Как быть? Кто сможет помочь, если я снова начну терять связь с реальностью?».

«Только не принцессы!» — помолчав для внушительности, ядовито усмехнулась внутри меня Найтингейл, после чего еще раз, медленно и задумчиво произнесла — «Только не принцессы».

* * *

Цель нашего путешествия и вправду оказалась неподалеку – всего в полудне неспешного полета от той рыбной фермы, где произошла трагедия. Горные долины, среди изумрудных пастбищ которых возвышались изогнутые арки известняковых скал, показались мне очень уютными, хотя чем дальше мы устремлялись на северо-запад, вдоль гор, тем более холодным становился воздух, а ярко-зеленая трава все чаще была присыпала снегом, пушистые хлопья которого падали мне на язык. В одной из таких горных долин, посреди виноградников, расположился старый, неухоженный замок, еще сохранявший следы былого величия. Он показался мне подозрительно знакомым, и прищурив глаза, я долго разглядывала приблизившуюся картинку, пока, наконец, не сообразила, где же я видела эти мощные контрфорсы, когда-то гордо выступавшие из стен, теперь наполовину обрушившихся и увитых плющем, добравшимся до самых машикулей, формой своей повторявших верхушку донжона, гнилым, полуразрушенным зубом торчавшим над посеревшей от времени черепцей главного здания замка.

«Ах, да – мы же тут славно напились, когда взяли весь его гарнизон» — подумала я – «Штурмующая его кентурия отличилась, нащелкав самострелами половину оборонявшихся, при том, что им было поручено просто сопровождать обоз. Потом было шествие с факелами, допрос пленных… Или нет? Не помню. Я вообще плохо помню те дни сумасшедшей гонки и битв».

Всю дорогу я думала над словами Найтингейл. Не могло же такое быть, что все это было из-за каких-то таблеток! Но память услужливо подсовывала воспоминания Древнего, и наши общие знания раз за разом возвращались к синдрому отмены. Могло ли быть так, что нерегулярно, с частыми перерывами принимаемые препараты устроили из моей головы филиал сумасшедшего дома? Слова Селестии и Луны, неодобрение Найтингейл понемногу сливались воедино, вызывая мучительную тошноту от нахлынувшего чувства страха, в конце концов, заставив попросту проблеваться в полете, едва не уронив охапку мешков, и завопившего что-то Равикса.

Я успела понадеяться, что на него попало хоть что-нибудь.

— «Ничего-ничего, дорогая. Мы это уже проходили. Помнишь?» – подхватив меня в воздухе, успокаивающе прогудел муж. Меня вновь вывернуло наизнанку, причем ему на копыта, а этот мохнатый придурок лишь счастливо улыбался, словно что-то полезное совершил! – «Ну-ну, не торопись. Мы с этим справимся, вместе. Верно? Мы вместе, Скраппи, ты и я».

Мне захотелось лягнуть его, и пинать всю дорогу до замка.

От этих мыслей отвлекли меня презабавные существа – атры, похожие на медуз. Технически, это и были медузы – фосфорицирующие, полупрозначные красавицы, медленно парившие над землей на высоте роста пони, привлекавшие к себе множество светлячков. Они искали цветы, в чашечки которых запускали свои щупальца, и я подумала, что они питаются только пыльцой, пока не заметила, что они размазывают по себе цветочный нектар, привлекая мелких мушек, без опасения садившихся на клейкие щупальца.

— «Виноделы их обожают» — просветил меня Равикс, когда я приземлилась на вершине холма, склоны которого были опоясаны ровными рядами виноградной лозы. До замка было крылом подать, но то, что двигалось в его сторону, было гораздо интереснее и важнее, чем любые переговоры с грифонами, встревоженно переговаривавшихся в вышине — «А вот этих тварей – не очень».

— «Серьезно?».

— «Безусловно. Познакомься – мегалорфины. И да, это монстры» — произнес Равикс, слезая с мешков, и указывая копытом на огромные туши размером побольше любого слона, чьи головы были украшены длинными, раскинутыми в стороны рогами. Морды громадин, медленно шагавших по винограднику, напоминали плоские костяные маски без малейших признаков рта, находившегося под подбородком, на конце короткого, мясистого хоботка, которым те шарили между кустов виноградной лозы, с производительностью пылесоса засасывая в себя ягоды, листья, и даже неосторожных атр, не успевших убраться с дороги чудовищ – «Но те, что изменились, перестав быть порождением Тартара. Напитавшись магией нашего мира, они стали чем-то другим, но все так же опасны для окружающих».

— «И… Что они делают?» — спросила я, заворожено глядя на приближающиеся громады. Похожие на помесь жирафа и слона, зверюги были сложены удивительно гармонично, и даже густая бахрома свалявшейся шерсти на пузах, опускавшейся до самой земли, нисколько не портила их в моих глазах.

— «Шатаются туда и сюда, уходя все дальше от порождающих их пустошей, лежащих за Грифусом, в еще неисследованных землях. Учатся жить. Просто жить» — пожал плечами жеребец. Оглянувшись, он медленно отступал в сторону выбеленных солнцем и дождями валунов, украшавших вершину холма, где уже приземлился Графит, Рэйн, и сопровождавшие их пони. Кажется, он совершенно не разделял моего восторга при виде подходивших к нам чудовищ, каждый шаг которых отдавался в моих копытах гулкой, интригующей дрожью вздрагивавшей земли. Зачарованная зрелищем приближающихся гигантов, я совершенно забыла о том, что следовало бы убраться с их дороги, и только опустившаяся рядом нога, способная поспорить своей толщиной с иными дворцовыми колоннами, заставила меня отбросить оцепенение, и поглядеть на нависавшую надо мной многотонную смерть.

— «Ух ты…» — пораженно прошептала я, снизу вверх глядя на громадное чудище, медленно склонившее голову, и поглядевшее на меня в ответ.

— «Раг, осторожно отойди от него. Медленно, шаг за шагом» – напряженно сказал Равикс. Краем глаза я заметила, как его копыто плавно скользнуло в сумку, извлекая из нее какой-то маленький пузырек, наполненный красноватой субстанцией – «Когда я брошу эту флягу – сразу падай на землю, и не двигайся. Или улетай».

— «А нахрена?» – удивилась я, недоуменно глядя на пони, в напряженных позах застывших на вершине холма. Мое копыто нащупало длинную прядь мохнатых, курчавых, похожих на баранье руно волос, свисавших по обе стороны головы чудовища, и я непроизвольно ухватилась за нее, заставив чудовище дернуть своей головой, подбрасывая меня в воздух.

— «Уииииии!».

— «Раг!».

Неторопливо и как-то очень осторожно, чудище мотнуло головой, и спустя миг, я оказалась у него на загривке, вцепившись в курчавый помпон, торчавший на затылке мегалорфина. Мои ноги с трудом могли охватить загривок чудовища, под шкурой которого перекатывались могучие мышцы – по сравнению с ним любой слон выглядел дрищеватым обглодышем, не в силах состязаться с невероятным зверем ни ростом, ни весом, ни статью, ни даже своими бивнями, размер которых точно уступил бы двум его роскошным рогам. Бугристые, раскинувшиеся в стороны от утопавшей в бурой гриве башки, они казались костями, решившими пробить себе путь через шкуру и черный, вьющийся волос, покрывавший голову, горло и живот мегалорфина. Никакой медлительности и неповоротливости — в отличие от жирафов, слонов и прочих доисторических существ, двигалась зверюга ловко и быстро, без труда переставляя толстые, длинные ноги, выбросившие комья земли, когда повинуясь удару моих копыт, чудовище скакнуло вперед, и плавно набирая ход, двинулось по кругу, обходя уставившихся на нас сородичей странного зверя.

— «Рааааг!».

— «Уииииии! Скраппи – повелительница чудовищ!» — вновь взвизгнула я, не в силах передать словами восторг, охвативший меня от нахлынувших ощущений. Я чувствовала удары могучих ног, погружавшихся в мягкую почву, движение мышц под толстенной шкурой, пахнущей мускусом, травой и немытой шерстью; чувствовала, как мое дыхание замедляется, приноравливаясь к вдохам и выдохам могучего зверя. Наклонившись вперед, я схватилась за длинные уши, и потянув за одно, заставила дивное чудище повернуть, останавливаясь перед раздавшимися при его приближении сородичами. Немного мельче его, телки или коровы (кто знает, как окрестили их местные и охотники, знающие этих быко-слоно-жирафо-динозавроподобных существ?) прянули в стороны, издав серию тревожных, ноющих звуков, но увидев, что глава стада смирно стоит без движения, удивленно поглядывая на оседлавшую его шею блоху, робко подобрались поближе, поднимая на меня свои похожие на маски головы с темными, влажными глазами.

Показавшимися мне довольно осмысленными, кстати говоря.

Вновь накатившая волна восторга заставила ударить ногами по вые грозного зверя, размерами превышавшего наш понивильский дом, отправляя его в тяжелый галоп. Тряслась земля, подпрыгивал весь мир вокруг, и ветер бил прямо в грудь – я мчала вперед на живом корабле, рывками за уши заставляя недовольно скулящего монстра двинуться вдоль виноградных рядов. Оставлять их среди раздолья ягод и медуз мне показалось сущим расточительством, и я решила угнать их подальше, избавив своего учителя фехтования от необходимости рассказывать всем и каждому про черную неблагодарность своей ученицы. Опять же, вино, которое изготавливали из винограда, интересовало меня куда как больше, чем желание пожрать каких-то там мутировавших жирафо-слоно-динозавроподобных бычар. Оглянувшись, я залихвастки взвизгнула, и погнала свое импровизированное стадо в сторону соседних холмов, удивленно вскрикивая при виде фонтанов камней, которые поднимали огромные ноги, без малейшей заминки разносившие в прах низкие каменные изгороди, сложенные из ноздреватых булыжников, едва прихваченных цементным раствором. За несколькими из них лежали чьи-то владения, хозяин которых явно был против того, чтобы где-то рядом проходил Легион, и чье сожженное поместье я разглядела на горизонте, у подножия другого холма. Там же лежали и одичавшие за полгода, заброшенные виноградники, чьи увитые плющом кусты привлекли внимание моего четвероногого транспорта, решившего самовольно остановиться, и пожевать перезревшие ягоды, лопнувшие шкурки которых источали тяжелый спиртовой аромат. Однако, почувствовав ободряющий пинок в основании длинного уха, он недовольно заныл, и вновь почапал вперед, обходя по кругу вершину каменистого холма, вскоре, скрывшую от меня удавлявшийся замок де Куттона.

Вот только еще пьяных динозавров мне под боком еще не хватало!

— «Ладно, отдыхай, здоровяк» — наконец, позволив своей коняге остановиться, выдохнула я, похлопав копытом по шее чудовища, довольно, как мне казалось, замотавшего головой. Оглядев разбредшееся по округе стадо, решившее, что после такой ужасной гонки, длившейся целых двадцать минут, им абсолютно точно нужно чем-нибудь перекусить, чтобы не скончаться тут же, на месте, от нервного и физического переутомления, я распахнула крылья, и прыжком смахнулась с бычары, весело свистнув болтавшимся где-то сверху пегасам и мужу, недобро глядевшему на меня с высоты, и спустя несколько минут, оказалась рядом со своими попутчиками, оперативно передислоцировавшимися на стены ожидавшего нас замка.

– «Ну вот, а ты говорил, что они чудовища» — попеняла я Равиксу, обнаружившемуся вместе с остальными в безопасности каменных стен – «Нормальные же зверюги. Чего в них опасного-то?».

— «Она сумасшедшая» — твердо сказал белогривый жеребец, сочувствующе похлопав по плечу приземлившегося рядом Графита. Копыта мужа непроизвольно дернулись, когда его глаза остановились на моей шейке, словно предвкушая, как бы половчее ее свернуть, избавив близких от моих выходок, регулярно добавлявших в их гривы порции седых волос – «Эти гиганты, когда разозлятся, могут и стены замков сносить. Как ты думаешь, почему их почти что стихийным бедствием посчитали?».

— «Потому что не умеют с животными общаться. Или коров никогда не держали» — хохотнула я, все еще пребывая на кураже от столь необычной поездки. Никогда не держал их и Древний – это было что-то новое, что-то личное, что-то мое и только мое, и от этого нового ощущения хотелось петь или летать, кувыркаясь в воздухе словно бабочка, или сумасшедший пегас – «В общем, замечательные существа! О, Графит, я тут подумала – а давай…».

— «Не давай!» — обломил меня муж, загораживая от меня крылом возбужденно оравших что-то детишек, с ловкостью белок прыгавших то по нам, то забиравшихся на спину благосклонно взиравшему на них Кайлэну. Он даже заслоних их своим телом, словно решил, что я наброшусь на жеребят, и потащу их кататься на гигантских, монструозных, и непередаваемо опасных мега-жирафо-быках – «Скраппи, ты что, вновь что-то из сумки у Равикса сперла?».

— «Фу, как грубо!» — буркнула я, любезно раскланиваясь с опустившимся неподалеку гроссмейстером Башен, подарившим мне столь кислый, недовольный взгляд, что у меня мгновенно засосало под ложечкой – «Нет в вас романтической жилки. Но ничего – я знаю, где этих красавцев можно заставить пастись».

— «Скраппи, нет!» — твердо сказал муж, предлагая крыло моей сводной сестре, с трясущимися ногами двинувшейся в сторону лестницы – «Даже и не думай. Понятно?».

— «Ага. Конечно-конечно» — понятливо закивала я, целиком уйдя в свои мысли, направленные на то, как протащить этих красавцев через перевал. Что на это скажет Буши, обнаружив способных топтать дома чудищ под стенами нового городка. И как отреагируют на них жители Каладана. Занятая столь важными размышлениями, я вздохнула, и показав язык пристально наблюдавшим за мной пони, с цокотом двинулась вслед за ними, спускаясь по узенькой лестнице в замковый двор.

В конце концов, можно будет пока оставить их здесь, а потом переслать их самой себе же по почте.

Управляющий принял нас со всей любезностью. Прочитав письмо своего сеньора, древний грифон почему-то переменился в лице, если можно было так сказать о внешнем облике этих птицекошек, и вместе со всею прислугой вел себя настолько заискивающе и подобострастно, что я старалась поменьше встречаться с ними, ограничив свои перемещения несколькими залами, покоями, и винным подвалом, из которого меня вытащил муж, устроивший моей филейной части незабываемые ощущения, которые возникают всякий раз, когда очень больно сесть на собственный зад. Но долго исследовать этот небольшой, старый замок у меня и не получилось, ведь сразу после прибытия меня взяли в оборот те, кто не собирался баловаться, а был полностью сосредоточен на скучных политических игрищах, которые считали настоящей жизнью.

Наверное, они просто никогда не катались на таких замечательных зверях.

— «Значит, ты утверждаешь…».

— «Я ничего не утверждаю, магистр» — дернула щекой я, прикладываясь к бокалу. В нем, как это ни странно, было даже не перри, а обычный грушевый сок. Прислуга поместья была проинструктирована бдительно пасшимся неподалеку муженьком, и бутылки с чем-то крепче, чем чай, были тщательно убраны подальше от моих загребущих лапок, вынуждая меня вести самый здоровый, полезный, и вызывающий зубовный скрежет с зевотой образ жизни – «Но я уже слышала от маркиза де ла Пиза-Друнгхар о новом «после», который прибыл в Грифус, и даже держал речь перед Ландтаагом, так любезно решившим заточить меня в темнице, подальше от столицы Грифоньих Королевств. И позже, от своих доверенных грифонов и пони, узнала о том, что некто пытался выдавать себя за меня, но уже в Заброшенных землях, по обе стороны Великой. Я приказала схватить самозванку, но пока была занята, и не в курсе, удалось ли энтузиастам поймать этих умников, путешествующих в компании контрабандистов. Поэтому о ваших угрозах не осведомлена, но уверена, что вы выполните их, и как образец чести, немедленно арестуете проходимцев, доставив на суд королю. Думаю что он, как и я, будет весьма в этом заинтересован».

— «Гроссмейстер» — снова поправил меня грифон, задумчиво глядя в огонь громадного очага, украшавшего парадную залу. Любили грифоны этот элемент декора, очень любили, как я успела убедиться, и редкая комната в богатом жилище обходилась без самого захудалого камина – «Подмена, перевертыш, фальшивый посол… И чем ты можешь подтвердить свои слова?».

Наши разборки мы решили отложить до утра, подальше от любопытных глаз испуганной толпы фермеров, рыбарей и виноделов, оставшихся оплакивать погибшую семью, и выискивать монстров среди себя и соседей, под присмотром оставшихся с ними риттеров, в отсутствии сеньора этой марки или кантона, призванных творить суд и расправу. А также помогать нуждающимся, позаботиться о честном урегулировании связанных с происшествием дел, и всем тем, что должен делать господствующий класс по отношению к массам, как я поняла сдержанный ответ отправившегося с нами магистра. В реальности, конечно, все часто получалось иначе, но по скупым словам большого грифона, риттеры старались оправдывать свои добродетели, к коим стремились, чтя слово и дух Код оф Элдер Риттершафт – насколько это у них получалось, конечно. Кажется, его удивила моя озабоченность тем, что произойдет дальше с его соотечественниками, и он даже не стал на меня орать и грозиться халбердом, когда я заявила, что не намереваюсь задерживаться в Куттон де Пре, как и предписывало мне послание короля – а может, это все было из-за Кайлэна, с чрезвычайно важным, надутым видом представившегося лидеру древнего ордена, и долго отплясывавшего с ним грациозные па и антраша, принятые среди благородных господ, решивших должным образом поприветствовать друг друга. Поэтому разговор отложили на следующее утро, за которое я успела помыться, и превратиться из зловонного зеленого ежика, украшенного остатками монстра и рыбьих потрохов, обратно в достаточно миловидную, глупенькую пегаску, блестевшую глазами из-под безжалостно укороченной челки, если можно было доверять установленным в покоях большим зеркалам. Отказавшись от освежающей песочной ванны (я вновь долго охреневала от такого элемента прининга, принятого у грифонов), я оказалась в обеденном зале, куда была препровождена целой оравой слуг, бдительно, аки церберы, охранявших винный подвал, дорогу к которому я вспомнила быстрее, чем куда-либо еще. Там-то меня и взял в оборот благородный великий магистр ордена Башни, и как тогда, на переговорах, я решила отнестись к его словам с должной серьезностью, как советовали мне граф и супруг.

— «Например, рекомендательными письмами от маркиза Друнгхара».

— «Всего лишь местный вельможа, выбившийся к солнцу из-под земли» — кажется, это было грифоньим аналогом пословицы «из грязи – в князи», и я решила запомнить интересную поговорку, многое говорящую об этом народе.

— «Запиской хорошо знающего меня Армана дю Плези, графа де Куттона, своим слугам, любезно предоставляющего этот замок в мое пользование на время путешествия в Грифус, и обратно».

— «Бродяга, пускай и известный своими дуэлями и фрондой по отношению к королям» — брезгливо протянул грифон, глядя на письмо маэстро Высокого искусства – «Ты хорошо его знаешь?».

— «Он был моим учителем фехтования, пусть и недолго».

— «Однако ж…» — протянул с каким-то новым интересом взглянувший на меня гроссмейстер.

— «Ну, и письмо профессора алхимических наук Хуго фон Гриндофта, королевского алхимика, своему отцу, Килтусу фон Гриндофту Третьему» — с видом Германа я выложила на стол третий свиток, усмехнувшись от распиравшего меня желания победно крикнуть «Тройка! Семерка! Туз!», но сдержалась, ведь не все бы смогли понять всю соль этой сцены[77] – «Он, кажется, у вас тут работает королем?».

— «Не юродствуй, и произноси с уважением титул монарха, которому сама помогла короноваться» — буркнул грифон, внимательно разглядывая печать на свитке, разворачивать который пока не решился, подергав за витую ниточку с большим куском сургуча – «И где же теперь наследный принц?».

— «Оттуда, где он поселился, его теперь и за уши не оттащишь!» — хохотнула я, удостоившись тяжелого, недоброго взгляда, напомнившего мне, сколько костей в организме пегаса, и как легко будет огромному грифону ломать их одну за другой – «Нет, серьезно! Мы звали его с собой, но он предпочел остаться, и исследовать останки чудовища, которое мы завалили».

— «И наверняка оно было большим и страшным».

— «Ну… Видали и побольше» — не обращая внимания на скепсис в голосе грифона, осторожно ответила я, передернувшись от мысли об Орзуммате, Великом Пожирателе, как назвал это создание Ворлдвайд – «Но я тут совсем не при чем! Это его охотники завалили, и муж – вон он сидит. Я просто рядом немножечко полетала».

По мордам Равикса и Графита ничего нельзя было прочесть, но я видела, как синхронно дернулись их копыта, словно уже смыкавшиеся на одной противной пятнистой шейке.

— «В общем, он выполняет свой долг, как отпрыск правящего дома» — туманно высказалась я, не желая трясти знакомством своим и фон Гриндофта-младшего, с охотниками на чудовищ. Кто знает, что об этом думают те, кого короли считали опорой Каменного Трона? – «А в довесок – вот вам список с послания короля, предписывающего мне отправляться в Грифоньи Королевства».

Выложив, словно козырь, последний клочок пергамента, я сделала ехидную мордочку хотя бы для того, чтобы досадить важничавщему риттеру, осмелившемуся допрашивать меня, словно бедную родственницу или какого-то проштрафившегося дамуазо. Словно на протяжении этой поездки не мы, а кто-то другой, отбивались от полчищ диковинных зверей, которых считали чудовищами, и чудовищ, оказавшимися просто зверями! Словно мы были просителями, пришедшими к порогу богатого аристократа, походя решавшего, отправить ли нас восвояси, или кинуть корочку хлеба! Эти мысли возникли и сформировались в моем сознании ужасно медленно, как мне казалось в тот миг, напоминая огнедышащую лаву, медленно и необоримо затапливавшую равнины, склоны, и противостоящую даже волнам бесконечного океана – я еще не знала, откуда они появлялись и куда уходили, но попросту вспыхнула, словно спичка, услышав очередной комментарий грифона о каком-то сомнительном свитке, появившемся у абсолютно сомнительной пони, которую он лично выкинул за порог своих королевств.

— «Эта бумага – она могла взяться откуда угодно. И даже если то была не ты, что была не тобой…» — я на мгновение выпала в осадок, услышав подобный речевой оборот, показавшийся мне калькой с какого-то другого языка. Возможно, и новогрифоньего, чьи гортанные звуки казались мне довольно приятными, словно курлыканье сытого голубя, но походили на полную тарабарщину – «…то у нее тоже было много бумаг, пусть и не писанных королем».

«В целом, он прав. Я бы никогда не доверилась кому-либо, не облеченному доверием Матери Ночи».

«Ненавижу этих задавак!»

«Правда? Интересно, смогла бы ты, использовав все свое остроумие, обаяние, или что там у тебя есть вместо них, заинтересовать хотя бы этого грифона? Не бойся, по нему видно, что в делах любовных у него воображение на уровне табуретки, поэтому трудно быть не должно. Ну, по крайней мере, любой дурочке, впервые увидевший достоинство жеребца — а вот для тебя это может оказаться непосильной задачей…».

«Слушай, угомонись, а! У меня ведь муж есть!» — буркнула я, помимо воли, окидывая сидевшего напротив грифона оценивающим взглядом. Не найдя в этом шкафу с антресолью ничего для себя интересного, я моргнула, и выбросила эти бредни из головы, стараясь не отвлекаться на издевательское похихикивание Найтингейл.

— «Раг! Ты меня вообще слышишь?» — вновь, и кажется, безуспешно воззвал ко мне грифон.

— «Я все слышу! И вообще, у вас там в Грифусе что, принято тыкать дамам?!» — вызверилась я, оглянувшись по сторонам в поисках чего-нибудь теплого, чем я смогла бы укрыться от понемногу крепчавшего сквознячка, уныло гудевшего в оконных щелях.

— «Дамам, конечно, не принято. Но это относится к дамам. А ты-то тут при чем?» — совершенно естественно изумился грифон, заставив меня злобно запыхтеть, словно наглотавшегося таблеток хомячишку – «При всех твоих несомненных достоинствах, в коих могли убедиться все те, кто встречал тебя на пути, твое подлое происхождение не дает тебе право называться дамой. По крайней мере, пока ты не решишь начать путь с ваза – самых низов, и понемногу, взмах за взмахом, поднимаясь все выше и выше. Но и тогда ты останешься просто выскочкой из низов, не лучше любого виноградаря или рыбака».

— «Та-ак…» — негромко, но зло протянул Графит, с прищуром глядя на важного грифона. Переведя взгляд на мужа, я увидела, как тот медленно поднимается из-за стола, бурно сопя раздувающимися ноздрями. Признаюсь, я никогда не думала, что носы пони – настолько сложный орган, и когда впервые увидела, как действуют их носовые ходы, под влиянием нагрузок или эмоций в несколько раз увеличиваясь в размерах, то еще долго приучала себя не таращиться на каждого встречного, и не пытаться каждую секунду щупать собственный нос. В отличие от вздыбившегося мужа, Кайлэн был спокоен, словно поньская версия эквестрийского Будды, и задумчиво изучал бросившего мне оскорбление грифона, будто и в самом деле пытаясь понять, что сподвигло того на подобного рода слова. Ситуация накалялась, но даже ощущая мгновенно вспыхнувший внутри меня порыв вбить этому грифону в глотку его же слова, я все же медлила, теряя драгоценные секунды на… На что-то. Что-то внутри, что остановило мой сиюминутный порыв. Что-то сродни сдержанному неодобрению – и поддержке, похожей на большую, теплую ладонь, погладившую меня по спине. Эхо из прошлого, похожее на голос, едва-едва доносящийся из невообразимой дали. Замерев, я вслушивалась не в слова, но в звуки и мысли, вихрем пронесшиеся у меня в голове – такие близкие, такие успокаивающие, похожие на освежающий глоток холодной воды, водопадом обрушивающийся на разгоряченную голову. Что значили все эти политические дрязги и придуманные кем-то там кодексы чести? Что значили оскорбительные слова, если они не могли оскорбить? Усмехнувшись такому подходу, я машинально потерла горевшую грудь, после чего попросту рассмеялась прямо в рожу внимательно глядевшему на меня грифону.

— «Дорогая, мне кажется, дети требуют твоего внимания!» — процедил сквозь зубы Графит, с недоумением зыркнув на мое крыло, дотянувшееся до него с другой половинки стола, по которому сиротливо раскатились важные документы – «Почему бы тебе с ними не погулять, пока мы говорим с этим господином?».

— «Ну, наверное потому, что тогда вы вцепитесь друг другу в глотки?» — предположила я, успокаивающе похлопав по груди супруга крылом – «Не обращай внимания на его манеры, дорогой. Это лишь недостаток воспитания, помноженный на наиподлейшее происхождение, только и всего. Думаю, нам стоит простить такой недостаток манер, ведь этот грифон еще может быть нам полезен – по крайней мере, как сопровождающий, о чем написал нам король. Надеюсь, он знает местные воздушные пути – мне не хотелось бы застрять еще в каком-нибудь замке, напоминающем самый настоящий курятник».

Последние слова я произнесла нарочито жеманно, словно завсегдатая модных кантерлотских салонов, еще не решившая что ей делать при виде жирного таракана, невесть какими путями оказавшегося в обители роскоши и гедонизма, заставив мужа поглядеть на меня совершенно безумными глазами. Лишь спустя пару долгих минут он наконец выдохнул, с гневом поглядев на высокомерно задравшего клюв грифона, неодобрительно качавшего головой. Вместе с ним, к нашему удивлению, покачал головой и Кайлэн, похоже, в чем-то солидарный с этим долбаным пернатым шахматистом, и даже если я чувствовала, что все это неспроста – в этот миг я попросту наплевала на все предчувствия и ощущения, желая продлить то состояние, в котором мне не нужно было думать о чем-то, переживать за последствия каждого своего действия, каждого вздоха. Да, я знала, что потом мне будет плохо, что я снова начну корить себя за все то, что увидела у себя на пути, и не смогла, не успела исправить. Ну а пока – я коротко дернула щекой, вызывающе уставившись в глаза магистру ордена Черных Башен.

— «Плохо. Хотя и не безнадежно» — высказался тот, взглянув отчего-то на графа Оактаунского, согласно кивнувшего на его слова. Эти двое вдруг показались мне старыми, умудренными интриганами, с грустью глядящими на юное поколение, пришедшее им на смену – «Но дело тут даже не в том, чтобы ответить площадной бранью на оскорбление или вызывающий тон, а в том, чтобы вовсе не оскорбляться. Иначе вы долго не протяните в Грифусе, став жертвой опытных бретеров, или поссорившись не с теми грифонами, с которыми ссориться можно и нужно. Найдется много желающих испытать вас на прочность, узнав, насколько крепкие у вас костяки, и ваши политические противники попросту сметут вас, смешав со всяким мусором и отребьем, наводнившим столицу наших прекрасных королевств».

— «Спасибо за то, что объяснили мне это» — проглотить обиду за сказанные слова оказалось не сложно, когда я поняла, что меня просто испытывали, и вполне возможно, что по требованию короля. Эдакая старческая забота, выраженная в совсем не деликатном выносе мозга, да еще и с помощью чужих лап – как это было знакомо! — «Но знаете, гроссмейстер, я вдруг поняла, что мне абсолютно плевать на то, что там подумают обо мне в Грифусе. Как посмотрит на меня дворянское сословие. Как встретит знать. Странно – я волновалась об этом, а сейчас, когда вы решили меня испытать, вдруг поняла, что страх и волнение куда-то ушли. Что все это не важно».

— «А что же тогда, по-вашему, важно?».

— «Вот это» — на стол осторожно опустились порядком помятые листы из скверной, дешевой бумаги. Рисунки рассыпались по столу, но мне вдруг показалось, что на его полированную поверхность опустились тяжелые плиты – «То, что ищет по ночам простых грифонов и пони. То, что гонит прочь всяких монстров, которые убегают от чудовищ еще чудовищнее, чем они. А не какая-то там грызня из-за власти или передела земель».

— «И ты собираешься все это остановить?» — пророкотал магистр ордена, разглядывая выложенные мной изображения ужаса, бродящего прямо под клювом тех, кто должен был от него защищать. Держа двумя коготками порядком измятые листы, он с изрядной долей скепсиса разглядывал то меня, то эти безмолвные свидетельства произошедших трагедий – «Одна? Или с помощью своих слуг?».

— «Посмотрим. Если благородное риттерство и ваза окажутся столь трусливы, что не решатся выступить против того, что таится в ночи…» — я бестрепетно встретила тяжелый взгляд огромного грифона, рывком забирая себе разлетевшиеся по столу листы. Что ж, не только он умел хамить, или вежливо оскорблять своего собеседника с целью узнать, как тот отреагирует, как будет выкручиваться, и какие слова будет искать для того, чтобы не опуститься в глазах того общества, что считало себя солью земли – «От того, как поведут себя те, кто провозглашает себя лучшей частью народа, будет зависеть и моя позиция как посла. В конце концов, я здесь лишь как проводник воли пославших меня принцесс, не так ли?».

Надеюсь, мне удалось хотя бы в малой мере повторить тот демонический смешок, которыми иногда любили баловать меня на миг приподнимавшие свои маски аликорны, заставив вздрогнуть всю эту банду, устроившуюся за столом.

«Правильно. Пугни их!» — неизвестно чему обрадовалась Найтингейл. Иногда она вела себя как юная, вздорная, боевая кобылка, показывавшаяся из-под маски умудренной и битой жизнью стервы, заставив меня задуматься над тем, что есть маска – и что есть носящие ее мы, добровольно прячущиеся под личиной, от которой страдаем, не в силах отказаться от искусственной кожи, понемногу заменившей родную? – «Не часто доводится вывести из себя этих гордецов!».

— «Предпочитаю вообще никого не пугать» — пробурчала я себе под нос, обратив внимание на перешептывающихся фестралов, едва слышно обменивавшихся тихими фразами. Они показались мне настолько похожими, словно сошедшие с одного и того же семейного портрета, что озадаченная этим зрелищем, я не сразу обратила внимание на одного из оруженосцев, быстро влетевшего в зал. Как и многие пегасы, грифоны предпочитали передвигаться на собственных крыльях, вися над полом, и опускаясь на землю тогда, когда количество ходящих по ней существ превышало количество тех, кто парил в небесах. Всегда держа клюв по ветру, грифоны жили в мире социальной иерархии, и в коридорах замка я часто могла убедиться, какой сложный танец из спусков и подъемов приходилось им выполнять, когда нужно было разминуться с тем или иным соотечественником, а то и целой их группой, состоящей из риттера, ваза и слуг. Если в центральной Эквестрии и Кантерлоте все заканчивалось демонстрацией вздернутых к небу носов, то здесь, в стране пернатых птицекошек, все было гораздо сложнее – но в то же время, более наполнено смыслом. Ощущение участия в каком-то грандиозном костюмированном спектакле не покидало меня все то время, что понадобилось нам, чтобы выскочить из-за стола, и вслед за вежливо, но нетерпеливо махнувшим нам гроссмейтером устремиться наружу, на опоясывающую замок-скалу крепостную стену.

Города, мимо которых мы пролетали впоследствии, были величественными, Твайлайт, и замок Куттон де Пре вполне соответствовал излюбленной архитектуре грифонов. Величественными были как огромные города-государства вроде Асгарда или Иглгарда, маячившие на горизонте, так и самые обычные городишки, выстроенным вокруг небольшой горы. Казалось, грифоны не строили здания – они просто стесывали саму гору, убирая все лишнее, и рождая на свет настоящие шедевры зодчества. Весь их облик казался одним огромным дворцом, в котором дома-комнаты многочисленными ярусами выступали из тела горы, острыми шпилями упираясь в самое небо, а немногочисленные, широкие дороги вели к массивным дверям, ведущим куда-то в тело исполинских городов-зданий, так непохожих на жилища пони. Замок Куттон де Пре, наследственное владение де Куттонов, во всем повторял облик больших городов, поэтому мой плевок, который я подарила голубям, рассевшимся на контрфорсах, пропал втуне, унесенный холодным ветром, взьерошившим мои едва просохшие после купания перья. Столпившиеся над воротами грифоны о чем-то возбужденно переговаривались гортанными голосами, но я и сама уже разглядела надвигавшуюся с востока непонятную темноту. Так выглядит шторм, подбирающийся к утлой посудине, и как при надвигающемся шторме, все вокруг нас замерло в тревожной неподвижности, прерываемой лишь холодными порывами ветра, бросавшего мне в глаза редкие пушистые снежинки, падавшие с затянутого хмурыми тучами неба.

— «Погодный патруль тут и не пролетал, как я погляжу» — хмыкнул Рэйн. Встав рядом с Графитом, чье дыхание я ощущала у себя за спиной, он так же, как и я, вглядывался в темноту, наползавшую из-за многочисленных, невысоких горных пиков – «Ну и чудеса. Кажется, надвигается гроза… Но я не вижу отблеска ливня, и туч. Словно вон там просто темнеет… И снова идет туман. Вон, видишь, как он струится по земле?».

— «Собирай наших!» — выдохнула я, на секунду вглядевшись в том направлении, что указывало пегасье крыло. Услышав наши возбужденные голоса, грифоны обернулись, и по их нервному, всклокоченному виду я поняла, что и они углядели недоброе в этой надвигающейся темноте – «Отправь тройку на разведку! Остальным – тревога, общий сбор в холле через десять минут!».

— «Сделаем» — кивнут Рэйн, огибая подходящего к нам грифона. Забавно, но имя этого важного и славного риттера раз за разом вылетало у меня из головы. А может, он никогда мне и не представлялся – кто знает, и за давностью лет, его деяния, титул и герб сохранили для нас лишь геральдические справочники и исторические труды, копаться в которых желания у меня не было, да и нет. Я предпочитаю помнить его таким, каким он запомнился мне в тот день – тяжелым, подтянутым, стремительным, на ходу подхватывающим у дамуазо свой любимый халберд, который с почтением и видимым глазу усилием таскали за ним сразу два оруженосца. Обозрев наш небольшой табунок, сгрудившийся на стене, он задумчиво пощелкал клювом, после чего величественно простер свою когтистую лапу, указывая на приближающуюся темноту.

— «Идет темнота. Как окогченный риттер, как гроссмейстер ордена Черной Башни, и как носитель славных фамильных и жалованных гербов, я поклялся королю защищать вас, посол. Но перед глазами неведомого, что идет на нас из земель Талоса, я настойчиво предлагаю вам улетать, сохранив свою жизнь и достоинство до того мига, когда они уже не будут нужны вашей стране» — твердо проговорил он одну из старинных формул, встречавшихся мне когда-то, давным-давно, в книгах, подобранных суровым дворецким принцесс. Или не мне, но Старику? Прошло всего несколько лет, а прошлое уже стиралось из памяти, превращаясь в раздробленное конфетти из воспоминаний, мыслей и чувств – «Оставленные мной на ферме риттеры еще не вернулись, и надежда на это крайне невелика».

— «Значит, нужно это остановить до того, как Мгла придет и сюда».

— «Честь риттера, честь гроссмейстера ордена покроется бесконечным позором, если вам будет нанесен хоть малейший урон, пока вы находитесь под моей защитой» — не согласился со мною грифон, выразительно глядя на графа Оактаунского, под шумок, вылезшего поглядеть, что за шум. Он безошибочно определил его как самого здравомыслящего среди всей нашей банды, и теперь обращался к нему, взывая к разуму пони, собравшихся на стене – «Ваша судьба лежит на западе, в великой столице Грифоньих Королевств. Мы же сделаем все, чтобы сдержать подступающее зло».

— «Тогда, по зрелому размышлению, наш долг велит нам… Остаться» — огорошил всех присутствующих, включая меня, фестрал. Вежливо поклонившись гроссмейстеру, он взглянул на нахмурившегося Графита, и тоже указал крылом на подбирающийся к нам мрак, вместе с туманом, затапливавшим соседнюю долину – «Ты чувствуешь?».

— «Да. Все, как вы говорили».

— «Тогда вспомни, чему я тебя учил» — ободряюще улыбнулся вельможа, поманив моего мужа вслед за собой. Проигнорировав мою беспокойно крутившуюся на месте тушку, они прошли мимо, и с озабоченными мордами скрылись в замке, оставив меня полоскаться на холодном ветру, смахивая с носа редкие, крупные, похожие на белоснежные перья, снежинки. Поглядев вместе со мной вслед удалившейся парочке, гроссмейстер недовольно выдохнул через нос, и скрипучим, пронзительным голосом принялся гонять своих дамуазо, по сути, делая что и я, и вскоре на стенах было уже не протолкнуться от сотни грифонов и пони, встревоженно взглядывавшихся через остатки машикулей в приближающуюся темноту. Набрякшее серыми тучами, небо клубилось на границе со Тьмой, наливаясь тревожащей чернотой. Порывы холодного ветра становились сильнее, заставляя меня ежиться и вздрагивать, пытаясь разглядеть улетевших разведчиков. Я понадеялась, что у Рэйна хватило ума не отправлять их в надвигающуюся темноту, дошедшую до глубокой, хотя и узкой речушки, где та остановилась, словно пытаясь нащупать несуществующий брод. Болезненно-зеленый, туман стелился по склонам холмов, накрывая виноградники и затапливая дороги, по которым стремился вперед, зажатый со всех сторон низкими каменными изгородями, подбираясь к замку, стоящему на холме, и я почувствовала неприятный, желчный привкус во рту когда сообразила, что сделает он с виноградом. Похоже, урожай этого года можно будет выбросить на помойку, и за одно только это можно было возненавидеть тот темный полог, что наползал на нас с востока.

— «Докладывай!» — буркнула я, испытав облегчение при виде трех точек, превратившихся в легионеров. Рванув откуда-то из-за замка, они отправились в сторону темноты, и покрутившись на ее границе, опрометью ломанулись назад, подлетев к краю стены. Вообще, ее сооружение казалось мне данью традиции, нежели осмысленным действом, ведь располагавшаяся за нами гора, истыканная многочисленными узкими окнами-бойницами, не располагала к длительным осадам, и я уже не раз морщилась, представляя, как должны были чувствовать себя оборонявшие замок грифоны, когда каждый выпущенный легионерами болт, не попавший в цель, звонко отскакивал от каменных стен прямо в спины защитников. Конечно, после удара о камень убить или ранить они не могли, но думаю, ощущения оставляли не самые лучшие. А если бы это было что-нибудь покрупнее?

— «Много ужасных зверей! То есть, чудовищ!» — выпалила кобыла, поминутно оглядываясь назад. Треща крыльями, она перекувырнулась на месте, и снова заплясала перед стеной, будто и вправду рвалась в бой с неизвестными существами – «Мэм, они ломают дома! Как галеты! Только камни летят!».

— «Поняла! Готовьте самострелы!» — что ж, похоже, судьба решила преподать мне урок, и окончательно в этом я убедилась, когда отправилась в замок на поиски родственников. Там я встретила мужа, после чего в полной мере ощутила, как чувствовал себя на моем месте Графит, когда уговаривал меня поберечь себя и жеребят, отправившись в безопасное место. Появившись в своем облачении стража вместе с сосредоточенно прищурившимся графом, он и слушать не захотел о том, чтобы я ему помогала, и согласился лишь на срочную эвакуацию меня, моей сводной сестры, и детей.

— «Поверь, мы справимся. Обязаны справиться!» — решительно прервал он мое горячечное бормотание, после чего мягко подтолкнул крылом к покоям, из которых обеспокоенно выглядывала Грасс – «Дорогая, и как ты собираешься мне помочь голышом, без брони? Разгонишь чудовищ розовыми элефантами, или силой своего оптимизма?».

— «Поколочу!».

— «Несомненно. Но потом. Я тебя тоже отшлепаю» — пообещал мне лохматый придурок, заставив залиться краской на глазах Грасс, голова которой тотчас же появилась в дверях – «Помнишь, что ты мне говорила? Теперь твоя очередь следить за своими близкими, поэтому ты пообещаешь мне никуда из замка не улетать».

— «Даже если на него нападут?» — словно между прочим, поинтересовался Кайлэн. Облокотившись на статую, он внимательно разглядывал какой-то выцветший гобелен у нас над головой, как всегда, нацепив на морду извечную мягкую полуулыбку фестральей Джоконды.

— «Ах, дискордов хвост… Хорошо! Обещай мне, что ты будешь защищать себя и детей, и не станешь бросаться на всяких чудовищ. Договорились?».

— «Грррр!».

— «Значит, договорились» — удовлетворенно кивнув, муж важно отчалил, рысцой почапав на выход, оставляя меня тихо беситься в покоях, отведенных для нашей семьи. Конечно, служба во дворце научила меня держать себя в копытах, и всегда сохранять безмятежность разума и спокойствие духа, поэтому даже за закрытыми дверьми я не уронила достоинства эквестрийского посла в глазах слуг, испуганно сновавших по коридорам.

А разлетевшийся о стену бюст какого-то грифона все равно мне никогда не нравился.

— «Снова бежим. Снова прячемся» — с усталостью и печалью проговорила Грасс. Ее взгляд раз за разом возвращался к узким окнам покоев, словно она ожидала увидеть там армии, подходящие к нашим стенам – «Когда-то я мечтала отправиться в путешествие вместе с кем-то, кто выполнял бы важное поручение наших принцесс. Или самой двинуться в путь, прихватив вагончик родителей. Но теперь, когда я увидела, что на самом деле представляют собой эти «приключения», о которых так красиво пишут в романах… Ох! Как ты думаешь – это наследие предков? Или что-то другое тянет нас в путь, даже если мы понимаем, что будет очень нелегко?».

— «Гены. И мир. Неисследованный, готовый принять нас» — улыбнулась я, привлекая к себе возбужденно скакавших детей. Краем глаза увидев Кавити, я кивнула ей в сторону родственников, призывая ее и еще трех кобыл из сотни Рэйна не толочься без дела в дверях, а приступать к возложенным на них обязанностям. Кто прислал их, Рэйн или муж, было вопросом чисто академическим, разбираться в котором мне было попросту лень, поэтому я принялась мерить покои шагами, раз за разом одергивая себя, оказываясь возле двери. Я знала, что если я выйду на стену, или хотя бы выгляну в коридор, то непременно окажусь возле своих товарищей, сражающихся с неведомым — без меня. Как им удалось так быстро, а главное, так легко задвинуть меня, оставив тут, в этих комнатах, в этой каменной коробке с низким потолком, дожидаться известий от сражавшихся с темнотой? – «И вообще, о каких ты приключениях говоришь? Мы снова несемся вперед, снося все заслоны, снова лупим по головам, и получаем в ответ — это же такая рутина!».

— «Ру… Рутина?!».

— «Угу. Очередной день из жизни глупых милитаристов» — потянувшись, вздохнула я, с неудовольствием ощущая как воздух гуляет по телу, каждая мышца которого желала ощутить на себе вес любого, даже самого завалящего доспеха – «Вот у героинь Эквестрии настоящие приключения. Когда Твайлайт и ее подруги рассказывают про них, у меня просто слезы наворачиваются на глаза от мысли о том, какой скучной бывает моя жизнь».

Зеленая земнопони молча глядела на меня очень большими и круглыми глазами.

— «Мы – это иммунный ответ тела на проникшую в него заразу. Враги – болезнь, а мы – лекарство. Белые кровяные тельца, способные лишь убивать, и ценой своей жизни защищающие других. Только и всего» — вздохнув, я совершила еще один круг по покоям, с интересом прислушиваясь к топоту, раздававшемуся из-за приоткрытых дверей. Неслышная походка или посвист полета слуг разительно отличалась от торопливого стаккато металлических накопытников легионеров, и я была уверена, что сумела бы отличить тяжелую, властную поступь грифоньих риттеров, или глухие, гулкие шлепки копыт своих офицеров. Однако ни тех, ни других пока не было слышно, а значит, все шло относительно хорошо… Или плохо – смотря что происходило вокруг замка.

— «Классно сказано, мэм!» — я поглядела на Кавити, но кажется, та не лукавила, и не пыталась при всех подлизаться в ответ на мою сумбурную речь – «Может, мы будем использовать эти слова, когда нас будут провоцировать всякие тупые и нетерпимые сам… Дураки?».

— «Даже нужно. Но если дураки, по странному совпадению, окажутся исключительно противоположного пола…».

— «Никак нет, мэм!».

— «Вот и хорошо» — на всякий случай буркнула я, заметив тот особенный блеск в глазах отпетой шаловливки, который возникал всякий раз, когда этим дочерям Дискорда удавалось завлечь в свои сети очередную невинную душу. Похоже, она считала, что битва за мою еще не проиграна, так что теперь мне явно следовало опасаться чего-то более изощренного, чем пролезшая в мою постель неугомонная Лиф – «Ох, как же невыносимо ждать! Эй, кто-нибудь! Поднимите уже свои ленивые жопы, и узнайте, как там у наших дела!».

— «Мэм, кентурион Рэйн обещал лично доложить вам, когда все закончится» — напряглась кобыла. Судя по лихорадочно забегавшим глазам, урок она усвоила, и не горела желанием снова оказаться между дувух огней непосредственного и вышестоящего начальников – «Прикажете отправиться мне?».

— «Нет. Будем ждать Рэйна» — что ж, я тоже умела учиться на собственных ошибках, что бы там не говорили посмеивающиеся надо мной аликорны, и решила не испытывать судьбу, слишком вольно обращаясь с выстроенный нами командной вертикалью – «Надеюсь, он знает что делает. Но blyad, как же это невыносимо – ждать!».

— «Вы это уже говорили, мэм».

— «Да, но мне все еще скучно. А давай я тебе разок в ухо дам?» — вновь забегав по комнате, и мало что не залезая по стенам на потолок, предложила я. Ощущение тревоги скрывалось за нарастающим возбуждением, и чем дальше, тем больше я ощущала себя жеребенком, мимо которого проносятся сверстники, бегущие к огромному парку аттракционов – «А за это целый маффин подарю. Потом».

— «Ээээ… Мэм?» — на всякий случай отступив к окну, Кавити вновь забегала глазами по сторонам. Кажется, она наконец сообразила, в какую ловушку загнала сама себя, очутившись в одной комнате со скучающим Легатом, и отчаянно искала выход, обнаружив его за окном, в которое вытаращилась, мгновенно позабыв даже о подбирающейся к ней пятнистой угрозе — «Ох! Мэм! Кажется, их это совсем не впечатлит!».

— «Кого это там еще не впечат… лит…» — выпендрилась было я, подбираясь к окну, но тотчас же поперхнувшись заготовленной фразой. Что ж, в чем-то эта изворотливая шаловливка все же была права, и при взгляде на приземистые, вытянутые тела, размерами превышающие иные повозки, я не смогла не признать, то скользящим в подступающем мраке существам и мое, и любое другое копыто, показалось бы разве что укусом некрупного комара. Извиваясь, словно жирные ящерицы, они появились из-за покрытого туманом холма, оставляя за собою ясно видимый след из потоптанной травы и виноградных кустов, змеившийся вслед за ними. Фронт темноты постепенно охватывал замок, и я не слишком-то удивилась, когда увидела, как одно из темных существ дернуло длинным, бугристым рылом, похожим на челюсти огромного крокодила, и походя развалило какие-то каменные домики, попавшиеся ей на пути.

— «Ого…» — пробормотал кто-то из легионеров, вместе с нами прилипнув к окну. Поднявшиеся от удара в воздух, камни веером полетели в сторону замка, поражая воображение собравшихся в комнате пегасов, благодаря своей особенности зрения видевших все это зрелище во всей его грозной красе – «Мэм, вы видели?! Оно же целый дом разнесло!».

— «Похоже, планы несколько изменились…» — нарочито медленно произнесла я. Раньше я бы занервничала, ощутив, как скрестились на мне взгляды всех, кто находился в покоях, но побывав в шкуре простого легионера, и постепенно поднимаясь все выше и выше, я уже привыкла, и почти неосознанно постаралась принять как можно более деловой и сосредоточенный вид. «В мирное время бегущий офицер вызывает лишь смех, а в военное – панику», поэтому я постаралась одним своим видом подбодрить занервшичавших подчиненных, пытаясь сообщить им то теплое возбуждение, что понемногу накапливалось где-то внутри – «Что ж, значит, будем их поприветствовать».

— «Скраппи! Ты обещала никуда отсюда не выходить!» — задергалась Грасс, похоже, как и все, пропустившая закрученный мною речевой оборот – «А как же… А как же мы?».

— «Не волнуйся. Мы вернемся через пару минут» — не моргнув глазом, соврала я, пристально разглядывая дальние холмы, очертания которых еще виднелись за пеленой наступавшего тумана. Его волны понемногу скрывали собой очертания сгоревшего замка, и чем дольше я смотрела на темную щепку полуразрушенного данжона, понемногу скрывшегося в темноте, тем интереснее становились мои мысли – «Не волнуйся, я оставлю с тобой пару наших. А мы просто сделаем пару кругов над долиной и поглядим, что это там вдруг произошло. Ну, и наших предупредим».

— «Правда?» — кажется, ей самой отчаянно хотелось в это верить.

— «Честное слово!» — обернувшись, я коротко обняла испуганную земнопони, как можно более убедительнее поглядев ей в глаза – «Я просто слетаю кое-куда, и сразу вернусь. Вот увидишь – все будет тихо и мирно. Никто даже и не заметит, поверь».

* * *

— «ИИИИИИИХХАААААА!» — завизжала я, от восторга выбивая передними копытами барабанную дробь на затылке огромного мегалорфина, тряской рысцой топотавшего по ровным рядам виноградной лозы. Защищенный на макушке помпоном из жесткой, курчавой шерсти, он не обратил ни малейшего внимания на этот перфоманс, и поведя рогатой башкой, уверенно двинулся мимо замка, в сторону вихляющих черных существ, поспешно сматывавшихся в направлении темной завесы, подступившей к самым стенам – «Дави их, Крикет! Намотаем скотов на рога!».

— «Он не похож на сверчка[78]» — заявил кто-то из легионеров у меня за спиной. Щелкнув, самострел послал болт в полумрак, опустившийся на долину, и одна из скакавших к нам теней покачнулась, и через несколько прыжков покатилась по истоптанной, перепаханной ногами гигантов земле – «Скорее на кузнечика, или кита».

— «Командир сказала «сверчок» — значит, сверчок. И никаких китов и кузнечиков! Понял?» — заорала летевшая рядом Кавити. На нее самострела не хватило, поэтому она сновала вдоль стада четвероногих гигантов, и ее длинная эспада исправно обагрялась зеленовато-желтой субстанцией, вонзаясь в спины и бока гончих мглы – «Мэм, вон они! Уходят налево!».

— «Я им уйду! Я им сейчас уйду!» — зарычала я, пинками по длинным ушам поворачивая свой сухопутный корабль в сторону скотских рептилий, вознамеривших завернуть на и без того порядком пострадавшие виноградники де Куттона. От мысли о том, что разгневанный тем разорением, которое учинила его худшая ученица, он абсолютно точно лишит меня как и без того немногочисленных уроков, так и своего домашнего вина, в моей груди снова вспыхнул недобрый огонь, заставивший «надавить на педали», подгоняя покачивавшуюся под нами зверюгу. Шестиногие существа, которых я, недолго думая, обозвала таззаргонами (на самом деле, вначале название было немного другое, но услышав его, Грасс решила завалиться в обморок, на радость неугомонным детишкам, тотчас же принявшимся скандировать на все лады вырвавшиеся у матери слова), совершенно не обращали внимания на крутившихся над ними грифонов, и только появление нашей тяжелой кавалерии в виде маленького стада мегалорфинов заставило их отступить от стен замка, к которым они уже примеривались своими зубастыми пастями с невероятно вытянутыми челюстями. Похожие на шестилапых крокодилов, они очень резво бегали по земле, но даже мощные шеи и челюсти, способные перегрызать сами камни, ничем не могли им помочь против таранных ударов костистых рогов. Не знаю, были ли у этих чудовищ какие-то счеты между друг другом, или же подступавшая Мгла разродилась невиданными существами, еще не встречавшимися ни в этом мире, ни в том – но Крикет продемонстрировал похвальную сноровку, когда набежав, мотнул своей огромной и плоской башкой, накалывая на рог одну из этих рептилилий, после чего, наступив ногами на извивающийся хвост, с отвратительным, мясистым хрустом попросту разорвал ее пополам, вызвав бурю восторга у своих седоков. Топоча большими ногами, хозяин стада погнался вслед за остальными, не нуждаясь ни в понуканиях, ни в дороге, и мне оставалось лишь понадеяться, что все жители окрестных домов успели спрятаться в замке, ведь здоровенные конечности мегалорфина с одинаковой легкостью разваливали изгороди, низкие каменные заборчики, и даже попадавшиеся на дороге дома, сложенные из крупных камней. Попытки разбежаться и атаковать с разных сторон, растащив ощетинившееся рогами стадо пресекли уже мы, осыпав слишком умных чудовищ болтами, некоторые из которых все же нашли свою дорожку в плотной черной чешуе, заставив замешкаться монстров, один за другим, попадаших под колонны топтавших их ног. Потеряв еще нескольких тварей, таззаргоны бросились прочь, поэтому наше появление на поле боя вышло донельзя триумфальным, ознаменовавшись долгими, унылыми звуками мегалорфинов, похожими на нытье страдающего несварением кита. Привстав на спине покачивавшегося гиганта, я обозрела поле боя, после чего снова пнула своего скакуна, недовольно задвигавшего ушами, и погнала его вокруг холма, топча стелившихся по склону гончих мглы, стремившихся добраться до окопавшихся на его вершине грифонов. Облаченные в кольчужные доспехи, они с попеременным успехом орудовали своими халбердами, вынося одну за другой гончих мглы, но с шестилапыми кроколисками воевать не решались, ограничиваясь наскоками с воздуха, во время которых пытались сократить количество крючковатых их лап. Гроссмейстер, вместе с прибывшим к нему на помощь отрядом, удерживал крошечный домик на вершине холма – свалив вместе несколько телег, они устроили импровизированные баррикады, и сдерживали подбиравшихся к ним гончих, вызывая таззаргонов на бой.

Признаюсь, этот глубокий стратегический замысел я так до конца и не поняла.

«Интересно, и что бы значило это странное слово?».

«А я и сама не знаю!» — гордо ответила про себя я, заставив свою бесплотную попутчицу испустить тихий, отчаянный вздох существа, полностью разочаровавшегося в жизни. Опуская и поднимая рогатую башку, мегалорфин давил и бодал гончих мглы, не успевших убраться у него из-под копыт, ничуть не беспокоясь об улизнувших, ведь те, кто успевал отскочить, убравшись с пути несущегося гиганта, попадали под ноги следовавшего за ним стада, выстоившегося в узкий клин за своим вожаком. К шестилапым чудовищам они не совались, с тревожными стонами обегая крокодилоподобных монстров по широкой дуге, но я заметила, что случайно или нарочно, гул от топота многочисленных ног сбивал рептилоидов с толку, позволяя живому тарану атаковать дезориентированных жертв.

«Этой фразой, милочка, можно описать все те звуки, которые ты обычно издаешь своим ртом».

«А ты… А ты…» — повернувшийся к нам таззаргон хлестнул туда-сюда своим толстым и длинным хвостом, ощерив длинную пасть, ощетинившуюся сталактитами и сталагмитами длинных, конусообразных зубов. Их внешний вид привлек мое внимание даже в полумраке, наброшенном на долину, и я решила забрать себе несколько для того, чтобы позже, как можно более пристальнее, их изучить, послав потом с Равиксом профессору Хаго.

«Соберись! Не время думать о привлекательных жеребцах!».

«Ты серьезно считаешь его привлекательным?!» — не поверила я. Пока мой скакун тряс лохматой башкой, поводил внушительными рогами, и вообще, всячески демонстрировал последнему из оставшихся в живых таззаргону, что его судьба уже почти решена, я приподнялась на шее мегалорфина, обозрела окопавшихся на холме, пытаясь отыскать глазами серого земнопони, ловко исчезнувшего перед самым наступлением Мглы – «Грубый, наглый, невоспитанный хам!».

«Если это говоришь ты, моя дорогая, то значит, что так не понравившися тебе жеребец умен, обаятелен, и знает себе цену, не поддаваясь на сопливое обаяние подростка, никак не желающего взрослеть» — хмыкнула тень древней фестралки, снова напоминая, какой же язвой при жизни она, вероятно, была. Впрочем, волновалась я и вправду напрасно, и белогривый земнопони обнаружился на холме, в компании грифонов и грифин, отбивавших атаки многочисленных гончих мглы, бесшумно скользивших среди широких проплешин, остававшихся на темной земле. На моих глазах он вскочил на одну из телег, и почти акробатическим пируэтом ушел от прыжка двух черных тел, в полете, несколько раз крутанувшись вокруг своей оси, нарезая в фарш пролетевших мимо чудовищ не хуже вертолетного винта. Подобный фокус я видела впервые, и остолбенев, пришла в себя лишь благодаря нижней челюсти, звонко хлопнувшей меня по ногам.

«Ну разве он не красавчик, а?».

«Эй, хватит меня склонять к… Ко всякому!» — надеюсь, что моих покрасневших шеи и щек было не видно в сером, мутном полумраке. Наконец, все формальности были соблюдены, и Крикет ударил передними ногами по загудевшей земле, расплескивая волны тумана, заставив меня вновь ухватиться за шерстяной помпон на голове. Просвистевшая где-то сверху пара фестралов обожгла меня взглядом светящихся глаз, и снова усвистала куда-то во мрак, по направлению к черной завесе, словно театральный занавес, надвигавшейся на нас из-за реки – «У меня муж есть, и дети!».

«Ох, милочка! Не льсти себе, будь добра. Этот кусочек явно не для тебя».

— «Вперед!» — покраснев еще больше, я выхватила меч, и почти театрально взмахнула свистнувшим Фрегорахом, указывая им на шестилапую тварь, с гулким, едва слышным рычанием бесновавшуюся на земле – «Подвези меня поближе – я хочу поразить его своим мечом!».

«О, Мать Ночи! Что ты несешь?!».

— «А что? Получилось достаточно героично» — хмыкнула я, услышав за спиной хлопки приутихших было самострелов. Решив, что мои героические вопли относятся и к ним, пегасы удвоили усилия по сокращению и без того крайне скудных запасов болтов, с трудом удерживаясь на спине беспокойно задвигавшегося существа. Посчитав, что последний шестилап является вызовом именно ему, Крикет зачем-то решил сойтись с ним вплотную, и теперь лупил ногами по земле, словно пытаясь перевернуть извивавшуюся перед ним тварь, довольно ловко действуя при этом рогами. Защитники холма разразились громкими криками, когда ему наконец удалось подцепить кончиком рога одну из кривых, когтистых лап, подбросив в воздух нелепо задергавшееся тело, и кажется, даже не догадывались о том, как чувствовали себя те, кто болтались, словно тряпочки, на спине одного из сражающихся гигантов. Промелькнувшая где-то сбоку, Кавити набросилась было на шестилапого крока, чье брюхо на миг оказалось повернутым к небу, но едва успела уйти в сторону, спасаясь от молотящего по воздуху хвоста, после чего решила не испытывать судьбу, и вновь принялась кружиться над стадом.

Мне показалось, или ее эспада выглядела как-то не так?

Все же сила и напор победили. Рванувшись вперед, Крикет опустил огромную, длинную ногу прямо на хлопнувшую рядом с ней пасть, и уже не опасаясь задергавшегося, засучившего всеми лапами и телом врага, принялся топтаться на нем, с хрустом ломая кости черного существа. Вскоре все было кончено, и окружившее нас стадо снова пристроилось за вожаком, которого я одобрительно потрепала за длинные уши, что-то радостно голося. Однако бой еще не был закончен, и пусть мы смогли разорвать, растоптать и отбросить всех шестилапых зверей, с другого берега узкой, глубокой реки на нас продолжала накатываться темнота, из которой валили все новые и новые гончие мглы, грациозными скачками летевшие вдоль рядов виноградной лозы.

— «Вперед, Крикет!» — завопила я, вновь безо всякого смысла потрясая мечом, словно полковой комиссар, взмахами сабли придающий твердость духа дрогнувшим скаутам города-государства востока. Прервав удовлетворенные вздохи-нытье, с которыми восторженные самки слоно-жирафо-носорогов окружили своего вожака, я вновь напинала по ушам этот дом на длинных и толстеньких ножках, заставив его с недовольным бурчанием развернуться навстречу врагу – «А ну, съебались в ужасе, твари позорные! Сейчас я вам распечатаю коробку звездюлей!».

Увы, против быстрых и подвижных созданий, мегалорфины были бесполезны. Перемещаясь изящными скачками, гончие мглы легко уходили от ударов огромных рогов, проскальзывали между колоннообразными ногами удивительных существ, и даже имели наглость запрыгивать им на бока в попытках выгрызть кусок мяса побольше. К счастью, порхавшие до того вокруг нас без особого смысла, легионеры принялись деятельно пресекать эти попытки, в пикировании вонзая короткие копья в жадные пасти, и насквозь пробивая черные, блестящие в полумраке тела. Кое-кто даже попытался приземлиться на спины другим мегалорфинам, но быстро оставили эту затею, едва не оказавшись под ногами нисколько не одобривших эту затею существ.

В конце концов, они были монстрами, как говорил Равикс, пусть и изменившимися под влиянием магии этого мира.

И тем удивительнее было то, что огромный Сверчок, как я обозвала своего скакуна, позволял мне командовать им, безропотно снося все мои требования и команды, осмеливаясь выражать свое недовольство лишь тяжелыми вздохами и унылым нытьем, заменявшим, похоже, им самую речь. Это было странно, волнующе и удивительно – управлять этим сухопутным линкором, и даже во время горячего боя с огромной стаей черных существ я нашла время задуматься, как бы выглядела прогулка на спинах этих чудовищ, неспешно бредущих по изумрудным лугам, неся на спине меня и мое семейство в сторону далекого моря. Удовлетворенно вздохнув, я отложила эту идею на будущее, решив чуть попозже озадачить компетентных пони или даже принцесс настоящим названием этих чудовищ, а тем временем, мне оставалось только крутиться на шее тяжело топотавшего слоно-жирафо-носорогопотама, криками и взмахами меча указывая своим подчиненным наиболее наглых представителей неведомых существ, зачем-то рвущихся прямо к холму. Ну не могло же их так возбуждать какое-то там черное знамя с изображенным на нем белым контуром башни, и длинное, золоченое древко, вместо острия, украшенное шикарным потиром[79]? Однако именно на холм лезла почти половина черных тварей, в то время как остальные набрасывались на тревожно стонавших мегалорфинов, и пользуясь тем, что у легионеров стали заканчиваться болты, вскакивали на самые их бока, пытаясь отбить от клина то одно, то другое чудовище, и даже добраться до седоков. Все больше и больше легионеров начало подниматься со стен, кружа над полуразрушенными зубцами машикул, в полете посылая один болт за другим в лезущих на стены тварей. Повинуясь моим пинкам, Крикет устало заныл, и тяжело бухая колоннообразными конечностями, потопал вдоль замка, неохотно мотая рогатой башкой, скорее для устрашения, нежели на самом деле решив поднять на рога ловко отпрыгивающих тварей. Не все из них успели убраться с нашего пути, и многие нашли свой конец под ногами топочущего за нами стада, по широкой дуге пробежавшего вокруг замка, вслед за своим вожаком. Увы, какого-то особенного эффекта это не принесло, и вернувшись туда, откуда мы начали этот забег, я махнула крылом, подзывая к себе Кавити для того, чтобы отдать приказ об эвакуации замка. Удержать его мы не могли, да и не стали бы этого делать, рискуя оказаться погребенными под пеленой мрака. С трудом перескочив через реку, темный полог неуклонно наползал на нас, понемногу поглощая увитые лозами склоны холма, и нам вновь предстояло бежать, спасаясь от многочисленных порождений темноты.

Вот только куда можно было убежать от этой всепожирающей Тьмы?

Две звезды родились на затянутом темнотой небосклоне, падая с лишенных света небес. Сходясь перед пологом Тьмы, одна из них мерцала, то разгораясь то вновь уверенно вспыхивая подобно второй, твердо и ясно горевшей на всем пути до земли. Там они сошлись, и в ослепительной вспышке столкнулись, рванувшись к распахнувшимся небесам.

Да, небо раскрылось, как раскрывается бутон цветка. Темно-фиолетовая до черноты роза, лепестки которой напомнили мне о старом земнопони, протирающем стаканы в прекрасном готическом храме чревоугодия, и на секунду, мне показалось что я даже ощутила коснувшийся ноздрей густой аромат вставленного в петлицу бутона. Затканное мраком, похожим на чадный угар, на повисшую в воздухе, почти не осязаемую угольную пыль, оно распахнулось во всю свою необъятную ширь, обрушивая на нас свою бесконечность, наполненную мириадами звезд. Непередаваемая громада луны поднималась в наполненное ими небо, и я поняла, что вскрикнула, подаваясь назад, подаваясь под напором ночного светила, чье сияние давило подобно бетонной плите. Оно было нисколь не похоже на мощный, ровный жар солнца, способного растопить черный лед, вновь старавшийся заморозить внутри меня что-то очень дорогое и важное, но в этот миг, молочно-белое сияние было ничуть не слабее лучей своего дневного собрата, заставляя нависавшую над нами Тьму разойтись. С оглушительным треском разрывая себя на лохмотья, падавшие и рассыпавшиеся пеплом на пути к засеребрившейся земле, мгла уползала, трусливо шипя и не принимая боя, распадаясь на части под разгневанным оком луны. Белый диск ее, лишенный того мрачного символа, что говорил посвященным о заточенном на ней аликорне, был нереально, непредставимо огромным, занимая четвертую часть небес, и окруженный звездами, загадочно взирал на нас — оглушенных, испуганных, пораженных до глубины души развернувшейся схваткой гигантов, в которой мы были не более чем муравьями. Часть звезд двигалась, и пересекая диск ночного светила, превращались в темные точки, танцующие в свете своей повелительницы. Сохраняя правильный строй, они двигались вместе с нею, в то время как новые и новые звезды начинали падать с небес, серебристыми искрами прошивая удирающий мрак.

— «Матерь ночи...» — пораженно пробормотал кто-то позади меня, но я не обратила внимания на ошарашенных подчиненных, окончательно добитых творящимся вокруг светопреставлением. Казалось бы, жившие в мире магии, пони должны были спокойнее, чем я, реагировать на подобные битвы умопомрачительных сил, а вот поди ж ты… Что ж, разбаловала их Селестия, превратив магию в почти бытовую услугу, доступную практически всем. Что и говорить, если даже единороги могли прожить спокойную, мирную жизнь, довольствуясь общим образованием, и спокойно перебиваясь телекинезом, светом, и прочими маленькими фокусами, похожими на отвертку или фонарь. Что ж, возможно, все это было не просто так, и принцессы решили расшевелить свое спокойное, теплое, загнивающее болотце…

Вот только мне очень нравилось, как оно там «гнило».

Что ж, живым богиням и повелительницам было виднее, а пока — нам предстояло покориться их строгим речениям, и идти вперед, оседлав эту беззвучную звездную бурю. Свет луны гремел с небес, отзываясь в моем теле едва заметной дрожью, вторящей неслышному перезвону порхающих звезд, преследовавших отступашую тьму. Раскрыв пошире затосковавшие по открытому воздуху крылья, я согнала со спины испуганно скулившего Крикета обалдело таращившихся в небо бойцов, и сама спорхнула с бросившегося прочь слонопотама, с комичной поспешностью ломанувшегося куда-то вдаль, в виноградники, вместе со своим стадом стремясь уйти подальше от страшного света луны. Забавно, что солнечный свет их нимало не беспокоил, но я решила, что эта тайна достойна остаться неразгаданной, как перчинка, присутствующая в блюде, но еще не попавшая на язык. Фестралы — а кто еще мог выписывать восторженные кренделя, купаясь в молочной дымке ночного светила? — вновь выстроились в небе рядами, образовав какой-то сложный и незнакомый мне глиф, отчего замедлившаяся было Тьма вновь дернулась, и принялась все быстрее отступать прочь, за реку, словно испуганные мегалорфины, стремясь скрыться, оставляя растворяюшиеся в воздухе клочья подранной шкуры. Собрав наконец обалдевших в край подопечных, я пронеслась вместе с ними над разрушенными укреплениями на холме, постаравшись как ни в чем не бывало отсалютовать собравшимся на них грифонам и пони, повела легионеров вперед — на восток. Туда, где еще клубились последние клочья тумана, никак не желавшие уходить, освобождая эти суровые горные земли от зла, что пришло вместе с ним. Туда, где завеса мрака еще сопротивлялась настигающим ее фестралам. Туда, где блестели редкие огоньки, безмолвной просьбой о помощи восставая из темноты. Мы могли улететь — но я не могла развернуться, и бросив все, вновь отправиться в мир светских раутов, ядовитых мыслей и лживых речей, сопровождающих неискренние переговоры. Здесь гибли живые существа, здесь гончие тьмы приходили с туманом, а по ночам ужасные мимики проникали в дома, питаясь ужасом и плотью ни в чем не повинных грифонов. Здесь Тьма просачивалась в умы и души, стараясь поглотить эти земли, превратив их в огромное озеро темноты — как могла я вернуться обратно?

Нам всем предстояла нелегкая работа, но теперь мы знали, что надежда не умерла. Знала это и я, а теперь — даже те, кто опустил свои крылья и лапы, кто сам убедился, что помощь пришла, и достаточно просто выстоять для того, чтобы победить. Это была нелегкая доля, тяжелое испытание, и черная, возможно, даже неблагодарная работа для нас, пришедших с ласкового, безопасного, надежного юга…

Но кто-то должен был доделать ее до конца.

* * *

После этот бой назовут «победой при Обербуа» — по названию речки, а не замка, прочно вошедшего в историю грифонов как «Явление Матери Ночи при Кон де Пре». Были и другие бои – трехдневная осада Мглистой Долины, закончившаяся прибытием целой сотни стражей под командованием Медоу и Фролика – двух оставшихся ликторов Госпожи, вновь распахнувших небеса для гневного ока луны. Вцепившись копытами и зубами, клювами и лапами в тот перевал, мы отстояли узкий проход среди гор, стянув на себя, наверное, всех чудовищ, которые могла только бросить на нас Мгла. И каждый раз я чувствовала, что это еще не конец, что где-то еще таится последний, самый огромный из трех червей, известный по древним преданиям как Орзуммат. Великий Пожиратель прочно занял место в моих снах, но теперь, вместо оглушающей пустоты, его песни встречала лишь злоба, словно огнедышащая лава, кипевшая у меня в душе, заставляя того страдальчески петь из темноты, наполненной тысячью глаз гнилостно-зеленого цвета. Бегущие беженцы, вымершие поселения, залитые туманом долины с опустевшими лугами и виноградниками встречали нас на нашем пути до марки Дерхауз, где мы и остановились, взирая на море темноты, разливавшееся на востоке, до темной горы, неприступным бастионом возвышавшейся на горизонте. Кое-где еще блестели, словно звезды во мгле, огни каменных городов, выраставших из волн туманного моря, но помочь мы им в тот момент не могли, что печалило не только меня, но и стоявшего рядом грифона, чей гордый профиль определенно был достоин того, чтобы увековечиться в бронзе или граните.

Правда, после закончившейся войны, легионеры считали, что грифоны и сами по себе неплохо смотрелись бы на древках наших штандартов.

— «Нам понадобятся все силы для того, чтобы привести эти земли обратно, под владычество Каменного Трона» — вместе со мной, Графитом и графом, глядя на бесконечные сумерки, заявил гроссмейстер. Расположившись лагерем на открытом всем ветрам плато, мы смотрели в темноту, которую не могли рассеять лучи заходящего солнца, и понимали, какой каплей в море был наш отряд, к которому присоединились риттеры из других орденов, дружественных Черным Башням, вместе с нами пришедшие сюда, на границу относительно безопасных земель.

— «Грифоны не готовы?».

— «Нет должного единства» — нехотя признал гроссмейстер, поглаживая свой халберд. Огромная секира, полыхавшая синим пламенем в каждом бою, собрала внушительную жатву порождений врага – «Ты и сама это знаешь».

— «Это и значит быть не готовыми» — вздохнула я. Признаться, за время этой поездки те опасения, что вложила в меня принцесса, несколько поблекли, и я с определенной уверенностью могла бы сказать, что в ближайшие годы грифоны вряд ли могли бы собрать против нас хоть какое-то войска, о чем честно собиралась ей сообщить. Но увы, послать с письмом было некого – по большей части из-за огромного расстояния, которое потребовалось бы преодолеть, да и опасения, что за это время новости уже устареют. Но все чаще меня посещала та мысль, что как молния, возникла во время самого первого проявления силы Луны – и все чаще я начинала думать о том, так ли уж опасалась грифонов старшая из двух сестер, посылая к ним Первую Ученицу своей любимой сестры.

«Я сделаю для нее все, что могу, и даже больше» — эти слова, сказанные во время одного из кризисов в жизни Луны, когда мы, я и Селестия, по-разному, но сообща, пытались вытащить Луну из нараставшей депрессии, все больше казались мне не случайными, и в свете происходящего, наполненными зловещим смыслом – особенно при виде грифонов, которые массово и открыто принялись добавлять к своим гербам самые разные украшения в виде полумесяца, вписанного в луну. Галуны и серебряные бляхи, цепи и медальоны, и даже навершия штандартов – каждый из тех, кто был с нами в этом коротком походе, обзавелся отличительным знаком, говорящем о его принадлежности к свершившемуся чуду. Как оказалось, грифоны были теми еще гордецами, а уж получив такой замечательный повод, да еще и с откровенно эзотерическим душком, мгновенно получили возможность выделиться среди сородичей, задрав клюв едва ли не до самой луны. Плохо было то, что какая-то сволочь (Здоровенная, лохматая, бородатая, черная сволочь!) любезно сообщила им, какой умозрительный и ничего не значащий титул носила у себя на родине находящяся среди них дама посол, и уже через несколько дней ко мне приперлась целая делегация, в ультимативной форме потребовав исчерпывающих ответов о том, какими обрядами и приношениями им почитать мою повелительницу, которую они решили возвести в ранг то ли наперсницы, то ли соперницы, то ли любовницы Хрурта, чья сила прекрасно дополняла сказания о древнем полубоге грифонов. Заодно мне предложили если не возглавить, то уж точно вступить в несколько культов, которые они, по привычке, сразу же обозвали орденами. Светские и военные, они носили самые разные названия, в очередной раз доказав, что фантазия у пернатых птицекошек не уступает понячьей, и вскоре в моих глазах начало рябить от вычурных и громогласных названий. «Ночные стражники», «Осененные Звездами», «Звездные Странники» (Это название я полностью одобрила), и даже «Дозорные Полной Луны» (я долго каталась от смеха, представив, что сделает с этими шутниками узнавшая об этом названии Госпожа[80]), и прочие, и прочие, и прочие – все они хотели знать, как почтить ту, что дала им надежду, и силой своей доказала могущество, которому можно и нужно служить. Не в том ли был иезуитски-коварный план белого аликорна? При одной только мысли об этом меня охватывал страх, когда я пыталась представить себе года и десятилетия, прошедшие с той поры, как это странное, непередаваемо прекрасное существо задумало возвращение любимой сестры. А может, это были века? Случайно найденная тобою книга, Твайлайт, написанная сотни лет назад одной из учениц Божественной. Случайно собравшаяся в одном городке группа пони, случайно оказавшихся носителями качеств, необходимых для активации артефакта, случайно оказавшегося в замке, случайно расположенного неподалеку от захолустного городка. Случайно найденный Графитом дневник, случайно написанный древним единорогом, по чистой случайности оказавшимся учителем божественных принцесс… Круг замыкался, и я чувствовала себя песчинкой в бесконечном водовороте, изо всех сил уворачиваясь от прямых ответов, и очень мило, по мнению окружавших меня долбанных шаловливок, краснея при упоминании о покровительнице чувственных ласк, которой считали младшую из двух аликорнов.

Интересно, и почему это вдруг они вспомнили про этот замечательный факт?

В общем, мне удалось убедить этих проклятых сектантов в том, что любые их ритуалы будут благосклонно приняты повелительницей ночи, а в последствии и к единообразию можно будет прийти – когда, конечно же, будут написаны должным образом священные книги. При упоминании последних я тут же смоталась, и долго пряталась под одеялом, затравленно рыча на любого, кто пытался вытащить меня из-под него, служа объектом подколок со стороны семьи и легионеров все дни, которые мы провели в дороге назад.

Но это дало мне возможность не только осмыслить и записать все произошедшее, но и почитать ваш подарок, Твайлайт, чуть приоткрывший мне завесу тайны над делишками единорогов.

Как писал сам Старсвирл в своем легендарном фолианте «De artis Magicae»: «Существует три предела могуществу чародея. Первый из них духовный — сколько энергии Творения из окружающего Мирового Эфира сможет он вместить в душу свою для необходимой цели. Второй — физический. Выдержит ли его тело манипуляцию с таким количеством энергии? Третий же, но лишь по счету, а не по важности — понимание. Понимает ли чародей, что делает? Понимает ли, как осуществляется им задуманное?». При более внимательном изучении, и во вменяемом состоянии, я все больше и больше убеждалась в том, что писался ваш подарок для меня, или подобных мне существ. Несмотря на обилие текста, я все чаще ловила себя на мысли о том, что в нем отсутствует какая-либо конкретика, когда дело доходило до формул, или конкретного описания магических практик. Даже в той части, которую писала ты, Твайлайт, все формулы были заменены их пространными описаниями, в которых обозначения заменялись ворохом слов, или описанием выражаемых ими эффектов. Да, я тупая кобыла, подруга, но беда именно в том, что я неплохо знающая тебя тупая кобыла, и быстро уцепилась взглядом за это несоответствие, натолкнувшее меня на нехорошие подозрения. Ну, а когда я углубилась в каллиграфическую красоту записей Луны, эти подозрения стали уверенность, ведь ее отрывки были лишены конкретики вообще! Описывая непередаваемую красоту невидимого прочими мира, краски которого могли созерцать лишь обладавшие рогом, ее записи контрастировали с суховатостью твоих выкладок, но и в одном, и в другом случае, вы описывали что именно могла ваша магия, но ни словом не упоминали о том, как именно это можно было бы сделать. Созданная для ознакомления и введения непосвященного в мир магии, она уносила меня в полет, повествуя о недоступных другим чудесах, напоминая то ли прекрасную сказку, то ли наркоманский трип обдолбанного физика-ядерщика, начитавшегося на ночь постулатов квантовой механики и теории струн. Но даже старательно выхолащивая и продумывая свой текст, вы не учли того, что сам язык ваш, рожденный обладающими магией существами, волей-неволей вас предавал, и наталкиваясь тут и там на заинтересовавшие меня обороты, я окончательно убедилась в том, что вы всеми силами пытались от меня скрыть, тут и там вылавливая из волн словес раз за разом царапавшие мой взгляд слова.

Единороги могли видеть магию.

«При первом взгляде...», «Если рассмотреть заклинания более пристально, станет ясно, что…» — увидев однажды слово «вязь», я все чаще и чаще складывала в голове кусочки головоломки, мозаики, пазла, который вы создали из книги для глупой пегаски. Похоже, что под этим словом скрывалось множество способов направлять свои внутренние силы на достижение определенного результата, каждый из которых представлял из себя определенную последовательность заклинаний, каждое из которых взаимодействовало с предыдущим и последующим, в особо запутанных случаях, являясь составной частью каждого из них. Придя однажды к этой мысли, я долго лежала, вглядываясь в темноту, шелестевшую дыханием спящих спутников, понемногу догадавшись, что именно напоминает мне это слово. Компьютерный код. Белковую последовательность. Теорию фракталов. Меньшее, являющееся частью большего, объединенные в определенной последовательности части которого могли создавать совершенно новые и неожиданные комбинации эффектов и сил. И часто по одному только виду остаточных следов от примененной магии можно было понять, что делал единорог, какими силами он оперировал, и именно по сложности, ритмичности и взаимодействию друг с другом частей заклинания разглядеть своеобразный почерк работавшего с магией существа. «Фарифаранская вязь» — всплыло у меня в голове услышанное когда-то слово. Кажется, именно ее использовала когда-то мать? Что ж, обдумав эту мысль, я с сожалением убедилась, что даже не откажись я от того бесценного дара, которым одарили меня аликорны, я никогда не стала бы магом, ведь это искусство было сродни высшей математике, требовавшей оперировать в уме с множеством зубодробительных формул, да еще и за какие-то доли секунд. Не знаю, сделано ли это было случайно, или создатели этих забавных существ предусмотрели обязательный в таких случаях «предохранитель», отсекающий тупых и нерадивых существ с плохо развитой нервной системой, оставив им для существования вполне удовлетворявший тех свет и телекинез – но в очередной раз покачала головой, убедившись в предусмотрительности ваших создателей. С другой стороны, те же риттеры неплохо себя чувствовали, достигая равновесия между силой и умом, превращаясь в эдакие самодостаточные орудия уничтожения, способные дать фору иным военным изделиям ушедших людей. Тоже вопрос… Что ж, совершенства нет ни в чем, и вздыхая, я принималась за следующую главу, скользя копытом по притухавшим от моих прикосновений страницам, то и дело занося заинтересовавшие меня мысли в растущую кипу листов – на радость мужу, буквально пархавшего в небесах от того, что его неугомонная женушка проводит все свое время в дилижансе, высовываясь из него лишь на разминку, да изредка, по утрам, потошнить. В отличие от настороженно поглядывавших на меня пони, явно не понимавших, почему вдруг начальство решило отказаться от порочной, с их точки зрения, привычки дрючить подчиненных – наверняка только ради того, чтобы занять их еще чем-то еще более жутким и потным! – и безвылазно сидит в дилижансе, даже не слишком раскачивая его во время прыжков на сиденьях, которыми я развлекалась с детьми, грифоны отнеслись к такому поведению благосклонно, вообразив, что именно так и должен выглядеть настоящий посол. Объяснять им, что сосредоточенно работающий посол не слишком дружественной державы обычно не приносит ничего хорошего принимающей его стороне, я не рискнула, и продолжала копаться в бумагах, деля время между дневником, подаренной книгой, и детьми. Грифус приближался, а с ним приближалась и развязка всего этого путешествия…

Но почему-то она казалась мне только началом.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 15

[Изображение: https://i.imgur.com/6sY4go0.jpg]

Грифус встретил нас всеобщим сумбуром. Проделав не менее тысячи миль в комфортабельных дилижансах, предоставленных нам благодаря протекции гроссмейстера, попросту реквизировавшего их в одном из городов, мы были рады закончившейся безвестности, и во все глаза смотрели на гигантскую стройку, развернувшуюся вокруг города-в-горе. Долина, послужившая когда-то плацдармом для развертывания наших войск, теперь кишела многочисленными рабочими, возводившими целые районы небольших, двух и трехэтажных домов, перемежавшихся внушительными стенами из серого камня. Опоясывая один район за другим, они образовывали несколько защитных поясов, грозя до невозможности осложнить жизнь тем, кто был лишен от рождения крыльев.

— «Интересно, они это все строят от тех, кого мы видели там, на востоке?» — громко поинтересовался Рэйн. За время поездки он времени не терял, и пока я ломала глаза над книгой и дневником, умудрился приделать к своему плащу с капюшоном надерганные из монстра перья, тихо шуршавшие при каждом движении жеребца. В сочетании с легионерской броней получилось настолько стильно и грозно, что я не раз уже ловила задумчивые, алчные взгляды остальных легионеров, которые те бросали на эту накидку, и поневоле задумалась, как же изменила нас жизнь, если даже эти миролюбивые существа, приходящие в ужас при мысли о коже животных, использованной в качестве материала, вдруг воспылали желанием нацепить на себя шкуру убитого ими врага – «Или они сделали вывод из поражения?».

— «Быть может, все вместе» — предположила я, указывая копытом на стену столицы. Пролом в ней еще не заложили, а огромные врата все так же лежали на земле. Грифоны сдвинули их в сторону, чтобы те не мешали проезду многочисленных повозок и вагонеток с камнями, сновавшими туда и сюда по самой настоящей железной дороге, чьи узкие рельсы сверкающим веером охватывали всю долину, и кажется, что-то делали с гигантскими створками. Громадная строительная площадка перемежалась лагерями для живущих тут же рабочих, однако мои умные мысли по поводу безопасности на производстве так и остались при мне, ведь мы были избавлены от необходимости пробираться через этот строительный лабиринт, и влетали на территорию громадного города, где явно назревало кое-что поинтереснее, чем разборы завалов, оставшихся на местах рухнувших башен, и шикарных домов. Например, встречающая нас делегация довольно представительного вида, состоящая из трех важных грифонок, с чрезвычайно важным видом выпушившими перья на груди, визуально увеличив ее на десяток размеров, а также целый взвод церемониальной охраны – хотя с грифонами никогда нельзя было быть уверенными до конца, где заканчиваются церемонии, и начинается настоящая рубка.

Вот только ковровой дорожки за их спинами я не наблюдала.

«Интересно, а как бы выглядел бюстгалтер для кормящей кобылки?».

«Иногда мне хочется тебя придушить!».

— «Вы снова вернулись? Мы велели вам в течение суток исчезнуть из Грифуса, «посол»!» — прокаркала первая дама, когда я медвежонком выкатилась из дилижанса, опустившегося перед сиятельной группой встречающих нас персон. Быть может, обратно в него меня намеревались затолкать остриями халбердов, угрожающе качнувшихся за спинами важных дам, однако приземлившиеся рядом гроссмейстер и его небольшая, но представительная свита, облаченная в хорошо узнаваемые черные сюрко[81], украшенные символами их ордена, явно внесла незапланированные изменения в намеченную для нас встречу, и поколебавшись, капитан королевских гвардейцев сделал шаг назад, размашистым жестом приказывая встречающих не спешить.

Халберды и пики слитно качнулись назад.

— «Что это значит?» — возмутилась важная птицекошка, видя широкую ухмылку, расползающуюся по моей мордахе при виде этих грудастых дам. Пара толстушек и жердь, как я окрестила про себя встречающих меня персон, настолько напоминали завучей или заслуженных школьных учителей, что мне пришлось прикусить губу, чтобы не расхохотаться при виде множества украшений и сложных причесок из замысловато закрученных перьев, украшавших головы знатных дам, по моему скромному мнению, только усиливавших это сходство из-за лорнетов и пенсне[82], восседавших на благородных клювах – «Ваше разлагающее влияние недопустимо – как и ваше присутствие в нашем славном городе!».

— «Ну да. Вот я и прилетела. Разлагать» – покладисто согласилась я, осматривая дам. Соволикая толстуха поистине монументальных форм и темно-фиолетового педикюра взирала на наше пообтрепавшееся, оборванное посольство с видом как минимум матери короля, обнаружившей таракана в своем будуаре, в то время как две остальные мегеры, казалось, готовы были меня заклевать, не размениваясь на какие-то мелочи вроде приветствия – «Между прочим, где здесь покормят приехавшего посла? У меня много дел, плотное расписание и голодные дети, между прочим, поэтому я бы хотела побыстрее закончить со всем этим бардаком».

— «Мне кажется, мы не совсем ясно выразились?».

— «Да уж яснее некуда» — хмыкнула я, краем глаза углядев что-то розовое, словно между прочим, появившееся сбоку от меня. Кажется, Рэйн без энтузиазма воспринял чье-то желание пощекотать меня остриями огромных топоров? Увы или к счастью, на настоящего хранителя тела он не тянул, поэтому я не сомневалась, что свой первый, и наверняка последний удар получат именно эти дамы, уставившиеся на свиток, поданый мне розовогривым пегасом, в то время как мне вновь будет вменено в обязанность поспешно удирать, самостоятельно спасая собственную пятнистую шкурку – «Поэтому ознакомьтесь».

— «Что это? Снова какой-нибудь ничего не стоящий документ, которым вы собирались морочить нам голову?» — недовольно кудакнула важная дама, искоса поглядев на могучего грифона, выступившего вперед, на радость толпе, собравшейся неподалеку. Кажется, украшенные печатями свитки впечатления на нее не произвели, в отличие от моего сопровождения, наконец, решившего явить себя во всей своей грифоньей красе – «И… Как я могу вам служить, благородный риттер?».

— «Я, гроссмейстер ордена Черной Башни, свидетельствую!» — увидев, что я недвусмысленно покосилась в его сторону, грифон устало вздохнул, и с надменным видом вышел вперед, остановившись между нашими группами, пристально оглядев каждого из присутствовавших на площадке грифона и пони. Под его хищным, оценивающим взглядом даже мне стало как-то не по себе. Что уж говорить о надменных дамах, живо растерявших часть этой самой надменности, или подавшихся назад ваза, чья жадная до зрелищ толпа окружила большой балкон, на котором приземлилось наше посольство – «Свидетельствую, и клянусь в том своею риттерской честью, что я, гроссмейстер ордена, встретил эту пони в том месте, куда направил меня приказ короля. Свидетельствую, что эта пони обладает грамотами, в случае их подлинности, дарующими ей право обращаться к королю, благородному риттерству, и всему благородному сословию ваза. Свидетельствую, что добровольно присоединившись к походу в те земли, что именуются Захваченными Мглой, она продемонстрировала добродетели истинного риттера, потому имеет право обращаться к благородному риттерству и всему сословию ваза, и быть услышанной. Так говорю я, магистр ордена Черной Башни, давший обет скрывать свое имя, пока служба моя не будет окончена у престола Хрурта! Ну а ежели кто собирается оспорить мои слова...».

После такого приветствия желающих не нашлось. Окружавшая нас толпа, состоявшая по большей части из благородных ваза – если в Грифоньих Королевствах вообще были грифоны, не считавшие себя благородными – возбужденно галдела, но ни один из облаченных в узенькие камзолы и кружева зевак не рискнул что-то каркнуть в ответ на слова старомодных, облаченных в древние латы риттеров, что казались незыблимыми утесами в разноцветной пене прибоя. Положив лапы на мечи, халберды и моргенштерны, они надменно разглядывали расфранченную толпу, изредка кивая таким же риттерам, пролетавшим неподалеку, наглядно показывая, кого они считают высшим привилегированным классом. Не обнаружив желающих оспорить его заявление, гроссмейстер еще немного попыхтел, внимательно разглядывая встречавшую нас толпу, после чего неожиданно вежливо раскланялся как со мной, так и с фестралами, появившимся у меня за спиной. Присутствие их придавало веса любым моим заявлениям, и уже на следующее утро, я восседала на высоком «грифоньем» стуле в эквестрийском посольстве, к своему удивлению, вместо Мейджик Флейвора, которого ожидала увидеть, оказавшись перед все той же троицей «учителей», удобно устроившихся за длинным столом вместе с какими-то клювастыми господами, обликом похожими на чиновников или клерков. Про сам особняк ничего определенного сказать я не могла – обычное здание на три этажа, смотревшееся среди торжественно-готической архитектуры грифонов неуместно игриво из-за изобилия горизонтальных линий и белого цвета, кое-где подчеркнутого голубыми и серыми полосами. Охрану посольства нес всего один десяток гвардейцев, смотревших на меня с таким же недоумением, как я – на них, приземлившись возле парадного входа вместе с полукентурией весьма потрепанных вояк, по сравнению с ними, выглядевших записными головорезами. Вновь оказавшись среди грифонов, я видела, как возвращается что-то темное и холодное, вошедшее в нас той зимой, и теперь проступающее через шкуру, пугая окружающих почти осязаемой аурой жестокости и какого-то повседневного насилия. Она была похожа на кислый запах пота, холод черного льда, и мрачное выражение безнадежности в глазах, cмешавшихся в дикую круговерть образов, которые возникали в голове при виде суровых морд и прищуренных глаз окружающих меня пони. Наверное, так это выглядело со стороны – то, что не видели мы сами – и наверное, впервые с момента возвращения в Кантерлот я подумала, что сцепившаяся со мной капитан была в чем-то права, и нам действительно требовались хорошие, очень хорошие психологи.

А кое кому даже психиатры.

Как бы то ни было, Рэйн со своими ребятами быстро прочесал особняк, не постеснявшись вышвырнуть из него пару непонятных личностей, зачем-то подбиравшихся к комнате с посольским архивом, после чего почтенная, почти осязаемая тишина, стоявшая в здании, быстро исчезла, сменившись глухим топотом вышагивавших копыт и громкими голосами деканов, по привычке, предпочитавших доносить информацию до своих подчиненных исключительно с помощью рычания и воплей. На мой взгляд, все это внесло приятное оживление в настороженную атмосферу посольства, но судя по испуганным мордам бегавших вдоль стеночек клерков и атташе, мое мнение разделяли немногие, поэтому на встречу я пришла в довольно задумчивом настроении, даже не потребовав тотчас же вытряхнуть из теперь уже моего кабинета всю эту клювастую братию, расположившуюся за поставленными поперек всей комнаты столами.

И, как оказалось, очень даже зря – ведь эти олухи вновь решили выставить меня прочь из Грифуса.

Правда, после того, как за меня, совершенно неожиданно, поручился великий магистр одного из самых уважаемых риттерских орденов, собравший в своих когтистых лапах две известные мне части настоящей власти из трех – силу денег и силу стали, сделать это без шума и пыли им оказалось сложнее, чем они рассчитывали. Особенно когда увидели и проверили документы, подлинность которых с облегчением подтвердили сотрудники посольства и дипломатический отдел канцелярии грифоньего короля, как оказалось, с не меньшим удивлением прилетевший на встречу с «очередным эквестрийским послом». О личности «старого» выяснить удалось не слишком много – да, выглядела, кажется, совсем как я. Почему кажется? Потому что никто особенно и не присматривался – невежливо, знаете ли. Пятна есть, наглость есть, мелкое хулиганство присутствует. Ну, так чего вам еще нужно? Более детально об этой пони могли бы рассказать разве что ее партнеры по танцам, но разыскивать этих грифонов, что были приглашены на прием по поводу прибытия эквестрийского посла, я посчитала излишним – что они могли мне сказать? Гораздо интереснее было бы пообщаться с теми, кто ее сопровождал, но увы, эти пони исчезли вместе с нею, но мой интерес не остался незамеченным опытными царедворцами при виде моих судорожно дернувшихся копыт, когда я услышала описание троицы, образы которой иногда приходили ко мне во снах.

Сопровождавшие их пегасы интересовали меня меньше, и я лишь уведомила представителей канцлера как о том, чем знамениты эти контрабандисты, так и о суммах, в которую оценила голову каждого из них, вызвав заинтересованные взгляды, которыми обменялись сопровождавшие чиновников ваза. После этого отношение благородного сословия ко мне несколько изменилось, и я не сразу смогла взять в толк почему, пока одна из встречавших меня дам не снизошла до довольно неожиданного ответа.

— «Для них, мелкопоместных, однодворных, надворных, и не имеющих ничего, кроме кинжала и дублета ваза, это поступок слабака или магната. Но все, кто слышал о Мяснике Дарккроушаттена, уверены в том, что слабаком она быть не может по определению, поэтому вы быстро добьетесь уважения у многочисленных, но бедных грифонов, попросту показав, что можете позволить себе их нанять, не отвлекаясь на такие мелочи, как преследование причинивших вам беспокойство».

— «Своеобразно» — хмыкнула я, еще не подозревая, что вскоре это слово прочно войдет в мой лексикон. Что ж, думаю, пустить по следу контрабандистов не только дремучих жителей леса, но и гораздо более умных и ловких грифонов показалось мне не самой плохой идеей. Даже если ни те, ни другие не смогут поймать этих ловких господ, отличавшихся гипертрофированной тягой к личной свободе, то уж точно осложнят им полеты в пределах севера континента, но в отличие от мейнхеттенского приключения, на этот раз я не собиралась с ними миндальничать, и даже если те приползли бы ко мне на полусогнутых, решила устроить им такую веселую жизнь, что даже спустя много лет о ней бы рассказывали страшные сказки.

— «Но сейчас разговор не о них. Вас не удивило, что среди встречающих нет настоящего посла?» — щелкнула клювом совоголовая, неприязненно разглядывая меня через пенсне. Словно «настоящего» она выделила голосом, заставив меня отметить настолько хорошее владение эквестрийским, что даже крючковатый, загнутый вниз клюв нисколько не мешал ей выговаривать понятные мне слова. А может, это я сама уже приноровилась не отмечать рожденные клювом акценты… – «Мейджик Флейвор, чьи личность известна в течение нескольких лет, все еще сильно болен, или по крайней мере, твердо в этом уверен, что не мешает ему проводить дни в имении господ ди Компьен, где он, по словам его нарочных, остается в постели, борясь с поразившим его недугом. Впрочем, злые языки поговаривают, что это не мешает ему посещать расположенный там же салон мадам ди Компьен…».

— «Понятно. Посол манкирует своими обязанностями под предлогом болезни, ожидая инструкций или того, что ситуация, каким-то образом, разрешится сама собой. Магнаты и ваза, не имея четких инструкций, вновь возвращаются к местничеству и земельным попихушкам, деля и перезахватывая наделы в спорных территориях. Чиновники пытаются договориться, в то время как лидеры заняты внутренними проблемами, которые обнажила война» — злобно фыркнула я, строптиво мотнув головой в ответ на попытку трех мегер открыть свои клювы, внося необходимые правки в мою совершенно не дипломатичную речь – «И на этой благостной картине, приятной, как теплое, загнивающее болото, вдруг появляюсь я. Да, есть отчего занервничать, знаете ли».

— «Но вы же еще не посол!».

— «А вы мои грамоты читали?» — фыркнула я. Странное дело, но опекавший меня до того, по прибытию в Грифус граф вдруг решил заняться своими делами, и с раннего утра укатил по визитам, оставив меня одну отдуваться перед всей этой стаей стареющих мегер и чиновников, время от времени что-то записывавших в свои свитки – «Ее Высочество принцесса Селестия Эквестрийская почему-то считает меня послом. Ее венценосная сестра благосклонно подтвердила сие начинание, и благословила меня в дальний путь. Его Величество король Килтус фон Гриндофт Третий так же, пусть и в частном порядке, приглашал меня через чрезвычайного посла Грифуса в Эквестрии, фрайфрау Кейлхаке – вы считаете, что эти дамы и господа поголовно заблуждаются, и наш долг объяснить им, что они не правы? И кстати, почему меня, в нарушении дипломатического этикета, не представили королю?».

«Молодец. Язык у тебя понемногу начал прирастать к нужному месту, как я погляжу».

— «Король уже принял предыдущего «посла», мисс Раг, и сейчас занят более важными вещами, нежели встречей с очередным проходимцем, заявляющим, что только от него зависят судьбы двух стран!» — фыркнула главная в этой стайке. К ее поясу была подвешена изящная сабелька, и наверное, именно поэтому она совершенно не удивилась моим последующим словам, привыкнув подкреплять свои делом.

— «Еще раз назовешь меня проходимкой — и ты у меня своим черепом чихнешь!» — неожиданно для себя самой, вызверилась я, с вызовом глядя на пухлую грифонку.

«А вот с умом у тебя по-прежнему настоящая катастрофа».

«Она первая начала!» — держать меня здесь, в комнате, словно проштрафившуюся школьницу, вызванную на строгий школьный совет! Одна только мысль об этом заставляла меня клокотать от нарастающей злобы. Я душила, топтала, всеми копытами заталкивала ее туда, откуда она появилась, но каждый раз терпела поражение, вынужденная отступать, оставляя поле боя холодному огню, разгоравшемуся где-то внутри. Попав в ставшую мне уже привычной среду, я вновь начала превращаться в то, что однажды назвала Легатом Легиона — тем образом, что видели окружающие, привыкшие видеть во мне сапога, накопытника, самодура, не желающего знать ничего, кроме выпивки, насилия и устава.

Но на самоме деле, я же не такая! Правда?

— «Всем известно, что принцесса пони часто забывает о сословных различиях, и использует своих подданных самого подлого сословия, не взирая на возраст и пол» — если мой выпад и попал в цель, три кумушки этого никак не показали, с отвращением взирая на меня, словно учительницы на известного школьного хулигана — «Но, признаюсь, это уже слишком. Прислать простую пейзанку — это уже выглядит как демонстративное неуважение к королю!»

«Не к нашему, а просто к королю. Ты заметила?»

«Они не кажутся его посланницами. Может, это представители знати? Ландтаага?»

«Не представляю, что это такое. Но нужно быть осторожнее».

— «Наши принцессы мудры, и смотрят на способности, а не на родословную! У собак или кошек она тоже, знаете ли, есть!» — задавив кружившую голову злость, я твердо решила если не подраться, то хотя бы похулиганить, и поднявшись, гордо прошествовала к окну, где остановилась вполоборота, явив свой профиль на фоне стекла — «И вообще, вам не кажется, что я похожа на свою мать?».

— «Ну, вообще, каждый похож на своего родителя…» — переглянувшись с остальными, осторожно ответила тощая грифонка, предупреждающе тронув гневно распушившуся товарку за распахнувшееся крыло – «За исключением редких случаев неизвестного, или не доказанного родства».

— «Именно, уважаемые. Именно».

Взгляды грифонов опустились на мои верительные грамоты, подписанные лично принцессой. Потом поднялись на меня. Затем снова опустились на свитки. Один из вельмож вдруг вскочил, и вынув из стопки лежавших на столе книг какой-то талмуд, раскрыл его на странице с гравюрой. Разглядеть рисунок со своего места я не могла, но его демонстрация вызвала странное оживление среди важных господ. Поставив книгу перед собой, они зачем-то принялась сличать гравюру и мой профиль, застывший на фоне окна, после чего занялись оживленной беседой, почему-то почтительно понизив свои визгливые голоса до едва слышного чирикания, похожего на бормотание воробьиной стаи, окопавшейся на ветках деревьев.

— «Ле бетард?» — наконец, громче чем следовало, чирикнула важная курица, после чего оглянулась на меня, испуганно прикрыв лапами клюв — «Незаконнорожденный отпрыск Эквестрийского Королевского Дома?!».

Я постаралась выбросить из головы глаза Графита, все это время подпиравшего стену возле дверей. Их отражение в темном окне обещало мне геройскую гибель вдали от дома, и задолго до того, как о моей проделке узнает кто-либо из принцесс.

— «Ну, вы же знаете, какими плотными бывают контакты между лидерами двух королевств» — как можно беззаботнее произнесла я, стараясь не глядеть на мужа, дыхание которого начало долетать до меня с другой стороны кабинета — «Ах, детство в провинции – беззаботное, нагое, и свободное от всяких условностей! И только портрет дорогого отца, изображенного в его юные годы, скрашивал беспросветную скуку долгих дней».

Скрип зубов раздувавшегося от негодования фестрала напомнил мне хруст переламывающихся костей.

— «Простите, а кем же был ваш уважаемый отец?» — наконец, осторожно поинтересовался один из чиновников. Облаченный в забавную шапочку, напоминающую шляпку хорошо раздавленного гриба, во время нашего разговора он старался держаться в тени сиятельных дам, но после моих слов не выдержал, и вылез вперед, торгашески потирая крючковатые лапы – «Мы все, в этом зале, с большим почтением относимся к вашей матушке, даруй ей здоровье и долголетие Хрурт…».

— «Не глупите, мастер Мозакес!» — зашипела на него одна из сиятельных куриц – «Персона, на которую вы, черная кость, имеете смелость намекать, может похвастаться долголетием и без ваших пейзанских пожеланий!».

— «Вот видите, как мое пожелание быстро исполнилось?» — мелко и дробно захихикал канцелярский крючкотворец, все больше и больше становясь похожим на стервятника, учуявшего свежую жертву – «Я лишь хотел просить нашу гостью засвидетельствовать наше почтение ее многоуважаемому отцу. Быть может, мы даже его знаем?».

— «Конечно же знаете» — стараясь держать вместе уголки губ, все сильнее разъезжавшиеся к ушам, заявила я, постаравшись всем своим видом изобразить самое искреннее нетерпение, пройдясь от одного окна до другого – «В конце концов, вы же встречаетесь с ним гораздо чаще меня».

Тишину, опустившуюся на кабинет настоящего эквестрийского посла, можно было резать ножом, словно тортик.

— «Ну же, расскажите мне – какой он на самом деле?» — нетерпеливо притопнув ногой от показного волнения, потребовала я – «Вы даже не представляете, как я жду встречи с моим почтенным отцом!».

— «О, это…» — пробормотал изумленно глядевший на меня чиновник канцелярии короля. Докапывавшиеся до меня дамы могли лишь изумленно переглядываться, периодически разевая клювы в попытках что-то сказать, не решаясь первыми нарушить всеобщее молчание. Прочая пернатая мелочь пригнула головы, и делала вид, что очень занята какими-то важными бумагами.

«Однако ж! Интересно, это их Гриндофт так к когтю прижал? Уважаю старика!».

«Судя по всему, это крайне интересная личность. Вот тебе и повод познакомиться с ним поближе. Я ведь тебе уже говорила о том, что ты вряд ли будешь разочарована».

«Да ты обалдела?! Он же лет на семьдесят старше меня!!».

«Значит, он будет опытен, нежен, и не слишком требователен к опыту. Тебе же проще».

«Это отвратительно!».

«Клянусь звездами – ну а сейчас-то я в чем не права?!».

Не знаю, чем бы закончилась вся эта сценка, и к чему бы привело мое баловство, если бы не распахнувшиеся двери, явив всеобщему взору всю эту сцену всеобщего замешательства, во время которой я успела поспорить с голосом в своей голове, Графит — раздуться до едва ли не лопающегося от возмущения шара с парой кожистых крылышек по бокам, а важные дамы, собиравшиеся прочитать мне нотацию, и вышвырнуть вон из Грифуса, как нашкодившего котенка – окончательно запутаться в хитросплетениях жизни коронованных особ. На всю эту кутерьму, наполненную лихорадочными шепотками, моим бормотанием, и сердитым сопением мужа, изумленно взирала уже знакомая мне грифонка, сменившая латы и чересчур тяжеловесное платье посла на более легкий и удобный охотничий наряд из приталенного жакетика светло-зеленого цвета, богатой перевязи с поясом, и берета с полосатым пером – фрайфрау Кейлхаке, кажется, даже помолодела, заставив меня отвлечься от негодования по поводу очередной выходки Найтингейл. Хоть кому-то общение со мной пошло на пользу, принеся что-то, кроме серии телесных и душевных травм!

— «Миссис Раг!» — наконец воскликнула она, разрядив неловкую паузу, во время которой она пристально вглядывалась мне в глаза – «Вы даже не представляете, как мы рады вас видеть!».

А вот эта фраза заставила меня насторожиться.

— «Фрайфрау Кейлхаке. Приятно видеть вас вновь» — кривенько ухмыльнулась я, стараясь не обращать внимания на прищуренные глаза совоголовой и ее товарок. Складывалось ощущение, что о том, кто я такая, и что именно поделывала в этом месте всего несколько месяцев назад, знали лишь очень немногие грифоны и пони. Впрочем, они вполне могли судить обо мне по действиям и поведению самозванки, при мысли о которой мне захотелось как можно сильнее пожать кого-то за шею – «А мы тут беседуем, воспоминаниям предаемся… О детстве, родителях, и всяком таком».

— «Рада, что вы нашли время для представителей Ландтаага» — нейтральным тоном протянула грифонка, легким поклоном приветствуя важных дам. По сравнению с ней, они казались горками крема, по ошибке, упавшими рядом с непритязательным, но крепким цветком. Судя по надменным рожам последних, их не слишком обрадовало появление бывшей баронессы – «Его Величество крайне внимательно выслушал речь предыдущего посла, произнесенную перед Ландтаагом, и нашел ее весьма познавательной. Ах, и да – уже не фрайфрау, а баронесса фон Кейлхаке, миссис Раг».

— «Поздравляю, баронесса. Или мне теперь стоит называть вас вашей милостью?» — я вскинула голову, заметив выделенное голосом слово «предыдущего». Было ли это сделано лично для меня, или же она хотела разделить в глазах важных грифонок меня и самозванку? И насколько важными, получается, были они?

— «Можете обращаться ко мне просто «дама Кейлхаке», миссис Раг» — милостиво сообщила мне баронесса, бросив проницательный взгляд на мою мордочку, и явно заметив, как дернулось мое веко – «Несмотря на ваши оригинальные, скажем так, взгляды на титулования и этикет, я считаю, что без вежливости этот мир окончательно рухнет, превратив населяющих его существ в толпу грубых разбойников и негодяев. Вам так не кажется?».

— «Вежливость – лучшее оружие вора!» — хмыкнула я. что ж, искусство слышать между словами, и читать между строк было одним из моих любимых социальных соревнований с момента появления в этом мире. Не то, чтобы я была хороша в политике или чем-то подобном – я ненавидела ее всей душой! – но все же мне чем-то нравилась эта игра словами, по крайней мере, пока она не превращалась в обмен завуалированными оскорблениями. Вот и теперь, я уловила стоявшую за словами грифонки умную мысль – «Здесь ценят ум и манеры, а за спиной любого дворянчика может оказаться целый отряд отборных живорезов, готовых принять правила предложенной тобою игры», поэтому я прикусила глупый язык, вновь решивший проявлять признаки сепаратизма, и покорно вздохнув, поспешила согласиться с той, что знала этот мир гораздо лучше меня – «И вообще, я самая вежливая пони!».

— «Приятно это слышать» — окончательно поставив меня на место всего лишь парой вежливых фраз, грифонка вновь перенесла свое внимание на собравшихся в зале – «Мое почтение, ваши светлости. Владетельная герцогиня, маркиза и графиня – воистину, своим визитом вы делаете честь этому дому».

— «Будьте в этом уверены!» — услышав такой «комплимент», важные дамы скривились, словно хлебнули настойки из уксуса, яда и толченого стекла, заставив меня заново оценить весь расклад сил. Они прибыли первыми, поставив себя в положение просителя или просто обязанного чем-либо мне. Такой расклад требовал осмысления ситуации, но я понимала, что времени на это практически не было – «Как и в том, что вам не стоит привыкать к такой чести!».

— «О, но разве Ландтааг решил лишить поддержки эквестрийского посланника?» — наивно вскинула бровки Кейлхаке. Признаться, исполнение этого приема далеко не столь юной грифонкой выглядело в моих глазах не слишком удачной импровизацией. Еще больше раздражало, что эту пантомиму видели все, но каждый из присутствующих в посольстве делал вид, что купился на это намеренное лицедейство, и поддерживал привычную игру – «После того, как его лидеры устроили ей столь бурные овации во время ее речи?».

Клювастые дамы скривились еще больше при виде этого деланого простодушия, заставившего меня ухмыльнуться. Моя улыбка стала еще шире, когда я наконец сообразила, как на моих глазах эта грифонка порола соотечественниц гораздо богаче и знатнее ее, а тем лишь оставалось пыхтеть, да ерошить перья, с негодованием глядя на до приторности вежливо кланявшуюся баронессу. Это и была политика — сделать так, чтобы оппонент скрежетал зубами в бессильной злобе, а тебе мог только улыбаться, благодаря за мудрость, которой так и не удалось воспользоваться.

— «Ландтааг радушно принял посланницу принцесс, и благосклонно преклонил свой слух к ее речи» — в отличие от совоголовой, тощая как жердь орлиноподобная была более рассудительной, чем ее товарки, кем бы она ни была. Успокаивающе прикоснувшись крылом к лапе соседки, она иронично поглядела на Кейлхаке, взглядом бросая ей вызов побороться на поприще угроз, недомолвок и откровенного вранья, называемого остальными политикой – «Однако она была изгнана из города повелением короля, и мы, блюдя законы и обычаи наших королевств, подчинились этому приказу. И теперь все видят, к чему это все привело. Но даже после всего случившегося все верные престолу грифоны обязаны соблюдать договоренности… какими бы они ни были. И отменить их может лишь закон – или всеобщая воля грифонов, выраженная в послании совета земель».

— «Никто не осмелится сомневаться в благоразумии лордов Ландтаага» — несмотря на почтительный тон, я поняла, что Кейлхаке имела в виду совершенно обратное, что не осталось не услышанным ее нахохлившимися собеседницами – «Наверное, лишь соображения государственной важности заставляют их пытаться задержать посланницу эквестрийских принцесс. Настоящую посланницу, конечно же, а не ту непонятную личность, что смогла так ловко втереться в доверие к некоторым персонам, заседающим в совете. Я уверена, что никто и подумать не может о том, что кто-то из них мог быть причастным к такому быстрому возвышению той, что вдруг превратилась в самозванку».

— «Конечно же нет» — не знаю, о чем трепались эти птицельвы, но кажется, баронесса увлеклась, и допустила какую-то ошибку, позволив своим оппоненткам сделать мгновенный рипост, возвращая отбитый удар. Именно такое выражение было на морде тощей, тотчас же расплывшейся в широкой ухмылке – «Как вы могли подумать! Совет владык земель лишь выслушал ту, что провозгласила право говорить от имени принцесс, и поговаривают, прибывала под полным покровительством короля. Как мы, верные слуги народа, могли бы подумать, что от имени короля с нами говорила какая-то самозванка? Нет, это решительно исключено!».

— «А кто, собственно говоря, это был?» — поинтересовалась я, когда пришла очередь фон Кейлхаке сердито бурчать что-то себе в клюв в ответ на справедливые, в общем-то, обвинения. Нет, конечно же, я ни за что, никогда, даже в самом страшном токсическом трипе, не поверила бы тому, кто имел смелость и наглость называть себя «слугой народа», памятуя о тех лоснящихся, жирных мордах с цепкими глазами вечно голодных пауков, что всплывали в нашей общей памяти с Древним… Однако даже если это и были их аналоги в этом изменившемся мире, кое-что я могла бы узнать и от них – «Я тоже слышала о том, что кто-то наглый, или от рождения лишенный чувства самосохранения, решил вдруг повыдавать себя за Легата Легиона. Сначала я не придала этому значения – оказывается, среди психов принято пристально следить за судьбой разных личностей, и моя, как выяснилось, не стала исключением в глазах местных Наполеонов, но когда я узнала, что эта дрянь целенаправленно занимается каким-то саботажем, я назначила награду за ее голову, и теперь хотела бы знать, с кем же именно там разговаривал Ландтааг».

— «С посланцем принцесс».

— «Правда? А может быть, у нее и бумаги имелись?» — в ответ на мой вопрос, заданный очень вкрадчивым голосом, три высокородные курицы тотчас же сделали вид, что совершенно не владеют эквестрийским, и не представляют, о чем говорит какая-то мелкая пятнистая лошадь. Но я была непреклонна в своем желании добыть нужную мне информацию, а благодаря Графиту, всем своим видом дававшему понять, что выйти из этого кабинета можно было бы только вместе с ним и дверями впридачу, которые он отирал, отдуваться пришлось стряпчим. Чернильные души вертелись, словно ужи на сковороде, и мне никак не удавалось зацепить их на чем-то горячем. Не отрицая существования документов, они никак не могли вспомнить, чьи же печати и подписи были на них, а в ответ на прямой вопрос, чьими же именно рекомендациями воспользовалась незнакомка, попросту прикинулись тихими идиотами. И это навело меня на очень нехорошую мысль о том, что против меня играл еще кто-то, помимо самих грифонов и пони. Король, Генштаб, Ландтааг, Друнгхар и принцессы – это был не полный список, включавший в себя и других игроков, однако я начала понимать, что против меня, против всех остальных, играет какая-то сила, все еще остающаяся в тени. Быть может, именно она послала того, кто указал мне дорогу на поверхность? Но тогда зачем же мне было мешать, если он был заинтересован в моем успешном возвращении в Грифус? Слишком много было непонятного, слишком мало было у меня опыта для того, чтобы разобраться во всех хитросплетениях политических игр, мало-помалу закруживших меня в своем водовороте. Прав, ох как прав был этот серый мерзавец, говоривший о том, что хорошему лидеру не нужны ни доспехи, ни меч! Но я не могла, не имела права бросить все, и уйти лишь потому, что меня окружали те, кто привык брать свое языком, поэтому я развернулась к Кейлхаке, и с сожалением покачала головой, недобро зыркнув на надувшихся куриц, подарив им свой фирменный предостерегающий взгляд, ясно говоривший: «Я сумасшедшая. У меня даже справочка есть». Не знаю, насколько их это впечатлило, но отступать от своего они точно не собирались, вновь закопавшись в привезенные мною свитки, словно хотели почерпнуть в них некую мудрость, а также расположение давно утерянного сокровища Гриффинстоуна. Зачем было делать с них копии, мне было тоже решительно непонятно, но по большому счету, мне на них было уже плевать, ведь я смогла заручиться чем-то вроде уважения влиятельного ордена Башни, не говоря уже об ордене охотников, вольных грифонах и лесовиках, все еще помнивших свою Иллюстру. Мысли об этом вновь напомнили мне о мудрости принцесс, советовавших не пытаться подлизываться к богатым, влиятельным и знаменитым, а пролететь по стране, постаравшись подружиться с теми, кто еще не забыл слово «дружба», и кому действительно нужно было помочь. Это окупилось сторицей, и я лишь ухмыльнулась, глядя на разворачиваемые свитки, с которых аккуратно и скрупулезно снимались точные копии во множестве экземпляров. Свою роль они выполнили, и мне оставалось лишь пожать плечами в ответ на негодующий взгляд Кейлхаке, которым она одарила как меня, так и роющихся в бумагах клерков.

— «Это действительно необходимо?» — повинуясь скорее красноречивым взглядам грифонки, нежели собственному желанию, поинтересовалась я исключительно затем, чтобы не обидеть эту неплохую, в сущности, даму. Лично мне было плевать, что они с ними сделают – пусть хоть в сортире повесят.

— «Эти ваши бумаги…» — медленно пройдясь вдоль стены с книжными полками, проклекотала совоголовая дама. Тон ее соответствовал взгляду, которым она одарила висевшие на стенах портреты и стены, затянутые в алый муар. Кстати, по поводу последних я могла бы с ней и согласиться, ведь декорирование стен кроваво-красной тканью с переливающимся волнообразным узором казалось мне какой-то особой разновидностью извращения – «Они будут внимательно изучены лордами Ландтаага».

— «И вы посмеете выдвинуть обвинения против самого короля?» — пораженно воскликнула баронесса, заставив меня резко вскинуть голову, и обвести внимательным взглядом всех присутствующих в кабинете.

— «Слово «посмеют» в отношении лордов недопустимо» — теперь пришла очередь Кейлхаке принимать словесную оплеуху – «Тем не менее…».

— «Совет Ландтаага назначен на завтра!» — грозно заклекотала грифонка. Этот взрыв заставил мои плечи разочарованно опуститься, а оппоненток баронессы – расплыться в язвительных ухмылках. Таких, которыми могут похвастаться только грифоны. Клянусь тебе, Твай, они вдруг стали похожими на свору стервятников, обнаруживших свежий труп – «До тех пор нами правит король!».

— «Без сомнения» — елейно ответила одна из герцогинь. Или это была графиня? Уххх, почему они не могут просто носить на себе какие-нибудь знаки различия, вроде медвежьих шапок, или желтых штанов? Хвастаются своею знатностью на каждом углу, а строем ходить хрен научишь! – «До завтра».

— «А что будет завтра?» — поинтересовалась я, понимая, что этот поединок мадам баронесса с треском проиграла, попавшись на какой-то словесный контрудар. Суть разговора была мне не слишком понятно, но ощущение тревоги за Гриндофта, на помощь которому я летела, бежала, плыла и ползла, усилилась многократно. Почему они говорили о нем так, словно он уже и не был королем, несмотря на то, что его еще не сместили… «Пока еще не сместили» — пришла мне вдруг в голову трезвая мысль. Кажется, король, по каким-то причинам, не мог противостоять поднимавшей голову фронде, но как он смог это все допустить, после такой великолепной победы – для меня было одной огромной загадкой.

«Когда против тебя играют принцессы – ставки растут до небес» — вспомнила я слова мужа, когда повинуясь вежливому, но решительному жесту крыла, посеменила прочь из кабинета вслед за сердито выскочившей из него баронессой, сочувственно поглядывая на выскочившую из него грифонку. Простившись с оставшимися в зале вельможными дамами резким, небрежным, граничащим с оскорблением поклоном, она резво двинулась прочь, сопровождаемая моей топотавшей позади нее фигуркой, оставив прочую пернатую братию, важную и не очень, тихо охреневать позади от свалившейся на их головы «тайны», придуманной одной пятнистой хулиганкой, по крупу которой просто плакал суровый гвардейский или легионерский ремень. Обещание скорого знакомства с этим предметом одежды я слышала в каждом шаге последовавшего за нами Графита, передавшего надзор за оставшимися в посольстве грифонами легионерам, поэтому решила держаться как можно ближе к фрайфрау, стараясь, чтобы меня и мужа всегда разделяло облаченное в костюмчик тело грифонки, удивленно поглядывающей на все мои ужимки.

— «Завтра случится совет лордов земель. И будет обьявлено о начале Рокоша, и смещении короля. За ним пойдут переговоры о том, какая династия возглавит грифонов, торговля, политические союзы и альянсы магнатов…» — наконец, горько проговорила она, останавливаясь возле лестницы на первый этаж. Баронесса невесело усмехнулась, в то время как высокородная стайка гостей вышла за нами из кабинета, и шурша кринолинами, важно последовала на выход, сопровождаемая толпой стряпчих, клерков, и угодливо расстилавшимся штатским, одетым в партикулярный сюртук.

Почему-то именно эта фигура заставила меня ощутить забурлившее внутри раздражение.

— «Благородная дама…» — стиснув зубы, процедила я. В голове проскочила мысль вначале выяснить, почему вдруг на меня накатило подобное ощущение, заставившее окрашиваться чувства в тревожные багряные тона, но быстро пропало, смытая загудевшим внутри огнем. Теперь это пламя, родившееся где-то в глубине гор, не оставляло меня ни на секунду, то притухая до едва заметного блеска углей, то вспыхивая словно напалм, растекаясь по груди ядовитой, несмываемой пленкой. Ухватив грифонку за крыло, я пнула первую же попавшуюся дверь, после чего втолкнула в обнаружившиеся в ней покои – «Соблаговолите объяснить, что тут у вас, мать вашу так, происходит!».

— «Вам следует держать себя в рамках приличий, миссис Раг!».

— «Это означает «набрось на себя узду, и иди, куда скажут»? Так, что ли?» — сощурившись, хрипло поинтересовалась я. Огонь вспыхнул в горле, грозя опалить кривившийся в раздражении рот – «А у меня все чаще возникает желание вспомнить о том, что я не просто клоун на побегушках политиков, а Легат Легиона! А у Легата, между прочим, имеется свое, очень своеобразное, понятие о приличиях! Поэтому вам лучше не ломаться, а вспомнить о том, что я прилетела сюда, движимая дружеским чувством и к вам, и к своему старому, во всех смыслах этого слова, другу, и рассказать мне о том, что же именно тут у вас происходит, и побыстрее. Пока я снова не взяла какой-нибудь меч, и не пошла рыскать по городу, интересуясь у его славных жителей, где тут обретается ваш новый король!».

* * *

— «Ну и зачем же его сюда понесло?» — бурчала я, спускаясь все ниже и ниже. Наклонные плиты пола все так же мелькали внизу, но если в первый час все вокруг вызывало неложный интерес, то спустя два – уже надоело. Глаз не радовала даже бесконечная лента дороги, спиралью вившаяся в теле громадной вертикальной шахты, колодца или тоннеля – вместе и по отдельности, каждое из этих слов было не в состоянии описать циклопичность сооружения, пронизывавшего Грифус от вершины до самого дна, и уходящего на много миль вниз, в глубину планетарной коры, где оно переходило в гигантский разлом, расползавшийся под горами на лиги и лиги окрест, ветвясь бесконечными трещинами и коридорами. Источенные колесами повозок и вагонеток, гранитные плиты уже не вызывали былой интерес. Статуи, застывшие в нишах, уже не притягивали взор – дорога была запружена жителями нижних ярусов города, спасавшихся от приближающейся напасти, и мне было совершенно непонятно, как располагавшиеся на вершине этой горы вообще могли думать о какой-то политике.

Впрочем, это могло быть и ответом на данный вопрос, и пока высокородным господам не припечет их кошачьи и птичьи пятки, они вряд ли опустят задранные клювы к земле.

Но все же Танкарф впечатлял. Это творение, по легенде, то ли построенное, то ли найденное лично Хруртом, было названо в честь первого подземного поселения, построенного грифонами в этой горе, еще не источенной, не выдолбленной изнутри – его основатели и не подозревали о том, что таилось у них под ногами, и наверное, весь город сгинул бы гораздо раньше, однажды попросту провалившись в бездонную пропасть, когда какой-нибудь неосторожный грифон нанес по камню последний роковой удар киркой или молотком. Созданное из громадных каменных блоков, каждый из которых был размером с мэйнхеттенский небоскреб, оно было самым большим из искусственных сооружений, которые я когда-либо видела, однако я сразу опознала в нем старшего брата того тоннеля, что я видела на востоке Королевств, однако в отличие от засранного обиталища страхобразов, это место содержалось в образцовом порядке, и мой взгляд то и дело возвращался к таинственному алому зареву в его глубине, освещавшему стены тоннеля.

Но вскоре, мне стало скучно. Вначале я разглядывала окружающие нас пейзажи подгорного царства. Потом развлекала себя нытьем, вовсю трепля нервы окружающим. И если пони лишь закатывали глаза за моей спиной, наивно полагая, что я их не вижу, то грифоны рожденной уставом сдержанностью не отличались, и имели глупость начать мне отвечать, за что тотчас же поплатились, получив на свои головы новую порцию жалоб, претензий и обвинений, которые быстро достали не только их, но и Кейлхаке, скрипевшую клювом почти после каждой моей реплики. Все это привело к тому, что в нарушение здравого смысла и чувства предосторожности, они бросили затею с постепенным и осторожным спуском по спирали, и сменив несколько подъемников, оказались на одном из средних ярусов гораздо быстрее, чем рассчитывали изначально, заставив меня тихонько перевести дух. Весь этот бубнеж баронессы о традициях, трех тысячах обязательных шагов по стопам Хрурта, и неких подрывных элементах, которых она называла «несогласными с королем ваза» быстро начали меня утомлять, не в силах перебороть тревогу за Гриндофта. Если он и вправду полез туда, за выдававшей себя за меня самозванкой – как могла я поступить по-другому? Как я могла не отправиться вслед за ним? Чем ниже спускался наш небольшой отряд, к которому, понемногу, приставали немногочисленные охотники пощекотать себе нервы в горных глубинах, тем более явно я слышала шорох, казалось, звучавший в самой моей голове. Конечно же, это было обманом, и каждый раз, склоняя голову над громадой тоннеля, уходящего в недра земли, я слышала усиливающееся шуршание – вкрадчивое и злобное. Каждый раз, когда я начинала напряженно вслушиваться в гулкий воздух тоннелей, нюхая его и пробуя на язык, оно стихало, но каждый раз недостаточно быстро, и я понимала, что время, отведенное новому королю, практически истекло.

— «Мы должны разделиться» — наконец, произнесла баронесса, кода наш отряд миновал последний пост. Да, Дунке Шверигкайтен – Темное Лихо, как называли свалившиеся на них несчастья грифоны, заставили их вспомнить об осторожности, но вид нервных пернатых, почему-то целыми отрядами тусующихся возле наскоро возведенных из каменных блоков баррикад, яснее сотни рассказов давал мне понять, что они растеряны, и сами не уверены в том, что же именно им нужно со всем этим делать. Часть, видя процессию сосредоточенных, одоспешенных грифонов и пони зачем-то увязались за нами следом, наплевав на визгливые приказы командиров, и на широкую площадку, служившую входом сразу в четыре тоннеля, мы подошли достаточно внушительной стаей, которую было не стыдно показать и спасаемому королю – «Три отряда, идущие по трем направлениям. Встречаемся на следующем перекрестке, а оттуда…».

— «Он там» — перебив командовавшую походом грифонку, я ткнула копытом вниз. Огромный тоннель и не думал сужаться, уходя вглубь горы, но мне показалось, что огненное зарево, пламенеющим глазом глядевшее на нас из глубин земли, быстро тускнело. Тени становились длиннее и глубже, а мощные струи горячего воздуха, обогревавшего Грифус, превращались в болезненные порывы теплого и холодного воздуха, похожие на прерывистое дыхание тяжело раненного существа – «Король пошел туда. Я знаю это. И он тоже двигается сюда».

— «Кто?».

— «Ты уверена?» — настороженно проговорил Графит. Вскочив на ограждение спиральной дороги, он настороженно уставился вниз, для чего-то дважды широко зевнув, и насторожив устремленные вперед уши. В этот момент он как никогда раньше походил на Кайлэна, порождая у меня неприятную мысль о том, что этих двух жеребцов нужно как можно быстрее разлучать, пока мой благоверный на нахватался от него каких-нибудь вредных привычек помимо этих странных ритуалов с зеванием, и бесшумным хождением в темноте.

— «Да, я чувствую его» — отстраненно проговорила я, проверяя, насколько легко выходит из ножен Фрегорах, настолько уютно устроившийся у меня на плече, что с момента его обретения я постоянно забывала о нем, начав относиться к мечу словно к одной из своих конечностей. Вот ведь странное оружие… И тем более грустно будет с ним расставаться – «А он чувствует меня. Рано или поздно мы должны были встретиться».

Ветер загудел и затих. Алое марево потухло, погружая громаду тоннеля в холодный, неуютный полумрак, освещаемый лишь ярким белым светом, падавшим сверху – оттуда, где еще теплилась жизнь, настороженно замершая при виде угасшей легенды, освещавшей жизнь многих поколений жителей этой горы.

— «Вперед!» — рыкнула я, срываясь в галоп, крайне невежливо бортанув плечом имевших неосторожность встать перед нами грифонов. Несколько ваза, увязавшихся за нашим отрядом (Что у них там вообще была за организация? Форменный же бардак!) разлетелись как кегли, не успев убраться с моего пути, и лишь спустя несколько десятков футов, которые мы пролетели за несколько длинных прыжков, за нами послышался дробный стук когтей, переходящий в посвист многочисленных крыльев.

Грифоны никогда не числились среди хороших бегунов по земле.

— «Быстрее!» — свет умирал, и отведенное нам время истекало. Мне, Гриндофту, и может быть, даже городу, ведь я уже слышала заунывный напев громадного горла, заставлявший вибрировать все мое существо. Да, дрожать – но не в страхе, как я опасалась, а от нарастающего раздражения, переходящего в лютую злость. Откуда оно взялось, это чувство? Еще пару недель назад этот заунывный напев, огромный, как издававшее его существо, эта песня гигантского кита, на которую отзывались темные недра, действовала на меня как психический удар, заставляя видеть и слышать такое, о чем я боялась признаться сама себе. Она манила меня – но теперь все изменилось, и после битвы на Языке Дракона, после того, как я окунулась в кипящую кровь и обжигающий жар гнилостной магии подземных червей, каждый ее напев заставлял клокотать внутри яростный жар, разгоравшийся с каждым неслышимым стоном. Пусть слышала его только я, но остальные уже чувствовали вибрацию толстых плит и гигантских, сплющенных давлением и временем блоков, из которых состояли стены огромного колодца, слышали шелест и хруст огромных хитиновых чешуй, а еще – видели беженцев, толпами несущихся вверх по спирали. Простые грифоны, горняки, подземные жители и ваза – все смешалось в водовороте, закручивавшемся возле последних подъемников, каждый из которых казался миниатюрной раковиной моллюска, прилепившейся к изгибавшейся стене тоннеля. Напряженно позвякивавшие цепи уходили вниз, в темноту, из которой уже доносилось дыхание громадного чудовища, возвещавшего о своем прибытии неяркой, гнилостно-зеленой аурой света, озарявшей суматошно работавшие крыльями стайки, рвущиеся наверх в попытке убежать от надвигающейся темноты.

Но увы, здесь не было небес, которые могли бы распахнуть преданные слуги Принцессы Ночи, обрушивая безмолвную ярость Луны на надвигавшуюся Тьму.

— «Нагльфары! Нагльфары!!» — эти крики были понятны и без перевода. Длинные тела, способные проглотить пони или грифона целиком, предвосхищали пришествие Пожирателя, с хрустом двигаясь по спирали дороги, словно тошнотворная куча глистов, вылезающих из кишечника дворовой собаки. Они извивались, не помещаясь на каменной спирали, и время от времени вылезали наружу, переползая с одного уровня на другой благодаря своей непомерной длине. Увидев их, я заклокотала от мстительной злобы – не нашлось у твари других переростков-подсвинков, не нашлось! – и заорав, бросилась на одного из червей, высунувших извивавшееся тело над пропастью. Фрегорах послушно вздрогнул в копытах, оставляя на вытянувшемся вдруг теле длинный порез, спустя миг, выбросивший в воздух множество тонких струй вонючего ихора. Снова заход, снова удар – на скорости, со всей силы, двумя копытами удерживая рвущуюся из захвата рукоять! – и я съехала по червяку, кромсая мечом покрытую короткими, тупыми шипами шкуру, под которой проступили и полезли наружу какие-то петли то ли сосудов, то ли кишечника, то ли мышц. Извивавшаяся тварь вытянулась струной, будто пытаясь одним напряжением тела склеить, закрыть огромные, во всю длину, раны – и неторопливо полетела вниз, в надвигавшуюся темноту, из которой она ненадолго вышла на свет.

— «Это второй!» — восхищенно проорала мне баронесса. В ее лапе я увидела длинный моргенштерн, который она, раскрутив, обрушила на голову еще одного червяка, решившего высунуть наружу свою уродливую башку. В отличие от моего меча, шипастая булава не нанесла монстру особых повреждений, но заставила того развернуться в сторону наглой грифонки, давая мне возможность на полной скорости пронестись мимо разинувшей пасть твари, лихим ударом разрубая плоть у самой головы – там, где я надеялась нащупать у них что-нибудь, напоминавшее шею.

— «Я просто перестала их считать» — негромко призналась я, говоря это скорее самой себе, когда следующий червь отправился вслед за первым, мотая головой, наполовину отделенной от тела. Эти твари были меньше чем тот, которого, в безумии своем, я завалила под Грифусом, и уж точно меньше того, что встретился мне в подземных тоннелях, поэтому я понадеялась на то, что даже количество этих подземных глистов не даст им нас задержать.

По крайней мере, я надеялась на это.

— «Ходу! Ходу!» — не став выяснять, о чем там вдруг так задумалась баронесса и окружавшие ее ваза, я снова рванулась вниз, игнорируя запрудивших дорогу червей. С этими глистами должны были справиться кордоны, выставленные на спиральной дороге, а нашей задачей было спасение короля, поэтому я вытянула правое, и сильнее замахала левым крылом, широкими кругами снижаясь в полумраке тоннеля. Где-то там, внизу и впереди, я уже слышала стук металла по плоти, и мне показалось, что я увидела вспышки огня – кажется, не только у меня был зачарованный, пропитанный алхимией меч. Впрочем, удивляться не приходилось, ведь именно я была той, кто притащил Дайнслейф новому королю, однако меня начинал озадачивать факт, что зачарованное оружие предпочиталось использоваться в каких-то дуэлях, вместо шинкования на фарш всяких выползков из темноты. Падать пришлось далеко – отряд короля спустился гораздо глубже и дальше от основания горы, и кажется, пытался сдержать напор рвущихся к ним червяков, еще не догадываясь, что все их предназначение заключалось в одном – задержать их на месте до прибытия главного врага.

Чем, правда, этому чудищу не угодил именно Гриндофт, понять я не могла, да и не задумывалась над этим, ведь по моему скромному мнению, Орзуммат мог проделать это лишь для того, чтобы поднасрать лично мне.

— «Графит! Вытаскивай оттуда короля!» — заорала я мужу. Промедлив всего миг, он нагнал меня в этом стремительном спуске, и кажется, вознамерился перехватить поперек живота, утаскивая наверх, к безопасному свету. Мы уже видели клубок небольших нагльфаров, тяжело ворочавшихся на грузовой площадке, выступавшей из тела тоннеля. Я успела отметить, что в отличие от невообразимо древних стен, все подъемники и навесные площадки были явным новоделом, по виду, едва ли разменявшие две сотни лет.

«Надо же. Кажется, я и вправду понемногу опонячиваюсь, если два века для меня становятся коротким отрезком времени».

«Лучше бы ты училась пользоваться этой бесполезной субстанцией между ушей, которую по недомыслию называешь мозгом!» — буркнула Найтингейл. Я не обиделась, уже привыкнув к ее язвительной манере вести разговор, и только залихватски взвизгнула, обрушиваясь на ближайшего червяка, подобравшегося к группе окруженных риттеров, и уже нависнувшего над головами не заметивших его грифонов. Уже по привычке, я ударилась о жесткую шкуру плечом, перенося весь вес на рукоять меча, с глухим хлопком пробившего прочный череп, или что эта гадина отрастила себе вместо него[83], впечатывая недоростка в изгвазданный кровью и слизью камень плит.

— «Лежать, наживка!» — рыкнула я, наваливаясь на Фрегорах в попытке удержаться на бешено извивающемся монстре. Наверное, именно так, смешно и глупо, выглядели новички, пытающиеся удержаться на скачущем быке во время родео. Однако долго скакать на нем мне не пришлось, и спустя один короткий свист халберда, рассыпавший сноп искр прямо у меня перед носом, голова червяка отделилась от извивающегося туловища, которое быстро отправилось за край каменной площадки, в процессе схватки, лишившейся любого подобия перил.

— «Благодарствую… А где король?».

Кажется, этот вопрос был задан не вовремя. А может, облаченные в тяжелые доспехи грифоны попросту поняли, кто пожаловал на огонек, и в мгновение ока у меня перед носом оказалось десяток лезвий совсем не церемониальных, а вполне себе боевых протазанов, посверкивавших искрами алхимически усиленного металла.

— «Эй, я ведь только поговорить хотела!» — решила обидеться я, в то время как моя задница судорожно сжалась до размеров копыта. Лишившись доспеха, я полезла вслед за Кейлхаке в том, чем была – голышом, с одной-единственной сбруйкой, плотно охватывавшей шею, плечо и левую ногу, на которой висел Фрегорах, поэтому почувствовала себя весьма неуютно, ощущая на шкуре бодрящий стальной холодок. Шагнувший вперед риттер горделиво вскинул укрытую шлемом голову, в то время как остальные вернулись к увлекательному процессу тыканья протазанами рвущихся к королю червяков.

Хорошо еще, что эта мелочь не шла ни в какое сравнение с той тварью, которую мы смогли завалить после битвы за Грифус.

— «Говори!».

— «Я говорю, что к королю прилетела, а не к тебе!» — осадила я здоровяка, выискивая глазами знакомый вороненый доспех с алым гамбезоном и богатым шлемом, по которому, блестя, вился тонкий, едва видимый золотистый зигзаг орнамента, обозначавший корону – «Гриндофт! Старина! Неужели после всего, что мы пережили, пока добирались к тебе, я заслужила лишь лицезреть твою задницу?».

— «Да, тепех я увехен, что вижу пехет собой нацтоящую Скраппи Раг» — громко каркнул облаченный в черные доспехи воин, изящным прыжком уходя от клацнувшей рядом с ним пасти. Богато украшенный меч, который я уже видела однажды в его лапах после боя за Грифус, играючи прошелся по морде нагльфара, отсекая сразу десяток острых, конусообразных зубов. Впрочем, на чудище это не произвело ни малейшего впечатления, и лишь одновременный удар пяти протазанов заставил его отшатнуться, не успев проглотить одного смелого, но глупого короля – «И я цнал, что пы пхидешь!».

— «Я все поняла. Ну и как после этого я могла не прийти?» — честно, безо всякой иронии, коротко хохотнула я. Хлопавшее крыльями позади, грифонье-пегасье воинство наконец присоединилось к нам, и пока баронесса Кейлхаке раскланивалась с королем, в низком поклоне бубня что-то о своих верноподданических чувствах, я хлопнула крыльями, подбрасывая себя в воздух для того, чтобы оценить обстановку. Ожидаемо, та абсолютно не радовала, и я содрогнулась от вида скрученных, сплетающихся друг с другом тел, настойчиво ползущих вверх по дорожной спирали, вновь припомнив сходство с глистами, экстренно покидающих чей-то кишечник.

Только вот вместе с ними пожаловал и их хозяин.

— «Та-ак, ребята, ходу! ХОДУ!» — заорала я, ощущая, как нарастает тупое давление в голове. Темнота внизу заполнила шахту, пригасив даже зеленый гнилостный свет, скрытый шуршащей громадой, медленно ползущей наверх. Шелест и скрежет заполнил пространство вокруг нас, проникнув даже внутрь моей головы, вытесняя заунывную песню – как же он был похож на те звуки, что я впервые услышала в поезде, несущемся в Кантерлот! Мысль об этом породила страх, холодными каплями пробравшийся под мои перья, заставив нырком броситься к королевскому хранителю тела, бешено дергая того за сюрко – «Хватайте короля, и валите отсюда! Быстрее, БЫСТРЕЕ!».

— «Скраппи, мы тоже уходим» — напряженным голосом сообщил мне Графит, оказываясь где-то рядом. Ему понадобился один-единственный взгляд вниз, через край платформы, чтобы тотчас же оказаться рядом со мной, оттесняя прочь от провала – «Нужно улетать. Мы не справимся с этим в одиночку».

Что ж, в этом он был прав, и справиться в одиночку с чудовищем, ползшим вверх по трубе, было почти невозможно. Его появление ознаменовалось скрипом и хрустом, с которым он стачивал камень на своем пути, вгрызаясь в него толстыми коническими шипами, покрывавшими толстую шкуру, прикрытую толстыми пластами брони, похожей на толстые бронеплиты из спрессованной, слежавшейся кожи. Каждое движение громады заставляло вибрировать и дрожать камень окружавших нас стен, и мы едва успели нырнуть обратно в тоннель, спасаясь от надвигавшейся смерти, как заходившая ходуном платформа брызнула во все стороны разлетавшимся камнем, не в силах противостоять напору поднимавшейся чудовищной туши. Словно и не заметив снесенного препятствия, она все так же неторопливо двигалась на поверхность…

И остановилась.

— «Ходу!» — вновь взревела я, заставив вздрогнуть окружавших меня грифонов и пони. Зачарованные видом проплывавшей мимо громады, они с довольно-таки глупым видом таращились на гигантский шип, опиравшийся на остатки платформы, но я… На место страха вдруг пришла какая-то необъяснимая, лютая злоба, и вместо того, чтобы удирать куда подальше, пока эта тварь не решила выяснить, что же это за блохи попали в ловушку между шкурой и камнем стены, я выхватила Фрегорах, и со злобной радостью вонзила его в широкую щель между бронеплитами шкуры, мстительно захохотав, когда меч пробил вонючую складчатую плоть – «Валите отсюда! Это наше с ним личное дело!».

— «Раг! Что ты делайт?!» — возмущенно курлыкнул Гриндофт, вместе со своими хранителями тела пытаясь пробиться через личинок подземных червей. Оказавшись закупоренными вместе с нами заблокировавшей шахту тушей, они наседали и сверху, и снизу, заставив наш отряд разделиться, и сдерживая их ударами копий и протазанов, медленно отступать вверх по спирали дороги.

Слишком медленно, на мой взгляд.

— «А ну, подвинься, ssuka!» — завопила я, когда обжигающая ненависть плеснула внутри, обжигая грудь не хуже иного кипятка, заставив снова ударить мечом по слабому месту громадного существа. Каждое прикосновение к нему заставляло мою голову вибрировать от оглушительного шелеста, заглушавшего любые слова мужа и короля, кричавших мне что-то, пока я кромсала неподатливую плоть. Слишком толстая, она почти не кровила, но кажется, я все же смогла достучаться до этой твари, и вздрогнув, туша медленно поползла назад, спасая розовую, нежную плоть от колючки, вонзившейся в грубый бок червяка.

— «Куууудааааа?!» — взвыла я, со стуком вонзая меч в толстую шкуру. Вид бегущего чудища сводил меня с ума, заставляя бросаться на проплывающую мимо плоть в попытках ухватить ее даже зубами. Я буквально сходила с ума от затопившей меня ненависти, бессильно царапая мечом покрытые каменной пылью бронеплиты червя, и наверное, полетела бы вслед за ним, охаживая мечом кончик громадного носа, если бы не Графит, материализовавшийся у меня за спиной, и рывком перехвативший поперек живота мою дергавшуюся и вопившую что-то тушку.

— «Пусти! Пусти меня, я ему втащу!» — орала я, размахивая четырьмя конечностями из шести, и умудрившись даже несколько раз с чувством, от души, плюнуть в распахнувшуюся где-то под нами, огромную пасть, грозившую нам сотнями острых зубов — «Кишки на бивни намотаю!».

— «У него нет бивней!» — пропыхтел Графит, крепко прижимая к груди мою спину, не давая распахнуть дергавшиеся в предвкушении схватки крылья.

— «Так приделай, а я потом вырву! Муж ты, или кто?!».

— «Я муж, и женат на моем Хомячке, а не на кровожадной психопатке!».

— «Ах так?! Ах так?!! А у твоей жены жопа маленькая! И вымя без компаса хрен отыщешь!».

— «Богини-вседержительницы, что ты несешь!».

— «Это ты несешь всякую хрень!».

— «Я бы так тебя не назвал» — фыркнул муж, взмахами крыльев поднимаясь все выше и выше. Чем дальше мы удалялись от Пожирателя, тем тише звучал шелесть камня и грохот крови в моей голове, вновь превращаясь в заунывную песню. Но теперь мне в ней слышались неприкрыто злорадные ноты – «Скорее, сумасшедшей кави».

— «Че… Чем?».

— «Ошалевшей морской свинкой» — присоединившиеся к нам грифоны тяжело дышали, с трудом взмахивая пострадавшими крыльями – «Боевым хомячком. Очень боевым. Но теперь нужно угомониться, Скраппи. Нужно успокоиться».

— «Я его почти порвала! Я его почти победила!».

— «Да-да. Я тоже это видел. Еще чуть-чуть – и ты бы его на тряпочки разрезала» — монотонно бубнил супруг, не давая мне вырваться из его объятий. Развернувшись, он рванулся вверх по освободившемуся тоннелю – подальше от темноты, медленно уползавшей в свое логово, подальше от зеленого свечения, предварявшего прибытие Зверя. От шелеста и скрежета, расшатывавших мои кости и зубы – вверх, к свету, к испуганным крикам и тревожным гудкам, с которыми в просвет шахты опускалась огромная каменная платформа, раньше висевшая возле нижних обжитых уровней города-горы. Пролетая мимо нее, я не обратила внимания на громадные цепи, посчитав их дополнительной страховкой перегрузочного терминала, устроенного там исключительно для удобного накопления грузов перед их транспортировкой наверх, но теперь понимала, что такой стратегически важный объект как гигантская шахта грифоны не оставили без должной защиты, превратив гигантский подъемник в передвижную крепость, укрытую стальными листами, вставленными в заранее приготовленные пазы.

«Хорошо, что нам не пришла в голову идея штурмовать Грифус из-под земли».

Эта мысль понемногу меня отрезвила. Затихал, скрывался слышимый только мне шорох, и лишь заунывная песня по-прежнему сжимала душу печалью и болью, с которой обращалось ко мне существо. Требовало ли оно понимания, или освобождения от страданий и боли, понять мне было не дано – но прикоснувшись к нему, я была уверена в том, что очередная наша встреча попросту неминуема, и чем закончится она, не знал ни один из нас.

— «Думаю, мне нужно найти оружие подлиннее» — буркнула я, уловив внимательный взгляд короля. Летевший вместе с нами Гриндофт внимательно разглядывал меня, и даже устало опустившись на остановившуюся в воздухе крепость-платформу, я чувствовала его острый, цепкий взгляд, внезапно смутивший меня, и заставивший взглянуть на свою отвратительную, дурацкую выходку в новом свете. Вот ведь спасительница выискалась, едва не угробившая и себя, и грифонов! – «Ну, для того… На этого…».

— «Тумаю, нам всем оно не повхедит» — помолчав, откликнулся грифон. Отмахнувшись от кланявшихся ваза и риттеров, он разглядывал меня, словно какую-то диковинку, пока я смущенно рассматривала его, не зная, как объяснить ни свое поведение, ни то, как я вообще сюда пробралась. Наконец, окончательно запутавшись в своих мыслях, я просто сунулась вперед, и обняла короля, хотя тотчас же поняла, что ошибалась, и вместо милостивых монаршьих объятий, оказалась обнятой лапами друга, без слов рассказавших, как меня ждали, пока я шарилась где-то в лесах – «Я хад, что ты добхалась до Грифуса, и откликнулась на мой зов».

— «Я думала, что это очередные политические игры, но потом…» — смущенно ухмыльнувшись, я пожала плечами, ощущая, как по спине проходятся крючковатые лапы, облаченные в тяжелую сталь. Что ж, несмотря на возраст и беды, Гриндофт по-прежнему был силен, и не разменивался на облегченные церемониальные доспехи – «И я пришла. Итак, кого первого научим любить родину и короля?».

— «Что ж, я не сомневался в тебе, таже после того, как мне подсунули ту фальшифку» — хрипло засмеялся король, довольно взглянув на надувшихся подданных, ревниво сверкавших в мою сторону десятками завистливых глаз. Дурачье! Знали бы они настоящую цену, которую мы должны каждый миг платить за нашу дружбу. За настоящую дружбу, которая бросила меня в тот самоубийственный рейд по лесам – «Но теперь нам и впхавду пхедстоит хазобхаться со множеством дел, и одним из пехвых, я думаю, будет завтхашнее заседание Ландтаага».

— «А что им-то неймется?».

— «Лохдам кантонов, марок и графств всегда неймется, Скраппи. Всегда найдется повод для недовольства. Не ты ли говохила о том, что должна быть создана целая наука об этом чувстве?» — дернул головой Гриндофт. С помощью хранителя тела сняв тяжелый топфхельм, он утомленно взглянул на меня слезящимися от недосыпа и усталости глазами, опираясь на богато украшенный меч – «Поэтому нам пхедстоит тяжелая миссия, Скраппи. Ведь завтра меня собираются низложить».

* * *

Тьма наступает. Королевства трещат по швам, раздираемые междоусобицей и последствиями тяжелой войны. Монстры проникают в дома, и целые поселения исчезают под покровом наступающей темноты, в то время как города садятся в осаду, противостоя неведомой злобной силе. Знать фрондирует против короля, а мирные переговоры саботируются неизвестными силами, в то время как власть пытается сохранить порядок и приструнить интриганов и авантюристов всех видов и мастей, пытающихся урвать свой кусок разваливающегося пирога. В эти смутные времена, где же должна скрываться мелкая пятнистая пегаска, уставшая от назойливого внимания знатных, не слишком знатных, и совсем не знатных, но сильно уверенных в своей значимости гостей?

Конечно же, в библиотеке.

Это место было мне знакомо. Так выглядели все библиотеки и того, и этого мира, да и что могло в них меняться, за исключением книг? Публичная библиотека Грифуса была мне знакома, но на этот раз я пришла не одна, по совету Гриндофта взяв с собой пятерых подчиненных, и забурилась в читальню, где коротала время за удобнейшим приспособлением, состоящем из высоченного книжного шкафа с приделанным к нему длинным, наклонным столом. Ряды этих шкафов надежно отгораживали читающих друг от друга, а мерный желтый свет ламп на световых кристаллах, не достигавший высоченного, украшенного фресками потолка, дарил по-настоящему мирную, интимную атмосферу, позволяя сосредоточиться на древних свитках и фолиантах, лишенных каких-либо каталожных номеров и ярлыков.

И это была еще одна особенность данной библиотеки, располагавшейся в комплексе выработанных соляных пещер.

Что ж, такое демонстративное пренебрежение общепринятыми правилами сохранения книг было понятно – ярлык можно было срезать, замазать или перебить, но за короткое время страницы и рулоны пропитывались тонкой соляной взвесью, спрятать которую было бы практически невозможно, поэтому библиотекари Грифоне Националебиблиотек, наверное, были самыми спокойными из всех представителей этого сословия, которых я встречала на своем пути. А может, просто обладали развитым чувством самосохранения, если учитывать количество знатных господ, способных заглянуть к ним на огонек.

Впрочем, такие казусы происходили не часто, и среди не слишком многочисленных посетителей читален я замечала лишь представителей «подлых» сословий ученых, клерков и изредка – ваза, среди которых было всего пара или тройка дворян, явно выискивавших спрятавшегося эквестрийского посла. Впрочем, вставшие в дверях легионеры не собирались никого ко мне подпускать, дав возможность расположиться в самом конце узкого прохода между шкафами, в тишине и таинственном полумраке, не боясь быть потревоженной очередным идиотом с мечом, решившим сделать себе имя на дуэли с Мясником Дарккроушаттена.

Впрочем, совсем безлюдным это место не было, в чем я смогла убедиться, когда услышала доносившуюся из-за шкафа беседу, которую вели расположившиеся там до меня господа.

— «Думаете, они истощены?».

— «Они не могут вести войну и с нами, и с яками одновременно» — эти слова заставили меня вскинуть голову, отвлекаясь от нескольких книг, выданных мне благодаря письменному приказу Гриндофта. Можешь ревновать сколько хочешь, Твайлайт, но скажу тебе, очень удобно иметь в друзьях короля! – «Новый монарх и его окружение уверены в том, что переговоры с этими лохматыми дикарями принесли свои плоды, и он крепко держит за жабры Эквестрию».

«То, чего опасалась принцесса!» - почти не дыша, подумала я, ощущая пробежавший по спине холодок. Кто были такие эти яки, я пока еще не знала, но то, что Гриндофт нашел себе союзников там, в этих ледяных пустошах на северо-западе от своих королевств, явно давало понять, что он тоже не первый год лелеял далеко идущие планы.

— «Признаться, я даже не знаю…» — скептически отозвался скрипучий грифон. Его голос продирался по моим нервам крупнозернистой наждачкой, заставляя возвращаться мыслями к безумному путешествию в недрах гор – «Уже несколько лет как у Эквестрии появилось новое вооруженное формирование, эдакая карманная армия, которую все считали бесполезной игрушкой младшей из двух принцесс, и которая неожиданно достойно показала себя во время этого прискорбного конфликта».

«Это он про нас, что ли? Нет, не может такого быть!».

— «Представляете, сколько казна этих аликорнов тратит денег на два войска разом?» — возмутился более молодой голос. Несмотря на то, что по-эквестрийски оба собеседника говорили достаточно чисто, и я уже научилась не обращать внимание на щелкающие согласные, рожденные твердым кончиком клюва, в его речи не чувствовалась какая-то едва уловимая неправильность, свойственная первому собеседнику. Но в чем была ее причина, понять я еще не могла — «Но в чем отличие этих двух сил? Им что, этой их Гвардии не хватало?».

— «Гвардия следит за порядком внутри страны, и это не та область, где можно быть вольным художником. С другой стороны, Легион – это та сила, которую можно бросить на врага без оглядки на внутренние нужды, которые перекрыты гвардейцами. Все ждали от командовавшего им пони боевых действий в духе стратегической игры, тактических ходов – а он организовал «малую войну», развернув полномасштабное повстанческое движение, и за несколько месяцев навел страх как на регулярные части Короны, так и на войска владетельных сеньоров по всем северным землям. Импровизация, напор, командование «на лету», быстрая смена планов – это и отличает нынешний Легион от наших надутых стариков, пыжащихся от чувства собственной значимости, и принадлежности к славным древним родам. И я считаю, что мы должны создать такую же силу для Королевств и себя».

— «Для себя… Как тонко подмечено» — усмехнулся молодой, в голосе которого появились масляные нотки кота, увидевшего бесхозную банку сметаны. Что ж, эта оговорка была понятна и мне, даже без упоминания титула короля, которого, похоже, никто не собирался брать в расчет — «Но кто будет командовать благородными ваза? Они не пойдут абы кому под крыло! А уж учиться у пони… Фи! Абоминаблемёнт!».

— «Да, мой друг. И в этом наша беда. Мы слишком большие индивидуалисты, в отличие от этих копытных. Мы слишком ценим нашу свободу».

— «Да что вообще хорошего есть в этих пожирателях травы?!».

— «А знаешь, что говорил мудрый Хрурт? «Мир держится на четырёх столпах: познаниях мудрых, справедливости сильных, доблести храбрых, и молитвах праведных. Но все четыре – ничто без правителя, владеющего искусством управления, направляющего на общее благо помыслы и деяния остальных». И эти же слова мы встречаем в «Размышлениях о Путях», написанных веков восемь назад одной из учениц старшего аликорна».

— «Это говорит о том, что даже слова пресвятейшего они украли у нас!».

— «Это говорит о том, мой друг, что они развивались, не воротя клюв от любой мудрости, и примеривая на себя все, что считали полезным, в то время как мы попросту остановились в развитии, тратя наши силы на разрешение неразрешимых противоречий между знатью, магнатами и ваза, не обращая внимания на многочисленных слуг, голоса которых никто и не слышит. В политике, в отличие от механики, треножник — самая неустойчивая конструкция. Она достаточно плоха даже сама по себе, и без феодально-торговой структуры, вступающей в противоборство с развивающимися науками, и рано или поздно приводит к падению всего существующего общественного строя, ввергая в хаос страну».

— «Месье! Это звучит не просто как пораженчество – это просто… Просто…» — тяжело задышал молодой грифон

— «Предательство?».

— «Да!».

— «А тем не менее, это написала принцесса пони, еще двести лет назад» — наставительно произнес пожилой. Его голос ни чуточку не изменился, словно ему было не слишком важен тот вызывающий тон, с которым каркнул обвиняющее слово его собеседник – «И что же мы видим? Пони вскрыли нашу оборону, считавшуюся неразрушимой, словно глупую устрицу, понадеявшуюся на крепость своих створок!»

— «Всего за полгода, уступая в численности, разбить нападающие, а затем обороняющиеся за неприступными горами войска – да любой стратег рассмеется, и обвинит утверждающего это во лжи, или слабоумии!» — зло прошипел молодой, пристукнув лапой по столу – «Это лишний раз доказывает, что пони готовились к этой войне!».

— «И может быть, даже не один год. Или десятилетие» — хмыкнул его собеседник, в то время как мурашки промчались у меня по позвоночнику холодным табуном – «Теперь-то вы понимаете, мой юный друг, какие жуткие существа живут с нами рядом? Которые могут начать свои планы задолго до нашего с вами рождения, и реализовать их после рождения наших внуков и правнуков. Это ли не кошмар любого правителя?».

— «И что же вы предлагаете? Заняться этим вопросом?».

— «Боюсь, мой юный друг, я бы советовал вам оставить эту идею, и не вспоминать о ней даже во сне» — голос пожилого сделался строже, и мне показалась, что в нем прорезалось что-то неприятное, словно притаившаяся под камнем змея – «Это уже пробовали, и каждый раз все это оборачивалось неисчислимыми бедами для наших королевств. Это вам не покушение на площади Феронри, которое привело к смене одной из династий! Боюсь, аликорны покрепче любого грифона, и этих древних чудовищ такими штуками не пронять, несмотря ни на что, все же случавшимися за несколько сотен лет. Вспомните хотя бы последнюю попытку этого психопата дю Клемана, случившуюся несколько лет назад – и чем все закончилось? Ранением изображавшего принцессу придворного шута, разрывом дипломатических отношений, и в итоге – гражданской войной в наших спасаемых Хруртом королевствах![84]».

- «Но разве нет способа…».

— «Должны быть. Ведь согласно самым современным исследованиям, ничто в этом мире не берется из ниоткуда, и не уходит в никуда. Сила находится и на силу, у каждого элемента есть его противоположность, и кто знает, не лежит ли ответ в легендах и сказках о древнем вожде минотавров, способном питаться магией, или руинах старого города, погребенного среди песков, чьи стены были сделаны из проклятого нефрита, заставлявшего любого, кто коснется их, окаменеть?».

— «Сказках?» — презрительно каркнул молодой голос – «Вот уж не знал, что вы, при всем вашем образовании и уме, склонны к беспочвенным фантазиям!».

— «Запомните, мой юный друг, что лучший способ что-нибудь спрятать – это заставить всех крепко об этом забыть!» — ехидно ответил его собеседник. Старый голос стал еще более скрипучим, заставляя меня морщиться от каждого произнесенного слова – «Но не важно. Все это старые легенды, а мы должны с вами глядеть в будущее, а не прошлое. Верно?».

— «Верно…» — отозвался молодой, хотя голос его стал подозрительно задумчивым – «Легенды, значит…».

— «Только легенды».

«Грубовато играет» — подумала я, когда голоса отдалились и стали совсем неразборчивыми. В попытках найти ответ на свой вопрос я обложилась книгами, но теперь смотрела сквозь них, так и эдак прокручивая в уме этот странный разговор – «И чем же всех так допекли аликорны, если даже кто-то, кто в жизни не видел ни одну из принцесс, пытается найти средство разобраться с ними раз и навсегда?».

«Многовековой тиранией, возможно?» — невинно прошептал между моих ушей голосок Найтингейл – «Да нет, бред, конечно же. Кто же поверит, что те, кто должен воплощать собой все достоинства великих правительниц, вдруг поведут себя как неблагодарные свиньи?».

«Может, расскажешь, что же на самом деле произошло в тех шах…».

«Нет!» — ответ был похож на щелчок бича, заставив меня содрогнуться над книгами. Ощутив мою растерянность и испуг, голос древней фестралки смягчился, превратившись в напряженный шепот, за которым мне послышалась затаенная ярость и боль – «Во всяком случае, не сейчас. Пока лишь запомни одно: больнее всего бьют те, кому ты веришь, кого ты любишь, и кого подпускаешь ближе всего. Не совершай мою ошибку, и не доверяй никому».

— «Уговор!» — скрипучий голос вывел меня из задумчивости. Оставленное без присмотра, тело сделало все само, и на подкравшегося ко мне я взглянула уже из-под стола, куда на автомате юркнула моя тихонько взвизгнувшая тушка. Тихонько – это потому, что мерзавец подкрался ко мне незаметно, на вдохе, словно зная, в какой момент я полностью выпала из реальности, советуясь с голосами в своей голове. Как и тогда, его зеленые глаза безо всякого выражения взирали на меня сверху вниз, и как тогда, я с оторопью разглядывала нависавшее надо мной существо – «Вы не забыли уговор?».

— «К-как…».

— «Это не важно! Уговор!» — длинный красный язык с раздвоенным кончиком метнулся между губ. В отличие от Пистаччио, клыки этого были на своем месте, и я поняла, что не могу отвести взгляд от двух острых, изогнутых назад зубов, словно созданных для того, чтобы впиваться и удерживать бьющуюся плоть жертвы – «Вы выбрались. Нашли дорогу. Время выполнять договор!».

Да, договор… Я помнила его. Помнила громаду пещер, похожих на вереницу подземных залоу, уходящих куда-то за горизонт. Помню подсвеченный алым, ноздреватый и пористый потолок, покрытый сосульками сталактитов. Помню море лавы, неспешно текущее куда-то под самыми костями этого мира. Помню горячий, иссушающий воздух, стегавший меня порывами раскаленного ветра.

Я помню и это черное существо с блестящими фасеточными глазами, нашедшее меня там, на берегу, недалеко от медленно надвигавшейся на меня волны расплавленного камня. Его скрипящий голос, издевавшийся надо мной до тех пор, пока я, даже умирая, не встала, чтобы в последнем порыве ухватить его за скользкий экзоскелет, услышав хруст ломающегося хитина. И тому лабиринту из идущих к поверхности тоннелей, к которому он, дразнясь, вывел меня, вместе со мною идя вслед за Скрипом, семенившим у наших ног.

И нет — я не расскажу, о чем он скрипел мне на ухо, Твайлайт, ведь я еще не готова собственными копытами подписать чистосердечное признание, и приговор.

— «Ага. А если я его не выполню?» — поведя носом по сторонам, я раздраженно стиснула зубы. Мои охраннички, из якобы охранной, мать ее, сотни, мирно топтались у входа в читальню, совершенно не интересуясь, чем же именно занят вверенный им объект! Нет, я понимала, что сама потребовала уединения, да и хранителей тела среди нас не находилось… Но вот же дискордова хрень! Да меня тут удавить, сожрать и изнасиловать можно, а никто и ухом не моргнет! – «Ты сам сказал, что выход нашла я сама, поэтому могу заявить, что ты мне ничем не помог. И что тогда? Ты набросишься на меня, переломаешь все кости, распорешь брюхо и вытащишь клыками кишки, заставив их сожрать у тебя на глазах со всем содержимым?».

«А ты точно училась вести переговоры?» — ехидно поинтересовалась Найтингейл – «Потому что к этому все и идет».

«Пони. Дикари. Жить с ними – стать таким же дикарем» — проскрипел мой собеседник, с отвращением и, как мне показалось, какой-то опаской посмотрев, как я выбираюсь из-под стола, сидеть под которым стало уже попросту стыдно – «Зачем эти ужасы, дикари? Я просто подам на вас в суд!».

— «Ээээ… Чиииво?» — я была готова почти к чему угодно, от попытки наброситься на меня с клыками и острыми копытами, до пробирающего до дрожи рева и выпученных глаз. Но совсем не к такому вот заявлению.

— «Суд. Молоток, парики, сроки за потребление эмоций и экстрадиции незаконных, драть их в сраку, мигрантов. Эквестрийский, мать его, суд» — матерно проскрипел гость, негодующе болтая длинной алой змеей раздвоенного языка, своим неожиданным заявлением заставив меня, охреневая, икнуть – «Согласно концепиции эквестрийского законодательства, а в частности, законов за нумером сто пятьдесят восемь, сто шестьдесят и сто шестьдесят три, мое предложение указать вам выход из затруднительного положения носило характер публичной оферты, о чем вы были предупреждены согласно этим законам мной лично, как выгодополучателем в сложившейся ситуации».

— «Но я…».

— «Согласно закону за нумером сто пятьдесят девять, части второй, ваши дальнейшие действия были явно направлены на реализацию сделки, пусть и без явных заявлений о желании принимать условия оферты» — вновь заскрипело противное существо, впиваясь в мой мозг не только своим мерзким, скрипучим голосом, но теперь еще и кучей слишком умных и сложных слов. Выдав на одном вдохе эту сложную и длинную фразу, оно остановилось, и с предвкушением уставилось на меня, словно на вкусную и жирную муху – «Будете отрицать?».

— «Эй! Я ничего не подписывала!».

— «А когда вы садитесь в мейнхеттенское такси, то тоже подписываете договор?» — скрипуче рассмеялся мой собеседник. По крайней мере, я хотела надеяться, что верно определила его пол, ведь в моем представлении он выглядел как склочный, жилистый старикан, отчитывающий попавшегося на дороге соседа – «Конклюдентные действия не нуждаются в оформлении сделки. Вы воспользовались предоставленной мною услугой, и таким образом, были согласны с условиями ее предоставления. Тем более, что были полностью проинформированы о условиях, на которых я предоставил эту услугу».

«Никогда не любила законников. Они меня раздражают».

— «Вывернуться не получится?» — еще раз усмехнувшись, существо покачало лысой головой, украшенной пеньком чего-то, подозрительно похожего на обломанный рог – «Ну вот до чего мы дожили, а?» — спустя пару минут игры в гляделки, шмыгнула носом я. Это было даже хуже, чем публичное унижение на каком-нибудь важном приеме – в конце концов, я бы знала, что сделать с тем, кто отважился бы на подобный трюк. Вспомнить хотя бы дурака де Воню – не вмешайся тогда тот знаменитый художник, я бы заставила мерзавца при всех свои же лапы сожрать. Но черная гадина была определенно права, и я не могла не признаться самой себе, что и вправду воспользовалась словами этого Вергилия, выбравшись на поверхность – «Мне уже судом и финансовой кабалой угрожают! Мир, ты не справедлив!».

— «Миру нужна не эфемерная «справедливость», как называют свои желания пони, а справедливые законы для каждого» — наставительно ответила черная пакость, ставя передо мной новенькую, словно только что купленную в магазине плетеную корзинку — «Пока вы, Ваши Высочества, забавляетесь, играя в противостояние друг с другом, нам, существам занятым, некогда – мы делаем все для существования наших народов».

— «Ага. Конечно. Знаю я, как вы действуете» — продолжила говниться я в надежде, что собеседнику это надоест, и он тихо свалит туда, откуда выполз, прихватив с собой непонятную дрянь, мерзко шевелившуюся под белой простынкой. Но судя по всему, надеждам этим сбыться было не суждено, и у этого безволосого шантажиста был полный иммунитет к кобыльему нытью, поэтому он продолжил сверлить меня взглядом фасетчатых глаз – «Видела, под Грифусом. Даже поучаствовала».

Молчание затягивалось, и даже звучащие в библиотеке, негромкие голоса, казалось, только сгущали возникшую вокруг нас тишину.

— «А это еще что такое?» — наконец, не выдержав, я раздраженно рванула пеленку, готовясь отпрыгнуть от рванувшихся ко мне щупалец, пастей или клубка опарышей, скользко извиваюющихся под грубой, но чистой тканью… И остолбенела.

— «Инструкция прилагается» — проскрипел перевертыш, протягивая мне лист бумаги, судя по виду, выдранный из какого-то альбома. Поперек него, написанные изящным почерком, вились пять строчек из коротких, рубленных фраз – «Необходимо пронести корзинку в тронный зал и убедиться, что она попала к принцессе Селестии. Вы понимаете? Она должна всего лишь в нее заглянуть».

Древние считали что месть – это блюдо которое подается холодным. И они же считали, что месть не приносит удовлетворения, оставляя в душе одну пустоту. Но я не представляла, что же должно было произойти, чтобы оно остыло настолько, чтобы душа не загорелась как тот уголек, что вспыхнул в моей груди при воспоминании об унижениях и суровых уроках, которые преподал мне один аликорн. Казалось бы прочно похороненные глубоко в памяти, они вспыхнули яростным пламенем, разбуженные скрипучим голосом существа. Все уроки, все наставления пошли прахом в этот момент, Твайлайт, превращаясь в обугленные головешки, яростью горевшие у меня в груди. Я сама не знала, откуда взялось это чувство, но именно оно, вырвавшись обжигающим пламенем из ноздрей, заставило дать четкий не допускавший разнотолков ответ.

Мне было это нужно, Твайлайт, и думаю, с годами, ты поняла почему – даже если мне этого и не простила.

— «О, дааааа!» — перехваченным горлом просипела я, еще раз перечитывая короткие строки. Неужели у меня появилась возможность отомстить? Отомстить по-королевски, с полным осознанием того, что я делаю, и почему? Глядя на содержимое корзинки, я начала понимать, почему аликорны с таким равнодушием относились к оружию и доспехам. Как там сказала тетушка – «Настоящий правитель»? Что ж, теперь она убедится в том, что настоящему правителю не нужно тварное[85] железо, ведь плоть гораздо сильнее всего, что может создать этот мир. И силой одного только своего разума он способен его изменять, как собиралась и я изменить кое-чью жизнь, привнеся в нее немножечко персонального, сделанного на заказ ада от шеф-повара Скраппи Раг.

Мне казалось, что это будет исключительно честно после всего, что она сделала со мной.

— «Вы согласны?» — вновь проскрипел посланник черной королевы, и дождавшись моего кивка, вновь набросил на корзинку белую ткань, скрывая ее содержимое от любопытных глаз, после чего та перекочевала ему на спину – «Тогда будьте готовы. Я буду хранить это для вас, и в нужный миг окажусь неподалеку. А потом…».

— «А потом у нее уже не будет никаких потом!» — злорадно прошипела я, хлопком крыла закрывая ставшие бесполезными книги. Пусть считает, что победила, пусть считает, что смогла промыть мне мозги! Но путешествие в подземной стране изменило меня больше, чем я думала, но поверь, подруга – в тот миг мне было плевать, и все, о чем я могла думать, это о дне возвращения, и тогда…

И тогда я намеревалась кому-то хорошенько припомнить все хорошее, что со мною произошло.

* * *

— «Удобно ли вам, фрау Раг?».

Остаток дня прошел для меня достаточно бурно. Вернувшись из библиотеки в посольство, я никак не могла успокоиться, и несмотря на показную сосредоточенность, до самого вечера пробегала по коридорам, словно играя в догонялки сама с собой. Не помог даже мятный отвар, который нашелся в баре каминной, но сам факт его нахождения в этом месте заставил меня надолго задуматься о сложности работы посла, сумев хотя бы немного отвлечь от переполнявших голову мыслей. Может, от несвежей настойки, а может, просто из-за сумятицы в голове, я проснулась достаточно поздно, всклокоченная, и лежа в постели еще долго недоумевала, почему солнце никак не пробьется из-за тяжелых гардин. Видимо, устав от моих выкрутасов, народ решил отдохнуть, и не придумал ничего лучше, чем дать мне продрыхнуть до самого полудня, если можно было верить настенным часам.

Мне вдруг стало интересно, их впервые придумали пони или грифоны?

— «Наверное…» — взглянув на себя в зеркало, я задумалась, и медленно, со знанием дела, крутанулась на месте, старательно разглядывая свой наряд. Удивлена, Твайлайт? Да, наверное, я бы тоже удивилась, расскажи мне кто-нибудь, что я, известная всем отсутствием какого-либо вкуса и знания модных тенденций, не говоря уже о самых простых вещах, с детства известных каждой кобылке, вот уже несколько часов буду крутиться у зеркала, решая, что же именно мне надеть на торжественный прием, организованный королем! На этот раз идея нацепить на себя очередную несчастную занавеску, вся вина которой заключалась лишь в том, что той не посчастливилось попасться мне на пути, была с ходу отвергнута мажордомом, с большим искусством и энтузиазмом взявшимся за мою подготовку к приему. Это было своего рода соревнованием, когда в пику ему, я лично послала мужа к одному из лучших мастеров своего дела, и пользуясь тем, что после войны с пони его искусство оказалось не слишком востребованным, да и казалось попросту предосудительным в глазах общества, притащила его в посольство, где вот уже который час, глубокомысленно, не торопясь, подбирала себе наряд, достойный этого высокого события. Впрочем, одноглазый вояка не оплошал, и с самой серьезной рожей принял участие в эмоциональном обсуждении последних веяний моды, благодаря чему, очень скоро, посольство стало напоминать разворошенный муравейник. Ко входу, один за другим, подлетали портшезы, из которых вываливались запыхавшиеся подмастерья, несущие в лапах немалых размеров мешки; посольские горничные, словно мыши, с писком и топотом бегали по коридорам, в то время как охреневающие Кавити и Грасс то и дело выбегали в соседние комнаты, унося и принося новые элементы торжественных одеяний, в которых я собиралась заявиться на прием к королю.

— «Думаю, так будет неплохо» — обернувшись вокруг своей оси, я потянулась, расправила крылья и глубоко наклонилась вперед, словно пытаясь потренироваться в почтительном придворном поклоне – «Хотя нет. На спине немного жмет, возле хвоста».

— «Возможно, шнуровка на два стежка шире решит этот вопрос» — со знанием дела каркнул мажордом, сверкнув в сторону мастера бельмом на глазу. Заносчивый и неуступчивый, мастер Хегшмудт одно время даже успел побыть главой местной гильдии мастеров, но даже тот обращался с одноглазым грифоном с профессиональной вежливостью, которую совершенно не стремился демонстрировать толпившимся в его приемной дворянчикам, решившим, что на безрыбье — и рыбу раком, и раз все остальные мастера были заняты спешными заказами, то полуопальный профессионал будет рад видеть у себя даже их. Впрочем, убедившись, что я не собираюсь покупать у него всякий ширпотреб, который он с важной миной впаривал перьеголовым дворянкам, мастер несколько отмяк от той беспардонности, с которой его приволок ко мне Графит, с которым я еще собиралась поговорить по поводу недопустимости выдергивания жертв его спешки прямо из постели, с последующей доставкой в одних подштанниках пред ясные очи клиента, и угостившись неплохим вином, которое мне только понюхать и дали, всерьез принялся за дело, гоняя через весь город своих подмастерьев.

— «Это не потребует много времени» — тонкие, длинные пальцы когтистых лап принялись за дело, ловко орудуя красивыми алыми шнурами у меня на спине. Имевшиеся у меня элементы посольского облачения если не привели мастера в восторг, то, по крайней мере, заставили относиться к заказу серьезнее – «Что изволите делать с аксел? Оставить плечи открытыми, или добавим айлетте?».

— «Я привыкла обходиться без них» — по укоренившейся привычке, мастер Хегшмудт использовал множество слов на ново и старогрифоньем, пуская клиентам пыль в глаза, но я все же улавливала, о чем идет речь – наверное, во многом благодаря присущему кобылам чутью на наряды – «Ронделей тоже не нужно – я же не пугать там всех прилечу».

— «Возможно, понадобится плакарт?».

— «Фи. Предпочитаю фолды».

Появившиеся в дверях подручные мастера ухватили отвергнутые части наряда, и тихонько покряхтывая, потащили получившуюся кучу обратно в портшез, едва не столкнувшись в дверях с появившимся графом. Со своей привычной загадочной полуулыбкой оглядев устроенный мной кавардак, он присоединился к Рэйну и мужу, отиравших стенки у выхода, и на протяжении последнего часа страдальчески закатывавших глаза.

— «Вот эти короткие полосы? Ну, возможно…» — слегка поморщился мастер, тыкая когтем в мой круп – «А что с этим платьем?».

— «Это туника» — буркнула я, глядя на тряпочки, в которые превратило путешествие мою последнюю одежку. Латаная-перелатанная, она наконец не выдержала, и сдалась под напором моей бестолковой и бурной жизни, превратившись в грязные тряпки, отличающиеся лишь остатками алого цвета от половых – «А вот это уже мое изобретение – юбка со шлейфом. Видите? Передняя часть ног абсолютно открыта благодаря длинному вырезу с широко отстоящими друг от друга краями, поэтому ходить или бегать становится очень удобно. А когда мы стоим или летим, ткань прижимается к паху и задним ногам, обеспечивая защиту от холода, дождя, и прочего града и снега».

— «Вот только выглядит она так, словно ее глоп пожевал» — нахмурившись, мастер Хегшмудт с отвращением потыкал коготком в тряпки, которые я грустно прижимала к груди, после чего хрипло каркнул что-то своему подмастерью – «Но, к счастью, у меня есть кое-что, что сможет ее заменить».

Очередной час пролетел почти незаметно. После примерки обновок меня отправили в ванную, где горничные, под присмотром королевского мажордома, вновь превратили меня в горку пены, в которую не замедлили нырнуть и детишки, пусть даже Берри очутилась в наполненной пеной ванне не совсем по своей воле, засунутая туда любящим отцом. Его появление в ванной комнате горничные встретили дружным визгом, а одноглазый грифон только глаза закатил, буркнув что-то про «фрайкопекультур» — культуру свободного тела. Кажется, он считал всех пони эдакими хиппи-нудистами – существами придурковатыми, но в целом, достаточно безобидными, в чем, впрочем, легко было усомниться, увидев истерику, которую закатила дочурка, оказавшись в пенной воде. Впрочем, писклявый бунт был, как обычно, подавлен, и надувшейся Берри только и оставалось что тихо скулить, наматывая сопли на копыто, пока я тщательно намыливала ее гриву, в то время как горничные активно возились с моей. Наконец, намывшись, мы отправились обсыхать, и пока закутанные в полотенца детишки ухомякивали орехи в меду, которые им притащила заботливая, мать ее, Грасс, решившая спасти детей от ужасной гибели в копытах безалаберной матери-тирана, я отправилась примерять обновки, подготовленные и подогнанные под мою фигурку устало сопевшими мастерами.

— «Ну как?» — поинтересовалась я, выйдя из комнаты на всеобщее обозрение. Остановившись на лестнице, я хитро прищурилась на собравшихся внизу пони, и неожиданно взмыла в воздух, бросая себя вперед и вверх коротким рывком. Удар крыльями, остановка в воздухе, затем еще один взмах – и я камнем упала на собравшуюся в прихожей толпу, с гулким стуком приземлившись на все четыре копыта. Шарахнувшиеся в сторону легионеры одобрительно присвистнули, разглядывая мой обновившийся гардероб, в то время как Грасс закатила глаза, воздевая к потолку трясущиеся от негодования ноги – «Крррррасота!».

— «Раг! Ты…» — справившись с возмущением, зеленая земнопони с негодованием ткнула в меня копытом, явно не находя слов от возмущения, причин которого я понять до конца не смогла – «Ты… Есть в этом мире хоть какая-нибудь вещь, которую ты не смогла бы опошлить?!».

— «А что тебе не нравится?».

— «Вот это!» — копыто земнопони ткнуло меня в грудь, но вместо мягкого шуршания платья раздался глухой, солидный стук тяжелого, хорошо подогнанного доспеха. Мастер Хегшмудт по праву мог называться профессионалом, и сотворил небольшое чудо, с помощью новой упряжи всего за несколько часов соединив обратно все части моего доспеха. Кольчуга была отмыта, просушена и выкупана в смазке, уже отпечатавшейся на плотной ткани обновленного гамбезона, но ни я, ни мастер на это и ухом не повели, прекрасно понимая, что в этом деле красота должна потесниться, уступив место чистому функционалу. Впрочем, темно-красная ткань подкладки, приятно скользившая по шерсти, выглядела достаточно презентабельно, хорошо сочетаясь цветом с наброшенной поверх него и кольчуги алой туникой, выполнявшей роль эдакого сюрко, для чего-то надетого под доспех. Помнится, старый ворчун долго подтрунивал по этому поводу надо мной, каждый раз вспоминая анекдот про рясу, заправленную в трусы, однако первый же бой в этих доспехах наглядно показал нам, что вышивать по полю боя в чем-то красиво болтающемся на боках и между ног может только тот, у кого есть целая свита, способная не только отстирать неудобный, хотя и красивый элемент униформы, но еще и поднять упавшего неудачника, наступившего на длинную полотняную простыню. Грифонам они мешались в гораздо меньшей степени, ведь крылатые кошкоорлы предпочитали сражаться в полете, пусть даже и не высоко над землей, но и они заправляли их за широкие риттерские пояса, ставшие отличительным знаком привилегированного военного сословия.

— «Ага! Тебе тоже понравилось?» — умилилась я, ласково поглаживая копытом стальные сабатоны. Увидев это, Грасс снова передернулась, словно я медленно и не торопясь, размазывала по копыту какашку – «Тяжелый штурмовой доспех. Сильно долго в таком не побегаешь, но вот чтобы ворваться куда-нибудь, и причинить много боли – лучше и не придумать. Видела, как я десантировалась со второго этажа? А если не на ноги, а плечом, да кому-нибудь на голову, или спину?».

В доказательство своих слов, я простодушно скакнула вперед, и в коротком прыжке, легонько, приложилась плечом о массивный столбик перил. Он показался мне достаточно крепким для того, чтобы понять, как будет ощущаться удар при столкновении в полете или прыжке, поэтому не слишком экономила силы, почти с умилением ощутив, как удобно ощущает себя плечо в массивном наплечнике, ребро жесткости которого ненавязчиво соприкоснулось с дубовым столбом.

— «Берегись!» — рявкнула где-то сзади Кавити, когда послышался грохот и треск. Совершенно внезапно для себя самой, ударившись о несчастный, крошечный столбик, я не остановилась, а полетела себе дальше в облаке щепок и пыли, в довесок, получив по макушке тяжелым деревянным шаром, который какой-то придурок прилепил на верхушку столба. Оказавшись на поверку хлипкой и ненадежной, конструкция разлетелась на части, обдав бросившихся врассыпную грифонов и пони обломками дерева и трухлявыми внутренностями столба, в то время как я понеслась себе дальше, пока не врезалась в стеновую панель, с хрустом принявшую меня в свои покосившиеся объятья, прогнувшись до самой стены.

— «Все живы?!» — что ж, выучка и впрямь пошла нам на пользу, и сидя среди обломков и древесной трухи, я поняла, что уже думаю, как и остальные легионеры, о локализации возникшей угрозы, перекличке, и понесенном ущербе. Первая явно отсутствовала, вторую уже производили, а вот что было с третьей… — «Командир, вы в порядке?!».

— «Лучше не бывает» — буркнула я, потирая шишку на многострадальной голове. На этот раз мне повезло, и меня приложило по темечку, а не носом, хотя в глазах появившихся наверху лестницы фестралов я прочитала вердикт: «Были бы мозги – было бы сотрясение». При виде побежавших к нам горничных, нахмуренных рож мужа и графа, и главное, королевского мажордома, мои глаза сами метнулись к началу лестницы, где остался лишь вывороченный из гнезда короткий обломок резного столбика, при виде которого моя бежевая задница рефлекторно сжалась в кулачок. В голове появились цифры счета за обновленные доспех и тунику, приплюсовалась работа мастера, поверх наложился счет за разрушенное посольство, после чего мне стало крайне неуютно. Оставался один вариант – закатить кобылью истерику, но похоже, я оказалась не слишком убедительной и в этом вопросе.

— «Нет, вы видели? Видели, а?» — поднимаясь на ноги, возмущенно заголосила я, потрясая крыльями и передними ногами – «Что это вообще такое?! Какие, к черту, ГОСТы, СНиПы и техника безопасности?!! Столб нападает на эквестрийского посла! Позор! Я возмущена, и буду жаловаться… Жаловаться… В Гаагский трибунал!».

— «Дя!» — поддакнула Берри, вскакивая на спину испуганно поглядывавшей на меня Грасс, в чьей гриве запутались мелкие щепки. В отличие от них, в минуту опасности мой сынишка не растерялся, и как будущий глава семьи, смело и грамотно прокомментировал все произошедшее, с поистине жеребцовой непосредственностью, громко выдав со спины тетки свое весткое слово – «Piztets!».

Должна заметить, что даже в неполных четыре года это слово было произнесено четко, ясно, и без малейшего акцента. Вот что значит хороший учитель, Твайлайт!

Впрочем, взгляды Графита и Грасс явно дали мне понять, что хроника моих преподавательских усилий будет написана ремнем, на моем же бежевом крупе.

— «Что-то случилось, Раг?» — поинтересовался граф, элегантно спускаясь по лестнице, словно какой-то грифоний повеса, ранним утром возвращающийся из будуара любовницы.

— «А у нас всегда что-то случается. Ты не заметил?» — пробормотала я, вытряхивая щепки из гривы.

— «О, я понял это довольно быстро, еще в самом начале нашего путешествия» — иронично улыбнулся фестрал. Он был облачен в вечерний костюм самого модного и элегантного покроя, и у меня сам собою возник вопрос, где же он прятал его все это время – «Но надеюсь, за все это время ты выработала какой-нибудь план».

— «Конечно же. Мы зайдем к ним с флангов, подкрадемся с тыла, и внезапным наскоком ударим им прямо в лоб!» — обрадовавшись смене опасной денежной темы, уверенно провозгласила я, вызвав дружный, стоический вздох подчиненных, символизирующий о покорности неизбежной судьбе — «Вооружаемся, леди и дженделькольты! Сегодня мы представляем Эквестрию, поэтому должны показать себя во всей, мать ее, страшной красе!».

— «А разве мы идем не на королевский прием?» — хмыкнул граф. Он даже отступил от меня на пару шагов, словно хотел получше разглядеть, кто это тут так воинственно пищал, бряцая оружием и броней.

— «Именно, что на королевский прием» — покивала я, устраивая на плече Фрегорах, для которого мастер Хегшмудт не забыл отдельное крепление из нескольких петель – «А я что, кому-нибудь говорила, что там будет совсем не опасно?».

— «А я-то думал, что мы тебе нравимся…» — иронично буркнул он, непринужденно прошелся по холлу, и словно так задумывалось, отправился на лестницу, в сторону выделенных нам покоев. И кажется, я догадывалась, зачем, отчего не смогла не ухмыльнуться.

— «Пони, которые нравятся Скраппи, часто попадают под удар превосходящих сил, в чистом небе, без подготовленных позиций» — фыркнул ему в спину Рэйн. Кажется, его совсем не удивил мой приказ, и я поняла, что в дружелюбие местных грифонов он, как и я, не верил ни на бит – «Можете спросить остальных, откуда мы это знаем».

— «Эй, я была уверена в вашей стойкости и воле к жизни!».

— «Вот, слышали?».

— «Слышали? Я думала, вы это уже давным-давно осознали!» — хохотнула я, после чего грозно поглядела на чересчур развеселившихся подчиненных. Пока еще моих подчиненных, но до тех пор, пока я не вернусь в Кантерлот, они еще успеют у меня понюхать портянку – «Так, обезьяны плоскожаберные, подтянулись! Приготовили оружие, берем все оставшиеся болты! У нас еще полно работы!».

— «Вот теперь я понимаю, что мы идем с настоящим эквестрийским послом на настоящие мирные переговоры» — схохмил Рэйн. Впрочем, даже в посольстве он следил, чтобы его подопечные не расслаблялись, и оказывались без брони и оружия только в сортире и койке, поэтому долгих сборов нам не потребовалось. Получив от меня уверения в определенной самостоятельности, и по сути, выбив себе привилегии принцепс-кентуриона, он бдительно следил за подчиненными, видимо, помня и мой рассказ о преторианцах, и тот маленький бунт, возникший в наших рядах прямо во время войны, поэтому буйная компашка пегасов, отобранная мною на это задание, быстро почувствовала на своей холке его каменное копыто. При этом он умудрялся проделывать все так, что я почти не видела его «воспитательную работу», проводимую среди вооруженного и склонного к нервическим порывам персонала нашей небольшой, но уже достаточно известной компании «Легион Инкорпорейтед». И это навело меня на мысль о том, что совсем без контроля его лучше не оставлять.

— «Именно. Поэтому сейчас мы отправимся в тронный зал, где будем приняты королем» — сложив крылья на спине, я с важным видом прошла вдоль построившихся и подтянувшихся легионеров, зная, что неподалеку греет уши этот королевский камердинер, словно грозная статуя воплощенной гордости, замерший у дверей – «Или не будем приняты королем – это не важно. Важно то, что вся Эквестрия и принцессы ждут, что мы до конца выполним свой долг. А долг этот заключается в том, что если что-то пойдет не так, мы обязаны как можно более героически сдохнуть, забрав с собой побольше этих клювастых господ! Я жду, что каждый из вас, прежде чем пополнить собой списки героически павших в неравном бою, настрогает не менее сотни этих перьеголовых и кошкожопых ублюдков, наполненных воплями и птичьим говном!».

Облаченные в разноцветные туники пони нервно переглянулись.

— «А ну, смир-рна!» — негромко, но выразительно выдохнул стоявший чуть позади Рэйн.

— «У меня не бывает веселых прогулок, мои милые пегасята» — ехидно ощетинилась я, ощущая, как внутри, неторопливо, вновь начала затягиваться тугая пружина – «И если я сама готова принести себя в жертву необходимости, то я жду того же и от каждого из вас! Мы с вами вкусно жрали, сладко пили, и иногда даже пытались сделать что-то полезное, пусть и не всегда нам это удавалось. Но теперь мы заплатим наш долг своему народу до конца, до последней капли. Это понятно?!».

— «Мэм, да, мэм!» — немного нестройно рявкнула полукентурия, собравшаяся в холле посольства.

— «За что мы боремся?!».

— «За Эквестрию, мэм!».

— «За что мы сдохнем?!».

— «За Эквестрию, мэм!».

— «За Эквестрию, и наш народ!» — кивнула я, с грохотом прикладывая облаченное в сталь копыто к тораксу, и дождавшись ответного грохота, от которого задрожали оконные стекла, очень спокойно и веско произнесла – «А того, кто забудет это сделать – убью лично, и дом его разорю, дабы неповадно было братьев по оружию предавать».

Судя по прижавшимся к шее, многочисленным ушам, сомневающихся в моем обещании было немного.

— «Скраппи, можно тебя отвлечь на секунду?» — поинтересовался муж, плавно заворачивая меня в какой-то закуток между бюстами, установленными на деревянных постаментах, подозрительно напоминающими столбы. После происшествия с лестницей я очень недоверчиво поглядывала на эти ненадежные штуковины, способные уронить мне на макушку что-нибудь потяжелее, чем деревянный полированный шар – «Послушай, ты тут что, кукурузных лилий[86] объелась? Какая еще героическая гибель? Вот, гляди — мы все предусмотрели, и в случае нечестной игры…».

— «Даже в этом случае мы действуем по заранее обговоренному плану!» — отрезала я. Никаких уговоров, убеждений или нытья – в этот миг я все больше и больше ощущала внутри себя родство даже не с Древним или Найтинглейл, а с кем-то третьим. С кем-то холодным, выточенным из гранита и черного льда. Символом, родство с которым изо всех сил отрицала, но постепенно превращалась в него – в Легата Легиона. Того, кто посылает на смерть, но и сам не бегает от смерти. В того или ту – возраст и пол был не важен, уступая первенство символизму самой фигуры. Штандарту, водруженному на древко. Глядя на мужа снизу вверх, я прижалась закованной в сталь грудью к его груди, наверное, в первый раз на своей памяти заставляя ошеломленно податься назад – «Я ожидаю любого развития событий, в том числе и разлучения с нашим почетным караулом. Это не меняет ничего – ты хватаешь детей, и линяешь, а я…».

— «А ты остаешься одна?! Вот уж нет! Граф нам поможет!».

— «А я – делаю то, что нужно» — выдохнув, я подняла голову, пристально глядя Графиту в глаза – «Милый, я не доверяю этому жеребцу. Я не настолько глупа, чтобы изображать из себя блондинистую пегаску, и пытаться как-то вас разлучить, или повлиять на твой выбор друзей. Но я ему не доверяю – называй это как хочешь, хоть материнским чутьем. Но только ты будешь способен его проконтролировать, если что-то пойдет не так. Правда же?».

Супруг медленно и неохотно отвел глаза.

— «Не думаю» — неохотно и хмуро процедил он, понижая голос до едва слышного шепота, в его исполнении звучавшего как бурчание дизеля на маленьких оборотах – «Ты многого не знаешь, но я уже абсолютно не уверен, что смогу его остановить, если он задумал недоброе».

— «Ох…».

— «Но я уверен, что он на нашей стороне» — оглядываясь, закончил муж. Слух ликтора его не подвел, и спустя миг, из-за постамента появилась донельзя ехидная морда Грасс, удовлетворенно оглядевшая наши импровизированные обнимашки – «Что-то случилось, мисс Беррислоп?».

— «Жду, когда вы наконец согласуете свои коварные планы» — вздохнула она, движением плеч оправляя на себе легкое белое платье, к которому прилагалась широкополая шляпка-аэродром. Семенившие рядом с ней близнецы уже были упакованы в разноцветные попонки, которые мы выбрали им когда-то на вырост, увидев симпатичные жеребячьи наряды на одной из осенних понивилльских распродаж – их вид разбудил во мне чувство вины, ненадолго сжавшей тревожно стучавшее сердце — «И начнете меня убеждать в том, что мне придется остаться в посольстве вместе с детьми».

— «Ты так стремишься на Небесные Луга?» — холодно удивилась я. Это прозвучало резче и отстраненнее, чем я хотела, но увы, слово было сказано, хотя и не слишком повлияло на Грасс – «А дети?».

— «Я уверена, что под защитой графа Оактаунского и твоего мужа мы будем в полном порядке» — фыркнула зеленая язва, иронично оглядывая нас словно подростков, заблудившихся в густом саду. За ее спиной я увидела приоткрывшуюся входную дверь, через которую в холл проникла фигура грифона, подскочившая к мажордому, и что-то зашептавшая, склонившись к его плечу. Знаешь, как шепчут грифоны, Твайлайт? Приоткрывшийся клюв, в узкой щели которого быстро-быстро мечется птичий язык, вторя журчанию приглушенного клекота, доносящегося из быстро двигавшегося под перьями горла – зрелище, производящее неизгладимое впечатление на тех, кто видел его в первый раз – «Скраппи, я не вмешиваюсь в твое посольство, и поверь, нервничать перед таким ответственным делом – это нормально. Но наш долг состоит в том, чтобы представить королю юных принца с принцессой, и то, что они твои дети, и ты волнуешься за них, ничего не меняет. Уверяю тебя, мне будет гораздо спокойнее вместе с тобой, чем в этом посольстве – это место кажется очень негостеприимным. Ты так не считаешь?».

— «Ты помнишь, что я говорила о своих снах?» — начала я, но в это время к нам подошел королевский посланник, и я скомкала фразу, не желая выносить на публику разногласия в наших рядах – «В общем… Поговорим по дороге».

В конце концов, я могла и собиралась попросту приказать парочке своих подчиненных завернуть ее обратно с приказом никуда отсюда не выпускать.

— «Время, посол» — холодно каркнул старик, пристально оглядывая меня единственным зрячим глазом. При виде белого бельма на другом, дети испуганно шмыгнули ко мне, спрятавшись за материнские ноги – «Время вышло. Ваше присутствие в тронном зале необходимо королю».

— «Мы готовы» — бросив короткий взгляд на Кайлэна Оактаунского, появившегося на лестнице в полном боевом облачении, кивнула я, при этом отметив очень интересное построение той фразы, что высокомерно выдал грифон. Она подтверждала мои худшие опасения. Проходя мимо невольно расступавшихся перед ним легионеров, он кивнул, поглядев на нас уж слишком понимающим взглядом, заставившим меня поежится под доспехом. Не знаю, кто же скрывался под маской богатенького выходца из знатной семьи, баловня и скандально знаменитого путешественника, успевшего прославиться в свете своими громкими приключениями и не менее громкими дуэлями при дворах двух государств, но я ощущала, что это была всего-навсего маска, под которую мне удалось заглянуть.

Жаль только, что ясности это не принесло.

— «Тогда отправляемся» — величественно заявил он, удостоив королевского посланника лишь мимолетным взглядом пресыщенного жизнью вельможи, который мастерски умел изобразить – «Вперед, эквестрийский посол!».

Что ж, делай что должно – и пусть случится то, чему суждено.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 16

«Король нуждается в твоей поддержке, и немедленно!» — мысль, неприкрыто звучавшая за заявлением грифона, настроила меня с одной стороны на боевой лад, а с другой – вновь заставила дергаться за детей и родственников. Однако, казалось, почти никто не разделял моих тревог, и видя спокойных, как танки, командиров, успокоились и легионеры, принявшись глазеть по сторонам. Нас, словно важных господ, усадили в летающие повозки, нижняя часть которых была скрыта плотным туманом, скручивавшимся в элегантные завихрения, при виде которых мне на ум пришло сравнение с судном на воздушной подушке. Но в отличие от тех узкоспецифичных и очень шумных изделий предков грифонов и пони, эти открытые ландо парили над землей абсолютно бесшумно, одним своим видом продемонстрировав частичку экспортной статьи доходов Эквестрии. Конечно, такие были и у пони, но в силу склонности своей к консерватизму и большому количеству земнопони среди всего населения (а может, именно благодаря последнему), выглядели они куда архаичнее, и обязательно снабжались колесами, чего не избежали экипажи даже таких могучих существ, как принцессы. В любом случае, двигались мы быстро, и впряженные в постромки, грифоны доставили нас достаточно быстро к дворцовому комплексу, вырубленному в стене огромного зала, над входом в который я заметила прятавшуюся в тени надпись, выведенную серебром.

«Воззрись же, о путник, на чудеса, подарок Матери Ночи».

Надпись была выполнена на старогрифонском, да еще и скрывалась в тени, но она быстро выпала у меня из головы при виде большого парка, разбитого в подгорном зале. Я мгновенно узнала эти низкорослые деревья, которые видела в кабинете у матери несколько лет назад – тогда еще голые, состоявшие из одних только студенистых щупальцев с обсевшими их светлячками, теперь они обзавелись аккуратными листьями, которые кропотливый садовник не подстригал, но закручивал, придавая деревьям понравившийся ему вид. Проложенные между ними дорожки с обычной грифоньей педантичностью делили сад на симметричные треугольники и квадраты, но я заметила влияние и другой, еще незнакомой мне культуры, влияние которой увидела в невысоких многоярусных террасах из белоснежного камня, так же усаженных этими странными деревцами. Их кроны подрагивали, словно под невидимым ветерком, когда мы проходили мимо – коляски высадили нас у входа в парк, и подобно прочим грифонам, мы отправились к дворцу на своих четырех, ведь даже гордые и заносчивые жители города, передвигающиеся исключительно над землей, отчего-то не рисковали подниматься выше нескольких метров над камнем, словно боясь стать добычей этих странных, древоподобных существ. Я уже не могла думать о них как о просто деревьях, когда первая же «актиния» медленно потянула ко мне свои разворачивавшиеся щупальца, усеянные перемигивающимися светлячками.

Но я ошибалась, и лишь повернув голову, поняла, что они потянулись к детям, громко чирикавшим у меня на спине.

— «Традиции и кодекс требуют от каждого проявлять уважение, и не подниматься над кронами, чтобы не заслонить своими крыльями для других вид этих висячих садов» — произнес мажордом, двигавшийся рядом со мной. Мне показалось, что в его обычно скрипучем голосе появились романтические нотки, когда круглые птичьи глаза обозрели полосы лунного света, падавшие откуда-то с потолка. Направленные под углом, они создавали рассеянный жемчужный свет, в котором безумно красиво перемигивались светящиеся ветви волшебных растений, растущих даже на толстых колоннах, поддерживавших свод, откуда они свободно свешивались с традиционных грифоньих балкончиков, похожих на завитки пены, или стилизованные формы облаков – «Раньше пфердактинии хватали слишком гордых или глупых грифонов, устраивая ослушникам самую настоящую порку, но вскоре запрет стал традицией, нарушать которую попросту неприлично. Тысячу лет здесь был лабиринт из колючих растений с острыми шипами, а в дворце рисковали селиться только злодеи и сумасшедшие, одним из которых был знаменитый Кономор дер Блаубарт. Но теперь, как может видеть ваша милость, все изменилось».

— «Красиво…» — пробормотала я, глядя на символы полной луны и вписанной в нее полумесяца. Толпы грифонов бродили по парку, с некоторой острасткой притрагиваясь когтистыми лапами к веткам-щупальцам, и за расфранченными толпами знати, фланирующими по дорожкам, я увидела целые семьи, любовавшиеся загадочными древоподобными существами во время прогулки по темной сине-зеленой траве.

Но если предположить, что это были те самые растения, которые я видела в кабинете принцессы еще несколько лет назад, вырисовывалась довольно интересная картина.

«Пожалуй, можно сказать, что «Интрига приобретает интерес», как любит говорить одна из принцесс».

— «Его Величество выбрал этот замок для приема посла в честь ежегодного праздника, во время которого забываются распри, и все грифоны могут невозбранно посетить этот сад. Малые ходят и летают среди великих, и отказывать в просьбах в такой день уже считается моветоном. Чем часто многие и пользуются».

— «Что ж, поскольку это будет лишь презентация верительных грамот, то принц и принцесса могут остаться в парке и погулять, пока мать занимается скучной посольской работой» — сделала я свой ход, краем уха отметив неприятную для меня параллель, проведенную надутым стариком. Можно подумать, что это я напросилась на этот прием во дворце, лягать его тройным взбрыком!

— «Думаю, ваша милость захочет показать их Его Величеству» — не согласился со мною старик, слегка притормаживая перед небольшой толпой разодетых господ. Выйдя на дорожку, переговаривавшиеся грифоны и грифонки словно невзначай, заступили нам дорогу, посмеиваясь и поглядывая на своего представителя, вожака, с крайне надменым видом разглядывавшего нашу кавалькаду.

— «Ну, господа, и где же этот посол?» — протянул крепкий на вид грифон, поля шляпы которого были лихо заломлены с одной стороны, придавая ему беззаботный, и в то же время угрожающий вид, ассоциировавшийся у меня с каким-нибудь флибустьером – «Право же, я вижу перед собою только кучку перепуганных пейзан, ощетинившихся граблями и мотыгами».

— «Че орешь?! Я посол!!» — иногда сознание брало надо мною верх[87], как любили выражаться пони. Сдавив железным копытом волнения и переживания за семью, я была слишком занята контролем за этими чувствами, и не подумала о том, чтобы контролировать и самое себя. В итоге, я даже не задумалась прежде, чем скакнуть вперед, и бронированной грудью врезаться в грудь отшатнувшегося дворянина, вынужденного замахать крыльями, чтобы не опуститься бесславно на свой зад – «У кого ко мне какие просьбы, или вопросы?!».

«Да, милочка, ты просто прирожденный дипломат» — тяжело вздохнула внутри Найтингейл.

— «Кажется, этот гарсон желает что-то нам сказать?» — становясь передо мною, поинтересовался граф, буквально оттеснив от вскочившего бретера мою рычавшую тушку, скребущую копытами по камням. Лишившись глухой брони, он нацепил на себя еще более пышную сбрую, выделявшуюся богато инкрустированной кирасой и легким поддоспешником-пурпуэном, украшенным кольчужными вставками-рукавами, попоной, и множеством кружевов, скрывавших нарядные шелковые шнуры, которыми крепились элементы доспеха. Странная шапочка с длинной, спускавшейся по шее до самых лопаток пелериной, выделялась широкими, напоминавшими пейсы лентами, свисавшими до груди, на которую я не могла не обратить внимания – уж слишком выделялась она из привычного вида одежд, напоминая какой-то сугубо церемониальный, или этнический элемент одежды, но я не обратила внимания на взволнованный вздох Найтингейл, сердито пыхтя на посмевших заступить нам дорогу. Понял это и граф, почему-то именно в этот момент решивший разобраться с нашим обидчиком, хотя я не раз и не два говорила ему, что главная помощь от него потребуется именно в зале – «Хотя что может умного произнести такой вот невежа, не уступающий дамам дорогу, и подметающий подхвостьем чистые до того дорожки дворцового парка?».

«Ха-ха. Ну-ка, скажи еще раз, что это я не умею в дипломатию!» — подумала я.

— «Что вы сказали, сударь? Вы назвали меня невежей?» — вскочив, громко воскликнул желающий драки молодчик. Такие вот бретеры, или браво, уже много веков выполняли роль подсылаемых к неугодным громил, всеми силами нарываясь на драку, и калеча своего оппонента, при известной доле ловкости, обставляя дело как самую обыкновенную дуэль между не поделившими что-нибудь господами – «Пожалуй, вам придется взять свои слова назад, пока я…».

— «Вы не просто невежа, сударь, но и позер» – кажется, фестрал решил сделать все, чтобы его поняли предельно точно, и не в последнюю очередь собирающаяся вокруг нас толпа, привлеченная зрелищем назревающего скандала – «И я с удовольствием обрубил бы за это ваши жалкие уши, если бы ваш Хрурт был настолько добр, и смилостивился над вами лично, чтобы хотя бы задуматься об их необходимости. Но даже если бы это чудо случилось, из-за их непомерной длины окружающие вас грифоны непременно бы стали интересоваться, не затесалось ли среди ваших достойный, но слишком торопливых в постели предков, самых обыкновенных ослов».

— «Довольно!» — пока окружающие, включая меня, с открытыми ртами слушали этот «трехэтажный дворянский загиб», задира начал наливаться дурной кровью, окрасившей желтую восковицу его клюва в яркий помидорный цвет, и схватившись за длинную рапиру, выхватил ее из жалобно щелкнувших ножен – «Вы ответите за это кровью!».

— «Господа! Эдиктами королей дуэли запрещены!» — вклинился между ними королевский камердинер, для острастки, сверкнув на зачинщиков ссоры слепым своим глазом, что несколько поумерило пыл друзей обиженного хама, собравшихся у него за спиной – «Все ослушавшиеся столкнутся с самыми серьезными последствиями нарушения этих законов!».

— «Безусловно. Ведь государство стоит на законах, без которых жизнь была бы попросту невозможна» — не глядя на мажордома, величественно согласился фестрал. Его взгляд не отрывался от глаз собеседника, сурово скрипевшего внушительным клювом, не выпуская шпаги из когтистых лап, одна из которых была одета в показавшуюся мне крайне подозрительной перчатку. Уж больно жесткими были ее формы для обыкновенной бархатной безделушки столичного модника – «Но помимо законов тварного мира, есть и законы божественные, и это божественное право, дарованное нам теми, кто стоял и стоит превыше нас, всегда проявляет себя, если вдруг дворянин – случайно, конечно же! — встречает на пути другого дворянина. Тогда это была бы просто встреча, которая никоим образом не подпадает под королевский эдикт. Такое могло бы произойти в одном из коридоров, ведущих в соседний зал, например… Мне кажется, там находится один примечательный кабачок, в котором подают свежие подгорные устрицы, и молодое шабли?».

— «Вы прекрасно осведомлены, сеньор» — помолчав, все так же грубо ответил ему грифон. Помолчав, он наконец убрал свое оружие в ножны, и бросил на меня долгий, полный ненависти взгляд, никак не вязавшийся в моем представлении с моею скромной особой, вроде бы, еще не успевшей никому и никак насолить – «Да, возможно, это была бы попросту встреча между дворянами, по случайности, оказавшимися там вместе с друзьями. К примеру…».

— «К примеру, через десять минут» — неприятно и очень высокомерно ухмыльнулся Кайлэн, взглядом выхватывая кого-то из толпы – «Я собираюсь отправиться туда, чтобы попробовать вино урожая девяносто третьего года и свежие мидии в приятной компании. Например, в компании известного Шарля де Мури де Батц де Кастельмора. Месье, могу я просить вас составить мне компанию в этом угодном Хрурту деле?».

— «О, тре бьен! Мое почтение, господа. Мое почтение, госпожа посол!» — не узнать и не улыбнуться при виде этого здоровяка, пьяницы и балагура я не смогла, и вежливо раскланялась с маэстро живописи, как и говорил нам Равикс, выжившего при той безнадежной защите Люгенсбродена. Приодетый как с картинки, он вновь оттанцевал положенные па, размахивая новенькой шляпой, после чего так же чопорно раскланялся с остальными, особенно обращая внимание на столпившихся за спиною задиры господ. Отдав должное этикету, он остановился рядом с Кайлэном, заносчиво поглядев на задиристо распушивших перья бретеров – «Какие могут быть сомнения, господа? Располагайте мною полностью, ваша светлость!».

— «Если дела ваших милостей улажены, я прошу вас освободить нам дорогу» — возмущенно каркнул старый мажордом, с помощью жезла распорядителя прогоняя с пути недостаточно быстро двигавшихся господ, хвостом потянувшихся вслед за удалявшимися дуэлянтами, направившимися к другому выходу из зала. Граф шествовал впереди, не оборачиваясь, и довольно любезно переговаривался как с де Кастельмором, так и с решившим спровоцировать нас забиякой, удостоившись нескольких недоуменных взглядов Графита, провожавшего своего друга глазами до тех пор, пока все они не скрылись за светящимися ветвями.

— «Сопровождающий вашу милость господин очень смел, делая вызов сеньору де Бутвилю. Этот сканадальный бретер известен почти по всем королевствам, а по ряду известных причин я не могу послать королевских гвардейцев для обеспечения выполнения эдиктов нашего короля».

— «Хуже то, что теперь наше положение стало совсем безнадежным» — тоскливо произнесла я, глядя на приближающийся дворец. Мимо нас проплывали многочисленные группы знати и простых ваза, шумевшие о чем-то своем, или слушавшие народных трибунов, витийствовавших на спинах соратников из толпы – «Дорогой, знаешь, какое правило было у создателей при таких вот встречах вооруженных господ? «Если что-то выбивается из общей картины, или просто идет не так – мгновенно сворачивайся, и уходи». Предлагаю поступить точно так же».

— «Думаю, ты права» — неожиданно ответил супруг, тревожно вглядываясь в толпы, запрудившие парк и любимые грифонами лестницы, идущие от парковых дорожек до входа во дворец – «Мне казалось, что ты реагируешь на все чересчур бурно, но я вижу, что ты не ошибалась. Все это не похоже на мирную встречу очередного посла. И если это она и есть, я задаюсь вопросом о том, где же находится старый».

— «А вот это мы сейчас и узнаем» — прошептала я при виде здоровенного грифона, преградившего нам путь на последнюю лестницу перед входом. Грудь его была упакована в блестящую кирасу, на шляпе я могла бы без проблем танцевать, а кинжалом и рапирой пользоваться как длинными мечами – «Если, конечно, это по нашу душу, а не за Кастельмором. Уверена, этот выпивоха отметился даже тут».

Долго ждать не пришлось ведь впереди мажордом короля уже сцепился с вышедшим нам навстречу здоровяком – каждый из двух грифонов размахивал увитым разноцветными лентами жезлом, но за спиной встречавшего нас толклась толпа суровых вояк в кирасах, со здоровенными протазанами, в то время как у старика в тылу было лишь пять десятков пони, которых тот должен был сопроводить в тронный зал.

И кажется, он быстро проигрывал этот бой.

— «Дорогу коннетаблю Грифуса!» — горячился наш проводник, однако его противнику было начхать на горячечную речь старика, ведь в его лапах был почти такой же жезл, разве что ленты, плотно обтягивающие золотую основу, были алыми, а не бирюзовыми – «Это дело не касается Ландтаага! В замах короля властвует коннетабль!».

— «Но он подчиняется коронному сенешалю!» — рявкнул тот, для убедительности огрев спорщика по загривку своим замечательным жезлом. Мне пришло в голову, что тот, кто придумал и раздал чиновникам эти штуки, явно был тем еще шутником, втайне наслаждавшимся петушиными боями административного аппарата. Но тело уже действовало независимо от меня, за много лет привыкнув думать уже после того, как совершить что-то глупое, вроде прыжка на здоровенную пернатую тушу для того, чтобы выхватить из ее лап нелепую разноцветную палку, с радующим слух звоном соприкоснувшуюся с клювом вельможи.

— «А сам по хлебалу не хочешь?!» — рыкнула я, отбрасывая в сторону бесполезный кусок золота и разноцветных тканей, которым от души отоварила по морде грифона – «Тебя что, мама старших уважать не учила?!».

«Я готова смеяться до колик, если тебя сейчас не прибьют. Как тебя вообще родители выносили?».

— «Пооосооол…» — прошипел схватившийся за клюв здоровяк, чей взгляд не предвещал мне ничего хорошего. Хотя в его голосе звучало удивившее меня неприкрытое злорадство – «Посол напала на коронного сенешаля?!».

— «Коронный сенешаль, посягнувший на свиту посла?!» — возмущенно зарычала я, не давая грифону развить эту тему, обвинив меня в нарушении дипломатической неприкосновенности. Их было больше, на их стороне были вооруженные защитники короля, но в этот миг я наконец поняла, что же именно происходило в Грифусе, и отчего так торопился король. Понимание этого пришло ко мне резко, и было оглушающе величественным, словно восход полной луны, или закат солнца, погружающегося в океан – когда-то такие прозрения сравнивали с громом во время проливного дождя, с глотком ледяной воды в безводной пустыне, или ударом по голове пыльным и старым мешком. Ко мне же оно пришло вместе с пониманием, во что же именно вляпалось это посольство.

Это был рокош, и мы оказались вовлечены в намечавшийся бунт против самого короля.

— «Не смешите меня! Все видели…».

— «Все видели, как вы ударили одного из моей свиты!» — решив не отступать, решив, что только напор не даст этому вельможе задержать меня, а в идеале, попросту выкинуть из дворца, для чего он, скорее всего, и был послан, я вновь, как и раньше, принялась наводить пылевую завесу, обрушивая на противника мешок многочисленных бессвязных обвинений, заставляя распылять внимание и утрачивать стройность мысли. Подленький кобылий приемчик, которому стоит научиться и тебе, мой дорогой ментор с высшим образованием – «Все видели, что вы искали ссоры со мной! Все видели, что вы ненавидите пони, поэтому презираете и объедаете лично меня! Что, скажете, что это не так?!».

— «Все это не имеет ни малейшего смысла!» — кажется, мне все-таки удалось заставить заколебаться эту тушу, с недоумением сделавшую шаг назад. Алая лента поперек груди, говорившая окружающим, что носившему ее дарован титул барона, казалось, скукожилась вместе с говорившим, недоуменно поглядевшим на менее примечательных личностей, словно случайно шнырявших у него по бокам – «Я не знаю вас! А моим долгом является не допустить проникновения всяких ненадежных личностей на торжественный и очень важный прием!»

- «Ах, вот как? Несколько дней назад меня посетила целая делегация Ландтаага в составе владетельной герцогини, графини и целой маркизы, и предлагала мне всякое за то, чтобы я предстала перед Ландтаагом» — вспомнив о недавней встрече, и прозвучавших во время нее не слишком-то завуалированных намеках, решила пойти ва-банк я. Если Гриндофт был прав, и эти умники действительно решили поиграть в рокош, стянув в город своих сторонников, то оставаться в посольстве было бы не слишком умной затеей, и мое присутствие лишь навлекло бы гнев толпы на остававшийся там персонал. Поэтому я решила прорваться к Гриндофту – и будь, что будет. Графит уведет Грасс и детей, но даже если не сможет забрать всех, я была уверена в том, что у короля-то должен быть заранее приготовлен путь к отступлению – в конце концов, не зря же его хранители тела клевали свой паштетец – «Ну вот, я и пришла. Где обещанное?».

Пауза длилась долго.

— «Так вы… согласны?» — после длительных раздумий, удовлетворенно протянул здоровяк. Перья двигались на его челе, выдавая лихорадочную работу мысли, но сколько бы тот ни оборачивался к подпевалам, сколько бы ни глядел на окна дворца, подсказок он не дождался, и был вынужден действовать сам. Хотя эти серые личности казались мне куда как опаснее вооруженных до кончика клюва дворян – «Тогда заходите… Но только одна!».

«Что ж, действительно – тупой и исполнительный. Таких лучше всего ставить на те посты, где нужно лишь стращать и не пущать. Никого не напоминает?».

«Когда-нибудь я окончательно протрезвею, вычищу из печени остатки лекарств – и ты пропадешь».

«Даже не мечтай, мышка моя. Даже и не мечтай».

— «Мы отправимся все вместе!».

— «Одна! И только одна!» — рявкнул барон, подкрепив свои слова взмахом лапы, по которому перед дверями скрестились церемониальные протазаны. Вот только заточка у них была далекой от любого церемониала – «Слово Ландтаага!».

— «Знаете, уважаемый, в сталлионградском языке есть слово «нет». Обычное, казалось бы слово…» — я сделала шаг назад, быстрыми движениями ушей призывая легионеров сосредоточиться, и приготовиться к драке – «Тоже состоящее из трех букв и трех звуков. Вот только пишется и произносится оно совсем по-другому. Так что khuy вам, уважаемый! Мы войдем туда все – или никто!».

— «Вы одна! Вы пришли за наградой – так идите, и получите ее!» — эта фраза понравилась мне еще меньше. Нет, не такой уж это был и дурак, каким он пытался себя показать, и я сделала очередной шаг назад под клекот и издевательский свист из толпы, собиравшейся на лестнице и прилегающих к ней террасах.

— «Так, дорогой, все идет совсем не так, как надо» — уже не скрываясь, произнесла я, широко распахнутыми крыльями скрыв от ухмыляющихся грифонов свое семейство – «Хватай Грасс и детей. Сможешь выбраться?».

— «Должен!» — глухо проговорил муж, вставая за спиной Грасс, в копыта которой я сунула возмущенно завопивших детей. В его голосе я услышала тщательно скрываемый страх, резанувший меня холодным ножом – «Милая, продержись, хотя бы немного!».

— «Должнааааа…» — поняв, что за родственников можно не волноваться, удовлетворенно протянула я. Отодвинув тревогу за них на задний план, я постаралась сосредоточиться на текущей задаче, гадая, как можно отвлечь и стянуть на себя всех возможных преследователей, не сильно уменьшая количество своих бойцов. При взгляде на набившуюся в сады толпу, простого решения просто не находилось – по крайней мере, пока я не взглянула на самое большое скопление древовидных полипов, встревоженно шевеливших светящимися щупальцами с высокой ротонды[88]. Она казалась ожившей новогодней елкой или сюрреалистичной декорацией к рассказу о подводных чудесах, и я сразу же вспомнила о той мастерской, в которую приводил меня Гриндофт – «Графит! Видишь вон ту огромную клумбу? Ну, которая гуще всего увита этими ветками или щупальцами? Дуйте туда, и прячьтесь среди ветвей! Ищите потайной вход – я уверена, что она оставлена тут не просто так!».

— «Кажется, ты права» — гулким шепотом откликнулся муж, пристально вглядываясь в переплетение ветвей. Если я была права, то эта архитектурная форма была не каким-нибудь украшением, а самым настоящим убежищем – уж слишком заманчиво шевелились ее щупальца, принимаясь усиленно перемигиваться, когда на нее падал мой взгляд. Неужели и Луна, в свойственной аликорнам манере, тихо и незаметно строила далеко идущие планы, в отличие от планов сестры, рассчитанные на конкретную ситуацию? – «Отправимся туда вместе!».

— «Нет. Действуем как договорились» — я положила копыто на Фрегорах, и сделала первый шаг вперед, раскрытым крыльями закрывая Графита и Кавити, по моему прямому приказу, ухватившую вскрикнувшую от испуга Грасс – «Я иду, барон! И со мною идет мой почетный караул и члены посольства! Вы по-прежнему настаиваете, чтобы я шла одна?».

«Три…».

— «Да!».

«Два…».

— «Вы желаете лишить меня достоинства посланника Эквестрии?» – еще один шаг. Еще один слитный шаг обутых в железо копыт, от которых, казалось, вздрогнула лестница – «Вы считаете, что вы можете заставить меня сложить полномочия представительницы принцессы Эквестрии, Селестии Эквестрийской?!».

Нахмурившись, грифон положил копыто на рукоять своего оружия. Когда он начнет его вытаскивать – я сделаю свой ход, ударив в открывшуюся подмышечную впадину, прямо в средостение, постаравшись добраться до сердца.

«Один…».

Я остановилась, и приготовилась. Две секунды казались липкими, словно клей, но я ощутила каждую из них. Это было странное состояние готовности, во время которого я точно знала, что мой удар будет мгновенным, и произойдет в нужный момент; что тело готово, от носа до последнего волоса на хвосте. Что меч не подведет, и пробьет обнажившееся на миг тело словно восковой манекен. Это был миг предельной четкости, предельной ясности, предельного сосредоточения и расслабленности; понимания, что все уже предрешено. Не так ли чувствовала себя пуля за секунду до выстрела, или клинок, падавший на обнаженную плоть? Это состояние длилось всего пару мгновений, но мне казалось, что я могла бы вечно купаться в этом ощущении, подарившем мне понимание чего-то очень важного, немыслимо ценный опыт – состояние озарения. Понимание, что я готова, и что готовилась к этому почти всю свою жизнь.

Кажется, древние называли это сатори – внезапным пониманием окружающего тебя мира, и твоего места в нем, в один-единственный, конкретный момент.

— «Я не испугаюсь каких-то там пони!» — воинственно щелкнул клювом здоровяк. Однако его лапа так и осталась на рукояти не успевшего покинуть ножны оружия, когда к нему подлетел один из неброско одетых подсвинков, что-то зашептав по-грифоньему на ухо патрона – «Но я преклоню слух к вашим униженным мольбам, и позволю вам зайти. Одной».

— «Всем вместе» — твердо ответила я. Не имело значения то, что скажет этот молодчик, не так давно возведенный в баронское достоинство, судя по не обмятой пока еще ленте. Не имело значения то, что отвечу ему я. И кажется, он все-таки понял что-то по моим глазам, не отрывавшимся от круглых грифоньих гляделок, что самое важное будет сделано позже, всего лишь через один краткий миг – «Барон, вы же понимаете, что нет никакой разницы, тридцать ли пони со мной, или сто. Вы все прекрасно знаете – так для чего нам продолжать этот фарс?».

«Разговоры закончены» - удивляясь своему спокойствию, я поглядела в глаза каждому из пяти оппонентов, стоявших напротив меня. Тридцать у меня за спиной – и весь зал, все сотни вооруженных дворян и мелкопоместных ваза против нас. Но сейчас, в этот самый момент, были только я – и они. Смутившиеся, оглядывающиеся по сторонам в поисках поддержки и указаний – «Плохо работаете, господа заговорщики. Но я пройду – мы всегда проходим вперед».

— «Ладно. Можете заходить!» — наконец, махнул лапой барон. Брезгливым жестом крылом он велел посторониться своим советникам и клевретам, пропуская нас к открытым дверям, куда мы и направились под удивленный гомон тех, кто еще недавно освистывал нас из толпы — «Ваша награда ждет вас, посол!».

— «Я знаю» — негромко, сама себе, ответила я, не обращая внимания ни на язвительный тон барона, ни на порскнувших в разные стороны заговорщиков. Я была уверена в том, что Графит добрался в безопасное место, откуда мог перенести наших близких, по одному или всех сразу, пока Кавити охраняла это неприметное здание, похожее на странную клумбу — не зря, ох не зря оставили ее здесь слуги Всетемнейшей. Однако теперь их судьба была в копытах принцесс, пославших своих названных родственников прямиком в это опасное место, и мне оставалось лишь молиться о том, чтобы планы этих бессмертных существ учитывали и такой вот исход затеянных «переговоров». А мне – мне оставалось лишь идти вперед, получая и возвращая удары в надежде на то, что все случившееся и то, что случится, будет не напрасным, и послужит торжеству дела богинь, уже не раз и не два дававших мне возможность убедиться в своей правоте.

Ведь надежда – это то, что мы не имели права терять, пока за нами приглядывают эти дивные, неописуемо древние существа.

* * *

— «Вот и конец нашего пути. Вы готовы?» — подойдя к высоким дверям, осведомился мажордом короля. Этот дворец гораздо меньше напоминал тот древний, монументальный зал с коллонадой, где я впервые увидела Каменный Трон – место, символ и само седалище бесчисленных королей, возглавлявших грифонов со времен самого Хрурта, и до наших дней. Но и он внушал чувство почтения всем, кто оказывался в его стенах и коридорах, высота которых явно преобладала над шириной. Произнеся эту довольно двусмысленную фразу, он заглянул в щель, образовавшуюся между приоткрытыми дверьми, после чего широко распахнул их, обрушивая на нас потоки блеска и яркого света – «Посол Эквестрийского королевства явилась на аудиенцию к королю, риттерам, магнатам, и всему благородному сословию ваза!».

— «Возможно, я никогда не говорила этого вслух, но… Джентельпони, для меня было честью служить с каждым из вас» — помедлив, я повернула голову, чтобы обозреть оставшееся со мною воинство, проходя глазами по жестким, хмурым мордам, тревожно сжатым губам и напряженным телам. Каждый из нас провел эти полгода вдали от дома, и я надеялась, что в последний момент мы друг друга не подведем – «Двинулись. И помните, что мы представляем Эквестрию!».

Зал был полон. Земнопони сказали бы «яблоку негде упасть», пегасы – «в этом небе не протолкнуться», а единороги… Кто знает, что они говорили – уж больно загадочного образа мыслей были эти рогатые господа. В любом случае, я сразу же увидела возвышение в конце зала, на котором стоял небольшой трон, смотревшийся до неприличия маленьким на фоне огромных полотнищ, занимавших всю стену дворца. Складки их нависали над троном, и именно они, а не громада самого зала с выступающими из стен полуколоннами, привели меня в легкий трепет – каждая из них могла вместить в себя целый дом! Я не имела понятия, сколько же весила вся эта толстая, ворсистая ткань, похожая на титанических размеров ковер, но вдруг ощутила непонятное желание вскарабкаться на него, и остаться там жить, словно белка, прыгая с одной складки на другую.

«Не отвлекайся, прошу!» — с усмешкой мурлыкнул мне на ухо голос древней фестралки – «Успеешь еще наиграться, если останешься в живых».

«Обещаешь?».

«Если не потеряешь ни одной части тела, я тебе орешки каба куплю».

Наше прибытие породило взрыв шума. Забитый под завязку, зал напоминал огромный птичий вольер, в котором грифоны о чем-то спорили, крича друг на друга, облюбовав для этого не только пол, но и несколько ярусов балконов, с которых было куда как сподручнее орать, а иногда и плеваться на собеседника, особенно если он располагался внизу. Блестящий и скользкий паркетный пол служил настоящей ареной для множества тесно сбившихся групп, каждая из которых приволокла с собой какое-нибудь знамя, воткнув его возле стены. Пока их количество делилось примерно поровну с обеих сторон, хотя важные господа возле левой стены явно добирали размерами флагов и количеством гербов, в то время как их противники справа могли похвастаться разве что разношерстностью, да наличием древних доспехов, выглядевших весьма архаично на фоне полукирас, камзолов и кружевных воротников. Часть благородных грифонов окружала своих лидеров, часть из тех, что стояли поближе друг к другу, громко выясняли отношения, вовсю понося своих оппонентов, и поведя носом по сторонам, натренированным долгим стоянием в почетных караулах у трона взглядом я заметила довольно подозрительных личностей, сразу бросившихся мне в глаза. Хорошо вооруженные, облаченные в бригантинный доспех, различавшийся разве что цветом суконного материала, скрывавшего под собою пластины от лат, они с показным бездельем фланировали по залу, явно высматривая всяких там приближающихся Скраппи Раг.

Гриндофт сидел на троне в окружении десятка придворных – вот только вид был не слишком довольный у нового короля. Выход из тени, кажущийся триумф, короткое торжество – и вот, спустя несколько месяцев, все рушится на глазах. Соратники предают один за другим, марки, бургграфства и кантоны все громче вопят о сепаратизме, среди подданных назревает узаконенный бунт — королевства рушатся на части и без чудовищ, все дальше и дальше проникающих в подвластные земли. Одно из них пришлось останавливать лично, и где – под самой столицей! Достаточно будет лишь поинтересоваться, кто же именно это был, и уже через несколько дней о воссозданных, спаянных воедино волей фельдмаршала королевствах можно будет забыть. И это заставило меня вновь задуматься о мести – изощренной, коварной, готовившейся много-много лет, ведь кто, как не я, пытавшаяся создать что-то из ничего, пусть даже это и был выделенный из Гвардии и Стражи отряд сорвиголов, решивших, что воевать можно и по-другому, могла понимать, как это трудно, а подчас, и попросту невозможно. И от всех кажущихся совпадений, обрушившихся на тех, кто решил, что может обыграть аликорнов, просто захватывало дух. И вместе с этим чувством приходило постепенное понимание, что все это не случайно, что все это было запланировано именно на тот случай, если все предыдущие планы вдруг реализуются, и сбудутся все мечты. Смешно это слышать, Твайлайт? Мне тоже было бы смешно, не услышь я однажды одну забавную фразу на каком-то модном собрании, где оказалась случайно, по долгу службы в те времена, когда, обидевшись на справедливые, в целом, упреки соратников, пряталась в зимнем дворце. «Победить – не проблема. Но нужно понимать, что потом делать с этой победой» — эта фраза накрепко засела у меня в голове. Вначале – как афоризм, приписываемый прекрасному белому аликорну, находившему время, чтобы почтить своим присутствием своих подданных, выбравшихся в кантерлотский дворец. Потом как источник возмущения, когда я взглянула на нее с точки зрения тех, кто проливал ради этой победы кровь, свою и чужую. А затем заставила крепко задуматься, когда эта самая победа, добытая кровью, огнем и железом, оказалась попросту выдернута из моих копыт. Нет, я не сердилась на Гриндофта – в лечебнице Стикки Виллоу у меня было много времени на то, чтобы подумать, и я призналась сама себе, что не смогла бы удержать ситуацию под контролем. Приводя к покорности грифонов, я бы вскоре стала тираном, и закончила свои дни вот так же, на троне, в чине какого-нибудь гауляйтера, окруженная ненавистью, получив в конце концов несколько заслуженных ударов клинком. И если бы я была поумнее, то непременно нашла бы кого-нибудь вместо себя, на кого обратился бы взор «завоеванных» птицекошек, и кто разгребал бы эти авгиевы конюшни, чтобы потом появиться во всем белом, и примирить грызущиеся стороны, с аппетитом скушав и тех, и других.

И это возвращало нас к мысли о том, кто же именно стоял за всеми бедами, обрушившимися на грифонов.

— «Подойдите ближе, посол!» — проорал надутый герольд, все это время важно семенивший перед нами до ступеней возвышения. Сопровождавший нас служака так и остался в полумраке коридора, и я поняла, что мне сильно не нравятся личности, окружавшие короля, как и то, что я оказалась слишком близко от них, и одна. Мой почетный эскорт остался позади, образовав жиденький коридор, по которому я прошла, как на параде, до самого тронного возвышения – «Поклон Его Величеству, правителю Короны, Пизы и прочих, и прочих земель, Килтусу фон Гриндофту Третьему!».

«Заметила?».

«Охренеть! Он вроде как еще король – но лишь пары земель, совсем разоренных войной, а также спорных территорий».

«Кажется мне, что мы опоздали».

— «Ваше Величество…» — склонившись в глубоком, до самого пола, поклоне, я куртуазно расправила крылья, вызвав за спиной легкий шорох завистливых шепотков. Не сомневаюсь, что именно после этих моих показательных представлений и пошла мода на «широкий пегасий» поклон, так что думаю, я имела законное право на чувство гордости, войдя в число законодателей дворцовой моды обеих королевств – «Я, Скраппи Раг-Беррислоп, приветствую вас от имени принцесс Селестии и Луны Эквестрийских!».

Разогнувшись, я с едва заметной улыбкой поглядела на Гриндофта. Да, сдал король после всех этих приключений, явно сдал, но я заметила, что его лапа все так же крепко лежит на навершии Дайнслейфа, стоящего возле трона в обычных, ничем не примечательных ножнах.

— «Мы хады этой встхече, и пхиветствуем тебя, посол!» — громко заявил король, поводя глазами по сторонам, словно отыскивая кого-то. Не найдя за моей ни души, он пошевелил густыми перьями, словно брови, лежащими над глазами, и вновь обратился ко мне – «Я помню, ты ханьше никому так не кланялась. Что же вдхуг изменилось?».

— «Не хотелось, чтобы герольду попало. Хороший же мужик, если особенно пристально не присматриваться» — схохмила я, краем глаза заметив, как стал надуваться, словно лягушка, громогласный толстячок с жезлом распорядителя. Вообще, я имела в виду совсем не его, а оставшегося за дверями одноглазого служаку, но кажется, удар попал точно в цель, пусть и не в ту, что я метила – «В конце концов, у всех свои обычаи, и этот, как мне известно, не самый плохой».

— «Приветствуя короля, послы пони обязаны склониться до пола!» — я удивленно оглянулась на герольда, выразительно указав глазами на пол, которого только что едва только носом и не коснулась – «Кроме того, новые законы церемониала требуют от послов опуститься при этом на колени!»

«Новые законы церемониала?».

«Так-так-так. Кажется, происходящее становится более понятным…».

«Это переворот. И король теперь будет ширмой, за которой будут скрываться истинные правители этих земель».

«Сама догадалась, или кто подсказал?».

«Ну, это же не бином Ньютона описывать. Это политика. Если из всех возможных решений найдешь самый противоречивый и грязный – считай, ты нашла единственно возможный, которым воспользовались политиканы. Думаешь, я не поняла, зачем его окружение так настойчиво замазывает его грязью, стараясь перессорить со всеми вокруг?».

«О, Мать Ночи! Какой ты загубила талант!».

— «На колени!» — снова рявкнул герольд.

— «Серьезно?» — я посмотрела на Гриндофта, все больше и больше выгибая поползшую вверх бровь. Тот сидел неподвижно на своем каменном троне, лишь повернул голову немного на бок, словно ему и самому было интересно, как я выйду из этой пикантной ситуации – «Странные у вас тут обряды…».

Толпа за нашими спинами дружно охнула, когда я бодро поцокала к трону, и медвежонком полезла на колени к обалдело уставившемуся на меня королю.

— «Новому королю я готова поклониться – особенно такому, что не стал им по рождению, как породистая собачка, а сделал себя королем» — откровенно произнесла я, глядя в глаза старому другу. По крайней мере, я все еще считала его таковым, и хотела, чтобы и Гриндофт видел его во мне. Ведь он позвал на помощь не верных риттеров, если такие еще оставались в его королевствах, а именно меня – «А вот дядюшку Килтуса, с которым мы через столько прошли, я бы с удовольствием обняла».

Время капало неспешно, словно застывающий мед. Наконец, когтистые лапы, увенчанные положенными монарху кольцами — родовыми, гербовыми, государственными и личными печатками – неспешно сомкнулись вокруг меня, и под удивленные вздохи и гомон молвы, король наконец-то обнялся с послом, к вящему одобрению занимавших правую сторону грифонов, и визгливому недовольству стоявших с крайней левой стороны зала.

— «Я тоже хад встхече с тобой, неугомонная поскакушка. Но я не вижу с тобою своего сына, Акланга» — милостиво произнес монарх. Поведя глазами по сторонам, он склонился к моему уху, и едва слышно прошептал – «Скхаппи, слезай. Это пыла хохошая шутка, но ты мне сейчас фсе задние лапы отдавишь!».

— «Ох, прости!» — признаться, я и не подумала, что влезла на старика в полном штурмовом доспехе, поэтому резво спрыгнула на пол, понадеявшись, что вдоволь попозировала перед худохниками, сгрудившимися со своими мольбертами на одном из балконов – «А что до Акланга – я оставила его в Кантерлоте. Юный принц крови даже в столь юные годы пользуется несомненным успехом у дам. Да и в высшем обществе стал известной фигурой, обласканной вниманием и доверием наших принцесс».

— «Условием вашего прибытия было возвращение принца Акланга фон Гриндофта!» — вновь заорал за моей спиной пухлый герольд. Вначале я даже вздрогнула от такого немелодичного вопля, с перепугу пообещав себе поступить с ним так же, как с той злополучной рындой «Ле Авантюр», но потом даже пожалела беднягу. Это ж какую луженую глотку и легкие нужно иметь, чтобы по должности орать не переставая. Бедная его семья, если такая вообще у него есть… — «Это нарушение дипломатических соглашений Эквестрийской стороной!».

— «В любую другую страну я с удовольствием привезла бы ребенка. Я даже захватила своих – юным правителям нужно с детства правильно развиваться, и расширять кругозор» — развернувшись на месте, я изобразила горящий праведным негодованием взгляд, уткнув его в поперхнувшегося в самом начале фразы грифона – «Но только не в такую дикую, а точнее будет сказать, одичавшую страну».

«Кажется, ты развеселилась. Что-то задумала?».

«Это месть, Найти! МЕЕЕЕЕЕСТЬ! Смотри, и учись!».

— «Пони, проигравшие в этой войне, считают Грифоньи Королевства дикими?! Это оскорбление высшего порядка!».

— «Да, Грифоньи Королевства считались светочем культуры и моды!» — с пафосом воскликнула я, оборачиваясь к собравшимся в зале грифонам, и с нескрываемым наслаждением бросая им в рожи все те фразы, что звучали в таком же большом и светлом зале чуть больше года назад – «Но я убедилась, что обычаи в ней еще более дикие, чем те, в которых один королевский посол упрекал нашу страну! Даже в самых безумных своих приключениях я не видела, чтобы кто-нибудь посягал на жизнь юного пони или грифона! И вы хотели, чтобы я притащила юного принца сюда, где даже дети не могут чувствовать себя в безопасности? Фи! В какой дыре вас воспитывали вообще?!».

«Вот так, ссучечки! Жрите свое говно!».

«О, я чувствую, что за этим стоит безумно интересная история…» — проворковал в моей голове голосок Найтингейл, в то время как зал вновь взорвался криками, когда собравшиеся на прием господа принялись обсуждать брошенные им слова. И судя по отдельным, доносившимся до меня словам, такой жирный и толстый намек на состоявшееся прошлым летом посольство не остался незамеченным – «А ты бываешь очень мстительной и коварной. Очень нужные качества для правителя!».

«Погляди на Гриндофта. Я нагляделась, к чему приводят мечты о власти. Поэтому на какой-нибудь трон или в кабинет президента смогут затащить разве что мой бездыханный труп, если смогут выкопать его из самой глубокой могилы».

— «О чем это вы говорите, посол?!» — вновь строго вопросил меня толстяк, возмущенно тряся объемным брюхом, украшенным множеством лент. Интересно, если они настоящие, то может ли вельможа быть бароном, герцогом и графом одновременно? – «Вы имеете наглость утверждать, что в наших спасаемых Хруртом королевствах вам был нанесен какой-то ущерб?».

— «Не знаю, кто и когда их спасал, но прямо здесь, перед дворцом, на нас напали какие-то хулиганы. Представляете? Поэтому мне пришлось отправить обратно в посольство своих детей. Юные принц и принцесса из Эквестрийского Королевского Дома должны были быть представлены своему дядюшке Килтусу – но увы, безумие, коснувшееся этой страны, заставило меня озаботиться их безопасностью, как я озаботилась безопасностью сына короля. Я бы не простила себе, если бы что-то случилось с Аклангом».

— «Это пхавда?» — помолчав, осведомился Гриндофт. Поднявшийся в зале ор позволил нам разговаривать свободнее, не шепчась, и не нарушая нормы церемонилала – «Или очередная интхига?».

— «Честное слово. Мне не понравилась шваль, которая набилась в этот дворец, поэтому семья отступила с десятком моих бойцов, и попыталась спрятаться в парке. Кажется, тут назревают проблемы, а?».

— «Боюсь, что ты даже не пхедстваляешь, какие» — вздохнул король. Я заметила, что его чело разгладилась, когда я опровергла не прозвучавшую, но явно стоявшую за всем мысль о том, что это очередной смертоносный выпад белоснежного Макиавелли, один из последних в череде финальной серии финтов, подготавливающих главный удар.

— «Тогда, быть может, подарок немного развеет печаль короля?» — заметив, что шум в зале стал понемногу стихать, осведомилась я, принимаясь отстегивать богато украшенные ножны, в которых удобно устроился Фрегорах – «Этим подарком Вашему Величеству кланяется маркиз Жако де Клюни де ла Пиза-Друнгхар, и заверяет Ваше Высочество в своей безоговорочной преданности Грифоньим Королевствам».

— «Какой чудесный подарок, Ваше Величество…» — прозвучал позади знакомый голос, заставивший меня подпрыгнуть, и еще в полете развернуться, приготовившись к бою. Баронет Хуго ле Крайм, собственной противной персоной, подходил к возвышению вместе с несколькими клювастыми господами самого надменного вида. Надменного и хорошо вооруженного вида, должна была бы сказать при виде их коротких, широких рапир – «Да еще и один из известных… Вот только как быть с самой фигурой посла? Преступница, повинная в гибели множества наших соотечественников, да еще и находящаяся под приговорами заочно проведенных судов, которыми она могла бы подбить свой кафтан наподобие древнего разбойника, благородного пана Лаща[89] – это ли не оскорбление высшего порядка со стороны наших милых соседей?».

— «Не знаю о местных порядках, любезнейший. Но ведь вы уже два раза побывали королевским послом при нашем дворе, и ничего – такому козлу даже морду по-нормальному не набили! А чем я, спрашивается, хуже?».

— «Как всегда нагла, груба и невоспитана» — с видимым сожалением покачал головой ле Крайм под дружный хохот сторонников партии короля – «Но боюсь, что ваши покровители забыли, что при должном нарушении дипломатическиого этикета или нарушении достигнутых ранее договоренностей, посол признается персоной нон-грата, и высылается из страны в течение нескольких часов. Думаю, это как раз тот самый случай».

— «Об этом надо было думать раньше, перед тем, как меня приглашать! Причем не только как посла, но и как приватную особу!».

— «О, неужели?» — ехидно осведомился барон. Да, теперь и он стал полным бароном, судя по алой муаровой ленте с золотым тиснением по краям. Его слова были встречены одобрительным гулом слева – «И кто же, позвольте узнать, вас сюда звал?».

— «Ты!».

— «П-простите?!».

- «Ты звал меня в Грифус!» — возмущенно завопила я, отступая к краю тронного возвышения, и оборачиваясь к собравшимся в зале грифонам – «Ты! Ты требовал, чтобы я явилась в Грифус! Король, которому ты служил, через тебя потребовал, чтобы я прилетела сюда, и поклонилась ему, умягчив его сердце подарком! Поэтому я и прибыла сюда, и поклонилась королю, и даже нашла достойный монарха, любезный его сердцу подарок – все, как у меня требовали грифоны через своих достойнейших представителей, которых выбрали сами!».

— «Кхем… Я свидетельствую, что все было совсем не так! Это приглашение было…».

— «А я призываю в свидетели риттера Корка де Финта – того, что охотился на меня, стремясь доставить своему королю!» — увидев, как смешался мой недруг, я решила бить наверняка. Не зря, ох как не зря называла правду самым сильным оружием наша принцесса. И я била этой правдой наотмашь, наверняка, выкрикивая намертво впаянные в память титулы и имена – «Канцлера Пуиссона Гранд Бека, в присутствии командора Эквестрийской Гвардии, благородного Вайт Шилда из рода Шилдов, клана Шайнинг, потребовавшего меня прибыть к королю! Призываю в свидетели риттеров и всех благородных ваза, что я прибыла по первому же их зову! И нет в том моей вины, что прямая дорога в Королевства оказалась мне недоступной – отбросив отвергнувший меня воздух, я опустилась под землю, и все же достигла поставленной мне цели, представ перед теми, кто ко мне взывал!».

«Ох, милочка! Да тебе просто стихи писать нужно» — вздохнула в моей голове древняя фестралка, когда закончив вдохновенно врать, я отвесила собравшимся вежливый поклон, прижимая к груди согнутое крыло – «Те, что бескрылые обычно пишут у себя на заборах — две буквы древнего алфавита, и знаки высшей математики. Скоро ты и до собственнокопытно написанного без ошибок резюме дорастешь».

«Ну ты и язва!».

«Ну-ну, милочка, не переживай. Только посмотри, на что ты способна, если тебя расшевелить, или лично заинтересовать в происходящем».

— «Так вы согласны даже на суд?».

— «Посол – фигура неприкосновенная во всех цивилизованных государствах! А по всем юридическим вопросам обращайтесь к моему адвокату — Эквестрия, Мэйнхеттен, адвокатская контора «Мэйн и партнеры». Там вас с радостью выслушают, и примут принесенные бит… Ну, разберутся с финансовыми вопросами, я имею в виду».

И вновь шум, без которого, наверное, не обходилось ни одно собрание грифонов. Раньше я думала, что это пегасы самые шумные и буйные существа, но по сравнению с этим сеймом, как обозвала я про себя торжественный королевский прием, самые разнузданные пегасьи банкеты казались скромной вечеринкой для престарелых паралитиков, перенесших третий инсульт. Отступив назад, я предоставила возможность клювастым господам выплеснуть друг на друга всю радость и негодование, скопившиеся у них в зобу, и всласть поорать на оппонентов, хватаясь за рукояти кинжалов, сабель, мечей и рапир. Обернувшись, я заметила старшего сына Гриндофта, когда Хаго фон Гриндофт, облаченный в парадную мантию, появился из-за скрытой за драпировкой двери. На груди у профессора красовалась тяжелая серебряная цепь с подвесками, а под крылом находился тяжелый и длинный футляр, несомненно приготовленный для Фрегораха. При взгляде на меч мне почудился обвиняющий блеск белого шара навершия, которое я когда-то обозвала «противовесом». Кажется, Гриндофт сказал, что его выточили из кости древнего дракона – быть может, отсюда росла обуревающая меня жажда вонзать его в чью-то плоть? В любом случае, теперь это был подарок, и я должна была возвратить его законному владельцу, который бы в полной мере оценил все достоинства этого меча – не то что я, пользующаяся великолепным оружием словно простым инструментом.

Но судя по холодку, пробежавшему у меня под еще недавно державшим его копытом, меч думал иначе.

— «Ваше Высочество!» — я вежливо поклонилась профессору, бросая взгляд на короля, с задумчивым взглядом изучавшего ножны с наполовину извлеченным из них мечом. Я постаралась отбросить весь этот бред, что напридумывала себе под влиянием сказок о волшебном оружии, и задавила странное ощущение недовольства, возникшее при виде чужих лап, касавшихся Фрегораха – «А вы быстро вернулись в столицу. Надеюсь что там, откуда вы прибыли, все хорошо?».

«Надеюсь, охотники на чудовищ больше не испытывают проблем со зверьем?».

— «Вполне, госпожа посол» — столь же вежливо кивнул мне грифон, явно поддерживая мое решение вести себя сугубо официально – «Верный своему долгу естествоиспытателя, я часто путешествую, но теперь дела призвали меня в Грифус. Там, где мне довелось провести с огромной пользой немало часов, все хорошо, причем настолько, что я с радостью ухватился за необходимость вернуться к отцу, пока меня не заставили шить новые мантии для мастеров и их учеников».

«Все в порядке. Но эти оглашенные все же ободрали червя, и на полном серьезе собираются шить себе кожаную броню из шкуры с его задницы, к чему собирались припахать и меня. Поэтому я умыл лапы, и с радостью променял один бардак на другой».

— «Рада слышать, что все закончилось удачно» — ухмыльнулась я, кивком указывая на Фрегорах. Вложив меч в ножны, король положил его на ручку трона, и теперь глядел на меня, словно прикидывая, отрубить голову сразу, или же настрогать тонкими ломтиками, проверяя, не затупила ли я ценный артефакт – «Как и обещала, я донесла его адресату. Возвращаю законным владельцам. Я взяла его из лап разбойников, но теперь, пройдя через банки ростовщиков, он возвращается к вам чистым и незапятнанным прегрешениями прежних владельцев. Это подарок маркиза, но я хочу сказать от себя – берегите его. Это доброе оружие, и оно заслуживает достойного владельца».

— «Она говорила это и мне, отец» — пожал плечами младший из двух Гриндофтов в ответ на недоумевающий взгляд короля – «С вашего разрешения, фрау, вы повторяете эту мысль каждый раз, словно пытаетесь убедить в ней больше себя, нежели нас».

— «Помнишь, что я говохил тебе о таких мечах, Скхаппи?» — усмехнулся король в ответ на мой полный искреннего непонимания взгляд – «Как ты тумаешь, почему этот новоявленный пхавитель Пизы вдхуг хешил его отдать?».

— «Ну, он сказал, что меч не подошел никому из его окружения, да и выглядел слишком невзрачно, несмотря на заверения банкиров в том, что он был напитан грифонской алхимией…» — запнувшись, я подумала, что это не совсем те слова, которые ждут от дарителя, или его посланника – «Но я уверена, что это отличный клинок!».

— «Он пришелся тепе по ноге?».

— «Удобнее, чем что-либо. Правда, мне кажется, он предназначен скорее для колющих ударов».

— «Неудивительно…» — удовлетворенно кивнул тот, внимательно разглядывая бурлившую в зале толпу. Грифоны орали, грифоны стучали лапами, грифоны хватали друг дружку за грудки – в общем, шли нормальные, истинно демократические выборы, а не то вялое представление для обывательских глаз, которое устраивали правительства в прошлом, и наверное, в настоящем. Мне вспомнилось, с какой усмешкой вспоминал Древний прочитанные некогда материалы о первых законодательных собраниях его страны. Решив собезьянничать, и ввести у себя истинно демократический институт в том виде, как он описывался наукой, правители столкнулись с тем, что депутатов приходилось рассаживать так, чтобы те не смогли не только дотянуться, но и доплюнуть друг до друга. А когда демократия была с приставкой «псевдо», все было гораздо спокойнее и представительнее — зачем плеваться и переживать, когда все уже известно заранее, и решено в кулуарах дворцов? Так что передо мной разворачивалась настоящая, незамутненная демократия во всей ее страшной красе, поэтому мне не пришлось далеко ходить, устраивать приемы или конференции, о чем я немного переживала, страшась оказаться один на один с какими-нибудь акулами политики и торговли. Вместо этого мне пришлось перекрикивать клювастых говорунов, почему-то решивших, что с особой эквестрийского посланника нужно общаться исключительно ором. Впрочем, винить в этом я их не могла – такой шум стоял вокруг нас. Появлялись и распадались фракции, собирались и разругавшись, разбегались союзы – это был самый обычный базар, на котором царил самый настоящий торг, направляемый двумя группировками, и я заметила, что мало-помалу, правые начали уступать, все чаще взрываясь нестройными воплями вместо своего растерявшегося представителя, в то время как фракция, собравшаяся возле левой стены, казалась более спаянной, монолитной, направляемая лапами опытных политиков и магнатов, чьи гордые профили невозмутимо взирали на происходившее в зале. Участок вокруг тронного возвышения неумолимо сужался, когда сдавшиеся присоединялись к бывшим соперникам, или уходили на балконы, сокрушенно качая головами. Я плохо понимала, о чем идет торг, мгновенно потонув в потоке дат, названий городов и поветов, а также заключенных когда-то договорах. На моем месте должен был быть настоящий дипломат, и не один, а вместо этого мне приходилось лишь пожимать плечами всякий раз, когда кто-нибудь пытался воззвать ко мне, апеллируя к каким-нибудь датам или древним договорам.

— «Видите, Ваше Высочество? Все происходит именно так, как я и предсказывал» — поклонившись, доверительно проговорил ле Крайм. Новоиспеченный барон не зазнался, не надувал торжественно щеки, и не выпячивал грудь, служа памятником самому себе, как многие магнаты у левой стены, а внимательно приглядывал за этим птичьим базаром, но почему-то он казался мне гораздо опаснее, чем его распушившиеся соотечественники – «Конечно, факт просроченной платы за Кантерлот теперь является всего лишь историческим анекдотом, но как говорится, зернышко к зернышку, верно?».

— «Эй, вы там что, Кантерлот делите, что ли?» — обернувшись, охренело поинтересовалась я – «А не рано ли начали, господа? Я, между прочим, все слышу и знаю, где вы живете!».

- «Нет. Это просто политическое недоразумение» — вальяжно ответил мне бывший баронет. Меня позабавило, что он снизошел до ответа, но следующая фраза расставила все по местам – «Боюсь, что речь идет совсем не о нем. А о короле, который допустил это недоразумение, на которое последовал очень тонкий и остроумный ответ, в результате которого Грифоньи Королевства лишились последнего выхода к морю, а Гриффонстоун превратился в помойку, которой пугают непослушных грифонят».

— «А при чем тут…».

— «А посмотрите на эту генеалогию, дорогая» — ле Крайм ткнул когтистым пальцем на стену, где был вывешен огромный плакат, на котором множество линий соединяло миниатюрные портреты, сливаясь в одну, ведущую прямиком к имени нового короля – «И вам станет ясно, что воцарившийся в наших королевствах род уже принес немало бед Грифусу и грифонам».

— «Как-то ты слишком смело это говоришь» — покосившись на нахохлившегося короля, буркнула я, вызвав саркастическую ухмылку у стоявшего рядом грифона.

— «Я просто предупреждал, что именно к этому все и придет. Несмотря на все мои заслуги и попытку предотвратить этот плебисцит[90], заседание Ландтаага все же произошло, и речь короля не удовлетворила лордов. Поэтому стойте и наблюдайте, как рушится все, что было создано за эти годы».

— «Вы забываетесь, ле Крайм! Я все еще король!» — сердито каркнул со своего места Гриндофт. Понизив голос, он с негодованием поглядел на издевательски поклонившегося ему грифона – «Ле Крайм… Ты вознесся благодаря мне, и так отблагодарил за предобрейшее?».

— «А он сейчас скажет, что это было «прогрессивное решение, объективно соответствующее текущему моменту». Не так ли?» — зло фыркнула я, зыркая по сторонам. Пожалуй, я ошибалась, и это был не прием, и не заседание местного совета правителей входящих в государство земель – это был вотум недоверия королю, и поскольку окружающие вели себя так, словно этого самого короля и не существовало, я решила, что пора бы напомнить и о себе, раз уж этого не собирались делать эквестрийские дипломаты. Собравшись на самом дальнем балконе, облаченные в строгие официальные пиджаки, эти пони настолько старательно делали вид, что не имеют никакого отношения к происходящему, что я решила, что их непременно нужно будет вознаградить, и лично выдать каждому орден, с размаху пришпилив его толстенной булавкой к груди. Или даже гвоздиком, да потолще – «Ваше Величество, разрешите произнести короткую речь перед собравшимися господами?».

— «Боюсь, здесь у вас слова нет» — вновь гадко ухмыльнулся ле Крайм – «И я бы советовал приберечь свой голос для суда. Поверьте, там он вам понадобится».

— «Разрешаю» — королю пришлось строго поглядеть на герольда, прежде чем тот разинул свою огромную пасть, огласив раскатами голоса громаду шумевшего зала.

— «Спасибо. Господа, товарищи, братья и сестры…» — едва отгремели под сводами раскаты громового вопля, призывавшего к тишине, я спустилась с тронного возвышения, и двинулась вперед, в подающуюся и расступавшуся передо мной толпу. Сумасшествие? Быть может, если бы я была голышом. А вот в полной выкладке для штурма, как уже неофициально называли подобного рода броню, я чувствовала себя естественно, словно и не было этих тяжелых, сковывающих движение доспехов и плотного поддоспешника. Что ж, в чем-то маэстро фехтования был прав, и мало кто сразу мог понять, как меняет нас наша одежда – «… Друзья мои, птицеголовые. Многие в этом зале знают, кто я. Если кто-то еще не знает – пусть ему объяснят, я подожду».

По залу вновь прокатились крики и гвалт. Я терпеливо подождала, пока орущие не утихнут, и пару раз хлопнула крылом по голове особо буйных, решивших поорать какую-то кричалку на новогрифоньем прямо мне в морду, после чего продолжила говорить – «Так вот: я понемногу начала понимать происходящее, и знаете, что? Я с вами согласна, и поддерживаю все, о чем вы говорите» — дождавшись, когда бурлившее в толпе возмущение понемногу сменится удивленным гулом, я развернулась, и удобно уложив крылья на спину, пошла вдоль рядов короля – «Вы считаете, что с приходом Его Величества Килтуса фон Гриндофта Третьего ваша жизнь изменится к лучшему, и вы сможете подняться, с его приходом получив заслуженную награду, за которую вы проливали кровь, и стирали лапы неподъемной работой. Что он будет лучшим королем, чем те, что были до него. И я считаю, что вы правы».

— «Эквестрийский посол высказался в поддержку монарха! Еще яснее заявить о предательстве, вызревшем под сенью Короны, было бы просто невозможно!» — напрягая связки, заорал один из вельмож. Оглянувшись, я заметила взгляд ле Крайма, которым тот обменялся с важными левоцентрийскими господами. Похоже, Гриндофт был прав, и этот грифон служил сразу двум господам, как и он, вынашивая свои, далеко идущие планы – «Ле трейзон, братья! Измена!».

— «С другой стороны, есть те, кто думает, что королю нужно уйти» — дождавшись, когда в зале установилось какое-то подобие тишины, я направилась к толпе, кучковавшейся слева. Часть грифонов при моем приближении даже подалась назад, словно увидев приближающуюся акулу – «Те, кто желает смены династии, думая, что королевская власть пошатнулась, и предлагая свои кандидатуры – вон, как мнутся в углу достойные ваза со свитками генеалогий в лапах. Что ж, я считаю, что это достойная цель – и слабый, не способный править монарх должен уйти. Поэтому я поддерживаю ваши стремления».

Даже не поворачиваясь, я ощущала, как взгляд короля и его немногочисленных сторонников буравил мой затылок. Не самое приятное ощущение, поверь мне, Твайлайт.

«Ты же понимаешь, что дело идет к мордобою?».

«Пффф! А почему бы и нет?» — подумала я, медленно двигаясь в сторону помоста, по дороге подарив угрожающий взгляд барону ле Крайму в ответ на его презрительную мину – «Знала бы ты, как проходили выборы понтифика в Риме… А тут что? Ни одного отравленного, ни одного замурованного заживо, не говоря уже о заколотых, задушенных, и просто пропавших. Не выборы, а детский сад[91]».

— «Так как же нам преодолеть это противоречие?» — поднявшись по низким и широким, под лапу грифона, ступенькам, я вновь обернулась, уткнув свой лучший примипильский «Я знаю, где вы живете, если что!» взгляд в шумевшую толпу благородных птицельвов – «Конечно же, я просто глупая кобылка, и не могу соревноваться умом и сообразительностью с магнатами, благородными риттерами, владельцами рудников или титанами лесозаготовок… Вот только эти умные и сообразительные довели Королевства до точки, за которой лежит пропасть! Что мешало требовать не свержения короля, например, а расширения должности какого-нибудь канцлера, а? Обозвать его попышнее – королевским, или «коронным» канцлером, например, после чего делегировать ему часть власти, наделив правом управлять исполнительной или судебной ее ветвью. И чтобы выбирали его простые ваза, всеми королевствами, сообразуясь с умом и совестью. Тогда у королевской власти появится сильная оппозиция, выражающая точку зрения и простого народа, и торгового сословия – в противовес сословию высшему, обычно, толпящемуся возле трона. Король умен, силен, и пользуется поддержкой в народе – и канцлеру остается непыльная работенка главного министра. А если династия ослабела – канцлер становится номинальным главой государства, выражая интересы всего народа, тогда как королю остается выполнять представительские функции, и быть тем знаменем, вокруг которого сплотится народ, если придет беда. Подумайте об этом, господа дворяне и благородное сословие ваза! Подумайте, но учтите, что беда уже пришла, и мы должны сплотиться вокруг знамени, каким бы потрепанным и старым не выглядело оно. Чудовища рвут на части ваши земли! Тьма надвигается с востока, и уже захватила Талос! Подниметесь ли вы, дадите ли ей отпор – или продолжите грызться в склоках, пока враг не протрубит у ворот?!».

«Толпу метафорами не завлечь. Говори проще, громче, на чувства дави!».

— «Грифоны вы, или жалкие тряпки?!» — раскинув крылья, уже во всю глотку завопила я, вняв предостережениям Найтингейл, покрывая своим голосом поднявшуюся бурю из голосов. Соглашающиеся, протестующие, отвергающие и поддерживающие, они слились в грохот прибоя, на фоне которого я выкрикивала злые, провокационные, будоражащие сердца и головы слова – «Я, простая кобылка, обремененная родственниками и детьми, столкнулась с монстрами и тем, кто их ведет! Дважды мы видели Великого Пожирателя – Орзуммата, и пока вы здесь орали, убили двух его сильнейших слуг, распластав на части, и выдрав из глоток сердца! Неужели грифоны окажутся слабее, чем пять десятков самых обычных легионеров?!».

«Не «мы», а ты, моя дорогая. Не забывай, что упускать случай создать себе репутацию нельзя. Мелкие подвиги забываются, словно вспышки сгорающих звезд».

— «Жалкие вы тряпки, или грифоны, в конце-то концов?!».

И снова шум. Снова крики. Но на этот раз собравшиеся в зале кричали и спорили друг с другом, не делая различия между тем, кто и к какой партии принадлежит. Вброшенные мною слова поселили смущение в умах и душах грифонов, а обещание возможности биться, а не убегать, заставляло все больше и больше горластых выборщиков подступать к своим вождям, требуя защиты для их городов, поветов и даже отдельных местечек. Сама того не желая, я посеяла настоящий хаос в доселе стройно, хотя и бурно идущем заседании Ландтаага, и на секунду задумалась, что какие же линии прошлого, какие аллели[92] сошлись воедино во мне. Не была ли я попросту генетической помойкой, образовавшейся за сотни лет этого странного и жуткого эксперимента принцессы? Тогда это объяснило бы тот испуг, который на секунду промелькнул на их мордах, когда повелительницы четвероногого народа узнали о моем намерении размножаться – пожалуй, еще одну Скраппи Раг Эквестрия бы не перенесла.

— «Ловко, клянусь Хруртом!» — презрительно выдохнул ле Крайм, когда я вновь обернулась к королю – «Похвалили. Сделали вид, что разделяете устремления и противников, и сторонников короля. А потом ткнули клювом в насущное – в самый помет. Умно, даже остроумно. Ну, да кто хозяйка…».

— «Советую всегда помнить об этом» — огрызнувшись на выпад бывшего посла Грифоньих Королевств, в этот самый миг, на радость одной царственнокрупой интриганке бодро трещавших по швам, я оглянулась, и посмотрела на зал. Занятые спорами, грифоны мелькали перед глазами всполохами модных одежд, взмахами лап и разинутых клювов, но где-то на периферии зрения все еще маячил какой-то предмет, серебрящийся в памяти и в глазах какой-то мыслью, воспоминанием, которое я хотела бы забыть навсегда – но не смогла. Вместо этого я выкопала котлован, в котором устроила железобетонный бункер, где похоронила их, насыпав сверху холм, на котором построила дом и поселилась в нем, словно недреманный страж. Но теперь, когда дом разрушился, холм превратился в кратер, на дне которого курились ядовитым дымом обломки казалось бы нерушимых конструкций, мое прошлое вновь подняло голову, и преследовало меня с яростью оголодавшего маньяка, показывая свою уродливую морду из-за каждого угла. На этот раз это были сотни блестящих густым, серебряным блеском нитей, свивавшиеся в десятки забавных цепочек, из которых состояло нелепое украшение, ошейником сидевшее на шее серого пони. Не думая в тот миг ни о чем, я ударила крыльями, и двумя гулкими ударами отправила себя на балкон, приземлением заставив отхлынуть от ограждения собравшихся там клювастых парламентариев, устроивших великолепную груду возле захлопнувшейся двери. Но словно этого было мало, брошенный мною взгляд на короля, вокруг которого уже толпились подозрительно немногочисленные хранители тела, вдруг зацепился за толстую, укутанную в бархат фигуру, скрывавшуюся за спинами важных магнатов, и не видимую с тронного возвышения, но открытую всему остальному залу.

— «Бек! Ssuka, Гранд Бек, паскуда уродливая!» — заорала я, едва ли способная перекричать поднявшийся гвалт. Да, это был экс-канцлер Короны, Пуиссонт Гранд Бек, сидевший в не слишком удобном, но выглядевшим важным кресле с высокой резной спинкой. От короля его прикрывали спины прочих магнатов, важно глядевших на собравшихся в зале сторонников и противников короля, но сам он был преотлично виден остальным грифонам, за которыми следил блестящими, на выкате, глазами, топорща выкрашенные в белое и красное перья на тщедушной груди, размеры которой компенсировались разве что объемом затянутого в желтый атлас живота – «Башку этого ублюдка! На блюде!».

Разрывалась между двумя стогами сена, как один античный осел, я заколебалась, но все же смогла выбрать тот, что казался мне важнее и ближе. Решив, что с экс-канцлером можно будет разобраться и позже, независимо от того, кто кого победит, я перепрыгнула через кучу, барахтавшуюся у дверей, и ударом плеча выбила жалобно хрустнувшие створки, за которыми оказался какой-то длинный коридор. В конце него закрывалась еще одна дверь, за которой я увидела мелькнувшие синие пряди хвоста, и разъярилась еще больше, с грохотом ударившись о новую преграду. Эти двери были сделаны на совесть, и сколько бы я ни ломилась в трещащие створки, никак не хотели мне уступать. Отступив на несколько шагов назад, я оглянулась, и ощерившись, ударом крыльев послала себя прямо в окно, прикрывая голову передними ногами, сложенными у груди. Даже не знаю, как я вообще додумалась до такого, с моей патологической боязнью высоты, но вспоминая произошедшее, я вполне отдаю себе отчет в том, что в тот момент не думала абсолютно ни о чем, превратившись в кусочек бушующей ярости, плотно упакованной в штурмовые доспехи. Сделав в воздухе полукруг, я точно таким же образом попала за запертые двери – попросту влетев в расположенный за ними коридор. Тот был пуст, и я начала распахивать одну за другой все встречавшиеся мне двери, действуя то копытами, то плечом, в поисках старого недруга заглядывая в расположенные за ними покои. К счастью, закрытых дверей на моем пути не наблюдалось (или я просто их не заметила), а к несчастью – во всех комнатах не было никого, кто отдаленно напоминал бы одного из троих содержимых, похитивших когда-то из кантерлотского театра одну глупую пятнистую кобылку. Конечно, я не заглядывала под каждую кровать, в каждый ящик и шкаф, но понадеялась на то, что у мерзавца не было достаточно времени, чтобы спрятаться достаточно хорошо, не потревожив при этом обстановку покоев – и не распугав находившихся в них гостей.

«Где же ты, тварь?!» — тяжело дыша, подумала я. Коридор заканчивался стеной со статуей какого-то важного грифона, и мне оставалось лишь метаться от одной двери до другой, заглядывая в комнаты, и пытаясь отогнать предательскую мысль о том, что я крупно облажалась, и вновь позволила призракам прошлого вылезти из своей головы.

«Не думаю. Для призраков этот пони слишком быстро убегал, достаточно материально хлопая дверьми на ходу».

«А говорят, что призраки умеют хлопать дверями, выть, и цепями звенеть…».

«Пока я слышу только звон своих безжалостно истязаемых нервов!».

«Ну, вот! А говоришь, что звенеть не умеют».

«О, как я тебя порой ненавижу!» — мысленно препираясь в уме сама с собой, я двинулась по коридору. Первый запал погони прошел, и я начала понимать, что обыскивать каждую комнату я могла бы до следующего дня. Но и в то, что отсюда не было другого выхода, я не верила, познакомившись с системой проходов для персонала в кантерлотском дворце, поэтому бодро порысила вперед, прислушиваясь, не донесется ли откуда-нибудь звук открывающейся двери, или, к примеру…

«Ты слышишь?».

— «Да» — выдохнула я, ощутив, как тревожно забилось сердце. Где-то впереди, из-за одной из последних дверей, доносились голоса, то громче, то тише разносившиеся по коридору. Визгливый говорок жеребца я не узнала, в то время как два другие принадлежали кобылам, и если первый показался мне смутно знакомым, то второй я не узнала, но поневоле замедлила шаг, вслушиваясь в приятный голос, что-то дерзко выговаривавший гундосящему собеседнику. Его тембр, интригующая хрипотца и легкое грассирование заставило мое сердце сжаться от зависти, когда я вспомнила, что сделали с моим собственным голосом лютые морозы и проливные дожди, поэтому ноги понесли меня не прямо к двери, а к статуе в конце коридора, из лап которой я выдернула здоровенный грифоний цвайхендер. Как говорили мне многие пони, включая и наших принцесс, грифонов считали заядлыми милитаристами, но только сейчас я поняла, насколько они были правы, ведь даже бутафорский, казалось бы, меч, со скрежетом выдравшийся из каменных лап, был остер, как и перед первым своим боем, а на едва заметные обрывки зацепившихся кое-где нитей явно давали понять, что блестевшее лезвие протирали регулярно, со знанием дела, и от души. Что ж, это давало мне лишний повод порадоваться за этих крылатых птицекошек, признающих лишь яркие чувства, настоящее вино, и самые настоящие мечи и доспехи, ведь кое-чем из этого собиралась воспользоваться и я.

— «Алло, Галочка? Потрясающая новость!» — весело проорала я, с грохотом вламываясь в двери покоев, жалобно хрустнувшие под ударом моего плеча – «Сейчас ты умрешь!».

Как обычно, в такие моменты время сжималось, разбиваясь на короткие, рубленные фрагменты, похожие на взмахи меча. Охватив взглядом неплохо обставленную комнату, в которой обнаружилась часть моего семейства в виде Грасс и детей, я остолбенела. Переведя взгляд на серого земнопони, на морде которого появилось злобно-испуганное выражение, делавшее его похожим на затравленную крысу, я снова взъярилась, одним непрерывным движением выхватывая стальную оглоблю из-под крыла. И наконец, ошарашенно замерла, увидев скрывающуюся за портьерой фигуру – облаченная в зеленый плащ с изумрудной фибулой на груди, она на мгновение остановилась, пропуская рванувшегося в скрытый проход жеребца, и задорно улыбнувшись, скрылась за опустившейся занавесью, махнув на прощание черно-белым хвостом, оставив меня недоуменно пялиться вслед убегающим негодяям, одного из которых я готовилась лично разрубить на куски. Не буду клясться или уверять тебя в этом, Твайлайт – я просто знала, что сделала бы это даже в присутствии принцесс или короля… Но внезапно обнаружила, что не имела никакого желания нападать на странную незнакомку, так ловко подделавшую мой образ, что даже король не сразу раскусил эту дрянь, если верить слухам и недомолвкам грифонов. Ощущение, похожее на то, что посетило меня в наполненном туманом сне, вновь сжало голову и навалилось на плечи, заставляя опустить занесенную ногу, готовую швырнуть тяжелый меч, словно копье, пусть даже не раня, а просто сбивая с ног беглецов. Что-то странное творилось вокруг, события шли мимо меня, и я никак не успевала ухватить их за хвост. Вот и теперь — казалось бы, догони серую гниду, с оттягом, хекая, рубани мечом по ногам, и вглядываясь в черные глаза, вонзи меч в такое же черное сердце. Сколько зла он успел причинить? Сколько мерзостей сделать? Задержавшийся в этом теле лишь благодаря ошейнику, надетому на него незабвенным профессором Брайтом, он уже несколько лет назад должен был отправиться в Колодец Душ, прекратив терзать своим присутствием это несчастное тело – и вот, когда он почти оказался у меня в копытах, вновь что-то помогло ему уйти!

«Не что-то, а ты сама, дорогуша. Но сама история обещает быть невероятно захватывающей, если кто-то соблагоизволит перестать темнить, и расскажет ее от начала и до конца».

«Позже» — нахмурившись, я уставилась на Грасс, с недоумением глядевшую то на меня, то на занавесь, за которой скрылась незнакомка. Из-за ее спины выглядывали любопытные головки детей, как мне показалось, с опаской таращившиеся на вернувшуюся мамашку, явно собиравшуюся вновь тиранить своих домашних – «Грасс, что вы тут делаете, вообще?!».

— «Мы? Это же ты сказала, что мы теперь в безопасности!» — возмутилась зеленая земнопони, явно не спеша бросаться в объятья своей спасительнице – «Не подходи! Что вообще происходит? Кто из вас двоих Скраппи Раг?».

— «А это не заметно?» — фыркнула я, отбрасывая в сторону меч, с грохотом приземлившийся возле камина. Кажется, наличие оружие у меня в копытах нервировало сводную сестру, хотя почему – я не совсем понимала, ведь после повторной стажировки в Обители совершенно справедливо считала, что голыми копытами можно сделать не менее больно, чем любым из клинков – «Ладно, рассказывай».

— «Вы пошли на этого важного и злого грифона, а мы побежали обратно в сад» — если Грасс и хотела продолжить со мной препираться, выясняя, кому тут что чудится, или у кого двоится в глазах, то быстро передумала, наткнувшись на мой кипящий возмущением взгляд – «Сначала деревья нас не пускали, но потом твой муж посадил себе на спину детей, и ветки перестали нас отталкивать. Мы оказались в какой-то беседке – там было очень красиво, все светилось и переливалось из-за ветвей, которые окутывали беседку…».

— «Ясно. Дальше» — отбросив в сторону плотную ткань, я несколько раз ударила плечом в дверь. Бесполезно – кто-то предусмотрительно оборудовал ее могучим засовом и механизмом, найти который я не могла, но все же принялась шарить копытами по обе стороны от двери в поисках скрытого переключателя. И почему во всяких тайных местах никогда не делают большую красную кнопку?

— «Потом мы долго шли по коридору под землей, и поднимались по лестнице. Было темно, но твой муж сказал не пытаться что-то нащупать, а идти вперед. И что опасности не было».

— «Ладно. Ну, а тут-то вы как оказались?».

— «Вот я и рассказываю – по этому тоннелю мы пришли в королевскую опочивальню…».

— «Тоннель, ведущий туда, где король наиболее уязвим? В целом, логично» — бросив шарить копытами по стене, прищурилась я на кобылку – «А почему ты подумала, что пришла в королевский блудуар?».

— «Может быть, потому, что я служу во дворце?» — понемногу успокаиваясь, иронично отозвалась Грасс. Увидев, что пропахшая потом, железом и злобой кобыла вроде бы не собирается набрасываться на них и есть, жеребята выкатились из-за ее спины, с недоверием и опаской осматривая, обнюхивая, и даже пробуя на зуб мою новую красивую тунику – «Или потому, что в этом зале обнаружилась большая королевская кровать?».

— «А может, там еще и королевская любовница обнаружилась? Ну, чтобы точно с дороги не сбиться?».

— «Как хорошо, что ты первая об этом упомянула!» — съехидничала зеленая земнопони – «Не знаю, кем королю приходилась эта дама, но она там тоже была, и даже любезно подсказала, где мы находимся».

— «Ну, а потом?» — пинками гоня из головы образ Греты ле Гранд, счастливо посвистывающей в королевской опочивальне под сжимающим ее в объятьях королем, поинтересовалась я, даже не удивившись раздавшемуся в голове перезвону веселого смеха.

— «Потом мы встретили тебя. Точнее, ту, другую тебя. Ты, то есть, она, сначала удивилась, потом обрадовалась, и потащила нас в эти комнаты».

— «Чаем напоила…».

— «Ревнуешь?» — прищурилась на меня Грасс, не спеша покидать диванчик, словно пытаясь укрыться на нем ото всех свалившихся на нас бед. На столике рядом с нею я заметила несколько чашек, и опустевшую вазу с крошками печенья, молчаливо свидетельствующую о набеге моих троглодитов – «Она сначала удивилась нашему приходу, но мы ничего не успели сообразить, как твой муж погнался за каким-то большим синим земнопони, а она привела нас сюда, и…».

— «Графит погнался за Стивом?!» — я бросила шарить глазами по стенам, и взволнованно метнулась к дверям – «А Кавити? Я оставляла с вами десяток бойцов!».

— «Когда Графит убежал, ты – то есть, она – заявила, что от твоей подчиненной дурно пахнет, и отправила ее мыться, приказав не возвращаться, пока та не станет пахнуть вкусно, как весенний луг. Кажется, эта пегаска была несогласна, но все равно отправилась в покои дальше по коридору, чтобы нам не мешать».

— «Охренеть! А остальные дебилы куда провалились?» — выглянув в коридор, я оценила количество выходящих в него дверей, прикинула шумоизоляционные свойства старого камня… Да, тут можно было устраивать учения кавалерии без риска кого-нибудь разбудить – «Неужели вместе с нею отправились?».

— «Когда ушла эта Кавити, ты – то есть, конечно же, она – заявила, что не собираешься приветствовать короля с такими грязными и оборванными пони, и послала их…».

— «Мыться? Или nakhuy?!».

— «Стричь бабки» — с чопорным видом ответила Грасс.

Несмотря на всю серьезность происходящего, на всю грозившую нам опасность, я вначале вытаращилась на зеленую земнопони, не сразу поверив своим ушам, а потом захихикала, в конце концов зайдясь в коротком, злом смехе, оглашавшем длинный, изгибавшийся коридор на всем протяжении нашего пути обратно в главный зал замка. Да, у ссучки явно был стиль и хорошо подвешен язык, если та смогла уболтать не только рядовых легионеров, но и тех пони, что я считала приближенными к себе. Впрочем, после той стычки, я совершенно не удивилась тому, что Кавити не стала раздумывать над приказом, и ее появление на нашем пути, обернутой в розовые полотенца и пушистые накопытники, заставило меня зайтись поистине сатанинским хохотом, услышав который, подчиненная Рэйна мигом исчезла в ближайшей двери – только тапочки и мелькнули. Не слушая глупых вопросов, я погнала своих недогадливых родственничков в зал – я не собиралась оставлять их на милость особо опасных маньяков, как оказалось, стадами разгуливавших по дворцу, поэтому притащила прямо к тронному возвышению, воспользовавшись незамеченной в спешке лестницей, ведущей к расположенным за троном дверям. Охранявшие их грифоны отсутствовали – они все были там, в зале, стоя в жиденьком почетном строю неподалеку от короля, а на деле, готовясь выйти вперед, навстречу представительной делегации, собравшейся в центре зала.

Что ж, теперь я видела, что мое отсутствие не осталось незамеченным. А может, они его и ожидали. Увы, я не училась на своих ошибках, и даже получив урок от Гриндофта-младшего, так его и не усвоила. Я не осталась в зале, убежав искать серого земнопони, и даже зная, что там находился старый недруг пони, выдача которого была одним из первых моих условий, все же бросилась за Моу. Или его звали Мо? В целом, это было не важно – я завалила элементарные, казалось бы, переговоры, позволив противникам выступить, и в свой черед, приготовленными аргументами разнеся все, что я попыталась изобразить своим писком. Надавив посулами, богатством и авторитетом, они легко сломили сопротивление, и теперь готовились приступить к основному действию этого спектакля – свержению короля.

— «Ваше Величество!» — патетически воскликнул баронет, неведомо какими путями ставший бароном. Отойдя немного в сторону, он встал чуть в стороне, так, чтобы не оказаться в одной шеренге с приближающимися герцогами и графьями, но в то же время повернулся к трону, отвесив глубокий поклон королю, став похожим на отколовшегося от стаи хищника, поджидающего вспугнутую остальными добычу – «Позвольте мне высказаться. Мне кажется, что все происходящее лишь дурной сон! Слова короля о том, что он не стремится к абсолютной монархии, упали на мое исстрадавшееся сердце подобно целительному бальзаму. Сама природа, сами горы и долы склоняли слух к избраннику грифоньего народа, и только самое высохшее, зачерствелое сердце не трепетало от умиления, и лишь самые бесстыдные глаза не проливали над ними потоков слез! И потому я абсолютно не верю в то, что безо всякой причины король нарушил заповеди, изложенные в основополагающих документах наших Королевств! Должна же быть для этого причина, не так ли?».

— «Король не подписывал хартий!» — нахмурившись, каркнул Гриндофт. Его лапа легла на рукоять Дайнслейфа, все так же мирно стоявшего возле трона в резных, деревянных, потемневших от времени ножнах – «Я пхишел к власти «Де дроу дивайн» — по высшему пхаву, взяв в лапы Дайнслейф! Ни один из вас не хискнул возхазить мне! Ни один из вас не бхосил мне вызов до кохонации! А теперь же, воспользовавшись отсутствием вехных мне риттеров, сдехживающих вхага на востоке, вы, словно стая гохных шакалов, хаздихаете отчизну на части?».

— «Мы протестуем против нарушения природных прав ваза!» — одышливо завопил экс-канцлер. Наткнувшись на мой пристальный взгляд, которым я провела от кончика его клюва до кисточки на хвосте, словно могильщик, снимающий мерку для гроба, он выпятил украшенную лентами грудь, давая понять, что ничего не боится. Но все же слегка задержался, словно случайно сбившись с шага, которым к помосту подходили разрешенные законом бунтовщики – «Из лучших представителей Ландтаага должны быть избраны сенаторы, и король должен править, опираясь на их мудрый совет! Четвертая часть доходов короля должна быть потрачена на войско, и без согласия Ландтаага и советов ваза король не имеет права ни начинать войну, ни заканчивать ее каким-то там «миром»! Поглядите все, сколько же статей Артикулов было нарушено! Сколько природных прав ваза было попрано! И теперь, словно плевок нам на грудь, сюда пробралась эта коварная интриганка, принеся с собой «волю принцесс»! Разве это не конец всего мира?!».

— «Беда! Погибаем! Измена!» — вновь взорвался воплями зал, и я с разочарованием увидела, как отступают, с недоумением разводя крыльями, те, кто еще не так давно драл глотку за короля. С выражением удивления, они начинали переговариваться, и я буквально слышала этот гул, складывавшийся в слова «Абсолютная власть?! Так вот в чем тут дело…».

— «Враг на востоке! Сен Дро пал!».

— «Нет! Еще не пал! Они не бегут!».

— «Еще как побегут! Пойдут по примеру Талоса!».

— «Вспомните о Албре Первом!».

— «При короле Албре погибли все ваза!» — надрывались зазывали за спинами главарей. Зазывал, которых не было у нас. Распространителей слухов, наушников, шептунов, распространителей слухов, и прочая, и прочая, и прочая. Тех, кто так нужен вот на таких вот съездах – «Измена, братья! Измена!!».

— «Изменивший отчизне тиран обязан уйти!» — напрягая голос, взвизгнул Гранд Бек, уже в открытую ухватившийся за длинную рапиру. Свое оружие он носил параллельно земле, поэтому при попытке подняться на задние лапы, чтобы удобнее выхватить его, разорвав пышный бант, перевязывающий рукоять, он едва не напоролся на собственное оружие – «Да здравствуют природные привилегии ваза! Да здравствует Ландтааг!».

— «Vsya vlast sovetam!» — заорала я в ответ. Оружия у меня не было, и я медленно отступала на возвышение перед троном, пока не уперлась спиной в реденький почетный караул. Разодетые в церемониальные доспехи и вооруженные церемониальными, раззолоченными протазанами, они скрыли от меня Гриндофтов, детишек и Грасс, готовясь до последнего защищать короля. В принципе, я бы не удивилась, узнав, что почетный эскорт короля тоже сменился, причем прямо перед заседанием Ландтаага – «По какому праву вообще опальный преступник находится здесь?!».

— «Ун дер Кёнинг абсолют, вэр эн узарт Виллен тут! Король правит, пока выполняет нашу волю!» — громко вскричал что-то на старогрифоньем еще один жилистый, настолько худой и мослатый грифон, что его дорогое платье висело на нем, словно на вешалке – «По праву, закрепленному в избирательной капитуляции! По праву, закрепленную в священных Артикулах!».

— «Видите, Ваше Величество?» — с настолько скорбным видом пробормотал ле Крайм, что его пантомимой не обманулся бы даже жеребенок, а не то, что неприятно ухмыляющаяся грифонка, шедшая в рядах заговорщиков с двумя изящными и длинными кинжалами, проволочные ножны которых казались замысловатыми украшениями на платье – «Это было неизбежно. Теперь власть возьмут сильные – по естественному, присущему каждому грифону праву. Ну и по праву сильного, в конце концов».

— «Что ж, это работает в обе стороны, верно?» — ощерилась я, нехорошо глядя на новоявленного барона. Пусть все пошло наперекосяк, и мало соответствовало образам в моем сне, но я верила, что Графит и его скользкий дружок успеют прийти к нам на помощь. Нужно было просто продержаться – и я намеревалась сделать это, даже ценой своей жизни — «Юс Талионис, как говорили древние. «Право на равное возмездие». И сегодня мы все испробуем его до конца!».

— «Ваше Величество, эти господа настроены очень решительно» — быстро проговорил ле Крайм, глядя на уверено выступавших вперед дворян, за спинами которых, словно хвост, потянулись не самые приметные личности в не самых дорогих и броских камзолах. Вот только оружие и повадки у них были гораздо опаснее, чем важно шествующие впереди главари – «Быть может, стоит преклонить слух к их требованиям, и соответствующими эдиктами признать их природную власть, умягчив, таким образом, сердца несогласных? Я верю, что все это происходит из-за простого недопонимания, и готов лично произнести на примиряющем пиру такую прочувствованную речь, что от нее расплачется даже камень!».

— «На своих похоронах ее каркнешь» — прошипела сквозь сомкнутые зубы я, резким движением головы отбрасывая в сторону опустившийся на глаза локон. Скосив глаза, я уже приметила торчавший сбоку протазан, похожий на помесь копья с трезубцем, и мне оставалось его только схватить, посылая в грудь ближайшему умнику, рискнувшему первым подняться на помост. История шла по спирали, и как наяву я увидела зал с огромной лестницей и ворочавшейся в нем толпой, бившейся во славу и ради благосклонности короля, защищая свои исконные права против внешних врагов, и друг друга.

Вот только теперь уже я стояла на ее вершине, и уже было готово оружие, которое отыщет дорожку в броне, отправляя меня на свидание с теми, кто ждал меня там – в прохладном, смолистом лесу, полном белых свечей асфоделей.

— «Раг! Раааааг!» — перекрикивая гвалт, настойчиво лез в уши голос профессора. Оторвавшись от созерцания приближающихся врагов, я недоуменно взглянула на взволнованного грифона, тщетно пытавшегося протиснуться между стоящих бок к боку хранителей тела, не дававшим принцу покинуть это ненадежное убежище возле королевского трона. В его лапах был зажат тот самый футляр из красного дерева, украшенного гравировкой и позолотой, однако теперь он был открыт, и мои глаза прикипели к лежащему в нем грузу, который тщетно пытался протянуть мне закутанный в мантию Гриндофт-младший. Резко дернув лапами, он подбросил его содержимое, и ударом закрывшейся крышки отправил его прямо ко мне – «Держи!».

Звуки зала затихли, скрывшись за опустившейся на меня пеленой. Что-то длинное, тяжелое, обладающее солидным, радующим душу весом упало на подставленную ногу, и само легло мне под бабку массивной, рассчитанной на ногу пони рукоятью длиною почти в четверть передней ноги. Навершие, черенок и гарда его, казалось, были выкованы из полупрозрачного, темно-красного металла, чем-то похожего на стекло, покрытое безыскусным рисунком, похожим на сколы, оставшиеся от молота или долота, а серый, с узором бесконечных разводов, клинок казался лишенным какой-либо заточки, поразив меня переливами красного света, вплетающимися в саму сталь. Кажется, это была та самая заготовка, которая раз за разом попадалась мне под копыто во время осмотра замка ордена Охотников на чудовищ, но теперь мастер удалил все лишнее, выковав или даже вырезав из переплетения кристаллических структур большой полуторный меч, как влитой, прикипевший к моему телу.

«Твои друзья предадут тебя» - не голос, но образы пронеслись в моей голове. Тихий шорох черного песка в бесконечной пустыне, кипящей под ударами хлещущих ее молний, падающих с ночного неба.

— «Почуяла…» — ошеломленно прошептал Гриндофт-младший, когда мои ноздри расширились, словно у зверя, почуявшего близость добычи. Этот меч… Он пугал меня до усрачки, но внезапно я поняла, что не могу, не готова, не желаю отдавать его кому-то еще. Словно кусок мозаики вдруг занял свое место, почти не ощущаемой теперь тяжестью лежа у меня под копытом – «Имя, Раг! Быстрее! Ты должна дать ему имя!».

«Твоя семья отвернется от тебя» - шорох стал ближе, вместе с приближающимися врагами, уже поставившими лапы на первую ступеньку тронного возвышения, но я смотрела не на них. Не на толкущихся позади хранителей тела. Не на шипевшего что-то ле Крайма. Я глядела на камень, уютно сидевший в гнезде на гарде – огромный даже по меркам нынешних ювелиров, он был окаменевшей каплей свернувшейся крови, отозвавшись на мое прикосновение глухим, хорошо знакомым мне стуком — словно громадное сердце тяжело трепыхалось во тьме в такт мерцанию кровавой звезды в его таинственной глубине. Я знала этот камень, а он – он знал меня, ведь именно я выдрала его из глотки чудовища, что встретило нас под горой.

«Здесь нет света. Ты одна. И ты утонешь во тьме».

— «Шопот… Червя…» — выдохнула я, проводя копытом по длинному, полуторному клинку, не отрывая взгляда от камня, внутри которого пульсировала алая звезда, мерцание которой вызывало к жизни глухой, тяжелый стук, раздававшийся где-то над миром, похожий на натужное, болезненное биение огромного сердца – «Таким будет твое имя. Шепот Червя!».

Меч вспыхнул. Глубокий, бардовый цвет рванулся из центра камня, и выпрыгнув из пасти крохотного нагльфара, голова которого украшала рикассо, сотней извилистых дорожек пробежался по карберриту, и наконец, с неприятным, отдающимся в зубах звуком окутал загудевшее лезвие, прокрашивая алым темно-серую сталь.

— «Посол пронесла с собою оружие! Измена!» — завопила пышногрудая дама, взглядом опытной самки определив, что оружие у соперницы куда как длиннее, чем у нее, и гораздо, гораздо опаснее, а это совершенно не честно. Интересно, она и вправду решила, что я сунусь сюда, в наполненный вооруженными грифонами зал, с коротким, совсем не дуэльным, мечом, которым разве что зарезаться можно? Интересные у них понятия о честности и чести!

— «А ты думала, что будешь меня безнаказанно своими клювочистками тыкать?» — ехидно оскалилась я, для пробы взмахнув своим новым оружием. Почему своим? Даже не знаю, Твайлайт. Возможно, даже тебе когда-нибудь попадались в копыто перо или книга, или любой другой инструмент, при одном взгляде на который ты вдруг понимала, насколько он удобен, привычен, и словно бы создан лично для тебя? Именно это ощущение и было тем чувством, которое подсказало мне, что эта вещь создавалась для моих копыт. Лезвие меча мягко мерцало в такт тяжелому биению камня, и почти без звука резало воздух, когда я описала им правильную восьмерку-мулине, следя за порхавшей, словно бабочка, рукоятью – «Подходи, дорогуша, живо на башку укорочу!».

«Надо же – даже то, что я предпочитаю оружие хорошо уравновешенное, или даже с чуть более тяжелой, чем клинок, рукоятью, предусмотрел».

«Это опасная вещь. Очень опасная» — негромко и напряженно прошипел голос Найтингейл, показавшийся мне непривычно озабоченным – «В наше время связываться с имеющим имя оружием рисковали только самые могучие воины, посвятившие всю свою жизнь этому ремеслу. Владеющий этим оружием да познает на себе всю его силу, и мало кому хотелось становиться зависимым от него одного. Еще есть время передумать».

«Посмотрим. Но в целом, ощущения неплохие… Хотя, возможно, еще один камень в навершии не повредит».

«Похоже, уже нет» — вздохнула она.

«Не волнуйся. Я не верю во всю эту мистическую белиберду, и меч для меня остается всего лишь инструментом» — самонадеянно пожала плечами я, этим самым плечом оттирая в сторону решившего было сунуться вперед хранителя тела. Действительно, какая все-таки разница, что будет у меня в копытах, когда на нас обрушатся враги? Все больше и больше грифонов начинало присоединяться к тем, кто шел на нас или летел, попирая старые обычаи, запрещавшие подниматься в воздух, без особого на то дозволения, в присутствии особы королевских кровей, а из дальнего конца зала, от распахнувшихся дверей, доносился шум и особый, знакомый уху лязг стали по стали, говорящий о том, что к нам пытается прорваться мой маленький, куцый отряд. Его остановят, конечно же, попросту завалив всей собравшейся массой, но может быть, им и удастся еще уцелеть, если успеют отступить прочь из зала…

Но зная Рэйна, надежды на это было мало.

— «Скраппи!» — донесся до меня голос Графита. Появившийся из дверей возле трона, муж был обмотан какими-то тряпками, в которых с трудом прослеживались шторы одного из дворцовых окон, но порадоваться за такой хороший вариант использования занавесей в качестве перевязочного материала, придуманный и введенный лично мной, мне помешали темные пятна, пятнавшие мягкую ткань – «Уходим! Живее!».

— «Графит, уходи!» — я знала, что это случится. Предугадывала. Предчувствие матери, что никогда не обманывает, говоря, что с детьми случиться беда – «Грасс и дети — уноси их отсюда!».

— «Нам не справиться! Уходи!».

— «Мы знали, что это случится» — проворчала я, пытаясь совладать с голосом. Превратившийся в хриплый, опаленный северным холодом и южным зноем, начальственный рык, он уже ничем не напоминал тот голосок, что выводил задорные или грустные песни под сводами старого кантерлотского кафе. Некстати вспомнился голос незнакомки – той, что разбудила во мне воспоминания о глупом, ничего не значащем сне. Сердце матери помнило — и не давало забыть.

— «Нет! Мы не можем уйти без тебя!».

— «Прошу тебя, унеси их отсюда! Я знаю, ты можешь!» — я вышла вперед, раскинутыми в стороны крыльями прикрывая семью от своры бретеров. Копыто неторопливо скользнуло по тяжелому наплечнику, каким-то привычным, знакомым уже жестом пытаясь достать из-за спины уже лежавший под копытом меч, пульсирующий алым камнем – «Уходите. И помните – я люблю вас. Люблю больше, чем жизнь!».

Яростно растопырив длинные, жесткие перья, похожие на большие ножи, я поудобнее перехватила негромко гудевший меч, и шагнула навстречу возмущенно заоравшим грифоном. Как по команде, они качнулись вперед, обходя остановившуюся шестерку, но в следующий миг замерли в нерешительности, когда поднявшийся с трона король хрипло заклекотал, сбрасывая мантию из горностая, и одним широким прыжком оказываясь рядом со мной.

— «Ваше Величество!» — ахнул ле Крайм. Остальная шестерка заговорщиков нерешительно мялась на месте, увидев, как крючковатые пальцы старика крепко охватили рукоять Дайнслейфа, как по клинку пробежали первые золотистые искры, и как окутался знакомым, ненавистным мне золотистым пламенем меч, впервые признавая над собою власть нового короля. Короля без скидок и оговорок, союзов и политических соглашений. Того, кто интриговал, строил заговоры и козни против внутренних и внешних врагов, придя к власти словно бы неохотно, но с желанием спасти от распада свою родину, свой дом, свой народ. Чего не хватало этому древнему чудовищу? Крови? Или же ощущения конкурента, подрагивавшего неподалеку в такт биению огромного сердца, наполнявшего целый мир? На эти вопросы могли бы ответить лишь самые умные существа – но увы, как обычно, в самый нужный момент они были как никогда далеки, вновь и вновь оставляя право и обязанность творить историю тем, кто был лишь ее исполнителем, проводником, готовясь оценить сделанный нами выбор. Ошарашенно глядя на загоревшийся меч, признавший королевскую кровь через сжимавшую его лапу, бывший баронет обернулся, быстро размахивая лапами в попытках привлечь внимания важной шестерки – «Ваши светлости! Дамы и господа! Вы видите, видите это?! Оружие в ножны, господа! Оружие в ножны!».

— «Прочь, ле Крайм!» — заклекотал Гранд Бек, наконец-то справившийся со своей длинной рапирой. Странно заточенное, оно напоминало широкий и длинный меч, лезвие которого сужалось к концу, превращаясь в узкий и плоский кончик рапиры – «Ничего не изменилось! Или вы хотите предать еще раз? Так сказать, стать предателем дважды?».

— «О, пусть только попробует» — нехорошо ухмыльнулась грифонка, принимая из лап еще одной дамы в рядах заговорщиков большие серебряные ножницы, украшенные горстью переливающихся самоцветов – «Просто выстрижем знак отречения не на одной груди, а на двух. Вперед же, барон! Вы уже почти стали графом!».

— «Впехед, Скхаппи» — эквестрийский старого короля был неплох, но пожалуй, худшим из всех, что звучали в этом зале. Но я понимала его и без слов – они были попросту не нужны, и сделав шаг вперед, ударила по широкой дуге грозно зашуршавшим клинком, впившимся в чью-то плоть.

Прошлое, закованное в такие тесные, грубые, давящие, и абсолютно вышедшие из моды латы, столкнулось с будущим, облаченным в кирасы, колеты и кружева. Остался на месте Ле Крайм, за спиною которого на мгновение мелькнула фигура с кинжалом – пожалуй, это был закономерный итог для того, кто работал на двух господ, и получал дивиденты с обеих сторон. Сделали шаг назад заговорщики, пропуская вперед профессионалов своего дела – настоящих бретеров, наемных фехтовальщиков и прочих сребролюбивых господ, действовавших не языком, а кинжалом. Ощетинился редким заслоном из протазанов отряд хранителей тела, ради почета положенных королю, закрывая собою замерших возле трона высоких гостей. Я отрешилась от всего, раскрываясь навстречу происходящему, ощущая, как бухает в груди сердце, приноравливаясь к тяжелой пульсации, приходящей из глубины этого мира. Взлетев, закружились вокруг белые и серые перья, падая на наши головы, словно снег. Кипящая кровь разбудила в груди хриплый, свистящий полукрик-полурев, закончившийся низким рычанием, клекотавшим в груди, предупреждая так не вовремя очутившихся рядом о том, что гнева уже не сдержать, и пусть оплачут себя неудачники, оказавшиеся на нашем пути. Что-то шипела в ушах Найтингейл, что-то пытался шептать подрагивавший в копытах меч, но я не слышала их просьб, советов, посулов, сосредоточившись – и распадаясь на части, концентрируясь на защите – и бросаясь в атаку, не щадя ни себя, ни врагов. Где-то рядом гудел золотистыми росчерками магического пламени меч короля, торжественным колоколом гудевший на стали кирас, обнаружившихся под одеждой убийц, кинжалы, рапиры и сабли которых должны были подправить историческое событие, приводя его к нужному заговорщикам итогу – но Шепот лишь тихо шуршал, оставляя за собою шлейф растворявшейся в воздухе черной пыли, впитывавшей алую кровь, обильно выплескивавшуюся из очередного разрубленного тела. Удар, защита, и рипост на противоходе – звенящий от зелени чар, меч очередного убийцы со скрежетом чертил очередную черную полосу по доспехам, увязнув в отлетавшем чешуйками карберрите, пока лапы наемного мечника еще сжимали его рукоять, а глаза неверяще глядели на пульсирующий алым камень, когда меч вдруг оказывался по самое рикассо в прикрытой сталью груди. Рывок, поворот на одной ноге – и тело улетает в сторону, словно выпущенное из катапульты, обрушиваясь на заходящих слева врагов. Маэстро де Куттон был бы доволен, я полагаю, и сохранила надежду на то, что он не попадется нам среди заговорщиков. Где-то сбоку мелькала новомодная узкая рапира, рассыпая зеленые искры – я еще могла удивляться, видя ле Крайма, без шляпы и с оборванными в лоскуты рукавами любимого им алого камзола, отбивающегося от наседавших на него убийц. Спасать его я не собиралась, но независимо от моего желания, отброшенный мною мертвец заставил врагов предателя смешаться и отступить, растягиваясь на заляпанном алым и белым полу.

Десять против двоих – это много. Двадцать против троих – это уже чересчур. А пять десятков, словно волны, бросающихся на отступивших на тронное возвышение – это слишком даже для нас. Не героев из древних саг, не воителей и не посланников неведомых сил – просто тех, кто долго шел к намеченной цели, возвышая не только себя, но других, взяв ответственность за судьбу доверившихся им грифонов и пони. Достойно легенд, полагаю – погребальных, конечно, ведь пятеро против двоих – это закономерный итог. Принимая на броню удары сабель и рапир, я вдруг поняла, что не подвожу итог своей жизни, и не пытаюсь подвести баланс, словно бухгалтер, сводящий дебет с кредитом перед богом, а просто вспоминаю свои первые вздохи в этом новом, чудесном мире, свои первые знакомства, свои взлеты и падения, холод севера и тепло прижавшихся к боку детей. Их глаза, которые с испугом и возбуждением глядели на меня из-за спин прикрывавших их королевских хранителей тела. Испуганную мордочку Грасс, ее копыта, закрывавшие испуганно кривившийся рот. Рычащего мужа, с жутким оскалом орудовавшего перерубленным древком протазана. Чьи-то фигуры на верхнем балконе, глядящие на свалку внизу. Удар, полуповорот, шипящая «мельница», сотканная из восьмерок мулине, отбивавшая в стороны рвавшиеся ко мне кинжалы. Чей-то жалобный крик, и нарастающий шум в конце зала – похоже, отряд Рэйна стоял до конца, сдерживая рвущихся из парка грифонов. Рокош набирал обороты, превращаясь в обрушившуюся на нас бурю, мелькавшую круговертью растопыренных лап, простого и зачарованного оружия, взлетающих и падающих кинжалов, сабель, мечей – и снега. Алого, алого снега, миллиардами окрашенных в алое перьев падавших на наши головы под тяжелый, давящий на перепонки звук ударов огромного сердца. Не требовалось притирки и тренировки – меч сам лег под копыто, словно был рожден под него, и с шуршанием черного песка, оставляя за собой шлейф из исчезающей пыли, разваливал надвое сунувшихся под удар. Рядом тяжело взлетал и падал орел на гарде Фрегораха, гулом золотого пламени обрушиваясь на врагов – король устал, и его хриплое дыхание свистом отдавалось в ушах, заставляя меня все чаще уходить в оборону, отбивая мечом предназначавшиеся ему удары, принимая полагавшиеся мне на броню. Сил на то, чтобы наорать на все еще кучковавшихся возле трона родственников уже не было, и я все чаще трясла головой, смаргивая кровь, льющуюся из глубокого пореза, перечеркнувшего наискось лоб и разрывавшуюся от боли скулу. Мы отступали, но за спиной у нас оставалась лишь пара шагов, когда шум в зале усилился, и все больше и больше заговорщиков бросились прочь, стремясь убежать, или схватиться со слитной, черно-красной массой, выплестнувшейся из дверей, и ударившей в спину сторонникам рокоша, наседавших на короля.

— «Магистр…» — прохрипела я между бурными вздохами, вместе со свистом и скрежетом вырывавшимися из вздымающейся груди. От усталости хотелось упасть и не двигаться, но я все еще нашла в себе силы, чтобы опереться на отставленное крыло, на которое тотчас же навалился король, крючковатыми лапами цепляясь за мою укрытую потрепанной кольчугой порхалку – «Эй… Величество… Ты там как? Жив, старичок?».

— «Староват я становлюсь… Для этого гуано…» — совершенно по-риттерски прохрипел в ответ Гриндофт. Я не заметила на нем ран, но увы, судя по посеревшей восковице надклювья, этот бой дался старику нелегко – «Все-таки… Они пришли…».

Да, они пришли, в блеске и славе, как истинные риттеры, коими они и являлись. Толпа облаченных в черненые кольчуги и полные латы грифонов выплеснулась из дверей, и сохраняя излюбленный свой строй всех времен и народов, клином – «свиньей» — ударила по заговорщикам, наседавшим на короля. Вооруженные молотками с укороченной рукоятью и узким шипом на древке, они быстро и неотвратимо двигались вперед, без остановки нанося удары всем, кто имел глупость кинуться на эту стену из черной стали, в центре которой реял стяг черной башни, вписанной в белый круг, на практике преподавая урок гражданским сабле- мече- и кинжаломахателям того, чем отличается армия от любого отряда самых лихих и безбашенных рубак. Никакого фехтования – просто каждого сунувшегося к строю ждал не один, а сразу несколько ударов с разных сторон, отправлявших на пол окровавленное тело, а масса из стали и плоти двигалась дальше, неотвратимо накатываясь на каждого, кто стоял у нее на пути. Мне показалось, что мои глаза подводят меня, когда в расплывающемся мареве перьев и крови, растекающейся по глазам, я увидела спешащие к нам фигуры, подозрительно похожие на пегасов в потрепанных легионерских доспехах – прорвавшись через остатки заговорщиков, они мгновенно окружили тронное возвышение, подставив спины под мою закачавшуюся фигурку.

— «Рэйн?» — прошипела я, словно умирающая гадюка. Мои глаза прикипели к перевязанному лбу пегаса, из-под повязки на котором стекала струйка крови из потревоженной раны, пятная алым розовую шерсть – «Уводи наших. Забирай короля. Помоги Графиту».

Кривясь и резким движением крыла стирая мешавшую кровь, жеребец что-то спрашивал у меня, но в тот миг мой разум разрывался от множества противоречивых мыслей, хлынувших через трещины в пыльном коконе, ставшим моею броней. Меч выпал из ослабевших копыт, и стоя рядом с оперевшимся на меня королем, я хрипло дышала, приходя в себя от удара по чувствам, рухнувшим на мятущийся разум словно звонкий мешок, наполненный стеклянными елочными игрушками. Все окружающее казалось нереальным, двигавшимся, покачивавшимся, но я нашла в себе силы стоять относительно прямо, не позоря звание Легата позорным падением перед врагами.

Впрочем, таковых становилось все меньше и меньше – не зная жалости и не слушая криков восставших, пытавшихся объяснить им свою политическую программу, включавшую в себя пострижение и обезглавливание короля, риттеры планомерно и не останавливаясь сокращали поголовье высокородных господ, и плевать хотели на тыкавшие в их строй клювочистки. Слабозащищенные соперники риттеров тоже понимали, что саблей или кинжалом даже одну здоровенную хрень в карстенбрусте или полном грифоньем доспехе хрен завалишь, поэтому начали отступать, пытаясь скрыться в глубинах дворца, или бросали оружие, сдаваясь на милость победителей. Таких сгоняли в угол, где уже выросла здоровенная куча ободранных и порядком помятых господ, среди которых я заметила и давешнюю шестерку местных предводителей дворянства, выглядевших особенно жалко на фоне нахохлившихся соратников, уже безо всякой приязни глядевших на бывших господ, кутавшихся в оставшиеся от одежды лохмотья. Мазнув взглядом по оголившейся заднице одной из грифонок, торчавшей между оборванными соратниками по борьбе, я вновь попыталась донести до упершегося отчего-то Рэйна всю важность дальнейшего отступления, пытаясь прорваться сквозь неприятный, усиливающийся звон в голове, но не преуспела, и занятая борьбой с попытавшимся заграбастать меня мужем, забыла даже вздрогнуть, когда открывшаяся балконная дверь, через которую скрылась часть заговорщиков, с треском распахнулась, исторгнув из себя убежавших, скомканной массой из перьев, крыльев и лап чебурахнувшуюся на истоптанный пол разнесенного зала.

«Могу поспорить, в этом почему-то снова обвинят именно меня» — успела подумать я, отмахиваясь от настойчиво втиравшего мне что-то Рэйна, зачем-то пытавшегося осторожненько так меня повалить, и глядя на фигуру Кайлэна, замершего на балконе в чрезвычайно гордой и представительной позе. Грудь навыкат, нос к потолку, шерсть на груди распушил – только ленты и ордена «спаситель отечества» не хватает, хоть сейчас портрет для дворцовой галереи пиши. И тот взгляд, которым он обвел погром в зале Ландтаага, обласкал тылы трясущейся в куче пленных грифонки, и с возмущением уткнулся в меня, был вполне ожидаем, поэтому я проигнорировала его, с самым независимым видом вздернув нос к потолку.

Ой.

Ну ладно, не уткнула, а просто попыталась вздернуть голову, отчего орбита планеты сместилась, вызвав разрывы тектонических плит и выход на поверхность магматических пород мантии и ядра, сотрясших до основания континент, на котором располагалась Эквестрия и Грифоньи Королевства. На фоне этого катаклизма прошло почти незамеченным легкое головокружение, которое испытала одна отдельно взятая пегаска, попытавшаяся несколько раз перевернуться вслед за полетевшей куда-то головой. К счастью, с боков меня подпирала парочка дуболомов, хотя их попытки сдвинуть меня и уложить пресекалась мной на корню, ведь я не могла позволить себе демонстрировать слабость в присутствии тех, кто пришел к нам на выручку. Не в этот момент высочайшего триумфа эквестрийской дипломатии…

Ладно, кому я вру на страницах этого дневника? Я просто не могла сдвинуться с места, понимая, что если хотя бы прилягу – то уже не встану, и унесут меня оттуда только волоком, похоронив все то, ради чего мы шли, ползли и летели вперед, теряя спутников и друзей.

— «Графит… Подведи меня к пленным» — прошипела я, поправляя крылом сползающий из-под него меч. Как и каким образом он оказался у меня, я даже не представляла, но решила как можно быстрее избавиться от этой штуковины, отдав ее в коллекцию замка принцесс. Пусть порадуются пополнению, да и поговорить будет с кем, пока я буду тянуть лямку придворного раба, изображая из себя прилежную секретаршу.

— «Скраппи, тебе нужно прилечь!» — если бы не латная защита шеи, меня бы уже давно взяли за шкирку, и унесли куда-нибудь прочь. Но доспех был сработан на совесть, хотя наличие возникающих при движении сквознячков быстро дало мне понять, что идеальной защиты не существует, а хлюпающий в накопытниках пот, горячими струйками стекавший в них по телу, намекал на необходимость в дальнейших тренировках на выносливость, и изменении конструкции гамбезона. Всего десяток-другой минут интенсивного столкновения, а я уже похожа на выжатую половую тряпку!

— «Заткнись, и помоги мне дойти!» — прошипела я, наваливаясь на бок мужа. Он тоже заработал довольно порезов и гематом, но раз уж у него оставались силы морочить мне голову, то пускай и отдувается, дубина! – «Если мы сейчас не закрепим этот успех, то все было напрасно, понимаешь?».

— «Ты отправляешься домой первым же поездом. Ясно?» — прошипел благоверный, как можно более незаметнее придерживая меня крылом. Наверное, со стороны мы были похожи на прогуливающуюся влюбленную пару, но только его поддержка и не давала мне грохнуться на пол. Я не могла, не имела на это права, иначе, вместо рокоша Гриндофту досталась бы знать, ошалевшая от сознания собственной значимости, ведь тогда, в глазах всех грифонов, именно представители цвета риттерства и спасли бы попавшего в беду короля от незавидной судьбы быть посланным с почетной делегацией к Хрурту, чтобы лично доложить Пресвятейшему об обстановке в любезных ему королевствах. Поэтому требовалось быстро, стремительно закрепить нашу позицию, чтобы ни у кого не возникала и тень глупой мысли о том, что вернувшийся с избранными риттерами гроссмейстер кого-то тут спас, а не подоспел к шапочному разбору, выбив дорогущие окна, и истоптав весь паркет. Поэтому я так гордо, как только смогла, кивнула здоровенному грифону, вновь упакованному в свой кастенбруст, и направилась к пленным, стараясь не поскользнуться внутри своего ставшего неподъемным доспеха. Позади фон Гриндофт-младший уводил столь же гордо уходившего отца, чей брошенный на меня взгляд я прекрасно поняла, и только прикрыла глаза, признавая его правоту. Он знал, для чего я это делала, как знал и то, что я знала, почему он должен сам покинуть зал, еще до меня подойдя к заголосившим при его виде пленным, и молча постояв возле них, тяжелой поступью покинул изуродованный зал, нацепив на чело маску озабоченного тяжелыми думами государя. Хотя я могла бы поспорить на гнилое яблоко против легатского жалованья, что он, как и я, попросту старался не упасть там же, где и стоял.

— «По праву сильного, говорите?» — просипела я, с трудом проталкивая слова в сорванное, пересохшее горло. Отыскав взглядом Гранд Бека, я посмотрела на него, пока сдувшийся пузан не отвел взгляд, после чего пару раз ткнула в него копытом, заставив отшатнуться от алых брызг, слетевших с металлического накопытника – «Что ж, король оказался сильнее. Поэтому «Ваэ Виктис», гнида — Горе Побежденным! Я не стану вмешиваться в ваше правосудие, Пуиссон, но знай – я лично потребую твоей выдачи, падаль, и тогда, в моем новом замке, на юге, ты вспомнишь о своих кулинарных пристрастиях во времена правления прошлого короля!».

Развернувшись, я гордо вскинула голову (не смей усмехаться, подруга!), и ощущая, что планета снова начала совершать поворот оверштаг, неторопливо, в несколько приемов, поворачивая мир под моими ногами, направилась к выходу, окруженная коробочкой из бронированных тел. Каждый шаг приближал ко мне двери за тронным возвышением, каждый вздох делал их ближе, и когда оглохшая от звона в ушах и ослепшая от мелькающих в глазах серых мух, я ввалилась в расположенный за ними неприметный, лишенный освещения коридор, то только тогда позволила себе опереться на Рэйна, наконец-то закрывая глаза, и с настоящим наслаждением окунулась в поджидавшую меня темноту, опускаясь на такой чистый и мягкий, с распростертыми объятиями принявший меня пол.

«Hello, darkness, my old friend…».

* * *

Утро? День или вечер? Сквозь частокол слипшихся ресниц я видела белые стены и кафельный пол. Толстая масляная краска на стенах, некогда белая, но со временем, превратившаяся в мягкий беж. Выкрашенный в белое потолок. Одинокий светильник с шарообразным плафоном. Старомодная стальная кровать на колесиках, и передвижная ширма из рамы, с натянутой на нее белой тканью. Все вокруг было настолько казенным, что я буквально почувствовала, как на моих зубах скрипит жесткая, накрахмаленная хлопчатобумажная ткань простыней, за которые цеплялась каждая шерстинка моего тела. Узкие окна-бойницы, за которыми плавала предрассветная хмарь. Что ж, понятно – тюремный госпиталь.

Я закрыла глаза.

Следующее пробуждение началось с ощущения поильника, осторожно коснувшегося моих губ. Почему я знала об этом? Да потому что лечебница Стикки Виллоу, Твайлайт. Именно поэтому я не делала резких движений, и не сломала подошедшему пару-другую костей, чтобы прикрываясь им, как заложником, попытаться выбраться из этой «палаты». Впрочем, тюремщиком оказалась миниатюрная пожилая грифонка, через полуоблезлые перья которой просвечивала розовая, в старческих складочках, кожа, видимая на неприкрытых риттерским наметом[93] участках головы. Как и у многих риттеров, это нашлемное украшение, смотревшееся странно на старой облезлой синице, было украшено каким-то гербом, рассмотреть который я не успела, выдув поильник за тройку глотков. Разговора тоже не получилось – удовлетворенно покивав головой, птицекошка резво засеменила прочь, на прощание ободряюще похлопав меня по груди скрюченной лапкой с обломанными коготками. Возможно, это было пожелание поправляться, но я бы поставила на то, что мне просто посоветовали не дергаться, и дожидаться появления палача.

В конце концов, будущему горелому мясу не требовались богатые покои и лейб-медик самого короля.

— «Дорогая, ты как?» — разбудил меня голос мужа. Сама не заметив того, как вырубилась, я заполошно вскочила с постели, ударившись носом о перетянутую бинтами грудь, и вновь отлетела в подушки. На этот раз их было гораздо больше, а тоненькая простыня сменилась настоящим шерстяным одеялом с грозным старогрифонским «хинтабайне», вышитым алой шерстяной ниткой на одном из краев.

Забавно. Казалось бы, обычное слово, обозначающее задние лапы – а если произнести, то звучит так, словно у тебя потребовали развернуться, положить ноги за голову, и самому прислониться к стене.

— «Нормально» — проскрипела я, выкарабкиваясь из мягкого плена. Я не заметила на себе кандалов, но вполне возможно, что это было лишь следствием того, что убежать из этого места было попросту невозможно. Впрочем, это не объясняло присутствия мужа… Хотя для последнего прощания как раз было бы в самый раз.

— «Все плохо?».

— «Очень» — вздохнул супруг.

— «Ясно. Как дети?».

— «У короля. С ними Грасс в качестве гувернантки».

— «Хорошо» — я откинулась на подушки. В голове было тихо, и даже обычно шуршащие без умолку тараканы на этот раз сидели очень тихо, забившись по самым далеким щелям. Попытавшись понять, чем же именно меня опоили, я вдруг пришла к мысли о том, что мне попросту не о чем больше переживать – мой путь подходил к концу, и было обидно лишь то, что мне пришлось тащить с собой столько хороших ребят, попавших в эту дипломатическую заварушку. Впрочем, они были эквестрийскими легионерами, и я запретила себе думать о том, что чувствовали они в этот час, ожидая прихода нового утра. В отличие от остальных я точно представляла себе, где мы встретимся с ними, и знала, что кто-нибудь из тех, кто ушел раньше, будут поджидать нас среди белоснежных цветов. Осталось только убедить мужа отправиться с весточкой для принцесс – и я с легким сердцем осталась бы тут, ожидая последнего скрипа открывающейся двери.

— «Хорошо… Ты же знаешь, что должен лететь».

— «Куда? И зачем?».

— «Передать весточку принцессам».

— «Я вот не пойму, ты действительно не можешь остановиться, и хотя бы немного отрешиться от дел?».

— «Действительно. Чего это я» — хмыкнув, я поглядела в темное окно. Увы, в оконном стекле отражался лишь тусклый свет желтого светового кристалла – «Убежать не получится?».

— «А куда? И зачем?».

— «Действительно…» — мы говорили так, словно были последними выжившими на превращенном в хлам корабле, бесцельно трогая куски развороченного корпуса и обломки приборов, прекрасно зная, что пользы от этого нет, но по профессиональной привычке выдвигая идеи, и самостоятельно отбрасывая их прочь после нескольких слов – «Слушай, ты можешь скрыться, и добраться до Кантерлота? Хотя бы ради меня?».

— «А почему это ты вдруг захотела меня отослать?».

— «Ты прикидываешься тупым, или тебя действительно по голове сильно били?» — раздражение начало прорываться сквозь окутывавший меня кокон апатии, но не разжигая привычный огонь, а заставляя покрываться колючками, выраставшими из холодного, стального панциря – «Я не хочу тебя потерять!».

— «Об этом нужно было раньше подумать!» — тоже завелся мой благоверный, тряся надо мною отросшей, нечесаной бородой – «До того, как пытаться загнуться там, в этом зале! Скраппи, ответь мне – только честно! – почему ты с таким ненормальным, маниакальным упорством, раз за разом, пытаешься умереть?!».

— «Ничего я не хотела! Я просто пыталась закрепить наш успех, и не дать гроссмейстеру Башен захапать все лавры. И если бы не усталость, хрен бы они меня взяли живьем!».

— «Не знаю, кого ты там хотела вдохновить своей сереющей мордочкой, но грифоны и вправду были поражены, когда эквестрийский посол шаталась по залу, оставляя за собой красные дорожки из крови!».

— «Слушай, ну не гунди! Даже жеребенку было понятно, что это все накапало. С доспеха» — скривилась я.

— «У тебя из доспеха чуть ли не половина галлона крови выплеснулась, когда с тебя удалось его снять!» — рявкнул тот так, что ветром меня буквально вжало в подушку – «А эти твои замечательные латы теперь можно выкинуть только в помойку!».

— «Пиз… Преувеличиваешь!».

— «Это ты скажешь врачу, который после операции и перевязок выглядел так, словно в бочке крови поплавал!» — зарычал супруг, копытом вдавливая меня обратно в подушки — «Он до сих пор не верит, что ты еще жива, и постоянно присылает кого-нибудь проведать, не нужно ли уже палату освобождать! А доспех я тебе потом обязательно покажу. В нем дырок больше, чем в филлидельфиском сырном торте! Ты что, вообще ничего не почувствовала?!».

— «Ну… Устала немного…».

— «Ты меня в могилу загонишь!» — закончив сверлить меня сердитым взглядом, простонал муж, поднимая голову в сторону открывшейся двери, из которой появилась уже знакомая мне дама, похожая на гибрид престарелой матушки риттера и бенедектинской монашки. Скормив мне целый лоток мерзко воняющих резиной облаток и порошков, с кроткой улыбкой она залила в меня целый чайник какого-то сладкого до рвоты настоя, после чего, вновь похлопав по темечку, быстро исчезла из камеры, плотно закрыв за собою толстенную деревянную дверь.

— «Надеюсь, что нет» — решив действовать, я вновь потянула себя из кровати, шлепком отбрасывая потянувшееся ко мне копыто – «Так, дорогой, начинай собираться. Я сейчас разобью этот светильник, и как только кто-нибудь зайдет разузнать, чем это мы таким предосудительным занимаемся, ты быстренько вырубишь его или ее, и мы рванем отсюда со всех ног! Задача ясна?».

— «Вырубим? Убегать? Скраппи, зачем?» — недоумевающе уставился на меня этот стероидный тормоз – «На всякий случай напоминаю, что мы в гостях, и эти добрые дамы ухаживают за тобой. Поэтому веди себя как посол, а не дикарь из северных лесов. И без этих твоих живодерских штучек!».

— «Ага. Настолько милые дамы, что бросили меня в камеру!».

— «Нас приютил орден милосердных сестер Ведруды Брудхальгской, и это не камера, а палата их госпиталя» — название ордена Графит произнес медленно, с трудом продираясь через дебри старогрифоньего языка, впитавшего в себя множество диалектов северных гор – «Ты потеряла много крови, поэтому тебя спешно доставили сюда. Операция была долгой – врач сказал, что тебя спасли латы, но ран было слишком много, поэтому он зашил только самые серьезные, а остальные закрылись под действием новых аптечек, поэтому тебе предписан покой, иначе он ни за что не отвечает».

— «Миленько. Значит, королевского лекаря я не достойна?» — сердито фыркнула я, не желая расставаться с иллюзией избранности, и вообще, общей важности для мироздания. Оказывается, для меня даже камеры пожалели! Наверное, решили, что даже если и захочу убежать, то после такой кровопотери лететь смогу недалеко, и недолго – как раз ровно столько, чтобы тянуло на побег из-под стражи, с соответствующими последствиями – «Что ж, ожидаемо. А в остальном, я слишком уродливо выгляжу?».

— «Ты выглядишь замечательно!» — тотчас же забегал глазами супруг, но я уже ощутила, как неприятно топорщится шкура на левой половине мордочки при любой попытке моргнуть, или пошире открыть рот – «Скраппи, послушай, все замечательно! Тебя восстановили! Тебе же почти половину морды снесли! А врачи все зашили, и теперь почти незаметно, ни капельки незаметно! Ну же, Скраппи! Все хорошо!».

Да, все было отлично.

— «Ох, Скраппи…» — пробормотал муж, и осторожно прижал к груди, которую я обхватила, и в которую зарылась, чтобы никто не видел и не слышал, как судорожно зарыдала считавшая себя холодной, несгибаемой, и много пережившей Легат, прощаясь с еще одной частичкой себя, оставшейся в этих северных землях.

## Глава 15: "Огонь, вода..." - часть 17, финал

— «Ваше Величество…» — распахнув крылья, я согнулась в положенном по этикету поклоне. На этот раз не было громкоголосого мажордома, место которого снова занял одноглазый старик, вернувший себе место королевского распорядителя, а стая важных и вооруженных господ осталась в королевской приемной, словно занавес расступаясь передо мной на пути в кабинет короля. На этот раз многие из них первыми отводили глаза, заставляя меня передергиваться от мысли о том, какое же уродство видят они перед собою. На этот раз и я не стала запрыгивать на колени королю, а разогнувшись, осталась стоять, пока не получила приглашающий жест присоединиться к нему возле пылающего камина. Тот же низкий потолок, тот же столик с напитками и картой, те же странные кресла-насесты, и даже та же кровать – все было по-прежнему, не изменившись с тех пор, как однажды я вошла сюда, представ перед правителями двух королевств.

Изменилась лишь я сама.

— «Пхизнаться, я ждал вашего пхибытия гохаздо ханьше, посол» — решил начать с претензий Гриндофт, то ли обозначая свою позицию с самого начала разговора, то ли просто желая задать ему нужный тон – «Чем ты вообще занималась так долго?».

— «Ну… Я бы назвала это «Три Пэ» — Побегала, Поорала и Подралась» — ровным голосом сообщила я. Если король решил показать мне свой характер, то его ждал поистине королевский облом – «В общем, неплохо провела время, можно даже сказать».

— «Я бы назвал это «привычным времяпровождением Скраппи Раг». Не находишь?».

Потянувшись к бокалам, уже наполненным чем-то ароматным и явно алкогольным, мы замолчали, поглядывая друг на друге. Первый раунд был пройден, но пока это были лишь единичные столкновения кончиками мечей, больше похожие на приветствия, чем обозначения ударов.

— «Надеюсь, тебе стало лучше, Скхаппи?».

— «Гораздо. Монахини были довольно добры, даже несмотря на очень камерную палату» — хмыкнула я. Шато Леовилль растеклось по языку, обволакивая его ароматами свежего, поджаренного хлеба с нотками теплого сливочного масла, словно напоминание и намек о том, что для сидевшего напротив грифона не было секретом то, чем я занималась в Друнгхаре – «Это был еще и важный урок смирения, который мне подкинула жизнь. Знай свое место, если можно так выразиться».

— «Схаппи, Скхаппи…» — поморщился Гриндофт, оставляя бокал. Намек в моих словах был настолько прозрачен, что даже это великолепное произведение грифоньих винокуров вдруг показалось ему кислятиной из выжимок, годной лишь беднякам – «По моему особому хаспохяжению тебя пхиняли в этом охдене не потому, что я не хотел тебя видеть, или же, упаси Хрурт, «указать твое место», как ты изволила выхазиться. Если бы это было возможно, я бы пхедоставил тебе все, что может только дать двохец кохоля, в том числе лейб-медика и собственную кховать! Пхосто там было наиболее безопасно для ослабшей и потехявшей много кхови пегаски, успевшей восстановить пхотив себя множество могущественных и влиятельных господ».

— «Тогда почему со мной не отправили детей и мужа? Им что, защита не полагалась?».

— «Потому что, а титре персонелль — то есть, лично — ты успела наступить на хвост очень многим магнатам и могущественным пхавителям марок, кантовнов и комтурий, и они были бы хады избавиться от той, что сохвала такой обшихный и долго готовящийся план. И находиться даже во двохце было бы для тебя небезопасно. Не сейчас, когда Грифус заполнили беженцы с юго-востока» — старый грифон поднял кувшин, и вновь наполнил наши бокалы. За его креслом я заметила рукоять Дайнслейфа, опирающуюся на знакомую лакированную коробку – «Твои чехные спутники и сами кого хочешь испугают, а к малышам пхетензий ни у кого нет. Даже самым безумным гхифонам и в голову не пхишла бы мысль пхичинить вхед твоим детям, ведь связыватья с Эквесхийским Кохолевским Домом духаков и самоубийц пока не находилось. Поэтому тебя пхиютила конгрегация милосердных сестер Ведруды Брудхальгской, и как видишь, это оказалось пхавильным выбохом. Слух о том, что ты находилась в их госпитале, остудил гохячие головы, не хешившиеся угхошать милосехдным сестхам, связанных с охденом Чехной Башни. К тому же, каждая из них была когда-то благоходным риттером, и не забыла, с какой стохоны дехжать саблю или халберд».

— «Эти старые курицы были когда-то лихими рубаками?!» — не поверила я, тщетно ища у своего собеседника признаки того, что он попросту шутит – «Да ну, бред какой-то… Но даже если и так, и под старость черти и в самом деле всегда идут в монастырь, то почему тогда такие опасливые господа напали на нас во время приема?».

— «Напали на кохоля и посла, сложившую с себя высокое достоинство непхикосновенной фигухы» — наставительно поднял крючковатый палец грифон, пригубливая вино с помощью узкого выступа на краю бокала. Я заметила, что мой был его лишен, что говорило о том, что разговор был подготовлен заранее, и учтены все мелочи, вплоть до такой – «Имея на это полное пхаво, между пхочим. Что поделать, Скхаппи – мы таковы, какие мы есть».

— «Ужас».

Очередные бокалы отправили свое содержимое в наши желудки, знаменуя очередной раунд переговоров. Забавно, но почему-то я ощущала, что это были именно переговоры, и пока мы выстраивали позиции, на виду друг у друга строя стены из аргументов, обозначая территории, с которых не собирались сходить, и подготавливая возможные отступления и уступки.

— «Как тебе понхавился меч?».

— «Жуткая штука» — передернулась я, заметив, как дернулось пламя от сквознячка, с которым приоткрывшаяся дверь впустила в покои профессора Хаго. Ответив коротким поклоном на мое приветствие, он что-то прошептал королю, после чего отправился к каминной полке, с которой взял крошечный ключ. Признаться, я даже не представляла, что такой маленький замочек может запирать такую здоровенную коробку. Или это была шкатулка? Мне сложно было угадать, но меч я, конечно же, узнала, даже не прикасаясь к свертку из черной материи, обнаружившемуся внутри – «Думаю, ему самое место в музее. Или в замке ордена охотников на чудовищ».

— «Боюсь, тебе придется его забрать» — покачал головой младший из двух грифонов, откидывая бархатную ткань. Я не могла не признать, что на черной ворсистой материи меч выглядел потрясающе, и с трудом отвела от него глаза, с удивлением глядя на переднюю ногу, каким-то образом уже протянувшуюся к рукояти – «Другие уже пытались это сделать. Кое-кто даже настаивал на том, что это национальное достояние, и оружие из карберрита не имеет право быть подаренной какой-то там пони, пусть даже и оказавшей важные услуги самому королю».

— «Ну и оставили бы его себе. Я не против» — буркнула я, убирая обратно копыто под ехидными взглядами двух старых умников.

— «О, они попытались!» — хмыкнул Хаго. Не прикасаясь к мечу, он наклонил коробку, с тяжелым стуком вытряхивая сверток на стол, после чего с интересом уставился на меня, словно на подопытную зверушку – «Болваны! Закутали в велюр, и понесли в сокровищницу самого смелого бургграфа, слывущего отчаянным смельчаком. Но вот незадача – через несколько шагов несущие его грифоны вдруг споткнулись – все, как один! — и уронили меч на пол. А вместе с ним — и несколько пальцев. В общем, никто обделенным не остался».

— «Значит, меня теперь еще и в колдовстве обвинят» — вздохнула я, с трудом убирая копыто от морды, которым я массировала жуткий шрам, пересекавший мой лоб, левую бровь и скулу. За последние дни это стало поистине навязчивой идеей, но я не могла себя в этом винить – удар был настолько силен, а оружие настолько остро, да еще и напитано грифоньей алхимией, что оно прошло сквозь плоть как сквозь масло, оставив не только огромный разрез, но и попутно разворотив мне скулу. Даже не представляю, что было бы с моей мордой, случись это где-то в Эквестрии, но к счастью, воинственной расе грифонов было не привыкать оперировать подобные травмы, и вместо почти не действующей на меня магии, в рану опустились умелые когти хирурга, буквально по осколкам собравшие разнесенную в куски скуловую кость. Рану оперативно ушили, да еще и долго мазали чем-то вонючим, щипучим и жутко невкусным, завернув мне с собой на дорожку целый брусок этого вещества. Как выяснилось, мазь Кольтского (угадай, кто ее придумал и наладил поточное производство, Твайлалйт?) была постоянным спутником любого уважающего себя бойца, и только я, в своей глупой самонадеянности, пропускала это известное название мимо ушей, считая ее каким-то местным антисептиком, не стоящим внимания «просвященной» кобылки, яшкавшейся с выходцем из древних времен. И теперь расплачивалась за собственную глупость, ощущая, как при любом движении топорщится на выбритом месте растущая колючая шерсть.

– «После этого риттеры согласились, что оружие выбрало себе владельца» — развеял мои опасения профессор Хаго, выкладывая на стол еще один экспонат. Порядком пообтрепавшиеся за время моих приключений, ножны Фрегораха были заботливо восстановлены, и несмотря на то, что это было боевое, а не парадное оружие, в них он смотрелся естественно и достойно, поблескивая в мою сторону шарообразным навершием из кости дракона – «Поэтому мы возвращаем его тебе. Как и этот».

— «Это же подарок. От маркиза» — нахмурилась я, заподозрив в его словах неприкрытую насмешку.

— «Кажется, информация усваивается в этой голове достаточно экзотично, разделяясь на составляющие, часть из которых выходит обратно в почти не обработанном виде» — я еще сильнее надулась, поняв, что такими умными и длинными словами надо мной рисковали издеваться разве что только принцессы – «Хорошо, давай еще раз: помнишь, что я говорил тебе про оружие, получившее свое имя?».

— «Да. Вы оба говорили, что оно может быть взято у предыдущего владельца только с боем, или если само решит его покинуть, если тот сделает что-то совсем нехорошее. Ну и что?» — разминая копыта и прикидывая, куда можно будет накидать этому умнику, пока меня не скрутит прибежавшая стража, буркнула я.

— «Если говорить упрощенно, то да» — судя по важному виду, привычка читать лекции была у Хаго уже в крови, и я подумала, что было бы довольно забавно, если бы королем стал он, а не Акланг, и попыталась представить, как новый король с важным видом расхаживает перед троном, читая долгую и нудную лекцию засыпающим подданным, из ослабевших от скуки лап которых сами выпадают мечи и кинжалы. Выглядело достаточно забавным, чтобы я нервно хрюкнула, пытаясь скрыть неподобающий смех – «Как ты рассказывала, последним его владельцем был атаман-барон разбойников, у которого, несколько лет назад, ты забрала этот меч. Верно?».

— «Да. Но потом я заложила его, выкупая жизнь одной хорошей пони…».

— «И что же?» — терпеливо, как взрослые смотрят на туго соображающего, придурковатого, но в целом, безобидного и в чем-то даже милого жеребенка, оба грифона уставились на меня, заставляя почувствовать себя полной дурой – «Теперь он снова у тебя. И где в этой картине ты усматриваешь хоть одно условие для перехода к новому владельцу?».

На этот раз молчание длилось дольше, пока я пыталась сообразить, где меня нае… обманули, и как собираются вые… чем мне это грозит.

— «Но ведь я не хорошая пони!» — наконец, нервно воскликнула я. Гораздо громче, чем позволяли правила для этой встречи, поэтому мне в копыта отправился новый бокал, который я осушила, почти не чувствуя вкуса вина из королевских подвалов – «Я делала так много плохого, что если говорить об каких-то там «условиях», то он уже давно должен был мне отрезать копыта по самые уши, возвращаясь к тому, кто более достоин, или оставшись у… Blin!»

— «Вот-вот» — похлопал лапами профессор – «Начала, наконец, понимать?».

— «Гриндофт!» — зарычала я, наконец осознав все коварство своего старого, во всех смыслах этого слова, друга. Увидев почти всю цепочку, которая накрепко связала его и меня. Страховку, которую тот предусмотрительно приготовил – и когда! Сколько лет назад! От осознания того, что даже обычные смертные этого нового мира, такие как я, и король, могут строить такие долгие планы длиною в половину моей недолгой, но бурной и глупой жизни, начиналась кружиться голова, а в душе появлялось что-то такое… Словно широкая, светлая улица вставала перед глазами, залитая утренним светом летнего солнца, по которой ты можешь идти и идти через город, в поля, и никто не поставит на ней светофор, не закроет шлагбаумом, не перегородит бетонными блоками с надписью «Ищите объезд!». Понимание того, что даже в самые темные годы наши потомки могли строить планы, рассчитывая на собственные силы и не боялись, что их правители будут давить их запретами лишь из-за страха невозможности контролировать все и вся, ударило меня не хуже иного мешка. Они имели надежду на будущее – даже те, кто участвовал в этом восстании, и кажется, уже за это стоило рвать глотки всяким политиканам и черным тварям из Тьмы.

Но я снова не смогла. Не сумела. И снова осталась жива.

— «Ты пхинесла не только плохое, Скхаппи» — протянув лапу, грифон положил ее на мою ногу, расслабленно лежавшую на ручке удобного кресла, без особых проблем поняв, что я чувствовала в тот миг – «Ты вехнула стабильность и закон в кохолевства, вместе со мной обезглавив вехкушку заговохщиков, желающих хазодхать на части стхану. И я чувствую себя обязанным отблагодахить тебя. Не лично тебя, ведь я вижу, как ты мохщишься, хотя и пытаешься этого не показать. Ты делала это не хади денег или пхиказа пхинцесс, и это делает твой поступок попхосту бесценным для меня. Но как посол, ты не можешь вехнуться ни с чем, поэтому я хочу услышать, что бы ты хотела пхосить не для себя, но для пользы своего дела. Надеюсь, я пхавильно выхазился по-эквестхийски?».

— «Д-да… Кажется, я поняла…» — пробормотала я, даже забыв о том, что хотела похвалить старика за то, как изменился его эквестрийский в течение всего нескольких лет. «Для пользы своего дела» — кажется, у грифонов была такая поговорка, обозначавшая, грубо говоря, выгоду, которая принесет дивиденды не только тебе, но и тому делу, которое ты делаешь. Сложно? Да, Твайли, я тоже не понимаю всех нюансов этого выражения, осознать которые может разве что только грифон, но в тот момент я сообразила, что он предлагал мне озвучить требования не Скраппи Раг-Беррислоп, но посла и Легата, получив какие-то выгоды от содеянного именно в этих своих ипостасях. Что ж, этот список уже давно был выстроен у меня в голове, поэтому долго думать над ним не пришлось. Увы, экс-канцлер Пуиссон Гранд Бек сумел бежать из-под стражи, и пользуясь творящейся неразберихой, ускользнуть от правосудия. Взамен, мне достался другой неожиданный трофей, с которым вот уже неделю плотно и качественно работал Графит – пятерка контрабандистов, еще год с чем-то назад ускользнувшая из-под моей мягкой и любвеобильной опеки, обнаружилась в покоях, куда вломились мои дуболомы, которых хитрая самозванка отправила на педикюр. Кавити полностью реабилитировала себя в моих глазах, продемонстрировав недюжинную смекалку, и быстренько завернув ноги за уши этим свободолюбивым господам – как я и подозревала, это они обеспечивали быструю переброску самозванки и ее группы по всей территории Грифуса и Лесной страны, поэтому жаждала пообщаться с ними лично. Увы, процесс шел достаточно медленно, а муж не допускал меня к заключенным, по какой-то причине решив, что я непременно разорву их на части прямо в камерах, где они коротали часы между допросами, в процессе которых ему удалось нащупать дорожку к их нанимателю, находящемуся за пределами Королевств.

— «Ты хочешь заключить их под стхажу?» — удивился моей просьбе Гриндофт. Выслушав мое объяснение, он долго раздумывал над ним, несколько раз переглядываясь с опасливо косившимся на меня сыном – «На катохгу? В каменоломни?».

— «Ага. В самые глубокие камеры. По одному. Чтобы ели такие помои, от которых отказываются оголодавшие псы; работали на убой, выкапывая руду или драгоценные камни в самом глубоком забое, и могли видеть небо где-то далеко-далеко, со дна глубочайшего колодца».

— «И как долго?».

— «Пока я не вспомню о них» — моей ухмылке позавидовал бы страдающий несварением крокодил. Скривившись, грифоны все же кивнули, поглядев на меня с известной долей опаски и осторожности, наверняка подумав, что лечение было закончено слишком рано после такого сильного удара по голове.

Само собой, рассказывать им о том, что я могла бы провернуть подобное и без их помощи, разве что место с грифоньих каменоломен на самом севере обитаемых земель изменилось бы на какой-нибудь бург за горами, я не стала – с меня было довольно тех криков, которыми разразились утаскиваемые пегасы, узнав о своем приговоре. Я понадеялась, что осознание того, что их ждет в ближайшем будущем, позволит Графиту быстрее их расколоть, ведь несмотря на обещание помощи в поисках сбежавших негодяев, полученного от короля, меня все чаще и сильнее свербила одна нехорошая мысль, когда осколки разрозненных данных понемногу сползались в единую картину, существовавшую пока лишь в моей голове. На ней нашлось место Новерии, зачем-то занятой личной гвардией Гриндофта несколько лет назад, находящемуся там же бункеру Древних, и даже самозванке, как-то слишком уж легко и свободно расхаживающей по одному из дворцов короля, не говоря уже о банде пегасов и земнопони, без препонов летавших по всем Королевствам. Все это следовало хорошенько обдумать, поэтому я не стала заострять внимание на этом моменте, сославшись на мужа и его поручение, полученное от принцесс, и перевела разговор на текущую ситуацию, которая беспокоила всех нас.

— «Все плохо, Скхаппи» — без обиняков объяснил мне король. Забавно, но за эти месяцы думая о Гридофте как о какой-то абстрактной фигуре, я привыкла называть его этим титулом даже в уме – «Потехян не только Талос, но и Сен Дро – а это самый кхупный город на востоке от Короны. Мы отхезаны от востока кохолевств, и можем пехеговахиваться с оставшимися гоходами лишь с помощью гелиографа[94]. Тьма захватила уже половину наших многостхадальных кохолевств, и если бы не та помощь, котохую оказала ты и твоя повелительница, увы, она бы цахила уже здесь».

— «Этому не бывать!» — выныривая из моря самобичевания, в которое я вновь и с радостью погрузила себя, рыкнула я. Да, звучит глупо и как-то по-книжному, но поверь, подруга, в тот миг мне было на это плевать – «Мы уже били этих тварей! Посмотри, как много здесь собралось грифонов! Каждый из них орет, что не знает, «куда деть лапы и саблю» — так вот и дадим им цель, этим горлопанам! А если еще и связаться с другими городами, за пределами гор – с той же Пизой-Друнгхаром, к примеру…».

— «Тьма надвигается, Скхаппи. Конечно, можно послать весточку с рудным эхом…» — отстраненно и даже печально курлыкнул Гриндофт-старший, вновь наполняя бокалы. Упоминание о надвигающемся бедствии сбило веселье, с которым старшие весело подтрунивали надо мной – «Но кто ее примет? Кто еще остался вехен Каменному Тхону, и готов пхийти ему на помощь в годы беды? Даже самые вехные тянут к нему лапы, и тхебуют «Дай! Дай! Дай!», хаздихая родину на части. И кажется, что спасения уже нет».

— «Всегда есть надежда!» — раскрасневшись от выпитого, я громко стукнула копытом по ручке кресла, недовольно зыркнув на мажордома, встревоженно сунувшего в дверь свой любопытный клюв – «Мы отправим весточку в Пизу, и маркиз, верный своему обещанию, откроет дорогу на север, в Эквестрию и Лесную страну».

— «Он отделился от Грифуса, Скхаппи» — напомнил мне король, глядя в огонь – «Тем более, что этот Друнгхар еще не подписывал никаких соглашений, союзных договохов, и не пхинимал вассалитет перед Короной».

— «Зато он обещал очень многое мне!».

— «И этого для тебя довольно? Простого обещания, или слова?» — удивленно посмотрели на меня оба грифона, принц и король.

— «Естественно» — настало время удивляться уже мне, глядя на эту парочку, пораженно крутившую головами – «Он же знает, что я, если что, вернусь, и лично узнаю, почему у кого-то вдруг случился внезапный приступ амнезии».

— «Да, отец… Это, признаться, аргумент» — закашлялся гриндофт-младший, со значением глядя на короля.

— «А с юго-востока нас подопрет ополчение из Заброшенного леса. Они называют свою страну Лесной, и наверное, в будущем нужно будет использовать это название, чтобы не путать себя и других. В новом городе, который возводят на месте Кладбища Забытого сидит Майзе – она, и еще один надежный грифон, передадут сообщение моему принцепс-кентуриону, и северяне выступят к бургам на границе обжитых земель, запирая чудовищ на перевале. Заодно и охотникам на чудовищ помогут».

— «А у тебя есть войско?» — поразился профессор Хаго, оглядываясь на повернувшегося ко мне отца, бросившего на меня по-стариковски острый, подозрительный взгляд.

— «Ну, наверное, есть» — ухмыльнулась я. Попыталась ухмыльнуться, хотя маска Легата, его облик, уже вмерзали в мою плоть – «Я велела разнести весть по всему краю, и когда улетала в сторону перевала, в Каладан уже начинали собираться первые добровольцы. Конечно, это всего лишь местные жители, но кажется, они знают, с какой стороны браться за копье. Да и Лонгхорн с Тэйлом не дадут им скучать».

Говорить о том, под чьи знамена собиралась эта северная вольница, я благоразумно не стала. Кто знает, не найдется ли у местных грифонов претензий еще и к Иллюстре?

— «Если бы все было так пхосто, Скхаппи» — печально покачал головой старый король. Кажется, он даже не заметил, что я подошла к нему, и в нарушение любых норм этикета, положила копыто на плечо, по-прежнему глядя в огонь – «Если все было так пхосто. Боюсь, что она была пхава, когда пхедостехегала меня, говохя, что власть может стать неподъемным бхеменем, котохое ломало спины и покхепче моей».

— «Так что, мы просто сдадимся? Бросим тех, кто еще держится в своих городах, окруженных чудовищами? Устроим огромное переселение, отдавая Тьме эти земли?».

— «Нет, но…».

— «Тогда о чем мы вообще говорим?» — искренне удивилась я, не понимая, о каких страданиях может идти речь, когда родина находилась в опасности. «Еще одна «родина», еще одна «опасность». Ничего нового» — проскочила в голове непрошенная мысль, которую я затоптала, разорвала, и развеяла в прах – «Есть зло, которое нужно истребить. Есть народ, который нужно спасти. Есть король – отец нации, и риттеры, живущие ради битвы, которые сложат свои головы за страну. Кажется, все просто».

— «Ты и вправду так думаешь?» — наконец, поднял голову Гриндофт, внимательно поглядев на меня. Наши головы находились так близко, что мы могли чувствовать дыхание друг друга, смешивающееся в жарком воздухе кабинета – «Ты и вправду считаешь, что у нас есть шанс?».

— «У нас есть все, чтобы выиграть этот бой!» — искренне и твердо ответила я, доставая из-за отворота заколебавшего меня платья рисунки, которые я заботливо собрала за эти долгие… Месяцы? Недели? Или дни? Чувство времени растворялось, вытесняемое чувством долга и стальной скорлупой, которой покрывалось надрывающееся, горящее пламенем сердце – «У нас есть то, ради чего мы должны его выиграть. Иначе для чего еще жить?».

— «Хади боя?».

— «Ради наших детей. Ради всех детей. Ради будущего всех подданных. Ради всего королевства, в конце концов. Не так ли?» — требовательно спросила я старика, и забывшись, даже потрясла его за плечо, не обращая внимания на неодобрительное покашливание профессора Хаго – «Иначе зачем вообще было становиться королем?!».

— «Ты пхава» — подумав, согласился Гриндофт. Быть может, не до конца искренне, но все же перестав таращиться в пламя камина, словно пытаясь, подобно мне, разглядеть в его лепестках свое будущее – «Пехедай пхинцессам, что Кохолевства будут стоять до конца. Нам нужны только гарантии невмешательства в наши дела!».

— «Думаю, с этим справиться и тот несчастный «посол», который так рвался сюда, и который так сильно «болеет», что даже не находит времени на то, чтобы позаботиться об интересах своей страны, в отличие от балов и приемов!» — фыркнула я, направляясь к двери. Я поняла, что хотел сказать мне Гриндофт, и потому не смогла отказать себе в удовольствии остановиться перед распахнувшимися створками чтобы полюбоваться удивленными рожами двух коронованных стариков – «Что, вы и в самом деле думали, что я улечу, и пропущу все веселье?».

* * *

Приемная встретила меня гулом голосов. Все так же погруженная в потусторонний синий свет, она полнилась множеством важных грифонов, среди которых первую скрипку играли военные, собравшиеся у большого стола, выставленного прямо на проходе. На фоне старомодных, но доказавших свою актуальность доспехов, облаченные в колеты, дублеты и кружева придворные и чиновники всех видов и мастей смотрелись хоть и богаче, но в чем-то даже комично, словно модники, по ошибке попавшие в цех сталелитейной мануфактуры. Терзая в лапах какие-то свитки и документы, они бросали вокруг столь же самоуверенные, вызывающие взгляды, но я заметила, как нервно опускались их лапы на рукояти клинков, когда те встречались глазами с настоящими риттерами, важно курсировавшими по залу.

— «Мэм…» — при выходе из зала, поприветствовал меня Рэйн. Порез на его лбу почти зажил, напоминая о себе лишь узким, прикрытым корочкой шрамом, да срезанной гривой с одной стороны головы. Как именно он разминулся с кинжалом, и куда подевался его шлем, я собиралась выяснить позже, но все время находились дела поважнее – «Эти важные грифоны хотели вас видеть».

— «Еще не насмотрелись?» — разглядывая одоспешенную толпу, негромко поинтересовалась я. Услышав звук открывающихся дверей, та, в свою очередь, таращилась на меня, заставив нервно задергаться пришедший со мной десяток, поджидавший моего выхода у двери – «Рэйн, что там с выздоравливающими?».

— «Боюсь, много раненых, мэм» — тоже понизил голос кентурион моей отдельной сотни, будто бы ненароком заслоняя меня от нескромных взглядов клювастых господ – «Эти драться умели, поэтому слишком много наших нуждается в хорошем лечении. Из пяти десятков в строю осталось лишь две дюжины пони».

— «Организуй эвакуацию всех раненных обратно в Эквестрию, через Друнгхар. И созывай оставшихся».

— «Всех?».

— «Всех. Мне нужна вся эта сотня – по крайней мере все те, кто способен стоять на ногах».

— «Сделаем, мэм» — отступая с дороги, кивнул мой хранитель тела, пристраиваясь в моем кильватере, в то время как я двинулась к самому большому скоплению грифонов. Такому странному расположению места для совещания я, в целом, не удивилась – помнится, французские короли, бывало, в одном зале и спали, и ели, и справляли нужду, не говоря уже о заседаниях королевского совета, благо, размеры того же Лувра или Версаля вполне позволяли и не такое. Здесь же все было прилично – похоже, воинственные ваза решили быть поближе к месту событий, и личным примером показать королю свою преданность делу защиты от надвигавшейся Тьмы.

Или же не дать ему скрыться, если что-то пойдет не так.

— «Мое почтение, господа» — протиснувшись к столу, чему немало способствовало длинное и жесткое маховое перо, которым я, не стесняясь, тыкала самых неуступчивых личностей под длинные кошачьи хвосты, заставляя гордых придурков подпрыгивать едва ли не до потолка – «Настоящее совещание, прямо как в риттерских романах! Ах, я в волнении, я вся дрожу!».

— «И поэтому изволите издеваться» — не слишком дружелюбно каркнул один из грифонов. Молодой, не больше двадцати с чем-то лет, он был упакован в полный доспех глубокого черного цвета, лаковое покрытие которого лишь подчеркивало своим блеском символ башни на правом наплечнике. Этого молодчика я не знала, и задалась вопросом, где же шлялся гроссмейстер ордена в то время, когда решалась судьба дальнейшей борьбы – «Ваши посольские дела закончены, и вы можете удалиться».

— «Мисс. Или миссис» — подняв глаза на риттера, спокойно произнесла я. Слишком спокойно, заставив посмотреть на нас всех, кто собрался в приемной, и не опускала глаза, глядя в круглые гляделки бросавшего мне вызов вояки – «Не забывайте эти слова, когда обращаетесь к даме».

— «Вы оскорбляете меня?».

— «Оскорбляю?» — чувствуя, как в груди занимается новый пожар, я до хруста сжала зубы, стараясь держать себя под контролем, держать себя в копытах, держаться, и не ответить на провокацию. Или же просто на попытку с самого начала поставить меня в положение «Чего изволите?», чтобы я не мешала этим умникам корчить из себя великих стратегов – «Дружок, если бы я хотела тебя оскорбить, то поинтересовалась бы здоровьем твоей матушки, и осведомилась знает ли она, что ты здесь, размахиваешь отцовским мечом. Поэтому я сделаю скидку на недостатки в твоем воспитании, и скажу просто – «Idi nakher». Безо всяких обид».

— «Господа! Дамы!» — послышались недовольные голоса, когда щелкнувший клювом риттер качнулся в мою сторону, нашаривая лапой рукоять шестопера, болтавшуюся на боку – «Право же, вы мешаете нашему совещанию!».

— «Хватит!» — поднимаясь, рявкнул пожилой грифон. Украшеный лентами панцирь его говорил о высоком звании, сомневаться в котором не позволял маршальский жезл, которым тот грохнул по столу, заставив утихнуть занимающийся шум – «Заткнулись! Вы не в салоне какой-нибудь вертихвостки, и не в казарме!».

— «Я выведу ее отсюда…» — начал кто-то, но быстро заткнулся, когда я услышала характерных скрип острого лезвия, проходящегося по металлу доспехов, и осторожно, но неотвратимо проникающего в узкую щель между частями брони. На этот раз мой розовогривый приятель не спал, и я решила оставить на будущее вопросы о том, почему он решил оставить свои излюбленные сабатоны, и откуда достал этот длинный трехгранный клинок, которым пощекотал тылы какого-то резвого ординарца, заставив того отступить, хватаясь за меч.

— «Я сказал, замолчали!» — вновь каркнул генерал, еще раз постучав для внушительности своим жезлом. Кстати, это не длинный посох или указка, Твайлайт – у грифонов такой знак отличия имеет вид богато украшенного и обшитого тканью цилиндра, ленты и материя на котором соответствуют геральдическим цветам его владельца – «Для чего вы решили вмешаться, посол? Ваша работа здесь закончена, поэтому извольте удалиться!».

— «Для чего? Наверное, для собственного удовольствия, для собственного любопытства, да и просто чтобы встряхнуть это сонное болото» — хмыкнула я. Судя по унылым рожам, местным полководцам была нужна небольшая встряска, заставившая бы их прекратить бесполезный бубнеж, прерывающийся взглядами в сторону дверей королевского кабинета.

Признаюсь, я так и не поняла, для чего предыдущий его владелец поставил в нем ту большую кровать.

— «А если говорить начистоту – мне просто не все равно, что происходит в этих землях. А вам?».

— «Все, кто собрался здесь, готов отдать свои жизни за победу!» — пафосно воскликнул кто-то из-за спины пожилого генерала. Но тот лишь дернул глазом, послав неприязненный взгляд в сторону кричавшего, чем заработал первые крохи моего уважения. Похоже, этот птыц был существом серьезным и битым, за долгие годы службы приобретя иммунитет к пафосным и бестолковым речам.

— «Дело не в том, что я просто захотела подраться» — вынимая из-под крыла длинный деревянный ящик, и водружая его прямо на карты, глухо произнесла я. Время попихушек и выяснения отношений закончилось не начавшись, и я решила сказать все, что думаю, не размениваясь на бесившие меня словесные кружева – «И не в том, что я пообещала вашему королю, которого считала своим старым другом. Я просто видела то, что творилось под покровом темноты и при свете дня, в странном и страшном тумане. Мы, всего пять десятков пони, бились с порождениями Тьмы, и смогли убить двух из трех ее самых страшных посланцев. Вырванное из глотки одного из них сердце теперь украшает вот этот меч. И я не собираюсь останавливаться на достигнутом».

Момент оказался выбран удачно. Отброшенное прочь темное полотно заставило окружающих негромко выдохнуть при виде замечательного, но страшного оружия, столь эффектно смотревшегося на черном бархате, подчеркивавшем серую, чуть красноватую сталь клинка. Темно-бардовый, камень мягко пульсировал заключенным в нем светом, но теперь я видела угрозу в этом неспешном биении чьего-то сердца, чьи удары отдавались у меня в голове. Мне требовалось сбить их настрой, поразить их, заставить очнуться, или хотя бы отбросить на время тяжелые мысли о скором поражении, ведь еще две или три недели назад мы стояли там, где теперь плескалось море из тьмы, в котором, словно айсберги, виднелись верхушки гор с расположенными в них городами. Сколько продержатся они, пока генералы не отойдут от потрясения, вызванного потерями и отступлениями, больше похожими на бегство? Сколько протянут те, кто оказался вне защиты крепких городских стен, пока политики делят власть? И что будут делать те, кто не осознал иллюзорность той власти, которую они так жаждут заполучить?

— «Мы слышали рассказы о ваших похождениях, больше похожих на сказки, посол» — с трудом оторвав взгляд от меча, хрипло прокаркал фельдмаршал, перекрывая стуком жезла поднявшийся шум, с которым риттеры и ваза пытались протиснуться, чтобы полюбоваться за новый клинок, чье эффектное появление, как я слышала, уже успело наделать шума в среде оружейников, риттерства, ваза и обычных бойцов – «И сколько же в этих рассказах правды?».

— «Думаю, в них много преувеличено» — эдак скромненько передернула крыльями я, ощущая всколыхнувшееся внутри одобрение. Похоже, моя воображаемая подруга нашла в этом что-то забавное? Что ж, тем лучше – «Я помню только скрытное прибытие в Пизу, бросок под горами до северных земель и убийство одного из трех чудовищных посланцев Тьмы во время битвы у Драгонрича. Вояж по Лесной стране. Битва со вторым чудовищем, как и первое, лишившимся своего черного сердца. Бросок во Внутренние земли королевств. Совместный поход с гроссмейстером ордена Черной Башни к границам Талоса. Ах, да – небольшое недопонимание с вооруженными господами во время рокоша Гранд Бека. Вот, вроде бы, и все. Остальное, конечно же, враки – я же не могучий риттер, а скромный эквестрийский посол».

— «Можно подумать, вам и этого было мало?» — изумленно дернул щекой еще один полководец. На нем, в отличие от многих других, были явно парадные, а не боевые доспехи, хотя рукоять длинного меча на боку выглядела потертой от долгого использования, и отнюдь не во время торжественных построений – «А теперь вы решили, что заставите нас биться друг с другом и чудовищами, пока вы уедете, и будете праздновать свою победу в то время, когда мы будем здесь погибать?».

– «Прежде чем открывать рот, подумайте, стоит ли вообще говорить!» — огрызнулась я, повторяя слова, которые не раз и не два говорила мне принцесса. Когда это было – сколько месяцев или лет назад? Сколько прошло времени после того, как я выехала из Кантерлота? Прошлое подергивалось пеленой тумана, и я ощутила в груди неприятную пустоту, когда поняла, что прошлое проходит перед глазами в виде плоских книжных картинок, оставляя то самое «здесь и сейчас». Как долго я молилась об этом, и вот, наконец-то получив искомое, ощущала всю неправильность этого украденного для себя рая – «Я не заставляю вас что-то делать. Вы можете сидеть тут, и делить свою власть, грызясь из-за крошек с барского стола. Или просто встать, и взяв себя в лапы так бить этих тварей, что любая сволочь, которой бы в голову пришла мысль полезть в королевства грифонов, просыпалась бы от этой самой мысли в холодном поту! Ну, а чтобы вам было не скучно раздумывать, я оставлю вот это» — на середину стола, поверх документов, карт и расчетов, легли помятые, но заботливо сохраненные мною рисунки, от которых тревожно сжималось сердце – «Это то, что в последний свой миг видят дети – наши дети! – пока дураки до последнего делят уже ничего не значащую власть».

И вновь шум. Снова выкрики – как они любили покричать, и решить дело глоткой и громкостью крика. Вся система власти в Королевствах грифонов была построена на праве сильного – наверняка когда-то это была неплохая задумка, призванная возводить на трон лишь самого сильного и умелого, способного повести за собою весь грифоний народ. Но времена менялись, и теперь она выродилась в абсолютно неэффективную, громоздкую, опасную для всего нового или просто не вписывающегося в мировоззрение ваза банку с пираньями, готовыми сожрать все, что упадет в их обитель просто потому, что так было заведено. Я не мешала этим господам, пусть и не так люто и бешено, как депутаты этого их Ландтаага, но довольно эмоционально обсуждавшим мои слова. Те, кто пришли в Корону спасаясь от затопивших их земли Тьмы, преувеличивали силу врага в попытке оправдать свое бегство, вместе с теми, кто сталкивался с ним во время нашего короткого похода на восток или в то время, которое я провела в Грифусе, обоснованно сомневались, что им удастся сдержать этот потоп. Хотя для самой себя я решила, что это придется делать нам, всем вместе противостоя этой странной, и признаться, довольно подозрительной для меня силе. Уж больно странно выглядело все это странное действо, подозрительно вписывавшееся в мои же слова, сказанные когда-то принцессам про «проклятья, мрак, мы все умрем и все такое», которыми я не раз и не два обстебывала старые летописи о вторжениях паранормальных, с моей точки зрения, сил.

«Забавно, а ведь когда-то, одна старая библиотекарша, чуть не выгнала меня из Королевской библиотеки за то, что я спрашивала о разрушительных мировых войнах и катаклизмах. Возможно, она только Эквестрию имела в виду, где уже тысячу лет почти ничего интересного не происходит?».

— «Поход! Поход!» — наконец, разрозненные крики слились в один воинственный хор, раз за разом выкрикивавший одно и то же слово на разных языках. Плавное новогрифонье «Ле компанье!» сплеталось с рубленным старогрифоньим «Дер Фелдзунг!» под сверкание воздетых мечей. Все чаще взгляды обращались ко мне и Рэйну, скромно державшемуся у меня за спиной, словно оценивая, сойду ли я на роль искупительной жертвы, брошенной на алтарь новой войны – «Нужно выбрать вождя!».

— «Никаких выборов! Никаких ланд, рейсх, и прочих тагов!» — если кто-то и думал, что я решу потребовать для себя эту «честь», то я была лучшего мнения об умственных способностях этих господ. Нет уж, подобной радости я нахлебалась, поэтому не собиралась тешить свое эго, понимая, что не гожусь и в подковы всем тем, кто собрался за этим столом. Настоящие офицеры, генералы, фельдмаршалы – все они знали и умели гораздо больше меня, и я словно наяву слышала голос принцессы, с сожалением говорившей о том, что у меня нет даже задатков хорошего командира. Все, что я умела – это собрать свою собственную банду, свой отряд, которым и пыталась командовать, лишь волею всемогущей судьбы избегая серьезных провалов, и добиваясь похожих на поражения побед.

— «Командовать будет гроссмейстер ордена Черных Башен. Или Башни? Я до сих пор не могу запомнить правильное название этого ордена, честно вам скажу».

— «Это же попрание исконных прав ваза…» — хрипло каркнул фельдмаршал, пока стоявшая за его спиной грифонка разглядывала порядком помятые листы, часть из которых были заляпаны подсохшими алыми пятнами – «Это…».

— «Смиритесь. Вы и так проспали половину страны» — холодно отчеканила я, с удивлением глядя на то, как заткнулся на полуслове заслуженный генерал, ощутив опустившуюся на его плечо лапу в кольчужной перчатке. Серебристые, плоские кольца брони покрывали большую, совоокую воительницу с головы до хвоста, а топорик на длинной, почерневшей от времени рукояти, явно говорил о том, что без дела он не лежит – «Неужели мы снова начнем эти дрязги, когда враг уже стоит у наших ворот?».

На этот раз шум был тише, когда окружающие меня грифоны принялись обсуждать устрашающего воина и главу одного из самых знаменитых риттерских орденов, понемногу приходя к общему мнению, что бороться с таким претендентом на звание вождя в этом походе дураков не найдется. Кажется, великий магистр снова успел чем-то там отличиться, пока я восстанавливалась после той заварушки, случившейся во время сессии Ландтаага, поэтому надеялась, что против такой кандидатуры они не решаться пойти. Грифоны негромко шумели, а я… Я слышала песню Червя. Унылая, печальная, словно стоны китов, она звучала повсюду – и в моей голове. Чудовище знало, что я здесь, и звало меня к себе. Звало на бой, из которого, в лучших традициях единоборства, выйдет только один из нас. Я уже не могла, и не хотела противиться этому зову, наполнявшему мою душу печалью и ощущением необоримой предопределенности, зная, что я снова взорвусь необъяснимой злобой, как только увижу эту громадную пасть. Что ж, пусть будет так, и я вновь буду делать то, что умею — и пусть случится то, чему суждено.

– «Приятно видеть такое единодушие перед смертельной опасностью» — с нескрываемой иронией хмыкнула я, почувствовав усмешку, молнией промелькнувшую в моей голове. Да, Найтингейл была абсолютно права, и уже невозможно было что-то исправить, предаваясь бесцельным самокопаниям. Время для жалости к себе и окружающим незаметно прошло, и все, что нам оставалось – это выйти вперед, пожиная последствия того, что мы забыли, не сумели, и не успели в попытке защитить тех, кого мы поклялись беречь от подвластных нам бед. — «Решение принято единодушно? Тогда собирайтесь, леди и джентельгрифы – мы идем на войну!».

## Глава 16-1:"...и медные трубы".

«Месяца Вечерней Звезды, 5 число 1097 г.

Я нашла время для того, чтобы вернуться к очередному дневнику. Сколько же их было за прошедшее время?

Это утро выдалось мирным, сонливым и теплым. Горничные не проветрили комнату, хотя делали это уже много веков, и в чуть душноватом воздухе я почувствовала легкий запах своего пота. Он казался финальным осязаемым штрихом, подчеркивающим череду неудач, словно полоса на шкуре земнопони с южного континента, вступившей в свои права.

За дверями я услышала голоса. Один из них показался мне смутно знакомым, и прошло несколько долгих, томительных мгновений, прежде чем я распознала голос своей милой Твайлайт. Как всегда обеспокоенный, с легкими нотками паники по поводу того, о чем и не стоило паниковать, он побуждал мое тело напрячься и задрожать от едва сдерживаемого желания крепко-крепко прижать к себе мою фиолетовую малышку, утешить ее, и никогда уже не отпускать.

Но решение было принято, и я поклялась никогда о нем не сожалеть. Будущее покажет, насколько я была права. Но как же это тяжело…

Второй я узнала практически сразу. В нашем мире лишь моя сестра да драконы обладают столь специфическим чувством юмора, основанном на угрозах применения насилия, а я была уверена, что его обладательница не была ни тем, ни другим. Хотя после фразы «Твайлайт, отвали! Сейчас ударю, больно!», я бы не рискнула утверждать это уж слишком категорично. Судя по негромкому шуму за дверями моей спальни, умненькая и милая кобылка пыталась прорваться ко мне, чтобы освободить из копыт самой Найтмер Мун, которая вновь заточила меня на солнце, не давая поднять над горизонтом подвластное мне светило, в то время как другая изо всех сил пыталась этого не допустить, вполголоса рыча о том, что «у приличных аликорнов тоже должен быть выходной».

Не знаю, как у нее это получалось, но думаю, стоит еще раз проверить ее родословную.

Впрочем, в это утро данный вопрос вдруг стал беспокоить меня меньше всего. Да, дневники служат зарядкой для разума незрелого, позволяя увидеть свои ошибки, в то время как для меня они стали очередной бесплодной попыткой оставить слепок себя, в один конкретный момент, зафиксировав на бумаге мысли и чувства. И в это утро я вдруг поняла, что меня уже перестало заботить все еще не поднявшееся светило, паника среди моих маленьких пони, и кажущаяся нерасторопность слуг. Я чувствовала приближение своей сестры, ощутила изумление, хлынувшее из своей бывшей ученицы, и густое, тяжелое самодовольство ее подруги, похожее на вкус сладкого до горечи дикого меда – все необычные ощущения и запахи вдруг показались мне предвестниками чего-то необычного. Того, чего не было уже невероятно давно. И решившись, я откинулась обратно на подушки, смакуя приближение какого-то странного, волнующего события, которого я не знала уже много-много веков».

[Изображение: https://i.imgur.com/ierTktQ.jpg]

***

«Я – декан-наставник Эквестрийского Легиона.

Я буду помогать каждому бойцу в его попытках быть высоко мотивированным, отлично дисциплинированным, физически и умственно тренированным легионером, способным победить врага на любом поле боя.

Я буду прививать гордость всем, кого я тренирую, гордость за самих себя, за страну и за Легион.

Я буду стремиться к тому, чтобы каждый легионер соответствовал и поддерживал высокие стандарты в отношениях, согласно лучшим традициям эквестрийских вооруженных сил.

Я буду учить личным примером, и никогда не потребую от легионера того, что я не смогу сделать сам.

Но прежде всего, я – легионер Эквестрийского Легиона, поклявшийся защищать Эквестрию от всех врагов, как внешних, так и внутренних.

Я – декан-наставник Эквестрийского Легиона».

Кредо декана-наставника (дрилл сержанта) Эквестрийского Легиона, обр. 1098г о.о.э.

[Изображение: https://i.imgur.com/bQcyDdi.png]

* * *

За окном бушевала метель.

«Снова зима. Словно и без нее мне не хватало снега» — думала я, глядя в окно, полностью залепленное снежинками. Зима наступала рано в грифоньих горах, но в новом, 1097 году, она встретила меня и в Эквестрии, поприветствовав тяжелыми, как удары гигантской подушки, ударами ветра, бросавшего охапки поднятого в воздух снега в стену вагона. Не сдаваясь, он пробивался через непогоду, и солидно покачиваясь, нес нас сквозь метель и пургу – вперед, к давно позабытому дому, чей образ казался уже нереальным, размытым видением, приходя ко мне только во снах. В них я видела Бабулю и Деда, шестерку знакомых, часть которых я могла бы назвать подругами; я видела Дерпи и ее дочь, приветливо махавших мне с потрепанного одеяла, разложенного на траве для семейного пикника. Видела Кантерлот, словно банкой, накрытый странным куполом, на поверхности которого расцветали лепестки вспышек, похожих на фейерверк. Каждая из них заставляла рябить и прогибаться его поверхность, словно шарик воды, но чем больше их было, тем чаще сталкивались волны ряби, накатывая на проминающиеся, ослабленные участки, выравнивая поверхность щита.

«Взаимное гашение возмущений направленным напряжением» — знание мелькало и таяло внутри, вместе с взявшейся откуда-то уверенностью, казавшуюся знанием в этом сне, что подобная техника плетения заклинаний доступна лишь самым умелым, и наделенным непредставимыми силами обладателям рога. Бурля, щит становился то солнечно-желтым, выбрасывая в воздух извивавшиеся щупальца протуберанцев, то вдруг темнел, мерцая загадочным светом звезд, фонтанируя белоснежными искрами при каждом ударе. Прикрывавший весь город и гору под ним, он казался аквариумом, понемногу наполнявшимся странным розовым дымом, заполнявшим улицы столицы. Поднимаясь все выше и выше, он приближался ко мне, заставляя судорожно колотить по сетчатому забору в попытках докричаться до всех, кого я видела на лужайке для пикника – задрав головы, они ошарашенно глядели на купол, накрывший столицу, и не слышали моих беззвучных криков, с которыми я вцепилась в забор. Глупая сетка гремела и звенела как старый матрац, прогибаясь под моими копытами, в то время как мои родные, знакомые и друзья были настолько захвачены открывавшимся им зрелищем, что не обращали на меня ни малейшего внимания, или попросту игнорировали, бросая сочувственные взгляды на бесившуюся за забором кобылку. Розовый дым, он казался одновременно плотным и легким, ползя по мгновенно засыхавшей, рассыпавшейся прахом траве, заполняя каждую впадину, каждую ямку, заставляя бурлить саму воду, вылетавшую из тревожно шипящих опрыскивателей газонов. Он подползал все ближе и ближе к ничего не подозревающим пони, и вскакивавшие от неожиданности фигуры их падали, когда их охватывало зеленое пламя, вгрызавшееся в соприкоснувшуюся с розовым дымом плоть. С громким, неприятным звуком что-то лопалось там, в вышине, и порывы напоенного ядовитым запахом близких взрывов воздуха бросали в меня тугие плети жирного дыма, наотмашь бившего меня по глазам. Копыта мгновенно прилипали к задвигавшейся, начавшей оплывать, словно от нестерпимого жара, сетке забора, подвешивая меня на ней, подобно распятию, заставляя смотреть на то, как бегают, кричат и падают все, кто был мне дорог, превращаясь в ссохшиеся, опаленные жаром тела, от которых оставались лишь обтянутые порванными, плешивыми шкурами кости. Из разинутых ртов их торчали обгорелые, изломанные зубы, но я слышала, видела, как кричат они в нестерпимой, бесконечной муке – как кричат от бесконечного ужаса и страданий призрачные фигуры всех тех, кого я видела там, за гранью. Кто делил со мной пищу и кров, кто стоял в одном строю, и кто ушел от нас, лишь на краткий миг встретив меня в том загадочном месте, среди свечей белоснежных цветов.

И я просыпалась – прикрывавшаяся всеми ногами, сжавшаяся подобно пружине, беззвучно кривившаяся перекошенным ртом. Долго лежала в темноте, слушая дыхание мужа, после чего тихонько вставала, и выходила из «нумера», как назывались в этом поезде отдельные купе для тех, кто желал путешествовать большой компанией или с комфортом. Садилась к окну, где неумело закуривала, трясущимися ногами пытаясь раскочегарить сопевшую трубку, и набрав в рот глоток терпкого, вонючего дыма, отдававшего фруктами, жжеными листьями и запахом сгорающей плоти, вновь убирала ее обратно в несессер, так и не раскуренную до конца.

И еще долго сидела, глядя на проносящуюся за окном темноту.

Начать курить я попыталась во время той летней компании против Тьмы, или Мглы, или хрен еще знает, как называли ее грифоны. Стародавний противник, живущий где-то на северо-востоке, в глубине неизведанных гор, он потребовал сосредоточения всех сил Королевств, и я считала, что могла бы гордиться своей сопричастностью к этой войне. Войне, на которой все было ясно и понятно – противник был там, мы были здесь, а противостоящие нам существа были порождением мрака, которых я перестала считать настоящим врагом, со временем отнеся к смертельно опасным, подлежащим эрадикации паразитам. Это была война на истребление, зачистка, и чтобы окончательно не подвинуться крышей, каждый из нас старался найти себе крошечный уголок внутри себя, похожий на точку на теле, прикосновение к которой дарило успокоение очерствевшей, подернувшейся инеем душе. Для одних это было пиво, сидр или вино. Для других – краткие мгновения с теми, с кем они чувствовали родство душ. Многие ударялись в безумие и чад загулов, стремясь ухватить каждое мгновение жизни, которая могла закончиться в любой миг. Для многих, очень многих таким ритуалом стало курение, и раз уж выпивка мне была недоступна, из всех прочих зол я попробовала выбрать одно, и однажды просто не смогла пройти мимо компании, над которой вились колечки ароматного дыма.

— «Что это?» — насторожилась я, и не думая дотрагиваться до протянутой мне кошелке, когда проходила мимо большого костра, возле которого сушили мокрые перья риттеры, их дамуазо, и прочая белая кость выделенного нам отряда.

— «Подарок» — усмехнулся старый грифон, открывая крышку из плотного полотна. Внутри котомки находился длинный предмет, пахнущий орехом и еще каким-то деревом, чей сладковатый запах я не смогла опознать – «Лучший табак в Королевствах, из кантота Пфайзелверц. Попробуете?».

— «Ну… ладно» — взяв в зубы резной чубук, украшенный изображениями сцепившихся в схватке грифонов и пони, я поднесла к керамической чашечке протянутый мне уголек, и глубоко затянулась. Что мы, в самом деле, трубок не видели, что ли?

«Действительно, королевский подарок. Какой изысканный аромат! Какое богатое послевкусие!» — с удовольствием поделилась я своими впечатлениями с вояками. Правда, в реальности все прозвучало как заливистый, нескончаемый кашель, сопровождающийся вытаращенными, слезившимися глазами, переросший в настоящую рвоту, но думаю, податели сего подарка оценили мой вердикт — иначе с чего бы им так радостно улыбаться, глядя на заходившуюся в кашле кобылку, мечтающую выхаркать свои легкие на грязную землю у потрескивающего костра? В общем, это развлечение оказалось мне не по силам, поэтому пришлось, как обычно, развлекать себя придумыванием планов разной степени заковыристости, пытаясь успеть наклюкаться раньше, чем до меня добиралось карающее копыто супруга. Или Рэйна, поскольку этот негодяй очень вовремя вспомнил о том запрете, который наша добрая повелительница распространила среди моих подчиненных аж несколько лет назад, и который, по его словам, никто не отменял. Поэтому все мое свободное время сводилось ко сну где упаду, еде что найду, и попыткам прорваться к любому запасу алкоголя, оставленному без присмотра. Главное было добежать до заветного вместилища живительной влаги, и как можно быстрее вылакать, после чего вырубиться с чувством выполненного долга, не обращая внимания на внешние раздражители и попытки что-либо делать с моим бессознательным телом. Увы, а может быть к счастью, такие забеги вовремя пресекались бдительными надсмотрщиками, поэтому я не превратилась в записную алкоголичку, как ты могла бы подумать, Твайлайт. Но по прошествии лет, я все же думаю, что главную роль тут сыграл сам запрет употреблять что-то крепче минеральной воды, обильно сдобренной сиропом. Та еще гадость, если спросишь меня, но я все же уверена в том, что если бы мои друзья и родные махнули бы на меня копытом, то вся прелесть таких вот набегов мигом бы потеряла для меня всю свою привлекательность. Возможно, это была самая обычная сублимация – перевод нерастраченных на привычное времяпровождение сил на что-либо иное, и без бдительно следивших за мной глаз даже самое дорогое грифонье вино уже не представляло бы для меня какого-либо интереса… Кто знает, подруга, кто знает. Но я точно могла бы сказать, что на этой войне, войне с неведомым, я почему-то уже не ощущала того желания забыться, какое терзало меня на протяжении прошлых лет, во время прошлых конфликтов.

И удивительное дело – я уже не кричала по ночам.

— «Все в порядке, мэм?» — вполголоса поинтересовалась у меня Кавити, неслышно появляясь из соседней двери. Разделенный на несколько комнат-купе, вагон солидно покачивался на стыках, чей стук заглушал ее осторожные шаги по недорогому ковру, а завывание бури за окнами скрадывало негромкие скрипы усовершенствованной сегментарной брони. Что бы там ни придумывали себе гражданские или режиссеры театров, хорошо подогнанная броня не должна издавать при ходьбе или беге дебильного звяканья, и несмотря на мое неоднозначное отношение к ней, Кавити могла бы считаться образчиком в своем отношении к вооружению и доспехам – «Вы снова не спите…».

— «Бессонница. Наверное, очень хочу домой».

— «И снова курите».

— «Я… Я просто балуюсь» — буркнула я, прикрывая хвостом плотный полотняный чехол, после чего вновь уставилась в темноту за окном – «А ты опять бузишь, Кавити?».

— «Никак нет мэм!» — перехватив мой взгляд в оконном стекле, подобралась та. Интересно, она и вправду надеялась на то, что со всеми этими хлопотами я внезапно оглохла, и не слышала, какую бучу устроил десяток личной сотни Легата в одном из последних купе? – «Эти сеноголовые даже крыльями не помахали, а уже про добычу решили поговорить. Ну, я их и успокоила».

— «Понятно» — я вновь уставилась в окно, исподволь наблюдая за кобылой. Я не обманывала ее, когда сказала, что забуду о прошлых ее прегрешениях, и даже порекомендовала Рэйну приглядеться к той, сделав на какое-то время деканом. Именно что порекомендовав, ведь на мое предложение он только раздраженно подергал ухом. Несмотря на весь мой коварный план сбагрить ему эту неугомонную шаловливку, он вывернулся из моей не слишком хитрой ловушки, и в отместку, постоянно ставил ее деканом дежурной контубернии, обеспечив мне систематический шум из одного, а иногда и обоих концов вагона разом. С другой стороны, это давало мне возможность не только выполнять твое поручение, Твайлайт, которое ты, в порыве жестокости, присущей любому тирану, никак не собиралась отменять, но и послеживать за тем, как же именно соблюдает устав приписанный ко мне крылатый контингент, над поправками к которому я корпела между перевязками, и работами над дневником.

— «Опять они там шумят» — пожаловался Графит, когда я вернулась в вагон, и принялась расталкивать напряженно сопевшую тушу, послушно перекатившуюся на бок – «Ни днем, ни ночью от них покоя. Однажды мне все это надоест, и я сам пойду и разберусь с ними, не дожидаясь, пока ты договоришься со своими «накопытниками»!».

— «А ты опять спишь лежа, на боку» — попеняла я супругу, стараясь не рассмеяться от забавного жалобного голоса, которым он высказывал все свои претензии. Как и все жеребцы, болел он со вкусом, и полной самоотдачей сил – то есть, с жалобными вздохами, стенаниями о бренности бытия, закате жизни, невыносимыми страданиями, и требованиями принести завещание, повторяющимися каждый час, при самом незначительном повышении температуры. Вначале я не совсем понимала, шутит он или нет, но затем даже начала находить в этом своеобразное удовольствие, воспринимая как развлечение каждую перевязку моего страдающего охламона.

— «А как мне еще спать?» — возмущенно заворчал страдалец, глядя на меня слезящимися от бессонницы, и связанного с нею недосыпа, глазами – «Вися вверх ногами? Уволь, я не Кайлэн!».

— «А он что…» — опешила я, от неожиданности отпустив край бинта, который сматывала с тела супруга.

— «Ээээ… Это была фигура речи» — безапелляционно заявил муж, с треском срывая с себя остатки повязки – «Не важно. Забудь. Лучше скажи, насколько все страшно, и сколько мне еще осталось прожить? Мы успеем доехать до Кантерлота, чтобы я смог позвать хорошего стряпчего? Учти, понивилльский не подойдет – высший свет не воспримет серьезно провинциального адвоката, а я хочу оставить после своей смерти что-нибудь тебе и детям, а не моему милому братцу».

— «Выглядит… Уже лучше» — пробормотала я, стараясь, чтобы мои губы не тряслись при виде выстриженной шерсти, в центре которой красовался небольшой, аккуратный шов. Я воображала себя сильным, много повидавшим существом, но без Древнего… Настояв на присутствии при операции, я почувствовала, что моя голова куда-то поплыла, как только на выбритом пространстве около раны был сделан первый разрез, а когда ловкие лапы хирурга поместили в его просвет какой-то полый, похожий на лампочку кристалл, быстро заполнившийся темной кровью, сделала несколько заплетающихся шагов к двери, возле которой и грохнулась в обморок. Представляешь? Быть может, и хорошо, что старик куда-то пропал, иначе я была бы обречена на всю жизнь выслушивать его напоминания и подколки…

— «Теперь ты понимаешь, насколько опасны эти существа?» — строго прокряхтел супруг, неохотно поворачиваясь на другой бок под настойчивым подталкиванием моих копыт. Слишком много было раненных, слишком мало лекарств, слишком медленно их подвозили – и вновь столкнувшись с вопросом логистики, которой во времена предыдущих кампаний уделяла немало сил и времени, я не нашла ничего лучше, чем потребовать постановки плеврального дренажа.

— «Да, дорогой» — покорно согласилась я. О дренажах напоминали лишь небольшие, размером с монету, кусочки выстриженной шкуры, на которых остались послеоперационные рубцы. Выслушав меня, хирурги постучали когтем по клюву, что, наверняка, служило у них аналогом пальца, покрученного у виска, но я была достаточно настойчива в своих убеждениях, чему немало способствовала перекошенная морда тяжело хрипевшего Графита, вены на шее которого пульсировали и вздувались при хриплом, лающем кашле словно канаты.

— «Теперь ты будешь меня слушать, и не пытаться сама их найти?».

— «Да, милый» — огромные иглы, резиновые трубки и обратные клапаны для дренажа были изготовлены за несколько часов. Грифоны оказались не просто смелыми риттерами и благородными донами, застрявшими между новым временем и эпохой просвещения – их способность к инженерии поражала, и пусть она ограничивалась в основном строительством и горнопроходческими работами, срочно доставленный Рэйном механик из местного городка всего за несколько часов изготовил потребное, включая собранную из сантехнических принадлежностей трехбаночную дренажную систему. Я едва не довела себя до истерики в попытках экстренно вспомнить, какие трубки к какой из банок должны были быть подведены для поддержания вакуума в системе, но пока хирурги, впечатлившиеся зрелищем кобылки, бегающей по потолку, отпаивали меня ядреным клювадосом, бурчавший себе что-то под нос инженер быстро собрал настоящего механического франкенштейна, объединив в одном корпусе лабиринт из опорожняемых емкостей, трубок, множества клапанов, и механизма от настенных часов. Поблескивающий лакированным деревом и латунью, он был похож на прекрасный в своей жуткости агрегат для каких-то безумных экспериментов, но на удивление окружающих работал отлично, даже несмотря на заверение в халтурности всей этой работы, по заверению автора, проявлявшейся именно в отсутствии положенных по канону украшательств в виде филиграни, затейливой формы накладок, и положенной по канону резьбы. С тихим тиканьем маятника он поддерживал нужное разряжение в системе, по которой начала отходить кровь, и уже через десять минут мой благоверный смог вздохнуть полной грудью, избавившись от сдавливающей легкое пинты с лишним крови. Удостоверившись, что это безумное изобретение все же работает, обитатели полевого госпиталя усадили меня наблюдать за маятником и вовремя опорожнять два сосуда из трех, после чего, с облегчением избавившись от носившейся по госпиталю взъерошенной пегаски, отправились доставать ошарашенного таким вниманием водопроводчика, требуя собрать им таких же хреновин, и явно побольше. Мне оставалось надеяться на то, что невольно подкинутая им мною идея будет использована во благо, и спасет немало жизней, поэтому я без сожаления растоптала невольную мысль о Крылатых Целителях, пообещав себе рассказать им о «случайно» увиденной мною машине. В конце концов, это сообщество медиков не испытывало проблем с различными магическими приспособлениями, раз сама только мысль о том, что лечить кого-то можно и не прибегая к магии, поставила их в тупик, вынудив создать отдельное направление в медицине. Успокоив себя такими мыслями, я вновь начала перевязку, и с чувством причастности к чему-то великому, ляпнула на голую, дернувшуюся от прикосновения холодного шпателя кожу какую-то вонючую мазь. Теперь нужно было убрать излишки, и присушив дыханием верхний слой, вновь прикрыть повязкой.

— «Точно?».

— «Конечно, милый» — проверить температуру, прикоснувшись губами к носу и лбу. Не представляю, чего я хотела понять, ведь эти части тела у пони всегда были теплыми. Но ритуал нужно было соблюсти – «Опять плохо спал?».

— «С таким шумом?».

— «Не поверю. И вновь лежишь слишком низко» — хмыкнула я, взбивая подушки, и устраивая на них тушу фестрала. Нет, конечно, спать полусидя это еще то испытание, поверь мне на слово, подруга, но когда альтернативой становится существование узника туберкулезных бараков, на что только не пойдешь, чтобы дышать, не захлебываясь от кашля с ржаво-красной мокротой – «Пожалуйста, не нуди. Ты же знаешь, что так надо. И шарик опять не надувал…».

— «От него воняет!» — строптиво заявил муж, с отвращением глядя на прорезиненный мешок, уцелевший за полгода бесконечного путешествия по трем странам разом. Увидев мой укоризненный взгляд, он надулся, но затем неохотно цапнул лежащий на столике тренажер, и преувеличено старательно сделал в него пять глубоких выдохов.

— «Десять, дорогой» — я с улыбкой посмотрела на Графита, от чего моя левая половина мордочки неестественно перекосилась, когда шрам потянул угол рта куда-то вверх и назад, обнажая зубы, отчего я тут же расстроилась, и постаралась смотреть в сторону, следя правым глазом за мужем – «Со вчерашнего дня десять».

— «Не хочу!».

— «Даже если я попрошу?».

— «Не люблю, когда ты изображаешь принцессу Селестию» — отдышав свое, буркнул супруг, возвращая на столик мешок из прорезиненной ткани. Служащий для улучшения оксигенации легких и уменьшения застоя в бронхах и бронхиолах, он должен был предотвратить развитие осложнений после ранения, и этот рецепт я уже не сообщала грифонам. Не потому, что это было какое-то там тайное знание – просто анатомия этих странных, удивительных существ включала в себя такие загадочные штуки, как воздушные мешки, расположенные в передней части тела, позволявшие им существенно уменьшать нагрузку в полете, заслужив тем самым славу одних из самых ловких и выносливых летунов, и кто знает, чем бы для них обернулась подобная дыхательная гимнастика. Заметив мое недоумение, благодаря которому я даже отвлеклась от излюбленного самобичевания, он только пожал плечами, позволяя себя перебинтовать – «Ты становишься слишком похожей на нее, когда… Не важно».

— «Ну, раз тебе это не нравится…» — вот скажи, Твайлайт, о чем вы все, пациенты, думаете, когда пытаетесь обмануть врача? Что он никогда не видел, как должна лежать повязка? Или не знает, как каждый пытается его обмануть, чтобы она лежала не слишком плотно? Как и все, как каждый больной, муж решил схитрить, и старательно дышал не глубоко и не часто, изо всех сил раздувая грудную клетку, чтобы бинты на ней держались как можно слабее. Сделав вид что поверила, я не слишком стараясь, намотала положенное количество туров повязки, сделав для надежности пару перехлестов на шее, после чего, мягко улыбнувшись и глядя супругу в глаза, крепко ткнула ему копытом в живот, заставив от неожиданности поперхнуться, выпуская весь воздух. После чего, не торопясь, затянула все как нужно, ехидно посмеявшись над благоверным, застывшим с выпученными глазами среди подушек – «Ох, дорогой, ты ведешь себя прямо как Санни. Ну, не дуйся. Хочешь, я спою тебе перед сном?».

Даже стоя у изножья кровати я заметила, как содрогнулся супруг.

«Что ж, понятно. И ожидаемо. Правда, менее больно от этого не становится».

— «А может быть, и не стоит так над тобой издеваться» — с вымученной ухмылкой выдавила из себя я, но прорастающие шерстинки кольнули кожу рубца, напоминая, что я забылась, и снова повернулась левой половиной морды, вынуждая меня спрятать ее под длинным клоком волос, свисавших со лба – «Укройся потеплее, я приоткрою окно».

— «Это не то что ты думаешь».

— «Да все нормально. Я сама себя по утрам боюсь, и безо всякого пения».

— «Ты не понимаешь. Это… Это опять сны».

— «Снова?» — я почувствовала, что начала понимать, как чувствовали себя мои близкие, когда я сама, раз за разом, просыпалась от собственных криков по ночам. Но ведь Луна обещала, что кошмары больше не будут беспокоить Графита… Что изменилось? И чем это нам грозит?

— «Нет. Это… Это другое» — заловив мой нервно дергавшийся хвост, муж потащил меня к себе, как раньше, кладя свою тяжелую голову мне на темя – «Мне снилась ты. На сцене театра, в котором бушевал пожар. Все вокруг было залито кровью – как и ты, с копыт до ушей. И эта песня, про розы… Помнишь ее? После того, что случилось в тот вечер, я ненавижу розы».

- «Promise me, when you see

A white rose you'll think of me.

I love you so, and never let go,

I will be your ghost of a rose...» — я вспомнила зимний вечер, и концерт в честь Дня Согревающего Очага. Слова всплыли в памяти, словно и не было стольких лет, прошедших с того выступления, когда еще не существовало меня – той Скраппи Раг, которая вынырнула из темной воды колодца, где гасли и зажигались звездочки душ. Услышав, как я негромко напеваю припев, муж сильно, до боли прижал меня к себе, словно и сам услышал раздавшиеся где-то вдалеке громовые и грозные звуки оркестра, ведущего запавшую в наши души мелодию, жуткую и прекрасную одновременно.

— «Пообещай мне, что ты больше не оставишь меня» — прошептал Графит в мою лохматую гриву так тихо, что я даже не услышала, а догадалась об этих словах – «Пообещай что больше никогда нас не бросишь».

— «Эй, ну когда это я вас бросала, а?» — трясущимися губами пробормотала я, ощущая, как чешется нос, а невидимые ниндзя начинают резать где-то неподалеку очень щипучий лук, разъедавший глаза — «Ну, что ты так разволновался? Принцессы уже решили мою судьбу, и вообще, что может быть опасного в должности секретаря? Порезаться бумагой, если только».

— «Ага. Наверное, они точно так же говорили и про должность посла» — проворчал муж, пока я обнимала его большую, лохматую голову – «Помнишь, чем все это закончилось?».

— «Стараюсь не вспоминать» — хмыкнула я, глядя поверх лохматящейся гривы в темное окно – «Но это говорит лишь о том, что ошибаться могут все. Даже принцессы».

* * *

Костер пылал до небес. Разгораясь все ярче и ярче, он пожирал ветви и нарубленный на части ствол целой сосны, выбрасывая в воздух снопы искр, кружившихся над нами в вышине. Три десятка риттеров и ваза, тридцать отчаянных смельчаков, решивших пойти на смерть для того, чтобы жили другие. Для того, чтобы жили эти долины и горы, незыблемыми твердынями пронзая прозрачный горный воздух, в котором все так же витал Плюмаж – гигантский язык облаков, клубившихся над Иглгардом, напоминая венчик из перьев на шлеме древнего воителя. Праздная жизнь в феодальном обществе понемногу развращала грифонью нацию, но с началом обрушившихся на них бед птицельвы все выше поднимали гордую голову, и все крепче держали в лапах оружие и инструмент. Декреталии нового короля, разосланные правителям марк и кантонов, зачитывались на площадях, перепечатывались в новостях, и передавались из уст в уста, заставляя многих плакать, не стесняясь проявления чувств. Я и не подозревала, что грифоны были способны на подобные чувства, и имела довольно ошарашенный вид, когда проливавшие слезы над посланием короля птицекошки расхватывали перепачканные типографской краской листы, и спрятав их на груди, толпами отправлялись штурмовать вербовочные пункты, записываясь в инженерные и боевые отряды. Да, это были существа, созданные из воздуха и камня, инстинктивно понимавшие и одну, и другую стихию, и воспламененные общей идеей, они были готовы противостоять чему угодно, готовясь перебороть целый мир.

Не о том ли предупреждала принцесса, говоря о великом исходе этого племени с гор?

Тридцать риттеров – двадцать грифонов, и девять пони. Сакральные числа не врут. Так сказали прорицатели, и так повелели вожди. Среди слышавших голос симургов едва не вспыхнула битва за право оказаться в этом отряде. Тридцать воителей, облеченных милостью Хрурта, из народов грифонов и пони – и лишь один из них должен был не принадлежать ни к тем, ни к другим.

Угадай, как я оказалась среди этой своры тэйсинтай, Твайли.

Да, я вызвалась сама – после того, как озадаченно замолкли все, кто был на той встрече. После того как Графит шагнул вперед, закрывая меня своим крылом. После того, как почувствовав недоброе, скользнул вперед Рэйн, прикрывая меня своим боком. Но я оказалась там, среди этих тридцати, и заслужила немало косых взглядов, расплачиваясь за слова старой слепой вороны, громко прокаркавшей о моей нелегкой судьбе. О моем бурном прошлом, и неопределенном будущем. О том клейме, которое поставила на меня судьба. Не прямо конечно же – откуда бы ей это знать? Но даже эти несколько слов заставили меня преисполниться подозрений по поводу прорицателей народа грифонов, хотя их я оставила при себе, решив после заняться этими старыми воронами и воронами. Графит устроил мне форменный скандал, не постеснявшись отправить в нокаут парочку неосторожных, и невоздержанных на язык. Рэйн неодобрительно бурчал что-то про достоинство и долг командира. Но я настояла на своем – и оказалась здесь, среди тех, кто собирался бросить вызов Орзуммату, Великому Пожирателю, Глашатому Голодной Мглы, и прочая, и прочая, и прочая.

Древняя, языческая, она поражала сочетанием тяжеловесной мелодии и легкого напева – казалось, что вместе с нами вокруг костра ходят незримые фигуры древних риттеров, притопывая ногами и лапами, обутыми в тяжелую сталь.

«Ach komm, du Schöne, bring den Wein zu mir, [1]

Bring den Wein zu mir, ich verdurste hier,

Ach komm, du Schöne, bring den Wein zu mir,

Denn mir ist nach Wein und Weib!».

«Давай, красавица, принеси мне вина. Принеси вина, я тут умираю от жажды» - пение было разложено для партии на два голоса, один из которых взял на себя Клермон де Грасси, шикарная шляпа которого была на его голове и днем, и ночью - «Давай, красавица, принеси мне вина».

«Ich schenk dir ein, nur wenn du tanzt mit mir

Wenn du tanzt mit mir, dann komm ich zu dir

Ich schenk dir ein, nur wenn du tanzt mit mir

Dann bekommst du Wein und Weib».

«Я принесу тебе вино, если ты танцуешь со мной. Если ты станцуешь со мной, и я пойду к тебе» — вторым была прославленная героиня Грифоньих Королевств, леди Лове де Вутон де Армуаз, чья умудренная годами и опытом красота не пожухла, но начала увядать, превращая ее в идеал сильной и независимой грифонки из тех, кого предки называли настоящими женщинами. Не истеричные секс-станки, не агрессивные шавки с волосатыми подмышками и ногами, но те, с кого писали картины, кому посвящали стихи, и ради кого шли на смерть — «Я принесу тебе вино, если ты танцуешь со мной».

«Oh komm, du Schöne, auf den Tisch hinauf

Auf den Tisch hinauf, komm, wir tanzen drauf

Oh komm, du Schöne, auf den Tisch hinauf

Denn es soll uns jeder sehn».

«Давай, красавица, поднимись на стол, на стол поднимись, и мы станцуем там» - выводили два голоса древнюю песню. Ту, которую пели их предки у очагов пропитавшихся дымом тратторий в крошечных еще поселениях, затерявшихся в бесконечных горах. Гордые и независимые, они прощались с уходящими Древними, и на моих глазах улетали куда-то на северо-восток. Туда, где в дымке далеких туманов виднелась полоска безымянных еще горных вершин — «Давай, красавица, поднимись на стол, потому что каждый должен видеть нас».

«Ich komm hinauf für einen Kuss von dir

Einen Kuss von dir, ja, den wünsch ich mir

Ich komm hinauf für einen Kuss von dir

Will ich oben bei dir stehn».

«Я туда поднимусь за твой поцелуй. За твой поцелуй, так желаю я» - это была наша общая идея. Авгуры настаивали на жертвах, поминая древние обычаи, но странное дело, даже риттеры присоединились ко мне, когда я вышла вперед, заявив, что готова на этот шаг — но только, если жертвами будут сами предсказатели. Или они собираются вновь отсидеться в своих потаенных убежищах, спрятанных за облаками, пока их народ, напрягая все силы в войне, будет умирать внизу, у подножия гор? Этот аргумент почему-то понравился призванным для ритуала бойцам, и признан по-настоящему риттерским, ведь риттер рассчитывает лишь на свои силы и силы окружающих его побратимов, а не прячется трусливо за спины, проливая чужую кровь - «Я туда поднимусь за твой поцелуй, я хочу стоять там с тобой!».

«Die Sünde lockt und das Fleisch ist schwach

So wird es immer sein

Die Nacht ist jung und der Teufel lacht

Komm, wir schenken uns jetzt ein».

«Грех манит, и плоть нежна. Так что, так будет всегда!» — Было решено бросить вызов, но не кровью приманивать зло, но песней. Удалая, громкая, она должна была бросить перчатку, как выразился де Грасси, вызывая зло на бой. Пошушукавшись, закутанные в мрачные балахоны фигуры смирились, чему немало способствовал Шепот Червя, извлеченный из прочного полотняного чехла, который я намекающе положила себе на предплечье, с прищуром разглядывая темно-серую сталь. Смирились, и исчезли, бросив на прощание пару странных слов, которые вскоре стали песней — одной из тех, что звуча в ночи, меняет судьбы народов - «Ночь юна и смеётся демон, Давай нальём себе ещё вина!».

«Ich schenk dir ein, nur wenn du tanzt mit mir

Wenn du tanzt mit mir und zwar jetzt und hier

Ich schenk dir ein, nur wenn du tanzt mit mir

Ich will tanzen Leib an Leib».

«Я налью тебе вина, если ты станцуешь со мной, если ты станцуешь со мной, здесь и сейчас» — песня лилась, и слышались в ней мне удары молота, от которого искры костра взлетали до самых небес. Вооруженные, одоспешенные, грифоны поднимались один за другим, и присоединялись к безыскусной пляске вокруг ревущего пламени. И вскоре, к ним присоединились и пони  - «Я налью тебе вина, если ты станцуешь со мной, я хочу прильнуть к тебе в танце».

«Die Sünde lockt und das Fleisch ist schwach

So wird es immer sein

Die Nacht ist jung und der Teufel lacht

Komm, wir schenken uns jetzt ein».

«Грех манит, и плоть нежна. Так что, так будет всегда!» — копыта и лапы ударяли по земле, и гул от этих ударов разносился на сотни миль окрест. Звук голосов и звон немудрящих инструментов разливался по телу, заставляя его подняться, и двигаться вместе со всеми, в свирепой пляске то вскидывая голову с крыльями к небу, то пригибаясь до самой земли, ведя хоровод вдоль костра. Следуя за тем, кто плясал впереди, и ведя за собой товарища. В ту ночь различия стирались, мы все были братьями по оружию, которых избрала судьба, и от этой бешеной пляски, древней и безыскусной, звезды подрагивали на небесах, глядя с вышины на тридцать фигур у костра  - «Ночь юна и смеётся демон, Давай нальём себе ещё вина!».

Мы бросали вызов неведомому и необоримому, и понемногу, в громкие выкрики вплеталась новая, заунывная нота, похожая на разболевшийся зуб. Именно эта боль, отдававшаяся во всем теле и концентрировавшаяся в голове, отрезвила меня, заставляя выйти из круга. Рэйн еще отплясывал со своею грифонкой, прилетевшей из самой Пизы-Друнгхара в поисках своего кудрявого жеребца; еще выводила мелодию сильным, красивым голосом Лове де Вутон, еще вскрикивали и грозили риттеры то земле, то небесам облаченными в латные перчатки лапами, а я уже лихорадочно металась между холмов, едва ли не пинками будя сигнальщиков, зачарованно уставившихся на разворачивающийся в долинке сакральный обряд. Все было готово но нужно было предупредить остальных, чтобы они успели к тому времени, когда понадобятся их силы. Заунывная песня внутри меня крепла, усиливаясь до зубодробительного крещендо — Червь слышал нас, и он принимал этот вызов! — поэтому я раз за разом проверяла колеса фургонов, молотки для выбивания тормозов, и даже те колеи, по которым им предстояло добраться до цели. Работали, как одержимые, все, и даже риттеры не чинились, беря в лапы кирки и лопаты, которыми готовили самую большую ловушку за последние тысячи лет. И пусть там поработали благородные господа, сделано все было на совесть, оставляя на меня одну из самых незавидных, но не менее опасных, чем роль приманки, ролей.

Мне предстояло захлопнуть дверь этой ловушки, и не погибнуть при этом самой.

* * *

Поезд летел к Кантерлоту.

Да, на всех парах, со скоростью до сорока миль в час, заставляя не только меня, но и остальных пегасов тоскливо таращиться в окна. Да, за эти несколько месяцев мы научились ценить тепло, намотавшись по осенним горам, куда быстро возвращалась зима, поэтому окна в вагонах всегда были крепко закрыты, а внутри было жарко до духоты. Я, наверное, была редким исключением, предпочитая спать на холодке, высунув из-под одеяла только сопливый бежевый нос. Вместе со мною, хоть и поневоле, закаливались и дети, проводившие ночь с матерью, в теплой пододеяльной темноте, не говоря уже о Грасс, не упускавшей ни одного случая, чтобы не напомнить об этом перед тем, как улечься в постель. Впрочем, мелким проказникам это не мешало устраивать перед сном безумные скачки, с визгом и хохотом уворачиваясь от матери с теткой, пытавшихся уложить их в кровать.

— «Берри, ну хватит уже!» — пыталась взывать я к совести разыгравшейся к ночи дочурки, никак не желающей гомониться, и продолжавшей скакать по обессилевшей матери – «А ну, живо спать! А то придет крошечная летающая грызепони, которая обглодает твои ноги, пока ты спишь!».

— «Умеешь ты рассказывать детям сказки» — поежилась в своей узкой коечке Грасс. Несмотря на все предложения переселиться к пегасам, в их теплую и пахучую атмосферу из пота, перьев и влажности, от которой потели стекла вагонов, она категорически отказывалась покидать наше прохладное, прямо скажем, купе, каждый вечер запрыгивая в свою койку в обнимку с металлической грелкой. Я же все эти годы шарахалась от этих жутких, наполненных синим пламенем штук, поэтому дрыхла в обнимку с детьми, каждый раз протестующе свистевших сквозь сон, когда мать поднималась и уходила, чтобы сделать перевязку отцу.

Путь наш лежал через северо-восточную ветку эквестрийских железных дорог — Новерию, Хуфгрунд и Фланкфурт, прямиком в Нью Сэддл. Позади остались стылые, мрачные леса, душевное прощание с Лонгхорном, обещавшим хранить верность Иллюстре; ошарашенный свалившимися на него ответственностью и возможностями Буши Тэйл, а также еще не до конца поверившие в выпавшую им возможность военнопленные и дезертиры из войска бывшего короля. Все прошедшие месяцы они вкалывали как проклятые, отстраивая Каладан, и к моменту моего отъезда крепость стала ядром нового города, разрастаясь как вверх, так и вглубь горы. Даже несмотря на то, что я не советовала этим клювастым зодчим ворошить прошлое, они с остервенением вгрызались в оплавленный камень, и отступились только дорывшись до вековечной скалы, принявшись затем возводить привычные здания-башенки, стоявшие тесно друг к другу, словно частокол. Как оказалось, это была не их прихоть, а рожденная и выверенная столетиями необходимость, благодаря которой острые шпили крыш могли противостоять самым сильным порывам ветра и толщине снега. В отличие от них, северные земнопони забивались в привычные свои землянки, но их быстро вытесняли все дальше растущие как грибы, каменные дома.

В общем, за город я была спокойна. А вот про тех, кто оставался в эквестрийских госпиталях, я так сказать не могла, поэтому прибытие в госпиталь Нью Сэддла стало для меня источником плохо скрываемого волнения – особенно когда я узнала что и Фикс, и Пистаччио до сих пор оставались его постояльцами, хоть и переехавшие в палату восстановительного лечения.

— «Это было нелегко, но нам удалось с этим справиться» — в ответ на заданный с замиранием сердца вопрос отмахнулась старший врач отделения. По роду своей деятельности поставляя на койки стационаров пострадавших бойцов, я была немного в курсе цен на лечение, поэтому ты сможешь понять мои страхи, подруга, когда я представляла свой будущий счет – «Пришлось поработать с отчетами, но в итоге благотворительному фонду города и совету попечителей пришлось признать, что за эти несколько месяцев количество посттравматических стрессовых расстройств и психозов военного времени снизилось настолько, что это вполне оправдало выделение квоты на лечение мисс Фикс. Мы не совсем понимаем природу этого явления, хотя окружной психиатр построил целую теорию вокруг другой вашей подопечной. Кстати, кем она вам приходится?».

— «Мы вместе сбежали из сумасшедшего дома» — не подумав, буркнула я, заслужив не слишком вдохновленный этим заявлением взгляд врача. Небольшая, худощавая земнопони была по-врачебному жесткой, как и полагалось всем, кто часто видел костлявую фигуру в балахоне, не говоря уже о том, чтобы скрещивать с нею оружие. Или медицинские инструменты – «Что? У нас короткая, но бурная история знакомства».

— «Так выражаются подозрительные пони в детективных романах».

— «Преступники из этих романов просто дилетанты по сравнению с нашим дуэтом» — криво хмыкнув, я поглядела на историю болезни Квик Фикс. Ее толщина внушила бы уважение любому делопроизводителю, не говоря уже о врачах – «Как Квикки, доктор?».

— «Учитывая приложенные нами усилия – хорошо. Даже очень. Впрочем, вы и сами сможете ее увидеть».

— «Она… поправляется?» — тихо спросила я, слепо глядя сквозь исписанные невнятным врачебным почерком страницы. Кого я увижу, когда войду в палату – изможденную узницу, прикованную капельницами к постели? Или слабо адекватного инвалида, перенесшего множество операций на голове? Ведь ее жизнью, ее будущим я заплатила за ту победу – ее, и множества других пони, которым мы так старались помочь.

— «О, мисс Фикс была очень старательным пациентом. И я с гордостью могу сказать, что она готова покинуть стены нашего заведения» — обнадежила меня врач, после чего, покосившись на дверь, заговорщицки поинтересовалась – «Скажите, мисс Раг, а это правда о том, что… Ну, вы понимаете».

— «О чем? А, об этом…» — увидев помахавшее в воздухе копыто, я лишь вздохнула – «Да, правда».

— «Сотни серебряных слитков?!» — что еще она могла спросить? Только разошедшиеся с моей подачи слухи о расхищенных сокровищах, которые мерзкие единороги умыкнули прямо по пути в казначейство. Я слышала эти рассказы не раз, но как-то не подозревала, до чего может быть бедной фантазия наших потомков.

— «Сотни слитков? Почти три тысячи фунтов серебра!» — недобро хмыкнула я, с удовлетворением глядя в круглые кобыльи глаза. Казалось, от удивления моя собеседница была готова выпрыгнуть через свои очки – «В слитках, монетах и прутьях, не говоря уже о ювелирных изделиях и драгоценных камнях. И да, все это было разворовано теми, кто должен был передать их в казну королевства. Нас всех – вас, меня, всех остальных пони – всех ограбили, мисс, и я обещаю вам, что мы найдем этих мерзавцев, как бы высоко они не забрались. Доверенные пони, мои и принцесс, уже идут по следу, и когда они найдут негодяев…».

— «Тогда что?!» — с замиранием сердца выдохнула кобыла, прижимая копыта к груди. Казалось, на ее глазах разворачивались все те детективные романы, которые так любили жители больших городов.

— «Задавлю воров!» — рыкнула я, с чувством стукнув по столу. Впрочем, тут же поплатившись за это, когда лежавшая на ней ручка подпрыгнула, и ткнулась мне прямо в ногу – «Уй! Твою ж… М-мать!».

— «Это было действительно необходимо?» — осторожно, но с долей ехидства поинтересовалась врач, когда ручка просвистела в сторону выхода, со стуком воткнувшись пером в дверь, словно дротик для дартса.

— «Объявляю это немотивированным нападением на Легата Легиона!».

— «А ноги давно отекают?» — ох как мне не понравилось, как усмехнулась врач, с прищуром окидывая меня взглядом – «Когда вы были у врача в последний раз?».

— «Ну…».

— «Я не ошибусь, если предположу резкие смены настроения? Тошноту по утрам? Смену вкусовых предпочтений?» — профессионально прищурившись на меня сквозь свои очки, каким-то очень нейтральным тоном протянула доктор. Ее копыто нырнуло в стол, возвращаясь с чистым листом бумаги, начавшим покрываться причудливой вязью врачебного текста – «Когда у вас были последние месячные или эструс?».

— «Ну… Они…» — я поняла, что неудержимо краснею. Месячные? А, точно! Вещь, которая происходит из-за того, что твоё тело обижается на тебя за то, что ты пренебрегаешь беременностью. И из-за этого у тебя появляются ощущения, словно твоя матка прогрызает себе путь наружу через живот, пока ты в течение нескольких дней истекаешь кровью. За эти полгода я как-то совершенно забыла о вечных кобыльих проблемах, которые, если верить журналам, которыми добросовестно снабжало меня трио единорожек, беспокоили около сорока процентов кобыльей популяции пони. Остальные каким-то образом жили с эстральным циклом, имея возможность завести жеребенка в определенное время года, но с чем это было связано, и почему эти цифры менялись то в одну, то в другую сторону, я как-то не разбиралась. В конце концов, собравшиеся в Легионе кобылы, как я и предвидела, быстро синхронизировали свои циклы, и разбирались с этим самостоятельно, имея возможность в любое время получить «поддержку» со стороны сослуживцев.

И из-за постоянного напора гормонов, статья расходов, связанная с чехольчиками, была такой же постоянной, как и закупки продуктов.

— «Вот-вот» – ехидно покивала эта медицинская язва, вновь протягивая копыто за каким-то бланком – «Я выпишу вам обследование».

— «Нет! То есть…» — обследование я уже проходила. У грифонов. У нас состоялся долгий разговор с мужем, прошедший более-менее хорошо, и во время которого я плакала, ругалась, и разнесла всего-навсего одни-единственные покои. Но Графит был непреклонен, шантажируя меня своим изможденным видом, с которым он попытался героически встать, чтобы зубами, за шкирку, отнести меня к глювокрылому эскулапу. Странный врач, похожий на рокера-металлиста-шамана, воспринял мое появление в его юдоли скорби без особенного энтузиазма, однако серебро – это серебро, и после решения вопроса с оплатой, решительно потащил меня в недра своей загадочной больнички, о которой я расскажу как-нибудь в другой раз. Этот симбиоз алхимической лавки и готического замка произвел на меня неизгладимое впечатление, заставив понять, почему более-менее состоятельные грифоны предпочитали лечиться на дому, но после проведенных в нем суток я даже прониклась его мрачным очарованием, хотя остаться подольше не смогла. Модно прикинутый эскулап решил присосаться к нашему кошельку не хуже пиявки, а после того, как я провела битый час в его странной машине размером с маленький дом, вообще отказался общаться, через щель в приоткрытой двери выдав мне результаты «анализов». Почему в кавычках, Твайлайт? Да потому, что это были тонкие стальные пластины с моим отпечатком на них! Белая фигура в полный рост, окруженная не привычным, по словам врача, узором линий, а какой-то жуткой мешаниной, похожей на распутанный игривым котенком клубок. «С ней происходит что-то ужасное, понять которое мы не можем» — был их вердикт – «Тут нужен опытный единорог». С тем мы и отправились восвояси, но к удивлению мужа, я даже не бухтела по поводу кровопускания, которое устроили нашему семейному кошельку, довольная хотя бы тем, что успела побывать в таком интересном месте, один в один похожем на дом графа Дракулы и лабораторию Франкенштейна[2], где в странных приборах и механизмах ярились настоящие молнии, а по высоким и мрачным коридорам с опаской бродили нелюдимые пациенты.

— «И витамины».

— «А может, мы просто пойдем к Квикки Фикс?» — проблеяла я, гоня от себя нахлынувшие мысли и страх, уже несколько месяцев упорно загоняемый глубоко в подсознание – «Потихонечку, не торопясь…».

— «Да-да. Безусловно» — с сочувствием и долей ехидцы протянула врач, протягивая мне исписанные листочки – «Как я понимаю, уговорить вас пройти полноценное обследование вряд ли удастся, поэтому я выдам вам лист рекомендаций, и предписание посетить вашего экванолога. Не волнуйтесь, дорогуша. В вашем положении страх вполне естественнен, но в происходящем ничего страшного. Мы все проходим через это…».

— «Спасибодоктормненадоидти!» — схватив бумаги, пропищала я, с удручающей поспешностью выскакивая за дверь, и взяв направление, шмыгнула прочь, взметнув за собой полы халатов проходивших мимо врачей. Время поджимало, нужно было сделать там много, и я была уверена, что все разрешиться самой собой.

Нужно было просто не думать об этом.

* * *

— «Нам точно нужно в это место? Я точно знала, что раньше вход был на соседней улице, через ворота» — широко ухмыльнулась Фикс, вместе со мной поднимаясь по порядком истертым ступеням. Теперь она улыбалась почти постоянно, но вот улыбка эта не доставляла радости ни мне, ни сопровождавшим меня пегасам. Грива скрыла под собой жуткие шрамы на голове, координация почти вернулась к норме, да и магия понемногу возвращалась, над чем кофейного цвета единорожка работала, каждый день поднимая и удерживая вещи телекинезом. Но вот ухмылка… Рожденная препаратами, она делала ее абсолютно не похожей на ту Квикки Фикс, которую мы знали, и к которой относились с приязнью и заботой, превращая ее в какую-то ехидную пародию на саму себя. «Боюсь, что это теперь на всю жизнь. И нет, мы ничего не можем с этим поделать» — развела копытами врач, когда я приперла ее к стене, и вежливо, но решительно поинтересовалась, как именно они собираются снимать мою знакомую с психотропных препаратов, и как, по их мнению, я должна была бороться с синдромом отмены одна, без докторов – «Либо так, либо жуткие головные боли, от которых ей будет больно даже думать, и быстро приведет к той грани, за которой лежит лишь суицид. Это не говоря о нарушении координации, рвоте, и постоянной угрозе отека головного мозга при любом ухудшении самочувствия, вплоть до простого повышения артериального давления. О чем, кстати, вам бы тоже следовало подумать». Поэтому Квикки жрала эти безумные облатки и порошки, постоянно лыбилась как идиотка и пыталась хохмить, что получалось у нее крайне плохо – «О, смотри! Это же ты!».

— «Фикс, к Дискорду, заткнись!» — раздраженно прошипела у меня за спиной Кавити, за эти дни доведенная до белого каления потоком чепухи, буквально льющейся из шоколадной единорожки – «Тут не тебе одной досталось за эту войну, поэтому втяни язык в жопу, и не раздражай никого! Поняла?».

— «Ты такая злая, потому что ешь рыбу?».

— «Я тебе счаз твой сраный рог оторву, и им же и вые…».

Я пропустила их перепалку мимо ушей, стоя в крошечном холле вербовочного пункта Эквестрийского Легиона. Так гласила надпись на бронзовой табличке, уже начавшей покрываться черной патиной, которой лишь предстояло приобрести благородный зеленый цвет. Открывший же тяжелую двустворчатую дверь попадал в покинутый жильцами особнячок — царство старого дерева, скрипучего, давно лишившегося лака паркета и темных стеновых панелей, поднимавшихся до самого потолка. Все здание когда-то явно было жилым, но похоже, что соседство с беспокойной казармой утомило его жильцов, решивших куда-нибудь съехать, содрав при этом достойную сумму за «элитное» расположение домика, хотя мне показалось, что идея жилья, выходящего окнами и дверью на оживленный кантерлотский проспект, изначально была не слишком удачной, а громкий сосед был лишь предлогом. Небольшое помещение холла протянулось вверх, до самой крыши, и казалось еще меньше из-за нависавших над ним галерей второго и третьего этажей, на которые выходили двери бывших когда-то комнатами кабинетов. Стеклянная двускатная крыша его пропускала загадочный рассеянный свет, терявшийся внизу, среди разлапистых листьев каких-то экзотических растений, между которыми притаились потертые до невозможности диваны с высокими спинками, отделенные друг от друга кованными колоннами из неокрашенного чугуна. На стенах виднелись светлые пятна, оставшиеся от висевших там когда-то картин, сменившихся на успевшие пожелтеть фотографии и портреты, на которых я узнала всех своих офицеров… И еще какую-то странную личность, занимавшую почетное место между старыми, потрепанными знаменами времен основания Легиона.

Картина была небольшой – по меркам богатых пони, конечно же, но мне она показалась огромной. На ней хватало места для трех пони в натуральную величину, но вот только изображала она одну-единственную кобылу – стоявшая вполоборота к зрителю, она поднялась на задние ноги, и удерживая равновесие с помощью неестественно больших, расставленных в стороны крыльев, которыми упиралась в землю словно еще одной парой ног, замахивалась огромным грифоньим мечом. Несмотря на полный риттерский доспех, неизвестному художнику удалось передать ту стремительность, тот натиск, с которым кобыла бросалась вперед, а перекошенная от ярости морда ее казалась какой-то испачканной бежевым маской, с которой на зрителя глядели неживые, похожие на стекляшки, абсолютно черные глаза. В них отражалось зарево громадного пожара у нее за спиной, в котором виднелись сцепившиеся в смертельной схватке грифоны и пони; отблески рыхлого снега на перепаханной копытами и лапами земле – и блеск стали, в стремительном замахе которой ощущалась скорая смерть.

«Огонь? Пожар… Нападение на Кладбище Забытого» — я узнала ту безумную ночь, и прокатившийся от двери сквознячок вдруг дохнул на меня запахом алхимического пожарища – «Но разве я была не с халбердом? И где остальные? Почему я изображена здесь одна, да еще и с такой зверской рожей, словно готова кого-то убить и сожрать по кускам?».

Время великодушно стирало из памяти прошлое, даруя благословенный покой. Я не помнила, была ли я в шлеме, или и в самом деле с заплетенной в косу гривой. Не помнила, был ли на мне такой вот латный доспех, или я еще щеголяла в обновке-экзоскелете, за которую заплатила столь страшную цену. Но самое главное, что было мне совершенно не ясно, так это в самом ли деле у меня было столь же жуткое выражение морды?

— «Это чей…» — я чуть было не произнесла слово «высер», но увидев неприкрытое ожидание и какую-то затаенную гордость на мордах сопровождавших меня пони, что тут же прикусила язык. Не из-за скромности, но понимания, что меня бы не поняли ни свои, ни чужие, сидевшие в ожидании своей очереди в кабинет. При виде меня пони начали перешептываться, и я постаралась побыстрей отвернуться, ощущая, что готова провалиться на месте от накатившего на меня смущения – «…чей гений, спрашиваю, это нарисовал?».

— «Какой-то единорог. Раньше тут висела твоя фотография, а потом старшие офицеры решили заказать эту картину. Здорово, правда?» — Кавити произнесла это с такой гордость, словно сама написала этот портрет! Покосившись на нее, я ничего не ответила и потопала на второй этаж, спасаясь от многочисленных взглядов ожидавших своей очереди пони. Для чего они пришли сюда, взыскуя места в очереди на смерть и увечье? Повинуясь взмаху крыла, сопровождавшая меня тройка осталась внизу, обсуждая портрет и переругиваясь с Фикс, вновь начавшей пороть какую-то чушь, в то время как я, отодвинув плечом со своего пути очередного наивного дурачка, прошла сквозь змеившуюся по галерее очередь, входя в первый попавшийся кабинет.

— «Скраппи!» — даже сидя ко мне спиною, Блуми Нэттл вскочила на ноги легко, словно капля ртути перетекая из одного положения в другое даже несмотря на обычную сегментарную пегасью броню – «То есть… Легат, мэм!».

— «Блум!» — сколько мы не виделись? Целых полгода? Но как так получилось, что эта рыжуха заняла в моем сердце какое-то особое место, рядом с Графитом, и прочими членами нашей семьи? Позабыв обо всем, я рванулась вперед, и со стуком столкнувшейся стали заключила в объятья красногривую кобылу, тотчас же покрасневшую, словно маковый цвет – «Вот и ты! Вот и я!».

— «Скраппи…» — ох, я забылась. Увидев свою особенную пони, я забылась и совершила ошибку, прижавшись носом к ее носу, открывая изуродованную часть морды, мгновенно отразившуюся в испуганно распахнувшихся глазах – «Что с тобой?! Кто… Кто это сделал?!».

Отшатнувшись, я не смогла выдавить из себя ни единого слова, и поспешно тряхнув головой, уставилась на стену, пытаясь успокоить дыхание, судорожно проталкивая его в сдавленное чем-то горло. Да, я долго готовила себя к этой встрече, представляя себе сцену испуга, отвращения, или плохо скрываемого разочарования. Воображая, как сведу все к шутке, как мы натянуто посмеемся, и разбежимся, с нарочито дружелюбным прощанием понимая, что так близко не будем уже никогда. Но я точно не ожидала теплых, мягких губ, прижавшихся к моим губам в долгом, почти целомудренном поцелуе. Таковым он был недолго, превратившись во что-то гораздо более интимное, личное, когда губы любовницы, подруги, несостоявшейся сестры-по-табуну принялись исследовать мою мордочку, раз за разом нежно прикасаясь к кривившемуся шраму, словно знакомясь с ним, пытаясь запомнить и сохранить в памяти ощущение сшитой, неровно сросшейся плоти.

— «Расскажешь, как это произошло?» — прошептала пегаска, долго глядя на меня, пока я не подняла на нее недоверчивые глаза, после чего резко развернулась, распахивая крылья, будто пытаясь спрятать меня за одним из них – «Так, а вам что тут нужно?! Марш за работу! Давно мусор не выносили из подвалов душевой?!».

«Ох, да. Мы же раскопали там огромное помещение, где-то под плацем. Там что, все еще идет ремонт?».

— «Ой, как здорово…» — оказывается, бывшие комнаты были соединены окошками и дверными проемами для удобства передачи необходимых документов. Крайне интересная система, заставившая меня вынырнуть из пучины остолбенения, в которую вогнала меня Нэттл. Похоже, что документы рекрутов просто передавались в один кабинет за другим, и ему оставалось лишь следовать за ними, занимая очередь согласно здоровенному деревянному жетону с цифрами, ровные стопки которых лежали на одном из столов. В отличие от их упорядоченной стройности, длинный стол являл собою кладбище нужных и ненужных бумаг, горами громоздившихся едва ли не до самого потолка, скрывая за своими вершинами коричневую земнопони, таращившуюся на стоявших перед ней офицеров вместе со своей посетительницей – мятного цвета пегаской, чья буйная желтая шевелюра прижималась к голове «профессиональными» летными гогглами. Несмотря на начальственный рык Нэттл, шушуканье за дверями даже и не думало прекращаться – «Кобылки, вы представляете – Легат вернулась! Ага! И они целуууютсяяяя…».

«Да, давно меня не было. Кажется, в профилактических целях, пора сломать кому-нибудь пару хвостов».

— «А ну, заткнулись! Два наряда! Выскребете все сортиры, от первого до последнего этажа!».

— «Так точно, мэм!» — бодро отклинулись из соседнего кабинета, но затем оттуда же вновь раздалось тихое перешептывание и приглушенные смешки. Ну, просто старшая школа какая-то, а не самое скандальное подразделение за последние сотни лет!

— «Я ждала вас… мэм» — небольшая заминка и взгляд Блуми рассказали мне больше, чем все слова. За эти месяцы она, казалось, даже похорошела, заставив шелохнуться какое-то чувство, похожее на зависть, но не успело оно вонзить в мое сердце ядовитые свои зубы, как я безжалостно растоптала его, разглядывая стоявшую напротив меня пегаску со светлой грустью, рожденной пониманием того, что больше не быть нам с нею вместе. Разница в возрасте, воспитании, происхождении – кто была она, и кто была я? Заползшая на самый верх, доступный лишь избранным пони и лишившаяся всего, когда стала бесполезной – я была для нее пройденным этапом, навязавшейся начальницей, и наверное, я бы не слишком удивилась, если бы она не просто наблюдала за моим падением, а еще и поспособствовала ему…

— «Не смей даже думать об этом!» — тихо прошептал мне на ухо голос Нэттл, сопроводившей это требование ощутимым тычком копыта в бок, за которым последовало прикосновение губ к основанию уха, отчего мои крылья вдруг сделали «ХЛОП», распахнувшись на всю ширину, сметая со стола половину скопившихся документов – «Думаешь, я не вижу тебя насквозь?».

— «Можно подумать, только ты» — смутившись, буркнула я, изо всех сил пытаясь справиться с непокорными конечностями, превратившими меня в токующего стервятника.

— «Не только я. Ты же знаешь, что слишком открыта» — фыркнув, шепнула мне рыжая. Ее дыхание, коснувшееся моей шеи, нисколько не помогло мне в напряженной борьбе с собственным организмом – «Но я вижу лучше, чем все».

Вновь, почти демонстративно пощекотав ухо губами, она обернулась вначале к дверному проему, до самого потолка забитого любопытными кобыльими головами и убедившись, что при ее взгляде любопытные поньки тотчас же испарились (клянусь, от этого сдавленного хихиканья холодок пронесся у меня по спине), перевела взгляд на коричневую земнопони, таращившую на нас со своего места большие и очень круглые глаза.

Разноцветные, желтый и серый, глаза.

— «Однако ж!» — я мгновенно забыла о возбужденно распахнутых крыльях, краем сознания ощущая, как мгновенно влипают они в бока, и заинтересованно уставившись на обладательницу не слишком распространенного заболевания даже среди разноцветных лошадок. Или считать это отличием? Я плохо помнила, с какими заболеваниями был связан разный цвет глаз, но решила считать его достоинством, а не недостатком. По крайней мере, опознать эту бурую задницу в самоволке будет легче, чем остальных. Поэтому я решила усмирить свое любопытство, но все же внимательнее присмотреться к обладательнице такой интересной мордашки – «Приветствую, легионер. Как звать?».

— «Аша Синс, мэм!» — неловко вскочив, земнопони стукнула себя по груди, по пути уронив несколько папок, рассыпавших листы на и без того усыпанный ими пол. Бурая ухоженная шерстка, светлая до белизны грива; простая, бесцветная пока туника гастата – вроде бы ничего примечательного, на первый взгляд – «Легионер-гастат, мэм! Но это временно».

— «Вот как? У тебя, кстати, довольно необычное имя».

— «Мои мама и бабушка из Седельной Арабики были. Из Назаира» — немного смутилась та, словно в этом было что-то постыдное. Впрочем, я уже заметила чуть иные черты ее морды, похожие на те, что я видела у темношерстных, прокаленных до хруста солнцем посланников с юго-запада – «И меня почти повысили до полного легионера!».

— «Ага. А еще почти разжаловали» — словно между прочим, донесся кобылий голос из соседнего кабинета – «За неуклюжесть. Хи-хи-хи».

— «Эй! Я стараюсь!» — мгновенно возбухла та. Не знаю, сколько прошло времени с момента приема присяги этой кобылкой, но явно не слишком много, раз та не научилась, как себя при начальстве вести – «В отличие от вас, у меня высшее образование есть!».

— «Оу? Серьезно?» — удивившись, я обошла все так же сидевшую возле стола пегаску, судя по недовольному сопению, явно не обрадованную столь малым вниманием к собственной персоне, и остановилась напротив Аши – «И где же? Что умеешь?».

— «В 1094 закончила Школу для Одаренных Единорогов принцессы Селестии. Специальность – теория магии и арканное искусство» — вздернула нос земнопони, но не удержавшись, чихнула, когда упавшая на морду прядь желтовато-белых, почти молочного цвета волос, попала ей прямо в нос. Думаю, если их с Квикки поставить где-нибудь в полумраке, издалека я бы ни за что не смогла бы их различить – «Основная специальность – арканные матрицы и талисманы».

— «А дополнительная?» — быстро спросила я лишь для того, чтобы поддержать разговор. Чем они отличались и как, понятия я не имела, но моя голова лихорадочно заработала, не обращая внимания на задрожавшие от жадности ноги, как и на то, что же вообще делала земнопони в заведении, которое я считала посвященным исключительно единорогам – «Чем вообще занималась после выпуска?».

— «Ну… Я все еще ищу себя в жизни» — замялась бурая, хлестнув длинным белым хвостом. Ее метка была сложной, чем-то похожей на схематичное изображение атома с электронами, но немного другой, явно не по уму одной глупой пятнистой пегаске. А почему я ощутила такое странное чувство как жадность, я думаю, ты бы поняла, Твайлайт. Маг! Пусть и без рога, но хотя бы в теории – маг, способный объяснить мне что такое вся эта ваша магия. Пусть не полностью, пусть со своей колокольни, но эта земнопони, как и я, лишенная рога, знала несоизмеримо больше меня. Поэтому я решила во что бы то ни стало заполучить эту пони, для чего немного объехать по кривой дорожке некоторые пункты устава. Но знаете что, дорогие принцессы и те, кому доведется читать эти дневники? Если для того, чтобы нужный и полезный мне пони оказался на месте, где он мог приносить наибольшую пользу как мне, так и окружающим, нужно обойти парочку правил – я была готова сделать из устава оригами, и не поморщиться.

— «Пополнение 95 года?» — покопавшись в памяти, уточнила я, заставив свою собеседницу покраснеть – «В боях не участвовала, оставшись на хозяйстве?».

— «Н-нет, мэм. Да, мэм» — а я думала, что только Блуми способна становиться настолько красной. Вернее, коричневой в исполнении этой лошадки – «Этого года, мэм».

«Ах, да. В прошлые года мы выгребали всех, кого только могли, за исключением беременных, оставляя их в Кантерлоте, или отправляя в Бастион».

— «Ну, тогда, думаю, нужно тебя в действующую часть перевести» — развела крыльями я, вызвав этим неосторожным движением еще один бумагопад – «На Канатную улицу, к примеру. А там поглядим».

Канатная, в которую упиралась улица Роз, была тупиковой и, словно подкова, охватывала стены наших кантерлотских казарм.

— «Но…».

— «Кажется, Синс не в восторге от нового назначения!» — хихикнули в соседнем кабинете. Что ж, это было ожидаемо, но я все же решила заглянуть одним глазом в дверь, чтобы выяснить, кто это там завелся такой говорливый – «А еще она бухтела что это мы плохо работаем».

— «Клюнь ближнего, насри на нижнего» — вздохнула Блуми, красноречиво поглядев на дверь – «Пегасье общежитие, мэм. Но это я дала ей разрешение заняться реорганизацией системы приема. До этого здесь был настоящий бардак, и когда очередной офицер, пытавшийся сразу же стать кентурионом, не смог мне объяснить разницу между построением двойными и тройными линиями я поняла, что в наборе нужно что-то менять».

— «И как?».

— «Вроде бы система заработала» — рыжая пегаска взглянула на заваленную бумагами комнату, и снова вздохнула – «Хотя, конечно, есть над чем поработать».

— «Определи на оформление нескольких усидчивых пони. Будет даже лучше, если это будут вернувшиеся инвалиды. Они знают службу, смогут объяснить новичкам что и как делать, а самое главное – они не будут чувствовать себя брошенными, ведь мы поручим им такое важное дело, как вербовка и отсев нашего будущего пополнения» — я прошлась по кабинету, пытаясь не путаться в самых разных мыслях и контролировать свои крылья, слыша, как затихают доносившиеся из соседних кабинетов шепотки – «Ну, и опять же, это позволит отсеять те романтичные натуры, которые припрутся сюда за славой и легкой жизнью героя. Посмотрят на наших бедолаг, потом полюбуются на меня – и сразу весь романтизм через задницу выйдет».

— «Это… неожиданная идея» — задумалась Нэттл.

— «Нет, Блуми – это приказ» — хмыкнула я, поманив за собою копытом коричневую – «Так, Синс, идешь со мной. Сдашь дела кому-нибудь из своих говорливых сослуживцев, и жди меня внизу. У меня тут возникла одна идея, и я решила, что когда кобыле хочется кардинально изменить свою жизнь, она переставляет мебель в доме. А знаешь, что делает при этом Легат?».

— «Не могу знать, мэм!».

— «И никто не знает. Но поверь, весело от этого становится всем» — я вновь ощутила, как ухмылка перекашивает мордочку, и с этой ощеренной рожей заглянула в дверной проем соседнего кабинета. Шушуканье и смешочки стихли, словно отрезанные ножом.

— «Да, уважаемые братья и сестры по оружию, это я. Заглянула к вам лишь для того, чтобы напомнить: если кому-нибудь не нравится его место прохождения службы; если кто-то считает, что работу можно делать формально и без старания; ну и если кто-то считает себя «белой костью», стоящей выше остальных легионеров – того я лично приглашаю в увлекательный тур по окраинам нашей страны!» — кажется, после этой вступительной речи сидевшие в соседних кабинетах претенденты на вступление в Легион ломанулись на выход, в то время как легионеры нырнули под стол. Но я и не думала обращать на это внимания, свирепо обводя взглядом выпучившихся на меня кобыл – «Вы на своих шкурах убедитесь, как можно интересно и увлекательно проводить время в компании офицеров, шляясь по таким интересным местам, что после возвращения слова «сраная жопа бродяги из Эппллузы» будут звучать для вас как сладкая музыка, как синоним невинности и чистоты! И это для тех, кто вообще вернется обратно! Грязь, пот, кровь и увечья, конечно же прилагаются. Добровольцы?».

Кажется, кто-то грохнулся в обморок.

— «Если кто-то передумает – набор всегда остается открытым» — еще раз обведя глазами дверные проемы, в которых виднелись не на шутку испуганные морды, я остановилась глазами на каждой, выдержав для внушительности долгую паузу – «Если кто-то решит посмеяться над боевыми товарищами, которые очень скоро придут к вам на помощь, или, упаси вас принцессы, отнестись без уважения к их боевым ранам – я лично устрою такое, что сказки о Трехногой покажутся вам безобидным полуденным сном! Все понятно?!».

Вместо ответа раздался синхронный шлепающий звук, с которым закивавшие головы захлопали ушами по щекам.

— «Ну, а если кто-то не воспримет это серьезно… Я вернусь, и на личном примере объясню, что значит преданно служить принцессам и королевству!».

* * *

— «Вот что значит альфа-кобыла, вернувшаяся в табун» — хихикнула Нэттл, когда мы направились к казармам по вечно тенистой улице Роз. При виде отряда пегасов, синхронно грохочущих накопытниками мимо старинных, стоявших стена в стену домов, владеть которыми было не менее престижно, чем каким-нибудь замком или особняком, прохожие отступали в сторону, или поспешно переходили на другую сторону улицы – «Кстати, а что это за чудачка с тобой?».

— «Это? Это, можно сказать, новый символ Легиона» — оглядываясь на Фисташку, криво хмыкнула я. Вновь очутившись в большом городе, вначале она встревожилась, но вскоре привыкла, хотя и старалась все время держаться поближе ко мне. Ну, по крайней мере, мне уже не требовалось тащить ее за собой, словно на поводке, обвивая шею хвостом – «Такая же странная, как и все, но готовая прийти на помощь в самый неожиданный момент. Ее зовут Пистаччио, но думаю, всем проще будет называть ее Фисташкой. Тем более, что она не против».

— «Проне зззтраннные!» — дрожа, пожаловалась та, с интересом принюхиваясь к узенькой, не шире крыла, подворотне. Наверное, уже вычисляла места для охоты, где можно было найти самые пахучие мусорные баки. Несмотря на бодрящее зимнее утро, она тряслась и постоянно зевала, что заставляло меня задуматься, а не впадают ли эти насекомые задницы в спячку, подобно стрекозам или муравьям. Было бы очень удобно, избавив меня от многих проблем, знаете ли – «Пистаччио не хотельки таблетка. Гадоззть. Проне кароши. Пони делать обняжжжки!».

— «Оу, как мило! Она будет с нами жить?» — поинтересовался кто-то из задних рядов, когда стрекозадница буквально напрыгнула на меня, обхватывая шею в энергичных обнимашках. Не знаю, как у других, а у меня они вызывали неконтролируемое мурашкоотделение — возможно, просто я видела то, что не видели остальные. Например, эти небольшие, но острые клыки, растягивающие рот в вечной глупой ухмылке, чем-то очень похожей на болезненную ухмылочку Фикс – «Откуда она вообще?».

— «Из сумасшедшего дома» — ну вот почему, Твайли, когда я говорю пони чистую правду, пони начинают дружно смеяться, словно я изысканно пошутила? В общем, в хорошей (по моим меркам) компании, эта мушиная душа явно чувствовала себя лучше. Возможно, она и откусывала понемногу от наших эмоций, делая радость не такой яркой, но судя по наблюдению врачей, и плохие эмоции тоже годились ей в пищу, поэтому я понадеялась, что на фоне такого количества пони, что обитало в казармах Легиона, это будет почти незаметно.

— «А этот жук?» — ну конечно же, куда же без Скрипа. Этого обитателя севера, незаметно пробравшегося в мой мешок, и впавшего там в оцепенение, больше похожее на настоящую спячку, пришлось взять с собой, несмотря на все крики и истерику близнецов, требовавших отдать им его во дворец. Уж не знаю, для чего этот хитиновых клубок понадобился моим детишкам, но почувствовав тепло и живительные лучи солнца он отмерз, до визга напугав горничных, после чего нас попросту вышвырнули из дворца под строгим взглядом дворецкого, свирепо глядевшего на скрибба, в восторге заколотившего хвостом при виде его роскошных усов. В отличие от Пистаччио, этот насекомыш до ужаса испугался огромных каменных джунглей, бродившего между домами эха ударов сотен копыт, а особенно каменной, покрытой снегом мостовой, о которую он изодрал все свои когти в попытке зарыться поглубже от всех этих ужасов. Пришлось посадить его на спину, где он понемногу пришел в себя, и после долгих уговоров с живительными ударами по жирной заднице уже не пытался свернуться вокруг моей шеи, словно когтистый хитиновый воротник.

Еще одних таких вот его энергичных обнимашек за горло я бы точно не пережила.

— «Это Скрип. Его тоже к делу пристроим» — я решила, что земля под казармами придется ему по вкусу, и раз он сам решил путешествовать с нами, то пусть не привередничает. До весны он мог пожить и на чердаке, в каком-нибудь ящике с соломой, а весной уже отправиться исследовать поздемелья, добавив головной боли местным ассенизаторам, если им удастся столкнуться в канализации с эдакой кракозяброй.

— «Надеюсь, его можно хотя бы взять на поводок» — заметив мой удивленный взгляд, Госсип лишь развела крыльями, отвлекая меня от мыслей о том, что и в Понивилле этот маленький монстрик будет чувствовать себя неплохо, если уж не приживется в столице. По крайней мере, пока не столкнется с кроликами и мышами Флаттершай – «Новый закон, которых обсуждается в Палате Общин. Что животные в городе должны быть в намордниках, ошейниках, и на поводке. Мы вчера прочитали в газете».

— «Узнай, что послужило причиной» — задумавшись, кивнула я. Что-то странное происходило вокруг, и многое изменилось за время моего отсутствия. Но я не собиралась позволять каким-нибудь рогатым дегенератам, охреневшим от постоянного кровосмешения, пытаться закабалить этот добрый и забавный народ. Мой народ, к которому я теперь себя причисляла – «Нападение животного, или кому-то просто моча в матку ударила, рикошетом пройдя через мозг… В общем, мы вернулись, и должны защищать свою страну – как от внешних врагов, так и внутренних».

— «Ох. Звучит классно. Можно, я это для клятвы использую?» — восхитилась Нэттл, мгновенно покраснев при виде моего недоумевающего взгляда. Я вспомнила, что краснела она легко и охотно, как все рыжие, и это было то зрелище, которым я могла любоваться вечно – «Дело в том, мэм, что субпрефект поручил мне заняться текстом присяги для Легиона, и я решила придумать присягу для каждого типа званий, как в Гвардии. Мне кажется, это будет здорово, мэм».

— «Одобряю. Уверена, у тебя получится отлично» — кивнула я, то ли в подтверждение своих слов, то ли отвечая на приветствие Силверхуф, все так же исполнявшей обязанности тессерария. Что ж, стабильность – это то, что ценили все пони, поэтому я не удивилась тому, что она не выказывала никакого желания забраться повыше кентуриона дежурной сотни. Ухватив брошенные нам со стены пропуска, я первой демонстративно предьявила свой дежурившим на воротах легионерам, под сдержанные смешки отбирая другой у Фисташки, решившей попробовать его на зуб. Скрипу выкрашенная в зеленый цвет картонка не понадобилась, и я вошла в распахнувшиеся врата словно гордая мать семейства, окруженная многочисленными родственниками и детьми.

Ведь, в сущности, именно так я поставила всю нашу службу, превратив командную вертикаль в какой-то дружеско-семейный подряд.

Вокруг мало что изменилось. Все так же возвышались бежевые стены казарм, все так же зеленели вазоны с цветами, все так же призывно серели недвижимые плиты плаца, и я ощутила, как кривая ухмылка оттягивает мой рот при виде скамеечки, притаившейся под одним из положенных по уставу деревьев. «Только грифон и сталлионградская пегаска могут во время отдыха любоваться на плац», как шутили легионеры, но я даже и не пыталась возбухать против этого легионерского юморка, ведь отсутствие самокритики и самоиронии было вернейшим способом превратиться в надутую пародию на саму себя. Отправив сопровождавшую меня пятерку пегасов докладываться Рэйну, я отловила слонявшегося неподалеку декана, вся беда которого была в том, что ему не повезло попасться мне на глаза, и отправила того обустраивать Пистаччио и Скрипа, после чего, с чувством выполненного долга, попыхтела наверх, отгавкиваясь от тихих, но деятельных попыток Блуми перехватить у меня здоровенный, пропахший смазкой и сталью мешок. Впрочем, в конце лестницы я с ним все же рассталась, и не из-за тихой одышки, как подумала негромко ворчавшая что-то пегаска, а единственно из-за удивления, поразившего меня при входе на третий этаж.

Центр и без того немаленького здания просто исчез, уступив место открытому пространству, заставленному множеством столов, по цвету не отличавшихся от выцветшего до белизны паркета. Скрипучий, пахнущий пылью и прахом веков, он был залит солнечным светом, в котором призывно серели бумаги, разложенные по деревянным лоткам, шуршали перья, щелкали печатные машинки, и раздавался грохот новомодного сталлионградского изобретения – печатного автоматона, за которым, словно исполняющий сложную мессу органист, восседал машинист[3], всеми четырьмя ногами нажимая на клавиши и педали посвистывавшего паром станка, занимавшего место у дальней стены, между дверями в сохранившиеся там кабинеты. Сами печатные машинки тоже отличались от тех, что могли вспомнить мы с Древним, и походили на небольшие лакированные сундучки, причудливо украшенные росписью и многочисленными бронзовыми накладками — бумагопротяжный валик находился сверху, над расположенными причудливой розеткой рычагами, а колесо для управления им напоминало миниатюрный, сияющий бронзой штурвал. Эти устройства были массивными, надежными, и даже печатающие на них легионеры, казалось, сами по себе приобретали сосредоточенный и крайне занятой вид, изо всех сил лупя по широким металлическим кнопкам, повторяющим форму копыт.

— «Впечатляет, правда? По крайней мере, по сравнению с тем, что тут было раньше» — гордо оглядев орлиным взором работавших легионеров, сообщила мне Блум. Заметив среди сновавших вокруг бойцов однокрылого кентуриона, я призывно махнула ей крылом, уже через пару секунд обнимая вытянувшуюся передо мною пегаску – «И все это благодаря Пайпер Дрим. Как всегда, ваша идея сработала, мэм».

— «Рада видеть вас снова, мэм! Добро пожаловать домой! А вы…».

— «Отлично сработано, Дрим» — ухмыльнулась я, старательно не замечая многочисленных взглядов, направленных на мою изуродованную морду. Почему-то это удавалось мне легче здесь, среди тех, кто не имел обыкновения падать в обморок от парочки выразительных шрамов, а мог предоставить целую коллекцию собственных повреждений – «Надолго? Нет. Принцессы решили, что вы и без меня неплохо справляетесь, поэтому не удивляйся, что теперь я буду обращаться к тебе за советом. Отлично сработано, кентурион!».

— «Спасибо, мэм!» — расправила плечи кобылка, поглядев на Ашу Синс, которую я подгребла к себе крылом, и вытолкнула вперед – «Это мне?».

— «Правильно догадалась. Высшее образование, теоретик магии, знает амулеты и какую-то Матрицу. В общем, вот тебе пополнение – она неплохо показала себя в вербовочном пункте, поэтому я решила отдать ее в усиление твоей канцелярии. Тебе ведь грамотные нужны?».

— «Усидчивые, образованные, и с хорошим почерком, мэм» — кивнула она, приглядываясь к смущенно ковырявшей копытом паркет земнопони – «Что ж, гастат, пони с еще не отбитыми грифоном мозгами тут на вес золота. Покажешь себя хорошо – пойдешь в заместители, если станешь легионером, и выслужишь ценз[4]. Так что, говоришь, ты умеешь?».

Ободряюще кивнув этой парочке, я обернулась к лестнице, возле которой, у оставшейся от коридора стены, все еще стояло наше старое, потрепанное знамя, не говоря уже о штандартах когорт. Столь же потрепанным выглядел и земнопони, стоявший возле него на часах – хотя это слово вряд ли подходило тому, чьи ноги и круп лежали на пристегнутой к ним двухколесной тележке. Несмотря на увечье, туника и броня его были начищены и сияли не хуже, чем у образцового кентуриона с плаката, и так же засияли глаза, когда я бросила рядом мешок, и надолго прижала к себе повисшего на моих плечах жеребца.

— «Здорово, дружище!» — радостно гаркнула я, закончив греметь своими доспехами о лорику Кнота. Сделано это было с умыслом, и я нарочито торжественно ответила на его приветствие, громко бухнув копытом по загудевшему нагруднику – пусть знает любая штабная или канцелярская крыска, что среди них не инвалид, а герой, несмотря на увечье, стойко стоящий на страже – «Рада, что ты вернулся к нам, Кнот. Без тебя это знамя почти потеряли, и едва не скурили в конце. Еле отбила, представь».

— «Ничего, теперь ни одна задница и близко не пролетит, командир!» — осклабился жеребец, орлиным взглядом окидывая зал канцелярии, словно и вправду ожидая увидеть там притаившихся под столами врагов и шпионов – «Пусть я теперь катаюсь, как жеребенок на палочке, но от меня еще ни один бескрылый убежать не сумел!».

— «Серьезно?» — засмеялась я. В душе разгоралось тепло при виде этого жеребца, несмотря на страшную травму, не растерявшего веселого нрава и оптимизма – «Ну, тогда я вовремя вернулась. Смотрю, тебе тут слишком скучно? Так я тебе добавлю работы, как ты и просил».

— «Ох, вот теперь я точно верю, что ты вернулась» — демонстративно вздохнул Кнот, с интересом глядя на тяжелый мешок – «Те доспехи, которые раненные притащили, мы решили вот тут, рядом со знаменем оставить».

— «Зачем?» — удивилась я, мазнув взглядом по поникену, на деревянной фигуре которого был надет изрубленный в клочья доспех. Признаться, я даже не представляла, насколько жестокой была схватка, пока не увидела дыры, пробитые в покрытой карберритом броне, после чего отослала ее домой, чтобы после решить, что делать с этим металлоломом, вышвырнуть который мне не позволила совесть. Все же подарок от всех, кто бился со мною на той войне, и в честь отбитого у генералов Легиона. Но остальные решили иначе, и теперь, увидев его целиком, я вдруг искренне удивилась, как удалось мне выжить внутри этой груды искореженного, опаленного ударами алхимического оружия груды металла.

— «А чтобы видели, как выглядят доспехи настоящего командира, когда он из боя выходит» — фыркнул тубицен, явно не собираясь обсуждать это решение. Расхлябанность и самоуправство, скажут некоторые? Мне было плевать. Я старалась окружить себя теми, кто стремился стать профессионалом своего дела, и доверяла их суждениям, поэтому не собиралась вмешиваться в будничную работу своих офицеров – «Будь моя воля, я бы их в вербовочный центр отдал, и там в витрину поставил. Знаешь, как будут глядеть на них малыши?».

— «Если думаешь, что это того стоит – делай. Ты же знаешь, я тебе доверяю как спецу своего дела» — хорошая идея, и если это послужит предостережениям романтическим дурачкам, то попросту гениальная. Жаль, я не додумалась до нее сама.

— «Спасибо, командир! Ты даже не представляешь, как это важно, когда в тебя верят несмотря на… А это что?».

— «А это та самая нагрузка, о которой я говорила» — хмыкнула я, доставая из мешка деревянный футляр. Он сопровождал меня все эти месяцы, и пока я даже не представляла себе, как должны выглядеть ножны для этого монстра. Он казался мне инструментом – острым, смертельно опасным, и я все чаще ловила себя на мысли о том, что думаю о нем совершенно странным образом.

Словно о топоре палача.

— «У этого оружия очень… неприятная… аура» — поморщился тубицен. Побросав работу, легионеры с грохотом ринулись ко мне, и буквально спустя несколько секунд все стулья, столы и даже потолочные балки были густо облеплены зашумевшеми пони, разглядывавшими – «Красивый. Очень. Теперь твой?».

— «Да. Теперь мой, хоть я этого и не хотела» — вздохнула я, отметив, какой скупой стала речь Кнота, и каким неприязненным взглядом он одарил лежащий на темном бархате меч – «Что такое аура?».

— «Ореол, или нимб… В общем, неприятное ощущение. У него есть своя магия и она очень… Плохая».

— «Она просто ужасная! Настолько ужасненько-ужасная, что просто прекрасная!» — обернувшись, я заметила Синс. В отличие от кривившегося жеребца, она жадно глядела на меч, едва не выпрыгивая из своих разноцветных, широко распахнутых глаз – «А можно мне его посмотреть? То есть, изучить! Изучить, точно! Он же просто прекрасен!!».

Мне совершенно не понравился ее безумный, наполненный одержимостью взгляд. Да, оружие было красиво, как самый совершенный спорткар, затесавшийся между раритетами начала автомобилестроения, но я-то знала, на что способно это ужасное оружие, подчиняясь охватившему меня темному безумию пробивавшее, словно масло, стальные кирасы риттеров и хитиновые панцири монстров. Ему было не важно, чью жизнь забирать, и я подумала, что поступила несколько опрометчиво, притащив его в казармы. Но выбирать не приходилось, ведь во дворце отказались его принимать, строго заявив, что пополнение королевского оружейного зала – процесс вдумчивый, неторопливый, окруженный долгими совещаниями и экспертизами, поэтому тащить туда непроверенные раритеры непозволительно.

Ну, а я еще не настолько сошла с ума, чтобы припереть это чудовище домой, в Понивилль.

— «Так, народ! Слушать внимательно! У каждого из нас есть оружие, но это – только мое! Мы должны владеть своим оружием в совершенстве, как и собственным телом, собственной жизнью, но без меня это оружие не просто бесполезно – оно опасно! Понятно?».

— «Мэм, а можно я это использую…» — с блестевшими глазами лихорадочно зашептала Нэттл, лихорадочно чиркая что-то пером по подвернувшемуся под копыто листу, пока я с пыхтением влезала на стол, едва не активировав, по привычке, вновь зашипевшее мне что-то оружие – «Для присяги…».

— «Можно, можно» — отмахнувшись, продолжила я, ощущая, как опаленный холодом голос вновь приобретает забытые, казалось бы, воспитательные нотки – «Так вот, я не просила об этом, но наша встреча произошла. Этот меч сделан под мои мерки, имеет название — имя, если хотите — и он крайне опасен. Несколько грифонов уже лишились своих лап, когда решили забрать его у владельца просто на подержать! Поэтому слушайте, и передайте другим: тот, кто притронется к этому чудищу, и порежется – получит взыскание за неумение обращаться с оружием. Тот, кто им покалечится – а это произойдет, если какая-нибудь бестолочь протянет к нему свои бестолковые копыта! – будет комиссован и вышвырнут из Легиона с формулировкой «За преступное неусердие в обращении с оружием и боевой подготовке!». С такой рекомендацией даже в охранники деревенских сортиров не берут, поэтому, мои дорогие жеребятки, цените заботу своего командира о вашем здоровье – этих придурковатых риттеров я ни о чем предупреждать не стала! Это были крепкие ребята, но им не повезло, поэтому смотреть – смотрите, но даже не думайте притрагиваться к этой штуке! Я ясно говорю, гастат Синс?!».

— «Д-да, мэм…» — вздрогнув, откуда-то у меня из-под мышки пробормотала та, не в силах отвести глаз от огромного камня, таинственно и угрожающе мерцающего в основании рукояти меча – «Мэм, а вы знаете, что он…».

— «Знаю! Кнот, повесь этот футляр возле знамени» — передавая закрытую коробку тубицену, рыкнула я. Тот посмотрел на нее так, словно я протянула ему сенбургер со змеиным ядом и битым стеклом – «Можно даже с открытой крышкой. Все равно не удержитесь, и залезете – я вас, собаки свинские, знаю!».

— «А это тоже что-то жуткое, мэм?» — после моей маленькой вдохновляющей речи, на появившиеся из мешка экзопротезы окружавшие меня легионеры смотрели с известной опаской, явно опасаясь того, что еще я могла вытянуть на свет из своего походного сидора. Честное слово, у них были такие морды, словно я им оттуда, будто фокусник, вместо кролика целого мегалорфина достаю! При мысле о Крикете меня, в первый раз, посетило едва ощутимое пока чувство ностальгии по тем грозным и бурным дням, когда я, словно красный комиссар, неслась на нем впереди леди де Армуаз и ее риттеров, заставляя охреневать грифонье войско от этих бодрых кавалерийских наскоков лохматых слонопотамов, отчего-то боявшихся и подчинявшихся командам безумной пятнистой пегаски.

— «Нет. Эта штука вроде бы не опасна» — с кряхтением вытащив из мешка экзопротезы, я с грохотом опустила их на пол, вновь оказавшись окруженной толпой – «Так, бабуины сутулые! Три шага назад, и не толкаться!».

На этот раз презентация прошла гораздо лучше. Нацепив с помощью добровольных помощников стальные помочи, я продефилировала в них по залу, с солидным грохотом попрыгала по столам, и даже на спор сначала смяла, а затем и продырявила победитовыми когтями лорику старого доспеха, разодрав ее на полоски под охреневающими взглядами легионеров.

— «Мэм, а там, откуда вы это взяли, что-то похожее водится?» — пока остальные собрались вокруг стола, разглядывая разложенные на нем стальные поножи и нагрудник, скрывавший между своих пластин загадочную машинерию, Кнот подобрался ко мне, и издалека смотрел на предмет всеобщего интереса. Услышав его тихий голос я вздрогнула. Почему мне ни разу за все это время и в голову не пришло, как еще можно было использовать это устройство? Почему, обуянная ненавистью, а затем и безумием, я ни разу не подумала о тех, кто остался без крыльев и ног? Я не знала, что ответить этому жеребцу, в глазах которого прочитала тщательно подавляемую надежду, как и мои воспоминания, запертую на замок, но почувствовала, что одно мое слово может разбить их так же надежно, как влетающий в стекло молоток.

— «Мы будем работать над этим вопросом. Именно поэтому я не оставила их у грифонов, а забрала себе» — ответила я правду. Чистую правду, потому что с этого самого мига Фикс начинала работу над созданием похожих изделий, пусть даже она сама еще не знала об этом. Даже если никому не удастся создать что-то похожее без обратной разработки[5], я была готова принести в жертву все накопившиеся у меня удивительные артефакты лишь для того, что-бы такие, как Кнот, вновь могли передвигаться, а бедняжка Черри вновь могла бы встать на крыло – «Надеюсь, ты оценил мою тактичность, с которой я не стала дарить тебе и другим бесплодных пока надежд? Но раз уж ты вызвался добровольцем для создания и испытания будущих моделей…».

— «Запишите меня самым первым, мэм!» — я почувствовала лишь мимолетную неловкость при виде такого энтузиазма, поскольку собиралась положить все свои силы на то, чтобы воплотить в жизнь эту идею. Ведь если бы Кнот не спросил, то я бы ни за что не вспомнила о том, с каким недоумением качали головою лучшие грифоньи слесаря, когда я отдала им сломавшийся, забитый подземной пылью и спекшимся шлаком экзопротез. Лишь один-единственный часовщик, принесенный откуда-то с беженцами в бесконечные коридоры нижних ярусов города-горы, смог почистить их, смазать, и исправить поломку, и я долго глядела вслед его удаляющейся фигуре, трясущей на ходу облысевшей, словно у стервятника, головой.

— «Я пожалую его семье часовую мастерскую в наследственное владение, если ему удастся совладать с этим странным механизмом» — хмыкнул король, когда вызвавшийся починить мои помочи старикан уносил их с собою, на широких и надежных спинах суетившихся вокруг сыновей. Один из них даже был целым риттером, пусть и из худородных, без собственного герба, но и тот почтительно склонялся, внимательно и даже подобострастно выслушивая этого патриарха гнезда.

Как я слышала так, между собою, грифоны все еще называли семью.

В целом, приходящие в норму Королевства нравились мне куда больше, чем раздробленные на воюющие между собою кантоны и марки, лишь для вида поддерживавшие самую крупную область – Корону, где правили полумарионеточные короли. Пока мы бились с чудовищами, Гриндофт, призвав под свою лапу оставшихся риттеров, по статутам вассального права вернувшихся после битвы с Эквестрией по домам, вновь железной перчаткой прошелся по своей родине в попытке объединить ее под властью монарха. Удалось ему это, или нет – судить было сложно, особенно такой неискушенной пегаске как я, но после последнего перед отбытием нашего разговора, во время которого, как мне потом показалось, из меня вытянули куда как больше, чем я подозревала, он не стал разворачивать боевые действия, как все опасались, страшась новой гражданской войны. Гриндофт поступил гораздо умнее, и выслушивая доходящие до нас вести из оставшихся в тылу Королевств, я с удивлением узнавала в происходящем свой почерк, когда читала про визиты корпуса королевских риттеров к тому или иному маркграфу или князьку. Осмыслив мою идею молниеносных ударов по командным центрам врага, которую я, по собственной глупости и доверчивости, ему расписала, он приложил ее к собственной тактике и стратегии, после чего, собрав верных риттеров в мощный бронированный кулак, посещал правителя каждой марки или кантона. После этих визитов количество входящих в Ландтааг грифонов резко увеличилось, но когда стало ясно, что король предпочитает решать проблемы страны с помощью убеждения и переговоров, процесс пошел гораздо быстрее. Было ли это от того, что оставшиеся не захотели противостоять большинству, подпадая под выпущенные королем декреталии, объявлявшие несогласных с королевской властью «свободными от признания» (прикусить бы мне иногда свой длинный язык, из-за такого вкусного вина из королевских подвалов шлепавший отдельно от указов из головы), или же грифоны устали от творящегося в их Королевствах, но процесс этот занял не больше месяца, после чего ситуация в тылу начала выправляться, и к нашему возвращению все больше кантонов и марок стали напоминать те крошечные сказочные страны из сказок, где от границы до границы можно доехать за день, где стражу несли отряды из полусотни дородных, ленивых и благодушных птицельвов. Где единственная наследница лорда томилась в высокой башне в ожидании принца, чей дворец она видела из окна. Где жители были сыты, согреты, и вели спокойную, размеренную жизнь, прерывавшуюся лишь новостями с дальних кордонов, которые мы раздвигали мечом и огнем. Да, это была сказка, и под сладкой глазурью проглядывала реальность, вынуждавшая даже это лоскутное одеяло трещать под напором необходимости, требовавшей всего – провианта, металла, горючих смесей, оружия и лекарств, вынуждавших выгребать начисто все, что было приготовлено к зиме. Голод, смерть и страх правили там, куда мы приходили, отбивая область за областью, марку за маркой, и я даже страшилась предположить, что случилось бы, не получи мы поддержку от Пизы. Маркиз меня не подвел, и прислав мне с нарочным письмо, в котором уведомлял о своей полной поддержке, разродился посланием к королю, в котором уверял в своей безграничной преданности трону – но на своих условиях, которые явно были тому не слишком приятно читать. Но те караваны сталлионградских фур, буквально ломившиеся от сушеной и вяленной рыбы, что прислали с посланником жители нового «вольного города», быстро склонили на сторону Пизы чашу весов, и вскоре по освобожденному пути через ущелья вновь потянулись бесконечные караваны, везущие, в том числе, и все необходимое для суровой зимы. Эквестрия в стороне не осталась, не только позволив использовать свои реки для вылова рыбы, но взяв на свои плечи заботу о раненых и больных, развернув большие госпиталя в пограничных городах, чьи названия, вот уже несколько лет, были у всех на слуху — Хуфгрунде, Фланкфурте и Троттингеме. Похоже, принцесса решила начать свои планы по ассимиляции грифонов чуть раньше, чем полагала, но я была уверена в том, что и это удастся белоснежной правительнице-богине, чей опыт был не сравним с нашими скромными жизнями бабочек-однодневок. В общем, жизнь у грифонов понемногу налаживалась, хотя область возле Талоса все еще оставалась выморочными землями – тем местом, где не оставалось ничего живого. Хотя это, конечно же, было не так. Животные понемногу возвращались в те земли, но на лиги окрест не найти было ни одного огонька, ни одного оставшегося в живых поселения птицекрылого народа. Огни большого города-горы давно погасли, а его помещения, залы и коридоры превратились в наполненный тьмой лабиринт, где пропадал всякий, кто осмеливался войти в это обиталище мрака. Голодная Мгла избрала это место своим последним убежищем, и у уставших от бесконечных конфликтов стран просто не было сил для того, чтобы штурмовать это жуткое место. Кто знает, что скрывалось там, в темноте? Полноценная осада потребовала бы слишком много сил, и слишком многого не хватало, чтобы вновь заселить эти земли – в первую очередь, желающих это сделать. Так что ордену, чей перевал вновь, как когда-то, превращался в первую и последнюю линию обороны, лежащую между Внутренними землями Грифуса и Лесной Страной, предстояло вновь стряхнуть пыль с их замечательных мечей, и выйти на большую дорогу.

К удивлению, старый гриф не подвел, и к моему возвращению предоставил отремонтированные экзопротезы, которым я так и не удосужилась подобрать подходящее название.

— «Кто их сделал я ума не приложу» — только и развел лапами лысый сарыч, когда я поинтересовалась, как ему удалось их починить – «Сделаны они были явно для пони, да и символы эти — солнце с луной вот тут, на передних щитках — об это же говорят. Но никто о таком вот не слышал. А вот сталь старая, асгардская – добрая, стало быть, сталь. Видите эти светящиеся крупинки? В один год звезда с неба упала, целый город вдребезги разнесла! Еще мой прадед из руин ее остатки выковыривал. Вот их потом и использовали для дела. Добрые халберды, доспехи и мечи получились. А что они с этими пальцами делали – просто представить себе не могу. Ни как их отлили, ни как отполировали. А уж механизм вообще не похож ни на что, уж поверьте старику».

— «Я думаю, они были выточены».

— «Абсурд, юная дама!» — наставительно поднял крючковатый палец старый грифон. Он быстро освоился в присутствии короля, к которому обращался с неизменным почтением, и получив его разрешающий знак, пощелкал по стальному когтю механизма – «Видите форму этих когтей? Искривленные трехгранные пирамидки с загнутыми вершинами, и заточенной режущей гранью. Острее любых грифоньих, а вот эта часть когтя режет что твой нож. Чтобы придать им такую форму, пришлось бы вращать не заготовку, а сам резец, а это попросту невозможно. Не говоря уже о том, что я не могу опознать сталь, из которой они сделаны – ее не берет ни один мой инструмент, даже выточенный из алмаза! Поэтому не существует такого механизма или станка, который мог бы это делать. Их отлили, причем добро отлили, за раз, не проковывая. Откуда это взялось?».

— «Композитные сплавы…» — прошептала я, гоня из мыслей видение универсальных фрезерных станков с чпу, и не заметив острого взгляда монарха, брошенного на меня из-за спины старика – «Откуда это взялось я не знаю. Сняла с убитой зебры, которая участвовала в моем убийстве».

— «А, месть» — закивал лысой головой старый стервятник с таким понимающим видом, что я чуть не прибила его, мысленно сравнив со старым гробовщиком.

— «Нет. То есть, ее саму грохнули вслед за мной. В общем, все это сложно, и совершенно не интересно».

— «Что может быть интереснее, чем сотни и даже тысячи талантов, назначенные за головы каких-то полосатых пони?» — желание прибить этого старика становилось все сильнее, особенно когда он начал похихикивать, потирая передние лапы – «Но мастер все сделал. Мастер не бросает слов на ветер, фрау, поэтому сделал все, что умел. Примерьте».

— «Кажется, все работает» — кряхта, я нацепила экзоскелет, от которого уже успела отвыкнуть, и пробежавшись кружок по залу, схватила когтистыми передними сабатонами толстый подсвечник. Когти выщелкнулись вначале неохотно, словно вспоминая меня, но затем дело пошло быстрее, и вскоре я смогла продемонстрировать следившим за мною грифонам предмет обихода, завязанный примитивным узлом.

— «Действительно, работает».

— «Он получит свою мастерскую» — довольно кивнул Гриндофт. Казалось бы, для чего самому королю заниматься делами ничего не значившей, мелкой пегаски, чья полезность для него была почти пережита? Однако стоило мне в разговоре о своих приключениях упомянуть про Глубины Гравора, как по щелчку королевских пальцев дворецкий выскользнул за дверь, и вскоре по Грифусу и окрестностям разнесся клич о поисках мастеров – «Приятно, когда не ошибаешься в окружающих, верно?».

— «Спасибо! Но тебе не стоило так беспокоиться всего лишь из-за меня».

— «Всего лишь?» — хмыкнул король.

— «Я – всего лишь посол, да еще и… как бы это сказать… не настоящий» — освободившись от металлических помочей, я повела плечами, уже успевшими прочно забыть это странное ощущение тяжести и вынужденной плавности  движений одновременно, словно двигаешь ногами в воде – «Настоящий забрался в посольство, и носа оттуда не высунул после того, как его попросили из того веселого дома, где он танцевал, пока остальные грифоны и пони умирали!».

— «Мадам ди Компьен закрыла на время свой салон, и спешно покинула Грифус» — заметил Гриндофт, когда отзвучали последние звуки моего голоса, в конце все же сорвавшегося на рык, и провожая взглядом куски перекрученного подсвечника, который я, забывшись, разорвала пополам под скрип победитовых когтей экзопротеза – «К вящему сожалению всех распутников нашей столицы и ее окрестностей. Впрочем, эта блистательная вертихвостка еще вернется, и я удивлен, что с ее умом и чувством политического момента она так неосторожно раскрыла своих покровителей. Да-да, я слежу за своими врагами, и позволяю им сделать все за себя – как, например, позволил мадам ди Компьен отправиться в свое поместье, для виду помариновав ее, словно кролика, в ожидании пропуска, чтобы у этой хищницы не возникло ненужных подозрений. Ну, а затем мне осталось лишь проследить, кого навестит она, и куда отправится перед тем, как и в самом деле запереться в своем охотничьем домике, в одном веселом южном кантоне».

— «Хитро…» — вздохнула я, понимая, что сколько бы я ни прожила, мне никогда не достичь подобных высот в политике. Я твердо считала ее лицемерием и грязными закулисными сделками между лидерам народов, но по прошествии этих месяцев не могла не признать, что это было очень эффективное лицемерие и очень эффективные грязные сделки. Неудивительно, что любой лидер ушедших людей очень быстро оказывался совершенно седым спустя первый срок[6] или два. Интересно, было ли это справедливо для грифонов и пони, или из-за миролюбивого нрава, свойственного нашим потомкам, им не приходилось так переживать за свои народы? – «Вот поэтому ты и должен был стать королем. Сам стать, заявив права на престол, не оправдывая себя тем, что был вынужден подхватить корону, выпавшую из ослабевших лап предыдущего монарха, чтоб ему горелось в аду!».

— «Мы не придаем столь большого значения этому символу власти, которым обладает даже самый заклеванный марграф» — лапа короля коснулась меча, стоявшего в резных деревянных ножнах у спинки его кресла, напоминая мне о настоящем символе грифоньих королей, по-настоящему короновавшем и лишавшем этой короны. Иногда и вместе с головой – «И поэтому ты решила поддержать меня, когда эта самая корона закачалась у меня на голове?».

— «Нет. То есть, да. То есть…» — я раздраженно выдохнула, ощущая сосущую тяжесть в желудке. Живот раздраженно заквакал, напоминая, что в последнее время я потолстела, и начала жрать как не в себя. Похоже, нужно было плотно садиться на диету, пока эти вспышки раздражения не довели меня до ссоры с кем-то могущественным, как король – «Я прилетела, приплыла, прискакала к тебе. Я сделала это даже если бы ты не был королем, а сам король решил поднять на тебя лапу. И вообще, есть какая-нибудь приличная столовая в этом дворце?!».

— «Траттория? Во дворце?!» — на этот раз спокойствие изменило монарху, заставив его по-стариковски дробно рассмеяться при виде моего настроения, скачущего словно еще не зажаренный кролик – «Нет, моя дорогая, при всем богатстве и величии Грифуса, этим не может похвастаться его дворец. Но я предлагаю тебе присоединиться ко мне за ужином. Поговаривают, старина Жюв превзошел самого себя».

Старик говорил это каждый раз, когда мне доводилось присоединяться к нему за столом. Завтраки и обеды короля были мероприятиями протокольными, и не по чину было простой пегаске сидеть за одним столом с бургграфами, курфюрстами и прочими герцогами, пусть даже официально и считавшейся эквестрийским послом. Но вот ужин, если он не выпадал на какие-либо массовые увеселения, коих тоже было немало, принадлежал исключительно его семье и ближникам, куда он не брезговал приглашать и меня, каждый раз произнося эту фразу. Хотя я была твердо уверена в том, что делал он это исключительно из вежливости; моей глупости, благодаря которой этот опытный интриган мог вытянуть из меня все, что я знала и слышала, а может, даже и больше… Ну и наверное из-за того, что я не сидела как прочие пони, с чопорным видом поглощая несвежий салат, и не портила аппетит этих хищников, вместе с ними за милую душу предаваясь гастрономическому мясному разврату, под одобрительными взглядами грифонов обгладывая рыбьи и кроличьи тушки до состояния выбеленных скелетов. В тот день на ужин повар короля решил порадовать нас жареными перепелками, и по придворному этикету дичь полагалось есть исключительно клювом и когтями, отдавая дань хищным предкам, но даже если король решил посмешить себя и старшего сына видом перемазавшейся в соусе пегаски, то их ждал уже привычный облом. Я с невозмутимым видом пододвинула к себе блюдо с установленной в его центре тушкой, столь искусно зажаренной и вновь подбитой пером, что та казалась живой, и уже каким-то привычным движением ухватила за шею, после чего, движением фокусника, резким рывком выдрала из этой композиции птичий скелет. Полюбовавшись делом своих копыт, я отложила его на соседнее блюдо, и с удовольствием вгрызлась в раскрывшуюся мясную начинку, не забывая одобрительно кивать глядевшим на меня старикам – мол, очень вкусно, могли бы и почаще и понастойчивее приглашать, язык бы не отвалился.

— «Я уже несколько раз просил ее поделиться секретом того, как она это делает. Не говорит» — со смехом пожаловался своему сыну правитель, с изяществом орудуя уже не столь острыми, как в молодости, когтями, обгладывая крылышко перепелки – «Как жаль, что судьба переродила тебя пони, Раг – каким грифоном ты могла бы стать!».

— «Возможно, это еще и случится» — хмыкнул Хаго фон Гриндофт, откладывая в сторону птичьи косточки. Интересно, считалось это каннибализмом, или нет? Судя по совершенно обыденным взглядам грифонов, совсем не считалось, но я поежилась от сравнения, пришедшего мне на ум – «Тебе же, отец, предстоит командовать войсками самого Хрурта, да случится это как можно позже, и не на этом веку».

— «Благодарствую, сын» — подняв бокал, король уколол меня своим взглядом, сверкнувшим поверх стеклянного края. Я не знала, был ли посвящен профессор в историю наших взаимоотношений, и не понимала всех особенностей верований этих птицеголовых химер, но кое-что вспомнила, и какое-то время перекатывала воспоминание, всплывшее в голове – «Кажется, наша гостья сегодня не так голодна. Хотя Жюв обещал нам горную форель в соусе а-кабрер в завершение этого ужина…».

«Диета!» — возопил разум, а тело уже ухватилось за очередное блюдо с рыбками, сваренными настолько искусно, что мясо буквально само отделялось от костей. Засунув одну из них в рот, я лишь немного поработала языком, и ехидно поглядев на следивших за мною стариков, вытащила изо рта почти нетронутый рыбий скелетик, быстро украсив подобными ему тарелку с останками недавней перепелки.

— «Об этом секрете у нее спрашивал уже я» — вздохнул профессор Хаго, с сомнением глядя на густой белый соус. Из него, раскрыв рты, на него осуждающе таращились рыбьи головы.

— «Не говорит?».

— «Нет, не говорит».

— «И не скажу!» — отдуваясь, я сыто потрогала весьма и весьма увеличившийся в размерах живот. Нет, нужно было прекращать жрать как не в себя, да еще и какие-то экзотические грифоньи кушанья. Но сначала я решила выяснить кое-что, по собственному опыту зная, что после еды любое существо наполнено благодушием, и гораздо охотнее откликнется на твою просьбу – «Зато сама бы хотела узнать, что же именно отыскал ты, или твоя гвардия, в том бункере под Новерией. Все время вертится в голове, но вечно забывала спросить».

— «Ничего» — голос Гриндофта-старшего был столь же беззаботен и легок, как мой, но мне показалось, что он тщательно подбирает слова. Это происходило всякий раз, когда окружающие пытались меня нае… обмануть, и я поняла, что не верю ни единому его слову – «Ничего такого, что принесло бы мне спокойствие и уверенность в завтрашнем дне».

— «Спасибо. Я тоже всем так говорю, когда не хочу отвечать».

— «Это правда».

— «Это всего лишь слова» — равнодушно заметила я.

— «Как ты заметила, я не собираюсь рассказывать об этом» — сухо парировал Гриндофт, бесцельно тыкая серебрянной вилкой в рыбье филе, остывшее и безвозвратно погибшее на тарелке – «Что же ты собираешься с этим делать?».

— «Ничего».

— «Ничего?».

— «Абсолютно» — кажется, это был не тот ответ, который ожидало от меня старичье, рыбу склевавшее на всяких интригах. Переглянувшись, они поежились от ласкового и нежного взгляда, которым я их приласкала со своей половины стола – «И нет, относиться к тебе я хуже не буду. У всех нас есть свои секреты, и не настолько еще охамела, чтобы лезть к тебе в душу своими немытыми копытами. Просто мне казалось, что это как-то связано с моей скромной персоной, поэтому и спросила, ведь за свою короткую жизнь я поняла, что жеребцы, к какому бы виду они не принадлежали, обязательно будут скрывать до конца нарастающие проблемы, пока они не свалятся как снег на голову их кобылам. Но если нет…».

— «Да, ты повзрослела. И куда делась та беззаботная веселая кобылка, которую я когда-то знал?» — вздохнул Гриндофт, покосившись на сына, заинтересованно крутившего головой – «Но есть тайны, которые слишком постыдны, чтобы их вытаскивали на свет. Такие есть у всех, кто стремится к власти, какими благими бы ни были их намерения».

— «Отец!».

— «Да, сын, это правда. И хорошо, что тебе довелось узнать это на седьмом десятке лет».

«Ого! Тогда сколько же самому Гриндофту?!» — подумала я, впервые задумавшись, сколько же лет могли жить наши потомки. Вон, Бабуля и Дед перевалили за восемьдесят, а выглядят максимум на шестьдесят с небольшим…

— «Ту глупенькую пегаску сожгли в бойлерной печи» — пожала плечами я, слепо глядя в тарелку и думая о своем. Ну, и о том, поместится ли в меня еще что-нибудь – «Не до конца, конечно же, но свое дело они сделали. Ладно, это дела минувшие, хотя теперь я поняла, почему ты помог мне восстановить эту штуковину. Теперь я буду настороже, и не дам взять себя в плен. Ни за что больше».

— «Это просто совпадение!» — сердито каркнул король, разглядывая меня из-под насупленных бровей, образованных встопорщившимися перьями головы – «И помолчи уже, несносная кобылка! Король пытается сосредоточиться!».

— «Мы же договорились, что ничего постыдного о своих близких я слышать не хочу!» — возможно, я вновь дергала за усы мантикору, но в тот миг я сама закусила удила, и не могла уже остановиться, прижимая копыта к ушам – «Ла-ла-ла, ничего не слышу!».

— «Когда-нибудь я велю закрыть ворота города, и никогда тебя не впускать. Но ведь ты все равно пролезешь» — угрюмо вздохнул старик, бесцельно играясь с маленькой вилкой. Кажется, она предназначалась для вытаскивания из раковин моллюсков, но мне почему-то пришло на ум, что и с чьим-нибудь глазом она может справиться ничуть не хуже – «Эта тайна уйдет вместе со мной. Я заключил сделку с демоном, и теперь раскаиваюсь в этом. Но я не могу допустить, чтобы из-за моей несдержанности и неосторожности пострадала ты. Поэтому я умолчу о том, что случилось, позволив говорит за меня моим делам. Ну, а тебе…».

— «Не позволяй сломать себя, дружище!» — отбросив в сторону размышления, я вскочила из-за стола, отшвыривая надоевшую салфетку. Именно она позволяла мне есть, не забрызгивая себя из-за шрама, прекашивавшего левую половину морды – «Ни мне, ни кому-то еще. Ты сделал то, что считал нужным, поэтому я ничего не хочу слышать ни о Новерии, ни о бункере, ни об этих стеклянных банках. Я прожила свою жизнь без этого знания – проживу и еще, не сломаюсь. Поэтому предлагаю прекратить этот разговор. Я ничего не спрашивала, а ты ничего не ответил. Пойдет?».

— «Хорошо» — подумав, величественно кивнул король, приглашающе распахивая объятия в знак того, что принимает мое поражение. Мою капитуляцию. Мою просьбу о мире – «Тогда мы просто пройдем в библиотеку, и посидим у камелька, как в старые-добрые времена. Ты просто составишь компанию двум старикам, мы просто поговорим, и ты расскажешь мне, что же такое жуткое с тобою случилось, и назовешь имя виновного. А потом, просто случайно, конечно же, я расскажу тебе об одном месте, куда бы ни за что не советовал тебе отправляться. Но если ты захочешь это сделать…».

— «Не забудь взять с собою доспехи и Шепот Червя» — закончил за него Хаго фон Гриндофт, с прищуром глядя на короля – «Я не забыл этот взгляд, отец. Я видел его у матери каждый раз, когда она прощалась с тобою в дверях нашего замка, когда ты уходил на очередную глупую войну ради глупого короля».

— «История идет по спирали» — вздохнул Килтус, зябко закутываясь в мантию, подбитую горностаем. Теперь я поняла, чем занимались те трапперы Лесной Страны, и кому они сбывали добытые шкурки – «И снова кто-то уходит в поход ради глупого короля. Но этой пятнистой поскакушке понадобится нечто большее, чем верный меч и добрые доспехи».

— «Все настолько серьезно?».

— «Более чем, милый сын. Ей понадобятся верные друзья, могучие бойцы и умелые единороги, чтобы справиться с тем, что мне когда-то удалось обнаружить. И да помогут ей богини в попытках разобраться со всем, что случилось за эти года».

_________________________________________________________________________________

## Глава 16-2:"...и медные трубы".

Прибытие в замок вышло каким-то будничным. И дело было даже не в собравшейся у ворот толпе, большую часть которой составляли самые любопытные пони, желавшие узнать все быстрее газет, и не в назойливых репортерах, орущих свои вопросы мне прямо в морду; и уж точно дело было не в магниевых вспышках примитивных ящичков-фотокамер, слепивших глаза. Дело было в отсутствии близких, и не в последнюю очередь моих офицеров, в числе которых был бы и Хай. Но он находился в Мэйнхеттене, и явно был занят куда более важными делами, нежели встреча своего Легата, которым ему вскоре предстояло стать самому, и это добавило грустную нотку в этот погожий морозный денек.

Дворец встретил меня более радушно, своей обычной разодетой толпой. Но весь путь по его коридорам я прошла, шаря глазами по сторонам и внутренне содрогалась под сотнями взглядов. Казалось, каждый из них проникал сквозь косую челку, прикрывавшую левую половину мордочки, острым крючком проходясь по огромному шраму, обезобразившему меня так же надежно, как отрубленное крыло. Оттягивавший угол рта в вечной сардонической усмешке, он шел через щеку и бровь, мешая не только глядеть на себя в зеркало но и питаться, заставляя окружающих содрогаться от отвращения, когда я с хлюпаньем пыталась втянуть в себя еду или питье. Среди грифонов полученные в бою увечья были делом нередким, а уж среди северян – даже обыденным, поэтому никакого ажиотажа среди них по этому поводу не наблюдалось, лишь добавив к образу жуткой Иллюстры еще одну значимую черту. Но это там, на окраине мира, между двух государств. А в Эквестрии… Да, не раз и не два мне приходил на ум тот офицер из генштаба, которого я видела перед войной – как он жил, как смирился с тем, что окружающие, включая меня, с болезненным интересом таращились на его обезображенную морду? Почему он не попытался исправить это с помощью магии? Не хватило денег? А может, по примеру меня, он посчитал это неизбежной расплатой за все совершенное на войне, отдавая все силы и средства своим сослуживцам и подчиненным, считая, что они достойнее него получить всю помощь, которую им готова была оказать страна? Вряд ли кто-то, кроме него, знал ответ на этот вопрос, но признаться, вступив на ковровую дорожку, я была готова сбежать, и если бы не прочие высокопоставленные гости, сопевшие мне в хвост, то точно слиняла бы куда-нибудь, под шумок, постаравшись найти того бедолагу, чтобы задать ему самый сакраментальный для меня вопрос.

Как жить дальше.

Принцессы приняли меня в летнем зале. Высокие арочные потолки, огромные стрельчатые окна и ряды тонких, белоснежных колонн придавали наполняли его светом и легкостью, а продольные прямоугольники темных и светлых плит на полу представляли зал визуально длиннее, чем тот был на самом деле, заставляя тронное возвышение теряться где-то вдали, на фоне триптиха из громадных окон, стекла которых были затканы зимним инеем, рисовавшем на морозном стекле причудливые узоры. Разделенный пополам большими дверьми, он дарил своим посетителям прибежище от дневного зноя, своими мягкими, пастельными цветами, от приглушенного голубого до мягкого пурпура, смягчая лучи дневного светила – но в тот день эти спокойные, не бросающиеся в глаза цвета вызывали пульсирующую, ноющую, раздражающую боль в покалеченной скуле, заставляя табуны мурашек скакать по спине под порывами невидимого, но осязаемого сквозняка. Что ж, похоже, принцессы были мной недовольны, заранее подготавливая меня к более чем холодному приему – но мне почему-то казалось, что это был бы закономерный итог всей моей жизни, начавшейся с большого разочарования, и закончившейся не менее громким скандалом.

С другой стороны, я могла бы гордиться собою, ведь мало кто мог бы похвастаться предком, попавшим в историю из-за того, что подложил всемогущим диархам жирную свинью.

Увы, мои надежды на то, что все пройдет быстро и закончится безболезненно, не оправдались, и раскрывшиеся двери явили мне зал, в конце которого, на возвышении, украшенном вазонами с экзотическими цветами, стояли сразу три аликорна, одобрительно глядевшие на мою фигурку, запнувшуюся в дверях.

— «Все готово?» — едва слышно, сквозь зубы, проговорила я, старательно глядя вперед, чтобы не видеть фигуру, семенившую рядом со мной. Скрипучий голос и костистое тело никуда не делись, и мой собеседник, дважды являвшийся мне в Королевствах грифонов, вновь отыскал меня, как и обещал, представ передо мною в образе жилистого, желчного старикана, словно мумия, обтянутого тщательно ухоженной, но уже не поддающейся никакой краски и магии шерстью неопределенного цвета. Такими же были выцветшие, неопределенного цвета глаза и покрытые мелкими сколами копыта, однако дорогое пальто и костюм, не хуже завязанного замысловатым узлом галстука давали понять окружающим, что старика еще рано списывать со счетов, и крови попортить окружающим он еще успеет. Не знаю, как смог он попасть во дворец, но на одном из поворотов я заметила, как он присоседился к процессии, неся с собой уже знакомую мне корзинку, и незамеченный никем, проскользнул вместе со мной в тронный зал, ведя на хвосте еще парочку таких же, как он, сухощавых мегер, при взгляде на которых на ум сразу приходили мысли о строгих экзаменах, неподкупных проверках, и сверке годового баланса. Державшие себя подчеркнуто строго, они держались за его спиной, приготовив блокноты, перья и какой-то массивный портфель, словно собираясь представить какие-то доказательства, или стенографировать намечавшийся разговор.

Хотя я с трудом представляла себе, что останется после нас, когда принцесса все же заглянет в корзинку.

— «Я предпочитаю всегда быть готовым» — проскрипел старикан. Я решила не вдаваться в подробности, и не выяснять возраст и пол этого существа – в конце концов, все, что останется от нас, это пепел, который совочком и веником сметут в одну общую, не слишком большую могилку. Или урну, если Ее Высочество решит, что на каминной полке в ее кабинете не хватает именно урны с прахом одной пятнистой пегаски, притащившей свой прощальный подарок на торжественную церемонию возвращающегося посла.

«В конце концов, должен же у нее быть собственный кабинет?».

Принцессы были в зале не одни, и рядом с розовой дылдой я заметила белую, чересчур мускулистую ранее, а теперь обзаведшуюся едва заметным, но уже намечающимся брюшком, белую фигуру бывшего капитана дворцовой стражи, с непонятным выражением глядевшего на меня своими голубыми, слегка навыкате, глазами. Интересно, и какой дурак или слепец мог подумать о вашем родстве, Твайлайт? Жаль, но присутствие матери и Шайнинг Армора, и в особенности Кадензы все осложняло. Я предпочла бы последовать данному мне совету, и подсунув корзинку под нос Ее Солнцекрупия, встретить разразившийся шторм в одиночестве, не втягивая во все это мужа, детей и родных, позволив ей самой решить мою судьбу. Но судьба распорядилась иначе, и при взгляде на свою цель я вдруг ощутила не злобу, не жар обжигающей ненависти, а какую-то тягучую, ленивую неприязнь, похожую на дуновение ветра с ближайшей помойки. Уже скоро мы должны были отплатить друг другу, подбив окончательный баланс всего, что совершили за этот год, и при взгляде на ее ухоженное, красивое тело я вдруг подумала, что это даже неплохо – на один-единственный, краткий момент вдруг оказаться вершителем судьбы этого величавого аликорна.

Нужно было только донести корзинку до возвышения.

— «Ваши Высочества…» — дойдя до положенного мне по протоколу места, я остановилась за пять шагов до ступеней, и склонилась в положенном по этикету поклоне, старательно следя за положением крыльев, шеи и ног. Судя по скользнувшему по мне одобрительному взгляду Луны, я сделала все правильно, и успела усмехнуться про себя, предчувствуя неоднократные напоминания о том, как полезно бывает выбросить птенца из гнезда для того, чтобы тот полетел, и сам, на своей собственной шкурке, научился тому, что никак не могли вбить в его глупую голову родители и учителя. Наверняка она посчитает полезным этот опыт нахождения при чужом дворе, и я мимоходом вспомнила о традициях знатных семейств отдавать своих отпрысков с юных лет ко двору сюзерена, чтобы те, в компании таких же юных пажей, с юных копыт и когтей могли обучаться всему, что должен знать любой благородный пони или грифон, своими талантами и умом пробивая себе путь наверх, под благосклонным взглядом сеньора. Видимо, мать рассказывала мне об этом не просто так, под видом сказки для не желающих засыпать жеребят, и мне оставалось лишь признать, что она была права во всем, как бывает прав строгий родитель, лишь по прошествии многих лет вдруг предстающий перед ребенком не тираном и самодуром, а строим и любящим учителем, давшим ему все, чем гордился теперь его отпрыск.

— «Наш верный посол» — благосклонно кивнула мне белоснежная принцесса. Розовая промолчала, хотя я уловила брошенный на меня острый взгляд, сверкнувший из-под ресниц – «Твое возвращение и просьба об аудиенции возбудили неложный наш интерес... А где же тот, что отправился в Грифус чуть ранее?».

«…способный занять нас между завтраком и полуденным приемом настоящих послов».

— «Я счастлива приветствовать вас, Ваши Высочества» — поежившись от мысли о том, что на карьере Мейджик Флейвора можно было поставить не просто жирный крест, а просто забыть о ней, как о каком-нибудь симулякре[7], четко отрапортовала я, не давая смутить себя, и забыть о положенных по этикету словах. Что ж, похоже, судьба неудачливого единорога была решена, раз уж принцесса заговорила о нем даже не в третьем лица, а словно о какой-нибудь вещи или персоне, чья личность не значит уже ничего – «И готова дать подробный доклад обо всем, что увидела, услышала и узнала при дворе короля грифонов, Его Высочества Килтуса фон Гриндофта Третьего. К большому сожалению, предыдущий полномочный посол Эквестрии в Грифоньих Королевствах, Мейджик Флейвор, настолько самозабвенно отдавал всего себя той службы, которой так настойчиво алкал, что не выдержал, и слег, простудившись с приходом зимы, которая, как известно, очень рано наступает в горах. Лишь тяжелая болезнь, о которой он писал еще полгода назад, не дала ему возможности хоть на коленях, но приползти в этот зал, припадая недостойными устами к вашим ногам».

«А также фингал под глазом, которым закончился наш «разговор по душам», состоявшийся перед отбытием из Королевств».

— «Отрадно видеть пони, отдавший целиком и полностью себя избранному делу, полагая на это все свои силы и помыслы» — торжественно покивала Луна. Ее взгляд, казалось, пронзил мою отросшую гриву, прикрывавшую, по примеру принцесс, левую половину мордочки, отчего мне стало не слишком уютно при мысли о том, что это могло быть сочтено или прямым подражательством, или откровенной насмешкой, а не жалкой попыткой скрыть свою жуткую рожу – «И даже если заболеет вдруг горячкой, или иной какой проказой, то лишь во благо то пойдет, а не в укор».

«Загонят в Каладан. Или Иглгард» — подумала я, успев прикинуть, куда могут сослать задолбавшего их до печеночных колик отпрыска высокородных семейств. Если уж принцессы говорили о ком-то столь отстраненно, то судьба бедняги была уже решена. Конечно, если можно было доверять словам того сотрудника дипломатического корпуса, что сопровождал принцессу во время предыдущего визита в королевства грифонов – «Нет, пожалуй, слишком близко. Куда-нибудь в Надиру, консулом. А то и помощником консула париться на жаре».

Нет, мне было абсолютно не жаль этого неглупого, в общем-то, молодого единорога. Конечно, неглупым он мог казаться исключительно мне, ведь на фоне остальных я, в силу возраста и экстравагантности происхождения, не обладала образованием вообще, не говоря уже про обучение в каком-нибудь частном пансионе для юных единорогов, где отпрыскам богатых и влиятельных кланов прививают самый непрогрессивный, по нынешним временам, взгляд на окружающий мир. Особенно, когда во весь рост встает вопрос выбора между политическими амбициями клана, и выполнением поручения на службе принцесс. Конечно, ссора с теми, кто обеспечивает, поддерживает, и по сути, является источником всех благ – дело не сильно умное, и чреватое многими проблемами, но… Надо же понимать, на кого задумали хвост задирать! Поэтому я без особенного пиетета пообщалась со старым послом, найдя время лишь после того, как закончилась эта безумная битва против выползшего из-под земли существа.

— «Король Гриндофт Третий прислал нам благодарственное письмо, в котором высоко оценил нашу помощь» — с какой-то мечтательной, и показавшейся мне очень двусмысленной усмешкой сказала Селестия.

— «И все?» — забыв о том, что по протоколу я должна была молчать, отвечая лишь на заданный мне вопрос, и по возможности как можно более кучеряво, вякнула я, удостоившись легкого движения материнской брови. Конечно же, она прекрасно все поняла, прочитав меня как раскрытую книгу, и даже если я уверила себя и остальных в том, что делала все бескорыстно, лишь по велению души, то почему-то в тот день, в этом легком и торжественном зале, я вдруг показалась себе бедной родственницей, воображающей, что оказала поистине королевскую услугу богатой родне, вынося за ними горшок. Да, аликорны мгновенно все поняли по одному только этому слову, по интонации моего голоса, а может быть, даже прочитали все те мысли, что вихрем взметнулись у меня в голове – я бы не удивилась, если бы узнала, что они поняли все задолго до того, как я вообще появилась в столице их королевства… Поэтому я прикусила язык, и опустила очи долу, спасаясь от ядовитого, ехидного взгляда розовой принцессы, облившего меня почти осязаемым презрением. «Знай свое место, дрянь!» — воспоминание об услышанной когда-то угрозе придавило спину бетонной плитой, когда мир, в который раз, доказал правоту этих древних существ, но теперь я лишь стиснула зубы, и гордо вскинув голову, послала в ответ как можно более вызывающий взгляд, подкрепив его презрительно дернувшимися ушами – «Прошу прощения, Ваши Высочества, но думаю, эта лаконичность происходит единственно от той благодарности, которую испытывают все грифоны и новый монарх к той поддержке, которую им оказала наша страна, а никак не из-за неуважения к тем усилиям, которые…».

— «Безусловно» — перебила меня принцесса, явно не собиравшаяся и дальше слушать мой монолог, переросший в тот бубнеж, на который сбивались все, кто имел честь или несчастье зачитывать долгий доклад, или же проговаривать протокольные, избитые фразы. Забавно, скажешь ты, Твайли, что я без запинки смогла оттарабанить такие сложные слова, да еще и почти без ошибок, но поверь, ты этому быстро научишься, когда будешь слышать их изо дня в день из уст своих подданных, или же проговаривая их сама. И то, и другое мне пришлось выучить на собственной шкурке при дворе грифоньего короля, и за эти полгода я навострилась выплевывать эти шаблонные фразы без какого-либо осознания сказанного, создавая просто фоновый шум для поддержания пустой и бесполезной беседы, не отвлекаясь от собственных мыслей. Видимо, о чем-то таком и подумала Луна, удостаивая меня легким одобрительным кивком, не нарушающим правила церемониала – «Так значит, ты полагаешь Грифоньи Королевства более незаботными, и не докучными для нас?».

— «Да, Ваше Высочество» — по церемониальной пышности и архаичности фразы я поняла, что это был официальный вопрос, подводящий черту под тем, чего я смогла достичь за эти полгода. Да, теперь я уже не боялась сказать себе, что это были мои усилия, моя борьба, моя кровь, мой пот и мои слезы, которые я бросила на алтарь той победы, которую будут помнить в веках. И я решила сохранить воспоминания о ней рядом с толикой гордости, которую только и могла себе позволить, понимая свою причастность к тому великому дню, когда пал Орзуммат. Его останки так и остались лежать в подземелье, в далеких горах, и я была уверена, что наши потомки превратят его в местную достопримечательность, известную на весь мир, возле которой, на табличке из чистого золота, будут высечены имена тех, кто сразил чудовище из изнанки этого мира – «Пришлось пересмотреть часть договоренностей, а еще часть – попросту придумать, или переписать, но думаю, что результат…».

— «О, я думаю, что у меня обязательно найдется время, чтобы прочитать об этом в подробном докладе» — вновь осадила меня принцесса, словно и не замечая, как я сбилась второй раз, получив самую настоящую выволочку, если судить по обычно доброжелательной манере общения, которой придерживалась белоснежная повелительница пони со всеми, включая истопника или портье. По морде матери, сохранявшей державное выражение на всем протяжении этого приема-доклада, прочитать что-либо было решительно невозможно, поэтому я ощутила, как по позвоночнику проползли первые капли пота, пока я пыталась понять, что же я делала не так – «Так значит, ты считаешь, что все вопросы с нашими соседями были решены?».

— «Мне кажется…» — я осеклась, заметив, как дернулась вверх бровь принцессы. Несмотря на благожелательное выражение, я поняла, что она ждала от меня совершенно иного, и только скрипнула зубамы, заметив веселящуюся розовую гадину, явно пребывавшую в восторге от публичной порки, которую мне решила устроить повелительница четвероногого народа – «Думаю, да».

— «Ты думаешь? Или все же мы можем быть уверены в этом?» — я ощутила себя ученицей, не сделавшей положенный к сроку урок, или забывчивой секретаршей, оставившей в конторе портфель с документами шефа – «Политика – вещь достаточно сложная, и в нашем положении мы должны быть уверены в своих суждениях, чтобы впоследствии не обнаружить задним числом, что совершили головокружительное количество оплошностей. Поэтому я спрошу тебя еще раз – ты уверена в этом?».

— «Да! На данный момент!» — выпалила я. Ощущение неправильности, нарастающее с каждым словом принцессы, усиливалось, зажигая в груди уголек – как давно я не чувствовала его? Как надолго забыла? Тепло превратилось в пламя, плеснувшее в грудь, и растекшееся по вздувшимся венам, и мне показалось, что мои крылья вновь загудели, как при битве у Драгонрича, окутываясь паутиной светящихся дорожек. Кто была я – политик? Или правительница? А может быть, чиновница с многолетним опытом работы в других государствах? Нет! Меня бросили на амбразуру, воспользовавшись тем, что было доступно в тот миг, поэтому я делала и сделала то, что считала необходимым, не оглядываясь на всяких там умных и опытных – где они были, когда я летела на север? Что поделывали, когда я стояла перед троном свергаемого короля, своей кровью, и кровью Графита платя за покой своей страны? Мне казалось, что пламя вышло из-под контроля, вырвавшись из-под попиравшего его копыта, и опалило захрипевшую глотку, полыхнув лепестками огня изо рта и ноздрей, когда я злобно рявкнула – «Да! Пока – да!».

— «Вот и хорошо» — неожиданно мирно закруглила разговор Селестия. Не обращая внимания на какое-то недоброе, недоуменно-гадливое выражение морды, которым одарила ее оставшаяся на своем месте Каденза, она шагнула ко мне с возвышения, буквально придавливая меня к полу кротким взглядом лавандовых глаз, за которым я научилась чувствовать волю, необоримую, как океан – «Ты же знаешь, что я всегда была готова довериться твоим суждениям, даже несмотря на некоторую экстравагантность в определенных вопросах, и если ты считаешь, что все вопросы с Грифоньими Королевствами решены, то мы можем считать этот вопрос исчерпанным, и полностью закрытым. Верно?».

— «Но ведь… Документы… Договоры…» — проблеяла я, ощущая, как вспыхнувшее пламя с шипением гаснет, боязливо прячась от доброжелательной прохлады огромных лавандовых глаз – «Я же должна о них доложить. Я наметила основные моменты, но…».

— «О, я полагаю, что остальное – все тонкости и сам процесс подготовки и подписания документов, можно доверить команде профессионалов. Я думаю, они разберутся, в чем ошибались монархи, и как можно сгладить шероховатости, чтобы двусторонние договора понравились всем» — с несвойственной ей беззаботностью качнула головой принцесса, не подозревая, с каким подозрением, недоумением и как мне показалось, откровенным недовольством глядела на нее розовая протеже богини. Тараканы в моей голове вдруг притихли, и только один, самый жирный, вдруг начал громко скрестись и с топотом бегать по голове, размахивая табличкой «Подмена?!», заставив снова, но уже пристальнее и без привычной оторопи, поглядеть на нависающую надо мною принцессу.

«Перевертыш? Или это Санни Смайлз решила, что со мною можно шутки шутить?!».

— «Как очень верно подметила Луна, в каждой вещи должен быть свой смысл» — опередила меня принцесса. Развернувшись, она медленно пошла по ступеням возвышения, абсолютно не заботясь о том, куда же делись те, кто вошел вместе со мной в этот зал – «За много веков дипломатический корпус Эквестрии успел стать надежной опорой трона, помогая мне улаживать конфликты без применения силы, усаживая за стол переговоров даже самых, казалось бы, непримиримых врагов. Увы, теперь мы видим, что спокойные годы, возможно, сказались не лучшим образом на достойных представителях столь важной и трудной профессии, как дипломат».

— «Они заросли жирком, сестра моя?».

— «Возможно» — улыбнулась чему-то принцесса, поглядев на сестру. Пропустив удар, мое сердце немного успокоилось и замедлило бег, когда я вспомнила про обещание, данное когда-то Селестии, а судя по спокойному виду Луны, передо мной был тот самый, нужный мне, аликорн, а не ее служанка-подруга, по штатному дворцовому протоколу, издревле называемая шутом – «Но в одном ты, несомненно, права – целых три конфликта за несколько лет нам приходилось решать не словом, но силой, и к сожалению, я вынуждена усмотреть в этом недостаток работы моих дипломатов. Думаю, им придется хорошенько поработать, чтобы вновь вернуть себе доверие пони. Что ж, тогда, если на этом все…».

«Полетят перья и гривы» — неожиданно для самой себя, я ухмыльнулась под прикрывающей мою мордочку гривой, почти забывая про перекошенный рот и щеку – «Так вот, значит, чего добились все те, кто так настойчиво домогался должностей и постов у принцессы! Все эти годы она уступала, получая взамен то, что ей было необходимо; делая вид, что не может сопротивляться давлению знатных кланов и родов, а теперь… А теперь ловушка захлопнулась, и все те бесталанные, безыскусные, жадные до власти и денег недоучки, решившие что смогут на равных говорить с аликорнами, падишахами и королями, почувствуют на своей шкуре всю тяжесть своих ошибок. И все это было почти на виду, прямо под носом – стоило только хорошенько подумать!».

Я тихо вздохнула, чувствуя, как легонько покруживается голова от осознания своей незначительности по сравнению с этим древним существом. Неужели я могла подумать, что смогла бы ее одолеть? Ее – дышащую, живущую этими интригами, чье имя служило синонимом хитроумия и загадочных планов!

«Соберись! Сейчас не время для восхищения!» - одернула себя я. Моя месть должна была свершиться во что бы то ни стало, ведь не зря я старалась, все это время, все эти долгие месяцы продумывая и оттачивая каждое движение, каждую реплику, каждое слово. Быть может, она что-то подозревала? Наверное, раз решилась встретить меня не одна. Понадеялась на навыки Армора? Быть может – этому здоровяку было достаточно просто на меня сесть, чтобы обеспечить переломами всех известных медицине костей… Но все же я решила идти до конца. Я не желала быть просто собачкой, которую можно походя пнуть, загоняя под лавку. Я не желала быть придворным посмешищем, а теперь еще и пугалом, объектом для жалости и презрительных взглядов.

Я не желала быть камнем, скользящим по темной воде.

— «Прошу прощения, тетушка» — промурлыкал голос Ми Аморе Кадензы. Несмотря на попытку состроить благодушную мину, ей было куда далеко до отточенной филиграни благодушной маски Селестии, или каменному спокойствию темного оникса Луны. Я поняла, что удар будет направлен именно на меня, поэтому приготовилась к продолжению, непроизвольно покосившись через плечо, на крайний ряд колонн, где в последний раз видела сопровождавших меня существ – «Но разве это все? Вот так вот просто на этом все и закончится?».

Голос молодой принцессы дрожал от негодования. Я понятия не имела откуда она взялась, сколько ей было лет, как складывалась ее жизнь, и отчего одно мое присутствие заставляло ее наполняться ко мне нескрываемой неприязнью. Быть может, это что-то было связано с какими-то взаимоотношениями между вами, Твайлайт? Не знаю, хотя при обдумывании этой мысли я снова и снова возвращалась к словам, сказанным когда-то Селестией о том, что во взаимоотношениях между аликорнами не бывает ничего простого.

Поэтому я стараюсь держаться подальше от вас. Без обид, хорошо?

— «Быть может, ты хотела бы что-то добавить, Ми Аморе?» — голос Селестии звучал как спокойный и мощный ручей, почти превратившийся в реку, словно блеском волны балуя наш слух мельчайшими оттенками интонаций, заставляя вслушиваться в него, словно в музыку, испытывая при этом чувство зависти и восхищения – «Прошу тебя».

— «Да!» — изящная мягкая туфелька, в которую было обуто копыто аликорна, приподнялось над полом, но столь же быстро, а главное, почти неслышно опустилось, когда на нее упал мимолетный, демонстративно недоумевающий взгляд Луны. Да, уж, нарушить столь любимой младшим диархом этикет рисковали немногие, поэтому розовой принцессе далекой, холодной страны пришлось быстро собраться, и негодующий выкрик сменился подобающим моменту спокойствием вежливой просьбы – «Я бы хотела высказаться откровенно. Как принцесса Кристальной Империи, конечно же».

— «О, прошу тебя, Ми Аморе» — одобрительно покивала Селестия, едва заметной вспышкой магии уничтожая пылинку, опустившуюся на ярко-алый мундир белого единорога – «Ты же знаешь, моя дорогая, что я никогда не просила иного».

— «Я хотела бы знать, ты и вправду доверишься словам этой… пони?» — с заметной уху заминкой осведомилась Каденза. Скрывать свои чувства она не умела, или не пожелала, и ее голос выдавал то негодование, что охватило бывшую подопечную, а теперь правительницу крошечной страны, гордо называвшей себя империей – «Не знаю, замечала ли ты, но Грифоньи Королевства расположены гораздо ближе к Кристальной Империи, поэтому с момента ее возвращения, я внимательно слежу за тем, что происходит у наших соседей…».

— «Ну что ты такое говоришь, Ми Аморе?» — безо всякого неудовольствия покачала головой Селестия, кажется, даже не обращая внимания на негодующей тон розового аликорна. В отличие от раздраженной супруги, ее принц-консорт стоял неподвижно, и кажется, по привычке, даже задремал с открытыми глазами, как делали все, кто стоял когда-то у подножия трона – «Конечно же я осведомлена о таких особенностях географического расположения всех заинтересованных государств. Но к чему ты ведешь?».

— «Дело в том, что мои агенты-осведомители сообщили, что твой «посол», тетушка, нарушил больше пунктов подписанных соглашений, чем были отвергнуты самими грифонами перед войной! На одних только экспортных пошлинах мы потеряем…».

«Забавно. А она не глупа. Точнее, она умна – куда умнее, чем я ожидала» — подумала я, отстутсвующим взглядом рассматривая ораторствующего аликорна. Даже Луна, несмотря на открыто высказываемые насмешки в адрес той, что посмела занять ее место подле сестры, с интересом выслушивала выкладки молодой правительницы – по крайней мере, когда дело касалось цифр. Вот уже несколько лет вернувшаяся принцесса внимательно изучала такую сложную науку как бухгалтерия, и кажется, судя по виденной мною подборке книг, тут не обошлось без библиотеки Золотые Дубы… Впрочем, я не собиралась влезать в это дело, памятуя о предостережении тетки, и решила, что аликорны уж сами как-нибудь разберутся в своих взаимоотношениях без привлечения мелкой пятнистой пегаски как независимого эксперта, на которого, впоследствии, можно будет повесить все неудачи. Кристальная правительница говорила и говорила, обличая меня в тех грехах, которые я полагала оставшимися там, за горами, а яркий солнечный луч, пробежавшийся по затянутым инеем стеклам, веселыми искорками брызнул мне в глаза, нагревая отмытую, но все еще потрепанную и весьма обросшую шкурку, вдруг напомнив мне о горячем дыхании ветра, рвущегося по глубоким тоннелям. Облизывая мое тело, они били меня в грудь, то ли пытаясь вытолкнуть прочь, направив обратно, в сухую, безводную темноту, то ли поддерживая, не давая упасть, ведя навстречу моей судьбе. Алое зарево било по глазам, скрадывая свет, исходящий от примотанной к груди книге, превратившись в жаркий, ослепляющий свет, освещавший сеть бесконечных пещер, заполненных лавой. Река пышущей жаром магмы с солидным бульканьем несла свои волны из края в край, освещая гладкий потолок со множеством поддерживавших его сталагнатов – столбов, образованных лавой, стекающей с потолка. Где-то вдалеке побулькивал настоящий магмопад, выливавшийся из дыры в потолке, чьи волны, разбиваясь о черный камень под ним, облизывали громадные кости, нависавшие над бесконечным пляжем из черного кварцевого песка, похожего на чешуйки графита. Он был безумно скользким, не прилипая и практически не нагреваясь даже когда очередная волна раскаленной до алого цвета породы бесшумно накатывала на него, и бессильно отползала обратно, очень быстро набившись во все щели экзопротеза, практически мгновенно выводя из строя его казавшийся неубиваемым механизм, перенесший бесчисленное количество лет без ухода, суровую зиму и бессмысленную, беспощадную эксплуатацию полосатых убийц. Почерневшие структуры, похожие чем-то на ребра, нависали бесконечной колоннадой над моей головой, подобно каркасу незаконченного моста, уходя в раскаленную магму, чтобы вынырнуть из нее чуть дальше, на пляже, соединяясь со здоровенным черепом, чем-то похожим на разинутый клюв.

Очень зубастый, скажу я вам, клювик.

«Два чудовища на одном пляже. Как символично» — сил бороться с протестующе щелкавшим механизмом экзоскелета уже не было, как не было сил и куда-то идти. Пересохшее горло превратилось в настоящую топку, и рухнув на ставший горячим под опустившимся на него телом песок, я подумала, что не почувствовала бы ничего, даже попытайся отхлебнуть этой жирной, горячей «водички». Похоже, в этом мире под горами, в настоящей стране, как называли ее жившие тут капитан и матросы, водились существа и покрупнее чем те, что я успела повстречать на своем пути. Так почему бы им не быть червями? Но судя по впечатляющему частоколу острых конусообразных зубов, питались они отнюдь не органическими останками растений и животных, являясь скорее облигатными[8] хищниками, а может быть, даже суперхищниками[9] этих мест, однако само расположение скелета намекало на то, что даже эти громадные существа находили иногда свою смерть. Возможно, этот не смог выбраться из пещеры, и лежа на горячем песке я словно воочию видела громадного зубастого червяка, наполовину вылезшего из своего хода, но обнаружившего впереди не охотничьи угодья, а бесконечный поток пылающих силикатов. Не способный ни втянуться обратно, ни двинуться вперед из-за нехватки места на узкой полоске черного песка, измученный надвигающимся голодом, он попытался было рвануться вперед, в неуклюжем прыжке форсировав реку огня, но…

Видимо, отращивать себе хвост или голову эти существа уже, или еще, не умели.

Возможно, я бы содрогнулась, представив себе агонию громадного существа, пережигаемого напополам безжалостным потоком горящего камня, но сил на это уже не было – как не было их и на то, чтобы встать, поэтому я только тихо захрипела от боли, стегнувшей по иссохшим, напрягшимся было мышцам, когда инстинктивно махнула копытом, отбивая в сторону метнувшуюся ко мне темную фигуру, с глухим стуком отлетевшую на песок. Еще одна вскочила мне на спину, попытавшись вцепиться зубами в загривок, и мне пришлось перекатиться, подминая под себя сердито зашипевшее существо. Увы, сломать ему все кости, или что там себе отрастил этот обитатель подземного мира, не представлялось возможным, ведь вместо привычного щелканья шестерен я услышала лишь скрип жалующегося на жизнь экзопротеза, закончившийся звонким щелчком, после которого передние ноги вдруг ощутили, что закованы в несколько фунтов металла, теперь свободно болтающегося на моих плечах и спине. Кажется, лопнули какие-то тросики или тяги этого замечательного механизма, поэтому я смогла лишь придавить одного, и отбросить второго нападающего хлестким ударом стального копыта, приготовившись закончить свои похождения пусть и сломленной, но не побежденной, и уже приготовилась запустить свои зубы в глотку вертевшегося подо мною врага…

— «Пони! Опять пони!» — проскрипел кто-то у меня над ухом, шлепком полупрозрачного хвоста, похожего на изжеванную полиэтиленовую пленку отбрасывая вновь рванувшуюся ко мне темную фигуру. Всего лишь за пару минут, наполненных сопением и борьбой, меня отбросили в сторону, разжав сведенные на шее подмятого подо мной нападающего ноги, но вместо того, чтобы сожрать, попросту отругали – «Драка, крики, шум. Пони, мать их за ногу. Вечно пони».

— «Что… Ты… Такое…» — сил на что-либо уже не было, и я просто упала на черный песок, ощущая какую-то общность с погибшим тут исполином. Наверное, в желании просто отключиться, и не чувствовать уже ничего.

— «Оскорбление личности? Закон за нумером сто тридцать!» — проскрежетал незнакомец. По крайней мере, я решила считать его незнакомцем, когда увидела признаки его пола, болтающиеся под брюхом этого существа – «Суд, парики, молоток, и пожалуйте на выработку пятидесяти фунтов соли. Эквестрийский, мать его за ногу, суд! Обеспечить вам подобное?».

— «Да я вас всех… тут… прикопаю!» — двигаться сил уже не было, но по старой привычке я продолжала хорохориться и говниться, желая перед концом доставить окружающим как можно больше неприятных минут. Может, даже удастся взбесить их настолько, что меня быстро и безбелезненно грохнут, а не поджарят живьем над лавовым костерком, если вообще не сожрут на живую – «И никаких… свидетелей. Никакого… суда».

На этот раз пауза длилась дольше.

— «Это неэтично, аморально, и абсолютно противозаконно с точки зрения чистой юриспруденции!» — наконец, проскрипел незнакомец, сквозь дыры в ногах которого я могла видеть алые волны, выбрасывавшие вверх крупные пузыри, взрывающиеся на их поверхности синими фонтанчиками сгорающих газов – «Но в то же время чрезвычайно эффективно с точки зрения защиты во время судебного процесса. Мне нравится ход ваших мыслей».

— «Обеспечить… вам… подобное?» — вернула я реплику вопрошающему, чья худая и жилистая фигура закрывала от меня лавопад. Моя щека уткнулась в какой-то обломок, но даже его острые края не мешали мне ощутить, как усталость и какая-то тупая неподвижность накатывает на тело, снимая боль, и оставляя после себя лишь желание лежать и не двигаться, глядя на величественную картину подземной реки и гигантских костей, в созерцании которых я начала находить своеобразное удовольствие.

— «Воздержусь!» — прохрипел незнакомец, с шорохом взрываемого копытами песка обходя меня по кругу – «И долго вы собираетесь тут лежать? Это частное землевладение!».

— «Хочу и… лежу» — говорить становилось труднее, и каждый вздох раскаленного воздуха все глубже проникал в высыхавшие легкие – «Частное? Тогда я… объявляю его… Своим. Дата… подпись».

«Забавно» — подумала я, глядя в неподвижные, фасеточные глаза склонившегося надо мной паразита – «Быть может, кто-то из них примет мой облик, и отправиться путешествовать на поверхность? Тогда память обо мне будет жить чуть дольше, чем я».

— «Понятно» — после паузы неизвестный раздраженно хлестнул себя хвостом по ногам, вновь склоняясь над моей развалившейся на пляже фигуркой – «Опять эти ваши игрища аликорнов? Уже и сюда добрались?».

— «Принцессы идут туда… куда пожелают» — да, упоминание об аликорнах их явно не отпугнет, но хотя бы мучить побояться, быть может?

— «Безусловно! И делают то, что пожелают, сообразуясь лишь с целесообразностью и нуждами их народов» — мне показалось, или наши роли поменялись, и говниться принялось уже это мухокрылое существо, раздраженно звеневшее этими самыми крыльями, словно большая навозница, прилетающая на свежий запах сахара или навоза. И я бы не смогла однозначно сказать, к чему из двух этих предметов я бы причислила в тот момент себя – «Даже в законе так прописано, поэтому иные точки зрения являются противозаконными. Хитрость. Аморальность. Тиранизм. Мне нравится ход ваших мыслей».

— «Рада… была… помочь».

— «А уж как буду я рад вам помочь убрать свой круп с пляжа моего клиента!» — презрительно заскрежетал незнакомец, все больше и больше напоминая мне старого, высохшего, желтушного и высохшего от вредности деда, день-деньской ругающего детей, правительство и здоровье – «Поэтому перед предложением указать вам на выход с этого пляжа, я обязан сообщить, что собираюсь являться выгодополучателем от любых ваших действий, которые вы произведете по собственной воле, вне вашей воли в случае вашей гибели от естественных и\или не естественных причин, включая несчастный случай, насильственные действия третьих лиц, природные аномалии или же божественные деяния, включая, но не исключая представителей вашего вида, а также любых других, известных в прошлом, имеющихся на данный момент времени, а также включая, но не исключая тех, что появятся в будущем. Полученная мною выгода может быть, а может и не быть делегирована моему клиенту, который имеет право использовать ее по своему усмотрению, переходя к нему вместе с правами и обязанностями, которые возникнут между вами и мной в случае акцептными действиями конклюдентно…».

— «Слушай… Ты…» — это жужжание, без пауз и вдохов, дрелью вонзилось в мой мозг, заставив застонать от раздражения и тянущей боли между ушей, заставив меня завозиться на черном песочке с целью дотянуться до жопы этого мерзкого перепончатокрылого, чтобы хорошенько окунуть его в лаву, взяв копытом за яйца – «Я тут… Немного… Занята… Умиранием…».

— «Запрещено!» — тотчас же отреагировал старый жук, довольно резво отскакивая от тянувшегося за ним копыта. Я заметила, что на подсвеченным алым скалах вокруг начали появляться другие фигуры, блестя в нашу сторону алмазами светящихся глаз – «Вы не имеете никакого права совершать это противозаконное действие на частной территории! Закон за нумером двести десять, подпункты один и два – самоубийство на частной территории запрещено, в том числе если это противоречит правам и законным желаниям владеющего территорией! Поэтому я вынужден потребовать от вас немедленно удалиться!».

— «Можно подумать… Я только за этим… сюда и… приползла» — происходящее возмутило меня настолько, что я умудрилась как-то подняться, и утвердившись на трясущихся ногах, сердито уставилась на негромко стрекочущую, и довольно громко зашипевшую при виде моих движений толпу.

— «Я бы не удивился и такому» — пожал плечами старый монстр, противным жужжанием крыльев утихомиривая собравшуюся на стенах толпу, осторожно выглядывавшую из-за камней и костей древнего, обуглившегося скелета – «Никогда не доверял аликорнам. Всегда восхищался их беспринципностью, да».

— «Я тоже им… не доверяю. А еще кобылам».

— «Почему? Закон за нумером пятьдесят один, пункт…».

— «Потому что я не доверяю тому, что способно истекать кровью несколько дней подряд, и при этом не дохнуть!» — зарычала я, разозлившись уже от того, что моя шутка, скорее всего, будет не понята, надежно похороненная под ворохом юридических комментариев.

— «Логично» — подумав, признал старый жук, задумчиво подвигав странными обрубками трубочек на месте ушей – «Не является противозаконным, поскольку не противоречит естественным правам и свободам, подкрепленным примерным кодексом Эквестрии, Королевским Судебником грифонов, и\или иными законами и подзаконными актами, как вышедшими ранее, так и существующими ныне, а также включая, но не исключая…».

— «Выход… где?!» — клянусь, если бы у меня были силы, я бы задушила эту мерзкую черную тварь, а потом расплавилась бы с остальными, окунув каждого рожей в кипящую лаву! Пущай там побулькают про законы!

— «Там» — махнул копытом куда-то в сторону одного из концов черного пляжа неизвестный – «Но прежде, чем вы воспользуетесь конклюдентными действиями для акцепции сделки, я обязан…».

— «Я уже знаю… что ты получишь что-нибудь с этого… жучара!» — идти не хотелось, совершенно, но сообщенная мне этим сраным существом мысль о том, что мои останки даже не зароют, а попросту выбросят в какое-нибудь помойное ведро, как издохшую крысу, заставили меня застонать, и медленно двинуть негнущимися ногами, разворачивая в сторону, указанную перевертышем. Странно, что они еще не начали копаться у меня в голове, но быть может, им не слишком понравились те эмоции, что исходили от меня в тот момент.

— «Не только. Согласуясь с желанием моего клиента я, как его уполномоченный волеизъявитель, обязан сделать вам предложение» — на этот раз мухожук добился того, что я попросту свалилась, запутавшись от такого поворота дел в собственных ногах – «Поскольку в данный момент вы не выглядите платежеспособным выгодополучателем, при заключении этой сделки мой клиент уполномочил меня принять в качестве оплаты ваше устное обещание реализовать предложенную вам возможность».

— «Какую… же?» — что ж, ничто не вечно под луной, и альтруистов меньше, чем кажется. Поэтому я пошарила ногой по песку в поисках камушка, которым собиралась накернить по чайнику этому любителю выгоды выгодополучить по голове.

— «Отомстить» — осклабился в отвратительной ухмылке перевертыш, оказываясь рядом со мной. Вздымавшиеся в воздух фонтаны синего пламени отражались бликами адского пламени в его глазах, оказавшихся прямо напротив моих – «Отомстить за все, чему вас подвергли, и через что заставили пройти. Если согласны – тогда поднимайтесь, я провожу вас до выхода, а по пути расскажу, чем вы отплатите за такую малость, получив за ничтожную, по сути, услугу практически все, о чем вы могли бы мечтать».

«Да, я получу очень многое» — подумала я, выныривая из омута собственных мыслей. Задумавшись, я разглядывала разговаривающих принцесс, все больше приходя к пониманию того, насколько они были разными, и похожими одновременно. Разница в возрасте, воспитании и поведении быстро размывалась, когда сильные эмоции на миг срывали покровы, и под маской проглядывала тщательно скрываемые до того властность и сила. Не мне было тягаться с ними, разве что подкалывать лично тебя, Твайлайт, но теперь я собиралась отомстить так, как они это понимали – по-королевски! – прибегнув не к силе, но к хитрости, и будь что будет, когда я останусь одна на один с разъяренным моей местью аликорном.

А может быть, даже несколькими, если их коллегиальность имела столь глубокие корни, как говорила мне мать. Ее бы только не подставить…

— «Отсюда я могу сделать вывод, что деятельность этого «посла» принесла вред не только Кристальной Империи, но и окружающим странам. Мало того – это подало ненужный сигнал остальным о том, что Эквестрия слаба, а чувства ее тысячелетней правительницы могут ее подвести…».

— «Ты и вправду так думаешь?».

— «Тетушка, какое имеет значение, что думаю я?» — на этот раз опасные огоньки, вспыхнувшие в глазах Селестии, никоим образом не утихомирили ее племянницу, если можно было назвать ее столь же бессодержательным титулом, как и меня – «Важно то, что думают об этом окружающие нас страны! Что подумают внутри королевства, когда заключившее мир государство, едва вытянувшее ноги, крылья и хвост из почти проигранной войны, посылает дипломатом ту, что едва не привела страну к поражению?».

— «Я могу возразить, Ваши Высочества?» — за что она меня так невзлюбила? За наполовину шутливые замечания по поводу ее «империи»? Империи, которую на карте может копытцем Берри прикрыть? А может, это стало лишь поводом показать Луне, что ее возвращение не такой уж праздник для всех, как пыталась создать видимость солнечная принцесса? Что, если пиная меня, она наглядно показывала всем вокруг, что готова подчиниться старшим богиням, но если кто-то решит бросить вызов ей самой – пусть готовится быть затравленной, как одна зарвавшаяся пятнистая фаворитка?

— «Не говоря уже о том, что вместо выполнения данного ей поручения, она исчезла на полгода, и развязала там новую гражданскую войну! Так говорят мои осведомители. Так говорят окружающие нас существа. И зная эту пегаску – я почему-то им верю».

— «Мне кажется, ты недостаточно осведомлена, моя дорогая» — безразлично пожала плечами Селестия, бросая взгляд на сестру, пославшую ей загадочный взгляд – «Но продолжай. Мне очень интересно, что думают об этом остальные. Ведь со своими мыслями они пришли к тебе, разве не так?».

— «Я просто высказываю мнение, к которому ты не желала прислушиваться все это время!» — вздернула нос Каденза, однако я заметила, что тон ее стал более мягким и соответствующим моменту. Быть может, потому, что она вновь встретилась глазами с принцессой – «Пойми, тетушка, я не пытаюсь чего-то требовать и пытаться давить, но и терпеть это все попросту невозможно».

— «И поэтому…».

— «И поэтому я прошу денонсировать все, что успела натворить за эти шесть месяцев протеже твоей сестры!».

— «Уж не ослышалась ли я, и ты забыла, как имя звучит мое?» — холодно поинтересовалась Луна, прекращая гипнотизировать взглядом меня… Или же корзинку, что так уютно устроилась между моих чуть расправленных крыльев – «Мне кажется, хотела ты потребовать чего-то. Так не медли, и огласи желание свое».

— «А также отстранения от командования этой ее бандой убийц и воров».

Все было сказано.

— «Тетушка, послы собираются по вашему зову, и Кристальная Империя готова оказать Эквестрии всю возможную поддержку. Я готова лично сделать все возможное для того, чтобы выправить ситуацию, но…» — розовая принцесса показательно развела крылья, демонстративно не обращая внимания ни на мой вопрос, ни на полыхавшую мордочку – «Эти просьбы я обсуждать не готова».

— «Что ж, по зрелому размышлению… Да будет так» — помолчав, согласилась Селестия, заставив меня громко скрипнуть зубами. Да, все уже было обговорено еще до поездки, но притушенный, казалось, огонь вновь вспыхнул в груди – «С сожалением я должна отметить, что Скраппи Раг не продемонстрировала ни ответственности, ни зрелости, ни опыта управления – тех качеств, что необходимы любому вождю. Узнав об опасности, грозящей грифонам, она решила единолично бороться с ней, поведя себя при этом не как лидер целой армии, а как обыкновенный боец. Риттер, быть может – но одиночка, жадный до славы и добычи, совершенно забыв о том, что требовалось от нее. Поэтому я отстраняю ее от командования Эквестрийским Легионом, и поручаю любезной моей сестре заняться ее воспитанием, присвоив должность третьего секретаря Лунного двора. Понятно ли тебе мое поручение, Скраппи?».

«Тебе хана, ссука» — подумала я, сгибаясь в глубоком поклоне. Не для того, чтобы продемонстрировать уважение или согласие с услышанным, а единственно чтобы спрятать глаза, и не видеть тошнотворную улыбочку, которую мне продемонстрировала Каденза – «Тебе хана, тварь. Лично вырву глотку, а твою страну раскатаю в блин, и нассу на оставшиеся уголечки. А тебя, мразь…».

— «Скраппи?».

— «Я поняла вас, Ваше Высочество».

— «И?».

— «И готова подчиниться вашим приказам» — движением крыла я поправила корзинку, из которой донеслось недовольное кряхтение. Перевертыш обещал, что содержимое не привлечет к себе внимания окружающих, но кажется, его возможности были не безграничны, поэтому следовало торопиться. Произошедшее разбило все оковы, смыло последний налет человечности, что еще сохранялся от Древнего, и я почувствовала почти экстатический восторг, который иногда охватывает живых существ, когда они готовятся сделать что-то жуткое и великое одновременно – «Сразу же после приема я выезжаю в Мэйнхеттен для передачи полномочий и дел своему заместителю».

«Если останусь в живых».

Страха не было – он ушел, оставляя после себя сосредоточенность и какую-то вибрацию, разносящуюся по всему телу. Быть может, так ощущали себя реактивные монстры, застывшие на полосе в ожидании, когда будут отпущены тормоза, и нарастающее ускорение зашвырнет их в огромное, ждущее их небо? Последнюю фразу я произнесла твердо, глядя принцессе в глаза. Этот вопрос не обсуждался – я собиралась передать бразды правления Легионом Хаю, и уж потом окончательно взяться за роль домашней собачки. Собачки, которая иногда может и больно-больно куснуть.

— «Тем временем, Ваше Высочество, не смогли бы вы мне помочь с одной интересной проблемой?» — убедившись, что Селестия не собиралась меня прерывать и отказывать в последнем желании, я перестала скрываться, и подцепив корзинку длинным и жестким пером на кончике крыла, двинулась вперед – «На далеком севере, где я, как выяснилось, занималась татьбой и убийством, мне попалась довольно забавная вещь, но как с нею быть – я просто не представляю. Боюсь, разобраться в этом сможете только вы».

— «Поистине, это интригующе» — глаза Луны озарились каким-то странным блеском, и я, не выдержав, опустила глаза, сделав вид, что стараюсь не оступиться на мраморе, остановившись перед принцессой – «Уверена ли ты, кто получателем сего достоин быть?».

«О, да! Теперь у меня не осталось ни малейших сомнений!».

— «Очередная попытка задобрить тебя, тетушка?» — вскинула носик Каденза, толкнув плечом мужа. От неожиданности тот всхрапнул, просыпаясь, и с недоумением выпучил на нас свои голубые, навыкате, глаза – «Как это пошло… И что же она понадеялась вам подарить? Я уверена, что для начала это следовало бы отмыть от следов чужой крови».

Три…

— «Успеется» — холодно ответила я, поставив корзинку у основания лестницы.

Два…

— «Как любопытно» — не двигаясь, произнесла принцесса, глядя мне прямо в глаза. Кажется, она начала что-то подозревать… Нет, она знала! Она мгновенно все поняла, и мне показалось, что я увидела это в ее глазах! Но было уже слишком поздно.

Один…

«Просто загляни в корзинку» - я улыбнулась, рывком головы отбрасывая прикрывавшую мордочку гриву, и ухмыльнулась еще шире, видя, как содрогается от омерзения идеальная принцесса любви – «Просто загляни в нее – и пусть свершится предначертанное».

— «Хммммм» — задумчиво проговорила Селестия, опуская морду к корзинке, без колебаний сунувшись под прикрывавший ее, не самый чистый платок, явно попахивавший канализацией – «Как любопытно…».

«Бинго!».

— «Ну и что же там?» — с великосветской скукой осведомилась розовая повелительница далекой империи, разглядывая кончик поднятого к носу копыта, облаченного в мягкую туфельку – «Сорванные с грифонов драгоценности? Волшебные камни? Или…».

— «Или пополнение королевского дома Кристальной Империи!» — рявкнула я, рывком отбрасывая замызганный, посеревший платок, с яростью и торжеством уставившись на выпучившуюся на меня молодую семью – «Прошу любить и жаловать! Мой подарок Ее Высочеству принцессе Ми Аморе Кадензе Кристальной – на долгую память от Скраппи Раг!».

«Получай, ссука!».

Что ж, я была права – такой возможности отомстить мне не смогла бы даровать ни Селестия, ни, наверное, даже Луна. В корзинке, на грязноватой подушке, закутанный в кокон из слизи, похожей на мягкое, пористое суфле, лежал годовалый жеребенок, от звуков моего торжествующего рыка мгновенно распахнувший глаза. Лишенная волос кожа его еще не успела затвердеть, и была гладкой и шелковистой, хотя все четыре ноги уже успели обзавестись многочисленными рытвинами, углублениями и сквозными отверстиями, вызывавшими у меня непроизвольную дрожь. Крошечные острые клыки уже оттягивали лишенный остальных зубов рот, а острый рог и почти нормальные, разве что немного неправильные в области кончиков уши, говорили о том, что над генетикой этого существа постарались оба родителя, и не в последнюю очередь – отец. О том же говорили и грива, и хвост, и даже лупоглазые глазенки, которые малыш таращил на всех вокруг – они были такого же пронзительно-голубого цвета, что и у единорога, в ужасе вытаращившегося на принесенный мною предмет.

— «Что… это… такое?!..» — с трудом выдохнула розовая принцесса, рывком поворачиваясь ко мне. Зрачки ее глаз расширились, словно у испуганного кота, и не отрываясь, следили уже только за мной, не обращая внимания на обалдевшего мужа, кажется, несмотря на все свои габариты, попытавшегося спрятаться под ковер, когда на стенах заблистали первые отсветы розовой магии, окутавшей длинный, витой рог – «Ах ты, маленькая дрянь!».

— «Манеры, Каденза» — отвлекаясь от корзинки, попеняла Селестия своей протеже. Кажется, все происходящее никак не нарушило ее душевного равновесия, с которым она обозревала шевелящегося в корзинке малыша. В отличие от нее, мать стояла все так же ровно, горделиво подняв увенчанную черной диадемой главу, но я поежилась, когда она подарила мне холодный, многообещающий взгляд… И медленно повернулась к наступавшей на меня кобылице. Ни шерстинки не двинулось на точеной ее морде, лишь глаза на мгновение сверкнули изумрудными молниями рождавшихся и умирающих звезд.

«Только попробуй!» — вот теперь я по-настоящему содрогнулась, увидев тот молчаливый, но красноречивый посыл, который застыл в бирюзовых глазах, взгляд которых уткнулся в остановившегося аликорна. Точеные ноздри ее раздулись, а взгляд потемнел, когда она облила своим безмолвным, холодным неодобрением Кадензу, раздраженно стеганувшую по воздуху завитым по моде хвостом – «Только попробуй нарушить одобренный веками протокол…».

— «Тетушка! Это же…».

— «Записка прилагается» — с трудом разлепив пересохшие вдруг губы, срывающимся голосом выдохнула я. Вновь на меня накатила обессиливающая слабость, но теперь я не собиралась ей потакать, и глубоко дыша, широко расправила крылья для надежности, упершись ими в пол – «Какие интересные вещи можно узнать, всего лишь путешествуя по разным странам. Не так ли, Ваши Высочества? Например, можно обнаружить отпрыска королевского дома, зачатого вне брака, и вышвырнутого на мороз, в далекие горы, погибать от холода и голода, на пронизывающем ледяном ветру!».

— «Ты все врешь!» — сорвавшись на крик, принцесса далекой страны крутанула головой, отчего тщательно ухоженная грива разлетелась по воздуху фиолетово-розовыми прядями – «Мой Шайнинг не мог со мной так поступить! И это не наш жеребенок!».

— «А по моим сведениям – еще как ваш!» — парировала я. Поняв, что меня готовы буквально размазать по полу, я пригнулась, и кувырком прокатилась по ковровой дорожке, в конце лихого кульбита шмыгнув за ноги матери, с высокомерным интересом обозревавшей происходящее – «Ваше Высочество, не напомните вашему глупенькому и наивному секретарю, что там полагается за такие вот фокусы по рескрипту от шестьсот двадцать третьего года?».

Я услышала, как тихонько, но очень одобрительно хмыкнула мать, оценив тот размах, с которым я устроила эту гадость.

— «Но даже если жеребенок и не был выброшен, одним из его родителей является особа королевских кровей и правящая королева, а другим — нынешний принц-консорт Кристальной Империи, что порождает о-очень интересные вопросы, которые возникнут у общества. Правда? Ну, и поскольку малыш весь из себя королевских кровей, я сочла своим долгом, прямо как в сказке, вернуть его убитым горем родителям, которые непременно представят его народу».

Если бы монстры умели улыбаться, то в тот миг они прибежали бы занимать очередь поучиться у меня этому мастерству.

— «Да? И кто же это будет утверждать?!» — от яростного крика розового аликорна зазвенело в ушах. Вот теперь принцесса выглядела по-настоящему разъяренной, ведь кто-то посмел посягнуть на самое важное в жизни этих существ – на их личную власть.

— «С вашего позволения, я» — проскрипел уже известный старикан, выходя из-за ближайшей колонны, куда он шмыгнул вместе со своими помощницами сразу после входа в зал, а может быть и после, проявив похвальное благоразумие при виде приближающейся бури – «Адвокат, специалист по семейным и бракоразводным процессам, старший юрист адвокатской фирмы «Мейкер и Баккензи», Ауфебальд Баккензи. Представляю в этом деле свою клиентку, пожелавшую остаться неназванной по праву, обеспеченного ей законом за нумером сто пятьдесят два, от шестнадцатого дня месяца высокого солнца восемьсот девяносто третьего года».

— «Что ж, мы вас внимательно слушаем, уважаемый мистер Баккензи» — вынув нос из корзинки, Селестия повернулась, и неторопливо подошла к краю подиума, с каким-то новым интересом разглядывая стоявшего у первой ступени старика. Ее взгляд, всего лишь мельком, скользнул и по моей фигурке, и я постаралась тотчас же спрятаться за корзинкой, так вовремя опустившейся мне на спину в позванивавшем облачке магии глубокого золотого цвета – «Любой, кто вынужден обратиться за защитой, должен быть выслушан».

— «Тетушка!» — ошарашенно воскликнула розовая принцесса, мигом растеряв всю свою ярость и весь свой запал – «Ты… Ты же не можешь говорить это серьезно!».

— «Отчего же, моя дорогая Ми Аморе?» — несмотря на мягкий тон, мне вдруг показалось, что невидимое, но прекрасно осязаемое копыто материализовалось где-то над головой младшей из богинь, и медленно, неторопливо принялось опускаться на нее, подобно стотонному прессу – «Как тебе должно быть прекрасно известно, в нашем королевстве существуют законы, подчиняться которым обязаны все – от правительницы до самого последнего бродяжки. И любой, попадающий на территорию королевств, в тот же самый миг попадает под действие его законов. И если верить тому, что говорит уважаемый адвокат, то мы должны будем признать, что зачатие этой малышки произошло на территории королевства, и оба ее родителя, на тот момент, считали себя эквестрийцами, что дает ей право считаться эквестрийкой по крови, и с момента рождения пользоваться защитой закона».

— «Но…».

— «В конце концов, тебе ли не знать, при каких обстоятельствах это произошло?» — несмотря на тихий голос, мне вдруг почудился обжигающий яд, едва заметной золотистой змейкой проскользнувший в тоне принцессы. Чем провинилась перед ней та, что была когда-то младшей из аликорнов? Какие события происходили в мое отсутствие? Никто не мог меня просветить, но я вдруг поняла, что все происходит вокруг неспроста. Что мой хитрый план оказался просто детским лепетом по сравнению с трубным ревом бизона, и просто идеально вписался в какие-то планы принцессы, без особенных затруднений, и возможно, без долгих и напряженных раздумий, использовавшей все произошедшее в своих интересах – «О, здесь, кажется, приложена и записка? Быть может, ты сможешь ее прочитать, мой дорогой Армор? Боюсь, за давностью лет мои глаза или чувства могут меня и подвести…»

— «Здесь сказано… Эээээ…. «Мой адвокат утверждает, что ты обязан оставить его себе. Я не помню, как его\ее назвала. С любовью, принцесса К.». И постскриптум: «Кейденс — жопа». Уммм… А может, это не мне?».

— «Боюсь, что записка утверждает обратное» — игнорируя умоляющий взгляд выпученных глаз, признала принцесса, и мне вдруг показалось, что она была готова рассмеяться, глядя на ошарашенных, растрепанных своих гостей, отчего мое настроение разом подпрыгнуло едва ли не до потолка – «Что ж, понимаю… И чего же желает ваш клиент, мистер Баккензи?».

— «Как сказано в записке, мой клиент требует, чтобы биологический отец данного жеребенка признал своего отпрыска, и отдает жеребенка на попечение его биологического отца, в связи с имеющимся у клиента многочисленным потомством и званием матери-одиночки. Согласно законам за нумером триста шестьдесят восемь, триста шестьдесят девять и триста семьдесят три, пункт один» — проскрипел старикан, в то время как мегеры за его спиной услужливо распахнули портфель, извлекая из него ворох важно выглядевших бумаг — «Также моим клиентом подготовлены все полагающиеся бумаги, как то: свидетельство о рождении из госпиталя Милосердных Сердец города Нью Сэддл, удостоверение личности первого родителя, удостоверение личности второго родителя, доказательства их связи. Характеристика с места пребывания жеребенка, его медицинская карточка из госпиталя Милосердных Сердец города Нью Сэддл, сертификат о прививках. Поскольку, согласно медицинским документам и данным визуального осмотра, жеребенок является кобылкой, в дальнейшем будет использовано обращение к ней в полагающемся биологическом роде, по имени, присвоение которого мой клиент оставляет на усмотрение биологического отца, о чем письменно уведомляет комиссию по удочерению в двух полагающихся по закону экземплярах. Рекомендации по уходу и кормлению, рассмотренные и частично одобренные врачебной комиссией госпиталя Милосердных Сердец города Нью Сэддл прилагаются. Так же…».

— «Ох, и доберусь я до этих сердобольных умников из Нью Сэддла» — пробормотала мать, легким движением требуя, чтобы я перестала цепляться за ее заднюю ногу, откуда было так удобно корчить рожи и показывать язык разъяренному и ошарашенному одновременно, розовому аликорну – «За бумагами этим двоим было бы полезно побегать самим».

— «Ээээ…Чииииво?!» — вот тут я конкретно подвисла, и едва не испортила коронованным сестрам всю их обедню своим воплем, вовремя задушенным темно-синей магией, словно кляпом, заткнувшей мою мордочку, испустившую вырвавшийся из ноздрей еле слышный свист – «Бу бобофо… Тьфу! Но как же так? Значит, вы знали… Вы планировали все это?! Но зачем?!!».

— «Манеры, Скраппи. Всегда помни о манерах» — пожурила меня Луна, задумчиво кивая в ответ на громкий бубнеж старика, перечислявшего какие-то документы, указы и номера эквестрийских законов – «Думаешь, противостояние этих двух аликорнов длится всего лишь несколько лет? Или ты считаешь, что только у Селестии есть долгоиграющие планы? Она лишь подкорректировала их на лету, когда поняла, чем грозит эквестрийскому трону появление на свет нового отпрыска рода Спаркл, только и всего. Представь, что изменилось бы, появись он на свет до того, как сей бравый капитан дворцовой стражи встретил юного аликорна, став принцем-консортом холодной страны? Может то, что через него наследница Кризалис была бы связана с Твайлайт, таким образом, войдя в Эквестрийский Королевский Дом, откуда ей открылась бы прямая дорога к трону? Все это упрощенно, конечно же, и на самом деле история была бы гораздо сложнее и увлекательнее, но… Сестра моя вовремя заметила опасность, и в течение всего лишь нескольких лет переиграла всю ситуацию, посрамив свою извечную соперницу. Вновь, если верить ее хвастовству».

«Всего лишь несколько лет? Да уж» — я поежилась, прекратив изгаляться над Кейденс. Тем более, что та на меня уже не смотрела, раз за разом проглядывая документы, часть которых несколько раз хлестнула по морде донельзя несчастного единорога, единственная вина которого состояла в том, что им попросту воспользовались все – и друзья, и враги, и даже временная любовница – «Интересно, а как у них все получалось? Разница в росте, как ни крути… Оу, может, они использовали стремянку?».

— «Уверена, они справились с этим и без твоих умных мыслей. Лучше подумай о том, как ты будешь оправдываться перед моей сестрой» — фыркнув, посоветовала мне мать. Вытянув вперед шею, я с любопытством уставилась на несколько бумаг, опустившихся на пол, и не выдержав, захохотала, увидев, какие «документы» предоставила черная королева. Одним из них был плакат «Разыскивается: вооружена магией, и чрезвычайно опасна; королева перевертышей Кризалис», на котором было изображено то самое существо, с которым я уже имела неудовольствие сталкиваться во сне и наяву. Вторым был выдранный разворот какого-то модного глянцевого журнала, на котором красовался, выпятив грудь, бравый капитан дворцовой стражи, изображение которого было обильно украшено зелеными отпечатками чьих-то больших и влажных губ. Третьим было, как я поняла, «доказательство связи», представлявшее собою нотариально заверенные копии протоколов и фотографий той неудачной свадебной церемонии, о которой ты мне рассказывала, Твайлайт. Кое-какие из них, признаюсь, меня ну очень заинтересовали, но когда я вытянула шею, словно жираф, в попытке получше разглядеть, что же творилась на этих примитивных фотокарточках, то живо получила по темечку сгибом материнского крыла, а компромат перевернули и убрали под рассыпанные документы с ворчанием о недопустимой распущенности понячьего рода, образовавшейся за прошедшие тысячу лет. Слушать лекцию о том, что делали за подобные дела со сластолюбивыми распутниками десять веков назад было скучно, поэтому я решила просто наслаждаться поркой своей соперницы, уже не грозившейся, а лишь жалобно оправдывавшейся под ласковым и сочувствующим взглядом принцессы.

— «Так как же нам поступить? Как разрешить эту непростую ситуацию?» — задумчиво говорила Селестия своей бывшей протеже. Ставшая единовластной правительницей крошечного марионеточного королевства с громким названием, та поторопилась, решив, что быстро сможет стать вровень со старыми интриганками, и теперь ощутила на своей шкуре все последствия столь опрометчивого поведения. Уж не знаю, за что ее решила так припечатать принцесса – вполне возможно, что это был уже привычный для нее стиль воспитания окружающих, который успела ощутить на себе я сама. Я не собиралась сушить себе голову над этой загадкой, но все-таки с осторожностью вышла из своего убежища за материнской ногой, повинуясь приглашающему жесту белого аликорна – «Ах, вот и Скраппи. Думаю, она расскажет нам о том, что чувствует себя та, кто смог принести столько радости в семью новой кристальной императрицы, воссоединив со столь очаровательной малышкой. Или малышом – признаюсь, перевертыши еще не слишком хорошо изучены как вид, по вполне понятным причинам, но я уверена, что теперь мы вместе сможем очень быстро заполнить этот пробел».

Розовая Жвачка вздрогнула, затравленно поглядев на меня, и на обеих принцесс. Признаюсь, Твайли, хоть это тебя и расстроит, но в тот момент, в моем сердце пели птички и летали бабочки, и я уж точно была куда как далека от селестианского милосердия, о котором любили посудачить понивилльские старички.

— «Сестра моя, коль память мне не изменяет, и поныне в Кристальном королевстве есть обычай преинтереснейший, рекомый «кристаллинами». Его сполняя, гордые родители торжественно представить сердцу города и своему народу обязаны потомков. Мы готовы почтить своим присутствием то торжество» — велеречиво прогудела Луна. При этих словах, вздрогнув, холодным потом покрылись уже оба молодых и счастливых родителя – «Познанье мира суть удивительная вещь, коль скоро ты поймешь, как много нового и неизведанного сокрыто до поры».

— «Мне кажется, что эта мысль отчего-то не находит отклика в душе столь юной пары, чьи главы увенчаны монаршим венцом» — с показным недоумением откликнулась Селестия, заставив мой шрам искривиться, вновь потянув за оскалившийся, перекосившийся рот. От вида этого оскала, который теперь заменял мне улыбку, по горлу Шайнинг Армора пробежал здоровенный ком размером с мое копыто.

— «Тетушка!» — не выдержав, в отчаянии топнула ногой Каденза – «Тетушка! Ты же понимаешь, что… Ты же понимаешь!».

— «Конечно понимаю» — мягко утешила ее принцесса, заботливо поправляя магией растрепавшуюся гриву, и возвращая на место богатую диадемку, которая лично мне напоминала какой-то шутовской колпак – «Династический кризис, да еще и в самом начале правления, которое и началось-то не совсем безоблачно, да простится мне эта тавтология – это то, о чем я говорила тебе во время наших уроков. Я уверена, что ты их помнишь, как помнишь и мои слова о том, что мы должны быть осмотрительны, когда зашел разговор о поручении тебе государственных обязанностей».

— «Да, тетушка» — покорно согласилась Каденза. И куда только делся тот молодой и гордый аликорн, еще недавно диктовавший свою волю двум старым и уставшим от жизни монархам, тщетно пытавшимся удержать в копытах соскальзывающие венцы? – «Но что же нам теперь делать?».

— «Пригласить меня быть посаженной тетушкой, или как там у вас называется тот, кто в будущем становится близким другом и наставником жеребенка» — я не смогла отказать себе в таком удовольствии, со сладострастием опытного садиста проворачивая в свежей ране клинок – «Только чур, на моем платье должно быть не меньше драгоценностей, чем на ваших!».

— «Ах ты…» — я снова шмыгнула за спину Луны, поскольку к моей шее потянулись сразу четыре – две розовых и две белых — ноги.

— «А в целом, мысль-то оказалась недурна» — вдруг согласился где-то над моей головой знакомый голос младшего из диархов, отчего я тотчас же пожалела, что вообще открыла свой рот.

— «Возможно» — мягко присоединилась к нему Селестия.

— «Эй, я просто так сказала! Из-за извечной глупости и живости кобыльего характера, вот!» — тотчас же забуксовала ногами я, уже понимая, что увильнуть не удастся, и помимо удовольствия от свершившейся мести, меня ждет и довольно хлопотное назначение – «Нууууу! Ваше Высочество! Ну почему всегда получается так, что виноватой оказываюсь всегда я?!».

— «Действительно. Наверное, это исключительно из-за окраса. Все эти пятна неправильной формы…» — рассеянно повертела копытом в воздухе Луна, и я почувствовала, что теперь уже издеваются именно надо мной. Не самое приятное чувство, знаете ли, особенно когда брошенный на тебя взгляд обещает долгое и вдумчивое поглаживание крупа с помощью гибкой и хлесткой розги – «А никак не из-за того, что кое-кто себя очень плохо вел!».

— «Но даже если так, то все-таки идея недурна» — уже тверже сказала белая принцесса, вырывая у меня страдальческий вздох, заставивший ее коротко улыбнуться – «Иди-ка сюда, дитя. Надеюсь, ты понимаешь, что ждут от тебя целых три правителя двух государств?».

— «Как обычно, ничего хорошего» — пробормотала я, и подталкиваемая крылом, вышла вперед, становясь перед принцессами – «Знаете, Ваши Высочества, вы очень умны, и я даже не надеюсь состязаться с вами в умении строить планы, но я прекрасно понимала, чем все закончится».

— «Правда? И чем же?» — столь же благостно улыбнулась белоснежная принцесса, порождая у меня странное желание кинуть в нее торт.

— «Тем, что жеребенка спихнут на меня!» — насупившись, рявкнула я, не обращая внимания на удивленно распахнувшиеся глаза Кадензы – «Я тупая, но не настолько же, чтобы представить, что королевская чета утрется, и увезет жеребенка с собой! Ну а даже если бы это произошло – я что, похожа на такую садистку, способную швырнуть жеребенка в холодный кристальный ад где-то на северо-востоке от наших границ, где я провела почти полтора года? В семью, где отец боится, а мачеха ненавидит малыша? Я бы лучше его себе забрала, вырастив из него приличного пони!».

— «Да, это было бы лучше для всех!» — вякнула было розовая принцесса, хотя быстро стушевалась под ироничным взглядом, которой одарила ее младшая из правительниц огромной страны, но все-таки довольно громко буркнула – «Особенно если бы ты оставила его там, где взяла».

— «Манеры, Каденза» — мягко пожурила ее тетушка, вновь оборачиваясь ко мне – «Я рада видеть, что тобою двигали не только амбиции, но и трезвый расчет. А еще сострадание, поэтому я всегда приветствую твои желания оказывать помощь пони… когда они не несут в себе определенный деструктивный элемент».

— «Как много слов найдется в новом языке лишь для того, чтобы сказать, что наша верная ученица имеет склонность разносить все вокруг себя» — вздохнула Луна.

— «Можно сказать и так» — не стала препираться принцесса, не дав втянуть себя в обсуждение старокантерлотского языка – «Но в этом случае ты понимаешь, чего от тебя ждут?».

— «Само собой» — к своей чести, я должна сказать, что на этот раз стойко встретила этот взгляд – «Я же знала, что за самоуправство меня упрячут на какие-нибудь курсы, чтобы как раньше я проползла на пузе до самого трона, моля заменить наказание на менее строгое – каменоломни, вспашку полей, или разгон облаков отсюда и до Трамплеванского хребта…».

Диархи мягко, но непреклонно ухмыльнулись, и я поняла, что не ошиблась, отчего хвост сам влип в ягодицы так плотно, что отдирать его пришлось бы с помощью лома.

— «…а наличие вот такого вот «дитя-неожиданности» даст вам, тиранам, прекрасную возможность вновь заняться затираниванием несчастной, голодной и холодной кобылки».

— «И?» — поинтересовалась Селестия. Казалось, она с искреннем удовольствием следила за моей сморщившейся мордашкой, перед которой я сердито потрясла передним копытом – «Что же ты придумала?».

— «Решила сэкономить канцелярии немного бумаги, и организовать в Легионе курсы юных скаутов».

— «Оу?» — на этот раз маска изменила даже Селестии, на морде которой мелькнуло искреннее удивление – «Ты говоришь о тех маленьких, но бравых пони, которые столь смело и искренне стараются помогать общественным организациям?».

— «Нет. То есть, это будет лишь внешний слой легенды для общественности. А на самом деле это будет крошечное подразделение внутри Иррегулярной когорты, в которое мы сведем тех, кто будет присматривать за детьми легионеров. За теми, кто остался сиротами – теперь у них будет одна большая семья, в которой они никогда не вырастут одинокими, озлобившимися на всех, считая себя отбросами, выброшенными и отвергнутыми тем обществом, которому их мать или отец отдали свою жизнь. Их не много, но думаю, для ваших, Ваши Высочества, целей, оно прекрасно подойдет».

«Ничего не напоминает?» — не удержавшись, я посмотрела в глаза той, на кого не так часто осмеливалась даже поднимать свой взор. Увидела, как на секунду лавандовый их цвет буквально заледенел, но затем губы правительницы тронула едва заметная, в стиле Луны, усмешка, чуть тронувшая кончики губ. Кажется, проведенная мной аналогия с моим собственным появлением в этом мире была понята, и даже некоторым образом позабавила древнюю правительницу.

— «Общество заботы о детях — дело нужное, Ваше Высочество, тут я согласна. Ну а заботиться о детях легче всего, когда они собраны в компактные группы, поротно, и проживают в казарме» — закончила я свою мысль.

— «Какая интересная идея, моя достойная ученица» — насмешку в голосе Луны не услышал бы только глухой – «Иными словами, даже в таком деликатном деле, как забота о жеребятах-сиротках, ты умудрилась устроить образцовую казарму и плац? Воистину, права сестра моя — сталлионградские гены спрятать попросту невозможно».

— «Зато можно проспонсировать это благое начинание!» — надулась я, исподлобья осмотрев довольных найденным решением правительниц – «И я не об эквестрийской казне говорю».

— «Мелкая, беспринципная стервочка!» — прошипела правительница Кристальной Империи, чей засветившийся рог скомкал и превратил в лоскуты желтую ленту, до того охватывавшую грудь и спину супруга – «Теперь я просто уверена, что ты с самого начала все это затеяла, чтобы шантажировать нас! Ты, и эта хищная, беспринципная, жукоподобная похитительница чужих принцев!».

— «Вынужден напомнить, что данные обвинения являются голословными, и не поддержанные юридически значимыми доказательствами, являются основанием для судебного разбирательства, которое я вынужден буду инициировать в связи с защитой прав моего клиента, согласно закону за нумером…».

— «Ах, да помолчите, вы!» — развернулась к нему рассерженная принцесса. С рога ее сорвались несколько серебряных молний, тонкими паутинками преодолевших разделявшее нас расстояние, и с щекочущим чувством пробежавшимся по нашим телам словно десятки сверкающих паучков – «Сейчас мы узнаем, кто вы такие на самом деле!».

— «Я попросил бы избавить меня от столь неуместных проявлений магических сил в мой адрес, а также в адрес моих помощниц, включая, но не исключая всех находящихся в данном месте в данный момент» — проскрипел старикан, с отвращением сбрасывая с себя растворившуюся в воздухе субстанцию, похожую одновременно на суматошно двигавшуюся паутинку, и полупрозрачного, серебристого паучка – «В противном случае я буду вынужден предъявить Кристальной Империи иск о моральном и\или физическом ущербе, нанесенном моей личности, в присутствии свидетелей, возможно – по предварительному сговору с группой единорогов, что прямо описывается в законе за нумером…».

— «Эй, вообще-то я тут один!» — впервые за весь прием высказал дельную мысль Шайнинг Армор, отходя от вызванного испугом ступора, в котором он пребывал все это время, тупо глядя на корзинку с недовольно хныкавшей малышкой, стоявшей у меня на спине – «Вам не удастся обвинить меня еще и в этом!».

— «Ну, спасибо, мой герой!» — прошипела розовая принцесса.

— «Сие было познавательно, и возбуждает Наш интерес!» — трубно провозгласила Луна. Вытянув шею, она сощурилась, словно пытаясь отыскать в прозрачном воздухе зала что-то видимое лишь ей одной, а точеные ноздри раздулись, втягивая в себя еле слышный запах озона, оставшийся от заклинания, напоминавшем о себе лишь исходящим от моей шерсти запахом далекой грозы – «Эдиакарское плетение, я вижу? Слабейшее и безыскусное, способное лишь поражать пейзан, использовано было преискусно. Желаем Мы узнать о нем подробно!».

— «Твое искусство возросло с момента нашей встречи, дорогая Кейденс» — благосклонно покивала племяннице Селестия, с аристократическим прищуром разглядывая что-то на своем накопытнике, поднесенном к самому носу – «Мне кажется, это заклинание связывает воедино тонкие чары, что затуманивают чувства, а также те, что отражают мысли, а затем перегружает тонкие каналы, замыкая их самих на себя, и возбуждая неконтролируемый резонанс… О, это весьма оригинально. Прими мои поздравления, моя дорогая – это было действительно впечатляюще уже от того, что ты придумала это сама».

— «Мне… немного помогли» — успокаивая дыхание, розовая принцесса все еще сердито раздувала ноздри, но я заметила, как быстро она растаяла от похвалы Селестии, при этом все еще сохраняя внутреннюю настороженность, словно стержень пронизавший все ее существо. Так сопротивляется жаре и летнему солнцу мороженое, выставленное на солнцепек – «Моя невестка, Твайлайт. Вместе с ней мы решили, что подобное заклинание будет не лишним в связи с постоянной угрозой нападения перевертышей, и вскоре Кристальная Империя сможет поставлять изящные охранные амулеты всем, кто желает чувствовать себя в безопасности от этой заразы».

— «Что ж, тогда я рада, что мистер Ауфебальд Баккензи оказался пони. Признаться, после стольких лет юридических тяжб, которыми адвокатская контора Мейкер и Баккензи держала в тонусе правительство и трон, я была бы не удивлена, если бы узнала, что он самый настоящий перевертыш» — как-то очень длинно и непонятно пошутила Ее Высочество, заставив стоящего где-то позади нас сурового старика с достоинством поклониться – «Тогда нам лучше перейти в зимний сад, где у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить те возможности, которые открываются перед нами в связи с появлением нового слова в магическом искусстве. Об остальном, тем временем, позаботятся мистер Баккензи и любезная нам Скраппи Раг. Не так ли?».

— «Да, Ваше Высочество» — кажется, все наши хитрости были напрасны, и когда я с недоумением и некоторой опаской взглянула на жилистого старика, каким-то образом сумевшего раздвоиться, не говоря уже о том, чтобы противостоять магии настоящего аликорна, то поняла, что тот думает примерно о том же. О том, что все наши планы были разгаданы задолго до начала их осуществлений, и мы могли бы просто постучаться в кабинет принцессы, оставив под ней свой «подарок». И в этом случае ничего бы не изменилось – «Да, Ваши Высочества. Вы можете рассчитывать на нас».

Что ж, иногда для того, чтобы что-то приобрести, тебе приходится и что-нибудь потерять, но теперь я надеялась, что смогу оставить после себя в Легионе не только память о боях, страданиях и потерях, но и нечто такое, что он сможет пронести сквозь века, вспоминая добрым словом создавшую его глупую пятнистую пегаску, больше всего на свете боявшуюся причинить вред пони, а теперь – еще и другим разумным существам.

[Изображение: https://i.imgur.com/H3k16u4.jpg]

## Глава 16-3:"...и медные трубы".

Прием закончился тем же, чем и начался – распахнувшимися дверьми, через которые я вышла из зала. Ни публичного слушания доклада об успехах, ни церемонии окончания важного посольства, ни слов одобрения от принцесс – все это способствовало сплочению четвероногого народа, находившего, по словам Луны, утешение в подобных ритуалах, поднимавшего социальную значимость, ведь служение принцессам редко приводило к появлению каких-либо дивидентов, как я уже писала когда-то, а чаще всего, приводило к расходам. Все произошедшее означало лишь одно – Большую Монаршию Немилость, и учуявшие это великосветские хищники, акулы, шакалы и пауки, из шкуры вон лезли, чтобы продемонстрировать мне свое отторжение, для чего не только фыркали и демонстративно отворачивались, задрав повыше носы, но и не упускали возможности сделать это два, а то и три раза, для чего им приходилось обегать половину дворца, чтобы снова и снова попадаться мне на пути.

«Мистер Ауфебальд Баккензи» пропал, смешавшись с толпой, унося с собою корзинку, поскольку, по его словам, я еще не продемонстрировала готовности и возможности позаботиться о столь ценном предмете юридических взаимоотношений, и вывалил на меня целый ворох бумаг, часть из которых представляла собой памятки приемным родителям, многостраничные бланки для заполнения приемными родителями, а оставшиеся – списком экзаменов, которые предстояло сдать этим самым родителям на выездной сессии специальной комиссии по усыновлению\удочерению жеребят. Интересно, а моим старикам тоже подсовывали все эти важно выглядевшие документы, или же я была права, и наивному Старику даже в голову не пришло, что столь быстрая интеграция в общество была связана с «другом дома», которого ему навязали после прибытия в Понивилль? Как бы то ни было, согласно каким-то законам за какими-то «нумерами», которые я просто выбросила из головы, корзинку у меня забрали, пообещав отдать как только я докажу, что готова стать примерным приемным родителем, после чего эта троица испарилась, оставив меня недоумевать, были ли они на самом деле обычными пони, собаку съевшими на юридических тяжбах, услугами которых воспользовалась одна опальная королева агрессивных существ, или тут было что-то другое? При мыслях об этом у меня разболелась голова, поэтому я не сразу заметила Фрайта Ньюсенса, пока не уткнулась носом в его грудь, выросшую у меня на пути.

— «Ваши апартаменты в другом крыле, мисс Раг» — прогудел он, внушительно пошевеливая густыми усами, торчавшими поверх лопатоподобных подусников, чей вид заставил мои копыта зудеть от желания тотчас же обкорнать их, как бороду мужа, неопрятный вид которой делал его похожим на фермера или дровосека – «Так же вам полагается знать, что на приеме вы должны присутствовать в качестве секретаря Лунного двора принцессы Луны Эквестрийской, в подобающем случаю наряде. И нет – доспехи в список «подобающих» точно не входят».

— «А…».

— «Нет. Кольчуги, латы, пластинчатые, кольчатые и даже тканые — тоже».

— «Тогда у меня два вопроса, сэр – что за прием, когда этот прием, и что это за «подобающий» наряд вообще?» — нет, конечно, я не удивилась, но подобная торопливость обескураживала. Кажется, принцессы решили, что шутки и детство закончились, и собирались макнуть меня в реальную взрослую жизнь, со всеми ее замечательными вещами – ежедневной работой, вечно исчезающей зарплатой, ненавистным будильником, и ненормированным рабочим днем. Что ж, справедливо – в конце концов, чем я отличалась от остальных четвероногих жителей страны, жизнь которых протекала в круговороте работы и дома?

— «Это три вопроса» — строго глянул на меня с высоты своего роста пожилой жеребец – «Отвечу я лишь на один. Прием состоится сегодня вечером, в шесть часов после полудня».

— «Но ведь это всего через несколько часов!» — возмущенно заверещала я, не обращая внимания на раздавшиеся где-то неподалеку смешки – «А заранее предупредить об этом что, религия не позволяла?!».

— «Тогда вам тем более следует поторопиться» — старик демонстративно выудил из кармашка жилета брегет, столь же строго поглядев на его стрелки, как он смотрел и на все остальное в окружающем его мире – «Поскольку времени у вас остается немного. Иначе, по вашей милости, принцесса появится на этом дипломатическом приеме без положенного по этикету секретаря».

Вот и делай что хочешь, Твайлайт. Наверное, будь я в Понивилле, имел бы смысл отправиться к Рарити, и спустив в ее Карусели все деньги семьи, выйти спустя пару часов в полагающемся наряде. Но увы, в Кантерлоте подобные штучки не проходят – как оказалось, портные тут даже гордятся тем, что не могут сшить вместе несколько полосочек ткани прямо перед клиентом, считая подобную поспешность попросту неприличной. Поэтому пришлось поскрипеть мозгами, и на прием я явилась в простеньком, но элегантном темно-синем наряде, представлявшем из себя несколько шелковых ленточек, изящно охватывавших шею и грудь, переходящих в мешковатую юбку, прикрывавшую задние ноги и хвост. Смешно было видеть, как приближавшиеся для поклона к принцессе высокородные клуши напряженно щурят глаза, пытаясь разглядеть особенности фасона и оторочки, не говоря уже о материи, изящные складки которой заставляли поблескивать шелк, игриво трущийся о мою шерсть. Что ж, надев его, я стала понимать любовь наших четвероногих потомков к этой изящной и удобной материи, в отличие от любимых земнопонями «основательных», крепких тканей, не заставляющей тебя уже через полчаса танцев потеть и чесаться как лошадь, однако я не собиралась им говорить, что все это было сделано с помощью ножниц и нескольких лент, которые, помимо всего прочего, я обнаружила в одной из гардеробных, где мне на глаза попались шелковые гардины. Синяя, в крупную складку, ткань буквально облизывала тело, и мне поминутно приходилось одергивать себя, напоминая не ломиться вперед, вызывающе двигая плечами, а скромно семенить за Госпожой, стараясь как можно тише ставить копыта, то и дело норовящие перейти на тяжелый, сотрясающий землю «военный» аллюр. Он не вязался и с этим легкомысленным синеньким платьем, при виде которого у Луны вздернулась бровь, а у окружающих ее знатных дам и господ приключилась форменная изжога, поэтому я попросту пряталась за спиной Госпожи, периодически утыкая нос в крошечный блокнотик, свисающий с шеи на тонком шнурке от гардин. Желающих полюбоваться на падение зарвавшейся фаворитки было не то чтобы много – их было предостаточно, и казалось, что за пару часов мимо меня прошло, покачивая головами, наверное, все высокородное стадо, часть которого все еще толпилось неподалеку. Я вся извертелась, устав бросать на них угрожающие взгляды, и попросту не понимала, как могла Луна так спокойной переносить вид окружающей нас толпы, беззастенчиво разглядывавшей ее и меня в лорнеты, монокли, да и просто поверх прикрывающих рот вееров, позволявших шушукаться, не отрывая от нас блестевших любопытством глаз. Наверное, так чувствовали себя животные в зоопарках, и наконец, не выдержав, я улучила момент чтобы покинуть принцессу, занятую разговором с сестрой, и остановилась у большого окна, с грустью глядя на падавший за ним снег.

— «Как ты?» — подойдя, прошептала Блуми. На этом закрытом приеме она была в том же качестве, что и я – временным секретарем Трибуна Латиклавия Легиона, в отличие от меня, нарядившейся вполне сообразно своему прошлому званию капитана, в положенный по уставу парадный мундир, который дополнила знаками различия Легиона в виде по-варварски толстой золотой цепи, на которой, поблескивая, покачивался значок в виде крепостной башни (не знаю, с какой целью его использовали грифоны, но раз уж Стомп успела взять одну из башен Грифуса, я посчитала, что он не станет пустой похвальбой), а так же шлем с гребнеобразным плюмажем и золотым теснением по ободку вместо фуражки или пилотки. На самой роли наше сходство с Нэттл заканчивалось, поскольку модница всея Легиона знала, что именно нужно надеть, чтобы выглядеть прилично на такого вот рода сборищах. Да, она попыталась было обидеться, когда узнала о том, что мне предстоит, а мой вопрос, для чего она так рвется стать свидетельницей моего позора, практически распсиховалась, но попав в эти залы, пегаска воочию убедилась в том, что я ни капельки не преувеличиваю, и старалась почаще оказываться рядом со мной, закрывая от любопытных взглядов. Ее глаза дарили мне поддержку в которой я так нуждалась, и в свою очередь, бросила предостерегающий взгляд на Стомп, которая решила поставить на место никогда не нравившуюся ей подчиненную.

— «Могло быть и хуже» — пожала плечами я, старательно игнорируя раздававшееся за нашими спинами шушуканье, с которым высокородное стадо приблизилось, разбирая по косточкам двух кобылок, стоявших на фоне окна. Снежинки бросали серебристые отблески на отраставшую гриву Нэттл, и неожиданно для себя, я провела копытом по ее волосам, неумело, но старательно остриженным на висках и за ушами. Получившаяся прическа казалась какой-то неряшливой, но я знала, в какую экзотическую и дикую красоту она превратится, когда станет густой, зачесанной назад копной-ирокезом, оттененным коротким, положенным по уставу бобриком на висках.

— «Мне казалось, что вот так вот смотреть на других пони просто неприлично» — прошептала она, косясь глазом себе за плечо на любопытствующих, парочка из которых нацепила на нос допотопный лорнет, похожий на здоровенные ножницы, через который они пристально разглядывали наши фигуры, словно пытаясь прочитать на них очень мелкие буквы — «Кажется, я начинаю понимать, почему ты так скептически относишься к таким вот приемам».

— «Не обращай на них внимания. Это единственный способ избавиться от всей этой великосветской шушеры» — посоветовала я, оглянувшись на тихо шушукавшихся жеребцов и кобыл. Когда те увидели, что я не последовала приличиям или правилам хорошего тона, и заметив неприкрытый к себе интерес, не опустила, как полагалась глаза, не стала нервничать или комкать в копытах носовой платок, а попросту отвернулась, шепот за спиной стал немного громче – «Это вымирающий вид, Блум. Последнее поколение, которое знает, как жить в праздном богатстве и роскоши. Грядет прогресс, и он смоет их, словно пену. Забавно, но почему-то мне их даже жаль – погляди только в их глаза. В них презрение, гордость, высокомерие, холодный расчет… И страх. Он скрывается там, в глубине, и я чувствую его, когда пытаюсь представить себя на их месте. Грядет прогресс, и молодые, хваткие, деловые пони уже отодвинули их от всех прибыльных дел, а очень скоро они отодвинут их и из политики, вначале перекупив самых гордых и неуступчивых, а остальных просто выдавят, окрутив кредитами, долговыми расписками, заложенным имуществом и сутяжничеством. Так что нам с тобой, в некотором роде, даже повезло – мы увидим, как рушится целый класс общества, доминировавший в нем тысячи лет».

— «Ох, я об этом даже не думала…».

— «А это не часто случается с теми, кто окружает эту кобылу!» — раздался чей-то веселый голос. Оглянувшись, мы заметили белого, тонконогого, изящно одетого единорога, чья рыжая грива была уложена в виде башни на его голове с помощью нескольких бриллиантовых заколок. Каждый их камушек вполне бы мог обратить на себя внимание мастера-оружейника охотников на чудовищ, а бесчисленные мелкие камни, усеивавшие запонки и даже мягкие накопытники-туфли, сверкали как тысячи злых звезд – «Но теперь-то, я полагаю, мы навсегда распрощаемся с твоей надутой от собственной значимости мордочкой. Верно? Ох, а это еще кто? Представь-ка мне эту милашку!».

— «Меня зовут…».

— «А зачем тебе это надо знать, Дрим?» — сухо каркнула я, останавливая опешившую Нэттл. Не получив той прививки от высокородного превосходства, высокомерности и изысканной хамоты, она робела этих богатых и знатных господ, поэтому мне пришлось остановить ее, дотронувшись до груди сгибом крыла, после чего с отвращением уставиться на единорога – «Мы с ней видели всякую погань, но я уверена, что она не собирается падать так низко, чтобы общаться с тобой».

- «Да, я тоже уверен, что ты только и делаешь, что общаешься со своими близкими, которых так метко нам описала» — напустив на себя скучающе-презрительный вид, процедил единорог, гордо поглядывая на собравшихся вокруг приглашенных. Не все решили присоединиться к собиравшимся, чтобы насладиться намечающимся скандальчиком – очень многие осуждающе качали головами, наблюдая за происходящим издалека, но были и те, кто решил подобраться поближе, чтобы не пропустить ни слова из начинающейся перепалки – «Я уже однажды высказывал тебе свое неудовольствие тем, что ты занимаешь слишком много места – совсем неположенного тебе места. Теперь, я полагаю, этому пришел конец. Так что потрудись встретить меня завтра как полагается – в приемной. Я хочу чтобы на тебе была светлая блузка и короткая юбочка, как и положено хорошему секретарю. О, и кофе должен быть с десятью крупинками соли, и тремя каплями лимонного сока. Я пью кофе только с лимонным соком, и мне абсолютно не важно, где ты его достанешь. Но ты сделаешь это, верно? Как и полагается хорошему секретарю».

— «А в рот тебе не плюнуть, жеванной морковкой?» — начала заводиться я, несмотря на хвост Нэттл, предостерегающе коснувшийся моей ноги – «Кажется, тебя слишком часто били по голове. Или недостаточно часто. В любом случае, где бы там я ни очутилась, ты вылетишь за дверь быстрее, чем пернуть успеешь, это я тебе обещаю».

— «Как это мило!» — обойдя нас по кругу, легкомысленно ржанул жеребец. В тот момент я, как никогда, пожалела о валяющемся без дела супруге, решившем получить эту гнусную рану в самый неподходящий момент! Вот на эту битву двух гладиаторов я бы посмотрела с удовольствием, даже платочком бы помахала с трибуны. Хотя какая там была бы битва – он бы просто придушил этого мерзавца, и все.

«А может, такого просто так не придушишь?» — пришла в голову трезвая мысль, своей холодной логикой разгоняя теплый туман, уже начинавший затапливать тело – «Это я привыкла плевать на магию – но что могут сделать по-настоящему сильные единороги? Это ведь они, познавшие искусство магии, способны творить вещи ужасные и великие – достаточно вспомнить ту баночку, которую я притащила на встречу с принцессой. Я – мутант, выродок, отрезанный от живительной силы природы, которую так и не смогли познать в своем большинстве ушедшие люди, но что может сделать с ее помощью опытный, наделенный немалыми силами единорог?».

— «А я обещаю тебе, что отправлю твои вещички тебе по почте» — нисколько не обескураженный моей вспышкой, хихикнул жеребец. Такие же смешки раздались и от окружающих нас пони, кажется, все же нашедших в происходящем что-то забавное – «Удивлена? Тогда не буду портить тебе сюрприз, и даже не намекну, кто займет теперь твое место. Все бумаги уже готовы, и завтра… Ах, прости – я же обещал ничего не говорить, верно?».

— «Мэм?» — удивленно и настороженно окликнула меня рыжая пегаска – «О чем говорит этот господин?».

— «Без понятия. Галлюцинирует, верно» — мне показалось, что скрип моих зубов был слышен у самых дверей.

— «Не забудь – три капельки сока. И подружку свою можешь с собой приводить. Ну, пока-пока!» — буквально прощебетал жеребец, и под одобрительными взглядами и усмешками одобрительно зашушукавшейся толпы отправился прочь, сопровождаемый ехидно оглядывавшимися на нас собутыльниками.

— «Слушай, о чем это он вообще?» — клещом вцепилась в меня подруга, когда развеселая компашка отбыла, утаскивая в своем фарватере озабоченно двигавшего усиками Фансипантса. Устав мучиться с его именем, я решила называть его так, ведь одно слово для меня было проще запомнить, чем два, да еще и с кучей шипящих, часть из которых говорилась, но не писалась, а другая часть не выговаривалась вообще – «Кто это был такой?!».

— «Это? Это был мой dever… А-а, точно, эквестрийском же языке к слову нужно просто прибавить «в законе», чтобы получить родственника со стороны супруга. А в сталлионградством для этого есть много отдельных слов. Это, к примеру, обозначает брата мужа».

— «То есть это…».

— «Ага. Вот такой вот родственничек со стороны Графита, прикинь» — вздохнула я, погладив по щеке взволнованную рыжую лошадку, посмотревшую на меня большими и круглыми глазами – «Увы, никуда от него не деться. Он меня еще несколько лет назад, во время беременности, доводил. А избить его до кровавых ссак не могу – Графита расстраивать очень не хочется, не говоря уже о том, что его клан зачем-то нужен Госп… О, приветствую, командор».

— «Раг. Снова Раг, и снова скандал. Как характерно» — прогудел подошедший к нам Вайт Шилд. Облаченный в какой-то старомодный смокинг с огромной белоснежной манишкой и подпоясанный широким алым кушаком, он казался маститым дипломатом или политиком, но никак не командором Эквестрийской Гвардии, но несмотря на это, мы вытянулись по струнке, и приветственно стукнули себя по груди – «Но неважно. Теперь об этом будет болеть рог у наших повелительниц, да продлится их правление как можно дольше. Я же собирался сказать, что даже несмотря на все твои фортели и выкрутасы, за эти пять лет я начал к ним привыкать, и даже испытывать определенное удовольствие, наблюдая за твоими ужимками. Поэтому хотел бы поблагодарить тебя за то, что старалась на службе изо всех своих сил».

— «Служу Эквестрии, сэр» — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. Надежда еще теплилась – глупая, эфемерная, сродни ребенку, который прячет голову под одеяло в надежде, что его не найдут. Но разум понимал, что все кончено, наступает новая жизнь, и столь радушное прощание командора было жирной точкой, поставленной в конце затянувшейся повести.

— «Ну, и еще хотел бы поблагодарить за свою дочь. Я рад, что ты поступила разумно, и не стала кидать ее в мясорубку боев. И спасибо за то, что вложила ей в голову разум, которого мы с пеленок не могли там отыскать – кажется, теперь я мог бы сказать, что даже в этом вашем Легионе можно воспитывать офицеров. Прими за это благодарность от старика, больше всего желающего увидеть внуков и правнуков» — голос командора чуть дрогнул, и не вдаваясь в подробности, он отошел, отсалютовав нам на прощание бокалом вина, прокладывая себе путь между гостями не хуже иного айсберга, плывущего по своим загадочным холодным делам.

— «О ком это он?» — недоуменно спросила я удивленно вытаращившуюся на меня Нэттл – «Блум, ты знаешь что-то, о чем не знаю я?».

— «Н-нет, мэм…» — развела крылья рыжая кобыла, столь же удивленно глядевшая то на меня, то на ушедшего Шилда – «Точно нет. Никто подобным не хвастался, я бы знала… Нет, командор серьезно это сказал?! Но как… Но почему он вообще это позволил?!!».

— «Не знаю. Но думаю, озадачу этим Желли… Оу. Да. Уже не озадачу».

— «Так значит, все решено?».

— «Ну, ты же не думала, что я шутила?» — вздохнув, я отвернулась к окну, через мгновение ощутив, как к моей щеке прижалась щека вставшей рядом подруги. Любовницы. Может, даже кого-то более близкого, о ком я еще не имела представления, не до конца понимая всю глубину семейно-табунных обрядов этих четвероногих – «Ладно, я все равно буду вам помогать. Теперь у меня будет для этого возможность, как ты понимаешь. Главное, что вот эти приемы придется посещать день за днем».

— «Все так плохо?» — с не слишком уверенной улыбкой поинтересовалась пегаска, и я порадовалась, что она стояла справа, не ощущая уродливого шрама, пересекавшего левую половину моей морды. Интересно, как быстро она поймет, что я стала для нее бесполезной, и покинет меня? Забавно, но в отличие от довольно легких, если не сказать легкомысленных расставаний с остальными подругами, я ощутила, что не хочу, чтобы прерывалась возникшая между нами эта теплая связь, и понимание, что это все-таки произойдет, наполняло душу горечью, стоявшую где-то в горле, словно тяжелый комок.

— «Ну, сейчас это просто пристрелка. Проба пера. Принцесса решила показать всем заинтересованным пони своего нового секретаря, заодно посмотрев, что та умеет, и чему придется ее учить. Так что сегодня, я думаю, ничего серьезного не предстоит – весь этот вечер предназначен для того, чтобы представить послов высшему обществу. Тем пони, которые вершат большую политику в королевстве. Завтра будут первые официальные представления делегаций, вручения верительных грамот, и первые консультации – вот тогда и придется побегать. А сегодня все просто познакомятся с теми, с кем предстоит делить все то, что мы завоевали за эти несколько лет».

Словно в подтверждение моих слов, двери зала распахнулись, и наигрывавший что-то легкое и воздушное оркестр прервался, выдав негромкий, приличествующий моменту туш, ознаменовавший прибытие первых послов и делегаций.

Первыми прибыли, как и ожидалось, не самые важные гости, основным предназначением которых было занимать остальных в ожидании более важных персон. Конечно, не все с этим были согласны, но принятые в высшем обществе правила этикета были придуманы не самыми глупыми существами, и со временем даже самые буйные и упорные смирялись, начиная понимать, что беря на себя роль второго плана на столь серьезных мероприятиях, они получают возможность накоротке пообщаться с важными персонами, добраться до которых иным путем было бы куда проблематичнее. На этот раз таковыми были делегации из Мустангрии, Маретонии и каких-то далеких островов, место на карте которых я, как ни морщила лоб, вспомнить так и не смогла. Приглашенные раньше остальных, они не участвовали в переделе части известного нам мира, и хотя условно считались союзниками Эквестрии, поставляя ей продовольствие и товары во время разразившегося экономического кризиса 95-96 года, приглашены были скорее из благодарности, нежели как действительно игравшие какую-то роль. Вслед за ними начали подтягиваться по-настоящему крупные игроки, и если первых послов и их супруг принцесса встретили лично, то для протокольных приветствий мне вновь пришлось занять место позади Госпожи, скромненько опустив глазки долу, и демонстрируя всем своим видом готовность записывать мудрые мысли или распоряжения важных дам и господ.

Одной из таких делегаций были сталлионградцы – явившийся раньше всех посол выделялся стандартной для всех сталлионградцев выправкой и столь же стандартным костюмом из толстой, бурой ткани, буквально кричавшим о том, что его владелец только сегодня сменил на него свою шинель и фуражку. Рубашка в дурацкую вертикальную полосочку со следами собственнокопытной глажки и пристальный, цепкий «комиссарский» взгляд дополняли образ лишенного вкуса земнопони с северо-востока, хотя следовавшая за ним пара удостоилась лучших оценок от остальных гостей. Во многом этому способствовала необычная, экзотическая внешность моей бывшей подруги детства, и пусть довольно тяжеловесное и абсолютно немодное платье Спринг «Soya» Бриз явно говорило о том, откуда прибыла эта пегаска, ее абсолютно белая, почти полупрозрачная шерсть вкупе с алыми, казавшимися каплями крови глазами создавали непередаваемую композицию, и я была уверена в том, что ее мужу, Слим «Leader» Пламу, придется приложить определенные усилия для того, чтобы ее не попытались увести у него придворные хлыщи. Тот был одет без изысков, в серый сталлионградский мундир без знаков различий, и даже первым подошел поприветствовать меня, ведя за собой смущавшуюся супругу.

— «Я заметил, что у тебя опять какие-то изменения» — после приветствий, с усмешкой осведомился он, когда я смогла отойти в сторонку от Луны, важно выслушивавшей какой-то бред о прекрасном ночном светиле от супруги маретонского дипломата – «Слышал, что тебя перевели с одной бумажной должности на другую. Знаешь, я ведь не зря говорил тебе о том, что твои речи слишком дерзкие. Но не посочувствовать не могу».

— «Ага. Спасибо. Сама не рада» — дежурно откликнулась я, гадая, где эта парочка оставила своего малыша. Конечно, прием был протокольным лишь отчасти, но я точно знала, что жеребят на такие мероприятия не берут. Разве что по особому приглашению, давая возможность какому-нибудь дипломату представить выбранного наследника, желая передать ему свое дело и должность, или же они просто должны были быть принцем или принцессой, как тот же Акланг, важно встречавший прибывшую делегацию Грифуса под одобрительным взором солнечной принцессы – «Теперь вот сослали за это. В секретари Ее Высочества, принцессы Луны Эквестрийской».

— «Это ты называешь сослали?!» — едва ли не взвизгнула Соя, но вовремя спохватилась, и прижав ушки, пригнулась, когда в нашу сторону посмотрели стоявшие неподалеку гости – «А чем же ты тогда до этого занималась?».

— «Да как всегда, стрелочницей работала. Ну, это мы так называем того, кто разбирается со всякой текучкой – бумажной работой, соблюдением устава, работой бухгалтерии и приветствием новичков… В общем, я бы и дальше продолжала заниматься перекладыванием бумажек в своем Легионе. Но приказ есть приказ».

— «Надеюсь, соратница, что хотя бы это ты поняла» — фраза прозвучала довольно надменно, но что взять от соотечественников, не просто так заслуживших звание самых угрюмых и недружелюбных жителей этой страны. Судя по тому как их шеф, не особо скрываясь, беззастенчиво грел уши неподалеку, беседу следовало заканчивать, поэтому я поспешила проститься и отойти, пока этот умник в погонах не услышал чего-нибудь важного для этих деятелей в комиссарских шинелях. Этот поток информации должен был оставаться под моим контролем, поэтому я достаточно быстро срулила за спину Луны приветствовать делегацию грифонов. Возглавляла ее небезызвестная уже фрайфрау Кейлхаке – ах, да, конечно же, уже виконтесса, облаченная в очередной тяжеловесный, роскошный наряд.

— «Ваша милость» — за эти полгода я худо-бедно, но начала разбираться в хитросплетениях грифоньих титулов, и уже не так плавала в иерархической системе титулований, умудрившись в первый месяц оскорбить немало перьеголовых гордецов просто тем, что обратилась к ним не так, как положено. Поэтому углядев на головном уборе посла вышитый золотом контур узкой короны с четырьмя большими зубцами и четырьмя малыми, которые внимательнейшим образом посчитала, я поприветствовала ее согласно тому титулу, которую эта вышивка обозначала.

— «Леди Раг» — столь же церемонно склонила голову виконтесса. Несмотря на отсутствующую корону, надевать которую полагалось лишь в особых случаях, строго регламентированных каждым двором, вела она себя достойно новому титулу, пусть и немного переигрывая при этом в попытке меня подразнить столь неприкрытым и толстым намеком. Намеком о том, куда мне случайно удалось залететь, на краткий миг встав вровень с лучшими воинами Грифоньих Королевств – и как низко пришлось падать, став забавным комнатным зверьком.

Думаю, в будущем мне придется не на шутку столкнуться с Саншайн Буггсон, когда придет время делить на двоих колпак придворного шута.

— «Обращайтесь ко мне просто «мисс Раг», даже несмотря на окружающую нас толпу разбойников и негодяев» — выдавив из себя улыбку, попросила я. Вышло не слишком куртуазно, а с точки зрения правил приличного тона – так и просто грубо, поскольку только тот, кто был выше званием или титулом, мог дать такое разрешение в разговоре с кем-то менее знатным, но в тот момент я была занята своей гривой, попытавшейся приоткрыть окружающим левую половину мордочки – «Даже если среди них есть и вежливые пони, я все равно бы не стала бы им доверять».

— «А я вижу, вы все такая же непосредственная особа, как и всегда» — хмыкнула грифонка, не обращая внимания на окружавших нас гостей и их заинтересованные взгляды – «Впрочем, кое-что все-таки изменилось, не так ли?».

— «Ага. Как обычно» — мой голос заледенел в ответ на намек о разделяющем нас теперь расстоянии. Там, в Грифоньих Королевствах, я могла быть послом и доверенной пони короля, но сказка закончилась, и теперь я должна была помнить о своем месте. Что ж, времена меняются, как сказала принцесса, поэтому мне предстояло вновь вырастить ледяную броню, которой я постаралась отгородиться от еще одного симпатичного мне некогда существа – «Поэтому если вам необходимы услуги секретаря, я в вашем полном распоряжении».

— «Путь был долгий, и прямо сейчас я чувствую, что мне необходимо пройтись» — без какого-либо неудовольствия поглядела на меня грифонка, в чьих глазах я прочитала неприкрытое удивление столь резкой сменой тона – «Составите мне компанию?».

— «Мой блокнот всегда при мне, ваша милость» — несмотря на ком, стиснувший горло, я дождалась кивка Госпожи, согласно этикету, подумавшей над моим намекающим взглядом в сторону посла Грифоньих Королевств несколько долгих секунд, прежде чем вернуться к разговору с парой из Маретонии, после чего последовала за прогуливавшейся по залу виконтессой – «Желаете, чтобы я записала что-либо для принцессы? Или мысли для будущих поколений? Погоды нынче вечером стоят приятные, не правда ли?».

— «Ваш сарказм не делает вам чести».

— «Честь – это для тех, кто представляет из себя хоть что-нибудь».

— «А вы решили ее отринуть?» — кажется, наш разговор, пусть он и велся негромкими голосами, становился все больше похожим на перебранку, поэтому я попыталась взять себя в копыта, и не ответила, следуя за грифонкой. Пройдясь по залам, она приветственно раскланивалась с окружающими, пока не оказалась возле большого панарамного окна, где я проводила большую часть этого вечера, одинокой фигурой маяча на фоне темнеющего неба и снежной завесы, падавшей на Кантерлот – «Быть может, те доверительные отношения, которые установились у нас с вами за все это время, были лишь плодом моего воображения, леди Раг?».

— «Нет. Но если я спокойно сношу издевательства представителей высшего общества, единственными задачами которых являются размножение, попытки прорваться к власти и переработка еды на компост, то это не значит, что я буду безо всяких душевных терзаний выслушивать это от тех, с кем, как вы так верно сказали, у меня установились доверительные отношения».

— «А вы считаете службу принцессам чем-то не слишком достойным вашей чести?» — кажется, она удивлялась по-настоящему, но в этом мире злых слов и не менее злых мыслей все казалось не тем, чем выглядело на первый взгляд – «Я помню, что вы чуть ли не бравировали этим всего лишь месяц назад. Но что изменилось?».

— «Я говорила о долге, а не о работе слуги» — скрипнула зубами я, не зная, как верно перевести на эквестрийский язык столь меткую фразу, как «Служить бы рад – прислуживаться тошно». Поэтому я попыталась пересказать ее своими словами, но устыдилась того, насколько жалко это прозвучало, поэтому постаралась проглотить горький ком, и безо всякого выражения поглядеть на Кейлхаке – «Но если эта служба нужна принцессам, мне и в голову не придет воспротивиться, или устроить грифоний ваш рокош. В этом мире, ваша милость, есть высшая справедливость…».

— «Вы уверены в этом?».

— «Уверена. И поэтому я принимаю все, что со мной происходит» — левая половина мордочки дернулась, оттягивая кривившийся угол рта, отчего моя речь стала несколько невнятной – «Полгода назад мы задавили поднявшийся рокош, восстание тех, кто выступил против монарха, недовольных тем, кому и как придется служить. Железом и кровью задавили. Но высшая справедливость есть, и все происходящее со мной лишь ответ на мои собственные поступки. Я пытала огнем – и сама была зажарена в огромной печи. Я била – и получала удары в ответ. Я резала – и меня резали, по живому. Я повергла мечом бунтовщиков – и сама оказалась повергнута наземь. Поэтому да, ваша милость, виконтесса Кейлхаке – в этом мире есть высшая справедливость, и я принимаю ее. Это тяжело, но поверьте, вы даже не представляете, как повезло вам всем, что вы живете в мире, где она есть».

Неожиданно для самой себя, я усмехнулась здоровой половиной мордочки – «Поэтому я принимаю ее, хоть это и больно. Но поверьте, это сладкая боль».

— «Тогда я вас понимаю, взглянув на ситуацию под этим углом» — негромко защелкала клювом грифонка, то ли изобразив быстрый смех, то ли на самом деле посмеявшись над моей гордой вспышкой, больше похожей на жалобу обманувшегося жеребенка – «Но я думаю, что смогу поднять вам настроение».

— «Послание?» — подняла бровь я, краем глаза отмечая, что больше и больше народу начинает скапливаться вокруг нас, с ужасно незаинтересованным видом фланируя вокруг, или просто шушукаясь, глядя в сторону нашей парочки, стоявшей у окна. Протянутый мне тяжелый свиток с несколькими печатями, каждую из которых я видела в первый раз, удобно устроился под бабкой, но разворачивать его я не спешила – «Или приказ не появляться в Королевствах под страхом самых серьезных последствий? Учитывая то, что я там натворила за эти несколько лет, я бы не удивилась и такому исходу».

— «Мне кажется, в самокритичности вы достигли поистине небывалых высот» — хмыкнула грифонка, подцепив когтем скреплявшую свиток печать – «Это всего лишь послание от известной нам обеим персоны. Послание – и жалованная грамота, которой вам дарован аллод».

— «И он, и вы знаете, что я делала это не ради наград. А что такое этот ваш аллод?» — я развернула свиток, бараньим взглядом шаря по толстой и грубой бумаге. Вначале шла титульная часть – целая картинка, нарисованная чем-то похожим на детские карандаши, изображавшая множество самых разных гербов, окружавших светлый лик грифоньего монарха, опознать которого можно было только по клюву, торчавшему из тяжелого королевского наряда, словно доспехи, укрывавшего того с лап до головы. Его герб тут тоже присутствовал, и был наконец-то увенчан державной короной, и только продравшись сквозь весь этот геральдический гербарий, можно было обнаружить длинный перечень прав, дарованных поименованной…

— «Это владение, передаваемое в собственность королем. Неделимое, но и неотчуждаемое, свободное от всех повинностей и налогов, оно может быть унаследовано обычным путем, и сохраняется за фамилией или родом вплоть до полного их истощения» — просветила меня госпожа посол, бросая высокомерный взгляд на все громче шушукавшихся гостей – «Я вижу, тут указан охотничий домик Гранд Шартрез в городке Шартор, принадлежащей той самой марке, где гостили юные принц и принцесса? Что ж, не самый плохой выбор…».

— «Охотничий домик?» — я с недоверием поглядела на виконтессу, чьи тяжеловесные платья вдруг показались мне чем-то похожими на торжественное одеяние старого короля – «Моя семья там жила почти все эти шесть месяцев! Да это же целый хренов особняк, да еще и с долбаным садом!».

— «Да, это не земельный надел, не феод и не замок. Да, он стоит в самом городе, вплотную примыкая оградой к прочим домам. Но он находится в самом безопасном городе Королевств, на священной земле, где прошло детство Хрурта, а сама марка Шартор славится своим знаменитым ликером из ста тридцати горных трав. Не говоря уже о том, что жители города уже знают ваше семейство, и я бы не удивилась, если бы вскоре, лет через десять, вас не выбрали бы в почетные жители Шартора» — наставительно подняла когтистый палец посол, отдавая мне положенный по этикету короткий поклон – «Поздравляю, леди Раг. Надеюсь теперь вы не будете подозревать меня в том, что я именую вас так в насмешку, а не так, словно это нечто само собой разумеющееся?».

— «Даже имущество не делает меня риттером, ваша милость» — я помнила эти извилистые улочки, бегущие вдоль узких каналов, одетых в гранит. Двух и трехэтажные домики, выстроившиеся вплотную друг к другу, подпирая крутыми черепичными крышами небеса. Склонившиеся над водой деревья, лавочки вдоль лишенных какой-либо ограды каналов, и хриплый звук старого рога, доносившийся до города с холма, на котором горделиво высился собор старины Хрурта, об архитектуре которого я могла бы рассказывать очень долго, и в основном с добродушным подтруниванием над древними зодчими — «И я помогала грифонам не за блага, даже настолько…».

— «Большие?» — закончила за меня Кейлхаке, явно наслаждаясь как моим растерянным видом, так и поднявшимся шумом, с которым любопытные устремились к окну, чтобы узнать о произошедшем – «Его Величество знает об этом. Но прежде чем вы решите гордо отказаться, он попросил подумать вот о чем: как бы не бросали вас в небе жизни ветры судьбы, горы всегда будут костями земли. Они незыблемы, как незыблема честь любого грифона. Нам все равно, кем вас будут считать где-то вдали, но для нас вы будете одной из Тридцати – тех, кто вышли на бой с Орзумматом, навечно упокоив Великого Пожирателя. Так подумайте, как мы должны относиться к выжившим в той битве? Как будем жить дальше, зная, что ничего не сделали для того, чтобы почтить их при жизни, и в смерти?».

— «Я… Я не думала об этом…» — пробормотала я, стараясь, чтобы не дрожала нога под весом внезапно отяжелевшего свитка – «Я просто делала то, что должно…».

— «Как и все мы» — с видом мудрой наставницы, покивала грифонка, помогая мне свернуть жесткую бумагу. Забавно, но Древний, например, и не подозревал о том, что все свитки хранились на деревянных катушках или хотя бы палочках, не говоря уже о тубусах или ларцах для особенно ценных экземпляров. Не подозревала об этом и я, пока не столкнулась с местными библиотеками, поэтому беспрекословно опустила грамоту в резной ларец, протянутый грифоном из свиты посла – «Поэтому дружеский вам совет, коль скоро вы решите им воспользоваться: рано или поздно всем приходится учиться принимать в жизни что-то как должное, смиряя желания и гордыню. И раз вы скромны в своих желаниях аки Хрурт, не останавливайтесь, и последуйте второй его ипостаси, принимая должное, и не отталкивая показным смирением друзей и врагов».

— «Врагов?!».

— «Безусловно. А как же без них?» — хихикнула Кейлхаке, с помощью шелковой веревочки с пушистыми кисточками устраивая оказавшийся тяжеленьким деревянный ларец у меня на плече, перекинув ее, словно перевязь, через шею. Шум, с которым окружавшие нас гости обсуждали это зрелище, казалось, ее совершенно не волновал – «Если вы откажетесь, то не просто обидите известную нам обеим персону, имеющую честь именовать вас своим другом, и не просто отвратите от себя благорасположенных к вам, но имеете риск озлобить и без того многочисленных ваших врагов».

— «А им-то чего от меня надо?» — насупилась я, распознав за веселыми словами хороший такой жизненный опыт, имеющийся у этой дамы, взобравшейся по сословной лестнице на приличную высоту.

— «А им будет неудобно приступать к королю, прося у Его Величества титулы, должности и наделы, имея перед глазами пример столь бескорыстного служения Королевствам» — со смеющимися глазами поведала Кейлхаке, вызвав угодливый смех окруживших нас гостей – «Подумайте об этом, и… Поздравляю вас еще раз, леди Раг. Как бы ни повернулась судьба, королевства нашего народа будут рады принять у себя славного риттера, одну из Тридцати, так много сделавшего для нашей страны».

Произошедшее оказалось для меня полной неожиданностью, сравнимой лишь с мешком, обрушившимся на голову из-за угла. Покинула Королевства я быстро, как только улеглись последние дымы, знаменовавшие победу алхимии над биологией, науки над мистикой, и разума над здравым смыслом и всем перечисленным выше. С собой я увозила лишь десяток комплектов новых доспехов для своей новой кентурии – Кентурио Фалкониде, если я правильно перевела это на латынь. Увы, подсказать было некому, поэтому Соколиной кентурии пришлось довольствоваться и этим. Впрочем, их это трогало мало, и всю дорогу приписанные к ней пегасы с криком и дерганьем перьев увлеченно делили новые фиолетовые доспехи с необычным для пони дизайном как лат, так и шлемов, чей вид напоминал профиль гордых орлов. Как по мне, так эти сужающиеся к носу забрала выглядели как острие топора или нос парохода, но выглядели они и вправду достаточно грозно, вызвав нездоровый ажиотаж у пернатого контингента нашего Легиона. Как и раньше, для себя я не попросила ничего, всеми силами бегая от подарков, которыми меня попытались было задобрить желающие подлизаться к новому королю. Подавленный рокош, выигранные сражения с Мглой, остановить которую много веков назад удалось лишь благодаря Хрурту и доблести его риттеров, восстановление дипломатических связей с Эквестрией, экономический бум в связи с открытием фронтира, пролегающего ныне на юге, в лесах – все это приятными хлопотами навалилось на короля, и старик, казалось, даже помолодел, проводя все свободное ото сна время в разъездах, судах и советах. Простились мы с ним душевно, и зная о моей щепетильности в подобного рода делах, разговора о каких-то подарках король не начинал. И тут вот такой вот сюрприз… Как реагировать на него я просто не знала, потому вернула положенный по этикету поклон, после чего прошлась по залам еще пару кругов, поддерживая легкий, ни к чему не обязывающий разговор, во время которого, как мне показалось, из меня выудили гораздо больше, чем я планировала рассказать. Простившись с показательно любезным послом, я не знала, чем еще себя занять, и послонявшись у известного мне окошка, вновь вернулась под крылышко Луны, сбежав как от лопавшейся от любопытства Блуми, так и от остальных приглашенных, таращившихся на меня, слово на какую-то диковину. Некоторые даже попытались со мной поговорить, но я быстро поняла, что покровительственный тон и задаваемые небрежно вопросы служили лишь целью выставить меня оправдывающейся бедной родственницей, которую богатая родня пригласила на День Согревающего Очага, и подарила огромный, на палочке, леденец. С показным равнодушием выслушав высокопарный бред, я решила ничего не скрывать (ведь законы об измене, предательстве интересов государства и оскорблении Божественных Высочеств еще никто не отменял), и подтвердила, что собираюсь отойти от дел, поселившись с семьей в скромном домике, в самом центре Грифоньих Королевств, раз уж тут меня никто не любит, не ценит и объедает. На какое-то время это послужило скромной сенсацией и пищей для пересудов, и я даже нашла в себе силы усмехнуться, увидев, как один пройдошистый единорог с красиво уложенной синей гривой ужом выскакивает из дверей, неся кому-то в клюве очередную сенсацию, которая подбросит поленьев в и без того бушующий огонь салонных сплетен и пересуд.

— «Прошлое цепями удерживает нас на одном месте, в одном бесконечном «сейчас», и только стремление в будущее несет в себе избавление от него» — выдала глубокую мысль Луна, когда я, устав от пустопорожних, наполненных ядом сплетен, вопросов и пересуд, вновь присоединилась к ней, заняв свое место позади принцессы, с гордой невозмутимостью фланировавшей среди гостей. Я помнила, как дичилась она подобных приемов еще несколько лет назад, под маской холодного отчуждения пряча настоящие чувства, которые я описала бы как неуверенность и тревогу. Но я заметила, что даже теперь глаза солнечной принцессы не упускали из вида сестру, и время от времени солнечная повелительница оказывалась рядом с Луной, подхватывая задавшийся разговор, и тепло ее голоса, казалось, придавало сил той, что вернулась после тысячи лет одиночества. Звучит скомкано? Быть может. Но мне хотелось броситься на спину Луны и обнять ее, вцепившись в материнскую шею, но увы, это было невозможно, поэтому я продолжала скромненько стоять позади, стараясь запомнить самых важных гостей и их разговор.

А почему не записывала? Да потому что копытокинез, дорогая подруга, как всегда, ускакавшая неизвестно куда, на поиски восхитительных, вгоняющих в трепет приключений, которые Ваше Начитанное Высочество всегда оставляло только себе!

— «Потребно мне твое умение будет в этот вечер» — негромко, без предисловий начала Госпожа. Именно она, не Луна, была сегодня на этом вечере, сияя водопадом созвездий, с едва слышным перезвоном мерцавшими в водопаде роскошных волос, при виде которых алчностью и осознанием безнадежности горели глаза у всех модниц, попавших на этот прием. Кое-кто даже пытался изобразить подобие развевающейся гривы с помощью магии, но каждый раз все заканчивалось взлохмаченными волосами, делавшими своих обладательниц похожими на растрепанных кур. Но я слышала, что кобылы не оставляли попыток, и вот уже две сотни лет, с попеременным успехом, пытались разгадать секрет гривы принцессы, хотя появление второго, а затем и третьего аликорна с точно такой же магической гривой, похожей на облако плотного, невесомого газа, внесло чувство уныния в стройные ряды модниц, явно почувствовавших замаячившее вдали поражение – «Мы ожидаем прихода послов того народа, что не видал меня уж множества веков. И потому хотим не напугать, но к дружелюбию склонить прибывших, чтоб склониться перед сестрой моей».

— «Но главное, пред вами, Госпожа» — поняв недосказанную мысль, кивнула я, пытаясь в мыслях пересчитать тех, кто еще не знал, или не одобрял возвращения принцессы ночи. Увы, вторых было немало, поэтому я все же рискнула, и вновь обратилась к маячившему рядом темно-синему бедру, старательно глядя себе под ноги – «А кто…».

— «Дромады» — голос принцессы и раздавшийся туш заставили меня запнуться на полуслове, уставившись на входивших в зал послов. Первым, важно выпятив грудь и украшенный крошечной козлиной бородкой, важно шествовал молодой на вид верблюд, шурша богатыми одеждами из тяжелой парчи, на шаг опережая семенящих за ним сородичей. Его морда показалась мне странно знакомой, хотя я так и не смогла вспомнить, где я могла его видеть. Такое чувство возникает, когда глядишь на очень знакомые тебе место или предмет, и ощущаешь, что вот-вот – и поймешь, что же это такое. Но даже несмотря на множественные удары по голове, я так его и не опознала из-за пышных одеяний, одним из элементов которого был никаб – богато расшитая бисером вуаль, прикрывающая морду посланника – «После полного разрыва отношений они вновь прислали послов».

— «Встреча?» — мучительно соображая, что же именно нужно организовать для принцессы и никогда не видевших ее послов, пробормотала я. По моим скромным знаниям выходило, что представлены они должны были быть официально, с вручением верительных грамот, на торжественном приеме, и никак не могла понять, почему был изменен привычный порядок сугубо протокольных действий – «Я слетаю за почетным караулом…».

— «То терпит. Народ сей познал лишь силу ночи, что как вуаль, окутывала Нас. Но нужно быть со временем содружной, и мнится Нам, что легкий разговор разрушит отчужденье, и потому желаем побеседовать с послом» — вздохнула мать, как всегда, в минуту душевных волнений, переходя на певучий старокантерлотский. И вновь, как делала не раз за этот вечер, обращаясь взглядом за поддержкой к Селестии. Та, благосклонно кивавшая склонившимся до земли дромадам, улучила секунду и ободряюще улыбнулась сестре, и я не увидела, но скорее почувствовала, как немного расслабилось ее тело, укрытое каменьями и парчой.

— «Сделаю все в лучшем виде!» — я едва не стукнула себя копытом по груди, но вовремя удержалась, и отступив на положенные три шага назад, опрометью кинулась в соседнюю залу, где располагалась курительная для тех, кто бахвалился, практикуя вновь входящую в моду привычку пускать дым изо рта. Пускай принцесса изображала неприступную статую, идеальными формами лишь подчеркивая то ощущение отчуждения, которое охватывало любого, кто оказывался рядом с ней, но я знала, я чувствовала то родство, которое связывало нас духовно и телесно, ведь я, как и она, пыталась выстроить вокруг себя ледяную оболочку, за которой скрывалась ранимая, трепещущая душа. Стиснув зубы, я просигналила ушами Блуми, и принялась расчищать пространство в центре комнаты, избавляя его от мягких, удобных кресел, в которых полагалось переваривать обед высокородным дамам и господам, смакуя послеобеденные ощущения, подчеркнутые трубочкой и вином. К счастью, среди приглашенных не нашлось достаточно пристрастившихся к трубочному зелью, и потому курительная пустовала, давая мне возможность развернуть свою бурную деятельность, с помощью Нэттл и нескольких горничных стаскивая в ее центр кучу диванных подушек, окружавших невысокий стол темного дерева, который, пыхтя, притащили двое портье.

— «Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, сколько правил вы нарушаете?» — поглядев на эдакую инсталляцию, поинтересовался появившийся в дверях Реджинальд. За его спиной высокородное стадо выстроилось по ранжиру, и вслед за принцессами и послами, следовало в столовую, где был накрыт стол с легкими закусками. Эта процессия настолько напоминала мне направлявшуюся в столовую группу детсадовских жеребят, что я едва не расхохоталась, вовремя прикусив губу – «Пусть это и не совсем протокольное мероприятие, миссис Раг, но здесь нет места для самодеятельности».

— «Правда? А мне показалось, что гости настолько устали от замшелых обычаев и традиций, что просто не знают, чем бы им заняться» — парировала я, снимая со спины рыжей пегаски вазы с фруктами, которые водрузила на стол. Бросив взгляд за плечо Реджинальда, я с ужасом покачала головой, глядя как богатые и влиятельные развлекают себя, пытаясь следовать строгому придворному этикету, вновь задавив в себе желание расхохотаться до слез – «Ее Высочество желает побеседовать с послом в приватной обстановке. Так почему бы не настроить его на нужный лад, устроив в этой зале кусочек знакомой ему обстановки? Глядишь, и отмякнет, а принцессе станет легче общаться с послом, который не отвлекается на то, чтобы жрать банан с помощью ножа, вилки, и в накопытниках!».

Последние слова я почти выкрикнула, и тотчас же спрятала мордочку под крылом Блуми, где смогла расхохотаться во все горло, повиснув у нее на шее, и всхлипывая от смеха под укоризненными взглядами прислуги и подруги, непонимающе похлопывавшей меня по спине. Наверняка, она решила, что у меня началась истерика, но Твайли, когда я пишу эти строки, то нет ничего более желанного для меня, чем беседа со знатоком обычаев, привычек и этикета высшего света, который мог бы объяснить мне, для чего потребовалось настолько все усложнять? Представь себе: для того, чтобы ты смогла скушать банан, тебе принесли бы его на тарелке с легким рисунком (предпочтительны птицы и растения), вместе с вилкой и специальным ножом. Оценив размеры, форму и цвет предложенного тебе фрукта (Графит заглянул мне через плечо, и над этими словами мы плачем и смеемся уже вместе), ты должна соизволить повелеть его «очистить», для чего специально обученный слуга, с помощью специального ножа, срезает часть шкурки поперек ягоды, обнажая мякоть. Думаешь, все? После этого ты должна надеть тонкие, белоснежные накопытники, и с помощью ножа и вилки откушать солнечный плод, отрезая от него тоненькие колечки, не толще волоса или бумажного листа, которые должны помещаться в едва-едва приоткрытый рот. И при этом нож или вилка не должны ни царапнуть тарелку, ни проткнуть кожуру! Когда я закончила это писать, от душившего нас смеха мы просто плакали, я и Графит – как тогда, когда я буквально рыдала от душившего меня нервного смеха, глядя на то, с какими постными рожами мучаются над своими банановыми закусками все эти высокородные господа. Сидевший к нам спиной дромад высокомерно поглядывал на свою тарелку, похоже, справедливо решив, что окружающие сомневаются в его благородном происхождении, но при виде принцессы, очень ловко и с хирургической точностью потрошившую копытами одно из своих любимых блюд, решил последовать всеобщему примеру. Судя по напряженной шее, происходящее здорово выбило его из колеи, а меня заставило задуматься, не было ли это задумано хитроумными аликорнами. В общем, пока гости придавались своим малопонятным развлечениям, просиживая зады над тарелками с кусочками несчастного солнечного фрукта, который многим даже удалось героически замучить, я устроила в комнате настоящий бедлам, и к моменту возвращения с легкого перекуса, вся комната воплощала собою жилище обэквестривевшегося дромадского вельможи, если таковые вообще встречались в природе, поражая заглядывавших в нее пони смешением эквестрийского и дромадского стилей. Ну, по крайней мере, так я могла бы назвать те черты, которые постаралась придать этой комнате за столь короткое время, поэтому я не без внутреннего напряжения поклонилась своей Госпоже, отставленным в сторону крылом приглашая ее и дромадских гостей располагаться на устроенном мною месте. На морде Луны не дрогнула ни единая жилка, когда она, с достоинством устроилась среди подушек, в то время как очутившиеся в комнате дромады с интересом вертели головами по сторонам, оглядывая множество разнообразных ковров, которые я набросала друг на друга в почти нарочитом беспорядке, вазы с цветами, низкий столик с закусками и вином, благоухавшем из золотого кувшина. О том, что всего лишь четверть часа назад он был не особенно примечательной вазой в комнате для горничных, я предпочла умолчать, как и о том, что фрукты были уперты с практически ураганной скоростью с кухни Ее Солнцеподобия, где они согревались в изящной корзинке в ожидании раннего завтрака принцессы. В общем, я постаралась как можно любезнее и деликатнее рассадить (или может быть, вернее будет сказать, разложить) всех гостей вокруг столика, на ходу порадовавшись тому, что тот достаточно круглый для того, чтобы не добавлять мне лишнюю головную боль. Убедившись, что удивленные гости и хозяйка этой встречи устроились вполне удобно, я разлила легкое молодое вино, пульсирующей струей артериальной крови ударившееся о стенки тяжеловесных граненых бокалов, и убедившись, что застывшие неподалеку горничные внимательно следили за моими движениями, поклонилась вначале возлежавшим дромадам, а затем, убедившись, что отсветы пламени придают неземную торжественность переливавшейся гриве принцессы, до пола склонилась пред Госпожой, после чего попятилась к выходу, оставляя их наедине, под присмотром прислуги и Реджинальда. Удостоверившись в том, что я не шучу, он отнесся гораздо серьезнее к этой «прихоти», и лично расставил дополнительных горничных в стратегически важных местах, следя за тем, чтобы те всегда были рядом, и гости принцессы ни в чем не испытывали нужды, так что в моем присутствии не было необходимости, поэтому я потихоньку срулила, опустив за собою полупрозрачную занавесь, бывшую еще двадцать минут назад занавеской, а теперь наспех закрепленную над дверьми. Вернувшись к окну, я выдохнула, и с облегчением уткнулась носом в гриву Нэттл, с озабоченным видом крутившую в копытах отданный ей на сохранение ящик со свитком, однако еще долго смотрела на приоткрытую дверь, почти скрывшуюся от меня под напором высокородного стада, желающего хоть глазком поглядеть на беседу столь важных персон.

Я смотрела и вспоминая свой лихорадочный экспромт, пыталась понять, все ли я сделала для этой встречи — первой за тысячу лет.

## Глава 16-4:"...и медные трубы".

Как обычно было заведено в моей жизни, утро было слишком благостным, чтобы начаться хорошо. Солнце еще только окрасило нежным светом вершины городских башен (я уже не помнила, хотела ли я найти архитектора этого города, или уже забыла об этом), птицы только начинали первые робкие свои распевки, приветствуя новый день, а я уже обнималась с фаянсовым изделием в ванной комнате своих покоев, громко и безуспешно взывая к богиням, трубными звуками призывая покарать всех тех, кто придумал похмелье. Несмотря на то, что бутылок возле кровати обнаружилось всего лишь две, причем из-под обычного сидра (стареешь, Скраппи, стареешь), мне показалось, что я вывернулась и ввернулась обратно возле унитаза не менее пары раз, после чего долго сидела, прижавшись головой к такому хорошему, такому прохладному фаянсу в ожидании, когда пройдет неприятная пульсация в голове.

Причиной такого неподобающего поведения, да еще и во дворце, стал вечерний разговор с Фрайтом Ньюсенсом, даже по прошествии стольких лет все еще занимавшего пост второго секретаря солнечной принцессы. Годы брали свое, и его уже нечасто можно было увидеть в коридорах дворца, но когда он вылезал из приемной принцессы, где коротал свои дни дрессируя табунок соискателей должности дворцового секретаря-референта, то обрушивался на свою цель настоящей лавиной холодного неудовольствия, вызывая у жертвы непроизвольную дрожь при виде негодующе пошевеливавшихся усов.

Однако состоявшийся разговор привел к тому, что они буквально встали торчком от раздражения, которое я обычно внушала любому, кто смог пообщаться со мною дольше пяти минут.

— «Завтра утром вам положено присутствовать на утреннем приеме послов» — без ненужного приветствия, заявил он, отловив меня перед дверью покоев, куда я была готова шмыгнуть, припрятав под крыльями пару бутылочек «для поспать». Причиной такого решения был сбежавший Графит, попросту улизнувший из опустевших без него Синих покоев, и невозможность как пригласить к себе, так и отправиться к Блуми Нэттл. Именно поэтому я попыталась вспомнить все то, чему нас учили в Обители, и в результате, совершила лихой и дерзкий налет на королевскую кухню… Ладно, конечно же вру – я еще не опустилась настолько, чтобы гадить в том доме, что дал мне приют, поэтому попросту распотрошила мини-бар в одном из покоев дворца, находящихся как можно дальше от тех, куда я направлялась до того, как большая и все еще крепкая нога старого секретаря закрыла их двери прямо у меня перед носом – «Поэтому вам стоит потрудиться и подготовиться к тому, чтобы появиться на нем в новом наряде».

— «А что случилось со старым?» — действительно, зачем приветствовать кого-то, если все и так знают, кто такой этот мощный усатый старик? – «Я же его только сегодня сделала… То есть, нашла. В магазине. То есть, бутике. То есть… Ну, вы поняли, да?».

— «По этикету не полагается появляться в обществе в одном наряде два раза подряд».

— «Да с каких это пор?!» — вдруг вызверилась я. До того спокойное, слегка настороженное, настроение вдруг сменилось мгновенной вспышкой, похожей на взрыв чего-то большого и крупного, как кое-чей отъетый на тортиках зад – «Кто вообще придумал такое тупое правило?!».

— «Не так давно – лет за триста до вашего рождения» — сурово произнес серый жеребец, внушительно пошевелив длинными усами, каждый из которых торчал строго параллельно полу — «Но все, что продержалось в высшем обществе хотя бы полгода, считается непреложным обычаем. Особенно для протокольных мероприятий. Завтрашний прем будет протокольным, и вы знаете об этом».

— «Сволочи!» — прошипела я, ударом копыта отшвыривая некстати подвернувшуюся скамеечку для ног, с грохотом улетевшую вдаль по коридору – «Твари! Скучно им видите ли тут!».

— «И вы реагируете подобным образом на все, что вас не устраивает? Бешенством?».

— «Я бешусь только когда те, кого я считала чужими, проявляют больше понимания и такта чем те, кого называют своим!» — рявкнула я, вплотную подступая к нависавшей надо мною груди жеребца, словно панцирем, прикрытой старомодной манишкой[10] – «Все эти платья, которые я не могу себе позволить, все эти мероприятия, эти великосветские салоны – все это делается лишь для того, чтобы вся эта великосветская мразь вдоволь повеселилась, глядя на то, как глупая простушка буквально выпрыгивает из своей шкуры, пытаясь соответствовать «высоким стандартам», которые ставят перед нею, словно барьеры перед цирковой собачкой!».

— «Аккуратнее, Раг!» — сердито рыкну старик, нависнув надо мной – «Ты говоришь о наших принцессах!».

— «Да? А я не упоминала принцесс! Но теперь-то я поняла, чьих копыт это дело!» — наплевав на приличия и запрокинув голову, завопила я, ощущая нестерпимое желание вцепиться в густые, седые усы — «Ну хорошо же! Они хотят, чтобы их собачка попрыгала? Я им попрыгаю! Все будут довольны! Устроим настоящий цирк, blyad, с конями!».

С этими словами я пнула еще одну ни в чем не повинную табуретку, вдребезги разлетевшуюся о стену, и с грохотом захлопнула за собой дверь. А затем надралась, как последний бродяга из Эппллузы, что послужило поводом порыдать, жалея себя и семью, вынужденную жить с такой глупой, безответственной и пятнистой пони, как я.

Так что теперь ты понимаешь, Твайлай, почему на этом званом приеме послов я появилась в своей легатской тунике, своих старых доспехах, старых своих накопытниках и злая как ссука, успев нарычать на не вовремя сунувшихся под копыто мутных личностей в дорогих костюмах, и рявкнуть на попробовавших вякнуть мне что-то гвардейцев на входе, поэтому при моем появлении в зале хвост мужа, стоявшего рядом с принцессой, мгновенно влип в задницу, а дети опасливо пригнулись, увидев бешеную мамашку. Те латы, что спасли мою жизнь во время рокоша Гранд Бека остались в казармах – изрубленные, зиявшие дырами от пробивших их мечей и кинжалов, чьи острия не глубоко, но все же смогли погрузиться в покрытый карберритом металл, теперь нашли свое место на третьем этаже, рядом с постом №1, где их пока и оставили, несмотря на обещание убрать с глаз долой, отдав в вербовочный пункт. Поэтому пришлось довольствоваться теми, что были положены мне как Легату, в те времена, когда мы только нащупывали тот путь, который впоследствии привел нас к той форме, что теперь была напялена на стоявший возле знамени поникен. Шлем, привычно повешенный на крючок у плеча, ритмично позвякивал о наплечник, но теперь я не отводила глаза, и на каждый заинтересованный, пренебрежительный или презрительный взгляд отвечала своим собственным — тяжелым, недобрым, проходившимся от копыт до ушей, словно снимая мерку для гроба. Кто-то смущался, и отводил глаза, кто-то пытался бороться со мною взглядами, но большинство отвечало носами, задранными к потолку, выдавая себя нервно переступающими ногами. Многих из них я знала, периодически кивая тем, словно старым знакомым, про себя удивляясь тому, как много новых морд и расцветок я видела по пути в тронный зал. Ни разу со мной не знакомые, они почему-то старались как можно яснее дать мне понять, что таким как я здесь не рады, в то время как большинство относилось к моему появлению более индифферентно, и даже благосклонно кивало в ответ на мой тяжелый, похмельный взгляд, когда я неловко, преодолевая сопротивление скрипящих суставов, поклонилась диархам, заняв свое место позади трона младшей из них.

Многое изменилось за эти полгода. Привыкнув к смешению утонченной и грубоватой роскоши грифоньего двора, не стеснявшегося сочетать латные кирасы и лувентские кружева, легчайшие кольчуги из серебра и тяжеловесные платья, я обозревала наполненный приглашенными зал, теряясь в обилии новых нарядов, новых морд, новых меток и новых глаз, лавиной ринувшихся к нам через открывшиеся наконец двери. Это был официальный прием, и ближе всех к трону расположился дипломатический корпус, вырядившийся во фраки с цилиндрами, несмотря на то, что вроде бы этот наряд полагалось носить только вечером, в дневное время отдавая предпочтение более формальным нарядам. Впрочем, пикейные жилеты и белые галстуки могли говорить об обратном, поэтому я выбросила их из головы, оглядывая из-за трона принцессы собравшихся, и пытаясь понять, кто из них был на вчерашнем приеме, и может попробовать сунуться к трону, создав мне немало проблем. После грустной ночной попойки голова отказывалась вспоминать череду знатных морд, промелькнувших мимо меня прошлым вечером, поэтому очень быстро я бросила эту затею, успев слегка кивнуть головой, встретившись глазами с трио единорожек, за каким-то дискордом оказавшихся в этом зале вместо того, чтобы торчать в генштабе, обживая мой кабинет. Облачившиеся в синие туники Третьей когорты, дополненные пегасьими юбочками со шлейфом, благодаря которым те смотрелись как платья, не в последнюю очередь благодаря выбору дорогой ткани, кобылки не замедлили нацепить на себя знаки отличия, которыми были награждены все, кто участвовал в том страшном бою. Я не без ухмылки заметила на их начавших грубеть запястьях массивные золотые браслеты, отличавшие всех, кто брал Грифус, а на вороте – золотые фалары, если я не ошиблась с названием этих металлических блях, бывших когда-то прообразами медалей. Иррегулярная кентурия Тэйла с радостью цепляла их на уши и нос, даже породив в Легионе локальную моду на импровизированные сережки из этих золотых и серебряных украшений, каждое из которых имело орнамент и символ, безо всяких слов говоривший о том, чем прославился его хозяин. Несмотря на то, что сделаны они были лапами пленных, с металлом пернатые птицекошки работали на совесть, и я вдруг подумала, что и сама неплохо смотрелась бы с золотым венком на голове... Подумала – и устыдилась, безжалостно растоптав это чувство, поднявшее голову, словно змея из травы. Под шумок, на фоне всеобщей эйфории и шумных дебатов по поводу знамени и штандартов кентурий, я вымарала себя отовсюду, где только нашла, уничтожив даже намек на свое имя во всех приказах и наградных листах. Я подтолкнула пони и грифонов к войне, и собиралась нести этот груз сама, до самой своей смерти, после которой, уверена, историки обосрут мое имя со всех возможных сторон… Однако я надеялась, что смогла приподнять хотя бы на дюйм, на самый крошечный миллиметр тот груз, что взвалила на себя одна белоснежная кобылица, каждый вздох которой, каждый взгляд и каждый росчерк пера бесповоротно менял чьи-то жизни.

Тем временем, понячий народ собирался, и стоявшие перед троном принцессы сошли в зал для того, чтобы поприветствовать своих гостей. Вот ведь забавный обычай придумали эти рогокрылые тираны, своих собственных подданных принимая на троне, в то время как представителям других народов не брезговали выйти навстречу, да еще и поклониться правителям других государств. Даже если это была какая-то там задрипанная, с моей точки зрения, Маретония, которую я и на карте не смогла бы отыскать! Ну ладно, пусть я утрирую, и на самом деле так принимали лишь тех, кто обращался по сугубо официальному делу, затрагивавшему интересы одного или нескольких сословий, чтобы придать своим решениям силу закона, но все же… В общем, мне тоже пришлось сойти с этого куриного насеста с фонтанчиками, и старательно отводя глаза от безумного стиля, в котором был выполнен тронный зал, вместе с принцессами поклониться виконтессе Кейлхаке, в свою очередь, вернувшей нам еще более глубокий поклон. К разговору я не прислушивалась, будучи озабоченной собственными ногами, отчего-то решившими распухнуть после неумеренных ночных возлияний, и отказавшихся влезать в волшебным образом уменьшившиеся накопытники, поэтому прослушала большую часть положенных церемониалом фраз, пропустив мимо ушей всю ту муть, которую облеченные властью бубнили друг другу, обмениваясь протокольными уверениями во взаимной любви и безоблачном будущем для обеих стран. К ним присоединился и Акланг – на этот раз он не околачивался возле трона, а очутился рядом с послом, и я усмехнулась, подумав, что еще немного, и я бы разобралась, отчего он занял позицию сбоку от говоривших вместо того, чтобы встать рядом с кем-то одним, не забывая поглядывать на делегацию дромадов, гордо шествовавшую к приветствовавшим их диархам. Но думать о хитросплетениях политики было попросту некогда, и заметив, что ни одна из высоких персон не обращает на меня никакого внимания, я постаралась незаметно отступить обратно, встав сбоку от тронного возвышения, пытаясь справиться с вновь нахлынувшей тошнотой. Похоже, я чересчур увлеклась этими грифоньими винами, и совсем забыла, как нужно пить холодный, бодрящий сидр, поэтому решила, что провести время за троном будет для меня в самый раз, в компании Равен Инквел, вздрогнувшей при моем появлении. Признаться, этому я совсем не удивилась, и постаравшись вежливо кивнуть, уставилась бараньим взором на празднично одетые толпы гостей, искрящиеся в свете зимнего солнца словно снежинки, весело плясавшие в лучах солнечного света за огромным окном, пока неслышно появлявшиеся и исчезавшие слуги торопливо готовили несколько элегантных подносов, выкладывая на каждом из них искрящиеся награды, которым было суждено занять место на груди удостоившихся их пони. А может быть, даже грифонов, если я могла судить по некоторым из них. В отличие от довольно скудной, по моему скромному мнению, фантазии предков, пони давно обскакали их в этом вопросе, и виденные мною ранее драгоценные и полудрагоценные камни, ограненные в самых причудливых формах, без труда уделывали даже самые роскошные ордена и медали ушедшего человечества. Их потомки пошли гораздо дольше, чем простая оправа из золота для драгоценных камней, и превратили в награды сами драгоценные камни, искусно граня их, и отсекая все лишнее, придавали им самые необычные формы. А может, это та самая магия, о которой говорили грифоны, позволяла земнопони выращивать камни необходимой им формы, или же загадочные силы единорогов, изменявших саму реальность вокруг них? Глядя на лучившиеся самоцветы, неожиданно для самой себя я подумала, что мимо проходит огромный пласт жизни, о котором я не имела ни малейшего представления, довольствуясь туманными рассказами окружающих меня существ, и даже в их словах я не так давно обнаружила ложь. Быть может, это был не совсем обман, а лишь недомолвки «во спасение», поэтому вспыхнувшее было в груди ощущение жара, предваряющего приходящую злость, не разгорелось а вяло погасло, вбитое в землю последовавшей за ней мыслью о том, как должно быть, чувствовали себя эти добрые, в сущности, существа, когда глядели на кого-то, кто был лишен магии вообще. Что, если в их глазах я была инвалидом, ущербным существом, лишенным чего-то настолько важного, что об этом было не принято говорить вслух? Какие чувства испытывала бы я, если бы глухой от рождения пытался бы выведать у меня, насколько прекрасно пение птиц по весне, или ощупывающий картину слепец, раз за разом, допытывался о изображенных на полотне переливах цветов? Наверняка, настолько же неуютно, насколько могли бы чувствовать себя все вы, Твайлайт, когда я начинала докапываться до вас с разговорами о том, чего не могла ни почувствовать, ни понять.

За этими мыслями время летело незаметно. Верительные грамоты были вручены и одобрены, состоящая из протокольного словоблудия часть была соблюдена, подведя торжественное собрание к самой ожидаемой части – награждению. Расставив в стороны слегка разведенные крылья, я приняла на них несколько подносов с наградами одновременно, и направляемая Равен Инквелл, с одухотворенной миной застыла рядом с диархами, всем своим видом демонстрируя осознание высокой роли в этой важной церемонии. Да, принцессам служили не за материальные блага, но хороший правитель знает, насколько важно отдавать должное усердию и талантам своих подданных, а принцесса была слишком хорошим правителем для того, чтобы этого не понимать. Правя своими подданными более тысячи лет она знала о том, что значит править гораздо больше любого другого известного мне существа, и глядя на то, как награды, одна за другой, занимали свои места на отворотах, лацканах и наградных лентах своих новых владельцев я задумалась о том, как гордились ими, должно быть, поколения эквестрийцев, представляя себе жеребенка, завороженно разглядывавшего отцовский или дедов сюртук, украшенный лучистым драгоценным камнем в виде грифоньей лапы, пожимающей копыто пони. Точно такие же самоцветы занимали свое место на груди представителей дипломатического корпуса, строгие черные костюмы которых казались в этом зале каплями чернил, упавшими на пышные кружева. Военных среди награждаемых не было – повелительница четвероногого народа не совершала ошибок, одну из которых чуть было не допустили во время парада ее преданные слуги, и боевые силы Эквестрии получили свое сразу после парада и бала, прошедших еще полгода назад. Теперь же, когда страсти утихли, был награждены и грифоны – из тех, кто приложил свои лапы к мирному урегулированию противоречий, образовавшихся между двумя крупнейшими державами на континенте. Да, еще полгода назад эта идея показалась бы мне дикой, но теперь, после всего, что случилось на севере, я восприняла эту мирную инициативу спокойно, и даже одобрительно кивнула Кейлхаке и сопровождавшей ее совоголовой воительнице, сменившей полный кольчужный доспех на голубой, с золотыми позументами, парадный мундир одной из марок Грифоньих Королевств. Сама история Лове де Вутон де Армуаз, как звали эту известную в Королевствах воительницу, достойна отдельного рассказа, и пусть я познакомилась с нею лишь мельком, во время кратких привалов великой охоты на Пожирателя, услышанное внушало нешуточное уважение. И до падения Орзуммата она была настоящей героиней Грифоньих Королевств, сражаясь в локальных конфликтах между марками, графствами и кантонами, иногда вставая во главе целых армий, в результате чего ей был пожалован несменяемый титул Оберстера Фельтдгауптгриффе, признаваемый всеми крупными землями грифонов, и дававший ей возможность командовать любыми воинскими формированиями, от армий до рот, полков и бригад, не ущемляя при этом достоинства местных военачальников. Кочующая воительница, она сражалась то за одних, то за других, слывя поборницей крепкой и неделимой власти монарха, милостиво управляющего свободными, но признающими его власть бондами – эта мечта, в которую она верила пламенно и беззаветно, сделала ее известной как «последняя воительница галантного века», и к своему удивлению, я обнаружила рассказы о ней на устах не только грифонов, но и пони. Ее появление в зале было встречено приветствиями, но только теперь я заметила, что она была уже не так молода, как казалось, хотя ее подтянутой, моложавой фигуре позавидовали бы многие молодые грифонки и пони, чьи глаза неизменно останавливались на длинном, ладном теле и широких рысиных лапах с мощными когтями. Передняя часть тела леди де Армуаз была покрыта персикового цвета пером, на котором выделялась белая маска из широких, блестящих перьев, крепкий, загнутый книзу клюв, и подведенные густыми тенями глаза, чей хищный взгляд заставлял даже меня чувствовать себя не слишком уютно. Впрочем, это могло быть лишь игрой воображения из-за пронзительно-желтой радужки, ведь галантность и манеры этой сорокалетней воительницы были самыми наилучшими, хотя я заметила, что нет-нет, да и постреливали эти глаза в сторону принцесс и некоторых кобыл, игнорируя вившихся вокруг жеребцов. Опять же, все это могло быть игрой воображения, поэтому я позволила себе дернуть прикрытой гривой щекой, гоня из головы всколыхнувшие кровь мысли, и уставилась на забавные хохолки на голове совоокой леди, так напоминавшие кисточки фестральих ушей.

По крайней мере, это позволяло мне не думать о многообещающем взгляде больших желтых глаз, который, как мне показалось, я почувствовала всей своей шкуркой, когда она думала, что я за ней не слежу.

Впрочем, орден дружбы и в самом деле выглядел достойно на голубой ленте грифонки, как выглядели необычайно привлекательно и другие блестяшки самых разных цветов. Драгоценные и полудрагоценные, всех цветов и оттенков, они украшали достойных представителей своего народа, и даже полупрозрачная, медового цвета висюлька на груди Мейджик Флейвора, чья противная морда скривилась при взгляде на меня, смотрелась весьма органично. Этот ослоеб все-таки получил какую-то награду – наверняка, за самоотверженную «болезнь», которой прикрывал свою безынициативность! – и я решила заключить с самой собой пари, что будет дальше с этим потомком одного из влиятельных единорожьих родов, кем так беззастенчиво решили порулить не сильно умные родственнички. Почему не умные? Так надо было думать, на кого решили хвост поднимать! Возможно, принцесса не стала трогать его лишь потому, что хотела узнать, как далеко тянется эта нить предательства, ведь насколько я знала, каждый из более-менее значимых дворянских родов, так или иначе, был связан с троном присягой, нарушение которой рассматривалось именно так, и никак иначе. Увлеченная этими мыслями, я пропустила тот миг, когда подносы опустели, а награжденные смешались с толпой, и ровные шеренги гостей разрушились, раскатившись по всему тронному залу. Не спеша расходиться, дипломаты и важные гости остались внизу, в то время как остальные сместились к периферии или на балконы бельэтажа, откуда было гораздо удобнее наблюдать за разворачивавшимся внизу действом, особенно если не задаваться целью лично познакомиться с кем-то из звезд этого дня. Поэтому я упустила из виду тот миг, когда следовало бы скрыться за троном, и едва успела сгрузить ставшие бесполезными подносы, как тотчас же попалась Аклангу, с усердием пробивавшему себе путь сквозь почтительно кланявшихся ему гостей.

Мне показался забавным тот факт, что он выглядел так, словно пытался скрыться от разодетых мамаш, тащивших в фарватере своих отпрысков с явно прослеживавшейся целью представить их наследному принцу грифонов.

— «Миссис Раг!» — при виде меня у преследовавших Акланга кумушек тотчас же случился культурный шок, переходящий в распространенный инфаркт, особенно когда я слегка повернула голову, поглядев на них обезображенной ее стороной. Наверное, так порскают в разные стороны птицы, когда на их пути вдруг вырастает опасный неведомый зверь, и точно так же, шурша многочисленными юбками, шарахнулись в стороны почтенные матроны, уволакивая прочь ничего не понимающих потомков – «То есть, рад приветствовать вас, леди Раг!».

— «Я тоже рада видеть вас, юный принц» — вновь набросив на левую половину мордочки челку, я вежливо поклонилась грифону, поневоле перейдя на становившийся уже привычным язык намеков и недомолвок – «Приятно видеть, что вы чувствуете себя как дома в этом дворце».

— «Я боялся что тут будет плохо, как у маркграфа де Сансвика. Холодный замок, скучные хозяева и эти глупые грифонки, их дочки… Но я не плакал, честное слово!» — что ж, все стало понятно. Помнишь, что я писала про высшее общество и его законы, Твайлайт? Для чего нужно было сохранять этот привилегированный класс, в котором дети с младых копыт и когтей узнавали, что такое интриги и вражда родителей? Лишь для того, чтобы воспитать, как говорили англичане, с «жесткой верхней губой»[11], подготовив их к тяжести бремени решать судьбы прочих? – «Но у принцессы даже лучше, чем дома! Хотя даже тут меня заставляют учиться».

— «О, вы не поверите, Акланг – меня тоже заставляют учиться, причем каждый раз, когда я возвращаюсь назад» — усмехнулась я, решив продолжить разговор в шуточно-серьезной манере, которую я предпочитала использовать в разговоре с детьми. Беззлобная ирония и шутливость, вместе с серьезными, «взрослыми» ответами на вопросы, без увиливания и сюсюканья, которыми грешат большинство взрослых, позволяли мне довольно легко находить язык с малолетними представителями многих видов существ. Это, и возможно, еще и понимание того, что в случае необходимости, я вполне могу прибегнуть и к помощи длинного, жесткого махового пера, если юные собеседники окажутся чересчур несговорчивыми. Поверь, Твайли, детский нос ооочень хорошо ощущает запах неминуемой порки, настраивая своего обладателя на вежливый разговор – «Вот и теперь я учусь».

— «Чему же? Как быть простой служанкой?».

— «Мы все преданные слуги наших принцесс» — не пытаясь скрыть прорезавшийся в голосе холод, осадила я будущего короля. Интересно, и как долго окружающие собираются испытывать мое терпение? До того прекрасного и волнующего мига, когда я сорвусь, и начищу чье-нибудь невовремя подвернувшееся рыло? От мысли о копытах, вышибающих чьи-то зубы из чересчур разговорчивого рта, я непроизвольно сглотнула голодную слюну – «А новый опыт еще никому не мешал, пусть даже трижды королю или принцессе!».

Кажется, эти слова получились резче, чем я ожидала, заставив пригнуть голову будущего монарха. Развивать этот разговор я не стала, и лишь появление неподалеку подноса с бокалами позволило свести на нет неловкую паузу, повисшую между нами и напомнившую мне, что Акланг все еще очень юн для таких резких отповедей с моей стороны. Мне не стоило выплескивать свое разочарование, раздражение и обиду на этого грифоненка, поэтому я приняла протянутый мне бокал, завладеть которым он смог лишь поднявшись на задние лапы. Второй был благоразумно оставлен на подносе расторопным слугой.

— «Примите мою благодарность за то, что передали письмо моему отцу, миссис Раг» — наконец, нарушил затянувшуюся паузу Акланг. Что ж, несмотря на возраст, он все чаще демонстрировал мне то самое воспитание, о котором я столь пренебрежительно думала до того, и если его одногодки смогли бы лишь угрюмо молчать, или даже убежать в слезах, прячась за спины родителей, этот будущий правитель гор и долин уже в столь нежном возрасте был способен поддерживать даже не самый легкий разговор и понимать свои ошибки, на что не всегда была способна я сама — «Он ведь прочитал его вам, правда? Я написал ему, что если вам будет что-нибудь угрожать в наших Королевствах, то я больше не буду с ним разговаривать, и никогда к нему не вернусь!».

«Как же жестко сработано, Ваши Высочества» — от мысли о том, что произошло с этим юным грифоном в мое отсутствие, по моей спине пролегла холодная полоса. Неужели было так необходимо промывать голову этому ребенку, настраивая его против собственного отца? В том, что это возможно, я ни на секунду не усомнилась, помня свой прошлогодний вояж на южный материк, и освобождении от «закладки» в голове, сделанной одной из принцесс.

— «И… Почему вы вдруг стали так плохо относиться к своему отцу?» — медленно, через силу, выдохнула я, титаническим усилием заставляя себя смотреть прямо перед собою, боясь увидеть направленный на меня взгляд лавандовых глаз – «Это случилось после разговора с принцессой, малыш?».

— «Я принц, и я уже взрослый!» — возразил грифоненок, гордо выпячивая под ярко-алым мундирчиком покрытую перьями грудь – «Я не малыш, только что вылупившийся из гнезда. Меня и моих друзей учили всякому, как любого благородного грифона. Как нужно держаться при дворе, знать наши права и как их защищать. Ну, и как защищаться в сражениях родов тоже учили. Поэтому я знаю, что такое обмен заложниками».

Я прикрыла глаза, ощущая навалившуюся на грудь тяжесть.

— «Но вы мне нравитесь, миссис Раг. Вы хорошая. Отец всегда говорил о вас хорошо, и часто грустил после этого. Он говорил, что я всегда могу вам доверять, и даже если вы делаете что-то плохое, то все равно это для пользы других. И вы всегда потом жалеете и плачете об этом. Это правда?».

— «Д-да…» — прохрипела я перехваченным горлом, не в силах вынести этот чистый, испытующий детский взгляд, с трудом проглотив сжавший горло комок.

— «Поэтому, когда я сказал принцессе Селестии то же самое, что и вам, она только улыбнулась вот так, а потом стала очень серьезной и сказала, что несмотря на этот старый обычай, пони никогда не причиняют вред тем, кого считают гостями, и даже врагам не причиняют много вреда. Поэтому если я считаю, что должен уйти – я могу уходить, и она меня не задерживает. Но это может сильно повредить всем, кто рассчитывает на меня».

— «Она… Так и сказала?» — мне показалось, что камень упал у меня с души.

— «Да. Она сказала, что у всех есть обязанности – у короля грифонов, принцессы пони, и даже у Хрурта были обязанности. Я сказал, что я принц, и я уже умею приказывать. А она сказала, что тогда я должен кое-чему разучиться, и тот, кто хочет командовать, сначала должен уметь подчиняться. Я честно не понял, что это значит, но звучит здорово!».

— «Да, это звучит здорово, и умно» — улыбнулась я, совершенно забыв о том, что следует прикрывать искалеченную часть морды – «У принцессы учился твой отец, Килтус фон Гриндофт, и он станет великим королем».

— «А я?».

— «И ты станешь великим» — ухмыльнувшись, я потрепала грифоненка по голове сгибом крыла – «Но знаешь что? На самом деле, я так и не отдала твоего письма королю».

— «Как?!» — пожалуй, рассказывать о том, что сумка с дипломатической почтой благополучно сгинула в Глубинах Гравора, говорить не стоило, чтобы не портить всю воспитательную работу, поэтому я решила свой героический проклоп в подвиг определить.

— «Я не хотела, чтобы он переживал за тебя. Ведь если бы я его отдала, то это выглядело бы так, словно тебя и в самом деле взяли в заложники. Король не знал о нем, но он не причинил мне вреда, и даже бился вместе со мною, бок о бок».

— «Но…».

— «Спасибо за то, что спасал меня, Акланг» — я опустилась, подогнув передние ноги, перед понурившимся грифоненком, и улыбнувшись, чмокнула его в щеку, заставив смущенно отпрянуть – «Я хотела, чтобы ты остался тут, хотя твой отец требовал чтобы ты вернулся. Я не хотела, чтобы тебя забрала эта Тьма или бунтовщики, и твой отец согласился со мной. И нет – он не хотел причинять мне вреда. Он ждал меня, и я пришла».

— «А ко мне вы тоже придете?» — застенчиво глядя в пол, спросил он. Мне оставалось только кивнуть, ведь любой другой ответ был бы попросту невозможен. В первую очередь для меня самой. Заручившись моими уверениями в том, что он может полностью рассчитывать на меня, как и его отец, грифоненок наконец просиял, и то ли попрощавшись, то ли просто устав от моего общества, куда-то ускакал – такой маленький но так быстро взрослеющий принц, чье чело когда-нибудь украсится древней короной. Возможно, он и был тем ответом на мой безмолвный вопрос, для чего сохранять эту прослойку общества, навязанную пони правившими ими когда-то единорогами, однако я решила подождать, и не торопиться с выводами, сделанными на основе общения лишь с одним-единственным существом.

В конце концов, можно было просто оглянуться вокруг, чтобы вспомнить о всех тех представителях местной богемы, общение с которыми было похоже на жевание осколков стекла, чтобы быстро вернуться к реальности, поглядев на этот вопрос более трезвым взглядом.

Чуть позже я заметила, как Акланг разговаривал о чем-то с Кейлхаке и де Амуаз, удивленно топорщившей перья, растущие над глазами вместо бровей. Забавно, но кажется, что пони оказывали ему больше уважения и почестей, чем грифоны, что напомнило мне о еще одной особенности многогранной жизни высшего общества, в котором титулы прочно привязывались к личностям, их носившим. Если для пони принц был принцем – то есть, будущим правителем, или кем-то подобным, то для тех же грифонов он был лишь персоналией, от личных качеств которой зависели все те привилегии, которые она могла получить. Или не получить, если титул был хоть и наследственным, но происхождение подкачало, забросив при рождении в захолустную марку или кантон. По сложному ранжиру грифонов – Брачному Индексу, «Индекс Д’коуплемонт» — между наследниками кантона Закрупинск и правителя Каменного Трона лежала такая же пропасть, как между принцессой и какой-нибудь глупой пятнистой пегаской, вынырнувшей когда-то из лесного ручья, поэтому отношение к Аклангу, как я заметила, пока было слегка уважительным, как к возможному (когда-нибудь) претенденту на трон. Но не более – кто знает, что случится между вилкой и клювом, и сколько лет пройдет до того, как юнец сможет заявить о себе, если такое случится, и он не станет разменной монетой в торге старинных родов, мезальянсом[12] скрепив древние договоренности, и потеряв любую надежду на восхождение на престол?

— «Конечно, я приду по твоему зову, малыш» — тихо выдохнула я, глядя на будущего правителя гордого северного народа – «Хотя бы в память о твоем отце. Вот была бы потеха, если бы Старик попал в тело какого-нибудь клювастого гордеца…».

— «Хатун?»[13] — буквально подпрыгнув на месте, я резко развернулась, гадая, кто это смог так незаметно подкрасться ко мне, и как скоро меня опять начнут убивать. Понадобилось несколько долгих секунд, за которые мое копыто успело привычно лапнуть плечо, пытаясь вырвать из отсутствующих ножен сроднившийся со мной Фрегорах, а глаза – обежать весь полугоризонт в поисках тех, чьим внутренностям вдруг стало тесно внутри поганого брюха. Увы или к счастью, подобных не находилось, и вместо очередного бретера, всеми правдами и неправдами пробравшегося в лагерь для проверки на прочность одной глупой пятнистой кобылы, я обнаружила перед собой нечто высокое, завернутое в богатые, но бесформенные одежды, и стоявшее на четырех крепких мозолистых ногах. Именно из-за них, привычная к цокоту копыт и перестуку когтей, я не заметила приближения разглядывавшего меня дромада – «Высокородный посол Камелу интересуется, не Скраппи ли Раг обличена честью быть им замеченной пред собой?».

«Однако ж!» — первым моим желанием было послать этого дромада куда подальше. Вторым было тоже оно, но попутно объяснив, где и что они смогут увидеть, если и дальше будут меня доставать. Однако один-единственный взгляд в сторону Луны быстро напомнил мне о моих новых обязанностях, поэтому я лишь кивнула, постаравшись скрыть этим движением попытку скрыть левую половину морды за длинной челкой отросших за полгода волос – «Пойдемте же, хатун. Посол желает иметь с вами беседу».

«Посол желает…» — что-то скрипнуло, и я вновь ощутила, как выскочившие из экзопротезов когти победитовыми пирамидками вгрызаются в брызнувший осколками мраморный пол, лишь спустя два удара сердца сообразив, что это была лишь иллюзия, и так протестующе заскрипели мои судорожно стиснутые зубы – «Посол имеет… Ну, сейчас он получит того, что не желал, и никогда не имел!».

Не, все же похмелье – это зло. Это блев по утрам, это опухшие ноги и ноющая головная боль. Это злоба, готовая вспыхнуть в груди от любого, даже самого невинного слова. И эта злоба была готова выплеснуться в окружающий мир попранием чести посла, который, внезапно, вырос за спиной своего помощника, глядя на меня через прорезь никаба – вышитой бисером повязки, прикрывающей морду дромадов.

— «А вот и посол!» — проклекотала я перехваченным пламенем горлом, когда позади слуги нарисовалась укутанная в ткани фигура. Где-то сзади настороженно шевельнулись, едва слышно скрипнув черными доспехами, хранители тела – «Ну и что же ви таки имеете мне сказать?!».

«Пускай возмутится! Пускай меня оскорбит!» — голова пульсировала в такт биению заколотившемуся сердцу, скрывая окружающий мир за ало-черной пеленой, похожей на дымное пламя – «Сразу в морду! В прыжке! Без разговоров!».

— «Хавра!» — Увы, пощупать слюнявую морду мне в это утро не довелось, и приготовившееся к прыжку тело недоумено споткнулось, посунувшись вперед, когда закутанный во множество тяжеловесных одеяний посол двинулся вперед, отстраняя недоуменно склонившегося помощника – «Скраппи-ханым![14] Тэбя ли это могу я зрэть очами щастливэйшего из смэртных?!».

— «Уг… Угмар?» — недоуменно выдохнула я, когда дромад откинул с морды повязку, ухмыляясь всеми своими многочисленными зубами, белыми и широкими, словно зубья стамески. Ярость ушла не сразу, она притаилась внутри, теплым и когтистым манто обернувшись вокруг стучавшего сердца – «Угмар айль-Хаткан?! Ты теперь посол?!».

— «Так это ти!» — буквально возликовал дромад, заставив меня подавиться заготовленной матерной тирадой, с которой я собиралась пересчитать все зубы новоявленному верблюжьему послу, после чего, с чувством выполненного долга, оказаться в прохладной и тихой камере, где-нибудь глубоко под дворцом – «И да, это я – счастливейший из смертних, узрэвший солнце, луну и прэкраснийщую из ее звезд! Я бил обличен давэрием нашего шейхули, и по его завету, предстал перед владычицами нэба, как и когда-то мой отэц».

— «Я тоже рада тебя видеть, багадыр!» — немного расслабившись, рассмеялась я, судорожно пытаясь как можно незаметнее прикрыться отросшей челкой. Не стоило так сразу испытывать на прочность желудок этого ценителя утонченной южной неги созерцанием моей изуродованной морды, испортив Луне всю дипломатическую игру – «Как поживает твой отец, Рагум айль-Хаткан из рода Хатканидов»?» — подумав, с чего бы начать, я вспомнила, как меня принимали в доме старого мудрого верблюда, и повела делегацию в сторону возвышения, находящегося возле одной из стен, где на этом своеобразом подиуме гости могли отдохнуть на узких диванчиках, устав от клубившейся в зале толпы – «Он по-прежнему достойно носит звание кет-худа, предводителя двора? В его мудрости улемы – знатока Заветов Всеединого – я бы даже и не подумала сомневаться, поэтому этот титул точно остался за ним. А старик Сухмин айль-Фузуш по-прежнему держит лавку ценностей, полную товарами, услаждающими взор?».

— «Да, много времени прошло с той поры, когда Надира была осчастливлена явлэнием Хавры» — глядя, как несколько слуг с постными рожами тянут к нам низкий столик, на котором я сама принялась расставлять напитки, стараясь не замечать сконцентрировавшегося на нас внимания находящихся в этой части зала гостей, ответил посол. Его спутники, почтенного вида дромады, понятливо расселись впереди и по бокам, горами тяжелой, украшенной бисером и золотом парчи отделив нас от остальных пони не хуже иного забора, за которым толпились самые любопытные, нашедшие для себя странное развлечение в созерцании нашей встречи. Да, эта фраза прозвучала высокопарно, ведь на самом деле я чувствовала себя так, словно голой вышла из душа на сцену Кантерлотского оперного театра, но кажется, моего собеседника подобное внимание оставило равнодушным – «А тэм временем, произашло очень многое. Пэсок вечно струится по спинам барханов, и нэ нам изменить или измэрить его бег».

— «Да согреет нас всех вечное солнце» — светски улыбнулась я.

— «Воистину, речи твои говорят о том, что ты нэ забыла наши пути!» — снова ухмыльнулся Угмар, и я напомнила себе не таращиться так на его зубы. В конце концов, по верблюжьим канонам он был просто красавец, и не мне было судить, идут ему эти зубы, или нет. И уж точно не следовало дергать копытом, так и просившимся пощупать их на прочность – «И все посвященные будут счастливы вновь принимать в наших жилищах ту, что раздэлила с нами пищу и сокровенные мысли, оставив так рано наш гостэприимный дом, словно луч заходящего солнца».

— «Луч прост и безыскусен» – вздохнула я. Конечно, предложение было высказано практически прямо и без экивоков, но я поняла, что вернусь в это место лишь в составе по меньшей мере бригады, если не армии. И сровняю дворец того скучающего психопата с песком, поссав на оставшиеся уголечки. Конечно, это не просто осложнит положение Эквестрии на международной арене, а добавит ей нового врага, поэтому удовлетворившая бы меня месть мне явно не светила ни при каких раскладах – «И исполнив свою роль, он возвращается к пославшему его солнцу, чтобы оказаться в объятьях луны».

«Я не вольна в своих желаниях, и служу повелительницам».

— «Что же до проклятого колдуна, то его башня была разрушена сразу же после того, как подтвердилось, что он не восстанет из мертвых. Ваджул айль-Сурнахат, да опустят в загробном мире духи тьмы свои поганые хвосты на его морду, исчез навсегда!» – дромады согласно закивали, и дружно плюнули в сторону, заставив отшатнуться вроде бы случайно околачивавшихся рядом гостей. Несколько излишне нервных дам даже попытались изобразить обморок, когда я с чувством присоединилась к губастой компании, едва не попав кому-то на платье – «Ми снесли тот проклятий город, из которого родом был этат колдун, и засыпали эго солью!».

— «Значит, остался лишь тот, кто благосклонно преклонял слух к его словам» — негромко заметила я, беря со стола бокал, и первой прикладываясь к нему, после чего, покивав, передвинула его на сторону Угмара. Не знаю, все ли я сделала правильно, и не было ли это нарушением какого-нибудь закона гостеприимства, но судя по одобрительно зачмокавшим губам дромада, на этот раз я не облажалась, позволив интуиции вести меня, вспоминая разные экзотические застольные обычаи из нашей общей памяти с Древним – «Я рада видеть, что вы избежали мести вашего скотского шехрияра. Знаю, что нехорошо ругать чужих правителей, но… Ты же видел, правда? Ты видел!».

— «Я видэл» — успокаивающе покивал дромад, когда мой голос подвел меня, вновь сменившись на хрип – «Все видэли, до какой крайности дошел шехрияр. И как Всеэдиный покарал его на месте, лишив разума ударами тысячи молний! Запершийся в подвале дворца, шехрияр вздрагивает от любого громкого шума, а услышав чужие шаги, начинает кричать, что это гильжердиэн вэллам – Темный Страж из пророчества – прэслэдует его. Но больше всего народ возмутило, что шахрияр теперь плачэт во время дождя – мудрые дромады говорят, что это напомынает ему слезы Хавры, и пока тысячу тысяч раз не оплачет он каждую слэзинку, упавшую по его вине из глаз Черноокой, не видать покоя эго измученному разуму. Ну, а поскольку мудрецами было исчислен потрэбный для этого срок, как и колычество дождей, посылаемых Всеединым для правоверных, бывший шехрияр был отправлен в изгнание, в высокую башню на краю пустыни».

— «Так значит… вам ничего не грозит?» — запнувшись, я закончила свою мысль не так, как намеревалась. Я сама подставила спину под этот страшный бич, и не собиралась развязывать очередную войну из-за личных обид, и терок с каким-то там шехрияром, о существовании которого большинство пони даже не подозревали. А вот прогуляться на другой материк, да на пару недель, и в составе Соколиной кентурии – об этом следовало поразмыслить. Странно, ведь раньше я никогда не была такой кровожадной, но в тот миг у меня даже мысли не проскочило о том, что это было бы неправильно или не по-селестиански. Лишь потом до меня понемногу дошло, что я рассматривала эту возможность совершенно серьезно, даже не подумав, а какое я имею на это моральное право, чем любила заниматься все эти годы, но размышления на высокодуховные темы решила отложить на потом – «Ты и твой отец, и все те, кто учились у него мудрости, в чьей бесспорности не смогли бы усомниться даже его враги – вы все пока в безопасности от гнева этого психопата?».

— «Мой отэц, выступивший на твоэй стороне, Хавра, был эдинственным, в ком не усомнился народ, когда зашла рэчь о новом правитэле» — с легкой усмешкой откликнулся багадыр, будто случайно поведя глазами по сторонам. Околачивавшегося народу вокруг нас стало заметно больше – кажется, этим высокородным леди и джентелькольтам было до смерти интересно, о чем может так долго говорить дромадский посол с каким-то там секретарем. Чтобы еще больше позлить это привилегированное стадо, я не спешила покидать дромадов, задумчиво потягивая приторно-сладкое красное вино. Похоже, что как и мне, врожденное благородство позволило гостям из Камелу не обращать внимание на прискорбную ошибку подавшей его, а не легкое светлое, прислуги – «И после всего случившегося мудрецы, собравшиеся в Надире обсудыть столь неслыханное дэло, признали его шейхулли – верховным толкователем воли Всеединого, настоятелем над душами правовэрных. Теперь он обличен властью и доверием отправлять все обязанности шехрияра, пока достойнейшие дромады не выберут нового правителя, который поведет к процветанию наш народ!».

— «Он достоин этого титула и этой власти. А может, даже и большего» — задумчиво пробормотала я, глядя поверх укрытых парчою горбов. Мысли о вчерашнем срыве и сегодняшнем утре начисто отбивали желание даже оценивать содержимое старой бутылки, но удовольствие от вида возмущенно-шокированного выражения на мордах тусующихся вокруг жеребцов и кобыл было сильнее, чем легкая тошнота.

— «Отэц никагда нэ стремился к скипетру шехрияра, Хавра» — заметил Угмар. Как и я, он не набрасывался на вино, предпочитая держать голову чистой, и больше налегал на фрукты, исчезавшие в его пасти с внушающим уважением хрустом, знаменовавшим победу над самыми крепкими косточками молодых верблюжьих зубов – «И эсли сейчас его поддерживают и к его суждениям прислушиваются самые сильные рода и племена, то путь к Персиковому скипетру будет лежать через горбы слишком многих. Тэх, кто надеется взойти на нэго самим, или посадыть туда своего наслэдника. Моя же сэмья славна нэ многочисленностью воинов-азабов, но мудростью и справэдливостью, которую не оспаривают дажи наши враги».

— «Понимаю…» — и снова политика, снова «искусство возможного» подняла свою голову, глядя мне в глаза. Может быть, я ошибалась, а может, просто обманывала сама себя, но думаю, я все же уловила намек, содержавшийся в словах посла – «Увы, у Эквестрии нет посольства в Камелу… Уже нет. Прискорбно, да? Особенно если представить, что никто даже не попытался исправить это за прошедшие несколько лет».

— «Это бил один из послэдних ферманов самого шехрияра, и отмэнить его очень сложно» — покивал головой Угмар, роняя на полы дорогого халата капли персикового сока, стекавших с толстой нижней губы – «Но спустя пять лэт, бэсчисленные подарки из золота, должностей и наложниц, этот ферман был сочтен утратившим свою законную силу. И тэперь Эквестрия вновь жэланный гость в наших краях, да сохранит Всеединый и помилует наши страны!».

— «И даже буюрулду, скрепленная печатями достойнейших представителей дивана Камелу о том имеется?» — остро взглянула я на переставшего жевать багадыра. Его спутники, выглядевшие записными дипломатами, скрывавшимися под личиной приставленных к недорослю дядек, синхронно повернули ко мне свои острые взгляды, похожие на восточный кинжал – «Конечно, не все встретят с пониманием и воодушевлением известие о смене династии. Везде есть такие недалекие личности, что с непонятной враждебностью относятся к Эквестрийскому королевству, а принцесса известна своим благим и всепрощающим нравом. Вот только боюсь, что подобное может подвигнуть некоторых глупцов на необдуманные поступки – например, вновь устроить налет на посольство под видом доблестной стражи Надиры. Хотя если бы вдруг, совершенно случайно, в нем оказалась хотя бы сотня из тех, кто прошел со мной за эти пять лет пески южного и снега северного континентов…».

— «В Камелу есть множество отчаянных рубак и храбрых багадыров» — поджал губы Угмар айль Хаткан. Его спутники тоже изобразили на мордах вежливый скептицизм – «Но если бы такоэ произашло…».

— «Последний раз, полгода назад, сотня таких смельчаков позволила утвердиться на троне новому роду грифонов» — негромко, но веско обронила я, вглядываясь в темно-алое содержимое своего бокала. Как было похоже оно на кровь, это сладкое вино, более подходящее к завершению обильного ужина, нежели вроде как ни к чему не обязывающему разговору в начале дня, когда сам воздух наполнен ярким светом зимнего солнца, дробившим свои лучи в миллионах падающих за окном снежинок – «Мы повзрослели, Угмар, написав повести прожитых лет на собственных шкурах многими шрамами, и мне жаль ту наивную, пугливую кобылку, которой я когда-то была».

— «Да будет трижды проклят этот недостойный потомок торопливых родителей!» — сквозь зубы проговорил Угмар когда я, забывшись, тряхнула головой, отчего прикрывавшая левую половину мордочки челка сползла, обнажая обезобразивший меня извилистый шрам – «Да опустят еще при жизни на его морду нечистые дэвы свои поганые зады!».

— «Это? А, эти шрамы… Это не шехрияр. От него у меня остались другие отметины» — постаравшись как можно быстрее вернуть свою маскировку на место, буркнула я. Изображать смакующего вино сомелье больше не хотелось, поэтому я решила урвать и для себя хотя бы банан, на всякий случай стрельнув глазами в сторону находившейся на другом конце зала принцессы – «Это мне осталось на память о том бое в тронном зале, когда мы с королем грифонов стояли одни против пятидесяти. Два меча – против десятков кинжалов, эспад и рапир. А с тобой, мой дорогой багадыр, мы бы выстояли против всех!».

— «Ахал-ла! Воистину, настанет такой день, когда я назову тебя эмильдаш – своэй молочной сэстрой, Хавра!» — осклабился дромад. Что ж, разница менталитетов была видна невооруженным, так сказать, глазом, и в отличие от тех же пони, этих губанов никак не возмутила или испугала возможность скрестить оружие с соотечественниками. Представь себе, Твайлайт, я тоже иногда думаю, и кажется, начала догадываться, отчего одних приводит в ужас даже мысль о насилии, в то время как другие спокойно рассчитывают свои силы, и их применимость даже против тех, с кем живешь бок о бок. Дело во взгляде на жизнь, который вырабатывается, когда смотришь на оружие со стороны рукояти. Это мировоззрение древних воителей, риттеров, для которых «своими» были те, кто входил в их круг интересов – свой замок, своя земля и свой род. Свой вассал, свой сюзерен и своя клятва чести. Все остальные были чужими – с чужими проблемами и заботами, чужими интересами и способами приобрести определенные жизненные блага. И да, я наконец поняла, что и сама начала демонстрировать все признаки этой профдеформации, спокойно рассуждая с дромадом о том, что было бы неплохо, если бы нас спровоцировали на ответный удар, которым можно было бы обезглавить противостоящую ему коалицию других родов, за что, безусловно, я получила бы свою долю благ, как материальных, так и политических. Как хорошо, что над всеми нами стояли принцессы, которые вовремя замечали подобные поползновения, и лишали вооруженный класс возможности начать диктовать свою волью всем остальным. Была ли это моя мысль, или очередная закладка в голове, которую поместили туда заботливые, мать их, принцессы, я не понимала, но была твердо уверена в том, что когда-нибудь я докопаюсь до правды, какой бы горькой она для меня ни была. А пока я чувствовала себя словно веточка, упавшая в бурную речку, и плывущая по воле бегущей куда-то воды, стараясь просто держаться повыше, и не уйти в темную глубину. Наша беседа с Угмаром айль Хатканом продолжилась, но после этого обмена достаточно серьезными фразами, скрывавшими за собой если не заговор, то уж точно задел на будущее, эдакий «договор о намерениях», ни о чем серьезном мы больше не говорили, а вежливо болтали о том, что случилось за эти годы. Удовлетворившись услышанным, его спутники вежливо переговаривались с обступавшими нас пони, пока, наконец, не отчалили вместе со своим подопечным, оставив меня в одиночестве переваривать все, что было сказано этим утром.

«Да уж, расхвасталась, как старая актриса, козыряющая пыльными историями перед слушателями, которые не имеют ни малейшего понятия о том, что когда-то произошло» — думала я, покидая устроенный нами приватный уголок для того, чтобы вновь присоединиться к мисс Инквелл возле трона, где она уже заканчивала подготавливать грамоты с золотыми печатями в форме подков, которыми следовало наградить всех, кто удостоился чести быть полезным стране в этот напряженный, выматывающий год. Толстые кипы листов с алыми шнурками были похожи на срезанные листья экзотических растений, поселив у меня в душе неясное чувство тревоги, заставившее вспомнить о каком-то недобром сне, который я прочно забыла под утро – «Вот и в самом деле, полетела бы я гробить своих ребят только ради того, чтобы на трон пыльного, занюханного городишки, за полмира от моего дома, опустил свой тощий зад один правитель, а не другой? По зрелому размышлению, я думаю, что нет. Тогда почему я вдруг начала разбрасываться подобными обещаниями? Раньше я даже и подумать не могла о таком!».

Впрочем, как говорила принцесса, врать себе было последним делом, и где-то внутри я уже знала ответ. Знала, что никак не могу смириться с потерей власти – того наркотика, на который, рано или поздно, подсаживается каждый, кто из себя хоть что-нибудь представлял. От власти в семье до управления целыми государствами, от должности мелкого чиновника или управдома, до министра или бригадного генерала – рано или поздно каждый начинал понимать, что уже не может обходиться без этого наркотика, скрывая свою зависимость за одинаковыми оправданиями, рассказывая окружающим про свою заботу о благе остальных. Не так ли и я судорожно цеплялась копытами за свое эфемерное звание Легата, постепенно превращая происходящее в фарс? «Так мечущийся на смертном одре хватает за ноги и крылья родственников и друзей, стараясь отдалить наступление финала, и оттого готовый на все что угодно, готовый принести в жертву все и всех, лишь бы оттянуть неизбежное, превращая происходящее в некрасивое и долгое нравственное падение» — эти слова, которые сказал мне когда-то один пройдошистый фестрал, как нельзя лучше описывали все происходящее, вдруг выкристаллизовываясь для меня во всей своей безжалостной и острой чистоте, похожей на осколки морозного стекла, к которому я прижалась пылающим лбом. За моей спиной, где-то там, в зале, награждались последние из достойных, и оглашались имена оставшихся просто причастными, получивших аванс на будущее, что заставит их в трудный час действовать решительнее, не дожидаясь упреков и просьб. Принцесса была мудра, и я поежилась, представляя, как неприятно ей, должно быть, было смотреть на мои фиглярские выходки, похожие на ужимки барахтающегося на раскаленной сковородке земляного червя.

— «Играйте» — прошептала я, закрывая глаза, и внимательно разглядывая блики солнечного света, повисшего на ресницах неплотно прикрытых век, словно пытаясь спрятаться в них от позора, тяжелым саваном опустившийся на мои спину и шею. Оркестр выдал последний приветственный туш, и теперь настраивал скрипочки, виолончели и трубы, готовясь услаждать гостей легкой и ни к чему не обязывающей музыкой, подходящей к этому радостному зимнему утру – «Уходить нужно с музыкой. А я хочу уйти так, чтобы никто и не вспомнил о том, что я когда-то была».

— «Мисс?» — раздавшийся за плечом голос Инквелл заставил меня открыть глаза. Еще полгода назад я бы вздрогнула, и уже держалась бы за шейку кобылы одним копытом, другим вытягивая из ножен Фрегорах. Чуть раньше – вздрогнула и откатилась бы в сторону, успев пожалеть об оставленных где-то доспехах. А лет пять примерно назад меня бы уже снимали с ближайшего карниза под потолком, куда бы я взлетела по шторам не хуже психованной кошки. Теперь же я просто повернула голову, ощущая себя внезапно уставшей от всего, в том числе и от этого затянувшегося фарса – «Мисс Раг, вы нужны в зале».

— «Простите. Никак не свыкнусь со своей новой ролью» — пробормотала я, благоразумно засунув куда подальше остаток слов «в качестве комнатной собачки». То, что казалось мне оскорбительным, для прочих, настоящих пони было едва ли не вершиной карьеры, и наверное, за возможность служить одним из личных секретарей принцесс настоящие пони пошли бы на многое, если не на все, что угодно. Но я промолчала, проглотила злые слова – в конце концов, если я собиралась покончить со всем этим бардаком, то не стоило возбуждать излишних подозрений в свой адрес. Работа будет трудна, но я была уверена, что смогу скопить немного денег, после чего отправлюсь в дорогу, впрягшись в старенький фургон четы Беррислоп, и наконец увижу этот мир таким, какой он есть, не ограниченный нащечниками и козырьком легионерского шлема.

Я все еще помнила тот короткий, но яркий сон, в котором мы шли навстречу солнцу, поднимавшемуся над бесконечной гладью лугов, и все чаще думала о том, чтобы сделать его явью для себя, и своих близких.

— «Пожалуйста сюда, мисс Раг» — негромко проговорил кто-то сбоку, указывая в сторону освободившегося в центре зала места, прямо напротив собравшейся тесной группой принцесс и грифонов. Я заметила в этой дружной толпе и Акланга, о чем-то шепчущегося с Лове де Вутон, причем выглядела последняя так, словно втолковывала ему прямо перед экзаменом не выученный вовремя урок. Принцессы стояли чуть сбоку от ковровой дорожки, словно случайно оторвавшись от ни к чему не обязывающего разговора с угрюмым сталлионградским послом, и тоже смотрели в мою сторону с извечным державным выражением морд.

Отчего-то мне тотчас же захотелось самой закопаться в могилу, и чтобы ее никто никогда не нашел.

— «Мисс Раг!» — отлипнув от леди де Армуаз, Акланг вышел вперед, глядя на меня блестевшими от возбуждения глазами. Я нервно дернула ухом, услышав приветственные крики с галерки и балконов бельэтажа, успев коротко порадоваться тому, что этот юный грифон уже снискал если не уважение, то хотя бы приязнь придворной толпы. Хотя облепившие балконы пони не выглядели записными завсегдатаями дворцовых паркетов – «Прошу вас преклонить колена!».

«Нипоняла…».

— «Колени приклоните, мисс» — сурово прошептал мне откуда-то сбоку голос сэра Реджинальда, и под ноги мне ткнулась небольшая подушечка. Я ощутила, как взмокла моя спина при виде небольшого меча, возлежавшего на такой же подушечке справа от принца. Интересно, торжественное обезглавливание тоже входило в программу сегодняшних увеселений, и стоило ли мне радоваться такой чести, как стать искупительной жертвой для грифонов от аликорнов, одного из которых я заметила среди самых важных гостей?

«Не утерпела-таки, розовая тварь!» — теперь мне все стало ясно. Кто, кроме настоящего аликорна, смог бы настолько быстро и хитроумно обернуть себе на пользу даже самое тяжелое поражение? «Нету тела – нету дела», как говорили современники Старика, и когда моя голова будет торжественно отослана грифоньему Ландтаагу, кто вспомнит о каком-то там жеребенке-бастарде королевской четы из крошечной, далекой страны, гордо именовавшей себя империей? Мое копыто уже привычно лапнуло по левому плечу, но нащупало лишь пустоту. Верный Фрегорах остался в казармах, вместе с Шепотом Червя, занявшим место в наспех сооруженной витрине, под надежным замком. Рядом не было верного Рэйна, и я вдруг поняла, что такое быть совершенно одной, среди огромной толпы, глядя на своих палачей.

И оставалось только узнать, хватит ли у меня силы воли, подобно королям прошлого, взойти на свой эшафот.

— «Мисс, вы задерживаете церемонию».

— «Предпочитаю встретить то, что мне суждено с поднятой головой!» — рыкнула я, постаравшись своим голосом разбудить внутри дремавшую где-то злость. Огонь в груди загудел, но теперь это было не чистое пламя, а ядовито чадящий, исходящий сажей и копотью нефтяной факел, наполнявший меня отвращением к себе, и окружающему меня миру – «Дозволено ли будет мне защищаться, Ваши Высочества, или предпочтете меня связать, чтобы было удобнее?!».

«Может, у кого-нибудь в толпе… Нет. У хранителей тела есть копья» — тело уже привычно напряглось, приготовившись прыгнуть в сторону, выдирая копье у ближайшего стражника, неподвижно стоявшего возле трона – «Прыжок, удар в грудь плечом, захват копья. И побег через окно. Только бы добраться до казарм – а там уже можно будет продавать свою жизнь подороже!».

— «Достаточно будет просто последовать просьбе нашего юного гостя» — спокойно ответила Селестия. Несмотря на маску холодной отстраненности, с которой поглядела на меня ее сестра, в глазах Луны я заметила немое предостережение, наверняка призывавшее меня подставлять под меч свою шею, и не портить собравшимся праздник. Интересно, и куда подевался Графит? Буквально минуту назад он, словно мрачная статуя, еще находился у нее за спиной, но повинуясь какому-то нервному движению ушей своей повелительницы вдруг исчез. Услышав невысказанное предупреждение, прозвучавшее в голосе старшего диарха, я шагнула вперед, но не склонилась, а гордо вскинув голову, с вызовом поглядела на Акланга и стоявших рядом с ним высокородных мадам, решая, кто первый окажется со свернутой головой. Виконтесса Кейлхаке была задумчива, де Вутон недоуменно взирала на меня, топорща белые перья на голове – теперь ни одна из них не казалась мне милой или хотя бы симпатичной. Включая Акланга, взявшегося за меч.

— «Соответствует ли стоящая перед нами принципу «тапфер» – доблестная?» — громко и торжественно спросил в пространство Акланг. Несмотря на решительно начавшееся выступление, он явно струсил, дав голосом петуха, как только увидел мои налитые кровью глаза, которыми я шарила по всей этой троице, раздумывая, не будет ли проще отобрать стальную ковырялку у задумавшего что-то недоброе принца. Кто знает, не собирался ли он потребовать на память мой череп в качестве памятного трофея о днях, проведенных в заложниках?

— «Она соответствует!» — громко, но мягко произнесла стоявшая слева от принца грифонка, встопорщив на голове два похожих на уши хохолка – «Я, риттер и Оберстер Фельтдгауптгриффе Грифоньих Королевств, Лове де Вутон де Армуаз, свидетельствую об этом!».

— «Соответствует ли она принципу «креигрихь?» — воинственная?» — кажется, это была какая-то церемония, и грохот, пульсирующий в такт ударам взбесившегося сердца у меня в голове, начал понемногу стихать, рассеивая заволакивающую взор пелену из серого пепла, словно полчища мух, скапливавшуюся в уголках глаз. Возможно, меня даже не собирались вот прямо сейчас убивать, хотя это и казалось мне слишком невероятным, учитывая сложившиеся обстоятельства.

«И почему так болит голова?».

— «О, она соответствует, хотя я не поставил бы это в заслугу» — насмешливо произнес голос слева от меня, заставив удивленно воззриться на сэра Реджинальда. Не глядя на меня, он пошевелил своими внушительными усами, и со стариковской хитринкой оглядел зал из-под внушительных кустистых бровей – «Свидетельствую в том как риттер-башелье Эквестрийского королевства».

— «Соответствует ли она принципу «гробцугихь» — великодушная?».

— «Соответствует» — кивнула виконтесса, поклонившись принцессам, принцу и окружающим нас гостям – «Свидетельствую в том, как и все прочие, сражавшаяся как вместе с нею, так и против нее, во время последней войны».

— «Значит, в соответствии с этими древними принципами, и проявленной доблестью, храбростью и риттерственностью я, наследный принц Акланг фон Гриндофт, посвящаю Скраппи Раг в риттерское достоинство!» — наконец, продравшись сквозь хитросплетения древнего ритуала, торжественно провозглисил Акланг, высоко вскинув меч. Его голос снова сорвался на писк, но теперь вряд ли кто это заметил за топотом, которым взорвался зал — «Прими же девизы  «Мейне Айре хейб Тройе», и неси этот принцип в мир! Примите присягу, риттер-баннерет!».

- «Моя честь — это верность»? Неплохо придумано. Но боюсь, это не про меня.

- «Я бы приняла что-нибудь вроде «Убью и съем!», к примеру» — буркнула я. Сердце испуганным воробышком трепыхалось в груди, и я почувствовала, как впервые за эти годы давно и прочно, казалось, забытая тяжесть вновь стискивает когтистой лапой грудь, и пульсирующую шею — «Или  «Найду и закопаю!». Тоже неплохо звучит».

- «Вы можете иметь много девизов, леди Раг» -  светски улыбнулась краешком рта де Армуаз. Хотя я ни за что не поверила бы этой хитрой пернатой роже  — «Но что это? Неужели вы торгуетесь во время этой торжественной церемонии?».

- «Я просто пытаюсь понять, во что вы втравили меня, дамы и господа» — наконец, решившись, я подогнула передние ноги и коснулась ими подушки, ощущая, как застывает до каменной твердости шея, ощущая двигавшуюся рядом с ней сталь  — «Акланг, это ты придумал, или кто-то очень добрый тебе этот ход подсказал?».

- «Я сам! И девиз тоже сам придумал!» — светясь от гордости, заявил грифоненок, порождая у меня почти непреодолимое желание стукнуть себя копытом по лбу. Ну да, конечно же, чем еще можно порадовать глупую тетушку, как не посвятив ее в риттеры? И ей приятно, и тебе на пользу пойдет. Но у всего этого была обратная сторона, и сама безыскусность этого действа холодными каплями пота между лопаток подсказывала мне, что принцессы не имеют к этому ни малейшего отношения. Слишком уж не в духе этих интриганок был такой ход. А значит, свою партию разыгрывал кто-то другой, и от этого мне вдруг захотелось вернуться обратно — туда, где пахнет сталью и потом, где на привалах питаются хлебом и вином, а враг известен и скоро будет повержен. Тут же следовало опасаться каждой тени, и мне показалось, что я и в самом деле вижу, как они начинают скапливаться в углах.

- «Вам не нравится, фрау?».

«Ага. Примерно как подвешенный над шеей топор. А что — большой, сверкающий, и так красиво блестит!».

- «Что ж, хоть я и не желала того, но я принимаю свою новую службу, наследный принц грифоньей короны Акланг фон Гриндофт!» — кто бы это ни придумал, кто бы ни вложил это в голову ребенка, мне предстояло до конца доиграть этот фарс. Задумано примитивно, исполнено топорно — какие-то доморощенные интриганы решили померяться с принцессами? Или увидев, как зашатался подо мною мой стул, решили наконец толкнуть его посильнее, устроив между нами раскол? Да, это было наиболее вероятно, о чем я напряженно думала на протяжении не слишком длинной церемонии. За неимением всего необходимого — подарков, риттерского пояса и накоготников, нового знамени и котты с вышитым на ней гербом, Аклангу оставалось провести сокращенный ее вариант, постучав мне по плечам и макушке мечом, и торжественно дочирикав свои напутствия и наставления, в которых он то и дело путался, но под копытоводством двух опытных риттеров-дам все же довел церемонию до конца, заработав громкий топот и выкрики зала. Что ж, для собравшихся это было целое представление, в то время как я напряженно шарила взглядом из-под взлохмаченной гривы по стоявшим в первых рядах, стараясь выловить среди приглашенных того, кто выдал бы себя хотя бы взглядом. Увы, найти таких я так и не смогла — принцессы благодушно кивали и перешептывались (уверена, обсуждая дальнейшие репрессии бедной пятнистой пегаски), пони на балконах приветственно топали и громогласно выкрикивали поздравления, а собравшаяся в зале толпа казалась целым водоворотом разноцветных глаз, смотревших на разворачивавшийся перед ними спектакль — «Но как всякий сподвижник Хрурта был верен Первому Королю, так и я остаюсь верной своим принцессам и Эквестрии. И потому клянусь в том, что пребывая в своем новом достоинстве, я не устану крепить искреннюю и тесную дружбу наших королевств, исполняя свою службу открыто, честно, благородно, и согласно риттерской чести, в чем приношу торжественную клятву пред взором трех коронованных особ, да продляться их дни на земле! Также я обязуюсь неустанно отправлять свой риттерский долг, служа вам айде ет консель — помощью и советом против живых и мертвых, а также...».

Что ж, это мы знаем, это мы проходили. Вываленное когда-то на Фрута, чья морда уже мелькнула не раз и не два на балконе, закрепилось за эти полгода, пройдя через горнило споров у походных костров. Само собой, разговоры о гербах, титулах и вассальных обязанностях длились лишь до первых бутылок вина, после чего, как обычно, переходя на аппетитные попки служанок, фрейлин и герцогинь, но даже эти беседы позволили мне начать настоящее изучение сложной, запутанной, но в чем-то довольно увлекательной иерархии, пронизывающей общество грифонов и пони. Последние были погружены в эти отношения меньше, по причине общего миролюбия не возводя их в такой абсолют, но и здесь были свои ордена (Сотни, Твайлайт!), свои союзы, своя знать и свой мир, скрытый от случайных взглядов. Так выглядят сложные внутренности паровоза, доведись кому-то увидеть не облицованную металлом машину, а все ее многочисленные потроха, состоящие из тысячи связей, от самых крошечных и незаметных, до явных и незыблемых. Выслушивая весь этот высокопарный бред, грифоныш явно охреневал, то и дело поглядывая на леди де Армуаз, одобрительно покачивавшую головой, и незаметно воздевая вверх палец — мол, учись, мелкий, как нужно куртуазно ездить собеседнику по мозгам. А заодно еще и основы оммажа подучишь. В общем, я громко и торжественно (так, чтобы окружающие и принцессы были в курсе) объявила, что не служу никому, кроме дела мира, труда, и счастья наших народов. Не так прямолинейно, конечно же, но именно это можно было вынести из моего обещания следить за дарованным мне аллодом (Пожалуй, я туда десяток отставников по ранению поселю — пущай попробует кто-нибудь его тронуть!), раз в полгода-год наведываться в Королевства для присутствия при дворе юного принца, и… Все. Остальное осталось лишь благими пожеланиями, той самой «декларацией о намерениях», не обязывающей стороны ни к чему. Окончательно запутавшись в хитросплетениях политических реверансов, Акланг дотерпел до конца церемонии, после чего ему осталось лишь риттерский пояс и меч, а главное — торжественно вручить весьма и весьма потрепанную книжицу, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся кодексом благородного риттерства — эту часть пропустить было нельзя. Меч на широком поясе оказался моим, и я с облегчением лапнула притащенный Графитом Фрегорах, ощущая, как паника окончательно покидает меня, оставляя лишь ощущение часто стучащего сердца. Но я считала, что способна пережить это незначительное неудобство — особенно, когда выяснила, что книжица оказалась не Акланга, а кое-кого постарше. Кого-то, кто часто ее перечитывал, и любил оставлять между страницами высушенные цветы.

Ну, и тот, кто догадался оставить среди первых страниц записку, извивами изящного почерка сообщавшую домашний адрес владелицы книжки.

— «Поздравляем вас, мэм!» — после обязательной части с обниманием и заверениям в преданности вышеозвученным идеалам, потребовалось выстоять рядом с юным принцем потребное время, демонстрируя готовность нового риттера служить и защищать. Продефилировав с ним пару кругов по залу, я понемногу отстала, и позволила оттеснить себя образовавшейся вокруг толпе, спешившей поздравить самого молодого из королевского дома грифонов с первым проведенным ритуалом. Мое имя не упоминалось, словно даже произнести его считалось дурным тоном, но я заметила, что в противовес всем богатым и именитым, гости попроще искренне приветствовали меня, словно какую-то героиню дня, заставив смущенно помахать им в ответ. Там-то, под балконами, меня и разыскало трио бывших моих подчиненных, из какого-то юношеского чувства бунтарства решивших противопоставить себя разодетой толпе — «Вы теперь опоясанный риттер, и еще баннерет, а значит, можете набирать свой отряд».

— «Это хорошо?» — скептически осведомилась я, глядя на это восторженное трио. Эх, корошо что у меня хватило мозгов не посылать в бой этих дурочек. Юные, свежие, кобылки были хороши как весенние цветы, и я лишь вздохнула при мысли о том, что они не долго останутся такими, если не покинут наш Легион.

— «Даже очень! Даже если вы риттер грифоний, то все равно имеете право набирать свой отряд и вести его в бой, или даже организовывать орден».

— «А-га. Словно без меня их в Эквестрии не хватает» — скептично фыркнув, я решила попробовать донести через них одну мысль, надеясь, что они не удержаться, и как все кобылки, растреплят ее везде, где только можно, доведя, таким образом, до принцесс — «А по поводу этого грифоньего риттертства… Вы не подумали, что тем самым, мне подложили большую свинью?».

— «Как?!» — эх, какие же вы все же наивные…

— «А вот так. Тот, кто подсказал Аклангу фон Гриндофту эту идею, явно мечтает поссорить меня с повелительницами. Об этом вы не подумали?» — строго поглядев на притихших кобылок, негромко, но веско произнесла я, посмеиваясь внутри. Уж больно забавные были у них морды — «Как они будут глядеть на ту, что отправилась от их имени в Грифус, а теперь, на их же глазах, чуть ли не сменила подданство, поклявшись помогать и оберегать их будущего короля?! Как бы вы посмотрели на такого вот пони?».

— «Но мэм, риттерство, это же не...» — подняв в воздух переднее копыто, Берил потрясла головой, словно не находя слов. Или, что более вероятно, ошарашенная подобной тупостью бывшего командира — «Это не подданство и не клятва безропотно служить сюзерену! Это признание заслуг, совокупность которых дает право грифону или пони быть принятым в высшее общество! Это точно не то, что вы подумали — принцесса тоже может посвящать в риттеры, и не раз так поступала. Во время заключения мира самых храбрых воинов, которые не просто умело сражались, но и проявили благородство, сострадание и воздержанность на поле боя, тоже в риттеры посвящали сразу оба монарха. Ну, так писали в книгах, и так говорил мой отец».

— «Правда? Ну хорошо… Но все равно, я до смерти останусь преданной нашим принцессам, что бы там ни болтали об этом. Я обязана им всем — даже жизнью, поэтому от этого служения освободить меня может лишь смерть» — решив поподробнее узнать про такие тонкости посвящения в высшее сословие королевств, я строго поглядела на притихших кобылок, не давая сбить себя с мысли, и довести ее до конца — «Кстати, этот прием неплохая возможность узреть наконец ваших неуловимых родителей. Иногда мне начинает казаться, что вы круглые сироты, и просто морочите мне голову».

— «Мэм!» — судя по лихорадочно забегавшим глазам, сиротами они совсем не являлись. А судорожно подернутые шлейфы туник, под которыми скрывались озорные подвязки с метками их табунка, намекнули на то, что родители их пони деятельные, и предпочитающих строгое воспитание. Возможно, даже с помощью розог — по словам Луны, это наиболее действенный способ донести до ребенка всю его неправоту.

Я почему-то подумала, что непременно хочу себе такое же украшение, с нашими метками — моей, и Графита.

— «А что? Я вернулась неделю назад, но все еще не получила обещанные мне журналы за целых полгода! Как мне знать, что тут у вас, в этом вашем высшем обществе, происходит?».

— «Да, мэм! Завтра же они будут у вас!».

— «Вот и славненько» — убедившись, что им удалось отделаться столь малой кровью, юные дурочки утерли мгновенно вспотевшие лбы, и бочком-бочком ускакали в сторону выхода. Наверняка побежали в уборную, восстанавливать макияж, едва не погубленный одной бесчувственной пегой лошадкой. Мне стало вдруг интересно, и кто же это был такой строгий, кто мог держать в копытах это бодрое трио беспокойных лошадок, не только продержавшихся целый месяц в учебке Легиона, по слухам, являвшейся филиалом Тартара на земле, но и заработавших свои первые нашивки деканов. Продвижение Берилл в кентурионы я подмахнула не глядя после войны — толковые офицеры были у нас наперечет, но лишь в этот день я подумала о том, что не получала ругательных предписаний из штаба, требовавших бы подтверждения этих «полевых» патентов на офицерский чин. Да и командор не ленится самостоятельно проверить каждый, лично тестируя кандидатов в будущие офицеры. Интересно, интересно… Неужто они и до командующей верхушки добрались? В таких размышлениях я покружила по залу, пытаясь представить себе, какими могли быть эти пони, но перед глазами все время крутился образ Джет Сета и его жены Аппер Краст, надменно глядевших на меня поверх задранного к потолку носа. Впрочем, я нашла нескольких свирепо выглядевших мегер, достойных по их внешнему виду держать в копытах любое семейство, вплоть до внуков и правнуков — после лечения в грифоньем госпитале воинствующих сестер я бы уже не удивилась, узнав, что и среди эквестрийских старушек есть такие, что в молодости завернули копыта под мышки не одному жеребцу. Пока меня спасала лишь наглость, да юношеский напор, но кто знает, когда и я наткнусь на того, кто натянет мне глаз на подхвосте. Кто-нибудь вроде дамы де Армуаз — каждый раз, когда мы пересекались во время очередного круга по залу, я старательно отводила глаза при виде ее мягкой улыбки и приветливо склоненной головы, стараясь не думать об этом подтянутом, кошачьей мягкости теле и все еще крепком, упругом крупе… Так, стоп. Плохая кобылка! Фу, Скраппи, фу!

Но в тот день, говоря честно, мне было не до забав. Даже встреча со Стомп, вновь крутящейся неподалеку от командора, не принесла мне облегчения, даже зеленые глаза Блуми, глядевшей у той из-за плеча навевали лишь грусть, усиливая поселившуюся в груди тяжесть, и без того давившую на меня бетонной плитой. Принцессы загадочно улыбались, вместе со свитой переходя из зала в зал, и вскоре прием вылился в путешествие по публичной части дворца, во время которого мы успели наведаться в гости к парочке цеховых орденов (снова они, эти жуткие организации, после встречи с одной из которых я долго просыпалась среди ночи, хватаясь за меч), посетить делегацию южных приморских городов, решивших поздравить принцесс с наступающим праздником, и даже посмотреть на игру в снежки, чуть было не переросшую в настоящую снежковую перестрелку. Победили в ней, естественно, единороги, с небольшим перевесом обойдя шустрых пегасов, но как бы те ни крутились в воздухе, уворачиваясь от летящих снежков, телекинез был все же слишком хитрой штукой, с помощью которой, например, можно было заставить ком снега следовать за своей жертвой, опускаясь ей между лопаток в самый неподходящий момент. В общем, было забавно наблюдать, как благовоспитанные дамы и господа жмутся вдоль стен заснеженного зимнего садика, находившегося между дворцовых зданий, и жеманно пытаются изображать изысканное веселье, наводя зевоту и ощущение неловкости всем вокруг, но когда сами сестры подали пример своим подданным, с неподдельным весельем зарядив друг в дружку снежком размером с иной экипаж, все пришло в норму. Вдохновившись видом замковой стены, загудевшей и жалобно звякнувшей стеклами больших витражных окон, богатые и знаменитые живо осознали намек, и под одобрительным взглядом младшего диарха присоединились к веселью, старательно не обращая внимания на измятую и быстро промокшую одежду. Впрочем, кажется, в конце они и в самом деле начали получать удовольствие от этой дружной игры, ненадолго сбросив с себя бремя социальных оков, и я мысленно поздравила себя, когда увидела бодрых старушек, с невероятной меткостью и привычно щуря глаз, клавших в противника один снежок за другим. Пожалуй, этим дамам дорогу и впрямь было лучше не переходить, поэтому я ограничилась лишь несколькими бросками, постаравшись зацепить только тех, кто был мне наиболее неприятен, и больше других кривил свою морду при виде меня. Конечно, с нашей подготовкой было легче устроить тут грандиозный замес, но когда я поняла, что ныряю от одной живой изгороди до другой, по привычке заходя сражающимся во фланг — мне стало грустно, и преисполнившись отвращения к себе, я позволила Блуми попасть в себя скомканным снегом, с улыбкой отправившись на скамью запасных, где продолжала болеть за сражавшихся, пока красное зимнее солнце не коснулось замковых башен, призывая уставших гостей возвращаться под крышу, в тепло уже приготовленных для них полотенец, пледов и одеял.

Мне вдруг захотелось, чтобы со мной были дети, и муж, и Грасс, и даже Блуми, с каким-то подозрительно настороженным видом мелькавшая на горизонте, куда бы я ни пошла. Остаток дня и вечер прошли насыщенно, с каждым часом становясь все дурнее и хуже. От постоянного расхаживания между группами гостей у меня начала кружиться голова, а от постоянного напряжения, в котором приходилось держать копыта на скользком паркете, ноги настолько распухли, что перестали влезать в накопытники, одарив меня неприятным ощущением хождения по мягким подушкам. Несмотря на дружелюбие, сквозившее из всех, кто был приглашен на череду торжественных, посвященных приближающимся праздникам встреч, я чувствовала себя провинившимся учеником, которого поздравляют с завершением школы, и демонстрируют дружелюбие, не желая портить торжественный день даже самой отъявленной хулиганке. Почему-то я знала, что крупно подвела принцесс, подвела в который раз, и не смогла даже достойно уйти и вместо того, чтобы скрыться за занавесом, вновь попыталась выйти на сцену. Время лукавой временщицы должно было тихо закончиться, без скандалов и громких событий оставшись лишь в памяти историков и пыльных книг, которые никто никогда не прочтет. Я видела это в глазах повелительниц, чувствовала во взглядах встречавшихся мне пони, и даже в коридорах дворца я ощущала молчаливое неодобрение, холодными сквозняками веявшими от фигур легионеров из Третьей, по традиции, в свою очередь несших дежурство во время праздников во дворце и прочих местах массового гуляния пони. Мне следовало уйти тихо, став серенькой мышкой в приемной принцессы, а не нахально наливаться вином на глазах приглашенных, раскидываясь обещаниями, выполнить которые я уже не смогу, и уж точно не принимать предложение если не подданства, то службы от принца других королевств. От ощущения собственного ничтожества и запоздалого раскаяния неприятно и мерзко кружилась голова, а сдавливающая грудь горечь казалась стотонной плитой, не дававшей сделать полного вдоха. Бочком пробираясь по коридорам, я уже не отвечала на обращенные ко мне поздравления и приветливые кивки, а лишь невнятно дергала головой, пытаясь вытрясти скапливающиеся в уголках глаз серые мушки, которых становилось все больше и больше несмотря на яркий солнечный день. В конце концов, я попросту ввалилась в один из тех закутков, которыми изобиловала новая часть оказавшегося огромным дворца, и без сил рухнула на крошечную скамеечку, словно нарочно пристроившуюся возле постамента с бюстом какого-то аликорна. Я давно заметила, что среди статуй во дворце нет-нет, да и мелькнет то одна, то другая скульптура, явно отличающаяся от облика здравствующих диархов, но каждый раз забывала спросить, кто же именно это был. Впрочем, в тот миг мне было не до какого-то там бюста, возвышавшегося над моей головой – чувство вины давило на грудь, и удавкой впивалось в напряженную шею, по которой ударами молота прокатывался каждый удар колотившегося сердца.

«Нужно подождать. Подождать, пока все разойдутся» — кто и куда должен был разойтись, было абсолютно не важно. Главное, чтобы никто не заметил меня, и все поскорее забыли о том, что произошло этим утром. Эта убежденность позволила мне держаться, и откинувшись на постамент, постараться глотнуть побольше воздуха, которого вокруг почему-то становилось все меньше – «Я просто подожду вот здесь. В тишине. И все будет хорошо. Все поправится как-нибудь».

Копыто скользнуло по напряженной, затекшей вдруг шее, и нащупав ворот, резко рвануло его. Что-то хрустнуло и зазвенело – то ли застежки, то ли ткань, то ли кольца кольчужной подкладки. Дышать стало немного легче, несмотря на обильно струящийся пот, заливающий глаза и левую часть морды, исказившуюся в болезненной гримасе. Мне стоило посидеть тут, в интимном полумраке удобно расположенного алькова, и тогда…

Что случится потом, додумать я не успела, и обмякнув на лавке, на секунду закрыла глаза.

_____________________________

## Глава 16-5:"...и медные трубы".

Темнота. Это была темнота того рода, что кажется сном. Окутанная туманом зловонных испарений, поднимавшихся от кипящих еще луж, она сгущалась все больше, чем дальше я спускалась под землю, по уходящему почти вертикально ходу Червя. Спустившись вниз, я нашла время тому, чтобы вновь поразиться, насколько огромным было это страшное существо. Тоннель походил на огромную пещеру, уходившую в темноту, и если вертикальная шахта выхода была освещена кипящим от гнева светом луны, жидкой ртутью падавшим с высоты подобно волнующейся вуали, то здесь, на глубине, царила непроглядная тьма, лишь кое-где освещенная лужами кипящего камня. Пантерманитная смесь отработала как должно, к вящей радости грифоньих алхимиков, пустившихся от радости в пляс, когда над холмами этой горной долины взметнулся в небо ослепительно-белый фонтан искр, спустя короткое время превратившийся в белоснежное, плюющееся искрами пламя. Похожее на лаву, текучее вещество мгновенно распространилась по громаде заметавшегося Червя, но ни метания из стороны в сторону, ни даже удары, разносившие в клочья холмы, ни попытки соскоблить разъедавшую плоть алхимическую смесь не приносили успеха. Казалось, что все, чего касались белые искры, само начинало гореть, и сама земля вокруг разверзнутого зева прохода, из которого поднялась громада последнего чудища Тьмы, вскоре начала плавиться и оплывать не хуже поджариваемого пластилина.

Прогресс и магия столкнулись в тот день в грандиознейший битве – и это был день, когда пал Орзуммат, последний из великих червей.

Тьма не была тишиной. Ее нарушало бульканье луж расплавившейся земли, темно-бардовыми опухолями испещрявших пол, стены и потолок; шуршание и гулкие хлопки, с которыми падала с потолка обваливающаяся земля, сыпавшаяся из стен разваливающегося хода. Идущий сквозь землю и камень, он вел меня все дальше во тьму – к последней встрече для одного из нас.

Пантерманит. Эта смесь из алхимических веществ и металлов, способная гореть при температуре более шести тысяч градусов по местной температурной шкале, впервые применялась вне металлургических цехов и лабораторий. И если в первых ее прототипы использовались по крупицам, для экстренной сварки крупных металлоконструкций, то вышедшая из когтей грифоньих алхимиков «усовершенствованная» шихта, по их заверениям, была самой карой Хрурта, способной прожечь все что угодно на свете – включая непробиваемую природную броню непередаваемо огромного существа.

— «И чем оно нам поможет?» – с сомнением произнесла я, глядя на флакон. Спрятанный внутри него порошок, скрывавшийся за закаленным стеклом, перетянутым каркасом из обрезиненной стали, был похож на очень мелкую пыль или пудру неприятного бурого цвета, переливающейся на свету всеми оттенками зеленого – «Я имею в виду, такое количество порошка. Когда мы разрабатывали этот план, мы рассчитывали на большее».

— «Юная дама!» — поправив на голове большие, лишенные оправы очки, больше похожие на настоящие лупы, прилетевший из Грифуса профессор был явно возмущен, и настроен на долгий научный диспут, во время которого можно было растоптать в пух и прах лохматую, упакованную в доспехи пегаску с неприятным, одичалым взглядом черных глаз – «Да будет вам известно…».

— «Вы эту сволочь видели?» — прижавшись грудью к груди чересчур умного птицельва, негромко, но веско проговорила я, прерывая намечающийся спор. Как был прав Старик, когда говорил, что иной шепот послышнее всякого крика бывает – «Думаю, что нет. Поэтому не представляете, какого размера чудовище нам предстоит завалить. Мы будем играть роль жертвы, приманивая к себе эту тварь, но нам нужно хоть что-нибудь, что мы могли бы противопоставить этому существу!  Я могла бы забросить хоть десять таких вот бутылок в его вонючую пасть – а что дальше? Кинуть туда же факелом, или зажигалкой? Или пропитанный селитрой шнур к нему примотать?».

— «Пффф! Какая вопиющая безграмотность!» — ну вот, что я говорила про научный диспут или лекцию? – «Разработанная нами в условиях жесточайшей нехватки времени, пантерманитная смесь не загорится так, как нужно, даже если вы ткнете в нее факелом! Для этого необходим специальный запал, который состоит из специально подобранной смеси металлов…».

— «Вы хотите сказать, что мы должны поджечь негорючий порошок, ударив по нему железякой? Сэры, кажется, этот алхимик сломался! Несите другого!».

— «Не просто безграмотность, а безграмотность воинствующая – вот что погубит наши народы!» — презрительно щелкнул клювом грифон, потрясая крючковатым пальцем у меня перед носом, вынуждая отшатнуться, спасаясь от длинного когтя – «Да будет вам известно, юная дама, что многие металлы исключительно хорошо горят, а уж будучи усовершенствованными с помощью алхимической и магической науки, они будут способны прожечь самые неразрушимые горы, и воспламенить небеса!».

— «Да вы просто поэт, мой дорогой профессор» — громко втянув воздух изуродованным краем рта, ехидно хмыкнула я, подбрасывая на копыте позвякивавший флакон – «Но я повторяюсь – нам вряд ли поможет такое количество вашей смеси. И чем вообще ее поджигать?».

— «Я пришлю вам инструкцию, в которой способен разобраться даже дикарь из южных лесов» — задрав клюв, обладатель шикарной профессорской мантии развернулся, и направился прочь под ироничными взглядами всех, кто присутствовал с нами в комнате – «Через несколько дней прибудет караван из повозок с пантерманитом, который следует сюда со всеми предосторожностями. Запал будет изготовлен мною в течение дня. И да, специально для вас, я оформлю инструкцию исключительно в детских картинках!».

Вот так мы и стали обладателями нескольких тонн вещества, в силу которого смогли поверить лишь после небольшой демонстрации, полностью уничтожившей халберд проигравшего этот спор, и оттого начавшего пить маркиза одной из марок. Закаленная сталь, напоенная магией и алхимией, оплыла и потекла через десять секунд, превратившись в сверкающую лужу, с жутким треском и жаром сгоревшую в фонтанирующем искрами белом огне. Жар был такой, что нам пришлось отойти, и еще долго, с изумлением таращиться на настоящий кратер, образовавшийся на месте камня, и лежащего на нем топора – конечно, уже после того, как белое пламя углубилось в проплавленную им землю, и уже не пыталось выжечь наши глаза. Казалось, оно питалось всем, на что попадало, и даже почва, даже сам камень превратились в булькающее озерцо магмы, или как там еще называлась эта расплавленная материя. Подумав, я представила, что могла натворить всего одна-единственная трубка, раскуренная рядом с любым из фургонов – и перенесла нашу стоянку подальше, на другую сторону горной гряды, из-за гребня которой, периодически, настороженно высовывалась голова выставленного Рэйном дозорного, с подозрением таращившегося на оставшийся в долине караван алхимиков.

И судя по тому, что вскоре к нам присоединились и остальные грифоны, эта мысль пришла в голову не мне одной.

— «Он клюнул! Клюнул!» — заорала я, кувыркаясь в клубах холодного, докучливого дождя со снегом, больше похожего на водную взвесь, заполнившую небо. Внизу, под нами, между холмов, из земли вырастала громадная туша Пожирателя. Он пришел, пробив себе путь через толщу земли, фонтаном выброшенную в небо, и если бы не мой предупреждающий крик, заставивший остальных заполошно рвануться в сторону облаков, загодя установленных пегасами над холмами, история тридцати смельчаков, выбранных судьбою и авгурами для битвы с Пожирателем, закончилась бы эффектно, но очень печально. План был достаточно примитивен, и сложен одновременно: пока часть из кружащих над Орзумматом бойцов должна была отвлекать заманенное в ловушку чудовище, оставшиеся должны были спустить с тормозов приготовленные на вершинах холмов фургоны, отправив их по заранее проделанным дорожкам в долину, где рассыпавшийся пантерманит образовал бы целое поле огня. Вроде бы не слишком сложно, но попробуй представить, как заставить работать слаженно тридцать бойцов, заставив их действовать одновременно, как один механизм, при этом отбиваясь от сотен ужасных созданий, рванувшихся из-под земли. На этот раз Пожиратель привел с собой тех, кто сумел отрастить себе крылья, и воздух наполнился странными черными тенями, плоскими, состоящими из крыльев и одной лишь единственной пасти с бессчетным количеством зубов. Бесшумно рванувшись из пробитой Червем дыры, они быстро, но грациозно скользили в ночи, закрыв своими крыльями само небо, и тут бы нашему плану и пришел зарантированный звиздец, если бы не Графит и Кайлэн. Зубастые пасти вдруг засветились, задергались, когда через сотни зубов их пробились лучи, будто лезвия, прорезавшие летающих скатов насквозь, заставляя кружиться и падать, распадаясь на исчезающие в лунном свете кусочки. Можешь мне не верить, Твайлайт, но в ту ночь я вновь ощутила, каким плотным, осязаемым, физически ощущаемым может быть свет луны, белоснежным, кипящим от гнева глазом глядевшей с облитого ее светом неба. Казалось какой-то громадный матовый купол накрыл целый мир, заставляя само небо светиться блеклым светом, похожим на цвет жирного, в желтизну, молока – он подавлял, заставляя расступаться под крыльями воздух, давил на спину и грудь, посылая к серебрившейся подо мною земле, и мне стоило больших трудов удержаться на крыле, юркнув в тень возвышавшегося над нами чудовища.

В ту ночь у меня была своя, достаточно специфическая задача.

— «Пантерманит не сможет загореться без запала» — сообщил мне закутанный в плотную робу грифон, протягивая покрытый бронзовыми накладками сундучок, похожий на вывернутую наизнанку шарманку. Через многочисленные прорези на его стенках выступали не поместившиеся внутри массивные шестерни и виднелись металлические потроха, а сходство со странным механическим инструментом лишь усиливалось от вида двух раструбов, короткого и длинного, не говоря уже о большой красной кнопке и изогнутом рычаге – «Вот, видите? Вам необходимо поместить запальный кристалл в широкую боковую воронку, после чего произвести от десяти до пятнадцати вращательных движений, держа устройство строго вертикально, и стараясь, по возможности, его не трясти. Затем, направив узкий раструб на самое большое скопление пантерманита, необходимо нажать на окрашенное красным цветом спусковое устройство до характерного щелчка. Глаза при этом нужно держать плотно закрытыми, и пользоваться затемненными гогглами. Это совсем не сложные манипуляции, и справиться с ними сможете даже вы».

— «Погодите-ка, профессор. Если перевести это на эквестрийский язык, то она должна будет все это бросать, вертеть и нажимать в воздухе? С закрытыми глазами? Когда вокруг будет неизвестно сколько чудовищ?» — напряженно поинтересовался Графит, глядя сверху вниз на грифона, неодобрительно поглядевшего на него через свои здоровенные очки – «Дорогая, кажется, хоть этот ученый летает, перьев у него явно совсем не хватает».

Это была большая красная кнопка. Что она могла выпустить – импульс энергии? Магический луч? А может, она распахнула бы дверь в неведомое?

— «Прекрати таращиться на нее, Скраппи» — сурово буркнул муж, заметив мой нездоровый интерес к прибору. Но эта кнопка… Она была такая большая, красная и блестящая, понимаешь, Твайлайт? Как я могла её не нажать? И как я должна была это сделать? Медленно и красиво, исполненная грацией в каждом движении? Ударить с размаху, словно герой? Сделать это передними копытами в прыжке? Вряд ли ты поймешь мое состояние, Твайли, но впервые мне дали возможность нажать на кнопку, детонирующую тонны взрывчатки, способной отправить на луну целую гору, и выжечь столько же в глубину!

И это приводило меня в какой-то экстатический ступор.

— «Возможны проблемы?» — осторожно осведомился клювастый ученый, с подозрением уставившийся на мою тушку, зачарованно глядевшую на этот замечательный в своей жуткости предмет – «Думаете, она точно запомнила мои инструкции?».

— «Боюсь, вы только что распахнули дверь в Тартар, профессор» — вздохнув, Графит потащил меня крылом к своему боку — «Ох, Скраппи. Тебе нужно меньше задумываться о кнопках, и нажатии на них, Хомячок».

— «Клюнул! Да так, что склевал!» — курлыкнул один из риттеров. Кажется, это был Клермон де Грасси, судя по роскошной шляпе, которую он водружал себе на нос даже во сне. Червь раскачивался, небоскребом возвышаясь в центре долины, и грифон продолжил свой лихорадочный лет, ведущий его к одному из фургонов. Мы не пытались их как-нибудь маскировать, ведь мы сражались не с армией или собранным кем-то войском, а с хитрыми, злобными, отвратительными существами, ведомыми темной волей, но лишенными собственного интеллекта. Жрать, охотиться и убивать, приходя из темноты – вот и все, на что они были способны. И поэтому подлежали эрадикации – полному и безоговорочному искоренению. Это словечко, с моей легкой подачи, прочно вошло в наш лексикон, и это было то, что мы делали все эти месяцы – уничтожали, искореняя самые большие стаи этих существ. Несмотря на способность собираться в большие группы под предводительством самого злобного и здорового чудовища, они так и не поняли до конца, как именно мы с ними боролись – у них не было логовищ, не было детенышей, они не рождались, а появлялись на свет, словно овеществленные кусочки наших кошмаров, превратившихся в один бесконечный, наполненный ужасом сон. И мы боролись с этим кошмаром так, как умели – уничтожали его везде, где могли. Странно, но я научилась находить в этом странное умиротворение – враг был известен, и он не вызывал других чувств, кроме как отвращения и брезгливой ненависти, которую мы утоляли, сотнями забивая эти порождения мрака.

В конце концов, это и было делом кадровой армии – уничтожить противника до конца.

Труднее всего оказалось переломить самих себя, свою природу, натуру, перенося поле битвы на территорию врага. Чтобы понять это, нам предстояло узнать горечь поражений, гоняясь за порождениями Тьмы так, словно они были обычным врагом, и лишь когда мы смогли перерасти свою косность, перестав придерживаться старых способов ведения боя, тогда мы начали теснить эту мразь, расправляясь с нею везде, где только могли отыскать. За этими словами скрывались неочевидные, но, как в последствии оказалось, очень правильные решения, для которых требовалось немало мужества, ведь в начале мы твердо знали, что темная шахта, уходящая в глубины земли, по умолчанию считается логовом врага, лезть в которое сродни самоубийству. Но как только мы поняли, что это логово является для запертых в нем смертельной ловушкой – произошел какой-то раскол, разрыв в нашем сознании, похожий на вскрывшийся, освободившийся от гноя нарыв. Да, это будет, наверное, хвастовством, но я помнила тот разговор с охотниками на чудовищ, и когда первая, проведенная по моему сценарию осада плодившей монстров шахты закончилась настоящей победой, мы все ощутили какой-то перелом, произошедший внутри. Это было чувство освобождения, небывалой легкости, когда мы стояли там, у устья ствола, и глядели друг на друга – перепачканные в саже и копоти от сгоревшего керосина, с обожженным волосом и пером, в изодранных, исцарапанных доспехах, но при этом видя огонь, разгоравшийся в наших глазах. Известие о рядовой, как в последствии оказалось, операции, огнем разносилось по войску, и мне пришлось засесть (к вящей радости Графита и Рэйна) за лихорадочное написание методических рекомендаций, которые клювастые риттеры, не чинясь, переписывали друг у друга, отряжая на это всех способных к переводу с эквестрийского на грифоний бойцов. И успехи не заставили себя ждать – всего за три месяца мы отбросили этих тварей, выковыривая их из каждой трещины, каждой шахты и каждой пещеры, в мрачные глубины которых летело все, что было способно гореть. Это была тактика выжженного подземелья, если можно было так ее описать, когда найденное укрывище Тьмы заливалось самыми разнообразными горючими смесями, спешно изготавливаемыми каждым алхимиком каждой марки или кантона, после чего туда отправлялись отряды зачистки. Густой дым, раньше считавшийся помехой, мы приспособили для поиска всех выходов на поверхность, которые обкладывались и, в свою очередь, заливались жидким огнем, вслед за которым катились металлические шипастые полусферы, за которыми, как за передвижными таранами, в бой шла тяжелая, закованная в латы пехота.

Увы, как я и предполагала, мое новшество быстро перестало быть таковым, и уже спустя полгода с момента моего отбытия из захваченного Грифуса грифоны успели исследовать, повторить, а потом и творчески переосмыслить мои самострелы, сделав свой собственный кракинен – тот же арбалет, но с накладным механическим устройством, которым полагалось натягивать тетиву. Моя хитрая мысль о разнице между лапами и ногами все же сыграла свою роль, поэтому там, где пони мог взвести самострел одним лишь движением массивного рычага, грифонам приходилось накладывать на арбалет какую-то механическую мясорубку, и энергично крутить складную рукоять, натягивая проволочную тетиву. Впрочем, сила выстрела кракиненов была изрядной, и я несколько прибалдела, когда увидела их усиленные варианты, устанавливавшиеся на повозки. Силы удара такой стрелы хватало, чтобы пробить пони в кольчужном, а иногда и латном доспехе, да и на самых жирных чудовищ охотиться с ними стало не в пример легче, поэтому я лишь пожала плечами, перехватив взгляд мрачно взиравшего на них Рэйна, и в бою с Пожирателем приняло участие немало этих летучих стрелометов, по старой памяти Древнего, обозванных мною скорпионами. И это была еще одна сложность – вовремя притащить к месту битвы достаточное количество войск, чтобы не спугнуть тварь, и в то же время не опоздать, когда все уже будет закончено.

Ты же не подумала, Твайли, что я и в самом деле устрою из этой охоты какое-то риттерское единоборство с драконом, на радость любителям превозмогания и древних риттерских саг?

Когда-нибудь я расскажу подробнее про эту кровавую ночь. Про Тридцать, бившихся как один. Про войско грифонов и пони, сошедшихся в той долине под Талосом, что потом назвали Погибель Червя. Про безумную битву, в которой тонкие линии наших порядков держали напор из волн черных тел, стремившихся вырваться из ловушки. Про тридцатку отважных героев, что бились с громадой Пожирателя, сдерживая напор чудовища. Про храбрых северян, под предводительством Тэйла и Лонгхорна взгромоздивших курганы трупов, на которых они стояли подобно героям прошлого, отбиваясь от наседавших врагов. Про опытных полководцев грифоньего короля, проделавших весь путь до долины с часами в лапах, отсчитывая каждый взмах крыла. Про сгинувших в ночи воинах Принцессы Ночи, о которых никто не узнает, и не расскажет историю битв в темноте – каким кошмарам, каким ужасам противостояли они, ушедшие в сторону Талоса? И я была единственной, скорчившейся на остатках разодранного облака, оглушенная несмолкаемым воплем, похожим на трубные крики страдающего кита. Сколько прошло времени, прежде чем я воздела себя на дрожащие ноги, и медленно полетела вперед? Сколько времени прошло прежде, чем я смогла добраться до первого перевернутого фургона, отбиваясь от налетающих на меня теней неизвестных существ? И как долго я, облепленная грызущими, мотавшими меня тварями, вращала эту мельницу, прежде чем из раструба посыпались первые искры, упавшие на рассыпавшийся, истоптанный порошок?

Из огня я смогла выбраться только чудом. Оглушительный треск разорвал пространство наполненной шумом сражения ночи, взметнувшись к небу фонтаном ослепительных искр. Громадный фейерверк, шутиха, бенгальский огонь – все эти слова меркли перед величием воспламенившегося пантерманита. Ему не страшна была сырость и грязь, ведь пока хотя бы несколько крупинок лежали неподалеку друг от друга, он был готов загореться, воспламениться, взорваться, сгорая не сразу, но по частям. Вначале сгорели металлы, взрывною реакцией воспламенения отбрасывая прочь всех, кто имел глупость находиться неподалеку – и это спасло многим жизнь, когда прогоревшие вещества, вступившие в реакцию с измельченным кристаллом запала, запустили основную реакцию странных, неведомых алхимических ингредиентов. Я не знала, что именно могли напихать туда клювокрылые химики-маги, но пытаясь прикрыться от ослепительно белых фонтанов из искр, понемногу уступающих место белому, а затем и алому пламени, охватившему тушу Червя, почему-то недобро подумала, что такое вот наукоблудство не рождается на пустом месте, и зреет в головах и лабораториях несколько месяцев, или лет. Как знать, не являлось ли оно одним из секретных планов Гриндофта, как не успевшие ударить по нам, но показавшие себя очень неплохо против чудовищ флешетты? Я решила чуть позже и очень вдумчиво обсудить этот вопрос с королем, а в ту ночь взмыла в воздух, когда давящий голос чудовища в моей голове сменился воплем ужаса и боли, добавив к нему свой кровожадный рык, с которым я стряхнула болтавшиеся на мне тени, и ринулась в бой.

И лишь спустя несколько часов смогла рухнуть на обуглившуюся, спекшуюся до корки землю.

«Я иду туда. Одна».

«Нет!».

«Мы должны закончить то, что начали! Ради будущего! Ради наших детей!».

«Она была бы гораздо убедительнее, если бы не сказала это с ухмылкой убийцы. Или мясника».

Тьма сгущалась по мере того, как расплавленные лужи бурлящего камня оставались позади, уступая место темноте и дыму, стелившемуся под осыпающимся потолком. Прогорклый запах горелой плоти становился все сильнее, летя мне на встречу мимо осклизлых кусков кипящего жира, пристывшего к обломкам невероятно толстых пластин, бывших когда-то непробиваемой броней чудовищного создания.

«Это ты…».

Голос из темноты раздался где-то у меня над плечом, заставив выхватить Шепот Червя. Пробуждаясь, огромный камень в рикассо уже привычно окутал лезвие неприятно гудевшим алым светом, осветивших измазанные в странной субстанции стены, широким, неприятно хлюпающим под ногами следом уходившую в темноту.

«Голод. Голод вновь поглощает мой разум» — на этот раз я поняла, откуда раздался тот голос, в такт которому разгорался и затухал камень в мече – «Все силы уходят на то, чтобы просто думать».

— «Время смерти, тварь!» — зарычав, я рванулась вперед, но не пробежала и пятидесяти футов, как была вынуждена остановиться, и начать пробираться между огромными кусками обугленной, окровавленной плоти. Их становилось все больше и больше, а булькавший, вонявший гарью жир постепенно сменился кровавыми ошметками, содранными о камни, выступающие из стен – «Время платить за все!».

«Время» - голос был слаб и спокоен, подарив мне неприятное ощущение, всплывшее в нашей общей памяти с Древним. Так говорили умирающие в той фазе шока, когда лихорадочный выброс гормонов подавлял панику и боль, даря странное, беспокоящее умиротворение – «Да, время. Это оно?».

— «Да! Это оно! Это…» — ощущение нарастающей злобы заставляло вибрировать мое тело, содрогавшееся каждой клеточкой, каждой мышцей от желания наброситься и зубами рвать этого монстра, что принес так много зла. Глашатай Тьмы, ее посланник, он должен был умереть, и хоть я еще не решила, как же именно собиралась расчленить громадную тварь, но поневоле остановилась, выставив перед собою лезвие гудящего меча, когда ветер рванул мне навстречу, неся с собой запах протухшей крови и что-то, что я не смогла бы верно описать  – «Это… Твою ж мать!».

Страдание, обретшее плоть – так назвала бы я эту картину. Закупорив весь тоннель, передо мною ворочалась громадная туша содрогающейся, кровоточащей плоти. Еще не выбеленные временем, желтоватые кости вытянутого черепа были облеплены бугристой прослойкой чего-то желтого, похожего на ошметки жира, свисавшего с них на разорванных пленках мышечных фасций[15]

. Я не знала, применимо ли к этим червеобразным анатомия других существ, но в тот момент я остановилась, и отступила, не в силах выносить запах боли и крови, едва не сбивший меня с ног.

«Ты меня слышишь?».

Что же мне было делать? Я задалась этим вопросом впервые с тех пор, как узнала об этом чудовище. Этом монстре, что преследовал меня во сне и наяву. Опущенный меч вдруг показался мне абсолютно бесполезным, напомнив о словах, сказанных когда-то белоснежной принцессой. Что мне было делать с этой грудой окровавленной плоти, ворочавшейся в темноте?

— «Я… слышу тебя» — выдохнула я. Огонь, что мы сотворили, проел все наружные покровы сегментарного тела, обнажив вскипевшие, слипшиеся подлежащие ткани и кости – откуда они могли быть у червей? Но я видела их в неярком и злом алом свете меча, усиливающемся и притухающем в такт биению огромного сердца – «Зачем… Чего ты… Твою ж мать!».

Ярость ушла, растворяясь в бессильной злобе – мелочной и докучливой, словно камень в почке. Мы сварили живьем эту тварь, и теперь, стоя перед страдающей грудой плоти, бывшей когда-то живым существом, пусть и выползшим из самой Тьмы, я задумалась над тем, где же проходит та грань, что отделяет приговор от насилия, возмездие от садизма.

«Я… Я больше не вижу тебя» — прошептал голос из камня. Чего он хотел от меня? Почему не говорил раньше, терзая мою голову заунывными напевами? Почему просто не умер, дав мне возможность увидеть дело своих копыт? То, что я сделала, пылая праведным гневом. Содрогающаяся, расползающаяся плоть с влажными звуками отпадала от тела, которому предстояла мучительная агония – долгая, как количество его жертв.

«Значит, это все? Нам пора расставаться?» - почему этот голос звучал так спокойно, так мягко? Будто прощаясь, существо обращалось ко мне, словно принимая судьбу – «Больше не будет голода? Не будет боли?».

— «Больше… не будет» — меч упал на жирную землю, покрытую слизью и кусками отвалившейся плоти. О чем говорила та проклятая черепаха? Об этом чудовище я должна была позаботиться? Но почему? По какому праву? Ведь я же…

«Спасибо. Мои последние часы прошли с тобой» — агония могла длиться вечно. Лишенный пола, голос был очень спокоен, но я содрогнулась от той надежды, что мне почудилась в нем. Этот монстр, это чудовище из кошмаров, терзавшее целую страну — оно преследовало меня, сводя с ума эти долгие месяцы, и для чего? Оно шло ко мне, надеясь на избавление? Но почему? Почему именно ко мне? – «Больше нет боли. Нет голода. Только покой».

— «Да. Будет только покой» — Ответа не было, да и кто бы мог его дать? Почему мы должны делать то, или иное, повинуясь долгу, или всемогущей судьбе? Почему я не прислушалась к словам этой древней тортилы? Ведь если бы я сделала это, если бы хоть немного подумала — даже этому монстру не пришлось бы умирать так страшно, так грязно, в мучениях извиваясь от боли, которую было не утолить. Он взывал ко мне, пытался докричаться из невообразимой дали, надеясь на избавление от той Тьмы, которую я считала его хозяйкой. Запертый внутри собственного разума, он был изгнан, а потом заточен в темнице там, куда был изгнан, и оттуда пытался дозваться меня, но вместо избавления был казнен — мучительно, страшно. В этот миг я не задумывалась о том, почему именно я была нужна этому монстру — все внутри, все что осталось во мне от Древнего, протестовало против того, во что я превратилась. Вместо того, чтобы подумать и разобраться в происходящем, я с радостью назначила себе врага, и торжествующе бросилась за ним в погоню. Горячие дорожки бежали у меня по щекам, когда я отбросила шепчущую железяку. Она была бесполезна для того, что я должна была сделать, но как же больно было дойти до конца для того, чтобы почувствовать собственную вину в произошедшем! Где же тот древний разум и дух, что помогал мне все эти годы? Куда исчез, оставив меня наедине со своей природой — не принадлежащей ни тому, ни этому миру? Медленно наклонив разрывающуюся от боли голову, я зажмурилась – и решилась, делая то, что должна была сделать много дней, или лет назад, ощущая уже почти привычную боль, рванувшуюся по позвоночнику к ямке, оставшейся где-то на лбу.

— «Спи. Теперь останется только покой».

* * *

Это утро было… странным.

Да, именно этим словом, как и многие другие свои пробуждения, я могла бы описать то ощущение, с которым я проснулась в тот день. Возможно, я повторяюсь, раз за разом отмечая этот факт в своих дневниках, но в тот миг, это чувство показалось мне очень важным, раз я запомнила его, и сохранила на этих испачканных чернилами листах. Общее самочувствие было, признаться, не слишком хорошим, и я решила назло всему не открывать слипшиеся глаза, поглубже засунув нос под одеяло, отдаваясь гулявшей по телу неге, понемногу переросшей в легкий озноб. Просыпавшийся организм протестовал, не желая выбираться из объятий нагретой перины, поэтому я решила не обращать внимания на утреннее солнце, самым возмутительным образом пускавшее солнечные зайчики мне прямо в глаза, и продолжить свой прерванный сон, похожий на асфальтовую ловушку, наполненную липкой, непередаваемой темнотой. Впрочем, кое-что мешало столь сладостному времяпровождению, и я негодующе задергала шеей, пытаясь понять, для чего нужно было наматывать на нее этот холодный поводок.

«И вообще, для чего меня было сажать на привязь в постели? Попахивает какими-то странными играми, которые предпочитает одна моя знакомая-модельер».

Увы или к счастью, это был не ошейник. Моему затуманенному взгляду предстала длинная резиновая трубочка капельницы, идущая от шеи к стеклянному фильтру-дозатору, а затем – к уже знакомым мне круглым емкостям со светящимся содержимым, похожим на елочные шары. Хорошенькие такие шарики, объемом не менее пинты, они облепили изогнутое дерево штатива, отбрасывая блики разноцветного света на резные столбики лишенной балдахина кровати. История сделала полный круг, и замкнув кольцо, вновь привела меня в эти покои, которые я, втихомолку, почему-то привыкла считать своими. Хотя какие они были «мои»? Мне позволяли здесь находиться лишь из-за странной сентиментальности повелительниц, казалось, испытывавших какую-то непонятную ностальгию по тем временам, когда в эту комнату забилось непонятное черноглазое существо, лишь отдаленно напоминавшее нормального пони. Ощущение раскаяния, словно муть, поднялось где-то внутри, потащив вместе с собою привычную уже рвоту, которая сопровождала мои пробуждения вот уже полгода. Конечно, теперь она беспокоила меня реже, но видимо, в это прекрасное зимнее утро что-нибудь да должно было испортить мне настроение, поэтому я не стала дожидаться предсказуемого финала, а бочком-бочком, словно дряхлая бабка, поползла в туалет, волоча за собою намотанный на хвост резиновый поводок. Солидно поскрипывая большими обрезиненными колесами, штатив капельницы последовал за мной, и намекающе подтолкнул в сторону фаянсового изделия, которое я обняла, приступив к ежеутреннему общению с принцессами. Его белые, расписанные прихотливыми синими линиями формы, дарили не только прохладу моему горячему, взмокшему лбу, но и так, между делом, любезно сообщали что сей предмет туалетного гарнитура был изготовлен факторией Массета Абаксена, что в марке Руаннэ-де-Пиньон.

И даже не пытайся задумываться о том, как я умудрилась разглядеть эту надпись, расположенную не в самом легкодоступном месте, Твайлайт.

В какой-то момент я было решила продолжить свои банные процедуры, и раз ничего достойного извергнуть из себя не удалось, то можно было бы хотя бы умыться, чтобы даром столько чистой воды не терять, но… У подкравшегося сзади мужа имелись свои взгляды на гигиену, поэтому следующие несколько минут я вновь провела не самым лучшим образом, болтаясь над белой эмалью, в которую, словно в трубу, издала серию громких и угрожающих звуков.

— «Дорогая, сколько раз говорить тебе — из унитазов не пить!» — попенял мне супруг, когда я закончила попытки расколоть фаянсовый предмет обихода силой трубного рева. Поддерживая меня одной ногой под грудь, другой он придерживал мои дрожащие лапки, уже потянувшиеся к нависающей надо мной шее мужа, после чего даже подождал, дав мне умыться. Хотя до кровати мы добрались шатаясь, словно парочка пьяных, и если я после утреннего купания в туалете чувствовала себя гораздо бодрее, то состояние Графита заставило меня насторожиться – уж слишком неторопливо и как-то очень аккуратно он переставлял свои ноги, да и его хриплое дыхание совершенно не пришлось мне по вкусу.

— «А ты… А мне вообще не нравится твой кашель!» — огрызнулась я после того, как меня, не церемонясь, забросили в постель, присоседив рядышком катавшийся следом держатель примитивной инъекционной системы. Ощущение иглы, кусочком холодной стали засевшей у меня в одной из вен шеи, не раз и не два заставляло мурашки табунами пробегать по спине, поэтому я была рада отвлечься на что-то, что заставило бы меня забыть о побулькивавших растворах – «Что случилось, Графит?».

— «Рановато решил погеройствовать, отстояв у трона Госпожи целый прием» — криво усмехнулся муженек, но не прекословя полез на постель, повинуясь похлопывавшему по одеялу копыту, и лишь терпеливо вздохнул, когда это самое одеяло укрыло его едва ли не до носа – «И вообще, я не кашлял. С чего ты вообще это взяла?».

— «Серьезно?» — мое копыто, ткнувшее жеребца под ребра, заставило того поперхнуться, а после и вправду закашляться – «Действительно, и почему я так решила?».

— «Скраппс, так не честно. Все вы, врачи, маньяки и вредители» — даже такая незначительная с виду нагрузка оставила после себя ощущение слабости, поэтому я решила побаловать себя, и остаться этим утром в постели. Почему, спросишь меня ты, я не стала орать, возмущаться и докапываться до причины появления меня в этих покоях, равно как и наличия капельницы, висевшей над нашими головами? Что ж, Твайли, когда-то я поступила бы именно так, но теперь… Что-то внутри изменилось, или это я начала понемногу взрослеть, как говорили Гриндофт и Найтингейл, но вместо того, чтобы устраивать всем веселое утро, я мирно лежала, высунув из-под одеяла лишь уши и хвост, вместе с мужем разглядывая забавные шарики с разноцветным содержимым, перетекающим из одной сферы в другую по мере их опустошения. Эдакая детская игрушка для недетских болезней, похожая на лава-лампу или ночник, побудивший меня к осторожным расспросам – «Ой! Скраппи!».

— «Что случилось?!» — всполошилась я, глядя на морщившегося муженька. Ведь знала, ведь чувствовала, что нельзя ему было отказываться от лечения в госпитале!

— «Уй!».

— «Да что?!».

— «У тебя копыта холодные» — на полном серьезе заявил мне супруг, заставив замереть с глупо разинутой варежкой – «Нет, Скраппс, я серьезно. Почему у всех кобыл такие холодные ноги, а? Вы их что, специально в тазике со льдом держите перед тем, как улечься в постель?».

— «Ах ты…» — не выдержав, я залепила Графиту звонкий подзатыльник, после чего рухнула обратно в постель, бросив поверх одеяла дрожащие от испуга и раздражения ноги – «Так значит, у всех кобыл, да? Ну и кого ты еще нашел, с холодными ногами?».

— «Ээээээ… Ну… Так говорят?» — неуверенно промямлил супруг. Поняв, что вновь ляпнул что-то не то, он тут же попытался замять свою ошибку, и подкатившись ко мне под бочок, принялся покусывать мое раздраженно дергающееся ухо – «Но твои ноги – самые холодные! То есть, замечательные. Честное слово!».

«Убила бы идиота, с его шуточками!» — шмыгнув носом, подумала я, смаргивая появившиеся в глазах слезы. Столь резкий переход от одного чувства к другому подозрительно совпал с очередным победным взбульком, знаменовавшим опорожнение очередного стеклянного флакона – «Но ведь мой дурак. Куда он без меня денется? Грязью ведь зарастет, или какой-нибудь хищнице попадется, вроде Найт Шейд. Жалко его, дурака».

— «Скраппи. Скрааааппииии…» — прогудел муж, пожевывая губами мое ухо, иногда проходя по его краю кончиками острых зубов, заставляя мою задницу рефлекторно сжиматься в крошечный кулачок – «Хомячок! Ну не сердись! Я что-то не то сказал? Тогда виноват, и безоговорочно признаю свою вину. Ну, не дуйся, ладно? И не сопи».

— «А что еще мне не делать?» — сдаться вот так просто? Ха-ха! Это не какое-нибудь сражение, или королевский турнир. Это семейная жизнь, подруга, и я не собиралась просто так отступать, просто позволив присесть себе на уши – «Может, не обращать внимания на шепотки?».

— «Эй, ты помнишь, что я тебе говорил по этому поводу?» — когда над тобой нависает сотня с лишним фунтов мышц, упакованных в черную шкуру, это внушает. Аккуратно, но непреклонно устроившись надо мной, муж притиснул меня к постели, вдавив в расступившуюся под нами перину, после чего принялся таращиться глаза в глаза своими светящимися гляделками – «Я обещал, что ничего такого себе не позволю. Ведь так? А ты мне обещала, что никогда не дашь мне повода для подозрений».

— «Ага. Но ты же откуда-то про ноги узнал?!».

— «Скраппи…».

— «Что?».

— «Скраааппииии…».

— «Что?!» — не отвечая, Графит внимательно разглядывал меня, заставив вначале нахмуриться, затем засопеть, а потом и вовсе попытаться отвернуться, пряча забегавшие глаза.

— «Помнишь, что говорил об этом Кайлэн?».

— «Это кто же такой?» — насмешливо поинтересовалась я, мгновенно вспомнив про остановку в одном шикарном замке, располагавшемся на вершине горы. Мы отдыхали, ожидая подвоза провианта и осадного парка, и расслаблялись как умели. Я, например, просто шаталась по замку, и в какой-то момент, ноги сами принесли меня к гостевому крылу, где располагались двери в покои, оккупированные нашим высокородным спутником, не пожелавшим оставить нас в самое интересное время.

«О, ваша милость! Вы так галантны!» — услышала я кобылий голос из-за двери. Ноги сами остановились, и я вся превратилась в слух – «Как вы находите мои достоинства? Ох, я уверена, еще никто не был таким внимательным и любопытным!».

«Боюсь, что пока еще не нашел. Но я не собираюсь останавливаться, и намерен завершить свои поиски безоговорочной победой первооткрывателя» — с обворожительной ленцой произнес знакомый голос, от которого сам собою зашевелился мой хвост, заставив сердито насупиться, и топнуть копытом, когда из-за дверей раздался дружный смех сразу нескольких дам, одна из которых, я была уверена, приходилась супругой хозяину замка. Конечно, сейчас этот мерзавец скажет, что еще не нашел, потом — что нашел, но не уверен, и требуется дополнительный поиск для вдумчивой проверки находок... Мысленно обругав себя, я отлипла от замочной скважины, в которую вдруг заглянул чей-то светящийся глаз, и громко топая, удалилась по коридору, мечтая провалиться сквозь землю от смущения.

— «Тот, который прошелся по Грифоньим Королевствам словно Буши – по новому пополнению в Легионе?» — насмешка попала в цель, и супруг воинственно засопел. В то время как граф отдыхал, развлекался и отправлялся на «охоту» за созданиями Тьмы, каждый раз ввязываясь в рискованные авантюры, Графиту пришлось тянуть на себе лямку почти что строевой скотинки, вместе с Медоу и Фроликом неся свет луны в захваченные Тьмой земли – «Ну просто не представляю, о ком может идти речь!».

— «А помнишь, что говорили по этому поводу грифоны?» — выложил свой козырь на стол муженек, заставив меня сердито засопеть, отводя в сторону глаза — «Каждый хороший муж должен быть немного слепым, а каждая хорошая жена должна быть немного глухой, когда дело касается пересуд и семейной жизни».

— «Ничего не помню. И вообще, я писать хочу!» — выцарапавшись из-под супруга, я резво потопала обратно в ванную комнату, понуждаемая к встрече с изделием грифоньих мастеров напомнившим о себе мочевым пузырем. Громко хлопнув дверью, прищемившей задолбавший меня резиновый поводок, я взгромоздилась на фаянсовый трон (холодно!) и закинув на специальную полочку хвост, задумалась под успокаивающие журчащие звуки. Конечно же я знала, о чем говорил муж, ведь мотавшийся с нами по королевствам граф проводил время в свое удовольствие, оказывая при этом внимание не только знатным дамам, вешавшимся на него, словно гроздья, но и не брезгуя простыми служаночками из тех, что посимпатичнее, не обделяя своим вниманием даже замужних дворянок, истосковавшихся по вниманию достойного кавалера. Графит же вкалывал словно проклятый, одержимо носясь в небесах, и вместе с остальными двумя ликторами Ночной Стражи, словно скальпелем вскрывая тучи и облака, заливал светом кипящего лунного света долины, куда мы вытесняли чудовищ из Тьмы. Самые жуткие, самые сильные и большие шли в первых рядах, и когда-то нам даже казалось, что наш освободительный поход закончится не начавшись… Но мы выстояли. Мы отбились, в пятидневном сражении у Грозовой Вершины – города, стоявшего в Кальтеракской долине – завалив трупами монстров целое ущелье. Здесь уже были бесполезны придуманные мною, и творчески переосмысленные грифонами орудия для расчистки подземных тоннелей, созданные из тех вагонеток, что так заинтересовали меня после битвы за Грифус. Их каркасы послужили хорошей основой для айзенштернов – «железных звезд», как назвали грифоны эти шипастые железные полусферы, соединенные валом и дышлом для более удобного толкания их вперед. Словно горнопроходческие машины, они катились впереди наступающих будто щиты, и мало какие чудовища могли устоять перед напором толкающих их земнопони. Да, я сама была не просто удивлена, а едва не устроила форменную истерику, когда увидела этих трудяг, облаченных в толстые гамбезоны – но все обошлось миром, ведь это были добровольцы, давно живущие среди грифонов, и в трудный час, вставшие плечом к плечу с коренными жителями горных земель. Их крепким ногам оказались по силам любые чудовища, бросавшиеся из темноты на катившиеся шипастые полусферы, с утешающим хрустом давившие кости и панцири благодаря наполнявшим их внутренности камням и воде. Это была уже моя идея, и если бы я решила оформить на все свои идеи патенты, то очень скоро стала бы весьма уважаемой персоной в кругах богатеев, как пошутил однажды Кайлэн. Впрочем, в этой шутке мне почудилась едва заметная нотка предупреждения, если не угрозы, но волноваться по этому поводу даже не стоило – ни тогда, ни сейчас.

«Хотя Варанд Грозовое Перо и Тардрек Северный Волк считали по-другому» — вздохнув, я поглядела в окошко, любуясь танцующими в солнечном свете снежинками. За окном было празднично, солнечно, но мне почему-то хотелось любоваться всем этим издали, через покрытое разводами инея оконное стекло – «Эти главнокомандующие уделяли большое значение логистике, сумев убедить в ее значимости даже меня. Такие разные, грифон и северный земнопони, оба они считали снабжение и доставку бойцов в нужное время и в нужное место приоритетней, чем любые тренировки, любая слаженность и мобильность отрядов. Я смогла убедиться в их правоте, поучаствовав не в грабежах и партизанских налетах, а в настоящей, полноценной войне, где я совершила столько ошибок, которые стоили жизни и здоровья стольким живым существам… А затем долгая полугодичная операция по очищению земель от скверны. Это ведь была настоящая операция, а не война…».

Кажется, я вновь задумалась, и лишь когда задница начала примерзать к фаянсовому ободку, все же вылезла из своего убежища, мазнув недобрым взглядом по притаившемуся возле двери штативу. Вырывать из себя иглу, накрепко удерживаемую под шкурой резиновой же повязкой я не решилась, поэтому вернулась в комнату в слегка воинственном расположении духа, с удивлением обнаружив там нового постояльца.

По крайней мере, я бы хотела видеть ее в этом качестве, несмотря ни на что.

— «Скра… То есть, мэм!» — рванувшись ко мне, Нэттл резко затормозила, и стрельнув глазами в сторону устроившегося в кресле Графита, попыталась принять вид бодрого подчиненного, явившегося на доклад к командиру – «Я так рада вас видеть! Как вы себя чувствуете, мэм?».

— «Лучше, чем я того заслуживаю, Блуми» — скованно улыбнувшись, я вновь попыталась наскоро прикрыть мордочку растрепавшейся гривой, но копыто рыжей пегаски остановило мою ногу, убирая лохматившиеся пряди с изуродованной щеки и скулы – «Эй, я еще не умылась, и не накрасилась. Не нужно видеть меня… такой».

— «Да, она всегда смущается» — бросив взгляд на мужа, я увидела, что он с нескрываемым облегчением отложил в сторону какой-то порядком потрепанный свиток. Интересно, и почему на его морде наблюдалось такое виноватое выражение при взгляде на эту туалетную бумажку? – «И да, она теперь выглядит вот так. Поэтому у вас еще есть время подумать… То есть, у тебя — если все сложится хорошо».

«Так, стоп. О чем это они?».

— «И что бы это все означало?» — задумчиво произнесла я, с подозрением глядя на чересчур смущенного мужа, и взволнованную рыжую пегаску. Кажется, они опять что-то задумали и то, что эти двое сговорились, заставило мой хвост плотно влипнуть в ягодицы. С такой оппозицией  меня упекут в какую-нибудь больничку раньше, чем я успею вякнуть «Будет исполнено, Госпожа!». Ну, или «Тетушка, благослови!», если следовать последним просьбам одной белоснежной принцессы — «Что это вы тут еще задумали, хитрые задницы? Отвечать! Не сметь держать Легата в неведении!».

— «Конечно же. Как ты говоришь, вот как только — так сразу» — усмехнулся Графит когда я, не удержавшись, зевнула, демонстрируя восходящему солнцу широко разинутую пасть. Ну, хотя бы не такую щербатую, как полгода назад, хотя крививший мордочку шрам наверняка выглядел гораздо страшнее — «Мы разговаривали о будущем, Скраппи».

— «Ну и о чьем же?» — накатывавшая слабость подталкивала забраться обратно в постель, в ее темную теплоту, откуда разглядывать окно с разводами инея, серебрившегося на стекле. Даже мысли о том, что могут натворить без меня распоясавшиеся за полгода легионеры совершенно не возбуждала. Эх, вот так вот и выглядит старость.

— «О твоем. О моем. И...».

— «И о моем» — наконец, решившись, выступила вперед Нэттл. На этом почему-то ее запал закончился, и она смутилась, переведя взгляд на окно, затем опустив его в пол, после чего натужно рассмеялась — «Ох, богини! Я даже не представляла, что буду чувствовать себя так глупо!».

— «Почему?» — в постель хотелось все больше, поэтому я не удержалась, и присела на ее край, похлопав по одеялу копытом — «Так, мистер! А вы почему тут расселись под самым окном, на сквозняке? А ну, марш в кровать! Быстро! Иначе я не поленюсь и отцеплю эту трубочку, но тогда вы узнаете, что такое катетеризация мочевого пузыря без анестезии и смазочных средств!».

«Ох. Я, пожалуй, пойду» — заторопилась вдруг Нэттл, когда Графит с облегчением выбрался из кресла, опасливо поглядывая на свисающую со штатива резиновую трубку инъекционной системы. Ее длина вполне могла внушить уважение даже слону. Уйти рыжая не успела, и мой хвост перехватил ее по дороге, заворачивая к той же кровати, куда уже успел плюхнуться муж, ныряя под одеяло, отчего перина возмущенно вздохнула, подбрасывая меня, словно батут.

— «Тебя это тоже касается, Блуми» — буркнула я, вновь похлопав копытом по одеялу рядом с собой. Дождавшись, пока она опасливо присядет на самый краешек, я вздохнула, и оглянулась на свиток — «Слушай, ты же знаешь, что я тупая и уродливая пони, поэтому не всегда понимаю намеки, а иногда и обращенную ко мне речь».

- «Или просто прикидываешься глупышкой. Я ставлю на это» — иронично усмехнулся муж, но быстро спрятал нос под одеяло, в демонстративной покорности прижимая уши к голове.

— «Я поддерживаю. И ты не уродливая!» — возмутилась следом пегаска, и почему-то не отвела взгляд, когда я зыркнула на нее, намеренно повернувшись изуродованной частью морды — «У тебя просто ПТСР. Нам об этом врачи все уши прожужжали, пока тебя не было. Вон, даже Стрэйпс научилась принимать себя такой, какая она есть, а у нее шрам побольше твоего будет».

«Прикрытый гривой, на шее. Но да, он был достаточно велик для того, чтобы она чувствовала себя неуютно среди других пони».

— «Я тоже научилась принимать себя такой, какая я теперь есть» — горько квакнула я, хоть и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и чуточку насмешливо, как и полагалось зрелой кобылке — «Но в любом случае, запрыгивай сюда, и объясни, что вообще происходит. По собственному опыту скажу, что смена обстановки — это как раз то, что нужно. Вряд ли у нас что-то получится, если мы усядемся по углам, и будем с неловкостью смотреть друг на друга».

— «Вот, видишь? Как я и говорил, самокритичность возведенная в абсолют» — видя, что Графит не собирается протестовать, Нэттл уселась поудобнее, хотя и косилась на меня время от времени испуганным глазом. Признаюсь, я нашла это очень милым — «Хотя теперь меня будет долго мучить вопрос, как ты применяла эти знания в Грифусе, во время долгих бесед с королем».

— «Да, у вас очень… необычный… табун» — несмело улыбнулась рыжая кобылка, когда голова мужа едва успела скрыться под одеялом, спасаясь от просвистевшего над нею крыла. Но все же это была слишком слабенькая преграда, поэтому вскоре оттуда донеслось приглушенное ойканье, когда мое копыто ткнуло супруга под ребра, после чего намекающе покатало под одеялом кое-что еще — «Поэтому я пришла к вам, чтобы узнать… Чтобы спросить… Примите вы меня, или нет».

Выпалив это, она выдохнула, и уткнулась взглядом в ковер, словно пытаясь разгадать в его рисунке что-то важное для себя, и ответы о смысле жизни для всех остальных в комнате. Насколько же нелегко было этой кобылке в свои двадцать восемь идти на поклон к молодым? Что заставило ее с таким жаром ухватиться за брошенные мною неосторожные слова? Жизнь, полная холодного отчуждения, которую она вела после изгнания из табуна — я видела ее повсюду в ее пустой квартирке, похожей на закулисье театра — окончательно сломила ее, заставив искать убежища в нашей крошечной, по меркам пегасов, семье? Или же она увидела что-то еще, что подарило ей надежду на то, что она не просто седьмая подруга на ночь, за что-то выброшенная из компании крылатых лошадок, боровшихся за внимание своего жеребца, а все еще может быть красивой, любимой и желанной? Как и предупреждала меня мать, я вступала на зыбкую почву неисследованных пока земель, и поэтому колебалась, не зная, как именно мне поступить. Что мне будет очень больно, если вдруг мною воспользуются, и оттеснят от Графита, чтобы потом, вертясь перед ним день за днем, деятельным примером показать, что такое настоящая жена.

— «Я просто не знаю, как правильно поступить, Блуми» — при этих словах она вздрогнула, и заерзав, начала слезать с кровати. Но мое копыто вовремя отловило ее за хвост, и настойчиво потянуло обратно — «Эй, это был не отказ. Ты предлагаешь табун, как я поняла? Табунение? Я правильно это произнесла?»

— «Д-да...» — от той надежды, которую я увидела в глядевших на меня зеленых глазах, я ощутила, как что-то горячее ущипнуло мой шрам, скатившись по изуродованной щеке. Безмолвная мольба и безумная надежда, скрывающаяся за простыми словами. Нельзя было дальше молчать, ведь я чувствовала эту трещину, бегущую по кости — нажми или подержи еще хоть миг, и сломается, разлетаясь на сотни осколков, пробивая окровавленную плоть.

— «Я просто не знаю, как это делается. И поэтому чувствую себя очень неловко» — вместо гладких, убеждающих, прочувственных слов я выдавливала из себя какие-то рубленные обломки фраз, с надеждой посмотрев на Графита, высунувшегося из-под одеяла узнать, не пролетела ли мимо гроза  — «Я не хочу обидеть тебя, понимаешь? И не знаю, как это лучше сказать».

— «Она и вправду говорит то, что думает» — пробасил муж, когда я с надеждой посмотрела на него. Быстрый обмен взглядами — вопросительный у обоих, а затем жарко согласный кобылий, и удовлетворенный жеребцовый, от которого у меня вздрогнули и зачесались копыта набить кому-то его мерзкую, шовинистскую, жеребцовую морду — «Ладно, раз уж я был единственным из нас двоих, кто успел посмотреть этот свиток, то… Блуми Нэттл, мы принимаем тебя, и приглашаем присоединиться к нашему табуну как равноправного партнера!»

— «Как равноп… Правда?!» — интересно, как еще можно было относиться к члену своей семьи, пусть и такой необычной, я просто не представляла, и видимо, это отразилась у меня на морде — «Я готова даже быть временной подругой табуна, пока не докажу...».

— «Блуми, что ты хочешь мне доказать?» — наконец, решившись, и получив молчаливое согласие мужа (Удивительно, не правда ли, Твайлайт? Ухххх, жеребцы! Зла на них не хватает!), я обняла подругу крылом, притягивая к себе под бочок — «Мы бились в лесах и снегах, я ломала тебе челюсть, я совратила тебя — но ты все же хочешь жить рядом с такой сумасшедшей и агрессивной пегаской? Я готова принять тебя всю, до конца, как я и говорила тебе во время нашей встречи, когда мы по-настоящему узнали друг друга, но точно ли этого хочешь ты? Я ведь на самом деле совсем не подарок...».

— «Да, я хочу быть рядом с тобой!» — упрямо вздернула нос рыжая, не удержавшись, и стрельнув глазами в Графита, темной фигурой нависавшего над нашими спинами — «Ты же знаешь, наверное, что меня выгнали из табуна? Они были неплохими пони, но я хотела доказать своему табуну, что достойна их признания, поэтому выкладывалась на сто двадцать процентов. Я была дурой, просто дурой, и из-за моей глупости случилась трагедия. Они ничего не говорили, но я чувствовала, как изменилось их отношение, что они винили меня… А потом я поняла, что в табуне больше не было места для меня. Мы поговорили, это был спокойный разговор, но они… Я...».

— «Шшшш, Блуми. Все хорошо» — прижав копыто к ее губам, я поцеловала раздувавшиеся ноздри пегаски. Так выглядело очищение — настоящее очищение, о котором лишь говорили священники всех конфессий, но никогда не видели его на самом деле — и я не собиралась прерывать этот поток лихорадочно льющихся слов, пока он не иссяк, оставив кобылу сидеть, словно опустевшую, лишенную наполняющей ее мякоти шкурку от персика. Это было то очищение, которое могло сломать, но я решила, что оно должно стать распахнутым окном, в которое врывается свежий весенний ветер, зовя распахнуть крылья, и отправиться в полет — «Спасибо, что рассказала нам это. И поверь, никто не собирается тебя осуждать».

— «Мы примем тебя такой, какая ты есть, Блуми» — пробасил за моею спиною Графит, обнимая нас своими кожистыми крыльями. Я невольно ухмыльнулась, заметив, с каким интересом поглядела на эти нежные кожистые перепонки пегаска, вырываясь из оцепенения, вызванного вывернутой наизнанку душой. Осторожно поглядев на меня, словно спрашивая разрешения, она аккуратно притронулась губами к черной коже, покрытой росчерками сереющих шрамов — «И если Скраппи не против, то и я рад видеть тебя в нашей семье. Или правильнее теперь называть ее табуном?».

— «Табун. Настоящий табун» — тихо вздохнула пегаска. Вдруг, всполошившись, она спрыгнула с постели, и зачем-то низко склонилась передо мной в позе подчинения, приличествующей разве что кланяющимся перед принцессой — «Клянусь, я буду послушной и верной...».

— «Эй, Нэттл, у нас такое как-то не практикуется» — хохотнул муж. После всего сказанного он как-то подозрительно быстро освоился, и уже по-хозяйски потянул свою новую жертву обратно в постель — «Скраппи ничего не знает об этом, да и я вырос в единорожьей семье...».

— «Не может быть?!».

— «Может-может. Поэтому мы лишены знаний о таком культурном пласте наших предков. Поэтому тебе придется мириться с тем, что понадобится нас учить всему, словно жеребят».

«Надо же, как мы начали выражаться! Неужели и мне так легко пустить пыль в глаза?».

— «А может, просто напишем свои правила?» — я прилегла рядом с Блуми, и провела сгибом крыла ее по спине. Графит, по привычке (случайно ли?) устроил ее у себя на животе, как любил делать со мной, где она и замерла напряженным комочком из шерсти, перьев и алых волос, еще не зная, как ей поступать в присутствии первой (и до этого времени единственной) жены — «Нет, я понимаю, что мудрость веков это штука полезная, и эти табунные обычаи и правила возникали и прошли испытания за много веков, но...».

— «О, у тебя теперь будет достаточно времени для того, чтобы их прочитать и даже выучить» — как-то очень непонятно погрозился мне муж, и не думая соскребать с себя расслабившуюся Нэттл. Поняв, что никто не собирается гнать ее или ревновать, она с облегчением выдохнула, и буквально растеклась по жеребцу, заставив меня намекающе фыркнуть при виде подозрительного бугорка, появившегося под одеялом — «Надеюсь, что ты не передумаешь, пожив в нашем сумасшедшем семействе. Или теперь уже табуне? В общем, дамы, как я уже говорил, если вам будет нужна начинка между двумя жаркими, рыже-пятнистыми булочками — то я к вашим услугам».

— «Что-то ты очень развеселился, дорогой!» — прищурилась я на жеребца, стараясь игнорировать шерсть на загривке, вставшую дыбом от раздавшегося рядом счастливого кобыльего вздоха — «Кажется, сейчас кое-кто огребет!».

— «А я всегда говорил, что мне нравятся рыженькие» — на этот раз уклониться он не успел, и я с удовольствием настучала ему сгибом крыла по макушке, пока не вбила по самые ноздри под одеяло — «Ай! Ой! Вот, видишь, Блуми? Тебе разок только челюсть потрогали, а меня истязают вот так каждый день».

— «У нас и вправду будет очень странный табун» — рыжая пегаска все еще нервничала, переводя взгляд с меня на супруга, и я вдруг подумала, как бы выглядела наша свадьба, доведись нам отпраздновать ее заново, втроем. Эту идею стоило бы обдумать и наверное, даже воплотить ее в жизнь, приурочив к чьему-нибудь дню рождения — ее или Графита. О своем я не задумывалась, ведь этим словом меня приветствовали принцессы вот уже несколько раз, когда вытаскивали меня из разжимавшихся лап смерти, а в последний раз вообще достав из-за грани неведомого — «Скраппи, скажи… Ты не против?».

— «Против чего?».

— «Ну… Того, что я так ворвалась в вашу жизнь, и...».

— «Я просто счастлива, Блуми» — улыбнувшись, я потянулась вперед, и с удовольствием прикоснулась губами к мягким губам рыжей кобылы, заметив, что она почему-то не вздрогнула, и не отшатнулась от моего прикосновения — «Я чувствую, что изменилась, и если раньше я ощущала себя наполненной холодной, голодной темнотой, то теперь ощущаю себя полной жара и света, и хочу поделиться им с кем-то хорошим, и очень красивым. С тем, кто захочет стать частью нашей семьи. И я собираюсь заботиться о своей семье до последнего вздоха».

— «Как долго я ждала тебя» — прошептала пегаска, прижимая к себе мою протестующе пискнувшую тушку, ощутившую, как натянулся раздражавший все мое существо резиновый поводок. С ним я собиралась разобраться в первую очередь, когда закончатся эти обнимашки с укачиванием на груди, отчего я чувствовала себя каким-то жеребенком — «Но теперь я не жалею о прошлом. Я бы прошла все еще раз, чтобы только в конце встретить тебя. Вас вместе».

— «Жеребятам она тоже понравилась».

— «Они зовут меня тетей Бум» — кобыла вновь очаровательно покраснела — «Двойня здоровых и крепких малышей. Ты просто молодец, Скраппи».

— «Быть может, ты сама справишься не хуже» — выпростав из-под одеяла крылья, супруг игриво шлепнул ими по задницам лежавших рядом кобыл. Мы синхронно вздрогнули — Блуми от счастья, а я… Улыбаясь, и стараясь не превращать улыбку в оскал, я заставила себя растоптать бурю злости и яда, взорвавшуюся в болезненно трепыхнувшемся сердце. Это было ожидаемо, это было логичным, и это было то, чего ждала любая кобыла от своего жеребца… Но для меня это стало сплошной неожиданностью — «Да, дамы, я должен думать наперед, как любой жеребец в табуне».

— «Это произойдет только если ты согласишься» — раздался шепот у моего уха, когда я подняла глаза, натолкнувшись на все понимающий взгляд. Она была старше и опытнее, и уже была в табуне — большой семье, в которой почти не бывает интимных секретов, а все кобылы могут предсказать месячные или течку сестер-по-табуну с точностью до дня. Мне пришлось моргнуть не раз и не два, прежде чем я освободилась от чар, ощущая, что буквально тону в этих ярко-зеленых глазах — «И только когда ты будешь готова. Я не собиралась посягать на лидерство...».

— «Ты слишком умная, Блуми, и слишком многое понимаешь» — буркнула я, с клацающим звуком прикусив украшение-гвоздик с сияющим камушком, сверкавшим в ее правой ноздре — «Я смотрю, уже пора убивать».

— «Зачем?» — опешила она.

— «А был такой обычай у моих предков. Если умный — значит, старый. Раз старый — значит, бесполезный. Следовательно, по древнему покону, нужно вывести в лес, и там оставить на ночь. Просто они жили, не так ли?».

— «Скраппи шутит» — увидев, как прянули уши его новой подруги, попытался натужно рассмеяться Графит, хотя я и не услышала привычной уверенности в его голосе — «Ээээ… Правда ведь, дорогая?».

— «Не обращай внимания на мой юмор, Блум» — грустно улыбнувшись, я потянула ее к себе за украшение носа, и резко его отпустив, звонко чмокнула в губы ошарашенную кобылу — «Когда-нибудь ты многое узнаешь обо мне и о моих детях, и я клянусь тебе тем, что горит у меня в душе — я хотела бы прожить всю свою жизнь, ощущая тебя рядом с собой, рядом с Графитом. Частью своей семьи. Да, я ощутила злобу и ревность, но я уничтожила их, разорвала, и прости, что тебя так напугала — это были всего лишь остатки той дряни, которая подняла голову у меня в душе. Ну, я же просто глупая кобылка, правда? Но я уничтожила их, поверь, и теперь вот думаю, каким прекрасным будет твой жеребенок. Может, и не один. И я уверена, что у них будут зеленые глаза, как у мамы».

— «Клянусь тебе в верности, Скраппи Раг!» — слезы хлынули из глаз, в которые я смотрела и которые описывала, не отдавая себе в том отчет. Лишь спустя какое-то время в смогла вспомнить, и перенести на бумагу эти слова, а тогда я смущенно гладила по спине обнимавшую меня пегаску, глядя на грустно улыбавшегося мне мужа, постаравшегося незаметно промокнуть одеялом глаза — «Все что мое — твое!».

— «И все что мое — твое. Наше» — согласилась я, вместе с нею вновь оказываясь прижатой к большой черной груди. Между прочим… — «Так, дорогой, а кто вообще разрешил тебе снять повязку?».

— «Так уже почти не болит!».

— «А он… то есть, Графит… Можно я буду называть его так? Он ранен?».

— «А как же тебе его еще называть?» — удивилась я, с сомнением глядя на разлохматившийся по краям пластырь, не очень надежно сидевший на выбритой когда-то проплешине, зарастающей свежей шкурой — «Да, это ранение, и… Стоп! Блуми! Я же совсем забыла сказать, что у нашей семьи есть враги. Дохрена врагов, я бы сказала».

— «И почти половину из них ты уже извела» — сварливо заметил супруг. Я понимала, каким ударом по его жеребцовой гордости было полученное ранение, и главное, чем — обычной отверткой, хоть и заточенной до немыслимой остроты!

— «Но оставшиеся опасны. Опаснее всего, что мы видели, поэтому мы поймем, если ты решишь передумать».

— «Тогда им конец, мэм» — да, зря я сказала пегаске, да еще и подвизавшийся на военной стезе, про врагов. Похоже, что для Нэттл это оказалось не предостережением, а гласом боевого рожка, зовущего в головокружительное сражение — «Легат Легиона и принцепс-кентурион не справятся с какими-то грифонами? Не смешите мои подковы!».

— «Нет, Блум, это пони» — вздохнула я в ответ на недоуменный взгляд рыжей, после чего потрогала губами место, где находился послеоперационный шрам. Как и любое колотое ранение, заживала рана плохо и долго, поэтому я извелась в попытках затолкать любимого в госпиталь, где у нас был пока открыт неограниченный лечебный кредит — «Но такие, что грифоны сами убегали и прятались, не желая иметь с ними ничего общего. Помнишь налет на наш лагерь, в котором чуть не погибла Квик Фикс? Их рук… то есть копыт дело. А эти странные метательные устройства в Грифусе? Тоже они. Какая-то изображающая меня самозванка, старавшаяся подгадить как можно сильнее нашей стране? Думаю, можно даже не рассказывать, кто это сделал. Не говоря уже о том происшествии в замке Ириса, пять лет назад. А уж про знатных, богатых и знаменитых и говорить не приходится — ты же видела, стадами приходят, лишь бы меня оплевать».

— «Да, вот так вот мы и живем» — вздохнул муж, недовольно морщась от ощущения моего вдумчивого осмотра. Само собой, для любого врача это были бы лишь дилетантские ощупывания шкуры, но я постаралась убедиться хотя бы в отсутствии внешних признаков воспаления, и все равно положила себе запихнуть его в госпиталь Крылатых Целителей.

Кто знает, как быстро нас вышвырнут оттуда, когда узнают, что меня разжаловали, и превратили в обыкновенного секретаря?

— «Все равно я не отступлюсь!» — твердо заявила пегаска, пристально поглядев в начале на меня, затем на мужа, словно стремясь убедиться, что мы достаточно серьезно отнесемся к ее словам — «Я ведь тоже не какая-то там вертихвостка, и если у моего табуна появились враги, то им самим придется бояться. А знаменитые… Знаешь — плевать. Не была я во дворце, на приемах, и еще столько же лет без них проживу».

— «Боюсь, без этого не получится» — хитро прищурился муж, дернув ухом в сторону двери, откуда мне почудились звуки подозрительной суеты — «Знаешь, Нэттл, у нас еще будет время пообщаться, и тебе придется узнать кое-что забавное о нашей семье, а теперь табуне».

— «И что же может быть еще удивительнее чем то, что я услышала?» — хмыкнула та с уже узнаваемой прежней ехидцей — «Осталось только принцессам войти в эту дверь, чтобы я поверила, что все это безумный сон».

— «Ну, например, этот незапланированный, но не слишком неожиданный визит» — ухмыльнулся Графит, после чего соскочил с постели, вытягиваясь по струнке возле нее.

— «Ва… Ваши Высочества!» — едва ли не подпрыгнув, выдохнула Нэттл, после чего кубарем вылетела из постели, и склонилась до пола в глубоком поклоне. Глаза ее сияли, словно она увидела какое-то чудо, и мне пришлось напомнить себе, что это для одной пятнистой пегаски увидеть кого-нибудь из диархов было явлением обыденным, а в последнее время и нежелательным. Для остальных сестры были тем, кем и должны были быть – живыми богинями, ходящими среди своего народа и заботившимися о нем. Пришлось поддержать эту инициативу, и преклонить свою выю под благосклонным взглядом принцесс, которым они провожали до самого выхода пятившуюся в поклоне пегаску. В отличие от Селестии, Луна выглядела по-настоящему уставшей, сонно щурясь на меня набрякшими, блестевшими от недосыпа глазами. Ее грива вновь укоротилась почти на треть, и уже не колыхалась на невидимом глазу магическом ветерке а блестела, словно умащенная маслом, походя на какие-то экзотические доспехи. Впрочем, на ее реакцию это никак не повлияло, и мне оставалось лишь тихо вздохнуть, когда облако темно-синей магии окутало мою тушку, шустро рванувшуюся под кровать, водружая ее под заботливо откинутое муженьком одеяло, чтоб ему икалось до Дня Согревающего Очага. Еще раз вздохнуть меня заставили приторно-кроткие взгляды двух аликорнов, сине-белыми статуями заслуженной кары нависшие над моею постелью, обещая всем своим видом вдумчивый и подробнейший разбор действий одной пятнистой кандидатки на ссылку в рудный карьер. И уж совсем пригорюниться заставили фигуры врача и парочки дюжих санитаров с носилками, мелькнувшие в закрывшимися за Графитом дверьми.

— «Итак, дочь моя…» — несмотря на изможденный вид, голос Луны не изменился, и я, содрогнувшись, нырнула под одеяло, выставив из-под него лишь испуганно раздувавшийся нос. Уж больно предвкушающие нотки мне почудились в нем – «Как день прошел твой? Как твое здоровье? И как спалось тебе все эти долгие три дня?».

Кажется, мир снова решил сделать невообразимый кульбит, и рухнуть на мою несчастную голову, скрывшуюся под одеялом по самые кончики глупых ушей.

_______________________

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 1

— «В каждом скрывается темнота. Я узнала это от той, кто познал и увидел эту тьму не только в самом близком для нее существе, но и в самой себе. Той, кто научил меня с нею бороться. Но есть те, в ком темнота пустила слишком глубокие корни. И есть те, кто из нее состоят. Понимаете?».

— «Нет».

— «Жаль. Но да, это похоже на литературное клише. Скажем, этот… пони… назовем его так — он совершил слишком много зла. Оно было для него привычным, пусть и не всегда по природной злобе. Он просто жил, совершая злые поступки, и считал это совершенно нормальным. Для преступников такого масштаба нет таких понятий, как родина, честь или совесть. Закоренелый преступник как волк, живет лишь ощущениями — тепло или холодно, сытно или голодно, приятно или тяжело. Он космополит, если можно так сказать, и если нужно отобрать у жителей какого-нибудь города все, что у них есть, заставив работать за миску с овсом или карточку на бесплатный обед — он сделает это не задумываясь. Ведь для него нет норм морали, как для нас с вами. Есть только собственное благополучие».

— «Вы уверены в этом? И из-за этой уверенности готовы совершить любое преступление?».

*молчание – примечание стенографиста*

- «Хорошо. Оставим это. Что с этим пони произошло?».

— «Его больше нет».

— «Поясните».

— «Поправка Троттсона. Я имею право не свидетельствовать против самой себя».

*звук удара копыта по столу – примечание стенографиста*

— «Я хочу знать, что Легион делал в ту ночь на Говернонс айланд!».

— «Для чего? Моя работа уже стоила мне рассудка, и не раз приводила на койку психиатрической лечебницы, не говоря уже о этих жутких пилюлях... У вас есть супруга и дети? Любите их, и не влезайте в эту грязь, детектив. Просто сделайте свое дело».

— «Я все равно узнаю это. Как узнал про ваши финансовые махинации, попытки отмывания денег, недружественные поглощения государственных фабрик, и прочие преступления. Вам не удастся скрыть ваше участие в произошедшем».

— «Не советую, детектив. Ваша задача найти преступника, а суд — определить степень вины. Но не вникайте в это. Мы все положили свои жизни на то, чтобы увиденное осталось лишь в нашей памяти. На нашей совести. Но не затронуло нашу страну, наших родных и наших детей».

— «Можете говорить что угодно, но это не последний наш разговор».

— «Боюсь, что последний».

*молчание – примечание стенографиста*

— «Объяснитесь».

— «Очень скоро в ваш кабинет постучится неизвестный вам кантерлотский офицер. Вежливый, подтянутый, образцово одетый, он поблагодарит вас за прекрасно проделанную работу. Предложит повышение и благодарность от командующих Эквестрийскими вооруженными силами. А потом заберет мое дело в штаб Гвардии, в отдел контрразведки. И больше мы с вами не увидимся. По крайней мере, в этих стенах».

— «Вы можете надеяться на своих покровителей сколько угодно, но оставшиеся свои годы вы проведете на каменоломнях, соляных шахтах, и это уже после того, как просидите много лет тут, в тюрьме Мейнхеттена – самой строгой тюрьме страны! — пока суд исследует все доказательства ваших преступлений!».

— «Само собою. И не подумаю сопротивляться правосудию славного города Мейнхеттена».

*звук пугающего смешка – примечание стенографиста*

— «Я ничего не скажу про тех, кто выполнял мои приказы. У вас есть я, и вам придется довольствоваться этим. Мы знаем, что мы зло. Но мы – необходимое зло, как лейкоциты, что живут в вашей крови. Клетки, пожирающие другие клетки, вирусы и токсины, попавшие в ваш организм — вы не думали о том, чтобы уничтожить эти белые кровяные тельца? Или вы боитесь, что когда придет болезнь, уже некому будет встать между нею и вами, отдав свои жизни для того, чтобы вы могли жить? Я отвечу за преступления, в которых покаялась перед теми, о ком вам не пристало и говорить. И я пообещала, что приму правосудие пони. Я понимаю, что мне это нужно».

— «О, правда? И для чего же? Надеетесь побыстрее сбежать?».

— «Уверяю вас, детектив – пони сами устанут выгонять меня оттуда. Хотите поспорить – ну, хотя бы на бутылку этого нового кукурузного виски?».

— «Смеетесь…».

— «Нет. И я скажу вам правду – мне действительно нужно побыть наедине с собой. Понимаете? Чтобы понять, туда ли я иду. То ли делаю. И в чем заключается смысл моей жизни, кроме того обещания, которое я когда-то дала. А уж семья как будет довольна, что я нахожусь в таком надежном и безопасном месте, и не могу влезть в очередные неприятности!».

— «Вы, мать вашу, самая странная и страшная кобылка, которую я встречал».

— «Вы даже не представляете насколько».

*Звук громкого стука в дверь – примечание стенографиста*.

— «Что ж, жду вас через пару лет, с бутылкой, возле главных ворот, детектив».

Архив воспитательной колонии Лонг Айленд, город Мейнеттен, Эквестрия.

Секретная часть, режим особого доступа и хранения.

Дело №2832, часть стенограммы допроса.

[Изображение: https://i.imgur.com/QoF2YQG.jpg]

— «Война никогда не меняется. Я не понимала этой фразы до этого момента. Методы ведения войны меняются. Пони меняются. Стороны, ведущие войны, тоже меняются. Но в конце концов война заберёт всё, что у тебя есть и оставит лишь пустую оболочку. Эта часть... эта часть никогда не меняется. И мы должны думать наперед, что войдет в эту оболочку».

— «Это обязательно?».

— «Боюсь, что да. Глубинная психология пони и близких им видов заключается в их происхождении, в их предках, от которых они унаследовали архетип поведения жертвы. При угрозе большинство постарается убежать, и оказавшись загнанными в угол, сжаться от страха. Для того, чтобы противостоять вызовам, которые ставило нам время, было необходимо сломать этот поведенческий стереотип, и разлом шел гораздо глубже, чем думает большинство гражданских психологов. Мы пытались изменить свою природу, но все же не можем уйти от психологии существа-жертвы. Как бы ни силен был бык, он не сравнится с волком, и, даже нападая, он будет защищаться, в отличие от серого зверя, рожденного убивать».

— «Это ужасная философия».

— «Такова жизнь. Поэтому мы прекратили ломать себя, превращаясь в безумцев. Но мы обязаны защищаться, и на каждое нападение ответить так, чтобы у следующего хищника, мнящего себя королем зверей, даже мысли бы не возникло подумать о пони как о еде. Мы просто немного сместили акценты».

— «И каким же образом?».

— «Мы защищаемся – то есть, делаем то, что получается у нас лучше всего. Просто делаем это немного заранее, вот и все».

«Военное Обозрение: «Легион – тяжелое копыто Эквестрии».

[Изображение: https://i.imgur.com/yVoigXN.jpg]

* * *

— «Итак, я жду ответа» — вскинув породистую голову, Луна прошлась вокруг постели, словно экзекутор вокруг распяленной на новенькой дыбе жертвы. Я была почти уверена в том, что ей доставляет удовольствие вся эта сцена, и она красовалась перед собой и сестрой, настолько старательно принцесса напускала на себя вид Очень Серьезной Кобылы. Наконец, не получив ответа, она пристально поглядела в мои глаза, следившие за ней все время, пока она курсировала вдоль кровати, и в полной тишине, удовлетворенно уселась в подлетевшее кресло. Хотя я могла бы поклясться, что отвернувшись на миг, принцесса беззвучно зевнула – уж больно забавно напряглись при этом ее уши и шея. Кажется, она решила вершить суд и расправу, поэтому я решила прибегнуть к последнему средству спасения, и обратила свой взгляд на вторую принцессу, с видом заядлого театрала обозревавшую всю эту пантомиму.

Увы, мой взгляд не остался незамеченным каждой из этих рогокрылых тиранш.

— «Довольна ли ты службой ученицы, что Мы охотно предоставили тебе?» — осведомилась Луна, заметив мой умоляющий взгляд, брошенный на ее сестру. Эти слова были обращены к Селестии, во всей позе которой мне вдруг почудилась выправка старого кентуриона, занявшего на плацу положенную по уставу позу – «Была ль она хоть чуточку полезна, или достойна порицания за лень?».

— «Той службой я довольна, любезная Нашему сердцу, дорогая сестра» — если старшая из диархов и не владела в той же мере певучим староэквестрийским языком, то все же маскировала нарочитой небрежностью рассыпанных слов какую-то ритуальную подоплеку фраз, летавших над кроватью с притаившейся под одеялом пегаской – «И потому прошу Тебя отдать сию отроковицу в воспитание. С усердием примерным постигнет она науки, приличествующие положению ее».

«Даже так — «Приличествующие положению»? И какое же положение может быть у придворного шута? Или бездельников у пони не водится, и даже при дворе нужно отрабатывать свой хлеб, помимо забавных ужимок занимаясь еще хоть чем-то полезным?».

— «Да будет так!» — повелительно махнула копытом мать, в то время как я почувствовала, что начинаю медленно, но верно закипать под своим одеяльцем, и это происходило совсем не потому, что в комнате было жарко, или нечем дышать. Скорее, тут было прохладно по меркам ушедших представителей гомо сапиенс, поэтому я отнесла это к действию очередного препарата, своим взбульком возвестившим о конце процедуры. Ну, или накопившемуся внутри раздражению при взгляде на весь этот фарс. Сестры выглядели как взрослые, вскарабкавшиеся на сцену детского театра, и я не могла представить, отчего они получали такое удовольствие, разыгрывая передо мной всю эту сцену.

С другой стороны, они и вправду могли наслаждаться, затиранивая бедную, холодную и голодную пегаску.

— «Отныне ты продолжишь оставаться слугой покорной для сестры Моей. Служи ей ревностно, неленно и послушно – так, как служила бы, сполняя Наш приказ».

— «Так значит, решено».

— «А я желаю самокат, шапочку, и барабан!» — взорвалась я, повторяя слова дочери, но тут же закашлялась, когда мой возмущенный писк был самым грубым образом прерван капельницей, потянувшей за придушившую меня повязку на шее. Отерев заслезившиеся глаза, я возмущенно уставилась на диархов, с удивлением разглядывавших кровать с таким видом, словно они и впрямь не могли решить, откуда раздались эти непонятные звуки – «Да, я вновь все провалила! Да, я снова разрушила планы всех, кто возлагал на меня надежды! Я…».

— «Ты сделала все, о чем я просила тебя. Не так ли?» — спокойно произнесла Селестия, когда охватившая меня магия темно-синего цвета вновь усадила меня в гору подушек, заботливо прикрыв одеялом. Вот уж никогда не ожидала такого от Луны… — «И ты никак не можешь понять, что то, что ты принимаешь за равнодушие, когда речь заходит о твоих отчетах, на самом деле является проявлением доверия к тебе. К твоим суждениям. К твоим решениям, которым я доверяю, как собственным».

— «Да? Как ты сказала, я не обладаю качествами необходимыми для того, чтобы стать генералом. Я не…».

— «А ты действительно хотела им стать?» — в это удивление сложно было не поверить, поэтому я запнулась, и внимательно поглядела то на одну, то на другую принцессу, ища на их мордах малейшие признаки иронии. Тщетно. Луна приподняла точеную бровь, и я почувствовала, как мои губы невольно скривились в болезненной ухмылке, когда вдруг заметила, что это получилось не так быстро и гладко у попытавшейся повторить этот жест ее старшей сестры.

— «Нет, но…».

— «Тогда давай с тобой подумаем, в чем же может быть причина твоего недовольства?» — столь же благожелательно продолжила белая принцесса, хотя мой непоседливый круп подсказывал, что грядет неминуемая порка – «Да, Скраппи, ты не годишься в генералы. Я знаю, что ты и сама так считаешь, и в доказательство того призываю тебя обратить внимание на твои же слова. Видят стихии, я могла бы так поступить, и присвоить тебе это звание, но давай подумаем с тобой, какие неприятности мы могли бы себе этим создать?».

— «Ну… Попробуем» — соглашаться было обидно, но если ты читала все, что я писала тебе до того, Твайли, а не просто считала исписанные листы, проверяя с линейкой межстрочные интервалы, то согласишься со мной. Я не была хорошей командующей – Дискорд вас всех раздери, я вообще им не была! Я просто сколотила себе большую банду, скрепленную узами боевого братства и чуточку страхом – страхом перед неминуемым возмездием, которое настигало тех, кто начинал косячить по-крупному, подвергая опасности жизни других. И это возмездие приходило в образе Легата – карающего копыта, которое с одинаковой легкостью гладило по голове, и могло размозжить эту же голову так, что только мозги бы вокруг полетели. Или вообще выгнать на улицу – почему-то это казалось самым страшным тем, кто втягивался в ритм нашей жизни. Подчиненные знали, что будет с теми, кто меня по-настоящему доведет, и я постаралась, чтобы история с пятеркой контрабандистов, нарушивших присягу и клятву лично мне, стала достоянием как можно большего количества ушей, перелетая по ветру с пегасьими «шепотками» в каждую кентурию, в каждую контубернию и когорту. Да, из-за багажа знаний, доставшегося мне в наследство от Древнего, я могла подсказать офицерам какое-нибудь нестандартное решение или ход, но занятия с тем же Вайт Шилдом наглядно показали мне, что я и в подковы не гожусь даже его офицерам. Обидно, но факт.

— «Так что же ты потеряла, когда я не дала тебе то, в чем ты и сама не нуждалась?» — вновь спросила меня принцесса. Даже сидя возле постели, она возвышалась надо мной словно башня, и от этого мне становилось все более и более неуютно, несмотря на дружелюбный голос – «И что мы этим приобрели? Кроме детской интриги и удовлетворенного мелочной местью эго, конечно же».

— «Ну, не поссорились с настоящими генералами, к примеру. Клянусь, если среди них есть еще хоть несколько таких обидчивых, как Глиммерлайт Туск, нашим вооруженным силам хана» — насупившись, предположила я. Напоминать о мой неудачной интриге принцессе точно не следовало, и невольно или нарочно задев по-настоящему болезненную точку, она заставила меня ощетиниться, скрываясь, как в раковине, за холодной броней – «При этом поссорились с иностранным послом, целой принцессой. Зато не дали сделать из меня объект демонстративной порки. Не дали показать остальным, что будет, если они решат противостоять аликорну. Я готова и морально, и физически играть роль придворного шута, вашей зверушки на поводке, и ни разу не пожалела об этом! Но я не собираюсь позволять поступать так с собою какой-то там недопринцесске из Zajopinska! Вы хоть знаете, как чувствует себя слабый, на которого обрушивается одно несчастье за другим лишь потому, что это забавляет стоящего над ним сильного? Как рушится его жизнь, как беды приходят одна за другой лишь потому, что кому-то захотелось продемонстрировать свою власть? Как ломается он, и физически, и морально, превращаясь в дрожащую тварь, когда понимает, что на него прет необоримая сила, заставляя бежать, уворачиваясь от ударов, в то время как гогочущий негодяй хлещет его по спине – раз за разом, раз за разом, раз за разом?!».

— «Подобного никогда бы не случилось ни с одним из моих маленьких пони, а также с кем-либо еще, где бы то ни было, куда дотягивается мой взор» — тихий голос из-под опустившейся гривы, мягкой, невесомой подушкой упавшей мне на шею и голову, был тих, словно летний ветер, играющийся с пылинкой – «И если бы я узнала об этом…».

— «То доставила бы этому весельчаку много новых, и совершенно неприятных ощущений, когда место жертвы занял бы достойный этого выдумщика встречник» — жестко закончила за нее мать. Я не сразу сообразила, что значило использованное ею слово, и лишь подумав, решила, что когда-то оно обозначало поединщика, как в споре, так и в дуэли, интриге, или подобного рода делах – «Сестра, Нам ведомо, что ни за что не дашь в обиду ты сих малых, что принцессою избрали тебя и разумом, и совокупным велением сердец».

— «Об этом не стоит и говорить. Безусловно, это случилось бы совершенно случайно…» — с легкой улыбкой, аликорн чуть отстранилась, и я поежилась под внимательным взглядом лавандовых глаз, в то время как ее копыто расправило мои лохматые черно-белые пряди – «Кто же мог знать или предполагать, что опальная кобылка, в чьем отстранении от двора никто и не сомневался, вдруг отправится послом к грифонам? Кто мог подумать, что она наберет там такой политический вес, что будет вести даже не переговоры, а на равных разговаривать с королем, выставляя в невыгодном свете почти весь дипломатический корпус? Ну и кто же мог предположить, что вернувшись, она так грубо и неизящно, но очень действенно поставит на место аликорна, принцессу любви, и правительницу целого королевства, сделав ее своим должником?».

Вот так. Все мои планы, пусть и слепленные впопыхах, на коленке, оказались давно просчитанными, взвешенными, измеренными, и вписанными в общую картину мира, которую широкими мазками клали на полотно жизни эти рогокрылые существа. От этого становилось не только грустно – в груди появилось какое-то новое чувство, которое я посчитала бы завистью.

— «И не только ее» — каким-то нейтральным голосом буркнула Луна, но мне почему-то почудилось скрывающееся за ним напряжение… Нет, даже желание гордиться. Желание быть замеченной старшей сестрой. Видимо, это уловила и Селестия, очень искренне улыбнувшись своей младшей сестренке, отчего та буквально расцвела, но впрочем, быстро постаравшись вернуть себе прежний царственный облик холодной, недоступной богини.

— «И не только ее. Теперь тебе должна еще одна особа, хотя мне кажется, что она скорее откусит себе язык, нежели признает это открыто».

— «Но ведь это пошло на пользу, не так ли?» — отчего-то смутилась мать. Короткая улыбка, быстрый взгляд сестры оставили на ее маске холодного отчуждения трещины, через которые я видела юную, непоседливую, задорную кобылку, готовую на всякие шалости и проказы. Не знающую еще, что такое зависть, ревность и тьма, растущие внутри при виде игнорирующей ее, упивающейся властью сестры.

— «Ох, Лу, я уже давно простила тебе твою милую шутку» — мягко улыбнулась белая кобылица в ответ на какой-то защищающийся тон, который вдруг приобрел голос младшей принцессы – «Это был довольно увлекательный опыт, и я знала, что в любой миг могу рассчитывать на тебя».

— «А что…».

— «Пусть это будет нашим секретом» — заговорщицки подмигнув, сообщила мне Селестия, чье дыхание жарко обожгло мое ухо, отдаваясь какими-то странными вибрациями во всем теле, уже привычно покрывшемся мурашками от запаха нагретого солнцем летнего луга – «И я никому и ни за что бы не рассказала о том, что это она послала одной королеве перевертышей приглашение на свадьбу Шайнинг Армора и Ми Аморе Кадензы».

— «Она ЧТО?!» — сдержаться, и не подскочить в постели было выше моих сил, и пока я застыла, с выпученными глазами и распахнутой варежкой переводила обалделый взгляд с одной принцессы на другую, Луна смущенно опустила голову. Как и любой аликорн в моменты душевных волнений, она спряталась за опущенную на морду гриву – я заметила, что есть у этих прекрасных существ эдакая забавная привычка или черта.

— «Пожалуйста, не ори» — одернула меня белоснежная кобылица. За ее спиной чуть слышно прошуршала приоткрывшаяся дверь, но после красноречивого жеста хвостом быстро закрылась обратно – «Иначе ждущие нас в коридоре пони решат, что мы занимаемся здесь чем-то… предосудительным».

В ответ на этот комментарий, мать еще глубже забилась в кресло, и я заметила, как по ее шее начал растекаться темный румянец.

«Да уж, удар не в бровь, а в глаз» — подумала я, вспомнив ночь Равноденствия – «Не приведи богини, Селестия узнает и об этом… С другой стороны, чья бы корова мычала – да, Твайли?».

— «Значит, вы хотите сказать, что у меня все получилось?» — гоня от себя мысли, за которые, как я уже уверилась, можно было тихо и незаметно исчезнуть из бытия, буркнула я.

— «А разве я говорила обратное?» — вновь очень естественно удивилась принцесса, от таких слов заставив меня широко раскрыть рот. Видимо, мой потрясенный и возмущенный одновременно вид был достаточно красноречив, что заставило ее снизойти до некоторых объяснений – «Пожалуйста, постарайся понять – все наши разговоры о произошедшем касаются тебя, и только тебя. Надеюсь, ты простишь мне такую вольность, если я скажу, что все, что случилось за эти полгода, мы с тобой будем рассматривать через призму того, как эти события тебя изменили, чему научили, и обсудим допущенные ошибки. Да, ты наделала их немало, но постарайся не позволить этому знанию себя сокрушить, ведь ошибок не делает только тот, кто не делает ничего, не так ли? И в конце концов, ты добилась того, что посчитала необходимым для Эквестрии, и я никогда не забуду этого, как не забудут и все наши подданные».

— «Ага. А еще за это орден дают» — не удержавшись, пискнула я, несмотря на удивление собственным словам. Откуда взялся во мне этот червячок зависти, подтачивающий душу? Я полагала себя выше подобных эмоций, но с момента своего возвращения все чаще замечала, что начинаю негодовать от того, что мои усилия остались попросту незамеченными.

— «Иногда. И не только орден» — улыбка белого аликорна на миг стала по-настоящему змеиной, вторя вспыхнувшим в прямом смысле этого слова глазам. Что ж, похоже, я не ошиблась, и всех, кто много лет вставлял палки в колеса государственной машины, вскоре ждало много безудержного веселья. Она очень изменилась, эта всегда спокойная и величавая принцесса четвероногого цветного народа, наедине со мной и матерью демонстрируя тщательно подавляемый, но поистине обжигающий темперамент. Я решила было узнать поподробнее об этом превращении, но взглянув в покрасневшие враз глаза, зрачки которых постепенно превращались в две узкие щели, наполненные скрывающимся за ними огнем, прикусила язык. Нет, я могла бы конечно заорать, призывая стражу проверить, не самозванка ли заняла ее место, но… Что-то внутри удержало меня. Какое-то воспоминание рванулось на поверхность, словно я уже вглядывалась в эти глаза, перебарывая их владелицу, крепко прижимая к груди непокорную выю… Тряхнув головой, я встревоженно посмотрела на Луну, бросившую на раззадорившегося аликорна неодобрительный взгляд… и решила не вмешиваться. Кто знает, какие чувства на самом деле бушевали в этом прекрасном, и невообразимо древнем теле, и какой была та темная сторона, что по словам матери, была у каждого этого существа? Не хотелось бы оказаться именно той, кому предстояло первой это узнать, попав на зубок какой-нибудь Найтмер Сан или Дейбрейкер — «Скажи мне, ты тоже желала награды?».

— «Я просто ненавижу гребаных политиков» — окончательно запутавшись в хитросплетениях жизни, надулась я, скрестив на груди передние ноги. Не знаю, чему улыбнулись эти коронованные интриганки, по-видимому, сочтя это очень милым. Не удивилась бы, если они снова вспомнят про кличку, которой наградил меня муж – «Пока кто-то рвет задницу, самые умные работают языком, получая почести и награды. А потом ты же еще и виноватой остаешься. Мир, ты несправедлив!».

— «У каждого есть дело, с которым он справляется лучше всего. Помнишь, что я говорила тебе когда-то про топор?».

— «Да…» — от воспоминания о прошедших с того времени годах меня передернуло. Забавно, а ведь я так и не заскочила к ле Крайму, хотя еще до войны он так настойчиво меня к себе приглашал… Но увы, теперь он был избран коронным канцлером, заняв место сбежавшего Гранд Бека, и вломиться в его поместье, словно пьяный гастат, я уже не могла. Не поняли бы меня ни король, ни принцессы, одна из которых, между прочим… – «Перед тем, как почти меня осудила!».

Ага. Вот такая я злопамятная зверушка.

— «Не я, моя дорогая, а пони» — если бы я не знала, что злорадство должно было быть чуждым принцессам, то я бы решила, что в ее голосе промелькнуло именно оно — «Пони осудили тебя, а ты – обратилась ко мне, на что имела полное право, как и любой наш подданный».

— «Ээээ… То есть, я сразу могла…» — закрутившиеся вихрем мысли грозили перерасти в настоящую бурю, и лишь усилием воли я смогла держать их в узде. Да, в прошлый раз произошедшее зачем-то понадобилось принцессе, решившей создать прецедент на случай, если придется судить кого-то из тех, кто был создан военной машиной, выпестован ею и, как бойцовский или охотничий пес, не смог найти себя в мирной жизни. Да, я знала, что я глупая кобылка. Но зачем же было каждый раз тыкать мне этим в нос?

— «Да, как и всякий наш подданный. Ты спросишь, зачем тогда нужны суды? Уверена, что подумав, ты согласишься с тем, что большая часть дел не требует моего вердикта, ведь я не собираюсь подменять собою систему правосудия, и отнимать у моих маленьких пони право жить так, как они считают разумным, придумывая для этого законы. Но если кто-то считает, что его права были ущемлены…».

— «Да, тогда я не представляю, почему у дверей твоего кабинета еще не змеится целая очередь» — вяло пошутила я.

— «А она и змеится. Правда, лишь мысленно, в виде пачек прошений. И уверяю тебя, ты сможешь убедиться в этом в самое ближайшее время» — ох, как мне не понравился этот удовлетворенный вид, с которым на меня поглядела принцесса! – «Но не все отваживаются на это».

— «Оу? И почему?» — может быть, она все-таки будет не такой и большой?

— «Потому что все знают, что суд мой вершится не по законам, но по моему разумению, и целокупному повелению разума и сердца. Достаточно бросить лишь взгляд мне на пони, чтобы понять, что двигало им, и почему совершил он задуманное. Потому не каждый отважится обнажить предо мною глубины своей души, ибо гнев мой может быть горше лекарства, предложенного для исправления обычными пони!».

Зажмурившись, я нырнула под одеяло, и прошло немало времени, прежде чем рискнула приоткрыть глаза, осторожно показываясь из своего убежища, где спасалась от грозного рокота гласа богини.

— «Неужели, сестра, ты запомнила?».

— «Да, Луна. Я запомнила твои слова и надеюсь, что ты не будешь против, коли воспользуюсь ими я, занеся в каждый судебник Эквестрии» — уже обычным голосом произнесла принцесса. Дождавшись одобрительного кивка, она вновь повернулась ко мне, словно и не прерывала нашего разговора – «Коль будешь ты прилежна, то и тебе откроются когда-нибудь тайны чужих жизней, и глубина их душ».

— «Как-то сомневаюсь я в этом» — впечатленная этой вспышкой, пробурчала я. Меня испугал не только голос, но и глаза аликорна, потерявшие вдруг как-то свой привычный фиалковый цвет, понемногу приобретая неприятный, тревожный кирпичный оттенок – «Я же не принцесса какая-нибудь, которой дано читать в душах подданных».

— «Хммм!» — глубокомысленно заметила Луна. Удобнейшим образом устроившись в кресле, она все еще пыталась изображать из себя мафиозного дона, принимающего дрожащих от страха и почтения просителей, но понемногу сползала вниз, и кажется всерьез намеревалась устроиться поуютнее, свернувшись клубочком. Даже ноги хвостом обвила, заставив меня мгновенно прикипеть взглядом к ее фигуре. Похоже, теперь я знала, какой жест я срочно должна была скопировать у нее следующим! — «Согласна».

Ну да, конечно. Я тупая. Но можно на это не так открыто намекать?

— «Эмммм… А можно я не соглашусь?».

— «И с чем же?» — заинтересовалась Селестия. Луна лишь душераздирающе зевнула, как полагается, изящно прикрывшись крылом. Мое мнение, желания и выходки в тот день ее совершенно не волновали, и в отличие от многомудрой сестры, она совершенно не собиралась играть в нарочитое дружелюбие, мудро и строго наставляя своих подданных, внуков, и даже такую глупенькую пегаску как я. Похоже, кое-кого не помешало бы отправить на курсы исправления – уж там-то ее научили бы понимать все высокое значение взаимоотношений матери и ребенка!

— «Нууу… Со всем, например. Можно?».

— «Конечно же» — улыбнулась белая принцесса. Похоже, она не забыла о наших разговорах, в которых не раз и не два почти открыто просила высказывать меня свое мнение по всякому поводу, который покажется мне странным, возмутительным, интригующим или опасным. Я даже целый доклад, если помнишь, составила для нее, для чего мне пришлось заглянуть даже в вашу юдоль передовой научной мысли Эквестрии – в эту вашу школу для будущих рогатых господ. Видимо, об этом не забыла и принцесса, словно невзначай царапнувшая меня своим взглядом, мигом улетучившим все веселье — «Скажи, пожалуйста, Скраппи, позволяет ли твое состояние вести серьезные разговоры? Учитывая все обстоятельства, мне кажется, что пришло время для откровенной беседы».

— «Конечно же, Ваше… Тетушка» — дернувшись вниз, под одеяло, когда быстрый взгляд аликорна уколол меня подобно лезвию рапиры, просвистевшей мимо виска, быстро поправилась я, но не удержалась и решила вернуть шпильку, повторяя сказанные не раз ею самой слова – «Разве я когда-нибудь просила об ином?».

Из кресла Луны донесся жутковатый смешок, отразившийся на губах оценившей шутку принцессы, когда я вернула ей ее же слова.

— «Как поживают твои дети, Скраппи? Они здоровы? Довольны столь долгой поездкой? Наверняка у них осталось о ней множество самых приятных впечатлений».

— «Д-да… Все хорошо…» — мигом насторожилась я, разрываясь между попытками понять, почему она попыталась зайти так издалека, несмотря на свои же собственные слова об откровенном разговоре – «Им очень понравилось в Шартрезе. Это…».

— «Ах, да – Шартрез» — мечтательно подхватила мои слова принцесса, прикрывая глаза, словно отдаваясь на волю нахлынувших воспоминаний – «Узкие улочки, змеящиеся между плотно стоящих домов. Одетая в камень река и склонившиеся над нею деревья. Тихий, захолустный кантон, пристанище отошедших от дел бухгалтеров, стряпчих и банкиров, на склоне лет проводящих время за садоводством, выращивая загадочные травы для своего знаменитого ликера».

— «И собор Хрурта на холме, будящий жителей ревом хриплого рога» — интересно, как давно не менялось ничего в этом сонном местечке? Неудивительно, что мне пожаловали тот большой, по моим меркам, дом-особняк, отличавшийся от остальных небольшим садом, скрытым за высокой каменной оградой.

— «Собор? На холме возле города?» — распахнула принцесса глаза, все еще глядевшие мимо меня, куда-то в ушедшие прочь века. Голос ее стал немного печальным – «Когда-то там стоял замок… Нет, это был охотничий домик, как называет грифонья знать такие жилища, расположенные подальше от своих поселений. Там они жили, когда уставали от шума своих городов, рыбачили и охотились, проводя время в уединении, или в компании близких и друзей, и понемногу каждый из них, словно замок, обрастал домами для слуг, к которым присоединялись и прочие поселенцы. Впоследствии эти города стали основой для целого сословия свободных грифонов, не связанных узами оммажа и вассалитета… Ох, прости. Кажется, я отвлеклась?».

— «Нет-нет. Меня иногда тоже заносит… То есть, я хотела сказать, что знаю это чувство, когда воспоминания вдруг всплывают в памяти. А место действительно неплохое. Оно спокойное, и когда дети перерыли и почти разнесли весь дом, им там стало скучно. Хотя мы с Рэйном начали понемногу учить их рыбачить…».

— «Это полезный навык для детей» — заметив, как я запнулась, ободряюще кивнула белая принцесса – «Я понимаю твои сомнения, моя дорогая, но я прекрасно осведомлена о некоторых особенностях питания этого чудного народа, и никогда бы не потребовала от кого-то еще переиначивать свою натуру. По крайней мере, пока это не доставляет проблем окружающим. Понимаешь?».

«Я все знаю об этих мясоедах, поэтому не пытайся скрывать, как ты контролировала их жажду питаться чужой плотью. И свою, кстати говоря».

— «К-конечно» — намек был таким же жирным, как страдающий от метеоризма гиппопотам, поэтому я окончательно насторожилась, когда принцесса решила почти прямо сказать о том, чтобы я не воображала себя самой умной, и сбросившей надетый когда-то на меня поводок.

— «Дети – это всегда радость и счастье. Маленькое чудо для матери, частичка ее самой, и ее жеребца» — двинувшись вокруг кровати, принцесса была очень задумчива. Она казалась рассуждала сама с собой не обращая внимания, есть ли вокруг благодарные слушатели, или нет – «Это слепок пары, частица их плоти, увековеченная во времени. То, что они дают этому миру, оставляя после себя. Не просто рожая, выкидывая из теплой, безопасной утробы на свет, но после воспитывая, уча не просто выживать, но жить под светом солнца и луны. Оставить свой след во вселенной. Согласна ли ты со мной?».

— «Да, конечно. Мы в ответе за тех, кого родили… или приручили».

На этот раз пауза длилась дольше, и я закрыла глаза, чтобы не встречаться с воспламенившимся взглядом принцессы, чей свет ощущался даже сквозь веки. Кажется, этот шутливый намек попал слишком точно, и в слишком болезненную цель, разбередив старую рану.

- «А ты знаешь, Скраппи, что наш вид не обладает такой способностью к воспроизводству, как прочие пони? Но такова истина. Есть ничтожно крошечный промежуток, когда все звезды сходятся воедино… Но он очень быстро проходит, чтобы потом пропасть почти навсегда» — несмотря на сухость тона, голос белоснежной богини чуть дрогнул. Чуть-чуть, лишь слегка, но мне хватило тех уроков, что давала мне мать, чтобы услышать, и понять – «Поэтому нам нужно очень вдумчиво и осторожно относиться к беременности. Понимаешь?».

— «Я… понимаю» – мне показалось, что я вдруг и впрямь поняла, о чем она пытается мне сказать. Не напрямую, ходя вокруг предмета разговора словно Санни, увидевший новую и пугающую его вещь, не зная, как к ней подступиться. А вместе с пониманием пришел стыд, когда я осознала еще одну грань личности этих долгоживущих, а может, и бессмертных созданий. Для них, лишенных возможности выносить своего жеребенка, о которой они узнавали лишь спустя много сотен лет, и наверняка, в тишине ночи оплакивая собственную ущербность, скорее всего была невыносима сама мысль о том, что кто-то может столь безответственно относиться к чуду рождения малыша, словно поросая свиноматка. Это понимание, медленно оформившееся у меня в голове, быстро начало давить на душу не хуже стотонной плиты, заставляя опустить голову – «Но при чем тут…».

— «Разве ты еще не догадалась?» — голос Луны, вступившей в этот непростой разговор, был даже не холоден, а скорее прохладен, словно подернутое пылью старое зеркало на чердаке – «Или успехи в борьбе с извечным врагом настолько тебя захватили, что не достало времени у тебя прислушаться к своему естеству?».

— «Ну… да. Я пила. Но ведь немного! И кроме того – у грифонов больше ничего и нет, кроме вина!».

— «Клювадос? Шаранте? Шатрез? Арманьяк? Пиво?» — со знанием дела перечислила мать, заставив удивленно воззриться на нее Селестию, с все большим недоумением прислушиваясь к этим названиям, многие из которых теперь были знакомы и мне – «Пере Маргуа, Легланд, Шато де Брюилль, Моэ эн Шандон, Вьюве Кликотте…».

— «…и Мор Браз, который варят из морской воды» — засмеялась я, подхватывая перечисление этого альманаха крепкого грифоньего алкоголя – «Такая гадость, должна я сказать! Хотя с сушеной икрой, в целом, съедобно».

— «Детям понравилось?» — заинтересовалась Принцесса Ночи, приоткрывая глаза. Уже не стесняясь, она сползла по спинке, и изящно улеглась на широких подушках немаленького кресла. Впрочем, я все же поняла, что она спрашивала отнюдь не про вино или пиво.

— «Не, от свежей икры они почему-то начинают чесаться. А сушеная к зубкам прилипает, поэтому ее они тоже не уважают. Зато рыбу готовы лопать хоть каждый…».

— «Лу, ты не помогаешь!» — твердо оборвала Селестия этот гастрономический диспут, в который быстро скатился наш разговор. Когда речь зашла о жеребятах, Луна даже немного воскресла, и сквозь накатывающий сон прислушивалась к моим ответам, словно заранее прикидывая, чем бы занять моих детей в отсутствие полоумной мамаши – «А ты, Скраппи, не пытайся перевести разговор на другое – снова, как это делаешь всегда. Сегодня, боюсь, у тебя это не получится».

— «А, да. Меня же ругали» — немного взбодрившись, я даже позволила себе немного съехидничать. Я была уверена, что один хрен после всех этих фокусов меня должны были выпереть из этих покоев, поэтому мне стоило побыстрее понять, где можно было бы найти себе комнатку в Кантерлоте. Ну не в казармы же возвращаться? Хотя там вроде бы пустующие башни есть на стене… Поэтому я на всякий случай пригорюнилась, и опустила голову, привычным (уже привычным!) движением прикрывая искалеченную морду.

— «И если ты не возражаешь, она продолжит это делать. Помнишь ли ты, что было в прошлую твою беременность, Скраппи?» – холодно поинтересовалась мать. Если взгляд Селестии физически обжигал прикосновениями кипящих как магма зрачков, сверкающими щелями пламеневших на фоне глазных яблок, окрасившихся в тревожный багрянец, то глаза Луны, казалось, таили в себе весь холод межзвездных пространств – «И почему ты забилась подальше, в самое темное место, чтобы Нашим слугам было сложнее тебя разыскать?».

— «Нет, но при чем тут…».

— «Тогда почему вместо того, чтобы радоваться вместе с тобою, я должна рассказывать тебе обо всем этом? Для чего ты пытаешься убить и себя, и будущего жеребенка?» — на этот раз меня не собирались щадить, оплеухами слов заставляя смотреть на всю неприглядность совершенных проступков, таким вот странным образом решив обрадовать новостью, мысли о которой я старательно гнала от себя прочь — «Где проходит та грань, которая отделяет самоотверженность от безалаберности и наплевательства на жизнь не только свою, но и доверенную тебе… судьбой?».

Несмотря на то, что я была просто размазана по постели этими обвиняющими словами, я заметила какую-то крошечную заминку, словно Луна собиралась использовать какое-то иное слово. Легкий, едва слышный шелест роскошных волос подсказал мне, что это вызвало к жизни какое-то короткое, не дольше мгновения, движение рядом со мной, но не посмела поднять головы.

— «Может быть потому, что я не знала об этом?» — эти слова прозвучали так жалобно, что нависавшая над постелью воплощением живого правосудия принцесса остановила эту словесную порку, и удивленно вскинула бровь – «И наверное, еще потому, что я совсем не думала о себе. Я хотела помочь своей стране, всем тем пони, которые голодали, пока я полгода питалась то деликатесами со столов вельмож, то жевала сушеную рыбу в походах, запивая обычной водой».

— «Да, я прекрасно помню тот разговор, что случился у нас до твоего отбытия из Кантерлота. Но разве я просила тебя об этом?» — на этот раз надавить на жалость и снова перевести разговор не удалось.

— «О чем же?» — впервые за все время разговора, я резко дернула головой, отбрасывая с мордочки гриву. Притушенный, почти незаметный, огонь вдруг вспыхнул в груди, превращаясь в ревущее пламя. Так затихает, и вновь возникает пожар, когда неосторожно открытая дверь дает пищу продуктам горения, тихо тлеющим в опасной, раскаленной темноте, выбрасывая в воздух протуберанцы пламени – «О чем ты просила меня, тетушка?! Быть может, я отказалась выполнять твой приказ?!!».

— «Не отказалась» — спокойно ответила принцесса, словно и не заметив моей вспышки, от которой захлопнулась приоткрывшаяся было дверь, отправляя в полет кого-то неосторожного, решившего просунуть в щелочку ухо.

— «А может быть, ты не знала, что сделаю я, когда обнаружу то, что происходит у грифонов?!» — попыталась было дернуться я, вскакивая на кровати, но немедленно опустилась обратно, спеленутая магией темно-синего цвета. Похоже, что со мной играли, словно с игрушкой или домашним зверьком, и мои попытки сопротивления были абсолютно бессмысленны против такой силы.

— «Я не знала, что ты обнаружишь столь древнего врага всего живого» — столь же спокойно ответила Селестия, неодобрительно поглядывая уголком глаза на мою возню между подушек, с которой я пыталась освободиться от мягкого кокона чужого телекинеза – «Но когда это произошло, я ожидала от тебя более взвешенного подхода, Скраппи».

— «О, да?!».

— «О, да!» — передразнила вдруг меня принцесса, заставив удивленно икнуть, откидываясь на подушки, когда почти истаявший кокон телекинеза совершенно исчез, а вслед за ним раздался звук, который я меньше всего ожидала услышать. Это было тихое дыхание засыпающего аликорна – «Я ожидала, что ты соизволишь информировать меня более подробно. О бездействии дипломатов. Об амбициях правителя Пизы. О назревающем в Грифусе перевороте. О Голодной Тьме, и ее чудовищах. Обо всем этом ты должна была сообщить, как и полагается дипломату – чтобы мы подготовились к тому, что произойдет».

«И приготовили попкорн, поглядывая на остросюжетную синему-хоррор про катастрофу Грифоньих Королевств» — мысль, которую я уловила, мне сильно не понравилась, заставив вспомнить, за что я так не любила дипломатов.

— «Тише! Не будем так трубить… тетушка» — прошептала я, глядя на Луну. Проклятая пауза заняла место перед этим словом так плотно, что казалось, кто-то врезал ее в мою речь, заставляя это слово каждый раз царапать мне горло. Но в тот миг я отметила это лишь мимоходом, помимо воли любуясь на прикорнувшего аликорна, почитающего до конца исполненным свой материнский долг. Да, я иронизирую по этому поводу, дорогие принцессы, но хотела бы, чтобы вы знали – я понимала, что это была лишь игра, и получала от нее не меньшее удовольствие, чем развлекавшаяся принцесса, пробовавшая себя во всех аспектах бытия – «Но ты же знала, что я ни разу не дипломат! Ты же понимала, кого и куда посылала! Я говорила тебе об этом – ты говорила об этом мне! И вот теперь ты предъявляешь мне претензии по поводу того, что я поступила так, как велели мне разум и совесть? Ты же сама напоминала мне про топор!».

«Надеюсь, что в переносном смысле этого слова» — поежившись, подумала я.

Последовала долгая пауза, во время которой принцесса неслышно прошлась по ковру. Глядя, как под ее ногами проминаются его ворсинки, я вдруг подумала, насколько тяжелым было это великолепное тело, и какими отточенными, совершенными были ее движения, сколь великолепным было владение своим телом, благодаря которым белоснежная кобылица казалась почти невесомой. Ее движения стали поистине грациозными, и я бы не удивилась, если скользившая по покою принцесса вдруг начала бы что-то негромко напевать в такт размеренным движениям, но увы, делала она это совершенно бесшумно – по крайней мере, для меня, не способной услышать музыку, которую прочие иногда называли музыкой гармонии.

Интересно, не потому ли так много было одаренных талантами пони среди этого разноцветного народа?

— «Аааа...» — задумавшись над этой мыслью, я вдруг забыла, что хотела спросить, пытаясь разогнать гнетущую тишину, в которой повелительница огромной страны что-то тихо, шепотом напевала, стоя над спящей сестрой. Тихий шепот, не громче шелеста развевающейся на ветру гривы, постепенно складывался в слова, и помимо воли я замолчала, ощущая, как мои губы начинают двигаться в такт звучащим словам.

- «Soon did that pony take notice that others

Did not give her sister her due.

And neither had she loved her as she deserved,

She watched as her sister's unhappiness grew.

But such is the way of the limelight, it sweetly

Takes hold of the mind of its host.

And that foolish pony did nothing to stop

The destruction of one who had needed her most».

Тихий шелест слов, становившихся понемногу все громче. Плавные, печальный напев, рвавший душу сильнее, чем все песни из нашей памяти с Древним. Слова о том, что случилось. О том, что можно было исправить. И о том, что уже исправить нельзя.

- «Lullay moon princess, goodnight sister mine,

And rest now in moonlight's embrace.

Bear up my lullaby, winds of the earth,

Through cloud, and through sky, and through space.

Carry the peace and the coolness of night,

And carry my sorrow in kind.

Luna, you're loved so much more than you know.

May troubles be far from your mind,

And forgive me for being so blind».[1]

Последние слова наши голоса выдохнули вместе, словно ночной ветерок, пронесшийся над луговыми цветами, негромким звоном своим приветствовавшими серебряный лунный свет. Грустная, дрожащая улыбка исказила губы принцессы, когда та осторожно, словно к величайшей драгоценности, прикоснулась ими ко лбу спящей сестры. Я знала это чувство, я сроднилась с ним, и мне казалось, что я совершенно не удивилась, увидев бы, как морду повернувшегося ко мне аликорна искажает безумная полуулыбка, оставлявшая одну ее половину неподвижной, словно театральная маска. Но даже без нее глаза Селестии поведали мне слишком много для того, чтобы я просто осталась сидеть, и спустя пару мгновений я оказалась возле нее, пытаясь обнять, прижать к себе, защитить, успокоить… Не заметив ни кольнувшую шею боль от вырванной из вены иглы, ни горячей карминовой струйки на шее, я знала, я чувствовала, что должна защитить, сохранить их даже ценой своей жизни – хотя в этот миг эта цена показалась мне настолько жалкой и незначительной, что потом я долго раздумывала над этим словом перед тем, как вывести его непослушным пером. Но зловредная магия, каждый раз встававшая у меня на пути, уже ухватила меня и отправила на кровать, по дороге крепко прижав к шее нашедшийся под подушкой платок.

— «Она спит. Просто спит. Не будем ей мешать» — промолвила принцесса, предупреждая мои возможные попытки вырваться и всех заобнимать в глупой жеребячьей надежде, что это кому-то хотя бы немного поможет – «В эту ночь я вновь подниму на небо луну, и буду глядеть на нее. Такую чистую, ясную, какой она была тысячу лет назад».

— «Я слышала эту песню во сне» — словно пытаясь оправдаться перед кем-то, я крепко прижала копытом платок, раздраженно отмахнувшись от резиновой трубочки, колыхавшейся возле уха, напомнив себе разобраться с нею чуть позже, и зубами разгрызть на сотню маленьких резиночек для волос – «Она простила тебя, понимаешь? Я знаю это, она сама говорила мне, а я говорила тебе, что она простила тебя, и сожалеет о том, что случилось. Она уверена в том, что виновата сама, и ты поступила как должно, и она гордится тобой…».

— «… но даже у нее не хватило бы сил и решимости отправить меня в ссылку на тысячу лет» — я подумала, что держать скованную сестру рядом с собой столько же времени – не слишком хорошая альтернатива, но увидев проблеск безумия, скрывавшегося в глубине обращенных на меня глаз, решила не озвучивать эту мысль – «Она простила меня – но как могу простить себя я?».

Я потупилась, не согласная с этими словами, но и не зная, что нужно сказать. Я знала это чувство, эту темноту, которую уже начала считать едва ли не другом – неужели внутри каждого скрывается эта чернота, в которую можно выплеснуть накопившееся, принимая как должное, как расплату ее рост внутри тебя? И насколько страшной она может быть у этих странных, могущественных существ?

– «Внутри каждого есть место, похожее на убежище, в которое можно сбежать» — словно вторя моим мыслям, произнесла принцесса. На этот раз я бестрепетно встретила взгляд ее изменившихся глаз – неприятного кирпичного цвета белки, янтарного цвета радужка, похожая на застывший огонь, и узкий вертикальный разрез зрачка, внутри которого еще тлела искорка того пламени, которое было так похоже на то, что я ощущала…

Я запретила себе думать об этом.

Впрочем, глаза белого аликорна быстро приходили в норму, следуя железной воле вновь взявшей себя в копыта (или крылья?) принцессы.

— «Я знаю».

— «Уже знаешь…» — вздохнула чему-то она. На этот раз ее мысли не бродили где-то далеко-далеко, в то время как лишь часть сознания вела с тобой разговор, скрываясь за привычной маской благожелательности и дружелюбия, а хаотически перескакивали с одного предмета на другой, выдавая себя быстро обегающими комнату глазами – «Скажи пожалуйста, почему ты вчера убежала?».

— «От позора» — я не успела прикусить свой язык, и слова вырвались сами.

— «От позора?» — кажется, искренне удивилась она, укладываясь рядом с кроватью. При этом ее голова оказалась на одном уровне с моей, если не выше. Не самое успокаивающее ощущение, поверьте мне на слово – «Пожалуйста, расскажи мне об этом. Поверь, я не пытаюсь поставить тебя в неудобное положение. Ведь мы обещали друг другу быть честными, верно?».

— «Да. Я обещала помогать тебе изо всех своих сил».

— «Но ты же знаешь, что это работает в обе стороны, верно? Если мы будем друг с другом честны. Ну, и как ты сама говоришь, удержать кого-то от ошибки есть высшее благо и проявление искренней приязни, если я правильно понимаю смысл той поговорки».

«Она и это знает!» — обреченно вздохнула я, когда забавляясь, принцесса вернула мне одну из тех поговорок, которую я притащила с собой из Камелу, вновь щегольнув ею в разговоре с Айль Хатканом. Как бы она не старалась, но короткая, едва заметная змеиная усмешка, скользнувшая по губам белого аликорна, все же была ее частью, отражая скрытую от других суть, вечно спрятанную под маской доброжелательного внимания, но то и дело прорывавшуюся из-под нее.

А может, это я, с течением лет, вдруг стала замечать то, чего не видят другие?

— «Они все смотрели на меня, и мне было стыдно за то, что я вернулась, и не ушла. Не исполнила твоего повеления и своего обещания» — когда прошел первый надлом, когда первые слова были выдавлены, словно застарелый гной, покидающий рану, остальные полились неостановимым потоком, стремясь облегчить тяжелую ношу, лежащую на душе – «Понимаешь, нужно было не продолжать этот фарс, а тихо исчезнуть, как я и хотела. Не цепляться за власть на потеху богатой толпе. Но вместо этого я осталась. То послы, то грифоны, то подарки эти, то еще что-нибудь -  какие-то мелочи каждый раз задерживали меня. И когда я оказалась в этом зале, когда все увидели меня после этой выходки Акланга…».

— «Аааа, ты поняла, что все это означало?» — удовлетворенно протянул аликорн.

— «Конечно. То есть, наверное. Ты же знаешь, я не самое умное существо, но…».

— «Но?» — принцесса дернула уголком рта в легком намеке на улыбку. Так, затаив дыхание, ждут забавного кульбита от домашнего хомячка, балансирующего на задней лапке у края клетки.

— «Но я решила, что все это просто юношеская выходка. Попытка заявить о себе, захомутав такого опасного зверя, каким меня почему-то считают грифоны».

— «Одни лишь грифоны?» — вновь непонятно чему усмехнулась Селестия.

— «Пока меня Мясником называли только они» — насторожилась я, но продолжения не последовало. Белоснежная тиранша вновь усмехнулась каким-то собственным мыслям, да и только.

— «Что ж, суть ты и в самом деле уловила. Я довольна, Скраппи. А таблетки? Ты ведь не принимала их больше после нашего разговора?».

— «Как? Ты же у меня их всех отобрала» — грустно булькнула я.

— «И что же мы видим? Да, я верю, что привыкшее к снадобьям тело порядком помучало тебя, Скраппи. Но мы видим, что освободившись от них, ты даже не изменилась – ты стала сильнее, опытнее, и даже в чем-то взрослее. И это видно всем, кто хорошо тебя знал еще полгода назад».

— «Но…».

— «Хотя все еще ведешь себя довольно опрометчиво и неосторожно».

— «Ничего подобного. Я в нашем отряде самой осторожной была» — демонстративно надувшись, через губу сообщила я, морща нос. Похоже, назревал очередной серьезный и откровенный разговор (насколько он мог быть откровенным с существом, вот уже тысячу лет привыкшим скрывать свои чувства под маской), поэтому пререкаться явно не следовало… Но моя натура неизменно брала надо мною верх – «А если найдется кто-то осторожнее – убью нахрен, и снова стану самой осторожной».

— «Я примерно это и имела в виду. Ты же понимаешь, что с тобой происходит?».

— «Ну… Я…».

— «Что ж, я уверена, что компетентные пони прояснят для нас с тобой этот вопрос».

— «Ага. Прояснят» — от неприкрытого скепсиса в моем голосе могло бы свернуться не только молоко – «Опять будут возмущаться, что им подсунули живой труп, и во время каждого обхода интересоваться, почему я из врожденной вредности не признаюсь сама себе, что мертва».

Принцесса лишь улыбнулась, заставив меня раздраженно всхрапнуть.

— «И зачем вообще понадобились врачи? Я ничего не помню. Все было плохо? Опять?».

— «Нет, судорог не было. Но ты бредила все эти три дня. У тебя был жар. Ты разговаривала сама с собой, и просила не убивать кого-то. Убеждала себя, что должен быть другой выход, и сама же и отвечала себе, что другого выхода нет. Что приговор был вынесен, и его должно исполнить. О том, чем убийца отличается от палача. Это был тяжелый разговор, Скраппи, но именно потому, что мне довелось его услышать, я не так сильно расстроена твоим поведением».

— «Правда?» — я вспомнила, как это произошло. Как долго лежала в темноте, окруженная запахом горелой плоти, погружаясь в него, задыхаясь в нем. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я очутилась на поверхности, шаг за шагом, толчок за толчком, воздевая себя на копыта и падая, ползя вперед среди остатков обугленной плоти и громадных костей. Добравшись до уходящей круто вверх части хода чудовища, я упала, и у меня не было сил для того, чтобы встать. Там меня и нашли – перемазанную в крови и грязи, по которой я ползла, задыхаясь от душивших меня слез. Я отказалась говорить о произошедшем, но видя мое состояние, с расспросами решили провременить, а когда поняли, что вместо внятного рассказа я могла лишь блевать, да валяться в отключке, меня сочли отравившейся дымом от горящего пантерманита, который я героически забросила в брюхо убегающего червя. Да, я умолчала о сокровенном, не желая делить это бремя ни с кем, и думаю, когда-нибудь ты поймешь меня, Твайлайт, ведь я не рассказала об этом даже принцессам, вместо этого поведав о павшем Черве.

— «Иногда мне кажется, что я все еще чувствую его. Это странно, непонятно, но перед пробуждением мне вдруг показалось, что я его слышу – по-прежнему непонятные, заунывные стоны, но теперь они больше походили на недовольное кряхтение старика. Я вдруг представила его, ползущего по темной равнине, и закапывающегося в черный песок в блеске молний. Мне вдруг захотелось вскочить ему на спину, и гнать извивающееся тело между огромных барханов… Странно, правда?» — казалось, этот рассказ захватил белоснежного аликорна, задумчиво притушившего огни пылающих глаз. Глупо было умалчивать? Может быть, Твайли, но что я могла им сказать? Что их постигла неудача не один, а целых два раза? Нет, это было выше моих сил. Да, я напоминала самой себе давно заброшенный атомный реактор, в котором медленно разгоралась неуправляемая цепная реакция деления ядер атомов, но я уже знала, какой неподъемный груз взвалила на себя та, что терпеливо слушала мой рассказ – как я могла добавить к этой необоримой тяжести хоть еще одну унцию? Я знала, что когда придет время, я просто исчезну, и на этот раз меня никто не найдет – ни муж, ни принцессы, ни вся Ночная Стража. Там, в глубине, на антрацитово-черном песке, мои кости будут соседствовать с другими, и в тот миг мне казалось правильным это соседство – «И еще, у меня бывает странное ощущение, что кто-то близкий решит повторить мои глупости и сумасбродство. Доказать что-то себе и другим. И поэтому находится в смертельной опасности. Я… Я не знаю, как это объяснить – во сне просто знаешь какие-то вещи. Это как движение у тебя за спиной; ты слышишь шаги, разговор, и понимаешь, что происходит даже не видя, того, о ком знаешь. Ну, это же сон, верно? Во сне возможно все».

— «Да, во сне возможно все» — прошептала принцесса. В какой-то момент я поняла, что солнце окрасило комнату в розовые цвета раннего зимнего вечера, а слушательница осталась всего лишь одна – вторая, тем временем, тихо посапывала, свернувшись в большом кресле, возле которого, всеми забытый, лежал библиотечный свиток. Я потянулась было к своему одеялу, намереваясь укрыть ее, но опередившая меня магия с негромким звоном выдвинула ящик комода, из которого появился шерстяной плед, укрывший почти до самого носа задремавшую принцессу.

— «Зимой она любит спать вот так, укрывшись с головой» — нежно произнесла Селестия, едва заметными движениями телекинеза устраивая поудобнее свою сестру – «И когда я вижу это, то перед моими глазами снова и снова разбиваются те проклятые витражи, посвященные триумфу солнца, и из них появляется она, в образе Найтмер Мун. И я заставляю ожить Элементы Гармони».

Я притихла, и практически не дышала.

— «Мой разум понимает, что это лишь инструменты. Прочие считают их мерилом сути любого существа. Глупцы! Они не видят их истинной природы — этим тварям все равно, кому причинять зло! Они лишены собственной воли, они не убивают, но они покарают тебя, превратив в твою полную противоположность. Создание хаоса они превратят в самое упорядоченное на свете. Ревниво желавшего власти над миром отправят туда, где власть над целым миром сколь безгранична, столь и бессмысленна. А что будет со мной? Или тобой? Не задумывалась ли ты, Скраппи, какая тьма скрывается у нас внутри?».

— «Я видела ее» — прошептала я, глядя в зеркало трюмо, стоявшего у противоположной от кровати стены. Оно казалось мне то черным провалом в никуда, то вдруг светлым порталом из темного мира, который встретил когда-то Старика – «Темнота внутри – мой старый друг. И я говорю с ним».

Темно-красные глаза медленно повернулись ко мне – но теперь меня не пугали эти тонкие, кошачьи зрачки, через которые было видно яркое, почти белоснежнее пламя, пылавшее в самой сути этого удивительного создания.

«Hello darkness, my old friend,

I want to talk with you again» — тихая песня, похожая на стон, сама сорвалась с моих губ.

- «Because a vision softly creeping,

Left its seeds while I was sleeping»[2] — продолжила принцесса, и это заставило меня вынырнуть из темноты, которую я видела перед своими глазами – «Не удивляйся. Еще с того мига, как ты попала в наш мир, окружающие отмечают, что под влиянием лекарств и момента ты становишься очень… музыкальной. Что же до темноты – это часть твоей сущности, и ты должна контролировать ее, держать прижатой копытом, чтобы та не могла даже вздохнуть. Иначе случится то, что пережила я, когда использовала эти осколки древних звезд на своей собственной сестре».

— «Осколки… звезд?».

— «Да, когда-то и я была очарована ими, как сейчас их изучает Твайлайт. Считала мерилом истины для каждого. И поэтому, каждый раз, когда ко мне обращаются как высшему судье, я вновь вспоминаю те дни. Ты говорила о жизни слабого, которую может разрушить сильный? Да, она может сломать, но может и закалить, выковав смертоносное оружие, которое когда-нибудь ответит, да так, что только перья и полетят. А ты не думала о том, что такое может происходить по совокупной воле общества? Ты думаешь, что я проявила милость, и отправила тебя на курсы перевоспитания вместо того, чтобы согласиться с вердиктом судьи, и назначить выработку нескольких тонн соли? Но давай подумаем, что бы это дало?».

— «Я бы обиделась на всех?».

— «Да, ты бы обиделась на несправедливое, по твоим меркам, наказание. Ведь ты действовала из лучших побуждений, как бы странно это ни звучало. И вместо исправления, в конце концов, мы бы получили тренированную, сильную пони, озлобившуюся на весь мир. Вместо исправления – лишь усиление тех черт, которые были ей уже присущи, помноженное на отвращение к окружающим. Разве такая пони смогла бы найти себя в жизни? Разве ее жизнь стала бы лучше, или счастливее, как и жизни тех, кто ее окружал?».

— «Ага. Вы… Ты выбрала более изощренный подход» — передернулась я, вспоминая те дни – «Я ощущала себя вырванной из привычного тока жизни, и брошенной среди толпы. Я не понимала, что делать, пока не начала понемногу приспосабливаться».

— «Именно. Это та самая изоляция, которую так любили использовать Древние, не понимая, что лишь крошечная часть по-настоящему исправлялась, в то время как из остальных получались лишь закоренелые преступники. Их тюрьмы были лишь местом, где костенели в пороках попадавшие туда существа, где развивались и закреплялись лишь худшие их черты, от которых, по мысли Создателей, они должны были избавлять. Хотя сама идея о заточении как о способе временно отделить их от общества, напомнив о своей роли в нем, в самом корне задумки, мне кажется, не так и дурна».

— «Так значит, наказание вредно?» — вот так-так. Не знала, что помимо Овидия, в том хранилище под Сталлионградом можно читать и Хайнлайна![3] Или это были собственные мысли этого прекрасного существа, столь же доброго, сколь и смертоносного? – «Если изоляция вредна, то что – отпускать преступников лишь затем, чтобы они не стали еще хуже?!».

— «Я помню твое любимое выражение о кормлении бешеных собак, Скраппи. И нет, я не говорила, что их нужно отпускать. Их нужно заставлять раскаяться в собственных заблуждениях, а затем – перевоспитывать. И лишь очень немногих – карать. Я правильно применила одно из тех слов, которые ты иногда говоришь?».

Я уже открыла рот, чтобы поспорить, но столь же медленно его закрыла. Орзуммат! Не о нем ли мы говорили недавно, когда я рассказывала, как плакала, когда делала то, что должна была сделать после всего, что сама же и натворила? Неужели нельзя было найти какой-нибудь путь, чтобы освободить это жуткое существо от направляющей его злой воли, а не убить, причем максимально мучительно? Неужели нельзя обойтись без того, чтобы становиться судьей, присяжными и палачом одновременно?

— «Есть разные способы указать оступившимся на их путь. И поэтому пони приходят ко мне, взыскуя справедливости. И потому я спрашиваю их, как когда-то спросила тебя, готовы ли они довериться моим суждениям, моему приговору. И некоторые задумываются – особенно, когда чувствуют за собою вину. Ведь кто знает, что может выйти на свет? И они уходят, соглашаясь с приговором, который вынесли пони. Ведь для них он понятен, прости меня за этот невольный каламбур. И поэтому я не отправила тебя на каменоломни, или, к примеру, окучивать грядки моркови – поверь, это дало бы тебе куда как больше времени на размышления, на обдумывание своих поступков, и может быть, даже время на примирение с самой собой. Но для чего нам с тобой было закреплять те черты, которые ты уже приобрела, и развиваешь в ненужную сторону, Скраппи? Ты собираешься стать великим мечником? Или стать сильнее своего мужа, или бывшего капитана моей стражи? Да-да, не делай такие забавные, удивленные глаза – Шайнинг Армор не раз и не два выигрывал конкурсы среди атлетов, и в свободное время даже тренирует свою собственную спортивную команду. Разве это все, на что ты способна? Разве это то, чего ты хотела достичь?».

— «Н-нет…» — я успела подумать о том, с какой легкостью принцесса заставляла тебя задумываться о своей жизни, всего парой фраз обнажая ошибки и те тупики, в которые, по незнанию, свернула в погоне за выдуманными достижениями. Я вряд ли сравнилась бы во владении мечом даже с учениками де Куттона, и уж точно никогда не доросла бы до Медоу, способного дробить в пыль сами камни ударами огромных копыт. Я бы не стала опытным бойцом на огромных молотах подобно Лонгхорну-старшему, и вряд ли когда-либо стала толковым офицером, не говоря уже о командующем, как тот же Хай Винд. Так для чего же я продолжала так судорожно цепляться за все эти мелочные достижения, которых я смогла добиться в погоне за недостижимым?

«Я не хочу снова быть камнем, летящим над темной водой».

— «Нам нужно развивать не только силу и ловкость, но и ум» — эта фраза заставила меня содрогнуться, покрываясь холодным потом. Когда-то ее произнесла та, что вывела меня с полей асфоделей. Кто встретила меня там, за гранью, к которой привела меня авантюра в психиатрической клинике. И кому я дала обещание, которое не могла не исполнить, но о котором почти забыла… Но о котором напомнила мне принцесса — «Ты согласилась встать вместе со мной, и бок о бок лететь к мечте, Скраппи. Так почему же остановилась? Неужели я, в погоне за ней, сделала что-то, отвратившее тебя от нашего союза?».

— «Я… Не остановилась. Я просто запуталась» — виновато опустив голову, прошептала я, ощущая, как заражаюсь этим безумием, и начинаю говорить прямо как она – выспренними, тяжеловесными фразами, иносказаниями пытаясь описать то, что творилось у меня в душе. Вначале это ощущалось как глупость, но чем дальше, тем свободнее рождались слова, казавшиеся гораздо более естественными, чем примитивные описания собственного состояния, рожденные попытками передать свои чувства другим. Как можно сделать это, если не через такие вот иносказания? Как объяснить, что творится в душе – бесконечной или примитивно мелкой? Опиши свои чувства через опыт, картины произошедшего, и тебя поймут. Я не знаю, почему в это уверовала, но когда это произошло, все остальное показалось мне чем-то донельзя простым и примитивным, словно движения дождевых червей, свивающихся в один клубок на мокрой земле – «Свернула куда-то не туда. Я снова иду по холодному темному лесу, под ледяным дождем ища путь в бесконечном тумане».

— «Примешь ли ты мою помощь? Позволишь ли вывести тебя к солнцу и луне, прочь из этого бесконечного, холодного леса? Доверишься ли ты мне, встав со мной на одно крыло, взмыв в небеса?».

— «Да!» — кем была она когда-то? Наверное, пегаской. Или общалась с ними довольно, переняв саму их речь. Но это было не важно, хотя и очень интригующе, откладываясь в моей памяти еще одним кусочком огромной мозаики этого мира.

— «Примешь ли новое поручение, так отличающееся от всего, к чему ты привыкла?» — принцесса склонилась надо мной, протягивая полураскрытое крыло, за длинное маховое перо которого ухватились мои дрожащие копыта – «Поможешь ли ты мне, как обещала когда-то? Двинемся ли мы по избранному когда-то пути?».

— «Ты же знаешь, что да» — я неловко попыталась поклониться, сидя в постели, но увеличившийся за полгода обильной мясной и рыбной кормежки живот протестующе квакнул, неприятно подперев диафрагму. И когда это, скажите на милость, я успела так разжиреть?

— «И?» — я передернулась от этой ободряющей улыбки, за которой уже привычно увидела непреклонность.

— «Тетушка» — опустив голову, буркнула я.

— «Вот и молодец».

— «Но это так больно, когда ты понимаешь, что из-за тебя случилось непоправимое».

— «Хорошо, хорошо…» — протянула принцесса, привлекая меня к себе – «Запомни это чувство, Скраппи, и никогда не теряй. Оно послужит тебе путеводной звездой, когда ты поймешь, что запуталась. Оно подскажет тебе, когда твое решение послужит причиной чьего-то горя, когда придет время остановиться, и подумать. И коль ты готова учиться, давай же вместе взрастим те робкие ростки понимания и доброты, что пробиваются в твоей душе».

– «Да… тетушка. Я постараюсь быть прилежной ученицей. Прямо как Твайлайт».

— «Тогда, как только ты будешь готова, мы приступим» — величественно расправив крылья, провозгласила принцесса. Она стояла спиной к дверям, и поэтому вряд ли кто-то увидел, как румянец коснулся безупречных белых щек, когда хозяйка уловила мою почти безобидную шпильку – «Но сперва…».

— «Да… тетушка. Ожидаемо» — тихо, себе под нос, прошептала я, глядя на открывшуюся дверь. Из-за нее, словно повинуясь неслышимой команде, появился уже знакомый мне костоправ, слегка притормозивший при виде моего не слишком дружелюбного взгляда, которым я царапнула его немаленькую фигуру. Следом за доктором Краком (ох и посмеялся бы над этой иронией Древний!) вошла парочка немаленьких земнопони в летных комбинезонах светло-голубого цвета, украшенных черно-оранжевыми шашечками неотложной медицинской службы. Но самое неприятное было в следующей парочке, осторожно протиснувшейся в покои – клянусь, при виде их морд, всецело одобрявших происходящее, я тут же захотела наплевать на все, о чем рассказала принцесса, и тут же, не сходя с этого места, сразу же их и придушить — «Кстати, я тут вспомнила – кое-кто хотел, чтобы я его кофе напоила. С лимоном и солью. Странный вкус у этого господина, поэтому я подумала – а что, если я туда еще и сливок налью?

* * *

— «Ты за это поплатишься, тварь!».

Рабочий день начался достаточно спокойно, но эти вопли… Они звучали словно музыка для моих ушей.

— «Я лично выбрыкаю тебя на помойку, откуда ты вылезла, слышишь?!».

— «Господин Дрим, вы чрезвычайно активны сегодня. И должна заметить, что вы ведете себя чересчур развязно и неаккуратно для посетителя дворца» — посетовала я, доставая из шкафа полотняную салфетку, которой даже не провела, а шлепнула на пострадавшее место, явно не прибавив ничего хорошего к самочувствию единорога. Наконец, когда абсолютно немелодичные вопли сначала прискучили, а затем и начали раздражать, я решила обратиться к гвардейцам, стоявшим у входа в череду комнат, предваряющих вход в кабинет старшей из двух принцесс. В одной из них, расположенной возле самого выхода, мне был выделено отдельное место, где я и поместилась, приступив к исполнению своих обязанностей – знать бы, правда, в чем они вообще состояли… — «Сэры, пожалуйста, помогите этому господину найти выход».

— «Мистер Дрим, сэр, вам придется покинуть приемную» — под моим намекающим взглядом один из гвардейцев вышел вперед, и вежливо потянул за собой шипящего от боли и ярости единорога. Конечно, не всякий носитель богатства и власти согласился бы  с требованием простого стражника, пусть даже и несущего дежурство во дворце, но эти ребята из личной сотни Ее Высочества одним своим видом внушали уважение к закону. Их габариты позволили мне пробегать у них между ног не сильно-то пригибаясь, и когда такая вот туша, двигаясь неожиданно плавно и быстро, вежливо просит тебя сделать что-то – это внушает уважение. Им не приходилось угрожать или выслушивать угрозы (по крайней мере, я не слышала о таком) даже от самых влиятельных и знатных господ. Поэтому страдальчески скорчившись, «мистер Дрим», в раскоряку, отправился восвояси, сопровождаемый до самого выхода моей самой доброй улыбочкой оголодавшего людоеда, встречающего полную белых колонизаторов лодку – «Полагаю для того, чтобы привести себя в порядок. Благодарю вас. Хорошего вам дня».

— «Возвращайтесь, мистер Дрим!» — нет, я не удержалась, и прочирикала самым завлекающим и беззаботным голоском, который только смогла изобразить – «Я приготовлю вам еще один кофейник ароматного, бодрящего, горячего кофе!».

Что ж, боевое крещение, можно сказать, было закончено, и разочарованно бормотавшая что-то толпа прихлебателей моего деверя отправилась восвояси. Решив развлечь себя зрелищем унижения павшей фаворитки, они могли наблюдать как я, с милой улыбкой поднимаю хвост прискакавшему за своим кофе единорогу, и неторопливо, со знанием дела, выливаю ему на подхвостье струю горячего, ароматного напитка. Намотав ухоженные волосы хвоста на копыто, я удерживала его все время этой экзекуции, решив, что особенного вреда этим не причиню – так, умеренный процент поверхностных ожогов I и II степени[4]. Ничего такого, что не вылечилось бы магией и лекарствами. Зато память на всю оставшуюся жизнь – не связывайся, ссука, со мною! Надеюсь, эта мысль дошла даже до самых тупых, и по крайней мере, ни один из них не остановился, чтобы я налила и ему чашечку горячего напитка.

В это место я попала, конечно же, не сама. Приемная Ее Высочества принцессы Селестии Эквестрийской представляла собой целый холл, расположенный перед ее кабинетом – в отличие от последнего, он был начисто лишен окон, и тем разительнее был контраст, когда входивший неизменно отшатывался, ослепленный лучами света, заливавшими рабочую залу богини. Впрочем, мне больше нравилось именно здесь, в этом месте, так напоминавшем какой-то музей – лепнина на стенах и потолке, неизменные полуколонны и мягкий зеленый ковер, приглушавший любые шаги, дабы не потревожить сосредоточенность хозяйки кабинета вульгарным скрипом половиц. Но паркет был сделан на совесть и не скрипел, а скользившие над ним придворные были слишком опытными для того, чтобы выдать себя звуком копыт, ступающим по лакированным дощечкам. Мебель была под стать обстановке – тяжелые резные столы из неизвестного мне дерева темно-коричневого, почти что черного цвета, шкапы со стеклянными дверцами и устроенными между ними полками с многочисленными книгами, тщательно подобранными по цвету, высоте, внешнему виду и толщине корешка. В точно таком же выверенном десятилетиями строгом порядке стояли вазочки со свежими цветами, белела дорогущая мелованная бумага, чьи стопки можно было помещать в палату мер и весов как образцы идеальных геометрических фигур, но еще белее были блузки секретарей, с самого раннего утра неслышно появлявшихся возле столов.

Ну, а если дело касалось меня, то я попросту просыпалась за ним, отрывая опухшую со сна мордашку от столешницы.

Началось все вроде бы мирно. В один прекрасный день неторопливый, невозмутимый, и прущий вперед как ледокол, сходство с которым только усиливалось из-за строгого костюма, Реджинальд привел меня в этот зал, и дав оглядеться, указал на один из столов, стоящий у самого входа.

— «Принимайтесь за дело».

— «Эээээ… Харашо…» — проблеяла я, присаживаясь на свое место. Столы были расставлены в два ряда, лицом вдоль ковровой дорожки, и между ними оставался широкий проход от дверей в приемную до дверей кабинета принцессы, поэтому каждый, кто проходил по ней, важно или робко, торопливо или вальяжно, должен был пройти под внимательным взглядом секретарей. Как выяснилось, Равен Инквелл была не одна – еще пять кобыл деловито работали с документами, то и дело вставая и исчезая в дверях. Их облик я запомнила лучше, чем их имена, но именно он заслуживал отдельного описания. Да, они все носили блузки, различавшиеся цветом и покроем; юбочки, прикрывавшие круп, и на каждой красовалась бархотка, выполненная в виде отложного воротничка с небольшим галстуком-жабо. На паре я даже заметила самые остро—новомодные туфельки-накопытнички с каблуками, делавшими походку каждой достаточно странной, хотя судя по провожавшим их глазами жеребцам и кобылам, тем явно нравилось то, что они видели. Их можно было бы счесть обычными секретаршами, в перерывах между работой занимающимися регуляцией гормонального фона начальника, но… Признаюсь, мне сложно описать это, Твайли – то была целостная картина, которую они производили. Это были личности, глыбы, и каждая из них одним своим присутствием напоминала мне какое-то мощное устройство или механизм. Двигаясь уверенно, без суеты, они не казались, но были теми, кто планирует визиты, подготавливает документы и по существу, заведует распорядком рабочего дня принцессы, принимая заслуженно уважительное отношение всех, от министров до мелких клерков, изредка появлявшихся в этом средоточии власти страны. Конечно же, было бы глупо писать о том, что меня приняли с распростертыми объятиями, не говоря уже о том, что приняли вообще – я была непонятной еще величиной, выскочкой со скандальной репутацией, и как любой новичок, была скорее обузой, чем помощницей этим профессионалам.

А еще – я была голой.

Да, я представляю, как ты будешь смеяться, читая эти строки, но эй – помнишь, что я писала тебе тогда, полгода назад, во время праздника Равноденствия? Словно проснувшись, пони начали цеплять на себя все больше разных элементов одежды, и появляться без чего-либо на теле вдруг стало не то чтобы неприлично, а скорее консервативно, если не сказать более – ретроградно. Эдакая демонстрация приверженности старине, выходящая за рамки логики. И если раньше одежда отражала скорее статус, положение в обществе или была необходима для работы, то теперь пони вдруг задумались о ее утилитарных свойствах, чему немало способствовала снежная, холодная зима, живо напомнившая мне холодный 1090 год и все, что случилось в заснеженных болотах, неподалеку от замка Ириса. В те дни я бы все отдала за такие замечательные курточки и полушубки, которые нацепили на себя почти все пони, а пройдясь по заснеженным улицам поняла, что за согревающие ноги сапожки вообще готова убить любого, кто встанет между ними, и моими замерзающими копытами. Внешне похожие на угги, в отличие от накопытников, они прикрывали почти половину ноги, и были снабжены удобнейшей (для прочих) шнуровкой. К таким же удобным вещам я отнесла и полупопоны, прикрывавшие от мороза бедра и круп наших четвероногих потомков. Разглядывая снующий по улицам четвероногий народ, я заметила, что жеребцы предпочитали изделия более плотные и более длинные, прикрывавшие их ноги до нижней части бедра, в то время как кобылки, напротив, стремились выставить на всеобщее обозрение изящные ножки, подчеркнув их короткими шерстяными полупопонками, прикрывавшими только бедра и круп. Пони побогаче предпочитали настоящие шубы и дорогие пальто – сделанные из шерсти, они отличались не только качеством, но и прихотливостью исполнения, и на аллеях уснувшего дворцового сада я не раз и не два натыкалась на важных пони, чьи роскошные, волосок к волоску, шубы несли на себе изображения и цвета их кланов и родов, выполненные с помощью волоса разного цвета. Конечно, как и в остальном, никому бы и в голову не пришло убивать несчастных животных ради одежды – не догадываясь о прошлом своих создателей, пони использовали лишь то, что можно было взять у других без мучений, но даже из одной только стриженной шерсти они умудрялись сделать настолько прекрасные вещи, что я не раз и не два останавливалась, с видом записной провинциальной простушки глядя на рысивших мимо четвероногих модников. Глядя на все это великолепие – курточки, шапочки, мягкие зимние сапоги, я вдруг поняла, что самоотречение и бессребреничество хороши до поры до времени, пока пустой живот не напомнит о себе злобным урчанием, а детям не потребуются теплые попонки и шарфы. Но все это было в прошлом, и если моя отставка еще не была подписана, то лишь потому, что принцесса решила не гнать лошадей, и милостиво позволила мне выторговать для себя еще одну коротенькую отсрочку, во время которой я намеревалась передать все полномочия Винду. И это исключало даже мысль о «золотом парашюте», как назывались в середине XX века ушедших людей огромные выходные пособия для увольнявшихся с хлебного места чиновников и бизнесменов – у меня бы просто копыто не поднялось сделать такое, пока страна, голодая, пыталась выбраться из последствий прошедшей войны. Нет, конечно, бродившие вокруг пони не выглядели шатающимися от истощения, и ничем не напоминали жителей блокадных городов Второй Мировой, но я прекрасно помнила голос принцессы, когда та подписывала какие-то важные бумаги – кто знает, чем пришлось поступиться правительнице ради того, чтобы пони могли засыпать в теплых постелях, не облизывая от голода собственные копыта? Видения голодающего Понивилля, возникавшие в голове каждый раз, когда я узнавала о прибытии новых поставок из Эквестрии, были для меня постоянным кошмаром, поэтому я так придирчиво осматривала вас всех, Твайли, когда мы встретились в том госпитале, ища на ваших телах и в глазах подтверждения своим страхам…

Но это была уже другая история, правда?

Что ж, раскошелиться все же пришлось – уж слишком хитрую должность подсунули мне тираны. Уж в слишком подчиненном положении я оказалась, чтобы по-прежнему игнорировать дресс-код. И несмотря на то, что за эти полгода на моем счету организовалась приятная для меня сумма, после уплаты всех налогов, я поняла, что же именно толкало наших потомков работать, работать и еще раз работать. Уж слишком незначительным было количество оставшихся желтых монеток по сравнению с изначальной суммой, и слишком придирчивыми были налоговые инспектора – а впереди была еще половина зимы и праздники, собиравшиеся ударить по моему карману не хуже метательных механизмов грифонов… В общем, я в самом деле перепугалась, когда Графит и Нэттл, сдавшая своему заместителю на время отпуска все дела, решили потащить меня по магазинам, поэтому мужу пришлось выцарапывать меня из-под кровати, куда я забилась, когда тот плюхнул передо мною мешочек, полный золотых пластинок и полновесных монет.

— «Неужели она всегда так?».

— «Всегда» — коротко ответил муж, вытаскивая меня зубами за шкирку на свет, когда я попыталась зарыться под койку от испуга, рожденного взглядом на лежавший передо мной тугой мешочек. Наверное, так мог бы глядеть мой предок на перепачканный кровью чемодан с тугими пачками крупных купюр, неожиданно оказавшийся перед ним безо всяких, казалось бы, причин – «Скраппи, послушай…».

— «Это жизни других пони, Графит!» — с отчаянием прошептала я, когда перед моими глазами вновь встали те, кто когда-то провожал меня, выглядывая из-за гребня стены, за которой лежали поля асфоделей – «Это их жизни, их счастье, их нормальная жизнь!».

— «Да, так всегда» — вновь вздохнул муж, притягивая меня к себе, и снова кладя голову на макушку. Он всегда делал так, когда о чем-то задумывался, и мысли были не из приятных – «Она вбила себе в голову, что не имеет права не просто быть счастливой, но даже потратить на себя какое-то количество бит».

— «Почему?!».

— «Потому что так она обязательно кого-то объест. У нее с этим вообще проблемы, как видишь» — вздохнул муж, крепче стиснув мою дернувшуюся тушку – «А если серьезно, то Скраппи почему-то считает, что есть те, кому хуже, чем ей, и ее счастье будет строиться из их страданий. Поэтому она ходит в чем попало, ест где придется, и боится даже посмотреть на свой кошелек. При этом ей ничто не мешает распоряжаться фургонами золота и серебра, которые она утащила из Грифуса…».

— «Завоевала!» — зарычала я, как побитая такса, тщетно пытаясь высвободиться из объятий мужа – «И это не для меня! Я на себя ни бита не потратила!».

— «Хорошо. Завоевала. А какую премию, кстати, ты выписала себе?».

— «Так, подождите-ка…» — глаза Нэттл сделались совершенно круглыми – «А я ведь не помню, чтобы где-то хотя бы мелькнул приказ о… Скраппи! Ты что – вообще ничего не получила из той части добычи, которую мы разделили на всех?!».

Насупившись, я отвела глаза, и проворчала себе что-то под нос, и спрятала глаза за лохматой гривой.

— «Понятно…» — не дождавшись ответа, пегаска присела рядом с Графитом, ошарашенно покачав головой – «Я даже не представляла, что ты… Нет, но почему же тогда никто ничего не знал? Где-то это должно было бы всплыть, или просочиться. Куда вообще тогда смотрела эта новая канцелярия, хотела бы я знать?!».

— «О, Хомячок просто мастер маскировки в подобного рода делах» — вздохнул муж на пару с рыжей кобылой, и я могла бы поклясться, что они наверняка обменялись понимающими взглядами – «Это ты еще не присутствовала во время ее первой ссоры с той покалеченной пегаской, когда она бросила все и скрывалась от окружающих, питаясь бесплатными обедами, и ночуя в коридорах дворца. Но при этом она переводила все свое жалование тем, кто был ранен под ее началом во время первого конфликта с грифонами. И если бы не вмешательство ее офицеров, благодаря которым расследовать эти махинации с битами пришлось доверенному пони принцесс, я не знаю, до чего бы она себя довела».

— «Мы… Никто не знал. Все думали, что она просто взбалмошная кобыла из Кантерлота, которая подлизалась к вернувшейся принцессе, и получила игрушечное войско…» — запинаясь, проговорила пегаска, выглядевшая все более ошарашенной, если не испуганной – «Скраппи, как же так?! Как можно быть такой…».

— «Тупой? Мне не нужно много для жизни, которой я обязана нашим принцессам и остальным!».

— «Такой самоотверженной. И глупой» — теперь меня тискали уже в четыре ноги, разделив между мужем и кем-то, кому я еще не придумала названия, прижимаемая к рыжей груди – «Самое нежное сердце на Эквусе оказалось в груди той, кого называют Стальными Крыльями и Мясником. Расскажи кому – и ведь не поверят».

— «Я и сам иногда этому не верю» — схохмил муж, но увидев повернувшиеся к нему глаза кобыл, тут же сделал вид, что вообще, просто проходил мимо, и присел рядышком воздухом подышать.

— «Скраппи, послушай, ты мне веришь?» — дождавшись моего кивка, Нэттл присела рядом, и вдруг прямо, без околичностей заявила – «Тогда, как ты сама говорила всем нам,  пришло время тебе самой вправить мозги. Почему ты считаешь, что кому-то навредишь, если возьмешь эти деньги? Графиту? Или нашему табуну? Или каким-нибудь незнакомым тебе пони, которых ты даже не знаешь, и которые даже не догадываются, что тут кто-то страдает из-за их глупости или лени?».

— «Какая еще лень?!» — задохнулась от возмущения я, и только поэтому не заорала, а лишь пискнула, подавившись воздухом – «Сколько пони прожили эту зиму впроголодь? Сколько пони оказались на грани нищеты? Чем пожертвовали наши правительницы, чтобы накормить свой народ, пока я снова где-то…».

— «Те, кому не повезло в жизни – мы им поможем!» — твердо заявила пегаска, движением крыла отметая все мои возражения – «Мы построили нашу страну не для того, чтобы позволять кому-либо быть несчастным! Если кто-нибудь нуждается – мы поможем! Если у кого-то случилось горе – мы утешим, поможем, выручим из беды! Но мы строили наши королевства не для того, чтобы кто-то мог сесть на спину таким вот пони как ты, и свесив ножки и крылья, рассказывать о том, как он несчастен! Кто вообще подбросил тебе эту мысль?».

Супруг громко фыркнул, выражая этим все то несказанное, о чем заявлял на пару с Грасс уже год.

— «Но…» — я не знала, что и сказать. Так много силы звучало в этом «мы» — сидевшая рядом кобыла была уверена в своих словах, не жалуясь на правительство, не причитая о том, что «мы никому не нужны», она сама держала в копытах свою судьбу. Она, и подобные ей – те, кто построили Эквестрийское королевство, пойдя вслед за белоснежным аликорном, чтобы своими копытами, крыльями, магией и крепкими спинами возвести то прекрасное здание, которое знал почти весь мир. Она была готова идти наперекор всему, и по примеру предков, была требовательной не только к себе, но и к остальным, не собираясь терпеть слабости или лени в таком важном деле, как благополучие ее страны. Нашей страны.

— «И если эти деньги кажутся тебе незаслуженными, тогда скажи – какую судьбу ты выбрала нам?» — слова Блуми стегали, словно крапива, полностью оправдывая ее имя[5] – «А мы, например, мы заслужили свое жалование? Ты говорила, что наш долг умереть за других – тогда какой же долг ты возложила на тех, ради кого мы это делаем? Чем они должны пожертвовать ради безопасности своей и своих близких?».

Я не знала, что возразить. Слова приходили на ум, и сразу же уходили, рассыпаясь, как вся моя кухонная философия, регулярно шатающаяся под твоими ударами, Твайлайт, а теперь окончательно разрушаемая словами обычной пегаски. Дитем своего мира, в отличие от нас с Ником, жившей жизнью своего народа, а не смотревшей на нее со стороны.

— «Каждый, кто нуждается, получит помощь. Но и мы не для того морозили крупы в этих лесах и горах, чтобы наши сородичи решили, что остальные, просто из душевной доброты, возьмут и исчезнут где-нибудь далеко-далеко, чтобы не мешать жить другим!».

— «Но ведь есть еще и те, кому и в самом деле плохо» — попыталась воззвать к голосу разума я, приводя свой последний и единственный оставшийся из аргументов, в то же самое время с испугом и недоверием ощущая, каким нелепым он показался вдруг даже мне.

— «Согласна. И раз уж мы вернулись, и наше запланированное исчезновение откладывается на неопределенный срок, то мы обязательно их разыщем и поможем. Согласна?».

— «Д-да…» — только и смогла проблеять я, ощущая, как рассыпавшиеся аргументы никак не хотели складываться во что-либо внятное, позволив продолжить этот спор. Странно, ведь я спокойно держала в копытах золото и серебро, ела с них, и однажды даже по ним походила – но каждый раз, когда они становились лично моими, меня накрывала непонятная паника и тоска, похожая на чувство, которое может испытывать тот, кто жует что-то вкусное на глазах голодного ребенка.

— «Похоже, Блуми, я рад тебе даже больше, чем ты можешь себе представить, ведь теперь я знаю, на кого оставить наш общий семейный бюджет» — фыркнул Графит, приобнимая зардевшуюся подругу крылом. Дискорд вас всех раздери, Твайли – мне нужно будет при случае спросить тебя, как вообще назывались такие вот члены семьи? – «По крайней мере, теперь я могу быть уверена в том, что она не будет сидеть голодной, истратив все на меня, родственников, дом и детей».

— «А она…».

— «Угу. Представь себе. До последнего бита».

— «Ужас!».

— «Согласен. А ведь ей еще приют для лишившихся родителей жеребят открывать. Представляешь, что с нею случится, если дать ей возможность еще и по этому поводу запустить копыта в наш кошелек?».

— «Кошмар! Знаешь, я вдруг почувствовала себя не такой уж и бесполезной в этом табунке» — с хитрой усмешкой проговорила Нэттл, быстро убирая переднюю ногу от клацнувших рядом с нею зубов, едва не цапнувших ее за копыто – «По крайней мере я обещаю, что отныне буду следить за тем, как одевается и питается наш героический, и как выяснилось, оказавшийся абсолютно не хозяйственным командир. И кстати, что еще за приют?».

— «Эй! Вы говорите так, словно обсуждаете героинового наркомана, на имя которого кто-то, по ошибке, каждый месяц присылает мешок дури!» — зарычала я, оскорбленная в своих лучших чувствах. Получилось неубедительно, конечно, и все, чего я добилась, это лишь очередной порции смешков, хотя, наверное, именно они и вырвали меня из этого бесконечного круга самобичевания и иррационального страха, в который я погрузилась, увидев тугой кошелек – «И вообще, откуда ты… Я еще никому ничего не говорила!».

— «Не знаю, о чем ты, но про дурь это ты верно заметила» — строго попенял мне супруг. Несколькими фразами обрисовав ошарашенной подруге мою новую инициативу, он навис надо мной, и строго поглядел в глаза – «А в целом я много чего знаю. Поэтому прекрати, пожалуйста, дергаться – твой проект нашел одобрение в наших повелительницах, поэтому тебе нужно сделать все, чтобы он был признан успешным. Понимаешь?».

— «Вот за это они могли бы и не волноваться!» — язвительно буркнула я.

— «Ах вот в чем тут дело…» — слегка покраснев, успокоилась Нэттл, дружески ткнув меня копытом в плечо — «Помнишь, как я когда-то поверила тебе, Скраппи? Вот и я сейчас прошу тебя поверить и мне. Мы устроим все в лучшем виде, но знаешь, тебе ведь давно говорили, что командующий должен соблюдать хоть какую-то форму одежды, а не бегать в старых туниках, или полной броне. Представь, какой пример ты подаешь этим жеребятам? И, что еще хуже – что подумают пони, когда увидят тебя без надлежащей одежды, во дворце? Обещаю – если я окажусь не права, мы вместе отдадим наше жалованье в фонд помощи пони!».

Вот так вот я оказалась на проспекте двух сестер, в магазинах, с удивлением увидев странное дружелюбие со стороны других пони. Конечно, давно уже обещанной шубы мне не досталось, хотя по намекающему взгляду Нэттл, изо всех сил семафорившей мне глазами в сторону Графита, очень долго глядевшего на строгое черное пальто с красной бархатной подкладкой и шикарным воротником, нам предстояло выпотрошить свои копилки и заначки, но достать ему подарок ко Дню Согревающего Очага. Зато у меня была моя курточка, подаренная жителями той деревеньки, которая первой приютила у себя путешественников с красным фургоном. Зеленая, с длинной бахромой на рукавах, она позволяла чувствовать себя не совсем голой, и я даже прослезилась, когда обнаружила ее в неразобранном мешке с вымокшим барахлом, оставшимся со времен моей поездки в грифус, да так и ссохшимся в нем в отвратительный хрустящий ком. Графит нацепил на себя какую-то странную жилетку в крупную клетку, увешанную множеством полустершихся значков, над которой я ржала, не переставая, всю дорогу до Проспекта Сестер, и единственной из нас, кто выглядел хорошо и даже модно одетой, была Блуми Нэттл. Наконец-то перестав стесняться и прятать свои наряды после знакомства со мной год с лишним назад, для нашей первой совместной прогулки она принарядилась, и выглядела наряднее всех в своей попонке и сапожках глубокого красного цвета, который грифоны называли «бордо», и которые великолепно шли к ее шкурке и гриве. Яркие камушки в основании гривы уступили место льдисто блестевшим сережкам и гвоздику-бриллианту в носу. И если супруг, благодаря своей стати и опыту службы принцессам, мог выглядеть своим где угодно, то в отличие от них с Нэттл, я была похожа на провинциалку, впервые попавшую в Кантерлот. Почти одичав за полгода отсутствия, я носились от витрины к витрине, взбрыкивая от восторга при виде очередной диковинки вроде домашнего граммофона без раструба, роль которого выполнял полый корпус, делающий устройство похожим на целый комод, обильно украшенный резьбой и бронзовыми накладками, или крошечные салоны рогатых магов с вывесками «Праздничные прорицания! Сниженная цена!». Новинки моды меня не слишком интересовали, в отличие от Нэттл, которая в каждом бутике видела свежевскрытый алмазный карьер, но я терпеливо дожидалась, пока она примеряла выбранные наряды, каждый раз, вместе со мною, вздыхая над их ценой, и думала ни о чем. Знаешь, подруга, а это очень приятное чувство, когда ты можешь глазеть на искрящийся снег, разглядывать сотни пони, входящих и выходящих из магазинов, заглядывать в покрытые инеем витрины – и при этом не думать о том, что будет завтра. О том, что обнаружит разведка, успеют ли выполнить твои приказы, и что вообще задумал твой враг. Не держать в голове количество собственных войск и угадывать, сколько их у противника. Не составлять в голове приказы на следующий день. Не глядеть сквозь друзей и подчиненных, видя стоящую перед глазами карту развертывания сил. Да, все это звучит как низший, прямой способ командования войсками, и явно не подходил офицерам, но что поделать – я была тем, кем меня создали, и поэтому все эти вещи складывались, слипались словно снежный ком, превращая меня в опасную сумасшедшую, которую опасались свои, и боялись чужие. И тем разительнее было то состояние легкости и свободы, с которой я носилась с одной стороны улицы на другую, вздымая за собою снежный шлейф.

— «Надо же, как ты на нее действуешь, Блуми» — снова пересекая по диагонали проспект Двух Сестер, услышала я краем уха отрывок разговора моего табуна. Эта мысль заставила меня оступиться, слегка поскользнувшись на рыхлом снегу – настолько необычно было произносить про себя это слово – «Я не видел ее такой игривой с момента нашего знакомства, несколько лет назад».

— «Я даже и не представляла, что она может быть вот такой» — откликнулась Нэттл, кокетливо поправляя на голове беретик из тонкой шерсти — «Прости, если это нескромный вопрос, но — кроме нас еще кто-нибудь…».

— «Нет, никого больше» — хмыкнул муж, и уносясь в клубах поднятого ногами снега, я слышала счастливый кобылий вздох. Странное дело, ведь доведись мне так войти в чью-то семью, я бы уже извелась от сомнений и страха, а Блуми выглядит счастливой, словно выиграла в единственный лотерейный билет на миллион бит разом. Наверное, у каждого был свой кусочек счастья, своя заветная мечта, но признаюсь, я даже не представляла, какой была моя, и что мне с ней делать, если вдруг повстречаю ее на пути.

Где-то там, совершенно случайно, мы встретили Рарити. Белая единорожка застыла в напряженной позе возле высокого дощатого забора, и воровато оглядываясь по сторонам, пыталась разглядеть что-то в дырочку от сучка. Увлеченная этим занятием, она даже не услышала, как мы подошли и, переглянувшись, улыбнулись, сами заглянув в многочисленные щели между досками.

— «Стройка» — с недоумением буркнул Графит, когда я бортанула его, и прикусив от напряжения кончик языка, сама приникла к щели. В отличие от нас, Нэттл просто взмахнула крыльями, и безо всяких хлопот заглянула за забор, недоуменно покосившись на наши фигуры, толкавшиеся возле дыры. Впрочем, недоумение быстро сменилось чем-то, похожим на восхищение, когда она увидела белую единорожку, судорожно отпрянувшую от предмета своего интереса, и с видом совершеннейшей леди пытавшуюся изобразить совершеннейшую незаинтересованность в том, что располагалось внутри – «Что-то строят».

— «Да нет. Разборка» — не согласилась я, с сопением пытаясь не дать мужу вновь оттеснить меня с моего наблюдательного поста – «Вон, видишь? Разбирают».

— «Они мусор из дома выносят. И это ремонт» — вклинилась Нэттл, со своего места гораздо лучше видя все, что происходило за этим забором – «А еще пристраивают третий этаж. Но маленький».

— «В общем, ничего интересного. Правда, Рэр?» — подколола я белую единорожку, отступая от оказавшегося абсолютно скучным забора.

— «О, это ты, Скраппи…» — словно только что заметив меня, негромко проговорила та, тревожно оглядываясь по сторонам в поисках следящих за нею шпионов – «Прости, что не могу долго с тобой разговаривать прямо сейчас – у меня очень важное дело, поэтому я собиралась пригласить тебя чуть позже, на чай. Ты ведь еще не забыла о нашем городке, правда?».

— «Нет. А что с ним случилось?» — обеспокоилась я.

— «Просто ты так долго путешествовала, улетев так внезапно на полгода, и ничего не сказав нам, своим подругам. А тем более мне – с твоей стороны это было непростительно грубо, Скраппи».

— «Погоди, а что…».

— «Ты же путешествовала в землях, где мода и жизнь – это одно и то же слово!» — пафосно воскликнула кобыла, кажется, не подозревая о том, что над нами порхает что-то рыжее, восторженно блестя глазами, и прижимая копыта к груди, никак не решаясь вклиниться в наш разговор – «Ты улетела в Грифоньи Королевства, и Твайлайт рассказывала, что ты ей писала про грифонов и их короля. Ах, высокая мода! Придворный лоск и этикет! Наряды, красавцы и красавицы…».

— «Ага. Корнеты, юнкера. И вальсы Шуберта, и хруст французской булки…».

— «Так ты была в кантоне Пранция? Ле Пранц? О, трес магнификъ!».

— «Пролетала мимо» — вздохнула я, понимая, что шутка осталась не понятой – «Я вино дегустировала. Могу рассказать в красках. А еще хотела разместить у тебя заказ через какое-то время. Только у тебя, и никого другого. Для одной торжественной церемонии, если ты понимаешь, о чем я».

— «Оу?» — непередаваемо аристократично выгнула бровь та. Пожалуй, даже Луна осталась бы довольна такой высокородной манерой изображать удивление – «Тогда непременно жду тебя на чай. Вместе с… (она сделала едва заметный кивок в сторону порхавшего вокруг рыжего недоумения, счастливо попискивающего как я, когда оказывалась под трудящимся надо мной муженьком)... виновницей, я полагаю? Тогда поздравляю. Видишь, как я была права? Стоило тебе побывать в этой прекрасной стране изящества и моды, как ты уже круто изменила свою жизнь, внеся в него немного пегасьего шарма».

«Blin! Неужели я настолько предсказуема?».

— «От тебя ничто не укроется, Рэр» — хмыкнула я, заметив, каким оценивающим взглядом единорожка окинула танцующую у меня над головой Нэттл. Увидев ее, та пришла в какой-то безумный восторг, заставив выглянуть из-под маски опытной, битой жизнью кобылы молодую пегаску – красивую, любимую, и готовую верить в счастье, не скрывая при этом чувств. И это было то, за что мы боролись, кладя свои жизни, здоровье и собственные души в тех стылых лесах и горах – «Знаешь, я пролетела половину Королевств, и могу сказать тебе, что могу доверить себя только твоим копытам. Я видела там прекрасные наряды, но вспомнив твое искусство, я поняла, что могла доверить лапам их мастеров только подкладку для моих доспехов».

— «Ну, наверное, ты просто общалась не с теми грифонами, Скраппи» — слегка покраснев от грубой, но столь приятной в своей неизощренности лести, единорожка самодовольно вздернула нос, как заправский столичный сноб – «Но ты права, и мои подруги заслуживают самого лучшего. Значит, я жду тебя в ближайшее время для обсуждения всех нюансов, внесения предоплаты и… прочего».

— «Безусловно» — закивала я, поняв еще один намекающий взгляд на Блуми, говорящий о необходимости привести ее с собой для примерки – «Кстати, а что за забор?».

— «Оу. Это секрет. Пока что секрет, но вы будете первыми, с кем я им поделюсь» — тотчас же обеспокоилась кобыла, предостерегающе зыркнув по сторонам. Засунув нос в пышный меховой воротник большого шерстяного плаща, укрывавшего ее до копыт, она извлекла из-под него широкую шляпу-аэродром, которую натянула до самого носа. Интересно, неужели все, кто читает много детективов, всегда действуют как карикатурные шпионы? – «А пока, Скраппи, я попрошу тебя молчать о том, что ты видела меня рядом с этим местом. Могу я надеяться на твое обещание?».

— «Хорошо» — ничего не понимая, пожала плечами я, и попрощалась быстрым кивком с кобылой, отчалившей по направлению к дожидавшемуся ее фиакру[6] с закрытой по-зимнему складной крышей и шерстяной полостью для копыт[7]. Забавный факт, Твайли – чем больше я узнавала каждую из вас, тем больше понимала, что у каждого есть свои секреты, наличие которых мог понять только тот, кто по-настоящему повзрослел. Безумно экзотические постельные предпочтения желтой тихони, глубокие проблемы с головой у розовой погремушки, какие-то семейные тайны, заставляющие краснеть лихую ковпони – каждый из нас хранил внутри себя что-то странное и непонятное остальным. Но знаешь, только увидев, как уверенно села в свой экипаж та, что так старательно поддерживала перед подругами и земляками имидж «своей в доску пони», ничем не выдавая наличие кантерлотского происхождения и определенных возможностей, я вдруг поняла, что некоторые тайны являются непорочными, пока мы скрываем их от других, не позволяя беспокоить окружающих тем, что таится в душе. И порочным окажется только тот, кто примется вытаскивать их на свет, обнажая перед всеми чужие пороки, чтобы скрыть собственную ущербность, мерзость и злость.

— «Скраппи! Это же была…».

— «Ну да, Рарити. А что?».

— «Это же та самая Ратири! Самая скандально известная звезда моды за последние десять лет!» — восторженно верещала Блуми, не обращая внимания на недоумевающие взгляды, которыми обменялись мы с Графитом – «Она пришла из ниоткуда, из захолустья, но уже пять лет она то и дело буквально потрясает столицу своими нарядами! Ее платья носила принцесса Твайлайт Спаркл со свитой на одной из главных Гранд Галопинг Гала в Кантерлоте! Ее костюмы были выбраны для огромного турне самой Сапфиры Шорс, которое пройдет по всей Эквестрии в течение нескольких лет! И ты меня с ней не познакомила?!».

— «Как это? Я договорилась с ней о встрече за чаем. Заодно и наш Понивилль покажу, с Бабулей и Дедом познакомлю…» — я заметила, что улыбка Блуми стала скорее вежливой, чем искренней, и насторожилась — «Что? Я опять сказала что-то не то?».

- «Нет-нет, все хорошо...».

— «Ну а все же?».

— «Ну, помнишь, я обещала рассказывать тебе про табун? Так вот, дела табунные — дела, касающиеся только табуна. Даже если какое-то решение будет казаться окружающим неправильным, или даже не совсем законным, никто не может вмешиваться в это. Даже родители. Особенно родители».

— «Не совсем законным?».

— «Ну, это не так страшно, как звучит, на самом деле»  — вымученно усмехнулась рыжая. По ее морде было понятно, что ей совершенно перестало нравиться, куда зашел разговор, но отвертеться от него уже было никак невозможно — «Просто эти обычаи… Они были до современных законов и гражданского права. Поэтому оспаривать в суде то, что было решено в табуне, часто бессмысленно. Принцесса долго боролась с этим, но потом все как-то само затихло...».

— «Теперь это называется «правовой обычай», если речь не идет о совсем уж странных делах» — поддакнул Графит. Как оказалось, он прислушивался к нашей беседе, заставив меня вспомнить о том, что иногда следовало бы держать рот на замке, дабы не выглядеть совсем уж дурочкой в глазах пони, которые стали мне очень близки — «Эй, кобылки, я надеюсь, вы не собираетесь устроить что-нибудь совсем неприличное, чтобы нам не пришлось перед всеми краснеть?».

«Дела табунные — твои дела. Никто не смеет посягать на то, что принадлежит тебе по праву! Ни жеребец, ни кобыла, ни сама принцесса не имеет никаких преимуществ пред тобой, коль речь идет о табуне!» — тихим шепотом пронеслись в моей голове слова Луны. Кажется, в жизни Нэттл все было не так радужно, как она пыталась всем показать, и это каким-то образом было связано с семьей и табуном, если верить ее недомолвкам. Впрочем, это было бы не удивительно — в конце концов, в нашей общей памяти с Древним вмешательств родителей в семейную жизнь их детей превратился едва ли не в отдельный культурный пласт, и я решила, что изо всех сил постараюсь избежать ошибок создателей, ведь муж тоже говорил про то, что не чувствует себя главой семьи, живя вместе с моими стариками...

— «Для этого будет достаточно показать всем твою Дубину Жеребцового Превосходства» — услышав заявление супруга, из чувства противоречия пробормотала я.

— «Сокрушительный Таран!» — услышавшая мои слова Блуми яростно закивала в ответ, аж уши зашлепали по щекам. Кажется, она поняла меня несколько превратно, но как говориться, что на уме...

— «Колыбаху Разрушения!» — не знаю, что это означало, но некоторые прохожие оглянулись.

— «Так, вы там вообще о чем?» — внезапно обеспокоился муженек.

— «Нет-нет, ничего. Все в порядке. Поживем тихо и мирно. Я просто так… Строю планы на будущую гражданскую жизнь» — тотчас же прикинулась шлангом я. В целом, я вполне понимала его обеспокоенность, ведь две шепчущиеся о чем-то кобылы всегда являются потенциальным источником головной боли для их жеребца. Ну и мой глупый язык вновь, как и при каждом удобном случае, действовал отдельно от головы, вечно добавляя мне хлопот.

Еще одной неприятной для меня новостью стал неуемный голод. Полуголодное существование в течение года, да еще и жесткая диета в честь ухудшения самочувствия на торжественном приеме сделали свое дело. Насидевшись в госпитале на фруктовом желе, которым кормили всех без исключения пациентов, я буквально оголодала, и с жадностью набрасывалась на любую еду в пределах видимости, если хозяина не было на горизонте. О том, с чем это связано, своему новому табуну я решила не говорить, напомнив врачам госпиталя о соблюдении приличий по отношению к пациентам, пусть даже таким, что считаются подопытным хомячком — в конце концов, все выяснится и так, в течение нескольких месяцев, но до тех пор я решила оставаться на свободе столько, сколько смогу, не становясь печальной узницей одной из палат.

— «Дорогая, а ты не лопнешь?» – осторожно поинтересовался Графит, когда я вновь тихо заскулила, делая жалобные глаза, когда мы проходили мимо очередной забегаловки – третий раз за неполные два часа пробежки по магазинам. В ответ я продемонстрировала обиженно задрожавшую нижнюю губу, и спустя минуту, мы входили в очередной ресторан, выделявшийся грифоньим названием «Лё Оут Куизин». Что бы это ни значило, внутри он напоминал популярное среди работников контор кафе – такое же стерильно-нейтральное помещение с приглушенными, светлыми цветами стен, мебели и потолка с непременно темным полом, прикрытым такой-же нейтральной, невыразительной ковровой дорожкой; такие же небольшие столики на единственной ножке, удобно расположиться за которыми могли разве что лилипуты, или любители посидеть за чашечкой кофе и парочкой круассанов. Официанты и официантки поддерживали этот образ, похожий на декорации — каждый был облачен в скрипящую от крахмала рубашку со стоячим воротничком, жилетку и галстук-бабочку столь же невыразительного, нейтрального цвета, который невозможно было вспомнить уже через пять или десять минут.

— «Я слышала, что Графит не любит толстух. Он сам так сказал» – прошептала мне на ушко Нэттл, когда мы зашли в кафе, и расселись вокруг низкого столика на диванах с теми неудобными спинками, доходящими до плечей, что так любят ставить в самых разных учреждениях, заведениях и прочих местах, где предпочитали не задерживающихся гостей. Поделившись со мною этой важной стратегической информацией, она повернулась к строгому официанту, внимательно разглядывавшему нашу компанию в ожидании заказа – «Здравствуйте. Вы знаете, мы не совсем уверены, что бы мы хотели…».

— «Есть че пожрать?!» – по привычке, радостно поинтересовалась я. В отличие от моего табуна, я была максимально определенной в этом вопросе, и каждый раз, возвращаясь из боя с чудовищами, интересовалась тремя самыми важными для меня вещами: самочувствием мужа, понесенными потерями, и… Ну, а дальше, думаю, ты поняла. Конечно, такой я была не одна, но то количество пищи, которое могло в меня влезть, скоро стало нарицательной величиной среди смешанного грифонье-понячьего воинства, поэтому проведенные в госпитале дни я совершенно серьезно считала карой богинь за все мои прегрешения, и теперь почти не удивлялась вывертам своего желудка, с ревом бросавшегося на ребра в попытке прогрызть их изнутри. Закатив на секунду глаза, чопорный земнопони продефилировал в конец помещения, и вскоре на нашем столе оказались три плоские, словно лист бумаги, тарелки. Или это были подносы? Я не была уверена в том, что тарелки бывают квадратными и плоскими, как камбала, но нашла в себе силы не набрасываться на разложенную на них еду, а питаться достойно, как леди, с приличествующим по этому случаю выражения морды.

Хотя о питании тут можно было говорить разве что иносказательно.

— «Кажется, Скраппи не в восторге» — поделилась своими наблюдениями с Графитом рыжая пегаска. Забавно, но даже спустя какое-то время после официального соединения, она продолжала относиться к нему с вежливостью и опаской, как я назвала бы эти два чувства, которые испытывала всякий раз, когда слышала их разговор.

— «Ты думаешь?».

— «Она выглядит как старая чопорная леди-единорог, страдающая несварением».

— «Эй! Я пытаюсь быть доброй и коммуникабельной! Или социальной? Не знаю, как это правильно по-эквестрийски произнести...».

— «Мммм… Устрашающей?» — с сомнением на морде откликнулась Нэттл.

— «Или разграбляющей» — добавил Графит, глядя на мгновенно оказавшийся рядом со мною тарелкоподнос — «Как эти, которые во время войны налетали на грифоньи поместья, после чего от них оставались только стены. А от некоторых и стен не оставалось».

— «Гады вы все же» — обиженно вздохнула я, опуская нос в тарелку. Нос, не встречая сопротивления, прошел через воздух, и уткнулся в холодный фарфор.

— «Ээээ...».

— «Это же новейшие блюда высокой кухни!» — с негодованием воскликнула Блуми, глядя вместе с мужем в мои большие и очень круглые глаза, глядевшие на них из тарелки. Отвратительно пустой, холодной и грустной тарелки, надо сказать — «Это было шиком, доступным только очень состоятельным пони, но через год дошло и до таких простых пони, как мы».

— «Дошло? Что дошло? Где оно?» — подняв голову от тарелки, я посмотрела по сторонам, и даже заглянула под столик, ожидая там увидеть похитителей «эксклюзивной» еды. Не обнаружив нигде таковых, я с подозрением уставилась на свой табунок, заинтересованно следивший за моими телодвижениями — «Кто-то спер всю еду, пока этот официант нес ее с кухни?!».

— «Скраппи, ты преувеличиваешь» — несмотря на свои слова, Нэттл покосилась по сторонам, словно и сама пытаясь узнать, куда делать ее еда. Не считать же таковой лежавшее на тарелке! — «Просто ты должна понять и принять тот факт, что теперь еда уже не будет прежней. Вот, посмотри — говорят, что это очень вкусный, питательный, а главное, диетический продукт».

— «Правда?» — я с подозрением уставилась на тарелку.

— «Точно-точно. Так в журналах писали» — истово закивала рыжая, накалывая на вилку, затем подковыривая вилкой, и в конце концов сгребая вилкой как ложкой какой-то странный предмет, напоминающий улитку без раковины, которую кто-то зверски убил, понатыкав в нее десяток травинок — «Вот, попробуй!».

— «Ээээ… Сперва ты».

— «Ну же, Скраппи! Ты так говоришь, словно кто-то тут хочет тебя отравить».

— «Отпей сперва ты из моего кубка!».

— «Хомячок, не скандаль» — усмехнулся Графит, покосившись на Нэттл, беспомощно оглянувшуюся в поисках упомянутой мною загадочной посуды — «Блуми, хватит уже вестись на приколы Скраппс».

— «Так это была… шутка?!» — переводя взгляд с меня на Графита, пегаска сначала порозовела, затем покраснела, а зеленые глаза вспыхнули, как у кошки. Я заметила, что вместе с мужем просто залюбовалась этой картиной — «И это вместо того, чтобы помочь мне, и поддержать нашу с Графитом диету?!».

— «Ты уже года полтора под ее командованием служишь, а все еще не привыкла?».

— «Эээээ, стоп. Какую это еще диету?» — с подозрением осведомилась я, крутя головой от мужа к начавшей успокаиваться любовнице, довольной тем, что смогла утереть мне нос. Интересно, этот кусок идиота и в самом деле решил, что… — «Отвечать! Не сметь держать Легата в неведении!».

— «Это новая, очень модная и полезная диета» — усмехнулся супруг, бросив хитрый взгляд заговорщика на свою новую подругу. Нет, ну ты на него погляди! Ради того, чтобы ко мне подкатить яйца, он ни на какие диеты не соглашался — «Говорят, ее даже принцесса придерживается. Ну, по слухам, которые я, как преданный слуга Госпожи, обязан немедленно пресекать».

— «Это какую?».

— «Хорошо. Но только по секрету, и только тебе» — кажется, Блуми поняла ведущуюся против меня игру. Иначе зачем бы ей так хитро переглядываться с этим стероидным охламоном? — «Это овсяный крахмал, замешанный на воде!».

Повисло недолгое, недоуменное молчание.

— «Вы чо, клейстер жрете, что ли?».

— «Два-один, Блуми» — расхохотался Графит, в то время как об морду рыжей можно было зажигать свечки. Похоже, теперь мне месяц предстояло ночевать одной, и на диване. Похихикав вместе с ним, и сердито показавшей мне язык Нэттл, я заметила, как покосились на нас остальные посетители, перекусывавшие в кафе. Подумав, я тоже показала им язык, что вызвало к жизни мгновенно материализовавшегося возле нас официанта.

— «Скраппи, не стоит на него так смотреть. Он просто хочет узнать, не хотим ли мы еще чего-нибудь» — предупредил меня муж, отодвигая свою тарелку, на которой еще оставалось немало разноцветного биологического нечто, выдаваемого тут за еду. Да, я почти ничего не знала, как выглядят, как готовят и как едят блюда этой самой высокой кухни. Даже в гостях у грифонов я пользовалась подсказками Найтингейл — эта древняя красотка оказалась еще той обжорой, и мне оставалось только давиться слюной, слушая ее грассирующий голосок, со вкусом описывающий мне такие блюда, от одного названия которых прослезились бы королевские повара, а менее опытные наверняка повесились бы от избытка чувств на собственных фартуках. Интересно, что бы она сказала, глядя на этот странный натюрморт из свернутой барашком шкурки от груши, украшенной ягодой клубники и листьями мяты, чья убогая скудость лишь подчеркивалась зигзагами соуса, художественно набрызганного на тарелку?

Не исключено, что ее стошнило бы прямо внутрь моей черепушки.

— «Да ничего подобного! Мне тут очень даже уютно!» — возмутилась я, кивком головы показав на окружающее меня пространство — «Видите? Никакого дружелюбия, официант смотрит как на дерьмо, повар наверняка плюнул в тарелку, а окружающие взглядом просят их вышвырнуть отсюда это пятнистое насекомое, по недоразумению, заползшее в их забегаловку. Так что все в порядке. Вот если бы они попытались разбиться в лепешку от желания угодить – тогда да, я бы испугалась, и попыталась быстрее свинтить отсюда. А так – все нормально, все как обычно».

— «Тебе это просто кажется» — твердо сказала Нэттл, пересаживаясь поближе ко мне, а ее голос стал жестким и ироничным, как раньше, хотя она всеми силами пыталась этого не показать. Хотя получалось не очень — «Знаешь, командир, когда ты так думала там, в лесах, это было странно, пугающе и даже удивительно, когда ты оказывалась права. Это называется «негативное мышление», и оно может быть разрушительным, если так думать каждый раз. Понимаешь? Просто эти пони не знают, чего от нас ожидать, а тебе кажется, что они отказывают тебе в уважении. Но на самом деле они опасаются тебя».

«Вот, чего мы заслужили — опасения!» — мысль была очень обидной, но все же я уже не была прежней Скраппи Раг. И той, что до нее. И той, что была раньше. Поэтому я постаралась вышвырнуть ее из головы, ощущая, что она обожжет мою душу не хуже яда или иной кислоты. Я знала, на что шла, когда превращала себя и окружавших меня подчиненных в подобия цепных псов, готовых разорвать врага по слову пославшего их народа. Но как и бойцовых собак, опасаться нас нужно было и собственному народу, в чем я смогла убедиться чуть позже, а тем временем я пообещала себе поразмыслить на эту тему, но перед этим — сгладить нарастающую неловкость.

В конце концов, я обещала себе постараться быть счастливой. Но как этого добиться, если делать несчастными всех остальных?

— «Наверное, ты права» — вздохнув, я повернулась к притихшему залу — «Прошу прощения за то, что потревожила ваш обед. Мне очень жаль, что я, по привычке, говорила слишком громко и то, что думаю. Я постараюсь исправиться, и… Простите. Я не хотела никого оскорбить».

— «Молодец, Скраппи» — похвалил меня муж, когда мы расплатились и вышли из кафешки, гордо именовавшей себя рестораном. Хотя до настоящего ресторана, как и до по-настоящему высокой кухни, ему было как мне до Камелу пешком — «И ты молодец, Блуми — ты первая, кто так действует на нее. Даже Черри почти не могла повлиять на этот маленький бешеный паровозик, у которого наконец-то нашлись тормоза. И как мы жили без тебя раньше?».

— «Так, меня снова оскорбляют?».

— «Спасибо, я старалась» — покраснела от удовольствия эта крапивная задница. Как я не переставала для себя отмечать, делала это она часто и с удовольствием, изменившись за последнее время практически на глазах. И куда только делась та язвительная и жесткая кобыла, которая встретила меня когда-то во время первой инспекционной поездки в Мейнхеттен?

— «Эй! Ты слышала? Блуми, он меня жирной назвааааааал!».

— «Осталось только помыть, причесать, и мы снова увидим перед собою ту Скраппи, которая когда-то прилетела в один захолустный городок на окраине Леса» — усмехнулся муж, подгребая к себе крылом мою захныкавшую вдруг тушку, загребавшую копытами снег — «Скраппи, ты все еще голодная? Вижу, судя по этому писку. Тогда предлагаю не экспериментировать с этой модной кухней, а полететь туда, где тебя точно накормят, мой маленький прожорливый хомячок».

— «Оу! Кафе?».

— «Да, Кафе» — хмыкнул супруг, проделывая тот же фокус с Блуми, и я заметила, как завистливо поджали губы проходящие мимо кобылы, увидев эдакий сенбургер из кобыл с жеребцовой начинкой. Эта мысль заставила меня засмеяться от двусмысленности получившейся фразы, и эта перемена в настроении заставила улыбнуться остальных — «Пора показать нашей новой кобылке место настоящего водопоя Ночной Стражи и семейства Раг».

Bloomy Nettle(англ)

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 2

* * *

Секретарская должность оказалась действительно кошмарной. Работа моя едва двигалась — избегавшая письменной работы всеми доступными мне средствами, я оказалась совершенно не готовой к тому, что мне придется писать целые дни напролет. Мой почерк, если можно было так называть волнистые линии из завитушек, в которых угадывались отдельные слова или их части, совершенно не вписывался в стандарты канцелярии Ее Высочества, и на то, чтобы переписать какой-нибудь запрос или простую поздравительную открытку, у меня уходило немало времени, за которое остальные делали немыслимое количество работы. Эта самая работа просто стояла возле меня в виде тележки с колесиками, до самого верха наполненной грудой бумаг, и часто я просыпалась за тем же столом, положив под голову стопку очередных документов. Нет, конечно, командование Легионом отнюдь не было синекурой, и бывали дни, когда я не вылезала из-за стола в своей палатке или кабинете казарм. Доклады и отчеты, запросы и приказы, предложения, споры и прочее, прочее, прочее. Во всем требовалось разобраться, вникнуть, наложить резолюцию, дать ответ, назначить исполнителя, командующего и контролирующего, а ведь это не так-то просто. Приходится учитывать не только личные способности, но и амбиции с характером, не забывая про опыт, знания и прежние заслуги. Тяжело приходилось, но тут… Здесь требовалась филигранность и опыт, не говоря уже о хладнокровии, изменяющем мне каждый раз, когда я представляла, какая ответственность ложилась мне на спину, когда я брала из тележки очередной бумажный листок. Остальные секретари относились ко мне сдержанно и отстраненно, закономерно подозревая меня в том, что я просто сослана на «непыльную», по их мнению, работенку, и попросту зря трачу чужое время и биты. Это настолько явно читалось в их поведении, безукоризненно корректном, но все более и более отстраненном, что я не сразу сообразила, что подошедшая ко мне кобыла не собирается меня в чем-то упрекать, а держит перед собою пачку листов с какой-то другой целью.

Возможно, отхлестать меня ими, словно провинившуюся собачонку.

— «Мисс Раг, не могли бы вы взглянуть на это?» — протянув мне какие-то документы, явно вышедшие из-под гвардейского пера, она с сожалением покосилась на свое место, явно мечтая побыстрее вернуться к работе — «Это более по вашей части, я полагаю, чем по нашей, и мы никак не можем понять, что со всем этим делать. Нельзя подавать принцессе на подпись вот это».

— «Ээээ… Всегда рада помочь» — проблеяла я, недоумевая, какие же странности были в этих бумагах, раз в них не смогли разобраться столь опытные делопроизводители и секретари. Бумага, несущая на себе следы прохождения административных кругов гвардейского бюрократического аппарата была написана доходчиво и собственнокопытно — то есть вкривь и вкось, и с многочисленными ошибками, которые я исправляла не глядя, в уме, шаря глазами по двустраничному запросу о переводе».

— «Простите… А что тут не так?» — я почувствовала, что краснею, когда заподозрила, что эта цидулька была просто проверкой, смогу ли я разобраться в таком простом деле, как передача на визирование документа — «Я просто раньше никогда не выполняла работу секретаря, и еще не знаю особенностей...».

— «Мы это поняли, мисс Раг» — нетерпеливо тряхнула хвостом строгая дама — «Я не знаю, что делать вот с этим. Тут нет нескольких необходимых справок для резолюции Ее Высочества — ни свидетельства о прохождении службы, ни выписки из личного дела, ни...».

— «Оу. Но зато тут есть подпись командора Гвардии Вайт Шилда» — еще раз исследовав листок вдоль и поперек, недоуменно проблеяла я, снизу вверх глядя на стоявшего надо мною секретаря — «Так в чем же проблема? Для чего принцессе забивать себе голову административной работой, которую уже сделали за нее? Или этого пони подозревают в чем-то предосудительном?».

— «Нет, но...» — кажется, такой поворот мысли заставил ее задуматься — «Но командор для чего-то прислал это прошение в канцелярию! Думаете...».

— «Ага! Значит, он сам против этого, но не нашел объективных причин отказать!» — обрадовалась я подсказке, краем глаза отмечая, как работавшие за столами секретари все, как один, подняли глаза на меня — «Тогда все понятно… Вот хитрец какой выискался! Ну, счаз мы ему свинку-то и подложим… Нашел, на кого все свалить!».

— «Что вы задумали, могу я узнать?».

— «А все просто» — я протянула копыта к огромному допотопному степлеру, больше похожему на мясорубку, или приспособление для пыточных дел, и потянув за рычаг, прокомпостировала угол листа, сшивая несколько документов воедино, выбивая на них иголочками буквенный год, и заодно отмечая маленькой круглой печатью о том, что все проверки произведены, и можно подписывать, не глядя на сами бумаги. Удобная конструкция, что ни говори — «Мы отдадим это все на подпись».

— «Но...».

— «Командор это все подписал? Подписал. Разве у принцессы есть основания не доверять своему прославленному генералу?» — коварно усмехнулась я, представляя, как вытянется морда у здоровенного жеребца, когда тот поймет, что его хитрость не осталась незамеченной — «А если этот офицер накосячит, то с командора весь спрос. Куда глядел, когда распределял своих подчиненных?».

— «Это… необычный подход» — помолчав и оглянувшись на своих коллег, через какое-то время произнесла строгая кобыла, забирая у меня подготовленные документы — «И вы уверены, что это сработает?».

— «Можно подумать, я сама так не поступала!» — коротко рассмеялась я, вспоминая былые деньки — «Вояки могут быть такими затейниками, я вам доложу! Вот, помню...».

Что ж, язык мой — враг мой, но странное дело — тот случай пошел мне на пользу, и уже на следующий день содержимое моей телеги не просто увеличилось, а исчезло, переместившись в рабочие тележки остальных секретарей. Взамен, в нее были сложены куда как менее многочисленные документы, касавшиеся вооруженных сил страны, с которыми так не любили, как оказалось, возиться строгие и умные дамы из канцелярии, всякий раз провожавшие полными ужаса взглядами очередную бумажку из какого-нибудь гарнизона.

— «Даже не представляю, как вы понимаете, что написано в этих записках» — пробормотала Минт, передавая мне очередную партию документов, от которых за милю несло гвардейским происхождением — «Одни только просьбы, никаких справок или обоснований для этих прошений!».

— «Как это?» — вознегодовала я, потрясая одним из листов — «А это что? Ну и что, что помята? Как, по вашему, выглядит справка, которую таскают за отворотом поддоспешника или брони? Если документ ровный и чистый, написан красивым почерком, и от него даже не пахнет, как от неделю не чищенного накопытника, то можно даже не сомневаться — писавший явно что-то задумал, раз так хорошо подготовился. А тут вот даже след от чьей-то подковы имеется — либо капитан наложил резолюцию, либо просто на него наступил, когда выходил из сортира».

- «Это просто ужас какой-то! Как вы во всем этом разбираетесь?» — вздохнули из-за соседнего стола.

— «И ничего ужасного. Вот, смотрите… Это направить туда, это – сюда. И для чего вообще направлять тораксы гвардейской брони вот сюда, если два листа назад шло донесение интендантской службы о том, что части перебазируются в Фрогги Пасс? Вот туда и посылаем, с пометкой-обоснованием на предыдущий доклад».

В общем, спустя несколько дней входящие в приемную могли лицезреть мою тушку, удобно расположившуюся у теперь уже своего, по праву, стола, где, откинувшись на спинку удобного кресла, я листала все относящиеся к военному делу бумаги, посасывая выклянченный у шеф-повара Луны Блади Томатто леденец. С перцем и фисташками. Ну, а что? Теперь мне еще долго можно извращаться, требуя сала в шоколаде, и селедку с вином… Большую часть я подшивала на подпись принцессе, некоторые заворачивала назад, не поленившись найти для этого большую печать «ОТКАЗАТЬ», очень часто прибавляя под вынесенной резолюцией пару строк от себя, не особенно стесняясь в выражениях. И однажды, уходя с работы, я даже услышала сдержанный смех, а заглянув краем глаза в комнату отдыха, увидела мои отказные, пояснения на которых со смехом читали собравшиеся там секретари. Что ж, их можно понять, ведь не всегда возвращавшиеся из столь важного органа власти документы несли под отказом пометки «А жопа не слипнется?!», или «Рожа не треснет?», «Вы ждете, когда я сама к вам прилечу, и устрою всем похохотать?!», не говоря уже о стандартном «Да вы там blyad совсем охренели что ли?!».

Лед отчуждения оказался сломлен, и вскоре секретарский состав приемной принцессы воспринимал меня не то чтобы как равную (до этого мне нужно было расти и расти), но уже принимал как часть той организации, к которой имели честь принадлежать все встречавшиеся мне пони. Да и сама я неожиданно втянулась в ритм канцелярии, но для этого пришлось немало потрудиться — принцесса, словно увидев меня в первый раз, изволила сделать мне несколько замечаний таким холодным, повелительным тоном, что не только я попыталась провалиться сквозь землю, но пригнулись и все в канцелярии, сделав вид, что страшно заняты своими делами, лишь бы не обратили внимание и на них. Как выяснилось, подобное выражение монаршьего неудовольствия они видели впервые за все время службы — принцесса относилась приветливо и ровно ко всем, и лишь недавно появившаяся в приемной кобылка удостоилась столь сомнительной чести вызвать неудовольствие одной из принцесс. Впрочем, я уже понимала, что моя выходка не останется безнаказанной, поэтому сцепила зубы, и принялась за дело. Я привыкла спать в кабинете, на диванчике или столе, начала разбирать самый неудобочитаемый почерк эквестрийских вояк из дальних гарнизонов, и даже научилась варить сносный кофе, хотя провожала неодобрительным взглядом каждую чашку, отправлявшуюся в кабинет. Внутрь меня не пускали — сделав единственное внушение, принцесса никак не реагировала на мое появление в канцелярии, и вскоре я успокоилась, и однажды даже почувствовала себя не лишней в самом сердце огромной понячьей страны.

— «Ох, кажется, Гвардия наконец-то закончила свой доклад» — негромко прокомментировала однажды дежурный секретарь появление в стенах канцелярии здоровенного талмуда в нарядной обложке синего цвета с желтым кантом по краю, над которым уже склонилась одна из ее коллег — «Даже затрудняюсь сказать, по чьей это части… Скраппи, милочка, не поможешь Чиззи Минт?».

— «Мне кажется, не стоит. Я уже со всем разобралась» — причина, по которой этот томик, похожий на сборник всех сочинений Ленина или Маркса, был пронесен мимо моего стола, и торжественно оставлен недалеко от входа в кабинет принцессы, была не совсем мне ясна. Хотя я заподозрила, что такие вещи нужно вручать шефу лично, и судя по упрямым выражениям морд гвардейских офицеров в немалых чинах, притащивших эту мегакниженцию, уступать эту честь какой-то пятнистой секретутке они явно не собирались. Расположившись на диванчике для ожидания, они зорко следили за вверенным им объектом, в то время как Минт уже привычно пролистывала толстую книгу, чтобы после просмотра оставить свою резолюцию на титульном листе — «Все выполнено грамотно, красиво, и в точности по правилам. Думаю, принцесса скоро вас примет».

Единорог и пегаска сдержанно поклонились, царапнув глазами мою тушку, возвращавшуюся мимо стола Минт с понадобившимся мне сборником статистических данных по одному удаленному эквестрийскому городку.

— «Ага. Хороший доклад» – хмыкнула я, из-за плеча единорожки вчитываясь в мелькающие страницы. Услышав мой тон, остальные подняли взгляд, заподозрив, что слух их подвел, ведь таким голосом я, бывало, зачитывала самые смачные перлы, выходящие из-под гвардейского пера – «Просто замечательный. А самое главное, никакой конкретики. Все везде так хорошо, что лучше уже и быть не может… А, нет, смотри – тут вот, и еще кое-где не просто хорошо, а сверхзамечательно! Действительно, жизнеутверждающий доклад. А самое главное – без конкретных подписей».

— «Да, это упущение, но я не думаю, что из-за этого стоит вернуть его на переделку...».

— «Ты что, совсем с ума сошла?!» – искренне выпучилась я на Минт, не в силах понять, отчего эта умная пони, своей осведомленностью способная заткнуть за пояс даже министров, вдруг решила сморозить подобную глупость – «Зачем такую замечательную вещь-то портить? Вот, гляди на оглавление – «Главный Штаб Эквестрийских Вооруженных Сил», а чуть ниже — «Аналитический Отдел Королевской Канцелярии». Так чего тебе еще нужно-то?».

— «Если в этом докладе что-то привлечет внимание принцессы, то потребуется узнать, кого нужно наградить» — твердо ответила секретарь.

— «Наградить?!» – не выдержав, я запрокинула голову, и весело, заливисто захохотала. Признаюсь, это было для меня настоящим достижением, Твайли, после того утробного рева, к которому я привыкла, одичав за полтора года в лесистых горах – «Ох,  ты просто душка! Ну вот скажи, для чего тебе имена на этой бумаге, которую разве что в сортире интересно читать? Для награждения? А вот представь, что вдруг выясняется, что не везде все так весело и задорно, как пытаются изобразить штабные чинуши, пыхтящие от чувства собственной значимости? Что тогда?».

С диванчика раздался свирепое фырканье, с которым переглянувшиеся гвардейцы поднялись на все четыре копыта. Поколебавшись, Чиззи Минт посмотрела сначала на меня, затем на притихших товарок, отложивших свои дела, и во все глаза таращившихся на наш разговор, после чего нахмурилась и вновь, очень медленно, принялась перелистывать верноподданейший доклад.

— «Тогда придется кого-нибудь наказать. Верно? Ну и чего хорошего будет, если под этой туалетной бумажкой на триста листов будет стоять подпись нужного принцессе пони, вроде того же генерала Глиммерлайта «Челюсти» Туска, убирать которого по какой-то причине будет нежелательно? Оставлять без наказания нехорошо, и наказывать вроде бы не ко времени... Может получиться очень неудобно» – заметив неприкрытый интерес остальных секретарей и даже парочки залетных товарищей министров, занявших кресла в ожидании своей очереди на доклад принцессе, я лишь усмехнулась, и решила преподать кое-кому урок – «А тут гляди, весь генштаб от своего имени такую замечательную книжку нарисовал, а главное, от своего имени ее и посылает принцессе!».

— «И что же? Я тебя не понимаю. То ты говоришь, что это хорошо, то что наоборот, все плохо…».

— «Ну ведь теперь в этом штабе можно собрать всех тех, кто осточертел нашим повелительницами, и уже настолько охамел, что позволяет себе тискать вот такие книжонки, и подавать их для ознакомление нашим принцессам. После чего, с чистой совестью, отдать мерзавцев под трибунал. Даже прокурор не понадобится – они уже сами все написали в этом докладе. Кррррасота, а главное — коллективная ответственность! Разве же это не чудо?».

— «Оооо... Пожалуй… Пожалуй, ты права» – так и эдак полистав увесистый талмуд, согласилась Минт, быстро взглянув на переглядывавшихся секретарей принцессы – «Это и вправду ловкий ход. Господа, доклад будет рассмотрен принцессой через...».

— «В течение часа» — кивнула дежурная секретарь. Каждый день одна из секретарей занимала место возле двери в кабинет принцессы, и распоряжалась работой ее приемной, лично докладывая обо всем повелительнице. Чаще всего ею была Равен Инквелл, но остальные тоже входили в эту ротацию, хотя я надеялась, что мне такая честь все же не грозит. Услышав наш разговор, военные громко сопели и переступали с ноги на ногу, вовсю раздуваясь под своими кирасами, словно агрессивные воробьи, но получив в ответ множество недоумевающих взглядов, притихли — в конце концов, это не в штабе или в родном подразделении перья топорщить, тут даже товарищи министров вели себя тихо и сдержанно, ожидая своей очереди на доклад.

— «Ерунда. Знали бы вы, какие схемы проворачивает грифоний король и наши возлюбленные повелительницы!» – фыркнула я, посылая воякам откровенно приглашающий взгляд, держась ногой за кофейник. Его вид быстро заставил их сникнуть, и опуститься обратно на свой диванчик с ужасно недовольными мордами. И именно они заставили меня вспомнить о давно лелеемой комбинации, которую я уже давно хотела провернуть, но только сейчас получила возможность сделать это, не подставляя ни себя, ни Фрута Желли с его немногочисленными пока помощниками – «С другой стороны, давай взглянем повнимательнее на этот доклад. Уверена, эти лишенные воображения строевые пони сами бы ни за что не догадались до такого изящного хода – у них, то есть у нас, вообще туговато со всем, что касается действий не по уставу. Такова специфика службы. Значит, кто-то им это подсказал».

— «И кто же?» -  с долей иронии поинтересовалась Минт. Мне показалось, или от кабинета принцессы друг повеяло теплым сквознячком, словно от приоткрывшейся двери?

— «А давай посмотрим на то, кто еще подписал этот доклад» – коварно подмигнула всем я, вновь разворачивая титульный лист. Да, это не многовековые комбинации Селестии, или нравственные ловушки Луны, но тогда я гордилась задуманным планом – «Гляди, что написано? «Аналитический Отдел». Значит, Стил Трейл, мерзавец такой, надоумил заслуженных генералов накарябать эту верноподданническую цидульку».

— «Он глава Аналитического отдела, это так. Но зачем ему это?».

— «Как зачем? Когда я улетала послом в Грифоньи Королевства, в штабе развелось многовато всяких карьеристов и умников, решивших что они умнее принцессы. А этим докладом он их прямо под статью 18 Эквестрийского Кодекса подводит – «Измена трону». Нет, вы поглядите, какой все-таки милый и услужливый земнопони! Нужно будет ему что-нибудь хорошее сделать… Например, перестать преследовать с целью переломать ноги и хвост».

— «Политические игры… Понятно» — пробормотал кто-то из-за другого стола. Обменявшись многозначительными взглядами, секретари вернулись к работе, время от времени поглядывая на меня, словно по-новому оценивая появившуюся среди них пятнистую пегаску. Что ж, возможно, я просто заблуждалась, и эти опытные кобылы видели гораздо больше интриг и коварства чем я, становясь свидетелями восхождения фаворитов, расцвета и заката карьер, но возвращаясь к работе, я понадеялась, что смогла хоть чем-то помочь этим пони, как и многие другие жители этой страны, добросовестно делавшим свою работу, трудясь на благо не только себя, но и остальных, ощущая себя частью огромного живого организма, которым правило бессмертное существо.

И если они не растеряют это чувство с течением беззаботных, ничем не омрачаемых лет, то я была бы спокойна за будущее наших потомков, когда придет черед и мне в последний раз закрыть свои глаза.

* * *

Снова темнота — та, что встречала меня под горами. Миллионы тонн каменной породы нависали над головой, тисками сдавливая грудь, трепетавшую в тщетном усилии протолкнуть в себя хоть немного воздуха. Снова безмолвие и сухой, ровный жар, исходящий из недр земли. Снова мое дыхание, остававшееся единственным звуком в этом мире темноты — и все вокруг застывало, вновь, как когда-то, превращаясь в черный песок. Сама земля рассыпалась от моих прикосновений, засасывая в шуршащую черную бездну. Скользкий, похожий на чешуйки, он проникал в мои уши нос, рот и глаза, заставляя корчиться от удушья под тысячами, миллионами тонн, пытавшихся расплющить мою фигурку. Но когда удушье уже брало меня за горло, и костлявыми пальцами фигуры в черном балахоне начинало выковыривать изо рта рвущийся наружу язык для последнего вдоха, тяжесть вдруг отступала. Нечто огромное появлялось из глубины, и раздвигая черную, шуршащую смерть, выносило меня на поверхность — жалкую, кашляющую, судорожно хватавшую безвкусный, лишенный запахов воздух широко открытым ртом. Хватавшуюся за край громадного хитинового кольца — одного из многих, что опоясывали непередаваемо огромное существо. Медленно выползавшее на поверхность, словно появлявшийся из океанских волн Левиафан, оно замедлялось, и остановившись, лежало неподвижно, терпеливо дожидаясь, пока я избавлюсь от набившегося в глаза и уши черного песка.

— «Почему?» — этот вопрос почему-то казался мне очень важным. Гораздо важнее знакомого пейзажа, напоминавшего поверхность незнакомых планет. Барханы черного песка расстилались до горизонта, блестя, словно бесконечное море, изрезанное тут и там поднимающимися из него скалами, чернеющими под холодным светом незнакомых звезд. Гораздо важнее громады медленно вращающегося столба из черного песка, занимавшего половину горизонта. Бледный свет исходил от черного неба, словно где-то в его вышине зажгли молочно-белый фонарь, и в его зыбком, болезненном свете были видны громады камней, пролетавших над головой. Кружащиеся в сложном танце, эти обломки чего-то огромного издавали неприятный, тревожащий гул, когда неслись в вышине, или скользили между черными скалами, сопровождаемые в полете камнями поменьше, следовавшими за ними как почетная свита, как рыбы-прилипалы, преследующие неторопливо кружащегося в океане кита. Но это было не важно — все было не важно, и значение имел для меня лишь ответ на вопрос.

— «Почему?».

— Ты же не ненавидишь огонь за то, что он жжется? Такова сущность огня» — неторопливо заявил Червь, похоже, лучше меня понимая суть этого вопроса-мольбы. Несмотря на громадные размеры, голос его походил на низкий женский или высокий мужской, он был поистине лишен пола – «Увидев меня, твоя сущность потребовала действия. Ты – та, кто ты есть, и твоя сущность не может быть изменена. Но ее можно контролировать. Пока кто-нибудь… что-нибудь… не возьмет над тобою верх. Поэтому вас и боятся. Опасаются. Преклоняются вам».

— «Прости» — это слово я произносила, когда погрузилась в это видение. Это слово, которое не могло исправить того, что произошло. Но я должна была сказать его, и произносила, пока темный мир вокруг не начал бледнеть — «Прости меня! Прости!».

И я просыпалась. Просыпалась в своей комнате, во дворце, откуда меня еще не выкинули — наверняка, по недосмотру горничных Реджинальда, по-видимому, нашедшему гораздо более важное дело, нежели необходимость следить за тем, проснется ли вообще совесть у одной пятнистой мерзавки. Я уже начала лихорадочно подбирать варианты, но малыши вдруг решили затемпературить, и все как-то забылось, растворившись в работе и регулярных пробежках до комнаты близнецов, чтобы раз за разом целовать нетерпеливо дожидающихся меня жеребят. Обычный катар, по словам докторов, под которым я подозревала простуду, вызванную поеданием запрещенных сосулек, оставил хныкающих близнецов без прогулок, в постели, и единственной радостью для расхныкавшихся жеребят были посылки от Бабули и Деда, каждые несколько дней присылавших им то буквально истекающие медом соты из белого воска, до которого маленькие обжоры оказались большими охотниками, то баночку настоящего варенья — я давно уже обещала себе слетать в ту загадочную лощину, где когда-то выбралась из реки, и вновь набрать тех удивительно вкусных и ароматных ягод малины, чтобы заготовить их впрок. Но пока в Эквестрии царила зима, и я просыпалась в кровати с двумя особенными для меня пони, просыпалась между ними, съежившись на кровати от страха, в то время как  мои полураскрытые крылья беззастенчиво использовали в качестве одеял.

— «Нам нужно будет сделать ей подарок» — заметил однажды муж, задумчиво прокручивая в копытах свиток, принесенный ему когда-то Нэттл. За окном царило раннее зимнее утро, но Блуми проснулась раньше других, и тихонечко собравшись, поскакала на службу, судя по звукам, шарахаясь от каждого встречного в коридорах дворца. Я не могла не улыбнуться, вспомнив то выражение сладкого ужаса на ее морде, когда я предложила ей остаться с нами на ночь в этих покоях — «Тут написано что табун дарит новой кобыле что-то памятное – обычно какое-нибудь украшение или предмет одежды, или подвязку… Главное, чтобы подарок был украшен изображениями меток всех, кто входит в табун. Это такой знак признания, что она принята в семью».

- «Оу! Оу! Я тоже хочу! Я тоже хочу подвязку!» — вспомнив об этой замечательной вещи, в которой я успела покрасоваться один-единственный раз, я едва не расплакалась под недоумевающим взглядом супруга — «У меня была такая, помнишь? На помолвке! Ее кажется Медоу потом спер. А еще эти козлы из Гвардии мне платье порвали!».

- «Ну-ну, дорогая, не расстраивайся» — медведем забравшись на кровать, муж осторожно поцеловал меня в выпяченную нижнюю губу, уже дрожавшую от едва сдерживаемых слез. И откуда вдруг взялась эта странная смена настроений? Не иначе, как Луна решила мне отомстить, с хихиканьем мастеря свои загадочные алхимические декокты — «Я вам обеим такие подарю. Хорошо?».

— «Беленькие?».

— «Да, тебе – беленькую. А что?».

— «Ну… Просто…» — настроение вновь сменилось с едва слышным щелчком, который я, клянусь тебе, Твайли, ясно расслышала у себя в голове — «Обычно это жена должна приносить в дом мужа приданое. То есть ценные вещи, имущество, или еще что-нибудь. Ну, чтобы не быть бесприданницей, которую никто даже за муж, или в табун, не позовет».

— «Глупость какая-то!» — возмущенно фыркнул Графит — «Где-то про это писалось… А, вот. Да, слушай, ты права – кобыла, вступая в табун, должна одарить его жеребца подарками, ценность которых показывает, что она готова пожертвовать… Насколько рада… Да ну, бред! А если жеребец берет под крыло уже сформировавшийся табун, то…».

— «То что же?»

— «Ну, тогда… Я давно хотел кораблик. Управляемый» — с какой-то глуповатой детской ухмылкой сообщил супруг, мечтательно закатывая глаза — «Которому можно ставить паруса и править, палочкой поворачивая руль».

— «Не может такого быть! Дай сюда!» — возмущенно заверещала я, просто охреневая от столь мерзкого и неприкрытого жеребцового шовинизма — «Ты это все придумал! Не может такого быть, чтобы жеребцам, в любом случае, всегда что-нибудь хорошее перепадало!»

— «Да, мы такие. Мы нежные и чувствительные, и нас мало, поэтому нас нужно любить и заботиться» — самодовольно заявила эта стероидная задница. Словно это не он только что вернулся с утренней тренировки, и с довольным уханьем обтирал за окном свои блестевшие от пота и растаявшего снега телеса, вызвав подозрительное шевеление за окном башни с апартаментами Госпожи. Увы, он оказался прав, и согласно свитку, составленного древними кумушками, чтоб им икалось и пукалось на Небесных Лугах, все кобылы его нового табунка должна были сделать ему подарки.

— «Значит так, если ты хоть попробуешь, хоть намекнешь Блуми о том, чтобы она нам что-нибудь подарила...».

— «Не намекну. В конце концов, я не настоящий пегас, не забыла?».

— «Очень даже настоящий!» — сварливо буркнула я, но не удержавшись, расплылась в глупой улыбке, нащупав такие забавные, так здорово перекатывающиеся штуки, уже долгое время служившие объектом моего нездорового интереса — «А кое-где даже более настоящий, чем некоторые, мнящие себя образцом жеребца».

— «Действительно? И где же ты умудрилась сравнить?» — на этот раз я ощутила на себе, что такое отравленная ревностью шпилька, которую сама, не так давно, вонзила под шкуру супруга. К счастью, у меня сразу нашелся ответ на этот вопрос.

— «А когда пинала по яйцам подчиненных за косяки. И всяких риттеров всратых, решивших что круче них только горы, да и те, которые не менее восьми тысяч. А что, ты считаешь, что нам этого не хватает в нашей семейной жизни?».

— «Совсем нет!» — уловив какое-то нездоровое ожидание, промелькнувшее в моем голосе, поспешно заверил меня Графит, опасливо покосившись на мое копыто, все еще гладившее его между бедрами — «Хотя я вот тут вспомнил про горничных, которые бегают тут каждый день. Они такие милашки… Если ты понимаешь, о чем я говорю».

— «Извращенец!» — я тоже помнила ту просьбу о черно-белом наряде, с чулочками сеточкой, и кружевным накрахмаленным фартуком.

— «Зато хороший, пушистый и теплый» — заурчал муж, устраивая меня у себя на животе, почему-то крупом к своему носу. Я вздохнула, понимая намек, и это утро прошло довольно забавно и мирно, даже несмотря на то, что я почти не получила своей порции удовольствия. Ну, не умеют жеребцы обращаться со своим языком — как одним, так и другим своим органом они просто стараются влезть как можно глубже. На этом их фантазия заканчивается, и оставшееся время они просто болтаются там туда и сюда, воображая, что доставляют подруге незабываемые ощущения. Хотя на самом деле ты просто пытаешься не рассмеяться, или попросту не уснуть. Так что запомни, или запиши это тонкое наблюдение, Твайли, о котором я уже писала тебе в прошлой части этого дневника. Ты будешь смеяться, но муж только что прочитал это, и теперь я лежу на столе, пока мне доказывают что я все вру, и просто ничего не понимаю в пегасьих полизушках. Нет, конечно, такое внимание очень приятно, но вот звуки, которые они все при этом издают… В общем, тогда все завершилось почти к обоюдному удовлетворению, да и горничным, как мне кажется, было о чем посудачить тем утром, когда они меняли и заправляли постель. Впрочем, совсем бесполезным назвать его тоже было сложно, ведь мы придумали подарить новой подруге подвязку с серебряными кулончиками в виде наших меток , которую мне удалось выклянчить и себе. Думаю, маркиз де Клюни был бы в ужасе, узнав, на что уходили вещи из его все больше и больше уменьшающегося фамильного серебра...

А еще я узнала, что Блуми тоже плакала по ночам. Однажды я проснулась от того, что она сидела на кровати, глядя на нас, и по ее вздрагивающим плечам поняла, что что-то случилось.

— «Мне стало так страшно. Я наконец-то нашла свое счастье, и вдруг испугалась, что это был просто сон» — судорожно прошептала она, уткнувшись мне в шею, когда я крепко обняла ее, привлекая к себе – «Что настанет утро, и это будет просто матрас в том пегасьем общежитии, и не будет этой прекрасной комнаты, никакого Легиона, ни тебя».

— «Все это правда. Ну, или просто я пытаюсь тебя в этом убедить, а на самом деле я просто плод твоего воображения, и не хочу, чтобы ты принимала таблетки. Ведь тогда я точно исчезну».

— «Глупая!» — стукнув меня копытом по лбу, она опять уткнулась носом мне в шею – «Это… Это так ты чувствуешь себя, когда тебе перепадает немного счастья?».

— «Да. Наверное» — обнимая ее, я поглядела в темноту. Рядом сопел супруг, за дверями была тишина, и даже густой снег, падавший за окном, заглушал успокаивающий шепот ветра. «Спите спокойно, маленькие пони. Придет день, придут заботы. А сейчас — отдыхайте. Усните под недреманным оком луны, чей свет пробивается из-за туч». Тишина и спокойствие — это они заставляют нас просыпаться от крика и слез. Срывая оковы с памяти, из которой появляются черные воспоминания о боях, лишениях и потерях. О том, что было перенесено, и к чему мы должны готовиться в будущем. Для нас абсолютный мир так же страшен, как абсолютная, бесконечная война, ведь он ослабляет оковы на разуме, выпуская запертых в нем чудовищ.

— «Какой ужас. Все считают тебя хорошей, заботливым командиром, хотя раньше думали, что ты просто пони из верхов, выкормыш одного из влиятельных кланов, создавшая Легион для того, чтобы сделать себе карьеру. Но никто и не представляет… Как ты с этим живешь вообще?!».

Что ж, можно было сказать ей правду — и я чувствовала, что когда-нибудь я ее расскажу. Когда-нибудь потом, когда уже не будет столь страшно обнажить перед другими всю пустоту и мелочность своего небогатого внутреннего мира. Но не для того я взяла себе эту измученную одиночеством душу, не для того наполнила ее тем светом, что появился внутри, чтобы сделать ее еще несчастнее, превратив найденное счастье украденным раем, превратившимся в ад. Поэтому я не ответила сразу, и лишь уложив ее рядом с собой и Графитом, лишь высушив поцелуями слезы на ее щеках, ответила, глядя в зеленые глаза, блестевшие звездами в полумраке покоев.

— Обычно… Обычно я напиваюсь — не придумав ничего лучшего, с усмешкой ответила я, прижимая к себе кобылу, уткнувшуюся носом мне в грудь — «И напоминаю себе, что теперь у меня есть те, ради кого мне стоит жить».

Кстати, насчет вина: меня всегда интересовало, как могут персонажи романов и прочих произведений, в которых фигурируют знатные и просто обеспеченные пони, пить только вино, утром, днем и на ночь? Ну на самом же деле! Неужели их авторы не пытались сесть на такую чисто алкогольную диету, а потом посмотреть, что же с ними произойдет? Или же просто я была такой неважной выпивохой, что не могла поверить в то, что какой-нибудь граф или графиня, с утра до вечера, в качестве жидкости могли вливать себя лишь спиртосодержащий продукт перегонки виноградного сока, изредка разбавляя его обязательным Пятичасовым чаем? В общем, эта философская мысль, на которую меня навела быстро опустевшая бутылка, стала темой на весь вечер, и была поддержана моим табуном. Графиту и Блуми тоже было что рассказать про обычаи употребления горячительного, да и как любые военные, вино они тоже не шотами пили… В общем, посиделки прошли ожидаемо приятно, а вот ночь была гораздо интереснее. Помнишь, я писала про развратниц-пегасок, способных даже бизона до истощения довести? Забудь! Мне уже кажется, что это просто-напросто миф, вроде человеческих амазонок, отражающий кобылью мечту – ту, которая никому, как потом оказывается, вообще не нужна, являясь сплошным разочарованием, «украденным раем», к которому мы стремимся, сами не зная зачем. Да, я помню твои красные щечки и ханжеские комментарии по поводу моих дневников, Ваше Фиолетовое Высочество, поэтому не буду углубляться в детали. Скажу лишь одно – попытка покувыркаться нового табуна, разогретого хорошим и чего уж говорить, коварным вином, прошла не так, как планировалась, ведь всю оставшуюся часть ночи мне пришлось убеждать порядком перепугавшуюся рыжуху в том, что она не попала ни к монстрам, ни к сексуальным маньякам, накачавшимся алкоголем и бизоньим возбудителем «Одна капля на сотню голов». Вот уж не знаю, чего такого ужасного она разглядела между ног у своего партнера по табуну, но отлавливать ее пришлось под матрасом, куда она попыталась зарыться прямо сквозь одеяло и простыню. А утром пришлось успокаивать уже мужа, возвращая Графиту толику жеребцовой самоуверенности, полдня убеждая в том, что его новая подруга по постели и семейной жизни хлопнулась в обморок просто от счастья, когда увидела, сколько этого самого счастья ей привалило, и оказалось у самого носа. В общем, теперь на меня свалилась еще и организация свиданий в постели, поэтому оставшуюся часть дня я бродила с крайне пришибленным видом — но нет худа без добра, ведь это заставило эту парочку вновь перейти в режим наседок, и попытаться хоть как-нибудь поднять мое враз упавшее настроение и самооценку, для чего на табунном (так и тянуло назвать его «семейном») совете было решено срочно вытащить меня в город.

Поразвлекаться.

Ну, ты же знаешь мою удачу, Твайлайт! Если я просто остановлюсь рядом со складом абсолютно негорючего материала, что-нибудь обязательно грохнет, да так, словно я собственнокопытно подожгла фургон с петардами и фейерверком. Вот и в тот раз все пошло не по плану. Первым отстал Графит, зацепившийся языками с какими-то странными, лохматыми и диковато выглядевшими пони, начав долго и нудно, с точки зрения изнывавших от скуки кобыл, обсуждать какие-то совершенно глупые вещи, вроде выпуска новых моделей корабликов, каких-то тулкитов, так и сыпя невероятным количеством новых, и абсолютно незнакомых мне слов. В конце концов, устав от хорового нытья, он послал нас вперед (хотя мне показалось, что хотел немного подальше), пообещав после догнать где-нибудь, и снова вернулся к оживленному разговору, в котором мы понимали хорошо если одно слово из ста. Поняв, что теперь милого и за уши не оттащишь от этого разговора и глупого магазина, витрину которого они разглядывали словно Берри, увидевшая новый самокат, мы решили отправиться дальше, уделив внимание только важным, с нашей точки зрения, вещам, вроде магазинов готового платья и даже только-только появившимся «бутикам подержанной одежды», которые привлекли особое наше внимание. Теперь пришла очередь усмехаться уже Блуми, увидевшей на моей мордочке неподдельный энтузиазм, когда моя кобылья сущность обрадованно запищала, увидев столько красивых нарядов, и по вполне себе доступной цене. Конечно, мало кто из кантерлотских снобов, разъезжающих в колясках и останавливающихся только возле самых дорогих заведений, публично признал бы, что ходит в такой вот магазин, но я думаю, что некоторые мутные личности, с натянутыми на самый нос шляпами, явно оставили свой фаэтон за углом, чтобы всласть покопаться в ящиках с бывшими в употреблении нарядами, выискивая среди навоза жемчужины в виде стильных и почти новых вещей, ношенных всего раз или два. Пока конкуренция была небольшой, но мы вместе, не сговариваясь, изо всех сил постарались подружиться с продавщицей — еще не уверенная в успехе этого предприятия, и обфырканная разными мимокрокодилами в дорогих пальто и полушубках, она явно обрадовалась такому вниманию явно непростых пегасок, и пообещала нас известить, если к ней вдруг попадет что-то интересное, и по хорошей цене. Особенно ее впечатлило обещание рассказать о ее магазинчике не одной сотне кобыл, измучившимся в поисках приличных, пусть и бывших в употреблении нарядов, которое я тотчас же и исполнила, отловив пролетающий мимо патруль, командиру которого передала нацарапанную тут же записку — уверена, в казармах ее обмусолили и зачитали до дыр, передавая по цепочке как секретное донесение с фронта. После этого мы надолго зарылись в глубины этой сокровищницы, остановившись лишь когда поняли, что нахватали больше, чем могли унести. Оставив радушно и несколько ошалело улыбающейся нам владелице лавочки свои биты и адрес, по которому она обещалась доставить покупки, мы вышли из этого царства искушения с издрядно отощавшим кошельком, но при этом абсолютно счастливыми, ведь теперь нам не приходилось ломать голову над тем, что можно было подарить своему жеребцу.

Но, как я уже говорила, неприятности меня не ищут — они всегда точно знают, где я нахожусь. Поэтому я почти не удивилась, услышав чьи-то возбужденные вопли, доносившиеся с одной из улочек, ведущих к району вокзала, в лабиринт которых мы забрели по предложению Нэттл, решившей поискать что-нибудь столь же новое и интересное, как встреченный нами бутик. Решив, что подобные места явно будут располагаться подальше от крупных улиц, уже оккупированных модными и очень дорогими заведениями, мы решили продолжать путь на своих четырех и, как видишь, не прогадали — кто знает, что могло бы произойти, если бы мы решили, к примеру, воспользоваться своими крыльями. Но именно моя забывчивость и привела нас к этому дому, одно из окон которого разлетелось, когда через него вылетел (во всех смыслах этого слова) взъерошенный пегас, вооруженный не самым коротким мечом.

— «Ah ti j yebanniy ti nakhuy!» — остановившись, вякнула я, неосознанно переходя на «второй командный» язык.

«Ну надо же, какое странное недоразумение!».

— «В мой единственный выходной!. Ну что за ссаная блевотня свинобраза!» — что бы ты там себе ни надумала, Твайли, Нэттл тоже не первый год в Легионе служила, не говоря уже о Гвардии, о которой ты судишь только по бравым жеребцам из стойл Ее Высочества, да своему брату — «Сами озвездюлим, или дождемся, пока дежурные жопошники свои глаза у себя в сраке отыщут?».

«Абсолютно согласна с вами, моя дорогая. Это настоящее безобразие. Не должны ли мы, как законопослушные пони, немедленно это пресечь, не дожидаясь наряда стражи?».

— «Бей в глаз, не порти шкуру!» — буркнула я, прикидывая, сколько смогут продержаться рукава моей курточки, украшенные длинной «ковпоньской» бахромой, против меча. Явно не стандартный для Гвардии или Легиона, он подрагивал в удерживающей его ноге, нацелившись на ближайших прохожих — «Blayd, Блуми, окно!».

«Постараемся не нанести серьезных повреждений… Подождите-ка, дорогая, что это был за шум?».

— «Лечу!» — услышав вместе со мной долгий, пронзительный вопль, раздавшийся из дома, пегаска пригнулась, и мощным ударом крыльев послала себя в темное нутро здания, вломившись в открытое окно на втором этаже, в то время как я, пригнувшись, следила за жеребцом. При одном только взгляде на его вытаращенные глаза было понятно, что он капитально не в себе, а разодранная одежда и вздыбленная шерсть лишь придавала законченности облику полного психа.

«Только бы не решил улететь...».

— «Эй, приятель! Эй!» — подняв и разведя крылья, чтобы перекрыть для него обзор, я медленно двинулась к психу, стараясь не делать резких движений. Мои глаза, против воли, то и дело возвращались к уставившемуся на меня мечу, в то время как в голове прозвучал голос маэстро Куттона: «Всекда слети за охудием, Скхаппи, а не за напхавляющей его лапой, ведь во вхемя вызова и атаки оно может оказаться в совехшенно дхугой лапе или ноге!».

— «Проч, клювокрылые уроды! Меня так просто не взять!» — заорал тот, уставившись на меня абсолютно безумными глазами, затянув какой-то незамысловатый мотив — «Наш алый стяг на север ведет! И завтра Север падет!».

— «Blyaaaad...» — выдохнула я, отскакивая назад, чем едва-едва спасла себя от потери очередной части тела, когда свистнувший меч прочертил косую полосу у меня перед носом. Классический «легионерский» удар, еще называющийся «косым» — из верхнего декстра, наискось в нижний синистр, справа налево, и снова назад, словно взмах полотенцем, отгоняющий муху. Казалось бы, безыскусный, но при должной сноровке способный развалить голову в шляпе или плохеньком шлеме до клюва или зубов, и позволяющий тут же укрыться щитом — «Вот как назло, еще и свой урод башкой тронулся! Ну что за день сегодня такой?!».

Эту песенку я узнала. В меру простая, в меру глупая и в меру сентиментальная, она была написано кем-то из бардов в сегментарных доспехах, в ком прорезался певческий и стихотворный талант (по моему же скромному мнению, кто больше драл глотку, чем драил сбрую). Но песня прижилась, и стала популярной среди тех, кто напевал ее у костра, немало смутив меня когда они прозвучала вот так, под аккомпанемент свиста меча у моего носа.

— «Легионер, да ты охренел тут, что ли?!» — кажется, мои слова не доходили до разума этого пони, посеяв в душе первые ростки назревающей паники. Без доспеха бросаться на меч мог только опытный боец-копытопашник, а у меня даже с оружием, но голышом, шансы были куда как невелики. Ощущение страха усиливалось еще и от того, что я на собственной шкуре ощущала, как ко мне применяют те самые знания, которые мы давали всем тем, кто вставал под наши знамена, обучаясь не защищаться, а уничтожать врага всеми доступными способами. Это пугало, причем жутко, в чем я не боюсь признаться на страницах этого дневника, но я бы соврала, если бы не сказала еще и о том, что внутри, под слоем страха, внезапно для себя я ощутила какую-то извращенную гордость за то, что наука эта легла на благодатную почву, превратив обычного пони в предельно опасное существо. Мечником он не был, как выяснилось, но оружием владел в рамках положенного, и мне никак не удавалось не то что приблизиться, но и просто удерживать его на одном месте до прибытия подмоги. В том, что она должна была прийти, я не сомневалась, ведь вместе с собирающейся толпой где-то неподалеку уже слышались крики и громкий свист, перемежающийся со знакомым и немелодичным воем легионерского рожка. Оставалось лишь продержаться до появления стражи, поэтому я прыгала вперед и назад, отходила и вновь приближалась к сумасшедшему пони, чей меч рыскал из стороны в сторону, целясь в собравшуюся толпу.

И это была еще одна примета нового времени, ведь раньше большинство пони разбежались бы при первых признаках серьезной угрозы. А теперь все больше разноцветных четвероногих собиралось вокруг, и мне пришлось замахать крыльями, отгоняя добровольных помощников, лезущих прямо под меч. Не знаю, что они там себе вообразили, но до прибытия Гвардии и Легиона я уже потеряла несколько перьев, и не горела желанием видеть, что будет с теми, кто сунет голову дальше, чем это уже сделала я. Впрочем, долго ждать не пришлось, и вскоре буяна окружило несколько стражников, часть из которых немедленно отдала нам честь. Нам — это мне и Блуми, в очередной раз высунувшейся из окна. Она уже несколько раз порывалась спланировать на спину вооруженному психу, но каждый раз я сердито отмахивалась, в глубине души обмирая от страха за то, что может случиться, если что-то пойдет не так. Странно и непривычно, Твайлайт, ведь еще полгода назад я бы не колебалась, и воспользовалась ее помощью, уповая на то, что ничего страшного не произойдет, и я успею достать противника прежде, чем он успеет причинить ей какой-нибудь вред. Но теперь… Теперь я стала осторожной — быть может, это было осознание того, что теперь я опять не одна, а полторы кобылы на ножках, а может, просто я начала отмякать, остановив это превращение в опасного сумасшедшего, а может быть, и то и другое одновременно. Но думаю, больше всего на меня повлияло усиливающееся понимание того, что я уже не принадлежала тому странному классу общества, что держит жизнь и смерть на конце своего меча. Что я буду выглядеть полной дурой, если подставлюсь под удар, проигнорировав тот факт, что я уже не служу в Легионе, тем самым, добавив головной боли окружающим.

Но будет хуже всего, если по моей глупости пострадает кто-нибудь из тех, кто стал мне близок и дорог.

— «Пакуем. Но не подставляйтесь. Если нужно — подколите его, и укладываем».

— «Сделаем» — сказанное значило, что ввиду опасности не одоспешенной цели, следовало нанести не тяжелое, но беспокоящее ранение в плечо или круп, а уж затем сжать щитами, после чего настучать по башке — «Ух, ну ты погляди! Это ж кентурион из четыре-восемь! Да, точно он!».

— «Тогда вперед. Мы займемся этим, сэры!» — решив не мешать двинувшемуся вперед патрулю, я повернулась к гвардейцам, уже выставившим вперед копья и круглые, позолоченные щиты. Командовавший ими усатый сержант явно собирался послать меня в жопу, но я все еще стояла у него на пути, а выражение на моей морде наверняка было явно далеко от улыбки селестианского праведника — «Сэры, это наш пони, и мы сами все подчистим».

— «Сбрыкните отсюда, дамочка!» — ну вот, что я говорила?

— «Сержант, не лезь! Работает Легион!».

— «Да что б вас, красноюбочники!» — секунду поколебавшись, ругнулся тот, но все же поднял копье, обернувшись к своим подчиненным — «Слайм, отгони гражданских на двадцать футов назад! Остальным — ждать. Пусть железнолобые сами разбираются со своим. В случае чего — поможем».

— «Благодарю, серж!» — прикинув, что стоит напомнить своим поступать точно так же в подобных случаях, я цапнула ближайшее копье, так удобно болтавшееся неподалеку, развернулась… Но воспользоваться им не успела, нос к носу столкнувшись с какой-то кобылой, неизвестно как оказавшейся у меня за спиной.

Белая земнопони, на вид давно перешагнувшая тридцатилетний рубеж, имела в своем облике что-то от кошки. Быть может, это были чуть раскосые глаза с радужкой цвета желтка, а может быть, плавность походки или прическа-каре нарочито неестественного черного цвета — главным было то, что она решительно заступила мне дорогу, упершись в грудь поднятым копытом.

— «Остановитесь, храбрые вои!» — голос ее звучал мягко, но громко. Так звучал он у тех, кто привык разговаривать долго, перебивая шум других голосов, но не желая орать на шумящих — «Страждущий сей нуждается в помощи и опеке!».

— «Вот сейчас будет и страдания, и опека» — буркнула я, скривившись при звуке меча, саданувшего по щитам. Грамотно бил, негодяй — наотмашь, сверху и между ними, стараясь скреплявшую их цепочку перерубить. Пожалуй, нужно внести заметку в личное дело, поощрив за образцовые знания в боевой подготовке. Даже в психозе навыков не растерял, умудрившись растолкать этих растяп, и буквально ввинтиться в образовавшуюся щель между щитов — «Так, мэм, свалите с дороги! Не подвергайте опасности ни себя, ни остальных!».

— «Я призываю вас остановиться!» — интересно, и как оказавшйся у меня перед носом конец черного шарфа, украшенного большими золотыми эмблемами солнца, мог, по ее мнению, мне помешать? В ответ, я попросту бортанула плечом его обладательницу… И провалившись вперед, едва не рухнула в снег, когда та сделала всего один шаг назад и в сторону — «Этому пони нужна помощь, а не бой! Вы что же, не видите, что вы лишь подпитываете пламя его безумства?».

— «Это еще почему? К себе бы я ожидала точно такого же отношения!» — зарычав, я щелкнула зубами, словно вечно ненасытная гончая тьмы. Что ж, в моем исполнении это выглядело, наверное, особенно жалко, раз не произвело ни малейшего впечатления на стоявшую напротив кобылу, хоть и заставило податься назад самых смелых из толпы – «Даже в страшном сне я не представляю себе, что могу причинить вред пони! Повелительницы обещали мне, что как только я стану опасна для понячьего рода, они лично прекратят мое жалкое и бессмысленное существования – я сама потребовала это от них! Так почему я должна позволять остальным вытворять такое?!».

— «Потому что это сделано не со зла, а лишь под влиянием охватившего его безумия» — голос земнопони был спокоен и чист, когда она двинулась вперед. Моя задница рефлекторно сжалась в кулачок, когда она вскинула переднюю ногу, и рванувшийся вперед меч со звоном отскочил от нее, словно столкнувшись с тяжелым легионерским сабатоном – «Ему нужно не твое осуждение или твой гнев. Ему нужна помощь. Разве не в том ты клялась тем, кто пойдет за тобой?».

— «Много ты об этом знаешь, незнакомка!».

— «Признаться, я просто угадала» — пожала плечами та, и не прерывая разговора, снова шагнула вперед, не обращая внимания на вновь замахнувшегося мечом легионера. Ее нога дернулась вперед в небыстром, почти ленивом ударе, с тихим стуком соприкоснувшись копытом с челюстью легионера – казалось, она просто шлепнула его по морде, привлекая к себе внимание, но уже через секунду тот зашатался, как пьяный, и сделав вперед заплетающийся шаг, рухнул в истоптанный снег – «Ты собрала огромную силу, ты провела ее через сражения, и если то правда, что о тебе говорят, ты заботишься о тех, кто тебе присягнул. Почему же ты хочешь отвергнуть этого несчастного?».

— «Потому что он нарушил ту самую присягу, о которой ты говорила! В числе прочего, я клялась никогда не требовать от других больше, чем могла бы сделать сама, и быть во всем для них примером!» — рыкнула я, подходя к лежащему легионеру, и пинком переворачивая его на бок. Похоже, тот был в полной отключке, и только мутно таращился на окружающий его мир, едва заметно поводя глазами по сторонам – «Нэттл! Что там у тебя?».

— «Просто испуганная гражданская. Его подружка. Без повреждений» — высунувшись из окна, четко доложила рыжая пегаска, поправляя на себе сбившуюся шапочку – «А можно, я это тоже запишу? Для инструкторов?».

— «Да хоть все» — махнула я крылом, коротко взглянув на столпившихся вокруг нас гвардейцев. Теперь, когда вооруженный преступник был обезврежен, случившееся подпадало под их юрисдикцию, но я не собиралась устраивать из этого представление с долгой отсидкой преступника в комфортабельной камере, открытым судом, и прочими юридическими кувырканиями на радость столичной толпе – «Так, сэры. Это даже не залет, а самое настоящее преступление, поэтому пострадавшая по праву ваша. Этого клоуна мы забираем себе. Рапорт и копия допроса будет в вашем участке уже завтра. Если вашему капитану понадобится что-либо, он знает, где нас найти».

— «Хотите отмазать его, мэм?» — с понимающим, но от этого не менее напряженным выражением морды поинтересовался седоусый сержант, с отвращением подцепив копытом меч, выпавший из копыта жеребца. Весь вид оружия говорил о том, что это была грифонья работа, причем не из рядовых, с четким рисунком переплетающихся слоев, и усиленная двумя большими рунами у рукояти.

— «Наоборот. Устроить такое, что он пожалеет, что вообще решил тронуться крышей» — фыркнула я, заметив очередную патрульную тройку пегасов в синих туниках, заходящую прямо на наши головы – «Что вы ему можете предложить? Комфортабельную камеру для отдыха, с сортиром и свежей питьевой водой?».

— «А вы?».

— «Подвалы и камеру с кандалами, за которые его подвесят к стене!» — твердо отрезала я, заставив усатого недоверчиво уставиться на моих бывших подчиненных. Обменявшись парой слов с Нэттл, они споро завернули копыта буяна под мышки, и довольно ловко стреножили его, нацепив на шею и передние ноги тонкие, но прочные кандалы – «А когда он очухается, я лично поговорю с этим придурком. Рапортами обменяемся завтра, а в докладе укажете, что мы готовы к тесному сотрудничеству в расследовании этого дела, в том числе и к совместной судебной комиссии».

— «Воины магии и меча, остановитесь!» — громко вскрикнула земнопони, вставая между мной и сержантом гвардейцев. Ее накидка протестующе зашелестела, бросая золотые блики на снег – «Разум малого сего был омрачен духом раздора, но теперь ему нужно не порицание, но помощь!».

— «Вот в казармах ее и окажут. Тихое, комфортабельное подземелье с цепями и капающей водой – вы что, совсем газет не читали?».

— «Закон предельно точен по поводу этого правонарушения» — согласился со мной сержант, явно одобрявший размеренные и даже какие-то привычные действия дежурной тройки, шустро упаковавшей клиента с помощью коротких, не в пример гвардейским, кандалов – «И думаю, суд решит, что все произошедшее как минимум было небрежным обращением с оружием под влиянием алкоголя».

— «Как и устав. Эх, а я все голову ломала, кем мне Каладан заселять… Это ж какой аналог Сибири и Камчатки можно устроить!».

— «Вот поэтому наши повелительницы воистину мудры, что не позволяют вам, носящим оружие, распоряжаться жизнями прочих!» — резко прервала нас кобыла, вставая между нами и заключенным. Да, теперь я могла назвать его так, несмотря на былые заслуги – «Ваша задача исполнена, и теперь орден Милосердных Сердец берет этого несчастного под свою опеку!».

— «Это как?» — удивилась я, но быстро поняла, что осталась единственной, кто не понял, что происходит, но гвардейский сержант лишь повешелил усами, да глаза закатил, словно напоминая о разных орденах, которые так любили организовывать пони – «Сержант, че за nakher?!».

— «Мой орден помогает всем, кто нуждается в помощи» — веско проговорила пони, вновь становясь передо мной. За ее спиной сержант уже раздавал приказы проверить дом и не подпускать зевак к месту происшествия — «Позвольте мне заняться моим долгом перед этим страждущим. Поверьте, вы сделаете только хуже».

— «Вы так мило произнесли это «вы» и «вам», когда говорили про тех, кто носит оружие…» — горько вздохнула я, бросив взгляд на Блуми, вновь высунувшуюся из окна. Неужели из-за таких вот прекраснодушных мечтательниц однажды мне придется рискнуть ее жизнью? Этот странный и новый для меня вопрос, поселившийся где-то внутри, заставлял меня медлить и сомневаться, переводя взгляд с кентуриона на принцепса, торчащего из окна — «А вы в курсе, что вступая в Легион, по настоящему вступая, а не просто становясь кандидатом, мы все даем клятву умереть за других? Не просто обтекаемые слова произносим, а клянемся умереть вместо любого пони, когда придет его черед? А оправдывая этого пони, вы просто обесцениваете то, ради чего мы жертвовали всем в последних двух войнах!».

Пони молчала, разглядывая меня. А может, просто пыталась понять, что я произношу из-за акцента и шрама, перекосившего рот. Белая попона средней величины, едва прикрывающая живот, длинные рукава плотно застегнутого одеяния, похожего на жилет, и перекинутая через шею лента черного цвета – все это напоминало какие-то церемониальные одеяния, украшенные знаками солнца, вышитыми сверкающими золотом нитями, и лишь по примечательно жестким складкам на рукавах можно было заподозрить, что она не так уж и безобидна и беззащитна, как пыталась казаться.

— «Если вы утверждаете, что он безумен – значит, вы признаете за остальными право защищаться от него всеми средствами, которые мы посчитаем приемлемыми! Если считаете, что он вполне адекватен – значит, он нарушил присягу, приказ и закон, и понесет наказание! Если же нет – значит, вы просто потакаете его безумию, поддерживаете его, а значит – покушаетесь на жизни остальных, натравливая его на прочих, словно бешеную собаку!».

— «Это ужасная моральная дилемма, выхода из которой я не могу найти» — покачала головой незнакомка – «И это лишний раз подтверждает, что вам всем нужна помощь. Что ж, хорошо! Забирайте его, пони железа, но запомните то, что было сказано вам! Вы нуждаетесь в помощи, и мы окажем ее вам, хотите вы того, или нет».

— «Даже так?».

— «А вы, Легат Легиона – вы сами не боитесь превратиться в бешеную собаку, о которой только что говорили?» — веско произнесла земнопони. Подойдя к пыхтящему в кандалах декану, она прикоснулась концом своей нашейной ленты к его лбу, после чего вновь предупреждающе поглядела мне в глаза – «Дайте шанс оступившемуся, воительница. Ведь каждый из нас может упасть, но горе тому, рядом с кем не будет верных друзей или просто хороших, порядочных пони, кто поможет подняться, и не остаться навечно в грязи».

На этот раз я была первой, кто опустила глаза.

* * *

Как я и обещала гвардейцам, притащенный в казармы буян был прикован к стене, распяленный на ней в кандалах, словно эдакая морская звезда, сходство с которой усиливалось в полумраке из-за растянутых крыльев и хвоста. Нет это был не акт непомерной жестокости или немотивированной агрессии, Твайлайт – просто мы примерно представляли себе, что может сотворить каждый из нас, если ему вдруг снесет крышу. Помимо своей основной функции — фиксации — кандалы выполняли еще одну важную роль, напоминая одурманенному сознанию о грядущем наказании, заставляя задуматься о совершенном проступке. Эдакий сплав психологии и инквизиторских замашек, предложенный, кстати, не мной, а нашими добрыми эскулапами. Намучившись несколько раз с особо буйными соратниками, они были куда как далеки от селестианского всепрощения, и любой, кто пытался побуйствовать после попадания в их копыта, после оказания помощи живо отправлялся на дыбу – подумать о собственном поведении.

Вот уж не ожидала, что рогатые медики были в душе еще теми живодерами с кучей странных фетишей, которые я даже не могла себе вообразить.

Благодаря такому подходу, все оставалось внутри подразделения, и я не намеревалась выносить сор из избы, когда входила в подвал, где и обнаружила распятого на одной из стен легионера.

— «Я не знаю, откуда они взялись, мэм!» — нервно облизывая губы, уверял меня жеребец, поминутно косясь на освещенный дверной проем, где маячила фигура одного из моих охранников – «Мы миловались с Пайнэппл, и вдруг тарелки в ее серванте загорелись синим светом! И отовсюду полезли эти грифоны-лазутчики, мэм!».

— «Почему ты так решил?».

— «Ну, они же полезли!» — с нездоровой убежденностью заявил тот, заставив меня на секунду задуматься, куда же нас приведет этот разговор. Особенно, если он будет состоять из таких вот железобетонных аргументов.

— «А куда они потом делись?».

— «Вылетели в окно!».

— «Хорошо… А эта Пэйнэппл – зачем ты ее напугал?».

— «Мэм, я бы никогда… Она моя подружка мэм! Я ее защищал!».

— «Ясно. Что ж, за быстроту реакции хвалю, но голову лечить все же придется» — вздохнула я.

— «Нет-нет-нет, мэм! Они точно там были! Вы же мне верите?!» — забормотал тот, вздрогнув при виде фигуры, заслонившей падавший из двери свет – «Я в норме! Вы ж видите, что я в норме!».

— «Ладно, я верю в то, что ты это видел» — успокаивающе дотронувшись крылом до головы жеребца, буркнула я. Оглянувшись, я увидела, как вошедший врач бросил внимательный взгляд на своего пациента, и сочувствующе покачал головой – «Поэтому побудешь здесь, до прихода гвардейского офицера. И постарайся изобразить перед ним образцового легионера, измученного раскаянием и желанием искупить свою вину. Понял?».

— «Но…».

— «Заткнись и слушай меня внимательно, легионер! Я тут, между прочим, твою жопу пытаюсь спасти от неминуемой каторги, изгнания или не так давно появившегося изобретения пони — тюрьмы!» — рыкнула я, для доходчивости, стукнув того крылом по голове — «Тебе нужна помощь, понятно? Помощь, которую мы тебе окажем, хочешь ты того, или нет! Усек?».

Думаю, незнакомая пони оценила бы этот словесный пассаж.

— «Поэтому даю вводную: у тебя обнаружились небольшие проблемы с башкой, боец. Но ничего, с чем бы мы не справились. Легион своих не бросает, помнишь?» — жеребец истово закивал в ответ, поминутно косясь на четвероногого эскулапа, фигура которого здорово его нервировала, заставив задуматься, чем тут промышляли в мое отсутствие эти рогатые инквизиторы — «Но для этого ты должен слушаться врачей и своего командира. А если нет — твой принцепс-кентурион твоей жопе такой Дарккроушаттен устоит, что ее потом в качестве учебного пособия для хирургов использовать будет можно! Ты меня понял?!».

— «Мэм, понял, мэм!».

— «Вот и хорошо» — вздохнув, я поднялась, и бросив взгляд на прикованную к стене фигуру, вышла из камеры. Пони все же отличались от своих создателей, и всю дорогу до административного этажа я думала, что вряд ли кому-нибудь из них пришла бы в голову мысль использовать смягчающие накладки на стальных кандалах, предназначенных для фиксации недовольных. Конечно, все это были симптомы того, что мы делаем что-то не так. Что медицинскую службу нужно перетряхнуть. Что я облажалась, переложив проблему на плечи других. Что…

Что это нормальный процесс, и лишь благодаря высокой мотивации в Легионе он не начался раньше, приведя к полному разложению. По крайней мере, именно так мне объяснили в медчасти, куда я ворвалась, желая чинить суд и расправу над каждым, включая саму себя.

— «У нас нет собственных специалистов, которые могли бы достоверно распознать симптомы психического заболевания. Особенно, если они сами страдают от него, или его последствий» — просветил меня давешний единорог. Чашка горячего кофе, который вновь начал появляться в Эквестрии после отбытия делегации из Камелу, настроила меня на миролюбивый лад, и пока отчалившая Блуми ушмыгнула по служебным делам, пытаясь выбить на грядущие праздники увольнительную, я обнаружила кентуриона медицинской службы Легиона там, где и предполагала – в одном из кабинетов третьего этажа, где он корпел над кучей бумаг – «Мэм, это ваше решение и ваша ответственность, но если каждый прошел через то же, что и каждый легионер, в голове формируется определенный шаблон. Мол, «если я это выдержал – то выдержит и каждый. И нечего прикидываться дураком, чтобы увольнительную получить». Поэтому нам нужны грамотные специалисты, и не полевые, как мы, а те, что живя на гражданке, могли бы сразу увидеть отличия и отклонения от нормы».

— «Что, тоже решил нас покинуть?».

— «Никак нет, мэм» — решив, что это была шутка, жеребец усмехнулся, и зачем-то провел копытом по волосам рано поседевшей гривы, после чего незаметно подул на него. Этот странный жест повторялся раз за разом во время нашего разговора, поселив внутри меня глухую тревогу – «Куда же я без остальных? Я имею в виду, что нам нужен госпиталь для того, чтобы медкомиссию легионеры проходили настоящую, а не подсчет конечностей и наличие сознания, как сейчас».

— «Бюджет Эквестрии не потянет еще и это…» — и снова копыто потрогало гриву, словно снимая что-то с нее, после чего оказалось у рта. Движение навязчивое и явно осознаваемое, судя по мгновенно спрятанной под стол ноге, после того, как с нее был сдут невидимый волос. Или это была мысль, от которой он хотел избавиться? Столь явный симптом заставил меня поперхнуться на полуслове, вновь наполнившись гнетущей тревогой.

— «А для чего нам собственный госпиталь, мэм?» — удивился тот, заставив меня вскинуть глаза, проверяя, кто тут из нас вообще сошел с ума – «Простите, мэм, я имею в виду, для чего нам само здание в физическом смысле этого слова? Мы могли бы использовать госпиталя Гвардии. Если позволите, я тут набросал короткую докладную записку-обоснование, с цифрами. Через знакомых я доподлинно знаю о том, что госпиталя Гвардии в период простоя отдают свои койки для города, чтобы как-то занять свободные места. Так почему бы нам не занять их нашими ребятами? Там точно есть все специалисты, о которых я говорил, и уверен, что нам обеспечат там достойный уход».

— «Так уж и доподлинно знаешь об этом?».

— «Да, мэм. Считайте это «инсайдерской информацией», мэм» — ухмыльнулся жеребец, блеснув глазами, заставив меня вздохнуть, демонстративно закатывая свои. Было понятно, что информация была получена с помощью крайне глубокого, «по самые яйца», погружения в проблему, и я на секунду ревниво нахмурилась, попытавшись представить, какими методами добывал информацию муж, отправляясь на свои загадочные задания. Похотливые, развратные, сластолюбивые… Жеребцы! Зла на вас не хватает!

Вот так я оказалась озадачена еще одной проблемой, которую тут же переадресовала Гриму Стоуну. По старой армейской традиции, реализовывать ее было поручено инициатору, но не как наказание, подтверждающее старую служебную мудрость, а поручение, выполнить которое мог только тот, кто знал и понимал все его тонкости, впоследствии, получив заслуженный бонус, не говоря об уважении товарищей по оружию. Кажется, пони называли это «видеть картину целиком», и я всеми силами приучала всех, включая себя, рассматривать это как почетную обязанность, приводящую к приятным изменениям в жаловании и личном деле. Так что я решила, что пусть эти рогатые умники хоть древнеединорожьи оргии там устраивают, но в результате мы должны получить то, в чем экстренно нуждался наш Легион. Хотя, уходя, я наслушалась вздохов, и успела похихикать над страдальческими рожами, которые строил закопавшийся в бумагах единорог.

Впрочем, не все мои прогулки протекали так же бурно. Ведь День Согревающего Очага – это время встреч. Встреч со старыми друзьями, родными и близкими. Но были и странные встречи. Одной из таких стала встреча с новой пассией Рэйна – вишневой кобылой с обломанным рогом, которая произошла во время буйной попойки, посреди улицы нашей столицы. Да-да, Твайлайт, ты не ослышалась, как не ослышалась и я, когда в мое сознание, словно меч, врезался короткий и злой свисток, сопровождаемый уже привычным уху легионерским рыком, которым командиры привыкли за эти годы доносить до своих подчиненных любую информацию. Переглянувшись с Нэттл, мы резво свалились в галоп, шлифуя копытами плиты улиц для того, чтобы обнаружить в соседнем переулке небольшую толпу, окружавшую легионеров, нетерпеливо приплясывавших в почти правильной походной колонне, почему-то остановившейся возле какого-то питейного заведения. Внутрь они не входили… Нет, входили, но почему-то по десять голов, и после резкой трели свистка, обнаружившегося во рту суровой вишневой кобылы.

— «Мэм?» — холодно и подчеркнуто официально вытянулась она перед начальством. Запыхавшееся начальство удивленно обозрело ее, подмечая идеально подогнанную броню, на наплечниках которой красовались знакомые руны-молнии, заставившие меня выпучиться на них, словно раздавленную лягушку.

— «Что за… представление?» — переводя дух, поинтересовалась я, по-прежнему глядя на знаки, подозрительно похожие на сдвоенную руну Зиг, одна из молний которой располагалась зеркально напротив другой – «И что за знаки «шутцтаффен» у вас всех на плечах, кентурион?».

«Надо же – уже кентурион. А я не помню, чтобы подписывала приказ о повышении в звании или должности для этой длинноногой. Ох, косячит что-то в последнее время кудрявый!».

— «Это молнии, мэм» — столь же официально и холодно ответила та, после чего вновь взяла в рот свисток, и повернув голову, издала громкую трель, больно бьющую по ушам. Услышав ее, очередная контуберния сорвалась с места, и загребая копытами снег, рванулась в бар, едва не сметая по пути другую десятку, выскакивавшую из дверей  – «Синие, потому что мы еще не стали Молниеносной когортой, которая выбрала себе такой же, но белый значок. Но мы станем, или погибнем, пытаясь это сделать!».

— «Понятно…» — оглянувшись на Нэттл, я решила поподробнее узнать, что там задумал этот противный розовый хрен, и почему он решил, что командование последней кентурией последней когорты будет полезным опытом для этой кобылы, из которой он грозился сделать жуткого копытопашника-единорога – «А цвет наплечника означает когорту?».

— «Да, мэм. Я ввела эту систему, когда поняла, что новая броня прикрывает все тело, туника уже не видна из-под металлических частей брони, а знаки различия на шлемах есть только у кентурионов».

— «А это что за спортивное соревнование?».

— «Это? Разрешенное по уставу и положенное по сезону употребление алкоголя личным составом кентурии» — быстро и бойко отрапортовала та своим холодным голосом. Слишком быстро и слишком бойко, выдавая готовность к этому вопросу, и я почувствовала какую-то фальшь, словно та лишь притворялась эдаким идеальным легионером — «Вы против, мэм?».

— «Да нет, наверное, одобряю…» — задумчиво проговорила я. Странное дело, я никак не могла раскусить эту кобылу, хотя чувствовала всем своим естеством, что под маской холодного командира скрывалось что-то еще, заставлявшее ощетиниваться все мое существо. Что-то, что я чувствовала в себе самой, когда вновь и вновь становилась Легатом. Холодным, безжалостным к себе и другим — «По крайней мере в отношении опознавательных знаков. Это одобряю, и рекомендую к дальнейшему применению в Легионе. Докладную Рэйну подашь».

«И пусть только попробует спустить ее в сортир! Заставлю самого, лично вылизать и перекрасить всю броню Легиона!».

— «А остальное?».

— «Кентурион, привыкай к тому, что тут не Гвардия» — вмешалась Блум, смерив незнакомку возмущенным взглядом, который был благополучно проигнорирован. Хотя в глазах вишневой мне почудилось что-то, что было глубоко спрятано от остальных, но на миг показалось на поверхности, словно хребет проползающегося под землей нагльфара. Что-то, что заставляло мою шерсть на загривке топорщиться, зарождая в глотке предупреждающий рык – «Пока ты не выходишь за рамки устава, и не заставляешь подчиненных страдать без какой-либо цели, ты вольна действовать так, как считаешь необходимым. Понятно?».

— «Да… мэм» — и эта пауза, многое сказавшая моему уху… Эта пони была безжалостна, и я собиралась присматривать за ней как только можно – «Могу я спросить? Чем вы поддерживаете свою форму?».

— «Прости, что?».

— «Ваша форма, мэм. Вы не известны увлечением спортом, мэм, но я вижу, что вы очень сильны, с пропорционально и красиво развитой фигурой. Это специальное питание, или комплекс особенных упражнений?».

Мы с Нэттл вновь переглянулись.

— «Ах, да, мэм… Когда, кстати, вы выходили на положенную по уставу зарядку?» — медовым голоском пропела мне на ухо рыжая язва, заставив затравленно зарычать – «Кажется, год назад? Или два?».

— «Мэм?» — вопросительно приподнявшуюся бровь вишневой я стойко проигнорировала, изо всех сил стараясь не прибить ехидно ухмылявшуюся любовницу-наложницу-супружницу и просто очаровательно рыжую пони, которую в тот миг хотелось схватить и искусать за рыжую задницу.

— «Даже не знаю, что тебе сказать, легионер» — решив, что юлить и надувать щеки с этой непонятной дамочкой еще рано, или вообще бесполезно, решила  честно ответить я. Заодно, стукнув Блуми по удобно подвернувшейся под копыто голове, едва не щекотавшей губами мое задергавшееся от удовольствия ухо – «Ничем особенным не увлекаюсь. Просто набрасываюсь и стараюсь сделать больно. Что-то получается, что-то не очень. В Обители, где были мы с Рэйном и некоторыми офицерами, тоже ничем особенным не выделялась. Каких-то особенных трав или диет точно не признаю».

— «Хорошо. Оружейные навыки?» — даже если мои слова ее и не убедили, то она постаралась это ничем не показать – «О вашем мастерстве и знании каких-то тайных техник работы с полуторным и коротким мечом ходит множество слухов, и не только среди легионеров».

— «Враки. Просто иногда получается встречаться со старым знакомым, который показывает кое-что, пытаясь научить Высокому Искусству. Но и он говорит, что я, со своим «мастерством и тайной техникой» максимум от простого разбойника отобьюсь» — очередной свисток, и очередной десяток легионеров выскочил из бара, на бегу утирая с губ пену от сидра. В воздухе запахло яблоками, газировкой и алкоголем, отчего мне очень быстро наскучили разговоры о службе. В том числе и из-за намекающего покашливания мужа у меня за спиной – «В общем, кентурион, из своих знаний и умений я загадки не делаю, поэтому если увидишь меня на тренировке – подходи, посмотрим, чем я смогу поделиться. Что до оружия, то я договорилась, что скоро у нас могут появиться последователи одного маэстро, которые могут стать достойными учителями фехтования, и которым для дальнейшего совершенствования нужны ученики. Вот их и будешь доставать. Поняла?».

— «Да, мэм» — это ее более или менее удовлетворило, и мы оставили эту сотню развлекаться и дальше, бегая из бара и в бар, под резкий свист и холодные окрики их странного фиолетового командира.

Интересно, она подстриглась по-уставному, или по-прежнему носила свой лихой ирокез, делавший ее похожей на какую-то опасную бойцовую рыбку?

* * *

После долгой ночи замок сиял. По случаю приема очередной делегации послов разных стран, посланных рассказать Эквестрии о том, что могут предложить их государства своему соседу, выкарабкавшегося из экономического кризиса и двух войн, нам пришлось принарядиться, и по этому случаю Нэттл запихнула меня в одно из платьев, которые мы нашли в том бутике подержанных вещей. На этот раз я присутствовала как секретарь, а не ученица принцессы, поэтому пришлось облачиться в торжественный наряд, нацепив на ногу это жуткое украшение в виде массивного червя, в пасти которого светились сотни зернышек алых камней. Не знаю, откуда искусник-ювелир узнал про облик этих жутких существ, но выполнил их он настолько детально, словно видел вживую – или, что более вероятно, воспользовался воспоминаниями моих сослуживцев. И это говорило о многом. О желании выполнить работу не просто по лекалам клиента, но сообразуясь со всеми канонами своего мастерства, не говоря уже о личном опыте, несоизмеримо большем, чем любые желания заказчика. Увидев это необычное украшение, я пришла в ужас при мысли о том, сколько пришлось за него заплатить, но увидев сияющие морды Рэйна, Нэттл, Графита и остальных пони из Соколиной кентурии, полгода кровью и потом зарабатывавших ей свое новое имя, не посмела и вякнуть об этом, и только сбивчиво благодарила жмурящихся от удовольствия пони, слышавших сбивчивые слова благодарности своего бывшего командира. Узнав, что я снова собираюсь нацепить на себя очередную несчастную занавеску, вся вина которой была лишь в том, что ей не посчастливилось попасться мне на глаза, в ужас пришла уже Блуми, и на приеме делегаций я появилась в положенном по этикету наряде, который мы долго соображали из найденного платья, и который, по ее мнению, лучше других подчеркнул бы массивное серебряное украшение у меня на ноге. Темно-фиолетовый, почти черный шелк, серебро тонкой цепочки на шее с кулоном острого полумесяца, серьги-клипсы со небольшими рубинами в ушах – все они были почти незаметны на фоне богатых украшений, которые нацепили на себя почти все приглашенные кобылы. Грифонки, впрочем, не отставали от них, и семеня вслед за Луной по залам для делегаций, я не раз и не два ловила себя на мысли о выставке ювелирных украшений, или праздновании дня основания цеха ювелиров. Но даже среди всего это роскошества, важных кавалеров и пышно разодетых дам, мою скромную, во всех смыслах этого слова, фигурку, каждый раз провожало множество глаз, заставляя ощущать себя попавшей из ванной на общественный прием. Облегающее, без единой оборочки платье, лишенное даже намека на кружева, так не похожее на расфуфыренные наряды придворных модниц, мягко и почти неощутимо скользило по телу, позволяя двигаться легко и непринужденно, и если бы не прищепки сережек, сдавливающие края ушей, я бы сказала, что чувствовала себя легко, словно в полном доспехе, и единственной причиной, по которой на меня могли обратить внимание, было подаренное мне украшение, которое я не могла не надеть на этот торжественный прием.

По крайней мере, я не могла и придумать, что еще заставляло окружающих таращиться на меня, словно на выползшего из земли нагльфара.

Нет, я не спорю, вещица была не рядовой, и представляла из себя сеточку из множества тончайших серебряных нитей, скрепленных друг с другом крошечными рубинами. И поверх этой льдисто сверкающей паутины, вокруг моей правой передней ноги обвился настоящий червь — нагльфар, как называли его грифоны и северные земнопони. Выполненный в виде глидерного браслета[8], чьи полые звенья скреплялись внутри посредством хитроумной системы проволок и пружин, он один в один повторял очертания своих гигантских собратьев, а насечки, искусно повторяющие мельчайшие выбоины и шероховатости громадных чешуйчатых колец, лишь добавляли реалистичности этому чуду ювелирного дела. Каждое движение заставляло сегменты двигаться, сходиться и расходиться в такт моим шагам, и казалось, что чудовище оживало, змеиными движениями сдавливая и отпуская мою ногу, а раскрытая клювообразная пасть, сверкавшая крошечными кристалликами рубиновых зубов, придавало картине пугающую законченность – так монстр, обвивший добычу, предъявлял на нее свои права, отпугивая кружащих на почтительном расстоянии конкурентов. Серое и алое, серебро и кровь – это сочетание цветов вдруг ударило и покорило мою душу, задавив застрявший в горле вопрос о цене за работу, не говоря уже о том, сколько украшений из нашей добычи отправилось на переплавку, пожертвовав свои камни и серебро для создания этого великолепия. Отдать такое я бы не смогла, и не только потому, что это был подарок, причем созданный из-за того, что одна пронырливая рыжая пегаска узнала то, о чем знать ни ей, ни остальным совершенно не полагалось. Это было что-то, что я ощутила своим – словно еще одна деталь, потерянная во времени, вдруг нашлась, и встала на свое место. Увидев мое «боевое облачение» для этого раута, Луна соизволила полюбоваться злобно скалившимся в ее сторону монстром, и многозначительно хмыкнув, улыбнулась каким-то собственным мыслям. Хотя лично я была уверена, что Ее Всетемнейшество нарочно решила меня подколоть, придав себе вид хозяйки комнатной собачки, чья собственность наконец-то пописала в отведенный для нее лоток. В общем, сочтя это за одобрение, я появилась в нем в свет, и теперь несла за это наказание в виде многочисленных пристальных взглядов.

В отличие от меня, Твайлайт на этом празднике жизни была главной звездой. Расшитое звездами темно-синее платье с длинным подолом, две скромные ленты-бретельки на груди, и пышные кружева — на мой взгляд, оно отлично вписывалось в привычный канон торжественных мероприятий. Лишь аляповатое, тяжеловесное ожерелье, составленное из здоровенных золотых медальонов, украшенных синими аквамаринами и солнечными сапфирами, собранными в форме голубеньких цветов, несколько портили, на мой взгляд, получившийся облик. Но все же она была прекрасна, и притягивала взгляды всех, кто случался неподалеку, не говоря уже об обязательной толпе ухажеров, вившихся вокруг младшей принцессы. Юность не нуждалась в обилии косметики или дополнительных украшениях, и рядом с нею я ощущала себя словно старый, потрепанный поникен. Что, впрочем, не помешало мне тепло поприветствовать ее, удивившись отсутствию привычных подруг, уже давно и прочно ассоциирующихся у всех с ее свитой. В то же время я поняла, что приближающиеся праздники это не то время, когда хочется расхаживать по скучным протокольным мероприятиям, да еще и приезжая для этого из нашего медвежьего угла. А вот отсутствие рядом с нею Луны меня насторожило, поэтому большую часть времени я проболталась рядом с Госпожой, эдак ненавязчиво пытаясь узнать, почему мы шатаемся по залу практически в одиночку.

Ну не считать же принцессе компанией какого-то там секретаря?

Это был обычный околовечерний прием. Прибывшие послы отчитались принцессам, вручили свои верительные грамоты, и исполнив, таким образом, самую унылую часть протокола, перешли к более тесному общению, которое я ненавидела всеми фибрами своей пятнистой души. Пустопорожние разговоры, в которых был важен скорее сам смысл, нежели содержание, да еще и запрятанный за семью слоями ничего не значивших фраз, бесили меня хуже накосячивших подчиненных. Бывших, конечно же, о чем я не уставала себе напоминать, хвостиком болтаясь за подолом из пышной парчи, вес которого был способен свалить с ног иного риттера, не говоря уже о мелкой пятнистой кобылке, опасливо косившейся на тяжелую ткань с узором из настоящих золотых и серебряных нитей. Все это время аликорны держались в отдалении друг от друга, сходясь в центре зала для протокольных моментов, и вновь расходясь, будто боясь оказаться друг с другом наедине. Впрочем, у них было и без того слишком много забот, да и я не скучала, старательно ловя взглядом знаки, которые подавала мне краем уха принцесса, стараясь как можно разборчивее записывать заинтересовавшие ее слова самых разных гостей. В общем, очередной скучный и утомительный (а значит, хорошо организованный) дипломатический вечер, и лишь под занавес произошло одно событие, которое врезалось мне в память, позволив запомнить его навсегда. Это было придуманное подвыпившими (иначе я не могла бы этого объяснить) гостями соревнование или конкурс, в котором желающим отводилась роль угадывателя запахов, опознавателя звуков, и конечно же, дегустатора вина. Детские шалости, если смотреть на это предвзято, но лучше пусть будет так, чем лихие разборки на пьяном глазу, на которые я успела насмотреться во время полугодичного путешествия по самым разным маркам и кантонам Грифоньих Королевств. Впрочем, через какое-то время я поняла, что принцессы преподали мне еще один важный урок и глядя на то, с каким искренним интересом Селестия принюхивается к создаваемым магией запахам или звукам, и как спокойно и раскрепощенно Луна обсуждает достоинства и недостатки изысканных вин, забыв про обожаемый этикет, я вдруг осознала, что они имели в виду, когда говорили про долг принцессы перед своим народом. И на что любая из них должна быть готова пойти, даже если время от времени этот долг будет требовать развлекать своих подданных, становясь на какое-то время даже шутом. Но, с другой стороны, и я была хороша — ну что мне мешало смолчать, и в ответ на заявление Твайлайт о кантоне Шезар-де-Базан не устраивать лекцию о его виноградниках, обрадовав владельцев бутылочек с его маркой известием о том, что теперь они могут смело выставлять их на аукцион, вместе с картинами и прочими сохранившимися видами самого кантона, поскольку там, увы, ничего больше нет, и появится очень нескоро? После такого заявления беседа просто не могла не переключиться на вина, а где вина — там и грифоны, среди которых просто не мог не отыскаться очередной винокур.

Что ж, все случилось так, как случилось. История словно вода, бегущая по земле — она следует рельефу и течет под уклон, каждый миг выбирая тот или иной путь из тысячи возможных, подчиняясь сотням тысяч мелочей, чтобы в будущем сформировать новую поверхность, на которой останется ее след. Мастер-винокур отыскался в одном из залов дворца, но узнав о приглашении на королевский прием, мгновенно забыл обо всем, и вскоре веселье продолжилось…

Но наверное, лишь я да принцессы знали о том, сколько труда, сколько пота и сколько рано поседевших волос было вложено в это незначительное, казалось, отклонение от протокола. Почти незаметные, слуги сновали туда и сюда, пока отвлеченные речью хозяйки вечера гости готовились поддержать этот дружеский спор, безобидное соревнование, которое живо напомнило мне то представление на день Согревающего Очага, в котором играла Твайлайт, столь экстравагантным образом познакомившись с благородной публикой из высшего общества Кантерлота. Теперь же ей предстояло блеснуть не творческим потенциалом, но эрудированностью, и угадайте, кто был выбран на роль ее боксерской груши?

На знаю почему, но меня это задело, очень задело. Добивать упавшего противника, забивая лежащего ногами — это скверно, очень скверно. За такие штуки даже я бы сломала виновнику все его дрыгалки, по одной, невзирая на звания, регалии и устав. Но в высшем обществе иная мораль, и редко кто отказался бы насладиться наблюдением за долгим нравственным падением, превращением некогда гордого и наглого существа в забитую попрошайку, клоуна, прыгающего на задних лапках в попытке выпросить очередную подачку...

«О, как великие падут!».

— «Скраппи, что с тобой?» — я вздрогнула, поглядев на Твайлайт. Фиолетовая единорожка стояла напротив, с тревогой глядя мне в глаза — «Ты опять попыталась спрятаться...».

— «Я? Нет! То есть, нет. Ты ошибаешься. Правда».

— «Тогда почему ты очутилась вот здесь, возле выхода?» — да, обмануть ее становилось все труднее. Погруженная в книги заучка, ходячая энциклопедия на ножках, она расцвела, разбудила дремавшую свою сущность, и как закаляется тело, так и разум ее изменился, становясь все более проницательным, что иногда нервировало и даже пугало.

— «Я? Ну… Я хотела убедиться, что все идет по плану, и мы ничего не забыли. А что?».

— «Гости хотят, чтобы мы с тобой первыми участвовали в этом конкурсе, Скраппи» — немного нервничая, призналась Твайлайт, отчего ледяные мысли, вдруг запустившие свои лапы мне в душу, шипя, отползли в темноту, из которой и вышли на свет — «Но ты так много знаешь про вина, что мне кажется, что…».

— «Обещаю, Твайлайт — ты обязательно победишь» — грустно улыбнулась я. Но только одной половиной морды — «Вокруг слишком много дипломатов, и мы не имеем права уронить честь нашего королевства».

— «Что? Нет!» — спустя всего миг, решительно воскликнула фиолетовая кобылка, решительно тряхнув меня за плечо, отчего моя голова мотнулась, как у старенькой плюшевой куклы — «Я совершенно не это имела в виду! Как ты могла вообще подумать такое?!».

— «Прости, Твайли» — я смотрела ей в глаза и видела, что она говорила серьезно. Она была честна со мной — так как я могла подумать, что она хочет подговорить меня проиграть? Перед моими глазами прошли дни, проведенные в Понивилле и наши посиделки у нее за столом, во время которых мы ссорились и мирились, радовались и огорчались, как крепла наша дружба, когда я протянула свое копыто и, в свою очередь, дотронулась до ее плеча — «Я не предназначена для двора. Мое место в поле, подальше от нормальных пони, или где-нибудь в Обители, а тут… Я все больше чувствую себя каким-то посмешищем».

— «Знаешь, я думаю точно так же. Что мое место — в моей библиотеке. Ну, или хотя бы в королевской» — несколько неуверенно призналась бывшая единорожка — «Но даже если я не чувствую себя уверенно среди всех этих важных пони, я все равно знаю, что среди них есть и хорошие, и плохие. И хороших больше — кстати, они много говорят о тебе».

— «Аааа! Ну, тогда все понятно!» — насмешливо фыркнула я.

— «Я серьезно! И многие жалеют, что с тобой так получилось. Я потом тебе расскажу».

— «А знаешь что, Твайли?» — почувствовав, как немного улучшилось настроение от общения с кем-то искренним, предложила я — «Давай не будем соревноваться? Нет, не будем всех обижать, а просто выйдем, и оценим то, что они нам предложат. Продегустируем, подумаем, оценим — для себя, не для других. Пусть думают что хотят, а мы просто позабавимся, без спора».

— «Ох, мне нравится эта идея!» — воспряла младшая из четырех повелительниц этой части мира, после чего с подозрением поинтересовалась — «Погоди, Скраппи! А может, можно вообще не пить?».

— «Конечно можно, Твайлайт. Как ты, на первой вечеринке в библиотеке, во время первого приезда в Понивилль» — как можно серьезнее ответила я, старательно держа крайне участливое выражение на морде — «Слушай, а скажи мне по секрету, только честно — ты и в самом деле не знаешь, кто был тот счастливый отец?».

Грифон-винодел явно невзлюбил меня с первого взгляда – похоже, он был одним из тех владельцев виноградников Внутренних Земель, по которым промчалась поньская орда Легиона. Впрочем, если тебе удалось убежать от расстроенного твоей шуточкой аликорна, то полагаю, что день прожит не зря. Конечно, в качестве долгосрочных жизненных целей это может выглядеть так себе. но как по мне, так нормально, учитывая мою сумасшедшую, бурную жизнь.

— Что видишь здесь ты, моя дорогая Твайлайт?

Уголок зала прибран и подготовлен для небольшого развлекательного конкурса, призванного развеселить слишком чопорных и оттого заскучавших гостей. Две напряженные кобылки приготовились скрестить воображаемые копья — одна из них старается не рассмеяться, вторая нервничает, потому что подозревает, что без непонятных, а оттого еще более подозрительных шуточек дело не обойдется.

— «Кхе-кхе… Это вино. Грифонье вино в бутылках. Оно светлое, что можно увидеть через стекло» — услышав смешки гостей, бывшая единорожка немного смутилась, но затем вскинула голову, и смело продолжила, приблизив к носу наполненный вином бокал. Пить она его не стала, заставив по-новому поглядеть на этого юного аликорна, раз за разом с видом знатока втягивающим в себя запах вина. Конечно, книги всего не расскажут, Твайли, и часто упускают некоторые незначительные моменты – например, необходимость погреть в лапах или копытах бокал, позволяя вину полностью раскрыть свой запах и вкус, что заметили многие. Долгое обнюхивание, затем чуточку пригубить, сделав вид, что наслаждаешься незабываемой гаммой вкусовых ощущений, после чего сделать первый глоток – ты справилась просто отлично, поэтому я не кривя сердцем потопала твоему выступлению, завершившемуся вынесением вердикта – «Это Божоле. Вкус богатый, маслянистый, с оттенками фруктов. Согласно справочникам, вкус совпадает с эталонным на 98.7%, а взвесь и осадок на дне бутылки говорят о том, что вину не менее десяти лет, что подтверждается этикеткой. Это очень хорошее вино, и все книги и справочники рекомендуют его как прекрасное украшение для любого стола».

— «О, трес магнификъ!» — изящно захлопал лапами винодел, куртуазно приложившись краем клюва к ножке принцессы, зардевшейся от похвалы. Или это было от вина, бокал которого фиолетовая заучка незаметно умыкнула с постамента?

«Эх, знала бы ты, подруга, что я, наверное, выглядела так же, как и ты, когда пробовала это вино» - улыбнувшись, я виновато покосилась на Луну, с легкой улыбкой приветствовавшей это выступление – «Точно школьник, не выучивший урок, и обличающий себя одной вопросительной интонацией голоса, которым он то ли дает, то ли спрашивает ответы, нащупывая путь в темноте незнания силой лихорадочно работающего интеллекта, мы давали с тобой правильные ответы, но этим лишь подчеркивали свою некомпетентность, веселя окружающих нас гостей».

Издав округлые звуки хлопков, бутылки исторгли из себя чарующие ароматы, описанные младшей принцессой, и вино закрутилось в бокалах гостей, спешащих попробовать, приобщиться к столь высоко оцененному умницей Твайлайт напитку, не обращая внимания на печальную улыбку темно-синего аликорна, с которой она поглядела мне прямо в глаза, заставив на секунду сбиться с хода трепыхнувшееся сердце.

«Хочешь ли ты этого?» — казалось, спрашивал ее взгляд.

«Это же дружеское соревнование» - я слегка пожала плечами и ободряюще улыбнулась. Мне вдруг показалось, что зимы приводили ее в какое-то странное, меланхолическое состояние, навевая на вернувшегося аликорна тяжелую грусть, поэтому я решила, что следующий день я должна провести с той, что внезапно отдалилась от меня за эти полгода.

— «А что скажешь ты, Наша Первая Ученица?» — поинтересовалась мать, когда початая бутылочка покинула постамент. Бросив на меня презрительно-злобный взгляд, грифон даже не поставил, а плюхнул на постамент невзрачную бутылку из темного, мутного стекла, на котором красовались не просто сколы, а целые вмятины, будто это была не просто стеклотара от винных остатков, но изначально неумело и небрежно сделанная посуда, горлышко которой кренилось, будто пьяное, куда-то в сторону, придавая ей вид оплывающей от жара свечи. Словно бросили ее в печь, но не расплавили и не сожгли, а выхватили, отбросив в сторону, оставив на боку вмятину от обожженного пальца. «Случайно» забытая салфетка скрыла от меня этикетку, а открытая пробка, вместе с плакеткой и мюзле, отправились в сторону прежде, чем я могла бы на них поглядеть.

«Что ж, ожидаемо» — я пожала плечами, и вышла вперед, ощущая странную расслабленность во всем теле. Не было нужды напрягать свой разум и тело, измысливая попытки заинтересовать грифоньих дворян. Не было необходимости ожидать удара из-за каждого угла, страшась отравлений или вызовов очередного бретера. Не было нужды рваться вперед, надрывая жилы, стремясь добраться до далекого города-в-горе, где на троне ждал покинутый всеми друг, глядевший на приближающиеся к нему кинжалы, мечи и халберды. Я была среди друзей, и даже если кто-то из них не любил меня, презирал или испытывал холодную отчужденность – это были лишь их проблемы. Мир был велик, и гораздо больше в нем было существо хороших и добрых, пусть даже эту доброту нужно было извлечь на свет, сделав что-то хорошее взамен. Эти мысли пришли мне в голову сами, под влиянием момента, и я поняла, что не хочу торопиться, делая первый, второй, и третий круг у постамента, неторопливо разглядывая скособоченную, непривлекательную бутылку.

«Но зачем-то он привез ее в Кантерлот?» — да, эта посудина ничем не привлекала взгляд. Она казалась дешевой, с кривовато наклеенной этикеткой, кончик которой я видела из-под белой материи, но что-то в ее цвете показалось мне странным – ну не стали бы на такую дешевую вещь тратить странный сплав из стекла, в котором присутствовала какая-то черная, равномерно распределенная в нем взвесь, похожая на графитовый порошок – «Привез, и припрятал в одном из ящиков – вон он стоит, у стены, накрытый салфетками, из-под которых виднеются оторванные доски и целая охапка сена. Значит, берег, волновался за сохранность. А значит...».

— «Итак, Скраппи, что можешь ты сказать нам про это вино?».

— «Это… не вино» — медленно, не открывая глаз, я приблизила нос к склоненному горлышку, и не обращая внимания на смешки и ропот гостей, раз за разом, вдыхала в себя аромат, позволяя вину раскрывать себя, отдавая воздуху ароматы, заточенные в бутылке.

— «Прошу тебя, объяснись».

— «Это не вино. Это сладкий, но невыразительный запах клубники, смешивающийся с ярким, кисловато-сладким запахом малины» — не открывая глаз, я отстранилась от всего – смеха и шума гостей, презрительного хмыканья грифоньего винодела, и даже шепота Твайлайт, которым она пыталась донести до меня какие-то подробности, почерпнутые из справочников и пособий. Хорошая подруга, дружбы которой я была недостойна – «Они смешиваются, рождая вкус сладких ягод, лопающихся на губах. Острый спиртовой запах подчеркивает нотки миндаля и чего-то, похожего на… свежие листья? Серьезно?».

— «Это необычно» — шум понемногу стал стихать, когда приглашенные устали веселиться, и начали замечать, что не все присоединились к их остроумным комментариям, которыми светские дамы пытались уязвить пятнистую кобылку, и в числе таковых были и принцессы, с интересом следившие за нитью моих рассуждений, прихотливым дымком возносившейся вслед за ароматом вина куда-то вверх, к потолку, к сияющим огням огромных люстр. Каждый из них был похож на миниатюрное солнце, и это сравнение придавало законченности оформлявшейся мысли.

— «Это тепло. Тепло, орехи и листья. Аромат свежих ягод. Жар горячего солнца на зеленом лугу» — стало тихо, и единственным громким звуком было дыхание грифона, подавшегося вперед при этих словах – «Это теплые ночи под серебряным светом луны. Это беззаботные прогулки по лесу, и тяжесть собранных ягод с орехами в твоем рюкзачке. Это горячая пыль дорог, щекочущая и гладящая копыта. Это розовый цвет заката, созданный заходящим солнцем и восходящей луной, смешавших их на встречающемся с закатом восходе».

— «Поэтично и возвышенно» — важно кивнула Луна, поймав мой взгляд потеплевшими вдруг глазами. Словно мои слова нашли какой-то отзвук в ее душе, тронув давно и прочно, казалось, забытую струну, отозвавшуюся на них долгим звуком – «Но обычай требует спросить у Нас задать тебе тот же вопрос, что и твоей встречнице в этом споре. Что же ты видишь здесь, перед собой?».

— «Я вижу лапы, прикасающиеся к этой бутылке» — ах вот, значит как, дорогие мои? Кое-кто решил сделать развлечение «честным», натравив на меня свой фиолетовый справочник на ножках? Строптиво фыркнув про себя, я поняла, что уносящее меня вдаль ощущение полета пропало, и решила попросту пошалить, ответив на этот выпад тем же, что и их дорогая Твайлайт, вывалив ворох услышанных во время похода легенд – «Я вижу хитроумного винодела, склонившегося перед недовольным королем. «Отчего эта бутылка нехороша?» — «О, она прекрасна, Ваше Величество, склоняясь перед вашим величием, словно фрейлина!». «Откуда же на ней эта вмятина?» — «А разве ваши благородные лапы не оставляют таких же вмятин на платьях игривых, и боготворящих вас фрейлин?». Я вижу лукавство и мастерство, победившие гнев монарха, даровавшего ловкому винокуру целую область в наследное владение. Я вижу историю, ставшую анекдотом, и превратившуюся в традицию. Традицию, разлитую в бутылки из темного, непроницаемого взглядом вулканического стекла, чья форма, так напоминающая склонившуюся в поклоне фрейлину двора, выдувается по строгим канонам, принимая в себя то, что мы хотели оставить после себя. Слепок нас самих, наших мыслей, чувств, и надежд, заключенных в одном-единственном глотке».

— «И это…».

— «Это вечное лето, Ваше Высочество. Целый глоток одного далекого летнего дня» — раздался звон, словно бокал выпал из чьих-то вздрогнувших когтистых лап, разлетевшись о сияющий паркет, когда я негромко выдохнула то, что пришло мне на ум – «Это Чене Розе, я полагаю. То загадочное, почти не встречающееся, легендарное вино, которым когда-то хитрый и умный грифон Чене поклонился раздосадованному незамысловатым видом поданной ему бутылки королю, остановившемуся в бедной сельской траттории».

— «Маэстро-винокур?» — загадочно улыбнувшись, принцесса взглянула на ошарашенного грифона. Уставившись на меня, он бесцельно крутил в когтистых пальцах ножку разбившегося бокала, и нервно поправлял кружевное жабо на груди. Интересно, и что же случилось, если он стал выглядеть столь взволнованным?

— «Нет. Это не…» — откашлявшись, спустя долгие пару минут он наконец взял себя в лапы, и поклонился принцессам и гостям, прикрыв сдернутой с постамента салфеткой осколки стекла – «Это не Розе. Это Чене Глассе эт Байе – «Лед и ягоды». Редкая серия, очень редкая…».

«Не свезло» — хмыкнула я про себя, с грустной улыбкой пожимая плечами в ответ на разочарованные возгласы и ободряющее «Оууу!» Твайлайт, прикоснувшейся крылом к моему плечу.

— «Но теперь, Ваши Высочества, с вашего Высочайшего позволения, эта серия будет называться Элете Этернель – «Вечное Лето» – отныне, и навсегда!» — этого возгласа винокура  не ожидал никто, включая меня, и уж точно он стал неожиданностью для знатных дам. Услышав эти слова, нескольких разодетых мегер буквально перекосило, словно в бокалы им добавили уксус, а не появившееся из заветного ящика вино, которое помощник разливал всем желающим небольшими, крошечными порциями в половину бокала, в то время как его патрон нервно комкал в трясущихся от волнения лапах салфетку – «Ваши Высочества, дозвольте же мне объясниться! Название этому вину искали очень долго: сам старик Чене был необразован, и не слишком долго думал над именами сортов, называя их по годам. Когда сто пятьдесят лет назад мой дед впервые смешал этот дивный купаж, все его потомки, включая меня, долго думали, каждый год пытаясь найти те слова, которые описали бы этот дивный напиток, но не найдя, назвали тем, чем вино отличалось. Да, оно лучше всего раскрывает свой аромат будучи охлажденным на льду, и тем загадочнее получается его чарующий аромат, но только сегодня, сейчас я услышал все те слова, которые искало несколько поколений винокуров! И от кого… От той, что зовут Мясником?! Невероятно!».

— «Прошлое должно оставаться в прошлом, мой дорогой мастер» — мягко упрекнула его принцесса. Так кошка, устав играть с клубком шерсти, вдруг забирается на колени, и забавляясь, трогает мягкой лапкой за грудь – «И, как вы видите, не стоит доверять расхожим домыслам и злым слухам. Прошлое должно остаться в прошлом, мы должны выучить его урок, и идти дальше».

— «В бесконечное, дивное лето!» — подхватил ее слова клювастый господин, галантно раскланиваясь с милостиво кивнувшей ему принцессой. Да, чего у этих птицеголовых химер было не отнять, так это куртуазности, и умению вести себя при любом дворе – «Дозвольте же поклониться Вам самыми старыми, самыми проверенными временем бутылками нашей винокурни, которая мечтала бы о чести именовать себя поставщиком Высочайшего двора!».

— «Да, эти ребята своего не упустят» — хмыкнула я, заметив, с каким удивлением смотрит подруга на ловкого винокура, уже выставившего перед принцессами покрытые пылью и паутиной бутылки – «Предприимчивый народ, что ни говори. Хотя я больше общалась со знатью, но даже глядя на Пуассона могу тебе точно сказать, что эти дельцы на ходу подковы сорвут».

— «Но если это такой дорогой напиток, то зачем он выставил его перед тобой? Он хотел, чтобы ты проиграла в этом соревновании?» — удивилась та.

— «Наверное. Но ты выиграла честно, а мне просто повезло не продуть уж слишком позорно. В конце концов, я догадалась о названии сорта только по бутылке. Признаться, все эти вина так отдают винным спиртом, что запахи очень быстро теряются, когда он начинает жечь тебе язык».

— «И это хорошо… наверное» — важно кивнула фиолетовая заучка, с самым умным видом игнорируя мой ироничный взгляд на порхающий рядом с нею бокал – «Ты часто пишешь в своих дневниках, что у тебя есть ярко выраженная проблема с пристрастием к алкоголю, и что ты с нею борешься, с помощью своих близкий и даже врачей. Это очень правильно, поскольку исследования доказывают, что без помощи близких невозможно полноценное излечение страдающих алкогольной зависимостью, и неизбежны срывы и рецидивы, если больного не удалить из привычной микросреды, которая, в числе прочего, и провоцирует его на…».

— «Так, стоп! Ты что, расшифровала мои записи?!» — выпучилась я на эту ходячую энциклопедию, не в силах поверить, что кому-то удастся прочитать те волнистые линии, которые я выводила на бумаге, следуя собственным мыслям.

— «О, это было не слишком сложно, поверь!» — фыркнула в ответ Твайлайт, задирая нос к потолку. Почему-то мне сразу захотелось ее ударить по голове какой-нибудь книгой. И желательно потяжелее – «То есть, в начале это было не слишком увлекательно, ведь я подумала, что ты просто издеваешься, но затем я решила, что была бы плохим куратором, если бы не смогла разгадать эту загадку, после чего принялась за дело. И используя методы математического, морфологического и синтаксического анализа, я нашла закономерности, а заполнение твоего психопрофиля подсказало паттерн для наложения на языковую матрицу…».

— «Так. Стоп-стоп-стоп» — насторожилась я, услышав знакомое словосочетание, выпавшее из вороха странных научных слов на эквестрийском, смысл которых я пропустила мимо ушей – «Какой еще такой психопрофиль?!».

— «Из твоего досье».

— «Из досье?!».

— «Которое есть в Аналитическом Отделе» — расслабленно улыбнулась Твайлайт. Да, дорогуша, читать про увлекательный труд сомелье это одно, а вот на деле дегустировать вино полуторавековой давности – это совершенно иное, поэтому я нисколько не удивилась ни твоей глуповатой улыбке, ни сепаратизму, который начал проявлять твой язык. В конце концов, я знала эти ощущения по себе. А вот то, что ты выболтала на этом приеме, заставило меня тихо зарычать, окинув взглядом зал в поисках Трэйла, которому я непременно решила устроить «темную», зажав где-нибудь в уголке, и заткнув занавеской рот, переломать что-нибудь не слишком важное, но долго и болезненно заживающее. Однако вместо серого земнопони мой взгляд натолкнулся на мирно беседующих с кем-то принцесс, и кровожадность сменилась холодным потом, с которым я попыталась представить себе, как этот ушлый подонок собирает архив на самых важных персон королевства и окружающих его стран, а живущая и дышащая интригами повелительница совсем-совсем не знает об этом... И закономерно потерпела провал – «Ой. Но ты знаешь, кажется, я обещала не рассказывать никому об этом, и кажется, даже подписывала свое ознакомление с этим требованием…».

— «Слушай, ну ты же знаешь, что я ничего не понимаю в этих математических, морфических и других умных словах, да?» — картинка не складывалась, как ни крутила я ее в голове, а это значило, что дело мое было действительно дрянь, поэтому я, с рожденной опытом привычной, быстро прикинулась шлангом и дурочкой, озабоченной только выпивкой, песнями и безобразиями – «Но кажется, ты снова пытаешься использовать на мне свою хитрую математику, Твайли! А если ты разгадала мою писанину, то знаешь, что я не слишком умное существо. Но вот почему ты решила вдруг вместо легкого и вкусного сидра вдруг перейти на крепленое грифонье вино, меня действительно интересует. И беспокоит. Что вдруг случилось?».

— «Нет-нет. Ничего не случилось!» — замотала головой фиолетовая обладательница крыльев и рога, да так, что пошатнулась, едва не повиснув на мне. Поэтому я быстренько прикрыла ее, прижимая к себе крылом, изобразив при этом попытку не слишком умелого подката к своей бывшей, по слухам, отбитой у меня самой повелительницей ночи, за что была вознаграждена видом скривившихся высокородных мегер, у которых от этого зрелища развилась настоящая изжога. А еще заметила сверкнувшие глаза матери, которой, неожиданно для себя, тайком показала язык, удостоившись повторного многообещающего взгляда, который демонстративно проигнорировала, постаравшись ни единым движением не показать своих истинных чувств, под влиянием которых мой хвост вновь попытался влипнуть в ягодицы.

«Ага. Понятно» — кажется, я начала понимать, что случилось, связав воедино ревнивый взгляд Луны, и торопливые оправдания Твайлайт.

— «Уммм… Скажи, тебе понравился наш подарок?».

«Подарок? Ах, да…».

— «Конечно понравился – он же мне жизнь спас!» — мои слова заставили фиолетовую задницу расплыться в чуть пьяноватой улыбке от удовольствия, и кажется, мои следующие слова застали ее врасплох – «Правда, я ничего из этой книжки не поняла, но фонарик из нее получился просто отличный!».

— «Фонарик? Скраппи! Ухххх! Ты, ты просто…» — разогнаться до крика и небольшого скандала Твайлайт не позволило громкое покашливание за нашей спиной, с которым подкравшийся к нам герольд оповестил двух обнявшихся крыльями кобыл о прибытии своей важной персоны. Мне показалось, что он собирался, как обычно, набрать воздуха в грудь, чтобы на весь зал проорать что-то важное, и почему-то мне прямо на ухо, для чего я предусмотрительно прижала их к голове, но вместо этого он лишь пробурчал что-то на ухо Твайлайт, указав своим внушающим уважение жезлом в сторону дальней от входа стены. Там, за торжественным возвышением, откуда коронованные особы обращались ко всем гостям, находились двери в приватные помещения, куда могли удалиться принцессы, и куда могли вызвать для более личного разговора кого-либо из гостей. На этот раз за колыхнувшимися портьерами исчезла Твайлайт, вежливо просеменившая до дверей вслед за белоснежным диархом, оставляя меня с недоумением таращиться им вслед.

И, как оказалось, не только меня.

— «Скраппи, прекрати стоять с такой глупой мордочкой» — негромко попеняла мне мать. Несмотря на то, что ей удалось подобраться ко мне незаметно, я все же увидела, что за секунду до того, как обратиться ко мне, она точно так же глядела на эти двери, но, в отличие от меня, искусно скрывая недоумение и зарождающуюся обиду за маской державности и великосветского этикета – «Здесь слишком много глаз следят за каждым твоим взглядом, каждым вдохом и каждым движением затрепетавших ресниц».

— «Мерзавцы. Скучно, видите ли им» — буркнула я, занимая место чуть позади нее, положенное сопровождающему принцессу секретарю – «Другого развлечения себе не могут найти? И что теперь мне делать – развлекать их до посинения?».

— «Ну уж точно не приглашать свою новую пассию!» — раздраженно фыркнула мать, вновь заставив меня вспомнить о сказанных когда-то принцессой словах. Да, во взаимоотношениях аликорнов ничто не происходило просто так, и кажется, наметившаяся размолвка с Твайлайт заставила ее гораздо острее воспринять тот факт, что на том месте, которое она, по какому-то загадочному праву, прочила для себя, оказалась какая-то рыжая, никому не известная пегаска. Мне было даже жаль, что моя хитрость не сработала так, как я ожидала, но в то же время что-то внутри меня говорило, что отступать ни в коем случае нельзя, ведь этим я лишь подтвержу ее мысли, ее обиды, и сделаю только хуже и ей, и себе, распаляя ее уязвленное самолюбие – «О чем ты вообще думала?!».

— «О том, чтобы помочь вам. Тебе и Твайлайт» — прошептала я, словно случайно делая шаг вперед, и перехватывая у спешащего куда-то слуги поднос с бокалами. Поставив его на отставленное крыло, я с поклоном предложила его принцессе, что позволило мне оказаться прямо перед ней, поддерживая тихий, неслышный другим разговор – «В конце концов, кто увел у меня эту крепкую фиолетовую попку, а? Так что мне не оставалось ничего другого, как броситься в объятья старой знакомой, которая приняла меня такой, какая я есть – использованная, исчерпавшая свою полезность, и вышвырнутая за ненадобностью за порог».

Облаченная в темный бархат и парчу аликорн позволила себе усмехнуться. Но мне показалось, что этот смешок прозвучал уже не так напряженно, как раньше.

— «Как я уже имела неудовольствие тебе сообщить, ты совершенно не умеешь жаловаться или пристойно, но красочно описать страдания души или тела».

— «Ах так? А ты знаешь, что она испускает такие забавные искорки, когда ты используешь свой язык на ее…».

— «Скраппи, это не место и не время для подобных разговоров, не говоря уже о том, что они не приличествуют истинной леди!» — капитулируя, тихим шепотом отрезала Луна, чересчур поспешно, на мой взгляд, подхватывая бокал, и пытаясь скрыть за ним свою морду. Впрочем, я и не надеялась, что смогу ее чем-то смутить, поэтому не удивилась, когда вместе с опустившимся на поднос бокалом, ее голова оказалась рядом с моей, блеснув в мою сторону хитро прищуренным глазом – «Но я достоверно могу сказать, какие забавные трели способна испускать одна маленькая пятнистая кобылка, когда за дело берусь я сама».

«Потомки!» - теперь пришла очередь покраснеть уже мне – «У вас что, вообще нет стыда?!».

— «Я просто за вас беспокоилась. В высшем обществе не принято афишировать такие вот отношения, поэтому я хотела вызвать недовольство своею выходкой» — попыталась я неловко оправдаться, заодно легализировав свою новую подругу-по-табуну, но быстро увяла, заметив небрежное движение идеальных ресниц, отметающих мое сбивчивое бормотание – «Ну, то есть… Я просто взяла ее для себя. Не для мужа. Понимаешь? И все обещания остаются в силе».

— «Оу?» — кажется, это ее расшевелило, раз на прекрасных щеках матери появился темный румянец. Да, это было неловко и где-то больно, так открыто впускать в свою семью даже самых близких существ, в очередной раз делая над собою усилие, и пытаясь отойти на второй план, выбрасывая саму себя за порог. Это было очень странно, необычно – и больно, словно публичное признание в собственной неполноценности, и углубившись в эти переживания, я не сразу распознала крыло, которое привлекло меня к жесткому платью, в складках которого я спрятала свой шмыгнувший нос.

К счастью, с противоположной стороны от гостей.

— «Спасибо тебе. Но я не могу вновь принять этот дар. И не по тем причинам, о которых могли бы подумать поборники нынешней нравственности» — отстраненно заметила мать, протягивая мне кружевной платочек, наполнивший мой нос тонким запахом трав – «Для тебя это слишком большая жертва».

— «Но именно в этом и состоит смысл дара» — прошептала я. Наверное, со стороны все выглядело так, словно я получила беззвучную для других выволочку и теперь, переживая, пыталась спрятаться за платком от нескромных взглядов окружавших нас гостей, подбиравшихся все ближе к надменно разглядывавшему их аликорну – «Я помню древнюю поговорку, высмеивающую подношение богам ненужных вещей. Ведь настоящий дар – тот, который ты отрываешь от сердца, делишься частью себя, а не просто отдариваешься излишками!».

— «Это может быть очень больно – делиться частью души» — так же тихо заметила принцесса, устремив задумчивый взгляд поверх голов. Повернувшись в ту сторону, я вдруг заметила, что среди приглашенных, среди старомодных цилиндров и фраков, кринолинов и пышных платьев, мелькало немало фигур, облаченных в вполне современные (хотя и странного покроя, на мой взгляд) костюмы-тройки и коктейльные платья из дорогих, но не роскошных и не броских тканей. Они общались в нарочито дружелюбной манере, не задирали нос к потолку, и первыми спешили навстречу друг другу вместо того, чтобы холодно переглядываться издалека прежде, чем подойти и начать манерно представляться, превращая знакомство в выяснение, насколько важные персоны решили пойти на контакт. Забавно, но именно они были теми, в чьих глазах я не видела ледяного презрения или холодного отторжения, свойственного потомственной аристократии, когда тем доводилось бросить на меня взгляд – «Не все это понимают. Не все. Мало кто. Очень мало. Когда-то богатейшие грифоны и пони приносили в дар не злато и серебро, не утварь, но самое дорогое, что было у них. Отделяя наделы, отдавая добычу и славу, а иногда и потомство свое жертвуя на благо общины, дабы браком постылым скрепить нерушимый союз. Поэтому тебе стоит подумать об этом».

— «Я…».

— «Вернемся к этому разговору в следующее Равноденствие» — принцесса легким движением крыла подтолкнула меня вперед, навстречу герольду, спешащему к нам со своей палкой наперевес – «А пока – ты нужна моей сестре, Скраппи. Не бойся, и не оглядываясь на меня, исполняй ее волю как если бы то был мой приказ».

— «Не могу» — остановившись, я обернулась, и искренне поглядела в прекрасные глаза цвета нефрита. Они не отвернулись, не отвели взгляда при виде моей искалеченной морды, и это заставило что-то теплое шевельнуться в груди – «Ты же знаешь, что я всегда буду с тобой – что бы ни случилось».

— «Тогда помоги Селестии, Скраппи» — негромко ответила мать, одарив меня теплым взглядом, так не вязавшимся с надменным выражением морды, с которым она обозрела подбиравшихся поближе гостей, старательно пытавшихся погреть свои уши на нашем разговоре – «Сделай все, чтобы помочь. А потом возвращайся, ведь кажется, нам есть с тобой о чем поговорить».

— «Ага. О разных снах, которые кто-то долго считает правдой, а не кошмаром, к примеру» — фыркнула я, не удержавшись, и вспомнив о том, что узнала от белой принцессы. Надо же такое придумать – меня в кошмар поместить, и исследовать, словно подопытную зверушку!

— «Что ж, и о них мы тоже поговорим. Как и о том, что за тьма таится внутри» — на мгновение вспышки рождающихся и умирающих звезд блеснули в прекрасных глазах, заставив меня втянуть язык в задницу, плотно прикрыв ее трусливо поджавшимся хвостом – «Пришло время продолжить твое обучение, но уже не как ученице… Но об этом мы еще поговорим. Об этом – и многом другом, моя дорогая. Пришло время узнать и принять!».

Выдав это многообещающее заявление, Принцесса Ночи величаво повернулась к приглашенным, ненавязчиво пытавшимся разнюхать какой-нибудь интересный секрет опальной фаворитки правительниц, по-видимому, получавшей очередную выволочку, и тотчас же согнувшимся в подобострастных поклонах. Да, несмотря на всю внутреннюю неуверенность, тщательно скрываемую и не видимую никому, кроме меня и сестры, Луна умела внушить почтение к себе одним только мимолетным взглядом, прошедшимся по склоненным головам. И вряд ли ее обещание сулило мне что-то хорошее.

«Почему-то мне совсем не нравится, как это звучит».

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 3

«И снова этот зал» — подумала я, заходя в малые покои, которые когда-то еще назывались малым тронным залом. Замок был стар, и несмотря на то, что его регулярно надстраивали и перестраивали, внутри этих белых стен и золотых крыш таилось древнее нутро из тяжелых, неподъемных камней, слившихся в единое целое под гнетом времени и собственного веса, время от времени выступавших из-под штукатурки, драпировок и стеновых панелей. Не видимые, а скорее даже ощущаемые внезапным холодком, сквозившим от казалось бы ничем не примечательных участков стены, эти остатки древнего замка, его основы, чаще всего встречались в подвалах и проходах для слуг, но очутившись в этом месте, я поняла, что ни мастерок, ни заступ, ни келма не касались древних камней, лишь для виду укрытых за ткаными драпировками, скрывавшими природную их суровость. Я уже была здесь когда-то, давая ответ за произошедшее в злополучном поезде и всему, что произошло позднее, в замке Дарккроушаттен, поэтому нисколько не удивилась, поймав себя на том, что невольно замедлила шаг.

К счастью, ле Крайм был далеко, словно сизифов орел, готовясь клевать печень новому королю в должности коронного канцлера. Избранный на эту должность благодаря своим связям и ораторскому таланту, он не стеснялся как выставлять напоказ свои раны, полученные в том злополучном бою, ознаменовавшем окончание рокоша Гранд Бека, так и щеголять тем, что он-де бился рядом с самим королем, словом и делом стараясь образумить противоборствующие стороны, сошедшиеся не на жизнь, а на смерть. Ну, а поскольку один из прославленных риттерских орденов, всегда бывший опорой трона благодаря власти над сталью и серебром, наглядно показал всем сомневающимся, на чьей он стороне, путь до этого высокого поста для него оказался прискорбно коротким, и не успела я улететь в марку Шартор, куда меня, вместе с семьей, отослал сам король, не желая в такой важный момент еще больше раздражать своих подданных слухами о предательстве и продаже отчизны, как этот мерзкий, пронырливый птицелев уже получил в свои загребущие лапы жезл важного чиновника – второго лица в государстве, после самого короля.

Признаться, если бы не муж, это вряд ли остановило бы меня от того, чтобы нанести визит в его милое родовое поместье. В конце концов, он же сам меня туда приглашал, разве не так?

В общем, пока я восстанавливалась после травм, обширной кровопотери и уязвленного самолюбия, медленно привыкая к своей новой уродливой внешности, эта сволочь успела захапать себе столько власти, что нападать на него стало попросту невыгодно для королевств – причем как для Эквестрии, так и для Каменного Трона, безопасность которого от моих обиженных поползновений надежно обеспечивал сухопарый зад старого короля. Но все же я не могла не вспомнить об этом грифоне, непроизвольно пошарив глазами по сторонам – не мелькнет ли где его алый камзол, расшитый золотом и позументами. К счастью, такового не наблюдалась, зато в центре зала я обнаружила Твайлайт, стоявшую напротив Равен Инквелл, за которыми наблюдала со своего легкого, обложенного подушечками трона принцесса. Кажется, до моего прихода тут шел какой-то спор, но я не сразу врубилась в происходящее, больше заинтересовавшись широким подносом, стоявшем на небольшом столике в центре зала, между двух торговавшихся о чем-то кобыл.

— «Ваше Высочество…» — не сразу отлепив глаза от серебряного подноса, на котором красовалась уже виденная мною когда-то диадема, чей внешний вид напоминал кусок какого-то механизма или прибора, чьи потроха были безжалостно выдраны, и наспех приделаны к этому украшению прямо поверх блестящих кристаллов самых разных цветов. Я уже видела его несколько раз – в моем сне, в том кошмаре, в который я погрузилась, отбывая провинность в казармах дворца, и во время беседы на Глициниевой веранде. И каждый раз оно красовалось на голове мисс Инквелл, хотя я заметила, что теперь этих странных украшений стало несколько – от самого первого, выглядевшего как распотрошенный тостер, до чуть более аккуратных, отличавшихся от него более-менее аккуратно уложенными проводками, змеящимися по тусклой латуни этих головных уборов. Оставшееся свободное место на подносе занимали шары – похожие на бильярдные, темно-синего цвета, они казались почти черными в полумраке покоев, и мне пришлось повторно одернуть себя, с трудом отводя глаза от этих странных элементов дизайна диадем, показавшихся мне слишком тяжелыми даже для привыкших к аляповатой роскоши нуворишей.

— «Ваше Высочество…».

— «Скраппи, прошу!» — несколько раздраженно откликнулось Ее Фиолетовое Высочество, услышав положенные по протоколу слова – «Ты же знаешь, что мы подруги, и я всегда просила лишь одного – быть как можно менее официальной!».

— «Как прикажете, Ваше Высочество».

— «Скраппи, ты всерьез решила меня рассердить?».

— «Никак нет, Ваше Высочество» — в груди вспыхнул уже знакомый огонь, но тотчас притух, вовремя придавленный крепким копытом самоконтроля. Еще одна горькая пилюля, служащая для отрезвления ребенка, который вывалился во взрослую жизнь – «Прошу прощения, если сделала что-то не так. Оправданием мне может служить лишь то, что я только учусь исполнять свои новые обязанности секретаря».

— «Скраппи, я не это имела в виду» — уже тише проговорила Твайлайт, делая шаг в мою сторону – «Но ты же знаешь, как я ненавижу эту официальность. Мне кажется, что она окружает меня какой-то стеной, и я… Я боюсь, что мои друзья перестанут видеть во мне… друга».

— «Тогда, быть может, для начала, не стоит так набрасываться на них, а?» — поинтересовалась я. Нет, огонь не потух, он лишь притаился под серым пеплом, чтобы через мгновение вспыхнуть вновь, опаляя рыкнувшую пламенем глотку – «А то как бы им не пришло в голову проверить, какие «наказания» может придумать наша новая правительница всея страны!».

— «Думаю, этого достаточно для такого прекрасного зимнего дня» — кажется, у Ее Фиолетовости были не самые лучшие дни, но не успели мы открыть наши рты, чтобы всерьез сцепиться, причем без всякого повода, как это принято у кобыл, как нас урезонил раздавшийся голос принцессы – «Скажу вам честно, я очень расстроена, видя как ссорятся такие хорошие пони, подруги, как вы».

— «Но ведь она…».

— «А чего она…».

— «Вот видите? Ваши разногласия похожи на ссору маленьких жеребят, ведь малыши еще не знают, что все их обиды происходят единственно от непонимания друг друга» — улыбнулась принцесса. И это заставило меня насторожиться – уж очень утомленной вдруг она показалась мне в полумраке этого старого зала, где неяркое освещение светящихся шаров рисовало на ее морде несуществующие морщины – «Еще немного, и я попрошу принести две соски, подгузники и погремушку. Мисс Инквелл?».

— «Н-не надо, прошу» — смутилась Твайлайт, ковырнув копытом пол – «Я просто забыла, как Скраппи действует на остальных. И я знаю, что это не ее вина».

— «Опять нарываешься?!» — каркнула было я, но через мгновение ощутила намекающее прикосновение хвоста Равен Инквелл. Похоже, мое панибратство при общении с правительницами Эквестрии следовало забыть, а для надежности поглубже втянуть себе в задницу, вместе с болтливым языком. Однако что-то внутри вдруг ощетинилось, будто загнанный зверь, заставляя меня едва ли не рычать, выдыхая огонь клокочущей глоткой. Я пыталась, я честно старалась заставить себя замолчать, но почему-то именно тогда напряжение, в котором я держала себя все это время, вдруг вырвалось, и закипело внутри всепожирающим пламенем. Которое, впрочем, вновь быстро притухло, когда я увидела неподдельное смущение бывшей единорожки, переходящее в настоящую грусть. Я вновь выливала свое плохое настроение, свое недовольство происходящим и, будем до конца откровенны, заслуженное наказание на окружающих, на друзей, и от этого во рту поселялась сводящая скулы горечь. Разве я должна была действовать так, словно они были повинны во всех моих бедах? Эта мысль задавила занявшееся пламя, заставив его притухнуть и злобно шипеть под слоем пепла, который я, словно соль, сыпала на раны в своей душе.

— «Ладно, забудем. Но все равно, подгузник ей первой достанется».

— «Это еще почему?».

— «А потому что я здесь единственная, кто умеет с ними обращаться!» — подняв нос, заявила я, вызвав тихий смешок со стороны трона.

— «Ну, это была одна из причин, по которой я планировала привлечь тебя к решению одной интересной задачи» — мгновенно забыв про мелкую стычку, Твайлайт мгновенно спрыгнула с не слишком приятной для нас темы для разговора, переводя ее на что-то такое, отчего по моей спине проскакала не стайка мурашек, а целый табун. Обычно все мысли, которые приходят другим в голову по поводу моей скромной персоны, ничего хорошего этой персоне, как правило, не сулят, поэтому я постаралась как можно незаметнее попятиться к двери, прикидывая, как долго я смогу прятаться в бесконечных коридорах дворца, пока меня, наконец, не отыщут – «Вот, погляди! Это то, о чем я говорила тебе полгода назад. Это изобретение несомненно изменит все наше представление об общении и почте вообще!».

— «Эммм… Да?» — я сделала еще несколько почти незаметных шажков, бочком-бочком пробираясь к выходу из зала, но быстро сникла, пришпиленная к полу почти незаметным взглядом белоснежной богини на троне – «Жуть как интересно! Можно, я пойду и всем расскажу?».

— «Нет! Зачем? Испытания еще не закончены».

— «О! Испытания!» — я вновь возобновила поползновения в сторону двери, старательно не поворачиваясь спиной к этой банде коронованных естествоиспытателей, ведь та самая спина и то место, что чуть дальше нее, вовсю вопили мне о том, кто же именно будет лабораторной крыской – «Это же просто чудесно! И… Эммм… Во время испытаний вокруг не должно быть лишних, это я точно знаю. Читала. Поэтому я пойду, и…».

— «Ох, Скраппи!» — поморщилась Твайлайт, когда я ударилась попой о дверь, к своему ужасу ощутив, что та осталась совершенно недвижимой. Лягнув ее раз, затем другой, я шмыгнула за тяжелую занавесь, в которую завернулась, и лишь протестующе попискивала перехваченным от ужаса горлом, когда злокозненная магия, орудие угнетения, начала выцарапывать меня из ненадежного убежища – «Пора бы уже привыкнуть к тому, что вокруг нас есть множество самых разных сил, управлять которыми могут не все. Но это же не повод их бояться!».

— «Да? Я еще не забыла, как ты собиралась меня пытать, пристегнув к тому жуткому прибору в подвале!».

— «Это была случайность» — твердо заявила начинающая тиранша, заключая меня в фиолетовый пузырь магии, который притянула обратно к центру зала – «Это был просто свист пара, выходящего из перепускного предохранительного клапана. Поэтому не стоило ломать мой прибор».

— «Он заорал прямо у меня над ухом! Он точно хотел меня убить, и подавал тебе сигнал, что готов разорвать меня на сотню маленьких Скраппи Раг!».

— «Скраппи, иногда ты сама ведешь себя как жеребенок».

— «В ухо дам!» — тотчас же обиделась я.

— «Я так не думаю» — это заявление заставило меня удивленно икнуть, с недоверием поглядев на гордо шествующую где-то подо мной фиолетовую заучку. Нет, Твайли, я отношусь к тебе хорошо, и не буду распинаться о своих дружеских чувствах, но Дискорд тебя раздери, иногда меня так и тянет устроит тебе хорошую взбучку, выбив из тебя эти иллюзии по поводу превосходства разума над силой. Впрочем, в тот день силы были неравны, и я лишь сердито засопела, пообещав себе выбить из тебя навоз чуть позже, когда вокруг не будет тиранов-аликорнов, их секретарей, стражников и наполненного гостями дворца – «В любом случае, я уверена, что тебе нужно это увидеть».

— «Да? И что это?».

— «Это? Это всего-навсего…» — следующую тираду я совершенно не поняла, поэтому надулась, справедливо решив, что надо мной издеваются, хмуро глядя на бывшую единорожку из глубины парящего над столиком шара» — «Но я называю их просто шарами памяти».

— «Тогда, быть может, так и надо было говорить, вместо всяких «биноуральный», «улучшенный», и прочих умных словечек, призванных издеваться над бедной, голодной и глупой пегаской?» — опускаясь возле стола, буркнула я, глядя на темно-синие, почти черные шары. Их блестящая поверхность казалась непроницаемой для взгляда, в то время как гнезда в диадемах явно говорили о том, частью какого прибора являются эти странные штуки – «А они не того? В смысле, не опасны?».

— «Попробуй» — Твайлайт только вздохнула, глядя на то, как я забираюсь под столик, и уже оттуда, кряхтя, пытаюсь нащупать копытом один из шаров, старательно держа голову ниже столешницы. На ощупь они были твердые, прохладные и неожиданно тяжелые, словно отлитые из чугуна – «Вот видишь? Это совсем не опасно».

— «Да-да. Это ты так говоришь из-за недостатка воображения и банального отсутствия опыта в медицинских делах» — подождав положенное время, фыркнула я, выбираясь из-под стола – «Это стекляшки, да? А ты знаешь, что многие стеклянные изделия обладают внутренним напряжением, и при любом повреждении разлетаются на тучу острых осколков, способных сделать из тебя решето? Не знала? Тогда вспомни в следующий раз этот разговор, когда будешь открывать плотно закупоренную бутылку вина или сидра!».

— «Неужели это правда?» — насторожилась Равен Инквелл. До того стоявшая вполне спокойно, она с опаской покосилась на разложенные на подносе шары, и сделала шаг назад – «Ваше Высочество, с вашего позволения, я займусь этим вопросом, и сама проведу ревизию подвалов дворца».

— «Нет-нет, я уверена, что это совершенно безопасно!» — гордо отрезала Твайлайт, но как-то быстро сникла, бросив взгляд на стоявшую рядом Инквелл, упрямо выпятившую нижнюю губу – «То есть, почти безопасно. Всегда есть ничтожный процент ошибки, или возможности того, что все пойдет не по плану, я имею в виду».

— «И именно поэтому полный цикл испытаний должна продолжить именно я!».

— «Вы? Испытываете эти штуковины?» — сказать, что я не почувствовала в этот миг облегчения, значило бы нагло соврать. Но вместе с ним пришла и новая обеспокоенность, на этот раз за тех, кто был рядом со мной, не носил на теле пятен, и уж точно не звался Скраппи Раг – «Стоп. Я уже видела вас в них, правда же? На веранде. И еще в своих сна…».

— «Да, я уже носила эти приборы, которые мисс Спаркл назвала реколлектором» — хорошо, что воодушевленно подхватившие мои слова единорожка не заметила как вздрогнула я, увидев быстрый взгляд, брошенный на меня принцессой, от которого мой язык на середине слова сам собою втянулся под хвост – «Как вам уже должно быть известно, развитие магической науки не стоит на месте, и не так давно был открыт новый тип заклинаний, с помощью которых можно воздействовать на чувства и память. Они очень сложны, и их ограниченно используют в лечении болезней и травм головы, но за эти полгода Нью Сэддловский госпиталь Крылатых Целителей настолько продвинулся в изучении этого малоизученного раздела науки, что открыл совершенно новое заклинание, которое может читать и сохранять мысли и чувства пони!».

На этот раз понадобилось целых два магических пучка, фиолетовый и золотой, чтобы оторвать меня от гардины, по которой я, словно кошка, пулей взвилась под потолок.

— «Скраппи, ну почему ты такая нервная последние полгода?» — пыхтя, попеняла мне Твайлайт, старательно прикрывая пузырь телекинеза принцессы фиолетовыми заплатками собственной магии там, где его, с неимоверным трудом, начали растягивать мои лихорадочно сучившие ноги и крылья – «Мисс Инквелл просто не совсем точно выразилась. Успокойся, нет такой магии, которая может читать мысли, нету! Мы просто создали новый тип заклинания, который позволяет перенести в специальный носитель то, что ты видишь и чувствуешь, с помощью магии, или механомагического прибора».

«Даааа? «Совершенно случайно», значит? А то, что именно там обитала Пистаччио, которую я совершенно случайно поселила в Нью Сэддле, никому об этом не говоря, тоже спишешь на совпадение?!».

— «Фух. Скраппи, мне кажется, сейчас не время для таких упражнений» — вновь обвинила меня в чем-то предосудительном фиолетовая тиранша, делая извиняющуюся мордочку в сторону Инквелл, глядевшей с отвисшей челюстью на все это светопреставление. Принцесса не стала возвращаться на трон, а остановилась за нашими спинами, словно бы ненароком встав так, чтобы контролировать все пространство до двери, будто зная, что никакая вредительская магия не помешает мне убежать, спрятав как можно дальше содержимое своей черепушки. Пока они не догадываются, пока они лишь подозревают, но если вдруг правда выйдет на свет…

«Нет! Не хочу!» — зажмурившись, я стиснула зубы, и не заметила сразу, как на мою спину опустилось большое крыло – «Я ведь хотела исправиться! Я обещала себе, что никто не узнает о произошедшем! Я выжила – но почему это должно было случиться здесь, дома, куда я стремилась все это время?».

— «О, это вполне естественно – бояться подобных вещей» — раздался над нашими головами спокойный голос принцессы. Утешающий, мягкий, словно негромко звучащая струна альта или виолончели, он понемногу изгонял то ощущение паники, что вдруг накрыло меня с головой – «Не только Скраппи, но и многие из опрошенных пони пугались, когда узнавали, что кто-то может вторгнуться в их сокровенное пространство, узнать их мысли и чувства. Но не пугайтесь – Твайлайт уверила всех нас, что с помощью этой магии нельзя будет сделать ничего предосудительного».

«Твайлайт уверена? Ну все, blyad, теперь мы все можем спать спокойно!» — почувствовав, как паника сменяется недоверием, саркастично подумала я.

— «Когда меня познакомили с этим прибором я тоже боялась, мисс Раг» — как можно убедительнее произнесла белая единорожка, в доказательство своих слов, подхватывая магией вишневого цвета опутанную проводами диадему, и водружая ее себе на чело – «Но уверяю вас, в этом нет ничего страшного. Просто это устройство может хранить в себе то, что вы видели и ощущали в течение целых пяти минут! Представляете?».

— «Мысли?».

— «Нет, не мысли. Все это похоже на то, словно вы заново переживаете все произошедшее… Даже не так – это похоже на то, словно вы видите из глаз, и находитесь в теле другого пони, ощущая все то же, что и он. Представляете?

— «К сожалению» — каркнула я, удостоившись очередного быстрого взгляда принцессы. На этот раз он не произвел на меня такого впечатления, как первый лишь потому, что я почти увидела выход из этой ловушки, и мечтала как можно быстрее из нее слинять. В жопу! Пусть Луна найдет еще кого-нибудь, чтобы поговорить со своею юной любовницей, оказавшейся исключительной затейницей, мать ее так – «А от меня-то что нужно?».

— «Ее Высочество хочет продолжить испытания этого прибора самостоятельно» — ответила Инквелл, тщательно проигнорировав страдальческий взгляд юного аликорна – «В процессе испытаний обнаружились странные отклонения, поэтому она сочла их опасными и неэтичными».

«Ага! Я так и знала!».

— «Мне кажется, что это все из-за неверной вязи, выбранной в качестве основы. Нужно проверить все заново, но меня настораживает, что в некоторых случаях возможно вмешательство в этот процесс, сделав его насильственным» — это признание Твайлайт отнюдь не улучшило моего самочувствия, как и занавеси с портьерами, одновременно свернувшиеся в тугие рулоны, воспарившие в золотистом свете магии к потолку, оставив единственный путь отступления в виде запертой двери – «Эти приборы, эти заклинания должны стать надежными и привычными помощниками, заменив почту и даже новейший синематограф – это такие движущиеся фотографии, Скраппи, которые можно рассматривать через яркий световой кристалл, спроецировав их на белую чистую простынь».

— «Да ты что?!» — я не знала, смеяться мне или плакать, но взглянув поверх ее головы на стоящего позади аликорна, решила не делиться своими мыслями по поводу достижений техники создателей, в том числе и той проекции, что я видела в Ядре.

— «Если хочешь, слетаем как-нибудь в Мейнхеттен, и посмотрим там на это изобретение» — рассеянно пообещала мне бывшая единорожка, продолжая сверлить взглядом секретаря принцессы, упрямо вздернувшую нос – «Но я считаю, что в условиях открывшихся нам новых данных я должна взять на себя все риски от сделанного мною же открытия».

— «А я уверена в том, что именно я должна продолжить испытания!» — упрямо повторила Инквелл, обернувшись к Селестии, с благостным видом продолжавшей слушать этот спор – «Ваши Высочества, я уже пробовала как заклинания, так и реколлектор, создав несколько полноценных шаров памяти. Я знаю, как действует эта магия, могу отличить малейшие нюансы использования, и даже обнаружила незапланированные ветви в плетении! Вам не найти никого, кто лучше подходил бы для этой работы!».

— «Но если наши подозрения верны, тогда тот неудачный эксперимент может повториться» — похоже, услышав трубные звуки дружбомагичности, Твайлайт оседлала любимого конька, и теперь с тупой настойчивостью собиралась возложить себя на алтарь науки, заставив меня тяжко вздохнуть. Неужели все гражданские настолько тупые? – «И поэтому именно я должна нести бремя последствий своих ошибок».

«Странная, признаться, была мысль. Интересно, куда делась Найти, чтобы это прокомментировать?».

— «Успеешь еще их наделать» — буркнула я, когда присутствующие вдруг поглядели на меня, заставив почувствовать себя актрисой, начисто забывшей свою роль, и погрузившей сцену в неловкое молчание – «Твайлайт, я так понимаю, что у этого замечательного открытия обнаружились непредвиденные последствия?».

— «Часто — дезориентация после погружения в шар памяти, иногда – головные боли, тошнота, рвота, потеря сознания…».

— «О, это прямо как я себя чувствую по утрам последние пару месяцев. Или после бурной попойки» — схохмила я, старательно делая вид, что не заметила, как сверкнули в полумраке глаза аликорна

— «А еще обнаружились странные побочные эффекты в виде полного погружения в память, когда просматривающий шар в течение долгого времени не мог отделить себя от носителя воспоминаний. И самое ужасное – мисс Инквелл обнаружила, что это заклинание можно использовать для насильственного извлечения памяти пони!».

— «Ужас» — рассеянно откликнулась я, почему-то не попытавшись выйти из этого места вместе с запертой дверью, уже украсившейся заботливо поставленной магией золотистого цвета. Неподдельное разочарование, прозвучавшее в голосе Твайлайт, заставило меня сделать стойку, переключая мятущийся разум на возникшую угрозу для пони. Я чувствовала себя каким-то древним механизмом, шестерни которого пришли в движение, отвечая на замаячившую на горизонте угрозу, грозно клацнув зубами почерневших от смазки шестерней – «И можно с этим что-нибудь сделать?».

— «Мы подумаем, что можно будет сделать с этими заклинаниями» — дипломатично ответила принцесса, наверняка подразумевая своим обтекаемым ответом «А вот это уже не твое понячье дело» — «А тем временем, нам нужно решить, что же делать с испытаниями. Этап теоретических изысканий пройден, и мы вряд ли сможем что-нибудь добавить к имеющимся у нас теоретическим знаниям. Но мы должны понимать всю возложенную на себя ответственность, чтобы не наделать ошибок, которые могут отразиться на будущем всех пони».

— «А, вы раздумываете, продолжать ли вам тайно испытывать эти штуки, или же просто забыть про них, как про страшный сон?» — наконец сообразила я, все еще испытывая нехорошие подозрения по поводу того, кто именно понадобился в качестве контрольного, так сказать, образца.

— «Я считаю, что нужно оценить всю пользу и опасность этого изобретения. Поэтому должна продолжить испытания лично» — кивнула Твайлайт. Кажется, ее все же порадовала моя догадливость, пусть и не настолько быстрая, как она рассчитывала в начале этого разговора – «Для этого мне понадобится твоя помощь, ведь если что-то пойдет не так, только ты сможешь вытащить меня из шара памяти, используя дарованную тебе способность разрушать магию».

— «Ты хочешь стать инвалидом?» — удивилась я, вспоминая, какие жуткие боли причиняла единорогам в порыве обуревавшего меня безумия в той же Обители или во время войны, прикосновениями срывая им заклинания, и даже высасывая их магию, словно заварной крем из вафельного рожка – «Не вариант, Твайли. После такого ты будешь восстанавливаться очень долго, а я… Я не желаю причинять тебе боль. Да и что, если это вдруг не сработает, и срыв заклинания оставит тебя внутри шара, в зацикленном воспоминании, в одном бесконечном «сейчас»? Это было бы не то, на что мы все рассчитываем».

«Не говоря уже о том, что случится со мною, если внутрь меня попадет столько магии аликорна. Помнится, в прошлый раз, когда я просто куснула тебя за рог, у меня в голове открылся филиал Большой Эквестрийской Энциклопедии, а звездочки сыпались из задницы еще несколько дней!».

— «А вы можете воздействовать на магию?» — с удивлением и некоторой настороженностью поглядела на меня мисс Инквелл. Увидев, как мы синхронно кивнули, она даже отступила от меня на шажок, и с каким-то новым вниманием осмотрела меня, не забыв бросить взгляд на принцессу. Судя по ее прищуренным глазам, она по-новому оценивала мое присутствие возле трона, и странное покровительство, которое оказывали коронованные сестры безвестной пятнистой пегаске, служившей тем то ли клоуном, то ли неудачной пародией на фаворита – «Со всем почтением, Ваши Высочества, но это значит, что именно я должна продолжать эту важную работу!».

— «Равен…».

— «Согласна» — буркнула я, удостоившись удивленных взглядов и Инквелл, и Твайлай – «Мисс Инквелл должна продолжить испытания, раз уж вызвалась добровольцем. Она единорог, она знает магию, и она уже испытывала эти заклинания и прибор. По логике вещей, ей все карты в копыта».

— «Скраппи, ты меня совершенно не слушала! В свете открывшихся нам данных мы должны испытать эту магию до конца, чтобы понять ее пределы и подстерегающие нас опасности, а значит – использовать принудительное извлечение воспоминаний, и я даже не представляю, чем это может грозить тому, кто будет подопытным! Ведь если произойдет какая-нибудь ошибка…».

— «В этом случае у нее останется надежда на то, что ты найдешь выход!» — сердито топнула ногой я, прерывая порядком доставшие меня причитания и интеллигентские метания, рожденные страхом перед ответственностью – «А если что-то случиться с тобой – у нас не будет никакой надежды понять, что пошло не так, и что с этим делать!».

— «Ты не…».

— «Правда? Твайлайт, я рисковала своей головой, уж поверь, когда решила помочь двум уважаемым докторам с их экспериментом, который провалился много лет назад» — произнося эти слова, я старательно смотрела лишь на фиолетового аликорна перед собой, страшась поднять глаза на стоявшую позади нее принцессу – «И да, он снова провалился. Я выбралась из этой ловушки разума, из Паутины Кошмаров лишь с помощью друзей, которые пришли мне на помощь. Это была случайность, это была удача, которая не повторяется дважды – представь себе, что будет с тобой, если вдруг что-то пойдет не так, как ты говорила?».

— «Но у меня тоже есть друзья…».

— «И они тоже мертвы, как и мои?» — этот вопрос заставил Твайлайт поперхнуться заготовленным шаблонным ответом о том, что дружба может вынести все, исцелить весь мир, и принести счастье всем вокруг. И совершенно не удивилась, что посторонилась и белая единорожка, настороженно поглядевшая на меня в полумраке палат – «Мисс Инквелл подходит наилучшим образом для этой работы. Она единорог, она знает этот прибор лучше всех остальных, и даже если я не знаю ее так хорошо, как должна бы, то все равно уверена в том, что такие умные и способные кобылы не становятся просто так секретарями наших повелительниц, в отличие от меня. Она может отказаться от этих экспериментов – в конце концов, это не ее работа, и мы найдем кого-то другого. Пожертвуем мною, в конце концов. Но если неприятность случится с тобою – тебе помогать будет просто некому».

— «Я тоже так считаю, Ваше Высочество» — похоже, не только я умела быть до ужаса официальной, если я хотела дать делу ход, или заявить о чем-то во всеуслышание – «Простите меня, но у всех нас есть долг. Мисс Раг никогда не была дипломатом, если, конечно, у нее нет еще каких-нибудь скрытых талантов, о которых я просто не знаю – но она храбро отправилась в путешествие, и сделала столько, сколько не удалось всем нашим политикам и посланцам за много-много лет. Поверьте мне – я тоже могу и хочу быть полезной вам, принцессы! Я справлюсь!».

— «Мы верим тебе, моя дорогая Равен» — мягко улыбнулась принцесса, и я с нарастающим беспокойством поймала себя на мысли о том, что мне почему-то скучна эта маска заботливой матери всего понячьего рода. Что мне бы прискучило видеть изо дня в день и это выражение морды, и этот мягкий, заботливый, уверенный тон. Что несмотря на весь внушаемый мне ужас, я почему-то с болезненным интересом хотела вновь увидеть ту самую Селестию, которая скрывалась за обликом, вросшим в плоть за века. Ту, что заставляла меня покрываться липким потом от страха, и замирать, заметив неудовольствие или услышав чуть более громкий голос принцессы. Наверное, так адреналиновые наркоманы, чья нервная система, не выдержав перенапряжения, пристрастилась к огромным дозам гормонов, и требовала их вновь и вновь. Младшая принцесса еще немного поспорила, но было видно, что она уже сдалась, и вскоре, раскланявшись со своею учительницей, она ушла в сопровождении Инквелл, едва ли не приплясывавшей от счастья, что ей позволили продолжить столь важное и нужное дело. Что ж, видимо, сдобная пышечка засиделась на бумажной работе, и с радостью ухватилась за такое дело, от которого у меня лично сопли от ужаса застывали в носу. Но если это ее не пугало, то я могла только пожелать ей удачи – в конце концов, единорогам было лучше знать, как обращаться со всей этой жуткой магией.

«Впрочем, не такой уж и жуткой, если разобраться» — подумала я, глядя на освободившееся от столика место, который унес неслышно появившийся из дверей слуга. На секунду приоткрывшись, они впустили в помещение шум разговоров и легкую, ни к чему не обязывающую мелодию, вдруг напомнившую мне помещения больших магазинов и холлы отелей, в которых подобные мелодии использовались для расслабления, снятия напряжения отдыхающих, позволяя им оставить на время повседневные проблемы… и для того, чтобы рассеять внимание покупателей, заставляя их совершать необдуманные поступки.

«Как интересно. А не с той же целью музыка используется и здесь?» — я невольно повернула голову в сторону крошечной, не выше половины ступени, платформы тронного возвышения, где неподвижной статуей находилась принцесса – «Что, если хитроумная хозяйка этого замка знает об этой особенности многих живых существ, как животных, так и растений? Хотя тогда, наверное, этим пользуется не только она – вон, даже у грифонов на каждом их сборище и вечеринке обязательно что-то играет, да еще и приглашенный певец голосит…».

— «Какое интересное определение для светского раута, приема или встречи» — донесся до меня смешок белого аликорна. Кажется, я забылась и вновь, как когда-то, начала разговаривать сама с собой вслух, порождая множащиеся вокруг меня шепотки – «Сама мысль, впрочем, выглядит небезынтересной – при первом приближении, конечно же. Ведь музыка может как помогать в нелегком деле расслабления и услаждения слуха гостей, так и стать помехой для хитрых чар, которыми пользуются почти все приглашенные персоны».

— «Кто-то использует магию против других?!» — не поверила я, но повинуясь приглашающему жесту принцессы, подошла к ее трону. Хотя лично я бы не назвала это даже стулом – так, просто небольшая плита, торчавшая из пола на возвышении, и обложенная мягкими подушками с затейливой монограммой принцессы – «Кому-то зубы мешаются, или череп жмет?!».

— «Конечно же не вредоносную» — развеяла мои опасения повелительница. Чуть наклонив голову, она разглядывала меня, словно решая, кто это перед нею стоит и вообще, зачем я сюда приперлась без вызова или разрешения – «Но небольшими фокусами пользуется, наверное, каждый единорог. Небольшая психокоррекция, делающая собеседника чуть более покладистым или откровенным, или представляющая тебя в наиболее выгодном свете – все это воспринимается обществом как невинная шалость, если, конечно, не приводит к последствиям, способным вызвать скандал. Безусловно, противостоять этим попыткам воздействия учат с детства каждого отпрыска благородных семейств. Пони используют магию, грифоны предпочитают алхимию – я уверена, что ты заметила, сколько на них красуется особо сияющих украшений, и какие приятные ароматы использует каждый из них – поэтому каждое такое событие, которое ты назвала «сборищем», представляет собою в глазах посвященных небезынтересную игру. Краски магии сталкиваются с ароматом алхимии, а слова превращаются в выпады фехтовального искусства сладких речей – когда-нибудь ты и сама увидишь всю красоту этого танца невидимых цветов, как увидела ее сегодня Твайлайт. Увидела и воспользовалась, очаровав своей милой неуклюжестью окружающих, присудивших ей победу в вашем маленьком дружеском споре».

— «Ага. Под копытоводством такого наставника как Луна, еще бы ей не добиться успеха» — хмыкнула я, впрочем, тотчас же зыркнув на возвышавшегося аликорна, не вызвали ли ее неудовольствия эти слова, после чего как можно спокойнее, «секретарским» голосом произнесла – «Ну, я имею в виду, что они… Выглядят напряженными. Хотя я думала, что они будут везде появляться вместе».

— «В последний раз они появились вместе на приеме в честь первого снегопада» — столь же ровным голосом ответила мне принцесса, показывая, что мне даже не стоит начинать играть в эту игру, особенно с таким профессионалом, как она.

— «И… Как у них… Дела?».

— «Не знаю» — полюбовавшись моим удивленным видом, заявила Селестия – «Я решила воспользоваться данным мне когда-то советом, и сочтя его довольно разумным, не делаю ровным счетом ничего».

— «Но…».

— «Думаю, что ничего не случилось, и терзаемые сомнениями и неуверенностью, они так и не сблизились до конца» — полюбовавшись на мою мордочку, на которой, наверняка, отразились те же самые чувства, слегка ухмыльнулась правительница огромной страны — «Они уже взрослые кобылки, хотя опыт Луны сейчас следовало бы признать старомодным, а моя Твайлайт слишком неопытна и невинна, поэтому оставалось просто подождать, и оценить результат».

— «Ага. Неопытна и невинна» — скривилась я, почти инстинктивно заступаясь за Луну, заворчав, словно потревоженный пес – «Такая неопытная и невинная, что прошлась по всем своим подругам, не пропустив даже ту, что жеребенка ждала! Верю! Верю вот прям как себе!».

— «О, даже так?» — заинтересовалась белоснежная богиня – «И что же? Эта ее подруга была не против? Даже часть ее, скажем так?».

— «Ну… Я…» — ох, как не понравился мне опасный огонек, вдруг почудившийся в глазах словно случайно взглянувшего на меня аликорна! При звуках чуть слышно изменившегося голоса мои копыта ослабли, а мочевой пузырь вдруг решил настойчиво рвануться наружу, наплевав на плотно вжавшийся в задницу хвост – «Я думаю, что… Кхем… «Часть» ее была заинтригована и подшучивала над двумя кобылами, но… Он… Эта часть ее явно не одобряла такие вот отношения. Предупреждала, что они принесут грусть расставания, и очень быстро».

Пространство зала заполнила звенящая тишина, и только через какое-то время, по нему пронесся едва слышный звук выдоха большого, белоснежного, напряженного тела. Я не знала, что же именно произошло, но все чувства кричали мне об одном – что мимо моей головы, на расстоянии волоса, пронеслось что-то огромное и острое, едва не отделив ее от тела. Что бы это ни было, я начала подозревать… Нет, я просто была уверена в том, что во всем этом была виновата не я, и решила найти этого древнего ловелалса, и вытряхнуть из него всю правду о той безумной ночи и не менее диком сне, обрывки которого иногда всплывали в памяти смесью сладкого безумия и не менее безумной надежды, густо замешанных на вселенской тоске. За последний год принцесса изменилась, и если раньше она была спокойной и величавой матерью всего народа, то теперь она все чаще демонстрировала поистине огнеопасный, взрывной темперамент, и наши разговоры все чаще напоминали прогулку по пороховому погребу с зажженной свечой. Если единороги унаследовали хоть немного такого огня, скрывая его под ворохом манер, воспитания и традиций, то я и очень крупно обманывалась и погорячилась, объявив рогатую аристократию четвероногого народа вымирающим видом. Быть может, дремав сотни лет, словно ленивый дракон, она почувствовала угрозу своему существованию, и скрипя древними латами, разогнулась, окидывая острым взглядом окрестности в поисках того, кто пытался бросить ей вызов? В конце концов, прогресс можно было, как раньше, просто и без затей придушить, без шума и пыли проделав эту манипуляцию с одной противной пятнистой пегаской, искоренив, так сказать, сам источник всех зол.

— «Что ж, я рада, что интуиция той подруги Твайлайт ее не подвела» — наконец откликнулась принцесса, скользя по мне задумчивым взглядом, словно пытаясь хорошенько запомнить его размеры для последующей укладки в гробу – «И спасибо за то, что внушила ей уверенность в собственных силах. Боюсь, до этого Твайлайт не часто приходилось решать настолько сложные моральные дилеммы, и я была рада убедиться в твоем здравомыслии в этом вопросе».

— «Да, я помню, как ты сказала про право правителя посылать на опасные и гибельные задания подчиненных» — вякнула я, подчиняясь магии этого спокойного голоса, одним своим звуком внушающего доверие и убеждающего, что ты лучше, чем есть на самом деле, и что даже секундный порыв был сделан не зря, и лишь потом сообразила, что стоило бы сказать что-нибудь приличествующее моменту, или просто промолчать – «Но если придется, я тоже могу помочь. Хоть чем-нибудь».

— «О, я уверена, что за прошедшие годы ты рисковала достаточно, чтобы растрачивать себя на эти пустяки» — да, похоже, что мои слова, даже без моего на то желания, прозвучали как очередная просьба вновь найти мне какое-нибудь занятие подальше и поопаснее. Там, где немирные народы все чаще поглядывают алчным взором на границы нашей страны, где свищут болты самострелов и сталь сталкивается со сталью, а народы решают, кому из них возвыситься, а кому умалиться, признавая право других жить так, как им хочется жить. И даже в этом мне вновь было отказано, хотя после того разговора, состоявшегося перед госпитализацией, причину я понимала сама – «Твайлайт был нужен некий стимул для того, чтобы принять свою пробуждающуюся сущность, и научиться соизмерять риск и выгоду. Теперь, как мне кажется, она продолжит исследования, но уже осознавая то, что знания не являются самоцелью. Что у каждого знания есть цена, и эта цена всегда будет у нее перед глазами. Поверь, это очень важный урок, и я благодарна тебе за то, что ты сыграла важную роль в ее обучении».

— «Всегда рада помочь» — не удержавшись от иронии в голосе, буркнула я. При мысли о Пистаччио мои зубы вдруг скрипнули, проходясь друг по другу не хуже шлифовальных камней, когда я подумала о каких-то там «исследованиях», которые мог проводить над ней любопытный юный аликорн – «Всегда готова помочь, если нужно. Но если ей придет в голову еще раз исследовать моих друзей у меня за спиной…».

— «Тогда что же?» — на этот раз я попыталась отмолчаться, в почтительном поклоне спрятав глаза. Но кажется, это не произвело на принцессу ни малейшего впечатления – «Скраппи, разве мы не обещали быть друг с другом честны?».

— «Тогда я подумала, что сломанный хвост не мешает предаваться всякому наукоблудию, а задуматься о своих действиях заставляет на раз!» — нисколько не обманутая мягким и веселым голосом аликорна, сердито буркнула я. Признаться, мне уже начало надоедать, что любой может читать меня, словно открытую книгу – «А вот когда до нее и ее розовой подруги дойдет, что эту новую магию можно будет против перевертышей применить, станет вообще весело. Ведь рано или поздно кто-нибудь додумается новое заклинание этой новой императрицы с какой-нибудь лампой, приманивающей насекомых, объединить. Так что я хочу побыстрее спрятать эту несчастную мушиную задницу, пока она не пострадала вместе с остальными, когда начнется потеха».

— «Что же, не скрою, что мне очень приятно, что ты заботишься о тех, кого считаешь друзьями, случайными знакомыми, или просто встретившимися тебе по пути» — я нисколько не удивилась тому, что Селестия знала об истинной сущности перевертыша, вольно или невольно скрывавшегося под личиной сумасшедшей, покалеченной пони. Сросшегося с нею. Попавшего в ловушку внутри собственного тела – «И я могу немного порадовать тебя тем, что мы не собираемся этого делать. По крайней мере, в ближайшие несколько лет».

— «Правда? Но почему? Я несколько раз встречалась с этими существами, и считаю их охренеть какими пугающими. И опасными».

— «Перевертыши – странное племя. Не похожее на других» — поделилась со мною своими соображениями принцесса. Устав сидеть, она встала, и медленно пошла по залу, скользя взглядом по всему, что проплывало у нее перед глазами, и ни на что конкретно не обращая внимания, словно погрузившись в собственные мысли – «Я читала твой отчет, и полностью согласна, что подобным гнездам не место ни в нашей стране, ни где-либо еще. Мы мало знаем о них, Скраппи, но из того, что стало известно благодаря самоотверженным исследователям, они организуют подобного рода «запасы» для чего-то очень важного, что происходит в гнезде. Например – появления на свет будущей королевы улья».

— «Но почему тогда…».

— «И это предположение, или даже знание, накладывает на нас большую ответственность в принятии решений, и мы должны учитывать все известные нам факторы для того, чтобы не обнаружить через несколько лет череду ошибок, которая приведет нас к большим неприятностям» — просветила меня Селестия. Звуки из-за дверей ненадолго усилились, когда через щелочку двери в зал заглянул мажордом, принеся вместе с собой веселые звуки музыки и показавшийся мне знакомым голос, распевавший какую-то забавную деревенскую песенку, напомнившую о Понивилле. Ухо принцессы слегка дернулось, и дверь поспешно закрылась, вновь погружая полутемное помещение в тишину – «Если верить авторитетным трудам, перевертыши обладают интересными особенностями, одной из которых является групповое сознание. Удобная, на первый взгляд, вещь, но исследовательница заметила, что чем больше перевертышей скапливается в одном месте, тем глупее, агрессивнее и опаснее они становились. Всему есть цена, как мы можем видеть, и этим мы можем воспользоваться. Как?».

— «Ну… Большие скопления противника легче локализовать и экстерминировать» — не задумываясь, выпалила я, прекрасно поняв по одному только тону вопроса, что предназначался он мне – «Их местонахождение известно, что позволяет подготовить защиту, организовать меры противодействия, и спланировать их полное окружение и уничтожение. Или же рассеять на меньшие группы, которые…».

— «Благодарю. Ты абсолютно права, как мне кажется, Скраппи, и поверь, мне приятно, что ты увидела то же решение, что и я» — не знаю, была ли это ирония или насмешка, ведь голос принцессы был все так же спокоен и благостен, как и в начале нашего разговора – «Собираясь в небольшие ульи, они находятся неузнанными среди пони, понемногу собирая эмоции, которые, каким-то образом, не только потребляют, но и делятся ими с подобными себе. Если захочешь, Твайлайт сможет поделиться с тобой достаточно фундаментальным исследованием мадам Шарп Беж, в котором она утверждает, что невозможность подпитки чужими эмоциями приводит к быстрой дегенерации нервной системы этих существ, и при всей ее выдержке даже эта достойная пони отмечает, какое плачевное зрелище представляют они в запущенной стадии поражающего их голода чувств».

— «То есть, она их пожалела?!».

— «Да, Скраппи. Даже эта жесткая и черствая, по словам ее подчиненных, профессор, пожалела голодающих существ, так похожих на пони» — мягко сообщила мне принцесса, хоть это и не укладывалось у меня в голове – «Как пожалела одну из них маленькая пятнистая кобылка, от которой этого меньше всего могли ожидать».

— «Пистаччио не плохая! Она…».

— «Я знаю» — мой лихорадочный выдох, едва не сорвавшийся на крик, был пресечен успокаивающим прикосновением большого крыла, заставившим меня вздрогнуть, и поперхнуться на полуслове – «Я многое знаю, Скраппи. И я уверена, что в разумной мере их присутствие не оказывает разрушительного влияния на наш народ. Да, они опасны, но в небольших, «терапевтических» количествах могут быть даже полезны, если мы найдем им применение. Например то, которое нашла для своей знакомой одна очень храбрая маленькая кобылка».

— «Ну… Каждый имеет право на жизнь» — большое маховое перо прошлось по моему боку, и пощекотало едва намечающийся животик, невольно заставив хихикнуть, прикрываясь копытом задней ноги.

— «Их влияние не слишком быстрое, и пострадавших от зарвавшихся одиночек вычислить не сложнее, чем страдающего от другой серьезной болезни. И ты права, Скраппи – если мы смогли создать общество, в котором счастья больше, чем несчастий, в котором дружба сильнее вражды, а тревоги и несчастья побеждаются благодаря доброте, то как мы можем не поделиться с окружающими нашим счастьем, пусть даже такой малой его частью, как эмоции?».

— «Так значит… Так значит, процесс ассимиляции перевертышей уже идет» — неспроста говорила мне все это принцесса. Неспроста подталкивала к какой-то мысли, наводя на нее словно неповоротливый толстопузый буксир, способный тащить на себе вес громадного корабля – «Значит, это нападение на свадьбу той иностранной императрицы…».

— «Ее зовут Ми Аморе Каденза, Скраппи. Ты прекрасно знаешь ее имя» — коротко улыбнулась Селестия, глядя на мою набычившуюся мордашку. Похоже, правду узнать мне было еще не суждено, но по уже укоренившейся привычке я вспыхнула от подозрений, на которые навели меня ее слова. Случайно ли все это произошло? Случайно ли было то нападение хищного роя на сам Кантерлот, и случайно ли я сама оказалась в больничке, услышав случайно брошенные слова Пинки Пай про «самую строгую лечебницу Эквестрии», оказавшуюся, по сути, простой деревенской больничкой, в которой даже отогнутые прутья забора старого парка не возбуждали в постояльцах желания куда-либо убежать? – «И как бы она себя ни называла, хоть повелительницей мира, ее взаимоотношениями с теми, кто служит предметом этого разговора, лежат на ее собственных плечах. Между прочим, ты знаешь, как нужно кланяться императрице?».

— «Нет. Еще не видела ни одной» — хмуро буркнула я, ожидая очередного «маленького наказания мне же во благо».

— «Я тоже» — неожиданно добродушно усмехнулась принцесса – «Поэтому предлагаю и дальше считать ее принцессой, соответствующим образом величая. Как думаешь, это будет приемлемо для тебя?».

— «Главное, чтобы она не попадалась мне на пути» — едва слышно пробормотала себе под нос я, не в силах справиться с раздражением, переходящим в злость при упоминании этой розовой жвачки. Пусть Твайлайт хороводится с ней сколько хочет, связанная дружественными чувствами с той, кто была для нее приходящей нянькой (еще один пунктик в заметку, которую я собиралась обновить для Луны), но я не собиралась иметь ничего общего с этой дорвавшейся до власти дамочкой, которую собиралась от всей души подоить, крепко подержавшись за вымя этого мелкого государства. Раз у него такое громкое название, то и ценностей должно было быть дохрена, ведь так? Какой-нибудь сундучок в спальне принцессы имперской казной ведь не на зовут – «То есть, да, Ваше Высочество. Будет исполнено».

— «Хммм…».

— «Хорошо. Я не буду тыкать в нее Фрегорахом, если она вдруг попадется мне на пути» — услышав Высочайшую усмешку, надулась я, про себя решив, что мое обещание не распространяется на обычный столовый ножик, которыми зарезать можно было даже изящнее, чем мечом, на радость маэстро де Куттону, расписывавшему мне высочайший артистизм удара лезвием, а не острием – «В конце концов, она мне денег должна на организацию приюта столько, что живой она полезнее, чем в виде чучела».

«Но однажды…».

— «Что ж, пожалуй, ты достаточно выросла из того возраста, когда хочется бегать и нести всем правосудие на острие меча, и готова начать глядеть на мир несколько шире» — словно не догадываясь о кровожадных мыслях, проскочивших у меня в голове, кивнула Селестия. Она столь благостно поглядела на меня, что я тотчас же насторожилась, и даже сделала попытку попятиться к двери, пока не вспомнила, что дверь, кажется, была заперта. По крайней мере, до того момента, когда ее открыл мажордом – «Скажи мне, Скраппи, что может скрываться за всем произошедшим в тот день, когда ты отчиталась о проделанной тобою работе? Одна лишь попытка поставить в неудобное положение правителей Кристальной Империи? Или же за этим скрывалось что-то еще?».

— «Я просто воспользовалась удобным случаем! Эти две кобылы явно ненавидят друг друга, и для этого…».

— «И для этого столь хитроумному существу, как королева перевертышей, пришлось положиться на случайность? На то, что случайно оказавшаяся в Подгорной стране пегаска случайно упадет с лодки, и случайно спустившись за нехоженый горизонт в Глубины Гравора, случайно окажется в нужном месте, чтобы случайно встретить ее слуг? Мне кажется, ты немного переоцениваешь возможности даже этого древнего существа».

— «Но кое-кому такие «случайности» удаются так же, как маффины у Пинки Пай» — буркнула я себе под нос, лишь спустя пару ударов сердца сообразив, что меня услышали даже если бы я просто подумала об этом.

— «Приятно, когда твои скромные возможности не остаются не оцененными» — несмотря на колкость ответа, тон принцессы заставил меня удивленно поднять на нее глаза, когда в ее голосе я услышала не отторжение, но мягкую иронию – «Как говорит одна моя знакомая пегаска, «Хорошо, когда твои друзья недооценивают твоих достоинств, а враги – переоценивают недостатки». Ну хорошо, представим, что это так. Но что же насчет этого малыша?».

— «А что с ним? Нормальный жеребенок… Вроде бы. Интересно, что будет, если я его Пистаччио подброшу? Представляешь, какой сюрприз ожидает эту недоляганную императрицу, когда мелкая продемонстрирует профессиональные навыки потрошения помоек?».

Что ж, если бы у меня была цель хоть немного поднять настроение принцессе, то я достигла ее сполна, услышав короткий, и показавшийся мне удивительно искренним смех аликорна.

— «Что ж, это было бы действительно королевская шутка. Но все же, давай-ка подумаем – неужели она просто так отдала одного из своих отпрысков, да еще и будущую королеву, чтобы позлить правителей Кристальной Империи?» — отсмеявшись, принцесса стала выглядеть чуть менее напряженной, но все же вопросительно поглядела на меня подняв бровь. Признаюсь, если у нее и получалось это малость похуже, чем у ее царственной сестры, я этого не заметила, пытаясь не передернуться от ощущения мурашек, пробежавших по спине – «Хотя даже ты, Скраппи, сразу же поняла, что никакого династического кризиса не случится, и если бы не твоя хулиганская выходка, этот жеребенок бы просто исчез. Причем вместе с тобой, придя ты с этой пахучей и неопрятной корзинкой непосредственно к трону Кадензы».

— «Ах она ссу…».

— «Манеры, Скраппи! Помни о манерах, пусть даже так сложно тебе их привить» — спокойный голос принцессы вдруг щелкнул, словно бич, обдав меня леденящим холодом сквозняка, спустя миг, вновь сменившимся спокойным воздухом легкой беседы – «Я имела в виду лишь то, что скорее всего, после этого ты просто оказалась бы где-нибудь в дебрях лесов, среди населяющих их земнопони, и прожила свою жизнь день за днем, в полной уверенности вспоминая бросившего вас жеребца, заделавшего тебе необычно выглядящую дочку, и даже не вспоминая ни о какой империи, или принцессе».

— «Я…» — до скрежета, до хруста эмали стиснув зубы, я впервые почувствовала, как в копыта просится Шепот Червя. Я не знала, какими свойствами обладает это пугающее оружие, от которого отказался даже его создатель, постаравшись сбагрить первой же встреченной сумасшедшей, но ощутила усиливающуюся решимость испробовать его на розовой шейке прекрасного аликорна, каким бы ни был для меня дальнейший итог. В конце-то концов, я обещала всего лишь не тыкать в нее только лишь Фрегорахом!

— «А может быть, она придумала бы что-то поинтереснее. Кто знает, какой может быть выдумщицей кобыла, когда дело доходит до столь глубокой и личной вражды» — с явно слышимой смешинкой в голосе, «по секрету» поделилась со мной белоснежная принцесса, задорно блеснув лавандовым глазом из-под ниспадающего водопада волос – «Поверь, я не хотела тебя сердить или пугать. Но как бы ни сложились дальнейшие ваши взаимоотношения, теперь Каденза стала игроком на большой доске шатранджа под названием Жизнь, и мы должны учитывать ее дальнейшие ходы и планы, если не хотим наделать множество серьезных ошибок».

— «Да, Ваше Высочество» — поклонилась я, но решила, что сердить принцессу показательным смирением теперь, когда я стала никем и ничем, было бы не лучшей идеей, поэтому тотчас исправилась – «Как скажете, тетушка».

— «О, избавь меня от этого пустого формализма, когда мы наедине» — отмахнулась от меня принцесса кончиками ушей, сделавших легкое движение, показавшееся мне каким-то донельзя лошадиным, отчего мои губы сами поползли вверх, заставив спохватиться, когда я забылась, и с очередным вдохом издала неприятный хлюпающий звук, рожденный обезображенной половиной рта. Повернувшись к маленькому столику возле трона, она левитировала к себе небольшую чашечку кофе, запах которого наполнил полутемный зал, и приглашающе развернула крыло, приглашая присоединиться к ней в созерцании падающих снежинок, держа еще одну чашку на весу, когда я приблизилась к ней. К сожалению, там был лишь чай, но не простой, а достаточно сложносочиненный букет, и неожиданно для себя я почувствовала, что какое-то время простояла вот так, без движения, вдыхая запах мяты и шалфея, окутанная теплом, разливающимся по всему телу от копыт, державших теплую чашку, и горячему белому телу, написавшему надо мной. Как же долго она стояла вот так, созерцая свою поделку? Ощущала ли она, как однажды я, желание наступить на голову сидящему перед ней существу, разом решая все проблемы? Или, быть может, избавиться каким-либо другим способом? Ведь загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?

— «Я не буду вновь напоминать тебе про откровенность, но мне кажется, что ты уже достаточно повзрослела для того, чтобы оценить мою, в отличие от Кадензы и Твайлайт. Они очарованы этой новой магией, каждая из них в той или иной мере пострадала от перевертышей, и объединившись, мечтают избавиться от них навсегда. Но мне кажется, что этот загадочный народец не заслужил столь радикальных перемен».

— «Но почему? Это решило бы множество проблем…» — кроме тех, что получили бы мы с Пистаччио. Мысль о том, что этому глупенькому существу придется страдать от ловушек, поставленных на ее хищных собратьев, вдруг причинила мне почти физическую боль, кольнувшую сердце – «По крайней мере, уберегло бы от столь масштабной интервенции в столицу… Обрекая перевертышей на голод. Что быстро спровоцирует их исход в провинции, рост напряжения и страдания пони, живущих вне городов. Пить хорошие эмоции, выскребая их до самого дна, затем натравить озлобленных, отчаявшихся бунтовщиков на правительницу, и пока та подавляет восстания – урвать свою долю добычи. Да, плохой вариант…».

— «Скраппи».

— «А? Что?» — задумавшись, я так глубоко погрузилась в размышления, что не заметила, как очутилась у расположенного за тронным возвышением окна, о наличии которого даже и не догадывалась, пока принцесса не закатала до потолка тяжеловесные занавеси, скрывавшие стены, спасая их от моего очередного броска под потолок – «Ой. Прости, я задумалась».

— «Очень интересно» — от такого внимательного, такого плотного, ощупывающего взгляда, которым разглядывала меня белоснежная правительница понячьего народа, мне вновь захотелось куда-нибудь слинять, спасая содержимое своей черепушки, почему-то представлявшее для нее какой-то нездоровый интерес – «И к каким же выводам ты пришла?».

— «Начинать давить перевертышей прямо сейчас невыгодно ни в политическом, ни в экономическом, ни в военном плане» — выдавила из себя я, ощущая, что мои слова прозвучат как мнение кухонного аналитика, под водочку с селедкой и сигаретой ругающего глупую антинародную власть – «Казна пострадала от войны и хищения; создание новой службы явно не пройдет через сенат и палату общин, уже который год орущих про то, как им дорого обходится Легион. А сам Легион боеспособен весьма и весьма условно, да и от него осталась едва ли третья часть. Если только сами перевертыши решат, что это их шанс, и начнут враждебные действия…».

— «После того, как поступила Черная королева?» — почти искренне удивилась принцесса, прерывая мое бормотание, за которое мне самой стало стыдно. Вот уж действительно, нашла кому говорить прописные истины, с умным видом констатируя очевиднейшие факты – «А если мы подумаем, что все это было неспроста? Какие мы можем сделать выводы из всего случившегося?».

— «Ну, она… Она послала своего слугу для того, чтобы тот мне помог, и взамен…».

— «Что ж, мысль понятна. Но если бы мы оказались в подобной ситуации, стали бы мы спасать кого-нибудь столь экстравагантным способом, сделав ставку на то, что нужное нам существо попадет в беду, и мы не только узнаем, где и как это произошло, но и будем уверены в том, что помощь доберется до этого места, не говоря уже о том способе, который тебе предложили?».

— «Ну…» — закружившись в вихре лишений и битв, я никогда не смотрела на произошедшее с этой стороны, решив, что все случившееся – лишь стечение обстоятельств. Но эти вопросы, которые предложила мне принцесса, заставили меня по-новому взглянуть на произошедшее, и положа ногу на сердце, я признала, что даже задействовав все доступные мне ресурсы Легиона, я вряд ли бы смогла провернуть что-то подобное. Слишком много отдавалось на волю случая, слишком много сил должно было бы быть потрачено впустую, ради одной-единственной цели, которая, на мой взгляд, не стоила усилий древнего, пугающего существа. Сколько сил бы потратили перевертыши на то, чтобы устроить все это – и ради чего? Если силы этой древней королевы хищного роя были равны силам той же Селестии или Луны, то она быстрее меня догадалась бы о том, что принцессы не бросят одну из своих подданных, пусть даже и отшлепав ее для приличия, и поэтому весь этот план был нацелен на что-то другое. На что-то…

— «Порою знания сильнее силы, Скраппи. Гораздо сильнее магии или меча» — негромко произнесла принцесса, разглядывая снежинки, липнущие к оконному стеклу – «Как можно управлять кем-либо, не обладая знанием об окружающем тебя мире?».

— «Очень даже можно» — из чувства противоречия вякнула я, и тотчас же надулась, поняв, что вновь попалась в подброшенную мне риторическую ловушку, и теперь мою шкурку собираются выбить, как хороший половичок – «Есть работа, которая требует на раздумывать, а исполнять».

— «Что ж, это верно. Но лишь когда дело касается не слишком глобальных событий. А иногда даже повседневности» — казалось, моя вспышка нисколько не побеспокоила раздумывающего о чем-то аликорна – «Ты справилась с этим удовлетворительно. Быть может, даже хорошо, если забыть о том, что тобою воспользовались, и не просто вышла невредимой из столкновения с Ми Аморе, но и сделала ее своим должником. И пусть, я подозреваю, произошло это спонтанно, а не в силу планирования и долгих раздумий, но думаю, что победа над противостоящим тебе аликорном, пусть даже такая мелкая в свете глобальных событий, достойна того, чтобы разобраться в случившемся, и сделать из произошедшего выводы. Ведь кроме тебя и Кадензы, в произошедшем участвовало еще одно существо, которое и затеяло все произошедшее. Ты не рассматривала ситуацию с такой стороны?».

— «Н-нет…» — растерялась я.

— «Хорошо. Давай немного подумаем. Ты посчитала, что это был способ напомнить о себе со стороны королевы роя. Но мысль подбросить незаконнорожденного отпрыска молодого принца не тебе или Кадензе, а именно мне, говорит нам о том, что она прекрасно понимала, что пошли она этот сверток молодой, но уже вкусившей власти принцессе – и вряд ли кто-нибудь даже узнает о произошедшем, в то время как ты, уж прости меня за болезненную откровенность, вряд ли смогла бы умело распорядиться таким щедрым подарком».

— «Это не подарок! Это живое существо!» — непонятно почему вдруг ощерилась я, через секунду сама испугавшись того неприятного выражения морды, что отразилась в оконном стекле.

— «Согласна. И этой малютке очень повезло, что ей попалась такая заботливая няня, не только вырастившая двух очаровательных жеребят, но уже встречавшаяся и знающая, как завоевать доверие перевертыша» — настолько убедительным и праздничным голосом ведущей детских праздников произнесла все это принцесса, что даже такая тупая пони как я услышала в ее словах неприкрытую иронию – «Но для чего Черная Королева пошла на этот шаг? Ведь если для ее народа жизнь будущей правительницы настолько ценна, что они без раздумий жертвуют для нее жизнями прочих существ, и в то же время вот так, без какой-либо уверенности в будущем малышки, отсылают ее к своим победившим врагам, то вырисовывается любопытная картина. Думаю, даже ты, хорошенько подумав, оценила бы изящество этого гамбита».

— «Она… Отдала ее как заложника?!» — наконец, в голове что-то щелкнуло, и давно не смазываемые хорошим сидром шестерни наконец-то соединились, клацнув проржавевшими зубьями, и перемололи все то, что уже открытым текстом поведала мне аликорн.

— «И это настораживает. Даже пугает. Близится новый век, Скраппи, и мы все чувствуем его тяжелую поступь. Что он сулит моим маленьким пони? Столь необычные действия моего старого недруга можно трактовать по-разному. Например, как попытку к примирению…».

— «А она на это способна?».

— «Кризалис?» — судя по тону, вопрос не требовал дальнейших ответов и пояснений.

— «Аааа… другой вариант?».

— «Она напугана. Смертельно» — от того, как были произнесены эти слова, мороз продрал меня по шкуре не хуже когтей, заставив едва не выронить чашку почти допитого чая – «Поэтому готова отдать в мои копыта даже самое ценное для своего улья — будущую королеву, да еще и способную претендовать на Кристальный престол по праву своего рождения, если что-то случиться с Шайнинг Армором и Ми Аморе Кадензой. Это не просто расписка в поражении – это капитуляция на любых условиях. Так представляю это себе я. Теперь она постарается скрыться со своим ульем, оставив нас разбираться с тем, что она, по недомыслию, пробудила».

— «А она… пробудила? И что же?!».

— «Думаю, что ничего хорошего. Но будущее тревожно, и я чувствую беспокойство в магическом океане, подобное собирающимся штормам. Предсказание – странная штука, Скраппи. И страшная, если не знать, как и на что смотреть. Сколько прорицателей становилось пророками или сходило с ума, глядя на полотно, которое ткет магия и жизнь?».

— «Но как же… Я думала…» — даже несмотря на обескураживающее признание, сам голос принцессы вновь звучал задумчиво и глухо, словно она вдруг решила поделиться своими сомнениями и затаенной тревогой с самой обычной, да еще и слишком умной пегаской, способной только драться, пить, и как обнаружилось совсем недавно, размножаться.

— «Потому что просто талант прорицателя – это проклятье. Видеть, но не понимать. Видеть последствия, не имея возможность предсказать причину – это страшно. Это делает предсказание бесполезным, и даже вредным, порождая у непосвященных мысли о том, что судьбу изменить нельзя».

— «А ее можно изменить?».

— «Хочешь пример?» — помолчав, совершенно спокойно и как-то ласково спросила меня принцесса. В ее голосе уже не было и следа того беспокойства, что я слышала всего минуту назад – «Представь себе камень, который ты вкатила на гору. Куда он покатится?».

— «Ну… С горы?» — где-то в этом вопросе был подвох. Обязан был быть подвох.

— «Хорошо. Но тебе-то нужно, чтобы он оставался на ней. А предсказатели говорят, что видят, как этот камень разрушает дорогу, расположенную у подножья. Ты пытаешься его утащить, потом сооружаешь подпорки, даже крепишь его крепкими тросами – но даже не подозреваешь, что вершина горы уже потрескалась, вода проникла в разломы, и превратившись зимою в лед, расширила их, множа трещины под незыблемым камнем. Почва немного просела за зиму, и один склон стал чуть более пологим, чем другой. Ветер немного изменился из-за вырубленного для сооружения подпорок леса. Потом прошел дождь, и трава стала мокрой… Все, абсолютно все было приготовлено для того, чтобы камень разрушил дорогу, оторвавшись, скатившись, соскользнув вниз по горе. Судьба, скажешь ты? Или же сочетание множества обстоятельств, которое сделало невозможным любой другой исход?».

— «И что, ничего поделать нельзя?».

— «Ты так считаешь?».

— «Ну…» — я задумалась, постепенно приходя к пугающей мысли, которую постаралась как можно прочнее забыть еще со времен путешествия в Камелу – «Но если предсказатели видят лишь итог, который не изменить, при этом не говоря о том, что к нему приведет… Тогда то, что ты знаешь об этом, делает тебя одним из механизмом исполнения пророчества! Это же теория хаоса в чистом виде!».

— «Перевернутая логика, когда событие идет впереди причины, которая еще не появилась. И которая обязательно появится. Хорошо. Что ж, мне все меньше становится понятным, почему ты называешь себя глупенькой пони».

— «И что же, тогда ничего с этим сделать нельзя? Только…» — я сглотнула, представив себе такой уровень влияния на события, от мысли о котором оторопела сама – «Манипулируя сотнями мелких причин, которые однажды сложатся в одно-единственное, необоримое следствие?».

Запнувшись, я с испугом уставилась на принцессу. Вековые планы – или просто подстраивание событий, неразличимых по отдельности, но в совокупности, дающих необоримый результат?

— «А давай проверим?» — как-то задорно предложила принцесса, глядя на меня весело сверкнувшим глазом из-под трехцветной гривы – «В Мейнхеттене как раз образовался один такой необоримый узелок – давай попробуем его потеребить? Вдруг у нас что-то да выйдет?».

— «Мейнхеттен?» — я нахмурилась, вспоминая о том, что услышала когда-то во время приснопамятного завтрака на какой-то веранде. То ли розовая, то ли одуванчиковая – ее название не отложилось у меня в голове, в то время как происшествие, положившее начало вражды могучего аликорна и одной мелкой, глупой пегаски я запомнила навсегда. Кажется, принцесса говорила что-то про нехватку денег и желание кого-то в Мейнхеттене нажиться на техническом банкротстве страны? Но мне казалось, что за полгода с этим удалось разобраться… Или все-таки нет?

— «Город, напоминающий подкову. Лишенный зелени, построенный из камня и стекла. Обитель всех, кто рвется вперед, сминая на пути все препоны. Увы, зачастую и тех, кто менее быстр, менее удачлив и менее проворен. Ухватить удачу за хвост, оседлать ее, и гнать вперед, пока не подломятся ноги. Боюсь, для многих это оказалось привлекательнее размеренной жизни, и теперь они готовы продиктовать свою волю стране».

«Или принцессам» — казалось, скрип моих зубов был слышен даже за дверью. Мейнеттен, Большая Подкова – он вновь вставал у меня на пути. Вольнодумный и современный, свободный и стиснутый волей рыночных отношений; не подчиняющийся никому, но склонившийся перед волей невидимого Д.Н.А. – я ненавидела этот город, и в то же время была в нем как дома, если верить родным и друзьям. В том доме, где не боишься испачкать полы, пройдясь, если нужно, немытыми ногами, где вещи копятся в кладовке или сарае, а давно не убиравшаяся пыль понемногу превращается в грязь, которую убираешь от случая к случаю.

И в этом доме нам предстояло провести генеральную уборку.

— «Я готова. Сколько бойцов с собой привести?».

— «Только мы с тобой, Скраппи» — покачала головой принцесса. При виде моей решимости, она с каким-то облегчением улыбнулась, отчего я вдруг насторожилась, не почувствовав привычных мурашек на спине и плечах. Когда повелительница огромной страны облегченно вздыхает, получив от тебя согласие на простую, казалось бы, поездку – это очень настораживает, Твайлайт. Поверь моему опыту, и запомни, когда станешь править какой-нибудь милой страной математиков, поселившихся в школе дружбомагии, или целом ее институте – «Только ты и я. Твоему супругу не помешает взять отпуск, которого он был лишен в течение вот уже нескольких лет, во время которого он должен полностью поправиться после того ранения. Ну, и заняться делами вашего табуна. Прости, если это прозвучит так, словно я вмешиваюсь в ваше личное дело, но боюсь, что скоро это перестанет быть таким уж секретом, ведь горничные иногда бывают такими болтушками…».

— «Д-да, горничные…» — моя тревога, царапавшая мозг где-то позади глаз, только усилилась, уловив в привычно размеренной речи принцессы какие-то странные нотки, словно идущая по прямой, она вдруг начала плавно покачиваться на ходу, переставляя подгибающиеся ноги – «Детей, думаю, тоже не стоит с собой брать?».

— «Они останутся дома, и проведут праздники вместе со сверстниками, после чего, в первый раз, познакомятся со своей новой учительницей — тетушкой Твайлайт. В эту поездку мы отправимся с тобою вдвоем, как простые путешественницы, и увидим все, что сможет предложить нам западный край. Ты – в том качестве, в котором сочтешь для себя приемлемым и полезным, а я… Думаю, что после праздничных выходных Саншайн Бугсон будет рада прикрыть меня, и взять на себя текущие хлопоты по простому присутствию принцессы на заседаниях министерств».

— «Она справится?» — мои вопросы стали точными и сухими, словно стук пера по бумаге, отмечавшего нужные пункты в карте обследования пациента. Где-то внутри поднималась густая тревога, и я была уверена, что она принадлежала не мне, когда я смотрела на возвышающуюся надо мною принцессу.

— «Да, ничего сложного. Мы уже делали это много раз» — отстранившись, чашка полетела к столику, и я почувствовала, как желудок проваливается куда-то в копыта, когда она, неловко стукнув по дереву, скользнула с края стола.

«Blyad!» — только и успела подумать я, а задние ноги уже подбросили меня, как пружинку, над полом, разворачивая к дверям. Я не собиралась задавать тупых вопросов, все ли было в порядке с принцессой, тормошить ее, или истошно орать, призывая на помощь – я собиралась эту самую помощь привести, несмотря на мощное чувство тревоги, идущее откуда-то изнутри, и буквально толкавшее меня к утомленно поглядевшей на разбившуюся чашку принцессе.

Ее звон резанул меня по ушам, словно удар сотни кинжалов.

— «Скраппи, остановись!» — я успела сделать один лишь скачок, как раздавшийся за спиной голос буквально вморозил мои копыта в пол. Он был по-прежнему спокойным, по-прежнему властным, но оглянувшись, я увидела, как как тени и свет рисуют на морде принцессы морщины, которые становились все глубже, словно само время вспомнило о неумолимости своего бега – «Я понимаю твою тревогу, но поверь – это не то, что ты думаешь. Странно, правда? Вот и я заговорила готовыми клише, будто героиня новелл или новомодного изобретения с движущимися картинками. Но пожалуйста, успокойся – это просто усталость».

— «Да-да. Просто усталость».

— «Скраппи!» — на этот раз мне пришлось вернуться от самой двери, куда я успела допрыгать, бормоча успокаивающие, и ничего не значащие фразы, которыми врачи поддерживают разговор с бредящим пациентом. И на этот раз я не смогла противиться этому голосу, и вернулась – особенно когда большое крыло прижало меня к теплому, почти горячему боку – «Признаюсь тебе одной – я впервые почувствовала себя усталой. Когда увидела, как вы с Твайлайт не поддались на ту несложную провокацию знати, решившей с помощью грифоньего винодела прощупать вашу реакцию, чтобы побольше узнать о ваших взаимоотношениях, я вдруг поняла, сколько мне удалось сделать за эти несколько лет. Что вы поддержите друг друга в радости, и вместе отгоните беды. Я вдруг почувствовала тяжесть времени, словно сами столетия вдруг напомнили о себе. Но это была минутная слабость, и завтра я буду готова отправиться в путь. Присоединишься ли ты ко мне?».

— «Безусловно, Ваше Высочество!» — отстранившись, отрапортовала я, несмотря на выражение легкого неудовольствия, которое, как обычно, только и позволило себе это волшебное существо – «Конечно же, тетушка. Я же обещала».

— «Тогда тебе стоит приготовиться, и попрощаться с семьей» — Селестия мягко, но решительно подтолкнула меня к двери – «Я скоро выйду к гостям, чтобы закончить этот прием. Жду тебя завтра утром».

— «Конечно, тетушка. Я лично приду тебя разбудить».

— «Это вряд ли, моя дорогая» — усмехнулась чему-то принцесса, вновь поглядев на заметенное снегом окно, за которым тепло желтели огни огромного города, расположенного на склонах горы – «Не забывай, что именно я всегда была той, что поднимала солнце, а для этого я просыпаюсь раньше других».

— «Поспорим?» — увидев веселый блеск глаз белоснежного аликорна, я немного успокоилась, и дождавшись кивка, бросилась прочь из покоев. Меня ждало неотложное дело, и все, о чем я могла думать – это о том, что совсем позабыла когда-то о своем обещании. А обещания следовало выполнять, даже если придется это сделать спустя многие месяцы или годы.

* * *

— «Скраппи!».

— «Тихо, тихо, Твайлайт. Что за крики?».

— «Быстрее! Эквестрия в опасности! Я как можно скорее должна увидеть принцессу!».

Черное небо чашей из звезд опрокинулось над миром. Холодный свет луны пробивался сквозь тяжелые тучи, из которых на город сыпался крупный, пушистый снег, похожий на невесомые перья. Зимний ветер тоскливо свистел, пургой заметая королевский дворец, темные окна которого казались бездонными провалами в вечную темноту. Ни движения, ни огонька — лишь тусклый свет фонаря у закрытой калитки в воротах метался по заиндевевшей стене.

— «А вот это вот вряд ли» — нехорошо ухмыльнулась я, шаг за шагом подбираясь к приплясывавшему на месте аликорну. Двери спальни маячили у меня за спиной, всего в десяти прыжках по коридору, и я собиралась положить все свои силы на то, чтобы они оставались закрытыми для любого, кто попробует предупредить Селестию – «Ее Высочество изволит почивать. А ты чего вдруг заволновалась?».

— «Уже утро, а солнце еще не взошло!» — кем бы ни были те, чей генетический материал пошел на выращивание этого тела, среди них явно не было талантливых актеров, поэтому я совершенно не удивилась, увидев, как насторожилась Твайлайт, глядя на мою нарочито развязную походку – «Никто во дворце, со вчерашнего вечера, не видел принцессы Сеслестии, а принцесса Луна вообще отказалась меня принимать!».

— «Ну… У нее дела. Важные принцессьи дела, ты же понимаешь» — насквозь фальшивым голосом ответила я, делая последние аккуратные шажки в сторону попятившейся подруги. Ее недоверие было понятно, ведь благодаря нашим стараниям дворец невообразимо изменился за эту долгую ночь. Не весь, конечно же — жители огромной страны до самого конца не должны были ничего заподозрить, но кажется, в плане не было учтено, что за минувшие столетия были изобретены самые разные виды приборов для отсчета времени, от клепсидр до современных хронометров, и зимняя тьма за окном стала причиной для начинающейся паники, а не поводом подольше поспать. Спокойствия наверняка не добавлял и удушливый дым, поднимавшийся из окошек полуподвала, располагавшихся недалеко от того коридора, где мы препирались с Твайлайт, глаза которой уже не раз останавливались на этом новом элементе пейзажа вокруг дворца. Что ж, она всегда была умной единорожкой, но после многих часов наших экспериментов, содержимое котелка наконец-то приобрело тот цвет и консистенцию, которой добивалась вернувшаяся принцесса, с жуткой усмешкой помешивавшая свое варево растворяющейся на глазах поварешкой, и теперь нас уже ничто не могло бы остановить.

– «Я отослала слуг и слежу, чтобы никто ее не беспокоил, понимаешь?» — ах, полуправда, как она к истине близка! Лишь теперь я начала понимать всю важность полутонов, с тех пор как Принцесса Ночи открыла мне глаза на многое из того, о чем я даже не подозревала.

— «А где же гвардейцы?» — похоже, мне не поверили, и поделом. Но возможно, свою роль сыграли и мышекрылые воины Госпожи, чьи светящиеся глаза, не мигая, грозно смотрели из каждой ниши и тени на всем пути к покоям солнечной принцессы, возле которых было подозрительно пусто — ни дежурной горничной со столиком на колесах на случай, если Ее Высочеству что-то понадобится в ночи, ни обязательной охраны из дуболомов службы Хранителей Тела — лишь одинокая пятнистая пегаска стояла недалеко от дверей, с недобрым видом привалившись к высокой статуе какого-то высокомудрого жеребца.

— «Они… Они на пересменке. Смена караула, вот».

— «Я думаю… Я думаю, что ты меня обманываешь, Скраппи» — настороженно произнесла Твайлайт, голос которой из недоверчивого быстро стал очень сердитым — «Но я уверена, что ты сможешь объяснить, зачем ты это делаешь. А пока...».

Не знаю, что она там хотела со мной сделать — возможно, что-то противоестественное! — а может, просто в камень заточить или парализовать, но даже звон ее рога, отбившего начальные такты какой-то магии, не помешал мне наброситься на фиолетовую заучку. Но… Бессонные сутки, наложившиеся на не менее бессонную ночь, привели к закономерному итогу, и не успела я как следует хлопнуть крылом по голове фиолетовой кобылки, метя в светящийся рог, как потеряла равновесие, вложив все силы в этот замах, и не удержавшись, уткнулась носом в ковер.

— «Принцесса! Держитесь!» — подняв голову, я зло зарычала, и крутанувшись на пузе, из положения лежа, сделала отчаянный рывок. Подленькая магия, орудие угнетения, вспышкой фиолетового света перенесла Твайлайт мне за спину, но к счастью, она успела сделать лишь первый прыжок в сторону спальни правительницы страны, как мои копыта вцепились в ее задние ноги, с мягким стуком роняя на пушистый ковер – «Я ид… Ой!».

— «Я тебе сейчас пойду! Я тебе сейчас знаешь куда пойду?!» — сердито хрипела я, взгромоздившись на спину этой личинке аликорна, где заломила болевым приемом одно из крыльев, а передними ногами схватилась за шею и рог – «А ну, лежать и не дергаться! Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству! Прыжок на месте – попытка улететь! Интервью или крик – провокация, со всеми вытекающими последствиями!».

— «Скраппи! Что ты…».

— «Не ори, я тебе сказала!» — злобно прошипела я на ухо попытавшейся взбрыкнуть единорожке, в качестве напоминания поиграв копытом с ее горлом – «Эх, Твайли! Как была ты единорогом с крыльями, так и осталась. А еще смеялась надо мной, что сможешь меня одолеть! Помнишь такое, подруга?».

Думаю, она помнила. Помнила, как пригрозила мне, и как искренне полагала, что своей магией она сможет меня одолеть. Когда-нибудь — да, без сомнения. Но сейчас, столкнувшись с кем-то, кто знал, как будет вести себя единорог, пусть и с парой прорезавшихся крыльев, она быстро оказалась на полу, с завернутыми под мышки ногами.

— «Так это все ты затеяла, да?! Предательница!» — вновь завопила Твайлайт. Если вдуматься, это было обидно, ведь я ей не присягала на верность, а наши взаимоотношения с прочими аликорнами ее совершенно не касались! В конце концов, признательность взрастившей ее Селестии нисколько не помешало этой фиолетовой предательнице вовсю подлизываться к совершенно чужой, можно сказать иностранной принцессе, чьи планы абсолютно точно шли вразрез с планами ее бывшей наставницы! И она еще смела упрекать в предательстве меня?

- «И Луна в этом замешана, это точно! Но я уже вызвала подруг из Понивилля, и скоро вашим зловещим планам придет конец!».

— «Да-да. Конечно же, это все я. Поэтому даже не пытайся прорваться в картинную галерею, ведь я уже позаботилась, чтобы никто не добрался до этих ваших элементов гармонии!» — ну какой злодей упустит возможность поглумиться над вроде бы павшим героем, и выложит ему все, как на духу? Мне оставалось надеяться, что наша возня не привлекла к себе слишком много внимания, а Луна уже заканчивала последние приготовления, сделать которые она собиралась лично, и с полной самоотдачей – «И теперь никто вас не спасет, вы все обречены, бла-бла-бла… Ну, ты поняла, да? Я же не читала всех этих ваших сказок, и не знаю, что там дальше нужно говорить. Никто из вас ничего не подозревал – все это придумала и сделала я! Я и только я, а ночь теперь будет длиться вечно!».

- «Без сомнения. А тем временем, ты перестанешь хвастаться, и слезешь с Твайлайт» — холодно заметил голос матери у меня за спиной, заставив мою спину вздрогнуть, и покрыться мурашками. Уж слишком многообещающие нотки я услышала в нем – «Ваша возня и нелепые крики подняли на ноги весь дворец, и недалек тот час, как его обитатели попытаются нам помешать».

— «Я не допущу этого!» — неохотно скатившись со спины подруги, я фыркнула, но все же расставила крылья, чтобы отбить у нее любую надежду проникнуть в спальню изволившей почивать повелительницы. Пусть спит, ведь уже недолго осталось до того момента, как осуществится наш спонтанно возникший, на коленке смастряченный, и судорожно осуществлявшийся план – «Луна! Как ты могла?! Ты…».

— «Поберегись, Твайлайт Спаркл» — холодно поглядела на нее Луна, облив кипящую от негодования единорожку странным взглядом, в котором в равной степени смешались отторжение и обида – «Ты думала, что узнала меня хорошо, но позволь себе убедиться, что ты и на волос не приблизилась к пониманию Принцессы Ночи. Но не волнуйся – скоро ты присоединишься к своей повелительнице!».

«Только бы она демонически хохотать не начала» — подумала я, прыжком на месте подбрасывая себя в воздух для того, чтобы ловким ударом крыла, словно муху полотенцем, смахнуть на пол Твайлайт, вновь телепортировавшуюся в воздухе у меня за спиной. На этот раз я миндальничать не стала, а ухватившись за рог, грубо выкрутила голову подруги, внимательно заглядывая в ее заслезившиеся от боли и испуга глаза.

— «Слушай, Твай, тебе это что, и вправду доставляет удовольствие? Издеваться над собою, как вы издеваетесь над принцессой?» — поинтересовалась я. Немного подержав ее в этом неудобном положении для того, чтобы обозначить сложившуюся ситуацию, я вновь отпустила ее, оттолкнув от закрытых дверей в королевскую спальню – «И прекрати уже орать!».

— «Вам нас не остановить!».

— «Твайлайт, отвали! Счаз по рогу ударю, больно!» — хриплым рыком предупредила я новоявленную принцессу, оглядываясь на двери, к которым мы уже слишком близко подобрались – «У тебя вообще совесть-то есть?! Дай принцессе хоть немножечко отдохнуть, yob tvoyu mat!».

Несмотря на сказанные мне слова, спать тем вечером я совершенно не собиралась, а отправилась в путешествие по дворцу, и география моего полета – по-другому и назвать было сложно этот стремительный бег по полу и даже стенам, когда путь преграждали уж слишком заторможенные и важные господа, не обращавшие внимания на имитацию гнусавого звука клаксона – включала в себя как новое, так и старое крыло, не говоря уже о помещениях для прислуги, среди которых я нашла кабинет врача, как всегда, дежурившего во дворце во время праздников и церемоний. Увы, его я не знала, как и он не знал меня – что, в принципе, было странно, учитывая то, как часто приходилось тому же Краку посещать мою комнату во дворце. Однако с его сменщиком я не была знакома, а он, в свою очередь, не был знаком с элементарными, казалось бы, вещами, что вселило в меня вселенскую грусть, заставив простонать свою коронную фразочку про «непуганых идиотов».

— «Принцесса – аликорн. Она никогда не жаловалась на здоровье» — отрезал важный эскулап в ответ на мой вопрос о самочувствии принцессы за последние несколько дней. Я понимаю, Твайли, что это не тот вопрос, на который он был обязан давать отчет первому же встречному пони, но дискорд их всех раздери, я докладывала ему об ухудшении самочувствия первой леди страны, а он и ухом на это не двинул! Зато это никак не мешало ему таскать на себе отглаженный костюм-тройку из тонкой шерсти, один вид которой говорит о тебе как о пони состоятельном, заставляя улыбаться сотрудников банков и бутиков; а также водрузить на стену несколько дипломов и наградных грамот в дорогих богато украшенных рамках.

— «Вы считаете это нормальным? Я имею в виду, быть здоровым и не жаловаться на здоровье совершенно две разные вещи. Но допустим. В ее диете ничего не менялось? Что она кушала в эти дни?».

— «Это забота королевского повара. Но кажется, вы так не считаете?».

— «Я так не считаю!» — рявкнула я, прикидывая, куда бы накидать этому единорогу до того, как меня скрутит подоспевшая стража – «Когда меня едва не отравили во время визита в Пизу-Друнгхар, сам граф в считанные секунды понял, что что-то не так по одному только изменившемуся запаху привычного блюда! А его лекарь за несколько часов смог выделить три разных яда из трех разных кушаний силой одной лишь интуиции и хорошего знания как кухни, так и вкусовых предпочтений своего патрона! Какой из вас nahren лейб-медик, если вы ни сном ни духом не знаете, что ела ваша подопечная хотя бы сегодня с утра?!».

Увы, ответа от онемевшего от возмущения профессора медицины я не дождалась. Устав глядеть на его возмущенную пантомиму из воздетых к потолку копыт, я выскочила из кабинета врача, и злобно хлопнув дверью, поперлась на кухню, по пути озадачив сложившейся проблемой встреченного по дороге Твайлайт Ская. Жаль, но тот тоже не сразу сообразил причину моего раздражения и беспокойства, пока я не втолковала наглядно всю глубину проблемы, пригрозив устроить показательное выступление блюющей на подчиненных принцессы.

— «Да, я понимаю, что ты веришь в то, что отравить принцессу невозможно. Да, я понимаю, что это уже пытались проделать, по твоим словам, несколько раз» — как можно спокойнее, размеренно говорила я, бурля внутри от скопившегося возмущения, то и дело советовавшего мне устроить настоящий бунт со сменой власти – «Но если тебя не вдохновил даже мой пример, то подумай хотя бы о том, что слабительное не является ядом, а в политическом смысле оно может убить не хуже самого ядовитого вещества!».

— «Но кто это может сделать? Все, кто работает во дворце, преданы нашей принцессе».

— «Мы должны учитывать и такую возможность. В конце концов, если ты не поднимешь свою жопу, и не напинаешь жопу этого… этого коновала, то я сама организую королевский обед, на котором на первое прикажу подать острый суп с солеными огурчиками, а на второе – грибы в молочном соусе! И посмотрим тогда, какими глазами вы тут все будете смотреть на блюющего и дрищущего аликорна!».

— «Раг, ты что себе позволяешь?!» — прошипел голубогривый жеребец, опуская копыто передней ноги на длинный парадный меч с украшенной драгоценным камнем рукоятью. Парадная безделушка, или напоенная алхимией сталь?

— «Я предупреждаю тебя о том, что пережила сама» — постаравшись успокоиться, выдохнула я, глубоко потянув носом воздух – «Скай, думай своей башкой сам. Я просто предупредила о том, какими выдумщиками, оказывается, могут быть наши враги, поэтому просто обалдела, когда выяснила, что принцесса брошена на произвол судьбы. Врач ничего не знает о своем пациенте, за поварами никто не следит… То-то она выглядит так, словно по ночам вместо отдыха телегу с навозом таскает! Ты хоть видел ее глаза?!».

— «Моя служба заключена не в разглядывании повелительницы, а в защите трона» — помолчав, сквозь зубы проговорил серый земнопони. Кажется, мне все же удалось заронить в него какие-то подозрения, поскольку дальнейший путь до поворота в покои Луны мы проделали вместе, и во время которого тот сосредоточенно сопел, что-то обдумывая на ходу. Убедившись, что я не собираюсь бежать и тотчас же приводить свои угрозы в исполнение, он убрался в новую часть дворца, почему-то оглядываясь на ходу, и я понадеялась, что хотя бы какое-то время стража дворца будет бдеть, а не изображать неподвижные статуи на радость праздно шатающимся посетителям, оставив безопасность принцессы на откуп дуболомам из службы хранителей тела. Поэтому перед покоями принцессы был выложен самый длинный, самый мягкий, самый заглушающий шаги копыт ковер; поэтому кухня всю ночь освещалась бушующим пламенем Тартара, бившим из добела разогретых печей, и поэтому пони, рискнувшие сунуть туда свой нос, испуганно выползали обратно, не продержавшись и нескольких минут в чадном мареве, в котором маячили наши взмокшие от пота тела.

Конечно, этот небольшой дворцовый переворот мне вряд ли удался бы без помощи Ская. Но проникшись короткой речью и внимательным взглядом Луны, он понятливо поклонился, и теперь, как я надеялась, наш маленький заговор подошел к своей финальной стадии, которую ознаменовал сервировочный столик, выкатившийся из-за спины темно-синего аликорна, заставив удивленно захлопать глазами Твайлайт, вновь оказавшуюся прижатой к стене возле дверей.

— «Что это?».

— «Это то, что тебе следовало сделать уже давно!» — сердито пропыхтела я, вновь (не сильно, скорее для порядка), стукнув ее о стену спиной, чтобы не отвлекалась от лекции, которую я сердито шипела ей едва ли не на ухо, поминутно оглядываясь на дверь – «Вы заездили принцессу как последнего ломовика! То и дело слышишь «Принцесса то! Принцесса это! Что же нам делать, принцесса?!». Вы тут вообще обалдели, как я погляжу, и если тебе отдых совершенно не нужен, то это не значит, что и остальные такие же одержимые работой, как ты! Я вот считаю, что у каждого приличного аликорна должен быть выходной!».

— «Но принцесса управляет государством…» — неуверенно проговорила Твайлайт, провожая глазами медленно катившийся вперед столик, проплывавший у меня за спиной. Большое блюдо на нем было прикрыто огромной куполообразной крышкой, из-под которой в едва теплый воздух коридора поднимался сладковатый парок – «Она всегда вставала раньше всех, чтобы поднимать солнце…».

— «И опускать мою луну. День за днем, год за годом. Столетие за столетием» — горькая складка обозначилась в уголках губ принцессы, чья магия позванивала на ручке столика, подкатившегося к дверям – «Это долг, который несет каждый правитель. Но в ослеплении своем от незаботности, праздности и лени, к которым скатились наши подданные, они совсем забыли о нуждах своей правительницы, что в заботах о малых сих довела себя до истощения – пусть не телесного, но душевного, немалый вред сим причинив своей натуре».

— «И поэтому сегодня Ее Высочество будет почивать столько, сколько ей захочется!» — строго заявила я, постаравшись как можно внушительнее поглядеть на сползшую по стеночке Твайлайт. Она с опаской покосилась на меня, недоверчиво потрогав свою шею и явно недоумевая, как такой мелкой противной пегаске удалось окоротить спешащего на помощь аликорна, после чего вновь уставилась на столик – «Твай, хватит туда так смотреть! Это для принцессы Селестии, ясно?».

— «Знаешь, Кейденс мне рассказала, что ты не так давно уже смогла пронести что-то очень нехорошее на встречу с принцессой» — со все еще не рассеявшимся до конца подозрением пробурчала та. Ну хоть орать под дверями уже не пыталась, и ладно – «Поэтому я не уверена, что же именно может скрываться в этом мармите».

— «Это наш сюрприз для уставшей принцессы!» — гордо ответила я, протягивая копыто к крышке, но тотчас отдернула его прочь, спасаясь от взмаха темно-синего крыла, отогнавшего меня от столика – «И вообще, сама ты это слово! А вот такая крышка называется клош – ее грифоны придумали, чтобы подавать блюда теплыми, если, конечно, не врут».

— «А само блюдо – мармит!».

— «Сестра моя пробудилась» — едва заметно двинув ушами, Луна прислушалась к чему-то, и вдруг искренне улыбнулась – «Она в замешательстве… Нет, уже предчувствует нашу встречу. Войдем же!».

И мы вошли. Нет, мы ввалились – увидев открывающуюся дверь, Твайлайт рванулась вперед, словно ей под хвост кто-то сунул что-то совсем не по размеру, и ожидаемо запуталась в моих ногах, поэтому в комнату мы влетели кувырком, в ворохе перьев, расцепившись только возле большой королевской постели, о которую стукнулись головой.

— «Охххх!» — тихо прошипела фиолетовая торопыга, схватившись копытами за затылок.

— «С добрым утром!» — радостно ухмыльнулась я, тряпочкой сползая со столбика балдахина, на который намоталась вниз головой. В отличие от подруги, моя голова уже привыкла к подобного рода экстренным торможениям, поэтому пострадал скорее столбик, чем я, и к тому моменту как зародыш будущего величия аликорновской расы пришел в себя и встал на все четыре ноги, я уже успела распахнуть тяжелые шторы, приоткрыть створку окна, впуская в покои заряд свежего морозного воздуха, и снова радостно и гордо поприветствовать иронично глядевшую на нас принцессу – «Подьем, Ваше Высочество! Власть сменилась!».

— «Скраппи!» — нет, положительно, у этих рогокрылых тиранов чувство юмора отсутствует как класс, поэтому я шустро пригнулась, спасаясь от чего-то фиолетового и заклинательного, прожужжавшего у меня над головой. После этого занавеска у меня за спиной заметно укоротилась, а в воздухе запахло чем-то паленым.

— «Согласие с низложением» — пригнувшись как можно ниже, я вытянула вверх ногу с зажатым под бабкой свитком. Пригодились мои ночные бдения и работа на износ, ведь благодаря им никому из стражников не пришло в голову поинтересоваться, почему ночью по приемной принцессы шарится одна из ее секретарей, выдвигая и задвигая ящики в поисках какой-нибудь важной печати – «В случае согласия подписать где-то там… Уй! Твайлайт! Я тебе сейчас рог отгрызу!».

— «Пожалуйста, не ссорьтесь» — мягко попеняла нам принцесса, вместе с сестрой разглядывая нашу парочку, носившуюся вокруг ее кровати. В этом дружном тандеме роль носившейся принадлежала в основном Твайли, в то время как я, лихорадочно работая всеми ногами, просто шныряла под кроватью, стараясь увернуться от сердито пыхтевшего аликорна, старательно пытавшегося ухватить меня телекинезом, испепелить, или отослать прямиком на луну. Наконец, магия золотистого цвета обхватила наши тяжело сопевшие тушки, и водрузила их на постель, в ногах проснувшейся повелительницы, принявшейся внимательно читать подсунутый ей документ – «Может ли низложенная принцесса поинтересоваться причиной, по которой ей стоит соглашаться с требованиями бунтовщиков?».

— «Не бунтовщиков, а революционеров!» — при этих словах, гордо вздернувшая нос Луна нацепила большие солнцезащитные очки, в то время как я положила на голову маленькую подушечку словно кепку, и сунула в рот карандаш, зажав его в уголке рта на манер толстой сигары – «Вива Эквестрия, вива революсьон! Хаста ля виктория семпре! И вообще, у нас есть Твайлайт, и мы не побоимся ею воспользоваться! Вот».

— «Ч-что?!».

— «Оу. Действительно, против такого аргумента несчастной принцессе даже нечего возразить» — вздохнула Селестия, и хитрым глазом поглядев на Твайлайт, окончательно запутавшуюся в происходящем, и с ошарашенно-несчастным видом сидевшую у нее в ногах, аккуратно вывела на документе свою подпись – «И кому же мне передать диадему?».

— «Команданте, вступайте в должность!» — важно взмахнув своей карандашной сигарой в сторону Луны, я постаралась отползти подальше от Твайлайт, воздух вокруг которой ощутимо нагрелся, и начал потрескивать – «Кто-нибудь, позовите пожарный расчет – у одной из наших компадрес скоро полыхнет ее место, которое кто-то еще называет спиной!».

— «Твайлайт, пожалуйста, не сердись» — примиряюще попросила ее принцесса, иронично поглядев на сестру, отославшую куда-то сей важный документ, над которым я корпела почти полночи, исчезнувший в короткой вспышке магии голубого цвета – «Раз уж так все получилось, то нам остается лишь смириться, и исполнять приказы сэров бун… революционеров. Каким же будет первый?».

— «Покой!».

— «Простите?» — кажется, Селестия по-настоящему насторожилась, и лишь после этого я поняла, как двусмысленно прозвучала для нее эта фраза. Впрочем, рядом с матерью я чувствовала себя довольно спокойной для того, чтобы разыграть этот маленький переворот, поэтому медвежонком полезла к принцессе, и принялась заботливо натягивать на нее одеяло, пару раз даже попытавшись утрамбовать ее под него с помощью копыт, с головой – «Скраппи, скажи мне, что ты делаешь?».

— «Покой!» — утомившись от таких физических упражнений (Когда ты сама разъешься до размеров кареты, Твайлайт, вспомни, пожалуйста, этот момент!), я плюхнулась рядом ней, и весело, но устало улыбнулась, стараясь не глядеть на нее левой, покореженной частью морды – «Абсолютный покой. Никаких ранних пробуждений. Никаких срочных, и не срочных дел. Только здоровый и крепкий сон в тишине, под звуки падающего снега. А, ну и конечно же, завтрак в постель!».

— «Мы приготовили его для тебя, Селли» — окутавшись облачком магии, блюдо поднялось с тележки для сервировки, и опустившись на маленький столик, подлетело к принцессе. Под прикрывавшей его крышкой-клошем обнаружилась целая гора оладушков, серебряный кувшинчик с ароматным липовым медом, и чайник горячего какао. На последнем настояла именно я, решив сделать его компромиссом между ненавистным для нее чаем, и ставшим привычным наркотиком кофе – ведь первым и самым важным шагом в помощи пациенту, как считали опытные психологи, был отказ от старых привычек, и я собиралась воспользоваться этим приемом – «Мы готовили их всю ночь, истратив множество продуктов, но и это ремесло покорилось нам по прошествии многих опытов и неудач».

— «Оладьи?!» — недоуменно мемекнула Твайлайт, остолбенело глядя на блюдо, окутанное ароматным парком. Уж не знаю, что с ними сделала Луна, какую магию применила для того, чтобы они оставались горячими в прохладном воздухе покоев – «Но все были уверены в том, что…».

— «Что мы готовим свержение принцессы. А как еще было сохранить нашу тайну?» — хмыкнула я, начиная сервировать стоявший перед принцессой столик для завтрака. В моем исполнении, должно быть, это выглядело попранием всех законов изящной подачи пищи к королевскому столу, но я понадеялась, что эта вызывающая простота, лишенная салфеток с вензелями, букетиков цветов и важных рож мелькающей вокруг прислуги будет выгодно отличаться этим утром от привычного распорядка принцессы, поэтому просто подвинула к ней здоровенное блюдо, и окатила оладьи расплавленным золотом меда. Магия Луны тихонько звякнула, и нарушая канон, налила какао не в изящную чашечку из тонкого, как бумага, фарфора, но в нарочито грубую, толстостенную кофейную кружку, размеры которой позволили бы без проблем утопить в ней одну назойливую пятнистую кобылку, настойчиво толкавшую столик к любовавшейся на происходящее принцессе – «Только заставив всех поверить, что две публично раскаявшиеся, но все еще подозрительные кобылы опять занимаются чем-то недобрым и предосудительным, пользуясь усталостью всеми любимой принцессы, на которой все едва ли не ездили за прошедшие полтора года. Поэтому ни у кого и не возникло ненужных вопросов, когда капитан перекрыл все подходы к опочивальне правительницы, а из полуподвального помещения кухни доносились жуткие запахи, дым, и мелькание огней Тартара – пони додумали все за нас».

— «Значит, все, что окружающие думали про то, что творится во дворце, было ошибкой? И вы специально заставили всех пони думать, что вы… А на самом деле вы…» — я широко ухмыльнулась, и быстро-быстро закивала, заставив фиолетовую крупополыхательницу возмущенно потрясти вскинутыми в воздух копытами – «Вы… вы просто настоящие заговорщицы! Вы хотя бы подумали, что скажут остальные?! Как пони перепугались, когда солнце не встало, как в те дни, когда вернулась Найтмер Мун?!».

— «Боюсь, что склонна согласиться со своей дорогой ученицей» — мягко добавила Селестия, едва заметно кивнув каким-то своим мыслям. Отойдя от первой оторопи, вызванной произошедшим, она поглядела в сторону окна, и бесконечный сумрак зимней ночи стал таять, отступая перед светом стремительно разгорающейся зари – «Ох, а мне так хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно…».

Она тихо рассмеялась, глядя на наши остолбеневшие, ошарашенные рожи, невольно заставив меня восхититься тем, как оказалось легко перехватить ситуацию, и вновь оказаться победительницей.

— «Что сие означает, сестра?» — осторожно поинтересовалась Луна, пытаясь вернуть себе холодный и неприступный вид, и похоже не осознавая, что для всех, кто хорошо ее знал, тем самым она лишь выдавала охватившие ее неуверенность и опаску – «Столь явный нонсенс тебя не красит этим утром».

— «Ох, да кому интересно это солнце?» — с деланной беззаботностью отмахнулась белая принцесса, с интересом приглядываясь к блинчикам. Каждый из них был прямым вызовом высокой кухне, всем своим видом отвергая каноны изящной еды. Каждый был толстеньким, неровным и грубым куском блинного теста, не в меру сдобренного ванилью и корицей и наверное, только выиграл от того, что был прикрыт медом – но почему-то ничто из вышеперечисленного не отвратило белого аликорна от нашей стряпни. Заметив на одном из блинчиков отпечаток чьего-то копыта, неуклюже цапнувшего горячее и еще сыроватое тесто, она вдруг улыбнулась, подтягивая к себе столик с едой – «И думаю, мои маленькие всепони согласились бы со мной, увидев перед собою такой замечательный завтрак. Но мне вдруг показалось, что его многовато для меня одной?».

— «Принцесса! Но солнце… Пони…».

— «Ох, да. Ты права, моя дорогая Твайлайт» — даже если мне и почудились нотки раздражения, мелькнувшие вдруг в нарочито сочувственном голосе аликорна, Селестия смогла их достаточно замаскировать от своей протеже, чтобы та ничего не заметила, с беспокойством глядя на длинный, окутавшийся золотом магии рог – «Мы не должны забывать о бремени, что возложили на себя».

— «А может быть, я смогу помочь тебе, сестра?» — как-то очень неуверенно спросила Луна, словно и сама не была уверена в своем предложении. Словно она сама попросила сестру о чем-то предосудительном и неловком, отчего, волнуясь, вновь перешла на певучий староэквестрийский язык – «Поверь, испытываю я лишь искренние чувства, и словом сим стараюсь оградить тебя от бремени, что давит словно камень на выю. Потому прошу тебя не счесть сии слова попыткой подлой свершить подмену, и встать на место, взятое по праву…».

— «Лу, прошу тебя. Ты же знаешь, что я с радостью готова поделиться с тобою всем, что у меня есть» — мягко привлекая к себе сестру, принцесса искренне улыбнулась, не обращая внимания на зардевшуюся почему-то бывшую ученицу. Или не бывшую? Кто знает, на какой уровень взаимоотношений перешли эти двое, когда переродившаяся, прошедшая инициацию, и полностью сбросившая маску обычной пони единорожка полностью порвала с вырастившей ее семьей, поэтому я решила не сушить себе голову еще и этим вопросом, подспудно решив придерживаться уже заведенного для себя правила, и держаться подальше от этих дивных, но в то же время опасных и иногда непредсказуемых существ – «Поэтому с радостью доверю тебе помогать мне поднимать мое солнце… Хотя бы на случай непредвиденных обстоятельств. А тем временем, мои дорогие маленькие революционеры, у опальной и отлученной от власти принцессы есть небольшая просьба… Помочь ей расправиться с этим замечательно выглядящим завтраком, которому грозит пропасть в одиночестве, холодным и не съеденным до конца».

— «Команданте, как вы смотрите на это предложение?» — пожевав для солидности сигару-карандаш, осведомилась я у Луны, и заручившись ее согласным кивком, с подозрением оглядела послушно ожидавшую своего приговора принцессу – «Хорошо же! Но не пытайтесь уйти от своей обязанности хорошо позавтракать, свергнутый тиран, иначе гнев народных масс будет страшен!».

— «Ни в коем случае не рискну навлечь на себя гнев народа» — хлопнула ресницами Селестия, приглашающе похлопав копытом возле себя. Этот жест предназначался, по-видимому, ее сестре, ведь нас ее магия попросту усадила с другого боку, придвинув поближе к столу, отчего я почувствовала себя расшалившимся жеребенком, не сразу сообразившим, что играет с ним мать, а не он – «Прошу вас, друзья, присоединяйтесь, ведь есть перед вами мне будет неловко, а с вами любой капустный лист покажется королевским кресс-салатом».

— «Вроде бы вкусно…» — все еще сомневаясь во всем происходящем, вынесла свой вердикт фиолетовая личинка оружия массового порабощения, осторожно пробуя на вкус первый оладушек – «Но очень много масла. И соли, наверное, тоже».

— «В следующий раз будешь сама замешивать тесто. И не магией, а копытами» — фыркнула я, вместе с принцессой окуная оладьи в растекающийся по блюду мед. В отличие от нас, та кушала прилично, аристократично, с салфеткой, которой я озаботилась укрыть ее грудь, чтобы уберечь от капелек меда – «Столько пота сойдет – даже соли будет не нужно, уж это я тебе обещаю, подруга. «Высокая кухня», как говорят грифоны!».

— «О, я слышала, что ты говорила про то, как выучила грифоний язык?» — обрадовалась неизвестно чему фиолетовая заучка. Кажется, новые знания вполне могли заменить ей еду, чего я категорически не принимала — «Скраппи, а скажи что-нибудь по-новогрифонски?».

— «Пасижю пажрю!» – подумав, невнятно пробубнила я с набитым ртом, глядя на тонкие струйки пара, поднимающиеся в становившемся все прохладнее воздухе. Кажется, я немного переусердствовала, и истопники, вместе с фрейлинами, гувернантками, горничными и прочей толпой очень нужных для существования замка пони, так и остались где-то на других этажах, не смея сунуться в коридоры, бдительно охраняемые дуболомами Ская.

— «Очень вкусно. Настолько, что вы даже не можете это себе и представить» — негромко вздохнула принцесса, осторожно притягивая к себе следующую пару оладий — «Вы столько вложили труда в этот завтрак, что я даже и не знаю, как вас отблагодарить».

— «Просто слушаться своих пленителей, и быть послушной пациенткой» — хмыкнула я, незаметно пихая крупом едва не подавившуюся от такого заявления фиолетовую кобылку. Эх, ну почему самые близкие существа могут быть настолько слепыми друг к другу? Заметив, как один из локонов магической гривы выбился из общности прядей и покачиваясь, свесился вниз, я протянула свою …руку, чтобы провести по почти невесомым волосам, пропуская игриво щекочущую прядку между пальцами, и вновь убрать ее за ухо, мимолетно коснувшись теплой, и вдруг жарко покрасневшей щеки, двинувшейся мне навстречу, словно пытаясь продлить этот краткий миг…

«Тьфу-тьфу, что это вообще в голову-то вдруг полезло?!» — не знаю, чего больше я испугалась – того, что мне вдруг привиделось в прохладном воздухе королевской опочивальни, или того, что взглянуло на меня из глубины распахнувшихся глаз белоснежного аликорна, чьи крылья вдруг медленно и неторопливо начали прокладывать свой путь из-под одеяла.

— «Да. Даааа… Я буду очень послушной» — с непередаваемыми интонациями, описать которые я не смогла бы даже сейчас, негромко выдохнула принцесса, заставив тем самым поднять глаза подобравшуюся к ее кружке сестру. Так и застыв, с опущенной в посудину мордой, Луна вскинула взгляд на Селестию, явно не понимая, что именно означало это заявление – «Дорогая сестра, раз уж по всем канонам уготовано мне изгнание, то не могла бы ты, в качестве милости, снизойти к моей просьбе, и разрешить охранять меня своей самой доверенной пони?».

Глаза Принцессы Ночи вдруг сверкнули в неярком свете спальни, после чего смерили взглядом сестру, словно снимая мерку для гроба… И медленно двинулись дальше, остановившись на мне.

«Кажется, мне хана».

— «Не. Возражаю» — казалось, возникшая пауза будет длиться вечно, но все же и она закончилась, разорванная в клочья тронутым хрипотцей голосом Луны, отчеканившим эти слова. Не знаю, какие мысли пронеслись в голове этого загадочного и прекрасного существа, но мне вдруг показалось, что голос ее изменился под стать сестре, когда она перевела взгляд на недоуменно глядевшую на нас Твайлайт, все еще жевавшую очередной оладушек – «Но раз кто-то отправиться конвоировать столь опасную пленницу, должно нам вести себя сообразно традициям древним, и потребовать предоставить нам сообразного чести заложника, голова которого, как и… прочие части тела… будут надежной гарантией послушания той, чей род она представляет».

Признаюсь, я нихрена не поняла из того, что было сказано, но игра интонаций этих двух голосов… Кажется, коронованные тиранши вновь затеяли между собою какую-то игру, и моему крупу вдруг мучительно захотелось оказаться как можно дальше оттуда, что он не преминул предпринять, едва заметно заработав ягодицами в сторону края кровати.

— «Что ж, несчастной пленнице остается лишь покориться» — делано вздохнула Селестия, и я еще энергичнее задвигала задом, буквально зажовывая им одеяло в попытке как можно быстрее кувыркнуться на пол, откуда можно было шмыгнуть под кровать и дальше, в сторону приоткрывшейся двери, в которую как раз заглянула морда капитана дворцовой стражи. Увидев наш милый завтрак на четверых, он малость подобалдел, но быстро вернул на морду приличествующее своему званию и должности выражение, быстро убрался назад в коридор. Ну, а я... Я осталась висеть над полом, суматошно дрыгая всеми четырьмя ногами в попытках дотянуться до такой близкой, и уже такой невероятно далекой двери, отдалявшейся от меня под смех трех рогокрылых тиранов, завернувших меня в потрескивавшие от соприкосновения коконы разноцветной магии, потащившей меня обратно в постель.

«Нет, они у меня дождутся, и однажды, в один прекрасный день, я им устрою настоящую революцию! Получат они у меня свою битву в долине Свиней!»[9].

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 4

Конечно же, сразу уехать или улететь в Мейнхеттен мы не смогли. Почему «конечно»? Да потому, что я прекрасно знала, что так просто это сделать нельзя, и даже не из-за статуса улетающей, решившей инкогнито прокатиться по своему государству, а из-за множества дел, в курс которых принцессе пришлось вводить свою сестру и еще одну приближенную, при виде меня демонстрирующую все признаки страха. Чем же я заслужила подобное отношение со стороны Саншайн Буггсон, вот уже несколько лет служившей точной копией своей повелительницы, представить мне было сложно – я почти не сталкивалась с нею нос к носу, изредка пересекаясь с ней на каких-нибудь церемониях, и каждый раз, стоя у подножия трона, старательно делала вид, что не замечаю некоторой неправильности во всем облике белоснежной «принцессы», милостиво кивавшей гостям. Памятуя о просьбе Селестии, я ничем не выдавала того, что могла различать эту парочку, и старательно избегала личных контактов с этой пони, обремененной семьей и детьми, но почему-то Саншайн решила, что бояться меня гораздо правильнее, чем платить мне той же монетой, поэтому мне оставалось только вздыхать, и покидать покои отдыхающего аликорна каждый раз, когда слышала уже набившее оскомину «Скраппи, если тебя не затруднит, не могла бы ты…», самой находя себе какое-нибудь дело, пока собиравшаяся отлучиться принцесса инструктировала своего двойника.

Впрочем, я не собиралась жаловаться на это, ведь у меня самой дел было невпроворот. Убедить Графита и Нэттл в том, что я должна отлучиться, было непросто, но если первому я шепнула на ушко про особый приказ двух повелительниц, то со второй было все проще и сложнее одновременно. Узнав о моем скором отъезде в Бастион, она воспылала желанием устроить нам что-то вроде медового месяца, поэтому мне пришлось постараться и пролить семь потов прежде, чем я смогла убедить ее остаться, да еще и не обидев при этом. И для того мне пришлось поступиться еще одной частичкой себя, еще одной частью привычного мне уклада, культуры и собственной жизни, обратив ее внимание на муженька, без кобыльего присмотра вновь принявшегося чудить, и попытавшегося вернуться на службу.

— «Он еще слишком слаб для того, чтобы шипеть на недовольных, бить по головам несогласных, и зыркать из тени на всех, кто вздумает плохо говорить о принцессе» — втолковывала я расстроенной рыжей пегаске. Несмотря на обманчивую мягкость тона, которым мне было сделано предложение об этой поездке, я прекрасно понимала, что слово «вдвоем» не допускало иных разночтений, особенно в устах повелительницы нашей страны, поэтому даже если бы захотела, то вряд ли смогла бы прихватить с собой свою новую сестру-по-табуну, как называли пегасы такое положение в семейных группах этих крылатых лошадок. Впрочем, мне все же удалось найти аргументы, которые оказались сильнее желания окунуться в столь желанную, давно лелеемую семейную жизнь, лично для меня напоминающую помесь какого-то разнузданного студенческого общежития и коммунальной квартиры.

Впрочем, после той первой ночи втроем, она вдруг начала казаться мне не такой уж и непривлекательной, Твайли.

— «Нужно занять чем-нибудь нашего красавца, Блум» — втолковывала я попытавшейся было разобидеться на меня пегаске, попутно пытаясь придумать, откуда мне взять чемодан, и хоть какие-нибудь сменные вещи, не говоря уже о деньгах на эту поездку. В моем воображении рисовался богатый выезд, комфортабельный спальный вагон, и моя сжимающаяся задница, когда я пыталась понять, откуда на это все можно было взять денег – «Проникающее ранение грудной клетки – штука опасная, поэтому все его взбрыки по поводу службы и розыска наших врагов нужно жестко пресекать. Но так, чтобы он думал, что это его собственное решение. Я просто ума не приложу, кому бы это поручить…».

— «Надеюсь, это была ирония?».

— «Естественно. А то кое-кто забыла, как била себя пяткой в грудь, утверждая что будет голосом здравого смысла в этом табуне».

— «Ну, что касается Графита, то думаю, я постараюсь справиться с тем, чтобы отвлечь его от разных глупостей» — скабрезно ухмыльнулась рыжая, хотя я видела, как на ее морде на миг нарисовалось тщательно скрываемое беспокойство, рожденное воспоминанием о той единственной ночи – «Ээээ… А ты уверена, что его так тяжело ранили?».

— «Уверена. И те, кто это сделал, очень опасны, Блуми. Причем это даже не пони, представь себе, поэтому будь предельно осторожна с незнакомцами. А этому Моу я лично сердце вырежу, столовой ложкой!».

— «Ээээ… А почему столовой?» — на секунду подвисла пегаска.

— «Потому что она тупая, и так будет гораздо больнее!» — злобно рявкнула я, вспомнив про этого дохлого мерзавца, уж слишком профессионально работающего остро заточенной отверткой — «Из-за этих тварей я уже пять лет мотаюсь по окружающим странам! Детей — и тех вижу раз в полгода-год!».

— «Но они же...».

— «Принц и принцесса?» — горькой иронии в моем голосе хватило бы на десятерых.

— «Да! Это же было во всех газетах!» — непонятно чему обрадовалась рыжуха, хотя была гораздо старше меня, и наверное, умнее — «Помню, мы все так тебе завидовали!».

— «А теперь ты сама можешь увидеть, как на самом деле обстоят дела» — вздохнула я.

— «Не так, как мне казалось».

— «Вот именно. Поэтому я надеюсь на тебя, Блуми. В конце-то концов, кто будет с твоими сидеть, когда ты отправишься на дежурство?» — покивала я мгновенно вспыхнувшей от упоминания о давно лелеемом, забытом, и казалось, несбыточном счастье рыжухе.

В общем, мне удалось припахать своих близких к очередному Очень Важному Делу, оставив Графита поправляться под наблюдением Нэттл, а ее – узнать получше того, кто порядком напугал ее в постели своими размерами, габаритами и темпераментом. Вот уж не знала, что пегаски могут быть такими трусихами – особенно в свете всех разговоров и книг, выставляющих этих летучих лошадок просто какими-то крылатыми кроликами, накачанными афродизиаком до самых ушей. Поэтому я решила, что это возможность отойти в сторону и немного понаблюдать и обдумать все то, что я успела натворить за все это время, поэтому постаралась пропустить задумчивые вздохи и хмыканье Нэттл мимо ушей, и дав себе обещание по возвращении устроить ей романтический ужин, после чего долго и вдумчиво стребовать свое, не делясь при этом с другими, упорхнула в казармы, где попыталась понять, что же именно мне было необходимо доделать до того, как здесь воцарится мой преемник, который об этом скорее всего уже знал.

Впрочем, как и всегда, жизнь внесла свои коррективы в мои взбалмошные планы.

— «Смир-рна!».

Раскатистый рев легионера раскатился по плацу казарм, заставив особенно нервных особей летучих кишок захлопать крыльями в готовности сорваться со своих насестов под крышами и на стенах – «Легат! Отдельная Штрафная кентурия построена! В наличии по списку пятьдесят бойцов, присутствует пятьдесят! Больных, раненых, заключенных под стражу,  назначенных в наряды нет! Оружие — согласно уставу!».

— «Принято, декан» — хмыкнув, я обошла шагнувшего назад в строй легионера (мне почему-то претила странная практика римских офицеров шляться сбоку от своего подразделения), после чего с интересом оглядела порядком пообтрепавшихся штрафников. Тех, кого я оставила на месяц, а на деле, заставив промариноваться тут целых полгода, пока развлекалась в горах. Судя по всему, количество залетчиков только увеличилось, а без моего личного приказа распустить их никто не рискнул, но меня удивило даже не это, а то, что по прошествии полугода старожилы кентурии выбились в ней на командные посты, и даже неказистый на вид единорог, шесть месяцев назад способный лишь что-то бормотать себе под нос, выработал настоящий командный голос, заставивший занервничать даже обитающих тут голубей – «Ну, а ты что скажешь, кентурион Кабанидзе?».

В строю послышались смешки.

— «Понятно» — вначале не поверивший, а затем обрадовавшийся моему возвращению птиц был удивительно игрив, и в знак своего дружеского ко мне расположения дважды клюнул меня за ухо, бормоча себе под нос какую-то совиную чепуху. Возможно, этому способствовала моя обезображенная рожа, возникшая перед ним во время переваривания сытного обеда, которому тот предавался на жердочке, с которой было удобно наблюдать за пыхтящей на плацу полусотней – а может, дело было в копыте, которое я дала обнюхать попробовавшему было разораться сычу. После мягкого поглаживания последним тот моментально признал вернувшуюся кобылку, и мог только растроганно пыхтеть, не в силах излить всю свою любовь и преданность к злобно глядевшей на него хозяйке, а также вздохнуть или пукнуть, когда моя нога сжала его разожравшуюся тушу, едва не выдавив, словно тюбик белкового крема. Быстро вспомнив тяжелое хозяйское копыто, он вспомнил и необходимость втягивать брюхо, выпячивать грудь, и сердито орать на легионеров, чем теперь и занимался, с беспокойством попрыгивая у меня по спине и голове.

— «Что ж, сэры, я еще не заглядывала в канализацию душевой, но если верить словам ваших товарищей, вы потрудились на совесть. И это для меня было лучшей рекомендацией! Не выискивание с лупой мусора или кусочков говна по казармам, и не отчеты офицеров – только слова тех, кто встал бы с вами в одном строю, послужили мерилом ответственности и прилежания, с которыми вы подошли к поставленной перед вами задаче. Вы не ныли, вы делали все, что могли, и даже узнав, что срок увеличен в шесть раз по не зависящим ни от меня, ни от вас причинам, остались верны своему долгу».

«Да уж, могу представить себе их рожи, когда пришло известие о моем исчезновении» — подумала я, неторопливо обходя пять десятков построившихся пони, и замечая краем глаза заинтересованные глаза, таращившиеся на нас со всех сторон, из-за каждого угла и из каждого окна казарм – «Но даже тут они нашли себе дело, как я погляжу. Что ж, это радует. Значит, запущенная нами машина начала работать сама, нуждаясь не в разгоне, но в управлении, и это греет душу, что б их всех! Будет, что оставить после себя Хаю».

— «И поэтому штраф с вас снят. Каждый из вас восстанавливается в звании, или сохраняет полученное в этой кентурии» — а вот этого явно никто не ожидал. Что ж, теперь в некоторых кентуриях будет чуть больше представителей младшего начальствующего состава, резерв которых был необходим словно воздух в военное время из-за частой ротации раненых командиров, и это заставило меня задуматься об еще одном пункте заметок, которые я составляла для того, кому собиралась передать свои дела – «Из-за растянувшегося в шесть раз срока штрафа, записи о нем не только не будут изъяты из ваших личных дел, но снабжены пометкой об обстоятельствах произошедшего, с моей личной подписью! Отныне ваш штраф погашен, жалование восстановлено, так что можете гордиться, бабуинчики мои непарнокопытные – вы были первыми, основателями, так сказать, новых «штрафных» кентурий!».

— «Вива Эквестрия! Вива Легион!» — еще не понимая до конца сказанного, вновь завопил единорог, подавая остальным знак слитно разинуть пасти, издавая совершенно не музыкальный рев, от которого задрожали стекла находившихся за стеною домов. Интересно, цены на окружающую казармы недвижимость уже упали, или мне стоило почаще устраивать тут строевые учения сразу нескольких сотен бойцов? То, что некоторые даже запомнили мой прикол времен большого парада грело душу, поэтому мне оставалось только ободряюще кивать пробегающим мимо бойцам. Еще больше меня позабавило то, что ломанулись они не за пожитками, а в канцелярию, поэтому мне оставалось лишь хихикать, представляя себе очередь, которая должна была выстроиться к столам. Что ж, все верно — штраф снят, деньги ждут, как ждет и не отгулянный отпуск. Посмотрим, что они отчудят на этот раз…

— «Мэм, у нас проблема» — заявил мне Кнот, стоило мне подняться по лестнице на третий этаж основного корпуса казарм. По пути, я заметила странные сколы на ступенях, но опустив глаза на большие колеса его тележки сразу же поняла, что оставило эти отметины. Похоже, что кентурион не позволял себе залеживаться, и втаскивал себя по лестнице сам, отказываясь от помощи крылатых товарищей – «Этот меч. Со всем уважением, мэм, но я знал, что это случится».

— «Пострадавшие?» — негромко спросила я, глядя на старый паркет. Ссохшиеся, трескучие, посеревшие до белизны планки его в одном месте были темнее, чем остальные, и мне не пришло в голову задавать глупых вопросов о том, почему это произошло.

— «Двое. Глубокая рана плеча у одного, и пара резаных ран у второй» — увидев, как мои брови столкнулись у меня на переносице, экс-тубицен поспешно покачал головой – «Он просто упал им под ноги, мэм».

— «Просто упал?!».

— «Это видели все. Ну, то есть они видели, что никто к мечу не подходил» — я постаралась оставаться как можно более спокойной, но кажется, все же выдала себя шумом воздуха, вырвавшимся из раздувшихся от злости ноздрей, поэтому речь Кнота стала быстрой и рваной, словно сам земнопони был как-то причастен к произошедшему – «Они просто шли мимо, вон в ту сторону. Я как раз повернул голову в сторону лестницы, а к остальным они были повернуты другим боком. Видите? Вдруг раздался шум. Я быстро развернулся и увидел, как меч выпал из ящика, в полете развалив декану Кактусу плечо, и от удара об пол подпрыгнул, дважды резанув кентуриона Ститч по ногам. Они даже не поняли, что произошло, и несколько секунд стояли вот тут, оглядываясь, пока из них кровища брызгала».

— «То есть, меч упал сам?».

— «Да, мэм. Некоторые могут это подтвердить – они в тот миг смотрели в эту сторону, и все видели» — оглянувшись, я поняла, что весь зал с тревогой прислушивался к нашим словам. В ответ на мой взгляд несколько легионеров закивали, с явной опаской и каким-то отвращением глядя на меч, спокойно висевший на своем месте, в футляре, прикрепленном к дощатой стене – «Мы его телекинезом обратно повесили, и не прикасались, как вы и сказали».

— «Понятно…» — что ж, я не верила во всю эту магию, алхимию и прочие силы, которыми ушедшее человечество, в силу своей биологии, почти всю историю своей цивилизации не могло управлять. Не от Старика ли я заразилась этим упорным, воинствующим, упорно-бараньим отрицанием очевидного? А может, именно это тупорылое отрицание очевидного позволяло мне еще не сойти с ума от культурного шока, порожденного столкновением с магией? Я боялась ее, в чем могла признаться открыто, а одной из стадий страха было, как я помнила, отрицание – как способ защититься от постоянного ужаса… Что ж, я могла отрицать что угодно и делать вид, что магии не существует, но лишь до той поры, пока это касалось лично меня, а не тех, о ком я должна была заботиться. Я сама притащила эту опасную штуку в казармы, и Кнот был прав, сотню раз прав, когда предупреждал меня о последствиях. Я не вняла ему – и вот каков был итог. Обойдя обвисшее на древке знамя, я по привычке коснулась его сгибом крыла, после чего цапнула лежавшее в футляре чудовище, насмешливо сверкнувшее мне в глаза алой искоркой заключенного в камне света.

— «Ну, и что это было?».

Глухо рявкнув, меч зажегся, заставив любопытствующих попятиться от раскатившегося по помещению хриплого гудения, напомнившего мне звук неисправной электропроводки.

«Твоя душа станет пищей для мрака».

«Ах вот, значит как…».

Не меняя выражения морды, я размахнулась, и обрушила меч на стену, оставив на ней опаленную зарубку. И еще раз. И еще.

— «Никто…».

Удар.

— «Не смеет…».

Еще один.

— «Мне…».

И еще.

— «Хамить!».

Гудение стало злее, но я не отступала, и в очередной раз шарахнув мечом о стену, просто сунула копыто во всполохи алого цвета, наступив ногой на лезвие заставив то выгнуться, и задрожать.

— «Здесь командую только я. Только я решаю кому жить, а кому умереть» — ломающимся от злобы голосом сообщила я притихшему оружию. Рычание его стало тише, а бесновавшийся на клинке алый огонь почти потух, трусливо отпрянув от стоявшего на нем копыта – «И если инструмент не делает свою работу, если он проявляет непочтительность – он становится бесполезен. А знаешь, как мы поступаем с опасными, и бесполезными инструментами, тварь?».

Нога усилила нажим, и я почти чувствовала, как начинают потрескивать и рваться связи между обточенными кристаллами, из которых состояло это чудо-оружие. Чудо, которого испугался даже его создатель, подсунув мне этот своенравный и злой инструмент, созданный из безумия, злобы, и отвращения ко всему вокруг. Я не собиралась бороться, не собиралась подчинять своей воле это мерзкое создание грифоньей алхимии и неизвестных сил мрака, сконцентрировавшихся в тяжело бившемся камне цвета кипящей артериальной крови – я просто собиралась уничтожить его, если оно окажется мне не пригодно.

— «Ты бросаешь мне вызов, тварь?!».

И кажется, это и сломило первый бунт этого меча. Хриплый рев и треск пламени потух, трусливо спрятавшись в притухший кристалл, и повинуясь встряхнувшему рукоять копыту, оно вновь вспыхнуло, напитывая алым цветом темно-серую сталь. Мне не пришлось даже проводить ногою по лезвию, как делали это грифоны и пони, когда зажигали напоенное алхимией и магией оружие – достаточно было требовательной встряски, чтобы зал вновь огласило тревожное гудение, напоминающее поющие высоковольтные провода. Злобно шипя что-то внутри моей головы, оружие подчинилось, но кажется, именно тогда я поняла, что мне придется быть с ним сильной, и вечно бороться за право главенствовать в этом тандеме. Подержав Шепот еще немного, я закрепила за собой поле боя, после чего очередным небрежным жестом погасила трусливо фыркнувший меч, и буквально зашвырнула его обратно в коробку на стене.

— «Похоже, ты был прав, Кнот. Нужно убрать его отсюда» — вздохнула я, не обращая внимания на умоляющие глаза коричневой земонопи, отчаянно старавшейся делать вид, что она работает за своим столом, и совершенно не интересуется всем, что происходит возле поста №1 – «Этот мерзкое оружие не сможет прожить без того, чтобы оттяпать кому-нибудь пару конечностей просто для смеха. Может, убрать его в арсенал?».

— «Мне не кажется это хорошей идеей, командир. Там ведь постоянно кто-то толчется, оружие требует обслуживания и ротации, чтобы не залеживалось без дела. Да и дежурные могут не устоять перед соблазном – и обязательно что-нибудь да случится».

— «Тогда повесить в моем кабинете? Хотя да, теперь у меня не будет никакого кабинета… Но знаешь, повесить его над головой Хая кажется мне отличным намеком. Как мыслишь?».

— «Да, это было бы забавно, мэм» — хрюкнул от сдерживаемого смеха Кнот, после чего повернул голову к разноглазой кобылке, попытавшейся как можно незаметнее подкрасться к нам с тыла, отчаянно моргая своими разноцветными глазами – «Гастат, а у тебя какое тут дело?».

— «Мэм! Разрешите… Мэм пожалуйста – разрешите мне охранять это оружие!».

— «Легионер-гастат Аша Синс, ты опять не надела шлем на тренировку?» — мрачно пошутила я, впрочем, и не надеясь, что этот тонкий легионерский юмор будет понятен кому-нибудь, кроме своих – «Только ударом по голове я могу объяснить это странное желание лишиться какой-нибудь части тела. Ты видела, на что это оружие способно?».

— «Да, мэм! То есть нет, мэм! Но ведь это не просто оружие, правда? Может быть, ему просто нужно дать имя, чтобы оно стало не вредить, а помогать? Согласно концепции поликристаллической анизотропии это может создать сегнетомагический гистерезис между поименовавшей его персоной и психомагической матрицей оружия…».

— «…нивелируя аккумулирующиеся возмущения, приводящие к спонтанным проявлениям особенностей конкретного носителя матрицы» — вздохнула я, игнорируя удивленные глаза остальных, явно не ожидавших таких умных слов от легата, привычная речь которой обычно состояла из нецензурных конструкций, изредка разбавленных предлогами и междометиями – «Что? Я тупая пони, но разговаривать на бюрократическом языке я умела еще до рождения всех, кто тут находится, ясно?».

— «Но это строгие научные определения, мэм!».

— «Как и бюрократический язык, созданные для того, чтобы засрать мозг оппоненту» — фыркнула я, крылом притягивая к себе запальчиво возразившую мне земнопони, после чего в упор поглядела ей в глаза, заставив уже привычно для меня вздрогнуть, и опустить взгляд, чтобы не встречаться с моими жуткими черными гляделками – «Хочешь пример? Атомы состоят из ядра и электронов, вращающихся по его орбите. Иногда, в силу тех или иных причин, электрон пропадает, и это явление физики называют просто – дырка. Дырка от электрона. Был, и вдруг пропал. Так вот – никому, насколько я помню, так и не пришла в голову идея обозвать это явление как-нибудь по-заумно-научному, вроде «темпоральная форамен-аномалия», что переводится просто как «внезапно возникшее отверстие»! Поэтому каждый раз, когда я слышу кучу слишком умных слов там, где можно обойтись двумя-тремя простыми выражениями, то я начинаю справедливо подозревать, что меня хотят кинуть, пробросить, слягнуть, или говоря попросту – nayebat. Ясно?».

— «Ээээ… Да, мэм».

— «Отлично. Поэтому, гастат, запомните, а лучше запишите эти простые, но в то же время очень меткие и мудрые слова».

— «Конечно, мэм».

— «А у оружия уже есть имя — Шепот Червя. Это имя оно получило во время боя у престола короля грифонов Гриндофта Третьего» — я ответила на еще не заданный вопрос просто для того, чтобы сократить неизбежное появление оного – «И чем это должно нам помочь?».

— «Прааааавда?!» — казалось, от изумления земнопони собралась выпрыгнуть из собственных глаз – «Тогда конечно же! Все понятно! Тон-конвертированные волны…».

— «Она всегда такая» — сообщил мне Кнот, даже не пытаясь перекричать вновь хлынувший поток информации. И как только вмещалось столько умных слов в одну простую коричневую кобылку? – «Стоит только произнести что-то про усиленную магией или алхимией вещь, то считай, ты обречен выслушать про эту вещь все, начиная от металла, из которой ее ковали, до советов по лучшему использованию».

— «Значит, она спец по использованию всяких магических штук?».

— «Только в теории» — хмыкнул тубицен. Попятившись, он поднял копыто, и не глядя, заткнул им слишком широко распахнувшийся рот земнопони, поперхнувшейся на полуслове. В ответ из зала раздались многочисленные смешки – «Единственным ее достижением пока является то, что она ничем не зарезалась, и не убилась. И вечно лезет к этому чудовищу, даже ночью. Мне уже надоело ее от этого оружия отгонять».

— «Может, тогда оставить их наедине, где-нибудь возле лазарета?» — хмыкнув, предложила я.

— «Жалко. Все же безобидная яйцеголовая, как Фикс» — при упоминании о возвратившейся единорожки кентурион помрачнел – «Командир, мне кажется, вам стоит зайти к ней. После всего что случилось она… стала другой. Если вы понимаете, о чем я».

— «Понимаю. Зайду» — при упоминании Квикки мои мысли приняли новое направление, заставив поглядеть на притихшую кобылку, все так же стоявшую с кляпом из копыта во рту. При виде моего взгляда ее уши быстро прижались к голове, предчувствуя что-то недоброе от начальства – «А эту, я думаю, можно будет в инженерную контубернию определить. Я помню, подписывала перед отлетом документ о расширении ее до кентурии, если не ошибаюсь. Надо бы к ним кентурионом того толкового лейтенанта из Гвардии определить – он вроде неплохо справился с такими же яйцеголовыми толстожопами из Дербишира во время осады».

— «Сделаем, мэм» — вот за что мне нравился наш Легион, так это за то, от чего передергивало остальных настоящих военных, знавших о строгом порядке подчиненности и командной вертикали. Среди легионеров она была настолько размыта, что представляла собою скорее решетку с достаточно разветвленной взаимосвязью отдельных элементов, поэтому мой совет был воспринят как приказ, и никому из окружающих меня пони не пришло в голову поинтересоваться, почему я не отдала этот приказ заместителю, которая, в свою очередь переадресовала его своему бенефикарию, тот спустил бы его вниз, по цепочке, пока он не дошел бы до канцелярии… В общем, в Легионе такие дела решались быстро, практически на лету, и я была уверена, что спустя какое-то время мне останется лишь завизировать задним числом приказ, который напишет наш покалеченный кентурион, и который без опаски и возражений подмахнет канцелярия. Да, это оставляло широкий простор для разного рода хитростей и ухищрений, но как я уже говорила, каждое подразделение обладало хоть и небольшой, но своего рода автономией в решении внутренних вопросов, и я уже писала, что не собиралась вмешиваться в рутинную работу тех пони, которым доверяла – впрочем, не забывая время от времени контролировать этот процесс, дабы тех не занесло, куда не нужно.

— «Вот и отлично. Ты все поняла, легионер-гастат Синс?».

— «Фа, мым!».

— «Отлично. Пока у нашего главного инженера дел не слишком много, ты продолжишь числиться в канцелярии, но представиться ей ты все же должна. А когда подтянешь физическую подготовку и выйдешь в полноправные легионеры, то на постоянной основе туда определим, вместе с должностью специалиста. У тебя слишком много мозгов для того, чтобы здесь бумажки перекладывать. Ясно?».

— «Фа, мым!».

— «Вот и отлично» — я вздохнула, и ободряюще похлопала крылом хмурящегося чему-то тубицена – «Не грусти, Кнот. Я обещала, и я приложу все силы к тому, чтобы Фикс начала работу над этими протезами как можно быстрее».

— «Я подожду сколько нужно, мэм. Пусть хоть вообще ими не занимается – главное, чтобы она сама…» — он запнулся и неловко отвел глаза, словно смущаясь своего порыва, заставившего меня добродушно усмехнуться. Похоже, он и вправду не шутил, когда обещал присматривать за этой кобылкой, даже не смотря на полученное ранение – «Но ей и правда нужна ваша помощь, мэм».

— «Сделаю все, что в моих силах» — кивнув, я протянула крыло, ударом махового пера сбрасывая футляр с настенных крючков. Помня полученную только что выволочку, меч даже не вздумал выпадать из-под распахнувшейся крышки, только глухо и предостерегающе стукнув о дерево изнутри, будто призывая меня не расслабляться – «Его я все-таки в арсенал определю. Пускай там его Аша и Фикс изучают, сколько им влезет, а если уж вскроются этим чудовищем, то там же и прикопаем, попросту комнату кирпичом заложив. Будут у нас собственные, настоящие привидения. Здорово я придумала, правда?».

— «Очень… ээээ… находчиво, мэм» — преданно затряс головой неходячий кентурион, старательно пялясь поверх моей головы.

Фикс я нашла в Цистерне – так пока решили назвать это огромное помещение размером с трехэтажный дом, которое откопала наконец другая часть «добровольцев» из штрафной кентурии, размеры которой за этот год то увеличивались, то уменьшались в зависимости от количества накосячивших легионеров. Выстроившись перед входом, они завистливо поглядывали на порхавших неподалеку охранничков из Соколиной, гордо махавших крыльями в новых доспехах пурпурного цвета – я частенько дразнила их, называя этот цвет «розовым», чтобы сбить с пегасов прорезавшуюся было спесь. Однако протестовать никто не решился, и я прошлась вокруг выстроившихся пони два круга, проделав их в полном молчании, нарушаемом разве что довольным курлыканьем Кабанидзе. Вновь оккупировав мою голову, он торжественно восседал на ней, гордо выпятив грудь и бурча мне на ухо какие-то совиные глупости, в суть которых я даже не собиралась вникать. Пару раз кивнув под охреневающими взглядами подчиненных, я не поленилась заглянуть в подвал душевой, после чего вновь долго смотрела на провинившихся, но наконец, все же кивнула.

— «Принимаю» — раздавшийся слитный выдох едва не сдул с моей головы возмущенно заоравшего что-то птица – «Штраф снят. Но я надеюсь, что больше мне не придется, как полгода назад, придумывать для кого-то из вас наказание. А если кто-то подумал, что это было несправедливым… Что ж, обратитесь к своим товарищам из кентурии Рэйна – они расскажут вам, сколько из них уже никогда не смогут вернуться назад».

Мне оставалось лишь надеяться на то, что это станет для них хорошим уроком. Впрочем, за полгода они смогли не только вычистить полузатопленное помещение размером с трехэтажный дом, но и осушить его, отдраить камень стен, почти выведя стойко въевшийся запах канализации и мыльной пены, превратив его во временный склад. Именно там я и нашла шоколадную единорожку, сидевшую на штабеле ящиков, как пророк на древней горе, бессмысленно глядя наверх, на идеально круглое отверстие, забранное наспех сколоченными досками люка.

И наше маленькое воссоединение показало, что проблема была так глубока, как я и предполагала.

— «Скраппи, я не хочу… Я не хочу так жить. Понимаешь?».

— «Да. Понимаю».

Что ж, этого следовало ожидать. Сидя на каких-то пилюлях, и без того достаточно легкомысленная единорожка превращалась в поистине странное существо, но теперь, когда я увидела ее в тот миг, когда действие препаратов начинало понемногу спадать, я видела тот надлом, что произошел в ней после того страшного ночного боя. Я действительно знала, я видела в общей памяти с Древним, как предки этих забавных четвероногих созданий терзались от осознания, что их жизнь все больше и больше зависит он пригоршни принимаемых лекарств, и я поневоле представляла, каким ударом, должно быть, это стало для этой юной кобылки – осознание собственной ущербности, неполноценности, слегка исправляемой пилюлями, превращающими ее в хихикающего дурачка. Но увы, на поле боя единороги могли оказать только первую помощь, и к тому моменту, как раненных успевали доставить в госпиталь, врачам оставалось лишь минимизировать нанесенный ущерб, и бороться с последствиями произошедшего, как это произошло с Квик Фикс.

– «Я представляю, что ты чувствуешь».

— «Неужели?».

— «Да. И лучше тебе об этом не знать» — поневоле мой голос лязгнул капканом стальных челюстей, от которого дернулась шоколадная единорожка – «О том, что я видела. Что я знаю. Что я чувствовала, как и все вы. Как я переживала гибель каждого пони, ранение каждого легионера, как я… Как я оказалась в психушке, когда мой разум потух, переполненный вашей болью, болью за вас. Как я влупила в стену тем нейрохирургом, схватив его за глотку, когда он попытался вякнуть что-то о том, что я подбросила в его отделение неоперабельного больного, когда можно спасти сотни других. Ты представляешь себе, кем бы ты осталась, послушайся мы его, и просто оставь тебя там, на каталочке, возле стенки?».

— «Это было бы ужасно» — передернулась та, по-видимому, представив себе нарисованную мною картину – «Но…».

— «Но мы выходили тебя. Мы нашли средства. Мы оплатили работу всех врачей, до которых смогли дотянуться, и помогли всем, кому только смогли» — глухо продолжила я, глядя на потолок, с которого падали косые лучи яркого зимнего солнца, в которых серебрились снежинки, падавшие через щели между досками люка – «А теперь это оказалось никому не нужным. Ты не хочешь и не можешь так жить, и я чувствую, как мой разум не может осознать, что же мне со всем этим делать. С одной стороны, где-то внутри начинает кипеть возмущение, и из этого кипятка поднимает голову злобная мысль, как змея. Знаешь, как она звучит? «А мы для нее старались! Отрывали от себя то, что могло пойти для других!» — эта ядовитая мысль, и я готова ее уничтожить. А другая половинка души помнит о том, что такое «украденный рай» — и как я могу настаивать на том, что сделала для тебя что-то, если оказанная мною помощь не просто тебе не помогла, а превратила эту подаренную «жизнь» в настоящий Тартар? Если твоя жизнь – это мучение, день за днем? Как я могу настаивать на том, чтобы ты ее продолжала?».

Ее голова опустилась на мое плечо, и не было разницы, от чего намокала на нем шерсть – от упавших на нее слезинок, или от тонких иголок падавшего на мои веки снега.

— «Это страшно, Квикки – страшно знать, что выхода нет. И мне снова хочется броситься в тот громадный колодец, или оседлать безумствующего червя, бросившись в черный пролом, чтобы навсегда избавиться от этого страха. Снова повеситься. Снова нажраться таблеток. Снова… Снова попытаться умереть. Скинуть с себя это бремя».

— «Кажется, психологи не так говорили со мной и теми, кто говорил такие плохие мысли» — пробубнила, шмыгая носом, Фикс.

— «Мне все равно. Я, в конце концов, не психолог. Знаешь, сколько раз я пыталась покончить с собой? Не просто трусливо и мерзко, выставив на обозрение окружающих свой раздувшийся, синюшный, обосранный и обоссаный труп, а просто исчезнуть в ночи, не доставляя никому неудобств? Но каждый раз меня оттаскивали от края этой бездны. Каждый раз мне показывали, что мои терзания – это все ерунда, как и вечная боль, поселившаяся в теле. Все эти шрамы, ожоги и травмы… Я напоминаю самой себе старый изрубленный поникен, на котором жизнь отрабатывает удары. У меня забрали даже таблетки – от них я бредила, видела всякое, слышала разное и орала как сумасшедшая по ночам, погружаясь в очередной кошмар. Но они позволяли мне забыться, они позволяли забыть! Но теперь, без них, я помню. И вернулась боль, которая была когда-то, пусть и слабее. Моя морда изуродована, болят и отекают по утрам ноги, меня рвет, а недавно меня засунули в госпиталь, когда я чуть не сдохла прямо в королевском дворце. И я не знаю, чем могу тебе помочь, понимаешь? Мне кажется, что все, что я могла бы тебе сказать, будет попросту слащавым враньем, поэтому я не утешаю тебя, не говорю тебе сладкую ложь, а просто делюсь с тобою своими проблемами – мелкими, по сравнению с твоею бедой. И как я могла бы учить тебя справляться с твоей болью, если не могу справиться со своей?».

— «Ох, богини…» — только и смогла прошептать Квикки, вцепившись мне в плечи.

— «Скоро это все закончится, Квик. Я чувствую» — не открывая глаз, прошептала я, укрывая ее своим огромным, бесполезным крылом. Нахлынувшая меланхолия была столь сильна, что при малейшей попытке даже подумать о том, чтобы сказать ей что-нибудь ободряющее, мой язык сам собой присыхал к небу. В ней я вдруг увидела себя – такую же сломленную, такую же искалеченную, и такую же не способную придумать себе цель в жизни. Цель для того, чтобы жить. Это пугало меня, но в то же время наполняло какой-то светлой грустью, густо замешанной на постыдной слабости, и эта слабость не давала мне произнести положенные в этом случае фальшивые сочувственные слова – «Я могла бы рассказать тебе, что мы все за тебя переживаем. Что есть один любящий тебя жеребец, который извелся при виде твоих страданий, и он хочет отдать все, что у него есть – даже надежду на то, чтобы когда-нибудь вновь встать на ноги! – ради того, чтобы ты вновь могла радоваться каждому дню. Я могла бы сказать о той радости и удивлении, которое испытали врачи, когда ты смогла поправиться за эти полгода. О том, что Пистаччио не отходила от тебя все это время, и пока мы ехали в Кантерлот».

— «Да, она… Она очень странная пони. Мне хотелось бы познакомиться с нею поближе».

— «Поэтому мы приехали вместе, и теперь дело только за тобой. Лечение еще не закончено, и мы будем искать дальше. Мы не бросаем своих, и постараемся найти то, что сможет унять твою боль. Но если все это бессмысленно… Я скажу тебе только одно – Небесные Луга существуют. Я видела их, пусть и мельком, когда меня замучали недалеко от Мейнхеттена, в подвале, решив препарировать живьем. И я найду тебя там, обещаю, какое решение бы ты ни приняла. Каков бы ни был итог. Это будет мой последний долг, как командира для каждого из вас».

Слово было сказано.

— «Ты знаешь… Ты очень плохой психолог, Скраппи» — шмыгая носом, как хвативший хапку наркоман, заявила через какое-то время рогатая кобылка – «Просто ужасный».

— «Я знаю. И я знаю, что должна убеждать тебя не делать того, не думать об этом… Но я не хочу тебе лгать. Не после того, как своими копытами, на своей спине несла тебя к нашим медикам. Я тоже не раз подходила к этой черте, и однажды даже переступила через нее – но смогла вернуться. Знаешь, благодаря кому? Тем, кто был с нами когда-то, и с кем мы связаны крепче, чем с теми, кого считаем самыми близкими и любимыми пони. Семья, дети, родители – это все очень важные слова, но оказавшись там, за чертой, я поняла что над всем этим стоит боевое братство. Все те, с кем ты стояла плечом к плечу, бок к боку, крылом к крылу перед неминуемой гибелью. С кем ты пролила свою кровь. И теперь, когда я подхожу и касаюсь стены наших казарм, на которой пони пишут имена павших братьев и сестер по оружию, я вижу их – протягивающих копыта, чтобы дотронуться до меня через эту прозрачную стену. И я слышу, как они говорят мне: «Мы пали ради того, чтобы вы могли жить!» — как я могу предать их после этого? Как можно наплевать на их память? И я понимаю, что вся моя боль – это просто какая-то жалость к самой себе. И живу дальше».

— «Я… никогда не думала об этом… вот так» — запинаясь, пробормотала шоколадная единорожка, проводя копытом по лбу. Мое ухо дрогнуло, когда я услышала появившиеся в ее голосе нотки слабого интереса – «А что за таблетки тебе давали?».

— «Не знаю. Они пахли хвоей, и были липкими, как смола» — пожав плечами, я ощутила, как начинаю дрожать от холода, прокравшегося под понемногу намокавшую шерсть – «Я называла их iriski. Были такие конфеты из моего детства».

— «Неужели такие же невкусные?».

— «Нет. Такие же липкие, и если ты их неаккуратно жевала, то вполне могла расстаться с зубом. Или двумя».

— «Странное у тебя было детство…» — погрузившись в уже давно не навещавшую меня меланхолию, я не сразу обратила внимание на сарказм, прозвучавший в голосе единорожки – «Но меня тоже ими кормили, этими «исками». Мне кажется, Скраппи, что у их создателей или кривые копыта, или они за что-то не любят всех больных. Ну, я имею в виду, что настолько ужасный состав нужно было постараться придумать. Мне всегда казалось, что я могла бы… Могла… Оу. Оу-оу-оу».

— «Могла бы что? Не трогать их?».

Не отвечая, единорожка вскочила, и пошла вдоль стены, цокая копытами по парапету.

— «Я часто думала, что могла бы улучшить рецепт» — обойдя по кругу широкий зев осушенного бассейна, где когда-то скапливались отходы, оседая на дно из выливавшейся в канализацию воды, наконец заявила она – «Но мне никто не разрешал подходить к госпитальной аптеке, и я сама не была уверена в том, что не перепутаю что-нибудь – так плохо мне было. Но теперь я думаю, что могла бы сделать что-нибудь».

— «Знаешь, Квикк, а ты точно уверена в этом?» — без особенного интереса ответила я, стараясь не выдавать голосом своей заинтересованности, и в то же время как можно яснее давая почувствовать это затормозившей рядом кобылке – «Потому что когда я привезла тебя сюда, в Кантерлот, ты была безумнее попугая, обдолбавшегося кукурузными лилиями. Что, если ты вдруг смешаешь что-то не так?».

— «Оу!».

— «Что еще?» — наконец открывая глаза, сварливо поинтересовалась я, уставившись на вытаращившуюся на меня единорожку – «Я тут жалею себя и свою никчемную жизнь, а ты прыгаешь вокруг со своим ойканьем!».

— «Свободные основания, Скраппи».

— «Чего?».

— «Свободные основания, лежащие в основе химической формулы! Я думаю, что могу улучшить этот рецепт!» — воспламенилась, как когда-то, Фикс, наворачивая круги по гигантской цистерне – «Но нет, для этого придется отказаться от лекарств, чтобы сохранить ясность мысли…».

— «Боли будут настолько сильными, что приведут тебя на грань безумия, как сказала мне врач».

— «Значит, нужно уменьшить дозу!» — вновь оказавшись передо мной, она схватила меня за плечи, и попыталась потрясти, но вместо этого, только задергалась сама из-за разницы в весе. Все-таки немало, наверное, я набрала, раз почти не двинулась с места даже от такой встряски. Или же это она была еще настолько слаба? – «Я буду терпеть, обещаю! Я подожду сколько нужно, но необходимо расчистить это место, чтобы я смогла начать свои эксперименты!».

— «Погоди. Здесь?».

— «Это самое удобное место. Толстые стены, купольная форма и заглубленность помещения…» — она остановилась и приложила копыто к голове. Кажется, светлый промежуток между дозами лекарств подходил к концу, и ей вновь необходимо было превращаться в хихикающую дурочку, чтобы не выть, катаясь по полу, от разрывающей голову боли, стальными когтями впивавшуюся в мозг – «Скраппи, я побегу, запишу все, что нужно, пока я это помню. Потом, когда снова смогу думать, я снова напишу, хорошо? Только сделай все, что будет нужно! Я обещаю, я смогу! Ты мне веришь?».

— «Что ж, я тебе верю, Квикки» — сделав над собою усилие, я поглядела на нее исподлобья, гадая, сможет ли она продержаться на этой мечте достаточно долго, чтобы я смогла придумать что-то еще – «Мы тебе верим, начальник Инженерной кентурии Легиона. Но и ты нас не подведи. Не сделай наши усилия бесполезными, и не спусти свою жизнь в унитаз. Обещаешь?».

— «Не подведу! Обещаю!» — поцокав на выход, крикнула она, пытаясь при этом не морщиться на ходу – «Ведь я сама заинтересована в этом рецепте, правда? А когда я его усовершенствую – то обязательно поделюсь с тобой!».

— «Договорились» — буркнула я, прекрасно осознавая, что мне не светит этот эксперимент. Ведь я дала кое-кому обещание, а обещания следовало выполнять. Поэтому оставалось лишь надеяться, что Квикки удастся этот эксперимент, и он не станет последним для некогда жизнерадостной и веселой единорожки.

И я поклялась себе, что сделаю все возможное для того, чтобы найти возможность помочь ей – как и всем, кто был покалечен по моей, лишь моей вине.

* * *

Сборы, хлопоты, беготня – они преследовали меня каждый раз, когда я пыталась отправиться куда-либо, и каждый раз все происходящее напоминало пожар в курятнике. Конечно, это не касалось службы, ведь при передислокациях всегда царит своя особенная атмосфера, эдакая тихая армейская паника, растянутая во времени, когда навьючившие на себя мешки легионеры кентуриями и контубернями носятся с места на место, теряя свое оружие, поклажу и командиров, и вновь находя их в самых разнообразных местах под нескончаемый ор деканов, кентурионов и принцепсов, от которых разбегались все те, кому не посчастливилось оказаться на вокзале, пристани или воздушном порту. Мои сборы мало отличались от всего вышеописанного – внезапно для всех, в этот ясный и зимний денек, когда дела заканчиваются, а оставшиеся откладываются на начало следующего года, канцелярия обнаружила, что потеряла какой-то важный отчет. «Ну и что же?» — спросите вы, совершенно справедливо предполагая, что до весны еще далеко, а наша спасаемая богинями Эквестрия – это вам не какой-то там Сталлионград, и аграрная неторопливость буквально пронизывает все вокруг. Пока этот отчет еще понадобится, пока начнут его искать, пока найдут и примерно накажут всех сопричастных… Но беда была в том, что отчет предназначался принцессам. Обеим принцессам. И канцелярия, на беду, была Королевской, а значит кто-то должен был исправлять ситуацию. Кто-то быстрый на подъем, исполнительный, а еще – не обремененный особенными заботами.

Ну, и угадайте, на кого пал выбор мисс Инквелл?

В глазах окружающих все выглядело не просто естественно – это было поистине справедливо, что бывшая фаворитка одной из принцесс, абсолютно зарвавшееся и нелюбимое никем создание, зазнайка, пьяница и просто мерзкая (да еще и пятнистая!) пони, от чьей уродливой морды шарахаются даже уличные коты, проведет время не в праздничном Кантерлоте, а мотаясь между Мейнхеттеном и столицей в поисках груды важных бумаг. В общем, разработанная секретарем принцессы легенда не подвела – остальной секретариат ходил с озабоченными мордами, горничные с писком выбегали из дверей моих покоев, топоча по коридорам словно вспугнутые мыши, коридорные таскали туда и сюда чемоданы, подчиняясь капризному голосу задолбавшей всех кобылы, срывающей свое неудовольствие на всех, кто попадался ей под копыто…

И во всей этой кутерьме абсолютно никто не заметил скромную горничную-пегаску, сопровождавшую до вокзала наконец-то убравшуюся скандалистку.

— «Ты несправедлива к себе» — укорила меня принцесса, баюкая в копытах большую глиняную кружку с логотипом железнодорожной компании. Вагон-ресторан был небольшим, не слишком уютным, на мой скромный взгляд, как и весь этот поезд, буквально кричавший о том, что его создатели если и слышали про Сталлионград, то явно от родственников, или читая в газетах. Слишком много ярких цветов, слишком много абсолютно ненужных излишеств в формах напоминали рисунок жеребенка, живо напомнив мне мейнхеттенские паровые машины, разрисованные аляповатыми рисунками, изображавшими цветочки и птиц. Примерно на том же уровне остановилось развитие дизайнерской мысли в одной исчезнувшей стране, в которой успел еще пожить мой симбионт, и я ощущала, что он-то точно нашел бы в окружающем нас сочетании желтого, зеленого и красного цветов что-то до боли родное. Мне же все происходящее подарило небольшую мигрень, лечить которую я решила едой, в отличие от окружающего пространства, оказавшейся довольно неплохой, поэтому вскоре я пришла в благодушное настроение, избавившись от горячки экстренных сборов, призванных прикрыть настоящую виновницу всего переполоха, сидевшую передо мной – «Разве ты не заметила, как стали глядеть на тебя пони?».

— «Вот именно, глядеть» — поморщилась я, стараясь изгнать из головы провожающие меня взгляды. И если во дворце это было понятно и даже привычно, то видеть их на улицах никакого желания не вызывало – «Никогда не замечали, а теперь таращатся, словно ожидают, что я на них наброшусь, и загрызу».

— «Боюсь, что бремя известности оказалось посильнее всех тех испытаний, что выпали на твою долю» — мягко улыбнулась моя собеседница, глядя в большое окно. Забросив свои вещи на склад, мы отсыпались, только к вечеру выбравшись на небольшой перекус, и теперь любовались долинами, залитыми багрянцем заходящего зимнего солнца, словно стремясь убежать от наступающей темноты. Щелкнув, зажглись расположенные под потолком керосиновые лампы, и я передернулась от неуютного ощущения, захватившего все мое существо при виде темных провалов окон – «Ты стала знаменитостью, Скраппи, и тебе придется разобраться с этой ношей, не дав ей себя раздавить. А глядели они на тебя с удивлением, ведь пони видели разницу между тем, что писали о тебе в газетах и тем, какая ты на самом деле».

— «Но…».

— «Мне жаль, что за всеми этими испытаниями, через которые тебе пришлось пройти, ты разучилась доверять окружающим тебя пони» — отвлекаясь от созерцания темноты за окном, Селестия, а теперь Санни Скайз, дотронулась до моего копыта, заставляя поднять глаза от кружки с мятно-ягодным настоем. Вроде бы не по сезону напиток, но мятные листья нашлись, частенько их пони использовали для того, чтобы заснуть быстро, не ворочаясь с боку на бок – «И мне по-настоящему больно, что в каждом ты видишь лишь насильника или жертву».

— «Да нет… Я просто…» — с неловкостью пробормотала я, стараясь не встречаться с лавандовыми глазами сидевшей напротив белой пегаски – «Ну, может быть. Немного».

— «Пони начали узнавать тебя на улицах, Скраппи. И они еще не знают, как к тебе относиться» — хорошо сидеть вот так, в тишине, под перестук колес. Еще лучше – возвратившись в купе, где усесться на не слишком удобных диванчиках, обшитых грубой, добротной материей, и задернув шторки на окне, почитать что-нибудь перед сном. Да, пони не знали, как ко мне относиться, поэтому я не винила их ни в чем – я винила себя. Я знала о том, что делала много того, что делать не стоило, и я желала лишь одного – чтобы все это было не напрасным. Что бы делая то, что другим не под силу, я не потеряла свою путеводную нить, по которой собиралась пройти. Тот путь, который видела во время полета над железной дорогой, вьющейся между холмов и бескрайних полей.

— «Что мучает тебя, Скраппи?» — заняться этим вечером документами мне было не суждено. Даже спрятанные между листов документов из канцелярии и прикрытые ее папкой, они так и остались в тот вечер не разобранными, когда сидевшая напротив розовогривая пегаска положила небольшое, аккуратное копыто на мою ногу, мягким, но решительным жестом отодвигая в сторону снабженный выжженным на нем вензелем картон – «Прости, если покажусь тебе слишком навязчивой, но это может видеть каждый. А нам понадобится все наше здравомыслие и уверенность в собственных силах для того, чтобы все прошло хорошо».

— «И еще магия. Наверное» — вздохнула я, откладывая отчеты по Бастиону, которые сгребла в свою сумку не глядя, просто бухнув всю стопку, за время моего отсутствия скопившуюся на столе – «Конечно не мне, ведь я снова буду играть роль ширмы и дымовой завесы, пока умные пони разбираются с проблемами. Я не жалуюсь – в конце концов, у меня нет ни образования, ни опыта жизни в этом мире, поэтому я вполне довольна тем, что могу помогать остальным так, как умею. Просто иногда грустно и тревожно от того, что я не в состоянии сделать что-то большее».

— «О, но ты делаешь» — доверительно обратилась ко мне Скайз. Так я решила называть принцессу в этой поездке, как вслух, так и про себя, чтобы приучиться к ее новому облику и имени, и не выдать ее ненароком окружающим пони. Легко шагнув с дивана, она пересела ко мне, расположившись чересчур близко для того, чтобы я могла чувствовать себя спокойно – «И поверь, в этой поездке ты – самое главное звено».

— «Ага» — несмотря на мурашки, вновь проскакавшие у меня по спине, я как могла постаралась не вздрогнуть при виде той пластики, той грации, которую не смогла скрыть сидевшая рядом кобыла. Каждое движение ее ноги было точным, вроде бы неторопливым, но ей понадобилось всего пара секунд, чтобы оказаться рядом со мной. Такого владения собственным телом я еще не видела ни у одного пони, и разве что лучшие фехтовальщики Грифоньих Королевств могли продемонстрировать что-то подобное во время боя. А еще – леди де Армуаз, обладавшая грацией и силой большой кошки могла бы, наверное, посоперничать с принцессой по части отточенности движений, но я сомневалась, что даже у нее это получилось бы столь же естественно, столь же красиво… И столь же пугающе для меня – «Баннер на копейном древке. Забавно, я ведь так злилась, когда поняла, на что стала похожа около года назад. Даже разосра… разругалась со своими офицерами. Но потом приняла это. Поэтому сделаю все, что смогу».

— «Боюсь, ты недооцениваешь свои силы, Скраппи» — вздохнула белая пегаска, отодвигая подальше папку с документами, оказавшуюся опасно близко у края стола. Интересно, как долго она сможет высидеть тут, в тишине отдельного купе, под уютный перестук колес, прежде чем вновь отправится в вагон-ресторан, чтобы усесться в уголке, и с чашкой в копытах наблюдать за пассажирами, живущими своими собственными жизнями. За пони, а не за цифрами на бумаге с отчетами о ситуации в стране. Не знаю, почему мне пришла в голову эта мысль, но я была уверена, что так бы и поступила на ее месте, отчего уголки моих губ дрогнули, и потянулись к ушам – «И дело тут совсем не в магии. Как ты думаешь, почему в сказаниях и легендах старые, но хитроумные единороги всегда добиваются цели, выступая в роли наставников, придворных магов, или просто волшебников, встреченных героями по пути?».

— «А в чем разница между волшебником и магом?».

— «Примерна такая же, как между свободной воительницей и гвардейцем. И та, и другая используют доспехи и сталь, но, как ты понимаешь, разница в самом образе их действий различается кардинально. Маг – это профессионал своего дела, в то время как волшебник более разносторонен, и если первый берет свое умением, знанием, словно уважаемый мастер, то волшебник больше похож на старого профессора, и может быть даже самоучкой, чья сила быть может и не в знании, но в опыте и в житейской мудрости, не говоря уже о незашоренности взгляда. По крайней мере, так их описывает история. Это очень интересная тема для разговора, и я думаю, вам будет о чем поговорить с Твайлайт после нашего возвращения. Но вернемся к нашим единорогам».

— «Ладно. Тогда, быть может, у них силы уже не те, чтобы с молодыми соревноваться?».

— «Что ж, давай рассмотрим такой вариант. Сила важна, и этого никто не сможет отрицать. Но еще важнее опыт и ум. Вот, гляди!» — дверь в купе закрылась, а с керосинового фонаря над нашими головами слетел и улегся на столик матерчатый абажур, обнажая закрытую колбу, похожую на вытянутую трубку, внутри которой, возле трепетавшего в потоке воздуха лепестка огня, появилась прозрачная фигурка пони – «Кажется, он попал в неприятности. Не находишь? Что ему делать, если он оказался, к примеру, в пасти дракона?».

— «Ну… Убегать. Или противодействовать» — я прежде никогда не видела так близко столь простую, «бытовую» магию, поэтому не выдержав, встала задними ногами на диван, чтобы как можно ближе рассмотреть это маленькое чудо. Впрочем, отвлекаться не стоило, и налюбовавшись полупрозрачной фигуркой, свитой из едва заметных струек непонятно откуда взявшегося там дыма, я честно попыталась подумать, что же мог сделать в этом случае единорог. Вариант с пегасом и земнопони, как я сразу же догадалась, не обсуждался, ведь в этом случае итог был, как говорится, закономерен – «Поставить щит, например. Я видела, как этой магией они отбивали целые скалы, брошенные в нас».

— «Да, так бы поступил сильный и уверенный в себе единорог. Допустим, он ставит стандартный щит – тот, которым можно прикрыться мгновенно, и который похож на полупрозрачный пузырь. Но вот беда — он ограничен доступным ему количеством магии, и пытаясь противостоять всему сразу, слишком многим факторами одновременно, он исчерпает все свои силы, и тогда…».

Фигурка вспыхнула и развеялась, растворившись в потоке воздуха, проходящего через колбу.

— «Понятно. А умный?».

— «Умный или опытный понял бы, с чем столкнулся» — вздохнула сменившая облик принцесса, и за этим вздохом мне почудилась целая история, древняя как этот мир. Возможно, даже развернувшаяся когда-то у нее на глазах – «Что такое драконья пасть, Скраппи? Давай разложим ее на составляющие, и предположим, что это пламя, челюсти и зубы. Иначе говоря – жар, давление, пронзание, верно? Каждой из этих сил можно сопротивляться с помощью магии, и по отдельности это делать легче, чем всему на свете одновременно. Значит, используя базовое Рифейское плетение мы формируем с помощью него ледяную сферу. Почему?».

— «Ну, потому что сила может исходить из единорога во все стороны одновременно, как излучение? Или защищаться лучше со всех сторон?» — взбодрившись, решила поумничать я, но быстро сдулась, увидев смешинки, мелькнувшие в лавандовых глазах – «Ладно-ладно, я тупая. Но вообще, сфера идеально противостоит давлению, это раз. А пронзание, это… Это давление чего-то острого, давление на одну-единственную точку!».

— «Молодец. Действительно, пронзание – это давление и острота. Видишь, как всего одной вязью мы противостоим сразу двум воздействующим на нас силам из трех? А Рифейское плетение является основой для всех стихийных щитов, нам лишь понадобится плести начальные такты со сдвигом, чтобы первым получился глиф холода, и не прилагая больших усилий, мы получаем защиту от огнедышащей пасти дракона».

— «Просто зная, что нам грозит» — прошептала я, глядя на танцующий огонек.

— «Да, Скраппи, все правильно. Поэтому не изображай из себя глупенькую пони, договорились?» — улыбнулась белая пегаска, и от ее грубоватой похвалы я вдруг почувствовала, как мои губы едва не разъехались до ушей – «Вот ты и познакомилась с базовым навыком того, как действует прикладное прорицание — сиречь знание того, что тебе предстоит. Как я и говорила, без опыта, мудрости и знаний прорицатель может лишь навредить себе и окружающим, и именно такими являются все «пророки», появляющиеся в смутные времена. Без знаний, без опыта, но имея в себе скрытые, или просто недоразвившиеся, не выпестованные силы, они пугают всех вокруг, не в силах выразить словами то, что воспринял их мятущийся разум, скатываясь к жутким пророчествам и малопонятным стихам».

— «А я всегда говорила, что пророчества должны быть четкими и понятными, иначе это ерунда и бред обкурившегося шизофреника!».

— «Что ж, это сложная материя, моя дорогая» — я лишь вздохнула, усаживаясь на диван, прекрасно понимая, что за этими обманчиво уклончивыми словами скрывался четкий посыл не лезть не в свое понячье дело, поэтому решила сосредоточиться на разговоре, еще не понимая, что именно так выглядело то самое настоящее обучение, о котором я когда-то просила принцесс – «И именно поэтому Эквестрия славна своими могучими риттерами, столь уважаемыми во всех странах, куда ступала их нога. Как и маги, они могут противостоять многим в одиночку, и добиваться своей цели. Ты должна научиться мыслить не только цельными образами, но и раскладывать их на категории, разбивая проблему на составляющие, ведь с частями справиться легче, чем с целым, верно? Или чем более опытен и умен единорог, тем быстрее он может это делать, локализуя возникающую проблему, и препарируя силой своего разума, выискивать пути ее решения. Конечно, три обозначенные нами силы из приведенного мною примера – это лишь базис, минимум для хорошего единорога, а умные маги оперируют множеством категорий, противостоя обрушивающимся на них невзгодам. Как, ты думаешь, нашему народу удалось не просто выстоять в окружении других видов, куда более приспособленных изначально к доминированию над остальными, но и возвыситься среди прочих существ, однажды ступивших на землю этого мира?».

«Ядро. Приветственное послание, оставленное Создателями!» — это был намек, или просто уверенность в том, что я пойму недосказанность слов принцессы? И я поняла, что скрывалось за ее словами, вновь возвращающими меня в заставленный кофейными чашками закуток, в столе которого скрывалась папка с индексом «scrPPY Rg». Она тоже видела это послание – но что, если она видела его целиком?

— «Старсвирл Бородатый. Это был волшебник потрясающей силы, знаний и мудрости, и он творил чудеса, оперируя в уме десятками категорий одновременно. Я всегда восхищалась его стремительным разумом, который он так ловко скрывал под обликом добродушного и слегка чудаковатого деда».

Что ж, теперь мне стало понятно, что повлияло на становление одной принцессы.

— «Запомни, Скраппи, что решение проблемы «в лоб» остается лишь тогда, когда не осталось ничего иного. И ты должна учиться раскладывать возникающие перед тобою препятствия на составляющие…».

— «Ну, эт я могу. Эт я умею. На две, три, а при хорошем оружии – на сколько угодно частей могу расчленить!» — не удержавшись, пошутила я, и лишь потом сообразила, что забылась, и позволила себе перебить говорившую со мною принцессу, речь которой звучала как раз с той долей отмеренной строгости, которая отличает дающих нам задания учителей.

— «Несомненно, и в каком-то смысле, это довольно полезное умение» — я ожидала недовольного взгляда или движения, а может быть, просто пропущенных слов мимо ушей, но точно не была готова к добродушной, но довольно двусмысленной усмешке, словно моя шутка была не только понята, но и в какой-то мере оценена. Будто она напомнила принцессе о чем-то давно забытом, и эта мысль вместе с воспоминанием об увиденных когда-то на этом белоснежном теле доспехов, заставила меня задумчиво почесать копытом за ухом – «Но теперь тебе предстоит делать это в уме. Научись раскладывать проблему на составляющие; пойми, как использовать каждую или как противодействовать им. Научись этому – и вскоре ты поймешь, что не останется для тебя ни армии, ни страны, ни существа, которому ты не могла бы дать достойный отпор».

— «Да уж. Была бы я еще умной пони…».

— «А что тебе еще остается?» — коварно усмехаясь, делано удивилась принцесса – «Ведь это необходимо не мне, как ты подумала. Это ты делаешь для тех, кого поведешь за собой. Ты уже научилась заботиться о них, и душевная боль от потерь едва не сломила тебя – но она и распрямила, закалила, сделав той, кто ты есть. Так прими этот дар, научившись заботиться и о себе!».

* * *

Прибытие на Мейнеттенский вокзал было для меня не менее впечатляющим, чем предыдущие. Уезжая из этого города, я быстро отвыкала от улиц-каньонов, стоящих впритирку огромных домов, грохот неумолкающего эха ударов копыт, многократно отражающегося от стен, брусчатки мостовой – все это обрушивалось на меня каждый раз словно удар океанской волны, заставляя голову кружиться, а сердце сжиматься от страха, словно перед ударом летящей на тебя океанской волны. Многочисленные очереди и толпы спешащих куда-то пони обрушились на нас подобно прибою, а гомон и грохот копыт не могли перебить громкие выкрики торговцев знаменитыми мейнхеттенскими сенбургерами и хот-догами с самой разнообразной начинкой. Впрочем, нам не пришлось сильно страдать от давки внутри вокзала, ведь несмотря на неудовольствие, на секунду отразившееся на морде розовогривой пегаски, даже она не могла не признать, что выбираться из толпы, окружавшей вокзал как на земле, так и в воздухе, было гораздо проще, когда впереди и позади тебя рассекает парочка не самых маленьких пегасов в необычной, угрожающе выглядящей броне фиолетового цвета. В утешение надувшей губки принцессе я обнаружила на одной из улиц тележку продавца этого бессменного мейнхеттенского фастфуда, и вскоре приплясывавшая от нетерпения Санни Скайз смотрела, как большие копыта земнопони ловко забрасывают на подогретые булочки отварную морковь, обильно посыпая ее желтыми специями, вареными кукурузными зернами, и укрывают шапкой из двух соусов.

— «Какая прелесть!» — просияла Скайз, до того с плохо скрываемым недоверием поглядывающая на не первой свежести полотенце, о которые продавец вытер покрытые снегом копыта. Осторожно попробовав, а затем и буквально проглотив первый хот-дог, она потребовала добавки, увлеченно выслушав целую лекцию об этой еде от добродушно посмеивавшегося здоровяка, чей акцент вдруг напомнил мне о Маккриди. Не меньший восторг у нее вызвали и корн-доги, представлявшие собой запеченную в тесте кукурузу на палочке с начинкой из соуса с расплавленным сыром – «И очень вкусно, даже несмотря на то, что их продают вот так вот, на улице!».

— «Может быть, наши копыта и не самые чистые, но эй – еще никто не отравился мейнхеттенским хот-догом!» — гордо фыркнул жеребец, толкнув перед собою тележку-мармит, внутри которой булькала горячая вода, позволяя держать теплыми как товар, так и самого продавца за счет крошечной печки, ароматный древесный дымок из которой странным образом придавал дополнительный шарм вкусу этой уличной еды – «Да, мэм, цех лоточников Мейнхеттена следит за своей репутацией. Видите этот значок? Вы можете обделаться в любом ресторане, вы уж простите, но если вы попали на самое дно, в самый заляганный закоулок, а ваше брюхо бурчит от голода – смело подходите к самой обшарпанной тележке, и вас накормят самой достойной жратвой в Большой Подкове!».

— «А он прав» — хмыкнула я, когда мы решили снова встать на крыло, но по просьбе (а вернее, по требовательному взмаху) моей спутницы снова опустились на землю. Похоже, принцесса решила своими глазами увидеть происходящее в ее городе, и мы снова слились с толпой, меся копытами уличный снег – «Я еще не слышала, чтобы кто-то пожаловался на пищевое отравление после этой еды. Может, они и вправду следят за ее качеством, а может, это какая-то земнопоньская магия…».

— «Не исключено» — односложно ответила та. Отдалившись на несколько кварталов от вокзала, я заметила, что мы движемся по спирали, описывая все большие круги, и с каждым из них настроение Скайз понемногу менялось, от лучезарно-довольного до настороженного, с которым она разглядывала окружающие нас улицы и пони, сновавших по ним – «Скраппи, ты ничего не замечаешь? Того, что выбивалось бы из образа, сохранившегося в твоей памяти полгода назад?».

— «Да нет, вроде бы…» — я отвлеклась от разглядывания светящихся вывесок, чей свет казался еще более ярким и одновременно более размытым из-за падавшего снежка, и огляделась вокруг, стараясь увидеть что-нибудь необычное или опасное. Увидев, как я закрутила головой, шедший позади декан в пурпурных доспехах настороженно фыркнул, заставив бегущих за нами пони шарахнуться от этого гулкого звука, на который быстро отреагировал его идущий чуть сбоку товарищ – «Хотя да, замечаю. Стало больше плакатов».

— «Я тоже их заметила. И давно» — остановившись возле поворота в переулок, принцесса прошлась вперед, внимательно разглядывая переполненные баки с отходами, издававшие отвратительный смрад и нахмурила бровки, когда один из приставленных ко мне дуболомов с топотом рухнул чуть впереди, отсекая нас от возможной угрозы, которая могла таиться в темном проходе между стен домов – «Скраппи, ты же слышала мою просьбу?».

— «Да, ва… Санни. Я помню» — проглотив едва не вырвавшиеся из меня при виде нахмурившейся повелительницы слова, закивала я, но тут же пожала плечами, не чувствуя за собою никакой вины – «Я должна была оказаться тут официально, чтобы все смотрели только на меня. Поэтому прибытие Легата Легиона, пусть и готовящегося к отставке, должно быть обставлено соответственно. Если бы я приехала одна, то меня вновь обвинили бы в шпионаже, и эта козлина Армед Фур снова послала бы за мной своих дуболомов, чтобы из вредности упечь меня в каталажку на пару дней. А толкущиеся рядом ребята из Отдельной Соколиной кентурии Легиона безо всяких разговоров и документов дают понять всем заинтересованным пони и просто любопытствующим: прибыл официальный представитель вооруженных сил, и если есть какие-то вопросы, то решаться они будут официально. И смотреть будут все на меня, а не на то, кто там меня сопровождает. Тем более, что все уже привыкли, что возле командующей Легионом всегда много разных пони толчется».

— «Что ж, узнаю школу моей дорогой сестрицы» — коротко улыбнулась одними губами принцесса. Остановившись возле высокой, в шесть этажей, кирпичной стены кондоминиума[10], она внимательнейшим образом разглядывала потертый плакат «Оказывайте помощь! Покупайте купоны и облигации лотереи в пользу бедных и пострадавших от несправедливого режима и тирании!». Где-то под ним притаились оборванные и слабо читабельные рекламные проспекты, призывавшие пони вносить свои деньги в паевые фонды с самыми странными, порой даже не слишком благозвучными названиями. И это заставило внутри меня проклюнуться первые ростки озабоченности – «А что ты думаешь об этом?».

— «Я такого раньше не видела» — помотав головой, я тоже принялась изучать эти плотные куски дешевой бумаги со стершейся краской, буквально водя носом по холодному кирпичу, отмечая чуть смазанную краску линий (порядком потрепанная форма для печати?), бывшие когда-то яркими недешевые краски (не жалели битов?), и даже полустертые номера, неприятно царапнувшие сознание четырехзначными цифрами – «Тысячи выпустили и расклеили. Потратились. Работали на износ».

— «Выходит…».

— «Выходит, это не спонтанная акция. Не глас недовольных. А запланированное действо».

— «Выходит» — голос пегаски стал сух и насторожен, и я заметила, как она облизала вдруг пересохшие губы, несмотря на приличный морозец, к вечеру начавший пощипывать наши носы. Выбравшись из вонючей подворотни, мы уже другими глазами посмотрели на окружающий нас город, замечая то, на что не падал до этого наш взгляд. И если принцесса в первую очередь смотрела на фигуры в оборванных попонах и рваных плащах, мрачными тенями передвигавшиеся в переулках; на тачки и крошечные повозки, которые толкали перед собою мрачные, насупленные пони, одетые в намотанные на тело лохмотья, то мой взгляд цеплялся за околачивавшиеся на перекрестках фигуры, просто глазеющие на толпу. На слишком часто встречавшихся нам бодрых жеребцов и кобыл, выглядевших крайне занятыми и крайне опасными – по крайней мере, в глазах обывателей, с опаской расступавшихся перед ними.

Мне даже стало интересно, попробуют ли они бортануть кого-нибудь из моих сопровождающих, с ленивым интересом поглядывавших на этих умников в примечательных жилетах, на каждом из которых болтался профсоюзный значок. Но нет – пока не решались, сворачивая в последний момент с брезгливым видом, словно боясь испачкаться, или наступить на кучу отбросов.

— «Этот жеребенок… Он жаловался что очень неудачливый, и ему никогда не достается еда из бесплатных раздач» — негромко поведала мне принцесса. Проведя какое-то время среди нищих, скапливавшихся в привокзальных переулках, она поминутно оглядывалась, идя вслед за мною по улицам в сторону центрального парка. Там, среди укрытых снегом деревьев, на льду замерзшего озера был разбит большой каток, и мы присели на лавочку, чтобы разобраться в увиденном прежде, чем идти в отель – «Скраппи, даже жеребята оказываются среди тех, кто остался без крова и пищи. Но как же такое могло произойти?».

— «Я не знаю. Еще полгода назад тут было хоть и беспокойно, но все же ничего такого, что мы видели. Конечно, нищих не толпы, как могло бы показаться – они просто собираются возле бочек с огнем, чтобы согреться. Но mat vsahu tak – я еще не видела… Нет, видела одного бездомного, но это было в Кантерлоте, и это был «профессиональный бродяжка», как назвала его судья, приехавший откуда-то из Мустангрии. Но чтобы их стало так много, что они попадались на глаза… Нет, решительно не понимаю. Хотя…».

— «Быть может, их никто не замечал, пока обездоленных пони не стало слишком много? Или же не хотели замечать?» — голос белой пегаски на секунду подернулся инеем, и я вдруг заметила, что на ней уже нет ее шапочки с помпоном, теперь наверняка красовавшейся на том неудачливом малыше, и это заставило меня передернуться при мысли о том, какие организационные выводы будут сделаны из увиденного – «Быть может, вся та благостная Эквестрия, в которой я жила последние сотни лет, существовала лишь в моем воображении, рожденная успокаивающими докладами моих министров?».

— «Или же все случилось очень быстро» — глядя на какого-то чудака, бредущего по тропинкам с едва различимым плакатом, которым он время от времени размахивал – «Помню, год с чем-то назад, когда мы только построили Бастион, местные силы правопорядка жаловались на сумасшедших, часто доставляющих им массу проблем».

— «Ты считаешь, что эти пони похожи на сумасшедших?» — обернулась ко мне Скайз. Ее голос вдруг резанул меня словно бритва, заставив вздрогнуть даже околачивавшихся за лавочкой дуболомов, передернувшихся под своими доспехами. Увидев, как я отпрянула прочь, она совладала с собой, и отрицательно покачала головой – «Погляди на того пони с плакатом, Скраппи. Вот он идет, погруженный в свой внутренний мир, и ему нет дела до того, что мы считаем «объективной реальностью». У него свой взгляд на жизнь, свои заботы и хлопоты, свои страхи, о которых он пытается нам рассказать. Но мы не видим, не слышим его потому, что смотрим на мир по-другому. Но те пони… Нет, они не страдают от психических расстройств. Здесь творится что-то иное».

— «Значит, это очередной передел мира» — вздохнула я, вспоминая наш разговор перед отъездом в Грифус – «Период быстрого становления капитала, когда быстрые и инициативные успевают захапать все, оставляя прочих ни с чем. Период первоначального накопления, как его называли тогда».

— «Перелом веков» — негромко произнесла скрывавшаяся под маской пегаски принцесса, глядя на гирлянды фонариков, натянутых над замерзшим прудом, на льду которого важно скользили, или лихо крутились четвероногие любители коньков – «Что-то уходит, и что-то приходит. Когда-то я могла предсказать, как будут развиваться города, населенные разными видами пони. Еще недавно знала, что думают и как поведут себя те, кто считал себя достойным поспорить со мной на политическом поприще. А теперь – я сижу здесь, в холодном парке города, ставшего вдруг абсолютно чужим, и страшусь заглянуть в будущее. Странно, правда?».

— «Это не странно. Это нормально… Санни» — сдернув с себя шарф, заботливо повязанный мне на шею, я неловко принялась накручивать его на изящную шею кобылы, исподволь делая страшные глаза своим подчиненным, уже приплясывавшим от пощипывавшего их под всем этим железом морозца – «Что-то абсолютно новое. Знаешь, я это часто испытывала на себе».

— «Серьезно?».

— «Конечно» — честно ответила я, увлекая поднявшуюся вслед за мною пегаску к выходу из парка. Это был чужой город, ставший вдруг недобрым и мрачным местом для всех, кто знал его когда-то залитым ярким светом; местом, где предприимчивые и стремящиеся в будущее воплощали свои мечты. Но тяжелое сопение за нашими спинами и ритмичные хлопки больших копыт вселяли в меня уверенность в том, что любой, кто задумает доставить нам неприятности, дважды подумает прежде, чем выскочить на тропинку. Хотя, признаюсь честно, волновалась я отнюдь не за себя – «Я знаю это чувство, когда нет сил ни на что, и остается только сидеть, глядя в одну точку, и мысленно вопрошая себя «Где я ошиблась?». Такое часто случалось со мною в штабе, когда пришедшие вечером данные наносились на карты и оформлялись рапортами, а утром я смотрела на них, и понимала, что вижу что-то абсолютно иное. Что-то, что я представляла себе совершенно другим. И тогда накатывал страх – я думала, что потеряла связь с реальностью, и жила в своем, выдуманном мире, и теперь предстояло расплатиться за это жизнями преданных нам бойцов».

— «И как же ты поборола этот страх?» — улицы этого города были прямыми, словно все местные архитекторы остановились на изучении прямого угла, разительно отличаясь тем самым от Кантерлота. Желтоватый свет огней на высоких столбах вдоль широких авеню не серебрился на снегу, а делал его похожим на рыхлый и влажный песок, истоптанный сотнями, тысячами копыт – «Как ты справилась с этим?».

— «А я не поборола. Не справилась» — странно, но я поняла, что она спрашивала меня искренне, не задавая задание, словно Луна. Тысячелетняя принцесса, вдруг оказавшаяся подхваченной волной нового времени, стремительно и неожиданно ускорившего свой бег, спрашивала глупую, побитую жизнью пегаску, и почему-то это наполнило меня неожиданной для самой меня теплотой, заставив ответить честно – «И я знаю, что каждый раз, когда увижу бессмыслицу в донесениях и на картах, то буду страдать, буду глядеть в одну точку, изображая напряженную работу мысли, а на самом деле, тихоньку трястись от ужаса. Ведь если ты не понимаешь, что делает твой противник – то значит, ты теряешь контроль над ситуацией».

— «И нужно узнать, что задумали враги».

— «Ну, это для умных пони» — хмыкнула я, подходя к нависавшему над тротуаром тенту, зеленая ткань которого была украшена белыми цифрами «32». Те же цифры были и номером дома, в котором располагался отель Вудкок, где нам были заказаны номера. Я не имела представления, что означало это забавное слово[11], быть может, являвшееся лишь фантазией владельца заведения, но оценила неброский уют холла этой восьмиэтажной гостиницы, выполненный в кантерлотском стиле – с деревянными панелями из грубого дерева на стенах, простенькими коврами на полу, заглушавшими наши шаги, и латунными решетчатыми дверями лифта, управлявшегося ловким портье – «Я просто оставляла на кого-нибудь весь этот бардак, после чего просто исчезала с отрядом опытных бойцов, и делала странные вещи, от которых потом и саму оторопь брала. А потом оказывалось, что пока враг колотился башкой в нашу оборону, у Легиона образовывался плацдарм для удара во вражеский тыл или фланг. Мы назвали эту тактику «Молот и Наковальня», но я чаще всего задумывалась о том, что хороший и опытный полководец не должен был в эту ситуацию вообще попадать».

— «Что ж, это и вправду что-то мне напоминает» — подумав, качнула головой пегаска, со стуком стряхивая с копыт мокрый снег. Навстречу уже спешил управляющий, или кем был этот пони в черном сюртуке, и пока я махала крылышком своим сопровождающим, прощаясь с ними до следующего дня, двое портье уже потащили тележки с доставленным в отель багажом вслед за идущей в сторону лифта кобылой. Солидно пророкотали сдвижные решетки, со стуком вцепились в зубья друг другу блестевшие от смазки шестерни, и лифт унес нас на пятый этаж, где нам уже были заказаны комнаты – небольшие, не идущие ни в какое сравнение даже с теми покоями, которые я все еще занимала в кантерлотском дворце. Несмотря на первый взгляд, Вудкок производил впечатление здания, которое сменило несколько владельцев, и каждый из них привносил в него что-то новое, соответствующее времени или моде. Наши комнаты, как и все на этаже, были похожи на поиски чего-то нового тем, кто устал от сложных линий и тяжеловесной отделки столичного стиля, скатившись в пусть и не выглядевший дешевым, но все же какой-то минимализм, остановившись в шаге от откровенного примитивизма. Ковролин с жестким ворсом, полутораспальные постели с низкими спинками черного дерева и отсутствующими столбиками или, упаси принцессы, балдахином; обилие соломенно-желтого, бежевого или белого цвета — все вокруг стремилось к какой-то стерильности в красках, формах и настроении, разом напомнив мне прочно вошедшие когда-то в моду «евроремонты», превращавшие квартиры в какие-то офисные помещения, наспех переделанные под жилье. Это место действительно было предназначено для остановок в поездках, а не жилья, что меня удивило, но раз уж заботливая мисс Инквелл выбрала его для нашего проживания, то и жаловаться я не собиралась. Вещи для поездки, кстати, тоже выбирала она, и пока я обеспечивала должный антураж происходящему, маскируя подмену принцессы ее двойником, сумки и чемоданы были наполнены и отправлены на вокзал, откуда прибыли вперед нас, как это было заведено у прагматичных эквестрийцев. Услуга эта стоила не слишком дорого, обеспечивая желающих подзаработать поденной работой, и узнав о ней, я уже не удивлялась, увидев, как ты, Твайли, путешествуешь по всей стране налегке.

«Не самый плохой способ отправиться куда-либо, признаться» — подумала я, накидывая на себя забавную розовую ночнушку. При виде кружевных рукавов этого платья для сна у меня было задергался глаз, но в номере было, как любили Мейнхеттенцы, достаточно прохладно, поэтому, побурчав, я все же натянула на себя оказавшуюся достаточно теплой ткань, после чего нырнула под одеяло, и выключив свет, еще долго смотрела в окно, любуясь снежинками, мерцающими в свете фонарей. Кивнув на прощание, принцесса удалилась в свою комнату, и даже такая неумная пони как я поняла, что в эту ночь она останется одна, наедине со своими мыслями, и моя навязчивая компания будет только вредна. Ей предстояла нелегкая ночь, но завтра я собиралась сделать все, что было в моих силах, чтобы взять на себя хоть немного той тяжести, что опустилась на плечи ошарашенной происходящим принцессы.

«Я подумаю об этом завтра» — решила я, закрывая слипающиеся глаза, и привычно нащупав успокаивающую тяжесть под соседней подушкой – «Завтра будет новый день, а у меня достаточно контактов среди тех, кто смог бы мне объяснить, что происходит в этом городе, пока меня нет».

* * *

Переулок с несколькими фонарями. Конус света под ними не разгонял, а казалось, еще больше подчеркивал темноту, сквозь которую пробивались бледно-желтые, мертвенные огни мегаполиса. Голубая единорожка с белой гривой в прозрачном платье с кружевами, которое можно было назвать только «вульгарным». Неискреняя улыбка: «Хочешь увидеть трюк? Двадцать битов». Я молчала, не зная, что сказать, и неискренняя улыбка задрожала – «Я имела в виду… пятнадцать?». Весь ее вид вызывал лишь жалость. «Двенадцать битов? Пожалуйста?».

Что произошло? Где я оказалась? Это был сон, но в этом сне я ощущала то же, что когда-то ощутила в разговоре с Соей Бриз – темнота, подсвеченная болезненно-желтым светом огней большого города. Неумолчный грохот тысяч копыт, перемешивающих с грязью плохо убранный снег. Ощущение безнадежности, глядевшее на нас из давно не мытых, запылившихся окон небольшого отеля. Злые слова угрюмого жеребца, не отрываясь, глядевшего на что-то мерцающее, скрытое от нас невысоким стендом с комнатными ключами. Стыд на морде единорожки, услышавшей слова про просроченную оплату. Крошечная комната, похожая на столетиями неубиравшуюся гримерку старого артиста, и попытка изобразить какой-то стриптиз, похожий на неубедительные кривляния.

«Так тебе… нравится то, что ты видишь?» — я не знала, зачем я здесь была. Что это было за место? Почему я лежала в постели с этой кобылой, гладя ее всклокоченную гриву, и ощущая не приятное возбуждение, а лишь грусть и отвращение ко всему – к этому темному миру, к этим заплесневелым стенам, а главное – к самой себе, позволившей ей произнести «Мне жаль… Я не стою и одной монеты…». Чувство ужаса, безнадежности наполняло меня до краев. Хотелось убежать, хотелось забыть и никогда не встречаться ни с ней, ни с этой комнатой, ни с этим местом – но все, что я могла, это лежать, глядя на потолок с обвалившейся штукатуркой, слушая приближавшиеся шаги жеребца. Я считала их, словно овец, в обратном порядке, и когда прозвучал последний – вскинулась, с всхлипом втягивая в себя воздух едва заметного сквознячка, рванувшегося от приоткрывшейся двери.

— «Мэм? Мэм, все в порядке?» — вместо дежурного из грязного, дешевого отеля, в двери показалась голова усталой, но порядком обеспокоенной горничной – «Я проходила мимо и услышала, как вы стонали… У вас все хорошо?».

Долгая пауза стала почти неприличной, и дверь открылась, ослепив меня потоками света, отразившемся на лезвии меча. В отличие от меня, оно не дрожало – ну, и в отличие от горничной, вздрогнувшей и попятившейся назад.

— «Простите. Просто плохой сон» — прохрипела я пересохшим горлом, опуская оружие. Оно же должно было скрываться на самом дне чемодана — когда я успела засунуть его под подушку, да еще и вытащить, реагируя на раздавшийся стук? – «Вы не могли бы принести мне снотворного и немного воды?».

— «Может, будет лучше, если я…» — кажется, я порядком ее испугала. Это понимание пришло вместе с осознанием того, что я сама положила Фрегорах под подушку, вот уже год не в силах заснуть без успокаивающей тяжести своего меча. Одного из мечей.

— «Пять лет Эквестрийского Легиона, мэм» — сквозь ужас, сковавший душу от жуткого сна, пробились ростки стыда. Хотя до двери было достаточно далеко, я не должна была тыкать мечом в сторону этой пони, пусть даже тело само отреагировало на предполагаемую угрозу, сделав все за меня – «Плохие воспоминания, резкий звук… Простите, что напугала».

— «Хорошо, мэм. Я принесу вам мятного настоя. Это лучшее средство для сна, и я уверена, что у нас найдется то, что вам нужно» — я с облегчением увидела, как кобылка успокоилась, и перевела дух. Интересно, и часто такое случается? Судя по всему, не впервые, если можно было судить по ее реакции. Но испугалась она чего-то другого… Надо выяснить, чего именно. Неужели ее уже обижали постояльцы?

— «Но я должна напомнить, что оружие проносить в отель запрещено, и мне придется проинформировать гвардейцев обо всем случившимся. Ради вашей безопасности, мэм».

— «Хорошо. Как скажете» — свет щелкнувшего ночника разогнал темноту. Не было ни стен с отваливавшимися обоями, ни удушливого запаха мускуса и плесени, ни истлевших плакатов, жутко глядевших прямо в душу в свете мигающих вывесок за окном. Широкая кровать с мягким бельем ничем не напоминала узкую койку, пропахшую семенем и потом, а вернувшаяся горничная быстро и профессионально расправила скомканное белье, пока я пыталась хотя бы немного привести себя в норму, сунув в уборной голову под струю холодной воды.

Богини, хвалу вам возносим за ваше милосердие и доступный водопровод!

— «Надеюсь, что не слишком сильно вас испугала» — повинилась я перед кобылкой, с явной опаской обходившей лежавший на прикроватном столике меч. Хорошо еще, что мне не пришло в дурную голову засунуть под подушку Шепот, остававшийся в запечатанном и снабженном всеми возможными предупреждающими надписями футляре, похороненном на самом дне нашего багажа. Вот это был бы сюрприз так сюрприз!

— «Я надеюсь, что это больше не повториться, мэм».

— «И часто у вас такое происходит?» — испуг коснулся глаз кобылки, заставив меня нахмуриться – «Неужели настолько часто?».

— «Мэм, я должна идти. Если вам больше ничего не нужно…».

— «Нет. Разве что успокаивающее».

— «Я оставлю его на прикроватном столике, мэм».

Кивнув, я снова бросилась на постель, искренне желая, чтобы занавески были толще, как гардины в покоях королевского дворца, не пропуская мертвящий свет неоновых вывесок. Или это был не неон? Какую технологию, какую магию использовали пони для создания таких вот светящихся рекламных проспектов? И почему меня так пугали темные окна, на которые я старалась не смотреть? «Становишься неврастеничкой, Скраппи» — попеняла я себе, но все же закуталась в одеяло. Мне очень хотелось пойти туда, в соседнюю комнату – этого требовало что-то внутри меня, призывая постучаться в закрытую дверь. Но разум твердил свое, и я понимала, что так будет лучше – не навязываться, словно патока или жвачка, но прийти на помощь в подходящий момент. Предложить свою помощь, когда она действительно будет нужна.

«Но темная комната, одиночество, и мертвый свет из окна – я должна быть там» — протестовало что-то внутри, когда я мелкими глотками пила холодящий рот настой из мяты и меда. Одна часть меня толкала вперед, другая требовала оставаться на месте, и занятая борьбой между этими двумя крайностями, я не заметила, как уснула, погрузившись в темный океан, наполненный шорохом песка.

Бесконечного океана черного песка, из которого поднимались облитые лунным светом скалы, формой своею напоминавшие кости древних существ.

Утро выдалось на удивление неплохим. Собранный пегасами снеговой фронт устроил над окружающими город полями образцовый снегопад, во время которого досталось и Большой Подкове. Убаюканная тихим шорохом снега, чья пелена скрыла от меня город и приглушила его резкие звуки, я продрыхла едва ли не до полудня, с трудом разлепив глаза, когда чье-то копыто резко отдернуло штору.

— «Доброе утро, мэм!».

— «Я ненавижу утро. Долой Селестию! Луна — лучшая принцесса!» — не открывая глаз, простонала я, закапываясь поглубже в подушки. В отличие от тех, что остались в покоях замка, эти казались какими-то жидкими, словно супчик из Гриффонстоуна. А вот горничная оказалась лакеем, или как еще можно было назвать этого гостиничного служащего, вместо нее открывавшего окна, впуская в номер возмутительно много света, резанувшего меня по глазам – «А где…».

— «Не знаем, мэм» — если бы не эта поспешность, я бы и внимания не обратила на смену персонала. Отдежурила пони и домой пошла – не будет же она дожидаться, пока сонливая постоялица глаза соизволит продрать. Но этот торопливый ответ на вопрос, еще не до конца оформившийся даже в моей голове, заставил меня высунуть нос из подушек, подслеповато щурясь на работника отеля – «Мы с утра заступили на службу. Кофею, ванну горячую не желаете?».

— «Думаю, обойдусь» — буркнула я, решительно вылезая из постели… И столь же решительно запрыгивая обратно, с жалобным повизгиванием тряся копытами, соприкоснувшимися с отвратительно холодным ковром. В общем, на то, чтобы выцарапать себя из постели, у меня ушло не менее получаса, но я все же привела себя в порядок, и наконец убралась из номера, позволив незнакомым мне до того пони заниматься его уборкой. Принцессы в отеле уже не было – судя по оставленной мне записке, она отправилась прогуляться, причем без какого-либо надзора со стороны моих охламонов, уже скучавших у входа в отель на радость многочисленным прохожим и любопытным уличным жеребятам, любовавшихся эдакой диковинкой. Поэтому мне оставалось только придерживаться своей части плана, и начать совершать что-нибудь эдакое, что заставило бы окружающих смотреть только в мою сторону, обеспечив принцессе свободу маневра, и возможность самостоятельно понять, как же на самом деле тут обстояли дела. Горничную, что приносила мне снотворное, и отказалась отвечать на вопросы, я тоже встретила – но направлявшуюся к выходу и с чемоданом, что только добавило новых вопросов.

— «Мисс, вы что же, уходите?» — не нужно было обладать проницательностью аликорна, чтобы понять, что именно происходит. Да, ее уволили всего за полдня, и я могла поставить свой зуб против тухлой картофелины, что дело не обошлось без этой попытки ночного разговора. Кобыла отмолчалась, но я решила не оставлять это дело без должного внимания, и решительно двинулась в сторону лифта, отмахнувшись от заглянувших в двери хранителей моего тела.

У меня были и другие поводы для беспокойства, одним из которых стало понимание, что мой приезд уже не является тайной для заинтересовавшихся этим вопросом пони.

— «И чем же я могу вам помочь?» — развел копытами не примечательный бурый земнопони, в чей кабинет я вломилась с настойчивостью и энергией взявшего след сенбернара. Вслед за мной в него проскользнули и двое помощников управляющего, как про себя обозвала я этих шкафообразных жеребца и кобылу, морды которых не позволяли упрекнуть своих хозяев в наличии ярко выраженного интеллекта. Впрочем, это легко компенсировалось размерами и массой этих созданий, и я мимоходом подумала, что была бы не прочь увидеть такие вот шкафчики в Первой кентурии любой из легионерских когорт – «Все ваши пожелания смогут выполнить служащие отеля, мисс, а работа с персоналом является не вашей обязанностью, а моей».

— «Ага. У меня уже есть одно» — быстро-быстро закивала я, всем своим видом демонстрируя радость от столь внимательного ко мне отношения – «Я встретила горничную, дежурившую на моем этаже – кажется, она покидала работу с таким видом, что делала это в последний раз. Мне почему-то кажется, что это произошло из-за меня, поэтому я хотела бы принести свои самые искренние извинения отелю… И попросить, чтобы ее не увольняли из-за меня».

— «Это необычная просьба. Мы обязательно ее рассмотрим» — вежливо ответил жеребец, хотя его голос звучал столь напряженно, что я буквально почувствовала, как он буквально удерживал себя от приказа вышвырнуть меня за дверь – «Но знаете, мисс, я уже много лет работаю управляющим Вудкока, и еще никто не мог сказать, что я допустил вопиющую ошибку. Особенно в работе с персоналом. Поэтому не беспокойтесь, мы разобрались с возникшей ситуацией, и сделали определенные выводы. Вы довольны?».

— «Не совсем» — почесав за ухом, призналась я, делая вид что не слышу, как зашуршали жилетки на сменивших позы пони у меня за спиной – «Хотя впечатлена, как меня вежливо послали».

– «Шеф, кажется, вы захотите поговорить с этой пони вежливо» – с сомнением произнес один из громил, когда рот сидевшего напротив жеребца превратился в узкую линию, словно вырезанную ножом. Его напарница, матерая кобылища без особых признаков интеллекта, только катала шары мышц по плечам, явно дожидаясь одного только знака, чтобы выбрыкать меня за дверь.

– «Правда? И почему это?» — раздраженно поинтересовался озабоченный чем-то управляющий, отбрасывая в сторону записку, которую до моего прихода очень пристально изучал.

– «Так, в газетах писали… Всякое. Вот про них».

— «А у тебя, значит, есть время еще и газеты читать?».

— «Ага. Я всего лишь Легат Эквестрийского Легиона — в отставке, конечно же – но этот бычара прав, и про меня впрямь любят пописать все, кому не лень» – решив не ломать шпионскую трагикомедию, доверительно сообщила я этой троице. В конце концов, для наведения шороха на этих заснеженных улицах репутации лучшей, чем одна из самых скандальных столичных кобыл, было попросту не найти и то, что меня уже опознали, делало эту задачу гораздо проще – «Я зашла сюда не для того, чтобы вмешиваться в ваш бизнес и указывать вам как обращаться с персоналом. Просто я привыкла за время службы к простым правилам, одно из которых гласило: «После – значит, по причине того», и поэтому чувствую себя неловко перед той пони за то, что с ней случилось после разговора со мной. А я не люблю чувствовать себя неловко, понимаете? Я провела год за границей Эквестрии, и после отставки хочу проехаться и поглядеть, где осесть, и растить своих детей. Хотя меня настойчиво сманивают к себе грифоны, и даже подарили особнячок – небольшой, с половину этого отеля, но в слишком тихом и уютном месте, чтобы я могла себя чувствовать там хорошо и нескучно».

Судя по приторно-сочувствующим мордам, мое беспардонное вранье произвело на них впечатление. Я знала, что все сказанное дойдет до кого нужно, поэтому подумала, что было бы неплохо информировать умников из этого Д.Н.А. о своих планах. Зачем? Да потому что без них тут явно не обошлось, Твайли, и я прекрасно представляла себе еще по прошлому посещению обожаемой тобою Большой Подковы то, кто тут на самом деле заправляет всеми делами. И уж если весь город решил отложиться от трона, по сути, объявив о своем недоверии власти диархов, то даже не стоило сомневаться в том, что во всем происходящем неминуемо замешаны очень и очень серьезные пони.

От одного только воспоминания о Колхейне мороз продирал у меня по спине.

— «Уверяю вас, это было всего лишь совпадение» — поморщился управляющий, сердито поглядев на виновато потупившихся подручных – «Кажется, эта горничная разбила дорогую вазу. Очень дорогую. И теперь она у нас не работает».

«Ну да, конечно же. Неплохой аргумент».

— «Понимаю. Но хотите на чистоту, мистер? Тут происходит какая-то ерунда, и на моих глазах обижают ни в чем не виноватую пони только потому, что она оказалась ко мне добра. И вы хотите, чтобы я осталась безучастной?».

— «Просто такова жизнь, мэм. Если кричать и шуметь слишком громко, можно побеспокоить серьезных пони» – вздохнул управляющий, глядя на меня безразличным взглядом, так похожим на тот взгляд жеребца из моего сна. Смирившегося с окружающим его кошмаром, и старающимся его не замечать – «Это не мы такие, мэм – жизнь такая. Нужно понять правила игры…».

— «Эту фразу, про жизнь, сказали мне в прошлый раз очень серьезные пони. Даже два раза» — тихо, и очень зло произнесла я, лишь огромным усилием воли не дав себе грохнуть копытами по столу. Почему-то мне показалось, что от этого нехитрого действия он попросту разлетится, или развалится на куски – «В том числе и жившие здесь, не говоря уже о правителе Пизы-Друнгхара. Я заставила их всех изменить свое мнение. Помните, чем закончилось это здесь, в Мейнхеттене?».

— «И чем же?».

— «Мне построили Бастион» — скривилась я, обнажив свои мелкие зубки. Кажется, воротилы отошли от первого впечатления, и решили, что теперь они предусмотрели все? Что ж, я собиралась убедить их в обратном – «Увы, во второй раз возникло некоторое… недопонимание. В результате чего, совершенно случайно, едва не случилось несчастье с одним бывшим «очень серьезным пони». Но в третий раз я уже не буду столь всепрощающей и милосердной, и если принцессы, по доброте своей, могут и простить, то я – не прощу. И не забуду. Припомню все, что было до того, прибавив и все остальное. Не пожадничаю, и сдерживаться не стану».

— «Я… подумаю над вашими словами» — помолчав, медленно произнес управляющий. Его копыта бесцельно двигались по столу, каждый раз отдергиваясь от четвертинки листа, словно эта записка жгла ему ноги – «Возможно, эта ваза и в самом деле не была такой уж ценной…».

— «Спасибо!» — протянув передние ноги, я схватила копытами копыто жеребца, и с энтузиазмом его потрясла, заставив худощавого земнопони задергаться в моей хватке, словно куклу с оборванными веревочками – «Я знала, что у вас доброе сердце! Месяцы скитаний, лишений и сотни истребленных чудовищ научили меня одному – только мы делаем жизнь такой, какой она является, и если мы будем добрее друг к другу, то никому не придется страдать!».

— «Да… Не страдать… Это было бы хорошо» — пробормотал жеребец, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся после встряски глаза. Увидев такую реакцию своего патрона, подпирающая дверь парочка сочла за лучшее выпроводить меня из кабинета максимально вежливо, а уж увидев добродушные рожи двух легионеров, поджидавших меня у дверей, быстро сориентировалась, и вообще перестала отсвечивать на горизонте, столкнувшись с улыбающейся рожей сиреневой пегаски. Проводив глазами растворившихся в отеле пони, Госсип гордо выпятила грудь, словно токующий голубь, и отправилась вслед за мной, держась гораздо ближе, чем сопровождавшие меня вчера легионеры. В ответ, я могла только вздохнуть, ведь вместе с обязанностями, которые я постаралась сделать как можно труднее, дабы не превращать эту кентурию в очередных преторианцев-мамелюков-гвардейцев, бок о бок шли и права – право знать объект своего охранения лучше, чем остальные; общаться свободнее, чем с прочими офицерами. Высказывать свое мнение. Быть эдаким членом небольшого элитного клуба, пусть даже и на правах младших членов без права голоса. Посмотреть, во что выльется это начинание, и не заложила ли я своими же копытами большущую мину под все свои начинания, давало возможность лишь время, а пока я решила не вмешиваться и посмотреть, воспримут ли товарищи по оружию это как почетную обязанность, или возможность стать лучшими из лучших. Судя по виду некоторых, что прошли со мной эту полугодовую поездку, пока получалась смесь из первого и второго хотя, влетев в Бастион, я быстро обнаружила, что и остальные пегасы приняли меня тепло, как вернувшуюся из отлучки мать. Наверняка этому поспособствовали и деятели из Соколиной кентурии, щеголявшие перед пернатыми сородичами своей обновой. Угрожающий вид этих угловатых доспехов, выкрашенных каким-то придурком в царственный пурпур, привел пегасью стаю в нездоровый ажиотаж, и пробираясь на последний этаж, в свой бывший кабинет, в котором я и была-то, признаться, всего три или четыре раза, я слышала многочисленные шепотки, со скоростью ветра разлетавшиеся по огромному зданию мейнхеттенских казарм Легиона.

— «И вот представьте, мы уже думали, что ее огромный червь сожрал, или еще какой-нибудь монстр размером с дракона, а она вываливается такая из дыры в потолке, и хрипит: «Я сама приду нассать на ваши могилы!». Мы просто охренели!» — услышала я голос Кавити, заставивший меня вспомнить о недовольстве принцессы. Нет, чисто технически мы все же путешествовали вдвоем, ну а то, что я «случайно» отправила половину кентурии Рэйна в Мейнхеттен днем ранее, было бы ей абсолютно не интересно. Впрочем, дальнейшие слова рассказчика заглушил громкий хохот, больше похожий на рев, поэтому я пригнула голову, и быстрее заработала ногами, без стука проскользнув в кабинет своего заместителя.

По крайней мере, я прилагала все усилия к тому, чтобы так и произошло.

— «Привет, Хай!» — жизнерадостно осклабилась я, глядя на поднявшегося из-за стола жеребца. За эти полгода образ соломенношкурого пегаса начал размываться у меня в памяти, и увидев его после долгой отлучки, я вновь поразилась тому, насколько он повзрослел. Черты его стали жесткими, слегка огрубевшими, делая его похожим на Желли, сбросившего десяток лет. Но больше всего мне не понравились его глаза, смотревшие на меня с каким-то насторожившим меня недоверием. Так смотрят на пьяноватого отца, ввалившегося домой поздно ночью, и меня настолько ошарашило это сравнение, пришедшее мне на ум, что прошла пара долгих минут, прежде чем я сообразила, что все это время мы молча смотрели друг на друга.

— «Здравствуй, Скраппи».

— «Здравствуй» — мое настроение вспыхнуло и погасло, как свеча на ветру. Уж слишком официальным был этот тон, и слишком спокоен был пегас, вставший из-за стола – «Надеюсь, я не слишком невовремя?».

— «Нет, ты ничему не помешала. Тренировки идут, пегасы возвращаются в строй, и сейчас численность стаи достигла трех четвертей от номинальной. Хотя эти перьеголовые в новой броне заставили щебетать о себе весь Бастион. Я не просил о какой-либо охране».

— «Так вы сами ее мне подсунули» — развела крыльями я, совершенно сбитая с толку подобным холодным приемом – «А потом было решено, что полторы сотни бездельников нам не нужно, и теперь каждого высшего офицера Легиона будет сопровождать по крайней мере один боец из Соколиной кентурии».

— «Решено…» — столь же холодно проговорил жеребец, словно пробуя это слово на вкус. Обойдя стол, он прошелся вдоль сдвижной стеклянной двери, глядя сквозь квадраты покрытых инеем стекол на снег, сыпавшийся на укрытые белой пеленою поля – «И кто же это решил? Ты? Или Рэйн?».

— «Коллегиально, blyad» — теперь и мой голос стал холоден, как кусочки льда, покрывающие перила балкона – «Еще какие животрепещущие вопросы по этому поводу у тебя есть?».

Пегас промолчал, так же спокойно глядя на меня, словно на какого-то незнакомого пони. Вопрос о том, зачем же я прилетела, так и не прозвучал, но он повис между нами в воздухе, словно морозная дымка, затянувшая холодное стекло. В чем я ошиблась, и что сделала не так, заслужив подобный прием? Быть может, оторвалась от жизни, и возгордилась, сбросив свои обязанности на остальных, и в первую очередь, на своего заместителя? Но разве чувствовала я гордость за все, что случилось за эти годы? Или дело было в чем-то другом? Быть может, улетевшие в Мейнхеттен решили, что я зарвалась, и достигнув желаемого, попросту бросила их? Но почему тогда никто ничего не сказал мне об этом? Помнится, прошлой зимой недостатка в желающих сообщить мне о допущенных ошибках вроде бы не наблюдалось – так почему сейчас окружающие смотрели на меня как-то буднично, без особенного интереса, и кажется, даже с легким удивлением от того, что я все еще здесь?

«А может, они и в самом деле не понимают, чего хочет от них зарвавшаяся фаворитка? Публично лишенная звания и должности, она все еще носится вокруг и брыкается, кувыркается, интригует, пытаясь вернуть ускользающее влияние, просыпающееся между копытами подобно черному песку. И хуже всего, что все видят это глубокое нравственное падение, как обозвал этот процесс один черный мерзавец – но получается, что он оказался все-таки прав… Но почему? Почему все вокруг правы, кроме меня?!».

Пришедшие в голову мысли были похожи на снег. Накапливающийся исподволь, незаметно, он все больше и больше давил на меня, неподъемной тяжестью сгибая плечи и голову, саму клонившуюся к полу.

— «В любом случае, теперь можешь делать с ними все, что захочешь» — я постаралась вспомнить, для чего явилась сюда – и не смогла. Копыто само нащупало сумку на боку, из которой на стол полетел свернутый в трубку приказ, над которым я корпела бессонными ночами, стараясь предусмотреть любые лазейки для всяких идиотов, которые попытаются обойти на повороте соломенношкурого жеребца. Печати были подлинными – принцесса дала мне карт-бланш в вопросе выбора своего приемника, и я не собиралась откладывать это дело в долгий ящик, поэтому золотые подковки и печати из толстого алого сургуча намекали любому желающему поинтриговать, что назначение подтверждено королевской канцелярией, а это не тот орган, с документами из которого стоит шутить.

— «Я еще не Легат» — спокойно заметил Хай, бросив короткий взгляд на свернутый трубочкой документ. Куда больше его внимание привлек легатский шлем, который я притащила из Кантерлота, и не швырнула, как очень хотелось, а осторожно устроила на углу большого стола.

— «Да. Еще не легат. Пока лишь исполняющий обязанности до вступления в эту должность, после окончания зимних праздников» — мои дела в Бастионе подходили к концу, и этим я подводила под всеми прожитыми годами жирную черту. Ту, что отделит меня от всего, что произошло за эти пять лет – «А после этого уже будешь решать сам. Над тобой будут стоять только командор и принцессы, и только ты будешь выбирать, куда повести Легион».

— «Я не просил об этом» — твердо ответил Винд, словно уже давно репетировал эти слова в ответ на все, что могла бы ему произнести при передаче звания и должности – «Я никогда не просил об этом, и даже то, что случилось во время войны, я сделал лишь заботясь об окружающих, и о тебе».

— «Вот поэтому ты и станешь следующим Легатом Легиона» — на шутки не осталось дыхания, когда на мою грудь легла тяжелая и мягкая лапа, пробуя болезненно трепыхнувшееся сердце кончиками острых когтей. Мы разговаривали как абсолютно чужие друг другу пони, но я даже и не догадывалась, что можно так быстро стать ими всего лишь за полгода разлуки – «Поэтому я и не собиралась вставать у тебя на пути. Отошла в сторону, чтобы народ привык думать о тебе как о командире».

— «Ты улетела за славой и почестями!» — вдруг, развернувшись, выпалил Хай. Словно прорвался какой-то гнойник, давно зревший внутри моего друга, в одночасье превратившегося в чужого мне пони, глядевшего на меня свысока – «Ты бросила все, и вернулась обратно! Без нас!».

— «Да? Тогда смотри!» — я рывком отбросила в сторону гриву и оскалилась, повернувшись левой щекой, не пытаясь избежать отвратительно изменившегося голоса, рожденного оттянутым уголком рта. Наверное, где-то внутри я тоже ждала одного только слова, чтобы выплеснуть на него все то, что копилось за все это время – «Полюбуйся на славу! Погляди на почести! Изуродована, использована, и вышвырнута за ненадобностью, как не соответствующая моменту! Хочешь, хоть сейчас тебе такое сообразим?!».

- «Ты отослала меня…».

— «Я послала тебя в Мейнхеттен как командующего частью Легиона! Большей частью на тот момент! И сделала это, чтобы спасти от очередных кадровых перестановок! Чтобы спасти от интриг, которыми все это время занимался теперь уже твой фрументарий, спасая задницы всех от того же Аналитического Отдела! Я отослала тебя, чтобы дать время почти половине Легиона привыкнуть воспринимать тебя как лидера! Я рвала жопу для того, чтобы отстоять тебя как своего преемника! Я послала nakher самих принцесс – и ради чего?! Ради упреков в том, что я, видите ли, улетела – причем по приказу принцесс! Ах, прости, дорогой друг – из Глубин Гравора, с котелком в зубах, где плещется лужица тухлой воды, было трудно послать тебе весточку, blyad!».

— «А все оставшееся время?».

— «А все оставшееся время я провела в госпиталях. У грифонов, в тюремном госпитале, и в Кантерлоте – когда чуть не сдохла в очередной раз, после долгого приема! Я мечтала дать тебе отпуск, дать возможность пожить мирной, спокойной жизнью со своим табуном, а в итоге… Да, все было бессмысленно. Принцессам оказались не нужны спасенные Грифоньи Королевства, тебе оказались не нужны эти полгода – все мои усилия можно было спустить в навозную яму. А знаешь что, Хай? Давай бросим это дело, а? Оставайся на посту примипила, дождись назначения нового командира, и спокойно выполняй приказы. Я уже знаю, кто это будет, и поверь, знатно поржу, когда это произойдет!».

— «Ты не права…».

— «Может, и не права. Но я просто устала быть не правой» — резко развернувшись, я злобно прогрохотала копытами к двери, по привычке печатая каждый шаг, и рывком распахнув стеклянную дверь на секунду остановилась, оцарапав взглядом пегаса, из голоса которого ушли отчуждение и холод. Кажется, он собирался что-то сказать или объяснить, но поперхнулся и вздрогнул, напоровшись на мой взгляд, кипевший от возмущения и несправедливой обиды – «Особенно когда все, что я делаю и чем жертвую, оказывается никому nakher ненужным!».

От грохота захлопнувшейся двери грустно звякнули треснувшие стекла, а с потолочных балок посыпался снег, словно прахом покрывая замерших на внешней галерее легионеров.

[11]

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 5

— «Мэм, здесь не занято?».

— «Занято».

— «Простите. Здесь продают slovan… Slovyanski…».

— «Ладно-ладно, не занято» — невольно хихикнула я, отвлекаясь от грустных мыслей. Остановившийся рядом с моим столиком Желли ничем не напоминал шпиона из популярных у пони детективных романов, но я все же не удержалась, и заставила его произнести сакраментальный пароль про покупку славянского шкафа. Уж не знаю, чем эта фраза так нравилась Старику, но сколько бы я ни рылась в памяти, ее происхождения вспомнить так и не смогла[12]. Но после того, как не справившийся с трудным словом Фрут выжидательно уставился на меня, еще раз фыркнула, и произнесла – «Но могу предложить кровать с тумбочкой».

— «Монсеньора изволит развлекаться?».

— «Что-то вроде того, Фрут» — проблеск веселья уходил вместе со снегом, превратившимся на улицах в мокрую кашу, понемногу исчезавшую в ливневых стоках. Падавшие с неба редкие хлопья подхватывались холодным и влажным ветром, отчего на улицах было абсолютно неуютно, и многочисленные прохожие предпочитали коротать время в не менее многочисленных заведениях вроде баров, ресторанчиков и кафе. Их примеру решила последовать и я, заняв место у самой стены, не понимая пристрастия остальных жителей этого города садиться поближе к окнам, занимая все расположенные возле них столики, чтобы с грустным видом глядеть на паршивую погоду снаружи – «Мне показалось это забавным. Ну, два шпиона встречаются в одном заведении… Классика же».

— «Согласен. Классика» — в опустившейся перед ним чашке был кофе, в то время как в моем стакане был молочный коктейль с горячим клубничным сиропом. Забавное сочетание, о котором я даже и не подозревала до этого дня – «Как… Как ты?».

— «Нормально. Привыкла. Смирилась» — переспрашивать, о чем был этот вопрос, я не стала, и лишь покачала головой, набрасывая пряди гривы на левую половину морды. Неудобно было, аж жуть! И что в этом находят принцессы?

— «Сочувствую. Не должно быть так» — в отличие от моей курточки, Фрут выглядел замечательно в своей белой рубашке и плотном костюмном жилете, при галстуке и плаще, который он оставил на вешалке у входа. Сразу было видно серьезного пони, не просто прожигающего свою жизнь, и на его фоне я смотрелась как этакое дитя улиц, как отъявленная хулиганка, добывшая где-то денег на неплохое кафе – «Мы должны получать свои шрамы вместо наших кобыл и детей».

— «Иногда приходит время каждому заплатить свою цену» — вздохнула я, вдруг пожалев, что не могу отвернуться к окну, избавившись от ощущения ощупывающего взгляда жеребца напротив – «Итак, что тут у нас интересненького?».

— «Вагон серебра – это не та вещь, которую можно переместить незаметно. Поэтому хлебные крошки[13] привели нас сюда, несмотря на все предосторожности, предпринятые похитителями».

— «Значит, Мейнхеттен…».

— «Ты должна понимать, что пропажа тысяч фунтов серебра – это не то, на что казначейство готово закрыть глаза. Поэтому мне пришлось просто прибегнуть к помощи сына и узнать, кто назначен расследовать это происшествие, чтобы предложить им посильную помощь. Надеюсь, это не идет вразрез с твоими планами?».

— «Нет. Полагаю, что нет» — подумав, я кивнула, и вновь присосалась к коктейлю. В этом городе во всем чувствовался размах, пусть даже и внешний, поэтому порции еды и напитков были попросту богатырскими, и над парой молочных коктейлей можно было просидеть не менее часа – «Чем больший размах примут поиски, тем больше шансов что-то найти. Мы же дилетанты, Фрут, не правда ли? Но пусть негодяи прячутся от профессионалов, и забудут про таких дилетантов, как мы – и тогда мы накроем их на какой-нибудь ошибке».

— «Обязательно. А тем временем, предлагаю прогуляться, и посетить банк».

- «Банк?».

— «Банк. Небольшой и хороший банк. Ничем не примечательная среднестатистическая контора» — долго собираться нам не пришлось, и вскоре мы уже пробирались по городу, потряхивая ушами от налипавшего на них снега. Время от времени я косилась вокруг, но не выглядывая шпионящих за нами личностей, а обращая внимание на те взгляды, которые привлекала к себе не только внешность, но и уверенная, стремительная побежка Желли, с головой выдававшая в нем закаленного армейского единорога. Завистливые, опасливые, недовольные, они сопровождали нас до дверей одного ничем не примечательного заведения, занимавшего два нижних этажа одного из высотных домов в центре города – «Финансовые обороты вроде бы небольшие, но проверяющим показалось странным поведение работающих здесь господ. Вернее, их деятельность и обороты».

— «А что с ними?» — вроде бы ничем не примечательное было место. Два первых этажа в узком, словно топор, здании, стоявшем на перекрестке. Стоянка для экипажей, где дремали четвероногие движители в добротных ливреях, пожевывая обязательный Мейнхеттенский хот-дог. Полустертая вывеска с облетевшими буквами. Ничего примечательного, на мой взгляд – разве что отсутствие пешеходной дорожки перед дверями, выходившими прямо на проезжую часть. Словно посетители этого места не приходили и прилетали, а попадали сюда исключительно в собственном транспортном средстве.

— «Разница между первым и вторым. Согласно документам, за весь этот год деятельность у конторы почти отсутствует, а вот обороты вдруг стали такие, что половину Мейнхеттена можно кормить».

— «Ну и что же?» — а вот дверь мне понравилась, в отличие от мутных, запыленных окон конторы. Массивная такая дверь из мореного дуба, цветом и запахом похожего на железнодорожные шпалы – «Я вообще слабо разбираюсь в финансах. У нас вон тоже оборотов никаких, а подвал Второго корпуса забит остатками того, что мы из Грифуса притащили. Как можно вообще посчитать чьи-то деньги, если они в подвале лежат?».

— «Можно, Раг. Еще как можно» — успокоил меня жеребец. Сделав знак не торопиться, он остановился на крыльце здания, и начал раскуривать трубку, появившуюся из кармана плаща. Похоже, и его не обошло это входящее в моду поветрие. А может, он просто не хотел встречаться нос к носу с выходящими из двери пони и грифонкой, с тяжелыми портфелями на спинах потрусившими в сторону четвероногих такси – «Когда-то печатал монеты и гранил камни любой, кто хотел и умел это делать. Много веков назад профессор Паччоло придумал стандартный бухгалтерский учет…».

— «Он был перевертышем?» — заинтересовалась я, вскинув уши при знакомых звуках.

— «Не знаю. Но в общем лет пятьсот назад об этом задумались всерьез. Поэтому все деньги учитываются для того, чтобы избежать их удешевления или удорожания. Поэтому работа в министерстве финансов является очень престижной, и я могу с законной гордостью сказать, что мой сорванец уже получил предложение о работе в одном из его департаментов после окончания стажировки».

— «Поздравляю. Это и в самом деле нужное дело».

— «Осталось только ему это объяснить. Он ведь не считать деньги рвется – ему хочется в надзорный департамент попасть, чтобы следить за качеством эквестрийских битов. И ведь не понимает, что не специалисты по трансмутации или прорицанию, а такие вот счетоводы как раз и находят утраты в сотни тысяч битов».

— «Тут ты прав. Мы с тобой уже убедились, что один ушлый законник с портфелем сопрет больше, чем сотня легионеров, вооруженных от копыт до зубов» — усмехнулась я.

— «Тут ты права. И как раз вот такие вот неприметные пони из департамента подсчета налогов и доходов обнаружили несоответствие в отчетности этого банка. Я не счетовод и не стряпчий, поэтому мне пришлось с головой влезть в эти дела, пытаясь разобраться в происходящем. Вот, даже пить трубочку начал» — хмыкнул в ответ единорог, использовав старинное выражение «пить дым никоцианы», услышанное мною когда-то от грифонов, после этой их шуточки с табаком – «Поэтому я и не смог отправиться с тобой в это посольство к грифонам, по самый рог закопавшись в делах. А потом ты уже упорхнула, и догнать тебя не представлялось возможным…».

— «Желли, все хорошо. Я выжила, сохранила семью, и даже вернулась одним куском. Почти. Поэтому не нужно извинений – в конце концов, я сама тебя туда не позвала».

— «Допустим. Но мой долг твоего вассала оказывать помощь даже когда ты не просишь о ней. Особенно если не можешь просить по какой-то причине. Невольно я согрешил против присяги, но именно поэтому я привел тебя сюда, опередив аудиторов с их проверкой буквально на несколько дней».

— «Да? И зачем же?».

— «Потому что именно в этот банк отправились те биты, которые оставались у тебя после недоразумений со строительными конторами. И это тот банк, через которых проводились твои деньги, которые ты содрала с местного бизнеса с помощью того ушлого адвоката» — огорошил меня известием жеребец, заставив ошарашенно развернуться, по-новому глядя на неприметную с виду контору с наполовину облетевшей вывеской «Фьючерз Интраст» – «Да, банк города Мейнхеттена каким-то образом использовал эту контору для тех сомнительных с точки зрения закона переводов. Я не знаю, кто это все задумал, но теперь ты сама заляпана в во всем происходящем по самые уши, Раг, и нам придется разгрести немало навоза прежде, чем мы успеем вытащить из всего этого хотя бы твой хвост».

Под влиянием новости, от которой моя задница сжалась до размеров детского копытца, план родился быстро, и как все быстророжденные планы, представлял собой пример паники, замаскированной под брутальный налет. Распахнув тяжелую дверь, мы отправились в недра этой конторы, и я собиралась переть буром на любого, кто попытался бы преградить мне путь. Однако этого не понадобилось, и атриум с широкой скрипучей лестницей, ведущей на второй этаж, встретил нас тишиной, нарушаемой разве что нашими шагами и негромким сопением неприметного земнопони, дремавшего за конторкой.

На втором этаже было прекрасно. Массивные деревянные балки и грубые стенные панели из темно-коричневого, неполированного дерева, сохранявшего первозданную текстуру досок, лишь немного прикрытых морилкой и лаком; скрипучие черные доски пола, полукруглые окна с почти непрозрачными стеклами, пропускавшими лишь матовый свет дня – все вокруг кричало о том, что тут происходили дела не только важные, но и тайные, поэтому я не смогла отказать себе в удовольствии постоять, оглядываясь по сторонам, и впитывая всем своим существом сухой воздух операционных залов, пропахший старой бумагой. Мой взгляд скользил по многочисленным секретерам, картотекам и каталожным шкафам, отмечая разделение рабочих зон не только перепадами уровня пола, но и массивными деревянными перегородками, похожими на перила, которые отделяли друг от друга рабочие места. Это место явно не предназначалось для массового приема клиентов, поэтому я не удивилась, когда к нам никто не подошел и не поинтересовался, чем обязан посещению пока еще неизвестных им гостей, поэтому я решила воспользоваться неожиданно презентабельной ковровой дорожкой, которая повела нас сквозь зал, мимо отделенных от центрального прохода столов, за которыми трудились неприметные существа разных видов, от пони и грифонов до самых настоящих коз, чьи странные глаза с узким горизонтальным зрачком внимательно следили за пачками бумаг и связками карандашей, которые они разносили по залам, не отвлекаясь на забредших в это место ротозеев. Сколь неприметными были клерки, столь же привлекающими к себе внимание были и посетители, каждый из которых не стеснял себя какими-то ограничениями во внешности. Но несмотря на большие, тяжелые шляпки-аэродромы кобыл, дорогие костюмы жеребцов, блеск золотых запонок и украшений, их всех объединяло одно – тот негромкой голос, которым они общались с предупредительными клерками. Один из них, обнаружившийся в конце дорожки, за массивным столом, оказался свободен, но даже когда я остановилась возле разделяющего нас барьера, он не соизволил поднять клювастую голову, внимательно разглядывая лежащий перед ним документ.

«Мордкай Келлер. Управляющий инвестиционным отделом» — гласила табличка, стоявшая на столе.

— «Прошу прощения, сэр».

— «Что вам?» — темно-серый грифон с черным клювом и зеленовато-голубыми, подернутыми пылью глазами даже не соизволил поднять их на нас. Черный пиджак его был аккуратно развешен на спинке стула, в то время как рукава белой рубашки скрывались в матерчатых нарукавниках такого же непримечательного, пыльно-черного цвета, как и многое в этой конторе.

— «Денег хочу» — решив сразу огласить цель своего визита, буркнула я.

— «В конце недели не подаем» — столь же быстрый и безразличный ответ заставил меня замереть, а затем от души рассмеяться, привлекая к себе внимание окружающих быстрее, чем запланированный скандал.

— «А он хорош!» — толкнув крылом нахмурившегося Желли, вновь хихикнула я – «Хорошо, пойдем длинным путем: меня зовут Скраппи Раг. Я недавно вернулась из ваших Королевств, где была с дипломатической миссией…».

— «Раг? Посол? Не знаю таких пони» — вновь отрезал грифон. Стоявший рядом единорог только возвел очи горе, когда посетители, ведущие в этой конторе свои загадочные дела, принялись поворачиваться к нам, бесцеремонно разглядывая наглых побирушек, заявившихся в этот банк для не самых бедных существ – «Клиника святого Ильхуфса находится в Вестсайде. Министерство иностранных дел находится в Кантерлоте. Вы ошиблись адресом и городом, мисс».

— «Да? Я убила вашего прошлого короля, Мордкай, грохнула его фаворита, и нарезала в лапшу еще десяток благородных господ во время рокоша верховного канцлера Гранд Бека» — наклоняясь над ограждением, хмыкнула я, со скучающим видом проведя копытом по хрусткому, высохшему от времени дереву – «Думаете, такая пони станет вас беспокоить по пустякам, чтобы занять десяток-другой бит?».

— «А, вот теперь я вас вижу…» — обдумав не более пары секунд мое заявление, птицекот наконец соизволил отложить пенсне, и повернуть к нам свою клювастую голову. Клюв у него и вправду был здоровенным, и я затруднялась сказать, кому из орлиного племени может принадлежать такой вот прочный, снабженный хищно загнутым кончиком шнобель – «Могу я увидеть ваши рекомендации?».

— «Рекомендации?» — удивилась я, оглянувшись на Желли, едва заметно прикусившего нижнюю губу в ответ на раздавшиеся в зале смешки. Похоже, я вновь оказалась в уже привычном для себя, но незавидном амплуа клоуна, потешавшего своими ужимками окружающих, но не собиралась так просто отступать. Кто-то проворачивал через этот банк мои деньги, и я собиралась выдрать их из глотки у любого, кто решил поживиться за мой счет – «Пожалуй, что нет. Но у меня есть хорошие друзья. Много хороших друзей. Их зовут Копье, Лоза, Шлем, Секира и Бочонок – именно эти значки стояли на серебряных слитках, несколько фургонов которых я увезла из ваших сраных Королевств».

И я не могла не засмеяться, услышав ту тишину, что опустилась на зал.

— «О, какая приятная пегаска! Как я вас раньше не заметил?!» — что ж, этот удар не просто нашел свою цель. Он ударил в самую болезненную точку того, кто распоряжался финансами – в кошелек, и спустя несколько секунд мы уже оказались возле стола, на достаточно жестких и неудобных подушечках, глядя на оживившегося грифона – «Наверное, вы просто далеко стояли. Наш банковский клан очень рад новому вкладчику и кредитору!».

— «А вот тут вы снова заблуждаетесь, мистер Келлер. Мой доверенный пони сообщил мне, что мои деньги уже давно и уютно лежат себе в этом банке. И когда я оказалась проездом в Мейнхеттене, то почувствовала такой, знаете ли, зов – можно сказать, позыв прилететь сюда и проверить, как им тут живется. Не обижают ли их, хорошо ли они тут растут...».

— «Разве?» — удивился грифон. Сделал он это настолько натурально, что мой круп снова зазудел от мурашек, начавших экстренную эвакуацию с него на спину и крылья – «А впрочем, я проверю сейчас кое-что. Сколько нулей в вашем счете?».

— «Шесть» — заглянув в протянутую мне единорогом записку, я взглянула на выделенное и подчеркнутое число – «Двадцать восемь, шесть нолей, тридцать два».

Где-то в зале раздался стук упавшего на пол редикюля, выскользнувшего из копыт неприлично богато одетой единорожки, чья шляпка-аэродром мгновенно повернулась в мою сторону, как и головы тех, кто до того шушукался за столами с банковскими клерками. Вот уж не знала, что тут такая акустика… Пожалуй, нужно было заново учить себя беречь связки, и не орать командным голосом, больше похожим на хрип сорвавшего горло алкоголика

«Интересно, и что это их так поразило? Наверное, сумма – наверняка все эти богатые господа на завтраки тратят столько же, чем я успела скопить за этот год или два».

— «Какая приятная встреча, мадам» — несмотря на радушный тон, я недоверчиво царапнула взглядом грифона. Что-то в его голосе, в его облике подсказывало мне, что так могла бы кривляться и лицедействовать дага, запрятанная в обшлаг рукава. Внутри этого пернатого птицельва скрывалась сталь, и я невольно проводила глазами его удаляющуюся фигуру, заново оценивая походку и движения этого существа – «Прошу вас чуть-чуть подождать. Много времени это не займет».

И вправду, его отлучка длилась недолго, и спустя десяток минут грифон вернулся, выкладывая передо мной черный деревянный ящик, похожий на длинный пенал. К нему прилагался и ключ, находившийся в узком стальном цилиндре, и для того, чтобы сломать опечатанную крышечку, мне потребовалось расписаться в какой-то тяжелой книге, старательно выводя первую подпись на чистом пока что листе. Остальное взял на себя управляющий, поскольку выпавший из тубуса ключик был исключительно мал, и не был приспособлен для того, чтобы им управлялись копытами, и вскоре передо мной опустился толстый рулон из скатанных в трубочку бумаг, каждая из которых размером не уступала детскому одеяльцу.

— «Это что за хрень?» — не удержавшись, все-таки удивилась я, оглянувшись на Желли.

— «Акции, мэм. Опись и протоколы депозитария прилагаются».

«Вот так-так» — голоса за спиной истончились, вновь превратившись в едва слышный шелест, в то время как я, с каменной рожей, разглядывала толстую, рыхлую бумагу, на ощупь не отличавшуюся от туалетной. Несмотря на грубый материал, это явно был документ (язык не поворачивался назвать это ценной бумагой), и даже блеклые, невыразительные цвета не умаляли тяжеловесной важности, которую умудрились придать ему создатели этого финансового инструмента. Его лицевая сторона уверяла меня, что я держала в копытах акцию Фонда Возрождения Города Мейнхеттена, одну штуку, и если мои глаза меня не подвели, в тугом рулоне было не менее десятка этих вот сраных бумажек, каждая из которых наверняка принадлежала еще какому-нибудь обществу или трасту «Рога и Копыта».

— «Понимаешь, Фрут?» — помолчав, негромко выдохнула я, в то время как морда единорога едва заметно скривилась, словно тот проглотил, не разжевывая, целый лимон – «Хитро. Умно. Мистер Келлер, а кем было принято решение о переводе серебра в акции?».

— «О, это было во всех газетах, мисс» — спокойно ответил тот. Слишком спокойно, хотя в его голосе мне почудилась глубоко похороненная насмешка – «Вы позволите взглянуть на итоговый отчет? Благодарю. Да, вот тут, видите? Большая сумма с шестью нулями – позвольте вас поздравить, это поистине государственныий размах, с такими оборотами можно не кланяться и самому королю! – была сформирована на вашем счету путем поступлений с многочисленных счетов других банков и контор. Для надлежащего ее хранения был открыт счет в банке города Мейнхеттен. Потом этот счет был объединен с другими вашими счетами – рабочими, я так полагаю, судя по достаточно незначительным суммам, которые вы с них снимали примерно год назад. Вот тут – документ о решении объединить их с главной суммой для удобства подсчета налогов, между прочим, все еще не уплаченных в казну. А вот здесь вы можете видеть депозитарную расписку, удостоверяющую ваше право собственника на депонированные акции – те, что лежат перед вами, являются всего лишь образцами, как можно видеть из этой проколотой на каждой из них надписи «Образец», для наиболее удобного представления вкладчика о имеющемся у него инвестиционном портфеле».

— «Банк распорядился моими собственными счетами? Как мило!».

— «Вам было послано уведомление с помощью почтового перевода. Вот здесь, видите – страница двести восемьдесят два? Это отметка о гашении из почтовых отделений Мейнхеттена и Кантерлота».

— «Хорошо. Но перейдем непосредственно к сути – где мои деньги, мистер Келлер? Пока, вместо ласкающего взгляд серебра, я вижу лишь гору туалетной бумаги!».

— «О, это было поистине трагическое событие» — отложив в сторону пенсне, кивнул нахмурившийся грифон. Весь его вид воплощал собой аллегорию скорби, но я ни на миг не позволила себе обмануться этой напускной печалью, и все больше и больше свирепея, ожидала продолжения этой захватывающей истории исчезновения нескольких миллионов – «Не более полугода назад банк Мейнхеттена был одной из самых устойчивых финансовых контор Эквестри. Но случившийся не так давно обвал на бирже, уже названный Большой Паникой 1096 года, привел к тому, что эмитенты и акцепторы фондовых рынков прибегли к хеджированию деривативных свопов…».

«В общем, меня кинули. Пробросили пинком через колено» — все более ясно понимала я, слушая клекотание серого птицельва. Картина получалась довольно безрадостная – в течение нескольких лет Банк Мейнхеттена накачивал деньгами подставные конторы-однодневки, выдавая кредиты самым сомнительным бизнесам. Правительство города не могло договориться о должности мэра уже долгое время, и получая взятки от Д.Н.А., наконец разрешило организовывать трасты, паевые и акционерные общества с уставным капиталом чуть ли от тысячи бит.  Наконец, полгода назад кто-то ушлый убедил городской банк дать денег в долг нескольким конторам, которые незамедлительно объявили о крахе, после чего власти города остались без штанов и без денег, и наверняка были вынуждены идти на поклон к воротилам бизнеса, легального и теневого – «В течение всего нескольких лет, власть в городе оказалась у Д.Н.А. и его прихлебателей. Вон, даже своих ставленников в правительство города и члены правления банка умудрились ввести. Да, быстро они, очень быстро… И как-то очень подозрительно похоже на то, что помнил о тех временах Дух. Эх, и где же ты, Старик? Как бы ты знал, как мне тебя не хватает!».

— «Другими словами, банк Мейнхеттена если не лопнул, то уже почти к этому подошел?» — устав слушать усыпляющее бормотание управляющего, наконец поинтересовалась я. Не потому, что заснула – обстановочка как раз бодрила похлеще холодного снега в трусах! – а просто решив не испытывать собственный разум слишком большим количеством умных слов, использовавшихся лишь для того, чтобы поиздеваться над глупой кобылкой – «И он раздал свои деньги другим конторам, в том числе и вашей, которые решили, что им крупно повезло, и вообще, жизнь удалась, быстренько превратив мое серебро в обязательства когда-нибудь мне его вернуть? Я ничего не упустила из виду?».

— «В упрощенном виде можно сказать и так» — грифон бросил на меня не слишком понравившийся мне взгляд, мгновенно заставивший дрогнуть копыто, само потянувшееся к несуществующим ножнам на левом плече — «Но я уверен, что это будет чисто техническое банкротство, и вскоре все наладится».

— «А я почему-то в этом не уверена» — мой собеседник лишь развел лапами, показывая, как велики обрушившиеся на меня проблемы, и как мало он может сделать в данном случае, разве что посочувствовав очередной разорившейся дурочке, прыгнувшей выше своей головы — «Подводя итог, мистер Келлер, теперь я являюсь владелицей сотен фунтов испачканной краской бумаги?».

— «Я уверен, что все наладится, миссис Раг» — успокаивающе покивал клювом управляющий. Отработанными движениями убрав все бумаги обратно в ящик, он закрыл его и на моих глазах спрятал ключ в металлический тубус, который я опечатала, приложив предложенную мне печатку к расплавленному сургучу. Дождавшись моей росписи в журнале, он сложил перед собою лапы, и с видом величайшего долготерпения вновь уставился на меня – «Но если вы захотите продать имеющиеся у вас ценные бумаги, облигации или бонды, инвестиционный фонд «Фьючерз Интраст» будет рад предложить вам свои услуги с минимальной комиссией, как нашему почетнейшему клиенту».

* * *

— «На мой взгляд, все это дурно пахнет, Раг» — поделился со мной своими мыслями Желли, выходя из здания банка — «Получается, что они просто хранят или как-то еще используют ценные бумаги, и не отвечают за то, как они оказались у них. Мне кажется, все это какой-то навоз, и запах от этой кучи уже начал резать глаза».

— «Да нет, все еще хуже, Фрут» — не найдя возле банка ни лавочки, ни тротуара, мы перебежали через проезжую часть, и уже на той стороне я без сил опустилась на мокрую, засыпанную снегом скамейку – «Ты понял, что сделали эти твари? Они отмыли деньги через этот blyadskiy банк, который якобы лопнул! Теперь они собираются обанкротить его еще один раз, надежно спрятав концы. Причем они заплатили мне – мне! – моим же серебром, которое мы с тобой ищем!».

— «Значит, мы его нашли?».

— «Да нет уже никакого серебра, фрументарий! Оно уже давно в карманах других, более умных и решительных пони! Вместо него они выдали мне акции, blyad! Акции! Это бумага, которая не стоит краски, которой она нарисована, blyad! Они ограбили меня, забрав деньги и выдав даже не долговые расписки, а паи в организациях и предприятиях, от которых я сама отказалась год с лишним назад, переместив производство в Сталлионград! А в довесок, они еще и повесили на меня долг по уплате налогов с этой сделки – ты цифры то видел вообще?!».

— «Видел. Это бюджет Легиона за год».

— «И таким образом, Желли, на меня набросили поводок. Даже не поводок – мне засунули трензель в рот, связали крылья и ноги, после чего зафиксировали в станке, для удобства отогнув подальше подвязанный хвост. И – пожалуйте пользоваться!».

— «Это ужасно».

— «Это охрененно, blyad. А знаешь, что самое прекрасное? Что в глазах тех, кто не копался в этом дерьме, для взгляда со стороны, я теперь не пострадавшая, не обманутый вкладчик, а самый настоящих соучастник того, что тут происходит! Соучастник деятельный, кровно заинтересованный во всем происходящем, свинья-копилка и касса сепаратистов, снабдившая их состоянием размером с годовой бюджет страны!».

Единорог не ответил. Присев рядом со мной, он вытащил трубку из внутреннего кармана плаща, но я заметила, как подрагивало его копыто, когда блестевшая в магическом захвате спичка ткнулась в скверно примятый табак.

— «Не тряси ногами, Желли. Не тряси, просыпешь» — сварливо буркнула я, устав смотреть на этот перевод табака. Резким движением отобрав у вишневого жеребца его трубку, я посмотрела на тлеющий внутри уголек, и осторожненько затянулась, набирая в рот терпкий дымок – «Знаешь, какой на каторге обменный курс сухарей, сахара и табака? Надо заранее приучаться к бережному обращению с такими ценными вещами».

— «Чтоб у тебя язык отсох, язва пятнистая» — негромко, но с чувством выдохнул фрументарий, вместе со мной глядя в хмурое зимнее небо – «Слушай, а может… Грифоны тебя же не выдадут?».

— «Вряд ли. Разве что принцессы потребуют экстрадиции. Но понимаешь, дело не в этом, Фрут – я просто не могу их предать. Бросить все и улететь вместе с семьей? Да, это можно будет проделать, и оказавшись в Грифусе, поселиться в самом сердце Грифоньих Королевств, в спокойном и мирном кантоне, на священной для грифонов земле, где мне уже подарили небольшой особнячок. Но дело даже не в отношении короля, а в том, что никто из окружающих меня пони даже не способен представить, как глубока эта связь между нами, и насколько пугающий и таинственный смысл вкладывается в звание ученицы принцесс».

— «Ты не боишься наказания?».

— «Наказания? За то, что кто-то украл деньги у вояк, у этого военного суда и генштаба, после чего решил повесить все на меня? Нет, Фрут, просто я не могу заявиться к ним и сказать «Извините, но эту зиму нашим маленьким пони вновь придется поголодать» — не потому что боюсь, а потому что… Боюсь того, что это произойдет. Понимаешь? Видеть голодающих, страдающих пони? Нет. И я сожгу весь этот город дотла, если нужно, но ни один банкир, биржевой спекулянт или ушлый бизнеспони не будет жрать рябчиков и ананасы, в то время как нищие на улицах будут выстраиваться за миской еды! И мы будем работать, будем рвать жопы себе и другим – но мы разберемся со всем этим навозом, и не допустим, чтобы кто-то наживался на горе других!».

— «Что ж, значит, продолжаем работать» — в последний раз затянувшись угасающей трубкой, вишневый единорог аккуратно выбил ее о край скамейки, стряхивая пепел на пожухлую траву, покрытую жидким снежком, и неожиданно дернул краем рта в подобии нервной улыбки – «Я верю тебе, Раг, и рад убедиться в том, что не ошибся в своем выборе».

— «Я тоже рада, что встретила тебя когда-то, Фрут» — кряхтя, я поднялась с сырой лавочки, с неудовольствием ощущая, как влажный зимний ветер начал покусывать намокшие части моего тела, буквально вопившие о необходимости покупки попонки – «Но табачок и сухари все-таки запасай».

— «Умеешь ты обнадежить» — зябко поежился тот.

* * *

Ночью я проснулась от ощущения, что кто-то прошел мимо меня. Не колыхнулся воздух, не скрипнула половица, не изменился свет вывесок из окна – просто ощущение, что мимо скользнул кто-то или что-то, заставив вскочить на кровати, хватаясь за звонко вылетевший из ножен меч. «Тихий ангел пролетел», как говорили старики в нашей общей памяти с Древним. Но мне показалось, что тут было что-то другое. Что-то, мало имеющее отношение к потусторонней мути, которую придумывали себе ушедшие люди, еще не знавшие магии, но каким-то образом чувствовавшие, что она есть, и осознавая свою ущербность, населяли мир вокруг себя воображаемыми чудовищами.

Мне вдруг показалось, что меня просто позвали.

— «Тет… Санни?» — тихо спросила я, осторожно открывая дверь соседней комнаты. Номер был темен и казался пустым, но когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела что на кровати, сжавшись в комочек, сидела белая пегаска, натянувшая до самого носа скомканное одеяло.

— «Что случилось?!» — меч вновь выскочил из ножен, тихим звоном стали разбив вязкую, тревожную тишину. Вздрогнув, белая пегаска резко повернулась ко мне, и снова застыла на постели, не решаясь двинуться ни назад, ни вперед.

— «Все… Все хорошо. Все нормально» — я не могла поверить в то, что увидела. Несмотря на внешнюю расслабленность принцесса была напряжена, словно перетянутая пружина, а ее глаза, не отрываясь, глядели на мои копыта, словно пытаясь увидеть их даже тогда, когда они скрылись за краем кровати, к которой я подошла — «Нет, пожалуйста, не уходи».

Я оглянулась по сторонам. Я обошла вокруг кровати. Я даже заглянула в темную ванную комнату – это было легко, когда первым в темноту нырнул Фрегорах, разочарованно свистнувший, когда его лезвие не вонзилось в чью-нибудь плоть, скрывавшуюся во мраке. Я так и не решилась включить в номере свет, услышав у себя за спиной тихий вздох, когда моя нога приблизилась к выключателю лампы на тумбочке, поэтому просто присела на край кровати, обеспокоенно глядя на порядком струхнувшую Санни Скайз.

— «Конечно. Без проблем».

Тишина. Только зимний ветер завывал за окном, заставляя дрожать окна отеля. Тут и впрямь было страшно, и хоть бы деревья качали голыми кронами, навевая осеннюю или зимнюю грусть — но нет, только мертвящий свет мигающих вывесок рисовал на стенах косые полосы рам, и от этого становилось еще страшнее.

Как пони вообще могли жить в этом городе?

— «Я прилягу?».

— «Да, пожалуйста» — уже спокойнее, но все еще нервно откликнулась пегаска. Я заметила, что она не предложила мне спрятаться с ней под одеялом, из чего заключила, что страх таился у нее где-то внутри, заставляя подспудно подозревать все, что ее окружало, включая меня – «Прости пожалуйста».

— «Я понимаю. Сама помню такое из детства. Когда ты просыпаешься от страха, и вроде бы все хорошо, но…».

— «Но?» — кажется, мои слова захватили принцессу настолько, что даже объявший ее страх чуточку отступил.

— «Но ты понимаешь, что все вокруг до ужаса страшное. Что тебя окружает какая-то вязкая, недобрая тишина. Что голоса утешающих тебя родителей звучат неестественно спокойно. Что их объятья готовы смениться лапами с острыми когтями, а их улыбки вот-вот превратятся в жуткий оскал…».

— «Скраппи!» — совсем не по-королевски всхлипнула одна испуганная принцесса, словно простая кобылка, по самые глаза сползая под одеяло.

— «Ты чувствуешь напряжение внутри, готовое взорваться истошным визгом. И ты кричишь» — я присела немного поближе, и осторожно положила на одеяло перед принцессой посверкивающий в темноте клинок. Тяжелый шар в его навершии казался огромной жемчужиной – «Я все это помню из детства. Но в детстве у меня не было вот этого».

— «Разве это может помочь?» — я заметила, как дрожало копыто, прикоснувшееся к Фрегораху. Эх, не начал бы своевольничать, как тот же Шепот. Сейчас это было бы совершенно не к месту – «Разве оружие помогает?».

— «Просто прикоснись к нему. Попробуй на ощупь. Почувствуй его успокаивающую тяжесть» — предложила я, медленно, не делая резких движений, дотронувшись до клинка, когда в сознании всплыли те же самые интонации и те же слова, произносимые белой принцессой в комнате у водопада – «Предать могут чувства и разум. Птица и зверь. Даже самые близкие могут предать. Но вот оружие – оно не предаст никогда».

В комнате вновь стало тихо, но к счастью, ненадолго — ветер вдруг стукнул в окно, заставив загудеть оконные стекла, и по улице пронеслись какие-то экипажи, грохотом колес и копыт разорвав гнетущую тишину.

— «Да, наверное, это помогает» — наконец, гораздо спокойнее произнесла принцесса. Поднявшись, я залезла на подоконник, и пыхтя, приоткрыла фрамугу, впуская в комнату звуки ночного города, чье холодное и влажное дыхание понемногу стирало скопившуюся в ней тревогу – «Прости меня за неловкий вопрос, но когда ты говорила, что помнишь то, о чем говорила, из детства… То чье детство ты имела в виду?».

«Так прямо…» — я даже растерялась, не зная, что и сказать. Еще ни разу принцесса не задавала вопрос настолько прямо, в лоб, предпочитая подводить тебя к нужным ей выводам исподволь, путем ни к чему не обязывающей, казалось бы, беседы. Поэтому я колебалась, даже не зная, как правильно ей ответить. Но вскоре молчать уже было попросту невозможно, и я решилась на то, о чем, как подозревала, должна была пожалеть.

— «Я не помню ничего, что было до той реки».

Сидевшая рядом кобыла тихонько вздохнула.

— «Сложно отделить мои воспоминания от… не моих. Понимаешь?» — слова, застрявшие в горле, выдирались из него со скрипом сухих веток, проходящихся по стали брони – «Я не знаю, что было с той, что была настоящей Скраппи Раг. Кем она была, почему стала такой, какой стала. Было ли у нее детство, или не было вообще. Я помню только холодную воду, обвивающую мои ноги и крылья речную траву – и темноту, из которой я появилась на свет. Мы появились».

Молчание, сгустившееся между нами, можно было назвать неловким, если бы не тяжелое дыхание, с трудом сдерживаемое сидевшей на кровати пегаской.

Я почему-то была уверена в том, что она была именно ею до того, как нечто внутри будущей правительницы этой страны пробудилось, являя себя «городу и миру»[14].

— «У нее… не было детства» — наконец, тихо ответила белая кобыла. Ее опущенная голова скрылась за розовой гривой, водопадом прямых, словно струи воды, волос скрывая от меня ее глаза – «Ты же знаешь… Ты же догадываешься…».

— «Да. Я спрашивала. Я догадалась» — не зная, что сказать на эти тихие, неуверенные слова, вырвавшиеся у сгорбившейся под одеялом принцессы, я протянула копыто, ободряюще дотронувшись до ее ноги – «План внутри плана, а внутри – еще планы. Когда я оценила весь размах – то просто обалдела».

— «И все? Ты… просто удивилась?».

— «Ну, я же не собираюсь никого ни в чем обвинять».

— «А почему?» — вдруг повернулась ко мне принцесса. Вот она сидит неподвижно – и в следующее мгновение водопад сереющих в полумраке покоев волос разлетается веером от резкого поворота головы, хлеща меня по отшатнувшейся морде – «Почему ты не винишь меня в этом? Почему не винишь меня в том, что была лишена детства? Что не имела любящих матери и отца? В том, что ты росла среди странных машин, в стерильном окружении камнеметалла, не зная сверстников и родни? В том, что так и не принявшее тебя окружение сделало из тебя эгоистку, испортило твой характер, не дав взамен ничего? Что все это, и многое другое, привели тебя на дно той реки, о которой ты не устаешь вспоминать? Ведь все это правда, и я создала тебя, создала своими силами то, что не могли дать моей жаждущей утробе сотни, тысячи жербцовых удов – так почему ты не скажешь мне это открыто? Почему не бросишь мне этот справедливый упрек, как и сотни остальных?! Почему ты боишься меня?!!».

— «Потому что…» — что я могла ей сказать в ответ на этот тихий, на грани безумия, шепот-крик? Как могла объяснить, что я не просто кусок чьей-то плоти, выброшенный в огромный мир, но обладатель части древнего разума намного старше меня? Что я не та, кого они нафантазировали в своем кошмаре, заставив исполнить какую-то подростковую истерику с криками «Все вокруг меня предали!» и «Никто меня никогда не понимал!». Что я помнила, видела и знала такое, что заставило бы меня первой отвесить такой крикунье живительных оплеух? Что я понимала больше, чем подозревали эти древние существа?

И я сказала правду. То, что должна была сказать в этот жуткий и захватывающий миг.

— «Потому что ты меня создала».

Потянувшись, принцесса притянула меня к себе, и я осторожно обняла ее, ощущая, как дрожат эти сильные ноги, удерживавшие меня в ее объятьях.

— «Поэтому я часто вспоминаю тот кошмар, который вы создали для меня, когда решили наградить по-королевски. Когда решили проверить, смогу ли я нести этот дар. Ведь в этом сне, в этом кошмаре – это была не я, совершенно не я! Как я могла бы поднять на вас ногу? Как я могла бы нанести тебе хоть один удар? Ты создала меня, пусть не из плоти, но с помощью древней науки и магии – так как я могла бы поднять ногу на свою…».

— «На кого же, Скраппи?» — и вновь этот жадный интерес. То, что пугало меня до усрачки, но вдруг поманило к себе, как манит бездонный обрыв, за которым виднеются бесконечные просторы, манящие к себе изумрудной зеленью холмов, блеском рек и суровым молчанием гор. То, чего могло так страстно жаждать это древнее существо, обращавшееся ко мне с этим вопросом вот уже несколько лет, с момента моего появления в этом мире.

— «На свою…» — все повторялось. Вновь темнота, и хоть вместо сотрясающих небо молний за окном падал какой-то жидкий и мокрый, совсем не-зимний снежок, все повторялось, как то слово, что рвалось у меня с губ – «На свою создательницу. Мать».

Слово было сказано.

Мы сидели обнявшись, и кажется, вспоминали одно и то же. Комплекс под Сталлионградом. Вереницу заполненных колб. Ядро. Интернат. Кантерлот.

— «Наверное, ты права» — наконец, произнесла Санни Скайз. Не всезнающая принцесса, а белая пегаска, вернувшаяся в давно забытую молодость. Когда небо манило своей бесконечностью. Когда магия еще не была знакомым и обыденным инструментом. Когда можно было засыпать с полупустым животом, не раздумывая над тем, что даст в пищу завтрашний день. Когда еще не пришло осознание, что ты одна на целом свете, и кроме сестры, нет никого, кто был бы ближе. И нет никого, кто продолжит твой род – «Но ты ошиблась в одном. И мне кажется, что это очень важно».

— «Оу? И что же это?».

— «Ты, верно, видела то место?» — о чем она говорила, догадаться было сложно, но я сразу же вспомнила тот закуток в Ядре, папки с документами и доску, на которой красными нитями была выведена генетическая линия последней ученицы Принцессы Ночи. Но может быть, она имела в виду ту галерею со стеклянными баками, паноптикум многолетних неудач? – «Думаю, ты уже догадалась, кем были твои предки? Почему у тебя родились такие необычные дети?».

— «Да. Но они не необычные – они…».

— «Они замечательные» — прошептала принцесса, уткнув свой нос в мои волосы на макушке, как это часто делал Графит – «Первые за тысячу лет. Как и ты, Скраппи. Но для того, чтобы ты появилась на свет, недостаточно было просто найти носителей геммул[15] угасшего в прошлом рода – была необходима еще одна часть, которая могла бы принять на себя самую главную тяжесть бытия. Помочь стать живым. Живая часть».

— «И кто же стал ее донором?» — задумчиво поинтересовалась я, пытаясь представить кого-то из статных, мускулистых жербцов из «королевских стойл», как иногда непристойно шутили особенно смелые остряки, говоря о гвардейцах из кантерлотских казарм. Ведь речь явно шла об экстракорпоральном оплодотворении яйцеклетки, и я с трудом подавила внезапный порыв начать тормошить приоткрывшуюся вдруг принцессу, выпытывая у нее подробности этого необычного эксперимента – «Кто тот счастл… Ох».

Я запнулась и замолчала, когда обнимавшие меня ноги судорожно сжались вокруг меня, заставив изумленно поглядеть на себя, на свое тело, словно созданное и десятков кусочков самых разных пони. Вот уж действительно – коврик из лоскутков! Но если она была права, если не обманула, то внутри эти кусочки были крепко спаяны тем, о чем я и боялась подумать – но это же объясняло многое. Если не все.

«Но как?! С тем уровнем науки и магии, который был им доступен… Ах, да. Ядро».

— «Это было так странно – принять внутрь холодный металл, отдавая частичку себя, чтобы она стала частью чего-то нового. Видеть, как происходит таинство жизни, разворачиваясь у тебя на глазах. О, как я молила, как каталась по полу, царапая копытами свою шкуру и бездушные механизмы; как срывала горло в крике на лишавшихся сознания биологов и врачей, не способных позволить мне стать той, кем я мечтала и надеялась сотни лет! Но вердикт был вынесен веками назад, и крошечный, едва видимый глазу комочек клеток занял место в питательной среде, из которой, в один прекрасный день, он появился на свет, став той, кого я ждала все эти века».

«Да, она говорила об этом» — подумала я, вспоминая казавшийсся уже невероятно далеким разговор в Кантерлоте. Те обвинения, которыми меня попрекали принцессы. То почтение, которое они питали ко всему, что было связано с материнством любой из кобыл. Покачиваясь в сжимавших меня объятьях, я вдруг поняла, откуда взялось это страстное желание оказаться в роли няньки у наших малышей, менять испорченные подгузники, согревать молоко и возиться с непоседливыми жеребятами. Все это было тем суррогатом настоящего материнства, которого они были лишены, и не потому ли так тесно дружила с принцессой Саншайн, у которой самой подрастало два жеребенка, дав той возможность когда-то повозиться с ее малышками? – «Так значит, вся моя жизнь была ложью…».

Ответ на это пришел изнутри. Не громом фанфар, не озарением, и не мыслью – я просто почувствовала ласковое утешение, которого была лишена вот уже почти год. Без звуков привычного голоса, заставляющего вибрировать мое тело, я просто почувствовала ручеек утешения и ласковой укоризны, идущий из глубины души. Действительно, на что я могла жаловаться? На то, что мне не сказали «всей правды»? И это при том, что сама я хранила столько секретов, что узнай о них кто-то иной, и меня бы совершенно справедливо оплевали бы с ног до ушей! Что рассказали бы пони, узнав о творимом своей повелительницей за эти века? Что бы подумали, что бы сказали, и как осудили бы ту, что отдавала до конца все эти годы самое себя, стремясь сделать лучше их жизнь – как бы они приняли эту правду? Как бы смирились с тем, что у их правительницы, принцессы, богини, есть желания, неотличимые от желаний простой земнопони, день-деньской копающейся в земле? О, я знала о том, что могли бы сказать или сделать те, кто был вечно в оппозиции к власти! К власти любой – хорошей, плохой или ужасной, справедливой или тиранической, народной или единовластной. Как легко будет раздуть до небес этот пожар, со скорбными мордами и безумной радостью в глазах подсчитывая вместе с благодарными слушателями, читателями и любителями слухов те средства, что были потрачены на попытки воплотить в жизнь эту бесплодную мечту. Мечтая о том, на что потратили бы их сами — для блага других, конечно же, но и не забывая себя.

И пожар охватит все государство, казавшееся незыблемым до этого дня.

«Не в мою смену, твари!» - мысленно прошептала я.

— «Наверное, я боялась того, что чувствовала, и о чем подозревала» — наконец, негромко призналась я. Сидеть вот так, обнимая кого-то через одеяло, было не слишком удобно, и завозившись, я попыталась вывернуться, чтобы прикрыть хотя бы спину, замерзающую на сквозняке – «Все это так странно и необычно – быть сначала одной во всем мире, потом завести друзей, приемную семью, мужа, и в конце концов, отыскать настоящую. Наверное, даже Графит не придумал бы такого в этих своих кобыльих романах».

— «Романы – лишь отражение того, что иногда может дать нам настоящая жизнь» — тяжело вздохнув, Селестия медленно разжала объятья, и с каким-то новым выражением поглядела мне в глаза – «Вот ты и узнала то, что стояло между нами всю эту жизнь. Но примешь ли ты это?».

— «Что именно? Двух матерей и отца-стеклянного бака? Ну…» — я сделала нарочито задумчивый вид, постукивая копытом по нижней губе, что не укрылось от взгляда принцессы – «Посмотрим по вашему поведению!».

— «Скраппи! Я же серьезно!».

— «Как я могу отвернуться, и сказать тебе нет?» — в свою очередь, выдохнула я, крепко сжимая переднюю ногу принцессы, словно хватаясь за спасательный круг перед прыжком в ледяную воду – «Ты дала мне жизнь, и не важно, зачем и для чего. Это мне нужно извиняться перед тобой за то, что я отвергла все то, что ты мне дала. Хотя какие могут быть извинения за то, что я сделала? Прости меня, если когда-нибудь сможешь – я должна была это сказать, но никакие слова не изменят содеянного. И не уменьшат моей вины».

— «Ничего, моя хорошая. В жизни каждого приходит день, когда он делает выбор. И я уважаю твой, даже если была не согласна с ним» — погладив меня по спине, произнесла та, кого я все еще мысленно называла тетушкой. Хотя теперь я понимала, почему это слово резало мне язык. Однако мне показалось, что я ощутила стоявшую за этими словами какую-то фальшь, но не придала этому значения. В конце концов, я ведь знала, что такое говорить успокаивающие слова, даже если сама в них не веришь – «Каждый жеребенок суть продолжение своего родителя, рожденный из их мыслей и надежд. И наверное правы те, кто считает, что это в дальнейшем и определяет их метку. Кто-то рождается из желания получить новый опыт, кто-то – из сильной любви. Кто-то зачинается из непреодолимого позыва к продолжению рода, а кто-то – под влиянием хитрости и далеко идущих планов. Но каждый будет тем, что создавшие его пони принесут с собой в этот мир, и оставят в нем после себя».

— «А из чего родилась я?».

Копыто, гладившее меня по спине, остановилось.

— «Из страха» — наконец, едва слышно прошептала Селестия – «Из тяжелого, как неподъемный груз, страха».

— «Ну, тогда понятно, откуда я вижу всяких там страховидл» — неловко пошутила я, ощутив всю бестактность, и в то же время неизбежность заданного вопроса — «Ну, как это было с Дэрпи. Значит, не все еще потеряно для меня, и я смогу приносить пони хоть немного пользы. Правда?».

— «Ты помнишь, что мы обещали друг другу?» — снова спросила меня та, что была для меня принцессой, затем самозванной родственницей, оказавшись в конце концов той, благодаря кому я и появилась на свет — «Что же касается Дэрпи… Скажи, а ты еще видишь чудовищ, которых не видят другие?».

— «Нууууууу… Иногда?» — вспомнив вылазку за пределы подземного города-порта, промычала я, буквально макушкой ощущая пристальный взгляд лавандовых глаз.

— «А в городах? В домах?» — я насторожилась еще больше, почуствовав, как напряглась сидевшая рядом кобыла – «В комнатах? Или… под кроватью?».

— «Под кроватью?!» — Так, стоп. Я что, спала или бредила? Громадный аликорн размером с повозку, и таящейся внутри него мощью термоядерного взрыва, боится монстров из-под кровати? Я не знала, что больше хотелось сделать – обалдеть, или истошно заржать – «Ну, я могу проверить…».

— «Скраппи, стой! Давай не будем совершать поспешных действий!» – ох, богини и все, что с ними связанное — она и вправду боялась! Селестия вновь напряглась, и схватила меня за ногу, притягивая к себе, едва слышно закончив – «Может, если мы просто посидим тут, вдвоем, то ничего не случится?».

— «А если там действительно кто-нибудь есть? Я же от страха уписаюсь, пока не выясню это наверняка!».

— «Скраппи!» — не слушая лихорадочного шепота, я спрыгнула на пол, и медвежонком полезла под кровать. Поднапрягшись и крякнув, я приподняла загорбком один ее край, и внимательно вгляделась в темноту, ощущая лишь не слишком заметный запах пыли. Палас в этом месте был не так вытерт копытами как в остальной комнате, выделяясь в полумраке более светлым квадратом, казавшимся еще светлее рядом с простым фанерным кроватным дном. Да уж, это вам не дворец с его резными чудовищами, каждое из которых весило как вся мебель в комнате этого отеля...

— «Что там? Что там, Скраппи?» — дно кровати, сколоченное из прикрытых фанерой досок, было абсолютно пустым. Никто не выпрыгивал из темноты, никто не клацал зубами, и я уже собиралась было опустить на место задравшуюся кверху мебель, но все же что-то заставило меня замереть, удерживая на спине нелегкий груз, да еще и с шебуршившейся где-то сверху принцессой.

Не свалилась бы, пугливое существо. А то враз по статье «оскорбление божественного величия» можно отчалить, невзирая на прорезавшиеся родительские чувства. Вон, Луна уже наигралась в мамашку, и теперь даже удрать не успеешь, если сделаешь что-то не так.

Или опять очутишься в джакузи.

— «Ну… Вроде как… Ничего. Представляешь?» — после этих слов меня чуть не сдуло вместе с кроватью от раздавшегося сверху облегченного выдоха. Однако я не спешила опускать кровать, пристально вглядываясь в темноту, в самый дальний и темный угол – «Хотя подожди-ка… Ага!».

— «Что?!».

Это было не чудовище. Вернее, не то чудовище, которое я ожидала увидеть. Просто странная тварь, притулившаяся в одном из уголков под кроватью – она напоминала какого-то длиннолапого паука-косиножку, но вместо нелепого в своей миниатюрности блошиного тела, имело небольшую круглую голову и пузатое брюшко, перетекающее в толстенький хвост. Несколько блестящих глаз уставились на меня, понемногу становясь все больше и больше, но перед тем, как я уже собралась заорать, с грохотом перевернуть вместе с принцессой лежавшую у меня на спине кровать, тварюжка заработала всеми своими длинными лапами-хворостинками, и в самый дальний угол, трясясь, как осиновый лист.

— «Скраппи, что там?!» — испуганно прошипели откуда-то сверху. При этих звуках мелкое чудовище постаралось размазаться по днищу кровати, и для чего-то даже прикрыло передними лапами глаза, оставив на обозрение только длинный хоботок, напоминающий не острый комариный ланцет, а подобие расширяющейся трубки, похожей на какой-то духовой инструмент.

«Вот будет забавно, если оно еще и дудеть им умеет» — подумала я. И в самом деле, мне вдруг показалось, что я и вправду услышала едва слышное гудение, похожее на звук небольшого осеннего сквознячка, грустно дующего в окно. Что-то серебристое маячило на краю зрения, исчезая, если я смотрела прямо на монстра, и появляясь, как только я отводила глаза. Что-то тонкое, тоньше волоса, похожее на паутину, которое сплело это странное существо, и мне вдруг показалось, что вряд ли такая крошечная конструкция предназначалась для охоты на кого-то, крупнее блохи или отощавшего комара. Крошечные пылинки, серебрившиеся в свете занимавшегося рассвета, проплывали неподалеку, и я заметила, как членистоногий паукомонстр повел в их сторону нелепой своей головой, не открывая глаз всосав сразу несколько блестящих искорок своим чудным раструбом-ртом.

— «Пыль. Видимо, забыли убраться» — демонстративно кашлянула я, после чего строго поглядела на мелкого лишенца, решившего зачем-то пошпионить за нашей принцессой. Хотя нет – это же мы были гостями в этой комнате, и кто знает, не стану ли я той бессердечной тварью, что вышвырнет из дома его законного хозяина, живущего тут уже много лет, если не веков?

«Странные мысли» — понемногу дрожь длинных лапок унялась, и их обладатель раздвинул свои конечности, чтобы удостовериться, что его пока не собирались убивать, или с визгом швыряться кроватью. Круглые глаза, которых я насчитала не меньше шести, вновь уставились на меня, породив в душе какое-то странное ощущение, которое я назвала бы неловкостью. Вновь покашляв, я пожала плечами, и осторожно опустила кровать, старательно не обращая внимание на раздавшийся облегченный выдох-гудение. Словно на детскую дудочку наступила – «Странные мысли. И странное поведение. Но почему мне вдруг так легко это было делать? Просто оставить все как есть, не пытаясь ни изучить этого подкроватного монстра, ни найти ему место в жизни, распорядившись, словно хозяин своим рабом. Просто уйти, ведь нам нечего было делить».

— «Ты ведь что-то нашла, правда?» — требовательно осведомилась пегаска, обращаясь к моей взлохмаченной голове, появившейся из-под кровати – «Скажи мне, это по-настоящему страшно?».

— «Нет».

— «Нет?».

— «Просто что-то вроде маленького паучка».

— «И насколько же маленького?» — уже спокойнее, но еще не до конца убежденная, поинтересовалась принцесса. Сделав самые честные глаза, я развела копыта на полдюйма, старательно гоня из головы длинные лапы, способные охватить небольшую тарелку.

— «Есть разные чудовища. И разные монстры. Хуже всех те, в которых мы превращаемся сами. А эти… Они не опасны».

— «Чудовища? Не опасны?» — с недоверием подняла бровь та.

— «Не в том смысле, что совсем не опасны. Они не охотятся на пони, вот что я имела в виду. Это не исчадия Тьмы, которых мы уничтожали полгода, и не порабощенные ею чудовища. Просто есть очень странные существа, которые приходят из этой тьмы, но они… Они не конкурируют с имеющимися в природе видами, и они ищут место в этом мире. Поэтому я считаю, что мы должны им это место дать. Может быть, даже потесниться, если понадобится. Но не уничтожать».

— «Скажи, ты уверена в своих суждениях?».

— «Я опробовала их на себе» — на секунду отведя взгляд, я вспомнила Крикета, Торгу, Скрипа, и других странных существ, с которыми повстречалась полгода назад. Все они были странными, непонятными, а многие вообще не принадлежали этому миру. Но каждый из них, так или иначе, хотел жить, и каждый имел возможность на это. По крайней мере, пока не приходили какие-нибудь охотники на чудовищ – или я. Но и меня не оставляло настойчиво рвущееся в сознание чувство, что мы не имели право решать, как им жить, и даже если они беспокоили окружавшие их земли, то нам следовало учиться сосуществованию с этими загадочными существами.

И не о том ли говорилось в послании ушедших от нас людей?

— «Вот ты немножечко и повзрослела, Скраппи» — мягко улыбнулась принцесса. Создательница. Мать. Я еще не знала, когда смогу произнести для нее это слово, но почему-то была уверена в том, что это произойдет очень скоро, и мне будет гораздо легче сделать это, чем назвать ее какой-то там теткой – «И спасибо. Ты даже не представляешь, как давно я хотела открыться, и как нужен мне был этот разговор. Но смотри – кажется, скоро наступит утро? Быть может, ты… Умммм… Останешься здесь, со мной, до утра?».

— «Конечно же, Ваше Высочество» — церемонно поклонившись, я медвежонком полезла на кровать, и покрываясь мурашками от собственной храбрости, ткнула копытом в дальний угол комнаты – «Ой! А что это там? Привидение? И невидимые, чудовищные пауки?!».

— «Кажется, я начинаю понимать, как чувствовала себя Луна, когда вернулась из этой своей Обители вместе с тобой» — посетовала новоявленная мать, стремительно, учитывая ее габариты, снова ныряя под одеяло, откуда меня настойчиво выпихнули на ночной морозец, начинающийся скапливаться в комнате из-за открытого мною окна – «Учти, Скраппи, все произошедшее не делает тебе не то что поблажек – поверь, ты еще будешь плакать и жаловаться на судьбу, когда я всерьез возьмусь за твое обучение после Луны!».

* * *

Что ж, это было неожиданно. Я и в самом деле не ожидала такого вот поворота, затолкав все, о чем узнала в Ядре, подальше в память, забросив все в шахту глубокого бункера, над которым насыпала холм, на котором построила дом, и поселилась в нем, словно бессменный хранитель-дракон, сторожа похороненное. Но все пошло прахом, от дома и холма ничего не осталось, а бункер превратился в исходящую черным дымом воронку, выпуская наружу все то, о чем я старалась забыть. Нет, я не визжала от восторга, не прыгала до потолка, узнав о подобном родстве – да, это было не просто лестно, это был бы джек-пот жизни всех поколений для любого подданного принцесс, но для меня… Я вдруг подумала, что именно так должен был ощущать себя «принц» Блюблад – кусочком чьих-то планов, после реализации превратившийся в дорогой сувенир, который и выбросить жалко, и использовать неудобно, навечно застыв слепком достигнутого одной мудрой и безжалостной принцессой. Я отказалась от дарованного мне по праву рождения, как называла мое становление Луна, я не прошла проверку, экзамен, и сама, своею волей лишила себя того будущего, что прочила мне Селестия, нуждавшаяся в поддержке на ее долгом пути. Что ж, теперь я и сама стану эпизодом в ее казавшейся бесконечной жизни, и мне оставалось лишь надеяться, что и меня будут вспоминать, как ее ушедшую ученицу, так много сделавшую для здоровья пони целой страны. Поэтому я совершенно не удивилась, когда меня бесцеремонно разбудили с самого раннего, мать его, утра и мягко, но решительно выставили с помощью телекинеза в уборную, когда мне вздумалось устроить очередной утренний харчемет. Так что из номера принцессы я вернулась разбитая бессонной ночью, с гудящей от усталости головой, да еще и обласканная тяжелыми взглядами горничных, наверняка приписавших тяжелому похмелью те трубные звуки, которые я издавала в гудевший от ужаса унитаз.

— «Я рада, что у тебя хорошее настроение. Даже несмотря на бессонную ночь» — произнесла прихорошившаяся принцесса, вместе со мною спустившись в холл отеля.

— «Это так странно. Ну, я имею в виду, то, что произошло этой ночью» — хмыкнула я. В отличие от свежеумытой, одетой для прогулки пегаски, я накрутила на голову полотенце, нацепила нашедшийся в шкафу халат, и сунула ноги в теплые розовые накопытники, всем своим видом показывая, что после бессонной ночи, посвященной охране Ее Августейшего Высочества от всяких там жутких подкроватных бабаек, на улицу меня вытащить смогут лишь под угрозой немедленного расстрела – «Я даже и не думала, что это будет вот так… Ну, что это произойдет где-нибудь во дворце, или под Сталлионградом, в комплексе Древних. А не в обычном отеле с номерами за две сотни бит».

Кажется, я произнесла это слишком громко. Кажется, пони подумали что-то не то. И кажется, все это вместе заставило каждого в холле повернуться, и уставиться на меня.

«Иногда мой язык доведет меня до беды».

Что ж, возможно, это было и к лучшему, и в головы окружающих, включая персонал отеля или неприметного типа в шляпе и очках, притаившегося за одной из колонн, где он день-деньской читал газету, не пришла ненужная мысль о том, кем на самом деле были две взбалмошные пегаски, остановившиеся в двух смежных номерах.

— «Однажды, Скраппи, окружающие заинтересуются твоими словами, и попросят тебя их объяснить» — хмыкнула белая кобыла, наклонившись ко мне. В ее глазах я увидела веселые зайчики света, которые исчезли с того дня, как мы переступили порог Мейнхеттенского вокзала, и снова вернулись после этой тяжелой ночи, полной запоздалых откровений – «Тогда тебе придется все это объяснять. И будь уверена, я постараюсь оказаться поблизости, чтобы не пропустить этот чудесный момент».

— «Ага. Совершенно не сомневаюсь» — буркнула я, но не удержалась, и громко зевнула, вызвав очередной августейший смешок. После всех признаний и разговоров мы не заснули, а так и просидели до самого утра, пока меня не сморил тяжелый, без сновидений, липкий предутренний сон. Проводив отчалившую погулять принцессу, нарочито громко прощебетавшую на прощание что-то про отличный денек и коньки, я продефилировала по холлу, запаслась совершенно ненужной газетой, и убедившись в том, что все возможные (и являющиеся таковыми) соглядатаи осведомлены о текущем положении моих дел, отчалила обратно в номер, где завалилась в кровать, добирать положенные мне часы сна.

Дело делом, а в моем состоянии и положении, признаться о котором я боялась даже самой себе, не стоило рисковать, и вновь доводить дело до госпиталя. В конце концов, были те, кому врачи были куда как нужнее, чем мне.

Пробуждение было… тошнотным. Именно такое слово я использовала бы для этого тянущего чувства в горле и животе, намекающего на возможную рвоту, не говоря уже о тяжелой, как чугунный котел, голове. И такой же звонкой, как этот котел, в чем я быстренько убедилась, когда испуганный вскрик в коридоре отозвался в ней нудной, гудящей болью, раскатившейся под черепушкой.

— «Да встаю я, встаю…» — простонала я, по привычке шаря копытом по тумбочке в поисках несуществующего будильника, подаренного когда-то не без намека мне Бабулей и Дедом. В отеле явно царила какая-то непонятная мне движуха, но даже в ответ на очередной испуганный вскрик я только с трудом приоткрыла глаза, зло сощурившиеся, как у неопытного китайского пчеловода.

— «Да что у вас там, пожар, что ли?..» — на все приказы и предложение встать тело отреагировало только вялым подергиванием конечностей, говоривших что я уже готова, уже поднимаюсь, вот еще чуть-чуть, и я уже иду…

— «Да чтоб вас всех!» — очередной вскрик откуда-то этажом ниже, вновь вырвал меня из объятий липкого сна. Пожар? Ну и что? Дыма нет, огня не видно, а если что – крылья есть, окно открыто. Здраво рассудив подобным образом, я перевернулась на другой бок, решив накрыть свободное ухо подушкой, и проклиная про себя чересчур острый слух наших четвероногих потомков, а заодно и зрение с обонянием. Но, как обычно, неприятности не нашли никого ближе, до кого они смогли бы докопаться в этот сырой и холодный денек, поэтому они скопом, уже по привычке, отправились лично ко мне.

Ведь я уже могла убедиться, что неприятности меня не ищут – они всегда точно знают, где я нахожусь.

Дробный стук копыт и грохот отлетевший от удара двери вновь вырвал меня из объятий сна, заставив зло зарычать, и не поворачиваясь, ухватиться за рукоять Фрегораха. Кто бы там ни явился ко мне в этот сраный день, он сильно рисковал познакомиться с такой увлекательной дисциплиной для фриков и отморозков, как насильственное шрамирование, не говоря уже о нескольких дополнительных, и абсолютно бесплатных отверстиях в носу и ушах.

— «А ну вставай! Гони все ценности и биты! Живо!».

Я медленно открыла глаза, и несколько долгих секунд просто глядела в одну точку, переваривая вопль, раздавшийся от двери. Вроде бы я все еще находилась в том же номере того же отеля того же города, в той же стране, и никакая магия не перенесла меня в захолустный кантон в сотне милях от Грифуса, в лагерь под деревом, на который наткнулись дезертиры из наспех собранного дворянского ополчения, после одного-единственного разгрома переквалифицировавшиеся в обыкновенных разбойников. Вокруг не шумел лес, не прогибались отсыревшие за ночь от налипшего на них снега стены палатки, но вот нога, бесцеремонно схватившая меня за волосы, и потащившая из кровати, была такой же грубой и решительной, как и лапа того атаман-барона, что первый нырнул в мое логово, пропахшее перегаром.

«Да ты okhuyel что-ли, ssuka?!».

Тело отреагировало бессознательно, теми движениями, к которым я уже привыкла за этот год непрерывных боев. Отдав накрученные на чью-то ногу волосы запрокинутой головой, я позволила вытащить себя из постели, и только потом, утвердившись на задних ногах, резко крутанулась, впечатывая нападающего в стену.

— «Ты кто, blyad, такой вообще?!» — зарычала я в морду бурого земнопони, прижав того к стене копытом передней ноги, упершейся в его горло. Вторая моя нога держалась за меч, которым я прижала к стене вторую его ногу, на копыте которой красовался шипастый кастет. Только богини знали, чего мне стоило удержать ее от удара слева, в подмышку, которым закончилась жизнь того глупого и чересчур хитрого атамана-барона, обхитрившего самого себя.

— «Блгрхххх… Срсссс».

— «Ты чего там булькнул?!» — не дождавшись ответа, я прекратила терзать его шею, и ухватившись за замечательный отложной воротник недешевого на вид пиджака, вновь шарахнула закашлявшегося идиота о стену – «Имя, звание, должность и цель прихода – живо!».

— «Это… Ограбление…» — прохрипел незнакомец, вновь попытавшись дернуть левой ногой. Проследив взглядом за его движениями, я отступила, и с удивлением уставилась на это чудо, шмякнувшееся на пол, словно мешок – «Отдавай… Кхе… Деньги…».

— «Это что за клоун, мать его за вымя, такой?» — поинтересовалась я у горничной, появившейся в дверях. Увы, уже знакомая мне кобылка не смогла внятно мне объяснить причину такого переполоха, испуганно семеня перед еще одним здоровяком, толкавшим ее перед собой с помощью летающей в облачке магии тяжелой дубинки. Увидев происходившее в номере, тот отшвырнул вскрикнувшую горничную, и бросился на меня, крестя перед собою порхавшим в телекинетическом захвате оружием.

— «Нет, ну это просто праздник какой-то!» — удивленно развела копытами я, и дождавшись, когда набегающий на меня противник размахнется, ударила, не задумываясь, и не колеблясь – «Утренник идиотов, yob vashu mat!».

Щелчок!

«Оружие должно кхепко сидеть у тебя в лапе или на копыте, но сама она должна быть хасслабленной и собханной одновхеменно. Ты не думаешь, не контхолируешь ее, а пхосто щелкаешь, как бичом, остхием отбвивая напхавленный на тебя выпад» — этот насмешливый удар-вызов мне когда-то показывал де Куттон. И я, не задумываясь, щелкнула, коротко и сильно дернув запястьем, со звоном отправив вырвавшуюся из телекинеза дубинку куда-то в угол, на удивление ловко исполнив этот не всегда удававшийся мне удар – «Но запомни, что пхи всей своей внешней эффектности, он не только позволит сохвать аплодисменты толпы, но и оставит тебя откхытой для любого рипоста».

— «Куда, blyad, без стука?!» — зарычала я, делая шаг в сторону, чтобы не столкнуться с разогнавшейся тушей. Несмотря на лощеный вид, прилизанные волосы и дорогие костюмы, двигались эти молодчики быстро, но кажется, были скорее бандитами, чем опытными бойцами с оружием – уж слишком старались они перейти в клинч, где можно было воспользоваться копытами, вооруженными шипастыми кастетами, сделанными из спиленных накопытников. Позволять такого я им не рискнула, и не успевший вовремя остановиться единорог получил закономерный удар эфесом за ухо, после чего свалился, и кроме приглушенного воя, других попыток вывести меня из себя не предпринимал — «А ноги вытирать кто будет, осел?!».

Ответить мне эти странные джентельпони не потрудились.

— «У вас тут что, в этой вашей лечебнице святого Ильхуфса день открытых дверей?» — поинтересовалась я у горничной, испуганно выглядывавшей из-за дверного косяка. Быстрыми, брезгливыми движениями меча я стянула с валявшихся аборигенов их самодельное оружие, после чего отправила его в коридор, не преминув отвесить попытавшемуся встать единорогу хороший пинок по ребрам, отправив того обратно на пол.

— «Эт-то нападение, мэм!» — испуганно прошептала та, косясь себе за спину, в коридор, откуда доносились испуганные голоса других постояльцев.

— «Эммм… А зачем?».

— «Ограбление!».

— «Ограбление?! То есть это настоящие эквестрийские бандиты?!» — не знаю, как отреагировала на мой прискорбный энтузиазм бедняжка, но первый из двух налетчиков определенно был против того жадного внимания, с которым я осматривала своих незваных гостей, с опаской отворачиваясь от моей мордочки, разглядывавшей его почти что в упор – «Ух ты! Нет, я уже видела однажды криминальных подонков, но это оказались какие-то там придурковатые контрабандисты, и с ними было абсолютно не весело. А тут – настоящие, мать их, эквестрийские бандиты! Blin, будет о чем мужу и подруге рассказать!».

— «Мы мобстеры… Сдавайся, а то будет хуже…» — прохрипел первый, опасливо вздрагивая и прикрывая глаза, когда я вскинула круп, и вновь впечатала оба задних копыта в пытавшегося подняться единорога, заставив того громко вскрикнуть, отлетая к противоположной стене – «Мы из Д.Н.А., поняла?».

— «Так это же замечательно! Вот вас мне и было нужно!» — кажется, мой энтузиазм был воспринят как-то не так, и лощеный подонок с непонятным мне испугом вытаращился на рукоять Фрегораха, который я засунула себе под крыло. Наверное, это из-за нелепого сочетания меча и пушистого халатика с розовыми накопытниками, которые я забыла с себя стянуть, отправляясь в постель – «Мэм! Да, вы – вы не могли бы вы посторожить этих двух, чтобы они никуда отсюда не выходили? Глядите, я могу оставить вам вот этот вот замечательный меч. Просто постойте рядом с ними вот с этой вот острой штукой, а если кто-нибудь дернется, то не волнуйтесь, и просто колите того в брюхо. После этого он будет уже и не боец, и не жилец, поэтому проблем быть не должно».

«Да, пожалуй, инструкция для новобранцев Легиона почему-то не сработала» — выходя из номера, подумала я. Услышав мое дружелюбное предложение, кобылка зачем-то закатила глаза, и сползла по косяку на пол, так что забрасывать полудурошных мобстеров в ванную, подпирая дверь ящиком от стола, пришлось мне самой. Поэтому в вояж по коридорам я отправилась в том же халате, всю дорогу до холла пытаясь понять, где опять носит моих репоголовых кретинов, нацепивших на себя девчачьего цвета броню. Сопротивление рассеявшихся по отелю бандитов было не слишком впечатляющим – большинство уже успело пробежаться по всем этажам, собрав награбленное в мешки, и мне оставалось лишь гнать их перед собою, уворачиваясь от стульев и ваз, которыми в меня придумали кидаться самые хитрые. Умные уже свалили, а смелые закончились на четвертом, когда очередная кобыла в жеребцовом пиджаке и отвратительно прилизанной гривой решила, что за попытку ткнуть меня каким-то ножом ей непременно выдадут премию и медаль, за что лишилась половины обоих ушей, которые я походя ей обрубила, оставив вопить, с ужасом вцепившись в кровоточащие обрубки. Жестоко? Да, я сама пожалела о том, что сделало тело, не задумываясь, закрутившее бабочку-мулине, отбивая удар зажатого в зубах ножа, и на противоходе обкарнавшее сунувшуюся ко мне башку. Но дело было сделано, и я совершила то, чему нас учили, и чему мы учили друг друга весь этот год. Не задумываясь, я отбивала летевшие в мою сторону пепельницы, вазы и прочие полезные в быту предметы, в свою очередь, успокаивая разошедшуюся банду животворящими ударами Фрегораха, огромное навершие которого оказалось крайне удобным для ударов по голове, которые отправляли противников на пол поблевать и подумать над своим поведением, когда меч, недовольно свистя, опускался на оказавшуюся крайне чувствительной точку за ухом. Кажется, у наших создателей там находился сосцевидный отросток, бывший частью височной кости, и проходивший в опасной близости от внутреннего и среднего уха, в которых располагались парные органы равновесия, но я даже примерно не представляла, как обстояло с этим дело у пони. Хотя те пируэты, которые выписывали после таких вот ударов пытавшиеся подняться, заставляли меня заподозрить, что физиология этих процессов была в чем-то сходной, поэтому без особенного зазрения совести лупила по тупым головам, оставляя за собой неуверенно шевелившиеся тела, и оттесняя прочих в холл отеля.

— «И где же эти придурки, когда они и вправду нужны?» — недовольно прогудела я, со звоном отбивая очередную металлическую треногу, обдавшую меня ворохом табачного пепла, скопившегося у нее внутри. Неплохо так размявшись по пути на первый этаж, я недовольным взглядом окинула помещение, особенное внимание уделяя колоннам, за которыми наверняка прятались любители потыкать чем-нибудь острым в меня и друг друга, после чего бросилась за оставшимися мобстерами, стараясь не запутаться ногами в полах изодранного и окровавленного халата – «А ну, стоять! Стоять, я кому сказала?! Я вас еще не всех рассмотрела, ублюдки членожопые! Стоять, а то глаз на жопу натяну, и моргать заставлю!».

Увы и ах, бегать в меховых тапочках и банном халате по улице оказалось не слишком удобно, и я едва не навернулась, поскользнувшись на скользком крыльце. Бросившие большую часть добычи бандиты решили дружно свалить, использовав для этого повозки с закрытыми по-зимнему раскладными тентами, и сколько бы я не металась из стороны в сторону, останавливаться они явно не собирались. Так что отбросив в сторону возбуждение и природную жадность (Не смей ухмыляться, Твайлайт! Не все живут на готовеньком, отправляя несложную должность библиотекаря, Ваше Толстеющее Высочество!), я подняла себя в воздух, и сложив крылья, с грохотом обрушилась на последнюю повозку, заставив тащивших их земнопони с грохотом и проклятиями растянуться на скользкой, вымощенной булыжником мостовой. Едва не переломив пополам длинный брус дышла, я соскочила с треснувшей деревяшки, и взмахнув свиснувшим клинком, свирепо уставилась на вжавшихся в сиденья пассажиров, одним своим взглядом пообещав тем все то же самое, что сотворила с их оставшимися в отеле подельниками, оставивших отпечатки моего неудовольствия на халате, ставшим из белого почти полностью красным. В таком вот живописном виде нас и обнаружили прибывшие на место гвардейцы, на которых я не менее свирепо уставилась, в своем легкомысленном халатике успев почти задубеть на холодном и мокром ветру.

— «Бросай оружие, преступное отродье!».

— «Иди в жопу, лейтенант! Где вы вообще шлялись, пока эти дебилы обносили целый отель?!» — вызверилась я, трясясь от холода как осиновый лист. Впрочем, это не помешало мне отбить в сторону парочку сунувшихся ко мне копий, когда окружившие меня гвардейцы решили с их помощью поставить меня на землю – «Я тут вообще пострадавшая, и если я еще и простужусь, то кроме нападения с целью ограбления, я им еще и иск об ущербе здоровья вчиню!».

— «Эй, я не мобстер!» — простонал один из хорошо и стильно одетых жеребчиков, все еще скрючившись в глубине повозки. Несмотря на промозглый ветер и мокрый снег, вылезти наружу ему мешал Фрегорах, которым я просто кольнула его в паре мест, несколькими короткими предложениями обрисовав то, что я могу сделать просто для смеха или от скуки, дожидаясь прибытия гвардейцев – «Я просто притворялся чтобы выглядеть как они!».

— «Тогда притворись, что дышишь!» — прошипела я, прижимая к его шее кровожадно задрожавший клинок. Казалось, бившаяся под модно, по-летнему выстриженной шерстью напряженная жилка приводила эту полосу синеватой стали в какой-то нездоровый восторг, порождая в моей голове ощущение кипящей крови, горячим компотом из черноплодной рябины прокатывающейся по языку.

— «Заберите ее от нас! Она же просто сумасшедшая!» — простонала его сообщница. Все это время кобыла просидела не двигаясь, хотя до того пыталась удрать, пока я успокаивала четвероногие двигатели этой упряжки с помощью мата, и живительных ударов по голове, но быстро передумала, когда меч впился в валявшийся рядом с нею мешок.

— «Сэр, там множество пони» — задыхаясь, проговорил вернувшийся из отеля гвардеец, тормозя возле командовавшего ими офицера – «Есть пострадавшие. Они все одеты как вот эти вот, и пытаются куда-то уйти».

— «Всех задержать!» — не раздумывая, скомандовал лейтенант, оборачиваясь ко мне. Приподнявшиеся было копья вновь уткнулись мне в ребра, посоветовав не шутить, и не провоцировать державших их пони – «И эту пегаску особенно! Похоже, очередная военная тронулась умом».

— «От фамозванца флышу!» — сердито махнула крылом я, ответив набычившемуся гвардейцу цитатой из одного древнего фильма[16]. Увы, я представляла, как делаются эти дела, и в моей памяти еще свежо было то происшествие с одним из моих подчиненных, слетевшего с катушек на ровном месте. Поэтому я не сопротивлялась, и только жалобно дрожала под промокшим, изорванным и изгвазданным халатом, с сердитой рожей глядя на какого-то члена профсоюза, невесть какими путями оказавшегося в этом месте. Прохаживаясь среди набежавших и налетевших гвардейцев, он по-хозяйски осматривался по сторонам, и даже имел наглость шептаться с каким-то сержантом, отозвав его в сторону для разговора. Среди всех и всяческих представителей власти я заметила нескольких пони, одетых в странную униформу, больше всего напоминавшую самую настоящую шинель, на портупее которой висели блокноты, дубинки и миниатюрные фонари. Двигаясь от одного пони к другому, они что-то записывали в свои книжки, после чего скрылись в глубине отеля, оставив меня долго таращиться вслед этим странным пони, так не похожим на окружающих их гвардейцев.

Впрочем, долго любоваться происходящим мне не довелось, и я лишь начала намекающе кашлять – то есть с полной самоотдачей изображать умирающую от гриппа, пневмонии и отека легких одновременно, заставляя окружающих передергиваться от очередного взрыва неприятных, выворачивающих наизнанку легкие звуков – как меня упаковали в подъехавший фургон охраны, который доставил меня в отделение местного Патруля.

В кандалах, заботливо надетых на меня по пути.

Что ж, тут все было по-прежнему: отставные гвардейцы у входа, облаченные в обшитую синей тканью броню, многочисленные посетители, вбегавшие и выбегавшие из дверей, да и само трехэтажное здание практически не изменилось – разве что добавился новый корпус, соединенный с ним арочным переходом, да и тот старался не выпячиваться, скромно притулившись позади старого отделения, выглядевшим теперь как его фасад. Заходя в двери здания, я не удержалась, и все же поискала глазами боковую аллею, где когда-то прятались сбежавшие контрабандисты, но быстро выкинула ее из головы, и поднимаясь по широкой лестнице на третий этаж, чувствовала разве что облегчение, что мне не пришлось сидеть в длинной очереди, среди ожидающих внимания дежурного офицера.

— «Так вот, значит, кого к нам принесло!» — со свирепой радостью оскалилась Армед Фур. С момента нашей последней встречи, полтора года назад, она совершенно не изменилась – разве что стала гораздо шире накладная колодка с наградами на груди, да прибавилось фотографий на стенах. Весь второй и третий этаж были выполнены из дерева, и кабинет капитана Мейнхеттенской гвардии соответствовал тем, что я видела через приоткрытые двери. Миновав лабиринт из многочисленных столов детективов, мы попали в большую и светлую комнату, хозяйка которой, как выяснилось, была в полном восторге по поводу моего незапланированного визита, но я все же успела несколько раз оглянуться, отмечая про себя такой же, как и в моем кабинете, простой и незамысловатый пол, лишенный каких-либо стульев, подушечек или скамеек. Похоже, эта дама предпочитала, чтобы ее подчиненные и задержанные отчитывались перед ней стоя, и даже растения в кадках, стоявшие у окна, не только не смягчали аскезу этого рабочего кабинета, но даже подчеркивали ее острыми гранями зазубренных листьев.

«Интересно, и нахрена она тут столько крапивы в кадках держит? Ничего покрасивее себе не нашла?».

— «А это для тех, кто сразу не внимает голосу разума, и приходится доносить им прописные истины через другие места!» — осклабилась Фур, перехватив мой недоумевающий взгляд на цветы. Да, эти противные крапивные кусты еще и цвели, удостоившись от меня нескольких удивленных взглядов на белые соцветия, похожие на крошечные колокольчики, белыми пятнами притаившиеся вдоль колючих стеблей – «Все на них смотрят сначала. Что ж, Раг, вот ты оказалась в моих копытах!».

— «Если ты хотела со мной повидаться, то могла бы и просто письмом пригласить» — фыркнула я. Убедившись, что получивший разрешение удалиться гвардеец ушел, я повела шеей в ошейнике, и гремя закованными в железо ногами, потопала к столу капитана, возле которого и плюхнулась, выжидающе глядя на Фур – «Помню, когда я прилетала сюда в последний раз, ты от меня скрывалась как от налогового инспектора…  Но это было давно. В общем, чо как?».

— «Молчать!».

— «Ой, ну вот что ты таки сразу вот так начинаешь? Нормально же сидели, разговаривали…» — вспомнив одно из посещений этого места вместе с Твайлайт, принялась прикалываться я, имитируя шаблонный одесский говорок – «Ой-вэй, и зачем ты таки так громко кричишь? Или ты забыла, что я могу организовать тебе что-то похожее, и в следующий раз кандалами греметь будешь ты, но только у меня в кабинете?».

— «Ну, все…» — кажется, мой экспромт ее только больше разозлил.

— «Фур, хватит!» — уже нормальным голосом, холодно рыкнула я, топнув копытами по полу, ответившему мне лязгом ударившей по нему цепи – «Ты не с подчиненным общаешься! Не забывайся, капитан!».

Что ж, это оказалось правильным ходом. Услышав начальственный окрик, пегаска опомнилась и медленно опустилась на место. Свирепо раздувавшиеся ее ноздри понемногу опали, и она начала успокаиваться, стараясь не встречаться с моим холодным, оценивающим взглядом, который я не спускала с нее, пока она бесцельно перекладывала по столу какие-то бумаги, стараясь прийти в себя после этой вспышки. Все верно, мы могли ссориться, могли сколько угодно назначать друг другу дуэли, но во время нашего расставания, когда Грифус покидали последние эквестрийские войска, мой ранг находился где-то между бригадным генералом и генерал-майором, и не капитану, пусть даже и отдельного воздушного гвардейского эскадрона «Мейнхеттенские Забияки», отказывать в уважении той, что оказалась у нее в кабинете, пусть даже и закованная в кандалы. Так же повел себя Хай. Так же поступила бы и я, доведись мне встретить того же Глиммерлайта «Челюсти» Туска. И я почувствовала первые ростки хоть какого-то уважения к этой гвардейской лошадке, когда та наконец успокоилась, и уже не столь злобно взглянула на меня, отложив в сторону уже не раз и не два отсортированные документы.

Я в таких случаях ломала попадающиеся под копыто карандаши, или бегала по потолку.

— «Я хочу знать, что произошло в этом отеле» — наконец, выдохнула она, вновь опуская взгляд на бумагу. Записей она никаких не вела, поэтому я решила не распинаться, в общих чертах обрисовав произошедшее. Впрочем, некоторые заметки она все же сделала, услышав о пострадавших во время драки – боем назвать всю эту клоунаду у меня язык не повернулся. Все остальное, включая мешки с награбленным и ушедшие экипажи, она пропустила мимо ушей, даже несмотря на запомненные мною опознавательные знаки последних, похожие на логотип мейнхеттенского такси.

— «Выходит, что от тебя пострадала куча народа, Раг» — резюмировала она, когда мой рассказ подошел к концу – «И если тех, кто, по твоим словам, к тебе вломился, еще можно привлечь к ответственности за хулиганство, то вот за остальных тебе придется ответить. Ты же первая на них всех напала, по твоим же словам».

— «Я? Да я вообще и мухи не обижу!» — решила обидеться я, заставив красную пегаску подарить мне ироничный взгляд со своей стороны стола — «Пони вообще какие-то странные в этом городе. Я им говорила, что добрая. Объясняла, кричала, и даже била – все равно не верят. Кошмар!».

— «Действительно. Именно так это и опишут в газетах. «Кошмар! Очередной ветеран вооруженных сил Эквестрии сошел с ума, и совершил насилие над постояльцами отеля!». А значит, теперь ты и в самом деле отправишься в одно изолированное заведение на острове в заливе».

— «Серьезно? И по каким же обвинениям ты попробуешь меня туда затолкать?» — внутренне сжавшись, хмыкнула я. Похоже, начинался настоящий, серьезный разговор, который мог бы пролить немного света на происходящее в этом городе — «Давай подумаем... Предотвратила ограбление отеля? Так за это меня наградить должны. Пострадавшие нападающие? Самозащита, капитан, не более того. Они были вооружены, что с радостью подтвердят многочисленные свидетели, что дает мне право на самозащиту, вплоть до самых серьезных мер. Помнишь, чем закончился суд по тому же поводу несколько лет назад? Так что это тоже у тебя не пройдет. Может, есть еще какие-нибудь идеи, что я могла нарушить?».

— «Свидетели уже завтра покажут, что ничего не помнят из-за перенесенного стресса. Причем половина из них заявит, что это ты напала на мирных работяг, помогавших перетаскивать вещи постояльцам отеля».

— «Угрожаешь применить свой «административный ресурс», чтобы это организовать?» — несмотря на ехидный голос, внутри меня начал собираться ледяной ком.

— «Это то, что грозит тебе в ближайшем будущем, поэтому начинай готовиться к долгому и захватывающему судебному процессу. А сейчас я хочу знать, что ты собиралась здесь делать» – прищурившись, ядовитым голосом поинтересовалась у меня капитан Забияк. Эмблема этого пегасьего эскадрона украшала голубое эквестрийское знамя у нее за спиной – «Каждый твой чих, каждый взмах крыльев, каждое движение хвоста!».

«Вот-так-так!» — подумала я. Вот тут уже было теплее. Это были уже не угрозы, похожие на туман – теперь мне было видно нацелившееся в меня копье. Но кто же держался за его древко?

— «Цели мои, капитан Армед Фур, просты и незатейливы» – закончив разглядывать свои кандалы, честно ответила я – «Я собираюсь как можно более точно исполнить указания, данные мне Ее Высочеством».

— «И это все?» — Фур долго ждала продолжения, напряженно глядя, как я обнюхиваю, и даже пытаюсь зубами открыть кандалы.

— «Конечно!» – как можно более дурным, ура-патриотическим голосом воскликнула я, когда дверь кабинета открылась, и в ней показалась голова секретаря участка, зажавшего в зубах не самую тонкую кипу бумаг – «Ну какие еще могут быть цели у верных подданных Эквестрийского королевства, кроме точного, быстрого и старательного исполнения повелений наших принцесс? Или ты считаешь, что допустимы еще какие-то желания и собственные планы? Нет, нет, и еще раз нет! Извини, но согласиться я с этим никак не могу! Августейшие повеления…».

Голова секретаря вздрогнула, и мгновенно исчезла за хлопнувшей дверью.

— «Но я хочу знать хотя бы направление твоей работы!» – зарычала кобыла, заставив меня гнусно усмехнуться, услышав невысказанную панику, сквозящую в этих словах.

— «Нет, ну какая ты все-таки забавная, Фур!» – хмыкнув, я намекающе положила на стол закованные в кандалы передние ноги – «Можно подумать, что принцессы отдельно упомянули, что я просто обязана делиться полученными инструкциями с окружающими, чтобы они могли как можно точнее растолковать мне, что же именно Ее Высочество имела в виду!».

— «Ее Высочество, да?» – прошипела пегаска, приближая свою морду к моей, и пристально глядя мне в глаза – «Так значит, ты прибыла сюда, как простой секретарь…».

— «… Ее Высочества, принцессы Селестии Эквестрийской. Ага» – беззаботно потянулась я, расправив хрустнувшие суставы, после чего резким движем набросила цепь от кандалов на шею красной пегаске, и с шутливой наглостью подула в раздувавшийся от гнева нос Фур – «А что, тебя тоже что-то не устраивает в наших диархах?».

На этот раз в моем тихом голосе сверкнула обнаженная сталь, острым стилетом готовая вонзиться в обнаженную плоть, заставив сидевшую напротив пони вздрогнуть.

— «Кому ты служишь, капитан Эквестрийской Гвардии Армед Фур?» — столь же тихим голосом продолжила я. На этот раз в нем не было спокойствия или показного радушия, как не было слабости и в полыхнувшем вдруг яростью теле, без усилий притянувшем к себе захрипевшую от неожиданности и испуга кобылу, распластавшуюся на собственном столе – «Кому ты верна, капитан «Мейнхеттенских Забияк»? Себе? Каким-то дельцам, управляющим тобою из-за кулис? Или все-таки Эквестрии и нашим принцессам?!».

— «Я… Всегда была… Верной…» — прохрипела та, пытаясь подсунуть копыто под душившую ее цепь. Заметив, как начала наливаться дурной кровью морда этой кобылы, уже буквально лежавшей на мне, я ослабила ноги, и подхватив ее под мышки, полностью перетянула к себе со стола, осторожно положив ее голову себе на живот. Даже не знаю, правильно ли я поступила, но почему-то мне вспомнились слова Луны о взаимоотношениях среди крылатых кобыл, сказанные после происшествия с Морнинг Рампейдж – мне нужно было показать, что я сильнее, что я ведущая в этом тандеме, в этом разговоре и в отношениях между нами, сколько бы времени ни прошло. Не знаю, получилось ли у меня или нет, но отпрянувшая от меня пегаска уже не пыталась орать, а в стрельнувших на меня глазах мне вдруг почудился отблеск испуга.

— «Хорошо. Я поверю тебе, Фур. Потому что я тоже верна нашим повелительницам. И поэтому я не понимаю, что здесь происходит. Но я вдруг захотела это выяснить, уж прости мне такое вот любопытство».

— «Любопытство, да? Знаем мы, что это за любопытство!» — потирая помятую шею, скривилась алая кобыла, с опаской поглядев на мои передние ноги. Забавно, а я ведь только сейчас заметила, что ей уже не так мало лет, если судить по морщинкам, обозначившимся вокруг глаз – «Тебя отстранили от действительной службы, но ты не готова потерять свою власть, и ради нее готова идти по головам! Думаешь, я не знаю, для чего мне в заместители навязали твоего дружка с нелепым именем? Думаешь, я не знаю, для чего он сманивает моих ребят на гражданскую службу?».

— «Да ну?!» — Ник Маккриди заделался заместителем капитана Гвардии Мейнхеттена? Ничего себе взлет! А как же разговоры о том, что даже перевод в другое отделение сопровождается понижением в должности до рядового?

— «О, ты хочешь сделать вид, что ничего не знаешь о том, что он и твоих оболтусов в юбках к себе перетащил?» — ядовито поинтересовалась Фур – «Да не свисти!».

— «Нет, я и вправду об этом не знала. Но теперь Легатом станет Хай Винд, поэтому требовать от него отчета, я думаю, уже поздно… А что, многие согласились?».

— «Вот у них и спроси! Когда выйдешь из тюряги, конечно. Если не успеешь до этого убежать, как ты всегда поступала».

— «Спрошу, спрошу…» — процедила я, разглядывая Армед Фур. И для чего она так сильно на меня давила, угрожала, пыталась заставить разозлиться, и совершить что-нибудь глупое? Для чего она раз за разом упоминала побег?

«Она хочет выкинуть меня отсюда» — пришла наконец-то оформившаяся мысль. Рожденная наблюдением за этой умной и решительной пони, вместо настоящего ареста, устроившей эдакое представление, но вместо камеры затащившей меня в свой кабинет. Не было никакого допроса, никаких показаний – она просто пыталась понять, что же именно произошло с вверенным ей объектом наблюдения, который ей полагалось… контролировать? Да, наверное так. Потому что кое-кто другой желает осуществления ее угроз. Возможно, это даже оформили в инструкции на случай, если бывший Легат Легиона прилетела сюда пошпионить, а не просто покувыркаться с очередной подружкой в номере отеля. Но если эти пони настолько могущественны, то почему бы ей просто не отойти в сторону вместо того, чтобы меня предупреждать?

«Ах, да – тогда тебя не поймут, Армед Фур. Не поймет начальство в лице командора, который непременно заинтересуется, почему это вместо официальной командировки одна пятнистая скандалистка оказалась за решеткой. А что хуже, этого могут совсем не понять и принцессы, которые, быть может, еще по привычке могли прикрывать эту мелкую сволочь. И то, что такая пакость случилась бы на твоей земле, с твоего согласия, заставило бы тебя отвечать на множество неудобных вопросов. Да, тут не то что должности и звания можно лишиться – вполне вероятно оказаться там же, на соседней скамье, если повелительницы не захотят поднимать большой шум. И поэтому единственным выходом для тебя было бы напугать, разозлить, и заставить уехать подальше из города».

Да, неприятный вырисовывался вариант. Но то, что эта часть расклада мне стала понятнее, сделало жизнь хоть немножечко веселее. Но я все еще не видела, кто держался за поднявшееся для удара копье.

— «Да, все изменилось в этом городе» — помолчав, признала я.

— «Все изменилось. Жизнь изменилась» — откликнулась кобыла. Она не позвала своего секретаря, не приказала швырнуть меня в камеру, из чего я заключила, что ей было от меня что-то нужно. А может, она просто не до конца убедилась, для чего я здесь оказалась, и не представляю ли в этом деле глаза и уши принцесс.

В конце концов, что может быть лучше, чем маскировка под опальную фаворитку, к которой, словно лакмусовой бумажке, потянутся недовольные или слишком неосторожные, слишком жаждущие перемен?

— «Прошло всего полгода, а ощущение, словно мы вернулись в другую страну. Вокруг новая жизнь, новые приоритеты, новые задачи и цели. Мы уже не вписываемся в новый ритм, Раг. Жизнь теперь принадлежит другим».

— «Это они так решили? Или тебе показалось?» — что-то это все напоминало. Эти слова, похожие на жалобу, замаскированную под недоуменное пожатие плеч… Уж очень они были похожи на слова наших предков, возвращавшихся после очередной тяжелой войны, и понимавших, что пока их не было, все вокруг уже принадлежало кому-то другому — «Ты представитель армии, Фур. Мускулов и иммунной системы нашего государства. И если ты вернулась и видишь, что пока мы там морозили матку и яичники в снегах Грифуса, кто-то решил взять себе власть…».

— «Ты думаешь, это все так просто? Тебе легко всех поучать, живя под крылышком наших принцесс, в столице, где к тебе и придраться-то лишний раз боятся!».

— «Ага. Так боятся, что несколько раз присылали комиссии с проверкой из Штаба».

— «Несколько раз? Какая ты душка! Это в столице, а тут…» — что ж, кажется, я все же нащупала болевую точку, и все, что было нужно – это ударить туда, где болит, чтобы слова полились рекой – «Попробуй сделай что-то, что придется не по нраву крупным воротилам, и эти проверки станут регулярными! Тебя замордуют комиссиями, оценками деятельности, утопят в бумажной работе, требуя отчеты, отчеты по отчетам, и итоговые отчеты о проделанной работе со всеми остальными отчетами! Ты никогда не считала, сколько твоих бойцов болело сенной лихорадкой, или перьевым гриппом? У тебя могут потребовать отчет об этом в максимально развернутом виде, с полными данными переболевших, их историей болезни, местах проживания, и установят срок в день или два! А если ты попробуешь возмутиться – еще и заставят делать это еженедельно, ежемесячно, ежеквартально! Проверка работы, подставы, тайные пострадавшие, на деле оказывающиеся журналистами, не говоря уже о грязи, льющейся изо всех газет. И нет никого, кто пришел бы тебе на помощь – даже свои отвернутся, и закроют глаза, ведь у каждого есть своя ноша, как говаривал старина Ильхуфс, и каждому предстоит нести ее самому!».

— «Ну, с этим не удивлюсь. У меня служат два твоих бывших патрульных и офицер, которых ты тупо сдала отморозкам из этого вашего Д.Н.А. Так за что им тебя любить то, или идти ради тебя на смерть?».

— «А они не «мои» ветераны, с которыми мы весь Грифус прошли!» — возмутилась красная. Резко поднявшись, она дошла до шкафа, и покосившись на меня, скривилась, под мою понимающую усмешку открывая скрывавшийся за книгами бар – «Можно подумать, что у тебя таких не было!».

— А, ты про Боттл, Джема, Кранча и прочих недовольных моим командованием офицеров, с рогом и без? Кажется, кто-то из них подался сюда, если мне память не изменяет?» – коротко хохотнула я, когда передо мною опустился стакан, всего на два дюйма наполненный золотистым напитком со знакомым запахом – «Вышвырнула, как обоссавшихся котят. А тому, кто их на это подбил, послала короткое, но энергичное послание – не связывайся, блядь, со мною! Судя по тому, что эти полгода прошли для Легиона спокойно, Аналитический Отдел либо угомонился, либо готовит какую-нибудь особо изощренную пакость. Но что бы этот ишак Трэйл ни придумал, бить он будет исподтишка, чужими копытами, ведь окажись он хоть в чем-то замаранным – я прекрасно знаю, где он живет».

— «Как же тебе легко. Запросто обвинила, запросто набросилась…» — горько посетовала красная пони, и не чокаясь, опустошила в себя свой бокал.

— «А что тебе мешает сделать точно так же?» — хмыкнула я, скривившись под ироничным взглядом кобылы, когда мой язык взорвался огнем от прокатившегося по нему кукурузного виски – «Назначь того, кого подозреваешь, ответственным за это дело, и нанеси ему парочку дружеских визитов с отрядом проверенных бойцов. Устрой веселую жизнь, чтобы даже посмотреть в твою сторону косо боялся!».

— «Я тебе уже сказала, чем это закончится. Они обратятся в мэрию, пускай и без мэра, и администрация города съест меня вместе с дерьмом. А ты? Какие обвинения ты можешь им предъявить, и кому? Респектабельному банкиру? Хозяину треста? Владельцу сети лавочек и магазинов? Они думаешь сами марают копыта во всех этих мерзких вещах?».

— «О? И каких же?» — вот что значит сила хорошей попойки, Твайлайт! Не успели мы налить по второй, как у меня уже начала появляться интересная информация. Вот и говори после этого, что алкоголь вреден для жизни!

— «А то ты не знаешь» — разлив очередную порцию «Дикого Пегаса», хозяйка кабинета не стала глотать ее целиком, а медленно пригубила, остро взглянув на меня поверх края бокала – «Коррупция. Взяточничество. Политические интриги».

— «Ой, да не свисти, Фур!» — кажется, доза оказалась все-таки маловата, поэтому следующую порцию я разлила уже самостоятельно, не пожалев – «Этим занимаются все политики и единороги, как я слышала. Варятся в собственном соку, из которого потом принцесса выжимает то, что ей нужно. А тут? Ты же видела, что происходит – город похож на подыхающую собаку, на теле и в теле которой копошатся самые разные паразиты. Так что они тут едят?».

— «Ну и мерзкая же ты тварюжка, Раг…» — скривившись после могучего, под стать моему, глотка, кобыла втянула в себя воздух, смаргивая выступившие слезы, не пожелав уступить хотя бы в этом – «Тут творится бизнес, дура. Крупные дела. И к власти пришли деловые пони, которые не собираются подчиняться протухшим правилам и замшелым догмам. Ну, так они говорят. Думаешь, администрация что-то решает? Думаешь, мэра города не могут выбрать вот уже несколько лет только потому, что идущие по улицам пони не способны договориться о том, кто же будет управляющим этим местом?».

— «Значит, кто-то затягивает избрание градоначальника?» — спросила я саму себя под презрительное хмыканье с другой половины стола.

— «А зачем им вообще градоначальник? При такой свободе, которую получили умные и ловкие пони после смерти старого управляющего банком Мейнхеттена, какой-то там управленец, да еще и назначенный из Кантерлота, им совершенно ни к чему».

— «Понятно. Да, многовато воли дала этому городу принцесса, ты не находишь?» — мрачно буркнула я. Пусть даже разговорившаяся пегаска, которую все сказанное явно хватало за живое, и не называла конкретных имен, образ врага внезапно нарисовался на горизонте, напоминая появившийся из тумана огромный линкор, чья тупорылая, прущая вперед туша готовилась переехать мой утлый баркас – «И эти тресты, общества доверительного управления… Ты же понимаешь, что это финансовые пирамиды, обогащающие лишь владельцев?».

— «Они слишком сильны, Раг. И не нам с ними бороться».

— «Ну, хорошо. А если попробовать договориться? Я ведь проделывала что-то подобное, года полтора назад. Посетила всех, кто решил меня опрокинуть, нагло сперев мои биты, после чего устроила непонятливым наглядную презентацию. Может, после того случая, даже не понадобится экстренных мер?».

— «Поговорить? Ты толкаешь меня на должностное преступление, Раг?» — удивилась кобыла, для чего-то поглядывая на дверь.

— «А что? Ты сама говорила, что это очень респектабельные пони» – я лишь ухмыльнулась в ответ на злое шипение собеседницы, сообразившей, что ее подвел болтливый пегаский язык.

— «Я еще не готова отправиться на слушание дисциплинарной комиссии, Раг! Тем более с тобой, раз ты уже отстранена от дел!» — она отвернулась, всем своим видом выражая непреклонную решимость – «Богатенькая дочка влиятельных родителей учит бедных пони, как им выйти из зоны комфорта! Самой-то не смешно?».

— «Я только сейчас, после своего возвращения, узнала о том, что пони почему-то считают меня выходцем из высшего света. Забавно…».

— «А этого что, не видно? Ты ведешь себя как избалованная дочка богатого и влиятельного клана, который не может признать тебя открыто, но и не отдал на воспитание в другую семью, или приют. Кто-то из единорогов нового строя, верно? Пайперы, Саншайны или Шайнинги – я даже не собираюсь угадывать кто!».

— «А у тебя самой дети есть?» — не обидевшись, я только пожала плечами, и чокнувшись бокалом с бутылкой «Пегаса», представила себе реакцию командора, доведись тому узнать, к чьему клану меня приписала молва. Получалось смешно – «Знаешь, пока ты и прочие офицеры зависали на дружеских гвардейских пирушках в Савойе или у Мадам Дюбари, хлопая в потолок пробками молодого грифоньего вина, я мучительно пыталась выбрать, купить ли мне еды, чтобы накормить детей, или одеяльца побольше, потому что под старыми они уже не умещались – ведь денег было только на что-то одно. А может, тебя тоже пытали – и не просто избивая, ведь эта затея прекратила быть смешной уже через несколько дней, а запекая живьем в печи?».

— «О, ты решила похвастаться тяжеленькой жизнью, или боевыми шрамами, что ли?».

— «Я пытаюсь понять, что тебе не дает поступить так же, как я. Ты капитан гвардии Мейнхеттена, у тебя есть «Мейнхеттенские Забияки» — одно из лучших гвардейских подразделений, наверняка уже не раз устраивавшее потасовки с Легионом. Наша власть – власть принцесс и народа, делегированная тебе лично принцессами и народом, давшими тебе право силой оружия охранять их мирную жизнь! И ты будешь утверждать, что ничего не можешь сделать? Что какие-то лавочники и ростовщики смеют приказывать тебе? Самой-то не смешно?».

— «Мне не до смеха!» – я видела что мои слова зацепили ее. Что она еще никогда не думала о себе вот так. Не просто как о командующем офицере, а как о ком-то большем. За кем стоит реальная власть, проводником которой она являлась – «Ты просто не видела этих пони!».

— «Так познакомь нас. Быть может, тогда и сообразим, что с ними сделать… вдвоем» — эти слова вырвались у меня случайно, но и они же заставили вздрогнуть от пришедшей в голову мысли. А что если и вправду все эти уроки, все эти наставления, которыми загружали меня принцессы, и в самом деле имеют под собой рациональное зерно? «Благословенны аликорны, ибо разум их есть высшая сила, и сильнее он разума многих и многих, собранных воедино» — вспомнилась какая-то цитата из одной книги. Неужели принцессы были правы, и все, что говорила мне та же Твайлайт, имело все-таки какой-то смысл? Быть может, стоило попробовать повторить тот эксперимент, который я сама признала несостоятельным, ведь сделать врага не противником, а затем и другом в прошлый раз у меня не получилось. Гриндофт изначально не был врагом, а письмо для другого монарха, наспех нацарапанное под диктовку Твайлайт, так и затерялось на бесконечных просторах, разделявших две страны, либо не дойдя до Кристальной Империи, или попросту не удостоилось ответа. Конечно, после этой моей эскапады с мелкой жужелицей (знать бы еще, что с нею делать!) до конца своих дней в эту далекую северную страну мне было лучше не приезжать, но даже если высокий литературный слог явно был мне не по плечу, то почему бы и не попробовать подружиться более деятельным, так сказать, путем, заставив говорить за себя не слова, но поступки?

— «Так ты сможешь организовать нам встречу?».

— «Ты сама-то соображаешь, о чем говоришь?!».

— «И о чем же? Ты же сама только что заявляла о том, что это респектабельные, уважаемые, не бедные и известные пони, а не какие-то там хобо[17]».

— «Это ты генеральному прокурору расскажешь!».

— «Ага! Так значит, не такие уж и респектабельные, да?».

— «Доказательств никогда не было собрано» – кисло ответила Фур. Добивать ее тем, что я уже имела честь встречаться с генеральным прокурором, и та настоятельно приглашала меня поработать с ней, я не стала – «И нет, я не собираюсь что-то там организовывать. Ведь для суда это будет означать, что на момент нашего разговора я знала как найти этих пони, выйти на них, а значит, тесно связана с ними».

— «Ну, тогда тебе придется случайно оказаться там вместе со мной» — я решила не заострять внимания на том, что она и сама, похоже, не понимала до конца, в какую паутину попала. Или понимала, но смирилась, видя происходящее, и не желая быть перееханной паровозом стремительно несущегося вперед прогресса, пыталась ухватить что могла, с тревогой глядя в мрачное будущее, и отмахиваясь от увиденного впереди? А может, ей и впрямь пообещали спокойную отставку по выслуге лет без разбирательств, и возможность оставить себе заработанное? Кто знает, что могли предложить эти дельцы из Д.Н.А, но мне вдруг начало казаться, что принцесса в чем-то крупно просчиталась, и ослабив свой надзор за этим вольнолюбивым городом предпринимателей, сама того не желая, лишила своей поддержки те «здоровые силы», которые были призваны за этим городом и следить. Возможно, это была ошибочная мысль, и за те полгода, которые я провела у грифонов, можно было бы уже сделать что-нибудь, чтобы привести в чувство оторвавшихся от реальности бизнес-пони… Или нет?

— «Капитан Гвардии Мейнхеттена – в каком-нибудь мобстерском притоне? Ты как вообще себе это представляешь?».

— «Встреча с информатором, к примеру» — с ходу предложила я, заставив алую пегаску подавиться возмущенным рычанием, которое она залила очередным глотком алкоголя – «Кто докажет, что это не так? Я в книжках читала, что ты имеешь право не разглашать свои источники информации, если считаешь, что это может им повредить».

— «Книжки ты читала? Книжки?! Это что для тебя, всего-навсего очередная игра?».

— «Я играла в разные игры» — тряхнув головой, резким движением головы я отбросила с мордочки прикрывавшую ее челку, продемонстрировав Фур ее обезображенную часть – «И все они оставляли шрамы на душе и на теле. Хочешь сыграть в такую же, дорогой капитан? Поверь, мне не безразлично, что происходит в этом городе, но по причинам, о которых ты вряд ли догадываешься. Если тебе не все равно – мы можем попробовать разгрести эту кучу навоза, и для этого можно использовать несколько путей. Тот, которым бы я воспользовалась, предполагал, что ты просто назовешь мне несколько имен и адресов тех пони, о которых мы говорили, после чего их навещает Легион. Да, это шумно, бестолково, и заставит Д.Н.О. затаиться на время, зализывая раны и строя новую сеть. Но если ничто уже не поможет, я готова пойти и на это».

— «Этому не бывать!» — рявкнула кобыла, обрушивая копыта на свой замечательный стол. Я лишь развела в стороны передние ноги, предлагая ей самой оценить перспективы и размах этой операции, после чего оставалось лишь скорчить сочувствующую рожу, дожидаясь закономерного вопроса, который не мог не последовать. И это случилось – «А… Какой еще вариант у тебя был?».

— «Мы встречаемся с этими респектабельными пони. Мы разговариваем с этими респектабельными пони».

— «И о чем же они должны с тобой говорить?».

— «О погоде. О ценах на продукты. О многочисленных нищих, которых, несмотря на закон, становится все больше. О стремительном обнищании пони. О их бегстве в другие области и города. О том, что кучка пони богатеет, в то время как остальные влачат полунищенское существование. Ну, и о том, как эти уважаемые пони думают все это остановить».

— «И что будет дальше? Что, если они посочувствуют, согласятся с падением нравов и общим ухудшением жизни в Мейнхеттене? Расскажут о том, как грабительские налоги на бизнес приводят к стагнации экономики, а военные ремесленные цеха вынуждены закрываться, разоряясь один за другим из-за переноса заказов казны в Сталлионград?».

«Ох. А вот это было не честно!» - подумала я, вспомнив, как вовсю гоняла профсоюзных воротил, идя на обострение с бизнесом, провоцируя и буквально подталкивая их вышвырнуть все наше производство из Мейнхеттена. И вот такой вот итог. Даже не знаешь, радоваться, злорадствовать, или снова винить во всем себя – «Но нет. Они знали, на что шли. Они не были неразумными детьми, они ведали что творили, и теперь получили закономерный итог. Но почему же тогда так больно на душе?».

— «Тогда мы просто посидим, вспомним старые времена, во время которых солнце было горячее, трава зеленее, кобылки красивее, и всем было лучше. А заодно и то, что послужило причиной происходившего полтора года назад» — пусть мои намеки и были похожи на громкую отрыжку бегемота, удар попал в цель, заставив нахмуриться Армед Фур. Что ж, я и не сомневалась, что она тоже в курсе происходившего в то время, и наверняка радовалась вместе со всеми, читая одну передовицу за другой, рассказывавшие о том, как бизнес оздоравливается, выдавливая из города банду столичных прихлебателей – «Возможно, это даже сделает их сговорчивее, не находишь? А заодно и мы узнаем, кто тут мутит воду. Я тут прочитала в газетах, что собирается какая-то там комиссия, которая попытается чуть ли не отложиться от Кантерлота, потребовав выделить Мейнхеттен в автономную область?».

— «И что же ты сделаешь? Попробуешь на них надавить? Вот только на следующий день все газеты раструбят о попытке подкупа властью уважаемых членов профсоюза, бизнеса и прессы, выразителей нужд и чаяний народа, желающих как один сбросить ярмо кантерлотской знати. Если для тебя появление на газетных страницах просто приятная необходимость, то для меня это будет приговором».

— «Я? Надавить? Не смеши, кого я теперь испугаю, кроме своей семьи?» — вздохнула я, с сожалением глядя на быстро опустевшую бутылку. И не нужно так возмущаться, Твайлайт! В ней была всего треть, которой двум пегаскам и понюхать-то не хватило! – «Мы просто пообщаемся. Это разумные пони, как я поняла в прошлый раз, общаясь с их поверенными в делах, так что вполне возможно, что мы и сможем договориться».

— «Вы не сможете договориться» — что ж, переход от полного отрицания к частностям означало какой-то прогресс в нашем разговоре. Ну, по крайней мере, я надеялась на это. Знать бы еще, к чему это все приведет?

— «А если нет, то я просто мило поулыбаюсь им, и уйду» — пожала плечами я, передернув крыльями, перья на которых встопорщились от холодного ветерка, скользнувшего по копытам – «Что, не веришь? Честно-честно. А если что, меня всегда сможет задержать капитан Гвардии, случайно оказавшаяся в том же месте для встречи со своим информатором».

— «Зачем тебе это, Раг?» – в упор посмотрела на меня Армед Фур, отставляя в сторону пустой стакан – «Зачем ты так настойчиво пихаешь голову в пасть древоволку?».

— «Кто знает. Но мне совесть не позволит сесть на поезд и уехать дальше в свое путешествие, когда вокруг творятся такие дела» — тряхнув головой, я вновь набросила длинную челку на левую половину мордочки, скрывая свое уродство от себя и других. Эх, если бы можно было так же легко скрыть те шрамы, что уродовали мою душу… — «И я уверена, что тебя это тоже не оставляет равнодушной. Как капитана Гвардии Мейнхеттена, я имею в виду».

«Иначе «там» могут сделать соответствующие выводы» — недосказанность повисла в воздухе словно запах навозных лепешек, оставшихся за прошедшим по дороге стадом коров, заставив скривиться алую пегаску. Да, я выкручивала ей крылья и ноги, но тартар ее раздери, Твайлайт – зная о происходящем, она была обязана сообщить об этом в столицу! Но она не сделала этого, как я предполагала, и словно растерянный ребенок, потерявшийся на шумной площади, просто стояла и глазела по сторонам, пряча за агрессией неуверенность, растерянность и испуг. Быть может, вот так вот и рушились империи их создателей, когда по всей стране поднимало голову зло, а добро растерянно топталось на месте, вдруг лишившись воли и разума. Но я не собиралась допустить, чтобы это случилось вновь – не здесь, не сейчас.

«Не в мою смену, твари!», как говорило одно хорошее существо.

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 6

Наш разговор несколько затянулся, а поскольку я ничего не ела с утра, полпинты набирающего популярность кукурузного виски развезли меня не хуже галлона вина. Так что из кабинета я выходила уже порядком поддатая и навеселе, радостно заржав при виде знакомой фигуры.

— «Ник, дружище!» – воскликнула я, глядя на поджидавшего меня земнопони. Его рубашка казалась гораздо синее и толще, чем те тонкие голубые сорочки, которые он превратил в повседневную униформу охранника в Понивилле и Кантерлоте. К зиме, наверное, приоделся.

— «Чего тебе, лейтенант?» – недружелюбно окликнула его Фур.

— «Ограбление отеля, мэм. Мне казалось, это дело будет передано в отдел пониции».

— «Это было вооруженное ограбление, лейтенант. Поэтому дело остается под юрисдикцией Гвардии».

— «Понимаю, мэм» – помолчав и подумав, согласился зеленый жеребец. В его голосе я услышала уже знакомые мне интонации, с которыми он «воспитывал» умников выше его по должности и чину, и заранее осклабилась, предчувствуя порку чьей-то красной задницы, стоявшей у меня за спиной – «Я могу быть свободен, мэм? Моя помощь в опросе пострадавших, снятии показаний с раненых, опросе свидетелей и сборе вещественных доказательств, как я понимаю, не требуется?».

— «Свободен. Но вышеперечисленным все же займись» — как и все военные, Фур была жесткой в обращении с подчиненными, не разводя экивоков и политесов, хотя этот отрывистый приказ заставил поднять глаза даже привычных ко всему Мейнхеттенских гвардейцев, работавших за столами вокруг – «И эту вот с собой забери».

— «На каком основании, мэм?» — так совместить в одной-единственной фразе готовность выполнять приказ и безмерное удивление очевидной глупостью оного заставила даже меня завертеть хвостом от восторга – «Эта пони доставлена сюда как обвиняемая по делу, которым занимается Гвардия, как вы только что сообщили».

«Один-ноль! Так ее, Ники!».

— «Она была… переквалифицирована. Из обвиняемой в свидетели. Пока что» — неохотно выдавила из себя Фур, свирепо поглядев на мою лыбящуюся рожу, изо всех сил пытающуюся сдержать рвущийся изнутри смех – «И выпиши ей штраф. За незаконное ношение боевого оружия. Все!».

— «Эй! Это зако…» — я осеклась, получив по ноге намекающий пинок от подошедшего ко мне Маккриди, после чего насупилась, и недовольно покосилась на скопившихся в зале гвардейцев – «Но я буду жаловаться, учти! Я это так не оставлю!».

— «Пиши. Почитаем. Да и в сортире бумага снова заканчивается» – хмыкнула красная язва, ответив мне моей же фразой, после чего, под победные смешки подчиненных, удалилась к себе в кабинет, оставив меня переругиваться со старыми служаками, не упустившими возможность поиздеваться над конкуренткой, попавшейся в их копыта карающего правосудия. В общем, ничего серьезного не случилось, но по пути на второй этаж я выслушала множество участливых советов, рекомендовавших при входе в камеру уточнять, какая койка не занята, на обмен вещей не соглашаться, и в первую ночь не вздумать отвечать на провокации, которые будут доноситься из соседних камер. В свою очередь, я посоветовала этим старым гвардейским коням не расслаблять булки, сообщив о скором призыве в Легион в связи с понесенным им высокими потерями, и в общих чертах обрисовала, что ждет их морщинистые старые задницы, для которых уже готовятся целые вагоны палок из твердой виноградной лозы. В общем, под обоюдные подколки, со стороны похожие на яростную ругань, перемежавшуюся похожим на рев смехом то с одной, то с другой стороны, мы добрались до лестницы, отправившись не вниз, а прямо по переходу, в новый корпус участка.

— «Да, ты умеешь найти себе аудиторию везде, куда бы тебя не занесло» — вздохнул Ник, всю дорогу вздыхавший и прикрывавший копытом глаза, стараясь побыстрее утащить меня от разошедшихся сослуживцев. Добравшись до своего кабинета, на двери которой красовалось его имя и подозрительно знакомый значок в виде пузатого, расширяющегося книзу щита, похожего на поварской котелок, он дождался, пока я прогремлю туда скованными железом ногами, после чего тщательно закрыл за собой дверь, оставив ключ в замочной скважине.

Интересно, он тоже опасался чьих-то не в меру чутких ушей?

— «Ну как тебе?».

— «Что ж, неплохой кабинетик» — оглянувшись вокруг, я пробежалась взглядом по большому столу, паре шкафов с заваленными бумагами полками, дешевый половичок и светильник-кристалл под потолком. Несмотря на почти не прикрытый кирпич внешних стен, перекрытия и перегородки в здании были сплошь деревянными, порождая воспоминания об интерьере американских контор середины XIX, или начала ХХ века – «Неужели снова твой? А где крапива?».

— «Да, мой. А над любимыми цветочками капитана только ленивый не пошутил. Но это здание целиком мое, Си Ар».

— «Кто?!» — подумав секунду, я догадалась, что это сокращение первых букв моего имени, и тотчас же выругалась – «Ах ты… нигер! Вам всегда было трудно больше четырех букв произносить!».

— «Ты и вправду хочешь поссориться с тем, у кого ключ от твоих наручников?» — поднял брови бывший коп, но увидев, как я непритворно нахмурилась, явно не испытывая никакого восторга от придуманной им гарлемской клички, понятливо вскинул копыта – «Ладно-ладно, чика, не пыхти. Понял, больше не буду».

— «Я ведь тебе тоже могу такое придумать…».

— «Замяли. Вот, лучше на это погляди» — он подвинул ко мне кипу листов, часть которых оказалась чертежами и уже виденными мною эскизами оружия, обмундирования и одежды.

— «Так, дубинки вижу… Щиты говно – я тебе потом лучше и удобнее покажу… Оу. А это… Это то, что я думаю?».

— «О чем ты там подумала?» — с подозрением осведомился Ник в ответ на мой хохот, с которым я тыкала копытом в набросок – «Что тебя так развеселило?».

— «Штаны, Макриди! Штаны!» — я снова захохотала, хлопая копытом по полу – «Ты хотя бы представляешь, как они их будут надевать?!».

— «Нормально они их надевают, не беспокойся» — фыркнул жеребец, когда мой смех понемногу утих – «Знаешь, Раг, эти пони – они не такие уж и дикие, как ты себе представляешь, и знают о штанах с давних времен. Просто они были неудобными, и ткани нормальной не было в те времена, поэтому о них почти забыли. Нам их сшили на заказ, и обещали пошить еще, только чеки успевай подписывать. А ходить с голыми задницами поницейским я не позволю. Ты вон своих быков тоже в юбки нарядила, не забыла?».

— «Ладно, не кипятись» — отсмеявшись, я утерла выступившие на глазах слезы, вновь поправляя прикрывавшую левую половину мордочки гриву – «Так ты решил и для Мейнхеттена поницию организовать?».

— «В Кантерлоте традиции. Там слишком много Гвардии, и там нам не развернуться» — с сожалением вздохнул Ник. Хотя я не заметила в его голосе слишком большой печали по этому поводу – «Поэтому решено было провести полноценный эксперимент в Мейнхеттене. Зато тут нам сразу здание выделили, да и с пополнением вроде бы не должно быть проблем».

— «Ага, здорово…» — я отметила про себя фразу про рекрутов, но решила не обострять, и вначале выяснить, сколько из тех, кто нахлебался войны, решило уйти из Легиона. Ссориться еще и с Ником по поводу одной-двух контуберний я совершенно не собиралась, а вот иметь своих в новой организации, собирающейся заниматься поддержанием правопорядка, было не просто удобно, а жизненно необходимо – «Слушай, ты что, и вправду решил на значок эту бабу с весами воткнуть?».

— «Слушай, Раг, у тебя тут выработалась эта привычка – опошлять все, на что посмотришь, или и до этого была?» — сморщился Ник, глядя на круглый символ Мейнхеттенского участка, явно позаимствованный им из далекого прошлого его симбионта, и изображавший Фемиду в виде человеческой женщины с мечом, весами, и повязкой на голове. Пожалуй, это было не то, что одобрили бы принцессы…

— «Нет. Но головой иногда стоит думать. Ты бы еще сюда масонскую пирамиду с глазом, и светлый лик Вашингтона, Джефферсона или Франклина[18] пристроил. Или панораму горы Потомак[19]! Вот был бы повод для наших потомков подумать, и голову поломать!».

— «Ладно-ладно. Может, это и вправду был перебор» — вздохнул жеребец, нехотя водя ластиком по рисунку. Кажется, он хотел что-то сказать, но посмотрев на меня, просто хмыкнул, решив не углубляться в детали – «Но девиз я оставлю, что бы ты там не пищала».

— «Гад ты, Макриди. Просто гад» — вздохнув, я посмотрела на буквы, складывающиеся в знакомые вроде бы слова – «И что это значит? Последние два – «к звездам» — знаю, а вот первые два слова не опознаю».

— «Ну, почти угадала. Оно так и произносится, несмотря на то, что слов не два, а четыре» — услышав, что я не знаю ответа на известный ему вопрос, бывший коп тут же раздулся от гордости как петух, вскарабкавшийся на навозную кучу – «Дословно это переводится как «Так мы идем к звездам», но устоялся смысловой перевод, просто «к звездам». И я ее оставлю, как память – все равно никто не переведет».

— «А вот тут ты ошибаешься. Есть у них такие заклинания, которые не хуже автоматического переводчика действуют. Сама видела, когда ругнулась на одного типа латынью» — поморщилась я, намекающе потрясая копытами, на которых все еще болтались кандалы – «Кстати, ты не собираешься это снимать? Я уже устала чувствовать себя комнатной собачкой».

— «Знаешь, а тебе идет» — не остался в долгу этот зеленый подонок. Вальяжно присев на край стола, он уперся в него передними ногами, и довольно поглядел на меня, явно наслаждаясь моим возмущенным видом – «Я думаю, стоит оставить их на тебе, чтобы ты походила, почувствовала на себе их тяжесть. Может быть, хоть это заставит тебя проникнуться уважением к закону?».

— «А, так вот ты как? Ну, тогда… Да, Ник! Да! Свяжи меня крепче!».

— «Э, э, э! Раг, ты чего?» — переполошился земнопони, когда я заговорила все громче и громче, почти выкрикивая последнее слово прямо в его ошарашенную морду.

— «Ммммм, да! Сделай же это, большой бугай!» — продолжала прикалываться я, голося насквозь фальшивым голосом тупейшие, стереотипные фразы из дешевого порно – «Свяжи меня крепче! Вот так! Сделай это!».

— «Тьфу на тебя, дура!» — выругался приятель, лихорадочно расстегивая мои кандалы с помощью немаленького ключа, висевшего у него на ремне. В конце концов я не удержалась и захохотала, скомкав все выступление, но судя по притихшему коридору, присутствующим на этаже пони этого хватило за глаза – «Ты хоть представляешь, что о мне теперь подумают?».

— «Будешь знать, как надо мной издеваться» — отсмеявшись, я потерла бабки передних ног, с отвращением поглядев на валявшиеся на полу железяки – «И вообще, я тебе жизнь спасла».

— «Вот как?».

— «Ага. У этих кандалов слишком длинная цепочка, и если ее накинуть на чью-нибудь шею, да с перехлестом…».

— «Это надо умудриться проделать».

— «Уже, и не более получаса назад».

— «Что? Кого… Да мать твою, не может быть!».

— «Капитан Армед Фур. Познакомила ее с этим лично».

— «Боже ты мой» — прикрыл глаза копытом Маккриди, после чего поднял кандалы, и убрал их подальше от меня, засунув в ящик стола – «Раг, ты точно сумасшедшая, как о тебе говорят. Или имеешь такую волосатую лапу в верхах, что можешь держать за яйца самого президента. Или все сразу, одновременно».

— «Я психопат. У меня даже справка имеется. А ты теперь знаешь, что исправить в твоих чертежах».

— «Ладно, поправим. А ты уверена по поводу щитов?».

— «Этими твоими круглыми блинами только от хулиганов и отбиваться. Хочешь, покажу тебе как-нибудь, как опытная кентурия, одними ростовыми щитами, вообще без оружия, может разнести вдвое больший отряд?».

- «Вообще без всего? Даже без дубинок?».

- «Стоял когда-нибудь на пути «вскрывающейся» сотни легионеров? Это как под сраный поезд попасть. Мы долго тренировали этот прием, и вот ведь что интересно, Никки — о нем очень мало пишут в популярной литературе, выставляя римские легионы этакими косолапыми гномами, медленно и печально топчущимися на том месте, где их поставили командиры».

— «А на самом деле?».

— «На самом деле это были довольно подвижные соединения, которые маневрировали по полю боя, и при должном командующем перли не хуже бульдозера на врага. И щитами они не просто прикрывались, а в нужный момент использовали не хуже тарана — резкий рывок, во время которого ты всеми копытами цепляешься за землю, и надрывая жилы, рвешься вперед, и только вперед. Когда я в первый раз ощутила это на себе… Мне даже показалось, что где-то впереди что-то вроде гранаты рвануло — передняя шеренга буквально разлетелась в стороны, как после сработавшего взрывпакета, а в наши порядки вклинился орущий и матерящийся клин, похожий на таран из нескольких соединенных друг с другом щитов. Поверь, это было сильно».

— «Что ж, уговорила! Потом попрошу у тебя инструкторов для отработки противодействия толпе» — подумав, хмыкнул Ник, и дождавшись моего утвердительного кивка, ухмыльнулся — «Между прочим, мне нужно тебя кое о чем попро… Так, погоди» — подойдя к шкафу у дальней стены, он засунул в него обе ноги, принявшись там копошиться – «Странно. У меня же еще почти половина бутылки оставалось».

— «А она уже все!» — заржала я, тыча копытом в удивленно уставившегося на меня жеребца – «Мы ее с капитаном уже того, приговорили!».

— «С капитаном?» — отчего-то совсем не разделил моего веселья Ник – «У нее была моя бутылка?».

— «Ну да. Правда я не знаю, точно ли она была твоей…».

- «Ясно» — еще более сухо ответил земнопони. Замолчав, он прошелся по кабинету, словно потеряв ко мне всякий интерес, вместо этого, внимательно оглядывая все углы. Подошел к сбоку к шкафу, и повертев головой, словно прикидывая, какой оттуда открывается вид на его рабочее место, пошарил на нем, будто разыскивая что-то. А затем уставился на один из цветков, словно увидел его в первый раз в жизни.

«Ах, вот оно что…».

— «Так что ты думаешь о нашем капитане, между нами говоря?» — скорчив странную рожу, Ник подошел к столу, и уселся спиной к окну, под которым стоял горшок с неприметным с виду растением – «Раз вы с ней так хорошо познакомились…».

«Это то, что я думаю?» — я взглянула на обычный зеленый кустик, неотличимый от остальных. Точно такие же растения стояли возле каждого окна, и я бы никогда не заподозрила в нем инструмент шпионажа.

«Да. Определенно да» — сморщился синий жеребец.

— «Ну, что я могу сказать? Мы с ней не в самых хороших отношениях. Даже вызвали когда-то друг друга на дуэль, но командор запретил. Дама она жесткая, но офицер грамотный и умелый, как говорят, поэтому я надеюсь, что мы еще сможем подружиться» — поднявшись под удивленным взглядом Ника, я подошла к окну, и открыв его, втянула в себя не по-зимнему влажный, холодный воздух, от которого начала рассеиваться собиравшаяся в голове алкогольная муть. После чего схватила цветок, и свирепо его потрясла, рассыпая по полу влажную землю – «Но если кто-то решит пошпионить за мной, получит полную жопу крапивы! Полную, красную жопу, по самые гланды и нос!».

— «Раг, хрена ты вообще творишь?!» — возмутился бывший коп, когда я, размахнувшись, отправила на улицу драный кустик вместе с горшком, со звоном разлетевшийся о соседнюю стену – «Ты нас только что разоблачила! Теперь она придумает что-то поизощреннее, а я и знать не буду с этой их магией вокруг».

— «На тебя не действует магия, Ник. Ты этого еще не заметил?» — резко обернувшись, я царапнула взглядом поперхнувшегося на полуслове приятеля, после чего направилась к двери, за которой, увы, никого не оказалось. Никто не подслушивал через щелочку возле пола, никто не околачивался поблизости, и оба конца коридора были пусты – «Просто дотронься до чего-нибудь магического, и сам все поймешь. Эта фурия тебя пока вообще ни во что не ставит, считая что ты прислан из Кантерлота просто нервы ей помотать. Теперь она будет относиться к тебе серьезнее».

— «И для чего?».

— «А ты видел, что тут происходит?».

— «Об этом не здесь» — понизив голос, он обошел вокруг стола, и завозился с бумагами, словно и в самом деле готовясь к допросу – «А тем временем, что ты можешь мне сказать по поводу сегодняшнего происшествия?».

«Встретимся позже. Я оставлю записку в отеле, у портье. Сделай то же самое, если понадоблюсь» — прочитала я на протянутом мне бланке, и поставила на нем какую-то закорючку, поддерживая начавшуюся игру. День уже клонился к закату – рано, как это и бывает зимой, но я чувствовала себя так, словно надралась в последний день осени, и вдыхая влажную хмарь, залетавшую в кабинет через оставшимся приоткрытым окно, вновь вспомнила о своей мечте.

О бесконечном, ласковом лете.

* * *

Забавно, но ответ я получила уже на следующий же день. Словно инициативу с моей стороны ожидали или, по крайней мере, были к ней готовы, поэтому я была удивлена, узнав от консьержа за стойкой ресепшена о том, что на мое имя оставлено сообщение. Прочитав, осмотрев и на всякий случай обнюхав белый листок, в котором твердым копытописным почерком неизвестные уведомляли меня о том, что моя «просьба» была «рассмотрена и сочтена удовлетворяющей общим интересам», и потому приглашают меня на встречу, которая должна состояться «в известном месте», для чего мне следовало не позднее восьми часов вечера прогуливаться в одиночку на углу Сансет и Первой авеню, «под известной вывеской». Неуклюжие попытки подражания кантерлотскому стилю уходящего века показались мне наивно-умилительными, однако постоянно повторяемое в записке слово заставило насторожиться. Словно вставлено оно было не от вопиющей безграмотности, но для чего-то другого. Не стоило, от большого ума, отбрасывать в сторону возможность того, что неизвестные решили подстраховаться, и даже эту записку превратить в обличающее меня доказательство связи с этими романтическими джентельпони, играющими в заговорщиков. Пороть горячку и заниматься самодеятельностью я остереглась, и оставила свою записку Нику, в которой извещала о том, что собираюсь прогуляться по парку через пару часов, о чем громко уведомила как стоящую на ресепшене пони, так и всех, кто мог меня слышать, включая странного жеребца, каждый день, утром днем и вечером, торчавшего в холле отеля с ежедневной газетой. Для чего тут был этот соглядатай, да еще и настолько демонстративно протиравший диваны, я так и не поняла[20], но решила держать и его, на всякий случай, в курсе происходящего — так было меньше риска, что следившие за мною будут искать где-то еще. Конечно, с точки зрения профессионалов, все это напоминало дешевый детектив, но моей задачей было не копать под могучих теневых дельцов этого мегаполиса, а обеспечивать ширму для занимавшихся этим пони, устраивая бесплатный цирк, вынуждавший окружающих ломать голову, действительно ли я такая дура, как выгляжу, или же за всем этим что-то стоит, и я настолько крутой шпион, что могла позволить себе даже не скрываться, просто приглашая нехороших пони поговорить со мной по душам. Так что нацепив свою курточку, и мимоходом вспомнив о презентованом принцессе шарфе, я отправилась в парк, пройдя через который, села на мокрую скамеечку под деревом одной из аллей. Конечно, я понимала, что профессиональную слежку я не смогу ни заметить, ни избежать, но все же решила, что раз погода на моей стороне, было бы глупо не воспользоваться холодным ветром и ледяной крупой, сыпящейся нам на головы, и заставляющей пегасов прижиматься к земле. Это явно затруднило бы наблюдение за мною со стороны, и мне оставалось надеяться, что болтающийся над моей головой соглядатай не останется незамеченным. Кем? Да теми же пегасами! Возмущенные поганой погодкой, которую никак не мог наладить местный Погодный Патруль, они лавировали у самой земли, и вынужденные огибать столбы, повозки и многочисленных прохожих, сердито ругались на все, что мешало их неровному, дерганному полету. «Смотри, куда идешь, бескрылый!» — то и дело слышалось со всех сторон, когда недовольные погодой и вынужденным снижением до земли, крылатые лошадки переругивались с прохожими, в свою очередь, недовольными чьими-то копытами, проносившимися над самой головой — «Рот закрой, а то залечу!». В такой кутерьме было неудивительно, что я дождалась подошедшего ко мне земнопони, и без особых проблем добралась до такси, откуда мне махнул синешкурый приятель, тотчас же задернувший полог кибитки, скрывая нас от посторонних взглядов. Из-за этой занавеси я так и не поняла, куда именно мы отправились, но даже не подумала считать повороты, глядя на разводы света  проплывавших мимо нас фонарей, и слушая неумолкающее стаккато копыт, стучавших по холодной, мокрой мостовой. Что-то внутри изменилось, войдя в меня вместе с опытом долгих полетов, с привычкой доверять своим крыльям, занимая место тускнеющих воспоминаний и опыта наземного существа. Для чего морочить себе голову, пытаясь запомнить дорогу, если несколько ударов крыльями вознесут тебя в небеса, где нет дорог и путей, а есть лишь направления, которые ты выбираешь сама, не подчиняясь прихотям ландшафта или извивам протоптанной когда-то тропы? Пусть этим занимаются бескрылые, как тот же Ник, всю дорогу вглядывавшийся в узкую щель между пологом и бортом такси. Наконец четвероногий движитель угомонился, топот его копыт стал реже и звонче, когда он вывернул из потока повозок, пробиравшихся по улицам и авеню, свернув в один из многочисленных переулков. Утомленная поездкой, я заметила лишь то, что это было какое-то заведение, небольшой кабачок по соседству с аптекой, чья вывеска, лишенная каких-либо осветительных украшений, в вечернем свете была почти не видна. Войдя в зал с низким потолком, Ник повесил на крючок свою куртку и оглянувшись, отправился к стоявшему за стойкой распорядителю, напряженно обозревавшего донышки бутылок, торчавшие из многочисленных ячеек специальных буфетных шкафов. Так генерал делает смотр своему войску, подсчитывая павших в неравном бою, но судя по обилию стеклотары из дутого зеленого стекла, прошедшие битвы были не столь кровопролитны, как хотелось хозяевам этого заведения. Кивнув друг другу в знак приветствия, жеребцы перебросились парой фраз, и в копыта Ника перекочевал ключ с большим деревянным брелком в виде лакированного шара, снабженного неровно выжженными на нем цифрами. Увидев мою скептически поднятую бровь, он лишь закатил глаза, и первым двинулся вверх по лестнице, ведущей на второй этаж. Видимо, дела на ниве общепита шли у заведения не слишком хорошо, поэтому я не слишком удивилась наличию в нем еще и комнат — в малых городах и поселках это было в порядке вещей, но вот в одном из крупнейших городов подобное можно было увидеть не часто. Впрочем, нам не понадобилось подниматься до конца по скрипучим ступеням, ведь на середине пути Ник покосился по сторонам, и сделав шаг в сторону, исчез за пыльной портьерой, прикрывавшей затянутое снегом окно, располагавшееся где-то над самым потолком. Рассеянный свет его мешал непосвященному заметить крошечный закуток, в котором обнаружилась дверца, за которой узкая спиральная лестница вела посвященного в эту маленькую тайну в подвал дома. Там, под низкими потолками, было устроено настоящее убежище, и я невольно остановилась, ощутив, словно попала в кусочек прошлого, вдыхая сухой, теплый воздух, насыщенный запахами нагретого дерева, ткани, железа и смазки. Так бьет по обонянию запах обжитого подвала или бойлерной, на водогревных трубах которой развешены и разложены самые невообразимые, казалось бы, вещи. Здесь вместо труб были заставленные ящиками стеллажи; прислоненные к стенам столы, заваленные какой-то одеждой, и даже закуток наподобие кабинета, где большую часть места занимал большой, порядком поцарапанный стол, на котором угнездилась неизменная лампа с треснувшим голубым абажюром. Она была единственным источником света, придавая этому месту загадочность и некий шарм родом из детства, когда все мы мечтали о собственном домике на дереве, пещере, или обжитом подвальном закутке.

— «Ого...».

— «Да, это мое секретное местечко» — самодовольно ухмыльнулся Ник, дергая за веревочку, свисавшую с потолка. Щелчок сомкнувшихся световых кристаллов  совпал с осветившими подвал вспышками белого света, излучаемого плафонами на потолке, уничтожившими все очарование захватившей меня ностальгии — «Даже не спрашивай, как мне удалось его обнаружить и обустроить, но именно из-за того, что у меня была своя база, наша бравая капитан Фур до сих пор икает от удивления, как быстро нам удалось организовать свой отдел в городском участке».

— «Слушай, это просто обалденно!» — искренне ответила я, делая шаг в сторону стеллажей, на которых лежали довольно интересные вещи, с которыми я собиралась как можно плотнее познакомиться — «Слушай, а как сюда попасть без тебя? Ты ключи под ковриком прячешь? Я это просто так спрашиваю, для расширения кругозора...».

— «Ага. Конечно. На дверном косяке» — непонятно отчего насторожился жеребец, закрывая массивную дверь. Выбить ее можно было только изнутри, и я не преминула отметить для себя это обстоятельство — «Нет, Раг, даже не проси. Это секретное место».

— «Оууууу...».

— «У меня были дети и внуки, как я смутно помню. Поэтому жалобным лицом и дрожащей нижней губою меня не проймешь».

— «Тиран!» — вздохнула я, гоняя по носу горьковатый запах не до конца еще высохшей штукатурки. Место было уютное, уединенное, но видимо, как и с замком охотников на монстров, с ним меня тоже ждал капитальный облом — «А ты быстро меня нашел в этом парке».

— «У тебя довольно приметная внешность».

— «И странная. Если не сказать некрасивая».

— «Как и все женщины, ты просто напрашиваешься на комплимент».

— «Да нет. На самом деле, у них тут существует определенная градация цветов, считающихся более привлекательными, чем другие. Яркие, теплые, затем нейтральные, если я правильно помню тот модный журнал… В общем, сам подумай, как наша тихоня Флаттершай попала однажды на обложки модных журналов столицы — неужели за свою любовь к белочкам?»

— «Мэйн о ней отзывалась скептически, хотя признавала ее любовь к животным. Правда, она говорила об одержимости, но ты же знаешь про женщин и их кошек…[21]».

— «Ага. Но даже ты, не раздумывая, приударил за кобылой с желтой шкуркой и голубой гривой, как и любой другой жеребец. Это инстинкты, Ник, и согласно предпочтениям пони, та же Рарити считается практически эталоном красоты, в отличие от нашей новой принцессы. Если верить прочитанному когда-то мною таблоиду, ее спокойные, но темные цвета заставляют окружающих видеть во всем ее облике загадку, в то время как голубая шкурка Дэш находится слишком близко к холодным оттенкам, которых стараются избегать. Характер ее, кстати, подтверждает их опасения».

— «Любопытно. Я о таком даже не знал» — покачал головой зеленый жеребец, бросив взгляд на свой собственный бок, словно пытаясь представить свое место в этой цветовой иерархии — «Ну а ты, наверное, чертовски привлекательная дамочка, и обращаешь на себя внимание везде, куда только ни пойдешь».

— «Привлекательная? Побойся богинь, Ник!» — грустно усмехнулась я, шаря глазами по полкам, на которых было сложено что-то, показавшееся мне штабелями банок с консервированными овощами — «Если верить этим исследованиям, пони видят во мне что-то жуткое, лишь отдаленно похожее на пони».

— «Да? Как… Как клингонца, из Звездного Пути?[22]» — удивился тот, и нахмурившись, явно попытался подобрать какую-нибудь аналогию к сказанному, которая уложилась бы в его звездно-полосатый образ мыслей — «Ну, такие гуманоиды с планеты Кронос. Двухметровые качки с лохматыми волосами и кучей костяных наростов на теле и лице. Им еще капитан Арчер когда-то навалял».

— «Не представляю о чем ты, но возможно» — пожав плечами, я хмыкнула, вспомнив еще кое о чем, пока разглядывала ящики и стеллажи. Забавно, как критикуя принцессу по повода и без, он все же умудрился устроить тут аналог того архива, что мы нашли в пещере под кантерлотским дворцом — «Как для тебя — человек, слепленный из разных частей».

«Запчастей».

— «Ага. Из лоскутков» — подумав, неожиданно мягко произнес Ник, и подойдя, неожиданно обнял меня, неловко похлопывая по спине — «Ну-ну, не грусти. И не верь, если кто-нибудь скажет тебе, что ты некрасивая девочка. Поняла?».

— «Спасибо, Ник» — вздохнула я, гоня от себя мысль о разговоре, произошедшем когда-то между мной и Черри — «Но это не грусть, а скорее тщетность. И понимание своего места в мире».

— «Мы сами находим для себя это место, Раг. Поэтому подтянись, и начни жить полной жизнью, вот тебе мой совет» — хлопнув меня копытом по спине, да так, что я едва не ткнулась носом в пол, заявил земнопони — «Между прочим, ты заметила, что каждый раз при встрече наш разговор уходит куда-то в сторону, даже если у нас есть конкретная цель? Мы вдруг начинаем болтать между делом о чем-то совсем постороннем».

— «Да. Я тоже это ощутила. Странное явление. А принцессы вообще каждый раз напоминают, что разговор со мной это просто какая-то поездка на аттракционе».

— «Мэйн обрадовалась, когда я обратил на это внимание» — признался Ник, вместе со мною идя между стеллажей к старенькому продавленному диванчику. Спинка — вот и все, что осталось от когда-то неплохого предмета мебели, а вместо исчезнувшей части рамы кто-то умело приспособил ящики из-под овощей, накрытые толстым, хотя и порядком подранным одеялом — «Сказала, что это значит, что я по-настоящему становлюсь пони».

Мы рассмеялись — негромко, но искренне.

— «Ага. Жаль, я не успела предупредить тебя, чтобы ты не женился на учительнице или враче» — вздохнула я, скептически осматривая предложенную мне седушку, при виде которой повеяло чем-то родным и знакомым, как запах кирзового сапога — «Они любят задать вопрос, сами на него ответить, а потом еще полчаса тебе рассказывать, почему ты хотел ответить неправильно!».

— «Это… такая коммунистическая шутка была?» — задумчиво почесав копытом за ухом, с сомнением протянул жеребец. Ну, хоть не стал натягивать эту свою фальшивую улыбочку выходца из Нового света, что уже было признаком прогресса, как по мне — «Ладно, потом разберемся. Но ты же не для этого заставила меня оторваться от дел?».

— «Вот, полюбуйся!».

— «Действительно, это важно» — долго изучать присланное не пришлось, а вот мои мысли по поводу участия во всем этом Армед Фур жеребец выслушал внимательно, и скептицизм на его морде постепенно уступил место задумчивой озабоченности — «Так значит, ты считаешь, что в этом замазана наш бравый капитан? Что ж, не удивлюсь. Капитан полиции — это немаленькая фигура, и часто входит в городской совет, участвуя в принятии решений. Поэтому она в этом если не участвовала, то знала об этом. А вот почему не доложила… Это уже политика, сама понимаешь. Может, она другую команду поддерживала, играя на стороне оппозиции».

— «Тут это называется не каким-то там нарушением присяги, а изменой трону, между прочим».

— «Какое варварство...».

— «Действительно, они имеют наглость называть предательство предательством. Не то, что эти ваши иносказания вроде «изменения политических предпочтений», или «смены политического курса на объективно соответствующий текущему моменту», как это принято говорить в «цивилизованных», blyad, странах!».

— «Ладно, не заводись» — поморщился бывший представитель «исключительной нации», обдумывая что-то далекое от этих кухонных споров о политике — «Дело прошлое, и на трезвую голову говорить об этом — только время терять. Что ты предполагаешь со всем этим делать?»

— «Пока хотела посоветоваться с тобой».

— «Аллилуйя!» — иронично возвестил Ник, присаживаясь на задницу, и вознося передние ноги к потолку — «Славен наш Господь в святой земле, ибо вложил он малую каплю ума в эту глупую голову, и направил стопы ее в нужную сторону, дабы обратилась она к уважаемому офицеру полиции сего района за мудрым советом!».

— «В нос получишь!».

— «А я упрячу тебя за решетку, дней на десять, и буду совершенно спокоен, что ты не пожелала совершать какую-нибудь глупость, вроде поездки на эту встречу».

— «Но я как раз и хотела туда отправиться...» — разочарованно вякнула я, заметив, как от моих слов сурово нахмурился бывший полицейский.

— «И потом всплыть где-нибудь возле пирса, с мешком на голове?» — шутливость полностью исчезла из голоса жеребца, когда он поднялся, и принялся задумчиво мерять шагами подвал, в то время как мне только и оставалось следить за ним взглядом, поворачивая голову туда и сюда, пока она не начала заметно кружиться — «Нет, это не вариант. У тебя что, некого с собой прихватить?».

— «Увы, муж остался в столице, здоровье поправлять, а Госпожа «одолжила» меня своей сестре, поэтому я даже не представляю, кто из Ночной Стражи вообще находится в этом городе, и где их искать. Из активов у меня здесь только половина Легиона, но сам понимаешь, с этими дуболомами пернатыми легче полгорода оцепить, чем устроить какую-то тайную встречу… Так что да, я отрезана от своих активов, поэтому решила посоветоваться с тобою, как лучше будет поступить».

— «В таком случае, вообще не ходить на такие вот встречи!».

— «Я сама попросила о ней, Ник. Чтобы понять, кто же именно мутит здесь воду. Кому очень нужно устроить в этом городе такое, что правительнице пришлось самой, лично прилетать сюда и разбираться в происходящем. Поэтому не пойти — это не вариант. Это будет означать, что все это время я провела в Мейнхеттене абсолютно напрасно, и все было зря».

— «Все равно, не нравится мне эта идея. Слишком все по-дилетантски, слишком быстро, без четкого плана...» — покачал головой синий земнопони, бесцельно катая в копытах какую-то деталь, которую взял с ближайшего стеллажа — «Но я вижу, что для тебя это очень важно, и думаю, что ты не отступишься. Верно?».

— «Не могу. Не имею права».

— «И ты считаешь, что капитан в этом замешана?».

— «Угу» — я с надеждой поглядела на Ника, ведь в тот момент у меня самой внятных идей попросту не было, а в голове царил какой-то сумбур, из которого, словно рыбы в полынье, выглядывали какие-то недооформившиеся мысли про налет, наезд и захват.

— «А ведь интересная вырисовывается картина...» — все так же задумчиво протянул тот, глядя в потолок. Его копыта двигались автоматически, перекатывая шарообразную железяку, словно когда-то, в другой жизни, он точно так же катал в руках какой-нибудь мячик или биллиардный шар, раздумывая над сложным заданием — «Они вполне могут привлечь ко всему этому и капитана Фур, если ты понимаешь, о чем я говорю».

— «Эээ… Не совсем».

— «Если просьба о встрече ушла в самом деле через нее, то вполне вероятно, что все превратится во встречу. В деловую встречу в отеле, или ужин в ресторане. Да, да… Вполне возможно».

— «Что? Что возможно?» — с проснувшейся надеждой потребовала я, дергая за клок зеленого хвоста — «Ты что-то придумал?!».

— «Такие вещи часто происходят, когда мафиозные группы из разных городов или даже районов встречаются, чтобы договориться, и предотвратить большую войну за территорию» — я не совсем поняла, что означало это выражение, прозвучавшее для меня как «война за чернозем», но решила, что речь шла о разделе территорий влияния или ресурсов, поэтому не стала перебивать, и внимательно слушала дальше — «Приезжали большие доны, их помощники, охрана — целый богом проклятый цирк! На этих встречах все было достойно, почтенно, богато и неторопливо — ну прямо сенаторы, съезжающиеся на конгресс! — и даже наличие парней из ФБР нисколько их не смущало».

— «И что, их даже не арестовывали?».

— «А что бы ты им предъявила? Арестовала за незаконную встречу десяток респектабельных старичков, решивших выпить вина и потрепаться о внуках и родне, оставшейся где-то в Европе?» — грустно хмыкнул Ник. Стальная деталь пару раз ударилась о пол, и с забавными костяными звуками снова покатилась по подошвам копыт — «Стоило бы тебе сделать хоть шаг через порог, как их адвокаты уже обрывали бы телефоны сенаторов и столичных адвокатов. Другое дело небольшие, тайные встречи, во время которых, без лишних ушей, решались дела серьезные, посвящать в которые не стоило даже своих. Часто — во время мобстерских войн, когда несколько громил с автоматами могли спокойно избавить какого-нибудь ушлого дона от пары сцепившихся в драке врагов, если бы стало известно место их встречи».

— «Иииии?».

— «И вот тогда к делу часто привлекали кого-нибудь третьего. Посредника, который гарантировал удовлетворение всем договаривающимся сторонам. Это могла быть какая-нибудь уважаемая мафиозная семья, которая предоставляла для встречи свою территорию, и за ее проведение отвечала головами заложников, которые предоставлялись и одной, и другой договаривающейся стороне. Это мог быть кто-нибудь из продажных политиков. А иногда — даже высокое должностное лицо, вроде капитана полиции, верховного судьи, или городского прокурора».

— «И ты думаешь, что Фур могут использовать для своей безопасности эти ушлые пони?» — прищурилась я, обдумывая такую возможность. Хотя я могла бы и не кривляться, изображая напряженную мыслительную деятельность, ведь что-то такое уже смутно крутилось у меня в голове.

— «Вполне возможно. И тогда ты ничего не сможешь сделать — если их прикрывает капитан полиции, любое обвинение рассыплется, а за решетку ты угодишь сама, по обвинению хотя бы в сопротивлении полицейскому при исполнении» — вздохнул Ник, хотя я не заметила в его голосе особой печали. Скорее, возбуждение от какой-то мысли, пришедшей на ум — «А ведь такое вполне может быть! Раг, жди — я скоро вернусь!».

— «А куда...» — договорить я не успела, и только вытаращила глаза, глядя на дверь, гулко захлопнувшуюся за ломанувшимся куда-то Маккриди. Я и в мыслях не допускала, что этот жеребец наловчится двигаться так быстро, и уже в который раз подумала, что очень зря недооценивала его способности и демонстративный отказ от оружия. Ну не считать же таковым какую-то палку?

Ждать пришлось долго. За это время я успела сунуть любопытный бежевый нос везде, где намеревалась и потрогать все, что хотела, шарясь по этому большому подвалу, и думая о чем-то своем. События развивались практически без меня, и это настораживало, пугало, заставляя задумываться о том, что я снова обманулась, и сосредоточившись на Легионе, попросту выпала из мира окружающих меня пони, ради которых, по моему заверению, я и затеяла все эти пляски с отдельным военизированным формированием. Ведь теперь даже Ник, который вместе со мною, по моему примеру, после перерождения забился в захолустный городок на окраине Вечнодикого леса, знал и мог теперь гораздо больше меня, быстрее адаптировавшись к новому миру, и уже замахивался на то, чтобы стать в нем определенной величиной, подвинув с места явно не справлявшуюся со своими обязанностями главу военного отряда первого по размерам, и второго по значению города страны. А что могла я? Оставить после себя наследие в виде нового формирования, опасного и для врагов, и для своей страны, в котором были собраны пони, вкусившие крови и жажды добычи, насильно пытаясь назначить своим приемником явно не желавшего этого заместителя? Быть новым секретарем принцессы, по сути, став подросшей комнатной болонкой, выбросить которую было жалко, а держать в спальне не слишком практично и потому, переехавшей на коврик под дверь? Разве этого хотели мы с Древним, когда-то пообещав себе защищать и помогать своим далеким потомкам, приглядывая за ними, насколько хватило бы наших сил?

Но как можно было добиться этого, если не силой? И если не силой, то чем? Пример Армед Фур вдруг явил передо мною во всей своей неприглядной очевидности то, чем является обладатель такой силы в мирные времена. Когда устав и присяга становятся путами на ногах, ограничивающих — для твоего же и окружающих блага! — поползновения пони, привыкших к насилию, приученных быстро принимать решения и столь же быстро их исполнять, отбрасывая в сторону все, что не относилось к текущему делу, называя это «сопутствующим ущербом». Раньше это показалось бы мне безумной ответственностью, неподъемной ношей, но теперь, по прошествии нескольких лет, вдруг показалось мне каким-то мелким и однобоким.

Как и предупреждала принцесса.

— «Раг, встреча будет происходить в ресторане Уотергейт!» — обдумать эту мысль я не успела. Ворвавшись в подвал, Ник хлопнул дверью, и с облегчением посмотрел на меня, будто в последний миг избавив от смертельной опасности — «Эх, как же не хватает нормальных телефонов!».

— «Ты уверен?».

— «Да, я только что поговорил с одним из своих ребят, и тот сказал, что капитан гвардии должен всегда быть доступен для срочных сообщений. Он предложил узнать, где ее искать, и выяснилось, что сегодня, с десяти вечера до полуночи, она будет в «Уотергейте»! Значит, встреча будет происходить именно там!».

— «Здорово. Ты настоящий коп, Маккриди!» — уже привычно подавив в себе раздражение от не вовремя прерванных раздумий, как можно более искренне улыбнулась я. Уже привычно, правой частью мордочки.

— «Я же говорил тебе, что это не обидное прозвище, а просто аббревиатура. Так патрулирующих констеблей называли. А вот «фараон» или «легавый» — это уже оскорбление, за которое запросто можно и дубинкой по спине схлопотать».

— «А в Грифоньих Королевствах городскую стражу называют «фликами». Это сокращение от Федерасьон Легалэ дэс Идиотс Каскес – «легальная федерация идиотов в шлемах». Ловко это они придумали, правда?» — рассмеялась я при виде демонстративно нахмурившегося копа — «И я тоже говорила, что удивлена твоим знанием таких длинных и сложных слов».

— «Черт бы тебя подрал, Раг! Если тебе удастся выпутаться из этой передряги, я лично арестую тебя за непочтительность к представителю власти, и брошу в самую дальнюю камеру на все пятнадцать суток!».

— «Обещаю, что не буду сильно сопротивляться, и слишком громко стонать» — фыркнула я в ответ на такое своеобразное пожелание удачи, заставив синего земнопони иронично возвести очи горе – «Что ж, теперь мы знаем, где все пройдет».

— «Раг, я могу подстраховать тебя» — вновь стал серьезным жеребец, убеждающе дотронувшись копытом до моей передней ноги – «Там ведь есть туалетные кабинки, верно? Конечно же, их обыщут, но я уверен, что смогу спрятать там меч или нож».

— «Это интересная идея» — призналась я, ощущая странное чувство удовлетворенности, словно читая захватывающий детектив, или участвуя в костюмированном представлении. В ролевой игре, которой играющие отдаются целиком и полностью, получая такое же удовольствие, как и я – «А зачем? Наброшусь на них, и покромсаю своим Фрегорахом? Тогда уж лучше Шепот Червя с собой прихватить – от него крови почти не остается, не то, что после ударов этого римского гладия. Вот, помнится, мы отбивали атаку гончих тьмы на замок…».

— «Прошу, избавь меня от своих кровожадных рассказов» — дернул щекой бывший коп, а теперь уже новый поницейский Эквестрии – «Не забывай, что я тоже видел много дерьма в той жизни, и знаю, что может творить сорвавшийся с катушек ветеран Лаоса, Камбоджи или Вьетнама».

— «Оу! Так ты был…».

— «Нет, Раг. Не был» — мгновенно отшил меня Ник, и по его голосу я поняла, что это не ложь и не попытка отбрехаться от настырной кобылки с нездоровой тягой к насилию – «Господь видит, что я был не лучшей агнцем в Его стаде, но благодаря доброму сердцу настоятеля нашей церкви, отца Исаии, наставившего меня на путь истинный, я оказался в полицейской академии, а не в мясорубке где-нибудь в Сайгоне. Благодаря ему, и судье Фаррелу – клянусь Господом, до этого я никогда не думал хорошо ни об одном белом судье, и только потом понял, какое участие в моей судьбе принял этот старик! Я был обычным черным пареньком с улиц, он не был чем-то обязан мне или другим таким же оболтусам, обвиненным в попытке угона машины, но видимо, он что-то увидел во мне, и отправил на программу перевоспитания, которая заключалась в содействии полиции».

— «Оу. Действительно, забавно» — как можно более ровно произнесла я, боясь спугнуть момент откровения, заставивший открыться моего собрата по несчастью. Или счастью, смотря как на это посмотреть – «И ты стал полицейским?».

— «Не сразу. Вначале мы занимались всякой чепухой, а потом Крейг – сержант, к которому меня приписали – увидел, что от того, что нас заставляют рассказывать в бедных районах о вреде наркотиков и алкоголя, толку не будет. И он стал брать меня на пешие патрулирования. Вот это мне пришлось по вкусу. Он не одергивал меня, как другие, не делал вид что ему противно мое общество – он просто говорил мне «Никки-бой, видишь этого парня? Ну-ка, скажи ему, только вежливо, что парковка здесь запрещена». Или требовал, чтобы я объяснил малолетним хулиганам, что нельзя открывать пожарный гидрант без взрослых. Или просил догнать убегающего пушера, и отбить ему почки, чтобы не смел продавать дерьмо возле школ. Он относился ко мне как к напарнику-стажеру, и Господь видит, что не делая ничего особенного, он показал мне, что такое работа настоящего полицейского, работа на улицах, и сами эти улицы с другой стороны. Показал, что мы нужны, несмотря на всю коррумпированность и ненависть со стороны обывателей из гетто и блоков[23]. Понимаешь?».

— «Да. Понимаю».

— «Однажды его не стало. Застрелен в перестрелке в Куинсе, когда брали наркопритон. Сказали, что он замешкался, и не выстрелил в выскочившего перед ним парня – тоже черного. Может, подумал, что это был я? В общем, когда я узнал об этом, то пошел к отцу Исаие, а тот повел меня к судье, и я пообещал им, что стану лучшим, мать его, полицейским города и штата в память о сержанте Крейге. Не знаю уж, почему тот поверил чернокожему пареньку из подворотни, на какие там рычаги надавил, но когда я выпускался из полицейской академии Ричмонда, получив диплом с отличием, судья Фаррел лично явился туда, чтобы пожать мою руку. Представляешь?».

— «И я думаю, что ты им стал» — твердо сказала я, дотрагиваясь копытом до плеча синего земнопони, чьи глаза подозрительно блеснули в резком свете подвальных ламп – «Поэтому должен понимать, что одна, пусть и с мечом, я не устрою ничего, кроме массовой резни. И дело не в том, что это никак нам не поможет в задуманном, но есть и еще кое-что, Ник – я не собираюсь причинять вред пони».

— «Серьезно? И откуда вдруг такой пацифизм?» — с непониманием взглянул на меня бывший полицейский, кладя на стол Т-образную дубинку полицейского образца. Я заметила, что поперечина ее была достаточно толстой, чтобы удобно ложиться под бабку ноги, из чего заключила, что она предполагалась для использования в первую очередь земнопони. Может быть, и пегасами – эти были любители подраться. Единорогам было все равно, чем настучать тебе по почкам или по голове, и я не так давно уже несколько раз видела, как на обязательных тренировках наши рогатые медики-биоартиллеристы попросту выдергивали из песка поникен, под злобный ор и ругань инструктора прямой наводкой запуская его на низкую околоземную орбиту, или в сторону ближайшей стены – «Я не хочу показаться неуважительным, но черт тебя подери, если верить слухам, то за эти несколько лет ты перебила столько разумных существ, что в мое время тебя бы ждало несколько пожизненных сроков! И тут вдруг такой поворот».

— «То есть, ты считаешь, что при виде кого-то не согласного со мной, я тотчас же должна начинать грызть щит, и пускать пену изо рта, словно обожравшийся мухоморов берсерк?».

— «Нет. Но давай начистоту – это не рядовая встреча, не поход в бар или Дайнер[24], поэтому если ты почувствуешь, что не готова, если твое внимание рассеяно, а голова думает о другом – лучше сразу все отменить. Потому что ты отвлекаешься, и завалишь всю сделку. Я не хочу тобой рисковать».

— «Спасибо, папочка. Я тоже тебя обожаю» — хмыкнула я, снимая со стенда уложенный на его крючки самострел. Кажется, эту модель пытались доработать, расширив канал, по которому, вместо болта, должны были летать какие-то стеклянные сферы, лежавшие рядом. Так-так-так… Кто-то пытался переделать его под метание слезогонки?

— «Я серьезно».

— «Я тоже. Просто знай, что я еще не убила ни одного пони. Кажется» — я запнулась, усилием воли гоня из памяти тот ад, что разверзся на причальном терминале треста Колхейна, под Мейнхеттеном, и ощущая, что не удержусь, и все равно туда полечу, как бы ни было мне потом больно – «Я не собираюсь причинять вред этим добрым и симпатичным существам. Поэтому я собираюсь просто поговорить с ними. Понять, что подтолкнуло их на такой шаг. И попытаться переубедить».

— «Это мобстеры, Раг. Чертова мафия!» — словно малому жеребенку, продолжал втолковывать мне Маккриди – «У них закон молчания, и они нихрена тебе не скажут. Сначала тебя покатают по городу, покружат по разным районам, и когда убедятся в отсутствии слежки, просто резко развернутся где-нибудь на площади или на мосту. Ты потеряешь чувство ориентации, и уже не сможешь сказать, в какую сторону тебя повезли, и в каком ресторанчике или отеле с тобой говорили. А там… Там все может сложиться еще хуже, и мне не раз приходилось стоять в оцеплении или опрашивать свидетелей по таким вот делам. С тобой поговорят по душам, а потом просто устроят показательный суд, воткнув нож под ребро, или прострелят рот и глаза – это они так казнят предателей и стукачей — бросив тело в комнате отеля. И никаких свидетелей, никаких улик».

— «Никки, ну чего ты так разволновался? Это же всего лишь пони!» — отложив самострел, я внимательно поглядела на взбудораженного земнопони, после чего ободряюще обняла его своим огромным крылом – «Эй-эй-эй, успокойся. Ок? Я понимаю, что это опасные ребята, но и я туда не как какой-то информатор иду. Так что если они умные, то наверняка учли, что я подстрахуюсь. Но главное, что послужит им защитой – это их публичность. Я так думаю. Хотя мне кажется, они просто пришлют подставных, а сами будут наблюдать издалека. Ну, так бы сделала я».

— «Ты просто не знаешь этих акул, Раг» — покачал головой Ник. Похоже, мои слова о пони его не слишком-то убедили – «Я поднял отчеты в участке — ты была права, их образ действий за этот год стал сильно напоминать то дерьмо, что творилось у нас в Америке еще лет сорок назад, во времена Сухого Закона. И я вот тут подумал – а что, если им подсказывает кто-то, вроде нас с тобой?».

— «Без глаз, ушей и языка? Ну да, много он им наговорит» — саркастически фыркнула я прежде, чем прикусила свой длинный язык.

— «Стоп. Кто наговорит?» — отбрасывая в сторону мое крыло, насторожился Маккриди, после чего сунулся ко мне, и схватив за плечи, сильно тряхнул – «Ты что, все это время скрывала здесь кого-то еще, вроде нас?!».

Насупившись, я промолчала, найдя для себя что-то ужасно увлекательное на бетонном полу.

— «Говори!».

— «Не тряси меня, Ник. Ты же знаешь, что криком от меня ничего не добьешься» — мрачно буркнула я, стараясь подобрать, и тут же теряя приходившие в голову слова – «Это мрачная история, часть которой ты уже слышал – я говорю о том, как меня запекли в бойлерной печи, как рождественскую индейку. Я думала, ты сообразишь, что жителям этого мира не пришла бы в голову подобная дичь, но видимо, переоценила твои способности, господин бывший полицейский детектив. Поэтому предлагаю договориться так: сейчас мы сосредотачиваемся на деле, которое обязаны довести до конца. А потом я расскажу тебе все, что сумею вспомнить, и может быть, ты сможешь дать мне какой-нибудь совет. Например, как жить дальше с этим, не пытаясь нажраться таблеток, или броситься в пасть чудовища размером с Мейнхеттенский небоскреб».

— «Ловлю тебя на слове» — отпустив меня, Макриди отстранился, и опершись о край стола, тяжело вздохнул – «И говоря об этом… Извини, ладно? Я ж не знал, что это ты серьезно все говорила. И между прочим, детективом я никогда не был – в моем возрасте либо в капитаны полиции выходить, либо так и оставаться на своем месте, и выше сержанта уже не пытаться запрыгнуть».

— «Зато здесь ты стал уже лейтенантом. Что ж, хорошо – когда мы разберемся со всем этим дерьмом, я расскажу и может быть, покажу нашего милого соплеменника, застрявшего здесь в одной из самых надежных тюрем на свете. Ведь что-то подсказывает мне, что ты можешь быть прав, и без него здесь вновь не обошлось».

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 7

Что ж, в целом, Ник был прав. Следуя полученным инструкциям, я дотопала до указанного перекрестка, и зябко кутая нос в воротник своей курточки, полчаса проторчала под мокрой снегообразной крупой, сыпавшейся из некондиционных, набрякших влагой туч, которые местный Погодный Патруль уныло тащил обратно на снежную фабрику, по слухам, располагавшуюся где-то под боком у Клаудсдейла, все еще болтавшегося, непонятно зачем, между Мейнхеттеном и Кантерлотом. Порядком продрогнув, я без слов заскочила в остановившееся передо мною такси, проигнорировавшее не самую короткую очередь страждущих попасть поскорее домой, и выбросив из головы раздавшиеся за спиной возмущенные крики, набросила на задние ноги жиденькую тряпичную полость, прикрывая их от влажной изморози и талой воды, летевшей из-под копыт и колес.

В этот вечер мысль о теплых штанах вдруг уже не показалась мне такой уж крамольной, как раньше.

Ресторан Уотергейт располагался в самом центре города, на первом этаже одного из его небоскребов. Несмотря на царапнувшее мозг название, задумываться над вывеской времени не было, хотя занимавшее ее центральную часть изображение горы, над которой изгибались старогрифоньи черты и резы, заставила нервно дернуть щекой.

— «Вам заказано?».

— «Возможно» — я должна была оставаться спокойной. Я должна была примечать все, что творилось вокруг. И я не должна была оглядываться на соседние дома, в окнах которых, за занавесками, наверняка уже блестело множество любопытных глаз. Если таким образом меня хотели сразу же поставить на место, то это была не слишком тонкая игра — или, возможно, чересчур тонкая для самой простой, незамысловатой пятнистой пегаски. Поняв, что я не собираюсь настаивать на чем-то и дернув щекой, намылилась развернуться и просто уйти, пожилой грифон в огромной, неподъемной ливрее швейцара, напоминающем богато украшенное разными рюшечками пальто, решил свериться для виду с каким-то списком, после чего распахнул все же большую, остекленную дверь — «А, так значит, вы приглашаете?».

— «Мы будем рады видеть вас в нашем знаменитом ресторане» — нахмурившись, проскрипел грифон, когда увидел, что я не спешу разворачиваться, и бежать во всю прыть в сияющий светом проем. Дернув головой в подобии приветственного поклона, он наконец склонился еще ниже, когда встретился глазами с моим холодным, оценивающим взглядом.

«Ладно, не будем пока обострять».

Внутри было... странно. Это был действительно новый ресторан, решивший по-настоящему отойти от традиций богатых интерьеров, похожих на театр или дворец, но вместе с тем, отринувший и уют семейных заведений для существ со средним и более чем приличным достатком, устремившись к чему-то новому и неизведанному. Смелое смешение двух культур на грани бунтарства, выражавшееся в нарочито небрежном использовании традиционной грифоньей резьбы лишь по самому краю стен, где-то под потолком, заставляло надеяться на благосклонность хозяев заведения к традиционной единорожьей строгой теплоте дубовых стеновых панелей — но и тут гостя ждало разочарование, когда на все органы его чувств обрушилось крепкое, грубое, выкрашенное черной краской, и толсто залакированное дерево, заставляя ощутить себя внутри древнего рояля. Вместо паркета пол укрывали толстые и широкие доски, издававшие гудение и стук при каждом шаге неосторожно ступившего на них копыта, и даже толстые зеленые ковры и дорожки не могли приглушить этот тревожный гул, похожий на рокот старого барабана. Высокие потолки, стилизованные под своды дворцов и храмов, украшали шикарные люстры, но режущий глаза молочно-белый свет их кристаллов скорее тревожил, чем расслаблял, делая главный обеденный зал похожим на какую-то сцену. Любоваться на нее можно было с балкона и из многочисленных закутков, образованных решетками-ширмами, отделяющими друг от друга группы из нескольких столиков с мягкими диванчиками, призванными приютить желающих перекусить едва ли не на ходу, и именно туда я устремила свои шаги, стремясь оказаться подальше от света софит и большого овального стола, приковавшего к себе внимание всех без исключения посетителей ресторана. Теплый свет ламп закутков в этот вечер манил меня больше, чем эта эстрадная яркость сверкающих люстр, будившая в моей голове не самые приятные мысли, поэтому я решила поскорее очутиться подальше от устремленных на меня любопытных глаз зала.

Что ж, в одном мы с Ником ошиблись, полагая, что ресторан будет забит боевиками Д.Н.А. — вместо этого меня встретили взгляды десятков респектабельно выглядящих гостей, парочками и группами проводящих время за ужином. Мое появление, конечно же, вызвало к жизни шелест шепотков и пересуд, похожий на шуршание опадающих листьев, и живо напомнило мне званые мероприятия при дворе, c их неприкрытым жеманством, нарочитостью и прочими бесящими меня обычаями. Здесь этого было меньше, но в то же время, я заметила другую интересную деталь — старавшихся не привлекать к себе внимания одиночек, рассевшихся за случайными, казалось бы, столиками, но с мордами и клювами, неизменно направленными в сторону входа. Нет, конечно же, я бы легко поверила, что состоятельные господа, сэры, джентельгрифы и джентельпони могли, совершенно случайно конечно же, все одновременно, в один и тот же вечер, заглянуть в один ресторан — но чтобы они все, совершенно случайно, конечно же, оказались не голодны, и столь же случайно испытывали тягу к крошечным чашечкам кофе и вечерним газетам? В это не поверила бы даже такая глупая пони, как я, и оглядевшись, мне оставалось лишь боднуть каждого из них тяжелым, недружелюбным «я-вас-запомнила-и-знаю-где-вы-живете» взглядом, рожденным в легионерских казармах, после чего расслабиться, и откинувшись на спинку, наблюдать за происходящим.

«А вот и добыча» — ждать пришлось не так чтобы долго. Я не стала нервничать, лихорадочно озираться, или пытаться привлечь к себе внимание официантов — я положила себе в этот вечер вести себя так, как вела бы себя моя новая учительница, решившая преподать мне уроки столь же важные, сколь же тайными являлись те знания, которыми делилась со мною ее оставшаяся в Кантерлоте сестра. «Что бы сделала в таких обстоятельствах наша принцесса?» — эта мысль, вдруг пришедшая мне на ум во время поездки в такси, родилась не сама. Она возникла внезапно, когда, на очередном повороте, четвероногий движитель притормозил, и пытаясь объехать неповоротливую сталлионградскую фуру, на какое-то время был вынужден остановиться напротив большого окна, выходившего на тротуар. Там, за многочисленными стеклянными стеклышками, вставленными в деревянную раму, весело прыгали и скакали жеребята, под копытоводством строгой учительницы репетируя какую-то сценку ко дню Согревающего Очага. Расслышать, о чем гомонили ребята, я не могла, но именно вид той скромной кобылки, наряженной в бутафорские регалии солнечной принцессы, надолго врезался мне в память, заставив вспомнить о Санни и Берри… И о том, как бы вел себя, что бы делал белоснежный аликорн, доведись ему очутиться в столь непростых обстоятельствах.

Мысль о том, что наверное, надел бы розовую шапочку с пушистым помпоном и отправился на каток, я отмела как кощунственное богохульство.

Как я уже неоднократно писала, Твайлайт, принятое решение было для меня благом. Когда не знаешь, что делать и как поступить, принятое решение и четко обозначенный курс — это просто спасение, о котором я не упомянула принцессе. Да, это следовало бы сказать, ведь как только решение принималось, страхи отступали, прекращая терзать мою душу, когда я сосредотачивалась на деле. Вот и тогда я сидела, стараясь не просто выглядеть расслабленной, но и расслабиться по-настоящему, представляя себя этакой светской львицей, ожидающей приглашения на званый вечер, или третьего театрального звонка. Скользила спокойным взглядом по гостям, оглядывала планировку, и большим усилием воли даже не повернулась в сторону протопотавшего мимо официанта, всем своим видом демонстрируя отсутствие необходимости куда-либо торопиться, или нервничать по пустякам. Да, внутри меня понемногу закручивалась пружина из напряженности и раздражения, но всеми своими силами я старалась не допустить, чтобы кто-то узнал, что творилось у меня на душе. Быть может, это было всего лишь мое разыгравшееся воображение, но я не собиралась давать окружающим возможность повеселиться за мой собственный счет. Поэтому, когда в распахнувшиеся двери вошла уже знакомая мне фигура алой пегаски, я тихо и искренне рассмеялась, ощущая, как уходит из тела сковывающее его напряжение — все шло по плану, и мы не ошиблись, когда раздумывали с Ником о том, что может и должно произойти. Два старых коня не ошиблись, и я с трудом подавила усмешку при виде вытянувшейся морды Армед Фур, увидевшей меня за одним из столиков, к которым она направлялась.

— «Привет-привет».

— «Раааааг!» — выглядела она замечательно в обтягивающем платье цвета золота, отороченном белым меховым воротником, к которому прилагалась такого же цвета сумочка с золотой оторочкой. А вот глаза ее вспыхнули пламенем, едва увидев мою пятнистую шкурку, выглядывавшую из-под поношенной, видавшей виды курточки, отороченной залихватской бахромой. Похоже, она почему-то совершенно не ожидала меня здесь увидеть, и это шло вразрез с нашими планами и подозрениями. Поэтому я лишь ухмыльнулась, заставив остановившуюся передо мной кобылу передернуться от омерзения при виде моего перекошенного рта, и приглашающе похлопала по диванчику, приглашая присоединиться ко мне за узким столом — «Что, дискорд тебя дери, ты здесь делаешь?!».

— «Меня сюда пригласили» — вновь широко ухмыльнулась я в ответ на злобное шипение красной мегеры. Нет, это уродство хоть и заставляло меня плакать по ночам, но и оно все же давало хотя бы какие-то преимущества, заставляя окружающих отводить в сторону взгляд — «А ты тут часто бываешь?».

Судя по злобному взгляду, я оказалась права со своим нарочито наивным вопросом.

— «Разрази всех вас гром!» — поколебавшись, наконец прошипела она. Мне показалось, что Фур развернется и тут же уйдет, но только сделав  намек на движение к двери, она остановилась и злобно выдохнув затрепетавшими от гнева ноздрями, в два шага очутилась рядом со мной, усевшись на соседний диван.

— «Во что ты меня втянула, Раг?!».

— «Я? Да меня вообще сюда пригласили!» — тотчас же демонстративно обиделась я, но не удержавшись, ехидно поинтересовалась — «Неужели тебя тоже, Фур? Ну ты погляди, как тесен, оказывается, мир! А может, это просто совпадение, как мыслишь?».

Скрип зубов красной кобылы показался мне треском перемалываемых костей.

— «Понятно» — не дождавшись ответа, светски ухмыльнулась я, давая собеседнице прийти в себя, и украдкой оглядываясь назад, чтобы выяснить, кто или что могло остановить ее от столь поспешной ретирады. Вроде бы ничего примечательного не происходило — просто несколько пони, в дорогих костюмах и платьях, не торопясь, входили в дверь ресторана, с некоторым высокомерием, но вполне дружелюбно кивая в ответ на приветствия метрдотеля. Скидывая модные пальто («Подарить такое Графиту!» — вновь напомнила себе я), они неторопливо шли, несли себя словно драгоценность, выставленную напоказ, сопровождаемые помощниками, больше похожими на секретарей. Ничего пугающего или опасного — так отчего же всполошилась сидевшая напротив кобыла?

Неужели и в самом деле не ожидала увидеть здесь своих новых хозяев, столь нагло бросивших ее в зубы волков?

— «Хмммм» — с сомнением протянула я, отвлекаясь от прибывающих высоких гостей. В отличие от меня, Фур не игнорировали, и хоть официант нарисовался и не сразу, на его подносе стояла пара конусовидных бокалов, в которые было налито что-то красное, сладко пахнущее вишней и алкоголем — «Выглядит как какой-то сироп...».

— «Это новый, очень модный коктейль, который называется «Мейнхеттен», Раг» — просветила меня Фур, первой беря в копыто бокал. Она полностью пришла в себя, и оправившись от потрясения, вызванного этой незапланированной встречей, явно решила взять реванш, обрив меня своим ядовитым и острым кобыльим языком – «Смесь этого уиски, который уже несколько лет продвигает твой дружок, и старого грифоньего вермута, с добавлением пары капель вишневого сиропа».

— «Замечательно подходит к твоему естественному цвету» — комплемент оказался неудачным, и я поспешила ухватить второй бокал, скрываясь за ним от заледеневшего взгляда пегаски. Что поделать, годы вытопили из меня то, что вложила создательница в это тело, пожертвовав частичку себя, оставив лишь крепкие кости и жесткое мясо, обтянутое покрытой шрамами шкурой, и я уже вряд ли буду привлекательной даже для мужа, не говоря уже об окружавших меня пони.

— «Так за что мы выпьем?».

— «За нежданную встречу!» — ядовито хмыкнула я. К черту! В конце концов, даже если я и не выглядела настолько же отлично, как она, то хотя бы могла похвастаться юным возрастом, в отличие от этого алого кугуара![25].

— «За это можешь выпить сама».

— «Ну, я же сюда пришла не просто так, накидаться перед обедом» — признаюсь, этот раунд остался за ней, и мне пришлось напомнить себе, что следовало держать себя в копытах, и не позволять провоцировать себя нарочитым высокомерием, мастерски подчеркнутого отторжением, сквозившим из каждого слова – «Поэтому хотелось бы вкратце узнать о том, кто будет на этой встрече. Ну, чтобы глазами не хлопать, когда ко мне обратиться кто-нибудь из гостей. Поэтому можешь определиться, и начать что-нибудь делать. Остаться со мной. Сбегать на поклон к своим покровителям, представить меня, и с чувством выполненного долга уйти. Ну, или придаться низменным развлечениям, вроде выпивки и жеребцов».

Направленный на меня взгляд, полный глубокого отвращения, я проигнорировала, записав одно очко себе и сравняв тем самым невидимый счет.

— «А можешь уже определиться, с кем ты, и рассказать мне хотя бы вкратце, с кем я буду иметь дело за этим ужином. Кстати, ты не узнавала – платят точно они? А то я не совсем при деньгах…».

— «А я ни с кем, милочка. Я сама по себе. И то, что мы здесь встретились – просто ошибка или случайность, только и всего. Как и то, что я тебя попросту арестую за бродяжничество и неоплату счета».

— «Возможно. А может, и нет. Может, это тебя отсюда вынесут ногами вперед, вместе с теми, кто решит, что можно решить проблему с помощью силы. Или ты и в самом деле решила, что я припрусь сюда одна, как глупая курица, и буду в шпиона играть?».

Пегаска, не мигая, глядела на меня все то время, пока подошедший к нам официант надменно смахивал на поднос пустые бокалы, заменив их на новые, хотя мы вроде бы не просили повторить.

— «Ты хоть понимаешь, во что ввязалась, пятнистая?».

— «Нет. Но ты же мне ничего не рассказываешь!».

— «Тогда погляди направо. Только осторожно» — проигнорировав мой обиженный тон, понизила голос кобыла — «И подумай, каких важных пони ты решила побеспокоить».

— «И кого же?».

— «Первый, кто приехал. Видишь? Это мистер Клэм. Бывший борец-тяжеловес. Владелец карнетлотских стадионов – обычного и облачного, а также спортивных залов во многих городах страны. Очень популярный лидер профсоюзов работяг, особенно среди земнопони» — я поглядела на здоровенного единорога, плечами способного поспорить с иными качками или риттерами, и нашла его довольно угрожающим на вид – «Но по слухам, его основной заработок идет от контрабанды и управления профсоюзами. Никто не хочет с ним связываться, ведь по его слову поднимутся сотни пони, крепких жеребцов и кобыл из рабочих и бывших спортсменов, причем не только в Мейнхеттене, но и на десятках заводов и фабрик по всей Эквестрии. Всего за несколько дней он способен парализовать производство во всей стране!».

— «И почему такие шкафы всегда идут в спорт, а не в армию?» — вздохнула я, оценивающе глядя на Клэма. Кажется, тот был самым молодым из этой преступной тусовки, был сдержан, и больше слушал, чем говорил — «Знаешь, какой у меня эдаких лбов в Первой и Второй когортах недобор?».

Взгляд, говорящий обо мне как о небольшой, но вонючей кучке навоза, я постаралась проигнорировать.

— «Это мисс Би. Ханни Би. И не вздумай смеяться над ее именем – никто после этого хорошим не закончил» — увидь я на улице эту милую сухопарую пони, то скорее всего помогла бы перейти ей дорогу, а не заподозрила в ней воротилу Д.Н.А. – «Профессор, известная своей поддержкой инвалидов, потерявших ногу крыло или хвост. Владелица самого большого госпиталя Мейнхеттена и небольших городских клиник по всей Эквестрии. Но основной источник дохода, по слухам – соль, и запрещенные вещества. Зебрика, Цервидас, Камелу, Седельная Арабика – если у тебя есть деньги, ее пони достанут тебе все. Например, рога или копыта, а так же органы любых существ, не говоря уже о том, что забастовка врачей способна больно ударить по нашей стране».

— «А вот эту я обязательно запомню» — уже совершенно серьезно буркнула я. Я не пыталась вести записи или запоминать чьи-то морды, уже давно поняв, что это бессмысленная затея, и очень многие пони для меня, существа наполовину не из этого мира, выглядят все на одно лицо. Но вот метку, цвет шкуры и имя каждого я собиралась занести в память, и доложить об этом принцессе, ведь мне вдруг стало интересно, как это мы не столкнулись с этой поджарой крылатой бабулькой, когда я лихорадочно рассовывала по госпиталям своих израненных подчиненных — «Интересно, как она будет выкручиваться, если я закажу ее органы, и выставлю цену как за остальных моих врагов? В общем, не важно. Но будет смешно».

— «Да. Твой некролог будет выглядеть очень смешно, и порадует множество пони» — ледяным голосом прошипела Фур, явно не согласная с моим, казалось, чересчур легкомысленным поведением — «А напишет его наверняка вон тот земнопони, с короткими усами под носом. Это мистер Рут. Мадди Рут. Уже несколько лет как он владелец множества печатных изданий по всей Эквестрии, от газет до журналов, не говоря уже о занимаемом посте председателя союза журналистов. Продажная тварь, поливающая грязью по заказу всех, кто не согласен с его мнением, даже вернувшуюся принцессу Луну. Тебе и твоему Легиону от него тоже, кстати, досталось, поэтому не удивляйся, узнав о себе много нового из газет».

— «О, как здорово! А я все думала, кто такие тупые псевдонимы придумывал — Правдоруб, Голос Разума, или как их там звали...».

— «После визита Ночной Стражи он немного притих» — неохотно признала красная пегаска, слегка покачивая бокал, и стараясь не встречаться глазами с поглядывающими на нас воротилами Д.Н.А. Располагаясь за столом, они о чем-то переговаривались со своими ассистентами, время от времени подзывая официантов, чтобы лично продиктовать им заказ, не оставляя на откуп случайностям такое деликатное дело, как деловой ужин — «Но это значит, что даже они побоялись его трогать всерьез. Зато следующий тебе точно понравится».

— «Ты серьезно так думаешь?» — скептически поинтересовалась я, не уточняя, говорила ли я о возможной привлекательности следующего экземпляра из тех, что она представляла, или о возможностях воинов Госпожи.

— «Это мистер Транк. Веселый господин, самый известный клоун в Эквестрии. Сейчас он несколько отошел от дел, но до сих пор любит организовывать детские праздники для всех, совершенно бесплатно» — уже не скрываясь, я обернулась, чтобы увидеть обещанное мне чудо и заметила вкатившегося в двери толстячка-земнопони. Отдуваясь, он с трудом избавился от тяжелого светло-бежевого тулупа из овечьей шерсти, и пыхтя,  долго тряс копыта каждого из присутствовавших за столом, высоким голосом осведомляясь о здоровье, семье и детишках – «Но еще говорят, что остальные праздники, выступления и шоу у него под контролем. Делает звезд даже из полных деревенщин — неудивительно, с его-то талантом. Я бы назвала его самым чистым из всех, если бы не видела жертв его деловой хватки, которые до самого заката своей карьеры находятся в его копытах, не способные отступить ни на шаг от написанного в контракте».

— «Понятно» — я вдруг поняла, что мне становится тревожно и скучно. Да, вот такое странное чувство вдруг нахлынуло при виде этих дельцов. Подмявшие под себя, и разделившие «по понятиям» разные сферы бизнеса, они все еще оставались продуктом своей эпохи, своего мира, и чем больше говорила моя красная собеседница, тем сильнее в сознании скреблась назревающая мыслишка о том, что не эти вот существа, стремящиеся к удовлетворению своих местечковых амбиций, изобрели эту страшную и эффективную систему, позволяющую править в государстве наравне с самим государством, а не паразитируя на нем. Они были довольны, уверены в себе, походя на довольных жизнью львов, встретившихся на водопое по разную сторону большого пруда, когда им нечего было делить — они радовались как дети тому, что само упало в их копыта, когда кто-то поведал им о том, как можно обратить себе на пользу любое начинание остальных.

И к этому «кому-то» у меня накопилось уже слишком много вопросов.

— «А это мистер Басти Вейн. Владелец консалтинговой конторы «Вейн и Вейн». На самом деле опекает все подпольные игровые заведения Эквестрии, и имеет долю в трех казино Лас Пегасуса» — что ж, в это легко было поверить, глядя на неподвижную словно маска морду сухопарого единорога, затянутого в очень узкий, в обтяжку, вечерний костюм — «Не советую садиться играть с ним в Четырех Аликорнов или Блекджек – он настолько опытный игрок, что по его морде даже опытные шулеры ничего не могут понять».

— «И он обеспечивает им всем правовую поддержу?».

— «С помощью своры из адвокатов. Никто не знает наверняка, но поговаривают, что у него в кармане не только судьи, но и политики Кантерлота, так что представь, что это означает».

— «Я не вижу здесь еще одного пони» — заметив удивленный взгляд Фур, я тихо вздохнула, глядя на эту компанию, собиравшуюся в центре зала, оставив незанятыми только два места за большим овальным столом – «Все это мутная водичка, Армед. Все эти рабочие, контрабанда, подпольные казино – все это чушь. Эти пони не способны оторвать от страны целый город и область вокруг».

— «Ты в этом уверена? Если они все, одновременно, организуют всеобщую забастовку, поддержанную политиками и чиновниками...».

— «Безусловно. Они добьются своего, добьются определенных послаблений для определенных групп населения. Они будут интриговать, будут скрываться за спинами других, но открытым актом неповиновения они привлекут к себе внимание из столицы, и рано или поздно, очутятся на крючке у принцесс. Ведь теократическая монархия — это не псевдодемократия, и на подобный вызов очень жестко отреагирует любой аликорн. Поэтому затевать что-то подобное, да еще и открыто, можно лишь в одном случае – когда ты уверен, что сильнее врага. А кто у нас представитель этого врага? Кто может прийти и свергнуть тебя, просто и незатейливо сковырнув с созданного тобою трона для того, чтобы заковать в цепи, и по обвинению в разжигании насилия, организации бунтов, и измене трону, притащить за яйца в Кантерлот?».

— «Гвардия и Легион?».

— «Гвардия и Легион» — негромко ответила я, бесцельно покачивая бокалом коктейля, от которого осталась лишь лужица на дне – «Поэтому все это лишь пена. Они могут устроить забастовки, стачки, много лет портить кровь правительству диархов, но я уверена, что есть еще кто-то, кто является мускулами этого предприятия. Кто сможет встать между ними, и Легионом. И раз уж я явилась сюда…».

Красная пегаска промолчала, глядя куда-то в сторону, а ее копыто нервно теребило жемчужную нить ожерелья, дважды обвинившего сильную, мускулистую шею.

— «…то не удивилась, когда ты тоже здесь появилась» — закончила я свою мысль, прикоснувшись своим бокалом к бокалу сидевшей напротив кобылы. От тонкого, щемящего звука соприкоснувшегося стекла она вздрогнула – «Что ж, в логике им не откажешь. Я вот только сейчас, пока добиралась до места, начала кое-что понимать, а уж когда увидела тебя… Они подумали, что я прилетела чтобы присматривать за Легионом, в нужное время устроив силовое решение возникшей проблемы, и поэтому решили привлечь к этому тебя, так ведь?».

— «Это было бы смешно…».

— «Если бы не было правдой. Я не могу придумать других причин, для чего на эту встречу пригласили капитана «Мейнхеттенских Забияк». Ну не для того же, чтобы угостить ее поздним ужином в компании тех, о ком так нелестно отзывался городской прокурор?».

— «Да? И для чего же?».

— «Чтобы замазать во всем этом покрепче».

— «Я уже замазана во всем этом благодаря тебе, Раг!» — тихо и зло ответила Фур, в глазах которой прыгало бешенство, скрытое отблеском люстр, поневоле заставив меня повести глазами по столу в поисках острых предметов, которые могли оказаться у нее в копытах – «Как всегда, ты прилетела и испортила все, до чего смогла дотянуться!».

— «Наверное, это моя особенная способность, на которую намекает моя метка» — беззаботно пожала плечами я, вновь прикладываясь к бокалу – «Поэтому остался один лишь вопрос, над которым я пока раздумываю – стоит ли вытаскивать из всего этого навоза тебя».

Ноздри пегаски гневно раздулись, а копыто едва не раздавило бокал.

— «Ведь это не я, а все вы разлили тут эту зловонную лужу. Ну а я просто прошлепала по ней, и разлетающиеся брызги попали на вас — тех, кто думал, что останется во всем белом, и не замазанным. Вот и все».

На этом тихая часть вечера закончилась. Еще свербила где-то внутри мыслишка о том, что я и в самом деле просижу здесь, в тишине, любуясь на ново-понячье-грифоньи интерьеры ресторана с забавным названием, но разум твердо настаивал на своем, говоря, что не собрались бы здесь эти дельцы просто для того, чтобы разделить дорогой ужин и марочные напитки. Когда-то я посмотрела бы на все это с точки зрения силы, ощущая за собой копья и сталь брони, но после того, как меня элегантно прокатили вначале в столице, едва не поставив на место с помощью Генерального штаба, а затем и здесь, не просто обворовав на огромную сумму, но сделав из жертвы активной соучастницей произошедшего, я научилась смотреть на окружающих более трезво, внимательнее и осторожнее. И эти пони, при всем своем внешнем лоске респектабельных граждан, широко известных по всей стране, и в самом деле могли устроить такое, за что мы все, поколение за поколением, будем расплачиваться, оплакивая собственную слабость и колебания в минуту решительных испытаний. Кому, как не мне, знать, каково это жить в развалившейся на куски громадной стране? Кто, как не я, несмотря на все свое пегасье бахвальство, должна была помнить тот ужас, пришедший за ослеплением и эйфорией от перемен? И кто, как не я, должна была знать, как местечковые лидеры, не слишком значимые в масштабе огромной империи, сговорившись, могли разорвать ее на куски, просто оказавшись в нужном месте и в нужное время? И если Луна прививала мне любовь к этому миру с помощью тайн и красоты, то ее сестра, должно быть, решила действовать от противного, и показать мне всю неприглядную правоту той поговорки, что я не раз и не два приводила пони в пример.

«Только потеряв что-то, можно полюбить это по-настоящему».

— «Мисс, вас приглашают за стол» — эта фраза от нарисовавшегося за плечом Фур официанта, заставила меня мрачно уставиться вначале на него, а затем уже на два свободных места, оставленных, как выяснилось, для нас. Нас сразу решили поставить на место, словно детей или бедных знакомых, нахлебников, которых решили все-таки покормить, упиваясь ощущением собственной щедрости и величия, но даже если мне захотелось сорваться, и ответить на это так, как я научилась отвечать за эти несколько лет, наполненных огнем и железом, я все же подавила в себе этот порыв. Почему? Наверное, что-то все же случилось со мной за эти полгода, за все это время столь частых встреч с белоснежной принцессой. Они изменили меня — исподволь, незаметно, но я вдруг поняла, что эти изменения означают для меня нечто большее, чем созерцательный мистицизм Луны, пропитанный загадками и фатализмом. Если она была ониксом, памятником ушедшему величию прошлых эпох, то ее сестра — говорливым ручьем, танцующим под ярким светом солнца, стремясь к полноводной реке. И как ручей, подмывающий камень и медленно двигающий тот вперед, она меняла что-то в своей сестре и во мне, заставляя меняться, пусть медленно и постепенно, незаметно даже для самих себя. Поэтому к столу, за которым собрались столь важные пони, окруженные помощниками и прочими неслучайными гостями, собравшимися в этот вечер посмотреть на наши закулисные переговоры, подошла уже новая Скраппи Раг — осознавшая, почувствовавшая те изменения, что с нею произошли, и пусть я была не в силах разобраться в них до конца, моей неподвижной морде позавидовал бы, наверное, даже опытный дипломат. Поприветствовав окружающих, метко описанных мне присоединившейся к компании капитаном, я неторопливо присела, и завозилась, устраиваясь поудобнее, всем своим видом показывая, что собираюсь остаться надолго, и выгнать меня без скандала уже не выйдет.

— «Господа, мне только что доложили, что этим вечером наш ресторан решила посетить миссис Раг» — молчание затягивалось, но я твердо решила, что этим меня не пронять, и с большим интересом принялась изучать лежавшую передо мною салфетку, перетянутую резным деревянным кольцом, которое внимательно разглядывала, пока, наконец, не услышала голос единорога. Увидев, что в игру «униженный проситель и великодушный даритель» можно играть долго, и отнюдь не в одни и те же ворота, чопорный единорог поднялся, обведя взглядом всех приглашенных — «Столь удивительное и счастливое стечение обстоятельств, что именно сегодня, этим вечером, она решила вдруг появиться в этом заведении, не могло оставить меня безучастным, и я решил пригласить ее к нашему столу. Надеюсь, никто не имеет ничего против этого решения?».

— «Ты всегда был очень добр, Басти» — проскрипела зеленая пегаска. Голос Ханни Би выдавал ее истинный возраст, а крепкие ноги и крылья, суставы которых уже выдавали начавшийся старческий ревматизм, делали похожей на Бабулю Смит. Разве что зубы все были на месте, крепкие и опасные — «Если бы в твоих конторах, как в моих госпиталях, подкармливали обездоленных, ты бы первым встал на раздачу бесплатного супа».

— «Несомненно» — что ж, Фур не обманула, и на морде коричневого единорога двигался один только рот, в то время как морда представляла собой неподвижную маску с внимательно следящими за окружающим миром глазами — «Прошу прощения что не поднимаемся и не отдаем вам честь, миссис Раг, но мы все здесь пони сугубо мирные, озабоченные лишь возможностью помогать окружающим нас существам, поэтому не знакомы с обычаями милитаристов. Разве что Кувалда Клэм, если его спортивную карьеру борца можно считать военной стезей...».

— «Это не важно. Давно в прошлом» — буркнул жеребец. Говорил он отрывисто и глухо, в то время как я невольно поежилась, представив эту гору мускулов на пике карьеры. Сила и магия — действительно, жуткое сочетание, Твайлайт, и я уже не удивлялась тому уважению, которое выказывалось эквестрийским риттерам-единорогам даже грифонами, зачастую, ни в грош не ставящими представителей прочих существ. Притянуть к себе телекинезом, насадив на крепкий рог; подбросить повыше и грохнуть о землю, или просто обездвижить, после чего превратить в отбивную, словно боксерскую грушу — пожалуй, только доставшийся от Древнего дар плевать на прямое магическое воздействие позволял мне так спокойно (и глупо) относиться к этим военным машинам наших потомков — «Важно то, что сейчас происходит».

Что ж, намек был понятен, и поприветствовав меня как сугубо гражданскую пони, мне намекнули, что можно было не пыжиться, и не пытаться выставить себя командиром многотысячного отряда преданных делу бойцов. Я не удивилась — в конце концов, слухи об этом курсировали по стране уже год, или больше — но если эти романтические леди и джентельпони решили рассматривать меня как отправленную в отставку, и мечущуюся в попытках найти себя в жизни пегаску, то я ни в коем случае не собиралась их в этом разубеждать.

— «И в самом деле...» — несмотря на салфетки и столовые приборы, тарелок на столе не было и в помине. Положив копыта на стол, единорог принял расслабленную, казалось бы, позу, но его глаза, словно буравчики, неотрывно следили за мной, удостоив мою спутницу лишь мимолетного взгляда — «Как вы находится Мейнхеттен этой зимой, мисс?».

— «Зима какая-то отстойная» — начало разговора было стандартным, ни к чему не обязывающим сотрясением воздуха, и как любая прелюдия, была лишь плацдармом для подготовки наезда. Знаем, плавали — уж сколько раз я была на ковре у наших всеблагих повелительниц, и уже успела привыкнуть к этому обычаю вести любые переговоры наших четвероногих потомков. Наверное, речь ушедших человеков тоже имела какие-то общие черты, заметить которые можно было лишь услышав ее со стороны, чтобы обнаружить повторяющиеся паттерны — «Снег какой-то ненастоящий. Море вообще бесит. Можно все это отключить?».

— «Я бы порекомендовала переезд, милочка» — скрипуче каркнула Би. От ее взгляда сидевшая рядом Фур опустила глаза на салфетку, хотя мне казалось, что эта алая оторва должна вести себя жестко, и хамить напропалую всем, кто не носит цвета Забияк — «Как молодой матери, и как потенциальному инвалиду. Да-да, с вашими ранениями вы и так должны каждые полгода-год в госпиталях проводить. Верно, я говорю, дорогуша?».

— «Вы очень добры, профессор Би» — коротко взглянув на нее, ответила пегаска, которой, как оказалось, предназначались эти слова — «Но наша служба не дает нам расслабляться, если ничего не болит. Пегас может летать — значит, он будет в небе».

— «Но здоровье нужно блюсти. Иначе все эти сложные, и дорогостоящие операции приведут лишь к отсрочке неизбежного» — заключила зеленая бабка, с бесцеремонностью всех стариков проталкивая собственную мысль, сводящуюся к стандартному «я-знаю-как-лучше».

«Как мило. Это она сейчас намекнула на то, что Фур ей что-то должна? Или предупредила, что в следующий раз та не найдет себе настолько хорошего врача, чтобы собрал ее или кого-то из ее подчиненных? А может, это было такое послание мне, чтобы не расслаблялась, и помнила о том, сколько хлопот может причинить мне ссора с ней?».

— «Конечно-конечно. Здоровье нужно беречь» — не утерпев, вылезла я, ощущая как шерсть на загривке становится дыбом от столь циничной и неприкрытой попытки манипулировать нами — «Не посещать госпитали и врачей — это вредно для здоровья. Зато полететь в jopu мира и сдохнуть там в двадцать лет по приказу, во имя страны — это да, это куда как полезнее и безвреднее для организма. Опять же, расходов практически никаких, разве что на похороны и повестку родным, если такие имеются. Выгода со всех сторон, что ни говори».

— «В столь юные годы вы уже научены цинизму» — покачал головой Вейн, пока неслышно подкативший к нам сервировочный столик официант начал споро раскладывать на белоснежной скатерти толстый, тяжелый фарфор, в центре которого виднелась сложно выписанная монограмма из старогрифоньих черт и резов, повторяющая название ресторана.

— «Отсутствие праздников среди военных за эти годы дает о себе знать» — сожалеюще затряс щеками пузатый земнопони. Несмотря на мягкий, приятный голос и искреннюю улыбку, ничуть не напоминающую профессиональный клоунский оскал, пугающий до усрачки многих детей, его глаза были такими же острыми и внимательными, как и у всех собравшихся за этим столом — «Если пони не могут расслабиться, и сосредоточены только на собственных проблемах, не слыша голоса музыки, песни, искусства в целом — им становится очень тяжело жить. Жизнь становится серой и унылой, если вы понимаете меня. И поэтому я стараюсь давать надежду как можно большему числу желающих донести до пони все то, что накопилось у них в душе».

— «Как хорошо, что меня не просили донести до жителей этого города то, что накопилось в душе у меня» — пробормотала я, глядя то на большую супницу, которую торжественно подкатили к другой части стола, то на широкую, неглубокую тарелку перед собой, гадая, что же именно можно будет туда налить, и какое средство выберут эти умные и хитрые пони для того, чтобы вновь указать мне полагающееся, по их мнению, место — «Мейнхеттен очень своеобразный город, в котором удобно трудиться, но развлечений здесь маловато».

— «И поэтому вы решили присоединиться тем, кому выгодны страдания Мейнхеттена?» — неприятным голосом поинтересовался у меня Мадди Рут. Светло-фиолетовая шкура его прочно ассоциировалась у меня с каким-то наливающимся синяком, а светло-бежевая, почти что белая, торчавшая  в нарочитом беспорядке жестким кустом, лохматая грива уже не раз и не два притягивала мой взгляд — «Наш город, эта жемчужина Эквестрии, был обглодан войной словно жертва древесных волков, но даже теперь стервятники снова слетелись, чтобы попировать на беззащитной жертве!».

— «Это вы сейчас о ком, мистер?» — как можно спокойнее ответила я на этот неожиданный выпад. Дождавшись, пока официанты водрузят пузатую супницу на середину стола, я снова, и уже не отрываясь, посмотрела на жеребца, пока тот не фыркнул, отведя взгляд, и занявшись своею салфеткой — «Я подожду ответа на мой вопрос».

Ответа не последовало, и после неловкой паузы, во время которой никто из остальных бонз Мейнхеттена почему-то не пришел на помощь скривившемуся владельцу журналов и газет, задумчиво пошевеливший ушами мистер Вейнс двинул копытом, подавая знак раскладывать ужин по тарелкам.

А может, просто сделал знак не развивать эту тему своему деловому партнеру.

«Будем считать, этот раунд за мной?».

Фур нервничала, то и дело поправляя золотое платье, отороченное меховым воротником. Забавно, как пони умудрялись изготавливать одежду из шерсти, придавая отдельным ее предметам такой пушистый вид, что позавидовали бы иные животные. Но я уверена, что она и не догадывалась, как нервничала я, стараясь не выдавать охватившего меня напряжения, грозящего перерасти в нервную дрожь. Я знала, что сунула голову в пасть стае голодных волков, нашедших и загнавших свою жертву, и готовых рвать всякого, кто посягнет на их добычу. И как же мне не хватало в этот миг помощи — любой, Найтингейл или Старика, но почему-то они молчали, словно не в силах побороть свинцовую тяжесть зимы, каждый раз засыпая, иногда до самого лета. Спрашивать совета было не у кого, и даже прикрывавший меня отряд Соколиной, который должен был занять свои места в доме напротив еще до моего прихода, не давал мне повода хоть сколько-нибудь расслабиться, как я ошибочно думала, сидя на диванчике, под прикрытием резных деревянных ширм. Но ответа не было, ни изнутри, ни снаружи — так привыкший во всем полагаться на подсказки товарищей двоечник вдруг обнаруживает себя на экзамене возле доски, и вроде бы класс все тот же, и парты, и стулья, и даже учителя, но некому больше подать ему спасительный совет… Эти мысли шумели в голове все громче, словно прибой, и мне пришлось изо всех сил стиснуть под копытами скрипучую от крахмала салфетку, рывком стянув с нее резное кольцо, чтобы хоть немного привести себя в чувство, пока забегавший вокруг персонал ресторана раскладывал по тарелкам наш ужин. Под бдительным оком незримых хозяев этого города, на белый фарфор опустилась подушка из обжаренных кабачков, опознанных мною по фиолетовой шкурке, а сверху, щедрым копытом, были насыпаны самые настоящие макароны. Или спагетти. Или паста. Я не знала, как назывался этот вид макаронных изделий, который, если верить пегасам, придумали именно они, но тотчас же опознала эти длинные трубочки из отварного теста, щедро политые соусом из масла, томатной пасты и чеснока. Украсив получившиеся композиции шапками мелко натертого пряного сыра, кусочками оливок и листиками какой-то травы, официанты удалились, оставляя нас под покровительством метрдотеля — худощавой кобылы в белой сорочке, черной жилетке и столь же черных штанах, монохромность которых оттенялась алым цветком у нее на груди, придававшим ей вид конферансье.

— «Боюсь, мистер Рут прав» — продолжил Вейн. Внимательно обведя глазами остальных и убедившись, что содержимое наших тарелок выглядит, с его точки зрения, безукоризненно, он первым взялся за столовые приборы, держа их при этом копытами, а не телекинезом — «Помнится, о конфликте Легиона и фабрик Мейнхеттена шумели год или полтора назад все газеты страны. Потребовалось даже вмешательство из столицы, и Легион отправили куда-то на северо-восток».

«Вот, значит, как эту историю подали публике...».

— «Для фабрик это тоже не закончилось хорошо» — прогудел Клэм. Как и Би, ел он мало, но ни один из присутствующих за столом не отказался разделить общую трапезу. И лишь желтый единорог, который вел себя словно хозяин стола, заведения, да и всего города разом, ел ровно и безо всяких эмоций, словно заводной механизм, не ощущающий вкуса еды.

— «Они разорились. Сотни рабочих мест было сокращено. Рабочие оказались на улицах» — с фальшивым сочувствием проблеял Рут, бросая на меня столь неприязненный взгляд, словно я лично обносила эти заведения, вынося мешками деньги и ценности — «И общественность до сих пор требует выяснить, как же такое произошло!».

— «Мне тоже бы хотелось знать, как это произошло» — с искренностью клоуна, нарочито удивилась я, в то же время ощущая, как мои внутренности скручиваются холодным узлом в ощущении приближающейся ловушки. Я чувствовала ее всем своим существом, но как испуганная олениха, застигнутая на дороге светом приближающихся фар, не могла свернуть в сторону, избегая опасности — «Работая на господрядах, означающих стабильность заказов и их оплаты, получив задаток для возможности нанять больше рабочих и модернизировать производство — действительно, это надо умудриться! А может, это заранее не предполагалось? Мол, хватанем побольше битов себе, в свой карман, а потом начнем плакаться на то, что не способны выковать даже простую броню, не говоря уже о сложном многосоставном сегментарном доспехе — вдруг еще удастся казну подоить? А тут смотри-ка, не вышло! И как такое вообще могло произойти?!».

«Туше, сволочи!».

— «Ах, государственные подряды…» — скривился Вейн, аккуратно наматывая на вилку спагетти. Делал он это очень осторожно, вначале пропуская длинные макаронины между зубцов, а затем вращая ее, придерживая ложкой. Смочив получившийся клубок в лужице соуса, он внимательно разглядывал его, и лишь убедившись, что ничего страшного с едой не произошло, отправлял пасту в рот, начиная долгий, неторопливый ритуал пережевывания, похожий на старческий онанизм — «Мы вошли в положение государственных структур, и оказали всю посильную помощь во время последнего конфликта с нашими северными соседями. Мы мирились с неграмотно составленными контрактами, с меняющимися каждый день условиями, с вопиющей безграмотностью определенных пони, которым была доверена столь важная миссия, как доступ к бюджету… Но времена изменились, конфликт исчерпан, и все чаще и громче раздаются голоса народа, требующего навести порядок в этом хаосе».

— «Народа?».

— «Простого народа» — промокнув рот салфеткой, жеребец поднял бокал с вином, словно провозглашая торжественный тост — «Как говорится, к Дискорду соглашения, контракты и законы — в конце концов, нельзя же разрешать себя грабить!».

— «Действительно» — буркнула я, когда остальные сидящие за столом присоединились к этому воззванию, поднимая свои бокалы — «Просто собрание голодающих с Povoljya. Особенно Клэм, я смотрю, истощен. Аж шатает беднягу от голода».

Мое недовольное бормотание было благополучно проигнорировано, хотя рогатый качок на другой стороне круглого стола на секунду замер с вилкой в телекинетическом захвате, словно примеривая, как бы поудобнее ее в меня метнуть.

— «Заказ, который разместили в этих мастерских, он был сложным» — все так же отрывисто и глухо пробубнил серый единорог. Казалось, он обрезает ножом каждую фразу, но мне вдруг почему-то подумалось, что это могло быть связано и с его происхождением, а эквестрийский мог быть для него не родным — «Все мастера уже не одну сотню лет работают по утвержденным образцам стандартных гвардейских доспехов. Чертежи знают все, и в случае опасности для страны любая кузница может их делать».

— «Логично» — нехотя признала я. Если Клэм налегал в основном на овощи и подливу, то я не притронулась к пасте вообще. Быть может, это был какой-то намек, но мне вдруг показалось, что сидевшие вокруг даже не подозревали, что мне тоже знакомо это блюдо, пусть и понаслышке. И я знала того, кто мог их этому научить. Привить, так сказать, вкус к победе через особое блюдо, чем грешили многие полководцы ушедших людей.

— «А год назад они разорились. Когда не стало подрядов, прямо перед войной, и во время войны» — прямо и без обиняков, продолжал рубить правду жеребец, под согласное кивание остальных, время от времени, стрелявших в меня глазами, словно проверяющих мою реакцию на его слова — «Я позаботился о них. Подыскивал работу в других городах. Заботился о семьях. Подкармливал их. И теперь они презирают вас за случившееся. Легион, и тебя».

— «Дело в том, что Эквестрия — страна мирная. Аграрная. Склонная к процветанию за счет законов и мудрой политике неподавления кого бы то ни было вокруг нас» — промокнув салфеткой рот, мистер Вейн поднял бокал. На этот раз он взялся за него магией, и не провозглашая ни тостов, ни здравниц, просто отпил из него немного светлого Вальполичелло. Я заметила, что после ухода официантов все, собравшиеся за столом, достаточно ловко и как-то обыденно управлялись с вилками, половниками и посудой, разительно контрастируя этим с напыщенными жителями кантерлотских вершин, самостоятельно наполняя тарелки, и подливая вина — «Но с длительным миром приходит и определенный застой в некоторых отраслях, когда стране, в отличие от соседних, нет нужды наращивать военные силы. Незначительные военные заказы не способствуют развитию и укрупнению специфических мануфактур, не накапливается опыт в создании столь специфической продукции. Даже самые опытные мастера годами изготавливают латы для риттеров давно уже утвержденным, опробованным и отработанным чертежам — что уж говорить про довольно сложный в изготовлении доспех, который вдруг заказал Легион?».

— «Разная номенклатура материалов» — буркнул бывший спортсмен, вновь боднув меня тяжелым, беспокоящим взглядом. Так может смотреть на тебя бык, пасущийся на жарком лугу, и невозможно предугадать, когда он воспримет тебя как конкурента на его пастбище и стадо — «Сложная заточка мечей и копий. Много мирных пони, которые раньше делали только кастрюли и кухонные ножи. Много сложностей с новыми изделиями. Раньше их никто не делал, это точно — слишком много детских болезней у них нашлось, во время изготовления. Пытались править на лету, но от них требовали все быстрее, и все больше. Не справлялись. И за это их просто разорили».

— «Да, я слышал, что в столице была неприятная история» — с лицемерным сочувствием покивал доктор юриспруденции, отставляя бокал. Странное дело, но во время этого вечера я даже и не вспомнила о вине, словно воду, вылакав пару коктейлей на пару с притихшей рядышком Фур. Я думала, та будет злорадствовать, но нет — уткнувшись в свою тарелку, пегаска механически жевала каперсы, вылавливая их из остывших макарон, словно все происходящее ее не касалось — «Эти контракты всучили приехавшим в столицу бизнес-пони едва ли не насильно, угрожая их семьям и близким. Затем завалили их мастерские сложными заказами с невыполнимыми требованиями и сроками, а затем… Затем перевели производство куда-то на восток, в Сталлионград. Это называется «преднамеренное банкротство», моя дорогая, уж поверьте моему опыту как пони, кое-что понимающего в юриспруденции».

— «Налоги! Налоги и прибыли уходят из Эквестрии в казну кучки милитаристов, окопавшихся в последнем оплоте военной хунты, не смирившейся с поражением почти тысячу лет назад!» — скорбно покачал головой светло-фиолетовый земнопони, показательно потрясая копытами передних ног, словно призывая богинь в свидетели произнесенным словам — «Страна лишилась сотен, тысяч рабочих мест, которые могли быть созданы, чтобы удовлетворить возникший спрос на военную продукцию, вновь понадобившуюся ей для защиты от злых и коварных врагов! Нет развития военного дела, нет нового вооружения для наших храбрых гвардейцев, которые грудью закрыли нас во время войны!».

— «Огромное количество отчаявшихся было. Просто огромное. Психологи не справлялись, и хорошо, что до самого страшного не дошло» — в тон ему, проскрипела старая Би. В отличие от остальных, с макаронами она расправлялась лихо, по-пегасьи, втягивая в себя сразу по несколько макаронин, оставляющих на повязанной вокруг шеи салфетки темно-красные брызги от соуса. Да уж, лихая, должно быть, была в свое время эта бабулька… — «Вам должно быть стыдно, милочка».

— «Серьезно? А про какую войну идет речь?» — да, чувство испуга и чувство стыда уже давно угнездились у меня в душе, но в этот раз им было суждено лишь царапнуть затрепетавшее сердце, как в судорожно вздохнувшей груди занялся, и с ревом вспыхнул пожар, рожденный брошенными мне обвинениями. Да, эти пони были по-своему правы, но… За эти несколько лет я сама, на своей же шкуре почувствовала, что такое бизнес и что такое война. И что такое бизнес во время войны, когда ты расплачивался ранами и увечьями за то, что кто-то там, в тылу, решил, что победа это общая заслуга, а поражения — только твоя! И вот теперь они решили сказать мне это прямо в морду, прикрывшись страданиями тех, за кого отвечали. Кого сами же и подвели — «Вы уж простите глупую милитаристку, но хотелось бы знать, когда пони вдруг начали массово страдать — после первой войны, или второй?».

Сидевшие за столом переглянулись.

— «Дело в том, леди и джентельпони, что война 1092 г, которую потом назвали Покорением Севера, во время которого мы оттяпали у грифонов пограничные земли размером с четверть нашей не самой маленькой страны, прошла без каких-либо претензий к мастерским Мейнхеттена. Наоборот, Легион обкатал изготовленные ими доспехи, и по результатам той летней кампании наше сотрудничество продолжилось, и мастерским перепало еще много контрактов на вторую, третью, и последующие модификации брони, незатейливо названные нами по номеру ревизий» — протянув копыто, я смочила горло глотком показавшегося мне чересчур сухим (то есть кислым) вина из чьего-то бокала — «И кажется, это навело кое-кого на совершенно неверные мысли. Мысли о том, что можно продолжать делать доспехи полукустарным образом, как кастрюли и ложки. Что не обязательно вкладывать полученные биты в модернизацию цехов и обучение персонала. Что можно нахапать заказов больше, чем можешь произвести, а потом поставить заказчиков в очередь, сталкивая лбами друг с другом. Что можно с прибором класть на качество и его контроль, причем до такой степени, что плевать на утвержденные требования к продукции и ее чертежи, если мастеру казалось быстрее сделать чуть по-другому, или вообще, он лучше знал как надо, чем тупые милитаристы. И когда перед второй, самой крупной войной, в середине 1095-го, мне пришла партия лорик, одна часть которых имела кольчужный поддоспешник с холщовыми рукавами, а  вторая — холщовый поддоспешник с кольчужными рукавами и воротником, я озверела. И знаете, что дальше произошло?».

— «Все знают про нецелевое использование государственных денег. Это было у всех на слуху, и журналистское расследование...».

— «А ты заткнись! Я твои газетки только в сортире и читаю!» — заведясь не на шутку, рыкнула я, ткнув копытом в раскрывшего рот Мадди Рута — «Я говорила, сто раз говорила, blyad, что государственные контракты — это надолго, и став фабрикой, работающей на государство, можно потом никогда не нуждаться в деньгах! Но нет, кое-кто не внял моим словам! Он прикарманил эти биты, которые я, под свою ответственность, под залог самой себя, просила из казны! Сложные доспехи, вы говорите? То-то этими сложными и непонятными доспехами решила вся Гвардия обзавестись, всеми правдами и неправдами добывая их отовсюду, где только можно! В госпиталях их чуть ли не на биты обменивали у раненных, или просто просили у побратимов, когда возвращались на фронт! И что же я увидела, когда прилетела перед войной 1095 года, в Мейнхеттен? Недостроенные казармы для Легиона! Какие-то деревянные бараки вместо цехов, в которых дерева было больше, чем во всех заказанных нами копьях и щитах! За три года производство нарастили едва ли на треть, зато заказов нахапали у Гвардии и Легиона как на четыре фабрики разом! Думаете, я полная идиотка, и не разобралась, кто пытался со мною играть? Ладно я, но пытаться катить бочку на государство накануне большой и ужасной войны — нужно быть полным, клинически доказанным идиотом! И именно за этот идиотизм поплатились владельцы этого милого бизнеса, построенного на крови и костях тех, кто пал в сражениях из-за проблем с поставками, плохих доспехов, и жадности владельцев предприятий. Жаль только, что расплачиваться, как всегда, пришлось простым пони, как я, а не истинно виноватым в произошедшем».

— «И вы сможете это сказать, когда увидите обездоленных вами, столкнувшись с ними нос к носу, глаза в глаза?!» — патетически воскликнул фиолетовый звездобол. Кажется, мои слова не произвели на него никакого впечатления, словно передо мной сидел не земнопони, а какой-то токующий глухарь!

— «Конечно же, я им это скажу. Я выслушаю их претензии и проклятия. А потом расскажу про кентуриона, который на бегу запутался в кольчужных рукавах гамбезона, потому что эти самые рукава оторвались от полотняной подкладки, и получил здоровенным халбердом по спине. Хотя я, blyad, потом проверяла, и в спецификации были четко указаны пять сраных дюймов, на которые она должна была быть сшита с покрывающим ее кольчужным полотном, а никак не полтора! Посмотрю, смогут ли проблеять мне какие-нибудь объяснения производившие броню мастера, и организовавшие эту очную ставку правдолюбы. А потом предложу залезть под фабричный пресс-молот для штамповки брони — примерно такой силы наносит удар опытный риттер с халбердом! — в латах, у которых кто-то где-то заклепочки недоковал! И посмотрю, как много будет согласившихся рискнуть полюбоваться на свои размазанные внутренности, и торчащие из них обломки костей!».

Где-то сбоку послышался кашель, когда похожий на зеленый орешек каперс наконец попал не в то горло судорожно вздохнувшей пегаски.

«Вот-вот. Пусть посидят, подумают над сказанным» — когда сидевшие за столом пони снова принялись переглядываться. Басти Вейн, как всегда, был каменно спокоен. Ханни Би и Клэм смотрели на меня с холодным презрением, словно я позволила себе прилюдно опорожниться на стол. А вот Мадди Рут едва ли не лопался от желания высказать мне в морду все, что обо мне думает, и едва заметно возился на половичке, словно сидел на иголках. Наша перепалка не осталась незамеченной, и прочие гости, сидевшие за столиками в отдалении от большого стола, вовсю обсуждали мою экспрессивную речь, на мой скромный взгляд, больше похожую на хрип простудившейся таксы. Но, как говорится, чем богаты...

— «И поэтому эти мастерские теперь оказались у вас?» — остро взглянув на меня, наконец не выдержал фиолетовый единорог — «Да, конечно, сейчас вы расскажете нам, что они оказались у вас совершенно случайно, вам их подарили, или еще какую-нибудь ерунду… Но вы и вправду считаете, мы вам поверим? Или народ?».

«Ах вот ты как, ssuka, заговорил?».

— «Я купила их. Вернее, мне город их отдал. За огромные деньги» — повернувшись к жеребцу покалеченной половиной морды, я ухмыльнулась, с неприятным, хлюпающе-шипящим звуком втянув в себя воздух, заставив передернуться от омерзения всех сидевших вокруг — «Как вы знаете, господа, банк Мейнхеттена оказался мне должен, причем довольно круглую для бедной пегаски сумму с шестью нулями, и решил расплатиться акциями предприятий, которые, как оказалось, когда-то работали на Легион. Поэтому мне придется задержаться здесь дольше, чем я рассчитывала, и вместо увлекательной поездки куда-нибудь на курорт Галлопфрейских островов или в тихий грифоний кантон, куда меня, как опоясанного риттера Королевств, настойчиво приглашают, я задержусь в этом славном городе, и вытряхну из теперь уже своих мастерских все, что можно по поводу предыдущих владельцев, и их «нецелевого использования государственных денег». Чувствую, то-то будет радости королевскому прокурору! Я эту тетку немного знаю — она меня когда-то пыталась посадить, а потом предлагала на нее работать, если я уйду из Легиона. Как видите, из Легиона я уже ушла...».

Так и не прозвучавшее окончание этого старого и сального анекдота, который я когда-то услышала от своих подчиненных, повисло в воздухе, словно клуб дыма над жерлом проснувшегося вулкана. Рут впился в меня глазами, потянувшись куда-то под стол, и я напряглась, понадеявшись, что у него там не припрятан какой-нибудь самострел. Но нет, это оказался просто блокнот, который он, поколебавшись, убрал под внимательным, змеиным взглядом высокообразованного юриста. Ханни Би и Басти Вейн контролировали себя лучше, сделав вид, что совершенно не понимают, о чем идет речь, а вот Клэм выглядел так, словно его ударили промеж ушей чем-то тяжелым. Сорвав с шеи салфетку, он тяжело задышал, пожирая меня прищуренными, как бойницы бастиона, глазами, стиснув копытами вилку и нож.

— «Не представляю, о чем идет речь, но уверен, что и впрямь найдется много интересного» — наконец, справившись с пропущенным ударом, которым я, усыпив бдительность собеседников, словно острой сталлионградской саблей, полоснула по живому этих хищников, решившись поиграться с жирной добычей, неторопливо произнес Басти Вайн. Его морда, как и предупреждала сидевшая рядом Фур, была все столь же каменно-безмятежной, но в глазах доктора юриспруденции блеснули очень недобрые огоньки — «Взять хотя бы ваш Легион. Контракты, составленные еще год назад, и так не отличались юридической грамотностью, а уж что творилось с заявками-требованиями во время конфликта, просто тяжело вспоминать. Но юристы контор-правопреемниц наконец-то смогли отыскать свои ноги у себя в заднице[26], и теперь готовы приступить к пересмотру заключенных контрактов».

— «В одностороннем порядке?» — крутя перед глазами изящную, тонкую вилку, удобно пользоваться которой мог бы разве что жеребенок, или единорог, поинтересовалась я.

— «Работать на благо Эквестрии — это почетно. Но нельзя же давать себя грабить» — пожал плечами бледно-желтый жеребец, шкура которого могла поспорить цветом с такой же бесцветной гривой владельца умов и идей, в печатном виде распространяемых по всей стране — «И как вы уже сказали, неправильно составленные контракты, да еще и оплаченные векселями казны, оставляют просто невероятный простор для мошеннических схем. Конечно, признание векселей недействительными может пагубно сказаться на делах всего государства, однако, как я уже говорил, в этом случае общественность будет едина во мнении — нельзя давать себя грабить. Ведь если у страны нету денег — это было необходимо открыто признать, а не заниматься мошенническими схемами, верно?».

«Вот же ж ssuka гепатитная!» — теперь пришла очередь уже мне засопеть, сжимая под копытом острую вилку и почти не заточенный нож.

— «Народ требует ответа, как казна оказалась на грани банкротства!» — неприятным голосом воскликнул Рут. Возможно, голос был единственным недостатком желтого земнопони, хотя короткие, жесткие усы под носом, похожие на кусок обувной щетки, прилипший к верхней губе, я точно назвала бы вторым — «Уже много лет вокруг нее трутся разные фавориты правительниц, и неудивительно, что теперь страна, как и раньше, переживает не самые лучшие времена! История уже знает много примеров, когда пробравшиеся к трону проходимцы, чем-то очаровавшие повелительницу, начинали жить не по средствам. Поэтому народ требует призвать к ответу милитаристски настроенных оппортунистов, душителей национальных свобод!».

«Душители свободы. Мне нравится» — захмыкал единорог, отставляя пустую тарелку, и вновь придвигая граненый, на узкой ножке, бокал – «Думаю,  это попадет в следующий тираж по всей стране. Верно, Мадди?».

— «Не сомневайся, Басти. Будет на первых полосах всех газет» — неприятно усмехнулся земнопони, махом выливая себе в глотку бокал легкого Вальполичелло.

— «Интересно, и кого же это вы имеете в виду, мистер Рут?» — тихим, сухим голосом осведомилась я, пристально глядя на разгоряченного земнопони — «Дело в том, что я, по долгу службы, тоже «отиралась» неподалеку, и мне очень важно знать, кого же именно мне нужно душить, чтобы избавить пони от этой напасти. Прошу вас, не стесняйтесь, и говорите прямо — я вижу, что вы знаете этих двуличных негодяев, и просто рветесь исполнить свой долг примерного гражданина нашей страны, назвав нам их имена. Ну же, не сдерживайте себя!».

— «Знаете чем пони не нравятся такие милитаристы?».

— «Да. Мешаем этим пони зарабатывать биты трудом других!».

— «Дело совершенно не в заработке, миссис Раг» — укорил меня единорог, словно я прилюдно пнула котенка — «Вернее, не только в заработке. Как любой прогрессивный гражданин своей страны, я хочу, чтобы страной этой управлял тот, кто каждый час, каждую минуту посвящает делам государства, а не время между сквошем, лаун-теннисом и пятичасовым чаем. Скажите, разве это не правильно? Разве не разумно? Разве неправильно желать для себя сильного лидера, не обремененного собственным величием, и готового трудиться на благо простых пони, а самое главное, вовремя уйти, давая дорогу следующему поколению, молодому и прогрессивному, готовому подхватить тяжелое бремя власти? Вот вы бы не хотели видеть подобного лидера во главе? Разве вы, подобно всем умным, образованным и смотрящим вперед пони, не присоединились бы к нему, чтобы построить лучшую жизнь?».

— «Серьезно? Мы что, и в самом деле будем лозунгами говорить?» — столь толстый намек зажег в моей груди искру, грозившую превратиться во всепожирающее пламя неистовой злобы. Да, я помнила тот разговор в покоях Луны, когда она говорила о своей сестре, и управлении государством -  «Призвание вождя – это величие нации! Удел вождя – скромность! Профессия вождя – точное соотнесение обещаний с их выполнением! Кто из живших и живущих ныне пони обладает всеми этими достоинствами?».

— «Наш взгляд устремлен в будущее!».

— «А жопа все еще в прошлом!» — мгновенно отреагировала я на патетическое восклицание владельца журналов и газет, издав самый мерзкий смешок, на который только была способна — «Ну и долго вы так, в раскоряку, собираетесь простоять?».

Проглотив последний кусочек пасты, Вейн отложил в сторону вилку и ложку, устремив на меня долгий, проницательный взгляд, в котором даже я, при всей своей предвзятости, не могла обнаружить ничего, кроме абсолютного дружелюбия. Но почему-то от него хотелось ощетиниться, и схватиться за меч.

— «У тебя очень грязный рот, милочка» — проскрипела откуда-то сбоку зеленая старушка, прилично промакивая рот порядком изгвазданной в соусе салфеткой — «И он не доведет тебя до добра, помяни мое слово».

— «Миссис Би, вы знаете, с каким неизменным уважением я к вам отношусь. И сейчас я вновь вынужден с вами согласиться» — издалека зашел профессор юриспруденции — «Однако, мисс Раг, вы мне нравитесь. Правда. У нас с вами есть много общего — вы самостоятельны, довольно умны для простой пегаски, выбравшейся из низов, и как все представители вашего вида, скептически относитесь к авторитетам. Но… Вы слабы. Нет, тут, в казармах Мейнхеттена и Кантерлота, среди ваших бывших подчиненных, а в жизни. Понимаете? Вы еще могли этого не осознать, как любой отправленный в отставку гвардеец, но в этой жизни вы пока представляете из себя ничтожно малую величину. И поэтому в ваших же интересах стать нашим другом, а не врагом».

— «Я уже пыталась подружиться, а потом хотя бы договориться с мастерами, производителями и бизнес-пони Мейнхеттена и Кантерлота» — каркнула я, нахохлившись, словно воробей под дождем, вспоминая о том, какие презентации устраивала для приезжавших комиссий, какие доспехи клеила из бумаги, словно готовясь к детским утренникам — «И мне доходчиво объяснили, что в делах друзей не бывает, после чего, без зазрения совести, обворовали. Как и ушлые бизнес-пони этого города. Или вы думали, что я не стану выяснять, куда делись деньги, которые у меня украли?».

— «И это полностью ваша вина» — пожал плечами жеребец, оставляя пустую тарелку. Я заметила, что несмотря на всю претенциозность ресторана, торжественным мероприятием в этот вечер не пахло, ведь на столе стояла лишь одна, она же главная, перемена блюд, и ужин должен был закончиться бутылочкой вина и незамысловатыми закусками в виде горки канапе с салатом из измельченных овощей и грибов, напоминающим овощную икру. Даже этим собравшиеся отличались от прочих высокородных членов общества — «Запомните, юная мисс — во всем, что с вами происходит, виноваты только вы сами. Значит, вы позволили этому произойти. Вы позволилил кому-то сделать это с вами. И возмущение несправедливостью мироустройства выдает в вас душу юную и незрелую. Поэтому вам стоит присоединиться к нам, чтобы вновь не оказаться на обочине жизни».

— «Правда? И для чего же? Чтобы вы, как только что объяснили, попросту меня использовали, потом обобрали, и выкинули на помойку?».

— «Не сразу, милочка. Отнюдь не сразу» — мерзко заперхала зеленая бабка. Ее голос был еще хуже, чем множество бус из крупных, почти не ограненных камней, висевших на морщинистой шее. Серьги в ушах, браслеты и цепочки на передних ногах — я никогда не понимала страсти некоторых пенсионеров нацепить на себя все, что находилось в шкатулках, будто вышедший на промысел цыган — «Постепенно и безболезненно. Обещаю, ты даже останешься довольной — в конце концов, сотрудничество с нами еще никого не оставляло полностью голышом».

«Старая ссука» — стиснув зубы, подумала я, в то время как окружающие ухмыльнулись ее словам, словно хорошей шутке.

— «А вы смелая, бабуля» — помолчав, чтобы справиться с голосом, попыталась как можно ровнее произнести я, в упор глядя на усмехавшуюся мне старуху — «Не боитесь, что я через вас перепрыгну?».

— «Мы сильны. Поэтому можем позволить быть честными. Можем позволить себе не скрываться, и встречаться с теми, кто нас заинтересовал» — философски пожал плечами водянисто-желтый единорог — «И время, история — все работает на нас. А вот вы сделали неверную ставку. Вы отдаете свою верность тем, кто владеет землями, городами, чиновниками и войсками — владеет всем. Их богатство, их власть на виду, и это сочетание делает их потенциальной мишенью для недовольства. Я могу обвинять их в косности, ретроградности, зашоренности взглядов и нежелании меняться, но только не в глупости. Они владеют всем, диктуют остальным как им жить, что любить, на что надеяться и к чему стремиться — а сами копят богатства, ведя праздный образ жизни, и от скуки затевают то долгие, многоходовые интриги, то развязывают преступные войны, называя их «конфликтами». Так продолжаться не может, и не должно, поскольку все это попросту противоестественно! У простых пони должен быть выбор, они должны иметь возможность менять своих лидеров так, как им вздумается, выбирая того, кто соответствует текущему моменту. Для сильных это возможность достичь вершин, а для слабых — успокоительная иллюзия того, что и от них хоть что-то зависит, чтобы энергия недовольства выплескивалась с периодичностью в несколько десятков лет, вознося и низвергая карабкающихся к вершине. Так просто и так эффективно, не так ли?».

— «И этими «кем-то» хотите стать вы» — я не спрашивала, я утверждала. Все, что говорил этот жеребец, по отдельности было правильным, но собранное в общую кучу, и густо политое намеком об истинных целях этих свободолюбивых господ, превращалось в какую-то отвратительную пародию на воззвание к нации из уст анархистов, за спинами которых поигрывал мышцами крупный капитал — «Не боитесь, что предыдущие «кто-то» эту власть вам попросту не отдадут? Я бы точно не отдала, ведь я знаю, чем все это закончится — страданием простого народа. Вы будете делить власть, а простые пони вновь останутся в дураках».

— «Значит, ее у них отнимут. Я вас даже зауважал, не скрою, узнав, через что вам пришлось пройти. Я помню, как наши интересы столкнулись несколько лет назад, и как вы боролись, чтобы сохранить для себя хоть что-то. Поэтому я говорю вам — отступитесь, и сдайтесь, пока не поздно. Или вы окажетесь под тем же копытом истории, которое повергнет во прах угнетающий класс».

— «Вы просто мечтатель, мистер Вейн» — шутки закончились, вино было забыто, и даже Фур сбоку от меня притихла, когда начался настоящий разговор. Быстрый и беспощадный, как обмен ударами меча — «А все мечтатели, призывающие к добру через насилие, всегда заканчивали плохо. Очень часто вырывая волосы из головы, с криками «Но мы же хотели совершенно другого!!!», когда разожженное ими пламя вырывалось из-под контроля, и принималось пожирать все вокруг. Не боитесь, что сами сгорите в этом пожаре, когда ваши прихлебатели почувствуют вкус власти над толпами, и решат, что лидеры не нужны им вообще? Или, если я не ошибаюсь в пони, хлебнут этой вашей псевдосвободы, и пожив десяток-другой лет в условиях «свободного рынка», решат, что это им не нужно, и вспомнив о том, как мирно и хорошо им жилось, сковырнут вас с вашего трона из денег?».

— «Да кого волнует, как мирно и хорошо жилось раньше?!» — возмущенно воскликнул Рут. Резко отставив бокал, из которого, на белоснежную скатерть, выплеснулись капли вина, он приподнялся, и оперевшись на стол, с жаром и возмущением заговорил — «Откуда этим пони, с рогом или крыльями, вообще знать, как именно они живут, хорошо или плохо? А я вам скажу — мы им объясним! Печатное слово сильнее, чем армии или чиновники, я уже не раз это говорил, и готов доказать это делом, несмотря на то, с каким пренебрежением к нему относятся эти зазнайки из Кантерлота! Думаете, вы долго протянете против народа?! Народа, которому мы день за днем будем объяснять, что где-то живут лучше, а тут — просто загнивающая навозная куча?! Мелкие неприятности будут становиться катастрофами, а катастрофы — трагедиями мирового масштаба, в которых будут виноваты властьпридержащие! Гарантированная работа, гарантированное жилье, свобода передвижения, право делать то, что тебе нравиться или хочется, не беспокоясь о будущем — это такая обыденность, которая теперь уже никому не кажется достижением! Народ устал от сытой, спокойной и сонной жизни. К ней привыкают, но если все громче и громче говорят, что все плохо, поскольку ими правят богатые и знатные угнетатели — народ поверит».

— «И к чему же вы придете с этой программой?» — тихо спросила я в тишине, установившейся после такого эмоционального заявления медиа-магната. Спросила ли я, или кто-то другой внутри меня, на чьих глазах уже разворачивалась эта картина, много веков, тысячелетий назад? — «Вы просто обездолите пони, заставите драться за каждый кусок, и просто сделаете их жестокими. И тогда чтобы остаться на вершине, вам самим придется сражаться со своим же народом».

— «Народ будет приведен к покорности, и сам отправится в стойло» — спокойно заявил Вейн, пригубливая вино. Я заметила, что после жаркого спича Рута на скатерти остались алые пятна, будто пролившаяся кровь — «Ведь только те, кто будут покорными и верными слугами, смогут гарантированно что-то иметь. Каждому будет воздаваться по его способностям. В конце концов, мы же не тираны, как… некоторые, и будем милостивыми с полезными пони. Остальным же — ленивым, глупым, неспособным — придется рассчитывать лишь на себя. Это честнее, чем кормить бесполезные толпы за счет энергии и ума немногочисленных, но прогрессивных одиночек, везущих на своих спинах все бремя страны».

— «И почему вы решили, что вправе распоряжаться жизнями остальных?» — в этот миг я поняла, что встреча была не случайной. И что это предостережение было адресовано не только мне одной. Что меня раскусили, и решили поговорить через меня. Что это было — провокация, с целью заставить принцессу действовать, выставив ее настоящим тираном, или же они действительно посчитали себя настолько сильными? Это следовало обдумать.

— «Наше право — в нашей силе и наших желаниях» — убежденно произнес единорог, вновь прикладываясь к вину. Глядя на меня, он не заметил, как вздрогнул и поднял голову Клэм, метнув в невозмутимого соотечественника пристальный взгляд недобро прищуренных глаз.

— «И поэтому я не подчинюсь. Потому что знаю, к чему это все приведет».

— «Ваше право. Ваше право» — со вздохом истинного селестианца, равнодушно пожал плечами жеребец — «Тогда будьте готовы сражаться, поскольку мы не оставим вас в покое, пока не подомнем под себя. И мы еще заставим вас приползти к нам на брюхе, вымаливая крохи с нашего стола».

— «Раз так, то я тоже кое-что вам пообещаю, дамы и господа» — отбросив бесполезную салфетку, оставшуюся без дела в этот вечер, я в упор поглядела на представителей Д.Н.А. — «До этого я еще могла предложить вам построить свое общество в отдельно взятом поселении — так, как видите его вы. Со всеми этими политиками-марионетками, с оболваненным и счастливым народом, создав все это с ноля. Не воспользовавшись усилиями остальных, и не использовав долготерпение этого самого народа, а доказав делом, что ваше видение мира более правильное. Но теперь я хочу вас предупредить: если вы не отступитесь, если не угомонитесь, свою мечту вы сможете осуществить только на каких-нибудь необитаемых островах или облаках, за пределами этой страны. Потому что убежать отсюда вы не сумеете, а даже если это и выйдет — что ж, в Грифоньих Королевствах и Камелу мое слово все еще имеет небольшой, но все-таки вес, поэтому там ваши начинания окончатся быстро, и крайне неприятно. Грифоны существа простые и решительные, знаете ли, да и дромады знают толк в убеждении несогласных, поэтому зинданы и каменоломни вам покажутся просто Галлопфрейским курортом».

Ответом мне стали равнодушные взгляды. Так взрослые смотрят на пыжащегося ребенка, старающегося вести себя с ними словно равный.

— «Что ж, на этом, полагаю, наше общение подошло к концу» — бросив взгляд на часы, заявил мистер Вейн, когда разговор подошел к той грани, за которой лежит площадная ругань. Несмотря на то, что мы, казалось бы, просто поговорили на злободневные темы, скатившись в разговоре к политике, и как всегда, во все времена, из-за того поссорившись и разосравшись, этот вечер прошел для меня куда плодотворнее, чем я могла бы представить. Эти пони, были они лишь посланцами стоявших за ними сил, или сами бывшие силой, показали мне, чем будут меня давить; узнали, чем буду их бить я в ответ, и под конец, пригрозили, оставив за собой последнее слово, которое я, по их мнению, должна была передать той, что отправила меня к ним – «Можете наслаждаться гостеприимством данного ресторана в качестве нашей гостьи, миссис Раг. Всегда будем рады вас видеть».

— «Ну, если угощает такой любезный единорог как вы, я просто не в силах отказаться» — хмыкнула я, не сдержавшись, и с отвращением поглядев в сторону кухни, куда утащили мою тарелку с нетронутой пастой. Как-то недолюбливала я это блюдо после определенных событий, познакомивших меня с представителем той нации, что ее создала.

— «Мы готовы позаботиться о гостях так, как они того, несомненно, заслуживают» — со столичной велеречивостью ответил жеребец, хотя неподвижное выражение морды наполняло его слова недобрыми намеками – «Мисс Би участвует в благотворительности, подкармливая пони. Уверен, что мы сможем в полной мере воспользоваться сегодня ее опытом».

Окружающие глазели как я кивнула на прощание переставшей обращать на меня внимание клике, и отправилась за отдельный столик, расположенный не так далеко, но позади большого стола, ощущая себя выставленной на всеобщее обозрение. Я ожидала, что мне укажут мое место, отправив подальше, едва ли не к выходу или кухонной двери, но признаться, недооценила коварство этих персон, и в самом деле, выставивших меня на посмешище, усадив меня так, что я казалась служанкой или учеником, за отдельной партой прилежно записывающим умные мысли вслед за хозяевами. Но достоинство следовало держать, поэтому я без слов заняла указанный мне столик, располагавшийся между большим столом и выходом из ресторана, понимающе поглядев на Фур – поколебавшись, та тоже покинула свое место и села напротив, став еще краснее от злости и унижения, когда ей без слов указали ее место, не предложив остаться в этой теплой компании. Я сохраняла это благостное выражение морды, которое, впрочем, быстро сошло на нет, когда к нам подошла распорядительница ресторана. Словно в попытке подсластить горькую пилюлю, она увивалась вокруг Армед Фур, удостаивая меня лишь вежливых взглядов, когда речь заходила про обсуждение блюд. Опытные официанты быстро сервировали стол, но я заметила, что приборы, лежащие передо мной, были с тонкими «единорожьими» ручками, в отличие от «нормального» набора, словно бы невзначай, положенного перед алой пегаской. Что ж, развлечение начиналось, но я пока не знала, как выйти из этого глупого положения без ущерба для собственного достоинства и самоуважения.

«В первую очередь, ты не должна была в него попадать» — вдруг подумала я, с неожиданной грустью вспоминая язвительные слова, которыми непременно отбрила бы меня древняя фестралка. Почему и она, и Древний, почти не появлялись зимой, особенно в конце года? Было в этом что-то мистическое, магическое, а может, им было просто больно глядеть на радостный праздник, словно узник из-за решетки, как говаривал каждый из них? Воспоминания об изысканной серой язве наполнило меня тяжелой грустью, так сочетавшейся с мокрым снегом, валившим за окном, но не долетавшем до мокрой, чернеющей мостовой, поэтому я не стала скрывать того сомнения, с которым покосилась на выложенные передо мною столовые приборы, словно сомневаясь в их чистоте.

И это не осталось незамеченным ни окружающими, ни метрдотелем.

— «О, мисс Фур, я рекомендую вам попробовать вот это блюдо» — негромко и доверительно, как и полагалось опытной распорядительнице ресторанного зала, ворковала она, держа перед пегаской раскрытое меню, которое время от времени перелистывала – «Писанг Горенг – остро-новомодное блюдо, прямо из Маретонии! А на десерт — плантан в соусе из карамели; и взбитые сливки со сладкими, хрустящими кукурузными зернами».

— «Да, я заказываю это» — мне пришлось подавить усмешку, чтобы не подчеркивать и без того нервное поведение Фур. Похоже, что она, как и я, не являлась завсегдатаем подобных заведений, и теперь нервничала, выставленная на потеху вместе со мной, и от этой нервозности вела себя все более скованно, выставляя напоказ свою сущность боевой крылатой кобылы, чьей стихией было бескрайнее небо, а не такие вот переговоры, полные явных предложений, скрытых намеков и завуалированных угроз. Поэтому я решила протянуть ей копыто помощи, так сказать, и дотронулась до ее ноги, пытаясь успокоить и не нервничать в присутствии глазеющих и обсуждающих нас вполголоса гостей.

— «О, кажется, мы забыли о вашей спутнице» — мое движение не осталось незамеченным, и голос важной кобылы стал настолько спокойным, что только глухой не услышал бы в этом очередную насмешку. Так говорят об отсутствующих, что явно не прошло незамеченным гостями, открыто наслаждающимися происходящим. Что ж, теперь я понимала, каким образом эта клика избавлялась от чересчур важничавших проверяющих из столицы, наверняка принадлежавших к хорошим единорожьим кланам, считавших себя опорой трона – «Я думаю, мы тоже сможем ей что-нибудь предложить. Что-то простое, незамысловатое, привычное для нее… Сенбургер, например?».

«Когда я буду ломать тебе челюсть, то обязательно попрошу, чтобы ты снова это произнесла, по слогам».

— «Может быть, вот это?» — с сомнением поглядев в мою сторону, произнесла Фур. Поневоле оказавшаяся главным за этим столом, она явно не знала, что мне предложить, нутром ощущая на себе нездоровое внимание зала, поэтому я не удивилась, услышав появившиеся в ее голосе просяще-заискивающие нотки, предлагавшие разобраться со всей этой сложной кухней метрдотелю – «Мульес мариньере, к примеру?».

«С чего бы это?» — насторожилась я, решив, что это был жирный намек на мои недавние приключения. Такого выпада я не ожидала, поэтому приподняла бровь, в упор глядя на красную кобылу, тыкавшую копытом в меню, но быстро расслабилась, обкатывая в голове новую мысль – «Или это просто совпадение? Это же дорогой ресторан, и тут явно не предусмотрены картинки в меню, да и многие названия блюд даны на новогрифонском…».

— «Ох, маринованные мидии?» — с таким надменным видом произнесла стоявшая над ней кобыла, что проняло даже меня, а не только вздрогнувшую и заалевшую от смущения и злости пегаску – «Это грифонья кухня, мисс Фур, и я сомневаюсь, что она придется по вкусу вашей знакомой. Быть может, обычно сено, обжаренное во фритюре…».

— «Так, Фур, собирайся» — не выдержав, рявкнула я, обрушив копыто на стол, громко звякнувший подпрыгнувшими тарелочками и прочими приборами для еды – «Тут, я гляжу, какая-то забегаловка, в которой предлагают всякую дичь! Уж лучше я хот-догов нажрусь, чем отравлюсь здесь каким-то навозом!».

Что ж, глупой жертвой разыгранной шутки вновь оказалась я, а не Фур. Еще мгновение назад спокойная, как игрок в Четырех Аликорнов, я слушала, как сопротивлялась напору изысканных издевательств простая, как рапира, пегаска, словно израненный боец истекая достоинством из невидимых ран, а уже через мгновение взорвалась сама, заставив замереть весь ресторан. Похоже, шуточка удалась, и мой начальственный рык, раскатившийся под сводами зала, заставил повернуться к нам всех – гостей, собравшихся за столом важных пони, и даже высунуться из дверей кухни официантов и поваров. Все решили поглядеть на недовольного гостя, проигравшего в нелегкой борьбе с этикетом с одной стороны, и давлением окружающих его пони – с другой, потерявшего достоинство и выставившего себя на посмешище, обозначив себя как персону, не способную ни управлять своими чувствами, ни вести себя в обществе, с достоинством снося насмешки, и не становясь объектом изысканной травли. Увы, это была часть обучения, о котором говорила Селестия – битва языков и идей, влияния и отпора, поэтому я совершенно не удивилась, когда выскочивший из кухни грифон уставился на происходящее круглыми птичьими глазами, ставшими еще круглее от удивления, когда тот увидел меня.

Чем-то его облик мне показался знакомым.

— «О, фрау Раг!» — подлетев к нашему столу, он поклонился, приложив лапу к груди, после чего полез обклевывать мое копыто, изображая куртуазный грифоний поцелуй – «Как я рад видеть вас в этот жалкий ресторан! Неужели это случайный встреч, и вы не подумайт предупредить нас о свой визит, чтобы мы готовиться лучше?!».

— «Ах, вот оно что… Мэтр ля Тремуйль!» — злоба, рожденная пустым желудком и влитым в него алкоголем проходила, уступая место смеху, от которого в зале вновь послышались приутихшие было голоса. Кажется, кто-то решил, что у меня началась банальная истерика, и я заметила краем глаза, как мистер Вейн что-то бормочет на ухо склонившемуся к нему секретарю, незаметно указывая в мою сторону дернувшимся ухом – «Дружище, а ты здесь откуда?! Далеко ж ты забрался от Королевств!».

— «Как вы и посоветовали мне, мисс Раг, я открыл в Эквестрии свой ресторан!» — гордо провозгласил этот воробьиноголовый ученик «старины Жюва». С учеником королевского повара я познакомилась случайно, оказавшись ночью на королевской кухне с внезапно посетившим меня ночным дожором, заставившим отправиться на поиски сиятельного фризера, где хранились ночные заедки монарха. Именно там, пребывая в твердой уверенности, что великий грифоний король не может не перекусывать чем-нибудь эдаким по ночам, я и столкнулась с этим странным грифоном, колдовавшим над булькающим котлом в компании со своей ручной крысой, шустро подававшей овощи под быстро стучавший поварской нож. Слово за слово, и мы провели целую ночь с бутылкой вина (у него был доступ к подвалам, ура!); кусочками выдержанного сыра с благородной плесенью (фу, гадость!), и многочисленными дарами моря, которые свалили в котел. Под шумок, с голодухи, я пыталась столкнуть туда и белую крысу, справедливо рассудив, что мясом рагу не испортишь, но все же к утру мы наконец сошлись во мнениях на высокую кухню, и поздний завтрак порадовал меня блюдом со странным названием, и состоявшим из мяса мидий, осьминога и кучи овощей.

Я до сих пор пребывала в уверенности, что для того, чтобы сделать самое банальное блюдо уделом высокой кухни, нужно просто обозвать его позаковыристее на новогрифоньем языке.

— «Ну, с вашими соусами, мой дорогой ля Тремуйль, я готова слопать не только свои копыта, но и вашего питомца» — хмыкнула я, в последний момент прикусив язык при упоминании о ручном крысеныше шеф-повара ресторана. Не думаю, что внимательно следившая за нашим разговором метрдотель восприняла бы эту информацию со спокойствием истинного земнопони – «А меня, представьте себе, здесь какой-то гадостью пытаются отравить».

— «Вас? Знатока королевский кухонь Грифус и весь юго-восток мой королевств?» — не поверив, всплеснул лапами ресторанный шеф. Я знала, что он говорит по-эквестрийски не хуже, чем многие жители этой страны, но лишь улыбнулась, не став мешать ему держать образ загадочного маэстро высокой кухни, прилетевшего из далеких и загадочных мест, где еда была сродни, а то и выше иного искусства – «Вас, кто так высоко ценить мой пулярка в соусе эн-де-трес?» — при воспоминании о жареных перепелах, мой живот громко квакнул и издал угрожающий рев, заставив сделать скорбную мордочку и показательно грустно развести копытами. Мол, сам видишь — голодаю, пуская слезу. Удивившись, грифон вскинул голову, и подражая дальнозорким орлиноголовым родственникам, уставился на топтавшуюся рядом кобылу, быстро растерявшую подавляющую нас уверенность и лоск – «Анмюрлихь! Не есть возможно! Увы, мадам, если бы мы были с вами на склонах моей прекрасной родины… Но здесь, на берегу этот залив, я рекомендовать вам отведайт местный рыба, и клянусь Хруртом, вы оценить ее по достоинству, признав, что она не осталась бы незамеченный даже за королевским столом!» — после чего с заговорщицким тоном поинтересовался — «Вам как обычно?».

— «Уи. Комме тужюр, мэтр ля Тремуйль» — покивала я, намекающе покрутив перед собою тонкие ложечки, ухватить которые можно было лишь с помощью магии. Увидев их, шеф медленно распрямился, и угрожающе уставился на вмиг съежившуюся распорядительницу зала словно грозный орел, увидев наглое насекомое, по недомыслию заползшее в его гнездо. Орать и буйствовать, как все склонные к экспрессии грифоны, он не стал, а просто сделал несколько быстрых взмахов когтистыми лапами, устроив небольшую мышиную возню возле двери в кухню, и спустя несколько длинных секунд, за которые я успела налюбоваться мордами гостей в различной стадии охреневания, лично положил передо мной старомодные, снабженные фарфоровыми ручками предметы сервировки.

Интересно, это было действительно серебро?

— «Мадам, принимайте наш глубочайший извинения за допущенный бестактность к столь высокий гость!» — не обращая внимания на метрдотеля, отступившую к столу с по-настоящему высокими гостями, как считалось до этой поры, вновь нарисовался рядом грифон. Присев на крошечный стульчик, заботливо принесенный кем-то из официантов, он лично продемонстрировал нам вино, принесенное сомелье, заставив меня злорадно ухмыльнуться при виде этикетки со словом Бурделло. Дождавшись, когда я осмотрю бутылку, ля Тремуйль дернул лапой, потребовав принесенное вино заменить – оно показалось нам слишком сухим, заставив поморщиться – после чего лично разлил новый напиток в наши бокалы, не забыв и себя. Капнув в крошечную рюмку первые капли вина, он дождался, пока я осмотрю и обнюхаю свой бокал, и получив мое одобрение, первым отведал белого, сладкого Сент-Круа-Дю-Монд.

— «Чувствуешь настоящие запах и привкус вишни?» — ухмыльнувшись, я слегка ударила своим бокалом о бокал Армед Фур, краем глаза разглядывая гостей и окружающую нас обстановку. Естественно, вернувшийся на кухню грифон просто похвастался, и ресторан был столько же «его», как и «моим» был Легион – оба мы были наемными работниками, управляющими воинами и поварами, но кому готовить на кухне решали точно не мы. Впрочем, как уход знаменитого повара из ресторана тотчас же снижал его рейтинг, так и мое отсутствие привело к непонятным и недобрым настроениям в Легионе, поэтому глядя на растерянную пегаску, пытающуюся скрыть обуревающие ее эмоции за лихим глотком дорогого вина, я впервые задумалась о том, что каждый из нас чем-то важен на своем месте, привнося в свою работу некий слепок собственной личности, словно крошечную частичку души. Я осматривала окружающих, крутя в копытах бокал, делая это с той же бесцеремонностью, с которой они еще недавно любовались бесплатным представлением, обсуждая друг с другом манеры двух неотесанных кобыл. Открыто посмеяться над капитаном расквартированного в Мейнхеттене пегасьего эскадрона вряд ли рискнули бы даже самые смелые из собравшихся здесь гостей, зная взрывной темперамент этого офицера, но вот я была почти неизвестной величиной, и отвести душу в бесплатном развлечении, полюбовавшись самоунижением прилетевшей откуда-то кобылки, решило достаточно много гостей. Само собою, я не питала иллюзий и знала что все они, так или иначе, были связаны с хозяевами этого вечера, но все же решила сунуться в этот вертеп. Увы, от уюта эквестрийских ресторанчиков в этом месте не было и следа. Старое смешивалось с новым, пробивающим себе дорогу через тернии к звездам, и старомодная, тяжеловесная мебель соседствовала с черными деревом интерьера, обильно дополненным горизонтальным орнаментом в виде латунных трубок, идущих вдоль стен, потолка. Разделявшие столы невысокие, загородочки, освещаемые неживым, холодным светом огромных, напоминавших перевернутые тарелки люстр, тоже не добавляли приватности и интимности обстановке. По своей воле я вряд ли бы заглянула в это заведение, и решила перед уходом все же намекнуть ля Тремуйлю на необходимость в некоторых изменениях.

Возможно, включающих столь бесцеремонных гостей.

Впрочем, пони были существами сугубо социальными, как я и писала когда-то. В больших городах это впечатление размывалось из-за социального дистанцирования, но в провинции все было по-прежнему, поэтому я решила, что немного провинциального духа старой Эквестрии собравшимся не повредит, и лишь ухмыльнулась, когда ошарашенный официант поставил перед нами несколько блюд, часть из которых обладала ярко выраженным запахом, доносившимся из-под крышки.

— «Ммммм, лё рататуилль. Неплохо» — хмыкнула я, ощущая, как с дразнящими запахами ко мне возвращается нормальное настроение, а рот наполняется голодной слюной. Даже не хотелось никого схватить и шарахнуть о стену, что случалось со мной не так чтобы часто за эти полгода – «Гляжу, у тебя выработался хороший вкус, Армед Фур. Вот что значит жизнь в больших городах!».

— «Это похоже на обычное овощное рагу» — потрогав вилкой содержимое своей тарелки, согласилась пегаска. После столь необычной встречи с шеф-поваром ресторана, который, как оказалось, меня узнал, в отличие от окружающих, она начала относиться ко мне с известной долей осторожности – «Ты уверена, что это вообще съедобно?».

— «Естественно. И это действительно рагу. С морепродуктами» — пожала плечами я, подтягивая к себе свое первое блюдо. Заметив, как моя собеседница ковыряется в своей тарелке, привлеченная наличием в ней странных кусочков, пусть и похожих на овощи, но имеющие присоски на одной своей стороне, я подняла с сервировочного столика соусник, и щедро полила его содержимым рагу, скрывая его содержимое от настороженного едока – «А уж если его приготовил месье ля Тремуйль – будь уверена, что это блюдо готовят и на королевской кухне».

Упоминать о том, как гонял нас ссаной тряпкой королевский повар месье Жюв, увидевший, во что превратилась за ночь эта самая кухня, я предпочла умолчать. Как и о том, что это был самый младший, и считавшийся совершенно бездарным и бесталанным из его учеников, понравившийся мне своим стремлением к новому, а главное — покладистостью, с которой он готовил нравившиеся мне блюда, не пытаясь диктовать, что есть, как и когда, с точки зрения «высокой кухни».

— «Оухххх! А это что такое?!» — кажется, запах моего блюда пришелся по вкусу не всем, включая сидевшую напротив пегаску.

— «Это? Мы, пони простые, кушаем просто. Нам не до этих ваших фрикасе-курасе» — открыв крышку, я подвинула к себе тарелку, и проигнорировав обязательный салат, втянула в себя запах слегка обжаренной рыбы, расплывшись в довольной ухмылке – «И если нет подходящего мяса, мы будем кушать рыбу».

— «Раг, ты знаешь, что эта дрянь пахнет как старая попона?» — тихо прошипела кобыла, стреляя глазами по сторонам. Да, грифонья кухня в землях пони была весьма и весьма распространена, но очень важная ее часть, посвященная мясным и рыбным блюдам, была не слишком-то популярной среди пони по вполне понятным причинам, заставившим их прикрывать носовыми платками носы. Как и по вполне понятным причинам мой маленький грязный умишко быстро сообразил, как можно эпатировать, фраппировать и просто поиздеваться над окружающими, забывшими о правилах приличия, и слишком многое возомнивших о себе. Не обращая внимания на бормотавшую мне что-то пегаску, я выжала на рыбу лимон, и залила ее лавой из почти прозрачного жирного соуса, с благодарностью кивнув официанту, нарисовавшемуся возле нас с корзинкой хрустящего белого хлеба — «Что вообще ты творишь?!».

— «Я? Кушаю» — удивленно взглянув на свою собеседницу, я предвкушающе облизнулась, ухватив копытом изрядный хлебный кусок – «Рыбу. Правда не знаю какую, но судя по отсутствию костей и нежному филе, теперь это мое любимое блюдо».

— «Это солле комьюне а-ля Гренобле – морской язык по-гренобльски, с соусом из сливочного масла и каперсов» — стараясь дышать только ртом, просветил нас нарисовавшийся сбоку официант. Не знаю, что там сказала своим подопечным метрдотель после разговора с шеф-поваром и мистером Вейном, но бокалы нам были наполнены тотчас же, без напоминаний и просьб, а саму бутылку оставили на сервировочном столике, прикрыв свежей салфеткой для сохранения аромата вина – «С самыми изысканными пожеланиями от нашего шефа, знаменитого кулинара, месье ля Тремуйля, прилетевшего из самого Грифуса, и открывшего здесь ресторан с вечерами грифоньей кухни».

— «Так значит, это в Грифусе ты узнала таких вот персон?» — понемногу приходя в себя, осведомилась Фур. Похоже, от нее не укрылся ни наш разговор, ни смена отношения персонала, ни даже опасливые шепотки, которые теперь только и рисковали отпускать в нашу сторону остальные.

— «Скорее, это они узнали меня» — пожав плечами, я быстро уничтожала предложенное мне блюдо, и наплевав на все писанные и неписанные правила, наколола последний кусочек на вилку, собрав с тарелки остатки соуса. Приличия или нет, но жрать как свинья, демонстрируя окружающим свой статус «изысканной леди», по мнению всяких придурков выражающийся в том, что на тарелке нужно оставлять как можно больше испорченной еды, демонстрируя всем свое богатство и «тонкий вкус», я не собиралась – «Кстати, ты тоже считаешь себя бунтаркой?».

— «Почему это ты так решила?».

— «Потому что ты собрала последние крошки кусочком хлеба» — хихикнула я, указав глазами на тарелку пегаски, которую та столь же быстро очистила, как и я, в расстроенных чувствах продемонстрировав то же плебейское происхождение настоящего вояки, который никогда ни вина не расплещет, ни недоеденного на тарелке не оставит. Негромко рассмеявшись, я подняла свой бокал, и на этот раз подождала своей собеседницы – «Нарушаем правила этикета, Фур. Мы просто настоящие сорвиголовы, правда?».

— «Пожалуй» — сперва надувшись, словно собравшись высказать мне что-то неприятное, она помолчала, и наконец выдохнула, соизволив коснуться моего бокала своим – «Наверное ты права. Я все же офицер Гвардии, мать их всех за вымя, и не собираюсь прыгать тут как цирковая собачка!».

— «Вот это дух! Поверь, даже короли теряют частичку своего достоинства, когда посещают определенное место. Это я про спальню говорю, если что» — ухмыльнувшись, я переставила на столик тарелки, и помахав официанту сгибом крыла (иди-иди, дорогой, мы сами за собой поухаживаем), перенесла на стол несколько глубоких фарфоровых плошек, прикрытых миниатюрными крышечками – «А это будет на закуску».

— «Пахнет неплохо. Но это точно можно есть?».

— «Естественно. Я не знаю, как называют это блюдо грифоны, но раньше его называли жюльен. Это очень тонко нарезанные длинными нитями овощи, соус и сыр. Ну, и добавочки всякие, для вкуса» — коварно взглянув на красную кобылу я похихикала, и подтолкнула корзиночку с хлебом – «Старина Тремуйль знает мою привычку: «Ешь, а не размазывай соус по тарелке!», как говорят эти клювастые гордецы. Поэтому он и приготовил нам это блюдо не просто попробовать, оценив его стряпню, но и наесться. Так что вот эти первые горшочки мы скушаем медленно и чинно, запивая светлым вином, оценив тонкий вкус изысканного блюда… Потом посидим, подумаем. Возможно, закажем еще вина. А потом – набросимся на остальные, и смолотим их как настоящие легионеры – с хлебом, и до конца, не оставив за собою ни крошки».

— «И над чем же мы будем думать?» — под крышкой обнаружились не овощи, как я полагала, а то самое блюдо, которое привело в ужас настоящего повара короля. Состояло оно из мяса каких-то улиток; крошечных, не больше грифоньего когтя, креветок и маленьких сухарей, плавающих в белом соусе, скрытом под шубой расплавленного сыра – в общем, всего того, что мы нашли на кухне, и что полагалось отправить в ведро. Но приготовленное лапами мастера, оно превратилось в прекрасное блюдо, в которое опустились самые маленькие ложечки, последними лежавшие на столе.

— «Например…» — я отдала должное первому горшочку, с содроганием ощущая у себя на языке маленькие присоски, похожие на крошечные резиночки-лепестки, навевающие на меня мысли о кусочках стерильных перчаток, которые хирурги использовали вместо дренажей. Зато мидии были обжарены в масле, и не пахли илом и тиной, чем так любили наслаждаться всякие ценители тонких блюд, а соус вообще был выше всяких похвал. Вот уж действительно, грифонья кухня – это царство соусов, с которыми любые, даже самые простые ингредиенты, превращаются в королевскую стряпню – «Например над тем, как вытащить тебя из этого навоза, мой дорогой капитан».

— «И зачем же?» — помедлив, проговорила Фур. Она не стала ничего оспаривать, но хоть дрогнули от гнева тонкие ноздри, она не могла не обратить внимание на свое звание, которое я специально выделила голосом. Чтобы подумала, наконец, о том, кто тут, мать его, главный!

— «Может, просто сентиментальность одолела. Воспоминания о тех временах, когда я еще командовала пятнадцатью тысячами бойцов» — задумчиво пробормотала я, глядя на бокал вина и думая при этом совсем не о столь возвышенных и героических вещах. А больше о том, влезет в меня еще что-нибудь, или нет – «А может быть, мне не все равно, кто возглавляет наши вооруженные силы, защищающие нашу страну снаружи и изнутри».

— «Или ты просто лихорадочно ищешь союзников» — предположила красная. Да, она была отнюдь не глупа, но кажется, кое-чего все же не понимала – «И боишься, что отхватила кусок не по размеру своего рта».

— «Союзников?» — не удержавшись, я все же рассмеялась. Негромко, но искренне, хотя и запомнила эту дерзкую и хамоватую шуточку. Пожалуй, стоило пополнить ею свой багаж эквестрийских ругательств – «Да, куда уж мне без них! Но единственное, чего я по-настоящему боюсь – это подвести тех, кому я обещала разобраться в происходящем. Не оправдать их доверия. Поэтому я разберусь. Мы разберемся. И обиженным от нас никто не уйдет!».

Ты когда-нибудь видела, как слезает обгоревшая кожа с конечности, Твайлайт? Практически как чулок. И почти так же менялось выражение морды бравого капитана, когда до нее начало, наконец, доходить, какие силы по-настоящему заинтересовались, что же именно здесь происходит. Что глупая, горластая и хамоватая пегаска, отлученная от всех благ и выброшенная на мороз – всего-навсего ширма. Что настоящая команда расследования давно уже здесь, она не собирается носиться по городу, привлекая к себе внимание, а тихо и планомерно ведет свою страшную работу – выясняя, собирая, протоколируя, и подшивая в одну огромную папку имена, даты, места и события, чтобы однажды предоставить пославшей их полный отчет. А то, что я заговорила об этом открыто могло значить только одно…

Что эта операция уже шла полным ходом, а она, Армед Фур, угодила в крутой переплет.

— «Чем…» — справиться со своим голосом ей удавалось чуть лучше, чем с мордой. Посидев с закрытыми глазами, она наконец собралась, и коротко взглянув на меня, прошептала, первой протягивая наполовину опустевший бокал – «Чем я могу услужить нашим повелительницам?».

— «Посмотрим» — я ответила на этот жест, в последний раз заставив тонко пропеть тихо звякнувшее от соударения стекло бокалов, после чего довольно покивала нарисовавшемуся возле нас официанту — «Наша благодарность шеф-повару, любезный, ужин был замечательным. Вот, пегаски и наелись — жизнь пегасья хороша!».

— «Рад, что вам у нас понравилось» — с опаской произнес официант. Проследив за его взглядом, я заметила, как поднимаются важные гости, по-видимому, обсудившие все вопросы, и направляющиеся к дверям. Наверное, таким взглядом провожали поднимавшихся на эшафот – иначе чего было бы так ежиться Армед Фур, нервно теребившей салфетку? – «И в заключение ужина, не прикажете ли десерт?».

— «А давайте!» — подумав и переглянувшись со своей собеседницей, по морде которой было видно, что прямо сейчас она, по примеру одного древнего комика, готова и ботинок сжевать, согласилась я – «Уверена, что маэстро ля Тремуйль приготовил что-то совершенно особенное!».

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 8

— «Прошу прощения, мэм, но я не могу вас пропустить».

— «Чееего, blyad?» — даже не рассердилась, а просто удивилась я, услышав такое заявление от дежурной контубернии, встретившей меня у ворот. Задуманное мною и Ником требовало подготовки, и частью ее, причем немаловажной, я посчитала сохранность собственной тушки – а как еще можно было ее сохранить лучше всего, если не запаковать в надежный легионерский доспех? И как всегда, когда пытаешься сделать что-нибудь «быстренько», произошел грандиозный облом, который я почуяла своим исстрадавшимся за эти годы носом, как только увидела копья легионеров, скрестившиеся передо мной.

— «Субпрефект Винд, мэм…» — с неловкостью произнесла декан, кося глазами на своих подчиненных. Впрочем, и без ее напоминаний копейные жала смотрели вверх и в сторону, не рискуя нацелиться на меня – «Он запретил вас впускать, и передавать вам пароль. Клянусь, это так, мэм».

— «Однако ж» — только и смогла произнести я, задумчиво почесав за ухом. Недобрая темнота, угнездившаяся внутри много лет назад, всколыхнулась, взъерошив мне волосы холодным, промозглым ветром, уныло стонавшим над чернеющими полями. Его влажное, совсем не зимнее дыхание вдруг показалось мне напоминанием с далекого Севера, посылающего мне свое предостережение, требование не забывать его даже здесь, на берегу огромного залива, в другой части огромной страны – «Так значит, запретил?».

— «Да, мэм» — пегаска зачем-то зажмурилась, словно решила, что ее всерьез примутся бить.

— «И в случае неповиновения приказал применять оружие?».

— «Ээээ… Нет, мэм. Просто приказал не пускать, и приказал этим розовым, в модной броне, сидеть в казармах».

«Странно. Не похоже это на Винда. Какое-то половинчатое решение. Помнится, год назад он не стеснялся самостоятельно попробовать мне крылья за уши завернуть. А тут как-то все непонятно. Как-то неуверенно. Как-то очень… демонстративно».

Это было то слово, которое крутилось у меня на языке, не решаясь соскочить с него, пока я раздумывала, глядя на закрытые ворота. Да, для пегасов здоровенная бетонная стена с большими воротами ничего не значила, как не значила и пятерка слонявшихся над ними легионеров. Но я опустилась перед ними блюдя устав и мимоходом проверив, как блюдут его остальные, нарвавшись на такой вот непонятный прием. Да, еще полгода назад я бы вскипела, и роняя пену, устроила бы попробовавшим остановить меня много разных проблем, но сейчас… Что-то снова изменилось внутри, словно подстраиваясь под изменившееся окружение, и вместо удивления, возмущения или испуга я ощутила лишь какой-то дискомфорт. Неудобство, которое возникает, когда опаздываешь на уходящий поезд, и с неловкостью изображаешь невозмутимость под осуждающими взглядами других пассажиров. Разглядывая этот город словно огромную сцену, где мне предстояло привлекать к себе внимание шутовскими выходками, я забыла о том, что кто-то может эти кривляния и раскусить. Наверное, именно так и следовало понимать этот демарш от обычно сдержанного Хая – как попытку попросту отмахнуться от меня, словно от мухи, одним движением убирая с доски. И это говорило о многом.

— «Со всем уважением, мэм, опцион Винд в последнее время стал сам на себя не похож» — отчего-то вдруг решила наябедничать мне кобыла. Я заметила, что она упомянула старое звание Хая, возможно, пытаясь намекнуть на то, что и она служит не первый день в Легионе – «Ходит везде с тремя Мейнхеттенскими дебилами, от которых за лигу несет гражданским отребьем, целыми днями торчит наверху этой башни – кабинет что ли ваш обживает? – а когда я попыталась узнать, что вообще происходит, сослал меня на этот пост! И это после стольких лет службы, словно какую-то зеленую пиздень!».

— «Правда? Прям-таки с тремя новыми пони шляется? Даже в сортир?» — заинтересовалась я, бросая задумчивый взгляд в сторону возвышающегося за воротами Бастиона. Насколько я помнила, вся пегасья стая была отослана сюда, в Мейнхеттенские казармы, за исключением приданных к пехотным когортам крылатых звеньев, но за полгода много чего могло произойти, о чем я не знала. Легион нуждался в повторном формировании когорт, кентурий и контуберний, ужасно прореженных последней войной, в ротации пехотных звеньев, и мне оставалось лишь порадоваться тому, что вся эта гора работы обрушится на чью-то еще многострадальную спину.

— «Да и срет наверное тоже там, вместе с ними!» — не унималась моя собеседница, перейдя к открытой ругани, что в обычной ситуации стоило бы ей очень дорого. Но в тот момент меня это искренне забавляло – я буквально нутром чувствовала, что тут замешано что-то личное, и с усмешкой подумала, что все жеребцы одинаковы, и какими бы возвышенными и строгими постниками они не прикидывались, сколько бы самок не оплодотворили, все одно не могут пройти мимо целого курятника из потенциальных подруг – «Откуда эти пришлые взялись? Кто их из сюда перевел? Единороги, земнопони, пара пегасов – всех собрал! А меня, кентуриона – на ворота!».

— «Считаешь, несправедливо?» — подлила я керосина в огонь, съедавший разбушевавшуюся кобылу. Она была мне смутно знакомой, и я решила, что и впрямь не дело было так поступать с ветеранами, прошедшими со мной аж три конфликта – «Может, взыскание за что получила?».

— «Не получала, мэм! Я службу знаю, и кентурионство не подхвостьем, а своей спиной и копытами заслужила, из рядовых!».

— «Ясно. Действительно, ужас-то какой» — поняв, что больше ничего интересного узнать не удастся, закруглила я этот разговор, во время которого подчиненные буйной пегаски постарались как можно незаметнее отступить подальше от бушующего командира, вполне справедливо рассудив, что за такие слова, согласно уставу, той может не только палкой по ушам прилететь – «Вот сейчас пойду, разберусь со всем, что тут у вас произошло, и накажу кого попало!».

— «Мэм… Могу я обратиться к вам, мэм?» — неожиданно тихим голосом обратилась ко мне еще секунду назад бушевавшая кентурион, вопли которой были слышны, наверное, на самой вершине Бастиона – «Не нужно… Я имею в виду – может быть, он не виноват? Насвистел кто-нибудь про меня, или еще кто-то на уши присел из этих, новеньких? То есть, мне кажется, что тут что-то не так, мэм – я это просто задницей своей чую! Прошу вас, мэм…».

— «Ясно. Понятно. Посмотрим, что можно сделать» — не удержавшись, ехидно хмыкнула я, услышав во всех этих словах поколения и поколения самок, готовых оправдывать тех, кого они посчитали своими избранниками, несмотря на ругань, психологический прессинг и даже побои. Неужели таковой была наша природа? Неужели были правы те, кто говорил, что в своих любимых мы не замечаем очевидных вещей, но всегда готовы придумать того, чего никогда не было, как хорошее, так и плохое? Эти сомнения заставили меня задуматься так глубоко, что подлетая к балкону, на который выходила сдвижная стена апартаментов командующего Бастионом, я с трудом смогла сосредоточиться, выбрасывая образ мужа из головы. Интересно, сможет ли он когда-нибудь поднять на меня копыто? Пока его «наказания» лежали в несколько иной плоскости (обычно горизонтальной), но кто знает, что на самом деле можно ждать от этих жеребцов...

Кстати, о них – тут командующая дежурной кентурией была права, и приземлившись на заметенные снегом доски, я внимательно оглядела околачивавшихся на балконе легионеров, коротавших время в ленивом подпирании спинами дверных косяков. Неуклюже завязанные шнурки доспехов, отсутствие гамбезонов, а вместо сабатонов накопытники на ногах – что ж, теперь было понятно, почему они казались подозрительными любому, кто провел в Легионе больше нескольких лет.

И почему-то они показались мне не почетным эскортом или охранниками, а самыми настоящими тюремщиками, охраняющими вверенного им заключенного.

— «Почему пол в снегу?» — зарычала я для острастки, наблюдая за реакцией этих непонятных господ. Что еще придумал соломенношкурый герой прошедшей войны, приближая к себе этих пони? Несмотря на неплохие кондиции, крутыми копытопашниками они не выглядели, даже несмотря на шипастые накопытники и короткие ножи, поэтому идею с личной охраной я отмела с ходу, но все же решила провести небольшую проверку, и ткнув копытом в заснеженный пол, прорычала – «Убрать! Быстро!».

— «Ээээ… Хорошо» — нескладно ответил один из этих хорьков, вместе с остальными попытавшись изобразить что-то вроде жидкого строя из трех персон, по-видимому, даже не понимая, что всем своим видом, всеми движениями лишь больше и больше себя выдает – «Счаз свистнем рядовым, чтобы подтерли…».

— «НЕМЕДЛЕННО!» — мне оставалось только поздравить себя, ведь это были явно не легионеры. Любой легионер был бы готов к тому, что вместе с начальственным рыком может копыто или витис по заднице прилететь, но этот пронырливый единорог с непонравившейся мне мордой даже не понял, что произошло, пока копыто задней ноги приподнявшейся на крыльях пегаски не отправило его прямо на заснеженный пол.

— «Что за бардак?! Набрали придурков по объявлению!» — прорычала я, и развернувшись, с грохотом распахнула сдвижную стеклянную перегородку – «Если я выйду отсюда, и увижу хоть одну снежинку на полу – будете своими языками вылизывать, пока краска с пола не отойдет!».

— «Я подозревал, что ты не сможешь быстро забыть дорогу в этот кабинет» — произнес Хай. Пегас сидел за столом, и я сразу же обратила внимание на две вещи, одной из которых был чрезвычайно осунувшийся вид жеребца. Казалось, он похудел еще больше, а на изможденной морде блестели красные, словно от недосыпа, глаза. Второй было возмутивший меня недостаток бумаг на столе, ведь когда я сама оказывалась на предписанном мне уставом месте, эти куски отбеленной целлюлозы занимали любую плоскую поверхность в моем кабинете. За исключением нескольких толстых журналов, здесь же не было ни клочка! И чем, спрашивается, он тут занимается целыми днями? Полирует свое копье?

— «Думаешь, его очень сложно найти?» — фыркнула я, резким движением задней ноги закрывая за собой сдвижную дверь, жалобно звякнувшую стеклами. Сам Бастион мне нравился своей хрупкой красотой, в которой Древний наверняка усмотрел бы что-то восточное, навевающее воспоминания о зданиях-муравейниках Гонконга, составленных из бесчисленных квартирок-сот, лепившихся одна к другой, и объединенных внешними лесенками, балкончиками и переходами, но я всерьез полагала, что любование закатом можно проводить и с любого из опоясывающих здание балконов, спрятав убежище командира как можно глубже внутри. С другой стороны, это были пегасы, и их мировоззрение кардинально отличалось от лишенных крыльев существ, поэтому частью себя я понимала, для чего кабинет командующего был так демонстративно открыт, и почему располагался на такой верхотуре. Правила курятника действовали и тут, поэтому я лишь усмехнулась в ответ на пришедшие в голову мысли, в то время как мои глаза уже заметили поникен, сдвинутый в самый угол, на котором укоризненно белел давно не чищенный, покрытый тонким слоем пыли доспех.

— «Я прилетела за своим доспехом, Хай. И не пытайся мне помешать».

— «И для чего же он тебе, Раг?» — мое заявление не вызвало никакой реакции в давно знакомом мне жеребце. Так выглядели потерявшие волю к жизни, и лишь лихорадочно заблестевшие глаза подсказали мне, что мой приход вызвал хоть какие-то чувства в соломенношкуром пегасе, вдруг показавшемся мне древним стариком. Эти глаза меня и насторожили, поэтому я не боюсь признаться на страницах этого дневника в том, что пропустила все то, на что давно должна была бы обратить свое внимание. Видимо, таким вот хреновым другом и начальником я была, хотя в свое оправдание могла бы сказать, что ответственное поручение и служба самой принцессе, не говоря уже об обрушившейся на меня новости, перевернувшей многое в моей жизни, оказались тем самым пресловутым «мешком по голове», удар которого одарил меня так ненавистным мне ощущением воздушного шарика, летящего на подхватившем его ветру. Пропавшие на миг якоря, крепко державшие меня за жизнь, на время скрылись в толще темной воды, и я вновь летела над ней, на миг соприкасаясь с темной поверхностью, от удара по которой расходились круги – вот и все, что я оставляла за собой в этой жизни. Но как взбаламученная ударами камня вода наконец приходит к спокойствию, так и жизнь возвращалась в привычное русло, поэтому я не нашла ничего удивительного в том, что услышала обращенный ко мне вопрос лишь навернув пару кругов по холодному кабинету, выстуживаемому через оставшуюся незакрытой сдвижную дверь.

— «В последнее время я вдруг почувствовала себя странно незащищенной» — ответила я полуправду. Ощущение старого недуга, вновь коснувшегося моей головы, заставляло нервничать, чувствуя непреодолимое желание поделиться своими страхами с кем-то понимающим, вроде психиатра или старого друга. Того, кто понял бы, и если не поделился умным советом, то хотя бы утешил в этот нелегкий момент – «Я снова лечу над поверхностью темной воды, рикошетя от нее, словно камень. Будто от меня снова ничего не зависит, и мне остается лишь мучительно надеяться, что все это происходит не зря. Ну, и отсутствие тысяч подчиненных, наверное, тоже играет свою роль».

— «Это действительно очень тревожно» — даже произнесенное ровным, незаинтересованным голосом, это заявление заставило меня насторожиться еще больше. Кажется, я и в самом деле заигралась, вообразив себе невесть что. Тайные признания, нахлынувшее чувство родства – интересно я так же радовалась бы, узнав, что кобылой, подарившей свою яйцеклетку для этого эксперимента, растянувшегося в веках, была бы, к примеру, простая бродяжка из Эпплузы? Пьяница и буянка, спящая под забором салуна, что подарила мне любовь ко всему, что горит, и вечно чешущиеся копыта – так ли была бы я счастлива, каждый месяц видя в дверях ее силуэт, когда она приходила бы ко мне, вначале прося, а затем и требуя деньги на выпивку и еду? И кто знает, была ли то правда, сказанная мне принцессой? Конечно, даже думать об этом было грешно, но моя беда была в том, что я оказалась уж слишком близко к этим загадочным, непостижимым, прекрасным и опасным существам, а мне не хуже других было известно, как меняется мировоззрение и мораль у тех, кто вынужден или жаждет управлять целыми народами, когда понятие добра и зла заменяет политическая необходимость. Если в целях сохранения стабильности внутри страны потребовалось дать волю «дикому бизнесу» в пределах целой области, во втором по величине и значению городе Эквестрии, то о каких моральных терзаниях вообще могла идти речь, если понадобится обмануть одну глупенькую, наивную кобылку? «Для ее же блага», конечно же. Эти мысли вдруг выкристаллизовались в моей голове, словно выступивший на шкуре пот, заставив навернуть еще несколько кругов по кабинету субпрефекта, отмечая и давно не подметавшийся пол, исчерченный полосками следов от моих мокрых копыт, и изможденную морду Хая, и даже мой старый матрас, лежащий в дальнем углу. Он действительно забился сюда, спасаясь от чего-то… Или же не имея возможности выйти из этого кабинета. Но почему? И с каких это пор всякие там легионеры, от которых за милю несло гражданским, не просто подглядывают и подслушивают, но и смеют творить какую-то магию, словно телевизионные помехи, беззвучно мерцавшую за дверным косяком?

«Пора проснуться, кобылка» — холод заставил меня содрогнуться под порывом влажного ветра, стегнувшего холодной плетью из приоткрытой двери. Хотя какая это, была к дискорду, дверь? Просто сдвижная перегородка из десятков квадратных стекол, забранных в деревянную раму, по версии создавшей ее Квикки, приличествующая командующему Бастионом – «Пора проснуться, и послать нахрен всю эту ерунду. Пусть принцесса занимается своими таинственными игрищами в политику и теневое управление; пусть бизнеспони увлеченно пытаются пробиться во власть – мне нужно успеть укрепить свое собственное детище, сделав его недосягаемым для всяких ушлых дельцов Д.Н.А. Почему его? Да потому что кому еще пришла бы в голову мысль действовать так топорно, и в то же время, так эффективно? А это значит, что наследие Ханли Колхейна вновь подняло свою голову, пытаясь выползти на поверхность. И теперь мне предстоит вновь сразиться с этой змеей».

— «Да, и в самом деле» — обернувшись к Хаю, я вгляделась в осунувшиеся черты старого друга, которого постепенно начала забывать под ворохом обрушившихся на меня проблем, замечая появившиеся мешки под покрасневшими глазами, скорбную линию упрямо сжатого рта, и приметив любовно разложенное на низком столике оружие, тщательно отобранный арсенал. Похоже, он и вправду собирался сделать что-то определяющее в своей жизни, дать последний бой, и мне захотелось завыть от стыда за свою близорукость, за погоню за украденным серебром, которой я отвлекла от всего происходящего Желли, за… За то, что и вправду бросила своих боевых товарищей, убаюканная строгим, сосредоточенным уютом королевской канцелярии. И мне предстояло исправить то, что едва не случилось по моей, и только моей вине.

«Они?» - подняв бровь, я собралась было кивнуть в сторону прозрачной перегородки, но остановилась, увидев округлившиеся в страхе глаза жеребца, и ограничилась лишь дернувшимся в сторону соглядатаев ухом. Ответа мне не потребовалось, поэтому я снова прошлась по кабинету, бесцельно выдвигая и задвигая ящики, вделанные заподлицо в деревянную стену, пытаясь усыпить подлецов, уже не стесняясь, выглядывающих из-за края перегородки.

— «Где мой доспех, Хай?».

— «Ты не заметила? Он тут, на поникене».

— «Это старый. А новый?».

— «Изрублен. Отправлен в Кантерлот».

— «Понятно. Тогда я этот возьму» — резко ответила я, вынимая из нижнего углового ящика пыльный чехол для матраса. Сколько же он тут пролежал – полгода, год? Вот что значит запустить свои дела, бросив на голову своего заместителя гору несвязанных проектов, скрепленных жалким подобием устава – «Должно же у меня остаться что-нибудь на память о днях, проведенных в Легионе?».

— «Хорошо. Но я не хочу, чтобы ты прилетала сюда без разрешения» — увидев, как я сердито сваливаю в один мешок гремевшие железяки, Хай прижал уши к голове, но я услышала тот судорожный вздох, с которым он заметил, как я ему подмигнула и коротко ухмыльнулась изуродованной частью морды, превратившей улыбку в оскал. Надеюсь, что он понял намек, ведь его голос заметно дрогнул, когда он снова обратился ко мне – «Раг, все могло бы быть по-другому. Нам не обязательно расставаться врагами. И я надеюсь, что ты была права насчет меня».

— «Я тоже на это надеялась. Но пони меняются, Хай, и сейчас я вновь смогла в этом убедиться» — на этот раз я была уверена, что он меня понял, когда я прямо кивнула в сторону двери, скрытая от глаз обнаглевших мерзавцев повернувшимся ко мне другом – «И мне придется опять поступить плохо, чтобы потом стало хорошо. Но тебя, как ты понимаешь, это уже не касается».

— «Раг! Я…».

— «Угомонись! Ты уже сделал все, что мог, и поэтому будет лучше, если ты и дальше будешь поступать так, как решил!» — резко рыкнула я, забрасывая на спину мешок, и вновь выходя на середину кабинета. Не стоило заставлять соглядатаев нервничать, а то их ослиные уши уже неприкрыто маячили в приоткрытой двери – «Шлем, кстати, я тоже забираю! Найдешь себе другой, раз такой умный!».

— «Я уже давно сменил доспех, хоть и не по своей воле» — если это и был намек на что-то, его я не поняла, продолжая запихивать в мешок вываливающееся из него железо – «Раг, раз уж ты отказалась от своего поста, и променяла нас на непыльную работенку с бумажками, то я тебя прошу – не лезь больше в наши дела. Вообще не лезь, поняла? Иначе это очень плохо закончится, очень плохо. При всем моем к тебе уважении. Ясно?».

— «Понятно» — чего уж тут было неясного? Значит, козлятки сняли перчатки, и игра пошла всерьез, прямо как в старые добрые дни «становления первоначального капитала», когда взрывались машины, горели ларьки, боевики залегали на матрасы, а полицейские то и дело обнаруживали разгромленные ресторанчики с несколькими трупами внутри. Похоже, вожжи были отпущены слишком сильно, и избавившийся от сбруи город почуял свободу, рванув вперед не разбирая пути. Что ж, значит, и наши методы будут такими же жесткими, какими только и можно побороть эту раковую опухоль криминала, решившего стать властью.

— «Прощай, Хай» — упаковав все в мешок, я распахнула задребезжавшую дверь, и не отказала себе в удовольствии швырнуть мешок в рожу не успевшему убраться с дороги единорогу, в обнимку с которым тот с непривычки оказался на полу – «У тебя свой долг, у меня свой. И если ты решил, что вот такие вот клоуны, которые тебя окружают, смогут хоть что-нибудь совершить, то могу тебя уверить, что ты глубоко заблуждаешься. Как и они. Прощай, будущий Легат, и пусть твое командование не станет последним».

Высказав эту двусмысленную фразу, казавшуюся почти угрожающей, я медленно отправилась вниз по лестнице, пинками гоня впереди себя пыхтевшего от злости дебила, уже к середине пути покрывшегося потом от непривычной тяжести полного штурмового доспеха. Отдавая приветствия махающим мне пегасам из самых разных крыльев и звеньев, я ухмылялась, когда ощутила в груди лепестки пламени, проклюнувшиеся из-под укрывающей угли золы. Эти уроды не просто решили прибрать к своим копытам город, угрожая разрушить экономику целой страны, но решили для верности бросить мне вызов? Что ж, они добились своего, и я лишь порадовалась, что не поддалась мысли бросить в Кантерлоте недавно подаренное мне оружие, сделанное под меня, по моей мерке – теперь мне оставалось лишь сделать то, что получалось у меня лучше всего, и по-настоящему сыграть роль ширмы для принцессы, отвлекая все внимание на себя.

Но уже по-настоящему, без этих кривляний, в которые не верила я сама.

Оставив у ворот задыхающегося от непривычного веса и долгой пробежки единорога, я забрала у него мешок, и наорав для верности на мрачно пыхтевшего жеребца, поднялась в воздух. Чуйка снова не подвела, и мой неоднократно помятый нос уже чувствовал запах жареного. Меня решили убрать из складывающегося уравнения, но как-то походя, не удостоив личного внимания. Похоже, моя суматошная деятельность и вправду подходила к концу, и ресурс как ширмы себя исчерпал. Никто не пытался зажать меня в темном переулке, никто не являлся в отель «на поговорить», не писал анонимных посланий с призывом убираться, а не то… Меня просто лишили ресурса, сделав попросту бесполезной, и в этот момент, разглядывая зажатую между подкладкой и шлемом записку, я подумала, что догадываюсь, отчего ко мне отнеслись так спокойно, цинично, с какой-то городской наглецой, вначале обворовав, затем разорив, и под конец, постаравшись выставить на посмешище.

«Что ж, значит, в тот день, когда они пытались ограбить отель, они не удовлетворились лишь мною, и решили навестить еще и мою «подругу», якобы отправившуюся в парк, на каток. Интересно, и что с ними сделала принцесса?» — думала я, поднимаясь все выше и выше. Низкие облака вновь моросили мокрым, недоделанным снегом, тающим возле самой земли, поэтому возле города мне пришлось снизиться, проваливаясь в ущелья улиц, заполненные такими же как я, представителями раздраженного пернатого народа – «Судя по тому, что центральный парк все еще на месте – вон он, виднеется среди высоких домов – все прошло тихо. И даже если Селестия просто поглядела на них так, как умеет, что у выскочивших на нее подставных громил сопли на гландах замерзли, это наверняка многое сказало тем, кто за всем этим наблюдал. И это тоже говорит громче всяких слов».

Прохожих было не меньше, чем в мой прошлый визит в этот город. Даже ненастная погода не разогнала их по домам. Что-то большее, чем просто необходимость идти на работу, толкала их на гремящие улицы, оглушающие мой отвыкший от города слух грохотом тысяч копыт, дребезжанием сотен колес, шумом голосов и пронзительными гудками допотопных дудок-клаксонов. То, что бросилось нам в глаза в первый день, было лишь грязной пеной, вперед всего вылезающей из кастрюли, и нужно было провести в Мейнхеттене какое-то время для того, чтобы увидеть фанатичный блеск в глазах его обитателей. Стекавшиеся сюда со всей страны, они чем-то напомнили мне сталлионградцев, но были и отличия, описать которые я смогла бы лишь исписав много страниц, или ограничившись скупыми словами. Потребовалось какое-то время для того, чтобы я смогла найти их, летя над бесконечным потоком спешащих куда-то горожан, но выхватывая взглядом то одного, то другого из этой занятой толпы, я наконец отыскала их, накрепко занеся себе в память.

Если сталлионградцы хотели работать, то мейнхеттенцы – зарабатывать, и покачиваясь на холодном ветру, я никак не могла убедить себя в истинности одного, или другого пути.

Жажду не просто найти себя в жизни, а ухватить удачу за хвост я видела в глазах каждого, будь то строитель на стройке, с грохотом орудовавший клепальным молотком или продавец сенбургеров. Та же торопливая решительность сквозила в каждом движении клерков, выскакивающих на холодные улицы из душных контор за тарелкой обжаренного в прогорклом масле сена; и она же звучала в каждом выкрике уличных зазывал, приглашающих, продающих, оповещающих и рекламирующих самые разнообразные тресты, журналы, газеты и культурные события второго по величине города страны. Отринув аграрную матриархальность – неторопливую, не склонную к изменениям и резким поворотам руля, они стремились зарабатывать биты, найдя в них новый идеал для жизни, мерило благополучия, индикатор статуса в обществе. Инструмент для реализации своих амбиций, которые глядели на меня с плакатов о Мейнхеттенской Мечте. О, нет, ничего чересчур амбициозного или пугающего – просто домик на зеленой лужайке, уютный такой двухэтажный особнячок. Семейная пара из курящего трубку единорога и задорно улыбающейся пегаски, вокруг которой наматывал круги на детском трехколесном велосипеде смешной карапуз. На стоянке у дома виднелось такси, извозчиком которого был, как и ожидалось, бурый до черноты земнопони с толстыми губами и белоснежной улыбкой, демонстрирующей какой-то ослиный оскал множества крупных зубов. Яркие краски, приятная гамма, и жизнеутверждающая надпись «Построй свою жизнь!» — даже несмотря на некоторую слащавость, в этой рекламе новой мечты не было ничего такого, что можно было бы оспорить, или не согласиться. Приз был понятен, но дорогу к нему выбирал каждый сам для себя, и заходя на посадку по крутой глиссаде, заканчивающейся окном кабинета синего земнопони, я спросила себя – а было ли что-то, что посчитали бы неприемлемым эти ловцы удачи, стремящиеся в новый век?

Ведь кажется, именно он, а не только прогресс, входил в нашу жизнь.

— «Ник, нам нужно поговорить!».

— «Слыша это, можно даже подумать, что ты повзрослела» — усмехнулся жеребец, в ответ на мой непонимающий взгляд пояснив – «К полицейскому офицеру обращаются только тогда, когда жизнь собирается отыметь тебя, и ты чувствуешь, как к твоей жопе приближается страпон размером с телеграфный столб».

— «Маккриди, я сейчас в обморок упаду!» — почувствовав издевку, набычилась я, заподозрив, что приятель уже успел пополнить свой погребок, и даже хлебнуть из него чуть лишнего – «Ты вообще соображаешь, что юной матери говоришь?!».

— «Та, кто может выдуть полпинты виски, и при этом только глупо хихикать, точно в обморок не упадет» — отбрил меня этот поницейский, со вздохом откладывая какой-то документ – «Раг, тебе что от меня нужно? Снова на допрос привели?».

— «Вообще-то я сама прилетела!».

— «О, так в тебе просыпается гражданское самосознание?» — нет, говорить о чем-то серьезным с этим гадом было решительно невозможно – «Хвалю. Я верю, что ты когда-нибудь станешь образцовой гражданкой, Раг».

— «Тьфу на тебя!».

— «Плевать в помещении поницейского участка строго запрещено. Тебе штраф выписать?» — поднявшись, Ник размял затекшую поясницу, и пройдя мимо моей закипающей от негодования тушки, словно бы ненароком прикрыл дверь в кабинет – «И что это за мешок? Если ты хочешь сдать части тел в качестве вещественных доказательств твоих преступлений, то следовало оставить их дежурному офицеру внизу. Ты, кстати, как через него прорвалась?».

— «Да, этот земнопони с резиновой дубинкой был очень нежен и внимателен» — вместе с пониманием, что в игре в насмешки по сравнению с этим старым копом я была в лучшем случае дилетантом, мне пришлось сменить тактику, и использовать одну из заготовок, над которыми я кратко раздумывала, ожидая в очереди на прием. Вот ведь забавное дело – когда в поле моего зрения попадали такие особенности жизни пони, которыми стоило бы полюбоваться Старику, он вновь куда-то пропадал, оставляя меня наедине с очередями, бюрократией, и прочими прелестями больших городов. А ведь ему бы точно не повредило постоять вместе со мной в той огромной очереди, что змеилась по всему холлу участка, и расступившуюся лишь тогда, когда я изо всех сил грохнула по полу своим мешком, заявив, что если меня сейчас же не допустят к офицеру Маккриди, то разбираться с оружием, доспехами и другими вещественными доказательствами совершенного преступления они будут сами, в любое удобное для них время, хоть после Дня Согревающего Очага. Уверив всех в том, что без беседы с детективом я непременно убегу и затеряюсь на просторах страны и сопредельных с ней государств, я все-таки оказалась в новом корпусе эквестрийской пониции, в уже знакомом мне кабинете, с облегчением переданная в копыта Маккриди настороженно зыркавшими на меня офицерами, всю дорогу крепко державшимися за свои дубинки.

— «В общем, Ник, мне нужна твоя помощь» — вздохнув, синий земнопони поднял глаза от документа, который внимательно читал, и снова уставился на меня тем взглядом, которым отцы и деды смотрят на детей, прибежавших просить у них карманные деньги – «И не нужно так на меня смотреть, словно раввин на гоя, пришедшего просить отсрочку по выплате долгов! В конце концов, кто из нас хотел встретиться с нашим мрачным прошлым – ты, или я?».

— «Я уже встретился с этим «прошлым», о котором ты говоришь» — от неожиданности я даже выпустила из зубов цепь от кандалов, которую принялась демонстративно обгладывать, намекающе поглядывая на сидевшего передо мной поницейского, и удивленно разинула рот – «Да-да, Раг, не думай, что ты тут самая умная, очень тебя прошу. Эта ошибка приводила на скамью подсудимых самых хитроумных преступников. Поэтому закрой свою сенорезку, и не порти казенное имущество, хорошо? А теперь рассказывай по порядку, где и что с тобою произошло. Или ты таким экстравагантным образом решила зарегистрировать свое оружие и доспехи?».

— «Д-да… Доспехи…» — вот так вот лихо заткнув меня, Ник выслушал мое сбивчивое блеяние про разрешение на ношение оружие и доспехов, на которые, оказывается, не так давно, полагалось получать платную лицензию. Почему сбивчивое? Да потому что я шла совершенно не за этим, и по наивности своей решила, что если я вышвырнула в окошко одно растение для прослушки, то в его кабинете не появится что-то другое, поэтому оказалась совсем не готова к тому, что и здесь мне придется таиться, на ходу придумывая оправдания для этой встречи. Поэтому, повинуясь строгому взгляду я уцепилась за подброшенную мне идею, и косноязычно, неумело пожаловалась на долгие очереди, большие суммы, да еще и обязательное прохождение каких-то там курсов по обращению с вышеуказанными предметами. Поэтому в конце своего монолога я завелась настолько, что уже непритворно ругалась, сотрясая сталионградским матом не только стекла в двери кабинета Маккриди, но и наверняка давая пищу для пересудов для всего этажа, пока мы шли до парковки, где стояло несколько четвероногих такси. Признаюсь, поездка на повозке, влекомой разумным существом, до сих пор выбивает меня из колеи, и в тот раз понадобился не один сердитый взгляд исподлобья от Ника, чтобы я все же влезла в желтый, с шашечками, экипаж. Почти все городские такси были бричками — легкими двухместными повозками с одним диванчиком, расположенным над задней осью и кузовом, напоминающим будку, выкрашенную в неприятный моему глазу блекло-канареечный цвет. Такого же цвета были кепки с жилетами на тянувших их земнопони, наличию в упряжке которых я не удивилась – наверное, только эти ребята с мощными, крепкими ногами и широкими копытами могли день-деньской таскать на себе подобную тяжесть. Впрочем, я не заметила, чтобы они выглядели ущемленными пролетариями, звоном цепей предупреждающими буржуинов о скором падении их антинародного ига, и свои желтые кепки, и выкрашенную в шахматный цвет черно-белую сбрую они носили едва ли не с гордостью, без стеснения терзая слух прохожих звуками примитивных клаксонов, пристегнутых к постромкам.

Молотивший копытами движитель таксомотора довез нас до места, и пройдя через черный ход заведения, мы вновь оказались в подвале, где мой товарищ по несчастью оборудовал себе премиленькое убежище на десяток бойцов. Что сподвигло его на этот шаг, я так не поняла, но решила не настаивать на ответах – кто знает, что было в голове тех, кто приходил сюда не по своей воле, и становился странным существом, сплавом из двух разных личностей двух разных видов, разделенных бездной веков? Быть может, он сам не раз и не два просыпался по ночам в холодном поту, пугая стоном подругу, и таким вот образом компенсировал подспудный, загнанный в глубину души страх, организуя себе убежища и схроны оружия на непредвиденный случай. А может, он так и не поверил до конца в мой рассказ, и все еще помнил ту нашу встречу, в секретном архиве под дворцом нашей принцессы? В общем, я решила отложить в памяти этот примечательный факт, и очутившись в сухом, теплом подвале, принялась вытряхивать из мешка свои пожитки под ироничным взглядом приятеля, с усмешкой наблюдавшего за мной от двери.

— «Смейся-смейся. Вот прибежишь ко мне во время бунта за доспехами для своих патрульных, тогда я посмеюсь» — заносчиво фыркнула я, раскладывая на полу части доспеха, уже привычными, ловкими движениями деля на кучки то, что следовало надевать вначале, в середине, и в самом конце. Много времени это не заняло, и к концу Ник перестал иронично лыбиться, и с одобрением покачивал головой, глядя на быстрые движения моих бабок, резкими рывками проверявших на прочность многочисленные ремешки.

— «Армия не участвует в разгоне митингов, Раг. Должна была бы и знать».

— «А вот в подавлении восстаний еще как участвует. Но не важно. Ты хотел мне что-то сказать?».

— «Ты хотела. Хотела предложить мне за мою помощь информацию о том, где находится некто Редхед Боунз – единорог 1028 года рождения, серой масти, худощавого телосложения, с черной гривой. Метка – кусок камня и долото. Все верно?».

— «Ээээ…» — от неожиданности я выронила из копыт шлем, в котором лежала подброшенная Хаем записка.

— «Один из нескольких выживших в катастрофе на терминале Мейнхеттена в 1093 году. Последнее местонахождение – Мейнхеттенский приют для инвалидов, третье крыло, седьмой этаж. Отдельная палата с постом. Так?».

— «Да, но…».

— «Раг, я уже говорил – не считай себя самой умной. Это самый быстрый путь к провалу в любом деле» — отлепившись от двери, земнопони прошелся по подвалу, и повозившись в углу, включил настольную лампу, осветившую доску, расположенную на стене. Ее поверхность была украшена многочисленными кнопками с разноцветными головками, под которыми были многочисленные газетные вырезки и какие-то документы. Не хватало лишь фотографий и протянутых между ними нитей – «А с точки зрения розыскного дела, да и просто любого опытного полицейского офицера, ты попросту дилетант. Даже несмотря на какое-то звание, и участие в боевых действиях. Понимаешь?».

— «Ну, спасибо!».

— «Я не собирался тебя обижать. Но ты должна понять, что заметать следы своих действий – это целая наука. Я решил проверить, что смогу раскопать, и буквально за несколько дней выяснил многое о той катастрофе, что произошла за городом несколько лет назад. Скажи, это и вправду была ты?».

— «А это ты у этого Боунза и спроси!» — поглядев в суровую морду Ника, выпалила я. Не терзаясь сомнениями, признаваться в содеянном, или нет. Не мучаясь от чувства вины. Не выгораживая себя, и не ища оправдания. Этот вопрос не стал для меня неожиданностью, ведь я уже знала, что ему сказать – «Спроси его, когда мы его увидим, было ли ему интересно знать, сколько продержится в камере беременная кобылка, избиваемая его подчиненными день за днем! Поинтересуйся, как весело было ему засовывать ее в печь, ногами вперед, обещая не торопиться, и приготовиться к еще большим страданиям! Узнай, было ли приятно готовиться к операции, показывая обожженной жертве, распяленной на хирургическом столе, блестящие инструменты, которыми он собирался вырезать, вырвать из нее неродившихся еще жеребят?!».

— «Спрошу» — грозно пообещал Ник, буравя меня недобрым взглядом черных глаз с едва видимым ореолом белков – «Твою ж мать! Если все это правда… А остальные?».

— «Остальные обсуждали между собой, как орала одна из жертв его подельника, Тодстула «Vyshka» Вуда, когда тот, во имя торжества науки, вскрывал ее наживую! Поэтому да, Ник – я отказала им, всем им, в праве на жизнь!».

— «Боже правый… Это же вивисекция!» — сжав зубы, пробормотал бывший коп. Хотя я уже не была так уверена, что имела право применять к нему это слово в прошедшем времени – «Не могу в это поверить, но… А как же выжила ты? Потеряла сознание, и они посчитали тебя непригодной для пыток?».

— «Они посчитали меня мертвой. Ведь я умерла».

— «Судя по тому, что я сейчас вижу…».

— «Принцессы, Ник» — тихо произнесла я, заставив поперхнуться того незаконченной фразой – «Я говорила тебе, много раз говорила, что это не четвероногие аналоги ваших президентов, а я связана с ними крепче, чем может представить любой. Когда я говорила тебе, что моя жизнь принадлежит им – это было не иносказательная, красивая фразочка из бульварных романов. Я живу лишь благодаря их доброте, и в любой момент могу остановиться… И все. Просто остановиться, как робот, лишившийся батареек. И только они не дают этому случиться».

— «Святый Боже! Ты уверена в этом?».

— «Я живу лишь благодаря им, Ник» — с теплой улыбкой, наверное, так не вязавшейся со сказанными мною словами, покачала я головой – «Благодаря их доброте, долготерпению, и может быть, некоторой сентиментальности, которую они испытывают ко мне. И нет, не спеши меня жалеть, ведь я давно уже живу вот так, в долг, поэтому каждый день для меня – это новые часы, отвоеванные у смерти. Поэтому я отправилась штурмовать Грифус, поэтому бросилась на эту Тьму – я готова сгореть дотла, но выполнить их поручения, их задания и их просьбы».

— «Я не знаю, что и сказать» — развел копытами Маккриди. Я видела, что это признание здорово выбило его из колеи – «Но мне кажется, заставлять вот так вот жить кого-то просто бесчеловечно. Это все равно, что завести себе раба».

— «А разве люди с пересаженными органами считают себя рабами? С пересаженной печенью, или сердцем; зная, что им отведено три, максимум пять лет?».

— «Наверное, ты права» — Ник не казался убежденным, но видимо, решил не развивать эту тему, за что я была ему благодарна. Несмотря на всю свою убежденность, я уже чувствовала шевелившийся внутри червячок смутного недовольства, грозивший превратиться во всепожирающего дракона, оскорбленным ревом вопрошающего «За что?!!».  Я чувствовала, что пока еще могу сдерживать эти порывы, но кто знает, как долго я могла бы противиться этому подтачивающему душу шепоту? – «Прости, я не знал. Мне очень жаль. И ничего нельзя сделать?».

— «Прямо сейчас? Нужно сделать то, что необходимо. И знаешь что? Я все же чувствую, что все происходящее здесь не случайно, и дело тут не просто в желании перемен отдельно взятыми пони, или общим прогрессом. Вот скажи, ты видишь в этом городе что-то необычное? То, чего не было раньше, и что сразу бросилось бы в глаза?».

— «Многое. Но если ты говоришь про обстановку, то да – она стала более напряженной, если ты об этом. Но это нормально, ведь город уже несколько лет существует без мэра, а это еще никогда не шло на пользу ни одному поселению, от мегаполиса до захолустного городка. Всегда должны быть мэр и шериф, которые следили бы за порядком, собирали налоги, и заботились о процветании города. Так что ничего удивительного, что тут так беспокойно – в конце концов, это тебе не крошечный городок где-нибудь в Небраске или Аклахоме. Это почти столица, и тут всегда такой бешеный ритм. Поэтому привыкай».

— «Вот именно. Ты не видишь в этом ничего необычного, я не вижу ничего необычного. Не настораживает?».

— «Нет. А должно?».

— «Должно» — вздохнула я, не понимая, как донести до него свои подозрения, оформившиеся в твердую уверенность – «Если нас ничего не удивляет, если мы внезапно начали чувствовать себя здесь как в прошлом – это означает…».

— «Ты хочешь сказать, что тут поработал кто-то вроде нас?» — помолчав, произнес наконец синий жеребец. Издав недоверчивое фырканье, он прошелся по подвалу туда и сюда, пару раз задев разложенные на полу скорлупки доспеха, после чего уставился на свою доску, обдумывая мои слова – «Это звучит слишком фантастически, чтобы быть правдой, Раг. Я был тут не слишком долго год или два назад, поэтому мне не с чем сравнивать, но если раньше тут было так же спокойно, как в Кантерлоте… Тогда все это слишком дерьмово для того, чтобы не быть правдой».

— «Тогда нам нужно навестить Колхейна».

— «Кого?».

— «Так зовут этого человека, застрявшего в пони, которого ты описал. Нам нужно в приют на улице…».

— «Не трудись. Там его нет» — отрезал зеленогривый. Подойдя к высокому шкафчику, он достал из него широкий парусиновый ремень с кучей петель и кармашков, по которым принялся рассовывать мелочи, сгребаемые с многочисленных полок – «Я же говорил, что провел небольшое расследование. Был риск засветиться, но когда я оказался в этом отделении, то нашел палату, полную безнадежно больных, но никаких следов Боунза. Его перевезли, а куда – никто не знает, и если честно, Раг, то я подозревал в этом тебя».

— «Мне? Перевозить эту тварь?!» — прошипела я, ощущая, как мои копыта со скрипом проходятся по бетонному полу – «Я перевезла бы его только в одно место – крематорий! И рано или поздно, я туда его приволоку, еще живым! Ты вот эту записочку видел?».

— «Да, дело усложняется» — рассмотрев, поглядев на просвет, и разве что не обнюхав протянутый ему кусочек бумаги, Маккриди раздраженно повертел головой, наверное, даже не представляя, насколько он стал при этом похож на норовистого коня – «Теперь мне придется напрячься, и вспомнить все свои навыки уличной работы, чтобы выяснить, что к чему».

— «И как нам поможет то, что ты будешь рассекать по городу в этом модном прикиде?» — мрачно поинтересовалась я, от бессилия лягая кирпичный столб, подпирающий потолок – «Он удрал оттуда уже давно, и если ты прав насчет мафии, то хрен ты теперь его найдешь! А с запиской – даже опасно!».

— «Вот так и думают все дилетанты, начитавшиеся Гарднера, Престона или Квина[27]» — с превосходством в голосе фыркнул жеребец, натягивая на себя тяжелую шерстяную шинель синего цвета, которую перепоясал приготовленной портупеей. Вместе с похожей на папаху-кубанку шапкой со значком новой правоохранительной службы, получилось довольно стильно, что явно отразилось у меня на морде, заставив Маккриди залихватски мне подмигнуть – «На самом деле, Раг, любое дело очень сложно сохранить в тайне. Особенно такое. Особенно в большом городе. В любом, даже самом тайном деле, всегда найдется свидетель, и как бы ты не скрывалась, обязательно кто-нибудь что-нибудь знает, что-нибудь видел и что-нибудь слышал, или просто догадывается, но молчит. И задача хорошего полицейского – найти таких вот людей, и их разговорить. Влезть им в душу, вывернуть ее наизнанку, заставив шепнуть тебе нужную информацию. Понимаешь? И это то, что отличает хорошего копа от «пожирателей пончиков», как у нас называют совсем бесполезных патрульных».

— «И ты думаешь, что получится?».

— «Должно получиться, Раг» — хмыкнул жеребец, поправляя перед зеркалом новенькую шапку. Оставшись довольным увиденным, он шагнул к двери, но не к той, через которую мы вошли, а к другой, расположенной за составленными штабелем ящиками, скрывавшими от меня все это время запасной выход из этого уютного гнезда – «Без меня никуда не выходи, хорошо? Бармен нас прикроет, поэтому все интересующиеся узнают, что мы весь этот вечер находились вдвоем, в отдельном номере 202, на втором этаже. Это вдруг если тебя кто-нибудь так, между делом, об этом спросит».

— «Вот ты мерзавец, Маккриди!».

— «А ты пока эту кольчугу ототри» — вновь хитро подмигнув мне, усмехнулся жеребец, открывая тяжелую дверь, за которой я увидела темный проход, напоминающий каменную трубу – «А то запах от нее, как от ботинок капрала Шекли. Он их счастливыми считал – ну, и сама понимаешь…».

— «Ой! Ну надо же!» — обиженным голосом заблеяла я, возмущенно встряхивая крыльями вслед уходящему приятелю – «Кое-кто, значит, считает неприятным запах честного трудового пота? Фу-фу-фу, мистер Ник Маккриди! От вас я такого совсем не ожидала!».

Дверь вновь гулко грохнула, обрезая искренний смех уходившего жеребца, оставив меня наедине с частями тяжелого штурмового доспеха времен последней войны, и запиской, так и оставшейся лежать на нагруднике.

«У них наша Черри!» — единственное, что успел написать мне Хай.

* * *

Время тянулось медленно, словно муха, влетевшая в мед. За прошедшие с ухода Ника часы я успела оттереть металлические части доспеха, тупо поглядеть на доску, и сунуть нос везде, где только можно, пытаясь бороться со скукой. А еще со снедавшим меня беспокойством, с которым я кружила по подвалу, и даже выглянула за скрытую ящиками дверь, обнаружив там ход в ливневый водосток, по незнанию, принятый сначала за канализацию. Впрочем, по зрелому размышлению, я все же решила, что даже десятки тысяч пони не смогут насрать столько, чтобы для этого потребовалось делать целый тоннель, причем не один, а вот внезапные и долгие ливни вполне могут привести к настоящему наводнению, если воду не отвести из города в море. Опять же, это шумящее, слабо пахнущее озоном и солью пространство открытой воды, располагавшееся на окраине города, само по себе требовало создания чего-то такого, что могло бы эффективно отвести с улиц излишнюю влагу, если вдруг это место накроет большая волна. Успокоив себя подобными размышлениями, я вернулась обратно, и не успела сделать еще один десяток кругов, как дверь заскрипела, задергалась, и в подвал ввалился мой синешкурый приятель, с удивлением обнаружив у своего носа кровожадно поблескивающий Фрегорах.

— «Если ты и мужа встречаешь так же ласково, я не удивлюсь, что вас чаще видят не вместе, а по отдельности друг от друга» — схохмил он, вешая на крючок вымокшую одежду, и предвосхищая готовый вырваться у меня вопрос, беззаботно пожал плечами – «Ничего. Не знают они нихрена».

— «Плохо. Но ожидаемо» — мне стоило больших усилий не взбеситься, и не начать брыкать копытами стену из-за бесцельно проведенного времени – «Значит, эта ниточка тоже оборвалась».

— «Если дашь мне оперативную группу из десяти-двадцати полицейских, мы сможем перетряхнуть этот город, и за пару недель отыскать того, кто нам нужен. Но поскольку у тебя нет ни времени, ни ресурсов на это…».

— «У меня есть долг и десяток охламонов, возомнивших себя преторианцами. Боюсь, что с такими силами легче самой зарезаться».

— «Да, не слишком обнадеживает. Поэтому я думаю, нам стоит начать с другой стороны. Зайти во фланг, как говорите вы, армейские».

— «Ударить по чему-то другому?».

— «Можно сказать и так» — место развешенной для сушки шинели на земнопони заняла вязаная куртка неприметного, серо-зеленого цвета, чем-то похожая на мою. Наверное, возрастом и потрепанностью – «До меня дошли слухи, что кое-кто из твоих подчиненных чем-то не угодил Д.Н.У. А поскольку командование Легиона в последнее время вообще не чешется, дисциплина упала, и начали возникать нарушения и злоупотребления. В общем, одного из твоих бывших подчиненных собираются сегодня прижать, и выбить из него долг».

— «И чем нам это поможет?» — первой мыслью было сорваться, и размахивая мечом броситься выяснять, кто же именно у нас завелся такой смелый и умный. Второй была она же, но в рамках городской операции, силами пары кентурий. И только третья притормозила, и смущенно вильнула хвостом под ироничным взглядом приятеля, по глазам которого я поняла, что тот видел меня насквозь – «И прекрати уже так вот смотреть, словно ждешь, когда школьница прекратит краснеть, и задерет уже свою юбку!».

— «Боже милостивый! И эта кобыла еще обвиняла меня в сквернословии!» — демонстративно закатил глаза Ник – «Подумай сама. Но по дороге. И если ты мне доверяешь, то будешь слушаться каждого моего слова. Поняла? Каждого – моего – слова!».

— «Как скажешь, великий стратег».

— «И для чего тебе этот доспех?».

— «Ну, мы же собираемся на агрессивные переговоры, правильно?» — затянув последний ремешок, я удивленно поглядела на Маккриди, и несколько раз подпрыгнула, чтобы убедиться, что все надето и подогнано правильно, не лязгает и не болтается – «Помнишь, как я обещала тебе лучший вариант щитов показать? Если дела пойдут плохо, то этим вечером ты сможешь убедиться, для чего мы напяливаем на себя весь этот металл, мой просвященный друг».

Пригороды Мейнхеттена – это целые районы, отличающиеся друг от друга разве что количеством улиц и цветом домов. Путешествуя через город, ты видишь, как высотные здания и широкие авеню понемногу начинают уступать место узким улицам и типовым трехэтажным домам, вплотную стоящим друг к другу коробками из неокрашенного кирпича, с обязательными пожарными лестницами и переходами, уродующими их фасад. Первые этажи занимали различные заведения, и какой-нибудь ресторанчик вполне мог соседствовать с прачечной и ателье по ремонту одежды, из которых, через обязательную заднюю дверь, можно было попасть в узкие и полутемные переулки, отделяющие друг от друга целые блоки домов. Это были миниатюрные лабиринты, заставленные пахучими баками для отходов, горами брошенных ящиков, между которыми с трудом протискивались фургоны, развозившие по заведениям свой товар, и именно в один из них нырнул Ник, выбрав, казалось бы, ничем не отличавшийся от других проход. Повинуясь раздраженному взмаху его хвоста, я постаралась не шуметь, и осторожно ступать по скользкой мостовой, скользя в сторону одинокого фонаря, висевшего над открытой дверью в какое-то полуподвальное заведение. В красноватом свете, лившемся из двери, я уже видела четырех пони, оживленно говоривших о чем-то, но в отличие от зрения, слух не мог мне помочь расслышать заглушаемую музыкой речь. Впрочем, сама ситуация казалось предельно понятной уже по одному только виду, с которым  троица обступила оглядывающегося жеребца, угрюмо бурчавшего что-то в ответ на негромкие, но казавшиеся угрожающими фразы кобылы, стоявшей на лестнице, в проеме двери. В целом, сценка была выстроена достаточно грамотно – окружающая со всех сторон невербальная угроза и хозяйка положения, надменно цедившая слова с высоты, задавали необходимый тон для этой беседы – похоже, что подобные решения дел были для этих пони отнюдь не в новинку. Прищурившись, я замедлила шаги и вгляделась в кобылу, стоявшую на крыльце, после чего, уже не скрываясь, неторопливо направилась в сторону насторожившейся группы.

— «Раг! Ждем!» — едва слышно прошипел Ник, остановившийся за ближайшим к зданию мусорным баком – «Ты что творишь?!».

— «Я? Встречаю старых знакомых» — хмыкнула я, в шутовском удивлении разводя свои здоровенные крылья, громко прошуршавшие укрывавшей их кольчужной броней – «Ну надо же, какая встреча! Неужели мои шесть сотен тоже вложены в этот замечательный ресторан?».

— «Пр-ридурки!» — с отвращением посмотрев на своих подручных, уже знакомо процедила синяя кобыла. Ее прилизанная грива блестела, словно намасленная, в свете одинокого фонаря, а белую рубашку и жилетку профсоюзного функционера сменило обтягивающее платье, которое смотрелось бы гораздо лучше на ком-нибудь, обладающим менее выдающимися формами – «Это снова вы?».

— «Нет, это не я. Это мой злобный двойник явился из Тартара, чтобы узнать, что еще понадобилось профсоюзам от Легиона» — что ж, я угадала, и с первого взгляда узнала эту пони, приходившую когда-то на склад, выбивать из Квикки очередной денежный взнос. Похоже, что с того времени ее род занятий почти не изменился — «Неужели ты, боец, умудрился вступить в какой-нибудь профсоюз ветеранов?».

— «Этот пони провинился, и задолжал крупную сумму денег серьезным пони» — если мое появление и выбило эту даму из колеи, то явно ненадолго. Покопавшись в нагрудной сумочке, куда вряд ли могло бы поместиться что-то крупнее косметички, она вытащила из нее крошечную трубочку с длинным, как спица, мундштуком, и вскоре выпустила в мою сторону первый клуб едва видимого сизого дыма. Она изо всех сил пыталась вести себя словно важная дама, что вызвало у меня лишь усмешку – «Как удобно, что вы здесь появились, даже несмотря на некоторые наши договоренности с мистером Фризом, и из-за этого долг только что вырос. Вдвое».

— «Ты задолжал этим пони что-нибудь?» — демонстративно проигнорировав тройку подчиненных монументальной кобылы, попытавшихся было зайти мне во фланг, я попросту бортанула первого, кто стоял передо мной, и с негодованием уставилась на мрачного жеребца. Под моим взглядом немаленький пегас насупился и на всякий случай даже постарался уменьшиться в размерах, но вряд ли бы ему это удалось даже без кольчужной безрукавки от штурмового доспеха, которую тот предусмотрительно нацепил под немудрящее вязаное пальто. Несмотря на грубую, толстую нить, связано оно было с любовью, с многочисленными косичками узоров, придававших этому здоровяку неуместно игривый видок, и я успела мимолетом подумать, что и этот пони мог попасть в тот же переплет, как и Хай. И поэтому мне следовало как можно быстрее найти нашего исчезнувшего современника, ведь только через него в головы наших потомков могли прийти столь эффективные методы борьбы со всеми, кто решит им противостоять.

- «Легионер...».

— «Звать Фриз, мэм. Нет, мэм. Мы помогали местным поницейским этим, в облаве. И один мерзавец выскочил прямо на меня. Ткнул каким-то ножом. Ну, я урода и приласкал» — пожал широкими плечами пегас. Его грязно-коричневая шкура намекала на не совсем эквестрийское происхождение, а светло-желтая, словно выжженная солнцем грива, заставила меня подумать о Мустангрии или Мягком Западе – «С левой приложил разок, он с копыт и слетел. С правой бить не стал – боялся, зашибу».

— «А еще обокрал!» — фыркнула синяя кобыла, вновь пуская в мою сторону клуб табачного дыма – «Поэтому заплатит за все, с процентами».

— «Забрал у него кое-что, из карманов» — вздохнул тот, покосившись на окружавших нас бандитов – «Ну, вы же понимаете, мэм».

Да, я прекрасно поняла, как выглядела и как работала эта система, которую сама же и ввела в те времена, когда наш крошечный отряд из сотни-другой пони рыскал по Белым Холмам.

— «Ага. А ты, значит, выбиваешь из него этот долг?» — хмыкнула я, положив копыто на рукоять Фрегораха, уже долго, с намеком, постукивавшего меня по груди большим, молочно-белым шаром навершия, издававшим глубокий костяной звук – «Что ж, мне все понятно. Легионер, на тебе эти двое. Бей с правой, не жадничай. А я пока с дамочкой потолкую».

— «Никому не двигаться! Это пониция Мейнхеттена!» — прянувшие к нам громилы не успели поднять копыта для удара, а я не успела вытащить меч, как за нашими спинами раздался громкий, повелительный окрик, заставивший нас замереть, словно героев какого-то боевика. Повелительный, громкий, он подавлял звучащим в нем авторитетом и обещанием неминуемого наказания каждому, кто ослушается синего жеребца, бодро вышедшего из темноты под свет покачивающегося на зимнем ветру фонаря – «Оружие убрать! Отойти друг от друга на три фута! Живо!».

— «Это не ваше дело, синешинельный!» — несмотря на все попытки корчить из себя холодную бизнес-пони, бесстрашно подчиняющую своей воле одним только словом свору трусливых и глупых жеребцов, кобыла выронила трубочку и сделала шаг назад, попятившись в приоткрытую дверь – «Но раз уж ты здесь – делай то, за что тебе платят!».

— «Какие интересные вещи можно узнать, просто зайдя в переулок» — хмыкнула я, и не обращая внимания на негодующе дернувшиеся уши и морду Ника, двумя прыжками оказалась на крыльце. Видимо, тот и вправду не ожидал, что его так быстро сдадут, поэтому больше не пытался меня остановить, и вклинившись между нами и громилами, холодно глядел на троицу земнопони, поигрывая своею дубинкой. Ее, в отличие от шинели, он взял с собой – «Что ж, значит, я тебе прямо сейчас и заплачу. С процентами. Я ведь тоже тебя помню, синяя, ох как помню… А ты помнишь, как я обещала тебе рожу набить?».

— «Ты больше не Легат, пятнистая!» — даже прижатая к дверному косяку, кобыла продолжила хорохориться, но я уже видела, как испуганно забегали ее глаза уже к тому моменту, когда она закончила произносить эту фразу – «Серьезные пони этого не простят!».

— «Тогда нужно побеспокоить этих серьезных пони, и узнать, что именно они хотят от меня получить. Где они?» — схватив за шею синешкурую гадину, я подняла ее на задние ноги и слегка, для порядка, приложила спиной о косяк. Увидев, как ее глаза испуганно дернулись в сторону дверного проема, я усмехнулась, и оглянувшись на Ника, задорно предложила – «Там? Тогда нужно их навестить!».

— «Что ты собираешься делать?» — мрачно поинтересовался у меня поницейский, в то время как легионер большим прыжком оказался у меня за спиной – «Ты же обещала слушаться моих приказов!».

— «Вот как только прикажешь что-нибудь, так я сразу и послушаюсь!» — хихикнула я, вновь поворачиваясь к напрягшейся было кобыле – «Пойдемте, мадам! Чувствую, что нас ждет крайне занимательный разговор!».

Разговор вышел и вправду занятным. Тон ему задал полет моей жертвы, влетевшей из подсобного помещения в маленький бар, и с грохотом приземлившейся между столами. Эффективнее свое появление я обставить бы вряд ли смогла, и тем самым обеспечила себе повышенное внимание не только персонала, состоявшего из плотно сбитых жеребцов и кобыл, но и нескольких важных пони, выглянувших из углового кабинета. Одним из них был худой до изумления земнопони, показавшийся мне смутно знакомым, и прошло несколько долгих секунд, прежде чем в памяти всплыл тот подвальчик-разливайка, пятерка пегасов, еще только собирающихся меня предать, и короткий разговор, полный завуалированных угроз и невысказанных обещаний.

— «Снова ты, юная мисс» — признаться, этот старик держал себя все так же спокойно, как и раньше, хоть и казался скелетом, обтянутым выцветшей, темно-бордовой шкурой, на которой сверкали лишь стального цвета глаза. Грива его почти вся поседела и выпала, но окружающие его громилы относились к нему с все тем же уважением, как и раньше, и явно были готовы пожертвовать своим здоровьем, качество которого резко испортилось после нескольких ударов, которыми мы обменялись с самыми быстрыми, рванувшими ко мне со всех ног.

Надеюсь, что Ник оценил мою сдержанность и меч, оставшийся в дрожавших от нетерпения ножнах.

Навалиться всей толпой не получилось в том числе и из-за Фриза. Ворвавшийся следом за мной, он поднялся на задние ноги, и с размаху ткнул передними в набегавших громил, отправив сразу троих вслед за нокаутированной дамочкой, в то время как я приняла на плечо еще одного смельчака, выскочившего из сортира. Мы были похожи на двух бойцовых псов, окруженных стаей шакалов, и численный перевес был явно не на нашей стороне, но лишь до того момента, когда к нам присоединился Маккриди, заставив оставшихся бугаев отступить, спасаясь от звонких ударов дубинки. Отогнав их ко входу в кабинет, он неожиданно повернулся, и теперь уже мне пришлось пошатнуться, когда его палка неожиданно сильно ткнула меня в нагрудные пластины доспеха.

— «Прекратить!» — вновь рявкнул он, сердито глядя то на меня, то на собравшуюся в баре банду, головы членов которой вновь появились изо всех коридоров и щелей – «Мы пришли поговорить, а не устраивать драку!».

— «И для этого ворвались сюда, и принялись избивать моих парней?» — поинтересовался старый земнопони, появившийся в дверях кабинета. Обозрев происходящее, он сердито царапнул меня взглядом, почему-то безошибочно определив во мне зачинщицу всего переполоха, после чего махнул копытом, приказывая освободить нам путь – «Впрочем, не будем торопиться. Ведь если к тебе так настойчиво рвутся, то не иначе, как с какой-нибудь важной просьбой или поручением. Что ж, послушаем».

— «Ну вот, а ты возмущался, что у меня не получается ладить с пони» — укорила я недобро поглядевшего на меня жеребца, после чего тяжело потопала в кабинет. Конечно, называть его этим словом было бы преувеличением – просто небольшая комнатка, большую часть которой занимал длинный стол на двенадцать персон, и раскиданные вокруг подушечки с сеном. Несколько полочек на стенах, тикающие часы, и плотно занавешенные окна – это была комнатка для совещаний своих, не для приема кого-то, и мне оказалось не слишком удобно на предложенном месте, где я все время упиралась то спиной в стену, то животом в край стоявшего слишком близко стола. Безусловно, одних нас со стариком не оставили, и вскоре, по другую сторону стола, сидело несколько жеребцов и кобыл, обладавших одной схожей чертой – недобрым взглядом глаз, неотрывно следящих за нами. В отличие от своих подручных, шеф всей этой банды громил выглядел по-прежнему спокойным, словно айсберг, и только пульсация в области его шеи усиливалась всякий раз, когда он случайно проходился по мне взглядом.

— «И для чего же вы вторглись в мое заведение, юная мисс?» — когда молчание переросло все разумные рамки вежливости, поинтересовался земнопони – «Неужели лишь для того, чтобы выпить чашечку кофе с вишневыми сливками?».

— «Эмммм… А почему все бандиты, гангстеры и прочие уголовные элементы все время встречаются в барах?» — при упоминании «вишневых сливок», под которыми наверняка подразумевался какой-нибудь алкоголь, мой живот грустно квакнул, напоминая о том, что я с самого утра в него так ничего и не бросила – «Ну, я бы поняла, если это был бы какой-нибудь притон, или поместье с забором… Но бар или кафе?».

— «Потому что мы бизнес-пони, милочка» — пробасила одна из кобыл. Сидевшая ближе всех к боссу, она умудрилась натянуть на себя платье и сапожки, которым явно было невмоготу вмещать в себя все те фунты очарования, которые она умудрилась в них запихнуть – «У каждого бизнес-пони есть свое дело. Удивлена?».

— «В основном потому, что это легальное прикрытие для другой части бизнеса» — до странности честный ответ старика заставил меня отвлечься от гастрономических переживаний, с удивлением глядя на чашки с дымящимся кофе, которые внес опасливо косившийся на нас официант – «Угощайтесь. Я не могу прослыть плохим хозяином даже по отношению к столь наглым гостям».

— «Благодарю вас, мистер Кабальероне» — ответил Ник, первым принимая предложенную чашку – «Извините за столь поздний визит. На самом деле, мы не собирались вот так вот вламываться к вам в заведение…».

— «Ага. Иначе зашли бы через главный вход» — хмыкнула я, притрагиваясь озябшими копытами к чашке, но не раньше, чем из нее отпил сердито покосившийся на меня коп – «А вы не удивились, когда увидели нас».

— «Я держусь в этом городе не потому, что у меня самые серьезные бойцы или влияние. Но я всегда держу нос по ветру, многое слышу и знаю. Мы ожидали мистера Маккриди – я знал, что он не сможет пройти мимо таких новостей, но так даже лучше» — взяв с подноса официанта последнюю чашку, старик поднял прикрывающую ее газету, и швырнул перед Ником, впившимся глазами в смазанные буквы на развороте газеты – «Вот, полюбуйтесь. И это происходит в наши дни, когда еще лет десять назад насильственное умерщвление диких животных считалось вопиющим преступлением».

— «Из Аппер Бэя выловили тело пони. Его ноги были залиты бетоном» — мрачным голосом резюмировал Ник, детально изучивший статью на первом листе – «Общественность Мейнхеттена возмущена неспособностью правительства принцесс сдержать ситуацию. Совет из самых влиятельных пони призвал к созыву экстренной конференции».

— «Думаю, вопрос о том, чьих это копыт дело, можно считать решенным» — угрюмо вздохнула я, даже не посмотрев на газету. Пока я дурачилась и моталась по городу, воображая себя клоуном на побегушках, под глазированной оболочкой этого города начал скапливаться гной. Это было уже не вопросом экономической или политической независимости – это был вопрос выживания общества пони в том виде, котором оно сохранялось все эти века. Но как принцесса, этот тысячелетний паук, могла допустить такое?!

— «Можно. Мистер Кабальероне, могу я узнать, для чего вы ждали нас с миссис Раг?».

— «А к кому вы могли пойти, мой дорогой мистер Ник?» — насмешливо поперхал горлом старик. Из-за отворота его пиджака появилась небольшая деревянная фляжка, и в чашку кофе отправилась изрядная доля какой-то наливки, от вишневого запаха которой меня натурально передернуло. Пожалуй, я никогда не пойму любовь Мейнхеттенцев к этой ягоде, даже по прошествии многих лет – «Только к старому доброму Кабальероне, который много знает, а еще о большем догадывается».

— «Или вас самих прижали так, что приходится искать помощи даже у тех, кто по долгу службы должен ловить таких как вы».

— «Никки, Никки! Ну какие могут быть разногласия между нами?» — насмешливо протянул старый земнопони, пока я переваривала страшную новость, тупо глядя на экстренный выпуск газеты – «Ты же знаешь, как я веду дела и то, чем я занимаюсь».

— «И поэтому вас прижали» — хмыкнул в ответ синий жеребец. Весь этот разговор казался мне каким-то странным, как сражение вырезанных из бумаги фигурок, трепещущих на ветру, разлетающихся в стороны, и вновь бросающихся друг на друга, осыпая противника бессильными ударами. Казалось, каждый из них, во время этого непонятного спора, похожего внешне на вежливый и слегка ироничный разговор, пытался убедить другого в том, что именно тот вынужден просить об услуге, но для чего это делалось, понять я так и не смогла. Впрочем, этот шестидесятилетний афроамериканец свое дело знал, и я не стала встревать в их беседу, сосредотачиваясь на предстоящем мне деле. А то, что оно скоро появится, я чувствовала всем своим нутром.

— «Да, нас прижали» — наконец, сдаваясь, каркнул пожилой мобстер, доставая из ящика стола уже приготовленную кем-то трубку. Вытащив оттуда же коробок спичек, он долго возился и чмокал губами, держа в зубах причудливо изогнутый мундштук, небрежно отмахнувшись от намекающего звяканья единорожьего рога одного из своих подручных – «Не удивляйтесь причудам старика, но я всегда считал, что разжигать огонь с помощью магии – настоящее варварство, безвозвратно губящее вкус хорошего табака… Так вот: не все, что мы делаем, находится на виду. Мистер Маккриди это знает, и потому он пришел не так давно ко мне, и у нас состоялся долгий и вежливый разговор. Признаюсь, я понятия не имею, откуда он знает так много о Д.Н.Е., но клянусь богинями, он знает, как вести дела с такими пони как мы. «Мистер Кабальероне» — сказал он – «Вы нелегально привозите в город разные товары, оказываете покровительство маленьким игровым конторкам и заведениям, где пони и другие существа могут выпить и расслабиться в тесном кругу. Нелегальные гонки повозок, подпольный тотализатор – это все необходимо жителям больших городов, чтобы расслабиться. И пока вы ограничиваетесь этим, я готов закрывать глаза на ваши дела, если они не будут вредить пони». Он был вежлив, он обратился ко мне с уважением, и я услышал его. Мы все услышали. Но вот это… Это неуважение к нашему обществу. Это неуважение ко всем жителям нашей страны. Поэтому я сразу скажу, что не желаю иметь ничего общего с происходящим».

— «Но при этом не сочли за проблему шантажировать моего подчиненного» — фыркнула я. Забавно, что после всего что тут открылось, наш борец с несправедливостью даже не посмотрел в мою сторону, старательно глядя на босса мобстеров – «Так что нечего удивляться, что я пришла узнать, кто это у нас такой смелый завелся, с Легионом шутки шутить».

— «Всем уже давно известно, что твое место стало вакантным еще полгода назад, юная мисс. А в нашем обществе принято оказывать друг другу определенные услуги» — если в голосе мистера Кабалероне и слышались какие-то извинения, то я их совершенно не заметила – «Этот вояка не просто помешал деловым пони — такое случается, и считается элементом риска в нашем деле – но и ограбил его. А вот этого ему не простят. И меня вежливо попросили убедить его оплатить этот долг».

— «Один хорек пытался наброситься на меня с накопытниками, когда я караулил выход из отеля, который они грабить пришли» — оглянувшись, снова буркнул Фриз. Судя по его морде, большого сожаления от сделанного он не испытывал, но вот перспектива столкнуться с этим самым миром Д.Н.А. действительно его пугала – «Потом ткнул в меня ножом. Но я в доспехе был, как положено, и приголубил придурка с левой».

— «А потом ограбил его» — насмешливо произнес старик.

— «Не ограбил, а произвел обыск на предмет оружия и запрещенных предметов, зелий, свитков и усиленных магией и\или алхимией вещей» — не менее насмешливо оскалилась я – «И согласно «Поправке Керри», он имел право произвести быстрый личный досмотр, что и было сделано. Будете возражать?».

— «И к какому же оружию или запрещенному веществу относится золотой медальон, который он увел у этого пони?».

— «К тому же, к какому относятся ценные вещи при ограблении!» — огрызнулась я, точно так же стараясь не глядеть на усмехнувшегося чему-то Ника. Похоже, тот решил, что я непременно начну упрекать его за некоторые связи с преступными элементами, и заранее обрадовался тому, что теперь у него было, чем мне ответить, если я все же решусь начать этот разговор – «Что с бою взято – то свято, и этим правилом я поступаться не намерена! Тем более, что сейчас мы говорили несколько о другом».

— «И о чем же?» — откинувшись на высокую спинку низкого стула, земнопони сложил сухие ноги на животе, разглядывая меня из-под морщинистых бровей.

— «О том, чтобы не оказаться в этом самом заливе с ногами, замурованными в тазик с бетоном!» — буркнула я, коротко поглядев на заблестевшего от восторга глазами Фриза. Убедившись в том, что я не врала своим товарищам по оружию, поощряя изъятие ценностей у противника, но и готова отстаивать это право перед любым, даже самым серьезным врагом, он расправил плечи и громко сопел, готовый отдать свою жизнь за Легата и Легион – «Ведь именно поэтому вы ждали мистера Маккриди, верно? Чтобы тот передал все это мне».

— «Тебе, или кому-то иному… Но тебе более, чем остальным».

— «Само собой. Но, в отличие от мистера Маккриди, я не готова к каким-либо сделкам – ведь я лишь проводник воли тех, кто меня направляет на цель, словно летящее копье. Но я готова принять его точку зрения, и пока ваша деятельность не приводит к страданиям пони – я не собираюсь бегать по городу, разыскивая всяких там мобстеров, контрабандистов, и любителей организовать на дому небольшой карточный клуб. А вот тех, кто вламывается с ножами и кастетами в отель, вытаскивая спящих кобылок из постели за гриву, я буду рвать нещадно, да так, что только перья и клочья шерсти лететь будут. И это мой завет Легиону, о котором я все-таки буду заботиться, несмотря ни на что».

— «Что ж, приятно видеть разумный подход. Помнится, в прошлый раз ты была не столь настроена на переговоры» — со значением произнес старик, заставив Ника слегка поморщиться. И почему? Что за странная словесная борьба велась на этих переговорах, так отличающаяся, и так похожая на фехтование словами, принятое на светских раутах знати? – «Но откровенность – это обоюдное чувство, как говорили у меня на родине, поэтому мы хотели бы знать, разделяют ли твою точку зрения те, кому ты верна?».

— «Они доверяют моим суждениям» — подумав, ответила я, но убедившись, что это обтекаемое утверждение никак присутствующих не вдохновило, скривившись, добавила – «Нет, вы что, действительно думали, что я вам какую-нибудь справку или контракт подпишу?».

— «Нет-нет, ничего такого» — вскинул копыта старый земнопони. При звуках его голоса любые возражения тотчас же замерли на устах сидевших за столом жеребцов и кобыл, недовольно переглядывавшихся друг с другом – «В конце концов, мы все здесь пони д’оноре — пони чести, и когда наше слово перестанет что-либо значить, вот тут-то миру и придет настоящий финито лё энд».

— «Ну, если вам нужен какой-то пример… Мои повелительницы послали меня в Грифус. Это не секрет, об этом все знают. И когда я вернулась оттуда, спустя целых полгода…».

— «Вы докладывали об этом принцессам лично. Мы тут не совсем оторваны от мира, Легат!» — насмешливо покачав рогом, фыркнула одна из кобыл – «Это было во всех газетах».

— «Угу. Меня спросили: «Ты разобралась с Грифоньими Королевствами? Ну, вот и хорошо. Теперь перейдем к текущим проблемам». Вот и был весь мой доклад» — теперь пришла моя очередь слегка насмешливо хрюкнуть, вновь прикладываясь к чашке с остывающим кофе. Хорошо еще, что с алкоголем и сахаром, ведь я ненавидела горькие кофе и чай – «И да, этого вы не найдете в газетах. Но именно так мне доверили вести это, и некоторые другие дела. Поэтому я безусловно сообщу о нашей встрече в рапорте, которые уходят в хранилище канцелярии принцесс, но от того, чем закончится моя поездка в этот город, зависит, насколько подробно я опишу наш разговор».

— «Это звучит… многообещающе» — помолчав, пробормотал старик.

— «Принцессу интересует результат. Ее заботят жизни пони. И я уверена, что она прекрасно понимает, что у каждого из нас существуют определенные позывы, определенные темные желания, которые время от времени необходимо удовлетворить. И если они достаточно безобидны, и не несут опасности для окружающих, то уверена, у нее не будет поводов размышлять, кто же именно контролирует эту сторону жизни Мейнхеттена».

«Вот так вот и начинаются преступные сговоры» - печально подумала я, пока сидевшие переглядывались, посматривая на размышляющего о чем-то местного четвероногого дона. Мне не нужно было глядеть на рожу Маккриди, чтобы понять, что он думает примерно о том же – «Но как нам обуздать этот прилив? Слишком долго здесь не было твердой власти, слишком много опасных, умных и обладающих силой пони почувствовали вкус свободы, и возможность творить все, что заблагорассудится, руководствуясь лишь своими желаниями и возможностями. И если начать разбираться с какими-то там подпольными тотализаторами и нелегальными винными погребками, то можно легко очутиться в кармане у не просто нечистоплотных, а откровенно пропахших кровью дельцов, не стесняющихся и заложников взять, и в заливе врагов похоронить, обеспечив цементными сапогами».

— «И эта новая пониция – она тоже не станет заглядывать в каждое наше окошко?» — наконец, произнес Кабальероне.

— «Пока ваши дела не являются откровенно криминальными, мне и дела не будет до того, что какие-то ребята решат открыть небольшой тотализатор на тараканьих бегах, или кабачок для друзей у себя в доме» — подумав, твердо отрезал Ник, подкрепляя свои слова стуком копыта по поверхности стола – «Этим занимаются санитарные инспекторы и служба сбора налогов. Но вот тех, кто совершит преступление, мы будем ловить, и поймаем. И не приведи господь, если кто-то решит напасть или убить поницейского… Такие будут гибнуть при задержании, до последнего сопротивляясь аресту. И этот вопрос обсуждению не подлежит!».

— «Что ж, это понятно, и мы заранее разделяем ваше негодование, мистер Ник, если такой прискорбный случай произойдет» — опять покивал земнопони. Ни дать ни взять старый дед, прошедшие года которого не в силах скрыть происхождение и образование, как и умение общаться с окружающими. Но чем дальше, тем меньше я доверяла этому дружелюбному, нарочито уважительному тону, чувствуя скрывающееся за ним железное, холодное, темное нутро – «Если бы такие договоренности были бы достигнуты и раньше, нам бы не пришлось встречаться вот так, без подготовки и приличного ужина, которым можно было бы отметить встречу умных и готовых к компромиссам существ. И уж точно не пришлось бы беспокоить бывшего Легата такими мелочами, как то недоразумение, случившееся с мистером Фризом».

«А старик-то змея. Подлая и холодная гадина» — эта мысль оформилась внутри холодным комком. Кажется, нас все-таки поимели, и как была права принцесса, говорившая о том, что мечом не достигнуть того, чего можно добиться своим разумом!

— «Действительно. Но для этого нам нужно знать, где находятся те, кто не желает договариваться» — помолчав, произнес Ник — «И кто пускает в заплыв пони с цементными ботинками на ногах».

— «И перед тем, как мы обсудим этих нехороших существ в понячьем или еще каком-нибудь обличии, вам, сэры и дамы, нужно уяснить одну вещь» — увидев, что сидевшие перед нами пони переглянулись, я перебила решившего было начать отвечать старика. Не знаю, на что рассчитывал или что собирался вытянуть из них Ник, но всем своим спинным мозгом я чуяла, что этим пони нельзя было доверять. Я ощущала внутри них какое-то темное, животное нутро, скрытое под стильными пиджаками, красивыми платьями и модными прическами; таившееся за вежливой речью и открытостью, показательной готовностью к любым переговорам и обсуждению волнующих их проблем. Оно ощущалось глубокими, черными провалами, питаемыми алчностью и готовностью отобрать то, чего желает их ненасытное брюхо. Дружба, честь, верность, сострадание – все это были лишь слова, не имеющие ничего общего с их миром, ведь уставшее тело отбросит их болью в перетруженных мышцах и голодными спазмами в животе. Тепло или холодно, сытно или голодно, приятно или опасно – вот были те чувства, которыми они жили, подобно животным, и чем дальше я смотрела на эти холеные морды, тем яснее видела скрывающихся за ними зверей.

Зверей, которых нужно было держать за решеткой.

— «И эта вещь достаточно очевидна: нам нужно знать все. Не просто все, что вы решили нам сообщить, чтобы устранить конкурентов, прибрав оставшийся бизнес к копытам; и не те крохи, которые позволят их потрепать, отвлекая внимание от вас на стычку со мной, или новой поницией. Вы должны вспомнить все – кто что знает, кто что слышал, и даже просто о чем-то догадывается. Ведь наш успех нужен не только вам, но и нам».

— «И почему же?» — надменно и жестко осведомился старый земнопони. Маска доброго дядюшки сползла с него, словно овечья шкура, обнажая волчье нутро.

— «Потому что если у нас что-нибудь не получится, эти пони и их приспешники придут за вами» — насмешливо поведя крыльями, усмехнулась я в морду воротилам Мейнхеттенского Д.Н.А. – «Ведь если я права, а я считаю, что это так, то те, кто стоят за Рэдхедом Боунзом, устроят вам такое, что все эти цементные башмаки покажутся вам просто детскими шалостями, уж поверьте. Принцессы лично держат под контролем поимку этих злодеев, и у вас есть шанс крупно им услужить. Но для этого вам нужно убедиться в том, о чем я вам говорила – в том, что ни один из них не сможет от нас ускользнуть».

— «И вы вдвоем собираетесь преуспеть там, где не справилась Гвардия и эта Ночная Стража?» — недоверчиво хмыкнула единорожка, стоявшая за спиной своего босса – «Там, где не могут справиться даже принцессы?».

— «О, принцессы могут справиться с чем угодно» — маски были сброшены, но и я ощущала, как зашевелилось и окрепло что-то внутри. Что-то холодное, твердое, словно заледеневшая сталь, выкованная за эти годы хождения по краю многих смертей. То твердое нутро, которое видели внутри меня мудрые пони – «А после того, как мы займемся возникшей проблемой, это поймут и остальные, не самые умные пони. Кстати, вы не в курсе, на собрание этой «комиссии» можно билет получить?».

* * *

Над Бастионом мы оказались под утро. Не будучи обремененным броней, Ник поместился на широкой спине облаченного в кольчужную безрукавку Фриза, проведя всю дорогу с закрытыми глазами, судорожно цепляясь за гриву злобно рычавшего жеребца. Вес худощавого поницейского, хоть и облаченного в старую куртку, того не слишком-то беспокоил, а вот посягательство на свою прическу он категорически не одобрял. После суток без сна и выжатой из мобстерского босса информации я была накручена до предела, в то время как мой синий приятель все еще дулся за мой спонтанный экспромт. В результате, над местом дислокации Мейнхеттенской части Легиона мы появились издергавшимися и злыми, как стая собак. По совету того же Фриза, мы дождались начала смены дежурных кентурий и общего построения, после чего отправились на балкон, чтобы пожелать доброго утра окопавшемуся в своем убежище субпрефекту.

Похоже, что мне придется приложить гораздо больше усилий для того, чтобы ему посчастливилось стать наконец-то Легатом, избавив меня от последних проблем.

— «Мочи!» — рявкнула я, с грохотом врезаясь в столпившихся на балконе «легионеров». Уже при подлете мы заметили, что собравшихся у стеклянных дверей было куда как больше шести – то ли мой визит заставил уродов усилить охрану, то ли был прав шкафообразный декан, и мы оказались на месте как раз в момент их пересменки, когда пользующиеся всеобщей суетой, сопровождавшей начало каждого дня, бандиты сменяли друг друга. Разбуженные хриплым ревом рожков, просыпающиеся пегасы устраивали привычную суету и сумбур, шныряя по комнатам с лихорадочно убирающимися постелями, и в этой круговерти разноцветных, еще не до конца проснувшихся тел, хриплыми голосами переругивавшихся на пути в уборные, ванные комнаты или спускавшихся на зарядку, легко было затеряться не только нескольким пришлым пони, но и нашей компании, незамеченной добравшейся до поверха, где располагались мои бывшие аппартаменты. Я не жалела о потере этого места – в конце концов, мне удалось в них провести не больше месяца или двух, поэтому какого-то сильного чувства они у меня так и не вызвали, в отличие от мерзавцев, оказавшихся на разбухшем от влаги полу. Как самая тяжелая из всех, и не обремененная при этом ни дополнительным грузом, ни чувством самосохранения, я обрушилась на эту шестерку десятками фунтов ругавшейся и плюющейся от злости стали, постаравшись как можно быстрее добраться до единорогов, вполне справедливо полагая, что кого попало на этот важный пост не пошлют, а значит, моей задачей было как можно быстрее перехватить любые магические сообщения, которые они могли переслать, предупреждая своего босса. Изо всех сил лягнув здоровенную кобылищу, я отбросила от себя эти фунты здорового образа жизни и нездорового увлечения хот-догами в сторону Ника, вплотную занявшись парочкой рогатых умников, еще не успевших встать, но уже пытавшихся звенеть своими витыми костями. До первого я дотянулась крылом, заставив истошно завопить от боли под треск сорвавшегося заклинания, а вот второй успел подскочить, и рвануть в сторону лестницы, звеня своей бесчестной магией на ходу.

— «А ну, стоять!» — зарычала я, буксуя разъезжающимися копытами по скользкому полу. Само собой, убирать с него снег эти уроды даже и не подумали, несмотря на все мои прошлые увещевания и наглядный пример, поэтому мои разъехавшиеся копыта несколько раз царапнули доски, и вновь уронили меня на пол, самым возмутительным образом присоединяясь к дрожавшему телу, протестующему против суток без сна, и отсутствию нормальной кормежки – «Стоять, гад! Яйца на рог намотаю!».

Увы, мои добрейшие увещевания были нагло проигнорированы, и если бы не открывшаяся дверь в покои Легата, подонок успел бы уйти. Но в этот день ему не свезло, и пробегая мимо отъехавшей в сторону стеклянной перегородки, он кувыркнулся, словно заправский акробат, когда появившаяся из дверного проема нога резко и мощно вломила ему в рожу копытом, отправляя кувырком на истоптанный пол.

— «Раг!» — буквально простонал Хай. Выскочив из своего убежища он огляделся, и привалился к задребезжавшей стеклом перегородке – «Раг! Я же писал тебе… Я же предупреждал!».

— «Поэтому я и здесь» — фыркнув, я вновь уцепилась за рог оставшегося без присмотра бандита, уже пытавшегося сквозь слезы что-то там изобразить, после чего с обеспокоенностью посмотрела на того, которого Хай отправил в нокаут – «Слушай, подтяни его ближе, если не трудно! Я ж не могу бегать от одного к другому, как дура!».

Ответить на мой призыв Хай не успел. Один из бандитов вскочил, и пользуясь тем, что остальные плотно насели на Фриза и Маккриди, рванулся к перилам, поскальзываясь на истоптанных досках балкона. Добравшись до них, он перевалился через преграду, и расправив крылья, лихорадочно захлопал ими в сторону города, стремясь как можно быстрее убраться подальше от Бастиона. Я злобно выругалась, и успела только беспомощно поглядеть на свои расправленные крылья, которыми придерживала головы единорогов, как мимо меня пронеслась худощавая фигура нашего субпрефекта, в два прыжка допрыгнувшего до перил, и за несколько взмахов добравшегося до беглеца, обрушившись на того словно груда камней.

— «Я смотрю, мы рано сбросили его со счетов» — одобрительно пробурчала я, глядя на облако перьев, взметнувшееся в воздух от лихого удара. То ли от злости, то ли от отчаяния, но сил Хай явно не пожалел, поэтому возвращаться ему пришлось гораздо медленее, таща на себе стонавшую жертву своего гнева. Конечно, виноват во всем этот подонок был сам, но я все же поежилась, представив себе все те проблемы, которые тот поимел теперь со спиной – решив набрать скорость, он, как и большинство мирных пони, вначале провалился на пару десятков футов вниз, а затем начал подъем, пытаясь укрыться в холодных зимних тучах, за что закономерно получил по спине от атаковавшего его жеребца. Нику и Фризу помощь явно не требовалось, и к моменту возвращения нашего осунувшегося субпрефекта, они уже заканчивали укладывать клиентов на пол под звонкие удары поницейской дубинки. Оглянувшись, я сорвала с пояса лежавшего подо мной жеребца легионерский рожок, и выдала долгую, гнусавую трель, послав в зимний воздух длинный, короткий, и снова длинный сигнал – собраться возле командира.

— «Не думаю, что кто-нибудь быстро сюда прибежит» — заметив, что я начинаю хмуриться, виновато развел крыльями Хай, когда никто и не подумал почесаться в ответ на стандартную звуковую команду – «Эти негодяи в последние дни вообще вели себя как в каком-нибудь кабаке или дресс-ап клубе, и часто дудели в рожки, а потом ржали над подлетавшей дежурной пятеркой. Но что нам делать теперь?».

— «Допрашивать, что еще».

— «Раг, у них моя… наша Черри! И дети!» — шагнув ко мне, вдруг заорал Хай. Забывшись, он схватил меня за грудки и потряс, болтая в воздухе словно какую-то куклу – «Что нам теперь делать?!».

— «Допрашивать» — пытаясь хотя бы задними ногами держаться за зашевелившегося подо мной единорога, буркнула я, хватаясь передними за копыта державшего меня Хая – «А потом действовать. А теперь руки… то есть, ноги убрал. Живо, пока я тебе их не сломала!».

— «Раг, я же тебе написал, что…».

— «Я повторяю, что знаю. И зла не меньше тебя» — прошло несколько долгих секунд, прежде чем опомнившийся пегас отпустил меня. Где-то за спиной, выслуживающийся Фриз громко задудел в легионерский рожок, прибавив что-то от себя в гнусавую, долгую трель, после чего воздух наполнился шумом крыльев, а лестница загудела от приближающихся шагов – «Поэтому сейчас мы отправимся в наши гостеприимные камеры, где выясним кое-что у этих трансвеститов, а потом… Потом будет весело, это я тебе обещаю».

— «Они сказали никому об этом не говорить!» — в бессилии топнув копытом, выдохнул жеребец, когда появившиеся всей контубернией дежурная десятка с энтузиазмом навалилась на распластанных на полу жертв. Похоже, эти дебилы и вправду задолбали всех вокруг, что, в моих глазах, еще больше роднило их с тупыми «быками» из воспоминаний Древнего, как называли этих выходцев из низов после падения великой страны. И мне казалось в высшей степени справедливым то, что было уготовано этим мерзавцам – «Иначе они замучают и убьют жену и детей!».

— «Типичная ошибка, которую совершают все родственники похищенных жертв» — с участием произнес Ник, опуская свою дубинку, которой крайне удобно и эффективно удерживал за горло одного из бандитов. Пожалуй, я погорячилась, насмехаясь над этим неказистым с виду оружием – «Похитители специально запугивают их для того, чтобы те не обращались в полицию в первые, самые важные часы, давая возможность скрыться с похищенной жертвой. Держитесь, мистер Винд, и постарайтесь сохранять спокойствие, чтобы мы смогли как можно лучше вам помочь, и вернуть вам вашу супругу и детей в полной безопасности. Поверьте нам, и постарайтесь помочь всем, чем сможете. Вы понимаете?».

— «Да, конечно, сэр» — у меня сложилось ощущение, что рассеянный взгляд Винда скользнул по нему без всякого узнавания, но я упустила этот момент, когда можно было еще что-то исправить, удерживая на полу обладателей витой кости, на которых вернувшиеся легионеры надели специальные кандалы, не позволяющие их обладателю использовать свою магию, после чего с энтузиазмом погнали их вниз, подгоняя ударами копейных древков. Идя следом, я слышала, как Ник убедительно втирал что-то рассеянно отвечавшему ему Хаю, вновь и вновь поражаясь тому, как с помощью шаблонных, казалось бы, фраз, можно вселять в окружающих надежду и заставлять поверить себе, отвечая простыми словами на их чаяния и надежды. Это следовало непременно обдумать, и пусть внутри меня что-то протестовало против избитых речевых оборотов, от которых, как мне казалось, несло замаскированным канцеляризмом, кто знает, как вслушивалась бы в них я, окажись вдруг в таком же страшном и безнадежном, казалось бы, положении. Пожалуй, следовало бы записать хотя бы десяток, и заставить своих охламонов их заучить, чтобы любой легионер мог выдать пострадавшему набор успокаивающих банальностей вместо сочувственного бряцания доспехом...

Впрочем, еще чуть-чуть — и это будет уже не моя головная боль.

— «Боюсь, это займет какое-то время» — произнес Маккриди, выходя из камеры, куда мы поместили наших пленников. Или было бы вернее назвать их «задержанными», но думаю, все разделяли мое мнение на этих уродов, прикованных к стене, считая их крепко влипнувшими в неприятность всей своей жизни. Похищение семьи командующего офицера – это не та вещь, которую можно долго скрывать в пегасьей стае, и вскоре весь Бастион гудел от пересудов и шепотков, быстро сменившимися едва ли не митингами, с которыми выборные от крыльев и звеньев шатались по этажам, подогревая всеобщее возмущение. Был, конечно же, в этом и свой интерес – скрывавшиеся пока от нашего взора враги постарались запустить свои щупальца как можно глубже, поэтому мне пришлось провести почти полдня в соседних камерах, куда уже без всякого распоряжения командиров легионеры бросили нескольких своих товарищей, по их словам, польстившихся на посулы неизвестных им пони. Работа с ними велась легче, ведь те прекрасно знали, что могла сделать с ними злобствующая пятнистая кобыла – история с пятеркой контрабандистов была в тот день у всех на устах — поэтому ссылку на несколько лет в Каладан они восприняли как настоящее избавление от чего-то ужасного, как гниение заживо в подземных штольнях самой жуткой каторги, в забытых богинями грифоньих горах. Жаль, что подосланных к нам уродов столь же быстро расколоть не получилось, и несмотря на убедительные разговоры с каждым из них, они упорно стояли на своем, открыто насмехаясь над допрашивающим их поницейским.

— «Это будет труднее, чем я ожидал» — признался мне Ник, в очередной раз выходя из камеры – «Упорствуют. Эти ребята – просто подкладка капюшона, и они твердо летают в своих цветах. Этих ОуДжи так просто не расколоть».

— «Чего, blyad?» — устало поинтересовалась я, провожая глазами одного из тех, кто присягал на верность Легиону, а теперь отправлялся на долгое поселение в необжитые северные земли – «Ты там что, легионерских портянок нанюхался, что тебя так плющит?».

— «Не забивай голову. Уличный сленг» — отмахнулся от меня синий земнопони, приваливаясь к стене, и безуспешно шаря копытом по поясу в поисках несуществующих сигарет – «Я имел в виду, что они твердо преданы своему району, цветам своей банды, и считают себя настоящими гангстерами. Они уверены в том, что подельники их вытащат, и уже наняли адвоката, а поскольку у нас по-серьезному ничего на них нет, будет просто чудом, если удастся это замять, и пролететь мимо слушаний дисциплинарной комиссии».

— «Как это ничего нет? А то, что они хрен знает сколько тут ошивались, выдавая себя за легионеров?».

— «Злостное хулиганство, максимум» — вздохнул Ник, бросив раздраженный взгляд на один из предупреждающих знаков, в свое время развешанных по всему Бастиону шоколадной единорожкой, и творчески переработанный мной. На нем, в доступной каждому форме, были изображены курящаяся трубка, соседствующая с кандалами и пустым кошельком. Получилось довольно доходчиво, судя по отсутствию в казармах даже малейшего запаха табака – «А то, что так получилось, поставят в вину только вам, раз в ваши казармы кто угодно может попасть».

— «Ну, хорошо…» — я поежилась, вспомнив, как год или два назад мне пришлось лично прилетать и наводить здесь порядок — «А угроза расправы с семьей?».

— «А чем докажем? Словами?».

— «Эй! Ты вообще на чьей стороне?!».

— «На стороне закона, Раг. Но я сделаю все, что смогу» — вновь тяжело вздохнул жеребец, устало покосившись на камеры – «Я ведь тоже не детектив, понимаешь? Когда мы брали мафию – настоящую, я имею в виду, а не черных уличных парней, изображавших из себя мафиозо – то мы их федералам передавали, если их боссам не удавалось сразу, на уровне участка или районного суда, дело замять. Поэтому с этими ребятами придется повозиться, а времени нет… Слушай, тут еще сигареты не изобрели?».

— «Нет, только трубки. Кстати, над нами – тонны сухого дерева, сложенного в форме трубы, и готового вспыхнуть, как спичка».

— «Ладно. Все равно это мерзкая привычка» — поежившись от моих слов, Ник бросил шарить копытом по поясу – «Да и Мэйн недовольна. Говорит, что дым из пасти пускают только исчадия Тартара, и выползшая оттуда же Раг».

— «Ах ты…» — я сердито замахнулась ногами на отпрянувшего поницейского – «Ну, берегись! Я сейчас с ними сама пойду и поговорю!».

— «Играть в хорошего полицейского и плохого будем потом. Когда нащупаем у них болевую точку» — отшил меня Ник, без труда отмахиваясь от моих копыт – «Иначе вся эта затея «плохой коп – хороший коп» лишена всякого смысла, пока клиент не поплыл. Если ты не знаешь, чем их припугнуть, то что ты собираешься сделать? Избить? Они выйдут отсюда через сутки прямиком в больницу, и уж поверь, их адвокат постарается сделать так, что присяжные будут рыдать, читая список полученных жертвой травм. И после этого ты отправишься в тюрьму или на каторгу – я узнавал, они есть даже в этой забавной и доброй стране, а преступник и дальше будет разгуливать на свободе».

— «Я не собираюсь калечить их, Маккриди» — помолчав, буркнула я, в душе признавая правоту приятеля, гораздо более опытного в этих делах, нежели я – «Я делала всякие гадкие вещи, и до сих пор расплачиваюсь за это… Но вот причинить серьезный вред пони я не могу. Не знаю, почему – просто душа переворачивается, когда вижу их слезы. Даже если хочеться иногда избить кого-нибудь до кровавых ссак. Да и грифонов просто так не калечила никогда. Мне кажется, принцесса права, и все эти вещи, которые мы творим друг с другом… Что виной всему непонимание. Мы не можем понять кого-то, и сами того не подозревая, начинаем приписывать ему худшие черты. И только потом, в ночной тишине, начинаем задумываться, глядя в темноту, что возможно, мы были совершенно не правы, когда воевали с кем-то, непохожим на нас».

— «Как говорили когда-то в наших краях, «Присвой кому-нибудь злое имя – и ты с легкостью можешь его повесить». Я думаю, ты это имела в виду».

— «Наверное» — обернувшись, я увидела Хая, входившего в помещение караулки, служившее единственным входом и выходом из тюремной секции подвала. В то время как я разбиралась с товарищами, пойманными на горячем, он объявил общий сбор в зале Бастиона, и полдня толковал о чем-то со своими подчиненными, вернувшись оттуда в довольно помятом, но не сломленном виде. Вряд ли он пытался разжалобить их, или давить на чувства, но судя по высоко поднятой голове, он все же смог внушить к себе определенное уважение среди этих буйных крылатых лошадок. Озабоченное выражение морды, естественно, никуда не делось, но с этим недостатком я была готова смириться, и коротко кивнув жеребцу, вновь посмотрела на Ника, отметив странное выражение его морды, с которым он посмотрел куда-то мне за спину.

— «Сэр?» — обернувшись, я успела заметить только глухо грохнувшую дверь одной из камер, к которой, буквально отшвырнув меня с дороги, за пару прыжков добрался Маккриди, распахивая небольшое окно для наблюдения за арестованными – «Сэр, что вы делаете?».

— «Я не дурак, мистер Ник» — голос Хая, донесшийся из темноты камеры, звучал глухо и замогильно, заставив меня заполошно вскочить на ноги от накатившего ощущения приближающейся беды – «И не глухой. Я слышал, о чем вы говорили. Поэтому я сделаю все сам».

— «Хай! Ты что творишь?!» — выдохнула я, в свою очередь, отшвыривая от двери синего земнопони, и сама приникая к зарешеченному окошку, прорезанному в толстой двери. И какой дурак только додумался оставить эти сраные петли от засова на внутренней ее стороне?! – «Хай! Это не твое… Я совершила множество жутких вещей, и не менее страшно расплатилась за это! И я не могу позволить, чтобы тебе тоже пришлось заплатить эту цену!».

— «Ради Черри я сделаю и не такое» — мрачно ответил пегас. Я слышала, как он двигался по камере, как вешал лампу на проушину, торчавшую из стены, и поморщившись, попыталась проморгаться от неприятного, режущего глаза белоснежного света дешевого светового кристалла – «Ты слишком привыкла брать на себя все плохое, что случалось с тобой и окружающими. Ты забыла, что мы уже не жеребята, и за свои ошибки мы будем платить так же, как ты платишь за свои. И что ради своих детей я утоплю десяток таких вот мерзавцев в заливе, прямо под этой башней!».

— «Сэр, откройте дверь!» — потребовал Маккриди, безуспешно пытаясь отжать меня от решетки на дверце, за которую я ухватилась крепче, чем черт за грешную душу – «Давайте не будем делать того, о чем впоследствии мы все пожалеем!».

— «Когда вот такие твари похитят твоих родных, а потом будут издеваться над тобой потому, что им скучно – вот тогда ты и расскажешь мне, о чем там можно жалеть!» — огрызнулся из-за двери голос Хая, вслед за словами которого раздался первый вскрик боли и звон цепей, натянутый рванувшимся телом – «Тебе их стало жалко, мистер? А тебе не жалко их жертв?».

В этих словах, холодея, я услышала свои собственные заявления, которыми так бездумно разбрасывалась в разговорах.

— «Хай, я… Все что я делала, я делала только для того, чтобы это не пришлось делать вам!» — дернув дверь так, что заскрипели вделанные в доски прутья, перегораживающие небольшое окошко для наблюдения за пленниками, выдохнула из себя я, глядя на осунувшуюся морду пегаса, словно привидение, выплывавшую ко мне из полумрака камеры – «Прошу тебя, не марай себя этим – это такая грязь, что после нее ты уже никогда не сможешь отмыться!».

— «Никогда?».

— «Даже по прошествии многих лет ты будешь помнить. Даже если загонишь в самое глубокое подземелье своей памяти, насыпешь сверху холм, где поставишь дом, в котором поселишься – ты все равно будешь помнить. Твое тело будет помнить. Каждое ощущение. Каждый удар».

- «И ты…» — жеребец замолчал, и осунувшийся вид того, с кем мы вместе прошли за все эти годы огонь, снег, победы и поражения, заставил меня содрогнуться.

— «Кровь очень горячая, Хай. Она темная, густая, и похожа по вкусу на те черные ягоды, что росли у нас в городке» — шепотом призналась я, прижимаясь к металлическим прутьям — «Я часто чувствую ее у себя на языке, даже когда вокруг все спокойно и мирно. Просто чувствую… И хочу вновь ощутить этот вкус».

Друг молчал, и казалось, что само время сворачивалось вокруг нас, заставляя осыпаться окружающую реальность волнами черного песка.

— «Значит, тебе больше не будет одиноко в этом мире» — наконец, произнес он, отходя чуть в сторону от дверного окошка – «Я слышал, что ты говорила. В отличие от тебя, я не боюсь вредить тем, кто вредит другим пони. Поэтому, если ты меня и вправду понимаешь, то принеси мне инструменты. Они сложены вон там, в углу».

— «Это еще зачем?» — настороженно поинтересовался у меня Ник, когда я, помедлив, отлепилась от двери, и нога за ногу поплелась в сторону ящиков, покрытых густым слоем стружки и пыли. Мы оставили их здесь, после того как отбывавшие наказание легионеры настрогали достаточно колышков для тренировок с самострелами, справедливо решив не переть на своем горбу в Кантерлот то, что можно было найти где угодно – «Раг, даже не вздумай!».

— «Захвати стамеску, нож и пилу» — не обращая внимания на копыта синего земнопони, чьи ноги с трудом пролезли между прутьями зарешеченного окошка, и пытались нашарить запор, попросил из глубины камеры Хай – «Я помню, там еще нож был такой странной формы, похожий на крючок – его тоже захвати».

— «Надеюсь, ты осознаешь, на что ты себя обрекаешь, Хай» — пробормотала я. Да, внутри меня все протестовало, когда я, отстранив плечом Ника, просунула через решетку, один за другим, покрытый следами ржавчины инструмент.

«Как же быстро она сменится кровью?» — с содроганием подумала я.

— «Хай, мы не будем этого делать» — мысль пришла внезапно, словно блеск молнии, расколовшей темное небо. Не озарение, но уверенность в том, что нельзя так поступать. Тяжелое, удушающее чувство неправильности, рванувшееся откуда-то изнутри, и скрутившее сжавшийся в спазме живот. Холодный пот, словно вода, рванулся из-под каждого волоска на шкурке, заставив меня сползти по стене, скребя по камню ослабевшими вдруг ногами – «Хай, открой дверь, или я выломаю ее… Изнутри… Ох!».

— «Раг! Твою ж мать!» — короткий матерок Ника заставил дверь заскрипеть, выпуская в образовавшуюся щель нос с подозрением уставившегося на нас соломенношкурого жеребца. Впрочем, мне было не до того, ведь в тот миг я судорожно пыталась удержать в себе свои внутренности, которые вдруг решили стать наружностями, и отнюдь не с помощью рта. Боли не было – было лишь ощущение… Какое-то желание вывернуться и ввернуться обратно, после чего свернувшись калачиком, тихо скулить под теплой темнотой пухового одеяла. С другой стороны, ноги осторожно опустившего меня на пол приятеля были неплохой заменой постели, поэтому я позволила себе на секунду зажмуриться, вспоминая оставшегося в столице супруга – «Ты как, в порядке?».

— «Как мне не хватало этого жизнеутверждающего американского вопроса, ты просто не представляешь!» — простонала я, пережидая очередной кульбит внутри живота, вновь заставивший меня покрыться холодным потом. Грозно побурлив, он понемногу начал утихомириваться, но прошло еще несколько долгих минут прежде, чем я смогла разогнуться, привалившись спиной к шершавым камням – «Кажется, все же придется переходить на регулярное питание».

— «А когда ты вообще ела?».

— «Вчера. Кажется» — ощущение, словно чья-то рука зажала в кулаке мой извивающийся кишечник, понемногу отступало, сменяясь ноющим ощущением, требовавшим свидание с фаянсовым другом. Нерегулярное питание, стрессы – все это мне было не внове, и все это было мне противопоказано строгим врачом, однако где-то внутри шевелилась червячком беспокойная мысль о том, что произошедшее далеко не случайно, и лишь каким-то чудом я не сорвалась в бездонную пропасть, удержавшись от падения лишь на самом краю. Удержавшись сама, и удержав Хая, нависавшего надо мной, и с беспокойством вглядывавшегося в мою кривившуюся морду. О, да – в отличие от меня, он был готов на многое, и я зря, очень зря по привычке считала его тем же самым, серьезным и вечно обеспокоенным чем-то пегасом, с которым мы прошли почти всю Обитель. Невзгоды закалили его, но еще больше оставили шрамов на шкуре и душе – как и у всех нас, у него были глаза старика, и поглядев в них, я ни секунды не сомневалась, что он применил бы по назначению вытребованные у меня иструменты.

И я боялась представить себе, что случилось бы дальше.

— «Сейчас полегчает» — наконец, подавив основную часть бунта своего тела, выдохнула я, с облегчением растягиваясь на холодном, сыром камне пола. Зима никак не могла вступить в свои права в этой части страны, и если прислушаться, то можно было услышать неумолчный шум волн, сердито бивших в каменное основание Бастиона – «Хай, мы не должны уподобляться тем, с кем должны бороться. И мы не можем использовать все эти вещи».

— «Тогда что же ты предлагаешь?».

— «Мы будем бороться. Мы знаем район, где находится их логово, поэтому просто поднимем всю стаю, после чего ты героически спасешь для нас Черри» — я с трудом поднялась на ноги, с облегчением ощущая, как отступает скручивавшая внутренности слабость. Что это все-таки было – нелепая случайность, вызванная очередным пренебрежением к рекомендациям врачей, или что-то другое? Намек на то, что все, совершенное нами, вернется к нам сторицей, или же это принцесса, несколько ночей назад поделившаяся со мною одним из своих задушевных секретов, да так и застывшая в неопределенности между создательницей, донором яйцеклетки, и просто матерью, обретшей долгожданное дитя, решила, что мое поведение нуждается в более плотном контроле? От последней мысли становилось совершенно не по себе, и я нисколько не играла, когда дрожащими ногами поднималась по лестнице в сопровождении поддерживающих меня боками жеребцов. Путь наш закончился возле не самого романтического, но весьма нужного места, куда я метнулась, загребая копытами пыль, и где долго обнималась с водопроводной трубой, изрыгая проклятия и скудное содержимое потрохов в расположенный на полу металлический резервуар. Как ни странно, после этого стало гораздо легче, и поплескавшись в одном из допотопных копытомойников, из уборной я вышла своими ногами, даже не попытавшись завалиться на полдороги из-за дрожи в подгибающихся ногах.

— «Лучше?».

- «Да. Наверное, съела что-то не то» — стряхивая с шерсти капли воды, не убедительно соврала я, оглядывая проносящихся куда-то бывших своих подчиненных. Ослабленные ремешки болтавшейся на мне брони и вымокший от пота и воды поддоспешник заставляли передергиваться от неприятного ощущения влажной шерсти, цеплявшейся за ткань, отчего хотелось сорвать с себя поскорее всю эту тяжесть, и завалиться в постель. Часов эдак на сорок, как минимум – «Ааа… Где Хай?».

— «Мистер Винд объявил общий сбор нескольких подразделений. Видимо, решил отобрать тех, кто будет участвовать в операции».

— «Тогда не будем ему мешать» — решила я, после чего взмахом вытянутого крыла отловила нескольких крылатых лошадок, опустив его перед ними, словно шлагбаум, после чего двинулась обратно в подвал – «И я надеюсь, ты не принял всерьез мои слова по поводу недопустимости определенных методов разговора с пленными?».

— «Честно? Думаю, нет» — хмыкнул жеребец, вместе со мною входя в ту самую камеру, где не так давно пытался буйствовать Хай. Прикованный к стене мобстер уже оправился от полученного удара, и с ненавистью глядел на нас, словно примериваясь, как бы половчее насадить на нейтрализованный рог, основание которого охватывало широкое стальное кольцо – «Мы видели много дерьма в той и этой жизни, и так вот просто это не проходит. Я видел много гангстеров, которые каждое воскресенье посещали мессу, и первыми шли к алтарю и купели со святой водой, чтобы оставшуюся часть недели творить ужасные вещи. Так просто все это не проходит».

— «Именно. Но я не хочу, чтобы в этом был замешан и Хай» — демонстративно не обращая внимания на следившего за нами единорога, я оглянулась по сторонам, так и этак обкатывая пришедшую мне в голову мысль. Пожалуй, посещение комнаты для уединений пора было записывать в стимулирующие мыслительный процесс процедуры, наравне с какими-нибудь продвинутыми курсами школы для одаренных рогатых господ – «У него душа болит за семью, поэтому пусть остается героем, а мы, как старые циники и мизантропы, сделаем все сами».

— «Значит, ты хочешь сделать именно это?» — произнес не слишком понятную фразу Ник, и мне потребовалось несколько долгих секунд чтобы понять, что он просто решил мне подыграть. Хорошо еще не успела вякнуть какую-нибудь глупость.

— «Пожалуй. Я не хочу марать копыта. Ты же знаешь про новое изобретение принцессы Твайлайт?» — обернувшись, я задумчиво поглядела на отиравшихся у входа в камеру легионеров, после чего, парой коротких фраз, обрисовала фронт необходимых работ, и снова вернулась к Маккриди, безучастно глядевшего в узкое окошко-бойницу. Признаться, их наличие в камерах меня никак не устраивало, но Квикки пресекала любые мои попытки их заложить, вереща что-то про вентиляцию, уровень влажности и микроклимат, необходимые для прочности всего основания Бастиона – «Про новую магию, которая дает возможность почувствовать, врет пациент, или говорит правду? Ты говорил что-то про дисциплинарную комиссию – так вот, я не хочу объясняться с судьей, когда ко мне применят эту жуткую магию. Поэтому сделаем все чисто и аккуратно».

— «Думаешь, это поможет?».

— «Конечно. Ведь если меня спросят, что с ним случилось, я абсолютно честно отвечу, что не имею ни малейшего понятия».

— «Разве?» — Ник скептически посмотрел на кирпичи, которые начали таскать в камеру отдувавшиеся пегасы, перенося в подвал кирпичную пирамидку, больше года обраставшую мхом возле котельной в компании других неиспользованных стройматериалов.

— «Конечно. Про эксперимент Шредингера слышал?» — мы вели отстраненную беседу, демонстративно не обращая внимания на бандита, распяленного на стене в кандалах. А вот его она занимала все больше, судя по настороженно вскинутым ушам и нервно дергающимся ноздрям. Да, Твайли, это для вас, пони, двигающийся нос является нормальным проводником эмоций! А для меня эти ваши носопырки, способные от испуга или возбуждения превращаться в какие-то тоннели, куда копыто пройдет, были еще той новостью, знаешь ли – «Так вот, если меня спросят о том, что вот с этим вот клоуном произошло, я с чистой совестью отвечу, что не знаю, ведь он может протянуть достаточно долго, и на момент допроса может быть как жив, так и мертв».

— «Ооооо, кажется теперь я понимаю…» — протянул поницейский. Сбросив с себя куртку, он остался в рубашке с жилеткой, и зачем-то принялся засучивать рукава – «А ты хитрая, чика. Очень хитрая. Но как приличный мужчина, я не могу позволить прекрасной даме самой таскать эти кирпичи. Так что если ты принесешь мне вон то ведерко с цементным раствором…».

- «О, вы так галантны, мистер Маккриди, со своим обаянием чернокожего мачо!» — насмешливо протянула я, негромко рассмеявшись на то, что впервые он не обиделся, а лишь возвел очи горе, подхватывая лежавший в ведре мастерок.

— «Вы че тут делать собрались, свинота?» — наконец подал голос прикованный, с возрастающим беспокойством глядевший на Ника. Присев прямо перед ним, тот закусил какую-то щепочку, словно сигарету, гоняя ее из одного угла рта в другой, и сопя одним носом какую-то песенку, начал неторопливо выкладывать на полу кирпичи – «Эй! Я с вами разговариваю, уроды!».

— «Ты не хотел говорить со мной два долбанных часа. Теперь нам разговаривать больше не о чем» — равнодушно пробормотал Ник, цепляя кельмой раствор. Раздавшийся затем влажный шлепок цемента, упавшего на кирпичи, заставил преступника содрогнуться – «Приятель, у тебя очень грязный рот, поэтому держи его закрытым, и не вынуждай меня заткнуть его чем-нибудь жестким и невкусным».

— «Твари! Уроды! Д.Н.О. этого так не оставит!».

— «Ровнее клади, дружище. Ровнее» — потребовала я, глядя на растущую вверх стенку из кирпичей, поднимавшуюся все выше, прямо перед дергавшимся на стене единорогом – «Видишь, клиент беспокоится?».

— «Ничего. Скоро перестанет».

— «И кирпичи клади грязной стороной наружу, чтобы нельзя было от стены отличить».

— «Женщины» — вздохнув, философски сообщил бандиту синий жеребец. Поднявшись на ноги, он довольно споро, пусть и не слишком ровно, клал один кирпич за другим, понемногу выстраивая миниатюрный склеп вокруг дрожавшего от ужаса и злобы бандита – «Тебе хорошо, ты еще не знаешь, как они любят командовать, когда ты машину ведешь. Это такая самодвижущаяся повозка, и когда вы вдвоем… А, ну да. Чего я тебе об этом рассказываю…».

— «Вам этого не простят!» — я бы соврала, если бы сказала, что раньше не представляла, как можно так быстро и много потеть. Но у этого пони вроде бы не было серьезных проблем с сердцем, хотя судя по внешнему виду, до инфаркта ему было совсем недалеко – «Ооооо! Не хочу! Не надо!».

— «Раг, погляди там в соседних камерах, хватит оставшихся кирпичей?».

— «Не думаю. Все же здоровые были бычары» — развернувшись, я направилась к выходу, пряча от беснующегося в кандалах преступника свою уродливую ухмылку – «Хотя я тут подумала, а что если просто корыта с цементом использовать?».

— «Нет! Не надо цемента!» — взвизгнул голос у меня за спиной, уничтожив последние ростки сожаления у меня в душе. Эти мерзавцы явно знали, о чем идет речь, и я намеревалась выпрыгнуть из своей побитой молью и невзгодами шкурки, но добиться, чтобы кандалы стали для них такими же привычными украшениями, словно кольца на моей задней ноге. Вспомнив об этих странных штуках, появившихся на мне явно не по моей собственной воле, я нахмурилась, и в соседние камеры заглядывала уже безо всякого интереса, полностью отдавшись желанию бросить все, и метнуться обратно к принцессе, чтобы узнать у нее, откуда взялись эти непонятные украшения. И почему они давали такую странную власть надо мной тем полосатым убийцам, едва не отправившим меня на свидание с создателями всего понячьего народа. Поэтому довольно ухмыляющегося Маккриди, поднявшегося через час в разгромленный нами кабинет, ждало легкое разочарование в виде моей сосредоточенной морды, которую я и рассматривала в осколке стекла.

- «Видок, конечно, у тебя...» – хмыкнул он, ставя передо мной чашку с дешевым, вонючим кофе. Вторую он довольно уверенно держал на спине, умудрившись за время подъема не пролить ни капли. Особенная магия земнопони, как пегасья в меня, постепенно проникающая в его существо? – «Как у зеленого новичка после первого тридцати шести часового дежурства».

— «Это не предел. Помню, во время того марафона через половину страны, когда мы вышли в тыл грифоньим войскам, колотившимся лбом в гвардейскую оборону, я спала всего пару-тройку часов, раз в несколько суток. Да и то, только когда теряла сознание от напряжения, и меня могли утащить в палатку. Но мы сделали все, что были должны».

— «Да, я слышал об этом. Может, сейчас отдохнешь? У нас есть еще несколько часов, пока вернется разведка».

— «Какая еще разведка?» — отвлекаясь от стекла, нахмурилась я, коротко взглянув на мрачное, хмурое небо, затянутое широким фронтом грязно-серых, совсем не зимних туч. Видимо, местная пегасья фабрика вновь напортачила, и вместо пушистого снега опять обрушила на головы Мейнхеттенцев холодную морось со снежной крупой, казавшуюся визуальным воплощением всей той неправильности, что творилась с этим городом и окружающими его землями. Щелкнул, соединяясь, световой кристалл, и мне пришлось прищуриться от яркого света, резанувшего по глазам – «А пленные? Допрос? Хай?».

— «Ты залипла здесь на несколько часов, как испачканная жвачкой кнопка лифта» — сочувствующе похлопав меня копытом по плечу, хмыкнул Ник, после чего подвинул под самый нос чашку с горячим еще напитком. Наверняка без сахара и молока, как любили пить его предки. И чего, спрашивается, они находили в этой обжигающей, горькой водичке? – «После нашего представления задержанные запели как птички, когда услышали вопли того, которого мы пригрозили замуровать, и второго – я его копыта только в тазик опустил, и не успел цемент бросить, как тот уже орал так, словно я ему на яйца аккумуляторные провода прицепил. Остальные раскололись до самой задницы, когда услышали их вопли, и теперь мы знаем, куда примерно их отправляли время от времени для охраны кого-то из боссов. Это совпадает с тем, что сказали нам в том баре, поэтому командующий Винд послал туда своих разведчиков и группу прикрытия, на случай возможных осложнений, поэтому вечером запланирован штурм. Он, кстати, не хотел тебя будить, но я подумал, что это будет не совсем правильно – ведь ты отвечаешь за все расследование, которое ведется в этом городе. Верно?».

— «Ну…».

— «Раг, не пытайся ссать мне в уши, ладно? Это много лет пытались делать люди гораздо опытнее тебя, от республиканцев и администрации Никсона до уличных оборванцев Норт Пархэма» — ухмыльнулся тот, глядя как я корчу рожицы, прихлебывая горячий кофе – «Простые люди, даже армейские, так уверенно с местными мафиозными донами не говорят. Я видел, ты этого пеццонованте не боялась, не лебезила перед ним, как демократ накануне выборов – черт, да ты держалась не хуже окружного прокурора, обсуждающего размер полагающейся ему взятки! Поэтому я и понял, что ты просто решаешь, что с ними делать, и чем можешь поступиться, ловя рыбку покрупнее».

— «Ты слишком уж много знаешь и понимаешь, Маккриди. Вот возьму, и посоветую принцессам сделать тебя этим самым прокурором» — скривившись от выпитого, буркнула я, с отвращением слизывая с носа последние горькие капли, от которых хоть немного прояснилось в голове.

— «Ну, нет. Не сейчас. Хотя предложение заманчивое» — вынужденно рассмеялся тот, но быстро отбросил наигранную веселость – «Надеюсь, ты понимаешь, что я тоже хочу кое-что за всю ту помощь, что я тебе оказал? Место прокурора – это здорово, но я к такому пока не готов. Нужно поучиться, послужить, организовать нормальную поницию вместо той розовой водички, которая здесь считается силами правопорядка. При всем моем уважении к принцессам, дай Господь им сил и дальше заботиться о своем народе, они плохо представляют, что такое нормальные полицейские силы, и для чего они вообще нужны. Они ведь монархи, и правят государством как своим королевством, а ты сама знаешь, что в нашем веке такое невозможно, и только демократический строй даст возможность всем этим забавным существам в полной мере реализовать себя, построив настоящее государство свободы и независимости».

— «Ага. До тех пор, пока продажные политики и дельцы не превратят лозунги о свободе и независимости в инструменты подавления и порабощения всех, у кого нет демократии, но есть деньги и нефть» — хмыкнула я – «Хорошо. О политике можешь поспорить с принцессой – она любит умных собеседников, и у вас получится очень интересная беседа, уж поверь. Сможешь многое узнать и многому научиться. Но это потом. А какое еще условие?».

— «Это не было условием. Я привык добиваться всего своим горбом, Раг. Не извращай мои слова, хорошо?» — поморщился синий жеребец, делая глоток из собственной чашки – «Я хочу, чтобы о моем участии во всем этом не упоминалось. Или было засекречено так, чтобы ни один сенатор, прокурор или детектив не имели никаких оснований вызвать меня на допрос, и уж тем более, на слушание дисциплинарной комиссии по обвинению в жестоком обращении с подозреваемыми, пытках, и превышении должностных полномочий. Ты ведь понимаешь, что за одну только связь с этим местным воротилой меня должны с позором изгнать из рядов правоохранительных сил? А вся эта операция, которую вы планируете с мистером Виндом, должна быть санкционирована не меньше чем городским прокурором, или региональным офисом ФБР. Если у этого мерзавца есть волосатая лапа в верхах, мы в лучшем случае вылетим со службы без выходного пособия, а я не могу рисковать моей новой семьей. Нам с Мэйн еще ребенка на ноги поднимать, и не одного».

— «Оу! Так ты решился?» — вскинулась я, пропустив мимо ушей все эти тирады с опасениями по поводу дальнейших событий. Для меня отставка была словно давно заслуженный отпуск, а если к ней еще и пенсия будет приложена – вообще уйду на радостях в загул и запой. По крайней мере, в этом я пыталась себя убедить в эти годы, и настойчиво гнала прочь непрошенные мысли, когда это все-таки произошло – «Кстати, она вроде бы имя сменила около года назад?».

— «Да. Мы поговорили с Мэйн, и она была очень убедительна» — рассмеявшись, хмыкнул Маккриди, мгновенно заставив меня заподозрить, что процесс убеждения явно лежал в горизонтальной плоскости. Ну, что поделать, не можем мы без наших кобыльих штучек. А может, просто до жеребцов по-другому и не доходит, раз они больше яйцами думают – «И если я все же добьюсь должности шефа полиции Мейнхеттена, то мы больше не будем тянуть. Господь дал мне второй шанс, и было бы непростительным грехом забыть об этом, и отвернуть Его святые дары. Поэтому да, мы условились, что у нас будет столько детей, сколько нам будет ниспослано. Я не уверен, что она правильно поняла насчет того, что я говорил, но обещала очень постараться, и не отстать от остальных своих подруг без крыльев и рога. Признаюсь, меня даже немного испугал такой энтузиазм… А имя – это не важно. Она всегда будет для меня моей Мэйн Гудолл, какое бы имя она не носила публично. Для этих разноцветных лошадок имена же не так важны, как для людей, верно?».

— «Верно» — несмотря на полпинты горячего, крепкого, хотя и самого дешевого кофе (и где только в этом городе умудряются его доставать?), я ощутила, как начальный запал прошел, и голова вновь потяжелела, неудержимо устремившись к поверхности стола – «Но спать нельзя. Скоро вернутся разведчики, и если этих ублюдков уже хватились…».

— «Не думаю. Один рассказал, что работка считалась непыльной, и они все это время зависали в каком-то пабе, раз в день отправляя донесение кому-то еще, кого они не знали. Обычная практика мафии, Раг, когда до главного мафиозо просто не добраться через многочисленные прокладки, которые знают только соседей, не представляя, кому те обязаны отчитываться о своих делах. А поскольку все было сделано тихо, и если среди ребят мистера Винда нет стукачей, время у нас есть примерно до завтрашнего утра. Мы уже начали планирование операции, и пока командующий отбирает для этого дела проверенных бойцов, я решил зайти к тебе и уговорить немного поспать. Ты выглядишь так, словно по тебе табун лошадей проскакал, а еще бегала и летала в этих неподъемных доспехах – как ты собираешься командовать, если будешь засыпать на ходу?».

— «Они не тяжелые – это ты хлипкий, Ник. Мы из таких всю войну сутками не выыыыы…» — не удержавшись, я душераздирающе зевнула. Ну и кто тут сказал, что кофе заряжает энергией на весь день? Плюнуть бы в рожу этим создателям рекламы – «Эй! Ты туда снотворное подсыпал?!».

— «Нет. Просто твой организм говорит тебе, что нужно поспать» — хмыкнул тот, бочком-бочком выталкивая меня из-за стола, и подпихивая в сторону разложенной на полу кучки матрасов – «Я разбужу тебя, когда вернутся разведчики. Как я уже сказал, я же знаю, кто командует тут всем на самом деле».

— «Ясно. Избавиться от меня решили. Ну, погоди, Ники. Ну, попробуй меня только не разбудить!» — надулась я. Понятно, жеребцы вновь решили, что моя околачивающаяся вокруг тушка им будет только мешать, и решили вырубить меня, провернув все в одиночку. От этой мысли стало очень обидно, и только слипающиеся глаза не дали возможности закатить полноценную истерику, повалявшись перед этим в снегу. Стоп – какой еще снег? За окном уже стемнело, а в этой темноте не было ничего, кроме холодной и мокрой крупы, просыпающейся на никогда не засыпающий город, но мне казалось, что мельтешащих перед глазами белых точек становилось все больше и больше, пока они не превратились в ослепительно-белый океан, принявший в себя мое рухнувшее на что-то мягкое тело.

— «Не волнуйся, Раг. Должен же я буду с кем-нибудь выпить, обмывая погоны шефа пониции, верно?» — было последним, что я услышала, когда где-то далеко-далеко раздался быстро затихающий голос синешкурого жеребца.

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 9

— «Все готовы?».

— «Все на местах».

— «Ждем сигнала».

Говернорс. Это был настоящий остров, отделенный от города широким проливом с чрезвычайно холодным течением, петлей охватывающий этот участок земли. Кто-то говорил, что это сделали аквапони, чтобы никто не подумал устроить здесь пляжей, и беспокоить созревающую на банках[28] икру; кто-то ссылался на недостатки планировки города, которые привели к изменению местных течений. Кто-то кивал на волю принцесс, или происки губернаторов и мэров, решивших устроить себе уютное гнездышко подальше от народных масс. Для меня это был район богачей, подобный избранным районам Кантерлота, где наличие самого только дома или комнаты в нем говорило о пони гораздо больше, чем дорогая одежда, тугой кошелек или собственный экипаж. Это было мерило статуса, поэтому селились там в основном совсем непростые четвероногие, обладавшие влиянием, властью и знакомствами, которые позволяли им найти себе тихий уголок, где был запрещен любой общественный транспорт, а по тенистым аллеям бродили туристы и влюбленные парочки, наслаждаясь покоем от городской суеты, и шумом лизавшей камни воды.

Неудивительно, что именно здесь поселили Колхейна.

В целом, в разумности такого подхода отказать было сложно. Это было уединенное место, куда не сунешься с обычной проверкой, да еще и закрытое для посещения с поздней осени до весны. Где каждый дом представляет собой особняк, а любой шум или перемещение большого количества пони не останутся незамеченными. В общем, идеальное убежище для того, кто ищет уединения, и в то же время, вынужден оставаться поблизости от центра событий, чтобы вести свои дела. Но именно эти преимущества и стали фатальными недостатками, когда на Говернорс обратил свое внимание Легион. Остров было легко заблокировать, отсутствие случайных прохожих развязывало нам копыта, а немногочисленность обитателей гарантировало, что мы отловим всех, кто попытается от нас ускользнуть. С приходом темноты, поднятая по тревоге и проинструктированная, стая легионеров расположилась на облаках, ожидая сигнала к выдвижению, чтобы заблокировать нужный нам особняк, в котором, по данным вернувшейся разведки, находился нужный нам пони.

— «Кабинет! Второй этаж!» — подлетев, серая пегаска от возбуждения кувыркнулась в воздухе через голову, совершив совершенно безумный кульбит – «Там странный пони за столом, у него железные ноги. С ним еще несколько. Кажется, о чем-то говорят».

— «Отлично. Хай, Маккриди?».

— «Готов. Но он нужен мне живым, Раг!» — жестко потребовал мой бывший заместитель, в то время как синий земнопони просто кивнул. Наша роль в эту ночь была чисто оперативной, в то время как на нем лежали следственные дела. За спиной будущего шефа мейнхеттенской пониции находилась пятерка его подчиненных, лично отобранных и проинструктированых для этого дела Ником, и судя по их озабоченным мордам, ему удалось им объяснить, что ждет всех в случае неудачи. Впрочем, он им доверял, поэтому я решила выкинуть из головы тревогу еще и за этих ребят – в конце концов, раз мой приятель их притащил, ему за них и отдуваться, если вдруг окажется, что у кого-нибудь есть интересы на стороне. В отличие от Ника, свое участие или присутствие я скрывать не собиралась, и решила, что подробности этого налета сообщу журналистам и газетчикам лично, не допуская перевирания собственных мотивов всякими там борзописцами и прочими «акулами пера».

— «Поверь, он будет живым, хотя очень быстро об этом пожалеет» — свирепо рыкнула я, поводя головой. Тяжелые штурмовые доспехи, укрывавшие меня с головы до копыт, отозвались солидным шуршанием кольчужных колец, укрытых стальными пластинами лат. Тяжелые, неподьемные, в них даже сражаться приходилось стоя на всех четырех – но незаменимые при штурме зданий или формаций одоспешеных риттеров, когда только слой стали, кольчуга и войлочный гамбезон отделяют тебя от удара остро отточенного топора. Фриз и хранители тела из Соколиной, сформировавший ударную группу во главе с невыспавшейся, и оттого обозлившейся на весь мир пегаской, должны были штурмовать укрытие цели, которой стал обозначенный разведчиком кабинет, поэтому я нетерпеливо рванула копытом мокрую землю газона, лишь для виду присыпанную жалким подобием жидкого снежка, выпустив в воздух струи пара из свирепо раздувавшихся ноздрей – «Выдвигаемся! Командуй, Легат!».

— «Начинаем!» — если Хай и имел какие-то возражения по поводу своего нового звания, он благоразумно оставил их при себе. Стоявшие у нас за спиной деканы, хлопая крыльями, прыснули к своим подразделениям, и вскоре на всех частях острова замигали яркие сталлионградские фонари, сигнализируя о готовности к началу операции – «Так, все готово. Сигнал!».

Нет, не было никаких хлопушек или ракет, клаксонов или сирены – и тех не было слышно. Просто на видимом с любой части острова шпиле, венчавшем развалины старой крепости времен феодальных междоусобиц древних земнопоньских родов, ярко вспыхнул и разлетелся быстро затухающими осколками большой световой кристалл, разбитый заранее приготовленным халбердом. После войны в закромах Легиона скопилось много интересных вещей – пригодилась и эта, дав возможность начать операцию, не предупреждая клиентов о незапланированном визите. Да и о чувствах мирно отдыхающих богатеев стоило помнить, не пугая этих впечатлительных господ резкими звуками или неблагородным легионерским матерком, с которыми обычно мы наведывались в гости к противнику. Поэтому первым резким звуком в ту ночь стал грохот разбившихся окон, в которые врезался пяток живых болидов[29], ознаменовав начало блокады острова и штурма губернаторского особняка.

Кажется, тогда мы еще не подозревали, что очень скоро этот прием, вместе с некоторыми другими, станет визитной карточкой Легиона.

— «Лежать! Лежать, не двигаться!» — оглушительно заорал где-то над ухом Фриз, когда я поднялась на ноги, стряхивая с крыльев и спины осколки стекла и щепки, полетевшие от перевернувшегося и расколовшегося стола. Лишившаяся ножек, так и оставшихся стоять на полу, столешница врезалась в стену, и перекрыла массивную дверь, остановив мое падение через разлетевшееся окно. Быстро набрать скорость, как остальные, я не могла, поэтому поднялась повыше, и оттуда ринулась вниз, лишь перед оконным проемом распустив, и тотчас же сложив свои нелепые крылья, замедляя скорость до приемлимых величин. Отделавшись лишь ушибленным плечом, которым протаранила так не вовремя подвернувшийся стол, я поднялась на все четыре ноги, и свирепо уставилась на массивное кресло, где скорчилось странное, лишь отдаленно похожее на пони существо.

— «Колхееееейн!» — такому рыку, наверное, мог бы позавидовать оголодавший мавлок. Услышав мой голос, подобие земнопони опустило странные медные приспособления, пристегнутые ко всем его четырем ногам, позволив рассмотреть себя лучше, не отвлекаясь на капельки крови, методично постукивавшие по нижнему веку – кажется, один из осколков все же царапнул меня, несмотря на прикрывавшие морду передние ноги. Впрочем, это не имело значения, и я свирепо оскалилась, идя мимо остальных штурмовиков (надо бы сделать это их официальным названием, но теперь это будет работа Хая), приближаясь к этой пародии на единорога – «Не ждал, ублюдок? Привет тебе от всей ассоциации ветеринарных врачей Кальмоначчи, мудила! Скоро ты станешь их пациентом!».

— «Хаааааг…» — простонало, развевая рот, существо. Я не могла, не хотела видеть в нем тощего бурого единорога, чей голос и черные глаза пугали меня когда-то до дрожи в коленях, до медвежьей болезни и потери сознания – теперь это был только враг. Враг, сбежавший из своей тюрьмы, и вновь сеющий зло в этом мире. Враг имел тело пони и странные приспособления, похожие на протезы – изготовленные из многочисленных движущихся трубок и проводов, они походили на лапы какого-то насекомого, и я заметила, что кто-то, не слишком достоверно, но попытался изобразить человеческие ступни, которые прикрепил к его задним ногам. Обломок рога этого существа был опутан многочисленными разноцветными проводами (и тебе еще придется поговорить со мной об этом странном совпадении, Твайлайт!), а под нижней челюстью, на широком ошейнике-чокере, светился большой белый камень, пульсируя в такт кривившемуся рту. Весь облик его имел настолько мало общего с пони, что я не сразу опознала своего мучителя, расслабленно бросившего свои протезы на ручки древнего кресла, больше похожего на какой-то трон.

— «Раг, все готово?» — поведя глазом на окно, я коротко кивнула Маккриди, высадившегося на подоконник со спин очередной контубернии, вломившейся в проснувшийся от грохота дом. Оттащив столешницу от двери, они двинулись в глубину дома, и вскоре оттуда донеслись первые звуки столкнувшейся стали – похоже, что не все обитатели особняка оценили наш экстравагантный визит. Что ж, принцессы им в помощь, ведь во время брифинга Ник совершенно серьезно предупредил, что потерь среди своих, да еще и от копыт бездоспешных бандитов, он не потерпит – так же, как и промедления, из-за которого могут пострадать удерживаемые бандитами пони. Поэтому судьба смельчаков представлялась мне незавидной, хотя теоретически, они могли бы и дождаться помощи, пережив удары пегасьих сабатонов с остро заточенными кромками и коротких грифоньих сабель, которые все чаще предпочитали крылатые легионеры. Я всегда приказывала щадить пони, не доводя дело до серьезного кровопролитья, но сегодня командовал Хай, и я полностью отпустила сдерживавшие его вожжи, хотя понимала и чувствовала, что ответ за все придется держать мне самой. Где-то на улице раздавались крики, звуки рожков и даже свистки, заставившие меня насторожиться, но оказалось, что это была очередная придумка моего светлогривого заместителя, приспособившего пронзительные свистелки для отдачи приказов во время полета, когда любой низкий звук просто терялся в безбрежном небесном океане, пропадая за несколько взмахов крыла. Вскоре поместье и окружающие его дома были взяты на копье, а на острове, на всякий случай, было отловлено с десяток подозрительных личностей, в самом начале операции отчего-то решивших, что им нужно срочно отправиться в город, да еще и скрываясь под деревьями и между кустов. Пегасы отловили пытавшихся улететь, убежать и уплыть словно коршуны, кидаясь на них с зимних тучек, припаркованных в нужных местах, поэтому очень быстро наша коллекция пополнилась еще несколькими торопыгами, снятыми с пытавшихся скрыться лодок. Среди них затесалась даже тройка пегасов погодного патруля, громко возмущавшихся таким произволом, но и тех, после короткого совещания, было решено задержать до выяснения обстоятельств, при которых им так срочно что-то понадобилось в глухую зимнюю полночь над островом, закрытом для посещений. И все это время я терпеливо ждала, с ненавистью глядя на слепо озиравшегося Колхейна. Глаза ему восстановить так и не смогли, а вот с рогом что-то придумали, и я заметила, как несколько раз по нему начинали бегать разноцветные искры, быстро угасавшие от прикосновения моего махового пера, отбрасывавшего несостоявшегося лидера мафии обратно в его глубокое кресло.

И все чаще и чаще мои мысли возвращались к его протезам. Странные, собранные из длинных двигающихся друг относительно друга трубок, они поражали одновременно кустарностью общей задумки, и очень тщательным ее исполнением, когда набор разнокалиберных, бессистемно подобранных штырей, цилиндров и тяг соседствовал с местами креплений их к телу, явно изготовленных мастером своего дела. Остатки культей, когда-то оставшихся после знакомства с труборезом, были аккуратно удалены, а места плечевых и тазобедренных суставов заняли место гнезда креплений протезов в виде латунных пластин, сложная система углублений на которых позволяла искусственным конечностям двигаться столь же естественно, как и настоящим. И именно это заставило меня остановиться, не позволив начать выдирать из него, одну за другой, все эти трубки и провода. Мысль, пришедшая в голову при виде очень умело изготовленных посадочных мест под протезы, в которых чувствовалось копыто (или лапа?) мастера, хотя что-то в них меня насторожило. Какое-то недоброе ощущение, возникающее каждый раз, когда я глядела на украшавший их рисунок ребер жесткости, выполненный в виде ячеек, повторяющих орнамент шпиля одного из Мейнхеттенских небоскребов – все чаще и чаще они казались мне какой-то жалкой и жалобной попыткой убедить заказчиков в собственной необходимости, и я решила не торопиться, тяжелым копытом придавив беснующийся огонь ненависти, разгоравшийся где-то внутри. Так и застал меня Хай, вломившийся в кабинет в сопровождении пары пегасов из Соколиной, которых я приставила к нему в назидание за то волнение, которое испытала по его милости. Что, не мог мне письмо с кем-нибудь из доверенных пони за полгода прислать? Вынужденные просидеть несколько дней в Бастионе, фиолетовые туники не отходили от меня ни на шаг, и глядели на нового командующего как Ленин на буржуазию, заставив меня усмехнуться при мысли о том, сколько сил ему потребуется для того, чтобы заслужить доверие своих новых хранителей тела. Хотя у Хая не забалуешь – быстро напомнит и про субординацию, и про устав. Думаю, даже Рэйна – и того под себя подомнет, пригрозив попросту расформировать эдаких вольнодумцев. Пущай, мол, в Гвардии расскажут, кого они хотят охранять, а кого нет. Толковый офицер вырос, толковый – в отличие от меня…

— «И это он? Тот, кто держит в страхе весь город?» — подходя, поинтересовался соломенношкурый пегас – «Выглядит ужасно. И жутко. Это ты его так?».

— «Нет. Он просто на лестнице поскользнулся».

— «Серьезно?».

— «Хай, а ты и вправду считаешь, что это сейчас самый насущный, blyad, вопрос?» — искренне удивилась я под смешки находившихся в комнате легионеров.

— «Понял. Вопрос снят» — подумав, согласился тот. Именно из-за этой неторопливости при ответах гражданские часто считают кадровых офицеров тугодумами, но на самом деле они просто взвешивают свои слова перед тем, как выпустить их на волю, ведь за каждое придется отвечать, и зачастую, не только погонами – «Уже узнали, где он держит Черри? В этом доме ее нет».

— «Все осмотрели?».

— «Этот твой дружок поницейский осматривает подвал этого, и соседних домов. Но мы там уже были» — скрипнув зубами, процедил Хай, рванувшись к заперхавшему жутким, влажным, потусторонним смехом Колхейну. Так могла бы смеяться распадающаяся раковая опухоль, брызгая сукровицей и гноем – «Смешно?! Сейчас ты у меня посмеешься!».

— «Погоди. Вначале я хочу как следует поздороваться» — мне пришлось упереться копытами в грудь жеребца, чтобы остановить его в нескольких дюймах от кресла. Повернувшись, я развернула крыло, и злой смех сменился натужным воплем, когда мое маховое перо коснулось опутывавших рог проводов – «Видишь? Он меня помнит. А я помню его. Не так ли, Боунз?».

— «Хаааааг…» — простонало существо, прикрываясь латунными суставчатыми конечностями – «Инкхассато филья ди пута!»

— «Что он сказал?».

— «Не знаю, но прозвучало грубо» — заметила я, вновь ткнув крылом в переплетение проводов. На этот раз владелец обломка рога уже не пытался изобразить что-нибудь магическое, поэтому эффекта это не произвело. А вот резкий рывок за суставчатую ногу едва не выбросил тело из кресла, заставив замахать своими железными конечностями, чтобы не свалиться со своего деревянного трона. На этот раз мои охраннички среагировали как надо, и спустя пару секунд Колхейна распялили на полу, придавив тяжелыми копытами его латунные дрыгалки, после чего, не сразу повиновавшись моему жесту, вновь забросили его на деревянный стульчак.

— «Что ж, буду кратка: мы взяли весь этот остров. И нет – вокруг полиции нет, можешь даже не орать. Или орать – это как хочешь, после всего, что ты мне причинил, я думаю, что твои крики вряд ли смогут нарушить мой сон. И теперь я хочу знать, где находятся заложники, которых ты посоветовал взять своим подручным. Мы можем поговорить, как цивилизованные существа – или можем поговорить плохо. Очень плохо. Ведь у нас теперь будет много, очень много времени для общения».

— «Шеуо ты кочешь, похка тхойя?» — каждое слово давалось с трудом этому огрызку единорога. Бывший когда-то жеребцом, теперь он превратился в покрытый шрамами обрубок, лишенный практически всего, кроме тела и головы. Каждая его конечность смотрелась чужеродно, словно некий паразит, прогрызающий себе дорогу наружу через исчерченную красными шрамами шкуру, заставляя меня содрогаться всякий раз, когда я невольно пыталась представить себе, какого жить в таком ужасном виде.

— «Местонахождение заложников. Тут их нет – мы уже перерыли почти весь остров, да и не в правилах похитителей держать поблизости от себя живое доказательство совершенного преступления, этим занимаются твои подчиненные» — последнее слово заставило пленника скривиться от ненависти. Интересно, интересно… Неужели он был не так уж и всемогущ, сам являясь лишь источником знаний для местного криминала? Что ж, достойный конец для некогда могучего теневого дельца.

— «Ваффанкуло!».

— «Он меня куда-то послал?».

— «Думаю, да» — мрачно ответил Хай, и передернувшись, отступил, когда мое копыто взялось за ажурную конструкцию, надетую на обломок единорожьего рога, после чего медленно, неторопливо потянуло ее вверх и в сторону. Послышался треск, в стороны полетели какие-то детали, винты и кусочки кости, а разноцветные провода натянулись, заставив напрягшегося в кресле Колхейна издать свистящий, булькающий вой – «Раг…».

— «Ты погляди – они их прямо в кость вживили? Или глубже, в мозги?».

— «Раг!».

— «Ты помнишь, что ты творил со мной, падаль? Ты помнишь, что делали ты и Вуд с теми, кто попадал в ваши лапы?!» — рана, казавшаяся рубцом, никуда не делась, и при виде Колхейна вновь превратилась в фонтанирующую кровью дыру. Она поглощала меня, и я захлебывалась кровью, выталкивая ее вместе с яростными, злыми словами, уже не ощущая удерживавших меня копыт, оттаскивавших от стонавшей жертвы.

Но кто был из нас жертвой, а кто палачом?

Спина уже не болела, привыкнув к некогда жестким доскам лодки. Теперь они разбухли от постоянной влаги, украсившись кое-где плесенью и мокроскопическим лишайником, но нет худа без добра – лежать на них стало гораздо удобнее. Безбрежное темное море, освещенное лишь неподвижной громадой белесой луны, словно бельмо, висевшим над неподвижной черной поверхностью, сменилось бесконечным тоннелем, чьи стены, едва освещенные редкими пятнами жил каких-то светящихся минералов, проплывали мимо, мгновенно пропадая где-то позади. Словно во время тяжелой болезни, не было никакого желания есть или пить, от него осталось только воспоминание, иногда приходившее с пересыхающим от волнения ртом, когда тоннель начинал сужаться, со скрежетом проходясь по изломанной носовой фигуре драккара, бросая мне в лицо стружки и горько пахнущую труху.

Неизменной оставалась лишь малышка, уже переставшая умещаться у меня на груди. Она заметно подросла, вытянулась и очень похорошела, превратившись из умилительного жеребенка в красивую кобылку, юную и свежую, словно весна. Добавилась еще одна интересная и важная деталь, наполнявшая меня радостью и гордостью за нее, но кажется, она так этого и не поняла, и словно любая юная девушка, стала чаще крутиться возле зеркала, с отвращением и тревогой вглядывалась в собственное лицо. Молодость, наивность и резкость в суждениях – как давно все это было, и как знакомо каждому, перешагнувшему полувековой свой порог. И только в моих руках она успокаивалась, и уже не вздыхала так горестно, погруженная в бесконечный свой сон. Теперь уже не я, но она согревала меня, расправляя огромные крылья, каждое из которых мне приходилось кропотливо чистить от капель черной воды. Похожая на нефть, неслышно несла она лодку в темноте, и казалось, что нет ни конца, ни начала у этого потока, тяжело бившего в борта незримыми кулаками зыбкой низких, недобрых волн, время от времени расступавшихся, выпуская на волю вереницу больших пузырей. Поднимавшиеся из мрачных глубин, с солидным бульканьем они лопались у самой поверхности, на короткое время озаряя все вокруг дрожащим, светом неприятного синего цвета. После каждой такой вспышки на лодку обрушивался дождь черных капель, каждая из которых ощущалась как камень, выпущенный чье-то рукой – настолько тяжело они били по дереву, гудевшему от этих ударов.

И каждый удар кровавой отметкой оставался на теле кобылки.

Я старался как мог, закрываяя ее своими руками, своею спиной, но капель было слишком много, и каждый раз, выныривая из короткого, похожего на сон забытья, я чистил пятнистую шкурку, осторожно, волосок за волоском, освобождая от приварившихся к ней комочков, похожих на застывший мазут. На собственные волосы и бороду, лохматые и слипшиеся, похожие на дрэды африканского дикаря, внимания я уже не обращал – для чего они нужны были мне здесь, в темноте? Наверное, именно так и выглядит чистилище – не огненным адом, не ледяною пустыней, а темной бездной, где душа, оторванная от всего, что когда-то ее окружало, впервые обращает свой взгляд на себя самое, получая все время вселенной на осознание… Ошибок? Неудач? Для всего этого было достаточно времени, но чем больше его проходило, тем бессмысленнее казалось это занятие. Баланс хорошего и плохого в жизни был сведен, итог подбит, и даже кровоточащие пальцы с почерневшими от грязи ногтями уже не приносили облегчения сознанию. «Сон разума рождает чудовищ» — писал один испанский художник, и я старался не замечать многочисленные глаза, мерцающие из темноты. Казалось, тени извиваются вслед проплывающей лодке, провожая ее голодными взглядами, и замечая их уголками глаз, я придвигался поближе к своему сокровищу, которое пронес у себя на груди, не взирая ни на что – «Но в сочетании с разумом фантазия становится матерью искусства и всех его чудесных творений».

Таким творением стала она. Моим якорем, не дающим сойти с ума, сгинув в бесконечной пустоте. Казалось, исчезнет она – и пропадет тот свет, что освещал ту гробницу, в которую я добровольно спустился, желая помочь и спасти, в последний раз отдавая ради этого себя самого. Но еще ярче был свет, что вошел в это царство вечной ночи, когда появилось еще одно существо, ставшее мне столь же дорогим, и столь же далеким, как самая крошечная звезда. Словно солнце, пробивающееся между туч, она освещала мою затерянную во мраке тюрьму, принося тепло, облегчение, и сводящую с ума радость, которую я старался подавить, спрятать глубоко внутри, стискивая в судорожно сжатом кулаке, чтобы не шагнуть с борта лодки, когда с ее уходом исчезала сама надежда, оставляя после себя длинные, извивающиеся тени, угрями двигавшиеся в темноте. Но я не мог этого сделать, не мог оставить свое предназначение, которое я выбрал для себя сам – как не мог и оставить ту, чье тепло поддерживало меня, не давая угаснуть надежде. От этого тепла распрямлялись даже кривившиеся от влаги борта большого драккара, словно призрак далекого поцелуя, еще долго храня в себе горьковатый запах смолы и трескучего, высушенного солнцем дерева, которым пропитывались моя кожа и волосы, даруя бесценные часы спокойного сна.

Но в поддержке нуждался не только я. Каждый раз, при виде душевных терзаний, скрываемых под привычной маской, способной обмануть остальных, но не меня, мучительно хотелось протянуть руку, преодолев разделяющее нас пространство и время, чтобы обнять, прижать к груди, и подставить свои собственные плечи, принимая на них неподъемный груз бесконечных веков. Иногда мне казалось, что мой мучительный посыл, крик измучившегося за нее сердца был слышен, и за те чувства, которые вспыхивали в этих прекрасных глазах, мне хотелось отдать намного, намного больше, чем я отдал за бесконечные дни, проведенные в темноте.

Но помощь, поддержка и защита требовалась двоим, и когда тягучая черная поверхность исторгала из себя особенно крупный пузырь, я бросался вперед и закрывал собой судорожно всхлипывавшую малышку, принимая спиной фонтан жирной, булькавшей нефти, стекавшей по спине, словно горячая кровь.

Алая, алая кровь.

— «Крепче держите!».

Голоса раздавались отовсюду, и ниоткуда.

— «Да сэр».

— «Вот навоз – кольчугу порвала!».

В глазах было темно, но это была иная темнота. На веки давила не жирная тяжесть черной воды, но стальные пластины доспеха, к которым меня грубо, болевым приемом прижимали чьи-то копыта.

— «Санинструктора сюда. Живо. И кандалы».

— «Тяжелый год, сэр. И плохо заканчивается».

— «Хай… Он будет еще хуже… Если не уберешь копыта…» — просипела я, с трудом проталкивая воздух в пережатое шеей и нижней челюстью горло. Бравада, конечно – хрен бы я что поделала, сжатая со всех сторон бронированными телами, да еще и закованная в кандалы. Но в груди уже ворохнулся становящийся привычным огонек, готовый превратиться в бушующее пламя.

— «Раг, ты знаешь устав и приказы, верно?» — хорошо, он отпустил мою голову. Стало полегче – по крайней мере, темнота в голове понемногу рассеивалась, отступая перед каждым новым глотком воздуха – «Сейчас мы тебя отпустим, и ты будешь стоять тихо и смирно, после чего отправишься в казармы. Ты меня поняла?».

— «Теперь ты командуешь Легионом, Хай. Я говорила об этом еще полгода назад» — да, стоять и покорно подставлять шею и ноги под кандалы было тяжело. Очень тяжело. Даже не знаю, откуда взялась во мне эта гордость и злость, ведь я сама утверждала предложенные нашими офицерами меры, и сама исполняла все пункты устава всего две или три недели назад, в Кантерлоте. Так почему же я не могу подчиниться тому, к чему приучала своих подчиненных? Ведь все было правильно, все было верно, и я едва не растерзала этого подонка, который…

«Помнишь, как она орала?».

— «Ты уже покомандовал, не так ли?» — злоба растекалась ядом по венам. Злоба и обида струились во мне, вздувая опавшие было мышцы, со скрежетом выворачивая из захвата передние ноги. Злоба вновь застилала мой взор, заставив схватить, и притянуть к себе не успевшего отпрянуть жеребца, обнимая его за шею. Что-то темное внутри меня шептало ему на ухо едва слышимые другим, злые слова – «Может быть, оставим все как есть? Извинимся за поздний визит, подметем пол, закроем ставни на окнах, и тихо уйдем обратно в казармы, тихонько сидеть с обиженным видом на башне, под присмотром наглых холуев врага?».

— «Я знаю, что стоит на кону!» — рявкнул Хай, но как бы сильно он не пытался вырваться, как бы сильно не тянули меня за крылья легионеры, моя хватка не ослабевала, не давая вырваться из копыт – «Это моя семья захвачена в плен какими-то преступниками! Но мы не имеем право действовать так же, как они!».

— «Так отпусти их» — так же ласково прошептала я в самое ухо пегаса. Повернув голову, я встретилась с ним взглядом, и мое дыхание затрепетало на ресницах обращенного ко мне глаза – «Скомандуй отбой. Отпусти каждого захваченного сообщника главаря. Извинись перед Колхейном, и жди визита адвокатов из Д.Н.А. Бегай по улицам, ищи Черри, или просто напейся, и просто забудь обо всем».

— «Значит, вот так? И другого выхода нет?» — помолчав, оскалился жеребец, но его злобный оскал не произвел на меня в тот миг никакого впечатления — «Или… Или стать такой же как ты?».

— «Или стать такой же как я».

— «Значит, ты об этом меня предупреждала? От этого пыталась отговорить?» — он всегда был умным. Очень умным. И достоин был большего, чем просто командование Легионом. Я почему-то была уверена, что в старости он будет мудрецом, к словам которого будут прислушиваться тысячи, если не миллионы.

— «Да. От этого. От того, чтобы стать таким же. Почувствовать этот яд в своих венах» — голова легонько кружилась, а мир покачивался, словно огромная лодка, скользящая по жирной, черной воде – «Ты беспокоишься об этом подонке, Винд, словно он просто пони, пусть и совершивший плохие дела. Но ты даже не представляешь, насколько мы жуткие существа. Наверное, ты все-таки станешь лучшим командиром, чем я. Но я боюсь, что ты не справишься с этим созданием. И… я всегда боялась, что ты окажешься в моей тени».

— «Можешь не продолжать» — помолчав, буркнул Хай, после чего попытался осторожно отстраниться, стараясь больше не смотреть мне в глаза – «Отпустите Легата. Она пришла в себя».

— «Сэр, но ее глаза…».

— «Я вижу, что у нее с глазами, декан!» — холодно произнес жеребец. Его слова прошли насквозь и растворились в моем сознании, пока я продолжала разглядывать его неподвижную, хотя и слегка побледневшую морду, пока он смотрел на меня, словно увидел в первый раз. И мне показалось, что так смотрят на что-то ужасное – то, что раньше пугало до судорог, до крика. Но рано или поздно можно устать и от страха, и однажды взглянуть на источник недавнего ужаса, не чувствуя непреодолимого желания отвернуться, и убежать. Эта смесь возбуждения, недоверия и опасения я видела на его челе даже несмотря на все попытки скрыть от меня свои чувства – «И я не боялся оказаться «у тебя в тени», как ты говоришь. Я всегда в ней был. Но каждый раз, когда я пытаюсь выйти из нее, получается полный навоз. И ты снова и снова приходишь, чтобы меня спасать».

— «Прямо сюжет из старой и страшной сказки, ты не находишь? Правда, мы не слишком подходим на роли принцесс».

— «Все помнят эту историю. Но я не собираюсь бить тебе в спину. И не могу потерять Черри».

— «Мы вернем ее».

— «Но не так, Раг!» — с убежденностью заявил Хай, заставив зарычать, уткнувшись носом в латный ворот его доспеха. Он что там, снова комиксов обчитался?! – «Иначе чем мы будем отличаться от этих пони?».

— «Цветом доспеха, естественно!» — клянусь, когда я найду, где печатают эту продукцию для оболванивания четвероногого населения, на книгопечатной фабрике случится пожар, который уничтожит ее подчистую.

— «Не злись. Помнишь о присяге, которую мы все давали — служить Эквестрии, принцессам, и народу? Как мы сможем делать это, если станем ее нарушать на каждом шагу?».

— «О, так значит, я только и делаю, что подталкиваю вас совершать зло?» — вновь начала заводиться я.

— «Нет, Раг. Но пытать инвалида – это не служба Эквестрии! И уж точно не служба нашему народу!» — застонав, я беспомощно оглянулась, но на морде каждого из легионеров, включая ту самую «избранную сотню», было написано полное согласие со словами их крылатого командующего – «И раз ты сама говорила, что ты собираешься передать мне командование, то скажи – кто будет за все это отвечать? Я говорю не за себя – я за тех, кто под моим командованием, беспокоюсь! Я пойду ради Черри на все, что угодно – но не против своего народа. И да, этот инвалид, пусть и мы предполагаем, что он возглавляет эту преступную организацию, тоже часть народа, которую мы поклялись защищать!».

«Значит, вот как. Народ!» — горько подумала я, ощущая свое одиночество среди окружавших меня одоспешенных фигур. Когда-то это уже случалось, когда в верхушке Легиона вспыхнул маленький бунт, и я смутно чувствовала, что в прошлый раз причина была в чем-то сходном. Пони не одобряли моей злобности и жестокости к побежденным, но и я не получала пощады от мерзавцев, к которым попадалась в копыта! Почему же я должна была быть милостивой к тем, кто надругался надо мной, истязал меня, и в конце концов, убил на секционном столе?! Это было так нечестно! Так несправедливо! Так…

Так по-эквестрийски.

— «Но он пытал меня!» — я цеплялась за эти слова как за последнюю ниточку, выскальзывавшую из моих копыт, пока я висела над дымящимся кратером, исходящим удушливым черным дымом. В его глубине жирно булькало что-то черное, горячее и жидкое, словно нефть или асфальт, в чьих утробах хранилось немало костей самых разных существ, от динозавров до могучих слонов – «Он хотел расчленить меня и моих детей! Я не хочу чтобы это случилось опять – только не со мной! И не с другими, кто попался ему до меня. Они… Они хвастались этим, Хай! Они хвастались, как орали их жертвы, когда их разрезали заживо – «во имя науки», как говорил этот ублюдок, Вуд! Эти твари – они тоже часть твоего народа? Тогда почему ты отказываешь в этом праве мне?!».

— «Тихо, тихо» — вцепившись в наплечники Хая, я со скрежетом сжала их, не ощущая прогибающейся под копытами стали, и только его крылья, которыми он привлек меня к себе, заставили отпустить терзаемое железо – «Мы больше не дадим ему причинить тебе зло. Никогда. Ни тебе, ни кому-либо другому. Понимаешь? Ты веришь мне?».

— «И как же?».

— «Поверь, есть способы сделать это без пыток, не превращаясь в такого же монстра» — отстранив меня, Хай зачем-то строго оглядел подобравшихся к нам поближе бойцов – «Но мы не хотим, чтобы наш Легат стала таким же чудовищем, как эти пони».

— «Я уже сказала, что…».

— «Нет. Место Легата твое и только твое» — твердо ответил пегас, своими словами заставив мои крылья обессиленно опуститься почти до самого пола. Значит все, что я делала, к чему стремилась, посмев возражать самим принцессам, было впустую? Увидев разочарование, явно нарисованное у меня на морде, он чему-то ухмыльнулся, вновь поглядев мне за спину, словно ожидая, когда в нее воткнется заготовленный кинжал – «Я готов и дальше зваться субпрефектом, примипилом, или еще каким-нибудь чудным званием, которые ты так ловко придумываешь. Дискорд раздери, я даже готов заниматься штабным копытоводством Легиона, на которое у тебя никогда не хватает ни времени, ни усидчивости! Но ты была Легатом с самого начала, даже когда это звание отдали Скричу, и всегда будешь первой».

— «Но…».

— «Или ты собираешься бросить нас?» — беспомощно оглянувшись, я посмотрела на согласно закивавших пегасов из избранной сотни, и вначале даже не поняла, что это был не призыв соглашаться, а совсем наоборот, согласие со словами того, кого я прочила на свое место – «Вот так вот уйдешь, и оставишь нас посреди неизвестности? Половина Легиона зализывает раны, еще половина распущена в отпуска…».

— «А третья половина?» — непроизвольно хрюкнула я, отметив очередной «военный» речевой оборот Хая.

— «А ее нам предстоит донабрать и обучить» — не смутившись, отрезал жеребец. Подняв взгляд на остальных, он сделал знак крылом, заставив меня передернуться от ожидания укола чего-то острого, входящего в позвоночник между лопаток, но это был всего лишь приказ пегасам из Соколиной занять места позади, и сбоку от меня – «Но сейчас нам нужно вернуть Черри. Ты со мной?».

— «О, наконец-то мы вспомнили, нахрена тут все собрались!» — я с радостью ухватилась за это предложение, порядком выбирая из колеи. То, что я считала делом решенным и совершенным, все то, что я делала, оказалось не просто никому не нужным, но еще и вредным, с точки зрения остальных. Кого? Да хотя бы моих друзей, подчиненных и сослуживцев! Пока я рефлексировала и предавалась унылому самобичеванию, горюя над собственной неспособностью бросить все и уйти, остальные, как оказалось, искренне надеялись, что я никогда так не поступлю! Они надеялись на меня – а я…

«Интересно, а что на самом деле думала на этот счет Селестия?» — поневоле задалась я вопросом, идя вслед за Хаем на второй этаж особняка, почти не замечая ни проплывавшие мимо двери, ведущие в богато обставленные комнаты, ни испуганно лопотавшую что-то прислугу, которую согнали в каминную на втором этаже, ни даже о том, как вообще оказалась внизу, в закутке возле лестницы, хотя последнее, что я помнила, было искаженная болью и страхом морда Колхейна – «И что она скажет, когда узнает о таком вот требовании Легиона?».

— «Как обстановка?» — поинтересовался Хай у легионера, стоявшего возле закрытых дверей в большой зал, куда мы не так давно дружно вломились, разыскивая скрывавшегося супостата. Внешне расслабленный, он не расстался ни с шлемом, ни с оружием, бдительно шаря глазами по сторонам, положив копыто на рукоять слегка изогнутой сабли, с которой легионские умельцы отрезали прикрывавшую ее корзину, оставив от нее безобразно топорщившиеся обломки, кое-как отшлифованные, и лишенные острых концов. Впрочем, державшее саблю копыто они кое-как прикрывали, поэтому я решила не задавать глупых вопросов по поводу того, как грифонье оружие оказалось у легионера, и почему он посчитал его хорошей заменой мечу.

— «Разговаривают, сэр» — пожал плечами тот, вызывая к жизни шорох кольчуги, проходящейся по гамбезону и изнанке сегментарных пластин – «Криков не было, никто не входил, как вы и приказывали. С ними Госсип, сэр. Остальные обыскали верхний этаж, и помогают этим поницейским на первом, и в подвале.

— «Принято. Ты готова?».

— «Угу» — кажется, этот вопрос предназначался больше нашему сопровождению, готовому, в случае чего, оттаскивать меня от беспомощной жертвы. Хотя до этого и не дошло, ведь войдя в комнату, я попросту остолбенела, увидев совсем не то, что ожидала там повстречать.

Или не того, если правильнее говорить о кобыле, хлопотавшей вокруг постанывавшего Колхейна.

— «Что тут, mat vashu, вообще происходит?!» — прохрипела я, ошарашенно глядя на Ника, стоявшего у меня на пути. Услышав звук открывающейся двери, он обернулся и быстро заступил мне дорогу, встав между мною и креслом, в котором обмяк бывший единорог. Вокруг него, что-то приговаривая, хлопотала кобылья фигурка, и все, что меня окружало, вдруг раздвинулось и исчезло, расползаясь вокруг, словно прогорающая кинопленка, оставляя одни лишь глаза цвета молодой зеленой травы, взглянувшие прямо мне в душу. Безо всякого одобрения, надо сказать, посмотревшие, но я забыла обо всем — о раздававшихся вокруг голосах и пронзительном ветре, со свистом дующем из разбитых окон; о прыгающем свете покачивающейся под потолком люстры, о теребившем меня Маккриди, потешно скользившем по полу в попытках остановить мою тушку, словно бульдозер, прущую вперед. Я забыла обо всем, разглядывая ее – небольшую, ростом чуть ниже меня, с такими же длинными, черно-белыми, лохматыми гривой и хвостом. С такой же черно-белой, пятнистой шкуркой, еще не испорченной, еще не задубевшей под ударами мечей, когтей и халбердов. С такой же забавной, симпатичной мордашкой, которая когда-то глядела на меня из каждого зеркала. Но главным были глаза – их я узнала бы из тысяч иных, ведь в абсолютно такие же я вглядывалась вот уже несколько лет, раз за разом замечая морщинки, множившиеся в их уголках.

Но, по крайней мере, они не были черными, как у меня, или озабоченно заглядывавшего мне в морду Маккриди.

— «Ты…» — отстранив, а на деле, попросту отшвырнув прочь не успевшего среагировать Ника, тихо произнесла я, глядя на уставившуюся на меня кобылу – «Я знаю тебя. Это ведь была ты, правда?».

— «И я тебя знаю!» — неодобрительно фыркнув, дерзко ответила та, заставив мое сердце пропустить пару ударов при звуках этого голоса. Он казался незнакомым, и в то же время очень знакомым одновременно, словно я слышала собственный голос, доносившийся откуда-то со стороны – «И я совсем этому не рада!».

— «Почему?» — я не знаю, о чем там подумала Кавити, для чего-то вцепившаяся мне в крыло, но я уверена, что у нее было время поразмышлять об этом и дальше, с писком вылетая в окно, когда я раздраженно дернула своею пархалкой, отправив ее наружу.

— «Ты плохая» — чуть подумав, ответила та, и отвернувшись, презрительно махнула в мою сторону лохматым, черно-белым хвостом – «Злая. Недобрая. Посмотри, что ты сделала с дядюшкой Боунзом!».

— «С кем? С дядюшкой?!» — я не могла поверить своим ушам что кто-то мог назвать это чудовище своим дядюшкой – «Да это же монстр!».

— «Я вижу здесь только одного монстра – тебя!» — обвиняюще ткнув копытом мне в морду, незнакомка вновь повернулась к Колхейну, осторожно выпрямляя одну из его конечностей. Латунные трубки были измяты и погнуты в нескольких местах, издавая болезненный скрип при попытке подвигать неуклюжим протезом, а странное сетчатое приспособление с проводами, надетое до того на обломок его рога, свесилось набок, придавая тому нелепый и жалкий вид – «Как можно так поступать с остальными? Я думала, что он был не прав насчет тебя, что ты не такая, что плохую пони не могут так уважать пони и любить семья – но я ошибалась. Тебя просто боятся, а твои дети и родственники просто не знают о том, чем ты занималась!».

— «Бред! Ты вообще не знаешь, о чем говоришь!».

— «Я много о тебе знаю!» — и вновь я остановилась, отмахиваясь от попытки Ника потянуть меня назад за крыло, зажатое в какой-то болевой прием. Все мои чувства, весь разум был направлен на незнакомку, за которой я гонялась вот уже почти год, и лишь однажды видела вживую. Неприятное ощущение в крыле стало слишком докучливыми, поэтому я, не глядя, вновь отмахнулась, отправив кого-то настырного в новый полет, закончившийся среди одоспешенных тел, тоже пытавшихся подобраться ко мне поближе. Для чего они пытались что-то сказать мне, для чего пытались остановить? Гораздо важнее для меня были странные кольца на левой передней и задней конечности пони – точно такие же, какие были и у меня. Два на передней, и три на задней – наверное, это что-нибудь означало, как и ее метка в виде белой театральной маски, в гротескной ухмылке разинувшей чернеющий рот.

— «Ты ничего обо мне не знаешь» — до странности тихим и спокойным голосом ответила я, подходя все ближе к креслу, где скрючился бывший единорог, с опаской поворачивавший в мою сторону искалеченную голову – «И ты, я вижу, ничего не знаешь о том, кого зовешь «дядюшкой». Или знаешь? Тогда ты такое же чудовище, такая же мерзкая тварь, как и он?».

— «Я?!» — возмущенно запищала та, отскакивая от кресла, и становясь передо мной в позе крайнего возмущения. Только крыльев, упертых в бока, не хватало. Весь ее вид, вся надувшаяся от возмущения мордочка была мне настолько знакома, что я невольно хрюкнула от нервного смеха, глядя на задрожавшую от обиды и возмущения нижнюю губу незнакомки – «Я не чудовище! И он не чудовище! Это ты сделала столько зла, что тебя боятся все – и грифоны, и эти дикие, лохматые земнопони, и даже пегасы – те тоже боятся тебя!».

— «Как тебя зовут, а?» — не выдержав, все же задала я тот вопрос, который должна была задать с самого начала. Который, как я чувствовала, должен был определить всю нашу судьбу. Это чувство табунами мурашек бегало по моей шкурке, зудело на шее и между лопатками, вынуждая признаться самой себе, что я боялась, и в то же время, жаждала услышать ответ – «Раз ты так хорошо меня знаешь, что даже притворялась мною, причем даже хорошо знавшие меня пони так ничего и не заподозрили, то будет просто нечестно, если мы не познакомимся, правда?».

— «Убииии! Е хофоииии!» — простонало чудовище в кресле. Лишенное ушей, глаз и языка, оно все же могло говорить с помощью надетого на него воротника, белый кристалл которого мерцал с каждым словом, выдавая ровный, неживой, механический шум. Ему оставалось только артикулировать, шевеля высохшими, пергаментными губами, чтобы получалось какое-то подобие речи, и это была еще одна загадка – как это могло происходить, если тела одержимых становились резистентными к магии этого мира? Загадка, ответ на которую мог бы дать лишь создатель этих камней.

— «Все хорошо, дядюшка Боунз. Я не боюсь эту злюку» — гордо вздернув носик, сообщила ему земнопони. Да, она была лишена крыльев, которые не могли бы спрятаться под коротким, в обтяжку, жилетиком и небольшим плащом-пелеринкой, прикрывавшей ее плечи и часть спины – «Меня зовут Руби».

— «Раг! Раг, ты меня слышишь?» — с трудом повернув голову, я попыталась оторвать глаза от стоявшей напротив кобылы, но не преуспела, поэтому опознала подошедшего лишь по голосу. Ник осторожно приблизился, уже не рискуя хватать меня за части моего организма, и с опаской попытался вклиниться между нами – «Я пытался тебе это сказать, но ты не слушала».

— «А она никогда не слушает. И делает только плохое!».

— «Правда? А ты?» — с трудом разлепив губы, поинтересовалась я.

— «Я никогда никому не вредила. Я же не вредина, и не злюка, как ты!» — с убежденностью заявила эта странная пони – «Если бы не я, ты бы наверняка убила бы дядюшку Боунза, злюка! И когда остальные разбежались, только я его спасла!».

— «А зачем?».

— «Что? «Зачем»? Почему ты спрашиваешь такое?» — растерялась она.

— «Зачем ты спасала его, Руби?» — по телу разлилось очень странное спокойствие, приглушая окружающие нас звуки, оставляя после себя лишь тень шороха снежных хлопьев, словно белоснежные перья, падавшие где-то вдали – «Я не знаю, кто ты такая, и откуда взялась, но мне кажется, что мы очень похожи – внешне, я имею в виду. И мне кажется, что я видела… Нет, что ты мне когда-то снилась. Глупо, правда? Я никогда не видела тебя во сне, но мне кажется, что все-такие ты мне снилась».

— «Ну… Это и вправду странно» — настороженно ответила та, но я видела, что она задумалась, словно ребенок, которому вдруг встретилось что-то странное и неизведанное на пути, и он еще не решил, бояться ли этого, или с восторгом исследовать нечто новое для себя.

— «Мне снилось, что кому-то, кого я знаю, грозила опасность. И что этот кто-то попытается сделать что-то смелое, но очень глупое, подражая мне» — память с трудом просыпалась, отбрасывая прочь воспоминания об ужасах и тревогах, добираясь до чего-то поистине важного, скрытого под ворохом сиюминутных страхов и проблем – «И я пыталась разыскать того, кто был в моих снах. Послала множество грифонов и пони, чтобы они отыскали… Тебя? Это была ты? И поэтому я не видела тебя во сне, правда?».

— «Ну… Я не знаю» — смешно сморщив нос, Руби задумалась, с неловкостью потирая копытом переднюю ногу. Я не знала, сколько было ей лет, но мне казалось, что она была очень и очень молода, почти подросток, с такой же лабильной психикой и сменой чувств похожей на вращающийся калейдоскоп — «Это звучит как-то странно, правда?».

— «Да. Очень» — почему-то смутившись, я опустила глаза, после чего отдернула копыто передней ноги, точно таким же жестом решившее потереть то самое место, по которому змеился багровый рубец – «Просто потом началось наступление Мглы, чудовища полезли изо всех щелей, и нам пришлось спасать всех в Грифоньих Королевствах от этой жути. И я потеряла ваш след. Ты вернулась в Эквестрию?».

— «Уууубииии…».

— «Да. Вернулась, раз уж я тут» — успокаивающе погладив хвостом вздрогнувшего от ее прикосновения единорога, смело ответила та – «А про остальных я тебе ничего не расскажу!».

— «Ты про трех пони с черными глазами? Моу, Стива и какую-то психованную кобылу?» — презрительно фыркнула я. Этот звук получился неожиданно гулким, заставив кряхтевшего что-то в своем кресле Колхейна вжаться в высокую спинку – «Про них я знаю. Они… Они тебя не обижали?».

— «Нет. Дядюшка Боунз им запретил. Но они все равно мне не нравятся» — сморщилась кобылка – «Мистер Стив все время мрачный, а мистер Моу на меня все время странно смотрит, когда думает, что я не вижу. А мисс Ромалла меня не любит. Но она никого не любит, кроме мистера Моу, поэтому я просто с ней не разговариваю».

— «Точно? Или ты боишься сказать правду?».

— «Девочка не выглядит испуганной жертвой насилия, Раг» — негромко заявил Маккриди. Не сумев влезть между нами, он сделал шаг назад, но так и не отходил от меня, словно и в самом деле ожидая, что я сделаю что-нибудь нехорошее. Интересно, и почему? – «Поверь моему опыту. И она почему-то просто вылитая твоя копия».

— «Хорошо. Иначе я просто уничтожила бы этих тварей» — про слова о копии я решила не думать. Не сейчас. Потом. Да, потом.

— «Да? Как ты сделала с дядюшкой Боунзом?» — подпрыгнув, вновь завелась эта странная кобылка – «Ты покалечила его, сделала ему больно! И не только ему!».

— «А, Боунз…» — сладко улыбнулась я, ощущая сама, насколько злобной выглядит эта ухмылка – «Добрый дядюшка Боунз. Кстати, Руби, а он не рассказывал тебе, как мы с ним познакомились, а? Мое среднее имя звучит как сталлионградское, ты знаешь об этом? Такой славный город, где мы в первый раз увидели с ним друг друга… Правда, Боунз? Или мне лучше называть тебя твоим настоящими именем, мистер Колхейн?!».

— «Убииии! Беииииии!» — простонал этот обломок пони, вдруг вскакивая со своего кресла. Скрипящие конечности его разогнулись, делая похожим на кузнечика или худосочного паука, вцепившись в не ожидавшего такой прыти Маккриди, и оттолкнув того в сторону, потянулись ко мне – «Беииии! Оа ебя убъет! Я ее адехшу!».

— «Боунз, Боунз, ну для чего так кривляться?» — поморщилась я. Шаг в сторону, секущий удар по нелепым железным конечностям крылом и передней ногой, после чего тот с глухим стуком приземлился на пол. Другим крылом я удерживала в стороне Руби, отчего-то решившую вцепиться в мою гипертрофированную конечность, с рычанием пытаясь ее прокусить, пробившись зубами через прикрывавший ее кольчужный чехол и изогнутые стальные накладки, защищающие от ударов переднюю часть крыла. Признаться, я нашла это чрезвычайно забавным – «Можно подумать, я тут только и делаю, что бегаю по всей стране, убивая то одного, то другого. А вот ты, и твои приятели, только этим и занимались, пока я тебя не остановила. Может, присядем вон там, возле камина, и вспомним старые-добрые времена? Когда ты еще был при всех своих органах и конечностях, я была еще глупой и беременной пегаской, после чего расскажем малышке Руби увлекательную историю истязаний и пыток, которым ты подвергал меня долгое, долгое время в подвалах того терминала, обломки которого находятся не так далеко отсюда».

— «Это все вранье!» — свирепо щурясь на меня, словно страдающий от аллергии китаец, заявила пятнистая дурочка. Странное дело, я не чувствовала исходящей от нее угрозы, словно мое внутреннее чувство опасности при виде нее заклинивало в положении «забавная, и не опасная».

— «Разве?» — подтянув к себе нещадно обгладываемое крыло, я прикинула на глаз, сколько времени ей потребуется на то, чтобы прокусить первый слой латных накладок. Выходило не так чтобы мало, поэтому я решила, что у меня хватит времени, чтобы поговорить – «Ты еще не знаешь, наверное, как не знала когда-то и я, что правда – это самое сильное оружие, которое может ударить сильнее, чем любая ложь. Для чего мне врать, сама посуди? Для чего мы все здесь собрались, рискуя отправиться под трибунал? Чтобы просто поиздеваться над каким-то там бедолагой, который говорить-то нормально не в силах?».

— «Да! Потому что ты злая!».

— «Или потому, что мы хотим спасти нашу подругу, которую твой замечательный «дядюшка» приказал схватить и спрятать от ее мужа, вместе с детьми» — предположила я, глядя в искрящиеся от злости глаза над сгибом моего крыла – «Как странно получается, Боунз – снова кобылка, снова два жеребенка… Надеюсь, ты не приказал делать с ней то, что делал со мной, а?».

— «Мисс, прекратите этот балаган!» — услышав мою последнюю фразу, Хай отодвинул плечом легионеров, сопевших у меня за спиной, и твердо подошел к креслу Колхейна, окинув того неприязненным взглядом – «Моя жена и мои дети похищены по приказу этого… Этого пони. Он и его помощники удерживают ее в каком-то месте, чтобы я не мешал их планам. И если вы сами в этом замешаны…».

— «Я ничего такого не знаю» — прекратив терзать мое крыло, из которого она все же сумела добыть как-то выбившееся из кольчужного чехла маховое перо, сердито ответила Руби. Отбросив в сторону мою нелепую и наверняка невкусную пархалку, она сердито и как-то растерянно посмотрела то на меня, то на поникшего в кресле единорога – «Я не верю, чтобы дядюшка Боунз мог сделать такое. Он странный, конечно, но он всегда был добр и вежлив с окружающими».

— «Мисс Руби, вспомните, о чем я вам говорил» — убедительным голосом произнес Ник, все же умудрившись втиснуться передо мной, отжимая назад мою возмущенно фыркнувшую тушку – «Мы и не думаем посягать на жизнь и здоровье вашего «дядюшки». Мы не хотели причинить вам вред. Но нам нужно узнать, где плохие пони держат семью этого офицера. Понимаете? Они запросто могли войти в доверие к мистеру Боунзу, и пользуясь состоянием его здоровья, отдавать приказы от его имени. Поэтому нам нужно знать, кто мог сделать это. Подумайте, пожалуйста. Вы же не хотите, чтобы по вашей вине пострадали невинные пони?».

— «Эй, а я тут при чем вообще?!».

— «Никого не напоминает?» — обернувшись ко мне, грустно покачал головой Хай, заставив обиженно скривиться от этой дешевой подначки. Неужели я тоже так тупорыло и упрямо стою на своем, даже когда окружающим давно понятно, что я абсолютно не права?

— «В ухо тресну» — тихо пообещала я.

— «Дядюшка никогда не обсуждает при мне работу. Говорит, что хочет оградить меня от скучных дел стариков» — замотала головой пятнистая земнопони, оглядываясь на скрючившегося в кресле Колхейна, которого забросило туда мое свободное крыло – «И я никогда не слышала, чтобы он требовал от приходивших к нему пони причинять кому-нибудь вред. В отличие от этой злюки!».

— «Я знаю мисс Раг довольно давно. Мы познакомились с ней в очень мрачных обстоятельствах, и я верю ей, мисс» — увидев ткнувшее в меня копыто, я сморщилась, и показала пятнистой поньке язык, заставив ту сердито нахмуриться – «С ней и в самом деле случилось что-то ужасное несколько лет назад, и она винит в этом мистера Боунза. Но не волнуйтесь – я ни за что не позволю ей причинить ему вред. Понимаете? Но для этого вы должны довериться нам, и рассказать, не знаете ли вы, где может находиться белая кобылка со сломанными крыльями, и два ее жеребенка».

— «Пегаска? Со сломанными крыльями?» — вдруг насторожилась Руби, заставив меня вздрогнуть от столь быстро сменившегося настроения, выдавая себя шорохом кольчужных звеньев на крыльях – «Да, кажется, я помню такую…».

— «Ууубиии!» — застонал Колхейн.

— «Однажды я попала на какую-то мануфактуру, когда занималась… кое-какими делами. У меня такое получается на раз-два, ведь я могу находить разные ходы, которые другие не замечают, поэтому я иногда попадаю в разные места. Всякие места» — брошенный на меня быстрый взгляд яснее ясного поведал, какими такими делами она занималась. Я набычилась, но эта проходимка уже глядела на Ника, нагло игнорируя мой кипящий возмущением взгляд – «Там было много разных существ, и среди них я заметила белую грустную кобылу. У нее была такая странная повязка на груди, под которой были плохо двигавшиеся крылья, и маленькие жеребята на спине. Ее заставляли работать, и большой, грубый мастер ругался все время на нее, пока я отдавала посылку, но другой, алмазный пес, ей даже помогал. Вот и все, что я помню».

— «Прекрасно, мисс Руби! Вы молодец!» — добрым голосом деда Мороза, в сотый раз услышавшего стишок про елочку от стесняющегося карапуза, сказал Ник, резким движением задней ноги отталкивая прочь дернувшегося вперед Хая – «Как только я вас увидел, что сразу понял, что вы образцовая гражданка и пони с доброй душой. А теперь подумайте, только очень-очень хорошо вспоминайте, изо всех сил – где была эта фабрика?».

— «Ну, я точно не знаю…» — мне показалось, что скрип моих зубов был слышен от этого острова до Бастиона. Мы были так близки, и вот теперь эта выскочка решила вдруг поломаться?! – «Знаете, мистер Мак-что-то-там, когда я хочу куда-то попасть, то просто иду вперед. Потом вижу дверь, или проход, и сворачиваю туда. Потом снова иду, и ноги сами приводят меня, куда нужно. Это весело, и я всегда говорила дядюшке, что это настоящая магия. Никто никогда не находит эти проходы, которые я нахожу, но я помню, что в этом месте было много полосатых пони. Зебр, да?».

— «Зебр, зебр… Район эмигрантов с южного континента!» — пробормотав себе что-то под нос, вскинулся вдруг Хай – «Брыклинский мост, на другой стороне города! Под ним целый квартал, где живут дромады, зебры, и другие существа с юга».

— «Квикки что-то говорила про фабрику, где она меняла зебрам станки» — закивала я, мучительно пытаясь припомнить тот разговор, во время которого мы познакомились с шоколадной единорожкой. Как же давно это было… Два, три, четыре года назад? – «Выдвигаемся?».

— «Оу! Оу! Я покажу!» — непонятно с какой радости запрыгало это странное существо, отдаленно напоминающее нормального пони. Ему бы еще крылья огромные, и непроницаемо-черные, как стеклянные пуговицы, глаза… Вот ведь блинский хрен! Да это враки все! Я совсем не такая!

— «Погоди, Скраппи» — замешкавшись, обратился ко мне Хай, пока я свирепо таращилась на это исчадие тартара, очень обидно показавшее мне язык – «Ты же понимаешь, что мы не можем бросить все и улететь, верно? Нужно, чтобы кто-то остался, и встретил гвардейцев, которые наверняка уже сюда летят».

— «Вот Ник их и встретит» — с ходу решила я, пытаясь обойти вышеназванного жеребца, чтобы добраться до этой пятнистой гадины, которая уже околачивалась возле дальней стены, шаря зачем-то по ней копытами передних ног – «Он ведь из одной с ними организации, верно?».

— «Неверно. И ты очень быстро забыла про мое требование, так?» — с ходу отбрил меня синешкурый, набрасывая на плечи снятую до того куртку – «Я не хочу нигде фигурировать в этом деле, и не собираюсь встречаться со своей начальницей, которая наверняка сюда прилетит. Зато я знаю, кто найдет с нею общий язык».

— «Эй! Вы это что, серьезно?» — опешила я, отвлекаясь всего на секунду. Но ее хватило пронырливой самозванке, чтобы нашарить что-то между деревянных панелей, и когда я вновь бросила на нее взгляд, за спиной кобылки виднелась какая-то узкая дверца, похожая на ход для истопника или служебный проход – «Ник! Хай! А… А как же я? Я ведь лучше собаки!».

— «Раг, я не знаю, о чем ты вообще говоришь, но мне кажется, что это единственная возможность» — приняв решение, Хай не собирался медлить, и по взмаху его крыла толкавшиеся в приоткрывшихся дверях легионеры с грохотом посыпались по парадной лестнице прочь, на улицу, собирая своих подчиненных – «Да, я знаю, что рискую всем, оставляя тебя с этим пони наедине. Но ты обещала мне помочь спасти Черри и малышей, поэтому я готов рискнуть. Понимаешь?».

— «Вот вы гады!» — топнула я, свирепо глядя на окружавших меня пони. Похоже, Астред Лингрен[30] тут никто не читал, и мой возмущенный писк остался непонятым – «Да я ж его тут же прирежу, не успеете вы отлететь!».

— «Мы обещали мисс Руби что не причиним вреда никому, включая мистера Боунза» — оглянувшись в дверях, напряженно посмотрел на меня Ник. Кажется, он тоже считал это не самой лучшей затеей, но выбора у него было еще меньше, чем у Хая, который мог, при известном численном перевесе в бойцах, просто послать прилетевшую гвардию в жопу. Ну, и если бы набрался такой же наглости, какой, по мнению окружающих, отличалась одна непоседливая пятнистая пегаска – «Ты же понимаешь, Раг, что мне было бы очень неприятно узнать, что ты нарушила данные нам, и мне лично, обещания?».

Еще раз подарив мне холодный, многообещающий взгляд, Маккриди резво поскакал вслед за улетающими пегасами. Наверное, он вновь проделает весь путь на Фризе, и будет развлекаться до самого утра, обыскивая район, целиком состоящий из фабрик, заводиков и мануфактур, в то время как я была вынуждена мерзнуть тут, в истоптанном, загаженном зале, на сквозняке из разбитых окон, в компании старого недруга, и не менее странной пятнистой… А кстати, где она там?

— «Эй! Руби! А ты почему не уходишь?» — я вновь ощутила, что перестала что-то понимать. Мир вокруг вновь превращался в какое-то странное, чужое место, в котором я, лишенная какой-либо опоры, вновь скользила, как камень, летящий над темной водой. Но вода замерзла, и я скользила по темному льду, овеваемому поземкой – одинокая, чужая этому миру, брошенная всеми точно так же, как я бросила их сама. Повернувшись, я увидела, как кобылка заботливо подтыкает плед под спину и бока гудящему ей что-то жеребцу, и судорожно вздохнула. Я не знала, что собиралась делать дальше, пока мой взгляд не упал на подушку, еще недавно лежавшую возле стола. Стол превратился в обломки, пол был затоптан и исцарапан копытами, облаченными в тяжелые накопытники и сабатоны, а коврики для сидения валялись, отброшенные, у стен. И посреди этого хаоса, щепок, стекла и ошметков мокрого снега, наметаемого ветром из разбитых окон, лежала эта элегантная подушечка, на которую еще недавно присаживались посетители, внимая неразборчивым словам хозяина особняка. Откуда она тут взялась, и как оказалась в моих копытах? Я не знала, о чем думали оставшиеся со мной Кавити и пара ее подчиненных, облаченных в свою устрашающую, на их взгляд (и забавную из-за пурпурного цвета, на мой) броню, но в отсутствие Хая ни одна из них даже не попыталась мне что-либо возразить, когда я медленно двинулась к креслу.

— «Я хочу узнать, насколько все это правда» — оставшись одна, без таких надежных, сдержанных Ника и Хая, она подрастеряла свою наглость и весь свой напор, превратившись в самую обычную молодую кобылку, с озабоченным видом крутившуюся возле креса с покряхтывающим «родственником». Тем, кто наконец-то, после нескольких лет, был наконец-то в моих копытах – «И если все подтвердиться, то у нас с дядюшкой будет очень серьезный разговор».

— «Как мило. «Если», надо же!».

— «Да. Он обещал мне, что не станет делать ничего плохого тебе, и твоим малышам. Они такие очаровашки!» — вспомнив весело свистящих близнецов, продавших родную мать за вкусные овсяные печеньки, Руби расплылась в бесшабашной ухмылке – «Мы с ними тотчас же подружились. Даже не верится, что они твои дети, ведь ты такая злюка».

— «Да что ты говоришь!».

— «Может быть, это потому, что у тебя не было велосипеда?» — не знаю, что я собиралась делать с подушкой, вплотную приблизившись к креслу Колхейна. Наверняка то, что должна была сделать давным-давно, несколько лет назад, но так и не решилась, не собралась. Но той зимней ночью, в полуразгромненном особняке, я была готова завершить последнее оставшееся между нами дело. Или мне это только казалось? И если нет, то почему я остановилась, сбитая с толку этим странным вопросом?

— «Н-нет… Не было».

— «Вот! А когда мы купим тебе велосипед, ты станешь добрее» — вздохнула успокоенная своим умозаключением дурочка. Обернувшись, я лишь беспомощно развела крыльями, увидев смеющиеся глаза своего декана и ее подчиненных, из которых уходило то напряжение, которое охватило легионеров при виде появившейся в моих копытах подушки. Представив себя на велосипеде, с визжащими от радости близнецами, бегущими по дороге за матерью, судорожно пытающейся удержаться на вихляющем металлическом или деревянном чудовище – были тут и такие допотопные агрегаты! – я тихо хрюкнула, не в силах сдержать рванувшийся наружу нервный смешок – «Вот видишь? Тебе сразу стало веселее!».

— «Ага. Просто безудержное веселье… Кстати, ты, кажется, хотела куда-то идти?».

— «Я боюсь оставлять его с тобой» — поколебавшись, честно ответила та, поглядывая на приоткрытую дверцу, за которой я разглядела кусочек какого-то узкого коридора из красного кирпича, залитого тревожным светом алых фонариков, цепочкой алых капель уходящих куда-то под землю – «Ты должна пообещать мне, что не причинишь ему вреда. Ведь он сдержал свое обещание, правда? Теперь твоя очередь пообещать мне не трогать моего дядю Боунза».

Я промолчала, бесцельно комкая в копытах подушку. Пообещать? Это можно. Успокоить эту наивную дурочку. Отослать прочь легионеров. Всего на минуту остаться вдвоем с этим убийцей, преступником, мучителем, палачом – и… Сколько всяких диагнозов можно поставить внезапно умершему существу! Тем более старому, склонному к внезапным ухудшениям и без того подорванного здоровья, да еще и помариновавшемуся несколько часов на холодном зимнем ветру. Да, будут раздумывать. Будут подозревать. Но кто об этом узнает?

«Я буду знать» — мысль была короткой и ясной, как удар ладонью по разбухшей от влаги доске. От него по телу расходились колючие волны, ощущаемые всем моим естеством, порождая занимающееся ощущение недовольства, причем недовольства собой. Своими поступками и даже мыслями, словно тело само протестовало против задуманного разумом – «Я буду знать и помнить».

— «Мы поможем вам, мэм» — вздрогнув, я подняла глаза на Кавити, непонятно когда успевшую оказаться рядом со мной для того, чтобы притронуться раскрытым крылом – «Мы поможем не совершить ничего такого, о чем вы потом будете жалеть, мэм».

И я отступила.

Я отступила, Твайлайт! Я сделала шаг назад, затем другой, и отвернувшись, уставилась в чернеющее окно, ощущая, как ледяные пальцы глядят мои щеки, стряхивая с них набегавшую влагу, превращая ее в крошечные льдинки, с тихим шорохом рассыпавшиеся на ветру. Да, я знала, что теперь буду корить себя за это всю свою оставшуюся жизнь, которой, возможно, оставалось не так уж и много, но я не могла поступить по-другому, пойми. Если пони – те самые, которые приходили в ужас от любого насилия, и всеми силами пытались его предотвратить – ясно сказали мне, что я сама становлюсь похожей на тех, за кем охотилась все эти годы, то что я могла им возразить? Да, это звучит глупо, наивно, выспренно – но это то, как я могу объяснить охватившее меня чувство. Даже если те, с кем ты билась бок о бок, говорят тебе, что ты поступаешь неправильно – быть может, дело уже не в них, а в тебе самой? С годами пламя ненависти не потухло, но переродилось, став жаром углей, злобно ждущих своего часа под толстым слоем золы, и вот теперь, когда цель была, казалось, так близка…

«Наверное, это было слишком самонадеянно – пытаться стать защитником пони. Не способная защитить даже себя, я превратилась во что-то странное, пугающее, и окончательно потерялась в этом холодном, туманном лесу. Даже близкие говорят мне, что я поступаю неправильно… Но заточка, которой пырнули Графита – она тоже должна научить меня смирению? Или тому, что я должна не пускать все на самотек, а сделать то, что должно, своими копытами? А может быть, это намек, что мы еще не готовы?» — от раздирающих меня мыслей голова гудела и наконец разболелась. Лишь ледяные ладони зимнего ветра, то поглаживавшие, то хлеставшие меня по щекам, приносили толику облегчения, позволяя забыть об этом недобром, болезненном чувстве, поселившемся где-то в черепе, позади глаз – «Но тогда почему мерзавцам все можно, и сделав порядочно мерзости, им достаточно всего лишь прикинуться слабыми и беззащитными, чтобы тотчас же пробудить в окружающих сочувствие и жалость? Кто-нибудь посочувствовал мне в том подвале? Или той несчастной кобылке, которую замучали до меня?».

— «Вы хотели идти, мэм? Тогда самое время» — услышала я позади негромкий голос Госсип, когда цокот направлявшихся в мою сторону копыт оборвался на полушаге, остановленный чьим-то покрытым кольчугой крылом. Что ответила эта пятнистая пони, я не расслышала, или скорее, даже не поняла, глядя вперед, в темноту – и в то же время пристально вглядываясь во тьму, что свила свое гнездо внутри меня. Она казалась продолжением ночи, царившей за окном, и даже завеса из редкого мокрого снега не могла скрыть за собой стену мрака. Ни одного огонька, словно не было города, подковой окружавшего остров, только заунывный шум ветра да холод, ледяными пальцами пробиравшийся под доспех. Я лелеяла чувство собственной правоты, упивалась им, как упивалась местью, которой даже похвасталась перед теми, кому доверяла… И тем больнее было осознавать, что все, полагаемое мною незыблемым, ушло, просыпавшись черным песком между копыт. Колхейн оказался слишком живучим, окружавшие его пони оказались слишком добры, теневые воротилы оказались слишком умными, и в конце концов, я осталась ни с чем – лишенная сострадания, которое полагала ненужным, лишенная мести, и даже лишенная сочувствия тех, кого полагала своими союзниками, прошедшими со мною бок о бок через огонь, воду и медные трубы. Даже для них оказалось отталкивающим то, как я начала поступать, и как знать, не было ли это последним звоночком перед той мягкой камерой, где находят приют страждущие умы.

Кстати, мне давно следовало бы написать в Кантерлот и узнать, как проходит лечение того бедолаги, оказавшегося жертвой посттравматического стрессового расстройства. Настоящего птср, а не той лабуды, в которую этот диагноз превратили истеричные ипохондрики, с радостью приписывающие себе недоказуемые болезни, и я, ставшая жертвой местных диагностов.

Наконец, я нашла в себе силы обернуться, и посмотреть в глаза тем, кто еще недавно были моими подчиненными. Было странно не увидеть в них осуждения – только обеспокоенность, да и ту я приписала нежеланию связываться с опасной сумасшедшей, в которую я вновь превращалась, несмотря ни на что.

«Как же мне не хватает вас» — пришла в голову мысль, когда я медленно шла к креслу единорога. Пятнистая незнакомка исчезла, как исчезла и дверь, через которую она улизнула, и я почему-то была уверена, что не найду ее, даже если переверну вверх дном весь дом, и выломаю стену киркой и ломом. Оставшись один, постаревший обломок пони тяжело дышал, подрагивая на холодном ветру даже под пледом, и я обнаружила, что даже стоя над ним, с подушкой, валявшейся соблазнительно близком к копытам, не испытываю ничего – не злобы, ни сочувствия, ни прощения. Я просто разглядывала холодную темноту, царившую у меня внутри.

— «Почему?» — наконец разлепив ссохшиеся губы, прохрипела, глядя на свою жертву, согнувшуюся при звуках голоса палача – «Почему это не так… Все не так. Не так все должно было быть».

— «Потому что месть не приносит облегчения, мэм» — произнесла Госсип. Все это время она неслышно стояла у меня за спиной, готовая перехватить мою ногу, уже цапнувшую за угол подушки – «Только время. Понимаете?».

— «Но это значит, не мстить?».

— «Не месть. Правосудие» — оставшиеся кобылы и жеребец подошли, касаясь меня своими боками, словно пытаясь подержать через разделявшие нас ткань, войлок и металл теплом своих тел – «Мы сдадим его гвардцейцам, и через несколько суток его уже будет допрашивать детектив. И он сознается во всем, что сделал. И пони будут его судить».

— «Да. Пони будут» — выдохнула я. Его будут судить – но что может всплыть на этом суде? Чем это будет грозить тем самым пони, которые решат осудить зло, но вместе с этим узнают, что среди них бродят настоящие ожившие мертвецы? Тела, одержимые существами из далекого прошлого этого мира – что принесет это знание пони? И что будет, когда все узнают о том, как с этим связаны принцессы? Не на это ли рассчитывали теневые воротилы Д.Н.А., так удачно для них не обнаружившиеся в этом особняке? И не был ли Колхейн той приманкой, на которую решили поймать меня саму, подцепив за небо острым крючком закона с нанизанной на него наживкой из этого покалеченного существа?

«Планы внутри планов, а внутри них – другие планы».

— «Мы… возьмем его с собой» — наконец, выдохнула я, испытующе покачав кресло со сжавшимся в нем единорогом. Нет, оно было слишком тяжелым. Нужно было найти что-то более легкое, и теплое к тому же. Доставить в Бастион ледышку лишь для того, чтобы прикопать ее где-нибудь над обрывом, или экстренно переправить к врачу, было бы равно глупо – «Поэтому ищите теплые одеяла, из которых мы соорудим переноску. Или посмотрите, может тут какая-нибудь повозка имеется».

— «Официально санкционированный киднеппинг?» — удивилась Госсип.

— «Мне нравится твой образ мыслей, декан!» — огрызнулась я. Принять решение – это благо. Я приняла его, и мир, каким бы скользким, пустым и темным не казался, теперь был полем деятельности, полем боя, которое нам предстояло пересечь, или использовать в своих целях – «Но пока это только задержание. Его дальнейшую судьбу будут решать другие. Но я не оставлю его здесь для того, чтобы он вновь скрылся где-то на просторах страны, и в тиши частной клиники вновь учил пони злу».

— «Е тхохай Уби!» — простонал мерзавец. Раньше его голос заставлял мое тело дрожать, ощущая как по нервам проходится невидимый наждак, но теперь это монотонное гудение, дополненное артикуляцией кривившихся губ, вызывало только глухое раздражение. Да, Госсип была права, ненависть перегорела, оставив холодный и горький вкус пепла от давно сгоревшего костра. Ковыряться в нем – только пачкаться в золе и пепле, все больше и больше замазывая себя, пытаясь вызвать прежние чувства, и глядя на обрубок этого существа, уже не человека и больше не пони, я вдруг начала понимать, в какую пропасть катилась. Провозгласив себя палачом, я едва в него не превратилась – в наслаждающееся чужими страданиями, опустившееся существо, мало чем отличающееся от тех, за кем он должен следить. И именно это пытались объяснить мне окружавшие меня пони. Неловко, не всегда правильно, но именно это я была обязана понять – так, как учили меня принцессы.

«Не стала ли?» — мысленно спросила себя я, глядя на вцепившегося в мою ногу Колхейна. Его тонкие, паучьи конечности бессильно скользили по укрывающей мою ногу стали, но он все же цеплялся за нее, пытаясь что-то гудеть, не видя, что я не осознавала его слова. И сама же ответила себе, ощущая занимавшийся в глубине души стыд — «Нет. Еще не стала. Но была очень, очень близка».

— «Я не убиваю просто так, без причины, Колхейн. Но я хочу знать, кто она» — повинуясь моему кивку, пони выскочили в коридор в поисках необходимых для переноски предметов, оставив меня наедине с человеком, заключенным в теле единорога. Опрометчивое решение, надо сказать, ведь без их поддержки темнота вновь распахнула свою жаждущую утробу. Бездонную. Терпеливую. Ждущую – «Я не самое умное существо, но я знаю, что у тебя нет семьи или любых других родственников. Никто не посещал тебя в госпитале, кроме бывших партнеров по бизнесу. Так откуда взялась эта пони, которую вы пытаетесь выдавать за меня? Для чего? Неужели просто для того, чтобы обгадить мою репутацию, об которую копыта не вытирал разве что только ленивый? К чему-то по-настоящему крупному вы бы не подобрались, поэтому я хочу знать, в чем был смысл этой клоунады! И лучше бы тебе заговорить».

— «Эо пыл пыкас…».

— «Приказ. Отлично. Чей?».

— «Тохо, хто тепя ненавитит» — тщательно выговаривая слова кривящимися губами, проскрипел мой бывший враг. Бывший, потому что теперь я видела, во что можно превратиться, когда хочется жить несмотря ни на что, вопреки логике, здравому смыслу, и чувству собственного достоинства.

— «А, тот загадочный единорог» — при упоминании об ученике Брайта Колхейн злобно скривился – «Какой пронырливый, однако, господин. И что, где же он теперь?».

— «Икто е внает».

— «Ничего, найдем, дай срок. Сама найду, лично. И никакие Стив, Моу, и прочие ублюдки из прошлого ему уже не помогут» — пообещала я, услышав резкий свист за окном. Кажется, на улице начиналась какая-то движуха, и мне оставалось надеяться на то, что это было связано с моими распоряжениями, а не прибытием сил правопорядка. Сейчас это было бы слишком некстати – «Знаешь, Колхейн, меня всегда удивляло то, что ты, попав в это тело, не обратился за помощью. К любому настоящему единорогу, к властям… К принцессам, в конце-то концов! Все знают, все говорят о том, что они правят этой страной, и что они готовы помочь каждому своему подданному. Даже преступники, ожидающие суда, обращаются к ним за справедливостью – так почему так не сделали вы?».

Старик долго молчал, жуя тонкие губы под звук холодного ветра, настойчиво подталкивавшего меня в спину, которой я загораживала от него кресло врага.

— «Я уе устечауся с их ушеницей» — наконец, горько произнес он, и эти слова заставили меня забыть о ледяном сквозняке – «От фто шо мною штало. Какоф ушитель, такоф и уфеник».

Теперь была моя очередь долго молчать.

— «Ты посеял ветер, и пожал бурю» — произнесла наконец я. Что за чудовищный размен обвинениями мы затеяли, под грустный, тревожный напев холодного, мокрого ветра? Для чего терзали друг друга словами, когда все, казалось бы, давно было сказано? Но нет, мы не удержались, и вновь вскрыли старую рану, копаясь в ней кровавыми пальцами, пытаясь выдавить сукровицу и гной. Я не знала, что стояло перед глазами этого существа – уже не человека, но так и не ставшего пони, но сама видела перед собой Орзуммата, опять простонавшего что-то мне на ухо, и снова спрятавшегося в темноту. Где-то далеко-далеко, в другой части города, дернулся в опечатаном футляре меч, заставив завибрировать невидымые нити, связавшие меня с этим странным и страшным предметом, но я продолжала вглядываться в сидевшего передо мной жеребца, видя лишь расплескавшуюся внутри темноту.

— «Я хочу знать, где мне найти твоих подельников – этого единорога, ту троицу мерзавцев, и твоего доверенного партнера, доктора Вуда» — резкие трели свистков раздавались все ближе, выводя меня из мрачного оцепенения. Да, я подошла вплотную к той бездне, от которой раз за разом оттаскивали меня эти добрые существа, и теперь снова не дали в нее шагнуть, в полете раскрыв жуткие перепончатые крылья. Этот образ я старалась выбросить из головы, когда потянула из ножен свой меч, услужливо ткнувшийся под копыто.

— «А е наю» — как можно тверже произнес Колхейн, всем своим видом пытаясь доказать, что ничего от него мне не добиться.

— «Хорошо. Допустим» — вряд ли кто-то докладывал этому слепцу обо всех своих делах. Хотя воротилы из Д.Н.А. отнеслись к нему с уважением, обращаясь как с тяжело больным, но все еще уважаемым лидером преступной семейки. Вон, даже кровать со всем необходимым устроили в конце кабинета, больше похожую на какой-нибудь экспонат из музея или королевской опочивальни – «Об этом мы еще поговорим. Но я хочу знать все про ту, кем вы пытались меня заменить».

— «Токо имя» — упрямый старик видимо еще не подозревал о полосе светлой стали, уже занесенный над его головой. Поэтому он позволил себе мстительно ощериться, поглядев на меня розовыми провалами, оставшимися на месте вырванных глаз, и тщательно выговаривая слова – «Ее овут Руби «Lastochka» Раг!».

От слов, прокатившихся по кабинету, мое копыто дрогнуло, и меч громко свистнул, вспоров холодный воздух разгромленного особняка.

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 10

Вернувшись в Бастион, я боялась остаться наедине с самой собой и своими мыслями. С чернотой холодной, мокрой ночи за окном. Камер в подвале было не так много, поэтому наименее опасные задержанные остались сидеть на полу возле дверей, с опаской поглядывая по сторонам. Несмотря на задержку, удрать от гвардейцев мы все же успели, улепетнув прямо из-под носа стекавшихся к острову гвардейских отрядов. Увидев, как прибывающие подразделения, одно за другим, гонятся за уносящимися прочь от острова легионерами, я рассмеялась — наша тактика заманивания и ложных отступлений, незатейливо названная кем-то «веер» сработала, и теперь прибывшие гвардейцы испытывали острый недостаток в живых ресурсах, ведь подозреваемые вылетали не скопом, а по двое-трое пони, каждый раз пытаясь скрыться в самых разных направлениях. Само собой, слабоумием или слепотой они не страдали, поэтому все то время, пока мы летели до Бастиона, пыталась придумать оправдательную и очень официальную речь для Армед Фур, когда та явится за мной с кандалами, и всем своим отрядом. Увы, мысли путались и каждый раз перескакивали на Мейнхеттен, видневшийся вдалеке, яркими своими огнями освещая никак не желающую замерзать воду залива. Где-то там, не так далеко, находился еще один остров, мрачно и недружелюбно глядевший в ночь алыми огнями предупреждающих огней на вершинах наблюдательных вышек охраны, бдительно следившей за заключенными. Такого рода заведения тоже были приметами нового времени, понемногу заменяя исправительные работы изоляцией от окружающих, и мне вдруг стало интересно, что думала про это принцесса, когда-то провозгласившая социальной политикой отказ от взращивания криминальной среды. Пытаясь заглушить эти мысли, я пробежалась по Бастиону, проверяя готовность поднятых нами, да так и ожидавших команды на выдвижение, наличных сил. Я отправила еще пару клиньев в тот район, где скрылся Хай, приказав оказать всю необходимую помощь командующему Винду. Я угомонила громко возмущавшуюся погодную команду, попавшую под горячее копыто в подвал Бастиона, пообещав им долгий и вдумчивый судебный процесс по обвинению в соучастии в похищении пони, и прочих противоправных делах, тянущих на пожизненную выработку соли. Я меряла шагами мой-его кабинет, поминутно глядя в темноту за оставшейся не разбитой стеклянной перегородкой. Я…

Я лежала неподвижно, боясь дышать в темной, холодной мгле. Все вокруг было серым и неподвижным, как когда-то, вновь превращаясь в черный песок. Каждое прикосновение заставляло рассыпаться мебель и двери, мимо которых я бежала, и не могла добежать до светящегося дверного проема, маячившего где-то вдали, в конце темного коридора. Каждый шаг вызывал к жизни струи песка, в которые превращался пол, заставляя мои ноги погружаться все глубже и глубже в шуршащую черную бездну. Скользкий, похожий на чешуйки, он проникал в мои уши нос, рот и глаза, заставляя корчиться от удушья под тысячами, миллионами тонн черноты, пытавшихся расплющить мою фигурку. Но когда удушье уже брало меня за горло, и костлявыми пальцами фигуры в черном балахоне начинало выковыривать изо рта рвущийся наружу язык для последнего вдоха, тяжесть вдруг отступала. Нечто огромное появлялось из глубины, и раздвигая черную, шуршащую смерть, выносило меня на поверхность — жалкую, кашляющую, судорожно хватавшую безвкусный, лишенный запахов воздух широко открытым ртом. Хватавшуюся за край громадного хитинового кольца — одного из многих, что опоясывали непередаваемо огромное существо. Медленно выползавшее на поверхность, словно появлявшийся из океанских волн Левиафан, оно замедлялось, и остановившись, лежало неподвижно, терпеливо дожидаясь, пока я избавлюсь от набившегося в глаза и уши черного песка.

— «Почему?» — этот вопрос почему-то казался мне очень важным. Гораздо важнее расстилающегося вокруг, уже знакомого пейзажа, напоминавшего поверхность незнакомых планет. Барханы черного песка расстилались до горизонта, блестя, словно бесконечное море, изрезанное тут и там поднимающимися из него скалами, чернеющими под холодным светом незнакомых звезд. Гораздо важнее громады медленно вращающегося столба непередаваемо огромного смерча, размером с часть континента. Почему он продолжал приходить ко мне в этих снах – таких странных и жутких? Чтобы помучать? Напомнить о содеянном? Заглянуть мне в глаза перед тем, как снова и снова пытать, заставляя расплачиваться за все, что я натворила?

— «Ты должен ненавидеть меня за то, что я сделала. За то, что не услышала, не поняла… За то, что сотворила».

Мой голос был глухим и безжизненным, словно вылепленный из того же песка, что тихо шипел, тонкими струйками поднимаясь по воле холодного ветра, словно курящийся дым.

— «Нельзя ненавидеть огонь за то, что он жжется. Такова сущность огня» — заявил Червь. Несмотря на громадные размеры, голос его походил на низкий женский, или высокий мужской. Казалось, он был поистине лишен пола – «Увидев меня, твоя сущность потребовала действия. Ты – та, кто ты есть, и твоя сущность не может быть изменена. Но ее можно контролировать. Пока кто-нибудь — что-нибудь — не возьмет над тобою верх. Поэтому вас и боятся. Опасаются. Преклоняются вам».

— «Меня боятся и ненавидят. Я сама ненавижу себя».

Тишина. Только нестерпимо блестит антрацитово-черный песок, мягчайшие чешуйки которого щекотали мою потрепанную шкурку.

— «Ты та, кто ты есть» — вновь глубокомысленно заявило чудовище. Прокатившаяся по громадному телу дрожь толкнула вперед древнее существо. Где-то позади извивался гигантский хвост, поднимая в воздух мелко оседающий шлейф черной пыли, на много миль окрест выдавая движение огромного монстра, двигавшегося по поверхности черной пустыни.

— «Проснись» — нужно было вставать. Нужно было двигаться… Но зачем?

— «Спящий должен пробудиться».

Мои ноги и крылья обессилено лежали на громадном кольце, одном из многих, покрывавших Червя. Оно было теплым, странным на ощупь, словно пемза или застывшая губка, и имело странный, тревожащий запах, от которого шерсть шевелилась у меня на загривке.

— «Проснись. Почему ты дрожишь?» — движение ускорялось, и уже не извивающийся червь, а громада древней торпеды, с тупой и смертоносной целеустремленностью несла через черное море свою громадную, сигарообразную тушу, все дальше и дальше от суши, оставшейся где-то за спиной – «Проснись, Скраппи!».

— «Проснись!».

Судорожно втянув в себя воздух, я рванулась вперед, вырываясь из чьих-то лап, крепко вцепившихся в мою задергавшуюся тушку, так не вовремя запутавшуюся в одеяле.

— «Просыпайся, соня! Тебя даже весь этот шум не разбудил!» — я не знаю, откуда оно тут взялось, как и постель, состоявшая из брошенного на пол матраса и кучи белья, в которое я оказалась завернутой, словно мясо в пельмешке. Потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем я осознала, что большая комната с раздвижными панелями вместо одной из стен – одна из тех, что были в Бастионе, и что многочисленные головы, заглядывавшие в нее, принадлежат своим. И что обнимавшая меня кобылка тоже была своей, но прошло еще немало времени, прежде чем я до конца осознала, кто же находился передо мной, и с выдохом-стоном обняла вцепившуюся в меня Черри, пытаясь изгнать из мыслей и памяти черное море песка, в котором терялась удаляющаяся полоска, извивающаяся между дюн. Да, это была наша Черри, тормошившая и радостно бормотавшая мне что-то на ухо, пока я обнимала ее, не обращая внимания на то негодующие, то жалобные вскрики, с которыми она прикасалась к моей изуродованной морде. Рядом с нею, в какой-то поношенной котомке, недовольно вопили два маленьких жеребенка – еще совсем крохи, закутанные в кучу не слишком свежих детских вещей, по виду и запаху которых было видно, что стирали их очень и очень давно.

— «Она потребовала сразу же показать ей тебя, когда ты не встретила нас у ворот» — извиняющимся тоном произнес Хай, когда я прижала к себе разрыдавшуюся подругу, у которой, похоже, началась настоящая истерика, и укрыла ее крылом от любопытных взглядов сослуживцев, целой стаей порхавших туда и сюда по центральному проходу этого блока, протянувшегося от первого до последнего этажа, выглядывавших из каждой комнаты, с каждого этажа – «Ты заснула за столом, и не проснулась даже когда мы стянули с тебя эту броню, что здорово напугало Белочку. А уж когда я тащил тебя на спине до этой комнаты, вообще похрапывать начала. Это хотя бы немного ее успокоило».

— «Кого?!».

— «Да так… Не только твой тихушник умеет придумывать прозвища своим подружкам» — хмыкнул жеребец, по одному отдирая от меня копыта тихо подвывающей Черри. Я так со сна и не поняла, что именно он имел в виду, но когда я дернулась за Хаем и парочкой его подчиненных, бережно но твердо уводивших белую пегаску на соседний этаж, как мой взгляд упал на два орущих комочка, лежавших в копытах легионеров. Обалдев от подсунутого им горластого счастья, те растерянно оглядывались по сторонам, и явно не понимали, что же им предпринять по поводу столь важного поручения, и с облегчением отдали свою брыкавшуюся ношу бурчавшему что-то командиру.

— «Тоже мне, кобылы!» — ворчала я, устраивая малышей на чистой простыне, обнаружившейся в стенном шкафу, из которого, собственно, и состояла единственная стена этой комнаты. Вместе с низкими столиками, раздвижными панелями вместо стен, и подвешенными над потолком гамаками, она до боли напоминала какую-то азиатскую ночлежку, и это ощущение только усиливалось при взгляде на весь Бастион изнутри, поэтому я отложила в уголке памяти мысль плотно пообщаться с Квикки по поводу того, откуда она все же черпала свои идеи, когда строила этот дворец, напоминающий вонзенный в землю меч. Что ж, я еще не знала, что когда-то это станет стандартом для построек Легиона в чужих землях, а пока сноровисто раздевала детей, с отвращением отбрасывая в сторону не самые чистые одеяльца и распашонки – «Как с детьми общаться не знаете! Вот куда отсюда делась эта брюхатая кентурия, когда она нужна?».

— «Они в декретных отпусках, на полгода-год, мэм».

— «Сама знаю. Это был риторический вопрос, ведь это я все бумаги подписываю, между прочим» — вздохнула я, царапнув взглядом не вовремя высунувшуюся морду. Эта была мне не знакома – видимо, кто-то из нового пополнения. И видимо, успевшая подтвердить квалификцию, ведь на командующие посты обычно никого за красивые глаза, и список прошлых заслуг, просто не ставили – «Думаешь, кентурион, я только тем и занимаюсь, что с грифонами гоняюсь с огромным мечом?».

— «Нет, мэм. Вы еще халберд используете. И копье. И малый меч. И щит тоже» — принялась перечислять высунувшаяся из-за притолоки другая голова. Кажется, висение вверх ногами ее абсолютно не беспокоило, как и раздававшиеся вокруг многочисленные смешки – «А скажите, вы и вправду стали риттером Грифоньих Королевств?!».

— «Угу. Стала…» — распеленав малышей, я скривилась от запаха немытой шерсти, обильно смоченной детской мочой, после чего отшвырнула в сторону пришедшие в негодность вещи, и сурово воззрилась на хихикающих и перешептывающихся легионеров. Нет, это хрен знает что такое! Не суровая школа выживания для пегасов, а какой-то скаутский лагерь на выезде! Похоже, что без меня тут вообще расслабились, и решили, что жизнь удалась. Тогда понятно, почему их тут топчут все, кому не лень – «Но ничего хорошего из этого не выйдет. Ведь это все явно придумал не маленький принц. Просто кто-то изо всех сил пытался не допустить, чтобы я и в третий раз вернулась в эти Королевства, с дружеским визитом, ведь теперь, с этим сраным титулом, поступать так будет крайне неудобно. Опять же, в случае обострения миролюбия у наших наиболее вероятных союзников с севера, они вполне могут выкатить мне требования прибыть в Королевства, чтобы исполнить свой долг перед верховным сюзереном. И пусть всего на сорок и один день, но сами понимаете, как это будет выглядеть перед остальными. Так что да, это удавка, наброшенная мне на шею. Чересчур узкий поводок на глотке – чтобы кусать и приносить добычу была способна, а проглотить ее уже не могла. Так что подумайте над этим, прежде чем завидовать. Недаром говорили древние, что милость монархов – тяжелая ноша».

– «Оу, как все сложно» — почесав нос, вздохнула та под смешки остальных легионеров – «А вдруг…».

– «Так, ну и чего мы тут расселись? Вам тут что, сенат?! Подняли свои жопы, и метнулись за детскими вещами! Давайте, ищите на складах в междуэтажных перекрытиях – я уверена, что наверняка что-нибудь от этих пузатых да осталось».

— «Надеюсь, вы про вещи говорили, мэм» — снова несерьезно засмеялась какая-то пони, делая знак кому-то чуть ниже по лестнице. Всего лишь декан, но уже не такая молодая, как другие – явно в Легионе не первый год. Я научилась отличать таких с первого взгляда, чувствуя какое-то сродство с этими жесткими, быстрыми, скорыми на расправу кобылами и жеребцами, державшими в страхе весь молодняк.

— «Естественно» — проворчала я, провожая глазами ломанувшихся куда-то вниз легионеров, по мановению чьего-то крыла заложивших лихие кульбиты, и скрывшихся в мэжэтажных перекрытиях. Благодаря какой-то особенности проекта, там было достаточно места, чтобы передвигаться на полусогнутых – для лучшей вентиляции и отопления, как я слышала, но вместе с этим, там было еще и полно места для всяких не слишком нужных вещей, от одежды и продуктовых запасов, до старого оружия и брони. При мысли об этом я каждый раз ощущала охватывавшее меня чувство уюта, а копыта так и чесались забуриться в этот темный, теплый, пахнущий пылью и чем-то, что я назвала бы горьким запахом времени, лабиринт. Поэтому я не удивилась, что через какое-то время в комнате появилась пара узлов и большой чемодан, на которых чье-то хозяйственное копыто вывело полустертые надписи восковым карандашом.

«Детские вещи. Пользуйтесь свободно».

— «Благословите богини пони, и их доброту» — вздохнула я, когда кто-то умный или просто опытный наконец-то догадался принести таз с теплой водой, пару губок и мохнатое полотенце совершенно не героического розового цвета, да еще и с сердечками, вышитыми по краям. Вначале я попыталась просто обтереть их губкой, так как полагала, именно таким образом поступают все матери, но поняв, что моими копытами только клювы грифонам сворачивать, плюнула на показуху, и уже по-свойски помыла верещавших от ужаса малышей. Кажется они решили, что уродливая кобыла решила их попросту утопить, но я подогнула крыло, и положив детей на длинные маховые перья, аккуратно погрузила их в воду, и вскоре карапузики успокоились и даже заулыбались, когда теплая вода и губка согрели их, даря облегчение зудящим шкуркам. Мохнатое полотенце было воспринято словно чудовище, но крики продолжались недолго и поняв, что болтающая их в копытах кобыла хоть и сюсюкает что-то успокаивающим голосом, но все же домоет и вытрет их до конца, жеребята постепенно угомонились, и пригревшись в чистом, хоть и пахнущем пылью белье, только икали, нахватавшись приключений за этот день с головой.

— «А вы умеете обращаться с жеребятами, мэм».

— «Своих двое. Вот и пришлось научиться» — хмыкнула я, укачивая под крыльями малышей. Попав в теплый пух под крыльями, они успокоились и зевали, но все еще продолжали хныкать, и я догадывалась, почему – «Так, кобылы! Готовим вымя – дети голодные, а молока или смесей мы в этот час точно нигде не найдем. Кто первый? У кого полные бурдюки?».

— «Умммм…» — я втихую развеселилась, наблюдая как подчиненные растерянно чешут в затылках, и о чем-то перешептываясь, потихоньку пытаются прятаться друг другу за спины – «Мэм…».

— «Что? Как перед жеребцами ими трясти и разврат тут устраивать, так это пожалуйста! А двух крошечных жеребят покормить – так сразу у всех все пропало? Ох, и нахрена я вообще вас тут всех держу, а?».

— «Ну, возможно, из-за наших стройных ножек, мэм? Или красивых крупов?».

— «Скорее уж из-за охрененного чувства юмора, Вайлдграсс!» — устало рыкнула я, ощущая, как нарастающая тяжесть вновь наливает ноги горячим свинцом – «В общем, так – раз уж ты у нас такая говорливая, то подорвалась, и родила нам заменитель детского питания, живо! Деньги у сигнифера возьмешь, госпиталь отыщешь в городе – у них точно какой-нибудь заменитель кобыльего молока отыщется. Дадим пока нашему командующему лагерем немного поспать».

— «Не думаю, что она спит, когда ее жеребята не с ней, мэм» — осторожно заметила одна из кобыл, спускаясь вслед за мною по лестнице. После всего перенесенного нервы Черри не выдержали, и ей был необходим покой, но я все же решила проверить, не удастся ли подсунуть ей малышей. И им будет спокойнее с мамой, пока ее подчиненные носятся с накрученными хвостами по городу, пытаясь найти кобылье молоко, и ей самой это явно поможет – «По крайней мере, я бы не смогла».

- «Эх, молодежь…» — вздохнула я с видом умудренной жизнью старушки, подходя к закрытой перегородке одной из комнат, за которой мне послышались негромкие голоса – «Вот когда родите своего малыша, тогда и узнаете, как прекрасен, долог и безмятежен освежающий шестичасовой сон рядового легионера по сравнению с прелестями материнства! Живо научитесь засыпать каждые два часа, секунда в секунду, и в любом положении, при любом шуме, и даже вверх головой!».

* * *

В отель я вернулась поздно утром, решив прокрасться в свой номер через окно, словно опытный диверсант или ушлый любовник, возвращающийся с бурной свиданки. Увы, дел было слишком много — настолько, что я не стала тревожить Черри, забывшуюся тяжелым, беспокойным сном в объятиях Хая, и опять упорхнула из Бастиона. Наши враги не собирались ждать, события шли своим чередом, и не собирались останавливаться, поджидая взбалмошную пегаску, пытавшуюся заткнуть все дырки в плотине с помощью четырех усталых копыт. Я решила бить на опережение, и под утро сама прилетела к участку Мейнхеттенской Гвардии, где алая пегаска уже рычала что-то перед толпой журналистов и репортеров.

Знать бы еще, чем одни отличались от других… Но я решила, что это слишком тонкие материи для одной усталой, голодной, невыспавшейся кобылки.

— «Секундочку внимания, леди и джентелькольты!» — проложив путь через толпу с помощью плечей своих подчиненных, я поднялась на одну ступеньку крыльца Мейнхеттенского участка – «Сейчас будет сделано важное заявление! Сегодня ночью Легион, при поддержке Гвардии города Мейнхеттена, произвел специальную операцию в районе Говен… Горвер… В области этого сраного острова, мать его так!».

Среди пишущей братии раздались смешки, быстро переросшие в хохот.

— «В связи с произошедшим, хотелось бы сказать вот что: мы разберемся с этой проблемой. Мы разберемся с теми, кто бросил вызов Гвардии и Легиону. Но сколько еще есть тех среди нас, за кого некому заступиться? Кто считает, что кто-то злой и могучий держит в копытах его судьбу? Чьи близкие, друзья или знакомые были похищены? Кому приходится со страхом открывать по утрам газету, молясь пресветлым богиням, чтобы не найти в них некролог очередного несчастного, выловленного с бетонными сапогами на ногах?!».

За моей спиной раздался долгий, напряженный выдох капитана «Забияк». И я ее понимала – это было не просто заявление, а фактически, объявление открытой войны. И значит, время пришло.

— «Что, мои дорогие работники пера и бумаги, вам уже не так смешно?» — поведя глазами по сторонам, я развела в стороны крылья, словно удивляясь озвученному факту, после чего резко сложила их, и набычившись, уставилась вперед, стараясь не моргать от магниевых вспышек допотопных фотографических камер – «Что ж, понимаю. Поэтому я хочу, чтобы каждый житель этого города знал: если вас шантажируют, если ваши близкие были похищены; если от вас требуют нарушать закон, угрожая при этом расправой, если вы просто боитесь жестокости и насилия от кого бы то ни было – мы ждем вас. Приходите, и говорите об этом. Не слушайте преступников, которые вам угрожают – говоря вам не обращаться к гвардейцам, поницейским и легионерам, они боятся именно этого! Да, они боятся, что вы поступите именно так! Что так поступит каждый, кого они попытаются прижать в темной аллее! Их сила – в нашем страхе, нашем равнодушии, и мы должны побороть эту тьму, эту грязь! На каждую силу найдется другая сила – та, что защищает любого, кто был обижен, унижен, стал жертвой насилия – и Гвардия, Легион, пониция, все они будут этой силой. Если видите, что кого-то обижают, и вы способны вмешаться — делайте это, и не раздумывайте о каких-то последствиях! Преступники не думают о них, когда запугивают, обижают и делают страшные вещи! Даже если вы просто увидели и запомнили негодяев — сразу же сообщайте о них! Не дайте им скрыться, и вместе — вместе мы затопчем любого злодея, решившего паразитировать на нас! Пони мы, в конце концов, или нет?!».

Выкрикнув последние слова, я резко повернулась, и прошла мимо Фур в холл Мейнхеттенского участка, по дороге намекающе указав ей глазами на дверь. Долго наш разговор не продлился, ведь мне хотелось успеть вернуться в Бастион, чтобы вновь увидеть Черри и ее малышей, узнать подробности налета на фабрику… В общем, дел было невпроворот, но при выходе из участка я поняла, что просто не смогу разорваться, и сделать все одновременно – особенно когда поняла, что куда-то лечу, положив голову на круп Госсип, который обняла, словно укрытую сталью подушку. Распластавшиеся крылья сами держали в воздухе мою посапывавшую тушку, и лишь опустившись на влажную мостовую перед знакомым полотнищем входа, я поняла, что легионеры приволокли меня обратно в отель, в ответ на недоуменный взгляд ответив упрямо вздернутыми подбородками.

— «Приказ командующего Винда, мэм» — пожала плечами Госсип, провожая взглядом выходящего из отеля стильно одетого жеребца. Получив несколько монет, сопровождавшие его молодые пони подхватили увесистые чемоданы, и покряхтывая, поскакали в сторону вокзала, чтобы сдать их в багаж – «Он сказал, что вам нужно отдохнуть. Они с префектом Черри зайдут к вам после того, как все устроится».

— «Значит, Хай приказал?».

— «Да. Он ведь теперь новый командующий, так?» — заявила пегаска. Глаза ее, правда, при этом смеялись – «Значит, мы все подчиняемся новому командующему».

— «Ах вот, как?».

— «Ну, вы же сами сказали, что он теперь будет Легатом. Значит, он будет отдавать нам приказы, и мы будем слушать только его…» — нарочито скучным голосом пустилась в объяснения та. Стоявшие чуть позади бойцы из Соколиной едва сдерживали смех, услышав эти разглагольствования – «Ну, вы же понимаете, мэм…».

— «Госсип. А ты знаешь, сколько фунтов усилия требуется для того, чтобы сломать обыкновенному пони колено?» — вкрадчиво поинтересовалась я, делая шаг за шагом вперед, вынуждая рассмеявшуюся подчиненную попятиться, упираясь бронированным задом в жалобно звякнувшую дверь.

— «Несколько фунтов, да. Ты же говорила, командир» — хихикнула сиреневая кобыла, не обращая внимания на швейцара, возмущенно скребущегося с другой стороны подпертой ею двери – «Но ты обещала, что не будешь делать глупостей, и побудешь хорошей кобылкой».

— «Я?!» — удивившись, я даже забыла, что собиралась кому-то ноги за уши завернуть – «Нет! То есть… Нет, не помню. А я что… Серьезно?».

— «Конечно. Мы все слышали» — закивала та, освобождая проход, и приглашающе поводя бронированным крылом – «Мэм, вы же понимаете, что вам нужно отдохнуть. А мы посторожим. Один будет у двери, двое других в холле. Чтобы никто вас не побеспокоил».

— «Ну, хорошо…» — не слишком убежденным тоном протянула я. Наверное, так говорили маленькие девочки, встретив хорошего дядю, протягивающего им мороженое или конфету, и уговаривающего посмотреть коллекцию кукол у него дома – «Если я обещала…».

— «Конечно же. И не только нам, мэм».

— «Ох!» — ну, конечно же. Как я могла забыть? Наивная, помешавшаяся на мести, глупая кобылка, решившая, что дражайшая создательница, праматерь планов, интриг и тотального контроля, вот так вот возьмет и выпустит меня из своих цепких когтей? Если она добралась даже до моей избранной сотни, то дергаться было бесполезно, поэтому я решила не дразнить дракона, дергая его за усы, и покорно поплелась в номер, нервируя постояльцев отеля поскрипыванием стали и тяжелыми шагами обутых в сабатоны копыт, при звуках которого ежедневный пони-с-газетой, ставший для меня за эти дни неотъемлемой частью интерьера, постарался спрятаться за нее целиком. Я была тихой как ниндзя, легкой как балерина и ловкой, словно Берри, заметившая банку с вареньем. Поднявшись на лифте на четвертый, я осторожно поднялась на пятый по лестнице, и неслышными перебежками, на кончиках копыт, от укрытия к укрытию, умопомрачительными зигзагами добралась до своей комнаты, прошмыгнув мимо приоткрытой двери, и облегченно выдохнув, осторожно нажала на ручку, надеясь, что все будет в порядке…

— «Доброе утро, Скраппи. Пожалуйста, зайди ко мне, когда приведешь себя в порядок».

«А может, и не будет» — подумала я, а промелькнувшая в голове тирада заставила бы впечатлиться любого заслуженного боцмана торгового флота.

Что ж, несмотря на благожелательность тона, в голосе принцессы присутствовали какие-то нотки, заставившие меня рвануться в комнату, и развить лихорадочную деятельность, напоминавшую небольшой погром и набег. У нас были свои нормативы по подъемам по тревоге, но в тот день, уверена, я перебила их все, и если бы кто-нибудь имел неосторожность заглянуть ко мне в комнату, то всю оставшуюся жизнь рассказывал бы своим детям и внукам, как можно мыться, чистить зубы и сушить гриву одновременно, надевая при этом извлеченную из чемоданов одежду. Но думаю, мне это удалось, и вскоре я уже стояла навытяжку перед принцессой, по-уставному уставившись бараньим взглядом чуть повыше ее ушей, подобающе случаю выкатив глаза и придав себе максимально лихой и придурковатый вид, дабы разумением своим не смущать высокое начальство. Начальство поглядело на меня с абсолютно нейтральным выражением на морде, отчего мой хвост влип в задницу, отдирать от которой его пришлось бы с помощью лома.

— «Как прошел твой день, Скраппи?» — ну, к этому мы готовы. Заход издалека, участливый тон… Грядет выволочка, поэтому я не удивилась, когда обозревшая мою влажную от экстренного купания тушку кобыла только дернула уголками губ, и вновь развернулась к зеркалу, за стоящим возле которого столиком она, не торопясь, совершала свой утренний моцион. На этот раз ощущение страха было не столь всеобъемлющим, не превращало ноги в малиновое желе, и не ослепляло глаза необоримым ужасом, который всегда охватывал меня при приближении к белоснежной принцессе. Теперь это было лишь тяжелое чувство холодного кома где-то глубоко в животе, хотя я была уверена, что стоит ей поглядеть на меня так, как раньше – и я описаюсь раньше, чем успею сбежать.

— «Просто отлично!» — душ бодрил, особенно струи холодной воды, которые я включила в конце своей постирушки, но еще больше бодрила сама обстановочка. Интересно, и что же ей стало известно еще до того, как я успела вернуться? Журналисты еще не успели вернуться в редакции газет, наборщики – набрать текст на рамках для печати однолистовых, экстренных бюллетенях, да и сама Фур явно еще не догадалась, кто была главной среди тех, кто шнырял по ее городу, готовя что-то ужасное.

— «Хорошо. Тогда, быть может, мне стоит о чем-то знать?» — нет, еще не стало. Но догадывается, что если ее новая игрушка отсутствовала весь день и всю ночь, то явно для того, чтобы заняться чем-то небезынтересным для тысячелетней правительницы страны – «Или о чем-нибудь беспокоиться?».

— «Сомневаюсь. Но в дальнейшем придется решить один назревший, и даже перезревший вопрос» — расслабившись, я позволила себе переступить с ноги на ногу, и изо всех сил сжала челюсти, чтобы не выдать себя рванувшимся изнутри зевком – «Благо теперь с этим можно не торопиться. Теперь он уже никуда от нас не убежит».

— «И кто же?».

— «Эээээ… Вопрос?» — кажется, я чересчур расслабилась. Слишком быстро для того, кто стоял с утренним отчетом на ковре у правительницы страны.

— «Что ж, назовем его пока так» — прикусив язык, я уже не позволила себе обмануться покладистостью аликорна, чьи глаза следили за моим отражением в зеркале – «А что касается твоего поведения?».

— «Ну, я гуляла… Гуляла в… В парке!» — мы и в самом деле пролетали над парком, туда и обратно, и в моих словах не было ни капли лжи. Но была ли в них правда? Но мать его так, разве я была виновата в том, что этот сраный парк располагался почти в центре этого сраного города, и каждый раз попадался мне на сраном пути?

— «В парке?».

— «Чуть-чуть» — вспомнив о том, что Санни Скайз тоже полюбила бывать в этом месте, вышивая на коньках по ледяной глади замерзших прудов, я быстро исправилась, не доводя до того, чтобы быть пойманной на лжи – «Я гуляла по городу. Да. Летала, гуляла… В общем, видела много всякого».

— «И что же ты узнала?».

— «Ну… Я видела моду на жилетки и котелки» — тут я почувствовала себя гораздо увереннее. Никогда не любила врать, несмотря на то, что вы там себе напридумывали, Твайли, поэтому я даже проснулась, и бодро доложила о своих наблюдениях, даже не подозревая, что все больше себя выдаю – «Раньше, еще год назад, это была отличительная одежда профсоюзных деятелей. Ну, таких смелых и сильных ребят, которые приходили и вежливо беседовали с несогласными, убеждая их принять точку зрения профсоюза. А теперь это пошло в массы, и многие сильные и смелые пони начали носить такую одежду. Они даже так себя называют, «Мейнхеттенский котелок» или «мейнхеттенская жилетка», с гордостью, а остальные – с опаской».

— «И это было тем, что привлекло твой взгляд? Какие же мысли возбудило в тебе это наблюдение?».

— «Изменения в жизни пони становятся сильнее. Проникают в моду, культуру, сознание».

— «Что ж, Скраппи, ты подметила важную вещь, которую пропустили бы другие. Прогресс наступает не только там, где мы рассчитывали и что ты описывала в своем докладе несколько лет назад. Он затрагивает даже такие сферы жизни пони, о которых мы еще не догадывались. Взять хотя бы грифонов. Множество этих существ начало интегрироваться в наше общество из-за непрекращающихся гражданских войн. Мы приняли много беженцев, спасавшихся от Тьмы за эти полгода, и кто знал, что среди грифонов окажется так много тех, кто по своей природе склонен к ростовщичеству?».

— «Да, эти ребята жадные как… как драконы» – буркнула я, вспоминая свое общение с птицеголовыми господами, не принадлежашим к высшему классу. Знати не полагалось скупердяйничать по законам моды и изящного вкуса, но вот все, кто к ней не принадлежал, были еще теми скрягами и сутейниками.

— «А еще они обладают глубинным чутьем на цифры. Они отличные банкиры и математики, хотя для торговцев они очень странно понимают понятие «торг», в чем уже успела убедиться Луна» — посетовала непонятно на что принцесса. Что ж, я могла себя поздравить с верными выводами, ведь судя по этим словам, она уже приняла в расчет весь этот гордый и неуживчивый народ, встраивая его в свои планы – «Впрочем, пока они соблюдают наши законы и традиции, и даже изменили свою кухню, сообразуясь с потребностями и предпочтениями пони. В будущем я предвижу множество проблем и обид, но если мы проявим терпимость и участие к изгнанникам из своих земель, наши народы будут жить вместе, спокойно и счастливо, насколько вообще это возможно».

«Главное, чтобы не как кошка с собакой. Иначе может случиться, что она заложила такую мину в здание своей империи, что после взрыва останутся только обломки, под которыми выжившие потомки нас проклянут».

— «Но терпимость не означает вседозволенность. Поэтому я благосклонно приняла делегацию тех, кто решился сделать Эквестрию своим домом, и приступил к подножию моего трона, прося дозволения заняться ловлей рыбы. Они проявили редкое благоразумие, обуздав свою хищническую натуру… И тем непонятнее мне, отчего же та, что была облечена моим доверием, вдруг поступила столь неразумно, столь странно, если не сказать сильнее – преступно! Так?».

Переход от мирного разговора, журчавшего словно ручеек среди бескрайних зеленых лугов, к короткому и холодному обвинению, прозвучавшему будто удар хлыстом, заставил меня испуганно всхрапнуть и проснуться. Слегка повернув голову, она слегка запрокинула ее, встретившись со мною глазами, и этот взгляд заставил меня опуститься на все четыре ноги. Сама того не подозревая, я взбрыкнула, словно испуганная лошадка, и поднявшись на задние, испуганно прижимая передние ноги к груди, попыталась то ли отпрыгнуть, то ли начать крушить все вокруг от испуга. Разнежившись под убаюкивающий голос Селестии, я ощутила что-то наподобие холодного душа с последующим ударом ведром по голове, в который раз недооценив умение принцессы воспитывать тех, кто потом мог стать ее ученицами.

— «Скандал, драки, и в довершение всего – нападение на целый район. Почему ты устроила все это?» – холодно спрашивала меня принцесса, все так же не поворачиваясь ко мне, но я ощущала, что не в силах избавиться от взгляда этих лавандовых глаз, ставших похожих на горные цветы, скованные ледяной коркой – «Разве не этих пони ты поклялась защищать?»

В ответ, я пробормотала что-то.

— «Я не слышу ответа».

— «Эти пони украли добычу, которую я отдала в казну. Эти пони попытались нейтрализовать Гвардию и Легион. И эти пони похитили мою подругу и ее детей!».

— «Это все?» — я поняла, что все то, что казалось мне таким важным, для правительницы огромной страны значило меньше, чем драка двух пьяных земнопони где-то в деревенской глубинке. А может, даже меньше, ведь у них не было того, кто готов утереть им разбитые носы, пожурить, и пообещать, что все будет хорошо. Не было того, кто отправит их в больницу, построенные специально для их обследования. Не было того, кто позволит творить невесть что, считая все милыми шалостями и причудами домашнего зверька. Но было что-то, что не давало мне вновь скатиться в бездну самобичевания. Что-то, что ощетинивалось и рычало при мысли о Колхейне и его деятельных друзьях из Д.Н.А. Что-то, что…

— «Они бросили мне вызов, тетушка» – прошептала я, постаравшись как можно тверже взглянуть в глаза древней богине – «Они публично, при всех, бросили мне вызов!».

Повернув голову, принцесса долго и внимательно поглядела на меня.

— «Они украли деньги? Хорошо, мы роем землю, чтобы их вернуть. Они подставили меня, с помощью своих хитрых махинаций с этими нелепыми бумагами, испачканными краской? Я это проглотила. Я даже попыталась с ними договориться, и так, как ты учила меня, выслушала их напыщенные, наглые поучения о том, что в произошедшем никто не виноват! Мол, нет виноватых – с тобой поступают так, как ты позволяешь с собой поступать! Но когда бешеная собака обнаглела от безнаказанности, и решила откусить мне копыто или крыло – я выбила ссуке зубы! Потому что она – бросила — мне — вызов!».

Молчание длилось долго, и столь же долгим был этот взгляд лавандовых глаз, из которых понемногу уходил пугающий меня лед. Затем она развернулась, и так же молча вернулась к своему зеркалу. Постояв и не дождавшись ответа, я переминалась с ноги на ногу, пока, наконец, не заметила щетку для волос, лежавшую на столике возле принцессы. Осторожно подхватив ее, я провела мягкой щетиной по гриве разноцветных волос, поражаясь тому, как невесомо они выглядели, когда смыкались друг с другом, образуя воздушный, похожий на облако шлейф – и насколько тяжелым и плотным был каждый волос, похожий на полупрозрачную паутинку, окрашенную в определенный цвет. Касаться их чем-то жестким, вроде расчески, казалось настоящим святотатством, поэтому я продолжала разглаживать и укладывать эту сказочную гриву, успев поразиться тому, что уже не испытываю прежней паники от одного только вида этих густых и роскошных волос. Наверное, не все пропало бесследно, и тепло, поселившееся внутри после той странной ночи, сохранилось где-то внутри, даруя надежду на то, что я смогу, что я выдержу, что не оступлюсь на краю бездонной пропасти. Я исследовала его, постаравшись «направить свой взор» на интересующее меня явление, как говаривала Луна. «Разум приказывает себе – и встречает сопротивление» — так учил древний мудрец. «Разум не может до конца познать самое себя, являясь объектом самого исследования» — считали его последователи. Наверное, они были правы, но прислушиваясь к себе, я понемногу осознавала истоки появившегося внутри огонька. Семья – приемная, затем и моя собственная – мои родные держали меня в этом мире подобно якорям, но теперь появился исток – цепь, связующая поколения. «Да не прервется нить» — билась в голове одинокая строчка. Конечно, я не строила иллюзий — я была всего лишь экспериментом, который выпустили из пробирки, причем, вполне возможно, уже после, или незадолго до рождения Твайлайт, когда стало понятно, что... Нет, не спеши вчитываться в эти строки с колотящимся сердцем, подруга — я не стану писать ничего, что могло бы хоть как-то затронуть ваши взаимоотношения с принцессой. С ними тебе придется разбираться самой, и в эту тайну я не собиралась лезть до конца своей жизни, каким бы ни был итог. Это лишь мои подозрения, моя паранойя, изложенные в записке Принцессе Ночи, и пропавшие в темных глубинах дворца, где им и было самое место. Мне казалось попросту аморальным требовать к себе какого-то особенного отношения, ведь от мысли об этом внутренности завязывались пучком, а копыта от стыда были готовы свернуться рулончиками. Она была аликорном — загадочным, могущественным существом, и наверняка могла бы печь бастардов как блинчики, если бы не непонятный недуг, поражающий этих прекрасных созданий, как объяснили мне недавно диархи. Что уж говорить о каком-то чудовище из пробирки, появившемся, по словам Селестии, от безысходности и страха остаться одной? Наверное, я служила для нее воспоминанием обо всем неприятном, что осталось теперь позади, и от мысли, что мне пришло бы в голову крутиться у нее на глазах, каждый день, словно призрак минувшего, хотелось свернуться клубочком и завыть от отчаяния и стыда. Я как могла давила в себе это чувство, поневоле вспоминая взгляды белоснежного аликорна и то непонятное выражение, то и дело мелькавшее в ее глазах, когда она смотрела не меня — нет, я не могла бы вынести еще и это, когда вместо жалости к самой себе, при взгляде в зеркало я бы чувствовала еще и удушающий стыд. Нет, лучше уж было служить, жить как собачка в прихожей, существуя по прихоти могучих богинь, чем быть опостылевшей самозванкой, паразитирующей на доброте и чувстве ответственности за прирученное существо, оказавшееся неприятным иждивенцем. Поэтому я стянула железным обручем горько стучавшее сердце, и служила так, как умела, когда возвращавшаяся под вечер принцесса обессиленно стягивала с себя короткую курточку, шапочку и шарф. Я догадывалась что настоящая битва  развернется не здесь, а в умах и душах ее подчиненных. Пока я занималась тем, для чего меня сюда и призвали – была ширмой для настоящего боя – она готовила этот город к возвращению в лоно своей страны, и очень быстро мне пришлось вспомнить освоенное когда-то ремесло горничной, ухаживая за ней так же, как я заботилась когда-то о Луне: готовя к ее возвращению ванну с обжигающе горячей водой; лохматые полотенца и теплую пижаму, нагретую грелкой постель. Легкий ужин – пришлось бы труднее, если бы не та горничная, что вновь появилась на нашем этаже. Не знаю, что там она узнала по поводу произошедшего, но мои просьбы выполнялись теперь быстрее, чем я могла бы вообразить. Пригодились даже знания адъютанта Глиммерлайта «Челюсти» Туска, и помню, как однажды я буквально расцвела, услышав расслабленный, полный удовольствия выдох принцессы, облачившейся после душа в сухую и теплую пижаму, вместе с постелью сохранившую к ее возвращению тепло грелки, и моих усталых копыт.

— «Сегодня, проснувшись одна, я вдруг почувствовала беспокойство, переходящее в страх» — наконец, нарушила молчание Селестия. Осторожные движения щеткой, шуршавшие по радужной гриве, наконец сделали свое дело, и я увидела, как понемногу расслабились плечи и спина могучего аликорна, до макушки которого я смогла дотянуться лишь встав на прикроватную скамейку – «Я исследовала это чувство, и не боюсь признаться себе в этом. Я почувствовала страх обмануться в своих суждениях. Страх за то, что моя откровенность все испортила, и позволив себе расслабиться, я поддалась своим чувствам, взявшим верх надо мной».

— «Ты… жалеешь, что рассказала мне об этом?» — тихо произнесла я. Шурх-шурх, сверху вниз, волосы слипались в пряди, а пряди укладывались в розовые водопады, постепенно сливающиеся в один тяжелый, могучий поток.

— «Я боюсь, что это могло кое-кого натолкнуть на ошибочные мысли».

— «Я никогда бы не позволила себе… Мне даже не приходила в голову мысль о вседозволенности!» — возмутилась я, отчего даже перестала работать щеткой, выпустив особенно непокорную прядь, тут же свернувшуюся барашком возле уха принцессы – «Все, что я сделала, было взвешенным и обдуманным решением! Ну, ладно – не обдуманным и не взвешенным, но я точно знала, что делаю. Как тогда, с атакой на Грифус – я просто поняла, куда нужно бить, и что это должно быть сделано, чтобы не стало еще хуже. Все было сделано так, как я хотела это сделать – жестко, без предупреждений и уговоров. С последующим объяснением произошедшего для всех интересующихся. Я лишила их мозгового центра, который придумывал все творящиеся в Мейнхеттене мерзкие вещи, и теперь…».

— «И что теперь?».

— «Ну… Я не знаю» — сморщив нос, я постаралась добраться до пряди, потянувшись к ней с помощью щетки – «Но они явно поняли, кто я есть, поэтому моя роль ширмы себя исчерпала, вынудив меня действовать».

— «Даже так? Тогда чему же ты улыбаешься, позволь мне узнать?».

— «У тебя рог вырос за ухом» — не выдержав, хихикнула я, тыча копытом в лихой завиток. Скрутившись массивной спиралью, локон свернулся за ухом принцессы, и впрямь напоминая рог гордого обитателя заснеженных гор, и почему-то эта глупость, вырвавшаяся у меня при виде эдакого умаления Высочайшего достоинства, растопила тот лед, что позвякивал невидимыми льдинками в голосе и глазах белоснежного аликорна – «А давай второй так же закрутим? У правящей богини должно быть рогов больше, чем у всех, я об этом в старых книгах читала!».

— «Какая же ты еще глупая...» — вздохнула принцесса. Щетка вылетела у меня из копыт, и легонько пристукнув по макушке, несколькими ловкими движениями убрала непокорный локон, зачесав его в гриву – «Что ж, сделанного уже не воротишь, и нам придется действовать, пусть и раньше, чем я бы хотела».

— «Тогда почему было нельзя сразу объяснить, как я должна была поступать?» — поняв, что гроза, возможно, пронеслась мимо и тотчас, в сей же миг, меня не сделают очередным украшением дворцового сада, рискнула надуть губки я – «Вот если бы мне сразу сказали, что нужно делать…».

— «В жизни тебе будут слишком часто встречаться ситуации, когда некому будет подсказать, что же именно нужно сделать» — осадила меня кобылица, вновь принимаясь за веки, к которым подлетел тональный карандаш – «И даже хуже – все, что ты будешь видеть, все варианты, будут вести к чему-то плохому. И тебе придется выбирать между ними. Именно поэтому я не говорю тебе, что нужно сделать: во-первых, потому, что это будет не педагогично. А во-вторых – мне не ведомо какие пути видишь ты, и какие мысли зреют в этой лохматой, черно-белой головке. Но я уверена, что у тебя все получится. Ничто живое не стоит на месте — и мы не исключение. Наш жизненный путь петляет, и каждый день мы перерождаемся, становясь кем-то новым, когда открываем глаза. Каждый наш вздох, каждый трепет ресниц может преобразить этот мир. Поэтому не останавливайся, двигайся вперед. Нельзя оглядываться назад, а стремиться все дальше, веря во что-то прекрасное, что ждет нас за следующим облаком, следующим поворотом. Надеюсь, тебя удовлетворит этот ответ?».

— «Более или менее» — буркнула я, глядя на вновь задрожавшее веко. Похоже, столетия во дворце все же наложили отпечаток на принцессу, испытывавшую явные затруднения с этой нехитрой, казалось бы, процедурой, известной каждой кобыле – «Эээ… Нужно прикрыть глаз, и открыть рот».

— «Прости?».

— «Глаз прикрыть, и открыть рот. И веко перестает дрожать почему-то».

— «Никогда бы не подумала» — с легким, но искренним удивлением ответила Селестия. Решив последовать моему совету, она тотчас же опустила направившийся к глазу карандаш, с негодованием покосившись на мою прыснувшую от смеха мордашку, тихо угоравшую у нее за плечом. Уж больно забавный вид был у бессмертной богини… — «Что ж, раз я смогла вернуть тебе хотя бы толику хорошего настроения, то, в свою очередь, не отказалась бы узнать, что ты думаешь о сложившейся ситуации. Мы нашли тех, кто собирается создать нам неприятности?».

— «Так точно, Ваше Высочество!».

— «И мы постигли их замыслы и планы?».

— «Ну… Может быть?».

— «И в чем же они заключаются?».

— «В чем-то очень нехорошем, Ваше Высочество!» — принцесса снова бросила на меня взгляд через зеркало, но увидев, что я дурачусь, изображая образцового лейб-гвардейца, негромко фыркнула, ушами изобразив какой-то знак, оставшийся не расшифрованным, но явно говоривший что-то нелицеприятное об одной мелкой пятнистой вредительнице.

— «Не могла бы ты быть поточнее?».

— «Эй, я же просто глупая пятнистая кобылка, которая только и умеет, что стукать кому-нибудь по головам» — вздохнула я. Конечно же, я не была экспертом в вопросе финансов или политики, или еще какой-нибудь науке, требующей знаний и недюжинного интеллекта, но за проведенные в Мейнхеттене предновогодние дни я вдруг начала сомневаться в своих предположениях. И чем больше я думала, тем менее вероятной мне казалась идея сепаратизма, отделения города от страны. Это была сказочка для того, чтобы заманить меня в этот город, но вот истинные мотивы лежали гораздо глубже. Здесь все крутилось вокруг денег, и только их одних. Власть, влияние, теневой бизнес и криминал, все это делалось ради одного – ради денег, и их одних. И если я принимала это за аксиому, за непреложное, не подлежащее сомнению утверждение, то выходило, что даже украденный у меня миллион был не самым большим куском пирога, на который нацелились эти теневые дельцы. Но что тогда? Чему такому жуткому мог научить их Колхейн, что они не побоялись бросить вызов принцессам? Чем можно было обуздать правительниц огромной страны? Разве что… Да нет, бред какой-то!

— «Итак…» — увидев, что я и вправду задумалась, негромко окликнула меня принцесса. Хотя мне почему-то показалось, что она решила, что я попросту уснула с открытыми глазами, как это случалось во время дежурства у трона в жаркие летние дни.

— «Не могли же они решить захапать в свои лапы все финансы страны, выкатив тебе долговые расписки казны за эти несколько лет?!».

— «Что ж, мысль не лишена оснований. Хотя мне кажется, что эти леди и джентелькольты решили пойти немного дальше» — если Селестия и была разочарована моими мыслительными способностями, она ничем этого не показала – «К примеру, обрушить государственную финансовую систему».

— «Что? Зачем?!» — поразилась я, едва успев проглотить рванувшиеся из меня слова о том, что подобную дурь не смогла бы придумать и я.

— «Чтобы продвинуть идею создания резервного фонда казны».

— «А это плохо?» — вместо того, чтобы расслабиться от столь успокаивающих известий, я непритворно встревожилась, ощущая, как задница начинает сжиматься в тугой кулачок. Если я, по незнанию, собиралась устроить расправу над не замешанными ни в чем предосудительном клерками и банкирами, озабоченными безопасностью государства… — «Ну, вторая система-дублер, я имею в виду. Это же хорошо?».

— «Хорошо? Возможно» — согласилась принцесса. Закончив сложную борьбу с тональным карандашом, она с облегчением отложила этот инструмент визажиста, и принялась придирчиво разглядывать стоявшие перед ней многочисленные флаконы. Хотя мне вдруг почудились отблески некоторой растерянности в ее взгляде — «Система, не подчиняющаяся государству. Система, контролирующая финансовые потоки – метафорическую кровь в жилах государства. И система, находящаяся в частных копытах. Элитарный клуб по интересам, принять в который или не принять, будут решать участники этой системы. Как ты думаешь, насколько разумным будет отдать в доверительное управление незнакомым пони твой кошелек? Или кошельки твоих подчиненных? Всего Легиона? Не просто подчиненному тебе бухгалтеру, или наемному управляющему, но совершенно незнакомому финансисту, который и будет решать, сколько будут стоить имеющиеся у тебя деньги, и насколько хорошо можно позволять тебе жить?».

— «Это… контроль. Полный».

— «О, нет. Лишь частичный. Но от этого не менее жесткий, как трензель во рту».

— «Разве?».

— «Поверь, это так» — выбрав один из флаконов, принцесса открыла его и слегка потянула носом воздух, дрогнув точеными ноздрями, в глубине которых я вдруг увидела нежную розовую кожицу. И почему-то это странным образом повлияло на мои крылья и хвост, решившие вдруг зашевелиться на положенных им местах – «Что ж, раз у нас выдалась минутка, я думаю, стоит преподать тебе один важный урок. Или, как говорит моя дорогая сестра, «преклонить свой слух к мудрости», и узнать о шести уровнях управления. Какие ты знаешь, к примеру?».

— «Нуууу… Силовой?».

— «Все правильно, силовой. И это самый первый, и самый простой – управление силой оружия. Однако у него есть и самый большой минус – всегда видно, чье копыто держит копье».

Я вздрогнула, покрывшись холодным потом, когда эти слова, еще недавно пришедшие мне на ум, вновь всплыли в моей голове.

— «Какие ты знаешь еще?».

— «Эммм… Политический?».

— «Верно. Но несвоевременно» — я нервно хрюкнула, переступив с ноги на ногу, когда сознание само дорисовало на морде принцессы усы и изогнутую трубку – «Что ж, позволь я тебе помогу. Ведь перед политикой идут чуть менее действенные способы – например, одурманивающие снадобья и алхимические зелья, соли и алкоголь. Они губят не столь быстро, но их власть над народом куда значимей, поле для маневра гораздо шире, да и к тому же, дело можно поставить не только на самоокупаемость, но еще и получить огромную прибыль. Подорвать не только основы жизни народа, но и разрушить его социальные составляющие. Сюда же входит и развитой криминал, с его взятками, подкупом, и придворными интригами».

— «Но с этим же можно бороться, верно?» — мне показалось, что мой голос прозвучал словно просьба, как стон.

— «Верно. Если находится кто-то, кто не побоится замараться, и за волосы, за гриву и хвост вытащив свой народ из этого болота. Это может проходить кроваво или мирно, быстро или медленно, но да, это решаемый вопрос» — согласилась принцесса, поправляя влажной салфеткой линию век. Интересно, интересно – неужели у принцессы нет возможности приобретать несмываемую косметику у лучших алхимиков-визажистов? Или же она, как и я, считает доступные ей возможности лишь необходимостью, приложением к долгу принцессы? – «Поэтому мы переходим к следующему уровню управления – финансовому. Ведь тот, кто управляет деньгами, получает такие прибыли, по сравнению с которыми любая торговля солью или алкоголем приносит прибыли меньше, чем пыль. Если ты продаешь нужный товар за деньги, которые сам же и выпускаешь, то ты диктуешь условия. Нет твоих денег? Прекрасно, одолжу, или продай мне что-нибудь за них. Мы просто плавим монеты нужного нам номинала, в сколь угодно больших количествах».

— «Или акции» — прошептала я. Какая-то мысль, похожее на копье, возникла в моей голове, и я буквально почувствовала мягкий, но тяжелый удар, который пришелся прямо в лоб, пронзив меня насквозь – «Акции… Замена денег».

— «Возможно. На это лишь частный случай того, о чем мы с тобой говорили» — не подтверждая, но и не отрицая этого, благосклонно кивнула принцесса – «А мы переходим к следующему уровню управления – идеологическому. Насколько бы ни показалось тебе это парадоксальным, но он могущественнее денег, оружия и одурманивающих веществ. Мода, общественное мнение, привычки — в каком-то смысле это переписывание сознания. Своеобразное задание шаблонов поведения. Сам по себе он не кажется опасным, но именно он служит котлованом для фундамента второго уровня управления — исторического. Подмени историю народа, развенчай героев, воздвигни на пьедестал предателей и негодяев, и таким образом ты на века определишь будущее покоренного народа. И именно этими двумя уровнями оперирует политика, которую ты упоминала».

— «Так значит, политика – это то самое зло, которое…».

— «О, нет, Скраппи. Не стоит воспринимать мои слова настолько буквально» — усмехнулась принцесса. Я была уверена, что ее быстрый взгляд успел заметить, как конвульсивно дернулись мои копыта, словно ощутившие тяжесть рукояти меча – «Ведь есть еще один, самый главный, самый сложный, и самый страшный уровень управления покоренным народом. И имя ему — мировоззрение. Убеди тех, кем собираешься править, смотреть на мир твоими глазами, и ты обретешь над ними власть, которая будет довлеть поколениями, которая переживет и тебя, и твоих детей».

— «Ми… Мировоззрение?».

— «Истинно так, моя маленькая, отважная, но не слишком смышленая пони» — вздохнула белая кобыла – «Произошло очень многое за время твоего отсутствия, и глядя на произошедшее ретроспективно, обладая знаниями о том, к чему все привело, не все мои действия были удачными, и многие ходы таили в себе ошибку, увидеть которую можно лишь с точки зрения полученного опыта».

— «Пришлось подчиниться желаниям тех, кто обладает властью и богатством?» — я почувствовала, как что-то проскрежетало по эмали зубов, лишь через миг догадавшись, что я сама сжала их столь плотно, что смогла бы перекусить железнодорожную шпалу.

— «Я согласилась на многое, скажем так. Согласилась на множество мер, которые радостно приветствовали жители этой части страны – переход с фиксированной на плавающую процентную ставку, к примеру. Унификацию бита – драгоценные и полудрагоценные камни будут выводиться из оборота, заменяясь монетами разного достоинства, или банковскими чеками. Разрешила считать долговые обязательства ценными бумагами и даже страховать их – ты даже не представляешь, в каком ужасе была Луна!».

— «А что не так с кредитными обязательствами? Это же вроде бы как передача твоего кредита другому? Подленько, конечно, но вроде бы не преследуется законом?».

— «Если упрощенно? Вот представь, что у нас с тобой есть тысяча бит» – я хрюкнула от нервного смеха, ведь кажется, именно такую сумму я видела в кошельке, который мы взяли с собою из Кантерлота – «И я беру у тебя их под расписку, обязуясь когда-нибудь вернуть. Сколько у нас с тобой бит?».

— «Эммм… Тысяча. Как и было» — пусть я была не самым умным существом, но деньги считать я умела. Особенно чужие, попавшие в мои загребущие копыта.

— «Верно. Сама по себе расписка ценна лишь для нас, и ничего не значит в товарно-денежных отношениях в масштабе страны. А теперь представь, что эта бумага с нашими подписями, вдруг стала считаться эквивалентом денег, наравне с битами, указанными в ней. Сколько тогда денег в нашем кошельке?».

— «Ох ты ж еб…» — Я подумала. Потом подумала еще. И затем охренело выдавила из себя не самое литературное слово.

— «Манеры, Скраппи. Всегда помни о манерах. Хотя это привычная реакция любого, кто впервые сталкивается со сложными финансовыми инструментами. Теперь у нас две тысячи бит, не так ли?».

— «Но это же все фикция!».

— «А кто знает об этом?» – горько усмехнулась принцесса – «И это все упрощенный пример, незамысловатый, как азбука для жеребенка. Нам мало двух тысяч? Проворачиваем схему еще раз. Медленно? Добавим второго, третьего участника. А если разрешить еще и страхование этих сделок… Я не стану забивать твою лохматую черно-белую головку множеством сложных терминов и определений, но я готова воспользоваться словами моей сестры, которая в сердцах обозвала финансистов «продавцами воздуха».

— «А почему тогда это просто не…».

— «Запретить? Что ж, я долго сопротивлялась развитию финансовых инструментов, но боюсь, что запретительные меры приведут лишь к взрывному росту тех тенденций, которые с их помощью пытаешься обуздать…» — задумчиво произнесла Селестия, глядя сквозь зеркало в повторяющую саму себя даль. Поняв, что мне остается лишь не мешать стремительному току мыслей могучего разума, я вновь принялась за работу, сменив щетку на более жесткую, которой принялась охорашивать белоснежное тело – «Но принесут ли они такую же пользу, как вдумчивое управление? Что будет лучше – безжалостная прополка, или культивирование побегов? Решения, решения…».

— «Но если ничего не предпринять, то тогда те, кто все это придумал, одержат верх. А если нет – то значит, что все, изъятое у этих затейников, будет конфисковано в казну» — не утерпев, решила я поделиться своими сомнениями, и сама устыдилась того, что нарушила течение мыслей правительницы – «Ну, я имею в виду, что тогда огромное количество пони и других существ потеряют все свои деньги, оказавшись на грани нищеты…».

— «Ах, мои добрые подданные, мои маленькие пони. Многие, очень многие в этом городе пострадают от этого, ты права. Но что они сделали, когда вся страна, напрягая последние силы, отдавала их в борьбе со считавшимся непобедимым соседом?» – я не ожидала той горечи, которая прозвучала в словах принцессы. Как же сильно ударило по ней то, что происходило? Это и был тот самый перелом веков, о котором так много писали классики? Когда пони решали сами, что им делать и как жить? Если да, то именно так и рушились монархии, и я присутствовала при начале крушения очередной, лидер которой не успевал за стремительным током жизни, за этой гонкой, и видел, как власть просто уходит от него, так же стремительно и неуловимо, как едва заметная ранка, пульсирующая ниточкой кровавой струи – «Быть может, они покупали облигации государственных займов, или долговые купоны казны?».

Я промолчала, старательно укладывая каждую шерстинку, не рискуя переходить к огромным крыльям, каждое маховое перо которых могло поспорить размерами с обычным пегасьим крылом.

— «Но нет, они вкладывали свои биты в сомнительные предприятия. В тресты и фонды, которые обещали им удвоить, утроить их состояние, сделав биты из воздуха. И теперь, когда эти мыльные шары начали лопаться – должны ли мы спасать тех, кто когда-то считал самым главным в жизни свое личное благополучие, отвергая благополучие остальных?».

— «Поэтому мы должны найти тех, кто за этим стоит. Найти, и обезвредить» — она не спрашивала, она утверждала, поэтому я сочла за благо заткнуться, и не пытаться спорить с принцессой, каким-то внутренним чувством ощущая подавляемый, тщательно скрываемый, и оттого, почему-то, пугающе заметный гнев, вызванный ущемленным самолюбием той, что привыкла считать себя всеми любимой, боготворимой, матерью всех своих подданных — «Чтобы им в голову больше не приходили такие идеи».

— «Или договориться».

— «Но…» — а вот этого я не ожидала, и вновь опустив щетку, с недоверием и недоумением уставилась на аликорна. Неужели наказание подданных будет еще изощреннее, чем я могла бы даже представить?

— «Помнишь наш разговор про правителя и его права?».

— «Да. Право послать навстречу опасности, а самому остаться».

— «Но как не бывает прав без обязанностей, так и из этого правила, этого права, исходит иная обязанность для правителя: в первую очередь он обязан заботиться о своем народе. Денно и нощно думать о том, что на любых переговорах, на каждой встрече, в каждом разговоре он – это страна, это народ».

— «И поэтому…» — мне крайне не понравилось, куда шел этот разговор.

— «И поэтому он обязан вынести все. Улыбаться, даже если хочется плакать. Показательно сочувствовать, даже если тянет расхохотаться в морды удрученным неудачей врагам. Обниматься с такими тварями, от которых ощущаешь себя перепачканной после единственного прикосновения, уверяя в своем дружелюбии и совместном сотрудничестве. И самое главное – быть готовым поступиться интересами меньшинства в угоду тому, что нужно всему народу».

— «И значит…».

— «И значит, что те, кто решил связать себя и свое благополучие с этими леди и джентельпони, тоже получат урок» — голос принцессы, задумчивый и мирный до этого, вдруг лязгнул челюстями стального капкана, заставив меня содрогнуться – «И станут наглядным примером для тех, кто не поддался стадному чувству, от нерешительности или из природного благоразумия не поскакав вместе с толпой. Кто знал, что легких денег не бывает и то, что появилось у тебя, непременно исчезнет у кого-то другого».

Наступило молчание.

— «Помнишь, Скраппи, как мы обещали быть честными друг с другом?» — помолчав, осведомилась принцесса. Я уже не называла ее тетушкой, отказавшись от этого бесплодного слова так быстро, что и сама поверить себе не смогла. Но так и не решилась еще произнести про себя иное, хотя мне почудилось какое-то тоскливое ожидание, мелькнувшее в глазах аликорна – «Ведь ты была со мной честной, когда постаралась развеять мои опасения, не так ли? Тогда скажи мне это. Произнеси то, что у тебя на уме».

— «Нет».

- «Нет?».

— «Конечно нет» — заметив, как мои копыта сами собой опустили щетку для шерсти, я подхватила другую, с короткими и мягкими ворсинками, предназначенную для ухода за перьями, и провела по сложенному крылу, взглянув в глаза обернувшейся ко мне принцессы – «Ты ведешь, и ты отвечаешь. «Кто в ответе – тот и прав», и этому кредо я следовала всю свою жизнь. Если ты считаешь, что так правильно – пусть будет так».

Селестия промолчала, и я не знала, что означала эта тишина.

— «Это не красивые слова и не отговорка» — наконец вздохнула я, когда тишина стала по-настоящему гнетущей – «Этому следую я, этому я учила и своих легионеров. После всех своих политических кривляний, после всех неудач, как могу я тебя осуждать?».

— «Только лишь поэтому?» — спросила белая кобылица.

— «Не только» — потупившись, тихонько ответила я – «Я же знаю, что будет, если дать этому ход. Да, будет небывалый подъем, развитие техники, науки, магии может быть. Но ценой счастья и жизней тысяч. Миллионов. По телам «не вписавшихся в рынок» взойдут к своему счастью те, кто приспособится к переменам. И я всегда пыталась понять – а можно ли это сделать иначе? Не через мучения и горе многих? Пускай жертвуя скоростью, не в одно поколение, а в десяток – но без надрыва, без перелома хребта через колено?».

— «Думаешь, это возможно?».

— «А если даже нет?» — спустя миг, я и сама испугалась прозвучавшего в моем голосе вызова – «Что же теперь, опустить копыта, и дать желающим власти и денег то, что они захотят? Потому что они этого захотят?».

— «Разве этого недостаточно?».

— «Так пусть добьются этого сами!» — забываясь, рыкнула я, до хруста сжимая рукоятку щеточки для прининга – «И пусть только попробуют отобрать это у остальных!».

— «Что ж» — прищурилась принцесса, обжигая меня взглядом, от которого кружилась голова, а кровь начинала стучать в висках, словно боевой барабан – «Значит, быть посему. Их судьба будет лежать в твоих копытах».

— «Что?!» — а вот такой поворот притормозил меня не хуже, чем хороший пинок копытом в грудь, да на полном скаку – «Но я… Почему я?! Я обещала помогать, но…».

— «Очень верно сказано» — от этого лекторского тона я мигом увяла, чувствуя себя двоечником, припершимся на урок, оказавшийся завершающим экзаменом за целый год – «И мне, признаюсь, очень интересно, как сможешь ты справиться с поставленной перед тобою задачей. Ты поступала так, как считаешь нужным, и пусть я не могу одобрить твои методы, но все, что произошло, несло на себе отпечаток твоих решений, твоего опыта. И это был твой выбор. Ты видишь цель, и у тебя есть понимание границ, которые мы очертили в сегодняшнем разговоре — на кого бы я еще могла положиться в решении этого вопроса, моя дорогая Скраппи?».

От этих слов мой круп сжался до размеров детского копытца.

— «Но ведь я не лидер нации или финансовый воротила! Как я могу повлиять на всех, кого они соберут со всей страны?! Эти пони…».

— «Боюсь, что я попросту не знаю, о ком именно ты говоришь» — с нотками сожаления в голосе ответила Селестия, заставив меня попросту задохнуться от такой… Такой подлости, которую я, по своей наивности и простоте, перестала ожидать от царственного аликорна! — «К сожалению, я не знакома со всеми этими пони, или другими существами, о которых ты говоришь, поэтому мне сложно судить о их неправоте, или нанесенных другим обидах. Но я уверена что ты, узнав так много об их тайных и явных делах, готова тщательно взвесить их мысли, стремления и поступки, когда будешь выносить свой вердикт».

«Я посылала тебя сюда не для того, чтобы ты развлекалась, как раньше. И если ты что-то не успела — то это твоя, и только твоя вина. Ведь ты знала, для чего мы прибыли в этот город».

— «Но принцесса… Тетушка... » — проблеяла я, пытаясь воззвать к белоснежной богине, но осеклась, заметив как изогнулась в недоумении идеально очерченная бровь, пресекая дальнейшие попытки самоуничижения. Еще две или три недели назад я потешалась над раздавленным и униженным аликорном, точно так же, что-то жалобно блеющим под покровительственным взором принцесс — и вот теперь оказалась в абсолютно том же положении, но в отличие от Ми Аморе Кадензы была готова ползать на брюхе от ужаса, когда узнала, какая мне уготована роль, уже не понимая, что вообще несу — «Это же… Это же твои подданные! Наши подданные! О которых необходимо заботиться, как ты мне говорила!».

— «Конечно же я помню, Скраппи» — укорила меня принцесса. И даже фразы подобрала для этого точно те же, что использовала в разговоре со своей настоящей племянницей, или кем там, на самом деле, приходился ей розовый, как фруктовая жвачка, аликорн — «Поэтому я и поручила столь деликатное дело именно тебе».

Я поняла, что время для споров прошло, и белоснежная правительница четвероногого народа уже приняла решение, поэтому умолять было попросту бесполезно. Чего она желала добиться этим? Неужели затеяла все это лишь для того, чтобы поглядеть, не опьянюсь ли я мнимой вседозволенностью и жаждой вершить суд и расправу, размахивая во все стороны карающим мечом правосудия, одолженным мне на определенной богинями срок? Но нет, я отказывалась верить в то, что все это было затеяно там, в Кантерлоте — уж слишком расстроенной казалась принцесса, когда увидела изнанку той жизни, которую вот уже сотни лет видела лишь из окон своего дворца. Слишком нелогично, нервно, непоследовательно она вела себя каждый раз, когда мы оставались наедине. И я хотела, жаждала верить, что когда мы найдем зачинщиков того, что заставляет пони страдать, то она сама, как и полагается боготворимой правительнице всего понячьего рода, примет бразды правления, и рассудит всех так, чтобы все остались довольны, и всем сразу же стало хорошо.

— «Но почему...» — при взгляде в эти лавандовые глаза, я вдруг ощутила отчаяние. Отчаяние того рода, которое стараешься не показывать никому, пряча его глубоко в душе. Я знала это чувство — то были обманутые надежды, когда то, что ты жаждала всей душой, вдруг превращалось в тот самый украденный рай, когда вместе с вожделенной властью приходила и необходимость решать, кого придется наказывать за проступки. И тем больнее было понимание, что повелительнице целой страны, почитаемой наиболее ортодоксальными жителями богиней, уже недостаточно просто наорать, как мне, на накосячивших подчиненных, отправляя их на подумать с зубной щеткой в сортир — ведь те, кто пострадал от их действий, будут следующими, кому ты посмотришь в глаза. Но разве для того, чтобы научить этому простую пегаску, просто отработанный материал, который еще не отправили куда подальше из-за некоторой сентиментальности, присущей этим удивительным и древним существам, недостаточно было просто объяснить это на словах?

Или педагогические приемы аликорнов не менялись в течение веков, что бы там ни говорила Селестия?

— «Хорошо. Мы решили быть друг с другом честными. Не так ли?» — вцепившись копытами в ковер, я подалась вперед, ожидая освобождающего меня откровения — «Поэтому есть еще одна вещь, которую мне было необходимо учитывать, Скраппи».

«Фуууух! Неужели… Неужели пронесло?!».

«В конце концов, они сами бросили тебе вызов» – пожала плечами принцесса, доставая из шкафа свою шапочку, шарф и коньки.

* * *

Идя по отелю, я вспоминала эти слова, звучавшие у меня в голове, ведь от них веяло чем-то очень древним. Я ощущала, что едва-едва разминулась с чем-то очень серьезным, что принцесса вначале пришла в настоящий гнев оттого, что я посмела наброситься на ее любимых подданных. Но затем, вместе с заслуженным наказанием, почему-то приняла мою мысль, мою точку зрения, и это сбивало с толку и оглушало не хуже удара копыта. Почему она согласилась с моим глупым и нелепым доводом? Разве не должен политик плевать на всякие оскорбления и провокации? А ведь я ощущала, что она восприняла этот довод – единственный из всех! – абсолютно спокойно, и даже согласилась с ним, что определило исход ее размышлений. Мне казалось, она буквально подталкивала меня не стесняться, и поднять грандиозную бурю, выведя на улицы Легион, и…

И что дальше?

— «Что-нибудь прикажете, мэм?».

— «Спасибо, нет. Сегодня я до вечера занята» — ввалившись в комнату на негнущихся ногах, я встретила давнишнюю горничную, перестилавшую оставшуюся нетронутой этой ночью кровать. Забавно, я так и не удосужилась узнать ее имя, несмотря на усилия, которые приложила к тому, чтобы при ней осталась ее работа и место в не самом дешевом отеле Мейнхеттена. Что это — гордыня? Или же простота, которая, по словам предков, была куда как хуже воровства?

— «Этим вечером прикажете подать как обычно?» — похоже, она намекала на очередной поздний ужин принцессы.

— «На всякий случай попросите держать разогретым. Если не трудно» — предстояло действовать, и действовать быстро. Очень скоро мое обращение услышат те, кому оно предназначалось, и предпримут собственные шаги. Поэтому предстояло вновь бить на опережение, и обламывая копыта рваться вперед, принимая на плечи и грудь удары врага. Но для этого, как и раньше, понадобятся доспехи, грудой сваленные в ванной, до которой у копошащейся возле постели поньки копыта пока не дошли — «Если я не вернусь, то пожалуйста, подайте в соседний номер, хорошо?».

— «Обязательно» — закивала та, с неловкостью переминаясь с ноги на ногу — «Спасибо. Вы так добры… И вы такая прекрасная пара».

Смысл сказанного дошел до меня не сразу, заставив споткнуться на половине шага до ванной комнаты.

— «Эээээ… Ну…» — она ушла. Она точно ушла. Я видела, как она одевалась, но стоило этой лихорадочной мысли промелькнуть у меня в голове, как мне отчетливо послышался раздавшийся где-то неподалеку пугающий смешок.

— «Просто дверь была открыта, и я видела, как вы сидели перед зеркалом и долго-долго глядели друг на друга» — продолжала разливаться соловьем кобылка, в то время как я едва не навернулась в кучу железа, услышав эдакую похвалу — «Я бы так хотела найти кого-нибудь, с кем можно вот так вот просто сидеть и молчать, глядя друг другу в глаза!».

Помнишь, что я писала про душ из холодного пота, Твайли? Забудь. Жалкая имитация. Никакого сравнения, честное слово.

— «Не думать! Не думать! Я… Я подумаю об этом завтра» — лихорадочно шептала я, когда разоткровенничавшаяся горничная наконец-то ушла, дав мне возможность выглянуть из своего убежища в ванной. Все эти загадки, все эти странности, которые окружают вас, аликорнов, пугали меня до усрачки, и если бы она заявила, что вообще не видела в тот день белой пегаски с розовой гривой, я бы точно забегала по потолку, с воплями вырывая последние клочья гривы. Но это было потом, а тогда я загнала эти жуткие, пугающие мысли подальше, в глубины разума, с неизбежностью обреченного ощущая, что ночью они непременно появятся вновь, заставляя будить своими стонами окружающих меня пони. Дом в моей голове давно рухнул, холм разлетелся и стал воронкой, на дне которой, среди обломков несокрушимого бункера, таилось что-то ужасное, какая-то дыра, ведущая в самую бездну, и единственным способом спрятаться от накатившего страха была работа, в которую я собиралась окунуться с головой, появившись в холле в полной своей выкладке — для полноты картины только знамени не хватало. В остальном же все было на месте — тяжелый, давящий доспех штурмовика, предназначенный для прорыва блокады, атаки одоспешенных риттеров и боя в первой линии строя; пара мечей — Фрегорах и Шепот Червя, который я, не мудрствуя лукаво, тащила за собою, и наконец — покрывало с дивана, прикрывавшее мои плечи и спину вместо плаща. Увидев такое безобразие, швейцар решительно двинулся в мою сторону, явно не собираясь выпускать из отеля, но столкнувшись нос к носу с одной из сопровождавших меня кобыл, живо рванувших на перехват, глуповато заулыбался, и отчалил обратно ко входу, настороженно косясь на этих чересчур шустрых пегасок, от каждой из которых отчетливо пахло железом, насилием и пролитой кровью.

И вновь, как всегда, погода в этой части страны была абсолютно премерзкая. Порывистый и холодный, ветер со стороны моря рвался в ущелья улиц, образованных стенами высоких домов, неся вместе с собою мерзкое ледяное крошево, сыпавшееся с серых, бракованных облаков. Но несмотря, а может, и благодаря предпраздничному времени, когда до Дня Согревающего Очага оставалось всего лишь несколько дней, улицы были буквально забиты толпами гуляющих, не побоявшихся выйти в такую погоду. Ни холодный ветер, ни влажная хмарь, ни мокрая крупа вместо снега, сыпавшаяся на гуляющих, нисколько не охладили горячие головы, носившиеся по улицам, от одной толпы до другой. Деловитые, собранные, напряженные, они походили на взведенные пружины, и в сочетании с наигранной веселостью создавали тревожащее ощущение даже не праздника, а какого-то важного мероприятия, поэтому очень скоро я научилась распознавать этих массовиков-затейников, ощущая распространяющиеся от них волны тревоги, кругами расходящиеся по толпе. Впрочем, не все вышли на улицы просто так, повинуясь сиюминутным порывам или намекающим шепоткам начальства, знакомых или представителя профсоюзной ячейки — большая часть пони заканчивала предпраздничные дела, чтобы последовать примеру столицы, и весело встретить новый, 1097 год от создания этой страны, посмотрев на расползающийся по улицам стихийный парад. Центральный парк был забит, на замерзших озерах было не протолкнуться, и как бы ни подводила погода и Погодный Патруль, я была уверена, что в эти дни никому не грозило провалиться под лед, пока в парке,  день за днем, среди ничего не подозревающих пони, мелькали розовые шапочка и шарф одной белоснежной пегаски, изящно резавшей лед на незамысловатых коньках. Конечно, я могла бы отправиться прямо туда, но мне захотелось узнать, что же думает тот самый народ, о котором так жарко говорили мне очень умные и убежденные в своем праве единорог и земнопони, о множестве патрулей, порхающих над крышами зданий. Я отправилась в Бастион, и поговорив с Хаем, отправила половину расквартированных в башне сил патрулировать город, пресекая возможные беспорядки. Но странное дело — все было чинно и мирно, и даже вездесущие обладатели жилеток и котелков куда-то исчезли с переполненных улиц.

Впрочем, скоро я получила ответ и на этот вопрос.

— «Я хочу говорить» — без приветствий и предисловий пророкотал Клэм. Это в его повозку я, кряхтя, забралась, когда та приостановилась передо мною, и вновь зарулила в толпу, шествующую парадом по широким авеню. Большой фургон, выкрашенный в праздничные — алый с золотом — цвета, был превращен в передвижную платформу, на которой одетые в лохмотья и тряпки здоровяки, подпоясанные веревками, мрачно таращили на прохожих подведенные тенями глаза, изображая из себя то ли зомби, то ли собравшихся возле костра средневековых бомжей — «Для чего ты приехала в этот город?».

— «По делам» — односложно ответила я, пряча усмешку при виде парочки насторожившихся здоровяков, сидевших по бокам своего шефа. Кроме них, в экипаже присутствовала незнакомая мне лиловая единорожка — я запомнила ее по кокетливым голубым прядям в фиолетовой гриве, сочтя их подражанием стилю самой юной из принцесс. Но мой взгляд привлекла не ее модная прическа или забавная метка в виде падающей фиолетово-белой звезды с голубым хвостом, а блокнот, карандаш и какой-то пухлый ежедневник с многочисленными закладками, который она легко удерживала в бирюзовом поле телекинеза. Что ж, видимо этот качок решил подстраховаться, и приехал на встречу во всеоружии, захватив с собой сильного единорога, способного доставить любому недоброжелателю кучу проблем. Или прикрыть нас от чужой магии, если эти рогатые господа были способны и на такое.

— «Не свисти».

— «Ты первый начал» — сложно сказать, что придавало мне уверенности, и позволяло напропалую хамить этому немаленькому жеребцу, размерами не уступавшему своим подчиненным. То ли полный доспех, в который я упаковала свою постанывавшую от усталости тушку, то ли трое пегасок, околачивавшихся снаружи, и без стеснения заглядывавших в окна повозки… Конечно фургон, качнувшийся под весом вскарабкавшейся в него пегаски, заставил насторожиться охрану единорога и без моих охранниц-конвоиров, упакованных в свои приметного вида доспехи, но думаю, меня не спасло бы ни одно, ни другое, приди в голову этим бугаям меня по-тихому придушить.

— «Зачем ты вообще сюда прилетела? Здесь разберутся и без тебя».

— «Да вот, захотелось посмотреть на праздники. Знаешь, сколько раз в жизни я справляла начало нового года вместе с пони, в кругу семьи? Всего два, причем один раз меня нагло похитили, поэтому он тоже не считается» — фыркнула я, поправляя свой импровизированный плащ из одеяла — «Ну, и заодно поглядеть на тех, кто решил себя поставить выше других».

— «Все, чего я добился, заработано вот этими копытами и своим горбом! Я никогда не ставил себя выше других пони!» — мгновенно отреагировал жеребец, словно мои слова и в самом деле задели его за живое. Они, а не насмешки или речь его подельников, полная иронии, недосказанностей и угроз — «Моя мать горбатилась на фабрике, пока отец вкалывал в порту. Хотели дать нам всем образование и возможность жить так, как мы захотим. Я всегда стоял за простых работяг. Даже свой спортзал не променял на столичный, когда стал знаменитым. И я всегда стоял за них как гора!».

— «Верю. Но что же тогда ты приготовил для них?» — разговор с принцессой позволил мне если не собраться с мыслями, то хотя бы обратить взгляд на то, как легко меня окрутили всего лишь словами, а не мечом. На ту вонючую трясину, куда меня так легко затянул разговор с этими воротилами бизнеса, легального и теневого, заставив попытаться воевать против них на их собственном поле, понемногу скатываясь в ту же пропасть, где сидели они. Даже не изображать, а почувствовать и принять внутри тот факт, что я теперь такая же, как они. Одна из них. И это пугало, вызывая озноб почище холодного, влажного ветра Большой Подковы — «Кому ты собираешься помогать? Допустим, вам удалось оторвать от страны этот город. Допустим. Всеобщим голосованием, например, или какими-нибудь политическими процедурами — удалось же это Сталлионграду, в конце-то концов, да?».

— «Да. И мы выиграем. Фабрики и мастерские не будут закрыты. Рабочие сохранят места».

— «Серьезно?» — я наклонилась вперед, ощущая, как стукнул по груди белый шар из драконьей кости на рукояти Фрегораха, вновь пристегнутого к моему плечу — «И какова же будет цена победы? Каков будет приз? Власть над не слишком большим количеством полезных вам пони, в то время как бонусом пойдут остальные тысячи — голодающие, озлобленные, дерущиеся за каждый кусок? Рвущие друг друга в попытке забраться повыше, и ради этого встающие на спины других, не обращая внимания на хруст ломающихся под копытами позвонков?».

— «Мы перестанем зависеть от зазнаек из Кантерлота!».

— «Так вы уже независимы от них, дальше некуда! Осталось только границу нарисовать!».

— «Не пищи!» — если бы не гул толпы вокруг повозки, нас бы точно услышали все вокруг, но даже повысив голос, мы не смогли бы перекричать барабанный грохот и трубные визги оркестра, решившего, что полузадушенного пищания флейт и сиплого воя валторн праздничному шествию только и не хватало, вместе с выдуваемым ими бравурным маршем — «Они нами управляют! Управляют всей страной!».

— «Если бы они управляли всей страной, меня бы тут не было! И не было бы никаких профсоюзов и их деятелей-бандитов в жилетках! Вы и так почти отделились от всей страны, но все еще хотите больше, больше и больше!» — если Клэм решил, что голос спортсмена заставит заткнуться растрепанную пятнистую кобылку, то тут его ждал грандиозный облом. В конце концов, не он один срывал глотку, перекрикивая толпу, но только на стадионе, а не на поле боя, как я — «А больше вам не дадут! И вы начинаете жрать друг друга, как пауки в банке! Сначала тех, кто слабее, а потом вцепитесь в глотки друг друга!».

— «Заткнись уже! Не смей обливать грязью профсоюзы!» — зло рыкнул белый жеребец, уставившись на появившиеся в окнах головы в шлемах. Скошенные, похожие на долото, они выглядели достаточно угрожающе для того, чтобы заставить не дергаться даже двух его шкафообразных подчиненных, чьи уши уже ненавязчиво щекотали длинные, широкие ножи, один из которых я впервые увидела когда-то в копытах у Кавити.

Интересно, случись что -  они и вправду нажали бы на рукояти?

— «Спокойно, Госсип. Мы просто разговариваем» — успокаивающе буркнула я, махнув обутой в железо ногой, стараясь ни единым жестом не выдать посетившую меня неприятную мысль — «Я всегда считала профсоюзы делом хорошим. Они позволяют отстаивать свои права рабочим. Но без контроля, они превращаются в тех, с кем они раньше боролись, что ты и продемонстрировал, сделав из них огромную банду. Даже опознавательные знаки из жилеток и значков нацепил. Но взяв положенное, без контроля остановиться очень сложно, знаю по себе — и они стали брать чужое. Вот и скажи мне, скольких ты планируешь разорить, как твои подельники? Скольких оставишь замерзать на улицах, лишенных дома?».

— «Это все навоз!».

— «Правда? А давай завернем твою колымагу, и поедем к вокзалу? Посмотрим по подворотням, вдруг кого и найдем, а? Принцесса была просто в полном восторге, когда узнала об очередях, выстроившихся к бесплатным кухням для бедняков! Кухням, которые ей предлагали создать еще несколько лет назад, чтобы «подкармливать» разорившихся пони! Хотя она запретила это делать, и даже выпустила декрет, по которому каждый пони имеет право на труд и достойную плату!».

Мы замолчали — я, и наклонившийся ко мне жеребец, возвышавшийся надо мною не хуже горы. И в этой тишине еще отчетливее раздались какие-то ненатуральные выкрики радости, доносившиеся из толпы. Словно стоявшие вдоль улиц жители города пытались развеселиться при виде праздничного шествия, но уже не помнили как это делать.

— «Угу. И выражение у нее на морде было примерно такое же» — едко хмыкнула я, откидываясь на сиденье, когда мои железноголовые соглядатаи отошли от окон, продолжив рысить рядом с повозкой, двигавшейся в толпе — «Обалдевшее. Если не сказать, охреневшее. Или ты думал, я тут с вами в игрушки играю?».

Замерший с приоткрытым ртом жеребец наконец громко выдохнул, и молча уселся обратно на диван экипажа, сверля меня своими маленькими глазками, прятавшимися под громадами сошедшихся вместе бровей.

— «Видишь, оказывается, я не просто так да и не напрасно приехала в этот город. А ты? Скольких ты планировал обездолить, чтобы Ханни Би могла ублажать свое эго, подкармливая нищих, словно собак? Чтобы Рут продолжал оболванивать окружающих, поливая грязью всех, кто выступает против заказчиков? Чтобы Вейн заработал сотни тысяч, и усадил свою тощую задницу в кресло мэра? Кем собирался расплатиться за амбиции этих господ?».

— «Захлопни свой рот!» — наконец глухо рыкнул Клэм, переходя затем на глухой рокот, едва ли не сливающийся с гулом толпы. По его знаку громилы отвернулись к окнам, старательно делая вид, что мы тут одни, и только единорожка, изображавшая секретаря, все так же держала перед собой позабытые писчебумажные принадлежности, круглыми глазами глядя на эту схватку моськи со слоном — «Я догадывался, что все это полный навоз. Но все знают, что принцесса сейчас в Кантерлоте, а ты туда не писала! Металась по городу, разыскивая свои биты!».

— «Аааага...» — вздохнула я, вновь покосившись на странную единорожку, испытывая при этом противоестественное желание ткнуть в ее ауру телекинеза своим маховым пером. Просто для того, чтобы услышать ее писк от сорванного заклинания — «Кому, как не всем, это знать. Нет, ты вправду решил, что я буду тебя в чем-то убеждать? Странно. А ты вроде казался не слишком тупым для качка. Я об этом оговорилась только потому, что посчитала, что пони, заботившийся о простых работягах, не может быть полным говном. Что тебе не все равно, что тут происходит. Выходит, я ошибалась?».

— «Нет. Не ошибалась» — помолчав, ответил Клэм. Голос белого единорога вновь стал глух и невыразителен, как и раньше — «Я не хочу в этом участвовать То, что задумали эти пони — отвратительно».

— «И я знаю, кто вас этому научил. Хотя больше он никого ничему плохому не научит».

— «И что же с ним случилось?» — с подозрением осведомился белый здоровяк. Как всегда краткий в разговорах, он не стал даже пытаться что-либо отрицать — «Ты?».

— «Ага. Я случилась. И мне вот стало интересно, как далеко все зашло? Как много зла он успел посеять в вас всех?» — вздохнув, я махнула Госсип, призывая ее и дальше изображать почетный эскорт, или ряженых воинов древних времен — «И что вы думали делать дальше. К чему стремитесь. И кто за вами стоит».

— «И что будет дальше».

— «Что будет дальше, я уже почти решила. Вот только не знаю, правильно ли будет так поступить» — я поглядела в окно, за которым серело пасмурное небо. Нет, с зимой в этом городе было определенно что-то не так, и мокрая брусчатка словно подчеркивала нездоровую ледяную крупу, сыпавшуюся с холодного неба, затянутого рваными, бракованными тучами — «Одобрит ли мои решения повелительница. Примут ли это пони. Но вас это волновать уже не должно».

— «А если я выйду из дела? Если выйду сейчас из игры?» — помолчав, спросил жеребец. Его подельники, сидевшие возле окон и игравшие в гляделки с рысившими возле кареты одоспешенными кобылами, словно по команде встрепенулись и оглянулись на босса, но встретив его тяжелый, словно дубина, взгляд, вжали головы в плечи, и поспешно отвернулись, делая вид, что их тут попросту нет. Интересно, и чем это он сумел так приручить этих тестостероновых монстров?

— «Игра! Надо же, как для вас это просто!» — не удержавшись, горько воскликнула я. Можно было изображать из себя Игрока За Большим Столом, можно было делать морду кирпичом и всячески копировать холеных кабинетных тиранов с элегантными прическами и холодными, злыми глазами. Но свою суть вечно прятать нельзя — она вылезет в самый ненужный момент, выдавая твою настоящую природу. И суть была в том, что я не была, не хотела быть таким существом — не теперь, когда поняла, как чуть было не оказалась бита на том поле боя, в котором еще ничего не понимала, и куда меня заманили настолько же просто, насколько и обвели, разорив и подставив перед принцессами.

— «Это жизнь. Либо ты, либо тебя».

— «Значит все, что я сделаю с вами, будет правильно и добродетельно? Ведь вы сами позволили сделать это с вами, если пользоваться ущербной логикой этого старика!».

— «Хватит ссать друг другу в уши» — я и без этого понимала, что наш разговор вновь зашел в никуда, но остановиться было очень непросто. Наверняка, это все они — мельчайшие частицы денег, распыленные в воздухе, и проникающие в головы пони, делая их говорливыми и жестокими идиотами — «Что ты предложишь?».

— «Я жду твоего предложения. Чем ты заплатишь за то, чтобы я забыла про то, что узнала тут, в этом городе?» — и снова закулисные договоренности. Снова сделки с совестью, от которых меня начинало тошнить. Но нет, это была полуправда, и беда была в том, что меня тошнило, но не выворачивало наизнанку, и я твердо решила, что после этого случая отправлюсь в отставку, оставив умозрительный пост секретаря тому, кто подходит гораздо лучше для вдумчивой, усидчивой работы. Тому, кто умеет и любит общаться с другими. Кто сражается и побеждает словом, а не мечом. И тому, кто не почувствует жгучего, словно вспыхнувшее пламя, желания вытащить тот самый меч, воткнув его в глотку сидящим напротив него пони, после чего бить, и бить, и бить фонтанирующие кровью тела…

«Я снова становлюсь сумасшедшей» — грустно подумала я, когда сидевший напротив меня жеребец подался назад, пытаясь отодвинуться как можно дальше вместе со своими подельниками, уже не обращавшими внимания на окна, в которых уже висели одоспешенные фигуры кобыл. Затянувшая небо серая хмарь не могла проникнуть в экипаж, путаясь в перьях мерно взмахивавших крыльев, и в этом мерцающем, стробоскопическом свете они вдруг показались мне не живыми, дышащими, потеющими пони, а неживыми уже телами, застывшими в трупном окоченении, и сваленными кем-то в трясущийся по камням экипаж.

— «Что ты предложишь? Не мне, конечно же, а своей стране, на которой хотел нажиться?» — откупиться лично от меня было бы просто. Я не была святой или риттером в белых доспехах, и отдавала себе отчет в том, что поступилась бы своими намерениями, если бы сумма отступных показалась мне достаточной. Для чего, спросишь ты с недовольством, Твайлайт? Вот когда у тебя за спиной будет около десяти тысяч пони, каждый из которых будет нуждаться в стольких вещах, что невозможно даже вообразить новичку, вот тогда таких глупых вопросов у тебя больше и не возникнет. На каждый такой бит, каждый талант, который я тратила на Легион, приходился такой же, остававшийся в эквестрийской казне, и уже это я считала лучшим оправданием для суровых поборов, которые производила на захваченных территориях, ощипывая, словно куриц, врагов. И теперь я предлагала не бросить мне подачку, как кость, а узнать, что же действительно успел скопить этот пони, так настойчиво рассказывающий о своей заботе о профсоюзах. С другой стороны, я была готова его выслушать и услышать. Почему?

— «Золота не дам. У самого мало» — категорично отрезал единорог, хотя в его голосе мне послышалось то, чего в нем не было раньше — опасение. Зная меня, Госсип и ее товарки заранее усмехнулись под своими жуткими шлемами, но их ждал закономерный облом, ведь на этот раз я решила дослушать до конца — «Мы и так на тебя много потратили из касс профсоюза. Я потратил. Теперь буду думать, как возместить, чтобы они не пострадали. Я сам, а не эти… умники за столом. Ты из-за этого так взбесилась?».

— «Я никогда не брала что-то для себя, понял?» — вот почему, Твайлайт. Потому что он тоже заботился о пони, если не врал. Но это я собиралась проверить, а пока решила не упускать случая вбить клин в эту монолитную, казалось бы, глыбу, что перла на меня с необоримой силой ползущего с гор ледника — «И только поэтому мы с тобой вообще говорим. Я забочусь о всех, кем командовала, и в отличие от всех вас, не только встречала их, но и провожала в последний путь — каждого пони, кто погиб, выполняя свой долг».

Тяжело вздохнув, Клэм откинулся на подушки дивана, и мрачно поглядел на меня. Казалось, что он собирается вышвырнуть меня из своего экипажа, когда тот отделился от шествия, и завернул в какой-то полутемный переулок, освещаемый только светом окон, но когда рокотавший по брусчатке фургон остановился, он вновь наклонился ко мне, и протянув свою огромную ногу, открыл заскрипевшую дверцу, впуская внутрь холод и сырость зимнего дня.

— «Я слышал» — буркнул он, глядя куда-то в сторону, но все же нашел в себе силы повернуть голову, и  посмотреть мне в глаза — «И ты во мне не ошиблась. Я сделаю все, что смогу».

## Глава 17: "Тайны уходящего года" - часть 11

Здание биржи находилось на пересечении двух улиц, одна из которых называлась Замковой Стеной. Почему? Ну, один раз взглянув вдоль нее, ты уже не задавалась этим вопросом, ведь Стена и ее переулки казались просто тропинками, огибавшими исполинские здания офисов и контор. Здесь, в центре города, оформлялись сделки и соглашения, касавшиеся всего, что можно было продать или купить, как в Эквестрии, так и за ее пределами. Но в в отличие от Проспекта Сестер, тут не было магазинов, ведь покупатели, продавцы и сводившие их вместе посредники не разменивались на мелочи, и предпочитали торговать оптом. Серьезным оптом. Зерно и пряности, овощи и фрукты, сельскохозяйственные животные (спроси об этом Эпплджек, Твайли — она точно знает, откуда берутся яйца и молоко), древесина, строительные материалы, полезные ископаемые и все, что продавалось крупным и средним оптом, можно было найти в этом загадочном месте. Нет, конечно же, никто не собирался приводить сюда свою корову или притаскивать кучу камней — в этом месте находились так называемые маклеры, брокеры, и прочие загадочные личности, которые сводили покупателей и продавцов, становясь живым и гласным свидетелем заключаемой сделки. Торгуя не только товарами, но и услугами, они могли подыскать продавцу сотен метрических тонн сена ищущих его покупателей, владельцу шахты — помочь продать добываемую руду, а капитанам кораблей — не пропустить выгодный фрахт для своего судна. Удобно? Наверное. Полезно? Быть может. Хотя почему торговать на Мейнхеттенской бирже могли только специально обученные маклеры, к которым нужно было обращаться посредством тех самых контор, что занимали множество зданий делового центра города, мне было решительно непонятно. Но видимо, на то была какая-то своя причина, ведь болтавшие об этом пони не выглядели возмущенными или расстроенными, а рассказывали о деловых обычаях своего города с эдаким юморком — мол, мы знаем, что это все странно, но вот уже сто-двести-триста и более лет так заведено, поэтому мы гордимся такими странными и глупыми с точки зрения других ограничениями. Что ж, не мне их было судить, и пока они не покушались на покой и благополучие нашей страны, то могли, с моей точки зрения, делать там все, что угодно — хоть массовые оргии устраивать, хоть на белых капибарах в красных труселях по офисам разъезжать.

— «Наверное, вы правы, мэм. Вот это действительно выглядит подозрительным!» — вместе со мной поднимаясь в воздух, крикнула Госсип. Поняв, что ничего интересного больше мы не узнаем, было решено попытать счастья на крыльях, и спустя пару кругов над Мейнхеттеном нам повезло, когда глазастая пегаска разглядела некоторую закономерность в движении групп, каждая из которых была похожа на разноцветный ручей, вьющийся по упорядоченной решетке городских кварталов. И как любые ручьи, все они сходились к одному водоему, озеру, небольшому морю, в которое превратился деловой «квартал белых воротничков», как с эдаким понячьим юморком описал нам его пролетающий мимо пегас. Площадь и елка на ней казались первым, к чему шло множество пони, но почему-то именно блок, где располагалась биржа Мейнхеттена был наглухо перекрыт той самой толпой, клубившейся возле приметного дома с колоннами. И она же первой заметила множество экипажей, от важно выглядевших карет до обыкновенных такси, каждый из которых, независимо от своего внешнего вида и количества везущих его пони, направлялся в сторону биржи. Но почему-то каждый из них сворачивал на боковую улицу, чтобы остановиться у заднего входа, оцепленного гвардейцами в синей броне, отсекавших гудевшую толпу.

— «Как говорил наш профессор патанатомии, не зная нормы невозможно распознать патологию» — хмыкнула я, заметив знакомую алую фигуру, резкими движениями крыльев подбрасывавшую себя на месте, прямо над головами своих подчиненных. Заметив меня, она раздраженно скривилась и опустилась на землю, что-то втолковывая вытянувшимся перед ней лейтенантам. И для этого, намеренно или нет, ей пришлось развернуться спиной к охраняемому объекту, вокруг которого я заметила странных пони, в том числе и носивших набившие мне оскомину жилетки и котелки — «Так, кобылы, кажется, мы на месте. Госсип, благодарность за смекалку и зоркий глаз».

— «Спасибо, мэм!» — рассказывать ей о том, что мельтешение разноцветных четвероногих, да еще и нацепивших на себя одежду, украшенную блестящими новогодними украшениями, вновь устроило моим глазам испытание, похожее на то, что случилось во время недавней войны, я остереглась. Кто знает, какие еще инструкции шепнули ей на ушко монаршие уста… — «Приказы, мэм?».

— «Снижаемся! Вон тот балкон!» — испытывать терпение и верность строгой алой кобылы было излишним, поэтому я даже не попыталась прошмыгнуть через заднюю дверь, а пошла вдоль стены, мимо зашторенных окон, направляясь к одной из небольших, неприметных дверей у торца дома, прикрытых крошечным подобием настоящих балконов. Несмотря на какой-то ненастоящий, детский размер этих надстроек, на первый взгляд, не имеющих никакого явного смысла, на одну из них умудрились втиснуться сразу два массивных земнопоня, с удивлением уставившиеся на приземлившихся перед ними кобыл.

— «Ты глянь!» — прогудел один, с хрустом двигая шеей, словно разминаясь перед коротким спаррингом — «Все-таки прилетели!».

— «Ага, прилетели, драть тебя под хвост!» — выругался второй, настороженно зыркая на нас крошечными глазками из-под массивных надбровных дуг — «Только это ж Легион! Я за помощью!».

— «Ты че, уже усрался, что ли?» — удивился его напарник по жилетке, каждая из которых едва ли не лопалась на играющих мускулами плечах, рельефно очерченных намокшей шерстью. Кем бы ни были эти два красавца, их образование явно ограничилось несколькими классами сельской школы, и курсами повышения квалификации на задних улочках Мейнхеттена — «Счаз мы этих зассых тут и разложим, штоб далеко не ходить!».

— «Мэм?» — с неопределенной интонацией поинтересовался кобылий голос у меня из-за спины.

— «Можно, Госсип. Но осторожно. Это же пони, как ни крути» — посторонившись, вздохнула я, давая дорогу двинувшимся вперед бодигардам. Это слово так и не прижилось в нашем лексиконе, ведь боевые лошадки, облаченные в розовую (ну хорошо, пурпурную!) броню, были кем угодно, но только не охранниками, которых мне так метко описал командор. Но наверное, так было даже лучше, и спустя несколько секунд я могла любоваться замечательной кучей-малой, организовавшейся на крошечном балконе.

— «Эй! Что это за безобразие?!» — Не рискуя слезть с перил, я печально глядела на это потно-пыхтяще-ругающееся зрелище, и отстранившись от размахивавших во все стороны крыльев, ног и хвостов, ненароком отправила вниз охапку мокрого снега, приземлившегося прямо на зонт проходивших по тротуару старух, закономерно обративших свое внимание на маячившую где-то над ними кобылью задницу, облаченную с тяжелый доспех — «Чем это вы там занимаетесь, юные леди?».

— «Мы? Ничем. Совершенно ничем» — ответила я, кристально честным взглядом смотря на старушку, в то время как за моей спиной доносилось пыхтение и раздраженное рычание пяти пони, одной бесформенной кучей катавшихся по балкону — «Просто… Общаемся».

— «Да? А я подумала, что какие-то хулиганы снег в прохожих бросают» — в который раз я поняла, что не стоит считать себя слишком умной, особенно если для этого нет и не было никаких оснований. И в который раз убеждалась, что милые четвероногие старички когда-то были крепкими земнопони или задиристыми пегасами, и должно быть, прекрасно знают все мысли, которые могли крутиться у меня в голове.

— «Вы очень правы, мэм. Хулиганов стало столько, что по улице не пройти, обязательно с кем-нибудь в глупой жилетке столкнешься» — с абсолютно серьезной мордочкой ответила я, резким ударом задней ноги впечатав копыто в чей-то лоб, так некстати показавшийся над перилами балкона  — «Не волнуйтесь, мы им больше не позволим пони снегом осыпать».

— «Точно?».

— «Можете даже не сомневаться» — блеснув по-стариковски подслеповатыми глазами, хитрая бабка чему-то похмыкала, когда с балкона к ней под копыта грузно шлепнулась первая туша, держась за впечатляющий набор шишек на голове — «Посторожите их, мэм? Боюсь, они могут попытаться убежать до прихода гвардейцев».

— «Никуда они не убегут!» — не то, чтобы я всерьез думала, что две субтильные старушенции действительно задержат этих двух бегемотов, но увидев, как сложенный зонтик угрожающе шлепнул одного из них по башке, пресекая попытку пошевелиться, только улыбнулась, заметив опасливые выражения на мордах этих амбалов, с которыми они поглядывали на осуждающе уставившихся на них бойких бабулек — «Ишь, чего удумали, прохожих снегом осыпать! Да куда только смотрели ваши матери, когда воспитывали таких...».

— «Да, похоже, они и вправду никуда уже не денутся» — тихо хмыкнула Госсип, первой входя в приоткрытую дверь. Похоже, она тоже не слишком доверяла таким вот милым старушенциям, ведь за добрейшей мордой, словно печеное яблоко испещренной многочисленными морщинами, могло скрываться стальное нутро какого-нибудь гвардейского офицера в отставке, еще не забывшего, с какой стороны берутся за меч или копье. Да и в целом пони еще не превратились в забитых, лишенных права на самозащиту существ, поэтому я достаточно быстро успокоилась и выбросила из головы двух слоноподобных земнопони, опасливо поглядывавших на упершиеся им в ребра зонты боевых старух, к которым уже подходило подкрепление в виде заинтересовавшихся происходящим прохожих — «Мэм, а что мы здесь ищем?».

— «Не что, а кого, Госсип» — пожав плечами, я двинулась вслед за ней по широкому коридору, старательно не обращая внимания на клерков, бегающих туда и сюда по ковровым дорожкам с едва заметным стуком копыт. По одному только этому звуку можно было понять, кто из нас был завсегдатаем этого места, а кто — чужеродным элементом, тяжело впечатывающим укрытые сталью копыта в мягкий ворс. Само здание мне не понравилось — внутри не было того рабочего уюта американских контор, на который я насмотрелась за все эти годы, и вместо дерева нас окружал мрамор стен и выбеленный потолок, вместе с диагонально расположенными плитами черного пола способствовавшими лишь усилению гемикрании, радостно вгрызавшейся в мою голову где-то позади прищуренных глаз. Ощущение публичного музея только усиливалось множеством пони в торжественных и строгих костюмах, с явным недоумением косившихся на нашу троицу, с тяжелым топотом рысившую по своим делам. Наверное, это место не слишком часто посещали легионеры в полной броне, да еще и закутанные в покрывало вместо плаща, но я бы солгала, если бы написала, что мы произвели какой-то фурор. Скорее, это было короткое удивление, ведь внимание всех было приковано к главному операционному залу, где в этот момент начиналась та самая конференция, о которой почему-то знали все, кроме меня. Нет, конечно же, я что-то слышала, что-то читала, но самостоятельно запустить глаза в газету как-то не догадалась, и потому ощущала себя полной дурочкой, попавшей на чей-то праздник.

И вот этот вот праздник я собиралась капитально испортить.

— «И кого же?».

— «Хозяев всего этого бардака» — да, я потратила всю ночь на брифинг для офицеров и рядовой персонал. Да, это были уже вторые или третьи сутки без сна, наградившие меня мигренью и ощущением, что с меня содрали всю шкуру и завернули в наждак, при каждом движении проходящий по оголенной, окровавленной плоти. Да, я иногда теряла секунды и даже минуты, выпадающие из памяти, но заходя в очередной операционный зал или конторские закутки, я пристально вглядывалась в морды расступавшихся перед нами пони, ища и не находя сама не зная кого.

— «Тех, кто был в том ресторане?».

— «И их тоже. Но кого-то еще, кроме них».

— «Ясно, мэм» — понятно, что из моего объяснения было ничего не ясно, но окружающие уже привыкли к извилистым и не всегда понятным путям мысли Легата, поэтому переспрашивать не стали. Вместо этого, Госсип остановила одного из пробегающих клерков, едва не рассыпав пачку бумаг, которую тот тащил на спине, и внушительно выпятив грудь, осведомилась — «Сэр, как нам пройти в главный зал?».

— «Через двери» — судя по всклокоченной шевелюре и сбитому набок галстуку-ниточке, это был не праздношатающийся обыватель, коих тут было битком. Пусть даже у каждого из этих обывателей, затянутых в строгий костюм-тройку, было столько золота, акций, недвижимости и земли, сколько хватило бы на безбедное существование всему Легиону — «По главному коридору, до конца».

— «Там уже давка. Не пройдем».

— «А вам туда зачем?».

— «Ну, а сами то как думаете, сэр?» — увидев, как сиреневая пегаска начала набирать воздух в грудь для громкого, емкого и по-армейски четкого ответа на этот вопрос, я решила вмешаться, и с нарочито удивленным видом посмотрела на ошарашенного этим вопросом земнопони, после чего постучала себя по броне — «Где еще нам быть?».

— «Ах, да, что это я...» — секунду спустя смешался тот. Действительно, где еще находиться четырем вооруженным и грубым кобылам, явно направляющимся куда-то по одним им известным делам, как не в эпицентре событий? Эта мысль так явно читалась в его забегавших глазах, что я едва не рассмеялась, услышав его сбивчивые объяснения — «Простите… Вам прямо, в коридоре налево, затем по лестнице на самый верх, на чердак. А там следуйте за указателями».

— «Благодарю вас, ответственный гражданин!» — важно кивнула я, вспомнив обращение матери к слугам. Всплывшую вслед за этим крамольную мысль я отогнала, растоптала, и испепелила, не посмев даже отложить ее в памяти. Принять это означало сделать себе слишком больно при последующем разочаровании. «Не возжелай — и не познаешь разочарований», как говорили когда-то мудрецы, и наверное, они были правы, поэтому я лишь вздохнула, услышав раздавшиеся за спиной смешки, и потопала в указанном направлении, отсчитывая про себя повороты, двери и ступени лестницы, которая привела нас на тот самый чердак. Поблуждав по почти не освещенному техническому этажу, которым он оказался, мы благополучно миновали пару-тройку праздношатающихся пони в белых рубашках и модных костюмах, решивших проявить неуместное любопытство, которое привело их в пыльные мешки из-под каких-то бумаг, куда мы засунули этих любителей поинтересоваться у порядочных кобыл, куда это они пробираются в темноте. Кажется, кого-то там даже слегка попинали, но мне показалось, что Госсип и без меня с этим разобралась, поэтому выкинула эту небольшую заминку из головы, сосредоточившись на узкой винтовой лестнице, гремевшей у нас под копытами. Каждый ее пролет приводил нас к узкой двери, а иногда и не одной, за которыми находились самые разные помещения, от кабинетов до операционных залов, каждое из которых было переполнено пони, громко шумевших и обсуждавших какие-то новости, сообщаемые прилетавшими время от времени пегасами. Их было много, похожих и разных, но только одно из всех помещений меня заинтересовало, поскольку было пустым, и лишь приложив ухо к узкой щели, я смогла услышать преинтереснейший разговор, заставивший меня замереть.

— «Значит, это произошло случайно?».

— «Да, сэр. Если верить его словам».

Голоса казались смутно знакомыми, но я не могла опознать говоривших.

— «О чем, ты конечно же не знаешь».

— «Вокруг было шумно. И эти ее охранницы рысили вокруг экипажа».

— «Так нужно было прорваться!».

— «Сэр, у них были большие ножи».

— «Это были мечи, идиот. И что было дальше?» — помолчав, скрипуче осведомился первый. Я была уверена, что уже слышала его голос — «Что делал Клэм после этой случайной встречи?».

— «Позвал меня в экипаж. Ехал молча. А потом потребовал собрать всех бригадиров профсоюзных ячеек. Для чего — не сказал. Совещались за закрытыми дверями. Если позволите, сэр — он стал опасен для дела».

— «Что ж, вы вновь подтвердили, что я не зря заметил вас когда-то, юноша. А мистер Клэм подтверждает мои самые худшие подозрения».

Все стихло. Наверное, стоило это обдумать, стоило покопаться в памяти и поразмыслив, все-таки вспомнить, кто же именно мог это быть. Кто догадался опутать сетью осведомителей даже таких «уважаемых» пони, широко известных в узких кругах. Кто явно следил не только за ними, но и за мной. И не тот ли, кто вооружился советами Колхейна и распланировал, как вывести из игры Легион? В общем, умный пони не стал бы торопиться, и обдумав происходящее, хорошо подготовился бы к дальнейшим шагам.

Но вот в чем беда, Твайли — я не была умной пони. Вообще.

— «Я ему тоже не доверяю» — призналась я, толкая дверь и выходя на свет большого кабинета. На удивление пустого, ведь остальные комнаты биржи были заполнены так, что яблоку некуда было упасть. Тут же не было почти никого, и лишь у двери, расположенной на другой стороне не маленькой комнаты, стояло несколько пони, с удивлением поглядевших на появившихся из ниоткуда кобыл — «И вам, кстати тоже. А… А вы тут что делаете, мистер?».

— «Вас жду, миссис Раг» — как всегда холодно и неприветливо каркнул Мордкай Келлер. Не изменяя своему стилю, грифон был подтянут и строг, недобро сверкая на меня крошечными очками, удобно устроившимися на здоровенном шнобеле-клюве — «Я знал, что вы не прислушаетесь к голосу разума, и не останетесь в стороне, поэтому принял необходимые меры».

— «Та-ак...» — недобро протянула я, когда шестеренки в моей голове со скрипом провернулись, перемалывая разрозненную информацию, которая поступала в нее вот уже несколько дней — «Так это вы затеяли всю эту возню с моим золотом?».

— «Вам нужно было позаботиться о себе, а не разнюхивать тут и там для пославших вас персон».

— «Так это ты скупил на него рулоны туалетной бумаги?» — мой голос стал очень ласковым и негромким, заставив тройку кобыл у меня за спиной передернуться под своею броней. В отличие от кучки пони напротив, они прекрасно понимали, что бывает, когда Легат, таким вот голосом, начинала с тобой разговор по душам — «Так это ты, гад такой, меня обворовал?!».

— «Жаль, что я переоценил вас, юная мисс. Вы казались подающим надежды материалом» — не обратив внимания на мое угрожающее ворчание, сухо каркнул грифон. Поправив белоснежные манжеты, видневшиеся в рукавах стильного темного пиджака, он посмотрел на стоящих между нами подручных, и поднял когтистую лапу, подавая ею какой-то сигнал — «Избавьтесь от них. Навсегда».

— «Мэм, нам лучше отступить» — предупредила меня Госсип, без спроса выходя вперед, когда стоявшие напротив пони и пара грифонов обнажили мечи. Даже не мечи, а рапиры, чьи узкие лезвия были отлично приспособлены для того, чтобы проникать даже в узкие щели доспехов. И это говорило о многом. Например о том, что нас ждали, и что ждали именно нас – «В окно. Мы их задержим».

— «Надеюсь, ты это сейчас не серьезно?» — хмыкнула я, не делая попыток выхватить Фрегорах. Предназначенный для боя на коротких и изредка средних дистанциях, он вряд ли бы чем-то помог, а использовать против пони чудовище, притаившееся у меня на спине, я не стала бы и в самом жутком кошмаре – «Сэры, предлагаю вам бросить оружие. Вы ведь уже поняли, что здесь работает Легион?».

— «Мэм?» — удивленно покосилась на меня сиреневая пегаска, когда я вышла вперед, не делая попыток защититься от оружия, нацелившегося мне прямо в глаза. Моя репутация вновь сыграла против меня, и кажется, она искренне недоумевала, почему мрачная психопатка, наводившая ужас на целую область во время последней войны, еще не набросилась на тех, кто осмелился ей противостоять. Но не могла, не имела права так поступить, и дело было не в выволочке или обещании, которое я дала когда-то принцессе – я просто не могла поднять оружие на простых, казалось бы, пони. Тех, кого я поклялась когда-то защи...

— «Blayd!» — отпрыгнуть все же пришлось, когда перед моим носом свистнуло первое острие, остро наточенной кромкой разрубая узел покрывала, завязанный у меня на груди. Нападавшие молча и осторожно разошлись, обступая нас со всех сторон, и лишь один из грифонов держался позади, зорко глядя на четырех осторожничавших кобыл, как по команде доставших мечи и изогнутые грифоньи сабли.

— «Девять против четырех» — нервно рассмеялась одна из подчиненных Госсип, крутанув перед собою изогнутую сабельку – «Отходим! Защищайте Легата!».

Уйти, конечно же, не удалось, как не удалось сделать даже шагу к заманчиво серевшим окнам. Закончив приглядываться к своим жертвам, земнопони и единороги скакнули вперед, и в стенах полупустого кабинета раздались первые звуки столкнувшейся стали. Сосредоточенно сопя и очень странно двигая ногами словно танцоры, эти бретеры разошлись, и атаковали со всех сторон, пытаясь первым делом вывести из игры охранявших меня кобыл, одна из которых зло зашипела, получив удар под зловеще скрипнувшую наплечную пластину.

— «Прекратить! Совсем обалдели что ли?!» — рявкнула я, и вновь отскочила, когда сразу две рапиры ткнулись в сочленения моего доспеха. Кольчуга «драконья чешуя», маленькое чудо, сотворенное умельцами Сталлионграда, спасла меня, приняв на внешние и внутренние кольца всю силу удара, но раздавшийся при этом зловещий скрип ясно намекнул, что в следующий раз мне может так не повезти.

«Ну и что тут у нас происходит? Драка? Ну, наконец-то!».

«Найти!» —  вновь прыжок, и удар Фрегорахом, отбивающим рапиру, нацелившуюся в бок Госсип. Неугомонная сиреневая кобыла вновь вылезла вперед, принимая на торакс брони предназначавшиеся мне удары – «Как я рада… Вы все опять меня бросили… А, кстати – нас тут собираются убивать».

«Так в чем проблема? Давай покончим с этим!» — вот чего в голосе той, что назвалась моим предком, не было, так это селестианского смирения или понячьего милосердия – «Сейчас они у нас узнают, на кого решили хвост задрать!».

«Найтингейл, это же пони!» —  мысленно простонала я, отбивая очередной удар, и еще один принимая на рикассо меча. Нападающие действовали грамотно, в парах, и после удара один из них обязательно отступал, открывая дорогу второму. Этот рваный, хаотичный на первый взгляд рисунок боя коробил меня чем-то большим, чем просто отсутствием ритма – его-то я чувствовала, но при этом ощущала какую-то странную гадливость, сама того не замечая, начав разглядывать рисунок сражения так, как учил меня маэстро Куттон.

Чем дальше, тем больше мне чувствовалось в нем темное, смердевшее кровью и темнотою, спланированное убийство.

«А еще это бретеры. Bravo, как говорили грифоны» - сварливо буркнул голос древней фестралки. Меч дернулся, словно живой, и вместо того, чтобы отбить ударившую по броне рапиру, скользнул вдоль нее, упираясь в вычурную гарду. Но не остановился, не застрял в многочисленных вырезах и отверстиях, словно специально предназначенных для того, чтобы ловить острия уткнувшихся в них мечей, а провернулся у меня под копытом – и удар из колющего стал режущим, скользнув по морде сунувшегося вперед земнопони.

«Репост, бескрылый мусор!» — удовлетворенно констатировала древняя воительница, когда на морде жеребца открылась еще одна пасть, протянувшаяся от ноздрей до самой щеки, в просвете которой я увидела зубы и дергающийся язык, быстро скрывшиеся за потоком хлынувшей крови – «Так что ты там говоришь?».

«Мы не должны… Я не должна трогать пони! Вы хорошие!» — убежденно заявила я себе, вновь уходя от удара. Конечно, это было очень грубое и примерное сравнение, ведь я не танцевала, не выписывала па и антраша, как эти неугомонные нападающие, а просто двигалась вперед и назад, принимая на броню достававшиеся мне удары. Их становилось все больше, и понемногу я начала ощущать, что мое громкое, пусть и мысленное, заявление, показалось слишком выспренным даже мне самой. Я не желала воевать с этим чудесным четвероногим народом, но именно этот народ вдруг решил ополчиться против меня, скользя вокруг подобно балетной группе, и тыча острыми железяками.

И отнюдь не в меня одну.

«Но почему они… Почему они посмели выступить против меня?» — пришла в голову крамольная мысль. Да кто я была такой, что  бы вообще думать подобным образом? Но увы, эта мысль не уходила, и все сильнее пульсировала в голове, повинуясь ударам учащенно забившегося сердца.

«Как они посмели поднять на меня ногу?» — где-то рядом раздался вскрик, полный боли, и моя нога, до того пытавшаяся повернуть Фрегорах, ударив плоской стороной клинка, вдруг закрутила его в коротком и злом enn de trisse, скользя по рапире, уткнувшейся в мое укрытое сталью плечо. «Вплетение» вдруг вышло почти идеально, и следующий враг захлебнулся от неожиданности, когда кончик меча оставил стремительный росчерк на его шее и груди.

«Они предали меня?!».

«Предать может птица и зверь. Пони, грифон, или прочие виды» — назидательно произнес голос у меня в голове, звеня нотками плохо скрываемого торжества – «Оружие же не предаст никогда. И будет проводником твоей воли».

Допытываться о том, где она услышала эту фразу, я не стала, отдавшись ярости, вспыхнувшей, словно пламя, внутри. Признаваться в том, что это происходит уж слишком часто в последнее время, было некогда, как не достало мне времени и осознать, что этот огонь никуда и не исчезал, прочно заняв свое место у меня внутри, то становясь одиноким язычком огня, трепещущим над углями, то вдруг раздуваясь во всепожирающий огненный ураган. Мне показалось, что я буквально дышала огнем, когда налетела на семерых нападающих, наседавших на с трудом отбивающихся легионеров. Броня еще хранила их, но уже подавалась под становившимися все более точными ударами, и Госсип уже стояла над одной из своих подчиненных, пытавшейся добраться до источника крови, тонкой струйкой сочившейся из-под доспеха.

— «Вы посмели бросить мне вызов?!» — глупая фраза и злые, агрессивные мысли. Они роились у меня в голове, когда я набросилась на этих bravo. Вскриком предупреждая остальных, очередная двойка повернулась ко мне, но лишь для того, чтобы получить свое секундами позже. Я не пыталась состязаться с ними в Высоком Искусстве, а просто ломанулась вперед, принимая два слитных удара на скрипнувшие пластины лорики, в свою очередь, нанося два злых и коротких «косых» тычка – как нас учили, как учили мы сами, и как привыкли сражаться в строю. Сложнее всего было переломить себя, и прикрываясь щитом от врага, бить в сторону, атакуя того, кто пытался добраться до твоего соседа по строю. Редкие грифоньи задиры могли сопротивляться такому подленькому приему строевого боя, когда пытаясь добраться до прикрывающегося щитом легионера, они получали заслуженные дюймы стали от его товарища, и благодаря этой тактике бескрылые и лишенные магии сотни легионеров по праву заслужили уважительное и опасливое отношение от врагов, под конец уже не рисковавших бросаться на ощетинившуюся копьями «черепаху». Вот и теперь стоявший слева, под «неудобной» ногой, земнопони вскрикнул, получая быстрый удар в плечо, но не успел даже осесть, как уже привычно провернувшийся в ране, меч вылетел из нее, и обрушился на подставленную рапиру, принимаясь колотить по ней, словно молоток.

«Поко-а-поко» — вспоминались названия приемов, которые меня когда-то заставлял буквально выкрикивать и распевать маэстро Высокого Искусства. Когда-то давно – почти целую жизнь назад, пролетевшую за эти полгода. «Сфорцатто» — меч снова ударил по звенящему лезвию, и взлетел над головой у отпрыгнувшего назад единорога, решившего поразить меня тем, что оружие может порхать вокруг него в облачке телекинеза – «Красиво. Но не с одоспешенным противником, мразь!».

«И субитоне» — негромко произнес в голове голос Найтингейл, ставя точку в этом коротком бою. Последний удар, название которого можно было произнести и на японский, и на итальянский манер, лишь поменяв ударение. Рванувшись вперед, я уже привычно почувствовала сильный удар в область холки, укрытой подвижными сегментами наборной защиты шеи, и словно кару, обрушила Фрегорах сверху вниз, вонзая его под углом, в основание шеи врага.

Но в последний миг я все же довернула оружие, направив чуть в сторону его острие.

И как-то быстро все кончилось. Еще ревел внутри разожженный огонь, еще требовал крови разохотившийся меч, вновь явив свою агрессивную драконью натуру, но оставшаяся тройка уже лежала на истоптанном, заляпанном кровью ковре, в то время как последний оставшийся на ногах единорог уже отступал к закрытым дверям, со страхом глядя на стонущих и катающихся по полу подельников. Споткнувшись, он едва не упал, запнувшись о тяжело дышавшего грифона – мои подчиненные были не настолько милосердны, и судя по истончавшимся струйкам крови из груди, он уже видел вестниц Хрурта, спускавшихся к нему на боевых колесницах, дабы отвезти к божественному престолу.

— «Ты решил бросить мне вызов?!» — рванувшись вперед, я оттолкнула с дороги не ожидавшую такого Госсип, и буквально смела с ног поджарого пони. Он оказался кобылой, отличавшейся подозрительно жеребцовыми статями и мордой – увидев рванувшуюся к ней стальную фигуру, она вскрикнула и выставила перед собою две подобранные с полу рапиры, словно и впрямь ожидая, что я сама насажусь на них, словно на вертел. Но не свезло – одну отбил меч, вторая скрипнула по укрытой сталью груди, когда их обладательница оказалась на полу, задыхаясь под весом навалившейся на нее тяжелой пегаски.

«Пожалуй, нужно сесть на диету».

«Ты снова отвлекаешься, и бродишь мыслями по облакам» — со вздохом посетовала Найтингейл.

— «Кто послал тебя?».

— «Я не знаю!».

— «Госсип, нож!» — такой ответ меня не устраивал. Пламя ревело внутри, но в тот миг я не ощущала ни малейшего противодействия, никаких душевных терзаний, пропавших при виде струйки крови из глубокой раны, обнаружившейся у одной из наших пегасок под снятыми элементами легионерской брони – «Как вы посмели устроить такое?».

— «Мы не… ААААААААА!».

— «Как вы посмели поднять оружие против пони?!» — нож поднялся и снова ударил.

— «КАК ВЫ ПОСМЕЛИ ПОДНЯТЬ СВОЕ ОРУЖИЕ ПРОТИВ МЕНЯ?!» — и снова удар, вонзившийся в ухо, так удобно лежащее на паркете, и которое обзавелось новыми, не предусмотренными природой отверстиями – «Безумцы, полные злочинства! Злодейством мнились осквернить свой род?! Достойны смерти!!!».

Последние фразы я проревела, ухватив за храп испуганно вытаращившуюся на меня пони, глядя в ее расширившиеся глаза. Бушевавшая во вне злоба была густо замешана на какой-то иррациональной обиде – словно меня предали те, кто должен был верно… Должен был…

«Оружие не предаст. Но ты несешь ответ за то, что совершило оружие» — негромко поведал мне голос древней фестралки. Казалось, кто-то рядом настойчиво потряс меня за плечо, заставляя выпустить из захвата испуганно расширившиеся ноздри лежавшей кобылы, не посмевшей даже пикнуть, когда нож вновь ударил паркет, пришпиливая к нему окровавленное ухо – «Не повторяй моей ошибки. Не оскверняй его кровью побежденных. Будь воином, а не палачом».

«Да что ты знаешь о палачах!» — мысль была горькой, словно целебный отвар, и столь же отрезвляющей. Поднявшись с прибитой к полу кобылы, я посмотрела на дверь, из-за которой доносился гул множества голосов. Кажется, там располагался главный зал, и мне предстояло войти туда, но сделать я должна была это одна. Без поддержки других, без обязательств перед другими. Затем оглянулась на Госсип – но та замерла, ни единым движением не потревожив моих коротких раздумий, пока ее подчиненные помогали друг другу, сорвав отдельные части брони. И что заставляло ее стоять неподвижно возле меня, в то время как положения устава четко требовали заняться после боя рутинной командной работой?

— «Останьтесь здесь. Никого не отпускать» — приняв решение, негромко произнесла я, оглядываясь на пегаску – «Собери Легион. Окружить здание. Заблокировать все входы и выходы из этого места. Передать капитану Фур, что ее подразделение понадобится чуть позже. Выполнять».

— «Да, мэм!» — стукнув копытом по броне, пегаска повернула закрытую шлемом голову, угрожающе поведя им по сторонам. Или это был сам вид этого шлема, от которого веяло угрозой? Пожалуй, не стоило недооценивать такой элемент как дизайн, способный даже обыкновенному, казалось бы, предмету придать возможность одним своим видом оказывать необходимое впечатление на окружающих, говоря с ними без слов. Что-то такое говорила одна странная пони, умыкнувшая меня на своем цеппеле в Кантерлот, и я решила, что позже обязательно обдумаю эту мысль – но потом. Не тогда, когда по изгвазданному кровью полу ползают раненые, а твои подчиненные вливают в себя небольшие бутылочки, выкрашенные в желтый цвет.

— «Все в порядке, мэм» — простонала одна из кобыл. Все трое были в шлемах, и из них я узнавала лишь Госсип, да и то, благодаря цвету ее шерсти и перьев на крыльях. Подняв треугольное забрало, похожее на массивный колун, она жадно припала к жидкой аптечке, украшенной знаком трех розовых бабочек, выдув всю склянку за раз – «Мы их посторожим. Ничего с ними не случится – мазь Кольтского есть в каждой аптечке легионера».

— «Поосторожнее с ними» — бросив взгляд на остановившуюся кровь, уже не стекавшую по металлу, я успела удивиться злому равнодушию, звучавшему в голосе пони. В отличие от меня, легионеры быстро огрубели душой и я вновь поняла, что мне предстояло гораздо пристальнее следить за их психикой, возможно, даже вмешиваясь в семейную жизнь. Какими тиранами-алкоголиками могли стать те, кто вернулся с войны, я знала не понаслышке. Мы знали, но второй обладатель этого знания снова ушел в тень, оставив меня одну в эту тяжелую зиму – «Это все-таки пони».

— «Не волнуйтесь мэм» — повторила кобыла, тяжело поднимаясь на ноги. Голос ее звучал глухо и с заметной одышкой, доносившейся из-под устрашающего шлема – «Они доживут до того, как смогут ответить за все».

— «Ловлю тебя на слове, боец» — вздохнув, я поняла, что тянуть больше нельзя. Двигавшаяся мне навстречу, дверь казалась не преградой, но вехой, за которой лежало то, о чем говорила принцесса. Что-то огромное, как жизнь, и похожее на бесконечную дорогу – казалось бы, чего тут бояться, ведь я сама мечтала о Пути, ведущего меня через жизнь?

Но я боялась его бесконечности.

«А броню, кстати, нужно обязательно перекрасить в какой-нибудь более устрашающий цвет».

* * *

Зал гудел. Главный зал, который пони называли просто «полом», буквально вибрировал от набившейся в него толпы. Круглые киоски, в которых заполнялись и хранились бумаги, а так же вывешивались ежечасно и ежеминутно меняющиеся индексы, запросы и предложения, теперь были наполовину разобраны, высокие шкафы их сняты со своих постаментов, и служили местами для самых неугомонных и жадных до новостей. Лакированный пол из коричневого паркета дисгармонировал с холодным мрамором стен и балконов, но их неприветливая белизна в этот день была скрыта за тяжелыми коврами и драпировками торжественного алого с золотом цвета – казалось, участники намечающейся Мейнхеттенской Конференции собрались встречать коронованную особу… Или, что было более вероятным, решили присвоить себе почести, воздаваемые только принцессам.

«Даже название придумали с намеком – без года, да и еще заглавными буквами написали, словно историческую веху обозначая» — мрачно подумала я, глядя на огромный транспарант.

В зал я попала, пройдя через анфиладу из комнат. Каждая казалась небольшим музейным залом, где были собраны какие-то документы, картины и бюсты единорогов и редких земнопони, отличившихся на ниве торговли чужими товарами и деньгами. Конечно, говорить так было бы не совсем справедливо, но ты понимаешь, Твайлайт, что в тот момент я была куда как далека от проповедуемого последователями богини всепрощения и долготерпения. Порядком подранный, доспех неприятно поскрипывал изодранными пластинами, трущимися при ходьбе друг об друга, но чем дальше я шла, тем громче становился шум толпы за очередными дверями, в котором терялся даже стук моих укрытых сталью копыт. Ссадины, которыми я отделалась благодаря тому, что сразу же переходила в ближний бой, не размениваясь на фехтование, в котором неминуема бы проиграла, уже перестали кровоточить, и напоминали о себе лишь стягивающим ощущением от покрывавших их корочек, да неприятной влагой, пропитавшей воротник гамбезона. В каждом зале находились столы, в каждой комнате, под украшающими стены картинами и новомодными фотографиями, бегали пони, с занятым и немного нервным видом таская и заполняя какие-то бумаги. Увидев меня, многие останавливались и не двигаясь, молча провожали глазами мою тяжело ступающую фигурку, прущую вперед с целеустремленность парового катка. И с той же скоростью – похоже, я вновь погорячилась, и недооценила размеры «царапин», стянувших шею и кривившуюся морду, левая половина которой подергивалась то от боли, то от пароксизмов уже привычного нервного тика. Но так или иначе, никто не подумал меня останавливать, и только возле последней двери мой путь заступила какая-то фигура в костюме и утепленном демисезонном плаще, но встретившись со мной взглядом, вновь отступила в сторону, освобождая дорогу.

«Так вот ты какая, Мейнхеттенская биржа».

«Что это за место?» — поинтересовалась Найтингейл, вместе со мною разглядывая огромный зал, занимающий большую часть той части здания, которая выходила на улицу Крепостной Стены – «Зал собраний?».

«Теперь, вероятно, что да» — затянутые ворсистой тканью стены и пол придавали большому залу сходство с театром. Впечатление это усиливалось из-за множества балкончиков и балконов, выступавших из трех стен огромного зала, каждый из которых был украшен тяжелым ковром, свисающим с ограждения подобно знамени. Под огромным перекидным таблом[31] с кучей бронзовых штурвалов и рукояток располагался президиум, управлявший торжественным действом. Составлявшие его пони и грифон удобно устроились за массивными столами, снабженными усиливающими звук рупорами, и зорко разглядывали многочисленных приглашенных, среди которых я не могла не заметить множество однообразно одетых представителей цеховых союзов, которые неоднократно встречала на торжественных мероприятиях в кантерлотском дворце. Случайных пони тут не было — праздношатающиеся и массовка, собранная для этого мероприятия его организаторами, толкалась под окнами и в коридорах, в то время как в зале находились лишь пони, весь вид которых говорил о принадлежности к бизнесу, государственному и нет. Для прессы были отведены многочисленные балконы, то и дело освещавшиеся вспышками допотопных фотокамер, а самый большой из них был занят писательской братией, при виде меня тотчас же повернувших ко мне свои планшеты. Дверь, через которую я вломилась в главный зал биржи, привела меня в небольшую ложу бельэтажа, располагавшуюся слева от президиума – она была отделена от остальных и вынесена немного вперед, словно для выставления сидящих в ней напоказ. Ковер тут тоже присутствовал, причем в подозрительно большом количестве, не говоря уже о его возмутительной мягкости, которую ощутила даже моя задница, упакованная в тяжелый доспех. И несмотря на то, что я не вылетела из дверей, как привыкла, словно штурмуя любое помещение, оказавшееся у меня на пути, мое появление все же вызвало заметное оживление в зале, усилившее заполнявший его гул голосов.

Но в тот миг меня больше интересовали устроители этого праздничного мероприятия.

«Немного похоже на оперу Звездного Шпиля» — увидев меня, стоявший на трибуне оратор сбился и ненадолго замолк, но затем вновь принялся сотрясать своды зала хорошо поставленным голосом, которым продолжил клеймить каких-то врагов всего живого, по его словам, высасывавших жизненные силы или соки, или кровь из всего, что подворачивалось им на пути — «И о чем это он говорит?».

— «Кто их знает...» — я бы пожала плечами, но усталость давала о себе знать, а измученный третьими сутками без сна, мозг отказывался вникать в изощренную риторику на эквестрийском, которая могла относиться как к вампирам, так и к драконам, или вообще к отожравшимся комарам. Время текло вокруг меня медленно и неторопливо, словно янтарь, обволакивая залетевшую в него глупую муху, и мне почему-то казалось, что позади меня, на расстоянии протянутого крыла, есть еще кто-то, следивший за окружающим миром сквозь мои собственные глаза. Голос Найтингейл стал тревожнее и глуше, понемногу истончившись до комариного писка, на смену которому пришла вязкая тишина, словно пыльный занавес, отделившая от меня шум зала, похожего на говорливый прибой. Я буквально видела белую пену, игриво касавшуюся моих копыт, когда ее подносила к ним лазурная синева бесконечного моря, уходившего за горизонт. Паруса, словно белоснежные крылья, громко хлопали на свежем ветру, приносившем с моря соленые запахи соли и водорослей, когда очередное пузатое судно, переваливаясь с одного отожранного бока на другой, входила в большую бухту, бросая якорь возле самого берега. От бортов его, как и от прочих сгрудившихся тут кораблей, споро отваливали вместительные лодки, с глухими хлопками приминая почти плоским своим днищем мелкие волны, стремясь доставить как можно быстрее на пляж своих седоков. Разноцветные, начавшие выцветать от беспощадного солнца, они все были облачены в туники положенных по уставу цветов; на каждом из них красовались бинты и свежезашитые раны, и каждый из них нес мешок с оружием и доспехом. Проплывая к месту высадки, они оборачивались к скале, где я все так же неподвижно сидела, напоминая статую самой себе, и приветствовали зычными криками, эхом отдававшимися в расположенных позади меня скалах. «Они уже здесь» — проговорил мне на ухо Хай. Или это был его родственник? Может быть, отец? Он выглядел таким постаревшим, таким жестким и худым, словно высушенный солнцем сухарь — и очень, очень опасным, словно занесенное для удара копье. «Решать тебе, но ты знаешь, что думаю я, и все остальные принцепс-кентурионы. Легиону не нужны причины, чтобы быть здесь. Мы уже здесь. И мы не отступим. Просто направь нас… Госпожа».

Вздрогнув, я открыла глаза.

— «Резкое снижение доходов из-за надуманного конфликта, который привел к перекрытию торговых путей через Фрогги Пасс» — в зале почти ничего не изменилось, лишь очередной оратор, без остановки, грозным голосом зачитывал какие-то обвинения – «Правозащитные организации Мейнхеттена, все как одна, возложили петиции к подножью престола! Но все они были попросту проигнорированы! И мало того — в течение...».

«Так… «Подавление огнем и железом протестов мирных пони, репрессии выступающих за справедливость»... Огнем и железом – хорошее название, надо будет запомнить. Но где этот писатель видел подавления и репрессии? А, это когда я выводила активы из этого города, пришлось набить пару рож... Своеобразно. Так, «зло у подножия трона» — кто такая? Почему не знаю? Я ведь тоже недалеко от этого трона обретаюсь, и даже успела рядышком постоять… Ах, это я и есть?!».

В носу засвербило от смеха, и я нервно хрюкнула, окончательно просыпаясь, и пытаясь удержать на мордочке выражение, приличествующее столь напряженному и судьбоносному моменту.

«Душительница свободных народов? Тоже вроде я… Да, приметы совпадают. Но кого я тут успела придушить? Ах, грифонов… А где эти правозащитные организации были, когда грифоны десять веков пытались у себя рабство победить? Почему пытались бороться с несправедливостью там, где ее никогда не было? Быть может, потому что просто изображают борьбу?».

В общем, все свелось к тому, что Раг – мелкая, пятнистая дрянь. За последнее мне стало ужасно обидно, ведь этой части доклада было отведено немало минут, во время которых ораторствующий единорог гневно потрясал своим орудием классового неравенства, громогласно требуя предать «безусловной огласке» происхождение одной мерзкой пятнистой злодейки, погрязшей в интригах и позволяющей себе встать у кормила страны, оттеснив от него ослабевшую власть. Имена отстраненных, что странно, так и не прозвучали, но я заметила, что очень и очень многие принялись обеспокоенно переглядываться, когда неистово потеющий от осознания собственной значимости оратор затронул такую щекотливую тему. Одно дело было шептаться между собой, или с большим удовольствием читать эту ругань в газетах, пусть даже и поумеривших собственный пыл в отношении вернувшегося диарха — после массовых визитов Ночной Стражи самые буйные журналисты втянули язык под хвост и уже почти не отсвечивали, лишь время от времени разражаясь беззубыми филиппиками, в которых клеймили изменившийся мир, непочтительность детей, падение нравов и мрачное будущее — но только не обсуждали принцесс. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой» — хмыкнет Древний. «Слишком возмутительно, чтобы этому верить!» — скажешь ты, Твайлайт. Но знаешь, в отличие от древних мечтателей, я не готова отдать жизнь за чье-то право говорить все, что ему вздумается, и если такой говорун уже не в силах удержать свои мысли в своей голове, то стоит понимать, что право молоть языком придется оплачивать. В идеале — немного заранее, и согласовав. Да, вот такая вот я мерзкая милитаристская сволочь. Ну, а если без шуток, то просто стоит соображать, что лить грязь на символ нашего государства, его сердце и просто ту, кто отвечает за целую страну — это подло. Ведь эти мерзавцы не просто вскрывали какие-то недостатки или говорили о неудачах правительниц — они старательно обмазывали грязью их и их окружение, и если сама я терпела, все эти годы коллекционируя самые смачные перлы, выходившие из-под пера этих шакалов от прессы, то бросаться навозом в тех, кому я была обязана телом, душой и самой жизнью, для любого будет чревато крайне неприятными осложнениями со здоровьем.

То же самое касалось и этих господ, что оккупировали президиум. Среди них я видела уже знакомые мне фигуры Би, Вейна и Рута, в то время как остальные были мне незнакомы. Почти незнакомы — ведь напротив меня, на другой стороне зала, за отдельным столом, находилось несколько существ, грифонов и пони, среди которых я узнала Мордкая, напряженно смотревшего на меня. При виде меня он снял свои крошечные очки, очень медленно протер их, словно не веря в то, о чем говорили ему разум и собственные глаза, после чего неторопливо надел, пристально вглядываясь сквозь них в мою тушку, подарившую ему злобную и многообещающую ухмылку. Но несмотря на демонстрацию бесшабашности и бахвальства, внутри я ощущала лишь холод и темноту Этот птицелев был опасен, очень опасен, и глядя на весь его облик, на идеальный костюм с подозрительно жесткой складкой на груди и под мышкой, я почему-то решила, что он был для меня опаснее всех, собравшихся в этом зале. Бизнес-пони, фабрикантов и выборных цеховых союзов — всех, кто был кровью и солью этой земли, а может, и всей страны в целом. Тех, кто отдавал свои силы, год за годом строя и возводя, создавая и перерабатывая, творя все то, что станет мощью страны. И они собрались здесь, в этом зале, чтобы узнать, что приготовило для них будущее.

И я не могла сказать прямо, что их претензии были необоснованными. Достаточно было посмотреть на те заведения, от которых бросило в дрожь аликорна, чтобы понять, чего стоили ей допущенные ошибки. Те, что были не какими-то абстрактными цифрами из докладов министров и отчетов их министерств, а живыми пони, надеющимися на будущее, в котором их, как и в прошлом, ждала белоснежная фигура на троне, что приветствовала рождение их предков, и будет вечно заботиться об их потомках. От понимания этой неразрывности эпох, протекавших в этом все еще новом для меня мире, захватывало дух, но вместе с тем… Вместе с тем, глядя на переговаривавшихся о чем-то мейнхеттенцах, чьи голоса я слышала не только внутри, но и чувствовала за стенами этого зала, я вдруг поймала себя на мысли, что могла бы и отказаться от этой поездки, сославшись на нездоровье, к примеру. Или воспользовавшись предложением, которое ранее делали мне принцессы. Уйти на заслуженный отдых, и если они правы — еще на полгодика или год отправиться в настоящий декрет… Но этого не произошло. И не могло произойти, ведь принцесса сама отправилась в этот город. Не послала тебя или какого-нибудь умного пони, Твайлайт. Не отсиделась в столице, не сделала скорбный вид, пообещав делегатам Мейнхеттена разобраться, кто виноват, и наказать, кого попало. Она отбросила все прочие заботы, и своими глазами взглянула на то, чего так страшилась, по ее же словам. Взглянула на плоды своих собственных ошибок, своих решений, своих поражений. Быть может, когда-нибудь, если нам удастся решить этот вопрос, не допустив краха финансовой системы нашего королевства, историки будут взахлеб обсуждать те умопомрачительные интриги, которые позволили вскрыть этот нарыв, и явить миру врагов внешних и внутренних, заставив тех плясать под дудочку всемогущего аликорна. Но сейчас, я видела ту, обратную сторону этих интриг, этих планов — и этих побед, которые были равны поражениям. Видела мастеров и директоров, управляющих и коммерсантов, спекулянтов и воротил. Помнила Клэма и тех, кто шел за ним, пусть даже не до конца понимая, что поступает неправильно. Видела тех, кто был плодом ошибок правительницы — и не могла, не в силах была их осуждать.

«Как жаль, что я не могу звать тебя так же, как Луну, ставшую мне матерью, подарив пустышке настоящую душу!».

— «Как мы видим, способность властей удержать ситуацию под контролем не более чем иллюзия» — поднимаясь, заявил Вейн. На этот раз единорог был одет более торжественно, впрочем, не изменив своему строгому облику, хотя на этот раз его безупречный костюм был оттенен краем белого носового платка, виднеющегося из кармана, и крошечной розой в петлице, на мой взгляд, придававших ему вид какого-то конферансье. Но держался он по-прежнему строго и холодно, невозмутимо встав за трибуну, откуда обвел глазами притихший при его появлении зал — «Казна пуста, страна в разрухе и запустении. Но давайте посмотрим на восток — и что же мы там увидим?».

Почему-то, не сговариваясь, весь зал посмотрел направо. Прямо туда, где сидела моя всхрапнувшая от неожиданности тушка, затянутая в тяжелый доспех.

«Да вы издеваетесь!».

— «Мы увидим, как в стенах столицы празднуют день Согревающего очага. Мы увидим тех, кто выжимал из страны все соки, и теперь предается разгулу, потратив вырученные биты на праздничный ужин и дорогие подарки для своих детей, в то время как остальная страна голодает. И они хотят, чтобы мы и впредь продолжали покупать их облигации, которыми казна все это время расплачивалась за товары?».

«Серьезно?» — эти слова ударили по мне больнее, чем я была готова признаться себе. И не только по мне, в чем я тотчас же убедилась, когда по залу пронесся согласный ропот собравшихся. Несмотря на то, что большая часть из них совершенно не выглядела изможденными узниками Освенцима и Бухенвальда, слова единорога явно нашли отклик в их сердцах, не говоря уже о целой делегации обманутых вкладчиков, которые вскочили со своих мест, и размахивая плакатами, попытались устроить очередной митинг с требованием вернуть и покарать. Кого именно вернуть и что конкретно покарать — я не совсем уловила, но чувствовала задницей, что это относилось и ко мне. А еще смеялась над тобою, Твайлайт… Хотя, быть может, это была просто очередная грань профдеформации моего измученного травмами и лекарствами мозга, среагировавшего на знакомое слово, отдававшее звоном цепей и скрежетом крюков палача?

В конце концов, за покаранием — это всегда ко мне. Уже привыкла.

— «Быть может, правящие нами пони смогли бы нам это объяснить. Но их здесь нет. И где же они?» — эти слова были не слишком похожи на привычную речь единорога. В том ресторане он показался мне более осторожным в словах, и не боясь затрагивать больные темы, все же не произносил ничего, за что впоследствии пришлось бы расплачиваться. Скорее, тут поработал кто-то другой, и разглядев самодовольную рожу его компаньона, горделиво поглядывавшего на лихорадочно строчившую что-то репортерскую братию, я поняла, кто был автором этого текста. И пусть впечатление смазывалось безэмоциональным речитативом докладчика, сами слова сумели достучаться до разума и сердец — «По-прежнему в Кантерлоте. В кругу своих приближенных, холуев и миньонов. Среди богатств и сокровищ, отобранных у других народов, в то время как мы...».

Что делали в это время «они», желтый единорог не договорил. Голос его запнулся и стих, когда передо мной, объятая теплым, золотым светом магии, опустилась картонная папка. Самая обычная папка, из тех, что по десятку в день перетасовывает у себя на столе любой секретарь или стряпчий. Без каких-либо обозначений, номеров или пометок на оборотах или лицевой стороне, эти десять картонных изделий легли рядком передо мной, на укрытые ковром перила бельэтажа, будто карты в хорошем пасьянсе, и мне пришлось призвать на выручку все свое самообладание, чтобы не вздрогнуть, когда я услышала голос, раздавшийся прямо над моей головой.

В тот миг, он поистине показался мне гласом разгневанного божества.

— «Здравствуйте, мои маленькие пони».

Тишина, опустившаяся на зал, казалась оглушительной, и даже гул в коридорах огромного здания притих, как и шум за окном. Но продержалась она недолго, когда поднявшиеся со своих мест пони зашуршали одеждой, и скрипя лавочками, шурша напольными половичками, склонились перед своей повелительницей, все так же стоявшей у меня за спиной. Склонилась и я, оглушительно, как мне показалось, скрипнув покореженными пластинами лорики, края которой изогнулись под ударами быстрых рапир — не потому, что была очень умной или покорной подданной, а лишь от осознания, что просто не смогла бы встать на все четыре ноги.

— «Ваше… Кхем… Ваше Высочество...» — сбившись со своего монолога, в исполнении Вейна напоминавшего пение тропаря[32], желтый жеребец начал было кланяться, но потом, по-видимому, вспомнив о своих публично демонстрируемых республиканских взглядах, остановился, превратив верноподданнический поклон в короткий кивок головы — «Мы… Не ожидали, что вы появитесь вот так, без приглашения...».

— «О? Разве?» — совершенно натурально удивилась принцесса, и даже мое ухо, слишком часто, на мой скромный взгляд, вслушивавшееся в переливы этого голоса, не смогло уловить в нем ни единой нотки игры — «Но все же вы пригласили меня, уважаемый Басти Вейн, когда задавали свои вопросы. И потом, как я могла не ответить, когда меня так зовут?».

От этой фразы я вздрогнула, и возможно, не одна. Но наверное, лишь я слышала ее из уст младшего из диархов во время ночного кошмара.

— «Но кажется, милые моему сердцу подданные, что у нас вновь возникла проблема, которая может потребовать вмешательства вашей принцессы?» — снова, в который раз за эти долгие годы, ее голос снова стал мягким, сочувствующим и искренним, вновь и вновь обещая заботу и ласку. Предлагая забыться, уснуть под присмотром внимательных глаз — «Каждый ваш голос важен для меня, ведь счастье настоящего правителя в счастье его народа. Не в его количестве, но в том, что он способен дать своим подданным, связавшим с ним свои мысли, надежды и веру в будущее».

Принцесса сделала всего шаг. Один грациозный шаг с балкона бельэтажа — и она уже шла среди пони, все, как один, поворачивавшихся вслед за ней. Краем глаза я увидела такое гадкое выражение на морде Мадди Рута, что мне сразу захотелось убить этого земнопони, мнящего себя властителем дум.

- «За эти годы страна пережила три тяжелых конфликта, каждый из которых, без преувеличения, многие называют войной. И мы вышли из них не просто победителями, а остались такими же великодушными и добрыми существами, ведь в последнем, мы бились бок о бок с теми, кто был нам врагом. Но все эти победы были бы невозможны без вас, мои маленькие пони. Без тех, кто работал не покладая крыльев и копыт, заботясь об остальных. Спасибо вам за это, мои маленькие друзья. Ваше доверие — большая честь для меня, и обещаю вам — я никогда и ни за что не предам это доверие».

«Вот так вот. Учись, Скраппи» — подумала я, вместе с окружавшими меня пони погружаясь в пучину этого мягкого голоса, проходившегося по душе словно теплый мед — «Толпа — это женщина, не слишком умная, и склонная к чувствам, как говорили создатели этих разноцветных лошадок. И похоже, принцесса отлично усвоила этот урок, как и многие другие. Простые слова и фразы, немного великодержавного пафоса, много возвеличивания и еще больше положительных чувств — и толпа уже готова сделать для тебя все, что угодно. Конечно, помимо этих ингредиентов нужен еще опытный повар — тот, кто заварит это все в прекасный крем-суп, а не тошниловку, которая обычно получается у всех революционеров. Это я, по своей наивности, думала что просто потеревшись вокруг принцесс, смогу на других дурниной орать».

— «Но, мои добрые подданные, иногда не все идет так, как нам бы хотелось» — вздохнула принцесса, возвращаясь обратно на мой балкончик, и сидевшие в зале пони мигом насторожились. Словно погас огонек, светивший внутри каждого, словно зашло согревающее всех солнце, оставив на мордах выражение недоумения и тревоги — «И иногда, некоторые из нас, забывшись, начинают считать власть не ответственностью, но наградой. Неким идеалом, к которому нужно стремиться. И однажды придя к этой мысли, они начинают совершать серьезные, непростительные ошибки».

«Так вот как она это делает...» — стряхивая с себя неохотно уходившую негу и теплоту, встревоженно подумала я, ощущая внутри себя уголек гнева, пробивающий себе путь сквозь вуаль доброты и спокойствия, сообщенную нашим мыслям принцессой. Казалось, он прятался где-то в глубине, старательно избегая лучей света, но никуда не уходя, и ожидая своего часа. Столь безыскусное, и оттого показавшееся мне еще более мастерским манипулирование толпой приводило в оторопь — но в то же время рождало внутри какой-то протест, перерастающий в быстро усиливающееся недовольство. Я постаралась задавить его, отбросить в сторону, но чем дальше, тем яснее чувствовала внутри этот потрескивающий огонек.

— «Однажды я разговаривала с одной весьма достойной подданной. Она говорила примерно то же самое, что и вы, только другими словами. Она говорила, что нужно помочь тем, кто стремится к миру и процветанию. Что необходимо жить в мире со всеми соседями, и плохой мир иногда лучше любой хорошей войны. Что благосостояние страны и ее жителей иногда зависит от того, сможем ли мы заставить себя уважать окружающие нас народы».

«Интересно, и кто это такая тут завелась, пока я морозила придатки на севере?» – ревниво подумала я, ощущая, как левую половину мордочки вновь перекашивает в ставшем уже привычным пароксизме нервного тика – «Вот что значит на полгода выпасть из упряжки. Не успеешь оглянуться, как кто-то уже дует принцессам в уши, наверняка какие-нибудь гадости, и совсем наверняка большую их часть – про меня!».

— «Не все ее суждения были приемлемыми или правильными, но… Я внимательно выслушала ее. Ведь она имела право на такие речи. На ее плечах лежала тяжесть доспехов и она знала, что в случае очередного конфликта осуществлять эти идеи Эквестрия пошлет именно ее. И она без колебаний отправилась в путь, даже зная, что он приведет ее в самое сердце мрака. Если я правильно вас поняла, вы — те, кто собрался здесь, чтобы обсудить ошибки, допущенные властью и мною — все, как один, готовы именно к этому? Пожертвовать всем – положением, семьей, состоянием – для того, чтобы все, кто живет вместе с нами в Эквестрии, без страха смотрели в будущий день?».

Тишину в зале, казалось, можно было резать ножом как пластилин, когда взгляды собравшихся скрестились на сидевших в президиуме.

— «Но ваши взгляды, ваше поведение, все ваши слова наводят на нехорошие подозрения. Неужели вы выступали за переделку границ и законов, за великие потрясения внутри страны, имея в виду, что лично от вас это не потребует никаких жертв? Если это так, то я не могу рассматривать эти действия иначе, как провокацию… Или вызов. Вызов нам всем — и мне лично».

Зал вновь негромко, опасливо зашумел. Принцесса не сделала ни единого угрожающего движения, не позволила себе ни единого жеста, который самый строгий правдолюб мог бы счесть пугающим или намекающим на что-то иное, кроме самого глубокого разочарования — но услышав последние слова, многие пони подобрались, и я увидела, как все больше и больше голов опускается, опасливо прижимая уши. Особенно много их было среди единорогов, и я заметила, как большая часть сидевших в президиуме осторожно, но быстро задвигалась, стараясь как можно незаметнее отползти от своих заправил.

— «А если нет, то для более точного определения ваших действий я пригласила ту самую пони, которую уже не раз облекала своим доверием. Которая пожертвовала всем ради того, чтобы отстоять свою точку зрения, и личным примером показать всем, что желание перемен всегда требует от нас нешуточных жертв».

Кажется, в этот момент я бы грохнулась на задницу, если бы уже на ней не сидела, а из моего поддоспешника пот можно было выжимать в не самый маленький таз.

— «Ту, что пожертвовав всем сама, вернулась, чтобы узнать, чем готовы пожертвовать вы».

Раздался звенящий хлопок. Исчезнув в спышке света, озарившей зал, принецесса пропала – словно и не было никого у меня за спиной, но ее голос, казалось, все еще оставался в зале, витая где-то под потолком. Словно пропал призрак возмездия, заставив остальных легонько выдохнуть от облегчения, но все видели в шумящем зале, как взволнованы были члены комиссии, в которую входили очень важные пони, имевшие нешуточную власть в этом городе, и решившие распространить ее на всю страну. Или же просто урвать себе область, сделав из нее автономию, подчиненную их замыслам и видению, как должно жить. Негромко переговариваясь, они не спешили наводить тишину в негромко шумевшем зале, а я… Мне оставалось делать то, что требовалось от меня. То, для чего меня привезли в этот город, в эту ратушу, в этот зал. Облаченная в полный пегасий «штурмовой» доспех из гамбезона, кольчуги «драконья чешуя» с укрепленными на ней пластинами лорики, я казалась самой себе неповоротливым роботом, ощущая, как сжимает мое горло наборная защита для шеи. Тяжелой. Неповоротливой. Опасной, как стенобитный таран. Негромко поскрипывая кольцами доспеха, я отложила в сторону папки, и поставила перед собою Шепот Червя, опираясь на его рукоять. Все еще лишенный ножен, подобрать которые я для него так и не смогла из-за редкой формы клинка, он таинственно мерцал огромным камнем в рукояти, свет который падал и на меня, наверняка придавая моей изуродованной морде жуткое выражение, и отражался в глазах грифона, дрожащей лапой стянувшего с клюва круглые очки.

И продолжала молча разглядывать собравшихся членов комиссии.

— «Это… кхем… Это было неожиданно» — появление повелительницы произвело впечатление даже на Вейна, чья неподвижная морда вдруг сморщилась, словно ушла поддерживавшая ее магия, явив окружающим истинный возраст этого жеребца — «Но я полагаю, что это не помешает нам принять взвешенное и устраивающее всех решение!».

«Да-да. Не помешает» — я продолжала мрачно таращиться на бедлам, устроенный исчезнувшим аликорном. Даже если бы я ввалилась сюда с парой кентурий бойцов, то вряд ли смогла бы внести такую неразбериху в стройные до того ряды тех, кто благосклонно выслушивал докладчиков. Разбившись на группы, пони негромко шумели, обсуждая произошедшее, но кажется, даже визита принцессы не хватило для того, чтобы заговорщики отказались от своих планов. Да могли ли они отказаться от них теперь, когда маховик истории был запущен? Им оставалось лишь балансировать на запущенном ими же колесе, лихорадочно перебирая ногами в попытке удержаться на тяжелом ободе, иначе история переедет их столь же легко, как они мечтали проехаться по остальным, принеся их в жертву своим интересам.

Но кажется, у Вейна и его компаньонов еще были рычаги влияния, которые они собирались пустить в ход.

— «Леди и джентельпони, внимание! Слово предоставляется уважаемому Мордкаю Келлеру — главному бухгалтеру и управляющему старейшей инвестиционной конторой Фьючерз Интраст!» — поднявшись, проревела не в меру завитая и напомаженная пони лет пятидесяти. Этакая строгая заведующая или директор, из-за слишком густой косметики и обилия украшений, напомнившая мне молодящихся теток, перешагнувших порог пятидесяти лет — «Мы уверены, что его доклад будет последним необходимым свидетельством правильности выбранного нами курса на демонетизацию золота и денонсирование золотомонетного стандарта!».

— «Ваш выход, мистер Келлер» — благодаря близости к возвышению, где располагался президиум и трибуна, мне было хорошо слышно все, что говорилось среди этих господ. Впрочем, когда полгода учишься вслушиваться в мрачную тишину штолен и пещер, пытаясь предугадать, откуда попытаются броситься на тебя очередные чудовища Тьмы, или слушать сигналы рожков среди грома десятков сражений, шумящий зал особых проблем не доставляет — «Не подведите нас».

Поднявшись со своего места, грифон занял место за трибуной, но почему-то смотрел не на замершую в тревожном ожидании аудиторию, а постоянно косился на меня. Сказать, что я не встревожилась, означало солгать даже здесь, на страницах этого дневника — в конце концов, после столь неожиданного визита я была готова увидеть у себя за спиной что угодно, включая второго диарха, или вломившийся в зал весь наш Легион. Украдкой поведя глазами по сторонам и не обнаружив ничего подозрительного, я снова посмотрела на грифона, мрачно глядевшего на меня, словно гробовщик, постаравшись подарить тому свою самую маниакальную ухмылочку скучающего маньяка — чтобы не расслаблялся, как и остальные! — после чего снова уперлась подбородком в гарду меча.

«Ненависть скует сердца, и ужас поселится в душах».

«Будешь шипеть на ухо и отвлекать — отломаю что-нибудь».

— «Итак, мистер Келлер, что же вы можете нам сообщить?» — резко воскликнула наштукатуренная кобыла. Я заметила, что еще ни разу не видела никого из тех, кто сидел рядом с ней. Представители городской администрации, которым Д.Н.О. выкрутило копыта, заставив ратифицировать то, что будет принято на конференции? Что ж, это был бы самый логичный и умный ход.

— «Что я могу сообщить...» — с трудом отведя глаза от меча, грифон неторопливо протер свои крошечные очки, и вновь нацепив их на нос, поглядел на притихший зал — «Я могу сказать лишь одно — вас намеренно разорили, леди и джентельпони. Вас намеренно разоряли все эти годы… И делал это не Кантерлот».

Шум в зале стих, словно закрылись невидимые двери, и лишь в коридорах и за окнами все еще раздавались встревоженные голоса.

— «Многого сказать я вам не успею, но вынужден доложить, что путем хитрых комбинаций умные и дальновидные личности смогли подстроить все так, что все ваши биты превратились в бумагу. Каждая из них должна быть частью долевых паев предприятий, контор, цехов и мануфактур. Но поверьте, этого не произойдет, ведь скоро у вас не останется ничего».

— «Мистер Келлер?» — холодно прошипел единорог, в чьем голосе я услышала прорезавшуюся угрозу — «Что вы вообще несете? Сейчас же покиньте трибуну!».

— «Сегодня собравшаяся комиссия примет постановление о выходе Мейнхеттена из-под экономической юрисдикции Кантерлота, и подпишет соглашение о новом денежном стандарте. А завтрашних торгах...».

— «Паника на бирже! Как полгода назад!» — не сдержавшись, завопил кто-то из зала, напугав даже делегацию обманутых «вкладчиков в воздух», заставив уронить криво намалеванные плакаты — «Господа! Господа, это же будет ужасно! Нужно же что-то делать, иначе к завтрашнему утру мы все проснемся нищими!».

— «Биржевой крах, когда уже никто не работает, все конторы готовятся к самому большому празднику года, и некому остановить разрастающуюся катастрофу» — самодовольно, как мне показалось, каркнул грифон. Судя по его довольной роже, я ни на секунду не сомневалась, кто же именно был творцом этого плана — по крайней мере той его части, что касалась экономики и финансов. Умный, мерзавец, этого не отнять — «Паника будет нарастать, паи будут сбрасываться не просто по себестоимости, но затем и ниже их реальной цены, и вскоре, будут выкуплены через подставные конторы. После чего вы окажетесь не только без денег и без долей в своем бизнесе и предприятиях, но еще и окажетесь должны тем, кто вас же и разорил. И долг этот будете выплачивать много, много лет. Быть может, десятилетия. Или всю жизнь работать на виновников ваших бед».

— «Но это же… ужасно?» — неуверенно проблеял какой-то важный земнопони, прижимая к груди увесистый портфель. Мигом растеряв весь свой лоск, он оглядывался, испуганно тряся пухлыми щеками, упиравшимися в жесткий воротничок — «Неужели это правда?!».

— «Сэр, это будет катастрофа!» — прошипел его помощник, быстро водя по бумаге копытом с зажатым под ним карандашом — «Вы распорядились перевести весь наш инвестиционный портфель в эти новые акции, отдав за них все облигации займов казны, и даже паи военного займа! И если это случится...».

— «А это случится. Иначе для чего мы все здесь собрались?» — ехидно каркнул Мордкай. В его глазах мне вдруг почудились кровавые блики темно-красного камня, пульсирующего в рукояти меча — «Поэтому ставьте свои подписи под протоколом заседания комиссии, и покончим уже с этим. Ведь выхода у вас уже нет».

— «Ну, нет! Я в этом участвовать не собираюсь!» — не выдержав, завопил еще кто-то, и по залу прокатилась рябь из задвигавшихся тел. Расталкивая остальных, многие пони стали пробираться на выход, лихорадочно работая всеми конечностями, и устроили в конце зала грандиозную пробку. Ведь навстречу им двигались те, кто до ужаса, до дрожи в ногах хотел знать, что за шум вдруг поднялся в главном зале, услышав отдельные, но от того не менее страшные слова — «Я себя разорять не позволю!».

«Мрак будет править умами народов».

— «Что вы наделали, Мордкай?!» — неподвижная, лишенная эмоций морда Басти Вейна жутко контрастировала с его вытаращенными, горящими злобой глазами — «Вы хоть понимаете, что наделали, и что с вами теперь будет?!».

— «Ответ сидит слева от вас, мистер Вейн» — обернувшись, грифон повел в мою сторону своим внушительным клювом — «Так что теперь у вас есть более насущная проблема. А мне дорога моя жизнь, знаете ли».

- «Вы обещали нам разобраться с этой «проблемой», мистер Келлер. И ваша жизнь зависела только от вас!».

— «Их было девять, девять надежных бретеров» — казалось, банкир разговаривал сам с собой, не обращая внимания на Рута, цеплявшегося за лацканы его пиджака. Скатившись с балкона для прессы, тот ухватился за пиджак Мордкая, что-то злобно шипя в то место, где у пони располагались уши — «Значит, она пожертвовала даже своими бойцами, и теперь пришла за нами...».

— «Вы пожалеете о том, что сделали, Келлер. И за то, что мне приходится исправлять все за вас!» — негромко и зло процедил единорог, словно старый удав, пристально вглядываясь в виновато склонившего голову грифона — «Я слышал, что среди этих столичных хлыщей и вообще, жителей центральной Эквестрии, все еще в ходу дуэли...».

— «И что же?» — отвлекаясь от тяжелых, недобрых дум, грифон обернулся, и с искренним, как мне показалось, удивлением, поглядел на желтого единорога, резким движением отбрасывая от себя метавшегося по президиуму жеребца. Я вот, к примеру, даже не представляла, как можно было с такими нервами стать каким-то там медиамагнатом, ведь своим поведением эта акула пера вдруг напомнила мне другого писаку, с которым мы делили одну палату в психиатрической клинике на двоих.

— «Вызовите ее на дуэль, мистер Келлер, и убейте» — сложив копыта домиком перед носом, буднично сказал Вейн. Словно вышвырнуть за порог приблудившегося щенка повелел — «Я знаю, что вы это можете. Просто вызовите ее на дуэль».

«Ложь источит сердца ядом».

«Отвали. Дай дослушать, как меня решат убивать».

— «Исключено!».

— «Почему же?» — несмотря на неподвижную морду игрока в карты, голос вновь изменил бледно-желтому единорогу, прорезавшись сквозь гомон толпы и громкое шипение допотопных магниевых вспышек фотокамер.

— «Знаете, что она сделала с фаворитом бывшего грифоньего короля? Прибила, как муху. И меня тоже убьет» — вновь оглядываясь на меня, с убеждением ответил грифон — «Мои источники в Королевствах описывали ее как недалекую и глупую кобылу, каким-то образом втеревшуюся в доверие к принцессам и королю. Теперь я вижу, что байки, которые ходят о ней среди грифонов и пони, были не просто смешными историями… Поэтому я могу лишь спросить вас, готовы ли вы себя защищать? Если да, то я передам ей ваш вызов на дуэль».

— «Я добуду вам лучших секундантов! За нами будет закон!».

— «Секундантам, всем троим, удалось убежать только потому, что ее утащила прочь фаворитка нового короля» — крик, на который сорвался вскочивший старик, не произвел на управляющего банком никакого впечатления. А вот мой взгляд, с которым я прислушивалась к этой занимательнейшей беседе, его явно нервировал — «Представляете, что вы предлагаете? Это же чудовище, а вы просите меня прыгнуть ему прямо в пасть. Исключено, мистер Вейн. Исключено. Теперь каждый сам за себя».

- «Значит, вы выбрали свою судьбу, мистер Келлер! Взять ее!» — поднявшийся из-за стола старик ударил копытами по столу, указывая передней ногой на меня. По его зову из-под балкона вылетела пара мутных личностей, до того так искусно изображавших почетных держателей транспарантов, что я даже не обратила на них никакого внимания, когда вошла в зал. Бросив бесполезные уже плакаты, они резво повернулись ко мне, и нахмуренные морды этих крылатых господ не сулили мне в будущем никаких положительных эмоций.

«Странно, что среди заговорщиков не слишком много пегасов» — как-то отстраненно подумала я, заметив в открывшихся позади президиума дверях еще несколько фигур, облаченных в стандартные гвардейские нагрудники, смотревшиеся нелепо и жалко на  партикулярных костюмах этих господ.

«Клятвы будут отринуты, и все они станут кормом для Жаждущей Тьмы».

«Нет, пока я жива».

Неторопливо поднявшись, я разогнулась, утвердившись на затекших ногах со скрипом истерзанных лат. Так, должно быть, двигались механические автоматоны из комиксов Хая, и я заметила, как опасливо шарахнулась прочь очередная пара бретеров, когда поднявшийся в воздух Шепот Червя хрипло рявкнул, пробуждаясь от черного сна. Бушующее пламя пробудилось внутри камня, и пробежав через извивающегося нагльфара, обвившего гарду и рукоять, вылетело из зубастого рта червяка, мгновенно охватив лезвие меча. Немного сужавшееся к острию, изгибавшемуся, словно сабля, оно уставилось в сторону отпрянувших пони, и кроваво-золотистой искрой сверкнуло то страшное украшение, что я повесила на его рукоять. То, которым я звонко постукивала по лезвию, покачивая страшный свой меч. То, чей золотой блеск, смешавшись с пульсирующим светом кровавого камня, отражался в глазах Мордкая, раз за разом возвращавшимся к мрачному оружию. Шум усиливался, и у дверей зала уже возникла настоящая давка, усиливающаяся нарастающей паникой. Кое-кто даже примеривался удрать через окно, но сквозь всю эту вакханалию топота и срывающихся голосов я услышала знакомые выкрики, перекрывавшие гомон собравшихся в зале. Злобное рявканье раздавалось все ближе, и толпа в конце зала дрогнула и покатилась назад, отступая перед большими щитами алого цвета, которыми легионеры пробивали себе дорогу, расталкивая, а иногда и лупя ими слишком настойчивых пони. На удар это было не слишком похоже, поэтому не стоит так волноваться, Твайлайт — просто мощный толчок плечом с упором на задние ноги, и недогадливый гражданин или гражданка кубарем улетали в толпу. Хотя при виде командовавшего ими принцепс-кентуриона было очень легко усомниться в описанном мною добродушии — уж больно лихо лупила эта кобыла древком копья по всем подвернувшимся головам, сотрясая стекла пронзительными криками, призывавшими всех занять места у стен и притвориться мебелью, пока в помещении работают Гвардия и Легион.

По крайней мере именно так, очень скупо и официально, всего несколькими фразами, ее нецензурные вопли были описаны во всех еженедельных газетах.

Засмотревшись на это зрелище, я как-то упустила из виду одного из бескрылых браво. А вот он свой шанс не упустил, и поднявшись на задние ноги, легко перекинул украшенный звездочкой драгоценного камня кинжал из одной ноги в другую, после чего сделал два или три танцующих шага… Дальнейшее от меня заслонил парапет бельэтажа, через который я рывком перемахнула, стараясь добраться до единственного разговорившегося свидетеля первой. По пластинам лорики взвизгнула сталь, и я не глядя отмахнулась копытом, попав по чему-то мягкому, улетевшему на пол — но все уже было кончено, и мне пришлось остановиться, хмуро глядя на взъерошенного грифона, невозмутимо поправлявшего свои крошечные очки. У его ног, хрипя и хватаясь за грудь, корчился поджарый земнопони в коротком плаще, уже пропитавшемся кровью, в то время как его несостоявшаяся жертва презрительно стряхивала капли крови с лацканов своего пиджака.

— «Дритто скуалембратто. Удар из верхнего синистра в ключицу, и под мышку» — хмуро каркнул грифон, пряча короткую дагу в ножны, скрывавшиеся во внутреннем кармане его пиджака — «Надеюсь, мне это зачтется, мисс Раг, ведь на моем месте могли оказаться и вы».

— «Если бы я оказалась на вашем месте, Келлер, от меня бы уже остались лишь пепел, и остывающее пятно на полу кабинета принцесс» — сквозь зубы проговорила я. Этот мерзавец разорил меня, вывел тонны серебра из оборота государства, а теперь решил прикинуться паинькой, и стать всего лишь свидетелем произошедшего? Потребовалось какое-то время, прежде чем я смогла заставить себя расслабить дрожавшую ногу, до боли схватившуюся за рукоять полуторного меча — «Но не расслабляйся, Келлер — мы еще поговорим. И не вздумай сделать хоть шаг из этого зала!».

Не дожидаясь ответа, я резко развернулась, гадая, не получу ли сама тот самый удар, который описал этот грифон. О нем я услышала впервые, но в целом, удивляться  этому не приходилось — в конце концов, я была просто насмешкой над настоящими воинами, выпутываясь из переделок лишь благодаря животной изворотливости и толстым доспехам. А еще — верным товарищам, головы которых уже маячили на балконе бельэтажа. Увидев, что я их заметила, они стукнули копытами по броне, и с преувеличенным вниманием осмотрелись, заставив меня тихо вздохнуть. Без злобы и раздражения — просто от ощущения праздника, который подошел к своему концу.

— «Радуетесь, да? Еще ничего не кончено!» — с ненавистью выдохнул Басти Вейн. Увидев, что я отвлеклась на разных господ, бегающих и летающих вокруг с острыми предметами в лапах, он неожиданно резво двинулся к задним дверям, но и там натолкнувшись на легионеров, был вынужден повернуть назад, где и встретился с моим заинтересованным взглядом — «Все еще только начинается, вы слышите?!».

— «Слышу, слышу» — отмахнулась от него я, не забыв, впрочем, ткнуть в него маховым пером, словно пальцем, понятливо закивавшей Госсип. За эти полгода, пройдя вместе со мною все испытания и тяготы войны с Голодной Мглой, она стала для меня почти образцовым командиром дежурной кентурии, одной из первых, похоже, поняв, что именно хочет Легат от этих романтически настроенных пегасов. И если Кавити напоминала мне скорее злобного пса, которого хозяин вынужден вечно держать на поводке и строгом ошейнике, то десятка сиреневой пегаски постепенно становилась для меня незаменимой, несмотря на все усилия Рэйна, старавшегося не допускать появления в его подразделении любимчиков командира. Приставив к задержанному единорогу все еще хромавшую подчиненную, она оккупировала подиум, согнав на него не успевших убежать заправил конференции — «Держите их тут до прибытия стражи. Переговариваться не давать. Если будут выступать — сломайте что-нибудь не слишком нужное, вроде рога или хвоста».

— «Не сметь глумиться над властью города!» — вылезла вперед наштукатуренная мадама. Казалось, за время всего произошедшего она умудрилась сбросить несколько фунтов, и теперь, казалось, вываливалась из своего элегантного костюма — «Вам это так просто не сойдет!».

— «Это раньше вы были властью. Ровно до того момента, когда решили пойти против государства и власти принцесс» — равнодушно пожала плечами я, все пристальнее вглядываясь в фигуру командующего принцепс-кентуриона, казавшуюся мне все более и более знакомой — «Вы слышали нашу повелительницу -  решать вашу судьбу поручено мне, и если я решу, что кому-то из вас срочно необходима операция на роге, слишком глубоко вросшем в воспалившийся мозг… Намек понятен?».

— «Вы просто чудовище!» — сникнув, пробулькала тетка.

— «С прокурором обсудите, кто из нас хуже» — хмыкнула я, направляясь к принцепсу, которую дернула за хвост, подтаскивая к себе — «А вы, юная мамочка, что тут забыли?».

«Интересно, и когда это она успела так уменьшиться, хотя и раньше большой никогда не была? Ну, не приведи богини, эти уроды что-то с нею сделали...».

— «Ой, Скраппи...» — обернувшись, расплылась в неуверенной улыбке Черри, поправляя сбившийся от активного размахивания копьем плащ — «Какая ты выросла! А я говорила, что отсутствие выпивки и прогулки на свежем воздухе пойдут тебе только на пользу!».

— «Ага. Свежий воздух и натуральная пища — залог здоровья и долголетия» — фыркнула я, гоня из головы воспоминания, разбуженные голосом старой подруги — «Но ты тут ветер не молоти! Ты почему здесь, а не с детьми?».

— «Потому что Хай мне сказал, что здесь будут те, кто приказал сделать это с нами!» — шутливый тон пропал из голоса белой пегаски, ловко вывернувшейся у меня из-под крыла, которым я неосознанно прижала ее к себе, словно наседка — «И пока он чистит логова этих мерзавцев, я хочу поглядеть им в глаза! Я чувствую, они где-то здесь...».

— «Воу-воу, Черри!» — оторопело поглядела я на нашего бравого, уже-не-пузатого принцепса, с крайне злобным видом двинувшегося вокруг притихшего подиума, всем своим видом напоминая сердитого, взъерошенного воробья — «Успокойся, они нам еще живыми нужны».

— «Получишь живыми. Но позже».

— «Ладно, договоримся» — судя по звукам, этот короткий диалог вызвал настоящую панику у меня за спиной, усмирять которую пришлось моей личной охране, и я решила отвлечь эту решительную малявку, пока она и в самом деле не устроила тут суд линча — «А пока помоги мне вернуть всех в зал».

— «Для чего это? Разве мы их не арестуем?».

— «Арестуем. Обязательно арестуем. Всех в труху разнесем — но потом» — почувствовав внезапную слабость я поняла, что всплеск адреналина прошел, и эти каменные плиты, которые вдруг начали медленно и неотвратимо наползать на глаза, на самом деле являются моими веками. Следовало поторопиться, и мне пришлось выйти на середину зала, подняв крылья вверх, чтобы с помощью этой акустической раковины добиться, чтобы меня услышал хоть кто-нибудь в гомонившей толпе — «Внимание! Внимание, я сказала! Внимание, мои маленькие пони!».

Последние слова вдруг вышли необычно громко и звучно, словно набат, заставив грудь завибрировать, словно колокол. Шум быстро стих, и я вдруг поняла, что просто забыла, что хотела сказать, глядя в сотни очень круглых глаз, как один, уставившихся на меня.

— «Эммм… Спасибо. Прошу вас вернуться на свои места» — убедившись, что своим писком я снова привлекла к себе внимания больше, чем было нужно и гораздо больше, с чем могла бы справиться, я решила просто отдаться на волю судьбы. Я не представляла, зачем принцесса решила показаться своим подданным — возможно, чтобы не допустить шикарнейшего бунта с дальнейшим его подавлением Гвардией и Легионом, а может, просто решила напомнить всем в доме, кто тут глава семьи, которая не потерпит драк и обид в большой и дружной семье, в которой кто-то вдруг решил, что его объедают и чего-то недодают. Но то, что она так явно выдвинула вперед вооруженную, злую, уставшую от жизни кобылку, послужило для меня сигналом о том, что Ее Высочество решило продемонстрировать мнящим себя самыми смелыми и умными стальное копыто, скрывавшееся в мягком, изящном накопытнике, и я не собиралась ее разочаровывать, сделав то, что умела лучше всего.

Импровизировать, и надеяться, что в Тартаре для меня не приготовлен отдельный котел.

— «Зачем это?» — с подозрением поинтересовался какой-то «белый воротничок». Как и многие другие, цеплявшийся за свой портфель, словно это нехитрое действие могло уберечь его содержимое от превращения в раскрашенную бумагу — «Тут была принцесса, и она выглядела расстроенной действиями тех, кто поддерживал эту… Эту… Это начинание».

— «Но она не запретила его проводить, не так ли? Поэтому мы должны довести его до конца» — ответила я, медленно двигаясь между рядов усаживавшихся пони. Не потому, что мне вдруг очень захотелось погулять с тем весом на теле, который давали доспехи, а просто потому, что я знала, что если присяду хоть на секундочку, то просто усну — «Иначе получится, что все, кто здесь собрался, знали о том, что все происходящее было плохим, очень плохим, и никак этому не противодействовали, а просто разбежались, как вспугнутые тараканы. И мне кажется — и думаю, остальные меня поддержат — что это будет выглядеть как соучастие в произошедшем. Мы же не хотим, чтобы нас считали соучастниками, верно?».

— «Но ведь организаторов нет… То есть, уже нет… Надеюсь, вы понимаете...» — неуверенно проблеял кто-то из центра зала, опасливо посмотрев на президиум, где все еще кучковались бывшие лидеры конференции, бросая на окружающих злобные, многообещающие взгляды. Все произошедшее выбило из колеи не только меня, но и всех окружавших нас пони, которые видели принцесс разве что по праздникам, да и то издалека — «Кворум есть, но консенсуса, консенсуса-то явно не будет!».

— «Мистер, многие из собравшихся здесь — пони военные, поэтому пожалуйста, когда используете хитрые научно-ругательные слова, повторяйте их два раза, и медленно, чтобы мы успевали запомнить» — схохмила я, когда последние приглашенные расселись по своим местам. Теперь в зале стало гораздо шумнее, и мне приходилось напрягать голос, чтобы перекрыть весь тот гам, что поднялся, когда на балконы и ложи зала высыпали многочисленные пони, желающие узнать о том, что тут такого интересненького произошло. Они стояли в открытых дверях, плотными рядами стояли в коридорах и занимали все пространство окон, ловя каждое слово из главного зала; переговариваясь и шипя друг на друга, и снова передавая услышанное стоявшим за ними рядам. Но почему-то такая атмосфера показалась мне гораздо ближе к по-настоящему рабочей — «А что же до бывших лидеров — их скоро уведут, поскольку у государства накопилось к ним очень много вопросов, и мне пришлось возвращаться из Грифуса лишь для того, чтобы найти наконец того, кому эти вопросы предназначались. Можете представить, насколько я этим довольна, yob vashu mat?!».

— «А может, и не нужна эта самая «конференция», а?» — заорал кто-то с одного из балкончиков бельэтажа. Кажется, это был пони попроще и, что характерно, без делового портфеля — «Сколько сотен лет жили без них, и все было хорошо! А как только начались эти пленумы, форумы, бизнесы всякие — вот тут-то из нашей конторы нас и попросили на выход!».

— «Интересное предложение. Вот вам и первый кандидат в организационный комитет» — рассмеялась я, ощущая дикое желание опустить гудевшие крылья, и упав, тотчас же уснуть. И пускай делают с моей тушкой все, что угодно — главное, чтобы в порядке общей очереди и не спеша, чтобы не разбудить — «Смелее, пони! Или вы уже не считаете себя эквестрийцами? Нам еще нужно решить, что делать со всем этим навозом, в который мы прискакали благодаря нашим бравым лидерам — вон они, сидят и дуются, как мыши на крупу!».

— «Но ведь принцесса...».

— «Принцесса ответила на вопросы, которые задали бывшие председательствующие на этой конференции. Больше она ничего не сказала» — отрезала я.

— «Нужно спросить принцессу!» — раздалось несколько голосов с разных концов зала. Забавно, но пони попроще, не обремененные акциями, векселями или заемами, действовали гораздо увереннее, чем замершие в тревожном ожидании владельцы толстых портфелей — «Нужно послать делегацию в Кантерлот!».

— «Чтобы еще больше ее расстроить? Хороший подарочек мы ей представим ко дню Согревающего Очага!» — вынужденно рассмеялась я, напоминая себе держаться к залу правой половиной морды. Пусть и прикрытая нащечниками шлема, левая не слишком подходила для доверительной беседы с толпой, если только мне не грезились новые лавры Трехногой — «Но мне кажется, ей было бы гораздо приятнее узнать, что пони Мейнхеттена сами, без подсказок и копытоводства, выбрали свой путь, без обнищания и потрясений. Возможно — только возможно! — эти пони и в самом деле хотели, как лучше. Как будет лучше жить в их понимании — когда хорошо одним, а другие работают на них, и сами мечтают жить хорошо, чтобы на них работали другие. Возможно, это тот путь, которым все присутствующие мечтают пойти — тогда кто мы такие, чтобы вставать у вас на пути?».

Зал возбужденно загудел.

— «Я уверена, что у всех здесь есть определенные желания — быть счастливым, любить и быть любимым, заниматься любимым делом, иметь семью и друзей. Иметь возможность получать то, что тебе хочется, а не только то, что крайне необходимо. Жить в добром и справедливом мире. Это хорошие желания, и мне кажется, что кое-кто, в поисках этих благ, просто забрел не туда. В либеральном угаре решил, что в нашей стране все работает хорошо само по себе, а не усилиями тысяч и тысяч пони, и если принцессы так хорошо нами правят, то и у него получится ничуть не хуже править огромной страной! И, как мне кажется, нам нужно понять, есть ли среди нас такие искренне заблуждающиеся, и всем вместе помочь им избавиться от этих опасных иллюзий».

— «Сладкоязыкая тварь!» — прошипел кто-то с возвышения у меня за спиной. Кто это был, разобрать я не смогла из-за поднявшегося шума, но судя по звонкому подзатыльнику, Госсип была настороже, личным примером продемонстрировав готовность Легиона помочь любому в избавлении от вредных мыслей — «А как изображала необразованную деревенщину… Уй!».

— «Я уверена, что пони Мейнхеттена уже давно хотят жить в богатом и справедливом городе. Хотят выбрать себе мэра и власти самоуправления. Хотят сами решать, как и что им делать без теневых манипуляторов, громил в жилетках или жестоких, авторитарных дельцов. И теперь у вас вновь есть этот выбор».

Демонстративно повернувшись к подиуму, я махнула крылом, всеми силами пытаясь удержаться и не упасть от такого простого движения, после чего посторонилась, и в молчании, с торжественным видом смотрела, как из зала выводят цепочку задержанных. Кто-то пытался остановиться, кто-то — заговорить с окружающими, уверяя, что ни в чем не виновен, но всех их вытолкали взашей под одобрительное ворчание зала. Похоже, эти ушлые ребята успели многим насолить и даже те, кто не провожал их сердитым взглядом, все же отводили глаза, старательно делая вид, что не знакомы с этими господами. В коридорах, конечно же, поднялся шум, постепенно удалявшийся в сторону выхода из здания биржи, но я понадеялась, что легионеры смогут довести их до участка — было бы очень обидно потерять этих мерзавцев в самый последний момент. Хуже того — во всем, что с ними случилось, обвинили бы именно меня, потому что я, видите ли, перед этим рядом с ними постояла. Мир, ты несправедлив к маленькой пятнистой кобылке!

— «Теперь у вас есть полная свобода выбора. И я лишь хочу попросить прощения за то, что сделали это так поздно» — проводив глазами удалившуюся процессию, я двинула ушами, давая знак Госсип на выдвижение, и сама направилась в сторону дверей — «Но как бы то ни было, теперь у вас есть шанс снова сделать Мейнхеттен городом эквестрийской мечты, а не оставить его местом, где тысячи пони горбатятся за кус сена, мечтая когда-нибудь стать хозяевами таких же бесправных рабов. Так что именно от вас сегодня зависит будущее ваших детей».

* * *

— «Ты и в самом деле оставишь все вот так?» — спросила Черри, вместе со мною проталкиваясь к выходу по переполненным коридорам биржи. Множество морд, вытаращенных глаз и оглушительный гомон вопросов сливались в одну бесконечную гудящую ноту, проходившую мимо моего сознания, и если бы не сопровождавшие меня пони, я наверняка потерялась бы и уснула где-нибудь в уголке. Проснувшись при этом, скорее всего, в буфете, если там был таковой. Но морозный воздух с улицы, приправленный ароматами моря, понемногу выдувал из головы сонную одурь, заставив распахнуть глаза навстречу неожиданно яркому миру — «Ты могла бы просто приказать им… Скраппи? Да ты спишь!».

— «Снег, Черри...» — подняв голову, я не замечала ничего — ни гудящей вокруг толпы, ни окружавших нас легионеров, щитами сдерживавших напор журналистов и фотографов, от блеска магниевых вспышек которых слепило глаза. Я видела только белые хлопья, летевшие с неба цвета свежего молока — «Снег. Ты видишь?».

— «Снег, да. Просто снег» — вместе со мной она посмотрела наверх. На прекрасное небо цвета глубокой лазури, какая бывает только зимой, открывавшееся нам в просветах пушистых белых туч, медленно стекавшихся к городу. Где их держали и когда успели доставить пегасы Погодного Патруля? Огромные, словно перья, хлопья снега валили стеной, и уже на расстоянии ста футов пространство размывалось, скрадывая город, лежавший за снежной пеленой, превращавшей его в царство размытых огней, фигур и голосов — «Скраппи, ты что, снова пила?».

— «Просто пошел снег, Черри. Настоящий снег» — вздохнула я, ощущая странное умиротворение, смешанное с приливом какой-то иррациональной бодрости, разливающиеся по телу. Настроение не портило, а даже смешило то, что белая пегаска с подозрением обнюхала мою морду, словно и в самом деле подозревая меня в чем-то предосудительном.

— «Не пахнет… А, у тебя, наверное, фляжка с собой?» — убедившись, что кроме брони и меча, у меня под крылом не нашлось бы ничего, что стоило бы там прятать, она недоумевающе покачала укрытой шлемом головой — «Тогда ничего не понимаю».

— «Просто пошел снег» — вновь повторила я, трогая копытом снежную кашу. Очень скоро она затвердеет, и командам уборки добавиться работы, но ни на чьих мордах вокруг я не видела и тени недовольства крепчающим морозцем и снегопадом. Словно и не было хмурых, бесснежных, совсем не по-зимнему влажных дней, когда едва пробивающийся сквозь хмарь серых туч, свет давил на глаза, заливая недоброй тяжестью голову и проникая в саму душу. Даже казавшийся холодным и неприветливым мрамор здания биржи вдруг потеплел, украсившись первыми снежными шапками, постепенно растущими на крыше и каждом карнизе, чья белизна делала теплее желтый свет, льющийся из окон. И пусть до вечера было еще далеко, словно по команде, вдоль улиц вдруг начали зажигаться гирлянды и праздничные фонари, превращая падающий снег в фантастический калейдоскоп миллиона цветов — «Не волнуйся, я думаю, они примут правильное решение».

— «Ну, да. Ты говорила очень убедительно».

— «Да брось. Это был бред. Экономическая теория, рассказанная жеребенком из детского сада. Ну, вроде теорий нашей Вениты Роуз, которая всегда знает, как всех победить, как трофеев набрать, и чтобы при этом все живы и здоровы остались. А сама лорику надевает задом наперед через раз, не говоря уже о вечных попытках откосить от тренировок» — отмахнулась я, оглядываясь по сторонам. Увидев, что Легат наконец-то раздумала спать прямо тут, стоя у входа в здание Биржи, Госсип рыкнула что-то стоящим впереди легионерам, и дальше я двинулась внутри коробочки из облаченных в сталь тел. Что, признаться, меня совсем не порадовало — «Просто хотелось дать им повод подумать, и спуститься с неба на землю. А то вон воспарили со своими макроэкономическими процессами мыслью к небесам, и свалились в навозную яму. Поэтому пусть вспомнят основы, и подумают, надо ли им так резко ломать то, что стояло много веков. Но что бы они там ни придумали — это будет их выбор. Просто мне нужно было что-то им сказать, чтобы не выглядеть совсем уж сволочью в их глазах».

— «Ну, раз ты так уверена...» — пожала плечами Черри, недовольно зыркнув на то, как я сердито прядаю ушами, отгоняя своих непрошенных бодигардов на несколько шагов назад. Нет, пусть принцесса путешествует так, как ей нравится, но мне такая гиперопека была совсем не по нутру. Хотя, быть может, как и Селестии — то-то после прибытия в город Ее Белоснежное Высочество ушло в настоящий отрыв, уходя рано утром, и появляясь практически в полночь. В отличие от нее, Луна смотрела на все это проще, с величавым видом принимая наличие стражи как знак признательности и полагающийся по титулу элемент этикета. А с этикетом шутить в ее присутствии не решалась даже старшая из двух сестер.

— «Уверена» — я сказала это больше для нее, чем для себя, ведь на самом деле я не была уверена ни в чем — разве что в наличии у повелительницы других, более опытных пони, которые смогут мягко и ненавязчиво подсказать новым городским властям, на что обратить внимание, а на что замахиваться не стоит. Почему? Как мне показалось, само появление принцессы говорило о том, что давать мне резвиться в свое удовольствие она все-таки не собиралась, поэтому мой уход можно было рассматривать как эдакую эскападу, причудливую выходку демонстративно обидевшегося жеребенка, которому не дали построить куличики из грязи. Мол, свою работу я сделала, дальше давайте уж сами — «Ну, чего ты так беспокоишься? Нас просто посадят. Или сошлют куда подальше, только и всего. По сравнению с тем, где мне доводилось бывать, даже Каладан покажется галлопфрейским курортом».

— «Умеешь ты пошутить» — зябко поежившись, пожаловалась Черри.

— «А разве было заметно, что я пошутила?».

— «Тогда приободрить» — боевой запал проходил, и подруга начала заметно подрагивать на морозе, пощипывавшем наши губы и нос.

— «Ага. Я это умею» — бросив взгляд по сторонам, я заметила белую пегаску, стоявшую рядом с большой скульптурной композицией в виде минотавра и багбира, сцепившихся в напряженной борьбе — я вряд ли бы обратила на нее свой полусонный взгляд, если бы не окружавшая ее куча детишек. Забросив снежки и взволнованно щебетавших родителей, они так и льнули к добро и искренне улыбающейся кобыле — что ж, дети гораздо наблюдательнее взрослых, и их искренний взгляд нелегко обмануть, даже с помощью могущественной магии. Увидев это, улыбнулась и я, строго взглянув на свой эскорт, подала знак — «удаляемся тихо» — после чего постаралась, не привлекая внимания, скрыться в толпе. Когда принцесса сердилась, весь дворец, сам не зная о том, ходил на кончиках копыт, страшась потревожить свою повелительницу, но теперь я вдруг поняла, что все будет хорошо. Что все постепенно наладиться, и что я, как бы это неожиданно ни прозвучало, не до конца провалила это задание, и может быть, даже чем-нибудь ей помогла. Конечно, зная способность принцессы обращать себе на пользу даже безвыходные ситуации, я не обольщалась, но теплота в груди, возникшая после той ночи откровений, никуда не ушла, и я решила, что постараюсь сохранять ее как можно дольше, и просто жить. Жить, не думая ни о чем — прямо как бегущий на нас жеребенок, едва не столкнувшийся с множеством ног, обутых в тяжелые сабатоны.

— «Мама, мама! А я видела пинцессу!» — пропищало мелкое создание. Огромная красная шапочка с помпоном то и дело сползала ему на глаза, полностью закрывая обзор. Но когда это в детстве нас волновало?

— «Да-да. Конечно. Как скажешь» — торопясь, прошагала мимо нас какая-то кобылка, таща за собой упирающегося малыша, стремясь как можно быстрее увести его с нашего пути — «Пойдем скорей, Литлпип! Иначе магазины скоро закроются, и мы так и не увидим игрушки, которые появляются под елкой у самых послушных жеребят!».

— «Качу тотер...».

— «Тостер? О богини, зачем тебе тостер, милая?».

Я заметила, как мы улыбнулись — я и Черри. Юные кобылки, ставшие матерями, мы обе подумали о своих малышах, и я поняла, что не могу просто взять и уехать — не после той долгой разлуки длиною почти в целый год. Нам предстояло очень многое поведать друг другу, о многом поговорить, и внезапно, я захихикала, представив себе, как затаскиваю упирающуюся Санни Скайз в Бастион, уговорив ее провести с нами оставшиеся дни до праздника Согревающего Очага.

— «Что-то случилось, мэм?».

— «Да, Скраппи! Что случилось?» — ревниво вклинилась между нами белая пони, и я снова засмеялась, представив, как мне придется крутиться, чтобы выкраивать время для того, чтобы следить за коллективом из тысяч пони, разбросанных по трем лагерям внутри и снаружи страны. Что мне предстоит сделать, чтобы сгладить острые углы во взаимоотношениях хорошо вооруженных жеребцов и кобыл. Но после всего, что я перенесла, это показалось мне не слишком уж большой ценой за спокойствие целого народа, и каждого пони по отдельности.

— «Просто праздник наступает, кобылки. Праздник, который я впервые за много лет проведу в Эквестрии. Может быть, даже дома» — остановившись под наряженной елкой, я глядела на спешивших мимо пони, стараясь, и не находя на их мордах того угрюмого выражения, что видела по приезде в Мейнхеттен — «И с тобой, Черри. Ты уже решила, где будешь жить?».

— «Только не в этом городе» — передернулась синегривая пони — «Сама понимаешь, теперь для меня это будет место с плохими воспоминаниями».

— «Поэтому собирайтесь, кобылы — скоро мы отправляемся в Кантерлот. В конце концов, Хаю тоже нужно командование принимать, как бы он от этого не бегал».

Конечно же, возникли споры. Пегасы не могут без споров или простой болтовни. Сосредоточенно сопевшие за моею спиной, кобылы из Соколиной кентурии начали негромко переговариваться у меня за спиной, сбоку бубнила о чем-то поеживающаяся под пластинами лорики Черри, расплачивающаяся за то, что решила не надевать под них гамбезон — а я просто шла, не торопясь, по улицам обновленного города. Снег засыпал улицы, укутывая их рыхлым, скрипучим снегом, который пролежит до самой весны. Кто знает, приложила ли она копыта даже к этому, создавая гигантскую сцену, на которой каждый из нас сыграл свою роль, но я решила не думать об этом — уж слишком сложные и глобальные вещи пришлось бы понять и принять. В эти дни я хотела побыть простой, ничего не значащей пони, и впервые за свою недолгую жизнь провести праздничные дни вместе со своими близкими и любимыми — просто быть, и постараться быть счастливой.

Как я и обещала одному очень доброму и древнему существу.

«Я должна написать об этом…» — остановившись, я посмотрела на город, тысячами разноцветных гирлянд уходящий за снежную пелену, и вдруг усмехнулась пришедшей в голову мысли -  «Я должна написать об этом своему табуну!».

## Глава 18 - "Найди свой путь" - часть 1

«Она была странной. Очень странной. Нет, я не про ее командование говорю – все, кто создал Легион были странными. Может, поэтому им это все и удалось. Но Первый Легат была страннее всех. Она могла отдавать очень жесткие приказы – по-настоящему жесткие, я имею в виду, за которые в мирное время светила неизбежная каторга – и в то же время долго бродить по стенкам какого-нибудь крошечного шлюза для лодок, спускаясь в воду, и лежа на какой-нибудь доске, часами разглядывать дверцы, поросшие речной травой. То есть, я имею в виду, на что там можно было смотреть? Камни, поросшие мхом, застоявшаяся вода, лягушки – такого добра и в Эквестрии навалом, в любой деревне и городке. Но она лежала, смотрела на них, причем часами. Представляете? А колеса? Огромные водяные колеса, которые эти придурковатые Прополи строили в своих оазисах – она разглядывала их как какие-нибудь штуки в музее. Ходила по мосткам, вглядывалась в эти скрипучие штуки, а потом обняла одну из подпорок, закрыла глаза и слушала шум, треск и скрипы деревянных частей этих махин. А мы стояли неподалеку, и сохраняли бдительность, чтобы никому не пришло в голову ее потревожить. Не, я не жалуюсь – мы же были Соколиной кентурией, лучшей среди лучших, и это была наша работа и наш долг. Но знаете что? После вот таких вот прогулок и разглядывания обычных вещей, она возвращалась в штаб, и мы знали, что теперь очередному племени придется держаться за свои полосатые жопы, если вы понимаете, что я имею в виду. То есть, Дискорд ее раздери, я не знаю, что она видела там, в этих самых камнях, траве и деревяшках, но после этого она словно составляла в своей голове представление о том, как противник живет, воюет и как он вообще будет думать. Будто она залезала в головы врагов. Охренеть можно было! Винд и последующие Легаты и близко не выделывали таких вот странных и жутких штук.

Но мы все понимали, что если сами не знаем, о чем думает наш командир, то враги уж точно говорили такие друг другу: «Эй! Что вообще делает эта психованная кобыла?!». И они уже проигрывали Легиону, даже не догадываясь об этом».

[Изображение: https://i.imgur.com/Fy9CdUZ.jpg]

«Мантикора. Даже не дикая, а одомашненная кем-то из богатеньких столичных идиотов. Кажется – ну, кошка. Ну, большая. Любой сильный единорог или ловкий пегас живо ей хвост-то открутят. Лежит себе, никого не трогает, на солнышке греется, да лапу вылизывает – изредка только когти взблеснут. Сородичи такой на каждой помойке обретаются. Но вот стоит только в ее глаза паскудные посмотреть, как сразу же понимаешь – живой добычей питается тварь. К кровушке свежей привычна. И не одомашненная она, а просто охотиться лень, когда хозяйки кормят от пуза. А вот теперь ее для чего-то спустили с крепкого поводка, и лишь хозяйки ее представляют, в кого вонзятся эти жуткие когти и ядовитое жало. Пусть среди наших ребят селестианских праведников вряд ли найдется, но глядя в эти буркала черные, неживые, понимаешь, что рядом с ней даже самые безбашенные «деловые» из Д.Н.А. – просто какие-то всепрощающие монашки из селестианских общин. Эта паскуда сожрет, и жрать будет кроваво, ярость свою удовольствуя. Так, что остальные обмочатся и обосрутся. Примером сделает для остальных, аки зверь рыкающий, чтобы боялись. Поверь старику, сынок, я многое видел, и от своего папаши, да будет ему зеленой трава на Небесных Лугах, сам о таких пони наслышан. Редко они на земле появляются, но уж если явились — то неспроста. Значит, нужно им что-то, и если встретишь его, то уничтожь такого, или с дороги его отступи. Но, как написано в книгах старых, не дано простым пони такое чудовище уничтожить, ибо отправлены они в мир волею аликорнов и не успокоятся, пока цели своей не достигнут. И потому мы будем делать то, что обещано было, что бы там остальные умники ни говорили. Д.Н.О. слабости не прощает, но не прощает оно и глупости а потому и вы, по примеру моему, будете тихо сидеть. Курочка по зернышку клюет, и сыта – она и зиму перезимует, и цыплят выведет. А остальные пусть бросаются на эту тварюгу, и дохнут от мерзких когтей».

* * *

Это была, наверное, самая спокойная зима за все время моей недолгой жизни. Конечно же тот год, что я провела в отпуске для ухода за жеребятами, как и всякая приличная мать, я не забыла, но в памяти всплывают лишь мои малыши, ухаживать за которыми я только училась под присмотром Бабули и двух приходящих нянек, скрывающих свою истинную суть – и кошмары, которыми была заполнена каждая ночь. Кошмары, от которых я просыпалась от собственного крика. Кошмары, с которыми так и не смогла справиться медицина нового мира. И с которыми я была принуждена встретиться один на один, повинуясь несгибаемой воле принцесс. Поэтому никаким отдыхом в тот год и не пахло, но теперь подросшие дети уже не требовали столько внимания, сколько новорожденные, поэтому на эти два или три месяца, показавшиеся мне практически бесконечными, я была предоставлена сама себе. Но под этими словами я не имела в виду, что меня оставили в покое…

Просто принцессы не давали мне никаких поручений.

Да, это прозвучит странно для любого, кто будет читать эти дневники. И я, оглядываясь назад, видела лишь бесконечный бег по лезвию меча. Длительные командировки и бесконечные разъезды. Походы, сражения, дым из ушей и редкие встречи с родственниками и детьми, уже забывавшими твой вид. Вид, который каждый раз менялся, неуловимо для меня самой, и очень заметно для окружающих. Не зря, ох не зря Графит предложил мне начать наш семейный фотоальбом, ведь только на этих допотопных фотокарточках, изготавливаемых из стекла, слюды или даже металла я могла видеть, как изменилась с течением лет. Как стало более крепким и подтянутым тело, как раздались шея и грудь на зависть любому мирному жеребцу, как вытянулись ноги – я стала похожей на какого-то подростка, уже перешагнувшего грань созревания, но все еще сохраняющего в себе черты легкой, приятной глазу подростковой нескладности, заставлявшей меня смущенно краснеть, отводя от зеркала взгляд. Куда делся тот уютный пятнистый медвежонок, которым я себя ощущала? Кобыла, что в нем отражалась, была лишь маской, приросшей к телу за год, которую я отчаянно хотела сорвать с себя, вновь став той глупенькой, мелкой кобылкой, на которую покровительственно посматривали жеребцы, и заинтересованно поглядывали кобылы. Рано появившиеся морщинки в уголках строго глядевших глаз, похожих на чернослив или неживые, стеклянные пуговицы, говорили отнюдь не о веселом нраве или нескончаемом смехе, а извилистый шрам, перекосивший левую половину морды, навечно исказил ее в неприятной, сардонической усмешке. Множество других усеивали мое тело, ведя на нем летопись поражений и побед, свершений во имя чего-то или кого-то, но я не посмела бы жаловаться ни на один, ведь в том, что я их получала, была и моя вина. И каждый из них был той меткой, которая позволяла мне помнить, не позволяла забыть, как бы я того ни хотела, глотая пилюли, облатки и порошки, чей хвойный запах преследовал меня каждый раз, когда я приезжала в наш маленький городок. Казалось бы, чего было проще — поддаться этому пряному, горько-кислому запаху летнего леса, напоенного ароматами хвои и свежей смолы, раз за разом возникающему то под кроватью, куда я заглядывала в поисках брошенных когда-то веревок от транспортной сбруи, то тоненьким сквознячком, сочащимся из-за приоткрытой двери, то вдруг пропитывающему все банные принадлежности в нашем подвале. Я держалась, ведь я обещала, но… Но как же было сложно не только держаться, но и не иметь возможности поделиться этим ни с кем!

— «Прости…».

Открыв глаза, я вглядывалась в себя, не сразу осознав, что гляжу в светящиеся глаза мужа, нависающие надо мной.

— «Опять плохой сон?».

— «Тот же самый» — я вспомнила ощущение удушья, поежилась. Говорят, это было нормальным для беременных, и советовали спать на боку – «Я не знаю, что это было, но знаешь, если таким образом он хочет напомнить о себе или сказать, что меня не винит, то он был не самым умным существом еще при жизни».

Конечно же, я соврала. Говорить правду легко и приятно, но есть такая правда, которая отравит не хуже, чем иная ложь. Рассказывать о вновь начавшихся кошмарах я не рискнула – эти странные, жуткие сны не касались меня напрямую – они были о ком-то другом, выставляя меня безмолвным зрителем происходящего что, впрочем, не делало его менее жутким. И каждый раз эти сценки ужасов предваряло удушье, с которым я выкапывалась из черного песка, возносимая к воздуху, к жизни огромным извивающимся телом, на чьих пластинах я долго лежала, судорожно переводя дух. С каждым сном окружающее меня пространство кошмара проступало из серой туманной пелены, становясь все более и более подробным, обретая плоть внутри моей головы. Это было место бесконечной черной пустыни под неведомыми небесами, где царила вечная ночь. Где серый мрамор источенных ветром скал вырастал из антрацитово-черного песка, чешуйки которого были меньше чем самая маленькая песчинка, а в воздухе медленно плыли громадные камни, бывшие когда-то частью чего-то невообразимо огромного. Эти обломки, размерами иногда превосходящие королевский дворец, медленно плыли, покачиваясь, над черными барханами, освещенными полной луной, либо бешено неслись по одним лишь им ведомым орбитам, с тяжелым гулом раздвигая неохотно расступавшийся перед ними воздух. Единство движения и покоя полнилось едва различимыми фигурами каких-то существ, бесшумно скользящими во мраке вечной ночи – облитые бело-желтым светом, похожим на жирное молоко, они бродили по черным барханам, скользили в черном песке, и ни один из силуэтов я не могла бы назвать знакомым. Две, четыре, шесть и больше лап; крылья и шерсть, голая кожа и чешуя – паноптикум странных созданий, каждое из которых не откладывалось в памяти а оставалось все той же размытой тенью, блекнувшей и исчезавшей, как только я открывала глаза. Я не боялась – по крайней мере, пока лежала на жестких, высохших до твердости камня кольцах огромного тела, будто ледокол, раздвигающего шелестящий черный песок. Да, страх придет потом, когда я буду вглядываться в белый, болезненный диск луны, погружаясь в неминуемые кошмары, но…

Но радовало уже то, что я хотя бы не орала, как раньше, от ужаса по ночам.

Нельзя сказать, что я осталась совсем без работы, но да – ее стало меньше, и в приемной принцессы я появлялась не чаще двух раз в неделю и лишь для того, чтобы оставить на своем бывшем столе документы, накопившиеся за остальные рабочие дни. Теперь он был занят вернувшейся из декрета единорожкой, воспринявшей подобное покушение на «ее» место в штыки, поэтому наше общение не задалось с самого начала, сведясь к демонстративному игнорированию друг друга, что в целом лично меня вполне удовлетворяло – я не собиралась конкурировать с кем-то за внимание повелительниц, поэтому восприняла свое выселение очень спокойно, вместе с подаренной на прощание коробкой конфет переселившись в один из больших общих залов, где однажды уже побывала, когда пыталась собрать необходимые документы для отправлявшегося в Грифус посольства. Гигантские, во все стены, шкафы; ряды столов с лампами под зелеными абажурами, огромная картина с сельскими пасторалями, высоченные стрельчатые окна и неистребимое зеленое сукно – признаюсь, мне понравилось мое новое рабочее место и понемногу я даже начала замечать, что мне уже не так отчаянно хочется вырваться из круговерти шуршащих бумаг, возвращаясь на тренировочную площадку, где меня ждал огромный тренировочный меч.

Страна понемногу выцарапывалась из кризиса, оказавшегося больше политическим, чем реальными проблемами в экономике или финансах. Громыхнувшая на всю страну, «Мэйнхеттенская история» все больше представлялась практически попыткой переворота, в самый последний момент предотвращенной вооруженными силами, вернувшимися с грифоньей войны. Странным образом это даже добавило очков Легиону, несмотря на по-прежнему неохотное упоминание в прессе страны – как бы ни старались «свободные и независимые» борзописцы, их потуги лишь усиливали курсирующие в обществе шепотки о том, что «раз говорят поменьше – значит, так приказали, а значит, что власти что-то скрывают!», и такую рекламу было уже не перебить всякими статейками разной степени злобности, по уже устоявшейся привычке оплевывавшими Легион. Но именно из-за этих слухов в наши казармы и перли те толпы молодых и не очень четвероногих обывателей «со взором горящим», решивших пополнить наши ряды, приобщившись к чему-то таинственному, загадочному, с грозным видом маячившему за спинами правительниц, благосклонно взирающих на свой народ – и из-за этого, вместо положенного им отпуска, все принцепс-кентурионы были разбросаны по стране, мотаясь между Кантерлотом, Мэйнхеттеном и Каладаном, сколачивая аморфную, рыхлую, необученную массу в какое-то подобие легионеров. И именно поэтому я снова перебралась из Понивилля, днюя и ночуя в казармах, сама мотаясь между Канатной и дворцовым комплексом, лично доставляя в канцелярию оформленные документы, лишь раз в неделю вырываясь домой. Графит, как и я, отсутствовал по неделям, лишь изредка залетая проведать семью, которую с видимым удовольствием называл табуном, посмеиваясь над моим раздраженным ворчанием о наглых, грязных, порочных и сластолюбивых… В общем, жизнь шла своим чередом, и я впервые почувствовала себя не камнем, летящим над темной водой а какой-нибудь лодкой, тихо и мирно догнивающей на берегу. Жизнь была вокруг меня, я была частью жизни – но что-то остановилось внутри, заставляя меня все отчетливее понимать, что я получила то, на что надеялась, о чем просила…

Но оказалось, что я нашла свой персональный украденный рай.

Никаких приказов, никаких «просьб» от диархов, которые были приравненны в эквестрийском обществе к тем же самым приказам, никаких многочасовых бдений у нижней ступеньки тронного возвышения – не о том ли я мечтала? И почему тогда внутри меня все сильнее затягивалась пружина подспудного беспокойства, когда я получила, пусть и отчасти, все то, о чем грезила, мечтая вырваться из бесконечной круговерти своей недолгой пока еще жизни? Принцессы милостиво улыбались мне, встречая у себя на пути – но точно так же улыбались или благосклонно кивали они и всем остальным, все сильнее укрепляя внутри меня осознание принадлежности к общей массе четвероногих подданных, из которых я выделялась бы разве что цветом шкурки. Этот опыт нес в себе какой-то урок, наверняка нес, но даже все проклопанные сроки сдачи докладов, о которых мне говорила Селестия перед каждым отбытием в Грифус или Камелу, никак не отразились на мне, заставив еще больше увериться в мысли о том, что я наконец-то исполнила свою роль и теперь могла жить дальше так, как хотела.

Но почему это порождало внутри что-то, похожее на холодный и липкий страх?

Этот страх я перебарывала работой, в котрую старалась погрузиться с головой. Это помогало, и вскоре я лишь изредка вспоминала о тех чувствах, которые порождал у меня каждый визит во дворец. Страх притупился и быстро прошел, уступив место легкой грусти о том, что ушло, и даже на страницах этого дневника я могу без утайки сказать, что никогда не посмела и думать о том, что меня обманули или использовали – теперь эти мысли, не раз и не два приходившие в голову раньше, казались мне просто постыдными, каждый раз напоминая о том, сколько же дали мне принцессы. Сколько радости, тревог и забот я пережила за эти нелегкие годы и какой неблагодарной мерзавкой я все же была, имея наглость стонать, протестовать, плакать и требовать что-то у повелительниц, вынужденных возиться с надоедливой пятнистой дурочкой. И надо отдать им должное, я ощущала какую-то правильность в том, как проходило наше расставание – без сцен, без слез и показательных обнимашек – мы просто отдалялись друг от друга, и такое расставание, медленное и наполненное светлой грустью, казалось мне самым правильным, самым честным и самым спокойным из тех, что я могла бы себе вообразить. Я исполнила свою роль и несмотря на иcчерпанную полезность, не была выброшена за ненадобностью на мороз и имела необходимое время для того, чтобы приспособиться к новой жизни, избрав для себя другую стезю. Какую? Я пока еще не решила, но уже перебросилась парочкой намеков с Фансипантсом о том, что нам было о чем пошептаться, ведь именно с него я собиралась начать свой проект, о котором думала и когда-то мечтала, впервые подняв в воздух целый фургон. Что ж, думаю, служба доставки оказалась бы мне по плечу, и в мыслях уже рисовалась целая транспортная компания, занимающаяся как логистикой, так и доставкой живого груза отдельным крылатым такси. Планы, конечно же, были наполеоновские – а какие, простите, они еще могли быть у юной кобылки? – но в целом, как мне казалось, были вполне осуществимыми, особенно после операции «Цитадель». В конце концов, организация небольшой компании после командования фронтом и штурмом города-горы не казалось делом таким пугающим и невозможным, и даже мысли вновь прикорнувшего Старика о конкурентах уже не пугали, а вызывали усмешку и желание хрустнуть суставами, представляя себе способы решения этих проблем.  В конце концов, я собиралась начать это дело не совсем уж с чистого листа и была почти уверена в том, что найду в Дерпи и Динки единомышленников, когда опишу им открывающиеся нам перспективы.

Вот в таких вот размышлениях о превращении Понивилля в Нью-Васюки, шахматно-логистическую столицу мира, и проходили мои дни. Нет, не в мечтаниях, конечно же – те занимали мою голову во время полетов, которыми они были наполнены. Кроме них, конечно же, были и иные заботы, одной из которых были незаконченные дела с вооруженными силами нашей страны. То положение, в котором я оказалась год назад, вынужденная проворачивать все то, что предложила во время совещаний в штабе командора, не могло пройти совсем уж бесследно, и мне пришлось поднапрячься, корявым и нечитаемым почерком заполняя страницы доклада о прошедшей войне. Делом это было нужным, даже очень, поэтому я и не подумала манкировать своими обязанностями временного командующего одного из фронтов, и честно собирала всю необходимую информацию о преимуществах и недостатках нашего вооружения, нашей тактики и использования самострелов, которым я уделила едва ли не большую часть своей писанины. Конечно же, долго они не продержатся – не после успокаивающего письма, которое я получила от Гриндофта-младшего, в котором тот осторожно намекал на решение проблемы с металлом, не выдержавшим взаимодействия с напоенными магией камнями. Если я правильно его поняла, для производства таких сложных сплавов требовалась не только грифонья алхимия но и магия, что делало грифонов и пони еще нужнее друг другу, и это заставляло меня раз за разом задумываться, а не было ли и тут каких-нибудь долгоиграющих планов, рожденных несколько столетий назад в чьей-то многомудрой, украшенной царственной диадемой голове. Но как бы там ни было, извлечь уроки из произошедшего было необходимо, поэтому в один зимний денек, под шорох по-кантерлотски пунктуально начавшегося снегопада, я появилась в грибообразном здании Генерального Штаба, сжимая под крылом картонную папочку с докладом. В отличие от прошлых своих посещений любых совещаний, за исключением приглашений принцесс, в этот раз я пришла не просто заранее, а слишком рано, поскольку мне предстояло впервые в своей жизни делать самый настоящий доклад, на самом настоящем совещании, перед самыми настоящими боевыми офицерами, прошедшими не только последнюю войну с грифонами, но и череду более мелких конфликтов, много десятилетий тлеющих на границах страны. Их уже не получалось просто послать по матушке как штабных, да и причин для этого у меня не было – прошедшие через то же самое, что выпало на долю мне и тем, кто шел за мной все эти годы, они требовали к себе соответствующего отношения, и я не просто так неделю корпела над этим докладом, издергав себя, канцелярию, не говоря уже о собственном штабе, переехавшем в здание Генерального. Впрочем, до этой череды кабинетов я так и не добралась, застряв на полдороге в кафетерии, где от нервозности и всяческого расстройства чувств приводила себя в норму слабеньким сидром, наклюкавшись до того, что с трудом подняла себя на ноги, когда расположенные под самым потолком большие часы громко пробили полдень. Так что в назначенный зал я вошла уже порядком навеселе и, естественно, чебурахнулась возле трибуны, споткнувшись о коварно подвернувшуюся под ноги ступеньку, на глазах всего собравшегося офицерства собрав носом нарядный ковер.

— «Нет, вы видели?» – с трудом поднимаясь на трибуну, с возмущением заявила я, стараясь не встречаться глазами с тяжелым взглядом командора Шилда – «Эти гражданские пони считают нас, военных, дискордовыми психами и ушибленными на всю голову! Но при этом они же сами упорно продолжают строить везде, где только можно, лестницы без перил! Хоть из двух ступенек, но обязательно где-нибудь сделают! И после этого они называют нас сумасшедшими?!».

По залу прокатилась волна смеха.

— «Что ж, леди и джентльпони, мне нужно сделать вам доклад. О чем – не знаю, я его съела. Или скурила. Не важно. Вы и сами все знаете, потому что были там, а кто не был – тому рассказали. Поэтому буду краткой – войну мы… не проиграли. И даже взяли Грифус. Правда, сразу же и отдали, но это не важно, потому что грифоны напишут, что мы вообще в него не вошли, а просто попрыгали где-то под стенами. Главное мы сделали, а остальное пусть будет на совести наших потомков».

Взгляд командора стал напоминать его замечательный молот, которым тот показательно размазывал королевскую стражу во время штурма дворца грифоньего короля, а теперь нацелился на мою пятнистую тушку.

— «Впрочем, у меня есть, о чем можно было бы рассказать. Например, о манипулярной тактике» — обернувшись, я поглядела на огромную доску, способную поспорить размерами с небольшим спортивным полем, затем на листочки бумаги с набросками, после чего с самым жалобным видом уставилась на ближайшего офицера, сидевшего за длинным столом президиума — «Эммм… Вы мне не поможете, коллега? Ну пожалуйста! Скраппижалуйста!».

— «Капитан, будьте так добры, и помогите… нам всем» — со вздохом и многозначительной паузой пробурчал командор, в очередной раз бросив на меня тяжелый, как гробовая плита, взгляд – «Иначе мы провозимся до самого вечера и кто знает, что тут нарисует бывший Легат».

— «Спасибо. Вы просто не представляете, как мне хотелось тут поньский член нарисовать!» — поднявшись, единорог смерил меня строгим взглядом стальных глаз, но внешне спокойно подхватил протянутые лист и мелок, начав переносить на доску нехитрые каракули – «Итак, перед вами нехитрая манипулярное построение, известное земнопони прошлого как «шатрандж», по названию настольной игры…».

Много конечно я написать не успела, но все же выписанные для памяти тезисы помогали сосредоточиться. Нервозность понемногу проходила, когда я все глубже погружалась в дебри доклада, вызывая в памяти то, что видела собственными глазами, чему была не просто свидетелем а участником, и участником деятельным, вовлеченным в происходящее. Мой доклад, скорее всего, был ужасен, в нем было мало сухих цифр, мало умных слов и статистических данных – все это я заменила своими воспоминаниями, своими мыслями, не стыдясь признаваться в ошибках, о которых говорила с болью и горечью, прилюдно бичуя самое себя не из какой-то извращенной тяги к публичному покаянию, а желая предотвратить те же ошибки, которые могут совершить те, кто будет командовать после меня. Но почему-то, подняв глаза, я споткнулась на полуслове, увидев, как лихорадочно записывают все, что я говорила, все эти пони – скрипя карандашами и перьями, шипением подзывая бегавших туда и сюда адъютантов, разносивших пачки серой бумаги, они старательно записывали мои слова, словно в них и в самом деле было что-то новое для этих прожженных офицеров, побывавших во многих боях. Мой доклад о использовании самострелов, включая короткие, но емкие цитаты приноровившихся к ним сослуживцев, породил негромкую, но оживленную и довольно долгую дискуссию в зале, которую я посчитала успехом, если о таковом можно было судить по вдохновленным рожам пегасов и земнопони, открывшим для себя возможность потягаться с единорогами в нанесении тяжких телесных повреждений врагам издалека, не утруждая себя беготней и размахиванием тяжелыми железяками. Не знаю, что по этому поводу думали единороги, но тот же Вайт Шилд эти восторги не поддержал, хотя папочку с обещанным когда-то докладом все-таки принял. А вот рассказ о тактике разорванного строя породил бурную дискуссию, и тут уже мне пришлось попотеть, ужом выворачиваясь из ловушек, в которые меня пытались загнать знатоки стратегии и тактики, задававшие глупой пятнистой пегаске разные каверзные вопросы.

— «Древний? Наверное. Неустойчив против монолитного строя? Быть может. Но во время войны грифоны наглядно показали нам, что может сделать обладающий крыльями враг с большими баталиями типа фаланги или, не приведи богини, рассыпным строем – второй они просто вырежут по одному, и весь фронт просто рассыпется, поэтому я ненавижу эту беготню одной большой, сраной толпой. Ну а квадратные колонны попросту облетались, заставляя растягивать строй для отражения атак с фланга и тыла, после чего в их центр, с воздуха, врубались тяжелые риттеры, начиная разгром изнутри».

— «И вы нашли, что этому противопоставить?».

— «Угу. Мы придумали тактику, которую вы видете у меня за спиной, на доске» — я не глядя ткнула копытом куда-то назад, понадеявшись, что не промахнулась по такой огромной зеленой штуковине, занимавшей едва ли не всю стену немаленького зала – «Построение сотнями, в шахматном порядке. Для чего? Ну, во-первых, ими легче маневрировать. Во-вторых, если враг заходит во фланг одной кентурии, ей на помощь приходят как минимум две соседних…».

— «А если враг пошлет еще больше войск?».

— «Тогда командующий направляет туда же еще одну, затем еще одну, и еще» — вздохнула я, хмыкнув при мысли о том, что нечто такое мы и проворачивали тогда, на равнине перед огромным городом-горой – «В результате враг все время сталкивается с превосходящими его силами и вынужден либо отступать, либо стягивать в это место все больше и больше резервов…».

— «…формируя главный узел сражения» — закончил вместо меня задумавшийся о чем-то майор. Судя по карандашу, зашуршавшему по грубой бумаге, что-то из всего вышесказанного его неподдельно заинтересовало – «Это приемлемо. Имея в распоряжении достаточно вымуштрованных гвардейцев, обученных этой тактике, я бы не побоялся и против грифоньих риттеров встать».

— «Так значит, старая тактика совершенно теперь бесполезна?» — ехидно осведомился кто-то справа, из-за стола президиума. Похоже, вызванный моим докладом ажиотаж не всем пришелся по вкусу, и меня решили попросту осадить, указав мое место. Но кажется, они попросту не учли того, что пусть и слабенький, сидр наконец-то взбурлил, мягкой яблочной волной подхватывая мою голову и унося ее куда-то прочь, вдаль от уже вовсю самовольно болтавшего языка.

— «А что в ней хорошего? Колонна, как и любой земнопони, очень хороша в лобовой атаке и защите, но имеет слабый тыл и фланги. При наступлении растягивается, может быть разорвана, став крайне уязвимой для завершающего удара, не говоря уже о метательных снарядах типа камней или болтов самострелов. И вообще, это строй для всяких жопотрахов – стоят, понимаешь, и под хвосты друг другу смотрят!».

По залу прокатились смешки, не ставшие хохотом лишь из-за намекающего стука большого копыта, которым командор призвал окружающих его офицеров не слишком-то веселиться, а меня – сворачиваться и отваливать уже наконец прочь из-за трибуны.

— «А рассыпной строй, который я видела у этих риттеров и их отрядов? Да эта толпа мудаков и есть одно большое слабое место! Да, с ними сложно бороться метателям камней или стрелкам с самострелами, но напоровшись на любой грамотный строй они дохнут десятками, наматывая кишки на копья и мечи! Ни нормальной атаки, ни грамотной защиты – это говнище придумано дерьмоедами для говнотрахов, а в Легионе таких просто анально казнят!».

Смех стал громче, и уже не утихал. На одном из балконов я заметила Блю Дэйза и Берил, пробравшихся на это важное совещание в качестве представителей штаба Легиона. Единорог был задумчив, в то время как о морду единорожки, сидевшей с разинутым ртом, можно было спички без труда зажигать.

— «А с манипулярной тактикой приходится повозиться, выстраивая систему командования на поле боя. Но зато кентуриями можно маневрировать почти без ограничений, устраивая в нужный момент противнику похохотать — причем там, где нужно тебе, а не ему, в нужный момент формируя хоть линию, хоть колонну, хоть каре!».

— «А если эта линия разорвется?».

— «А если линия разорвется – кентурион разорвет тебе очко! Поэтому строй кентурии нерушим!» — воспаряя на парах алкоголя, рявкнула я, подкрепив свои слова грохотом копыта, обрушившегося на жалобно хрустнувшую трибуну, затыкая ехидно подвякивавшего что-то говоруна – «Большие щиты-скутумы не дадут врагу закидать легионеров чем-нибудь острым, формируя «черепаху», а пегасы найдут и выдерут в жопу любителей покидаться говном. Они же свяжут боем противника, пока к нему дошагают кентурии, стянувшиеся в коробочку из щитов, после чего устроят им полный жоппентрахен унд защекодристунг. Легиону вообще похер, идти в атаку или стоять в защите! Во имя Эквестрии, принцесс и народа!».

Рявкнув последнюю фразу, я еще какое-то время боролась с желанием снять с кого-нибудь накопытник, чтобы грозно постучать им по трибуне, пообещав познакомить всех присутствующих с матерью какого-то Кузьмы, но все же решила ограничиться грозным сопением, с которым обвела сидевших в зале глазами, словно и в самом деле пытаясь найти среди них несогласных с последним утверждением. Несогласных, конечно же, не нашлось, хотя гуляющее по залу веселье улеглось не сразу, даже несмотря на суровые взгляды Вайт Шилда, которыми тот обводил не в меру развеселившихся подчиненных. Но всему приходит конец, как пришел конец и поднятому мною смеху – пусть смеялись надо мной, наверняка втихомолку называя пятнистым клоуном или другими обидными, казалось бы, словами, но я чувствовала, что смогла поделиться чем-то с этими суровыми жеребцами и кобылами, на спинах которых и держалась наша страна. Я уходила, уступая место другим, и это понимание преодолело легкий дурман алкоголя, заставив по-новому посмотреть на свои деяния и поступки. Кто-то однажды сказал мне, что даже принцессы не должны бояться сложить с себя достоинство и величие повелительниц понячьего рода, чтобы развеселить свой народ – так чем была хуже я, простая пегаска, отработанный материал, собрание запчастей, лишь милостью повелительниц еще коптящая небо этого чистого мира? Огромный зал с амфитеатром уходящих под потолок трибун был залит светом яркого зимнего солнца, чьи лучи, казалось, манили меня распахнуть свои крылья, и унестись вслед за зимним ветром, улыбаясь покалывающим морду снежинкам. Это ощущение казалось настолько реальным, что я не сразу заметила успокоившихся офицеров, и лишь глупо ухмыльнулась какому-то майору, уже несколько минут докапывающегося до меня с каким-то вопросом.

Интересно, он и в самом деле хотел получить на него ответ, или просто пытался обратить на себя внимание командора?

— «Что? Да, никакой преемственности рангов у Гвардии и Легиона» — наконец сообразив, чего от меня хотят, набычилась я. Заданный вопрос вернул меня в ту реальность, где царила бюрократия, пусть и военная, отчего погожий зимний денек потускнел, словно солнце, вместе с моим настроением, скрылось за тучей – «В новой редакции устава, уже отправившегося для ознакомления командору и Их Высочествам закреплено, что Легион является отдельным родом войск, и вместе с Гвардией, подчиняется непосредственно командору и Их Высочествам. Для лучшего понимания я скажу, что даже перевод из Легиона и в Легион можно осуществить лишь через увольнение. Думаю, так будет яснее».

— «Вы решили перед уходом напрочь отделить его от Гвардии? Зачем?» — несмотря на некоторую вызывающую формулировку, спрашивавший майор казалось и в самом деле хотел понять, а не подколоть меня.

— «Чтобы никому не пришла в голову идея покомандовать им, словно заштатным гарнизоном. Поэтому любой офицер, не входящий в состав легиона и пришедший со стороны, может получить только звание Трибуна Латиклавия, и иметь лишь совещательный голос при выработке приказов» — дернула щекой я, с неприятным, хлюпающим звуком втянув в себя воздух через покореженную часть рта – «Что ж, жеребцы и кобылки, давайте говорить напрямую – Легион создавался для нападения».

На этот раз в зале поднялся не смех, а негромкий пока еще шум.

— «Да-да. Тут нет журналистов, и если никто из присутствующих не сидит на довольствии у богатых владельцев газет, то сказанное так и останется для нашего с вами общего внутреннего употребления. Поэтому предлагаю называть вещи своими именами, не играясь словами и не путая самих себя. Легион задумывался и создавался как род войск для жесткого превентивного удара, захвата и удержания плацдарма, а также контроля захваченных территорий. Для быстрого ответа на возникающие угрозы — для максимально жесткого и быстрого ответа. Никаких пленных, никаких переговоров, никаких долгих осад. Развертывание, подготовка, штурм, захват, удержание. Вот и все. Прибывающая Гвардия разбирается с произошедшим».

— «И подчищает за вами?».

— «Нет. Решает, что делать дальше, основываясь на инструкциях» — вздохнув, я устремила глаза на другого говоруна. Кажется, штабные и тыловые вояки тоже решили урвать часть пирога, куснув уходящего командира скандального подразделения – «Мы дважды ходили на север, дважды были в Лесной Стране и накопили кое-какой опыт по пассификации недружественных областей. Но по-настоящему Легиону удалось развернуться, когда мы занимались своими прямыми обязанностями, и под копытоводством Глиммерлайта Туска устроили настоящую воздушную войну, за месяц приведя к покорности существенную часть тех диких земель».

«Вот так. Пусть теперь попробует еще намекнуть о моей самодеятельности вразрез с поступившим приказом – сразу к Туску пошлю. Пущай с ним и бодаются!».

— «Про это вы тоже собираетесь книгу написать? Как про предыдущие похождения Легиона?» — ехидно осведомилась одна из декорированных кобыл, сидевшая рядышком с командором. Забавно, я была уверена, что раньше с ней не встречалась, хотя то, что она была единорогом, вполне могло это объяснить.

— «Книгу? Ах, эту книгу…» — вздохнув, я потерла щеку сгибом крыла – «Отвратительная писанина. Сюжет странный. Герои истеричные, и с кого списана эта пятерка – вообще не представляю, а если бы знала, то устроила бы такое… Но нет, собаки сутулые, не признаются».

— «Не одобряете?» — усмехнулся сидевший в первых рядах капитан.

— «Когда дошла до эпизода сражения, где вся кентурия «бросилась вперед, на врага», у меня чуть припадок не случился» — вздохнула я, мысленно шаря по закромам в попытке понять, о чем мы вообще говорим, не пора ли закругляться, и как прекрасен зимний денек за окном, миллионами оконьков играющийся на пушистых снежинках, облепивших окно. Вот бы подняться в воздух, и чебурахнуться в глубокий сугроб, повалявшись в хрустящем снегу! – «Поэтому если и читать этот опус, то только как завуалированную инструкцию о том, как делать не нужно. Я не ограничиваю никого в проявлении их лучших качеств, а за полезные знания и умения в Легионе идет дополнительная прибавка к жалованию, но если я найду этого рогатого умника, наваявшего эту книжонку, то крепко пожму его шею. И подержусь, для верности, десяток минут».

Прокатившийся по залу смех заставил меня вспомнить о пунше, попутно удивившись вывертам моего сознания. Кажется, мозги окончательно решили пойти вразнос и то, что я осознавала все происходящее, только добавляло происходящему сюрреализма, заставляя меня ощущать себя героем какого-то странного рассказа, или артхаусного кино. Хотя в принципе, только зарождающийся кинематограф этого мира сам по себе был сплошным артхаусом…

— «Так, еще вопросы есть?» — потряся головой, решившей существовать отдельно от тела, без моего деятельного участия, поинтересовалась я у переговаривающейся о чем-то аудитории – «Тогда я пошла. Больше докладывать мне особенно нечего, на любые вопросы ответят наши представители в генштабе или канцелярии нового командующего… И вообще, я устала и писать хочу».

— «Тогда поблагодарим экс-легата Эквестрийского Легиона за эту минутку искрометного кобыльего юмора, и отправим ее по назначению» — вздохнул командор, проводив меня тяжелым, как плита, взглядом – «А теперь давайте заслушаем доклад капитана Софта о применении новых шлемов из Кристальной Империи с защитой глаз от снежной слепоты».

* * *

— «Итак, как все прошло?».

— «Вроде бы неплохо» — спустившись с лестницы в гулкий холл, я предъявила на выходе пропуск вдумчиво исследовавшему его единорогу, после чего двинулась навстречу Блуми, дожидавшейся меня возле дверей – «Никто не свистел, не кидал гнилыми яблоками и помидорами. Так что можно сказать, публика была в восторге».

— «Ну, ты хотя бы не пела?».

— «Сказала, что только дуэтом умею, поэтому в следующий раз, и только с тобой» — перешучиваясь, мы вышли на улицу, и я вдруг вновь почувствовала, до чего же это странно – идти вот так, не беспокоясь о том что завтра, быть может, в поход; о том, что могут натворить без тебя твои подчиненные, какие расходы вдруг могут возникнуть, и где на все это денег взять. Не изводить себя мыслями о том, что будет дальше, какие тревоги и беды принесет новый день. Не думать о лекарствах, кошмарах, безумии и всем том, что я видела. Быть уверенной в завтрашнем дне. Не чувствовать себя связанной, словно прикованной цепью, к громадному неповоротливому кораблю. С удовольствием давить копытами поскрипывающий снежок, пригласить куда-нибудь Блуми, приготовиться к приезду Графита и беспокоиться лишь о том, что такого вкусненького можно сделать к семейному ужину, где соберемся мы все – муж, дети, подруга, и…

И…

— «Интересно, а Графит умеет? Может быть, попробуем втроем?» — не знаю, о чем там она подумала, но очень мило при этом покраснела под мое скабрезное хихиканье — «Скраппи?».

«И что я могу им приготовить кроме кусков плоти, прихваченных огнем?».

Я вдруг поняла, что не могу остановиться, а смех превратился в какое-то судорожное всхлипывание.

— «Ох. Так, иди сюда!» — быстрее меня сообразив почему-то в чем дело, кобыла ухватила меня за шею и крепко прижала к себе, уткнув носом в воротник красного шерстяного пальто, в котором завяз и пропал тихий вой, в который превратилось мой то ли смех, то ли плач. Удерживая меня крылом, она бормотала мне что-то успокаивающее на ухо, понемногу уводя от гранитных ступеней крыльца и любопытных взглядов прохожих. Наконец, когда мои плечи перестали вздрагивать, я смогла оторваться от порядком пожеванного, как оказалось воротника, обнаружив себя на одной из заботливо очищенных от снега лавочек, расставленных у пузатых стен грибообразного здания генерального штаба и озадачилась, почему Ник оставил их здесь, возле режимного, казалось бы, объекта. Но эта мысль занимала меня недолго, быстро сменившись смущением и стыдом. Истерика – а это была небольшая, но настоящая истерика – и у кого? У меня? У той, что видела такое, от чего блевали и самые крепкие духом и телом? Кто уже не раз была на грани, и даже перешагивала за ту самую грань? У той, что…

— «Ну вот, полегчало?» — сунув мне в копыта платок, Блуми с каким-то непонятным интересом и не особенно-то и скрываемой иронией уставилась на меня – «Ну и ну! А мы все думали, когда же у нашего несгибаемого командира проснется хоть что-то понячье?».

— «Не издевайся, а?» — не выдержав, я опустила глаза, комкая в копытах мгновенно промокшую ткань, заметив краем глаза изящный рисунок в форме ее метки – «Прости. Говорила же, что не стоило ко мне привязываться. Я еще та дура».

— «Да-да-да… А я же тебе говорила, что под железной броней скрывается самое мягкое сердце».

— «Это ты меня еще не видела до того, как я в лечебнице оказалась» — шмыгнув носом, я вернула Нэттл платок, и покосилась по стороном в поиске тех, кто стал свидетелем моего позора – «Сама себя боюсь иногда. Даже не представляю, что это было…».

— «О, ц вашего позволения, я уверена, что могла бы развеять ваше недоумение» — раздавшийся позади меня голос заставил рыжую пегаску мгновенно ощетиниться, непроизвольно заставив лапнуть себя по плечу как ее, так и меня при виде целой шайки грифонов, разглядывавших нас с видом куриц, узревших аппетитного червяка. Ни одного из них я не знала, а вот возглавлявшую их грифонку отлично помнила, поэтому пыхтя, полезла со скамейки, чтобы поприветствовать столь известную личность – «Леди Раг, рада приветствовать вац».

— «Леди д`Армуаз» — буркнула я, отвесив той вежливый ответный поклон. Было очень неловко от осознания того, что столь позорную сцену видела не только мой партнер по табуну, но и наши недавние враги, в глазах которых читалось высокомерие пополам с неприкрытым презрением – «Чем мы обязаны?».

— «О, случайности, конечно же. Счастливой, как мне кажеца» — при близком общении акцент в голосе грифонки был заметен гораздо больше, чем в тот раз, когда мы виделись едва ли не мельком, при дворе, или во время наших редких встреч, если можно так назвать те короткие совещания, на которых мы обсуждали предстоящие битвы с порождениями Голодной Мглы – «Его Величество препоручил моим заботам этих молодых гоцпод, обязав тех неленно отцлужить эквестрийцкой принцессе не менее трех лет.

«Заложники? «Дань кровью», как в старину, о которой говорил Гриндофт? Ого!».

— «Ну да. Чтобы шпионить за нами» — буркнула Блуми, неприязненно разглядывая грифонов с таким видом, словно была готова наброситься на них и сожрать, аки буйный дикарь.

— «О, я вижу, вы решили поцледовать моему совету, и завели себе помощницу?» — хмыкнула риттер грифоньих королевств, глядя по-прежнему лишь на меня, в то время как у ее подопечных перья дыбом встали от столь вопиющего нарушения канонов общения среди высокородных господ – «Жаль, что в наше время найти хорошую цлужанку становиться все труднее. Цлишком невоцпитанной стала нынешняя молодежь».

— «Да, я помню о вашем совете. Но теперь, я думаю, мне не понадобится даже секретарь» — прижав к себе крылом рыжую пегаску, дернувшуюся вперед с явным намерением объяснить высокородной даме все, что свободные пегасы думают о грифонах вообще и ее собственном возрасте, манерах, при этом не особо стесняясь в выражениях, я ухмыльнулась в ответ, причем намеренно обезображенной частью мордочки – «А Блуми… Она – моя особенная пони, как говорим мы, эквестрийцы. Если вы понимаете, о чем я говорю».

— «О, даже так?» — несмотря на дрогнувший отчего-то голос, манеры этой высокородной химеры оставались наилучшими, и отвешенный ею поклон был не слишком глубоким, лишь чуть большим, чем просто кивком головы. Поклон тому, в чьем статусе еще не уверен – «Тогда вы могли бы представить ее нам, леди Раг?».

— «Почту за честь. Леди д`Армуаз, позвольте представить вам Блуми Нэттл – эквестрийского офицера, принцепс-кентуриона Третьей когорты Эквестрийского Легиона, и мою особенную пони. Блуми Нэттл, перед тобой леди Лове де Вутон де Армуаз, риттер Грифоньих Королевств, пожизненный и несменяемый Оберстер Фельдгауптгриффе, одна из Тридцати героев, победивших Великого Пожирателя Орзуммата…».

— «И просто путешественница, желавшая увидеть весь мир и побывать там, где еще не ступала лапа грифона» — подхватила мои слова та, уже прямо взглянув на сердито нахмурившуюся кобылу. Вот так  — несмотря на чужую страну, несмотря на новый век, сословные различия остаются глубокой частью культуры наших народов, и принадлежа к знати, она имела право требовать, чтобы я представила ей свою подругу, а не просто познакомила их. Но теперь, когда формальности были соблюдены, она вполне могла снизойти до общения с простыми смертными, вроде нас – «Благодарю вас, леди Раг. Приятно вновь увидеть одну из тех, с кем мы сражались против чудовищ из бездны. И вдвойне приятно увидеть вас со цтоль приятной на вид подругой, да процтится мне отхождение от законов изящной словецности...».

— «Угу. Она тоже очень рада» — мое настроение, и без того расшатанное столь резким пинком под дых, начало окончательно портиться – «Леди де Армуаз, было очень приятно вас видеть. Ваша красота, обаяние и доблесть по-прежнему не знают себе равных. Чем мы еще можем вам помочь?».

Красноречивый и открыто грубый посыл не заметил бы только глухой, и даже Блуми немного опешила от почти прозвучавшего «Мы вам так рады, что валите уже нахрен отсюда!», и неуверенно провела хвостом по моей задней ноге.

— «Да, могли бы» — по-прежнему спокойно ответила совоголовая химера, делано не обращая внимания на негодующее шипение высокородного стада у себя за спиной – «Я давно не была в Кантерлоте, леди Раг. Не соблаговолите ли вновь познакомить меня с ним? Признаюсь, меня увлекает возможность увидеть столицу блистательных аликорнов глазами той, что была их посланником, и при этом безо всякого страха вышла на бой ц этим чудовищем, Орзумматом».

Кажется, это была какая-то шпилька в сторону молодых офицеров, часть которых буквально передернуло от какого-то намека, скрытого в ее словах. Впрочем, я была немного занята тем, чтобы отодрать свой хвост у себя от ягодиц, в которые тот влип при виде головы подруги, медленно повернувшейся и поглядевшей мне прямо в глаза.

— «Ты – билась – с огромным – чудовищем?» — медленно, слово за словом произнесла та, после чего решительно взглянула на ожидавшую моего решения грифонку – «Леди Армуаз, мы согласны! Ведь тут, оказывается, есть то, о чем я, почему-то, не знаю!».

— «Эээээ… Я просто рядышком пролетала… То есть, постояла…» — пискнула я.

— «О, безусловно. Все помнят, как вы использовали то устройство, чтобы воспламенить алхимический порошок…» — отметив что-то про себя, прокурлыкала эта рыселапая полукурица, в голосе которой мне послышались смех и ирония, смешавшиеся воедино – «А как вы смело рванулись в ту громадную нору, когда у остальных не было ни сил, ни возможности догонять убегающего монстра, чтобы своим благородным копытом нанести ему последний, смертельный удар…».

— «Тогда мы просто обязаны помочь леди Армуаз, и стать ее проводниками» — промурлыкала подруга таким голоском, что мне тотчас же захотелось забиться куда-нибудь глубоко-глубоко. И что-бы никто не знал, где это место – «Чтобы я наконец-то узнала все-все подробности этой захватывающей истории!».

— «Что ж, значит, решено!» — как и полагается высокородной леди, де Армуаз сделала вид, что решительно не замечает рычания, в который под конец превратился голос рыжей пегаски, в то время как ее пятнистая подруга зачем-то поглядывает на скопившейся рядом с лавкой сугроб.

— «Опять за меня все решили» — нахохлившись, я сама недобро зыркнула на этих двух спевшихся крылатых самок, после чего перевела взгляд на стайку грифонов у одной из них за спиной. Отутюженные, режущиеся на складках кители, какие-то ордена или медали, аксельбанты, и даже шлемы на головах, не говоря уже о парадных горжетах[1] – просто образцовые представители будущей армии Грифуса – «Хорошо. Согласна. Но в эскорте я не нуждаюсь!».

— «Что ж, да будет так» — сохранив ничем не возмутимое спокойствие голоса, грифонка развернулась, и показательно разведя крыльями, милостиво кивнула выкормышам королевского гнезда. Естественно, те сразу поняли, что от них нагло пытаются избавиться и уже протестующе клекотали.

«Так, я не поняла – тут что, кому-то череп жмет?».

— «Итак, джентельгрифы! Вы все знаете, кто я. Если нет, то пусть те, кто знают, объяснят остальным, я подожду» — выйдя вперед, я насупилась, и раскинула крылья, словно оперная примадонна, ожидающая шквала оваций – «Да-да, Мясник Дарккроушаттена, Легат Легиона и Убийца Короля. И все эти титулы говорят лишь об одном – с такой охраной вы можете быть спокойными за леди д`Армуаз, ведь меньше, чем на королей или громадных чудовищ, я уже не охочусь. Сами понимаете, по статусу теперь не положено. Согласны? Тогда всем аревуар, арфидерзейн… И не пытайтесь расчесывать мне нервы! Ферштейн?!».

Не знаю, что из моей небольшой, но достаточно экспрессивной речи они поняли, но еще пару минут мне пришлось созерцать несколько пар очень круглых грифоньих глаз разной степени охреневания. Попытки воззвать к разуму их предводительницы тоже ни к чему не привели, их патрон была непреклонна, и спустя пять или десять минут вежливого, но оживленного торга, мы наконец-то остались одни, и пошагали по улочкам города, выбрав направление практически наугад.

— «О, наконец-то!» — убедившись в том, что молодые грифоньи офицеры все-таки убрались, воскликнула де Армуаз. Остановившись, она потянулась, заставив проходивших по улочке жеребцов и некоторых кобыл мгновенно прикипеть глазами к своему телу, лишь наполовину прикрытому строгим мундиром – «Прошу прощения, дамы, но вы процто не представляете, какой докучливой может быть эта мелочная опека! И уж точно не можете цебе представить, как я рада, что избавилась от этих… Ан херде вон кретинс! Клянусь Хруртом, его криметтен, ходензак унд Квастен ауф дем шванз, я просто растерзаю следующих недорослей благородных семейств, которых Ландсраад захочет посадить мне на шею!».

— «Что она говорит?» — тихо прошептала Блуми. Очутившись рядом с этой большой птицекошкой, она несколько утихомирилась и уже не рисковала так смело переть на грифонку, предпочитая отгородиться от той моим боком.

— «Ругается. Говорит…».

— «Говорит, что клянется подмышками Хрурта, его мошонкой и кисточкой на хвосте, что сделает то, что пообещала!» — фыркнула грифонка, покосившись на тихонько ржанувшую Блуми. В исполнении этой совоокой дамы, чьи подведенные черным глаза казались экзотическим украшением древнеегипетских жриц, это выглядело загадочно и немного пугающе – «Это звучит смешно для вас, не так ли?».

— «Просто мне показалось, что я услышала Скраппи – так знакомо все это прозвучало, вот и все» — прищурилась в ответ та.

— «О, что ж, тогда вы прощены, юная леди!» — хлестнувший по воздуху хвост успокоился, а голос грифоньего риттера вновь стал спокойным и мягким. Возможно, она и вправду решила не обострять отношения с самого начала, а может тому поспособствовал мой острый, в стиле матери, «Только попробуй мне тут клювом щелкнуть!» взгляд, который я бросила на свою нежданную попутчицу, не поворачивая головы – «Прошу простить мне мою несдержанность. Единцтвенное, что может меня извинить, это то положение, в котором я оказалась поцле этой войны. Официальный предцтавитель Грифуса в Эквестрии и дурацкая должностишка при дворе короля – это отнюдь не то, на что я рацчитывала, знаете ли!».

— «И вы так свободно об этом говорите?».

— «А кому же я еще могу об этом цказать? Придворным интриганкам или салонным жеманницам, чтобы уже через неделю или две надо мной хохотал весь двор?» — удивилась вопросу Блуми грифонка, вместе с нами останавливаясь на крошечной площади, где сходилось сразу несколько дорог. Замерзший фонтан, увенчанный какой-то фигурой, почти терялся в укрывшем его снегу, а зимний холод гнал домой возвращавшихся жителей Кантерлота, спешивших вернуться в тепло и уют домашнего очага – «Нет-нет. Таким можно поделиться лишь с тем, кто тебя поймет – например, с одной из Тридцати, поклявшихся отдать жизнь ради остальных… Но давайте же познакомимся цнова. Леди Лове де Вутон де Армуаз, к вашим услугам, моя дорогая. Как вы уже знаете, я следую стезею Хрурта Воинствующего. А кто же вы?».

— «Блуми… Блуми Нэттл» — неловко склонив голову, пробормотала рыжуха, бросив на меня полный беспомощности взгляд. Всю свою жизнь она стремилась попасть в высшее общество но, по воле судьбы оказавшись рядом с ним, начала понимать, что изнутри оно выглядит совершенно иначе и лихих гвардейских ухваток, равно как и построенной по последней моде одежды, совсем недостаточно для того, чтобы стать в нем своей – «Я… офицер. Офицер Легиона. И подруга Скраппи. То есть, мисс Раг. То есть…».

— «Очень приятно, моя дорогая. Друзья столь выдающейся пегаски, как опоясанный риттер леди Раг – мои друзья».

— «Дамы, вы закончили?» — вздохнув полной грудью, я выдохнула холодный воздух через задрожавшие от нетерпения ноздри, выдав громкий, раздраженную храп – «Блуми, это де Вутон, или де Армуаз. Де, ясно? Это скучные заморочки, которые непременно нужно знать, чтобы ненароком никого не обидеть, поэтому просто запомни, хорошо? Д`Армуаз, это Блуми Нэттл. Просто Нэттл, понятно? Отлично! А теперь, когда мы снова перезнакомились, и я избавила вас от вашей свиты из соглядатаев и просто навязанных вам идиотов – я и в самом деле могу вам помочь чем-то еще? Что-то внутри меня сомневается, что вам уж так необходим экскурсовод».

— «Да, вы всегда были умнее, чем изо всех сил пытались казатца, леди Раг» — помолчав, вздохнула большая птицекошка. Ее клюв слегка пощелкивал, когда она произносила слова, порождая забавный, и в чем-то даже милый акцент – «Мне и в самом деле нет необходимости в чичероне[2], ведь я уже не раз была в Эквестрии, и… О, это и вправду Коктейл Амбрелла?».

— «Что, простите?» — удивилась я, глядя на Блуми.

— «Да, это она. Коллекция 96 года, последняя» — не без гордости похвасталась подруга, которой, как оказалось, и предназначался этот вопрос. Даже став принцепс-кентурионом, а может, и благодаря этому, она не изменила своим привычкам модницы всея Легиона, и по случаю выходного была одета в прекрасное розовое пальто тонкой шерсти и однотонную с ним шапочку-ролик, на мой взгляд неотличимую от кубанки. Вот уж не знаю, каким образом ей удавалось выбивать время для одного выходного в неделю, но крепко подозревала что Хай, таким образом, смог добиться двух целей разом, и меня держа под присмотром, и не испортив отношения с Лауд Стомп, которая Нэттл органически не переваривала, пусть и старалась демонстрировать это перед остальными не слишком явно, все еще опасаясь конфликта лично со мной – «Неужели этого модельера знают даже в Грифоньих Королевствах?».

— «Ах, только по нацлышке» — вздохнула та, заставив меня удивленно поглядеть на эту несгибаемую даму, риттера, «последнюю воительницу галантного века», вздыхавшую, словно юная кобылка, над какими-то там нарядами, пусть даже выглядевшими настолько хорошо. Мне вот, например, моей курточки хватало на любой день и час – «Зато ее талантам приписывают тот случай, в котором находится юная пассия короля, а это не то, что может проигнорировать любая уважающая себя дама».

Признаться, я не поняла половины из сказанного, и не удержавшись, покраснела, когда заподозрила, что только что услышала сплетню о любовных похождениях молодившегося фон Гриндофта.

— «Ну… Да. Он еще грифон хоть куда. Ну, в смысле, вы понимаете…» — я заткнулась и под дружные смешки пробормотала что-то невнятное, засунув нос в воротник.

— «И откуда же ты это успела узнать?» — поддела меня рыжая язва, но дождавшись лишь затравленного рычания, вновь обратила внимание на свою новую знакомую – «Ладно, узнаем. Допрос с пристрастием, как говорит наш общий, хм, партнер. А я, между прочим, знаю, где можно поискать что-нибудь из прошлых коллекций Амбреллы!».

— «Не может быть! Она поклялась, что отошла от дел из-за «безумия, что охватило народы», и теперь принимает только частные заказы, на свое собственное усмотрение» — пассаж про две войны, случившиеся за три последних года, она произнесла с легкой, но тем не менее, заметной иронией – «А впрочем, почему бы и нет — здесь, в ее родном городе. Что ж, это, может быть, и может совершиться. Ведите же, достойная пегаска, и вот вам моя лапа! Знайте же, что если мы найдем искомое, то я готова объявить вас своим новым лучшим другом!».

«Какие пафосные слова. И в то же время пронизанные нотками самоиронии – мне кажется, она не столь уж старомодна, как пыталась казаться в обществе себе подобных. Что ж, нам обеим есть что скрывать, подстраиваясь под окружение» — думала я, вновь шагая за двумя одухотворенными самками, щебетавшими о чем-то своем. День начал клониться к вечеру, но на Проспекте Сестер было светло как днем из-за множества магических фонарей. Яркий свет больших окон магазинов и ресторанов соперничал с блеском повозок, карет и ландо, на которых рассекали те, кто по каким-то причинам не любил, или не мог позволить себе закрытые повозки. Ну и те, кто решительно не понимал, как можно было не выставить себя напоказ, доходя в этом до известной роли гротеска, когда в одной открытой повозке на мягких рессорах, гордо задрав носы к посыпающих их снежинками небесам, покачивалось несколько пони, одетых в модные, но совершенно не соответствующие времени года платья. И каждый раз я останавливалась и долго смотрела на такие вот цепляющие глаз события и персонажей, иногда на несколько долгих минут зависая на каком-нибудь перекрестке, пока все больше довольные знакомством друг с другом грифонка и пегаска потрошили как известные, так и не слишком известные магазины. Я смотрела на пони, смотрела на город, смотрела на изменившийся быт, через него видя новое в культуре, новое в мыслях, новое в целом мире, отпечатывая в своем сознании этот пестрый переходный период, когда старое столкнулось с новым, и отпрянув вначале, уже начало перемешиваться во что-то абсолютно новое, доселе невиданное. Меня не слишком трогали те наряды, которые раскапывали где-то у меня за спиной ударившиеся в шоппинг подруги, но я старательно одобряла все их находки, про себя удивляясь, как быстро нашли друг с другом общий язык те, кто еще год назад, с превеликим усердием, потрошили друг друга. А может, народы еще не зачерствели душой как их создатели, привыкнувшие к лжи, грязи и бесконечной резне? В то время как Блуми, как известная почитательница таких вот местечек, назубок знала теоретическую часть, д`Армуаз оказалась той грифонкой, что дала ей возможность попасть в самые злачные, так сказать, местечки на Проспекте Сестер, в которых обычным пони вполне могли посоветовать найти какой-нибудь другой, менее модный магазин, если те не подкатывали к порогу на собственном потршезе или ландо. А вот с прославленным грифоньим героем такой вот фокус был исключен – когда она считала это уместным, то могла напустить на себя такой важный и спесивый вид, что пробирало даже самых чопорных управляющих бутиками, начинавших уважительно бормотать что-то благосклонно взиравшей на них д`Армуаз. И это была та мысль, которая, понемногу, вытеснила собой остальные, когда я видела перед собой образец того, как можно воздействовать на окружающих не раздуваясь, словно взъерошенный воробей, не бряцая мечом и доспехами, и не угрожая кому-нибудь насилием, физическим или вербальным, а просто побеждая своей силой воли, своим пониманием противостоящего тебе, одним только видом и поведением одерживая верх, иногда даже вовсе без слов. И это вновь возвращало меня мыслями к случившемуся год назад разговору с принцессой, когда она заверила меня, что победа может быть одержана без меча. Что разум сильнее любого оружия, и сам является самым мощным оружием на земле. И мне самой в тот день, на моих глазах, преподавался очень важный урок, оценить который я смогла лишь сейчас, глядя на то, как своими знаниями пользуется профессионал. Не имело значения то, что она была известнейшим риттером, дамой благородных кровей, и если бы не слепая удача, то при наличии хотя бы одного предка по королевской линии, пусть и самого отдаленного, она могла бы всерьез претендовать на Каменный Трон – важно было лишь то, как именно она использовала это происхождение и привитые им манеры, умение держать себя в обществе, и воздействовать на окружающих одной только силой своего самомнения. Или правильнее было бы назвать это пониманием своего места в мире?

«Принцесса Каденза. Глициниевая веранда дворца, и тот урок, который мне преподали» — получалось, что даже сказанные в гневе слова аликорна несли в себе больше мудрости чем все, что я успела прочитать за свою недолгую жизнь и это, признаться, пугало – «Да уж, тут поневоле задумаешься о божественности этих прекрасных, но пугающих существ».

Впрочем, в чем Блуми ничем не уступала своей новой знакомой, так это в чисто кобыльей ловкости и умении вести дела на социальном фронте, как я обозвала для себя то представление, которое они устроили в одном небольшом комиссионном магазинчике, которые они начали потрошить с ловкостью енотов-полоскунов, дорвавшихся до пахучих мусорных баков. Поначалу кривившая клюв, д`Армуаз вскоре сменила гнев на милость по отношению к разного рода бывшим в употреблении тряпкам, особенно когда оказалось что многие из них никогда и не надевались, а были просто возвращены за ненадобностью – в основном из-за изменения линейных пропорций какой-нибудь модницы высшего света, к примеру, наверняка проливавшей немало горьких слез, обновляя свой гардероб. После заверений обалдевшей от такого налета владелицы в том, что все вещи были должным образом обработаны и уж точно не надевались больше, чем один раз, высокородная дама окончательно успокоилась, и вместе с Блуми осматривала ассортимент, изредка благосклонно кивая суетившейся рядом владелице бутика. Это не осталось незамеченным какой-то молодившейся кобылой, ворвавшейся в магазинчик с видом кентуриона, взявшего на копье богатый грифоний бордель – с важным видом потребовав «управляющего этой дыры», она начала скупать все, что казалось ей более-менее пышным, блестящим а главное дорогим, несколько раз выхватив какие-то наряды прямо из-под носа опешивших от такой расторопности, но очень быстро озверевших Блуми и д`Армуаз. По наивности своей я решила, что кое-кого сейчас будут бить, и может быть, даже ногами, но вновь получила урок, когда переглянувшиеся самки вдруг принялись перебирать отброшенную не так давно ими же мягкую рухлядь[3], негромко нахваливая ее на все лады, и чуть громче, чем следовало бы, сожалея о том, что не могут позволить себе забрать это все. Конечно же, это не укрылось от глаз и ушей благородной покупательницы, и вскоре сопровождавшие ее приказчик и пара помощников уже вовсю бегали от дверей бутика до экипажа, вновь породив у меня непрошеные мысли о собственных подчиненных, деловито обносящих какой-нибудь грифоний фальверк, вынося все те вещи, над которыми так сокрушались две доморощенные интриганки. Загрузив сумками, шляпными картонками и свертками основательно просевший экипаж, обладательница нового гардероба наконец удалилась, гордо задрав нос и похоже, даже не осознавая, какими ироничными взглядами ее провожают через высокие окна бутика.

— «Только не говорите мне, что вы затеяли все это специально!» — пробормотала я, прикрывая копытом глаза при виде парочки довольных морд, после чего пожаловалась стоявшей рядом ошарашенной свалившейся на нее удачей владелице бутика – «Вот за что я люблю иметь дело с жеребцами, а не с кобылами – по крайней мере, от тех понимаешь, чего ожидать».

— «Ага. Особенно от Стил Трэйла» — усмехнулась чему-то Блуми, заворачивая отбитую с боем добычу в грубую бумагу. Нет, ну вот для чего ей было нужно столько вещей, скажите на милость? Их же скоро будет попросту некуда вешать и класть!

— «Вы знаете этого господина?» — словно бы невзначай поинтересовалась де Армуаз. Быть может, мне просто показалось, или ее глаза и в самом деле сверкнули в ярком свете зажегшихся фонарей – «Тогда, быть может, вы и сможете мне услужить, рассказав об этой загадочной личности. Признаться, что даже при Каменном Троне ходят лишь слухи о самом скрытном помощнике Их Высочеств, которого почитают за серое преподобие[4] правящих принцесс».

— «Можно сказать и так» — не став спорить, я помогла любовнице упаковать ее седельные сумки, часть из которых мне пришлось навьючить себе на спину. Де Армуаз помощь не требовалась – рассмотрев и одобрив свои приобретения, она сделала небрежный жест понятливо закивавшей владелице и вскоре, еще до того как мы вышли из бутика, в дверь перед нами выскочил ее юный помощник, утаскивая на своей спине коробки и свертки прибарахлившейся птицекошки. Удобно, что ни говори, и мне пришлась по душе эта услуга, но все же, по какой-то причине я предпочитала таскать все вещи с собой, не доверяя чужим копытам – «Хотя мне лично кажется, что уже достаточно поздно, а кое-кому завтра на службу…».

— «Послезавтра».

— «Ага. А обновки разложить, осмотреть и примерить? Опять же на целый день закопаешься в них, словно бурундук!» — обвиняюще буркнула я, кнув копытом в наглую рыжую морду, нагрузившуюся словно дромад. Наверняка все жалование спустила на эти тряпочки! Ну и что, что они моднючие, и блестят? Я вот в курточке своей хожу и не сушу голову над тем, что бы надеть…

— «О, тогда я могла бы попросить вас этим вечером отдать мне визит, леди Раг» — задумавшись о чем-то, предложила совиноголовая химера, заставив шерстку на моем загривке встать дыбом от недобрых предчувствий, мурашками пробежавших по спине – «И пригласить к себе, в свою скромную обитель, которая расположена совсем недалеко, на южном склоне… С вашей знакомой, конечно же».

«Ничего себе «скромная» и «недалеко»! Один из районов на юге Кантерлота, место парков и расположенных в них и вокруг них богатых особняков» — подумала я, и уже открыла было рот для того, чтобы отказаться от столь «заманчивого» предложения лезть ночью в грифонье обиталище, где меня наверняка уже ждала вся эта кодла во главе с гербовым королем, готовым торжественно огласить условия и место дуэли, но поглядев в намекающе поигравшие бровками глаза де Армуаз, почему-то не возразила и даже не осведомилась для виду, когда это я успела задолжать ей какой-то визит, больше раздумывая над странным вздохом, который она издала, когда упомянула «знакомую», уверенно рысившую между нами. Та, кажется, ничего не заметила и вполне довольная этим хлопотным днем, бодро рысила между нами тряской, экономной легионерской рысцой, не замечая веса навьюченных на спину покупок, в то время как я буквально извелась от неопределенности и сомнений, всю дорогу обдумывая, как же мне выбраться из организованной на меня западни.

Впрочем, долго мучаться сомнениями мне не пришлось и в особнячке, который снимала грифонка, меня ждала лишь огромная кухня, сделавшая бы честь иному кабачку, горячее вино с пряностями и легкая, ни к чему не обязывающая беседа, во время которой, как мне показалось, она узнала больше, чем я намеревалась рассказать. Впрочем, я уже давно поняла, что не являлась ни дипломатом, ни политиком, ни просто умной пони, поэтому не сильно переживала по этому поводу. В конце концов, о чем таком секретном я могла ей рассказать? Тем временем, вино было вкусным, обстановка вокруг расслабляющей, и даже двухэтажный особнячок, на кухне которого мы обосновались, был очень уютным – с полом, вымощенным отполированной черной брусчаткой; большим очагом, где весело гудел огонь, отражаясь в многочисленных стеклышках широких, во всю стену, окон, через которые можно было увидеть улицу и двигавшуюся по ней толпу, чьи шапки, шляпы, гривы и просто уши терялись в густом зимнем снегу. Он валил, искрясь подобно струям дождя, понемногу засыпая окно, пока мы сидели за широким, ничем не накрытым столом, наслаждаясь теплом и веселой беседой. Конечно же, вначале все было не так – в начале была традиционная гостиная, диванчики, бокалы с чем-то игристым и пара чопорных слуг, обносивших нас напитками с таким важным видом, что мне самой хотелось вскочить и согнуться в поклоне. Сервированный столик размером с легионерский щит, звон хрусталя и скрежет приборов по глади фарфора выбивали из колеи не только меня, но точку в этом затянувшемся испытании поставила попытка разнообразить чопорное поглощение пищи живой музыкой, которую решил наигрывать нам молодой паж, изящно перебиравший когтистыми пальцами по струнам какого-то мягко звучавшего инструмента. К чести де Армуаз, она быстро заметила наши неподвижные морды и неловкие взгляды вокруг, после чего, постояв у камина, почему-то хихикнула и, отослав прочь недоумевающую прислугу, отправилась вместе с нами на первый этаж – туда, где в подсвеченном алым сумраке кухни весело гудел огонь, где с балок свисали подвешенные туда новыми постояльцами кольца настоящей мясной колбасы (грифонка негромко, но искренне рассмеялась, увидев при виде этого натюрморта ошеломление в глазах Блуми, и мой вожделеющий взгляд), где грубые доски широкого, изрезанного ножами стола безо всякой опаски принимали удары деревянных кружек и капли горячего вина, и не было никого, кто испортил бы дружеские посиделки своими важными физиономиями, неодобрительно кривившимися при виде заброшенных на стол задних лап и копыт. Да, высокородная дама, благородный риттер, бессменный командующий разными риттерскими отрядами и прочая, и прочая, и прочая, сама оказалась не прочь посидеть вот так, развалившись на стуле, забросив мощные рысиные лапы на стол и, покачиваясь, посасывать тонкую, похожую на соломинку трубочку с легким фруктовым табаком, тонкая струйка которого поднимала в воздух запах сгорающих цветочных лепестков – «на миг сбросив с себя тяжелые оковы высокого общества», как выразилась грифонка. Несмотря на происхождение, прежде всего она была воином и, расслабившись, показала нам что не чужда и попойкам, и казарменному юморку, но самое главное, точно так же любила тепло — как и все, кто знал леденящий холод стылых доспехов, и когда-либо поднимался в темное небо, совершая очередной марш-бросок.

— «Вы очень зря избегаете слуг, Раг. Они полезны, когда хорошо вышколены и знают все ваши привычки» — выпустив в потолок струйки ароматного дыма из едва видимых у основания клюва ноздрей, заметила мне она, когда речь зашла о той неловкости, которую я ощущала, когда обо мне кто-то заботился и делал за меня то, с чем бы я справилась и сама – «Конечно, воительница должна  уметь позаботиться о себе, иначе это просто лё викенд гурьер[5], но подумайте, сколько времени бы вы теряли, если бы делали все сами, так?».

— «Я просто не знаю, как это объяснить» — замявшись, я попыталась было структурировать кавардак в своей голове, но не преуспела, и вновь приложилась к кружке с остывающим глинтвейном, вылавливая языком размокшие розовые лепестки – «Мне кажется, что таким образом я их унижаю, а еще, глядя на каждого слугу я думаю, что на его месте могу оказаться и я».

— «Сэ ля ви. Такова наша жизнь» — философски вздохнула грифонка. Повернувшись, она вынула из очага гревшийся над огнем нож и аккуратно, но быстро провела им по большой сырной голове, вызывая к жизни водопад из желтого сыра, полившегося на тарелки – «Что ж, в самом деле, дэгу э кулёр, иль нэ фо па диспюте[6]. Вместо этого попробуйте замечательный талледжио – лучше всего со свежими булочками, они лучше всего оттенят жар глинтвейна и солоноватый вкус сыра моего родного кантона».

Тут она не ошибалась, и мы решили сполна отдать честь этому угощению. Нет, грифоны и в самом деле понимают толк в кухне наверное больше, чем кто бы то ни было в этом мире. Кому бы еще пришло в голову, кто бы еще догадался есть обыкновенные, казалось бы, блюда, в определенном порядке, позволяя каждому из них открыть и дополнить вкусы других? Вино с пряностями и лепестками цветов, нарочно сохранявшееся теплым возле пылающего очага почти лишилось привкуса спирта, по воле Древнего, ощущавшийся во всем алкогольном, что я пила, заставляя чувствовать себя каким-то биологическим алкотестером, а легкая беседа становилась все более раскрепощенной, поднимая такие темы, на которые, как мне казалось, мы уже давно и прочно, добровольно наложили табу.

— «…а потом я очнулась уже в каком-то сарае, со сломанной челюстью и раскалывающейся головой. И после этого твердо усвоила – в таком состоянии к ней лучше сбоку не заходить. И сзади. И спереди тоже» — разглагольствовала Блуми. По нашему примеру откинувшись назад на опасно наклонившемся стуле и забросив задние ноги на край стола, она вовсю размахивала полупустой кружкой глинтвейна – «Да и вообще, лучше сразу же найти себе какое-нибудь дело, и желательно подальше. А то прибьет, и не заметит».

— «О, даже так?» — добродушно сощурилась на нее де Армуаз, словно пытаясь представить, как можно говорить об этом так спокойно – «Те, кто имел честь биться вместе с леди Раг, описывали ее несколько по-другому. Значит, так вы познакомились?».

— «Не, раньше. Я тогда еще опционом Хая Винда была» — глядеть на раскрасневшуюся от выпитого подругу было весело и приятно, особенно потому, что даже порядком набравшись, она не утратила ни координации, ни связности речи. Вот что значила легионерская школа – «Когда мы впервые встретились, я думала она меня просто сожрет за то, что я выгляжу лучше, чем она. Ага, такой вот вид у нее был. Ну, вы же знаете, как бывает, когда начальником становится кто-то старше и хуже выглядящий, чем ты? Потом была Северная война и взятие Грифуса… Ой, ничего что я так говорю? А то вдруг у вас это называется как-нибудь по-другому?».

— «Все в порядке. Продолжай. Цреди грифонов было много тех, кто отвратился от прошлого короля и его полубезумных деяний» — в отличие от подруги, я заметила, каким нейтральным был этот ответ, не позволявший догадаться о том, что же думает ее собеседница.

— «Ну да. Тот удар, сломанная челюсть, а потом…» — щеки пегаски заалели еще больше – «Потом, спустя какое-то время, мы познакомились совсем-совсем близко».

— «Вот так вот просто? После того, как…» — удивленно вскинула перья-бровки де Армуаз.

— «Ну, если честно, то меня попросту не спросили, хочу я этого, или нет» — на этот раз проняло даже совоокую воительницу, ставшую похожей на эту самую сову. Вытаращенными глазами, наверное – «Знаешь, когда Скраппи чего-то хочет – это просто как ураган. Или огромная волна. Или торнадо. Она просто обрушивается и хватает тебя, хочешь ты того, или нет. А потом…».

Кажется, с выучкой легионеров я все-таки поторопилась.

— «Ки эм бьян шати бьян[7], да?» — ох, как насторожил меня этот странный взгляд, которым меня окинули! Пока Блуми, не свалившаяся с качающегося стула лишь благодаря моему вовремя подставленному крылу, опустилась на стол и, даже не заметив произошедшего, продолжила рассказывать что-то скабрезное внимательно слушавшему ее кувшину, который она обняла, сидевшая напротив грифонка задумчиво сверлила глазами во мне пару дырочек, решая для себя какой-то вопрос – «И что, вот так вот просто все у пегасов с их личными отношениями?».

— «Нет. Я просто возжелала ее, и взяла для себя. Всю, без остатка» — тут были ножи. Много ножей. Вилки, топорик для колки дров и прочие вещи, необходимые в быту, которые можно было использовать для защиты. Однако сидевшая напротив грифонка не стала шипеть, щелкать клювом, сверкать зраком и вообще, вести себя как образцовый грифон, решивший разнообразить свежей понятиной свое рыбно-мясное меню. Вместо этого она просто сидела и разглядывала меня с Блуми, словно решая для себя какой-то важный вопрос – «Это была весна, леди д`Армуаз. Равноденствие, если это вам скажет о чем-то. И моя первая весна».

«А вот теперь можно начинать действовать».

Но ни ножей, ни топора, ни даже стула – ничего из этого не потребовалось. Грифонка продолжала глядеть на меня и пламя очага, к которому она сидела спиной, делало непроницаемо-черными подведенные глаза, провалами в вечность выделявшиеся на белой маске из перьев. Погасшая трубочка была отложена, огонь в очаге превратился в подернувшиеся пеплом угли, а сновавшие за окном прохожие скрылись за снежной пеленой. Тихо шурша, она скрадывала все звуки, даря необычайный покой, нарушенный лишь кратковременным приходом пажа, закрывшего какие-то заслонки над трубой массивного теплосборника, обогревавшего дом.

— «О, кажется, она все же заснула» — наконец, нарушила молчание де Армуаз. Я? Я лишь коротко улыбнулась, как и всегда, стараясь держаться к ней правой, не покалеченной частью морды – «Надеюсь, все было хорошо?».

— «Конечно, леди…».

— «С твоего позволения, просто Лове».

— «Хорошо. Все было отлично, Лове. Спасибо, что подарила такой вечер, когда можно сидеть и просто молчать, наслаждаясь тишиной и покоем. Я и раньше не любила буйных попоек, предпочитая пить и петь в хорошей компании, а после того как провела почти год в ваших горах, научилась ценить тишину. Представляешь?».

— «И пить» — хмыкнула птицекошка, осторожно высвобождая свою заднюю лапу из объятий рыжей пегаски, которая прижалась к ней щекой, что-то бормоча сквозь сон. Несмотря на то, что на лапах она держалась твердо, как раньше, речь ее была плавной и лишившись щелчков, стала почти неотличимой от эквестрийской. Видимо, попытка не отстать от более молодых кобылок далась ей с трудом – «Мне кажется, или ты самая трезвая из нас после всего выпитого?».

— «Наверное, выпила меньше всех».

— «Два кувшина?» — удивленно покосилась на меня де Армуаз, мягко тормоша мирно сопевшую Блуми – «О, пожалуй, нужно будет куда-нибудь ее перенести».

— «Правда? Не заметила. Значит, хорошо посидели» — я слезла со стула и прошлась, разминаясь, по кухне, старательно не замечая следующего за мной взгляда совоокой воительницы – «В конце концов, это не с де Кастельмором пить «длинным мечом», наперегонки… Эй, Блуми! Подьем, принцепс-кентурион!».

— «Думаю, уже слишком поздно для возвращения, не находишь?» — несмотря на напускные нотки сожаления, голос грифонки расстроенным не казался. Интересно, и почему — «Пожалуй, стоит перенести ее куда-нибудь в гостевую – спать за столом ей не пристало. Как-никак, она твоя подруга, а не слуга».

«Твоя… подруга…».

— «Что ж, веди» — подлезть под забормотавшую в полудреме кобылку труда не составило, и утвердив ее поперек спины, я деловито потопала вслед за вздохнувшей о чем-то де Армуаз – «Она вообще хорошая подруга. Просто личная жизнь не сложилась».

— «А мне показалось, что наоборот».

— «Я имею в виду, до нашей встречи» — я решила не обращать внимания на этот укол. Пока не придет время схватиться за ножи, один из которых я незаметно припрятала под крылом.

— «Тогда понимаю. Но возвращаясь к этому виршеплёту – он что, и тебя под стол уложил?».

— «И меня?» — рассмеявшись, я постаралась скрыть бегавшие глаза, которыми осматривала каждый угол, каждый поворот, каждую ступеньку лестницы, следуя за грифонкой, ведущей меня на второй этаж – «Так значит, ты тоже попалась на его уловку?».

— «Ах, «тоже», значит?» — не осталась в долгу совоокая, останавливаясь возле двери. Заметив, что я не собираюсь бросать свою ношу, она вновь вздохнула, и первой вошла в большую, со вкусом обставленную спальню зажиточной горожанки. Широкое, в мелкое стеклышко, окно; основательная мебель из темного дерева, мягкий ковер и широкая, словно море, кровать, на которой мог разместиться целый десяток вояк – «Думаю, что для пегаски ему пришлось лишь намекнуть на соревнование, и ты была уже готова схватить бокал?».

— «Ага! Значит, все-таки уложил?» — не сдаваясь, я перебросила Блуми на край кровати, едва не засмеявшись при виде гримаски на морде де Армуаз, которую та не смогла скрыть, как и небольшую бутылочку вина, пару бокалов и коробку каких-то конфет, присыпанных розовыми лепестками – «У нас все закончилось тем, что нас рассудил правитель Друнгхара, объявивший почетную ничью, когда мы оба ошиблись в названии дегустируемого вина. А у тебя? Давай, рассказывай! Страсть как люблю узнавать что-нибудь новенькое о тех, кого знаю! Особенно если они сами об этом не говорят».

— «Знаешь… Малюет и сочиняет стихи он гораздо лучше, чем двигает бедрами» — наконец решившись, она присела рядом со мной. Приподняв пальцем мой подбородок, она провела другим по шрамам, кривившим левую щеку и рот. Краем глаза я видела, как большой, янтарного цвета коготь блеснул в неярком свете свечей на трюмо, но не успела даже потянуться к ножу, как он вернулся, неся на своем кончике крем от конфет, которым большая грифонка осторожно мазнула меня по губам – «И уж наверняка лучше, чем работает своим языком».

— «Кажется, это был вызов?» — улыбнулась я, пытаясь вновь повернуться правой, не покалеченной частью морды, но сильная лапа, державшая мой подбородок, вновь удержала меня, заставив глядеть в глаза цвета старого меда. Нагнувшись, грифонка провела своим изогнутым, крючковатым клювом по краю губ и нежно ущипнула за ухо, после чего с негромким смехом отбросила от себя, закидывая прямиком на кровать.

Если бы я не была в таком обалдении от происходящего, то наверняка оценила бы этот меткий и сильный, через треть комнаты, поистине трехочковый бросок.

— «Так значит, вызов, ты говоришь?» — промурчал мне на ухо голос де Армуаз, прыгнувшей вслед за мной, словно огромная кошка. Тяжесть и мягкость, так непохожие на крепкие, подтянутые понячьи тела, заключила меня в свои меховые объятья – «Тогда нам стоит это проверить! И не нужно так коситься на свою «подружку», ты, маленькая провокаторша в пятнышках – она тебе ничем не поможет!».

— «Да что это ты говоришь?!» — раздался у нее за спиной заспанный, но уже недовольный голос той самой подружки – «Да я за Скраппи… Всегда…».

— «Кажется я погорячилась, и оказалась в возмутительном меньшинстве?» — свернувшись вокруг меня словно тяжелое меховое одеяло, леди-риттер тихо фыркнула, когда воспрявшая было Блуми широко, душераздирающе зевнула, неубедительно попытавшись скинуть с себя большую, мягкую лапу, которой ее притянула к себе забавлявшаяся де Армуаз и недовольно завозилась, то ли пытаясь применить какой-то хитрый ногозаворачивающий копытопашный прием, то ли пытаясь укрыться ею вместо одеяла – «И что же теперь мы будем делать?».

— «Что бы ты там не задумала, Лове, меня это уже беспокоит, так и знай!» — заявила я, опасливо поглядывая на какие-то полотняные ремешки, появившиеся из-под подушки этой совоокой химеры.

— «Доверся мне» — тихонько, интимно выдохнула мне на ухо большая птицекошка, глаза которой оказались очень-очень близко ко мне, мерцая таинственным светом впитавшего солнечный свет янтаря, которые с хитрым прищуром скосились на нож, с тяжелым стуком выпавший у меня из-под крыла  — «Ведь на этот вечер у меня была парочка очень хороших идей».

* * *

Это утро началось не как остальные, коим я потеряла счет. Солнечный луч, скользнувший по заспанным глазам, пощекотал мой дернувшийся нос, заставив громко, с наслаждением чихнуть, разгоняя воздух спальни — густой и спертый, словно кисель, насыщенный запахом выдохшегося вина, засохшего шоколада, перьев и пота. Взъерошив волосы спутанной черно-белой гривы, он запутался в алых прядях чьего-то хвоста, чтобы выпутавшись из них, на излете, пройтись по вызывающе торчавшей в воздух грифоньей попке, сонно дернувшей длинным, гибким хвостом, обвившим мощные рысиные лапы с неожиданно кокетливыми розовыми подушечками. Разбросанные по комнате платья (мы что, действительно примеряли купленные наряды, или играли в строгую хозяйку бутика, решившую наказать своих манекенщиц?); перевернутые бокалы, лежавшие в подсохших винных лужицах, горка киснущих фруктов…

«Фруктов? Зимой? Ох, моя голова… Ничегошеньки не помню!».

— «Скраппи…» — выдохнул над ухом знакомый голос, и из-под необъятного одеяла, под которым можно было спрятать кентурию в полной выкладке, показалась лохматая голова Блуми, уставившаяся на меня щелочками едва приоткрывшихся глаз – «Уже утро? Какой сейчас час?».

— «Нинаю. А какой сейчас день?».

— «Мондаз» — буркнул кто-то из-под одеяла, дохнув мне в затылок странным запахом птицы – «Ма фои, какие пони все-таки шумные по утрам…».

— «Это вы еще детей не видели, Лове» — гулко вздохнул кто-то четвертый из темных пододеяльных глубин, поддерживая этот ленивый утренний разговор – «Они бы уже давно скакали по нам, требуя есть, играть, гулять и писать – и не обязательно именно в этом порядке».

Видели когда нибудь как три неодетые барышни подскакивают в постели? Первой из-под одеяла вылетела де Армуаз, вжавшись спиною в наваленные у спинки кровати подушки. Затем оттуда же, словно пробка из бутылки, выскочила Блуми, и уже между ними ввинтилась я. После чего мы втроем, с испугом, уставились на пододеяльные недра, в глубине которых иронично светились чьи-то глаза.

— «Кто это?».

— «Ээээ… Графит?!».

— «Медамес, для чего вы притащили сюда этого гарсона?!!».

— «Вы же сами пригласили меня, леди Амбуаз» — три вскрика слились воедино, но быстро утихли при виде угрожающего шевеления складок огромного одеяла. Не удосужившись констатировать очевидное, из-под него показалась большая, лохматая голова, с сонной иронией обозревшая клубок из вцепившихся друг в друга кобыл.

— «Кес ке се?! Я?!!».

— «Конечно же. Я прилетел сюда выяснить, кто посмел похитить мою жену — даже двух жен! — а нашел здесь вас троих, упившихся словно хрюшки. Скраппи и Блуми нацепили на голову те забавные колпачки с перьями и явно собирались делать с вами что-то интересное, очень забавно связав вас веревками со множеством узелков, и разложив на этой вот кровати...».

— «Оххххх!» — грифонка сползла под одеяло и прикрылась подушкой, словно пытаясь сама себя ею придушить.

— «… но при виде меня ваши планы быстро изменились. Меня накормили, и я должен заметить, что обед и в самом деле был просто роскошным, когда тебе прислуживают сразу три прекрасные дамы. Меня попробовали напоить, но почему-то первым хихикать начал не я» — увлеченно продолжил соловьем разливаться супруг, в то время как мы смущенно переглядывались и краснели. В том числе и бравая дама, командующая войсками, почетный риттер и прочая, прочая, прочая, восковица на клюве которой приобрела забавный розовый цвет – «Но я был бы неблагодарной скотиной, если бы не счел себя обязанным такому почету, которым меня окружили, и не постарался бы отплатить за вашу доброту хотя бы тем, что рисковал уснуть от ску… то есть, имел удовольствие оценить пополнение вашего гардероба. Ну, а после меня затащили вот в эту замечательную постель, где заявили, что просто не могут отказать такому замечательному жеребцу, хотя я вроде бы даже не успел ничего предложить...».

— «Ни слова больше! И как это вам удалось меня... нас соблазнить?» — уже гораздо тише, но все еще возмущенно курлыкнула совоокая дама, хотя я видела, с каким смущением она отвела взгляд от простодушно глядевшего на нее мужа, словно случайно устроившего свою голову у нее на животе.

— «Ну, я принес вам свежего сока как раз в тот момент, когда вы спорили, кому спускаться за ним в холодный погребок».

Молчание длилось достаточно долго.

— «Тогда понятно» — решив что то для себя, наконец выдохнула де Армуаз, заставив меня возмущенно всхрапнуть от мысли, что нас можно купить вот так просто, просто почесав пузико в нужный момент – «Но я прошу… Нет, я требую, заклинаю вас, месье, чтобы все случившееся в этом доме осталось в этих стенах!».

— «Ни слова больше, мадам. Мои уста запечатаны, как…» — дальнейшие излияния этого сладкоязыкого мерзавца, принявшегося без стеснения, в моем присутствии, токовать перед очередной развесившей уши самкой прервал звонкий подзатыльник – «Оуч! Милая, ты чего-то хотела?».

— «Твоя милая хотела проснуться!» — зарычала я, снова замахиваясь копытом на голову мужа, понятливо юркнувшую обратно в пододеяльную глубину – «Поэтому кофе в постель, сильвупле!».

— «Скраппи…» — при виде столь скорой расправы Блуми почему-то сжалась в постели, опасливо прошипев мне на ухо – «А это было не слишком? Я имею в виду, если он обидится, и…».

— «Значит, так мне и нужно» — громко ответила я, еще раз стукнув через одеяло по ойкнувшей где-то в ногах бестолковке супруга, на всякий случай горько всхлипнув и безуспешно пытаясь пустить скупую, похмельную слезу – «Буду одна-одинешенька, всеми брошенная, голодная и холодная…».

— «А еще мягкая, теплая и с розовым вымечком» — в попытке подлизаться заурчал кто-то под боком, сгробастав нас троих в свои объятья, последовательно выжимая возмущенный, счастливый и благосклонный вздох не ожидавших такого подруг – «И чем я заслужил такие замечательные выходные?».

— «Ки нэ пуан жалю нэм пуан»[8] — потягиваясь, сонно пробормотала грифонка, когда мое копыто снова стукнуло в лоб этого мохнатого казанову. Она делала это настолько изящно и демонстративно, что мои глаза поневоле облизали это большое, сильное, гибкое тело, отдельно остановившись на больших передних лапах Лове, покрытых густым белым мехом, так непохожие на обычные птичьи лапы грифонов — «Амур э мор, рьян нэ плю фор[9]. Но одной любовью сыт не будешь, поэтому я тоже не откажусь от чего-нибудь бодрящего и согревающего. Мерси».

— «Блуми, а ты что будешь?».

— «Оу, дамы, а может быть кто-нибудь принесет что-нибудь освежающего одному страдающему…» — лениво проурчал присоседившийся к нам Графит, но не успел закончить свое контрпредложение, как мигом оказался на полу, когда в его бок уперлось сразу шесть задних ног, в четыре копыта и две лапы выпихнув его из огромной постели – «Оуч! Жизнь жеребца – сплошная боль!».

— «Сидра!».

— «Кофе!».

— «Пунша, месье, сильвупле!».

В общем, утро выдалось очень позитивным, если можно таким строгим словом описать начавшийся день. Его не омрачило даже внезапное осознание того, что двоих из нас ждали в казармах, еще одну – в Генштабе, но выручило то, что четвертый громогласно и гордо объявил, стуча себя копытом в широкую грудь, что этой самой грудью ляжет на амбразуры, но спасет от кар беспощадного начальства прекрасных дам, внезапно пропавших куда-то на целых два дня. В чем это будет выражено я так и не поняла, но на всякий случай смотрела волком на него всю дорогу до кантерлотских казарм Легиона, куда он сопроводил нас, раскланявшись с де Армуаз, благосклонно подарившей ему на память платочек. Впрочем, как оказалось, я была лишь удобным предлогом, когда перед прощанием, муж заявил мне на ушко:

— «Молодчина, Скраппи. Это у тебя удачно получилось, с этим знакомством, очень удачно. Госпожа будет довольна».

Вот так. И никаких объяснений – только кусь за ушко и намекающий шлепок хвостом по нашим попам, не советовавший расслабляться перед следующей нашей кобыльей посиделкой. Похоже, я снова была использована как благовидный предлог, словно ширма, маскируя какие-то загадочные телодвижения подчиненных Госпожи. Впрочем, если это и в самом деле было удачным стечением обстоятельств, а не многоходовой операцией Ночной Стражи, чей статус и поле деятельности с годами становились для меня все более и более непонятными, то и спроса с меня никакого не предвиделось, правда? Успокоив себя такими умозаключениями, я отправила Блуми к ее когорте, наверняка распустившейся и ударившейся во все тяжкие за эти два дня, а сама отправилась на третий этаж второго корпуса, в свою конуру.

Как я уже писала, все это время мне не пришло ни одного вызова во дворец, ни одного поручения, и даже вступление в должность нового Легата, казалось, было отложено на неопределенный срок. Никто не торопил меня, не теребил приказами, поручениями и наставлениями, в том числе Генеральный Штаб и Аналитический Отдел – последний вообще старательно делал вид, что никакого Легиона не существует, за что я платила ему той же монетой. Поняв, что долго увиливать от судьбы не получится, Хай занялся наконец-то командной работой, под сдержанный смех сослуживцев получив от меня прилюдно легатский шлем с продольным, хищно загнутым гребнем, торжественное похлопывание крылом по плечу и очередную порцию развлечений, которыми я решила разбавить пресную до зубовного скрежета церемонию на плацу. Я громко шмыгала носом, утирала глаза платочком и им же смахивала несуществующие пылинки с алого легатского корзна, вместе со шлемом перешедшего к Хаю – в общем, вела себя как примерная тетушка, собирающая племянников в город на долгий месяц учебы. Так что все прошло достаточно весело и спокойно, без лишнего пафоса и официоза, да и без краткой напутственной речи со щита, лежавшего на головах четверки дюжих легионеров, можно было бы обойтись, но я решила не портить впечатление слишком уж тихой сменой командования, поэтому торжественное построение, алые штандарты легиона и сигнумы кентурий, не говоря уже о многочисленных зрителях, буквально ковром облепивших все дома на Канатной – всего этого было в достатке, поэтому все прошло хорошо, как по мне. Остальным было весело – все ж какое-никакое а развлечение, ведь стоять в торжественном строю пришлось недолго, маршировать – недалеко, а припертые мною бочки с Суперсидром Эпплов окончательно подняли настроение всем сопричастным. Вопиющее нарушение устава? Возможно. Но не каждый день меняется командир, по случаю чего все, кто был с нами все эти годы, должны были получить памятные знаки отличия, по поводу чего развернулась живейшая дискуссия, члены которой до хрипа и брызг из ноздрей бодались, как же должны были выглядеть эти наградные. В общем, все прошло более-менее спокойно и гвардейские патрули, вновь и вновь вызываемые жителями Канатной и Роз, на пятый призыв испуганных обитателей соседних домов попросту не явились, решив что моего личного доклада командующему Шилду будет достаточно для объяснений столь бурных «дискуссий», с точки зрения обывателей, выглядевших как бунт, поджог и массовое смертоубийство одновременно.

Понемногу все приходило в норму – отпущенные в отпуска возвращались, получившие ранения выздоравливали, а жизнь понемногу становилась скучнее. Даже не так – она становилась чем-то, что текло вокруг меня, через меня, но делала это сама, не нуждаясь в регулярном присмотре, проверке и судорожно отыскиваемых решениях. Все понемногу начинало работать как механизм, оставляя меня в окружении двигающихся пружин, вращавшихся в сложном порядке и темпе, оставляя мне роль наблюдателя. Наверное, именно так ощущали себя , переведенные на кабинетную должность отставники, и в этой мысли меня укрепили стопки бумаг у меня на столе, заботливо сложенные там чьими-то заботливыми, мать их, копытами. А как же мои основные обязанности, спросишь ты, Твайли? Да, им я посвящала почти все свое время, но за прошедшие месяцы она превратилась в рутину – Гвардия была выведена из соседствующих с Эквестрией королевств, и теперь мне уже не приходилось корректировать почти на лету логистические цепочки, следить за своевременностью рапортов и разбирать многочисленные кляузы проклятых дебилов, по недомыслию Ее Божественного Высочества все еще наполнявших казармы дворца. Так что раз в несколько дней я вполне успевала заскочить и в казармы своего Легиона, чтобы встретить там кого-нибудь из своих старых товарищей, друзей и знакомых, для чего-то трущегося возле дверей в мой кабинет, занять который не пожелал даже новый Легат.

На этот раз таким посетителем была Черри, радостно ввалившаяся в нашу бывшую обитель.

— «Да, это я посоветовала Хаю не нагружать тебя лишними делами» — бодро процокав в кабинет и приветственно стукнув по тораксу лорики, она прикрыла дверь и только тогда радостно меня обняла. Успокоившись и отоспавшись, она посвятила себя заботам о детях, постоянно приглашая меня в гости в их облачный домик где-то недалеко от Кантерлота, но пока что я, раз за разом, увиливала от этого приглашения, сама не знаю почему. Что-то изменилось внутри, что-то перегорело, и несмотря на все, что связывало меня с Хаем и Черри, я не могла заставить себя войти в их жизнь, даже на миг. Быть может, из-за того, что тогда мне пришлось бы осознать и переосмыслить все то, что случалось когда-то между нами – воспоминания о бунте, о случившемся в Большой Подкове казались мне холодными черными камнями, блестящими в укутанной снегопадом ночи. Я боялась думать об этом, боялась этих воспоминаний и самих мыслей о том, что я думала о произошедшем – и я оставила их, отступилась, не зная, что делать дальше с этими холодными валунами. И именно поэтому меня удивил приход покалеченной пони, чьи уже неработающие крылья вновь скрылись под мягкой и плотной попонкой – «Ты ведь теперь служишь во дворце, а это гораздо важнее, чем выслушивать наших бездельников, или читать все эти бумаги».

— «Значит, можно их скинуть обратно в чулан?».

— «Нет, тебе все же придется их прочесть и завизировать» — усмехнулась вишневоглазая пегаска, зачем-то оглядывая меня с ног до головы – «Помнишь, что случилось почти год назад? Поэтому теперь так просто отмахнуться от дела не выйдет».

— «Ладно-ладно. Так или иначе, вы бы все равно это смахнули на меня. Ну, а ты чего вдруг прискакала? Мы же собирались встретиться послезавтра, по детским магазинам пройтись? Значешь, что Берри два дня назад учудила?».

— «Скраппи, я пришла с рапортом. Вот, подпиши».

— «Рапорт Первому Легату… Это кто вообще?» — озадаченно уставившись на протянутый мне листок, я попыталась понять, о чем вообще идет речь, то опуская глаза на змеившиеся по бумаге буквы, то снова поднимая взгляд на воинственно сморщившуюся подругу – «… прошу ходатайства перед вышестоящим командиром… о переводе на действительную военную службу… в действующую когорту Эквестрийского Легиона… Черри, ты вообще о чем говоришь?!».

— «Первый Легат – это ты. Непосредственный командующий – это Хай» — уверенным тоном хозяйки элитной болонки, пустилась в разъяснения Черри – «А рапорт – мой. Просто подпиши вот здесь, и вот тут. Я даже чернил тебе новых налила, и свежие перышки принесла».

— «Черри, у тебя ж еще полгода гарантированного отпуска есть».

— «Я тоже так думала» — уже не таким бодрым тоном ответила белая кобылка, присаживаясь возле стола. Не рядом, а напротив, как я машинально отметила – «Но когда меня похитили, словно глупую фермерскую дочку с фермы на задворках Мягкого Запада… Я не хочу, чтобы что-то подобное с кем-то случилось! Не хочу, и не могу себе позволить такого! И нет, не нужно мне про психологов говорить! Я уже год как хожу к этим мозгоклюям!».

— «И?».

— «И как видишь, во что я превратилась!» — язвительно фыркнув, она приоткрыла медную, с прозеленью времени чернильницу, похожую на экспонат этнографического музея захолустного городка – «Мы с тобой были в Обители, Скраппи! Ты спасла меня из Камелу! Но вместо того, чтобы стать сильнее, я стала слабой, скандальной и глупой! Но теперь все это в прошлом – я хочу заботиться о своих детях, и о твоих, и чтобы ни одна мразь больше не смогла… Не посмела…».

— «Ну-ну-ну, Черри» — не выдержав, она все-таки разрыдалась, и с благодарностью сунулась мне под крыло, выплакивая в густой пух все то, что накопилось у нее внутри – «Мне кажется, тебе нужно отдохнуть и еще раз все хорошенько обдумать…».

— «У меня было много времени на раздумья на той фабрике, поэтому даже не пытайся меня отговорить!».

— «А что, кстати, с нею случилось?».

— «И перевести разговор тоже не выйдет!» — в последний раз шмыгнув носом, решительная малявка мазнула ногой по глазам, и снова решительно протянула мне свой листочек – «И тянуть не советую – к тебе сегодня еще одна делегация намечается».

— «Делегация? Что еще за делегация?» — не поняла я, поднимая глаза от рапорта, в левом верхнем углу которого уже красовалась размашистая резолюция Хая «Не возражаю». Интересно, он ее оставил сам, добровольно, или под внимательным взглядом своей партнерши, нарисовавшейся в моем воображении со скалкой в копытах? – «Что вы там еще такое задумали, что понадобилась я?».

— «Увидишь!» —   вздернув подбородок, заявила белая зараза, забирая у меня рапорт, который я нехотя подписала. Интересно, а если бы я отказалась, меня бы тоже приголубили чем-нибудь тяжелым по голове? – «Тем более, что это касается не только их».

— «А кого еще? Почему не только их?» — выпучилась я на закрывавшуюся дверь, за которой исчезал торжествующе поднятый хвост – «Кого «их» то, Черри?».

Ответа не последовало, но зато ответ пришел сам, и через пятнадцать минут кабинет наполнился множеством самых разных кобыл, принесших с собой тот тягучий, сытный и странный запах, по которому можно было сказать, что их покачивающаяся походка и увеличение линейных пропорций вызваны отнюдь не перееданием или бездельем. Собравшиеся дамы хоть и несколько скомкано, но все же обстоятельно и с большим напором просветили меня о том, что же именно имела в виду Префект Лагеря, вернувшаяся в Легион. Оказалось, что эти милейшие дамы хотели ни много ни мало, а возвращения боевых и наградных, которые, по их мнению, причитались им наравне с остальными легионерами. Несколько обалдев от такого напора, я довольно долго выслушивала весь этот высокопарный бред по поводу счастья жеребости и высокого предназначения будущего материнства пока наконец не поинтересовалась, за какие такие заслуги и для чего вообще им потребовалось все это счастье. Ну, и самое главное – у кого я должна была его отобрать.

— «Мэм, вы не понимаете…».

— «Да уж куда мне, blyad, Бурн!» — ехидно оскалилась я, устав от этих пузатых разглагольствований, логики в которых было не больше, чем в живописании разнузданных трипов обдолбившихся наркоманов – «Это ж вы скоро станете матерями, а некоторые уже стали – куда мне, blyad, до вас. Вы тут мне целую лекцию прочитали – наверное, надеялись что я просто усну, поэтому раз уж вы так старались, то я вам готова навстречу пойти. Так что давайте уже ваши проскрипционные списки, а я их новому Легату и его офицерам передам, чтобы они это приказом оформили. А то что я одна отдуваться должна?».

— «Простите, мэм, разрешите вопрос?» — незаметно, как ей казалось, потянув за хвост самую говорливую из завалившихся ко мне сослуживцев, другая кобыла решила не гнать вперед задрав хвост, и явно чувствуя какую-то ловушку, осторожненько поинтересовалась – «Какие списки необходимо предоставить Легату Винду?».

«Ну надо же, как аккуратно ступает. Не зря кентурионом назначили».

— «А те самые, в которых обозначены все нехорошие элементы нашего Легиона, у которых нужно что-нибудь изъять, чтобы вам всем это отдать» — нацепив на мордочку самое простецкое выражение, какое смогла, я удивленно развела крыльями, словно и в самом деле удивляясь недогадливости сидящих передо мной ходоков – «Или вы решили, что я золото прячу вот в этом вот ящике стола? Увы, там нет ничего, кроме ключей, бутылочки и зачем-то поселившейся в ней мухи. Поэтому хватит уже шутить над бедной, голодной и всеми покинутой кобылкой – давайте бумаги, а я их уже передам офицерам, которые обсудят это между собой…».

По кабинету прокатился негромкий, но выразительный стон, когда до сидевших в комнатке начало, наконец, доходить, во что они вляпались.

— «… а потом наверняка обсудят с остальными. Нельзя же просто так биты у товарищей отбирать, верно? Нужно под это нормативно-правовую базу какую-нибудь подвести. Но это будет уже не наша головная боль, верно?».

— «Мэм, вы же понимаете, что мы имели в виду совсем не это…».

— «Я понимаю, Соук! Я все, blyad, понимаю!» — не выдержав, вызверилась я, с грохотом обрушивая копыта на стол, отозвавшийся на очередную вспышку уже экс-Легата негодующим хрустом и струйками пыли, вылетевшими из щелей – «Поэтому и не вышвырнула вас отсюда, а какие-то разговоры тут с вами развожу!».

Спор продолжался долго. Конечно, можно было как раньше, наорать и разогнать – но что дальше? Избить их? Ну да, конечно… Некоторые уже попытались было показательно морщиться и хвататься за живот, но напоровшись на мой мгновенно озверевший взгляд быстро сделали вид что съели что-то на завтрак и вообще, их просто неправильно поняли. У нас оказались равно диаметральные взгляды на то, как должна выглядеть социальная справедливость, поэтому спор продолжался довольно долго, окончательно вымотав всех присутствовавших в кабинете. Мои довольно толстые намеки на то, что вон тому строящемуся зданию приюта для малышей, оставшихся без родителей-легионеров, требуются ответственные и чадолюбивые воспитатели, которые смогут заменить им погибших отцов и матерей, остались непонятыми или проигнорированными, в ответ на что я прямо начала интересоваться, за какие это такие заслуги я должна кого-либо из присутствовавших вознаградить? За активную торговлю подхвостьем и решением демографических проблем в масштабе страны? Так в уставе об этом ни слова не говорится! Что-что Легат обещала? Медальку каждой, кто вместо службы будет поросую свиноматку изображать?! Ах, нет… В общем, шла обычная активная торговля, которую решили устроить эти дирижабли на ножках, пузатые облачка, и прочая, и прочая, и прочая. Почему они вдруг решили устроить этот цирк именно сейчас, мне было абсолютно непонятно и я даже не слишком буйствовала, больше сосредоточенная в тот момент на собственном внутреннем мирке, который трещал от противоречивых эмоций и мыслей. То, что я била наотмашь их теми же словами, что говорил мне самой год назад наш бравый инструктор, было забавно и это говорило о том, что все произошедшее было не какой-то ужасной катастрофой, в которой была виновата лишь я, а одним из рабочих моментов, страницей из жизни, которую нужно просто прожить и двигаться дальше, не загоняя себя в пучину отчаяния и самобичевания. Вторым, что пыталось раздвинуть границы этого внутреннего мирка, была переходящая в злость досада, которую я испытывала при мысли о том, что мое личное самопожертвование, самоограничение на грани аскезы осталось никому неизвестным, ненужным а может и попросту глупым. Что мой отказ от полагавшихся денег прошел почти незамеченным, а мое положение, в котором я тогда и сейчас находилась, было попросту проигнорировано. Врать себе – последнее дело, как говорила принцесса и пусть это говорилось по поводу политики и правителей, которых я на дух не переносила, мне вдруг подумалось, что и в жизни этот совет был бы очень хорош. И пусть внешне я крепилась, стараясь прислушиваться к приводимым аргументам, внутри себя я чувствовала, как кровоточат мои десны, пережевывшие осколки разбитого самолюбия, которое я давила, крушила копытом, пытаясь затолкать в самые дальние тайники своей потрепанной души. Так что встреча эта закончилась вничью, и договаривающиеся стороны, выкатив друг другу свои условия и хотелки разошлись на подумать, чему немало способствовали мои налившиеся кровью глаза, с которыми я наконец поинтересовалась, что же именно мне придется ответить принцессе, когда та поинтересуется, сколько боеспособных легионеров я смогу выставить в поле в случае «а если завтра война»? Поняв, что шутки кончились, недовольное стадо выперлось из моего кабинета, оставив в нем сытный запах пота, овса, молока и чего-то, что я бы назвала «неуловимым гормоном жеребости», от которого начинало быстрее биться сердце, а крыльям становилось скучно на положенных им местах.

— «Легат всегда такая злая, когда трезвая. По должности положено, говорят».

— «Ужас! Неужели и Винд будет таким? Я же жеребая, мне нельзя волноваться!».

— «А он вообще не пьет — у него, вместо этого, есть устав. Он ведь тоже из этой ихней Обители Кошмаров, и ему все равно, какая ты – хоть жеребая, хоть поносая, хоть вообще без головы и хвоста».

— «Ужас! А может…».

— «Ну да, тогда она добрая, ага. Только шутить любит очень. А от ее шуточек грифоны с дромадами разбегаются, как тараканы, по всем щелям. Если слышишь, что ветер вдруг стих и птицы петь перестали – срочно прячься, точно тебе говорю. Иначе ты тут долго не прослужишь».

Услышав удаляющиеся голоса, я охренело потрясла головой, услышав такую развернутую характеристику своей скромной персоны. Я даже и не представляла, что крошечное ядро из тех, кто пришел со мной из Обители, обрело какой-то мифический статус и успело обрасти какими-то городскими легендами, понемногу превращаясь в эдаких «отцов-основателей» Легиона, поэтому до самого обеда качала головой, представляя наши силуэты в виде картин, которые могут когда-нибудь появиться в учебниках… Ну, или хотя бы на стенах казарм.

## Глава 18 - "Найди свой путь" - часть 2

[Изображение: https://i.imgur.com/FZapJv6.png]

— «Мэм, к вам…» — после стука, в дверь сунулась голова в фиолетовом шлеме, и замешкавшись, попыталась выговорить невыговариваемое без репетиции слово – «…канона…».

— «Канонесса, воин» — без тени какого-либо недовольства поправил его спокойный голос земнопони, выглядывавшей у него из-за спины. Ну, или заглядывавшей через холку, если смотреть непредвзято, ведь после поездки в Мейнхеттен слабых или плохо обученных копытопашным приемам в мою охрану Рэйн больше ставить не рисковал, отдавая предпочтение если и недалеким, то по крайней мере, способным упаковать разошедшегося Легата шкафам – «Легат, мне необходимо с вами поговорить о помощи, в которой нуждается Легион».

Поняв, что разговора «по душам» нам не избежать, я угрюмо кивнула, и пока зашедшая пони присаживалась возле стола, с интересом обозревая обстановку кабинета, больше похожего на присутственное место мелкого чиновника захолустного фермерского городка, прошлась по своей берлоге, с кряхтением разминая затекшую спину. Что ж, несмотря на едва-едва обозначившийся животик, поясница и круп уже напоминали о себе, призывая не расслабляться в ожидании дальнейших приколов, которые растянутся на целый год.

— «Кому-то еще стало плохо?».

— «Пока еще нет. Но боюсь, если это и так, то я не смогла бы узнать об этом заблаговременно, и помочь» — вздохнула земнопони. Я уже знала, что ее зовут Саммер Силк, и даже получила от Желли тонкую папочку с собранными о ней данными, но пока еще не открывала, сама понимая, что оттягиваю неизбежное, но все еще втайне надеясь, что навязчивая пони исчезнет сама, словно дым – «Но думаю, что с вашей помощью, вместе, мы могли бы решить эту проблему…».

— «Мисс Силк, не нужно меня агитировать, хорошо? Мы не на сталлионградском митинге, и не на сходке селестианской общины» — изжога, мучившая меня все утро, как и добавившиеся боли в спине, наложившиеся на начавшийся токсикоз, никак не способствовали миролюбивому настроению – «От меня вы чего хотите? Парочку легионеров для ваших сборищ и показательного сожжения еретиков? Я знаю, что публичные церемонии, особенно если они проводятся с огоньком, еще как способствуют сплочению паствы – но для этого вы попали не по адресу. Я, знаете ли, обязана такое пресекать, причем в прямом смысле слова, с помощью вот такого меча».

«Интересно, если я ей нахамлю и выкину из кабинета, она поймет намек и свалит туда, откуда пришла?».

— «Возможно, это была шутка, Легат» — помолчав, ответила Силк. Ее глаза даже не повернулись в сторону здоровенного грифоньего цвайхендера, уже который год красовавшегося на стене. Казалось бы, просто фаллический символ, захваченный у одного из риттеров, оборонявшего двор Каладана, тогда еще называвшегося Кладбищем Забытого, да еще и оставивший глубокий разрез на моем ухе, которое все же сумели сшить вместе наши рогатые доктора – а вот поди ж ты, нашел свое место у меня в кабинете – «Я плохо понимаю своеобразный воинский юмор, но принимаю его, ведь это попытка разума защититься от окружающих его ужасов, и должно не отвергать это, но распознавать и учитывать, как один из симптомов. Но пришла я не для того, чтобы полюбоваться этим грозным трофеем, но с известием о куда большей беде. Вои, что несут свою службу под вашим началом, очень неохотно общаются со мною. Они готовы поговорить, но замыкаются в себе, когда я пытаюсь воззвать к их душам, и это очень тревожный симптом».

— «Понятно. А от меня-то вы что хотите?» — ну, блин, мне еще легионеров на религиозные праздники гонять, создавая массовку? Я потерла висок в попытке понять, кто тут из нас окончательно двинулся, но все мысли, как назло, крутились вокруг горячего пунша со специями, обещанного нам с Нэттл Графитом, поэтому к какому-то однозначному выводу я не пришла, с недоумением воззрившись на белую земнопони – «Устроить торжественный марш с мощами древних аликорнов? Только с разрешением из канцелярии Их Высочеств. А то вдруг ныне здравствующие обидятся? А мне моя шея, как и прочие части организма, довольно дороги. Привыкла я к ним, знаете ли».

— «Богохульствуете?».

— «Первая Ученица Ее Высочества не может богохульствовать. Это нонсенс, и вам никто не поверит» — вернувшись к столу, я покопалась в нем, и вытащила из ящика довольно помятую бумажку, которой с удовольствием потрясла – «В любом случае, вы ничего не докажете, ведь я официально сумасшедшая. Вот, даже справочка есть».

Кобыла вежливо улыбнулась.

Я не менее вежливо присела возле стола, сложила перед собою копыта, и с видом величайшего долготерпения уставилась на ту бараньим «великодержавным» взором, постаравшись как можно точнее скопировать белого аликорна, по такому случаю, надевавшего маску одобрительного внимания к собеседнику.

«А теперь выкладывай, что тебе нужно, или проваливай нахрен!» - говорил весь мой вид.

— «Легат, пусть даже ваши легионеры и именуют вас так, отказываясь признавать вашу отставку, но это пройдет. Они как дети, отказываются принимать тяжелую для них правду…» — я явно не справилась со своей мордой, и увидевшая что-то промелькнувшее на ней кобыла сбилась и не стала развивать эту тему – «Понимаете, для того, чтобы им помочь, необходимо найти с ними контакт. Подать пример. И не будет лучшего примера, чем подающий его Легат».

— «Не уверена, что поняла вашу мысль».

— «Легионеры, с которыми я говорила, верят в вашу… в некую исключительность. Поэтому, видя, что вы игнорируете встречи со мной, они так же неохотно относятся к пенитенции, что не позволяет мне по-настоящему им помогать. Понимаете?».

— «Нет. Что это за пенетрация такая?» — с подозрением осведомилась я. Слово звучало как-то странно, не по-эквестрийски, заставив меня насторожиться в попытке понять, что там еще задумали эти религиозные фанатики, от одного упоминания о которых у меня в голове всплывало то похищение и судилище в каком-то зале или храме одного из орденов, а копыта сами тянулись к мечу.

— «Когда-то давно это называли исповедью» — увидев, как я ощетинилась, миролюбиво откликнулась Силк, сложив копыта на столе, словно пытаясь изобразить примерную школьницу, или меня успокоить. Вот уж не знаю, с чего бы это, ведь я точно еще не успела схватиться за оружие – «Однако со временем из строго обязательного для каждого истого селестианца таинства, которое следовало проходить не реже раза в год, она превратилась в просто желательную и богоугодную беседу, во время которой можно просто поговорить со старейшиной, дьякониссой или иным служителем храма или группы селестиан, которых вы так невежливо обозвали «сборищем», Легат».

Если эта дамочка решила воззвать к моему чувству вины, то ей следовало поискать другую, более сговорчивую сумасшедшую.

— «Когда такие вот «добрые селестиане» похищают тебя из больницы, накачивают зебринским нервно-паралитическим ядом, от которого ты слепнешь, а потом притаскивают тебя на такое вот сборище, где собираются прекратить твое жалкое и бессмысленное, с их точки зрения, существование – да, я становлюсь очень невежливой. И считаю их опасным зверьем. Болезнью, с которой нужно бороться, причем радикально. Я ясно выразилась?!».

Угрозу, острой сталью прозвеневшую за каждым моим словом, не услышал бы только глухой.

— «Думаю, я понимаю, о чем вы говорите. Несколько лет назад это было у каждого на слуху. Как добрая селестианка, я не должна потакать чувству мстительности, разжигая его в вас подобными словами, но к сожалению, мир не идеален, невзирая на все старания нашей богини, и и потому я уверена, что вам бы было приятно узнать о том, что орден этот распущен и предан забвению, а организовавшие это неприятное происшествие до сих пор несут суровое наказание, отмеренное им пони – в том числе, и входящими в наш орден» — желтые глаза внимательно глядели на меня, когда я встала, и вновь прошлась по кабинету, постанывая от тянущих болей. Нет, это не было предвестником чего-то недоброго – слишком высоко они находились от таза, отдавая куда-то в пострадавшее при падении в шахту крыло. Но сам факт того, что прошлое вновь напомнило о себе этими ноющими, докучливыми болями, напоминающими растревоженный зуб, вдруг заставил меня шмыгнуть носом, резким движением крыла утирая непрошенные слезы, навернувшиеся на глаза. И кажется, это было навело мою нежеланную собеседницу на какие-то неизвестные мне мысли – «Они забыли основы селестианства, и углубились в мистерии, изучая предсказания, «откровения» и прочие домыслы тех, кто забыл про дружбу и доброту, вольно или невольно поддавшись страху».

— «Ага. Сами придумали, сами поверили, сами испугались» — от этих разговоров хотелось пунша, причем прямо сейчас, и от невозможности осуществления этой мечты слезы вновь затуманивали глаза, удивляя меня саму подобным вывертам своего организма.

— «И начали пугать других» — сочуственно покивала мне Силк, даже не догадываясь о причине, по которой кобылка заливалась пьяными крокодильими слезами – «Врачи ордена побеседовали с ними и однозначно заключили, что кроме некоторых психологических проблем, они абсолютно вменяемы и адекватны. Поэтому наказание было суровым, но заслуженным».

— «Нет, мисс Силк. Заслуженным – быть может. Но не суровым» — шмыгнув носом, и глубоко вздохнув, я посмотрела в окно. Зима заваливала пушистым снегом просторы Эквестрии, и я поежилась, вспомнив ту мерзкую погодку, что не так давно царила в Мэйнхеттене, и западной части страны – «Но если пони решили, что сего довольно – то кто я такая, чтобы осуждать их выбор?».

Белая земнопони не ответила, ограничившись вежливым, но неопределенным кивком.

— «Мисс Силк, давайте поговорим начистоту» — поняв, что сидевшая напротив пони готова ходить вокруг меня пока я не взвою, я насупилась и сердито поглядела на кобылу – «Для чего вы здесь? Для чего крутитесь вокруг Легиона? На каком основании вы вообще отдаете приказы? Вы входите в какой-то там орден – так и занимайтесь своими делами, ради принцесс! Или что, мне тоже можно будет по вашему примеру свой орден организовать? Если у страны есть воинствующие психиатры – почему бы не быть и ордену буйный алкоголиков? Я это быстро – во имя бога нашего Бахуса, за один вечер устав, традиции и ритуалы соображу!».

— «Да, я слышала об этой проблеме» — столкнувшись с моим настороженным взглядом, пояснила она — «От ваших сослуживцев, от знающих вас пони, и от вашего врача».

— «Вы никогда не слышали о приватности и частной жизни, мисс Силк?» — пусть я и старалась, чтобы мой голос не звучал угрожающе, но в мыслях я уже прошлась по списку этих «знающих» пони, и от крутых перемен в жизни их отделяло лишь то, что я не смогла с ходу решить, сломать им хвост, или четыре ноги одновременно.

— «Конечно же слышала, миссис Раг» — успокаивающе покивала мне эта кобыла, словно и в самом деле думала, что это должно было меня успокоить. Вместо этого мои мысли перетекли на нашего фрументария и новую тему для нашего разговора по душам. Какая тут к сену приватность, какая отдельная кентурия хранителей тела, когда о тебе может любые данные кто хочешь собирать! — «С одной стороны, это размывает такое понятие как приватность, а с другой – служит многим хорошим вещам, которые случаются с попавшими в беду. Для тех, кто не задумывается о подноготной таких событий кажется, что наша страна поистине место чудес, и даже во время самых темных времен обязательно что-то произойдет, случится какое-то чудо, которое прогонит прочь тьму, подобно лучам солнца. Но умные пони понимают, что в нашей спасаемой богиней Эквестрии это случалось бы куда реже, если бы мы скрывали друг от друга то, что происходит в наших сердцах. Как родители «трудного» подростка из Филлидельфии узнали бы о том, что в Мэйнхеттене есть опытный психолог, готовый помочь ему с его проблемами? Как врач узнал бы о том, что кому-то нужна его помощь на другом конце страны? Как бы мы узнавали о проблемах друг друга, если бы молчали о них?».

— «Ага, я с этим столкнулась. Когда кто-то в другой части страны может получить результаты твоих анализов – это действительно чудо какое-то, мать его так…» — прошипела я – «Но это не меняет моего вопроса».

— «Вам нужна помощь. Всем вам. Поэтому наш орден, наша организация, назовем ее так, озаботилась этой проблемой. Вы бы не приняли простого психолога со стороны, это было понятно и прогнозируемо, а вот целый орден, входящие в который пони являются специалистами в области врачевания душ неминуемо будет воспринят гораздо серьезнее. Я поговорила с этой строгой дамой, чье звание, увы, пока не могу запомнить, и получила ее разрешение курировать Легион как простая общественная организация».

— «Ага, с религиозным душком».

— «А вы знали, миссис Раг, что совместное отправление ритуалов является очень мощным объединяющим фактором?» — тонко улыбнулась канонесса, в какой-то момент став похожей на гладкую, холеную кошку. Обитательницу гостиной богатого дома нестарых еще хозяев, в салоне которых, по выходным, ломались незримые копья политических баталий. Вот только праздной прожигательницей жизни я бы ее не назвала. Не ту, что без страха вышла против вооруженного психа, несколько лет учившегося убивать – «В религии нет ничего простого, как говорит вернувшаяся принцесса, и торжественная литургия способствует сплочению пони как ничто другое на свете».

«Принцесса. Не богиня, как ее старшая сестра. Интересно, интересно».

— «Значит, Стомп согласилась…».

— «Не обошлось без накладок, конечно же» — с подкупающей честностью призналась Силк, но почему-то я ни на унцию не поверила в эдакую простодушность. Скорее уж в то, что она решила сразу признаться в каких-то проблемах, и заставить меня смотреть на произошедшее с выгодной для нее точки зрения прежде, чем я узнала бы о случившемся сама, от других – «Первая наша коллега хоть и рвалась исполнить свой долг, но боюсь, действовала при этом чересчур энергично, если можно так сказать…».

— «Ага, представляю» — фыркнула я, уловив наметившуюся паузу – «Эта ваша дамочка приперлась сюда, и решила всех построить, и профосмотр учинить. Ну и кто же ее обломал? Лауд Стомп? Не удивлилась бы – у нашего Трибуна Латиклавия не забалуешь. Сама кого хочешь построит».

— «Возможно. Но как мне стало известно, Гиацинт столкнулась с одним вежливым и обходительным офицером из восточных земнопони» — я недоуменно хрюкнула, попытавшись представить вежливого и обходительного Кабана, но почему-то не преуспела – «По ее словам, они долго и интересно поговорили, после чего он вежливо но непреклонно попросил ее удалиться, назвав ее миссионерскую деятельность «опиумом для народа». Вам тоже это показалось забавным?».

— «Угу. Мы так называем одурманивающую настойку из мака и религиозные течения, оболванивающие население» — не слишком изящно, даже грубо выразилась я, решив ответить грубым ударом накопытника на тонкий выпад рапирой. Эти попытки заставить меня почувствовать себя виноватой безо всякой на то причины начинали раздражать, поэтому я специально не только не стала дистанцироваться от кабаньих приколов, но и чуть ли не открыто объявила себя сталлионградкой, чем я почти никогда не пыталась тыкать кому-то в нос – «Поэтому попытка сделать, к примеру, меня виноватой в оскорблении чувств верующей буйнопомешанной натолкнется на гораздо более жесткий отпор. Так что кентурион Брик был ласков, как опытный любовник, как я поняла».

— «А вы бы действовали жестче?» — Силк бросила на меня острый взгляд, получив в ответ самую гнусную усмешечку из арсенала Равикса, какую я только смогла изобразить. Этот земнопони был мастер одним выражением морды заставить спорщиков схватиться за меч или подгузник – «Боюсь, мне сложно понять, почему».

— «Действительно? Тогда пройдемся».

Поднявшись, я открыла дверь и вышла вслед за белой земнопони. Спустившись по лестнице, я оказалась на улице, и запрокинув голову, с наслаждением втянула морозный воздух, пропитанный запахами пота, стали, дерева и готовящейся еды. Снег все падал и падал, понемногу превращаясь под копытами пони в твердый наст – нелегко же будет очистить его дежурным по хозяйственным работам, которые уже вечером, после развода, возьмутся за лопаты и метлы. Постояв возле входа, я неторопливо направилась к дереву, под которым стояло несколько скамеек, и откуда открывался замечательный вид на плац, что служило неиссякаемым источником шуточек про сталлионградские гены одной пятнистой кобылы. Теперь это место понемногу обретало еще одну важную функцию, и понемногу становилось местом курения, где свободные от несения службы легионеры могли попредаваться новомодому веянию, занесенному в Легион из соседней страны. По большей части это были офицеры, но не из-за какой-то грифоньей сегрегации по происхождению или званию, как можно было подумать, Твайлайт – просто рядовой состав, согласно нашей доктрине, не должен был стоять без дела вообще, и лишь у пробившихся на командные должности жеребцов и кобыл появлялось какое-то личное время, когда они начинали учиться грамотно распределять возложенные на их отряды обязанности, не пытаясь тащить все на своем горбу.

И многие начали проводить это время в курилке, неторопливо или быстро, расслабленно или нервно, в три затяжки-струи или выдувая носом замысловатые кольца, смоля небольшие трубочки, метко прозванные «носогрейками».

— «Поглядите вокруг, мисс Силк» — кивком ответив на приветствия стоявших и сидевших под деревом, я невнятно проворчала что-то себе под нос, и одолжив у одного из кентурионов его трубку, кивнула в сторону площади-плаца, за которой виднелись массивные, приземистые ворота казарм – «Что вы видите вокруг?».

— «Я вижу… многое» — помолчав, спокойно ответила та. Хотя в ее голосе мне послышалось напряжение самоконтроля, скрывавшее под собой раздражение от необходимости подчиняться непонятной игре какой-то пятнистой засранки – «Возможно, если бы вы подсказали мне, на что стоит обратить внимание в первую очередь, то я бы смогла точнее ответить на ваш вопрос».

— «Кентурии возвращаются с учений. Кентурионы отправляются на доклад к принцепсам» — я набрала в рот покалывающий небо и язык дым трубки, и не заглатывая, выдохнула его через нос, понимая, что вскоре я расчихаюсь, утирая слезящиеся глаза, и буду искать комок чистого снега, которым попытаюсь вымыть горящий огнем рот. Увы или к счастью, курение и я оказались вещами несовместимыми, но я все же не могла отказать себе в попытках хоть как-то почувствовать то тепло, которое табачный дым сообщал озябшим телам курильщиков, если верить их собственным словам – «У всех есть свое дело. Это сложный механизм, каждый в котором выполняет свою роль, от винтика до шестерни».

— «Понимаю».

— «А теперь взгляните еще раз на это, и подумайте – как вписываетесь вы и ваши планы, в этот отлаженный механизм?».

На этот раз молчание длилось дольше. Не торопя нахмурившуюся кобылу, я вернула трубку хозяину, и потянулась, с хрустом разминая затекшие за день безделья крылья. Стоило бы почаще отправлять себя на разминку, поэтому путь до комнаты во дворце я решила проделать на них, да еще и сделав пару кругов над городом. Может, и позвоночник перестанет так ныть, вместе с вывихнутым когда-то крылом…

— «Благодарю» — надо же, подчиненный Хунка как в кентурионы выбился, так еще и не вылетел обратно, даже в мое отсутствие, под крылышко олуху-боссу? Значит, далеко пойдет, нам такие нужны.

— «Мэм» — кивнул жеребец, принимая обратно короткую трубочку. Я заметила, как он сунул ее в зубы, не обтерев и даже не поглядев на мундштук, побывавший у меня во рту. Впрочем, я давно заметила, что желудки у пони как биореакторы, способны много разной гадости переварить, над чем я частенько подшучивала – «Разрешите вопрос, мэм? Помните, та песня, на непонятном языке… У нее еще припев такой забавный – «воду дам»… Вы расскажете, как обещали, о чем она?».

— «Ах, Vode An» — я помнила про это обещание, несмотря на прошедшие годы, подернувшиеся пеленой забвения. Впервые ее услышал Графит, когда я металась в бреду после лютого переохлаждения после падения поезда, закончившегося разрушением кантерлотского виадука, затем еще несколько раз мы пели ее вместе с Черри, и хотя я была уверена, что перепутала все слова и попросту шлепала языком, песня почему-то нравилась пони, часто интересующихся о чем были ее чеканные, литые слова, похожие на удары кузнечного молота – «Там, где я… В общем, это сказка. Легенда о воинах. Их создали, искусственно создали в баках для того, чтобы спасти страну. У страны этой не было армии, и жители ее считали, что смогут решить все переговорами или местными войсками самообороны. Поэтому когда пришла беда, то пришлось срочно создавать себе армию. И они ее создали. Вот только полноценными гражданами признавать совершенно не собирались – так, мясо для битв».

— «Тогда понятно, почему она такая мрачная» — поскреб за ухом кентурион – «Есть от чего впасть в отчаяние».

— «Возможно. Особенно видя перед собой командиров, которые были риттерами… единорогами, назовем это так. И которые могли прожить во много раз дольше, чуть ли не несколько веков, подпитывая себя магией. А этим воинам было известно, что их век недолог – сорок лет максимум, но и до них большинство не доживет, погибнув в боях. Но они не возроптали, а выполняли свой долг. И в тайне от своих командиров распространяли среди своих братьев по оружию культуру древних воинов-кочевников, позаимствовав у них язык и эту песню. Которая так и называется – «Все мы братья», на их языке – Водэ Ан».

— «Дискорд побери, командир… То есть, это просто охрененная история, драть меня в зад!» — потрясенно выдохнул жеребец. Скосив глаза я заметила, что не только окружающие офицеры, но и белая кобыла у меня за спиной с нарастающим интересом прислушивались к нашему разговору – «У нас ее иногда бубнят, но без понимания, из нескольких слов. Научишь?».

— «Да? И зачем это мне?» — скучающим тоном поинтересовалась я, игнорируя понимающие смешки остальных офицеров – «Я твои документы на повышение в должности еще полгода назад подписывала, а до сих пор почему-то трезвой хожу…».

— «А… Э… Так это же…» — на секунду завис тот, лишь через пару секунд сообразив, что именно я имела в виду – «Так ты же на полгода улетала к грифонам!».

— «Пффф! Нашел отговорку!».

— «А, да. Действительно» — смех усилился, наведя его наконец на нужную мысль – «Тогда через два дня, в «Котелке и Улитке», как обычно!».

— «Нельзя…» — вздохнув, я уже инстинктивно покосилась по сторонам, ожидая увидеть в тени какого-нибудь куста чьи-то светящиеся гляделки.

— «Оу? А почему?» -  буквально всей своей пятнистой шкуркой ощущая упавший на меня чей-то внимательный взгляд, я сверкнула глазами, призывая его втянуть язык в жопу – «Оу… Ага! Я так и знал! Йееееееее!».

— «Что за странные звуки, боец?!» — затравленно рыкнула я, покосившись на остальных курильщиков, резко снизивших объем выхлопов, и с интересом навостривших уши в нашу сторону.

— «Мэм! Умоляю – не говорите остальным! Хотя бы до завтра! Хоть до вечера, ладно?!».

— «Blyad! Вы там что, опять…» — застонала я, поняв каким-то кобыльим чутьем, о чем пошла речь – «Вы там blyad что, совсем охренели, что ли?!».

— «Но вы же никогда не запрещали, верно?» — нервно потер копыта кентурион, от волнения едва не роняя трубку из кисета, куда пытался запихнуть ее трясущимися ногами. Я заметила эти полотняные сумочки на боках у остальных, попутно отметив, что они становились уже привычным предметом униформы легионера (по крайней мере, курящего). Значит, предстояло просто утвердить случившееся приказом, оформив его задним числом – «Свифт Кеттл сказала, а ей Мисти Мур шепнула, что Грэйп Рэйн пригрозила всем хвосты отвернуть, если будут вас раздражать и вы снова какие-то неприятности с беременностью поимеете… Ну, вы же понимаете…».

— «Blyad. И снова эта кобыла!» — тихо, но в сердцах выругалась я, вспоминая ту здоровенную бабищу из северян, присланных когда-то «по обмену» Первыми Матерями, чтоб им икалось и пукалось, как и ее «порошочки бодрости», на которые я конкретно подсела во время Покорения Севера. Чересчур, на мой взгляд, предприимчивая, как все эти северяне, она быстро перехватила все подпольные каналы снабжения запрещенными вещами в Легионе, и я просто не знала как скрыться от ее гиперопеки, с которой та преследовала меня с добродушной настойчивостью стареющей тетки всякий раз, стоило мне лишь показаться возле казарм – «Ну, и сколько сейчас на кону?».

— «Кажется, около десяти».

— «Сотен? Однако ж».

— «Тысяч!» — я едва не поперхнулась, ошалело посмотрев на быстро-быстро закивавшего жеребца, вновь молитвенно сложившего копыта перед носом – «Мне бы всего полдня, мэм!».

— «Ну вы там вообще… Охренели…» — только и смогла выговорить я, пребывая в легкой прострации от цен на подпольном тотализаторе. То, что ставки делали на меня, как быстро я снова признаюсь в своем положении, придавало всему происходящему крепкий привкус сюрреализма и мне оставалось только качать головой, глядя на снежный вихрь, взметнувшийся вслед за понесшимся куда-то кентурионом. Что ж, видимо, дела в Легионе шли не слишком-то плохо, если легионеры могли позволить себе такие ставки. Конечно, это мог быть общий призовой фонд, который, как я выяснила полгода назад в Друнгхаре, делился между множеством игроков по достаточно сложным правилам ставок; а еще стоило учитывать влитых в наши ряды командором бойцов, но и без этого сумма была куда как большой. Достаточно сказать, что когда-то сам Шилд поставил на меня сорок тысяч золотых битов, и по его словам, на них можно было чуть ли не деревню купить, или две. Но это же говорило и о том, что в Эквестрии тоже была такая неприятная штука как инфляция, и мне следовало разобраться, была ли она вызвана недостатком товаров, или же вбросом денег в экономику нашей страны, не говоря уже о каких-то других факторах, о которых не знала глупая пятнистая пегаска…

«Стоп. А почему это мне?».

— «Думаю, я поняла, о чем вы пытались мне сказать, миссис Раг» — погруженная в свои мысли, я едва не подпрыгнула, услышав рядом голос белой земнопони, еще недавно с надутым видом стоявшей в стороне от белых табачных дымков. Словно ручейки, они сливались в крошечное облако, зацепившееся за покрытые снегом ветки над нашими головами, и я невольно представила себе никотиновый дождь, который прольется на курильщиков благодаря чьим-то проказливым копытам — «Спасибо. Я шла к вам разъяснить некоторые вещи, но сама получила урок смирения».

— «Приятно, когда можно кому-то помочь».

— «Я видела, как смотрят на вас окружающие нас пони» — негромко ответила та, несмотря на весь мой сарказм приближаясь ко мне ближе, чем я могла бы чувствовать себя уютно – «Как приветствуют вас, и провожают взглядами. И как от вас распространяется на окружающих спокойствие, заставляя расправлять плечи и поднимать головы. Они верят в вас, и если вы рядом, считают, что все будет хорошо. Это удивительно».

— «Ааааага. Знали бы вы причину, мисс Силк, то точно бы так не говорили» — хмыкнула я, движением ушей сбивая с них шапочки снега, словно развесистую лапшу, которую пыталась вешать на них белая земнопони – «А может, и знаете. Ведь в религии тоже есть закулисье, обратная сторона, как и в любой организации, не выставляемая напоказ для глаз обывателей, верно? У вас, например, кризис веры когда-нибудь был?».

— «Это нелегкое испытание для любого» — вроде бы как согласилась со мною она, но вновь заметив что-то в моих глазах, взгляд которых она то и дело ловила, заставляя меня чувствовать раздражение, подспудно накапливающееся внутри, постаралась сгладить уклончивость своего ответа – «Если вы почувствуете, что вам хочется об этом поговорить, я была бы рада побеседовать с вами, миссис Раг. Я уверена, что могла бы очень многому у вас научиться, рассказав о собственных страхах и сомнениях».

— «Обязательно, мисс Силк» — лестью меня тоже было в тот день не пронять, поэтому мой ответ был обтекаемым, словно отполированный волнами камень на пляже, и за которым явно звучало еще не высказанное «всего доброго, встретимся когда-нибудь, а теперь уже вали, откуда пришла».

— «Благодарю вас, Легат» — церемонно склонила голову та, прижимая копыто к груди, словно в какой-то пародии на звонкий легионерский удар по тораксу лорики сегментаты – «Я буду с нетерпением ждать этого момента. Приходите, если почувствуете, что готовы к разговору».

— «Ага, при… Стоп. Куда это приходить?» — кажется, с каждым прожитым днем, который я проводила в раздвоенном состоянии, голова служила мне все хуже и хуже, когда мозг, под влиянием коктейля из странных гормонов, понемногу перемещался куда-то в область матки. Так что я не сразу почувствовала подвох и насторожилась, лишь увидев, что надоедливая земнопони удаляется от меня, но не на выход, а в совершенно противоположную сторону от ворот – «Эй, гражданка канонесса… Канонница… Да tvoyu j mat!».

— «В часовне, конечно же» — донеслось до меня из-за снежной пелены, в которой буквально растворилась белая земнопони. Только красная оторочка одежд обрисовывала удаляющийся силуэт, поблескивающий золотыми украшениями в форме солнц с недобро изогнутыми лучами, похожими на ореол из клинков – «В конце этих праздников мы будем вспоминать павших воев. Будем рады видеть вас, Легат».

* * *

— «Нет, ты видела, а? Видела?» — кипя от возмущения, бурчала я, поминутно оборачиваясь в сторону одного из корпусов казарм, за которым исчезла белая земнопони – «Стоило уехать всего на пару недель – и у тебя полон дом каких-то… зверей! Причем непонятно кем сюда приглашенных!».

Идущая рядом рыжая пегаска звонко расхохоталась — «Ох, да! Насчет странных зверушек, которые появляются словно из неоткуда – это ты очень точно сказала!».

— «Ну вот, все меня не понимают, не любят, и объедают» — продолжила бурчать я, раздраженно зыркая по сторонам. После заявления этой черногривой проходимки я на какое-то время зависла, пытаясь понять, что это за подселенец такой организовался, хотя со времени моей уже почти официальной отставки прошло всего-ничего. Увы, увидев мою охренелую морду, курильщики резко рассосались по сторонам, мгновенно найдя себе какое-то срочное дело, поэтому выяснять, кто разрешил устроить на территории казарм Легиона какой-то сектантский вертеп, мне пришлось самой. Порыскав по заснеженному плацу и прилегающим к нему окрестностям в поисках кого-нибудь из офицеров высшего звена, я наконец наткнулась на Нэттл, заканчивающую какой-то брифинг для кентурионов, и остановившись, не без интереса послушала как та разносила кого-то из своих подчиненных за недостаточное усердие в затиранивании новичков. Куда делась та сияющая, словно солнце, кобылка, что жарко краснела под моими жадными взглядами? Голос Блуми вновь заледенел, превратившись в язвительное лязганье стали, бьющей о сталь сродни тем выражениям, которые она, как и все командиры нашего раздувшегося отряда, не скупилась использовать в общении с подчиненными. Подумать только, что когда-то она, как и остальные, кто пришел в Легион, пыталась доказать нам всю пагубность такого подхода… В общем, дождавшись окончания плановой накрутки хвостов, я утащила радостно зафыркавшую при виде меня поньку с собой, и теперь изливала ей душу, жалуясь на несправедливость мироустройства. Да, я помнила свое обещание не забывать о тех, кто ушел, которое дала когда-то Солт Кейн, а с другой… Но нет, я все же не могла вот так вот просто разломать, разгромить созданное чьими-то копытами, и эта часовенка стала для меня еще одним знаком, еще одной вехой нового времени — того, что уже пройдет без меня. И это било по мне сильнее, чем я могла бы вообразить.

— «Конечно. Особенно кого-то объели в столовой, сегодня, с утра. На две тарелки каши и сладкий овес с молоком, тоже два».

— «Я… Я должна была попробовать и убедиться, что легионеры питаются правильно!».

— «Я так и подумала» — понизив голос, задушевно откликнулась Нэттл, отчего мои крылья радостно выпростались из-под накинутого на спину старенького плаща, едва не снеся пробегавших мимо, тяжело пыхтевших легионеров. Шарахнувшись в сторону, они засучили копытами в попытке устоять на ногах, но задние напирали на замешкавшихся передних, и вскоре на дорожке между тренировочными площадками образовалась великолепная куча-мала, подкатившаяся к ногам командовавшего новичками кентуриона, обреченно прикрывшего копытом глаза.

— «Встать! Какого конского редиса вы тут разлеглись, придурки?!» — как обычно, добрым словом и ударами палки можно достичь гораздо большего, нежели одним добрым словом, что тот и продемонстрировал, звонко лупя по головам тяжело пыхтевших гастатов – «Быстрее! Еще быстрее! Вам что, в детстве ноги оторвало, или вас уже родили безногими, слизняки?!».

— «Так ведь трудно, сэр!».

— «Это мне с вами трудно! А вы – на службе!» — заорал на самого разговорчивого жеребец, одновременно с этим отдавая мне честь ударом по нагруднику – «Четыре с лишним минуты! Позор! Даже Легат пришла посмотреть, что за отрыжка пьяного яка мне досталась этой весной!».

— «Это просто нереально» — пробормотала одна из кобыл, обиженно сдувая с поцарапанного носа налипший на него снег – «В этих бесполезных железяках быстрее просто не выйдет!».

— «Таааак…» — нахмурившись, я вылезла вперед, бортанув подвинувшегося кентуриона, и свирепо поглядела на насупленных новобранцев. Кажется, они как раз дошли до мысли о том, что над ними попросту издеваются, и я сразу же вспомнила свои страдания в Обители, злость и обиду на инструкторов, и железобетонную уверенность в том, что быстрее полосу препятствий пройти ну абсолютно невозможно. Что ж, вот и представился повод развеяться, поэтому я не смогла удержаться от садистской ухмылочки, когда рванула ближайшего ко мне новобранца за ворот войлочного поддоспешника – «А ну, раздевайся! Быстрее, черепаха сифилитичная! Доспехи с себя снимай!».

— «Ох, мэм» — стоявшая рядом Блуми только закатила глаза, впрочем, не пытаясь мне противоречить – «Вам помочь?».

— «Помоги себе сама» — хмыкнула я, ежась от ощущения мокрого, пропитавшегося потом войлока, прижавшегося к моему телу – «Ну что, старушка, тряхнем молодостью? Или уже все, песок сыпется из-под хвоста?».

— «Пффф! Как в Мэйнхеттене, да?» — пегасы. Пегасы всегда остаются пегасами, и будь перед ними сама принцесса, вызов на соревнования тотчас бы уравнял ее с любым из этого буйного крылатого народа – «Не боишься снова пыль поглотать?».

— «Мечты, мечты. Я просто решила в канаву тебя не макать» — потянувшись и несколько раз подпрыгнув на месте, чтобы убедиться, что все затянуто правильно и ничего не лязгает и не гремит, я отправилась к началу полосы препятствий, привычным взглядом окинув засыпанное рыхлым снегом пространство, имитирующее вязкий песок. Все было на месте: препятствия из бревен, соломенных тюков и жердей с натянутыми между ними веревками, деревянные стенки в три роста пони, узкие лазы-тоннели, и самое страшное испытание для новичков – «разрушенная лестница», представляющая собой четыре п-образные секции из бревен, каждая из которых была выше предыдущей. Да, не зря, ох не зря я настаивала на шипованных подковах и накопытниках, и могла только порадоваться, что эта задумка была перенесена и на сменившие их тяжелые сабатоны – «Кентурион, сигнал по готовности».

— «Так точно, мэм. Три… Два… Один… Вперед!».

Пригнувшись, мы с Блуми пригнулись, синхронно прыгнули вперед, и… не торопясь, поскакали по полосе.

— «Да, это не тяжелый штурмовой доспех» — пыхтя, успела поделиться я своими наблюдениями с кивнувшей мне Нэттл, как и я, постепенно наращивавшей темп. Ошибка всех новичков была в том, что они бросались бежать как наскипидаренные, и неизбежно теряли силы и скорость в вязком песке, который частенько еще и поливали водичкой для особо неугомонных бегунов. Мы не стали торопиться и разогрев ноги в хватавшемся за копыта снегу, буквально проскочили до боли известные нам препятствия, с эдакой хамоватой ленцой бортуя соломенные тюки, и рыбкой ныряя в трубу, проехав большую часть тоннельчика на скользящем по снегу доспехе. Перед лестницей я притормозила, не желая развлекать обалдело таращившихся на нас новичков видом вывихнутой ноги и пропустила вперед раззадорившуюся Нэттл, но все же смогла ее догнать на заключительном этапе, успев хлопнуть крылом по рыжему крупу, прикрытому полосами сегментарной брони, когда та, без крыльев, лезла на высокий деревянный забор, хватаясь копытами за скользкие от мороза и снега деревяшки.

— «Махнемся?».

— «Легко!» — перевалившись через барьер мы разогрелись, и на заключительном этапе уже откровенно схулиганили, поменявшись дорожками в лихом одновременном прыжке и уже не сдерживая себя, рванули вперед, загребая копытами взлетающие в воздух комья снега, и выбрасывая струи пара из раздувающихся ноздрей. Вперед, быстрее, еще быстрее – это была уже гонка на время, когда все силы, что приберегались на предыдущих этапах, вкладывались в ритмичные, размашистые движения корпусом и ногами. Приглушенный грохот копыт, свист ветра в ушах, скрип пластин брони – быстрее, еще быстрее! Мы неслись, сцепив зубы и храпя, видя, как приближается финиш, как опасливо расходятся стоявшие возле него новички, путаясь в собственных ногах и стараясь как можно быстрее убраться с пути несущихся на них офицеров. Громкие, ритмичные хлопки копыт Блуми накладывались на отрывистое стаккато, выбиваемое моими ногами, и финишную черту мы пересекли если не вместе, то с минимальным ее отрывом, пусть я и осознавала, что она придерживала себя, не превращая мою браваду в форменный фарс.

— «Видели? Минута! Минута и тридцать секунд!» — поглядев на хронометр, зарычал кентурион, заставив вновь шарахнуться своих подопечных, которых едва не сдуло от рыка наставника – «В тяжелой броне! Без разогрева! А вы за пять не можете проползти, слизни чешуйчатые!».

— «Да, стареем» — отдыхиваясь, хмыкнула я, толкая плечом разрумянившуюся подругу – «Долго спим, много едим… Разъелись на командных должностях. Скоро и в доспехи влезть не сумеем, как мыслишь?».

— «Ну, кое-кому это вскоре грозит. Но уже по другой причине» — негромко сообщила мне рыжая зараза, почти касаясь губами задергавшегося от щекотки уха. Восстанавливая дыхание, мы не остановились, а сделали круг и вернулись, переходя с резвой побежки  на неторопливую рысцу. И я заметила, что это больше всего озадачило молодое пополнение Легиона, похоже, не верившее собственным глазам, что устроившие такую дикую скачку кобылы спокойно рысили в их сторону и общались о чем-то своем, словно это не они только что носились по казавшейся непроходимой полосе с препятствиями в тяжелых, почти неподъемных доспехах.

— «Тоже ставку сделала?».

- «Нет, отказали» — с сожалением вздохнула Блуми, принимаясь распускать шнуровку, фиксирующую доспех у меня на спине – «Ну, ты понимаешь…».

— «Как не понять» — хмыкнула я, с грохотом бросая загремевшие сталью пластины их владельцу, и с наслаждением стягивая еще больше пропотевший войлок гамбезона. Холодный воздух заставил поежиться, наждачкой пройдясь по мокрому телу, но тотчас же стих, усмиренный теплым плащом, в который закутала меня негромко ворчавшая что-то Нэттл – «В общем, наглядная презентация для самых недоверчивых и говорливых закончена. Все понятно?».

Переглядывавшаяся кентурия что-то неуверенно загомонила.

— «Вот и хорошо. Значит, к этому времени и будете стремиться» — оскалилась я с видом опытного садиста — «Кентурион, палок не жалеть».

— «Так точно, мэм!» — осклабился тот, но тотчас же согнал со своей морды всякое подобие ухмылки, и свирепо заорал на окончательно добитых подчиненных – «А ну, быстро привели себя в порядок, и построились! Вы не в штабе, чтобы жопы свои геморройные просиживать на снегу! Примерчик теперь у вас самый наилучший – Легат и принцепс показали, как это делают настоящие легионеры, от скуки, по пути из сортира в жратвильню, чтобы ноги размять! И вы у меня эту полосу пройдете, иначе вешайтесь сами – если Легат по своей кобыльей доброте и простит, то я вам тут Тартар устрою!».

— «Думаю, теперь у них будет дополнительный стимул».

— «Явно» — согласилась рыжая, вместе со мной прислушиваясь к звонким ударам палки, проходящейся по доспехам на задницах и головах, оставшихся где-то за спиной – «Скраппи, ты только не злись, и не волнуйся, хорошо?».

— «Вот теперь я уже начала потихоньку волноваться» — такой словесный заход с фланга меня и в самом деле насторожил.

— «Скоро в генштабе начнется проверка по делу того кентуриона, из Восьмой кентурии Пятой когорты. Я уже поговорила с нашим субпрефектом, и он сказал что встретит их са…».

— «Так, почему меня не предупредили?» — резче, чем мне хотелось бы, поинтересовалась я, передергивая плечами под белым плащом. Еще одна вещь, которую следовало оставить новому Легату, а не таскать на себе, словно какую-то цацку из бабкиной шкатулки – «Хай не знает всей ситуации! И я не собираюсь подставлять его, передавая Легион с ворохом незаконченных дел!».

— «Но…».

— «Блум, это моя ноша, и ее понесу я сама».

— «Но я хочу помочь!».

— «Ты уже помогаешь, мое рыжее солнце» — стараясь не поворачиваться к ней кривившейся левой половиной морды, напряженно улыбнулась я, присматриваясь к зданию третьего корпуса казарм, словно надеясь проникнуть взглядом за его стены, в медчасть – «Ты приподнимаешь эту плиту у меня на спине, но это мой крест, и я должна нести его сама».

— «Крест? Какой крест?» — удивилась рыжая понька, цокая вслед за мной по расчищенному плацу. Забавно, а мне казалось, что еще полгода назад она была гораздо выше меня, а теперь я могла смотреть ей в глаза, не задирая голову вверх, как это было раньше. Да, было над чем подумать — «Скраппи, все уже решено. И кстати, мы перенесли отсюда все документы».

— «Как перенесли?!» — остановившись, я едва не споткнулась на крыльце, по ступеням которого, уже по привычке, двинулась к лестнице на третий этаж, решив пошарить в оставшейся возле кабинета Легата пристройке, куда попросила перенести все то, что копилось у меня в кабинете – «Куда? Зачем?!».

- «Ты попросила сделать нормальную канцелярию и свой штаб, поэтому…» — сев, а вернее рухнув попой прямо на снег, я с обалдением слушала, как эти четвероногие деятели устроили настоящий бедлам, и пользуясь моим отсутствием, попросту утараканили все документы в новое здание генерального штаба эквестрийских вооруженных сил, где под шумок, выбили себе еще несколько кабинетов. Теперь там обретался наш собственный штаб, под бдительным присмотром Трибуна Латиклавия привыкавший к тесному взаимодействию с Гвардией, что включало в себя и оперативный обмен документацией, по такому случаю перенесенной в один из отвоеванных кабинетов. Да, похоже, кое-кто времени не терял, и пока я морозила придатки в горах, размахивая гудящим от злобы и магического пламени мечом, попросту выдрал у меня когти и зубы, оставив, словно стреноженную, грустно вздыхать в своей будочке на третьем этаже казарм, которую ни Хай, ни Стомп так и не пожелали занять. С одной стороны, это было ожидаемо и логично, а с другой — теперь я не могла даже отстоять своего подчиненного, привычно прикинувшись дурочкой, и сославшись на стандартную неразбериху в документации Легиона, ведь все актуальные документы хранились на одном из этажей генштаба – только копыто протяни. Конечно, можно было утешить себя тем, что слишком нагло туда вряд ли кто-то полезет, но я не знала, насколько далеко был способен зайти глава Аналитического Отдела, поэтому не могла исключить и попытку обыска со взломом, инициированного этим безрогим и бескрылым кукловодом, прячущимся в тенях. В общем, я не знала, обрадоваться такой самостоятельности своих подчиненных, или грустно заплакать, поэтому выходящего из медчасти кентуриона встретила с куда как мрачным выражением морды, почти как на похоронах. Вышедший пони болезненно морщился, глядя на заснеженный плац. Интересно, его что, и в самом деле продержали все эти дни в подвале? Вслед за ним вышел знакомый мне единорог – облаченный в положенную по уставу тунику и броню кентуриона, он стукнул копытом по тораксу, приветствуя меня и стоящего рядом принцепса, после чего вновь перевел внимательный взгляд на своего подопечного. Я заметила, как идущий впереди него пегас время от времени ежился, словно мог ощутить этот взгляд, упершийся ему в затылок подобно нацеленному самострелу.

Да уж, кажется, я многого не знала о своих рогатых эскулапах.

— «Все будет нормально, командир» — увидев озабоченное выражение на моей морде, негромко произнес рогатый кентурион – «Думаю, все закончится принудительным лечением в «скорбном доме». Я ему такую характеристику и историю лечения расписал – привлеченные гвардейские специалисты будут рыдать, как маленькие дети».

— «Молодец. Премию подпишешь, Блум?».

— «Мне бы отпуск…» — застенчиво ковырнул копытом снег тот, заставив меня внутренне усмехнуться. Из всех трех видов пони, единороги были самыми хитрожопыми и если пегасы обладали в равной степени хитростью и глупостью, причем одновременно, то носители витой кости напоминали хитровыдуманных евреев – вроде бы делают все правильно и наравне со всеми общее дело, но потом оказывается, что и себя эти ребята отнюдь не забывают. Забавно, но с недавнего времени я стала замечать, что лучше понимаю этих рогатых гешефтмахеров, не обладающих ни выносливостью и силой земнопони, ни скоростью и воинственностью пегасов, но при этом считающих себя элитой четвероногого народа.

— «Блум, оформи» — судя по выражению морды подруги, она все же поняла, что задумал этот прохиндей, и насупилась при мысли, что к отпуску полагаются еще и отпускные, которых явно накопилось немало за эти годы, и которых было явно больше, чем какая-нибудь премия, пусть даже и в размере месячного жалования. Впрочем, я быстро поправилась, вспомнив один печальный нюанс – «Ну, если ты не против, конечно, принцепс-кентурион».

— «Сделаем» — насупившись, буркнула Нэттл, приласкав опустившего глазки рогатого прохиндея таким взглядом, что стало понятно – о легкой жизни ему придется забыть. Тем временем, я в упор рассматривала другого жеребца, уныло глядевшего на окружавшую нас зимнюю сказку, в которую превратила город зима — «Так, теперь ты, боец. Ты помнишь, о чем говорили врачи?».

— «Да, мэм, Легат» — моргая глазами ответил тот. Я искала, и не находила в его взгляде того безумия, что обуревало его всего две недели назад, но следующие его слова здорово поколебали мою уверенность в собственных выводах – «Я понял, во всем виноваты тарелки».

— «Понятно».

— «Угу…» — глубокомысленно хмыкнул рогатый эскулап, заставив вздрогнуть вверенного ему пони.

— «Нет, мэм. Я не… Я имею в виду, что это из-за тарелок мне стало плохо. Понимаете?» — кажется, выражение на моей морде, рожденное видом фигуры канонессы, уверенно бредущей к нам через плац, он приписал своим словам, и быстро поправился – «Мы привыкли ко всякому, мэм – дикому маршу через леса, войне с грифонами, горящим замкам, Грифусу этому проклятому… А до этого я просто жил тут, в казармах, и дома бывал раз в месяц или два».

— «И откуда ты родом?».

— «Кловерфилд. Это в округе Нью Сэддл. Город, лесопилки и лес. Много леса».

— «Ясно» — я зыркнула на подошедшую к нам Силк, но ничего не сказала, хотя была уверена, что та заметила мою дернувшуюся щеку – «Продолжай. При чем тут посуда?».

— «Я даже дома себя не чувствовал как дома, понимаете? А тут, когда мы миловались с Пайнэппл… Она такая затейница, хоть и земнопони — куда там до нее нашим дурехам крылатым…» — я стукнула крылом по укрытой железом макушке возмущенно фыркнувшей Нэттл, призывая ее заткнуться, и дать дослушать до конца, не вставляя свои пегасьи ремарки по поводу неукротимого либидо крылатых лошадок. А то ведь напомню, о чем мне муж говорил – «Ну вот, мы лежали, и я смотрел на шкаф у нее в комнате. Такой небольшой, с прозрачными дверцами. И в нем была посуда – ну, вы знаете такой обычай, красивые тарелочки и чашки хранить на виду. Мы лежали, я смотрел на них, и вдруг понял, что я дома. Не просто где-то у подружки или в  съемном жилье, а по-настоящему дома. Ну, где запах овощного рагу, навощенные половицы, занавески на окнах… Там, где тебя ждут».

— «Я знаю» — почему-то вокруг стало тихо, несмотря на шум, который издают сотни пони, собравшиеся в одном месте. Или это у меня заложило уши от невидимого обруча, сдавившего голову и грудь? – «Дом только там, где тебя ждут».

— «Да, мэм. И где тарелки в стеклянном шкафу».

— «И тарелки. Куда же без них» — я судорожно вздохнула, проталкивая в себя холодный зимний воздух. Он пах казармой – тем букетом запахов, которые сложно описать, и невозможно забыть, но мне почему-то казалось, что в него вдруг вплелись ороматы свежевымытых, натертых воском половых досок, жареных овощей и выстиранных, пахнущих мылом занавесок – «Хорошо. Значит так, кентурион – сейчас ты отправишься с этими офицерами в штаб, где состоится рассмотрение твоего дела. Мы сделали все, чтобы тебя не сделали примером для остальных, но тебе придется лечиться. Врач тебе все объяснил?».

— «Да, мэм. Как скажете, мэм».

— «И когда ты вылечишься – а я надеюсь, ты приложишь к этому все усилия! – ты отправишься в отпуск, домой. Или к этой земнопони, если она еще не слиняла куда-нибудь, и на тебя не наложат обязанность держаться от нее подальше после того, что ты натворил. Это понятно?».

— «Да, мэм».

— «А если ты решишь, что в той, мирной жизни тебя уже ничто не держит…» — двинувшиеся вперед пони остановились, когда перед ними возникло мое расправленное крыло, загородившее путь – «…то возвращайся. По крайней мере, здесь тебя поймут лучше, чем где бы то ни было в этом мире».

— «Мэм, подобными обещаниями вы только вредите ему» — покачала головой Силк, вместе со мной провожая глазами процессию, двинувшуюся к воротам. Как бы смирно не вел себя пациент, его сопровождение включало в себя не только пегасов, но и шедшего чуть позади него лекаря-единорога, способного простым телекинезом быстро скрутить решившего побуянить пациента, что было необходимо в данном, конкретном случае. Все были наслышаны, как умело отбивался поехавший мозгами бедолага от паковавшего его патруля. Интересно, как бы изменилась жизнь старика, если бы ушедшим человекам была доступна такая сила?

— «Я пообещала лишь то, что пообещала когда-то всем своим боевым товарищам» — я твердо взглянула в глаза земнопони, не заботясь о том, слушают меня стоявшие неподалеку гвардейцы и их командующая, или нет – «Что у них будет дом. Сумасшедший, опасный, кочующий с места на место. Но это будет тот дом, то боевое братство, где не бросят, и примут тебя таким, какой ты есть, со всеми тараканами в черепушке, и может быть, даже покажут своих. А у вас есть дом, куда вы могли бы вернуться, когда весь мир рушится вокруг вас, оставляя от вашей жизни только обломки?».

На этот раз она была первой, кто отвел глаза, но не сдалась, и кажется, хотела продолжить этот неприятный для меня разговор, но судя по ее расширившимся глазам, за моей спиной Силк углядела что-то не менее страшное, чем вылезший на обед нагльфар, заставив меня резко крутануться на месте. Но нет, ничего подобного я не углядела – плац оставался плацем, наполненным группами вооруженных пони, снующих туда и сюда по присыпанной снегом площади, и разве что группа устало рысивших с вечерней поверки легионеров была к нам достаточно близко, чтобы привлечь ее внимание… Только чем?

— «Вы это видите, мэм?».

— «Вижу что?» — с подозрением поинтересовалась я, в душе уже успев несколько раз надавать себе подзатыльников за то, что так беспечно повелась на этот дешевый трюк, и повернулась спиной к этой хитровыделанной пони, оказавшейся хорошей копытопашницей. Но нет, ни удара, ни броска, ни даже попытки завернуть меня крендельком не последовало – вместо этого, белая кобыла внимательно и встревоженно ткнула копытом в сторону небольшой, но коренастой фигуры земнопони, рысившего рядом со своими подчиненными, подбадривая тех звонкими ударами дубинки из виноградной лозы.

Интересно, поставщики из Грифоньих Королевств оформят для легиона скидку как оптовому покупателю этой ненужной никому древесины?

— «Вот это, мэм!» — копыто канонессы недвусмысленно указывало на кентуриона, хотя я так и не могла понять, что же в его облике ей показалось подозрительным или тревожным. Хотя…

Да, времена менялись, и мы менялись вместе с ними, неся на своих же шкурах летописи поражений и побед. Коренастый, с толстыми, кривыми ногами, кентурион был поперек себя шире, и выделялся из общего ряда своих сослуживцев лишь двумя вещами – шкурой какой-то зверюги, наброшенной поверх доспехов, и рожей настолько неприятного типа, что по сравнению с ним красавчиком выглядел даже Буши Тэйл. Нет, она не была как-то особенно изуродована – расплющенный, искривленный после нескольких переломов нос; разрубленная, а затем неровно сшитая губа, навечно приподнятая в недобром полуоскале, и сверкающие из-под низко надвинутого шлема глаза. По отдельности все это чем-то странным отнюдь не казалось, ведь после прошедших конфликтов каждый из нас нес на себе печать поражений и побед — но собравшись вместе, на одном конкретном пони, незначительные казалось черты складывались в довольно жуткую харю. Такие рожи были у тех, кто резал младенцев по приказу Ирода Великого, и с усмешкой направлял струю огнемета на белые домики с соломенными крышами, из окон которых кричали запертые внутри жители села.

Ах, да – накидка из шкуры какого-то непонятного существа на его голове и плечах тоже выглядела достаточно экзотично, заставив задаться вопросом, где он отыскал монстра с ребристыми хитиновыми бляхами, выступавшими из коротких и жестких барашков черных волос, да еще такими вот лапищами, каждая из которых могла накрыть мою голову целиком.

— «Ааааа, вижу» — заметив, что я разглядываю его, кентурион замедлил шаг, грохнув копытом по нагруднику, и вопросительно уставился на меня в ответ – «Эй! Внимание всем офицерам!».

Услышав мой хриплый вопль, пронесшийся над плацем, пони направились в нашу сторону чтобы узнать, что вдруг случилось, и что это опять задумала непоседливая пятнистая кобыла. А в том, что я что-то задумала, не сомневалась даже поджавшая губы Силк, закономерно заподозрившая меня в очередном непонятном приколе.

— «Так, все собрались? Отлично!» — подойдя к обладателю мохнатого трофея, я ткнула в его сторону крылом, и с самым серьезным видом уставилась на окружающих нас, легионеры – «Видите этого кентуриона? Так вот – чтобы к концу этой недели каждый начальствующий офицер, от кентуриона и выше, имел такое вот выражение морды! Всем понятно? Выполнять!».

Окружающие нас легионеры застонали.

— «Поздно плакать! Как вы командовать-то собрались, если своей рожей даже жеребенка не напугаете?» — ехидно подначила я призадумавшихся подчиненных, бочком-бочком отступавших подальше от пятнистой сумасшедшей, одержимой очередной пугающей и непонятной идеей. К их счастью, я не стала требовать радикального изменения внешнего вида прямо здесь и сейчас, снова обернувшись к белой кобыле – «Не подумала бы, что такое скажу, но спасибо, мисс Силк. У вас глаза явно острее, чем у меня. Старею, видимо».

— «Или просто издеваетесь над окружающими и мной» — приблизившись, вздохнула та, несколькими глубокими вдохами успокаивая себя, и заставляя улечься встопорщившуюся на загривке шерсть. Охо-хо, моя создательница, что же ты вложила в тот отстойник для генов десятков поколений, что на выходе получилось вот такое вот пятнистое недоразумение, единственным общепризнанным талантом которого было выбесить любого за пару минут – «Вы же понимаете, о чем я».

— «Ну да. Поэтому и похвалила. Я и в самом деле считаю, что такая рожа должна быть у деканов и кентурионов Легиона. Чтобы любому, без разговоров было понятно: «Если зубам тесно во рту – скажи мне что-нибудь поперек!». Верно я говорю?».

— «Да, мэм. Как прикажете, мэм» — сипло ответил тот, злобно зыркнув на своих подчиненных, тотчас же сделавших вид, что идеальное построение в линию – это их любимое времяпровождение всей жизни – «Болл, назначаешься разводящим в наряды! Остальным – отдыхать! Двинули!».

- «Вот и славно. Как супруга? Детишки?».

— «Все еще шутите, мэм» — ощерился тот, бросив взгляд на стоявшую рядом со мной Силк, отчего мое сознание, на секунду, дорисовало ему каску и серую униформу, а вместо кентурионского витиса – сурового вида ручной пулемет. Вот с чьей мордой нужно плакаты в рекрутском центре вывешивать, а не дорогостоящую мазню! – «Спасибо, командир. Грезеда все еще плохо спит по ночам, но уверен, мы сможем с этим справиться. По крайней мере, я спокоен за нее, пока она здесь, в Эквестрии».

— «Вот и хорошо. После войны миграционное законодательство начали усложнять, но я попросила кобылок из канцелярии провести ее по документам как беженку первых месяцев, задним числом. Поэтому на неделе зайдешь к ним за всеми необходимыми документами. Остальное уже сами оформите – сам понимаешь, с такими бумагами, и твоим ручательством как офицера, вы быстро получите ссуду на собственное жилье. Я там немного подсуетилась, и внесла вас в программу поддержки межвидовых семей… В общем, не бери в голову. Не в съемном жилище же вам с ней теперь жить».

— «Да, мэм! Спасибо, мэм!» — если моя искренняя и открытая улыбка выглядела так же, как и его, то становилось понятно, почему от меня шарахались даже привычные ко всему грифоньи риттеры, нобели и простые вояки – «Даже не знаю, как вас благодарить!».

— «Будь счастлив и служи крепко, дружище. Ведь нам есть, за что сражаться, верно?» — кивком отпустив осчастливленного офицера, я резко повернулась к настороженно зыркавшей на меня земнопони – «Да, Силк, я знаю, о чем ты подумала. Про шкуру эту хренову, и наверняка уже диагноз ему нарисовала. Не так ли? А я вот даже имени его не помню, прикинь – только рожу эту уродливую, которую хоть в учебник по криминалистике или психиатрии вставляй! Каждый раз вздрагиваю, как вижу – но постепенно мне она даже нравиться начала, уродливостью своею вот этой. На своем месте, значится, пони находится, командуя сотней издерганных, сильных, и главное – вооруженных легионеров, обученных убивать. А еще я помню его как земнопони, который прошел с нами эту войну, и вернулся домой не с добычей, а с подобранной где-то грифонкой, которую он в сугробе нашел. Не бросил, выходил, и увез с собой в Эквестрию…».

— «Как добычу» — несмотря на мягкий голос, это было утверждение, а не вопрос.

— «Как жену» — понадобилась пара секунд, прежде чем я разжала сведенные судорогой зубы – «Думаешь, blyad, она кому-то там, на родине, нужна была, с ампутированными задними лапами, а?».

— «Ох…».

— «Она жертва гражданской войны, Силк. А не «добыча», или рабыня, или как ты там еще хотела ее назвать» — помолчав, я не стала комментировать вздох, вырвавшийся у канонессы от моего признания. Меня больше интересовало, чем это таким была занята Нэттл, чья рыжая грива скрылась под шлемом с положенной по уставу щеточкой принцепс-кентуриона, затерявшись среди столпившихся под деревом-курилкой легионеров – «Обморожение. Пальцы и подушечки задних лап было уже не спасти, как и часть хвоста. И лечение он оплатил из своего кармана. Но и до этого между ними уже что-то проскочило, как я поняла. Со своими чувствами они будут разбираться сами – мне насрать, благодарность это, или любовь с первого взгляда, а может просто закономерная реакция любой самки, попавшей в жуткий жизненный переплет, и вдруг обнаружившей, что рядом есть тот, на кого можно опереться. Кому можно поплакаться на груди, и кто возьмет на себя часть наших бед – ту часть, с который мы сами не справимся, если рядом нет нашего жеребца. Глупого, наглого, ленивого, сластолюбивого… Нашего, единственного, в общем. Но узнав о происходящем, я помогла им чем смогла – потому что мы своих не бросаем, и готовы принять их такими, какие они есть».

— «Даже если они наряжаются в шкуры убитых врагов?!».

— «Даже если они наряжаются в шкуры убитых чудовищ. Даже если они притащили с собою грифонку, и объявили своею женой. Даже если они немного сумасшедшие, как и все мы, канонесса».

— «Я поняла вашу мысль, Легат» — после этого короткого монолога Силк уже не решилась настаивать на своем, и проталкивать какие-то идеи, хотя я чувствовала своим копчиком, что они явно у нее были – «Я уверена, что мне стоит это обдумать. Как и то, что вам необходима наша помощь. Согласны?».

Я свирепо фыркнула, хлестнув хвостом по воздуху, вздымая у себя за спиной облако снежинок, миллионами холодных звезд опустившихся на наши головы.

— «Для чего вам это, Силк? Для чего вы так настойчиво пытаетесь убедить меня, что вы нам необходимы?!».

— «Хорошо, мисс Раг. Я буду с вами откровенна. По-настоящему».

— «Ммммда?» — я со скучающим видом поглядела на кромку копыта, затем на рано темнеющее небо, прикидывая, успею ли я чуток себя нагрузить, и устроить небольшую тренировку с отягощением, висевшим на стене кабинета. Давно я не бралась за большие мечи – больше месяца, наверное? Так и разжиреть недалеко.

— «Вы стали мне интересны. Сначала Легион, как собрание всех психологических комплексов и множества психических отклонений, которые только можно встретить в одном месте – добавьте к этому столько оружия, сколько можете вообразить, и я по-настоящему удивлена, что вся эта бочка с фейерверками еще не взлетела на воздух. А затем и вы сами» — до этого спокойный, голос Силк теперь звучал по-прежнему негромко, но уже достаточно холодно и профессионально – «Вас это не пугает?».

— «Возможная катастрофа, или ваш ко мне интерес?».

— «И то, и другое».

— «Меня успокаивает лишь то, что я пользуюсь мечом лучше, чем тот кентурион».

Услышав эту пикировку, последние слова которой звучали неприкрытой угрозой, стоявшие неподалеку здоровяки Рэйна сделали вид, что двинулись в нашу сторону совершенно случайно, и просто решили ноги размять.

— «Быть может, покажете?».

— «Нет» — увидев на морде надоедливой земнопони скептическую ухмылку, я только пожала плечами. Странно, что настолько опытная дама, назвавшаяся магистром каких-то там социальных наук[10], пытается использовать столь дешевую подначку, пытаясь меня спровоцировать с помощью моих подчиненных, пусть и бывших – «Вы будете показывать мне свое ушу и карате, а я в любом случае буду сдерживать свое оружие».

— «Даже если я попрошу не сдерживаться?» — увидев как мой кивок, так и ухмылки околачивавшихся вокруг бездельников она насупилась, и спросила – «Почему же?».

— «Потому что мы не воюем с безоружными. Потому что мы защищаем пони, и прочих разумных!» — теперь уже я повысила голос, заставив прислушиваться к себе всех, до кого он долетал. Признаюсь, сделала я это нарочно, решив что внушение нужно не только этой зануде, но и кое-кому в наших собственных стройных рядах, представители которых беззастенчиво грели уши неподалеку – «Потому что Легион создавался для нападения на врага и защиту друзей от чего бы то ни было! Потому что мы не просто нарядились в эту броню и туники, и не бегаем с мечами наперевес, словно клюнутые в темечко любители приключений, а на самом деле, на полном серьезе поклялись отдать жизнь за наших близких, наших принцесс и нашу страну!».

Эхо моего выкрика еще гуляло между стен казарм, когда разлившаяся после него тишина была разорвана в клочья громовыми ударами копыт, быстро слившихся в один-единственный грохочущий гул, грозно перекатывающийся громадным валуном между бежевыми стенами с дрожащими окнами. В некоторых быстро вспыхнул свет, заставивший меня благодарно вскинуть крылья в ответ на эту безмолвную поддержку со стороны тех, кто не так давно шел парадом по улицам Кантерлота и вместе со мной, свысока, поглядывал на глупую пони, решившую сделать себе имя на наших проблемах. По крайней мере, так мне казалось, а я привыкла доверять своим ощущениям, хотя внутри меня постоянно вибрировала какая-то тонкая струнка, призывавшая не бороться, а сдаться и признать те проблемы, которые я видела и без этой желтоглазой задницы, для чего-то впившейся всеми зубами и копытами в Легион.

- «Впрочем, вы можете поглядеть на мою тренировку» — великодушно решив не измываться при всех над психиатром, подавая тем самым не самый лучший пример, предложила я прижавшей уши кобыле — «Я как раз обещала кое-кому спарринг-сессию, а потом… Потом я могу познакомить вас со штатным психологом Легиона».

— «В Легионе есть свой психолог?» — несмотря на попытку держаться с видом опытного психиатра, только глухой не услышал бы в голосе Силк прорвавшиеся нотки скепсиса – «Вы знаете, я наверное воздержусь… Хммммпфффф! Хорошо, мисс. Считайте, что вы меня убедили!».

— «Вот и отлично» — услышав отказ, мне было достаточно лишь отвернуться, брезгливо дернув на прощанье крылом, чтобы услышать поспешное согласие, сопровождающееся тяжелым выдохом и громким скрежетом зубов, с которыми белая земнопони постаралась держать себя в копытах. Надеюсь, что она не видела моей широкой ухмылки, которая отразилась на мордах стоявших передо мной жеребцов, наверняка вспомнивших мою любимую поговорку о том, что «я настолько нормальная, что от меня психиатры шарахаются» — совсем до скандала дело доводить я не собиралась, но вот попробовать напоить до изумления эту прилипчивую надоеду решила со всей определенностью, чему немало способствовала мысль о приезде Маккриди, за эти месяцы планомерно подминавшего под себя мэйнхеттенский поницейский отдел. Что бы он там ни говорил про коррупцию или банальные «благодарности» патрульным, при этом он все же не постеснялся обратиться ко мне за помощью, когда ему понадобилось побыстрее протолкнуть какие-то бумаги на подпись в штабе и канцелярии дворца. Посмеявшись, я решила лично заняться этой задачей, и… Быстро переадресовала ее остальным. Почему? Потому что боялась своей самонадеянностью и предвзятостью причинить пони вред, как я обьяснила повернувшимся ко мне за объяснениями секретарям белоснежной принцессы. Когда поняла, что не могу опустить ручку печатно-сшивающего механизма на кипу бумаг, отсылая ее на подпись. Когда долго сидела, глядя на толстую папку, отложенную в корзину для входящих бумаг. Этот пони не будет мне подчиняться и в случае возникновения проблем, я не смогу призвать его к ответу, явившись в мейнхеттенскую поницию с большим полуторным колуном и поэтому все, что я могла сделать для Ника – это попросить своих коллег по новой работе проверить эти бумаги вне очереди, о чем уведомила синешкурого жеребца. Через силу, конечно же, испытывая жгучее чувство стыда от внезапно нахлынувшей нерешительности – но он, вроде бы, не обиделся, или просто сделал вид что все в порядке… Но предложение мое принял. В любом случае, бумаги ушли на проверку быстрее, чем это было бы сделано обычным путем, а мне предстояло проставиться в попытке загладить свою вину, поэтому я решила совместить сразу несколько важных дел, объединив их в одно, а заодно и выяснить, что же именно представляет из себя новая пассия Рэйна и для чего ей вдруг понадобился Легион. И именно поэтому я отправилась на тренировочную площадку, где принялась запихивать себя в комплект тренировочных доспехов, ожидая прихода этой розовогривой красотки с ледяным голосом и каменным выражением морды. Несмотря на все свои закидоны и попытки вести себя словно кристальная королева, ее желание стать хорошим бойцом и до тошноты образцовым легионером внушало уважение окружающим, хотя я бы назвала их маниакальными и каждый раз призывала себя и Рэйна следить за нею во все глаза, озаботив тем же и Желли, плотно окопавшегося в своем кабинете генштаба. Оставив вместо себя какую-то бесцветную кобылу, чьи имя и внешний вид были настолько незапоминающимися, что просто вылетали из головы сразу же после того, как она покидала поле зрения того, кто с ней говорил, он решил вплотную заняться противодействию попыткам его несостоявшегося шефа из Аналитического Отдела Королевской Канцелярии вновь прибрать к копытам наш Легион, поэтому не было ничего удивительного в том, что моя «речь», которую я огласила с трибуны Генштаба, была во многом построена на тезисах его докладной, заложив таким образом фундамент этой невидимой обороны. Послав за вишневой кобылой кого-то из пробегавших мимо легионеров, я начала разминаться, неторопливо помахивая здоровенным полуторником, давным-давно приволоченным с севера после очередного «конфликта», да так и занявшего место на стене в моем кабинете. Самое обычное, ничем не примечательное оружие, выделявшееся разве что большим весом, чем у прочих мечей, оно не будило во мне никаких чувств, и оставалось на своем месте разве что из-за своей «половинной» заточки, оставлявшей тупой часть лезвия возле рикассо, ограниченной небольшими шипами или как их еще называли «клыками», направленными вперед будто два острия, что давало возможность в полной мере отрабатывать немногие известные мне навыки боя Старого Дома, или «работу половиной меча» как называл мои кривляния де Куттон. Наверное, поэтому это излишне тяжелое для боевого оружия ковыряло у меня и осталось, так что ожидая прихода протеже Рэйна я уже успела немного вспотеть – равномерно, не сильно, что говорило о том, что хорошо разогретые мышцы готовы к работе, и не откажут болью негаданной судороги в самый неприятный момент. Меч понемногу стал двигаться изящнее и быстрее, описывая то запутанные восьмерки защит, то вдруг вытягивался, будто развернувшаяся плеть и обрушивался то сверху, то снизу на гудевший под ударами поникен. Это я придумала уже сама, чуть разжимая хватку на оружии и позволяя его рукояти скользить, пока копыто не упиралось в навершие, внезапно удлиняя на несколько дюймов клинок, что в бою часто означало границу между победой и поражением, жизнью и смертью. Поднявшись на задние ноги и упираясь крыльями в утоптанный снег, я понемногу выбросила из головы окружавшие меня здания, стену, чьи-то любопытные рожи за каждым углом и внимательно-острые глаза следившей за мной канонессы – я была ногами, за каждым шагом которых мне приходилось следить; я была копытами, сжимавшими большую, обитую деревом и скрепленную проволокой рукоять, и я была броней, что поскрипывала по слегка шелестевшей кольчуге, приминавшей похрустывавший войлоком гамбезон. Я была каждой искрой, которые высекала из отчаянно звеневшего поникена, я была ветерком, который обвивался вокруг грозно гудевшего лезвия, отчаянно пытавшегося разрубить своими тупыми гранями непокорную стихию… И я была хрустом шагов, которые замерли неподалеку, возобновившись только когда злобно взвизгнувший меч обрушился на изрубленный риттерский доспех, застряв в очередной дыре, пробитой в прикрывавших его спину пластинах. Выдохнув, я отступила и раскачав, выдернула оружие из объятий скрипнувшего железа. Полностью погрузившись в собственные мысли, я не сразу поняла что изрубила полезную вещь до состояния металлолома, кое-как державшегося на деревянном чурбаке. Тело приятно гудело, а в голове царила не одержимость или черная злоба, так часто выплескивавшаяся из меня в тяжелом бою, а какая-то мягкость, наполненность и теплота. Так мягко и слегка одуряюще пахнет теплая летняя ночь, поэтому даже прищуренные, кошачьи глаза канонессы, топтавшейся за пределами небольшой тренировочной площадки, не вывели меня из себя, а лишь отметились где-то в сознании, когда я ловила снежинки длинным своим языком, увлеченная ощущениями остывающего на холоде тела.

Говорить о чем-то с холодной длинноногой красоткой нам было пока не о чем, и после короткого кивка мы сошлись вначале с коротким мечом и щитом, имитируя строевую давилку, затем с обычным мечом против грифоньей сабли, которую выбрала вишневогривая, закончив полуторными мечами. Первый бой вышел вничью – вначале мы просто потолкались, прощупывая друг друга, затем мне насовали за щит множество быстрых ударов снизу и сбоку, ну а потом я сама начала откровенно хамить, то отступая, заставляя противницу проваливаться и напарываться на подставленный меч, то просто прижимала щит к плечу и груди, чуть поворачиваясь на месте, заставляя вишневую терять равновесие и злобно фыркать при звуках затупленного лезвия, со скрежетом проходящегося по шее или груди. Зато в дуэли один на один мне живо насовали горячих, попросту выбивая спату из-под копыта и даже зубов не слишком-то хитрыми, но явно отточенными приемчиками заставляя чувствовать себя новичком, впервые попавшим в копыта Праул Шейда, из которого тот обстоятельно и не торопясь делает набивную подушку. Никаких воплей, криков, обвинений в нечестном бою – мы прощупывали друг друга, впиваясь глазами в глаза и я заметила, что извечное холодное высокомерие вишневой уже не раз и не два дало трещину при виде того спокойствия, с которым я реагирую на все ее закидоны, все ее попытки перевести бой на мечах в копытопашную схватку. Для нее это было непонятно но думаю, было бы вполне очевидно любому, прошедшему с нами последнюю грифонью войну, когда на поле боя у тебя есть одна лишь единственная цель – выжить, выжить несмотря ни на что и то, как именно ты обезвредишь противника, как именно ты убьешь своего врага, ни тебя, ни его не волновало. Как говорил один рано поседевший офицер из наших с Древним воспоминаний, «На войне не бывает нечестных приемов, док. И если ты сталкиваешься с чем-то новым в бою, то единственное, о чем ты жалеешь – что это пришло в голову не тебе, а врагу». Возможно, что он преувеличивал, а может быть и нет, но я и в самом деле оценивала эту длинноногую красотку, при виде которой что-то холодное, звериное начинало ворочаться у меня внутри, приподнимая шерсть на загривке, поэтому отдала должное ее попыткам сохранить хладнокровие, когда на ее доспехах, не раз и не два, победным колоколом гудело лезвие моего полуторника, с металлическим грохотом обрушиваясь на открывшуюся часть тела. Не помогли даже попытки перевести бой в партер – при каждой попытке приблизиться, подскочить или подкатиться поближе я отступала в сторону, встречая летящие ко мне конечности затупленной металлической полосой, карая эти поползновения пощупать меня за морду копытом с помощью грифоньего монстра, со звоном отмечавшего сразу несколько ударов по раскрывшейся жертве.

— «Хорошо. Закончили!» — наконец рявкнула я, выдыхая из раздувавшегося носа две тугие струи горячего воздуха. Холодало, и наше дыхание застывало облачками у губ, превращая всех говоривших в каких-то персонажей комиксов. Почему всех? Да потому что грохот сражения, проходившего на маленьком пятачке, на задворках казарм, да еще и длившийся так долго, быстро привлек внимание окружающих и всех свободных от дел, понемногу облепивших окна, крыши и даже стену между башнями, откуда эти любопытные задницы наблюдали за тренировкой. Тяжело дыша, вишневая кобыла разогнулась и попыталась встать ровно, по одной подтягивая к себе широко расставленные ноги, на которые она опиралась в попытках не упасть прямо там, в истоптанный и перемешанный с гравием снег. Бурно дыша, я подхватила оба тренировочных меча, свой и ее, не глядя перебросив их возбужденно приплясывавшей у края площадке канонессе, которая наверняка так и рвалась показать этим психам-убийцам, как может скрутить их бантиком настоящий психолог-профессионал, после чего одобрительно хлопнула крылом по поджарому вишневому крупу, прикрытому полосами легионерской брони – «Что ж, неплохо, кентурион. Очень неплохо. Задатки у тебя есть, остальное дело техники и тренировок. Если чувствуешь желание продолжать, подскажу тебе хорошего учителя фехтования, как и обещала. У тебя как вообще, с продолжать?».

— «Как… Как скажете… Мэм» — пытаясь отдышаться, та с трудом утвердилась на дрожащих ногах, и даже попыталась бухнуть одной из них по тораксу но, покачнувшись, решила не делать слишком резких движений – «Разрешите… Идти?».

— «Иди. Переоденься и возвращайся» — увидев ее непонимающий взгляд, я вздохнула, успокаивая дыхание и потянулась всем телом, ощущая, как то наливается приятной усталостью и дремотой, а мышцы гудят, словно высоковольтные провода – «Кентурион, ставлю задачу – переодеться в гражданскую одежду и проследовать к воротам. Сегодня у нас по плану культурная программа. Нет, без кентурии. Да, только для тебя. Да, со мной и еще несколькими пони. Все понятно?».

— «Так… точно… мэм».

— «Вот и хорошо» — вздохнув, я оглянулась и с удивлением уставилась на белую земнопони, барахтавшуюся на земле под весом двух железных оглобель – «Мисс Силк, а вы чего там забыли в снегу?».

— «Ищу свое самолюбие, которое вы походя втоптали в этот самый снег!» — тихо, но очень зло выдохнула она, после чего, с моей помощью спихнув с себя тренировочный инвентарь, уже спокойно, своим обычным голосом заявила – «Если позволите, я забираю назад свои слова, миссис Раг. Если и остальные ваши воины столь же умело владеют оружием, то я начинаю понимать, почему принцессы столько лет игнорируют критику этого отряда».

— «Умело? Эти кривляния – просто ерунда по сравнению с тем, что умеет хороший мечник, уж поверьте» — буркнула я. Де Куттон говорил, и я ему верила, что мои навыки могут произвести впечатление разве что на каких-нибудь разбойников или мелкопоместных дворянчиков-ваза, поэтому не собиралась поддаваться на лесть, тем более такую грубую – «Кстати, вас это тоже касается, мисс. Через пятнадцать минут, у ворот».

— «Вы уверены? Мне показалось, что ваши планы вдруг изменились…» — вскидывая на плечо тренировочное оружие, я удивленно подняла глаза на эту белую земнопони, увидев на ее губах какую-то странную усмешку – «… и я буду явно лишней на этой встрече».

«Она что, намекает на то, что я вдруг эту длинноногую на свидание собралась затащить?!».

Пауза длилась долго. Уже разошлись обсуждавшие что-то свидетели нашей громкой тренировки, уже были собраны и сложены в кучку мечи и щиты, а я все еще не могла придумать, что на это ответить. Так и не сообразив, разозлиться мне или целомудренно покраснеть, я буркнула «Через пятнадцать минут, мисс Силк!», после чего убралась в свой кабинет, где задумчиво разглядывала свое отражение в зеркале, вделанном в дверцу шкафа, из которого на свет появилась моя старая-добрая курточка, сменившая пропотевшую тунику у меня на плечах. Забавно, а мне казалось, что она окончательно сгинула за все эти годы – или в Глубинах Гравора, или во время диверсии и пожара в нашем лагере, или уже потом, во время войны с неведомой Тьмой и ее жуткими слугами… Но нет – вот она, висела передо мной, словно овеществленное доказательство неведомых сил, раз за разом оставлявших ее в моем шкафу или походном сундучке. За годы плотная зеленая ткань ее стала жестче, обзаведясь многочисленными потертостями, разрывами и разрезами и я, холодея, глядела на острепавшуюся бахрому, выглядевшую так, словно чьи-то умелые и любящие копыта, раз за разом, ремонтировали ее, подшивая в нужных местах недостающие ленточки ткани и накладывали тонкие, но крепкие швы на каждый разрыв и разрез. Схватив зашуршавшую куртку, я вдруг прижала ее к груди и тихонько разревелась, уткнувшись мордочкой в плотную ткань, ощущая непреодолимое желание вновь оказаться под большим, тяжелым крылом, растворяясь в дремотных ароматах теплой летней ночи или горячем дурмане полуденного луга. Так хотелось – и было нельзя. Я должна была давно научиться знать свое место в этом мире и быть благодарной хотя бы за то, что…

На этом мои самокопания были прерваны невесомым ощущением чьей-то руки, погладившей меня по голове и заставившей сотни мурашек проскакать по всему телу. Так тяжелая, но ласковая нога жеребца сонно нащупывает в темноте рыдающую о чем-то подругу, проснувшуюся среди ночи от нахлынувшего вдруг чувства Огромного Кобыльего Горя и вновь забывшую о том, что тот, о ком она так безутешно рыдает, находится рядом с ней. Увы, ощущение это не повторилось – Старик вновь исчез и мне хотелось надеяться, что он спал, как и всегда, этой зимой, видя сны, в которых лодка несла его куда-то по сужающемуся проходу в толще неведомых гор. В общем, к воротам я явилась совсем не через пятнадцать минут, порядком накрученная, но хотя бы отдаленно напоминая Легата в отставке, а не зареванную двенадцатилетнюю кобылку, непонятно отчего прорыдавшую почти час в шкафу своего кабинета. Вишневая была уже там, и знала бы ты, Твайли, чего мне стоило не захохотать как гиене при виде делового костюма, в который та обрядилась, словно направлялась на совещание или деловую встречу. Плохим назвать его было нельзя, но на мой скромный взгляд, ткань тонкой шерсти серого цвета и черная сорочка с фиолетовым галстуком, завязанным на шее тугим узелком, приличествовали бы скорее какому-нибудь земнопони с востока страны, нежели красивой кобыле, чей внешний вид портило лишь холодно-надменное выражение морды, с которым она глядела на окружающий ее мир. А вот белая земнопони рядом с ней выглядела какой-то потрепанной, и я какое-то время не могла взять в толк, какое ей было дело до нашего тессерария, которого та, запрокинув голову, отчитывала и судя по багровеющей роже жеребца, уже почти выпросила пару ударов суровым кентурионским витисом промеж глупых ушей.

— «Что за шум, а драки нет?» — поинтересовалась я, не придя к какому-то однозначному выводу – «Мисс Силк, вы все-таки решили нарваться, чтобы вас выбрыкали отсюда прямо через стену, не открывая ворот?».

— «Дело в том, миссис Раг…».

— «Легат, а не «миссис», мать твою за вымя, дура!» — проревели со стены, заставив белую земнопони негодующе ткнуть копытом в сторону плюющегося от злости кентуриона, словно призывая меня в свидетели того, как обходятся в этом месте со столь важной кобылой – «Это что, так сложно запомнить, гражданская ты пизда?!».

Морда «невоенного кобыльего полового органа» начала наливаться нездоровым багрянцем, чему немало поспособствовал мой искренний смех, с которым я выслушала эту тираду, заставившую меня по-настоящему ощутить себя в том месте, которому я по-настоящему принадлежу.

— «Это уже переходит всякие границы!».

— «А я предупреждала, что мы пони грубые и абсолютно не женственные» — снова ржанула я, успокаивающе махнув крылом бесменному тессерарию дежурной кентурии, что-то рычавшему себе под нос с надвратного укрепления – «Ну-ну, не переживайте так, мисс Силк. Уверена, он не хотел сказать ничего дурного. Просто вырвалось».

— «О, неужели?!».

— «Это армия, Силк» — вздохнув, я поняла, что даже шутить долго над этой кобылой не получается без того, чтобы самой не начать испытывать искреннее желание начистить ей рожу – «Здесь матом не ругаются – здесь матом говорят. И если ваша тонкая душевная организация не может этого вынести…».

— «Моя душевная организация, как вы назвали чувство самоуважения, присущее каждому пони, не терпит, когда мне угрожают!» — увидев мою предвкушающую ухмылку и отставленное крыло, тамекающе направленное в сторону закрытых ворот, земнопони недобро прищурилась искрящимися от злости глазами – «Нет, не этот… грубиян. С ним все понятно. Но нападение…».

— «На вас кто-то напал?» — уже совершенно искренне удивилась я. Повернувшись к стоявшей навытяжку фиолетовой кобыле я оглядела вначале ее, затем стоявших над воротами легионеров, и вновь посмотрела на белую пони, пытаясь взглядом отыскать на ней хоть какие-то повреждения – «Говорите прямо, мисс Силк – это дело серьезное и согласно уставу, может расцениваться как преступление».

— «Один жеребец. Которого вы видели сегодня, и даже так высоко оценили».

— «Какие повреждения он вам нанес?» — продолжила я официальный допрос, хотя внутри что-то напряглось от нахлынувшего чувства непонимания, чего вдруг мог так сорваться виденный нами чуть ранее кентурион. Или она и до него домоталась, компостируя мозги по поводу шкуры этой несчастной?

— «О, я вполне способна за себя постоять, если вы об этом» — хмуро усмехнулась каконесса, хотя я заметила, каким нервным жестом она подернула на себе черный шарф, украшенный с каждого края вышивкой-солнцем – «Но он достаточно грубо принудил меня к разговору».

— «Принудил… к разговору?» — я искренне попыталась представить себе эту сцену. Мозг выдал критический сбой, никак не желая сопоставлять массивного, жуткого кентуриона, похожего на глыбу грубого камня и эту гражданскую пони, которую тот безуспешно пытается к чему-то «принудить».

— «Очень грубо. Схватил за грудки и прижал к стене, после чего угрожал».

— «А вот это серьезно. И что же ему не понравилось?» — нахмурилась я.

— «Кажется, он искренне заблуждался, но это не облегчает его вины. Он полагал, что обязан вам жизнью, мисс Раг, говоря о каком-то чудовище, из пасти которого вы вытащили его, и еще какого-то грифона, когда их обоих сожрал огромный червяк. Я не знаю, имело ли место на самом деле это происшествие, но должна сказать, что ни один пони не должен вот так…».

«Блядь. Я надеялась, что никто не узнает об этом» — подмахнув в журнале разрешение на выход трех пони, я вернула его сбежавшему со своего места легионеру и протиснулась в щель приоткрывшихся ворот. Воспоминания поднимались из глубин памяти словно черный ил, всплывающий со дна потревоженной садовой кадушки, возвращая меня в ту долину перед грифоньим городом-горой, наполняя нос запахом крови, пепла, сгоревших алхимических зелий и душным, страшным запахом неведомого зверя, чьей шерстью был отделан воротник полагающегося Легату плаща. Огромное тело нагльфара, бьющееся на земле, взлетающий и опускающийся меч, брызги ихора и чьи-то тела, которые я вытягивала из разрезанной, разорванной пасти. Да, кажется, там и в самом деле был какой-то грифон и тот земнопони, которого я вырезала, вырвала из нечистых потрохов, уже начавших переваривать попавшую в них добычу. Я постаралась, чтобы это не попало ни в какие отчеты, чуть позже предупредив каждого врача и всех присутствовавших при этом легионеров о том, на какие ленточки будет разорвана их жопа, если хоть кто-нибудь расскажет бедолагам о том, что там произошло. Почему? Потому что спасать их пришлось из-за моей собственной некомпетентности, непредусмотрительности, моей жуткой болезни, в которую я погружалась, словно в пучину бездонных болот. Потом была лечебница Стикки Виллоу, отдых и возвращение в Грифоньи Королевства, за время которых я и забыла о том, что когда-то произошло. Ну, хорошо, пусть и не забыла, но каждый раз, глядя в обезображенную харю того жеребца изо всех сил старалась не вспоминать о произошедшем. И вот такой вот поворот… Оказывается, он все же узнал или вспомнил об этом, но мужественно терпел, ни разу не напомнив о случившемся, и даже не плюнул мне в морду, хотя кто знает, каких трудов ему это стоило…

— «И чем же он вам угрожал?» — остановившись на перекрестке Канатной и Роз, я оглядела своих попутчиц, прикинув, сколько времени у нас осталось до назначенной встречи. Этим вечером Ник уезжал, увозя с собой документы, а у меня оставалось к нему еще немало вопросов и пара просьб, связанных с огромным городом на западе нашей страны – «Не стесняйтесь, говорите прямо. Если легионер нарушил устав, его ждет кара. Особенно если от его действий страдают гражданские – еще полгода назад я выделила это особо, о чем вы должны были бы знать».

— «Напрямую нет, не угрожал» — с неохотой признала Силк. Я заметила, что она чуть поколебалась перед тем, как это сказать, отметив про себя эту заминку. Видимо, врать она все-таки не решилась, что говорило о планах, которые у нее были на Легион – «Он обвинил меня в том, что я все время «кручусь» рядом с вами, отчего у вас каждый раз портится настроение после разговоров со мной, из чего он сделал вывод, что порчу вам его я или мое присутствие, что для него было едино».

— «Ну ты погляди, какой заботливый» — я попыталась спрятать за неприкрытой иронией свое смущение, но кажется, не преуспела – «И до чего же вы договорились?».

— «Не не хотелось бы повторять его слова…».

— «Помните, что я вам говорила про нецензурную лексику? Давайте уже конкретнее, канонесса! Как профессионал по оболва… по работе с населением, я хотела сказать, вы слишком много мямлите и мнетесь, словно школьница на первом свидании. Я что, эти ваши недомолвки в протокол должна записать?».

— «Он не ругался. Но пригрозил вышвырнуть меня за ворота и запретить приближаться к вашим казармам под страхом физических увечий, если я буду продолжать вас раздражать!» — насупившись, выдала та – «Теперь вы понимаете, почему вам нужны профессионалы нашего ордена?».

«Надо же. И мне ни разу ничего не сказал. А действовал точно так же, как я — не привлекая внимания и делая вид, что никто ничего не знает» — от этой мысли у меня в груди разлилось давно забытое чувство тепла, немного ослабив сдавившее ее ощущение бесполезности.

— «Чтобы заткнуть рты тем, кто говорит то, что думает?».

— «Пони не должны поступать так грубо и опрометчиво, военные они, или нет!» — забывшись, рыкнула на меня белая дамочка. Интересно, насколько большой этот орден боевых психиатров и сколько придется с ними возиться, если придется реализовать «силовой» вариант решения этой проблемы? Впрочем, додумать эту увлекательную мысль я не успела,  и отдышавшаяся кобыла вновь приняла свой внешне благодушный, но уже бесивший меня до судорог вид, который я назвала про себя обезьянничеством с извечно невозмутимого облика наших принцесс – «Вербальная агрессия — это тоже агрессия, миссис Раг. Даже хуже, чем прямое нападение, ведь вербально атакующий тебя негодяй уверен в своей безнаказанности, раз не причиняет, по его мнению, физического вреда».

— «Справедливо. Как справедливо то, что другие пони, с хорошо подвешенными языками, не должны считать себя вправе указывать остальным, как им нужно жить, говорить, что делать и как думать» — парировала я, ощущая, что вскоре взбешусь. Отчего? Наверное, от попыток манипулирования другими, скрытых под тонким слоем глазури психологии, которую используют как средство давления на окружающих. Что ж, теперь я лучше понимала того кентуриона, ведь у меня самой зачесались копыта сделать что-нибудь нехорошее с этой прилипчивой кобылой – «И поэтому я тоже бешусь, когда кто-нибудь лезет ко мне в голову, пытаясь заставить думать так, как нужно кому-нибудь постороннему».

— «Не как надо, на самом деле. А как это нужно вам».

— «Да?» — я остановилась, и рывком развернула белую пони в сторону ворот, заставив крутануться волчком на двух ногах из четырех – «Вон там несет службу хромой кентурион – да-да, тот самый, с которым вы гавкались минут десять назад. Его уже пытались отправить в почетную отставку, и два раза отстранить от несения службы по ранению. Он сам заставлял себя ходить прямо, не хромая на заднюю ногу, которую ему почти напрочь отрубил грифоний халберд. Через боль заставлял, чтобы не оказаться за воротами этих казарм! Значит, следуя вашей логике, я должна была поощрять его в этом? Требовать, чтобы он ходил и бегал наравне с остальными или признался, что инвалид и свалил уже куда-нибудь на ферму под Эпплузой, не мозоля другим глаза?!».

— «Но вы не стали этого делать…» — под этим утверждением был слышен неприкрытый интерес и я не сразу сообразила, как хитро и даже изящно белая земнопони ушла от ответа, заставляя меня саму продолжать разговор.

— «Нет, естественно. Я ж не умная, blyad, пони, как остальные» — прищурившись, я пересчитала глазами шлемы, видневшиеся на гребне стены, и нашла один знакомый, с поперечным гребнем кентуриона – «Я поговорила с ним и предложила продолжить  службу на должности, на которой не нужно убегать или догонять, но где нужно терпение, внимательность, и неплохая толика ответственности, определив в бессменного разводящего дежурной кентурии, и начальника караула ворот».

— «Это действительно необычно» — помолчав, наконец ответила белая кобыла. Возможно, ей не хотелось отвечать вообще, но со мной такие фокусы не проходили, и если я видела, что от меня собираются что-нибудь получить, то и сама не собиралась ограничивать свои душевные порывы получить что-то взамен — «Вы – открытая книга, но вот страницы в этой книги отлиты из стали. И я не знаю, какой нужен жар, чтобы их растопить».

— «Ну, у меня на этот счет, в принципе, есть одна проверенная идея…» — скабрезно хмыкнула я, прикидывая время до встречи с Ником. Вроде бы время еще было, а некоторая неопределенность даже заставила меня ухмыльнуться, подумав о том, что в этом мире мне не нужны были часы или иной прибор для измерения времени, под который бы я подстраивала свою жизнь, делая десятки дел и опаздывая в несколько мест одновременно — «Поэтому двинулись, дамы – нас ждет Кафе!».

* * *

— «Леди и джентельпони, мы идем в Кафе. В общем, все в сад!».

— «Вы там будете петь, мэм?».

— «Нет, это вы там будете слушать… мэм!».

Почему я потащила эту пару в Кафе? В первую очередь, я отправилась туда с Ником, желая загладить так не вовремя охватившую меня нерешительность, которая могла помешать каким-то его планам. Формальные извинения, которые я принесла, сопровождались намекающим закатыванием глаз и эдаким поигрыванием бровкой, долженствующими убедить синешкурого жеребца в том, что на самом-то деле все было иначе, и лишь по причине принесенной присяги я не имела права рассказывать о всех сложностях, с которыми мне пришлось столкнуться в кулуарах дворца. Не знаю, поверил он мне, или нет, но наша встреча прошла спокойно и мирно, как и передача объемистой сумки, в которой находилось множество документов, вернувшихся ко мне после утверждения в канцелярии.

На каждом стояла подпись принцессы. Вот только каждый из них был передан мне через секретаря.

— «Мэм, могу я задать вопрос? Почему pizdato – это хорошо, а pizdets – просто ужасно? Мэм, я должна обратиться к вам потому, что вы ввели этот сталлионградский сленг как второй командный язык и я, как командир, должна знать, как общаться с вверенным мне подразделением».

— «Ты еще спроси, почему khuyevo – это плохо, но при этом okhuyenno – это настолько хорошо, что лучше некуда! Считай это частным примером диалектического материализма, и просто запоминай. В бою тебе никто растолковывать это не будет!».

В общем, все прошло тихо, мирно и почти хорошо. Ник был вежлив с моими спутницами но, кажется, думал все-таки о своем, поэтому общались больше мы с ним, в то время как сопровождающие меня кобылы судорожно пытались понять, зачем я притащила их в этот ресторан. Фиолетовая была до изжоги официальна, белая — дулась на то, что я ее обманула и вместо конкурента на психологическом поприще решила накачать алкоголем, от которого они обе демонстративно отказались. Переглянувшись, мы с Маккриди равнодушно пожали плечами, и не стали отказывать себе в дегустации осенних новинок четвероногих самогонщиков, после сидра плавно перейдя на продукт грифоньих винокурен, а затем и на фирменный напиток Маккриди. Ты бы видела его, подруга, когда тот гордо притащил из бара бутылку своего долбанного виски, напевая на ходу «Дикий Пэ! Дикий Пэ! Мы напьемся Диким Пэ!». Клянусь, я с трудом заставила себя не заржать при виде его довольной морды. Но виски, если к нему привыкнуть, был и в самом деле не так уж и плох, а закуской нам послужили постные морды сидевших напротив кобыл, над которыми мы втихомолку посмеивались весь вечер. Для чего я это сделала? Да, обычно в заведение Кропа Шедоу я таскала лишь проверенных пони, но в этот раз именно Ник был виновником торжества, а эти бескрылые дамы — лишь пряной приправой к хорошему вечеру. Скорее всего он это понял, поэтому, когда мы, покачиваясь, шли по вечерним улицам, на наших мордах расплывались пьяноватые, но добродушные улыбки, в животике приятно побулькивало выпитое и съеденное, так что в целом, все вокруг казалось приятным и умиротворяющим. Даже вес сиреневой пони, лежавшей поперек наших спин, чьи волочившиеся по снегу ноги уже не раз и не два привлекали к себе внимание патрулирующих улицы гвардейцев и легионеров, казался не досадной обузой, а лишь частью ожидаемого окончания вечера. Ведь в конце концов ей все же пришлось попробовать сей напиток из древних времен под внимательным взглядом экс-Легата, с интересом наливавшей ей еще, еще… И еще, пока та не свалилась под стол.

Потому что такое холодное выражение рожи в Легионе может иметь только Легат.

— «…а потом он женился на Кетрин Найт. И они дуэт организовали, составленный из их фамилий. И играли фолк-рок, классный кстати».

— «Да ладно. Ричард — и фолк? Они же тяжелую музыку играли».

— «Х-ха! Дип Перпл – тяжелая музыка? Тебе просто повезло не дожить до хардкора, гранджа, не говоря уже о дум, сатаник и гот металле!» – пьяно заржала я, и схватив бутылку, словно микрофон, завопила в ее загудевшее горлышко – «Бу-бу-бу-бу-бу сатааааан! Бу-бу-бу-бу-бу дестроооой! Вар-вар-вар-вар-вар резняяяяя!».

— «Че это за срань господня?!» – не понял Ник, пытаясь вырвать у меня бутылку, попутно окатывая веером брызг меня, себя и Силк, шедшую неподалеку и всем своим видом пытавшуюся показать, что она совершенно не с нами и вообще, видит нас в первый раз.

— «Это обычный дум-метал. Главное люто орать что-то в микрофон, чтобы никто тебя не понял. И гитары пониже настроить – если их рев был тише, чем грохот взлетающего вертолета, то твое звучание обосрали бы как плюшевое и назвали колледж-роком для малолетних зассых».

— «Святый Боже…» — стукнул себя копытом по морде синий земнопони – «Тогда я не удивлен, что все закончилось полным дерьмом».

— «Ха-ха. Это я тебе еще про тролль-металл не рассказывала!».

— «Не хочу даже знать об этом дерьме!».

— «Да нет, это все временное увлечение. Ну, как мода, понимаешь?» — отобрав у синешкурого транжиры бутылку, я запрокинула голову, отправляя ее содержимое внутрь себя, рассудив, что еще немножечко места внутри меня все-таки осталось. Голова приятно закружилась, и почему-то снова захотелось попробовать приклеить бутылку на лоб – ну, просто посмотреть, получится ли у меня изобразить единорога, или же это кого-нибудь огорчит. Так и не придя к какому-то однозначному выводу, я отправила ее в ближайшую урну и повела натруженными плечами, поправляя сопящий на них груз – «Постепенно все сошло на нет, вкусы вновь поменялись… Зато нестареющая классика вроде Луи Армстронга, Элвиса Пресли и Криса Ри и тогда была живее всех живых».

— «Этот мелкий, смазливый ирландский паренек — классика? Да уж, человечество всегда найдет, как вляпаться в какое-нибудь дерьмо» — неодобрительно проворчал Ник. Кажется, алкоголь в этот вечер настроил его на меланхолический лад. Лежавшая в отключке на наших спинах кобыла что-то согласно пробулькала и негромко испортив воздух, снова затихла – «Вот жеж черт… Кстати, как хоть эту красотку зовут?».

— «Честно? Никогда не интересовалась» — равнодушно вздохнула я, движением плеча поправляя сползающую сиреневую тушу – «А ты не знаешь?».

— «Что?! Вот черт, Рааааг!» — пьяно захохотал Маккриди, заставив шествующих навстречу пони высокомерно поморщиться, поглядывая поверх меховых воротников дорогих курток, шуб и пальто – «Она ж твоя подчиненная, и ты не знаешь, как ее звать?!».

— «Да насрать. Главное, чтобы дело делала, а называться может, как хочет» — уязвленно проблеяла я. В конце концов, это Рэйн ее притащил, а не я, поэтому пусть и выясняет, как ее звать! Опять же, сидр, вечер, снежок… Думать о каких-то там проблемах самоидентификации псевдоединорогов мне совершенно не хотелось – «Как там ее… А ты – ты сам-то помнишь?».

Мы задумчиво посмотрели друг на друга. Потом на нашу похрапывающую ношу. Потом опять уставились друг другу в порядком окосевшие глаза.

— «Может, Берри?» — наконец, неуверенно предположила я – «Как ягоду. У пони на имена вообще фантазии нет».

— «Твист. Как танец» — уверенно заявил синий земнопони – «Или это был фокстрот?».

— «Вот! А еще мне выговаривать взялся, старый мул!».

— «Эй, я не старый! Забыла?».

— «Ага, значит, по поводу мула разногласий у нас не возникло?».

— «Ох ты и язва, мелкая!» — покачал головой Ник.

— «Она назвала себя Тень» — вклинилась в разговор молчавшая до того Силк.

Переглянувшись, мы захохотали, отправив в вечернее небо стайку недовольных голубей, устроившихся под козырьком проплывавшего мимо дома.

— «Ожидаемо от новобранца».

— «И не говори. Заметил, сколько пафоса у большинства новичков?» — утирая сгибом крыла выступившие от смеха слезы, согласилась я и не удержавшись икнула, игнорируя неодобрительный, холодный взгляд Силк – «То Кровавым Кентурионом себя обзовут, то Жестоким Клинком… Я уже весь лоб копытом отбила, выслушивая весь этот пафосный бред. А еще мои прозвища высмеивала, жопа с ручкой!».

— «А у тебя какие, чика?» — заинтересовался Маккриди – «Неужели Симпатичные Пятна?».

— «Разные. Все они получены от других. И каждое из них я ненавижу. Потому что каждое из них словно маска. Как какая-то грань личности, разбитой на осколки. И в каждом осколке я отражаюсь по-разному».

— «Прозвища имеют привычку прилипать. И часто мы начинаем им соответствовать» — согласился Ник, дружески подталкивая меня плечом, оставив без внимания лежавшую на спине свою часть четвероногого груза, ненароком приложив этот груз головой о попавшуюся на дороге скамейку. Так и не проснувшись, длинноногая кобыла с грозным именем что-то возмущенно простонала и издала серию угрожающих звуков, но вскоре затихла и вновь засопела в две дырочки, свешиваясь с наших спин – «Как говорил мой дед, «Если долго говорить человеку, что он свинья, то рано или поздно он хрюкнет».

Может, со стороны это казалось жалобами или унылым нытьем, к которому часто скатываются любые попойки, но для нас это была та самая психологическая разгрузка, сравнимая с походом к хорошему психологу. Она позволяла приоткрывать наши души, сбрасывать излишнее напряжение, проветривать голову, выдувая из нее гнетущие мысли — ну, и неплохо проводить время, как по мне. Тем более, чем еще можно заниматься трое суток поездки по железной дороге, запертой в четырех стенах покачивающегося на рельсах вагона? Наверное, только нажираться и отключаться, к чему мы и стремились этим зимним вечерком, последовательно перепробовав половину бара Кафе, под задумчивым взглядом Кропа.

— «Слушай, а кто из нас должен был ехать в Мейнхеттен?» — задумчиво пробурчала я, глядя на поезда, застывшие возле платформ. Вокзал расширялся, платформ прибавлялось, ночное расписание ширилось и сразу несколько паровозов разводили пары, нацелив в ночь яркие конусы прожекторов – «А кто в Понивилль? Ты не помнишь?».

— «Я уже ни в чем не увере… уверен» — икнул Маккриди, утомленно прислонившись к столбу. С ним же соприкоснулась и голова лежавшей у него на спине кобылы, вызвав к жизни глухой стук, сопровождавшийся очередным недовольным постаныванием.

— «Тогда пусть все решит случай» — решила я, решительно закрывая глаза – «Силк, ты не могла бы покрутить нас, пока мы закрыли глаза? Пожалуйста?».

— «А вы уверены, что это будет хорошая идея?».

«Нет. Кажется, я тогда тебе просто в морду наблюю. Или в карман».

- «Нет. Это оп-пределенно плхая идея. Мы должны были поехать… Но куда?» — покачиваясь, глубокомысленно и с пьяной обстоятельностью принялся рассуждать Маккриди, после чего повернул голову и заинтересованно уточнил – «Раг, что ты делаешь?».

Подняв глаза на стоявших передо мной пони я вдруг поняла, что все это время ходила взад и вперед, зачем-то пытаясь наступить на хвост Ника, шуршавший по хрусткому снежку.

— «Лучше ее вот возьми» — поняв, что ответа от меня можно было ждать долго, предложил жеребец, намекающе подвигав плечами, на которых расположился симпатичный, долговязый груз, чьи ноги свисали почти до земли.

— «Зачем это?» — удивилась я, тыкая краем копыта фиолетовую задницу, недовольно дернувшую хвостом — «Кто девушку ужинает — тот ее и танцует».

— «Чего?».

— «Ты ее, говорю, напоил? Напоил. Домой унес? Унес. А теперь решил бросить все на половине дороги? Неужели ты способен так жестоко разбить кобыльи надежды, Никки?».

— «Раг, ты грохнулась что ли? Я ж почти женат! Или не почти, но это одно и то же!».

— «Ну вот, а казался таким приличным жеребцом! Никогда бы не подумала про тебя такое, Никки-бой!».

— «Нет, ты все-таки мелкая засранка, Раг! Меня ж Гудолл с дерьмом съест!».

— «Раньше надо было думать, когда авансы раздавал и даму поил. Она ж наверняка даже кружевные трусики ради такого случая нацепила — и все ради тебя, неблагодарный ты негрила!».

— «Д-да? Никогда не видел их у этих понях!» — отчего-то вдруг загорелся описанной мною картиной Ник, и даже вывернул шею, словно пытаясь проверить мою догадку, и заглянуть под короткую юбочку, прикрывавшую подтянутую фиолетовую попку — «А она чего, и в самом деле?..».

— «Я не могу поверить, что вы и в самом деле обсуждаете, как воспользоваться беспомощным положением своей подчиненной» — поджав губы, вклинилась в наш разговор белая земнопони. Разговор, уже попахивавший натуральной конюшней, отчего мне было немного смешно.

— «А вот нечего было пытаться меня перепить!» — естественно, мы ничего такого не намечали. Просто дружеские приколы, проходящие по грани дозволенного, но я была уверена в том, что мы оба понимали, что никогда эти грани не перейдем. Но не пощекотать себе нервы, расслабленные алкоголем, мы были просто не в состоянии — «Это неуважение к начальству, Силк, и карается пятью палками. Ну, не теми, а другими. Палками, то есть».

— «Ага. «Кинуть кость», да?» — пьяно ржанул жеребец.

— «Кинуть палку!».

— «Вставить кость!».

— «Прекратите, пожалуйста. Вы ведь знаете, что она вас уважает, и полностью вам доверяет» — ответила канонесса, но почему-то отвела глаза, наткнувшись на мой насыщенный алкоголем и скепсисом взгляд – «Ну хорошо. Скажу правду – она вами одержима, можно сказать. Мне стало известно, что в ее комнате есть книга, которую написал кто-то из легионеров, и еще какие-то документы. Она изучила отчеты о ваших подвигах, ваших приключениях и единственное, почему я об этом вам говорю – мне кажется это опасным».

— «Опасным?».

— «Да. Психология знает примеры, когда одержимость кем-либо, какой-нибудь персоной, превращается в маниакальное чувство, приводя к самым ужасным последствиям. Поэтому я в первую очередь беспокоюсь за нее».

— «Хорошо, мисс Силк. Очень хорошо…».

— «Не стоит питать надежду, что я буду делать это постоянно, мисс Раг. Я рассказала это вам потому, что посчитала себя обязанной предотвратить возможные проблемы, поэтому я обещаю вам, что непременно сообщу и ей о своих наблюдениях».

— «Глупо. Вы потеряете доверие ее и всех, кто об этом узнает» — я задумалась, постукивая копытом по нижней губе, не чувствуя вкуса холодного снега и странного, мало на что похожего, впитавшегося в него запаха стертых копыт – «А что если…».

— «Я не покупаюсь» — это прозвучало твердо, сопровождаясь прямым взглядом в глаза, прижатыми ушами и хлестнувшим по боку хвостом. Всеми явными, наглядными, демонстративными жестами, которые должны были поставить точку в этом вопросе – «Я пришла к вам не для того, чтобы стать вашим наушником, пусть даже вы и покинули официальный пост в Легионе».

— «Да? Даже если я предложу вас стать моим личным исповедником?» — этот удар попал в цель, и я увидела, как расширились зрачки земнопони, старавшейся удержать на лице все ту же благостную, профессиональную мину легкой отстраненности и дружелюбного внимания к собеседнику – «Вы, кажется, стремились занять место где-то во главе Легиона? Ну, так заслужите его. Заслужите доверие тех, кого вы решили протестировать на вменяемость. В Легионе для каждого открыт путь хоть до самой верхушки, от рядовых до Легата – вот и попробуйте, каков он на вкус».

— «Я не легионер, мисс Раг» — уже спокойно ответила белая кобыла. Позволив эмоциям на секунду взять над собой верх, она быстро пришла в себя, и вновь лучилась тем спокойствием и вниманием, которое я так не любила в собеседниках, считая его абсолютной фальшивкой – «И моей задачей является не участие в боевых действиях, не причинение вреда другим существам, а помощь каждому, кто в ней нуждается».

— «Тогда уходите».

— «Простите?».

— «Уходите, мисс Силк» — твердо повторила я. Да, это была игра на грани, но я решила, что не собираюсь оставлять Хаю такое вот наследие в Легионе, в виде чересчур прыткой дамочки, решившей подняться на наших хребтах в те времена, когда нам и в самом деле нужна помощь как для тел, так и для душ. Я понимала, что она слишком опытная пони и быстро станет проблемой, похожей на мокнущую язву, разъедающую все вокруг, поэтому собиралась решить все кардинально, разрубив сворачивающийся узел – «Уходите, и больше не появляйтесь в Легионе».

— «Вы расстроены, миссис Раг, и я понимаю ваши чувства. Из-за того, что я отвергла ваше предложение, вы не можете мыслить рационально, но я уверена в том, что мы сможем…».

— «Не пытайтесь ссать мне в мозги, миссис Силк!» — рявкнула я, уже не заботясь о том, что нас может слышать полупустая платформа вокзала или проснувшийся Ник, с глухим всхрапом продравший глаза и глупо оглядывавшийся по сторонам. Правое копыто его каким-то привычным жестом лапнуло нагрудный карман, словно пытаясь дотянуться до чего-то привычного, как сигаретная пачка – «Я бубнила эти заученные фразы задолго до того… Да вообще до того, как вы появились на свет! Не нужно воспроизводить тут белый шум в попытке перевернуть ситуацию вверх ногами и сделать меня виноватой в вашем проклопе! В вашей наглости, дерзости, хамстве!».

— «Прошу прощения, но мне кажется, что мы с вами только поссоримся, если продолжим разговаривать в таком тоне…».

- «Уж лучше враг открытый и известный, чем друг лукавый и союзник ненадежный!» — пророкотала я. Кружившаяся от выпитого голова немного кружилась, а блестевшие в свете фонарей снежинки казались волшебными фонариками, падавшими на наши головы, когда я глядела сверху вниз на остолбеневшую земнопони – «Кто в спину бьет с улыбкой добродушной, алкая недоступного по праву, тщась получить того, что не добыто трудом великим и усердием похвальным!».

— «Раг? Вот черт, какой сейчас час?».

— «Вы сами осознаете, чего алчете, миссис Силк?» — бредовый настрой на явную драку, когда что-то темное лезет наружу вот такими вот воплями, с которыми ты прешь на кого-то с непреодолимым желанием поколотить бурлил во мне, делая голос издевательски-тихим, похожим на покидающий ножны клинок. Впрочем, раздавшийся позади меня голос проснувшегося жеребца уничтожил желание придушить эту интриганку от психологии, за что ей явно стоило его поблагодарить – «Вы хотите получить все, не отдавая взамен ничего. Вы собрались стать властителем дум, не зная ничего о том, кого вы собираетесь врачевать!».

— «Я стараюсь, мисс Раг. Но вы мне не даете этого сделать!» — кажется, мне все же удалось пробить эту маску, когда голос земнопони изменился, сделавшись гораздо естественнее из-за явного раздражения, переходящего в злость, которые она больше не собиралась скрывать – «Вы сами похожи на… На маленького жеребенка, который кричит и вырывается из копыт осматривающего его врача, не желая показать горло или дать выслушать легкие! Что еще я, опытный психолог и магистр социальной работы[11], должна, по-вашему, сделать, чтобы «узнать» вас? Ну же, прошу, просветите меня!».

— «Начать с начала!» — сказала, как плюнула, я.

— «Простите?».

— «Начать с начала» — при взгляде на Ника, уже проснувшегося и довольно иронично глядевшего на нашу «кошачью ссору», злоба улеглась и темной волной прошипела по берегу из черного, графитового песка – «Начать с начала, от рядовых. Как ты хочешь понять тех, кого собираешься наставлять в религии и психологии, если ты не знаешь, что им приходится переносить? Как ты хочешь разобраться с их проблемами, если ничего не знаешь о том, почему они вообще возникают? Ты хочешь править – но как ты хочешь делать это, не зная, как подчиняться?».

— «Возможно, я буду не права и скажу обидные слова, но… Это же фермерская философия!» — фыркнула белая, понемногу успокаиваясь, как и я.

— «Обрати взгляд на свои же слова, Силк. Еще недавно ты жаловалась мне на то, что тебя не слушают легионеры, не собираются раскрывать перед тобой свою душу и вообще, не спешат со своими проблемами к тебе со всех ног» — отвернувшись, я подняла голову к небу, глядя на сверкающие зерна звезд, видимые через прорехи в снеговых облаках – «Ты сама описала мне симптомы болезни, а значит – medice, cure te ipsum! Врач, исцели себя сам![12]».

— «Так ты думаешь, что я ошибаюсь?».

— «Разум приказывает телу, и тело подчиняется. Разум приказывает себе – и встречает сопротивление» — фыркнув, я высунула язык, и принялась ловить снежинки, падавшие с закутанных в тучи небес, делая вид, что уже все для себя решила, и не собираюсь продолжать этот спор – «Что ты можешь, канонесса ордена боевых психопатов? Что ты можешь им дать? Вывалить им на головы кучу психологических банальностей вроде «будь спокойным, будь доброжелательным, пей воду и ходи медленно»? Или ты собралась устраивать им сеанс прикладной психологии и психиатрии, записав большую часть в натуральные психи? Пффф! Для этого не нужно было целого психиатра нам присылать!».

— «А то, что я могу помочь каждому из них, ты не думала?» — с обидой произнесла белая кобыла.

— «Что ты посоветуешь рядовому Вайлд Ститчу, когда он к тебе обратится с жалобами на нервозность, плохой сон, кровавые кошмары по ночам, от которых он просыпается с криком?».

— «Есть много путей для того, чтобы с этим справиться. Магия, лекарства и сеансы опытного психиатра, если применять их все вместе и грамотно, обязательно принесут свои плоды».

— «Нас десять или пятнадцать тысяч, дура» — грубо ответила я, поворачиваясь, и уже безо всякой агрессии, а лишь с бесконечной усталостью глядя на прянувшую от меня земнопони. Где-то рядом крякнул Маккриди, и я была благодарна ему, что тот не вмешивался в наш разговор – «Скоро Легион восстановит штатную численность, и… Ты действительно думаешь, что успеешь помочь хотя бы кому-то, устраивая часовые сеансы психологической разгрузки на мягкой кушетке в твоем кабинете?».

— «Так вы считаете, им уже ничем не поможешь?».

«Смотря с чем, умница моя!».

— «Я не знаю» — вздохнула я, решив что ударов по голове было достаточно, и пришла пора поддаться, ложным отступлением спровоцировав эту чересчур уверовавшую в психологию пони перейти в наступление – «Я знаю, что нужно что-то делать, но не представляю, кто сможет нам с этим помочь».

— «Вы сумасшедшая, мисс» — обреченно и вымученно засмеялась она коротким, неприятным смешком той, что все уже решила на мой счет – «Я сейчас нарушила все основы, все базисы психологии, но… Я долго сдерживалась, но сейчас просто вынуждена это сказать, уж простите».

— «И я, и еще пятнадцать тысяч бойцов, находящихся в разной стадии ментальной нестабильности. Нам всем нужна помощь, но даже если все психиатры страны начнут нами заниматься, то сколько времени это займет? И не получим ли мы вместо боеспособного подразделения кучку гражданских психов, страдающих от жуткой дихотомии, и обученных лишь одному – убивать?».

— «Дихото… Где вы учились, мисс Раг?» — помолчав, вдруг осторожно поинтересовалась канонесса. Голос ее вновь стал спокойным, профессиональным, но при этом показавшись мне странно вкрадчивым, словно та поняла, что очутилась на неразмеченном минном поле, и все это время в роли учителя была совсем не она – «Вы говорите не так как та, кем пытаетесь показаться».

— «Что может быть ужаснее, чем убедить каждого из них в том, что они должны отдать свою жизнь за страну? За тех пони, что живут с ними рядом» — попросту наплевав на этот вопрос, я продолжила следовать извивам собственных мыслей, уже по-настоящему увлекаясь тем путем, куда они вели меня в эту зимнюю ночь – «Обучить их тому, как убивать противника – профессионально, быстро, с точно отмеренной дозой насилия и толикой страха, которую нужно внушить врагам; а после этого – оставить без помощи, во власти терзающих их страхов, комплексов и фобий, да еще и порицая за специфические умения. Это ли не подлинное сумасшествие?».

— «Но… Я уверена, что можно что-то сделать…».

— «Например?».

— «Быть может, курсы… Нет, это вряд ли будет сколь-нибудь эффективно» — не знаю, задумалась ли она об этом всерьез, или просто пыталась поддерживать разговор, проецируя на меня высказываемые мною же мысли – «Массовые курсы… Массовые собрания… Религиозные общины? Сомнительно…».

— «Вы говорили что-то про литургию, мисс Силк?» — это было опасное решение. Опасная попытка, но я не видела другого пути.

— «Вера? Но… Селестианство – и воины, которые уверены, что нужно не защищаться, а нападать, убивая врагов? Разве могут они воспринять такую мирную религию, как селестианство?».

— «Наша служба волей-неволей приучает нас к особому отношению к жизни и смерти – требует такого отношения. Ты все время помнишь о них – и не из этого ли растут все те страхи, те нервные срывы, жестокость и алкоголизм, которые все чаще и чаще встречаются у легионеров? Но в то же время они как дети – подросшие дети, с большими мечами и членами, а их игрушки просто стали дороже, и могут убивать. Пока мы способны держать друг друга в узде – но что будет дальше?».

— «Так значит, вы тоже думали о решении этой проблемы?» — кажется, эта магистр каких-то наук наконец-то сообразила, что все это было совсем неспроста, и прищурилась, закономерно подозревая именно меня во всех выдуманных кознях, которые наверняка пронеслись у нее в голове – «Ну и чем же религия сможет им помочь, по вашему мнению?».

— «Вы когда-нибудь отнимали жизнь, мисс Силк? Не присутствуя при ней, как сторонний наблюдатель, а сами – оружием или копытом?» — подняв бровь, я ударила словами сильно, наотмашь, выбивая из этой выкрашенное в черное головы совершенно ненужные мне мысли о мнимом ее превосходстве – «Легионеры очень часто глядят в глаза смерти, мисс Силк. Вся наша служба, по сути – это тренировки в ожидании смерти, нашей или врага. Поэтому у моего народа была поговорка «В окопах не бывает атеистов» — жизнь в постоянной опасности слишком сильно бьет по психике, канонесса. И, вольно или невольно, заставляет верить в высшие силы».

— «Простите, я не совсем поняла про лисьи норы…»[13].

— «Это укрепления на поле боя» — ответил ей Ник. Оказывается, он либо не был настолько пьян, насколько хотел показаться, или же уже протрезвел, услышав наш кошачий концерт – «И мисс Раг абсолютно правильно говорит. Отнимая чью-то жизнь, вольно или невольно, ты идешь против заповедей Господних, совершая тяжкий грех.

— «И вы предлагаете снять с них ответственность за это?» — не знаю, обратила ли она внимания на оговорку синего жеребца, но решила больше с Ником не пить. Столько не пить, по крайней мере.

— «Мне кажется, она думает, что было бы неплохо объяснить этим смелым ребятам, каждый из которых грудью стоит за свою страну, что кто-то все же присматривает за ними там, на небесах. Что жизнь и смерть не случайны, как не случайно и то, что что-то или кто-то там, на небесах, призвал их для выполнения особенной миссии. Что он говорит им: «Будь сильным! Будь стойким! Будь смелым! И воздастся тебе по делам твоим!».

Повисла напряженная пауза.

— «Это очень… необычно, скажем так. Но вы уверены, что это поможет?».

— «Да» — глядя в ночное небо и куда-то внутрь себя, ответила я. Ночное небо – что скрывало оно за собой? Неужели и в самом деле то, что мы видим – это лишь тонкая пленка, отделяющая внутренний мир всего одной клетки от организма, от окружающей среды, от целого мира? – «Да, это может помочь. Те, кто готов отдать свою жизнь за других, должны быть крепко соединены чем-то большим, чем просто контракт. И этим может стать вера. И психология, кстати, которая говорит что-то о кругах общения. Верно?».

— «Одна из социальных концепций де Бюженталя. Я удивлена тому, что вы знаете о ней» — я буквально ощущала, каким колючим и внимательным стал взгляд земнопони, почти ощутимо скользивший по мне, словно бегущая по шерсти игла.

— «Лишь поверхностно. Но нам нужны те, кто будет врачевать разум столь же старательно, как и тело» — я лишь дернула уголком рта, заметив сверкнувшие в ночи глаза белой земнопони — «Те, кто поймет и примет своих пациентов такими, какие они есть».

— «Это кредо каждого психолога, мисс Раг».

— «Нет. Это фальшивка, которую используют для того, чтобы быстро добиться доверия от тех, кому должен помочь. Поверь старому врачу» — скептически хмыкнула я, отводя взгляд от ночного неба, накрепко приколоченному к новому миру серебрянными гвоздиками звезд — «Я устала пытаться донести до тебя свою мысль, Силк. Просто устала. Я намекала… намёкивала… Наме… Короче, уже открыто тебе говорю, на каких условиях я готова терпеть в наших рядах стороннюю организацию, орден это или просто клуб любителей makrame. Но раз уж ты не понимаешь моих намекательств, то объясню тебе прямо, прохфессор».

Несмотря на участливое внимание, нарисовавшееся на роже белой земнопони, я услышала скрип ее судорожно сжатых зубов, почему-то наполнивший меня ощущением несказанного удовольствия.

— «Легиону нужны психологи. Но те, кто смогут их понять, и предложить что-то действенное, а не эти разглагольствования на мягкой кушетке. Они должны искренне понимать своих пациентов, а значит — представлять себе, через что им приходится проходить каждый день. Всей душой, всем своим разумом понять и представлять себе, что их ждет. И я считаю, что это возможно лишь в одном-единственном случае…».

— «Нет, мисс Раг! Боюсь, это абсолютно неверная мысль!».

— «…только если они пройдут через что-то подобное» — завершила я эту «неправильную» мысль, после чего испытующе уставилась на раскрасневшуюся отчего-то кобылу, стараясь не ощущать себя при этом демоном-искусителем, торгующимся за чью-то душу, с кем себя невольно сравнила — «Как я могу доверять кому-то, кто будет расчесывать мне нервы, если он не представляет себе, через что я прошла? Как я могу поведать свои мысли и чувства кому-то, кому совершенно не доверяю? Почему я должна устраивать перед кем-то ментальный стрептиз? Ты скажешь мне, что я поступаю неправильно — а чем ты это докажешь? «Потому что я так считаю»? Ха-ха! Для этого у нас командующие офицеры есть, и вот их авторитет всегда будет выше уже потому, что они прошли через то же, что и те, кто нуждается в помощи. Всегда, что бы вы там ни говорили, и как бы ни выпрыгивали из копыт!».

— «Но вы же только что сами сказали…».

— «Верно. Поэтому никакого десанта психологов не будет — я тебе только что объяснила, почему это попросту бесполезно и не желаю больше тебя убеждать. Это уже просто скучно и глупо — ты сама пришла ко мне с тем, в чем я сейчас, blyad, пытаюсь тебя убедить».

— «Так же глупо, как пытаться пополнить свои ряды гражданскими пони?» — ядовито поинтересовалась она, стегнув воздух выкрашенным в черное хвостом — «И как же вы предлагаете поступить?».

— «Примерно так же. Я вижу из этого несколько выходов, но по определенным причинам могу попробовать лишь один» — я уставилась на снег, словно читая на нем давным-давно написанные мысли, отметив краем взгляда синего жеребца, вновь прикрывшего глаза и кажется, даже не замечавшего веса длинноногой кобылы, тихонько похрапывавшей у него на спине — «Нам нужны пони, которые будут понимать своих пациентов. Искренне понимать, а не вот этот вот всё, что вы попытались мне там предложить. Для этого они должны пройти через все, что проходят их пациенты и, не сломавшись, подставить им свое плечо, когда те упадут, исцелив их духовные раны. Однако на этом пути я предвижу ловушку, в которую попали наши единороги-врачи, почти утратившие чувство сострадания, превратившееся в критерии эффективности. Это не их вина, я понимаю — сложно искренне сочувствовать кому-то, если сам прошел через это и не сломался, а значит, считаешь что и остальные должны быть способными это сделать…».

— «Вот видите! Именно это я и хотела вам объяснить!».

— «И чтобы избежать этой ловушки, наши новые сослуживцы должны всячески избегать возникновения такой зависимости, стараться быть не строгими учителями, коих довольно в нашем Легионе; не ломать самих себя через колено, столкнувшись с психологическим прессингом  но пытаться перенаправить всю тяжесть надежд, грехов и ошибок множества вооруженных существ на того, кто этого веса попросту не заметит. На последнюю, окончательную инстанцию и высший авторитет».

— «На богинь!» — прошептала Силк, невольно захваченная моей страстной речью. Ну, или же просто пытавшуюся разобрать, что именно я там бормочу, уставившись на сугроб возле края платформы.

— «Именно. На богинь. Мне представляется, что лишь в этом случае возможна и исповедь, как бы вы там ее ни обзывали, и молитвенные собрания, и факельные шествия с мощами вокруг стен осаждаемых городов — уверена, Легион быстро новые ритуалы изобретет. Легионеры ведь как дети, готовы чем угодно развлекаться, лишь бы не работать. И мне кажется, именно тогда психолог будет не раздражающим жеребцом или кобылой, для чего-то докапывающимся до тебя после маршей, построений и изматывающих тренировок, а кем-то вроде хорошего соседа, с которым приятно поболтать, к которому можно заглянуть за спичками или солью, и кто всегда даст хороший совет. И именно такие пони, по моему мнению, смогут делать свою настоящую работу — выгребать грязь из наших душ».

— «Спасибо. Это была очень вдохновляющая речь, мисс Раг, достойная ученицы принцессы» — откликнулась Силк, несколько нервно переступая ногами по снегу, скапливавшемуся у стен вокзала. Не в силах удержать себя, она принялась ходить взад и вперед, напряженно размахивая хвостом, хотя я и не могла быть до конца уверенной, что это не очередная невербальная демонстрация для тупой пятнистой кобылки — «Это очень необычно, мисс Раг, и мне нужно это хорошенько обдумать. Но кажется, это может сработать, хотя я все еще против ваших попыток пополнить ряды этого отряда за счет привлечения к службе гражданских специалистов».

— «А я не собираюсь с тобой торговаться. В наши ряды можно влиться полностью, либо обходить нас стороной» — боднув ее взглядом, я снова запрокинула голову и прикрыла глаза. Кажется, печени все-таки надоели попойки и та решила помахать мне копытом, уйдя на покой, оставляя меня во власти выпитого алкоголя, почему-то решившегося настойчиво попроситься обратно — «Это, кстати, теперь и в уставе написано, и приказом оформлено, и даже соглашением с командором Гвардии скреплено»

— «Мне нужно подумать об этом».

— «Подумайте, почему бы не подумать. И кстати, мисс Силк…» — обернувшись, я с трудом подняла наползающие на глаза веки и посмотрела на внимательно глядевшую на меня канонессу, после чего неприятно усмехнулась, позволив кривой улыбке исказить левую половину мордочки, старательно давя усиливающееся ощущение тошноты – «Я не шутила, когда говорила насчет справки. Она и вправду у меня есть».

Думаю, в это было трудно не поверить при жутких, потусторонних звуках, с которыми пятнистая пегаска взывала к богиням, извергая выпитое и съеденное в ближайший сугроб под ехидное похохатывание синего жеребца, на спине которого болталась как тряпка длинноногая кобыла, облаченная в помятый, заляпанный выпивкой строгий костюм.

* * *

О своей поездке в Мэйнхеттен я могла рассказать очень мало, тем более, на страницах этого дневника. Ну да, мы так и не смогли разобраться, кто из нас должен был ехать в Мейнхеттен, а кто в Понивилль, поэтому я очнулась на койке вагона, а Ник… Надеюсь, что в самом глубоком сугробе у станции нашего захолустья. Всю первую половину поездки я проспала — а это полтора дня пути, между прочим! — очнувшись, когда поезд пересекал Единорожий Предел. Эквестрия развивалась и железнодорожная ветка Мэйнхеттен-Кантерлот уже давно не была единственным, местами однополосным, путем, активно разрастаясь и ветвясь, чему немало поспособствовали решения, принятые после прошедшей войны, когда во весь рост встала проблема доступности и скорости доставки войск в любую точку страны. В целом это было ожидаемо, поэтому я совершенно не удивилась, увидев многочисленные ответвления от основного пути, самое крупное из которых уходило в сторону Дракенриджских гор и дальше, теряясь в поросших неопрятным лесом теснинах. Склоны поросших лесом и кустарником балок, по которым раньше змеились пути, были расчищены и взгляд уже не цеплялся за мелькающие ветки, свободно скользя по заснеженным холмам и долам до самых гор, часть из которых могла похвастаться тонкими струйками дыма, словно шапочки, облепивших острые зубы вершин.

Интересно, там и в самом деле водились драконы? Тогда почему я за все эти годы не увидела ни одного?!

Эта мысль примирила меня с совершенной ошибкой, поэтому весь оставшийся путь я провела за составлением разных заковыристых планов по поиску огромных рептилий в составе этнографической экспедиции, а также хихикала, представляя себе рожи Ника и Фауны, когда первый проснется после этой попойки в Понивилле, а вторая — увидит вместо Ника меня, важно выходящую из вагона. Мои предчувствия меня не подвели, хотя итог оказался не совсем таким, как я рассчитывала и когда прибывшие на вокзал патрульные смогли оттащить от меня Гудолл, потребовалось немало времени прежде, чем мои завязанные узлом конечности смогли распутать, а ее — снять у меня со спины, где она с удовольствием заламывала мое последнее оставшееся на свободе крыло. Так что с вокзала я вышла не гордо и весело, как полагала, а тихонечко прихрамывая и оглядываясь на сердитую земнопони, гневно потрясавшую своим трофеем в виде пучка перьев перед носом у настороженно посматривавшего на нее гвардейского офицера.

О самих заботах, которые я расхлебывала в Мэйнхеттене, я напишу как-нибудь потом. Я не любила этот город и необходимость подтирать за собой, которой мне эдак ненавязчиво и почти не скрываясь ткнули под нос, нисколько не улучшила моего отношения к Большой Подкове. Пометавшись по городу несколько дней, пообщавшись с Хаем, уже начавшим собирать пул доверенных офицеров, образовавших вокруг нового Легата «круг приближенных», я была готова отправиться восвояси, но перед этим меня ждало еще одно дело, доверить которое я не могла никому — включая Слизи Мэйна, все это время настойчиво пытавшегося добраться до моей неуловимой тушки, опасливо порхающей как можно выше от поверхности города, где в каждой подворотне, каждом ресторане и банке могла поджидать меня желтая земнопони, в погоне за справедливым возмездием прилюдно обещавшая полностью меня ощипать. Получив возможность неплохо подняться во время доения жадных подрядчиков и субподрядчиков, окончательно перепутавших все берега и решивших подергать за вымя казну в виде подрядов на строительство Бастиона, он наконец смог организовать свою юридическую контору, принявшую от меня свой первый крупный заказ. Само собой я понимала, что этим ушлым пронырам, собравшимся вместе, под одной крышей, было неважно, кого именно доить — что проворовавшихся бизнеспони, что ничего не соображающую в коммерции и законах пегаску, ведь с каждого они могли поиметь свой кусок поджаренного тоста с засахаренными марципанами, поэтому заранее предупредила Мэйна о некоторых особенностях и личных предпочтениях при ведении дел. Воспринял он их всерьез или нет, я могла только догадываться но понадеялась, что тот подумает дважды прежде, чем решит погреть свои копыта в моем кошельке. Моем, Легиона или Эквестрии — это было не важно, поэтому я и согласилась на встречу только тогда, когда у меня выдалось свободное время для разговора. Ну о чем еще можно было говорить, когда отданные мне цеха производственных мануфактур были полупусты, а сами эти цеховые объединения бронников и оружейников напоминали полукустарные производства? Поэтому ему предстояло понять, что же именно представляет из себя этот «токсичный актив, который мне всучили очень умные и ловкие пони», как выразился адвокат, еще не знавший о том, что я надеялась найти в этих деревянных бараках.

Но для осуществления моих планов предстояло найти тебя, Твайли, для чего мне понадобилось вернуться обратно, в Кантерлот, а перед этим — поприсутствовать на предварительном слушании по делу «Эквестрия против Мэйнхеттенской Конференции». Как это дело так быстро дошло до суда я не знала, но памятуя о словах Армед Фур про политиков и юристов, прикормленных Байсти Вейном, приготовилась к нехорошему, совершенно не удивившись тому, что узнала в суде. Как когда-то и мне, на этом коротком заседании обвиняемым предстояло лишь признать или выразить несогласие с выдвинутыми обвинениями и к их однозначному несогласию я была подспудно готова, но вот отсутствие имен главных фигурантов этого дела во время чтения предварительного заключения меня сильно расстроило и насторожило. Выходило, что некие личности ввели в заблуждение, предоставили неверную информацию, в результате чего другие личности, которым, безусловно, стоило доверять, добропорядочно заблуждаясь, сделали из всего вышеизложенного неверные выводы, поторопились, не до конца осознали, и т.д. и т.п. Слушая полтора часа этот юридический бред, выписанный на бумаге мастерами судебного крючкотворства, я тихо зверела, не обращая внимания на трость Слизи Мэйна, которой тот успокаивающе притрагивался к моей ноге в попытке успокоить тяжело сопевшую от ненависти клиентку.

— «Что ж, если суд решит, что это была всего лишь «ошибка» или «добросовестное заблуждение» граждан, обеспокоенных судьбой своей страны, как красиво написано в протоколе, я буду абсолютно не против» — выдала я, наконец добравшись до трибуны, на которой сменила пытавшегося протестовать прокурора. Уже знакомая мне жесткая тетка, едва не отправившая меня когда-то на каторгу за события в Белых холмах, удивленно вытаращилась на меня через очки, по-видимому решив, что я окончательно поехала крышей, или попросту издеваюсь над всеми в суде — «В конце концов, если пони решат, что их соотечественники просто заблуждались и не имели в виду ничего дурного — то кто я такая, чтобы оспаривать решение всего народа? Ведь они же не признают свою вину, ваша честь?».

Эти слова заставили бледно-желтого единорога скривить неподвижный рот в холодной усмешке, в то время как прокурор тихо хрустнула сломавшимся в копыте карандашом.

— «Обвинение ложно» — его голос вновь прошелся по моим нервам подобно грубому наждаку — «И уверяю всех присутствующих, что организовавшие этот безобразный скандал будут привлечены к ответственности и понесут за свои действия заслуженное наказание».

— «Чудненько. Раз мы с этим разобрались и обвинение в противоправных действиях будет снято с этих господ…» — я гнусно ухмыльнулась, ощущая, как ненависть заставляет безобразно перекашиваться левую половину мордочки, которую уже не прикрывала растрепавшаяся со временем грива — «То я с удовольствием выдвигаю другое».

— «Какое же, мисс Раг?» — настороженно поинтересовалась судья. Судя по мордам присутствующей на подиуме судейской коллегии, такого финта ушами не ожидали даже они, не говоря уже о воззрившейся на меня госпоже прокуроре — «Вы должны знать о порядке подобных действий, поэтому не можете…».

— «О, лично я ни в чем не собираюсь обвинять этих свободолюбивых господ!» — вновь ощерилась я, ощущая острый, царапающий взгляд единорога, проходящийся по моей фигурке в попытке понять, что еще задумала эта раздражающая всех пегаска — «Я лишь сообщу нашим принцессам о том, что они свободны от обвинений и могут вполне собою располагать для того, чтобы встретиться с повелительницами для улаживания возникшего между ними дела».

Опустившуюся на зал тишину можно было резать ножом.

— «Вы имеете в виду…».

— «Да, ваша честь. Я имею в виду, что действия данных господ могут быть трактованы только и не иначе как измена трону, а значит — личный вызов принцессам» — я ощущала как ненависть душит меня, вырываясь из горла злыми, кипящими от ярости словами старого языка и архаичными, церемониальными оборотами, известными каждому дворянину. Древними, уже не применявшимися нигде и никогда… кроме особенных случаев. Очень особенных, и ставших общепризнанным церемониалом — «Я имею в виду, что действия этих господ были рассмотрены пони, чей суд признает их деяния неопасными и незаботными для всего понячьего рода. И если та «конференция», что была призвана ввергнуть Эквестрию в финансовую кабалу, была направлена не на жителей поименованной Эквестрии, то единственный вывод, который может быть сделан — она была направлена против ее правительниц. Против принцесс».

— «Это смехотворно!» — искривив рот, со своего места прошипел Вейн, отмахиваясь от пары фигур в строгих костюмах, начавших настойчиво шептать что-то ему в оба уха — «Это настолько притянуто за уши, что вам низачто не удастся доказать этот бред!».

— «А я и не собираюсь ничего доказывать, Басти. Ведь ты сделал все сам за меня» — я вновь ухмыльнулась так, что почувствовала, что еще немного, и моя голова развалится пополам — «Знаете, ваша честь, в Грифоньих Королевствах, по долгу службы, я немного потерлась среди знати, и тогда же узнала про один интересный обычай, имеющий хождение как в Эквестрии, так и в Королевствах — помечать фамильные вещи клеймом с монограммой рода или семьи. И нет более надежного способа оскорбить или бросить вызов аристократу, как преподнести ему в подарок украденную вещь, украшенную этим клеймом. Его клеймом».

— «Я знаю о таком обычае, и о связанной с ним правоприменительной практике, мисс. Переходите к сути дела, если это с ним связано, или умолкните» — хмуро буркнула строгая тетка, внимательно и недружелюбно глядевшая на меня из-под буклей своего белоснежного парика.

— «О, еще как, ваша честь. Дело в том, что эти милые пони и грифон имели наглость и глупость замараться в похищении огромной количества серебра, которое должно было поступить в казну нашей страны. Именно его следы привели меня в этот город перед Днем Согревающего Очага. И как выяснилось, это серебро было отмыто — то есть легализовано и присвоено данными пони под видом законных доходов. А знаете, что они использовали как средство для легализации этих богатств? Продаже мне — мне, Легату Легиона! — акций убыточных предприятий, от которых когда-то избавился Легион».

— «Я все еще не вижу связи между этими событиями, мисс».

— «А если мы хотя бы на секундочку вспомним о том, что Легат Легиона — отнюдь не какой-то частный предприниматель, бизнес-пони, мелкий лавочник или биржевой спекулянт? Что, если мы вспомним, что Легат — это офицер на службе Эквестрии, и не владеет ничем, чем имеет право распоряжаться по долгу своей службы?» — произнося эти слова негромким, шипящим голосом я ощущала, как яд буквально стекает по острым иглам клыков, покалывающих обнаженные десны — «Тогда все становится гораздо, гораздо интереснее. Не так ли, ваша честь?».

После этих слов с мест для обвиняемых раздался ропот и парочка придушенных стонов, сопровождаемых задумчивым «Хмммм…» от госпожи прокурора, заново открывшей толстую папку с загадочными документами. Я покривила бы душою, если бы не отметила в ее голосе порадовавший меня энтузиазм.

— «В таком случае вы были всего лишь принимающей дар и хранительницей для того, кому этот дар предназначался…» — очки грозной дамы недобро блеснули в сторону группы на скамьях подсудимых — «Вы на декрет «семь-одиннадцать» пытаетесь намекнуть?».

— «Я? Я пытаюсь намекнуть?! Ваша честь и госпожа прокурор, да вы сами взгляните — у всех этих милейших существ декрет от седьмого числа месяца Закатного Солнца, третьего года от основания Эквестрии, который вы «семь-одиннадцать» обозвали, на лбах написан вот-такенными буквами!» — вскочив, я сама воздела в воздух передние ноги и крылья, пародируя адвокатов Вейна и его преступной компашки, еще недавно сотрясавших воздух заявлениями о невиновности их клиентов — «Согласно хартии «Диктум Фамилиа», которую, по моим сведениям, еще никто и никогда не пытался отменить или хотя бы оспорить, все их действия трактуются вполне однозначно — как измена трону, а значит — вызов. Вызов правящему аликорну. О чем я их с бооооольшим удовольствием уведомляю!».

— «Этой хартии уже более тысячи лет!» — снизойдя до прямого ответа, презрительно каркнул единорог.

— «Их Высочествам, согласно этой же хартии, являющимся гарантами нерушимости древних законов, гораздо больше. И что с того?» — услышав свои собственные слова, которыми я ловко припечатала оппонента, Слизи Мэйн гордо хмыкнул, подвигав копытами в бесшумных аплодисментах — «Но я смотрю, вы решили и дальше оскорблять Их Высочеств? Что ж, я с удовольствием передам им ваши слова. В свою очередь как Первая Ученица Ее Высочества принцессы Луны Эквестрийской, а также младший секретарь канцелярии Ее Высочества принцессы Селестии Эквестрийской я уверена, что они благосклонно примут ваш вызов. Ваш — и всех, кто вас поддерживал и помогал в этом добросовестном заблуждении. Уверена, Их Высочества с удовольствием обсудят их с вами. Условия встречи и место Их Высочества оставляют на ваше усмотрение и заранее всячески их одобряют».

Да, это была та самая ритуальная фраза, заключающая вызов на дуэль. Напугать — вот что я решила, пока ехала в поезде. Если судьба тянула меня в этот город, заставив отправиться туда настолько экзотическим способом, что придумать его мог бы только писатель-фантаст, то как я могла противиться этому зову? Значит, я была нужна в этом месте и значит, мне нужно было быть готовой к тому, что все сказанное когда-то о Д.Н.Е. окажется правдой. И я решила бить наотмашь, не жалея сил на благое начинание, пусть даже потом я и удостоюсь головомойки от повелительниц, которые явно обалдеют от того, как я пыталась втравить их в дуэль с их же подданными, пусть и преступившими закон. Оставалось надеяться, что меня просто сошлют куда-нибудь в Каладан или дальше, возиться с лохматыми аборигенами и монстрами окрестных лесов до конца своих дней, а не оставят статуей в уголке королевского сада — но что-то внутри меня вспыхнуло, закипело подобно ревущему пламени, когда я обдумывала весь этот бред. Какое-то собственническое чувство рвануло за душу, заставив выдохнуть опаленной глоткой злые слова. Ощущение несправедливости в том, что эти хилые, бесталанные, жадные, наглые, рожденные в золоте но недостойные даже железа — все они приведут нас к чему-то ужасному. К тому, что приходило ко мне в жутких снах. И я не могла, не хотела противиться зову, шедшему изнутри, когда наливавшимися кровью глазами глядела на будущих мертвецов, видя вместо них сочащиеся кровью куски мяса и пробившие шкуры обломки костей. «Они бросили Нам вызов!» — ревело что-то внутри, и я не могла, не хотела, не собиралась противиться этому пламени, готовому выплеснуться на врагов, или пожрать меня изнутри — «Низвергнуть во прах, или погибнуть, отстаивая свое право быть первой! Быть сильной! Быть….».

— «Мисс Раг, вы сказали это серьезно?».

— «А у вас есть причина сомневаться в моих словах, ваша честь?» — выдохнула я. На секунду выпав из реальности, я понемногу приходила в себя, ощущая возвращающиеся звуки и запахи, прохладу шумевшего зала и удивленно-обеспокоенные глаза прокурора -  «Ее Высочество принцесса Селестия Эквестрийская лично произнесла эти слова во время своей приветственной речи участникам Мэйнхеттенской Конференции в конце 1096 года, и у меня нет причин сомневаться в словах нашей принцессы. Она предупреждала об этом и, как видите, вновь оказалась пророчицей. Пони решили, что эти милые граждане нашей страны их нисколечко не побеспокоили, а значит — все их действия, все их помыслы были направлены против кого-то еще. Против царствующих аликорнов».

С рядов скамей для многочисленных обвиняемых раздались первые стоны. Признаться, я даже не подозревала, что такой закон и в самом деле существует, решив лишь попугать этих хитровыделанных господ, заставив выбирать между каторгой и гневом принцесс — а оказалось, что эта наспех состряпанная провокация грозила превратиться в серьезнейший процесс. Как просветил меня Мэйн, на этот случай и в самом деле существовала некая хартия между принцессами и правящим классом страны, оговаривавшая какие-то замысловатые юридические заморочки, обставлявшие правление тысячелетних сестер, едва ли не приглашенных на царство вцепившимися друг другу в гривы народами четвероногих существ. Как уж там дело было на самом деле я не представляла, но ознакомившись вкратце с некоторыми изложенными в ней положениями долго качала головой, удивляясь предусмотрительности и определенной беспринципности крылато-рогатых правительниц, согласившихся со многими вольностями и оговорками своих подданных но взамен выцарапавших себе право творить ну просто что угодно, когда дело доходило до вызовов лично им. На мой скромный взгляд, испорченный ХХ веком ушедших людей, трактовать подобные положения можно было куда как широко, на свое собственное усмотрение решая, что из сказанного или сделанного считать вызывающим поведением. Всего один пункт с несколькими подпунктами, практически теряющийся среди прочих правил и положений, ограничивающих королевскую власть — а какой простор для карательных мер, если ты оказывался настолько глуп, чтобы полезть буром на аликорна! Пункт, выводящий ваши отношения из-под действия законов и правил, норм традиций или морали — ты бросал вызов аликорну, и должен был выйти против него. Рыцарь против дракона, герой против чудовища — и да помогут тебе высшие силы пройти этот путь. Я не знала, были ли когда-нибудь пони, способные поспорить с этими прекрасными чудовищами, но наличие во дворце бюстов незнакомых мне рогокрылых существ наводило на определенные мысли. Кто знает, как закончили они свою жизнь? В общем, мне предстояло вновь навестить закрытую секцию Королевской библиотеки, а пока — разобраться с происходящим, ведь мое заявление не оставило равнодушным очень и очень многих из сидевших по правую ногу от меня. До того надутые и хмурые, словно сычи, бывшие члены городской администрации едва не лезли по головам для того, чтобы добраться до ограждения, где, перекрикивая друг друга, сознаться во всем, включая вымирание шиммервудских сомиков и редких видов улиток, но только не в злоумышлении супротив божественных диархов. Исключение составляли разве что главные заговорщики, брезгливо взиравшие на поднявшийся кавардак, но и в их глазах я видела мелькающую обеспокоенность, переросшую во что-то большее, когда я покинула свое место за левым столом обвинения, и встала напротив судейского подиума, пристально глядя на тех, кто собрался в кучу на правых скамьях.

— «Я говорила с вами, когда приехала в этот город. Я знаю, для чего вы все собрались. Помните тот разговор и мое обещание? Я вас предупреждала. Я вам сказала угомониться. Я предлагала доказать свои слова делом где-то еще, не пытаясь разрушить то, что существовало веками. И что?» -  негромко, но веско проговорила я, выдавливая слова через плотно сжатые зубы. Басти Вейн был спокоен; Мадди Рут кривился, поглядывая на балкон, где скребущая перьями братия журналистов разом, как по команде, отложила блокноты и карандаши, будто я ничего и не говорила. Ханни Би и Клэм понуро уставились в пол, в то время как единственный представитель грифонов в этой банде криминальных авторитетов, ее финансовый мозг, напряженно глядел на меня своими хищными орлиными глазами, как и остальные, игнорируя дергавшуюся за их спинами шушеру из бывшей администрации города и прочих причастных — «Вы не успокоились. Вы не отступились. Вы решили, что я просто сотрясла воздух. Помните, что я вам обещала?».

Судя по глазам, они помнили. Но теперь вспоминали об этом без покровительственных усмешек.

— «Да, возможно принцессы не станут вспоминать об этом декрете. Уверена, они не будут слишком строги. В конце концов, принцессы заботятся о своем народе, и им не чуждо милость и всепрощение» — при этих словах оппортунисты от криминала почему-то проявили хоть какие-то чувства, хотя и по-разному. Вейн с негодованием прищурился, в то время как остальным явно стало не по себе. Келлер продолжал зомбировать меня немигающим взглядом, да здоровяк Клэм осмелился поднять глаза, в которых я увидела разочарование и обиду за то, что не сдержала данное обещание. Впрочем, его я мариновать за решеткой не собиралась, полагая, что тот сидит на достаточно прочном поводке, и может быть гораздо полезней принцессам на воле, чем на каменоломне. А вот грифон по-прежнему был величиной непонятной — «Но если Их Высочества в доброте своей вас и помилует, то я — не пощажу. И не забуду. Ведь я родилась и выросла там, где миллионы «не вписавшихся в рынок» умирали в нищете для того, чтобы другие вскарабкались им на плечи, пытаясь первыми дотянуться до богатств. Я помню — и преподам урок всем остальным на вашем примере. Домашний арест — и вы будете засыпать от ужаса, спрятавшись под кровать. Заточение в темнице — я буду первой, кто встретит вас у ворот. И даже если решите сбежать — я найду вас. Я найду вас — и сделаю то, что вам обещала. За все пролитые слезы, за все загубленные жизни, за все, что вы хотели причинить всем вокруг».

Прорычав последнюю фразу, я внимательно оглядела лидеров Д.Н.А., стараясь запечатлеть каждого из них в своей памяти. Искаженные морды, судорожно стиснутые копыта, обильно вспотевшую шерсть — каждую черту, каждое движение, каждую мысль, проступавшую в их фигурах. Блеф стал правдой, выдумка — истиной, и однажды я собиралась исполнить все то, что пообещала этим дельцам. Тем, кто поставил себя над народом и выше закона этого народа. И за это им предстояло расплатиться сполна. В общем, скандал вышел громким и соблазнительным — на что, в общем-то, я и рассчитывала, когда по воле случая вновь оказалась в Большой Подкове. Теперь им точно будет чем заняться и совершенно не до того, чтобы портить жизнь правильным пони, а уж если и суд не пойдет у бывших воротил криминала на поводу, то я смогу искренне заявить, что прожила свою жизнь не совсем уж зазря, совершив в ней хоть что-то хорошее.

Но поселившиеся в голове мысли так просто было из нее не изгнать, и поселившееся внутри беспокойство все все нарастало, заставив меня, наконец, вернуться во дворец, где я собиралась сознаться в произошедшем. Письменно, конечно же, ведь обращаться напрямую к принцессам означало вновь разбередить старую рану, вновь заставить их вспомнить о подросшей собачке, из милого и забавного щеночка превратившуюся в лохматого кабыздоха, чье место было на кухне или в дворницкой, а отнюдь не в королевской опочивальне. Странное ощущение охватило меня, когда я вновь шла по этим бесконечным коридорам, ступая по мягким ковровым дорожкам, любуясь высокими потолками с резьбой и прихотливой лепниной. Белый снаружи и серый внутри, дворец совершенно не изменился – но изменилась я сама, ощущая какую-то неловкость, словно подросший ребенок, вернувшийся в место, где провел свое детство. Праздник закончился, и страна возвращалась к привычному ритму работы, ощущая скорый приход весны, и связанные с этим приятные хлопоты. Странное чувство, Твайлайт – в бытность свою всеядным, не так остро ощущаешь смертельную опасность зимы, свою зависимость от накопленных запасов и надежные плечи тех, кто сможет тебя поддержать во время долгой бескормицы. Когда-то, еще тысячу лет назад, пони по-настоящему голодали, ведя полукочевой образ жизни и эти долгие месяцы холодов уносили жизни множества симпатичных четвероногих существ. Но жизнь не стояла на месте, и теперь уже Эквестрия не боялась, а ждала этих дней, суливших освобождение от забот – вольно им было праздновать и веселиться, когда амбары забиты овощем и зерном, в животике булькает сидр, а мудрость богини хранит от великих потрясений ее возлюбленную страну. Аграрность имеет и свои плюсы, подруга – по крайней мере, жители нашей страны всегда будут уверены в том, что правительницы всегда найдут, чем накормить свой народ.

По крайней мере, пока им не будут мешать разные пятнистые засранки, то и дело устраивающие какую-нибудь войну.

— «Кхем!».

— «Ох. Простите» — задумавшись над непростыми вопросами бытия и общественного строя, я подняла голову лишь тогда, когда она уперлась в чью-то грудь, обтянутую хрустящей от крахмала манишкой. Как и всегда, в свои годы Реджинальд мог похвастаться молодецкой статью, безукоризненным костюмом, и тяжелым, осуждающим взглядом, которым часто баловал горничных и меня, когда я встречалась ему на пути. Вот и теперь он с неодобрением взирал на меня с высоты своего роста, настигнув возле двери, за ручку которой я держалась, ведь ноги сами принесли меня уже известным маршрутом в Старое крыло, повторяющее разрушенный некогда замок сестер. И от которой я отпрыгнула, словно от ядовитой змеи.

— «Простите, я… Я задумалась. Глубоко».

— «Вы давно не баловали нас своим посещением, леди Раг» — ну и ну. Кажется, этот день начинался с порции искрометного юмора от мажордома, сдержанность и лаконичность которого всегда восхищала меня, хотя я и не рискнула бы признаться об этом вслух. Впрочем, я его понимала – мне и самой стало стыдно за то, как привыкла я к тем благам, которые были дарованы мне, пока я считалась необходимой. Ну и для небольшой толики контроля, как признавалась другим аликорнам принцесса, куда уж без этого. Но дети растут, и мне следовало гораздо быстрее осознать и привыкнуть к тому, что теперь это не место моего проживания, но рабочее место, и хорошо еще, что где-то в канцелярии, а не с кружевным передничком, и тележкой грязного белья.

— «Мне дали отпуск, Реджинальд… сэр» — постаравшись справиться с голосом, я ощутила, как уши сами виновато прижимаются к моей голове. На самом деле, я его наскулила, конечно же, пытаясь окончательно расправиться с передачей Легиона своему заместителю, но думаю, теперь этот номер вряд ли еще когда-либо пройдет – «Я задумалась, когда шла, и… Ну… Вот. Я не входила, честное слово!».

— «Я думаю, принцессам было бы приятно увидеть вас, юная леди» — вопрос о том, кто теперь их занимает так и не родился, оставшись у меня на языке. Действительно, какое теперь это имело значение? Пожалуй, неведение в этом вопросе было лучше, чем знать, кого же приблизили к себе правительницы – я еще помнила слова принцессы о том, какая очередь на годы вперед стояла затем, чтобы попасть хотя бы в подсобное помещение кантерлотского дворца.

— «Не стоит беспокоить их такими мелочами, Реджинальд» — поняв, что старик никак не отреагировал на почтительное обращение «сэр», и не собирался давать мне подсказок о том, как вести себя дальше, неуверенность внутри меня начала крепнуть, заставив попятиться от двери – «Я просто заблудилась. По старой привычке. И я знаю, где теперь мое место».

— «Я провожу вас, юная мисс» — не принимая моих возражений, дворецкий двинулся по коридору, заставив меня почувствовать себя камешком, попавшим под бульдозерный отвал, пятясь все дальше и дальше. Наконец, мне пришлось развернуться и сдавшись, посеменить перед ним в сторону лестницы, ощущая на себе все прелести подобного передвижения, заставившие меня живо вспомнить о том пегасе, которого эскортировал наш добрый легионный эскулап. Ступени сменялись коврами, и снова ступенями – мы покинули жилое крыло, и поднимались куда-то вверх, по одной из башен, и каждый раз, встречая кого-то, я старалась глядеть лишь вперед, пытаясь выбросить из головы осуждающие взгляды разноцветных глаз, встречавших нас на пути. История моего падения так и не стала достоянием истории – она стала достоянием играющейся с нею толпы, но как же сложно было принимать от пони заслуженное отвержение, которое я ощущала каждый раз, оказываясь среди высокородного стада.

— «Иногда наши чувства берут над нами верх» — пробурчал в роскошные усы мажордом, чьи мерные, почти неслышные шаги за моей спиной заставляли двигаться вперед, хотя я уже не раз и не два ощущала желание спрятаться в глубоких альковах за статуями, чтобы избавиться от этой тяжести, что легла мне на грудь. Все было заслуженно, но не становилось от этого более легким – «И почитая, что знаем, как будет лучше для других, своими копытами причиняем боль тем, кого любим».

— «Я заслужила все то, что думают обо мне остальные» — машинально откликнулась я, словно колокольчик, тоненьким звоном ответивший на густой, тягучий удар большого собрата – «Но я даже не представляла, что это так тяжело. «Огонь, вода и медные трубы», как говорили когда-то ушедшие предки. Считалось, что трубы есть испытание известностью или властью, и они являются испытанием посильнее, чем просто огонь и вода. Но трубы, как оказалось, могут возвещать не только о славе, но и о бесчестии, и я не знаю, кто мог бы выдержать этот звук».

— «Достойная аналогия, юная мисс. Позволю себе заметить, что ваш перевод на иное место службы сказался на вас хорошо».

— «Не издевайся… пожалуйста» — попросила я. Именно попросила, а не потребовала, как раньше, не сверкала глазами, не пыталась показать отсутствующие клыки, чем неосознанно грешила, по словам окружающих. Теперь я могла рассчитывать только на милость пони, которые не станут добивать ту, что так высоко взлетела, и так низко пала, обрушившись вниз – «И вообще, выход и канцелярия в той стороне. Куда мы вообще идем?».

— «Уверен, что скоро мы узнаем об этом. И похоже, что мы уже на месте» — сердито насупившись, я засопела, когда увидела перед собою знакомые двери, украшенные древним символом недоброго солнца, ощетинившегося изогнутыми клинками кинжалов-лучей.

— «Реджинальд! Ну зачем?!» — в отчаянии проскулила я, отступая от старинной двери, ведущей туда, где все когда-то и начиналось – «Я и так пользовалась добротой наших повелительниц слишком долго! Зачем меня выталкивать перед ними еще раз?!».

— «Позволю себе заметить, что вы абсолютно правы. И я уверен, что вы найдете для них несколько слов благодарности» — невозмутимо ответствовал старый сом, движением копыта подталкивая с открывшейся двери — «Ну же, опоясанный риттер, вперед!».

Вот так вот. Привыкайте к новым реалиям, госпожа бывший Легат. Конечно, с какой-то стороны это было даже забавно, когда почти все могут решить за тебя, и не потребуют чего-нибудь безумного или противоестественного. Когда все твои заботы помещаются в треугольнике «работа – друзья – семья». Когда не нужно рвать жилы, и сходя с ума от необходимости объять разумом необъятное, убивать себя в попытках сделать хоть что-нибудь, что поможет другим. Но идя по лесу тонких, похожих на юные деревья колонн, я вдруг подумала, до чего пресной и сонной может быть такая вот жизнь. Не от того ли я, при каждой удобной возможности, хваталась за полуторный меч? Не от того ли дни и ночи проводила в казармах, надоедая советами Стомп, Черри и Хаю, пока меня не утаскивали оттуда Нэттл или Графит? Голоса раздавались все ближе, заставив меня, сосредотачиваясь, тряхнуть головой. Не хватало еще выползти вот так вот, без приглашения – вообще дурочкой сочтут, и отправят куда-нибудь подальше…

Интересно, я и в самом деле мечтала о том, чтобы забиться в какой-нибудь медвежий угол всего полгода назад?

— «Да, принцесса Селестия. Вы абсолютно правы, и я полностью поддерживаю ваше решение о проведении Всеэквестрийских Игр в Кристальной Империи!».

— «Уррра! Игры! Пони! Веселись!».

— «Эмммм… Йеееей?».

Веселые возгласы подруг раздавались вокруг, словно эхо, теряясь среди колонн, за одной из которых я и притаилась, не желая мешать какому-то важному совещанию, от которого, возможно, зависел весь будущий год. Принцесса все чаще отдавала на откуп Твайлайт решение важных социальных и международных вопросов, связанных с этими социумами разных стран, поэтому я решила, что не имею права даже присутствием своим повлиять на то, какие решения она примет на благо ее народа. Нашего народа. Нас самих. Поэтому я притаилась, ни звуком, ни движением не выдавая своего присутствия уходившим носительницам Элементов Гармонии – пусть даже с Пинки такой номер мог бы и не пройти, но мне оставалось надеяться, что розовая хрюшка была слишком занята прыжками вокруг своих подруг, и не почувствовала моего присутствия в полумраке малого зала.

Я обязательно встречусь с ними – но позже.

— «Здравствуй, Скраппи» — раздался где-то над ухом знакомый голос, заставив меня вздрогнуть, едва ли не накручиваясь на узкий каменный шпиль, к которому я прислонилась, пережидая уход знаменитой Главной Шестерки эквестрийских героинь – «Не желаешь выйти и присоединиться ко мне?».

— «Прошу прощения, Ваше Высочество» — пробормотала я, выходя из-за колонн. По какому-то акустическому капризу казалось, что она стоит рядом со мной, и лишь оказавшись у тронного возвышения я смогла убедиться, что белоснежный аликорн и не думал покидать свое место, греясь в лучах яркого солнца, бьющего из большого окна у него за спиной, как и не собирался реагировать на мой поклон, который я постаралась выполнить по всем правилам дворцового этикета, и не закряхтеть.

«Охо-хо, кажется, я так скоро снова в доспех перестану помещаться».

— «Я не хотела мешать…».

— «Ты никогда не мешаешь, Скраппи. Наоборот, в последнее время твоя помощь была просто неоценима».

— «Стараюсь изо всех своих сил» — очередной поклон с расставленными крыльями. Покажем, что не забыли за эти месяцы придворного этикета – «И я тоже хотела поблагодарить вас, Ваше Высочество за то, что дали мне возможность послужить нашей стране. И лично за участие в моей судьбе…»

Казалось, искрящийся пылинками воздух вдруг резко похолодел. Мои губы еще произносили какие-то слова, выдавая куртуазные банальности, но по моей шкурке уже прошел холодок, когда тихий, но от того не менее злобный сквозняк вдруг куснул меня за живот, пройдясь по занывшим вдруг копытам.

— «Поблагодарить?» — пошевельнувшись, фигура на троне подняла голову, заставив меня уткнуться носом в пол от нахлынувшего вдруг ощущения неправильности и обиды, волной пронесшегося по залу.

— «Я…» — ох, похоже, я точно сказала что-то не так. Кроме этого глупого блеяния больше выдавить из себя я ничего не смогла. Ощущение неправильности нарастало, пока не накрыло меня с головой, заставив броситься перед троном на пол, прикрывая копытами глаза – «Прости, пожалуйста! Мне не следовало вообще приходить…».

— «И почему же?».

— «Потому что…» — не в силах больше держать все в себе, я вдруг поняла, что секунду спустя сбивчиво выкладываю все, что пугало и волновало меня все эти дни. Всю неуверенность, и пугающее меня ощущение счастья, сквозь которое все больше проглядывал лик настоящей рутины. Усиливающееся беспокойство, переходящее в настоящий страх за тех, кто оказались мне самыми близкими существами. Тех, о ком я не могла забыть, даже погрузившись в спокойную, мирную жизнь. Чьей добротой продолжала пользоваться даже когда следовало просто уйти, и не досаждать…

— «И откуда у тебя такие мысли, Скраппи?» — запутавшись в собственных мыслях и чувствах, я пропустила миг, когда меня просто сгребли за шкирку, и ухватив за отросшую гриву, запрокинули голову, заставляя поглядеть в глаза нависавшего надо мной аликорна. Движение это было свирепым и мягким одновременно, заставив меня что-то пискнуть от удивления и испуга – «Предположу, что ты вновь почувствовала себя счастливой, и испугалась этого?».

— «Нет! То есть… Я испугалась за вас!».

— «Правда? И почему же?» — голос принцессы был мягок, но я ощущала, что где-то внутри него таилась сталь, скрытая до того под слоем вежливых слов, как скрывается дага в ворохе изысканной парчи – «Быть может, тебе все же не стоило так легкомысленно относиться к советам врачей?».

— «Они…».

— «Да-да?».

— «Они помогают. Но тогда я не…» — решившись, я вновь подняла голову, глядя в лавандовые глаза – «Тогда я больше не вижу снов. Понимаешь?».

— «Снов? Снов…» — в следующий миг я уже обнимала белое тело, прижимавшее меня к своей горячей груди, зарывшись носом в мягкую шерсть. Да, никакого сравнения с дикими предками, послужившими когда-то образцом для создания этих прекрасных существ – шерсть пони была мягкой и теплой, напоминая временами какую-то экзотическую ткань, и я поняла, что могла бы провести вечность, прижимаясь носом к белоснежной шкуре, ощущая губами движения могучих мышц, скрывавшихся под мягкими, идеально подстриженными волосками…

По крайней мере, до тех пор, пока мочевой пузырь вновь не напомнил мне о том положении, в котором я оказалась меньше чем несколько месяцев назад.

— «Расскажи мне» — не отпуская, попросила откуда-то сверху принцесса.

— «Камера, похожая на палату для буйных. Я видела такие, снаружи и изнутри. По ней бродит серая единорожка. Цвета почти неразличимы в тусклом свете единственного светового кристалла. На задних ногах у нее кандалы, но она, кажется, их не замечает. Миловидная, хотя и несколько отощавшая мордашка, чумазая вся такая. На роге надета какая-то штука из проволок и проводов. В центре камеры стоит куб, от которого отходят провода, уходящие за закрытую дверь. Она бродит по камере, то и дело запинаясь о провода, и тряся всклокоченной, небрежно обрезанной гривой. Что-то бормочет. Потом свет начинает мигать – раз, другой, третий. Меня охватывает ужас, когда эта единорожка поворачивается к кубу, и что-то лихорадочно бормоча, бежит к нему на заплетающихся ногах. «Это сигнал! О, принцессы! Я буду свободна!» — я слышу, как она бормочет, и трясусь от ужаса. Мне хочется крикнуть «Не трогай! Не подходи!» — но она уже нажимает на кнопку, двумя копытами сразу.

Вспышка. И затем я вижу, как на по полу катается… что-то. Это тело пони, но оно все в крови и каких-то кусках… чего-то красного. У него нет части лба, ушей, рог отсутствует, вместо них видна багровая, зияющая дыра, из которой хлещет кровь и летят куски мяса. И я слышу визг – он повторяется раз за разом, короткими сериями, на выдохе, в такт струям крови. Ее задние ноги лихорадочно двигаются, словно она пытается бежать или едет на велосипеде, с костяным скрежетом царапая копытами бетон. Кровь – вокруг все в крови, костяной крошке и кусочках чего-то красного. Визг становится слабее и дольше, пока, наконец, не превращается в хрип. Двери в камеру открываются. Две фигуры заходят внутрь, и меня трясет от вида этих странных черно-белых полос, похожих на волнистые линии. Они берутся за цепь, и за задние ноги вытаскивают еще шевелящееся тело, словно один кусок мяса, еще подергивающийся в агонии долгой, мучительной смерти».

Я выдохнула этот короткий рассказ, это признание на едином духу, ощущая, как с каждым словом разжимаются тиски беспокойства и страха. Селестия узнала о том, что меня тревожит, и теперь все будет хорошо. Все абсолютно точно будет хорошо.

— «Я боюсь за вас. Тебя и Луну» – призналась я, пытаясь найти ее глаза. Я знала, что все будет отлично, но почему же я не могла встретиться с нею взглядом? – «Эти сны… Они становятся какими-то жутко подробными, и раздробленными одновременно. Я понимаю, что мне это снится, как понимаю, что все вокруг меня похоже на пони, помещенных в декорации будущего, как его представляли себе люди в начале ХХ века. Но все равно…».

— «Понимаю…» — прошептала принцесса. Казалось, она разрывалась между какими-то планами, и тем, что узнала от меня. О кошмарах, которые снова стали приходить ко мне без лекарств – «Но помнишь, о чем мы с тобой говорили? Мы не должны подстраиваться под обстоятельства, а должны подстраивать их под себя, оборачивая в свою пользу. Я предупрежу Луну. Тем более, что здесь ее уже нет».

— «Нет? Как нет?» — опешила я. Понимать, что тебе не почину уже общаться с наигравшимися тобою аликорнами это одно, а вот понимать, что все это ты себе надумала – уже совершенно другое. Что жизнь не стоит на месте, и у всех, кто живет рядом с тобой, есть свои собственные заботы, надежды и далеко идущие планы – «Я думала, что она просто избегает меня…».

— «Как ты, может быть, подозреваешь, я тоже кое на что способна по части прорицания» — я прикусила язык, вновь опуская очи долу. Тоже мне, нашла кого поучать! – «И меня уже давно беспокоит тот узел, что закручивается вокруг нас».

— «Здесь?!».

— «Это было сказано фигурально. На самом деле, везде. В этот миг, в этот момент времени. Я обсудила мои предчувствия и подозрения с Луной, и моя сестра благоразумно решила, что в Обители ей будет гораздо спокойнее, чем в Кантерлоте».

— «Но… Как? Почему Обитель?!» — не выдержав, я по привычке собралась сделать круг по полу зала, переходящий на стены и потолок, как случалось всегда, когда в тяжких раздумьях, от волнения, я начинала метаться из стороны в сторону. Но крыло, прижимавшее меня к груди принцессы, не собиралось меня так просто выпускать из этой мягкой ловушки – «Почему туда? Что, если на нее нападут?!».

— «И кто же? Моя сестра спросила меня тоже самое, и заявила, что если такое и произойдет, она готова встретить опасность».

— «Но…».

— «Но основным аргументом стало то, что в Обители она сможет дать достойный ответ любому, кто пожелает бросить ей вызов, не беспокоясь о… сопутствующем ущербе, скажем так».

«Не беспокоясь, что жертв среди мирных, ничего не подозревающих пони будет слишком много, чтобы это всколыхнуло недовольство подданных, когда она отмахнется от бросивших ей вызов достойно, не жалея на благое дело сил» - перевела для себя я, и содрогнулась. Какие же еще силы существовали в этом мире, что требовали приложения столь чудовищных сил, как магия аликорнов?!

— «Так значит, это вызов» — тяжелые мысли родили эти слова. Тяжелые мысли были похоже на темноту асфальтовой ловушки, и кто знает, что таилось в ее глубине – «Она специально провоцирует тех, кто до поры скрывается в тенях. Но это значит, что мы…».

— «Это значит что ты и Твайлайт – вы обе должны оставаться там, где вы есть» — отстранив меня, Селестия внимательно оглядела меня с ног до головы, словно на глаз пытаясь оценить, насколько я растолстела за эти два месяца – «Твайлайт отправится в Кристальную Империю, где будет заниматься подготовкой к Всеэквестрийским Играм со своими подругами. Ты же останешься здесь, в Кантерлоте. Это понятно?».

«Похоже, это не шутки. Но почему? Что случилось?» - промелькнуло у меня в голове. Селестия отбросила извечно дружелюбный свой тон, и голос ее прозвучал сурово и напряженно – так, как звучал он у меня или Хая, когда нам приходилось отдавать приказы, смысл которых мы не хотели раскрывать до поры, но при этом при всем пытались одним только тоном сообщить окружающим, что шутки закончились, и повеления наши следовало выполнять неукоснительно, до последнего слова. Не ответив, я вжала голову в плечи, и осторожно, одним только глазом взглянула на возвышавшегося надо мной аликорна, чье большое копыто осторожно опустилось мне на спину.

— «Хорошо, Скраппи. Я вижу, ты прониклась моими словами. Но не будем забывать про твое обучение, что обещала я нашей возлюбленной Луне. Так подумай, и ответь мне – почему я приняла такое решение, и позволила убедить себя в том, что государство Ми Аморе Кадензы достойно провести такое важное мероприятие, как Эквестрийские Игры?».

— «А не жирно ли будет?» — не задумываясь, вякнула я первое, что пришло в мою глупую голову. Принцесса только изогнула в усмешке точеные губы, глядя на мою надувшуюся мордочку – «Что-то я не видела подразделений кристальных гвардейцев под Грифусом. Отдавать ей на откуп важный праздник только за пару заявлений для газет?».

— «О, помощь Ми Аморе была гораздо существеннее, чем просто пара-другая заявлений для правителей окружающих нас государств» — укорила меня принцесса. Кажется, ее и в самом деле позабавило подобное заявление – «Но об этом известно немногим, и мне кажется правильным, чтобы все так и оставалось».

— «Но не будет ли это опасным? Ну, я имею в виду, что если политика будет таким грязным делом, как она есть, то очень быстро народ перестанет доверять политикам. Нет, конечно, можно успокоить тебя размышлениями о том, что пони не обязан знать, что там хирург отрезает у него в животе, если это приносит облегчение – но ведь это может развратить и политиков, которые уверуют, что грязь абсолютно нормальна в этой самой политике. И она в самом деле превратится в настоящую грязь, из благого начинания став его полной противоположностью».

Остановившись, я перевела дух, и смущенно покосилась на принцессу – «Ну, по крайней мере, я так думаю».

— «Ты ли?» — негромко осведомилась та, заставив шерсть встать дыбом у меня на загривке.

— «Эммм… Да. А что? Я снова сказала какую-то глупость?».

— «Нет. Совсем наоборот» — меня снова прижали к большому, белому и мягкому, заставив возмущенно пискнуть, уткнувшись носом в мягкую шерсть, пахнущую ромашковым лугом – «Я горжусь тобой, Скраппи. Как жаль, что ты настолько недооцениваешь себя».

— «И я тоже…».

— «Гордишься мною?» — иронично подколол меня белый аликорн.

— «Нет».

— «Неужели?».

— «Я просто тебя обожаю. Зачем-то» — выдала я привычную шуточку… И остолбенела, лишь после сообразив, насколько «на грани» была та.

Но шуткой ли это являлось?

— «Спасибо, Скраппи» — негромкий, но искренний смех позволил мне расслабиться, распрямляя сведенные плечи, хотя внутри поселился какой-то странный, не желавший рассасываться холодок. Я ли это сказала? И что толкнуло меня так наивно и так прямо обратиться к принцессе, словно напрашиваясь на то, чтобы она наконец назвала меня… Нет, она же явно показала, что я была той, кем являлась – простым экспериментом, пробой пера перед тем, как… Нет, я не хотела думать об этом, Твайлайт. Ни о себе, ни о тебе. Поэтому я постаралась загнать эти мысли подальше и поглубже, благо ощущение оторопи, охватившей меня, этому только способствовало – «Ты даже не представляешь, насколько мне важно было это узнать. Но не будем отвлекаться. Итак?».

— «Ну… Быть может, это часть ее обучения?» — попробовав думать непредвзято, путь это и было очень трудно при первой же мысли о розовой мымре, рискнула предположить я. Присев, я напряглась, прищурилась, обхватила себя крыльями и от усердия прикусила язык, старательно думая так, как это сделала бы ты, Твайлайт. Было трудно, но еще труднее было не встречаться глазами с тихонько веселившимся аликорном, явно угоравшим от моих чрезмерных потуг – «Проверка, как она справиться не с кучей подданных, но еще и с множеством соревнующихся и гостей?».

— «Очень хорошо» — я обрадовалась, что смогла наконец-то хоть чуть-чуть приоткрыть для себя завесу над тайными путями, коими следуют мысли этих дивных существ… Но как выяснилось, слишком поспешно, и зря – «Но есть и еще кое-что, Скраппи. Попробуй подумать, что еще могло послужить причиной для этого. Не слишком фокусируясь на моей племяннице, но и не исключая ее. Как ты думаешь, могло ли тут быть что-то еще?».

— «Зная тебя…» — тихо буркнула я, вновь непроизвольно рискуя, и вновь проходясь по краю обрыва. Ответа не последовало – только короткий, ободряющий кивок головой, от которого сделалось неуютно, ведь он подтверждал мои самые худшие опасения, которые крутились у меня в голове. Вновь закрыв глаза, чтобы не видеть Высочайшей усмешки, я попыталась представить себе карту страны и прилегающих территорий – оставшаяся со службы привычка, позволявшая мне легче понять расстановку имевшихся сил. Итак, вот Эквестрия и Кантерлот, граничащий с Грифоньими Королевствами – не так давно еще самым сильным врагом. В нем находится Селестия, старшая из двух сестер. Потенциально – самое могущественное существо в известной мне части этого мира. На северо-востоке, к границам страны прилепилось карликовое королевство с громким названием – там теперь правило другое создание с крыльями и рогом. Его потенциал был мне неизвестен, но и само направление, на котором лежали лишь неизведанные пустоши вечной мерзлоты, показалось мне не слишком-то и важным – еще два года назад на этом направлении у Эквестрии был всего лишь заштатный гарнизон, куда ссылали всякое отрепье… А вот на юго-западе страны, в Дракенриджских горах, обосновалась Принцесса Ночи, и ее потенциал недооценивать я не могла. Из Обители она могла контролировать как Мэйнхеттен, до которого было не так далеко по прямой, так и обширные лесные массивы Старого Королевства, где некогда знатно порезвились два аликорна, втоптав свое королевство во прах. Ну, если верить древним легендам, да еще и не слишком официальным, если можно было так их назвать. В общем, направление на Мягкий Запад и Седельную Арабику не пустовало, и теперь предстояло понять, что же во всем этом было плохого. А что было – я была готова зуб какой-нибудь дать, ведь чем дольше я разглядывала нарисовавшуюся в мыслях картину, тем больше она мне не нравилась, порождая внутри какое-то глухое ворчание просыпавшегося зверя, почуявшего врага. Значит, попробуем нанести на карту меня и тебя, Твайлайт, и посмотреть, что получится, если тебя отправить на северо-восток, к твоей золовке, а меня… Охо-хо.

— «Скраппи?».

— «Все… Все настолько плохо?» — вздрогнув, я открыла глаза. Кажется, я задумалась слишком надолго, и потребовалось прикосновение большого крыла, чтобы вывести меня из тяжелых раздумий – «Вы разделились, прикрывая собою страну. Но меня пугает то, что вы разделили нас с Твайлайт. Скажи, чего вы боитесь? Что враг нанесет по вам удар, когда все вы будете в одном месте? Это из-за того, о чем мы говорили, когда обсуждали Кризалис?».

— «Не ум, но глубокая, животная мудрость» — негромко проговорила принцесса. Не знаю, кому предназначалась эта фраза больше, мне или ей, но на всякий случай решила обидеться, не преуспела и снова заволновалась, ощущая, как страхи вновь поднимают голову в душе – «Я горжусь тобой, Скраппи. Ты повзрослела, и смогла очень быстро понять то, что не смогли бы понять другие. И именно поэтому я прошу… Нет, я требую, чтобы ты оставалась недалеко от меня. Это понятно?».

— «Но…» — я собиралась сказать, что вроде бы никуда пока еще не собиралась, но тут же понятливо заткнулась, увидев сверкнувшие глаза аликорна, отчего мой мочевой пузырь вдруг решил, что ему будет гораздо комфортнее и безопаснее где-нибудь еще, и как можно дальше отсюда.

— «Я не шучу, Скраппи. Сейчас я отнюдь не шучу, и прошу тебя отнестись к моим словам со всей доступной тебе серьезностью» — убедившись в том, что я осознала намек, звучавший в ее словах, и понятливо закивала, втянув язык в пятнистую задницу, принцесса поднялась, и приглашающе повела крылом, приглашая присоединиться к ней у окна, за которым виднелись башни дворца, и сияющие золотом крыши города – «Время не стоит на месте, и мало кто знает, как сложно нам, долгоживущим, отслеживать его неостановимый бег. За столетия привыкаешь ко многому, и твои суждения начинают строиться на опыте прошлых веков. Но на этом пути лежит опасность, и рано или поздно ты поймешь, что жизнь проходит мимо тебя, в то время как твой глаз вычленяет из ее бега лишь отдельные, привычные тебе фрагменты. Так наш разум стремится защитить себя от опыта и знаний, переизбыток которых может быть столь же губительным, как и их недостаток. Но нужно быть со временем союзной, как говорит моя дражайшая сестра, и я согласна с нею в том, что мы ослабли, став мягкими и телом, и душой. Увы, разнообразные народы, о коих мы лишь слышали в веках, нас уважают лишь как лидеров бессменных, ничуть не опасаясь наших сил, что были, есть и будут нам подвластны…».

Повернув голову, принцесса лишь вздохнула, заметив, как я старательно пучу глаза, вытянувшись по струнке и изо всех сил пытаюсь не давить лыбу, вслушиваясь в переливы староэквестрийского.

— «Да, лишь возвращение моей дорогой сестры заставило меня вспомнить всю красоту нашего древнего языка» — не знаю, что меня выдало, но легкий подзатыльник, который я получила за эту импровизацию, дал мне понять, что в целом, она удалась – «Надеюсь, ты осознала всю серьезность моей просьбы, не так ли? Ну, а если нет, то по совету моей драгоценной сестрицы, я с большим интересом познаю такой волнующий опыт, как наказания. Наказания для чьего-то непоседливого пятнистого крупа, который уже извертелся где-то рядом. Не так ли?».

— «Эй! Так не честно!».

— «Ну почему же? Луна говорит, что это очень важная часть воспитания жеребенка» — если кто-то и мог обмануться столь легкомысленным и веселым тоном Селестии, то только не я. Поэтому не стоило удивляться, что я тотчас же хлопнулась попой на пол, прикрывая крыльями стратегически важные тылы своего организма. Ведь этот самый организм уже почувствовал приближающуюся розгу – «Как она часто говаривает: «Если пони слаб, то правильная порка поможет ему стать сильным. А если он силен – то не повредит». А что думаешь по этому поводу ты?».

— «Но я же просто хотела помочь!» — уже не в силах сдерживаться, завопила я. Похоже, за время моего отсутствия пред очами любезной родительницы, та пришла к пугающему выводу, что кое-кому необходима профилактическая порка, и я с обреченностью понимала, что ее «дражайшая сестра» и в самом деле не прочь заиметь столь волнующий опыт. Впрочем, эта мысль пришла мне в голову не одна, и я постаралась как можно скорее отбросить все то, что пришло за ней после, Твайлайт – в конце концов, я еще долго буду с содроганием вспоминать о том Равноденствии, и отнюдь не стремлюсь занять твое место подле принцессы.

— «Правда? И чем же?» — осведомилась Селестия, словно это и в самом деле было ей интересно – «Быть может, своим знанием магии?».

Я лишь пробормотала что-то в ответ.

— «Магическая дуэль, Скраппи, это не просто метание друг в друга заклятий и контрзаклятий, как полагают начинающие маги. Это борьба разумов – и как ты сможешь биться с тем, о чем не знаешь практически ничего? Да, твоя особенность, назовем ее так, позволит противостоять сильному. Но помнишь наш разговор во время поездки в Мэйнхеттен? Что будет, если тебе будет противостоять умелый и умный? Вспомни, что ты рассказывала мне про ту пирамиду».

— «Так это была… Иллюзия? Обман, чтобы заставить меня разобраться с тем устройством?!».

— «Было бы опасно отбрасывать и такой вариант. Что делает ее создателей намного опаснее» — при воспоминании о Вонючке и том, что произошло после нашей встречи, мои копыта скрипнули по полу, сжимаясь вокруг рукояти воображаемого меча. Вломить изо всех сил, пробивая грудную клетку, и прижав к себе дергающееся тело слушать, как жизнь покидает его с каждым толчком крови, с каждым ударом затихающего сердца! Глядеть в угасающие глаза, напевая ту жуткую песенку, от которой меня бросало в дрожь каждый раз, когда я вспоминала безыскусные куплеты на давным-давно умершем языке! — «Но я думаю, чем бы та магия ни была, она сработала. Верно?».

— «Верно. Лгать себе – самое последнее дело» — сквозь зубы выдавила я. Почему-то захотелось полусырого, плохо прожаренного мяса, которое можно жрать, вырывая из чьего-то теплого тела, и чтобы кровь брызгала между зубов – «Но о следующей нашей встречи эти твари сильно пожалеют!».

— «Правда? И почему же? Неужели лишь потому, что они оказались хитрее и умнее тебя?».

— «Нет! Потому что они меня предали!» — холод и лед разрастались в груди, когда я вскочила, грохнув копытами об пол, рождая к жизни звонкое это, бросившееся прочь, в полумрак между колонн – «Потому что молили о помощи, а когда я думала, что спасла их – ударили мне в спину! Почти убили меня!».

— «Что ж, хорошо» — столь спокойный ответ охладил мою голову, заставив с удивлением уставиться на возвышавшегося надо мной аликорна. Величавого, невозмутимого, идеального – «Удивлена? Или ты думала, я буду тебя отговаривать? А может быть, ты бы последовала моему совету?».

Вновь опустив голову, я что-то пробормотала про смерть, ножи и кишки, намотанные на нос.

— «Что ж, я не удивлена. Но хватит ли тебе сил для того, чтобы отыскать этих существ?» — хитрым голосом продолжила белоснежная принцесса, заставив меня вновь удивленно поднять на нее глаза. Она что, меня за жеребенка тут держит? – «Ни сила, ни обещание сказочных богатств, ни чужие усилия пока что тебе не помогли. Но может быть, есть и другая возможность?».

Возможность? Хочу-хочу-хочу! Честное слово, я буду послушной кобылкой!

— «Я слышала, что в Кантерлоте есть места, где можно узнать что-нибудь про магию, Скраппи» — если у нее и не получалось играть искушение для жеребенка, пытаясь подменить конфету невкусной резиновой соской, то в тот момент мне было абсолютно плевать. Подчиняясь игривому голосу белой богини, мои мысли приняли новое направление, отвлекая от кровожадных размышлений о пытках и расчленении, от которых сбежал бы любой уважающий себя маньяк. Кантерлот – здесь находилась Школа для Одаренных Жеребят Принцессы Селестии. Здесь все еще были Аша и Фикс, которые точно разбирались в магии. Здесь была Твайлайт… Ах, да – уже не была. Но тем не менее, это и впрямь было лучше, чем вновь и вновь пытаться поймать этих тварей, рискуя жизнями остальных. И мне показалось, что я знала, к кому можно было обратиться за помощью в таком сложном вопросе.

— «Ага… Вот только это не объясняет одного – почему я не могу вам помочь?».

— «Ну, раз наш разговор зашел об этом… Ты ведь помнишь, что мы обещали быть честными друг с другом, правда?».

— «Ну, да» — а вот теперь ее тон заставил меня насторожиться. Кажется, шутки кончились, и меня собирались приголубить той самой правдой, которой я так глупо и яростно домогалась, не понимая, что лучше бы мне ее было не знать.

— «Тогда давай подумаем – а сможешь ли ты чем-то помочь? Не выйдет ли так, что ты вольно, или невольно, станешь помехой, а может быть, даже причиной того, что произойдет?».

— «Как?!» — услышав такое признание, я снова шлепнулась на пол – «То есть, это то самое видение с горящим городом…».

— «Представь, что будет, если Луне придется вступить в настоящую схватку» — спокойно, и как-то безжалостно проговорила принцесса, задумчиво глядя куда-то в полумрак, между колонн – «И что может случиться, если вместо полного сосредоточения разума и сил, ей придется отвлекаться и на тебя – для защиты, конечно же. Представь, что может произойти, если ты, на самый краткий миг, вдруг превратишься в помеху, не позволив ей должным образом ответить на нанесенный удар, оказавшись между ней и врагами?».

— «Ох. Я… Я не думала об этом вот так» — я почувствовала, как мои губы задрожали, а уродливый шрам, уродовавший левую половину мордочки, вновь потянул за угол искривившегося рта – «Прости! Я вправду не думала о таком!» — хотя должна была бы, после полугода путешествий по королевствам грифонов, во время которых я и в страшном сне не подумала бы взять с собою в бой близнецов. Но несколько месяцев покоя, да еще и гормональных изменений в измученном организме, вновь надругались над моей головой, превращая в какой-то скандальный животик на ножках, отчего мне вдруг стало очень неловко и стыдно, заставив покаянно шмыгнуть носом.

— «Я рада, что наконец смогла объяснить тебе столь сложную вещь, как невозможность тотчас же полететь и покарать всех большим мечом, Скраппи» — да, ирония в словах Селестии была мною полностью заслужена, но к счастью, я не услышала в ее голосе отчуждения, которого так опасалась. Удивительно, как она еще не послала меня куда подальше, вынуждая нянчиться с глупой пятнистой кобылой, мозги которой перманентно пребывали где-то между маткой и головой – «Ну-ну, моя дорогая. Не стоит вновь винить себя во всем, что происходит вокруг. Пони стараются выполнять мои просьбы добросовестно, Скраппи, не потому, что я не требую от них чего-то невозможного – отнюдь, и ты сама могла в этом убедиться еще полгода назад. На самом деле, очень многое показалось бы им попросту нереальным, скажи кто-то об этом заранее. Но дело все в том – и я хочу, чтобы ты накрепко запомнила этот урок! – что я всегда стараюсь убедиться в том, что пони поняли, что требуется сделать. Хорошенько поняли, а не подумали, что поняли, или отнеслись к этому формально. Понял, что требуется? А теперь расскажи. И напиши. И отчитайся о написанном. И пусть я не стала проверять, что же именно ты написала в том коротком эссе перед отъездом к грифонам полгода назад, во время нашего разговора на Глициниевой веранде мы с тобой убедились, что ты точно поняла, что же требуется нашей стране. И я готова провести с тобой, или Твайлайт сколько угодно времени для того, чтобы объяснить вам, что же именно нужно мне, или нашим маленьким пони. Понимаешь?».

— «Спасибо. Я просто глупая пегаска» — покаянно шмыгнула носом я, когда большое белое крыло опустилось на мой затылок – «Я сделаю все, что будет нужно – для тебя и Луны».

— «И для наших маленьких подданных».

— «Для тебя» — на этот раз голос мой не дрожал, заставив белого аликорна удивленно вскинуть точеные брови – «И для Луны. Для вас двоих. Потом уже – для всех остальных. Понимаешь?».

— «Спасибо, Скраппи» — тепло улыбнулась принцесса – «Ты даже не представляешь, насколько важно для меня это знать. О, и еще кое-что…».

Опустив крыло, она задумчиво поглядела через окно, на огромный город, засыпанный снегом. Последним снегом в этом году.

— «Я думаю, что нашей милой Твайлайт совершенно не обязательно знать о том, что ты, совершенно случайно, конечно же, можешь повстречаться «с ней» в Кантерлоте, даже зная о том, что она находится совершенно в другой части нашей страны или сопредельного государства. Ты меня понимаешь?».

— «Безусловно, Ваше Высочество» — деревянным голосом произнесла я, отвешивая прощальный поклон милостиво кивнувшей принцессе.

* * *

Да, я знала, что подчиненный и командир из меня никакой. Что я имела привычку исполнять приказы так, как считала необходимым, а иногда и просто класть на них свой хвост. Но если я что-то пообещала – то была готова расшибиться в лепешку, но выполнить все в точности, от начала и до конца. Поэтому несколько следующих дней от меня не было ни слуху, ни духу, и я уверена, что по всей стране очень много пони вздохнули спокойно – разве что какие-нибудь шпионы и соглядатаи сбились с копыт, пытаясь разыскать пятнистую сумасшедшую, решившую залечь на дно. Но перед этим я отправила записку профессору Йорсетсу, в которой попыталась узнать, сможет ли он меня принять в удобное для него время.

Видишь, Твайли? Я тоже способна чему-то учиться.

Еще одним изменением – одним из многих, произошедших за восемь или девять месяцев моего отсутствия – стали скамейки, появившиеся на Канатной. Широкая, напоминающая подкову, она была довольно короткой, и охватывала наши казармы, с обеих сторон заканчиваясь тупиками, упиравшимися в одну из многочисленных городских стен. Расширяясь, город вырос когда-то из ставшего слишком тесным укрепления, превратившегося в один из старых поясов обороны, охватывавшего довольно престижный квартал Роз, названный так по широкой, но короткой и довольно мрачной улочке, ведущей прямо к воротам казарм, оставив нам в наследство несколько башен и участок стены, за которым, где-то внизу, лежали новые кварталы, словно соты, лепившиеся к карнизу, на котором находились казармы, и весь наш квартал.

Я, кстати, так и не забросила идею выкупить его целиком, сделав мало привлекательным для всяких бездельников, которым, видите ли, было престижно иметь дома на улице с цветочным названием лишь потому, что ей было уже много сотен лет!

— «Привет, Скраппи!» — отдуваясь, приземлилась рядом Блуми. Приподнявшееся крыло наполнило воздух едва заметным запахом ее пота, от которого мои собственные крылья рефлекторно приподнялись, и поползли в разные стороны – «Повезло найти свободную скамейку?».

— «Да уж, повезло» — я покосилась на многочисленных пони, с довольно дебильным видом таращившихся на бетонные стены с многочисленными ребрами контрфорсов – «Постоянно кто-то пытается на нее приземлиться. Уже забодалась этих шпионов сгонять!».

— «Шпионов?».

— «Угу. Но я просто смотрю вперед, и напряженным голосом спрашиваю «За тобой не следили? Биты принес? Товар смотреть будешь?». Странно, почему-то все сразу же убегают».

— «Действительно!» – откинув голову, рассмеялась рыжая. Графит потребовал от нее последить за непутевой супругой, и Нэттл отнеслась со всей серьезностью к его поручению. Даже мои пыпытки что-то вякнуть про приказ Легата наткнулись на ехидную усмешечку, с которой мне напомнили о том, что технически говоря, Легата уже пару месяцев как зовут Хай Винд, а он ничегошеньки не имеет против того, чтобы она, Блуми Нэттл, последила за одной пятнистой буянкой – «А почему ты решила, что это шпионы?».

— «А ты сама погляди!» — я обернулась, и раздраженно поведя крылом на остальные скамейки, воткнула крайне недружелюбный взгляд в многочисленных пони, задумчиво обозревавших виды казарм – «Сидят, смотрят, даже что-то записывают, не стесняясь! Стил Трэйл совсем охренел там что ли?! Давно я к нему с секирой или мечом не заходила, чтобы уши его поганые обрубить!».

— «Оу, Скраппи, это же споттеры».

— «Хто?!».

— «Споттеры» — объяснила мне Нэттл, успокаивающе поглаживая по крылу. Услышав мой нарастающий рык, соглядатаи на ближайших лавочках обеспокоенно напряглись, явно уловив в этом звуке грозящие им неприятности – «Ну, это такие пони и прочие существа, которым нравится наблюдать за всяким. Ну, пролеты стай птиц, разные фигуристые облака, полеты воздушной повозки принцессы или миграции драконов… Но это раньше, а теперь они переключились на паровозы, цеппели, и даже военных».

— «На военных? Так это же шпионаж!».

— «Нет, Скраппи. Они просто смотрят. Ну, это как спортивные фанаты, понимаешь?» — вновь успокаивающе дотронулась до меня Нэттл, не в силах сдержать усталую улыбку от вида того, как на меня действует запах ее тела, недавно вылезшего из доспеха – «Они следят за разными подразделениями, зарисовывают их знаки отличия и доспехи. Даже за тем, кто командует ими, следят».

— «Шпи-о-наж!».

— «Фанаты. Они организовали свои официально зарегистрированные общества, и даже выпускают свои каталоги».

— «Какие еще, нахрен, каталоги?!» — потрясенная, изумилась я. Мир буквально зашатался под моими копытами, когда до меня начало доходить, что любой враг, внешний или внутренний, может в любой момент узнать о состоянии дел вооруженных сил страны, просто купив какой-то там каталог, с перечислением действующих подразделений и их командиров! А дальше что – еще и адреса их, за небольшую сумму, могут предложить?![14]

— «Каталоги подразделений. Для коллекционеров» — добила меня рыжая, устало потягиваясь на скамейке, отчего очередная волна запахов пота, войлочного гамбезона, смазки и стали доспехов вновь обрушилась на мою голову, выбивая из нее любые умные мысли – «С картинками. По ним можно проследить боевой путь любого эквестрийского подразделения и выдающихся командиров. А еще у них можно коллекционные фигурки заказать».

— «Эммм…» — а вот это уже звучало знакомо.

— «Да-да. Такие деревянные резные фигурки, большие и маленькие. Они сами их вырезают или заказывают у искусных мастеров, после чего раскрашивают, с точным соблюдением мельчайших деталей».

— «И что, это популярно?».

— «У коллекционеров? Безумно! Некоторые пони много лет собирали огромные коллекции, на которые любит любоваться даже сама принцесса Селестия. Но раньше их можно было сделать только на заказ, а теперь кто-то придумал, как выпускать их в большом количестве, хотя тоже не дешево. Но отличие в том, что их нужно собирать и раскрашивать самому. Представляешь?» — вновь оглянувшись, я провела глазами по множеству пони, сидевших на скамеечках или слонявшихся вокруг стен. Летать за чертою Канатной было строго запрещено, о чем окружающих уведомляли весьма доходчивые плакаты, часть из которых редактировала я сама. И именно они, кстати, были самыми популярными у праздношатающихся, надолго застывавших перед доходчивыми картинками, живописующими результат несоблюдения этого простого, но в то же время раздражавшего крылатых правила. А вот сидеть на крышах запрета не было, чем и пользовалось множество крылатых задниц, чьи блокноты и даже примитивные фотокамеры я с возмущением разглядела, задрав к небу нос. Среди этих споттеров было много не только молодых, но и пони среднего, а иногда и преклонного возраста, делавших вид, что они тут совсем-совсем не шпионят, а просто наслаждаются погожим зимним деньком, которых немного осталось до наступления настоящей весны.

— «Кстати, Графит тоже мечтает о таком наборе» — добила меня рыжая, заговорщицки наклоняясь к задергавшемуся уху – «Как раз такому, который нужно клеить и раскрашивать самому. К ним даже краски специальные прилагаются. Недешевое удовольствие, кстати говоря. А еще их хранить негде, поэтому он пока на них только облизывается – ведь дети их вмиг на части разберут».

— «Ох ты ж поньский хрен…» — обалдело проблеяла я, просто добитая такой сногсшибательной новостью – «Он же какой-то кораблик, управляемый палочкой, недавно хотел?!».

— «Ну да. Но теперь у их клуба…».

— «Клуба? У них еще и клуб свой есть?!».

— «Заткнись, и не ори!» — раздраженно рыкнула на меня Блуми, заставив поперхнуться и удивленно икнуть, ведь обычно в нашем маленьком трио буйной полагалось быть мне. Но похоже, мы понемногу притирались друг к другу, и вскоре уже я могла стать той, кого будут валять по матрасику в комнатке облачного общежития – «Конечно, у них есть свой клуб. И уже несколько месяцев идет обсуждение, стоит ли добавить к их возне с корабликами еще и новые наборы для раскрашивания. Кажется, они все же на них перейдут».

— «И хана нашим финансам. Это же ужасно, Блум!» — возопила я, воздевая в воздух копыта – «Никаких новых платьев, курточек и пальто! Никаких попонок и туфелек детям! Никаких посиделок в Кафе! Зато в игрушечных солдатиках будем ходить по колено!».

— «Ну, пока их негде хранить, поэтому пока этот кошмар откладывается. Но только пока» — коварно усмехнулась пегаска, подтягивая седельные сумки покрепче к бокам – «Я, кстати, тоже такой наборчик себе присмотрела».

— «О, нет! Tu quoque, Блуми? И ты?!»[15].

— «А что? Я там тоже буду присутствовать» — задрав нос, Нэттл гордо огляделась окрест, словно пытаясь высмотреть поджидавших ее журналистов – «Представляешь? Коллекционный набор с моей фигуркой! Это же… Это просто отпад!».

Головы сидевших на лавочках, и просто слонявшихся туда и сюда, начали поворачиваться в нашу сторону. Но хуже всего было то, что на нас уставились и гармошки объективов примитивных фотокамер.

— «Это заразно! Это очень заразно!» — в отчаянии завопила я, вскакивая со скамейки. Ударили в воздух распахнувшиеся крылья, и обалдевшая от такого поворота рыжуха успела лишь пискнуть, в мгновение ока оказавшись высоко в воздухе, перехваченная под брюшком ногами уволакивавшей ее куда-то пегаски – «Блуми, тебя заразили! Через укус! Я читала про такое в комиксах Хая!».

— «Скраппи, такого не может быть» — попробовала было протестовать та, но добилась лишь того, что ее попросту подбросили в воздухе, перевернули, и оставшийся путь она провела вверх ногами, прижатая к моей сопевшей от напряжения тушке – «Это же комиксы, ты же сама над ними смеялась».

— «Иногда популярная литература не врет!» — убежденно заявила я, направляясь в сторону окраины Кантерлота. Там, за городскими стенами, вырос новый квартал, где вышедшая в принцепс-кентурионы Блуми сняла себе комнату, переехав из ненавистного ей общежития, слишком сильно напоминавшего о том, как жила она до тех пор, пока в ее жизни не появилась одна пятнистая сумасшедшая – «Тебя явно покусал этот маньяк, поэтому ты ничего не помнишь, и не можешь сказать, есть на тебе следы укусов, или нет. Поэтому необходима проверка. Внимательная, вдумчивая, очень подробная проверка, Блум. И будь спокойна – я спасу тебя от заражения этими жуткими мыслями об игрушках!».

Что ж, проверка и в самом деле состоялась, и мы лишь успели закрыть за собой дверь, как я начала срывать с рыжей пегаски седельные сумки, путаясь в прочных ремешках, и буквально захлебываясь в запахах, исходивших от усталой, оттрубившей двойную смену на службе кобылы. Впрочем, та тоже не отставала, и надышавшись исходившими от меня запахами угрозы и вожделения, сама зашвырнула меня на постель, с которой мы вскоре рухнули обратно на пол. Может, это была подступающая весна, а может, непредвиденная (по крайней мере, мною) жеребость вновь одарила меня таким коктейлем из гормонов, что крышу рвало даже у самых стойких, кому я, наверняка, успела уже надоесть. Рыча и кусая друг друга в загривки, мы катались по полу, сшибая стулья и грохоча копытами по гудевшим доскам, стараясь подмять, подгрести под себя сопротивляющееся тело любовницы, наслаждаясь ощущением двигавшихся под шкурами мышц, твердостью закаменевших сосков, и влажными звуками соприкасающихся промежностей. Свиваясь в один непрерывно двигавшийся, стонавший клубок, мы до боли вжимались друг в друга, раскинув ноги в популярной, пускай и не слишком удобной, но безумно возбуждающей, на мой взгляд, позе, которую опытные кобылы называли иностранным словом «трибадизм», а не слишком опытные, вроде меня – попросту «ножницами». Кто бы ни придумал это название, в чувстве юмора ему отказать было сложно, и судя по удовлетворенному пыхтению и постаныванию обнимавшей меня рыжухи, ей было абсолютно плевать, как называлось то безумие, которое связало нас, свивая в единое целое. Наконец, наши силы иссякли, и мы развалились на переворошенной кровати, утомленно вытянувшись на измятых простынях. Убирать постель или идти в душ, который был общий на всем этаже, было откровенно лень, поэтому мы прикрылись моими крыльями, завернувшись в них словно в кокон из пуха и перьев, чему немало способствовала и прохлада, царившая в доме. Я ведь уже писала, что наши четвероногие потомки придерживались спартанского образа жизни, когда дело касалось температур – по крайней мере, жители городов, ведь в любом приличном домике земнопони часто бывало натоплено так, что с мороза было и не продохнуть.

— «Теплая постель, любимая рядом, и полизушки перед сном. Безо всяких грифонов. Все дежурство мечтала об этом» — призналась Блуми. Вместо того, чтобы уснуть, как и полагалось любому уважающему себя партнеру по кровати, она таращила сонные глаза в потолок, вместе со мною разглядывая стены из красного кирпича и массивные потолочные балки, каждая из которых была увешана самыми разными сумками, картонками, вешалками и просто плечиками для многочисленных нарядов, количество которых все увеличивалось после наших набегов на бутик поношенных одежд. По-хорошему, большую часть из них стоило бы вернуть в качестве обмена обратно, но я скорее отгрызла бы свой глупый язык, чем обидела бы эту кобылу, с сонным видом улыбавшуюся мне в щеку, не смущаясь даже шрама, кривившего рот – «Я вот всегда думала, почему жеребцы такие ленивые? Все, на что они способны даже в постели – это забраться на тебя, повозиться, заляпать все вокруг чем-то липким, после чего уснуть».

— «Ага. Даже поговорить с ними не успеваешь» — хихикнув, поддакнула я, убирая копытом непокорную алую прядь, выбившуюся из ирокеза подруги. Регулярно подбриваемые виски наконец превратили гриву в спускающийся по темени и затылку хвост из волос, придававший ей вид лихой и опасный, заставляя меня похотливо раздувать нос всякий раз, когда я видела эдакую прическу, смахивавшую на уставные знаки отличия на шлеме Легата или принцепс-кентуриона – «То ли дело мы, правда? Если нет «того самого времени», кобылы могут описать секс со всеми нюансами и подробностями. Нам нравится то, не нравится это…».

— «А жеребцы?».

— «Жеребцы?» — усмехнулась я, задумчиво водя подбородком по шее подруги – «Они всегда помнят только то, что у них встал, а потом — все как в тумане. Гормоны бьют по мозгам с силой копыта, превращая их в движущийся орган размножения. Они и сами этого стыдятся, между прочим, потому что когда заканчивают, то это словно еще один удар тем же самым копытом, но немного помягче. У одних это происходит резко, у других чуть более растянуто во времени, но каждый раз возникает какое-то сожаление, что потратил столько времени и сил на мимолетное удовольствие. Особенно, если партнер из тех, что часто топчется по мозгам, или в постели изображает бревно. Ну, ты знаешь таких, правда? В общем да – им приходится нелегко».

— «Ох. А я и не знала… Слушай, а ты это все не придумываешь?».

— «Нет» — улыбнулась я, ощущая всю неискренность этой вежливой улыбки – «Однажды я тебе расскажу… Быть может. Или все-таки нет».

— «Почему это?».

— «Потому что не хочу, чтобы ты думала обо мне плохо».

— «Поверь, я не буду думать о тебе плохо» — повернув голову, рыжая поглядела на меня зеленым глазом, в солнечном свете искрившимся, словно изумруд – «Если ты не будешь снова драться, конечно же».

— «Это не моя тайна» — извинения за ту зиму в бурге я оставила при себе. Они бы ничем не помогли, а лишь растревожили бы нам души, поэтому молчаливое согласие было мне ответом – «Не только моя. Понимаешь?».

— «А чья?».

— «Этого я тебе сказать не могу».

— «Ну хотя бы намекни!».

— «Да? Но тогда мне придется провести проверку перед тем, как выдавать государственную тайну» — коварно усмехнулась я, вдруг поняв, как можно отвлечь эту любопытную четвероногую дамочку от той грани, за которой лежало то, чего страшилась даже я – «Очень тщательную и всестороннюю проверку. Ну-ка, переворачивайся на спину!».

— «Скра… Скраппи! Пре… Ах-хахаххахах… Прекрати!» — не выдержав, засмеялась та, пытаясь отбиваться от моей морды, уже щекотавшей губами ее живот.

— «Нет, это очень серьезное дело, дорогая!» — стараясь говорить как можно более официальным тоном, заверила ее я, поднимая голову от чьего-то мускулистого животика, вздрагивавшего под моим подбородком от смеха – «Это же очень тайная тайна, поэтому ты должна сосредоточиться, и…».

— «Скраппи! Ахахахахаха! Ну… Ну прекрати! Ох, Скраппи…».

«Интересно, а у пони есть пупок, или нет? Каждый раз забываю проверить».

В общем, ушмыгнувший куда-то супруг не оставил меня без поддержки, больше смахивающей на недобровольный, и очень строгий надзор. Но я смогла кое-как выкрутиться, нейтрализовав слишком серьезно отнесшуюся к его просьбе Блуми, и спустя очередные десять минут, наполненные сонным пыхтением, я все же угомонила вымотавшуюся за сутки кобылу, после чего, приспав счастливо похрапывавшую подругу, выскользнула из ее комнаты, отправившись по своим делам. Пупок, как ни странно, нашелся, включая положенные катышки из шерстинок внутри, и одна из основных загадок мироздания была для меня полностью решена. Так что в Школу для Одаренных Единорогов я прибыла во всеоружии – с мечом, пером и бумагой, на которой собиралась делать нужные мне пометки. А может быть, даже лекции записать, если вдруг мне повезет, и я смогу просочиться на какой-нибудь важный урок, где будущие личинки величия четвероногого народа постигают ужасные тайны мироздания, обучаясь повелевать силами, двигавшими новый для меня мир.

— «Боюсь, миссис Раг, что все гораздо более прозаично. Хотя проявления божественных сил мы тоже изучаем» — вздохнул профессор Йорсет. Явившись к назначенному сроку, я была вынуждена буквально спасаться от целой толпы четвероногих школяров, подстерегавших меня на лестнице в это вместилище тайных знаний, к которым я вдруг пожелала приобщиться, и только благодаря явившемуся по мою душу единорогу смогла прорваться через свору маленьких и не очень энтузиастов – как оказалось, им всем, по какой-то причине, до смерти (моей, наверное) хотелось узнать, что же это такое поделывала целых полгода одна пятнистая пегаска среди горных долин и ущелий. А особенно с какими чудовищными и не очень созданиями мне приходилось иметь дело, и лишь вмешательство директора школы, пообещавшего мелким рогатым энтузиастам мою тушку на растерзание в виде семинара или целого мастер-класса, спасло меня от миллиона вопросов, с которыми наседали на меня ученики.

Ну, и что я могла им ответить? Дать десять советов по лучшему расчленению какой-нибудь гончей тьмы?

— «То есть, вы здесь не изучаете магию?» — с подозрением осведомилась я. Кажется, меня тут пытались нае… обмануть, и по уже въевшейся в плоть привычке, я начала прикидывать, как же именно меня собирались вые… воспользоваться одной глупой пятнистой кобылкой – «А чем тогда тут вообще занимаются? Кроме разнузданного магического наукоблудства?».

— «Конечно же изучаем, мисс Раг» — примиряюще покивал синий единорог, внимательно разглядывая меня поверх своих очков забавной, полукруглой формы. Словно кто-то взял и расколол пополам каждую линзу. Отдельного взгляда удостоился и Кабанидзе, дремавший у меня на затылке словно статуэтка древнего божества. Обнаружив, что я вернулась домой с очередной парочкой странных существ птыц возревновал, и вот уже два с лишним месяца передвигался исключительно у меня между ушей, бдительно отслеживая любые покушения на его место – «Помните, как я говорил вам, что знания должны принадлежать всем, от единорогов до земнопони? Мы не собираемся изменять этому принципу, и пусть большая часть наших учеников обладает такой особенностью как рог, талантливым пони всегда найдется место в этих стенах».

— «Ну, это, само собой, не про меня. Хотя одна из моих новых подчиненных изучала в вашей школе какую-то там Матрицу и талисманы. Чрезвычайно бойкая кобылка, надо сказать, и совершенно безбашенная – у меня даже сложилось впечатление, что она, прямо как моя дочь, приходит в неестественное возбуждение при виде жутких и опасных вещей. Чем жутчее и опаснее – тем лучше. Думаете, стоит обратиться к ней?».

— «Отчего же? Я сам с удовольствием постараюсь удовлетворить ваш интерес к такой загадочной для вас части нашего мира, как магия» — всего пара слов выбивалась из фразы, но они же и дали понять, что единорог прекрасно все помнит. О том, что услышал на том коротком и тайном суде во дворце, и что случилось после. О наших беседах, во время которых я задавала бессистемные, казалось, вопросы об истории тех или иных открытий и изобретений. О том, кто я такая, и что произошло когда-то в замке Ириса, на краю пустынных болот – «Признаться, мне очень приятно, что вы не стали обходить стороной такую важную составляющую нашего мира. В отличие от вас, мистер Маккриди, как мне кажется, обладает более приземленным складом ума, и склонен попросту не замечать то, чего он не понимает. Не в обиду будет сказано этому приятному и в целом неглупому жеребцу».

— «Тогда – что вообще такое магия?».

— «Это все. Это источник и явление жизни» — лекторским тоном начал единорог. При виде моего копыта, ухватившегося за деревянную ручку-пенал, в которую было вставлено свежеочиненное перо, он чему-то коротко улыбнулся – «Мы можем процитировать очень много древних и современных исследователей, но пожалуй, нам стоит остановиться на академическом определении, считающимся сейчас основным. Оно гласит, что магия – это сила, которая служит источником всякой жизни, и в то же время, является ее продуктом. Надеюсь, это не слишком сложное определение для вас, миссис Раг? В противном случае мы попробуем подобрать какое-либо иное, ведь мне бы хотелось, чтобы вы хотя бы вчерне понимали, о чем далее пойдет речь».

— «Нет-нет. Это меня вполне устроит. Хоть я и не самое умное существо, но все-таки понять, что такое «самоподдерживающаяся реакция» все же сумею».

— «Отлично!» — хлопнул копытами единорог. Кажется, его искренне обрадовало, что не пришлось влезать в дебри популяризаторства и объяснять мне азы, доступные даже детсадовскому жеребенку – «Очень меткое, пусть и не совсем точное алхимическое определение. Но пусть будет так – главное, что суть вы ухватили. Что ж, тогда пойдем дальше, и определим, как же именно единороги могут взаимодействовать с магией?».

Что ж, несмотря на некоторую склонность к впадению в лекторский тон, которой грешили все, кому приходилось читать одни и те же лекции, год за годом, Бастион Йорсетс не сбивался на сложнодоступные простым смертным материи, не воспарял мыслью к небесам, но и не растекался ею по дереву, отчего слушать его было приятно, пусть и не всегда понятно. Впрочем, он быстро замечал, когда слушавшая его кобыла теряла нить рассуждений, и возвращаясь к началу очередного постулата, тщательно его разбирал, заставляя меня чувствовать все большее уважение к этому умному жеребцу.

— «Да, вы правы. Магия, эта животворящая сила, одна – а магические искусства суть способы работы с этим обозримым океаном силы. Кто-то ходит по берегу, едва наступая копытами в воду, кто-то седлает волны; кто-то плывет, борясь с течением, а кто-то снаряжает корабль, чтобы бороздить просторы, или погружается в загадочную глубину. Точно так же единороги практикуют самые разные техники — способы взаимодействия с магией — от самого примитивного высвобождения внутренних сил, до сложносоставных схем-мыслеобразов. Самые сильные маги действуют почти интуитивно, но если мы сможем рассмотреть их действия так, чтобы увидеть их все за доли секунды, то мы поймем, насколько сложными могут быть эти схемы, и насколько умело они оперируют десятками, а иногда и сотнями глифов одновременно. Многим единорогам в наше время довольно и самых простых действий с магией, чтобы чувствовать себя вполне комфортно в современном обществе, моя дорогая. Но это не значит, что само взаимодействие с магией для всех настолько легко, как можно подумать. Причин, по которым каждому единорогу подходит тот или иной подход, очень много – предрасположенность, тип и строение рога, и даже сама среда, в которой он рос. Одним достаточно практиковать практически детскую схему «взгляд-образ-мысль», не посягая на нечто большее, другим же приходится проводить много времени в библиотеках и учебных заведениях, чтобы изучить свою природу, и научиться пользоваться своим даром».

— «Хорошо. Это понятно. Магию можно «видеть», хотя это часто просто синоним слова «ощутить». Но как тогда выглядит сама магия? Что такое глифы? Как их можно увидеть, и могут ли это делать только единороги?».

— «У вас вопросов больше чем у жеребенка, моя дорогая. Тогда позвольте задать вам вопрос — вы когда-нибудь смотрели на небо? Нет-нет, я серьезен. Видели вы при этом едва заметные точки и червячки, которые вдруг становятся видимыми, и следуют за движением ваших глаз? Помните, как трудно удержать на них взгляд? Для того, чтобы видеть магию, необходимо такое же единение напряжения и расслабленности, пристальной расфокусированности взгляда, чтобы увидеть то, что не видят другие. Представьте себе, что у вас в кармане или седельной сумочке в любой момент времени находится кисея из паутины, которую плетут мастера из Седельной Арабики. Вы можете взмахнуть ей, накинув на интересующий вас предмет, и с помощью узоров из тончайших нитей добиться того или иного эффекта – и примерно так работает магия, по крайней мере, для адептов Классической школы магических искусств».

— «Значит, глиф – это какой-то узор?».

— «Не совсем. Представьте себе полупрозрачные трехмерные геометрические фигуры. Каждая из них, сама по себе, и называется «глиф», и воздействует определенным способом на реальность. Например, самый простой и базовый вариант, которому учат жеребят – это простейшие трехмерные фигуры, вроде кубиков. Куб, пирамидка, и постепенно более сложные фигуры».

— «То есть, это как игра в кубики?».

— «Упрощенно. На базовом уровне, для жеребят».

— «Шатрандж?»

— «Позволю высказать свое мнение, что это скучнейшая игра, в которой каменно-застывшие фигуры сосредоточены на тактике и стратегии в пределах ограниченной доски».

— «И это по-вашему скучно?».

— «Конечно. Ограниченная неизменным количеством клеток плоскость с фигурами, способными на один-единственный вид действий – уже из этого описания вы поймете, что количество доступных ходов и ситуаций может быть исчислено, проанализировано, и избраны самые выигрышные стратегии и ходы. Вам по-прежнему кажется это увлекательным?».

— «Ну, с такой точки зрения…» — решив было возразить, я осеклась, вспомнив про виденные когда-то Древним книги по шахматному искусству, в которых обсасывались какие-то частности начала, середины и конца партий, в конце концов, доводя до читателей основную мысль о том, что нужно не мудрствовать лукаво, а использовать уже проверенные, «исчисленные», как сказал этот единорог, наиболее выигрышные стратегии и ходы – «Тогда, пожалуй, вы правы. Для новичка все будет казаться новым и неизведанным, в то время как для гроссмейстера результат будет известен еще в начале партии».

— «Прекрасно! А теперь представьте, что вы играете в трехмерный шатрандж, когда фигуры располагаются не в одной плоскости, а в пространстве. Ситуация усложнилась, не так ли? Но давайте пойдем дальше, и представим, что количество и расстановку фигур в нем вы измысливаете и составляете сами, пользуясь какими-то основными принципами, но не ограничивая себя ничем. Дело становится интереснее, не правда ли?».

— «Хммм… Тогда победа или поражение будет зависеть от того, насколько силен единорог» — недоверчиво хмыкнула я, непроизвольно тряхнув порядком уставшей от ведения заметок ногой – «Я ведь тоже могу намыслить такое…».

— «Разве? А если вам попадется умный или просто опытный оппонент? Думаете, что большое количество примитивных фигур принесет вам победу? Представьте, что вы жонглируете хотя бы несколькими кубиками, подбрасывая их в воздух – что произойдет, если их будет становиться все больше и больше? Опытный и ловкий единорог, поднаторевший в сложных плетениях, просто дождется, когда вы растянете свою вязь, и несколькими точными ударами обрушит все ваше плетение, пока вы будете копаться, распыляя внимание между всеми созданными вами глифами».

— «Поняла. Действительно, это я понимаю, и могу представить. Сложно биться с вооруженным дубинкой врагом, размахивая огромной, цепляющейся за все вокруг занавеской».

— «Браво! Очень меткое наблюдение. А хотите еще усложним всю ситуацию?».

— «Да куда уж сложнее?».

— «Да-да. Представьте себе конструктор, в котором вы сами определяете даже форму ваших фигур. Да, это уже не базовый уровень, а пороговый и выше – когда становится понятным, выйдет из единорога толк, или он так и останется пони с рогом, владеющим базовыми глифами».

— «Многим и этого достаточно» — вздохнула я, вспоминая многих пони нашего городка. Да и в Легионе было достаточно тех, кто сидел на заднице ровно, укладываясь в необходимый минимум для рогатого легионера.

— «К сожалению. Наше общество пришло к тому, что просто базового телекинеза уже достаточно для того, чтобы спокойно существовать. Хотя еще тысячу лет назад такого единорога не взяли бы и в прислугу хороших домов».

— «А что там с уровнем выше?».

— «А дальше идут продвинутый, профессиональный, после чего — настоящий маг или волшебник. Это те, кто постиг не просто базовые плетения и обращение с ними, как риттеры, но и сам способен их менять».

— «Да уж, если риттеры освоили «просто базовые» заклинания, то чего можно ждать от всяких там магов?» — задумчиво пробурчала я, делая очередные пометки, листов с которыми становилось все больше и больше — «А что такое Фарифаранская вязь?».

— «Давайте определимся с понятиями. Мы узнали о глифах, не так ли? И то, как выглядит каждый из этих глифов, сколько их и какой сложности сочетания они образуют, их расположение в пространстве и способ взаимодействия, называется словом «вязь». А теперь представьте, что вы способны менять форму глифов. Нет, не кардинально, иначе это превратит вашу вязь в путаницу, и нарушит стройность течений магических каналов, их расположение и взаимосвязь… Но не будем углубляться в детали. Так вот, глифы можно изменять и усложнять, добиваясь от них поразительных эффектов. Пример – куб, иначе «гексаэдр». Глиф устойчивости, базовости, основательности и остановки. Основной кирпичик для основы, устойчивого или прекращающего что-либо заклинания. Для продвинутого уровня довольно, чтобы единорог мог свободно их создавать, и без проблем оперировать в составе других заклинаний. Вы понимаете?».

— «Да, конечно. Владение чем-либо не задумываясь, как хорошо тренированный боец».

— «Я рад, что вы так точно понимаете мои мысли. Но представьте, что будет, если мы отнесемся к нему более вдумчиво к этому кубу? Что он такое? Многогранник, не так ли? Но тогда, справедливо спросим мы, что будет, если изменить количество его граней?».

— «Мы получим другую фигуру. Либо полностью другую, сделав его пирамидой, либо… Хммм».

— «Ну-ну. И что же?».

— «Неужели получим другие свойства, или усиление его базовых свойств?».

— «Браво! Браво! О, и почему жестокая судьба не забросила вас в тело представителя нашего вида?!» – воздев копыта, простонал Бастион Йорсетс – «А ведь понимание этой дефиниции есть уже переходный-пороговый уровень. И именно от того, с каким количеством преобразований базовых глифов, рано или поздно приходит к своим учителям единорог, можно сказать, выйдет из него толк в будущем, или он так и останется обывателем с десятком наработанных заклинаний для работы и жизни. Это как озарение, как вспышка понимания – я помню этот миг по себе, помню ту легкость, с которой становится легко дышать, как ощущаешь магию, которая гудящим потоком вдруг врывается в твое тело по новым, открывшимся вдруг каналам, а горизонт возможного раздвигается, словно необъятное небо! Простите старика за его сентиментальность… Так вот, возвращаясь к кубам – вы поняли, что их можно менять. И там, где был куб, вдруг появляется многогранник. Из простого и скучного кирпича-гексаэдра можно сделать в том числе додекаэдр – глиф с двенадцатью гранями. Так же, как вместо пирамид, не задумываясь, опытный единорог творит октаэдры, являющиеся, по сути, сдвоенными пирамидками, не только удваивая силу каждого глифа, но и получая возможность сопрягать его с несколькими другими, добиваясь поразительного эффекта».

— «Это и в самом деле поразительно, профессор Йорсетс. Но ведь фигура с двенадцатью гранями может быть разной, насколько я знаю…».

— «И вновь вы задаете очень правильные вопросы, мисс Раг. Но для полного понимания и пользования этим знанием нужно овладеть комбинаторикой – искусством сопряжения граней глифов. И это уже уровень магов и волшебников. Ведь тот же додэкаэдр может быть как ромбо, так и пентагондодекаэдром. И каждый тип взаимодействия и построения глифов, отличающийся определенной базовой структурой, называется «плетение» или «вязь». Например, Рифейское плетение состоит из таких вот базовых фигур, собранных в определенной последовательности. Пусть фигуры усложнены, но последовательность глифов уже исчислена, и вам нужно просто комбинировать их в нужной последовательности, чтобы окружить себя холодом или теплом. А форма, которую вы решите придать вашему заклинанию, послужит ему своеобразной оболочкой – защитная сфера теплоты, противостоящая холоду, или лед, собранный в острый наконечник копья».

— «Значит, базовые элементы… А ведь при должном воображении и усердии, из пирамидок можно вылепить и кубик, и шар. И если единорог научился пространственному мышлению, чем не могли похвастаться даже многие представители нашего вида, то это значит, что он может творить все, что угодно, имея базовые элементы как полотно, на котором может писать широкими мазками, не заботясь о том, какие элементы использует. Или наоборот, собирая их в такие чудовищно сложные схемы, что каждая из них будет самодостаточным конструктом, в котором части целого будут обладать своими собственными свойствами, которые можно использовать в любой момент. Это уже просто какая-то самонастраивающаяся система, которую можно применить к чему-либо, и она сама приспособится к нужной задаче – останется только с настройками поиграться».

Повисла неловкая пауза, и в кабинете установилась напряженная тишина.

— «Да. Это так» – профессор протер очки и водрузив их на нос, внимательно поглядел на меня, не забыв и приоткрывшего глаза Кабанидзе, настороженно зыркнувшего вокруг между моих ушей – «Когда единорог становится настолько умен и силен, что может творить из того, что ему придет в голову, сообразуясь лишь с собственными целями и количеством магии, которую может через себя пропустить, выдержав могучую пульсацию лей-линий мира. Когда базовые элементы его плетения не имеют порой ничего общего со стандартными элементами в форме кубов или пирамид, представляя собою сложные пространственные элементы, форма которых может быть любой, абсолютно любой, ставя в тупик любого, кто сможет найти в себе силы увидеть его. И это и есть Фарифаранская вязь. Не то чтобы тайная, но попросту недоступная пониманию большинства».

— «Как интересно…» — задумавшись, буркнула я. Быть может, моя фантазия и не шла ни в какое сравнение со способностями супруга, чьими романами, как я слышала, зачитывалась кобылья часть нашей огромной страны, но представить себе все сказанное я как-то сумела. И от представившегося просто захватывало дух, а в теле и впрямь появлялась какая-то легкость, от которой хотелось взмахнуть крыльями, и помчаться вперед, навстречу бескрайнему небу. Или поднатужиться, и поднять какой-нибудь дом. Или ударить копытами друг о друга, зажигая между ними ослепительный шар света. Или… — «Да, это и в самом деле прекрасно. Ведь наш вид магии не знал. Представляете? Придумывал самые странные ритуалы, окунался с головой в религию, засрал весь мир настолько, что уже нечем было дышать, нечего пить и нечем питаться. Затевал преступные войны, под конец даже прекратив прикрывать ханжеской ложью желание отобрать у окружающих последнее, чтобы протянуть еще один лишний день. Но если ваше определение магии верно, если все так и есть…».

— «То что же?» — слегка прищурился на меня профессор Йорсетс, за обманчивой мягкостью голоса которого я уловила внутреннее напряжение. Интересно, а его тоже, как причастному к этой тайне, снабдили каким-нибудь специальным заклинанием, способным быстренько отправить в небытие осколок древнего зла, задержавшегося в этом мире, если он почувствует прямую и неприкрытую угрозу для остальных?

— «Тогда вы живете в прекрасном мире, мистер Бастион. В мире, где есть справедливость, которой не было у нас» — обдумывая эту мысль, с подкупающей искренностью выдохнула я, слепо глядя в огонь. Да, наши потомки экономили на отоплении, но кажется, зная о некоторых особенностях своей гостьи, директор школы хорошо подготовился, и в его кабинете было тепло – «Когда отнять что-то у другого означает отдать что-то самому. Когда сделанное тобою обязательно вернется к тебе, усилившись во сто крат. Когда вы все связаны друг с другом в гигантском Круге Жизни, и смерть одного лишь начало чего-то другого. Это… Это прекрасно, профессор. Это та самая Высшая Справедливость, о которой мечтали создавшие вас. И я столкнулась с нею, когда делала ужасные вещи. Да, некоторые из них называли удивительными, некоторые даже невозможными, но все они были ужасны. И за каждую из них я платила сполна, не скупясь и не оправдывая себя».

— «Это очень необычное мнение, дорогая Скраппи» — заметил единорог. Его рог тихо звякнул, подхватывая чайник телекинезом, и в запах сгоравших в камине сосновых чурочек вплелась сладковатая, травяная, осенняя нота. Запах скошенных трав и костров из опавшей листвы – «И я ценю, что вы поделились им со мной».

— «Забавно. Я только сейчас поняла, что могла бы стать единорогом. То есть, смогла бы это принять. Видеть что-то, чего не видят другие. Ощущать то, что недоступно другим. Наверное, я бы и сейчас согласилась – даже в обмен на крылья. Даже став самой простой единорожкой, которой доступен лишь свет и телекинез, или еще что-то по мелочи. Представляете?».

— «Ах, тогда вам стоит прочитать «Песнь о Джокависе Светлом». Это прекрасный образчик доэквестрийских поэм, считающийся хорошим примером, который используют при обучении единорогов, когда хотят показать их отличие от остальных видов пони» — жеребец лишь вежливо улыбнулся, хотя мне почему-то не понравилось то напряжение, которое почудилось в глубине его глаз — «Хорошо, допустим, что такое могло и случиться. И что бы тогда произошло?».

— «Многое пошло бы по-другому» — призналась я, двумя копытами беря свою чашку. Пар от горячего чая окутывал мою голову, похожий на табачный дурман – «Я бы действовала по-другому. Многие вещи бы случились или наоборот, не произошли. Знаете, о чем я подумала? Что я бы сфокусировалась на телекинезе. Это простое заклинание, верно?».

— «Конечно. Базовое. Ему учат жеребят едва ли не с той поры, когда их рог выдаст первую искру. А почему же именно оно?».

— «Потому что это была бы основа, профессор. Одна моя подчиненная, погибшая когда-то в бою, просила меня развивать не только силу или ловкость в полете, но и ум. Увы, ум – не мышцы, накачать его вряд ли возможно, но я не так давно поняла, что знания и опыт, какими бы они ни были, всегда несут нам какой-то урок».

— «Узнаю сентенции[16] вернувшейся Повелительницы Ночи» — с уважением склонил голову жеребец, вновь добавляя чай в свою и мою чашку – «И это каким-то образом может быть применено к телекинезу?».

— «Конечно. Как с помощью телекинеза нагреть вот этот чайник, к примеру?» — усмехнувшись, я осторожно втянула в себя обжигающе-горячий чай, оставлявший на губах кисловатый привкус осенних ягод, похожий на вкус слез – «Разве что поставить на огонь. Но что есть телекинез, как не передвижение чего-либо в пространстве? А зная о том, что температура предмета напрямую зависит от скорости колебания, то есть движения частиц, из которых оно создано, кто-нибудь умный вполне может создать такую сборку глифов, которые будет ускорять колебания составляющих предмета, тем самым придумав, как нагревать предметы без огня».

— «Теория Хуфсмана-Шольца. Интересно, интересно…» — помолчав, негромко проговорил единорог, глядя вместе со мною в огонь, полыхавший за белым, непрозрачным каминным экраном – «И вы придумали это сами, или услышали от кого-нибудь вроде мисс Синс?».

— «Это просто фантазия, мистер Йорсетс» — отвлекаясь от собственных мыслей, пожала плечами я – «Даже если отвлечься от этих бредней глупой пегаски – сколько можно всего насовершать, если сосредоточиться на телекинезе, как средстве манипулирования реальностью? Левитация, когда поднимаешь саму себя. Соединение конструкций с помощью сжатия и вращения. Передвижение самой себя с помощью сферы телекинеза. Да просто помощь пони, попавшим в беду – сколько можно было бы хорошего совершить с помощью магии! Но мне она недоступна, поэтому не нужно так волноваться по этому поводу, хорошо? Я же вижу, какие у вас стали отсутствующие глаза, профессор, поэтому прошу вас, не переживайте. В конце концов, обратиться к вам за консультацией мне посоветовала сама принцесса Селестия».

— «Да, я знаю… То есть, я предполагал, что Ее Высочество может принять такое решение».

— «Ага. А что тогда не так с Ашей Синс?» — сделав вид, что не заметила обмолвки, невинно осведомилась я. Вот и доверяй после этого умникам. Вечно пытаются обмануть!

— «О, я помню эту энергичную кобылку. Она не была единорогом, но мы все прекрасно помним, каким одержимым учеником она являлась. И идеи, которые она высказывала, чем-то напоминали те, о которых вы, вскользь, только что упомянули. Вы точно с нею это не обсуждали?».

— «Вроде бы нет. А стоит?».

— «Делайте это очень осторожно, мисс Раг. Иначе я не могу предсказать, что случится, если вдруг вы решите объединить ваши усилия на почве магических изысканий» — вздохнул единорог, с видом полнейшей покорности судьбе отставляя в сторону опустевшую чашку – «Помнится, одной из ее отчетных работ было создание портала на луну».

Я подавилась остатками чая, и выпучила глаза на усмехнувшемуся чему-то единорога.

— «Инициативная группа под ее копытоводством решила проверить правдивость древних легенд. К счастью, никто не пострадал, и мы успели вмешаться до того, как их всех унесло потоком воздуха через открытый портал».

— «Какая… милая… пони…» — прокашляла я, по привычке бросая взгляд на дверь, словно там все еще находился, как некогда, приставленный ко мне пони из Соколиной, которого я намеревалась послать обратно в казармы, с совершенно четкими инструкциями по поводу одной гнедой земнопони и набором крепких кандалов.

— «О, ее экзаменационная работа все еще хранится у нас. В особом хранилище, конечно же, на особом учете» — решил окончательно добить меня Бастион. Кажется, ему доставляло физическое наслаждение созерцание моих округлившихся глаз и нарастающей паники – «Она придумала целый корсет из проводов и связанных с ним накопытников, с помощью которых намеревалась собирать магию, пропитывающую земнопони, и с помощью концентрированных выбросов заставлять растения расти буквально на глазах».

— «Ну, это звучит как неплохой план…» — осторожно откликнулась я, прикидывая, как быстро я успею добраться до входа, а оттуда – до казарм, с их камерами и цепями.

— «Конечно, теоретические выкладки были безупречными, и в конце концов, все остались живы, и даже не сильно пострадали… Хотя испытательнице этого устройства пришлось провести в новом госпитале Крылатых Целителей около двух недель, потому что никто не знал, как лечить магическое истощение у земнопони».

— «Вот же blyad!».

— «Я уверен, что не стоит так переживать, миссис Раг. В конце концов, цели у нее были самые благие».

— «Ага. Но вот только теперь она подобралась к одному мечу, случайно попавшему мне в копыта… Ладно. Либо он отрежет ей ноги, либо она разберет его на запчасти – в любом случае одной из двух проблем будет меньше. Кстати, а Целители тут при чем?».

— «Потому что это была задача как раз их профиля» — вздохнул профессор, глядя на темнеющее окно. Звякнула магия, и задернувшиеся шторы надежно скрыли от нас зажигающиеся огни большого города, в то время как вспыхнувшие лампы на световых кристаллах добавили кабинету уюта – «Как любопытно – даже самые странные решения нашей принцессы, какими бы непонятными они ни казались простакам, рано или поздно оказываются единственно верными».

— «Да, я ощутила это на себе, когда мне требовалась медицинская помощь» — подумав пару секунд, я все же решила донести до своей дражайшей создательницы все те извинения и слова благодарности, которые она не захотела услышать от меня лично. Ну не могло такого быть, чтобы пони, посвященный в такую тайну, не отчитывался перед ней – «Спасибо им, и вам, как куратору всего этого проекта. Надеюсь, что моя помощь была хоть немного полезной».

— «Была? Вы решили оставить сотрудничество с этой новой больницей?» — остро взглянул на меня единорог.

— «Нет, но… Я уже не командующая Легионом, и поэтому вряд ли смогу позволить себе лечиться в этом заведении…».

— «А как это меняет суть того соглашения, что госпиталь заключил с вами, миссис Раг?» — сложив копыта домиком возле рта, поинтересовался профессор, и у меня возникло нехорошее ощущение, что мою голову решили вывернуть наизнанку, как не опоросившуюся в срок свиноматку – «Вы можете сменить службу, работу, вообще уйти на покой, но мне кажется, невозможно переоценить все то, о чем вы нам сообщили за все эти годы. Даже если не вдаваться в подробности, крупицы оставшихся у вас знаний дали серьезный толчок по стольким направлениям сразу, что конкурирующие с Целителями медицинские организации и ордена были буквально ошарашены таким количеством прорывов в лечении заболеваний без применения магии. Ведь еще до недавнего времени мы полагали, что сердечная недостаточность является естественным исходом для тех, кто от рождения обладает слабым сердцем и никак не могли предположить, что кора синкорны или мякоть шипастых яблок способны предотвратить образование тромбов, ответственных за сердечный коллапс! И кто бы мог предположить, что мозговой удар, приводящий к самым тяжелым последствиям вроде парализации, может быть вызван кусочками опухолей, находящихся в совершенно других частях организма?».

— «Но это же просто разрозненные факты, профессор! Не какая-нибудь доказательная база, и не инструкция! Просто воспоминания о каких-то отдельных фактах».

— «Не страшно. Абсолютно не страшно, миссис Раг. Вы знаете, я однажды шел по парку, и увидел лежавшую на скамейке кобылу. Я часто видел ее там, и каждый раз она выглядела слабее, чем прежде. Но она каждый раз приходила туда, чтобы погулять со своим жеребенком. И в тот злополучный день я решил подойти и проведать, как у нее дела».

Я молчала, ощущая, что услышу что-то ужасное.

— «Увы, было уже поздно. Она лежала там, и я помню нитку мутной слюны, стекавшей из приоткрытого рта. Это был поньский крак, дорогая Скраппи – тот самый, от которого вы избавили одну из своих соседок по городку. И тот самый, который мы даже не представляли, как лечить или хотя бы вовремя обнаружить, пока вы не сказали про овеществленную сущность, пожиравшую вашу подругу».

— «Так это был не монстр, а просто болезнь?!» — взволнованно приподнялась я. Мои ноги дрожали от нахлынувших воспоминаний о полутемной палате, и жутком создании, пожиравшем Дэрпи снаружи и изнутри.

— «Полагаю, все вместе. И только благодаря вашему рассказу – не инструкции, заметьте! – мы поняли, куда нужно смотреть. Мы привлекли к исследованиям предсказателей и специалистов по парафизическим сущностям, выяснив, какие заболевания привлекают этих паразитов, и тем самым совершили прорыв в области предсказания, диагностики и лечения нескольких тяжелых заболеваний. Ну, и множество инструментов, с которыми привыкли иметь дело ушедшие тоже произвели в медицине Эквестрии тихий фурор. Поэтому вспоминайте, миссис Раг, вспоминайте и не волнуйтесь – мы проверим каждую идею и сами создадим доказательную базу под каждым исследованием. Но главное – мы спасаем столько жизней пони, что обслуживание вас и всей вашей семьи выглядит на этом фоне просто как дань уважения вашему бескорыстию. Ведь я помню те пункты, которые вы попросили добавить в тот договор».

— «Я просто хотела, чтобы знания и воспоминания из прошлого помогали всем пони» — съежившись в кресле, тихо ответила я. Бескорыстие? Неоценимая помощь? Нет-нет-нет, это говорили про какую-то другую пони. Не про меня.

— «И они помогают, миссис Раг» — поднявшись, единорог ободряюще дотронулся до моего плеча, после чего оглянулся на гулко ударившие часы – «О, вы только подумайте, как летит время! Быть может, вы не откажете мне в удовольствии, и присоединитесь ко мне во время вечернего собрания учеников?».

— «А… Это обязательно?» — я неуверенно покосилась на дверь, словно подозревая, что за нею прячется толпа, жаждущая крови невинных – «Что я могу им рассказать?».

— «Не беспокойтесь, это неформальное мероприятие. Мы просто собираемся, и обсуждаем все, что накопилось за день…».

— «Ох, простите, у меня есть еще один маленький вопрос. «Дверной», как называли его мои соотечественники, потому что задавался он в последний момент, в дверях».

— «Конечно же. Спрашивайте без сомнений».

— «У… одной… моей… подруги…» — запинаясь, начала я, не зная, как подступиться к тому, что терзало меня все эти два года – «Она… Видит магию. Вот».

— «Видит?» — поднял брови единорог.

— «Ну, она… Она описывает это как серые линии, которые мерцают и двигаются вокруг магически усиленных предметов. Понимаете? Вокруг предметов, магических ловушек и иногда даже вокруг рога что-то колдующих единорогов».

— «Ах, эта подруга…» — спрятав улыбку, протянул единорог, заставив меня еще больше нахмуриться в попытке понять, что же именно он заподозрил, и где же меня подвел мой болтливый язык. По его милости я ощущала себя залетевшей от приятеля малолеткой, пытающейся обмануть старого гинеколога – «Ну, тогда вам бы следовало поискать рог у нее самой. Знаете, сейчас в моде такие прически, что иногда земнопони от единорога не отличишь».

— «Ага. А крылья тоже оторвать, чтобы не мешали научные выводы делать?» — насупилась я.

— «Так она еще и пегас?» — развеселился Бастион Йорсетс, по-видимому, сочтя все не более чем шуткой или расхожей легендой – «Скажите, а она не рассказывала вам, получалось ли что-нибудь эдакое у нее самой?».

— «Ну, профессор…» — решив, что надо мной решили поиздеваться, я запыхтела не хуже голодного хомячка – «А вы вообще в курсе, сколько усилий нужно приложить для того, чтобы сломать любому умнику колено?».

— «Дайте подумать… Примерно от двух до шести фунтов на квадратный дюйм, в зависимости от вида противостоящего вам пони» — как ни в чем ни бывало откликнулся единорог, заставив уже меня застыть с ужасно глупым выражением морды – «А вы уверены в том, что вам необходима эта информация?».

— «Я уже ни в чем не уверена, мистер Йорсетс. Даже в том, что делают с моим телом, когда я сдаю анализы или участвую в этих странных экспериментах. Но они, хотя бы, не такие живодерские, как у той команды «ученых», которые пытались обследовать меня в Сталлионграде. И я надеюсь, что они все же принесут пользу пони».

— «Эти эксперименты действительно очень важны» — уверил меня жеребец, помогая мне влезть в мою курточку. Странный обычай, если подумать – очень мало где в этом мире я встречала общественные гардеробы, или похожие на них места. Разве что в театре, и нескольких присутственных местах. Похоже, что пони еще не привыкли к такому массовому ношению одежды, предпочитая по старинке устраивать развесистые вешалки в нишах возле дверей – «Именно из-за них столько блестящих ученых стремятся поучаствовать в них, или ознакомиться с их результатами. Я понимаю, что для тех, кто не обладает возможностью погрузиться в непередаваемый мир красок, который дарует нам магия, будет очень сложно понять, как это необычно – видеть лишенный магии предмет. Или пони. Это настоящая дыра в пространстве и времени, и глядя на нее в первый раз испытываешь настоящую оторопь, словно заглядываешь в глубокий колодец…».

«Магию можно увидеть».

Эта мысль тяжело билась в моей голове все то время, пока мы шли по лестницам и коридорам, заполненным возвращающимися с последних лекций учениками. Увлекающийся по натуре, как и все единороги, Бастион Йорсетс все разглагольствовал о том, как весело и загадочно исследовать такой провал в мироздании, как одна пятнистая пегаска, которую не иначе как судьба забросила в жадные копыта рогатых исследователей, стремящихся заглянуть за грань реальности, чтобы узнать, что расположено там, в непередаваемой черной глубине.

— «Так значит, ее все-таки можно разглядеть?» — возвращаясь к волнующему меня вопросу, я решила не давать этому единорожьему умнику уйти от ответа – «Только пожалуйста, не обманывайте такую глупенькую пегаску, как я. Поймите, профессор – это настолько новая вещь для меня, настолько волнующий столп мироздания, правду о котором не знали ваши… предшественники, назовем их так, что я хочу выяснить, что же все-таки это такое».

«Не говоря уже о моей воображаемой подруге».

— «Хорошо. Да, ее можно увидеть» — поколебавшись, все-таки откликнулся жеребец. Наморщив лоб, он о чем-то подумал, и по тому, как расцвела его рогатая морда я поняла, что сейчас меня снова начнут водить за нос – «Иначе как бы мы оперировали с глифами, не говоря уже о прочих, более древних и не таких удобных методах использования магии? Но что навело вас на эту мысль?».

— «Вы, моя подруга и даже принцессы – вы все, когда сам язык выдавал вас оговорками. «Видеть», «смотреть», «рассматривать» — все это по отдельности можно было считать синонимами, но чем дальше, тем больше я была уверена, что это все говорится неспроста. Вы видите магию, но скрываете это, или просто не распространяетесь об этом остальным».

— «Ах, как все-таки несправедлива бывает судьба. Вас бы в тело какой-нибудь единорожки, пусть даже самой слабосильной – о, какую ученицу я мог бы получить!» — снова посетовал профессор. Все больше и больше учеников шло мимо нас, и я заметила, что путь в полутемных коридорах им приходилось освещать себе самостоятельно, поддерживая разноцветные шарики магии на кончиках их рогов, что выглядело как неплохая тренировка на магическую выносливость – «Хорошо, миссис Раг, давайте я объясню это на одном интересном примере. Вспомните пожалуйста, как выглядит ночное небо».

— «Красиво. В мое время не было видно столько звезд из-за светового загрязнения от громадных городов, раскинувшихся на сотни миль. Представьте, я никогда не представляла, что звезд может быть столько».

— «А что, если я скажу, что ничего этого нет?» – хитро ухмыльнулся пожилой единорог, кивками отвечая на приветствия учеников. Очередной коридор школы был шире и забирал влево, давая понять, что мы очутились в одном из грибообразных корпусов, напоминающих огромную, приплющенную башню – «Ни этого черного неба, ни серебряных гвоздиков звезд? Что если поднять голову, то мы увидим миллиарды разноцветных огней, сливающихся в чарующие разум фигуры и знаки, над расшифровкой которых столетиями бьются нумерологи, предсказатели и рунорезы? Что черное небо, если разглядывать его через призму магических сил, вдруг обретает небывалую глубину и цвет, описать который попросту невозможно? Вы, верно, сочли бы меня сумасшедшим – и так было еще восемь или девять сотен лет назад. Пегасы и земнопони, не говоря уже о прочих видах существ, не могли поверить в то, что они всего лишь слепцы, копытами и лапами ощупывающие невидимые для них картины, стараясь по шероховатости краски понять, что же на ней изображено. Но разум победил предрассудки, особенно когда ученые существа отбросили разногласия, и вскоре те же грифоны смогли изобрести насыщенные магией линзы, через которые, размыто и очень поверхностно, смогли посмотреть на мир так, как смотрят на него единороги. Я понимаю, что сама концепция подобного вида покажется вам странной…».

— «Нет. Не покажется. Мы… Ушедшие всегда задумывались, как бы выглядели «братья по разуму», которых они ждали со звезд. И как бы они смотрели на мир. Поэтому мысль о каком-нибудь существе, который воспринимает окружающую реальность в виде теплового излучения от предметов и тел, не кажется мне чем-то из ряда вон выходящим. Особенно когда я убедилась в том, что магия существует – так почему бы вам не видеть мир посредством нее?».

— «Замечательно! Не откажетесь повторить это прекрасное сравнение перед студентами?».

— «Возможно. А что такое Бездна?» — как бы ни улыбался мне мистер Йорсетс, я не дала сбить себя с мысли, к которой мы вплотную подошли, как к дверям, возле которых нас ожидала симпатичная голубая кобылка. На ее форме был приколот какой-то значок – староста курса, быть может?

— «О, Бездна…» — единорог сразу притух и даже зачем-то оглянулся, словно ожидая, что нечто ужасное вот-вот покажется из-за угла – «Эта древняя легенда, которую мы узнали от пегасов. Ну, по крайней мере, мы считали, что это легенда. «Невообразимо огромный колодец, в который падают несчастные души погибших или живших недостойно, чтобы навсегда сгинуть в голодной тьме? Ха-ха, какая глупость!» — думали мы. Долго думали, поколениями не верили в эту легенду, посмеиваясь над крылатыми соотечественниками, и одобрительно поглядывали на принцессу Селестию, догадавшуюся использовать страхи воинственных крылатых пони, чтобы усмирить их, и влить в наше общество».

— «Не колодец. Воронка из черного песка. Громадная, как континент» — пробормотала я, скользя взглядом по теням, лежащим в альковах полутемного коридора. Где-то позади огоньки жеребят и подростков сливались в настоящую реку из светлячков, двигавшуюся в сторону тех же дверей, возле которых остановились и мы — «А теперь, значит, поверили?».

— «Несколько лет назад. После событий в замке Ириса. И после того, как начали вас изучать» — от этих слов ерничать сразу перехотелось. Как и от того тона, которым это было произнесено – «В мистере Маккриди это проявляется меньше, хотя и есть определенное сходство паттернов, что отмечают многие исследователи. Понимаете, магия есть даже в ваших телах – иначе они бы не смогли существовать. Но есть внутри вас еще что-то, что лучшие умы Эквестрии пока не могут полностью осознать. Мы назвали это явление Великим Аттрактором – нечто невообразимо могучее и огромное, всасывающее в себя магию, поглощающее ее без следа. Кое-кто из предсказателей даже высказал теорию о том, что наш интерес к Бездне вызвал ее интерес к нам и мы сами, своими копытами обрекли единорогов на то, что терзало некогда пегасий народ».

— «Если долго всматриваться в бездну, бездна начнет всматриваться в тебя» — прошептала я, слепо глядя на реку огоньков, стремившихся к распахнувшимся дверям зала. Словно души ушедших, громадной воронкой закручивающихся и стремящихся ввысь. И темнота вокруг, в которой таилось что-то ужасное.

— «Звучит довольно мрачно» — передернулся жеребец. Медленно повернув голову, я встретилась с ним взглядом, отметив, какими встревоженными выглядят его глаза – «Новые методы лечения магического истощения и перенасыщения, новые заклинания, устойчивые к магии материалы, приборы и устройства – все это слишком интересное и перспективное направление работ, чтобы от него отказаться. По крайней мере для тех, кто силен духом, и не боится того, что увидел».

— «И все это можно изобрести всего лишь исследовав анализы одной глупой пегаски?» — не слишком поверила я.

— «Исследуя вас, дорогая Скраппи» — чему-то невесело усмехнулся единорог. Глаза его при этом оставались такими же колючими и настороженными – «Ведь вы не являетесь каким-то ключом к этой Бездне. Бездна находится в вас самой».

## Глава 18 - "Найди свой путь" - часть 3

Все началось с этого разговора. Даже по прошествии стольких лет я уверена в этом, как и в первый день. Казалось, все прошло хорошо, и меня даже не сильно терзали каверзными вопросами, как я опасалась – мне удалось избежать подробностей кровавой резни, с моей подачи устроенной грифонами монстрам, переведя их внимание на необычных существ, которых я повстречала. С детской непосредственностью они выпытывали у меня подробности о захватившем их воображение Торге, о свинобразах и костяных вепрях. Рассказ о мегалорфинах и таззаргонах привел их в настоящий восторг, на фоне которого как-то потерялись упоминания о гончих тьмы и прочих ужасных существах. Выслушав под занавес отредактированную страшилку про монстра из перьев, пробить которые было непросто даже зачарованным клинком, они шумно покинули зал, отправившись кто на ужин, а кто, как я подозревала, в библиотеку, чтобы отыскать подробности обо всех этих загадочных существах, и судя по покровительственным усмешкам сопровождавших их профессоров, те и не думали запрещать им сидеть там хоть до самого утра. От этого места, пусть я и увидела лишь малую его часть, у меня остались довольно теплые воспоминания, и я не смогла отказать настойчивым просьбам профессора Йорсета, пообещав выступить с серией лекций и предложений о том, как можно расширить применение магии в повседневной жизни. Этой идеей единорог загорелся услышав упоминания о телефонах, телевизорах и прочих технических штучках, часть которых можно было бы воссоздать уже сейчас, пускай и не сразу. Те же самые гелиографы — солнечные телеграфы — привели его в настоящий восторг, которым я не могла не заразиться, услышав от него наскоро придуманный вариант, использующий магию единорогов. В этом профессор был прав, поэтому расстались мы одухотворенные и вполне довольные друг другом, поэтому на моей мордочке еще долго красовалась так нечасто посещавшая ее улыбка, с которой я вломилась в приемную Ее Высочества, куда меня вызвала одна из ее секретарей.

- «В честь основания Понивилля, Ее Высочество посылает его жителям поздравления и подарок в честь круглой даты. Вот, это письма для всех крупных семейств этого городка, и отдельно для его основателей, семейства рода Эпплов. Это послание мэру, а это – оригинал указа о даровании семейству Эппл земель возле Вечнодикого леса…» — я осторожно подняла рамку с тяжелым стеклом, скрывающим за собой порядком потрескавшийся свиток бумаги с рассыпанным по нему бисером мелкого рогописного почерка. Буквы на нем были слишком малы и снабжены слишком большим количеством завитушек, чтобы я могла понять, что там к чему, хотя название городка было выведено торжественно, «с титлом», обозначая тем самым, что это название будет известно всем пони, и его нельзя будет изменить. Видимо, какие-то юридические заморочки столетней давности, решила я, запихивая рамку обратно в проложенный сеном ящик. Иначе бы не потребовалось отсылать оригинал в Понивилль. Но от его основания прошло около ста лет – очень мало по меркам пони, привыкших к сотням спокойных лет без потрясений, крупных войн и катастроф, и мне казалось, что вряд ли выросло уже поколение, что решилось бы положить хвост на указы принцессы.

Или же все-таки нет?

— «Понимаю. Это нужно нести аккуратно» — вспомнив о всех приколах своей косоглазой подруги, я улыбнулась. Нет, донести эту почту она, конечно же, донесет… Но лучше не испытывать судьбу, и не давать поводов для лишних тревог этой доброй и симпатичной кобылке. Так решили когда-то жители нашего городка, и я была готова первой подставить плечо, как когда-то, помогая ей во всем.

— «Все верно. Местная почта не слишком надежна, поэтому мы посылаем курьера».

— «Местная почта не хуже, чем в любом другом месте, мисс Минт» — парировала я, забирая со стола увесистую «курьерскую» сумку. Нести ее полагалось на животе, засунув крылья в специальные лямки, застегивавшиеся на спине – «Просто довольно своеобразная. Местный колорит, так сказать».

— «Как скажете. Тогда, быть может, вы передадите местному почтальону предназначенное для нее письмо?».

— «Конечно» — слегка удивившись, я забрала длинный и узкий конверт, внутри которого угадывался свиток бумаги, на ощупь не менее десяти копыт длиной – «Передать лично?».

— «Копыто в копыто» — отметив что-то в блокноте, подтвердила Минт. Стоя передо мной, она странно замялась, и делая какие-то пометки, упорно старалась не встречаться со мною глазами, словно пытаясь оттянуть неприятный момент – «И еще, мисс Раг…».

— «Еще какое-то поручение?» — мне показалось, что мой голос вдруг прозвучал очень хрипло и неестественно.

— «Да, можно и так сказать» — наконец, решившись, она подняла голову, и глядя куда-то поверх моих ушей, произнесла – «Вам не следует торопиться обратно».

Казалось, время на секунду остановилось.

— «Не торопиться?» — медленно, по слогам произнесла я каждое слово. Каждое чувствовалось на губах черным льдом, обдирающим не хуже наждачной бумаги.

Изгнание.

Ссылка.

«Как я и боялась. Как я и говорила. Разве это не так?».

«Нет!» - мысленно рявкнула я, ощущая, как напряглось горло, как судорожно сжался рот, стараясь задавить, не дать вырваться стону – «Мы спокойно поговорили, и мне приказали оставаться здесь, в Кантерлоте! Что же могло измениться?!».

«Ты стала попросту не нужна».

— «Да, мисс Раг» — видя, что я буквально окаменела, Минт покосилась по сторонам, после чего сочувственно погладила меня по плечу, сделав вид, что оправляет на мне белоснежную рабочую блузку – «Но мы уверены, что это ненадолго, и вскоре все разрешится. Мы с вами работали всего пару месяцев, и нам всем было очень приятно узнать, что вы и ваш образ, расписанный в газетах, не имеете ничего общего. И нам будет очень приятно увидеть вас вновь».

Если бы не пара тихих смешков из-за соседних столов, я могла бы и поверить в эти слова.

Вот так вот и выкидывают из города, Твайли. Примерно как тебя, если ты помнишь свое первое изгнание из Королевской библиотеки в глушь, в Понивилль — городок, которому едва-едва сотню минуло или меньше. Новострой по меркам жителей Эквестрии, хотя для меня было непонятно, почему всего тысяча лет считается таким уж большим сроком для пони. Впрочем, если можно было судить по историческим книгам, до образования этой крупной страны в известной части мира творилось дискорд знает что — облачные полисы вовсю конкурировали с королевствами единорогов и свободными городами земнопони, подвергаясь нападениям то грифонов, то яков, то еще хрен знает кого. Погода вела себя как хотела, разноцветные жители окрестных земель объединялись по наличию рога или крыльев, а также отсутствию оних. И это не говоря уже о чудовищах, пасущихся в каждом лесу и роях перевертышей, то и дело опустошавших целые города. Да, после такого и в самом деле научишься ценить каждый год, прожитый в спокойствии, сытости и довольстве. Естественно, была еще и «не совсем официальная» история, части которой я находила то в одной книге, то в другой, рассказывающая про Древние Королевства, в которых правили могучие аликорны, и в каждом из этих рассказов все заканчивалось очень мрачно, когда не поделившие что-то рогокрылые существа устраивали настоящий экстерминатус всему, что не успевало убраться подальше от сцепившихся в схватке могучих существ. Сколько во всем этом было правды, а сколько вымысла, судить я не бралась, да и приказ принцессы, пусть и устный, другого толкования не допускал — он был очень в стиле Селестии, то и дело отправлявшей меня в Понивилль на предмет подумать над своим поведением, но в чем было дело теперь, выяснить я не смогла.

Не исключено, что ей все-таки доложили о моей эскападе в Мэйнхеттене.

— «Мы собираемся, мисс…» — я не помнила имен воспитательниц, поскольку почти все они служили лишь ширмой для Луны, по мнению которой, лишь она могла знать (или помнить) о том, как воспитывать двух юных, непоседливых и порядком шкодливых фестралов. Поэтому решила не сушить себе голову, выясняя имя очередной строгой дамы, старательно гнавшей с морды сонно-недоуменное выражение, и продолжила свою деструктивную деятельность, открывая и закрывая шкафы в детских комнатах, куда вломилась с напором пьяного кентуриона, штурмующего очередной кабачок – «Отъезд в Понивилль. Приказ Ее Высочества. Не поможете нам собраться?».

— «Действительно? На ночь глядя?» — кажется, мне не поверили, поэтому пришлось вернуться к сложенным сумкам, чтобы со вздохом показать большой и важный свиток с золотыми подковками печатей канцелярии принцессы – «И конечно же, распоряжение о принце и принцессе об этом имеются?».

— «О ком?» — от такого заявления я на секунду выпала в осадок. Принц и принцесса? Пусть даже мои малыши и были признаны принцессами, войдя в ее коллекцию необходимых ей для чего-то пони, которую, согласно традициям древности, назвали Королевским Домом, но титулование? Нет, я считала это совершенно излишним. Как, впрочем, и Луна, никогда не обращавшаяся таким образом к малышам – «Санни? Берри? Вы опять в тронном зале игрались, и залезали на трон?».

— «Это не смешно, мисс Раг» — чопорно поджала губы единорожка, глядя, как я кидаю в разномастные сумки стопки детских вещей – «Вы должны быть образцом для своих детей. Стать их другом. Исследовать ваши отношения, пытаться понять их, осознать высокое значение родственных связей, а не прививать непочтительность к нашим повелительницам».

— «Когда мои дети смогут жить в этом мире самостоятельно, находить себе еду и платить аренду за жилье – вот тогда я и буду с ними «дружить»! А до тех пор они — мелкие паразитирующие иждивенцы, поэтому будут делать то, что я им говорю!» — огрызнулась я, с трудом затягивая лямки на рюкзачке. Краем глаза я следила за Берри, которая уже нацелилась на важный документ с целью отгрызть от него такие забавные блестящие висюльки – «Вот, кстати, наглядный пример. Берри! Берри, маленькая зараза! Вот сейчас кто-то получит по заднице!».

— «Мисс Раг! Вы просто ужасная мать!».

— «Возможно, мисс. Возможно» — наконец упаковав все, до чего смогла дотянуться, я облегченно выдохнула, и присела возле получившейся кучи вещей, прикидывая, смогу ли я дотащить их до Понивилля. По всему выходило, что нет, поэтому следовало срочно представить, где можно будет найти носильщиков в столь поздний час. Ну, или оставить часть из этой груды на месте – «Но я их мать. А как сказала мне Ее Высочество принцесса Луна, никто не может посягать на мои решения, на мою семью, на мой табун. Даже принцессы».

Путь до Понивилля прошел без приключений. Засыпанный снегом, наш маленький городок походил на игрушечный, и я с удовольствием вдыхала морозный воздух, насыщенный запахами дерева, дыма из труб, домашней еды и сушеного сена, вместе с тем, ощущая что-то странное на их фоне – что-то недоброе, мрачное, словно далекая гроза, чей запах доносится с первыми порывами ветра. Это был запах располагавшегося вокруг Вечнодикого леса. Запах дикого зверя – усмиренного, но не смирившегося, и выжидающего подходящий момент. Хотя мой взгляд то и дело цеплялся за изменения в облике городишки, превратившегося в небольшой городок. Центр окружавшего нас захолустья, он понемногу становился значимым центром окрестных земель и подъезжая к городу, я не без удивления увидела широкую лесную прогалину, разрезавшую окультуренную часть Вечнодикого, подступавшую к нашему городку, за которой виднелись укрытые снегом спины холмов, тянувшихся в сторону Белохвостья. Даже змеившаяся между ними тропа превратилась в настоящую дорогу, и это говорило о том, что наше захолустье уже перестало быть таковым. Правда, радоваться этому или огорчаться, я так и не решила.

Городок еще немного разросся, но не вширь, а вглубь, если можно было так описать этот процесс. Все же ближе к Вечнодикому строиться пока не решались, а потому поляны, овраги и рощицы, еще недавно отделявшие друг от друга дома, понемногу менялись новыми домиками, которые занимали приехавшие в наш Понивилль. Увы, вместе с ними в уже привычный «пряничный» стиль нашего городка пришла и другая архитектура, единственным представителем которой до этого я считала большой небоскреб аж пяти или семи этажей в высоту. К моему несказанному удовлетворению эта высотка, «творчески переработанная» пегасами Понивилля, все-таки рухнула в процессе постройки — семиэтажный небоскреб больше напоминавший набор стропил, поставленных пьяными земнопонями как попало и набитых под завязку облаками той или иной степени плотности; разве что первые этажа два и половина третьего построенные опытным инженером-единорогом, были похожи на дом. О значимости этого события свидетельствовало множество рого и копытописных заявлений, которыми пестрела доска объявлений возле вокзала. Мнения по поводу произошедшего, как водится, разделились, но больше всего мне понравилась сухая, но не лишенная добродушной иронии резолюция мэра, в которой та уведомляла крылатых доморощенных архитекторов о том, что фонды на постройку этого здания и оплату трудов инженера-единорога вычерпаны до дна на несколько лет вперед, в связи с чем она предлагала соорудить на месте рухнувшего колосса памятник пегасьей строительной мысли – в назидание потомкам, так сказать.

Другим изменением, но уже не таким приятным, были странные украшения, похожие на деревянные маски, развешанные на перекрестках и стенах некоторых домов. Большие и маленькие, они напоминали мумифицированные головы лошадей, обтянутые высохшей, пергаментной кожей, а их слепые глазницы и кривившиеся рты казались мне безмолвным предупреждением о чем-то недобром, засвидетельствованном на каждой странными иероглифическими знаками. Эти маски выглядели настолько отталкивающими, что я не смогла найти в себе силы даже приблизиться к каждой из них, а вывешенная на столбе, возле входа на платформу, заставила меня затормозить, словно кто-то приклеил мои копыта к скрипевшему снегу. Глупость, конечно, скажешь ты, Твайли – а я в тот момент здорово струхнула, ощутив, как внутри меня поднимается настоящая паника, толкавшая меня прочь от этой недоброй штуковины, от одного вида которой в моем животе появлялся тяжелый и липкий комок. «Становишься истеричкой, Скраппи» — попеняла я сама себе, но решила не ломать свою психику хребтом о колено – кто знает, какие еще выверты может устроить мне мой организм, так удачно отправленный супругом на отдых? – поэтому просто попятилась, и не сводя глаз с опасной и недоброй штуковины, отправилась домой долгим окружным путем, всякий раз обходя стороной неприятные мне украшения.

Я положила себе обязательно выяснить у окружающих, что это за новая придумка такая, и кто ее решил отчудить.

Знакомых в городке было мало. Зима для огромной аграрной страны — это время, свободное от работ. Благодаря заботливому и мудрому правлению солнечной принцессы, традиционная бескормица зимы и весны обходили стороной разноцветный четвероногий народ, имевший вдоволь запасов, чтобы без проблем дождаться нового урожая. Но и зимой пони не сидели на месте. Кто-то отдыхал от трудов, кто-то занимался хозяйством, а самые работящие и неугомонные находили себе сезонную подработку в больших городах, или нанимались в артели. Так что зима была довольно сонным временем, и я совершенно не удивилась, что мои знакомые разлетелись и разъехались кто куда. Пинки и Эпплджек уехали к своим новоявленным родственникам, над чем я долго смеялась, вспомнив, чей ночной визит к одной старой хранительнице семейной генеалогии стал причиной объединения этих земнопоньских родов. Рэрити проводила зиму в Кантерлоте, занятая каким-то тайным проектом, о котором она обещала мне рассказать, в то время как Дэш, вместе с Флаттершай, отправилась с новой принцессой «за брюликами», как я называла про себя эти поездки в крошечную северную страну. Оставшись без плотной опеки своей погодной пегаски, погода вела себя как хотела, тропинки порядком засыпало, и в мэрию мы ввалились уже порядком продрогшие, даже несмотря на теплые курточки и шарфы, закрывавшие наши носы. Сдав мэру срочную корреспонденцию, я отправилась на поиски Дэрпи, найти которую оказалось не менее сложно, чем отсутствующую Дэш. В общем, помотавшись по городку, сдалась, и вернувшись домой, с крайне недовольным и невыспавшимся видом баюкала под крыльями близнецов. Как и в предыдущие наши вылазки в родной городок, который я, несмотря ни на что, считала своей настоящей маленькой родиной, они ушли в настоящий отрыв и вспомнив строгую воспитательницу-единорожку, я могла их понять. Конечно, следить за детьми стоило лучше, но кажется, сама того не подозревая, я оказалась поборницей классического «английского» воспитания, предоставлявшего ребенку возможность самому, на своем собственном опыте убедиться в том, что взрослые правы, и поедание, к примеру, сосулек, грозит не только заболевшим горлышком, но и прилипшим к ним языком. В общем, урок должен был пойти детишкам на пользу, если так можно было вообще говорить о маленькой рыжей хулиганке с наглыми зелеными глазёнками, туманившимися от слез из-за того, что боли в горле не давали наброситься и сжевать все те незамысловатые лакомства, которые приготовила для жеребят Бабуля. Что ж, закономерным было и то, что долго крепиться я не смогла, и спустя какое-то время бодро рысила по городку в поисках аптеки, некогда располагавшейся где-то между ратушей и часовой башней. По пути я не отказала себе в удовольствии заглянуть в новый чайный магазин, открывшийся на том месте, где я искала запропастившегося куда-то фармацевта – горьковатые ароматы трав накладывались на еще не выветрившиеся до конца запахи порошков и облаток, странным образом сочетаясь с ними, породив пугающее покалывание и слюноотделение у меня во рту. Облатки – те самые, которые я отдала Селестии – вновь пришли мне на ум, и пришлось постараться, чтобы взять себя в копыта, не начав тут же, не сходя с этого места, требовать у хозяйки обналичить врачебный рецепт.

— «Доброе утро» — улыбнулась мне вишневая пони. Ее ухоженная шерстка; короткая, зачесанная на правую сторону грива приятного розового цвета, подбритые виски и голубой шейный платок безо всяких слов выдавал в ней приезжую из большого города. Светло-голубые глаза смотрели внимательно, но без раздражающей настойчивости, пряча в глубине искорки смешинок. Или это падавший снег так искрился на окнах? – «Одну минутку. Присаживайтесь за столик, и я скоро к вам подойду. Вафли вон в том шкафу».

В магазине я была одна, других клиентов пока тоже не наблюдалось, но я решила не привередничать – я никогда не привередничала в Понивилле. Попадая сюда, я сбрасывала с себя все то, что можно назвать невидимой одеждой или слоями, которыми мы окутываем, закрываем себя, попадая в общество самых разных пони. Но здесь, рядом с Вечнодиким, словно грозовая туча темневшим на горизонте, можно было быть самой собой, и опустившись за столик, я ощутила, как понемногу расправляются прижатые к бокам крылья, а голова уже не пытается держаться так прямо, сохраняя до судорог в шее бравую выправку бывшего легионера. Снегопад вновь усилился, скрыв за белой пеленой окружающий нас городок, оставляя лишь большое окно и полог кружащихся за ним снежинок. Было уютно, и присев за один из трех крошечных столиков, я с удовольствием разглядывала обстановку, наслаждаясь запахами летнего разнотравья. Никакого камня – только дерево, шкафы и полки, на которых стояли многочисленные банки, мешочки и разноцветные картонные коробки, снабженные небольшими, загадочными ярлыками. Весь второй этаж, куда вела довольно крутая лестница, тоже был завален ящиками и мешками, распространявшими сладковато-кислые ароматы сушеных фруктов. Удивительным образом смешиваясь с запахом горевших на люстре свечей, он заставлял голову слегка покруживаться, а сердце сжиматься в ожидании чего-то хорошего, необычного, удивительного, словно в праздничную ночь Согревающего Очага. На широком столе у окна я заметила открытые сумки, в которых лежали груды маленьких пакетиков из тонкой, коричневатой материи, а стоявшие рядом аптекарские весы и многочисленные совочки не оставляли сомнений, что здесь торгуют не только мелко нарезанным чайным листом. Что ж, оставалось лишь порадоваться, что новые правители Камелу не обманули, и такая важная часть импорта как чай, вновь возвращалась в Эквестрию. С удивлением озираясь по сторонам, я почти не обратила внимания на звон колокольчика у двери, с которым в лавку вошел еще кто-то, кутаясь в коричневый плащ с капюшоном, слишком увлеченная наблюдением за вишневой кобылой. Та неторопливо ходила по лавке с крошечным чайником, длинной-предлинной ложечкой набирая из банок и коробочек чай, смешивая разные виды его и сорта, то и дело принюхиваясь к получившемуся в результате. Наконец она кивнула кому-то у меня за спиной, после чего передо мной появились две чашки и крошечный молочник, которые она быстрым и привычно ловким движением поставила на столик.

— «Попробуйте. Я думаю, что не ошиблась с «приветственной» чашкой» — улыбалась она спокойно, не заискивающе, чем грешили многие продавцы в больших городах, вынужденные бороться за покупателей. Но сама речь ее говорила о том, что приехала эта пони недавно, хотя уже и избавилась от городской привычки, рожденной необходимостью, обращаться к окружающим официально, называя каждого мистером или мисс – «Вначале попробуйте свежезаваренный, а затем добавьте молока. Уверена, вы оцените контраст».

Горчащая кислинка вечнозеленой хвои, горечь нагретой солнцем смолы и жар летнего бора – все смешалось в этом напитке, от которого, казалось, склеятся губы. Но второй глоток вышел мягче, когда к запаху и вкусу летнего леса добавилась жирная, маслянистая сладость грибов – казалось, я буквально ощутила на своих губах скользкие шляпки маслят, выглядывавших из-под еловых веток, опустившихся до самой земли. Не в силах что-то произнести, я вновь сделала большой глоток из маленькой чашки, до глубины души пораженная тем, как много запахов и вкусов можно вместить в один-единственный напиток, не имевший ничего общего с чаем. По крайней мере, мне так показалось, пока вишневая пони не наполнила вновь мой бокал, на треть разбавив напиток водой и густым молоком.

— «Вот, попробуйте».

— «Это просто удивительно» — наконец смогла выдохнуть я. Хвоя скрылась под холодом снега, густыми шапками лежавшем на разлапистых ветках. Теперь это был зимний лес – горчинка и запах влажного дерева, тающий снег на губах и кусочки льда, хрустящие на зубах. Съеденная сосулька, кислый запах стальных полозьев санок, холодная свежесть поздней зимы – вот что было в каждом глотке, и пусть их было немного, но каждый я смаковала, как самое дорогое вино – «Я никогда не пробовала ничего подобного!».

— «Все вокруг нас – это магия, и мы творим магию, меняя мир под себя, рогами, копытами, и крыльями» — улыбнулась земнопони. Я заметила, что она вновь подняла голову, заглянув поверх моего плеча, и кивнула другому покупателю. Судя по перестуку копыт, тот неторопливо прохаживался вдоль полок, глядя на коллекцию разнообразных чайников, от маленьких заварных до больших, сияющих надраенной медью – «Поэтому составление чая тоже в какой-то мере магия. Особенная магия земнопони. Вам понравилось?».

— «Да. Это было… бесподобно» — ничуть не покривив душой, призналась я, заглянув в быстро опустевшую чашку. Интересно, и почему такой мастер отправилась в наш медвежий угол вместо того, чтобы блистать в одном из больших городов? А впрочем, какая разница. Каждому может надоесть и Мэйнхеттен, и Кантерлот, поэтому решила, что интересоваться будет просто невежливо – «Вы настоящий художник вкусов, мисс…».

— «Жасмин Лиф. А вы?».

— «Скраппи. Скраппи Раг» — сзади послышался какой-то шорох и шум, словно упавший с полки мешок был подхвачен у самого пола, и с хрустом сушеных листьев отправлен на свое знакомое место. Впрочем, это была уже не моя забота, но даже захваченная пришедшей в голову мыслью, я подумала, что нужно будет покупать только то, что лежало в стеклянных банках, и еще не падало на пол магазина – «Да, это настоящее волшебство. Скажите, а ведь чай может быть не только вкусным, но и полезным, верно?».

— «Все верно, мисс Раг. Чай всегда полезен, поверьте моему опыту».

— «Давайте просто Скраппи. Или Раг».

— «Хорошо. Тогда – просто Лиф» — кивнула вишневая пони, вновь направившись к полкам – «Кажется, я о вас что-то слышала от жителей этого городка».

— «Серьезно?» — насторожилась я.

— «Да. Кажется, что-то хорошее» — успокоила меня голубоглазая кобыла, запуская свою замечательную ложечку то в один, то в другой мешочек на полках – «Ты же знаешь, что здесь живет новая принцесса Эквестрии, и целых шесть ее подруг-героинь? О них конечно говорят вообще все, но я уверена, что слышала кое-что и о тебе. В таких небольших городках пони живут очень дружно, и тут невозможно оставаться в стороне от других».

— «Возможно» — я решила не углубляться в дебри этого разговора, вызывавшего у меня нарастающее раздражение, которое я старательно прятала глубоко внутри, и вновь свернула на то, с чего начинала – «Лиф, я про пользу чая не просто так спросила, чтобы сделать тебе приятное, или разговор поддержать. Дело в том, что я искала аптеку, которая была тут несколько лет назад, но раз уж вместо нее попала к тебе, то подумала – может быть, ты сможешь смешать какой-нибудь полезный и вкусный чай для жеребят?».

— «Аптека теперь переехала в госпиталь, поэтому я и приобрела этот магазин. Но я думаю, что тоже смогу тебе помочь» — кажется, даже обрадовалась вишневая, доставая из-под прилавка картонку, и направляясь к весам – «Это для твоих детей? Сколько им лет?».

— «Конечно. Им три года. Болит горло. Простыли, когда наелись сосулек по пути со станции» — улыбаясь, коротко ответила я, глядя на то, с какой сноровкой кобыла снует по своим владениям, высыпая чай на тарелки весов то из одного, то из другого мешочка. Запах был достаточно интересным, хотя и слишком приторным, на мой взгляд, но я решила довериться профессионалу, хотя и ощущала неприятное покалывание под хвостом при мысли о том, сколько битов на это потребуется – «Ну, ты же знаешь, какими неугомонными бывают малыши. Сколько ни говори «Нельзя!» — все равно сделают, пока сами не ощутят на себе все последствия».

— «Тогда вот этот им подойдет. Черный Бархатный из Седельной Арабики будет основой. Немного корицы и барбариса для бодрости… И не забыть про розовые тянучки. Ах, и чуть-чуть шоколадной крошки, как пожелание скорейшего выздоровления».

— «Спасибо» — засунув любопытный бежевый нос в пакетик, я вновь вдохнула запах этого удивательного чая, и в самом деле пахнущего жвачкой, сладостями и чем-то бодрящим, словно детский праздник. Но была в этом и какая-то холодная нотка, заставившая меня вспомнить о первых октябрятских линейках перед школой, когда летнее еще солнце соперничало с прохладным осенним ветерком, игравшимся с красными галстуками и значками, приколотыми на лацканы детских пиджачков – «А что за холодок?».

— «Чуточку перечной мяты – как напоминание о зиме. И о том, что нужно слушаться маму».

— «О, ты права, как никогда!».

— «Тогда всего доброго, Раг» — забирая выложенные на прилавок биты, попрощалась Жасмин Лиф, как-то игриво взглянув на меня, словно пытаясь взглядом проникнуть под мою потрепанную, видавшую виды курточку с бахромой – «Заходи еще – я обязательно составлю для тебя замечательный чай, который будет полезен и тебе, и маффину в твоей печке».

— «Ээээ… А откуда ты… Спасибо» — проблеяла я, и попятившись к двери, едва не снесла притихшего покупателя, не отсвечивая, толкущегося возле шкафа с чайниками и котелками. Вот ведь выдумщики четвероногие! Не могли беременность еще как-нибудь позатейливее обозвать! – «Обязательно. Всенепременно. Спасибомнеужепора!».

— «Малина».

— «Что?».

— «Малиновый» — увидев, как я резко остановилась, едва не уткнувшись носом в звякнувшую колокольчиком дверь, вишневая земнопони вновь хитренько улыбнулась, задумчиво проведя глазами по полкам своего ароматного чайного царства – «Теперь я знаю, с каким вкусом будет наш следующий чай».

Да, стоило мне вернуться в наш небольшой городок, как я сразу же ощутила, как отличаются живущие здесь от жителей Мэйнхеттена и Кантерлота. Было в них что-то такое, что нельзя было выразить вот так, сразу, но я все же ощущала это отличие где-то внутри. Словно каждый знал и умел чуточку больше других пони, или просто был уверен в себе и своих силах, проживая под крылышком новой принцессы. Понивилльцы уже считали наш город твоей вотчиной Твайли, и от этого становилось слегка не по себе – словно что-то незыблемое поменялось в мироздании, но к добру или к худу это произошло, понять я так и не смогла.

Впрочем, в тот день меня тяготили другие заботы, одной из которых был поиск аптеки, которая и в самом деле обнаружилась в приемном крыле нашего госпиталя, куда я резво доскакала, уже привычно забыв про наличие крыльев. Но к госпиталю, желтевшему за пеленой снега, я подходила с оглядкой, то и дело оборачиваясь и замирая на полдороги. Да, за эти месяцы моя паранойя притихла, убаюканная мелочными заботами и сладостным ничегонеделанием, но теперь я вдруг очень четко почувствовала, а не увидела или услышала, что за мною стали следить. Это чувство было неприятным, сродни холодку от кинжала, таящегося под чьим-то плащом. Оно изводило, царапая поджавшиеся внутренности, напоминая о том, что я, в своем детском бунте, быть может, и решила расслабиться, но просто так эти рогокрылые тираны ничего обычно не затевают, и поэтому…

«Поэтому это может быть соглядатай Селестии, решившей выяснить, как отреагирует теперь уже ее (пусть и временно) ученица. Ну, или что-то подобное – не будем наступать Твайлайт на любимую мозоль. Кстати, интересно, на копытах бывают мозоли?» — размышляла я, бредя по коридору госпиталя Понивилля. Размышление на отвлеченные темы – вот что позволяло мне не срываться в психоз, не бегать по потолку, и не носиться с визгом по коридорам, требуя спасти от неизвестного существа, наверняка задумавшего что-то недоброе. А иначе для чего ему было так настойчиво преследовать меня даже здесь, в переполненном здании местной двухэтажной больнички. Зима приносила с собой не только отдых, но и многочисленные травмы, простуду, не говоря уже о прочих заболеваниях, поэтому очередь в аптечный киоск была для меня как нельзя кстати. Как и удобнейшие выгнутые зеркала, укрепленные над потолком на каждом повороте каждого коридора. Они позволяли не сталкиваться поворачивавшим за угол персоналу и пациентам, но именно благодаря им я и заметила мелькавший позади меня коричневый балахон, издалека похожий на тряпку, или большой и грубый мешок. Кажется, преследователь решил подобраться поближе, и я лихорадочно задергала глазами по сторонам в попытке найти хоть что-нибудь острое неподалеку... Но коричневый балахон пропал. Еще секунду назад я видела его краем глаза, скрывающимся за углом – и вот его уже нет. Осталось лишь какое-то неприятное ощущение неправильности в теле, и я положила себе тотчас же отправляться домой, где на дне большой сумки меня ждало несколько вещей, которые я захватила с собой.

Похоже, что мне понадобятся как минимум некоторые из них.

Задерживаться в госпитале я не стала, и приобретя парочку порошков от простуды, рванулась домой, подняв крыльями небольшую снежную бурю. Плевать, что меня могли отследить. Плевать, что любой мог узнать о том, куда я направлялась. Главное – это было добраться домой и предупредить родственников, после чего прочесать весь городок, чтобы найти эту наглую сволочь, решившую за мной последить. А затем… Затем – взять за волосатое вымя суровым легионерским копытом и вдумчиво порасспрашивать, кто это у нас завелся такой любопытный. Ощущение, что даже в собственном городке, у себя дома, я не могла чувствовать себя в безопасности, вначале испугало меня, это так – но затем пришло ощущение негодования, быстро перешедшее в лютую злобу. Кто бы там ни пытался меня разыскать, он должен был получить то, к чему так стремился – но, говоря словами принцессы, зачастую важны не намерения, а получившийся результат.

И именно этим результатом должна была стать наша недобровольная встреча.

— «Ба! Дед! Никто не приходил?!» — заорала я с порога, вламываясь в дом. И не подумав сбросить курточку, я отправилась в большую комнату на первом, с облегчением увидев своих родных за столом. Дети явно чувствовали себя лучше благодаря горячему чаю с вареньем, к которому я незамедлила присоединить свои покупки, после чего с облегчением опустилась возле стола, прижимая к себе скакавших как лягушата детей.

— «Нет, милая. А кто должен был тебя встретить?» — удивилась старая земнопони.

— «Никто. Просто…» — я на секунду задумалась, но нежелание тревожить кого-то своими проблемами мгновенно развеялось, словно дым при мысли о том, что неведение об опасности лишь увеличивает ее силу. Поэтому вздохнула, и рубанула с плеча – «Дело в том, что за мной следили. Некто в длинном коричневом плаще с капюшоном – словно мешок от картошки на все тело надет. Поэтому пожалуйста, будьте осторожнее, хорошо?».

— «Но Скраппи, дорогая – кому могла вообще прийти в голову такая мысль?» — искренне удивилась Бабуля, оглядываясь на супруга. Дремавший в кресле Дед лишь пробурчал что-то невразумительное, перекинув из одного угла рта в другой свою тяжелую трубку, но я заметила, как под густыми бровями блеснули по-прежнему острые глаза бывшего гвардейского сотника.

— «Я вот тоже хочу это выяснить. И думаю…» — огласить свою мысль я не успела. Внезапно напрягшийся сычик, до того статуэткой древнего божка сидевший на спинке дивана, вдруг подобрался, выпучил большие глаза и уставился на вздрогнувший потолок, с которого осыпалось тонко облачко деревянной трухи, просочившейся сквозь щели в досках – «Так, это что еще за нахрен?».

— «Кажется, поникен» — неодобрительно покачала головой Бабуля, взмахами полотенца отгоняя сероватую пыль от стола – «С твоим старым доспехом. Скраппи, милая, я же просила тебя не разбрасывать оружие и броню по всему дому».

— «Оставайтесь тут!» — да, я не самое умное существо, а для пони так вообще, наверное, просто тупая. Но все мои чувства буквально кричали мне, что дело тут явно нечисто, и действовать нужно  резко и быстро. Кто знает, что придет в голову неизвестному, решившему за мной последить? И кто знает, какие указание он получил от тех, кто его послал?

«Или же он сам не тот, за кого себя выдает» - от этой мысли стало совсем неуютно, и даже длинный нож для нарезки салатов, который я прихватила на кухне, в то время как близнецы были перебазированы за диван, который я, от волнения, дернула так, что едва не оторвала его тяжелую спинку. Даже я, глупенькая кобылка, могла бы назвать не меньше пяти способов выманить кого-то из дома, и уж наверняка их все знал пробравшийся в дом одержимый, если не больше. Первым среди них, как ни странно, был поджог, поэтому я не кралась и не пряталась, с грохотом взбегая по лестнице, с замиранием сердца страшась унюхать горький запах дыма. К счастью, на втором этаже нашего дома я не обнаружила ни следов разгоравшегося огня, ни запаха дыма – только поникен с тяжелой тренировочной броней сиротливо валялся посередине нашей с Графитом спальни, куда его притащили мои старики. Шлем с глухим наварным забралом сиротливо покачивался возле постели, а я уже разглядела в сгустившейся темноте и распотрошенную седельную сумку, и открытое окно, которое я сама же, по собственной глупости, приоткрыла, чтобы проветрить комнату перед сном, и выдвинутые ящики стола…

И чью-то фигуру, заполошно метнувшуюся к окну.

— «А ну, фтоять, eb tvoyu mat!» — прорычала я, прыгая к окну, в котором уже скрывалось тело беглеца, ухнувшее в сугроб под окном. Смело, конечно, учитывая мою забывчивость, из-за которой по дому и вокруг него частенько были разбросаны разные острые железяки. Признаюсь, колебалась я всего миг или два – ровно столько, сколько потребовалось на решение, остаться ли дома со своими родными, или догнать проникнувшую в дом тварь и переломать ей все ноги, после чего, торжественно, притащить в Кантерлот. В уютную подземную тюрьму под дворцом правительницы, известной всем народам на свете за свою доброту. Эта мысль победила все остальные обещанием конца еще и не начавшегося толком изгнания, и испустив плотоядный рык, я рванулась в распахнутое окно, тормозя падение ударом распахнутых крыльев.

О том, что негодяев могло быть несколько я, конечно же, не подумала.

«Вот он!» — беглец бросился прочь от дома, уходя прочь от центральной площади, на которой уже зажгли фонари. Да, появилось у нас в городке и такое нововведение, но в тот миг мне было не до любования добравшимся до нашей мухосрани техническим прогрессом, ведь резко поворачивать и останавливаться на месте я не могла, и была вынуждена ходить расширяющимися кругами в попытке понять, куда рванет этот мерзавец. Путь удаляющейся фигуры был отмечен цепочкой следов на снегу, по которой я то настигала, то вновь теряла метавшегося внизу пони, то и дело прижимавшегося к стенам домов, вынуждая меня то спускаться, то подниматься повыше в попытках разглядеть, куда эта сволочь рванется в следующий раз. К счастью, прохожих в этот час ужина было немного, поэтому мне не грозило потерять преступника в толпе – и в то же время, это было ему на копыто, ведь никто не мог мне помочь или хотя бы предупредить своим криком о том, куда направилась жертва. Выгода уравновешивала невыгоду, силы были равны, и оставалось лишь выжидать, у кого из нас первого не выдержат нервы – думаю, ты поняла, кто оказался слабее поджилками, Твайли. Ну да, я хвалюсь на страницах этого дневника, а тогда меня подгоняло не время а страх за родных, которые остались одни-одинешеньки, не считая ухавшего мне вслед Кабанидзе, громко протестовавшего против того, что вся движуха опять проходит мимо него. Поэтому услышав мое торжествующее «Агаааа!», из переулка между домами выскочила фигура пригибающегося к земле беглеца, рванувшего строго в противоположную сторону от меня. Пикировать на него я не стала – пусть и глупая, но я все же представляла себе, что может натворить даже пирочинный ножик или изящный кинжал, подставленный под падающее сверху тело, поэтому решила попросту проследить за негодяем, зачем-то помчавшимся обратно в сторону ратуши. Обогнув ее, незнакомец выбрался на центральную улицу, где я видела его даже не вися над его головой, после чего, глупо пошарахавшись от одной лавочки до другой, шмыгнул к одному из домов, заколотив в запертую дверь.

Еще одна примета нового времени, если подумать – запертые на ночь двери домов.

— «Попался, гад!» — рыкнула я, тонной кирпичей обрушиваясь на свою жертву, стоявшую ко мне спиной, и не заметившую, как я неслышно, без привычного для пегасов голубиного хлопанья крыльями, спикировала с высоты, и пройдя почти на брюхе над заснеженной улицей, впечатала негодяя в доски двери, загудевшие от моего удара – «А ну, лежать-бояться! Копыта на землю, голову вниз!».

— «Отпусти! Отпусти, чудовище!» — пусть раздавшийся голос и был какой-то тонкий и не мужественный для гадкого взломщика и убийцы, но в тот миг меня больше поразило желтое поле телекинеза, охватившую передние ноги и грудь. Поразило и обрадовало, ведь это было уже как-то понятнее и ближе для меня, став за несколько лет той нормой, которая отодвигала назад мое прошлое, делая его пугающим сном. Это было то, с чем я собиралась справляться, пусть даже ни не понимая, что такое магия до конца, поэтому дернула ногами, сбрасывая с них телекинетический захват, и зашарила копытом по голове противника, собираясь нащупать его рог.

Но это оказалась не то чтобы противница, и не наемница, и даже не наемный убийца, как я опасалась.

— «Хартстрингс?!» — удивленно вопросила я, услышав очередной сдавленный писк, которым ознаменовался мой контакт с твердым фаллическим предметом на голове барахтавшейся подо мной кобылы. Скрипнула, открываясь, входная дверь, и мы обе невольно зажмурились от яркого света, ударившего нам в глаза не хуже иного копыта – «А тебе какого конского редиса от меня было нужно?!».

— «Лира? Раг?! Немедленно прекратите!» — чьи-то крепкие ноги постарались ухватить меня за загривок, но тут же отдернулись, стоило лишь их владелице услышать мой предостерегающий рык – «Что тут вообще происходит?!».

— «Это ты мне скажи!» — сердито фыркнула я, пытаясь одновременно удержать завозившуюся подо мной поньку, и протереть слезящиеся от света глаза – «Знаешь, что положено за проникновение в чужое жилище?».

— «Ох! Лира!» — запричитала бежевая земнопони. Ее кудрявая двухцветная грива напоминала завитки карамели или безе, отлично сочетаясь с запахом монпансье, которым пропиталась одна из кондитеров нашего городка – «Во что ты вляпалась на этот раз?».

— «Ни во что. Я просто… просто бежала. Вечерняя пробежка» — сконфуженно пропыхтела мятная кобыла. Поняв, что убежать уже не удастся, да и некуда, она насупилась, и вновь попыталась вылезти из-под меня, хотя уже и не так активно, помятуя о боли, которую испытал ее рог – «А она сама на меня набросилась».

— «Ох, Лира…» — отходя в сторону, только и вздохнула Бон Бон. Поднявшись с холодного снега, уже начавшего таять от нашей возни, я отряхнулась и пихнула в спину вставшую единорожку, буквально забрасывая ее в дом, куда и зашла вместе с ней – «Раг, послушай… Ты же это не серьезно? Ну, по поводу проникновения в дом? Может, она просто хотела тебя встретить?».

— «Ага. Поэтому проигнорировала меня, моих стариков, детей и даже сову, забравшись через окно второго этажа. Наверное, от смущения» — сыронизировала я, отряхивая порядком помятую курточку. Снег налип отвратительными комками на длинные полосы бахромы вдоль рукавов, да и мне самой, признаться, была необходима сушка и чистка, поэтому я не стала отказываться от приглашения и потоптавшись по щетке и тряпке для чистки копыт, присела возле стола, разглядывая обеспокоенно расхаживавшую по прихожей кобылу – «А сумку с бумагами из Кантерлота просто так с собой прихватила – чтобы мне не пришлось мотаться по городу и почту разносить».

— «Она действительно забралась в твой дом? Ох, богини… И это было вместе с ней?».

— «Нож? Нет, это я схватила на кухне. Когда решила, что…» — странное дело, мне вдруг стало неловко и даже немного стыдно за то, что я до сих пор сжимала в копытах этот длинный тесак, явно нервируя бежевую земнопони. Поэтому я положила его на место, и стянула с себя промокшую куртку, отдавая ее облегченно выдохнувшей Бон Бон – «В общем, все сложно. И в моей жизни, и в стране вообще, Бон. Понимаешь? И почему она вообще решила за мной следить? Весь день преследовала, стоило мне только выйти из дома».

— «Ох, я не знаю, Раг» — поднявшись на задние ноги, кобылка принялась споро орудовать щеткой, вытряхивая из влажной ткани остатки снега – «С той самой поездки на восток страны, несколько лет назад, она сама не своя. Уверена, все дело в этих дурацких теориях заговоров, поисках странных существ и забытых цивилизаций! Так и знала, что нельзя было ее одну отпускать!».

— «И никакие они не дурацкие!» — донесся обиженный, на взводе, голос мятной кобылы. Прошмыгнув в дом, она заперлась за узенькой дверцей, ведущей, как я полагала, в кладовку, и лишь слова Бон Бон заставили ее разобрать свою баррикаду, чтобы ответить на несправедливый, как она полагала, упрек – «Я же говорила, что нашла под Новерией что-то! А вот она – она там тоже была! Она тоже слышала этот голос! И она все знает, но никому не говорит!».

«Ах, так это была Лира там, возле бункера» — вспомнила я нечто зеленое и крикливое. Память о прошлом не стиралась, о нет – она была похоронена глубоко в моей голове, но все-таки недостаточно надежно. Таблетки позволяли забыться, они позволяли забыть – но хотела ли я этого? Или судьба хотела, чтобы я помнила, и никогда не забывала все, что со мною произошло?

— «Она и сама из этих!» — появившаяся из кладовки Хартстрингс была настроена весьма решительно. По крайней мере, мне так показалось, если бы я могла серьезно отнестись к длинной ручке метлы, плавающей у ее бока в облачке телекинеза. С другой стороны ее тела парила странная конструкция, похожая на вывернутые наизнанку часы. Она сердито жужжала многочисленными шестеренками, а перемигивавшиеся кристаллы заставили мои внутренности сжаться в холодный клубок – «Бонни, отойди от нее, и спрячься за мою спину! А ты – не двигайся! У меня есть Разоблачитель Рептилий, скрывающихся под видом пони, и он нацелен прямо на тебя!».

— «Лира, прекрати немедленно! Это же просто глупо!» — попыталась было воззвать Бон Бон к разуму мятной пони, но разделочный нож оказался быстрее. Бац-бац-бац – три удара, каждый из которых укорачивал щетку от метлы на несколько дюймов, пока от той не осталось лишь жалкого огрызка, на который ошеломленно уставились обе кобылы. Прав был когда-то Акланг, говоря, что даже мечом рукоять копья не разрубишь, если не знать как этого делать. Теперь я знала а тупых, или просто плохо заточенных ножей в доме отставного гвардейца никогда не водилось. Обкарнав грозившую мне метлу, я опасливо покосилась на парящее в воздухе устройство, и лишь убедившись в том, что внутри него вряд ли можно спрятать хоть что-то опасное, вновь опустилась возле стола.

— «Никогда не вытаскивай, и никогда не направляй на кого-либо оружие, если не готова его использовать» — спокойно сообщила я отшатнувшимся от меня понькам. Кажется, я сумела здорово их напугать, хотя и не знала, чем именно – быстротой, с которой обкарнала эту не слишком-то надежную метлу, или же той скоростью, с которой перешла от слов к делу – «Это первое, чему мы учились и чему учим в Легионе. Потому что из него выводится следующее правило: если применил оружие – то делай это сразу, без предупреждения, и до конца».

— «Д-до конца?».

— «Угу. Поэтому прошу тебя – не угрожай оружием никому. Но уж если вытащила…».

— «Лира не хотела никому угрожать. Правда же?» — обеспокоенно проговорила Бон Бон. Хотя после такого эффектного появления дома, я думаю, она и сама не была уверена в этих словах – «Лира, ты что же, и в самом деле залезла в дом четы Беррислоп?».

— «Бонни, ты не понимаешь! Она была там, в том месте, под Новерией! Она входила внутрь, как ты входишь к себе домой!» — несмотря на оторопь, охватившую обеих кобылок при виде расчленненной метлы, мятная единорожка очень быстро пришла в себя, и принялась наступать, тыча мне в грудь копытом – «Она не испугалась, и она точно из них! Из человеков!».

— «Лира! Ты опять за свое?!».

— «Так ты из-за этого за мной следила? Мдя…» — не зная, смеяться мне или плакать, озадаченно пробурчала я, вновь присаживаясь у стола. Почему не испугалась, Твайлайт? Почему не принялась бегать по потолку? Да потому, что… Не знаю, даже, признаюсь честно. Наверное потому, что пони все-таки знали про ушедших – пусть и не все, не всё, да и в целом рассказы о них были просто одной из легенд. Возможно, так было даже лучше, и слушая разгорающийся спор я понемногу успокаивалась, отходя от нахлынувшего безумства короткой погони. Несмотря на большие размеры – раза в два больше нашего! – дом этой парочки выглядел довольно уютно, напоминая квартиры из американских шоу восьмидесятых, с их широкими и светлыми комнатами, минимумом дверей и большим количеством мебели, пусть достаточно типовой и лишенной так любимых пони украшательств. Здесь же располагалась и сама кондитерская – на кухне, которую я с уважением оглядела, подметив сразу несколько небольших, но довольно современных печей, явно предназначенных только для выпечки, не говоря уже о многочисленных ящиках, коробках и мешочках. Готовые конфеты были уже разложены по коробкам, и не утерпев, я протянула крыло и слямзила несколько штук, подцепив их длинным маховым пером.

— «Ты никогда меня не поддерживала! Всегда считала, что я глупостями занимаюсь!» — тем временем, спор перерос в обмен какими-то скучными обвинениями, выслушивать которые мне было немного стыдно – так ощущает себя ребенок, слышащий ругань родителей, и мечтающий лишь о том, чтобы все наконец-то закончилось – «То и дело бурчишь на меня, критикуешь, вообще не веришь ничему, что я говорю!».

— «А что, я обязана верить каждой новой идее, которая приходит тебе в голову, Лира? Помнишь, как ты начала утверждать, будто бы принцессы Селестии на троне уже давно нету, а вместо нее правит вернувшаяся Найтмер Мун?».

— «Ого! Забавно» — восхитилась я таким поворотом клинической мысли – «Только вряд ли получится принцессу Селестию заменить. Она сама кого хочешь… кхем… заменит, и не спросит, как звали».

— «Вот, слышала? Ничего забавного! А эти дрянные газетки с глупыми выдумками? Все эти дурацкие идеи о похищения пони рептилиями, замаскированными под пони? Или цивилизацию двуногих, бескрылых и бесхвостых драконов, называвших себя человеками? Думаешь, весело просыпаться среди ночи, когда над тобою стоят с очередным странным прибором?».

— «Это было всего один раз!» — надувшись, пробурчала зеленая единорожка. Если ее подруга выглядела рассерженной, то мятная понька явно была смущена и расстроена – «Я опасалась за тебя, Бонни».

— «А я думаю, что ты хотела найти вместо меня этих ящериков, или рептилоидов, или этих твоих лысых драконов!» — фыркнула та, постукивая копытом по столу – «Ты три года уверяла меня, что Раг – посланница древних цивилизаций, или даже целый безволосый дракон под маскировкой. Вот, у тебя есть отличный шанс доказать это окружающим и себе!».

— «Но прибор на нее реагирует! Ты что, этого не видишь?» — вскочив, Хартстрингс вновь махнула в мою сторону своим гибридом фонарика и сенорезки, отчего уши ее подруги опасливо прижались к голове. Ведь нож лежал тут же, на столе, и все еще был у меня под копытом. Однако я лишь терпеливо вздохнула, и иронично зафыркала, когда эта непонятная свистоперделка начала щелкать и гудеть даже когда была направлена на Бон Бон.

— «Ох, конский… Работай давай!» — застонала зеленая, стуча копытом по кустарному обнаружителю привидений, заговоров сионских старцев и агентов мирового правительства. Она казалась совершенно расстроенной, и мне тотчас же перехотелось веселиться, когда я увидела слезы, появившиеся в ее желтых глазах.

— «Лира! Мисс Лира Хартстрингс, вернитесь немедленно!» — строго проговорила, а затем и прокричала Бон Бон, когда зеленая единорожка бросила на стол механомагическую тряхомундию и стуча копытами выскочила из кухни, загрохотав по лестнице на второй этаж – «Ну вот что ты с ней будешь делать… Слушай, Раг, а может быть, ты с нею поговоришь? Заставишь отказаться от этих бредовых идей? Пригрози ей чем-нибудь – она ведь в твой дом вломилась, правда? Значит, суд может запретить ей приближаться к тебе, или твоему жилищу» – бежевая пони устало облокотилась на стол, расстроенно глядя в сторону лестницы — «Пойми, она хорошая, и я желаю ей только добра, но если это единственный способ защитить ее от нее же самой…».

— «Ладно. Попробую с нею поговорить» — осторожно беря оказавшееся довольно увесистым устройство за ручку, я неторопливо поковыляла в сторону лестницы, по пути оглядываясь по сторонам – «Но и ты прояви терпение, хорошо? Уж я-то знаю, как жить вместе с кем-то настолько одержимым идеями».

— «Я напоминаю себе об этом уже много лет, Раг» — донеслось до меня снизу, когда я поднималась по лестнице. Я не спешила, кобыльим чутьем понимая, что мятной единорожке необходимо выплакаться и успокоиться, поэтому беззастенчиво глазела по сторонам. Я не так чтобы часто оказывалась в чужом доме, особенно понивилльском – большая часть всей общественной жизни здесь проходила на улицах, в ратуше, или других общественных местах вроде лавочек, закусочных или парочки баров, так что эта прогулка стала для меня настоящей экскурсией в жизнь моих соседей. Тут явно жили кобылы, в чем я быстро смогла убедиться, глядя на окружавшую меня чистоту, которую я посчитала маниакальной – ни пылинки, ни соринки, и даже стекла в рамках украшавших стены картинок блестели, словно их еженедельно надраивала целая кентурия новичков. Даже фетровые ковры были чистыми, без единого пятнышка, а бежевый ворс их топорщился вверх, как свеженагражденные на плацу. Все это стоило очень и очень недешево, особенно в нашем захолустье – но почему-то я не могла сказать, что эта парочка была богаче других жителей нашего Понивилля. Все эти вещи, вся мебель, все ковры были не новыми, но тщательно сохраняемыми и носили на себе знаки своевременной чистки – даже дверь в комнату Хартстрингс ничем не выделялась из ряда таких же, ведущих в другие комнаты и даже раздельные ванные комнаты, чего я категорически не поняла. Мыться в одиночку, расходуя на себя всю воду? Ну, хорошо, во дворце было так принято – этикет, и все такое прочее… Но не поплескаться с любимым или любимой в огромной купели, не отдохнуть на деревянном полке, укрытом выцветшей от мыла и жара простыней? Тогда в чем вообще преимущество жизни в маленьком городке?

— «Лира, это я» — постучавшись, я вошла в последнюю дверь коридора, куда привела меня эта маленькая прогулка по чужому мирку. Да, в этой комнате было больше индивидуальности, чем в показной стерильности остального дома – темно-зеленый ковер на полу, многочисленные плакаты и карты на стенах, и даже какая-то огромная кость на стене, в которой я, не без тревоги, узнала знакомую мне большеберцовую.

«Да, это она. Хирургическая шейка, анатомическая… Большой и малый вертелы, характерный угол изгиба эпифизарной части… И как она к ней попала, хотела бы я знать?».

Впрочем, учитывая коллекцию самой принцессы, это был чисто академический вопрос.

— «Уходи!».

— «Я уйду. А ты куда уйдешь от своих мыслей?» — выдала я ни к чему одну из тех ни к чему не обязывающих фраз, которые многие почитали за некую мудрость. Просто для того, чтобы начать этот разговор, который мне отчего-то начинать не хотелось.

— «Извини, что так тебя называла» — наконец, пробурчала зеленая, отбрасывая прочь подушку, которую она держала, прижимая к животу. Словно щит, за которым хотелось спрятаться от целого мира – «Ты ведь не… Ничего ведь этого нет, так? И та дверь, за которую ты зашла – это же просто… Ну… Какое-то тайное укрепление правительства принцессы? На случай войны с грифонами, так?».

Вздохнув, я опустилась рядом с ней на кровать. Отсюда была видна вся ее комната, вся ее жизнь – посвященная не только поискам чего-то таинственного, кстати. Среди всех этих бумаг, карт, вырезок из газет и плакатов, занимавших лишь часть комнаты Лиры, был целый угол, в котором царил тот же самый порядок, как и в остальном доме, и был он отведен ее работе, или хобби, или чему-то, о чем красочно говорила ее метка в виде золотого двурогого инструмента. Пюпитр, нотные тетради, простая деревянная лира на подставке и несколько черно-белых фото в строгих, лишенных украшательства рамках – судя по огрызкам карандашей и порядком протертой вращающейся табуреточке, без дела это место не оставалось. Но больше всего меня заинтересовал плакат на двери – схематично изображенные лес, небо, и на их фоне размытая фигура, больше похожая на вставшего на задние лапы лемура. Одна из передних была поднята в приветственном жесте, и я сразу же отметила на ней наличие неестественно длинных пальцев, но количество, из-за общей схематичности изображения, точно сосчитать не смогла.

«Я верю» — гласила выполненная каким-то примитивным шрифтом надпись на нем.

— «Лира, я даже не знаю, что тебе сказать…» — нет, это были неправильные слова, заставившие зеленую кобылу шмыгнуть носом, сердито проводя ногой по глазам. Повернувшись к ней, я увидела деревянную куклу, стоявшую на тумбочке, возле кровати – из тех, что с древнейших времен используют скульпторы и художники, благодаря подвижным суставам придавая ей различные позы. Как и остальные, она была сделана из полированного дерева, но в отличие от прочих, напоминала не пони, а какого-то кентавра, с бычьим телом и явно человеческими торсом и головой. Но на этом сходство с последним заканчивалось, ведь опиралось это выдуманное существо на две пары рук, собранных на удивление правдоподобно. Из-за отсутствия дополнительного сустава, задние конечности выглядели довольно нелепо, не говоря уже о коротком, безволосом крысином хвосте, и я надолго зависла, пытаясь представить эдакое чудовище вживую. Получалось не очень, но несмотря на некоторый комизм, было заметно, что сделана фигурка была очень тщательно, а потертости на суставах давали понять, что ее владелица подолгу игралась с этой игрушкой, задумчиво разглядывая ее по вечерам, в свете керосиновой лампы с матерчатым абажуром, висевшей у изголовья кровати.

— «Значит, ничего нет?» — вновь повторила Хартстрингс, глядя на деревянную фигурку поверх моего плеча – «Даже их?».

— «Признаться, увидь я такого монстра, то сама бежала бы впереди собственного визга» — не зная, что и сказать, ответила я. Сердито рванув игрушку с тумбочки, Лира прижала ее к себе и отвернулась. Вздохнув, я просто сидела, разглядывая комнату вокруг себя, ощущая странный уют в этом розоватом свете старенькой лампы, наполнявшей комнату сладковатым запахом сгоревшего керосина. Наверное, я бы так и ушла, ведь сидевшая рядом кобылка уже поняла все сама, и уже не нуждалась в «профилактической беседе», о которой просила меня ее подруга. Поэтому я просто молча глядела в темноту за окном.

Что я могла ей сказать? Правду? Что ей попросту некого было искать? Это было бы просто. Этого просила Бон-Бон. Не давать больше пищи разуму, свихнувшемуся на поисках неведомого, вернуть в реальный мир… Но хотела бы я сама возвращаться? Закрыть глаза, чтобы проснуться в палате, пропахшей таблетками, антисептиком и прокисшей банановой кожурой? Поглядеть на свое тело, привязанное к кровати, на зарешеченное окно и с ужасом осознать, что ничего этого не было? Не было этих нескольких жутких и прекрасных лет, наполненных горем и счастьем, поражениями и победами, жутким злом и великим добром? Могла ли я отобрать у нее мечту, грубо смывая краски с картины, нарисованной на стене, чтобы вернуть ей холодную невозмутимость шершавого кирпича? Повернув голову, я увидела у изголовья кровати уже порядком потертый и выцветший плакат, для сохранности помещенный в деревянную рамку, на котором кто-то старательно, но не слишком умело, изобразил отпечаток человекоподобной руки. Обладавшая всего четырьмя пальцами, один из которых не противостоял остальным, как у ушедших людей, а был лишь сдвинут чуть в сторону и ниже, эта рука скорее подошла бы обезьяне семейства лемуров, но я заметила, с каким тщанием и упорством неизвестный художник потратил свои силы на то, чтобы как можно тщательнее изобразить папиллярные линии и ладонные бугры, отчего рисунок походил на средневековую гравюру. Как долго смотрела на нее салатовая единорожка, прикасаясь копытом к потрепанному бумажному листу?

И эту мечту мне предстояло у нее отобрать?

— «Значит, ничего этого нет?» – вновь, в который раз, с тоской повторила она, и я поняла, что внутренне она уже готова к ответу. Ему осталось лишь прозвучать – окончательным приговором надеждам, и стуком по плахе изогнутого топора.

«Ты говорила, что готова быть им? Так делай же свою работу, палач».

Сумерки. Свет фонарей на центральной улице окрашивал комнату в неестественный цвет топленого молока, соперничавший с зажженной лампой, когда я протянула копыто, и дождавшись, когда недоверчиво и сердито глядевшая на меня кобылка неуверенно, настороженно протянула мне свою игрушку, взяла ее в ослабевшие на миг копыта.

Уничтожить легче, чем создавать. И как легко растоптать чью-то мечту. Но…

«Не в мою смену, твари!».

Слабость, тронувшая предательски дрогнувшие мышцы прошла и, приняв решение, я неторопливо, но твердо и без остановки провернула туловище кентавра, с хрустом ломая пополам тело нелепой химеры.

— «В поисках неведомого мы часто не можем найти его потому, что ищем что-то подобное себе. Понимаешь?» – глядя в расширившиеся от ужаса глаза единорожки, негромко сказала я, протягивая той подставку с оставшейся частью фигурки. Теперь она казалась мне законченной и до боли знакомой, разве что кисти вместо стоп царапали глаз – «И чаще всего мы проходим мимо того, что искали все это время, но лишь потому, что не знаем, что же именно мы должны отыскать».

Дрожащее копыто медленно потянулось к протянутой подставке, на которой тревожно пощелкивали суставы изменившейся игрушки. Желтые глаза уже сердито прищурились, явно говоря о том, что головомойки за такой нехороший поступок мне явно не избежать, но я видела, как уходило из них отчаяние, так поразившее меня, когда я впервые вошла в комнату Лиры. Засопев, она недоуменно посмотрела на болтавшую руками игрушку, и вдруг резко прижала ее к груди.

— «Значит… Значит, все же не выдумка?!».

В ответ, я лишь усмехнулась, сама поразившись, каким добродушным у меня получился этот смешок, и подхватив валявшийся поверх газеты карандаш, неловко зажала его под копытом, после чего осторожно, стараясь не сильно давить на грифель, пририсовала пятый, большой палец, правильно противопоставив его остальным. Старый, конечно, был низковат для указательного, но думаю, предки этих забавных существ наверняка простили бы ту, кто не держал в копытах ничего тоньше, чем ложка или рукоятка меча.

— «Будь осторожнее, Лира. Не все секреты могут быть безобидными» — сделав шаг назад, я полюбовалась результатами своего «творчества». Вышло не так уж и плохо. Пожалуй, десятки и сотни часов, проведенные за анатомическими и топографическими атласами Древним оставили что-то и в моей голове – «Не ссорься с теми, кто тебя любит, и беспокоится за тебя. Но если у тебя есть такая мечта – за которой ты готова идти хоть на край света! – то не позволяй никому у тебя ее отобрать. Поняла?».

— «Да, но…» — увидев, что я собралась уходить, кобылка вскочила с кровати, по-прежнему прижимая к себе свою игрушку, разломанную пополам – «Раг! Стой! Значит, это все же было не убежище принцессы? Они и вправду были где-то там?! Где их искать? И зачем тебя увезли эти мрачные пони с востока? Почему они гонялись на цеппелях за тобой по всей стране? Это заговор правительства? Они не хотят, чтобы ты раскрыла правду о…»

— «Я не могу ответить на эти вопросы, Лира» — осторожно положив копыта на губы единорожки, я прервала этот шквал несвязных вопросов, ведь за дверью уже слышались приближающиеся шаги – «Да и какой в этом смысл? Разве тебе не хочется найти ответы самой? Вдруг я зачем-то тебя обману?».

— «Но скажи хотя бы, я права?!».

— «Пять пальцев, Лира» — заметив медленно увеличивавшуюся полоску света под тихо открывшейся дверью, я усмехнулась, представляя себе предстоящий скандал с Бон-Бон, и ласково, но твердо улыбнулась мятной единорожке – «Прямохождение и пять пальцев. Запомни. С этого и начинай».

— «А…».

— «Нет. Никому ни слова» — я вновь улыбнулась, но уже не так уверенно, глядя в глаза насупившейся бежевой земнопони. Кажется, она поняла, что если две кобылы так долго и согласно шепчутся о чем-то за закрытой дверью, то явно не потому, что одна из них разубеждает в чем-то другую – «И вот еще что: не следи за мной больше, ладно? Я уже вздрагивать начала, когда видела тебя в этой бурой рванине, да еще и с тем глупым капюшоном до самых бровей. Если захочется поговорить – то просто заходи, не стесняясь. Я, похоже, надолго вернулась домой».

— «Я за тобой не следила! Я просто подождала и убедилась, что ты из дома ушла, и полезла в открытое окошко» — нетерпеливо отмахнулась от меня зеленая, пытаясь задом выпихнуть из своей комнаты напиравшую на нее подругу – «Ну Раг! Ну не уходи! Мне еще нужно столько у тебя узнать!».

— «Подожди-ка, что значить – не ты? А кто же еще?» — ощущение тепла, охватившее меня еще несколько минут назад, резко пропало. Я смогла пересилить себя, пересилить других, переломить саму судьбу, как я считала, когда сделала не то, чего хотели от меня остальные. И не то, что было нужно, если следовать уму и трезвому рассчету. Я сделала то, что велело мне сердце – но даже не успела до конца почувствовать это странное ощущение тепла и кружащее голову ощущение нежности и доброты, как окружающий меня мир вновь напомнил о том, что я в нем была чужеродным элементом. Инфекцией. Паразитом, которого он всеми силами пытался отторгнуть.

— «Лира, конечно, склонна иногда терять себя в своих фантазиях, но сейчас я ей верю» — покачала головой Бон Бон, с сомнением глядя на удивленно глазевшую на нас единорожку – «У нас даже одежды такой нет. Ну и когда вы сюда ввалились, Лира в той же курточке была, в которой вечером из дома ушла. Поэтому если за тобой и в самом деле кто-то следил у нас, в Понивилле, то это точно был кто-то другой».

* * *

— «Пора вставать, Хомячок».

— «Нихатю!».

— «Скраппс, ну отпусти».

— «Непутю!».

Приятный запах витал вокруг головы, с каждым вдохом втягиваясь глубже в нос. Я чувствовала его, словно густой кисель, вливавшийся в мою голову. Что-то тяжело давило со всех сторон, словно тяжесть воды, или большое и душное одеяло.

— «Ты какой-то отвратительно бодрый. И вообще, когда ты мне свой роман дашь почитать?».

— «Который из них?».

— «А у тебя их несколько? А почему я еще ни одного не читала?».

— «Ну… Потому что ты у меня кобылка приличная?».

— «Оооо! Они еще и неприличные?! Хачу-хачу-хачу!!!».

Образы вокруг множились и дробились, словно в старом, пыльном калейдоскопе. Мне казалось, что я еще бегу вниз по лестнице, пытаясь попасть на ходу в рукава своей куртки. Что выскакиваю из дома, и не обращая внимания на взволнованные призывы, оставшиеся за дверью, несусь по хрустящему снегу, втягивая в легкие холодный, обжигающий воздух. Вперед, скорее вперед – домой, где меня уже ждут. Я уверена в этом.

— «Выглядишь лучше, чем прежде. Неужели так действует свой табунок?».

— «Ну еще бы. Наконец-то нормально наелся, отоспался… То есть, я имел в виду, что это была отличная идея, дорогая! Ауч! Только ухо, ухо не отгрызи!».

— «Ах, так тебе еще и спать давали?».

— «Мы… пытались. Прости, что говорю тебе это. Но оказалось, что с этим есть проблемы».

— «Проблемы?».

— «Мы… Не подходим друг другу. По размерам. Понимаешь? И мне почему-то кажется, что все это неспроста. Что все так и задумано».

— «Но я не…».

— «Не тобой, Хомячок. Совсем не тобой».

Холодно. Тяжесть стискивала меня, подобно одеялу – но почему тогда было так прохладно, если не холодно? И этот запах, этот сладковатый дымок… Он все больше напоминал запах тлена и разложения, заставляя меня дышать как можно реже и не глубоко. Тишина – только что-то потрескивает неподалеку, обдавая редкими, скупыми волнами тепла.

— «Но это звучит просто глу… Свадьба! «Подарок», после которого у нас впервые все получилось! Нет. Нет-нет-нет. Ведь если принять эту мысль, то выходит, что все это было просчитано еще очень и очень давно. Что она уже тогда приберегала тебя для себя… Нет. Мне кажется, это звучит не слишком правдоподобно. И кстати, она тебе и вправду нравится?».

— «Ее можно бояться, ее можно боготворить, но к ней невозможно оставаться равнодушной, Скраппи. И кстати, раз уж об этом зашла речь, то скажи – это все же был сон, или нет?».

— «Ну… А когда мне дашь хоть один свой роман почитать?».

Мысли тянулись, словно смола. Они были такими же липкими и непроницаемо-черными, хоть и правильными – на первый взгляд. Что-то сладковатое капало мне на губы – но за сладостью пряталась выворачивающая наизнанку горечь. Она мгновенно всасывалась в губы, колючим комком скользила по корню языка, но все мои попытки выплюнуть этот яд наталкивались на холодный край сосуда, все крепче прижимавшийся к моему рту.

— «Нужно держать ее под неусыпным контролем, понемногу отстраняя от всего, на что она могла бы опереться. Пожалуйста, проследи за этим, мой верный Стил Трэйл».

— «Это уже исполняется, Ваше Высочество. Могу я узнать, чем вызвана эта мера? Понимание даст мне возможность предугадать дальнейшие шаги, как мои, так и объекта. Ведь до этого вы давали ей полную свободу творить то, что хочется. И она творила — вещи сколь ужасные, столь и великие одновременно. Ее популярность среди военных, включая вашу Гвардию, все еще очень высока, чему немало поспособствовали те слухи о великой добыче, которую она взяла с Грифоньих Королевств, отдав большую часть в казну, после чего употребила оставшуюся на свой Легион, не взяв для себя ни монетки. Мы, как можем, стараемся нивелировать эти слухи, но вы же знаете пони, Ваше Высочество – чем больше ты что-то отрицаешь, тем больше в это верит народ. А еще этот ее подчиненный, решивший стать шпионом в своей же стране, только добавляет хлопот... Боюсь, что благодаря усилиям ее подчиненных, среди знатных родов уже начались разговоры о том, что кое-кому следовало бы поучиться подобному бескорыстию, и сократить расходы на чересчур пышный двор».

— «Я знаю об этом. И лично займусь этими разговорами… И говорунами».

— «Как пожелаете, Ваше Высочество».

— «Что ж, тем временем, вернемся к нашей проблеме. Она была отослана из столицы, где исчерпала свой потенциал. Но в то же время я прошу тебя заняться этими деликатными поручениями. И почему же? Ведь это не недоверие, и не опала, как могли бы подумать те, кто не столь умен и проницателен, как ты. Но что же, как ты считаешь?».

— «Необходимость держать в узде?».

— «Не только, мой верный советник. Не только».

— «Вы… Вы собираетесь объявить свою ученицу официальной соправительницей Эквестрии?».

— «Что ж, неплохо. И что же для этого нужно?».

— «Чтобы ее полюбили ваши подданные, Ваше Высочество. А значит…».

— «Я вижу понимание в твоих глазах, Трэйл. Говори же, мы здесь абсолютно одни».

— «Значит, ей нужен достойный соперник. Чудовище. Зверь, которого она сразит, освободив от ее ярости страдающих пони… А-а-а, Кристальная Империя, и падение Сомбры. Что ж, Ваше Высочество, преклоняюсь пред вашим безжалостным и непостижимым умом».

— «Верно. Что ж, ум и трезвый расчет, а не какая-то животная изворотливость – вот признак настоящего правителя. Или его верного приближенного. Я довольна, Стил Трэйл. Ты вновь подтвердил, что я не ошиблась в своем выборе».

Душно. Холодно и душно. Удушливый дым ест глаза, затянутые пеленой. Ничего не видно, лишь смутные образы мелькают на периферии пропавшего зрения. Ноги настолько слабы, что не могут даже двинуться с места. А может, это что-то тугое, впивающееся в плоть, не дает их поднять.

— «Когда-нибудь все приедается. Яства и развлечения не радуют душу и глаз, преграды на твоем пути снесены, и нет такого барьера, который бы ты не смог преодолеть. И даже самые изысканные, тайные или порочные увеселения становятся скучной обузой».

— «Может, все же изгнание? Или изолированная камера в новом заведении на одном из островов в заливе Мэйнхеттена?».

— «Поверь, здесь, под дворцом, есть место ничуть не хуже. Но я не настолько жестока. Просто однажды ты устаешь спотыкаться о старую игрушку, собранную из разных частей. И приходит время переселить ее куда-нибудь подальше в чулан. Не выбрасывать, но и не оставлять где-нибудь под ногами. Ведь никогда не знаешь, где может пригодиться даже самая бесполезная вещь».

Душно. Очень душно. Потрескивает огонь, распространяя вокруг волны жара, причудливо смешивающиеся с холодом, иглы холода стискивают меня со всех сторон. Плавают зеленые миазмы, причудливыми протуберанцами закручивающиеся возле толстых свечей. Их потрескивание звучит как хруст костей, с которыми чьи-то грязные копыта копаются в моей голове, круша кости черепа.

— «Кто это на картинке, Берри? Ну-ка, скажи нам, кто это на картинке?».

— «Бабуфка! Кафетки!».

— «Правильно, Берри. Принцесса Селестия дарит конфетки. А это кто, Санни?».

— «Мама… Она кичит, и па попе бёть! Жлюка!».

— «Правильно, Санни. Это мама, и она... Она не злюка. Она просто не умеет по-другому. Но не бойтесь, дети – мы еще долго ее не увидим, и больше она вас не будет пугать. А теперь давайте вспомним, какие буквы мы уже знаем».

Полумрак. Стены вокруг похожи на камень – неровные, шершавые, они несут на себе отметины примитивных инструментов, словно их выдалбливали долотом. Каждая из них по-своему изогнута, каждая стремится куда-то ввысь, словно я нахожусь внутри какого-то дерева, или пещеры. Фигура в плаще – она где-то рядом, скрывается в завитушках зеленого дыма. Но хуже дыма, пронзительнее холода взоры масок, висящих на каждой стене. Похожие на помесь дракона и пони, они таращатся на меня белыми провалами глаз, прижимая к полу каждую ногу, каждое мое крыло.

— «Не можешь быть добрым – не будь злым. Казалось бы, что проще? Казалось бы, самый естественный выбор в том случае, если дорожишь душой. Казалось бы, остановись. Удержи равновесие в поступках, не пей из чаши гнева лишку, окутываясь кровавой тьмой. Не позволяй Бездне сделать из тебя себе подобное. Держись. Но так, увы, не бывает. Тень и свет не играют внутри тебя, а ведут смертельную схватку, и, отказываясь от добра, ты открываешь двери злу. Пусть не желая. Пусть страдая. Пусть ненавидя себя. И выплёскивая эту ненависть на жертв. Позволяя темноте шириться, пожирая тебя изнутри».

Фигуры – их стало больше, и все они склоняются надо мной. В провалах капюшонов грязных плащей я вижу желтеющие глаза.

— «Ведь у Бездны нет дна, и всегда есть возможность опуститься ниже».

Хочется закричать, но ни звука не доносится из открытого рта.

— «Кровь!».

Грохот. Грохот ударов по доспехам – редкий, очень редкий. Жертвам нечего противопоставить доспехам и копьям, кроме палок и камней. Одоспешенные фигуры летят, словно черно-серебряные тени, сбивая на землю мечущихся жертв. Секут их мечами, колют копьями и просто топчут копытами, орошая брызгами крови и землю, и сталь, и самый воздух вокруг.

— «Кровь!» — стоя недвижимо посреди какого-то примитивного поселения, я тяжело и глубоко дышу, втягивая пропитанный медью воздух. Наслаждение, жажда, голод и жадность смешиваются внутри – я не могу выбрать чего я хочу, я разрываюсь от желаний, и потому стою недвижимо, не в силах выбрать что-то одно. Мне остается лишь дышать страшным воздухом жуткого пира, ощущая, как запахи становятся все резче, крики – все громче, превращаясь в одну жуткую, вибрирующую ноту страха и невыносимых страданий. Огонь охватывает камышовые крыши, огонь везде – но так холодно на душе. Тени обступают меня, похожие на ожившие доспехи, из сочленений которых сочится черная слизь. И я смеюсь, раскинув в стороны крылья, словно тщась охватить укрытыми сталью перьями целый мир.

Холод прошел. Теперь в этом месте натоплено так, что капает с потолка, отчего кажется, что дерево плачет. Это ведь дерево, в котором кто-то выдолбил сердцевину, правда? Из окна видны лишь ветви, укрытые снегом. Холодный воздух закручивается возле окна, рисуя полупрозрачные силуэты неведомых существ, полные раздражения и недовольства. Слегка покачиваясь, четыре фигуры сидят неподалеку, передавая друг другу порядком потрепанный свиток. Их передние ноги скрыты от меня краем булькающего котла. Большого, очень большого котла, в котором меня будут варить.

— «Звездный Зверь — тот, кто рожден на грешной земле проклятого города. Будет он из плоти и стали, тронутый звездами и избранный ими, как их чемпион. Где пройдет он, хаос и раздоры придут следом» — нараспев, читает одна. Голос старый, скрипучий, кобылий, он царапает каждый мой нерв — «Тот, кто принесет зло из дальних земель, глашатай последних дней мира, кто навсегда затмит солнце и призовет вниз луну. Созывающий бури, сеющий чуму, направляющий нечестивый пламень, уничтожающий на своем пути все и всех, кто следует за ней. Самка возжелает самку, самец самца, и нечестивые связи между разными видами начнутся там, где проследует он».

Лежать на спине, распяленной на полу, очень неудобно. Бугристый пол впивается в спину множеством жестких соломин. Кажется, что все шесть конечностей онемели, и не ощущаются, хотя я могу видеть их, скосив зудящие, пересохшие глаза. Повинуясь дыханию другой фигуры, скрытой под драным плащом, из глиняной плошки вылетает облако красной пыли, опускающееся на мою задергавшуюся тушку.

— «Звездный Зверь. Чемпион звезд. Носитель всего зла. Левым копытом своим ты гасишь солнечный пламень, а правым призываешь луну» — монотонно говорит вторая фигура, поднимая на меня светящиеся золотом глаза. Этот взгляд заставил меня дернуться, словно от удара раскаленным бичом. Голос ее выше, надтреснутый и неприятный, словно у взрослеющего подростка – «Даже если ты уничтожишь весь мир, ты все равно можешь быть остановлена. Последнего Зверя остановили тысячу лет назад – будешь остановлена и ты. Так было, и так будет».

Алая пыль смешивается с завихрениями зеленого дыма, и я наконец-то кричу. Голоса разносятся в моей голове. Все это ложь, я знаю это – ложь и психотропные вещества, которыми меня старательно накачивают, заставляя внутри моей головы звучать голоса тех, кого я любила, ценила и уважала. За кого я сражалась и за кого я страдала душой. Каждый из голосов превратился в полную свою противоположность, каждый говорил обо мне то, что я боялась услышать. Это был яд, отравленная ложь, и я сопротивлялась изо всех своих сил, то дергая из стороны в сторону гудевшей головой, пытаясь увернуться от волн зеленого яда, с бульканьем перетекавшего через край котла. Но ни рывки, ни удары затылком об пол – ничто не помогает от обессиливающего шепота, проникающего прямо в мозг. Он рождался в глубине капюшонов, откуда на меня глядели слегка раскосые, светящиеся желтым глаза и проникал в мою голову, темными струйками растекаясь по венам. Чьи-то ноги удерживают мою голову, когда грубые черные копыта подносят к ней длинные деревянные иглы, трещины в которых исходят мигающим, гнилостно-зеленым светом.

И быстро, уверенно втыкают их мне в глаза.

Тьма. Наполненная криками тьма. Бесконечный хор диких криков, раздающийся вокруг меня – он казался настоящим потоком, в который я упала, словно в смрадную реку. Он потащил меня за собой, и в этой чернильной, непроницаемой темноте я не видела, но слышала каждый голос, пролетавший мимо меня. Холод сковывал застывавшее тело, но в то же время что-то пыталось вырвать, отделиться от меня, устремляясь в непроглядную темноту, в которой, где-то далеко-далеко внизу, в непередаваемой дали, мерцало что-то громадное, словно планета, собирая в кольца вокруг себя бессчетные тысячи, миллионы голосов, воющие от ужаса и бесконечной боли.

И часть меня хотела избавиться от мук, присоединившись к миллионному хору, забывшись в одной унылой, тоскливой, надрывной ноте, похожей на стоны умирающего кита.

Я не знала, сколько это продолжалось – в той темноте не было ни времени, ни самого пространства. Лишь бесконечное ничто, наполненное звуками далекого, чудовищного хора. Я приближалась к нему – оглушенная, израненная, летящая в бесконечной пустоте, не смирившаяся, но не имевшая силы бороться с чудовищной волей, чье присутствие ощущалось вдали, пока в какой-то момент не остановилась. Конечно, это звучало странно – как можно было остановиться там, где само движение было следствием усилия воли? – но я чувствовала, как все быстрее и быстрее проносятся мимо призрачные голоса, как расплывается образ черного нечто, засасывавшего меня, словно смола, когда что-то, все быстрее и быстрее, тянуло меня прочь из Бездны, где я очутилась. Она была такой же пугающей, но я начала понимать, что что-то внутри нее изменилось. Что-то изменилось внутри меня самой, и это были чудовищные изменения. Так, с ужасом и не желая самому себе верить, глядели пациенты на результаты анализов, не смея поднять взгляд на скорбные глаза консультирующего врача, принесшего им весть о неоперабельном заболевании. Что-то тоскливое, жуткое, бесконечно, отдававшее сладковато-кислым запахом разложения и горечью неминуемой боли поселилось там, внизу, перекрыв чудовищный водоворот из черного песка. Оно ощущалось как опухоль, как зревший нарыв, и я беззвучно завыла, вновь открывая слезящиеся глаза, в уголках которых покачивались мерзкие иглы. Фигуры незнакомок, собравшихся вокруг котла, покачивались в трансе, взявшись за протянутые ноги друг друга и кажется не обращали на меня никакого внимания, повернувшись спинами к моей фигуре, распяленной на полу. Самая маленькая осторожно приближается ко мне и, воровато оглядываясь, вытаскивает из-под плаща свою ногу сдувая с маленького копыта серебристую пыль. В уголках моих глаз торчат деревянные иглы, уходя куда-то в глубину головы, и я не в силах сопротивляться, поэтому остается только кричать, когда пыль оседает мне на сохнущие глаза, вновь отправляя меня в чудовищные видения.

Но на этот раз они были совершенно иными.

Не было потайных разговоров. Не было секретов. Не было ничего – только опаленные пожарами холмы и река, вода в которой напоминала бурую жижу. Небольшая пристань возле крошечного поселения из пары полуобрушившихся домов и лодочного сарая, у которой стоит деревянное судно, похожее на деревянный буксир. В его трюме насилуют ослепшую, изуродованную кобылу, прибив к ящику ее безобразно распухшие, покрытые уродливыми язвами и нарывами ноги. Где-то неподалеку рыщет отряд из нескольких пони, вооруженных каким-то странным оружием, похожим на огнестрел – но разве бывают такие стволы, рукояти которых зачем-то свернуты на бок, словно приспособленные для зубов? Запахи пота, крови и застарелой болезни доносятся с лодки, покачивающейся на воде в такт движениям четырех озверевших садистов. Звуки почти не слышны за неумолчным шелестом и хрустом песка, в который превратилась земля, лишенная выдранной из нее жизни. Тяжелая, кислая вонь повисла в воздухе, пропитывая землю, и воду, и самый воздух вокруг. Городок неподалеку горит – небольшая фигура, не больше подростка, неторопливо ходит по нему, сжигая, убивая и давя магией жителей, не щадя ни стариков, ни детей.

А где-то вдали, среди искореженных, полуобрушившихся, оплывающих остатков высоких домов, тяжело пульсирует зарево уже знакомого гнилостно-зеленого цвета.

«Это произойдет. Или нет» — шипит где-то над ухом знакомый голос. Кажется, поверни голову – и я увижу тень древней фестралки, сотканную из множества звезд, маячащую где-то в уголках глаз. Ее голос звучит непривычно высоко, грассируя сильнее, чем обычно, и я содрогаюсь от неожиданности, вновь услышав свою призрачную Милен Фармер – «Будущее не определено. Ни Ашур, ни Амтар не предскажут его с точностью в перспективе. Есть только здесь и сейчас. Но они этого не понимают. Они старательно приближают будущее, в котором нет места даже для них».

Это снег, или белый порошок, соскальзывающий с дрожащего надо мною копыта? Белый, зернистый, похожий на крупу, он падает с плачущих небес, затянувшихся серыми тучами. Я вижу уходящие вверх странные воздушные корабли, влекомые клубящимися под днищами облаками. Будто призрак уходящей надежды, скользят они прочь, уходя в скрывающуюся за тучами голубую высь по последним солнечным лучам, окруженные стаями улепетывающих пегасов. Полумрак затягивает землю, сотрясавшуюся в конвульсиях от стегавших ее ударов, яркими вспышками, наотмашь, бьющих по большим городам. Снег сменяется на зеленый, траурной, кислотной пеленой засыпая разбредающиеся фигуры пони. Сотнями, тысячами они погибают, забегая в дома или прячась в длинных фургонах-повозках. Многих смерть застигает в пути, и падая, они превращаются в белые кости, еще миг назад спасавшие свою жизнь, а теперь лежащие неподвижно среди серой грязи.

«Не все зависит от нас» — голос гудит в моей голове и в моем сердце. Почти окаменевшее, заходящееся в пароксизме бешеного ритма, превращающегося в судорожные подергивания фибрилляции, оно вдруг останавливается, и снова делает первый, затем второй, и третий, и следующие удары, словно отвечая на слова, что раздаются у меня внутри. Вместе с ним, я вижу наш родной Понивилль – но куда делись улочки и дома? Кто превратил их в развалины, среди которых высилась ратуша, да обгорелые ветви библиотеки, скорбно скрипевшие на ядовитом ветру? Окна ее были разбиты, а внутри… Я ощущаю что дрожу, но не заметив первых признаков возвращающейся чувствительности, с ужасом гляжу на изгаженные комнаты, на сгоревшие полки, на превратившиеся в пепел книги… И на куски мяса, крупно нарубленные на библиотечном столе здоровенным мясницким топором – «Не все крутится вокруг нас, чудовище. Есть те, кто имеет свои планы на будущее – то будущее, которое может показаться ужасным другим».

Окружающее меня кружится перед глазами, милосердно скрываясь за пеленой белого порошка, так похожего на сверкающие снежинки, но я все еще вижу метку на одном из кусков, и впервые слышу свой голос, похожий на мучительный стон. Все уносится прочь, но я вижу, я помню белую кость, торчащую ломтя мяса — покрытое рыжей шкурой оно, казалось, еще подергивалось, словно живое, словно еще пытающееся двигаться и бежать… И я вижу прилипшую к нему алую прядь до боли знакомых волос, испачканных в темной крови.

«Смиримся ли мы? Или встанем перед судьбой, приняв ее за других? Даже звезды не знают ответа. Не верь звездам. Ничего у них не проси. И не соглашайся на сделки. Ведь всегда печален итог».

Кто это говорит у меня за спиной? Голос похож и не похож одновременно. Блестит не снег – это блики воды в фонтане на площади – жаркой и душной, мощеной желтым камнем. Столь же желты и окружающие дома – лишь колонны, резные и гладкие, белеют первозданной мраморной чистотой. Жар белого солнца, крошечного и раскаленного, стремится сжечь все вокруг, и лишь лохматые пальмы своими крепкими, восковыми листьями спасают улицы города от невыносимой жары. Мой взгляд бесцельно плывет по толпе, окружившей какую-то кучу. Кажется, перевернулась повозка золотаря, но оказавшиеся на площади жители не спешат уходить, во все глаза глядя на разворачивающуюся бесплатную драму, когда на запах гниющих объедков из жарких, протухших переулочков между домов, с трудом выползли едва передвигающиеся существа, в которых, с большим трудом, можно было распознать пони. Их не слишком много, но среди прочих я вижу отощавших, неимоверно исхудавших принцесс, первыми взобравшихся на помойную кучу. Лишенные регалий и пышных грив, они с отчаянием тянут в разные стороны какую-то дрянь, отпихивая копытами пони, пытающихся подползти к месту этой тошнотворной схватки. Похожие на обтянутые кожей скелеты, на шеях которых видны следы от железных ошейников или колодок, они лишь тихо скулят, слизывая с камней вылившуюся из мусора вонючую жижу, надеясь, что их повелительницы, как когда-то, спасут их от ужасов страшного мира, что вдруг обрушился на разноцветный народ.

Толпа все прибывает. Странные, похожие на пони существа без рога, абсолютно белого цвета – я назвала бы их зебрами, если бы у зебр были такие же странные полосы, как у них. Длинных и широких было не много – как тела, так и гривы были украшены самыми разными полосами: короткими и волнистыми, узкими и закругленными на концах, завивающимися узорами по всему телу и даже пунктирными, словно сигналы древнего телеграфа. Многие были цветными – алыми, синими и даже золотыми, а от тонких, полупрозрачных одежд, обильно усыпанных драгоценностями, просто рябило в глазах. И все они глядят, посмеиваясь, на эту страшную картину оставшихся пони, дерущихся за последнюю в своей жизни еду.

Это было последним, что я увидела перед тем, как сознание милосердно померкло, выбрасывая меня обратно в холодную хижину, наполненную тяжелым запахом неизвестного варева, булькавшего в котле.

— «Ват?» — подняв голову, произнесла большая фигура, отвлекаясь от унылого напева, доносящегося из-под капюшонов плащей. Вроде бы еще секунду назад ее мелкая товарка нависала надо мной, пытаясь разглядеть во мне что-то своими светящимися миндалевидными глазами, а теперь она уже сидела рядом со старшими ведьмами, склонив голову над листом потертой бумаги, словно прилежная школьница – «Гаар сиркель, Таннит».

«Значит, так ее зовут. Значит, она будет последней».

Мне самой кажется странным, что я вообще могла думать, распятая на холодном полу. Сознание все еще плыло, но теперь я чувствовала, что могу хотя бы немного сосредоточиться для того, чтобы приподнять гудящую голову, и сквозь мельтешение образов, проносящихся перед глазами, оглядеть комнату хижины и себя, прибитую к полу. Прибитую в прямом смысле слова – мои ноги, широко разведенные в стороны, были прибиты к полу такими же острыми палочками, какие торчали из уголков глаз, и мне не удалось сдержать испуганный стон, ощущая, как те двигаются вслед за движениями глазных яблок и век. Саднящая боль в суставах, похожая на ощущение от застрявших в плоти заноз, принесла немного спокойствия – пострадало лишь мясо, не кости. А значит – был шанс на то, чтобы вырваться, и…

«Убежать!» — эта мысль была первой. Она была правильной – меня до дрожи, до визга, до колик и опорожнения кишечника пугало это место. Оно было жутким, и только богини ведают, чего мне стоило не заорать, увидев грубо обтесанный постамент возле ближайшей стены, на котором, удобно устроившись в складках какой-то материи, лежал треугольный кинжал. Короткий, с не слишком удобной рукоятью, он явно был сделан из зуба какого-то животного, и глядя на зазубрины, идущие вдоль тщательно отполированного острия, мне вспомнились точно такие же кинжалы, с которыми я едва-едва не познакомилась во время нападения возле оперы Кантерлота и попыток похищения близнецов. Но в этом жутком месте, как оказалось, был тот, в чьи планы не входило мое заклание и потрошение – пока что, как хотелось мне верить.

«Вырваться!» — это было ближе к истине. Это казалось более правильным, чем убегать. Мысли, приходившие в голову, были простыми, но в то же время я ощущала, что где-то внутри каждая из них раскладывается на составляющие, оценивается, взвешивается, и примеряется к текущему моменту. Нож говорил, что все произошедшее не было какой-то ошибкой, и меня не отпустят живой. Они пытались насытить меня отравленной ложью, пытались меня убедить в том, во что я не хотела, отказывалась верить, чтобы я сама предала всех, кого ценила, кого уважала, на кого пыталась равняться в своей бесполезной, короткой жизни бабочки-однодневки. Но что хуже всего – они замахнулись на тех, кого я люблю.

А значит все, кто это устроил, попросту должны умереть.

- «Никогда!» — рык прокатывается по горлу, заставляя тело вибрировать от своей мощи. В нем ужас, который я ощутила, когда увидела уготованное нам будущее – мне и всем тем, о ком я обещала заботиться, за кого билась и истекала кровью, каждый раз вставая между ними и ужасной судьбой. Ноги дергаются, когда горячая кровь прокатывается по телу, смывая зеленую пыль. Она недовольно поднимается в воздух, и снова пытается опуститься на мое извивающееся тело. Я глубоко вдыхаю – и злобно, на выдохе, рявкаю в воздух, ничуть не заботясь о том, было ли это каким-то осознанным словом. В этом глухом, угрожающем звуке слилась вся моя ненависть к сумасшедшим фанатикам, придумывающим жуткие пророчества, и ссущимся от собственных страхов; вся моя злоба на тех, кто решил угрожать тому, что я почитала святым. Это было заключенное в звук обещание, заставившее закутанные в плащи фигуры подпрыгнуть, разрывая мистический круг. Одна из них резко оглядывается, хватаясь за лакированную бамбуковую трость. Рывок, еще один, и еще – стены древесного дома вздрагивают им в такт, заставляя подпрыгивать жуткие маски, пока одна из них не падает, освобождая онемевшее от холода и неподвижности, большое крыло. Чувство давления исчезает, и я рывком освобождаю его, раздирая плоть о воткнутые в пол деревянные иглы, пришпилившие меня к холодной, утоптанной земле.

- «Уууудаааавлюююю!» — хриплю я, подхватывая непослушными перьями охапку затхлого воздуха, и ударом отправляя его в сторону нещадно дымящегося котла. Затем еще, и еще – в сторону масок, сбивая их одну за другой. Рывок, еще один, и еще – ноги приподнимаются, пытаясь освободиться из хватки удерживающих меня игл, но у меня хватает времени на то, чтобы увидеть рваные кровоточащие раны на бабках, у самых копыт. У меня нет оружия, мои конечности трясутся и едва сгибаются, но я знаю, что мне нужно – кровь той фанатичной твари, что решила принести меня в жертву страхам, свившим свое гнездо у нее в голове.

— «Стоп дите! Вьеньегэр!» — голосит старая кляча, в то время как ведьма моложе совершает головокружительный пируэт, пролетая над дымящимся котлом, приземляясь мне прямо на грудь – «Остановите ее! Немедленно!».

Но я продолжаю рвать кожу и плоть, высвобождаясь из плена.

Рывок. Закутанная в плащ сектантка отпрыгивает, спасаясь от удара ногами в живот. В далеком городе большая белая фигура грациозно и быстро, словно просыпающийся хищник, поднимает голову, тревожно вглядываясь в пламя камина, с гудением рванувшееся до потолка.

Еще рывок. Трещат сухожилия крыльев и ног. Стоящая на высокой башне полуразрушенного замка, черная как ночь кобылица распахивает крылья, обращая рогом свет огромной луны куда-то за горизонт.

Тело выгибается и падает, и снова тянется вперед, расшатывая удерживающие его шипы, когда две молодые правительницы далекой страны с тревогой вглядываются в сложный кристальный прибор, наблюдая за танцем громадных драгоценных камней на переплетенных между собою подставках.

- «Смеррррть!» — рев, заставляющий дрожать все тело, исходящий из глубины души, помогает. Он делает боль лишь докучливой помехой, он заставляет забыть про вывернутые крылья и кровоточащие раны – ведь я чувствую, как впервые поддерживают меня те, для кого я стала пристанищем и, поневоле, тюрьмой. Рывок — вперед и вверх. И снова, и снова, ощущая, как вздрагивают стены и пол.

— «Что бы ты там ни задумала, делай это быстрее!» — вновь орет старуха, оглядываясь на третью кобылу. Самая маленькая из них, она склонилась над какой-то бумагой, вытянув копыто над грязным листом, по которому бегают сверкающие огоньки, падающие с крошечного светящегося камня, похожего на обретшую плотность звезду – «Что там, Таннит?!».

— «Тьма! Тьма повсюду! И она приближается!» — скулит третья. Голос ее юн, и может принадлежать какому-нибудь стригунку[17] – «Тьма закрывает… О, нет. Они знают! Они уже знают!!».

Мне кажется, что в ее голосе, кроме страха, звучит какое-то восхищение тем жутким и одновременно прекрасным зрелищем, что она видит на своей сраной бумаге. Небольшая нога резко вскидывается, и в мою голову летит что-то сверкающее, похожее на сияющий шарик, разбиваясь прямо о лоб. Голову окутывает сверкающее облако блесток, мгновенно втягивающееся в нос и открывшийся для злобного рыка рот, наполняя пространство вокруг меня быстро усиливающимся маревом серых полос, похожих на помехи.

Белая единорожка стоит на холме сухой, лишенной жизни земли. Над ее головой клубятся зелено-серые тучи, закрывающие все небо до самого горизонта. В ее копытах покоится виолончель, и стоя на задних ногах, она играет протяжную, печальную мелодию – симфонию умирающего, разлагающегося мира. Пустыня и черный город, освещенный заревом безжизненного зеленого света, маячат на горизонте задником этой ужасной постановки, но в отличие от театра, могилы у ее ног совсем настоящие, как и крошечный городок вокруг грубо сбитой из досок часовни.

«And the people bow and pray

To the neon god they made

And whisper'd in the sound of silence».

Рык заставляет вибрировать грудь, когда я вижу толпы четвероногих существ. Лишившиеся ярких цветов, облезлые и истощенные, они бессмысленно бредут по дороге в сторону рухнувшего моста, вступая на оставшийся пролет для того, чтобы рассыпаться прахом под ударами ярко-зеленых лучей, летящих из города, мрачным исполином возвышающимся за бурлящей рекой. Это то, что уготовили миру фанатики, беснующиеся где-то там, недалеко, на расстоянии вытянутого крыла, пытающиеся что-то сделать с рисунками на полу и на стенах, подправить их с помощью булькающего варева из котла. Но это видение рассыпается, когда я выдираю из глаз надоедливые деревянные иглы, с криком смаргивая кровь. Это крик предупреждает о том, что уже поздно, от ярости не спастись — и никто не уйдет от возмездия.

Порыв ветра ударил в задрожавшую дверь, распахивая ее. Огонь зашипел, затухая под ударами ледяного ветра со снегом, ворвавшегося в хижину, срывая с трех ведьм их плащи. Один намотался мне на шею и голову, словно змея или то безымянное чудовище, перья которого таскал на себе Рэйн. Второй опустился на плюющийся искрами и дымом костер, отсветы пламени которого высветили три отпрянувшие в страхе фигуры, отскочившие вначале от распахнувшейся двери, а затем от меня, с рычанием поднимающейся с исчерченного угасающими знаками пола.

Странное дело – он и в самом деле был земляным.

Каждая из них была похожа на пони. И на зебру. И на что-то свое. Их шкуры были белы, а тела покрывали какие-то полосы, показавшиеся мне мешаниной в неверном свете огня. У самой мелкой они были красными, но мой взгляд приковали к себе странные знаки на ее теле – казавшиеся орбитами далеких планет, они паутиной оплетали юную… пони? Зебру? Я не могла сказать наверняка, но стоило мне напрячься, готовясь к стремительному рывку, как она прянула в сторону, словно заранее зная, где именно я приземлюсь.

И как полетят брызги крови и куски мяса, когда в дело пойдет тот кинжал, так неосторожно оставленный на импровизированном постаменте.

— «Предательница!» — заорала куда-то наружу самая старая из этой троицы, надтреснутым голосом перекрикивая вой снежной бури, рвавшейся в убогую хижину. Ее товарка вскинула копыто, и что-то пробормотав, грохнула им об пол – от этого царственного жеста меня вдруг рвануло назад, заставив взреветь от боли в задней правой ноге. Казалось, всю голень сдавило раскаленными клещами, и мне показалось, что я почувствовала запах паленой шерсти, когда летела к стене, пропахав по полу копытами две борозды. Убедившись в том, что я хоть чуть-чуть занята, с воем катаясь по полу, три мегеры вновь повернулись к двери, в проеме которой стояла четвертая фигура, в точно таком же плаще – «Жю ис продитьёр!».

Ответа не было – только ветер взвыл еще злее, бросая в лишенные стекол окошки хлопья холодного снега. Утлая хижина раскачивалась и скрипела, с полок сыпались плошки, пучки высушенных трав и банки из мутного, примитивного стекла – казалось, какой-то великан схватил и тряс дерево, словно детскую погремушку. Скрипящие ветви качались под ударами ветра, мелькая за окнами будто лапы ужасных существ, и огонь, отвратительно взвыв, зашипел, отступая под натиском инея, стремительно расползающегося по стенам и потолку. Тройка фигур медленно пятилась от входа, опасаясь прикасаться к холодным узорам, но я лишь облегченно выдохнула, когда бело-голубые кристаллы коснулись моей несчастной ноги, даруя ей спасительное онемение.

— «Вам… Пиздец… Твари…» — выхрипела я, воздевая себя на дрожащие ноги. Пол вокруг уже покрылся сверкающим ковром крошечных ледяных кристаллов, но даже они не могли пересечь границы неровного круга, нарисованного на полу. От одного только вида этих неприятных каракуль у меня начинали слезиться глаза – казалось, в них втыкаются такие же острые иглы, как те штрихи, что пронзали этот неровный ритуальный круг, даже не нарисованный, а вылитый чем-то густым, и густо пахнущим медью и сладковатым запахом разложения.

Даже если бы не было этих лет, проведенных в Легионе, я все равно бы узнала запах свернувшейся крови, пусть даже та и напоминала густую жижу, светящуюся потусторонним, бледно-зеленым светом.

— «Везде тьма!» — простонала самая юная из той троицы, что столпилась возле дверей. Двое водили копытами перед дверным проемом, словно моя несуществующее окно, в то время как третья вновь уселась на пол, уткнувшись носом в свой свиток, над которым уже покачивалась звездочка светящегося кристалла – «Ашур, Дагон, Намтар, Нибиру – явите же будущее! Звезды, порадуйте меня хоть чем-нибудь!».

— «Следуй плану!» — отвлекаясь от своей пантомимы, крикнула средняя, и оставив обладательницу скрипучего голоса в одиночку изображать уличного мима, резко повернулась ко мне – «Зверь не уйдет отсюда живой!».

— «Зве… Эвриала, не делай этого!» — предупреждающе завопила мелкая кобылка, когда шагнувшая вперед зебра махнула копытом, оставляя в воздухе шлейф из пыли. Трещавшая от соприкосновения с холодом, она на секунду повисла на месте, спустя миг обернувшись полосой гудящего пламени, наотмашь хлестнувшего мне по глазам – «Дагон скрылся и звезды нашептывают беду! Эвриала!».

Повторный крик запоздал. Гудящее пламя рванулось в мою сторону и все, что я успела – это прикрыться единственным действующим крылом. Застонав от боли в туго щелкнувшем суставе плеча, я успела поднять свою нелепую порхалку, почувствовать ударивший в перья шлейф пламени – и отмахнуться, услышав дикий крик, раздавшийся где-то впереди вслед за неловким взмахом, которым я инстинктивно попыталась оттолкнуть жаркую тяжесть, навалившуюся на крыло. На этот раз перья лишь слабо блеснули золотыми искорками, поглощая магический пламень – а вот катавшейся по полу зебре повезло гораздо меньше, и я почувствовала приближающуюся тошноту, когда увидела, как вздувается и оплывает ее морда. Неестественно алый, огонь слизнул с нее всю шерсть, заставив распухнуть ставшую болезненно-гладкой кожу, на которой, словно в насмешку, отпечатались круговые татуировки, похожие на схематичные орбиты планет.

Впрочем, сильно огорчаться по этому поводу я вовсе не собиралась.

— «Дагон! Проклятый глубинный скрытень!» — взвизгнула мелкая, выхватывая что-то из-под плаща. Я напряглась, отвлекаясь от неудобного кинжала, за который ухватилась как черт за грешную душу, и приготовилась отбрасывать от себя все, чем она попробует в меня кинуть. Отбивать странную, похожую на высушенную грушу бутылочку было опасно и глупо, а вот принять ее на крыло, и развернувшись, отправить обратно – это всегда пожалуйста. Заодно и проверим, что же именно там у вас припасено.

К счастью, геройствовать не потребовалось, и вместо моей морды, крошечный снаряд отскочил сначала от одного копыта мелкой кобылки, затем от другого и словно мячик в копытах опытного циркового артиста, отправился к воющей от боли кобыле, с сухим треском разломившись о прижатые к морде копыта. Метнувшая его кобылка даже не повернула головы в сторону облачка зеленой пыли, по-прежнему вглядываясь в какую-то то карту, над которой покачивалась сверкающая звездочка амулета.

— «Намтар!» — развернувшись в мою сторону, выкрикнула старуха, но тотчас же споткнулась и едва не покатилась по полу, когда холодный ветер с воем рванулся в освобожденный дверной проем, словно намереваясь зашвырнуть эту ведьму в злобно шипевший очаг – «Ашшур! Почему ты предал нас?!».

— «Все во тьме, Айса! Тьма клубится вокруг, и она наступает!» — в отчаянии завопила самая юная из трех ведьм, лихорадочно двигая копытом, с которого свисал короткий шнурок с блестящим камушком на конце – «Нам не выстоять! Нужно бежать!».

— «Нет! Мы были так близки!».

— «Они знают!» — с неожиданной силой рявкнула мелкая, набрасывая на голову капюшон и пригибаясь под ударами ветра. Огонь почти угас, а метавшиеся по стенам тени и блики от инея, искрящегося на стенах и потолке, закручивались в безумный калейдоскоп темноты и искрящихся в ней разноцветных огней – «Мы должны уходить, пока я еще вижу единственную прореху!».

— «Дагон… сожжет…» — просипела обожженная ведьма, которую подхватили ее товарки, и тихо, словно призраки, бросились в темноту. Самая юная из них задержалась, и обернувшись, подарила мне странный взгляд, будто хотела что-то сказать, но лишь молча набросила на голову капюшон, после чего исчезла в зимней ночи, оставляя наедине с погасшим огнем и бешеной вьюгой, с воем врывавшейся в дверь. Почему я не побежала за ними? Почему не вырезала из них все кости кинжалом, до которого все-таки добралась? Ну, наверное потому, что гоняться за тремя довольно шустрыми ведьмами по ночному лесу, в метель – занятие для не просто не самых умных кобылок, как я, а для тех, кому их жизнь уже окончательно не мила. И пусть меня все еще штормило в этом вопросе, кидая из одной крайности в другую, в ту ночь у меня хватило отмеренного судьбой и принцессами здравомыслия, чтобы не гоняться за черными кошками в темной комнате – особенно в той, где их уже, возможно, и нет. Курточка моя куда-то исчезла, огонь окончательно погас, а вдоль стен уже вырастали сугробы, которые наметал липкий снег, врывающийся через окна и дверь – оставаться в доме стало смертельно опасно. Пусть мне и хотелось остаться внутри, и забившись куда-нибудь под кровать дожидаться рассвета, но именно холод, а не опасность встречи с теми безумными тварями, заставила меня вылезти на мороз, погружаясь в беснующуюся метель.

* * *

Чем я думала, когда выбралась голой из этого дома? Бродить ночью, в зимнем лесу, было смертельно опасно, но и оставаться во мраке хижины, выдолбленной внутри искривленного, толстого дерева было верхом идиотизма, поэтому я решила рискнуть, и выбрать известные опасности, которые намеревалась встретить с экспроприированным кинжалом, зажатым под единственным работоспособным крылом. Второе, увы, снова вылетело из сустава, напоминая о старой травме в соляных шахтах под Зеркалом Мира, а чтобы мне было совершенно не скучно, задняя правая нога совсем онемела, заставляя меня прихрамывать, словно разбитую ревматизмом бабулю Смит.

«Интересно, а у пони бывает ревматизм?».

Зимний лес во время бурана – это жутко, опасно, и непередаваемо одновременно. До этой ночи мне казалось, что пронзительные свитяще-жужаще-завывающие звуки из старых фильмов – всего лишь следствие примитивной техники для озвучки, но оказавшись однажды в таком вот лесу, захваченном снежной бурей, я смогла убедиться, что предки Древнего все же знали толк в озвучании, сумев передать этот жуткий, пронзительный то ли свист, то ли вой, с которым разогнавшийся ветер нес миллиарды снежинок, продираясь через качающиеся ветви деревьев. Отяжелевшие от налипшего на них снега, они казались огромными лапами, тянущимися ко мне со всех сторон, и мне приходилось брести вперед наугад, опустив голову до самой земли, перебарывая напор ледяного ветра, ледяными пальцами вцепившегося в мое мгновенно промокшее тело. Тропинки, дороги и направления – все исчезло в буране, лишь время от времени из темноты надвигалось на меня очередное изогнутое, скрюченное дерево Вечнодикого, между которыми я плелась. Может, это был распадок, а может, лесная тропа – расстояние между деревьями казалось мне неизменным, и я хромала вперед, загребая копытами снег и тараня грудью самые неуступчивые сугробы. Казалось, начни я их обходить, и меня непременно закрутит, закружит и уволочет прочь с дороги, навек похоронив под тяжелым снежным саваном – поэтому я ломилась вперед и вперед, считая уже не шаги, а лишь свои хриплые вздохи. Спину сводило от боли в протестующих легких, казалось, набитых толстыми иглами, шевелившимися от каждого вздоха, а толстый слой снега, налипший на шерсть, быстро подтаивал и не согревал, а лишь усиливал эту пытку. Да, нам приходилось по многу часов проводить в зимнем воздухе и снегу бесконечных седых гор грифоньей страны, но вот так, голышом, посреди бушующего бурана, я оказалась в первый раз, поэтому не стесняясь, стонала, прикрываясь от ветра единственным неповрежденным крылом, борясь с разбушевавшейся стихией. Хотелось забиться куда-нибудь под дерева, влезть под раскидистые еловые лапы, укрывшись от непогоды в темной, холодной и влажной темноте, как поступали животные. Как поступали все, наученные опытными земнопони Лесного Края. Но увы, в Вечнодиком не было сосен – лишь странные лиственные деревья, напоминавшие помесь всех известных и неизвестных мне лесных исполинов, выродившихся в эти болезненно извитые бутылки с черной, неприятно пахнущей корой, готовой оцарапать тебя даже сквозь шерсть. Искать под ними защиты было опасно и глупо, поэтому я брела и брела между ними, стараясь держаться на расстоянии от качавшихся веток, под грузом налипшего снега нависавших низко над головой.

Холодные хлопья кружились и падали мне на спину, и идти становилось все тяжелей. Снег становился все глубже и плотнее, идти было тяжело, и я все-таки вздрогнула, когда за своим хриплым дыханием вдруг услышала резкий оклик, раздавшийся откуда-то сбоку – и в моей голове.

«Скраппи!».

Дернувшись в сторону, я остановилась, глядя между деревьев. Там, на крошечной полянке, мне вдруг почудилась Твайлайт, сидевшая возле сугроба. Нет, не сугроба – это белое тело лежало на чуть сероватом мраморе старого дворца, и красное пламенело на белом, будто длинный разрез в окружении множества колотых ран, нанесенных чем-то длинным и острым. Как рог.

— «В такой семье как наша, нужно очень серьезно подходить ко всем вопросам родства» — сообщила мне фиолетовый аликорн, неторопливо и со вкусом примеряя на голову знакомую золотую диадему.

— «Тва… Твайли?!» — я бросилась было вперед, но едва не упала, когда онемевшее тело с трудом переставило негнущиеся ноги – «Что ты наделала, дура?!».

Тишина. Только ветер уныло выл среди качающихся ветвей. Точно кривые пальцы злобных старух, они указывали мне куда-то вперед, кривясь от боли, когда их касались проблески лунного света, едва прорвавшегося среди бушующих туч.

— «В религии не бывает ничего простого» — с удовольствием сообщила мне Луна, все это время прятавшаяся за соседним деревом. Расставив задние ноги и наклонившись вперед, она похотливо отклячила круп под напряженно трудившимся над нею Графитом – «Никто не имеет прав на то, что по праву твое. Но ты должна биться за то, что тебе принадлежит».

Порыв ветра ударил деревья, сбрасывая с них шапки снега. Одна из них ухнула между мною и развернувшейся сценой, заставив непроизвольно зажмуриться, прикрываясь крылом. Опустив его, я тупо уставилась на пустую поляну, не чувствуя, как меня начинает заносить густыми хлопьями снега. Это была явь, или сон? Что, если я все еще лежала там, в этой хижине, на холодном полу, распятая в неровно нарисованном, светящемся круге? Боль и холод понемногу начали исчезать из-за той снежной корки, что налипла на мое иззябшее тело, заставив его одервенеть, и двигаться неохотно, будто преодолевая огромный вес океана, опустившегося мне на спину. А может, виной всему была фигура в шикарных одеждах, непонятно откуда взявшаяся в этом лесу, гордо выступив мне на встречу из-за очередного черного ствола?

Она была куда реальнее всего, что я видела вокруг себя.

— «Ты…» — прохрипел плечистый грифон. Я услышала его, несмотря на воющий ветер, как увидела и пульсирующую алым струю, с каждым ударом приподнимавшую богатое кружевное жабо – «Ты убила меня! Убийца! Зверь!».

— «Нет» — откуда тут взялся грифоний король, я не представляла. Как не представляла себе и то, почему с таким спокойствием смотрела на нависавшую надо мною фигуру – словно кто-то другой, глядя на происходящее со стороны, с недоумением глядел на эту нелепую сцену. Даже завывающий ветер понемногу затих, словно и он пытался услышать мой ответ.

— «Нет?».

— «Нет» — покачав головой, я вытянула крыло, отстраняя со своего пути воскресшего короля – «Я лишь исполнила приговор, который ты сам вынес себе».

Ветер вновь взвыл, бросая мне в морду охапку колючего снега. Не было ни Твайлайт, ни Селестии, ни фон Кварда Первого, упокоившегося в роскошной усыпальнице королей – лишь сугробы да алые ягоды боярышника, краснеющие из-под укрывшего их снега словно пролитая некогда кровь. Идти становилось все труднее, и я все чаще замечала, что останавливаюсь, едва-едва двигаясь, переступая на месте одервеневшими ногами. Призраки прошлого заунывно гудели вокруг, носясь в хороводе пушистого снега – но ни один из них уже не трогал меня. Павшие в бою и бросавшие мне вызов на единоборство, ответившие за свои преступления и столкнувшиеся со мной на войне, где каждый из нас отстаивал свою точку зрения, противопоставляя всему миру свою стойкость, верность и честь – я уже давно оплакала их, погибших по моей вине, или от моего копыта. Каждый из них был мечом и копьем, ударившим по укрывавшей меня кольчуге, сотканной из сотен колец чьих-то судеб. Тех, кто надеялся на меня, и кому я не успела помочь. Кого смогла, или надеялась спасти. С кем смогла поделиться тем жаром, что вошел в мое тело, растопив черный лед. Я чувствовала это тепло, что согревало меня, прогоняя прочь сковывающий тело холод – ведь понемногу мне становилось хорошо и уютно на мягкой снежной перине, принявшей упавшее в нее тело. Больше не было ни призраков прошлого, ни шепотков в голове, ни страшных ведьм и ужасных обрядов – я убежала от них, убежала навсегда, и даже попробовала улыбнуться, не ощущая движения рта. Я просто лежала и глядела на снег, падавший и падавший на тяжелевшие веки вдоль кривого, бочкообразного ствола какого-то низкого дерева, раздутого, словно бочка для сидра. Трещины в безобразной коре напоминали доски двери, а дупло рядом с ним – настоящее окошко, за которым мне чудился трепещущий свет фонаря. Но видела я не его, и не теплый свет очага, озаривший заскрипевшую дверь, и сугробы на месте низкого, словно игрушечного, крылечка. Я видела лишь снег, и на фоне его – две фигуры, спешившие ко мне изо всех сил на двух, и на трех с половиной ногах, неся с собой запахи давно забытого лета.

Бесконечного, дивного лета.

* * *

— «Какие прогнозы? Пока, с определенностью, утверждать можно только…»

— «С прогнозами, дорогой, я уж как-нибудь справлюсь сама. Что с нею случилось, ты мне лучше скажи».

— «Ожидаемое, моя дорогая мисс Беррислоп. Все ожидаемое. Общесистемное переохлаждение, колотые раны конечностей, привычный вывих крыла… Я бы сказал, что она подралась с кем-нибудь, если бы не отсутствие второго пострадавшего, или нескольких. Думаете, кого-нибудь еще в сугробе найдут?».

Ах, этот милый врачебный юморок. Я уже начала скучать по нему. Кстати, пони вообще в курсе такого понятия, как врачебная тайна? Или это тоже считается глупостью, вредящей в первую очередь самим пациентам, как объяснила мне мисс Силк?

— «И употребление алкоголя, конечно же?».

— «Заметьте, что я этого не говорил».

— «Зато наверняка написал. И чего улыбаешься так ехидно?».

— «Я восхищен вашей наблюдательностью и клиническим опытом, мисс Лиф. Не говоря уже о неувядающей красоте!».

— «Ох-ох, старый болван. Тебе уже о правнуках думать нужно, а ты все туда же… Пегас!».

— «Зато какой, а! А при виде такой дамы, такой дамы…».

— «Муж узнает – все перья выщипает. По одному».

— «А мы с ним не подеремся. В нашем возрасте третий не лишний – третий на подхвате».

— «Охальник! Вот как дам сейчас по глупой башке, и не посмотрю на то, что дежурный врач смены!».

Интересно, это у меня галлюцинации от лекарств, или слух с годами становится острее? И что это за игривый врач такой в нашем госпитале появился, хотела бы я знать?

— «Мама! Шкашку!» — требовательно ткнула меня копытом под ребра Берри, выводя из размышлений об услышанном. Лежавший рядом Санни накрепко охватил мою шею своими маленькими еще ножками, и прижавшись к щеке, смотрел на красочные, хотя и уже подрастерявшие цвета картинки, украшавшие страницы детской книжки со сказками, одолженной в госпитальной библиотеке. Хотя иногда мне казалось, что его ставшие не по-детски серьезными глазки смотрели куда-то мимо страниц, но стоило мне только умолкнуть, как дети еще сильнее прижимались ко мне, словно им и в самом деле нужно было слышать мой свистящий, охрипший голос, похожий на шипение умирающего ужа.

— «Еще раз про Смелого Яка? Или про ветер в кленах?».

— «Нееехь!» — дочурка потешно сморщила нос и высунула язык, издав забавный гортанный звук, выражающий у наших копытных потомков крайнюю степень отрицания чего-либо.

— «Нет? Ну… Тогда я расскажу вам про гремлина… Нет, про пони, который любил слушать музыку ветра. Это такие стеклянные, деревянные или железные трубочки, которые звенят на ветру. Видели такие?».

— «Дя!» — услышав шорох отодвигаемой ширмы, дети заметно напряглись, приготовившись задать стрекача при виде медсестры Рэдхарт и ее неизменного подноса, на котором всегда лежали колючие и острые штуки. Но это была только Бабуля, добродушно, хотя и несколько напряженно улыбнувшаяся при виде трех наших лыбящихся мордашек.

— «И вот этот пони решил забрать себе всю-всю музыку ветра. И принялся ее собирать. Сначала он покупал, а потом и крал эти трубочки, пробираясь по ночам на крыльцо каждого дома. Он стал одержим этой мыслью, и путешествуя по городам, собирал все больше и больше этих музыкальных подвесок в свою двухколесную тележку. Пони стали бояться его и избегать, они разбегались, когда слышали позвякивание его приближающейся арбы. Боялись, что он отберет у них медные трубочки, оставив без музыки. И однажды, так и произошло».

— «Он атабхал?» — кажется мысль о такой несправедливости захватила сынишку, заставив воинственно взъерошить крошечные еще перышки, сделав похожим на возмущенно чирикающего воробья. Я почувствовала, как при этой мысли слезы навернулись у меня на глаза от нахлынувшей нежности к прижимавшимся ко мне детям.

— «Да. Он наконец скупил, украл и забрал себе все подвески из трубочек, которые смог найти. И когда он привез их домой, и развесил по стенам, то увидел, что они закрыли собой весь дом, от земли до самой крыши».

— «А патом? Ани зажванили?» — деловито поинтересовалась рыжая ягодка. Судя по заблестевшим глазёнкам, жителям нашего славного городка теперь предстояло спать вполглаза, пока у них гостила юная мисс Раг. И если можно было судить по усмешке Бабули, эта мысль посетила не только меня.

— «Нет, моя хорошая. Они не зазвонили. Совсем».

— «Пачиму?!» — искренне возмутилась неугомонная шалунья.

— «Потому что он украл всю музыку ветра, и лишь для себя» — объяснила я, морщась от царапающей боли в быстро осипшем горле – «А музыка ветра принадлежит всем. И пони, и грифонам, и якам…».

— «А даконам?».

— «И драконам тоже принадлежит» — утешила я морщившего лобик сына.

— «Он сильна асстоился?».

— «Да, он расстроился. Вначале он дул, и махал копытами, и даже кричал на подвески… А потом сел и заплакал. Потому что, украв музыку ветра, он украл ее у всех — в том числе и у себя самого. Он долго плакал возле своего дома, который превратил в огромный сверкающий холм, и в котором не мог найти ни окна, ни двери. А потом встал и пошел».

— «Куда?».

— «За своей тележкой».

— «Он хател ишо мужыку шворовать?» — понимающе закивала дочурка, заставив меня прикусить губу в попытке не расхохотаться – уж больно знакомым мне был этот подход, прямолинейный, как легионерский таран.

— «Нет, Берри. Он пошел обратно, откуда пришел, и всю свою оставшуюся жизнь этот пони ходил по земле, разыскивая всех, кого испугал и обидел, и делился с ними музыкой ветра. Когда закончилось украденное, он начал сам делать эти подвески из всего, что находил по пути, и пони говорили, что он несет с собой звуки земель, через которые проходил».

— «И ани его даже ни атшлепали?!».

— «Нет. Со временем, его простили, но он так и бродил по земле, даря всем украденную когда-то музыку. Его не трогали ни драконы, ни звери, ни алмазные псы, ведь он нес собой то, что нельзя украсть для себя одного – только подарить, и тем самым приумножить. Наверное, в этом он нашел свой смысл жизни. А когда пришел его черед уходить на Небесные Луга, он сожалел лишь об одном – что не нашел хозяев первой подвески из трубочек, которую он когда-то украл. И пони, знав об этом, поставили ему памятник, на котором и прикрепили этот незатейливый сувенир. Так и остался он в памяти пони – тем, кто украл, а потом дарил всем музыку ветра».

Обняв прижавшихся ко мне детей, я почувствовала на своей голове чуть подрагивавшее копыто, поглядившее меня по лохматившимся волосам. Растроганно вздохнув, Бабуля присела рядом, и кажется, даже за ширмами, отделяющими друг от друга кровати в палате, установилась полная тишина. Мне оставалось лишь надеяться, что мои соседи по палате ушли на процедуры, а не слушали мой хрипящий от простуды голос.

— «Тебе лучше?».

— «Наверное. Как я здесь оказалась?» — нет, я помнила все с того мига, как обессиленно закрыла глаза, повинуясь дурманящему зеленому дыму, погрузившему меня в оглушительную тишину, и до момента, когда открыла глаза, по которым ударил ослепительный свет хирургических ламп[18]. Но вот что случилось между этими событиями в моей жизни, было для меня величиной неизвестной.

— «Тебя нашла Дэрпи Хувз, на окраине Понивилля» — просветила меня Бабуля. По ее морде мне стало понятно, что ей было совсем не по нраву то, что предстояло сказать – «Храпящей в сугробе, посередине моста, недалеко от проломленной полыньи, куда ты, похоже, свалилась. Скраппи, ты понимаешь, что могла насмерть замерзнуть?! Таких выходок не позволяет себе даже местная гулёна Берри Панч!».

— «А при чем тут Берри?» — опешила я, покосившись на голову дочери, мигом показавшуюся у меня из-под крыла, словно шляпка гриба. Да, Твайлайт, я уже говорила, что в отношении имен и фамилий (хотя такой термин для вас применим очень условно) пони походили на римлян, у которых тоже было всего восемнадцать «личных» имен.

— «При том, что от нее обычно тоже так пахнет, как пахло вчера от тебя!».

— «Эй, я не пила!».

— «У тебя взяли анализы, в том числе и на алкоголь. Хочешь, покажу результат?» — сурово свела брови старая земнопони, сердито прянув ушами в ответ на раздавшиеся за ширмами смешки и тихие шепотки – «Когда я вижу в анализах цифры с пометкой «Дважды смертельная доза. Возможно, ошибка», то рассматриваю лишь два варианта: врет либо анализ лаборатории – либо мой пациент!».

— «На этот раз придется рассмотреть и третий».

— «О, неужели?».

— «Да» — негромко произнесла я, глядя на зеленую занавесь ширмы, отделяющую меня от остальной палаты. На этот раз отдельной комнаты мне не нашлось, но я с презрением отбросила эту мысль, попутно отметив на будущее, с какой легкостью она проникла в мою голову. Словно я была уверена в том, что мне положено больше, чем прочим. С этим следовало бороться, пока такие вот мыслишки не превратились во что-то большее. Это следовало обдумать, и поскорее, избавившись от определенных иллюзий, но в тот момент перед глазами у меня вновь встала хижина – но не та, что стала местом пугающего ритуала, а другая, хоть и похожая на нее. Я помнила эти стены, которых касался примитивный резец. Эти круглые окна, забранные дешевыми занавесками. Эти полки, уставленные банками, бутылками и иными сосудами с загадочным содержимым. Этот земляной пол, покрытый хрустящей соломой и широкими листьями гигантских кувшинок, чей горький запах щекотал мой нос. Даже очаг и стоявший на нем котел выглядели так, словно ими часто и с удовольствием пользовались. Все жилище смотрелось как обжитая, улучшенная версия того ведьмачьего вертепа, из которого мне удалось ускользнуть. Оригинал, после взгляда на который я смогла оценить, какой жалкой, тусклой и зловещей была та злая пародия на него. Жаркий до одури воздух был насыщен горячим паром, вырывающимся из котла, в клубах которого то появлялась, то исчезала фигура в уже знакомом коричневом плаще. Он тоже выглядел хоть и потрепанным, но не драным как мешковина, а его хозяйка не пыталась отобрать у меня кочергу, за которую я ухватилась, лишь только открыла глаза. Вскочить и бежать, как мне хотелось сначала, не получилось – хоть я и не была распята в центре нарисованной ритуальной фигуры, одервеневшее от холода тело согрелось и просто расклеилось, превратившись в один сплошной комок тонких, шевелившихся под шкурой иголок. Потея и задыхаясь, я тяжело ворочалась на соломенном матрасе, разложенном недалеко от огня, тупо глядя на плошки, которые незнакомка поставила у его изголовья, настороженно косясь на странный кинжал. Ах, да – большая маска из темного дерева, похожа на голову экзотической птицы с огромным клювом, скрывавшая голову незнакомки, тоже не добавляла спокойствия всему происходящему, похожему на какой-то сюрреалистический сон.

Наверное, предполагалось, что я радостно выпью варево из плошек сама, сэкономив очередной кровавой сектантке на помощницах, послушницах и прочих оголтелых подсвинках.

Хозяйка в хижине была одна. Не снимая плаща с капюшоном и маской, она сновала в тенях, то и дело появляясь на свет, чтобы забросить в котел какую-нибудь жуткую гадость. По крайней мере, я так посчитала, поскольку запах от некоторых ингредиентов был сильнее, чем от растоптанных накопытников старого гвардейца. В очередной раз оказавшись возле котла, она наполнила еще одну миску непонятной субстанцией, и поставила в ряд с остальными, дожидавшимися, когда я сама, своими копытами, начну запихивать в себя яд. Эта, впрочем, выглядела привлекательнее остальных – во-первых, благодаря своими героическим размерам, а во-вторых, наличием каких-то белых, разваренных волокон, при виде которых в моей памяти всплыла Комбра и тот «том ям» из креветок и риса, которым мы накормили голодающих жителей города-порта.

— «Приятно, когда хоть кто-то понимает, что пегасы из мелкой посуды не пьют» — слабо фыркнула я, даже не надеясь, что ирония происходящего будет оценена и понята. Впрочем, оживавшее тело имело свое мнение на съедобность предложенного, громко и грозно забурлив животом при виде целой ножки большого гриба, непристойно и вызывающе торчавшей из миски. Его волокнистая мякоть удивительно напоминала разваренную свинину, а жирный бульон был обильно сдобрен какими-то специями, и тоже очень благосклонно принят моими гудящими от голода потрохами, куда мгновенно провалилась под удивленным взглядом незнакомки еда. Почему я все же решилась на это? Ну, наверное потому, что если бы меня хотели убить прямо тут, то вряд ли бы стали тратить такое замечательное грибное рагу на голодную и порядком простывшую пегаску.

А может, я снова устала бояться за свою никчемную жизнь.

Ощущение сытости и жара принесли с собой сонную одурь, благодаря которой я уже не бросалась на сновавшую по хижине незнакомку, и не хваталась за кинжал, стоило той оказаться неподалеку. Несмотря на все произошедшее, это чувство показалось мне хорошим знаком – до того я напоминала себе какое-то животное, ведомое не разумом но ощущениями, и слепо реагирующее на происходящее, не имея возможности задуматься о причинах и следствиях происходивших событий. Дрянь, которой накачали меня три ведьмы, понемногу оставляла нещадно потевшее тело, и мне казалось, что я видела, как поблескивают розовым светом горячие капли, стекавшие по слипшейся шерсти.

— «Спа…сибо» — выдохнула я, ощущая, как с едой в тело понемногу вливается странная слабость. Казалось, что я долго ходила под дождем, и вернувшись домой, до конца не обсохла – точно такое же ощущение холода снаружи, и нездорового жара внутри навалилось подобно сугробу – «Где это я? Что случилось? Можно я уже пойду, хорошо?».

— «Только до двери ты доползешь» — произнесла хозяйка хижины. Ее голос был низким, и на слух, принадлежал достаточно взрослой кобыле. Он был плавным, словно лесная река, неторопливо несущая свои воды под сводами леса, и таким же темным, хотя я и не могла сообразить, почему мне на ум пришло это странное сравнение – «Но ночью, в лесу, далеко не уйдешь».

— «Я не хочу оставаться… здесь. Я уже была тут… в таком же месте» — даже попытавшись встать, я добилась лишь того, что неловко перевернулась на бок, сталкивая чашки в зашипевший огонь неловко развернувшимся крылом – «И меня там чуть не убили. В жертву хотели принести, твари».

— «Я крики твои услыхала вдали. Что изверги делать с тобою могли?».

— «Не знаю. И в этой буре разве услышишь что-нибудь?» — наверное, стоило намекнуть как-нибудь по-другому. Или просто не задумываться о том, что меня ждало. Но почему-то в голове всплывали старые европейские сказки – настоящие сказки, какими они были до того, как за них взялось облагораживающее перо братьев Гримм, и последующих популяризаторов, как следует причесавших Белоснежку, Спящую Красавицу, и прочие произведения сумрачных древних времен, в оригинале, наполненных такими ужасами, что в «просвещенные» времена их бы не рекомендовали читать даже взрослым. И в этих сказках несчастный герой, вырывавшийся из лап своры ведьм, убегал и прятался лишь для того, чтобы обнаружить себя в когтях самой старой и мудрой любительницы свежего мяса, одной лишь силой своего темного разума заставляющей обед являться к ней на порог — «Если только не подслушивать под окном».

— «Ты – враг всего сущего» — на мгновение остановившись, незнакомка покачала головой, вновь сыпанув в котел что-то из большого мешка, отчего по комнате разлился беспокоящий запах корицы – «Но не могу я смерти желать даже злому врагу».

Кажется, намек все же попал в цель, но я не могла понять, как на это отреагировала фигура в плаще. Говорила она неохотно и мало, в основном бормоча себе что-то под нос, но каждый раз обращаясь ко мне, она говорила стихами, часто меняя размер, но чем дальше, тем больше мне казалось, что она специально пыталась использовать самые простые слова, словно говоря с иностранцем или неразумным дитем. Впрочем, мне было плевать на все, и я лишь судорожно стиснула лежавший рядом кинжал, приготовившись защищаться, как только она решит, что бульон для вечерней закуски готов.

О том, что ей было достаточно просто перевернуть на меня свой немаленький котел, или просто плеснуть в глаза кипяточком, я почему-то не подумала.

— «Не спросишь меня ты, стихами зачем…» — молчание длилось недолго. Убедившись, что жарко натопленная хижина стала напоминать своими запахами филиал какого-нибудь кафетерия, кобыла сделала круг, обойдя пару раз и меня, и котел, бормоча себе что-то под нос. Кажется, дела со стихотворным слогом у нее не заладились, и я вжалась в захрустевшую подо мною постель, когда она неожиданно остановилась, и присела неподалеку, разглядывая меня темными глазами, поблескивавшими сквозь отверстия в тяжелой маске.

— «Зачем что?» — опасливо поинтересовалась я, быстро примериваясь, с чего начать самозащиту. То, что лучшей защитой являлось хорошо продуманное нападение, благоразумно оглашать я не стала, примериваясь, как бы половчее шандарахнуть неизвестную по ногам, раз уж голова ее была защищена, да и под плащом можно было спокойно спрятать кольчугу – «Во всех историях злодей должен быть необычным, иначе это неинтересные истории. Правда, злодеи еще должны хохотать, грозить мечом или кинжалом, или просто взмахивать ногами, расправляя плащ. И обязательно на фоне молний, для большего эффекта. И в некоторых из историй они стихами говорят, это так».

— «О, так ты знакома с основами драматургического искусства?» — неожиданно поинтересовалась хозяйка хижины. Голос ее внезапно стал тише, и не таким глубоким, мгновенно потеряв этот странный акцент, который не давал мне покоя, порождая в голове воспоминания о дефектах речи вроде волчьего неба и заячьей губы[19] – «И как ты оценишь мой образ Мойсу Сладкоязыкой?».

— «На А+[20]. Можно я пойду, и расскажу остальным?» — даже не увидев, а почувствовав усмешку под маской, я судорожно вздохнула, понимая, что меня видят насквозь. Клянусь, я ощущала себя маленьким жеребенком, который боится грозящих ему неприятностей, всеми силами стараясь вести себя как обычно, и даже не понимая от страха, что все вокруг видят, как он пытается не расплакаться и не обдуться – «Нет? Хорошо. Я почти готова. Можешь начинать демонически хохотать».

— «Хохотать? По-злодейски?» — топнула копытом сидевшая напротив кобыла, после чего решительным мотнула головой, едва не уронив свою клювастую маску – «Эта роль строго положительная!».

Ага. Как и костяной нож, который я постаралась как можно незаметнее нащупать у себя под крылом. Он, как и револьвер когда-то, уравнивал наши шансы[21].

— «Воплощающие – суть живая история нашего народа и наших племен. Они не просто рассказывают о выбранном герое, но воплощают собою то, каким он был» — кажется, своим предложением я задела эту странную дамочку за живое. Даже голос ее стал не таким певучим, оставив лишь этот странный акцент, похожий на воздух, перекатывающийся по пустому рту – «Они стараются прожить всю свою жизнь, как можно точнее воспроизводя его поступки, решения, не скрывая ни страхов, ни сил, ни надежд. Своей жизнью рассказывая историю жизни его. Это очень трудное бремя, и не всем дано его превозмочь».

— «Понятно. Тогда даже боюсь представить, кого воплощала та троица, пытавшаяся принести меня в жертву» — как можно ровнее постаралась произнести я. Дурман накатывал волнами, то отступая, то накрывая меня с головой, и каждый раз, во время каждого просветления, мне казалось, что я ощущала чей-то взгляд, чье-то мягкое прикосновение, поддерживавшее меня, пока очередная волна слабости и оглушения не обрушивалась на мое тело, дрожавшее возле огня. И мне хотелось как можно правильнее распорядиться этими мгновениями, приближавшими к неизвестности этот странный разговор – «Они тоже играли свою роль в вашей пьесе? И насколько хорошо у них получилось?».

«Удар по ногам, затем перекатиться, и добраться до горла» — я постаралась покрепче упереться в горячие камни очага копытами задних ног, приготовившись то ли изобразить прыжок из положения лежа, то ли свой единственный, придуманный за эти годы прием, отправив себя поближе к единственной оставшейся похитительнице – «Надо следить, чтобы задними не брыкнула прямо в костер. Главное перевести драку в партер, а там еще поборемся!».

— «Ну и почему же ты так решила?» — с обезоруживающим интересом спросила незнакомка. Уж не знаю, заметила ли она мои приготовления, или нет, но виду не подала. А может, я просто не заметила этого под птичьей маской – «Ты сама доползла до моего крыльца, разве не так?».

«Разве? Кажется, там была какая-то пирамида и зимний лес, и буря, и я просто шла и шла… куда-то».

— «Но ты знала, что происходило. Ты сама сказала про крик».

— «Да, я сказала. Но слышала я его не ушами» — ну, отлично. Похоже, передо мной решили мистикой покозырять, превращая разговор в поиски дырки от бублика. Я ненавидела такую форму манипуляции, заразившись этой ненавистью от Старика, который тоже не терпел все эти разглагольствования и бредни, служившие одной лишь цели – поколебать моральные императивы оппонента, запутать его, заставляя принимать навязываемую точку зрения в споре – «Тонкий мир содрогался, пронзаемый светом звезд, и пусть я не знаю сути того ритуала, он был недобрым. Ужасным он был – столько сил было вложено в это».

— «Правда? Даже не знаю… Конечно, когда тебя распинают в магическом круге, нарисованном светящейся кровью, это выглядит слегка настораживающим… Но вдруг они просто хотели меня на чай пригласить?».

«Один-один, сучечка!».

— «Неужели ты хочешь проверить истинность этих слов?».

«Blyad. Два-один» — сердито надулась я.

— «Это была такая шутка» — почувствовав очередную волну слабости и безволия, с трудом выдохнула я. Казалось, под невидимыми волнами жара тело расползалось в какое-то желе, с большим трудом собираясь обратно скорее силой чьей-то воли, нежели моими вялыми усилиями – «Слушай, я поняла, что ты любишь напускать туман в разговоре, я тоже люблю поболтать языком… Поэтому у меня появилось предложение – давай прекратим ссать друг другу в уши, а? Потому что я чувствую, что скоро отрублюсь, и перед тем, как со мной случится что-то ужасное, я хотела бы… Я бы хотела…».

«Суп. Грибы. Варево».

Голова поплыла, и в то же время нога снова оказалась в невидимых клещах, заставив меня хрипло завопить от нарастающей боли, потянувшись ногами к копыту, которое буквально отрезали чем-то невидимым, медленно и неторопливо. Запах паленой шерсти наполнил мой нос, но сидевшая напротив незнакомка оказалась быстрее, и прыжком очутившись на моем бьющемся теле, с кряхтением оттолкнула его от огня, после чего, с размаху, опорожнила на прижатую к полу ногу содержимое миски, из которой я еще недавно хлебала грибное рагу.

Боль начала понемногу стихать, но я еще долго слышала чей-то негодующий крик, постепенно скрывавшийся за завываниями бесновавшегося снаружи бурана.

— «Что… Что за…» — прохрипела я, с трудом дотрагиваясь до ноги, со страхом ожидая ощутить под копытом сгоревшие ткани и оголенную кость. Но, к счастью, все было цело и лишь кольца – те самые, о которых я, странным образом, постоянно забывала! – тихонько звякнули, будто о чем-то предупреждая меня. Убедившись в том, что я не собираюсь больше орать или катиться в огонь, непонятная пони (а это была кобыла, судя по голосу и копытам, выглянувшим из-под плаща) осторожно, но уверенно передвинула меня подальше от очага, пристроив на твердом полу, покрытом охапками соломы. Огонь уже не так обжигал, а теплые камни под соломенной подстилкой не давали замерзнуть, но переход из жары в прохладу давал о себе знать, так что я все же успела немного потрястись от покусывающего холода, пока не затихла под наброшенным на меня куцым шерстяным одеяльцем. Устроившись неподалеку, кобыла села спиной к очагу, и странным образом скрючившись под своим плащом с капюшоном, затихла – только неторопливо двигались казавшиеся черными копыта, расставляя вокруг какие-то ароматические палочки в поставцах, да блестели глаза в прорезях маски.

— «Эти боли… Приступы боли… Они уже были» — первой нарушила молчание я. Угревшись под одеялком, на хрустящей соломе, я вдруг ощутила возвращающиеся чувства, одним из которых была неловкость – хотя бы за то, что несмотря на все участие незнакомки, я так и не выпустила кинжал из-под крыла – «Несколько раз. И каждый раз меня убивали. Или пытались убить. Что это? Почему? Почему я каждый раз выбрасываю это из головы? Это что, и в самом деле лечится супом?».

— «Порицание» — пробормотала собеседница, не двигаясь, словно древний божок.

— «Akhuet! Ну, тогда все понятно» — недовольно пробормотала я. Двигаться куда-либо уже не хотелось, и даже шевелить губами было лень – «Значит, мне уже можно уходить?».

Что ж, попытки шутить и говниться, пусть столь жалкие, были хорошим признаком, я полагаю.

— «На тебе порицание вижу я» — помолчав, ответила незнакомка. Чуть подавшись вперед, она внимательно оглядела меня, заставив непроизвольно вжаться в солому при виде глаз, подозрительно заблестевших под маской экзотической птицы. Неужели и она «расширяет сознание» и практикует домашнюю фитотерапию?

«Богиииниии! Куда меня вообще занесло?!».

— «Конечно. Я так сразу и поняла» — пробормотала я. Глаза слипались, будто намазанные клеем, а пряный дым покачивал голову, словно набегающая волна. Целое облако его взвилось к потолку, когда протянувшая копыто кобыла зачерпнула что-то из миски у своих ног, и щедро сыпанула в огонь потрескивающий порошок – «Ты так все хорошо объяснила… Ну, я пошла?».

Мне показалось, что я могла пересчитать все до одной черные песчинки, с треском сгоревшие в пламени очага, отблеск которых отразился в скрытых под маской глазах.

— «Смех над силами, которых ты не понимаешь есть признак глупости. Глупости и безрассудства».

— «Я не смеюсь над ними. Я не… Я боюсь. Боюсь всех этих предсказаний, пророчеств, и прочего говна! Я уже вляпалась несколько раз во всю эту вашу шаманскую мумбу-юмбу, и каждый раз это стоило здоровья и жизни! Поэтому ничего общего со всякими там пророчествами, куклами с иглами, и гаданием на кофейной гуще иметь не желаю!».

— «Так вот как…» — придвинулась ко мне кобыла. Я бы даже сказала, что услышала, как она пораженно вздохнула, услышав мои слова, но не взялась бы утверждать это категорично из-за защелкавшего полена в гудящем за ее спиной очаге. Но голос ее определенно стал более холодным и отстраненным – «Что же ты знаешь о куклах, иголках и желании зла?».

— «Бредятина, предназначенная для запугивания суеверных простаков, в которую разумные существа никогда не верили».

— «Ты говоришь, что страдала от злых ритуалов, но все равно в них не веришь, как и они?» -  нависнув надо мной на несколько длинных секунд, маска наконец отодвинулась, возвращаясь на место, позволив мне утомленно откинуться на хрусткое ложе, убирая дрожавшую от слабости ногу прочь от крыла, под которым по-прежнему лежал странный кинжал – «Тогда вы не разумные, а дураки! Насмешка над силами, о которых не имеешь не малейшего представления, уже стоила тебе всего – неужто этого тебе было мало?».

— «О чем ты вообще говоришь?».

— «О порицании, которое наложено на тебя!» — рявкнула незнакомка. Я решила называть ее Маской, раз уж она не собиралась себя выдавать. Акцент ее стал слышнее, и мне вдруг подумалось, что так, или примерно так, я звучала для остальных, то и дело отмечавших мой округлый, окающий акцент. Маска же говорила так, словно… Словно ее рот был настолько большим, что язык буквально терялся, не доставая до нёба – «Любой, кто обладает глазами или хотя бы головой, не станет подвергать опасности ни себя, ни тех, чьим духовным наставником и проводником он является, даже разговаривая с тобой!».

Признаться, эту длинную фразу я совершенно не поняла. Наверное, из-за вновь накатившей слабости, только усилившейся от громкого голоса незнакомки. Вытянув переднюю ногу, она ткнула в меня копытом, едва видневшимся из-под широкого плаща, казавшимся темно-бурым в свете огня, но я давно успела заметить на нем загадочные узоры, вплетенные в грубые нити основы, превращая ее в подобие драгоценной парчи.

— «Да? А я вообще не напрашивалась в гости!» — уже всерьез разозлившись, я попыталась подняться, отбрасывая ставшее слишком жарким одеяло, но незнакомка уверенно толкнула меня копытом обратно на захрустевшее сено, на которое я и шлепнулась словно тряпочка, размокшая от воды – «Эй! Я уйти хочу, как ты и говоришь! Чего вам всем от меня нужно-то?!».

— «Лежи. Не для того я пошла на риск и на жертвы, чтобы все закончилось так глупо, как хотелось бы этим тупицам» — сердито буркнула Маска, тряхнув головой. Клюв ее головного убора угрожающе качнулся над моей макушкой, заставив опасливо вжаться в горячую, намокшую от пота постель. Я была еще слишком измучена этим резким переходом из холода бури в жар натопленной хижины и увы, с каждой минутой становилась все слабее и слабее. Пот тек с меня уже без остановки, и вскоре мне пришлось отбросить одеяло, чтобы не задохнуться от жара и ломоты, которая всерьез взялась за все мое тело, выкручивая его, будто намокшее кухонное полотенце. Убедившись, что эта попытка маленького бунта оставила меня безо всяких сил, хозяйка хижины вновь присела неподалеку, и я могла лишь вслушиваться в грохот заходившегося ударами сердца, тупо глядя на примитивные курительницы, оказавшиеся в ногах и изголовье постели. Копыто незнакомки нырнуло в деревянную мисочку, и щедро сыпанула в чашечки какой-то порошок, после чего накрыла каждую крышкой, через отверстия в которых, к потолку, потянулись неестественно плотные и толстые нити серого дыма.

— «Я хочу жить, просто жить. Просто хочу, чтобы меня оставили в покое» — прошептала я, в глубине души удивляясь тому, с какими отчаянием и мольбой прозвучали эти слова.

— «Как и все мы, наверное. Как и каждый из нас» — мне показалось, или в голосе кобылы появилось то, чего не было раньше – сочувствие? Или это мне просто казалось? — «Чего же ты хочешь от жизни?».

— «Я не знаю» — прошептала я, глядя на клубы дыма, поднимающиеся к потолку. Пламя под котлом притихло, и деревянные стены хижины, выдолбленной внутри большого дерева, окрасились в тревожный багрянец – «Я помню сон… Перед войной… Мы доехали на поезде до конечной станции, и вышли в полях. Там была только деревянная платформа и домик станционной смотрительницы – и ничего больше. Только поля».

Курительницы чадили, выбрасывая в воздух плотные струйки дыма, похожие на веревочки, вьющиеся к потолку. Дым и расписные маски, взирающие на меня с каждой стены – для чего я здесь, в этом месте? Почему так трудно дышать? Почему хочется выбраться из жара горячего сена, и распахнув крылья, полной грудью вздохнуть зимний воздух, улетая прочь из этой дурманящей, обманчивой духоты?

— «Мне снилось, что мы сошли с поезда, и отправились дальше – только я и моя семья. Минимум вещей, что уместились в крошечные рюкзачки, немного еды, и огромный океан травы у наших ног. Насекомые, словно драгоценные камни, порскающие у нас из-под копыт, синева неба над головой и жар солнца – вот и все, что нам было нужно. Мы собирались дать названия этим полям, этому небу, реке и всему, что мы увидим; мы нашли бы добрых и счастливых жителей где-то там – потому что в таком прекрасном месте просто невозможно быть несчастным! – и поселиться там, оставив позади все тревоги и беды…».

— «А потом была война» — каким-то чересчур пресным голосом подхватила мои слова Маска – «И ты не смогла упустить такой шанс?».

— «Я не смогла уйти, когда была нужна другим».

— «Нужна ли?».

— «Нужна» — внутри меня, пусть и не сразу, что-то шевельнулось. Какая-то мысль превратилась в горячую струйку крови, пролившуюся из головы на тяжело стучавшее сердце. Встрепенувшееся, замедлившее свой бег, чтобы вновь стукнуть бодро и зло, приготовившись к новому бою. Обида – вот бы как назвала это я – «Я не смогла уйти, когда другие страдали. Я не могла наслаждаться покоем, который мне предлагали, сделав моделью для пропаганды, пресс-секретарем, или кем там еще! За чей счет бы я была счастлива? За чей счет наслаждалась семейным уютом, пока весь народ отбивался от полчищ врагов?!».

— «Ты могла бы уйти – и тогда ничего этого бы не случилось» — спокойно заметила Маска. Прутик в ее копыте чертил на полу загадочные узоры, поблескивающие алыми искорками гаснущих угольков – «Пони и грифоны сами решили бы между собой, кому из народов умалиться, а кому возвыситься. Но ты решила вмешаться – и выстлала мертвецами свой путь».

— «Серьезно?» — приподнявшись, я потерла ноющую грудь, с просыпающейся злобой глядя на эту несчастную ведунью, или шаманку, или кого там еще корчила из себя эта тупая кобыла, с важным видом выдававшая мне банальности, пытаясь представить их перлами мудрости, обильно сдабривая галюциногенным порошком! – «Понятно. Ну-ну».

— «Ты не согласна» — несмотря на утверждение, звучавшее в ее голосе, сидевшая напротив кобыла проявила первые признаки недовольства, раздраженно шевельнув скрывающимся под одеждой хвостом. Похоже, с ней еще никто не спорил так глупо и упрямо, как эта мелкая, противная, пятнистая пегаска – «Вы всегда не согласны, несущие огонь и железо, и втягивающие народы в войну».

— «Да? А ты – где была ты, например, когда народы сошлись, чтобы вцепиться друг другу в глотки? Где была ты и тебе подобные мудрецы, когда эти два народа решали, кто из них победит? Да что ты вообще знаешь о войне?!».

Да, что-то не так пошло в том эксперименте. А может, и так – какие качества были бы еще нужны принцессе, какие планы она вынашивала в сосредоточенной тишине своего замка, наградив свое создание, помимо всех прочих недостатков, и крайне говнистым характером, который я не замедлила продемонстрировать, ввязавшись в этот бессмысленный спор? Стоит признать, что даже втянувшись в обмен обвинениями, незнакомка старалась сохранять завидное спокойствие, и по ее ответам и контраргументам я почувствовала, что она намеренно задает мне вопросы, ответы на которые для нее были очень важны. Чем? Почему? Я не знала.

— «Мы делаем все, чтобы этого не случилось. И ты, вмешавшись в споры народов, сама встала на гибельный путь».

— «Ну да. А потом быстро слиняли в кусты. Мой народ говорил: «Бежит, как дипломат при громе пушек». Теперь я понимаю, откуда взялась эта пословица. Где были вы, такие все умные, когда клубок противоречий между двумя народами превратился в войну? И где были вы, когда проснулось какое-то зло на северо-востоке, где-то в ледяных пустошах? Тоже что-то там делали, чтобы этого не произошло? Тогда почему же усилий ваших не видно?!».

Маска не ответила, надвинув поглубже свой капюшон.

— «Мы делаем свое дело, когда ситуация стремительно выходит из-под контроля. Делаем что можем. Но каждый раз, когда все заканчивается – вылезают такие вот паркетные мудрецы, начиная объяснять, что и где было сделано совершенно не так! Критики доморощенные! При том что очень часто именно такие вот мамкины философы и политики доводят народы до скотского состояния, стравливая между собой! И потом приходится платить за это самую высокую цену – кровью платить, и жизнями молодых! Не тех, кто придумывал все это, а таких вот умников, раздумывающих в тиши кабинетов и хижинах где-то в лесу, как бы им избавиться от вселенской скуки! Думаешь, фермеру Биг Макинтошу чем-то мешали грифоньи виноградари, живущие за полмира от нашего городка? Или рыбацкой артели кантона Мон-Сандж-дю-Кюте не понравилась наша милая Флаттершай, покупающая рыбу для своих питомцев у рыбаков? Или, думаешь, лично мне было дело до какого-то там фон Рабенсбаха и его кривляний где-то при грифоньем дворе? У него что – прическа была не модная? Когти не стриженные? Изо рта плохо пахло?! Не-ет, это вот такие умники, решившие, что видят для окружающих единственный достойный их путь, сталкивают племена и народы, искренне полагая, что делают это для их же собственного блага! И именно за такими вот умниками я и отправилась в путь!».

— «А ты сама?» — помолчав, поинтересовалась сидевшая напротив собеседница. Пока я хрипела свои обвинения в несправедливости мироустройства, она успела придвинуться ближе, словно ее и в самом деле заинтересовали стенания глупой пятнистой кобылки – «Ты представляла себя на месте местных правителей и их верных советников?».

— «Я? Оглядываясь назад, я бы взяла каждого политикана из Палаты Общин за морщинистое гузно и бросила в строй, на передовую! Чтобы почувствовали на себе, что значит воплощать решения в жизнь своими копытами! Каждого, не взирая на возраст и пол!».

— «А если они думают то же самое о тебе?» — нет, ну ты погляди! Кажется, это задело ее за живое. Похоже, это была совсем непростая кобыла… Хотя я ощущала какую-то неправильность, какую-то чуждость во всем, что меня окружало. Неужели кто-то из Палаты Общин, Сената или высших советников принцесс решил сделать себе имя, показательно пнув опальную фаворитку, разыгрывая этот спектакль?

— «Я была на их месте! Полгода была. И это ужасно и не менее страшно. И именно это научило меня с долей уважения смотреть на политиков и дипломатов. Но и меньше их ненавидеть не стала».

«Посмотрим, что ты скажешь на это».

— «Все воины – охотники, мануу, хебсибы и меджаи – все агрессивны по природе своей. Все, словно дикие мантикоры, жаждут битвы и крови» — подавшись назад, нараспев ответила незнакомка. Чем дальше, тем больше мне казалось, что ей не важны сами ответы на вопросы, которые она наверняка считала непонятными и не опасными для меня. Хотя даже находясь в наркотическом полубреду я начала, хоть и медленно, понимать, что ей нужны была сама моя реакция на ее слова, за которой она наблюдала, заставляя меня чувствовать себя каким-то насекомым, попавшим под микроскоп – «Все похваляются честью и доблестью в бою. Но нужна ли мертвым их доблесть? И нужна ли жертвам их честь?».

— «Воины нужны. Но их нужно держать под контролем. Без цели воин становится преступником, угрозой для своих и чужих» — и очередное высказывание, очередной взгляд сквозь прорези маски в ожидании моего ответа. Меня ломало, а тело исходило липким потом, капли которого обжигали не хуже иной кислоты, а еще эти тупые вопросы… Неудивительно, что мое терпение стало напоминать проколотый шарик, стремительно теряющий свой объем — «И вообще, мы служим Эквестрии и принцессам! Враг не пройдет! Deus vult!»[22].

— «И если ваша несус хемет прикажет вам сделать что-то, что заденет вашу честь…».

— «Мы подчинимся. Конечно, если это не будет какой-нибудь совсем уж ужасный приказ» — на этом слове я запнулась, когда почувствовала, как губы сами собой складываются в гримасу горечи. Тени на стенах и потолке вдруг напомнили о черных крыльях, закрывших когда-то ночные небеса – не верили ли вот так же когда-то их подданные в непогрешимость принцесс? Вначале эта мысль показалась мне оглушающим откровением, но затем пришла злость, с которой я отбросила прочь эти липкие «озарения», от которых в груди оставалась одна лишь гадливость, похожая на горькую сажу – «Но если вдруг…».

— «То что тогда?» — нависла надо мною фигура, закутанная в балахон – «Что тогда?».

— «Для этого и нужна я, чтобы этого больше не произошло» — обессиленное тело не сопротивлялось, когда язык вновь начал проявлять признаки сепаратизма, шлепая вразрез с генеральной партией головы, которая поплыла, мягко покачиваясь в дурманящем дымке благовоний – «Не снова. Никогда снова. Я обещала ей это. Принцессы слушают свой народ…».

— «И в этом состоит твоя жизнь?».

— «Моя жизнь? Мою жизнь можно описать всего двумя словами – «Хаос и пиздец», причем перманентные» — нашла в себе силы желчно усмехнуться я. Каждый вдох, каждое движение, каждая пульсация вен казались миллионами острых когтей, вонзавшихся в мокрую от пота шкурку, и только разговаривая о чем-то я слегка отвлекалась от этой царапающей нервы боли — «Все происходит вокруг меня слишком быстро. Без меня. Столько можно сделать, столько мест, куда можно пойти. Столько я еще не видела в этом мире – и все, на что я способна… Все, что я могу – это разрушать?! Это нечестно! Все это безумно нечестно!».

— «Не все в этом мире честно. Ты заблуждаешься, представляя свой жизненный путь словно прямую дорогу, ведущую от поворота до поворота. На самом деле это река, бегущая по саванне вкруг пологих холмов. Она петляет, делает повороты, то останавливаясь в заводях, то снова стремительно несется по узким ущельям. Река меняется – и ты меняешься вместе с ней, подстраиваясь под мир вокруг тебя, пусть и не всегда это происходит так, как тебе хочется».

— «Я хочу жить в этом мире! Хочу слиться с ним, стать частью его, но каждый раз он отталкивает… нет, он выталкивает меня, словно я какая-то… какая-то зараза, какая-то заноза, какой-то чужеродный элемент!».

— «Перемены, которые происходят в тебе, могут изменить и сам мир. Не оглядывайся назад. Если нужно сжечь что-то – пусть горит огнем, а если придется отнять чью-то жизнь – отнимай. Стань тем, кем ты должна стать. Кем видит тебя этот мир, приготовивший для тебя потребную нишу. Я вижу ее, и сочувствую тебе, маленькое чудовище. Но эта ниша — твоя. Так говорят духи».

— «Но я не хочу этого делать! Я не монстр!».

— «Тогда это будешь не ты» – пожала плечами незнакомка, заставив колыхнуться свое одеяние – «Отрицая свою натуру, ломая и искажая ее, ты не станешь частью чудесной истории. И мир вытолкнет тебя, потому что ты не будешь частью него».

— «Чудовище – частью мира?».

— «И чудовища нужны миру».

— «Это ужасное, чудовищное мировоззрение!» – прошептала я, содрогаясь от ощущения потери всякой надежды. Слова Селестии всплывали в моей голове подобно надежде, подобно кускам льда, падавшим в кипящий бульон из эмоций но, словно тот же лед, начинали таять и истончаться, омываемые кипятком бушующих чувств. Неужели не было никакой надежды для бедной кобылки, вся вина которой была лишь в том, что она просто появилась на свет?

«Из страха. Из тяжелого, как неподъемный груз, страха».

- «Я не хочу этого. Я хочу жить, просто жить и защищать этот мир! Понимаете вы это, твари?!».

— «А кто тебе запрещает так поступать?» — наклонившись ко мне, очень спокойно спросила вдруг Маска, заставив меня медленно выдохнуть и выпустив воздух сквозь судорожно сжатые зубы, вновь откинуться на захрустевшее ложе. Очередная волна слабости накатила подобно душному и теплому одеялу, заставляя сердце колотиться в попытках выбраться из ставшей очень тесной груди — «Есть множество замечательных историй о чудовищах. Ананси-паук; великий обманщик, плетущий свою паутину для того, чтобы слуги Солнца спускались на землю. Зимви-мудрец, что шестью своими ногами протаптывает русла будущих рек, наполняя их двумя хоботами. Множество историй ходит по свету, и может быть, однажды ты узнаешь о каждом из множества разных чудовищ. Они опасны, они свирепы, они уничтожают целые племена,  но иногда даже они помогают одинокому путнику, заключая с ним договор».

— «У меня хобота нету…».

— «И мозгов, как я погляжу».

- «Зато я могу сломать тебе хвост. Или ногу» — бахвальство в таком положении выглядело жалко даже на мой донельзя предвзятый взгляд, но я не могла перестать говниться, словно что-то внутри толкало мой глупый язык. Хотя это меня могли прирезать, как толстую и глупую свинку.

- «Как и было предсказано» — казалось, мое заявление не рассердило а чем-то позабавило Маску, вновь нагнувшуюся надо мной — «И даже воплощая ее, ты еще смеешь жаловаться на судьбу?».

— «Я ничего не воплощаю. Я ничему не следую. Я просто живу».

— «И забираешь жизни, врагов и друзей» — это утверждение заставило меня поперхнуться, в то время как незнакомка продолжала сидеть неподвижно, словно статуя древнего божка, сходство с которой усиливали курильницы, исходящие серым дымом — «Как бы ты ни бежала от своей судьбы, избегнуть ее мы не в силах».

— «Ты пытаешься убедить меня, что я…».

— «Я лишь пытаюсь подсказать тебе путь, дивное существо. В этом мире есть тысячи дорог и найти, и пройти свою надлежит тебе самой» — странно, но мне показалось, что голос Маски стал отчасти сочувствующим — «Возможно, ты ошиблась дорогой, и мы сможем отыскать ту, что ждет твоих ног».

— «С чего бы такое желание мне помочь?» — не спросить этого я не могла. А может, я это просто подумала, но язык продолжил свои сепаратистские похождения, шлепая вразрез с генеральной партией головы, на которую он уже не обращал никакого внимания — «Когда тебе слишком настойчиво предлагают помощь, обычно означает что предлагающему от тебя что-нибудь нужно. И заплатишь за эту помощь ты гораздо больше, чем предполагаешь».

— «А ты умна, и не лишена коварства. Или же успела столкнуться с теми, кто так тебе помогал» — ирония и издевка смешались воедино, а может быть я лишь вообразила их себе — «И я тебе не друг, но и не враг».

— «А кто же?» — я постаралась напрячься, с трудом нащупывая дрожащим копытом костяной треугольный кинжал, так и оставшийся у меня под крылом.

— «Сказитель. Советник. Посредник».

— «Посредник?».

— «Между миром и тобой, если хочешь» — пошевелившись, Маска вновь замерла, но я заметила, что ее движения не находят никакого ответа в дымках от курящихся благовоний. Их число увеличилось и казалось, что за спиной незнакомки медленно покачиваются заросли высокой травы — «Между духами и материей; между душами, тенями и живыми. Мы — хранители мудрости и исполнители ритуалов, потребных на все случаи жизни».

— «Шаман, что ли?» — ну, здорово! Только очередной сумасшедшей, повернутой на какой-нибудь экзотической эзотерике, мне не хватало! Из огня, да в полымя, как говорится — богини, за что вы меня так ненавидите, хотела бы я знать?!

— «А ты знаешь о шаманах и шаманизме?».

— «Немного. А у тебя бубен есть?».

— «Н-нет…» — кажется, впервые с момента нашей встречи растерялась незнакомка.

— «Значит, не настоящий шаман» — немного успокоилась я, вновь обессилено откидываясь на захрустевшую солому. От жара внутри хотелось метаться, хотелось пить, хотелось охладить пылавшее тело, исходившее бусинами кровавого пота — но при всем при этом я чувствовала, как холодны мои губы и кожа, острой болью реагировавшие на любое, даже самое незначительное движение воздуха или легкого одеяльца — «Шаман без бубна — это как фальшивые елочные игрушки. Выглядит как настоящий, вот только толку от него… Ох, почему так плохо-то?».

— «Порицание всегда…» — не слишком понятный ответ расплылся на отдельные слова. Все вокруг затягивал алый туман, в котором шевелились волосы-травы дымков от курительниц, чей аромат вдруг показался мне вонью разлагавшейся плоти. Они становились все гуще и плотнее, пока не превратились в удушливые клубы дыма, окутавшие все вокруг нас, скрыв за собой вскочившую на ноги Маску, очаг, стены хижины, постепенно сменившиеся проступающим сквозь дым камнем какого-то сооружения, показавшегося мне до странности знакомым. Теплый, желтый цвет камней из шероховатого песчаника, цветные фрески на стенах и даже знакомый постамент с ключем-обманкой — все это было знакомо и мне показалось, что я даже увидела прорези, в которые когда-то вставила клинки Когтей Луны… Но кое-что изменилось, и я ощутила это изменение на себе, когда поняла, что лежу на каком-то грубом каменном возвышении, резко контрастирующим с этим залом, и уж точно не помнила грубых копыт, резко вцепившихся в мои ноги и крылья, чтобы растянуть, распялить на жертвенном камне. А то, что это был он, я ни на секунду не сомневалась — для чего же еще было притаскивать в глубины той пирамиды эту черную, необработанную каменюку, да еще и размахивать над нею пугающего вида ножом?

— «Зверь!».

— «Зимуи!».

— «Харака! Хараке бе те!».

Голоса слились и возвысились в жутком крещендо, обессиливая и зарождая внутри панику — ту самую, которая слышалась в этом хоре. Они словно делились ею, смывали криком с обладателей ртов, чтобы отрыгнуть на мое тело, бившееся в путах на алтаре. Веревки не могли удержать мои бьющиеся ноги, но я слышала лязг цепей, готовых сменить их, распялив меня на жертвенном камне.

— «Возвращайся!» — голос был похож на колокол, заглушая панический вопль, рванувшийся откуда-то изнутри. Он приказывал, но я не подчинялась, отталкивая от себя протянувшуюся ко мне ногу, чтобы вновь потянуть за путы, притягивая к себе врагов. Врагов, наконец-то показавшихся из темноты.

- «Вернись!» — где-то рядом раздался грохот светильника, перевернутого в неравной борьбе. Словно вторя удару медного гонга, рассыпавшиеся угли вызвали к жизни клубы удушливого дыма, скрывшего за собой ту далекую крипту и фигуры в пугающих капюшонах. Они выедали глаза, но скрывали за серой пеленой плащи и блестящие медью ножи, возвращая меня обратно в хижину, к Маске, склонившейся надо мной с плошкой грибного варева. Все это отдавало таким сюрреализмом, что я лишь закашлялась, когда жирная жидкость скользнула мне в рот, вызывая к жизни ощущения очень похожие на те, что я уже испытала по воле самозванного графа, накормившего меня какими-то псилоцибинами[23] во время поездки к грифоньему королю.

— «Вернись. Ведь времени мало у нас, и дорог теперь каждый час» — пробормотала кобыла, вновь наполняя мисочку своим варевом. Я заметила, что ее она поставила рядом с собой и, опустившись рядом, принялась еле заметно покачиваться, разведя передние ноги, полностью скрывшиеся в широких рукавах мешковатого одеяния. Подчиняясь этому жесту, жирные струи дыма от сгорающих благовоний закручивались подобно змеям вокруг ее почти неподвижной фигуры. Очередная волна слабости швырнула меня на соломенную подстилку, горячий и душный воздух жег нос, наполняя грудь распирающей болью — хотелось вскочить и выскочить, выползти на мороз, чтобы смыть с себя пленку пота, начавшую подсыхать и мерзко похрустывать на кончиках волос. «Это все бред» — мысль была здравой, она казалась якорем, которым скребла по песчаному дну утлая лодочка моего сознания, танцуя на холодных волнах. Это и в самом деле был бред — этим бы объяснялись те смены картинок перед глазами, те странные места, где я открывала и закрывала глаза… Да все, что я видела за это время, было бредом, жестоким наветом, с которым я должна была бороться. И я боролась — ради себя, ради своих близких, а главное — ради принцесс, которых должна была предупредить о том, что появился новый враг. Враг деятельный, враг опасный, враг бьющий по твоему сознанию, отравляющий его черной ложью. Не так ли когда-то пала и Луна, превратившись в свою полную противоположность, нареченную Найтмер Мун? Я старалась не верить в происходящее, старалась забыть то, что шептали губы врагов — и если на этом пути мне встретился кто-то, кто был готов мне помочь потому, что считал происходящее жутко неправильным, как я могла пренебречь его советами? В конце концов, от меня не убудет выслушать, что же задумал мой невольный спаситель, ведь так?

— «Ты не послушала меня, и путь твой будет страшен» — бормотание фигуры, подсвеченной со спины угасающим очагом, наконец распалось на отдельные слова, чеканным речетативом вплетающимися в потрескивание углей и сгорающих благовоний. Кажется, это снова были стихи, но в этот раз я осознанно прислушивалась к доносящихся из-под маски словам -  «В огне горя, в воде кипя, ты станешь жертвой нашей».

Кто знает, чего мне стоило не попытаться рвануть из этой хижины в темноту зимней ночи. Так поступил бы любой, наделенный чувством самосохранения, пони. Так поступила бы старая я. Но я чувствовала, ощущала, что во мне снова что-то изменилось — так прибрежная скала появляется из-под воды, дерзновенно противостоя необоримой силе отлива. Обколотая, обточенная, измененная им. И когда очередная волна слабости схлынула, я вдруг ощутила, что уже спокойнее, трезвее вслушиваюсь в голос, отбивающий незнакомый мне ритм стихов.

Неужели это случилось лишь из-за какой-то похлебки?

— «Пожар и кровь ты принесешь, сломаешь сотни судеб… И станешь Зверем – лишь тогда урок усвоен будет».

«А мне ли будет этот урок?» — ощущая, как все внутри восстает против такого вот пророчества, лениво подумала я. Очередная волна слабости ощущалась гораздо слабее, зато я могла бы поклясться, что кто-то поддерживает меня изнутри, укрепляя разум и тело. Чьи-то руки, а может, копыта или даже крылья на миг окурали мою рваную душу, сообщая ей хоть на миг небывалый покой, давая возможность воспрянуть, расслабиться и вновь собрать свое тело в единый пучок из мускулов и костей, добавив к нему чувство страха… И желание убивать.

— «Я не буду животным, что бы ты там ни говорила» — буркнула я, когда светящиеся золотом глаза блеснули под маской. Кажется, я должна была что-то сказать или завыть, или зарычать, ну или хотя бы демонически захохотать — кто знает, что было в голове у этой ненормальной, разговаривающей стихами и считающей себя шаманом? Мне было все равно, уже все равно — голова понемногу очищалась от черной дури, позволяя мыслить, пусть еще и не слишком трезво — «Но дай мне только возможность — и я устрою этим выродкам такую Варфоломееву ночь…».

— «И зачем?».

— «Для того, чтобы никто больше не боялся просто закрыть глаза и уснуть. Не гадал, проснется ли он вообще, а не останется в плену всех этих кошмаров. И ради этого, ради всех остальных, я готова отдать даже себя самоё! Ну, а теперь можешь говорить что я дура пятнистая, чудовище, и вообще недостойна жизни, как твердили мне эти психопаты».

Маска долго не отвечала. Свивавшиеся вокруг нее жгуты дыма из курительниц понемногу истощились и мне казалось, что она ведет с кем-то невидимым разговор, с все большим удивлением прислушиваясь к ответам. Наконец, она встала и неторопливо направилась к врезанным в стену полкам, где долго копалась, звеня и стуча самой разной посудой, среди которой почти не встречалось стекла. Но именно стеклянную колбу она вынула из глубин стенного шкафа, поставив напротив меня богато украшенный золотом сосуд, чем-то напоминавший лабораторную колбу, выполненную из толстого, непробиваемого стекла, дно и горлышко которой украшали аляповатые пояски из золота, делавшие ее похожей на атрибут лаборатории какого-нибудь престарелого волшебника или королевского мага. Напиток внутри был приятного розового цвета, а запах живо напомнил о разноцветных шариках жевательной резинки с карамельной глазурью. Подтолкнув ко мне эту емкость, Маска вновь замерла в неподвижности, словно самым важным для себя делом считая наблюдение за тем, как я опасливо трогаю этот странный сосуд.

— «Яд?» — вопрос остался без ответа, хотя в копытах кобылы я заметила другую, более простую фляжку, похожую на высушенную тыкву. Противоядие? Я ведь заметила, как она замешкалась перед тем, как вытащить на свет эту стеклянную колбу, при виде которой мне в голову почему-то пришли мысли о чем-то вроде годового бюджета страны. С другой стороны, если бы меня хотели убить, у нее было множество возможностей сделать это, а не нянчиться с хрипящей и ползающей по полу пегаской, поэтому я все же решилась, и осторожно притронулась к предложенной мне стеклотаре. Странное дело, она не разлетелась тотчас же вдребезги, и даже не порезала меня на лоскутки, что позволило мне выдохнуть посвободнее и, после недолгого колебания, приложиться к широкому горлу.

Забавно, на вкус напиток был похож на какое-то жирное, чуть подкисшее молоко с едва заметными алкогольными нотками.

Не разверзлись небеса, не раздался гром, и даже демонического, потустороннего хохота мы не услышали. Я лежала и таращилась на выпучившуюся на меня Маску, в то время как та, широко раскрыв глаза, таращилась на меня. Потрескивали угли под остывающим котлом, в комнате понемногу становилось прохладнее и я ощутила, что уже могла дышать полной грудью, когда снова потянулась к отставленному флакону. Увы, вновь приложиться к посудине мне не дала нога Маски, отодвинувшая колбу от моих загребущих копыт.

— «На путь ты встала. Приговор исполнен должен быть» — вновь нараспев произнесла она, оставляя без внимания свой флакончик. И очень зря — золото это золото, знаете ли, поэтому даже в таком реалистичном кошмаре я не забыла о том, что у любого приличного дракона или иного уважающего себя монстра должна быть собственная сокровищница. И в ней неплохо смотрелся бы вот такой образец — «Но берегись – твои враги решат тебя сгубить».

— «И как мне это поможет?» — скептически осведомилась я, решив не поднимать в разговоре тот факт, что обычно как раз под влиянием алкоголя и творила всякое, что потом называли «делами ужасными и великими», хотя я в этом видела лишь то, за что потом стыдно глядеть в глаза приличным существам.

— «О, ты узнаешь очень скоро».

— «Звучит угрожающе. Что это вообще?».

— «То — млеко Видящей. Опаснейший декокт. Сама я пить его неспособна — оно безопасно лишь для…».

— «То есть, это молоко? Чье-то молоко?! Какая гадость!» — перебила я Маску, пытавшуюся отобрать у меня свой флакончик. На этот раз я была настороже, и несмотря на собственную слабость и вес напиравшей на меня кобылы, сумела удержать ее, упершись той в грудь тремя ногами, держа в четвертой сию замечательную посудину, к которой вновь присосалась, решив еще раз и более вдумчиво продегустировать этот странный напиток — «Надо еще раз… повнимательнее… Кхе! Эй, да отвяжись! Ты что, хочешь чтобы я подавилась?!».

— «Всего глоток потребен был! А вдруг бы он тебя убил?».

— «Ты бы тогда расстроилась?» — уже спокойнее поинтересовалась я, с сожалением отдавая бутылочку этого недокумыса хозяйке хижины, изумленно покачавшей головой при виде безжалостно ополовиненного флакона — «Эй, да не переживай ты так, а? Я уже привыкла, что каждый день для меня может стать последним. Поэтому и стараюсь прожить жизнь так, чтобы она была не напрасной. Встаю между хорошими существами и тем, что может на них обрушиться. Может быть, это глупо, но эй — мне кажется, это не такая уж и плохая цель в жизни. Мной можно пожертвовать, поэтому не волнуйся так за меня, хорошо? И спасибо тебе, что не бросила возле порога, хотя видят богини, я была этого достойна».

— «Духи просты, но их пути зачастую ведут нас в неизведанное, и никто не знает наперед, куда они способны нас привести».

— «Бежит дорога все вперед,

Куда она зовет?

Какой готовит поворот?

Какой узор совьет?

Сольются тысячи дорог

В один единый Путь.

Начало знаем, а итог…

Узнаем как-нибудь».

— «Бежит дорога… Это глубокие стихи, достойные настоящей Зенкори. Повтори же, чтобы могла я их запомнить и сохранить для предания о Звере!» — вот уж не знала, что из этого было игрой, а что настоящими мыслями этой странной кобылы. Чем дальше, тем меньше она была похожей на великосветскую интриганку, с одной из которых мне довелось повстречаться при возвращении из Грифуса, но с другой стороны, что-то в ней не соответствовало обычным пони. Что находила она в этих стихах, при звуках которых в голову приходили мысли о туманном утре, еще сухих и теплых вещах, крепком дорожном посохе и тяжести рюкзачка на спине. Ах, да — и о запахе новой дороги, вьющейся между холмов, ныряющей за деревья, чтобы где-то там, далеко-далеко, уйти за далекий горизонт. Впрочем, долго размышлять об этом не вышло, и произнося последние слова я вновь ощутила как затуманивается зрение, как на тело наваливается уже знакомая слабость, а черные копыта вновь подносят к моему рту раззолоченную колбу. Я успела заметить вытравленные на золоте головы непонятных животных, чьи глаза-рубины сверкнули в неверном свете углей, как очередная судорога вновь изогнула, подбросила мое тело, и проваливаясь в очередное небытие, успела заметить, каким хищным стал взгляд этих зверей, когда густая жидкость, хлынувшая в мой рот, вдруг поменяла свой цвет, заполняя мой рот вкусом пепла и крови.

«Будь сильной, дивное существо» — промелькнули где-то на периферии сознания слова незнакомки, похожие на шорох листьев пустынных пальм — «Духи помогают тебе. Найди же свой путь, и следуй по нему».

Я знала эту комнату. Тот небольшой зал, под драпировками которого скрывалась холодная, необработанная скала – как корень, как напоминание о том, что было вначале. Почти интимный полумрак лишь подчеркивался синим светом развешанных по стенам фонарей, и ярко освещенной картой известного пони мира, лежащей на круглом столе в центре зала. Я видела некоторых из этих пони, и сразу узнала Блюблада, сердито выговаривавшего что-то похожему на него жеребцу, робко оправдывавшемуся за что-то перед завитым и напомаженным принцем.

Вот уж забавно – и зачем это вдруг Защитник решил носить с собой длинный, узкий меч, похожий на парадную шпагу?

Принцессы… Нет, не принцессы. Я с замиранием сердца вглядывалась в эти фигуры, и почему-то ощущала в груди нарастающее чувство какой-то неправильности, понемногу превращавшееся в холодную гадливость. Они выглядели как принцессы, их голоса были голосами принцесс, но глаза… Я никогда не видела таких глаз ни у Селестии, ни у Луны. Да, они мерцали загадкой, живя своей, отдельной жизнью на мордах диархов, и я видела стражника, который все не мог оторваться, разглядывая стоявших возле карты принцесс… Но это были не они. Эта уверенность все глубже проникала в мое существо, когда я видела, как кокетливо провела Повелительница Ночи крылом по губам одного из гвардейцев, игриво стряхивая с его губ оставшиеся на них крошки кекса. Селестия благосклонно кивала в ответ на речи собравшихся в зале господ, но и в ее глазах я вдруг увидела странную настороженность, которая все больше и больше казалась мне скрытым, подавленным страхом, по привычке спрятанным от остальных. На них смотрели с почтением, обожанием, даже скрываемым вожделением… Но я не ощущала того, что привыкла чувствовать рядом с ними. Не было ни горько-сладкого запаха летнего луга, ни аромата неведомых трав – лишь дворцовые благовония, вдруг показавшиеся мне дешевыми духами гулящих кобыл. То и дело их взгляды пересекались, и я вдруг воочию увидела, как рыдает белоснежный аликорн над безжизненным телом сестры, окутанным розовым дымом, сочившимся из носа, ушей и приоткрытого рта. Как вводит в тронный зал так похожую, и так не похожую на нее темно-синюю единорожку, в глазах которой сияют возбуждение и испуг. И как однажды, в тот самый зал, медленно входит такая же, как она, белоснежная повелительница всего понячьего рода, за неторопливостью важных движений которой скрывается тщательно подавляемый страх. Я видела его даже несмотря на фальшивые, полупрозрачные крылья; несмотря на излишнюю дружелюбность и мягкость в речах и делах. Я видела его за советами, на которых высказывались богатые, знатные и занимающие большие посты — их решения принимались в работу, а не принцесс. Я видела суждения, приличествующие каким-нибудь юным аристократкам, с их наивным и восторженным взглядом на мир, но никак не тысячелетним существам, обремененным заботой о своем народе и тысячами планов длиною в целую жизнь. Я с нарастающим ужасом понимала, что скрывалось за всем этим действом, похожим на какой-то затянувшийся маскарад.

Подделки. Облезлые куклы. Печальные лики давно ушедших принцесс.

«Где мы ошиблись? Где ошибемся, лишившись сердца нашего народа?!».

Стена. Развалины города. Ни огонька – только черные тени домов, словно скалы, возвышаются вокруг. Никакого сравнения с фантазиями на тему постапокалипсиса древних людей, где выжившие копошатся на развалинах городов, будто черви, «исследуя» и «обследуя» фабрики, склады и дома в поисках оставшихся целыми вещей и припасов. Но я знала, я понимала, что на самом деле все было совсем по-другому. Никакого электричества, никакого водопровода – коммунальные сети умрут очень быстро, вслед за теми, кто день и ночь обеспечивает благами остальных, забывших и думать о почти невидимых соотечественниках, подчас считая их обычной прислугой. И лишенные питающей их крови, города превращаются в нагромождения скал, холодных и неуютных, лишенных даже намека на жизнь.

Почти целиком разрушенный дом. Крыша сорвана, две стены из четырех отсутствуют, превратившись в груды битого камня и кирпича, засыпавшие первый этаж и подвал. Остатки лестницы ведут до третьего, где обрываются, выбитыми зубами грозя холодному, равнодушному небу, затканного сплошным покровом облачности гнилостно-зеленого цвета.

«Бабушка Смит умерла в 3 часа дня, 25 дня Утренней Звезды».

«Тетушка Эпплджен умерла в 5 часов утра, 13 дня Равноденствия».

«Дядя Макинтош умер в 2 ночи, 10 дня Зерна».

«Эпплбум – 13 дня Зерна, в 7 часов 30 минут утра».

«Эпплы умерли».

«Умерли все».

«Осталась одна Бабс Сид».

Я прикоснулась копытом к полуразрушенным стенам, глядя на шелушащуюся краску летописи увядания и смертей. Я была готова, и когда пространство вновь окуталось дымом, безмолвно кивнула глядевшей на меня Маске, чей экзотический головной убор мелькал среди серых струй. Я была готова, и даже если мне не суждено было вырваться из этой Паутины Кошмаров, то в ней же должны были остаться и те, кто вновь отправил меня в это место, где пропадают души и разумы несчастных существ.

И никто, никогда больше не будет бояться закрыть глаза.

— «НИИИИИ-КОООО-ГДАААА!» — этот рев вырвался у меня из груди, когда я вновь ощутила себя в пирамиде, внутри крипты, на алтаре. Вновь ощутила холодный камень кандалов и ледяную остроту воздетого надо мною ножа. Оценила, прочувствовала презрительный холод краев каменной чаши, поднесенной к груди, где должно было затрепыхаться живое еще сердце, вырванное из груди. Вобрала в себя запах крови и страданий, пропитавших горячий, душных воздух, пахнущий пылью, ужасом и песком. Я втягивала его, смакуя, словно дорогое вино, этот коктейль из горечи, крови и страданий, сплетавшихся внутри меня воедино, в одну пронзительную, бесконечную ноту из отрицания, скорби и любви…

И выдохнула, описав головой полукруг, утопив окружающую нереальность в яркой вспышке белого света, резавшего глаза даже сквозь крепко сомкнутые веки, наполнив внутренности каменного зиккурата яростным свистом и шипением молнии, сплетавшимся с басовитым гудением какой-то огромной, безумно мощной машины.

«Прости меня, мама. Я снова вошла в эту реку, но кажется, переплыть ее мне не суждено».

* * *

— «Да, третий вариант».

— «Дети беспокоились, Скраппи. Чем дольше тебя не было, тем больше плакал Санни и скулила Берри. Дети были чем-то испуганы, и когда они закатили настоящую истерику мы решили, что нужно тебя искать».

- «И нашли».

— «Нашли. В непотребном виде. Может быть, ты все же расскажешь мне правду? И на этот раз пожалуйста, без вранья».

- «Это был настоящий кошмар» — вздохнула я, не зная, как объяснить все, через что я прошла. Казалось, минуло не меньше недели и все произошедшее напоминало самый настоящий кошмар. Такой же как тот, что едва не унес мою жизнь, оставив навечно в Глубинах Гравора. Как объяснить, как рассказать все то, что я видела, при этом не выглядя полной дурой? Как объяснить свое исцарапанное, истыканное чем-то тело, когда твои родственники находят тебя абсолютно пьяную, на выходе из городе, в который ты возвращалась откуда-то из Вечнодикого, судя по цепочке следов? Почему я не буйствовала? Почему не пыталась предупредить? Почему не требовала доставить меня и детей в Кантерлот? Ну, наверное потому, что и сама уже начала сомневаться в этой истории. Потому что вместо ножей неизвестных фанатиков, по пробуждению меня встретили обеспокоенные родственники и знакомые, оставившие самодельные открытки с пожеланиями поправляться в небольшой корзинке со сдобой. Потому что никто, как оказалось, не видел никаких фигур в балахонах, зато прекрасно помнили пятнистую сумасшедшую, накануне исчезновения шнырявшую с безумным видом по нашему городку. Но в то же время я чувствовала, что это все было неспроста. Что все это было — не важно, в реальности или во сне. Я помнила все, все те ужасы, весь тот яд, всю ту мерзость, которой был наполнен мой разум и я решила, что после выздоровления обязательно напрошусь к профессору Бастиону, слова которого о единорогах и их ином взгляде на мир очень странно перекликались со всем, что со мною произошло.

«Как заставить поверить других в то, чего они не видят, не слышат, и не могут осязать?».

Договорить нам не дали, и я напряглась, услышав донесшийся из коридора шум тяжелых шагов, положив копыто на поднос, стоящий на столике возле кровати. Впрочем, серьезно приготовиться к чему-то я не успела, и поднос лишь бесполезно свистнул довольно далеко от носа легионера, рывком отдернувшего занавеску, отгородившую от палаты кровать.

— «Она здесь!» — почему-то моя реакция совершенно не удивила Госсип. Не обратив ни малейшего внимания на просвистевший неподалеку металлический край подноса, она приветственно стукнула копытом по тораксу и отправилась дальше, бесцеремонно отодвигая остальные занавеси, не обращая внимания на протестующее шипение медсестры и торопливые шаги врача, поспешно рысившего к нашей палате – «Кто бы сомневался, если честно, командир. Если тебя пытаются убить самой безопасной вещью в доме – значит, это можешь быть только ты».

— «Ложь и клевета. Вечно меня подозревают во… во… Вовсяком!» — простуженно просипела я, увидев влетевшую в палату рыжую пегаску и, не удержавшись, громко чихнула. Резко обернувшись, та сердито рявкнула что-то на подбежавшего ко входу врача, после чего стремительно прыгнула к кровати, взволнованно уставившись на меня – «О, привет, Блуми. А ты чего при… при… Апчхилетела?!».

— «Ты тут! С тобой все в порядке?!» — почему-то моя рыжуха выглядела очень взволнованной, и покосившись по сторонам, сунулась, обнимая, ко мне, вызвав закономерный восторг у детей, радостным свистом приветствовавших знакомую кобылу, принесшую с собой запах холодной стали и зимнего неба. Похоже, она все еще не привыкла демонстрировать наши отношения на глазах у других, и тотчас же отстранилась, сконфуженно дернув ушами в ответ на ироничный прищур Бабули – «То есть, мэм, нас послали за вами».

— «И для чего же?» — прищурилась я, соображая, за какой такой надобностью я могла потребоваться кому-нибудь в Кантерлоте. Хаю? Вряд ли – он еще не возгордился, чтобы говорить о себе во множественном числе. Остальные офицеры возжелали моего возвращения? Нет, ведь она не упомянула себя, хотя уже полгода как являлась принцепс-кентурионом нашего подразделения, одним из пяти командующих офицеров Легиона – «Штабные решили, что перед праздниками стоит дать мне хор-рошенького пинка, чтобы улетела подальше, чем в Понивилль? Или…».

«Колхейн. Мы отправили его в Кантерлот, и я лично убедилась, что тот отправился в одну из камер того подземелья, что расположено под старой частью дворца. С меня хотят снять допрос по этому делу».

Я помнила тот вечер, когда стояла перед собравшимися в зале дворца, рассказывая о всем, что произошло со мной в замке Ириса. Помнила фигуры умных и не болтливых доверенных пони принцессы, среди которых был и профессор Йорсет. Очень доверенных, ведь им одним она могла доверить такую тайну, как эта. Что ж, видимо, им снова понадобилось допросить одну из двух одержимых, оставшихся в этом мире. Значит, там будет и Ник. И значит, волноваться не о чем.

Правда?

— «Скраппи, наш командующий приказал привезти тебя обратно в Кантерлот».

— «Меня или детей?».

— «Тебя. И детей» — не почувствовав подвоха, закивала рыжуха, не обратив внимания на подбор слов. А зря – ответ на этот вопрос позволил бы мне лучше подготовиться к тому, что нас ждет, поскольку в моей голове всплыла еще одна неприятная мысль о том, чем может быть вызвана подобная спешка. Всплыла и была растоптана, что случалось со мною не часто. Но в этом я не собиралась уступать ни на шаг, и если придется, напомнить своим коронованным владелицам о том, что они сами же мне и сказали про семью, табун и отношения между членами одной семьи. Но раз ничего спешного в этом не было, я решила, что немного фронды мне не повредит – не после того, как…

Сердце вдруг кольнуло иголкой, заставив оцепенеть. Звуки рассеялись, размылись в пространстве, сменившись оглушительной тишиной, нарушаемой лишь глухими ударами крови, тревожно шумевшей в ушах. Окно осветилось пульсирующим белым светом, и сквозь украшенное инеем стекло я увидела звезды, подобно отгоревшим фейерверкам, падающие в чернильную темноту.

— «…аппи? Скраппи, что-то случилось?» — продолжалось это всего миг. Один-единственный миг, показавшийся мне если не вечностью, то чем-то похожим. Вздрогнув, я резко вскинула голову, вновь очутившись в полутемной палате, и только ночник над кроватью да яркая полоса света из приоткрытой двери нарушали покой спящих больных. Не было ни пустых кроватей, не прикрытых ширмами-занавесями, ни мертвящего света потолочных ламп, ни вспышек за черным окном, похожем на провал в неизвестность – но что-то тянущее, словно зубная боль, поселилось в груди, заставив меня замереть с приоткрытым ртом и выпученными глазами, нимало испугав при этом родных – «Доктор! Доктор Хорс!».

«Ночь… Звезды… Луна!!!».

— «Не…нуж…но… Ненужно врача» — наконец, выдохнула я, понимая, что все это время просидела с прижатой к груди ногой. Что-то случилось, или должно было произойти, и мне требовалось немедленно помочь той, что стала для меня одним из самых близких существ в этом мире – «Не нужно… Блуми! Мне нужно попасть в Обитель!».

— «Что это еще за новости?» — нахмурилась сидевшая рядом Бабуля. Несмотря на мое заявление, она держала копыто у меня на шее, для чего-то подсчитывая пульс, и отстранилась лишь для того, чтобы показать меня доктору Хорсу, маячившему в дверном проеме. Увидев мою озабоченную и недовольную мордочку, он лишь закатил глаза и издав очень забавный фыркающий звук, снова исчез в недрах госпиталя – «Скраппи, ты снова решила устроить какой-то побег?».

— «Это важно, Ба!» — выдохнула я, присаживаясь на постели, и мягко отстраняя от себя копыта старой земнопони – «Я думаю… Я уверена, что принцессе грозит опасность!».

«Или что-то случилось уже. Но как это можно понять?» — последние слова я проговорила едва слышно, вполголоса, не желая беспокоить больных. Порядком взбудораженные творившейся вокруг меня возней, они собирались мирно поспать, получая ежедневную порцию здоровья от прописанных лекарств и выполненных процедур, поэтому закономерно протестовали, ворчанием призывая нас угомониться, и дать уже порядочным пони отдохнуть. И в этом я была полностью на их стороне – эквестрийская медицина не жаловала бесполезное времяпровождение в госпитале, и если здоровью и жизни пациента ничего не угрожало, он вылетал из койки быстрее, чем успевал снять пижаму, отправляясь прямиком к выздоравливающим, собранным в отделении восстановительной терапии. Эта интересная особенность поначалу интриговала, но затем, немного разобравшись в хитросплетениях эквестрийской медицины, была признана мною вполне логичной – специалист оставался специалистом, не растрачивая свои силы и знания на решение побочных проблем, а в случае обнаружения или наличия у четвероногого пациента еще не решенных проблем со здоровьем, он передавался другим врачам, которые продолжали лечение. Несмотря на кажущуюся хрупкость этой системы, во время отсутствия чрезвычайных событий эта отработанная схема работала словно часы, позволяя каждому пациенту лечиться и выздоравливать без ощущения той надрывной тоски, которую помнил мой симбионт, когда речь заходила о медицине его времени. Когда пациентам приходилось самим искать себе врачей, а важнейшая функция медицины – «непрерывность лечебного процесса» была, казалось, утеряна навсегда. Наши потомки вновь открыли для себя это важное правило и теперь любой поступающий в госпиталь, лечебницу или больницу планомерно обследовался и переходил в копыта каждого из врачей планомерно, последовательно, безо всякого страха, что решив проблемы с кишечником, он может оказаться выписанным из больницы с напутствием «а теперь сами ищите врача, который займется вашим позвоночником». В этом отношении, несмотря на кажущуюся архаичность, эквестрийская медицина работала как хорошо отлаженный механизм, и даже если больной требовал к себе пристального внимания специалиста, чьи услуги не входили в штатный перечень бесплатных, госпиталь сам, с согласия пациента (а иногда даже без оного!) мог решить эту проблему, обращаясь в специальные медицинские фонды области, округа или даже страны.

И именно поэтому, Твайли, я всего раз или два позволила себе поныть по поводу заполнения налоговых деклараций, причем только на страницах этого дневника. Ведь я видела, куда уходят сорок, а иногда и шестьдесят процентов того, что я зарабатывала на службе.

— «Скраппи, ты не можешь этого сделать!» — понизив голос, принялась убеждать меня Блуми, вслед за мной выходя из палаты. На ее спине и шее уже болтались неугомонные близнецы, для чего-то пытаясь отгрызть красивые позолоченные штырьки с ее наплечников, выполнявшие роль пуговиц на легионерской броне. К ним привязывался ворот плаща, и на них же можно было повесить шлем, до того обычно болтавшийся боку или плече, на подсмотренном у риттерских доспехов крючке — «Винд сказал мне не отходить от тебя ни на шаг!»

— «Понятно…» — послать в жопу Хая с его совершенно не гибким приказом означало с самого начала свести на нет все те усилия, что я прикладывала в течение этих лет, готовя созданный нами Легион к смене командования. Всеми силами я избегала сама, и отучала других отдавать такие категоричные, негибкие приказы, хуже которых могло быть лишь ненавидимое мною «действовать согласно обстановке» — можно подумать, что можно действовать с нею вразрез! – но теперь я не могла даже отменить распоряжение того, кто пришел мне на смену и наверняка действовал из лучших, на его взгляд, побуждений. Однако и смириться с этими кандалами на крыльях и ногах я просто не могла.

— «Так, а Госсип он ничего не поручал?».

— «Если он и отдавал какой-то приказ лично ей, то я об этом не знаю» — ревниво нахмурилась Нэттл.

— «Никак нет, мэм!» — бодро откликнулась та, рыся перед нами. Из палаты нас конечно же вытряхнули, но я и сама собиралась найти какое-нибудь местечко подальше от любопытных ушей. И без того теперь слухи и пересуды пойдут по всему городку, и мне оставалось лишь надеяться, что не успела сболтнуть ничего такого, что станет для его жителей более важным, чем обсуждение жизни одной непримечательной пятнистой пегаски.

В конце концов, я все еще предпочитала, чтобы никто не знал, чем на самом деле мне приходится заниматься – как и ты, моя дорогая подруга. Как и ты, хоть это и не всегда признаешь.

— «Тогда…» — мысли двигались в голове, но не сталкиваясь хаотично, как прежде, а напоминая скорее множество стальных шестерней, болтающихся в заготовке странного механизма. Цепляясь зубьями одна за другую, они крутились, болтались, подпрыгивали, пока, наконец, одна за другой, не становились на свободные еще места, где цеплялись друг за друга зубьями и зубчиками, постепенно превращаясь в единый стальной механизм. Я не могла командовать своими бывшими подчиненными. Я была обязана спасти Луну. Я не могла бросить детей. Я была обязана оказаться в Обители как можно скорее. Как я могла спасти принцессу без войск? Как мне помогут войска в случае магической дуэли? Кто будет охранять Понивилль? Что, если это будет что-то вроде того, что пережила только что я? Столкновение противоречивых порывов порождало хаос в моей голове, но не обессиливающий, а какой-то уже привычный, похожий на лабиринт сложнейшего, старинного механизма процесс, подобный щелкающему арифмометру, загадочно хрустящему бронзой своих потрохов. И что появится из него на свет, не знала и я сама.

— «Так, Блуми…».

— «Приказ, мэм» — с видимым сожалением откликнулась та, останавливаясь вместе со мною возле двери в ординаторскую, в загадочных недрах которой скрываются от пациентов врачи для того, чтобы предаться, по мнению непосвященных, каким-то предосудительным делишкам – а на самом деле, исписать кучу карт, наглотаться «дежурного» кофе (треть кружки кофейных зерен, треть сахара, вода и две ампулы кофеина), после чего обессиленно закрыть на минуту глаза, откинувшись на спинку продавленного дивана. С напускным, как я полагала, сожалением, поскольку явно угадывала в ее глазах мысль засунуть меня куда-нибудь под кровать, и усевшись сверху, бдительно охранять, не давая доставлять окружающим слишком много хлопот – «Ни на шаг от вас».

— «Отлично. Госсип! Необходимо эвакуировать юных отпрысков королевского дома назад в Кантерлот! Сколько вас тут?» — озадаченно поглядев на стоявших передо мною кобыл, одна из которых ненароком загораживала мне путь, явно стараясь не пустить дальше, я с подозрением осведомилась – «И чего это мы тут лыбу давим, дамы офицеры?».

— «Ничего, мэм!» — прыснула Госсип, и даже мое рыжее солнце чему-то ухмыльнулась, найдя нечто забавное в моих словах – «Ты просто произнесла это так забавно, командир, по-грифонски — «эвакуасьон». Словно тогда, на Севере».

— «Ну, а вам бы только поиздеваться над холодной, голодной, простуженной кобылкой» — фыркнула я, в последний момент умудрившись опустить голову, чтобы не окатить своих боевых подруг фонтаном соплей, стратегический запас которых скопился в глубинах бежевого носа. Надо же, а я и не заметила, как начала использовать слова на новогрифонском… Вот что значит полгода вдали от дома пробыть – «Так сколько Хай прислал по мою душу?».

— «Два контуберния».

— «Он сказал, что ты ненавидишь официоз у себя дома, и хотел вообще прислать только твою обычную смену, но я решила взять всех, кто был свободен» — вины в голосе Нэттл было столько же, сколько снега на крышах домов в жаркий полдень Камелу – «Я знала, что ты что-то задумаешь, Скраппи, поэтому сразу скажу – нет. Это был приказ».

— «А я уже не Легат, уже не легионер, поэтому Хаю не подчиняюсь» — пробубнила я, с отвращением вытирая нос о ближайшую занавеску так вовремя подвернувшегося неподалеку окна – «Он приказал, я услышала…».

— «Это был приказ не командующего Хая Винда, мэм» — голос пегаски, которым она произнесла эти слова, стал тише, заставив меня настороженно замереть, уткнувшись сопливым носом в многострадальную тряпочку – «Вот. Прочтите и ознакомьтесь».

«Прочесть и ознакомиться»? Очередной армейский жаргонизм из разряда «Перед прочтением съесть»?

Свиток мне не понравился сразу. Короткий, больше похожий на свернутую записку, какими часто общались между собою рогатые господа, он был свернут в тугой и узкий рулончик, накрепко перетянутый алой шелковой ленточкой, скрепленной блямбой позолоченной пломбы. Алое и золотое – официальные цвета канцелярии Ее Высочества, а на печати эти я насмотрелась за то недолгое время, что там провела. Отличная штука, между прочим – она прекрасно поддавалась одному интересному зачарованию и считалось, что могла быть снята лишь тем, кому предназначалось письмо, в противном случае попросту уничтожая сообщение так, что не оставалось и пепла. По крайней мере, от свитка точно, хотя узнав об этом, я предпочитала хранить их подальше, в самом дальнем шкафу от себя. У Твайлайт, как я помнила, скопилось достаточно таких вот свитков в библиотеке, и она вполне доверяла этим защитным печатям тайну своей личной переписки с принцессами.

«Домой! Немедля! И не вздумай «случайно» сбиться с пути!» — я ощутила, как дрогнуло мое копыто, когда я вдруг ощутила тот жар, что ощущался по резким, словно удары кинжала, стремительным линиям почерка разгневанного аликорна – «Не смей приближаться к Обители, Скраппи! Это приказ!».

Словно сомневаясь, что все сказанное будет мною понято верно, эти два слова были подчеркнуты, причем несколько раз.

— «Так значит, тебе приказали не отходить от меня ни на шаг?» — задумчиво проговорила я, лишь спустя какое-то время поняв, что уже долго стою возле окна, и забыв про занавеску, постукиваю по нижней губе краем короткого свитка. Приказ был ясен – но почему я должна была следовать ему? Почему именно приказ, да еще и «домой», а не просьба быстрее вернуться во дворец? Я и так вроде бы дома?

— «Да, Скраппи. Командующий Винд сказал именно так, когда передал мне этот свиток» — насторожившись, Блуми безрезультатно попыталась прокрутить во мне дырочку изумрудами глаз – «Но ведь в письме было написано то же самое, правда?».

— «Тогда мы не можем его подвести» — приказ… Все дело было в этом слове. Не просьба, не инструкция – приказ. Даже Луна не позволяла себе использовать его вне официальных отношений и цепочки подчинения по отношению к моей пятнистой персоне. Да, довольно жалкой и представлявшей из себя не более чем каприз скучавших сестер. Но, как я уже говорила, Твайлайт, даже самая задрипаная болонка может огрызнуться или куснуть, если загнать ее в угол – и это понимали и принцессы, редко, крайне редко используя это слово. Словно все это писала не Селестия, а кто-то другой. Кто-то, кто был безумно…

— «Она напугана» — прошептала я, слепо глядя в чернеющее окно. В затянутом паутиной мороза стекле отражались больничные стены и потолок, взволнованно переглядывавшиеся кобылы у меня за спиной… Вот только себя я не видела в отражении. Только неясный силуэт, искажавшийся в блеске сверкающих искорок снега, облепившего холодное окно – «Она напугана. Впервые за много веков».

— «Скраппи… Ты в порядке? Слушай, давай вернемся в палату? Мы уже прилетели, и все будет хорошо. Погляди только на себя – ты же вся больная! А с нами ты теперь в безопасности…».

— «В полной» — отрываясь от темного прямоугольника, за которым зажглись фонари, я мельком взглянула на обеспокоенно переминавшихся позади меня офицеров, и снова уставилась в темноту, в темном чреве которой виднелась цепочка трепещущих огоньков фонарей, ведущих от госпиталя в городок. Тонкая линия светлых пятен, похожих на застигнутых бурей светлячков, казалась путеводной нитью надежды для тех, кому была необходима срочная помощь. Странное ощущение причастности к чему-то большому и важному вновь наполнило меня, как тогда, в Ядре и чуть позже, во время жаркого лета, когда я видела этот путь, сверкающей нитью рельсов протянувшийся к горизонту по спинам холмов и полей. Ощущение, которое я так часто искала, которого часто ждала, и которое появилось так внезапно, при столь пугающих обстоятельствах – «Путь… Это будет путь, который я искала. Который мне сказали найти».

— «Ээээ… Мэм?» — не понимая, о чем речь, Госсип решила, что безопаснее всего будет вновь вернуться к проверенным отношениям «подчиненная-командир», и стукнула себя по броне – «Будут приказы, мэм?».

Как я уже говорила, все мои намеки и прямые заявления многие, очень многие открыто игнорировали. Не в вопросах командования, конечно же – к моему великому сожалению! – не после того, что произошло во время войны; похоже, коллективный разум Легиона решил, что мое отстранение — это очередное наказание «для отчета», очередная политическая интрига, поэтому слишком многие открыто и даже пафосно бравировали этим, по-прежнему обращаясь ко мне так, словно у них по-прежнему был старый Легат.

— «Будут. Оставь троих для охраны моего дома и его обитателей. Их я проинструктирую лично. Остальные готовятся сопровождать и защищать юных принца с принцессой на пути в Кантерлот. Пойдем ночью, на крыльях, без остановок и задержек в пути. Поняла?».

— «Так точно, мэм!».

— «Скраппи, ты не забыла, что ты уже не командуешь?» — недовольно прищурилась на меня рыжая принцепс-кентурион, облив недовольным взглядом чересчур шуструю подчиненную. Или не совсем – в конце концов, я сама выделила эту сдвоенную кентурию в отдельный отряд, который подчинялся остальным офицерам с большими оговорками.

— «Путь, Блуми. Это Путь, понимаешь?» — рассеянно проговорила я, поворачивая обратно, к явному облегчению рыжухи, потрусившей вслед за мной. На ее морде было написано нескрываемое облегчение, как и на мордах моих родственников, выглядывавших из палаты. И только по недовольной роже врача, возмущенно трясущего своими кудрями за спинами моих близких я поняла, что проблемы еще только начинаются.

Мне предстояло убедить своих родных отправиться в Кантерлот. Убедиться в том, что ни Бабуля, ни Дед не желают покидать уютный домик из-за каких-то там страхов и бредней одной глупой кобылки, много лет прочно сидевшей на всяческих загадочных препаратах. Подготовить детей к лихорадочной гонке до Кантерлота. И лишь потом сделать то, что должна была сделать. Исполнить свой долг перед той, кто стал мне роднее и ближе всех в этой жизни – настолько, что я боялась признаться себе в том, что в этих отношениях даже семья, даже дети отодвинуты на второй план. Нет, даже не так – стоят чуть ниже в иерархии внутренних ценностей. В той иерархии, которую мы выстраиваем глубоко внутри своего сознания, и часто боимся признаться в ее существовании даже себе, благо жизнь редко позволяет нам сталкиваться с ней напрямую. Это словно лук или капуста, как мне представилось на секунду, когда я ощутила прикосновение внутри своего разума к этой структуре – и опасливо отдернулась прочь, ощущая занимающееся внутри чувство дискомфорта от понимания выбора, который может заставить нас сделать жизнь. Нет, я не собиралась ценить кого-то меньше или больше, но…

— «Все готовы? Доспехи для меня не захватили?».

— «Скраппи, ты и в самом деле куда-то собралась?» — с недоверием нахмурилась Бабуля. Словно она и не знала меня все эти годы, и что я вообще способна натворить, когда сорвусь с поводка. От ощущения неизбежности выбора, который мне вскоре предстояло сделать, в груди нарастало ощущение недовольства, похожего на пекущую боль – «Ты же больная совсем!».

— «Легкая просту… сту… студАААААПЧХИEBANIYVROT!».

— «Обязательно постельный режим!» — строго произнес Хорс. Педиатр отрабатывал обязательные часы в приемном отделении и похоже, решил выбрать для этого ночную смену, надеясь на то, что поток посетителей будет меньше, чем днем. Что ж, похоже, это был явно не его день – «Я выписал вам рецепт, который получите завтра на посту. Лекарства в аптеке, на первом этаже».

— «Хорс!» — недовольно воскликнула старая пони, когда я сграбастала скакавших вокруг меня близнецов, и устроила их на спине, поднимая зубами за шиворот, словно котят.

— «Ох, мисс Беррислоп, вы ведь знаете эту пони» — вздохнул доктор, гася в палате свет, и поплотнее прикрывая дверь, отсекая от недовольных ее обитателей тревожащие тех звуки наших голосов – «С момента появления в Понивилле, у  нее какая-то нездоровая страсть к побегу из нашего госпиталя. И что я должен теперь предпринять?».

— «По крайней мере, сделать ей внушение, как поступил бы любой уважающий себя…».

Развернувшись, они отправились по коридору в сторону лестницы, в то время как я внимательно оглядела подтянувшихся при моем взгляде кобыл. Жеребята беспокойно елозили у меня на спине, нетерпеливо дергая за гриву и крылья, словно ощущая предстоящее приключение. Для них все казалось уже привычным – и появление пони в броне, от которых пахло сталью и кровью, и следовавшие за этим обязательные торопливые сборы, и даже лихорадочное отбытие навстречу новым приключениям, которыми полнилась их короткая пока еще жизнь…

Но почему так тяжело и тревожно было у меня на душе при взгляде в чернеющее окно?

## Глава 18 - "Найди свой путь" - часть 4

— «Нет, Скраппи, я с тобой не полечу. Старовата я для этих ваших приключений».

-«Бабуля, но ты же понимаешь – случилось что-то ужасное! Или случится!».

— «И чем же ты сможешь помочь, в твоем-то состоянии? Накашляешь, или начихаешь на них? И если там так опасно, то почему ты забираешь детей?».

Старая пони была непреклонна, и ни слова, ни нытье не заставили ее изменить своего решения остаться в Понивилле. Даже дед, который, как я надеялась, помог бы мне ее уговорить, только фыркнул, и принялся задумчиво набивать свою трубку, нехитрым движением дав мне понять, что он тоже не собирается бросаться куда-то в ночь лишь из-за призрачных страхов одной глупенькой юной пегаски. Узнав о том, что я все же оставлю для их защиты трех легионеров, старая пони лишь покачала головой, и недовольно ворча, отправилась инспектировать кладовую, погрузившись мыслями в домашние хлопоты и негромко бурча себе под нос, подсчитывая, сколько картошки и овощей добавить в утренний суп, чтобы его хватило на трех молодых и наверняка голодных пегасов, которые готовы хорошенько покушать, да и старость наверняка уважают, в отличие от некоторых глупеньких пятнистых кобылок, готовых в любое время сорваться и убежать подальше из дома, в то время как их домашние места себе не находят.

В общем, десятичасовой полет до Кантерлота мне пришлось проделать в компании лишь своих подчиненных и детей. Окружавшая нас темнота окутывала, словно кокон, стенки которого образовывал пузырь света от фонарей, а мелькающие снежинки были похожи на звезды, вспыхивающие и гаснущие на желтом свету. Полеты в непогоду были сложны и опасны – без визуальных ориентиров, в воздухе совершенно терялась приоцепция — чувство положения тела в пространстве, и даже сопротивление воздуха движению крыльев очень быстро начинало лишь вводить в заблуждение. В тумане, густых облаках, под дождем или в сильной метели очень быстро летунам начинало казаться, что они не летят, а лишь порхают на месте, или просто барахтаются в густом киселе и все их чувства не могли подсказать, летят ли они вверх или вниз, или попросту ходят кругами, не ощущая, что уже давно идут с креном на бок. В это сложно поверить тем, кто никогда не отрывался от земли, но стоило ощутить это лишь раз, чтобы быстро проникнуться здоровой опаской к таким экстремальным полетам. Это не говоря о том, что даже самой светлой ночью всегда был риск столкнуться в небе с кем-нибудь столь же смелым – и думаю, вряд ли стоит говорить о том, чем может обернуться такое вот столкновение на приличной скорости для крылатых бедолаг. Даже в Эквестрии травматизм среди пегасов зашкаливал по сравнению с другими видами несчастных случаев и заболеваний, и я уже не раз слышала о публичных прениях и бурных обсуждениях в прессе по поводу введения самых настоящих лицензий на полеты, получить которые можно было бы только после обучения этим самым «безопасным полетам».

Признаться, эта идея казалась отталкивающей даже мне, не говоря уже о «настоящих» пегасах.

В общем и целом, на тот момент мне показалось, что все прошло благополучно. Забросив детей в казармы, я передала их в копыта обалдевшей от такого счастья Лауд Стомп, как раз надравшей хвосты кому-то из кентурионов, и собиравшейся куда-то в Генштаб. Я бы взяла с собой всю свою сотню, но увы, уже не имела права командного голоса в Легионе, пусть даже и не сумев избавиться от привычного обращения «Легат», которым, словно фрондируя, продолжали именовать меня упрямые бывшие подчиненные. Но ощущение даже не надвигающейся, а уже свершившейся беды тяжелым мешком стучало по голове, и в тот миг я просто не отдавала себе отчета, что действую глупо и непрофессионально. Что нужно было поднять по тревоге войска, приготовив их к выдвижению; что нужно было отправить парочку офицеров в тот самый генштаб – для координации действий и быстрым обменом оперативной информацией. Что нужно было…

О том, что нужно было сделать, я начала догадываться только сутки спустя, когда дрожа, стучалась в дверь занесенного ветром поместья, придерживая крылом висевшую на мне Блуми Нэттл. Как и все, что были до него, оно мало чем отличалось от расположенных неподалеку домов, выделяясь разве что размерами – и каждый раз, увидев на пороге дрожащих, облепленных снегом и падающих от изнеможения пегасок, хозяева буквально заносили нас в дом. Богатые или не слишком, чванливые или радушные, местечковые аристократы или разбогатевшие хозяйственники – каждый раз нас встречали по-разному, но в каждом доме мы находили приют. Зачем же мы ломились именно в поместья? Ну, на это было сразу несколько причин, среди которых главными были как нежелание разыскивать местную гостиницу, которых зачастую попросту не было в этих глухих лесных предгорьях юго-западной части страны, так и нежелание беспокоить обычных жителей городков, деревушек и ферм, сокращая их и без того невеликие достатки. В больших же домах мы вполне могли надеяться на простую, но сытную похлебку в полуподвальном помещении кухни, рядом с потрескивающим очагом, возле которого обычно и развешивали наши заледеневшие, промерзшие доспехи. Они же обеспечивали нам то спокойное отношение и отсутствие препятствий со стороны местных жителей, которых мы беспокоили во время этой безумной гонки к западным границам страны – в их глазах доспехи и звания говорили о том, что мы не какие-нибудь залетные вертихвостки, а пони при государственном деле, важную службу справляющие, а значит, вполне благонадежные пегаски, которым грех не помочь. Эти забавные, с моей точки зрения, рассуждения очень плотно отложились у меня в голове, и поныне часто ставя в тупик, ведь я не понимала, как можно быть сварливым и недружелюбным бирюком, зацикленном на своем хозяйстве, семействе, и тянущейся поколениями тихой вражде с каким-нибудь соседским семейством, проживающим на другом краю короткой долины, за речкой, но в то же время с уважением относиться к государственной службе на благо страны. Страны, до которой, наверное, им не было никакого дела. Весь мир для таких домоседов скукожился до их родного лесистого края, но при всем при этом, сочетаясь с уважительным отношением к далекой, почти мифической власти, о которой они только и знали, что та стережет их покой и права вот на эти вот поля, пасеки и огороды, а главное – не вмешивается в их жизнь, раз полгода-год забирая необидную долю выращенного и сделанного трудолюбивыми копытами местных работяг. В единственном городе их провинции были мэр и судья – пони важные и уважаемые; ну а раз даже такие важные и уважаемые пони сами уважают и побаиваются принцесс, живущих где-то далеко-далеко, в полумифическом Кантерлоте, то значит, и их посланцам можно и нужно помогать. Забавно? Наверное. Но это не раз и не два помогало, а однажды даже спасло нас в пути, когда мы попали в ловушку из массы снежных туч, приготовленных местными пегасами для грандиозного снегопада, который они обрушили на густые леса, избавляясь от излишков снега. В отличие от центра страны, Погодный Патруль тут работал по-своему, в неторопливом, вальяжном ритме глубинки, сообразуясь лишь с собственными планами и выгодной для своего края, который редко хотел видеть непроходимые сугробы, заносы на дорогах, и снежные бури у себя над головой. Едва не заблудившись, едва не разбившись, мы с трудом добрались до такого поместья, и всю ночь отогревались в помещениях для прислуги, уснув прямо над мисками каши, и смылись оттуда рано поутру, чтобы еще до восхода зимнего солнца, при робком свете занимающейся зари, снова быть в воздухе, без устали отмахивая гудящие от напряжения крылья. Это была поистине дикая гонка со временем и усталостью, с холодным воздухом, проникающим в наши легкие, и сведенными от напряжения спинами. Часы полета, короткий отдых на зимних облаках невысоко над землей — мы расплачивались за безумный полет болью во всех мышцах тела, прилипшими к спине животами и головными болями, стискивавшими наши головы подобно стальным обручам. Короткий сон на спине напарника, похожий на тяжелое, беспокойное забытье, и снова мили и мили, мелькавшие под нашими крыльями. Эти дни промелькнули как один долгий миг. Несколько дней до западной границы, в предгорья, в легионерской броне – скажи мне кто-нибудь это раньше, и я обозвала бы его вруном или совершенно отчаявшимся пони. Конечно, после того безумного марша во время последней войны я была уже не столь категорична в суждениях, а еще я многое узнала о воздухе нового мира. О природе облаков, о его плотности и температуре и о воздушных течениях, которые несли нас, подобно огромным течениям океана. Участки безветрия, в которых царили слабые разнонаправленные ветра, были похожи на сушу, обтекаемую изменчивыми воздушными потоками, которые могли болтать тебя словно волны, пока ты не находил настоящую воздушную реку, которая несла тебя лишь одной ей известным путем. Такие воздушные течения изучались и документировались, составлялись целые справочники, которые были у каждого уважающего себя пегаса – от самых простых, описывающих движение воздушных потоков какой-либо местности и прилежащих к ней городов, до самых подробных, для настоящих летунов, влюбленных в свою стихию. Паря на раскинутых крыльях, я слушала рассказы Блуми о справочниках и наставлениях, настоящих воздушных лоциях и томах из таблиц, составленных для каждой части страны – все они были у тех, кто считал себя «настоящим» пегасом, и эти рассказы не просто позволили мне немного отвлечься от гнетущего чувства страха за близких, но и впервые задуматься о том, что же именно вкладывали эти крылатые лошадки в то слово, которым обычно называли друг друга в противовес рожденным у тварной земли.

Но избавиться от страха мне так и не удалось. Да и сама я понимала, что удайся такое – и я первая пошла бы сдаваться в дурдом. Я боялась за то, что произошло в обители, боялась за то, что случилось с Луной и, быть может, Графитом – он вполне мог успеть вернуться и терся рядышком с ней, если только она вновь не отослала его вновь по каким-то своим, таинственным принцесьим делам. Если бы не разговоры, не попытки отвлечься, не попытки изображать крайне важное поручение, я бы уже давно орала от ужаса, выдирая последние клочья из гривы. Нападение на меня, ужасное предчувствие насчет Луны и что-то странное, происходящее в Кантерлоте – я не могла разорваться, не могла командовать, подняв по тревоге уже не свой Легион, и все, что мне оставалось, это глупо метаться между столицей и Понивиллем, пытаясь заткнуть двумя копытами сразу несколько дыр. И я буквально давила рвущийся из себя крик, когда мне пришлось делить обрушившиеся на меня проблемы по степени важности – хотя каждая из них была важнее, чем моя никчемная жизнь. То, что меня нашли на окраине Вечнодикого, да еще и пьяную вдрибадан, было для меня всего лишь эпизодом из жизни, который будет забавно вспомнить спустя много лет – в конце концов, я не сама напилась, чтобы забыть о свалившихся на меня неприятностях, а оказалась жертвой каких-то непонятных, неизвестно откуда вылезших врагов, пичкавших меня загадочными веществами. Было ли то, что мне привиделось, или нет, и на самом деле я просто нажралась чего-то галлюциногенного, вроде того очень вкусного чая – все это могло подождать. Я выжила, отделавшись лишь простудой, залившей мою голову, горло и нос тяжелой цементной подушкой, и не могла, не имела никакого права испытывать жалость к себе. Да я и не пыталась, безжалостно гоня вперед свое тело, с хрипом и свистом дыша перехваченным горлом, но на исходе второго дня поняла, что переоценила свою стойкость и волю к борьбе. Горло саднило, словно я прошлась по нему колючим ершиком для унитазов, из носа уже непрерывно лило, а в легких сипело и булькало так, будто туда засунули старую фисгармонию. Но несмотря на уговоры подруги, несмотря ни на что, мы все-таки добрались, и спустя несколько дней, на отрогах Заслонных гор, я впервые встретилась с одним из тех, о ком раньше лишь слышала, да и то – лишь самые загадочные истории.

С единорогами на службе у Госпожи.

— «Это та самая Обитель? Выглядит недружелюбно».

Прибытие на место обошлось без встречающих и фанфар. Два с лишним дня лихорадочной гонки с короткими перерывами на сон в нескольких городках, больше похожих на большие деревни, в каждой из которых главенствовало семейство, причислявшее себя к местечковой элите. Два с лишним дня страха, превратившегося в холодный, сплавленный со стальными осколками лед.

— «Тут полно дружелюбия. Вон там, где туман над долинкой, сначала выебут, а затем сожрут. Вон там, где сплетаются огромные голые ветви с шипами — сожрут, а затем выебут. А вон там вон, где странно выглядящий замок...».

— «О, дай угадаю: Выебут, сожрут, а остатки выебут?».

— «Угу, а оставшееся снова сожрут. Схватываешь на лету».

— «Как вообще кому-то пришла в голову идея здесь поселиться?».

В Обители было неспокойно. Зима была временем относительного спокойствия для новичков и проходящих свое обучение – первые вылезали из Грязи, где вряд ли смогли бы пережить суровую горную зиму и, закончив Давилку, отправились в замок, чтобы там начать настоящее обучение стражей. Чем занимались вторые я помнила достаточно смутно, постаравшись забыть те длинные, холодные и унылые дни, не говоря уже о проклятой дуэли, во время которой почти убила измывавшуюся надо мною кобылу, едва не превратив ее голову в винегрет из костей и мозгов. Теперь же над всеми долинами были разогнаны тучи, и яркое, почти весеннее солнце яростно било с голубых небес, открыв нашим взглядам систему горных долин, из которых, на самом деле, и состояла Обитель. Эта картина показалась мне настолько странной, что я не раз и не два поежилась, гоня от себя мысли о свежем трупе, вскрытом и выставленном на всеобщее обострение. Захваченная этими неприятными впечатлениями я и не заметила, что поднимаясь все выше и выше начала ощутимо задыхаться, а свалившаяся рядом со мною Нэттл уже давно пыхтит как взбирающийся на горочку паровоз. Холодная и рыхлая тучка оказалась у нас на пути, и я решила передохнуть перед финальным броском, не желая впечататься в какой-нибудь склон из-за усталости и коварных ветров этого угрюмого места – не говоря уже о том, что теперь я была не одна, и уже не Графиту, а мне предстояло поддерживать свою попутчицу, и кто знает, как ее появление в этом месте воспримут те, кто сейчас занимал черный замок, гнилым зубом возвышавшийся на одном из склонов далекой горы. Ожидая, пока пегаска отдышится, я разглядывала открывавшуюся мне картину, и все чаще мой взгляд приковывал узкий горный каньон в форме идеального полумесяца, расположенный неподалеку от живописной долины, одна из стен которого явно и недвусмысленно отделяла ее от остальной Обители. Вряд ли это было простым совпадением, каким вряд ли было и нечто розовое, скрывавшееся между угрюмых деревьев. Я была всего раз в той части Обители, но до сих пор помнила мрачное очарование узкого ущелья, похожего на рану, прорубленную в горах… Но, впрочем, осмотр достопримечательностей я отложила на потом, разглядывая приближавшуюся Обитель. Укрытая до того туманами и полумраком, она оставалась в моей памяти местом таинственным и опасным, но при этом не лишенным своего мрачного шарма, куда меня тянуло, словно кота на взрастившую его помойку, раз в несколько лет… Но теперь, лишенная укрывавших ее теней, она предстала моим глазам местом неустроенным и захламленным, словно собранным из всего, что нашлось, впопыхах и на скорую ногу. Эти ощущения росли и ширились, захватив меня настолько, что не заметила, как отдышавшаяся подруга уже какое-то время внимательно разглядывала меня и я вздрогнула, когда та дотронулась до моего плеча.

Хорошо еще, что не отпрянула, как хотело напряженное тело.

— «Там и в самом деле так опасно?».

— «Да нет, наверное… За исключением стаи мантикор. И змей. И опасных растений. И зарослей ядовитой лозы. И…» — чем больше я говорила, тем тише становился мой голос по мере того, как я сама начала понимать, как же глупо, наверное, это звучит. Привыкнув уже отвечать на вопросы о нашей Обители с эдакой скромной лихостью и каплей бравады я, не задумываясь, нацепила на себя маску эдакой скромной лихачки… И спустя миг ощутила, как та разбивается, разлетаясь на сотни осколков от крика, рванувшегося изнутри. «Это же моя Блуми!!!» - эта мысль перебила привычный настрой, оставив после себя лишь горькие мысли о том, что еще совсем недавно я сама, год за годом, имела наглость сетовать на то, что с таким трудом смогла разглядеть под множеством масок настоящих принцесс – а теперь, получается, и сама получила свою. Видимо, что-то из этих переживаний отразилось в моих глазах, отчего передернуло уже стоявшую рядом рыжую кобылу и я запнулась, услышав, каким каркающим и хриплым стал мой голос – «Да, наверное, ты все же права, и тут немного опасно. Поэтому от меня не отходить – прибьют. Воду не пить – в ней водятся огромные змеи. Траву не есть – тут много несъедобной и ядовитой. Крыльями не хлопать, и не шуметь – привлечешь мантикор. К зарослям не подходить – продырявят ядовитыми шипами и пустят на перегной. К кустам и деревьям не подлетать и вообще, смотреть под ноги – тут часто можно вляпаться  в какую-нибудь ловушку…».

— «А дышать вообще можно?» — ядовито перебила меня пегаска, оглядываясь через плечо на нашу цель.

— «Можно. Но только осторожно. Вдохнешь споры дрозеры – это такие жирненькие и вкусные на вид цветочки, покрытые сладкой «росой» — и окажешься в какой-нибудь расщелине между скал, куда тебя торжественно отнесут».

— «Там что, тоже живут?» — недоуменно подняла бровь стоявшая рядом кобыла. Она храбрилась, но я видела, как она начинает подрагивать под своими доспехами.

— «Нет, там хоронят» — облако начало забирать выше, повинуясь течениям воздуха вокруг Обители, чтобы там присоединиться к отсутствующему ныне хороводу из туч, окружавших это загадочное место. Не таким ли образом проникли сюда неизвестные, решившие поднять святотатственное копыто на одну из принцесс? Вспоминая слова ее сестры, мне вдруг стало неловко от той уверенности в себе, которая, на поверку, оказалась обычным бахвальством, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы изгнать из памяти разрастающееся ощущение грандиозного обмана, жертвой которого стали поколения и поколения жителей этого нового мира. Темная комната и беспомощность, глядевшая на меня из глаз псевдопринцесс, что я видела в наркотическом трансе, не желали покидать мои мысли. Что, если все это и в самом деле правда? Что, если дрожащая от ужаса «принцесса» просто-напросто попыталась забиться подальше, в тщетной попытке спрятаться от врагов? Сомнения разрастались в моей душе, заставляя слезы ярости и разочарования туманить глаза от той боли, которая поселилась в душе – ведь я сама стала не просто жертвой обмана, а активно помогала ему. Я создала для сестер Легион, позволив не тихо и мирно сойти со сцены, отправившись в долгий отдых куда-нибудь на Галлопфрейские острова, а править дальше, подарив им ложную уверенность в том, что они смогут удержаться на гребне оседланной когда-то волны. Я даже…

— «Блуми, слушай меня очень внимательно: держись зубами за мой хвост, и по сигналу прыгай следом. Поняла?» — облако приближалось к своей цели, а нас еще никто не заметил, не сковырнул с дикой тучки, и даже не обшипел, что преисполнило меня самых темных мыслей. Хотя казалось бы, что могло быть темнее того, что творилось у меня в душе — «Летим быстро, практически падаем, ориентируясь на ворота под вон той вот стеной. А то придется от молодых отмахиваться, а от стариков отбрехиваться, а у нас времени на это нет».

— «Поняла» — от такого способа проникновения рыжую буквально затрясло, хотя я не понимала, чего можно бояться там, где никого нет. Вот если бы было наоборот…

— «Пошли!».

Наклонившись, я выбрала слабину хвоста, часть которого мгновенно оказалась в зубах у подруги и потянувшись вперед, бросилась вниз, увлекая ее за собой в полет к далекой земле. Ветер с грохотом бился в ушах, хватая за пряди растрепавшейся гривы и мгновенно унося ледяные крупинки слез, покатившихся из лишенных гогглов глаз, но даже не прищуриваясь я была уверена в том, что смогла бы найти по одной только памяти длинный и широкий пандус, спускавшийся к основанию одной из стен замка, который запомнила, много раз побывав в этой юдоли скорби. Сердито рыча, ледяные струи швыряли нас из стороны в сторону, то и дело грозя отнести к изломанным и полуобрушенным стенам, где насадить на кривые, но все еще острые шипы, кое-где сохранившиеся над краем машикул. Словно этого было мало, в нашу сторону наконец-то рванулись серые тени, в ярких лучах горного солнца похожие на грязные тряпки, пытающиеся поспешно отрезать нам путь к массивным полукруглым воротам, все так же открытым, за которым призывно полыхал цепочками факелов длинный наклонный коридор, ведущий в логово местного эскулапа. Поджав одно крыло и немного выставив другое я раскорячилась, закручивая себя в воздухе вместе со своим протестующе прооравшим что-то сквозь плотно сжатые зубы грузом, и буквально ввернулась между бросившимися наперехват стражами, не отказав себе в удовольствии отвесить каждому по смачному пинку. По задницам я, естественно, не попала, не стоило даже мечтать, но судя по громким вскрикам, сменившимся удаляющимся шипением, копытом по ребрам получилось ничуть не хуже, и я нашла в себе силы расхохотаться демоническим смехом, полностью складывая крылья и отвесно падая вниз, лишь у самой земли, переходящей в брусчатку, раскрывая свои глупые, но иногда очень даже полезные крылья, выходя из крутого пике. Вновь, как и раньше, на расстоянии вытянутой ноги, подо мной замелькали камни уходящего вглубь коридора, как и раньше, освещенные недобрым светом потрескивавших факелов, приносящих с собою запах горящей смолы. Постепенно теплело, и затормозив перед еще одними воротами, для чего мне потребовалось с шумом замахать своими громадными простынями я уже поняла, что здесь все еще теплилась жизнь, здесь все было по-прежнему – и запах загадочных трав и субстанций, и почти физически ощутимое чувство страданий, и уже начавшая забываться аура страха – все это смешивалось в один неповторимый коктейль, который бил в ноги не хуже иного вина. Это было то неповторимое ощущение опасности и беспомощности, которое можно было почувствовать только в больницах, и я позволила ему наполнить все свое существо, когда со скрежетом тормозила всеми четырьмя ногами и животом, по привычке, с грохотом распахивая обе двери загудевшей от удара головой.

— «А вот и пятнистая гадина прихромала» — прохрипела фигура, сидевшая в своем знаменитом кресле, больше похожем на трон, после чего зашлась хриплым, болезненным кашлем, закончившимся отвратительным, хлюпающим, выворачивающим внутренности плевком – «И какого навоза ты делала, пока тут такое происходило? Поролась под хвост в каждом заляганном кабаке, от Мэйнхеттена до Кантерлота?».

— «Пыталась не сдохнуть, попав в лапы каким-то сумасшедшим разрисованным фанатикам» — поднимаясь на ноги, огрызнулась я, узнав по голосу его обладателя – «И с нежностью вспоминала твою уродливую рожу, старый козел».

— «Значит, не такие уж были они и сумасшедшие, раз ты им попалась, да еще и какую-то мокрощелку с собой притащила» — заключил для себя лысеющий фестрал, чья грива за прошедшие годы превратилась в засаленные клочья седых, неопрятных волос, обрамлявших здоровенную лысину, над которой нависали обвислые уши с парой-тройкой оставшихся на кончиках волосин – «Размякла, значит? Разжирела? Забыла, что такое скорость, напор и здоровая злость?».

— «Мечтай, мечтай» — ощерилась я, непроизвольно пытаясь приподнять губу, демонстрируя отсутствующие клыки. Лишь только попав в это место я ощутила, как искра тепла, разожженная волей пославшей меня, ослабела и спряталась, словно закрытое тучей солнце, уступая место чему-то холодному, стали и льду, скрывавшимся все это время где-то внутри. Я дернула хвостом, поднимая на ноги Блуми, когда из дверей, сохраняя сосредоточенную тишину апотекариума, появилась стандартная шестерка местных обитателей, негромко и угрожающе шипевших, словно клубок разбуженных змей – «Блуми, спиной ко мне. Бей не раздумывая».

— «Скраппи, что происходит?» — прошипела за спиной рыжая, нервно оглядываясь по сторонам. Я заметила, что несмотря на испуг, она уже приняла боевую стойку, пригнувшись и полурасправив крылья при виде приближающихся фестралов – «Ты точно уверена, что мы попали туда, где ты раньше была?».

— «О, да!» — удовлетворенно выдохнула я, когда серая тень размазалась в воздухе, стараясь напрыгнуть на меня сзади, и дернула правым плечом и ногой, встречая летевшее навстречу тело – «Уверена! Более чем!».

Почему они набросились на меня? Почему я сама не спросила у старика, отчего мне был приготовлен столь холодный прием? Почему набросившиеся на меня были вооружены накопытниками без отогнутых «по-боевому» клинков? Почему не воспользовалась мечом я сама? Можно было сказать, что я не знала ответов на эти вопросы, как раньше – но правда была в том, что мне было плевать. Вот так вот просто – плевать. Лед и сталь снова слились воедино, скрыв за ледяной оболочкой безмолвный вопль, рванувшийся из не желавшей подчиняться души – я снова была там, где действовать можно было раньше, чем думать, а на злобу отвечать еще большей злобой, помня лишь об одном – самоограничении и контроле. Злобствуй сколько угодно, но подчиняйся писанным и не писанным правилам; делай то, что тебе говорят. Докажи, что можешь стать лучшим как в команде, так и сам по себе. Помни об общем деле, но не забывай, что значит благосклонный взгляд Госпожи. Кого она выберет в любимчики? Кого приблизит, сделав загадочным и пугающим ликтором – одним из проводников своей воли? Кто возвысится благодаря умениям, силе и воле, а кто будет вечно оставаться в тени? Склонность идти за ведомым, подчиняться стадному инстинкту и сбиваться в табуны – Обитель разрушала все старые связи, что тысячью нитей опутывала любого пони, выковывая из него нечто новое, уже давно невиданное среди разноцветных жителей этой страны. Так и влетевшие в апотекариум стражи набросились на меня без колебаний и сомнений в приказе и, наверное, потому встретили такой же жёсткий, бескомпромиссный отпор. Удар в шею, удар по горлу – мы в апотекариуме, задохнуться не успеет! – и еще один, мыском копыта, в затылок, отправляя первого на неровную брусчатку теплого пола. Воздух вокруг горяч и насыщен ароматами загадочных трав и лекарств, но еще горячее воздух в клокочущей глотке, выдохнувшей в жаркое марево полукрик-полурев. Нет, он не испугал и не расстроил нападавших – такие отсеивались еще в Грязи, но задорный настрой сбил, и прыти явно поубавил. Ведь одно дело проучить зарвавшихся пришельцев из конкурирующей организации, неизвестно для чего проникших в Обитель, а другое – столкнуться нос к носу с тем, кто не просто готов к хорошенькой драке, но и явно ищет ее, с торжествующим криком отправляя одного из нападавших в нокаут. За это, конечно же, я сразу же поплатилась, получив аж в четыре копыта по бокам и голове, тотчас же зазвеневшей, как пустое ведро.

Я решила считать, что это лишь из-за шлема.

Сразу завалить и отпинать меня не получилось. И дело было не в какой-то моей ловкости или исключительной силе – все дело было в Блуми Нэттл, той самой Блуми, что прошла с нами всю грифонью войну, дослужилась до тысячника особого подразделения эквестрийской армии, но порядком струхнувшей при виде стражей, набросившихся на нас со всех сторон разом. Увидев светящиеся глаза и острые, похожие на иголки зубы она сжалась в комочек у меня за спиной и кажется, даже перестала дышать… Но услышав мой рев, похожий на тявканье затравленной таксы, вдруг ответила на него каким-то кобыльим визгом, приличествующим разве что школьнице, увидевшей мышь, и теперь уже пара из тех, кто навалился на нас всей толпой, почувствовала на себе, что такое тяжелое копыто легионера, пусть и лишенное накопытника или подков. Широко размахнувшись, словно в фермерской драке, она от души зарядила каждому в ухо, вырубив одного, и заставив второго покатиться по полу, тем самым подтвердив постулат Легиона о том, что хороший офицер должен не только уметь командовать и выполнять боевые задачи, но и лично уметь управляться с подотчетным ему контингентом. Остальное, увы, заслонила от меня куча из серых тел, набросившихся на мои крылья и ноги в попытке растянуть мою яростно брыкавшуюся тушку словно бабочку или глупую муху, и даже попробовавших изобразить на мне «полет стрижа», завязав их узлом на спине. Дергаясь как марионетка на перепутавшихся ниточках, я отдавала то одну конечность, то другую, не позволяя распялить меня на полу, но чем дальше я выкручивалась из сильных, но не слишком умелых захватов, тем больше становилась внутри леденящая злость. Ощущавшаяся поначалу мятной пастилкой, пощипывающим горло и грудь ментоловым леденцом, она быстро набрала свою силу, питаясь болью в нещадно выворачиваемых суставах, сердитом хрипении навалившихся на меня серых туш и доносящихся где-то неподалеку хлестких ударах, с которыми Нэттл доказывала свое право находиться там, куда мы пришли. Все, что заботливо выпестовала за эти месяцы солнечная богиня; все, чему она научила меня – все это спряталось, поджав хвост, когда внутри просыпалось то, что я сама вырастила внутри за те дни, что провела в этом опасном и сказочном месте. Это чувство, это ощущение заледеневшей стали и перемешанного со сталью льда казалось таким знакомым, таким забытым, что я едва не расхохоталась, увидев нависшую надо мной чью-то ощеренную пасть, полную острых, как иголки, зубов.

Я возвращалась домой.

«Черные сказки белой зимы

На ночь поют нам большие деревья.

Черные сказки про розовый снег,

Розовый снег – даже во сне».

Что могут сделать мелкие, ровные зубы, лишенные даже клыков? Вряд ли что-то опасное. Именно так думал обладатель дарованного обликом штакетника, пока они не впились ему прямо в глотку, пребольно сдавив захрустевший кадык.

«А ночью по лесу идет сатана,

И собирает свежие души.

Новую кровь получила зима –

И тебя она получит,

И тебя она получит!».

Оставив обладателя несвежего дыхания разбираться с потерей этого самого дыхания, я снова дернулась из стороны в сторону и крутанувшись, застонала от боли в вывернутой ноге. Но что она значила по сравнению с теми ужасами, что я видела еще несколько суток назад? Что она значила по сравнению с жизнью Луны?

«Облака в небо спрятались,

Звезды пьяные смотрят вниз.

И в дебри сказочной тайги

Падают они».

Большие копыта скользнули по заскрипевшей ногавке, выпуская из захвата освободившуюся ногу. Старые тренировочные доспехи, которые жили у меня на заднем дворе не подвели, как не подвели и накопытники, один из которых обрушился на голову зашипевшего от неожиданности стража. Отдав остальные конечности крутившим меня палачам, я принялась быстро и сильно лупить одного из них в ухо, будто заколачивала гвозди в ту глупую голову, что подсказала своему обладателю столь неправильный ход, как нападение на меня. На меня и на Блуми, что была почти не видна под парочкой навалившихся на нее здоровяков, но все еще пытавшуюся брыкаться и стряхнуть с себя эти туши – непростых стражей прислали по наши головы, совсем не простых, и эта мысль наполнила меня каким-то мрачным ликованием. Заговор! Заговор против Госпожи! Несмотря на эту страшную мысль, я ощущала какой-то мрачный подъем – ведь я уже не была просто собачкой, трофеем, запылившимся сувениром, оставленным по уже забытой прихоти тысячелетних хозяек. Приходила пора выворачивать ноги и крылья, таскать за волосы и бить по головам – приходило мое время, когда я могла делать то, для чего была создана. Поэтому-то, наверное, я лишь слегка удивилась, когда с необычной, и наверное даже пугающей легкостью швырнула очередного фестрала, прижимавшего меня к грубой брусчатке замкового подземелья. Почувствовав на своем загривке мои мелкие зубы он презрительно засопел, но очень быстро его гримаса превосходства сменилась крайне удивленным и глупым выражением морды, когда он почувствовал себя летящим по воздуху, хлопнувшись спиной и затылком на холодный и негостеприимный пол. Шарахнув, словно нашкодившего щенка, одного я перенесла свое благосклонное внимание на другого, спустя миг получившего свою порцию сильных и быстрых ударов по ушам и виску, после чего занялась третьим, с чрезвычайно расстроенным видом заламывавшего мои задние ноги. Не прошло и пары потных, наполненных пыхтением и звуками драки минут, как перед оставшейся парочкой стражей, заломавших таки моего бравого принцепс-кентуриона, появилась их недавняя жертва, с крайним, и каким-то гастрономическим интересом обозревавшая развернувшуюся перед ней композицию.

«Здесь моя сказочная тайга» — улыбнулась я своим мыслям, почти не ощущая, как шрамы, уродовавшие левую половину моей морды, превращают их в безумный оскал – «Моя, и только моя».

— «Киски, киски, киски…» — негромко, сквозь зубы и нос, прошипела я, имитируя угрожающее шипение стражей. Все возвращалось – то, что казалось похороненным под снегами и льдом, скрываясь под белыми блузочками и черными юбочками секретарши на побегушках. Подранная, с оборванными ремешками, старая тренировочная броня угрожающе позвякивала при каждом моем шаге, когда я направилась к креслу старого ублюдка, прямо сквозь заступивших мне дорогу глупцов.

— «Похоже, не совсем разжирела» — проперхал тот, вновь отвратительно отхаркавшись, и звучно сплюнув в стоящий на столике почкообразный лоток – «А что будешь делать с этим?».

«Это» представляло собой десяток стражей в броне, вооруженных самым разнообразным оружием, от коротких копий до накопытных клинков, отсвечивавших в тревожном багрянце подвала короткими всполохами магических искр. Появившись из разных концов апотекариума, они быстро и умело заблокировали все пути отхода, но пока еще не нападая. Решили взять меня живьем? И для чего?

— «А для «этого» у меня есть меч» — уж если помирать, так с музыкой, поэтому не придумав ничего лучшего, я огрызнулась на обительского врача цитатой из старого-престарого фильма, вынимая из ножен клинок. Чудо, что его еще не вырвали из ножен у меня на плече во время этой потной, глупой и нелепой возни — «Хо-хо-хо![24]».

— «И не размякла. Ну хоть кто-то из вас, засранцев, способен на большее, чем просто гадить под себя» — просипел старый страж, тряся лысой головой. Ему пришлось несколько раз, сердито, взмахнуть дрожащим крылом прежде, чем остальные отступили, с ворчанием пряча оружие, и недоверчиво поглядывая на нас – «Довыделывались! Гражданских пугали! Между собою грызлись! А как до дела дошло – тут же жиденько обосрались, ублюдки малохольные!».

— «Что с Госпожой?! Где она?!» — прорычала я, не размениваясь на ответные любезности. Бортанув на ходу не успевшего вовремя отодвинуться стража, я отшвырнула его прочь от поднимавшейся с кряхтением Блуми, и рывком за гриву поставив ту на ноги, в два прыжка оказалась рядом с обительским врачом – «Почему вы все здесь, а не с ней?!!».

— «Ее нет…» — просипел Флинт и вновь попытался откашляться, но тут же замахал своей лысой пархалкой, увидев в моем взгляде что-то пугающее для себя – «Здесь ее нет, идиотка! Но Госпожа жива, поняла?! Жива! Угомонись, если и вправду хочешь ей помочь!».

«Жива… В опасности…» — в голову прохладной струйкой влилась первая трезвая мысль, успокаивая стучавшее сердце, удары которого заставляли подпрыгивать кончик меча, дрожавший рядом с пульсировавшей жилкой на старой, морщинистой шее – «Я знала. Я чувствовала. И если Флинт тут за главного – значит, ее ликторы тоже с ней. И значит, что дело плохо».

Едва слышно выдохнув, я отстранилась, не с первого раза, с трудом, попадая острием Фрегораха обратно в ножны. Страх за Луну талой водой омыл воспаленный за дни бессонницы мозг, едва не уронив на колени рядом с креслом, похожим на трон, и лишь огромным усилием воли я удержала себя на ногах, сделав вид, что просто опираюсь о массивную ручку, найдя для себя что-то необъяснимо любопытное на потолке. Освободившись от назойливого внимания нападающих, Блуми юркнула мне за спину, напомнив тем самым о необходимости держать маску лихой и придурковатой кобылы, думающей только о выпивке, безобразиях и жеребцах, поэтому к Флинту я повернулась с надетой на морду маской Легата – тяжелой и холодной, как штурмовая броня, изображая уверенность и спокойствие, которых не ощущала. Но я должна была хотя бы продемонстрировать холодный рассудок и сделать вид, что готова держать ситуацию под контролем. Так, как я делала это уже много раз, и все чаще и чаще чем мне когда-либо хотелось, превращаясь в Легата – олицетворение Легиона, тот самый баннер на острие копья. Знамя или флажок, под которым двигалась созданная нами сила.

И мне предстояло сделать это вновь – несмотря на то, что именно мне, больше чем кому-либо, хотелось визжать и бегать по потолку.

— «Рассказывай!» — потребовала я, сердито глядя на кое-как поднимающихся болванов, решивших зачем-то пощупать двух прилетевших кобыл – «Что вообще тут у вас произошло?!».

— «История короткая и поучительная, поэтому ты заслуживаешь узнать ее целиком» — пробурчал старик, подслеповато щурясь на меня в рассеянном, янтарном свете магических светильников Апотекариума. Краем глаза я заметила, как много имен и диагнозов было написано на огромной, занимавшей всю стену доске, расчерченной под таблицу палат и отделений – «Иди за мной. Или ты думаешь, я тут просто так сижу и кашляю, словно какой-нибудь столетний валенвудский старпёр?».

— «Это в самом деле та самая Обитель Кошмаров?» — идя вслед за мной, едва слышно прошептала рыжая пегаска, опасливо косясь по сторонам. Казалось, она и впрямь опасалась, что вот-вот кто-то выскочит, и набросится на нее из многочисленных теней, которыми изобиловало пропахшее лекарствами и страданиями подземелье — «И значит вот сюда вот, каждый раз, улетаешь «на отдых», как ты говоришь?!».

— «Угу. Это Апотекариум, и его бессменный владыка, Злобко Флинт, по прозвищу Доктор Смерть» — хмыкнула я, старательно держа спину и шею прямыми, как и положено выпускнице этого милого заведения. Почти выпускнице, говоря прямо, но этого знать ей совершенно не полагалось — «А что до всего остального… Ну, должна же испуганная, жалобная, задерганная вами кобылка где-нибудь отдыхать?».

Я вновь пыталась шутить, изо всех сил скрывая крик страха, рвущийся изнутри.

* * *

— «Проходите, мэм! Не задерживайтесь, здесь слишком опасно!» — поорал мне единорог, пихая плечом в сторону большого фургона. Большая маска-клюв с гогглами и широкополой шляпой, тяжелые прорезиненные одежды, похожие на смесь настоящих лат и длиннополого пальто делали его речь почти неразборчивой, заставляя орать, как не в себя – «Не спускайтесь в отлогие места! Держитесь возвышенностей!».

Школа Принцессы Луны для Одаренных Единорогов находилась в долине Литтлхорн – уютном, но в целом, ничего не представляющем из себя месте, единственной достопримечательностью которого был располагавшийся неподалеку каньон в форме полумесяца, ответвлением которого она и являлась. Я видела его однажды зимой, и всегда хотела побывать там летом, когда жара сводит с ума, а обожающие понятину насекомые готовы сожрать тебя заживо, чтобы окунуться во влажную прохладу этого красивого места. Опустившись на дно, мы увидели горную реку, которую не смогла сковать даже зимняя стужа, с грохотом несущуюся между неприступных, сходящихся стен, по одной из которых змеилась тропа, проходившая по узенькому карнизу, скользкому от влаги и речных брызг – кажется, кто-то давно уже начал неторопливую подготовку к строительству, установив ненадежные ограждения, и оставив после себя запасы строительных инструментов и материалы, заботливо сложенные в нескольких гротах по ходу тропы. После хорошенькой взбучки, полученной в укрытии королевских Хранителей Тела, я опасалась уж слишком рьяно лезть в тайные игрища Госпожи и ее хитроумной сестры, поэтому не придала увиденному большого значения, но теперь, вновь увидев этот каньон, заканчивающийся настоящим каналом, в который вливался бурный поток и, укрощенный каменной перегородкой-волнорезом, уже спокойно и неторопливо нес темные буруны вод к подножию загадочного поместья, я сильно пожалела о том, что не узнала получше об этом месте, до того, как здесь отстроили этот сказочный замок, или поместье настоящего колдуна.

И именно там мы впервые увидели то, что обрушили на нас неизвестные пока еще враги.

Издалека это походило на смог, каким он был когда-то во времена ушедших людей – плотной пеленой, похожей на рыжий, серый или красный туман, цвет которому придавало освещавшее его солнце. Теперь же перед нами было полупрозрачное облако какого-то гнилостного розово-серого цвета, которому гинекологи придумали поэтичное название «цвет мясных помоев», опустившееся на здание, притаившееся в конце долины, у основания расходящихся каменных стен. К нему вели лишь тропа вдоль реки да извилистый горный серпантин, поднимавшийся куда-то в сторону перевала, начинаясь у каменной пристани и моста, за которым находился высокий забор, словно украденный из какого-то комикса про обиталища древних вампиров. Признаться, при взгляде на это поместье и извилистую горную дорогу мне стало решительно непонятно, какой выдержкой или безбашенностью нужно было обладать, чтобы спустить по этому узкому серпантину несколько тяжелых карет, стоявших на крошечной площади перед воротами в школу. Или, быть может, это было одним из испытаний для учеников, отсеяв боязливых, а бесстрашным внушив уважение к запрету покидать территорию школы? Кто знает, какие нормы поведения придумала для своих будущих учащихся Госпожа, но почему-то ни капельки не сомневалась, что методы воспитания будут включать в себя и длинные, гибкие прутья, когда-то частенько и с удовольствием проходившиеся по моим филейным частям. Впрочем, это было делом будущих учеников, их прилежания и способностей, поэтому я постаралась выбросить несущественные мысли из головы, как всегда, приходящие в нее в самый неподходящий момент, и сосредоточилась на прооравшем нам предупреждение единороге. Почему единороге? Пусть все, кто входил и выходил в экипажи, были облачены в какие-то странные, тяжелые одежды, похожие на наряд средневековых чумных докторов, полностью скрывавшие их тела, невозможно было не увидеть длинные костяные наросты на их головах, бывшие символом, гордостью и отличительным знаком этого племени пони. Окружавшие школу кареты стояли на почтительном расстоянии от забора, но даже на таком удалении от него, суетившиеся на месте четвероногие ученые с явной опаской приближались к месту разразившейся катастрофы, не рискуя появляться на воздухе без защитных костюмов. Почему?

Ну, наверное потому что они, как и я, уже видели жертв этого странного дыма, валившего из новенького здания школы.

Рассказ лысого, сквернословящего ублюдка был не слишком информативен – он и сам, как и все остальные, не знал доподлинно, что же именно произошло. По словам старика, все было как обычно — спокойно, прилично, и «скучно, как в препарированной голове абсолютно здорового тунеядца, попавшего на обед мантикорам». Новички постигали нелегкую премудрость жизни воина Госпожи, инструктора в меру зверствовали, обучающиеся в меру разгильдяйничали, и даже непрекращающаяся грызня и судебные поединки были настолько вялыми и скучными, что заставили его «почти с умилением вспоминать про одну пятнистую сволочь, которая вносила своими тупыми выходками хоть какое-то оживление в местное болото». Эта часть рассказа заставила Блуми подозрительно оживиться, но Флинт был не склонен поддаваться ее обаянию, а может, просто рыжих не переносил, поэтому озвученная на диво умилительным голосом просьба рассказать поподробнее, как же именно «отдыхает» в этом месте Легат так и осталась без ответа. В общем, шла обычная обительская зима – как вдруг пришло сообщение, что в новой школе творится что-то неладное. Прилетевший оттуда студент оказался в апотекариуме раньше, чем смог внятно что-либо объяснить, но судя по характеру его травм, это были не обычные попихушки между ночными стражами, и стажировавшимися в Обители хранителями тела – по словам старика, ему сломали все, что смогли и отбили все, до чего дотянулись, поэтому ему лично было не слишком понятно, как бедолага вообще дотянул до его подвальных хором. Узнав о произошедшем, в школу направилась сама Госпожа – и затем все стало гораздо страшнее.

— «О том, что случилось, мы узнали только через полдня. Полдня!» — качая головой, хрипел Злобко, тряся своей лысиной, окруженной венчиком длинных, седых и засаленных волос – «Мы ощутили это… Каждый из нас ощутил… Как будто все силы вдруг вытягивает, оставляя тебя на холодном ветру. И облик все потеряли – временно, слава Госпоже, но это были самые ужасные сутки в моей жизни, а я многое повидал, уж поверь. Но еще раз увидеть без него ваши противные рожи – нет, мне точно не всрался этот навоз!».

— «Но что там случилось? Почему ее никто не смог защитить?!».

— «Она там была не одна, а со своим ликтором!» — в этот миг мое сердце остановилось, а в голове вдруг тоненько зазвенели тысячи комаров. К счастью, продолжалось это недолго, но придя в себя, я поняла что покачнулась, и едва не сползла по боку подруги, вовремя подставившей свое плечо – «Фролик тот еще говноед, но он, по крайней мере, сумеет не обосраться в случае необходимости и выполнит свой долг перед принцессой, а еще он не забивает себе мозги той блевотой, которой наполнены головы всех прилетающих в Обитель репоголовых. В том числе и этих рогатых паскуд, которые уже сутки там копаются, а все еще не могут ничего сделать с этим проклятым туманом! В жопу они там ебутся, что ли, вместо нормальной работы?!».

В общем, картина вырисовывалась непонятная, как мазки того самого навоза, которым была наполнена речь старого пердуна. Сквернословя и обвиняя всех вокруг, он показал мне серные ванны, наполненные чем-то, похожим на горячий асфальт, в пузырящейся черноте которого плавали облепленные пластырями тела, часть из которых напоминала пони лишь издалека. Как оказалось, бросившись на помощь в Литтлхорн, они оказались в эпицентре какой-то магической или алхимической аномалии, со временем буквально расплавлявшей все, к чему она прикасалась. Но хуже всего было даже не это.

— «Пришли… С юга… Семьи… Напали и выгнали…» — хрипел один из тех, кто еще недавно носил броню ночного стража – изящную, словно цветочные лепестки, прикрывавшие переднюю часть тела. Теперь оно было покрыто обширными, глубокими ранами там, где с него срезали, или попросту отрывали расплавившуюся, приплавившуюся к нему броню. Происходило это, как выяснилось, медленно и незаметно, поэтому жертва до последнего не замечала, что что-то шло совершенно не так, пока вдруг не осознавала, что двигаться становится все тяжелее, а дыхание начинает напоминать испортившуюся детскую дудочку или гармошку – «Странные… Невидимые монстры… Особенно самый большой… Разбивал броню… Пытались прорваться к принцессе…».

Большего мы узнать не смогли – раненный вновь начал задыхаться от кашля с ржавой мокротой, и расторопные, порядком испуганные помощники Злобко Флинта вновь окунули того в черный раствор, начав отпаивать сталлионградской жидкой аптечкой.

И я не была уверена, что та как-либо ему помогла.

— «Это что, магия?» — спорить с кем-то, кто так орет, я посчитала бы верхом глупости. Особенно, если сама была в состоянии только хрипеть или сипло кашлять. Но уходить? Мы не для того сюда прорывались, чтобы позорно дать стрекача от какого-то там дыма, заполнявшего огромный пузырь!

- «Неизвестно, мэм!» — дернув за одну из завязок носатой маски, жеребец опустил ее, с жадностью глотая холодный воздух. Вместе со мной он внимательно посмотрел на окутанный розовым облаком готический особняк, из окон которого медленно вытекали струи какого-то жирного, розового дыма, растекающегося по двору в попытках прорваться за решетку высокого чугунного забора, странным образом сдерживающего эту субстанцию, не позволяя той растечься по всей долине. Ворота его были закрыты, но и без них любой мог видеть огромный полупрозрачный пузырь, словно купол, накрывший здание со всеми его башенками и шпилями, не позволяя неизвестному дыму растечься по горной долине – «Но то, что внутри, сожрет ваши легкие, а любую одежду или броню сплавит с телом не хуже огня!».

«Этот купол… Я видела его раньше» — подумала я, вместе с рогатым паникером отступая к фургону, стоявшего ближе всего – «В том странном сне. Только он был больше, и накрывал весь Кантерлот. Значит, Луна в порядке. Да, она жива и в порядке. В полном порядке – иначе как бы она могла поддерживать это заклинание?».

— «Принцесса! Она все еще внутри?!» — дернув единорога за край тяжелого пальто, возбужденно осведомилась Блуми. Похоже, лишь увидев это место, она наконец до конца поверила в то, что здесь и в самом деле случилось что-то ужасное и, в отличие от меня и окружающих, еще сохраняла присутствие духа – «Может, она успела улететь до того, как это случилось?!».

— «Надеюсь что да, мэм» — мрачно ответил жеребец, вновь начиная прилаживать маску на морду, когда из-под моста показалась лодка, набитая бешено гребущими пони, каждый из которых был облачен в толстый, неповоротливый костюм чумного врача. Словно рыжие вороны, рассевшиеся на качающейся лодке, они махали веслами неумело и вразнобой, то выходя на стремнину, то с грохотом врезаясь в стены канала, исчезавшего где-то под зданием школы. Вслед за ними из темного чрева тянулись пряди розового тумана, словно щупальца бесплотного кракена, не желающего упускать свою добычу – «Выжившие говорят, что стояли насмерть рядом с Госпожой до тех пор, пока она не пала, сраженная этой ужасной аномалией».

— «Пала?!».

— «Так говорят те, кто был рядом с Нею и выжил, когда это произошло» — отдышавшись, жеребец уставился на меня своими пронзительными, светящимися глазами. Дарованная магия старила его, делая похожим на остальных стражей Луны, но он явно был молод и как знать, не тот ли это был единорог, несколько лет назад, вместе со мной и остальными пегасами, стоявший на скале Претендента? – «Они сказали, что Она отправилась туда со своею свитой. Потом послышался громкий хлопок, и школа начала наполняться этим розовым дымом. Через какое-то время из главного зала послышались звуки боя, Госпожа сразу же поставила щит, и мощнейший – но эта мерзость все равно проникала через него. И тогда…».

— «Что тогда?» — ощущая, что снова начинаю обмирать от страха, я постаралась как можно незаметнее привалиться спиной к стенке фургона, к которому мы отступили вслед за нашим добровольным провожатым – «Не издевайся… прошу!».

«Иначе я сорвусь, и только богини знают, что будет дальше!».

— «Она не стала защищать себя. Сняла всю защиту, и создала этот купол, который задерживает распространение этой отравы. Это очень запутанная и непонятная вязь – я о такой только читал, да и то в виде упоминаний…».

— «А потом?!» — да срать мне на то, что ты читал, глупец!

— «Потом она опустилась на пол, и уже не вставала. Этот дым подействовал на нее сильнее и быстрее, чем на остальных. Может, потому что она защищала не себя, потратив все силы на всяких бесполезных придурков?» — тихо ответил жеребец, с опаской посмотрев на какую-то железяку, закрученную узлом. Еще мгновение назад она была частью стенки припаркованного неподалеку от входа фургона, но в тот миг меня абсолютно не волновало, как она очутилась в моих копытах – «Госпожа отдавала все силы тому, чтобы сдержать эту заразу, и отвечала отказом на просьбы покинуть школу… А потом все исчезло».

— «Исчезло?! То есть, она успела переместиться оттуда?».

— «Я не знаю. Говорят, была яркая вспышка и режущий глаза свет, после чего большинство просто вышвырнуло наружу. Все вокруг вдруг потеряли дарованный Госпожою облик, началась настоящая паника, поэтому чего-то большего добиться от тех, кто выбрался оттуда, не удалось. Док говорит, что Госпожа невредима и ей нужна наша помощь, но может это потому, что он просто не хочет допустить паники…».

— «Ты не называешь этот дым магией. Почему?» — в отличие от меня, Нэттл сохранила трезвую голову, как и полагалось хорошему офицеру, и пока я то загоняла себя в пучины отчаяния, то вновь обретала надежду, она задавала очень правильные и своевременные вопросы, ответы на которые спасли этого рогатого идиота от нескольких болезненных телесных повреждений, которые я уже собралась ему устроить – «Он не похож на настоящий».

— «Потому что это что угодно, только не магия!» — рявкнул единорог, но тут же смутился своего порыва, притушив выпучившиеся светящиеся гляделки. Его поведение явно отличалось от поведения прочих стражей, и мне пришло в голову, что это должно иметь под собой какой-то скрытый смысл или глубокий замысел принцессы, слуги которой обретали настолько разные черты характера – «Не в том смысле, в каком мы привыкли ее понимать. Это не работа с чистой энергией, а какая-то ерунда, похожая на попытку сделать золотую цепочку с помощью одних лишь копыт, да еще и натянув на них толстые ватные накопытники!».

— «Единороги…» — прошептала мне Нэттл, страдальчески закатывая глаза. Кажется, я поторопилась, и слишком быстро уверовала в то, что изменив внешний вид, эти рогатые прохиндеи столь же легко изменят и содержимое своих черепушек, отказавшись от противоестественной привычки с придыханием, причмокиванием и пусканием слюней описывать вещи, которые видят только они – «Они вообще-то сами верят в то, что говорят?».

— «У нас таких в психушку запирали, если начинали окружающим надоедать» — покивала я, глядя на рогатого естествоиспытателя, продолжавшего бубнить что-то про мировой эфир, лей-линии и возмущения в силе – «Эй! Эквестрия вызывает Обитель! Можно попроще как-нибудь? Что вообще это за дрянь?!».

— «Никто не знает».

— «И нахрена я вообще спросила…».

— «Это не та магия, о которой вы, безрогие, только слышали, а мы знаем. Вернее, не совсем она» — взгляд жеребца мгновенно поскучнел, когда тот вспомнил о том, что перед ним не благодарные слушатели, награжденные от рождения рогом, а две красивые, а значит не слишком умные пегаски, которые вряд ли что-нибудь поняли из его путанных объяснений – «Представьте, что вы видите следы того, как кто-то пытался построить дом, бросая камни с обрыва, и заколачивая гвозди глиняными кружками, а не молотком. Это трудно объяснить…».

— «Кажется, я начала понимать» — чувство облегчения отступало и страх, чуть притупившийся от осознания того, что Луна была жива и всего в нескольких шагах от меня, вновь попытался вгрызться в мои внутренности, заставляя путаться мысли и изо всех сил пытаться удержать ясность в покруживающейся голове. Пожалуй, я все же была слишком безрассудна, когда решила вот так вот, броситься сломя голову через половину страны, но все же старалась изо всех сил держать голову холодной, хотя после всего, что произошло, единственное, что мне хотелось сделать – это забиться куда-нибудь под кровать – «Это как работа двух мастеров – одного умелого, а другого не очень, зато очень сильного. Так?».

— «Ну… Возможно. Не совсем точно, но близко к тому» — вздохнул бескрылый страж, явно подумав про себя что-то другое – «Все вот это – это попытка использовать магию не прямо, как единороги, а косвенно, с помощью каких-то иных сил. Может быть, что-то обрядовое, вроде магии земнопони или цервидов… Но самое главное это то, как именно были использованы эти силы, и во имя чего».

Обернувшись, единорог внимательно поглядел на возвращающихся товарищей, взбиравшихся по крутой каменной лестнице, заканчивавшейся крошечным причалом, к которому прибило их лодку. Неуверенно пошатываясь и нащупывая копытами ступени, они отправились к стоявшим полукругом фургонам, и мне очень не понравились странные отметины на их тяжелых прорезиненных костюмах, почему-то напомнивших мне отпечатки чьих-то зубов и копыт. Когда я удивлялась, куда же делись крылатые стражи, то просто не знала, что они все были здесь, кружась над школой, патрулируя каньон Полумесяца, или отправились по следам диверсантов, пришедших по извилистой дороге вместе с множеством беженцев из поселения, расположенного на другой стороне хребта. Некоторые все еще пытались проникнуть за укрывавший здание школы купол, но я заметила, что никто уже не пытался сунуться внутрь через черный ход, находившийся в заполненном водой тоннеле, уходящим куда-то под площадь.

— «Это жуткие силы, и от них смердит смертью. Мы вытащили всех, кого могли, и теперь продвигаемся вперед. В конце концов, мы просто проводили полевые занятия, и наш алхимический пост оказался ближе всех к школе, когда все это случилось!».

— «Много погибших?» — ворота были закрыты, поэтому никто не задавал глупых вопросов о том, почему эта вылазка производилась через подвал. Казалось, чем мог помочь пусть и казавшийся надежным забор из толстых чугунных решеток против рассеянной в воздухе аэрозоли? Но все же это работало, поэтому никто в здравом уме не собирался проверять, насколько надежно он помогает от розового тумана, уже успевшего немного подточить казавшийся несокрушимым чугун – «Почему сюда вообще не слетелась вся Обитель?».

— «Разуй глаза, Раг! Слетелась конечно же! Ну и много от них осталось?» — огрызнулся рогатый фестрал. Или не фестрал? Как назвала она своих лишенных крыльев слуг? Даже сквозь маску, вновь оказавшуюся на морде единорога, в его голосе слышалось возмущение, словно я позволила себе публично усомниться в его преданности Госпоже – «Конечно же, все сразу же бросились сюда, и попали в западню! Когда мы оказались на месте, вокруг творилось что-то невообразимое – большая часть Стражи с ходу запрыгнула в эту ловушку, и пыталась выбраться обратно. Учащиеся паниковали, инструктора исчезали один за другим, а когда этот яд одолел Госпожу – все дружно потеряли свой облик. И все, что мы обнаружили по приезде – это паникующая толпа таких вот крылокрупых задниц, в панике носившихся по кругу!».

— «Следи за своим языком…» — прорычала Нэттл, запнувшись на том, каким же словом приласкать грубо рявкнувшего на меня единорога – «…рогохрен! Мы все крылья отмахали, пока сюда добрались!».

— «И чем это помогло?» — иронично осведомился обладатель сакраментальных хрена с рогом – «Повелительница пала, школа разрушена, многие преподаватели так и остались внутри, и даже ликторы Госпожи не смогли ее защитить…».

— «Что?!» — непонятно, кто вскрикнул громче, я или Блуми – «Погоди, нам сказали, что там кто-то другой!».

— «То есть, там… Графит? Мой Графит, там?!!» — я проглотила рванувшийся из меня крик. Кто-то еще находился там, внутри, задыхаясь и слабея, отчаянно звал на помощь – почему я все еще стояла на месте? Почему разглядывала этот туман, клубившийся за высоким чугунным забором? – «Мне срочно нужен костюм! Срочно!».

— «Послушай…».

- «Просто дай мне этот ляганный костюм!» - обернувшись, пророкотала я, каким-то непостижимым образом нависая над вытаращившимся на меня единорогом. Я уже видела, что туда можно было попасть через тоннель – значит, была еще какая-то возможность. Узкое пространство фургона, вешалки с частями прорезиненных костюмов, ошалелые глаза единорога промелькнули словно единый миг, и о моем состоянии в тот момент могло говорить уже то, что я пропустила мимо себя и экзотический внешний вид окружавших нас рогатых собратьев, все, как один, щеголявших серой окраской и желтыми глазами с узким вертикальным зрачком; и внушающие трепет вожделения внутренности фургонов, помимо защитной одежды скрывавших внутри деревянных утроб многочисленные полочки, ящички, держатели для разнообразных флаконов и даже полевую лабораторию из нескольких ванночек, фризеров, паровых бань, а так же небольшого парового атонатора, подрагивавшего стрелками манометров на боку. Раньше я бы уцепилась всеми копытами за эти сокровища, оторвать от которых меня могло бы разве что Третье Пришествие Найтмер Мун, но тогда… В тот миг мой мозг, казалось оцепенел, каменея в пароксизме бесконечного, липкого страха, отдав тело на откуп чувствам, что только усиливало панику, зревшую внутри меня. Вся эта затея с полетом казалась безумием по прошествии лет, но тогда… Тогда я была ведома этими самыми чувствами, и если бы не Нэттл, уже давно пропала бы либо в пути, либо там, в этих подвалах, куда ломанулась с упорством сорвавшегося с тормозов паровоза, и наверняка пополнила бы список жертв той ночи, что будет позже известна как «Резня в Литтлхорне»…

Хотя при чем тут, казалось бы, была резня?

Но, к счастью, этого не произошло. И не по какому-то стечению обстоятельств, или светозарному посланцу богинь, спустившемуся с небес, чтобы вложить хоть немного разума в мою наполненную паникой черепушку. Нет, в тот день отрезвляющим, успокаивающим и заставлявшем задуматься о собственном поведении фактором было копыто Блуми, с недюжинной силой врезавшееся в мою скулу, отправляя в короткий нокдаун, закончившийся у выхода из фургона.

— «Смело. А она тебя не убьет?» — поинтересовался наш безымянный знакомый, осторожно выглядывая из-за угла, пока я тряпочкой сползала по стенке – «А то про нее тут уже легенды ходят, причем кровожадные. Кровожадные даже для Обители, я имею в виду. Ну, это чтобы ты понимала, во что влипла».

— «Убьет. Но потом» — строго поглядев сначала на меня, затем на вышедшего из-за угла фургона жеребца, Нэттл и не подумала улыбнуться, напяливая на себя такой же, как и у прочих, костюм. Для этого ей пришлось по-быстрому разоблачиться, стряхивая положенную по службе броню, и меня вновь, как той ночью, пронзило ощущение ужаса и отчаяния, когда я увидела ее бедро – еще целое, еще принадлежавшее ей, еще являвшееся частью ее тела, а не подергивающимся, кровавым куском на секционном столе. Впрочем, вместе с тянущей болью, начавшей сдавливать наливавшуюся синяком щеку, приходила и ярость – не яркая вспышка, опасная для меня и окружающих больше, чем для врагов, а та подсердечная ненависть, которая наступает от полного истощения душевных и физических сил. Когда вместе с усталостью от постоянного страха приходит нестерпимое желание уничтожить все то, что заставляет тебя трястись от ужаса за тех, кто тебе дорог, лишая покоя и сна. Ненависть, не дурманящая голову, но вместе с тем, заставляющая измысливать вещи столь же сложные, сколь и страшные, питаясь воспоминаниями о перенесенных ужасах, становящимися тем топливом, что приходит на место самооправданий – «А вначале мы вытащим оттуда ликтора. Обещаю. Пока ты спокойно посидишь здесь».

— «Че-его?» — осведомилась я, поднимая глаза на рыжую пегаску. Возможно, только из-за этой дурацкой маски с круглыми, забранными стеклом окошками и длинным клювом, мой недобрый взгляд был полностью проигнорирован, а затянутое в резину копыто толкнуло меня в грудь, заставляя снова грохнуться на холодные доски пола – «Ты что, обалдела что ли? Там же Графит!!».

— «Мы вытащим его. Обещаю» — склонившись надо мной, она опустила копыто на мою грудь не давая подняться с пола. Из-за маски на морде ей приходилось говорить громче, чем следовало, заставив в памяти воскреснуть и вновь умереть неуместный в тот момент анекдот про влюбленных глухих, перешептывающихся с помощью мегафона – «Ты что, собралась лезть туда сама? Да ты хоть представляешь, что будет, если что-то случится с вами двумя?».

Удар попал в цель, заставив меня смутиться от взгляда зеленых глаз, сверкнувших за стеклами маски. В том же самом, в начале этой зимы, меня упрекали принцессы – в безответственном отношении к потомству. Я слишком быстро привыкла к тому, что все мои эскапады проходили безболезненно для жеребят, хотя Бабуля уже намекала на то, что все это неспроста… Мысли путались в гудящей и покруживающейся голове, вынуждая меня схватиться за находившуюся неподалеку скамью – казалось, фургон вдруг тронулся с места и едет, покачиваясь по пути.

— «Ну, теперь нам точно конец. Она закопает нас в предгорьях, живьем, понимаешь?».

— «Они и в самом деле считают тебя такой страшной?» — с недоверием и каким-то затаенным весельем поинтересовалась Блуми, после чего подняла голову и обласкала презрительно-холодным кентурионским взглядом сунувшегося в фургон фестрала — «Сгинь! Пока я сама тебя где-нибудь не закопала, как морковку!».

— «Да, ты бы тут прижилась» — пробулькала я, пытаясь привести к единому знаменателю голову и качавшуюся землю – «Блуми, ты не понимаешь…».

— «Я понимаю, что ты была права. Но теперь, вот прямо сейчас, ты сама не понимаешь, что именно тут случилось, и снова лезешь вперед, пытаясь принимать все удары на себя. Помнишь, как ты сама говорила, что иногда каждый нуждается в том, чтобы ему вправили мозги? Так вот, сейчас настало твое время» — она осторожно обняла меня, и быстро разомкнула объятия, словно опасаясь, что я была готова вцепиться в нее, и не отпускать никуда одну -  «Жди здесь. Обещаю, я буду очень осторожна, и клянусь, что не вернусь оттуда без нашего жеребца».

— «Блуууум…» — мой возмущенный хрип остался без ответа. Она ушла, смешно поскрипывая облаченными в резину копытами, в то время как я, еще и еще, упорно пыталась подняться, изо всех сил игнорируя кружащуюся голову и все сильнее качавшийся пол. Увы, гравитация, бессердечная ссука, оказалась глуха ко всем моим стонам, и все-таки выдернула из-под меня пол, саданув горько пахнувшими досками по голове, отправляя в короткий полет по туннелю без света, закончившимся очередным переворотом, когда чья-то нога без особых усилий крутанула мою слабо брыкнувшую тушку. Большая фигура, облаченная в странного вида броню, топорщившуюся многочисленными шипами, нависла надо мной, угрожающе поднимая копыто, но я поняла, что уже не имела сил даже на то, чтобы дернуться, уклоняясь от неминуемого удара.

— «Монинг… Рампейдж?..» — выдохнула я, когда на мою многострадальную голову опустилось что-то тяжелое, холодное и мокрое, отправляя в темную, наполненную звездами пустоту.

* * *

Особый, горький запах дерева, тронутого морозом. Кисло-холодный вкус зимнего воздуха. Аромат странных трав. Казалось, я не успела моргнуть, как на меня обрушились все эти ощущения, выдергивая в реальность из не имеющего ни начала, ни конца, бесконечного промежутка между секундами, между «тик» и «так». Самым неприятным из них, конечно же, был звук стали, скользящей по оселку, но открыв глаза, я продолжала глядеть на расположенные надо мной поперечины низкого потолка, справедливо решив, что если меня еще не убили, то может быть, даже стоит подождать и, не дергаясь, выяснить, что же именно от меня хотят. Впрочем, спустя какое-то время мне все же пришлось поднять ногу, стаскивая ледяную тряпку, с едва слышным хрустом примерзших шерстинок оторвавшуюся у меня от головы. Что ж, это действительно был фургончик алхимиков, со всеми его замечательными приборами, полками с многочисленными бутылями, скамейками-сундуками, на одной из которых я лежала – все было по-прежнему. Новым элементом пейзажа была только стражница, шипастая броня которой едва слышно поскрипывала в такт ее движениям, приоткрывая темно-серую, почти черную шерсть, нарочито небрежно выкрашенную белыми полосами. Удерживая одной ногой накопытник, она водила его отогнутыми клинками по удерживаемому второй оселку, до ужаса напоминая всем своим видом хозяина фермы, приглядевшего на обед аппетитного поросенка, поэтому первым моим порывом было схватиться за меч. Увы, лапнув копытом по груди, я выдала себя с головой, заставив стражницу поднять голову, но удостоилась только внимательного взгляда светящихся глаз, да очередной мокрой тряпки, мокрым комком плюхнувшейся на служивший мне постелью сундук.

— «Нашелся кто-то и на тебя?» — голос Рампейдж вызвал настоящий шторм из мурашек, пробежавшихся по моей спине и плечам.

— «Всегда найдется рыбка покрупнее» — помолчав, откликнулась я. В голосе раскрашенной кобылы я не услышала ненависти или предвкушения – только недоброе веселье, живо заставившее меня вспомнить о характере этой сволочной сумасшедшей.

— «Ученик превзошел учителя, а? Знакомо, знакомо» — несмотря на развязность тона, в этом вопросе я не услышала злобы, а лишь язвительное сочувствие. Она решила поиздеваться? Или на самом деле сочувствовала, когда-то сама оказавшись в такой ситуации, перейдя запретную черту? Странно, ведь раньше за ней этих чувств не замечалось, и я прекрасно помнила, как она не стеснялась подрезать меня даже во сне. То ли полученная трепка так подействовала на нее, хоть немного вправив мозги, то ли Госпожа, наконец, решила, что две сцепившиеся кобылы, закусившие удила, ей совсем ни к чему…

Хотя эта мысль показалась мне довольно обидной.

— «Их нет» — словно отвечая на мой невысказанный вопрос, произнесла кобыла, когда я приподнялась с лежанки на сундучке, оглядываясь по сторонам. Шея затекла и болела, а вся правая половина морды ощущалась так, словно по ней потоптался какой-нибудь аликорн – «Ушли перед тем, как я прилетела».

— «Ааааа…».

— «Остальные ждут, пока вернется предыдущая группа, и только потом входят внутрь» — отрезала Рампейдж, вытягивая перед собою переднюю ногу, чтобы полюбоваться наточенными клинками, по стали которой пробежала вереница искр – «Вовремя я прилетела, смотрю – никакой организации, каждый делает что хочет… Стоило Госпоже исчезнуть, как началась полнейшая неразбериха. Но ничего, я вам живо мозги на место поставлю! Хватит тут метаться как младшеклассница, укушенная за ляжку!».

— «А ты, значит, решила занять ее место…» — протянула я, с трудом воздевая себя с узкой, неудобной лежанки. За время моей отключки кто-то снял с меня всю броню, свалив ее кучей в углу фургона – увы, после той безобразной драки в подземельях разрушенного дворца, она представляла собою множество кусков причудливо изогнутой стальной скорлупы с оборванными ремешками, и теперь годилась разве что в переплавку или починку – «А Доктор Смерть об этом знает? Я так поняла, что он решил себя чуть ли не регентом провозгласить в отсутствие принцессы?».

— «Оооо, любимую зверушку принцессы снова кто-то на повороте обошел?» — боднув меня злобным взглядом, ехидно поинтересовалась раскрашенная — «А ты, значит, не за этим сюда прилетела?».

— «Я боялась, что не успею. Что что-то ужасное случилось с… Госпожой» — мое спокойствие быстро давало трещины, но я решила держаться сколько возможно. Злые мысли, которые вновь скапливались внутри подобно грозе при взгляде на эту долбанную кобылу, ведущую себя словно помесь элегантной болонки и блохастого кабыздоха быстро померкли, когда я вспомнила о том, как оказалась в этом фургоне. Блуми ушла одна, без меня, и лишь принцессы знали, что ждало ее в этом розовом дыму, похожем на мясные помои – «На меня саму напали несколько дней назад. Едва не убили какие-то татуированные ведьмы, сверявшие свои планы со звездами. Сколько же придурков на свете, и почему-то именно я встречаю их на своем пути!».

— «Татуированные… ведьмы?» — очень медленно и с расстановкой произнесла Рампейдж. Голос ее мгновенно стал очень серьезным, холодным и колючим, словно утренний ветер, приносящий с собой охапки твердых и острых снежинок – «Как они выглядели? У них были полосы? Это были пони, или… другие существа?».

— «Я без малейшего понятия, как выглядели эти сраные твари, были ли у них полосы, и что это вообще были за существа!» — теперь была моя очередь издевательски цедить слова, проталкивая их через распухшие губы. Хороший удар, которым вольно или невольно расплатилась со мной Нэттл, превратил всю правую половину морды в надувавшуюся болью и жаром подушку, в то время как изуродовавший левую шрам тоже не привносил четкости и связности в мою речь. Забавно, что меня еще хоть как-нибудь понимали… Но в тот миг мне больше всего хотелось сохранить свои внутренности при себе и не вывернуться наизнанку, когда я начала натягивать на себя тяжелый, вонявший резиной и поньским потом костюм, обнаружившийся на вешалке ближайшей стены – «Когда в тебя заливают какое-то богинями проклятое дерьмо, втыкают иглы в глаза и пытаются зарезать на алтаре, пока ты ловишь ужасные глюки, как-то совсем нет времени разглядеть, кто там прячется под этими сраными балахонами!».

— «Вспоминай!» — внезапно, морда раскрашенной стражницы оказалось очень близко от моего носа, а копыто врезалось в стену рядом с моей головой – «Вспоминай, словно от этого твоя жизнь зависит! Ведь так оно, собственно, и есть!».

— «Моя жизнь зависела от доброты других в тот момент! Почему ты решила, что сейчас она зависит от тебя?» — рыкнула я, крепким ударом отбрасывая ее ногу. Пламень, тихо тлевший внутри, разгорался с новой силой, опаляя свирепо раздувшиеся ноздри, наверняка еще сильнее перекосившие мою и без того уродливую морду – «Я иду внутрь, Монинг Рампейдж -  не рискуй вставать у меня на пути!».

Это были слова официального вызова, которым начинались все испытания, споры о лидерстве или судебные поединки. Мое копыто уже лежало на рукояти Фрегораха, и нужно было лишь дернуть его вниз и вперед, извлекая из богато украшенных ножен – единственного дорогого предмета моего облачения, кроме брони, говорившего остальным, что перед ними непростая кобылка. Мне нужно было пройти сквозь стражницу, стоявшую у меня на пути, чтобы попасть туда, где все произошло; где напали на мать, где мог находиться Графит, и где исчезла Блуми, оставив меня валяться в отключке после хар-рошенького, приводящего в чувство удара. И теперь, когда все вокруг сошлось воедино, свиваясь в один судьбоносный клубок, какая-то безумная кобылища собиралась встать у меня на пути? Допустить такое было невозможно, и почему-то я почувствовала легкий укол сожаления, когда та все-таки отошла в сторону, свирепо стегая воздух хвостом.

— «Охо-хо. Киска возомнила себя мантикорой, и решила показать коготки?» — сквозь зубы процедила она, глядя, как я неловко вдеваю передние ноги в рукава казавшегося неподъемным костюма. С прикрепленным к нему штанинами возникла заминка, и я никак не могла попасть в одну из них, пока не почувствовала рывок, с которым вокруг меня обернули прорезиненную ткань – «Обломаешь! И не такие там их уже обломали! Но ты иди, я тебя не держу – чем быстрее ты избавишь мир от своего присутствия, тем лучше».

— «А ты, значит, не пойдешь?».

— «Госпожа ясно и недвусмысленно выразила свою волю» — нарочито серьезно ответила крашенная кобыла. Сделала она это, правда, таким гнусным тоном, что я с трудом удержалась от того, чтобы ткнуть ее Фрегорахом, который устраивала на портупее напяленного на меня костюма. Она была еще одной приметой того места, где мы находились, если подумать – кому еще пришла бы в голову мысль загодя делать крепление для оружия на защитном обмундировании? – «Кто мы такие, чтобы сравнивать себя с аликорном? Поэтому я останусь здесь, и буду следить за тем, чтобы вы, малыши, не поубивались, пока Ее Высочество разбирается с ее новой школой и незапланированными каникулами».

Молчание длилось долго – ровно столько, сколько потребовалось мне для того, чтобы нацепить на себя маску, в длинный клюв которой было набито что-то, подозрительно напоминающего брикеты ароматного сена. Неуважение к принцессе, оскорбление Величества – все это могло подождать. Все это было неважно. Важно было то, что внутри. Я ощущала, что мысли мои путаются, что я упускаю что-то очень важное, но так и не могла понять, что. Надо мной довлел страх, который поселился внутри моего существа – так ребенок однажды осознает, что кроме жизни, есть и смерть, впервые поглядев ей в глаза, и не в силах избавиться от липкого холода, словно слизь, сковывающего его тело и мысли. Неудобный костюм был тяжелым, неповоротливым и глухо скрипел, когда я сделала первые шаги из фургона. Такие же, как он, лежали рваной, бесформенной грудой возле одного из возков, и в лодку я спустилась в гордом одиночестве, сопровождаемая разве что Морнинг Рампейдж, продолжавшей зачем-то плестись у меня в арьергарде, словно сопровождая на подвиг.

Или на казнь.

— «Ты точно умеешь это делать?» — посмотрев, как я неуверенно взялась за вставленные в уключины весла, почти весело поинтересовалась она. Крутившаяся над нами стая порскнула в стороны, когда она махнула крылом, отсылая пятерки и десятки стражей обратно на облака, следить за подступами к зданию школы. Это было не лишено смысла, признаться – кто знает, что еще могли задумать известные враги?

— «Нет. Поэтому спускайся, и помоги».

— «Я не твоя нянька!» — брезгливо фыркнула раскрашенная белыми полосами стражница, оглядываясь куда-то назад. Кажется, там звучали голоса вылезших из школы единорогов, но из-за края каменной набережной, нависавшего над моей головой, видеть я их не могла – «Да и зачем? Ты просто не выгребешь против течения, тебя отнесет к выходу из ущелья, а там и ближайшее поселение недалеко. Если пропустишь, то тоже не страшно – будешь плыть себе и плыть по течению, питаться рыбой, и через какое-то время доплывешь до Мейнхеттена. Главное, когда окажешься в море, строго на север греби, не отдаляясь от берега. Тогда точно не пропадешь».

— «Да пошла ты!» — пропыхтела я, но вряд ли меня кто-то услышал. Развернувшись, Рампейдж задрала украшенный спутанной проволокой хвост (вот убей не пойму, для чего ей эта собиралка грязи?), и скрылась за краем причала, пока я пыталась отшвартоваться, отчалить, или как там называли этот процесс записные мореманы. В одном я была уверена точно – они не имели под этим словом в виду то барахтанье, которое изображала лично я, бестолково шлепая веслами по воде. Нет, в теории я, конечно же, знала, что для гребка нужно потянуться вперед, толкая перед собой рукоятку весла, чтобы занести его лопасть куда-то за спину, после чего опустить в воду, причем строго вертикально, и сделать энергичный гребок, удерживая под бабками копыт поворачивающуюся рукоять, помогая себе упирающимися в дно лодки ногами. Увы, реальность быстро расставила все по местам и оттолкнувшись от пристани я обнаружила, что лодка начала быстро отдаляться от берега, кружась в неслабом горном потоке, весла бестолково шлепают по воде, то и дело вырываясь из-под копыт, и совершенно не желают делать это одновременно, то и дело поднимая в воздух фонтаны брызг, задевая воду либо всей плоскостью, либо чертя по ней одним из углов. Спустя всего пару минут я очутилась на расстоянии не менее четверти мили от пристани, скрывшейся от меня за поворотом ущелья, и в отчаянии бросила в лодку весло, попытавшись лихорадочно грести вторым… Но напрасно. Мои потуги позволили мне лишь замедлить вращение оказавшейся порядком тяжелой посудины, взамен того, выкинув меня на стремнину, где течение радостно подхватила суденышко, важно, с утиной грацией переваливающееся по бурунам, все быстрее и быстрее неся его вниз, к выходу из каньона, в сторону далеких предгорий.

«Бесполезно. Это попросту бесполезно» — отчаяния не было. Была какая-то покорность судьбе, сквозь которую проступало что-то недоброе, похожее на темную муть, поднимавшуюся со дна старой кадушки, наполненной до краев прозрачной дождевой водой. Недоброе, зловещее, мрачное, оно походило на царапающий душу черный песок, заставляя вскинуть укрытые прорезиненной тканью крылья, мощным гребком подбросившие меня над лодкой. Лодка не хочет плыть туда, куда мне нужно попасть? Моя Блуми отправилась в утробу магической аномалии без меня? Окружающие не хотят помогать, и занимаются своими делами, пока их принцесса находится в коконе, отбиваясь от полчищ неизвестных врагов?

Тогда я сделаю все сама.

Я уже так часто писала о том, что принятое решение для меня это благо, что начала воспринимать это интуитивно, словно какой-то рубеж, словно отмашку клетчатого флага на облачной трассе для Кантерлотского Дерби. Что-то изменилось за эти полгода внутри, что-то взросло и окрепло, а затем, наконец, затвердело и схватилось, будто остывший металл. Вокруг происходило что-то непонятное, события кружили рядом со мной будто грива, развевающаяся на ветру, и не в силах видеть это непонятное, пугающее мельтешение, я решила разобраться с этим узлом одним-единственным способом, на который была способна. Которому научилась, который выстрадала сама – не прежняя владелица этого тела, не плененный в клетке из плоти дух древнего существа, и не шепчущий голос предка из далекой, седой старины, а я сама. Он был такой же холодный как воздух, за который я цеплялась своими нелепыми крыльями, закутанными в прорезиненные чехлы. Он был такой же твердый как зимние облачка, проплывавшие над каньоном. Он так же скрывал в себе клокочущее от ярости нутро, какое я ощущала внутри, когда с ходу ринулась на магический купол, тяжело врезаясь в него всеми четырьмя копытами.

Искры взметнулись вокруг, словно кто-то зажег на секунду потешный бенгальский огонь. Фигурки возле фургонов забегали, освещая заснеженную площадь разноцветными бликами магии – почти незаметной на фоне снега, окрашенного в розовый лучами заходящего солнца. Меня отбросило прочь, словно я ударилась о гигантский батут и, заходя на второй круг, я заметила чью-то неподвижную фигуру на крыше одной из повозок, внимательно глядевшую на меня из-под прикрывавшего глаза крыла. Снова удар – на этот раз купол показался мне гораздо жестче, искры – тусклее, а носившиеся внизу стражи вновь и вновь пытались что-то сотворить своей магией, пуская в мою сторону забавные разноцветные лучи. Но достать меня они не могли – ударившись о купол, я по касательной скользнула вдоль его темной поверхности, и свечкой рванула вверх, закручивая широкую спираль. Не в попытке покрасоваться конечно же – я просто старалась беречь силы, работая то левым, то правым крылом, пока не очутилась на уровне горного кряжа, разделявшего каньон и долину, и оттуда, с головокружительной высоты, начала свой финальный разбег.

Ветер, взвыв, рванул меня за пряди волос, вырвавшиеся из щелей матерчатого шлема, лишившегося улетевшей куда-то в сторону шляпы.

Фигурки, то разбегаясь, то вновь собираясь все вместе, вдруг порскнули в сторону словно стайка рыбешек, бросившись прочь по узкому горному серпантину.

Командовавшая ими пегаска поднялась над площадью и, сделав круг, наконец-то шарахнулась прочь, передумав кружиться над куполом, перекрывая дорогу, потянув за собой остальную стаю, хлопьями пепла рванувшуюся в облака.

Чернота, подсвеченная россыпью звезд, разрасталась и разрасталась, притягивая мой взор. Не скучно-черная, словно древние фотографии бесконечной вселенной, сделанные ушедшими человеками, но окрашенная в величественные, царственные, темные цвета, она притягивала меня, маня своей глубиной, в которой не было той пустоты, которую я чувствовала при взгляде на Бездну – она была полна жизни, загадочной, жестокой и доброй, открытой и недоступной, бесконечной и самой короткой на свете. И я окунулась в неведомое, в свободном падении, прикоснулась копытами к этому тонкому, но бесконечно прочному пузырю.

Звезды рванулись навстречу, и закружили меня в бесконечном хороводе, когда мое тело прошло сквозь фонтан из миллионов бесконечных огней, разнеся в клочья магическую преграду, лопнувшую, будто обычный мыльный пузырь.

* * *

Пустота и наполненность – эти два слова гармонировали друг с другом. Они наиболее полно отражали то, что было внутри. Внутри меня и внутри особняка, оказавшегося просто огромным. Как, скажите на милость, внутри трехэтажного здания из одного корпуса, пары башенок и пристроенного сбоку крыла, могли скрываться несколько коридоров с высоченными потолками, множество жилых комнат, многочисленные классы, рекреации и находящийся где-то центральный зал? Пожалуй, ответить на это могла бы ты, Твайлайт – ведь именно в твоей альма-матер я впервые заметила этот эффект да и то, совсем недавно и совершенно случайно, когда поняла, что не мог быть таким длинным тот коридор, по которому мы шли в полумраке с профессором Бастионом, как не могло быть столько комнат и залов во всех помещениях дворца. Магические штучки, ставшие привычными для пони, проявлялись для меня постепенно, словно выплывающие из тумана корабли, и я вновь вспомнила слова матери, говорившей о том, что я должна была полнее познавать этот мир. Но как познать непознаваемое? Как почувствовать что-то, не имея для этого нужного органа чувств? Магия для меня оставалась чем-то чудесным, загадочным, невероятным, и я искренне не понимала героя одной хорошей книги, прочитанной когда-то Стариком, в которой герой ощущал раздражение и дискомфорт при мысли о магическом унитазе[25]. Странно, но на мой скромный взгляд, именно так и должна была проявляться магия в магическом мире – не в симбиозе с техникой, а зачастую заменяя ее, ведь что могло измениться для самого обычного жителя старого мира, если бы вода в его дом поступала бы из какого-нибудь водного талисмана, а не центрального водопровода и проложенных кем-то труб?

Наверное, улучшилось бы качество жизни, заставив бережнее относиться к природе, или попросту убрав то разрушительное влияние на нее, приведшее умирающее человечество в подземные бункеры и непредставимо громадные города.

Эти странные вопросы вновь всплыли в моей голове, когда я шла по широкому коридору, петляя между куч строительного мусора, горами ящиков и укрытой чехлами мебелью – строительство школы остановилось на финальной стадии полного кавардака, когда косметическая отделка соседствует с расстановкой мебели, а высыхающая краска и запахи свежего лака полов пропитывают новое постельное белье и одежду в шкафах. Как и многие хорошие учебные заведения пони, это должен был быть пансионат, в котором ученики и жили, и учились, не тратя драгоценное время на поездки до дома, но самое главное — они обзаводились нужными связями, которые немало помогут им в жизни. Теми, что с легкой иронией и нотками ностальгии вы называете «старым школьным галстуком» — тот круг знакомств, который не распадается даже с годами, образуя определенные группы пони и прочих существ, связанных друг с другом воспоминаниями о проведенных вместе годах. О школьной учебе, о дисциплине, уроках и каверзах, редких неудачах и многочисленных достижениях – все это было связью, которую очень сложно забыть. Кто знает, с кем ты будешь учиться, и не получится ли так, что в будущем ты будешь гордиться тем, что хорошо знала какого-нибудь ответственного чиновника, смелого офицера, или известного общественного деятеля, когда ходила с ним в один класс. Конечно, школы были разными, от деревенских уроков в одном-единственном классе, до вот таких вот полузакрытых пансионатов, где дети богатых и знатных родителей впитывали знания, прививаемые строгими учителями, но я слышала немало разговоров о том, что попасть в «хорошую» школу для жеребенка – это одно из первых, и очень важных достижений на долгом жизненном пути. Поэтому я совершенно не удивлялась многочисленным комнатам, в которых уже стояли тяжелые двухъярусные кровати и сундучки для личных вещей, каждый из которых имел внушительных размеров замок – похоже, Луна вынесла определенный опыт из тесного общения со мной и близнецами, не собираясь ломать хребтом через колено будущих учеников, что было, пожалуй что, нормой в Обители. Нет, она была не столь ограничена и слишком мудра для такого, поэтому я даже не удивилась тому, что не почувствовала в себе ни огонька, ни единого уголька ревности при мысли о том, что я и в самом деле являлась игрушкой для великих, куклой для игры и познания изменившегося мира.

В конце концов, кто-то должен был быть тренировочным манекеном для тех, кто в будущем будет воспитывать наших детей.

Остатки стройматериалов, ящики с нераспакованными книгами, тюки с материей и постельным бельем – все это требовало времени и усилий, чтобы доставить их в это уединенное место. А еще был туман. Розовый туман, который наполнял все здание. Он поднимался до самого потолка, через который я вломилась в угловую рекреацию одного из коридоров школы, когда пробила разлетевшийся в клочья магический щит, и разбив окно башни, кубарем скатилась по винтовой лесенке, окончившейся запертой дверью, расположенной почему-то у самого потолка. Приземление вышло удачным – прямо на ворох темно-фиолетовых штор, сложенных в уголочке, поэтому пострадала лишь моя гордость да вестибулярный аппарат, попытавшийся радостно извергнуть содержимое желудка прямо в допотопный шлем с длинным носом. К счастью в нем было пусто, поэтому спустя десять минут, наполненных громким, угрожающим ревом, который я издавала в гудевший от громких позывов шлем прорезиненного костюма, мне удалось выбраться из неприятно шуршавшей материи, и отправиться на поиски тех, кто оказался тут раньше меня. Прошел целый день, и если они не вернулись, то точно попали в беду – я ощущала это всем своим ливером, всеми дрожащими потрохами, когда брела мимо ящиков и коробок, штабелей досок и куч неубранных опилок, преграждавших мне путь. И все это было из-за странного, грязно-розового дыма, который стелился по полу, поднимаясь до потолка. Возможно, это был какой-то газ, а может, что-то магическое, и я уже собиралась избавиться от тесного, тяжелого, надоедливого костюма, когда вдруг заметила, что уже давно не слышу поскрипывания резины, сменившегося какими-то неприятными, влажными звуками, которые издавала изменившаяся вдруг ткань.

«Твою ж мать…» — охренело подумала я, глядя в мигающем свете фонаря на рукав прорезиненного пальто. Его поверхность перестала быть твердой, став похожей на какую-то жевательную резинку, оплывая буквально у меня на глазах. Магия или нет, эта штука жрала вполне себе материальные вещи не хуже промышленного растворителя, поэтому я уже не удивлялась, когда замечала стремительно рассыхавшиеся стены, пожухлые краски гардин и ковров, не говоря уже о странных, иссохших фигурах, встречавшихся тут и там на полу. Похожие на высушенные мумии, с которых неумело пытались содрать усохшие шкуры, они стали встречаться мне уже на втором этаже, и лишь по темно-фиолетовой броне я смогла опознать их как стражей, отправившихся сюда на помощь своей Госпоже.

«И это случилось всего за день с небольшим, если верить Флинту?» — с содроганием подумала я, глядя на очередное тело, свисавшее с высокого шкафа вниз головой, так, что я могла заглянуть в его раскрытый в муке рот – «Да что же это за ужас такой?!».

Рот дрогнул, и начал медленно закрываться, громко щелкнув пожелтевшими, рассыпающимися зубами.

— «Ebtvoyumaaaat!» — отшатнувшись, громко взвизгнула я, впечатавшись спиной в стену коридора. Нет, я не могла ошибиться и самонадеянно считала, что с одного только взгляда могла бы определить и трупное окоченение, и мумификацию, и жировоск[26] – но на моих глазах эта самая мумия, жизни в которой было не больше, чем в какой-нибудь деревяшке, множество которых было разбросано по коридорам и залам школы, начала медленно изгибаться, издавая жуткий, утробный то ли стон, то ли вой. Зрелище это показалось мне настолько ужасным, что я завопила не хуже этого чудища и с трудом отклеившись от не желавшей отпускать меня стены, сломя голову бросилась куда-то по коридору – вперед, подальше от того, что с грохотом упало со шкафа и поползло вслед за мной, волоча по полу мешанину из мышц и переломанных костей, бывших когда-то ногами и тазом. Нездоровый жар и душный запах каких-то трав и алхимических зелий, щедро напиханных в птичий клюв шлема, вновь распахнули двери шлюзов в моем простуженном носу, давая мне замечательную возможность позахлебываться в собственных соплях, отчего я едва не подавилась, когда попыталась дышать и вопить, с криком летя куда-то в гнилостно-розовый полумрак. Светильники в школе почти не работали, и светил разве что один из пяти, поэтому не было ничего удивительного, что я, в конце концов, обнаружила себя в каком-то большом, круглом зале, одну из стен которого занимала громада витражного окна, изображавшего восход луны, гордо поднимавшейся из-за спины своей повелительницы, гостеприимно распахнувшей большие, темные крылья, словно приветствуя тех, кто входил под сень этих стен. Почему я так испугалась? Не знаю, Твайлайт! Я честно не знаю, но чувство иррационального страха захлестнуло меня с головой, заставляя бежать и прятаться, а не пытаться помочь тому, кто пострадал от этого жуткого дыма, или газа, или еще какой-то хрени, вырывавшейся из пяти золотистых курильниц, расположенных по углам кособокой фигуры, нарисованной на полу. Напоминающая детский рисунок, она светилась уже знакомым мне гнилостно-зеленым светом, пульсируя в такт струям розово-серого дыма, медленными толчками изливавшегося из странных предметов, которые я вначале приняла за золотые фасолины или бобы. Изогнутые овальные штуки казались сделанными из золота, но я успела заметить мягкие, живые ткани, окружавшие отверстия в золотой оболочке, смыкавшиеся и размыкавшиеся словно губы, раз за разом выдыхая в воздух порции грязно-розового яда. Струи его здесь были гуще всего, заполняя все помещение холла, и тем страшнее было видеть в просветах этих жирных клубов изломанные, разбитые стены, украшенные многочисленными вмятинами и разломами, рядом с которыми валялись высохшие, обезвоженные тела в фиолетовой броне стражей. Казалось, неведомая сила, забавляясь, швыряла их о стены и потолок, ломая как куклы не самых маленьких пони, оставляя на треснувших стеновых панелях многочисленные проломы, края которых еще чернели застывшей, высохшей кровью врезавшихся в них жертв. Они лежали там же, у стен, переломанными кучами стали и почти растворившейся шерсти, служа чудовищным оформлением главной сцены – еще одного купола, совсем небольшого размера, находившегося в центре кособокой, грубо намалеванной пентаграммы. Его черная поверхность напоминала водоворот густой нефти, настолько черной, что свет терялся в ее глубине, и тем заметнее были многочисленные светлые блестки, тысячами искр пронизывавшие сплетающиеся струи. Казалось, откуда-то изнутри бьет фонтан, плотной завесой своей прикрывая то, что находилось внутри и я заметила, как в какой-то момент, когда его сила начинала слабеть, светлые искры вдруг принимались задерживаться, отставая от влекущих их в бесконечном беге течений, и концентрировались в одном месте, будто бесчисленные нити, сшивающие, закрывающие возникающую прореху.

«Золотые нити. Словно заплатка» — холодея, подумала я, в один единственный миг окидывая взглядом эту жуткую сцену. Я уже видела это когда-то, много лет назад, когда лежала, обессиленная, на полу, глядя на изображение своей рваной души. Или это была не я, а кто-то другой? Не важно, все было не важно – лишь то, что Луна была здесь, она была жива, пусть и ослаблена, придавленная тяжестью мерзкого яда, которым посмели отравить ее заговорщики или враги. Кто это был? Я не знала, но чувствовала их присутствие, какое-то странное ощущение, похожее на запах подсохшего навоза – становившееся все сильнее, несмотря на благоухание трав в крючковатом, длинном носу маски костюма, оно заставляло меня осторожничать и не бросаться слепо вперед, глупо водя головой по сторонам, пытаясь разглядеть через крохотные, забранные линзами отверстия в шлеме то, что скользило среди извивавшихся струй. Похожие на призраков, размытые фигуры бесшумно двигались среди дыма, выдавая себя лишь завихрениями розовых струй, поднимавшихся к потолку, и оттуда обрушивавшихся на атриум – они были бы невидимыми, если бы не выдававшее их движения плотного газа… А еще – странное, едва уловимое мерцание на краях бесформенных плащей или балахонов, серыми контурами обрисовывавших их силуэты. Их было много, около двух десятков, и я постоянно теряла большую часть из виду, отмечая неподвижность лишь пятерых, рассевшихся по углам этого кособокого глифа, напоминающего искаженную пентаграмму.

Интересно, и чем так привлекает пятиконечная звезда всяких мистиков и придурков?

Пять, десять, пятнадцать – сколько там было их? Все это было не важно, как неважно было то, сколько еще ублюдков могло прятаться среди плотных, похожих на ткань завихрений, но в тот момент меня остановило одно – большая фигура, висевшая в центре окна. Здоровенный страж, почти скрытый розовым дымом, был буквально вбит в прогнувшиеся витражи и я едва не бросилась вперед, издав едва слышный писк ужаса сжавшимся от ужаса горлом, но разошедшиеся на мгновение струи приоткрыли на единый миг худощавую, изломанную фигуру, чьи длинные ноги и куцая, выстриженная грива никак не могли принадлежать ни моему мужу, ни вообще кому-либо из тех, кого я знала или хотя бы видела в обители. Торопиться было опасно – знала бы ты, Твайли, чего мне стоила эта мысль, когда я смотрела на сцену бойни, устроенной неизвестным врагом! Да, именно врагом – тем, кого следовало найти и убить, уничтожить, невзирая на вид, пол или возраст. Все, что случилось, делало этих существ не просто опасными – для меня все произошедшее выводило их за рамки законов, морали и каких-либо чувств, приговаривая к полному истреблению, которое я и намеревалась устроить, внимательно приглядываясь к прозрачным фигурам, сновавшим где-то внизу. Я оставалась до поры незамеченной, стоя на крошечном балкончике где-то под потолком школьного холла, куда выскочила после пробежки по этажам. Прикрывавшая уши резина пропускала лишь громкие звуки, заглушая все остальное шорохом трущейся об нее шерсти, поэтому я почти не удивилась, что меня еще не заметили враги, наверняка защитившие себя чем-то похожим. Куда сильнее меня волновали те странные метаморфозы с телами, что оставались у меня за спиной, когда я, с визгом и топотом, носилась по этажам. Если они и вправду ожили, иметь за спиной каких-нибудь зомби магических скелетов было смертельно опасно, и какое-то время я разрывалась между необходимостью вернуться, чтобы обезопасить себя от неожиданного удара в спину, и желанием прыгнуть вперед, распахивая огромные, нелепые крылья, чтобы на лету, всеми четырьмя ногами, приземлиться на спину ближайшему врагу, чувствуя, как хрустят и ломаются его кости. А затем…

Впрочем, как это часто бывало в моей жизни, все решил случай. Я все еще оглядывалась по сторонам, в нерешительности поставив переднюю ногу на перила балкона, как купол внизу вдруг замедлил безостановочный бег образовывавших его черных струй и, замерцав, вдруг рассеялся черным дымком, растворившимся в гнилостно-розовых тучах. Оставшись одни, сверкавшие в темных струях крупинки суматошно заметались и вспыхнули, образовав еще одну полусферу – гораздо меньшую размером, почти прозрачную, за золотыми стенками которой я увидела нескольких пони, собравшихся в центре, чтобы своими телами закрыть лежавшего в центре пентаграммы темно-синего аликорна.

Дальнейшее происходило словно во сне. Забыв про угрозу с тыла, про мумии, шатающихся по этажам, я рванулась вперед и прыгнула, пробив, разметав в стороны грязно-розовые струи, всей своей массой обрушившись, на проходившую внизу фигуру. Хруст костей и едва слышный вскрик был ожидаемым, но что-то скользкое, на чем не удержались копыта – уже гораздо большей неожиданностью, поэтому резкий рывок не удался и, вместо того, чтобы бросить себя в сторону другого врага, я споткнулась и скользнув сжатыми резиной копытами по ткани широкого балахона, грохнулась на пол, ударами заполошно захлопавших крыльев расчистив вокруг себя порядочно места от розового тумана.

Впрочем, ненадолго.

— «Юдоооооор!» — провозгласил голос одной из фигур, закутанных в бесформенный плащ с капюшоном. Порыв ветра, вырвавшийся из-под моих нелепых пархалок, заставил его замерцать и стать видимым, открывая скрывавшегося под ним владельца, по-прежнему восседавшего на вершине одного из лучей. Перемещавшиеся в тумане фигуры отпрянули, словно боясь оказаться на открытом пространстве, в то время как те, что стояли до поры неподвижно, вдруг пришли в движение и скрылись среди розовых завихрений.

— «Айя!» — донеслось откуда-то сбоку. Голос был резким, кобыльим, и вместе с ним пришел короткий, но очень сильный рывок, с которым мои ноги вдруг поменялись местами с головой, а хвост вдруг возжелал оторваться и улететь куда-нибудь, причем без меня.

— «Ауер!» — раздался далеко впереди тонкий, жеребячий голосок. Голова, гудевшая от удара об пол, отметила это лишь мимоходом, заставив меня внутренне удивиться подобному наблюдению. Дети? Дети напали на Луну? Школьники откопали страшный артефакт Найтмер Мун, и теперь терроризируют школу? Это попахивало какой-то глупой страшилкой, публиковать которую постеснялась бы даже самая желтая газетенка или журнал.

— «Хеле!» — очередной громкий выкрик, с которым сверкавшие золотом фасолины извергли из себя еще больше розового тумана, поднявшегося до самого потолка. Заходящее солнце окрашивало всю картину в совершенно фантасмагорические цвета – казалось, что мы все купаемся в океане из крови, став хищными рыбами, рвущими друг друга в покрасневшей от крови воде. И подобно морскому хищнику, передо мной материализовалась фигура чья-то большая, очень большая фигура, чей сильный удар отшвырнул меня прочь.

— «И Ейдеа!» — если бы я не отшатнулась, в последний момент заметив приближающееся ко мне мерцание, растворенное в серо-розовом киселе, то наверняка эти воспоминания записывал бы какой-нибудь медиум, доведись ему вызвать мой неупокоенный дух. Рефлексы, закрепившиеся за последние беспокойные годы, заставили меня дернуться в сторону и большая нога, показавшаяся мне стенобитным тараном, лишь дернула меня за пузырившуюся одежду, заставив закрутиться на месте, словно волчок. Комната провернулась вокруг пару раз со скоростью набравшего скорость винта вертолета, в довершение, ударив меня по спине очень жесткой и твердой стеной, по которой я и сползла, ощущая, как по моей голове промчался железнодорожный состав, едва не прибив уши к затрещавшей дубовой панели. Где-то там, за мерцающими одеждами, перекрывавшими мой обзор, гнилостно-зеленое свечение усилилось, и с яркой вспышкой погасло – а вслед за ним погас и тот маленький купол, который все еще прикрывал лежащего на полу аликорна, и окружавших его пони.

В тот же миг, по всей комнате протянулись нити разноцветных лучей, часть которых попала в мнивших себя невидимыми врагов.

— «Бхави! Бхави, ние!» — совсем по-детски завопил кто-то в розовом тумане, когда где-то там, в его глубине, за жирными струями алого дыма, вспыхнуло пламя, обрисовав четвероногую, похожую на пони фигуру. Закрутившись на месте, она упала на пол и вновь пропала из виду, скрытая искажающими зрение одеждами других нападающих, бросившихся ей на помощь. Часть из них стала видимой потому, что владельцы этих невероятных балахонов поспешно сбрасывали оказавшиеся крайне горючими одежки, порадовав меня хрипами и заливистым кашлем, с которым стали возиться вокруг пострадавших товарищей. Впрочем, это пошло на пользу и мне, поскольку отвлекло от меня благосклонное внимание обладателя огромной фигуры, не успевшей вбить мою голову в стену или пол, когда на его спину обрушилась настоящая, всамделишная валькирия. Валькирия носила коричневый, резиновый костюм-пальто, широкополую шляпу и шлем с длинным носом, похожим на клюв. Валькирия лихо летала по комнате на таких прекрасных, соразмерных крылышках, укрытых прорезиненной тканью. И валькирия имела при себе стандартные легионерские сабатоны, чьи острые кромки врезались в спину атаковавшего меня врага.

Почему я поняла, что это был «он»? Да по тому угрожающему ворчанию, похожему на тяжелое уханье раздраженного медведя, с которым тот повернулся к моей спасительнице, буквально перетекая из одного положения тела в другое. Вот он стоит надо мной, отведя назад правую переднюю ногу, и в следующий миг делает почти незаметный шаг в сторону, двигаясь плавно и быстро, словно капля воды на горячей сковороде. Пришедшую мне на помощь спасло лишь то, что он не торопился и использовал для удара обе ноги, дав возможность той увернуться, и обдав меня порывом спертого, затхлого воздуха, рвануть куда-то под потолок. По крайней мере, я понадеялась, что она осознала всю опасность этого невидимого существа, и не станет совершать какую-нибудь глупость, которую непременно сделаю я…

По крайней мере, как только смогу отклеиться от этой стены.

— «Блуууум…» — просипела я, не в силах двинуться с места, несмотря на все усилия, с которыми я упиралась в проклятую стену. Кажется, я прилипла к ней как кусочек жвачки, когда так не вовремя лапнула за нее, упираясь крыльями и ногами в попытке подняться и наброситься на бугая, двинувшегося куда-то в туман. Дернувшись вперед и назад, я рванула сначала одно крыло, затем второе, но проклятая ткань, еще недавно пузырящаяся, словно расплавленная резина, намертво пристыла к лакированной стеновой панели и дальнейшие попытки ее порвать вызывали угрожающее потрескивание швов всего костюма. Но хуже всего был тот неприятный хруст в левой части груди, который я даже не слышала, а просто чувствовала каждый раз, когда пыталась поглубже вдохнуть. Похоже, удар не прошел для меня так же просто, как я привыкла, и расплатой за то, что я была еще жива, были сломанные ребра, понемногу начинавшие напоминать о себе. Это было нормально, если можно было так сказать о переломах, но времени у меня оставалось в обрез, и если не закончить все быстро, уже через пятнадцать или двадцать минут я должна была превратиться в хныкающую жертву, свернувшуюся на полу в попытке сделать хотя бы один безболезненный вдох. Неизвестный бесшумно умчался, а спустя миг я заметила, как заметались по залу вспышки магических залпов рогатых биоартиллеристов, сопровождавшихся странными вспышками, от которых во все стороны летели клочья розового тумана. Впрочем, они и без того не болтались на месте и я с тревогой заметила, каким плотным и насыщенным грязно-розовым цветом стал воздух, а тугие алые струи, до того почти ровными столбами поднимавшиеся к потолку, вдруг стали хищно раскачиваться, и постепенно ложились на пол, словно стремясь нащупать предназначенную им жертву.

И увы, я думала, что знала, кого ищет эта странная магия, принесенная неведомыми врагами.

— «Скраппи! Держись!» — глухо проорала Нэттл, пикируя ко мне из-под самого потолка. Ее сабатоны были запятнаны чем-то розовым или красным, почти неразличимым в свете кроваво-алого солнца, все еще озарявшего небосклон, и посылавшего гневные лучи сквозь громаду окна.

— «Блуми… Принцесса…» — прохрипела я, не в силах сделать глубокий вдох для того, чтобы как следует заорать – «Помоги мне… Меч…».

— «Что? Нельзя!» — увидев, как я пытаюсь дотянуться до Фрегораха, она схватилась за его рукоять, вызвав у меня новый прилив настоящей паники. Не приведи богини, эта кровожадная спата решит вновь продемонстрировать свой крутой нрав – «Ты что, не видишь, эта дрянь же тянется к тебе!».

— «Она лезет к Луне!» — просипела я, хватая подругу единственной свободной ногой. Остальное, включая хвост, уже прилипло к стене, и я едва не заорала от нового приступа ужаса, когда почувствовала, каким тесным и малоподвижным становился защитный костюм – «Режь! Режь, или я тут останусь, как муха в навозе!».

— «Ох, Скраппи…» — в голосе моей милой я слышала слезы, когда та все же вытащила Фрегорах, и неловко, словно какой-нибудь новичок, принялась орудовать им будто столовым ножом, с трудом отдирая мои ноги и хвост от стены. На крыльях дело застопорилось, и я снова испуганно дернулась, когда увидела за ее спиной полупрозрачные тени, деловито скользившие в бушующих розовых завитках.

— «Нахрен чехлы! Реж по основанию крыльев!».

— «Да я так тебя всю изрежу!».

— «Блуми, если ты этого не сделаешь, меня изрежут они, у тебя на глазах!» — завопила я частично от боли в щелкнувших ребрах, а частично от страха превратиться в беспомощный поникен, увидев за спиной лихорадочно работавшей мечом пегаски бросившиеся к нам фигуры – «Руби! Руби, я тебе говорю!».

Боль была небольшой. Это правда, и я пишу это не для того, чтобы мое рыжее солнце не чувствовала себя виноватой, терроризируя меня взглядом грустного сенбернара. Меч был очень остер, с великолепной заточкой, и прошел сквозь прорезиненную ткань, как сквозь паутину. Точно так же он прошел и сквозь перья, и пусть я не знала, насколько глубоко он прорезал мою плоть, в тот момент мне было абсолютно на это плевать, ведь я успела лишь в самый последний момент подхватить грозное оружие, внезапно зацепившееся за какой-то сучок и вывернувшееся из-под ноги Блуми, устремившись в сторону ее груди. Времени делать какое-то внушение несговорчивому мечу у меня не было, поэтому я просто тряхнула им, чтобы не забывался и рванувшись, скакнула вперед, выдергивая крылья из матерчатых чехлов, так и оставшихся на стене. Боль в груди, боль в порезанных крыльях, и даже какое-то странное, стягивающее ощущение в обеих пернатых пархалках – все было отброшено в сторону, когда я оказалась у центра зала. Там, на пересечении светящихся линий, столпились трое единорогов – все, что осталось от тех, кто защищал Госпожу. Звеня переливающимися от магии рогами, они ушли в глухую оборону, с неприятным звоном отбивая полукруглыми, изогнутыми щитами наскоки здоровенного жеребца, с тяжелым топотом скакавшего вокруг своих жертв. Почти невидимый, в развевающемся балахоне, скрадывавшем его очертания и истинные размеры, он казался грозным духом, привидением, и лишь большие копыта, каждое из которых могло прикрыть собой суповую тарелку, виднелись из-под развевающегося плаща, когда он наносил смертоносные и быстрые, почти неуловимые удары, каждый из которых встречал то один, то другой магических щит.

«Луна…».

Да, она была там. Лежавшая неподвижно, в центре какого-то углубления, словно неведомая сила вдавила ее в потрескавшийся камень, мать натужно дышала, тяжело вздымая бока. Из ее рта, ушей и носа сочился розовый туман, своими завихрениями, словно щупальцами, опутывавший голову аликорна. Эта картина настолько напоминала тот ужас, что увидел когда-то Старик, что я на секунду застыла, не в силах отделить увиденное от воспоминаний о палате госпиталя Понивилля и мечущейся по кровати пегаски, в которую точно так же запустило щупальце какое-то призрачное существо. Что ж, похоже, я начала находить ответы на те вопросы, которые вставали еще перед Стариком, и это понимание я отложила в сторону, как раскрытую книгу – ведь теперь у меня была абсолютно четкая цель, наполнившая меня злобой, ненавистью, желанием убивать… И спокойствием. Абсолютным спокойствием.

Ведь пущенное богинями копье наконец-то нашло свою цель.

— «А вот и местная школьная банда» — процедила я сквозь неудобный, мешающийся шлем, снять который я уже попросту не могла. Не теперь, когда все его швы, все накладывавшиеся друг на друга части защитной одежды расплавились, и склеились воедино – «Ну, и кто тут у вас самый лютый? Выходи по одному!».

Взмах меча, почти инстинктивный, и выскочившая сбоку цель резко перекувырнулась, цирковым кульбитом через голову перепрыгивая меня лишь для того, чтобы получить на излете заслуженные дюймы грифоньей стали в открывшуюся спину. Это только в комиксах герои смотрят на то, как враги кувыркаются вокруг них словно пьяные акробаты, позволяя тем скакать как обезьянам, и при этом еще и себя избивать. Я стоять как дура не собиралась – не когда в груди горело огнем, ребра щелкали и хрустели при каждом движении и вдохе, а крылья сжимала чья-то невидимая, холодная лапа. Удар, другой, третий – я буквально нашпиговала любителя покувыркаться сверкавшим железом, ощущая, как потеплела под копытом рукоять кровожадного меча, вновь купавшегося в горячей крови.

— «Хернэ!» — завопил уже знакомый голос у меня за спиной, заставив резко развернуться, встречая опасность размашистым, хотя и опасным ударом, будто домохозяйка, отмахивавшаяся полотенцем от мух. Наверное, лишь из-за боли, пронзившей левую половину груди, я замешкалась и не располовинила приближавшуюся ко мне фигуру, макушкой едва достававшую мне до груди. Что-то визжа, она бросилась мне под ноги, лишь на пару дюймов разминувшись с разочарованно свистнувшим Фрегорахом, и проскочив между укрытых резиной конечностей, бросилась к извивавшемуся на полу акробату.

— «Эф с минусом… твоей херне![27]» — задыхаясь, заявила я, используя возможность сказать какую-нибудь глупую фразу лишь для того, чтобы восстановить дыхание. От всех этих ударов и переворотов сухие растения, напиханные в клюв безобразного шлема рассыпались и болтались везде где ни попадя, по большей части прилипнув к моей морде и раздражающе лезли в глаза, отчего мне пришлось не раз и не два потрясти головой, пытаясь избавиться от этого сраного гербария. Кажется, эти ублюдки притащили с собой даже подростков, отчего вопросов к ним у меня становилось все больше, но задать их можно было бы и потом – не тогда, когда павшая повелительница отчаянно нуждалась в нашей защите, а вокруг бродило еще невесть сколько сраных невидимых ниндзя, мелькавших в окрашенных в кровавые цвета клубах магического тумана. Один из них только что проскакал мимо, в лихом прыжке долбанув меня в бок аристократично отставленной задней ногой, заставив задохнуться от боли. Словно раскаленный прут, воткнутый прямо в бок, удар заставил меня с всхлипом втянуть в себя воздух, но не успела боль нарасти, как вслед за ней пришла другая, вонзившаяся в мою заднюю ногу, роняя меня на истоптанный пол. В запотевших окулярах дурацкого шлема я видела лишь мельтешение дымовых завихрений да проклятый туман, в котором изящно, танцующе двигался мой противник – то подходя, то исчезая, он наносил один удар за другим, каждый раз заставляя меня хрипеть от раздирающей плоть и кости боли, легко уворачиваясь от бессильно свистевшего Фрегораха

— «Маак хаар клар, Клаудио!» — выло у меня за спиной. Похоже, у этого мастера копытопашных схваток была даже команда поддержки, и эти подбадривающие, настойчивые крики сорвали последние печати самоограничения внутри меня, заставив протянуть с трудом поворачивавшееся крыло и не глядя, на ощупь сгрести вопящую что-то фигурку, резким рывком швыряя в приближающегося врага.

Это, по крайней мере, дало бы мне возможность на секунду прекратить это форменное избиение и проморгавшись, хотя бы ударить чересчур ловкую сволочь. Да и оставлять такого неистового болельщика у себя за спиной было слишком опасно – мне только вовремя подставленной подножки для полного счастья недоставало!

Это и вправду принесло свои плоды, когда на спину на секунду замешкавшегося копытопашника обрушилась Блуми Нэттл. Избавившись от наседавших на нее диверсантов, она рванула под потолок, чтобы оттуда, как когда-то, во время Первой Грифоньей войны, обрушиться на спины врагов. Тяжелые сабатоны с остро заточенными кромками с хрустом врезались в спину и голову одной из замаскированных тварей, после чего уже любителю потанцевать вокруг полуослепшей от града ударов жертвы пришлось поспешно отступать от быстрых ударов копытами, усиленных крепкой сталлионградской броней. Ее натиск был настолько стремителен и успешен, что я решила оставить ее на секунду и пощекотать тылы чересчур активного бугая, избавив от него изнемогающих под градом ударов единорогов.

Увы, я слишком рано сбросила наших врагов со счетов.

Несмотря на свои размеры, здоровяк был быстр, как смазанная жиром молния. Двигаясь вокруг поверженной принцессы, он нападал то на одного, то на другого единорога, ловко уворачиваясь от попыток зажать его щитами, мгновенно атакуя того, кто сбрасывал щит, и пытался достать его чем-то еще.

— «Левитация!» — зарычала я через маску, пытаясь добраться до расплывчатого силуэта. Круглые окуляры, такие крошечные, ритмично запотевающие в такт моим лихорадочным вдохам, не давали возможности рассмотреть кружившего рядом врага. Его маскирующий балахон вырисовывал лишь расплывчатую фигуру, смазываемую завихрениями розового тумана, и я едва не упала, в очередной раз промазав по грозному призраку, проносившемуся мимо меня – «Да схватите же его, дебилы, и вышвырните в окно!».

Наверное, именно по этой причине риттеры-единороги не доверяли магии до конца, предпочитая развивать ее совместно с выносливым, атлетическим телом. Не сомневаюсь, что окажись здесь какой-нибудь опытный воин вроде того же командора Шилда – и этот невидимый диверсант уже давно был бы использован в качестве тряпки, которой подтерли бы пол, стены и может быть потолок. Но увы, вместо риттера или хотя бы одной из наших «ходячих аптечек», как втихомолку любили дразнить своих рогатых сослуживцев легионеры, мы имели в наличии этих рогатых алхимиков, испуганно сверкавших светившимися глазами через окуляры допотопных противогазов. Кажется, ребята здорово растерялись, обосрались от страха, и теперь делали то, что умели лучше всего – защищались, сбившись в кучку, пытаясь отгородиться от опасности щитом. Я знала это чувство, когда голова становится абсолютно пустой, крылья и ноги превращаются в вату и все, что ты делаешь – это пытаешься сохранить контроль над собой, исполняя первое пришедшее в голову. Первое, что ты вспомнишь. То, что в тебя вбивали на тренировках, каким бы глупым это ни казалось со стороны. Поэтому призыв пропал втуне, а большое копыто, задевшее меня по бедру, на секунду приклеилось к расползавшемуся костюму, словно шар для боулинга, отправив меня прямо в троицу единорогов, сгрудившихся вокруг Госпожи. А спустя несколько коротких, наполненных болью в щелкавших ребрах вздохов, туда же приземлилась и Блуми. Хотя правильнее сказать было «рухнула», и если бы я успела ее подхватить, подставив свое больше, нелепое, но иногда такое полезное крыло…

Не успела.

Это было настолько странно, что я смогла подумать об этом даже сквозь боль, которая пронзила мою грудную клетку, отправив на пол вместе с рухнувшей на меня пегаской, возмущенно оравшей что-то сквозь носатый шлем. Казалось, тысячи копий вонзились в мои ребра и позвоночник, отправляя прямиком на обессиленного аликорна, но на фоне этой вакханалии я все же смогла ощутить, какими легкими вдруг стали эти обычно увесистые пархалки. Вернулось и чувство жжения, до того отошедшее на второй план под напором адреналина, бурлившего во взбудораженной схваткой крови. Но все изменилось, и бросив взгляд назад я увидела, что оставшиеся враги не стали размениваться на мелочи, и достали из-под своих балахонов оружие, которое могло очень быстро все изменить.

Это были луки – просто отполированные деревяшки, похожие на те, что в детстве мы использовали в наших играх, пока не видели взрослые. Короткие, гладкие плечи и рукоять были усилены белыми накладками, похожими на драгоценный фарфор, а стрелы казались почти игрушечными, словно болты для самострелов. Но пользовались они ими ловко, очень ловко, на моих глазах всадив не меньше пяти стрел в падающую Блуми Нэттл, и лишь по счастливой случайности или из-за тумана, мешавшего им не меньше чем нам, лишь две их них нашли свою цель. Увы, ею были крылья пегаски, и именно две последних завершили начатое, присоединившись к коллекции аналогичных, пробивших лишь перья. Эти легли точно в цель, оставив Блуми с вывернутыми крыльями, поддерживаемыми упершимися в ребра стрелами, вонзившимися куда-то в область лопаток.

— «Тайари!» — удовлетворенно прокомментировал это чей-то голос, пока я стаскивала с себя подругу, стараясь укрыть за ближайшим единорожьим щитом. Истыканные стрелками, которые торчали из их поверхности, почему-то напоминающей не стекло или сталь, а какое-то полупрозрачное желе, они недобро мерцали в такт тяжелому дыханию рогатых алихимиков, и кажется, готовы были пропасть – «Хирото, хойя йако!».

«Як… Так значит, ты як?» — что ж, это я могла понять. Достаточно было вспомнить мохнатую тушу, которую я с таким трудом завалила в Пизе-Друнгхаре, чтобы понять, кто пришел по наши души – «Тогда это объясняет многое. Если не все».

— «Стой, Скраппи!» — простонала Блуми, пытаясь разобраться в собственных ногах – «Там их несколько, и они невидимки! Их невозможно заметить пока они не подойдут вплотную!».

— «Их там около двадцати, и их прекрасно видно» — не согласилась я, осторожно отстраняя подругу, попытавшуюся поймать меня за укрытый прорезиненной материей хвост – «Блуми, защищай Госпожу!».

— «Скраппи, не смей! Их же не видно!».

«Кому как, подруга. Кому как» — я вышла из-за щитов, прогнувшихся под мощной атакой бугая. Ударив по ним обоими копытами, он вновь отскочил назад, меняя свое положение, и едва не дотянулся копытом до одного из единорогов. Тот отшатнулся, разрывая стену из двух щитов, и я протиснулась в образовашуюся щель, хромая в розовый туман с зажатым под копытом мечом.

«Як. А значит, Гриндофт. Его Величество Килтус фон Гриндофт Третий» - я помнила разговор в библиотеке. Я помнила то, как уверенно заявила принцессам о том, что с грифонами улажены все дела. И вот, одна из них лежала у меня за спиной – жертва моей самоуверенности. Наивности. Преступного небрежения. Ощущение того, что меня обманули, скапливалось внутри и снаружи, заставляя передергиваться от гадливого отвращения к самой себе. Мне казалось, что меня опоили и изнасиловали – настолько сильным было оно, и я постепенно утрачивала над собою контроль, когда пошатнулась, стремясь убраться с дороги несущейся туши, неожиданно бесшумно возникшей у меня на пути.

Но теперь меня уже почти не пугали ее глаза, золотом горевшие в темных провалах глазниц причудливой маски дракона.

«Значит, снова грифоны» -  шаг в сторону, и огромные ноги гулко ударяют об пол, подламываясь, когда их владелец получает свое. Жаль, удар пришелся не по груди и не в бок, угодив куда-то в область плеча, где встретился с грудой мышц. Впрочем, этому здоровяку хватило и такого удара, располосовавшего замерцавший балахон, чтобы элегантно оттечь в сторону, уступая место еще одному диверсанту, вскинувшему короткий свой лук – «Значит, меня обманули. А значит, кому-то придется умереть».

Не сдерживая себя, я снова шагнула, качнулась в сторону. Проклятые окуляры превращали все в мельтешение слабо связанных между собою картинок, поэтому я не удивилась, когда первое мулине пропало втуне, бессильно перекрестив передо мною розовый дым. Впрочем, это заставило стрелка отступить, перекувырнувшись через голову, и уже в полете щелкнуть оружием, выпуская сразу три стрелы одновременно. Как? Да понятия не имею, Твайли! Главным было то, что я теперь знала, кто это был, и чего от них можно было ожидать, поэтому не отступила, а рванулась вперед, до потемнения в глазах преследуя этого акробата. Это было глупо? Конечно же. Я шла в ловушку? Без сомнения. Но каждый мой шаг, каждая призрачная фигура, мелькавшая неподалеку в просветах между розовых завихрений и струй означали бесценное время для единорогов, которые должны были уже сообразить, что нужно сваливать, а не пытаться восстановить свои силы, передавая друг дружке какую-то флягу. Каждый взмах, отгоняющий ловкие тени, давал возможность подруге бежать, или хотя бы организовать эвакуацию Луны. Странно, я не ожидала, что мой путь закончится здесь, в наполненном газом особняке, среди струй цвета испортившейся карамели – но что, если вот так вот и заканчивается существование, когда этого просто не ждешь?  Времени на то, чтобы вспомнить прожитое не было – опомнившись от моего лихого наскока и сообразив, что я здесь одна, враги осмелели и разделившись, попытались прорваться обратно в центр зала, оставив против меня несколько тщедушных фигур, закутанных в маскирующие балахоны. Одна из них, что поменьше, храбро бросилась вперед, в то время как другая уселась, и раскинув в стороны передние лапы, почти невидимые в широких рукавах балахона, принялась что-то бубнить за спиной еще парочки охранявших ее врагов.

— «Мельси, монстьеур!» — завопило мелкое создание, храбро бросаясь на меня. Похоже, лилипут был абсолютно безбашенным, и едва сам не напоролся на меч, резко клюнувший вниз в тот миг, когда я сделала шаг назад, становясь в обратную стойку Виччиали. Нет, не стоит думать, что я забыла о том, что обещала быть честной с тобой, подруга, на страницах этого дневника, и не собираюсь рассказывать, что за зиму вдруг стала не то что мастером, а хотя бы опытным фехтовальщиком – просто я часто наблюдала, как разминался учитель, и некоторые вещи просто запали мне в душу своей кажущимся удобством и простотой. Именно это, по словам маэстро де Куттона, отличало меня от его учеников – склонность к «пробирающей до костей функциональности», как говаривал этот грифон. Наверное, он был прав, если рассматривать меня как некий слепок с двух личностей разом, одна из которых была из тех времен и того народа, который достиг в этой функциональности настоящих высот, смывая со всяких «искусств» ореол мистицизма и позднейшие романтические наслоения. Вот и теперь я шагнула назад, опуская меч до уровня коленей, чуть приподняв острие – так я могла и защищаться, и нападать, в ритме маятника качнувшись обратно для репоста, или затянуть врага в размен ударами на пассах. Однако всего этого не понадобилось, и я едва успела отвести в сторону меч, подхватив свободной ногой набросившегося на меня мелкого… грифона? Пони? Непонятно, кем было это существо, с головы до ног укутанной в плащ с балахоном, да еще и прикрытое странной маской, в просвете которой виднелись лишь лихорадочно блестевшие глаза. Получив несколько неожиданно сильных ударов по передним ногам и груди, я покрепче перехватила за шею брыкающуюся недоросль, и уже безо всяких сомнений приложила рожей об пол, с удовлетворением слыша скрип металлической маски, украшенной закорючками из черных и белых полос.

— «Эквестрийский, ублюдок! Ты говоришь на эквестрийском?!» — злобно прохрипела я, возя агрессивного карла рожей по полу. Может показаться удивительным, что меня никто не остановил, но в отличие от множества слов, написанных на бумаге, в реальности прошло едва ли более пятидесяти ударов бешено колотящегося сердца – «Откуда ты, тварь?!».

— «Лаат ган!» — что ж, похоже на какой-то незнакомый мне диалект. Значит, мелкий птенец, возомнивший себя опоясанным риттером – что ж, я знала таких, невольно вспомнив Комбру.

— «Не знаю такой страны!» — бормотавшая что-то фигура допела, поэтому я отпустила брыкавшегося унтерменша, еще разок приложив башкой об пол и решив, что этим мелким представителем грифонюгенда я смогу заняться позднее. В конце концов, впереди меня ждало что-то более опасное, владевшее магией или, что более вероятно, грифоньей алхимией, поэтому я не без опаски скакнула вперед, решив закончить дело до того, как два голубых огня по ее бокам обретут наконец свою форму. Увы, столь же бодрый наскок у меня не получился и пока я разбиралась с еще одной полупрозрачной фигурой, пытавшейся ткнуть в меня подозрительно желтым, словно сделанным из золота или бронзы ножом, голубое пламя взьярилось, вырастая едва ли не выше ее головы, и с шипением рванулось ко мне, на лету превращаясь в два небольших, с копыто клубка голубого огня, похожих на шаровые молнии.

Не то, чтобы я видела хоть одну своими глазами, но я была уверена, что выглядели бы они именно так.

А вот в том, что они точно так же рассеялись бы, ударившись о мой многострадальный, зашипевший жженой резиной костюм, я сильно засомневалась. Похоже, новый грифоний король не все рассказал этим диверсантам-убийцам, когда посылал их сюда. Ассиметричный ответ был вполне в духе этого умного, осторожного, хитрого и смелого владыки, учившегося быть королем у Самой. Только Гриндофт мог знать, сколько горя бы он причинил победившему его аликорну, лиши он Селестию так долго отсутствовавшей сестры, хотя в то, что он не мог не знать, что за этим последует, я не верила. Поэтому в подобную безрассудность верить тоже не хотелось – не после того, как я полгода пробыла у него при дворе, частенько у самого подножия трона. Но для этих отстраненных размышлений было не время и явно не место, поэтому я лишь прикоснулась к груди, в которую мягко ударилось и исчезло синее пламя и, злобно хмыкнув, отправилась за симургом, чью голову или хотя бы клюв я намеревалась прихватить с собой в качестве вещественного доказательства. Да и в сортире эта вещь смотрелась бы очень даже неплохо, вместе с какими-то курительницами на тонких цепочках, торчавшими из ее рукавов, дым из которых тонкими языками стелился в мою сторону.

— «Toby pizda, кранклюкас!» — заявила я этой твари на смеси трех языков одновременно. Сомневаюсь, что она меня поняла, но быстро поднявшись, очень шустро попятилась в сторону лестницы, шмыгнув в подсвеченный розовым полумрак – «Тебе pizdets! Тебе, и всем вам, убийцы! Каждого, лично, на штандарт кентурии натяну!».

Похоже, я смогла напугать эту сволочь, ведь раздавшийся с лестницы крик заставил вздрогнуть даже меня. Из-за прикрывавшего голову шлема, создатели которого не озаботились придумать хоть какие-нибудь мембраны для ушей, я совершенно не поняла выкрикнутой скороговорки, но что-то внутри меня ощетинилось, словно зверь, при округлых, гортанных звуках этого языка, заставив попятиться, припадая на вдруг захромавшую заднюю правую ногу. Приближавшиеся фигуры, с едва слышным шелестом маскирующих одежд скользившие между клочьев розового тумана вдруг остановились и тоже попятились, дав мне возможность осторожно переступить через ползущее куда-то тело, получившее от меня пару ударов еще минуту назад. Как я и предупреждала, даже мало что представляя из себя в бою на мечах, можно многому научиться, если внимательно смотреть, как действуют по-настоящему великие мастера. Пнув в сторону центра зала трофейное оружие, намереваясь прихватить его вместе с прочими доказательствами нападения грифоньих диверсантов, я все быстрее отходила к своим, стараясь не стонать от усиливающейся боли, с которой бешено бухающее сердце старалось вырваться из груди, колотя по сломанным ребрам. Кажется, я смогла задеть за живое ту, что была у них главной, и теперь эта ворона решила, что игры закончились – дергая головой туда и сюда, я то и дело видела мелькающие балахоны, постепенно сжимавшие круг, вынуждая меня отступить обратно в центр зала. На секунду обернувшись, я разочарованно застонала при виде трех рогатых идиотов, все так же стоящих над поверженной Госпожой – ни какого-нибудь магического портала, ни перенесенных сюда стражников, как это было в соляных шахтах под Озером Мира… Ни даже выбитых входных дверей, громада которых была хорошо различима даже оттуда! Все, до чего те додумались – это налакаться какого-то дерьма, и снова поставить щиты, за которые меня уже утаскивало копыто подруги. Ее ранения выглядели отвратительно, и мне оставалось порадоваться лишь тому, что на ржавого цвета материи кровь была почти не видна, иначе я бы уже выла от ужаса, бегая кругами по залу, или бросилась в самоубийственную атаку, сдохнув от ударов копыт того бугая, что вновь приближался к заблаговременно поднятым щитам единорогов.

«Интересно, и почему мы не ставим во главе каждой когорты по несколько этих рогатых лентяев, чтобы они шли вперед, и сгребали щитами всех, кто попадется нам на пути, словно трактор?».

Шутки закончились, и новый штурм был быстр и свиреп, так что уже через пару минут я радовалась, что у нас есть возможность укрыться за магическими барьерами. Короткие стрелы летели одна за другой, не давая нам возможности высунуть носа за выгнутые щиты, каждый из которых прикрывал треть видимой части зала, в то время как вооруженные какими-то кинжалами или тесаками враги сновали буквально на расстоянии вытянутого копыта, то и дело пытаясь лихими скачками перепрыгнуть мешавшие им преграды, чтобы добраться до натужно звеневших рогами магов. Этому препятствовала уже я, и в то время как Блуми, с глухими стонами, из последних сил колотила по появлявшимся в щелях между щитами вражеским ногам и головам, мне приходилось вертется во все стороны, угрожая своим клинком каждому сраному акробату нашинковать того в мелкий винегрет. Один уже поплатился за свои выкрутасы и с тошнотворными стонами, похожими на позывы к рвоте, валялся где-то неподалеку – решив, что мы слишком заняты для того, чтобы заметить, как его серебристая фигура прыгает по спинам и головам остальных, словно по поникенам, этот гуттаперчевый малый буквально взмыл над одним из щитов, и вполне возможно, даже смог бы вышибить мозги находившегося под ним единорога – если бы не начал выделываться, закрутившись в воздухе, словно пропеллер, за что и был вознагражден хар-рошим, с оттягом, ударом по незащищенному брюху. Мне показалось, что Фрегорах буквально взвыл от наслаждения, располовинивая чью-то плоть, и могла лишь порадоваться тому, что моя голова была прикрыта носатым шлемом, не позволяя ощущать вонь пропоротого живота, обладающего весьма специфическим запахом, о чем, конечно же, не пишут в героических хрониках, не рисуют в комиксах, и не рассказывают в легендах. Но врагов было больше, гораздо больше, чем нас, и это быстро сыграло свою роль – в отличие от героических преданий, плотный контакт выматывает очень быстро, а при ранении счет идет практически на минуты, каждая из которых приближает момент, когда ты ослабнешь от кровопотери, и твое тело бессильно осядет, отдавая себя во власть травматического или гиповолемического шока. Умом я понимала это, как понимала и то, что мы должны были вытащить отсюда принцессу – ценой всего, своих жизней и жизней прочих стражей, ничем в этом не отличавшихся от нас. Магия, творимая принцессой, пропала – так почему же они все не шли?

Или, быть может, мои подозрения по поводу Флинта и Рампейдж были не такими уж и безосновательными?

— «Хирото, гаан ворт!».

— «Внимание, справа!» — завопила я изо всех своих сил, видя массивную фигуру, большими скачками ринувшуюся к щитам. Их понадобилось всего два или три, но очутившись прямо перед одной из магических преград, як не стал врезаться в нее толстым черепом или пытаться поддеть рогами, а поднялся зачем-то на задние ноги, взмахнув передними перед собой.

— «Куааааатоооооо…» — я определенно видела это. Впервые, наверное, за свою недолгую жизнь, я воочию видела, на что была способна магия тех, кто был лишен рога. Видела, как большие копыта, показавшиеся из рукавов балахона, вдруг окутались всполохами серых полос, словно кто-то швырнул мне в глаза клубок телевизионных помех, и ринулись вниз. Дыхание замерло у меня в груди, когда ее пронзила острая боль из-за неловкого движения, с которым я сунулась было вперед, чтобы хоть как-то остановить, хоть как-нибудь помешать этому странному ритуалу… Но не успела, и могла только смотреть, как наполнившись мощью, они пошли вниз, и с разрывающим уши грохотом обрушились на пол — «…ииииииилиоганья!».

Раздался грохот, подобный грому, и мир на секунду погас, чтобы через мгновенье вернуться. Сильно болела грудь – безостановочно, надрывно, словно расколотый зуб. В ушах раздавался противный, пронзительный свист, а заполненный розовым туманом зал медленно кружился в какую-то сторону, направления которой я определить не могла. Где-то рядом со мной лежали единороги – оглушенные, едва шевелившиеся, с опаленными, потрескавшимися рогами, от которых поднимались струйки черных дымков. Щитов больше не существовало, как не существовало и того, что могло бы нас защитить от подавшейся вперед полупрозрачной толпы. Нет, не толпы, а отряда настоящих диверсантов, которыми кто-то командовал, раздавая неслышимые для меня приказы.

«Вот так все и заканчивается – от излишней самоуверенности» - горько подумала я. Страха не было – лишь какая-то иллюзорность всего происходящего, начиная от всего этого странного газа, заканчивая взрывной, не побоюсь этого слова, волной, рванувшейся из-под копыт огромного яка. Или не яка? Уже не имело значения, кто это был — мы проиграли и все, что я могла сделать, это прижаться всем телом к лежащей принцессе, куда меня закинула странная магия этого существа, чтобы хоть на секунду, хоть на миг прикрыть ее собой от ударов подозрительно знакомых кинжалов, напоминавших треугольные зубы какого-то громадного морского существа – «Вот кто может бросить вам вызов, мама. Приходит новая эпоха – и кажется, нам в ней места уже нет».

Подавшись вперед, окружавший нас отряд вдруг остановился и мгновенно подался назад, едва ли не врассыпную рванувшись к стенам и лестницам зала, когда сверху, не иначе как с разверзнувшихся небес, на них посыпались сверкающие осколки, с громким, печальным звоном раскалываясь об истоптанный, исцарапанный пол. Но еще громче был пробирающий до печенок не то вой, не то свист, свивавший оба этих звука воедино, с которым на пол буквально рухнуло ужасное существо. Усохшее словно мумия, оно казалось лишенным шкуры скелетом, сохранившим на себе лишь обнаженную, серую плоть, лишь для вида прикрытую вплавившейся в нее броней мышекрылого стража. Камень в ее центре уже не горел, но его пропавший блеск компенсировался безумным огнем чудовищных глаз, полыхавших в костистых глазницах. Обнаженные зубы, похожие на чудовищную пилу, громко щелкнули, когда монстр склонил голову на бок, разглядывая поверженную принцессу и нас, облепивших ее как щенки, что льнут к матери в поисках защиты от страшного мира, после чего неторопливо повернулся, уставившись в темноту. Прошло, казалось, всего пара секунд, несколько вздохов, наполненных огненной болью, поселившейся где-то в груди, а чудище, еще недавно висевшее в проломе окна, вбитое в искореженные витражи каким-то жутким ударом, уже бросилось вперед, в сумрак зала, преследуя разбегающиеся полупрозрачные фигуры врагов.

Кажется, для него, как и для меня, их маскировка не была таким уж секретом.

— «Скраппи…» — звуки плыли и покачивались, словно детский кораблик, бегущий по водам ручья. Кто-то теребил меня, пытаясь поднять на ноги, и куда-то тащить. Кто, и зачем? Я не знала. Знакомый образ из прошлого, пытающийся высвободиться из костюма – для чего? Нельзя! Но сил на то, чтобы что-то сказать, уже не было, и мне оставалось только смотреть, как некто рывком сдирает с себя глупый шлем с длинным носом, отбрасывая его прочь, и вновь пытается стянуть меня с едва дышащего аликорна. Зачем? Мы все останемся здесь, и я не издала не единого звука, когда кричавшая мне что-то кобыла схватила выпавший Фрегорах, и пошатываясь, встала над нашими телами.

«Мама…» — не то шепот, не то стон, похожий на мысль. Бывший этой самой мыслью. С трудом поднявшись, я постаралась вытянуть крылья, чтобы загородить ими лежавшего на полу аликорна, обессилевшего от яда, обрушенного на него врагом. Крыльев не было – лишь бесполезно взметнулись какие-то полосы потрепанной ткани, в которых я узнала изрезанные, изодранные чехлы, в которых некогда они были. Струи дыма розовыми жгутами закручивались вокруг нас, накрывая непроглядной пеленой плотного тумана и я видела, как шипела и пузырилась резина костюмов, оплывая, отделяясь от тканевой основы, тягучими каплями падая вниз. Стрел стало меньше, но больше стало врагов, которые еще отскакивали, отходили от взмахов меча, бестолково рассекавшего жирные струи, но был недалек тот миг, когда они просто задавят нас большинством. Даже оказавшийся под моим копытом Фрегорах, перехваченный на очередном нелепом замахе из-за головы (эх, не успела я научить хоть чему-нибудь эту рыжуху!), лишь натужно свистел, оставляя разрезы на мерцавших в полумраке телах, почему-то с каждым взмахом становясь все тяжелее.

— «Стражи! Стражи, ко мне! Защитить Госпожу! Стража!» — мы были одни. Тела на полу; тела, отползающие куда-то во мрак, получившие свою дозу стали и тела, отпрыгивавшие от носившегося по залу чудовища, выходца с того света, кружившего по залу с большим яком. Вокруг были лишь тела; протянувшиеся ко мне рукава балахонов, скрывавшие то ли лапы, а то ли копыта, уродливые маски – и наконец, я едва не упала, когда мои задние ноги и круп уперлись в лежащую позади принцессу.

Отступать больше было некуда.

— «Мамааааа!» — в отчаянии и ужасе завопила я в душную темноту, из которой к нам тянулись горевшие медью, изогнутые клинки, испещренные черными глифами на неизвестном, пугающем языке, и уже по привычке попыталась распахнуть то, чего уже не существовало, чтобы закрыть, прикрыть от их ударов этих церемониальных ножей – и рванулась вперед, принимая грудью то, что предназначалось другим.

В последний раз, лично, делом а не словами воплощая то, о чем говорила всем, кто бился когда-то рядом со мной.

Грохот, с которым распахнулись огромные двустворчатые двери в атриум, показался мне ничего не стоящим хлопком по сравнению с волнами алого цвета, ударивших по глазам всех, кто находился в зале школы. Казалось, кипящее гневом солнце заглянуло в него, чтобы рассеять гнилостный розовый сумрак, и мне показалось что я видела, как поднимавшиеся к потолку жгуты плотного дыма испуганно прянули прочь и стелясь по земле, словно побитые змеи, рванулись на выход вместе с клубами странного газа, испускаемого золотыми бобами, захлебываясь злобным, испуганным шипением, с которым волны жара обрушились на эту потустороннюю жуть. Пугающая субстанция стелилась из школы быстро редевшим потоком, растекаясь по площади и прыгая вниз, на крошечную пристань, чтобы там очутиться в быстрой горной реке, чьи холодные воды уносили прочь растворявшиеся в них розовые завитки. Вместе с алыми лучами и жаром, тяжело ударившими мне в глаза, в зал ворвались быстрые тени – десятки теней, хлопьями пепла взмывавшие к потолку, чтобы оттуда обрушиться на врагов. На не принимавших боя и понимающих, что проиграли диверсантов, убийц и колдунов – их уже ждал какой-то странный синий водоворот, появившийся прямо в полу, чьи струи, брызжа и играя, принимали прыгавшие в них балахоны. Последним, шарахнув по полу, скрылся огромный як, подарив мне на прощанье короткий, но красноречивый взгляд глаз, скрытых под маской дракона – похоже, что казнь ненадолго откладывалась, и нам еще предстояло встретиться без того существа, что пришло к нам на помощь, и лишь на секунду замешкалось, успев рвануть вслед за ними в закрывающийся портал. Но меня уже перестало что-либо волновать. Все, что я хотела – это лежать рядом с Луной, и держа в копытах голову прекраснейшей из кобылиц, вслушиваться в ее редкое, замирающее дыхание, мечтая отдать ей каждый свой вздох, казавшийся бесценным сокровищем, которое я была обязана с ней разделить.

Я лежала и смотрела, не в силах даже двинуться с места, страшась даже моргнуть, даже на миг отвести свой взгляд от нее, когда охватившее нас золотое сияние наконец затопило мой взор, понемногу становясь по-настоящему всеобъемлющим, пока не превратилось в бархатную темноту, расцвеченную мириадами звезд.

Прекраснейших, словно сверкающие блестки на атласной ткани летней ночи.

«Темней всего под пламенем свечи».

## Глава 19 - "Цугцванг" - часть 1

[Изображение: https://lh7-us.googleusercontent.com/HQWkkoE4JWyYtfWWcMf1o5kPnCU0OuTjdmoe0ToAP3eDE_oflGxCyxWWdT0EZgC_Pfq6V9TT5QFY9Hp9XeXnUl0Q6NY7Ws0Tf3qC1iP0yMRRxeImNZhnfbU6E82AZ4gBYz0AdRwmZgT2L0SFyDm-m8k]

«Помнишь, сестренка, как я тебе писала о своем новом назначении? Так вот – вчера удалось провести первый, ознакомительный сеанс.

Ты просто не поверишь! Это торнадо, лавина, вулкан, запертые в вот такусенькой клетке из прутьев не толще самого тоненького волоска! Смотришь и понимаешь, что тебя уже оценили и даже прикинули, как бы пострашнее прибить. Неудивительно, что здесь все сразу же яйца нести начинают, как только узнают, что она разозлилась. И в то же время это вполне адекватная особа, особенно когда примет свои таблетки. Пока не знаю, что это за лекарства, и кто их назначил – ни запах, ни внешний вид не похожи на что–то известное. Но это тоже говорит о том, что официальную историю про кобылку из северо–западного захолустья, прилетевшую покорять Кантерлот, можно всерьез не рассматривать. Не у каждой жительницы какого–то там городка возле дикого леса есть свой врач и аптекарь. Да и в разговоре с ней понимаешь, что непростая дамочка, очень непростая, даже если не обращать внимания на странный акцент. Сразу чувствуется порода! Думаю, ты знаешь эту смесь наивности, непосредственности, отчужденности и каменной уверенности в собственной правоте, присущей выходцам из знатных семей – вспомни хотя бы нашу тетушку Перл. Здесь все это вместе, да еще и прикрытое маской эдакой простой, своей в доску, пони. К счастью, держать ее она еще не умеет, и из–под нее то и дело прорывается что–то такое, от чего шерсть дыбом становится. Словно тебя разглядывает не она, а кто–то совершенно другой – старше, умнее и опытнее. И пожалуйста, только не смейся, в такие моменты мне почему–то казалось, что это даже не пони. Вот так. Объяснить я этого не могу, но ощущения, сестрица, ощущения – все они говорят, что тут скрывается что–то ужасно интересное, причем во всех смыслах слова «ужас»! Думаю, ты уже привыкла к тому, что я никогда не пишу тебе о своих профессиональных выводах и наблюдениях – я все же эквестрийский врач, как ты понимаешь – потому и в этом письме отступать от профессиональной этики не намерена. Но в данном случае об этом даже излишне напоминать – это и в самом деле какое–то цепное чудовище из подземелий дворца, как шепчутся о ней в Кантерлоте. Страшное, но в то же время удивительное. И представь себе, ему тоже нужна помощь. Поэтому я не я буду, если не разгадаю эту загадку!

Передавай привет маме и попроси ее не беспокоиться.

Любящая вас Саммер».

[Изображение: https://lh7-us.googleusercontent.com/xPR2hzKxZd6sy0RA0LfsWFkepQRJGrMcDtDUbiYR8dvuGVwUpe9cLAtPrHfezdl7ejQvc2y91YSsvUQRwYX8nu2jj6iXbSOAG6smFTwCA--BOBe3NzsUVm5HaibYMcqTpO2qG1M9fsN7d-nN_PXrvAI]

«Саммер, ты снова ввязалась в какую–то авантюру? Ну, на этот раз ты превзошла сама себя!

Я прекрасно поняла, что теперь тебя от этой… штуки… за уши не оттащишь, но сестренка – ты хоть понимаешь, во что влипла?! Да еще и армия эта… Ты что, не могла перед этим со мной поговорить?

В общем, мама очень сильно расстроилась, когда случайно прочитала твои письма. Теперь она все время вспоминает о том, что ты нарушила свое обещание не рваться на военную службу.

Пожалуйста, будь внимательна и предельно, предельно осторожна. Я навела справки – ты даже не представляешь, что писали про нее и эту ее карманную армию в газетах буквально несколько лет назад! Выслала тебе подборку самых вопиющих статей на старый адрес, до востребования – надеюсь, ты никому о нем еще не говорила? Можешь смеяться сама, но в таких делах излишняя осторожность не повредит.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пообещай мне, что как только закончишь помогать этому… существу… то сразу же уйдешь оттуда, и вернешься обратно в орден и домой!

Беспокоящиеся о тебе мама и Курви».

* * *

Вдох–выдох.

Вдох–выдох.

Кажется, что какой–то великан уселся на грудь, и ритмично раскачивается на ней, хрустя сломанным ребром. Или ребрами, что гораздо хуже, но ничего поделать с этим нельзя.

Вдох–выдох.

Вдох–выдох.

– «Вы не понимаете, доктор, я должна ее увидеть!».

– «Исключено, милочка. Абсолютно исключено. Между прочим, хотела бы добавить, что идея снять с нее защитный костюм в условиях магического заражения местности неизвестной природы, была крайне безрассудной».

– «Но почему тогда со мной ничего не случилось? А она начала задыхаться в этой маске! Она схватила принцессу за голову, прижалась к ней лбом, а потом начала задыхаться и хрипеть, словно ее душили! Что еще я могла сделать?! И почему она вообще это сделала, а?».

– «О, ну это–то как раз объяснимо… Погодите, я не расслышала, какой у вас уровень доступа?».

– «Я… Я ее особенная пони!».

– «Так, немедленно покиньте помещение центра! Охрана! Охрана!!».

Шипение и щелчки, похожие на работу старинных часов, забивают слух. Хотя любые часы с маятниковым ходом считаются в этом мире вполне современными устройствами с еще не до конца исчерпанным потенциалом. Голоса доносятся со стороны ног, медленно перемещаясь по кругу, хотя вокруг царит непроглядная темнота. Искаженные, словно приходящие из–под воды, они искажены бульканьем и кваканьем какой–то лягушки, с раздражающей пунктуальностью издающей свое хриплое «ква!», совпадающее с очередным приступом боли.

– «Ва–ваше высо… Эта пони каким–то образом проникла сюда, и…».

– «Я вижу. Прошу тебя покинуть нас, легионер».

– «Ваше Высочество! Вы видите, видите это?! Почему? За что? За что вот так вот…».

– «Вижу. И боюсь, что только так – или никак. Понимаешь? И для того, чтобы наилучшим образом ей помочь, врачи должны сосредоточиться и, боюсь, что твое присутствие будет их отвлекать».

– «Я просто должна была увидеть ее! Я должна была быть с нею рядом!».

– «Понимаю. Поэтому иди с легким сердцем, кобылка. Поверь, теперь она в надежных копытах. Ты веришь мне?».

– «Я… Да, Ваше Высочество! Скажите, она страдает? Ей… Ей очень больно?».

Молчание, тяжелое как толща воды.

– «Да».

Слова свиваются спиралями и вновь расправляются, превращаясь в тороид, вращающийся вокруг своей оси. А почему «своей»? Откуда вообще может быть ось у предметов и, если она есть, почему вокруг нее можно вращаться? И для чего?

Темнота. Но уже другая – серый сумрак, насыщенный холодным туманом. Откуда в пустыне туман? И откуда в ней может быть котловина, заросшая реликтовым[1] лесом? Странной проплешиной возвышается холм в ее центре, а на нем – корявое дерево, чьи голые, искривленные ветви похожи на высохшие конечности мертвецов. Тонкая, блестящая серебром змея свешивается с нижней ветки и, не мигая, глядит на меня алыми рубинами глаз.

Луна, сухое дерево и змея – почему меня так тянет на этот холм, похожий на плакат какой–нибудь хеви–метал группы из из 90–х?

– «Проникновение в этот центр не приветствуется, легионер. Прошу тебя, покинь нас».

– «Простите меня, но я не могла… Уже очень поздно, и я не знала, что Вы будете здесь, принцесса, Ваше Высочество, мэм…».

– «Что ж, теперь ты знаешь. Оставь нас».

– «Мэм, прошу Вас, разрешите мне…».

– «Это опасно, поэтому я прошу тебя удалиться, кентурион. Тебя известят, когда ей станет лучше, и вы сможете увидеться вновь».

– «Простите меня, принцесса, мэм. Я уже ухожу».

– «Постой. Что… что напевала тебе мать перед сном, присев у края кроватки? Какая песня смыкала твои юные вежды?».

– «Вежды… Ох, колыбельную, да? Она пела мне колыбельную».

Голос в темноте – я помню его. В моем сне, когда–то, он пел о предательстве, которое невозможно простить. Он пел о грехах, которые невозможно забыть. О веках одиночества, рассыпавшихся пылью пред памятником свершившемуся. О разбитых мечтах и робкой надежде на искупление. Теперь он поет обо мне.

– «Hush now, quiet now,

It’s time you lay your sleepy head.

Hush now, quiet now,

It’s time to go to bed».

Ощущение стали и резины во рту. Зубы скрипят по чему–то твердому, похожему на сухой пластик. Но почему–то я знаю, что это кость. Костяное кольцо, чтобы зубы не пережимали резину – фиксатор Томаса[2], или намордник, понимай как хочешь. Тело отсутствует – оно не ощущается вообще, словно его и нет больше со мной. Словно я вновь лишь обнаженная душа, висящая в безвременье. Глупая песчинка, застрявшая между «тик» и «так».

И мне остается лишь слушать.

– «Drifting off to the sleep,

Exciting day behind you.

Drifting off to the sleep,

Let the joy of dreamland find you».

Голос наполнен светлой грустью и чем–то похожим на гордость. Так могла бы петь мать над своим жеребенком, впервые подравшимся в школе, но не отступившим перед хулиганами. Так она могла петь ему в детстве, и так же поет, когда тот забывается тяжелым, беспокойным сном, прилетев, прихромав в отчий дом, когда жизнь внезапно собьет его с ног.

Ведь только там его по–настоящему любят и ждут, несмотря ни на что.

«Hush now, quiet now,

It’s time you lay your sleepy head.

Hush now, quiet now,

It’s time to go to bed».

Шипение становится все тише, словно прыгающий по груди великан тоже приостанавливается, прислушиваясь к этому чарующему напеву. Что–то мягко касается моего лба, словно губы, ищущие заветную ямочку на голове, и прикосновение это уносит с собой запах резины, кислую сталь и унылую боль в груди и основаниях крыльев, оставляя вместо себя мягкий солнечный свет, напоенный ароматами теплого летнего поля.

И все исчезает, оставляя лишь желание раствориться в этом свете, навсегда став частью бесконечного, прекрасного лета.

* * *

– «Скраппи, ты меня слышишь?».

– «Мххххх…» – я смогла издать лишь какое–то полузадушенное мычание. Рот ощущался так, словно его разодрали надвое до самых ушей. Люто болел шрам на левой щеке, отдавая в скулу неприятной, тикающей болью. Так болит сгнивший, готовый рассыпаться зуб.

– «Нифео… не… фишу…».

– «Вот, попей» – через секунду мне в рот ткнулась какая–то трубочка, через которую в мое пересохшее горло хлынул теплый чай. Его прохладные, мятные нотки возродили в памяти новую лавочку в Понивилле, и ее хозяйку, при мысли о которой я ощутила внутреннее тепло и внешнюю прохладу осеннего утра, чье дыхание, пахнущее костром и прелыми листьями, мощной волной прокатилось по носу – «Врачи сказали, что это будет полезно».

Что–то плотное давит на лоб и глаза. Что–то мокрое прижато ко лбу, прямо под челкой. При попытке подвигать бровями это место начинает болеть, словно свежий ожог.

– «К–как ты?».

– «Голова слева просто разламывается. Грудь болит. Дышать тяжело. В общем, все как обычно» – просипела я, старательно двигая непослушным языком, ощущавшемся во рту шершавой сосиской. Или какашкой, что было ближе к действительности, и лишь могучим усилием воли я постаралась выбросить этот образ из головы – «Обычное мое состояние после всяческих приключений. А хто это, кстати?».

– «Это же я, Блуми!» – вскинулась сидевшая рядом кобыла. По крайней мере, по голосу это был явно не жеребец, но разглядеть что–то было слишком сложно, когда вокруг царит какой–то розовый полумрак, на мордочку давит тугая повязка, а нос сушит поток неприятно теплого воздуха – «Нет–нет, не трогай маску, не трогай! Она… она помогает. Наверное».

– «Помогает? От чего?» – вяло забеспокоилась я. Какая маска? Почему вокруг меня был этот проклятый розовый туман, а попытки пошевелить любой конечностью из шести не приводили к какому–либо эффекту? Правильнее было сказать, что конечности не ощущались вообще – «Блуми, ты тут?».

– «Д–да…» – ох, как мне не понравился ее голос. Но хотя бы его я слышала четко, а не в исполнении булькавших жаб. Казалось, она была готова расплакаться – «Но это… Это хотя бы не те ужасные трубки, и иглы, и шланги… За что они так с тобою, Скраппи? За что?!».

– «Почему я не могу крылья расправить?».

– «Ох. Все… Все будет хорошо» – ответ мне не понравился тоже. Совсем мне не понравился такой вот ответ.

– «Блуми, что тут вообще происходит?».

– «Тссс! Кто–то идет! Поправляйся! Я люблю тебя, слышишь?».

– «Блуми!» – на этот раз ответа не последовало. Я могла слышать, но не видеть, и это пугало. Странно зажужжала и с металлическим звоном грюкнула массивная дверь, за которой скрылись осторожные шаги ушмыгнувшей пегаски, и вокруг снова стало тихо – только тикал неподалеку какой–то аппарат, нервируя меня тихим клацаньем многочисленных шестерней. Вновь вернулись звуки аквариума, в которые превращались приближавшиеся голоса, доносившиеся снаружи из–за какого–то толстого стекла, как я предположила. Что–то вспоминалось, что–то всплывало в памяти, когда я пыталась собрать воедино все те странные вещи, что окружали меня в тот момент, но голова вновь поплыла, и я понемногу погрузилась в ту тревожную дремоту, что никак не переходит в исцеляющий сон, как не дарует и долгожданного отдыха, успев напоследок подумать о том, что во всем этом можно будет разобраться и завтра.

По крайней мере, я избавлюсь от этой маски, и тогда уже можно будет понять, что же произошло.

– «Как ваше самочувствие, мисс Раг?».

– «Отвратительно» – пробурчала я. Дыхание вроде бы восстановилось, но я все еще чувствовала, как похрустывают мои ребра при каждом вздохе, и как старается, но не может наполниться воздухом грудь. Но теперь я хотя бы могла видеть свои ноги, заботливо распяленные во все стороны, словно я попала на дыбу, как и добрых докторов, срезающих с них пропитанные кровью и сукровицей бинты. Комнату я тоже узнала – это была одна из тех новых операционных, что построили по моим рассказам и кривым карандашным наброскам в новом центре для лечения заболеваний у магорезистентных пациентов. Когда–то тут повалялась и я, и Графит, и вот этот аквариум из стали и стекла вновь приютил мою пострадавшую тушку, растянутую на специальной кровати, похожей на морскую звезду. Ее отростки–лучи были предназначены для того, чтобы фиксировать конечности разноцветных лошадок, чем с удовольствием воспользовались толкущиеся за окном эскулапы, пока их коллеги срезали с меня покрытые красно–серыми разводами бинты – «Грудь болит, ребра хрустят, крылья вообще себя чувствуют странно… Вообще не чувствуют себя. Вообще».

– «Мда… Кхе… Понимаю» – покашлял в копыто серый земнопони. За прошедшие с нашей последней встречи годы он еще больше поседел и осунулся, но по–прежнему зоркие глаза внимательно разглядывали меня, пусть на этот раз, для разнообразия спереди, а не с тыла. Произведя ревизию многочисленных ран, он похмыкал и вскоре уже медленно катался вокруг меня на низенькой табуретке, копытоводствуя двумя ассистентами, чьи кривые иглы с неприятным усилием, словно в глину, входили в мою израненную плоть – «Впрочем, я уверен, мы что–нибудь придумаем. Как вы меня видите, кстати говоря?».

– «Как после недельного запоя, доктор» – сбить себя с толку и свернуть разговор на другое я позволять не собиралась. Не после того, как год с лишним крутилась среди знати такого полета, что даже вздохнуть не могла не солгав, не умолчав и не попытавшись проехаться тебе по мозгам – «Так что вы там говорили про раны на крыльях?».

Вот. Я тоже могла быть хитрой, если постараться.

– «На ваших крыльях нет ран, мисс Раг. Не переживайте на этот счет» – продолжая дирижировать ушиванием моих распухших топталок, пожилой жеребец отчего–то избегал смотреть мне в глаза, демонстративно сосредоточившись на работе. Хотя, признаться, там действительно было чем заняться, и при взгляде на выбритые по колено голени, покрытые безобразными отеками и многочисленными разрезами, меня саму охватила оторопь. Именно она была причиной того, что я просто дергалась, ощущая терпимую боль, когда закутанные в защитные костюмы рогатые эскулапы копались в них внушающими оторопь инструментами разной степени остроты – «А вот ноги мне ваши не нравятся. Несмотря на то, что раны нужно закрывать, я считаю, что вам необходимо провести дополнительное время в изоляции для того, чтобы мы могли убедиться в том, что вычистили из мягких тканей попавшую в них заразу».

– «У меня нет на это времени, профессор» – попробовав было завозиться на своем прокрустовом ложе я быстро притихла, когда один из врачей намекающе дернул продетой в рану ниткой, и покачал головой – «Когда я прилетела в Обитель, мои ноги так вот не выглядели, да и в понивилльском госпитале ничего криминального не обнаружили. Какую еще заразу вы там нашли?».

– «Инфекционно–магическое поражение тканей, конечно же» – словно это подразумевалось само собой, пожал плечами врач – «И не какому–то местечковому госпиталю под силу диагностировать подобные поражения. Даже мы пока не уверены, с чем именно вы столкнулись, поэтому я считаю – и хочу, чтобы вы это поняли! – что вам необходимо провести дополнительные проверки и лечебные процедуры».

– «Обязательно. Непременно. Обещаю каждый день ходить на перевязки. Но вот сейчас у меня на это времени нет» – приподнимая поочередно то одну, то другую ногу для бинтования, жестко отрезала я. Сколько именно времени я провалялась вот так, в наркотическом полузабытье, под какими–то аппаратами, я решила благоразумно не уточнять во избежание очередного удара по моей нежной психике. В этот самый миг мои мысли занимали только принцессы, только Луна, и я намеревалась прорваться к ней во что бы то ни стало, невзирая на любые преграды, чтобы помочь, предупредить, защитить… – «Принцессы в огромной опасности, доктор. И я должна к ним попасть. Как можно скорей».

– «А почему вы считаете, что сами не подвергаетесь подобной опасности?».

– «Что наша жизнь по сравнению с жизнями принцесс? А тем более такая, как моя?» – дернув щекой, я почувствовала какое–то шевеление в области лопаток и холод, внезапно охвативший мою спину и крылья, когда поднявшиеся врачи начали разбинтовывать что–то у меня на боках, успев при этом отметить краем сознания, что это была не обычная циркулярная повязка через спину и грудь – «Я не успела спасти принцессу Луну, но я должна знать, что она жива. Что с ней все хорошо».

– «Она жива и поправляется, уверяю вас».

– «Спасибо. Я тоже так говорила, когда не хотела отвечать на вопрос пациента!».

– «Поверьте, я вас не обманываю, юная дама» – ответил старик, строго поглядев на меня из–под защитных очков, поверх изогнутых стекол которых были надвинуты усиленные алхимией линзы, раздвижная оправа которых поблескивала крупинками магических камней. После разговора с Гриндофтом–младшим и профессором Бастионом я начала обращать внимание на такие вот вещи – «И вы должны понимать, что этот запрет наложен не просто так».

– «Почему же?» – я попыталась было повернуть голову чтобы выяснить наконец, как сильно порезала меня Блум, пытаясь вытащить из приплавившегося к стене костюма, но не смогла из–за копыт врача, удерживавшего меня неподвижно для того, чтобы внимательно осмотреть мои опухшие веки – «Вы что–то скрываете от меня, профессор? Луна… Она жива?».

– «Да. Со всей определенностью могу сказать, что да».

– «Она… страдает?» – эти слова вырвались у меня сами собой, словно эхо произнесенных кем–то еще, пока я валялась в полузабытье.

– «Думаю вы понимаете, что идеальным ее состояние точно не назовешь» – даже уклончивость этого ответа не смогла отвлечь меня от возни на моих же боках. Ощущение чего–то холодного, шлепками опускающегося в область основания крыльев вместе с усиливающимся запахом антисептика лишь усиливало панику, уже занимавшуюся где–то внутри – «Пожалуйста, смотрите прямо. Мне нужно оценить повреждения глаз».

– «А можно я посмотрю…» – добившись лишь отрицательного покачивания головой, я уже гораздо настойчивее прянула назад, пытаясь освободить свою голову из обернутых тканью копыт – «Док, вы мне что–то недоговариваете, и я хочу знать, что именно!».

– «Вы попали в какое–то странное облако непонятного дыма, мисс Раг. К счастью, его агрессивная природа сплавила швы стандартного защитного алхимического костюма, и это спасло вашу жизнь. А вот попытка снять его с вас в этом облаке едва не стоила вам жизни, в результате чего вы получили поражение мягких тканей голеней, крыльев и век, не говоря уже о менее слабом, но от этого не менее неприятном ингаляционном поражении верхних дыхательных путей» – отпустив мою голову, профессор присел на свою вращающуюся табуреточку и с усталостью оглядел меня, словно неудачно набитое чучелко, возиться с которым дальше смысла особого не было – «Не скрою, что мне импонирует ваша сознательность и верность долгу и нашим принцессам, но я не просто так запрещал вам сразу же вскакивать и бежать к ним со всех ног. Мало того, если вам это будет хоть немного интересно – таков был приказ самих принцесс, и в первую очередь Ее Высочества принцессы Луны Эквестрийской, который она повелела донести персонально до вас».

– «Это правда?».

– «Вы полагаете, я бы стал шутить подобными вещами?» – удивленно поглядел на меня земнопони и, судя по шуршанию тряпичных защитных костюмов, даже возившиеся по бокам от меня врачи недоуменно покосились на дуру, в чью глупую черно–белую голову пришел столь придурковатый вопрос – «Это распоряжение было отдано мне лично и, хотя принцесса не имела возможности это вам написать, я уверен, что если бы эта возможность имелась, и учитывая ваш несколько беспокойный характер, она непременно…».

– «Она не может даже пошевелиться?! Она страдает?!!» – от осознания жуткой правды меня подбросило на кровати, к которой я, благо, не была пристегнута, как в прошлый раз – «Я должна немедленно…».

Не знаю, что остановило меня – пара не самых слабых врачей, стиснувших меня своими боками; резкий, почти брезгливый жест профессора, неодобрительно пробубнившего что–то под своим тряпичным респиратором, или же то пустое место, которое когда–то занимали две огромные простыни из длинных бежевых перьев, которые я, как и раньше, распахнула от стены до стены…

Или же два жалких обрубка, беспомощно и бессильно упершиеся в спины врачей.

– «Что… Что это?» – пересохшими губами прошептала я, глядя на мерзко шевелящиеся отростки. Похожие на огромные, лишенные перьев куриные крылья, торчавшие из моих плеч штуки были покрыты такой же гадкой, пупырчатой кожей неприятного белесовато–розового цвета, перемежающейся участками какой–то слипшейся буро–розовой массы; своими движениями воскрешая в голове воспоминания о гигантских крыланах, и прочих летучих мышах. Они выглядели настолько отвратительно, неестественно, чуждо, что я задергалась как эпилептик в попытках вырваться и убежать, как только эти странные штуки, размером не уступающие моим задним ногам, вдруг пришли в движение и прилипли к моим бокам.

– «Успокойтесь, мисс Раг».

– «Chto eto za khuynya?!».

– «Это ваши…».

– «Уберите это! Уберите это от меня!!!».

– «Сноут, три грана[3] балоперидола, живо!».

– «Шприц!» – переброшенная магией от одного единорога другому игла, словно пуля, мгновенно вонзилась мне в шею, но я еще дергалась, крутилась в попытке вырваться и убежать, пролететь прямо сквозь толстенное, армированное железной сеткой стекло, пока мои ноги не начали заплетаться, а голова не поплыла, заставив рухнуть на пол возле двери, отбрасывая грохочущую кушетку.

Я даже не представляла, что могло вырвать ее из пола, сиротливо оскалившегося изогнутыми, искореженными головками здоровенных болтов. Вот и посмеивайся после этого над магией единорогов! Или не бойся ее, как уверяла меня Твайлайт!

– «Вязки!» – сурово нахмурившись, приказал земнопони, пока его подчиненные и коллеги звенели своей подленькой магией, водружая на место кушетку, поверх которой была торжественно примотана моя вяло трепыхающаяся тушка – «И капельницу с цефабриколом, серебряной финифтью и парамотаколом. Болюсно, не разбавлять».

– «Печень откажет…».

– «Еще раз такое случится – откажет моя».

– «Хорошо. Под вашу ответственность. Ну а вязки, после такого?» – недоверчиво хмыкнул один из жеребцов, кивком головы указывая на поврежденную мебель – «Вы видели кровать?».

– «Лекарства помогут» – в ответ на резонное замечание своего коллеги, сварливо откликнулся старик. Присев на свою катающуюся табуретку, он внимательно посмотрел мне в глаза, не обращая внимания на наблюдателей снаружи, толпившихся возле огромной вмятины на окне, стекло которого удерживалось лишь благодаря вплавленным в него металлическим нитям. Похоже, он на все сто процентов доверял своим подчиненным, способным вытворять такое вот с помощью своего телекинеза. Иначе что еще могло так повредить это антивандальное окно толщиною в половину копыта? – «Мисс Раг, вы успокоились?».

– «Доктор… что это… такое?!».

– «Паническая атака. Моя вина, не предвидел, не предусмотрел. Хотя должен был».

– «Я не об этом!».

– «А это ваши крылья, мадам» – с жестокой иронией старого врача, ответил седой земнопони. Простительной, впрочем, на мой скромный взгляд, ведь под такой надежной охраной… Что ж, я узнала утонченное коварство тысячелетней правительницы, не делавшей ставку лишь на самые очевидные методы контроля опасных пришельцев из древних времен. Для чего ей было учить посвященных в эту тайну каким–то мозгодробительным заклинаниям испепеления, рискуя при этом их собственными жизнями, если те вдруг не смогут по доброте, по природе миролюбивой своей ими воспользоваться? Гораздо надежным, гуманным и почти незаметным надзором будут вот такие врачи, способные вылечить тебя, спеленать, а может быть, даже голову отвернуть, если сильно понадобится. И докажи потом, что это не ты сама с лестницы навернулась, когда убегала из госпиталя!

– «Мои… крылья?».

– «Теперь – да. Я хотел сказать вам об этом помягче, подготовить к этому удару, но что случилось – то случилось, и нам остается с этим жить» – помолчав, ответил старик. Несмотря на жесткость ответов, в его ворчливом голосе чувствовалось неподдельное сопереживание, когда он потрепал меня по вихрастой голове копытом, упакованным в полотняный сапожок защитного костюма, который зачем–то напялили на себя все окружавшие меня эскулапы – «Так выглядят ваши летательные конечности без пухового и перьевого покрова. Кроме того, мы должны сделать скидку на большое количество некротизированных тканей – видите этот нездоровый, творожистый цвет кожных покровов, и такую же их консистенцию? – которые подверглись казеоидному некрозу[4] вследствие контакта с неизвестным агрессивным веществом магической природы. Поэтому я и не разделяю ваше желание поскорее покинуть наш центр по воздуху или пешком, или еще каким–либо устраивающим вас образом. Понимаете меня?».

– «Некроз подразумевает… гибель клеток, язвы и гангрену…».

– «Верно. Но замечательная природа вашего вида такова, что регенеративные способности сразу же вступили в борьбу, и превратили некроз в апоптоз, после чего, минуя стадию воспаления, сразу же перевели ее в пролиферацию…».

– «Кхем! Иными словами, мисс Раг…» – вмешался в разговор стоящий сбоку ассистент старого профессора, намекающим покашливанием заткнув не в меру разболтавшегося шефа – «…магическая составляющая этого дыма не подействовала на вас, поэтому ваши крылья не отгнили там же, на месте, вместе с глазами и копытами, и эта загадочная особенность предотвратила отмирание, воспаление и гниение тканей, дав возможность клеткам начать процесс восстановления, ограничив повреждения тонким слоем кожи и подкожной клетчатки, не допустив его до мышц и костей».

– «Процесс… может двинуться… дальше?» – слабость и сонливость нарастали с каждой каплей, попадавшей в мое тело по трубочкам капельниц, уже присоединенных к моей шее с помощью еще одной пары игл. У меня уже не оставалось сил и желания даже почувствовать боль от уколов – а может, это стоявшие по бокам псевдоврачи, уже продемонстрировавшие мне и профессору, кто тут на самом деле является надзирающим оком принцессы, набили копыто и рог по части безболезненных инъекций. Я понимала, что времени оставалось немного, и старалась узнать хоть что–нибудь из того, что происходило вокруг меня в этом госпитале – «Луна… тоже?».

– «Не в той же мере, но да – и принцесса пострадала от этой заразы, а многие стражи умерли, или даже переродились в каких–то кровожадных существ, которыми занимаются их соратники, оставшиеся на ногах» – немалых размеров «врач» очень лихо орудовал широким бинтом у меня на боку, после чего, обойдя, присел у меня перед носом, внимательно и без особой, как я заметила, опаски глядя в мои опухшие, слезящиеся гляделки – «А представьте, что еще и вы, не избавившись до конца от последствий произошедшего, придете к ней, и вновь запустите этот процесс по второму кругу. Теперь вы понимаете, почему мы не хотим допускать вас до принцесс?».

– «Понимаю» – да, я не врала, и такой вот ответ не именитого академика, а опытного, много повидавшего врача, был для меня гораздо доходчивее, чем все пространные рассуждения профессуры, или их углубленность в детали в самый ненужный момент – «Скажите… Скажите принцессам, что мне… очень жаль. Что не смогла… не успела…».

– «Вы успели, мисс Раг» – кивнул единорог, осторожно потрепав меня по плечу, успев при этом гордо поглядеть на своего шефа, неодобрительно хмыкавшего у него за плечом – «А теперь поспите, и позвольте вашему телу сделать все, что необходимо для выздоровления».

«Значит, я была права – он и в самом деле не просто исследователь неизведанного, как многие ротозеи, толпящиеся за обзорным окном» – мысли снова начали кружиться у меня в голове, свиваясь в тугую спираль между ушами. Запахи и вкусы превратились в праздничный торт, окончательно выходя из–под контроля и все, что я успела подумать, погружаясь в невесомый, похожий на туман сон без сновидений, было: «Бедная Квикки. Вот, наверное, как она себя чувствует, когда вынуждена принимать те облатки и порошки».

* * *

Как там себя чувствовала Квикки на самом деле, я все же не знала. Обычно я проводила в этом отделении госпиталя не более суток или пары недель, так или иначе сваливая из него под торжественное обещание регулярно отчитываться, появляться на перевязки и не забывать про анализы всех видов, половина которых вызывала у меня смущение, половина – возмущение, а третья половина начинала бесить. И это еще хорошо, что я не рассказывала этим рогатым и безрогим естествоиспытателям про спинномозговые пункции[5], Твайлайт! Уверена, тогда из меня бы быстро сделали чучелку, откачав за пару сеансов всю жидкость из позвоночника, или оставили парализованной, случайно ткнув иглой не туда! Процесс выздоровления шел очень медленно, воспалившиеся раны уже дважды приходилось вскрывать, дренировать и вновь ушивать для того, чтобы не оставлять на моих голенях разрезы размером с игральные карты. Ребра поджили первыми, и уже не так жутко щелкали при дыхании, кашле или ходьбе, а вот крылья…

– «Все будет хорошо, Скраппи. Вот увидишь, все будет хорошо» – утешала меня Блуми, которую все–таки допустили до моей поправлявшейся тушки, когда стало ясно, что угрозы вторичного или остаточного поражения нет и уже не предвидится, и меня перевели в обычную палату, в которой мы однажды уже ночевали с Маккриди – «Скоро перья заново отрастут, и ты снова встанешь на крыло. Мало мы что–ли грифонов ощипывали, или они нас?».

– «Не отрастут. Врачи сказали, кожа расплавилась, и перьевые сумки[6] погибли» – тихо вздохнула я, стараясь не коситься на эти гадкие обрубки, словно какие–то мутировавшие органы или тентакли, топорщившиеся под простыней. Как будто я не замечала, как вздрагивала Нэттл, когда ее глаза, раз за разом, возвращались к этому жуткому зрелищу – «Поэтому я теперь нелетучая пегаска, как Дроп. Теперь вот мне у нее лишнюю попонку придется просить».

– «Ох, Скраппи…».

– «Только ребятам не говори. Пока не говори, ладно?» – слезы уже были выплаканы, поэтому в душе оставалась лишь грусть и холодок страха. Страха за будущее, в котором не будет теперь места даже для простого полета с грузом на спине. Даже подработки на почте или курьерской доставки. Даже простого полета, когда поднимаешься в небо, купаясь в его бесконечной, бескрайней, густой синеве – «Я сама им покажусь, когда придет время. Ну, я имею в виду, когда сама смогу смотреть без содрогания на… это».

– «Я тоже» – прошептала рыжая, глядя перед собой, но я видела, что взгляд ее направлен куда–то внутрь себя самой. Прошло какое–то время прежде, чем она вздрогнула, заметив мой взгляд – «Нет–нет, я не про крылья твои, хотя они тоже выглядят жутко. С этим нужно будет что–то придумать, но я даже не знаю пока что… Может, врачи подскажут? Я слышала про какие–то протезы для ног, но для крыльев…».

– «Тогда о чем ты?» – поинтересовалась я, увидев, что сидевшая рядом с кроватью пегаска снова начала уходить куда–то в себя – «Блуми, что случилось–то?».

– «Трубки, Скраппи. Трубки эти, и шланги» – потянувшись, я потянула Блуми к себе, ощущая, как дрожит несгибаемая принцепс–кентурион, прошедшая две войны и нелегкую службу легионера – «Ты лежала там, совсем одна, а из тебя торчали все эти трубки, и шланги, и все эти машины что–то качали в тебя и наружу…».

– «Они же мне жизнь спасли».

– «Они воткнули тебе две трубки в горло и в нос, а язык прикололи снаружи к щеке, чтоб не мешался!» – практически взвизгнула рыжая кобыла, заставив меня крепко–крепко прижать ее к груди, чувствуя бешеный стук ее сердца – «Скраппи, каким больным уродом нужно быть, чтобы вообще придумать… придумать такое?!».

– «Увы, только так меня и можно спасти. Меня и еще одного моего друга» – болевая точка была у каждого из нас. Скрытая от взглядов других и, зачастую, нашего собственного, однажды она обязательно находилась, как бы мы ни прятали ее, и как бы глубоко она ни лежала в душе. И такая болевая точка обнаружилась у этой очаровательной рыжей пегаски, пытавшейся укрыться в моих объятиях от пугающих ее воспоминаний. Машины, терзающие живых – откуда пришел в нее этот страх? Что она увидела когда–то, пронеся этот страх внутри себя через жизнь? А может, это были такие же сны, что терзали меня по ночам, заставляя просыпаться от крика? – «Да, они еще достаточно примитивные, просто прототипы, сделанные на коленке по одному только их описанию. Но они будут развиваться, и все будет не так страшно, поверь. Зато они смогут спасать жизни пони, когда рядом не случится единорога или магических талисманов каких–нибудь. Понимаешь?».

– «Как… Как та штука, которую ты придумала, когда Графита спасала?».

– «Скорее, просто вспомнила о такой».

– «И что, все сталлионградцы такие вот умные?» – похоже, она все же сумела обуздать свой страх, железным копытом придавив его где–то внутри и теперь мне предстояло выслушивать колкости и отвечать на ироничные, неудобные вопросы, которые непременно придут на освободившееся от ужаса место. Что делать, такова наша природа, такова психология пони, поэтому я лишь вежливо улыбнулась, на всякий случай крепко притиснув свою рыжуху к груди, призывая не забывать о том, кто тут из нас вообще альфа–кобыла, пускай и больше потрепанная жизнью, чем обычно – «А эти аппараты… Погоди, их ты, тоже ты придумала?!».

Я почувствовала, как моя улыбка стала абсолютно неестественной.

– «О, богини, я должна была догадаться!» – простонала Блуми, не делая попыток выбраться у меня из объятий – «Ужасные аппаратусы… Самые жуткие штуки, которые только можно измыслить… И ты, конечно же, решила испытывать их на себе!».

– «А на ком, моя хорошая? На ком? Разве не в этом состоит высшая справедливость, когда твои придумки ты воплощаешь и испытываешь на себе?».

– «Так вот откуда эти пункты устава взялись! А дальше что? Может, ты еще и оружие на себе испытывать будешь?!».

– «Блуми! Блум, погляди на меня!» – отстранившись, я подняла копытами голову рыжей пегаски, с нежностью отведя в сторону кончик челки растрепавшегося ирокеза, нацелившегося прямо в мой глаз – «Помнишь, что я говорила тебе про себя? Я не какая–нибудь героиня, как мои подруги, я даже не просто хорошая пони как ты, но я готова положить свою жизнь для того, чтобы спасти кого–то из вас. Да, со мной трудно, поэтому мы и пытались дать тебе время подумать прежде, чем связывать свою жизнь с нашей безумной семейкой. Да, я придумываю разные жуткие штуки – поверь, я сама бы рада забыть и не помнить того, что осталось в моей голове. Но я никогда, слышишь, никогда не причиню вред кому–то из вас. Ни тебе, ни близким, ни окружающим – никому! И никому не позволю вредить ни пони, ни грифонам, ни кому–то еще. Ни одно живое существо не должно мучаться и страдать, пока я жива, и могу хоть как–то им помочь».

– «Самое нежное сердце на Эквусе бьется в той, кого боятся грифоны и пони по всему континенту…» – прошептала наконец Нэттл, обнимая меня. Кто знает, сколько в этом было кобыльего притворства, а сколько обычного желания верить в то, во что нам хочется верить – «Знаешь, они снова запретили пускать к тебе детей. Я спрашивала. И Графит опять куда–то пропал».

– «Этот газ или дым – он был специально сделан для того, чтобы губить фестралов» – машинально откликнулась я, и лишь спустя несколько ударов сердца сообразила, что явно ляпнула лишнего, постаравшись как можно скорее отвести разговор от детей – «Эти уроды замахнулись на Госпожу и ее воинов…».

– «Но при чем тут Санни и Берри?».

– «А ты бы поставила под угрозу жизни своих детей?» – уловка не удалась, и в отчаянии я ударила по больному, стремясь прервать ту логическую цепочку, что начала выстраиваться у нее в голове – «Графита ко мне бы тоже не пустили, как и остальных. Тебе разрешили только потому, что ты была рядом со мной в этом месте, и практически не пострадала».

– «Раны зажили. Эти твари мне только перья и шкуру пробили, да и то неглубоко» – отчаянная уловка удалась, и вздрогнув от мысли о том, что случилось когда–то в ее жизни, пегаска помотала головой, словно пытаясь избавиться от тяжелых воспоминаний – «А наш… партнер… все еще не объявился. Он часто так исчезает?».

– «Достаточно часто. По службе» – кажется, я расслышала в голосе своего рыжего очарования ревнивые нотки, и немного расслабилась, отведя ее мысли от опасной черты – «На этот счет не переживай. Блудить на службе у Госпожи? Для этого нужно быть клинически доказанным идиотом, а таких там точно не держат. Поэтому не переживай, а радуйся, что он еще не в Кантерлоте, и не рвется сюда. Меня иногда дрожь охватывает от мысли о том, что случилось бы, если бы он полез с нами туда…».

– «Агааааа. Как и меня, когда я думаю о том, чем рисковала ты, когда полезла туда!».

– «Да. Прости. Была полной дурой» – кажется, одним кротким внушением принцессы не могли обойтись, и теперь решили ударить меня побольнее, с помощью той, что не пыталась особенно стесняться в выражениях, особенно когда видела, как повторяют ее же ошибки. Страшные ошибки, которые привели к трагедии всей ее жизни – «Но ничего, вот вернется наш муженек, и мы закатим для тебя настоящую земнопоньскую свадьбу. Сотни гостей, фуршет в парке, оркестр и танцы до упада. Может, даже принцесс пригласим – инкогнито, конечно же. Это секрет, но на моей свадьбе они тоже были и, между прочим, слопали весь торт. Смотри только, никому ни слова!».

– «Ох, Скраппи…» – со счастливым вздохом простонала рыжуха, поглаживая копытом меня по груди. Возможно, это было и не слишком честно вот так вот манипулировать мыслями дорогого мне существа, но в тот момент я была уверена в том, что ей будет гораздо спокойнее жить и без постоянных кошмаров, не мучаясь мыслью о том, что за жуткие существа существуют в ее спокойном и понятном до того мире. Особенно, когда одно из них все время находится рядом с ней – «Я бы так этого хотела… Но у нас ничего не получается, понимаешь? Он… Ты вообще видела, какой у него размер?!».

– «Одна из милых шуток принцессы, наверное» – цинично хмыкнула я.

– «А шутка ли это была?» – не осталась в долгу Блуми. Забавно, но тот же Древний очень слабо себе представлял, насколько раскрепощенными и циничными были, есть и будут самки любого вида и пола, когда речь заходит о сексе. И если для самцов это обычно табу или повод для банального, унылого хвастовства, то их подруги редко когда стесняются обсуждать друг с другом подробности своей интимной жизни – «Я имею в виду, такой жеребец… А вдруг он не только нам приглянулся?».

– «Я послеживаю за этим. А ты могла бы быть и понастойчивее – долго мне еще ждать, пока я наконец–то смогу тебя выбрыкать на заслуженный, оплачиваемый, и гарантированный государством отдых на Пузатые Облака?».

– «Размер, Скраппи. Раз–мер! Он же меня пополам разорвет!».

– «Пффф! Меня же не разрывает».

– «Да, а как у тебя это получается – не говоришь!».

Что ж, в тот раз мне удалось перевести разговор на более приятную тему, быстро захватившую мысли рыжей поньки, отвлекая ее от опасных выводов, к которым та, рано или поздно, должна была все же прийти. Представив, в свою очередь, мое рыжее солнце, с оторопью глядящее на заходящийся зубодробительным свистом серый комочек, протягиваемый акушеркой, я долго перекатывала эту мысль так и эдак, не придя к какому–то однозначному выводу, в конце концов, решив положиться на волю судьбы. Судьбы и принцесс, если им взбредет вдруг в голову ускорить пополнение поголовья настоящих фестралов, пока представленных лишь моими детьми. «Или не только ими» – кольнула сердце неприятная мысль, пришедшая вместе с упоминанием Блуми долгих отлучек супруга. Впрочем, с этим я ничего поделать не могла, хотя на моем месте любая здравомыслящая кобыла уже давно рвалась бы к принцессам с целью закатить замечательную кобылью истерику… В общем, что со всем этим делать, я тогда так и не решила, и продолжала трепаться с подругой, сестрой–по–табуну, или как там еще назывались такие вот отношения наших потомков. Обсудив все очень важные кобыльи дела, мы наконец распрощались, напоследок договорившись о том, что в следующий раз она наконец–то придет не с пустыми копытами, а притащит наконец–то мне что–нибудь пожевать.

– «Зачем? Тебя тут плохо кормят?» – изумилась рыжая, недобро оглядываясь на дверь Строгим Начальственным Взглядом, готовясь творить суд и расправу – «Не волнуйся, я с ними сейчас поговорю!».

– «Нет–нет, кормят хорошо. Просто это традиция такая. Из Сталлионграда» – хмыкнула я, представив себе мое рыжее солнце, трясущее за грудки пищащих что–то врачей, испуганно отворачивающих оплеванные морды от орущего на них принцепс–кентуриона – «Там больным дают только кашу, похожую на бумажный клей и какао, которое выглядит так, словно в нем Хунк свои копыта помыл. Вкус и запах, как ты понимаешь, соответствующие. Поэтому там принято больному обязательно что–нибудь вкусненькое притащить – печеньки, апельсин или банан. Обязательно чтобы пахло посильнее, особенно когда портиться начинает. А есть все принесенное нужно непременно по ночам, под одеялом. И самое главное, чтобы оно запрещенное врачами было, ведь что эти изверги понимают в лечении, правда?».

– «Ты сумасшедшая, Скраппи!» – наконец рассмеялась пегаска, осторожно прижимаясь ко мне в прощальном объятии, стараясь не давить на срастающиеся ребра – «Ты просто мое пятнистое сумасшествие. Мое, поэтому если еще хоть раз ты попробуешь вот так вот оставить меня одну – просто месяцем больнички у меня не отделаешься. Поняла?».

– «Поняла».

– «А апельсин я тебе все–таки принесу».

* * *

У всего есть начало, у всего есть конец. Пусть он не всегда виден, не всегда предсказуем, но рано или поздно, конец приходит всему, как пришел он и моему заключению. Отвыли последние вьюги месяца Восхода Солнца, зазвенели ручьи Равноденствия и наконец, мою измучившуюся от однообразного времяпровождения тушку впервые выпустили из заточения. А вернее, разрешили спускаться с верхнего этажа госпиталя Крылатых Целителей, теперь находившегося в средних размеров особнячке, куда тот перебрался из основного здания, подальше от остальных пациентов, которым не требовался особый магический фон. Ну, так мне объяснили врачи, хотя я догадывалась, почему на самом деле Центр был переведен в отдельное здание, внутренний дворик которого, словно случайно, был накрыт прочным стеклянным куполом, что, вкупе с квадратно–гнездовой планировкой собственно самого особняка, превращало его в хорошо укрепленную лабораторию и, если понадобится, место для заключения кого–то, кого следовало изолировать от магического воздействия, или подвергнуть оному, не тревожа других. Одно время, от скуки, я даже пыталась представить себе такое чудовище, безжалостно высасывающее магию из всех, на кого упадет его взгляд, но не преуспела, остановившись на каком–то четвероногом годзиллокентавре с рогами и шипастым хвостом. Почему именно такой образ пришел мне на ум? А хрен его знает, Твайлайт! Может, воспоминания о Лире и ее деревянной прикроватной марионетке навеяли, а может просто на завтрак опять переела – что мне еще было там делать, кроме как валяться на кровати до обхода, и заниматься гимнастикой после обхода врачей? С медсестрами я договорилась, взяв всю вину на себя и уверив каждую в том, что буду предельно бережной со своим поправлявшимся организмом, а легчайшие нагрузки в виде десятков отжиманий и бесконечных подтягиваний на ножке поставленной вертикально кровати еще никому не причинили вреда. Быть может, врачи и знали об этом, а если нет, то догадывались, хотя и не делились со мною своими мыслями. Наверное, они были довольны уже тем, что имели рядом с собой мою ограниченно транспортабельную тушку для многочисленных экспериментов, доступную для исследований в любое время ночи и дня, да еще и имеющую определенное представление о целях исследований и экспериментов. Обо всем, что творили за эти годы с моим телом, можно было отдельную книгу писать, да и то, я уверена что вы и так все отлично знаете о происходившем, Ваши Тиранствующие Высочества, поэтому считала лишним тратить на это время в своих дневниках. Сбор анализов, беседы, эксперименты с одним или целыми группами исследователей, излучающих в меня, вокруг меня и даже через меня самые разные заклинания – все это было одной из частей большой работы, которой был занят этот почти неизвестный широкому кругу общественности госпиталь, ставший настоящим институтом по изучению магических аномалий. Множество разных приборов, артефактов, механики и магии – на этот раз исследовательская группа, получившая грант на исследования «пациента ноль», как оказывается, называли меня эскулапы, сосредоточилась на попытке создать что–то вроде рентгена, но без магии и электричества, считавшегося нашими потомками одной из Стихий, связываться с которыми было себе дороже. Признаться, одно время меня подмывало устроить вечер ликбеза и культпросвета с обязательным шоу из эбонитовых палочек, но при воспоминании о погибших и раненных дураках, пытавшихся оседлать «настоящие» грозовые тучи на перевале грифоньих гор, желание шутить и гыгыкать пропало словно отрезанное, поэтому я покорно вставала под очередной аппарат, и терпеливо морщила лоб над очередной неудачной попыткой получить в результате исследований что–то полезное, а не набор перепутанных линий, отображавшихся на металлических пластинах приборов.

Помимо чисто физикальных исследований, на мою голову свалились еще и какие–то странные тесты, которые меня подмывало назвать психологическими, если бы психологи или психиатры могли бы извлечь что–нибудь полезное для науки из странных заданий, которыми меня нагружали по нескольку раз в день. Каждый раз это были совершенно разные пони, и каждый раз они придумывали совершенно разные тесты, объединяло которые только одно – все они проходили внутри закрытой операционной, металлического помещения с неразбиваемыми окнами, за которыми толпилось сразу несколько пони, разглядывающих меня словно какую–нибудь экзотическую, и явно опасную зверушку, пока один из врачей пытался проверять когнитивные функции моего скучающего организма.

– «Пожалуйста, смотрите на карточки и говорите первое что придет вам в голову» – спокойным, тщательно контролируемым голосом говорил жеребец, держа перед собой набор из трех белых картонок с рисунками, повернутыми так, чтобы я не могла видеть то, что изображено на обратной их стороне – «Постарайтесь не думать, просто произносите приходящие на ум слова».

– «Медуза, член, кактус. Облако, бабочка, член, чайник. Член, цветок, снова член...».

– «Мисс Раг, пожалуйста, сосредоточьтесь. Давайте попробуем еще раз, хорошо?».

– «Да как я могу сосредоточиться, когда вы мне под нос то и дело неприличными рисунками тычете? Вы что, гомосексуалист–извращенец?».

– «Почему вы так решили?».

– «А зачем вам столько картинок с поньскими членами?».

Думаю, многие сталкивались в своей жизни с психологическими проверками. Не вызовами, которые бросает тебе жизнь, а именно проверками, когда демонстративно спокойный пони просит тебя сделать что–нибудь непонятное – отсортировать десяток карточек с картинками по группам с совпадающими признаками, или дорисовать набросок рисунка из черточек и точек. Несмотря на какие–то детсадовские задания, сама атмосфера, которая царит при этом вокруг, заставляет тебя нервничать и тупить, отчего становится только хуже, ведь ты уже воображаешь себе осуждающий взгляд сидящего напротив психолога, который точно заподозрит в тебе психа, если ты не разберешься с этими проклятыми бумажками, картинками или цветными кружками…

Но знаете, на самом деле все проще и сложнее одновременно. Единственным способом справиться с этим давлением, единственным способом не дать собой манипулировать, было не загоняться и не воспринимать все происходящее всерьез. Да, вот так вот просто, Твайлайт, чего бы там тебе ни говорили психологи. С психиатрами, конечно же, спорить не стоит – если уж на тебя обратили внимание эти господа, то дела и в самом деле обстоят не очень, а вот избавиться от фобии перед такими вот тестами было под силу любому. И нет, я не говорила, что это будет легко, ведь очень часто изменить себя сложнее, чем мы думаем, и мне это удалось лишь благодаря нашей общей памяти со Стариком, имевшим хоть и небольшое, но представление о том, для чего и как обрабатываются результаты всех этих тестов. И именно поэтому, как мне кажется, я не слишком расстраивалась по поводу напыщенного бухтения очередного гения от психологии с его карточками, разноцветными кубиками или какими–то многоуровневыми, мозгодробительными загадками о фризерах и кирпичах. Поэтому я попросту развлекалась, без особого интереса отвечая на бесконечные вопросы, замечая, как начинали скучать и пони, разглядывающие меня через окна операционной.

– «Хорошо, мисс Раг. Оставим это на время» – наконец, сдался жеребец, для чего–то взглянув на окно, после чего собрал в одну кучу оставшиеся картонки, тщательно их перемешал, и поднял перед собой очередные три, но уже развернув их картинками в мою сторону – «Скажите, а теперь, что вы видите? Не думайте, просто произносите первое, что придет вам на ум».

«Это проверка какая–то?».

– «Цветок» – на этот раз не сумев скрыть удивления, произнесла я, глядя на белый прямоугольник. Изображенная на нем картинка была не то чтобы стандартной – какие–то серые разводы, похожие на отпечаток чернил, поверх которых был нарисован цветок, похожий на тот, что я видела в лечебнице Стикки Виллоу, когда очнулась после неудачного эксперимента – «Красный. Не знаю, как он называется».

– «А здесь?».

– «Тучка с дождем».

– «А теперь?» – картинки появлялись и отправлялись обратно в кучку быстрее чем раньше и теперь я уже не придумывала воображаемые изображения, а лишь успевала называть то, что появлялось у меня перед глазами – «Если вам не трудно, постарайтесь чуть точнее описывать изображения, хорошо?».

– «Солнце. Желтенькое такое, с черточками–лучами, словно жеребенок нарисовал» – не знаю, что там так взволновало скучавшую за окнами–иллюминаторами медицинскую кодлу, но смена теста подействовала на них как–то не совсем адекватно, заставив вплотную приникнуть к стеклу – «Домик, синий, с красной крышей и дымом из трубы. Щит риттерский, грифоний, каплеобразный, но без герба».

Сидевший напротив психолог взволнованно поправил очки и что–то отметил в своем блокноте, в то время как его коллеги разве что на голову друг другу не лезли, пытаясь увидеть что–то в операционной. Для надежности я покрутила головой и даже заглянула под стол, но нигде не обнаружила ничего стоившего такого внимания, после чего снова воззрилась на своего интервьюера.

– «Вы чё, серьезно?» – не выдержав, рассмеялась я, когда на следующей карточке увидела крайне детализированные изображения того, что отличает жеребцов от кобыл. Как и все остальные рисунки, они были выполнены старательно и крайне натуралистично – было понятно, что художнику нравилось то, что он рисовал, причем явно с натуры. Как и прочие, изображения слегка возвышались над поверхностью мелованного картона, словно бы выступая из белой, покрытой серыми кляксами бумагой. Я никогда не видела такой техники рисования, она не была похожа ни на жирные мазки любителей масляных красок, ни на аппликацию – казалось, рисунок едва заметно возвышался, парил над бумагой, оставаясь объемным в то время как плоским и безжизненным оставался находившийся под ним кляксовый фон – «Ну, это… Pipiski. Кобылы и жеребца».

Собравшиеся за окном вновь зашумели, когда специалист по прикладной психологии продемонстрировал картонку зрителям, прилипшим к стеклу. Уж не знаю, что именно они там углядели в этом тестировании и его результатах, но провожали меня до палаты всей кучей, хотя и держась на достаточном отдалении, словно и впрямь увидев во мне настоящую буйнопомешанную.

Иначе для чего бы им было приглашать двух дюжих единорогов, бдительно контролировавших каждый мой шаг до кровати?

В общем дело шло медленно, хотя какие–то подвижки наметились, хотя я не была уверена в том, что именно после моего предложения воздействовать магией на магически или алхимически измененные вещества для того, чтобы уже с помощью них воздействовать на магорезистентные ткани. Не знаю, что из предложенного мною было воспринято ими всерьез, но в один из последних дней моего заточения большие стальные листы утащили быстрее, чем это происходило обычно, а значит, им все–таки удалось подобрать определенную частоту вибрации странных кристаллов, удивительно похожих на те, что я видела в заброшенных шахтах у Зеркала Мира. Оставалось надеяться, что через несколько лет пони и в самом деле получат подобие УЗИ или МРТ[7], приспособив его к своему видению нового мира, в то время как я… Я была довольна уже тем, что мне разрешили отлучаться с опостылевшего этажа, сделав первые робкие шаги по широкой лестнице, ведущей в освободившийся от снега внутренний двор, накрытый сдвижными стеклянными панелями. Там одуряюще пахло влажной, черной землей; там таяли последние россыпи снега, прятавшиеся в холодных еще тенях по углам. Там уже набухли почки на ветках кустов, а из ровно вскопанной земли уже показались первые робкие травинки. Там солнце светило через отмытые стекла крыши двора, а на скамейках вольготно расположились какие–то насекомые, с крыльями и лапами, усами и без, принимая солнечные ванны в полной безопасности от возвращавшихся птиц, удерживаемых снаружи стеклами внушительной толщины. Там должна была быть я… Но мои копыта повели меня прочь, в сторону от сиявшего солнцем дверного проема, свернув к металлической двери второго этажа – тяжелой, надежной, снабженной гуттаперчевыми уплотнителями; самый вид ее говорил о надежности и незыблемости, лишь усиливавшийся от вида металлической ручки в виде изогнутой полукругом трубы, надежно вплавленной в солидный металл. Отсутствие каких–либо окон или замков наводило на мысль о хозяйственном ее предназначении, надежно маскируя среди других, более практичных и узнаваемых деревянных дверей, коих на этой лестничной площадке было вполне предостаточно – но именно возле нее я остановилась, и потянула за ручку, следуя за ударами тяжело стучавшего сердца по широкому, погруженному в совсем не весенний полумрак коридору. Какие–то странные растения в кадках, тянувшие ко мне ветви–щупальца со светящимися пузырьками вместо листьев; россыпи разноцветных кристаллов, широкие алхимические столы, уставленные стеклянной, деревянной и даже каменной алхимической посудой – все это прошло мимо меня как во сне, пока я, неверными шагами, приближалась к очередной массивной двери. Она была круглой, словно выдранной с какого–то цеппеля вместе с куском переборки, да так и вмонтированной в стену из каменных блоков – больших и тяжелых, под весом своим буквально слившихся друг с другом, оставив на месте стыков едва заметные щели не шире поньского волоса. От всей этой конструкции веяло силой и надежностью, а смотровой иллюминатор был забран настолько толстым стеклом, что я буквально опешила, разглядывая эту толстенную воронкообразную линзу, своей широкой частью направленную не наружу, а внутрь скрывавшегося за ней помещения.

«Эта штука… Она рассчитывалась совсем не для того, чтобы изолировать кого–то от воздействия снаружи. Она построена для того, чтобы держать кого–то внутри!».

– «Скраппи, зайди пожалуйста» – раздался откуда–то сбоку голос принцессы. Мое присутствие здесь не осталось незамеченным, и стоявший у окна наблюдатель уже направлялся ко мне чтобы вышвырнуть вон, шурша полами своего матерчатого защитного комбинезона, но голос старшего диарха был слышен всем в коридоре, поэтому я опустила какую–то колбу, непонятно как оказавшуюся у меня под копытом, и бочком–бочком двинулась в соседнее помещение, не сводя глаз с многочисленных четвероногих фигур, появившихся в неверном свете разноцветных огней этого странного места.

Признаться, чем дальше, тем больше оно напоминало ужастик про сильно незадавшееся рождество.

Открывшееся мне помещение я видела плохо из–за ярких лучей солнца, бьющего из окна. Эта узкая полоса света была единственным ярким пятном, проникающим сквозь тяжелые занавеси, из–за чего вся остальная палата, или комната, или какой–нибудь кабинет казались погруженными в непроницаемый мрак. Я успела разглядеть парочку узких, тяжелых столов у стены, заваленных множеством тяжелых томов в допотопных деревянных и тканевых переплетах, широкую доску с массивными ножками, испещренную плохо читающимися надписями и несколько массивных корзин, наполненных использованными колбами и ретортами. Все это походило на жилище какого–то странствующего авантюриста времен ренессанса, разъезжающего из страны в страну с целью быть представленным ко двору – мошенника, псевдоалхимика, самозванного колдуна, торговца чужими секретами и поддельными драгоценностями. Не хватало лишь узкой лежанки, кофейного столика и зеленой бутыли вина в соломенной оплетке для полноты образа… А, нет, были и они – неподалеку от меня, на столе, вместе со свежими фруктами, травой и рыхлым сыром.

Почему–то это сочетание продуктов вызвало у меня спонтанное чувство голода, слюной прокатившееся по языку.

Как и всегда, что касалось воздействия на окружающих, сцена была оформлена настолько грамотно, что у меня тотчас же возникло ощущение, что я заглянула в закулисье того театра, что каждый день видят перед собою подданные принцессы, вместе с нею исполняя свои роли в огромном спектакле под названием Жизнь. Кто–то приходит в него красоваться, кто–то блистать, кто–то играть, ну а большинство – просто смотреть, переживая за происходящее, и я не была уверена в том, к кому же именно себя отнести. Но не стоило забывать и о приме, стоявшей у занавешенного окна, обозначив себя лишь темным силуэтом на фоне лучей яркого света, рвущихся между тяжелыми шторами. Одно лишь движение ее головы, один лишь пристальный взгляд и едва заметно дрогнувший в гневе нос – и я поверглась ниц, склоняясь сама и возлагая свое достоинство перед копытами той, что правила этой частью известного мира. Выспренно, скажешь ты, Твайли? Но погоди, пока сама не пройдешь через это, пока сама не согнешься вот так, подгибая передние ноги, для верности уткнувшись лбом в новый, еще не прилежавшийся, скрипучий паркет, вслушиваясь в приближающиеся к тебе тяжелые шаги.

– «Как продвигается твое лечение, Скраппи?» – походя поинтересовалась принцесса. Шаги ее едва замедлились рядом со мной, чтобы направиться чуть дальше, вынуждая меня практически на ходу принимать решение – оставаться неподвижной, оказавшись в весьма непочтительной позе по отношению к верховной правительнице страны, или же повернуться следом за ней, что тоже было бы вопиющим нарушением протокола. Решение пришлось принимать быстро – подняться мне не разрешали, как не годилось и демонстрировать вздернутую в воздух задницу в сторону повелительницы, поэтому я остановилась на соломоновом решении, и с кряхтением принялась изображать из себя инвалида, пытающегося встать, но каждый раз, по какой–то причине, не способного утвердиться на своих четырех. Я быстро втянулась в эту игру как в средство не думать о том, у кого же из нас первой не выдержат нервы, но кажется, вновь недооценила ту бездну опыта, что отделяла любого из нас от принцессы, что, кажется, с не меньшим интересом наблюдала за тем, чем закончится вся эта сценка. Впрочем, победа, как мне кажется, не досталась–таки никому – в самый напряженный момент, когда нужно было прекращать весь этот балаган и уже решаться на что–то я, по давней привычке, решила помочь себе крыльями, и неосторожно уперлась ими в пол…

Ощущение было незабываемым. Казалось, я сама себе выдавливаю кость из крыла прямо сквозь кожу и мускулы, и все потому, что по неосторожности уперлась самым его кончиком в старый паркет. Рявкнув от боли, я покачнулась и завалилась на бок, отчего стало лишь хуже – по оголенной шкуре будто наждачкой прошлись, заставив меня… Правильно, перекатиться на другой бок, отчего я вообще света белого не взвидела, с грохотом лупя копытами по ненавистному полу в жалких попытках подняться. Не знаю, что это было – заусенцы ли на старых дощечках, или особо колючая, старая пыль, забившаяся между паркетинами, но чувство, что с меня заживо сдирают шкуру, воскресило в памяти печь, видения в лечебнице и многое другое, что я старалась забыть. Краем сознания отмечая звук тяжелых шагов я заполошно замахала своими покалеченными конечностями и боком, словно пьяный краб, отшатнулась в один из углов, желая лишь чтобы меня никто не трогал, и не сделал бы еще сильнее эту ослепляющую боль, которая, впрочем, достаточно быстро спала. Перестали кружиться перед глазами ослепительные огни, перестала раскачиваться комната, перестала дрожать пропитавшаяся потом шкурка на спине и брюшке и наконец, я смогла выпрямиться настолько, чтобы должным образом поприветствовать повелительницу понячьего рода, заняв отведенное мне по этикету место – между ней и входом в комнату, где уже маячили фигуры единорогов, затянутые в зеленую ткань.

Выражения, которые я мысленно шипела между сведенных судорогой зубов, впечатлили бы иного боцмана торгового флота.

– «Все… Все хорошо, Ваше Высочество. Оно продвигается» – рубленными, односложными фразами выдохнула я из себя, стараясь выбросить из головы ощущение, как что–то отекает внутри крыла, раздвигая потревоженные ткани. Вот так – раньше я могла лупить ими по доскам и головам, поднимая не самые легкие грузы, а вот теперь приходится, словно старушке, долго кряхтеть и примериваться, к чему ими вообще можно притронуться, да и стоит ли – «Готова… приступить к своим обязанностям. По вашему приказу».

– «Хорошо. Доложи подробнее» – дернула бровью Селестия, отчего двери у меня за спиной с неприятным стуком закрылись, отрезая нас от чересчур бдительных докторов. Почему все они были единорогами? Ну, после всех приключений в Обители, что произошли со мной этой зимой, такая перестраховка была оправдана и понятна – в конце концов, кто еще, кроме них, мог бы помочь пострадавшим, даже не вступая с теми в контакт? – «Итак, Скраппи, как ты решишь объяснить мне, что же именно произошло?».

– «Мы успели спасти Луну».

Эти четыре слова обьясняли все – по крайней мере, для меня. Я готовила их все эти дни и недели, составляя в уме отчет для принцесс. В том, что он последует, я не сомневалась, поэтому заучивала в уме все то, что собиралась им рассказать, не доверяя такого бумаге и наконец–то нашла те слова, которые должны были сразить наповал глубиной заложенных в них глубин мысли.

«Кажется, это прозвучало как–то не так».

– «Допустим» – не знаю, вдохновилась ли Селестия плодами моих размышлений, но виду она не подала, что здорово выбило меня из колеи – «И что же кроме этого?».

Я поставила уши домиком и непонимающе захлопала глазами. Увы, это тоже не сработало, и на морде принцессы не появилось даже тени улыбки. Не помогли даже сморщенный нос и намекающе подвигавшиеся крылья как напоминание о том, что принцесса Луна Эквестрийская, между прочим, здесь не единственная пострадавшая, нуждающаяся в ласке и утешении. Слегка приподнявшаяся бровь и холодный взгляд, от которого хотелось забиться под кресло – вот и все, что я получила в ответ на свою пантомиму.

И почему–то, вместе с нарастающим беспокойством, где–то внутри разгоралось еще одно чувство, которое я изо всех сил старалась спрятать от всех, включая саму себя.

– «Итак, ты прочитала мое послание. Но не ответила на него. И даже детей велела доставить в казармы, словно принцу и принцессе Королевского Дома было надежнее там, нежели во дворце. Ты улетела прочь от столицы, помчавшись на другой конец страны, проигнорировав свои обязанности и мой приказ» – наконец, холодным тоном просветила меня солнечная принцесса. Этот тон я уже слышала и знала, несколько раз получив выволочку за ненадлежащим образом исполняемые обязанности младшего секретаря – «Надеюсь, так будет понятнее? Что ж, тогда я хотела бы получить подробный ответ на эти вопросы».

– «Прошу прощения, Ваше Высочество, но я действовала согласно инструкциям, полученным в предыдущем послании» – постаралась как можно спокойнее произнести я, не рискуя встречаться глазами с принцессой, темным символом власти возвышавшейся у окна. Да, я знала, как не любила она этот формализм, когда мы оказывались наедине, но что–то внутри меня восставало против этой выволочки, полученной непонятно за что. И за это я собиралась облить ее чем–то похожим на тот ледяной душ, который она собиралась устроить мне сама – «Как сейчас помню – «…и не торопись обратно». Я умею подчиняться приказам, особенно столь коротким и переданным устно, даже не на туалетной бумаге, или хотя бы ее клочке!».

Да, это был удар наотмашь, похожий на звонкую пощечину, но я не ощутила ни малейших сомнений, когда буквально выплюнула эти слова, прямо в изумленно распахнувшиеся глаза аликорна.

– «Так значит, это тебе передали?» – негромко прошипела принцесса, отчего по моей спине пробежал целый табун мурашек, спасавшихся от ледяного пота, выступившего вдоль хребта. В ее голосе и в самом деле проскользнуло что–то… Что–то такое, отчего в голове всплывали не слишком героические мысли о ядах, змеях и штуках, которые могут больно кусать. Впрочем, ее голос быстро выровнялся, а на морде вновь очутилась привычная маска благожелательного внимания, которую портили лишь глаза, пристально сверкнувшие из–под полуприкрытых век – «Что ж… Но не будем торопиться с выводами. И что же тогда помешало тебе так же вдумчиво подчиниться второму приказу, который я изволила написать тебе лично?».

– «Потому что… Потому что он не был похож на твой приказ! Потому что ты никогда еще не говорила со мной так!» – нет, удержаться я не смогла. Казалось, еще секунду страх сковывал мое похолодевшее тело, а всего спустя несколько фраз, в последних из которых даже самый предвзятый свидетель этого разговора не услышал бы ничего, кроме искреннего дружелюбия и интереса, я уже сама бросилась в отчаянную атаку, отбросив все условности и этикет. Искренность – вот что могло меня спасти, и я отдалась на волю этому чувству, быстро переросшему в подспудную, тщательно подавляемую злость. Но, как это часто случалось в последнее время, вспыхнувший внутри огонь мгновенно превратился в ревущее, пожирающее душу пламя.

– «Потому что ты сама говорила мне, что я могу помешать во время этой вашей магической мумбы–юмбы! Поэтому не отправила к тебе детей, чтобы ты тоже могла отмахнуться от тех, кто поднимет на тебя копыто, не отвлекаясь на них, пока дети находятся под защитой почти тысячи вооруженных вояк! Настоящих вояк, а не этих паркетных говнодавов!» – заорала в ответ я. Нет, пожалуй, злости не было – была всколыхнувшаяся обида, детское разочарование от того, что меня абсолютно не поняли и не оценили порыв, с которым я ринулась возвращать для нее самое дорогое. Я орала, уставившись снизу вверх на нависающую надо мною принцессу почти не чувствуя слез, горячими дорожками побежавших у меня по щекам – «Я поняла, что ты испугалась, но невредима, что Луна в опасности, и я хотела помочь тебе, помочь ей, вернуть тебе ее, чтобы ты могла не бояться за нее и сосредоточиться на защите! Мы должны были вернуться вместе с ней и со всей этой Стражей, чтобы не позволить врагам даже пернуть в сторону Кантерлота! Я хотела спасти вас, тебя и ее, а в итоге – не смогла спасти даже себя!».

– «Спасти? Нас?» – принцесса молчала, нависая надо мною, и лишь спустя несколько долгих, наполненных холодом ожидания минут, очень негромко поинтересовалась – «И это при том, что я сделала все, чтобы обезопасить тебя?».

– «Меня? А при чем тут вообще я?! Ты сама…».

– «Придет время, и мы разберемся с переданными тебе инструкциями, а пока – ответь мне, почему ты проигнорировала даже те обрывки, которые соизволили донести до тебя мои доверенные помощники?» – несмотря на спокойный, приглушенный тон, которым говорила принцесса, ей не удалось избавиться от привычки играть своим голосом словно чудесным инструментом, мельчайшими интонациями выражая эмоции как свои, так и воздействуя на твои собственные, заставляя то воспарить душой к небесам, то покрываться холодным потом от ужаса, то вынуждая искать себе место под будущую могилку, которую ты пытаешься вырыть себе сама. Вот и теперь в этих негромко произнесенных словах промелькнуло что–то, похожее на лучик света, отразившийся от золота змеиной чешуи, скользнувшей между раскидистыми листьями, словно обещание вдумчивого разбора этим самым «помощникам» – «Разве я не писала тебе даже не думать о полете в Обитель?».

– «Ну, писала…» – на такой прямой вопрос столь же умного ответа у меня не нашлось, заставив обиженно надуться, пережевывая еще кипевший в пасти огонь.

– «Ты понимала, что это не останется без последствий?».

– «Ну, понимала…» – я посмотрела на свои новые крылья, такие нелепые, лишенные перьев. От их ненатуральности меня бросило в дрожь, что не укрылось от взгляда принцессы – «Но ты не писала, что это опасно!».

Это заявление заставило даже принцессу пораженно всхрапнуть от такого выверта Логики Скраппи Раг.

– «Действительно? Быть может, это произошло потому, что я знала, что это слово прозвучит для тебя словно призыв сделать именно то, что запрещено?» – наконец, справившись со сползающей маской, ехидно поинтересовалась она. Удар попал в цель, и я лишь негромко вздохнула, уставившись в пол. И в самом деле, как еще можно было заставить меня сделать какую–нибудь глупость, если не этими самыми словами? А если еще и прибавить, что там кто–нибудь пострадал…

«Но ведь я же хотела как лучше! Ведь правда?».

– «Неужели лишь только для виду ты обещала слушаться меня, во всем мне помогать, бок о бок со мною встав на этом нелегком пути?» – с укором произнесла Селестия, в голосе которой я с нарастающей тревогой услышала тщательно скрываемые разочарование и обиду. Или же, что было более вероятным, она дала мне возможность их услышать – «Что было бы, если бы у тебя не получилось? У тебя, у твоей храброй и такой преданной подруги, у стражей? Что если бы не успела я?».

– «Но у нас же получилось!» – так и не понимая до конца, за что же мне пытаются устроить выволочку, воскликнула я. Голова кружилась, а в груди занималось то неприятное, щекочущее и давящее чувство, которое я ощущала в поместье, дыша этим странным розовым дымом, понемногу проникающим через примитивный защитный костюм – «Я старалась помочь вам, хоть чем–нибудь!».

– «Правда? И что бы ты могла сделать для нас?».

– «Все!».

– «Все ли?» – каким–то странным тоном осведомилась принцесса. Так говорят, когда разочаровываются в своих надеждах, пусть и не желая этого показать. Не знаю, что навело меня на эту мысль, а может, мыслей не было вовсе… Но в тот миг я не думала – я действовала, как делала всегда, почти в каждый миг моей короткой, но насыщенной жизни, не обдумывая происходящее, и не пытаясь использовать голову, подчиняясь зову сердца, толкнувшего меня к столу. Простой вопрос, больше похожий на риторический, не требующий ответа, но выражающий даже не сомнение, а настоящую уверенность в том, что я просто не знаю, о чем говорю, подобно всем тем, кто век за веком произносил перед нею выспренние, но ничего не значащие слова.

Протянув копыто, я подняла со стола лежавший возле тарелки десертный нож, и одним движением, не останавливаясь, ударила им себя в грудь.

«Больно. Почему так больно?» – это все, о чем я подумала спустя миг. Всего миг, который растянулся в короткую бесконечность, если время вообще допускало существование таких величин. Вначале был холод, когда тело вдруг ощущало, как что–то чужеродное вторгается в его плоть, сменявшееся чувством прохладного ветерка, когда воздух получал доступ к тканям, доселе никогда не раскрывавшимся свету. Эти два ощущения соперничали друг с другом, но очень скоро навстречу им приходила та самая боль, которую ты подспудно ожидаешь от раны. Она походила на горный обвал, на лавину, на молниеносный разрез, усиливаясь очень быстро, но в то же время постепенно, давая возможность почувствовать и прочувствовать малейшие свои оттенки – ты словно взлетаешь, стремительно возносишься в высоту, на самый пик этой боли, но даже когда твои скулы и рот начинает сводить от нестерпимого желания закричать, в тот же миг приходит ужасное понимание того, что твой полет только лишь начался, и впереди еще большая высота, еще большая боль, приближающаяся к тебе. В горячке боя почувствовать это можно было не часто, и лишь когда пышущее жаром и фонтанирующее адреналином тело начинает останавливаться, ты постепенно начинаешь ощущать какую–то неправильность в своем теле, распространяющуюся по нему тупую, усталую боль – но вот так, когда ты делаешь все сама, и с полным осознанием происходящего…

Удар был мягок, словно неуловимый взмах кошачьей лапы, слишком быстрый для того, чтобы я вообще смогла среагировать, когда нож рванулся у меня из копыт и сверкающей молнией звонко ударился о поверхность стены, повинуясь стремительному взмаху большого крыла. Я не успела даже пискнуть, когда оказалась в плену длинных, изящных, но очень сильных ног, одна из которых свирепо сгребла меня за короткую, безжалостно обрезанную врачами гриву, заставляя взглянуть в полыхающие огнями Тартара глаза нависавшего надо мной аликорна.

– «Почему?» – голос приходил отовсюду, звуча внутри и вовне. Белки ее глаз вновь покраснели, обретя неприятный кирпичный оттенок, в то время как зрачки превратились в две узкие черные щели, похожие на провалы в ничто, окруженные адским огнем, плясавшим на радужке – «Ответь мне – почему?».

– «Потому… Потому что я…» – время замерло вокруг нас и сам свет превратился в широкую полосу ледяного свечения, намертво вмерзшим между остановившимися секундами, когда я все же мысленно произнесла то, что поклялась никогда не произносить. Что не имела права сказать. Но казалось, что это слово рвалось из меня, похожее на яркую искорку, на новорожденную звезду, пытающуюся выбраться из необоримой ловушки бесконечной космической темноты вместе с яркой и сильной струей пульсирующей крови – «Потому что это заслуженная расплата. Потому что я снова тебя подвела».

«Потому что я снова тебя подвела… мама».

* * *

– «Итак?».

Луна была слаба. Лежа в круглой, похожей на огромную таблетку постели, снабженной огромным шатром балдахина, она, казалось, уменьшилась в размерах, что лишь подчеркивали гирлянды здоровенных стеклянных шаров с разноцветным содержимым, гроздьями висевшие на штативах и спинке кровати. В их разноцветных огнях стали еще заметнее и ее непривычная худоба, и тяжело набрякшие веки, и безжалостно укороченная грива, ставшая похожей на мои кучерявившиеся вихры – но вот голос… Он не изменился – это по–прежнему был голос той Луны, которую я знала и помнила по тем временам, когда она выныривала из своего мистического фатализма, и становилась Госпожой; той твердой, уверенной в своих силах богиней луны, за один только благосклонный взгляд и нежный трепет ресниц которой сходились в бою до победы иль смерти отряды отважных риттеров древних времен.

– «Ответствуй же, сестра!» – нет, голос тоже был слаб, да еще и сопровождался каким–то непонравившимся мне бульканьем, живо напомнившим перханье противного обительского врача – «Ужель так режет рот Твой благородный признание, что Я была права?».

Селестия продолжала молчать, хотя я чувствовала, что она чему–то улыбается. Но стоило мне только рвануться вперед, как мой хвост мгновенно оказался пришпилен к полу белоснежным, и очень тяжелым копытом, отчего мой позвоночник едва не высыпался в трусы. Если бы у меня они были, конечно.

– «Я победила?» – молчание затягивалось, и в голосе лежавшего аликорна послышалось нарастающее волнение с легкими пока еще нотками тревоги – «Я ведь выиграла, не так ли?».

– «Да, Лу. Ты победила» – наконец откликнулась белая принцесса, изящно поднимая переднюю ногу, отчего моя тушка, скребущая копытами пол, буквально выстрелила вперед в совсем не элегантном прыжке – и все лишь для того, чтобы удариться о темно–синее крыло, развернувшееся передо мной в запрещающем жесте. Спружинившие маховые перья отбросили меня прочь, прямиком под ноги засмеявшемуся аликону, и уже попав в очередную ловушку из столь же длинных, но уже белоснежных перьев сграбаставшего меня крыла, я услышала, что смеющихся было двое – «Ты была права, а я ошибалась. Ты это хотела услышать?».

– «Она все–таки это приняла» – застыв, я не знала, что мне и думать, и замерев, едва поводила одними глазами, глядя на веселившихся отчего–то сестер. Страх – вот что жило внутри меня все это время. Страх того, что я окажусь тем самым камнем раздора, что погубит едва воссоединившихся древних существ, прекрасных и ужасных одновременно. Что я буду той, кто погубит все то, что вновь появилось между двумя прекрасными сестрами, обретшими друг друга после тысячелетней разлуки. Что я стану иждивенкой, оппортунисткой, пользующейся добротой этих дивных существ, не способных вышвырнуть вон пользующуюся их добротой приспособленку, ставшую…

Ставшую настоящим паразитом.

– «И снова перепугалась» – вздохнула с видимым неудовольствием Луна. Закашлявшись, она издала совершенно некуртуазный отхаркивающий звук, завершившийся тяжелым шлепком, покачнувшим стеклянную плевательницу[8], стоявшую у изголовья кровати – «И снова с кем–то подралась? Или вновь пыталась улизнуть через окно?».

– «Ты же знаешь ее беспокойный характер» – делано беззаботным тоном ответила Селестия. Казалось, это не она еще недавно сидела с крайне пришибленным видом (если ты вообще можешь такое вообразить себе, Твайлайт), не обращая внимания на бегающих вокруг, словно вспугнутые курицы, единорогов. Впрочем, их можно было понять – не каждый день увидишь залитую кровью принцессу, с каким–то растерянным видом прижимающую к себе растрепанную пегаску, словно пятнистый фонтанчик, орошающую этой самой кровью скрипучий паркет. Удар пришелся не слишком удачно, и если бы кончик ножа не наткнулся на выступ грудной кости, заменявшей пони грудину, я вполне могла дотянуться и до верхушки легкого, обеспечив себе еще по меньшей мере полгода в этом замечательном заведении, учитывая тот уровень торакальной хирургии, который был доступен нашим потомкам. Позвенев бесполезной в моем случае магией, благородные рогатые господа передали меня на поруки коллеге, вызванному с верхнего этажа, и пока тот проводил наживую первичную хирургическую обработку и ушивание раны, умудрились избавить свою повелительницу от следов моего порывистого характера, как бы двусмысленно это ни прозвучало. Да, можно было поддаться на уговоры врачей и подняться наверх, в операционную, но в тот момент от ноги принцессы, в которую я вцепилась как демон в грешную душу, меня смогли бы оторвать разве что ломом, поэтому весь процесс пришлось перетерпеть.

И не скажу, что это было просто, подруга – но в тот миг это было для меня искуплением за все те ошибки, которые я совершила. За те глупые и импульсивные действия, которые можно было ожидать от простой пегаски, а не той, что претендовала на должность и звание бригадного генерала. Это была расплата, и в тот момент мне казалась даже правильной та боль, пусть и приглушенная обезболивающим, острой иглой медсестры впивавшаяся в мою грудь. Да, колотые раны обычно не ушивают, но поврежденный сосуд, в который я умудрилась так «удачно» попасть, требовал наложения лигатуры, поэтому в комнате–аквариуме Луны мы появились довольно растрепанными, воняющими антисептиком и ощущая себя словно любовники, едва–едва избежавшие обнаружения бдительной родней. Да, эта аналогия пришла мне в голову позже, а пока я с осторожностью соскребала себя с пола, наученная горьким опытом, старательно не прикасаясь к чему–либо своими изуродованными пархалками.

Если их можно было теперь так называть.

– «Вижу, что сие не прошло бесследно и для тебя, моя дорогая» – голос Луны похолодел, когда ей на глаза попались мои белесо–синюшные конечности, выглядевшие как размороженные куриные крылья. Прикрыв глаза, она пристально вглядывалась в эти тощие отростки, словно пытаясь запомнить их как можно лучше – интересно только зачем? Обозрев меня с головы до ног, по случаю чего я даже оказалась поднятой в воздух, барахтаясь в пузыре ее телекинеза, она наконец поставила меня обратно, попутно протестующе дернув крылом, когда я вновь попыталась рвануться к ней на постель – «Не подходи! Сия субстанция рассчитана на тех, кто от рожденья крыльями и рогом обладает, но может быть губительной для всех».

– «А мне сказали, что она действует только на тебя и фестралов…» – протянула я, понимая опасения Луны. Конечно, я не была стражем, не была и фестралом – по крайней мере, я не думала, что носительство их генов и происхождение от давным–давно исчезнувшей красавицы–ночной будет иметь какое–то значение для той странной магии–дыма – «Ну, то есть на тех, в ком есть и твоя магия. С Блуми вот ничегошеньки не произошло!».

– «Блуми? Ах, эта Блуми…».

– «Да–да. Та самая, которая нас всех и спасла!» – я повысила голос, решив не давать возможности Луне вновь сесть на любимый поезд «Ее Ревнующее Высочество» и начать накручивать себя. Не сейчас, когда она выглядела настолько ослабшей, что единственное, чего мне хотелось, так это закутать ее в одеялко, обнять и долго–долго не отпускать – «Которая чуть мне челюсть не сломала, вырубив в том вагончике. Которая держалась полдня, не давая этим диверсантам разбить единорожьи щиты. И которая единственная из нас смогла открыть двери, впуская в школу Ночную Стражу, пока мы все валялись как тряпки, прикрывая тебя своими телами. Да, я думаю, мы говорим сейчас именно о ней!».

– «Вот как? И часто это происходит между вами?» – с удивлением и, как мне показалось, прорезавшейся опаской, осторожно поинтересовалась принцесса спустя каких–то десять или пятнадцать секунд. Отрезок времени, казавшийся ничтожно малым, но в разговоре показавшийся длинной и напряженной паузой.

– «Наше знакомство началось когда–то с того, что я сама сломала ей челюсть» – слегка погрешив против истины, буркнула я. Теперь была моя очередь неловко потупиться, отводя глаза от принцесс, с удивлением и иронией переглянувшихся друг с другом – «Поэтому она просто вернула должок. Но не просто так, подло ударив в спину…» – мне показалось, что между двумя аликорнами что–то сверкнуло, но нет – кажется, это были просто глаза младшей из двух сестер, на миг вспыхнувшие под сенью громадного балдахина – «Она не хотела, чтобы я полезла туда, в этот долбаный особняк».

– «Какая разумная пони! Как, говоришь ты, ее зовут?» – патетически воздев ноги к потолку, с наигранной веселостью произнесла Луна – «Нам нужно непременно ее наградить!».

– «Она могла хотеть все, что угодно – но я должна была быть там. И не важно, кто из вас двоих оказался бы среди этого розового дыма – я все равно отправилась бы туда, не важно, за кем из вас, или за обеими сразу. Так должно было быть, и так будет!».

– «Мне кажется, она говорит вполне серьезно».

– «Тебе не кажется, сестра. Похоже, придется это исправлять…».

– «Быть может, все–таки башня?».

– «Нет, только не в башню!» – вновь услышав о какой–то пресловутой башне, я быстро пошла на попятную, вздрогнув от воспоминаний о полуразрушенных башнях замка Ириса и том колодце, что таился в глубине одной из них.

– «А почему?» – наклонившись ко мне, поинтересовалось древнее существо, глядя на меня своими удивительными лавандовыми глазами. Словно я не видела еще четверть часа назад, какой огонь местного загробного мира может полыхать в этих грозных очах – «Там будет тепло и комфортно…».

– «И скучно. Наверное, это просто не по мне» – вымученно улыбнулась я дрожащими губами, не зная, как себя дальше вести. Да, я сделала то, что вновь дало ей надежду, что прирученное ею существо, гомункул из ее собственной плоти, был еще не до конца бесполезен… Но почему же я чувствовала себя так прескверно, почему так давило в груди от ощущения, что я мерзко, цинично обманываю этих прекрасных созданий? – «Я… Простите меня! Простите! Я не могу вам больше лгать!».

– «Это не я» – после короткого размышления, высказалась младшая из диархов, использовав для того самые простые тон и слова, словно сбросив какую–то маску – «Клянусь Стихиями, Селли, не я».

– «Боюсь, что это уже от меня» – столь же непонятно ответила ей старшая из двух сестер, ногу которой я обхватила копытами и к которой, дрожа, прижималась мгновенно взмокнувшим лбом – «Но я чувствую что–то еще, моя милая Луна. Быть может, ты посмотришь сама?».

– «Боюсь, срок для того еще не настал» – утомленно ответила та, в то время как на мою спину опустилось большое копыто, еще плотнее привлекая меня к ногам аликорна, за которые я цеплялась, словно выживший в кораблекрушении неумелый пловец, ощущающий приближение неумолимой стихии. Что дальше произойдет? Куда исчезнет младшая из двух аликорнов, пока еще находящаяся рядом с нами, на расстоянии вытянутого крыла? Какой удар прервет ее жизнь, заставив старшую замкнуться в своем горе, и осквернить саму память об ушедшей сестре, найдя для себя столь похожего на нее двойника? Неужели ничего нельзя было сделать, и этот чудовищный яд все еще действовал, разрушая тело беспокойно ворочавшейся в постели принцессы? Грохочущие вопросы всплывали в моей голове ядовитым туманом цвета мясных помоев, заставив отшатнуться, отбросить себя от нахмурившейся богини и, шатаясь, рвануться к постели Луны.

– «Скраппи, остановись».

– «Нет! Вы умрете! Вы обе умрете!» – это был приказ, от которого мои ноги должны были сами собой примерзнуть к полу, как когда–то в малом зале для совещаний, после того разговора с Твайлайт. Но теперь даже он не заставил меня остановиться, и лишь золотое облако магии перехватило меня возле самой постели, заставив задергаться в воздухе, словно попавшего на крючок червяка – «Вы не понимаете! Вы…».

Извиваясь и дергаясь, я выкрикивала что–то ужасное, что–то злое. Казалось, скопившаяся внутри розовая муть никуда не ушла – она притаилась, растворилась в мышцах и костях, чтобы однажды вернуться вот так, вместе с криком, слезами и рвотой, в которую наконец превратилась моя бессвязная речь. Исходя слезами, потом и какой–то розовой жижей, я сотрясалась над широкогорлым, похожим на полупрозрачную вазу сосудом, еще пытаясь что–то сказать, что–то объяснить, но в конце концов, опустилась на пол, прижавшись к его пузатому боку пылающим лбом, и мечтая лишь об одном – просто умереть, и не чувствовать себя настолько мерзкой и жалкой, как ощущала я себя в тот миг.

Минуты сменялись одна за другой, но в комнате было тихо. Царственные сестры молчали, задумчиво глядя на мою жалкую, дрожащую фигурку, судорожно цеплявшуюся за кувшин, а может быть, ночную вазу – велика ли была разница в том, куда меня выворачивало раз за разом, пока я не опустилась на пол, буквально сползая по скользким стеклянным бокам?

– «Унесите» – вслед за спокойным, повелительным голосом сосуд приподнялся и полетел по воздуху прочь, окутавшись облачком магии. Часть моего сознания отметила то, каким тоном были произнесены эти слова, как и то, с какой угодливостью бросился выполнять их закутанный в защитный костюм единорог. Что случилось, что произошло здесь, на этом загадочном этаже, еще несколько лет назад, до полной перестройки, бывшим обыкновенным отделением госпиталя Крылатых? Поразмышлять об этом не удалось и я вздрогнула, сжимаясь в комочек, когда ощутила опустившееся на меня сухое и теплое полотенце, прошедшееся по мокрой от пота шерсти.

– «Я вижу, тебе полегчало».

– «Д–д–да–а–а–а…» – пробулькала я. Сложно было с этим не согласиться, когда тебя вытирают словно маленького жеребенка, по самые уши закутав в мохнатое полотенце, крутя и бултыхая на высоте полуметра над полом. Сложно было думать и даже паниковать, когда большие копыта с неожиданной мягкостью и сноровкой ласково трут у тебя за ушами шуршащими складками, крепко–накрепко вытирают болтающиеся ноги и напоследок щекочут прикрытое ногами пузико, выжимая первые робкие смешки, заставляя отступить терзающий тебя ужас. Заставляя перестать думать. Заставляя на миг забыть обо всем, отдаваясь этой негаданной ласке, за которую ты готова отдать себя всю, без остатка.

– «А ты достигла определенных высот в сиём нелегком искусстве, сестра» – придирчиво следя за этими обтирашками, заметила Луна, в голосе которой я, с вновь проснувшимся страхом, услышала нотки сестринской ревности. Закашлявшись, она вновь неаристократично отплюнулась в загудевшую посудину у изголовья, и утомленно прикрыла глаза – «Но лишь поправлюсь я, как стребую достойно все то, что мне положено по праву!».

– «Самой собою, дорогая сестра. Само собой» – тонко улыбнулась принцесса, придирчиво разглядывая мою лохматую голову, появившуюся из складок мохнатого полотенца. Откуда тут взялось это чудовище размером с хороший ковер я не догадывалась и признаться, не желала этого знать – «Послушай…».

– «Сего желаю я. А ты?».

– «И я».

– «Так в чем же дело?» – я снова сжалась в комочек, когда увидела, что лечу вместе с со своей мохнатой ловушкой к постели, куда несла меня магия аликорна. Сестры вновь принялись обмениваться какими–то странными, почти ритуальными фразами, звучавшими как обрывки древнего языка, и я слишком поздно сообразила, что дергаться куда–либо уже поздно, когда оказалась между двумя большими, белым и темно–синим телами, чья сила и скрывавшаяся внутри них мощь буквально захлестнула меня с головой. Это было совершенно необычное чувство – наверное, меня мог бы понять только тот, кто когда–либо стоял рядом с большим водопадом или огромной, работающей с невероятной скоростью машиной. Скрывавшаяся доселе мощь подавляла, затапливала, изгоняла из головы что–то новое, что–то мерзкое, поселившееся где–то внутри – сжавшись в комочек, укрытая горячими крыльями, я ощущала, как рвутся какие–то связи, представшие пред моим взором хрусткими зеленоватыми спайками[9], облепившими мои внутренности и мозг. Несмотря на жар, дышать стало легче, и я позволила себе забыться, купаясь в потоках тепла – то жаркого, будто летнее солнце, изливающееся на звенящее разнотравье; то прохладного и теплого одновременно, словно застенчивый ветерок, разгоняющий колдовские ароматы короткой летней ночи. «Лето. Бесконечное лето» – всплыла в голове мысль, ставшая когда–то мечтой. Мечтой, которая повела меня за собой, заставив искать свой путь, вьющийся между полей – вперед, за горизонт, к бесконечному, ласковому лету.

– «Ва–ваше Высочество!» – но всему приходит конец. Пришел конец и этому крошечному счастью, похожему на запоздалое прощание, на короткое бабье лето – последний поцелуй уходящего солнца. Оно ушло, уступая голосу, уже долго бубнившему что–то из–за толстенной линзы окна, похожего на иллюминатор глубоководного батискафа, но лишь сейчас замеченного мною, сменившись на что–то, что в книгах принято называть «нарастающим недовольством» – но это лишь для экзальтированной и взыскательной публики, Твайли. Я же выражусь прямо – я ощутила злобу; ту подсердечную злость, которая заставляет нас делать вещи, от которых потом становится стыдно, и хочется убежать. Которая толкает нас на самые глупые, порой ужасные поступки, за которые приходится платить самой высокой мерой. Но тогда… Я сама не поняла, как вскочила, еще не избавившись от мерзко–розовых слез, жирной пленкой осевших на дергавшихся щеках, как уставилась на проклятое оконце, за которым мелькали чьи–то рожи, перекошенные от страха и беспокойства, как зачем–то наклонила голову, расставив задние ноги, будто бодливый бычок, увидевший перед собой неуступчивого конкурента, ощущая первые уколы боли, уже привычно рванувшейся от основания позвоночника к голове… Я и сама не знала, что именно со мною произошло, но помню, что сердито забулькала что–то невнятное, когда меня вновь утащили под большое, темно–синее крыло, из жаркой глубины которого я продолжала недовольно сопеть, словно оголодавший хомяк.

– «Ваше Высочество! Прошу Вас немедленно прекратить! Это очень опасно!».

– «Простите, профессор Голденблад. Иногда наши чувства бывают сильнее, и превозобладают над нами» – вздохнула принцесса, делая вялую и неубедительную попытку отстраниться от нас. Нас – это меня и Луны, зачем–то цапнувших ее передней ногой и крылом, притянувшими обратно покорно и как–то подозрительно счастливо вздохнувшего аликорна. Пригнувшись, она забавно сморщилась и сообщила нам «по секрету» – то есть так, что ее шепот был, наверное, слышен даже на верхних этажах больничного особняка – «Иногда эти ученые бывают такими занудами…».

– «Между прочим, занудливость – это непременное свойство, которым должен обладать каждый ученый, если он хоть что–нибудь из себя представляет!» – задетый за живое, сообщил из–за линзы единорог. Почему я решила, что это был он? Наверное, из–за переговорной трубы, которую тот держал перед собой с помощью магии, хорошо различимой даже сквозь толстую линзу иллюминатора. Голос его был необычно молод для тех, кто обычно околачивался неподалеку от никогда не болевшей принцессы, и мою голову царапнуло какое–то невнятное подозрение, какая–то не до конца оформившаяся мысль о том, что возможно, за все это время произошло нечто большее, чем наше заключение в этом особняке.

Хорошая прополка дворцовых служб, например, о чем я не так давно настаивала в разговоре со Скаем.

– «Если вы так считаете, профессор Голденблад. Здесь вы специалист, поэтому мы полностью доверяем вам в этом вопросе».

– «Вы опять смеетесь надо мною, принцесса» – укоризненно сообщил жеребец. Его голос… Почему–то он вызывал испугавшее даже меня ощущение бешенства, граничащее с непреодолимым желанием впиться зубами и копытами в его плоть чтобы трясти, трясти, трясти до тех пор, пока не хлынет кровь из прокушенного горла, и захрустят сломавшиеся шейные позвонки. Оно лишь притихло, но не исчезло даже когда меня коснулось большое маховое перо, игриво почесав между ушами – «Я понимаю, что мои привычки лектора многие называют занудством, но именно погружение в мельчайшие подробности и внимание к деталям позволило нам начать разматывать этот загадочный клубок».

– «И вновь вы абсолютно правы, дорогой Голденблад. Именно поэтому я так уверена в том, что мы с вами полностью понимаем всю глубину установившегося между нами доверия».

– «Да, Ваше Высочество. Вы абсолютно правы» – не знаю, на что это был намек, но это явно был намек, раз даже такая тупая кобылка как я услышала его в абсолютно доброжелательном тоне принцессы. Неудивительно, что после этих слов незнакомый мне собеседник отошел от иллюминатора, чтобы посовещаться о чем–то со своими помощниками, чтобы, отослав их куда–то, вновь вернуться к окну – «Но я считаю себя обязанным напомнить Вам о том, что…».

– «За–ну–да–а!» – уже тихо, но с той же легкой усмешкой, прошептали монаршие уста.

– «О, эти лекари и их манеры!» – посетовала Луна. Прижимаясь щекой к ее груди, я слышала, как внутри что–то булькало и свистело, издавая столь разнообразные звуки, что они наверняка привлекли бы внимание даже самого уставшего от жизни и работы пульмонолога на свете – «Скажи же мне, сестра – и давно?..».

– «Я узнала, что это событие ей представлялось в виде торжественной и пышной церемонии во дворце. Наверняка с большим праздником, пуншем и тортом» – столь несерьезным, игривым тоном пожаловалась Луне принцесса, что даже мне стало понятно, какую же цель она избрала для своих благородных насмешек вместо бормочущего за окошком врача, похожего на увлеченного токованием тетерева – «А не в отеле среднего пошиба, с номерами за две сотни бит».

– «Ах, вот значит, как… Что ж, сие должно быть устроено всенепременно, и праздник сей останется за мной!».

– «Между прочим, кое–кто тут несколько занят, проводя аускультацию пациента!» – попыталась возмутиться я, пытаясь поплотнее прижать ухо к вздымавшейся и опадавшей груди, изо всех сил не обращая внимания на сжимавшие меня благородные бока. Один из которых, между прочим, показался донельзя округлившимся даже на мой невзыскательный взгляд, о чем я непременно собиралась сообщить его владелице, пусть это и было бы моим последним прижизненным деянием на земле – «А разговоры, Ваши Высочества, этому нисколько не помогают!».

– «И платьице – самое милое, с оборочками и турнюром» – кажется, мое бурчание попросту проигнорировали, хотя чем дальше, тем больше мне не нравилось то, что я слышала в скрытой от глаз глубине, на которой сосредоточилась, закрыв глаза и полностью отдавшись слуху.

– «Наряду положено быть элегантным и строгим, символизируя твердость характера, силу воли и остроту ума – те добродетели, что ей развить потребно!».

– «А еще диадемку. Блестящую. Как ты думаешь, золото или серебро?».

– «Серебро. И яхонты, иль лалы».

– «Согласна. Пусть будут рубины. Твой вкус, как всегда, безупречен, сестра».

– «Прекратите! Вы что, не понимаете, что вы в опасности рядом со мной?!» – не выдержав, завопила я, вскакивая с постели и становясь перед ней, неосознанно копируя позу рассерженного кентуриона. Не хватало только крыльев, сердито упертых в бока – «Вы все в огромной опасности, понимаете?! Эти психи, эти фанатики – они напали на Луну, они поймали меня, чтобы… Да не знаю, нахрена им понадобилась именно я, но теперь, я уверена, они примутся за тебя, или Твайлайт!».

– «Что же опаснее – известная угроза, сколь грозною она бы ни была, или неведомое, что устрашит любого, и чей удар нельзя предугадать?» – велеречиво поинтересовалась Принцесса Ночи, но снова закашлялась и несколько смущенно покосилась на старшую сестру, чьи губы дрогнули в короткой, покровительственной и чуточку грустной усмешке – «Племянница сестры моей узнала об угрозе. Империя вновь скрыта ото всех. Ни дух, ни магия, ни что–либо иное не в силах тот барьер преодолеть».

Судя по голосу, выделившему довольно бессодержательный, но вполне официальный титул одной из четырех принцесс Королевского Дома, не говоря уже об ироничной усмешке, зеркально отразившейся на губах благородного, тонкого рта, «случайно» пропущенный мною аликорн не остался без внимания остальных его соплеменников.

Или соплеменниц? Я все еще не представляла, как правильно называть этих сказочных существ.

– «Твайлайт в безопасности? Это… это хорошо» – я обессилено присела, ощущая, как трудно далась мне эта вспышка, отправившая меня с кровати на пол. Ноги дрожали, а зрение затуманивалось, словно кто–то закапал мне в каждый глаз проклятый розовый антисептик, который так любили использовать наши потомки – «Остались лишь вы. Нельзя, нельзя чтобы они до вас добрались!».

– «А разве нет?».

– «Хорошо, они все–таки добрались до Луны» – что ж, это был заслуженный удар, и я приняла его едва ли не с благодарностью, ощущая, как сама собою опускается моя голова. Похоже, этот мир, при всем своем нежелании меня принимать, все же накладывал на меня свой отпечаток, и тело запоминало и принимало те позы и жесты, которыми пользовались окружавшие меня пони – «Простите меня, если сможете. Я не успела».

– «Чудовищная в своей нелепости и наглости попытка!» – отрезала Луна, несмотря на слабый голос, негодующе сверкнув глазами в полумраке покоев – «Но странный газ? Такое видим Мы впервые».

– «Действительно, чудовищная. Но эффективная. Едва не закончившаяся успехом» – задумчиво проговорила Селестия – «Впервые за много сотен лет я не знаю, чего ожидать. Яд? Кинжал в сердце? Стилет в печень? Мир меняется, Лу. Я поняла это когда разорвался тот магический заряд лунной пыли, едва не стоивший жизни Дэрпи Хувз. Чего же ожидать нам теперь?».

– «Крушения повозки. Падения лифта» – обе принцессы, не сговариваясь, повернулись ко мне, заставив вздрогнуть, и вновь уронить взгляд на собственные копыта – «Или бомб. Особенно бомб».

– «Бомб?».

– «Заряд из пороха и поражающих элементов в виде гаек, шариков или гвоздей. Ба–бах – и куча разорванных в клочья и нафаршированных металлом жертв. Взорвать ее может любой. Можно заложить такую бомбу в каком–нибудь популярном месте, и в нужный момент взорвать в толпе. Или под повозкой принцессы. Или в толпе, под повозкой принцессы. Повторять до тех пор, пока общество не взвоет от ужаса. Пока государство не потратит все силы на борьбу с врагом внутренним. Пока не сместят правителей, неспособных защитить своих граждан. Пока тот, кому это выгодно, не разрушит общество и страну изнутри».

– «Недопустимо!» – попыталась протрубить Луна но, захрипев, закашлялась, отхаркнув на платок розовую мокроту, похожую на густую, розовую слизь. Клянусь, эта гадость еще шевелилась, прежде чем растечься по ткани, отправившейся в новый сосуд у изголовья кровати. На этот звук за окошком замаячила чья–то голова, но убедившись в том, что все под контролем, убралась обратно – «Приложим Мы к тому все свои силы, но найдем, и покараем воров!».

От этого древнего слова, которое однажды использовала и я сама, по моей спине пробежал холодок. Будто темным застенком и скорой расправой пахнуло из тех далеких времен, когда им называли не хищение, сиречь татьбу, но действия супротив повелителя, готового без раздумий вступиться за принадлежавшую ему власть. «Задавлю вор–ров!» – раздался злобный рык у меня в голове, когда воспоминания о днях темного безумия Севера вновь рванулись на поверхность, словно муть, всплывавшая со дна потревоженной садовой бадьи.

– «Слухи понемногу просачиваются в общество, Луна. Пока они приносят лишь беспокойство и тщательно подавляемый страх, но я уверена, что вскоре станет известно о том, что именно произошло в далекой Обители, и после этого пони искренне посочувствуют тебе, сестра» – принцесса ласково провела копытом по магическим волосам сестры, почти утратившим свой волшебный блеск и прозрачность, превратившись в короткие, тяжелые пряди, спутанной копной разметавшиеся по подушке – «Злодеям будет нелегко укрыться в Эквестрии, и это заставит их вылезти из своего логова, ища убежища за пределами нашей страны».

– «На Севере тоже. То есть, в Лесной Стране» – поддакнула я, тут же смутившись от обратившихся ко мне взглядов – «Ну, я имею в виду, что… Я думаю, что Иллюстра тоже может сказать свое слово, и тогда этих гадов будет искать каждый бург и повет».

– «Иллюстра?».

– «Да просто… Просто одна местная пони, которая имеет определенный вес в глазах аборигенов» – натянуто проблеяла я, нарочито незаинтересованным видом пытаясь увести разговор от столь скользкой темы, как не совсем трезвые и не совсем адекватные похождения одной пятнистой пегаски по северным землям, длившиеся целый год – «Уверена, она сможет с ними договориться».

– «Действительно? И они послушаются эту загадочную пони?» – с легкой иронией осведомилась белая принцесса.

– «Конечно! Пусть только попробуют у меня что–нибудь вякнуть!» – забывшись, я беззаботно отмахнулась копытом, мыслями переносясь далеко–далеко, на северо–восток от Кантерлота, в холодные, мрачные леса и холмы этой древней страны, вечно бывшей камнем преткновения между народами грифонов и пони – «Просто объявим награду за головы и прикрученные к ним части тел всех, кто был в этом замешан, и будем ждать результатов – даже если местные вшивари никого и не поймают, то нервы изрядно потреплют и вообще, отрежут дорогу на север, в случае чего. В первый раз, что ли?».

Услышав сдвоенный ехидный смешок, я отвлеклась от воспоминаний о тех бурных днях, что я провела в этой холодной, негостеприимной стране, и с подозрением прищурилась на усмехавшихся чему–то диархов, экстренно пытаясь понять, не наговорила ли я чего лишнего. Как назло, мысли витали где–то далеко, раз за разом возвращаясь к недавним событиям, к битвам с грифонами и Голодной Тьмой, так что в этом начинании я нисколько не преуспела и, на всякий случай, решила обидеться, сердито поглядев на развлекающихся за мой счет рогокрылых тиранш и сатрапов.

– «Ну что же, мне кажется, что нам нужно благодарить судьбу и стихии за то, что на нашей стороне могут выступить столь влиятельные в определенных кругах существа…» – мягко произнесла Селестия. Вопреки произнесенным самым дружелюбным словам, за которыми даже самый предвзятый слушатель не распознал бы ничего, кроме искреннего одобрения, большое, чуть розоватое копыто огладило меня по голове… и мягко поиграло с моей нижней губой, как оказалось, обиженно выпяченной вперед – «Что ж, эту мысль мы обдумаем и, наверное, даже претворим в жизнь, вместе с другими мерами. Верно?».

– «Я сейчас же напишу об этом… той пони» – я понадеялась, что крохотная заминка ускользнет от внимания переглядывавшихся о чем–то своем аликорнов.

– «Обязательно напишешь. Но потом» – осадила меня Селестия – «Тебя же я попрошу об иного рода услуге».

– «Готова на все!».

– «Вот так сразу?» – кажется, Ее Белоснежное Тиранское Высочество вновь решило поерничать, мгновенно осекшись, когда вновь ставшие лавандовыми глаза скользнули по моей груди, укрытой плотной повязкой с подозрительными багровыми разводами, проступавшими сквозь белую ткань – «Что ж, возможно. Но сейчас я хотела бы попросить тебя о другом. Например, о том, чтобы ты принимала назначенные тебе облатки и порошки».

– «Но ведь я уже…».

– «Новые облатки и порошки» – не грянул гром, не полыхнула молния. Просто рядом со мной оказалась пузатенькая бутылочка с узким горлом, в которое могла пролезть разве что небольшая таблетка. Подозрительно приятный, темно–красный цвет дутого стекла и округлые формы бутылки, так и просившиеся в копыто, казалось, были специально созданы для того, чтобы привлечь мое внимание и без интригующей этикетки, снабженной, для вящей ясности, значком в виде поньского черепа и скрещенных берцовых костей – «Необходимо принимать их ежедневно, пока я не разрешу их отменить».

– «Но почему…».

– «Потому что ты дала мне обещание не принимать назначенные тебе психиатром лекарства, Скраппи. И ты стойко выдержала это испытание, не нарушив его» – большое крыло осторожно погладило меня по макушке, между ушами, заставив почувствовать себя глупым кроликом, не замечающим подползающего удава – «И поскольку я ощущаю ответственность за это решение, то приняла решение лично попросить тебя изменить своему обещанию, и начать принимать назначенное лекарство».

– «Но…».

– «И нет, это предостережение не для тебя. Оно для других» – в очередной раз отвечая на еще не заданный мною вопрос, успокаивающе покивала принцесса. Мимо ее внимания явно не прошло мое подрагивающее от возмущения копыто, настойчиво тыкавшее в грозный пиратский знак, занимавший большую часть этикетки – «Ты же знаешь, какими любопытными бывают наши маленькие подданные…».

Большое маховое перо, в очередной раз почесавшее у меня между ушей, явно намекало на то, что одно из таких любопытных существ находится где–то неподалеку. Быть может, даже сидит перед ней.

– «А…».

– «Оно необходимо – вот и все, что пока могу я сказать. Скажи, Скраппи – ты мне веришь? Ты мне доверяешь?».

– «Как самой себе!» – отбросив в сторону бутылочку, истово выдохнула я, где–то глубоко внутри еще лелея слабенькую надежду, что эта штуковина закатиться куда–нибудь под кровать, где о ней очень быстро забудут, и никогда–никогда не найдут.

– «Тогда ты поймешь» – через силу улыбнулась принцесса. Ее силуэт отпечатался у меня в глазах темной фигурой на фоне залитого золотом солнца окна. Расправивший крылья, с горящим золотом рогом, он запомнился мне воплощением величия и загадки, даже без этой красной пузатой бутылки, неведомым образом оказавшейся прямо возле меня. Ни состава, ни дозировки – лишь нацарапанная чьим–то копытом скособочившаяся надпись «бета–Прекогназин», легкий мятный запах загадочного содержимого, да грозно выглядевшая метка–череп. Вот и все – понимай, как хочешь, для чего это, кем сделано, и зачем мне вообще это принимать – «И пообещаешь мне делать это регулярно, два раза в день. Вот и все».

– «И что…».

– «Вот об этом ты и расскажешь» – лукаво ухмыльнулось Ее Коварное Высочество, заставив меня с подозрением прищуриться на эту манипуляторшу, ведущую себя так, словно та пыталась скормить невкусную таблетку капризному жеребенку – «Каждый вечер, самым подробнейшим образом, заполняя дневник самоконтроля».

– «Но…».

– «Поверь мне, времени у тебя будет предостаточно» – а вот эта фраза не понравилась мне больше всего, но я тактично промолчала, не желая и дальше погружаться в детали того, что принцессы называли моим «обучением», нутром ощущая приближение очередного очень полезного, по их мнению, и невыносимо унылого по моему, занятия. Хорошо еще, что они до сих пор не вспоминали о том, сколько «настоящей» Скраппи Раг было биологических лет, и не заставили в школу или колледж ходить! Хотя я нутром своим чуяла, что до этого было недалеко – «Ну же, моя дорогая, не куксись. Обещаю, это будет совершенно не больно».

– «Аааагааа…».

– «Я продегустировала их сама» – уставившись в приблизившиеся вплотную большие, фиалковые глаза, я изо всех сил постаралась задавить, уничтожить внутри себя мысль о том, что их обладательница, наверное, могла бы и любым из известных ядов закусывать без особых проблем для здоровья. По крайней мере, так считал королевский лейб–медик, не говоря уже о врагах, чей разговор я когда–то подслушала в библиотеке Грифуса – «Но кажется, эта мысль не находит у тебя понимания, не так ли?».

– «Это что–то психотропное?» – сердце гулко застучало при мысли о том, что все это совсем неспроста. Что простые таблетки мне могли бы и просто назначить, а то и попросту подмешать среди десятков других, которые я съела за все это время. Что даже странный запах облаток, скрывавшихся внутри баночки с узким горлом не заставил бы меня насторожиться, окажись они среди других назначенных мне лекарств.

«Значит, я бы сразу прекратила их принимать, когда почувствовала действие нового препарата. Иначе для чего она сама, лично об этом со мной говорит?».

– «Снотворное? Или успокаивающее?» – с неожиданно громким звуком облизав пересохшие вдруг губы, тихо спросила я, не в силах расстаться с пришедшей в голову мыслью – «Что… Что–то воздействующее на разум?».

– «Я вижу, что тебя терзают невысказанные опасения» – спокойно откликнулась принцесса, хотя я заметила быстрый взгляд, который она бросила на свою сестру. Или это мне лишь показалось – «Не бойся открыться нам, Скраппи. Почему ты боишься каких–то таблеток, хотя всего лишь полгода назад, без малейших сомнений, сыпала в себя целые горсти пилюль?».

– «Потому что я не знаю, что произойдет, если снова стану… Стану такой!» – вскочив, я попятилась, пытаясь совладать с задрожавшими вдруг губами, сквозь которые, через силу, прорывались ставшие вдруг невнятными, раздробленными, лихорадочные слова – «Я хотела предупредить вас! Я просила врачей, чтобы они сказали! Со мной что–то не так! Что они хотели вложить что–то в мою голову! Может быть, даже вложили! Они хотели заставить меня пойти против вас, затем просто лишить всякой надежды, а затем, для чего–то, вообще убить! Я так и не поняла – нахрена, да и не старалась понять этих психов! Но они абсолютно точно хотели, чтобы я возненавидела вас!».

Слово было сказано.

– «И почему же ты не делаешь этого?» – очень ровно поинтересовалась у меня Селестия, по голосу которой нельзя было понять, что же именно она имела в виду. Обычно холодная и непроницаемая с виду, Луна с каким–то новым и очень странным интересом смотрела на меня, не прерывая сестру, хотя я видела, как дрогнули точеные черные губы, вторя взмахнувшим ресницам широко распахнувшихся глаз.

– «Потому что… Потому что вы…» – лишь спустя какое–то время я поняла, что слова полились из меня бурной рекой. Я рассказывала про все – что видела и что мне пригрезилось, что пережила и что пытались мне показать в ужасных видениях. Едва не откусывая непокорный язык, описала ужасную сцену совета, от которой мне и самой стало трудно дышать, когда я увидела ужас и отвращение, проскользнувшие по мордам принцесс. Едва заметно, подобно легкому ветерку – но я их увидела и запомнила, навсегда сохранив в себе то ощущение ненависти к самой себе за то, что заставляла их выслушивать это, представлять себе то, что было противно самой их сути. Как смогла, описала увиденных ведьм и одежду, скрывавшую Маску, походя отмечая краем сознания, какими невыразительными стали вдруг морды диархов, словно те решили нацепить свои собственные маски на возлежавшие в кровати тела. Замерев и не двигаясь, они внимали мне, и я скорее отгрызла бы себе свой глупый язык, чем потревожила бы эти могучие разумы, впитывавшие, осмысливавшие и сравнивавшие с чем–то мой безыскусный рассказ, улавливая малейшие нестыковки, оттенки мыслей и кажущиеся незначимыми детали, вроде странного костяного кинжала, упоминание о котором заставили на миг полыхнуть их глаза.

– «Потому что вы те, кто меня создал. Вы те, кому я обязана своей жизнью, всем своим существованием. Своей душой! О чем вообще думали эти твари – они что, и в самом деле полагали, что покажут мне сверхреалистичные мультики и видения, накурив каким–то говном, после чего я сама, добровольно, с песнями blyad и плясками, побегу резать вас медным ножом?!».

– «Кое–кому потребно было б меньшее» – дернула щекой младшая принцесса, чей проницательный взгляд не отрывался от моих мокрых глаз, один из которых вновь заходился в пароксизме нервного тика.

– «Они добились лишь одного – чтобы я возненавидела их!» – отрезала я. Во время этого разговора, всей этой исповеди Селестия странно молчала, но я заметила острый взгляд аликорна, брошенный ею на круглое окно и фигуру за ним. Острый, как солнечный луч, зацепившийся о жало готового к бою копья – «Я должна их разыскать, пусть и без крыльев. Разыскать – и уничтожить! Навеки!».

Эхо этого негромкого, но свирепого выдоха отразилось от металлических стен и пропало, исчезнув в тяжелых занавесях балдахина королевского ложа.

– «А… нас?» – как–то робко вдруг поинтересовалась солнечная принцесса. Казалось, все что я говорила все это время, в чем исповедовалась, было принято ей во внимание, но… Но в этот миг ее гораздо сильнее волновало что–то другое. Что–то, затмившее даже угрозу собственной жизни – «Простишь ли ты нас за то, что было сделано без твоего ведома и согласия? А если нет, то кем мы будем после этого для тебя?».

– «Я уже давно простила вас за все. Да и не за что было прощать» – постаравшись успокоиться, я постаралась дышать глубоко, ощущая, как высыхают на щеках мутные слезы, погружавшие комнату вокруг меня в розоватую дымку, похожую на свет заходящего зимнего солнца. Сделав шаг, и другой, и третий я согнулась, уткнувшись лбом в копыта задних ног присевших на кровати прекрасных созданий, чьи взгляды скрестились у меня на спине – «Это я прошу простить меня за то, что я отвергла ваш дар, вашу силу, которой вы поделились со мной. Простите меня, если сможете, что так и не смогла стать вам той, кого вы так жаждали встретить. За то, что не могла вас назвать так, как следовало называть…».

Принцессы молчали, но почему–то казалось, что они улыбаются где–то там, надо мной.

«Своими мамами» – наконец, смогла я мысленно произнести это жгущее меня слово.

Казалось, слово обрело плоть и форму, выскользнув у меня из головы, и пропало, растаяв в спертом воздухе герметично запечатанного отсека. Оно впиталось в пол, в потолок, проникло в краску, камень и сталь стен. Оно растворилось в самом воздухе – и почему у меня возникло это странное ощущение, что вдруг стало легче дышать? Тяжелые крылья подхватили меня, поставив на украшенную гирляндами разноцветных флаконов кровать, в которую я уткнулась, не в силах поднять взор на сидевших напротив меня аликорнов, а маховые перья приподняли подбородок, заставив встретиться глазами с теми, кого я сама боялась теперь потерять. Больше, чем кого бы то ни было в этом мире, и эта мысль заставила меня замереть, не в силах осмыслить что–то огромное, необъятное, частью чего я в тот миг становилась. Казалось, это мгновение будет длиться поистине вечно, и я растворюсь в бесконечности лавандовых и ультрамариновых глаз, но… Как всегда, жизнь найдет, как и когда устроить мне пакость, поэтому все величие растянувшегося до бесконечности мига было грубо нарушено взволнованным голосом, от которого мои зубы опять ощутили, что вновь готовы перекусить не самого маленького диаметра лом.

– «Ваши Высочества, не волнуйтесь и оставайтесь на месте! Мы идем!».

– «В этом нет необходимости» – услышав шорох завертевшегося штурвального колеса на двери, принцесса резко дернула ушами, заставив замереть выползавшие из пазов замки.

– «Простите, но нас насторожило то, что вы очень долго молчали и не двигались, глядя на эту пегаску» – озабоченно проговорил профессор, заглядывая в окошко, отчего моя злость отчего–то усилилась, когда я ощутила себя насекомым, которое разглядывают в микроскоп – «Поскольку сидящая напротив вас пациентка продемонстрировала абсолютно идентичную симптоматику, я вынужден констатировать отсутствие элемента случайности или ошибки в данном эпизоде. Скажите, вы не ощущаете кратковременного провала в памяти или ощущение изменившегося течения времени?».

– «Я сообщу вам, если замечу подобные изменения» – благожелательно кивнула принцесса, вновь бросая быстрый взгляд на окно – «Благодарю вас, профессор Голденблад. Продолжайте вести наблюдения. Мы все надеемся на вас».

От такого шикарного отбрыка мой хвост, сам собой, в восторге заерзал по одеялу.

– «Спасибо, Скраппи. За то, что поделилась с нами своими подозрениями» – обратилась ко мне белоснежная принцесса, как мне показалось, тщательно подбирая при этом слова – «Поверь, это очень важное признание и знай, что мы доверяем твоим суждениям так, как доверяем немногим. Поверь же и ты в то, что можешь доверять нам во всем. Понимаешь?».

– «Д–да…».

– «И именно поэтому я прошу тебя больше нас так не пугать» – не знаю, что именно она хотела сказать этим набором маленьких клише, которые тысячелетняя правительница разноцветного народца наверняка выдавала уже не задумываясь, как не задумываемся мы о том, как дышать – «И именно поэтому я ожидаю от тебя понимания, что вам с Луной придется еще какое–то время провести в этом месте. Надеюсь, это понятно?».

– «Д–да, но…».

– «Вот и хорошо. Пойдем же, я тебя провожу».

– «У меня тоже есть одна просьба» – поколебавшись, Луна решительно подняла голову и воинственно выпятив подбородок, вдруг, перебарывая себя, заявила – «Я тоже желаю узнать, где находится эта комната в отеле – та, что стоит всего две сотни бит!».

* * *

Что ж, все прошло лучше, чем я могла бы надеяться. Луна была жива и в относительном здравии. Селестия была… Селестией, и снова напустила туману, причем непонятно, для меня или для всех, кто за нами наблюдал. Поэтому услышав столь неприкрытый намек поскорее свалить в палату и не показывать оттуда свой любопытный бежевый нос, я поспешила откланяться и нога за ногу побрела себе восвояси, отчего–то ощущая нарастающую слабость во всем измученном теле. Впрочем, после обнаружившихся у меня внутри запасов этого розового канцерогена, удивляться этому вряд ли стоило. Быть может, это был тот самый розовый газ, связавшийся с белками плазмы, и превратившийся в менее агрессивное вещество? Кто знает… И кто знает, отчего такие умные мысли вдруг пришли в мою голову… В общем, посовещавшись с самой собой, я решила, что лучше уж бескрылый пегас на ногах, чем с уткой под кроватью, поэтому даже не собиралась сетовать на судьбу. Я была жива, пусть и обделалась легким испугом, а крылья… Что ж, Черри и другие пегасы, прошедшие несколько войн, как–то жили без них – значит, смогу прожить и я. Вот только посмотрев на широкую лестницу госпиталя, я впервые решила не торопиться и постоять – после того, как я самым позорнейшим образом вывернулась и ввернулась обратно на глазах у принцесс, я не была уверена в том, что смогу самостоятельно добраться до своей палаты. Не в разумные сроки. И это грозило нешуточным увеличением срока моего заточения, чего допустить я никак не могла, поэтому решила попросту постоять опершись о перила и делая вид, что разглядываю здоровенную люстру из множества световых кристаллов, свисавшую между окружавшими ее лестничными пролетами с третьего по первый этаж. Впрочем, у судьбы в тот день были на меня другие планы, и спустя миг я уже лежала поперек широкой спины, уткнувшись носом в белые перья поддерживавшего меня крыла. Не зная, как мне вести себя я замерла, и лишь почувствовав под собой мягкое движение сильных мышц большого, удивительного существа, робко завозилась на покачивавшейся подо мной спине аликорна, осторожно обхватывая его шею, чтобы не сверзиться с верхотуры, от которой вдруг закружилась голова.

И вместе с тем, почему–то это было дискордовски приятно, лежать вот так, словно маленький жеребенок, удобно устроившийся на спине своей…

«Нет. Помни и знай свое место. Ты не имеешь права даже на эту мысль».

– «Приятно видеть, что ты улыбаешься, Скраппи» – принцесса не торопилась, и элегантно переставляя точеные ноги, медленно поднималась по лестнице, словно погрузившись в какие–то мысли. Ее радужная грива струилась на невидимом глазу ветру, и лишь прикасаясь ко мне, теряла часть своей волшебной силы, тяжелыми прядями опускаясь мне на нос и лоб – «Даже если бы я не видела этого в отражениях на окнах, я думаю, что почувствовала бы это – так давно я не видела твоей улыбающейся мордочки».

– «Я… подумала о том, что вы с Луной… Вы так привязаны друг к другу. Это так здорово, что я сама чувствую… Что я живу не напрасно. Понимаешь?» – я резко понизила голос, когда поняла, что слишком опрометчиво решила поддержать этот разговор так, как просила принцесса, но только когда мы оказывались наедине. К счастью, спускавшийся по лестнице доктор был чем–то занят, и даже не заметил идущую навстречу повелительницу рода пони, уткнувшись носом в какие–то бумаги, летевшие перед ним в облачке магии.

– «Понимаю. Но знаешь, я должна признаться тебе, что это не всегда так. Я думаю, время возвращения уже прошло, минул тот миг, когда мы относились друг к другу как к вазам из самого хрупкого хрусталя, боясь ненароком, хоть словом, хоть делом, хоть мыслью какой обидеть того, кого боимся потерять навсегда. Теперь мы иногда спорим, отстаиваем свою точку зрения, а совсем недавно мы даже немного поссорились с Лу. Причина была пустяковой, но как это часто бывает, самый маленький пустяк может стать причиной большой размолвки, словно соринка, упавшая на камень, стоящий на вершине горы».

– «Ох… Я попробую с нею поговорить!».

– «И для чего же?».

– «Чтобы вас помирить, конечно же!» – удивилась я, лишь спустя пару вздохов вдруг понимая, до чего это глупо звучит – «Ох, прости. Случайно твайлайтспаркнула, не подумав».

– «Твайлайт… Что, прости?» – остановилась от неожиданности принцесса.

– «Ну, твайлайтспаркнула. Ляпнула куда–то магией дружбы, даже не подумав, а нужна ли она там вообще».

Негромкий, но искренний смех аликорна был мне наградой, от которой вдруг полегчало на сердце.

– «В самом деле, не нужно ничего исправлять. Особенно того, что исправления вовсе не требует» – отсмеявшись, Ее Высочество вновь двинулась по ступеням, каждую из них отмеряя, словно секунды. Казалось, она совсем не торопилась, а наоборот, оттягивала тот миг, когда наш путь закончится у дверей провонявшей мною палаты – «То, что это произошло, говорит о том, что наши отношения наконец–то налаживаются. Что мы можем говорить друг с другом свободно, не просто высказывая свои мысли, но и отстаивая свою точку зрения. Взаимоотношения аликорнов очень сложны, и мне кажется, ты уже должна начать понимать, что наш вид – это нечто большее, чем просто пони с крыльями и рогом».

– «Да, ты это уже говорила» – и не раз, между прочим, за последний год. Но я благоразумно решила не озвучивать эту мысль. Принцесса вновь намекала на что–то, снова забыв о том, что она говорит не с самой умной пегаской, отчаянно не понимающей любых намёкиваний – разве что выражаемых с помощью разных острых штуковин, время от времени упирающихся в ее бежевый нос. Да и тогда тоже не всегда понимаемых, судя по шрамам, оставшимся на измученном теле – «Спасибо, что дала мне возможность узнать вас так, как никому другому. Мне не удалось позаботиться о всех пони, как я себе обещала, но я хочу попытаться позаботиться хотя бы о вас. Если вы позволите, конечно».

Возможно, я ляпнула что–то не то, заставив везущего меня на себе аликорна на миг сбиться с шага, и удивленно покоситься на меня, отчего моя задница тотчас же судорожно сжалась в кулачок. Впрочем, за этим загадочным взглядом снова последовала короткая улыбка каким–то своим, скрытым от остальных мыслям, и до палаты мы добрались в молчании, которое, впрочем, не показалось гнетущим. Каждая из нас задумалась о чем–то своем, поэтому лишь оказавшись под одеялом я поняла, что совершенно проигнорировала охреневшие морды медсестер и врачей, увидевших эдакое попрание Высочайшего достоинства.

– «Поправляйся, Скраппи» – заботливо подоткнув одеяло, принцесса взъерошила мою лохматую гриву, безжалостно укороченную ножницами врачей до почти уставного бобрика, лохматившегося между ушей – «Поправляйся, и помни, что впереди нас ждет много дел и уроков, которые нам предстоит выучить. Мне – и тебе».

– «Да. Конечно. Буду стараться» – четко отрапортовала я, кося глазами на морду врача, заинтересованно заглядывавшего в палату. Я уже не раз видела этого худого, седого жеребца, своей костистой, породистой мордой навевающего на меня воспоминания о рельефно очерченных лицах человеков времен покорения космоса, великих географических открытий и прочих свершений минувших веков. Те же жестко вылепленные черты, раздвоенный подбородок с ямочкой в центре, строго глядящие глаза, в углах которых притаились морщинки от смеха и долгих взглядов за горизонт. Все то, что потом было высмеяно бесхребетными потомками, кающимися за деяния «маскулинных» предков перед теми, кого эти предки за волосы вытаскивали из дерьма и грязи – «Таблетки, два раза в день. Вместе с остальными лекарствами. И дневник наблюдений вести».

– «Ты запомнила» – удовлетворенно сощурилась белоснежная кобылица, не обращая внимания на предостерегающие движения моих глаз и ушей, намекавших, что мы тут, вообще–то, не совсем одни – «Что ж, хорошо. Я вижу, что ты выучила один очень важный урок. Ты делаешь успехи, моя дорогая и, может быть, вскоре я смогу обрадовать твоей успеваемостью сестру. Ей будет приятно узнать об успехах ее… ученицы».

Что ж, похоже, моя пантомима была ей так же нужна, как прогноз погоды – опытному моряку, чей изломанный нос загодя чувствовал приближение бури. Убедившись, что я покорно закивала, едва ли не хлопая ушками–лопушками себя по щекам, она вновь коротко улыбнулась, и направилась к выходу, хотя мне что–то подсказывало, что путь ее лежал отнюдь не в кантерлотский дворец.

– «И еще одно, Скраппи» – подняв голову с подушки, я посмотрела на принцессу, на мгновение остановившуюся в проеме палатной двери – «Пожалуйста, имей в виду, что с этого самого момента, ты будешь передавать лично мне все свои замечательные дневники».

* * *

Конечно же, сразу выписаться из госпиталя мне не дали – не после того, как я вновь выворачивалась наизнанку и истекала кровавыми слезами на глазах того молодого врача. Или ученого. Или геолога. Или историка. Или… Да хрен разберет, кем был этот молодой единорог! В его кабинете я видела книги по истории, ботанике и геологии, не говоря уже о каких–то глиняных и деревянных табличках, валявшихся в беспорядке на длинных столах – он мог быть экспертом в любой области науки, но кажется, медицина не входила в перечень его достижений, и потому было странно, что принцессы привлекли к этой тайне его. А в том, что это была тайна, я уже нисколечко не сомневалась – покинув наконец этот гостеприимный, но надоевший мне до животного воя госпиталь, я не увидела ни одной демонстрации, ни толпы с выражением верноподданнических чувств и даже газеты, словно сговорившись, смаковали исключительно будущие Эквестрийские игры, отводя этому важному делу большую часть своего тиража. Остальные полосы были заняты важными новостями о всходах озимых, планами на будущий урожай, великосветскими сплетнями, объявлениями и некрологами. «Любящий отец», «примерная жена и многодетная мать», «смелый летун» и «матриарх известного клана» – даже этих грустных эпилогов чьих–то завершившихся жизней было немного, и уж наверняка среди них не было тех, кто восстал из небытия под ударом неизвестной магии, которая магией, по словам профессора, почти не была.

И ни полслова о нападении на одного из правящих диархов огромной страны, раскинувшейся на треть известного мне континента.

В общем, все было сложно, как сложно было и мне не лететь, а идти, обходя весенние лужи, то и дело поправляя широкую полосу ткани, которую я наскоро сообразила из захваченной в госпитале простыни. Словно в насмешку, мои изуродованные конечности то и дело топорщились, будто пытаясь выбраться на волю, буквально измучив меня жутким ощущением ткани, трущейся о голую кожу. Так что в казармы на Канатной я приплелась в совершенно растрепанных чувствах, попросту не зная, что мне и думать о произошедшем в этом особнячке, а тем более, как мне теперь дальше жить. Мое положение в жизни стало еще неустойчивее, на мой скромный взгляд, и если еще две недели назад я была готова тихо–мирно исчезнуть, то теперь, после того лихорадочного разговора со своими создательницами я уже и не знала, что думать. Я уже не знала, кем я была, кем меня хотели видеть принцессы, и почему–то мне все больше хотелось броситься во дворец, чтобы разыскать там Защитника или принца Блюблада – смотря по тому, в какой своей ипостаси он опять шатался по Кантерлоту вместо того, чтобы охранять правительниц четвероногого народа. Разыскать и узнать у него, как он жил, как нашел себя в жизни, когда оказался в положении брелка на связке ключей.

Несмотря на всю сумбурность произошедшего в то весеннее утро, я должна была признаться даже себе, что хотя бы немного, но успокоилась. Принцессы не пытались меня оттолкнуть, не пытались дистанцироваться, а их кажущаяся холодность была вызвана лишь тем, что мы, как бы странно это ни прозвучало, просто не знали, как нам теперь относиться друг к другу. Теперь – это когда мы смогли хотя бы немного приоткрыться. И пусть все это произошло крайне скомкано и не так, как описывают в красивых романах, живописуя семейное воссоединение какого–нибудь единорожьего клана, с обязательными интригами, встречами и расставаниями – я надеялась, что однажды все будет так, как написано в этих красивых книгах, и мы соберемся в какой–нибудь малой гостиной, и чинно рассевшись на креслах, поведаем друг другу о себе и своих жизнях, грамотно, по уму, вместе создавая (или воссоздавая) историю своей семьи. Признаюсь тебе только здесь, на этих страницах, что меня заинтересовали подобные сцены, сюжеты произведений наших четвероногих потомков, и не успела я оглянуться, как за месяцы, проведенные в госпитальных стенах, выделенный для меня шкафчик оказался по самые дверцы забит настоящими романами для кобыл самого мелодраматического толка, от которых еще полгода назад я шарахалась, как от огня. Поэтому, проходя в ворота наших казарм, я не только приветствовала легионеров и дежурного тессерария, но и придирчиво разглядывала морды всех встречных пони, ища на них признаки тщательно скрываемой ухмылки, которая обязательно должна была там появиться после того, как до вверенного мне когда–то контингента добрались слухи о том, в каком виде застала меня Блуми Нэттл, так не вовремя появившаяся у окна, когда я, возлежа на больничной кровати, до самых ушей закопалась в слащавый единорожий роман, да еще и посасывая презентованную мне каким–то врачом карамельку на палочке. Наверное, для полноты картины еще розового халатика с пушистыми накопытниками не хватало. Я еще никогда не видела готового лопнуть от смеха пегаса, с громким хохотом исчезавшего в раскинувшемся над городом небе, то и дело ударяясь о попадавшиеся на пути облака, но в тот день мое неведение было в полной мере удовлетворено, поэтому я старалась как можно быстрее преодолеть широкую площадь плаца, чтобы не радовать снующих туда и сюда легионеров видом своих неудержимо краснеющих щек.

Что ж, надеюсь, когда–нибудь все и в самом деле произойдет так, как описывается это в книгах. Как наверняка делают умные пони и пишут об этом затем, чтобы и остальные знали, как нужно поступать правильно, по уму. А пока… Пока это была какая–то вспышка – неяркая, похожая не на взрыв, но загудевший камин, оставившая после себя ощущение смущения, неловкости… И надежды. Да, именно это я видела в глазах этих дивных существ – надежду, которую смогла им подарить. И чем – просто тем, что я существую? Эта мысль добавляла нотку пряной горечи в этот невообразимый коктейль из чувств, горечи не по отношению к аликорнам – по отношению к самой себе. Что не смогла быть им опорой, поддержкой, пойдя по проклятому пути той, что была предком «настоящей» Скраппи Раг; той, чей голос звучал у меня в голове, соблазняя вновь вступить на ту гибельную дорогу, что закончилась в старых выработках под Озером Мира. Я отвергла этот путь, я отдала то, что мне подарили, потратив заемную силу на то, чтобы спасти жизнь той, что подарила жизнь мне. Равноценный обмен? Да нихрена подобного, Твайли! Пусть ты и будешь теперь получать мои вкривь и вкось исписанные листочки непосредственно из копыт твоей… наставницы, пока скажем так, но знай – это не равноценный обмен. Равноценным было принести меня в жертву не раз и не два, к чему я стремилась, чего подспудно желала, не признаваясь в том даже самой себе. Вот тогда бы я смогла хоть немного приблизиться к тому, чтобы хотя бы частично оплатить этот счет. Теперь мне предстояло найти свое место в жизни своей и тех дивных существ, что создали меня, мой разум и мое тело, вдохнув жизнь в голема, созданного из лоскутков. И страха – страха неисправимой ошибки, потери, страха навечно остаться одной. Этот страх… Я начала к нему привыкать, им была пронизана вся моя жизнь, но пусть первым бросит в меня камень тот, кто посмеет сказать, что я возроптала на своих создательниц, пусть даже их действия не всегда были понятны, а зачастую вызывали самую настоящую оторопь, снова переходящую в страх. Я уже имела возможность убедиться, что даже в гневе, карая, ваш вид оставался мудрее чем все, кого я могла бы вообразить, и пускай я иногда и мечтала о том, чтобы увидеть однажды Ее Баблгамное Высочество как курчонка, насаженного на вертел шипящего о чем–то Червя, но даже тогда я не могла не признать, что одно ее сказанное в гневе слово несло больше мудрости, чем все мои писки, которые я издавала за всю свою жизнь. Самоуничижение? Быть может. А может, просто понимание «своего места в жизни», как назвала это твоя приходящая нянька, поэтому я собиралась сделать все, чтобы заботиться о вас, став уже не забавной болонкой или смешным хомячком, а покорной служанкой, заботящейся о вас, оберегающей и зорко следящей за всем, что может причинить вам боль или вред. Да, вот так вот выспренно и сумбурно – но делай скидку на то, что вокруг царила весна, в моих венах бурлили какие–то новые, неизвестные мне препараты, а отсутствующие теперь крылья пребольно натирали кожу о самодельную попонку, поэтому ты простишь мне, надеюсь, некоторую бессвязность этой части записок, как простила я тех, чьи улыбающиеся рожи заставляли передергиваться шкурку у меня на животе. Нет, конечно же, они и в самом деле могли быть рады меня видеть, но… В общем, кто знает, о чем думали те, кто смотрел на жужжащую что–то Фисташку, забравшуюся на меня всеми четырьмя ногами, и мало что не прыгавшую у меня по голове. Солнечный свет и журчание ручейков разбудили эту жужелицу, заставив наконец–то проснуться и выползти с чердака, где она провела всю долгую зиму в обнимку со Скрипом в странного вида убежище из соломы и тряпок, похожем на большое, шарообразное гнездо. Еще больше я удивилась, когда узнала о том, что к созданию этого уютного гнездышка приложили копыто и легионеры, укрывшие грубую траву старыми одеялами и простынями, превратив грубый соломенный шар в какую–то праздничную пиньяту[10]. Уж не знаю, что сподвигло их на этот шаг, но заметила, как спокойно и даже покровительственно относятся эти грубые, сильные, вооруженные до зубов пони к жужжащему вокруг них перевертышу, то ли не видя истинной сути этого забавного и странного существа, то ли попросту наплевав на то, чем оно является на самом деле. Кто знает, вдруг на самом деле, они бы не стали относиться к Пистаччио по–другому, узри они настоящий облик топтавшегося у меня по спине перевертыша, счастливо жужжащего что–то на своем языке, подставляя карикатурно ухмыляющуюся морду лучам яркого, жаркого солнца, яркими искрами горевшему на изумрудах фасеточных глаз. Ухватив меня за шею, она принялась мне что–то втолковывать на своем непонятном перевертышевском языке, не обращая внимания на то, что уже волочилась за мной по земле, когда я, не снижая шага, двинулась в административный корпус, закатывая по дороге глаза при виде посмеивавшихся деканов, кентурионов и рядовых, провожавших глазами это убойное зрелище, и отцепилась только на втором этаже, узрев в конце коридора что–то крайне интересное для себя. Убедившись, что эта жужелица хотя бы немного освоилась и уже не пытается убежать, отправившись шататься по коридорам казарм, я поглядела вслед исчезнувшему в недрах казарм перевертышу, после чего… снова пошагала в свой кабинет. Если задуматься, это была еще одна примета чего–то нового, необычного, произошедшего или все еще происходящего со мной в эту зиму – чего–то, чему я пока еще не подобрала названия, но уже чувствовала всем своим существом. Похоже, эту перемену заметили и окружавшие меня пони, с интересом глядевшие на своего экс–Легата – не обрушивавшуюся в пикировании на нагретый солнцем плац, не грохотавшую копытами в стремительном беге по лестницам и этажам, а неторопливо цокавшую куда–то по своим экс–легатским делам, да при этом еще и – ужас какой! – с задумчивым выражением морды. Действительно, было отчего увериться в крушении столпов мироздания… В общем, даже наш тубицен проводил меня заинтересованным взглядом, но ни о чем не спросил, когда я, как всегда, приложилась копытом к старому, потрепанному штандарту Легиона, возле которого останавливалась, когда утром шла в свой кабинет.

Да, на этот раз копытом, а не крылом.

Нужно было что–то делать. На наших принцесс замахнулись, и не только замахнулись, но и ударили, пусть и попав на излете по одной, а не всем четырем. И нам обязательно следовало что–то по этому поводу предпринять, следовало к чему–то готовиться... Тогда почему я медленно вошла в кабинет и неторопливо присела возле стола, заваленного письмами и документами? Почему не летела на плац, не велела трубить общий сбор, не вызвала к себе всех, до кого могла дотянуться, чтобы поднять по тревоге войска, поведя их против неведомого? Против тех, кто поднял вероломно лапу или копыто на наших принцесс! Против...

«Против кого же именно?».

– «Найти!».

«Ну надо же, меня рады здесь слышать?» – без своей обычной язвительности эта древняя красотка явно смотрелась бы голой, поэтому я решила не обращать внимания на уже привычную колкость. Похоже, это не осталось незамеченным, и моя невидимая собеседница не стала развивать эту тему – «И что же вдруг случилось? Неужели кто–то украл твой любимый сладкий рулет?».

– «Ээээ... Что?».

«Это была такая популярная шутка» – терпеливо откликнулась та. Словно и не было месяцев разлуки, не было долгих зимних ночей, когда я вслушивалась в себя, пытаясь ощутить или хотя бы представить перед глазами образ древней фестралки, красивой и статной, с сияющими глазами и гривой непокорных, слегка кучерявых волос, которую не портила даже стальная нога, столь искусно приделанная к изящному телу, что казалась его продолжением или парадным элементом доспеха – «Недостойное даже упоминания, незначительное досадное происшествие, которое раздувают до катастрофы всезвездного масштаба, с обязательным привлечением стражи и всех, кто оказался неподалеку. От стражников оно и пошло».

– «Надо же. Никогда бы ни подумала. И я скучала по тебе. Ты же знаешь».

«Допустим. И почему тогда я не вижу бурных восторгов?».

– «Не знаю. После этого покушения я вообще чувствую себя какой–то пришибленной» – вздохнув, я откинулась на стену, в который раз пожалев о том, что не успела повесить на нее что–то более подходящее, чем старый коврик – к примеру, какой–нибудь героический гобелен. Пусть даже самый потасканный, как и все, что находилось в моем кабинете – «Нет обычной живости, бодрости, и даже не хочется вскочить, и кого–нибудь шарахнуть о стену. Прикинь?».

«Покушение? Рассказывай!» – насторожившись, приказала мне Найтингейл. Думаешь, я начала говниться или отбрехиваться, как раньше, Твайлайт? Нет, я лишь вздохнула и глядя в окно, начала свой рассказ, вновь ощущая себя Шахеризадой, удлинняющей простыми словами отведенные для жизни часы. Что–то внутри меня изменилось, перегорело, сплавилось воедино, и из этой булькающей субстанции, рисовавшейся перед моими глазами комком расплавленной плоти, появилось на свет что–то новое, чего я доселе не знала, и уж тем более не знала, как себя с этим вести. Если попробовать описать это чувство, то я бы сравнила его... Сравнила с чем–то свободы. Да, именно так – свободы, когда пленник, томившийся некогда то в одной камере, то другой и знавший лишь зарешеченные клетушки да коридор между ними, вдруг выходит в распахнувшиеся двери и щурясь слезящимися глазами, глядит на дорогу, вьющуюся среди бескрайних полей, над которыми раскинулось бесконечное небо. Стоит – и не знает, что ему делать с этой свободой. Как поступить, куда направить копыта? Нет паники или тревоги – лишь легкое недоумение и спокойствие, бескрайнее, как океан, приправленное нарастающим желанием вернуться обратно, в ставший уже привычным полумрак из камер и коридора.

Но почему–то я чувствовала себя потерянной, готовой раствориться в этом океане... А еще – я чувствовала какую–то непонятную легкость в голове, протянувшуюся по всему позвоночнику от хвоста, до прикрытого куцей челкой лба.

«Я не знаю, что это такое. Честно» – признался голос древней фестралки. Мне показалось, что последнее слово она добавила специально для меня, будто всерьез опасаясь, что я ей не поверю. – «Победить аликорна непросто. Слишком много в них первобытной мощи, огня, да и повадками своими они напоминают драконов. Сразить их было под силу немногим, но я никогда не слышала, чтобы для этого использовали столь жуткое колдовство».

– «Я даже не представляю, как можно вообще сразить их в каком–нибудь «честном» поединке» – буркнула я. В кабинете было душно и мне пришлось встать, чтобы открыть окно и решетку на нем, впуская в комнату влажный, еще прохладный воздух весны, принесший с собой запах свежей краски, мокрого камня и набухающих почек. Где–то внизу, под окном, послышались грохот и сдавленные проклятья, впрочем, слишком быстро затихшие для того, чтобы я обратила на это больше внимания. Подобное было в порядке вещей в любом расположении Легиона – «Да и вообще, кому пришла в голову подобная мысль?».

«Расскажи это Той, Что Жаждет. Я думаю, она по достоинству оценит эту замечательную мысль» – облила меня невидимая собеседница своей обычной ехидцей – «А ты ведь даже не поняла, что случилось, не так ли?».

– «Целились по ним, попали по мне. Это один из вариантов» – остановившись возле стены, я протянула копыто к грифоньему полуторнику, терпеливо дожидавшемуся меня в кабинете. Как мне будет теперь обращаться с этим чудовищем, без поддержки гипертрофированных крыльев? Вот уж воистину, нужно что–нибудь потерять, если хочешь научиться ценить это по–настоящему!

«А если подумать головой, а не тем, что ты там вместо нее так заботливо выращивала все эти годы?».

– «Тогда придется признать, что враги оказались гораздо опаснее и коварнее, и не полагаются на один–единственный план» – я не обиделась, что было странно. Часть меня размышляла, разговаривая со своим внутренним голосом, воображаемой приятельницей, подругой которую, при всем своем желании, назвать бы я не смогла… В то время как другая часть сознания раздумывала, анализировала все то, что приходило на ум — в том числе и мое состояние, которое нравилось мне все меньше и меньше. Словно это была не я… Или уже не совсем я, а что–то другое. Лишенное предчувствий и ощущений, на которые полагалось раньше, но не бредущее наугад, в тумане холодного леса, а разглядывающее открытый простор, на котором вдруг оказалось. И именно с этого начиналось то беспокойство, которое все никак не могло разрастись в уже привычный пожар паники и самобичевания — словно все мои чувства притухли, в то время как разум стремительно рванулся вперед, но чем дальше, тем меньше я понимала, куда же теперь ведет меня его стремительный бег – «А значит, это хитрый, многоходовый план. План внутри плана, а в нем — другие планы. И значит...».

«Ну–ну?».

– «Значит, кто–то решил за мной пошпионить!» – фыркнула я, резко разворачиваясь, и одним прыжком оказываясь у окна, из–за которого, словно морковку, вытащила упирающегося Скрипа, возмущенно застрекотавшего от столь небрежного обращения со своей отощавшей персоной. Похоже, это его вояжи по стенам так впечатлили пробегавших внизу легионеров, и заставили насторожиться меня при звуках знакомых пощелкивающих шагов – «Вот ты где, мелкий засранец! А я была уверена, что ты слинял, или тобою эта жужелица закусила. Ну, или ты ею — кто вас, насекомых, разберет».

«И так–то выглядит твой скриб?!» – с удивившем меня возмущением поинтересовались в моей голове. Признаться, такого вопроса я не ожидала — не после того, как обеспокоенный голос древней кобылы выспросил меня практически обо всем, что я смогла только вспомнить. И при чем тут, казалось бы, какой–то мелкий подземный паразит? – «Ну, милочка, тогда я совершенно не удивлена тому, что тебя смог отбрыкать даже какой–то там сброд!».

– «А при чем…».

«Помнишь, что я рассказывала тебе о скриббах и заботе о них?» – взяв в копыта недовольно поскрипывающего насекомыша, я заметила приличный слой какой–то скользкой субстанции, похожей на мягкий воск, покрывавший края его сегментов от центра к краям. В самом деле, если этому чудику не удалось бы счистить с себя это желтоватое желе, оно вполне могло распространиться на дыхальцы — многочисленные отверстия, идущие по краю сегментов его некогда упитанного туловища и, забив их, вызвать удушье и гибель – «Без нашей заботы век этих малышей был куда как недолог. Но и привыкшие к ней, а затем лишившиеся той самой заботы, они живут еще меньше, поэтому никогда не забывай про старую–престарую поговорку...».

– «О том, что в жизни каждого фестрала был мертвый скрибб?».

«Запомнила? Хорошо. Значит, хоть что–то за все это время было не зря» – ядовито фыркнула Найтингейл, отбрасывая нахлынувшую на нее меланхолию. Голос ее, становившийся в эти моменты поистине чарующим в своей мелодичной печали, похожей на грустный перезвон колокольчиков в летней ночи, снова стал грассирующим и шипящим, царапая мой внутренний слух еле слышимым звуком сталкивающихся клыков – «Ну, и долго ты собираешься так простоять? Займись уже положенным тебе делом, и помоги ему наконец!».

– «А оно мне положено? Ты же говорила, что нам нужно многое обдумать...».

«Вот и делай все это одновременно!» – кажется, я стала забывать, какой язвительной ссучкой могла быть эта древняя лошадка. Но и она, похоже, не поняла, что теперь изменилась и я. Не знаю, что из мыслей и чувств, промелькнувших у меня внутри, она уловила, но я заметила, как смягчился ее голос, когда мою душу лизнуло воспоминание об опалившем ее когда–то огне – «Поверь, это не самое худшее занятие для размышлений».

– «И как долго мне его придется тереть?».

«Пока не почувствуешь запах грибов».

Это было странное времяпровождение, если признаться. Настолько странное, насколько странным вообще быть может сидение возле стола, крутя в копытах перебирающее длинными членистыми ножками тельце странного животного или насекомого, проходясь по нему короткой щеточкой для копыт. Мягкие расчески не подошли, а вот жесткий ворс позаимствованных мною щеточек для хуфекюра справлялся с облепившим звереныша воском отлично, постепенно счищая его с обнажившейся поверхности кожистых сегментов, из которых состояло тело скрибба. Или это был гибкий хитин? И бывает ли хитин гибким? Перестав увязать в слое воска, понемногу перекочевавшего на край стола, щетка задвигалась легче, и нежданно–негаданно припершейся в кабинет делегации открылось достаточно странное зрелище, если судить по их оторопевшим рожам, с которыми пузатые кобылы разглядывали своего экс–Легата, с неподвижной мордой опытного игрока в Четырех Аликорнов полирующего какого–то жуткого монстрика щеточкой для копыт. Признаться, погруженная в свои мысли, я не сразу среагировала на открывшуюся дверь, за которой нарисовалась небольшая толпа, молча разглядывая таращившуюся на меня делегацию, после чего лишь недоуменно пожала плечами, провожая взглядом исчезающие за медленно закрывавшейся дверью разноцветные кобыльи глаза разной степени охреневания.

Даже не представляю, зачем они вообще приходили — на Скрипа, что ли, посмотреть?

– «Кто, говоришь, тебе сказал, что она в отставку ушла? Найди эту дуру, и плюнь ей в рот!».

– «Ага. Видели? Сидит и смотрит, словно прикидывает, как поужаснее всех уничтожить!».

– «А в Бастионе сейчас, говорят, для жеребых послабления всяческие есть...».

– «Зато платят минимальную ставку».

– «Зато никто не смотрит так, что хочется прямо тут и родить!».

– «Надо было соглашаться туда перебираться. Может, новый Легат не таким страшным окажется? Ты ж говорила ему на жеребых просто плевать...».

– «Интересно, они вообще понимают, что я их слышу?» – пробормотала я, стараясь не прислушиваться к удаляющемуся бормотанию пузатых кобыл, прекрасно представляя по себе всю «ценность» мыслей, болтающихся в этих пустых головах, мозг из которых временно пребывал где–то в области пуза – «Вот почему меня никто не слушает сразу, пока не начинаю бить по головам? Или пока не окажется, что я была абсолютно права?».

«О, прямо история моей грустной жизни» – лицемерно вздохнул голос в моей голове, впрочем, быстро отвлекаясь на Скрипа. Лишившись своего воскового налета, почему–то называвшегося «молочком», он наконец успокоился и вольготно раскинувшись у меня в копытах, блаженно подергивал длинными, суставчатыми ногами, издавая время от времени какое–то пластмассовое хихиканье дешевой китайской игрушки, когда щетка проходилась по его лоснящимся сегментам – «И дети обречены платить за грехи родителей до седьмого колена».

– «Глупость какая».

«Так судила Мать Ночи» – очень лицемерно, как мне показалось, вздохнула древняя кобыла. Интересно, она знала или хотя бы догадывалась о том, что я слышала про историю ее падения, придя в ужас от того, насколько сама приблизилась к тому же финалу, повторяя его едва ли не до конца? – «Но сосредоточься же! Аликорны сами себя не победят!».

– «Надеюсь, это была шутка такая?».

«Конечно же. Не обращай внимания» – не стоило говорить это вот так вот легко. Пусть я была и не самым умным существом, являясь, по сути, глупой пятнистой кобылкой, но вот чутье мое было не так уж легко обмануть. И именно оно мне подсказывало, что это не было простой оговоркой. Что меня проверяли, прощупывая реакцию на брошенные вскользь слова – «Но я надеюсь, ты не собираешься, как раньше, слепо верить приказам и распоряжениям, от кого бы они ни исходили? Нааха скваардж, нас же чуть не отправили в небытие! И после этого ты все еще хочешь изображать из себя глупую мышь, бездумно глядящую на приближающуюся сковороду?!».

– «Погоди, вы что — ели мышей?!» – я не смеялась. Я определенно не должна была смеяться. Вот, видишь, я не давлюсь от хохота, кусая копыто. Это не я. Абсолютно точно не я – «После всех этих жуазе и фрикасе — мышей?!».

«Оооо, как я тебя порой ненавижу!».

– «Нет, ну правда же! Расскажи!».

«Думаешь, мы жили в довольстве и неге, как эти дневные проглоты? Думаешь, высокая культура еды появилась от скуки, сама по себе? А тебе не приходило в голову, милочка, что Гранд Куизин грифонов, как и наша Изысканная Кулинарная Традиция имеют общие корни — скудость доступной для потребления пищи? И что именно эта скудость впоследствии стала причиной, ставшей определяющей для еды, заставляя брать свое не количеством, но качеством потребления пищи? «Просто достойная бедность» – так ты, кажется, говорила тому грифоньему нобелю?».

– «Да, но… Мышь?».

«Традиционная кухня нашего рода. В своем скудоумии ты просто не представляешь, насколько вкусно можно приготовить упитанную мышку!» – разгоряченная этой неожиданной отповедью, древняя фестралка как–то неожиданно легко попалась в нехитрую словесную ловушку, и уже немного спокойнее продолжила свой беззвучный ликбез – «Мышь весом 15 ниюн или целый кюн можно кушать весь вечер, и быть сытой всю ночь, если ее правильно приготовить».

– «Целую мышку?».

«Правильно приготовленная, мышь должна весить ровно кюн, и ни единым ниюном больше или меньше» – почувствовав, что я окончательно запуталась во всех этих незнакомых мерах весов, звучащих как удары крошечных колокольчиков, она лишь вздохнула – «Это равняется… Равняется… Примерно полутора эквестрийским фунтам. С хвостиком».

– «Даже боюсь спрашивать, сколько в том хвостике было...» – переведя в уме эти кюны в фунты, а из них в киллограммы, я несколько оторопело представила себе «мышку» размером с упитанного бобра. Интересно, они там крыс и мышей за одно животное почитали? Мол, «мышки — это еще не подросшие крысы», логично же. А чайники нужно в молодости топтать, пока они до паровозов не доросли.

«Мышстроганов из отбитых крысок или неотбитых мышей, в сливочном или сметанном соусе...».

– «Слушай, я уже поняла, что у вас это было национальное блюдо. Наверное, даже вкусное».

«…хрустящие мышиные стрипсы в панировке из сладкого сорго, клецки с мышиными хвостиками; маринованные уши койпу, фаршированные полевыми мышами. Припущенные ножки тушканов под шубой из мышиного фарша...»

– «Ты понимаешь, что меня сейчас вывернет, правда?».

«…зразы мышиные. Жаркое «Ка–мышь». Мышь вкусная».

– «Дай угадаю — жаркое тоже из мыши? А вот это вот, что последним шло — мышь и в самом деле вкусная?».

«Очень!» – мне показалось, что у меня в голове умилительно облизнулись – «Поэтому она так и называлась — Вкусная мышь».

Я не смеюсь. Не смеюсь.

– «Слушай, а давай такую же приготовим?» – непонятно почему загорелась я новой идеей. Сидеть, обдумывая то, что перекатывала в голове почти месяц, становилось достаточно скучно, переругиваться с этой призрачной гурманкой тоже не вдохновляло, да и живот начинал немилосердно бурлить, напоминая о том, что крысы там или мыши — это конечно все здорово, но нужно было бы и в себя что–то закинуть. Заменив мышь на что–нибудь повкуснее, конечно же. Не драться же за нее с Кабанидзе.

«Нет».

– «Нет? Почему нет?».

«Потому что это блюдо не готовят просто так, для кого попало!» – при этих словах я замерла. Для своих? Для тех, кому доверяешь? Что ж, и в самом деле, это было не про меня. Не про эти странные взаимоотношения, в которых одна считает себя находящейся в живой клетке, а вторая… Вторая желает избавиться от нежданного пассажира, то считая его плодом своего пострадавшего разума, то все же, сквозь зубы, признавая за некую аномалию, некий крест или недобровольную обязанность, с которой приходилось мириться, а в идеале вообще не замечать. Да, действительно, дружбой или хотя бы доверием наши отношения явно не являлись — скорее вооруженным нейтралитетом, тут эта древняя кобыла была куда как права. Поэтому я заставила себя проглотить рванувшуюся наружу обиду, хотя видят богини, это было не то, что я собиралась делать каждый раз.

– «Понятно».

«Не думаю. Это...».

– «Не нужно подробностей. Я знаю, что недостойна даже какой–нибудь недожаренной крысы» – нет, полностью проглотить обиду не удалось. Не получилось. Да и не хотелось, честно сказать. Что–то изменилось внутри, из холодного камня превратившись в бездонную топку — только заглядись, проморгай, и полыхнет огнем Тартара, опаляя все на пути – «Извини, что позарилась на сокровенное. Больше не побеспокою».

«Послушай–ка меня, милочка. Тебе стоит отучится обижаться на все, что...».

– «Привет, Скраппи! С кем ты тут разговариваешь?» – ответить я не успела. Распахнувшись, дверь уже привычно хлопнула вначале о стену, затем о косяк и вновь отворилась, чтобы впустить в себя Черри, с достойным подражания опытом ветерана нашего подразделения притормозившую перед этой хитроумной ловушкой. Уже по тому как пони входил в мой кабинет, по одним только спокойным, размеренным, похожим на заученный танец движениям можно было сказать, сколько лет он здесь прослужил, до какого звания дослужился, и грозит ли ему повышение впредь. Самые опытные, как та же Черри, исполняли его уже по привычке — притормозить перед дверью, толкнуть ее посильней, дожидаясь негромкого скрипа, затем сдать полшага назад, дожидаясь громового удара об стену и следующего, вновь закрывавшего дверь и уж затем, не торопясь, пересекать опасный барьер, неожиданно легко поворачивающийся на стареньких, но еще очень крепких петлях. Словно и не было несмазанного скрипа, усиливающегося сопротивления и громового удара в ответ, способного отправить наружу любого, даже самого массивного пони, решившего без почтения обратиться к этой двери. Магия? Кто знает, может и магия. Но я любила эту дверь, хоть и сама не знала за что, поэтому лишь улыбнулась исполнению стандартного па–де–де голубогривой подруги, после чего, в свою очередь, крепко ее обняла, стараясь не глядеть той в глаза, широко распахнувшиеся при виде больничной простынки. Да, я была рада увидеть ее этим летним деньком уже для того, чтобы было кому поплакаться в гриву, не пытаясь корчить из себя несгибаемую альфа–кобылу, главу своего табуна, бывшего Легата Легиона, или любую другую героическую личность, отношения к которым я уже не имела, и больше не хотела иметь. Мне хотелось поплакать, сжавшись в пятнистый комочек и всхлипывая от ужаса, ждавшего меня впереди; чтобы копыто близкой подруги гладило мою гриву и спинку, упрямо выгнутую навстречу холодному, бездушному миру, избегая притрагиваться к отвратительным крылообразным отросткам, мерзко торчащим от самых лопаток…

Хотелось просто всласть порыдать рядом с тем, кто единственный сможет тебя понять, не размениваясь на фальшивые утешения.

– «Какой ужас!» – широко раскрывая глаза прошептала подруга. Конец приходит всему, как пришел он и моим слезам, которые, как я самонадеянно подозревала, уже высохли и никогда не появятся у меня на щеках. Стало действительно легче, и спустя какое–то время я все же смогла рассказать нелетучей пегаске о том, что же именно со мною произошло, скупыми словами затронув и произошедшее в нашей Обители. Эту новость она выслушала с неподдельным страхом, прижимая копыта ко рту — наверное, в ее глазах это было крушение одного из столпов мироздания, когда пугавшая ее до судорог Госпожа вдруг сама оказалась поверженной внезапным ударом. Впрочем, я не собиралась это скрывать от нее или Хая и Рэйна, да и прочих, с кем мы вернулись из этого мрачного места, чтобы создать Легион. «Предупрежден — значит вооружен» – этой максиме древних я доверяла, как доверяла и тем, с кем однажды встала в один строй, взяла одно оружие, и принесла одни клятвы. Высокопарно? А что тогда не высокопарно? Чем бы мы отличались от наемников, как не высоким предназначением, которому готовы были посвятить себя до конца? Я надеялась, я была уверена в том, что эти годы не могли не оставить на нас свой отпечаток, перемешивая и отливая в единое целое, поэтому решила провести настоящий тайный совет, на котором поведать о том, с чем придется столкнуться в будущем Легиону. Я чувствовала это всем своим существом, поэтому и решилась вмешаться в планы наших повелительниц, как встарь, решивших выйти на двобой против бросивших им вызов. Не знаю, хватило ли живописания тех ужасных вещей, которым могли научить своих потомков благодарные предки для того, чтобы убедить принцесс не топорщить перышки и не бряцать старинным доспехом, но внутри меня крепла уверенность в том, что даже такое сокрушительное поражение, едва не стоившее жизни Луне, было для них лишь поводом стряхнуть с себя пыль и, разогнувшись, оглядеться вокруг в поисках того, кого они посчитают достойным соперником. И это пугало, вызывая в моей голове мысли о корсиканских старушках–проказницах, старых рыцарях из Ла–Манчи и прочих героях печального образа, оторванных от жизни и пытающихся воскресить в ней старинный, отживший свое идеал, сохранившийся лишь в их воспоминаниях. Возможно, это было лишь мое разыгравшееся воображение, но после того, что произошло в этом проклятом каньоне, я вдруг с пугающей четкостью ощутила всю хрупкость этих прекрасных существ. И это понимание вновь заставило меня пойти наперекор словам диархов, снова заставило нарушить «просьбу», уже много веков почитавшуюся за приказ. Я собиралась привести в боеготовность свой Легион — тот, что я создавала для защиты всех пони, на случай, если повелительницам понадобится не магия, но грубая сила.

В конце концов, я тоже умела учиться на собственных ошибках, особенно если оплачивала своей собственной кровью каждую из них.

– «Да. Это и в самом деле ужасно» – вздохнула я в ответ. Немного успокоившись, я снова набросила на спину самодельную накидку, не разрешив подорвавшейся Черри вскочить и бежать куда–то за ее собственной запасной. В конце концов, это могло и подождать — теперь времени у меня было много, и оставшись без крыльев, я изо всех сил давила в себе пугающее понимание того, что эта «тайна» недолго останется таковой. Не в казарме, среди полутора–двух тысяч пони.

– «И что ты придумала?».

– «Я?!».

– «Ну а кто же еще?» – с искренним, как мне показалось, недоумением осведомилась у меня белая пегаска. Признаться, я не поняла, что же именно ее так удивило – «Кто создал Легион? Кто полетел на помощь Госпоже? Кто еще знает, как справиться с этим кошмаром?».

– «Принцессы сказали ничего пока не предпринимать. Я думаю, у них есть какой–то план. Должен быть план».

– «Аааага… Планы. Принцесс» – столь неприкрытого проявления скепсиса в адрес божественных диархов я не слышала уже очень давно. Да и раньше он исходил исключительно от моей наглой пятнистой персоны, поэтому сказать, что я удивилась — это не сказать ничего – «Нет, Скраппи, послушай меня пожалуйста, и не ори. У принцесс могут быть чудесные планы, но знаешь, каждый раз эти планы почему–то приводили к тому, что тебе приходилось все исправлять. Нет, дослушай, пожалуйста, до конца, а потом уже можешь меня арестовывать, бросать в камеру, связывать — все, как ты любишь...».

– «Выпорю!».

– «Вот–вот. Я именно об этом говорю» – показала мне язык эта несносная малявка, буравя меня своими вишневыми глазами – «У меня было много времени для того, чтобы обдумать все, что случилось — и в подземелье под грифоньим дворцом, и на этой мэйнхеттенской фабрике, везде времени было вдоволь. И сколько бы я ни думала над тем, что происходило с Легионом, происходило с нами всеми — каждый раз за этим стоял какой–то приказ из дворца».

– «Черри, это все ерунда!».

– «Каждый раз тебя снимают, разжалуют, теперь вот наконец увольняют — и каждый раз все скатывается в навоз. Потом ты возвращаешься, и все переворачивается с ног на голову. Поражения становятся победами, ты находишь единственный путь выполнить поставленную задачу и даже больше, и в конце концов, каждый раз мы удивляемся тому, как все, оказывается, было легко, и как это мы раньше до этого сами не додумались!».

– «Ты не права. Но продолжай. Выговорись, пока мы здесь одни».

– «Я никогда не скажу ничего против наших принцесс, Скраппи. Надеюсь, ты мне веришь. Но вспомни, перед кем ты вступилась за меня, когда спасла с того проклятого южного материка? Кому я поклялась быть верной?».

– «Мне, Черри» – приобняв эту храбрившуюся малявку, я грустно улыбнулась, положив подбородок между белых ушей. Забавно, а раньше она казалась мне выше, чем сейчас – «Но это было...».

– «Давно, ты хочешь сказать? Может, и давно. Но моя верность принадлежит тебе, и это не обсуждается. Поэтому я могу сказать тебе то, что не скажет никто — хватит уже исправлять чужие проклопы! У нас теперь есть настоящий штаб, так давай уже придумывать собственные планы на случай того, если все опять пойдет по пизде!».

– «Похоже, кому–то пора рот творожным мылом[11] помыть?».

– «Изображать принцессу Селестию тоже совершенно необязательно!» – это заявление заставило меня поперхнуться, не находясь с достойным ответом – «Я сама расскажу Хаю… Нет! Давай лучше встретимся вместе — все, кому ты доверяешь — и все вместе составим план, что делать дальше. Скажу тебе по секрету — очень многие не доверяют приказам, которые приходят из канцелярии дворца. Понимаешь?».

– «Откуда знаешь?».

– «Да я об этом в первый же день услышала, еще в Бастионе. Даже здесь, в Кантерлоте, шепчутся о том, что слишком много приказов от имени Их Высочеств стало писаться чужими копытами. А там, в Мейнхеттене, об этом разве что в открытую не говорят! Пока еще не говорят».

«Но уже не скрывают» – поняв недосказанное, я непроизвольно передернулась под своей простыней. Интересно, и кто это у нас такой говорливый объявился? Стомп? Хай? Или кто–то рангом пониже? «Становой хребет Легиона» разросся, заматерел, и теперь эти стреляные воробьи со знаками различия кентурионов почувствовали свою силу, ощутили себя частью большой, очень сильной машины, способной свергать и возводить на трон императоров? Кажется, я вновь упускала ситуацию из копыт, но что с этим делать пока попросту не представляла. Не теперь, когда могла только молча сидеть, с каменной рожей глядя на дверь кабинета, пытаясь не выдать глазами охвативший меня паралич. Тот паралич воли, что превращает подвластное ему тело в желе, не способное на какие–то осмысленные действия под гнетом навалившегося на него страха. Липкого, обессиливающего страха — не о нем ли еще недавно говорила принцесса?

– «Вот только не нужно думать, что это только в нашем Легионе такие недовольные нашлись» – похоже, мне все же не удалось удержать великодержавное баранье выражение морды, и часть моих мыслей все же явилась на свет, став достоянием глазастой пегаски – «Этот новый принцепс из Четвертой недавно Хаю сказал, что и в Штабе Гвардии тоже начали ходить недовольные шепотки. Этот Аналитический отдел уже открыто вмешивается в дела военных, а кому такое понравится?».

– «Да, отдавать власть никто не любит и не стремится. Испытано на себе» – криво хмыкнула я.

– «Никто не любит, чтобы их копытами жар загребали, и чужими крыльями окучивали свои облака! Эти умники там закопались, как блохи в шкуре бизона, и указывают другим, что делать. Будто мы без них не узнаем, как и кого защищать!».

– «Разведка нужна, Черри. Ты же знаешь».

– «Разведка! А не шпионы, которые играют в свои шпионские игры, пока не запутают сами себя и всех вокруг, включая принцесс!» – сердито зафыркала белая кобылка, топнув для верности копытом по старому полу, выпустившему в воздух облачко пыли, золотистой взвесью затанцевавшее в солнечных лучах, пронизывавших наш кабинет – «Что смотришь? Это Желли так сказал, между прочим!».

– «Мда… Если Желли сказал — то это действительно серьезно» – подумав, согласилась я. Спорить не было ни желания, ни настоящей необходимости, как и не хотелось намыливать эту синюю гриву в попытке привить ее владелице хоть немного почтительности к нашим принцессам. Что поделать, если она, как и остальные, не знала о том ужасе, что на месяц сковал повелительницу понячьего рода, едва не потерявшую все то, что она так долго искала целую тысячу лет? Но с другой стороны, вместе с властью приходят долг и обязанность, поэтому недовольных тоже можно было понять… Что ж, это была тема для доклада, который я собиралась лично предоставить принцессам, и будет только забавнее, если обнаружатся расхождения в оценках сложившейся ситуации – моих и Стил Трэйла, который, похоже, возомнил себя настоящим правителем за троном принцесс, попутно превратившись в пугало для народа.

А народ — это не та стихия, с которой можно долго и безболезненно играть в свои игры. Рано или поздно эта волна любого сметет, иногда вместе с властью, короной и целой страной. Были, знаете ли, прецеденты.

– «Хорошо. Тогда громко объявляй о каком–нибудь плановом совещании, находи какой–нибудь кабинет здесь, на территории казарм...».

– «Почему? Не лучше будет собраться где–нибудь в секретном месте?».

– «Ага, конечно. Чтобы агенты этого самого Аналитического Отдела через час уже докладывали своему шефу о том, что офицеры Легиона собрались тайно, в секретном месте, с какой–то непонятной всем целью. Как думаешь, долго будет из такой простой, казалось бы, информации, доклад принцессам о заговоре состряпать? У меня бы, например, не более получаса ушло».

– «Вот, видишь? Кто еще, кроме тебя, мог бы об этом подумать?» – с уважением поглядела на меня белая понька, заставив тяжко вздохнуть, прикрывая копытом глаза. Пожалуй, стоило отвлечь эту воинственную малявку от столь тонких и небезопасных материй, перенаправив прущую из юной мамочки энергию в более мирное и продуктивное русло – «А что насчет...».

– «В казармах. Через несколько дней. Связь через Блуми» – коротко, дробя речь на короткие, четкие, понятные любому приказы, закруглила я эту беседу, уж слишком начавшую напоминать попытку неумелой, наивной, но в то же время настырной вербовки. Или это уже у меня голова от лекарств кругом пошла, и везде заговоры мерещатся? – «А насчет нашего хозяйства лучше ты мне расскажи, дорогой Префект Лагеря Черри Дроп. А то я уже тут почти полдня сижу, а все еще не получила четкого доклада о том, как все у нас плохо без твоего присмотра».

– «Все было плохо. Ты вообще, кого поставила командовать материальной частью, Скраппи? Эта новая, из Гвардии, только и может что доспехами своими в штабе трясти. А туда же – «временно исполняющая обязанности Префекта Лагеря», грррр! Ну ничего, теперь я вернулась, и все будет как надо. Я же сама тут почти все создала!».

– «Что, Стомп неохотно с твоими обязанностями расставалась?» – не открывая глаз, негромко хмыкнула я. Неизвестно, сколько ушей грелось за стенами кабинета, и сколько ртов доложит о нашем разговоре Трибуну Латиклавию Легиона. Пусть даже я и была официально в отставке, превратившись в эдакий баннер, резную фигурку, флажок на острие копья, но похоже, что не все с этим были согласны, поэтому мне предстояло еще сильнее следить за выражением морды и фильтровать свою речь, чтобы не вносить раздоры в ряды своих бывших подчиненных каким–нибудь неосторожным жестом или глупым словцом – «Надеюсь, ты ее хоть не била?».

– «Подумывала. Но решила – пускай живет».

– «Хорошо. А что насчет детского приюта для жеребят, оставшихся без родителей–легионеров?».

– «Ах, приют...» – скривилась Черри в достаточно странной гримасе, понять которую я так и не смогла – «Скраппи, скажи мне, пожалуйста, честно — это ты его придумала, так?».

– «Почему ты так решила?» – я приоткрыла глаза, насторожившись от того непонятного тона, которым это было произнесено.

– «Все просто. Дело в том, что этот дом — настоящая, стопроцентная, какую ни с чем не перепутаешь, казарма!» – наконец, не в силах притворяться, прыснула вишневоглазая задница, тыча меня копытом под ребра – «Нет, ну в самом деле, Скраппи! Кто еще мог додуматься для жеребят натуральную казарму соорудить?!».

– «Эй, а в чем, собственно говоря, дело? Жеребята должны расти под присмотром, а мы с тобой знаем, что легче всего за ними присматривать, когда они проживают компактно, поротно, в одном удобном помещении, под надзором опытных инструк… воспитателей. Что не так–то?».

– «Ка–зар–ма, Скраппи! Это так и называется, даже если вы, сталлионградские, разницы и не видите! Ну, ничего — я уже начала перепланировку, и вскоре у нас появится настоящий домик для жеребят. Это ты хорошо придумала, честно. Нельзя тех, кто остался без родителей, отдавать в приют. Они будут расти с нами, в одной большой и дружной семье...».

– «...просыпаясь на рассвете, под звук легионерских рожков и засыпая под матерный ор деканов–инструкторов» – таким же романтическим голосом продолжила я, стараясь не рассмеяться от разницы между словами и тоном, которым их произнесла – «Всю жизнь о таком детстве мечтала. А ты?».

– «А я не в Сталлионграде этом вашем родилась, а нормальной пегаской была» – показала мне язык синегривая язва. Устав сидеть рядом со мной, она стала рыться в документах, сваленных у меня на столе в поисках какой–то бумаги – «Поэтому представляю, как хочется каждому одинокому малышу иметь хоть какой–нибудь дом. Тот, который можно назвать своим собственным, даже если это захолустная ферма, на которой он работает от зари до зари. Мы же не будем их тренировать как настоящих легионеров...».

– «Ты сама–то в это веришь?».

– «Ну, хорошо. Мы просто привьем им понятие дисциплины, ответственности и однажды они смогут стать настоящими офицерами, в отличие от той размазни, которая у нас на вербовочном пункте толчется. И эта новая канонесса, кстати, обещалась помочь… Интересная идея, Скраппи. Это тоже тебе мысль в голову пришла?».

– «Нет, это она сама пришла, вслед за мыслью» – при воспоминании о Силк продолжать разговор расхотелось. Я понимала, что останавливаться на половине дороги нельзя, но что–то внутри восставало против очередного экскурса в религиозные дебри, и мне пришлось приложить немалое усилие, чтобы перебороть себя, все же признать необходимость еще одной встречи с этой юркой дамочкой – «Ладно, покажешь потом, что она тут придумала. Ну, и подержишь, чтобы не прибила ее, если что».

– «Такую прибьешь, как же...» – недовольно проворчала Черри, выуживая из кипы дожидавшейся меня макулатуры какое–то уведомление весьма официального вида – «Не знаю, где ты ее выкопала, Скраппи, но такую я бы не отказалась и в Обители увидеть. Верхом на мастере–наставнике Нидлзе, завязывающую его узелком».

– «Может, и увидишь. А это что ты мне такое протягиваешь?».

– «Это то, с чем придется разбираться. С этим, и еще несколькими такими проблемами, Скраппи» – подняв на меня глаза, уже серьезно поглядела на меня пегаска, передавая мне какой–то листок. На нем я заметила сразу несколько резолюций, но почему–то эта бумага досталась именно мне – «Прости, что все выглядит так, словно мы тебя отстраняем от реальных задач, но на самом деле у нас для тебя есть очень важное дело, с которым никто не справится, кроме тебя. Знаешь, сколько у нас документов не подписанных скопилось за эти полгода, и даже больше?».

«Мы», «у нас»… Эти слова кольнули больнее, чем я ожидала. Как новые точки в написанном, принятом и оглашенном уже приговоре. Видимо, и сюда Черри явилась не просто так, по–дружески заскочить на огонек к старой подруге, у которой образовалось слишком много свободного времени, а почти что официальным послом от нового копытоводства всея Легиона. Я была уже не в «их» команде, и это подводило черту под моею отставкой вернее, чем все приказы принцесс.

– «Припомнила все–таки, задница нелетучая» – хмыкнула я, пробуя на вкус горечь, скопившуюся на губах. Кажется, что–то подобное я говорила ей год назад, когда этот скандальный животик на ножках решил очередную истерику закатить во время совещания перед парадом – «Ладно, попробую разгрести всю эту макулатуру. Летать–то я теперь все равно не могу».

– «Скраппи, послушай...».

– «И убедись, чтобы вся ваша банда получила приглашение на это очень тайное совещание, хорошо?».

– «Скраппи!».

– «А теперь пойдем. Я хочу прогуляться и заодно поглядеть, что же ты там такого придумала с этим приютом. В конце концов, покушение или нет, а за деньги, которые на него уже начали выделяться из казны другого государства, Генштаб и Палата Общин меня вместе с навозом сожрут».

* * *

– «Монсеньора».

– «Фрументарий».

– «Позвольте мне принести вам самые искренние соболезнования и сочувствие в связи с полученной вами травмой».

– «Позволяю. Приноси» – мгновенно устав от официоза, негромко хмыкнула я, похлопав хвостом по соседнему коврику у стола кафетерии, не так давно появившейся возле вокзала. Дворец–служба–госпиталь — именно в таком треугольнике теперь вращалась моя жизнь, и даже такое вот невинное времяпровождение было для меня настоящим побегом из этого замкнутого лабиринта. Куда не иди — все одно придешь в конец или начало, откуда снова начинался этот бесконечный Уроборос. Схулиганить не удавалось — произошедшего было достаточно, чтобы убедить меня в серьезности происходящего, и хотя я для виду еще побрыкалась, с трудом отбрехавшись от полуроты Хранителей Тела, которых для чего–то решили натравить на меня принцессы, мне все же пришлось согласиться на ставший уже обычным за эти полгода эскорт из контуберния Соколиной кентурии. Вот и теперь эти фиолетовые задницы потели в своей неподъемной броне, околачиваясь возле выхода из кафетерии, пока я решила побаловать себя молочным коктейлем. Ну, и встретиться с Желли, который сильно хотел меня увидеть, причем непременно до отъезда в Мэйнхеттен. Нет, ничего противу приказов богинь – разрешение на нее я испросила официально, в письменном запросе, и на который получила столь же официальный ответ. Просто деловая поездка для завершения дел, которые у меня еще оставались в Большой Подкове.

– «Все шутишь?».

– «Только чтобы не плакать» – да, теперь мне приходилось учиться делать хвостом то, что обычно я делала крыльями, еще недавно дойдя до того, что они уже воспринимались еще одной парой конечностей, причем достаточно ловких – «Хочешь коктейль? Оказывается, местный повар их тоже неплохо готовит. Не Кроп Шедоу, конечно, но все равно достойно».

– «Чашечку кофе, с солью и льдом» – слегка повернув голову, попросил единорог свою незапоминающуюся ассистентку. В отличие от тратторий, в кафетериях можно было попить, но не поесть, пусть теперь в этих заведениях подавали не один только кофе, что было несколько необычно для пони, хотя своих посетителей эти грифоньи заведения мало–помалу нашли, в моем представлении став стационарным аналогом разносчиков прохладительных напитков – «Мы поработали с теми документами, Скраппи, которые прислал нам твой адвокат. Увы, для нас ничего интересного в них не нашлось».

– «Понимаю» – еще одна ниточка оборвалась. Нет, мне не так уж и нужно было собирать какие–то там доказательства вины этих мерзавцев, ведь я уже признала их виновными, и сама вынесла им приговор. Но вот деньги… Шестизначная сумма серебром и драгоценностями — это не та вещь, на которую может спокойно смотреть правитель огромного государства, только–только вытянувшего ноги из мясорубки ужасной войны – «А для госпожи генерального прокурора?».

– «Разве что косвенные данные, ведущие к Кламу. Но я понял, что ты не жаждешь видеть его на каторге или за решеткой, верно?».

– «Верно. На своем прежнем месте он будет полезнее для принцесс».

– «Остальные следы либо профессионально подчищены, либо вообще не существовали. Скорее даже второе — каждый из этих леди и бизнеспони занимался своей частью дела, и не оставлял пересекающихся следов».

– «Прискорбно. А может, и к лучшему».

– «Если позволишь так выразиться, то на мой взгляд, лучше уж такой вот «чистый» и не замазанный в чем–то актив, чем какая–нибудь «грязная» конторка, которых многовато развелось до и во время войны» – наклоняясь ко мне, доверительно сообщил вишневый единорог, не глядя подхватывая телекинезом крошечную чашечку, принесенную отступившей за его спину помощницей. Найдя свою нишу, свое место в жизни, этот жеребец стал выглядеть настолько стильно и привлекательно даже в свои четыре десятка лет, что я уже не удивлялась многочисленным взглядам окружающих нас кобыл, проходившимся по его облаченной в жилетку и белоснежную сорочку фигуре подобно лучам поисковых прожекторов – «Увы, с точки зрения Легиона эти фабрики уже бесполезны. Их надежно разорили, перепрофилировали, а потом разорили опять, чтобы вначале скупить за бесценок, а потом втридорога продать тебе».

– «И значит, использовать их мы больше не можем?».

– «Ну, почему же? Как–нибудь их использовать еще можно» – скупо пошутил жеребец, передавая мне куцую папочку, страницы которой были отмечены многочисленными разноцветными закладками – «Но только если снова решишь на них заводные игрушки выпускать».

Вот так вот и поговорили. Разоренная фабрика, превратившаяся в контору по заготовке пиломатериалов и мастерскую игрушек? Печальный финал, который меня почему–то почти не трогал. Не после того, как меня нагло попытались сначала обокрасть, затем выдавить из бизнеса, а потом вообще заставить за это заплатить. Поэтому мне предстояло не просто снова поехать в Мэйнхеттен для оформления каких–то бумаг, но еще и разобраться вот с этим вот «богатством», которое город решил повесить мне на шею, приняв решение об окончательной ликвидации этих сараев с дровами, для чего мне пришлось взять с собой еще одного попутчика, по поводу которого у меня все еще оставались определенные сомнения.

– «Да, ну и зрелище...».

На территории фабрики мало что изменилось за эти два года. Все тот же огороженный деревянным забором пустырь, все те же рельсы узкоколейки, все те же полутораэтажные бараки цехов, соединенные узкими проходами где–то под крышей. Все та же бетонная коробка склада, где я когда–то вела переговоры с дельцами из профсоюзов. Но кое–что изменилось: усилилось ощущение общей запущенности, и мой взгляд то и дело цеплялся за ржавчину на путях, штабелях пустых ящиков и бочек, широко распахнутых дверях в отгрузочный пакгауз, в котором грустно выл пролетающий его насквозь ветерок – просто бери и снимай в каком–нибудь вестерне или мобстерском[12] боевике. Кажется, Желли был прав, и это место уже не могло представлять интереса для Легиона, но я все же решила покопаться немного внутри для того, чтобы окончательно убедиться в том, что же именно я продаю.

В конце концов, было бы крайне иронично узнать, что новый владелец, при сносе этих бараков вдруг обнаружил в подвале тысячи фунтов припрятанного там серебра.

Внутри обстановка роскошеством не поражала, хотя и отличалась на мой взгляд определенным уютом, которым отличались места, где работают с деревом. Может, это было просто мое воображение, но мне нравился запах свежей стружки, пиленого дерева, олифы и лака, сопровождающих превращение окоренных стволов и распиленных досок в новые вещи, от мебели до щитов и копейных древков. Увы, запустение коснулось и фабричных внутренностей — большая часть магических светильников исчезла, а оставшиеся соседствовали с настоящими керосинками, от вида которых у меня задергался глаз; на полу уже давно поселилась пыль, а не стружка, и точно такой же пылью начинали зарастать агрегаты, беспомощно воздевшие в воздух остановившиеся пилы и шестерни.

– «Бардак» – негромко пробормотала я, разглядывая эту средневековую мануфактуру. Державшийся позади меня стряпчий — юркий осел с чрезвычайно пройдошистой мордой – лишь виновато двинул ушами, словно это он сам выносил из цехов все, что было не приколочено, или прибито меньше, чем на четыре гвоздя. Он все время держался позади, ни во что не встревал и казалось, ему было абсолютно все равно, ругают эту фабрику или расхваливают на все лады – «Ну, что там, Квикки?».

– «Пилорама надежная, паровая. Устарела, конечно же, но работать будет...».

– «Паровая пилорама? На деревообрабатывающем производстве?!» – я вновь развернулась к ослу, смерив того недружелюбным, тяжелым и откровенно похмельным взглядом невыспавшегося Легата, готовой любого не вовремя подвернувшегося на клочки разорвать – «Уважаемый, город тут что, застраховал все на случай пожара, а потом мне подсунул и ждет, пока тут все сгорит к дискордовой матери, чтобы страховые выплаты получить, и с меня штраф содрать за поджог и несоблюдение техники безопасности на производстве?!».

– «Производство старое, разорившееся...».

– «Потом комиссии Генерального Штаба расскажете, кто тут все состарил и разорил!».

Нет, конечно же, этот сопровождающий от мэрии города тут ничего не решал, ни за что не отвечал и наверняка вообще был не в курсе дела. Его задачей было оценить (на глазок, представь себе, Твайлайт!) состояние приобретенной нами собственности, чтобы отнести ее к одному из классов налогооблагаемой недвижимости, после чего со спокойной душой, много лет, стричь налоги в городскую казну. Другой его задачей было представить эту покупку в как можно более выгодном свете, в то время как я собиралась добиться хотя бы снижения суммы налогов, которые мне предстояло выплачивать городу — в конце концов, я была указана собственником, акционером, владельцем всех акций всех этих сраных мануфактур, а значит и почетным налоговым донором, и никакие юридические кувыркания не могли изменить этот факт без риска нарваться на расследование казначейства.

– «Бардак, разорение и запустение!».

– «Не так все ииииаааплохо. Оборудование старое, но рабочее...».

– «Рубанки вот эти, стамески и копытные пилы — это по–вашему можно считать оборудованием? Квикки, сворачивайся — мы уходим!».

– «...некоторые станки нуждаются в ремонте, чистке и настройке...».

– «Да я тут ни одного не вижу под этими горами пыли! Какие, к дискорду, станки? Не смешите мою сову!».

– «...само место нуждается в некотором уходе, конечно же, поэтому… Пятый класс?».

– «Пятый? Как хорошая строительная контора с оборотами в десятки тысяч бит ежегодно?! Квикки, собирай свои манатки — ноги моей больше тут не будет! Я продаю эти сраные акции за бесценок, и пусть город платит за этот пустырь!».

– «Ну, учитывая некоторые проблемы, которые можно увидеть и спрогнозировать...».

– «Третий! Или я сегодня же нахрен тут все сожгу! А что? Моя собственность — что хочу, то с нею и делаю! Знаете, сколько я в Грифоньих Королевствах всяких замков спалила? У меня даже справка из психиатрической клиники есть, поэтому максимум, что мне грозит – это отдых в психиатрической лечебнице, куда меня уже давно просили заехать на плановый отдых!».

– «Нет. Третий нииииииаааакак нельзя. Четвертый. Но, учитывая состояние объекта, с субсидированием из бюджета за счет налоговых послаблений. На пять… десять лет».

– «Грабеж! Грабеж среди дня!» – продолжала возмущаться я, не обращая внимания на небольшую толпу, собравшуюся среди остановившихся агрегатов. Представители нескольких видов, среди которых были грифоны и пони, и даже пара каких–то козлов (клянусь, я все же смогла не заржать!) молча смотрели на все это представление, явно не ожидая ничего хорошего от шумного разговора. Продолжая орать и по–привычке заламывать несуществующие больше крылья, топорщившиеся под туго натягивающейся попонкой, я протащила этого длинноухого представителя мэрии по всему производству, но так и не смогла добиться того, чтобы с меня сдирали меньше, чем почти треть от будущих доходов этой дыры, если они вообще могли когда–нибудь появиться. И это еще не учитывая налоги на собственность, на недвижимость, на зарплату и социальные выплаты, не говоря уже о налоге на борьбу с безработицей среди пони, платить который почему–то тоже должна была я. В общем, обратно в цеха я вернулась надутая, с отвратительным настроением, поэтому на меня совершенно не произвела никакого впечатления эта молчаливая демонстрация всеобщего единения пролетариата перед лицом (или мордой) буржуя, решившего высосать последние соки из трудового народа.

– «Ну что, все на самом деле так плохо?».

– «Да нет, как мне кажется...» – закинувшись перед прибытием самокопытно улучшенными препаратами, Квикки выгадала себе небольшое окно, во время которого могла мыслить и разговаривать как раньше, не превращаясь в дебильно лыбящуюся идиотку, и несмотря на все мои уговоры, решила лично проинспектировать наше приобретение, потому что «у меня никогда не было своей собственной мануфактуры, прикинь?!». Поэтому я сдалась, и не мешала ей ползать вокруг и «прикидывать», сможем мы хоть к чему–нибудь приспособить данное место, или его и в самом деле следовало спалить, со скорбным видом поссав на оставшиеся уголечки – «На самом деле, станки хоть и старые, зато с централизованным паровым приводом и еще послужат, если их как следует настроить и содержать».

– «А пилорама эта? Огонь на деревообрабатывающем производстве — это не то, что позволит мне спокойно уснуть, что бы я там не ссала в уши этому ослу».

– «Определенный риск конечно же есть, но есть и выгода — машину можно опилками топить. А ты знаешь, сколько тут будет опилок?».

– «Безотходное производство, значит, хочешь устроить?».

– «Ну, не такое уж и безотходное — опилки в россыпи плохо горят, поэтому нужен кочегар или тот, кто будет собирать их в брикеты. С другой стороны, это окупит все топливо для работы топок, технологического производства и обогрева зимой...» – шоколадная единорожка отважно зашагала вверх по узкому желобу конвейера, чьи облепленные машинным маслом и опилками зубья для подачи бревен под паровую пилу вгоняли меня в непроизвольную дрожь – «В общем, как по мне, так вполне работоспособное производство. Будет даже интересно все это заново здесь запустить».

– «А стоит ли? Что тут вообще можно делать?» – вслух, не так уж и громко подумала я. Все это казалось каким–то огромным сараем, большим гаражом, который снимают для хобби — я неторопливо ходила по цеху, среди непонятных станков, и все больше ощущая себя словно какой–нибудь энтузиаст, купивший профессиональную мастерскую. Вроде бы теперь все по–взрослому – но зачем?

– «Здесь можно делать чудесные вещи, леди» – раздался у меня перед носом чей–то негромкий, печальный голос. Опустив глаза от потолка, который разглядывала все это время, я увидела небольшого, худощавого старичка, глядящего на меня печальными глазами копытного сына израилева, сходство с которым ему придавали мясистые губы и пушистая, кудрявая грива, сохранившаяся лишь по бокам головы – «Поверьте старому мастеру. Это место тайн и колдовства, но не всем под силу постичь эти тайны».

– «Тайны? Ах, эти тайны...» – я оглянулась вокруг. Некоторые места в цехах были расчищены и освещены, соединяясь тропинками, протоптанными в пыли и там, между больших, замерших когда–то машин, еще теплилась жизнь. Она жалась к столярным верстакам, пресс–формам с копытным приводом, столам для покраски и сушки, на которых стояли самые разнообразные… игрушки. Обычные детские игрушки. Или не совсем обычные, ведь среди аляповато раскрашенных кукол и кубиков я увидела и более сложные экземпляры, предназначенные для увеселения жеребят, венцом которых посчитала стальную железную дорогу, замкнутую в форме кольца, с настоящим паровозом и парой вагонов. Что ж, похоже, в эти мрачные для Мэйнхеттена времена и здесь узнали такое печальное слово, как конверсия[13] – «Угу. Вон тот паровозик наверняка взрывается. Поняла. И в самом деле, полезное изобретение. В серию, Квикки! Немедля! Теперь–то мы знаем, чем будем ворота Грифуса вышибать».

– «Вы смеетесь над старым мастером...».

– «Нет, я просто не люблю, когда мне вешают на уши лапшу».

– «Вы несправедливы, юная леди...».

– «Возможно. Но я устала быть справедливой» – негромко ответила я. Стоявшие вокруг нас пони, грифоны и козлы (я уже говорила, что не смеялась?) молча глядели то на меня, то, изредка, друг на друга, и в их глазах я видела что–то, что до боли напоминало увиденное не раз и не два в своем зеркале. Что–то, чему я не могла дать четкого определения, но что уже видела, и не раз. Оторванность от жизни, или наоборот, полная с ней солидарность? Нет, это было не то... «Вырезанный из жизни кусок», вот как бы я это назвала. Наверное, именно эти странные ощущения попытался не так давно описать мне профессор Бастион, когда рассказывал о том, что он видит и чувствует глядя на одну пятнистую пегаску. Отсутствие всяческих ощущений. Вообще. Я глядела на этих существ – и не чувствовала их в огромном клубке жизни, не ощущала вообще. О, они были не похожи на одержимых, вроде Ника или меня, не говоря уже о недоброй памяти Боунзе, тихо канувшего в подземелья дворца, куда я так и не смогла явиться с дружеским визитом и передачей этому узнику совести – нет, я видела их, но не видела нишу, которую бы они занимали в огромном Круге Жизни, вместе с ним стремя свой бег от начала к концу. При взгляде на этих мастеров игрушек я не ощущала ничего – и это порождало внутри меня странную тревожность, похожую на крошечного червячка, который вертелся, зудел, все время напоминая о том, что не бывает совсем бесполезных существ... Но вот при взгляде на них я вдруг подумало именно это.

«Бесполезные».

Мысль оформилась, и стала более тревожной, заняв все мое существо, оттеснив на задний план размышления о налоговых ставках, индексах, полугодовой ревизии и годовом отчете. Эти существа... Они были даже не оторваны, не вырваны из жизни – они сами выделились из нее тем странным сочетанием симбиоза и отторжения, когда часть тканей вдруг начинает считать себя инородной и разделяется со здоровыми, но безо всякого воспалительного или злокачественного процесса, превращаясь в доброкачественную кисту. Они были похожи... Они были похожи на такие вот детские кубики – примитивные, но в то же время требующие для изготовления настоящего мастерства, и понимание этого наконец оформило для меня ту самую мысль, которую я безуспешно пыталась поймать. «Бесполезное мастерство» – вот как я назвала это явление еще до того, как оно вошло в труды умных пони в виде академического определения и под другим, более умным названием, заодно. Бесполезные мастера, вроде чемпионов по выдуванию пузырей носом, свиста одним зубом или способные пропердеть на одном дыхании целый куплет из арии «За Кантерлот!» – они умели делать игрушки и только игрушки, посвящая себя этому занятию даже когда весь мир вокруг них рухнул, превратившись в обломки, но и на них они смогли создать крошечную мастерскую, в которой продолжали делать то, что умели, наперекор всему.

Как жаль, что это было не испытание духа, а миру вокруг было просто плевать. Так огромный лес не замечает, как на упавшем дереве, все еще цепляясь за жизнь, растет кусочек грибницы, выброшенный на поверхность корнями, вывернутыми из–под земли.

– «Старый мастер долго пожил, и умеет делать самые интересные вещи. Волшебные вещи. Нужно в них только поверить».

– «Как вас зовут?».

– «Варрохом кличут, юная леди».

– «Варрох? Вар–рох...».

– «Моя семья приехала из Седельной Арабики, юная леди».

– «Варрох, я тебя понимаю. Вот честно. Возможно, даже лучше тебя самого» – остановившись перед этим странным пони, в чертах которого я все лучше видела выходца из другой страны этого необъятного материка, лежащей где–то на западе, за степями Мустангрии, полупустынями и прериями Мягкого Запада, я обвела глазами собравшихся в цеху рабочих, отмечая, что очень многие не отвели глаза от моих пугающих для прочих гляделок, продолжая таращиться на меня, словно куклы или ходячие автоматоны из комиксов Хая – «Поэтому не собираюсь орать, как на того осла из мэрии города. Но и у меня к тебе будет просьба – не называть меня «леди», а обращаться по званию, если ты понимаешь, что это значит. Думаю, обращения «мэм» будет достаточно. А еще – постарайся не говорить о себе в третьем лице, как персонаж хренового романа, ладно? Взамен я тоже пообещаю тебе прислушиваться к тому, что ты скажешь, и даже слышать то, что ты говоришь».

– «Как вам будет угодно, юная мэм».

– «Такие как ты, неисправимы» – хмыкнула я. Без злобы или осуждения, просто констатируя факт – «Варрох, я вот смотрела на вас, и кажется, поняла».

– «Я это увидел» – покивал головой этот выходец из западных песков, пожевав зачем–то своими полными губами, отчего сознание тотчас же пририсовало ему шикарные пейсы и крошечное пенсне – «Старый мастер увидел понимание, пронизавшее ваше тело подобно Ал–Лату, чей свет пронзает даже самую темную темноту. Мы не воители, и мало понимаем в воинской сброе. Мы делаем игрушки для детей, чей взгляд способен видеть магию даже в обыденном...».

«Да, вы делаете игрушки. И наделяете их магией своего воображения» – думала я, глядя на мастеров. Немногословные, не интересующиеся ничем вокруг, они напоминали каких–то роботов–автоматонов, но я заметила, как оживали и загорались их глаза, когда находили игрушки, разложенные на верстаках. В них была вся их жизнь, и кто мы были такие, что решили присвоить себе право распоряжаться их жизнями?

«Но почему я должна была заставлять остальных быть похожими на этих придурковатых?».

А вот эта мысль была новой. Я даже не знала, откуда она вдруг взялась, но вдруг очень четко ощутила, что у каждой правды есть минимум две стороны. Такого раньше со мной не случалось, поэтому я постаралась остановить этот миг, отдаваясь нахлынувшему вдруг моменту, не обращая внимания на обеспокоенный всхрап, который издала Госсип, топтавшаяся у меня над головой по краю ленты конвейера.

– «Мастер Варрох, чем я могу вам помочь?».

– «Старый мастер не знает, юная мэм. Но мы хотели бы подарить вам игрушки для ваших детей. У вас ведь есть дети?».

– «Да. Нет» – эта мысль пришла мгновенно и четко. Я почувствовала и твердо осознала, что эту каменную инаковость до детей не допущу – «У них довольно игрушек. Ты ведь ими тут занимаешься?».

– «Мы все…».

– «Мы говорим о тебе, Варрох. О тебе и остальных» – не отвечая, напомнила я, оглядываясь на толпу мастеров. Поняв, что разговор затягивался и становился все более непонятным, они наконец задвигались и, выдохнув, начали рассаживаться на своих колченогих стульчиках, табуретах и просто газетках, положенных на пыльные агрегаты, впервые за все время нашего знакомства явив хоть какие–нибудь эмоции, и сразу же превратившись в самых обычных существ. Но я не обманывалась, все еще помня ряд недвижимых фигур, стоящих у меня перед глазами – «Чем я могу вам помочь?».

– «Старый мастер не знает... Я не знаю, юная мэм» – слегка улыбнулся своими губищами этот четвероногий семит. Я заметила, как он быстро поправился, когда я бросила на него короткий, но полный раздражения взгляд – значит, просто прикидывается тихим, безобидным идиотом. Такие не то чтобы опасны, но с ними нужно держать ухо востро, чтобы не сели на шею – «Мы просто работали здесь потому... Потому что нам больше негде было работать. Игрушки меняются, мастерские закрываются, а здесь платили достойно, хотя и требовали делать уродливые вещи».

«В Первую Грифонью нашу снарягу изготавливали кукольники и марионеточники. Чудесно. Просто чудесно. Не зря я, блядь, тех уродов посадила, а весь этот сраный гадючник разогнала!».

– «Но всему приходит конец. Мануфактура закрылась, рабочие и мастера уехали, и даже мистер Клам не смог ничем нам помочь. Но он смог добиться для нас разрешения остаться и присматривать за этой фабрикой. И мы продолжаем собирать здесь игрушки – волшебные игрушки для детей...».

– «...у которых слишком много воображения. Я поняла».

– «О, вы снова смеетесь над старым мастером, юная мэм».

– «Нет, я тебя понимаю. И знаешь, Варрох – лучше бы я тебя не понимала!» – при звуках моего потяжелевшего голоса Госсип вновь переступила с ноги на ногу, порождая небольшие водопады из тонкой древесной трухи, пролившиеся нам на головы – «Почему это так больно – понимать кого–то? Узнавать о нем по его дыханию, по движениям, по выражению глаз, по всему его облику – и отказываться судить, хотя все вокруг подталкивает тебя именно к этому. «Суди его! Отмерь! Определи его место!» – а я не хочу этого делать. Я вправе – но не хочу. Как не хочу и заставлять остальных тратить свои жизни и силы на то, чтобы кто–то существовал за их счет. Понимаешь? Поэтому я и пытаюсь понять, чем же именно я могу вам помочь. Помочь, а не заставить других потратить на вас свою жизнь».

– «Возможно, мы могли бы научиться чему–то другому. Мы делали разные вещи, юная мэм. Древки для копий – но в чем смысл в простой полированной деревяшке, не украшенной даже самой незамысловатой грифоньей резьбой? Щиты – но нам запретили их украшать чудесными орнаментами древних пегасов, ведь это требовало времени, которого не было у прилетавших за ними грубых пони. И даже самые простые колышки не требовалось полировать, а делать их все больше, и больше, и больше».

«Потому что ослабленные резьбой, колышки разлетались на части при столкновении с латным доспехом, а копья покрывались грязью настолько, что их невозможно было взять в рот» – хмуро подумала я. Судя по горько изогнувшимся губам Госсип, она подумала о чем–то подобном, скорее всего, как и я, костеря про себя тупость гражданских, воображающих, что знают все лучше, чем эти тупые, агрессивные вояки.

– «Возможно, это потому, что вы не использовали их по назначению, Варрох. Поверьте моему опыту, один день беготни в полном доспехе быстро приводит в чувство даже самые романтичные натуры, считающие, что знают как нужно делать этот самый доспех лучше чем те, кто будет его носить. И именно вот такая вот оторванность от жизни порождает кучу проблем. И наверное, именно поэтому я все еще пытаюсь понять, что можно со всем этим сделать. Кроме лесопилки, конечно же».

– «Просто позвольте нам дальше здесь работать, юная мисс».

– «Это не так просто. И не нужно так улыбаться, мастер. Думаете, биты за эти цеха берутся из воздуха? Или за ваши игрушки? К кому из своих легионеров я должна завтра прийти, и сказать: «Дружище! Твои дети останутся голодными потому, что нескольким мастерам на другом конце страны хочется сидеть на жопе ровно, и заниматься своим любимым делом. Ну а ты и твои товарищи с семьями поголодаете, не рассыплетесь. А сам отправляйся во–он туда, подальше, и там героически сдохни от того, что у тебя на броне кто–то заклепочки не доковал»? Не, не пойдет!».

– «Мы хотим приносить окружающим радость, а не горе» – покачал своей пушистой головой старый житель Арабики. Словно одуванчик, подхваченный ветром на поле, вдруг попытался воспарить в небо и улететь – «Мы пытались делать что–то хорошее, но пони не слишком любят то, что они не понимают...».

– «Снова недостаток воображения?».

– «Именно, юная мэм. Если пони не верит в то, что он может ходить – как тогда ему сможет помочь что–нибудь, кроме ролятора[14] или тележки?».

– «Действительно, придумают там всякую нейрохирургию...» – не удержавшись, ехидно фыркнула я, вспомнив о нашем бессменном тубицене. Вот уж действительно, у кого воображения ни на бит – извиваясь, на третий этаж, по лестнице, безо всякой помощи ползать! Но все же смогла удержаться и не обливать старика желчью лишь потому, что у меня испортилось настроение, как это бывало всегда, когда я попадала в Мэйнхеттен – «Что ты, между прочим, имел в виду, когда про тележку сказал? Вам и медицинское оснащение заказывали?».

– «Я говорил про недостаток воображения, юная мэм. Пони перестали верить в чудеса, перестали верить в себя самих – как можно заставить их поверить в то, что потеряв ногу, можно снова ходить без костылей? Остаются только бездушные повозки для ослабшего тела и души, хотя их тоже можно сделать так хорошо, что они будут настоящими произведениями искусства».

– «Та–ак… А теперь поконкретнее – вам что, еще и протезы делать доводилось?» – впервые заинтересовалась я, по–новому оглядывая собравшихся вокруг грифонов и пони. А что, если эти «дети индиго» и в самом деле умеют еще что–то делать, кроме бесполезного украшательства того, что украшать и не стоит?

– «Мы попытались, да. О, мы пытались» – затряс головой Варрох. Его окружение тоже продемонстрировало некоторые чувства, и я заметила, как многие закивали в ответ, начав негромко переговариваться друг с другом – «Но не все пони и грифоны понимали, что нужно верить в себя, верить в магию. И у них ничего не получалось. А без воображения даже самый искусный протез превращается в тяжелую, натирающую, беспокоящую деревяшку или набор железяк».

– «Вы делали механические протезы? Действующие механические протезы?!» – внутри что–то щелкнуло. Так встают на место многочисленные шестерни какого–то древнего механизма, проворачивая и пережевывая налипшую на них смазку, приводя в готовность древний автоматон – «Для всех, или для кого–то конкретно? Например, для единорога, лишившегося рога и всех ног?».

– «Мы...».

– «Протезы в виде странных конечностей с обезьяньими кистями. Посадочные площадки в виде текстурированных пластин. Насадка на рог из кристалла, опутанного проводами. Чокер на горло с таким же кристаллом. Вспоминай!».

– «Это был наш последний заказ, юная мэм» – грустно потряс головой земнопони, всем своим видом напоминая старого грустного клоуна, чей парик едва не слетел от моего свирепого рыка, с которым я взяла и потрясла его за грудки – «Заказчик остался не сильно доволен – кажется, он требовал, чтобы мы дали ему возможность ходить вертикально, как на ходулях, но мы не могли сделать это так быстро, как он хотел, поэтому эти грубые пони так и не дали нам ничего, кроме задатка... Ну, и та неприятная история с благородным грифоньим можновладельцем, за полгода до этого...».

– «А ему что было не так?» – не задумываясь, по инерции, ляпнула я, целиком уйдя в мысли о том, что все было у меня практически под носом, в Мэйнхеттене – в трех днях пути, на который я не выделила ни одного из почти четырех сотен, которые прошли с той поры. Как и о том, что мне, да и стране в целом, нужна вменяемая разведка и контрразведка. Ну, и хорошенькая ревизия непонятно чем занимающегося Аналитического Отдела.

– «Слишком медленно двигалась механическая рука» – впервые подал голос клювастый сородич неудовлетворенного нобеля из далеких королевств. Присев на какую–то деревянную кадку, он неслышно прихлебывал что–то из узкой, грязной кружки – «Слишком быстро работало воображение. Недостаток–с!».

– «То есть, у него воображения было слишком много?» – вот, я умела общаться с психами, когда хотела. У самой справка была. Но это не означало, что мне это нравилось.

– «Слишком быстрое, да. И тело за ним не поспевало. Он до того известным в своем кантоне фехтовальщиком был».

– «Понятно...» – протянула я, уже по–новому глядя на эту растрепанную банду, похожую на сборище тихих, записных алкоголиков, подвизавшихся на творческой ниве. Безответные переписчики текстов, сборщики примитивной электроники и просто «литературные негры», строчившие тысячи букв за дешевую выпивку и возможность поесть – такие были везде и всегда, обретаясь где–то у дна жизни, словно амебы и, как те амебы, не способные ни стать сильнее и лучше, ни переродиться во что–то совсем уж злокачественное и опасное для других. Но и они имели право на жизнь, на существование, а уж если их к любимому делу пристроить, удовлетворяя не слишком большие потребности... – «Так значит, вы для этого единорога протезы сделали? Как?».

– «Они использовали оборудование фабрик, рог на отломание дам».

– «Вот это вот все?» – обернувшись к прицокавшей откуда–то Квикки, я с удивлением обозрела старинные агрегаты, своими сглаженными формами, обилием заклепок и скрепляющих их винтов наводивших на мысли о почтенной старине, если не древности. И никакой тебе сварки – лишь клепка, винты да толстый, гнутый металл – «Даже не представляю себе, как они тут не поубивались, и не спалили все nakhren».

– «Оборудование рабочее, я же говорила. Запустить всю фабрику можно буквально за день. Еще несколько дней на отладку коммуникаций и питающих систем – и можно начинать производство. Для начала можно щиты и копья делать. Повозки. Болты».

– «Угу. Так тебе и дали местные умники у них под носом свое производство запустить» – скептически хмыкнула я, стряхивая с копыт прилипшую к ним стружку – «Забыла этих дельцов из профсоюза? Ну и что, что они теперь в нашу сторону лишний раз покоситься боятся – большие конторы и бизнеспони никуда не пропали. Они притихли, но после всего произошедшего драться будут зубами и копытами, чтобы не потерять вообще все, что у них есть. Нам нужно что–то, что не будет конкурировать с теми товарами, которые выпускают аборигены, а в идеале – вообще никто бы не знал, что мы можем здесь выпускать… Я ведь и в самом деле не собираюсь бодаться с этими умниками, просирая свою жизнь непонятно на что».

«Особенно если теперь за моей спиной не маячат десять тысяч копий. Ведь гражданку Раг–Беррислоп еще легче, чем раньше, куда–нибудь под замок посадить – по обвинению в растрате, финансовых махинациях и неуплате налогов с ее личной фабрики, например. Поэтому в этом городе мне придется ходить постоянно оглядываясь, и на самых кончиках копыт».

– «Так значит, вы пытались делать протезы? И они не расходились как горячие хотдоги? И почему? Что–то мне не верится, что мои легионеры, лишенные крыла или ноги, воротили бы нос от искусственной конечности лишь потому, что на той слишком много орнамента было сделано!».

– «Слишком тяжелые. Не всегда удобные, да» – грустно потряс своей шевелюрой старый мастер. Потянувшись назад, он достал из неприметного ящика у основания одного из станков какой–то предмет, в котором я опознала деревянную ногу. Заднюю, кажется. Почему так неуверенно об этом пишу? Потому что та была снабжена таким количеством украшательств в виде латунных накладок и да, того самого орнамента из цветов, что казалась не протезом, а куском антикварной статуи, по ошибке отломанным от деревянной скульптуры – «Владельцам не хочется привыкать к механизмам внутри».

– «Механизмам?» – мне был продемонстрирован какой–то странный прибор, или агрегат, или просто набор разных деталей от часового механизма, в крайне противоестественной форме скрещенный с набором тонких стальных тросиков, снабженных непонятными петлями и крючками – «Это внутрь вставляется, что ли? И его нужно заводить?».

– «Конечно» – скважина для завода мне тоже была продемонстрирована, вместе с крепким таким ключиком размером с копыто, которым полагалось подзаводить этот протез.

– «Но Колхейн… Я не заметила на том единороге ни одного ключа или какой–то пружины. Только поршни и тяги, которыми он двигал безо всяких пружин!».

– «О, этот клиент был очень богатым, да. И он мог позволить себе матрицы для протезов» – я удивленно помотала головой, отметив про себя, что где–то уже слышала эти слова. Впрочем, в неведении меня оставили ненадолго – «Арканные матрицы. Сложные арканные устройства, красивые в своей сложности и сложные для того, чтобы воплотить в них настоящую красоту».

– «Так, стоп. Значит, для магических протезов необходима магия. Верно?» – мысль появилась в моей голове неторопливо, словно золотая рыбка в пруду императорского дворца, и на этот раз не собиралась никуда исчезать, вальяжно плавая у самой поверхности, давая как можно внимательнее себя рассмотреть – «Почему тогда вы не делали магическими все ваши протезы?».

– «Матрица. Арканные элементы требуют настоящих волшебных камней» – вздохнул земнопони из дальней страны – «А настоящие, «волшебные» камни, стоят куда как не дешево. Земнопони магическим протезам не доверяют, предпочитая на костылях ковылять, или на тележках кататься. «Жизнь из нас высасывают», говорят. Единорогам эти камни для чего–то другого нужны. А пегасы вообще до протезов редко когда доживают. Вот так и выходит, что мы никому не нужны».

– «Понятно. Значит, так…» – остановившись, я окинула глазами полутемный цех, словно пытаясь запомнить получше все, что видела в нем. Но на самом–то деле, я просто подводила черту подо всем, что услышала, о чем узнала, с удивлением для самой себя ощущая, что уже начала прикидывать те возможности, которые для меня открывал этот старый, заваленный стружкой ангар – «Квикки! Запиши, пока ты еще с нами – фабрику восстановить силами штрафных кентурий. Для того, чтобы вынести отсюда опилки и вычистить этот свинарник, особенной квалификации не требуется, поэтому лишних копыт у тебя будет полно. Госсип! Передашь записку нашему новому Легату – нужно сократить патрули, стянув большую их часть на охрану этой фабрики, и примыкающих к ней кварталов. Особо любопытных – окунать в подвал Бастиона для дальнейшей беседы с «молчунами» Фрута Желли. Сделать все в режиме секретности – чтобы никто не знал о том, чем мы тут планируем заниматься».

– «А мы планируем, мэм?».

– «А чем я по–твоему тут занимаюсь?» – привыкнув отвечать «полууставом» на подобного рода тупые вопросы, я заметила, что теперь мой голос прозвучал очень спокойно. Заметила – и отложила в памяти для того, чтобы обдумать позднее, что тоже было совершенно для меня не естественно.

И это тоже следовало обдумать.

– «Просто это будет похоже на размахивание красной тряпкой перед мордой яка, мэм».

– «Знаю, Госсип. Знаю. На это и весь расчет» – пройдясь по протоптанным в стружках тропинкам по границе освещенной области, я сделала полный круг, и вновь вернулась к осторожно поглядывавшим на меня со своих мест мастерам, возле которых и остановилась, задумчиво обозревая эти пыльные, протокольные морды – «Эти изделия необходимы многим, очень многим, а лишних бит на рекламу у нас нет. Поэтому мы пойдем от противного, как говорит наша повелительница – как думаешь, долго продержится в тайне то, что Легион превратил фабрику на задворках Мэйнхеттена в настоящую крепость, и что–то чем–то там занимается, не рассказывая остальным?».

– «Боюсь, что очень недолго, мэм» – криво ухмыльнулась пегаска, эдак ненароком пытаясь вклиниться между замершими на своем месте мастерами и мной – «Пегасы разнесут эти слухи по городу и стране как… как пегасы. А если пустить «шепотки»…».

– «Именно. Что же до вас, мастера – я хочу предложить вам не работу, а настоящее дело. Не эти вот…» – я вовремя остановилась, вспомнив о том, что если продолжу разговор в таком тоне, то своими словами попросту обесценю все то, что они делали всю свою жизнь. Не важно, актуальны ли были их бирюльки[15], или же устарели настолько же, насколько отстали от жизни куклы из соломы, матрешки и глиняные свистульки – «Не эти вот игрушки. Да, вы умеете делать их так, как никто другой. Но сейчас нам нужно другое».

– «Мы хотели дарить пони радость» – покачал головой старый мастер. За его нарочито нейтральными словами я ощутила то упрямство и хитрость, которое отличает некоторых стариков, которые не будут спорить с тобой напрямую, но все же сделают все по–своему и неважно, насколько это обосрет все планы, желания и надежды остальных – «Разве может быть зазорным игрушечное мастерство?».

– «Радость? В самом деле?» – возможно, это я не справилась с голосом, а может, пожилой земнопони тоже что–то почуял, когда я, подогнув передние ноги, опустилась рядом с ним, заглядывая в выцветшие от времени глаза старика. Приблизившись настолько, что наши щеки почти соприкоснулись, я мягко продолжила, указав куда–то в сторону выхода из полутемного цеха – «А ты знаешь, что где–то там, в одном из районов города, не слишком далеко от центра, но и не на самой окраине, есть госпиталь? Ты знаешь, что в нем есть много пони, потерявших конечности из–за болезней и травм? Что там даже жеребята имеются – крохотные малютки, которые еще недавно бегали и скакали, и даже пытались летать – а теперь их возят в таких деревянных креслицах, и учат ходить на костылях? Вот как ты думаешь, что им было бы радостнее узнать – то, что мама принесла им новую игрушку, или что они опять смогут ходить? Смогут бегать, играть в хуфбол, скакать со сверстниками под листопадом – или ездить в колясочке, но зато с новой куклой, которая по ночам будет мокрой от слез?».

– «Вы говорите жестокие вещи, юная мэм».

– «Кхем... А ведь я тоже говорил, Варрох, что зря мы тогда так перепугались, и забросили эти протезы» – не дав договорить нахмурившему брови мастеру, каркнул у нас за спиной грифон. Отставив железную кружку с бурым налетом, толстым слоем покрывавшую ее изнутри, словно регулярно выпариваемый чай, он взялся было за старый, покрытый накипью чайник, но напоровшись на мой пронзительный взгляд, передумал, и демонстративно убрал лапы с горячей посудиной от примуса[16], стоявшего на верстаке – «Ну и что, что тяжелые? Эта фрау говорит, что местные ваза расхватывали бы их как горячие каменные пирожки. А я ей верю – не станут они клюв воротить, когда лапы или крыла не хватает! А уж если бы мы снова начали бы их с часовыми или паровыми механизмами делать, то уже давно бы свою мастерскую открыли, а не сидели вот здесь, ожидая милостей от местного магистрата, или этих баронов–разбойников».

– «Мы уже пробовали. И что же?» – недовольно поджал толстые губы Варрох. Похоже, он был главным среди этой банды отщепенцев, ничем иным я не могла объяснить то, что лишь один из мастеров ему возражал, пока остальные шушукались о чем–то за их спинами – «Неужели ты забыл, как сам умолял спрятать тебя от этих плохих пони? Как они обещали сделать с нами такое, о чем страшно и говорить?».

– «Но ведь теперь все должно быть по–другому! Ты что, не читаешь местных газет?».

Спор разгорался, и я постаралась ему не мешать, сделав несколько шагов назад, словно бы случайно отступив в тень между станками. Да, я могла бы распинаться достаточно долго – но для чего мне было тратить свои силы и нервы на то, чтобы уговорить этих мастеров заняться тем, чего просили их лапы и навык? Для того, чтобы самой себя поставить в подчиненное по отношению к ним положение, словно это не я оказывала им услугу, привнося какую–то цель в их спокойную, неторопливую, бесполезную жизнь, похожую на преющий мох; усугубляемое тем, что я вряд ли смогла бы на них в таком случае повлиять? Ведь я вряд ли смогла бы даже примерно понять, чем они тут занимались бы на самом деле – произошедшее с полукустарными артелями бронников и оружейников Мэйнхеттена все же кое–чему меня научило. Поэтому я решила дать им время повозбухать, понадуваться, как жабам на мокром листе, побурчать друг на друга, после чего оценить те условия, которые они выкатят нам, если вообще согласятся после этой короткой агитки, взятой экспромтом, из головы.

– «Ну как, Квикки? Тут можно будет изготавливать что–нибудь сложнее копий или щитов?» – негромко поинтересовалась я у пришоркавшей откуда–то единорожки, притащившей с собой целый ворох прилипших к ногам опилок, тяжелый запах железа и машинного масла. Ее глаз и ухо уже подергивались – верный признак того, что ей уже давно следовало принять положенные таблетки – «И почему мы опять тут бродим без назначенных доктором пилюль? Забыла, что я обещала ей следить за тобой?».

– «Я уже. И да, наверняка» – отмахнулась от меня шоколадная рогозадница. Причин не верить ей у меня не было, но я все равно просигналила глазами Госсип и ее подчиненным, чтобы внимательно следили не за мной, а за нашим инженер–кентурионом – «Смотри, вся эта линия обрабатывает заложенное в нее бревно, вылавливая его из технологического пруда…».

– «А нахрена бревна в воду–то скидывать?» – несколько обелдела я и, вытянув шею, поглядела между рядов устрашающе зубастых машин, в самом деле, увидев в конце уходящего вдаль прохода поверхность воды, сверкавшую в свете поднимающейся луны.

– «Все в порядке. Это нужно для окорки. Ну, для того, чтобы легче было стволы от коры очищать» – вновь махнула копытом единорожка, после чего, нахмурившись, потерла висок, заслужив от меня обеспокоенный взгляд – «Смотри, вся эта линия делает из деревьев доски. Или бревна. Или брус. В общем все, что захочешь. Все остальное – это уже специализированные станки и механизмы для работы с деревом и столярные верстаки. В соседнем цеху работают с металлом – там есть несколько старых, но очень интересных станков, но я их посмотреть уже не успею. Не сейчас, понимаешь? Ну, а остальные помещения – это сборочный, сушильный и лакокрасочный цеха, а вон там, как ты помнишь, находится склад готовой продукции. Да, та коробка из бетона и кирпича. Ты же сама про требования безопасности говорила».

– «Да, я помню» – на самом–то деле помнила я об этом достаточно смутно, но поспешила согласиться с кобылкой, чье копыто уже беспрерывно, круговыми движениями, мяло висок слегка подрагивающей головы – «Значит, создавать протезы здесь будет можно?».

– «Только запчасти и черновую сборку, я думаю».

– «Безусловно. Подгонку можно будет делать в госпиталях, если это будут простые протезы. И там же можно будет операции делать, останется только узнать, что за кудесники эту операцию делали».

– «Какой–нибудь смелый врач… Частный доктор… Дорогой…».

– «Нет, Квикки, какой бы дорогой доктор ни был, он не станет устраивать ампутацию заживших культей, а тем более операцию на роге и мозге, где–то в подвале особняка. Для этого нужна операционная, команда врачей и медсестер, наличие операционной, реанимации или палаты интенсивной терапии, плюс отделения восстановительного лечения – все это не организовать на дому. Поэтому…» – я с трудом остановила новую мысль, подобно разматывающемуся клубку рванувшуюся куда–то вдаль, и с беспокойством приобняла все сильнее морщившуюся единорожку – «Так, Квикки! В чем дело? Ты что, не приняла свои таблетки? Ты снова пытаешься меня обмануть?!».

– «Скраппи, я не…».

– «Ты обманываешь сама себя, понимаешь?» – обхватив копытами зашатавшуюся кобылку, я с тихим проклятием дернула бесполезными крыльями, туго натянувшими скрывающую их попону, и осторожно повлекла ее за собою, на свет фонарей, старательно не думая о том, как я глупо, должно быть, выгляжу для окружающих, стоя на задних ногах – «Себя и других! Мы же… Мы же страдаем, когда тебе больно! Понимаешь? Больно тебе – больно нам! Тебе плохо – нам тоже нихрена не хорошо!».

– «Скраппи, я… Я просто не хочу снова становиться дурой!» – отчаянно прошептала Квик Фикс, цепляясь за меня передними ногами и с трудом перебирая задними, пока я волочила ее к свободному чурбачку, заменявшему местным мастерам табуретки и стулья – «Ты же сама говорила, что если приучить себя к боли, то потом перестаешь ее замечать. Я стараюсь… Светлые промежутки становятся длиннее…».

– «Но идущая следом боль будет сильнее. И она будет хуже, чем те минуты, что ты выкраиваешь наперекор всему» – тихо проговорила я, прижимаясь лбом ко лбу Квикки, пока негромко, но искренне матерившаяся Госсип копалась в ее седельной сумочке в поисках нужных пилюль. Голубовато–белые, словно речная галька, они с хрустом рассыпались у нее на зубах, но я еще долго сидела, прижимая к груди голову понемногу расслабляющейся кобылки, с морды которой постепенно уходило страдальческое выражение – «Квикки, Квикки… Если бы ты знала, как я хочу избавить тебя от мучений. Как все мы хотим».

– «Доставим ее в госпиталь, мэм?».

– «Не знаю, Госсип. С одной стороны, дежурный врач в Бастионе вряд ли сможет ей чем–то помочь. А с другой – если это уже не впервые, что ей слишком уж хорошо удавалось скрывать, то она сама придет в норму, а мне придется выслушивать долгое пыхтение местных врачей о том, что нужно соблюдать назначенную терапию, что необходимо придерживаться проверенных лекарств и объяснять, откуда вообще у нее взялись эти пилюли» – вздохнула я, не в силах противиться бегу мыслей, устремившихся в очередной неконтролируемый забег, и старательно игнорируя таращившихся на меня мастеров и кобыл Соколиной кентурии – «Пусть поспит, и тогда уже решим, как будем действовать. Ты же знаешь, что я не врала, когда говорила, что не могу, не имею права заставлять ее так жить. Ни ее, ни остальных. Но я сделаю все, чтобы исправить то, что случилось по моей вине. Ведь вы последние, кому я хотела бы сделать больно, Госсип. Только не тем, с кем я столько прошла за эти несколько лет».

– «Это, наверное, тяжело. Но мы и в самом деле хотим ей помочь. Ей, Кноту и всем остальным» – вздохнула начальница моей охраны. От меня не укрылся ее быстрый взгляд, который она отвела от прикрывавшей мои искалеченные крылья попоны – «Значит, движемся в Бастион, мэм?».

– «Пожалуй, да. Пока она спит».

– «Она в самом деле чем–то больна?» – поинтересовался позади меня мастер–грифон, о существовании которого, как и прочих бездельников, я на мгновенье забыла.

– «Это последствия попадания риттерского молота в голову, уважаемый. Последствия перенесенной травмы, будет правильнее это назвать» – понадобилось несколько секунд и глубокий вдох, чтобы мой голос прозвучал как обычно, не сорвавшись на рык. Отчего я вдруг так взбесилась? Даже не знаю, хотя в глубине души уже занимался огненный смерч, раздуваемый мыслью о том, что кто–то вот так, нагло пялится на беспомощно сопевшую Фикс, страдальчески кривившуюся во сне – «Она существует всего несколько часов в день, на все остальное время превращаясь в хихикающую идиотку. Таблетки делают ее странной, но они же не дают покончить с собой из–за страшных болей, на которые она обречена до конца своей жизни. На которые я ее обрекла».

– «Мэм, вы же знаете, что это не так…» – успокаивающе дотронулась до моего плеча Госсип – «Многие в ту ночь лишились крыльев, ног и даже головы. Нельзя же винить себя за всё!».

– «Можно и нужно, если это произошло по моей собственной вине. Но не будем об этом» – с трудом выдохнула я, осторожно отнимая от груди уснувшую единорожку, и помогая осторожно переложить ее на спину одного из сопровождавших нас легионеров – «В конце концов, никому до этого дела нет. Все живут своей жизнью, поэтому мы постараемся обойтись своими силами. Будем искать врачей, будем искать мастеров – но мы не отступим, пока не вылечим всех, кто пострадал, защищая других».

– «И вы хотите, чтобы мы помогли ей, и другим вашим гвардейцам?».

– «А вы усматриваете в этом что–то постыдное, или идущее супротив законов божественных, земных, или кодекса Благородного Риттерства?» – резко обернувшись, прямо в лоб поинтересовалась я у грифона, заставив того озадаченно моргнуть. Негромко посовещавшись и побранившись, мастера пришли к какому–то решению, но, если честно, я вдруг поняла, что просто устала ждать. Устала от необходимости ждать, пока окружающие примут нужное мне решение, которое я полагала единственно правильным, устала от скудоумия, устала от зашоренности, устала от… От того, что приходилось вновь и вновь убеждать вместо того, чтобы просто приказать что–то сделать. И это настораживало – «Это неправильно – заботиться о тех, кто служит у тебя под началом? Ставить их нужды выше, чем нужды других?».

– «А наша работа – дарить радость всем, кому сможем, юная мэм» – покачал кудрявой, седой головой старый одуван. Меня буквально заколотило от злобы, когда в его голосе я услышала не столько сожаление, сколько притаившуюся за ним гордость – «Не преумножать злость, зависть и алчность, а стараться, чтобы хорошо было всем, а не некоторым избранным».

Что ж, похоже, все было сказано.

– «Понимаю» – спустя какое–то время произнесла я. Не крикнула, не зарычала, а негромко проговорила, глядя в пламя керосиновой лампы, чадившей на верстаке. Эти перемены настроения были для меня характерны, но в этот раз спектр ощущений метался в достаточно узком спектре от отстраненности до лютой злобы – похоже, мне стоило записать это в дневник, но уже после того, как я приму очередную пилюлю. Что ж, кто сказал, что все должно получиться сразу, и стоит мне только открыть глупый рот, как окружающие согласятся со всем, что я предложу и радостно, с песнями и плясками, отправятся исполнять мой наказ? Понимание этого пришло вместе с обидой, все сильнее разгоравшейся где–то внутри, и на этот раз я не хотела давить в себе это чувство, мысленно поставив себя на одну доску с теми, кого посчитала фигурами в сложной партии шатранджа. Теперь я была такой же фигурой, такой же пешкой – но вместе с новыми обязанностями ко мне пришли и права, одним из которых я посчитала право на чувства, эмоции, которыми так беззастенчиво пользовались остальные. Я уже не была Легатом Легиона, не командовала пятнадцатью тысячами пони и множеством иррегуляров – мне не было нужды держать рожу неподвижной, не было необходимости лучиться показной уверенностью в том, что все хорошо и следует заранее разработанным планам, чтобы не подводить остальных. Уже не нужно было носить маску всепонимающей матери огромной семьи, состоящей из детей, плотно упакованных в стальные доспехи. Я имела право обидеться – и я сделала это, приказав себе отпустить тормоза, сплюнуть трензель и отбросить вожжи с уздой. Они хотели жить по–прежнему? Что ж, помоги им в этом богиня. А вот за мой счет жить я не собиралась позволять никому.

Не об этом ли говорило мое рыжее солнце, когда требовало от меня не позволять безответственным пони садиться на шею не только мне, но и всем остальным?

– «Понимаю. Как я уже говорила, я понимаю вас лучше, чем хотела бы. Выдвигаемся, Госсип!».

– «Но мы же еще не сказали, согласны мы или нет!» – возмутился было грифон, но тут же притих под моим холодным, внимательным взглядом, которым я смерила всю эту компашку. Даже козел – и тот перестал жевать смолистые опилки, одна из которых пружинкой свесилась у него между губ прямо в кружку грифона, которую он беззастенчиво прихватизировал у отвернувшегося птицельва.

– «Вы не сказали «да». И о чем же нам еще говорить?» – отвернувшись, я расставила под попонкой свои покалеченные махалки, превращая ее в удобные носилки для спящей единорожки, которую намеревалась нести у себя на спине. В конце концов, это было логично с точки зрения той же безопасности, ведь без крыльев я была вынуждена полагаться на Госсип и ее команду, поэтому сердито фыркнула на бывшую подчиненную, попытавшуюся было протестовать – «Вы хотите жить спокойной, ничем не омрачаемой жизнью – кто я такая, чтобы требовать что–то от вас? Вы не мои подчиненные, не наемные рабочие – да я вообще вас не знаю, и увидела в первый раз. Связываться с гвардейцами или легионерами вы тоже не хотите и, если честно, мне абсолютно плевать, почему – остановил ли вас кто–то из них за переход дороги в неположенном месте, или у вас очки запотевают от обуревающего вас пацифизма, и оружие валится из копыт. Мы не понимаем друг друга, и поэтому просто забудем об этой встрече. Я уверена, что все же найдутся те, кому вы нужны в этой жизни. Как уверена в том, что мы найдем тех, кто ждет встречи с нами. В конце концов, мы не последние пони на этой земле».

– «Мои друзья все еще считают, что вы разумная пони, и прислушаетесь к тому, что говорит вам сердце» – вновь подал голос откуда–то сбоку Варрох, когда грифон отступил, разочарованно разводя бурые крылья – «Быть может, если вы примите от нас этот небольшой подарок, то вы поймете, сколько радости и добра приносит наше искусство?».

Эта неприкрытая попытка манипуляции заставила бы «старую» Скраппи озвереть. Еще более «старую» – убеждать или пытаться канючить, рассказывая слезливые истории. Но даже представленная во всех подробностях морда старика–полукровки, в которую врезается мое копыто, почему–то оставила меня равнодушной. Ни возмущения, ни злости, ни ужаса от того, что я вообще смогла себе это представить. Просто еще одна тема для размышлений.

И это при том, что я чувствовала, что глубоко внутри была куда как далека от спокойствия.

– «Нет. Мы уже все сказали друг другу» – пламя все еще чадило где–то в душе но я чувствовала, как ровный жар злости превращается в вонючий, чадящий черным дымом костер обиды – «И Варрох…».

– «Да, юная мисс?».

– «Убирайтесь с моей лесопилки».

Резко развернувшись, я направилась к воротам, громко стуча копытами вначале по доскам старого пола, потом по бетонному пандусу, а затем по нагревшейся за день земле, не слушая несущегося вслед бормотания «мертвых душ». Я позволила себе обидеться в эту ночь и теперь, сбросив с души стягивающие ее много лет незримые оковы, почти смаковала это чувство. Да, пусть я чувствовала его мелочность, подобную луже, в которой плавало отражение бесчисленных звезд, но в этот миг оно было моим – тем, что я смогла себе позволить спустя несколько долгих–предолгих лет, прошедших с тех пор, как я открыла глаза в этом новом, удивительном мире. Я была обижена на многое – на несговорчивых мастеров, на судьбу, на обстоятельства и всю страну целиком. Но что–то внутри меня подозревало и уже знало, что эта фабрика, которая только что нарисовалась в моих мечтах, не была моей судьбой, как не была ею та загадочная деревенька, что приютила нас после выхода из бесконечных пещер и тоннелей грифоньей страны. В этот миг я была сердита на ту неповоротливую обстоятельность большей части четвероногого народа, которую раньше почитала за какое–то благо, приписывая её влиянию то неспешное развитие техники, отличающее Эквестрию от Грифоньих Королевств и Сталлионграда. Аграрность, которая до того казалась мне эдаким благом, похожим на теплый плед, понемногу начала напоминать уже порядком истершееся лоскутное одеяло, совсем не такое теплое и удобное, как я внушала когда–то сама себе. Недоверие земнопони и пегасов к сложной технике, как оказалось, простиралось куда дальше лишенных движителей бульдозеров и паровых катков, и порядком выбило меня из колеи, когда я вновь убедилась в том, что даже потеряв конечность, они не решаются воспользоваться чем–то большим, чем обычный деревянный протез. Конечно, я не проводила какого–то внятного социологического исследования – дискорд побери, да я просто говорила когда–то с Черри, за бокалом только–только появившегося кукурузного виски пообещав ей не сдаваться, и найти возможность вернуть ей возможность летать. И я запомнила то, что она мне ответила. С другой стороны, тот же Кнот едва смог удержать себя в копытах, увидев притащенный мною экзоскелет, да и Пайпер, зуб даю, не отказалась бы даже от какой–нибудь имитации отрубленного крыла…

– «Вы расстроены, мэм?» – спустя какое–то время, негромко поинтересовалась Госсип. Учитывая отсутствие у меня крыльев и весьма поздний час, мы неторопливо рысили по пригороду Мэйнхеттена, выбираясь из индустриальной зоны, чтобы выйти на широкую авеню, по которой и собирались отправиться в сторону Бастиона.

– «Не очень. Скорее, разочарована» – можно было отправить кого–то искать такси или воздушную повозку. Можно было поискать какую–нибудь гостиницу или дешевый клоповник, в одном из которых я сняла себе комнатку на время приезда в Мэйнхеттен, и в которой появилась всего один–единственный раз. Можно было взгромоздиться на спину одной из охранниц, и долететь до Бастиона с ветерком и гораздо, гораздо быстрее. Но зачем, если у меня был мой Фрегорах, снова постукивающий по плечу здоровенным шаром навершия из драконьей кости, со мной было четверо доверенных пони, с частью которых я прошла воду, огонь и медные трубы, а вокруг разливалась теплая весенняя ночь? Мне хотелось идти и идти, ныряя в узкие конусы света от фонарей, дышать этим воздухом, напоенным ароматами свежей листвы, слагая копытами футы и ярды, фурлонги и чейны, перетаптывая их в бесконечные мили…

И мне не хотелось спать. Совсем.

– «Да, они могли бы и согласиться. Хотя бы из вежливости».

– «Может, это и к лучшему. Никогда не любила врунов» – сон был потерей времени. Сон был не нужен. Он был похож на липкую грязь, в которой ты оставляешь повозку на ночь, после чего с большим трудом выцарапываешь из объятий холодной, подернутой морозцем земли. Мне предстояло сделать так много, и все это было настолько раздробленным, разделенным на неправильной формы куски, что я испытала невольную оторопь, когда смогла взглянуть со стороны на все, чего добилась за время своего «командования», если можно так было назвать ту затянувшуюся клоунаду. И теперь моим друзьям приходилось бороться с последствиями того, что я обрушила на их головы, попросту смалодушничав и уйдя, сделав вид, что не в силах противиться очередному рескрипту принцесс.

«А могла бы я, на самом–то деле?».

– «Опять же, пришлось бы на самом деле восстанавливать эту фабрику, нанимать рабочих, конструировать протезы, не говоря уже о том, чтобы искать врачей, готовых их установить…».

– «Ну, я уверена, с этим бы проблем не возникло, мэм» – с удивившей меня уверенностью откликнулась Госсип. Тройка ее подчиненных помалкивала, целеустремленно топая вслед за нами с единорожкой, тихо посапывающей на пурпурной броне, куда она вскоре перекочевала с моей спины. Скорее всего, они были из новых выкормышей Рэйна, старавшегося ротировать хотя бы подчиненных сиреневой пегаски, раз уж так сложно забрать у меня ее саму – «Ну, я имею в виду, они же не совсем дураки – без крыла, хвоста или ноги всю жизнь бегать?».

– «Как оказалось, именно так они и смотрят на жизнь» – вздохнув, я чуть приотстала и, убедившись в том, что Фикс по–прежнему тихо дует в две дырочки, поглядела на раскинувшиеся над нами небеса. Столько звезд – кто бы мог сосчитать их все, до одной? – «Но все это в прошлом. Я чувствовала, что из этого ничего не получится. Не вот так, когда у тебя возникает проблема, а жизнь, будто только этого и ждала, тотчас же подбрасывает решение. Я бы поверила в такое, прочитав какой–нибудь слащавый кобылий роман, но теперь нам придется самим искать выход, не надеясь на то, что кто–то это уже предусмотрел».

– «Если он вообще есть».

– «Что ж, теперь у меня есть много свободного времени, а вскоре станет еще больше» – не знаю, чем эти слова не понравились Госсип, но ей не удалось скрыть от меня обеспокоенный взгляд, которым она царапнула меня, притворившись, что оглядывает своих подчиненных – «Постараюсь озадачить кого–нибудь в госпитале Крылатых Целителей, вдруг у них найдется какой–нибудь энтузиаст. Хотя без мастеров, изготавливающих сами протезы, вся эта затея попросту бессмысленна. Но увы…».

– «Да, мэм. Боюсь, что это так, мэм» – поддакнула сиреневая кобыла, делая ушами знак выдвигаться расслабившимся было товаркам. В отличие от нас, те явно не слишком часто таскали на себе тяжелую броню. По крайней мере, не сутками напролет и потому порядком взопрели – «А может, с теми стариками еще не все потеряно? Вдруг они решат согласиться? Это бы решило сразу кучу проблем, мэм!».

– «Я не собираюсь просить дважды, Госсип» – вздохнув, я опустила голову, когда затекшая шея начала одаривать меня кругами в глазах. Ничем другим я не могла объяснить непонятные пятна на небе, протянувшиеся между звезд. Едва заметные, словно дымка, они явно отличались друг от друга по цвету, и я постаралась упереться глазами в незыблемую, неизменную землю прежде, чем надежная, привычная его чернота превратится в фантасмагорию красок, порожденную гипоксией из–за частично перекрытого мозгового кровотока – «Тем более, что они меня явно боятся. Даже не представляю, почему».

– «Ну, это как раз неудивительно, командир» – округлила глаза моя бывшая подчиненная, словно когда–то раз и навсегда решившая для себя этот вопрос – «Потому что ты страшная. Даже твои слова, «Вы – последние пони, кому я хотела бы сделать больно» наталкивают на две мысли – что у тебя есть такой список пони, и… Что мы все, почему–то, в него внесены».

______________________

## Глава 19 - "Цугцванг" - часть 2

В Бастион я так и не попала.

И не потому, что не хотела видеть друзей, или стеснялась своей отставки… Ладно, ладно – да, и это тоже. Я бы соврала, если бы начала убеждать себя на этих страницах, что не испытывала ни доли, ни грамма подобных чувств. Однако главным было совсем другое – поняв, что таким образом в Бастион мы доберемся разве что к утру и не факт, что к завтрашнему, я отослала опекавшую меня троицу, поручив той доставить Квикки к врачу, клятвенно заверив всех в том, что обязательно дождусь их возвращения, и никуда из города не денусь. Условившись встретиться в парке, мы разбежались и разлетелись в разные стороны – пока пегаски, отмахивая крылья, неслись в сторону обители Легиона, я отправилась путешествовать по тихим улицам понячьего мегаполиса, уже шагнувшего далеко вперед, обгоняя дремотную, неторопливую столицу, но все еще сохранявшего тот аграрный уклад всей страны, что с наступлением сумерек готовилась вкусить освященный предками домашний ужин и, помянув добрым словом правительниц, зарыться под теплое одеялко.

Я? Я была такой возможности лишена. Сама ли, по своей ли воле выбрав подобную жизнь, или навязанную мне свыше, я брела по городу и по жизни, словно чуждый ей камень, летящий над темной водой. Над темной, над светлой, над ручьями и речками, пока не попала в настоящий океан, лежа на берегу которого смотрела в лазурную даль, где небо сливалось с водой, превращаясь в видимое воплощение вечности. Странно, забавно и пугающе было осознавать, что точно так же поступало любое мыслящее существо, к какому бы виду оно ни принадлежало – всех нас захватывало это ощущение бесконечности, сравнить которое можно было лишь со звездным небом, мерцающим над моей головой. Еле видимые на черном небе среди бесчисленных звезд, мазки разноцветных красок таинственно вспыхивали и пропадали, рисуя повторяющиеся знаки, похожие на иероглифы или каракули жеребенка. Но для простых галлюцинаций они были слишком упорядочены, слишком четко держались на своих местах, лишь немного дрейфуя от одного созвездия к другому – мне стало отчего–то неловко, что за все эти годы я так и не удосужилась узнать, как их назвали наши потомки. Потом, правда, опомнилась, попытавшись найти и не найдя на небе ни Медведиц, ни Крест, ни даже Кассиопею, по воспоминаниям Древнего всю жизнь проболтавшуюся над его головой. Впрочем, лежа на клумбе, я все же заметила определенную разницу между теми ярко горящими объектами, щедро рассыпанными по небу и почитаемыми пони за звезды и тем, что я определила для себя как звезды настоящие – просто тускловатые мерцающие точки, плохо заметные на фоне своих товарок, яростно пылающих на загадочно переливающихся небесах. Мне показалось, что я даже смогла найти среди них знакомые мне созвездия, но в один прекрасный момент пылающие красками небеса вдруг заслонила чья–то озабоченная морда, стирая глуповатую ухмылку, с которой я таращилась в небо. Увы, но ни хныканье, ни попытки дерзить не привели ни к чему, и парк я покинула с кошельком, отощавшим на целых пять монет – безумная сумма, если подумать о том, как выросли цены за эти несколько лет, ведь когда–то на десять битов можно было неплохо прожить несколько дней в Понивилле. Конечно, прошлое часто смотрит на нас через розовые очки, и в те времена я еще не знала ни о драгоценных камнях с их плавающим обменным курсом, ни о простых добрососедских отношениях, когда для какой–нибудь кумушки было вполне естественным приготовить обед для себя и соседей, пока те натаскают и нарубят дрова для себя, и для половины улицы разом. Пусть и не понимая всего, что меня окружало, я тоже участвовала в этом круговороте мирной деревенской жизни, когда помогала разносить почту Дэрпи, развозила бочки с водой и таскала тяжести с помощью своей верной грузовой сбруи, поэтому сделанное этой ночью открытие неприятно меня поразило, напомнив о том, что такое инфляция, и чем это плохо. Очередным подтверждением этому, кроме штрафа за «неподобающее поведение», стала цена на билет в какой–то музей, открытие которого намечалось на утро. От обвинения в нищенстве и тунеядстве я кое–как отбрыкалась, сославшись на состоявшуюся встречу с клерком из мэрии и папочку с документами на эту сраную фабрику, но вот на местного олигарха ну никак не тянула, наверняка, отличаясь от них размером выпучившихся глаз, которыми разглядывала ценник у входа.

Интересно, что они там собирались показывать за такую вот цену – интимную переписку принцесс?

Сам музей мне не слишком понравился – по крайней мере, вначале. Находившийся в здании одного из двадцатиэтажных небоскребов, он не приглянулся мне ни на первый, ни на второй взгляд в его сторону – как и ресторан Уотергейт, он являл собой нечто новое, попытку вылезти из тесной и порядком обрыдлой скорлупы прошлого, но остановившийся на половине дороги. Избавившись от «кантерлотского» архитектурного стиля, изобиловавшего сложными кривыми, красками, лепниной и смесью пегасьей и земнопоньской архитектурной мысли, он попытался создать свой собственный, с головой окунувшись в царство прямых – прямых линий, прямых углов, массивных колонн и сочетания темного камня, украшенного латунным орнаментом из трубочек и трубок, пересекающихся – ну какой же сюрприз! – под тем же прямым углом, или идущих параллельно друг другу. Массивные полуколонны, тяжелые светильники и люстры, приглушенный желто–коричневый свет – грубый шик на грани гротеска, свойственный началу ХХ века людей поначалу вызвал у меня отторжение странным чувством, словно я оказалась внутри огромного инструмента. Но других заведений, где я могла бы провести ночь в ожидании возвращения Госсип и ее команды, на горизонте, увы, не намечалось – не считать же таковыми бары и кафетерии, за один вход в которые с меня наверняка бы содрали больше, чем я получала за год? Поэтому, потоптавшись у входа, я все же решила провести эту ночь с большей пользой, нежели бесцельно валяться на клумбе, разглядывая ночные небеса, на которых, будто на полотне, кто–то рисовал размытые акварельные этюды, и пополнять городской бюджет за счет своего собственного кошелька, отдавая кровно заработанное Графитом и Блуми какому–то патрульному, чересчур бдительно охраняющему пустующий парк. Нет, конечно же, столько денег у меня с собой точно не было, но все–таки, выход я нашла – увидев, стоявший у входа фургон, я бесцельно понаблюдала за тем, как цепочка из нескольких измученных пони носится туда и сюда, перетаскивая нелегкие грузы из фургона в чрево музея, после чего, повозив копытом по булыжной мостовой, мазнула им себя по щекам, оставив на них немного грязи, приняла самый утомленный вид и, подойдя к разгружающемуся фургону, в свою очередь, подставила спину под опускавшийся ящик.

Представьте себе, получилось.

Стоявший на входе пони с блокнотом даже не взглянул на меня, лихорадочно переписывая бирки с ящиков и мешков, поэтому не обратил ни малейшего внимания на мою согнувшуюся фигурку, с сопением тащившую тяжелую ношу. Добросовестно допыхтев до кладовки, я с облегчением опустила нелегкий свой груз, после чего отправилась в неторопливый тур по залам, часть из которых была перекрыта опускающимися решетками, словно тут и в самом деле водились загадочные индивиды, которые позарились бы на какие–то собрания акварелей, каждая из которых выглядела для меня одинаково.

К счастью, не все выставки были закрыты, и спустя какое–то время я и в самом деле заинтересовалась тем, что было развешано на стенах очередного зала с балконом, вдоль стен которого стояли большие витрины, посвященные далеким уголкам этого мира. Только на них я увидела джунгли Маретонии, сельву Тапирских островов, бесконечные горы Канидии и реликтовые леса суровых Цервидов, кусочек которых я встретила на далеком севере и, переходя от одной витрины к другой, надолго задерживалась, вглядываясь в разложенные под стеклами образцы. Нет, ничего такого жуткого, вроде черепов, клыков или скелетов, не говоря уже о фотографиях убитых животных, чем любили грешить «цивилизованные» предки пони – внутри были разложены хрупкие листья экзотических растений, застывшие под действием магии или алхимии так, будто их сорвали и тотчас же принесли в этот зал; образцы инструментов, одежды и украшений других цивилизаций, и даже целые панорамы, выполненные настолько тщательно и с любовью, что я долго не могла оторваться от макета киринского дома–поселения тулоу, завороженно глядя на пятиэтажные кольцевые дома, в центре которых имелся крошечный рынок, колодец, и несколько таких же круглых зданий, делавших все поселение похожим на какую–то экзотическую раковину. Представив такой вот общинный дом, вывернутый внутрь этажами–галереями и отгородившийся от окружающих его лесов крепкими стенами из дерева или камня, я вдруг ощутила щемящее чувство, сдавившее судорожно сжавшуюся грудь при мысли о том, как много я еще не видела в этом мире. О том, как много прошло мимо меня.

«На что же я трачу свою никчемную жизнь?».

– «Кажется, вы заблудились, юная фройляйн?» – раздался позади меня скрипучий голос, вместе с костяным пощелкиванием на согласных сообщивший мне понимание, кто же именно подкрался ко мне в полумраке музейного зала – «Музей откроется послезавтра, в девять часов утра. Будем очень рады вас видеть».

Когда–то я бы вздрогнула. Когда–то я бы схватилась за меч. Когда–то я бы очутилась под потолком, взлетев туда словно полоумная кошка. Но не теперь.

– «Да, я… заблудилась» – признаваться в том, что очевидно, было не стыдно. А вот лгать самой себе было глупо, как сказала принцесса. Глупо и опасно, ведь это искажало всю картину восприятия. Один маленький штрих, казалось бы – что может быть в нем плохого? Но один за другим, такие штрихи прятали под собою реальность, к удару которой ты оказываешься полностью неготовой, как оказалась неготовой я к поворотам судьбы – «Заблудилась в своей собственной жизни. Смешно, правда? Осознавать это после того, как… Побывав во множестве переделок, послужив своей стране и даже потешив свое самолюбие, нужно вот так вот очутиться в закрытом на ночь музее для того, чтобы понять, что вся твоя жизнь оказалась полностью никчемной? И в самом деле, смешно».

Обернувшись, я уставилась на грифона. Стандартный для своей расы птицелев с обычным бурым окрасом и орлиной головой, был достаточно стар – уж это я научилась распознавать по более плотному, обколотому клюву, по стертым когтям и серо–седой голове. Разве что старомодный, на мой скромный взгляд, твидовый[17] костюм выделял его среди прочей грифоньей братии Королевств, не склонной отказывать себе в кричащей одежде, в то время как ассимилировавшиеся в Эквестрии почему–то не испытывали этой любви к дорогому, богатому платью.

– «Прожила совсем немного, но успела умереть, ожить, родить, убить – чего, казалось бы, еще? Но вот, оказавшись в темном зале закрытого музея, я вдруг поняла, что вся моя жизнь – это просто стояние на одном месте. Бег по маленькому кругу, за пределами которого лежит столько всего интересного».

– «И вы поняли это только сейчас, фройляйн?» – со стариковской насмешкой осведомился грифон. На лацкане его пиджака я заметила табличку, частично скрытую отворотом плотной ткани, осведомлявшую, что передо мной находился сам профессор фон Рубенсбр… Остальное было скрыто, и я решила не заморачивать себе голову, выясняя, как же именно его зовут – «Наверное, ваша жизнь должна была быть достаточно бурной, ведь большинство молодежи с трудом понимают концепцию старения и прожитой жизни».

– «Раг. Фрау Раг, с вашего позволения» – решила я обозначить свое положение в обществе. Не знаю, что тут сыграло свою роль – желание ли казаться старше своих лет, или просто воспоминания о времени, проведенном среди грифонов, где титул, статус и положение играли довольно важную роль. Ты мог бравировать ими или не использовать вовсе, но ни в коем случае не позволять другим относиться к ним без уважения, ведь твои предки поливали их потом и кровью, выцарапывая в течение поколений службы, войн и интриг. Понимание этого научило меня относиться без привычной насмешки к разного рода титулованиям, пусть даже носивший их и казался существом пустым и бесполезным – «Что же до концепции… Ее понимаешь очень быстро, когда день за днем размахиваешь мечом и кто знает, у кого в следующий раз окажется рукоять, а у кого острие».

– «И значит, вы решили, что все ваши усилия были тщетны, скажем так?» – забавно, но вместо того, чтобы выкинуть меня на улицу или кликнуть охрану, этот грифон последовал вслед за мной, идя рядом вдоль выставочных витрин – «Неужели экспозиция из Эбикса могла навести вас на эти грустные мысли?».

– «И да, и нет. Глядя на все эти экспонаты, я вдруг поняла, что всю свою жизнь протопталась на месте. Я рисковала своей жизнью, жизнью мужа и детей вместо того, чтобы отправиться в путешествие по этому миру, узнавая что–то новое, встречая самых разных существ. Я вот, к примеру, даже не представляю, как выглядят эти кирины. Ну и о чем можно тогда говорить? Что я вообще видела в этой жизни?».

– «О, тогда этот пробел непременно нужно восполнить…» – поманив меня за собой, грифон вальяжной трусцой двинулся в сторону очередной экспозиции, часть которой располагалась за следующим углом. Нашей целью была витрина, уставленная вазами, блюдами и чашами, украшенными замысловатым орнаментом, к которым мгновенно прикипел мой взгляд. Несмотря на некоторую аляповатость, словно их создатели намеренно допускали какой–нибудь примечательный, бросающийся в глаза дефект вроде неровных краев или чуть отличавшихся друг от друга ручек, поражал в них сам материал – похожий на жемчуг или тоненькое стекло он, казалось, подхватывал любой лучик света и сам светился изнутри, заставляя застыть в растерянности и восхищении любого, кто видел это чудо гончарного мастерства.

Ну, я предположила, что гончарного – в самом деле, кому придет в голову изготавливать посуду из жемчуга, правда?

– «Здесь перед нами выставлены образцы знаменитого цийлинского фарфора, что «тонкостью готов поспорить с бумагой, а звонкостью подобен цимбалам», как говорят о нем жители южного континента. А вот и сами его создатели» – несмотря на всю красоту этих изящных вещей, следующий ростовой стенд занял все мое внимание без остатка. Пусть наши потомки и не дошли до такого извращения как чучела, но картины у них получались гораздо лучше, в чем я быстро убедилась, уставившись на портреты киринов. Как я поняла, что это были они? Ну, я впервые увидела пони, которые были бы так же похожи, и так же отличались от обычных, как эти. У киринов были роскошные львиные гривы, занимавшие большую часть их шеи и головы, густыми прядями спускаясь до самой груди. У них были раздвоенные копыта и лысый хвост, снабженный кисточкой или целыми прядями волос на конце. Ах, да – рог. Еще у них у всех был рог, заметно отличавшийся от единорожьего. Это странное нечто было гораздо толще и грубее привычных рогов, своими многочисленными отростками больше походя на толстые ветки деревьев или ветви кораллов, по недоразумению очутившиеся на головах этих странных существ – «Обратите внимание на редкую репродукцию справа, созданную на основе одной из немногих имеющихся фотографических карточек, на которых изображен нирик».

– «Нарик? Что за нарик?» – с поднимающимся в душе отторжением осведомилась я, глядя на следующую картину, где был изображен еще один кирин. На этот раз бедное существо было объято пламенем и люто скалилось на зрителя впечатляющей парой клыков, сделавших бы честь иному перевертышу. Шкура и грива его уже сгорели, обнажив странного вида чешуйки, расположенные по всей спине, а глаза превратились в слепые, белесые бельма, похожие на испортившийся белок – «Это что за жертвоприношение такое?!».

– «О, фрау Раг, не волнуйтесь. Это просто другая форма этих загадочных родственников единорогов» – поспешил успокоить меня профессор Рубенсбр–как–там–его, от которого явно не укрылась моя нога, дернувшаяся в сторону пучка длинных охотничьих копий, стоявших возле стены – «Как известно, вся религия, философия и уклад киринов пропагандируют честность и доброжелательность, или хотя бы вежливость по отношению к другим и друг другу. Наиболее радикально настроенная часть религиозных последователей учений у–вэй и цинь–ци–шень даже стремятся отгородиться от всех эмоций. Иначе…» – он вновь обратил мое внимание на жутковатую репродукцию, заставив задуматься, как это все выглядело в реальности. Ведь кто–то же сделал ту злополучную фотографию горящего существа! – «Иначе распирающие кирина эмоции могут выйти из–под контроля и поверьте, вам бы очень не хотелось встретиться с их второй ипостасью. Да, воспламеняясь от радости или злости, кирин превращается в нирика, натурально полыхая магическим пламенем от снедающих его эмоций. Представляете?».

– «С трудом. И содроганием» – призналась я, не в силах оторваться от картины – «И что же, они так вот и погибают, от сильных эмоций? Бедняги…».

– «Погибают? О, нет! Скорее, это грозит тому, кто смог вызвать сильное неудовольствие этих существ» – покачал клювастой головой профессор, привычным движением возвращая на место чуть покосившийся рисунок воспламенившегося родственника рогатых эквестрийских господ – «Видимо, этому кирину сильно не понравилась вольность фотографа, решившего запечатлеть его во всей красе. Что ж, по крайней мере, нам осталась металлическая фотокарточка – единственное, что уцелело из всех вещей, в то время как успокоившийся нирик вновь стал кирином».

– «Оу. Опасные ребята…» – от пришедшей на ум картины сражения легионеров с волнами горящих врагов меня пробрал озноб, волнами мурашек прокатившийся по хребту – «Так, погодите, а вы уверены что это он, а не она?».

– «Ну, с киринами редко можно быть в чем–то уверенным до конца, пока не познакомишься с ними поближе» – мне показалось, или в голосе грифона проскользнули какие–то сальные нотки? – «И да, очень хорошо, что вы обратили на это внимание, ведь у этих существ довольно слабо проявляется половой диморфизм. Это значит, что…».

– «…что внешние анатомические различия между самками и самцами настолько несущественны или отсутствуют, что запросто можно перепутать, кто перед тобой» – закончила я за удивленного подобным поворотом профессора, даже сделавшего пару жеманных хлопков, воздавая честь моим знаниям или тому, что он принял за них – «Ого. Необычно. А на предыдущей картине? Я бы сказала, что это две кобылки…».

– «И тем не менее, один из них жеребец. Видите – чуть более тяжелые формы, чуть более объемная грива?».

– «И как они только друг друга при знакомстве–то отличают?».

– «О, говорят, что в очень доброжелательном и спокойном обществе киринов перед знакомством принято мягко и ненавязчиво выяснить пол партнера – чтобы избежать неловких ситуаций, конечно же» – с хитрым прищуром поведал мне птицелев, завершив свое заявление дробным пощелкиванием клюва, служащим для его народа аналогом в том числе и ехидного смеха – «Но мне кажется, что это скорее слухи. Ведь у копытных развито обоняние, и еще не слишком развита культура ношения одежды, если вы понимаете, о чем я говорю».

– «И они все…».

– «Все верно, юная фрау. Они все» – наставительно поднял когтистый палец профессор, делая приглашающий жест в сторону следующей экспозиции. Кажется, возможность просветить столь глупую, но определенно заинтересованную пегаску как я показалась ему более интересной, чем мелкий и недолгий скандальчик с выдворением чересчур рано пришедшей на выставку посетительницей – «Именно поэтому Ибексиния, или как ее называли раньше, Ибексинская Империя, считается одним из самых закрытых от внешнего влияния мест на Эквусе. Даже старина Хрурт в конце концов отступился от идеи прорваться за Трамплевальские Альпы – при том, что в те времена империя грифонов была на пике своего могущества, снисходительно взирая на копошащиеся за окраинами ее пределов карликовые королевства кошачих и копытных. Конечно, при последних королях было принято заявлять, что всему виной наше врожденное миролюбие и интриги бесклювых завистников, но любому образованному грифону известно, что в эти планы вмешался драконий лорд Торч – старейший из ныне здравствующих драконов, самый большой и сильный из них, когда появился прямо в Грифусе».

– «Ах, вот как…» – протянула я, моментально вспомнив тот титанических размеров тоннель, уходивший в глубины планеты. Что ж, теперь становилось понятным, для чего грифонам понадобилась та подвижная крепость–лифт, благодаря которой они контролировали это странное место – когда дракон вдруг вылезает у тебя из–под задницы, еще и не такое изобретешь.

– «Абсолютно верно. Он почему–то довольно прозрачно намекнул на то, что эта затея не встретит среди драконов должного понимания. Ну, а поскольку он и сам был драконом, да еще и самым могучим и древним (у них обычно одно сопровождает другое), то выразил он это вполне определенным образом. Поэтому оствендензугг так и не состоялся, а в нынешние времена только восточные земнопони из Сталлионграда могут похвастаться тем, что дошли до Трамплеванских гор, за которыми скрывается эта древняя империя».

– «Надо же, «Империя». Куда ни плюнь – все свои империи строят» – проворчала я, при звуках знакомого слова ощетинившись, словно вымокший ёжик – «На карту посмотришь – империю эту можно копытом прикрыть, а все туда же, в императоры метят!».

– «Или в императрицы» – согласно покивал грифон, вместе со мною двигаясь вдоль стендов и витрин, большая часть которых была полностью готова к показу, хотя кое–где глаз натыкался на скромные таблички с буквенно–цифровым кодом вместо самого экспоната – «А вы знаете, что еще не так давно на столь громкое название государство могло претендовать только если им правило экстраординарное существо? Существо, заключающее в себе всю силу и слабости, все наиболее выдающиеся черты населяющих это государство народов?».

– «Вы имеете в виду…» – от такого заявления я даже остановилась, задев плечом какой–то деревянный постамент с довольно безвкусной вазой или горшком. Не знаю, чем была эта штука из едва обожженной глины, но выглядела она так, что я бы вряд ли использовала ее даже в качестве ночной вазы для жеребят.

– «О, да. Именно. Аликорны. Ну, или схожие с ними существа» – со стариковской ехидцей, дробно хихикнул грифон, потирая крючковатые лапы и кажется, не замечая угрожающе раскачивающейся посудины, все еще переваливающейся от толчка по своему постаменту. Увы, гравитация, бессердечная сволочь, все же одержала верх над всей магией этого мира, и не успела я протянуть крыло, как…

«Ах, да. У меня же теперь нету крыльев» – грустно подумала я, когда попыталась как прежде, ловким гребком подхватить падающую гадость, вместо этого сумев лишь натянуть перекосившуюся попонку, в то время как горшок глухо грянулся об пол и, несмотря на ковер, разлетелся десятками черепков.

– «Ой! Простите!» – вновь попытавшись выпростать из–под попонки свое куриное крылышко, я смогла лишь поскрести его кончиком по ковру, отчего расстроилась еще больше. Вот уж не думала, что смогу вдруг едва не расплакаться в присутствии грифона, которых еще год назад гоняла ссаными тряпками по предгорьям… С другой стороны, увидев эту лысую гадость, профессор подавился возмущенным курлыканьем и даже участливо подал извлеченный из нагрудного кармана платок, когда я зашмыгала носом – «Я заплачу. Это очень дорогая ваза, наверное?».

– «Смотря кого вы будете спрашивать об этом, юная фрау – меня, или директора музея» – на секунду задумавшись, грифон сверкнул глазами, отчего моя задница сжалась до размеров жеребячьего копытца от мысли о том кровопускании, что он собрался устроить моему кошельку, денег в котором оставалось на пару хот–догов и поездку домой – «Это чаша из Абиссинии – пустынной страны, расположенной на юго–западе нашего континента, об истории которой вы можете узнать этажом ниже. Кстати, там же находится подсобное помещение, где вы сможете найти необходимые в таких вот экстренных случаях инструменты…».

– «Никогда не слышала о такой» – поняв намек, я едва сумела одернуть себя, и не повторить уже привычный прыжок через перила, чтобы спланировать в нужное место на крыльях, которых у меня больше не было и не будет. Впрочем, ноги все еще были при мне, и спустя пару минут я приволокла пару щеток, швабру и тяжелый бронзовый совок, куда принялась сметать следы древней цивилизации, погибшие из–за неуклюжести одной глупой пегаски.

– «И неудивительно. Как самостоятельное государство, оно исчезло много веков назад».

– «Значит, дорогая» – вздохнула я, мысленно подсчитывая золотые блестяшки в своем кошельке. Да, у меня появился и такой, благодаря неусыпному надзору одной рыжей задницы, хотя я подозревала, что золотых пластинок и монет разного номинала может и не хватить на оплату бесценной археологической находки ушедших веков – «Хотя если вы согласитесь обменять ее на какой–нибудь артефакт таинственной исчезнувшей цивилизации двуногих приматов…».

Мне показалось, или в моей голове прозвучал знакомый и такой желанный для меня смех, которого я не слышала вот уже сколько месяцев, похожих на года?

«Нет, ну а что? Я вполне могла бы слетать в ту башню, куда меня притащила однажды Твайлайт… Ох. Да. Слетать. Неудобненько получается».

– «Нет–нет, фрау, я все же профессор не только по самоназванию, но и по делу, и не занимаюсь тайнами неуловимых Большеногих, древних чудовищ из сказаний, или исчезнувшей цивилизации прямоходящих рептилий, оставившей, якобы, после себя какие–то загадочные, невиданные аппаратусы» – высокомерно вздернув клюв, отмел мои робкие попытки откупиться грифон. На мои попытки навести порядок он взглянул гораздо более благосклонно, и даже изволил подержать двумя пальчиками ручку совка, пока я сметала в него осколки былого величия исчезнувшего государства – «Абиссиния исчезла века назад, и это очень поучительная история. Впрочем, несмотря на несомненную гибель ее как государства, сама страна или, вернее, местность с таким названием существует и каждый начинающий археолог–новичок считает своим священным долгом перед наукой и будущими поколениями прислать оттуда своему научному руководителю ящик–другой разной дряни, большую часть которой местные жители продают там же, на стихийных рынках, которые называют лё баззар».

– «Так значит, она не такая уж редкая?» – облегченно выдохнула я. Кажется, мои биты были спасены, и мне не придется идти на поклон к Хаю или Черри за парой крепких пегасов и быстрой воздушной повозкой, способной донести меня в Кантерлот.

– «Ну… примерно как обрезки копыт или когтей возле публичной цирюльни» – уверил меня профессор, своим грубоватым сравнением заставив удивленно вскинуть глаза – «Несмотря на довольно ловкие коготки, которыми эти фелиниды делали удивительно тонкие ткани и покрывали любые сосуды прихотливым орнаментом из медной проволоки, сами они производили достаточно мало того, что могло бы заинтересовать остальные народы. Ну и известные хитрость и вороватость, которыми отличались эти кошкообразные существа, тоже стоили им дурной славы, сослужив плохую службу, когда никто не смог или не захотел спасать их государство, растворившееся в песках. Теперь это пустыня, жизнь в которой сосредоточена на высоких скалах, к склонам которых лепятся сотни лачуг, стремясь подняться подальше от обжигающего песка, и в которых собирается разный сброд самого гнусного толка, даже имеющий наглость называть эти трущобы «государством воров», куда стекаются представители самых разных народов со всех континентов».

– «Тогда не удивительно, что их никто не рвался спасать» – фыркнула я, вспоминая свои недавние злоключения, произошедшие по вине нескольких чересчур прытких пони – «Никто не любит воришек».

– «Воришек, обманщиков и хитрецов. К примеру, знали ли вы о том, что одно время их правители заявляли, что Грифоньи Королевства – всего лишь их затерянная колония на основании того, что наши тела, видите ли, наполовину напоминают их собственные?».

– «Своеобразно» – хмыкнула я, на секунду задумавшись для того, чтобы оценить подобный политический гамбит – «Но звучит как какой–нибудь исторический анекдот».

– «Я согласился бы с этим, юная фрау, если бы не два века дипломатического кризиса и несколько опустошительных войн, в результате которых ледяной язык протянулся от Талоса до гор, окружающих Хуфсвелл».

– «А теперь это место подмяли под себя пони» – вспомнив мрачные северные леса Новерии, переходящие в тундру и ледяные пустоши, где теперь располагалась новоявленная «империя» одного моднявого аликорна, я смущенно почесала за ухом, вспомнив собственный вклад в это благое дело – «Мда, неудобненько получилось».

– «Не переживайте, мадам. В конце концов, это еще при старине Хрурте было» – с легкой смешинкой в голосе уверил меня пожилой профессор.

– «Оу, ну если только так… А что вы говорили про аликорнов?».

– «Про аликорнов, гиппогрифов, к которым, по некоторым свидетельствам, принадлежал сам Хрурт Венценосный, и прочих сущностей, правивших народами Эквуса. В том числе и киринами» – заметив, что меня это заинтересовало, он хитро сверкнул глазами и по–торгашески потер крючковатые лапы – «Об этом говорят косвенные свидетельства, рассказ о которых вы сможете найти в моей книге, выставленной в музейном фойе».

– «Обязательно приобщусь к этим знаниям» – покивала я в ответ, и даже не покривила душой, намереваясь прихватизировать столь замечательную книжку. Будет, что почитать по дороге домой – «Так значит, сам старик Хрурт был гиппогрифом? Странно, а я ничего не слышала об этом, хотя провела среди грифонов целых полтора года».

– «Это слишком тонкий теологический вопрос, фрау» – дернул глазом профессор, мгновенно растеряв свой семитский запал – «Слишком близко стоящий к ереси соларианцев, селенитов и полуселенитов. Я думаю, нет смысла углубляться в его дебри без бутылочки доброго вина. Как вы считаете, фрау… Ээээ, мисс? Фроляйн?».

Лишь спустя какое–то время я поняла, что ко мне обращается кто–то, осторожно теребя за край попонки. Чуть позже я даже вспомнила, кто это, но все, что было перед тем – выпало из памяти напрочь. Все мое сознание сосредоточилось на фигуре, горделиво возвышавшейся посреди большого круглого зала, каждый дюйм которого наводил на мысли об убранстве большого общинного дома какого–нибудь племенного народа. Циновки из сушеной травы на полу и стенах, кувшины с примитивными, но прихотливыми узорами, связки копий в углах создавали убранство, напоминающее общинный дом племени каких–нибудь дикарей. Сходство с ним усиливалось благодаря тому, чего я не видела уже очень и очень давно, практически с момента попадания в этот мир – многочисленным шкурам животных, украшавших как стены, так и спины нескольких манекенов, стоящих в центре немаленького помещения. И именно их – манекенов – я так испугалась, что сломя голову бросилась прочь из так странно подействовашего на меня зала. Не знаю, что именно было таким жутким во всем этом месте, что именно могло на меня вот так вот неожиданно повлиять, то уткнувшись носом в пахнущий пером и табаком воротник твидового пиджака, я все еще видела всплывшую перед глазами полутемную улицу пыльного города дромадов и идущую мне навстречу процессию полосатых пони, блеск амулетов и пятна звериных шкур. Сердце испуганным воробышком трепыхалось в груди, вторя раскатистым отзвукам голоса полосатой кобылы. «Гханима! Стуур! Виньегер!» – округлые, словно камни, обточенные водой, слова незнакомого языка перекатывались у меня в голове, грохоча и стуча все тише и тише, пока, наконец, не затихли, чему немало поспособствовала обжигающая жидкость, которую я машинально глотнула, приложившись к плоской металлической фляге, протянутой мне когтистой лапой грифона.

– «Уххххх!» – только и смогла выдохнуть я, подавившись любыми ругательствами, которые были готовы вырваться от ощущения кипятка, окатившего горло и нос – «Клювадос!».

– «Вье анс д`аж – двадцатилетняя выдержка, в дубовых бочках» – похвастался грифон, забирая у меня металлическую манерку, и привычным движением лап накручивая крошечную металлическую крышечку, которую он затем придирчиво осмотрел, словно стремясь убедиться, что все сделано правильно, не осталось ни единственной дырочки или щели, через которую может просочиться живительная влага – «Увы, при столь поспешной дегустации вы вряд ли смогли заметить тонкие фруктовые нотки, придающие ему столь изысканный вкус…».

– «Не заметила. А вот цитрусовые уловила. Лимон и, кажется, мандарины?» – отшутившись, выдохнула я. В самом деле, что это на меня вдруг нашло? Но несмотря на демонстративную браваду, передо мной, словно во сне, все еще стояли эти пугающие глаза с ярко–зеленой радужкой и полосатые шкуры, от вида которых хотелось бежать, или сжаться в комочек.

– «О, очень хорошо!» – явно обрадовался фон Рубенсб–кто–то, как и любой грифон, готовый костьми лечь в защиту торжества грифоньего винокурения – «И в самом деле, это Лемортон, Кальвадос Домфронте. Удивительно удачное сочетание выдержки и купажа. Неудивительно, что он мгновенно поставил вас на ноги».

– «Простите. Не знаю, что на меня нашло».

– «О, юная фрау, это совершенно неудивительно. Многие пони, бывает, даже с криками выбегают из этого зала, поэтому обычно данную экспозицию сопровождает множество предупреждающих знаков. Ваше вид, не в обиду будет сказано, является травоядным, и вполне естественным образом испытывает отвращение к виду охотничьих трофеев. Впрочем, грифоны тоже не слишком жалуют чучела, головы и прочие части тела, выставляемые напоказ – воля ваша, а на мой взгляд, есть в этом что–то нездоровое, знаете ли. С другой стороны, история помнит свирепых и искушенных воителей древности, носивших поверх доспехов шкуры убитых чудовищ или злобных врагов…».

– «У меня уже было когда–то такое» – призналась я, старательно отводя взгляд от поникенов. Выполненные из лакированного дерева, они были уж слишком похожи на тех существ, что я видела однажды за морем, и даже тогда эта кратковременная встреча не принесла удовольствия никому – «Встретила каких–то полосатых пони, похожих на зебр, или как их сейчас принято называть. Точно такая же паническая атака, но почему?».

– «На этот вопрос смог бы ответить ваш личный доктор или окружной терапевт той местности, где вы проживаете, фрау. Но если эта экспозиция так вас пугает, мы можем отправиться дальше, в соседний зал, где выставлены крайне интересные образчики дромадского гончарного и кузнечного мастерства…».

– «Нет–нет, профессор. Давайте продолжим» – сглотнув набежавшую в рот слюну, выговорила я. Смотреть на эти поникены было все–таки выше моих и без того невеликих сил, поэтому я отвернулась, и поспешно направилась к стоящим вдоль стен витринам, молясь про себя всем богиням, сколько бы их ни было на этом свете, чтобы там не было ничего, что могло бы меня испугать – «Я должна узнать, что во всем этом меня так пугает. Вы мне поможете?».

– «Что ж, желание столь смелой и стремящейся к знаниям посетительницы для меня – непреложный закон» – остро взглянув на меня, слегка поклонился грифон, после чего парой тяжеловесных прыжков присоединился ко мне возле первой витрины – «Что бы вы хотели узнать прежде всего?».

Что ж, даже с этими сраными поникенами, экскурсию можно было назвать по–настоящему интересной. Изо всех сил игнорируя недобрые взгляды закутанных в варварские наряды деревяшек, которые ощущались даже спиной, я следовала за профессором от витрине к витрине, от одного стеллажа к другому, постепенно узнавая о целом народе, живущем на другом берегу моря Вечности. Как оказалось, отнюдь не дромады считались настоящими хозяевами этого жаркого и засушливого континента – именно зебры, как знал их остальной мир, жили повсюду, расселившись по огромному Южному материку, пока не имевшему окончательно устоявшегося названия. Проживающие племенами, подчас огромными, подчас раздробленными на малые рода, этот народ все еще развивался, причем крайне неравномерно, кое–где подойдя к концу античности и началу средних веков ушедших людей, но по большей части пребывая едва ли не в конце бронзового – начале железного века, до сих пор сохраняя рабовладельческий строй. И при всем при этом, с полосатыми пони считались все, от местечковых тиранов дромадов и бактри, до прочих существ, населявших материк и многочисленные острова моря Вечности.

– «Они многочисленны, упорны, а еще обладают странной магией – ну, по крайней мере, как они утверждают. Признаюсь, я не верю во всю эту шаманскую мумбу–юмбу…».

– «Погодите. Так они практикуют шаманизм?».

– «Конечно. Общение с духами предков, природы и прочих вещей и состояний» – по скептическому тону грифона было понятно, какого он придерживается мнения по поводу этих практик – «Но, если позволите, на мой взгляд это все выдумки и фольклор, ставшие частью культуры и годные лишь на то, чтобы держать в повиновении необразованные массы соплеменников и рабов».

– «Так, стоп. Что вы имеете в виду?».

– «Я имею в виду, что научные исследования, пусть и проводившиеся довольно давно, не смогли с должной степенью достоверности подтвердить наличие у этих земнопони каких–либо магических…».

– «Нет, профессор! Я спрашивала про рабов!» – резко остановившись, я в упор посмотрела на своего добровольного экскурсовода, заставив того нервным жестом вцепиться в жилетный кармашек, из которого на свет появилось крошечное пенсне, которое тот, не менее нервным жестом, принялся протирать.

– «Что ж, понятно. Но, надеюсь, вы не будете возмущаться, кричать и иным способом выражать свое негодование, верно? Я разделяю устоявшееся мнение по этому вопросу, но шуметь, ругаться или кричать «Как принцесса вообще могла такое допустить?!» совершенно не обязательно. Вы согласны? Это ужасно утомительно, откровенно говоря – каждый раз слышать одно и то же».

– «Даже не собиралась, герр профессор» – на этот раз у меня хватило силы воли развернуться, и с трепетом уставиться на поникены. Казалось бы, ничего особенно страшного – особенно для той, кто сама свежевала существ и покрупнее, чем мантикоры, леопарды и прочие представители хищной фауны, из чьих шкур были сделаны накидки зебр. Но стоило мне лишь бросить взгляд на золотые кольца, украшавшие шею, ноги и уши предполагаемых зебр, как меня снова бросило в холодный пот, в голове зашумело, а конечности затряслись, словно у записной выпивохи – «Я… не… сдамся! Я должна… узнать…».

– «Думаю, в другой раз» – пока я таращилась слезящимися глазами на поникены, пытясь прожечь в них взглядом дыру побольше, отошедший в сторонку грифон вернулся с куском серой материи, которую довольно ловко набросил на выставленные в центре зала фигуры. Дышать стало определенно легче – «Для первого раза достаточно. Фрау, вы только посмотрите на себя!».

– «Ерунда. Все ерунда» – я оперлась на одну из витрин, ощущая, как мелко подрагивают ослабшие ноги. Как ни странно, мне действительно полегчало, и уже ничто не давило так на спину и шею, заставляя не просто склониться, а прямо–таки бухнуться в ноги перед поникенами с ритуальными облачениями полосатых. И дело было определенно в этих незамысловатых, варварских украшениях – насколько я смогла разглядеть, они были гораздо толще чем кольца у меня на ноге…

Кольца. На ноге.

– «Скажите, профессор, а эти зёбры, как вы их назвали…».

– «Зебры, юная фрау».

– «Пусть так. Эти зебры – у них есть магия? Хоть какая–нибудь? Вы что–то упоминали про шаманизм, но судя по вашим словам, это просто обман…».

– «Магия? У земнопони?» – ехидно хмыкнул грифон, придирчиво оглядывая получившийся бесформенный холм из холстины – «Если сравнивать это понятие с тем, как работают с магией единороги, то естественно, нет. А между прочим, что именно вы знаете о таком аспекте нашего бытия?».

– «Ну, магия, это… магия» – теперь уже пришло время мне с подозрением уставиться на собеседника, не издевается ли он надо мной. Но нет, грифон был спокоен и склонив голову несколько набок, что придавало ему довольно комичный, птичий вид, с интересом ждал моего ответа. И пусть я подозревала, что он попросту решил съехать со скользкой для него темы, поскольку у грифонов в этом деле до сих пор были клювы в пуху, ответ дать все же пришлось – «Великая энергия, одна из сил этого мира, создаваемая жизнью, и сама создающая эту жизнь. Напрямую работать с нею могут почему–то только те, у которых есть рога – единороги, цервиды и еще кто–нибудь, о ком я даже не догадываюсь, которые придумали свои методы воздействия на нее, называемые вязью. Ах, да – это поле неоднородно, и имеет более сильные участки в виде линий и мест ее концентрации. Вот, вроде бы, и все».

– «Что ж, понятно» – грифон любовно поправил одну из замысловатых палочек на ближайшей музейной витрине, словно без этого она могла упасть и закатиться куда–нибудь под ковер. По его хитрой роже я быстро заподозрила, к чему ведет нас этот разговор – «Боюсь, юная фрау, у вас все–таки очень поверхностные представления о магии. Впрочем, довольно узнаваемые. Вязи, глифы, фигуры – единорожья школа, верно?».

Не то, чтобы все было настолько однобоко, но глядя на круглые глаза своего собеседника, загоревшиеся настоящим торжеством, мне оставалось только кивнуть, предчувствуя неминуемое приближение лекции, выслушать которую мне пришлось бы, хотела я того, или нет. Впрочем, если такова была цена за несчастную вазу, я была готова слушать его до утра и не зевнуть при этом ни разу.

– «Не могу сказать, что такой подход не имеет права на жизнь, но во многом эти рогатые пони неправы» – призадумался птицелев, внимательно разглядывая портрет какого–то важного зебры. Несмотря на излишние килограммы, которые явно смотрелись бы получше на ком–то еще, он горделиво взирал на остальных, надменно выпятив мясистые губы и кажется, совершенно не обращал внимания на то, что его голова практически терялась на фоне огромного венка или короны из листьев и перьев, придававшего ему чрезвычайно важный и напыщенный вид – «Они совершенно не учитывают математический строй вселенной. Орднунг – вот что лежит в основе мироздания! Порядок и Система, а не какие–то измышления или парафизические явления, которые толком–то никто и не видел».

– «Не видел? При мне этим вашим пара–парамским явлением не раз давили довольно твердые вещи, профессор!» – не удержавшись, я фыркнула, вспомнив о разговоре с принцессой или фокусы Твайлайт, жонглировавшей десятком зверьков Флаттершай одновременно – «Да и боевую магию видела, и не раз. Ужасная это штука и слишком опасная для того, чтобы ею пренебрегать. Вы так не считаете?».

– «Мы говорим сейчас не о внешних проявлениях магии, юная леди! Отрицать их столь же глупо, сколь кричать, что солнце и луна движутся сами по небосклону, а не волей ваших принцесс» – наставительно поднял когтистый палец грифон. При взгляде на эту острую, крючковатую штуку я вдруг невольно задумалась, как было бы удобно с ее помощью в носу ковыряться, а не пытаться достать до козявок своим языком.

«Святые звезды, выпустите меня из этой головы!!!».

– «Магия не есть набор выдуманных геометрических фигур. Магия – это, если позволите так выразиться, поток. И поток неоднородный, подчиненный строгим закономерностям. Если говорить примитивно, как для школяра первого года, их две: бытийность и организованность. Можно представить их как функцию в двух системах координат… Вы же изучали алгебру, правда?».

«Ага. Конечно. Сразу же за нее и засела, как только выбралась из той несчастной реки».

«Дай уже послушать хоть одно умное существо!».

– «Извините меня за мой скептицизм, фрау Раг, но я должен был уточнить. В последнее время среди состоятельных родителей укоренился миф, что точные науки нужны лишь ученым, а грифинам и кобылам, особенно симпатичным, будет довольно лишь хороших манер» – оставив в покое портрет, продолжавший пристально следить за мной презрительным взглядом больших, слегка навыкате, глаз, профессор галантно предложил мне свое крыло и повел в сторону лестницы, ведущей к главной экспозиции – «Итак, бытийность – это способность магии быть... Вы же видели телепортацию единорогов? Хорошо, так мне будет проще объяснять. Итак, бытийность это способность магии быть. Магия никогда не существует непрерывно, она неизбежно переходит в небытие, а потом столь же неизбежно его покидает. Чем чаще она это делает, тем ниже бытийность магии, чем реже – тем выше бытийность…».

«Так что ты там говорила про умных существ? Сможешь повторить, а то я не запомнила?».

«Ты научилась язвить? Ах, как это мило! Но кажется, у него и в самом деле не все звезды на своих местах в голове».

– «Судя по вашему виду, вы не совсем понимаете эту концепцию? Ладно, давайте попробуем привести какую–нибудь аналогию… Ну, конечно! Вы же поете! Тогда представьте, что магия – это струна. Когда она натянута – это бытие. Когда она дрожит – это небытие. Понимаете? Чем выше частота дрожания струны – тем ниже бытийность и тем реже магия существует в мире, и наоборот» – грифон довольно цокнул языком, быстрым движением крыла поправляя бюст какого–то странного существа, мимо которого мы проходили, похожего на гибрид лошади и слона,. От первой ему достался общий абрис головы, от второго – коротенький, недоразвитый хобот на месте носа. От кого достались здоровенные, пухлые хомячьи щеки, я предпочла бы не знать – «Да, лучше буду объяснять на примере струны, а не потока. Итак, бытийность – представим ее как ось координат Икс. Чем левее магия будет по этой оси координат, тем реже она будет существовать в мире, и тем проще она будет пропитывать собой другую магию, облегчая работу использующего ее существа, и наоборот. Телепортация единорогов так же основана на этом свойстве магии: вначале единорог переносит себя влево по шкале бытийности, а потом – резко вправо, но уже в другом месте вселенной».

«Ты хоть что–нибудь понимаешь во всем этом безумии?».

«Если верить тебе, то светила движутся сами по себе, а наш мир вообще крутится вокруг солнца. И ты еще что–то про безумие говоришь?».

– «Теперь достроим к графику ось Игрек. Это у нас будет организованность магии» – спустившись по лестнице, мы оказались в холле, часть которого постепенно подготавливалась для лекций. Посторонясь, профессор пропустил пыхтящего земнопони, волокущего на спине немалое количество половичков, часть из которых уже была разложена возле треноги–мольберта, на котором стояла большая стопка чуть желтоватых листов. Остановившись возле него, птицеперый лектор достал из кармана жилетки толстенький грифельный стержень, которым тотчас же принялся увлеченно водить по бумаге – «Организованность магии – это ее способность сохранять принятую форму или, как считал Крял Шеймарский, ее подвижность. Это не совсем так, но вам в таком изложении будет проще понять. Для примера приведу ту старую вазу, которую вы случайно разбили – это магия высокой организации. Как противоположный пример, огонь – магия довольно низкой организации».

– «Мне кажется, или у вас тут три этих оси?» – недовольно фыркнула я, глядя на нарисованный график, чем–то напоминающий… Что–то. Что–то очень заумное и непонятное, разложенное в пространстве на сетку координат – «Конечно, я просто глупая кобылка, но все же просто обязана поинтересоваться – в чем тут подвох?».

– «Подвох в том, что бытийность и организованность не соотносятся между собой напрямую, а через кратности Кряла. Но это тема для другого разговора, гораздо более долгого и заслуживающего более уютной обстановки» – хмыкнул птицелев. По его виду складывалось впечатление, что он отчего–то был весьма доволен этим вопросом. Хотя, быть может, он просто меня к нему подводил, пользуясь моей простотой и наивностью – «Сейчас же я предлагаю вам, фрау, представить магию как струны цитры, каждая из которых может иметь разную толщину, быть выполнена из разных материалов и иметь разное натяжение. Каждая струна может дрожать только со своей частотой, что, вроде бы, делает магию бесполезной. Но струн у нас много. Более того, при должной ловкости, мы может использовать те струны, которые более подходят нашим целям. А это уже позволяет не просто создавать шум, а, зная науку гармонии или будучи одаренным природными талантами, творить музыку».

Повисла короткая пауза.

– «Как все сложно» – наконец, пожаловалась я, отводя взгляд от порядком усложнившегося графика, к концу объяснения изобилующего множеством дополнительных кривых – «Впрочем, даже если я ничего и не поняла, то одно могу сказать точно – эта теория в целом объясняет факт использования магией земнопони, грифонами и прочими видами безо всяких рогов – ведь дергать за струны может и в самом деле любой, была бы только сила и упорство».

– «А вы были бы не самым слабым из моих студентов, юная фрау» – хитро прищурился на меня профессор, откладывая свой импровизированный карандаш. Почему он использовал не перо или иное писчее приспособление стало понятно, стоило мне лишь взглянуть на околачивавшегося неподалеку супервайзера, точно таким же куском графита, удобно лежавшего у него под копытом, делавшего пометки на ящиках и мешках – «Очень немногим из этих оболтусов хватило бы смелости признаться в том, что они чего–то не понимают. Ну, и сделать общий вывод из тех скудных крох, что смогли бы просочиться в их недоразвитые мозги».

– «Благодарю вас, герр профессор. Я постараюсь обязательно к вам заглянуть. Поверьте, у меня осталось еще немало вопросов, и я хотела бы поглядеть на интересующие меня вещи глазами представителя другого вида нашего мира. Ну, и побольше об этих странных полосатых узнать».

– «Буду ждать вашего визита, фрау. Не забудьте посетить нашу выставку. Думаю, вы убедились в том, что останетесь абсолютно довольной».

* * *

Само собою, ни на какую выставку я не попала, поскольку, покинув готовящийся к открытию музей, тотчас же попала в цепкие лапы Госсип, всю ночь промотавшейся над улицами спящего города. После бессонных суток, она явно не пылала селестианским всепрощением, хотя бить меня не стала, и даже не попинала ногами, но всю дорогу до здания городского суда я чувствовала ее раздраженное сопение, ворошившее мой виновато поджимавшийся хвост.

Там, в кабинете верховного судьи округа, меня ждало целое собрание, состоявшее из представителей обвинения и защиты, которым предстояло договориться о правилах ведения процесса. Да, был такой милый правовой обычай[18], который я, сгоряча, посчитала натуральным сговором и который, по факту, очень его напоминал, как объяснил Слизи Мэйн, назвав умным определением «сделкой с правосудием». Такие вот закулисные соглашения, оказывается, были вполне в духе времени, и в процессе громкого процесса они могли повторяться, когда взамен на неразглашение определенной информации, способной повредить государству или кому–то из сторонних пони, слабо или вообще не вовлеченных в процесс, обвинение могло пойти на определенные уступки. В общем, торговля во всей ее красе, хотя по словам того же Мэйна, это позволяло сгладить острые углы, не давать сторонам использовать резонансную и непроверенную информацию для того, чтобы устроить скандал и вообще, не превращать серьезный суд в увеселительный балаган. Что ж, вполне возможно, что так и могло быть, поэтому я решила поверить этому опытному юристу, и нацелилась получить то, что было необходимо стране взамен на определенные преференции.

– «Да, я не оставляю им альтернативы» – хмуро кивнула я, внимательно глядя на окружного судью. Сидевшая рядом госпожа прокурор, как ни странно, после нашего разговора больше помалкивала, предоставив мне самой разговаривать с воплощением эквестрийского правосудия – «Либо так, либо они отправятся в Кантерлот, где будут объясняться с принцессами. Дискорд их раздери – да я сама готова предоставить им комфортабельный поезд и надежную охрану, а если они решат, что я чересчур тороплюсь, то могу и мужа прислать. Ночная Стража с большим интересом относится ко всему, что затрагивает честь нашей Госпожи».

«Особенно после того, что случилось в Обители. Но об этом общественности знать пока никчему».

– «И какова будет позиция обвинения на предстоящем процессе?».

– «Позиция? Эта компашка должна лишиться всего. В идеале – отправиться на каторгу, ваша честь. Я говорила с ними, я знаю чего они хотят, поэтому не позволю разорить нашу страну. Разорить, прибрать к копытам, окружив себя «полезными» пони, а остальных – вышвырнуть на мороз, драться друг с другом за клок сена и миску похлебки потому, что они, blyad, посчитали себя униженными тем, что этим ублюдкам приходится подчиняться тем же законам, которым подчиняется любой фермер, трубочист и гвардеец нашей страны! И если вы, ваша честь, представите себе, что таким «бесполезным» пони окажется кто–то из ваших родных или друзей…».

– «Мы готовы заявить протест, ваша честь» – приподнялся со своего места один из адвокатов обвиняемых. Почему мы говорили вот так вот, все вместе, а не по отдельности, было выше моего понимания. Но раз прокурор была спокойна на этот счет, то значит, не стоило дергаться и мне – «Мы не в зале заседаний суда, а судья – не присяжные пони, которыми можно манипулировать!».

– «Правосудие должно быть непредвзятым и неподкупным, мисс Раг, поэтому ваши громкие заявления оставьте для газет» – поддержала этот протест строгая дама, поддернув рукава судейской мантии – «Иначе я посчитаю это давлением на суд и попыткой вмешательства в судебный процесс».

– «Вот и отлично, ваша честь. Я очень рада, что вы так ответственно подходите к этому вопросу» – поняв, что несколько зарвалась и сглупила, я подала назад, повинуясь раздраженному покашливанию прокурора, чувствительно наступившей мне на скрытый под столом хвост – «Поэтому обвинение будет требовать самого сурового наказания для подсудимых Рута, Вейна и Би».

– «Только для них?» – проницательно посмотрела на меня судья, в то время как присутствующие со стороны защиты адвокаты начали о чем–то перешептываться – «А прочие, грифон и единорог?».

– «Грифона оставляю на ваше усмотрение – в конце концов, это подданный грифоньего короля, хотя там за такие вот шалости вообще голову могут оттяпать, поэтому уверена, он будет не в претензиях к правосудию нашей страны. А что до Клэма… Обвинение не будет настаивать на суровом наказании, и готово согласиться с вынесением общественного порицания и отстранением от общественной деятельности на любой установленный законом срок. Возможно, с моей кандидатурой в качестве поручителя, если совсем уж вариантов не будет».

– «Поясните, пожалуйста» – не отрывая от меня взгляда, потребовала строгая кобыла. Как и остальные, она предпочитала глядеть мне не прямо в глаза, а чуть в сторону или между ушей, стараясь не встречаться взглядом с моими черными гляделками – «Откуда такое избирательное милосердие? Мне нужно четко понимать позицию обвинения в этом вопросе».

– «Хорошо. Серый бык глуповат и не опасен для нашей страны. Он должен был стать мускулами этого заговора, а не башкой. А как хорошо известно, ничто не очищает голову от вредных мыслей лучше, чем монотонный тяжелый труд на благо общества – чем, в целом, и занимаются идущие за ним пони. Обычные работяги, обманутые ложными посулами тех, кто гораздо умнее, и не любит пачкать копыт. Поэтому я уверена, что этого гражданина можно вывести из леса, в котором он заблудился, и направить обратно в поля, заботиться дальше о своем стаде. Он и в самом деле заботится о работягах, а волнения трудового народа, да еще и в послевоенное время – это последнее, что нужно Эквестрии. Опять же, в конце концов он осознал гибельность начатого пути, и даже пошел на определенную сделку с теми, кто вскрывал этот гнойник…» – повозившись в кресле, я сложила копыта домиком перед ртом, задумчиво глядя на благородную полировку стола. Холодный лес, наполненный сизым туманом, встал у меня перед глазами, напомнив о том, как часто в нем блуждала я сама – «А вот Вейн и Рут – эти пони опасны для общества. Они считают себя интеллектуалами и как все интеллектуалы, как все работники умственного труда, склонны полностью терять себя в собственных фантазиях. Но что самое страшное – они горят желанием заставить остальных воплощать эти фантазии и не важно, насколько разрушительным это будет для всех нас. Один из них был мозгом, измысливающим пониедские теории всеобщего счастья, второй – языком, готовым вкладывать эти ядовитые идеи в головы окружающих, не говоря уже о насквозь криминальных методах, которыми они пользовались при этом. Эта парочка, если ее не остановить, всех нас в крови по колено ходить заставит с их идеями «идеального» общества. И поэтому обвинение будет настаивать на их полной виновности в злоумышлениях супротив государства, инкриминируя умысел на особо опасные деяния для всего нашего общества. Ну, а если они отделаются каким–нибудь порицанием, как Клэм… Тогда их судьба будет лежать лишь в копытах принцесс».

– «Защита будет настаивать на отсутствии злого умысла в деяниях своих подопечных, и рекомендует им припасть к подножию трона с чистосердечным признанием в добросовестном заблуждении» – поднялся со своего места строгий единорог. Его породистая, маститая морда хранила сосредоточенное выражение, вызывающее у окружающих уверенность в надежности и зрелости всех его аргументов – «Принцесса Селестия прославилась в веках своей мудростью и добротой и мы уверены, что она преклонит свой слух к своим подданным. В конце концов, эти пони чистосердечно пытались помочь своей стране, по их мнению, катящейся в пропасть, и не их вина в том, что этих усилий оказалось недостаточно… Ну, или их посчитают ошибочными – в конце концов, речь шла, ни много ни мало, о спасении целой страны. Поэтому мы будем апеллировать к Ее Высочеству».

– «Всегда пожалуйста. Хоть сейчас» – с деланным равнодушием откликнулась я в ответ на переместившийся в нашу сторону взгляд судьи, и ощущая себя на самой настоящей фермерской ярмарке с ее задорным торгом, на секунду даже почувствовав аромат спелых яблок, задорно подпрыгивающих в тележках семейства Эпплов, приехавших на рынок – «Я тоже читала те газеты. Но по своему опыту я вам скажу – по большому секрету, конечно же – что принцесса Селестия, какой бы доброй и всепрощающей ее ни описывали газеты, за принцессу Луну любому копытами жопу порвет. Смекаете?».

– «Кажется, мы скатываемся к богохульству…» – строго взглянув на меня, вздохнул адвокат.

– «Они ждали друг друга тысячу лет. Десять столетий, почти угасшая надежда – и вот, произошло почти невозможное. Божественные сестры воссоединились, вновь обретая друг друга. Да, принцесса Селестия отличается мудростью и добротой. А вот принцесса Луна… Она пришла к нам из глубины веков, и ни дня не жила до этого в нашей богиней спасаемой Эквестрии. Как думаете, что будет делать разгневанный аликорн, когда узнает, что кучка оппортунистов решила воспользоваться обстоятельствами, и выдернуть из–под крупа ее любимой сестры зашатавшийся трон?».

– «Кхем…» – вдруг закашлялась прокурор, для чего–то еще раз долбанув меня копытом по крупу – «Кхе–кхем!».

– «В общем, почитайте старые летописи, если вам так интересно. Там много чего написано, в том числе и про измену трону, а также чем это каралось в былые времена» – хмыкнула я. Что ж, если одна повелительница и была известна добротой и всепрощением, то вторая подобными извращениями явно не страдала, и о ее предполагаемой реакции можно было догадаться по обеспокоенным мордам пони, собравшихся в кабинете судьи – «Один–единственный аликорн, оставшийся в этом мире. Почти тысяча мирных лет. Кажется, еще немного, еще чуть–чуть, и… Но произошло невозможное, и теперь их уже четверо, словно сам мир, не вынеся зародившейся в нем пустоты, решил, что ему и всем нам будет плохо без этих дивных существ. Поэтому многим из нас стоит спросить себя – а что подумают остальные аликорны про то, что кто–то очень настойчиво пытается отстранить их от власти? Я, например, делать этого категорически не желаю – мне дороги части моего тела, как и весь организм в целом. Привыкла я, знаете ли, к нему. Поэтому так дергаюсь, не желая оказаться в ряду статуй, затейливо расставленных по королевскому саду».

– «Хорошо. Мы прояснили этот вопрос, и я жду от представителей защиты и обвинения взвешенного подхода и аргументов, без работы на публику и попыток завести толпу» – строго поглядев на нас, произнесла судья. Впрочем, мне показалось, что ее копыто излишне нервным жестом поправило стоячий воротничок – «А что же с мисс Би?».

– «Мне кажется, обвинение может согласиться на круглосуточный домашний арест и строгий запрет заниматься любой профессиональной и административной деятельностью в течение пяти или десяти лет – за вовлеченность в события, порочащие высокое звание эквестрийского врача. Ей уже много лет, и будет достаточно просто запретить ей заниматься тем, что стало смыслом всей ее жизни – и этой жизни останется не так уж и много. Сама угаснет за несколько лет. Зато хоть с внуками или правнуками напоследок побудет, проведя последние годы под присмотром родни».

– «А вы жестоки, юная мисс. Умны и жестоки не по годам» – я буквально чувствовала покалывающие мою щеку взгляды адвокатов обвиняемых, казавшихся тонкими иголочками в отличие от тяжелого взгляда судьи – «Теперь я вижу, почему вам доверили вести это дело».

– «О, нет. Этим доверием облечена госпожа генеральный прокурор Мэйнхеттена, сидящая перед вами» – я лишь пожала плечами – мол, у принцесс всегда найдется кто–то, кто будет отстаивать их и государственные интересы, невзирая на любые препоны. Не я первая, не я и последняя. И эта часть разговора была уже не такой отсебятиной как то, что я несла чуть раньше перед этими строгими пони, а одним из условий, которыми ограничила меня принцесса, в очередной раз намекнув тем самым, что резвиться в свое удовольствие мне уже не дадут – «И я уверена в том, что она целиком и полностью осознает возложенное на нее Высочайшее доверие. Поэтому я здесь лишь потому, что меня, образно выражаясь, отправили разгребать ту великолепную неразбериху, что я устроила, попрыгав по скопившемуся за все это время навозу».

– «То есть, повелительницы отправили вас прибраться за собой, но официально вы не играете в этом деле никакой роли?» – хмыкнул адвокат.

– «Можете считать меня ее поверенной в данном деле» – повернувшись к насмешливо поглядывавшему на меня жеребцу, я постаралась максимально обаятельно похлопать ресничками, мысленно решив когда–нибудь отыскать его дом и насрать под дверью – «Поэтому секретов из своих планов я делать не собираюсь. Остальное вы обсудите с госпожой прокурором – эта строгая дама все еще не оставила надежды отправить меня на каменоломню, поэтому принцессы полностью доверяют ей представлять интересы Эквестрии в этом резонансном деле…».

– «Которое может затянуться не на один месяц или даже несколько лет…» – в тон мне подхватил адвокат, заставив судью и прокурора поморщиться, словно от внезапного приступа зубной боли.

– «Ага. И чем дольше будет длиться эта судебная сессия, тем большим состраданием и селестианским милосердием проникнуться суд и прокурор. Верю! Охотно верю!» – решила не оставаться в долгу я, заставив уже облаченных в строгие костюмы риттеров от адвокатуры недовольно скривиться, представив себе всю глубину этих чувств. А вот нехрена было меня задирать! Впрочем, тут могло сыграть свою роль и то, что я считала своей врожденной особенностью, благодаря которой я начинала бесить любого встреченного мною пони, если наш разговор длился больше чем десять минут – «В общем, леди и джентельпони, все дальнейшие переговоры вы будете вести с госпожой генеральным прокурором города Мэйнхеттена. Мою позицию по этому вопросу вы знаете».

– «Вашу? Как вы сами сказали, вы не являетесь в данном деле ни стороной обвинения, ни входящей в состав суда – какая у вас может быть «позиция»? Мы вроде бы уже прояснили этот вопрос?».

«Нет, этот мужик явно нарывается».

– «Я уже оглашала ее на предварительных слушаниях» – как можно более спокойным тоном произнесла я. Было удивительно, как мне удалось задавить внутри себя поднимающуюся бурю, огненным океаном вскипевшую над полыхающими углями, все так же горевшими где–то в душе. Но, на удивление самой себе, я справилась, и мой голос прозвучал все так же ровно, как и раньше, что кажется, произвело гораздо большее впечатление на окружающих чем любые ругань и крики – «Я говорила с этими пони, я пыталась договориться с этими пони, я даже просила их не делать то, что они делали эти несколько лет. И вот поэтому, сколько бы ни длился этот процесс, я буду той, кто встретит их на выходе из зала суда. И только от них самих, да милосердия пони будет зависеть, куда они отправятся – на каменоломни, или прямиком в уютненький гроб».

Ведь я не забыла про того бедолагу, которого нашли с бетонными накопытниками на ногах.

* * *

«Это все не спроста».

Поезд мерно постукивал колесами в сторону Кантерлота. В сторону – это по новой ветке железной дороги, где–то на середине пути забиравшей круто к северу от Мэйнхеттена, чтобы обогнуть Дракенриджские горы, и вновь вернуться на прежний путь уже ближе к столице. Эквестрия развивалась – неспешно, неторопливо, как любое спасаемое богами и мирным нравом жителей королевство, поэтому любые нововведения, пусть и подготавливаемые в течение нескольких лет, становились для его жителей настоящим открытием. Для меня таким стало развитие железных дорог – не представляю, знала ли что–нибудь повелительница четвероногого народа о прокладке железнодорожных путей времен освоения североамериканского фронтира или строительстве Байкало–Амурской Магистрали, но для меня лично стало открытием то, как легко и непринужденно обыграла эта тысячелетняя интриганка даже поднаторевших в политических и экономических фокусах министров своего собственного двора. Я помнила тот разговор, что слышала на одном из заседаний, стоя у стеночки и не отсвечивая, в обнимку с огромным флагом страны, удивляясь про себя тому, что меня, раз за разом, заставляли присутствовать на этих донельзя скучных приемах, от скуки прислушиваясь к докладам важных чиновников, не стеснявшихся спорить даже с принцессой. Тогда это казалось мне изощренным наказанием за невозможность занять чем–нибудь дельным прорвавшуюся к подножию трона пятнистую надоеду, но теперь я начала понимать, что это, кажется, было тем самым обучением, нестандартными приемами которого прославились две бессмертные интриганки. Как бы то ни было, пока ее доверенные пони и те, кого они представляли при дворе, сходились в бескровных, но от того не менее яростных поединках, пытаясь отстоять право пони быть бедными, за что их следовало подкармливать, оставляя в этом состоянии как можно дольше, принцесса протолкнула свой закон о поденной работе, затерявшийся в недрах гораздо более тяжеловесного, и ничего не решающего документа, основным смыслом которого, как я поняла, было оставить все, как есть – то есть, не мешать богатым богатеть, знатным – сохранять свою знатность, а тем, кто попал в жизненный переплет… Им полагалась бесплатная порция каши или похлебки раз в день, на что мы уже насмотрелись в Мэйнхеттене. При мысли об этом внутри меня рождалось глухое рычание, а вместе с ним и какой–то детский восторг при мысли о дьявольской хитрости и даже некоторой беспринципности наших владычиц, так ловко переигравших всех своих оппонентов. Те трудовые ресурсы, что высвободились благодаря этому несчастному пакету законов и так мешали множеству строительных контор и артелей, она перенаправила на возведение железных дорог, привлекая оказавшихся без средств к существованию пони к прокладке стальных нитей, постепенно связывающих воедино нашу большую страну, проявив при этом знаменитую мудрость чудесных рогокрылых существ, которые, даже карая, давали тебе какой–либо важный урок. Поденная оплата работы не позволяла плодиться потогонным конторам, а каждый из пришедших мог оценить свои силы, проработав всего один день на укладке рельсов и шпал, таскании тачек с землей и возведении мостов и тоннелей. Она дала надежду всем, кто пал на самое дно и у кого не осталось ничего, кроме голых копыт и желания выбраться с глубины – при всем при этом, не в последнюю очередь благодаря тем непопулярным мерам, на которых настаивали многие чиновники и влиятельные пони. Теперь, когда «мэйнхеттенское лобби» было подавлено (причем часть даже в буквальном, а не переносном смысле этого слова), всепони увидели, к чему ведет предложенный ими путь никем и ничем не контролируемого рынка денег, товаров и услуг. Поэтому я совершенно не удивилась, увидев на месте срываемых плакатов различных трастовых фондов и трестов афиши с совершенно незнакомыми мордами пони, рьяно решивших бороться за кресло мэра Мэйнхеттена. Ну, а что веселее всего – все это было создано копытами тех, кто больше всего был против тех самых нововведений, которые они так старательно старались похоронить, по словам Луны, смея перечить даже своей принцессе.

«Пффф! Тоже мне, решили указывать тысячелетнему существу! Нашли кого поучать, интриганы доморощенные!».

В поезде, катившем в столицу на целые сутки дольше, мне было о чем подумать. Как это странно, Твайлайт – думать по–настоящему. Я имею в виду, что я и раньше думала, но как бы это сказать… Не по–настоящему как–то. Я имею в виду, не как обычно, перескакивая мыслью с одного на другое, и надеясь лишь на внезапные озарения, когда множество разрозненных фактов наконец утрамбуются во что–то монолитное, что я обычно выдавала за тщательно продуманный план. Теперь же я вдруг поняла, что думаю как–то иначе – неторопливо, словно разматывая длинную нить, следя за ее ответвлениями, но не позволяя себе потерять основу, суть продумываемой мысли. И это, признаться, пугало. Не потому, что я вновь изменилась – это было ожидаемо и, где–то глубоко внутри, я надеялась, что научусь чему–нибудь за все эти годы – но теперь весь мир изменился вокруг меня. Он вдруг стал каким–то… странным. Словно поблекли все цвета и все краски, выжженные дотла ярким солнечным светом, а мир вокруг стал напоминать безымянный, неопределенный приморский город на юге неизвестной страны. Светлые стены домов, облитые яростным полуденным солнцем, пышущая жаром брусчатка; потускневшие, покрытые пылью листья поникших растений и полное отсутствие даже самого слабого ветерка. Спокойствие, неподвижность и оглушительная тишина. Но стоило мне только уставиться куда–нибудь остановившимся взглядом, иногда даже забывая моргать, как цвета возвращались, как возвращались и ощущения. Напоминая разноцветные водопады Рэйнбоу Фоллз, они то горячили бодрившиеся мысли, то окатывали прохладной водой, притормаживая их зарвавшийся бег – казалось, что мир мыслей, мир иллюзий и ощущений был тем настоящим миром, в котором существовало лишь его кривое отражение, называемое прочими «реальностью». И это тоже следовало обдумать…

Вот только я никогда не думала об этом прежде.

«Таблетки. Наверняка это они».

«Ты и в самом деле так думаешь?» – ехидно пробурчало у меня в голове. Похоже, что выволочка, которую я устроила зарвавшейся любительнице мышей, пришлась ей на пользу. По крайней мере, судя по ее ехидному, но старательно лишенному извечного раздражения тону, можно было надеяться, что меня перестанут поливать желчью при каждом удобном случае – «Или кто–нибудь подсказал?».

Таблетки…

Положив голову на скрещенные копыта, устроившиеся на столике вагона–ресторана, я разглядывала лежавшие передо мною пилюли. Они были странные – не белые, как обычно, из–за использовавшихся в изготовлении препаратов пудры из глины, сахар, клетчатку или крахмал, а какие–то странные, переливающиеся, будто конфеты ко Дню Согревающего Очага. Небольшие эллипсоиды, похожие на растянутые в стороны шарики, были темно–синими по краям, но к центру синева постепенно бледнела, пока не превращалась в ярко–оранжевую полоску, поверх которой, с помощью какого–то кустарного трафарета, было нанесено только одно число – «50». Больше ничего – только вес или мера входящего в них препарата, а может, количество штук в этой баночке, понимай это как хочешь. Все пилюли, которые я принимала в госпитале, были скучно–белого цвета, поэтому я долго, во все глаза, разглядывала эти странные штуки, словно надеясь, что устав от моего пристального внимания они расщедрятся, и поведают мне свою историю и секреты. Впрочем, к этому препарату была приложена памятка – только так я могла назвать этот куцый обрывок бумажки, прилепленный к боку бутылочки. «бета–Прекогназин, 50 гр» – название казалось смутно знакомым, но пораскинув мозгами я поняла, что ошибалась, введенная в заблуждение знакомым звучанием слова. Ничего больше о составе и действии препарата не сообщалось, как и о его составе, ведь количество и вес насыпанных в бутылку пилюль были больше, чем пятьдесят жалких грамм, поэтому я все же сочла это число общим весом входящего в них препарата, нежели дозировкой. Две оставшиеся надписи «Нестабильно!» и «Не рекомендовано!» тоже ясности не добавляли, не говоря уже о кустарно выполненном знаке поньского черепа со скрещенными костями, выдавленном на бутылке – впрочем, он мог ничего и не значить, ведь я была еще жива, даже принимая эти странные разноцветные пилюльки, оставлявшие радужные разводы на моем языке.

«Что ж, это и в самом деле ничего не значит. Взяли первую попавшуюся бутылочку, или решили напомнить о том, чтобы я не забывала их принимать. Надо будет туда потом что–нибудь покрепче налить, и периодически прикладываться, не забывая хрипеть после пары глотков. Вот смеху–то будет…».

«О, да! Все просто обсмеются – как на том приеме у грифоньего нобеля. Вот весело–то было!».

«Тебе обязательно бухтеть мне на ухо каждый раз, когда я хотя бы подумаю о том, чтобы хоть капельку повеселиться?».

«У нас есть цель! А за этот год ты не приблизилась к ней даже на поньский волос!».

«А она у нас есть?».

«Однажды я… Я… Да как можно быть такой непостоянной, непосредственной, глупой кобылкой?!».

«Ага. А еще я пятнистая. Представляешь весь ужас?».

«Ухххх! Ты просто невыносима!».

Не отвечая, я потянулась вперед, и длинным розовым языком слизнула со стола одну из пилюлек, мгновенно начавшую распадаться на языке. Комковатая масса не имела какого–то выраженного, запоминающегося запаха или вкуса – она казалась то слегка кисловатой, то сладковатой, то чуть горчила на языке, но именно что «почти», и спустя десять или двадцать секунд я уже не могла сказать ничего определенного про эти таблетки. Разве что именно этот запомнившийся недостаток какого–то определенного вкуса.

«А ведь у них появились не только они» – по зрелому размышлению придя к выводу о том, что отравиться мне пока не грозит, я вновь уставилась на стоявший передо мной бутылёк, не обращая внимания на взгляды повара, иногда поглядывающего из–за своей стойки на раннего пассажира. Солнце лишь начало окрашивать желтым вершины деревьев, мелькающих за окном, и у меня еще было время до того, как вагон–ресторан наполнится взрослыми пони и жеребятами, чьи веселые голоса было слушать приятно, но несколько утомительно. Каждый раз они напоминали о доме, и о капризничавших детях, к которым меня, под самыми разными предлогами, все еще не подпускали. Я не обижалась, хотя и тревожилась за то, как они проводили время без матери и отца, но в то же время прекрасно понимала, что не могла, не имела права так рисковать их жизнями после того, как убедилась, насколько коварным мог быть тот таинственный газ. Образы захлебывающихся розовой пеной малышей раз за разом вставали у меня перед глазами всякий раз, когда мне хотелось себя пожалеть и посетовать на судьбу, холодным душем омывая вздрагивающее тело и выбивая из головы всякую дурь. И теперь, вместо нее, в памяти волнами поднимались раздробленные воспоминания о бесконечных, сливающихся в один днях лечения в госпитале – но в это весеннее утро меня вдруг заинтересовал один–единственный; тот день, когда я наконец–то смогла выбраться из этого скорбного дома.

Кажется, это было ранним утром, еще до обхода. Я собрала свои вещи, которых осталось не так уж и много после обеззараживания – только меч и сумки с протухшими от времени и влаги попонами, которые мы бросили в том фургоне алхимического поста. От воздействия розового тумана серебряные накладки на ножнах Фрегораха поблекли и приобрели странный розоватый оттенок, в то время как жемчуг либо почернел и рассыпался, либо впитал в себя весь возможный розовый цвет, сколько бы его ни было в мире. С драгоценными камнями вроде бы ничего не случилось, но больше всего я порадовалась за то, какими ощущениями одарил меня извлеченный из ножен клинок, казалось, потеплевший как грелка, когда оказался зажатым под бабкой правой ноги.

Впрочем, это могло мне и просто показаться.

– «Здрастьте! Я за таблетками!» – естественно, просто так упорхнуть мне не дали. Не после тех полупрозрачных намеков принцессы о каком–то изменении в лечении, которое собирались назначить врачи. Впрочем, на месте мне не сиделось, и сразу после финальной встречи с врачом я начала собираться, решив самостоятельно заглянуть за таблетками в лабораторию, не дожидаясь, когда мне их соберут, разложат по баночкам, напишут инструкцию и непременно захотят убедиться, что я ее поняла и выучила наизусть.

«Скууууукаааа!», как говорила принцесса.

В лаборатории было пусто. За эти бесконечные месяцы из меня выдавили столько биологических жидкостей самого разного толка, что теперь исследователям предстояло не менее полугода изучать результаты своих странных трудов, чем они и занялись, отложив переезд в новую лабораторию на самый последний момент. Как по мне, так это была такая интеллигентская попытка увильнуть от перетаскивания тяжелых коробок, чем в тот миг и занималась одна–единственная медсестра, ловко перекидывая тяжелые упаковки стеклянных пробирок с помощью ног и хвоста в небольшую подсобку, из которой ощутимо тянуло холодом, намекающе облизавшим мои дрогнувшие ноги.

– «Заходи–заходи, милая» – дружелюбно поприветствовала меня тетка–земнопони, чьим габаритам было явно тесно в стандартном белом халате. Почему–то с большинством толстушек у меня складывались вполне отличные отношения, что иногда удивляло меня саму. Возможно, мы с ними сходились благодаря одному нашему общему интересу – любви простенько, но со вкусом, пожрать – «Я приготовила коробочку, моя дорогая. Она там, на… Ох!».

– «Что случилось?».

– «Да ничего особенного, милая. Просто попятилась, и едва не уронила полки» – привлеченная резким металлическим звуком и последовавшим за ним вздохом, я заглянула в подсобку, успев подставить плечо под опасно накренившийся стеллаж. От моего толчка пробирки, до того неторопливо скользившие к его краю, только ускорились, и лишь благодаря раскинутым копытам медицинской сестры не оказались на холодном полу, как и все вокруг, искрящимся каплями конденсата. Какая–то загадочная коробочка на потолке обрушивала на нас потоки холодного воздуха, заставляя теплый воздух, попадавший в помещение, орошать все поверхности кладовой жемчужными каплями скапливающейся на них росы – «Наши умники никак не могут настроить этот новый холодовой артефакт. Ну, чего ж тут удивительного – инженеров среди них отродясь не водилось, зато энтузиазма и бестолковщины в головах хоть отбавляй. А в результате только вымокнет все. Говорила же им, нужно нормальные фризеры ставить, или лед в коробках, как раньше…».

– «Помочь?».

– «Да нет, милая, не стоит. Ты и так поди засиделась здесь у нас. Дети наверное уже все глаза проглядели в окошко, когда их мама придет?» – ухмыльнулась земнопони, осторожно сдвигая от края многочисленные пробирки – «Стеллаж ненадежный поставили, не доглядели при переезде. Тут же многое еще в коробках, в подвале лежит. Вот, перетаскиваем понемногу… Но пробирки эти придется все–таки перебрать. Вишь, как смешались, пока падали? Хорошо еще не разбились».

– «Ага. Не хотела бы я тут оставаться, и снова их все наполнять» – натурально передернулась я, глядя на бесчисленные пузыречки, размерами не превышающие крупный орех. Их бесчисленные ряды смешались и теперь было решительно непонятно, как расставить их заново, рассортировав по времени и датам забора крови и прочих биологических жидкостей.

Интересно, и для чего они были необходимы этим копытным, хотела бы я знать?

– «Тут точно моя помощь не потребуется?».

– «Спасибо, дорогая. Справлюсь» – отмахнулась хвостом медсестра, с сомнением разглядывая сотни крошечных пробирок – «Лекарство я тебе уже приготовила. Там, в коробке, на столе. Выбирай любую».

«Диет Толк?» – мельком взглянув на бейджик, подумала я – «Иронично».

– «Хорошо» – попятившись, я вернулась обратно в лабораторию, не рискуя разворачиваться в этом опасном, как оказалось, месте. Увы, без крыльев что–то сломалось в моей приоцепции и я сама едва не снесла какой–то столик, находившийся слишком близко ко входу в подсобку, ознаменовав свое возвращение стуком картонных коробок, рассыпавшихся по лабораторному столу. Развалившаяся пирамида превратилась в настоящий хаос из коробочек и коробок, и не иначе как заступничеству богинь я могла приписать тот факт, что ничего из их содержимого не разбилось и не рассыпалось по столу. Засунув нос под приоткрывшуюся крышку одной, я увидела точно такие же пузырьки, как и тот, что показывала мне принцесса, хотя в этой коробочке бутылка была обернута лентой рецепта – видимо, настоящим врачам требовалась еще и инструкция по применению нового препарата, в отличие от одной пятнистой дурочки, которой достаточно было просто приказать его принимать. Впрочем, я сама согласилась на это, даже не поклявшись, а пообещав принцессам, что буду принимать это новое снадобье из корня марихуанового дерева и вытяжки из яичек летучих мышей, поэтому с легким сердцем прихватизировала самую большую коробку, в которой находился один–единственный, зато увесистый флакон из темно–красного стекла. Она стояла отдельно, на столике возле стены, и явно была той, что предназначалась для меня – вон, даже рецепт и инструкция отсутствовали. Все, как положено – зачем информация о препаратах лабораторным мышам? Но теперь, глядя на эту бутылочку, я задумалась о том, все ли вокруг меня является тем, чем является на самом деле?

«бета–Прекогназин. А ведь я услышала об этом лекарстве впервые» – уже не виляя, как раньше, мысль мягкой волной покатилась вперед. Вот еще одно название, которое произнесли в тот день, когда я впервые узнала, что стала инвалидом. Дважды, если учитывать мою невосприимчивость к магии, и трижды – если еще и психические расстройства сюда приплюсовать. «Когна» – это было понятно, всего лишь «познание», производное от «когнитум», если произносить это на любимой древним за лаконичность классической латыни. «А» наверняка было производным от «– ана» – буквой, обозначавшей отрицание чего–либо. Но вот остальное ставило меня в тупик. Либо я не знала подобных слов, либо это было то, что когда–то называли «макароннической латынью», смешением латинских и псевдолатинских слов и их частей для создания эффекта загадочности или псевдоэрудированности. А еще пони просто могли не знать этой самой латыни, а значит…

«А значит, что даже тот ночной разговор в замке Ириса не остался без внимания. И значит, все это время за мною следили гораздо пристальнее, чем я себе воображала» – проистекавшая из всех этих размышлений мысль натолкнулась на досадную помеху в виде плошки с парующей кашей, вместе с чашкой какого–то взвара поставленную передо мной. Похоже, что мой ранний приход был воспринят за желание побыстрей подкрепиться, а может быть, поварам было желательно покомить меня и побыстрее выпроводить, чтобы место не занимала – кто знает, о чем думали эти занятые делом пони, снующие по кухне и наполнявшие вагон запахами готовящегося завтрака. Овсяная каша на молоке и ложкой яблочного джема, два тоста со сливочным маслом и чашка какого–то травяного напитка – общепит был един для любого времени и любого народа, и эта мысль заставила меня улыбнуться, примиряя с потерей фокуса на столь захватывающих размышлениях. Что ж, если эти пилюли и в самом деле так важны для наших четвероногих потомков, я буду их принимать, пусть даже ценой за это станут некоторые неудобства, вроде изменения эмоционально–когнитивного фона. В конце концов, после тех жутких лекарств, о которых так негативно высказывались Грасс и Графит, от которых я делала всякое, видела всякое и орала, как ненормальная, по ночам, все происходившее со мною было и в самом деле лишь «легким неудобством». И обещание строго выполнять все предписания докторов накладывало на меня определенные обязательства, нарушать которые было попросту глупо… Поэтому, успокоив себя этими обнадеживающими мыслями, я вновь принялась за завтрак, размышляя о вечном, и игнорируя странные взгляды со стороны.

«В конце концов, если беспокоиться по каждому поводу, можно очень скоро стать идиотом. А у меня для этого слишком много недоделанных дел».

* * *

– «Заваливайтесь!».

– «Можно, мэм?».

– «Да, гастат Синс. Заходи» – подняв взгляд на просочившуюся в кабинет кобылку с разноцветными глазами, я не смогла отказать себе в удовольствии понаблюдать за тем, как она бодается с дверью, с пыхтением пытаясь отжать упрямую деревяшку. Наконец, молодость и настойчивость победила – ободрав доспехи о дверь, чей скрип показался мне дробным стариковским смехом, земнопони протиснулась в кабинет, после чего попыталась изобразить бравую стойку опытного легионера. Почти получилось, поэтому я предпочла не заметить пару полос лорики, с жалобным звяканьем упавших на пол – «Вернее, уже легионер. Легионер–специалист Аша Синс. Звучит?».

– «Эммм… Да, мэм. А это повышение?».

– «Можно сказать и так» – вздохнув, я скосила глаза в свой склерозничек, прочно обосновавшийся у меня на столе по возвращению из Мэйнхеттена. Уже через сутки поняв, что просто захлебываюсь в обрушившихся на меня делах, я завела себе (ну, ладно – стянула у Хая) офицерский блокнот с замечательным позолоченным карандашиком, и теперь записывала туда разные умные мысли, которые приходили мне в голову и, как обычно, столь же легко из нее уходили. Вот и теперь я бросила взгляд на подчеркнутую фразу и, собираясь с мыслями, старым, привычным жестом помассировала грудь – «Это значит что у легионера есть определенная специальность, за которую он будет получать прибавку к жалованию. Специалисты бывают разные, и я предчувствую, что нужно будет особо оговорить тот факт, что их чаще, чем других, будут переводить из одной кентурии или когорты в другую – там, где они будут по–настоящему нужны».

– «Прибавка не слишком большая…».

– «Верно. Зато еда, одежда, проживание и медицинское обслуживание за счет страны» – услышав эту ремарку я выпала из состояния задумчивости, пристально взглянув на разноглазую поньку, вспомнив, что она, вообще–то, за чем–то пришла – «Синс, тебе чего было нужно?».

– «Это первичный отчет от мисс Фикс, мэм. То есть, от главного инженера Фикс».

– «Так от Фикс, мисс, или главного инженера, все–таки?» – остро поглядела я на коричневую земнопони. Оставив эту контубернию, а затем и кентурию, до времени вариться в собственном соку, я выжидала момент чтобы нагрянуть туда с внеплановой проверкой и, кажется, его дождалась. Пусть все эти пони были личностями неординарными, и меньше других должны были подвергаться ударам по голове, но вольницы в своем подразделении я допускать не собиралась – от разных творческих одаренных существ приходилось ожидать всякого.

Ах, да – уже не в своем.

– «От кентуриона Отдельной Инженерной Кентурии Квик Фикс, мэм!» – уловив что–то в моем голосе, подобралась и отрапортовала кобыла.

«Что ж, быстро соображает».

– «Клади на стол. Прочту позже» – поднявшись, я с кряхтением размяла поясницу. На что бы нам ни надеялся милый, похоже, мы приняли желаемое за действительное – несмотря на сохраняющуюся склонность к общей разбитости и беспокяющую поясницу, дальше дело не шло и, кроме отсутствующих ежемесячных проблем, вот уже год все оставалось по–прежнему. Возможно, как и говорила та врач, произошла смена типа кобыльего цикла, а может, дело было в чем–то ином, но пока меня беспокоило нечто другое – то, что тихо позвякивало у меня на ноге.

Именно об этих странных украшениях я думала все это время. Уж больно эти кольца были незаметными, уж слишком часто я о них забывала. Даже не часто – всегда! Стоило мне хоть немного отвлечься, и эти странные штуковины выпадали у меня из памяти, но ровно до последней поездки в Мэйнхеттен. Именно там, увидев подобия этих непонятных колец на полосатых аборигенах далекого континента, я уже не могла забыть ни о них, ни о своей реакции на такие вот украшения. Да, именно на них – мысленно прокручивая перед собою ту ночь, я все больше убеждалась, что именно они вызывали у меня такое вот чувство ужаса. Они, или что–то подобное, ведь я смогла лишь мельком разглядеть, что же именно было надето на тех сраных шаманах. Амулеты на разноцветных шнурках, нагрудники из листьев и золотых бляшек, ленточки из бисера и монет на ногах – и золотые кольца. Другие, не такие, как у меня. Они были толстыми, округлыми, их форма поневоле притягивала меня, заставляя копыта подрагивать, а рот наполняться голодной слюной. Вот уж не замечала раньше за собою подобных реакций. Однако врать себе – последнее дело, как постоянно говорила мне… принцесса, пока скажем так, поэтому я не могла отделаться от мысли, что следующее полосатое существо моментом лишится своих золотых цацек, стоит ему лишь косо поглядеть в мою сторону. Если, конечно, я снова не обмочусь от ужаса, лишь поглядев на этих непонятных существ.

А вот с амулетами и прочими украшательствами еще предстояло разобраться.

– «Неплохо вы здесь устроились» – хмыкнула я, обозревая внутренности Цистерны. Когда–то наполненная сточными водами, куполообразная подземная постройка превратилась в какую–то научную лабораторию пополам с научно–практическим производством. Место отстойника для грязной воды заняли три яруса–галереи, соединявшиеся крест–накрест не слишком надежными, на первый взгляд, мостками. На каждом свободном месте вдоль стен стояли станки и приборы, подсвечивающие сосредоточенный полумрак разноцветными огоньками кристаллов, но даже все вместе они не могли соперничать яркостью со столбом солнечного света, ослепительной колонной падавшим на пол из круглого отверстия в центре купола – и в его центре, в самом низу, я заметила знакомую единорожку, сосредоточенно возившуюся возле небольшого стола.

– «А, вот и Фикс. Квикки!» – ответа не последовало. Вместо этого, меня остановила протянутая нога довольно решительно поглядевшей на меня земнопони, намекающе приложившей копыто к губам.

– «Она просила не тревожить ее, мэм. Новое лекарство, понимаете? Она хочет попробовать новую рецептуру, а это очень ответственный процесс».

– «Понятно. А теперь убери свою ногу, легионер».

– «Да, мэм» – прошла секунда, другая, но никакого положенного в таких случаях «Прошу прощения, мэм», я так и не дождалась. Быть может, это было связано с моей отставкой, но мне все сильнее казалось, что я немного упустила ситуацию из копыт. Совсем немного. Но это следовало исправить, и быстро.

– «Мисс Фикс оч–чень увлекающаяся пони. Хотя у нее нет образования в привычном смысле этого слова, и я думаю, она вряд ли закончила даже колледж, не говоря уже об университетском образовании или бакалавриате, но некоторые ее идеи по–настоящему поражают. Иногда мне кажется, что из–за отсутствия структурированных знаний и процесса научного познания она просто не знает, что некоторые вещи попросту невозможны, и поэтому…».

«Да. Так и есть. Поэтому нужно действовать быстро».

– «Фикс, погляди, пожалуйста, на меня» – спокойно произнесла я, вместе с бурой понькой подходя к широкой деревянной лестнице, ведущей на дно помещения. Заметив, что мне удалось привлечь ее внимание, я грустно хмыкнула и, без предупреждения, ухватила Ашу за грудки, одной ногой удерживая на весу, после чего, поднявшись на задние ноги, смачно впечатала спиной в стену Цистерны.

– «Послушай меня очень внимательно, легионер Синс. Я скажу тебе кое–что, и сделаю это только однажды, поэтому в твоих интересах запомнить это раз и навсегда» – негромко проговорила я, уткнувшись носом в щеку кобылы, испуганно косившей на меня желтым глазом – «Я смотрю, у тебя начали формироваться разные мысли. Абсолютно неверные мысли. И одна из них мне не нравится напрочь – та, которая заставляет тебя считать себя лучше других лишь потому, что у тебя выше айкью[19]».

– «Но я не…».

– «Не сри мне в мозг, легионер!» – от моего рыка, который я умудрилась издать шепотом, ресницы на вытаращенном на меня глазу затрепетали, щекоча мой нос – «Твои слова, твоя речь, твои поступки выдают тебя с головой! Да мысли просто прут у тебя из башки, да так, что мне даже не нужно прислушиваться, чтобы их услышать! Да, окружающие тебя пони не учились в школе принцессы Селестии. Лишь некоторые, вроде Легата Винда, закончили колледж. А скоро к нам могут прислать тех, кто даже читать и писать не умеет. Но знаешь что? Все эти пони собрались здесь не потому, что просто любят бегать, прыгать и драться, получая за это не самое большое жалованье, как ты изволила сегодня заметить. А собрались они – мы все! – потому, что готовы, и поклялись в этом, отдать за других свою жизнь! И я считаю, что уже за это они достойны уважения! А ты? Ты думаешь по–другому?».

– «Нет, мэм. Но вы–то…».

«Ах, вот что ты думала» – закончить свои слова Аша не успела, когда мое копыто отпустило ее, оставив сползать по стеночке, а само мягко легло на рукоять Фрегораха. Глаза земнопони расширились, когда меч с кровожадным шорохом выскользнул из ножен… и клюнул меня в плечо, с едва слышным поскрипыванием шерсти вонзаясь в напряженную плоть.

– «Мисс! Мэм!».

– «Я всегда иду в первых рядах, кобыла. Я никогда не требую от других того, чего не могла бы сделать сама» – глядя в глаза перепуганной поньки, прошипела я сквозь крепко сжатые зубы. Копыто дрожало, но еще больше дрожало что–то внутри, отчего даже боль от медленно увеличивающейся раны становилась чуть легче, позволяя ее перетерпеть, позволяя вводить меч все глубже и глубже – «И я никогда не ставила себя выше других!».

– «Да, мэм! Я поняла, мэм!» – лихорадочно проговорила она, своими забавными разноцветными глазами глядя на струйку крови, бегущую у меня по ноге – «Я просто имела в виду, что вы сами явно образованная пони, закончившая какой–нибудь колледж, поэтому решила…».

– «Я? Четыре класса и три коридора, Синс» – фыркнула я, выдергивая из раны меч, ощущая, помимо боли, как дрожит моя нога от усилий, которые пришлось приложить для того, чтобы воткнуть его на пару сантиметров в себя. Странно, мне показалось, что ему должно было бы это понравиться – подколоть наконец ту, кто пролила так много крови, а теперь орошала ею каменный пол, но нет, никакого сравнения с тем ощущением, когда вонзаешь его в плоть бросающегося на тебя врага – «Надеюсь, ты сделаешь выводы из того, что я тебе сказала. И запомни – в бою не имеет значения, умный ты или глупый, богатый или бедный, образованный или неуч – значение будет иметь лишь плечо товарища по оружию рядом с тобой. Его щит, его копье, и боевое братство, которое объединяет всех нас».

– «Да, мэм! Но у вас…».

– «А теперь можешь воспользоваться перевязочным пакетом на поясе и показать, чему тебя научили в университете. Или хотя бы на курсах первой помощи, которые проходит каждый ослоеб, который мечтает стать настоящим легионером. Даже если его айкью выше ста».

Спустя десять кровавых и потных минут мы наконец добрались до Квикки. Похоже, вот так вот тыкать себя острым, словно скальпель, мечом все же было не лучшей идеей, даже если я и внушила себе мысли о каких–то необычайных способностях Синс в деле оказания первой помощи. Конечно, эта мысль была не лишена оснований – ну, должна же она была изучать этот, и другие разделы медицины прежде, чем совать свой нос во всякие сложные материи, вроде сращивания плоти и механизмов? – однако увидев кровоточащую рану понька задергалась, сразу растеряв даже те крупицы, что вдалбливали рекрутам в головы наши врачи, после чего под моим копытоводством, вкривь и вкось, все–таки умудрилась наложить простейшую циркулярную повязку поверх прижатого к ране травмпакета.

Этой простой, но на удивление удобной для копыт пони штучкой я по–настоящему гордилась – даже больше, чем остальными приспособлениями, методами лечения и диагностики, которые смогли вытащить из нашей памяти четвероногие эскулапы.

– «Иииииии… Готово» – констатировала единорожка, отрываясь от своего стола, на котором возвышалась печка–атанор, представлявший собою чугунный цилиндр с двумя крышечками на боку, за которыми жарко тлели угли, и стеклянной крышкой–колпаком, через покрытую капельками влаги поверхность которого можно было видеть внутренности аппарата. Кажется, внутри него находились какие–то колбы, как мне показалось, размещенные одна в другой, но подробностей я разглядеть не смогла – уж больно стареньким был аппарат. В одних местах чугун почти прогорел, в других – носил следы ремонта лопнувшей стенки, а каучуковое уплотнительное кольцо на колпаке потрескалось от времени и жары, сифоня во все стороны струйками горячего пара. Стрелка кустарного измерительного прибора, подсоединенного к атанору посредством вкрученной в стенку печи скособочившейся металлической трубочки, бешено дергалась вверх и вниз, пока, наконец, не скакнула на самый край самодельной шкалы, заставив колдовавшую над прибором кобылку схватиться за деревянные щипцы. Вид этого инструмента, порядком потертого, как и все в этой самодельной лаборатории, заставил мой рот дернуться в подобии вялой ухмылки – уж очень он напоминал щипцы для кипячения и стирки, которые сохранились в нашей с Древним памяти, воскресив в ней одним своим видом запахи жаркого летнего дня, свежести выстиранного белья и кисловатый аромат хозяйственного мыла. Для чего они ей понадобились, если у нее, как и у всех единорогов, была магия? Что ж, я получила наглядный урок уже через пару секунд, когда с их помощью была открыта стеклянная крышка, а из чрева горячей печи, с помощью той самой магии, был аккуратно извлечен какой–то стеклянный флакон, внутри которого кипела, беснуясь, вода, скрывая за собою что–то еще, скрытое до поры за закопченными стенками. Быстро опустив колбу в стоявшую неподалеку кастрюльку с холодной водой, кобылка ловко накинула на его носик стеклянную трубочку–змеевик, по которой тотчас же побежала чуть желтоватая жидкость, собираясь в отдельный флакон.

– «Все! Теперь ждем когда загустеет, иииии… О, привет, Скраппи!».

– «Привет, Квикки» – на этот раз искренне улыбнулась я, старательно поворачиваясь к единорожке не покалеченной половиной морды. Увы, это привело к тому, что на оставшееся уродство была вынуждена любоваться стоявшая рядом Аша, но тут уж, как говорится, сама виновата, раз зашла не с той стороны – «Скажи, ты сейчас с нами? Или опять не в себе?».

– «Пока да. И думаю, скоро это будет надолго!» – что ж, судя по взбудораженному виду, только усиливавшегося видом растрепанной гривы и здоровенных алхимических гогглов, таблетки свои она приняла, дав возможность мне хоть немного расслабиться – «И не косись так на оборудование – это, конечно, не сталлионградские «Делатель 500»или «Самовар 1090», но свою работу они делают, не сомневайся».

– «Эй, а почему ты ничего не сказала мне или Черри? Наш Префект Лагеря умная кобылка, даже в колледже училась, если я правильно помню» – уловив шпильку в свой адрес, переминавшаяся с ноги на ногу Аша недовольно засопела – «Она бы точно на нужные приборы деньги нашла. В конце концов, можно продать эту хренову фабрику, на оценку которой я столько времени просрала. В общем, за это не беспокойся».

– «Скраппи, пожалуйста, не нужно делать ничего поспешного, хорошо?» – краем глаза я видела, как задергались брови бурой земнопони. Она не могла не заметить, как панибратски общается со мною ее начальница – что ж, пускай привыкает. Не мне кичиться перед теми, кто шел со мной в огонь и в воду. Кто встал со смертного ложа, чтобы минутами жизни спасти года остальным и, умирая, наводил огромные орудия на непокорную твердыню врага – «Если все удастся, я сделаю новые, еще лучше».

– «А если нет?» – насторожилась я, бросив взгляд на взглянувшую на меня в ответ Ашу, пробормотавшую себе что–то под нос – «Квикки, что ты тут затеяла?».

– «Если не получится – начну с начала!» – твердо отрезала та, наклоняясь над столом, чтобы всмотреться в наполовину наполнившийся пузырек. Довольно хмыкнув, она плотно закупорила его и поставила в остывающий атанор – «Ну, вот и все. Теперь медленно остудим и посмотрим, какой получится цвет. О, ты пришла узнать о той фабрике?».

– «Не сейчас, Фикс. На этот раз мне необходим твой совет. Может быть, даже ваш общий» – поглядев на стоящих рядом кобыл, я постаралась запечатлеть в памяти эту картину, чтобы потом попытаться вновь воскресить ее перед глазами, уже безо всякой спешки разглядев все, на что падал мой взгляд. Этой технике мне приходилось учиться, в отличие от пегасов, с детства запоминающих увиденное практически на лету – «Мне нужна консультация умных пони по поводу одного непонятного магического предмета, поэтому мой выбор пал на вас».

– «Конечно, мэм! Сделаем все, что сможем!» – вылезла вперед Синс, буквально фонтанируя энтузиазмом – «Вы же знаете, матрицы артефактов являются моей основной специализацией!».

– «Я помню, и бережно храню в памяти твои слова, легионер» – фыркнула я, отставляя заднюю правую ногу, чтобы продемонстрировать надетые на нее кольца – «И вопрос будет следующий: что это такое?».

– «Эммм… Нога?» – глядя на меня, с ходу предположила Фикс. Впрочем, ничего другого от этих умных пони, кичащихся своим «техническим» складом ума, я и не ожидала.

– «Бедро. Красивое. Ну, то есть, я имела в виду…» – бодро отрапортовала ее подчиненная, после чего поперхнулась, и сбилась на неразборчивое бормотание.

– «Скажешь это где–нибудь вслух, и твои останки опознают разве что по зубам, когда об этом пронюхает наш бравый принцепс Нэттл» – хмыкнула я, представив себе, как такие вот слухи доходят до Блуми, и поежилась – «Ну, а если серьезно? Вас эти кольца вообще не смущают, что ли?».

– «Какие кольца, мэм?» – уставилась на меня Синс.

– «Золотые. У меня на ноге» – нет, они прикалываются, что ли?

– «Правда? А где?» – тоже озадачилась Фикс, и даже нацепила на глаза здоровенные гогглы, разглядывая через них поочередно то меня, то мою ногу.

– «Да вот же!» – дернула ногой я и даже потрясла ею, вызвав к жизни негромкое звяканье тонких золотых колец у себя на лодыжке – «Да вы что, издеваетесь, blyad, что ли?!».

Повисла неловкая пауза. Кобылы во все глаза таращились на меня, я таращилась на них в ответ.

– «Ладно, мы спокойны… Я спокойна… Все хорошо… Квикки!» – несколько раз глубоко вздохнув, резко скомандовала я – «Подойди сюда и пощупай, если глаза в карман положила!».

– «Эмммм…» – осторожно приблизившись и с опаской косясь, словно на буйнопомешанную, единорожка потянулась к моей ноге и осторожно ощупала ее от копыта до скакательного сустава. Затем еще раз, в обратном порядке. Клянусь, я собственными глазами видела, как ее копыто проходилось по этим сраным золотым украшениям, я слышала позвякивание металла – и даже после такого тщательного осмотра я поняла, что она ничего не нашла: уж больно удивленными были ее глаза, блестевшие из–за алхимических гогглов – «Скраппи, а ты уверена, что…».

– «Ладно, теперь Синс» – скомандовала я, ощущая, что начинаю дрожать. Мелкая, противная дрожь поселилась где–то в ногах, и медленно распространялась по позвоночнику – «Я сказала Синс!».

Повинуясь моему окрику, та приблизилась и тоже принялась разглядывать ногу, впрочем, не прикасаясь к ней ни копытами, ни инструментами. Позаимствовав у Квикки ее очки, она поворачивала голову так и эдак, но лишь недоуменно пожала плечами, когда я демонстративно подергала эти непонятные украшения, вызвав к жизни металлический перестук соприкасающихся золотых ободков.

– «А как они должны выглядеть, мэм?» – наконец, спросила она. Я заметила, что сделала она это только после того, как сделала пару шагов назад, наивно полагая, что там–то я ее точно не достану.

– «Два тонких золотых кольца. Висят свободно, чуть выше копыта, не натирают, но при этом и не спадают» – сквозь зубы процедила я, сердясь скорее на себя, чем на этих двух разумниц, отчего–то резко начавших тупить – «Вот, видишь, я их трогаю, и пытаюсь снять? Видишь?!».

– «Ну… Мне кажется, тут нужно провести серию углубленных исследований…» – вновь переглянувшись с единорожкой, промямлила Аша. Похоже, они не поверили ни единому моему слову, но вновь добросовестно уставились на мою ногу, едва ли не отпихивая друг друга. Но ни сопение, ни дискуссия на каком–то эльфийском языке, ни просвечивание ноги фонариком ничего не дали – спустя час две взмыленные кобылы наконец оставили в покое мою многострадальную конечность, чему немало способствовала моя слабая восприимчивость к телекинезу, а также отсутствие у этой парочки должной физической подготовки, лишь благодаря которой мне удалось спастись от двух сумасшедших маньяков с техническим образованием, когда на коротком консилиуме было решено, что для более детального осмотра необходимо проверить мою конечность с помощью какого–то прибора, в который я целиком не помещусь. Спустя еще пару минут было сочтено, что вся я в этой хреновине, напоминающей механическую микроволновку, приснившуюся Леонардо да Винчи, целиком и не нужна – достаточно будет одной лишь ноги для исследования, что заставило меня уже всерьез забеспокоиться по поводу планов этой спевшейся парочки. Приводить в чувство зарвавшихся естествоиспытателей пришлось, как водится, живительными затрещинами и ласковым похлопыванием по крупу, в результате чего я смогла сохранить при себе все свои конечности, пусть и не в последнюю очередь благодаря затрезвонившему будильнику, распрыгавшемуся по столу, и мгновенно отвлекшему от меня Квикки Фикс, сломя голову бросившуюся к своему атанору.

– «А теперь, мэм, пожалуйста, лягте на бок» – деловым тоном потребовала Синс. Получив пару звонких затрещин за намеки на попытку меня расчленить, она ретировалась в небольшой лабиринт из заваленных каким–то высоконаучным хламом стеллажей и, судя по звону и грохоту, попыталась спрятаться, зарывшись в кучу непонятных предметов. Впрочем, это впечатление оказалось обманчивым – когда получившая свою долю энергичных похлопываний по заднице Квикки слиняла к атанору, серая замнопонька вернулась, неся в зубах воронку и тазик, вид которых заставил меня попятиться, с грохотом роняя на пол поникен с развешанными на нем частями брони.

– «Синс, ты хоть знаешь, как klizma правильно делается? А я вот знаю» – нахмурилась я, протягивая копыто за ближайшей железякой непонятного назначения – «Мне кажется, или вы тут нахрен все с ума посходили?».

– «Нет, мэм. Это не для… о чем бы вы там ни подумали» – поставив на стол тазик, Аша уставилась на оказавшуюся в моих копытах железяку так, словно увидела ее в первый раз – «Вам нужно лечь, и вытянуть ногу, чтобы я смогла понять, с чем мы, возможно, имеем тут дело».

– «И это будет не больно?».

– «Ни чуточки!».

– «И не опасно?».

– «Н–нет…».

– «Так «нет» или «н–нет», легионер Синс?!» – рыкнула я, стукнув по столу железкой. Не так сильно, чтобы что–нибудь разбить или сломать, но достаточно громко, чтобы донести до этих двух сумасшедших всю озабоченность собственным организмом – «У вас двоих какой–то нездоровый энтузиазм пробудился, и я не хочу остаться без кожи, а потом лечить химические ожоги третьей–четвертой степени без магии! Мало мне было инвалидом родиться, так еще вы надо мной издеваться решили?!».

– «Что вы, мэм! Легат, я бы никогда… И главный инженер Фикс тоже… То есть, мы обе никогда бы нипони не причинили вреда!» – вытаращилась на меня серая понька, заставив на какой–то миг почувствовать себя достаточно глупо. Конечно же, надо было с самого начала держать себя в копытах и обстоятельно выяснить, что они собираются делать. И чего вдруг я на них так сорвалась?

«Наверное, это воспоминания. Жар пламени, раскаленные стенки печи, духота бойлерной и несколько способов использования трубореза. Они никуда не пропали – просто притаились во тьме».

– «Тогда что это ты принесла?».

– «Это для проверки. Аналог туманной камеры, понимаете?».

– «Нет. Не совсем. А для чего таз? Отпиленные конечности складывать?» – увидев, как задрожали брови земнопони, я пару раз глубоко вздохнула, и постаралась как можно спокойнее пояснить – «Это шутка такая. Одна большая шутка – как моя гребаная жизнь».

– «Ш–шутка?».

– «Да. Не в смысле колец, а про таз» – подойдя, я высвободила из–под попонки покалеченное крыло, которым и прижала к своему боку шмыгнувшую носом кобылу – «Я говорила тебе, Синс, что со мною будет тяжело. Слишком много ранений, слишком много травм головы, слишком много смертей. Слишком часто я была на грани, и шагала за эту грань. Поэтому со мной тяжело. Я это понимаю. И это самое страшное во всем, что со мной происходит».

– «Почему?».

– «Потому что не знать, не понимать гораздо легче. Так склочные старухи винят во всем окружающих, но не себя, потому что они не понимают того, что с ними происходит. Не осознают происходящих психосоматических изменений. И поверь, так гораздо легче жить – виноваты все вокруг, но ты борешься и живешь судьбе и злопыхателям наперекор, а не медленно погибаешь как личность, теряя память и способность нормально мыслить, к своему ужасу, ощущая этот неторопливый, неостановимый процесс. И это действительно страшно».

– «А у вас.. у тебя что–то случилось с головой?» – возможно этот приступ откровенности настроил серую земнопони на лирический лад, или же навел на мысли о том, что стоит наладить более тесный контакт. Что ж, я решила не рубить ситуацию с плеча, а вначале попытаться рассмотреть этот странный узелок, завязывающийся здесь и сейчас, у меня на глазах. Кто знает, что из него может вырасти – «И ты точно нигде не училась? Или тоже так шутишь, про коридоры?».

– «Не будем об этом. Просто объясни, что вы хотели попробовать» – дернув щекой, попросила я. Не приказала. Просто попросила, и это принесло свои плоды. Как оказалось, воронка с натянутой на нее сеткой из поньского волоса была предназначена для выслушивания беспокоящего меня звука, а вот тазик…

Что ж, с этим все оказалось сложнее.

Для начала меня заставили ходить, причем как можно тише, и стараясь не наступать на копыта. Как это было сделать, я даже не представляла, поэтому бодро отмаршировала пару кругов по Цистерне под страдальчески кривящиеся морды кобыл, по очереди слушавших этот грохот через воронку. Затем меня уложили на бок, после чего обмотали правую заднюю ногу полосами какой–то ткани, обильно смоченной в странно пахнущем растворе, оставив в таком положении на мучительные десять или пятнадцать минуть, большую часть которых я развлекала себя нытьем, позволявшим отвлечься от беспокойства, постепенно переходящего в настоящую панику.

Вот уж не знала, что я, оказывается, та еще истеричка…

– «Уже все?».

– «Боюсь что нет, мэм».

– «А теперь?».

– «Ммммм… Нет».

– «А сейчас? Уже все?».

– «Ннннннееееет, мэм!».

– «А когда? Уже больше часа прошло!».

– «Всего десять минут прошло, Раг!!!» – не выдержала земнопони, свирепо глядя то на меня, то на Квикки, ухохатывающуюся за своими колбами и ретортами – «В следующий раз я тебе анальное зондирование проведу! Будешь знать как вести себя как жеребенок какой–то!».

– «Не выйдет, уж поверь».

– «Правда?».

– «Конечно. Ты устав читала? Анальные кары может практиковать командный состав от кентуриона, и выше. Легат вообще это делает в объеме всего Легиона, и безо всякого вазелина» – наигравшись, я с облегчением вскочила на ноги, по привычке пытаясь помогать себе крыльями, вновь начавшими отвратительно натирать кожу об ткань самодельной попонки – «Ну, и что? Для чего это было нужно?».

– «Ну, я даже не знаю…».

– «Синс, у тебя дети есть?».

– «Ээээ… Нет. А при чем тут дети?».

– «А собака? Или хомячок?».

– «Скраппи хочет сказать, что если ты сейчас не расскажешь ей об этих экспериментах, то она придет к тебе домой, и сделает с ними что–то нехорошее» – фыркнула откуда–то сверху Квикки, сопровождая свои слова мелодичным бульканьем – «Не обращай внимания. Она всегда так говорит».

– «А однажды меня окончательно достанут, и я перейду от слов к действию» – буркнула я, прикидывая, какие такие анальные кары придумать для этой рогатой задницы – «Итак, Синс, что мы узнали из этих физиопроцедур?».

– «Знаете, мэм… Мне нужно время» – на этот раз кобылка взглянула на меня прямо, не отводя и не пряча глаза – «Эти ленты – мы использовали их как туманную камеру, понимаете? И теперь нужно понять, к чему это привело. Снять показания и их обработать».

«Что ж, похоже что мне не сильно поверили. Хорошо хоть санитаров не кликнули».

– «Хорошо. Держи меня в курсе» – нейтральным тоном произнесла я, все глубже погружаясь в размышления. Мозг снова начинал закипать, не в силах остановиться и перестать думать; не способный оставить меня в благословенной тишине, свободной от раздумий о причинах и следствиях, происходящих от этих причин. Наверное, это помогало. Наверное. Но это истощало, буквально выматывая, иссушая нервную систему, ощущавшуюся как искрящие от любого прикосновения или взгляда, оголенные провода – «И еще одно, дамы: надеюсь, мне не нужно напоминать о том, что все это должно остаться между нами, и не покинет это помещение?».

– «Конечно. Ты же знаешь, я не болтушка!» – свесившись сверху, сверкнула своими выпуклыми гогглами Фикс.

– «Д–да, так точно» – пробормотала Синс, осторожно расправляя свои ленточки. Однако, заметив что я собралась уходить она вскинулась и, оглядываясь на оставленные на столе высокотехнологичные причиндалы, резво поскакала за мной – «Подождите, я хотела у вас спросить кое–что!» – напоровшись на мой откровенно недовольный взгляд, земнопони быстро поправилась – «Ээээ… То есть, мэм! Разрешите обратиться, мэм!».

«Новички. Вечно одно и то же».

– «Разрешаю» – раздраженно выдохнула я, продолжая шагать по мосткам в сторону выхода – «Только быстро, и не топча мне мозги очередной кобыльей чепухой, с которой справится любой кентурион, включая твою непосредственную начальницу!».

– «О ней я и хотела поговорить, мэм. Вы знаете, что она пытается выделить?».

– «Дай угадаю – то же, что и все, когда заходим в одно место, где даже принцессы теряют чуточку достоинства?».

– «Эээээ… Нет, мэм. Я про ее опыты».

– «В этом деле особый опыт не нужен, как я знаю».

– «Да нет же, я про тирорудина глютотамат!».

– «А это еще что?» – удивилась я, про себя отмечая знакомую связку, обозначавшую когда–то глютаминовую кислоту, с помощью которой нервная система посылает сигналы другим клеткам – «Хотя, зная Квикки, могу предположить, что эта штука делает громкий «БУМ». Угадала?».

– «Нет. Она действует на мозги» – увидев мою удивленную рожу, Синс истово замотала головой, словно пытаясь вытрясти свои собственные мозги из черепушки – «Правда, при этом печени останется жить всего несколько лет. А потом…».

– «И что потом?» – тупо спросила я, уже подозревая ответ.

– «А потом – максимум месяц жизни на эликсирах, и все. И она об этом знает».

– «Тогда почему…».

– «Она сказала, что хочет прожить несколько лет гением, а не сотню – растением. Это ее собственные слова».

– «Ясно» – или таблетки на меня так повлияли, или я и впрямь подросла, как умильно ворковали при каждом удобном случае принцессы, но я научилась принимать решения быстро, когда это было необходимо. Не каждый раз, конечно же, но надо с чего–нибудь начинать – «Пузырек разбить или испортить. Последствий не будет. Под мою ответственность. Поняла?».

– «Да, мэм».

– «Скрытно, если вообще такое умеешь».

– «Попробую, мэм! И еще одно…».

– «Все разбить, если это угрожает ее здоровью. Выброси, в конце концов, вон в тот люк на стене».

– «Нет, мэм. Это по поводу фабрики. Вы и в самом деле хотите ее продавать?».

– «А тебе что от того за печаль, легионер?» – остановившись, я царапнула серую земнопони подозрительным взглядом. Сначала Черри с ее настойчивыми попытками заставить меня какое–то там тайное общество организовать, затем эта Синс… Тут и без фрументария чувствовалось, что меня все глубже засасывает какая–то бездна, опутывает паутина, сплетенная пусть и не слишком искусно, но на совесть, с полной самоотдачей и пониманием того, для чего она создается, и против кого. Похоже, мне и в самом деле собирались пришить ту статью, которой я сама недавно пугала таких же вот самоуверенных заговорщиков? Что ж, это было настолько элегантно, что я даже задумалась над тем, не торчат ли из этой затеи уши кого–то более умного, расчетливого и дальновидного, чем подонок Стил Трэйл.

От одной этой мысли меня прошиб пот, а мурашки устроили вооруженные парады по всей спине, от позвоночника до носа.

– «Ну, мы могли бы использовать ее. Для… для изобретений. Оружия, или доспехов, например».

– «Для изобретений нужен карандаш, кульман и логарифмическая линейка. Уж на этот процесс я насмотрелась в Сталлионграде» – скривившись от столь безыскусного вранья, я в упор уставилась на заёрзавшую под моим взглядом кобылку – «Поэтому прежде, чем ты попробуешь придумать что–то еще, советую сразу сказать правду. Поверь, говорить ее легко и приятно, уверяю тебя».

«Особенно если рядом стоит кто–то с добрыми глазами и суровой рожей, поигрывая легионерским витисом».

– «Ну, у меня состоялся разговор с магистром Шатахом, и он был сильно обеспокоен тем, что вы хотите с ней сделать…».

– «Так, прости – с кем ты говорила?» – остановилась я так резко, что Синс едва не упала, уткнувшись грудью в мой круп – «И зачем? Кто эти милые существа, с которыми ты, Аша Синс, решила обсудить дела Легиона в обход командования?».

– «С Варрохом бин Шатахом, мэм!» – если бы взглядом можно было резать, то из серой кобылки бы уже давно можно было собирать головоломку из многих тысяч кусков.

– «С Варрохом?!».

– «Да, мэм! С магистром технических наук Варрохом, мэм!» – похоже, что–то такое она уловила, взглянув в наливающиеся бешенством глаза нависающей над нею покалеченной кобылы, поэтому заторопилась, едва не проглатывая слова – «Он был моим наставником во время бакалавриата. Оч–чень умный пони – его за это даже из Седельной Арабики выгнали».

– «Что? За ум? Ну нихрена себе дон Румата Эсторский!» – не успев завестись окончательно я, не сдержавшись, ржанула, представив себе такой вот поворот дел – «Погоди, почему он тогда все еще магистр, если так крут? Ты же говорила, что это звание стоит ниже, чем доктор наук?».

– «Потому что он из старых, настоящих магистров науки. Дело в том, что звание магистра свободных искусств стали присуждать всего лет восемьдесят назад, мэм, всяким гуманитариям, и по факту превратили его в почетное звание для тех, кто закончил университет. Понимаете?».

– «Хмммм… Как риттер–бакалавр? Вроде бы звание риттера есть, но толку–то от него. Вести отряд не может, свой баннер иметь не может – сплошная показуха, щеки понадувать».

«Хммм. Надо бы побеседовать об этом с принцессой. А то глупость какая–то получается – «магистр» даже на слух круче, чем «доктор» звучит».

– «Да, наверное» – замялась земнопони, косясь круглым и порядком испуганным глазом на вмятины, появившиеся на стальных полосках лорики от моих копыт, которыми я вцепилась в эту чересчур самостоятельную, как выяснилось, кобылку – «Его все знают и уважают, особенно в обществе… То есть, я хочу сказать, что это очень умный пони, и его куда только не приглашали преподавать вот уже десять или двадцать лет. Но он очень любит свое дело, поэтому всем отказывает. А теперь он сказал, что вроде бы нашел себе место, где собирался провести свои годы…».

– «Ага. И тут случилась я» – насмешливо фыркнув, я одернула порядком покоробившуюся от моих энергичных хваталок броню земнопоньки, более–менее приводя в порядок ее и себя. Надо было уже что–то делать с этими вспышками ярости, которые явно не довели бы меня до добра…

Например, срочно принять еще одну пилюлю.

– «Он попросил меня о встрече и рассказал, что вы собираетесь закрыть эту заброшенную фабрику, мэм».

– «А он не рассказал, что я сделала ему предложение? Ему и всем, кто с ним там был?» – я успокоилась. Наверное. Но теперь об мою улыбку можно было порезаться не хуже, чем о стекло.

– «Он, говорил что–то про изготовление военного снаряжения…» – убито пробормотала та, пряча глаза.

– «Правда? Наверное, он просто забыл упомянуть о том, как я предложила ему поработать на этой фабрике, изготавливая протезы для покалеченных пони. И как он гордо отказался. Нет, ну какой же милый господин с высокой ученой степенью! Знаешь, вот теперь я понимаю, почему его из Арабики поперли, с его памятью. Уверена, местный падишах такую избирательную забывчивость тоже не оценил».

– «Подождите, это правда?!» – выпучилась на меня Синс, словно я только что громко и отчетливо заявила, что нашла свидетельства похождений принцесс на стороне – «Нет–нет–нет, это точно какая–то ошибка!».

– «Да, Аша! Ошибка! Я, Квикки, Пайпер, Кнот и остальные – мы все для него, blyad, одна статистическая ошибка, которая за каким–то хреном не сдохла, а все еще шевелится и как–то живет!» – рявкнула я, вновь схватив поняху за грудки, лишь где–то на периферии сознания отмечая, как скрипит и жалуется легионерский доспех, прогибаясь под немилосердно трясущими его копытами сумасшедшей пегаски. И тотчас же успокоилась, осторожно поставив на пол выпучившуюся на меня подчиненную, пусть и бывшую, после чего уже тихо и мирно закончила – «Вот поэтому я выгнала их с этой фабрики. Потому что тот, кто не считает других достойным своей заботы – не достоин заботы и сам. Поэтому пусть выживают как хотят, и да помогут им в этом богини».

– «Вам тоже показалось, что где–то кто–то кричал?» – гнетущую паузу разрядил голос Квикки, заставив меня болезненно сморщиться от того, насколько он придурковато звучал. Похоже, она вновь приняла свои таблетки, бывшие для нее благом и злом. Посмотрев на нас через толстые стекла гогглов, она глупо хихикнула и, пританцовывая, направилась куда–то к выходу, на прощание мазнув нас своим растрепанным хвостом.

«Слава богиням, у нее хотя бы хватает ума или выдержки не заниматься тут опасным наукоблудством под этими препаратами».

– «Вот так вот выглядит статистическая ошибка, Аша Синс» – глядя на дверь, произнесла я, изо всех сил борясь с ощущением тяжести, опустившейся на грудь и мешающей дыханию – «Кто, глядя на нее, может сказать что эта единорожка, с разбитой боевыми молотами головой, приползла из госпиталя и, спасая своих товарищей по оружию, обрушила на врага всю ярость алхимического огня, поплатившись за это здоровьем и надеждой на нормальную жизнь? Я не буду тебя агитировать, словно зеленого новичка, Аша. Я понимаю, что твой учитель, да еще и такой знаменитый – это очень близкий для тебя пони. Просто знай, что этого вот я ему никогда не прощу. Отказав мне единожды, он просрал свой шанс, а вторыми разбрасываться я не намерена».

– «Постойте, мэм! Но если это и в самом деле последний шанс для всех, кто пострадал на войне и вообще, от ужасных аварий или несчастных случаев?».

– «Да, это был для них последний шанс. Но он его тоже просрал. Все они просрали» – я прислонилась к холодной стене, ощущая через попону хрусткие, тугие веревочки повешенного на нее половичка. Кажется, кто–то попытался немного украсить это место, но не слишком–то преуспел – «Мы уже отправили письма в госпиталь Нью Сэддл, который уведомил Легион о том, что пострадавшие во время конфликтов поставлены в очередь на получение протезирующих устройств, хотя займет это, вероятно, годы. Что делать – придется ждать».

– «Но ведь вы тоже, пострадали, мэм!» – пошла ва–банк земнопони, решив выложить на стол свои козыри – «Раг, ты ведь тоже пострадала, я же вижу! Все видят как ты смотришь на свои крылья, когда думаешь, что поблизости никого нет! Но теперь у нас есть эта фабрика, и мы…».

– «Ах, фабрика» – сладко улыбнулась я, ощущая, как за этой улыбкой скрывается жуткий оскал – «Перед отъездом я отправила брокерам Мэйнхеттенской биржи извещение о делистинге[20] акций этой сраной конторки, а поскольку все эти акции находятся у меня одной… Так что не будет больше никаких разноцветных бумажек, бараков, принудительного труда, и прочей херни. Не будет больше этой фабрики – я продам ее городу, или снесу все к херам свинячим, а землю отдам под какой–нибудь дом, или обратно Мэйнхеттену впарю. Земля в городах всегда стоит дороже чем все, что на ней стоит, как мне недавно сказали».

– «И ты твердо решила на это пойти?».

– «А что я еще делать должна?» – приоткрыв глаза, я удивленно поглядела на разноглазую поньку. Интересно, для чего она задавала мне эти вопросы? И она ли пыталась со мной говорить, или же это ее «знакомые» подумали, прикинули варианты, и обосравшись от собственной храбрости, решили пойти на контакт? – «Я уже не Легат; личность частная, а не публичная – как я буду с этой сраной фабрикой–то возиться? Оно мне что, сильно надо вообще? Юная мать, не имеющая ни образования, ни работы, ни каких–либо внятных перспектив – я что, всю эту говноконтору должна опять на своем горбу поднимать? И все ради того, чтобы какие–нибудь ушлые мэйнхеттенские дельцы вновь меня подставили, разорили, и прибрали хорошенькую, новенькую фабрику себе за бесценок? Вы тут меня за полную дуру держите, blyad?!».

– «Мэм, все в порядке?».

– «Все нормально, Госсип» – махнула я морде сиреневой кобылы, появившейся из–за двери после того грохота, что я произвела, в порыве чувств, изо всех сил звезданув по полу копытом – «Нет уж, я на этот навоз не подписывалась. У меня есть дети, родня и бывшие сослуживцы – вот перед ними у меня обязательства есть. У меня есть маленький домик в эквестрийской глуши, где я появлялась всего пару раз за эти несколько лет. Есть друзья, которым нужно помочь. Есть те, кого я буду защищать. Ну, а эти… Чем я вообще им обязана, а?».

– «Ничем. Но ведь ты сама только что говорила…».

– «Вот именно. Говорила. Поэтому передай своему знакомому, что если он хочет, как сам недавно заявлял, помогать бедолагам, попавшим в беду, то может забрать себе фабрику, и сам на ней что–нибудь делать. Пусть обратится в мэрию вашего города – если Мэйнхеттен решит передать ее этим мастерам, то я и не почешусь по этому поводу. Передай, что может даже сказать им, что я согласна расстаться со всем этим дерьмом забесплатно, и заранее всячески одобряю ее отъем у меня – как у ненадежного владельца важного предприятия, к примеру. Ну, а если нет… На свете есть много обездоленных пони, грифонов, и прочих существ. Пусть сходит, подарит им, blyad, по куколке – думаю, это их утешит».

– «Простите, но это звучит очень жестоко, мэм» – поджав хвост, печально пробормотала Аша, осуждающе блестя на меня своими удивительными, разноцветными глазами.

– «Нет, специалист Синс. Я, blyad, справедлива» – жестко ответила я, без колебаний глядя в дрогнувшие и стрельнувшие в сторону глаза кобылки, не выдержавшей моего взгляда – «И только сейчас я, наконец, поняла, насколько жестока бывает она – настоящая справедливость».

* * *

Думаю, именно этот разговор стал камешком, стронувшим лавину последующих событий. Не слишком заметным, но в то же время достаточно важным для того, чтобы я хорошенько запомнила как его, так и произошедшее после. Кто знает, не случись этого, каким путем пошли бы дальнейшие события, и к чему бы они привели?

Конечно, рассматривая события ретроспективно, можно обнаружить много признаков приближающихся событий. Однако ошибочно было бы полагать этот метод наиважнейшим, о и чем предупреждала меня Луна – это была работа над ошибками, а настоящим даром правителя было умение их не совершать.

Одним из таких камешков был день, когда пришло давно ожидаемое мною письмо. Биржа Мэйнхэттена приняла мои уведомления и отправленные ей бумаги, направив взамен очередной пакет документов, попутно, с эдаким профессиональным юморком, вернув мне копии предыдущих, снизу доверху исчерканные красным карандашом, и посоветовав срочным образом сменить своего поверенного или иную персону, представляющую мои интересы.

Думаю, они бы очень удивились, узнав, что этой персоной являлась я сама.

Впрочем, сильно топтать меня не стали, и даже были настолько любезны, что приложили к отправлению список необходимых бумаг с пометками по заполнению на полях. Поняв, что имеют дело с дилетантами, не стали на мне откровенно наживаться и разорять, чего я подспудно боялась и ожидала, а взяли на себя заботу обо всех процедурах, которыми, по их мнению, должен был заниматься тот самый несуществующий поверенный в делах Скраппи Раг. В их число вошли рассылка уведомлений бывшим и настоящим держателям акций, уведомление комиссии по ценным бумагам и прочее, и прочее, и прочее. Увидев список состоявшихся добрых дел я прифигела, и следующим же письмом отправила мои извинения с приложенным к ним чеком, сильно ударившим по моим и без того истощенным запасам наличности. Но подобная предусмотрительность грела – быть может, небольшая встряска пошла на пользу этому городу, а может быть, безжалостно выпалываемая плесень и гниль не успела еще глубоко въесться в наших потомков, о чем говорили многочисленные статьи в местных газетах, с удовольствием обсасывающих подробности преступной деятельности нескольких крупных группировок, с чьей–то легкой ноги, уже прозванных «семьями», члены которых, одни за другими, оказывались в камерах участка Маккриди.

Синешкурый жеребец был настолько занят работой, что даже не нашел времени пообщаться со мной, мотаясь по городу двадцать восемь часов в сутки.

Моя работа? Она была странной. Не похожей ни на что, что было раньше. Я просто приходила в казармы, привычно приветствуя Кнота и иногда останавливаясь возле знамени, после чего шла в кабинет. Его никто не занимал – все командование переместилось в мэйнхеттенский Бастион, оставив в кантерлотских казармах лишь меня и Черри, увлеченно возившуюся с новым приютом, деля время между своими обязанностями Префекта Лагеря, ним и своими детьми.

Да, несмотря на все мои опасения, она разродилась в срок двумя прелестными малышами, Клаудом и Белли. Как я говорила, фантазия у наших потомков на имена временами хромала на все четыре ноги, но вот с характером дочурки они угадали – вряд ли кто мог заранее знать, что малышка обожала, когда кто–нибудь щекотал носом ее жеребячье пузико. Клауду дал имя его отец – кажется, у пегасов с этим был связан какой–то красивый обычай, но в памяти у меня он не отложился, ведь с каждым днем я чувствовала себя все беспокойнее и беспокойнее. Мозги кипели словно гейзер, плюясь и фонтанируя обрывками мыслей и идей, иногда доводя меня до бешенства не хуже, чем окружающие, все чаще провожавшие меня странными взглядами, когда я выбиралась из своего логова на плац или в казармы с проверками или для тренировки. Я никого не гнала, ни на кого не бросалась, терпеливо выслушивая вопросы и просьбы, но каждый из них был напильником, проходившимся по моим нервам. Каждое слово заставляло мысли с грохотом вспархивать в воздух, подобно стае невидимых птиц. Каждая из них обнажала проблемы подразделения, чьи–то личные неурядицы и обыкновенную армейскую рутину. Но они же несли на своих крыльях решения этих проблем – вот только вариантов решения этих проблем было столько… Моя голова буквально кипела, и единственным отдыхом было закрыться от всего в кабинете и тупо смотреть в стену, стараясь не видеть, не слышать, не знать. Даже тренировки с любимым полуторником не приносили обычного облегчения, очень быстро отправившись в небытие, сменившись очередным приемом таблеток.

Признаться, я уже не могла вспомнить, сколько раз я их принимала за день.

– «Скраппи, ты здесь?».

Шум, раздавшийся из–за двери, заставил меня поднять голову от стола, на который я тупо смотрела уже… уже неизвестно сколько времени. Помнится, я получила почту у дежурного на воротах. Потом ко мне опять прикопалась Саммер Силк, для чего–то невыносимо нудно компостируя и без того измученный мозг. Пошатавшись по третьему этажу, переделанному когда–то в канцелярию всея Легиона, я прихватила с собой забытое кем–то в туалете подсохшее мыло, намереваясь подумать над образцом новой печати, справедливо рассудив, что если Гриндофт мои письма прочтет независимо от того, какой из смайликов я нарисую на сургучной печати, то серьезные пони, занимающиеся большими деньгами, подобные шуточки могут и не понять. Не стоило сердить тех, кто собирался помочь тебе, пусть и не совсем бескорыстно, поэтому следующий пакет документов я собиралась отправить по всей принятой форме, отпечатанным, прошитым и перевязанным толстой бечевкой, немалым куском которой я разжилась по пути через плац. Захватив по дороге кинжал из оружейной, я взвалила эту кучу добра себе на спину, после чего заперлась в кабинете, строго–настрого запретив себя беспокоить, если только не свершится чего–нибудь сверхординарного, вроде Третьего Пришествия Найтмер Мун.

– «Легат, вы тут?» – я медленно подняла глаза на дверь, не понимая, что там вообще происходит. Солнце било по–прежнему ярко, и о событии, которое так красочно описывала Твайлайт, можно было бы не беспокоиться, но… Ктому–то же приспичило до меня докопаться? Значит, дело важное. А что может важного произойти? Ну, во–первых…

– «Тишина. Кто–нибудь помнит, она вообще сегодня выходила?».

– «Ломайте дверь!» – приказал знакомый голос, и спустя миг та с грохотом распахнулась, ударившись о стену, после чего с не меньшим грохотом захлопнулась, вынося кого–то в фиолетовой броне Соколиной кентурии назад в коридор. Затем в кабинет ввалилась целая толпа одоспешенных, бездоспешных и почти совсем голых тел; несколько копыт схватили веревочку и после недолгой борьбы отшвырнули ее подальше, к двери. Мыло с кинжалом, которым я начала было выцарапывать на его поверхности разные рожицы и различной степени кособокости крылья, упало куда–то вниз, где было растоптано множеством переступавших по полу копыт – хорошо еще, что бумаги, которые я приготовила к описи, не тронули. Хотя мне было решительно непонятно, для чего так недобро было коситься на перо и бумагу, которые я приготовила для этой стандартной, в общем–то, процедуре.

– «Фух, успели!».

– «Успели? Слава богиням!» – выдохнула Черри, появляясь из–за спины Силк. Подойдя, она нетерпеливо покосилась на Госсип, взглядом потребовав уступить ей место, после чего с испугом и непонятным для меня раздражением уставилась мне прямо в глаза – «Скраппи, это вот что сейчас такое было? Для чего? Почему?!».

– «Прости, я не совсем поняла, а что вообще тут происходит?» – попытавшись понять причину развернувшейся вокруг веселухи, я изо всех сил напрягла остатки вскипевших уже по–привычке мозгов, но вместо стройных мыслей в голове разлилась тишина, похожая на поверхность горячего, жирного супа. Лоб пылал, мыслей не было, но стоило мне только потянуться за знакомым флаконом, как в мои ноги вцепилось сразу десять копыт, намертво прижав их к столу.

– «Боюсь, что они все так говорят, мэм» – покачала головой Силк, удостоившись от меня раздраженного взгляда – «Даже когда их вытаскиваешь из петли».

– «А ты уверена, легионер?» – с долей сомнения произнесла Черри. Увидев, что я преспокойненько сижу на месте и не пытаюсь вскочить и наброситься на кого–нибудь, она раздраженно взглянула на белую земнопони, после чего перевела взгляд уже на меня, отчего моя задница сама по себе беспокойно заерзала по половичку, пытаясь убраться куда–нибудь подальше от этой боевой малявки.

– «Эмоциональная тупость, некритичность к собственному состоянию, отрицание очевидного для других, неадекватная интерпретация действительности и поступков окружающих пони – разве это не очевидно? Появляющиеся откуда–то раны и вот эти вот приготовления, я уверена, говорят сами за себя».

– «Я просто хотела отправить письмо…» – попыталась воззвать я к разуму этих внезапно взбесившихся лошадок, но тотчас же замолчала, буквально пришпиленная к полу взглядом дюжины, если не более, глаз, с подозрением уставившихся на меня.

– «Ага. С помощью веревки и мыла» – зло фыркнула Черри. Я? Я в ответ лишь вздохнула, с усталостью и удивлением уставившись на сердитого Префекта Лагеря, нахохлившегося, словно промокший воробей.

– «Вот, о чем я и говорила» – негромко произнесла Силк. В отличие от остальных, она заняла позицию между мною и окном, словно и в самом деле опасалась, что я собираюсь выйти из него прямо вместе с нею и запертой решеткой в придачу. Молчание затягивалось, пока я внимательно глядела на каждого, присутствовавшего в кабинете, пытаясь понять, для чего все эти пони вдруг здесь собрались. Молчали и остальные – по крайней мере до той поры, пока из коридора не донеслись тяжелые хлопки обутых в сабатоны копыт, сопровождавшиеся знакомым командным голосом.

– «…ждать здесь. Остальным – очистить этаж. Внеплановый прием пищи – Минти, распорядись!» – дверь открылась, впуская в кабинет Хая, за спиной которого маячила тройка розовобронных фигур. Что ж, не только мне пришлось таскать с собой охрану из Отдельной, но в отличие от меня, соломенношкурый жеребец научился не замечать эту добровольно–принудительную свиту – «Так, леди и джентелькольты, прошу очистить помещение. Остаться только командующим офицерам».

– «Сэр, вы недооцениваете степень опасности, которая представляет миссис Раг для себя самой» – попробовала было возбудиться одна из двух «леди», не принадлежавшая к высшему командованию Легиона – «В ее состоянии…».

– «Я благодарю вас за своевременный сигнал, мисс Силк» – в отличие от меня, Хаю не было нужды грозиться, сверкать зраком или грозиться вырвать ноги и хвост, как это обычно делала я, когда окружающие начинали бесить больше, чем обычно. Ему было достаточно спокойного, но непреклонного голоса и твердого взгляда, чтобы возмущенная земнопони осеклась на середине предупреждающей фразы, чему немало поспособствовала Грейп Рэйн, словно бульдозер, попершая ее в сторону двери – «Я хочу поговорить с вами позже, поэтому постарайтесь далеко не уходить. Кентурион Рэйн, помогите мисс найти столовую, душ или свободный кабинет, на ее выбор».

– «Сделаем, Лягат» – кивнула толстуха. Несмотря на не слишком доброе прозвище, я всегда отдавала дань тому, как ловко она управляла своим телом, под жировыми накоплениями которых скрывались мышцы крепкого толстяка – решительного, громкоголосого, неунывающего, пусть и немного глуповатого, но в целом добродушного. Такого, каким мы представляем себе идеального отца или мать большого семейства, шагнувших во вторую половину своей жизни и являющихся вечным набором курьезов для своих семей. А еще – опорой и защитой своим родным и близким – «Пойдем–ка, девонька, поснедаем, что бохини послали к столу…».

– «Вы не можете меня просто так выгнать! Вы просто не понимаете всю серьезность проблемы!» – верещала Силк, пока ее утаскивали наружу, и не поручусь, что на последнем этапе ее не тянули за гриву. Наконец, дверь закрылась, и мы остались вдвоем с Хаем, медленно присевшим к столу.

– «Только обзаведясь своим табуном понимаешь, что от кобыл бывает слишком много шума».

– «А для чего тогда ты стабунился?» – не осталась в долгу я, напомнив себе разнюхать у этого знатока вот таких вот отношений какие–нибудь тонкости табунной жизни. Вроде бы пока у меня все получалось, но стоило мне лишь задуматься об этом, как все тотчас же представало перед глазами как охренительно тонкий лед, по которому я пробиралась в шипастых накопытниках и полной выкладке легионера – «Поменяй партнера. С ходу могу Буши Тэйла предложить. Опытный, надежный, разве что запах перегара будет с утра напрягать. Хотя если пили оба, то даже заметно не будет».

– «Фу, Скраппи. И этими губами ты потом будешь детей целовать?».

– «Разве что твоих» – эта легкая пикировка заставила меня слегка улыбнуться. Словно вернулись старые–добрые времена Обители, когда все, что нас волновало, это очередное задание инструктора, где провести ночь и сакраментальное «чего бы сожрать, чтобы брюхо от спины отлипло». Но она быстро прошла, вернув на морду Хая озабоченное выражение, а меня… Что ж, краски снова не радовали мой взор, скрывшись за пеленой праха, покрывавшего все вокруг. Мы молчали – он разглядывал меня, я раздумывала о произошедшем, пытаясь найти рациональное зерно во всем, что случилось, и эта тишина, возможно, сподвигла находившихся за дверью нарушить приказ, когда в мой кабинет (похоже, что все–таки бывший) просочилась Черри, с возмущением блестя на меня своими вишневыми глазами. Наверное, она хотела рвануться ко мне, но остановилась, натолкнувшись на развернувшееся крыло своего жеребца и осталась стоять, едва заметно переминаясь, словно разогревающийся перед боем боксер.

«Кажется, кого–то сейчас будут бить. И может быть, даже ногами».

– «Скажи, Скраппи, ты… Ты точно не собиралась сделать какую–нибудь глупость?».

– «Например?».

– «Например, с помощью этих вот приготовлений, и какого–нибудь крюка на потолке» – копыто пегаса указало на мой стол.

Я моргнула, уставившись на него. Потом еще раз.

– «Прости, но вроде бы нет» – увидев, как его глаза опять опустились на веревку, бумагу и мыльный кусок, я тяжело вздохнула, и вытащила из–под них конверт, который не так давно подписала – «Уведомляла биржу о делистинге. Они запросили финальный пакет документов, а Слизи Мэйн посоветовал послать им все в двойном экземпляре, чтобы потом не тратить лишнего на ненужные телодвижения, за каждое из которых они берут фиксированный процент. Не хочу вешать тебе на шею токсичный актив. А почему вообще вы решили, что я что–то такое задумала, а?».

– «Да так… Слухи пошли нехорошие» – туманно высказался жеребец. Я заметила, как его глаза на секунду стрельнули в сторону двери, а губы беззвучно зашевелились, судя по всему, вновь что–то пробормотав про кобыл – «Скраппи, я не буду много и долго говорить тебе о всяком. Об этой твоей отставке, которой никто не просил; обо всей этой чехарде с перестановками в командовании или новых званиях, которые ты хотела ввести. Я просто скажу тебе, что ты можешь поступать так, как хочешь. Правда. Помнишь, что ты говорила остальным? О том, что если жизнь похожа на Тартар, то ты не имеешь права требовать, чтобы они жили в нем? Так вот, я тоже не могу этого требовать от тебя. Но хочу, чтобы ты знала – ты уже прилетала ко мне, и не раз, в такие моменты, когда, казалось, все было кончено, и жить было незачем. Но ты раз за разом приходила ко мне на помощь. И теперь мы все хотим прийти на помощь к тебе. Поверь, жизнь не кончена, она для тебя только началась. Понимаешь?».

– «Ребята, я просто…» – взглянув на всю эту обеспокоенную компашку, собравшуюся в стенах старенького кабинета, я просто не знала, что еще можно было сказать. На мои слова про письмо они почему–то реагировали совершенно неадекватно, поэтому коротко поразмыслив, я решила не пытаться достучаться до этих разноцветных лошадок и снова вздохнула с видом полной покорности судьбе – «Я просто не знаю, почему это все произошло, и… Наверное, я просто запуталась и ничего не понимаю. Но у меня и в мыслях не было делать что–то противоестественное».

«По крайней мере, не в последнее время».

– «Мы понимаем. Поэтому я и не толкаю долгих речей, и не буду…».

– «А я буду!» – обиженно рявкнула белая пегаска. Отбросив крыло своего жеребца, она подскочила ко мне, надулась и воинственно выпятив нижнюю губу, принялась во всю глотку орать – «Я буду! Потому что теперь пришло время вправлять мозги уже ей! А знаешь, ты прав – давай просто свяжем ее и протащим по всем казармам, и спросим у каждого, что для них сделал Легат?! У всех этих раненых, покалеченных, и выживших – всех, кто вернулся домой! И заставим ее послушать, что она сделала для них, и куда ей следует засунуть все эти мысли о веревках, мыле и письмах, которые с помощью них она собиралась куда–нибудь отправлять! Она опять хочет нас бросить одних!».

– «У нее была тяжелая травма, дорогая…» – попытался было урезонить ее Хай, но тут же сник и вроде бы даже попытался спрятаться за собственным крылом, когда резко развернувшаяся кобылка подарила ему многообещающий взгляд. Вот честно, я уже и не знала, кто тут вообще был Легат.

– «А у меня, значит, ее не было!» – завопила белая понька так, что стекла в окне затряслись, а тяжелая чугунная решетка жалобно завибрировала – «И кто бы мне помог, если бы не она?! Кто бы меня спас, прилетев на другой конец света?! Кто бы эту сраную грифонью гору до основания срыл?! Кто бы еще целый район «жирных котов»[21] Мэйнхеттена взял на копье, не побоявшись сенаторов, мэров и других важных пони, чтобы вытащить меня с той мануфактуры?!».

– «Вот поэтому мы за нее и тревожимся, правда?» – примиряюще вскинул копыта новый командующий Легионом. Серьезный, успевший заработать репутацию жесткого и несгибаемого лидера среди подчиненных, с Черри он вел себя настолько покладисто, если не сказать пришибленно, что я просто терялась в догадках, где была маска, а где был истинный он – «Скраппи, ты и в самом деле ничего такого не затевала?».

– «Нет. И я удивляюсь тому, что тут происходит» – как можно спокойнее ответила я. Какой–то недобрый огонек вспыхнул в груди, как раньше, когда я была… командовала… Но мысль снова ушла, словно сонный налим, взмахнув хвостом в глубине прохладного, наполненного рассеянным солнечным светом, глубокого омута, в которое понемногу превращалось мое сознание. Наверное, это были мысли о ком–то другом – не обо мне, простой кобылке, занимавшей ничего не значившую должностишку «дежурного стрелочника». Даже удивительно, для чего тут собралось все командование Легионом.

– «Вот! Видишь? Никаких эмоций, никакой реакции! Как я и говорила!».

– «Вижу. Скраппи, если это на самом деле так, могу я попросить тебя об одолжении? Небольшом, выполнить которое будет не трудно».

– «Конечно, Хай. Ты же знаешь, я готова все сделать для вас».

– «Хорошо. Тогда пообещай мне, что ничего не будешь решать для себя еще одну…».

– «Две!» – сердито топнула Черри, с вызовом глядя мне в глаза. Я отметила, что на этот раз она не отвела взгляда – «И пусть эти две недели проработает тут, в канцелярии, каждый день, с шести до восьми!».

– «…хорошо, две недели» – поправился жеребец, дернув ухом в ответ на воинственные хрипы нелетучей подруги – «И все остальное, что наш Префект Лагеря сказала. Ты сможешь это сделать?».

– «Конечно. Мне, в общем–то, все равно, где фланки просиживать, здесь или там» – пожала плечами я, попытавшись обратить все в шутку. Но, кажется, получилось не очень.

– «И я могу на тебя положиться? Все мы?».

– «А что, когда–то было по–другому?».

– «Так да, или нет?».

– «Да, Хай. Обещаю, что буду пахать с рассвета до заката, и не притрагиваться к письмам» – терпеливо вздохнула я в надежде, что вот теперь–то от меня наконец–то отстанут, позволив вновь погрузиться в нирвану солнечного света, царившего у меня в голове, когда рядом никого не было – «Даже в журнале прихода–ухода буду расписываться каждый раз».

– «Хорошо. Мы верим тебе, Скраппи» – помолчав, пегас величаво кивнул, словно скрепляя коронный договор между Эквестрией и мелкопоместными бондами Белых Холмов, не меньше – «Мы верим тебе, как верили тогда, в Обители. Когда шли за тобой и в болото, и в туман, и в логово мантикор. Но и ты нас не подведи. Не растопчи эту надежду».

– «Да! И не смей вообще подходить ко мне эти две недели, понятно?» – обеспокоенно поглядывая на меня, они потянулись на выход. Последней шла Черри и, конечно же, не могла не оставить за собой последнего слова – «Ты меня обидела, и за это будешь наказана! А если ты нас обманешь, то знай – я сама не просто плюну тебе в могилу, а насру туда такую вонючую кучу, что никакие принцессы вовек тебя не отмоют!».

Грохнув, дверь закрылась, уронив с потолка кусочки посыпавшейся от хлопка штукатурки, оставив меня сидеть, с недоумением открыв рот.

«Вот и что это вообще такое вот было, хотела бы я знать?».

Однако это был еще не конец. Когда тяжелые шаги командующей верхушки Легиона затихли на лестнице и в зал канцелярии вернулся обычный шум копыт, голосов, шелест бумаги и грохот допотопных печатных машинок, дверь в мою берлогу снова приоткрылась, впустив в кабинет Саммер Силк, настойчиво отталкивавшую удерживавшее ее копыто охранника в фиолетовой броне. Похоже, дело шло к настоящей драке, поэтому я лишь раздраженно мотнула головой, разрешая впустить настойчиво рвавшуюся ко мне гостью.

– «И снова добрый день, мэм» – одаривая меня неискренней «профессиональной» улыбкой, заявила та, заставляя меня тихонько вздохнуть от того, что наш бравый хранитель ворот очень метко и нецензурно описал, назвав нестроевым половым кобыльим органом – «Разрешите войти?».

– «Вы уже вошли, мисс Силк. Поэтому считайте свой долг исполненным, и разворачивайтесь обратно» – холодно бросила я, раздумывая над тем, какие еще рычаги управления у меня оставались, и что было бы, если бы я приказала вышвырнуть ее прочь отиравшемуся под дверями здоровяку.

– «Прошу прощения, мэм, но уже не мисс» – словно не заметив моего тона, разулыбалась она, вытаскивая из сумочки на плече какой–то свиток с печатью, показавшейся мне очень знакомой – «Легионер–гастат Саммер Силк, мэм, со временно присвоенной должностью бенефи… бенефикария. Вот».

– «Что ж, поздравляю» – развернув свиток, я внимательно вчиталась в отпечатанные на чем–то донельзя примитивном буквы даже не с целью проверить ее слова, сколько для того, чтобы понять, как теперь будут выглядеть документы Эквестрийского Легиона, наконец–то получившего вменяемую канцелярию, натаскивать которую пообещалась одна из управляющих канцелярией дворца. Что ж, за исключением отсутствия украшательств, все было нормально, и я вернула хозяйке патента ее документ, гласивший о том, что «сия кобыла нрава незлобливого, постигла многие знания и отмечена примерным радением к службе, а потому признается пригодной к дальнейшему прохождению службы в рядах Легиона, для чего был ей выдан патент и присвоено звание бенефекария, дабы поощрить многоумие ея выбором разумным…», и прочие образчики казенного крючкотворства. Забавно, но меня забавлял и даже чем–то нравился этот запутанный древний язык – в то время как современный эквестрийский в моем сознании вырисовывался строчками копыто или рогописных завитушек, его предок представлялся мне широкими мазками самых разных красок, которые ложились на полотно – «Торжественного награждения по этому случаю не предусмотрено, но если настаиваете, то могу перед строем какое–нибудь напутствие прочитать».

«Да, а ведь еще недавно я бы прочитала. Да такое, что одна половина бы охреневала, а вторая на карачках от смеха ползала».

– «Спасибо, мэм. Но это не нужно. Могу я присесть?».

– «Силк…» – настроение начинало понемногу портиться. Не знаю, почему я так реагировала на эту кобылу, но каждый раз, когда она оказывалась неподалеку мне начинало казаться, что она каким–то образом докапывается до меня, пытаясь воздействовать вербально и невербально – «Я уже не Легат – он только что вышел отсюда. Я уже не распоряжаюсь фондами – этим занимается Черри. Ну вот чего тебе из–под меня нужно?».

– «Помочь вам» – я только скривилась, но это не остановило эту прыткую дамочку. Даже когда я почти демонстративно достала из седельной сумочки бутылёк с лекарством и, не глядя, закинула в рот пилюлю – «Знаете, кто сообщил о том, что вам нужна помощь?».

– «Тот, к кому ты сейчас отправишься. Развернувшись, и отдав честь».

– «У вас слишком много подчиненных для того, чтобы я смогла выбрать из них кого–то одного» – торжествующе усмехнулась белая кобыла, словно я ее только что не на поньский хрен послала, а предложила выпить по рюмочке в теплой компашке – «Когда я всеми силами пыталась достучаться до них, они закрывались и не реагировали на мои усилия. Но стоило вам попасть в беду, как они сами пришли ко мне за помощью. Что ж, жизнь порой подкидывает нам лимоны вместо яблок, но как правы те, кто говорят, что нужно не кривиться, а делать из них лимонад».

– «Серьезно? Ну и кто это у нас тут доморощенным психологом заделался?» – скепсиса в моем голосе хватило бы на десятерых – «Я что, говорила кому–нибудь о том, что мне нужна помощь? А может быть, у кого–нибудь дар медиума прорезался, да так, что он теперь может посторонним пони в голову залезать?».

– «Да, быть может, и не говоришь. Но окружающие тебя пони слышат. И из всех голосов в твоей голове громче всех тот, что зовет на помощь».

Я вздрогнула. Кажется, я уже слышала эти слова, причем недавно и наверное, именно из–за лихорадочных попыток вспомнить о том, кто же именно мне это говорил, я пропустила момент, когда наше общение стало слишком уж панибратским.

– «Словно солнце зашло – вот как описывают происходящее те, кто тебя знает» – присаживаясь к столу, она сложила передние ноги словно примерная школьница, будто пытаясь всей своей позой убедить меня в собственной искренности и безопасности – «Это говорят те, с кем я успела пообщаться за столь короткое время».

– «Прямо вот так и говорили?».

– «Ну, конечно же, не совсем так, и не совсем прямо» – цепко взглянув на меня, она несколько принужденно рассмеялась. Интересно, она и в самом деле не понимала, что мне была неприятна эта беседа, этот нарочито дружелюбный тон и все общение, напоминающее «искренний» разговор двух подруг? Именно что напоминающий, но он заставил меня еще больше насторожиться, пытаясь отгородиться от всего этого дерьма – «Скорее отвечая на мои осторожные вопросы о тебе. Видишь ли, все пони, с которыми я говорила, так или иначе считают тебя пугающей, хотя и не могут сказать, почему. Слова о том, что ты можешь с любым сделать что–то ужасное, я вначале в расчет не принимала, поскольку еще ни разу не видела, чтобы ты как–то зверствовала или вообще делала что–то предосудительное, в отличие от остальных офицеров. Даже инструктора на твоем фоне выглядят злобными буйнопомешанными, однако большинство боится именно тебя. И это заставило меня взяться за свою работу всерьез».

– «Боятся? Меня? И в то же время побежали искать для меня помощь, когда решили, что мне стало плохо?» – я хотела откинуть голову и расхохотаться, но вовремя сообразила, как это глупо будет выглядеть и звучать – «Ты хоть сама понимаешь, что это звучит как форменная ахинея?».

– «Даже лучше, чем ты себе представляешь» – теперь голос белой земнопони стал негромким и доверительным, вновь заставив меня передернуться под своею попонкой от очередной волны манипуляций, которую я предвидела не хуже, чем сломанный нос старого капитана, предупреждающий его о надвигающемся шторме – «И это заставило меня начать наблюдать за тобой, и сравнивать увиденное с тем, что о тебе говорят».

– «Ну и что же обо мне говорят? Что так пугает тех, кто, по твоим же словам, так против моей же отставки?».

– «Это сложно объяснить, по их же словам. Ты не склонна к особой грубости или насилию, не стремишься сделать себе карьеру за счет жизней других, но при этом нет почти никого, кто так или иначе бы тебя не боялся, словно ты, пожелай того, могла бы убить любого из них. Пони шепчутся, что ты знаешь вещи, которые ни один другой пони знать не должен; что ты разговариваешь сама с собой или с кем–то, кого видишь лишь ты одна. Придумываешь планы, которые не всегда понимают, но принимают даже в штабах. Ты легко сходишься с важными пони и грифонами, причем даже с верхушкой, с какой–то странной снисходительностью глядя на прочих знатных существ. Те, кто сражались с тобой во время последней войны говорят, что в бою тебя накрывает темное безумие и тогда ты становишься настоящим воплощением зла. Ты вечно находишь каких–нибудь чудовищных существ, часть которых считаешь милыми, безобидными домашними питомцами…».

– «Слушай, ну а тебе–то чем Скрип не угодил?!».

– «Кроме того, что он жуткий?» – с улыбкой, за которой скрывалась ирония, осведомилась она. Потом улыбка угасла, когда она поняла, что я спрашиваю совершенно серьезно – «Погоди, так ты и в самом деле считаешь его симпатичным, а не просто эпатируешь окружающих, поддерживая сложившийся образ?».

– «Он им улыбается, а они его боятся!» – обессиленно покачав головой, я прикрыла глаза копытом – «Пони! Да что с вами не так?!».

– «А тот огромный шерстолап? Твои сослуживцы рассказывают, что ты настолько хотела забрать его с собой, что даже пыталась запихнуть в почтовый конверт. Хотя я даже не представляю себе, как такое могло бы выглядеть».

– «Я была пьяна, и ничего такого не помню» – пробормотала я, постукивая передними копытами друг о друга. Да, с Крикетом все вышло не слишком удачно – но кто же знал, что местные почтовые грифоны окажутся такими слабаками? Дэрпи, к примеру, вряд ли бы смутил конверт размером со средний понивилльский домик.

– «В общем, даже просто суммировав все, что говорят про тебя наиболее лояльно настроенные к тебе пони, вырисовывается достаточно пугающая картина. Может быть, пришло время с кем–нибудь об этом поговорить, а?».

– «Нет!» – опомнившись, отрезала я.

– «Послушай, Раг, как бы ты ни бежала от этого, все равно, рано или поздно, придется открыть глаза и признаться себе в том, что что–то идет не так. Понимаешь? Признать, что у тебя есть проблема. И это признание – первый шаг, но он очень важен. Это как шаг вперед, навстречу опасности, навстречу трудной задаче. Но как для тяжелой и невыполнимой для других работы нужны помощники, так и тебе не одолеть свою проблему без тех, кто искренне хочет и может помочь. И это твои друзья, которых у тебя действительно много. Ты считаешь их подчиненными, о которых ты должна заботиться, принимая всех их проблемы как свои, но это работает и в обратную сторону! Ты просто не представляешь, как много пони зависит от тебя и, если ты не сможешь справиться с проблемой – ты можешь их подвести, когда не справишься с ней в одиночку. Как думаешь, что будет правильнее – признаться в собственных тревогах и страхах, или же объяснять, что налажала и подвела всех, кто тебе доверял лишь потому, что не смогла вовремя поговорить с ними, попросить помощи или совета? Именно поэтому ты должна держаться своих друзей – неважно, насколько сложным это для тебя будет; неважно, насколько ты привыкла считать себя несгибаемым лидером и демонстрировать это окружающим…».

Насупившись, я молчала, глядя на поверхность стола.

– «Помнишь одно из первых правил Легиона?» – проникновенно понизила голос кобыла, заставив меня скосить глаза на довольно увесистый томик, который уже давно занял дальний угол стола. «Легион своих не бросает!» – я сама утверждала его одним из первых, основополагающих пунктов устава, и этим словам было сложно что–либо возразить. Именно благодаря этим нескольким фразам, звучащим глупо и высокопарно, по мнению Командора Гвардии, на удивление остальным офицерам, обычное гвардейское подразделение вдруг начало превращаться в крепко спаянную команду, готовую в любой момент ощетиниться иглами копий и жалами самострелов, блестевших из–за стены поднятых щитов. На удивление даже мне, поневоле привившей подозрительный для остальных образ мыслей о том, что есть свои и чужие, и желания вот этих «чужих» всегда будут менее важными, чем потребности «своих». Это был тот образ мыслей, благодаря которому не сходили с ума от кровопролития создатели этих забавных существ, за все время существования своего вида насчитавшие лишь сто мирных лет – «И еще одно: «Помоги товарищу, прав он, или не прав!». Я слышала, что когда–то вы вбивали его в головы своих подчиненных этими жуткими палками–витисами, а теперь его знает каждый новичок. Так позволь им всем помочь тебе, Раг».

– «Да уж, у них явно проблем никаких нет, чтобы еще и мои себе на шею вешать. Ты же сама сказала, они боятся меня, и поэтому я должна уйти, чтобы страх не перерос в ненависть».

– «О, они не просто боятся тебя, Раг, как боялись бы злого начальника. Просто они находят тебя пугающей, когда ты становишься Легатом. Да–да, все уже давно узнали твои ипостаси «Легат» и «Командир», и если первая – пугающая одержимая, которая делает невероятные и жуткие вещи, то вторая… Они гордятся тем, что у них такая командующая, и считают привилегией говорить о том, что сражались с тобою бок о бок. У тебя есть много личностей, много масок, и если Легата я видела, о Командире слышала, то в конце концов, я поняла, что есть кто–то еще».

Я вздрогнула.

– «Кто–то еще, отличный от этой парочки из цепного монстра принцесс и образцовой гвардейской служаки. Словно под этими масками прячется некто юная и нежная… и погребенная под свалившимся на нее стрессовым расстройством военного времени десятибалльной сложности по шкале РИВА–Рв, которое еще называют посттравматическим стрессовым синдромом».

– «Значит, так меня запомнят – как «цепного монстра принцесс»… Иронично» – я почувствовала слабую горечь на губах, когда произносила эти слова. Словно отзвук прошлых чувств и переживаний, похожих на лист кувшинки, высохший на солнце, и превратившийся в тонкую паутинку из праха на раскаленных камнях.

«Я стараюсь дать им все, что могу. Но все равно, им никогда не будет этого достаточно. Никогда».

– «Нет, Раг. Они редко об этом говорят, но кажется, знающие тебя пони тоже чувствуют эту, третью личность. Настоящую тебя» – убежденно проговорила Силк. Или просто хотела такой казаться, что с ее профессией и образованием было совсем не удивительно – «Вспомни, как повел себя тот офицер, у которого ты взяла трубку. Или тот, которого так долго держали в подвале. Или остальные, с кем ты разговаривала, кому что–то советовала или отдавала приказы. Все они ведут себя так, словно считают ту, третью тебя, кем–то вроде младшей сестры для всего этого Легиона. Мне приходилось работать с гвардейцами, ополченцами и прочими существами, которые выбрали стезю воина, но еще ни разу я не видела, чтобы все так странно относились к своему командиру. Странно и немного тревожно видеть, как множество пони, вроде бы относящихся к тебе как к равной и даже небольшим покровительством, готовы по первому зову встать рядом с тобой и даже отдать жизнь по твоему приказу. Я не могу это объяснить или выразить яснее, поскольку для меня самой это настолько необычно, что пока я даже не знаю, в какие критерии психологии укладывается этот феномен, но… Ты – то, что скрепляет это подразделение… или даже не так. Ты и есть это подразделение, понимаешь? Ты и есть Легион».

– «Легатом теперь является Хай. И это не обсуждается».

– «Да, я знаю. И когда это произошло, среди легионеров пошло определенное брожение, что меня довольно сильно удивило. Кажется, они были совсем недовольны подобной перестановкой, о чем я пыталась тебя предупредить».

– «Я не допущу еще одного бунта! Они подчинятся воле принцесс!» – наконец, встряхнувшись, я стукнула копытом по столешнице. Аккуратно пристукнула, чтобы не доломать этот старенький стол, с которым я чувствовала необъяснимое родство, как и со всем, что находилось в моем кабинете.

«Бывшем моем кабинете».

– «О, а знаешь, что теперь говорят об этом в казармах?» – хитро поглядела она на меня своим желтым кошачьим глазом – «Совокупный разум всего коллектива подумал, посовещался и решил, что ты начала готовить себе заместителя, и по–настоящему взялась за его обучение. А назначение мистера Хая Винда на должность Легата Легиона – что–то вроде выпускного экзамена. И когда это произошло – все успокоились, и даже стали немного фрондировать этим, решив, что теперь легатов у них два, за глаза называя тебя «первым». Кстати, я заметила, что в документах это звание пишется с заглавной буквы, а прочие – нет».

– «Особенности языка, из которого оно было взято» – машинально брякнула я, больше озабоченная тем, чтобы не дать увести разговор в сторону. Чувство обиды все сильнее ощущалось горчичной горечью на губах, и я не собиралась давить его, разрешив себе то, чего была лишена все эти годы – «Да, мне уже говорили, что про меня можно слишком много узнать у окружающих, ведь у пони язык без костей, и им только дай им пошлепать когда нужно и нет. А что же ты, мой маленький детектив? Ты, к примеру, назвалась психиатром, в то же время облекая себя в одежды религиозного сана – что же ты, и в самом деле считаешь себя таковой?».

– «Разве я давала повод в себе сомневаться?» – эдак потешно, по–понячьему, склонила голову на бок Силк.

– «Ты увлеклась и не заметила, как перестала использовать все эти умные словечки, которыми психологи и прочая братия мозгогрызов так любит пудрить окружающим мозги» – уколола я эту прыткую дамочку, договорившуюся до того, что она и в самом деле начала ставить мне условия, больше похожие на приказы – «В медицинской среде только труженики научного направления используют столько же специфических слов, сколько неврологи и психиатры, а ты, забывшись, растеряла их все».

– «Спасибо. Я рада, что ты это заметила» – как ни в чем ни бывало, откликнулась Силк. Похоже, что у этой земнопони была способность высокорожденных игнорировать неудобные вопросы, или попросту отсутствовала совесть как таковая – «Как я узнала, Раг, все дело в том, что многие наблюдавшие тебя лечащие врачи отмечали, как ты реагируешь на подобные беседы. Они считают, что ты обладаешь определенными знаниями, относящимися к медицине, пусть и довольно поверхностного характера, и достаточно остро реагируешь на любые попытки начать даже базовую психотерапию. Возможно это что–то из прошлого – как ты понимаешь, без должной подготовки невозможно проработать эту проблему, поэтому я намерено продумала нашу беседу таким образом, чтобы избегать травмирующих тебя слов».

– «Ага. Вижу. И даже заинтересовалась, сможешь ли ты произнести все это на одном дыхании».

– «Может быть, если постараюсь. Раг, пони правда хотят тебе помочь. Они обеспокоены и то, что я увидела, заставляет меня им верить» – проникновенно произнесла кобыла, протягивая переднюю ногу и кладя ее на мою в жесте полнейшей искренности. Но почему–то мне хотелось вырваться и отпрянуть к стене, хватаясь за меч – «Но пока пациент не признает, что болен – помочь ему просто невозможно. Понимаешь?».

– «Да почему вы все решили, что я чем–то больна?!».

– «А ты сама посуди» – кажется, вырвавшийся у меня крик души оставил ее полностью равнодушной, в отличие от дежурившего снаружи легионера, чья морда тотчас же показалась из–за приоткрывшейся двери – «Эмоциональная тупость, некритичность к собственному состоянию, отрицание очевидного для других, неадекватная интерпретация действительности и поступков окружающих пони, резкая смена агрессии и апатии – разве это не очевидно?».

– «Нет!».

– «Для тебя – возможно. А вот для окружающих… Твои сослуживцы рассказывали, что ты всегда относилась душевно к окружающим тебя пони, но вдруг стала холодна и неуступчива. Помнишь, как уже два раза отправила ни с чем тех жеребых кобыл? Еще недавно я сказала тебе, что ты – словно книга, страницы которой отлиты из стали и пламени, но теперь ты кажешься тяжелой, застывшей, похожей на свою метку. Недоброжелатели, которые у тебя, между прочим, тоже имеются, шепчутся, что ты просто сбросила маску, но большинство связывает это с тем, что случилось где–то на юго–западе, куда ты улетала со своей… подругой, скажем так».

– «В Обители Кошмаров обучался почти весь командный состав Легиона, поэтому никакой тайны в этом нет!».

– «Конечно–конечно» – примирительно вскинула копыта белая земнопони – «Просто еще одна черточка твоей личности. Одна небольшая черта. Просто пойми – ты слишком открыта и, как мне кажется, совершенно не умеешь обманывать. Напрямую, я имею в виду. И если раньше тебя можно было сравнить с пышущим жаром и искрами металлическим слитком, возле которого, при должном и уважительном обращении, можно было чувствовать себя в безопасности и уютном тепле, то теперь… Пойми, твое изменение заметила не только я, но и окружающие тебя пони. Последней каплей, конечно же, стали эти недобрые приготовления… Пожалуйста, скажи мне, только честно – разве все настолько плохо, что дело дошло до вот этого вот всего?».

– «Да я просто письмо отправить хотела…» – пробормотала я. Ощущение раскаленного, жаркого полудня проходило, окружающий мир начинал скрываться в вечерних тенях, и я вдруг поняла, что ощущаю на своем языке знакомую твердость пилюли, выкатившуюся из горлышка пузырька.

«Странно. И когда я успела его достать?».

– «Ты хоть сама понимаешь, что это звучит как форменная ахинея?» – не осталась в долгу Силк, вернув мне мои же собственные слова, сопроводив их обеспокоенным взглядом на пузырек – «Закрылась в кабинете с веревкой и мылом, по твоим словам, не найдя в расположенной рядом с ним канцелярии клейстера и сургуча? Раг, ты с психиатром разговариваешь, а не с родственниками или подчиненными. Они–то пони наивные, могут и поверить, но не я».

– «Хорошо, Силк» – пилюля растаяла на языке уже привычным ароматом недопослевкусия. Он успокаивал и прояснял голову, словно первая утренняя затяжка сигаретой, когда горьковатый дым, на какое–то время, изгоняет тревоги и недобрые сны, оставляя лишь мягкий дурман. Пусть теперь для этого требовалось уже не одна и не две дозы лекарства – «Ну, а ты? Ты сама для чего здесь, напомни? Вот ты сама ответь мне – ты и в самом деле решила, что если будешь тут бегать за мной по пятам и обвинять в сумасшествии, то сразу же уважение у окружающих завоюешь?».

– «Я никогда не пыталась построить свою карьеру за счет других!» – вспыхнула она.

– «Правда? Ну вот и кайся, грешница, для чего ты здесь. Помнится, ты рассказала мне два или три варианта своего появления в Легионе, и каждый был «честнее» другого – я уже даже не помню их все. Мы выяснили всю мелочность подноготной моей личности, обнажили ее, можно сказать, до конца, поэтому теперь твоя очередь заниматься этим психологическим стриптизом. Давай извлечем на поверхность и тебя–настоящую, раз уж до каких–то моих личностей докопались, о которых не подозревала я сама».

– «Я…».

– «Правду, пожалуйста, Силк. Иначе это будет совершенно не честно» – вздохнула я. Мир вновь стал упорядоченным и логичным, как будто иссушающее солнце вдруг вытопило из него все будоражащие краски, унося вместе с ними и всю неуверенность, весь страх перед будущим, все тревоги, что еще недавно снедали меня, приведя наконец на больничную койку. И признаюсь, даже тогда я не знала, нравится мне это, или нет – «Ни по отношению ко мне, ни к тебе. И если я обнажилась – то придется и тебе. Или тебе и в самом деле приятно одной копаться грязными копытами в чьей–то препарированной душе?».

– «Я просто хочу тебе помочь. По–настоящему помочь, понимаешь?».

– «Правда? И вместо того, чтобы встать вместе со мной и преодолеть эту дорогу по холодным дождливым лесам, ты собираешься толкнуть меня на тропинку и посмотреть, навернусь я в грязи, или нет?» – изменения в окружающем меня мире наполнили меня меланхолией. Хотелось… Нет, не хотелось. Ничего не хотелось, даже сидра, но тогда я еще не понимала последствий своих ошибок, своей несдержанности до конца – «Я вот представляла себе прикладную психиатрию несколько по–другому – но кто я такая, чтобы обо всем этом рассуждать? Так, забавная зверушка для экспериментов».

По кабинету разлилось тянущее молчание.

– «Ты не зверушка, Раг. И ты это знаешь» – наконец неохотно выдавила из себя Силк – «Но как я смогу помочь тебе выбраться из грязи, если не останусь на берегу, куда помогу тебе вылезти, а плюхнусь в яму безнадежности вместе с тобой?».

– «Ну, например, там можно будет узнать друг друга получше. Узнать, кто чего стоит на самом деле, а не просто умные слова и вот это вот все. Как мы узнавали друг друга, стоя плечом к плечу, за щитами, видя накатывающийся на нас вал грифоньих войск. Как вместе бежали и летели с утра до вечера, по снегу и грязи, до самых ушей навьюченные оружием и провизией. И когда вместе шли в огонь, поднимаясь на полыхавшую гору».

– «Знаешь, мне кажется это будет непрофессионально…».

– «Разве? Тогда позволь мне процитировать кое–что по твоей части» – Силк постаралась не хмурится, но было заметно, что ей не понравились какие–то перемены во мне, когда я сложила вместе копыта, отвечая подсмотренным у доктора Сендпейпера взглядом Серьезного Психиатра – «Например: «Происходящий в сознании процесс нельзя понять посредством его прекращения. Понимание должно двигаться вместе с процессом, слиться с его потоком и течь вместе с ним». Разве это не один из тезисов психологии или психиатрии?».

– «Это скорее один из тезисов психологии познания, а не прикладной медицины!» – парировала оправившаяся Силк. Кажется, она и не заметила, как попалась на мою удочку, и вляпалась с головой в походя настороженную ловушку, бросившись отстаивать профессиональную честь – «А еще говорится, что «ничем не подкрепленный оптимизм разума должен уравновешиваться природной сдержанностью души». Тебе так не кажется?».

– «Вот и побудем сдержанной душой, и оптимистичным разумом» – хмыкнула я, после чего, нахмурившись, всем своим видом обрисовала имеющуюся альтернативу вздохнувшей над чем–то земнопони – «Если уж держать друг друга за яйца, то вместе. Как я уже сказала, по–другому будет просто не честно».

– «Ну… Ладно. Ладно. Если честно, сначала я тоже хотела стать воином. В детстве много тренировалась вместо игр со сверстниками. Но потом, вместо приключений, получила скуку и муштру. Подумать только – еще несколько лет назад в Эквестрии ничего не происходило, и самым жутким случаем было то дело лесоруба и десятков убитых им волков… Устав от всего этого, я решила получить образование и сделать карьеру, но…».

– «Но в качестве психиатра тоже нужно было трудиться, а еще была нужна протекция или рекомендации, верно?».

– «Ну, да. Поэтому я застряла на должности с громким названием, но по сути мало что решавшей в гражданском ордене» – вынуждена улыбнулась Силк, заставив меня пожалеть о том, что на столе не стояла бутылочка Дикого Пегаса, или пара кувшинчиков с ледяным сидром – «Я пыталась заниматься прикладной психиатрией в Гвардии, но это тоже была рутина. Вместо страшных и волнующих откровений – бесконечные бытовые неурядицы, нераспознанные в детстве проблемы и стрессовый синдром с последствиями. И вдруг я узнала о подразделении, которое слывет ушибленным на всю голову, но при этом меньше всех прибегает к помощи гражданских врачей. «Вот!» – подумала я – «Наверняка они что–то скрывают! Это твой шанс проникнуть в какую–то тайну, сделать что–то заметное!». И что оказалось? Что этого синдрома военного времени в Легионе меньше, чем где бы то ни было! Он есть, как ты уже успела заметить, но даже меньше, чем в гражданских группах сходной численности, если бы существовали такого размера команды пилотажников и трюкачей, нацеленных на успех. Я говорила с пони и понемногу начала понимать, что к этому привело…».

Она сделала драматическую паузу.

– «Мне кажется, все дело в том, что они все верят в то, что они абсолютно правы, Раг. Представляешь? Как тебе это удалось?!».

– «Ну, это было несложно, ведь у них есть устав, в пункте первом которого сказано, что «Командир всегда прав. Если командир не прав – смотри первый пункт». Вот видишь? Ничего сложного».

– «Для тебя? Наверное. Но сколько командующих отдало бы многое из того, что у них есть ради вот такого вот уровня влияния на подчиненных. А ты – всего за несколько лет смогла сплотить всех этих пони».

– «Я просто дала им возможность почувствовать себя правыми, Силк. Ничего больше».

– «Ага. Но разве другие – гвардейцы, к примеру – в чем–то не правы?».

– «Не имею ни малейшего понятия, Силк» – я сделала вид, что не заметила, как она сделала стойку, словно охотничья собака, явно найдя предлог перевести все в сеанс мозгопромывания, пребывая в уверенности, что смогу ее переиграть – «Но я родилась там, где гражданин государства был виноват в чем–нибудь уже когда приходил на работу или службу. Когда бюрократия, прикрывая свою разожранную жопу, плодила столько приказов, что запомнить их было физически невозможно, а вместо помощников–супервайзеров были лишь проверяющие, и помощи от них не было никакой. Вся система была реакционной, напоминая сотрясаемый молнией труп, дергающийся в ответ на пробегающие по нервам раздражители–электроны. Никого не волновало, мог работник чего–то или не мог, имел возможность отреагировать должным образом или нет – «ты должен», возведенное в абсолют, превращало работу в кромешный кошмар, а все показатели – в фикцию. И это то, что я ненавижу и то, чего всеми силами пытаюсь избегать».

– «У тебя очень яркие и… образные сравнения» – незаметно передернувшись под своей сутаноподобной накидкой, негромко пробурчала Силк, после чего испытующе уставилась на меня – «Но ты знаешь, я когда–то была в Сталлионграде, проездом в Хуффингтон, на симпозиум, и мне не показалось, что там было так плохо, как ты говоришь. Возможно, мне бы стоило узнать это место получше…».

– «А при чем тут вообще Сталлионград?» – столь же негромко ответила я, твердо встречая направленный на меня взгляд, пока она не отвела глаза в сторону.

– «Хорошо–хорошо. Сдаюсь» – наконец широко, «профессионально» улыбнулась та, вскидывая копыта, когда затянувшаяся пауза стала совсем неприличной – «Безусловно, мы можем обойти эти подробности стороной. Я уже узнала, что в отличие от твоей нынешней жизни, глубокая заинтересованность твоим прошлым, скажем так, не сильно приветствуется».

– «Даже так?».

– «Даже так. И когда я попробовала узнать о тебе чуть побольше, начала спрашивать у разных осведомленных существ… Откликнулись очень серьезные пони – эти, новые, из ночных – и попросили больше так не делать. Не спрашивать. Представь себе. Поэтому я не буду настаивать, но если захочешь когда–нибудь об этом поговорить…».

– «Да? Тогда и вправду говорить об этом не стоит» – решила закруглить я эту часть беседы, поползшую в дебри детских психологических травм и обид за пролитый горшок, войны за бутерброд и недобитую в юношестве крапиву, походя отмечая, что милый, похоже, не дремлет, и держит копыто на пульсе. Это грело – «Мы старались выстроить службу так, чтобы каждый легионер твердо знал свои обязанности, и пока он их выполняет – он всегда будет прав».

– «Даже так?».

– «Да, даже так» – дернув глазом на легкую словесную подколку, похожую на осторожное прощупывание, буркнула я. Мысли вновь катились быстро, но почему–то уже не так стройно, как я желала, и двигались достаточно хаотично – «Наверняка тебе уже вдалбливали правило «Кто в ответе – тот и прав». Так вот, эта максима касается каждого, от гастата до Легата Легиона, поэтому если легионер четко выполнил все, что от него зависело, то каков бы ни был итог, порицания «ни за что» он не получит. Как не услышит, пока я здесь, какую–нибудь ересь вроде «должен был действовать по обстановке», «обязан был предвидеть» и прочую ахинею штабных».

– «Это необычно. Некоторые говорят что служить тут легко, а другие признаются, что сложно…».

– «Этот принцип подходит всем, от ленивых, глупых и безынициативных, до умных и пробивных. Ведь первые не получают порицаний, но они же не получают и благодарностей и наград, в то время как обладающие мозгами и амбициями способны подняться в званиях и должностях. А без этого деканом или кентурионом стать практически невозможно – разве что командующие решат повысить в связи с появлением подходящего для него места, или служебной необходимостью. Но любой из них твердо знает, пока он служит верно и крепко – Легион его в обиду не даст никому. И поэтому мы так и стоим друг за друга – делая все, что в наших силах, и чуточку больше, защищая Эквестрию от врагов, как внешних, так и внутренних».

– «Да, для этого необходима огромная работа на местах» – подумав, согласилась земнопони – «А ты не думала на перевоспитание опасных для общества пони брать?».

– «Думала. Но это опасно – где еще они смогут почувствовать себя так же свободно, как не в Легионе? Где еще они смогут поставить свои порочные склонности на службу стране, делая то, за что им раньше грозила каторга или изгнание? Одни из самых сильных уз на земле – это кровь, Силк, а Легион проливает ее преизрядно. Представь, что будет, если склонным к насилию пони не просто разрешат это делать, но еще и обучат, как делать это как можно более эффективно – но только пока они служат в Легионе? Это может привязать их к нам сильнее, чем любые цепи и кандалы!».

– «Привязать? Разве же это плохо?» – уже непритворно удивилась Силк, непонимающе хлопнув желтыми, словно у кошки, глазами.

– «Плохо! Потому что каждый пони должен иметь право на дом, на свою жизнь, на свою судьбу, которую он выбирает, а не становиться жертвой обстоятельств! И ради этого я создала Легион – чтобы никто не смел принуждать пони к чему бы то ни было! Поняла?».

– «Но они…».

– «Они оступились. Но каждый имеет право исправить свою ошибку. И только те, кто уже не сможет ее исправить, по мнению окружающих их пони, попадут в лично устроенный для них, персональный тартар!».

– «Послушай, я думаю, что ты чего–то боишься. Быть может, травма детства? Расскажи мне, Раг» – проникновенно откликнулась Силк, заставив меня вспомнить о том, что все это время рядом со мной находился еще и врач, а не просто пришедшая поболтать по душам подчиненная – «Подумай, что вызывает у тебя самые негативные эмоции вроде страха или отрицания?».

Пожалуй, тут бы и стоило остановиться, но почему–то меня по–настоящему понесло.

«Кажется, эти таблетки коварнее, чем мне казалось. Надо немедленно сообщить врачам и принцессе!».

– «Знаешь, чего я не выношу? Не могу переносить? Это плач пони. Быть может, и других существ тоже, но в меньшей степени. Но слезы пони вызывают у меня ужас с тоской, и желание избавить их от того, что вызвало эти слезы».

– «И ты…» – я заметила, как едва заметно подобралась психиатр. В ее выкрашенной в черное голове явно родились какие–то недобрые мысли, заставив меня почувствовать себя натуральным маньяком, только что раскрывшимся главной героине романа.

– «И тогда я избавляю их от слез одним простым, радикальным образом» – я внутренне усмехнулась, наблюдая за сжавшейся, словно пружина, земнопони. Что ж, похоже, на нервах любого можно было играть, словно на арфе, если правильно нащупать нужные струны – «Я искореняю то, что вызвало эти слезы. Быть может, чересчур жестко, но знаешь, я вот нисколько не жалею об этом. И мне не снится это в кошмарах, как ты могла бы подумать. И это то, что заставляет меня двигаться вперед, идти на халберды и протазаны, принимая удар за ударом – желание, чтобы у каждого пони была счастливая жизнь. Чтобы никто не посмел надеть на него ярмо или ошейник. Чтобы никто не посмел забрать у пегасов их небо, у единорогов – их магию, и у земнопони – свободу! И ради этого я пойду до конца и сдохну, но пока я жива – вы не узнаете этого кошмара!».

– «Это… весьма… смело. Взять на себя такую ответственность, ничего не прося взамен. Мне очень хочется тебя обнять» – я почувствовала, как напряглась моя шея, что явно не ускользнуло от внимания собеседницы – «Раг, почему ты не можешь довериться другим? Что произошло в твоей жизни такого, что ты не можешь даже подумать о том, чтобы открыться окружающим тебя пони?».

– «Всякое было. Меня похищали. Меня пытали. Меня убивали… несколько раз» – увидев, как глаз Силк коснулась тень недоверчивой ухмылки, которую она смогла скрыть, я сочла нужной поправиться – «Выживала милостью наших богинь, хотя они кивают на какую–то «звериную живучесть». Думаю, они намекают на таракана – он вроде бы тоже зверь. В больничной карте опись шрамов на моем теле в последний раз заняла два листа мелкого рогописного почерка. Думаешь, легко оставаться после такого в своем уме, или же все–таки позволительно быть чуточку экстравагантной?».

– «Я с трудом могу поверить, что ты говоришь об этом так просто» – покачала головой земнопони, заставив меня сердито нахмуриться.

– «Ты и в самом деле удивлена, что я не бегаю кругами с оливковой веткой в зубах, или не разбиваю лоб поклонами где–нибудь в храме богиням?» – неприязненно поинтересовалась я, подспудно ожидая вполне определенного ответа, после которого эта проныра вылетит из кабинета впереди собственного визга обратно в свою молельню, или что там имеется у этого ордена психов – «И вообще, для чего тебе это понадобилось, я не пойму? Для чего тебе лезть в эту грязь, которую вы называете психикой?».

– «А для чего тебе нужно делать то, что ты делаешь?» – парировала Силк, заставив меня притормозить с воинственными мыслями, все сильнее шумевшими у меня в голове в такт пульсации крови.

– «Как это «для чего»? А кому же еще?» – искренне опешила я, не ожидая такого вот прямого вопроса. Нехорошим он был, соблазнительным, заставляющим какие–то мерзкие мыслишки копошиться у меня в голове, словно разворошенное тараканье гнездо – «Неужели ты бы прошла мимо страдающего пони, не сделав даже попытки ему чем–то помочь?!».

– «Да, многие легионеры говорят о тебе как об очень сострадательной пони, и это помимо всяческих жутких рассказов о тебе же. Даже не спрашивай, как это все сочетается – я и сама, признаюсь, не слишком доверяла всем этим слухам и россказням, посчитав их обычными гвардейскими байками…».

– «Ага. Нашла кого слушать» – набычившись, буркнула я, не без основания подозревая, что там ей наговорили эти шутники в туниках и лориках. Я даже не сомневалась, что этот долбанный подпольный тотализатор пополнился еще несколькими ставками, но теперь уже на исход нашей беседы – «Ты бы еще газеты почитала, там вообще все красиво написано. Можно сразу брать, и на каторгу упаковывать, тонн на сорок–пятьдесят, не меньше».

– «Правда? Значит, я не должна их слушать? Даже если они говорят об этом с неодобрением?» – хитро прищурила свои желтые глаза белая кобыла, становясь похожей на кошку, заметившую толстую мышь – «Да, когда ветераны сочиняют небылицы, или приукрашивают случившееся с их командирами, создавая для себя и других некий идеал, то это понятно, осознаваемо, и не является чем–то необычным. Но когда о том, что командир первой идет в бой и последней из боя выходит, говорят с таким, знаешь, смиренным недовольством – это может говорить о многом. Думаю, они просто находят для себя оправдание тому, как ты пытаешься соответствовать тем стандартам, которые они сами установили для тебя во время создания этих мифов. Поэтому ты так себя и мучаешь, и не здесь ли скрывается та проблема, которую мы заметили слишком поздно?».

– «Ну и что еще за проблема?» – странные извивы логики психологов и психиатров часто ставили меня в тупик, поэтому своему недоумению я, в общем–то, не удивилась. И если первые врачами не являлись, то вторые были ими настолько, что понимать их могли немногие даже среди коллег.

– «Ты так долго пыталась соответствовать их стандартам, так долго старалась вести себя как альфа–кобыла в табуне очень сильных пони, что эта отставка ударила по тебе настолько сильно, что привела вот к такому итогу» – ее копыто сместилось, обозначив движение в сторону двери, возле которой валялись веревки и мыло, сброшенные со стола – «Со временем твое сознание было вынуждено создать себе в помощь вначале одну, а затем вторую личности, которые бы смогли справиться с тем, чем была не в силах справиться Скраппи Раг. Но там, под этими доспехами, все еще жива настоящая Скраппи – юная и нежная, добрая пони, случайно попавшая…».

Я засмеялась коротким, скрежещущим смехом. «Добрая и нежная» – это они про меня, что ли? Про чудовище, собранное из запчастей и не важно, были ли они механическими, или кусками генетического кода, от мусора до божественного?

Почему–то захотелось заплакать.

– «Силк!».

– «Да, Скраппи?».

– «Я не хорошая пони. Понятно? И даже не пони, говоря начистоту. Но это не важно» – просипела я, с трудом справляясь с сжавшимся горлом, на которое словно бы наступила чья–то тяжелая, когтистая лапа – «Я делала много плохого в своей жизни. Я убивала – и меня убивали, не раз. Я пытала – и сама срывала горло от крика под пытками. Но все, что со мной происходило… Я это заслужила. Все это. Может быть, даже больше. И все, что я хочу – это чтобы все это было не напрасно. Чтобы то, что я делала, не пришлось делать вам. Чтобы вы оставались такими же хорошими, добрыми, отзывчивыми существами, не зная той грязи, в которую пришлось окунуться мне и другим. И за это я буду идти вперед, ползти вперед, зубами цепляясь за землю, и принимая удары, которые враги хотели нанести по вам».

– «Ох. Это очень…».

– «Нет, Силк!» – рявкнула я, грохнув копытом по столу, отчего дверь за спиной сидевшей напротив меня земнопони вновь приоткрылась, пропуская в кабинет голову хмурящейся кобылы в фиолетовом. Я кричала – но внутри меня царили серость и пустота – «Я не хорошая пони! Если бы я была хорошей – я бы не делала то, что сделала! Хорошая пони не совершила бы все эти ужасные вещи. Если бы я была хорошей пони – я бы стала санинструктором, например. Думаешь, вокруг нас мало тех, кому нужна экстренная помощь? Но даже если мой порок, моя неспособность воспринимать и воздействовать на магию не дала бы мне этого – сколько еще нужных профессий есть в мире? Но я…».

– «Но ты выбрала военную стезю, чтобы помогать окружающим сразу, здесь и сейчас» – подхватила белая кобыла. Бросив взгляд на ее копыта, до этого сложенные в миролюбивом, защищающемся жесте, я недоуменно изогнула бровь, увидев в них блокнот и толстый «земнопоньский» карандаш, сделавший первые движения по бумаге – «Может быть, ты расскажешь о своей жизни? Признаюсь то, что я услышала от окружающих тебя пони настолько не похоже на то, что болтают о тебе остальные, что я просто теряюсь в догадках, как могло такое произойти. Но я чувствую, я уверена в том, что все гора–аздо интереснее, чем представляют себе все столичные болтуны! Ну, пожалуйста, Раг! Забудем про всю эту психологию и медицину – мне же до смерти интересно, как на самом деле все было!».

«Ага, «забудем», как же. Никогда не доверяй психиатрам, что бы они там тебе ни говорили» – подумала я, хмуро глядя на собеседницу, являвшую собой воплощенную искренность и невинность – «Нет, но откуда она вытащила этот блокнот? Сумочки у нее при себе не было… Пони, вы когда–нибудь точно сведете меня с ума!».

* * *

«Таблетки – их больше нет».

Эта мысль показалась мне странной. Очень странной. Так ощущается отсутствующая конечность – недоумение, переходящее в отрицание. И лишь затем подкрадывается страх. Я поднесла пузырек к носу, чтобы почувствовать даже не запах, а ощущение наполненности его темного нутра, но тщетно – еще недавно скрывавшее в себе множество разноцветных пилюлек, оно было пустым. Не помогли ни тряска, ни удары горлышком по столу в надежде на то, что из неуступчивого флакона вывалится хоть одна таблетусечка, по случайности приклеившаяся к его дну. Увы, проклятый пузырь был пуст, как моя черепушка, в которой вновь установилась звенящая тишина.

Но я ощущала, как утекают драгоценные мгновения до того, как она вновь превратится в кипящий котел.

Нет, этого просто не могло произойти. Просто не могло! Не сейчас, когда я, наконец, начала прозревать! Все эти две недели я добросовестно приходила на службу, которой от меня никто не ждал, для того, чтобы заняться чем–нибудь, чего от меня не хотели. Я забросила занятия, забросила тренировки, никто не вызывал меня во дворец… Я осталась одна среди толпы, ощущая себя высохшим листом, по недоразумению еще болтавшимся на ветке. Внешне еще часть дерева, часть системы, но уже отделенная от нее. Сторонний наблюдатель, способный лишь помогать в мелочах, или попросту не мешать, изредка спускаясь вниз, чтобы принести всем кофе. Оставалось немного – еще один день до отпущенного мне срока, и я смогу спокойно уйти, как обещал мне Хай. Но не просто уйти, а навсегда обезопасив Легион от враждебных поползновений. С этим я почти справилась, осталось только дождаться утверждения всех изменений в генштабе, от командора и от принцесс, после чего… Но для этого мне нужно было вновь принять этот замечательный препарат. Да, я обещала себе, что буду осторожнее с этими пилюлями, но… Я просто не могла прекратить подстегивать свой разум. Не могла и не хотела, однажды ощутив эту цепкость и остроту ума, его потрясающую функциональность, поэтому уже не представляла, как могла бы справиться с такой грандиозной задачей. Я была уверена, что невидимые, но вполне реальные недоброжелатели и враги осадили со всех сторон Легион, и мне нужно было ударить по нервному центру враждебных нам сил. Нам – это Легиону и мне, раз уж я все еще считала себя его частью…

Правда, уже поняв и приняв разумом, что теперь я просто пережиток прошлого. Отрезанный ломоть. И мне следовало уйти тихо и незаметно, до конца исполнив свой долг перед братьями и сестрами по оружию.

– «Мэм, это закрытое медицинское учреж… О, мисс Раг» – встретивший меня в полутемном холле охранник поднялся из–за конторки, за которой он коротал свое время вместе с какой–то потрепанной книгой. Лишь яркий свет лампы над нею, да свет луны из окон разгоняли таинственный полумрак, серебря огромную люстру, свисающую между пролетами лестницы с верхнего до нижнего этажа – «Вам снова нужна помощь? Боюсь, сегодня все уже ушли по домам, но я могу послать за…».

– «Нет, спасибо. Я к доктору Кроссу» – несмотря на то, что эффект от последнего приема уже почти выветрился, что в последнее время случалось все чаще и чаще, я кое–как собралась с мыслями и изобразила скептическую мину – «Он ведь предпочитает ночевать на работе, лишь бы к своим сколопендрам не возвращаться».

– «Нет, тоже домой отправился. К этим самым «сколопендрам», как вы их называете» – хмыкнул охранник – «Приходите с утра, или оставьте записку, и я ему ее передам».

– «Лучше уж сама проверю, не прячется ли он, как обычно, в стерилизационной. Ну, и книги свои заберу» – первый вариант обломился на взлете, но взбодренный остатками пилюль, мозг мгновенно выдал еще один вариант, который я стала проталкивать с чисто кобыльим упорством – «Я там кое–что интересное не дочитала. Потом принесу. И зубную щетку забыла в палате».

– «Вы уверены? Это ж было почти месяц, или больше, назад» – я не соврала полностью, ведь с доктором Хартом Кроссом – уже седеющим единорогом белой масти, разменявшим пятый десяток – мы познакомились почти что случайно, когда тот осматривал моих жеребят. Правда, происходило это не в госпитале Крылатых Целителей, а в достаточно некомфортабельной камере, под холодным взглядом Госпожи, которая решила лично проверить своего нового недобровольного слугу, поставив перед ним нетривиальную стоматологическую задачу, с которой тот, впрочем, справился преотлично. Уж не знаю, за какие грешки его упекли в Обитель, в некоторых случаях становившуюся альтернативой соляным приискам или каменоломням, но среди них точно было многоженство, за которое тот теперь и расплачивался, каждый вечер, со вздохом, отправляясь домой к пяти злобствующим мегерам, которых тот умудрился охмурить по всей необъятной стране. Да и ладно бы охмурить – можно подумать, пегасье «уф–уф–уф на пять минут» было чем–то иным, нежели таким вот перепихончиком без обязательств – но этот рогатый олень, как я мысленно его окрестила, умудрился еще и сочетаться браком с каждой из кумушек, решивших, что им выпал джек–пот, стрит–рояль и выигрышный лотерейный билет одновременно. Многоженство? Пфффф, назовите это «табун», и живите себе долго и счастливо! Но нет, эта мутная история не могла закончиться вот так вот просто, и пусть я не вникала в подробности произошедшего (еще недавно у меня под началом было пятнадцать тысяч четвероногих бойцов куда опаснее этого рогатого Казановы, чтобы еще и его проблемами себе голову забивать!), но кажется, количество свистнутых из семейных бюджетов, а потом растраченных бит было больше, чем могло бы простить эквестрийское правосудие, поэтому перед похотливым болваном замаячили гораздо более грозные статьи эквестрийского права, нежели подражание крылатым повесам. Но финал, который я все же узнала, заставил меня искренне хохотать над смущенно потупившимся единорогом, одновременно восхищаясь судьей, чей творческий подход к наказаниям привел меня в полный восторг. Еще не поняла, моя фиолетовая высокообразованная подруга? Эта дама, да продлят богини ее годы на нашей земле, присудила ему, помимо служения Госпоже, еще и жизнь со всеми соблазненными им кобылами – одновременно! Табун, из которого можно уйти лишь ногами вперед, или когда его бросит последняя обворованная кобыла – ну чем не персональный Тартар на этом свете? А учитывая то, что эти милейшие дамы явно не собирались пускать на самотек такую изощренную месть и лишать себя возможности сполна отплатить рогатому Казанове, было совершенно неудивительно, что рано поседевший пятидесятилетний единорог проводил на работе или службе все свое время, каждый раз отправляясь домой словно на казнь.

И именно поэтому я понадеялась, что он был все еще где–то в госпитале, мирно посапывая в какой–нибудь кладовке или подсобке, завернувшись в потертый байховый плед.

– «Вот именно! Это вы тут все богатые, на государственном жаловании, а я последнюю щетку никак найти не могу!» – земнопони дернулся было мне вслед, но я уже целеустремленно топала по лестнице на третий этаж, сердито отмахивая хвостом, прижимая к голове уши и вообще, всем видом демонстрируя свое раздражение, время от времени прорывавшееся из меня на головы всех, кто оказывался достаточно неосторожен, чтобы попасться мне на пути в такие тяжелые дни, и был вынужден выслушивать мои бесконечные жалобы и нытье. Я не торопилась, но бежала по лестнице достаточно резво чтобы охранник, добравшийся лишь до второго этажа, остановился и попытался справиться с накатившей одышкой, с которой тот поднимал по широким лестницам свои дряблые телеса. Признаться, я не вполне понимала, кто и кого тут, собственно охранял, как не представляла, для чего охранникам и гвардейцам, страдающим излишней полнотой, доверяли такие посты – охранять в присутственных местах было некого, да и вряд ли бы они были способны оказать какое–нибудь сопротивление в случае серьезных проблем… Впрочем, эти посты, где требовалось чисто номинальное присутствие представителя закона, вполне могли быть эдакой синекурой – местом, где дослуживали положенный срок отмеченные прошлыми заслугами бойцы, увольнение или комиссование которых было бы нежелательно для морального облика Гвардии, несмотря на явные проблемы со здоровьем. Не тем ли самым, по сути, занималась и я, находя явно умозрительные посты для своих сослуживцев, потерявших на службе здоровье и надежду на дальнейшую нормальную жизнь? Придя к такому заключению, я перегнулась через перила третьего этажа, и уже спокойнее помахала толстяку – мол, не трудись, справлюсь сама! – после чего, убедившись, что тот с облегченным выдохом потопал обратно, нырнула в сонный полумрак знакомых коридоров больницы, чувствуя, как мысли уже начинают хаотично бурлить в голове. Первый поворот, второй, знакомая дверь в лабораторию, и…

– «Эй! Какого хрена?» – тихо, но от этого не менее зло прошипела я, глядя на массивный штурвал из латуни, с издевкой поблескивающий мне в глаза. Эта хреновина выглядела очень уместно на той массивной двери, что теперь закрывала дверь в охлаждаемую подсобку, превращенную за каким–то дискордом в настоящую комнату–сейф, но для чего это было сделано – я категорически не понимала? Что они хранили там – мои сопли, слюни, кровь и мочу? Так я и так могла бы им свой ночной горшок посылать!

– «Ну и что теперь делать?» – прошептала я, с отчаянием оглядываясь по сторонам. Вокруг царила стерильная, пропахшая каким–то растительным антисептиком чистота – ни баночки, ни бумажки, ни коробок с лекарствами. Только за дверцами стеклянных шкафов поблескивала лабораторная посуда, но и та была абсолютно пуста – никаких следов упаковок с пилюлями, которые я намеревалась здесь отыскать. Мне было необходимо найти еще этих странных облаток, которые помогли бы мне достойно закончить свой путь в Легионе, не подведя своих боевых товарищей и друзей! Мне было необходимо… Мне были нужны эти пилюли! Нужны!! Нужны!!!

Нужны.

Тяжело дыша, я сделала шаг назад, выпустив из копыт тяжелое колесо с торчащими во все стороны рукоятками, с грохотом упавшее на звонко хрустнувшие под его весом плитки пола. Когда я успела вырвать его из двери? Почему ее поверхность пошла волнами, расходившимися от покрывавших ее вмятин размером с копыто? Откуда вокруг было столько пыли, белым облаком расползавшейся по лаборатории, заставляя слезиться глаза? Кажется, я переоценила себя, переоценила эти таблетки, а может, попросту переоценила свой разум, который можно было заставить правильно думать, но не развить? Увы, все это было не важно, ведь передо мною, во всей своей неприглядной красе, вставало окончательное поражение. Это было падение за десять метров до финиша, пробоина возле причала, непроходимый обрыв перед вершиной горы – я просто не представляла, что теперь было делать. Лишь где–то вдалеке гремел гром – угрюмый предвестник очищающего дождя.

Но в месте с дождем и мне предстояло очутиться в сточной канаве.

– «Мэм! Вы здесь?» – раздавшийся неподалеку голос заставил меня выглянуть в коридор, нос к носу столкнувшись с Госсип – «Слава богиням, я вас нашла! Эти сеноголовые на воротах сказали что вы отправились вниз по проспекту, поэтому предположила, что вы можете быть тут. Все офицеры в Мэйнхеттене или разлетелись по делам, когда пришло это странное сообщение, а… А что тут вообще происходит?».

– «Ничего особенного, Госсип» – пытаясь успокоить дыхание, прохрипела я. Для чего она прилетела? Кто ее впустил в этот закрытый госпиталь, притаившийся в одном из тихих райончиков Кантерлота?

– «Просто вы очень быстро ушли, словно куда–то очень торопились, а в свете недавних событий… Ну, вы понимаете, о чем я».

– «Понимаю, Госсип. Понимаю» – вздохнув, я тотчас же закашлялась от висевшей в воздухе пыли – «В следующий раз можешь вообще не торопиться, и где–нибудь в сточной канаве поискать. Кому я сейчас вообще нужна».

– «Как кому? Нам!» – увидев как мой рот изогнулся в горькой ухмылке, она подошла ближе и положила обутое в сталь копыто мне на плечо – «Мэм, не знаю, как остальные репоголовые, но меня беспокоит то, что с вами происходит в последнее время. И если разрешите говорить на чистоту, лично я была против этого решения. Но кто бы меня слушал?».

– «Какого еще решения?» – эти слова меня не удивили. В конце концов, любой командир должен заранее чувствовать, когда его собираются отстранить.

– «Дать вам отдохнуть, мэм».

– «Дать отдохнуть?!».

Я не знала, выдохнула я эти слова, или просто сказала. Или проорала так, что клубы гипсовой побелки, лениво оседавшие на пол, буквально вынесло в коридор. Отдохнуть? Они хотели чтобы я… отдохнула?!!

– «Да. Личный приказ нового командующего по Легиону. Как сейчас помню: «В свете известных и неизвестных многим событий, приказываю снизить нагрузку на Легата Раг, и не докапываться до нее по разным пустякам. С неотложными вопросами обращаться к непосредственным командирам. Контактировать с Раг, минуя командование, строго воспрещено. За нарушение – самые тяжелые последствия. Это не шутка». По этой приписке стало понятно, что точно не шутка, понимаете?».

– «Ты шутишь?!» – схватив, как когда–то Ашу, за наплечники, я свирепо тряхнула ее, да так, что едва не вытряхнула из доспеха – «У нас это называлось «легким трудом» и практиковалось лишь для жеребых кобыл!».

– «Никак нет, мэм!» – отрапортовала Госсип, ухватив меня за копыта. Наверное, чтобы не улететь от свирепого рыка, переходящего в сдавленный хрип – «Он вот так и сказал: нагружать даже меньше, чем наших брюхатых».

Так значит, мне дали отдохнуть? Вот так вот, не слишком понятным, но вполне нормальным для остальных пони образом они решили дать мне отдых?! Голова кружилась, а в горле застрял злой, булькающий смех, превратившийся в судорожные всхлипывания. Они решили дать мне отдохнуть и подарить то, что в новом мире, в новом обществе, в новом подразделении ценилось очень высоко – уединение. А я…

– «Я думала…» – всхлипнув я, уткнувшись носом в пластины розового доспеха, не в силах сказать то, что уже давно для себя решила. С чем смирилась, как думала, но так и не смогла принять до конца.

– «Вы думали, мы вас бросили?».

– «Что я уже не нужна».

– «Мэм! Как вы… как вы вообще могли подумать о таком?!» – отстранившись, фиолетовая кобыла изумленно тряхнула меня за плечи, заставив голову дернуться, как у детской игрушки – «Особенно сейчас! Винд реорганизовал и сработал стаю, Дроп навела порядок в хозяйственной части, вылечившиеся возвращаются в строй – все идет хорошо, мэм! Даже гвардейские паркетные вояки тоже потянулись обратно».

– «Серьезно?».

– «Ага. Меня тут в Бастион перебрасывали на неделю, и знаете, как командует новый Легат?» – заговорщицким тоном проговорила Госсип, весело распахивая глаза – «Он меня иногда вызывал и спрашивал: «Напомни, что в этом случае обычно говорила Раг?». Вот так вот, мэм. Он специально всю деятельность перенес вместе со штабом, чтобы вас даже случайно не доставали».

– «Так что же, получается, это я дурой была?».

– «Ну, если позволите… Похоже, что так, мэм» – хмыкнула та, стараясь как можно незаметнее ощупать прикрывающие плечи пластины, за которые я успела подержаться – «Не знаю, как у вас там в Сталлионграде принято, мэм, но мы своих не бросаем. Ни в Эквестрии, ни в Легионе».

– «Да. Ты права» – Я глубоко вздохнула, стараясь успокоить дыхание и колотившееся сердце, все сильнее грохотавшее в груди – «Это я опять напридумывала себе всякое. А что там про записку?».

– «Да какое–то странное сообщение из штаба пришло. От Неразлучниц. Похоже, до Мэйнхеттена не дотянулись, и попросили туда переправить, срочно».

– «И что же в нем было?».

– «Не знаю точно, но Сильверстрим занервничала, и велела этого нового кентуриона отыскать. Которая Тень или как там ее. Она в городе, проверяет посты» – пожала плечами кобыла, вместе со мной поворачивая ухо к выходу из коридора, откуда донеслось надсадное сипение охранника, с хрипом и одышкой перетаскивающего по ступенькам свои телеса – «Я краем глаза взглянула – там было что–то про пропавшие документы, что они забрали оставшееся и собираются в кабинете сидеть, пока не пришлют надежную охрану из наших».

Я знала! Я так, мать их, и знала!

– «Мэм, вы же понимаете, что я вам этого не говорила, правда?» – обеспокоенно спросила меня сиреневая, резким движением хвоста выражая свое неудовольствие по поводу служителя порядка, наконец добравшегося до третьего этажа. Правда, звуки, которые он при этом издавал, заставили бы всерьез усомниться в том, кому же именно тут должна была бы оказываться срочная медицинская помощь.

– «Плевать! И кстати, почему так официально, хоть и наедине?».

– «Ну, ты сама не так давно кого–то из новичков обругала за несоблюдение субординации, командир» – пожала плечами кобыла, даже не стараясь прятать радостно заблестевшие глаза – «Так значит, ты возвращаешься? Решено?».

– «Это не я возвращаюсь. Это вы опять попытались от меня избавиться, идиоты» – глубоко вздохнув, ответила я. Голова кружилась, сердце стучало как загнанное, а мысли вновь превратились в кипящий бульон. Но теперь это было не важно. Все было не важно, ведь я уже чувствовала, как заржавленные, покрытые комьями отработанного масла шестерни вдруг дрогнули и ударились зубьями друг о друга, зацепились и тронулись с места. Что–то грозное витало в воздухе, но теперь оно порождало не панику, не уныние, но надежду.

Надежду на то, что древний, позабытый механизм еще может принести кому–нибудь пользу.

– «Так, Госсип, подожди пока в коридоре. Мне кое–что нужно. Вещи из тумбочки забрать».

– «А…».

– «Мелок упал, со стола».

– «Ээээ… Так точно, мэм!» – выпучив глаза, сиреневая попятилась из кабинета, и быстро направилась к жеребцу, тяжело пыхтящему в нашу сторону, бормоча себе что–то под нос – «Все нормально Не спешите, сэр. Все в порядке. Командир сказал «мел упал» – значит, мел. Ничего необычного…».

Действительно, чего уж необычного? Разгромленная комната, осыпавшиеся стены, треснувший пол – все это было не важно. Абсолютно не важно. Все это можно было починить, отработать, исправить своим трудом. Когда твоим друзьям, товарищам и знакомым грозит опасность, не время думать о сопутствующем ущербе. Да, раньше я никогда так не думала. Раньше я не думала вообще. Но теперь, вкусив от этого запретного плода, я как никогда ясно чувствовала, что мне понадобится то, что скрыто внутри. И это помогут высвободить пилюли. Они помогут.

Развернувшись, я подняла с пола тяжелый латунный штурвал и, впервые за эти долгие недели, искренне и очень зло ухмыльнулась.

Глупая, глупая дверь.

_____________________________________________

## Глава 19 - "Цугцванг" - часть 3

– «Мэм, вам назначено? Мэм!».

– «Легион. Попытка проникновения в кабинет командования».

– «У нас нет такой информации… Остановитесь, мэм!».

– «С дороги!».

Гремя копытами и не обращая внимания на выкрики охраны, звучавшие где–то за спиной, мы неслись по лестницам и коридорам. Где–то рядом и позади грохотали копыта дежурной тройки охраны, возглавляемой Госсип – пока я добиралась на своих четырех до дворца, она успела найти своих подчиненных, поэтому в здание генерального штаба Гвардии я вломилась не одна, так что прохождение процедуры досмотра и предъявления документов много времени не заняло.

По причине отсутствия последних, я полагаю.

В этом кабинете я была всего несколько раз, причем однажды – по милости трибунала. Впрочем, не задержалась я рядом с ним и теперь, ведь к моменту моего прихода небольшой отряд гвардейцев на его пороге препирался с трио единорожек, надежно перекрывших дверной проем мерцающим голубоватым щитом.

– «Взять!» – скомандовала я, и через секунду пятеро гвардейцев лично познакомились с ощущением врезающегося в тебя паровоза. Решив не отставать от своей охраны, я рванулась вперед, в прыжке выхватывая из ножен задрожавший от предвкушения кровопролития Фрегорах, и впечатала в стену успевшего развернуться лейтенанта, с большим трудом остановив дрогнувшее копыто – «Кто такие? Имя, звание, род войск! Кто приказал напасть на офицеров Легиона?!».

– «Прочь копыта, бесноватая…» – прохрипел тот, хватаясь за меч, висевший на левом боку. Похоже, полученный Легионом урок был обдуман и творчески перенесен в ряды Гвардии, тоже начавшей щеголять не встречавшимся раньше оружием?

– «КТО ОТДАЛ ПРИКАЗ?!» – заорала я, приближая раздувающиеся ноздри вплотную к носу жеребца, и испытывая непреодолимое желание вцепиться зубами в податливую, покрытую мягким волосом плоть, чтобы услышать хруст на своих зубах, чтобы почувствовать во рту терпкую влагу. Копыта дрожали и лишь потом я поняла, как была близка к тому, чтобы сунуть меч в подрагивающий у его острия живот – «Говори, псина! Иначе я тебя прямо тут по стене распластаю!».

– «Раг! Отойди от этого офицера!» – ответить хрипло зарычавший что–то жеребец не успел. Его ответ перебил знакомый голос, раздавшийся у меня за спиной, хотя и без него было ясно, кто явился по нашу душу, слитно грохоча стальными накопытниками по ковровым дорожкам – «Заведи привычку держать себя в копытах!».

– «Сейчас я держу в копытах чьи–то яйца, командор» – оглянувшись, ощерилась я. Что ж, я не ошиблась в том, кто это был, хотя и недооценила противника. За спиной белого единорога, своими габаритами и без того занявшего треть коридора, толклось не менее двадцати златобронных вояк, от рядовых до офицеров. И, в отличие от своего командира, они не пренебрегли доспехами и оружием – «Осталось только потянуть, крутануть, и взмахнуть мечом».

– «Не забывайся! Ты уже не Легат!».

– «Вот и посмотрим…» – прикрыв на секунду глаза, прошептала я – «Кентурион Лиш! Все втроем, в казармы! Стянуть туда по тревоге все имеющиеся силы! Магическую депешу в Мэйнхеттен, текст – «Еж в штанах»! Как поняла?».

– «П–поняла, мэм…» – пробормотала белая единорожка, с испугом глядя то на меня, то, почему–то, на командора.

– «Опять обдолбалась…» – все еще удерживая одной ногой свою жертву, я рывком развернулась к командору, морда которого вдруг стала суровой и нечитаемой, словно маска политика, узнавшего плохие известия – «Раг, ты мне сможешь ответить, как ты вообще вот так вот живешь?».

– «Да! И именно из–за таких вот как вы, я на таблетках и живу! У грифонов я кухней наслаждаюсь, у дромадов – вином! И только попадая в нашу замечательную, спасаемую богинями и наполненную дружелюбнейшими пони страну, я жру пилюли мешками, потому что свои же в спину бьют, метко и регулярно! Но теперь я не Легат, поэтому, ссуки, могу творить все, что не могла на посту! И теперь вы, твари, меня надолго запомните! Трехногая вам будет сниться в розовых снах!».

«Я даже не смогу решить сразу, обидеться или похвалить тебя за такое».

«Просто помоги, или не мешай, хорошо?».

– «Госсип, вы этих упаковали?» – оглянувшись, я заметила, что тройка в пурпурной броне времени зря не теряла, и уже положила четверых гвардейцев мордами в пол, для надежности наступив им на спины. А вот дальше дело застопорилось, поскольку надвигавшийся на нас строй из двух десятков голов делал наше положение по–настоящему скверным – «Оттаскивайте в кабинет. Заблокируемся там, пока не придет подмога».

– «Эти пятеро отправятся со мною, Раг» – прорычал командор, выходя вперед. Сделав пару шагов он остановился, не рискуя переступать какую–то черту, столкнувшись взглядом с моими затянутыми темной дымкой глазами. Эта вуаль колыхалась в уголках глаз, опаляя жаром виски и не пропадала, сколько бы я ни смаргивала и ни трясла головой – «Мне вдруг очень захотелось узнать, почему моя Гвардия исполняет чьи–то приказы, о которых мне не удосуживаются даже сообщить. Поэтому с этими сэрами говорить буду я».

– «Нет» – это прозвучало достаточно твердо и окончательно. Покрывать своих можно было до тех пор, пока это не переходило определенную черту, за которой лежало прямое предательство интересов страны. И за это я лично отправляла в ссылку, бросала в самые глубокие казематы, ссылала в самую жопу страны даже своих, поэтому не собиралась допускать, чтобы кто–то другой ушел от возмездия.

– «Да! И от них самих зависит, насколько плодотворно пойдет разговор, по результатам которого мы выясним, придется ли собирать трибунал, или ограничиться назначением внеочередных слушаний дисциплинарной комиссии» – успокаивающе прогудел Шилд, осторожно делая еще один шаг вперед – «Но когда я закончу, то обязательно зайду в неприметный кабинет на пятом, с табличкой «О.М.В.», после чего выпотрошу его как корзину с яблоками, забрав оттуда все документы, большая часть которых, скорее всего, будет секретной, бывший Легат. Так что решай, что для тебя важнее – дело, или удовлетворение твоих личных амбиций!».

«Он не хочет влезать в эти интриги но подкидывает мне подсказку. Знает, что я не уйду без подачки? Или хочет выгородить кого–то из своих, к кому непременно приведет эта зацепка?» – подумала я, переводя взгляд с командора на легионеров, осторожно отступавших к открытой двери, в которой все еще маячили три рогатые дурочки, глупо хлопавшие глазами – «С одной стороны, теперь этим ублюдкам придется петь как канарейкам. С другой – они лишь исполнители, и могут назвать какого–нибудь неприметного капитана, и вновь я останусь ни с чем. Вновь начну бегать за тенями, прокладками внутри целой организации, которую соорудил этот пронырливый земнопонь. А уж если мне начнут вставлять палки в колеса, да не кто–нибудь, а еще и сам командор…».

«Соглашайся!» – шепнула внутри Найтингейл. Я буквально чувствовала ее интерес, разрядами искр бегавший по моим нервам – «Мы всегда сможем найти этих придурков. А вот к своим секретам тебя больше никто не допустит. Не после того, как обломали когти и выбили клыки».

– «Я хочу видеть копии этого допроса!» – приняв решение, прорычала я, толчком отбрасывая от себя лейтенанта, сползшего тряпочкой по стене. Повинуясь моему взмаху, Госсип с товарками бросили свою добычу, и присоединились ко мне, вновь взяв в коробочку из стальных тел – «Я хочу знать, кто решил устроить этот переворот!».

– «Не было и не будет никакого переворота. Ты уже это знаешь. Поэтому не вмешивайся во внутренние дела Гвардии» – отбрил меня командор, использовав для показательной оплеухи мои же слова, которыми я каждый раз отбивала попытки гвардейского командования напрыгнуть на Легион. Тем не менее, он все же сделал небольшой шаг в сторону, пропуская меня между собой и воинственно выглядевшим риттером, чьи доспехи были стилизованы под гвардейский доспех – «У тебя не так много времени, Раг, поэтому советую заниматься интригами – вашей любимой игрой. Похоже, тебя в ней не так давно стремительно обошли».

Злобно фыркнув, я забросила в ножны меч и, бортанув на прощание какого–то не успевшего убраться с дороги командорского подпевалу, двинулась прочь, демонстративно не став отменять свой приказ, лишь бросив на ходу «Запереться и ждать приказа. Депешу в казармы. Вызвать дежурную кентурию для охраны» бело–синему трио, все еще глупо хлопавшему глазами возле двери в кабинет.

– «Вы ее глаза видели? Она же полностью сумасшедшая, сэр» – скороговоркой пробасил кто–то у меня за спиной. Похоже, что пример Легиона сказался и на Гвардии, офицеры которой могли свободно высказывать свое мнение командиру – «Мы что, так ее и отпустим?».

– «Ты знаешь почему так, капитан» – донесся удаляющийся голос командора – «И накрепко запомни этот взгляд – так смотрят те, кто уже убивал, и готов вновь начать это делать, по–настоящему. Запомни и сделай выводы, иначе никогда не станешь майором».

«Отдел Межминистерского Взаимодействия» – гласила вывеска на неприметной двери. И в самом деле неприметной, находившейся за поворотом коридора, практически в двух шагах от выхода на запасную лестницу, поэтому выглядевшую словно вход в подсобное помещение, а не в отделение одного из министерств. В целом, это было логично – где еще прятать то, что не должно привлекать внимания, как не на самом видном месте? Кого заинтересует скучнейшая и наверняка абсолютно казенная переписка между министерствами, способными много лет трепать друг другу нервы из–за пачки мелованной бумаги или десятка карандашей, когда неподалеку находятся кабинеты, в которых спрятаны военные тайны страны?

Признаться, психологические приемчики этого безрогого мерзавца начинали меня настораживать.

Что ж, следуя вольной или невольной подсказке командора, я добралась до этого места, о существовании которого даже и не подозревала. Теперь я могла бы вломиться туда, разнеся эту сраную дверь на кусочки, или ввалиться прямо через окно – но ничего из этого не потребовалось, ведь стоило мне приблизиться к двери, как она распахнулась, и я столкнулась нос к носу с такой же непримечательно–желтой кобылой, чья соломенного цвета шкурка находилась всего в двух шагах от одного из оттенков серого или грязно–зеленого цвета.

Кажется, время остановилось.

Возможно, это и покажется избитым приемом, с которым я познакомилась за чтением разных кобыльих романов во время заточения в госпитале, но в тот миг мне показалось, что именно это и произошло. Время тянулось медленно, словно неторопливо выползающий из баночки мед, позволяя мне охватить взглядом ничем не примечательный китель какого–то непонятного, то ли серого, то ли синего цвета, короткую кудрявую гриву густо–синего цвета, и даже охватить взглядом узкий, словно пенал, кабинет – настолько тесный, что было совершенно непонятно, как там помещалась его владелица, чье рабочее место за узким столом было практически похоронено под стопками разных бумаг, горы которых угрожающе нависали над явно неудобным креслицем, возвышаясь кое–где до самого потолка. Однако они показались мне слишком упорядоченными для того, чтобы считать, что владелица кабинета не справлялась со своими обязанностями – ровные, вытянувшиеся к потолку колонны бумаги были снабжены разноцветными закладками, а наличие труб пневмопочты и корзинок «входящие» и «исходящие» явно давали понять, что никаким авралом здесь и не пахло. Это был рабочий архив – из тех, где документы сортировались и сохранялись для немедленной выдачи адресату, а не пылились на полках в ожидании уничтожения по истечению срока давности.

Моей первой мыслью было скомандовать скрутить эту даму, чьи глаза вдруг стали очень широкими, а рот округлился, словно в попытке что–то произнести, или попросту закричать. Второй – что я должна была получить эти бумаги. Ведь именно в них, наверняка, я смогла бы найти доказательства злоумышлений этого сраного злого гения, окопавшегося в тени наших принцесс. Иначе зачем бы ей было пытаться так поспешно ретироваться из своего кабинета? Третьей…

Я дала себе две секунды на то, чтобы молча поглядеть на опешившую единорожку, прессуя ее тяжелым, немигающим взглядом. Потом протянула копыто и резким движением, с хрустом вырвала стопку папок у нее изо рта. И в завершение, изо всех своих сил шарахнула дверью, с грохотом, от которого с потолка посыпалась штукатурка, захлопнув ее прямо перед носом обалдевшей от происходящего кобылы. Судя по глухому звуку и последовавшему за ним шороху сотен бумаг, это отправило ее отдыхать под грудами бумажных завалов, а мысль об этом была встречена недобрым хихиканьем в моей голове.

«А ты учишься быть коварной, моя дорогая» – хмыкнула где–то внутри Найтингейл – «Этот командующий думал, что мы закопаемся здесь как мыши, и не будем ему мешать вести собственную игру. Теперь же ему самому предстоит нас догонять».

«Мне куда как далеко до этих ребят» – мрачно подумала я, спускаясь по лестнице. Сопевшая рядышком Госсип вновь напялила свой грозного вида шлем, поэтому выражения морды ее и остальных я не видела и, если честно, я не была уверена в том, что мне вообще хотелось бы его узнать. Однако они шли за мной, делали все, что я приказывала, и это было в тот миг единственным якорем, удерживающим меня от скатывания в пучину безумия, кипятком бурлящего в моей голове.

– «Госсип, собирай всех, кого сможешь и тащи в казармы» – выйдя на улицу, я лишь краем сознания отметила необычно пустынный холл здания, с момента постройки не знавшего, что такое сон. Исчезли даже охранники у дверей, оставив после себя конторку с пропусками, сиротливо покачивающимися на крючках. Будто предчувствуя крутую разборку, все причастные и непричастные разбежались, подобно тараканам, по дальним щелям, не желая попадать под горячее копыто командора и его присных, еще полусотня которых, оказывается, все это время была тут, под окнами штаба. Впрочем, нас почему–то не тронули и даже дали свободно пройти, провожая недобрыми взглядами, на которые Госсип и ее подчиненные посверкали глазами из–за забрал, ну а я – попросту проигнорировала. Все мое внимание было приковано к папкам, которые я листала, и чем дальше я зарывалась в эти листы, тем сильнее, быстрее и громче кружились мысли у меня в голове, превращаясь в настоящий ураган, с ревом бившийся в черепушке.

– «Мэм, вас опять попытаются арестовать» – она не спрашивала, а утверждала.

– «Знаю. Я иду во дворец. К принцессам» – остановившись, я вынула из седельной сумочки пузырек, из которого вытряхнула пилюлю, почти мгновенно растворившуюся на языке – «Там всем заправляет капитан дворцовой стражи, поэтому нет никакой разницы, приду я лишь с вами, или с полной кентурией – он попросту вытряхнет нас из дворца».

– «Пусть только попробует, мэм!».

– «Даже пробовать не станет. Просто вылягает, и все. Он не наивный дуболом вроде Шайнинг Армора, миндальничать не станет. А нам нужно ударить быстро и сильно. Насмерть, в идеале».

– «Все настолько серьезно, мэм?» – повернула ко мне слепое рыло забрала пегаска. В ее голосе я впервые услышала сомнение и неприкрытый трепет – «Это же дворец, мэм».

– «Все очень серьезно, Госсип. Вот тут собраны документы, которые приведут на каторгу всю верхушку Легиона. Этот ублюдок уже не рискует бить по мне в открытую, поэтому все это время гадил втихую, из–за угла, пытаясь ослабить тех, кто меня поддерживает. И теперь он собирается одним махом избавиться от всего, что заставляет пони считаться со мной. Со всеми нами».

– «Значит, на нас сшили фальшивое дело?».

– «Нет, Госсип. Все факты абсолютно правдивы» – остановившись в небольшом переулке, я без сил опустилась за столик крошечного кафе. Очередная пилюля выскользнула из горлышка пузырька, но я даже не ощутила ее недовкуса, когда та растворилась на языке – «Но они подобраны таким образом, что, при должной юридической акробатике, превращаются в обвинительный приговор».

– «Я даже не представляю, как такое может быть» – с сомнением покачала головой пегаска, переглянувшись со своими подчиненными – «Правда же не может быть ложью…Так?».

– «Ты летишь мимо оврага, на краю которого растет дерево. За его ветки цепляются жеребята. Кого из них ты спасешь?».

– «Обоих, мэм!».

– «Ветки слишком далеко друг от друга. Они почти соскользнули. Дно далеко».

– «Тогда я схвачу одного, и сразу же брошусь за другим, мэм!» – твердо ответила кобыла. Ее подчиненные согласно кивнули, и… буквально сели на задницы, услышав мой негромкий, но злобный ответ.

– «Второй жеребенок соскользнул и разбился. А тот, которого ты спасла, оказался твоим родственником. Вроде бы ты герой, который делал все возможное для спасения… Или не очень? Факты говорят за тебя – ты пыталась и делала все возможное. Но если немного сместить акценты и выпятить некоторые подробности, то окажется, что ты действовала исключительно в шкурных интересах, спасая своего родственника, и даже не подумала броситься за другим бедолагой».

– «Мэм! Это же не правильно! Это же…».

– «Ага. Никакого вранья. Понимаешь?» – мои копыта проскрипели по гладкой поверхности стола, издав мерзкий, терзающий уши звук – «Голые факты, правдивые, как слеза жеребенка. Но вот то, как их объяснят окружающим, сделает тебя или героем, или злодейским злодеем. И при этом – никакого вранья. Даже если вскроется то, что обвинявший тебя не совсем честен и бескорыстен, то что ж – он просто пытался докопаться до правды, и как знать, не был ли он в чем–то прав?».

– «Это ужасно, мэм! И в этих бумагах написано вот такое про всех принцепсов?».

– «Для начала – про них. Потом и до остальных дело дойдет. И все для того, чтобы побольнее меня зацепить. И именно поэтому вы отправитесь в казармы, соберете всех, кто разбросан по городу, и будете ждать сигнала, или прибытия Хая. Он знает, что делать».

– «И вы опять хотите рискнуть всем сами?» – недовольно пробурчала Госсип, хлеща воздух хвостом. Похоже, этот небольшой пример здорово выбил ее из колеи.

– «Нет. Я всего лишь собираюсь сделать то, что должна была сделать давным–давно. Один на один».

Поколебавшись немного, пегаски вспорхнули, и пропали в светлеющем небе. Мне тоже было пора – к двери кафе подошла его хозяйка, с недоумением покосившись на столь раннего посетителя.

– «Делай, что должно» – прошептала я, салютуя ей опустевшим флаконом, содержимое которого махом вытрясла себе в рот – «Уходить нужно с музыкой. И пусть под нее попляшут те, кто считал марионетками остальных!».

* * *

– «Опять она».

Пробраться во дворец оказалось не так сложно, как я полагала. Воспользовавшись задними воротами, я молча кивнула стоявшим на страже гвардейцам, после чего сердито поперла вперед.

– «Опять шум поднимет».

– «Ага. Вон, глаза опять бешеные».

Услышав краем уха удаляющиеся голоса, я фыркнула – вместо того, чтобы прятаться, красться на мысочках копыт и вообще, вести себя как образцовый шпион, я просто приперлась с черного входа, с пыхтением преодолев облагороженный косогор, пересекла мостик, поискав глазами на глади канала фигуру своей розовогривой подруги, после чего с чувством потрясла зажатыми в зубах документами перед зевающей стражей.

Все как обычно. Ничего нового. Все это повторялось вот уже несколько месяцев, день изо дня.

– «В канцелярию?».

– «Ухум» – пояснять, что в канцелярию, но не совсем королевскую, я сочла излишним. Ожидавшие разводящего караула, гвардейцы поеживались под своими доспехами – я прекрасно знала это ощущение жесткой расчески, проходящейся по оголенным нервам ближе к утру, когда мозг, получив могучий пинок от гипоталамуса, вроде бы встряхивается ото сна, но при этом нормально функционировать уже не способен, мечтая лишь о теплом душе и мягкой подушке. Именно поэтому я не стала ждать ни полудня, ни оживленного вечера, а пришла рано утром, аккуратно за десять–пятнадцать минут до развода, когда все мысли неподкупной и неусыпной стражи были лишь о том, как побыстрее спровадить куда подальше мелкую пятнистую скандалистку, готовую долго и нудно препираться с ними до Третьего Пришествия Найтмер Мун.

Маленькая хитрость для тех, кто в теме и вообще для своих. Зато сколько пользы…

Идя по аллеям просыпающегося парка, я невольно ускорила шаг. Кроны деревьев шумели над головой, роняя редкие листья, но шум внутри моей головы становился все громче и громче, постепенно заполняя мою черепушку блеском и грохотом сотен мыслей, хаотично сталкивающихся друг с другом. Цель? У меня не было цели, только путь и финал, в котором прольется кровь. И даже если мне придется разобрать по кирпичику все это здание, выстроенное на задворках дворца, я все равно намеревалась уйти из него с головой возомнившего о себе непозволительно многое земнопони – или не уйти вообще. Мои товарищи столько сделали для меня, не прося ничего взамен – неужели я не смогу отплатить им тем же и столь же тайно, не требуя к себе какого–то особенного отношения?

В конце концов, у меня и этого ублюдка накопилось друг к другу немало счетов.

– «Мисс Битсипенни, ваш шеф еще здесь?» – осведомилась я, стремительно врываясь в приемную кабинета Стил Трэйла. Прогрохотав копытами по залам Аналитического Отдела, я вломилась в высокую дверь, едва не отбив себе плечо о тяжелую деревяшку лишь для того, чтобы обнаружить еще одну закрытую дверь и приемную перед нею, с неизменной кобылой средних лет за конторкой.

– «Он не принимает. Потрудитесь покинуть помещение».

– «Ничего страшного, я подожду» – усевшись на стульчик с изогнутыми ножками, я положила на соседние обнаженный меч, тяжело поглядев на пони за конторкой – «У нас с ним накопилось друг к другу слишком много вопросов».

– «Мистер Трэйл не принимает. Ни сейчас, ни когда–либо еще, мисс. Вы нарушаете закон, поэтому постарайтесь побыстрее покинуть помещение до того, как за вами подоспеет стража дворца».

– «В правилах сказано, что без приглашения и записи ваш шеф никого не принимает. Но там нигде не написано, что я не имею права тут находиться».

– «Это режимное учреждение. Посторонним тут не место».

– «А я не посторонняя, знаете ли».

– «Мне вызвать дополнительную охрану?» – так же холодно поинтересовалась секретарь. Я заметила, как ее копыто скользнуло под стол и несколько раз потянуло за какой–то шнурок, змеившийся вдоль ножки стола.

– «Вызывайте. Как бы то ни было, я дождусь Трэйла, пусть придет хоть вся когорта дворцовой гвардии во главе с капитаном. Это будет даже забавно…» – оскалившись, я прошуршала хвостом по клинку, отозвавшемуся приятным позваниванием – «Посмотрим, что он мне скажет. Быть может, тогда придется побеспокоить Их Высочества? Кто знает… Как там сказано в Эквестрийском Судебнике – «…каждый имеет право обороняться и защищать свою жизнь, благополучие и здоровье от любого, кто на них посягнет?». Так вот, если ваш шеф решил, что сможет бить меня исподтишка, то закон оставляет за мной право так же бить его до тех пор, пока у него кишки из ноздрей не полезут! А если вы, blyad, начнете мне тут ныть про равноценность понесенного и нанесенного ущерба, я просто пройдусь по вашей норе и превращу половину всех сотрудников в инвалидов, после чего сама же организую комиссию, как ваш шеф, blyad, разогнав их по домам, на иждивение родственников! Вот, чувствую, будет вам всем равноценность, равенство и справедливость для каждого!».

– «Вы невменяемая» – твердо сказала кобыла, копыто которой вновь неторопливо скользнуло под стол, вдоль бедра. Интересно, она сама хоть понимала, что я вижу все, что происходило под этой конторкой, скрывающей скорее меня от нее, чем наоборот?

– «А вы, blyad, дипломированный психиатр, чтобы это утверждать?» – оскалилась я, резким движением копыта отирая влажный рот. Стряхнув с него какую–то желтоватую пену, я цапнула лежавший на стульчиках Фрегорах, и намекающе прикоснулась к его лезвию другой ногой – «Не важно. В конце концов, у меня даже справочка имеется. Но не стесняйтесь, дорогая, похвастайтесь тем, что у вас там припасено! Вдруг у меня длиннее? Неудобно получится как–то».

Нога пони остановилась и, спустя миг, осторожно вернулась на место.

– «Скраппи!».

– «Черри? И Скай с вами?» – услышав звук открывающейся двери, я обернулась, увидев входящих в приемную легионеров, за спинами которых маячили черные доспехи дуболомов Твайлайт Ская – «Отлично! Вас что, уже на прием к этому важному земнопони приволокли?».

– «Раг, тебе придется сложить оружие…».

– «Сэр, мы кажется договаривались?» – сердито зашипела на него Черри, медленно подходя ко мне и контролируя каждый свой шаг. Интересно, чего это она так осторожничала?

– «Скраппи, ты меня слышишь? Ты меня узнаешь?».

– «Конечно. А почему возник этот вопрос?» – мотнув головой, я отплюнулась от чего–то, пузырящегося в уголках губ, и немного мешавшего говорить.

– «Просто ты выглядишь так, словно собираешься на меня наброситься и сожрать, как тех бедолаг грифонов».

– «Я? Что за ересь, Дроп?!» – обалдело прохрипела я, опуская меч, чей клинок уже подрагивал в отставленной для удара ноге. И когда я вдруг успела встать в Третью стойку Готовности? Я же только что сидела на стуле!

– «Нет? Вот и хорошо. Скраппи, нам нужно идти».

– «Куда? Нет–нет–нет, Черри! Мне нужно сюда, на прием к этому важному земнопони!» – убежденно заявила я. Мозг кипел, просчитывая варианты, просчитывая пути решения, и останавливать этот процесс я не хотела. Уже не могла – «Видишь? Документы. Я их из штаба забрала. Этот лошак их подсунуть на подпись хотел, в канцелярию – видимо, кто–то у него там есть на подсосе. Теперь осталось только с этим ублюдком увидеться, и…».

– «Скраппи, он не придет».

– «Ну, рано или поздно он все же появится. И тогда мы с ним поговорим. Ох и поговорим».

– «Он не придет. Он остался на докладе принцессам. Я узнавала. И он знает, что ты его ждешь».

– «Черри, если мне потребуется ждать тут его до скончания времен – я буду ждать. Если понадобится вытащить за яйца из тронного зала – я вытащу его прямо с доклада нашим принцессам. И если мне придется обрубить ему все выступающие части тела – я сделаю это, Черри. Ради вас. Ради всех, кто остался. Ради Легиона».

– «Скраппи, они уже знают» – мягко произнесла белая пони, осторожно опуская мою ногу с зажатым в ней мечом – «И точно тебе говорю, он не придет».

– «А, не придет? Тогда я пойду за ним!» – радостно ответила я, от обуревавшего меня энтузиазма едва не выпрыгивая из копыт – «Где он, говоришь, на докладе? В большом, малом или приемном зале?».

– «Раг, даже не мечтай попасть во дворец!» – твердо заявил Скай, отстраняя Черри и перегораживая дверной проем своим телом, закованным в черный доспех хранителя тела – «Ты останешься здесь!».

– «То уходи, то не уходи…» – я задумчиво почесала за ухом, быстро двигая ногой, словно лапой. Окружающая действительность все быстрее и быстрее вращалась вокруг меня, превращая весь мир в безумную, сверкающую карусель – «И после этого они называют меня сумасшедшей?».

– «Хорошо, Скраппи, мы пойдем. Только я с тобой пойду, ладно?» – очень терпеливо произнесла Черри. Откуда она здесь взялась? Стоявшая передо мною пегаска медленно двигалась вокруг меня, кружа, словно охотящаяся акула, то появляясь, то удаляясь в разные стороны, заставляя меня крутиться туда и сюда в попытках не спускать с нее глаз. Увы, удавалось это плохо, хотя сама по себе ситуация была довольно забавной – «Вот, пойдем. Осторожно, не торопись».

– «Слушай, не отвлекай меня от дела!» – ощущая, как ухмылка превращается в какой–то оскал, я непроизвольно отплюнулась, утирая рот дрожавшей ногой, никак не попадающей мечом в ножны – «И не ходи вокруг, хорошо? А то у меня голова уже закружилась!».

– «Я стою. Это ты кружишься зачем–то».

– «Ага, рассказывай… Скай! Скаааай! Давай, пошли! Нам еще в тронный зал топать!».

– «Скраппи, ты пойдешь со мной, поняла?» – уже гораздо тверже ответил мне голос Черри. Или Блуми. Моей Блуми, которая находилась в этот момент далеко–далеко, в городе на побережье озера. Или моря? Не важно. Все это было не важно, хотя ухо, за которое меня ухватили и куда–то потянули, ощущалось очень реальным – как и зубы, прикусившие мою плоть – «Вот так. Раз–два, три–четыре. Левой, правой, раз–два–три!».

Почему я дала себя увести из этого особняка? Наверное, потому, что пространство вокруг меня понемногу превратилось в настоящую карусель, крутясь и переворачиваясь, отчего меня начало понемногу тошнить. Голоса раздавались вокруг, слева и справа, сзади и спереди, то появляясь, то вновь отдаляясь и искажаясь, подобно отражениям на воде.

«Звезды, отраженные в поверхности ночного пруда».

– «Раг, ты идти вообще можешь?».

– «Придется нести. А куда?».

– «Работай крыльями, а не ртом, легионер!».

Плыть в воздухе было приятно. Словно лежишь на огромной подушке, или на надувном матрасе, покачивающемся на волнах. Теплая вода исходит паром, от которого трудно дышать. Кажется, начинается зима – иначе отчего так холодно и тяжело дышится, а грудь сдавливает тяжелая, мягкая лапа? Вокруг мелькают крыши, улицы, потом опять крыши и большое, круглое окно, через которое нас проглатывает полумрак, нарушаемый теплым светом висящих на цепях фонарей.

Это взаправду, или мне попросту снится?

– «А я тебя вижу» – поднимая голову, промычала я, наводя расползающиеся в стороны глаза на сидевшую напротив кобылку, с интересом таращившуюся на меня в обнимку с каким–то блокнотом, в котором она то и дело отмечала что–то длинным карандашом.

Подозрительно знакомым таким, золотым карандашиком.

– «Эээээй! Это мое» – попробовала было возбухнуть я, но очень вяло. Тело казалось куском расплывшегося желе и плевать хотело на любые запросы из головы, наполовину игнорируя их, наполовину отвечая какой–то форменной белибердой.

Иначе с чего бы мне ощущать себя мертвецки пьяной, в компании своих самых лучших подруг, да еще и в Кафе?

– «Мне кажется, или нужно еще?».

– «Я не могу сказать точно… Кто–нибудь следит?» – белый единорог с рано поседевшей гривой. На бедре – перечеркнутый красный крест и сердце. Познакомились в камере, куда он попал перед отправкой в Обитель. Осматривал жеребят. Санни описался, а Берри решила его покусать.

– «Харт Кросс! А я к тебе сегодня заходила!».

– «Кхем. Я так и понял, знаешь ли. Ну, и остальные сотрудники госпиталя тоже. Знаешь, сколько будет стоит ремонт?».

Утро или день? Народу не много, столики полупусты. Но ни один из тех, что был занят, не привлекал такого внимания, как наш.

– «Я на всякий случай еще принесла».

– «Это какой уже по счету кувшин? Третий?».

– «Не знаю. Но мистер Кроп сказал что обязательно все посчитает, и любезно предоставит нам счет».

Передо мной появился новый стакан. Высокий, для сидра, с восемью гранями. Толстое стекло необычного цвета – оранжевое, словно вобравшее в себя всю теплоту летнего солнца. Еще несколько стояли тут же, рядом, окрашивая поверхность стола во все цвета радуги.

– «Чер–ри, што ты делаешь?» – несмотря на легкую дизартрию[22], голова работала как часы, пусть и опутанные паутиной и погруженные в липкую патоку. Карусель превратилась в покачивание лодки, калейдоскоп светлых пятен стал мордами приятелей и друзей, о чем–то негромко переговаривавшихся напряженными голосами. Тошнота пропала и казалось, что жизнь начинала понемногу налаживаться – «Ты же обещала, что мы снова споем, как раньше».

Белая подруга уже ускакала в сторону бара, откуда желтыми пятнами мерцали гляделки Кропа Шедоу. И зачем мы вообще забрались в Кафе? Я же должна идти убивать этого гнусного земнопоня…

И главное, кто будет платить за этот банкет?

– «У Легата есть копыта, и крыло из–за плеча!

Можно топать, можно клопать, инфернально хохоча!».

– «Скраппи, ты просто ужасна» – попытка выдать что–нибудь экспромтом не задалась. То ли перевод на эквестрийский хромал, то ли голос подвел, но стоявший рядом Кросс нервно передернулся, а сидевшая напротив Аша подавилась молочным коктейлем и выронила карандаш. Вернувшаяся с подносом Черри сердито зыркнула на меня, после чего поставила на стол еще одну батарею стаканов, которые не менее ловко наполнила из принесенного кувшина выдержанным, холоднейшим сидром – «А теперь пей. Это уже… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… девятнадцатый будет. Синс, вы записываете?».

Забавно, но сам по себе сидр не был холодным – чуточку ниже комнатной температуры. Но, попадая в рот, он вдруг превращался в струю долгожданной прохлады, проходящейся по иссхохшему горлу и пищеводу, подобно мягкому хвосту, на излете задевая измученный мозг. Закуски на столе почему–то отсутствовали – пони вообще не закусывают, кстати, а мешают алкоголь со льдом или соками, делая пунш или коктейли.

Маленькие четвероногие извращенцы.

– «Не понимаю, как можно пить вот так, да еще и каждый день...» – передергиваясь, пробормотал Кросс.

– «Вот и нечего рассуждать о вещах, в которых нихрена не понимаешь. Прозит!» – буркнула я, в несколько глотков опустошая бокал сидра, веселыми пузырьками ударивший меня в нос – «Эхххарашо сидим! Но скучно. А кстати, што мы вообще тут забыли?».

– «Ну, все дело в том, что когда мы прилетели к тому зданию какого–то закрытого госпиталя вы начали кричать что туда не пойдете. Утверждали что там живут вампиры–копрофаги, которые всасывают в вас кровь и навоз» – привычной скороговоркой пояснила Аша, отрываясь от своего блокнота, в котором делала очередную пометку каждый раз, когда я оставляла очередной опустевший бокал. Наверное, следила, чтобы я лишнего не перебрала, или чтобы мы в бюджет уложились. Какая все–таки приятная кобылка… – «Вы так шумели, что оттуда вышел врач, чтобы узнать, что вообще происходит. Ну, и поэтому он теперь здесь, вместе с нами».

– «Серьезно? «Всасывают?». Что это за слово такое вообще…».

– «Не знаю, мэм. Но вы утверждали, что все именно так и происходит. И при этом все время показывали на него».

– «Не могу утверждать, что мисс Раг совсем уж не права» – почесав себя за ухом, грустно поджал губы Харт Кросс. Потянувшись к бокалу с сидром, он почему–то решил его не трогать, и снова глубоко вздохнул – «Возможно, я бы и сам не поверил в существование таких ужасных существ, если бы не видел нескольких у себя дома. Каждый ляганный вечер».

– «Вооот! А ты не верила. Тем не менее, наука сказала свое веское слово. Такшто – за науку!» – провозгласив тост, я вновь забулькала сидром. Он притуплял мысли. Он не давал думать. Он замораживал память. Он… он помогал – «А тут–то мы как вообще оказались?».

– «Ну, вы сказали что у вас срочное дело, и вам срочно нужно попасть во дворец, чтобы там кого–то убить. А потом префект сказала, что перед этим нужно непременно выпить, потому что тогда меньше дадут, а этот ресторан как раз по пути. Поэтому мы здесь».

– «Ну, раз Черри предложила…» – протянула я, подхватывая очередной бокал. На этот раз зеленый, отчего пузырящийся в нем сидр показался мне несколько нездоровым на вид – «Кстати, а где мой меч и доспехи?».

– «Вы были только с этим мечом, мэм» – бросив обеспокоенный взгляд на собравшихся вокруг меня пони, Аша старательно засемофорила кому–то глазами.

– «Жаль, он же может себе помощников найти... Значит, будет резня. Что ж, судный день настал! Улыбка – лучшая броня!».

– «Да–да. Как скажешь» – сварливо буркнула Черри, выхватывая у меня один граненый стакан, и сразу же подсовывая другой – «Ты не отвлекайся, хорошо? Кстати, это уже какой по счету будет, сэры?».

– «Я сбился» – беспомощно развел копытами Харт.

– «Четыре с половиной кувшина» – потрясла блокнотом серая земнопони, взволнованно глядя на меня четырьмя разноцветными глазами – «Мэм, скажите, сколько перед вами копыт?».

– «Тольк отрезнных? Или считая которые к телу еще прикреплены?».

– «Ээээ…».

– «Это шутка, похоже. Шутка ведь, правда?» – пробормотал Кросс, пряча в сумку какой–то пакетик из крафт–бумаги[23], которую я опознала по характерному грубому шуршанию и коричневому цвету. Один только вид ее сразу же навевал воспоминания о продолговатых пакетиках для инструментов, которыми пользовались врачи – «Дамы, я считаю, что план нужно признать ошибочным, и заканчивать этот абсолютно антинаучный эксперимент, превратившийся в вульгарную попойку».

– «Простите, какой эксперимент?».

– «Вы сами сказали, что это может сработать!».

– «Я всего лишь предположил. Вы хоть понимаете, что это месячный запас для всего отделения был? А она только глазами лупает, и вливает в себя все больше и больше».

– «Э–эй, вы же знаете, что она вас слышит?» – робко поинтересовалась Синс.

– «Два наряда в штрафную кентурию, легионер Синс» – разглядывая на просвет зеленый, словно молодая травка, бокал, пробурчала я, не отрывая взгляда от граненого стекла. Было что–то необычайно притягательное в его глубине, похожей на маленький кусочек морского дна, скрытый от взглядов толщей воды – «Ты мешаешь Легату подслушивать».

– «Но…».

– «Четыре наряда. Жаль, что ты так поздно к нам пришла – всего полгода назад штрафники эту вашу Цистерну от говна очищали, копытами. Там был сортир, если что».

– «Оу! Поняла! Простите, мэм!».

– «Скраппи, ты уже дошла до кондиции?» – наконец отвлеклась на меня Черри, устав спорить с Хартом.

– «Ага» – мне с ней спорить тоже не хотелось. Вялость, расслабленность накрывали с головой – «До полнлнй… понл… Дполнойкрочегвря!».

– «Смеетесь?» – сердито глянул на Черри врач, после чего повернулся ко мне, впрочем, не приближаясь, как делал весь этот день – «Раг, давайте пойдем в госпиталь? Хорошо? Сделайте мне такое одолжение. Я вам целую шоколадку пропишу».

– «С орехами?» – с подозрением осведомилась я, подозревая, что меня хотят уж слишком задешево купить.

– «С орехами».

– «И вот прям там ее мне и дадут?».

– «Прямо там. У меня есть одна, в сейфе».

– «Нуууу… ладно. Пойдем».

– «И что, это вот все?!» – охренело уставилась на меня Черри, словно я отрастила себе заново крылья, или один–единственный рог – «Так какого конского редиса ты там устроила этот концерт?!».

– «Эй, я испугалась!».

– «Знаешь, «просто испугавшиеся» кобылки не разносят вдребезги пол–этажа! Просто испугавшиеся кобылки не выдергивают из земли фонарный столб, и уж точно не завязывают его узлом на дверях госпиталя!».

– «Что за бред? Признавайся, что ты такое пила? Я тоже этого хочу, и побольше!».

– «А ты признавайся в том, что просто хотела напиться!».

– «А ты мне обещала попеть! И вообще, это ты предложила. Все слышали».

– «Ах ты...» – звонкая затрещина вышедшей из себя пеагски заставила мою голову мотнуться как маятник. За нею последовало и тело, в результате чего я вся, целиком, упала на сиденье дивана, а оттуда скатилась под стол, где и осталась лежать, глупо хихикая под протестующие стоны Кросса – «А ну, вылезай сейчас же, пятнистая алкоголичка!».

– «Kote!

Kandosii sa ka'rta, Vode an!

Equestrica a'den mhi, Vode an!» – откашлявшись, взяла я первые ноты. Весь мир вокруг начал покачиваться в своем приятном ритме, и я ощутила, как качаюсь вместе с ним, пока чьи–то копыта пытались вытащить меня из–под стола.

– «Скраппи, немедленно вставай!» – сердито шипела мне Черри, выцарапывая меня из моего уютного, теплого, темного убежища.

– «Уже вряд ли» – подняв и отпустив мою вяло трепыхавшуюся конечность, покачал головою Харт Кросс – «Но какая резистентность! Скорость разложения и замещения метаболитами опасных для организма веществ просто поразительные!».

– «Bal kote, darasuum kote,

Jorso'ran kando a tome.

Sa kyr'am nau tracyn kad, Vode an!».

– «Скраппи, вставай немедленно, или я буду пинать твой круп до самой больницы!» – прошипела белая пегаска, дергая меня то за одну, то за другую ногу – «Скраппи, ну пожалуйста!».

– «Motir ca'tra nau tracinya.

Gra'tua cuun hett su dralshy'a.

Aruetyc talyc runi'la solus cet o'r».

Мир вокруг кружился и вертелся, заодно и качаясь с боку на бок, как лодка, попавшая в водоворот. Мне было хорошо – так, как не было очень давно. И пусть чьи–то копыта тянули меня по полу за ноги, подозрительно гнувшиеся во все стороны, как резиновые ленты, я продолжала голосить, не собираясь прерывать начавшееся веселье.

– «Kandosii sa ka'rta, Vode an.

Equestrica a'den mhi, Vode an!».

Я глупо хихикала, глядя на озабоченные морды пони, крутившиеся передо мной. Где–то там, в вышине, темнели своды готического потолка, и эта темнота ширилась и росла, пока наконец не охватила все вокруг.

Я так и продолжала глупо хихикать, пока наконец не погрузилась в эту мягкую, теплую, как колыбель, темноту, вобравшую в себя все мое существо.

* * *

Болело все. Болела голова, большая часть которой превратилась в расплавленный сыр, сонно побулькивающий раскаленными газами, вырывавшимися из его глубины через появляющиеся, и исчезающие гейзеры, и медленно сползающий в другую ее часть, где царила полная засуха, по сравнению с которой любая пустыня казалась глубочайшим из всех озер. Болело тело, каждой шерстинкой ощущая перекатывающуюся по нему боль, болели зубы, и копыта, и крылья, и даже волосы в носу – они тоже болели, поэтому мне было проще сказать, где боли не было, ведь не было этого места, которое бы не ощущало тягучую, выматывающую, выпивающую все силы боль. Даже на стон сил абсолютно не было – просто потому, что я опасалась почувствовать боль даже от такого простого движения, как попытка сглотнуть. Но сделать это пришлось, и столь нехитрое действие вызвало к жизни почти слабый, почти неслышимый стон, когда иссохшее горло все–таки дернулось, мучительной пыткой сухих пластов песчаника напоминая о лившихся по нему водопадах воды. Или сидра – я вспомнила сидр, кувшины которого изливались в разноцветные сосуды из алхимического стекла, и застонала еще отчаяннее, но никак не сильнее, ведь на это попросту не было сил. Словно в отместку, горло дернулось еще раз, и еще, заставляя меня передергиваться в жалкой пародии на движение, и пытка эта длилась так долго, что я уже не осознавала момент, когда вся моя жизнь, все существование превратилось в одно бесконечное страдание…

Но все же конец приходит всему, как пришел он и этому ужасу вместе с водопадом чего–то прохладного, кисло–сладкого, обрушившимся в мой зашипевший от сухости рот. Давясь и захлебываясь, я хватала ртом воздух вперемешку с мятным настоем не различая, что из них отравляется в горло а что в пищевод, мечтая наконец раствориться в этом потоке живительной влаги, и у меня даже хватило сил на то, чтобы не глядя протянуть куда–то вперед переднюю ногу, с неожиданной даже для меня силой схватившись за ручку кувшина, за которую я и держалась, пока не опорожнила оказавшуюся рядом со мною посудину, оказавшуюся довольно увесистой, о чем я могла судить по той боли, с которой она ударила меня по зубам, вырвавшись из–под разжавшегося копыта.

Впрочем, оно того стоило, на мой скромный взгляд в этот тяжелый миг.

– «Как вы себя чувствуете, миссис Раг?».

– «Хеммммххххссссс…» – не справившись со своим языком, я смогла издать только странные, шипяще–хрипящие звуки, назвать которые речью смог бы лишь самый фанатичный ксенолингвист. Попытка открыть глаза привела к тому, что я ощутила настолько болезненный и немилосердный удар, с которым что–то блестящее и несомненно острое, похожее на лучи обычного света, ударило по моему глазному дну, буквально вбивая глаза в черепушку, что я полностью отказалась от дальнейших попыток понять, где же я нахожусь, и без сил опустила приподнявшуюся голову, отдавая себя на растерзание невидимых палачей.

– «Я схожу за доктором. До его прихода постарайтесь не вставать, и никуда не уходить» – нет, надо мною явно издевались. В этом состоянии – вставать и ходить? Простая попытка приподнять голову приводила к тому, что я мгновенно извергла из себя то, что по какому–то недоразумению еще задержалось в желудке, не успев впитаться в пересохший организм, и уже не пыталась даже ворочать глазами, ощущая во всем теле тревожную, ноющую боль, лишь усиливавшуюся от того, что я пыталась просто о чем–то подумать. Казалось, она поселилась во мне навсегда, заставляя свыкнуться, смириться со столь жалким существованием, отчего–то будившем во мне тревожные воспоминания о какой–то темноте и нескончаемых криках, поэтому очередной взрыв громких звуков и яростный свет, резанувший по приоткрытым чьим–то копытом глазам, заставил меня закричать, вырывая из состояния болезненной полудремы, в которую я погрузилась на неведомо сколько минут, часов или дней. Время превратилось в величину абсолютно гипотетическую, исчезнув вместе с отключившимися биологическими часами моего организма, а вот осматривавшие меня фигуры, темневшие на фоне безумно яркого прямоугольника света, подозрительно напоминающего окно, напротив, были слишком реальными для того, чтобы я чувствовала себя в безопасности и комфорте.

Увы, похоже, эти слова теперь превращались для меня в какую–то давно забытую шутку из детства.

– «Доктор, разве она должна выглядеть вот так вот?» – встревоженный голос раздался над самым ухом, вбивая охапку длинных и острых спиц прямо в мой страдающий мозг, заставив не глядя выбросить в сторону переднюю ногу, ухватив что–то мягкое и теплое, поперхнувшееся очередным взрывом боли для моего несчастного серого вещества – «Скраппи, ты меня слы–ххххххххх…».

– «Что ж, двигательная активность возвращается, сухожильные рефлексы сохранены, мышечная сила даже выше обычного для послеоперационного периода…» – с едва заметной ехидцей прокомментировал чьи–то полузадушенные хрипы другой голос. По–видимому, его обладатель был либо добрее, либо просто умнее и потому держался на безопасном расстоянии от страдающей, несчастной кобылки, не позволяя схватить себя ни ногой, ни крылом, которыми я на пробу взмахнула в его сторону, мечтая ухватиться за что–то такое же мягкое, все еще извивавшееся в моем захвате.

Ах, да – крылья. Их у меня больше нет.

– «Как я уже говорил, моя дорогая, вы привыкли слишком вольно себя вести» – удовлетворенно произнес некто, судя по голосу, даже не пытаясь отобрать у меня добычу – «А они отвечают ударом на каждый удар. Надеюсь, в следующий раз вы прислушаетесь к советам компетентных пони до того, как подвергнетесь заслуженному наказанию».

– «Тииииихааааа…» – едва слышно выдохнула я, прижимая к щеке попавшее в мои копыта мягкое нечто. В ответ оно задергалось еще интенсивнее, но хотя бы уже не хрипело, не шипело и кажется, даже перестало дышать, когда я напрягла свою правую ногу, перекрывая кислород источнику терзавших меня звуков – «Не шуми, шволочь…».

В ответ до моих ушей донесся слабый звук, похожий на едва слышный писк воздуха, проходящий в слишком узкую для него щель не больше игольного ушка, но накатывавшая слабость и боль наконец победили, мутным потоком накрывая меня с головой, унося развалившееся на части тело куда–то далеко–далеко, за горизонт, оставляя лишь бесконечное «сейчас», наполненное шорохом черного песка.

* * *

«Бам–бам–бам» – грохотали барабаны в ночи. Далекий гул тамбуринов сочетался с дробным стуком там–тамов.

«Бум–бум–бум» – он звал вперед, через черную сельву, под светом кровавой луны.

Я почувствовала страх.

Рев огласил волнующееся черное море. Где–то там, под пологом черного леса, горели чьи–то глаза, горели первобытной жаждой убийства. Они следили за мной, где бы я ни была, куда бы ни шла или летела. Они всегда будут ждать меня.

Глаза и пасть, полная огромных зубов.

– «Пасть…» – прошептала я, содрогаясь от ужаса. Ощеренный рот, громадные клыки и ниточка голодной слюны, протянувшаяся между ними. Она ждала меня – «Пасть!».

– «Тише» – прогудел кто–то рядом. На мое плечо опустилось большое копыто, заставив испуганно дернуться в сторону, перебирая ногами словно испуганная лошадка, издав полузадушенное ржание–визг – «Тише. Здесь ничего нет».

– «Там… Там…».

– «Больше ничего нет. Пойдем» – стоявший рядом, Медоу ухватил меня за крыло, заставив развернуться на месте, хотя я и упиралась всеми ногами, страшась повернуться спиной к тому, что скрывалось под пологом сельвы – «Мы не принадлежим этому месту, и оно ничем не сможет нам повредить».

– «Ме–медоу?».

– «Идем» – как–то очень спокойно и терпеливо ответил страж, увлекая меня за собой. Его крыло развернулось, словно занавес отделяя меня от неподвижного леса в долине, над которой висела кровавая луна. Шаг, другой – ноги с трудом переступали по пыльной земле, вскоре покрывшейся обычной травой самого обычного луга. Ее становилось все больше и больше, пока она не поднялась выше моего роста, словно сказочный лес, волнуясь на неслышимом и неощутимом ветру. Лунный свет серебрился на концах высоких травинок, прохладой изливаясь на наши тела, когда мы шли по этому странному лабиринту, по протоптанным кем–то тропинкам, приходя то к какому–то дереву, то к примятой кем–то полянке среди высоких стеблей, то перепрыгивали через многочисленные ручейки, привлекавшие к себе сотни крошечных светлячков.

– «Медоу…».

– «Да, в этом и заключена работа стража. Служба стража. Стоять между пони и чудовищами, порожденными страхом» – ответил на мой невысказанный вопрос жеребец, когда мы наконец добрались до маленькой запруды, образованной слиянием нескольких ручейков, с деловитым журчанием обегавших большой, гладкий камень в центре крошечного озерка, образовавшегося у корней высокой плакучей ивы, чьи ветви, шелестя, впустили нас в этот природный шатер. Даже устроившись на берегу, прямо напротив камня, на который я забралась целиком, он возвышался надо мною на целую голову – «Раг, у нас ведь ребята думают, что ты не подвластна кошмарам».

– «Я? Значит, Графит не говорил…».

– «Он о вашей семейной жизни распространяться не любит. И вот к чему это привело» – запрокинув голову, он вдохнул затрепетавшими ноздрями ветерок, пронесшийся над нашими головами – «Вначале лечебница, затем настоящие кошмары. А ведь такого быть не должно, Раг. Стражи лишены такой пакости, как плохие сновидения – хотя бы наш сон спокоен и тих. Зато мы сталкиваемся с ними нос к носу, когда защищаем от них остальных».

– «Графит ведь тоже говорил о каком–то кошмаре, в котором был единорог с заклеенным ртом» – несогласно пробубнила я. Ужас, сковавший мое тело, понемногу отступал, и на его место приходило другое чувство, похожее на просыпающуюся злость – «Так что не все. Тем более, что я не страж, поэтому кошмары у меня регулярно. Уже много лет лечусь от них».

– «Знаю. Но нам было запрещено вмешиваться и помогать, как прочим пони» – ошарашил меня таким вот заявлением Медоу. Надо же, а я все гадала, чем же на самом деле заняты эти красавцы – «Графит пытался, но после того как его едва в них не затянуло, госпожа запретила даже глядеть в твои сны. Но теперь… Теперь тебе придется столкнуться с одним из них, пусть и не в одиночку».

– «Не поняла…».

– «Подробностей я не знаю. Это ваши дела между Госпожой и ее ученицей. Это повыше уровня ликтора стражи, как ты понимаешь» – с иронией откликнулся жеребец. Подняв светящиеся глаза, он обозрел стаи светлячков, танцующих над водой, и поднимавшихся все выше и выше, под самый купол шатра из шелестящих ветвей – «Я лишь должен сопровождать тебя туда, а не вытаскивать из твоего собственного… Кошмар в кошмаре – ты это вообще серьезно, Раг? Мне кажется, что даже для тебя это чуть–чуть чересчур».

– «Ты так об этом говоришь, словно я какая–то достопримечательность. Местная сумасшедшая какого–нибудь городка!» – фыркнула я, постепенно приходя в то растрепанное, взбудораженное состояние, которым, по словам окружающих, я отличалась всю свою сознательную жизнь – «Сон тем и отличается от реальности, что ты не можешь себя в нем контролировать, словно смотришь какой–то спектакль или фильм! Вот только дайте мне возможность управлять своим собственным телом, а не просто таращиться из его глаз, да какой–нибудь меч потяжелее – и вы узнаете, что такое настоящий кошмар!».

– «И ты еще спрашиваешь, почему на тебя делают ставки?» – иронично и совсем невежливо фыркнул грузный жеребец – «В каком–то роде ты и в самом деле местная достопримечательность. Зверушка–талисман. И как в моменты испытаний мы хватаемся за дорогие и привычные символы, так и сейчас пришло время тебе самой прийти на помощь другим».

– «Что? Графит в беде? Где он?!».

– «Уймись. При чем тут этот охламон? Он будет тут, но времени ждать его у нас нет» – осадил меня Медоу, опуская копыто на мою спину, отчего я прогнулась брюхом едва ли не до земли – «Это то самое место, куда ты постоянно пыталась засунуть свой любопытный бежевый нос. Как видишь, никаких гулящих кобыл, сидра и непотребств, которые ты мечтала тут отыскать. Так что с этого парня теперь причитается».

– «А где…» – на секунду опешила я, оглядываясь по сторонам. Склонившееся над водою дерево укрывало нас своими ветвями, но через просветы между ними я видела, как небольшая, аккуратная луна освещала бескрайние луга, покрывавшие спины пологих холмов, между которыми негромко бормотали что–то успокаивающее небольшие ручьи. Ночной ветерок играл с моей гривой, но лишь теперь я обратила внимание на то, что не ощущала никаких запахов в этом месте – ни свежести ветра, ни тяжелого запаха разнотравья, ни прохлады журчащей воды. Камень, на который я забралась, был слишком шершавым, трава при ближайшем ее рассмотрении казалась лохматившейся пряжей, и даже звезды, видневшиеся между листьями ивы, напоминали настоящие не более, чем серпантин – «Погоди–ка… Так это то место, куда могут попадать настоящие стражи, когда скрываются в этих ваших тенях?».

– «Можно сказать и так. Хотя у каждого оно свое, и каждый видит его по–другому» – вздохнул огромный страж, вместе со мной оглядывая окружающую нас картину. Мне вдруг показалось что все, что я видела нереальным, искусственным, представляется ему вполне настоящим, и просто недоступным моему убогому, увечному взгляду – «Все, что происходит между Госпожой и тобой, остается только между вами, и если с принцессой Селестией ты чувствуешь нечто, объединяющее всех пони, то с Госпожой все совсем по–другому. Это тайна, доступная только вам двоим. Это загадка, которую можно разгадывать сколь угодно долго, хоть целую жизнь, не боясь, что тебя обгонят другие. Вот почему сила Госпожи растет так медленно… Но ты же знаешь ее – она никогда не пожертвует красотой в обмен на массовость. Падение многому ее научило – но есть то, что не изменится никогда».

– «Да, вижу. И в самом деле красиво» – оглядываясь, согласилась я. Да, когда–то я начала бы критиковать все, что попалось бы мне на глаза. Когда–то чуть позже – сделала бы многозначительную мину «видали мы Диснейленд и побогаче». Но теперь я лишь с любопытством озиралась по сторонам, впервые попав в настоящую, всамделишную страну снов, сотканную магией вернувшейся принцессы для своих верных слуг, и что–то внутри меня мудро усмехалось, подсказывая, что такие вот фокусы вряд ли были доступны когда–то «настоящим» фестралам. Забавно, и как бы они восприняли вот такое вот подражание внешнему виду их исчезнувшего народа? Как память о прошлом – или как оскорбление чувств мертвых?

– «Ничто не дается задаром. Мои силы уже на исходе, Раг, и я не могу удерживать нас тут дольше. Приготовься – тебя призывает Владычица Снов. Исполни свой долг там, где не сможем этого сделать я, Графит или Фролик».

– «Фролик… Медоу, прости, что я не смогла. Не успела».

– «Помнишь Скрича? Случившееся с Фроликом так же сильно ударило по Госпоже» – кивнув, я сглотнула, вспомнив о могилке старого воина, до самого конца служившего своей госпоже, даже превратившись в страдающее чудовище – «Но благодаря тебе и твоей подчиненной, он хотя бы жив. Даже пытался зайти сюда – по старой памяти, наверное. Поэтому не вини себя раньше времени – я буду его искать, а еще позабочусь о твоем охламоне».

– «Спасибо, Медоу».

– «Будь сссильной, сссессстра» – закрыв на секунду глаза, я ощутила как поднявшийся ветер сорвал с места окружающее нас пространство, рассыпавшееся миллионами черных песчинок, пробежевшихся по моей шкурке, и унес прочь голос стража – «Исссполни сссвой долг!».

– «Я исполню!» – прошептала я, не открывая глаз и ощущая, как становится прохладнее воздух, как его стерильность уступает место кислому запаху кремня, а серебряное сияние в небесах сменяется на неживой, молочно–белый свет неподвижной, мертвой луны. Копыта по венчики погрузились в уже знакомый мне черный песок, зашуршавший от моего прикосновения, словно приветствуя и предостерегая – «Я исполню! Только позаботься о нем!».

* * *

– «В том нет необходимости».

– «Луна!» – распахнув глаза раньше, чем намеревалась, вскрикнула я, прыжком разворачиваясь на месте. Краем глаза я заметила что–то странное, прикрывающее мои бока, но в тот миг не сразу придала этому значение – «Это… Это не то, что ты думаешь! Правда!».

«Богини! Нахрена я вообще это произнесла?!».

– «О, неужели?» – голос принцессы, стоявшей прямо у меня за спиной, на гребне бархана, дрогнул от сдерживаемой иронии – «И в самом деле? И что же я должна обо всем этом думать?».

Взмахнув, темно–синее крыло, почти терявшееся в окружающей нас вечной ночи, величественно обвело половину горизонта, словно призывая меня обратить внимание на происходящее. Антрацитово–черный песок, состоящий из тонких чешуек графита, безбрежным океаном простирался вокруг нас, куда бы ни падал мой взгляд. Гребни дюн и барханов переходили в покрытые рябью равнины, посреди которых, недвижимо, возвышались могучие камни, постепенно сливавшиеся в гребни источенных ветром скал. Болезненный свет неприятно–желтой луны заливал их густым серебром, будто обточенные водою обломки исчезнувших цивилизаций, догнивающих в антрацитово–черной воде. Не выдержав какой–то странной вспышки стыда, объяснить которую не смогла бы ни тогда, ни сейчас, я плюхнулась на круп и опустив голову, уставилась на передние ноги, нервно переступавшие по уже знакомому мне черному песку. Я ощущала себя школьницей, в чьей комнате убирающаяся мать обнаружила целую стопку совсем не кобыльих журналов, в которых эти самые кобылы были представлены во всей своей кобыльей красе. Ну, и жеребчики – видела я, знаете ли, такую вот литературу, обнаружив в сумках своего благоверного несколько экземпляров «Сахарных Хвостиков», причем зачитанных почти до дыр.

– «Что ж, мы поговорим об этом позже» – мне стоило больших трудов взять себя в копыта, и спрятать эти копыта за спину, когда задрожавшие ноги начали рыться в песке, словно пытаясь спрятать в него несуществующие «плохие вещи». И только изменившийся вид крыла, которым я попыталась целомудренно прикрыться, вывел меня из этого странного состояния, в которое я погружалась все глубже и глубже, почти дойдя до той точки, когда хочется броситься на пол и забиться куда–нибудь под диван, даже не смотря на странные искорки, блестевшие в глазах Луны, которые можно было бы принять за сдерживаемый смех – «Сейчас же нам потребно иное. Прислушайся».

– «Ветер шумит» – я послушно навострила свои лопушки, но ничего, кроме заунывного шелеста и шума ветра не услыхала. Шум песка, с легким шуршанием разбивающегося о мои ноги, тоже был едва слышен, поэтому я непонимающе вскинула голову, удивленно глядя на наблюдавшую за мной принцессу – «Вообще ничего».

– «Это… нехорошо» – наконец, неохотно сообщила она. Чуть прикусив нижнюю губу, она смотрела то на меня, то на ближайшие скалы – «Быть может, мы сможем подняться и поглядеть с высоты?».

– «Тогда тебе придется меня везти» – я вытянула перед собой свой оголенный отросток, с отвращением глядя на лысое, похожее на куриное, крыло – «Увы, теперь я не летучая пони».

– «Ах, даже так? Увы, увы…» – не знаю, на что она вообще рассчитывала, поэтому пропустила набор банальностей мимо ушей, в то же время ни словом, ни взглядом, ни мыслью не позволив себе усомниться в том, что ей пришлось куда хуже – «Тогда побежали!».

– «Бегу» – покорно согласилась я. Все происходящее было похоже на какой–то дурной сон, не плохой и не хороший, в котором ты до утра бродишь где–то и делаешь что–то, не осознавая, для чего тебе, собственно, творить какую–то дичь, одновременно с этим осознавая какую–то необходимость в происходящем. Подтверждая свои слова, я прыгнула вперед и помчалась в сторону скал, краем глаза следя за грациозно скакавшей рядышком Луной, изо всех сил стараясь не давить лыбу от пришедшего в голову сравнения с грациозной жирафой – «Снова бегу… Опять бегу… Все еще бегу… А куда мы, собственно, бежим–то?».

– «Откуда мне же знать о том?» – признаюсь, что это заявление ошарашило меня даже покруче чем камень, на который мы наконец выбежали, и который под нашими копытами загремел, словно барабан. Плюхнувшись на задницу, я недоуменно уставилась на возвышающуюся надо мною принцессу, тщетно пытаясь найти на ее морде признаки испытываемого удовольствия от издевательств над бедной пятнистой кобылкой – «Прислушайся снова. Не медли, прошу!».

– «Хо–орошо…» – что ж, когда тебя просят о чем–то, стоит прислушаться, даже если это какой–нибудь сон. Но сколько бы я ни изображала из себя гибрид из настороженного локатора и слухового поста, расслышать что–либо необычное я не сумела. Даже здесь, в этих странных кошмарах, была своя жизнь, с которой я, раз за разом, постепенно знакомилась, пусть и издалека – «Охотятся. Скрываются. Передвигаются. Там вообще группа каких–то джав по песку шелестит…».

– «Значит, ничего необычного?» – как–то странно поглядела на меня мать. Вроде как с подозрением, но в то же время ее глаза загадочно мерцали, будто она и в самом деле хотела меня за что–то похвалить.

– «Да вроде бы все, как обычно…» – развела копытами я, совершенно позабыв свое правило никогда не произносить вслух ничего оптимистичного, за что тотчас же поплатилась, когда за нашими спинами раздались сухие щелчки падающих на скалы камней, потревоженных чьими–то лапами или ногами – «Хотя стоп. Что–то не так».

– «Берегись!» – вдруг воскликнула Луна, заставив меня вздрогнуть, от неожиданности кувыркнувшись на спину. Прищурившись от вспышки света, я не сразу сообразила, что она, буквально за доли секунды, поставила мощный щит, окруживший ее полупрозрачным пузырем цвета старого серебра.

Ее, но не меня.

– «Берегись? Кого бере… Аюшки!» – ойкнула я, когда на мою грудь опустились большие копыта. Или не копыта? Нет, точно, копыта – вот только вместо плоти, состояли они из чего–то, подозрительно напоминавшего засохшую пыль или обычный, а не черный, песок. Их обладатель, похожая на пони фигура, неведомыми силами скрученная и изуродованная до полной неузнаваемости, надрывно застонала, разевая пасть с отколотыми зубами, и этими самыми зубами попыталась откусить мне половину морды за раз.

– «Blyad!» – какой бы я ни была после всего приключившегося, какой бы слабой и ненужной себя ни ощущала после всех этих целительных сеансов сраного мозгопромывательского дерьма, тело еще помнило, каким сильным, собранным, закаленным несколькими годами ратных трудов оно было. Рефлексы сработали, и спустя миг в раззявленную пасть впечатались мои задние ноги, превращая голову нападавшего в вонючую пыль, облачком праха растворившуюся в неподвижном, жарком воздухе черной пустыни.

Что ж, Луна была права, и мы находились здесь не одни.

– «Я вот сейчас не поняла, это что вообще было такое?!» – с нарастающим возмущением зашипела я на странных существ, по одному, по двое и целыми группами появившимся из теней. Страха не было – лишь непонятное мне самой удивление даже не встречей с этими порождениями местной фауны а тем, что они вообще посмели показаться мне на глаза! Не знаю, откуда вдруг взялась такая вот уверенность, но поскольку все это было сном, пусть даже в него и проникла одна любопытная синекрупая вуайеристка, я решила не дергаться и подумать, какой еще урок решил преподать мне царственный аликорн, все еще озабоченно взирающий на меня из своего пузыря.

Хотя делать это было ох как нелегко – уж слишком реальным ощущалось все происходящее.

– «Тебе и в самом деле необходимо знать имена, гербы и кличи тех, кто осмелился противостоять тебе здесь?» – поинтересовалась она, отчего я вполне уверилась в том, что это какой–то урок или экзамен. Похоже, даже утратив интерес к игре в воспитание потомства, она так и не смогла (или не пожелала) оставить свои собственнические замашки, и я вдруг заинтересовалась, как же именно живется моим несчастным малюткам под игом двух тиранических аликорнов.

Даже трех, если вспомнить о разных психологических отклонениях Твайлайт, искренне уверенной в том, что знание принципов дискретной математики в столь юном возрасте еще никого не убило, а даже наоборот – вон, кем она была сама, и кем стала.

– «Конечно. В таком важном деле как это нельзя допустить оплошности или ошибки» – убежденно заявила я, ответив тиранической тиранше словами ее же собственных поучений. Кажется, это ее более или менее удовлетворило – «Раньше такой kherny тут точно не было!».

– «Действительно?» – вновь изогнула бровь в своей неподражаемой манере Луна, заставив меня отвлечься на раздумья, не сболтнула ли я чего лишнего, за что тотчас же и поплатилась, отлетая к дальней стене от размашистого удара чьими–то неестественно согнутыми ногами – «Что ж, вот тебе и ответ. Быть может, стоило у них автографы попросить?».

– «Издевайся–издевайся… толстый круп!» – простонала я, тряпочкой сползая по стенке. Этот удар и последующие, обрушившиеся на меня, вдруг показались мне чем–то нужным, чего я сама, того не осознавая, уже долго желала. Словно каждый из них выбивал что–то у меня из головы, чему я сама не могла дать названия, но ощущавшееся хрустальной паутинкой, опутавшей мозг. И каждый этот удар вырывал из нее большие куски, с нежным, печальным хрустом распадавшиеся сверкающей пылью.

Словно каждый удар освобождал меня от чего–то.

– «Что, прости? Боюсь, я не расслышала» – нет, она положительно издевалась надо мной! Или решила проучить за эту глупую эскападу, что я устроила, ломанувшись без подготовки, без поддержки и прикрытия в ее новую школу. Кстати, узнать бы, как она там – красивое все–таки здание было…

– «Эй, погодите!» – вскрикнула я, отталкивая от себя очередную скрученную фигуру. Когда–то это были пони, я думаю – копыта и обломки лысых хвостов вряд ли могли напоминать кого–то другого. Но даже видя эти страшные, искореженные тела, я чувствовала не ненависть, а сочувствие, сдобренное толикой страха. Не так ли давно я чувствовала себя точно так же, сгорая в том наполненном солнечной плазмой бреду, умирая и воскресая в бесконечном цикле страданий и боли? – «Я не могу! Не могу вот так вот… Они же страдают!».

– «Тогда помоги им» – вначале мне показалось, что надо мной издеваются, но нет – она была абсолютно серьезна, внимательно взирая на меня из своего пузыря. Быть может, было не слишком правильно называть таким простецким словом магический щит, один вид которого заставил бы предков пони биться в судорогах экстаза, но даже несмотря на домотавшуюся до меня толпу каких–то полумертвых, похожих на зомби существ я заметила, что ее окружал именно шар, а не полусфера, какую видела у самых мощных единорогов или даже Твайлайт.

«Сила единорога зависит от многого – в том числе и от его опыта» – вспомнились мне слова белой принцессы.

– «Как? Мне самой снилось, что я так же… Вот так вот…».

– «Единственно возможным путем» – с печалью, но твердо покачала головой Луна.

– «Но почему же нет другого пути?» – я не хотела причинять им вред, честно! Пусть я вся покрывалась мурашками при одном только взгляде на перекошенные, иссохшие рты, полные гнилых, обломанных зубов и мутные бельма, выглядевшие кусками куриных яиц, само тело начинало решительно протестовать против подобного унижения. Так что следующий любитель повыть над ухом и попробовать его после этого откусить, рассыпался кучкой пыли вслед за своей головой, которая разлетелась о скалы от лихой затрещины, которую оно исполнило практически на автомате, не спрашивая мнения глупой, погруженной в моральные терзания кобылки.

– «Так что ты там говорила про нежелание или невозможность?» – одобрительно, как мне показалось, выгнула бровку принцесса при виде эдакого слэм–данка.

– «Ни–че–го!» – зарычала я в такт ударам, которые наносила уже сама. Нападающие оказались не слишком и крепкими, начав разлетаться на пыль и рассыпающиеся по полу куски, когда я принялась колотить по воющим головам с целью обездвижить и допросить, но увы – они разлетались на части, рассыпались нормальным бурым песком, с шорохом уносимым в пустыню. Какой–то ненависти или злости я не испытывала – глупо было злиться на поникены, болванчики, которых создали для моего обучения, да еще и во сне. А вот высказать свое «фе» я не преминула, и начать решила издалека. С ударов по флангам, так сказать. Или по фланкам – «Круп, говорю, у тебя большой стал, как… Как комод. Как два комода. Как у Селестии, вот!».

– «Что?! Безумная! Как ты посмела?!» – вскинулась в своем шаре принцесса, порождая у меня не самые приличествующие моменту ассоциации с возмущающимся хомяком, упакованным в прозрачный пластиковый мячик для бега – «Пожалуй, приличествующее совершенному наказание тебе точно не повредит!».

– «Ага. Есть тут еще один, который спит и видит разные «наказания», аж подушки слюнями закапал!» – фыркнула я. Попытки отрывать у пылезомби конечности закончились ничем – проклятые штуки если не рассыпались от первого же рывка, то разламывались от любого удара, поэтому попытка воплотить в жизнь свои кровожадные мечты забить кого–нибудь оторванной у него же ногой провалилась, даже не вызвав у меня удивления тем, что я вообще могу мечтать о таком.

– «Сейчас не время для этого разговора» – ой, а что это мы так крылышком–то прикрылись? Меня, значит, смущать разговорами можно, а как только заходит дело о Ее Высочестве… – «Скраппи, не стоит ли уже остановиться?».

– «А? Что? Уже все?» – я несколько растерянно оглянулась, как–то упустив из виду, что уже какое–то время пинаю оставшиеся от нападающих холмики, поднимая в воздух быстро рассеивающуюся пыль.

– «Боюсь, что все, кто был послан за нами, закончились» – подтвердила принцесса, с легким звоном сбрасывая с себя щит. Его сферическая форма явно говорила о том, что опыта ей было не занимать, и она благоразумно ограждала себя от любого нападения с любой стороны. В два шага приблизившись, она коснулась копытом моего подбородка и, поднимая голову, заставила поглядеть ей в глаза – «Запомни, дочь моя: иногда, чтобы закончить чьи–то мучения, необходимо больше мужества и сил, чем для самой ярой из схваток. Но иногда только так можно вырвать душу из ужаса бесконечной, непередаваемой боли».

– «Да, я… Я понимаю» – прошептала я, по ее глазам поняв, что мы подумали об одном и том же. О смелой и самоотверженной пегаске, закончившей свои дни в объятьях непередаваемых страданий, от которых ее освободили мои копыта.

– «Что ж, это ценный урок для тебя» – искоса взглянув на то, что осталось от нападавших, Луна поджала губы но, пересилив себя, задала явно беспокоивший ее вопрос – «Но тем временем, я хотела бы знать – он и в самом деле…».

– «Уже потребовал купить пару костюмов горничных, извращенец!».

– «Ох, так он не забыл…» – выдохнула темно–синяя кобылица. Мне показалось, или она на глазах превращалась в практически черную? Однако я все–таки обманулась, и если мое настроение напоминало взъерошенного воробья, то Принцесса Ночи прекрасно контролировала свои эмоции, и следующий вопрос застал меня врасплох – «Так ты обмолвилась, что видела сны. Расскажи мне о них».

– «Да, видела. Один за другим, пока я мучилась, сгорая на палящем солнце» – передернувшись, я уставилась вдаль, на сливающийся с темнотой горизонт – «Мне снились ужасные вещи. Пони, роющиеся как голуби по помойкам огромного города. Пони среди каких–то странных, громадных существ. Одно из них подкармливало испорченным кексом Твайлайт Вельвет, в то время как маленькие Шайнинг и Твайлайт прыгали вокруг нее, словно воробьи, выпрашивая кусочек. Пони, дерущиеся с птицами и крысами за объедки. Пони, гибнущие от собак и других, странных шестилапых существ. Пони замерзающие, голодающие, несчастные. Вроде бы ничего страшного, ничего кровавого или жестокого, но пони – и они были такими бесполезными, такими беспомощными, такими… Такими…».

– «Шшшш. Все хорошо. Это нормально» – большое крыло накрыло мою голову, после чего смахнуло что–то мокрое с щек. На этот раз не было отупения или эмоционального тупика и я чувствовала, как горят глаза, словно кто–то невидимый неподалеку лихорадочно режет целые горы горького лука – «Несколько поздно, поэтому все протекает так тяжело. Да еще и так не вовремя...».

– «Нормально? Хочешь сказать, что каждый пони видит кошмары, сходит с ума и орет по ночам?» – шмыгнув носом, я недоверчиво уставилась на Луну, возвышавшуюся надо мной подобно статуе из черного оникса – «Нет? Тогда что это? Что со мной происходит?!».

– «Ты просто растешь, Скраппи» – мне показалось, что она хотела сказать что–то другое, но решила не выяснять, страшась получить ту самую правду, от которой сама, добровольно залезу на табуреточку, перед этим надежно закрыв дверь в кабинет – «Ты растешь и, как я уже сказала, это естественный, хоть и необычный для прочих процесс. Тебе необходимо сильной быть и терпеливой, на посрамление нашим врагам».

– «Врагам? Каким еще врагам? Кому вообще может быть интересно, взрослею я, или нет?» – от волны неожиданных загадок, обрушившихся на мою несчастную голову, и без того уже трещавшую по всем имеющимся швам, мне захотелось бегать кругами, стуча при этом о стены этой самой головой – «При чем здесь вообще я?!».

– «Каким? Не ведаю, признаюсь. Сие узнать должна ты у другой» – едва не пропела синекрупая угнетательница, вновь переходя на певучий старокантерлотский – «Что до врагов – о, что б они отдали лишь для того, чтоб нас остановить!».

– «Ладно. Поняла. Я глупая пони, поэтому сказать, что это не мое понячье дело, можно было бы и не так сложно» – остановившись, я плюхнулась на задницу, сжав в копытах многострадальную голову – «Ладно, что еще за чудовище мне нужно будет встретить, чтобы выполнить сегодняшний урок?».

– «Чудовище? Хммм, когда–то кое–кто сказал бы это слово, когда б зашла речь именно о ней» – хмыкнула принцесса. Кажется, мой невольный словесный пассаж заставил ее внутренне усмехнуться, углядев в этом что–то забавное для себя – «Но мы не уподобимся теням сих грубых пони и, право же, нам стоит поспешить».

– «Меня пугает этот словесный туман» – насторожившись, я испытующе уставилась на Луну – «Что случилось? И с кем? Кому нужна помощь?!».

– «А что подсказывает сердце?».

– «Ничего. Только… только тревогу. Но и она возникла после твоих слов» – прислушавшись к себе я вскочила, и принялась мерять шагами скалистую площадку – «Нет, ничего особенного в голову не приходит».

– «Хм–м… Отрублены концы, или сокрыты преизрядно?» – задумчиво пробубнила себе что–то под нос тираническая любительница смены социальных ролей. Вот уж никогда не думала, что напишу такое, Твайлайт, но общение с тобой явно не пошло ей на пользу. Будто мало мне было одной начинающей учительницы–маньячки! – «Не смею я вмешаться в эти узы, как и она не трогала мои».

– «Она… Мои… Что–то случилось с Селестией?» – наконец сообразила я. Ну, или подумала, что сообразила – кто поймет этих рогокрылых богоподобных существ? Но если так – то для чего было тащить меня в этот странный сон, терять время на этот непонятный урок, призванный напомнить мне, что… – «Погоди, так ты хочешь сказать, что она в беде? Она страдает, и мы… Я… Нет. Нет–нет–нет. Нет! Da vi tut chto, okhrenely vse chtoly?!».

– «Терпение, дорогая. Терпение» – строго ответствовала принцесса. Изогнув шею, она оглядывала видимую с каменной полки часть горизонта, словно и впрямь пыталась нащупать взглядом отсутствующую сестру, самым элегантным образом проигнорировав мой вопль по–сталлионградски – «Мерзавцам мнилось что успех способствовал их гнусным начинаниям. Но обманув, обманутыми были подлецы. Так где она? Ответствуй, наше чадо».

– «Так, я спокойна. Я абсолютно спокойна» – забормотала я. Ощущения, которые целый месяц казались мне чем–то давно забытым и зыбким, как сон, нахлынули с силой волны, с грохотом бросающейся на гудящие скалы – и точно так же гудела моя голова, пока сердце с грохотом пыталось вырваться из грудной клетки. Не выдержав, я вскочила и схватив за ногу прянувшего аликорна, изо всех сил заорала, уткнувшись носом в его плечо.

– «Ааааааааааааааааааааааа!!!».

– «И в самом деле стало легче?».

– «Да. Спасибо» – через какое–то время буркнула я, отрываясь от мягкой, лоснящейся шерсти, так не похожей на жесткую шкуру их одомашненных предков – «Советую как–нибудь попробовать».

– «О, я пыталась» – этот ответ стер с моей морды ухмылку, рожденную мыслью о большом аликорне, сотрясающим трубным ревом какого–нибудь беднягу, которому не повезло оказаться на пути расстроенной чем–то принцессы – «Где–то там, на луне, остались фигуры всех, кого я помнила. Я разговаривала с ними. Я создавала изваяния Селестии десятки, сотни раз, чтобы крича, разбить их вдребезги, со временем утратив способность страдания свои тем самым утешать».

– «Погоди… Ты умеешь лепить статуи?!».

– «Ваять!» – на этот раз мне удалось добиться нечто большего, чем просто благожелательный, пусть и отстраненный интерес, с которым она обычно рассматривала меня во время редких уроков, будто забавного и немного опасного зверька – «К ваянию и богомазству лепому была я склонна с юности своей. Что ж, если ж мнишь ты это неприличным, то я…».

– «Это же просто охрененно!» – вновь, словно клоп, вцепившись в ногу Луны, взвизгнула я, заставив ее вывернуть шею и, сверху вниз, удивленно воззриться в мои светящиеся от восхищения глаза – «А в Эквестрии статуи твои еще остались? А картины? Они в музеях? Галереях? Частных коллекциях? Нужно срочно выкупить все!!!».

– «Неподобающим занятием юной леди она считает то. И потому забудь».

– «Серьезно? Селестия посчитала это неподобающим для принцессы?! И давно она это сказала?» – искренне удивилась я. Вот бы никогда не подумала…

– «Не так давно, размолвкой перед нашей» – поджала губы Луна, впервые заставив меня подумать о том, что возможно, с ее чувством времени творилось что–то не то. А может быть, с веками оно настолько изменилось, что года сливались для нее в минуты и часы – «Не поднимала больше этот я вопрос, ведь высказалась она вполне определенно, как полагается принцессе правящей. И выю я склоню».

– «Так, ладно. Мы еще обсудим этот вопрос» – единственное, что могло в тот миг оторвать меня от синего аликорна, как выяснилось, способного создавать что–то прекрасное с помощью подручных вещей, которыми я могла только разрушать все вокруг себя, была какая–то невнятная угроза ее сестре, искать которую мы почему–то собирались в моих снах – «Так, ну и где же наша Селестия?».

– «Наша?».

– «Да–да. Твоя и моя. Наша» – с напором произнесла я, стараясь чтобы мой голос меня не выдал. Ощущение, что я снова влезаю во взаимоотношения этих загадочных существ, в которых, по словам Селестии, все было очень непросто, напоминало узкое пространство между двумя несущимися поездами. Зазеваешься – сметут и не заметят, поэтому я старалась лавировать между этими исполинами как можно более аккуратно, хотя в последнее время и та, и другая то и дело напрашивались на то, чтобы их хорошенечко так бортанули – «И вообще, зачем же было тратить время на то, чтобы урок мне дать, который… Который наше время украдет, что нужно было…».

Блин. Ну не умею я так выражаться!

– «Твоему учителю риторики следует выдать розог за столь преступное небрежение возложенным на него долгом» – оставив плавный и внушающий глубокую зависть старокантерлотский, оборвала меня принцесса и, развернувшись, соскочила с края каменного уступа на черный песок – «Безусловно перед тем, как с ними познакомится его нерадивая ученица».

– «Ага. Как только заведу себе такого» – буркнула я, последовав за аликорном, чья темно–синяя шкура практически сливалась с песком – «Учитывая мою отставку, я вообще–то временно безработная; учитывая отсутствие мужа – бессемейная, а учитывая запрет видеться с детьми – вообще круглая сирота! Ну и откуда у бескрылой бродяжки–инвалида возьмется собственный учитель?».

Что ж, если жаловаться, то хотя бы так, чтобы было похоже на шутку. Быть может, мне это даже и удалось, однако судя по тому, как резко остановилась и взглянула на меня Луна, что–то из вышеперечисленного оказалось слишком близким к истине. Ну, или к чему–то похожему на истину, судя по дрогнувшим в гневе ноздрям аликорна.

– «Так значит, ты даже не возвращалась во дворец?».

– «А зачем?» – мне решительно переставало нравиться, куда шел этот разговор. Для чего было бередить едва–едва начавшую закрываться рану, было совершенно непонятно, поэтому я постаралась как можно решительнее прервать наш разговор – «Я знаю, что исчерпала свою полезность, и не хочу давать повод позабавиться пасущейся там толпе. Уходить нужно вовремя, не превращая трагедию в комедию или фарс. Поэтому я находилась там, где была необходима, как выяснилось, и не дала этому уебку Трэйлу совершить очередной маленький переворот. Так что еще немного – и мои дела подойдут к концу».

– «Поведай мне о Трэйле. Только вкратце».

– «Найду – зарежу» – как–то очень буднично даже для самой себя, произнесла я, лишь потом сообразив, что никогда раньше не использовала таких слов в отношении пони – «Остальное расскажет Шилд, который разбирается с этой заварушкой. Она ведь затронула и его Гвардию, поэтому не удивлюсь, что он уже начал перетряхивать всех в Кантерлоте, включая сотню хранителей тела. Хотя за главного у них, вроде бы, Твайлайт Скай, а он чужих в свои дела пускать не любит… Но кто знает этого пронырливого земнопоня!».

– «Что ж, понимаю» – теперь уже остановилась я, не совсем понимая, всерьез это было сказано, или нет – «Оставим это. Важно встать на след. Ищи же, дочь моя!».

«Оу. Кажется, прямо сейчас меня изгонять не будут?».

– «Как, blin? Мы же во сне!».

– «Вот именно, моя дорогая. Вот именно».

– «Слушай, а ты раньше так же приказы отдавала? Тогда непонятно, для чего Селестии вообще понадобились элементы!» – вспылила я. Положительно, возвращающиеся эмоции шли вразнос, превращая меня в какого–то взъерошенного, рычащего зверька, но даже прикажи я сама себе захлопнуть глупый рот, то вряд ли бы смогла это сделать. – «Пока мы тут в загадки играем, она может находиться не пойми где! И вообще, кто знает, сколько времени у нас на это уйдет!».

– «Здесь расстояние значения не имеет» – даже если мои слова ее и задели, она ничем не выдала этого, кроме похолодевшего взгляда – «Как не имеют власти силы, что извне. Самой тебе придется постараться, и краткий путь к искомому найти».

– «Blin, я же не…».

– «Сие твой сон?».

– «Ну, да… Наверное».

– «Я лишь помочь могу, пойми – не сделать всю работу, и не взвалить на плечи груз, что на твоих лежит» – вздохнула Луна. Кажется, она произносила эти слова уже очень и очень давно, много–много раз, отчего они начали казаться бессмысленной присказкой, потерявшей значение даже для нее – «Опасность есть?».

– «Н–нет вроде…».

– «Тогда подумай, как же нам помочь?».

– «Я уже говорила, что ненавижу загадки?» – плюхнувшись на песок и обхватив копытами голову, я от усердия прикусила кончик языка, высунувшийся между губами в попытке сообразить, что именно она имела в виду. Зная характер Луны, я не видела другой возможности, кроме как подчиниться этой тиранической тиранше, решившей вновь вернуться к роли строгой учительницы, безжалостно затиранивающей ленивую ученицу – «Ну почему в мире не может быть все просто, а? Селестия чувствует угрозу от врагов. Луна находит злобных врагов. Селестия и Луна говорят Скраппи, кто враги и где их можно найти. Хаос, кровь и горы трупов. Оставшиеся недобитки целуют принцессам копыта за то, что остались живы, и одним куском. Все возвращаются, и празднуют победу холодненьким сидром, вином или бутылочкой Дикого Пегаса. Ну вот чем была бы не жизнь?».

– «Тебе бы точно понравилось, правда?» – усмехнулась чему–то моя строгая учительница, пока в ее глазах отражался танец мерцающих звезд, хотя на темном небе не было ни единого огонька – «Но все же постарайся. Пусть время здесь не так важно, как в тварном мире, терять его не следует и тут».

«Кстати, форма учительницы, да?».

– «Загадка, Скраппи. Не забывай, зачем мы здесь!» – одернул меня голос аликорна, заставив с сожалением отбросить мысли, вовсю примеряющие на нее короткую юбку, расстегнутую рубашку и темные чулки. Ах, да – и хлыстик, обязательно хлыстик, с петелькой. Интересно, а эти рогокрылые тираны и в самом деле могут в головы залезать? А то вон как щечки–то покраснели…

«Ааааа! Сдохни, мозг! Сдохни!».

– «Ладно, пойдем от противного, как ты говоришь. Во сне ты можешь помочь только если грозит опасность. Мне она не грозит. Значит, ты помочь не можешь. Но…».

– «Но?».

– «Но если мы найдем того, кому она грозит, то тогда сможем и помочь, верно?» – наконец, продравшись сквозь тернии силлогистики, я пришла хоть к какому–то умозаключению, в которое и вцепилась, словно в спасательный круг. Или беспомощную жертву, если судить по морде Луны, явно не одобрявшей подобного надругательства над теорией построения умозаключений, проистекающих из нескольких категорических суждений – «А кому у нас тут нужно помочь? Селестии! Вуаля!».

– «Ох, слава мне!» – в изящном и трагическом жесте одновременно Луна поднесла копыто ко лбу, превращая мое торжество в трагикомедию – «Мы добрались до сути! Однако ж, дорогая, будь готова к тому, что ритор будет лишь одним из многих учителей, что встретят тебя после этого небольшого урока. Учение риторики и логики, стихосложения…».

– «Прием! Прием! Эквестрия вызывает Луну! Прием!» – нервно прервала я токование синего аликорна, явно получавшего удовольствие от планов по дальнейшему угнетению моей свободолюбивой тушки – «Я птица гордая, в неволе не размножаюсь! А нам, между прочим, еще принцессу нужно найти!».

– «А ты еще ее не нашла?».

Мы молча уставились друг на друга.

– «Слушай, мы вот сейчас обе понимаем, что все это очень напоминает горячечный бред?» – наконец, осторожненько поинтересовалась я. Стоящая рядом принцесса изменилась, и скинув свою привычную ледяную отстраненность, вдруг стала напоминать самое меня в те дни, когда еще не случились все эти странные события, которые и привели меня сюда, в это странное место. С одной стороны, было отрадно узнать, что все это было лишь сном или кошмаром, а с другой – что это уж чересчур постоянный, слишком уж детальный кошмар, подозрительно напоминающий реально существующее место.

«А что, если адаптация к магии привела к тому, что у каждого пони есть вот такое вот собственное, «карманное измерение»? Кусочек окружающей его реальности (или не–реальности?), которое создается под влиянием его эмоционального или магического фона? «Магия есть жизнь, и жизнь есть магия» – так, кажется, говорили мне единороги? И если развивать эту мысль, то получается, что…».

– «Хммммм» – глубокомысленно выдохнул у меня над ухом голос Луны, заставив вздрогнуть и запрокинуть голову, вглядываясь в мерцающие серебряными всполохами глаза – «Я думаю, пришла пора начать знакомиться и с этим. Но позже, Скраппи. Чуточку попозже. Теперь же остановимся на том, что в снах своих мы можем быть свободны от правил и условностей толпы. Ты можешь быть такой, какой захочешь, и потому кажусь я странной остальным – то отстраненной, то задумчивой, то мрачной; игривой, непосредственной – пускай! Я – отражение сокрытых ваших мыслей и чувств, что прячем мы в себе. Владыка снов – и этих снов рабыня. Всегда быть должен тот, кто уберечь желает прочих пони от кошмаров, и потому взываю я к тебе: найдем же милую Селестию, и вызволим из плена, что соткан был из снов ее врагом!».

– «Оу. Понятно» – я потрясла головой, буквально сбитая с ног этим потоком старокантерлотского, подхватившего меня, словно лесная река. Поняв, о чем выпевала Луна, хотя и с пятого на десятое, я почувствовала, как мой мозг начал закипать в попытках быстро обработать столько фраз, пытаясь сложить их в предложения, когда их смысловые части разбросаны по разным местам, сплетаясь в ажурные словесные кружева – «Так значит, вот почему тебя так колбасит – просто во мне погиб непризнанный поэт!».

– «Какая же ты все–таки глупенькая, Скраппи» – вздохнула Луна, вновь оглядывая горизонт, словно тут вообще могло что–то измениться, хотя по своему опыту этих вот недокошмаров я знала, что черная пустыня никогда не менялась – менялось только место, где я оказывалась, выбираясь из графитового песка, уцепившись за спину громадного червя – «Подумай же, как нам найти Селестию. Прислушаться? Кричать?».

– «Не думаю, что кричать было бы хорошей идеей» – и в самом деле, если уж я попала на экскурсию в царство снов, да еще и под предводительством владычицы этих самых снов (если не врет, конечно же), то было бы глупо не позволить себе побыть немножко глупенькой маленькой пони, и не поучаствовать в этом аттракционе – «Ладно, попробуем…».

Я потянула носом воздух. Я внимательно прислушалась. Я оглядела горизонт, прищурив глаз, подобно бравому капитану.

Ничего. Только ветер шуршал непрерывно двигавшимся песком.

«А ведь многие думают, что песок и дюны в пустыне неподвижны. Хотя на самом деле они постоянно двигаются, медленно перекатываясь, подобно океанским валам. Вот только слишком медленно для того, чтобы прохожий путник смог бы это осознать».

– «Нет. Ничего».

– «Да, Скраппи. Ничего. Потому что ты не веришь в это» – покачала головой Принцесса Ночи. Пока я изображала высматривающего добычу флибустьера, она потеряла ненадолго появившуюся раскованность, и вновь превратилась в загадочную владычицу ночи и снов, глядевшую на меня неразличимыми в полумраке глазами – «Твой разум счел все это игрой в попытке защититься от удара, что нанесло бы ему принятие действительности. Нашел он аналогию в игре, и тем мешает тебе сделать то, что нужно».

– «Но как же мне тогда…».

– «Только ты можешь знать на это ответ».

– «Ну да, а почему не другие?» – пробурчала я, начиная ходить туда и сюда по песку. Его шуршание никак не давало мне сосредоточиться, а в голову, как назло, лезли всякие посторонние мысли о всем, что происходило за этот месяц, словно призывая переосмыслить то, что я узнала, что делала и к чему это все привело – «Послушай, можно я сосредоточусь? Не двигайся, пожалуйста!».

– «Застыла в недвиженьи».

– «И не разговаривай!».

– «Уже давно молчу».

– «Тогда ты слишком громко думаешь!» – не выдержав, я вскочила, будто подброшенная пружиной, ощущая непонятную злость от очередной, пусть и едва слышной, фразочки, почти скрывшейся за тоскливым шепотом ветра – «Я и так прекрасно знаю, что вы меня считаете уродкой, и бесполезным, в целом, существом!».

Тяжело дыша, я оглянулась на Луну. Та по–прежнему недвижимо стояла у основания бархана, едва ли не сливаясь с темным песком. Ее глаза были широко распахнуты, но смотрела она отнюдь не на меня, а куда–то дальше, словно пытаясь высмотреть что–то у меня за спиной.

Ничего. Ничего кроме…

«Отбрось надежду, всяк сюда входящий!».

– «Кажется, я что–то слышу» – наконец, извиняющимся тоном буркнула я, когда очередной порыв ветра донес до меня какие–то неразличимые слова, похожие на писк пролетающего комара – «За мной!».

– «Веди. Я следую».

«Оставь эти бесполезные попытки!».

– «Что значит «оставить»… Ах, да. Понятно» – выдохнула я, когда мы ринулись вперед и, вздымая копытами песок, понеслись по узкому распадку между двумя большими дюнами, погрузившись в море царивших там теней – «Какой–то голос, как мне кажется».

– «Так поспешим же!» – если она и удивилась тому, что пони рядом с нею слышит какие–то голоса, то виду не подала.

Но наверняка уже сделала пометочку позвать санитаров в своем дневнике.

«Ты мне жизнь сломала, понимаешь? Всю жизнь! У меня не было ни детства, ни юности, ни нормальной жизни вообще! Я всегда была для тебя каким–то извращенным экспериментом!».

– «Кажется, там кто–то скандалит» – увы, как бы мы ни спешили, голос не становился громче, продолжая едва слышно вопить мне на ухо, словно включилась какая–то старая радиоточка в давно опустевшей квартире, наполняя гулкие комнаты едва слышными отзвуками давным–давно произнесенных слов. Но чем дальше, тем больше этот голос становился похожим на голос одной знакомой мне пятнистой земнопони…

«Ты предаешь всех, и никого не любишь! Используешь, выжимаешь, вылакаешь и предаешь, отбросив, словно объедки! И этого тебе не забудут! И когда толпа придет каменовать тебя – я буду той, что будет подавать им камни! А когда твою душу будут жрать – я буду самой счастливой пони в мире! Не будет тебе прощения! Не будет!».

Или мой собственный, искаженный злобой и ненавистью голосок.

«Ты уничтожила мою жизнь, превратив ее в Тартар! Поэтому там ты и окажешься!».

– «Нет, ты это слышала?» – возмущенно заверещала я, на миг забыв даже о том, где мы вообще находились, и что нам вообще–то полагалось куда–то бежать – «Это вообще кто такой наглый, чтобы моим голосом говорить?!».

– «Соберись, Скраппи. Мы должны попасть туда, где это все происходит!».

– «Мы бежим, но все равно не приближаемся!».

– «Не забывай – время и расстояние здесь величины весьма и весьма условные» – поглядев на меня, Луна, кажется, поняла, что лично я не понимаю и половины из того, что она говорила, и почти ничего из того, что она и прочие воспринимают как данность – «Ох, Скраппи… Попробуй просто пожелать».

– «Пожелать? То есть, вот так вот просто захотеть чего–нибудь в надежде, что оно сбудется?».

– «Ты полагаешь это невозможным для себя?» – задумчиво спросила меня Луна, а в ее глазах, всей ее позе мне почудилось что–то, похожее на тревогу, если не страх – «Что же мы тогда упустили...».

– «Не знаю, что вы там упустили, но мне уже надоело бегать туда и сюда, словно собачке на поводке!».

«Нет! Я никогда этого не произнесу! Никогда не назову тебя так! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!».

– «Да какого, вообще, поньского хрена–то?!» – в свою очередь, взъярилась я, прыжком оказываясь на вершине пологого бархана, откуда открывался вид на море черных дюн. Будто я могла высмотреть оттуда эти звуки, доносившиеся до моих ушей откуда–то издалека – «Никто не смеет орать на нее вместо меня! А ну, покажитесь, ссуки! Явите свои поганые рожи, yob vashu mat!».

Наверное, не стоило самой так орать. А может быть, стоило, ведь как только мое копыто с ненавистью ударило по гребню бархана, вздымая в воздух облако из песка, как я почувствовала, как это самое копыто вдруг ощутило не воздух, а нечто плотное, хоть и невидимое, обволакивающее его, подобно густой болотной грязи. Однако самым неожиданным было то, что это «что–то вдруг» потянуло за него, начав все быстрее и быстрее засасывать меня… куда–то.

– «Луна!» – только и успела рявкнуть я, ухватившись другой ногой за мгновенно возникшего возле меня аликорна, как нас резко рвануло вперед, будто выстрелив из катапульты, швырнув над бесконечным черным песком. Пространство вокруг размазалось всего на мгновенье, а ветер не успел взвыть, как мы кубарем покатились по удивительно ровной площадке, состоящей из песка и выступающего из–под него каменного плато, источенного черными приливами и отливами.

«ТЫ! МНЕ! НЕ! МАТЬ!».

– «Я убью вас» – простонала я, собирая в кучку конечности. Казалось, мои передние ноги стали на полкопыта длиннее из–за этого дикого рывка или прыжка. Не веришь, подруга? Попробуй как–нибудь ухватиться одной ногой за пробегающий мимо поезд, а другой – тащить за собой упирающегося аликорна. Уверена, больше не будешь оставлять таких скептических рецензий после каждой главы, мисс Толстый Круп! – «Я убью вас всех, медленно и мучительно. Я столовой ложкой вырежу ваши сердца, как только вообще до вас доберусь!».

– «Скраппи, Мы считаем этот способ передвижения неподобающим» – пожаловались откуда–то снизу. Скосив глаза, я обозрела лежащую подо мною принцессу, чей загривок и шею оккупировали мои разожравшееся пузо и круп – «И не легче ли будет взять нож или кинжал, раз уж ты задумала подобное… мероприятие?».

– «Ложкой будет больнее, потому что она тупая!» – безапелляционно заявила я, после чего, немного подумав, не жалея сил, долбанула ей по лбу своим лысым крылышком, выбивая из благородного черепа довольно увлекательный звук.

– «Это что же сейчас такое было?!» – когда–то я писала про отточенные движения Принцессы Дня. Что ж, пора написать и про Принцессу Ночи. Никакого сравнения с прочими существами, которые я видела или о которых лишь знала – рванувшееся из–под меня тело стремительностью движений напомнило атакующую змею, сходство с которой усиливалось из–за длинной шеи и головы, стремительно пронесшихся вокруг меня, пока я медленно–медленно падала на песок, чтобы плюхнувшись на него, уставиться в глаза нависшей надо мной кобылице, во взгляде которой я увидела обещание самых неприятных последствий такой вот выходки, и явно покруче тривиальной розги.

– «Нечего слушать всякие гадости!» – возможно, это была такая изощренная попытка суицида, а может, просто вспышка света, отразившегося с Венеры и вызвавшая взрыв болотного газа, отбившего мне все мозги – но представь себе, я снова подняла свою лишенную перьев пархалку, и снова постучала ею по лбу вплотную придвинувшейся принцессы – «Никогда не слушай всякие гадости, которые моим голосом кто–то там тебе говорит!».

– «Но я и не слушала…» – с недоумением откликнулась Луна. Похоже, что удивление подобным поворотом дел пересилило даже желание вбить эту неблагодарную пятнистую сволочь по самые ноздри в песок.

– «Вот и не слушай» – твердо одобрила я такой подход, старательно не отводя взгляда от нависавших надо мной бирюзовых, светящихся глаз – «И вообще, как это все получилось, ась?».

– «Гнев. Ярость. Возмущение. Боль. Страх. Все вместе, как ни назови эту похлебку и то, что плавает в воде» – вздохнула Луна, и с какой–то грустью потрепала меня крылом по голове, заставив на секунду расплыться в глупой ухмылке, ощутив, как не хватало мне вот этих вот простых прикосновений – «У всех по–разному, но с общим результатом. Мы позже разберем этот вопрос. Теперь же нам потребно выдвигаться, подвергнув должной каре наглецов».

– «Кажется, теперь я вижу… Вон там!» – и впрямь, стоило мне обвести глазами достаточно плоскую для пустыни равнину, где море дюн превращалось долину, покрытую рябью низких, в мой рост или чуть выше, барханов, как я заметила мерцающий свет, скрытый от нас невысокой скальной грядой. Он казался таким близким, что я искренне удивилась, когда поняла, что Луна не может сосредоточить на нем взгляд глаз, обшаривающих горизонт в направлении вытянутого мною крыла – «Ох. Кажется, это и в самом деле что–то плохое. Что–то…».

– «Что–то, что было использовано супротив Нас в Обители?».

– «Кажется, да» – я вскочила на ноги и, несколько раз подпрыгнув, словно по старой привычке проверяя надежность доспеха, рванула копытом черный песок – «Поскакали?».

– «Вперед!».

Что ж, мы и в самом деле бросились в ту сторону, где я видела столб света, постепенно приближавшийся к нам. На бегу я заметила, что не восемь, а лишь четыре копыта оставляют за собой цепочку следов – двигаясь чуть позади, Луна парила над черным песком, в котором мои ноги начали вязнуть по щиколотку, держась чуть позади, словно и в самом деле не видя то белое зарево, свет которого иногда резал глаза. Да, возможно, это был сон. Определенно, это должен был быть сон. Но чем глубже мы в него погружались, тем светлее становилось вокруг. Не настолько, чтобы я заподозрила, что меня снова пытаются разбудить для того, чтобы поиздеваться над уставшей от всего происходящего кобылкой – нет, просто окружающая нас темнота начала разделяться, словно испортившееся бухло из грифоньего вермута и томатного сока, в которое кто–то, по ошибке, бухнул молочный коктейль. Тени, собираясь во впадинах дюн и у основания скал, становились темнее, а на освобожденное место приходил холодный, болезненный свет луны, серебрившийся на миллиардах графитовых чешуек, с шуршанием несущихся по ветру и щекотавших мои копыта, все быстрее погружавшиеся в черный песок, под шум истончавшихся звуков.

– «Это сон. Всего лишь сон» – проговорила я просто для того, чтобы услышать свой голос. Даже ветер затих, и среди всеобщего безмолвия он прозвучал до странности глухо, заставив меня оглянуться, словно я очутилась здесь впервые. Конечно, если говорить начистоту, я и в самом деле не помнила такого ущелья, похожего на старую, не зашитую вовремя рану, со временем превратившуюся в неглубокий шрам с широко разошедшимися краями. Пологие каменные стены его постепенно переходили в песчаное дно, усеянное искривленными скалами, похожими на уродливые остатки сгнивших зубов, или охваченные какой–то болезнью кораллы, гребни которых частично скрывали от нас какое–то мельтешение в центре этого странного образования. Будто песчаная буря, устав от блуждания между землей и небом, вдруг решила покинуть надоевший ей воздух, и присела у черных камней, бурля и кипя на одном–единственном месте – и именно оттуда исходил тот путеводный свет, о котором я говорила Луне.

– «Ладно, мы дошли. Что теперь?» – напряженно спросила я, глядя на пылевые протуберанцы, выстреливающие из поверхности бушующего песка. Чем–то похожий на тот черный графит, что усыпал поверхность этого странного места, он в то же время казался мне чем–то иным, чем–то неправильным, чем–то вредоносным, по ошибке или чьим–то злым умыслом занесенным в мой давний кошмар. При виде несущихся в воздухе серо–зелено–коричневых песчинок я вдруг ощетинилась и заворчала, подобно собаке, учуявшей след прошедшего врага, ощущая какую–то странную, глубокую неправильность того, что тут происходило, и продолжала вглядываться в тугие серые кольца. Я видела их когда–то… Полет через горы! Остановка на скальном карнизе! Тот смерч и таинственные фигуры из пыли! Так вот, значит, откуда росли ноги всего, что со мною произошло!

– «Я помню это…» – прошептала я, глядя на крошечные фигурки, бродившие у основания пылевого облака. Тугие нити гнилого песка, как я решила его называть, охватывали что–то, таящееся в его центре и явно пытавшееся вырваться – оно представлялось мне крошечной, но ослепительно яркой, до рези, звездой или крохотным солнцем, тщетно пытавшимся преодолеть стянувшие его цепи. Четвероногие фигуры бесцельно слонялись туда и сюда, иногда забредая в песчаные петли, тотчас же развеивавшие их в прах, но вместо одних разрушающихся големов из темноты появлялись другие, поэтому общее число этой дряни оставалось неизменным – «Я видела их когда–то. И теперь вот тоже… Но кто их сделал, и для чего?».

Озабоченная долгим молчанием Луны я обернулась, встретившись с остановившимся взглядом синего аликорна. Не отрываясь, она смотрела куда–то мимо меня, заставив заполошно развернуться направо в попытке встретить опасность, притаившуюся у нас за спиной… и точно так же замереть, глупо вытаращившись, словно застигнутая ярким светом олениха, на приближавшуюся к нам огромную фигуру, поднимающуюся выше скал. Громадная и одновременно изящная, она неторопливо двигалась между скальными пиками, потряхивая развевающейся гривой, пряди которой, казалось, могли закрыть собой половину черного неба. Фиолетовая оболочка ее, будто сотканная из неживого неонового света, едва заметно колыхалась, скрывая под собою свет тысячи звезд, глядевших на нас яркими, злыми огоньками холодного синего цвета – мне показалось, что время от времени они собирались в разрозненные группы и будто неживые глаза, осматривали проплывавшие мимо скалы и песок.

– «Что это вообще за хрень?!» – пораженно выдохнула я, глядя на приближающиеся ноги. Каждая из них была размером с мэйнхеттенский небоскреб, и каждая ступала абсолютно беззвучно, тем самым лишь добавляя паники в мою голову, и без того взбудораженную всем происходящим.

– «Тан…та…бус…» – прошептала по слогам Луна. Я вдруг поняла, кого именно напоминало мне это создание своей величественной грацией и фигурой, начавшей принимать все более знакомые очертания по мере того, как отступала обволакивающая ее темнота. Не этот ли сон преследовал мужа, несмотря на заверения Луны и Медоу в том, что стражам, якобы, не страшны никакие кошмары?

Да, и у этого создания и в самом деле не было рта. Слипшиеся губы его тщетно пытались расклеиться, но лишь натягивали темную шкуру, ощетинившуюся частоколом вертикальных щелей, из которых вырвался странный, пугающий звук. Вой, нытье, мяуканье и курлыканье свились в одну безобразную, терзающую уши и напугавшую меня до усрачки ноту. Но что хуже всего – она стала предупреждением для той злой воли, что ощущалась в неподвижном воздухе едва тонкой, заметной, тошнотворной вонью гнилого мяса. Как знать, не его ли ждал тот или та, а может быть те, кто затеял всю эту мерзость, но уже через пару–другую секунд нам представилась возможность убедиться в том, что все это было не случайно, что все было заранее запланировано, когда рыхлая поверхность вокруг клубка гнилого песка вдруг поднялась, и огромным облаком понеслось нам навстречу.

– «Твою ж…» – потрясенно выдохнула я, непроизвольно отступая на шаг. Поднявшаяся почти до небес, волна неслась нам навстречу, в стробоскопических вспышках света, прорывавшихся из поредевшего кокона, блестя миллионами крошечных крыльев и жвал. Серые насекомоподобные создания размером не больше детского копытца закрыли пеленой происходящее там, вдалеке – но почему–то мне показалось, что я услышала доносившийся из–за этой тучи призыв, похожий на отчаянную мольбу, призывавшую нас…

«Уходить?» – я не слышала, но чувствовала что–то, чего не могла описать сама. Не голос, но мысль или эмоцию, отчаянно побуждающую меня убегать и прятаться от того, что здесь происходило. Мгновения, растянувшиеся в минуты между ударами сердца, очень быстро наполнили меня непроходящим, терзающим душу ощущением того, что перед нами творилась какая–то мерзость, которой несчастная жертва ни противиться, ни остановить не могла. И это терзало ее еще больше – так отданная на поругание мать в последнем усилии тщиться прогнать прочь дитя, последними каплями воли пытаясь оградить ее память от той грязи, что ей доведется увидеть. Страх, ужас, безысходность, брезгливость, отрицание, бессильный гнев и принятие неизбежного – эти эмоции оглушили меня, заставив на миг замереть, глядя на приближающуюся черноту миллионов насекомоподобных существ, от совокупного биения крыльев которых начал подрагивать черный песок у меня под ногой. Что можно было противопоставить этому валу? Что можно было сделать кроме того, что бежать – бежать, словно дикому зверю, спасающемуся от лесного пожара, и в ужасе бросающего свою стаю, свой табун и своих детей ради спасения собственной шкуры?

«Нет!» – кажется, я попыталась сделать этот шаг. Тот самый, что разделил бы мою жизнь на «до» и «после» – я чувствовала это, я знала. Но занесенная в нерешительности нога опустилась на скрипнувшие под копытом чешуйки графита, когда знакомая воля, так давно уже не появлявшаяся внутри, тяжелой рукой прошлась по телу, отвердевшими от гнева пальцами разминая одрябшие от подступавшего ужаса мышцы, заставляя их сократиться, вновь превращая в скрывавшиеся под разрисованной пятнами шкуркой тугие канаты; похлопала по загудевшей от эдакого подбадривания шее, после чего резким, умывающим движением прошлась по моей мордочке, будто стряхивая с глаз налипшую на них паутину – «Никогда!».

– «Нет!» – рявкнула я. Отупение быстро спадало и, освобождаясь от этого странного, постыдного, звериного состояния животного–жертвы, я рванулась уже не назад, но вперед, резким прыжком вылетая вперед перед Луной, которую я постаралась прикрыть своими лысыми пархалками, заключенными в тяжелый металл – «Никогда! Мы нашли тебя – и khera lysogo мы теперь отсюда уйдем!».

«Осталось только придумать, что же теперь делать» – несмотря на всю браваду, при виде надвигающегося на нас хищного роя у меня вдруг явно пересохло во рту. Тело рвалось вперед, но в памяти, очень некстати, всплыли воспоминания о болотах Шванштайна и обглоданные кости огромного существа, с которых стекала черная, хищная, вечно голодная волна.

– «Что ж, Скраппи, действуй! – резко обернувшись к огромной фигуре, Луна окружила себя каким–то серебристым щитом, и буквально бросилась ей под ноги, а ее голос затерялся в порывах поднявшегося ветра – «Действуй, скорее! Это же твой…».

«Мой – что? Мой сон? Моя выдумка? Мой… Мой кошмар?» – обернувшись, я посмотрела на приближавшуюся к нам волну из серых тел, еще казавшихся крошечными на разделявшем нас расстоянии. Расстоянии, стремительно сокращавшемся – «Кошмар, значит. И они все оказались в этом кошмаре?».

Я почувствовала, как безумная ухмылка вновь, как и когда–то, растянула левую половину мордочки в безумном оскале, оставляя правую в неподвижности гипсовой маски.

– «Вы в моем кошмаре. В моем! Кошмаре!» – какое–то чувство родилось в груди, из которой вдруг что–то вынули, разделяя меня на части. Что–то пропало, вышло из носа и рта, окутав голову золотистым туманом, когда я двинулась вперед, шурша копытами по скользким чешуйкам графита – «Сейчас я вам усТРОЮ КОШМАР!».

Казалось, мой собственный голос разделился на два, одним из которых было мое злобное тявканье, а вторым – неслышный, но осязаемый самой кожей, самими внутренностями тяжелый рев. Мне было плевать, ведь внутри закипела настоящая буря, чьи огненные кольца, до того крепко стиснутые чьей–то волей, распрямились и принялись с ревом пожирать все вокруг. Скакнув вперед, я вытянула свои отвратительные отростки, чиркнула одним из них перед собой, словно отвергая тот вал из хищных клешней и когтей, что накатывался на нас, подобно волне – отвергая, отрицая, и вызывая на бой.

Песок взорвался. Полоса вздымающегося к черному небу песка протянулась на сотню метров вперед – сотканная из быстрых, не более чем полусекундных взрывов, подбрасывавших в воздух столбы графитовых чешуек, она напоминала виденные мною когда–то результаты взрывных работ на карьерах, разрезах и прочих угольных производствах – и была настолько же эффективной, разделив, разрезав, вскрыв накатывавшуюся на нас волну из теней. Расколов надвое темный вал, черные чешуйки неслышно парили в воздухе, но на смену им уже стремились другие, сорванные со своего древнего ложа и выброшенные в окружавшее нас пространство резкими движениями моих недокрыльев, перечеркнувших косыми взмахами ночь. Светящиеся в мертвенном свете мертвой луны едва заметным фосфорицирующим светом они, казалось, вновь обрели свои перья – но какими же ужасными они были, сотканные из слипшихся черных песчинок, оставлявших за собой быстро рассеивавшийся след из темного дыма.

– «ВЫ НА КОГО ПАСТЬ ОЩЕРИЛИ, ТВАРИ?!» – это ревела я, или не я? Мне было плевать, ведь в моей душе страх за принцесс и свой собственный ужас переплавлялись в настоящую ненависть, ярившуюся гудящим огнем. Огонь растекался по позвоночнику, огонь терзал лоб, огонь поджаривал крылья, каждый взмах которыми отдавался по всему телу. Забыв о смущении, неуверенности и страхе, позабыв обо всем, я крутилась и прыгала, скакала назад и вперед, самым краем сознания ощущая себя какой–то безумной дикаркой, отплясывающий ужасающий танец призыва дождя, урожая и оберегая свой род от того, что таится во тьме. Того, что когда–то неслышно шествовало по черным барханам, а теперь неслось на нас за волною серых теней – им предназначались мои негодующие, полные упрека и угрозы слова. Мои – или кого–то еще? Кого–то, кто золотистым туманом рванулся вперед, понемногу обретая форму едва видимой, высокой, долговязой фигуры, несущейся сквозь разлом в разбившейся на части волне, наперерез шагавшей вперед тени единорога.

«Нет, не единорога – призрачного аликорна».

Звезды сплелись воедино, когда два призрака ударились друг о друга прямо перед солнечной искрой, все еще сиявшей во тьме. Лучи яркого света, вырывавшиеся из прорех стискивавшего ее кокона освещали пустыню жуткими стробоскопическими всполохами, выхватывавшими из полумрака две прозрачные фигуры о двух ногах и четырех. Холодные и колючие, синие звезды сдвинулись вперед и разбившись на неравные группы, глазами какого–то ужасного насекомого глядели на своего врага, чья призрачная рука ухватилась за темно–синий рог и нижнюю челюсть бесплотного монстра, сворачивая на сторону голову и не давая использовать ни свое страшное оружие, ни передние ноги, которыми полупрозрачный монстр уперся в расступившийся под ними песок, пытаясь противостоять навалившемуся на него весу. Наверное, когда–то так укрощали диких коней, повисая на них, не давая лягнуть и укусить, выматывая непривычным для них весом наездника – еще не оседлавшего, но уже покоряющего их своей силой, своей ловкостью, своей волей. Ярость с восторгом смешались внутри, когда я видела, как сжимает свои лапищи золото звезд, как пытаются вырваться, убежать от них холодно–голубые товарки, словно настоящие паразиты, растягивая призрачную плоть. Трубившая что–то Луна парила над ними в серебряном шаре, стегая кнутами из лунного света вырывающиеся из захвата куски, и я видела, как гаснут эти далекие, злые светила, с холодным звоном пропадая в вечной ночи. Точно так же пропадали, развеивались вокруг меня странные насекомые, похожие на раздутые, полупрозрачные личинки, мерзкой волной налетевшие на мою вопящую что–то фигурку, беснующуюся на черном песке. Повинуясь взмахам искалеченных крыльев, песок вокруг меня кипел, чередой расходящихся полос взрывов перемалывая серую массу, превращая ее в лопнувшие, расколовшиеся, мгновенно иссыхающие каркасы – бледное подобие настоящих хитиновых тел. Я была воронкой смерча, и ветер, бесновавшийся в вышине над моей головой, за секунды стачивал эти иссохшие трупики, превращая их в обычные отпечатки на жирно блестевшей земле, сродни тем, что мы видим на сколах известняка, разглядывая следы древних раковин и диковинных насекомых. Чистая ярость, помноженная на фантазии наших создателей, достигших в деле истребления себе подобных настоящего мастерства. И пусть каждое движение, каждый вздох с каждой секундой становились все более медленными, все более болезненными, я желала всего лишь одного – продержаться чуть дольше, еще на секунду, и еще, и еще.

То, что я делала, для чего была создана, кристаллизовывалось передо мною. Я была нужна, я была частью чего–то большего, исполняя небольшую, но очень важную задачу, отвлекая врагов на себя. Я больше не была одна, и это приводило меня в почти сексуальный экстаз, заставлявший приветствовать нараставшую боль в позвоночнике, собиравшуюся где–то на лбу и кончиках покалеченных крыльев. «На миру и смерть красна» – я вдруг поняла скрытый смысл этих слов, сокрытый под грузом веков. Не просто сдохнуть под любопытными взглядами ротозеев, но среди грохота битвы, ведь пока ты стоишь – враг не может пройти. «Принять смерть за други своя» – вот как это звучало когда–то. «Мертвые сраму не имут» – все, что пряталось внутри, скрытое пылью веков, вновь восставало к жизни. То, что когда–то заставляло создателей этих забавных существо вставать на ноги посреди клубов ядовитого газа, бросаться грудью на амбразуры и стоять в одиночку с ручным пулеметом на пути автоколонны броневиков, останавливая опешивших врагов. Ведь пока ты стоишь – враг не пройдет. И то, что вокруг меня был кошмар, ставший моим собственным во всех смыслах этого слова, лишь добавляло мне нездорового энтузиазма, с которым я рассекала темный воздух остатками крыльев, очень быстро перейдя на выверенные движения, похожие на удары меча. Я придумывала их сама, в мыслях то рассекая песок, словно толщу воды, то поднимала из глубины черные буруны, захлестывающие накатывающийся на меня вал. Наэлектризованный, песок лип каждой своей чешуйкой к каждому, самому маленькому паразиту и, углядев это, я взревела в восторге, своим грязным умишком очень быстро сообразив, как можно было это использовать. И спустя какой–то миг из черных дюн ударили сотни, тысячи молний, ветвясь и перепрыгивая с одного скопления чудовищных сущностей на другое, тучами развеивая их во прах.

– «Вот вам, ссучечки, сила настоящей науки!!!».

– «ТААААНТИИИБУУУС!» – громкий крик, сродни удару колокола, заставил меня покачнуться, выдергивая из пожиравшего мой разум безумия. Серые призраки стотысячной стаи лежали вокруг словно новые дюны, формируя совершенно новый хребет, чьи почерневшие камни были созданы из крошащихся на ветру окаменевших останков неизвестных существ. Ребристая, словно терка, поверхность его хрустела и врезалась в копыта подобно крупному наждаку, и мне пришлось приложить все оставшиеся силы для того, чтобы не упасть прямо там, где я стояла – в крошечную чашеобразную впадину, наполненную черным песком. Вот и все, что осталось от величественного песчаного холма, на котором я еще недавно сжигала себя в огне вседозволенности и какого–то жуткого голода, поселившегося у меня внутри. Будто топка, он требовал пищи, требовал чего–то, что я смогла ему дать, и теперь расплачивалась за это чувством темного жара внутри. Раз зажегшись, этот темный уголек больше не хотел угасать, и от осознания этого страшного факта меня могло отвлечь только зрелище еще более странное, более величественное и наверняка более важное, чем переживания одной глупой пегаски. Этим зрелищем была яркая щель, висевшая где–то там, впереди, прямо в воздухе – и в этой щели исчезали, угасая, полупрозрачные ошметки, еще недавно величественно шествовавшие по черным дюнам. Они втягивались в белое сияние, и еще недавно столь белые звезды казались на фоне его черными точками, провалами в настоящее ничто.

– «Дверь…» – прохрипела я. Я помнила ее, эту дверь, когда я… мы… бежали к ней, неся на спине старого земнопони. Но теперь это была всего лишь яркая щель, прореха на теле моего кошмара, и не в моих силах было добраться до нее, хоть бегом, хоть ползком, хоть по воздуху. Понемногу истончаясь, она едва не пропала, и лишь в последний момент в ее угасающее свечение влетела знакомая сфера, сверкающая истинным серебром – «Двеееерь!».

Свет померк, как померкла и искра – я видела, знала, что она понеслась вверх, в темное небо этого странного места, когда чьи–то бесплотные руки рванули тугие жгуты, освобождая ее из темного плена. Как замедлилась, остановилась, готовясь упасть – и вновь подпрыгнула в вышину, когда те же руки, почти невидимые, почти истаявшие, подхватили ее и подбросили, вновь отправляя в темнеющее небо и дальше, куда–то вдаль, за него.

«Ты упадешь – я подхвачу тебя. Ты оступишься – я подставлю плечо» – пришла в голову странная мысль. Не моя, чужая, похожая на чье–то воспоминание. Воспоминание, которое я никак не могла вспомнить – но я старалась, старалась изо всех сил, пока спускалась, оступалась, и наконец, скатилась с нового хребта, изодрав в клочья побитую жизнью шкурку. Я изо всех сил вспоминала, ведь это было важно, но так и не смогла вспомнить того, кто это сказал, чье присутствие я вновь ощущала внутри – и кто не отвечал на мой зов, превратившись в оглушительную тишину, наполненную золотистым туманом, и теплым светом неведомых звезд.

Впрочем, осталось еще кое–что. Искра в ночи. Нелепо подпрыгивая, она носилась от тени к тени, шарахаясь от каждой из них, и излучая настоящий ужас. Я рванула прочь – так, как бегают во сне. Стремглав, прыгая через камни и острые зубцы скал. Отмахиваясь крылом от каких–то темных фигур, вылезавших то из одной, то из другой тени. Получив толчок плечом или удар облысевшим крылом, они отшатывались, а я бежала дальше. Я бежала за ней, пока не настигла на краю обрыва, нависавшего над широкой тропой, ведущей к настоящей площади перед огромной пещерой. Ухватившись за бесплотное облачко, под моими копытами начавшее обретать форму и вес, я не удержалась, и в водопадах песка съехала вниз, поднимая копытами черные волны, с шипением выбросившие нас к огромному входу. Гигантский, он напоминал провал в ничто, и мне вдруг сделалось жутко от того, что я понимала, что скрывается внутри.

«Пасть. Огромная пасть».

– «Найти, посмотри на меня. Посмотри на меня, я сказала» – мне с трудом удалось повернуть голову зыбкой фигуры, напоминающей клейкий туман, заглянув в бесплотные глаза, и стараясь не выдать себя дрожью от вида рта, перекошенного в беззвучном крике ужаса – «Идем. Поворачиваем и идем. Не нужно туда смотреть».

«Не нужно смотреть в бездну. Иначе…».

Но я уже понимала, чувствовала, что нас заметили.

– «Уходим. Не бежим. Не бежим!» – мой голос был ровным, лишь внутренним своим напряжением заменяя все интонации. Ухватив покрепче сопротивлявшуюся фигуру, я потащила ее прочь по краю дороги, сойдя с камня в песок – «Смотрим вниз, на песок. Видишь, как его много?».

Ни движения, ни звука не раздалось позади, но я ощутила, как нечто громадное появлялось из черноты темной, как ночь, являя себя в болезненном, потустороннем свете кошмарной пустыни.

– «Мы не должны бежать, Найти. Ни в коем случае не бежать. Нельзя бежать от вечности – она все равно настигнет тебя».

Я говорила ровно, негромко, изо всех сил веря в то, что говорю. Так верит лишь тот, кто погружался в пучину кошмара, в последний миг находя надежду к спасению – тонкую, как волосок.

– «Смотри на песок под нашими копытами. Почувствуй эти чешуйки, представь, сколько веков им понадобится для того, чтобы слипнуться и погрузиться на дно этого моря песка, становясь настоящими песчинками. И все для того, чтобы потом вознестись на поверхность и там вновь распасться, развеяться в пыль, которая, в свой черед, осядет на черных, источенных скалах, опадая с них чешуйками».

Не знаю, поверила ли она мне, но мы шли. Мы шли и думали о песке. Мы не думали о чем–то громадном, словно туча, находящемся рядом, на расстоянии вытянутого крыла. Мы не думали о меркнущем свете луны, превратившемся в серое марево. Мы не думали о том, что вскоре перестанем видеть, куда нам идти. Мы шли и думали о песке.

По крайней мере до того, как ковылявшая рядом со мной Найтингейл не повернулась.

– «Найти!» – едва слышно выдохнула я, когда полупрозрачная фигура, ковылявшая рядом со мной, внезапно остановилась, а затем рванулась вперед, неуклюже подпрыгивая и дергая культей передней ноги. Не знаю, куда она успела бы ускакать, если бы не мое крыло, подсечкой уронившее ее на камень широкой дороги – «Найти! Посмотри на меня! Только на меня!».

Удерживать бьющееся в моих объятьях полупрозрачное, почти невесомое тело было нетрудно – труднее было не обернуться, не глядеть туда, куда были устремлены почти неразличимые глаза призрака, призывавшие меня оглянуться и бежать, бежать, бежать не разбирая дороги. Куда угодно – лишь бы оказаться подальше от того, что дышало мне в спину.

– «Оно у меня за спиной, да?».

«Да!!!» – в беззвучном крике открылся рот от звука давно ушедшей из мира живых. Но слова были в тот миг не нужны, ведь я уже чувствовала всем своим существом присутствие чего–то жуткого рядом – на расстоянии волоса от моей испуганно сжавшейся тушки.

Все звуки вокруг затихли, побуждая меня к чему–то. Нет, я не стала бежать, не стала прятаться, и уж тем более не пыталась оттолкнуть от себя вцепившуюся в мои ноги полупрозрачную обитательницу своей головы. Но я знала, что увижу, когда оглянусь в этой оглушительной тишине.

«Пасть» – это было первым, что я подумала. И единственным. Остальные мысли рассыпались черным песком, оставив в голове лишь пустоту, ведь передо мной действительно была пасть – первое, что бросилось мне в глаза. Громадный рот с жирными, почти человеческими губами напоминал карикатуру на чернокожего дикаря, как было принято рисовать их белокожими натуралистами, что лишь подчеркивалось странными зубами, ровными, плоскими прямоугольниками могильных плит смотревшими на меня из темноты. Этот рот, эта пасть медленно кривилась, словно в раздумьях или начиная, но так и не заканчивая выговаривать какие–то неизвестные мне слова. Переведя взгляд выше, я увидела нечто огромное, сперва напомнившее мне светло–бурую стену из глины, потрескавшейся от жары, и лишь спустя какое–то время я поняла, что это была шкура – настолько плотная, настолько толстая, что любые ее изъяны или природные отметины представали передо мною глубокими рытвинами и оврагами. Подобно носу непредставимо огромного корабля, эта голова, это рыло возвышалось над нами на многие сотни футов и, подобно корабельной оконечности, было лишено любых признаков глаз или ушей. Ни запаха, ни звука – лишь громадная пасть, но почему–то я чувствовала, знала, что она внимательно разглядывала меня.

Вспоминая.

Узнавая.

Оценивая.

– «SYEBAL NAKHUY» – с неестественным спокойствием произнесла я. Эти слова были порождены не голосом – они вырвались у меня изнутри на самом пике ужаса, от которого тело закаменело, а слова и действия совершались без моей парализованной воли. Это был тот страх, когда тело действовало само, пока мозг корчился в пароксизме запредельного ужаса, не в силах даже осознать масштаб встретившейся угрозы. Так говорят те, кто уже видит свою смерть и произносит первое, что приходит на ум.

Спустя несколько бесконечных мгновений пасть приоткрылась, и… пожевав губищами, неторопливо двинулась обратно, втягиваясь в пещеру.

–  «Фуууух…» – спустя какое–то время выдохнула я, ощущая что–то очень похожее на благоговение при виде охренительно длинной шеи, бурой колонной втягивающейся в темный зев пещеры, откуда вскоре послышался приглушенный грохот – «Когда мне сказали, что это мой собственный кошмар, я даже и не предполагала, что тут может встретиться вот такое».

Скрывшееся в пещере чудовище больше не показывалось, поэтому я осторожненько сгребла под крыло трясущуюся полупрозрачную дымку, бывшую когда–то гордой красавицей из ночных, после чего бочком–бочком, словно крабик, потрюхала за ближайшую дюну. И следующую, и следующую за ней, пока не оказалась успокаивающе далеко от мрачного зева, скрывшегося за гребнями черных холмов.

– «Нет, ты видела? Видела?! Как я его!» – плюхнувшись на попу в каком–то распадке, я вскинула голову, пробуя дрогнувшими ноздрями шуршащий темным песком ветерок. Звуки понемногу возвращались в пустыню – вновь, где–то на периферии слуха, не зрения, появились звуки шаркающих, пыгающих и даже ползущих по своим таинственным делам существ этого сна. Сна настолько подробного, столь часто возвращающегося ко мне, что я уже начала сомневаться, а не существует ли это место на самом–то деле? Хотя Луна сказала, что это вроде бы сон… – «Хотя сама чуть не обосралась от страха при виде этой черепахи, или крокодила, или… А, кстати, ты не знаешь, случаем, что это за кракозябра была?».

Лежавший у моего бока расплывчатый клок голубого тумана подвигался, но было это согласием или отрицанием, понять я не смогла. Понемногу собравшись в фигуру о трех с половиной ногах, недобровольная пассажирка моей многострадальной черепушки какое–то время бездумно глядела на меня, пока не потянулась вперед, невесомым облачком расплываясь и исчезая, будто впитываясь в мое тело, подобно туману.

– «Ну вот, и поговорить больше не с кем» – насупившись, буркнула я. Негромко буркнула, себе под нос, ведь далеко от пещеры отойти еще не успела. Можешь обвинять меня в чем угодно, Твайлайт, но совсем уж сумасшедшей, лишенной чувства самосохранения, я все–таки не была. Или была, но местами. По ситуации, так сказать.

– «Ну, и как мне теперь отсюда выбираться?».

Тишина. Никого. Только ветер шуршит графитовыми чешуйками. Уснуть? Не вариант, наверное… Или вариант? Что там бухтел этот шкаф с антресолью по поводу кошмаров в кошмаре? А теперь, значит, меня в третий слой этого странного сна завернули и бросили – вот и думай, что делать, и как отсюда выход искать.

Впору маленький металлический волчок доставать и играться, пока не вырубит, отпуская из этого странного места.

«Да ну, бред какой–то» – расстроенно подумала я, всеми силами пытаясь выкинуть глупые мысли о каких–то детских игрушках. Или все–таки не игрушках? Трудно было думать о чем–то,  борясь с чувством использованности, словно сделав свои дела, попавшие сюда со мною и без меня удалились, оставляя глупую пятнистую пегаску одну, бултыхаться и дальше в этой загадочной черной пустыне.

«Почему мне не дают покоя эти мысли?» – откинувшись на пологий склон черной дюны, я раскинула крылья, принявшие свой обычный, уже привычный для меня вид куриных крылышек и уставилась в черные небеса. Темнота, ни единой звезды – только гребни черных барханов да скалы серебрятся во тьме.

Не так ли выглядит пустота? Отсутствие живого, о котором мне намекали самые разные существа?

«Нет, тут полно жизни. Просто не такой, какой она видится остальным» – подумала я. «Песок» из чешуек графита был другим, отличаясь от привычного мне песка. Он пах по–другому, вел себя по–другому, был более плотным, менее сыпучим, из–за статики сильнее прилипая к шерсти. Но даже он подчинялся определенным законам – я поняла это, повернув голову на бок и долго разглядывая черные чешуйки – верхний слой еще не сломавшихся, сохранявших свою хрупкую форму и размер, который так и тянуло назвать «покровным», по аналогии с некоторыми видами ткани. Те, что ломались от времени или прикосновений, лежали ниже, и вот в них уже можно было зарыться, словно в настоящий песок, при должном усилии докопавшись до лежащей на глубине пыли, которую образовали самые крошечные, измельченные до состоянии пудры кусочки графита.

Возможно, все должно было быть по–другому. Иначе. Как–нибудь еще. Возможно, в этом месте должны непрерывно бить молнии, а статическое электричество, при малейшем движении, пробегать по зубам. Возможно, пылевые моря должны быть настоящими ловушками для любого, кто в них попадет. Но когда над твоей головой, с басовитым гулом, словно перегруженные самолеты, пролетают огромные скалы с ворохом сопровождающих их обломков поменьше, меньше всего хочется задумываться о том, что должно и не должно происходить.

«И вообще, скажите на милость, откуда вот это вот человеческое желание распоряжаться всем вокруг, определяя всему имя и меру?» – песок, как я, не мудрствуя лукаво, решила называть эти россыпи углерода, уже давно потихоньку вибрировал у меня под лопатками. Вначале тихо, затем все сильнее и сильнее, когда шуршащая волна пришла откуда–то издалека. Движущийся черный холм, он обогнул оккупированную мною дюну и пропал, рассыпался, слизнув порядочный кусок окружавших меня барханов, вместо этого став настойчиво зудеть у меня за спиной рассыпающимся песком.

Признаюсь, я была бы не столь спокойна, если бы не догадывалась о том, кто подбирался ко мне со спины.

– «А может, это какая–то особая, извращенная гордость? Когда на меня не обращают внимания, я скулю, желая хоть в чем–нибудь быть полезной. Но, как только мне предоставляется такой шанс – начинаю ныть, что меня использовали и бросили. Вот как так? Почему?» – тряска усилилась и, наконец, мне под спину ткнулось что–то жесткое, похожее едва ли не на сам камень, когда подпрыгивавшие чешуйки графита водопадами рванулись куда–то назад, вслед удаляющейся поверхности пустыни. Вслед за ними полетела бы и я, если бы не ухватилась уже привычным для этих снов движением за край огромного хитинового кольца, что, впрочем, не помешало мне размышлять, пусть и вслух – ведь стесняться кого–то вокруг было попросту незачем за неимением собеседников – «Почему я не могу быть цельной личностью, как, например, Твайлайт? Да, ее частенько заносит на поворотах, но для того и существуют друзья, которые покажут тебе всю глубину заблуждений. Ну, или, например, Эпплджек – что мешает мне быть такой же преданной, стойкой, и лишенной моральных терзаний? Нет, я не говорю о том, что ей легко, совсем не о том! Но вот ее упорству и целеустремленности можно только позавидовать. А я? Что мешает мне быть такой – преданной и стойкой?».

Тяжелый вздох, раздавшийся где–то внизу, заставил меня отвлечься от темного, беззвездного неба. Перевернувшись, я обозрела величавые фонтаны черного песка, рванувшиеся в равнодушный, не горячий и не холодный, воздух этих кошмаров, и безо всякого удовольствия поглядела с высоты на место побоища, проплывавшее где–то под нами. Жадная пустыня уже начала пожирать бесчисленные трупики чудовищных насекомых и, я была уверена, что к гипотетическому утру, если здесь вообще когда–нибудь было утро, уже ничто не будет напоминать о случившемся этой ночью.

«Все наши дела и слова – просто прах на ветру» – от этой мысли стало еще грустнее.

– «Почему я не могу быть такой же щедрой, как Рарити, все время думая, где взять денег? Почему не могу быть такой же безоглядно смелой и безбашенной, как Дэш, все время думая о том, как бы кому–нибудь не навредить через меру? Та же Флаттершай творит добро направо и налево, и уж явно не пытается выгадать из этого что–нибудь для себя» – поддавшись грустным мыслям, я отвела взгляд от удалявшегося места побоища и свернулась клубком, подставив упрямо выгнутую спинку ветру, все сильнее трепавшему мою гриву и хвост – «Нет во мне ни оптимизма Пинки, ни умного ума Твайли – только животная живучесть да пятна. Много пятен».

Пустыня не отвечала, проносясь мимо барханами, чьи серебряные спины сливались одна с другой перед моими слипающимися глазами, все больше напоминая спины громадных червей. Один, второй, третий – и вскоре целый косяк громадин, вздымая в воздух клубы песка и мельчайшей графитовой пыли, несся вперед, подобно мигрирующим китам.

И где–то там, среди них, на одном из самых громадных, затерялась крохотная песчинка, атом в мироздании, свернувшийся у края двух толстенных хитиновых пластин.

– «Темней всего – под пламенем свечи» – безэмоционально сообщил мне голос громадного существа, чья спина несла меня над песком, расступавшимся перед несущимся по нему левиафаном – «Но пока она горит для других – это самый яркий свет на земле».

* * *

Прорваться во дворец было не сложно, особенно если того желает Принцесса Ночи. Буквально на входе меня подхватили дуболомы Твайлайт Ская, и не отпускали своими боками до самых покоев принцессы, где обнаружился и он сам, истово кивая в ответ на величественный «шепот» на старокантерлотском, напомнивший мне урчание двигателя грузовика. Увидев, что мне уже ничего не угрожает, сопровождавший меня декан помчался обратно – давать отчет Рэйну, которого уже наверняка подняли вместе с его мамлюками и передать мои распоряжения, которые я тактично назвала «просьбой». Задумываться о том, какое сходство все это носило со стилем управления белоснежной принцессы было некогда, поэтому я почти бегом влетела в уже известные мне покои, чтобы облегченно выдохнуть у постели, где возлежал белоснежный аликорн.

– «Она спит. Отправлена была мною в сон легкий и незаботный, он выпьет скверну, что поселилась в ее душе» – пророкотала Луна. Огромная луна посеребрила темноту королевской опочивальни, и в свете ее было почти незаметно дыхание принцессы, приподнимашее и опускавшее роскошное одеяло – «Не доверяю я покоям сим. Но должно нам делать то, что было суждено. Возлягу с ней, и буду охранять я сон тот, что раны исцелит сестры моей. А ты же, дочь моя…».

– «Ни слова больше, мама. Я стражем недреманным стану здесь».

– «Достойно для начала» – лишь спустя какое–то время я догадалась, что она нашла время оценить этот словесный пассаж, наверняка успев заметить мою охреневшую мордочку, когда я сообразила что вслед за ней вдруг принялась выражаться на старокантерлотском – «Подтянем стиль и грамматику позже. Но да – ты стражем недреманным стать должна на эту ночь».

– «Мне нужно оружие!».

– «К твоим услугам залы по соседству. Как жаль, что оружейный зал и знакомство с ним, давно обещанное, должна ты начинать не так, как мною задумано было».

– «Легион…».

– «Останется на страже града Кантерлота этой ночью. Пусть позаботится о двойнике Твайлайт».

– «Сделаем» – кивнула я, глядя как младшая из двух сестер осторожно поднимается над ложем, стараясь не побеспокоить самый воздух и мановением своих крыльев – «А может…».

– «Нет. Сего довольно будет» – отметая мои невысказанные подозрения, мать нашла время строго поглядеть на меня, после чего упрямый изгиб ее губ смягчился, даря мне короткую, ободряющую полуулыбку – «Что до всего остального, то оставляю это на твое усмотрение».

– «Сделаем!» – истово кивнула я, с сожалением отбрасывая мысли о десятке кентурий Легиона, которые по тревоге может поднять Рэйн. Придется им всем сегодня выйти на улицы, хранить покой горожан, в то время как их сон не сможет охранять одна из правящих диархов страны. Что ж, придется, как раньше, рассчитывать на самые скромные силы, и я уже принялась мысленно прикидывать, сколько легионеров из бывшей Четвертой смогу стянуть в это крыло из остальных помещений дворца. А ведь еще был двор, и переходы для слуг и прочие помещения, скрытые от глаз обитателей дворца…

– «Пора взрослеть, Скраппи» – с какой–то затаенной грустинкой прошептала Луна, осторожно опускаясь на постель, и обнимая своими крыльями сестру прямо через тяжелое одеяло – «Но мы надеемся на тебя».

– «Пока я дышу – вам ничего не угрожает!» – выдохнула я, при виде ласковой улыбки, раздвинувшей черные губы, вдруг ощутив, как полыхнули мои уши и щеки. Что ж, я уже в который раз могла убедиться, какое счастье было служить этим дивным существам, за одну лишь улыбку, за один лишь благосклонный их взгляд. Оставив принцессу обустраивать себе ложе рядом с сестрой, я вихрем метнулась в соседний коридор, чтобы сорвать со стены здоровенный грифоний халберд, ростовой риттерский щит и зачем–то болтавшийся на соседней стене колишемард, похожий на полуторный меч, чье лезвие внезапно истончалось от середины к остро наточенному острию, будто обсосанный леденец. Конечно, вряд ли те твари, что атаковали Обитель, приперлись бы в доспехах, для прокалывания которых предназначался этот редкий меч, но выбора у меня особого не было – оружейный зал был закрыт для посторонних, демонстрируя миролюбие белоснежного аликорна а то, что было открыто для публики, являлось всего лишь выставочной галереей, хотя и в ней я ощущала себя как рыба в воде, подолгу разглядывая высоченные стены, как и пол, обитые алой ворсистой тканью, скрадывавшей звуки копыт; и самые разнообразные доспехи, от примитивной веревочной брони древних пони, до самых изысканных и сложных доспехов дней наших, ярко освещенных светильниками, расположившимися под высоченным, в несколько этажей, потолком. Как я уже говорила, последних было гораздо больше, демонстрируя всем миролюбие четвероногого народа, а немногочисленное оружие находилось исключительно рядом с бюстами его владельцев, и было явно в меньшинстве, как явным было и то, что все оно либо уснуло, либо являлось хорошими репликами – по крайней мере, ни одно из этих орудий смертоубийств не попыталось оттяпать мне ногу, когда я тащила его в покои принцессы, по пути отловив Твайлайт Ская и Рэйна, командовавшего в отсутствие Хая в столице расквартированными в ней кентуриями Легиона. Озадачив одного охраной дверей и прилегающих к ним коридоров, а другого – окнами покоев принцессы и комнатами детей, я вернулась в комнаты Селестии, стоически выдержав иронично–заинтересованный взгляд Луны, которым та обозрела мою лязгающую тушку, после чего расположилась у обязательного прикроватного столика, куда осторожно выложила свой арсенал. Не знаю, для чего бы мне пригодился тот же щит или халберд, орудовать которым в покоях было почти невозможно – скорее всего, я просто хватала все то, что попадалось мне на глаза, еще не зная о том, что встревоженный розовогривый приятель уже притащил мне мою порядком потертую сбрую, к которой был подвешен мой Фрегорах. Ставший таким же привычным как дамская сумочка он, пусть и не без труда, занял место у меня на левом плече, заставив вспомнить про столь непривычные сетчатые конструкции у меня на спине. Да, мать сразу заметила эти странные шины, словно корсеты, сжимавшие мои крылья и фиксирующие их на спине в крайне неудобной позиции – в отличие от меня, вновь, как это уже бывало не раз, полностью забывавшей о себе в пылу очередных приключений, которые все–таки начали появляться в моей скучной и размеренной жизни. Лишь в темноте покоев принцессы я понемногу начала ощущать, как покидает меня адреналин, выходя из тела каплями горячего пота, ожегшего заболевшую вдруг кожу моих нелепых конечностей, то и дело пытающихся расправиться во всю ширь. Проклятые железяки впивались в странно блестевшую, словно смазанную чем–то кожу, утратившую свою нездоровую, отталкивающую творожную консистенцию – сделанные из металлических направляющих, похожих на толстенные циркули из черного чугуна, они служили каркасом для пучка тонких стальных спиц, впивавшихся в бесперые крылья и удерживавших их в нужном для врачей положении. Что ж, похоже, что кое–что из воспоминаний, моих и древнего, все же отложилось в головах у врачей, и при взгляде на этот примитивный аналог аппарата Илизарова[24] я вдруг почувствовала то, чего не ощущала очень давно, быть может, никогда до этого – крохотную частичку тепла, похожую на искру от уголька, возникшую внутри от мысли о том, что нам все–таки удалось принести с собой не только горести и беды в этот прекрасный, нехоженый и неисследованный нами мир. Да, кое–что осталось забытым – к примеру, прикрывающие ранки салфетки, на которые полагалось несколько раз в день капать спирт, обжигающий нервные корешки в местах соприкосновения стали и плоти, убирая таким образом боль – но все это были те тонкости, которые познаются лишь с приходящим со временем опытом и накоплением достаточного количества статистических данных. Исправить их было легко и кажется, я наконец начала понимать, для чего на мои осмотры и беседы с профессорами приглашали дополнительную аудиторию, скромно скрывавшуюся за окнами из небьющегося стекла. Однако ни пришедшая ночь, принесшая с собой много времени для размышлений, ни настойчивое постукивание копытом по голове, ни вытаптывание кругов на ковре никак не помогали мне вспомнить, как и с какой целью я обзавелась подобными помочами. Последнее, что я помнила – это попойка в Кафе, на которой собралась довольно странная компания из пони, до того не замеченных в алкоголизме. Как бы ни копалась я в памяти, отчего–то напоминавшей старый, темный и пыльный чулан, на ум приходили только какие–то разноцветные стаканы и настойчиво втиравшая мне что–то Черри, но вот что случилось после этого – в памяти не отложилось, хотя я всем спинным мозгом чувствовала, что что–то было не так. Не было того веселья, той непринужденной атмосферы небольшого праздника или хотя бы беззаботной попойки, которая сопровождала все наши походы в Кафе, и после них я никогда не оказывалась в госпитале, да еще и с какими–то травмами крыльев.

Кстати, а что это за странные блестяшки на них появились, хотелось бы мне знать?

Увы, несмотря на замечательные углы, на которые могла поворачиваться шея наших четвероногих потомков, рассмотреть свои крылья я так и не смогла. Был ли тому виной полумрак, царивший в покоях, нарушаемый только голубовато–белым светом ночных цветов, расставленных на каждом столике и каждом окне, или же виноват был сам аппарат, зафиксировавший мои уже–не–летучие пархалки в довольно неудобном положении на хребте, факт оставался фактом – со мною что–то произошло в тот вечер или в ту ночь, поэтому мне следовало как можно быстрее получить ответ на этот и другие вопросы, все быстрее накапливавшиеся у меня в голове, заполняя место пропавших воспоминаний. После всего произошедшего спать не хотелось совсем, поэтому мне оставалось лишь тихо вышагивать по покоям, утопая копытами в ворсе мягком, как пух, да прислушиваться к раздававшимся время от времени шорохам из–за двери, где толпилось не меньше десятка вооруженных гвардейцев, до кучи, усиленных охламонами Рэйна. Конечно, те были погромче своих чернобронных коллег, и мне пришлось пару раз приникать носом к замочной скважине, чтобы гулко выдохнуть через нее, обещая одним этим звуком повесить за яйца любого, кто издаст звук громче, чем предсмертный писк комара. Чем занимались Рэйн и его подчиненные, часть которых я отправила в покои близнецов и в Понивилль, я могла только догадываться.

За окнами посвежело. Затем где–то неподалеку, по–кантерлотски деликатно, стукнули первые капли дождя. Затем еще и еще, вторя раздавшемуся где–то над головой приглушенному раскату весеннего грома. Вспыхнула молния, в призрачном свете которой я вдруг ощутила, что нахожусь в покоях уже не одна. Не одна из тех, кто бодрствовал, я имею в виду, ведь быстрый взгляд, брошенный на кровать, не отметил ничего подозрительного – все те же резные столбики, тот же тяжеловесный балдахин, все та же гора подушек и одеял, на котором лежали, прижавшись друг к другу, большие тела кобылиц, скрытые полумраком.

Но все–таки что–то было не так.

«Что за…» – меч крутанулся в копытах, уставившись в темноту, почти не издав при этом ни звука. Перетяжеленный, с непривычным балансом, он уже несколько раз за эту ночь заставил меня пожалеть о том, что я его цапнула с какой–то витрины. Впрочем, он был нужен лишь для того, чтобы отмахиваться от нескольких врагов одновременно, буде те решат заглянуть на огонек, после чего драка непременно перешла бы в партер, где свою роль должен был сыграть Фрегорах. Подарок старого короля ободряюще постукивал меня по груди большим шаром навершия из драконьей кости, пока я вглядывалась в темноту, стараясь избавиться от бликов в глазах, вызванных очередной вспышкой молнии.

Каких–то подозрительно самостоятельных бликов, надо сказать.

Наверное, все же правы те, кто считает неправильным разделять нас на тело и душу, ведь кто, как не тело, диктует нам все те реакции и движения, которыми мы отвечаем окружающему нас миру? Если бы у меня были крылья, то первое, что бы я сделала, это махнула ими в попытке отогнать от себя странные огоньки. Увы, их больше не было, и вместо этого я просто глупо взмахнула мечом, стараясь попасть этой тяжелой оглоблей, сужающейся к острию, по едва различимой пылинке, полупрозрачным отблеском далеких зарниц танцующей в темноте. Как ты уже наверное догадалась, подруга, это оказалось бессмысленным – приглядевшись, я увидела множество этих странных светлячков, похожих на невесомые снежинки, порхающие по всей комнате, и сколько бы я ни размахивала колишемардом, но так и не смогла по ним даже попасть. Тяжелый меч, как и его собрат, со свистом рассекавшие воздух, попросту проходили сквозь них, не встречая препятствий, и вскоре мне пришлось угомониться, поскольку гоняясь за одним едва различимым пятном, я не заметила, как их становилось все больше и больше, пока вся спальня не стала напоминать какую–то призрачную дискотеку. Впрочем, в настоящую метель огней все это непотребство не переросло и я заметила, как быстро истаивает большая часть огоньков, оставляя после себя небольшие, с грифонью монетку, снежинки, похожие на крошечные кусочки паутины, порхающие по полутемным покоям. Почему я не заорала? Почему не била тревогу, призывая к себе гвардейцев и легионеров, чьи доспехи сверкали за окнами в стробоскопических вспышках приближающейся грозы? Причин было множество, но главной я посчитала то, что этот эфемерный поток определенно исходил от кровати принцесс. Я определенно ощущала покалывание столь слабое, что могла бы принять его за выкрутасы расшалившихся нервов, если бы не видела, как это происходило, когда полупрозрачные паутинки цвета жирного молока появлялись у меня за спиной, которой я заслонила ложе аликорнов от всего, что могло проникнуть в покои, и разлетались вокруг. Плывя по воздуху, они не реагировали на мои попытки на них подуть или отмахнуться щитом, но странным образом отскакивали от моих лысых крылышек и копыт, которыми я попыталась их подцепить, или отмести в сторону. Почему я вела себя так странно? Непрофессионально? Ну, быть может, это было что–то из–за этих таблеток. Возможно, я все же доигралась, и смогла словить передоз даже от безобидных ноотропов[25]«От меня? Ха–ха» – наивные мысли муравья, несущего в челюстях огрызок травинки, чтобы сразиться с приближающимся ураганом. Я понимала это, как понимала и то, что должна хоть чем–то помочь тем, кто будет по–настоящему биться с враждебными силами, подставив им свое немощное, подрагивающее плечо. Почему подрагивающее? Да потому что долбанные шины, которые склонные уважать все надежное и долговечное земнопони сварганили из какого–то чугуна, ужасно неудобно оттягивали мои крылья, когда разболтавшийся шарнир между лопаток уже не так крепко удерживал их вместе, при каждом движении одаривая меня ощущением остренькой боли и отвратительным, пугающим ощущением растягивающейся, борющейся со сталью плоти. В конце концов, устав бороться с зафиксированными в полураскрытом положении конечностями я обернулась, решив выяснить, кто же именно из двух принцесс и зачем решил пофонтанировать эдакими спецэффектами, и лишь в последний момент увидела один из огоньков, несущийся прямо ко мне. Летевший вроде бы неторопливо, он увернулся от щелкнувшего шиной крыла, отшатнулся от махнувшего перед носом копыта и, подхваченный моим встревоженным вздохом, влетел прямо в мой распахнутый для протестующего вопля рот.

Раскат грома взорвался у меня в голове. Или это был взрыв? Или это был тот громовой чих, который я заперла у себя внутри, испуганно схватившись копытами за нос? Важным было то, что от него мои ушки попытались оторваться от головы и испуганно улететь в другой угол комнаты, оставив на прощание шум, похожий на шорох чьих–то шагов, раздающихся в огромной пещере. Мир вокруг посерел и, несмотря на то, что я по–прежнему видела очертания спальни принцессы, казалось, что где–то позади моей головы вдруг заработал допотопный фильмопроектор, накладывая на каждую поверхность черно–белое изображение какой–то пещеры и множества существ, парами и тройками кучковавшихся недалеко от жаровен. Их орнамент в виде угрожающе топорщившихся острых шипов наполнил меня тревогой, как и ровный, почти зеркальной гладкости пол, как и возвышение возле дальней стены, где на подушках сидела четвероногая фигура, укутанная в бесформенный балахон. Ее капюшон был опущен – точно так же, как и капюшоны всех плащей, что скрывали прочие фигуры в пещере, и лишь спустя какое–то время я поняла, что изображение было ограничено и двигалось независимо от того, куда я смотрела или поворачивалась – казалось, что оно было записано или снято из глаз кого–то, кто скрывался под таким же вот глупым капюшоном. Как это могло быть – я просто не представляла, ведь все, что я видела до этой поры в новом мире наших потомков, дотягивало в лучшем случае до уровня конца XIX века ушедших людей, и явно было далеко от носимых записывающих устройств. Хотя Твайлайт как–то говорила…

«Все ли готово?» – раздавшийся голос заставил меня подпрыгнуть, с перепугу схватившись за халберд, колишемард и ростовой риттерский щит одновременно, за который я и юркнула, ощетинившись оружием, словно свернувшийся ежик. Однако от возможности видеть происходящее это меня никоим образом не защитило, и я в который раз посетовала на мерзкую, хитрую, недоступную моему пониманию магию, заставлявшую меня видеть все прямо сквозь щит – «Час приближается, и задуманному должно исполниться. Все ли готово для ритуала?».

«Лучшего времени не представится еще очень долго» – еще один голос. Остальные перешептывались, но так, что у меня мороз драл по загривку. Такой шепот преследует нас в кошмарах, когда слышишь самый звук соприкосновения губ, языка и зубов, выговаривающих неразличимые, сливающиеся во вкрадчивый шелест слова – «Если решение принято, то нужно начинать прямо сейчас».

«Ты! Говори, что ты видишь!».

«Дагон глядит немигающим взором. Глубинному Скрытню нельзя доверять» – пробормотал другой балахон. Голос был подозрительно высоким, словно говорила самка. Кобыла, если я что–нибудь понимала в приглушенном стуке копыт, мягко шоркавшим по гладкому камню. Накопытники? Туфли? Воспоминания о таком вот торжественном собрании в огромном, помпезном помещении поднимались из памяти вонючим илом, всплывающим со дна лесной реки

– «Но остальные не лучше. Скрыто то, что мы ищем, и звезды нашептывают обман».

«То, что нужно. Обманута будет она. Потратит зря силы, и сделает все за нас, сама же оставшись ни с чем» – наставительно проговорил рокочущий голос. Казалось, он принадлежал злой старухе, снедаемой болезнями и бессилием, но влажный клекот этого голоса пугал меня до усрачки. И кажется, не одну меня, когда смотревший дернулся и попытался укрыться в глубине капюшона от длинного посоха, обильно украшенного драгоценными камнями и золотой филигранью, безошибочно указавшего на него – «Что вы нашли?!».

«О, мы нашли! Глядите же, и не говорите, что не видели!» – проскрежетал голос где–то рядом со мной. Поля проклятого капюшона скрывали все, что находилось по бокам от глядевшего, но если бы там была я, то говорившая наверняка получила бы с перепугу заслуженные дюймы стали в бочину. Двинувшаяся вперед четвероногая фигура проковыляла в центр зала, чтобы там швырнуть на пол защелкавшие предметы, подозрительно похожие на мелкие кости каких–то зверьков. По крайней мере, я на это надеялась, не стремясь убедиться воочию, что могут существовать звери с несколькими позвоночниками, конечностями, и головами одновременно – «Вот! Всегда два глифа – «крыло» и «железо». Каждый раз одно и то же! Неужели нам вняли, и хотят заключить договор?!».

«Замечательно! Нам не дано понять их помыслы, желания и природу, но даже среди звезд всегда найдутся отщепенцы, изгнанники или ведомые иными мотивами» – прорычала фигура на возвышении, которое можно было бы счесть ее троном, не находись оно столь низко над полом – «Железо и крыло, значит? Знаки молниеносного завоевания – быстрого, кровавого и беспощадного. На большее не стоило и надеяться!».

«Осколок звезд, упавший с небес…» – скрежетала фигура в центре, словно выжившая из ума старуха, ползая среди гадальных косточек – «Мятежный дух, он алчет бури, найти пытаясь в ней покой…».

«И грянет буря» – согласно пророкотала глава этого шабаша или как там назывались вот такие вот сборища, от которых я не ждала ничего хорошего. Вот почему некоторым существам так скучно живется, что они готовы на любые гадости, подлости и прочие плохие дела, лишь бы досадить ближним? А может, это просто из меня поперла какая–то детская наивность, порожденная отсутствием привычных таблеток? Но тогда почему мне совершенно не по–детски хочется наброситься на весь этот кагал, и попросту его порубить? Так, чтобы кровь брызгала на стены до самого потолка, а меч звенел, с хрустом разрубая кости, суставы и сухожилия…

«Звезды обманчивы и кровавы» – попробовал протестовать тот же голос, казавшийся мне моложе других – «От этой сделки мы можем получить не то, что хотим».

«Не смей читать мне лекцию!» – вызверилась в ответ та, которую я решила считать главной старухой на этом шабаше – «Звезды капризны, могущественны, загадочны и непостоянны. Их действия и мотивы вне нашего понимания и знаний. Глупцы взывают к ним, а проклятые – требуют, и лишь самые мудрые смеют заключать с ними сделки!».

«Самые мудрые оставляют дела звезд самим звездам» – едва слышно пробормотала молодая кобыла. Несмотря на тихий голос и капюшон, я все же смогла расслышать ее сквозь бурю шепотков, словно ветер, пронесшихся по пещере. Что же на самом деле творилось в этом месте? Это уже произошло, или готово произойти? Это то, что Селестия называла «аудиовизуальными пробами будущего», или же это воспоминания, каким–то образом записанные или извлеченные с помощью магии? Почему я вообще видела это все?

«Вы, трое! Пошлите весть Лебедю, что мы готовы. Скоро она получит свое!».

Голос старой ведьмы понизился до баса, от которого завибрировали оружие и укрывавший меня щит. Тон, которым были произнесены эти слова, был настолько схож с тем, как говорили злодеи из детских мультфильмов, что когда окружающая меня реальность проступила сквозь видения, или магию, или что там на самом деле мне почудилось в темных покоях, я обнаружила, что все еще сижу на пушистом ковре, ошарашенно глядя на противоположную стену.

– «Что… это… было…» – наконец, едва слышно прошептала я, сама не слыша собственных слов. Что–то странное коснулось меня, проникнув гораздо глубже, чем просто обалдение от всего произошедшего. Да, пусть и наполовину, но я была дитем того времени, когда даже реалистичные голографические постановки на азиатских сценах вызывали скорее радостное удивление, чем желание пасть ниц и биться головой в припадке религиозного экстаза. Тогда почему все, что было связано с магией, вызывало у меня такие странные чувства? Почему…

«Почему я старательно не замечала ее вокруг?».

«Во–от. Абсолютно правильный вопрос» – едко прошипел голос в моей голове, но даже без этого злого шипения я вспоминала недавние события, что происходили со мной. Ночь в музее, лекции в школе для одаренных единорогов, и даже простые прогулки по Кантерлоту, во время которых я, почему–то, старательно не замечала яркий свет, бьющий из каждой витрины, от каждого фонаря. Теперь, прислушиваясь к себе, анализируя свои ощущения, я начала понимать, что просто игнорировала окружавшие меня источники света, вспышки единорожьих рогов и даже буйство магии на поле боя, отмечая лишь разрозненные щиты и лучи, принадлежавшие моим легионерам. Даже лечебная магия для меня была лишь навязчивым звоном, хотя сейчас, напрягая свою память, я вдруг поняла, что помимо раздражавшего меня звука было и что–то еще. Что–то, что всплывало в памяти каким–то серым туманом, мельтешением в уголках глаз, расплывчатыми контурами предметов, которые я сразу же выбрасывала из головы, но почему–то теперь начала вспоминать. Вспоминать взволнованно, жадно, как вспоминает ребенок о наступающем дне Согревающего Очага и тех подарках, которые окажутся под елкой у самых прилежных, хороших и послушных жеребят. Что–то менялось во мне, от лекарств или с течением времени — я не знала, но чуяла всем своим существом, что безвозвратно меняюсь, что уже давно не была той Скраппи Раг, что вынырнула из безымянной лесной реки Белохвостья. Что уже давно перестала быть земнопонем с бесполезными крыльями, пегасом–инвалидом… Но тогда кем же я становлюсь?

– «Что же я такое на самом деле?» – прошептала я, слепо глядя в полумрак королевских покоев – «Высочайшая прихоть? Неведомая зверушка? Опаснейший паразит, держать которого под контролем приходится самим принцессам? Что, если и в самом деле они не знают, куда меня можно деть, раз не удалось утопить в Колодце Вечности? А может быть, им просто жаль Старика, этим милым и добрым, в сущности, пони, которые не хотят обрекать на вечное заточение в камне сразу две души, одна из которых попадет туда совершенно безвинно?».

Темнота не давала ответов. Темнота хранила наши тайны. Она обволакивала темным бархатом, предлагая забыться, уснуть под присмотром тысяч внимательных глаз. Глаз, так похожих на холодные, колючие звезды.

– «Я не знаю, что я такое. Но я должна стать лучше. Я должна стараться стать лучше. Иначе для чего мне вообще тогда жить?».

Вздохнув, я поднялась с мягчайшего ковра, в котором почти по самую щиколотку утопали мои давно не стриженные ноги, и вновь отправилась патрулировать покои. Гром гремел уже ближе, тревожными раскатами сотрясая высокие крыши столицы, подбираясь к гордо вознесшимся башням дворца, и в стробоскопических вспышках рождавшихся и умирающих молний я с трудом заметила одну–единственную паутинку чужих мыслей или воспоминаний, все еще плавающую где–то у столбика надкроватного балдахина. Остальные исчезли, навечно растворившись в хранительнице тайн — темноте, но это все еще не ушло, все еще плавало, подобно крошечному обитателю моря, вяло шевеля светящимися лучиками паутины. Быть может, оно было слишком ярким для его обладательницы, а может быть, наоборот, его слишком сильно хотели забыть — вряд ли я бы смогла когда–либо узнать ответ на этот вопрос, но в ту ночь я не смогла побороть себя, не смогла унять своего любопытства, родившегося на свет из внезапного понимания своей, какой–то уж слишком избирательной, слепоты и потому почти не удивилась, когда пространство вокруг меня вновь расцвело всеми оттенками серого, живописуя на стенах и потолке знакомые своды длинного зала. Я уже видела его, я там уже побывала и знала, что стены его, пол и сводчатый потолок были сделаны из странного, янтарного цвета металла, а вдоль стен, на набитых загадочной машинерией постаментах, располагались ряды прозрачных баков из толстого, небьющегося стекла, заполненных скрюченными телами.

Но теперь последний из них уже не был пустым. Подсвеченный откуда–то изнутри стерильным голубоватым светом, он лениво побулькивал какой–то прозрачной гелеобразной субстанцией, при виде которой у меня мгновенно взмокла спина, а мурашки устроили забег протеста по всему многострадальному крупу.

– «Что–то не так?» – раздался напряженный голос у меня за спиной, заставивший вздрогнуть того, кому принадлежало это воспоминание. Почему я так подумала? Потому что на этот раз вид отличался от привычного – все окружающее казалось гораздо меньше чем то, к чему я привыкла. Пол находился где–то далеко внизу, а стеклянные баки, способные вместить целого пони, да еще и оставив при этом немало свободного места, выглядели не больше тех напольных ваз, которые встречались в коридорах дворца – «Пожалуйста, вы должны мне сказать!».

– «Нет, все… Все нормально. Все в норме» – выдохнул голос хозяина воспоминаний. Или хозяйки, если я правильно, пусть и инстинктивно, поняла причины искаженного восприятия окружающего – «Все в порядке, мисс Айша. Все в полном…».

– «Внимание, отмечены признаки неудачного течения протокола» – а вот этот спокойный голос был мне знаком, в отличие от сновавших вокруг ученых или врачей. Забавно, что они выглядели такими маленькими, смешно хмуря свои брови и даже перья у глаз, но, кажется, в этот миг говорившего совершенно не интересовало, что делал вокруг этот десяток облаченных в белое пони и пара грифонов. Изображение приблизилось, когда его владелица прижала голову к постаменту, выжимая у меня робкую, кривую ухмылку, когда я вспомнила, сколько раз сама пыталась охладить таким образом свой пылающий лоб. Но она быстро исчезла, когда изображение дернулось, показывая потолок, а раздавшийся стон заставил меня покрыться холодным потом – «Рекомендовано экстренное прекращение протокола».

– «Нет!» – несмотря на хрипоту и шепот, этот выдох заставил окружающих покачнуться и отступить на пару шагов, подобно удару свирепого ветра – «Нет! Все будет хорошо! Просто небольшое недомога…».

– «Мессира!» – в отличие от остальных, грифонка не отступила и даже не попыталась прятаться за постаментами, а храбро скакнула вперед и, протянув когтистые, покрытые густой шерстью лапы, приложила их к телу говорившей – «Мессира, ваш живот! Он же каменный! Мы должны немедленно…».

– «Нет, Айша! Нет!» – голова грифина приблизилась, когда ее подхватило полупрозрачное свечение, поставив прямо напротив меня, заставив с удивлением уставиться на большое, плоское «лицо» сипухи, перья которого были уложены в форме стилизованного сердечка, в центре которого выделялся аккуратный, пусть и не маленький, клюв. Странно, но казалось, что она совершенно не испугалась, и продолжала вглядываться в глаза говорившей с выражением обеспокоенности, а не испуга – «Ты же обещала! Все же шло так хорошо!».

– «Да. Но мы опять не смогли обмануть ваше тело» – проклекотала та, опускаясь на пол, когда какая–то судорога вновь скрутила говорившую, заставив прижаться к основанию постамента – «И теперь у нас остался лишь один–единственный выход».

– «Нет! Прошу!» – один–единственный миг, и изображение рванулось куда–то в сторону, когда хозяйка воспоминания оказалась на ногах. Всего один, крошечный миг – и вот она уже нависает над перепуганными врачами, учеными или сообщниками, испуганно вжавшимися в пол. Мне показалось, что среди этой испуганной десятки я увидела знакомую морду худощавого жеребца, от вида которого шерсть на моем загривке встала дыбом – «Чего вы хотите? Чего желаете? Я исполню для вас все, что скажете!».

– «Мессира…».

– «Ты! Ты хочешь стать нобелем? Знатным пони? Начинай выбирать себе титул и род! А ты? Ты мечтаешь о собственном клане? Придумай название, и завтра же он будет внесен во все геральдические справочники Эквестрии!».

– «Мессира» – успокаивающе проклекотала грифина, но и она не сумела сохранить спокойствия, когда неопределенного цвета магия схватила ее, и поднесла почти к самому моему носу – «Мессира, прошу вас, сохраняйте спокойствие и рассудительность. Вы теряете достоинство».

– «Да наплевать!» – голос говорившей изменился, заставив холод пробежать у меня под хвостом от знакомых интонаций, слышанных всего раз или два. Впрочем, мне этого хватило, как хватило и охрипшего голоса даже этой рассудительной даме, перья которой плотно прижались к уменьшившейся раза в два голове – «А ты, Айша? Ты хочешь стать королевой грифонов?! Я сделаю ради этого все! Причем настолько «все», что ты даже не можешь себе этого представить!».

– «Вы теряете достоинство своего положения, мессира» – холодно откликнулась грифина, заставив меня снова вздрогнуть, когда я взглянула в ее глаза. Из них, на меня и хозяйку отрезка памяти, глядели бесчисленные поколения ее предков – тех самых, которых я, не так давно, поспешила объявить вымирающим видом. Тех самых, что с детства приучались следовать разуму, а не чувствам и сохранять достоинство в любом положении, даже самом смешном или грустном. Тех, что были приучены принимать нелегкие решения, руководствуясь строгой необходимостью, рожденной нуждами клана, рода или семьи – «Я не желаю ничего другого, как выполнять свой долг и служить науке и будущему. Но боюсь, чтобы мы ни делали, все заканчивается провалом, словно само мироздание восстает против нас».

– «Провал. Опять провал» – сдавленно просипел голос говорившей, в то время как магия на шее и груди грифины развеялась, осторожно опуская ее на пол – «Значит, все напрасно? Надежды нет?».

– «Увы, вы последняя из своего рода, мессира» – встав на четыре лапы, ее собеседница сочувствующе погладила возвышавшуюся над нею фигуру, пока за ее спиной, повинуясь нетерпеливому взмаху грифоньего хвоста, двое единорогов катили какую–то странную штуку, собранную из нескольких алхимических колб, переплетения множества латунных трубок и нескольких заводных механизмов – «Но мы можем попытаться еще раз. В последний раз».

– «Нет!» – отпрянув от убранного стерильными простынями столика с непонятным, но пугающим даже меня агрегатом, рявкнула владелица воспоминания. Да, я уже все поняла, но никак не могла, даже в мыслях, произнести ее имя, словно веря в таинственную магию охтограмматона[26] – «Нет, прошу вас! Я справлюсь!».

– «Уровень бета–хореонического гонадотропина вдвое ниже нормы и падает. Уровень эквилина и эквилинина резко снижается. Показатели наращивают отрицательную динамику. Признаки неизбежного прерывания протокола».

– «Я не знаю, что этот голос с небес вещает, мессира, но думаю, что времени у нас уже нет» – негромко вздохнула грифина. Несмотря на демонстрируемую в разговоре дистанцию, она присела слишком близко, и слишком мягко, с искренним сочувствием поглаживала по плечу свою дрожавшую, словно в лихорадке, госпожу. Слишком для простого слуги или наемного работника, конечно же – «Ну же, давайте дадим этому комочку плоти один–единственный шанс».

Ответа не последовало, но мне показалось, что я скорее угадала, чем увидела короткий кивок, когда хозяйка этого отрезка памяти свернулась калачиком возле постамента, уткнувшись в тот лбом и закрыв глаза. От этого комната погрузилась в тревожную темноту, на фоне которой еще страшнее были звуки тикающих механизмов, каких–то щелчков, которые могут производить только металлические медицинские инструменты и короткий, влажный, всасывающий звук, оборвавшийся тихим стоном. Но громче всего прозвучал отчетливый капающий звук, заставивший лежавшую обладательницу памяти вскинуть голову, вглядываясь в прозрачное содержимое бака, по которому расходились, алые прожилки, растворяясь в толще голубоватой воды. Миг – и вот их и вовсе не стало. Нет, не раздался гром, не мигнул свет, и даже голос Тайвины равнодушно молчал – вселенной не было дела до страданий мельчайшей песчинки, как не знали титаны о мыслях затерянного в траве муравья.

Надежда рухнула вместе с исчезнувшим шансом.

– «Одна. Совсем одна» – почти неслышно прошептала она, вместе со мною вглядываясь в очистившийся от малейших примесей раствор. Вновь стерильный. Вновь готовый принять и сохранить опущенные в него клетки. И вновь бесполезный.

– «Просто… Просто уйдите. Все уходите. Быстрее!» – прошептал где–то сбоку голос Айши, чьи мохнатые, похожие на рысиные лапы опять появились возле лежавшей, принявшись мягко поглаживать ее по плечу – «И не возвращайтесь, пока я сама не вернусь».

Изображение расплылось и погасло, когда голова вспоминавшей этот день кобылицы вновь уткнулось в основание постамента. Но звук все еще не пропал – он пробирал меня до глубины души, ведь последним, что я услышала, был страшный, оборвавшийся вой, превратившийся в едва слышный, разочарованный плач тоскующей, одинокой души.

Видение схлынуло, оставляя меня в полумраке покоев принцессы, скорчившуюся на полу, со щитом, в который я вцепилась, слепо глядя в скопившуюся по углам темноту. Что это было? Откуда появились эти странные светлячки, эти эманации магии, при попадании внутрь которых я столь отчетливо видела столько странных вещей, о которых и подумать–то не могла? В том, что это были именно воспоминания, я больше не сомневалась – достаточно было вспомнить о едва заметных, ритмичных всполохах темного цвета, на доли секунды прерывавших изображение, в которых я распознала моргание глаз. Обман? А зачем, спрашивается, обманывать, да еще и выставляя напоказ такие вещи, которые можно посчитать постыдными или попросту ничего не значащими в жизни того, кто мог бы их увидеть? Возможно, мне стоило заняться самыми яркими светлячками – быть может, тогда бы я узнала что–то более жуткое или наоборот, более возвышенное, более важное для владелицы этих воспоминаний, негромко дышавшей в огромной кровати под крылом лежавшей рядом сестры… Но судьба распорядилась иначе, но я бы и не подумала роптать на нее, ведь мне удалось прикоснуться к сокровенному – к чужим воспоминаниям или снам, или переосмыслению произошедшего когда–то, но даже это повергало меня в настоящий трепет. Неужели пони могли делать даже такое? Но если да – почему они все еще судились друг с другом? Почему у них были шерифы и детективы, присяжные и суды? Почему принцессы и мисс Инквелл так понимающе отнеслись к моему страху обнажить свои мысли перед другими? Почему я ни разу не слышала о таких заклинаниях, которые бы позволили с точностью установить истину – даже во времена событий в замке Ириса, признанными в свое время преступлением национального масштаба, о чем еще долго шумели в газетах? И в то же время они были, были! Я сама видела это, я могла убедиться в том, что такая магия существует! Но почему же тогда…

«Кто знает, какие тайны извлекли бы на свет подобные чары. И как можно было бы воздействовать на окружающих с помощью этих чар» – приблизившись к ложу, я оставила щит и оружие, чтобы ничем не потревожить спящих принцесс. Дыхание аликорнов проходилось по моим щекам – мерное, глубокое, так похожее на то, что я ощущала когда–то, до возвращения в Грифус послом. Как долго не спала правительница огромной страны до возвращения ее сестры? Подняв глаза, я вглядывалась в темноту внутреннего двора, отмечая про себя короткие вспышки удалявшихся молний, отражавшихся на стали доспехов согнанных туда гвардейцев и легионеров, и вспоминала, когда же видела Селестию спящей. Ее дразнящее, на грани с самоуверенностью заявление о том, что это она разбудит нас, а не мы, я помнила, как помнила и то, как перетекали один в другой празднования, приемы и совещания во дворце, на каждом из которых, пусть мимолетом, но появлялась правительница огромной страны. Я сама, не понаслышке знала, что такое даже двое суток без сна, когда сознание превращается в хрупчайшее зеркало, а тело реагирует вспышками боли на любой резкий звук. Но для чего она так истязала себя? Почему опасалась спокойно уснуть, даже во сне, по ее же словам, отдавая себя предсказаниям будущего? Не из–за того ли, что я увидела этой ночью? И вдруг эти воспоминания были совсем не случайными? Что же такое произошло, что она очутилась в моем же кошмаре?

Вопросы, вопросы, вопросы. Множество вопросов буквально раздирало меня на сотни маленьких фестралят, но я не собиралась ломать голову над каждым. Достаточно будет собрать вместе все более–менее подходящие, чтобы разделаться с ними разом. Главным же было то, что похоже, я вновь переоценила свою важность для этого мира, на деле, барахтавшуюся где–то между «возможно, когда–то она существовала» и «кто это вообще?», и все происходившее в эти годы, похоже, было связано не со мной, а с самими принцессами – иначе как можно было бы объяснить сразу два покушения на Селестию и Луну, обошедшие меня стороной?

«Главное, что теперь мы знаем врага» – подумала я, потеревшись носом о щеку Луны. Ее ресницы чуть дрогнули, а рот изогнулся в короткой улыбке, словно она и в самом деле видела что–то приятное там, в своих снах, которые разделила с сестрой. Дыхание лежавшей рядом с нею Селестии было чуть более частым, чуть более напряженным, а морда едва заметно искажена гримасой тщетно скрываемых страданий. Тени от уходящих зарниц, блеск струй дождя на секунду накладывали на нее свой отпечаток, и на какую–то секунду мне показалось, что я вижу бесчисленные морщины, отмечавшие прожитые века. Кто знает, каких усилий мне стоило не наброситься на нее и не начать тормошить, чтобы вырвать из лап очередного кошмара – но я сдержалась. Я верила им, что лежали так тихо, так мирно. Я верила в необоримую силу Луны, что была способна исцелить ее сны, и собиралась исполнить свое обещание, что бы ни случилось.

– «Спокойной ночи, мама» – едва слышно прошептала я, коснувшись губами мокрой щеки.

* * *

Проснулась я сильно после полудня. Очень сильно, если верить солнцу, настойчиво заглядывавшему в мой разинутый рот. Кажется, я храпела? Что ж, тогда было совершенно неудивительно, что меня вышвырнули из спальни принцесс, вновь перенеся в так понравившиеся мне покои.

Правда, теперь я даже в мыслях не рисковала называть их своими.

Оглядевшись, я настороженно покосилась на штатив для капельниц, прочно обосновавшийся в этой комнате с той поры, как когда–то здесь очутился Старик, да так и застрявший на своем боевом посту у кровати. Висевшие на нем флаконы были пусты, а каучуковые трубочки капельниц заботливо свернуты и повешены на кронштейны, что, вкупе с туго перевязанными крыльями, наконец–то лишившимися металлических шин, подсказало мне, что я провела тут отнюдь не пару часов, а может быть, даже дней.

Последним, что я помнила, было… Нет, даже не так. Я помнила все – бессонную ночь, проведенную с магическими откровениями, бессонный день, наполненный дрожью в уставшем, измученном теле, во время которого в покои пытались прорваться то Скай, то дворцовый врач, то еще какие–то посторонние пони. Но каждый раз, пытаясь вначале жестами, а потом и голосом спорить со мной, они отступали, увидев мой неодобрительный взгляд, который я дополняла зверским оскалом и взмахами Фрегораха, препятствуя всяким четвероногим идиотам, пытающимся разбудить принцесс.

Солнце в тот день встало нехотя и, вяло побарахтавшись над горизонтом, с облегчением кануло в море туч.

На третий день меня просто срубило. Реальность превращалась в какой–то блестящий туман, наполненный дымом и зеркалами[27], в которых я перестала узнавать как себя, так и окружавшую меня обстановку, воспаленными от недосыпа глазами глядя то на дверь, то за окно, где уже мельтешили чьи–то озабоченные рожи. Наконец, в полдень третьего дня я услышала шорох и шум расправляемых крыльев, донесшийся от кровати – кажется, почивавшие повелительницы изволили наконец пробудиться, и я даже смогла облегченно выдохнуть, увидев помятую, заспанную, но кажется, невредимую кобылицу, чья всклокоченная радужная грива напоминала нечто среднее между копною сена и ласточкиным гнездом. В отличие от нее, Луна была явно вымотана похлеще моего, но у нее хотя бы хватило сил одобрительно кивнуть при виде моей пошатывающейся тушки, попытавшейся отдать повелительницам положенный по этикету салют. Кажется, потом в покои все же вломился Твайлайт Скай со своей сворой хранителей тела, за спиной которого робко переминался дворцовый эскулап, затем туда же набились горничные в совершенно возмутительном количестве… Ну, а потом я уже ничего не ощущала, тупо вырубившись прямо там, на полу, но так и не выпустив из копыт ни щита, ни тяжелого колишемарда.

Впрочем, ощущения вернулись ко мне самым радикальным образом, путем массажа живота с помощью восьми детских копыт.

Да, мои малыши подросли, и уже вовсю скакали и прыгали, жужжа своими маленькими крылышками, чей истинный вид был скрыт с помощью магии от взглядов прочих существ. Ворвавшись в покои, они с разбегу запрыгнули на кровать, и принялись кувыркаться, прыгать и отплясывать на мне, совершенно не слушая увещеваний вбежавшей за ними Грасс, сопровождавшей какую–то чопорную единорожку средних лет, столь туго затянутую в платье неопределенного серо–коричневого цвета, что казалось, оно разлетится по швам, стоит ей сделать хоть один шаг шире или быстрее, чем нужно. Впрочем, глаза мне она мозолила совсем недолго и, убедившись в том, что дети никоим образом не смогут из этой комнаты ускользнуть, отправилась обратно за дверь, подняв нос и чопорно поджав губы, бросив короткий взгляд на зеленую земнопони, вежливо сделавшую книксен.

А вот перед второй, кто зашел в комнату, вежливо склонять голову пришлось уже строгой мегере. Пусть пост одного из товарищей министра здравоохранения страны был не таким уж высоким, как казалось наивным жителям нашей глубинки, но все же требовал почтительного отношения даже здесь, в Кантерлоте. Особенно когда занимающая его пони по каким–то делам посетила дворец, где царила тщательно поддерживаемая атмосфера дружелюбия или хотя бы нейтралитета, нарушить которую не рисковали даже самые закадычные враги.

Впрочем, даже я бы забилась под одеяло от вида Кег. Кег взбудораженной. Кег разъяренной. Влетев в покои, она на секунду остановилась, пропуская мимо себя чопорную единорожку, при виде этого раздувшегося от злобы дракона в пегасьем обличии, решившую поставить рекорд скорости по бегу в самом неудобном белье, после чего, осторожно прикрыв за собой дверь, двинулась в мою сторону, постаравшись нацепить на морду свою привычную покровительственную усмешку.

От этого мой хвост постарался спрятаться туда, где его наличие явно не предусматривалось создателями или природой.

– «Скраппи! Как ты себя чувствуешь после этих трех дней? Наверное, пролетели как один миг, да?» – с ходу начала она, одним движением крыла перемещая стоявший в ногах кровати столик поближе ко мне и, без долгих предисловий, выкладывая на него белый сверток, оказавшийся плотной медицинской простыней. Уж этот вид хлопковой ткани я бы ни с чем не перепутала, как вряд ли перепутала бы с чем раскатившиеся по ней пилюли. По крайней мере, часть из них – «А вот у меня возникла одна проблема, и решить ее можешь мне помочь только ты. У тебя, кстати, сколько лет образование длилось? Колледж закончила, или высшую школу?».

– «Дык я ж…».

– «Хорошо–хорошо. Не важно. Вот, гляди сюда – и думай».

– «Гляжу. Думаю» – покорно согласилась я, бросая настороженный взгляд на Грасс. Устроившись возле двери, она встала у портьеры и старательно не отсвечивала, делая вид, что пристально следит за детьми, настороженно выглядывавшими у меня из–за спины, и совершенно непричастна к происходящему – «А што?».

– «Видишь? На этой облатке написано «50 гр», на этой «10 у», на этой «25 у», а эта – вообще без надписей. Где те таблетки, которые ты принимала?».

– «Вот они. То есть, она».

– «Какая из них?».

– «Вон та, переливчатая такая».

– «Отлично. Тогда смотри…» – копыта присевшей у столика пегаски резкими движениями перемешали таблетки, после чего вновь разложили их рядком, словно сорванные с нитки бусины – «Вот, вот и вот. Где твоя?».

– «Вот моя» – я категорически отказывалась понимать, что тут вообще происходит, и даже бросила настороженный взгляд на капельницу, опасаясь, что сводная сестра, играющая перед моей постелью в наперстки, могла быть частью лекарственно–наркотического трипа – «Кег, а что…».

– «А так? Вот, вот и вот» – копыта синей кобылы вновь задвигались по столу, перемешивая негромко постукивающими таблетками – «Где твоя?»

– «Да вот же моя!» – еще более осторожно ответила я, уже категорически не понимая, куда ведет нас этот разговор и импровизированное представление, заинтересовавшее Санни и Берри – «Кег, ты чего с утра налакалась? Хотя неважно, но я тоже это хочу».

– «Ага! А почему ты вот эту вот не взяла?!».

– «Так ведь мне доктор вон те прописал!» – устав удивляться, развела копытами я. Хотела, по привычке, и крыльями, но те были надежно спрятаны под одеялом, поверх которого возились неугомонные близнецы, с писклявым щебетом выясняя, кто из них первым прыгнет на стол, попытавшись утащить такие замечательные, круглые и наверняка очень вкусные штучки – «Точнее, сказал, чтобы я взяла их в аптеке и принимала, каждый день».

– «Это тот доктор, о котором я думаю?» – до невозможности ласково осведомилась Кег.

– «Ну да, доктор Кросс. Харт Кросс. Которого из Обители сюда присылали» – закивала я, радуясь возможностью хоть что–нибудь прояснить по поводу всего, что творилось в это странное утро – «Кег, а что это вообще сейчас все было? Таблетки эти вот туда–сюда… Да плевать на таблетки – что с принцессами?!».

– «С принцессами все хорошо. Ты про них сейчас не думай» – мягко ответила пегаска, но в ее голосе мне почудилось рычание хищника увидевшего жертву, и приготовившегося к прыжку – «Вот ты, Скраппи, производишь впечатление пони умной, иногда даже интеллигентной. У тебя даже остались какие–то знания о медицине прошлого, так?».

– «Ну, да. Немного».

– «Тебе доктор даже памятную записку оставил, какое лекарство пить, сколько раз в день, и в какой дозировке. Верно?».

– «Наверное…».

– «Тогда какого поньского редиса ты вообще схватила этот экспериментальный препарат?!» – наконец, закончив с осадными приготовлениями, синяя кобыла рванула на штурм, рявкнув так, что сдула своим рыком возившихся на мне детей, кубарем скатившихся с материнского бока – «Он вообще не предназначался для употребления пони!».

«Серьезно? А кого же им предполагалось кормить?» – разинув рот, обалдело подумала я, не найдясь с ответом.

– «Да? А почему же тогда он там был?» – раздался у нее из–за спины голос Грасс, когда пегаска на секунду заткнулась для того, чтобы перевести дух, прежде чем начать орать на меня снова – «Разве не этим она постоянно там занимается? Ест всякие пилюли и порошки на радость всем этим «исследователям», я имею в виду?».

– «Потому что там была целая гора бутылочек с тщательно отмеренным количеством пилюль! Ляганная гора картонных коробок размером с пирамиды островных дикарей! А она схватила те, которых там вообще не должно было быть, и которые даже не предназначались для использования!».

– «Эй, мне же сказали, чтобы я выбирала любую коробку. Вот я и схватила ту, которая была похожа на лекарство, предназначенное именно мне» – надулась, в свою очередь я, сердито уперев копыта в бока. Выглядело это, признаться, не очень грозно из–за наброшенного на меня одеяла, но что поделать – «И вообще, Кег, ты эту коробочку видела? Дозировку на нем читала? В этот флакон влезло не меньше чем сотня пилюль, а удельный вес лекарства, который в них входит, равнялся всего пятидесяти граммам! И если ты разделишь пятьдесят на сто или больше частей, сделаешь скидку на утряску, усушку и прочую глину, которую добавили как стабилизатор и связующее вещество, то получатся жалкие пять миллиграмм, если не меньше! Док сказал принимать не более десяти унций в день! А поскольку ваша поньская унция – я специально узнавала! – равняется тридцати граммам, с этими пятьюдесятью граммами во всем пузырьке я даже за месяц среднюю терапевтическую дозу не набрала!».

– «Гран, Скраппи! Гран!» – страдальчески запрокинув копыта и крылья к безучастному потолку, возопила растерявшая всякое достоинство товарищ министра здравоохранения нашей прекрасной страны – «Это четко выверенная аптечная единица веса, а не твои непонятные «граммы» или еще какие–то жуткие единицы измерений из прошлого! И если в одной унции их тридцать, то ты каждый день… Да ты я вообще не представляю, как ты вообще осталась жива и в своем уме!».

– «А почему ты вообще так злишься, сестричка?» – разразиться ужасному скандалу было не суждено, и пока мы сердито сопели друг перед другом, по–новому оценивая открывшиеся факты этой загадочной истории, раздавшийся вновь голос Грасс вклинился в наш кошачий концерт, заставив уставиться на подошедшую к кровати зеленую земнопони. Уж слишком медоточивым был этот голос – «Разве не этим вы занимались все эти годы?».

– «Ты ничего не знаешь о…».

– «О, зато я видела. Я – и остальные, кто наблюдал за Скраппи все это время. Как ее накачивали какими–то жуткими препаратами, ни один из которых, как говорят, так и не появился в больницах или продаже. От которых она окончательно теряла связь с реальностью, пока не превратилась в какое–то цепное чудовище, как называли ее все, от простых пони до популярных газет».

– «Все было совершенно не так!» – вспыхнула Кег – «И все, что было сделано, она одобрила сама, не говоря уже о принцессах!».

– «Так говорят, Кег. Так говорят. Нужно ли мне напоминать тебе, дорогая сестра, о том, что такое молва? Она уничтожала пони куда значимее меня или тебя, или какой–нибудь ученицы принцессы».

– «Что за ученицы?» – насторожилась уже я, понимая, что разговор пошел о чем–то слишком непонятном.

– «Старая история, которой уже больше полувека» – дернула ушами Грасс, обходя постель, чтобы одернуть скомкавшееся одеяло – «Когда–то об этом писали газеты, журналы, но очень быстро забыли. Или ты думаешь, что Твайлайт или ты – единственные, кого учили и учат принцессы?».

– «Оу…» – пробормотала я, когда мне на ум пришли слова Селестии о бесконечной веренице могилок, в которые она опускала тех, кто когда–то шел с нею по жизни, сопровождая на бесконечном пути. Интересоваться подробностями почему–то сразу же расхотелось – словно тучка набежала на солнце, дохнув в спину тревожным холодком.

– «Мне плевать, что говорят эти высокородные бездельники!» – уже тише, но все еще сквозь зубы проговорила Кег. Под ее крылом я увидела элегантную и явно дорогую переметную сумку, из которой торчал шар очередного флакона, плотно закупоренный явно самодельной пробкой с плакеткой и мюзле, подобно дорогому вину – «Но мне не плевать, когда пациенты, пусть даже из–за собственной безответственности, причиняют себе вред! Думаешь, легко было придумать новое лекарство даже не зная, как на нее подействовало то, которым она так старательно отравилась?».

– «Она что?!».

– «Ты что?!» – наши с Грасс голоса раздались одновременно, поэтому свой вопрос я решила озвучить первой, и побыстрее, пока зеленой земнопони не пришло в голову требовать подробностей – «Ты хочешь сказать, что изобрела какое–то противоядие или лекарство сама? За несколько дней?! Охренеть!».

– «Всего за несколько часов, дорогуша! Или ты думаешь, я стала товарищем министра здравоохранения целой страны только из–за своей внешности, как твоя подруга Флаттершай?».

– «Нет, я просто привыкла к тому, что министр и его заместители – это чиновники такие, которые должны или разваливать свою отрасль, или ею управлять. Попробовала бы ты кого–нибудь из «инноваторов» тех времен попросить хотя бы банальный аспирин усовершенствовать… Вот, поэтому и удивилась».

– «Ах, как мило. Вот, значит, как ты меня рассматривала все это время!».

– «Нет. Я думала что ты просто хороший управленец» – если Кег и решила облить меня желчью, попытавшись заставить защищаться, угнетаемую чувством вины, то ее ждал капитальный облом, поскольку с коллегами, так сказать, мы со Стариком могли разговаривать прямо и для того, чтобы вызвать у меня чувство вины, ей пришлось бы как следует потрудиться – «И не подозревала, что ты еще и изобретатель–алхимик, только и всего. Ты же знаешь, что я… то есть мы пришли оттуда, где чиновник – это диагноз; при одном только слове на ум приходит наглое, тупое, отвратительное существо с жирной ряхой, которую и за день не обосрать, тратившее все свои силы и доступные ресурсы на то, чтобы побольше наворовать, при этом не попасться и удержаться на своем месте. Бонусом идет какое–никакое управление вверенным ему министерством – но иногда думалось, что лучше бы оно им не управляло вообще, ведь любое доверенное ему дело будет изгажено, испохаблено и самое благое начинание перекручено, переделано так, что превращалось в полную свою противоположность».

– «Что за чушь!».

– «Не веришь? Вот представь – принцесса командует тебе увеличить жалование врачам в связи с какой–нибудь эпидемией. Представила? Как думаешь, что тут можно придумать, чтобы полностью извратить приказ повелительницы, обокрасть остальных, но при этом выполнить его досконально, от буквы до буквы, да еще и во всем белом остаться?».

– «Бред какой–то!» – фыркнула немного успокоившаяся пегаска, вытаскивая из сумки флакон. Этот шар с крошечным носиком был оранжевого цвета и занял свое место рядом с такими же, но уже пустыми флаконами на держателе, испустив в мой адрес предупреждающее бульканье, когда копыта Кег подсоединили к нему капельницу, болтавшуюся над изголовьем кровати. Несмотря на демонстративную занятость подсчетом капель, падающих в стеклянное расширение на каучуковой трубочке, она явно стала гораздо внимательнее слушать то, что я говорю – «Это вряд ли возможно, если есть прямой, не допускающий кривотолков приказ».

– «Да? А если ты сделаешь все, что там написано, увеличив при этом ежемесячное жалование на, допустим, половину процента?» – сладко улыбнулась я, заставив синюю кобылу замереть с неловко протянутыми вперед и вверх ногами – «Раньше они получали двадцать бит в день, например. А потом, после твоего нововведения?».

– «Ну, тогда они получат… чуть больше?» – недоуменно нахмурилась Грасс. Подобравшись поближе, она жадно вслушивалась в наш разговор, словно и в самом деле интересуясь историями, произошедшими много веков назад, с совершенно другими существами.

– «А ты умножь двадцать на ноль целых, пять десятых» – предложила я ей, словно случайно прикрывая левую, обезображенную часть мордочки, вновь начавшую дергаться в пароксизме нервного тика – «И посчитай, сколько выйдет».

– «Но это же… Это же надувательство!» – сев на задницу, пораженно всхрапнула Кег.

– «Ах–ах–ах! Математика, беспощадная ты ssuka!» – со злым весельем заохала я, разводя крыльями, выпростанными из–под одеяла. Туго перевязанные бинтами, они напоминали твердые, плохо гнущиеся палки, и я решила как можно быстрее разузнать, что еще делали с моей бессознательной тушкой, помимо испытания совсем уж новых крафтовых препаратов – «В лучшем случае получится десять бит за суточное дежурство – это если не в процентах считать. В процентах… В процентах врач еще и должен останется за то, что на работу пришел. И это еще так, не самая хитрая схема того, как все вокруг себя развалить, обвинить во всем тех, кто тебе подчиняется, да еще и деняг нахапать. После чего можно свалить на другую, иногда даже совершенно не связанную с прежней должность. Ну, или уйти в почетную отставку с «золотым парашутом» – выплатой выходного пособия размером с годовой бюджет твоего бывшего ведомства, которое ты nakhuy развалил».

– «Это настолько ужасно, что попросту невозможно» – качая головой, пораженно пробормотала Кег. Казалось, она изо всех сил пыталась найти какую–нибудь ошибку в моих словах, какую–нибудь зацепку, которая позволила бы развеять как дым описываемый мною ужас – «Но ведь это, так или иначе, дойдет до принцессы!».

– «Ага. Точно так же, как до нее шла информация о том, что в Мэйнхеттене зреет что–то недоброе. Целых два года шла, представляешь? Наверное, совсем не заинтересованные в этом пони слишком долго несли. А теперь подумай о том, что будет, если это происходит на всех уровнях, во всех министерствах, на всех направлениях, от министра до начальника по медицинской работе захолустного госпиталя. И как вишенка на торте – представь, что правитель страны понимает, что происходит, но просто не имеет возможности исправить этот страшный, пережевывающий собственный народ механизм, рискуя сломать даже его, и не имея ничего другого в наличии. А то и вообще, махнет на все крылом, и сам будет в доле – ведь на таких уровнях, как заместитель министра, наказывали не за то, что украл, а за то, что не поделился!».

В комнате воцарилась гнетущая тишина, и даже яркий солнечный свет, падающий из больших окон на мохнатый ковер и кровать с резвившимися на ней близнецами, казалось, стал тусклее и холоднее, чем раньше.

– «Это… это просто ужасно» – наконец, пробормотала Грасс – «Как вообще можно так жить?».

– «В этом ужасе жили поколения» – столь же негромко откликнулась я, движением крыла привлекая к себе остолбеневшую от всего услышанного пегаску – «И иногда нам казалось, что существует какая–то организация, какой–то институт, куда посылают управленцев различного уровня для того, чтобы научить их ломать, а не строить, и как можно более эффективно разрушать доверенные им организации и дела. А мне… Мне иногда казалось, что мы должны вымереть как народ, поскольку превратились вот в такое вот отвратительное, убивающее самое себя…».

– «Стоп, Скраппи! Хватит!» – решительно заявила Грасс. Оправившись от всего услышанного быстрее чем мы, она подошла к кровати и обняла нас, внимательно вглядываясь в наши глаза – «Ты же понимаешь, что ты уже не… Уже не там, верно? Скажи, что ты это понимаешь».

Потупившись, я кивнула, ощущая, как отчего–то защипало глаза.

– «Хорошо. Поэтому давай–ка уже забывай о том, что было тогда, и думай о том, что есть и что будет. А будет все хорошо. Правильно, Кег?».

– «Да, Триз. Теперь все будет хорошо» – усилием задавив непрошенные слезы, сдавленно прохрипела я – «С таким товарищем министра, которая походя способна изобрести новое лекарство, пропасть невозможно. Прости, Кег – я и в самом деле в тебе не сомневалась. Просто я даже не догадывалась о твоих талантах, а если остальные пони столь же способны и получают свое благодаря личным заслугам, то я больше не буду удивляться тому, что Эквестрия стала настолько прекрасной страной. И все благодаря вам, мои хорошие, добрые пони».

– «Ну, и тебе, Скраппи» – я лишь насмешливо фыркнула, не преминув вытереть сопливившийся нос о спинку так удачно подвернувшейся Берри, с настойчивым писком рвущейся в круг наших обнимашек, за что закономерно схлопотала подзатыльник от Грасс. Я схлопотала, само собой, а не обиженно заверещавшая что–то дочурка, принявшаяся с фуканьем елозить по одеялу, исподтишка все ближе подбираясь к брату – наверняка затем, чтобы поделиться с ним всем, что оказалось у нее на спине – «После твоего возвращения в этих стенах о тебе говорят чаще, чем ты думаешь и многие, кто до этого отзывался о тебе нехорошо, уже изменили свое мнение».

– «Ага. После того как меня не прибили грифоны, не сожрали порождения Тьмы и не смогли нагнуть мобстеры с грязными дельцами Мэйнхеттена, они резко принялись меня уважать? Скорее, бояться – по крайней мере, пока меня не выперли в эту отставку».

– «По всем бумагам ты до сих пор числишься как Легат Легиона. Я что–то упустила, пока ты моталась по всей стране и за ее границами?» – отстранившись, подняла брови Кег.

– «Ну да, конечно. В очередную «отставку», которой уже никто не удивляется, и в которую никто не верит» – фыркнула Грасс, забирая у меня хныкавшую Берри, желавшую чтобы взрослые уделили внимание ей, а не каким–то глупым разговорам – «Среди пони начали ходить разговоры про то, что все это, с самого начала, была какая–то хитрая уловка или ловушка, чтобы спровоцировать тех, кто не одобряет действия принцесс. А после вот этих самых событий даже среди самых стойких или не очень умных пони начали ходить шепотки, что трижды попасться в одну и ту же ловушку, позволив прищемить себе хвост, могут разве что самые глупые. А глупым себя считать не желает никто. Так–то, сударыни вы мои».

– «Однако ж…» – почесывая за ухом, пробормотала я. Под таким углом все происходящее я еще не рассматривала, но когда все это озвучила Грасс, очень многое и впрямь начало выглядеть достаточно подозрительно – то же отсутствие на горизонте деверя, чья гордыня явно не перенесла бы такого публичного унижения, что я устроила ему в первые дни своей новой службы. Но, как ни странно, за время моего отсутствия он даже не попытался вновь запрыгнуть в командование Легиона – осторожность или добрый совет от родителя? Или Графита?

– «Хорошо. У тебя будет время подумать об этом» – хмыкнула Кег, одним копытом опуская меня на подушки, а другим ловко прокалывая шею не самой маленькой иглой капельницы. К счастью, не так, как это раньше показывали в голливудских «шыдеврах» – под прямым углом, что всегда заставляло меня недоумевать, для чего было выбирать столь опасную зону для экспериментов по внутримышечному введению препаратов. Мало того, что время всасывания было бы примерно тем же (около двадцати, или больше, минут), так еще и куча крупных сосудов вокруг, не говоря уже о гортаноглотке, трахее и пищеводе. Не просто же так столетиями использовали ягодицы для этого ответственного дела. Здоровенная, толстая мышца и слой жира – чтобы там что–нибудь повредить, это нужно еще постараться! Конечно, со временем пришло понимание того, что сценическое искусство и актерское мастерство нуждались в таких вот нелепых, но зрелищных жестах, однако катетеризация шейных вен до сих пор вызывала у меня непроизвольную дрожь – возможно, из–за чересчур развитого воображения и понимания того, как много может пойти не так. Впрочем, Кег справилась отлично, еще раз заставив пожалеть о том, что я не слишком глубоко вникала в детали, когда познавала этот новый, удивительный мир, в котором оказалось так много скрытого от праздного взгляда.

Но теперь я собиралась исправить этот досадный промах.

– «Вряд ли. Уверена, у меня будет слишком много дел на первых порах, когда я выйду в отставку» – увидев скептическое выражение на мордах так непохожих друг на друга сестер, я кривенько усмехнулась, ощущая волну холодка, пробежавшую по сосудам с первыми каплями лекарства – «Что? Вы и в самом деле решили, что я просто не хотела ничего менять в своей жизни, получая несказанное удовольствие от всех этих травм и упиваясь тем, что превратилась в настоящего инвалида?».

– «Да–да–да…» – пробормотала синяя пегаска, внимательно вглядываясь в стеклянную колбочку у основания флакона с лекарством, считая глухо стучавшие в фильтр капли. За ее спиной Грасс выразительно скривилась, беззвучно произнося «бла–бла–бла», и делая выразительные знаки копытами, изображая кавычки. Правда, кому из нас двоих предназначалась эта пантомима, я так и не поняла – «Сколько там лет я все это слышу? А ты, Грасс?».

– «Я просто не могла бросить своих товарищей на середине пути. Но теперь судьба сама дала мне последнее предупреждение, как видишь» – выпростав из–под одеяла плохо гнущуюся дубинку, в которую превратилось мое плотно перевязанное крыло, я вяло помахала им в воздухе, за что сразу же поплатилась, когда в толстые полотняные бинты вцепились зубки дочурки, с хищным рычанием повисшей на моей покалеченной конечности – «Эх, а я ведь уже почти приготовила себе запасную площадку для приземления…».

– «Серьезно?» – искренне удивились обе кобылы, да так, что Кег забыла о расчетах скорости введения своего лекарства, а Грасс даже не вспомнила о том, что нужно бы возмутиться по поводу глухого звука, с которым крыло стукнуло Берри промеж ушей за попытку прогрызть и изорвать непокорную повязку.

– «Ага. Договорилась с одним пройдошистым единорогом из благородных об организации своей частной компании по перевозке грузов и пассажиров» – прервавшись, я тихо фыркнула, когда обзор перегородило пузико сына, сползавшего с моей головы для участия во всеобщем веселье и, не удержавшись, пощекотала губами задергавшийся от смеха живот – «Вроде бы ничего нового, таких везде полно, но мы планировали специализироваться на охраняемых доставках, и перевозках сверхтяжелых грузов. В конце концов, я просто так, совершенно бесплатно, дотащила по рельсам целый состав до вокзала столицы почти от самого Понивилля, а до этого – целый фургон через горы перенесла! Но, увы, теперь об этом придется забыть, как вы понимаете».

– «Прости, Скраппи. Нам так жаль, что так вышло…».

– «А вы тут при чем вообще, Грасс?» – постаралась как можно дружелюбнее усмехнуться я, радуясь тому факту, что гляжу на них непокалеченной частью морды, когда заметила взгляды сестер, непроизвольно устремившиеся к искалеченному крылу, которым я помахала в подтверждение собственных слов – «Это ж не вы устроили тот ужас в Обители. Я отдавалась служению, понемногу теряя себя, частичка за частичкой, пока не поняла, что стала абсолютно бесполезной. Это было гораздо больнее, чем сломанная грудная клетка и отгнившие крылья, но рано или поздно это понимание должно было прийти ко мне, поэтому я уверена, что в случившемся со мной нет ничьей вины. Ну, кроме тех, кто все это устроил».

– «И теперь ты захочешь им отомстить?».

– «Кому, Грасс? Мы не знаем, кто это был, что им было нужно, но они метили по принцессам, а я просто попала под удар, когда пыталась их защитить. Увы, теперь я отработанный материал, поэтому пока даже не знаю, чем займусь дальше. Но уж точно не стану занимать уже не принадлежащее мне место».

– «Значит, скоро можно ждать тебя в Понивилле?» – впервые за эту встречу улыбнулась Кег. Присев рядом с кроватью, она положила мне копыто на грудь, то и дело косясь на бодро побулькивающий флакон, внутри которого уже организовался небольшой лекарствоворот. Как бы не переборщила со скоростью, естествоиспытательница высокопоставленная…

– «Скорее всего. Мне стыдно за то, что я не ушла тогда, когда было нужно, и лишь сейчас поняла, как жалко выглядели мои попытки куда–то приткнуться. Жалко и отвратительно. Но теперь все в прошлом – мой заместитель официально стал новым Легатом, я сделала все, чтобы Легион не стал игрушкой в копытах придурковатых штабных… Поэтому да – скоро я отправлюсь домой».

– «Ну, вот и хорошо. Дела уже уладила?» – деловито отозвалась синяя пегаска. Я была благодарна ей за то, что она не стала говорить банальностей или меня утешать, вместо этого постаравшись переключить внимание на повседневные мелочи с профессионально отмеренной теплотой в голосе, отвлекая от грустных мыслей – «Выходное пособие оформила? Дети поедут с тобой?».

– «Посмотрим. Еще не решила» – я попыталась улыбнуться в ответ задрожавшими вдруг губами – «Мне собраться – только подпоясаться, как когда–то говорили. Да не волнуйся, я постараюсь обузой не стать – не такая я уж и покалеченная. Уверена, у нас в городке какое–нибудь дело найдется – те же дороги расчищать, или тяжести таскать на себе…».

– «Для начала просто отдохни. Начни питаться нормально, а не через эти трубочки» – осуждающе покачала головой Грасс. Зайдя с другого боку, она поправила перемешанные близнецами подушки, хотя мне почему–то показалось, что ей просто не хотелось встречаться глазами с капельницей и почти опустевшим флаконом – «Погляди, от тебя опять одни глаза да ноги остались!».

– «Я уверена, что ты преувеличиваешь, Триз» – хмыкнула я, старательно выворачивая шею, чтобы не глядеть на нее покалеченной частью морды. Кажется, получилось не очень, да и тот острый взгляд, который бросила в ее сторону Кег, почему–то насторожил, хотя врачи убеждали меня в том, что я поправилась почти полностью, пускай и ценой частичной потери крыльев.

– «Нет, я серьезно тебе говорю, Скраппи. Ты очень похудела, хотя… определенно подросла» – с еще больше насторожившей меня озадаченностью произнесла земнопони, тыча копытом в одеяло – «Раньше тебя просто найти под ним было проблематично, а теперь? Ты погляди – скоро ты под ним умещаться не будешь!».

– «Ну да – свежий горный воздух, частые прогулки на природе, здоровая и полезная пища…».

– «По поводу грифоньей пищи мы еще поговорим. Как и о «прогулках» по разным опасным местам» – закончив разглядывать флакон так, будто пытаясь найти в нем какое–то чрезвычайно интересное для себя, бросила Кег, после чего сердито уставилась на сестру – «Грасс, позволь компетентным пони судить о том, что происходит со слишком беспокойными пациентами, ладно? А тем временем, нам нужно обсудить кое–что очень…».

Что же именно обсудить с нами собиралась строгая пегаска, так и осталось для меня неизвестным, когда ее голос заглушил громкий стук в дверь. Можешь смеяться, подруга, можешь мне просто не верить, но стук того, кто пришел к тебе с недобрыми намерениями и не собирается это скрывать, отличается от любого другого. Может, так на меня повлияли воспоминания и душа Старика, еще помнившего по рассказам родителей о «недобром стуке в ночи», а может быть дело в чем–то другом, но когда он раздался – я сразу же поняла, что начинается что–то плохое.

«Интересно, неужели у меня вот такой же, нехороший стук? Тогда понятно, почему пони начали говорить, что я их натурально пугаю».

Дверь приоткрылась, и моему взгляду предстал выходец из недавнего прошлого. Облаченный в тот же коричневый китель с белой рубашкой и черным галстуком, форменную фуражку и строгое выражение морды, явно бывшее для него таким же обязательным, как и маячившие за его спинами подручные, облаченные в боевую броню, он смерил всех, кто находился в комнате подозрительным взглядом и, открыв рот, уже собрался что–то произнести… Но в тот же миг резко убрался обратно, когда в захлопнувшуюся в последний момент дверь ударил дружный визг трех понях и прилетевшая с кровати подушка.

– «Берри, хватит голосить не по делу!» – попеняла я дочурке спустя пять или десять секунд, когда в комнате восстановилась наконец относительная тишина. Вопли близнецов, увидевших в происходящем отличную возможность поорать, присоединяясь ко всеобщему веселью, в расчет можно было не принимать – мне достаточно было потыкать носом в задергавшиеся детские животики, чтобы дикий фестралий свист сменился повизгивающим детским смехом, с которым в мою морду вцепилось сразу восемь детских копыт. Похоже, детишки еще не понимали, что подросли и играться с ними, как раньше, подбрасывая к потолку, мог теперь разве что их шатающийся где–то отец – «Кег, ну а ты чего орешь?».

– «Я? Это ты заорала как ненормальная, а за тобой и Грасс!» – тяжело дыша, сердито поглядела на меня госпожа товарищ министра, и прочая, и прочая, и прочая, нервно поправляя растрепавшуюся прическу – «Скраппи, это же были…».

– «Гвардейцы. Знаю. Но я–то дипломированная сумасшедшая, в отличие от вас, здравомыслящих пони» – коротко хохотнула я. Дверь снова открылась, но представители закона не рискнули сунуться в нее сразу же, для приличия выждав немалые десять секунд, прежде чем в дверном проеме появилась уже знакомая мне фигура, с подозрением обозревшая горизонт на предмет летящих в него предметов меблировки – «Капитан Рэйр Файнд. И снова вы появляетесь неожиданно и явно не к месту».

– «Майор Файнд, гражданка Раг» – дружелюбия в голосе жеребца было столько же, сколько снега в жаркий полдень дромадских пустынь – «Я здесь для того, чтобы…».

– «Чтобы доставить меня в Высочайший суд, где я предстану перед судом за свои многочисленные преступления, бла–бла–бла… Грасс, подай мне, пожалуйста, меч – он вон висит, на дальнем столбике кровати. А Кег пока приготовит бинты, лекарства и бланки оповещения родственников о героической гибели гвардейцев во время ответственного задания».

– «…чтобы доставить вас в Генеральный Штаб по приказу комиссии, собравшейся для доклада командору Гвардии Эквестрии Вайт Шилду» – если он и обратил внимание на меч, к которому уже тянулось мое подрагивающее от негодования копыто, то он ничем этого не показал – «Зная, что вы будете всеми силами препятствовать исполнению правосудия, были специально подготовлены эти бумаги. Ознакомьтесь».

Прошло несколько секунд прежде чем я выдохнула и откинулась на подушки, сжимая копытами ножны с мечом. Шар оголовья, выточенный из драконьей кости, устроился у меня под мышкой – все такой же теплый, как раньше, будто напоенный кровью и внутренним жаром, желающий лишь одного – впиваться в живую добычу, упиваясь жаром борьбы и кровопролития.

– «Скраппи, во что ты опять вляпалась?» – нахмурилась синяя пегаска.

– «Кег, ты же знаешь, как я тебя люблю, ценю и уважаю…».

– «Серьезно? Тогда при чем же здесь это?».

– «Да–да. Особенно после того, как ты придумала лекарство, которое меня вытащило из долгого сна. Однако позволь мне все же дать тебе один хороший, а самое главное, бесплатный совет: когда к твоим родственникам или знакомым приходят представители власти – держи рот на замке, пока к тебе не обратятся. Не ухудшай их положение. Дальше уже поступай так, как тебе подскажет совесть».

– «Да? И чем это я ухудшила твое, так сказать, положение?» – залупилась было Кег, но в кои–то веки заткнулась, почувствовав прикосновение младшей сестры, своим хвостом призывавшей ее не горячиться и послушать того, кто разбирался в этом немного лучше нее.

– «Чем? Тогда позволь узнать, откуда вообще взялся этот обвинительный тон?» – разворачивая поданный мне свиток, сердито нахмурилась я, безо всякого удовольствия обозревая большой и плотный лист бумаги с текстом, набранном на чем–то донельзя примитивном (или ужасно продвинутом, если смотреть на жизнь реалиями этого мира), вроде пишущей машинки. И это было еще одним признаком наступающего прогресса, а также непередаваемым почерком официальных властей. Кому же еще придет в голову блажь покупать дорогущий и непонятный аппаратус, который с грохотом и звоном будет рисовать на бумаге буквы, но гораздо медленнее и капризнее, чем мог бы сделать ты сам? В какой–то подборке газет, прочитанных за время вынужденного безделья, мне даже попалась забавная переписка между сторонниками этого технического чуда и его противниками, предрекавшими тому скорую гибель в забвении, но вместо этого, нашедшему свое место на самом что ни на есть верху, откуда строго диктовал словами власти свою непреклонную волю. Несмотря на столь беззаботное лирическое отступление, прочитала я его очень внимательно – хотя бы для того, чтобы понять, чего из–под меня снова желают штабные, ошалевшие за этот год от чувства собственного величия. Или же в мое отсутствие. Впрочем, одно не исключало другого, но в тот момент гораздо больше меня заинтересовала небольшая записка, скрывавшаяся внутри свитка – уж слишком она отличалась всем своим видом от важного пыхтения из генштаба. Прочитав ее раз, и другой, я судорожно выдохнула и откинулась на подушки, вдруг почувствовав себя маленькой, слабенькой и очень больной. Словно ушли поддерживающие меня силы, оставив после себя пустую, высохшую оболочку.

– «Скраппи, как ты себя чувствуешь?» – обеспокоенно вскинулась Кег, заметив резкую перемену в моем поведении и внешнем виде. Впрочем, на ее месте я бы тоже не пропустила такой нехороший признак, как намокание всего пациента, разом – «Так, сэры, прошу вас удалиться и не заходить, пока я не пойму, в чем тут дело!».

– «Никак нет, мэм. У нас приказ доставить эту гражданку в штаб Гвардии» – упрямо выпятил нижнюю челюсть новоявленный майор и было видно, что скорее сам дворец поднимется и отойдет в сторону прежде, чем он сдвинется с места – «Она уже пыталась изображать болезнь в прошлый раз, когда мы сопровождали ее на трибунал. Второй раз меня этим обмануть не получится, и я доставлю ее к командующему, даже если нам придется волочить ее вместе с кроватью!».

Представив себе эту картину я почувствовала, как мое самочувствие начало медленно улучшаться.

– «Нет!».

– «Оу…».

– «Я сказал нет!» – твердо и чересчур резко рыкнул майор, нервно дернувшимся веком отреагировавший на расплывшуюся по моей мордахе ухмылку, когда я представила себе свой торжественный въезд в штаб Гвардии, словно в паланкине, на огромной кровати – «Насколько я могу судить, вы находитесь в удовлетворительной физической форме, и способны добраться туда на своих четырех ногах».

– «Еще чего! Мне плохо! Очень плохо! Ну скажи ему, Кег!».

– «Признаюсь, я не совсем уверена…».

– «А я уверен!» – ткнув копытом в уютно устроившийся возле меня меч, отрезал Файнд – «Если у пони или иного существа хватает сил для того, чтобы размахивать оружием перед носом у представителя закона и порядка, то это определенно означает, что сил у него достаточно для короткой прогулки».

– «Боюсь, с этим сложно поспорить».

– «Ну, спасибо!» – надувшись, буркнула я, с негодованием воззрившись на окружавших постель четвероногих эксплуататоров – «Вечно меня в чем–то подозревают, даже когда я три дня в глубокой коме лежу! Иногда мне кажется, что я могу просто чихнуть – и кто–нибудь неподалеку откинет копыта, причем самым ужасным образом, просто потому, что я рядом была!».

– «Просто так ни пони, ни другие существа не умирают. Вам ли об этом не знать».

– «Пффф! Просто у тебя явный недостаток воображения. Я вот однажды видела, как грифон обычной ложкой насмерть подавился».

– «Уверен, что в тот момент, когда вы за нее держались с другой стороны».

– «Да иди ты знаешь куда?!».

– «Вы разговариваете с офицером, гражданка, прошу вас об этом не забывать» – громыхнул Файнд, с легкостью отметая мою попытку устроить небольшой скандал, в результате которого «обычных» гвардейцев отправили бы проветриваться на улицу их дворцовые коллеги. Пусть большая часть из них и присутствовала во дворце в качестве декораций, дворцовый комплекс и его хозяйство были вотчиной капитана дворцовой гвардии, в которой, несмотря на кажущееся невысоким звание, он был царем и богом после принцесс в вопросах безопасности и общего благочиния в залах дворца. И именно поэтому здесь скрывался от моего справедливого гнева Стил Трэйл, которого я не могла просто вытащить за яйца из тронной комнаты, как не могли меня отсюда выцарапать и эти гвардейские дуболомы, что позволяло мне изгаляться над пыжащимися от собственной важности, недалекими утырками, смеясь прямо в их рассерженные морды.

– «А я уже не офицер, уже разжалована и уволена, поэтому я вам не подчиняюсь».

– «Но вы все еще гражданка Эквестрии, поэтому должны подчиняться ее законам!».

– «Ага. А у вас приказ о моем аресте имеется? Нет? Тогда пош… закройте дверь с той стороны!» – я на мгновение запнулась, не решившись скатываться к прямым оскорблениям. За такое безо всякого приказа мог вызов на дуэль прилететь, а после той мрачной истории с бывшим фаворитом бывшего короля… В общем, я не собиралась повторять эту мрачную историю, да еще и с пони в главных ролях – «И без приказа попрошу ко мне больше не приходить!».

– «Скраппи, пожалуйста, не обостряй и без того непонятную ситуацию».

– «Не обострять? Мне? Грасс, я вот только сейчас подумала – а почему ко мне вообще пришел этот обаятельный, внушающий всяческое доверие и желание подчиняться ему офицер?» – горько хохотнула я, а поименованная персона скривилась, словно укусив за бочок неспелый лимон, и вновь постаралась скрыть задергавшееся верхнее веко. Прямо говоря, получилось не очень – «Почему никого, подобному ему, не оказалось рядом с принцессой Луной, когда на нее напал целый диверсионный отряд? Почему не оказалось никого из единорогов рядом с принцессой Селестией, когда неизвестные колдуны выворачивали ей наизнанку мозги? Почему мне пришлось бросаться грудью на амбразуры, потеряв наконец не только здоровье и психику, но и крылья? Где была, мать ее, Гвардия – та самая, которая теперь имеет наглость прислать за мной целый вооруженный эскорт, чтобы что–то там такое узнать?!».

– «Я не обсуждаю данные мне приказы, а лишь выполняю их – от начала и до конца!».

– «Вот и молодец. А я, как персона теперь совершенно гражданская, могу послать тебя с твоими приказами хоть nakher, хоть v pizdu, и даже направление указать своими культями!» – не удержавшись, Файнд нервно вскинул голову и сделал шаг назад, когда в его грудь ткнулась моя перетянутая бинтами, покалеченная конечность – «Если штабным что–то нужно, то пусть приходят ко мне и спрашивают, или записываются на прием! Я три дня провалялась в коме, если верить присутствующему здесь врачу, а до этого – два с лишним дня несла стражу, охраняя тех, кого должны были охранять вы! Поэтому отвечу тебе, и тем, кто послал тебя – пошли вы в жопу! Понадобится – сами придете! Или потащите в камеру в кандалах – но это будут уже не мои проблемы».

– «Значит, так тому и быть» – вновь выпятил челюсть Рэйр Файнд, но не успел поднять ногу для следующего шага, когда ему в грудь уперлось синее пегасье крыло – «Мэм, прошу вас отойти, и не препятствовать исполнению правосудия».

– «Сэр, я прошу вас выйти на несколько минут. Мне нужно поговорить с пациентом» – решив для себя что–то, Кег развернулась к офицеру, придав своей морде то выражение значительности, которое я обычно отмечала у тех, кто связан с нешуточной властью и высокими должностями. Настоящими, а не карикатурными – «Прошу вас не возражать. Пациента еще час назад пребывала в глубоком медикаментозном сне, и сейчас она не совсем адекватна – скорее всего, из–за лекарств. Поэтому нужно дать ей время прийти в себя, а мне – поговорить с ней. Думаю, я смогу убедить ее сотрудничать с правосудием, если у него появились вопросы к моей пациентке».

– «Мэм, мы не уйдем только потому, что вы так хотите».

– «Сэр, вы разговариваете с врачом и товарищем министра здравоохранения, а не с горничной или медицинской сестрой» – если Файнд и собирался давить на нее своим авторитетом, то явно просчитался, и если с семьей Кег держала себя пусть и строго, но все же проще, чем с остальными, то теперь мы смогли узнать совершенно другую Кег Беррислоп. Ту, о которой иногда писали в газетах, как о одном из самых деятельных заместителей своего шефа, не чувствовавшей себя чужой и в министерствах, и во дворце – «Так что если я говорю, что мне нужно осмотреть данную пациентку – значит, так оно и есть. И чем дольше вы настаиваете на своем, тем больше вопросов появляется уже у меня о том, что же именно, по вашему мнению, могла совершить пони, которая пролежала несколько дней под капельницами, изредка приходя в сознание после отравления, перенесенной операции и полученных травм. Вы что, совсем хотите ее добить, что ли?!».

– «Мэм, у меня есть четкий приказ командора» – если поигрывание мышцами морды и груди срабатывало на обывателях, то здесь коса нашла на камень и, поколебавшись, майор отступил, движением хвоста сделав знак своим подчиненным не вмешиваться и отправляться за дверь, в коридор – «Я выполняю приказы, а не обсуждаю их с теми, о ком в них говорится. Поэтому я даю вам время для осмотра этой гражданки, если вы утверждаете, что это необходимо. Но под полную вашу ответственность, как врача. Вы понимаете меня?».

– «Понимаю. Я позову вас, когда закончу осмотр и побеседую с пациентом» – твердо встретив взгляд его глаз, ответила Кег. Она следила за выходящим офицером до самой двери, и лишь когда она с мягким стуком закрылась, громко выдохнула, без сил опускаясь возле постели.

– «Вау!».

– «Да, Кег – это было что–то!» – обалдело переглянувшись, негромко пробормотали мы с Грасс. Как мое, так и ее удивление не было наигранным, ведь мы в первый раз видели, как простая гражданская пони отчитала штабного офицера, выставив того за дверь. Впрочем, это не далось ей легко, и синяя пегаска с благодарностью кивнула сестре, принимая у нее стакан воды, до этого стоявший на прикроватном столике, возле каких–то таблеток.

– «С ума сойти. Скажите мне, что я делаю?» – негромко пробормотала Кег, залпом осушая бокал – «Это все твое влияние, Скраппи. И вообще, ты уверена в том, что…».

– «Что я ничего не могла сделать, сначала провалявшись хрен знает сколько после этого отравления, потом три дня сторожа принцесс, а потом еще три – провалявшись здесь, но уже под присмотром?».

– «Ну, да. Точно. Звучит достаточно глупо. Но может…».

– «Может. И если так, то я знаю, кто вновь все это затеял» – опустив голову, я притянула к себе детей, пряча глаза в лохматой, отросшей за год с лишним гриве. Уткнувшись носом в спинку сына, ощущая губами мягкость ненастоящих, но таких реальных перышек его крошечных крыльев – «Это лекарство, Кег?».

– «Что?».

– «Я никогда не позволяла задавать себе этот вопрос, но сегодня, сейчас я вдруг подумала: «А за что мне это вот всё? За что так со мною?». Это из–за лекарства, наверное» – я вдруг поняла, что мой голос изменился, превратившись в едва слышное, жалобное сипение перехваченным горлом, а щеки обожгли две горячие, соленые дорожки. Но что–то заставляло меня выдавливать из себя слова, стараясь не глядеть из–за черно–белых, слегка вьющихся прядей на испуганно глядевшую на меня зеленую земнопони – «Кег, мне всего… всего пятнадцать, если не ошибаюсь, а я уже инвалид. Здоровье, психика, а теперь вот и крылья – все потеряно, все отдано. Я даже не знаю, когда у меня на самом деле день рождения! Но некоторым этого оказалось мало – и они хотят забрать у меня все, попинав копытами напоследок. Я всегда знала, для чего мне оставлена жизнь, но вот сегодня вдруг подумала – а для чего она мне, вот такая вот?».

– «Скраппи, я… Я сегодня же поговорю…» – Кег отступила назад, и на ее морде явно читалось тщательно подавляемое смятение. Я не знала, что могло ее так испугать, и от этого чувствовала еще большее отвращение к тому, во что превратилась, но не могла остановить выплескивающийся из меня поток слез.

– «Нет! Пожалуйста, Кегги, не нужно ни с кем разговаривать!» – вскинулась я, с трудом перебарывая чувство жалости к себе и своей никчемной жизни. Оно казалось чем–то давно забытым, и уже не ощущалось как что–то важное. Скорее, оно было похоже на старую, не по размеру, одежду, надевая которую ты понимаешь умом, что эти вещи когда–то принадлежали тебе, но вот только чувствовались они уже как нечто чужеродное. Нечто, порождающее мысли о сброшенной змеиной коже, старом доме, из которого выехали жильцы, и горьковатом запахе пыли уже не жилой комнаты – «Прости, что начала нести какую–то чушь. Никто мне ничего не должен, и я вообще не понимаю, почему мне вдруг это все в голову пришло. Из–за лекарства, быть может».

– «Мы справимся, Скраппи. Помнишь, что я говорила тебе?» – оттесняя в сторону сестру, убеждала меня Грасс. Она забралась ко мне на кровать и осторожно погладила по голове, в то время как дети, поскуливая, пытались прорваться сквозь черно–белые космы – «Мы преодолеем это все вместе. Верь мне. И Берри тоже. Видишь?».

– «Вижу» – попыталась улыбнуться я, обнимая прорвавшуюся ко мне дочурку и изо всех сил пытаясь прекратить судорожное подергивание уголка рта, вновь пытающегося исказить левую половину морды в жуткой ухмылке–оскале.

– «Мама, не пакай» – с детской серьезностью глядя мне в глаза, прошепелявила малютка, возя крошечными копытцами по моим щекам – «Я тибе кафетку дам».

– «Да, Берри. Это очень благородно и самоотверженно с твоей стороны» – я громко шмыгнула носом, изо всех сил пытаясь сделать вид, что все в порядке, и это было просто временное… Ну, надо же когда–нибудь и мне поплакать над своей нелегкой судьбой. Конечно, это не то же самое, что испорченная прическа или трещина на копыте, но у каждого бывают свои серые дни. А может, это и в самом деле то лекарство подействовало, и мысль об этом заставила меня с подозрением покоситься на напряженно обдумывающую что–то Кег – «Не каждому ты готова отдать такую ценную вещь, как конфета».

– «А ведь скоро начало лета, Скраппи» – стрельнув глазами в сторону ластившихся ко мне детей, намекнула Грасс, и я была благодарна ей за это – «Давай проведем его все вместе, у родителей?».

– «Конечно».

– «Обещаешь?».

– «Обещаю» – твердо ответила я, резким движением отирая глаза. Что ж, если долго держать в напряжении даже самую тугую пружину, рано или поздно сломается и она. Ну, или как–то так говорила одна из двух моих почтенных создательниц? – «Серьезно, да пошло оно все. И хорошо, что ты об этом напомнила – я ведь приготовила им кое–что, да и вам всем тоже из Грифуса всякого навезла».

– «Это совсем не обязательно, Скраппи» – я заметила, какой дежурной стала улыбка Грасс. Похоже, в мои взаимоотношения с грифонами и конфискованными у противника ценностями она все–таки не поверила. Ну, или поняла их как–то слишком превратно, поверив всяким не внушающим доверия слухам, курсирующим по стране после того похода на Грифус – «Давай просто проведем какое–то время вместе, хорошо?».

– «Конечно–конечно. И эй, хватит делать вид благородной леди, которая пытается вежливо отказаться от предложенной ей какашки на блюде! Вот скажи, я когда–нибудь пыталась всучить тебе какую–нибудь гадость?».

– «Ну, некоторые вещи, которые ты считаешь привлекательными или хотя бы интересными и в самом деле выглядят для остальных довольно… отталкивающими».

– «Ой, да ладно! И когда такое было? Когда это я вам пыталась что–то плохое обманом всучить?» – насупилась я.

– «Ну, не то чтобы обманом… Просто, ты иногда, как бы это сказать помягче…».

– «Пидишь!» – радостно вякнула дочка, удостоившись пораженных взглядов всех находившихся в покоях кобыл.

– «Берри! Не смей повторять такие слова!» – одернула ее Грасс, с возмущением тыча в меня копытом – «Вот, видишь, Скраппи? Я ведь всего лишь просила тебя занять чем–нибудь полезным детей, поучив их своему родному языку! А ты?».

– «А что я? Меня полтора года без малого не было дома!» – защищаясь, вскинула копыта я, тайком почесывая сгибом крыла пузико завизжавшей от радости дочки – «Да и вообще, любое обучения языку раньше начиналось с обучения ругани, ведь легче и быстрее всего запоминаются наиболее экспрессивные слова и речевые обороты, что снижает порог вхождения и облегчает дальнейшее обучение языку».

– «Вот! Видишь? Она даже научную базу под это все подвела!» – потрясая копытами в воздухе, с возмущением возопила зеленая земнопони, заставив скупо ухмыльнуться даже встревоженно переминавшуюся рядом Кег – «Скраппи! Есть в этой жизни хоть что–нибудь, чего ты не смогла бы опошлить?!».

– «Только свои чувства к вам, Триз» – вздохнула я, прикидывая, успеет ли дойти письмо до моего (уже моего) аллода, успеет ли обратно посылка, и не пропадет ли из нее что–нибудь. Пожалуй, стоило воспользоваться советом старого друга, и отправиться на покой в этот сонный грифоний кантон – бродить по набережным холодной, неторопливой реки, сидеть на скамейках, глядя на сонные воды и слушать колокола большого собора, с холма отбивающего положенные обрядом часы. Но для этого… – «Но для того, чтобы все это стало явью, мне нужно доделать кое–какие дела. Раздать последние долги. Иначе это скотство никогда не закончится».

– «Скраппи, я даже не представляю, как ты можешь так спокойно об этом говорить?» – расстроенно вздохнула Грасс, покосившись на дверь так, словно ее уже ломал отряд хранителей тела, посланный по мою душу самими принцессами – «Мне кажется, ты только и делаешь что бегаешь от правосудия…».

– «Ага. А потом спокойно иду на доклад к принцессам, делаю доклады в генштабе и веду дипломатические переговоры с послами и военными атташе. Ну просто враг государства номер один!».

– «Вот, видишь? И относишься ты к этому совсем не серьезно. Ну, скажи ей хоть ты, Кег!».

– «Ага. Обязательно скажет. Она скажет, я послушаю… Кстати, все в порядке? Или что–то не так?».

– «Что? Нет, все в порядке. Все в полном порядке…» – я не слишком поверила синей пегаске, отсоединявшей от моей шеи каучуковую трубочку–поводок. Протерев ранку салфеткой с антисептиком, она внимательно поглядела на нее и вот уже несколько секунд откровенно тупила, переводя взгляд с меня на лежащий на ее копыте клочок белой ткани – «Думаю, пока волноваться причин нет, но я хочу, чтобы ты вернулась в госпиталь».

– «Эй, а это еще зачем?».

– «Для дополнительных анализов».

– «Кееееег! Из меня уже галлон крови выкачали, не говоря уже о других биологических жидкостях, о которых в приличном обществе не говорят!».

– «В приличном обществе не творят то, что ты вытворяла эти несколько дней. И уж точно не лежат без сознания, в очередной раз подогревая нездоровые слухи о том, что принцессам служит постепенно отказывающий полутруп».

– «Кег!».

– «Нет уж, Грасс, кто–то должен открыть ей глаза на происходящее!».

«Вот, значит, как меня воспринимают приближенные к правительницам…» – мысль была не новой, но по–прежнему холодной и довольно обидной. Плакать не хотелось – слезы высохли, оставив после себя тишину и холод в груди, разрастись которому не давал лишь свернувшийся в изящный рулончик кусочек бумаги, лежащий передо мной на одеяле. Сама записка, весь подбор слов заставлял голову кружиться, а сердце воробышком тревожно трепыхаться в груди. На миг мне показалось, что надвигается что–то огромное, и я не знала, как относиться к этому, не в силах избавиться от видения громадной волны, вдруг поднявшейся до самого неба, и необоримой силой надвигавшейся на меня. При первом прочтении казалось, что меня решили попросту разыграть и, уверена, так бы подумал любой, кто нашел бы эту записку. Но после некоторых раздумий я начала ощущать какой–то скрытый подтекст, некое двойное дно, лежащее именно в том, какие слова были использованы для передачи тех мыслей, которые хотела писавшая до меня донести. Конечно, кто–то умный и подозрительный мог бы заподозрить в записке двойное дно, скрытый смысл, но догадаться… Для этого нужно было знать о наших взаимоотношениях, о сказанных друг другу словах, о пережитом, вместе и поодиночке. Ну, или обладая выдающимся интеллектом, способным разгадать в наивных стихах, приличествующих скорее легкомысленной юной кобылке, нежели тысячелетней правительнице громадной страны, замаскированное послание отнюдь не романтического толка.

«Забавы детские проходят, словно сон,

Но мир вокруг прекраснее стократ.

Печалиться не стоит о былом –

То розы вянущей пьянящий аромат.

Его лишь разделить нам суждено –

И горько–сладким будет то вино».

Я тоже могла бы подумать, что эта записка – всего лишь послание от какой–нибудь поклонницы, что было здесь в порядке вещей и отнюдь не вызывало осуждения или смеха – если бы она вообще могла существовать у меня, пугала всея Эквестрии. Или, по крайней мере, ее столицы, ведь уже много раз я имела возможность убедиться в том, что слишком высокого мнения о своем месте в этом мире и положении в обществе. Но подпись – «Санни Скайз» – давала понять, от кого исходило это послание, как и о том, что вселенная вновь решила проверить возможность выдавить из себя такой чужеродный элемент, как одна глупая пятнистая кобылка, раз за разом перечитывающая незамысловатые строки под аккомпанемент спора пегаски и земнопони. Поднятый ими шум не мог не привлечь внимание майора Файнда, чья противная морда вновь показалась в дверях с выражением, ясно дающим понять, что теперь он покинет эти покои только со мной в кандалах. Но это было не важно. Абсолютно не важно. Я вдруг почувствовала, что смотрю на происходившее вокруг меня как на возню детей, пытающихся крутить свои детсадовские интриги. Что–то изменилось, что–то надломилось и снова срослось внутри меня, став чем–то новым и пока непонятным до конца даже мне, не говоря уже о врачах закрытого центра или курирующей их Кег, вольно–невольно признавшейся в этом. Словно я это просто переросла все это – но почему? Наша общая со Стариком память прекрасно давала понять, что с настоящими интригами я еще даже не сталкивалась – возможно, по той причине, что интриганы такого уровня были слишком умны для того, чтобы поднимать хвост на тех, кто на самом деле все время, безмолвной тенью, стоял у меня за спиной. Или же это я была слишком мелкой рыбешкой для них, достойной быть только ресурсом, но не игроком…

Но на самом деле, меня все это не привлекало. Ничто не тревожило мою кровь, не заставляло биться сердце при мысли о власти или хитрых ходах, к ней ведущей – прав, прав был тот психиатр с усталыми глазами опытного врача, когда говорил, что для меня слово «власть» означало не просто какую–то там награду. Это была ноша, неподъемное бремя, и мысль об этом заставила меня вспомнить, как я уже несколько раз пыталась сбросить его со спины. И сколько раз возвращалась. «Когда ты почувствуешь, что устала от детских забав – приходи. Пришло время, и нам многое нужно друг другу сказать» – вот, что стояло за этими полудетскими стихами. Не стеганография, конечно, но все же понятные мне одной – по крайней мере, я надеялась на это. А значит, что перед этим разговором, от которого я не ждала ничего, кроме ноющей боли в душе, мне нужно было уладить оставшиеся дела, причем некоторые – самым радикальным образом. Да, я давала себе обещание, больше похожее на обет, никогда и ни за что не вредить пони – но для некоторых из них я собиралась сделать исключение, причем самого радикального толка. Они нарывались, словно одержимые целью достичь пределов моего терпения, или просто сорвались с тормозов и неслись вперед, не разбирая дороги, поставив перед собою одну, но почему–то очень важную для них цель в виде пятнистой пегаски, всеми силами пытающейся ускользнуть от чересчур назойливого внимания, а не то что привлекать к себе внимание, или открыто ссориться с кем–либо. Не знаю, почему для них это было так важно, но этот визит означал, что останавливаться они не намерены, а значит, время для уговоров, намеков и полумер прошло.

Пора было показать им, что слухи о сумасшедшем пятнистом кадавре возникли совсем не на пустом, мать их, месте.

– «Время вышло» – повертев головой, провозгласил тем временем майор. Убедившись, что взъерошенные спорщицы ошарашенно молчат, приводя свои мысли в порядок, он решительно двинулся к кровати – «Поднимайтесь, мэм. Вы пойдете со мной, и… Проклятье!».

– «Нет, всего лишь печать из канцелярии дворца» – переводя дух, фыркнула я, на собственном опыте убеждаясь в надежности средств, хранивших конфиденциальность переписки августейших особ. Уж слишком не понравилась мне та целеустремленность с которой пер к постели этот бугай, намеревавшийся цапнуть лежавшие на кровати бумаги, поэтому я не медлила, дернув за алую ленту, прикрепленную к записке, срывая с нее крошечную золотую подковку. Она и в самом деле не подвела, поэтому мне оставалось лишь облегченно откинуться на подушки, когда отброшенный, словно граната, свиток вспыхнул и рассыпался в исчезающий в воздухе прах, заставив вздрогнуть пегаску и земнопони. Кажется, это нарушило какие–то планы сердитого жеребца – иначе с чего бы так затвердела его рожа, и без того игравшая мышцами понячьего лица?

– «Поднимайтесь! Немедленно!» – прорычал Рэйр Файнд, для вящей, по–видимому, убедительности, делая какие–то знаки столпившимся у входа подручным.

– «Эх, майор, запомни мои слова…» – проворчала я, начиная выбираться из тепленькой, уютненькой, нагретой постели, в которой барахтались довольные жизнью близнецы – «Ни за что не стать тебе генералом!».

___________________________________________

жидкостей.

## Глава 19 - "Цугцванг" - часть 4

Что ж, если гора не шла к одному хитроумному пророку прошлого, то и мне было не стыдно уподобиться старику и отправиться туда, где засели неверующие, не верившие в то, что закрытые переломы составлявших колени костей не слишком опасны для здоровья вообще, а вот прислушиваться к своему собеседнику заставляют куда как быстрее любых уговоров. Поэтому я подчинилась такому настойчивому жеребцу и вскоре уже ковыляла по коридорам дворца, стараясь сохранять прямолинейную траекторию и не шататься слишком уж сильно от одной стены до другой. Хорохориться в постели у меня получалось гораздо лучше чем идти, и к тому времени как мы вышли из дворца, я чувствовала себя так, словно пробежала несколько миль в полном штурмовом доспехе, в который, по новой классификации, с легкого копыта моих бывших подчиненных попадало все, что сочетало в себе более одного типа брони. Для чего им понадобился такой выверт стратегической мысли я, признаться, не поняла, поэтому отправила присланную из Мэйнхеттена подписульку обратно, без резолюции и с парой вопросов крылатому племени, отчего–то решившего вновь удариться в боевую воздушную акробатику, игнорируя так любимую мною броню. То, что под это определение подпадали даже старые виды времен основания Легиона, обеспокоило только меня, но я все же решила не лезть и дать новой смене возможность набить шишек хотя бы на этом, без моего деятельного участия научившись просчитывать результаты своих действий чуть дальше, чем на несколько взмахов крыла. Впрочем, мне и без того хватало забот, ведь помимо борьбы с собственными ногами, отчего–то решившими объявить о сепаратизме и старающимися разбрестись во все стороны, причем одновременно, меня удивило еще и отсутствие дежурной кентурии новичков, чьей задачей было привыкать изображать из себя статуи в присутственных залах и коридорах дворца. Но на этот раз белых туник с красной каймой я не видела, озадачившись и задумавшись настолько, что даже пропустила тот миг, когда оказалась за воротами дворца и только грубый тычок в спину привел меня в чувство, когда я остановилась и потянувшись всем телом, глубоко вдохнула в себя воздух огромного города – свежий, но по–летнему жаркий, насыщенный тем особым запахом множества пони и стирающихся о камень копыт, заменивший собой кислую вонь сгоравшего топлива и сотен тысяч катившихся шин, который я безошибочно ощущала всякий раз, возвращаясь в большие города.

– «Идите за мной, след в след, гражданка» – обойдя меня словно столбик, буркнул жеребец. Повинуясь движению ушей начальства, его подчиненные заняли места у меня по бокам и за спиной, контролируя каждый мой шаг – «Мы доставим вас в назначенное место невзирая ни на какие преграды».

Я зыркнула на мрачно глядевшего на меня офицера, ощущая поднимающееся внутри желание начать буйствовать, или устроить другие зверства режима. Для чего он вел себя так, словно я была матерым злодеем, на протяжении многих лет уходившим из строгих, но справедливых лап закона и, наконец, оказавшимся в копытах неподкупного шерифа? И нет, я не ошиблась в слове, которое мысленно использовала, задавая себе этот вопрос – это было не совпадением, не какой–то ошибкой или просто чертой характера данного жеребца, ведь именно так он и обращался со мной каждый раз, когда мы встречались, независимо от обстоятельств. Возможно, у него имелся на меня какой–то зуб – но откуда? Насколько я знаю, мы не пересекались с его подразделением, и даже в штабе я была столь редким гостем, что не могла нигде ему насолить. А может, кто–то из его родственников служит или служил в Легионе? Но тогда почему я ни разу не видела его в наших казармах, куда тот непременно должен был заглянуть, чтобы почтить память павшего, или наехать на столь бестолкового командира как я за полученное тем ранение?

Или же тут крылось нечто большее, чем я предполагала?

– «За мной!».

– «В послании было сказано, что я приглашена, а не задержана, причем на совещание, а не в допросную!» – нахмурилась я, когда попытка свернуть на Проспект Сестер, откуда я намеревалась попасть на Канатную, пересекающуюся с улицей Роз, привела лишь к тому, что я уперлась в бок шедшего рядом гвардейца, бестолково скребя копытами по камням – «Так, это что – похищение? Опять?!».

– «Вы отправитесь с нами туда, куда вам прикажут. И будете вести себя так, как вам прикажут. Это понятно?» – не вбить ему эти слова вместе с зубами обратно в глотку мне помешало лишь самообладание… Ох, ладно – не самообладание, а проклюнувшаяся паранойя, усилившаяся от вида серых полосок, зарябивших на периферии зрения, когда сопровождавшие майора сержанты и лейтенант, занявшие места у меня по бокам и за спиной, придвинулись, порождая усиливающееся ощущение, что меня хотят тупо прирезать или, по крайней мере, устроить «темную», набросившись со всех сторон – «И я хочу знать, что было в той сгоревшей записке».

«Так вот оно что…».

Кажется, дело шло к чему–то страшному. Даже сейчас, по прошествии многих лет, я не могла бы дать четкого и твердого ответа, что бы это было. Начала бы буйствовать я, ощутив нешуточную угрозу своей перевязанной тушке? А может быть, кто–то из них и впрямь умудрился бы сунуть ножик мне под ребро, избавляя своего неизвестного патрона от забодавшей всех пятнистой угрозы? Единственное, что заставило меня замереть, глупо вытаращив глаза, будто застигнутую светом фар олениху – это серые линии, исходящие от тел гвардейцев. Да, они стали для меня уже какими–то привычными, странным феноменом, говорящим о том, что рядышком активизировалась какая–то мощная магия, не нацеленная непосредственно на меня… Но я впервые увидела, как одна из них, самая настырная, то и дело лезущая мне в глаза, вдруг начала конвульсивно подергиваться словно червяк, оказавшийся на раскаленной сковороде и, будто почувствовав нарастающую внутри меня злобу, вдруг рывком изогнулась в той ее части, на которую был устремлен мой взгляд, превратившись в настоящий, пусть и несколько кособокий, квадрат.

Затем еще одна. И еще.

«Что за…».

– «Ну что за чудное зрелище!» – пока я тупила, глядя на странный феномен феномена, который стал привычным феноменом в этом феноменальном для меня мире, пока стоял неподвижно и выпучив глаза капитан; пока окружавшие меня гвардейцы гремели чем–то, похожим на кандалы, намереваясь примерить эти украшения к моей шее и передним ногам, позади нас раздался новый голос, звучавший гораздо громче чем голос обычного пони, заставив всех нас повернуться, уставившись на нового участника этой безобразной сцены, если подумать, позорившей всех – «Крики, ругань, раздор – какое аппетитное семя зарождающегося хаоса! Я готов поставить даже старую гнилую луковицу против диадемы этой надоеды Твайлайт на то, что вы ни за что, ни при каких условиях, не подеретесь!».

– «Ага… А ты, значит, при этом совсем не подстрекатель?» – воспользовавшись тем, что стоявший позади меня лейтенант отпрянул при виде парившего над его головой существа, я резко подалась назад, предпочитая оказаться в этой ситуации рядом с лордом хаоса, как называли этого представителя неизвестного мне вида, нежели рядом с пони. Теми пони, которые задумали что–то недоброе, и от которых я собиралась оказаться подальше – по крайней мере, до тех пор, пока не встречу первый же легионерский патруль.

– «Я? Мадам, как вы могли так плохо обо мне подумать!» – возмутилась химера. Я встречалась с Дискордом, как тот себя называл, всего несколько раз, и каждый раз пыталась изгнать из памяти статую, которую случайно повредила во время прогулки в парке дворца. Как я решила для себя, он явно принадлежал к какому–то подвиду драконов или родственным им существам, с его длинным, змееобразным телом, навевающим воспоминания об азиатских лун–ванах, имевших «голову верблюда, рога оленя, глаза демона, тулово змеи, чешую карпа, когти орла, лапы тигра и уши коровы», как писали умудренные азиатские старцы. Львиная лапа, орлиная лапа, коровьи уши, копыто и разномастные рога – все это присутствовало и в Дискорде, но как–то странно, половинчато, и я не была уверена в том, что создатель трактата «Лунь Хэ» одобрил бы их наличие в столь урезанном виде – «Что бы там про меня не болтали глупые цветные газонокосилки, я не в состоянии создать хаос, нет–нет–нет! Я лишь провоцирую вас, вытаскивая на свет то, что вы, маленькие разноцветные ханжи, пытаетесь скрыть от себя и других! Поэтому я просто не мог не примчаться сюда, чтобы насладиться этим замечательнейшим раздраем. Одна против четверых – самое подходящее сочетание, на находишь?».

– «Серьезно?».

– «Пфф, конечно же. Три – это даже звучит скучно, а шесть – слишком правильно, слишком упорядоченно. Хуже шести только восемь, или головка обезжиренного диетического сыра, если спросишь меня. Пять было бы в самый раз – но где мы пятого найдем? Может, к прохожим обратимся?».

– «Бесполезно. Для хорошей драки тут вряд ли кто–нибудь подойдет» – решив поднять себе дух шуточкой, буркнула я, делая очередной шаг назад от двинувшихся в мою сторону гвардейцев, вооружившихся кандалами – «И вообще, у меня времени на все это нет. Меня ждут в Генштабе, мне нужно срочно сбегать в казармы, а еще мне очень хочется найти ближайший патруль, чтобы уравнять наши шансы, и намять этим уродам бока. Поэтому я вся такая всклокоченная, охреневшая, и даже не знаю, за что хвататься во всем этом хаосе. Полный, блин, раздор!».

– «Да, я уже здесь, мадам!» – захихикав, самодовольно ухмыльнулся мне этот червяк–переросток, обвившись вокруг меня коричневой шерстяной сосиской, и уставившись мне глаза в глаза. Не самое успокаивающее чувство, скажу тебе, Твайли, глядеть в эти желтые буркала с алыми радужками и разнокалиберными зрачками, при том, что его тело ощущалось как жарким и холодным, болезненным и приятным, отталкивающим и притягательным одновременно – «Как я и говорил, не нужно ничего такого придумывать – вас, пони, достаточно лишь подтолкнуть, и вы сами начинаете делать такое, отчего у остальных становятся дыбом волосы, перья и чешуя».

– «Отойдите подальше, Дискорд! Это дело Гвардии Эквестрии!» – пока капитан стоял, тупо глядя на эту фантасмагорическую картину «Змий удушает Георгия Победоносца»[28], остальные не решились двинуться дальше двух шагов и решительного позвякивания кандалами на тонкой цепочке – «Вы известны тем, что склоняете пони ко злу и противоправным поступкам! Не исключено, что к событиям, случившимся за эти несколько лет, вы тоже приложили лапу. Или копыто».

– «Какая отвратительная инсинуация! Какое глупое обвинение!» – возмутившись, драконикус мгновенно оказался у меня над головой. Как он мог держаться в воздухе не пытаясь даже для виду взмахивать крыльями, коих у него было два – пегасье и фестралье – я даже не представляла. Хотя, учитывая его внешний вид, это была для меня наименьшая из загадок – «При чем вообще тут я?».

– «Он это серьезно говорил, насчет войн?» – нахмурилась я, впервые царапнув отрицательно замахавшего лапами Дискорда откровенно недружелюбным взглядом.

– «Он? Он просто тупой как пробка пони, только и всего. Но ты, как и положено вашему виду, должна смотреть на вещи шире, верно? Я, конечно, люблю повеселиться, но только пони делают по–настоящему ужасные вещи. Да в целом, только этим вы и занимаетесь, по правде говоря. О, я знаю, вы выглядите такими няшками–милашками, но в глубине души вы все–таки монстры. Замуровали меня в камень на тысячу лет за пару плохих шуток и валяние дурака. Разок–другой устраиваешь дождь из шоколадного молока, превращаешь несколько дорог в мыло, заставляешь грубых и злых бизонов танцевать краковяк – и внезапно оказывается, что ты пересек черту. Как–то чересчур, согласись?».

– «Ну, вообще–то, да…» – остыв, почесала я копытом за ухом, пытаясь избавиться от ощущения нахлынувший неловкости. Если все обстояло на самом деле именно так, то все произошедшее выглядело скорее как грустная трагикомедия про клоуна, оказавшегося в пуританской общине, на которого я только что почти сорвалась на пустом месте – «Просто от духа хаоса, как про тебя говорят, наверное, ожидают чего–то такого, вроде массовых войн, насилия, убийств…».

– «Знаешь, даже когда я вел себя очень плохо с точки зрения пони, я никогда, никого не убивал» – уставившись мне в глаза, доверительно сообщил этот дух хаоса и раздрая – «Разыгрывал, манипулировал, дразнил – это да. Но убивать? А зачем, ты подумала об этом? Только заточение в камне может быть скучнее, чем свеженький труп и неважно, один или множество. Ведь смерть – это прекращение всего – в том числе и веселья. Убийства, массовые беспорядки… Даже войны, даже самые жуткие бойни становятся со временем скучными и бессмысленными».

– «Не слушайте его, гражданка!».

– «Ах, теперь я для вас, blyad, гражданка?» – иронично протянула я, с презрением глянув на озабоченно бормотавшего что–то гвардейца, перед которым, перекрывая дорогу ко мне, стояла фигура драконикуса. Уперев лапы в бока он, сверху вниз и с явным неодобрением глядел на отчетливо трусивших его жеребцов – «Вот только пока из всех вас разве что он дело говорит, а не пытается меня арестовать по желанию своей левой пятки! И вообще, ты это серьезно – про дождь из какао, я имею в виду?».

– «Пффф! Как будто это кого–то волнует» – пренебрежительно фыркнул Дискорд, щелкая пальцами грифоньей лапы, после чего на меня обрушился настоящий дождь, восхитительно пахнущий шоколадом. Подняв глаза, я с удивлением уставилась на крошечную тучку не больше подушки зависшую над моей головой, и поливающую меня сладкими струями, забарабанившими по голове и спине – «Да–да, можешь уже начинать убегать и кричать, чтобы это безобразие немедленно прекратилось».

– «Ээээ… Серьезно? А зачем?» – несколько офонарев от такого маленького, но показавшегося мне очень милым бытового чуда, удивленно спросила я, высовывая язык и пытаясь поймать как можно больше шоколадных капель – «Флуфай, это ши ошень крута! Еще бы добавить сахарку…».

– «Что? Погоди, тебе и в самом деле нравится?» – удивился драконикус, поворачиваясь ко мне с таким видом, словно я торжественно поклялась поставить храм в его честь, и принести там в жертву собственную невинность – «Как интересно… Я и не представлял, что такое возможно».

– «Пффф, ты просто выбираешь не ту аудиторию. Попробуй такой фокус с детьми провернуть» – ржанув, я вновь подняла голову, подставляя мордочку под капли какао–дождя. Не самое умное решение, скажешь ты, Твайли? Наверное, и я даже представляла себе, во что превратятся мои грива и шерсть, когда этот поток шоколада подсохнет. Но в то же время внутри меня что–то прошептало: «Ты же в магическом мире, глупышка. Позволь себе насладиться тем хорошим, что в нем есть, и что ты изо всех сил пыталась не замечать». И я решила позволить себе насладиться этим крошечным чудом, с затаенный грустью понимая, каким же хорошим и добрым мог бы быть мир, в котором возможны вот такие вот поднимающие настроение тучки – «Но в любом случае, чур я первая в очереди!».

– «В очереди? И на что?».

– «На выходные, конечно же» – заметив маячивший неподалеку чешуйчатый хвост с клоком белой шерсти на конце я, не задумываясь, ухватилась за него, не давая странной химере возможности сбежать от меня до того, как я смогу вытребовать у него что–нибудь столь же прикольное – «Думаешь, соблазнил кобылку шоколадным дождиком, и в кусты? Не выйдет, мистер! Теперь ты просто обязан меня на свидание пригласить! Я как раз тебя с детьми познакомлю – они такие лапочки, ты их сразу же полюбишь, как собственных…».

– «Оу–оу–оу, мадам! Боюсь, что мы еще недостаточно хорошо узнали друг друга, чтобы я мог решиться на такой ответственный шаг!» – не знаю, откуда на голове Дискорда организовались цилиндр в крупную клетку и треснувший монокль, но судя по его голосу была уверена, что тот дурачится не меньше, чем я – «Тем более у меня уже есть дама, похитившая мое плюшевое сердце, наполненное романтикой и сыром».

– «Ну, хорошо. Уговорил. Но все равно, одни выходные за мной, ладно? Берри будет просто в восторге от такого дождика».

– «Серьезно? Ты походя убиваешь десятки и сотни живых существ лишь потому, что они жили не так, как ты считала приличным, и в то же время просишь сводить тебя погулять в парк на выходных?» – расхохотался чему–то драконикус, игнорируя раздраженное пыхтение военных у себя за спиной – «О, как же вы мне нравитесь, маленькие пони! Даже когда я уверен, что все будет скучно, вы находите способ меня удивить!».

– «Это да. Мы такие» – не то чтобы мне понравилась подобная похвальба, но я благоразумно решила не возникать, пока мне не припомнили еще чего–нибудь из моей биографии. В конце концов, этого существа опасались даже Героини Эквестрии, едва–едва вытянувшие против него вшестером и с Элементами; что уж там говорить про простую, дрожащую, пугающуюся собственной тени кобылку, как я – «Тогда договорились? Ну, если к тому времени меня не арестуют, конечно же».

– «Оу? Арест? А зачем?» – удивленно воззрился на меня Дискорд, после чего поглядел уже на гвардейцев, сунув при этом голову себе под мышку, отчего со стороны мне показалось, что она отделилась от туловища и прокатилась по телу до кончика хвоста, откуда воззрилась на буквально позеленевших от такого зрелища пони – «Сидеть в каменном мешке, за решеткой? Любите вы, пони, страдать ерундой… Или просто не были в роли статуй, которым голуби гадят на головы».

– «Да сама не знаю, чего они до меня домотались. Мне ж в Генштаб спешить надо, а тут они…» – не знаю, для чего я решила наябедничать на капитана и его прихвостней, но в тот миг мне показалось, что так будет гораздо веселее в смысле нагнетания атмосферы. Вдруг они на этого драконикуса переключатся, и я сумею улизнуть в суете? – «Я вообще хотела в казармы сбегать, прихватить кое–какие вещички, чтобы заседание прошло веселее, но эти гады вцепились клещами, и не отпускают».

– «Вещи? Вещи, чтобы веселее проводить время на скучных приемах, совещаниях и концертах классической музыки? Я бы предложил профитроли с цуккини и швырятельные эклеры, но кто слушает старого духа хаоса?» – недовольно пробурчал драконикус, после чего, задумавшись, пощелкал когтистыми пальцами – «Для каждого случая нужен индивидуальный подход. Нет–нет, ты не подумай, что я планирую какой–нибудь план. Я никогда не планирую – это Селестия планирует, планирует Твайлайт, планируют все эти скучные пони. Они вечно планируют, пытаясь оставаться в своем неизменном, скучнейшем мирке. Я? Я ничего не планирую, я просто делаю, даже если иногда и забываю о каких–то границах, что бы там ни говорили эти принцессы и их ученицы. Вот и сейчас, как я думаю, для повышения градуса веселья тебе может пригодиться… к примеру, вот это».

Позади меня что–то с шумом грохнулось на мостовую.

– «О… ого» – только и могла выдохнуть я, увидев приземлившиеся на камни резной кофр, связку пилумов и кентурионский шлем, еще мгновение назад находившихся за полгорода от этого места. Признаться, это было не совсем то, что я надеялась обнаружить в казарме, рассчитывая прихватить оттуда с собой пару контуберний Соколиной, чтобы разнообразить получаемые впечатления затеявшим очередной наскок на меня идиотам, но… После секундного размышления очутившийся передо мною набор внезапно перестал мне казаться таким уж бесполезным – особенно, когда за ткано–войлочной подкладкой шлема обнаружилась небольшая, но приятно булькнувшая фляга, мгновенно оказавшаяся в моих задрожавших от жадности копытах – «Ну, наверное, это тоже неплохо…».

Первый глоток колючим комком живительной влаги прокатился по моему пищеводу, заставив забыть о том, что я только что хотела мертвой хваткой вцепиться в драконикуса, требуя немедленно рассказать, как он делает такие волшебные штуки.

– «Ого, а это совсем неплохо. Клювадос короткой выдержки в дубовых бочках. Контрабандный, мать его за вымя, товар. Где ты его достал?».

– «Я? Пфф, мадам! Вот если бы ты попробовала мои коктейли из хлебного мякиша, перезрелой тыквы и взбитого сыра, то быстро бы поняла, что такое не просто «ого», а целое «ого–го», и с вишенкой на верхушке!» – приосанившись, заявил потомок азиатских проторептилий. Судя по его самодовольному виду, хвалили его не слишком–то часто, поэтому я не решилась портить драконикусу удовольствие от похвалы – «И между прочим, говоря о коктейлях – я бы не отказался от небольшого совета от одной из кобыл. Ты ведь кобыла, не правда ли?».

– «Ну… Местами, вроде бы, да» – осторожно ответила я, настороженно поглядывая на нависающую надо мною козлиноподобную морду Дискорда, для чего–то разглядывающего меня с помощью огромной энтомологической лупы – «По крайней мере с утра была, когда проверяла».

– «Клянусь первозданным хаосом, мне нравится то, что я слышу. Неужели хоть у кого–нибудь еще осталось чувство легкого живодерского юмора в этой стране?!».

– «Не знаю, что вы затеяли, но вам придется это прекратить!» – пока мы были заняты пикировкой с Дискордом, златобронное воинство из конкурирующей организации было занято тем, что пыталось растолкать вошедшего в ступор, да так и не вышедшего из него капитана. Уж не знаю, чем его так поразил вид Дискорда, что тот остался стоять, остолбенело созерцая пространство и время, но ни осторожные окрики, ни потряхивания, ни попытки его толкнуть так ни к чему и не привели, поэтому я практически не удивилась, когда недовольство сложившейся ситуацией гвардейцы решили выплеснуть именно на меня. Не удивилась, но и не сказать, чтобы осталась этим довольной, чему немало поспособствовал местный бренди, провалившийся и мгновенно всосавшийся в мой пересохший от длительного воздержания организм – «Вы арестованы за преступный сговор с целью… с целью совершения… чего–то преступного! Ни с места, преступные отродья!».

– «Вы позволите?» – для вида осведомился драконикус, после чего посмотрел куда–то поверх моей головы, задумчиво щелкая длинными пальцами чешуйчатой лапы. Казалось, его нисколько не заботили ни решительно двинувшиеся вперед гвардейцы, ловко взявшие в клещи его и меня; ни упершиеся в бока копья, но я видела, как исказилась в хищной усмешке его пасть – «С этими скучнейшими существами должен разговаривать профессиональный переговорщик».

Ага. Переговорщик. Вон, даже мегафон из жестяного раструба с облупившейся краской в лапе появился.

– «Внимание, скучные существа! Этому городу отчетливо не хватает веселья в духе старого–доброго хаоса, и поэтому… Мы решили объявить танцевальный конкурс на выносливость!».

– «Так, стоп! Мы?!».

– «А ты видишь вокруг еще каких–то принцесс?» – с удивленным видом огляделся драконикус, словно и в самом деле ожидал обнаружить неподалеку Луну, Селестию или Твайлайт, выглядывающих из подворотни – «Кто же еще, кроме нас, сможет расшевелить это сонное королевство?».

– «Гвардейцы не подчиняются никаким лордам хаоса!» – рявкнул лейтенант, первый оказавшийся возле меня из всей оставшейся четверки гвардйцев, одним ловким, отработанным движением накидывая мне на шею стальную цепочку – «Вы еще пожалеете о том, что вмешались в государственное дело, Дискорд!».

– «Оу? Да какие же скучные «государственные дела» могут у вас оставаться, когда вы уже приглашены?» – голос химероподобного существа на миг потерял скрипучую старческую хрипотцу, обзаведясь шипящими нотками готовой к атаке змеи, а передние лапы выщелкнули длинными, узловатыми пальцами какой–то быстрый, заводной ритм, словно парочка заправских кастаньет – «Внимание! Танцуют все!».

И они заплясали.

Я не знаю даже, как описать степень моего оболдевания, охреневания от всего, что произошло после. Еще мгновение назад накручивавший на мою шею цепочку кандалов, гвардеец вдруг задергался, словно его щекотали невидимыми перышками во всех самых интересных местах, вскочил на задние копыта и красивым, балетным прыжком перепрыгнул через меня, всего за пару секунд оказавшись в строю таких же как он златобронных, белых жеребцов, стоявших на задних ногах и лихо отплясывавших ими нечто, похожее на традиционный тирольский танец, по большей части состоявший из замысловатых движений ногами и громких ударов копыт. Этот танец баварских лесорубов определенно привлек к нам внимание, и спустя пару минут зажигательных плясок, гвардейцев окружила толпа, постепенно оттеснившая нас от пятерки сопевших танцоров, среди которых был и их командир, все еще пронзавший остановившимся взглядом пространство и время в созерцании внутреннего микрокосмоса.

– «Так вот, о чем это я… Ах, да – совет!» – убедившись в том, что сбежавшиеся на шум поняхи не обращают на нас никакого внимания, Дискорд вновь повернулся ко мне, за доли секунды пряча жуткий оскал и горящие алым глаза, вновь превращаясь в эдакого ехидного козлоподобного старика, под маской которого скрывалось что–то недоброе, темное, и очень древнее, как мне показалось – «Так вот, я решил стать лучшим другом для Флаттершай!».

– «А вы разве уже не…».

– «О, так вот кто крался тогда в ночи!» – вновь доставая огромную лупу, навис надо мною Дискорд, с ее помощью вылупившись на меня в буквальном смысле этого слова – «И наверняка кое–кто желает узнать подробности, да?».

– «О, да!» – от воспоминания об увиденном я натурально села на задницу и, не сдержавшись, захлопала копытами – «Да–да–да! Все самые грязные и пикантные подробности! Она и в самом деле так хороша? Или пр–р–росто ненасытна?!».

– «Дай–ка подумать… Нет, не скажу» – с видом царственного величия отшил меня этот мутант–переросток, заставив разочарованно повесить уши – «В конце концов, я собираюсь стать для нее лучшим другом, и для этого мне необходимо придумать нечто поистине удивительное, замечательное, грандиозное… Ну, ты понимаешь, да?».

– «Ага. Понимаю. Опять у кого–то дружба с привилегиями[29], а у меня – пять dolboyebov и очередной трибунал на носу» – вздохнула я, неожиданно для самой себя окидывая оценивающим взглядом эту волосатую, покрытую бурой шерстью сосиску с деталями от других, совершенно разных существ. Что ж, похоже, это в нас заложено изначально и стоит одной самке подцепить себе какого–никакого самца, как все остальные тотчас же начинают к нему прицениваться, даже если до этого вообще в упор не замечали. Особенно если не замечали – «Ну, не знаю… Устрой ей потный, выматывающий марафон в дворцовом саду, например».

– «Пффф. Это звучит не просто грубо, но еще и неуважительно к Флаттершай» – голос Дискорда снова стал тише, опять лишившись старческого скрипа, на смену которому пришли откровенно угрожающие нотки – «Пусть она и тихоня, но я – гораздо более яркая, вызывающая личность. И как любая вызывающая личность, я не собираюсь уважать того, кто не уважает Флаттершай. Усекла?».

– «Ладно–ладно. Поняла, что нагрубила, проштрафилась и вообще… Имею я право пошутить, или нет? Я сама, между прочим, мужа не видела уже хрен знает сколько!».

– «Ну и что же?».

– «Когда я, недавно, открыла какой–то сопливый кобылий роман, подо мной сгорел половичок!».

– «Какая ужасающая трагедия!» – ехидно ответил этот мерзавец, порождая у меня нарастающее желание повыдергать ему все непарные части тела – «Могу я предложить тебе свежую поганку? Или выдержанного сы–ыра?».

– «Сыр? Зачем сыр?».

– «В первую очередь для того, чтобы это мечтательное выражение с морды убрать».

– «Ну, ты и козлина все–таки!».

Мы стояли и трепались. Гвардейцы плясали. Я старалась на них не смотреть.

– «Значит, ты решил пойти старым–добрым, проверенным путем? Ну, тогда остается только одно – пригласить ее на чай».

– «На чай? Так банально?!» – свиваясь узлом, словно штопор, причем в прямом смысле этого слова, возопил драконикус – «Не прогулка на желейном ките под шоколадным дождем?! Не турнир аликорнов против хищных росянок–убийц с других планет?! Просто скучное, унылое, банальное чаепитие?!!».

– «Ну, нужно же с чего–нибудь начинать. Сначала чай, разговоры о том, о сём… А потом уже все остальное. Прогулки, турниры, и все такое, я имела в виду».

– «Ну, хорошо. Ради Флатти я готов вынести и такой вот кошмар. Или не готов – я еще не определился, знаешь ли».

Гвардейцы плясали, а их налитые кровью глаза не сулили ничего хорошего одной глупой пятнистой кобылке.

– «А ведь и в самом деле – я никогда не задумывался о том, сколько труда уходит на эти посиделки у Флаттершай» – тем временем, раздумывал драконикус, покачиваясь, словно в кресле–качалке, на собственном хвосте. То, что тот упирался в землю самым кончиком самой тонкой волосины чешуйчатого хвоста его, похоже, совсем не смущало – «Я слишком долго пользовался ее гостеприимством, и теперь просто обязан предпринять что–то в ответ. Например – пригласить ее на чай к себе домой!».

– «Ага. Замечательная идея. Аптека, если что, за углом».

– «Всего лишь замечательная? Нет, это гениальная, удивительная, блестящая идея!» – кажется, мой сарказм остался незамеченным, в отличие от желания свалить подальше от этого сюрреализма, заставлявшего окружающий меня мир расслаиваться, разделяясь на отдельные клочья, похожие на рваную ткань – «Значит, решено! Это будет идеальнейшая чайная вечеринка!».

Разъяренно сопя, гвардейцы отплясывали Шуплатлер[30]. Майор созерцал остановившимся взглядом пространство и бытие. Пони из собравшейся вокруг толпы начали присоединяться к танцорам.

– «Ну, ладно. Несмотря на возможность неплохо повеселиться, у меня есть множество других забот. Следует хорошенько это обдумать, все приготовить…».

– «Позвать гостей…» – не знаю, кто дергал меня в тот день за язык, ведь раньше я редко когда страдала исследовательскими позывами исследователя межвидовых отношений, но… Кажется, язык был точно против меня, иначе зачем бы мне было так настойчиво лезть в эту историю?

– «Гостей? Нет, никаких гостей. Это будет самая лучшая чайная вечеринка для самых лучших друзей!» – устав наконец изображать высшие математические абстракции в трехмерном пространстве, драконикус вновь раскрутился, принимая обычный свой вид, и горделиво огляделся вокруг, явно удовлетворенный образовавшимся вокруг хаосом. Его голос почти терялся в гомоне собравшихся пони, оттеснивших нас от гвардейцев. Но, судя по ритмичному грохоту копыт, они явно были недалеко, и задавали ритм этой начавшей отплясывать вместе с ними толпе – «И спасибо, кстати говоря».

– «Ээээ…. Да пожалуйста. А за что?».

– «За то, что никогда не орала «О, а ты и в самом деле лорд хаоса?!», и прочие банальности, от которых меня уже просто тошнит» – ткнув мне пальцем драконьей лапы в нос, как–то очень серьезно ответило это странное существо – «Ну, и за то, что не угрожала превратить меня обратно в камень через каждые два слова».

* * *

Добраться до здания генштаба оказалось не так уж и просто. Несмотря на летнюю жару, улицы города заполонили деловито сновавшие пони, выпрыгивающие у меня перед носом в самый неподходящий момент, отнюдь не добавляя выдержки и спокойствия моим нервам, и без того расшатанным всем произошедшим за эти несколько дней. Впрочем, я держалась, и к зданию штаба прибыла в относительном спокойствии, понемногу погружаясь в размышления обо всем произошедшем. Жизнь снова начала ускоряться вокруг словно лесная река, несущая вдаль темные, холодные воды, по которым снова прыгал глупый плоский камушек – и как знать, какой прыжок для него станет последним?

Ничего нового на входе не произошло – кивком поприветствовав первый обнаружившийся за этот день патруль Легиона, я получила на входе свой пропуск и отправилась в указанном мне направлении, по дороге еще пару раз предъявив желтую карточку на лестнице и этаже. Конечно же, это должно было заставить меня насторожиться, как и некоторые странности, отмеченные при подходе к грибообразному зданию штаба, но занятая своими мыслями, которые изо всех сил пыталась ухватить за верткие хвосты, я лишь отметила этот факт в сознании, с безразличием предъявляя к досмотру шлем, метательные дротики и коробку. Что–то важное назревало тут, в Кантерлоте, возможно даже в здании штаба, поэтому я не виню себя за ту рассеянность, с которой реагировала на происходящее. Сама бы я назвала ее рассеянностью сосредоточенной, аналогичной тому парадоксальному понятию, с которым меня познакомил профессор Бастион, упоминавший о пристальной рассредоточенности взгляда, которым обладали единороги – именно так я могла описать это странное состояние, в которое я погружалась все глубже и глубже, постепенно отодвигая все несущественное в тот миг на задворки сознания, сосредоточенно созерцая этот странный узел, вырисовывавшийся перед моими глазами и в моей голове. Две толстые, прочные веревки белого цвета, еще не старые, но уже побелевшие от времени, воздуха и воды – вот как виделся он в моей голове. Две веревки, связанные прочным, незамысловатым узлом, довольно крепким на вид – он даже выглядел настолько естественным, что я просто разглядывала этот узел, не ощущая ни малейшего душевного позыва его развязать или взяться за что–либо острое, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Да и почему я должна была это делать? Почему, по прошествии этих лет, проведенных в новом для меня мире, я все еще ловила себя на мысли о том, что часто веду себя подобно ушедшим людям, пытаясь избрать для каждой увиденной вещи имя и место[31], пусть даже это и происходило в моей голове? И тем разительнее был тот контраст, который я ощутила на подходе к закрытым дверям зала, куда направил меня очередной пост охраны, располагавшийся посередине длинного коридора, когда поняла, что уже долго разглядываю стоявший перед моим внутренним зрением узел без алчности или желания обладать, повелевать им, или иным образом определять его место в этом мире. Я просто глядела на оформившуюся внутри моего сознания мысль, идею, понятие или сущность безо всякого желания ее изменить, и даже опасаясь вмешательства, которое могло бы к этому привести. Так смотрят на хрупкую паутинку, покрытую каплями осенней росы, неподвижно застывшую между веточек рано облетевшего дерева – тронь ее, или поглубже вздохни, и навсегда потеряешь эту воздушную, недолговечную красоту. Оформившийся в моем представлении узел выглядел крепче – но тем яснее я ощущала, что не должна, да и не собираюсь каким–либо образом посягать на него и его место в этом мире.

Быть может, потому что где–то глубоко внутри, все еще робко надеялась найти такое место сама?

– «Мэм, ваш пропуск».

– «Только это» – очнувшись от мутных, туманных дум, я подняла глаза на стоявших перед дверями гвардейцев. Перед ними был выставлен барьер из столбиков и натянутых между ними алых лент, перегораживавших эту часть коридора – «Только это приглашение. Или предписание – хрен их поймет».

– «Без пропуска проход запре… Мэм?» – я кивнула и, развернувшись, молча пошла обратно. Раньше я могла поскандалить, могла устроить небольшую заварушку, могла вернуться с подмогой, устроив капитальный переполох… Теперь я просто отметила для себя, что не успела осмотреть карманы танцоров, наверное, до сих пор отплясывавших неподалеку от замка – но кто бы мог подумать, что для этого мероприятия, куда меня так настойчиво пытались пригласить, нужен еще и пропуск? Вот вечно так, все пытаются обмануть юную и наивную кобылку…

– «Нет так нет. Я не собираюсь лезть туда, где мне не рады» – пробурчала я, останавливаясь перед двумя гвардейцами, до того неподвижно стоявшими в стенных нишах наподобие цветных вазонов. По команде командующего постом они сделали шаг вперед и столь же синхронно повернулись, перегородив собой коридор – «Лейтенант, ты что–то хочешь из–под меня? А ты уверен в том, что сумеешь это взять, а главное – что оно тебе нужно?».

– «Мэм, я прошу вас подождать. Я просто узнаю, могу ли я впустить вас без пропуска, подписанного командором. Он здесь, поэтому много времени это не займет» – несмотря на хмурую мину, он держался спокойно и вполне профессионально, да простится мне отдающий канцелярщиной оборот. Даже мое копыто, цапнувшее рукоять Фрегораха его, кажется, не слишком смутило. Развернувшись, он сунул голову в приоткрывшуюся дверь и коротко, скороговоркой, доложил что–то высунувшемуся из–за нее офицеру, царапнувшму меня взглядом, словно сыч из дупла.

– «Заходите, мэм» – что ж, все стало ясно, и если меня все же впустили туда, куда сами настойчиво приглашали, то вся эта заминка, вся эта сценка была разыграна лишь для того, чтобы придать определенную направленность всему дальнейшему разговору. Похоже, кто–то решил разыграть карту психологического давления, причем достаточно нестандартно, в отличие от того приснопамятного судилища, устроенного отставным генералом, поэтому в зал я зашла преисполнившись подозрений и любопытства, решив лично, так сказать, познакомиться с интриганом, решившим пощупать меня за вымя.

– «Скраппи «Krylyshki» Раг прибыла, сэр».

Этот зал был не такой большой, как тот, в котором мне довелось сделать пару докладов. Средних размеров помещение можно было бы даже назвать большим кабинетом, если бы не три ряда трибун для слушателей, превращавших его в эдакий мини–амфитеатр со сценой, на которой находилось три составленных подковой стола. И в центре подковы полагалось стоять отвечающему, представ пред взором высокого начальства – по крайней мере, именно так я поняла роль уже известного мне желтого коврика с рисунком в виде четырех копыт, рядом с которым и остановилась, демонстративно отодвинув копытом эту важную для прочих пони деталь.

«Если так дело пойдет, то мне, пожалуй, придется заиметь свой собственный, чтобы везде со своим приходить. Вот смеху–то будет…».

Впрочем, поводов для смеха было не много – как я и подозревала, это «приглашение» оказалось лишь поводом, дымовой завесой для очередной попытки судилища, которое, на этот раз, опасливо решили прикрыть основным мероприятием, в роли которого выступало совещание по поводу так долго и безуспешно рекламируемых мною самострелов. Похоже, мой прошлый доклад лишь подогрел интерес к этим простым, по сути, устройствам, ведь прошедшая недавно война вновь, во весь рост, поставила перед пони проблему под названием «риттеры» – в отличие от мира ушедших создателей, здесь, в это время, у наших потомков тяжеловооруженные и одоспешенные воины сходить со сцены не собирались, по–прежнему считаясь, причем по праву, элитой воздушных и наземных боев. Причем у грифонов эта элита была, за счет строения общества, настолько массовой, что окружающим Королевства странам приходилось дважды и трижды подумать, прежде чем задирать воинственный пернатый народ, способный выставить против врага многочисленных универсалов военного дела, одинаково хороших как в атаке, так и в защите благодаря своим тяжелым, усиленным грифоньей алхимией доспехам и знаменитым большим топорам. Слабозащищенные соперники риттеров уже не раз имели возможность убедиться в том, что мечом или копьем прущую на тебя ебанину в карстенбрусте или полном грифоньем доспехе хрен завалишь и, столкнувшись с ними в очередной раз, консервативные по природе, пони наконец–то заинтересовались новым оружием, способным с помощью звонкого «бэнг», одним щелчком избавить хозяина от всех этих жутких проблем. Но, вполне естественно, сразу же обнаружились те, кто не желал что–либо менять в уже устоявшемся мире или же наоборот, решили воспользоваться возможностью возвыситься, как следует куснув зарвавшуюся одиночку, вознамерившуюся поставить с ног на голову уже привычный им ход вещей. На этот раз супротив возмутительницы спокойствия, опустив забрало, вышла строгая дама с шевронами полковника на лацканах коричневого гвардейского кителя – увесив для солидности грудь бесконечными акрами «фруктового салата», она с первых минут начала вести себя так, словно мой арест и суд уже состоялись, а все происходящее является лишь досадной процессуальной помехой, эдаким обычаем, соблюсти который было необходимым но, который, по сути, ни на что не влиял. Суть же претензий сводилась, как ни странно, к имевшему место быть конфликту с подрядчиками в Мэйнхеттене, к которому прицепили расхождение между тем, что значилось в документах и тем, что вышло на самом деле, став мэйнхеттенским Бастионом. А чтобы мне было совсем уж не скучно, этот паровозик с вагончиками дополнили еще несколькими прицепными платформами, на которые щедро сыпанули множество цифр, погнав весь этот состав по пути, ведущему к обвинению в…

Преступных растратах.

Эта мысль была достаточно обескураживающей. Большое количество жертв, ненужная война, стравливание народов, геноцид видов и наций – это все было привычным. От всего этого я бы отбиться смогла. Но вот цифры были одним из моих многочисленных слабых мест – одним из главных, если говорить начистоту. Никогда не питала к ним особой почтительности, считая одним из способов водить саму себя и окружающих за нос – но, видимо, этим самым оружием меня и решили бить невидимые враги.

«Так значит, «психопрофиль», да? Тогда понятно, откуда взялось такое решение. Похоже, Твайли, нам предстоит очень долгий и вдумчивый разговор по поводу чьего–то длинного и болтливого языка. Хуже Пинки иногда, честное слово!».

– «Могу я увидеть материалы этого дела?».

– «Само собой, нет» – фыркнула полковник Поплар Флафф. Как и ее шеф, она носила очки но, в отличие от последнего, совершенно их не стыдилась а наоборот, подчеркивала это, выбрав массивную, добавлявшую ей солидности оправу – «И это не суд, где вы смогли бы уйти от ответа, как это вам удавалось раньше – это внутреннее расследование и внутренний гвардейский трибунал. Поэтому никаких адвокатов, присяжных и прочей гражданской чепухи. Вы должны объяснить свои действия перед комиссией и ответить за совершенные проступки – ни больше, ни меньше. И раз уж вы решили прийти раньше назначенного срока…».

– «Я? Разве я выгляжу как завсегдатай таких вот собраний?» – мрачно осведомилась я, сбрасывая на свободный стол свою ношу. Как ни странно, свободным оказался тот, что стоял напротив собравшейся здесь комиссии штаба и, как ни странно, почти не занятый, несмотря на несколько ярусов трибун за спинами строгих пони. Впрочем, сидевшую за ним одинокую пони я все же узнала, недоуменно изогнув бровь непокалеченной части морды при виде надутой, как сыч, Армед Фур, царапнувшей меня неприязненным взглядом. Ее явно удивило мое появление, но я все же не сразу смогла сообразить, отчего у нее было такое недовольное выражение морды, пока не заметила в копытах пегаски подозрительно знакомый свиток, один в один напоминающий тот, что сунули в зубы и мне этим солнечным, мать его, утром – «Это вы притащили меня сюда для того, чтобы снова устроить какое–то судилище, раз за разом пытаясь присвоить себе право судить и карать по своему желанию. Это вы, в очередной раз, домотались до меня, требуя ответа за то, что я сделала – но почему сами не решали те проблемы, за которые теперь требуете ответа с меня?».

– «Потому что у Гвардии есть определенные процедуры, которые используются для внутренних разбирательств, не привлекая к этому гражданских, которые, обычно, мало что понимают во внутренних делах военных. И именно такие процедуры и разбирательство теперь грозят тебе, Раг» – просветил меня командор. Странное дело, но я заметила, что во время наших препирательств с полковником он демонстративно молчал, все больше напоминая судью, внимательно выслушивающего аргументы и контраргументы сошедшихся в споре сторон – «Произошедшее за эти несколько лет заинтересовало инспектора Гвардии и сейчас Служба Генеральных Инспекторов вынесла на обсуждение твои действия, которые могут быть истолкованы как противозаконные, к тому же, затрагивающие всю Гвардию».

– «Вы слишком мягко относитесь к предоставленным нами фактам, сэр» – обвинила командора строгая дама. Как и многие подвизавшиеся на военной службе кобылы, она позволяла себе носить модную стрижку, явно нечасто приминаемую шлемом, да еще и красить ее в остро–модный в этом году цвет «соль с перцем». А может, это был ее натуральный цвет волос – «Бывший лейтенант Раг обвиняется ни много ни мало в организации преступного сообщества внутри отданного ей под командование нового подразделения Гвардии, называвшего себя «Ближний круг». По многочисленным свидетельствам очевидцев, оно занималось вымогательствами, рэкетом и прочими преступлениями, включая уход от налогов».

– «По многочисленным, да? Это та полудюжина офицеров, уволенных из Легиона? Действительно, о–очень многочисленные, а главное беспристрастные свидетели!».

– «Да, было бы достаточно свидетельств и нескольких пони. Даже тех, которые были уволены с формулировкой «за нелояльность», что само по себе говорит о многом».

– «Ага. Например, о том, что у меня хватило совести не отрицать их заслуг, если таковые были, и даже утвердить награждение за заслуги, если таковые обнаруживались теми, кто с ними служил. Я не стала портить им дальнейшую жизнь обвинениями в полном или частичном несоответствии занимаемым должностям, не стала корежить судьбу, переведя, по примеру Гвардии, в какой–нибудь занюханный гарнизон в жопе мира – и вот как они поступили? Злом отплатили за предобрейшее?! Что ж, учтем, учтем…» – я задумчиво поглядела в окно, мазнув взглядом по сурово насупившейся Фур. Интересно, ее забегавшие глаза могли говорить о том, что и она занималась чем–то подобным, оказывая определенные услуги по «защите» местным мэйнхеттенским воротилам? Если так, то становился понятным ее горестный вид, ведь такие обвинения обычно не ограничиваются кем–то одним, и затрагивают многих из окружения обвиняемого – «Тогда мне и в самом деле необходимо ознакомиться с этими бумагами для понимания сути обвинений».

– «Исключено».

– «Правда? И что, я должна верить вам на слово? Тогда что мне мешает прямо здесь, прямо сейчас обвинить вас в… ну, к примеру… в растлении жеребят? Мерзкий поступок, верно?» – я гадко хихикнула, обводя взглядом ошарашенные рожи напротив – «Мерзкий и гнусный. Как вас вообще можно после этого офицером называть? Командор, эр–разрешите увести?».

– «Доказательства?» – неохотно разомкнул губы белый единорог, бросая на меня утомленный взгляд поверх очков – «Я советую заканчивать здесь паясничать, Раг. У нас слишком мало времени, чтобы тратить ее здесь на тот цирк, в который ты умудряешься превращать любое собрание и даже собственный суд».

– «А у меня есть, у меня они есть! Только я вам их не покажу» – чуть ли не запрыгала я, после чего сморщилась и показала вскочившей из–за стола полковнице длинный розовый язык, длинной и розовостью которого я, в глубине души, даже гордилась – «Поэтому никаких адвокатов, присяжных, долгих разговоров и соревновательного процесса – в общем, всей той чепухи, которую вы так не одобряете. Сто тонн выработки соли, или лет десять в камере этой новомодной штуки – тюрьмы. На выбор. Вот, у меня даже кандалы с собой есть».

В доказательство своих слов, я брякнула на стол кандалы, заботливо оставленные у меня на шее одним из гвардейцев, заставив вздрогнуть Армед Фур, уставившуюся на них так, словно я шваркнула перед нею доведенную до бешенства змею.

– «У меня не так много терпения, чтобы терпеть твои детсадовские выходки, пятнистая» – вздохнул пожилой риттер, вновь бросая на меня взгляд поверх очков. Несмотря на резкое заявление, голос жеребец держал подозрительно ровным, не давая волю каким–либо чувствам, и этот факт стал еще одним звоночком у меня в голове – «И нарастающее желание отправить тебя в камеру, причем надолго. Ты действительно хочешь выяснить, какое из этих чувств пересилит?».

– «Непонятно лишь почему это не было сделано раньше» – не преминула и тут вставить свои пять бит противная тетка. Похоже, моя провокация сделала это слушание для нее гораздо более личным, подав мне парочку небезынтересных идей по поводу того, как еще можно похулиганить перед неминуемым побегом в Грифоньи Королевства.

– «Потому что Легион не относится к Гвардии, а лишь подчиняется общему командованию во главе с командором».

– «Это сейчас. А до этого?» – при этих словах я насторожилась. Кажется, основной удар предназначался вовсе не мне, но был нацелен совсем на других пони а я, в который раз, оказалась лишь поводом – недобро известным и со скандальным, словно запах мумифицирующейся падали, душком. И этот намекающий тон мне подсказал, в кого был направлен удар – «Когда это было лишь отдельное подразделение Гвардии – кто покрывал все те бесчинства, вскрытые позже интендантской службой?».

«Так вот значит как…» – наверное, тот препарат, что тестировали на мне с благословения белоснежной принцессы, еще не до конца выветрился из моего организма, но в этот миг я вдруг четко поняла, что буквально вижу тень того, кто стоял за происходившим в этом зале, когда пульсирующая линия, похожая на тоненький, но длинный сосуд, потянулась от знания об «интендантской службе» вперед, оплетая своими веточками–коллатералями мысли о «снабжении» и его источниках – «поставщиках». А поставщики – это «бизнес», с представителями которого я успела не так давно пообщаться. С бизнеспони и их представителями, за спиною которых поигрывал мускулами «капитал». А кто у нас был представителем этого самого капитала?

Странное дело, но мысли катились все так же быстро и мощно, словно я все еще была под действием тех загадочных таблеток. Стоило мне подумать о проблеме как о какой–то болезни, каком–то симптомокомплексе в условном организме, как сознание норовисто рванулось вперед, выходя на рабочие обороты, нащупывая алыми ниточками сосудов путь к источнику неприятностей – или нескольким источникам, в моем разыгравшемся воображении представавшим какими–то драгоценными камнями самых разных цветов и огранок. «Капитал» стал последним нащупанным камнем – празднично–желтым, плоским на вид, с затейливо ограненными в цепочку треугольников боками, за которым лежало нечто большое и твердое, попытавшееся укрыться от моего внутреннего взгляда за многочисленными солнечными зайчиками. Казалось, золотые змеи свивались друг с другом в затейливую, прихотливую драгоценность, чем–то похожую на корону, в звеньях которой сверкали и искрились многочисленные перлы самых разных цветов, чей свет резал взгляд, заставляя отводить его в сторону – «Значит, снабженцы нарыли на меня компромат из довоенных времен, обвиняя в растратах. А кто у нас заведует всеми поставками в армию? Кто стоит за наживающими на этом капиталы? Кто мог спонсировать всех этих общественных деятелей, дельцов Д.Н.А. и предводителей профсоюзов? Помнится, Мадди Рут что–то орал про юридическую поддержку – кто мог настолько изжить в них преклонение перед принцессами?».

Я поняла, что знала ответ на свой же вопрос, поэтому почти не удивилась, когда резавший глаза блеск расступился, стоило мне лишь подумать о том, кем был тот невидимый враг, решивший не просто ударить меня посильнее, махом сметая с доски, но превращая в «токсичный актив», который будет вредить всем, кто посмеет к нему обратиться. Это решение было настолько сильным, пугающим, взрослым, что я не сразу пришла в себя, лишь спустя какое–то время сообразив, что с отсутствующим видом гляжу в окно зала, массируя копытом вновь занывшую, как когда–то, грудь. Помпезное здание из золота и серебра – старого золота и серебра – предстало перед моим внутренним взором, надменно и холодно глядя на меня с высокого холма. «Сенат» – вот было то, что я искала. Сенат – старые капиталы, старая кровь, старые кланы и семьи.

– «…аг? Раг, ты вообще слышишь, что тебе говорят?».

– «Слышу» – потребовалось моргнуть раз, и другой, прежде чем я поняла, для чего мое копыто толкает красная пони, требуя обратить внимание на настойчивые голоса, раздававшиеся за спиной. Переведя взгляд на Армед Фур, я какое–то время бездумно глядела на ее, не совсем понимая, почему сидевшая напротив пегаска начала осторожно отодвигаться от меня куда–то в сторону, и чего от меня так настойчиво хотели бубнившие позади – «Слышу, командир. Наверное, я просто устала. Или не стоило так резко из постели вставать».

«Или мне просто наскучила эта возня».

– «Дай» – обернувшись, я мазнула взглядом по едва заметно отпрянувшим от меня пони, и положив копыто на пухлую папку, потянула ее к себе. Развернула, перелистнув пару десятков страниц и перешла к резюмирующей части, занимавшей всего–то пару листов, отметив про себя четкость машинописного текста, при взгляде на который мне сразу же вспомнился свиток с требованием явиться сюда, в генштаб. Благодаря этому много времени чтение не заняло – по крайней мере, той части, которую я успела осилить до того, как к папке потянулись копыта возмущенно пыхтевшей полковницы.

– «Эти документы предназначены для служебного пользования!» – сердито проблеяла бежевая дама, хотя я отметила, что она почему–то не слишком–то рьяно пыталась выдрать свои бумаги у меня из копыт – «Вы не имеете права это читать!».

– «Странно. Тогда как я смогу оправдать свои действия, если не буду знать, в чем меня обвиняют?».

– «Вы должны как можно более правдиво отвечать на вопросы комиссии, а не рыться в служебных бумагах, да еще и относящихся к расследованию!».

– «Странное правило. Очень странное. Так, у кого–нибудь есть чистый лист и карандаш?».

– «Это еще зачем?».

– «Чтобы переписать, хотя бы вчерне, описанный здесь план» – отпуская папку, в которую вцепилась госпожа генеральный инспектор, я задумчиво покрутила в воздухе правым копытом, не сразу найдя подходящие моменту слова – «Схема уж больно красивая. Даже жаль, что не я ее придумала до того, как все это началось. Вот бы мы этих клоунов–субподрядчиков подоили… Они бы мне не один, а два Бастиона отгрохали, да еще и должны бы остались!».

– «Это лишь малая часть того, что открылось проверяющим и, будьте уверены, что вы ответите за все!».

– «Обязательно. Но пока, как я поняла, твердо доказать проверяющие смогли лишь эту экзотическую схему с пилумами и самострелами, верно?».

– «Это один из знаковых эпизодов вашей преступной карьеры, который вы не сможете опровергнуть. Та суть, которую вы прикрывали прочими сомнительными делами» – открыв папку и убедившись, что из нее ничего таинственным образом не исчезло, полковник Флафф быстро нашла нужное место среди документов, некоторые из которых отправила на ознакомление командору – «Пользуясь своим положением при дворе, вы единолично распоряжались всеми заказами на вооружение и обмундирование для Легиона. И судя по этим документам с вашей подписью, именно вы разработали и протолкнули эту мошенническую схему, заключавшуюся в присвоении себе больших сумм из казны, что привело к подрыву боеспособности Эквестрии».

– «Каким же образом, мэм?».

– «Вы потребовали у казны производства большого количества метательных копий, при этом прекрасно зная, что это уже давно устаревшее вооружение. Доказательством этому является то, что всего за несколько месяцев до начала вооруженного конфликта с Грифоньими Королевствами, вы начали спешно перевооружать своих подчиненных совершенно другими устройствами, позже названными «самострелами». И это однозначно говорит о том, что вы прекрасно знали, что заказанное вами оружие было устаревшим, и именно поэтому вы не допустили фабрики и цеха Мэйнхеттена до производства этих механических луков – вы просто наделали демонстрационных заготовок силами своих бойцов, чтобы сделать вид поступления нового оружия в войска, а на самом деле присвоили себе разницу между битами, выделенными и реально потраченными на их производство!».

– «Хммм… А схема–то выглядит рабочей» – несколько удивленно почесала я себя за ухом, немного сбитая с толку кажущейся простотой и даже некоторой примитивной элегантностью этого решения. Конечно, если бы это было не мое государство, не моя страна, то можно было бы даже подумать о чем–то таком, но… Все дело было в том, что за эти годы оно стало моим – государством, страной, народом, а не просто территорией с проживающими на ней жителями, к чему медленно скатывался оставшийся в прошлом дом Старика. И я бы первая выдернула из суставов копыта тому, кто попробовал бы поживиться таким вот хитреньким образом – «Вот только ваши инспектора обосрались на ровном месте по поводу «незначительного» количества самострелов. Отсюда и все дальнейшие ошибочные доводы, мэм».

– «Вы можете говорить все, что угодно…».

– «А вы можете блеять все, что вам в голову взбредет, но любой мало–мальски вменяемый гвардеец или легионер рассмеется вам в морду, вздумай вы назвать «устаревшими» эти метательные копья».

– «О, я понимаю. Вы собираетесь рассказывать нам о том, что они были и впрямь эффективны…».

*ВВВВАМ*

Воздух взвыл, рассеченный броском стандартного легионерского пилума, закончившись глухим стуком, с которым это укороченное копье вошло в основание помоста рядом с сально лыбящейся кобылой, заставив ту громко икнуть, подавившись собственным визгом. Я не сильно рисковала, целясь в промежуток между ней и сидевшим рядышком крылатым лейтенантом, показавшийся мне достаточно большим для такой демонстрации, поэтому не отказала себе в желании пошалить, когда отступила к противоположному столу, с которого и ухватила лежавший там дротик. В конце–то концов, все тут были пони военные, и не боявшиеся разных острых игрушек, имеющих свойство пролетать у виска в самый неподходящий момент… По крайней мере, мне так казалось. Взяв еще несколько пилумов я, развернувшись, один за другим, с грохотом вогнала их в жалобно загудевшую дверь, за пять или десять секунд украсившуюся торчавшими из нее древками метательных копий, пробившими толстые доски насквозь, а оставшиеся протянула вскочившим слушателям, стараясь не давить лыбу при виде самых прошаренных, тотчас же нырнувших в укрытия под столами. Что ж, их можно было понять, ведь за эти несколько лет все желающие и сомневающиеся смогли убедиться, что в копытах Легата поводом для безудержного веселья для окружающих может стать даже самая обычная палка из виноградной лозы.

– «Вполне эффективны» – сухо констатировала я под многоголосый ропот, поднявшийся при виде эдакого наглядного ответа на заданный мне вопрос. Убедившись, что пятнистая сумасшедшая не собирается их всех убивать, пони опасливо передавали дальше короткие, но оказавшиеся довольно увесистыми метательные снаряды, пока распахнувшие двери гвардейцы медленно убирались обратно в коридор, сверля меня недоверчивыми взглядами, но все же повинуясь успокаивающему движению копыта командора. И утаскивая не принадлежавшие им пилумы, между прочим, что я совершенно не собиралась спускать им с копыт – «Это та сила, с которой должен метать пилум среднестатистический легионер. В ближнем бою, при наличии времени для размаха, он пробивает неодоспешенного противника если не насквозь, то очень близко к тому. Впрочем, наиболее эффективной нам показалась тактика навесных бросков на расстояние сто шестьдесят – двести футов…».

– «Это не так много» – заметил кто–то с задних рядов, покачивая в копытах тяжелую деревяшку, словно и впрямь считая, что на таком расстоянии я его не достану. Наивные как дети, чесслово.

– «Бросок одного пилума действительно выглядит не слишком впечатляющим. Но подумайте вот о чем – в кентурии сотня пони и представьте, что таких вот пилумов в вас летит почти сто» – развела я культяшками крыльев перед переглянувшимися офицерами. Судя по мордам некоторых из них, они явно могли представить себе это в деталях, исходя из своего опыта – «А потом еще. И еще, до трех раз – именно столько пилумов имеет в чехле среднестатистический легионер. Но да, вы правы – против сменивших тактику грифонов, перешедших от наземных к воздушным сражениям, они оказались почти полностью неэффективны. И именно поэтому мы начали массовый переход к самострелам, когда выяснили, кто же именно будет нам противостоять».

Наклонившись, я выложила на кафедру богато украшенный кофр. Благородное дерево, покрытое синей глазурью, ясно говорило посвященным в сложную геральдику Грифоньих Королевств о том, кто мог быть отправителем этого сувенира, а серебряные накладки лишь подтверждали это предположение. Небесно–голубой и серебряный были мне знакомы еще до начала всех тех грозных событий, на которые были богаты эти года, поэтому я совершенно не удивилась, увидев в числе презентованных новому риттеру Грифоньих Королевств подарков эдакий сувенир, притаившийся между гораздо более пышными, но довольно банальными презентами, коими обменивались примирившиеся государства. Этот, впрочем, предназначался мне лично, и когда я, в очередной раз, извлекла из него изящный, но при этом довольно увесистый самострел, то вновь усмотрела в нем не просто подарок, не просто вещицу на память о клювокрылом народе архитекторов, инженеров и воинов, но намек. Жирный такой намек на то, что обновленные Королевства не побоятся вступить в технологическую гонку с Эквестрией, а та скорость, с которой было изготовлено это устройство – на то, что победителем можем оказаться совершенно не мы.

– «А вот это, леди и джентельпони, игрушка, которой спешно перевооружаются грифоньи войска» – как можно было уместить самострел в довольно узком пенале? Все просто, Твайли – нужно было его просто разобрать, чтобы потом, всего несколькими экономными движениями, собрать воедино. Конструкция его была довольно проста, однако за очень короткий срок доведена до ума и настолько улучшена клювастыми рационализаторами, что мне потребовалось всего несколько движений копытами, чтобы соединить в одну конструкцию ложе и плечи, удобно входящие в усиленные металлом пазы. Прикрепленная к рогам плечей тетива была тугой, из сталистой проволоки, и для ее натяжения применялся целый механизм, похожий чем–то на располовиненную мясорубку, которую следовало приложить к нижней части ложа и, удерживая его задней и передней ногами, сделать несколько оборотов изогнутой рукоятью под аккомпанемент приглушенных щелчков и позвякивания изгибавшейся стали. В опытных лапах это происходило гораздо быстрее, чем у меня, хотя и медленнее, чем у оригинальных понячьих самострелов, натяжение тетивы которых обеспечивалось всего одной рукоятью, бывшей при этом нижней частью самого ложа, благодаря чему взвести оружие теперь можно было всего лишь одним движением простейшего рычага. Конечно, простейшим он был для меня, благодаря нашей общей с Древним памяти, имевшей представление о поздних изобретениях для охоты XVII века ушедших людей, но благодаря объединению спуска и зацепа для тетивы, и вынесению их на один движущийся по ложу блок, прикрепленный к нижней части рукоятки для взвода, проблема скорострельности была решена. Однако рычаг был для грифонов не слишком удобен из–за разницы в силе лап и копыт, поэтому обладатели первых, как я и ожидала, пошли по пути облегчения взвода, пусть даже жертвуя ради этого мощностью и скоростью перезарядки – «Пилумы доказали свою эффективность против противника, который передвигается по земле или невысоко над нею. После первого «конфликта» у Белых холмов, который назвали Покорением Севера, грифоны сменили тактику. Эти ребята, знаете ли, тоже не идиоты, а военных теоретиков у них оказалось куда как больше, скажу на собственном опыте. Поэтому во время Второй войны с Грифусом мы столкнулись с использованием кавалерийской тактики, если можно так выразиться, когда противник старался навязать нам воздушный бой во всех его вариантах – прямое столкновение «стенка на стенку», стремительная атака риттеров в тыл строя или середину каре, не говоря уже о партизанской тактике «ударил–убежал». И именно поэтому, а не для какого–то там прикрытия каких–то там махинаций, которые мне тут пытаются приписать, мы и начали изготовление этих устройств. Собственными силами, между прочим, не привлекая и без того перегруженные мануфактуры! И именно после нашей инспекции всех этих полукустарных производств мною, моим волевым решением, было осуществлен перевод производства оружия и брони для Легиона из Мэйнхеттена в Сталлионград. И именно поэтому Легион оказался насыщен этими метательными устройствами в той степени, чтобы дать грифонам по клюву. Ну, а те клоуны, которые по недомыслию или природной вредности упустили возможность служить своей стране, выполняя военные заказы и поставки могут плакать и дальше – во всем произошедшем есть их, и только их вина, поэтому теперь им не помогут никакие попытки надавить на меня через интендантскую службу и военную прокуратуру».

Произнеся это, я скосила глаза, впиваясь взглядом в полковника. Должны же были ее глаза или весь внешний вид, или само выражение морды выдать ее – но нет, кроме упрямства и раздражения я ничего не смогла усмотреть, поэтому просто протянула грифоний самострел командору, который, после внимательного осмотра оружия передал его остальным.

– «Грифоны решили назвать это оружие «шнеппер». Не спрашивайте, почему – я не настолько сильна в старо– и новогрифоньем. Однако обратите внимание на латунную канавку, проходящую по всему долу. Кто сможет сказать, для чего она предназначена?».

– «Для лучшей фиксации и скольжения стрел, возможно?».

– «Не исключено. Еще варианты?».

– «Для меткости, я считаю. Уверена, достаточно малейшего перекоса – и стрела полетит с колебаниями, которые только усилятся в полете. Поверьте, как осадный инженер, я многое знаю об этом».

– «А я, как лучник, отвечу, что стрела всегда колеблется и изгибается во время полета, мэм».

– «Для вас, лучников, разброс в несколько дюймов может ничего и не значить, но для осадных орудий ошибка будет измеряться в футах и ярдах, если стрела или иной метательный снаряд покинет его с отклонением!».

– «Soratniky, пожалуйста, не ссорьтесь» – хмыкнула я, когда сидевшие на галерке зрители сцепились друг с другом, не поделив переходящее из копыт в копыта оружие. Обойдя ряды офицеров, оно наконец вернулось, но не ко мне, а к командору – «А что, если я покажу вам вот это?».

– «Какая красота... Это мрамор, причем один из самых ценных – синий. Его добывают только в далеких северных горах, на краю мира» – восхитилась кобыла с капитанскими нашивками, ловким движением поймав брошенный ей шарик. Несмотря на то, что доставала я его из гнезда зубами и языком, он надежно прилип к ее копыту, позволяя разглядеть себя во всей красе – «Грифоны считают, что это окаменевший лед, хотя это и не так. Но он довольно увесистый, это верно… Хотя если вы считаете, что мы должны испугаться этих шнепперов, то боюсь вас разочаровать, мисс – мрамор слишком хрупок и разлетится вдребезги при соударении с доспехом. Хотя метать его в незащищенное тело я бы и не рекомендовала, от этого заменителя стрел прекрасно защитит даже кольчуга».

– «Это охотничий. Для охоты на птиц, как я поняла» – дернув щекой, я долго и очень внимательно смотрела на внутренности пенала, но все же решилась, и извлекла из утопленного в бархат гнезда очередной шарик, который перебросила капитану осадного парка – «И наверное, вы все же правы – мрамор не лучший вариант, пусть даже он и является очень ценным, да еще и подобран под геральдические цвета того, по чьему заказу был сделан этот самострел. А что скажете вот на это?».

– «Этот снаряд сделан из какого–то металла. Олова, или…».

– «Свинца. Это свинец» – наверное, голос все–таки мне изменил, заставив крутившего перед собой арбалет командора бросить на меня внимательный взгляд – «А метательный снаряд из него называется боуле по–грифоньи. Или pulya, если перевести его на современный сталлионградский манер».

– «Как бы то ни было, свинец – очень мягкий металл, и просто расплющится о доспехи. Думаю, для нас такое оружие может быть опасным только в случае массового применения».

– «Поверьте, мисс, если вставить в середину стальной шарик–дробину, эта пуля пробьет любой доспех. Главное, подобрать подходящую мощность самострела» – пробормотала я, разглядывая ряды гнезд для шариков. Голубые и серые, они были оставлены здесь не просто так, и я все никак не могла решиться, рассказывать ли собравшимся здесь пони о своих подозрениях, все быстрее перераставших в настоящую уверенность – «И они здесь не просто так. Я думаю, это намек».

– «Ну и что же это за намек, как ты говоришь?» – наконец, разомкнул губы командор, до того сидевший с видом античной статуи, сходство с которой лишь усиливалось благодаря его природному белому цвету – «И как, в итоге, нам называть вид этих устройств, ты об этом подумала? Я не заметил этого в твоем докладе».

– «А это потому, что я очень вежливая кобылка, и оставила этот вопрос на усмотрение Гвардии и ее командующего. Поэтому хоть «соленарием» назовите – я и не почешусь» – задорно фыркнула я, вспомнив название этих устройств у римлян. От столь неприкрытого подлизывания командору сидевшую напротив тетку–обвинительницу аж перекосило от злости, что добавило мне очередную порцию мыслей о том, как можно повеселиться за чужой счет, раз уж меня так бессовестно разбудили и вытащили из постели, откуда вытаскиваться я абсолютно не собиралась как минимум еще несколько дней – «А по поводу намека… Это секретная информация, командор. С ограниченным кругом допущенных к ознакомлению существ, как вы понимаете».

– «Вам придется ее озвучить, ведь это вопрос безопасности целой страны!» – не преминула уцепиться за новый факт Поплар – «И вам придется очень постараться, чтобы объяснить, почему вы не отдали это устройство для разбора и ознакомления нашим инженерам, что тоже говорит не в вашу пользу, гражданка Раг!».

– «Если я скажу вам, что это подарок правящего монарха, вас это угомонит?» – это заявление оставило полковницу Флафф равнодушной, в то время как некоторые из присутствующих пони понимающе переглянулись. Да, подарок монарха во все времена был вещью статусной, а в этом мире еще, частенько и вполне функциональной, поэтому подобное предложение в их глазах было совершенно ошибочным, что понимали многие, включая командора – «Поэтому никакого разбора. Да и исследовать там особенно нечего – изменения, которые они внесли, минимальны и уже давно предсказаны мною, еще несколько лет назад, во время доклада по поводу одной секретной операции по дезинформации наиболее вероятного врага страны. Вы же с ними ознакомились, правда? Или тоже спустили в унитаз как и все, о чем я говорю?».

– «Эти изменения небольшие, но в совокупности они настолько разительно улучшают и меняют эти устройства…» – покачала головой кобыла со значком инженерной службы, все еще вертевшая в копытах здоровенный свинцовый шарик, который она с неохотой передала обратно – «А качество работы просто невероятное. Поглядите хотя бы на то, как подогнаны друг к другу металлические и деревянные детали. Или вот эти пазы для лука и тетивы – они вырезаны настолько точно, что почти незаметен зазор! А выбранный угол для совмещения деталей? Я не готова сказать, почему он был выбран именно таким, но уверена, что за этим стоят годы и годы кропотливых исследований и испытаний, ведь я сама, несмотря на все мои образование и опыт, могу это только предполагать. И это приводит нас к новому вопросу – что еще могло попасть в лапы этим грифонам с вашей подачи, мэм?».

– «Что вы имеете в виду?» – нахмурилась я. Этот вопрос, признаться, оказался для меня тем самым сакраментальным «мешком по голове», мигом выбивая из этой самой головы весь задор и веселье.

– «Я имею в виду то, что эти механизмы – они просто не могут и не должны существовать».

– «Ну–ка, ну–ка, поясните, пожалуйста!» – повернувшись, вскинулась Флафф, отыскивая своими очками разговорившегося офицера.

– «Дело в том, мэм, что все вещи проходят свой путь одинаково. Все они придумываются, воплощаются, тестируются и наконец внедряются независимо от того, что это – механизм или предмет. Чем сложнее устройство, тем большим количеством «детских болезней» оно страдает – так мы называем те трудности или просто особенности устройства, о которых можно узнать только в процессе эксплуатации. Понимаете? Поэтому каждое сложное устройство проходит через цепочку перемен и улучшений, которые делают его пригодным для нормального функционирования. Но с этими самострелами дело абсолютно нечисто, это я вам как инженер говорю!».

– «И почему же?».

– «Да потому, что так быть не должно!» – разгорячившись, немолодая уже кобыла поднялась со своего места и, упираясь передними ногами в поверхность узенького стола, потянулась вперед с немаленьким риском кувыркнуться с эдакой верхотуры – «Всего пару–тройку лет назад мы впервые услышали об этих самострелах. Вначале это были просто грубо вырезанные деревяшки, к которым был примотан короткий лук. Мы не обратили на них особенного внимания, посчитав очередной самоделкой от необразованного доморощенного рационализатора, решившего сделать упор для большего удобства обращения с луком. Упор для плеча, чтобы пускать стрелы из лука, который был больше самого этого лука? Бред конечно, но кто бы знал…».

– «Значит, эти устройства не несут в себе никакой пользы, и были даже вредны?» – восторженно заблестела глазами строгая полковница инспекторской службы. Что ж, если так и дальше пойдет, то собранная на меня папка может превратиться в настоящий многотомник.

– «Да нет же! Наоборот!».

– «Как это? Вы же только что говорили…».

– «Да! Но что мы видим? Эти устройства были лишь образцами, на которые только чихали все нормальные инженеры и мастера. И ими же они и остались – образцами, сделанными вкопытную, необразованными рядовыми! Посветив ими перед остальными, командующая Раг быстро свернула все это шоу, и перевела их производство в Сталлионград».

– «Ах, вот как…».

– «Да! Помню, что мы просто выбросили эти самоделки из головы, решив, что если клюнутые в голову земнопони с востока хотят играть в игрушки – пусть играются. Нам же меньше хлопот. А потом вдруг оказалось, что что из их мануфактур начали появляться устройства, которые были лишь внешне похожи на эти игрушки, а на самом деле – полностью работоспособное оружие, лишенное каких–либо недоработок! Словно им уже воевали, причем не одну сотню лет!».

«Блядь–блядь–блядь!» – скороговоркой пронеслось у меня в голове.

– «Те самострелы от этих отличаются так же, как дом из кубиков отличается от настоящего особняка. Вот, поглядите: на первых самострелах рычаг был вначале двойным, и располагался по бокам ложа, движением назад и вверх натягивая тетиву – примерно то, что мы стали недавно замечать у грифонов. Затем эта конструкция была доосмыслена, и рычаг стал одним, переместившись вниз и двигаясь внутри прорези по центру ложа. Я говорила со своими инженерами – и то, и другое оружие было создано недоучкой, и представляло собой тупиковые ветви развития этих конструкций со множеством ошибок и попросту нерационального конструктива».

– «И что же дальше произошло?».

– «А вот то, что стало поступать в Легион во время войны из Сталлионграда, было совершенно иным. Если мы возьмем стандартный самострел, который сейчас использует Легион, то мы увидим, что это похожее внешне, но конструктивно совершенно иное устройство, в котором неведомым образом были учтены такие мелочи, что могут быть выявлены только спустя большое количество времени активного использования этого оружия. Одно только использование блочного рычага указывает на то, что к этой мысли они пришли с помощью испытаний, попытавшись создать механизм для взвода тетивы с помощью пары простых движений! А вот этот наплыв на корпусе – только долгой эксплуатацией можно выявить необходимость в нем для удобного хвата и пассивной защите держащей его ноги. И это можно учесть только в результате длительного использования оружия. Но где тогда образцы предыдущих конструкций? Где изменения и дополнения в уставе? Где инструкции по обучению? Рано или поздно слухи бы просочились – но нет, все эти годы стояла полнейшая тишина».

– «Инструкции вы не нашли?» – топнула я копытом, постаравшись придать себе самый удивленный и негодующий вид. Ситуацию нужно было срочно спасать – мне казалось, что я смогла спрятать все концы за разным ничего не значащим мельтешением, которым занималась все эти годы, и не ожидала того, что с происходящим разберутся не генералы и командор, а инженеры и техники, как оказалось, тоже начавшие подозревать что–то недоброе, столкнувшись с легионерами, вооруженными до зубов теми самыми самострелами, которые еще год назад только ленивый не оплевал – «Так значит, все мои доклады в штабе, на совещаниях и командору лично вы не читали, а попросту в сортире использовали? И теперь пытаетесь меня же в этом и обвинить? Ар–ригинально!».

– «Между прочим, именно в вашей компетенции находится осадный парк Гвардии, капитан» – решил принять участие в нашей увлекательнейшей беседе командор. Не знаю, для чего он решил осадить немолодую подчиненную, сердито пыхтевшую в мою сторону со своей верхотуры – вполне возможно, чтобы эта увлекающаяся тетка просто не навернулась на сидевшую ниже комиссию – «И я хочу увидеть в вашем докладе ваши соображения о том, почему те же самые сталлионградцы использовали под Грифусом какие–то жуткие устройства, ломавшие вековые скалы, пока мы, фигурально говоря, продолжали кидаться в них камнями».

– «Да, сэр» – тут же притихла та, опускаясь на свое место – «Но что бы она тут ни говорила, мы обязаны докопаться до сути! Особенно в свете моего доклада по поводу состояния нашего осадного парка с учетом итогов прошедшего конфликта, сэ–эр».

Несмотря на отсутствие смешков, многие из присутствовавших в зале не смогли сдержаться, и внезапно сильно заинтересовались какими–то записями перед собой, пытаясь скрыть ухмылки от громко вздохнувшего командующего.

Похоже, не только у меня были любимчики и прочие полезные и приближённые пони, которым дозволялось больше, чем остальным.

– «Ведите себя как подобает, лейтенант!» – не выдержав, рявкнула на меня Флафф, явно взбешенная устроенным представлением.

– «А я уже не лейтенант. Вы и вам подобные добились того, к чему стремились. Так что я теперь просто Скраппи Раг».

– «Ну, тогда все просто. Передаем дело комиссии трибунала».

– «Ага. Жду с нетерпением. А вы, простите, кто?».

– «А вы уже забыли от ужаса? Майор Поплар Флафф, инспектор вооруженных сил Эквестрии».

– «Так, хорошо. А вы?».

– «К чему все эти вопросы?».

– «Как к чему? К трибуналу. А к нему нужно готовиться основательно, не торопясь» – на морде строгой пони и ее помощников появились саркастические усмешки, впрочем, быстро стершиеся после моих последующих слов – «Просто так посадить цельного майора и бригадного генерала? Нет, для этого нужны основания. Тем более, вы же хотели узнать, кто надо мною стоит?».

– «Так значит, вы согласны выдать ваших сообщников и вдохновителей?» – я не совсем поняла, серьезно ли она это сказала, или просто издевалась надо мною по моей простоте, и на всякий случай зыркнула на командора, в свою очередь, покосившегося на майора.

– «Конечно. С радостью все расскажу и назову тех, кто стоял надо мною» – похоже, это было воспринято всерьез, судя по появившимся перед нею перу и бумаге, на которой этот обязательный предмет канцелярии пони быстро вывел «Признательные показания», которые затем подчеркнул. Для важности момента, должно быть – «Пишите – Ее Высочество, принцесса…».

Перо дрогнуло и остановилось.

– «Ну вот, кляксу посадили… Надо переписать».

– «Вы издеваетесь?».

– «Нет. Всего лишь говорю вам правду. Всю правду. Вы же ее домогались, майор?» – наклонившись, я понизила голос и доверительно сообщила строгой даме, своим дыханием туманя очки – «В этом деле очень верно сказано про карманную армию. Вот только мозгов сообразить, чья это армия вам, увы, не хватило. Или вы и в самом деле поверили тому, кто вам это все рассказал, что такого рода дела могут оставаться незамеченными принцессами? Ведь это действительно, по факту, карманная армия – только армия не моя, а принцесс. Которая им вроде как не положена по законам Эквестрии. Ну так они ею и не командуют, верно? Они просто вызывают меня и объясняют, где притаились враги. У них же сердце болит за страну и своих маленьких подданных, поэтому я, узнав о том, что где–то завелись нехорошие существа, не тревожу их тонкие, ранимые натуры, а как записной циник и мизантроп, решаю возникшие проблемы – радикально! Потом уже меня, конечно же, одернут за поводок, а по следам отправят дипломатов и гвардейцев, которые придадут нужный вес их словам. И именно поэтому я так спокойно и терпеливо выслушивала все это время ваше блеяние – ведь по факту я здесь ничего не решаю, а работаю с тем, что мне дадут. Понимаете?».

– «Вы… Вы думаете, что этот бред вас спасет?!» – рассердившись не на шутку, кобыла отбросила перо и с треском сложила дужки очков, упавших с ее носа и не разбившихся лишь благодаря крепкому шнурочку, удержавшему их на ее шее.

– «А, начинаете понимать, как вас подставили?».

– «Сенат узнает об этом!».

– «А вы думаете, никто об этом не знает?! Да это такой секрет, о котором знают все вокруг! Знают, или догадываются».

– «Когда это прозвучит с трибуны в сенате…».

– «Ну и что? Я буду все отрицать. В конце концов, я сумасшедшая – об этом тоже все знают. У меня даже справочка есть!».

– «Как вас вообще держат на этой службе?!».

– «А все просто» – отстранившись, я наклонила голову и эдак лукаво поглядела на сердито сопевшую пони, бросавшую разгневанные взгляды то на меня, то на командора. Последний, во время всего этого разговора, все больше напоминал статую самому себе, с мрачной, терпеливой усталостью во взоре глядя на нашу грызню – «Просто я за повелительниц любому глотку зубами перегрызу. Невзирая на расу, пол, возраст и политическую программу. И именно поэтому я провела почти полгода, мотаясь по стране для того, чтобы запустить производство этих самострелов, мисс, в то время как все остальные оплевывали меня от ушей до копыт. Вы вообще читали мои доклады по ним за прошлые года?».

– «Это было вне моей компетенции!».

– «А сталлионградцы прочли. И, как видите, не прогадали, не правда ли?» – как можно более ехидно усмехнулась я – «Советую и вам с ними ознакомиться, мэм. И если после этого у вас останутся какие–либо вопросы – приходите, поговорим».

– «Это вас приведут ко мне, но уже в кандалах!» – сердито парировала кобыла – «Как я уже докладывала, командор, сэр, отчет перед комиссией Сената не просто возможен – он неизбежен. Особенно после сегодняшнего предварительного отчета, если эту клоунаду вообще можно так назвать».

– «Без проблем. Пообщаемся с господами сенаторами» – с деланной беспечностью откликнулась я, состроив одно из своих самых многообещающих выражений своей покалеченной морды – «В конце концов, я уже давно бегаю за их гласными и спикером в надежде поймать и вдумчиво потрясти за гузно мохнатым легионерским копытом. А тут они сами приглашают на разговор – на ловца и зверь бежит, как говаривали в свое время…».

– «Мы здесь закончили, сэр?» – демонстративно проигнорировав меня, обратилась к командору майор Флафф, забирая с собой толстую папку с бумагами, которую я проводила глазами, прикидывая про себя, смогут ли ее свистнуть или скопировать тихушники Фрута Желли.

– «Закончили, майор» – вздохнул о чем–то командор, впервые пристально поглядев на меня тяжелым, словно его боевой молот, взглядом – «Всем очистить помещение… И пригласите стражу».

– «Благодарю вас, сэр. Уверена, это было правильное решение» – устремляясь к выходу в сопровождении нескольких подчиненных, Флафф не удостоила меня даже взглядом, хотя мне показалось, что после всего произошедшего ее так и подмывало сплясать на мне всеми копытами, празднуя свою победу там, где оказались бессильны куда более важные и могущественные пони, грифоны и прочие существа. Впрочем, у меня в тот миг была куда как более важная проблема в виде оставшихся в зале гвардейцев, большая часть которых вполне могла раскатать меня в тонкий блин даже не прибегая к оружию, которого, как выяснилось, оказалось прискорбно много на их плечах и боках – «Сенат непременно узнает об этом и, я уверена, поддержит это решение необходимыми законопроектами, биллями и юридическими комментариями».

– «Нисколько в этом не сомневаюсь» – проворчал командор в сторону закрывающихся дверей. Обведя глазами оставшихся, все, как один, уставившихся на меня подобно предвкушающим обед паукам, он негромко топнул копытом – «Запечатать помещение!».

– «Так точно, сэр!» – я инстинктивно подалась назад, нащупывая копытом рукоять Фрегораха, когда на моих глазах несколько единорогов поднялось со своих мест, занимая места возле каждой стены и окна. Их рога издали негромкую какофонию звуков, от позвякивания до жужжания и натужных щелчков, после чего каждая поверхность, будь то пол, потолок или стена, засеребрились блестками окутавшей их магии. Кажется, я уже видела что–то похожее, в той карете, куда меня пригласил на разговор один из дельцов Д.Н.А. – но, конечно же, не в таких же масштабах – «Помещение запечатано, сэр! Все готово!».

– «Тогда можно начинать» – клинок сам прыгнул мне под копыто, а сердце пропустило удар, сбиваясь на заполошное стаккато отдававшихся где–то в горле толчков. В голове стало легко и как–то звонко–тихо, будто в опустевшей комнате, откуда вынесли всю мебель и уехали последние жильцы, прихватив с собой даже кошек, тараканов и пауков. Краем глаза я заметила ошарашенное выражение на морде Армед Фур и даже успела удивиться, когда заметила ее рядом с собой – но зрение уже заволакивала темная пелена, словно какой–то дымок, появившаяся в наружных уголках глаз… И тем удивительнее было услышать спокойный голос белого жеребца, уже не раз и не два обратившегося ко мне с довольно комичным выражением обеспокоенности на морде.

Если бы не все происходящее вокруг, я успела бы похихикать над тем, как похож он был в этот миг на одного моего знакомого соломенношкурого пегаса.

– «Раг! Раг, ты меня слышишь?» – наконец, сквозь тонкий, комариный писк в моей голове пробился голос единорога. Поведя глазами по сторонам, я понемногу начала понимать, что никто из оставшихся в зале еще почему–то не двинулся с места. Никто не хватался за мечи, кинжалы и прочие острые металлические предметы, никто не пытался спеленать меня магией и, почему–то, не попытался нацепить на меня кандалы, все еще валявшиеся на ближайшем столе. Даже стоявшая рядом Фур не пыталась завернуть мне копыта под мышки, обеспокоенно разглядывая мою тушку, только теперь ощутившую, как колотится испуганным воробышком сердце и трясутся ослабевшие ноги, так и норовившие уронить меня на такой мягкий и ровный пол.

– «Я… Я тут. Все еще тут» – прохрипела я, облизнув пересохшие губы.

– «Мда… Я ожидал от тебя большего самоконтроля» – непонятно выразился командор. Он говорил слишком спокойно для того, кто собирался устроить мне небольшой «апоплексический удар табакеркой по голове», избавив страну от надоевшей всем временщицы – «И чего ты так всполошилась, словно слышишь эти слова в первый раз?».

– «Вот поэтому, что не в первый…» – прохрипела я, ощущая, как дрожат ноги и медленно сползла по стеночке на пол. Похоже, действие лекарства Кег постепенно заканчивалось, и мне предстояло добраться до ближайшей постели до того, как доставить окружающим много веселья, вырубившись прямо у них на глазах – «Ладно, делайте уже что замыслили. Нет у меня больше сил. Лучше уж вы, чем эти».

– «Она не выглядит хорошо, сэр» – я попыталась отдернуть голову, когда чье–то копыто приподняло мою голову за подбородок, но не преуспела, встретившись взглядом с прищуренными глазами Армед Фур.

– «Вижу».

– «Я в порядке. В полном порядке» – вокруг было свежо, но почему–то с каждым вдохом хотелось набрать в себя побольше воздуха, отчего приходилось все чаще и чаще дышать. – «Свет включите, что–ли…».

– «Тут светло. Раг, ты опять придуриваешься?» – ехидно осведомился голос красной кобылы, в то время как сама она зачем–то отступала прочь, скрываясь в пелене тумана. Откуда тут появился туман? Его рваные клочья быстро сливались, затягивая зал и находившихся вокруг пони, превращая тех в размытые, серые тени, обступившие меня со всех сторон. Приглушенные, голоса истончались, превращаясь в едва слышимые дуновения сквознячка, в то время как меня мягко влекло куда–то наружу, через исчезнувшие двери, вдаль – по туманному лабиринту из коридоров, стены, пол и потолок которых были сделаны из облаков. Хотелось остановиться и потрогать, или даже попробовать их на вкус, но лежать на чем–то мягком было так приятно, так спокойно, так мирно, что я лишь глазела по сторонам, провожая глазами предметы обстановки, все чаще встречавшиеся на пути. Это были вазы с невиданными цветами, черными, словно ночь, с длинными тычинками, на кончиках которых горели серебряные и золотые звезды; бюсты каких–то пони, у основания которых я видела крошечные тарелочки из серого камня, похожие на римские домашние алтари, посвященные Ларам – предкам–защитникам домашнего очага. Занавеси из настоящих цветов, украшавшие дверные проемы, сворачивались в бутоны при моем приближении, освобождая путь дальше, в сердце этого странного места или видения, путешествие через которое закончилось в большом кабинете, размерами не уступающем настоящему залу.

– «Я уже видела это место» – прошептала я, пока взгляд медленно скользил по стенам из облаков, по высоким, вырезанным из огромных кристаллов шкафам, чьи полки были уставлены книгами, обложки которых смотрели наружу, и на каждой серебрился причудливый рисунок из бисера сверкающих крупинок, подмигивающих мне, словно старой знакомой – «А это те самые книги, о которых ты говорила? Вот, значит, как выглядела твоя коллекция…».

Я не видела и не ощущала своего тела, но знала, что увижу, когда обернусь. Она и в самом деле была там – когда послушная одной только мысли, я развернулась к окну, то совершенно не удивилась, увидев изящную фигуру, сидящую в резном, сверкающем кресле. Точеные черты ее были сглажены задумчивой грустью, с которой она глядела на лежавшую перед ней книгу, и мое сердце пропустило удар–другой, когда я заметила до странности знакомое движение, которым ее копыто поглаживало культю правой передней ноги. Это был сон или видение, наверняка, ведь она меня не замечала, позволив оплыть по кругу массивный стол, оказавшись у нее за спиной, между бюстами прекрасных, и абсолютно неизвестных мне аликорнов – но стоило мне приблизиться, как отзвук, эхо ушедшей когда–то к звездам фестралки обернулась, изумленно уставившись на меня лучащимися, словно звезды, глазами.

– «Какая ты красивая…» – еле слышно произнесла я. Не знаю, услышала ли она меня, но изящные черты ее морды дрогнули, когда я медленно, боясь спугнуть этот призрак из глубины веков, потянулась копытом к ее щекам, на которых серела россыпь чуть более темных пятен. – «Ой, а это что, веснушки?».

Увы, долго длиться этому было не суждено, и стоило моему копыту коснуться щеки подавшейся мне навстречу фестралки, как что–то мокрое ударило меня по глазам, вместе со вспышкой яркого света выбивая меня прочь из загадочного и такого грустного видения, при воспоминании о котором сердце стискивало в груди. На смену ему пришел видневшийся где–то вверху потолок донельзя казенного серого цвета, на фоне которого маячило несколько обеспокоенных морд, обступивших меня с какими–то недобрыми намерениями.

– «Сэр, она очнулась!» – доложил чей–то голос, сопровождая это жизнеутверждающее заявление очередной струей воды из графина, плеснувшей мне в глаза».

– «Сколько… Сколько я здесь провалялась?» – не то, чтобы меня сильно беспокоил этот вопрос. Не сейчас, когда перед глазами стояла сидевшая в кресле фестралка, а в груди еще холодело от ощущения прикосновения к какой–то волшебной тайне, делавшей прочее лишь докучливыми помехами на пути к чему–то действительно важному. Но приходилось держать марку среди окружавших меня офицеров. Настоящих офицеров, а не подвизавшихся в штабе крючкотворцев и паркетных шаркунов, пусть мне и хотелось кое–кого из них утопить прямо в том глупом кувшине, из которого на меня вылили не меньше галлона воды.

– «Тебя начало водить из стороны в сторону, потом попросту вырубило, а затем начались судороги» – просветила меня Армед Фур. Я заметила, что она продолжала сидеть у меня в изголовье и на секунду озадачилась, почему она все же осталась в этом зале, а не ушла вместе с теми, кто так долго и напряженно копал под меня последние год или два. – «Тебя корежило минуты две или три, после чего отпустило, когда кто–то догадался тебя водой отливать…».

– «Бывает».

– «Раг, ты чем–то больна?».

– «Больна? Еще три часа назад я валялась в коме. Два часа назад меня вывели из нее. Час назад меня выдернули из–под капельниц и попытались притащить сюда силой» – глядя в окно, негромко ответила я. Прикрывавшая его магия делала стекло лишь наполовину прозрачным, пропуская только солнечные лучи, и надежно отсекая все остальное, включая звуки. Почувствовав вопросительный взгляд командора, я все–таки неохотно пояснила. – «Капитан Файнд со своими подсвинками. Товарища министра здравоохранения чуть удар не хватил, а вскоре удар хватит кое–кого другого, если она и в самом деле решит дать официальный ход делу. Вы сильно подставляетесь, командор».

– «Рэйр Файнд…» – угрюмо пробурчал Шилд. Судя по его голосу, он был не в восторге от подобных известий, но было ли это сделано по его приказу, или супротив оного, понять я пока не могла – «Ладно. А ты, Раг, можешь хотя бы лежать, не пытаясь каждую секунду отъехать на встречу с нашими повелительницами?».

– «Наверное…» – слабость во всем теле была ужасающая, и вставать с низкого диванчика категорически не хотелось, поэтому я решила позволить себя уговорить и дальше валяться тут тряпочкой безо всякого дела – «Но только потому, что вы просите, командор. Только ради вас я готова на такие жертвы».

– «Ведите себя подобающе, лейтенант!» – прошипела немолодая кобыла, отставляя в сторону опустевший графин – «Вы на докладе у командующего Гвардией, а не в своих занюханных казармах!».

– «Раг и подобающее поведение попросту несовместимы» – отмахнулся единорог. Несмотря на все произошедшее, он так и не покинул своего места, напоминая старого мудрого деда, греющего кости в любимом кресле в окружении расшалившихся жеребят. – «Хорошо, раз минута безудержного кобыльего юмора подошла к концу, прошу всех занять свои места».

– «Первый, кто попробует на меня сесть, получит кусь за жопу» – чисто из извечного кобыльего чувства вредности напомнила я о себе.

– «Замолкни, Раг. Твоя задача – отвечать на вопросы, делая положенный по уставу вдох. Это понятно?» – мрачно осведомился командор, не забыв приплющить меня своим знаменитым суровым взглядом хозяина всея эквестрийских вооруженных сил. Говорят, что от этого «взгляда кокатрикса» наиболее нервные высокородные офицеры, бывало, и в обморок падали – «И первый из них будет таким: что вообще происходит?».

– «Не уверена, что поняла ваш вопрос, сэр…».

– «Что происходит с принцессами, Раг? Что за непонятные подковерные интриги? Что за тщательно спланированные и замаскированные покушения, о которых не говорят? Мы словно вернулись во времена воюющих народов, в доэквестрийские времена грызущихся земнопоньских поселений, единорожьих полисов и пегасьих облачных городов» – видя, что моя попытка приподняться на лавочке привела лишь к тому, что я вновь едва не опрокинулась на спину и поэтому предпочла опуститься на место, командор поднялся и медленно пошел вокруг стола – «Почему я должен узнавать о покушении на Ее Высочество принцессу Луну из сомнительной достоверности газетенок и пегасьих уличных шепотков? Почему я узнаю о покушении на Ее Высочество принцессу Селестию только после того, как ее секретаря, спустя три дня, выносят в бессознательном состоянии из ее покоев, как оказалось, все это время остававшихся на замке и полностью блокированных отрядом дворцовой гвардии и Легиона? Что вообще там у вас произошло?».

– «Да, сэр, это было покушение. Да, сэр, это что–то давнее, о чем я сама не имею ни малейшего понятия. Может быть древнее даже, если никто ничего не помнит, а сами принцессы не спешат нас по этому поводу просвещать» – поняв, что отмолчаться не выйдет, я недовольно засопела, но все же не стала изображать образцового офицера и орать «Не могу знать, сэр!», выпучив от усердия свои гляделки на недовольно взиравшее на меня начальство – «А что касается привлечения к этому Гвардии… Сэр, меня час назад отконвоировали сюда, выдернув из постели, накачанную непонятными препаратами, действие которых подходит к концу. И если это было сделано не по вашему приказу, если верить той строгой даме–майору, то возникает сразу много достаточно неудобных вопросов. Быть может, даже хорошо, что принцессы пока еще не задали их, и не пожелали услышать ответов, сэр?».

«Пока еще не пожелали» – я не слишком старалась, но мне кажется, эта мысль все–таки прозвучала в моей маленькой, ставшей обвинительной, речи – «Но рано или поздно они захотят узнать, кто вообще контролирует Гвардию».

– «Принцессы не пожелали рассказать мне, кто это был. В первый раз я сама увидела их, когда на меня напали в конце зимы, в Понивилле».

– «Рассказывай. В отчете штабу было сказано про порочащее честь и достоинство офицера поведение». – поднял бровь Шилд, походя зыркнув на нескольких усмехнувшихся подчиненных. Да уж, представляю, что могли они там про меня прочитать… – «И уж пожалуйста, без обычного мелкого вранья».

– «Эй, я не мелкая! Я компактная!».

– «Докладывай, Раг!».

– «Это займет много времени» – надулась я, ощущая окончательно испортившееся настроение от накатывающих на меня волн слабости, не дававших даже подняться с банкетки – «Может, я лучше рапорт пришлю?».

– «Ничего, время у нас есть» – большая голова жеребца качнулась в сторону, словно приглашая меня разуть глаза и посмотреть на единорогов, позвякивающих рогами возле каждой стены и окна – «Это, если ты не знала, называется Покров Тишины. Благодаря ему подслушать или подсмотреть за тем, что происходит в этом зале, будет практически невозможно. Поэтому рассказывай, и постарайся сделать это как можно подробно и точно».

– «А…».

– «А ты думаешь, я собрал здесь всех этих пони просто так, чтобы на тебя поглядеть?» – устало осведомился Вайт Шилд, уже привычным жестом снимая с переносицы свои замечательные очки – «Не тяни то, что ты там тянула у своих подчиненных, и докладывай. В следующий раз известный тебе любопытный типус будет готов, и настороже, поэтому второго шанса может и не представиться».

– «Второго шанса для чего?».

– «Поговорить начистоту и по душам».

– «Как прикажете… сэр!» – похоже, отвертеться от неприятного разговора не получалось. Нет, конечно же, я собиралась напроситься на него и сама, но чуточку позже, когда смогу уложить в голове все, о чем узнала за это короткое время, прикинуть варианты развития разговора и то, чем он может помочь или навредить. Но, похоже, времени у меня не осталось, поэтому, тяжело повздыхав, я принялась за рассказ, к моему удивлению, растянувшийся аж на пару часов. Не в последнюю очередь это происходило из–за вопросов, которыми меня то и дело забрасывали командор и его офицеры, и если некоторые части, вроде погони за Лирой и перелет через половину страны, их оставили равнодушными, то вот все прочее меня заставили вспомнить и восстановить почти по минутам. Немало, конечно, времени ушло и на то, чтобы уломать меня рассказать про царившие в Обители порядки – услышав мой неохотный, полный недомолвок рассказ они еще долго, в смятении качали головами, пытаясь представить себе тех, кто чувствовал там себя как дома. Описание шевелящихся трупов повергло присутствовавших при докладе в смятение, нападения на принцессу – в явный гнев, но больше всего споров и пересудов вызвал этот розовый дым, по моим словам, являвшийся неотъемлемой частью всего произошедшего. Все–таки неплохую команду себе командор подобрал, а уж опыта имел несоизмеримо более, чем любой из присутствующих, поэтому я быстро перестала удивляться, когда очередной кусочек моего доклада делегировался для осмысления очередному профессионалу своего дела, будь то представитель разведки или технический специалист, сразу, с ходу получавшие назначения и приказы. Похоже, Гвардия наконец очухалась от одуряющей, рожденной победой дремоты и взялась за дело всерьез, вновь, как раньше, собрав команду профессионалов, которым предстояло если не распутать это загадочное дело, то хотя бы подготовить вооруженные силы страны к тому, о чем я уже давно предупреждала принцесс и их присных. Да, они могли сколь угодно прятать от меня Брайта и Колхейна, сколь угодно долго допрашивать их в потайных узилищах, но вот беда – в этом мире только я и Маккриди знали, о чем нужно спрашивать, чтобы получить необходимые всем нам ответы. Но теперь, глядя на этих опытных пони, сжевавших в своем деле не одну попону, я ощутила давно забытое облегчение от того, что видела, как улавливают они саму суть моих страхов и опасений, лишь услышав про этот розовый дым.

«Вот что значит образ мысли военного. Сразу поняли, чем это может грозить, примени кто–нибудь эту гадость в качестве оружия».

– «Гнусно. Ошень гнусно» – высказалась командующая осадным парком, водя зажатым в зубах карандашом по страницам небольшого блокнота, отчего ее речь звучала несколько невнятно – «Ешли пять этих штранных бобов шмогли отравить вождух в школе всего жа нешколько чашов, то я не ришкну даже подшчитать количештво жертв, шлучишь это где–нибудь в городе».

– «Когда вы сможете предоставить хотя бы примерные оценки?».

– «Прикидочные шченарии – к жавтрашнему утру, шэр!».

– «Хорошо. Визел?».

– «Медицина не сталкивалась ни с чем подобным, сэр. Нужны результаты аутопсии, анализы и пробы с места событий… если их вообще кто–то брал. В идеале – одного из этих «зомби» получить в кандалах или клетке. Не можем же мы строить догадки на основе комиксов и страшных рассказов».

– «Хорошо. Гуддэй, это поручается твоим Крадущимся. У Ночной Стражи есть казармы, или как они там называют свой вертеп, в Кантерлоте – попробуйте разнюхать, не приволокли ли они что–нибудь из этой Обители».

– «Возможно, лучше поручить это…».

– «Раг? Нет. Это все равно, что влететь туда как на парад – с флагами, трубами и барабаном. Просто покрутись вокруг и, если будет возможность, загляни внутрь. Если нет – приглядись, что тащат туда и оттуда. В общем, мне тебя учить уже не нужно».

– «Как при Пизе, сэр?».

– «Да, как при Пизе–Друнгхар».

– «Будет сделано, сэр».

– «Раг, теперь ты» – я утомленно подняла голову, слезящимися глазами обозрев всех присутствующих, поэтому следующие слова командора вряд ли могли кого–нибудь удивить – «Ла–адно, оставим это. Похоже, ты и в самом деле сейчас даже от мухи не отобьешься. Но мне и в самом деле нужен твой рапорт со всеми соображениями, которые ты можешь предоставить. Когда ты сможешь его… Ясно. Отбой».

– «Все в порядке, сэр» – кажется, я вновь ненадолго выпала из разговора и очнулась только когда надо мной нависла морда стареющего генерала. Стареющего, но не поддающегося годам – «Просто немного расклеилась. Прошу прощения, командир».

– «Командир… Раньше ты меня как только не обзывала, но не так» – проницательно отметил белый единорог. Под его взглядом я почувствовала, как меня охватывает навязчивое желание закопаться куда–нибудь поглубже, прямо через упругую поверхность скамейки – «Что изменилось? Это тоже какое–то звание у вас в Легионе?».

– «Нет. То есть, да. Но нет. Так называют тех, с кем ты дрался бок о бок, с кем проливал свою кровь. Кто бился наравне со своими бойцами, ведя за собой свой контуберний, свою кентурию, свою манипулу. Свой Легион. Мы бились бок о бок на вершине Грифуса, мы проливали там свой пот и свою кровь. Вместе. И тогда вы стали для меня командиром, сэр. Без обид».

– «Без обид» – помолчав, ответил единорог, чье дыхание я еще долго ощущала на своей морде, за что удостоился немало удивленных взглядов от подчиненных – «Ты права. Это дорогого стоит. А что насчет соображений?».

– «Если позволите, сэр – это все ерунда».

– «А вот сейчас не понял…» – как оказалось, предел есть у всего, даже у легендарной невозмутимости Вайт Шилда из клана Шайнинг. Обернувшись, жеребец уставился на меня так, словно я публично испражнилась на какой–нибудь памятник, и принесла ему фотографии для оценки.

– «Я имею в виду, что все это слишком сложно, слишком явно укажет на заказчика и исполнителей. Я бы действовала по–другому».

– «Ну и как бы ты поступила?».

– «Все эти странные магические штуки хороши, когда их не ждешь. Они были использованы против принцессы Луны, как против принцессы Селестии была использована какая–то магия сна, или что–то такое» – я чувствовала, что подхожу к краю чего–то очень опасного, очень страшного, но не знала, как мне объяснить этим добрым, в сущности, существам, откуда взялись столь страшные знания, которые были у меня в голове. И кто знает, что еще было в головах тех, кого проклятый ученик Сола Брайта поставил себе на службу – «Но я уверена, что враги додумаются, или им подскажут, как можно сделать не менее жуткие вещи безо всякой там магии. В конце концов, можно взять бочонок алхимической смеси для петард и шутих, смешать ее с мелкими камушками, гайками или обломками железяк, после чего подбросить куда–нибудь на оживленную улицу или площадь. В театр. Больницу. На ярмарку».

– «Ох, богини…».

– «И подорвать» – утомленная столь долгой речью, я опустила голову на банкетку и прикрыла глаза, спасаясь от ошарашенный взглядов команды Вайт Шилда – «Разорванные в клочья тела, десятки и сотни раненых, оглушенных, убитых. Реки крови и паника. Хаос, вопли, рок–н–ролл».

– «Это просто отвратительно!» – прошипела кобыла, гневно глядя на меня со своего насеста, куда она удалилась терзать свой замечательный блокнот. Наверняка она уже жалела о том, что еще недавно отливала меня холодной водичкой – «Теперь я понимаю, почему тебя ненавидят столько пони!».

– «Банальный, примитивнейший теракт» – вздохнула я, не открывая глаз. Из–за слабости, конечно же, это да – но еще из–за нахлынувшего чувства отвращения к самой себе, своим словам и мыслям – «Бомба собирается в любом гараже, на коленке, а уж тут, в Эквестрии, где никто и не задумывался о контроле потенциально опасных веществ… Это просто праздник какой–то для любого бомбиста, эсера–анархиста, любого несогласного с большинством. Для тех, кто хочет запугать остальных, из корысти или просто питая свое извращенное сознание, почитая себя пророком, несущим кровавый знак страха всем окружающим, дабы те перепугались и покаялись в чем–нибудь, очистившись от мнимых грехов».

– «Я не уверен в ее ментальной стабильности, сэр» – прошептал Визел на ухо командору, окидывая при этом меня цепким взглядом профессионального врача – «Это не похоже на спонтанный бред, а напоминает давно вынашиваемые мысли. Вы уверены в том, что она не опасна для окружающих и себя?».

– «А что будет, если кто–нибудь подбросит эти бобы не туда, где их ждут, а, например, в центральный водопровод?» – сделав вид, что не услышала шепота желтого жеребца, продолжила я, из–под полуопущенных ресниц следя за реакцией сидевшего с каменной рожей единорога – «В скважину, откуда берется вода. Или забросит туда мышьяк, сурьму, еще какой–нибудь алхимический ингредиент пострашней? Сколько отравится до того, как кто–нибудь сообразит перекрыть доступ к ядовитой водичке?».

– «Но зачем это делать?!».

– «Чтобы напугать. Заставить делать то, что прикажут. Представь, что будет, если во время Всеэквестрийских спортивных игр будет объявлено, что некто заложил десятки, сотни взрывчатых и горючих зарядов под стадион? Что будет, если этот некто потребует, чтобы принцесса сдалась на его милость, или тысячи пони погибнут в дыму и огне? Что бы выбрала она – и что бы выбрали вы в этом случае?».

– «Мне одной кажется, что она просто больная?».

Командор молчал, катая по челюсти желваки вздувавшихся и опадающих мышц.

– «Могу я высказать свое мнение, сэр?» – поддержка пришла оттуда, откуда я ее совсем не ждала, поэтому честно могу написать на страницах этого дневника, что искренне удивилась, услышав раздавшийся голос алой пегаски – «Несмотря на известные всем отношения между мною и этой кобылой, я все же уверена, что мы должны ее выслушать, сэр. Да, я считаю Раг отвратительной пародией на офицера, но не могу не отдавать должное ее грязному, подленькому умишке, который она недавно продемонстрировала, поставив кверху крупом целый Мэйнхеттен всего за пару–тройку недель. Я хочу сказать, что вначале она вызывает подобную мысль о каком–то психическом заболевании у каждого пони в начале знакомства с нею, но, как я уже успела убедиться, она знает или способна придумать слишком страшные вещи для того, чтобы мы могли просто так от нее отмахнуться. В конце концов, для того, чтобы поймать психопата…».

– «… нужно думать как психопат. Интересная мысль. Предлагаешь воспользоваться ее опытом, капитан?».

– «Так точно, сэр. А заодно и вытрясти из нее правду о том, откуда она набралась таких пониедских идей».

– «Ну, спасибо, Фур» – угрюмо пробурчала я, утомленно роняя голову на жесткий ворс скамейки – «Ничего, вот поправлюсь, и выдергаю тебе все перья, по одному. Или прокрадусь ночью домой, и остригу тебя налысо».

– «Может, лучше будет тебя прямо тут прибить, чтобы не мучилась?».

– «Рискни здоровьем на дуэли. Чур, если выиграю – то я сплю с тобой!».

– «Неужели? А если проиграешь?».

– «Ну… Тогда ты спишь со мной».

– «Дискорд ее побери, а ведь и впрямь, все вроде как честно!» – неожиданно рассмеялся какой–то пегас, злорадно поглядывая на ошарашенно заморгавшую от таких вот раскладов кобылу – «Клянусь муссонами, надо будет запомнить!».

– «Пожалуй, твое предложение и в самом деле имеет смысл, капитан» – мне показалось, что улыбка тронула губы даже неодобрительно выслушивавшего нашу перепалку командора – «Но возвращать долги за проигрыш будешь сама. Я уже староват для такого рода игр».

На этот раз смех был гораздо дружнее, и пусть мне послышались в нем нотки угодливости, обстановку он несколько разрядил.

– «Кстати, насчет упомянутого хаоса – не могут это быть проделки Дискорда?» – высказался Визел. Оказавшись одним из немногих, оставшихся пока не у дел, он явно переживал по этому поводу и старался оказаться хоть чем–то полезным, словно боялся, что его выкинут из набирающейся команды – «А что, если это он опять пытается сделать что–то ужасное? Он не так давно всю страну вверх тормашками перевернул».

– «Я говорила с ним. Это не он».

– «Говорила? Когда?» – резко повернулся ко мне Шилд.

– «Когда меня сюда вели. Возле дворца. Он сказал, что трупы и массовая резня его совершенно не возбуждают, и жаловался на двуличие пони, творящих друг с другом и остальными видами такое, что ему остается только учиться и охреневать, наблюдая за происходящим. Ну, и проконсультировался по более… личным вопросам».

Думаю, вряд ли кто–нибудь понял, что это могли быть за личные вопросы у лорда хаоса к простой пятнистой кобылке, но кажется, подумали что–то недоброе. По крайней мере, посмотрели на меня при этом с явной опаской и подозрением.

– «Так–так… Значит, старый лорд хаоса снова вылез из своего логова» – прищурившись, белый единорог уставился куда–то в пространство, будто и в самом деле хотел пронзить взглядом непроницаемую, по словам единорогов, завесу, обеспечивавшую совершеннейшую приватность этой встречи – «И что же поведал тебе этот светоч мысли?».

– «Категорически отверг любые обвинения в свой адрес, в ответ, обвинив пони во всем, что произошло. Если честно, то я склонна ему поверить».

– «Действительно? И почему».

– «Потому что это не похоже на те его проделки, как их описывала Твайлайт. То есть, Ее Высочество принцесса Твайлайт. Все, что он вытворял, делалось демонстративно, с шумом и блеском, как цирк. А еще – с помощью странной магии, меняющей все вокруг. Он сеял хаос – а вот то, что происходит за эти полгода, никоим образом им не является» – полуприкрыв глаза, я все глубже погружалась в ленивые размышления, лишь через какое–то время сообразив, как изменилось течение мысли, как сознание странным образом начало перестраиваться, пытаясь разглядеть проблему со всех сторон. Как у него это даже начало получаться, когда я не пыталась мысленно сложить непонятную головоломку, но разглядывала ее, словно незаконченную картину или калейдоскоп. Не пытаясь приладить друг к другу разобщённые части в попытках создать нечто целое, но рассматривая каждую из них как отдельный случай, как небольшой кровеносный сосуд. Тонкие артериолы сплетались с венулами, что впадали в другие сосуды, оплетая разрозненные драгоценные камни известных мне фактов. Так каждый случай приводил к каким–то последствиям, или не приводил и, петляя, уходил куда–нибудь в сторону, выпадая из общей картины, в то время как ветвившиеся алые струйки, извиваясь, ползли все дальше и дальше, ощупывая, оплетая, врастая во все, что встречалось им на пути – «Хаос… Хаос это блеск, мельтешение, множество мелких вещей, сорвавшихся со своего места и сталкивающихся друг с другом. Хаос это скорость, напор, ураган. А что мы видим вместо этого?».

– «То есть, покушение на принцесс для тебя не является чем–то необычным?» – ехидно осведомилась Фур.

– «Если бы ее победил переодетый шутом жеребец, вызвав на бой и отхлестав на дуэли какой–нибудь фиолетовой скумбрией, я бы первая указала на Дискорда» – впервые за все это время широко ухмыльнулась я, представив себе эту фантасмагорическую картину. Впрочем, судя по мордам окружавших меня пони, им она смешной совершенно не показалась, даже и не знаю, почему – «А вместо этого мы видим хорошо спланированные акции, целью которых было нападение на принцесс. Про второй случай я сказать ничего не могу – вся эта магическая мумба–юмба для меня совершенно непонятна по… определенным причинам, скажем так. А вот про нападение на Обитель я могу рассказать достаточно много в разрезе того, что увидела. Это была тщательно спланированная операция, в которой принимала участие одна, или несколько групп диверсантов. Они все знали свои роли, они смогли проникнуть на территорию нашей страны, они напали на деревушку неподалеку от перевала, жителей которой использовали в качестве живого щита. С их помощью они проникли в Обитель, атаковали школу, и удерживали ее до прихода Госпожи. И лишь когда их цель попалась в ловушку, ее захлопнули, дав возможность третьей группе начать какой–то странный магический ритуал. Как видите, сэр, все это никоим образом не напоминает действия какого–нибудь лорда хаоса или кого–то, маскирующегося под него. В этих действиях не было хаоса как такового – только поразительная прагматичность, продуманность и то, что я назвала бы опытом в подобного рода делах».

– «То есть, ты думаешь, что нападавшие были для этого натренированы?» – нахмурился командор, и я его прекрасно понимала. Не думаю, что смогла бы оставаться такой же спокойной, получи я известие, что на подконтрольной мне территории бродит вражеская ДРГ[32].

– «Я думаю, что тренировавшие их обладают большим опытом подобного рода дел. Все это тянется уже несколько лет, беря начало в замке Ириса и связанных с ним событий. И нет, об этом я рассказать не могу».

– «Не можешь, или не хочешь?» – с подозрением и нескрываемой ехидцей поинтересовался Вайт Шилд – «Произошедшее пять лет назад еще долго будет в памяти пони. А ведь по словам принцессы, малефик был пойман и осужден, а жертвы его жутких экспериментов обрели выздоровление или покой. Или ты хочешь сказать, что это не так?».

– «Так. Вот только у колдуна был ученик, которому удалось удрать. И который охотится за мной все эти годы. Помните похищение с кантерлотского вокзала три года назад? Думаете, как им удалось меня выкрасть из–под носа целой роты гвардейцев и легионеров?».

– «Вот, значит, как…».

– «Именно. Поэтому во всем, что происходит сейчас, я усматриваю его след. У него есть знания, есть исполнители, хотя и не слишком долговечные, есть ресурсы. Но самое главное – у него появились подозрительно могущественные покровители, с помощью которых он исчез без следа, а его агенты спокойно разгуливают по Эквестрии и Грифоньим Королевствам».

– «Тогда почему об этом не сообщили Гвардии?» – с возмущением вопросил Визел, в то время как остальные поддержали его согласным гомоном.

– «Об этом можете поинтересоваться у Их Высочеств!» – не принимая упрека, отрезала я – «Дело слишком серьезное, чтобы пускать это все на самотек. Поэтому этих тварей ищет Ночная Стража, то и дело повисая у них на хвосте. Мой муж был ранен, когда преследовал самых опасных из этих тварей, меня саму поджаривали заживо в бойлерной печи – как вы думаете, сэр, насколько они опасны, и почему об этом не сообщили именно вам?!».

– «Однако, скрывая информацию об этих негодяях, причастные к тайне подвергают опасности остальных» – подумав, веско проговорил белый жеребец, одним своим голосом заставляя заткнуться своих подчиненных, готовых ввязаться в ожесточенный спор – «И почему же ты решилась разгласить ее, несмотря на запрет?».

– «Потому что надвигается что–то очень серьезное, командир» – я вновь положила голову на вытянутые вперед ноги, утомленная уже тем, что приходится так много говорить. Хотелось лечь и лежать, вновь погрузившись в неосязаемую темноту – «Потому что принцессам не справиться без Гвардии и Легиона. Поэтому мы должны им помочь, хотят они этого, или нет».

– «Но если они считают, что справятся сами – кто мы такие, чтобы им перечить?».

– «Никто, если мы обыкновенные нахлебники, кормящиеся с чужого стола» – я не знала, удастся ли мне их расшевелить. Я не была одной из них, не выслуживалась из низов, поднимаясь по ступенькам служебной лестницы, но, лишенная Легиона, я была обязана хотя бы попытаться достучаться до этих служак, привыкших верить своей повелительнице – но со временем сросшихся с этой привычкой, закостенев в ставших привычными догматах о непогрешимости правительницы понячьего рода. Ведь кому, как не им, судьбой и законом было поручено охранять и повелительницу, и народ? – «Если так, то можно продолжать безучастно смотреть на то, как проникшее в наш мир зло лишает нас наших принцесс. Ну, погорюем, поплачем, когда они пропадут, пытаясь грудью заслонить нас от ужасов Тьмы… И будем жить дальше – точнее, выживать, понемногу пропадая, как они, в темноте. Когда–то я пришла с такими же словами к грифонам. Я показала им рисунки, которые нашла в комнате малыша – до самой своей гибели в зубах чудищ из мрака он рисовал то, что тысячами глаз жадно глядело на него из темноты. Неужели должны начать пропадать наши дети для того, чтобы мы хотя бы задумались о том, что надо бы хоть что–нибудь предпринять? В конце–то концов, мы свободные пони, или нет?».

– «Мне кажется, вопросы безопасности должны решаться совместно и обличенными властью пони, а не вот так, на секретных совещаниях» – отметил Гуддэй. Командующий разведкой командора был явно настроен скептически, и не собирался этого скрывать – «Сэр, мне кажется, нас собираются втравить в какие–то политические интриги, выставив перед собой, словно щит».

– «Тот, кто готов пожертвовать свободой ради безопасности, не достоин ни безопасности, ни свободы!».

– «Что ж, тогда докажи это собственным примером» – остановил готовую разгореться перепалку Вайт Шилд – «Ты тут не так давно плакалась, что стала жертвой интриг? Так докажи, что сама готова пожертвовать своей безопасностью ради свободы».

– «И каким же образом, сэр?».

– «Вновь возглавь Легион. Покажи всем, что готова биться, а не рыдать у меня на плече или носиться вокруг, бросаясь на окружающих словно безумная, обвиняя в собственных неудачах».

Молчание длилось достаточно долго, чтобы стать по–настоящему неуютным. Слишком много мыслей вихрем взметнулось у меня в голове для того, чтобы описывать их на страницах этого дневника. Слишком обрывочными они были. И ни одна из них мне не понравилась, честно говоря. Но если уж нужно было испить эту чашу – то приходилось пить до дна.

– «Легион готов».

– «В самом деле?» – выдержав столь же долгую паузу, прищурился на меня единорог. Не знаю, поверил ли он в то, что я обдумывала свой ответ, а не просто обливалась потом от мысли о том, чем грозит мне любое неосторожное слово. Мне и тем, кто верил в меня и шел за мной все эти годы – «Говори свободно, но быстро – заклинание скоро спадет».

– «Ко мне уже было несколько делегаций, от среднего комсостава до командующих офицеров. Им уже давно категорически не нравится происходящее в верхах, а полгода назад к этому же пришла и разведка, поэтому довольно будет одной короткой встречи или условленного набора команд, чтобы всколыхнуть созданную нами силу. Но чтобы она не растоптала нас самих, нужно направить ее».

– «И куда же?».

– «Для того, чтобы это узнать, нам нужно поговорить с повелительницами» – какой бы ни была слабость, что поселилась внутри, я все же смогла утвердить себя на порядком подрагивающих ногах, всеми силами стараясь отстраниться от того неприятного ощущения, что предшествует надвигающейся болезни. Кто знает, добило ли меня это розовое облако некромантского газа, или понемногу отказывающее тело уже не выдерживало всего, что обрушивалось на меня за все эти годы, но такой слабой я еще не чувствовала себя никогда. Хотелось лечь и лежать, не вставая – но слишком большая ответственность лежала на наших плечах для того, чтобы я могла позволить себе расклеиться в такой важный момент. Поэтому пришлось изобразить образцовую выправку легионера и не упасть на глазах скептически поглядевшего на меня единорога, опершись плечом о чей–то бок – «Нужно поговорить с ними, откровенно. Рассказать о том, что мы боимся за них – и что мы готовы встать между ними и тем, что им угрожает».

– «А мы готовы?» – не таких слов я ожидала от славного своими подвигами риттера. Не таких. Но увы, его тоже можно было понять…

– «Я готова. И выведу против врага Легион, даже если меня покатят в первых рядах на инвалидной коляске!» – я по привычке попыталась воинственно взъерошить перышки, но вместо это покачнулась и не завалилась лишь благодаря подставленному пегасьему крылу – «Я поняла вас, командор, и сама отправлюсь к принцессам. Не стоит рисковать, подставляя вас под удар неизвестных врагов. Лучше пожертвуем мной».

– «Ты серьезно собираешься куда–то пойти?» – прошептала мне Армед Фур, краем глаза поглядывая на нахмурившегося жеребца – «Мне кажется, ты на ногах не стоишь. Тебе придется ползти, хотя думаю, что это может сработать и будет выглядеть достаточно жалко для того, чтобы растрогать наших принцесс».

– «Не переиначивай мои слова, Раг» – тем временем, нахмурился жеребец. Ему явно не понравился мой намёк на то, что он не прочь спрятаться у меня за спиной, выставив вперед, словно куклу для отработки ударов – «Я уже не в том возрасте, чтобы поддаваться на сопливые провокации стригунков, и участвовать в детсадовских интригах. И склонен прислушиваться к мнению своих офицеров, которые думают – вполне обоснованно, как я считаю! – что ты просто пытаешься напомнить о себе. Тебе не удалось удержаться в прежнем качестве возле трона, откуда тебя быстро задвинули на вторые и третьи роли; тебе не удалось разжечь конфликты ни с грифонами, ни с дромадами, ни с прочими существами, с которыми ты старалась встретиться на приеме послов. И вот теперь, не в силах смириться с поражением, ты пытаешься нелепо и жалко интриговать, стараясь выставить себя единственной, кто знает, как уберечь страну и повелительниц от чего–то страшного и неминуемого, вновь пытаясь занять нагретое место подле наших принцесс».

– «Ясно» – говорить ничего не хотелось. Оправдываться не хотелось. Не хотелось даже возражать – «Снимайте свое заклинание. Я ухожу».

– «Придется подождать. И куда это ты так заторопилась, скажи–ка?».

– «Отсюда».

– «Мы еще не закончили».

– «Нет. Мы закончили» – Что–то недоброе колыхнулось в груди. Старые угли, присыпанные пеплом и золой вспыхнули, заставив дыхание опалить затрепетавшие ноздри – давно прирученная, казалось бы, ядовитая тварь развернула рогатую голову и вонзила по самые десны свои ядовитые зубы в яростно застучавшее сердце, заставив со скрипом разогнуться, с трудом утверждая себя на дрожащих ногах – «Меня разоблачили, все мои коварные планы рухнули и все, что мне остается, это просто уйти».

– «Такие, как ты, просто так не уходят».

– «Уходят, командор» – главное было сделать первый шаг. Затем еще один. И еще. Слабость шатала мое тело, во рту рос и ширился металлический привкус, похожий на рвоту или застарелую кровь, но сердце – оно колотилось все сильнее и чаще, пудовым молотом лупцуя окружавшую его слабую плоть, решившую сдаться, решившую прогнуться под мнение других. Удары его отдавались в копытах и, на какой–то момент, мне даже показалось, что это не я, а какой–то оживший голем, создание из плоти, стали и запчастей, с тяжелым топотом шагает по трещащим и трескающимся доскам паркета – «Они уходят, когда понимают, что стали не нужны остальным. Уйду и я. А вы…».

Остановившись, я обозрела оказавшуюся передо мной Армед Фур, после чего неторопливо обернулась к гвардейцам, оставшимся у меня за спиной. Я решила дать ей время, чтобы убраться с моего пути.

– «А вы – ебитесь тут сами, как хотите. С кем хотите. Но больше ко мне не приходите – даже если небо будет рушиться вам на головы, а в жопах окажется чей–то хуй».

Развернувшись, я двинулась вперед, не остановившись даже когда мой нос почти уперся в грудь стоявшего прямо передо мной капитана Мейнхеттенских Забияк, в последний момент сделавшей шаг в сторону. Двери были закрыты, едва виднеясь в скрывавшей их светло–фиолетовой пелене, похожей на стелющийся по стенам туман.

Глупые двери.

– «И все? Все, что ты можешь на это ответить?» – голос Шилда перекрыл возмущенный гомон остальных офицеров. Кто–то вскочил, кто–то двинулся в мою сторону, когда я протянула укрытое бинтами крыло, от прикосновения которого по туманной завесе прошла крупная рябь – «А что ты скажешь сенаторам, которые зададут тебе те же самые вопросы, предъявив точно такие же обвинения? Тоже сношаться друг с другом пошлешь?».

– «Тех, кто посмеет сказать это, я обсмею» – что–то случилось со мной, с моим телом. Магия не развеивалась, не срывалось заклятье – кто знает, было ли это связано с проклятым розовым облаком, или что–то нарушилось наконец в моей тонкой телесной организации, когда острое лезвие Фрегораха прошлось по основаниям моих крыльев? Проникнув за колыхавшуюся завесу, лишенная перьев конечность уперлась в закрытую дверь, и не подумавшую открыться от моего прикосновения.

– «Тем, кто решит предъявить мне свои измышления, я предъявлю свои, и посмотрим, как они попытаются отмыться от подозрений в соучастии в том мэйнхеттенском деле!» – Кажется, двери были надежно закрыты, но мне не нужно было биться в них головой. В конце концов, для таких случаев есть и более тонкие инструменты, один из которых заставил хрустнуть полированное дерево, когда первый удар сотряс противостоящую мне преграду.

– «Я буду торговаться, докладывать, напоминать, предлагать и глумиться – мне нет дела до этих политиканов, и мне плевать, что они думают обо мне!» – ни первый, ни второй, ни последующие удары не попали в щель между створками. Меня шатало и я не была уверена в том, чего во мне в тот момент было больше – обиды, злости или навалившейся усталости, навалившейся на меня десятками, сотнями фунтов мягкого, изнуряющего отупения – «Но когда мне сказали это те, кому я верила, кого уважала и кого считала если не союзником, то хотя бы не врагом… Они могут идти нахер, раз такие умные, и я им уже не нужна!».

Бить мечом, даже зачарованным, по приличной толщине доскам – дело нелегкое, поэтому было совсем не удивительно, что я очень быстро выдохлась. Меч взлетал все реже, все тише был стук, и я лишь беспомощно всхлипнула, когда попавший наконец в щель между створками распашных дверей, он застрял между ними, лишив меня даже надежды на достойный уход с высоко поднятой головой. Глупость? Наверное. Но я чувствовала, как меня переполняет это чувство беспомощности и обиды, захлестывшие с головой, когда я сползала по двери, до последнего цепляясь за рукоять с белоснежным шаром в навершии. Что–то сломалось внутри меня, заставив свернуться возле изрубленных створок – преграды не так давно столь смехотворной, сколь непроходимой она была для меня в этот тяжелый момент. Беспомощность – вот, наверное, было тем чувством, что все сильнее наваливалось на меня стотонной плитой. Беспомощность при виде того, как враги благоденствуют, без помех занимаясь своими делами, а союзники или не–враги просто стоят в стороне, делая удивленный вид, словно их происходящее никак не касается.

– «Значит, кроме ругани и запугиваний, противопоставить им ты не сможешь ничего» – покачал головой Шилд, поднимаясь со своего места. Краем глаза я заметила, как повинуясь движению его ушей, сияние стекло со стен и потолка, превращаясь в полупрозрачный купол, который постепенно начал уменьшаться вслед за единорогами, медленно и осторожно двигавшимися вслед за ним – «Хорошо. Кто же тогда эти «они», о которых ты говорила? Как нам найти этих негодяев?».

– «Они… У них…».

– «Раг, соберись! Это важно!» – настойчиво проговорил командор, задумчиво посмотрев на ужавшийся купол, который в какой–то момент остановился, перекрывая собою три четверти зала – «Как найти того, кто помогает этому магу?».

– «Сэр, у нас мало времени» – скороговоркой пробормотал один из рогатых легионеров. Он, как и остальные, находился вне купола, отчего казалось, что лучи магии, вылетающие из витых рогов, сжимают эту преграду как какую–то западню – «Сопротивление растет по экспоненте!».

– «Помогите им!» – скомандовал Шилд, заставив остальных подчиненных, обладающих рогом, присоединиться к поддержке щита – «Слышишь, Раг? Времени мало – сопротивление оказалось сильнее, чем мы рассчитывали. Ты должна нам сказать, как нам разыскать этих врагов».

– «У них есть ошейники… Из цепочек…» – мысли путались, а язык уже давно пытался болтать без остановки, но мешало тупое давление на голову. Оно усиливалось с каждой минутой, словно на меня положили тяжелый мешок с мокрым песком, все сильнее вдавливающий мою голову в пол – «Одержимые… Другими существами… Колодец Звезд…».

– «Сэр! Вы видите?!».

– «Вижу. Никогда бы не подумал» – пробормотал командор. Его голос начал наслаиваться на взволнованные голоса остальных единорогов, почти заглушаемые неприятным гудением их рогов, вызывавших у меня смутное желание наброситься и отгрызть их ко всем перевертышам и дискордам – «Раг, сосредоточься! Ты же не хочешь, чтобы он победил?».

– «Нет».

– «Как нам узнать этих врагов? Они похожи на пони?».

– «Да» – купол сжимался. Хотелось спать. Хотелось говорить. Хотелось высказать все, что я знала. Это должно было помочь. Рассказать все. Но что–то меня останавливало. Что–то внутри протестовало, изо всех сил сжимая непокорные губы, сами собою, с трудом, выговаривавшие слова – «Они странные… Ведут себя странно… Ошейники из серебряных… цепочек…».

– «Они одержимые? Ты это серьезно?» – раздался надо мной голос Фур. Странное дело – пока я валялась вот так, словно тряпочка у порога, алая пегаска спокойно стояла, не делая ни малейшей попытки упасть. Хотя могла бы, из чувства кобыльей солидарности, например – «Это звучит безумно даже для тебя».

– «Замолчите, капитан! Раг, ты меня слышишь?» – купол сжался до размеров коробки, поддерживаемый мощным магическим лучом, вырывавшимся из рога командора. Голубовато–синий, переливчатый, он окрасил сам купол в те же цвета, сделав его похожим на флаг, укрывающий павших бойцов – «Что еще кроме странностей и ошейников?».

– «У них…» – писк в ушах становился все громче и громче, заставив меня прикусить чересчур болтливый язык. Чей–то голос мне чудился в этом писке, похожем на протестующий, гневный визг, воскрешавший в памяти ночь, светящиеся глаза и тысячи темных крыльев, бесшумно разрывающих темноту – «По их… Глаза…».

– «Что именно не так с их глазами?» – возвышаясь надо мною, настойчиво вопросил командор. Блеск его рога усилился, проникая даже сквозь крепко сомкнутые веки – «Раг! Ну же! Не смей отключаться, Дискорд тебя подери!».

– «Кажется, я поняла, о чем она, сэр» – негромко произнесла красная кобыла, чье копыто дотронулось до моей морды, приподнимая отяжелевшее веко – «Их можно узнать по черным, словно стеклянным, глазам?».

– «Пресвятые потроха аликорнов…» – ошарашенно пробормотал кто–то рядом, пока я наконец–то смогла опуститься, кануть, пропасть в блаженной мягкости темноте, вновь принявшей мою слабо улыбнувшуюся тушку.

«Hello darkness, my old friend».

* * *

Открыв глаза, я долго глядела перед собой. Залитые солнечным светом, покои нисколько не изменились – все так же блуждали по стенам и самому воздуху его лучи, играясь с поблескивающими пылинками; все так же мирно побулькивали на штативе у изголовья разноцветные шары с неведомыми снадобьями, и лишь иногда, из–за дальней двери доносилось едва слышимое, успокаивающее бормотание пробуждающегося вдруг унитаза. Я снова была в тех покоях, что за эти бурные годы начала считать своими, и почему–то именно здесь я чувствовала себя по–настоящему дома. Дом в Понивилле был для меня домом бабки и деда, где так сладостно было отдыхать душой и телом, окунаясь в деревенскую пастораль небольшого захолустного городка. Но только что отдыхать, ведь каждый раз приезжая и прилетая туда, я заново привыкала к горьковатому запаху старого дерева, пыли и засохшей листвы – к запаху дачи, деревни, в которой ты проживаешь лишь часть своей жизни, вновь и вновь оставляя за собой слепок, частичку своей жизни, похожую на старую фотокарточку на стене. Единый миг, остававшийся в памяти. И каждый раз, попадая в эту огромную комнату во дворце, я ощущала себя так, словно заполняю ее целиком, сливаюсь с этими стенами, украшенными стеновыми панелями темного дерева и драпировками спокойных цветов, не волнующих глаз. За несколько лет они не раз поменялись, каждый раз, к моему возвращению из очередного похода, встречая меня новым цветом ткани на стенах и ковром на полу – но каждый раз я всего за одну проведенную в них ночь привыкала к ним так, будто ничего и не менялось. Словно я никуда и не уезжала, несмотря на то, что в них не было никаких моих личных вещей. Проветри, поменяй белье на постели – и вот уже никто и не догадается, что еще за полчаса до того тут кто–нибудь жил. Но вот поди ж ты… Очень странно, что их еще никто не занял, несмотря на настоящий ажиотаж, который царил среди пони, когда речь заходила о приглашении во дворец. Провести в нем ночь, в выделенных покоях – об этом можно было рассказывать всю оставшуюся жизнь, и я не могла не восхититься умом и мудростью принцессы, выстроившей столь сложную, сколь и эффективную систему поощрений и наказаний, при которой знать вначале была вынуждена, а затем просто привыкла бороться не за власть с принцессой, а за право быть при принцессе, чем–то напоминавшую сложнейший придворный этикет одного великого французского короля[33].

И тем более странным виделось то, что целые покои, пусть и даже в старой, довольно мрачноватой, по мнению пони, части дворца, так надолго оккупировала неприметная пятнистая кобылка.

– «Сколько…» – мой голос прокатился по комнате и затих, запутавшись в занавесях, прикрывавших входные двери. Странное дело – я ожидала надсадного хрипа или едва слышного шипения, к которым привыкла, и которые стали почти неразлучными со мной за последние несколько дней. Или недель? Или месяцев? В тишине покоев, которую лишь подчеркивал едва слышный шелест летнего ветерка, все прошедшее казалось каким–то нереальным, похожим на сон – я вдруг поняла, что все вокруг кажется настолько основательным, реальным, что невольно закрыла, и вновь открыла глаза, опасаясь что это всего–навсего очередное видение.

Однако все, что меня окружало, определенно им не являлось – в том числе и кандалы, бывшие слишком реальными для какого–то сна.

«Доигралась» – было первой моей мыслью при взгляде на браслеты из плоских звеньев, охватывающие мои бабки, колени и бедра. Выполненные из какого–то неизвестного мне металла, похожего на серебро, они были подобраны исключительно искусно для того, чтобы не натирать, не передавливать мышцы, однако и не спадать при первом же движении ногою, для чего были соединены между собой посредством длинных и тонких цепочек, охватывающих верхнюю часть моего тела, чтобы, пробежав по хребту, сойтись на плетеном ошейнике–чокере, достаточно плотно охватывающем мою шею возле самого горла.

При мысли о том, как он мог появиться, меня пробил холодный пот.

– «Проснулась? Хорошо» – бесшумно растворившиеся двери обдали меня теплым ветерком, в потоках которого в покои буквально ворвалась младшая из двух принцесс. Младшая по возрасту, наверное – у меня уже не раз проскакивали крамольные мысли о том, что мы слишком мало знаем об этих удивительных созданиях, и слишком много из этого малого знаем от них же самих. Однако не успела я, по привычке, укорить себя за циничность, как угнетательская магия очень ловко, привычно ловко выковырнула меня из постели, с негромким звоном поставив перед повелительницей на все четыре ноги – «Что ж, вижу, ты уже заметила. Тогда запомни – носить не снимая!».

– «А что…».

– «Крылья, пожалуйста» – не обращая внимания на мой вопрос, Луна быстро осматривала меня словно хозяйка, проверяющая свою болонку перед выставкой или торжественным мероприятием, на котором предстояло появиться во всем своем блеске и великолепии, частью которого была стоявшая перед нею пятнистая, порядком испуганная кобылка – «Что ж, хорошо. Осмотр эскулапов не повредит. Но позже».

– «А где…».

– «Успеется. Следуй за мной».

– «А как…».

– «Непосредственна, любопытна, наивна. Как прежде» – то ли посетовала, то ли одобрила происходящее Луна, бросив многозначительный взгляд на Кайлэна, чья противная морда уже маячила возле дверей, сверкая улыбкой на миллион бит, при виде которой у меня мгновенно зачесались копыта. Не дав мне времени даже на то чтобы узнать, что именно случилось с моими покалеченными пархалками, она споро двинулась из покоев, торжественно шурша тяжелым, не по времени и сезону, платьем из темной парчи, которое можно было бы ожидать от протокольных вечерних и ночных церемониалов, и которое мало вязалось с этим погожим летним деньком. Мысли мешались и прыгали в голове, когда я шла вслед за принцессой, то и дело одергивая себя за желание опустить голову как можно ниже, как полагалось примерной заключенной, эскортируемой прямиком в допросную или тюрьму. Однако этому желанию противились не столько разум или тело, сколько непонятная сбруя, при каждом шаге, каждом движении беззвучно напоминавшая о себе – каждый раз, когда я пыталась хоть сколько–нибудь наклониться, она натягивалась в одних местах, провисала в других, металлическими вожжами натягиваясь вдоль позвоночника, заставляя вздергивать голову от ощущения неизбежного падения. Так что шествовать пришлось важно, задрав голову и глядя прямо перед собой, изо всех сил игнорируя многочисленных пони, все чаще и чаще встречавшихся нам по пути. И пусть мы не покидали старого крыла, их количество меня насторожило, если не сказать больше – заставило нервничать, почти вприпрыжку поспешая за принцессой и графом, важно вышагивавшим где–то впереди нас. Мы двигались по одному из тех коридоров с высокими потолками, что соединяли две основные части дворцового комплекса – «старую», чье внутреннее убранство напоминало любезную предкам пони торжественно–мрачную архитектуру прошлого королевств, чем–то похожую на Высокую готику ушедших людей, и «новую» – ту, что продолжала надстраиваться и улучшаться без малого полтысячи лет, размерами затмив этот памятник прошлому, превратившийся в простое крыло разросшегося дворцового комплекса, для которого пришлось изготовить огромную платформу, прилепившуюся сбоку горы. Кажется, наш путь лежал в одни из новых покоев принцессы, где еще недавно был проведен основательный ремонт, и тем сильнее было мое удивление, когда двигавшийся перед нами Кайлэн остановился, пропуская нас в уже знакомый мне коридор, а сам преградил путь одоспешенной фигуре.

– «Ваше Высочество!» – на самом повороте мне пришлось резко остановиться, чтобы не ткнуться носом в подол тяжелого платья принцессы. Выглянув из–за гор драгоценной парчи и умудрившись не ободраться о россыпь сверкающих самоцветов, я увидела облаченного в латы единорога, пристально, прямо глядевшего на принцессу. Выступив из рядов гостей и придворных, он бросил вызывающий взгляд на Кайлэна, после чего вновь посмотрел на притормозившую повелительницу – «Ваше Высочество, мы хотели бы знать, где ваша сестра».

«Ох!» – только и пронеслось у меня в голове, когда я начала понимать, для чего меня так экстренно разбудили и вытряхнули из нагретой постельки. Хотя если это и в самом деле было так – почему мне не дали прихватить с собой что–нибудь острое и железное? И где вообще ошивается Пятая, хотелось бы вообще знать?!

– «Похвальное желание, достойный риттер» – на удивление спокойным тоном произнесла Луна. Опомнившийся Кайлэн сделал один плавно–неуловимый шаг вбок, чтобы оказаться нос к носу с нарушившим протокол жеребцом, и его визави все–таки пришлось обратить свое внимание на помеху, закрывшую от него принцессу, однако разгореться ссоре было не суждено. Секунду подумав, Луна одобрительно кивнула, будто бы и в самом деле одобряя подобный вопрос и довольно вызывающий тон – «И заданный, Нам мнится, из самых верноподданнических чувств?».

– «Из самых что ни на есть, Ваше Высочество» – похоже, только я не обманулась показным дружелюбием Госпожи. Уставившись друг другу в глаза и ломая соперника взглядами, жеребцы вряд ли могли видеть, как дрогнули точеные ноздри принцессы от сдерживаемого гнева. И как пропали видимые его следы, скрытые опытом и державной волей – «И я поклялся не покидать дворца, пока не получу ответ на этот вопрос!».

– «Не вы один, сэр риттер, стремитесь к этому. Ну что ж – да будет так!» – с едва заметной заминкой, торжественно произнесла принцесса, заставив меня поневоле восхититься той выдержкой, которую продемонстрировал синий аликорн – «Мы приглашаем всех Наших добрых подданных, спустя час малый, присоединиться к нам в соседней зале, где будет оглашена воля Нашей сестры, отсутствующей временно по нужным делам. Уверены Мы в том, что узнав все обстоятельства сего загадочного дела, вы первый, благородный риттер, выступите вперед, не пожалев ни живота, ни жизни даже за–ради торжества своей благородной повелительницы. Не так ли?».

– «Воистину мы, Сворды, никогда не уклонялись от своих обетов! Поэтому…».

– «И, несомненно, даже можете поклясться в этом перед всеми нами, благородный сэр. И как иначе?» – даже самый притязательный взгляд не смог бы найти на благородной морде принцессы ничего иного, как одухотворенность, державность и величие, с которым она обозревала вылезшего вперед бронированного болвана – и лишь, наверное, я, да может быть, Кайлэн, смогли услышать за этими словами лязг захлопнувшегося капкана. Впрочем, слишком обольщаться на этот счет мне не приходилось, поскольку за спиной благородного воителя, столь неосторожно и неосмотрительно решившего напрыгнуть на младшего из диархов, мгновенно образовалось пустое пространство, когда сопровождавшие его пони вдруг сделали пару незаметных шагов назад, и постарались слиться с толпой – «Что ж, благородный риттер, не носящий геральдических цветов, Мы будем ждать тебя, дабы поручить особо важную и опасную миссию, от которой, статься, будет зависеть судьба нашего королевства. Может быть, даже смертельно опасную – но Мы верим в то, что ты не отступишь, и не посрамишь ни память предков, ни потомков, ни даже клана своего!».

Если бы я могла смеяться, то уже хохотала бы до упада, валясь по мягкому ворсу ковровой дорожки.

Отвесив напоследок бронированному наглецу эту словесную оплеуху, Луна державно кивнула собравшейся в коридорах толпе, величаво проследовав в свои покои. За нею попрыгала и я, старательно прикрывая копытом расползающуюся в ухмылке мордочку, стараясь не захохотать, как гиена. Где–то позади еще таращил глаза смелый, благородный, но не слишком умный единорог, с обалдевшим видом торчавший в окружении шипящих ему что–то родственников; еще слышались несмелые выкрики из толпы, но мы уже погружались в темноту знакомого мне коридора, освещенного лишь мягким, жемчужным светом, исходившим от больших статуй фестралов, слепыми глазами провожавших нас на всем пути до дверей. Их тихий стук почти заглушил едва слышное шипение, с которым выпустила воздух через сжатые зубы принцесса, одним лишь этим звуком позволив себе выразить то негодование, что охватило ее при виде столь явной попытки бросить ей вызов.

Почти заглушил – но не для меня.

– «Вы сильно рисковали, моя повелительница» – покачал головой Кайлэн, изящно кланяясь Луне, остановившейся возле окна. Странное дело – пока мы шли, за окнами алел теплый летний день, склонявшийся к вечеру, но здесь, в покоях Госпожи, за окнами царила безлунная ночь, и только свет далеких звезд да мертвенный свет ламп, покачивающихся на черных цепях над полукруглым ложем, превращал темноту в полумрак – «Если мне будет позволено высказать свое мнение, вам было бы достаточно приказать, и я избавился бы от этого дурака, не давая его клану возможность так безыскусно подловить вас».

– «И подставить тебя под их удар?» – несколько раз вздохнув, принцесса уже восстановила свое душевное равновесие, поэтому ее голос вновь обрел свою привычную размеренность и холодок – «Ты слишком любезен Нам, дорогой граф, чтобы Мы могли так свободно разбрасываться твоими талантами. Не думай же об этом дураке – своим поступком он сам, того не ведая, дал Нам повод и возможность разобраться с другой, более опасной персоналией из этого клана».

– «Слуга покорный Вашей милости» – поклонился Кайлэн. Несмотря на помпезную велеречивость этих двух, я вдруг начала подозревать, что в отношениях аликорна и фестрала было нечто большее, чем просто отношения слуги и госпожи. Однако додумать эту мысль я не успела, поскольку поклонившийся жеребец почти неслышно исчез за дверями покоев, оставив меня наедине с…

Принцессой?

Матерью?

Аликорном?

– «Все это, и много больше» – повернувшись ко мне, Луна обожгла меня взглядом бирюзовых глаз, едва заметно светившихся в темноте – «Не всякий сможет осознать всю глубину наших взаимоотношений, их буйство красок и потаенный смысл действий. Но о том мы будем говорить позднее, а пока – что думаешь ты о произошедшем?».

– «Это было бесподобно, Госпожа!» – не кривя душой, ответила я. Так дико смеяться уже не хотелось, но я позволила себе кривую ухмылку, вспоминая тот ошарашенный вид, с которым остался где–то там, позади сильный, но не умный единорог, облик которого воскресил в моей памяти разговор со старшей принцессой и ее нравоучения о силе и уме.

– «Бесподобно? Госпожа?» – странно, но почему–то эта фраза отдалась холодком в голосе аликорна, заставив меня непроизвольно сделать шажок назад – «И это все, что ты можешь мне сказать?».

Наверное, где–то внутри этих слов, скрытый под слоями множества смыслов, лежал определенный, самый важный вопрос. Наверняка опытные пони могли бы услышать его и разгадать, дав политичный и остроумный ответ, который порадовал бы чуть нахмурившуюся повелительницу. Но увы, я не была ловкой, опытной или хотя бы умной пони, поэтому все, что я смогла – это рвануться вперед и прыжком оказаться на шее чуть прянувшего аликорна, прижимаясь щекой к мягкой, воздушной гриве. Как всегда, при моем прикосновении она потеряла свою воздушную элегантность, превращаясь в пряди тяжелых, роскошных волос, волнами укрывшими мое тело, изо всех сил прильнувшее к шее усмехнувшейся чему–то кобылицы. Обхватив копытами шею Луны, я жадно вдохнула уже забывавшийся запах ночных трав, и уже без страха поглядела в покосившийся на меня глаз повелительницы, идеальным изгибом брови выражавшей легкое недоумение при виде чего–то мелкого и пятнистого, копошившегося у нее на спине.

– «Ну, хорошо. Это было охрененно, мама!».

– «Вот, теперь все правильно» – проворковала Луна, с помощью угнетательской магии выцарапывая меня из копны своих чудесных волос, в которые я попыталась зарыться, словно хомяк – «Теперь все так, как должно быть».

«Как часто мы делаем больно тем, кого любим, когда пытаемся поступать так, словно знаем, как будет лучше для них» – всплыли у меня в голове чьи–то слова. Или это было сказано мной? Или Древним? Впрочем, в тот миг это было не важно, как не важно было то, что могли бы подумать о столь бесстыдном попрании Высочайшего величия посторонние, доведись им оказаться в этом полутемном покое. Как и раньше, по установившемуся когда–то ритуалу, я была повернута, перевернута и осмотрена со всех сторон, не исключая даже ушей, в которые бдительно заглянуло монаршее око. Убедившись в том, что ни они, ни остальные части моего пятнистого организма не претерпели никаких изменений и остаются столь же пятнистыми, как и раньше, меня поставили на пол, чтобы уже я могла исполнить свое па–де–де, почтительно склонившись для легкого прикосновения к затылку монарших уст.

– «Тоща, вельми тоща, и с крыльями беда…» – как и прежде, посетовала Луна, но мне отчего–то бросилось в глаза то, как старательно избегает она прикасаться к моим новоявленным помочам, негромко позвякивающим в темноте – «С детьми уж виделась?».

– «Только перед тем, как все это случилось» – пусть нарушение протокола и почиталось принцессой одной из самых тяжких провинностей, в ее личном реестре преступлений стоявшей куда как выше каких–то там войн и геноцида народов, в тот день я решилась столкнуться с монаршей немилостью, но все же получить ответ на волнующий меня вопрос. Однако этого не потребовалось, и не успела я открыть рот для первого рокового вопроса, как уже была осажена коротким, намекающим похлопыванием крыла по голове – «Скажи, а что…».

– «Уже заметила? Что ж, хорошо. Носить, не снимая» – не обратив внимание на мою попытку что–то там неуверенно вякнуть, Луна придирчиво оглядела стоявшую перед нею кобылку, явно придумывая, как бы еще посильней затиранить мою возмущенно засопевшую тушку – «На этот раз, Скраппи, я отнюдь не шучу».

– «Ясно. Как прикажете, Ваше Высочество» – склонилась я в донельзя формальном поклоне, намеренно превращая его в безобразный гротеск. Добившись недовольно сведенных бровей замолчавшего от подобной отповеди аликорна, я все–таки решила снизойти до объяснений, не в последнюю очередь желая получить наконец желаемые ответы – «Ведь это был приказ? Значит, нужно повиноваться без вопросов и колебаний. Готова выполнить любое Ваше повеление. Думаю, так будет честно».

– «Честно?» – произнесла Луна, когда разлившаяся по залу тишина стала совсем угнетающей.

– «Да. Ведь я согласилась с точно таким же требованием не так давно, когда Ее Высочество принцесса Селестия отдала мне точно такой же приказ принимать эти жуткие пилюли. И я исполнила его неленно, без вопросов, как полагается слуге примерной и послушной…».

– «Ах, прекрати!» – как интересно все же играет нами судьба. А может, это просто что–то в нас самих заставляет мир меняться тогда, когда мы этого совсем не ожидаем? Давя в себе любые возражения, выпестывая покорность, стараясь быть хоть чем–то полезной, я всегда приходила к одному и тому же – ощущению себя в роли домашней или полудикой зверушки. Но стоило мне даже не взбрыкнуть, не зарычать, а лишь холодно обозначить свое недовольство подобным обращением, как я мгновенно оказалась под завитым, накуаференным синим крылом, прижавшим меня к чуть сильнее, чем обычно, вздымавшемуся боку – «Ты думаешь, я не знала, или не была против?».

– «А почему тогда…».

– «Потому что я убедилась в том, что это, увы, было необходимо. Или хотела быть убежденной, ежели трезво рассматривать все, что произошло, и делая это наихудшим образом – ретроспективно» – глядя на меня сверху вниз, сообщила в пространство Луна. Ее взгляд был направлен куда–то еще, сквозь меня, заставив замереть, чтобы ни вздохом и не единым движением не нарушить течение устремившейся куда–то мысли задумавшегося аликорна – «Мы еще обсудим, в чем же опасность и недостаток такого подхода для государыни, а пока я лишь сообщу тебе, что это было необходимо, раз уж было так решено мной и моею сестрой. Тебя это удовлетворит?».

– «А можно, я скажу, что нет?» – несмотря на деятельные попытки копирования жеста сестры, под крылышком младшей принцессы мне было не так уютно, уж не знаю по какой причине, поэтому я нетерпеливо завозилась, раздвигая длинные, крепкие перья в попытках устроиться поудобнее. И самым удобным местом я определила для себя спину темно–синей кобылицы, куда попыталась вскарабкаться, сопя, словно обожравшийся хомяк.

– «Раньше ты доверяла всем нашим суждением. Что же изменилось?» – помолчав, негромко осведомилась та, одним глазом следя за моими потугами и, в какой–то момент, даже подтолкнув меня в отожранный за эти месяцы зад. Чтобы не мяла драгоценное платье, я полагаю.

– «Раньше вам не грозила опасность. Понимаешь?» – обняв Луну за шею, я довольно вздохнула, ощущая, как вновь изменяется что–то внутри, приспосабливаясь к присутствию этих чудесных существ – «Эти пилюли… Они заставляли меня думать так, как это делают умные пони. Быть может, даже Твайлайт. Но знаешь, я их боюсь, и дело даже не в передозировке».

– «А в чем же? О ней мы, кстати, тоже успеем поговорить».

– «Дело в том, что с ними я ощущала себя иной» – да уж, от такой незаметной ремарки моя попа мгновенно сжалась в кулачок, предчувствуя неминуемую порку – «Я ощущала себя так, словно застряла в каком–то приморском городке на юге страны – пыльном, изжаренном до хруста на изматывающей жаре, когда ни день, ни ночь не приносят покоя. Где краски выжжены, везде царят оттенки белого и серого цвета, сливаясь с колышущимися волнами жара, льющегося с неба и поднимающегося от земли».

Луна молчала.

– «И все это было залито светом беспощадного, даже не желтого, а какого–то белого солнца, заставляющего голову просто кипеть от того, что ты не можешь прекратить думать. А сам процесс мышления вообще был какой–то сухой и безжизненный. Прости, что не могу объяснить это как–то более вразумительно…».

– «Вполне доходчиво. И даже слишком» – вновь помолчав, откликнулась мать, чей изменившийся голос заставил меня еще плотнее прижаться к чуть дрогнувшей шее, зарываясь носом в ямочку у ее основания, между крыльями, что явно заставило те вздрогнуть и чуть шевельнуться на своих местах – «Риторику придется подтянуть, но это терпит. Что же до остального… Права ты, милое дитя. И не подвергли б мы тебя сему испытанию, дабы не нужда, что была сродни смертельной. Или не сродни. Я обещаю, что нисколь не желаю подвергать тебя тому же испытанию, моя дорогая, и в знак того, готова рассказать, что ждет тебя на том пути, что избран был судьбою для тебя. Судьбою и тобой, хочу напомнить – ужель забыла ты, что раз за разом говорила нам с сестрой?».

– «Я готова служить, Ваше…».

– «Не служить» – не успела я завозиться на спине аликорна, почти с физической болью отрываясь от мягкой шерсти, аромат которой заставлял голову едва заметно кружиться от горьковато–сладкого запаха неведомых ночных трав, как дернувшееся крыло отправило меня обратно, напоследок пристукнув по голове в более чем ясном намеке не барахтаться, и оставаться там, где я лежу, попирая своей немытой, помятой тушкой драгоценнейшую парчу – «Не служить, но стать вместе, бок о бок. Иль что–то изменилось, заставляя тебя пересмотреть сей договор совокупного согласия умов и сердец?».

– «Нет, но…».

– «Тогда прими то знание, что я открыть тебе готова» – на этот раз слезать не понадобилось, и со спины принцессы меня сняла не магия, но ее крылья, ловко подхватившие меня под мышки, словно две большие руки. Обозрев перед собой мою лохматую, порядком измочаленную за эти дни тушку, Луна прищурилась и, отметив что–то для себя, поставила меня перед собой, отчего я мгновенно стала по стойке смирно, увидев нечто странное, проскользнувшее где–то в глубине ее глаз – «Но берегись – вся жизнь твоя не будет уже прежней. Согласна ль ты?».

– «Во многих знаниях – многия печали» – пробормотала я, когда очень и очень недоброе предчувствие накрыло меня с головой. Словно кто–то глубоко внутри колотился о стены, пытаясь добраться, докричаться до меня, чтобы предотвратить все то, что находилось здесь, рядом со мной, на расстоянии не больше волоска… Но если в неведении было спокойствие, то разве не была я сама свидетелем тому, как часто это оно превращалось в спокойствие погоста? Что, если от меня что–то скрыли из–за того, что этому никак нельзя помешать? От этой мысли меня пробил холодный пот, заставив заколебаться, почувствовав себя еще более неуверенно под оценивающим взглядом аликорна – «Понимаешь, это же не игра, в конце–то концов! Что, если беда угрожает кому–нибудь из моих близких? Или не очень близких? Или вообще, она кому–то грозит, а я что, буду прохлаждаться тут, засунув голову в задницу?».

– «А что, если это будет касаться непосредственно тебя?».

– «Тогда я выдохну, и мы вместе посмеемся над этой мелочью. Я уже несколько лет живу лишь благодаря вам, вашему долготерпению – что еще может меня напугать?».

«Разве что превращение в чудовищное, облысевшее, покрытое опухолями подобие пони» – рванулась изнутри ужасная мысль, заставив внутренности сжаться в холодный комок, превращающий улыбку в ненатуральный оскал – «Яд. Нужно узнать у Квикки или Аши, где можно достать цианистый калий – в больших дозах он вызывает мгновенную смерть, даже при пероральном приеме. Узнать, достать, и вшить ампулу в воротник куртки».

– «Я сделаю все для того, чтобы никому из вас не угрожала опасность. Остальное значения не имеет».

– «Что ж, поглядим» – даже если она мне и не поверила, то ничем не обнаружила этого чувства. По мановению накуаференного крыла изящный столик, стоявший все это время возле одного из шкафов, скользнул в нашу сторону и, поскрипывая колесиками, остановился в центре покоев. На его металлической поверхности лежал самый обычный, ничем не примечательный кусок холстины, под которым обнаружилось…Ровно ничего.

– «Хорошая тряпка» – помолчав, нарушила я установившуюся в комнате тишину – «Грубоватая, правда. Это от мешка или какой–то картины? Или что–то другое?».

Луна не отвечала, внимательно глядя на то, как я с опаской приближаюсь, чтобы потрогать и, поколебавшись, даже обнюхать показанную мне тряпочку.

– «Что–то другое, да?».

– «Что ж, ожидаемо» – наконец, разомкнув уста, пробормотала она. По ее морде было решительно непонятно, разочарована ли она, или и в самом деле не ожидала чересчур многого от простой пятнистой кобылки. Не двинувшись ни на шаг со своего места, она лишь качнула своей головой, негромко звякнув засветившимся рогом – «Ну а теперь?».

– «Ого…» – только и смогла выдохнуть я, когда на грубой ткани вдруг появились какие–то странные палки. Или щепки. Или что–то другое, чего я не могла опознать в полумраке – «Это еще что за хре… штуки?».

– «Взгляни же».

– «А можно?».

– «Для той, кто так смело уверял меня в том, что не боится никого и ничего? Разумеется» – злая насмешка, сквозившая в этих словах, была сглажена мягкой усмешкой, тронувшей монаршие уста – «Прошу тебя, не стесняйся. Но будь осторожна – они очень острые».

– «Даже если бы я не увидела, то точно догадалась бы об этом» – пробормотала я, с осторожностью протягивая копыто, и останавливая его прямо над одной из этих загадочных вещей. Нет, гром не грянул, не вспыхнуло пламя и даже ничего не взорвалось, поэтому, немного поколебавшись, я схватила одну из нескольких подсвеченных магией штуковин, при ближайшем рассмотрении, оказавшихся длинными и толстыми иглами, размером не уступающими иному кинжалу. Длиной в десяток дюймов, они были гибкими, хорошо пружиня в копытах при попытке согнуть, и очень острыми, с легкостью оставляя волокна размочаленных ниток, когда я провела ими по грубой ткани холста.

– «О, неужели?».

– «Ну, зная тебя…» – ответив таким образом на ядовитую шпильку, я лишь потом сообразила, что сделала этот как–то походя, не задумываясь, хотя раньше для придумывания мало–мальски осмысленного ответа мне приходилось достаточно долго пыхтеть, напрягая остатки мозгов. Сообразив, что несколько перегнула палку для такого серьезного разговора, я постаралась как можно приветливее улыбнуться, сглаживая вырвавшуюся грубость – «Ты всегда очень своеобразно относилась к явлениям и вещам. И это было настолько странно… Я многому научилась у тебя, но кажется, никогда даже не смогу приблизиться к тому, чтобы поглядеть на мир твоими глазами. Но я очень стараюсь».

– «Что ж, тогда позволь узнать, что ты здесь видишь?».

– «Это иглы. Большие – животина, должно быть, размером со средних размеров собаку. Гибкие – предположу, что молодая. Ну, а если совсем обнаглеть… То предположу, что живет она где–нибудь в жарком климате, и ей от трех до пяти лет».

– «И что же навело тебя на эту мысль?» – кажется, даже моя непроизвольная грубость была забыта, когда я произнесла эти слова. Похоже, я действительно угадала, и смогла неподдельно заинтересовать подошедшую к столику мать.

– «Вот, видишь? Тут, тут и тут – более темные участки. Конечно, это может быть и естественный окрас существа, но если приглядеться, то будет видно, что это не пигмент, а сама ткань иглы более темная – я читала, что такое происходит, когда животные живут в жарком климате, с незначительными колебаниями температуры во время смены сезонов. В таких случаях они не меняют шкуру полностью, как это делают звери на севере, и на самых длинных волосках, рогах или других каких–нибудь шипах отражается изменение рациона питания в виде таких вот участков измененного цвета. Это какой–нибудь дикобраз?».

– «Это все?» – похоже, простой задачи здесь не подразумевалось, поэтому мне пришлось еще раз уставиться на иглу, зажатую под бабкой передней ноги. Что еще можно было вынести из того, что я смогла бы увидеть благодаря освещавшей ее магии? Что же еще…

– «Эта игла… Она была сделана кем–то. То есть, взята у какого–то существа для того, чтобы использовать для чего–то. И скорее всего, чего–то недоброго».

– «Поведай же, как к этой мысли ты пришла».

– «У нее основание обрезано. Видишь? И не просто обрезано, а обработано – вот, тут даже какие–то надрезы, словно на нее что–то накручивали. Значит, его использовали, причем осознанно. Если так, то явно не для бытовых нужд – в быту вообще мало что нужно колоть, больше резать, а для этого такая штуковина не подойдет. Как игла для шитья одежды на великанов тоже не слишком подходит – нет ушка, да и гнется свободно, поэтому толстую ткань этим не проткнуть. А если это было церемониальным украшением для одежды или брони, то слишком уж своеобразным».

– «Всего лишь украшение?».

– «Как символ статуса? Быть может, но вряд ли. Мне кажется, нет смысла. Да и сама по себе такая вот иголочка не хуже любого оружия. А может быть, даже лучше, ведь мне кажется…».

– «И что же?».

– «Я думаю, это может быть оружием убийцы. Быть может, ритуальным, но вряд ли».

– «В самом деле? И что же навело тебя на эту мысль?».

– «Оно прозрачное почти. Видишь? Если бы не твоя магия, я бы его даже не увидела – просто находка для ассасина. Можно протащить куда угодно, просто засунув в волосы, как заколку. Для ритуального оружия это не совсем обычно, но нельзя исключать и такой вариант – для карательно–показательных убийств, например. Мол, божество поражает отступившегося от него, а не жрец. Но думаю, все же это оружие для скрытых убийств».

В комнате вновь установилась зыбкая тишина.

– «Хммм…» – наконец, протянула принцесса, внимательно разглядывая меня и иглу, которую я так и держала перед собой на копыте – «Что ж, зрю я, учение пошло тебе на пользу и, несмотря на трудности последних недель, ты навыков своих не растеряла, что мы старались так тебе привить. Ты верно описала то, что зрела, ошибку в самом малом допустив».

– «Действительно?».

– «Сие оружие не только лишь убийства, но пыток, пусть не тела, но души».

– «Чеееееего?!» – от осознания того, что кто–то может разгуливать с эдакими хреновинами по Кантерлоту, или любому другому месту в нашей стране, меня прошиб пот – «Это пытались пронести сюда? Во дворец?! Мы должны немедленно рассказать об этом…».

– «Кому же?».

– «Всем! Селестии, тебе, Твайлайт Скаю!» – отбросив от себя почти погасшую иголку, я заметалась по покоям, накручивая круги вокруг столика и стоявшей возле него Луны. И как только она умудряется ходить в этом платье, весящем как не самый маленький экипаж?

– «Конечно же. Особенно мне» – похоже, ляпнутая мною с перепугу глупость улучшила настроение статной кобылицы, чей рот вновь дрогнул в тщательно скрываемой усмешке – «И кому только поручить эту ответственную миссию? Я слышала, принцесса бывает жутко своенравной…».

– «Да! А еще – не пользуется охраной!» – новая мысль, пришедшая мне на ум, заставила меня развернуться и, не снижая скорости, запрыгнуть на бок всхрапнувшего от неожиданности аликорна – «Где Ночная Стража? Где Медоу и Графит?!».

– «Скраппи, позволь узнать, что именно ты делаешь?» – поинтересовалась Луна, почувствовав копошение у себя на спине, с которым я лихорадочно копалась в складках платья, путаясь в извивах тяжелой ткани, прихотливо уложенных у нее на спине – «Неужто ты и впрямь пытаешься найти на мне шпионов иль убийц?».

– «Никогда нельзя быть слишком осторожной!» – пропыхтела я, лихорадочно цепляясь за ускользающую от меня оборку, когда злодейская магия потянула меня прочь – «Эй, это не шутки! Мы должны быть полностью уверенными в том, что тебе ничего не угрожает!».

– «Даже не знаю, как ты собиралась этого достичь, приводя в беспорядок мой выходной наряд, Скраппи» – посетовала принцесса, удерживая меня перед собою за хвост, да еще и вверх тормашками. На мой взгляд, она слишком уж беспечно относилась к вопросам безопасности своей особы, о чем я и постаралась ей сообщить всем своим видом, сердито надувший и сложив копыта на груди – «И, как уже было сказано, опасность тут грозит отнюдь не мне».

– «Так, стоп! Селестии? Или детям?! Мы должны немедленно…».

– «Нет, глупая, самоотверженная дурочка» – вздохнула мать, мягко, но непреклонно прижимая меня к груди, отчего мыслительный процесс в моей голове выдал неуправляемую остановку и порядком подвис – «Мы извлекли их из тебя, Скраппи. Понимаешь? Не из меня или Селестии, а из твоего тела».

Признаться, это было не то, что я могла бы с ходу предположить, даже глядя на эти предметы.

– «Из… меня?» – я заполошно оглянулась, расставив в стороны крылья, чтобы вновь осмотреть себя со всех доступных сторон – «Но я же в порядке. Я ведь в полном порядке, правда?».

– «Теперь – да. Конечно же, все относительно, и произошедшее еще может сказаться так, как мы и не могли подозревать» – вот в чем нельзя было заподозрить вернувшуюся принцессу, так это в склонности к преуменьшению опасности для вящего спокойствия и благополучия собеседника. Впрочем, говорить правду, не преуменьшая ее, в том числе и себе, было еще одним отличием этого аликорна, являвшегося в моих глазах величественным памятником прошлым векам, что накладывало неизгладимый отпечаток на всю ее сущность – «Мы стали подозревать, что терзающие тебя перемены настроения, мрачные мысли и в целом не совсем адекватное поведение было чем–то большим, нежели пагубное влияние неверно принятых препаратов. И, как видишь, небезосновательно».

– «Но как… Кто… и вообще, зачем?!».

– «Неведомо мне то» – отрезала Луна, прижимая меня к себе так, что я не могла пошевелиться, а не то что вывернуть шею, чтобы обозреть свой слабо трепыхающийся организм в попытках высмотреть, не торчит ли из меня еще что–нибудь эдакое, не предусмотренное природой. – «Познавший норов твой, граф Оактаунский был первым, кто идею ту озвучил, заявив, что стала ты иной, превратившись в полную свою противоположность, к тому же, весьма и весьма извращенную, что не могло быть следствием сего лекарства. Дискорда он подозревал, но правда оказалась куда лучше – или хуже, смотря на то, с какого боку на нее взглянуть».

– «Нет, все это как–то очень странно! Он что, и в самом деле утверждал, что я могу и не почувствовать, если меня ткнут в круп иголкой размером с фонарный столб?!».

– «Иглы сии – они не так просты, Скраппи» – отпуская меня, Луна с интересом поглядела на столик, словно и в самом деле была довольна этой странной и довольно пугающей, с моей точки зрения, находкой – «Еще нам не понятен способ, коим они воздействуют на тех, в чьем теле вдруг окажутся. Но да – сие есть части тела некоего зверя, однако неизвестен нам ни вид его, ни место обитания, а значит…».

– «Значит, что ими тыкали в меня с какой–то целью! Думаю, я бы заметила, если бы села жопой на дикобраза!» – наконец, мое шебуршение утомило принцессу, и вскоре я оказалась на полу, глядя на нее снизу вверх, словно рассерженный воробей – «Это точно какая–то ошибка! Кому я вообще теперь, после отставки, нужна? Я даже громко, во всеуслышание – так, чтобы все заинтересованные бездельники при дворе непременно узнали! – растрезвонила, что в отшельницы подалась, и собираюсь улетать в королевства грифонов. А значит, я стала не опасна для всяких там Трэйлов, рвущихся к власти».

– «И именно потому у вас с ним произошла довольно шумная ссора?».

– «Ссора, как ты изволила выразиться, произошла потому, что этот кастрированный лошак домотался до Легиона!» – отрезала я, непроизвольно упирая крылья в бока, что заметила далеко не сразу, лишь обратив внимание на улыбку, скользнувшую по точеным губам – «Все, что бы он ни делал, все сводится к тому, что наше подразделение начинают трепать все, кому ни лень! Гвардия, Генштаб, Аналитической Отдел, а теперь еще и Сенат докопался! Ему что, заняться нечем, что ли?! Ну, я ему найду достойное применение – будет чучелом у меня в сортире, на стене!».

– «Тогда у меня для тебя не самые обнадеживающие новости. Вот, ознакомься» – перед моим носом появился небольшой, но очень важно выглядевший свиток, чья серьезность подчеркивалась несколькими печатями, среди которых сверкала и золотая подкова канцелярии дворца. Согласно ему, «сим оповещалась Скраппи Раг, известная также под некоторыми иными именами, званиями и прозвищами, но оттого не менее любезная Нам, о том, что ей, под страхом Нашей Высочайшей немилости воспрещается не только известным образом контактировать, но равно с чем и приближаться к упомянутой ниже персоне, коей тако же принадлежит Наша приязнь, на расстояние менее вытянутого крыла». Понятное дело, персоной этой оказался подонок Стил Трэйл, а длина крыла была четко указана в приложении, имевшем вид прикрепленной к списку и скрученной в рулон бумажной измерительной ленты, длина которой до доли дюйма соответствовала длине моих облысевших пархалок. Прочитав и обмерившись со всех сторон, я приуныла и могла лишь сердито сопеть, недовольно глядя на тихо веселившуюся чему–то Луну, не говоря уже о Кайлэне, чья противная морда выплыла за ее плечом из темноты.

– «И, тем не менее, тебе подбрили крылышки – надеюсь, ты оценишь эту тонкую иронию, дорогая. И что же ты будешь делать далее?».

– «Найду – и завалю! Из самострела! Он как раз бьет на сотни две или три».

– «Уверена, определенным образом это и будет считаться контактированием, Скраппи».

– «Оууу…».

– «В нее воткнули пяток спектральных игл, а она все думает о том, как с кем–нибудь подраться?» – поднял брови домиком фестрал, глядя на меня своими светящимися гляделками. Приблизившись, он с легким поклоном подал ей какой–то документ, заставивший на миг сощуриться прекрасные глаза аликорна, после чего поставил подле ее копыт крошечный сундучок.

– «Как я и говорила, она тебе понравиться».

– «Что ж, признаюсь, что–то такое в ней есть».

– «Надеюсь, что будет больше» – не слишком понятно откликнулась мать, доставая из сундучка моток тонюсеньких, не толще волоса, серебристых цепочек, соединяющихся друг с другом подобно рыболовной сети с необычно широкими ячейками прихотливой формы, отличными одна от другой – «А теперь послушай меня очень внимательно, Скраппи. Ты должна носить это не снимая ни днем, ни ночью. В купальне ли, на приеме, в постели во время утех – ты должна носить это постоянно, что бы ни произошло».

– «А…».

– «Да, и там – тоже. Всенепременно» – не успела я открыть рот и вызывающе вопросить, в каком еще месте мне нужно было изображать из себя престарелого и впавшего в маразм металлиста, как пристальный взгляд аликорна, полыхнувший бирюзовым огнем, заставил мою сенорезку захлопнуться, едва не оставив без кончика языка – «Разлад между твоим разумом и телом вначале приписывался действию препаратов, а кое–кто из лекарей даже счел это признаком душевного расстройства. Тебе повезло, что во второй раз все произошло у Нас на глазах».

– «Я бы посоветовал выпороть этих бездельников» – проворчал фестрал.

– «Успеется. Ответствуя на твой вопрос, скажу тебе, что Мы не знаем, что за чудо–зверь оставил эти иглы, и чей народ использует сие» – мне стоило большого труда сжать челюсти, чтобы не вякнуть о том, что я, вроде бы, еще ничего и не спрашивала, но поглядев на стремительно чернеющую шкуру стоявшего передо мной аликорна я сочла за лучшее захлопнуть рот и вытянуться по стойке смирно – «Но мнится Нам, что не ошиблась ты, и это существо суть плоть от плоти мира, потому как было лишь довольно напитать его простейшей магией, как зримым оно стало, Нам явив доселе скрытую свою натуру».

– «Значит, бедолаг используют как источник орудий для убийств?» – непроизвольно оскалившись, я строптиво мотнула головой, когда неслышно зашедший сбоку Кайлэн опустил на мою спину это странное украшение, с легкими щелчками невидимых замочков соединившееся с теми непонятными браслетами, что охватывали мои ноги и шею. Чем–то оно напоминало настоящую сбрую, но я все равно содрогнулась, когда заметила, как нелепо выглядят мои лысые крылья, к которым тоже протянулась пара цепочек, сменив упавшие на пол бинты.

И кстати, я на сто процентов была уверена, что раньше на них не было этих странных включений, загадочно мерцающих в темноте.

– «Что – это – такое?» – медленно, разделяя вопрос на слова, спросила я, глядя на вытянутое крыло. Спустя несколько недель кожа на нем стала гладкой, избавившись от россыпи отвратительных пупырышков, вместо этого, обзаведясь странным узором в виде узких разрезов на коже, в глубине которых таинственно мерцали какие–то линии темно–алого цвета. Не толще поньского волоса, эти разрезы были пугающе прямыми, протянувшись от сустава к суставу, в свою очередь, украшенных странными металлическими включениями размером с большую таблетку – «Что это за хрень?!».

– «О том ты спросишь соратников верных своих!» – прошипела оказавшаяся рядом мать, чья голова, стремительным движением шеи, оказалась рядом с моей, гипнотизируя меня взглядом светящегося бирюзового глаза с узким, кошачьим зрачком. Признаюсь с некоторой долей стыда, что тогда меня это не особенно–то и впечатлило, хотя в свое оправдание могу сказать, что в тот миг я больше была занята своим собственным изменившимся телом, нежели какими–то там аликорнами, шатавшимися вокруг безо всякого дела – «А также ту, о ком ты столь самозабвенно заботилась почти полгода, сердце надрывая!».

– «Да? Это не себя ли, государыня, вы имеете в виду?» – услышав эту ревнивую отповедь, звеневшую ядом и стеклом, я оторвала зачарованный взгляд от тонких надрезов, мерцающих все быстрее и быстрее в такт моему бешено заколотившемуся сердцу и, резким движением, которого сама от себя не ожидала, схватила большую голову аликорна, столь опрометчиво оставленную маячить неподалеку. Прижав ее щекой к своей щеке, я прищурилась, глядя в огромный бирюзовый глаз, чьи длинные, густые ресницы щекотали мой шрам на скуле, и каким–то острым, подобно стали голосом поинтересовалась – «Кого я закрывала своей грудью, своим сердцем, изнемогая под ударами злых врагов?».

– «Граф, фы принешли фсё неопходимое?» – прошепелявила Госпожа, пока я разглядывала ее с каким–то новым для себя, поистине гастрономическим интересом, прижимаясь щекою к ее щеке. Делать это одним глазом было не слишком удобно, но зато и не позволяло меня игнорировать с высоты своего высокого роста, что в тот миг почему–то показалось мне ужасно несправедливым.

– «Да, Ваше Высочество».

– «Вы проверили кашдую цепочку?».

– «Почти, Ваше Высочество. Осталась лишь пара».

– «Добавьте все, Кайлэн!» – обеспокоилась Луна. Попробовав было дернуться в сторону, она вновь застыла, когда мое копыто скользнуло по ее щеке и, оказавшись под нижней челюстью, намекающе пощекотало горло – «И побыстрее, уж постарайтесь».

– «Как прикажете, Ваше Высочество» – еще две холодные, длинные цепочки опустились мне на спину, с легкими щелчками соединившись с ошейником у основания шеи. Не глядя, я дернула ногой куда–то вбок, но ни ухватить, ни даже попасть по серому негодяю так и не смогла – уж больно ловко тот оттек в сторону, оставив меня недоумевающе таращиться на пустое копыто – «Какая, однако, резвушка. В том приключении она менее шустрой была».

– «А может, ты и права!» – отпустив шею матери, я раскинула свои покалеченные конечности, назвать которые крыльями у меня не поворачивался язык и закружилась по комнате, позвякивая серебряными цепочками, с каждым мигом казавшимися все тяжелее и тяжелее – «Давай же отправим в отпуск всю охрану, зажжем огни, устроим праздник шумный, и окружим принцессу жеребцами, призвав на службу отпрысков благородных кровей! Окружим ее кавалергардами с идеальными телами, выправкой и опытными в известного рода утехах – а сами, тем временем, притаимся в засаде, и будем ждать незваных гостей!».

– «Какая интересная мысль» – проворчала Луна. Ее немигающий взгляд следил за моими пируэтами по зале, в то время как Кайлэн безмолвным призраком перемещался в тенях, каждый раз, словно невзначай, возникая на моем пути, когда я поворачивала к двери или окну. Странно, но в тот миг я не ощущала ничего необычного, ничего странного или нового – я просто была, просто говорила и просто кружила по залу, раскинув облысевшие крылья, глядя на скрывавшийся в темноте потолок. Лишь теперь, перечитывая написанное, я способна понять, что со мной явно было что–то не так, и этот надлом пролегал глубже, чем я себе представляла. Я не чувствовала ничего необычного, неправильного – лишь какая–то слабая мысль, словно чей–то далекий предупреждающий крик, билась тоненькой жилкой в виске, вызывая слабое чувство недоумения именно этим самым отсутствием одолевающих меня обычно мыслей.

Я не думала, я просто кружила по залу танцующим шагом и говорила, и говорила, и говорила…

И говорила.

Серая пелена, словно занавес, раздвигается передо мной. Клочья белого на сером – это дым, танцующий в тумане. Дом пуст, открыты двери и окна, в которые видны ветви причудливых деревьев, словно скрюченные пальцы, чернеющие в тумане. Слабый ветерок несет с собой холодную влагу и высохшие, побуревшие листья, мокрой взвесью не пролившегося осеннего дождика наполняя тяжелый октябрьский воздух.

Дом пуст – жильцы уехали вслед за летом, оставив забытые книжки, мячи, велосипеды; корзинки, еще хранящие кисло–сладкий запах земляники, скакалки и бидончики для молока. Белеет на полочках рукомойника высохшее мыло – скоро его обсидят осенние мухи и муравьи. Запах набухающего, вбирающего в себя влагу дерева соперничает со сладковатым запахом перегноя с помойки, странным образом накладываясь на ароматы тлеющих осенних костров.

Наполненная увяданием, умиранием тишина.

«Так вот как это выглядит для тебя».

Голос раздается откуда–то из–за плеча, но сколько я ни оглядываюсь – вокруг все те же стены из замерших облаков, ажурные двери и окна, и запахи холодного осеннего сада.

«Кто это?».

«Это я. Но не будем об этом. Я вновь заступила твой путь, чтобы встретиться с глазу на глаз. Такого не можете даже вы. Удивлена?».

«Удивлена? Я вообще не знаю, что происходит!».

«Зато Она знает. Думает, что знает. Но спасу тебя все–таки я».

Когда тебя собираются спасти, то значит, что спасающий уверен по крайней мере в том, что тебе что–то грозит. Поэтому отказываться от такого предложения мне кажется попросту глупым. По крайней мере, сразу, с ходу, не разобравшись с неведомой опасностью, даже если та и является еще эфемерной.

Интересно, и когда это я начала так умно, долго и рационально мыслить, скажите на милость?

«Да? А зачем? И для чего?».

«Потому что, как и любое разумное существо, я боюсь смерти. Особенно такой».

«Какой это?».

«Такой, к которой приведут нас всех эти дуры!» – что ж, это уже было что–то. Причина уже начинала вырисовываться и, если верить этому тонкому, жеребячьему голосу, заключалась в происках или ошибках каких–то не самых умных существ. Осталось выяснить, кто же это такие, и…

«Я видела бесчисленное количество вариантов, путей и возможностей. И большая часть из них заканчивалась ужасно».

«Для тебя?».

«Для всех. И ты была всему причиной или следствием. Началом или концом. Но всегда ужасным».

«И ты решила мне об этом сказать, чтобы я не делала чего–то, что приведет к этому самому ужасному концу».

«Думаешь, это смешно?» – я не говорила, я просто думала, и мысли облекались в слова. Как можно было услышать в них насмешку? Хотя, конечно, где–то внутри меня что–то дрогнуло в усмешке от двусмысленности последних двух слов – но распознать в них солоноватый юмор, скрытый в седых веках, не смог бы никто из ныне живущих – «Думаешь, это весело или забавно – видеть бесчисленные варианты собственной гибели? Или гибели всего живого?».

«Что? Все живое погибнет?».

«Поверь. Причем очень скоро. И самым ужасным образом».

«И каким же?» – ну, все, приехали. Очередное пророчество, очередные сектанты, очередной Конец Света. Неужели в мире нет больше сюжетов и были правы те, кто считал, что все уже было когда–то придумано за нас, повторяясь и повторяясь в бесконечной спирали бытия?

«Самым ужасным».

«А поподробнее?».

«Все живое будет пожрано, пока не останется голый камень».

«Атака Зергов? Тиранидов? Или очередной виток потреблядской спирали, родившей новый айфон?».

«Хватит шутить!» – детский голос едва не сорвался на визг, заставив меня впервые, слабенько улыбнуться. Все же было забавно вести беседу с подростком, пытавшимся казаться большим и взрослым.

«Тогда, пожалуйста, поконкретнее – кто, где, когда и что именно задумал. Раз ты обращаешься ко мне, то нам нужен четкий план, ведь просто пометаться в ужасе ты можешь и без меня».

«Ты мне не веришь» – обреченно вздохнул голос невидимого собеседника. Или собеседницы – о подростках, достигших возраста созревания, было сложно сказать что–то определенное, пока не увидишь воочию. Да и после этого не всегда.

«А ты бы поверила голосу из сна?».

«Но ты поверила иным голосам!» – с неожиданным раздражением, переходящим в злость, выкрикнули у меня над ухом – «Поверила и приняла все, что увидела!».

«Ах, вот ты о чем, моя радость…» – я почувствовала, как меня покидает оцепенение. Как сердце, разгоняя кровь, застучало в груди. Они все же нашли меня – одна из них, по крайней мере. И теперь нам уж точно стоило поговорить по душам – «Дай–ка я угадаю – это ты была в той хижине, верно?».

«Я спасла тебя и, видят духи, теперь ты должна вернуть мне долг».

«Серьезно?» – все прозвучавшее казалось еще забавнее потому, что было произнесено этим тонким, ломающимся голоском – «А кто задолжал мне за то, что я вообще там оказалась?».

«Это была не я. Честно. Но я помогла тебе, и теперь на тебе лежит долг жизни» – запнувшись и побормотав себе что–то под нос, наконец ответила эта странная пони. Или не пони? Кто были эти ведьмы, разрисованные красными символами? Я не знала, кого она пыталась убедить, себя или меня, но все же решила продолжить играть в эту игру хотя бы для того, чтобы побольше узнать о своих врагах. Наших врагах – «Свои долги ты сможешь стребовать с должников и сама, а я хочу оказаться при этом подальше. В Тонком мире ты их не найдешь, как не найдешь в мире духов, потому я не произнесу никаких имен. Тебе это не поможет, а твои враги непременно услышат, и начнут действовать».

«Теперь иглами, значит. Вы там что, все наглухо отляганные в голову, что ли?!».

«Что?».

«Иглы. Такие, знаешь, невидимые» – я остановилась, поняв, что делаю уже второй круг по коридорам старого дома, раз за разом не замечая чего–то важного, мимо чего проходила уже несколько раз – «Это они втыкают в меня невидимые иглы, от которых у меня крышу сносит?».

«Крышу? А… То есть, да. Наверное. Кул вахад!» – забормотав, наконец выругалась невидимая собеседница, если, конечно, это была она – «Если они дошли до этого, то дела твои плохи, Зверь».

«Почему вы меня так называете?» – набычилась я, останавливаясь перед неприметной дверью, почти сливающейся со стеной. Несмотря на свои размеры, она казалась очередной стеновой панелью из старого, потрескавшегося дуба, и лишь небольшая округлая ручка из потемневшей латуни выделяла ее на стене – «Я вообще ни разу не видела никого из вас, ведьмы сраные! Хрен ли вы до меня доебались?!».

«Были пророчества. Были знаки, ясные, словно день. И мудрые сочли их, и разнесли весть о Звере».

«То есть, сами придумали, сами испугались, и сами решили убить. Миленько» – стиснув зубы, прошипела я, дергая непокорную ручку. Бесполезно – копыто лишь скользило по гладкому металлу, не в силах ни повернуть, ни хоть за что–нибудь зацепиться – «Надо же, какие ответственные, блядь, существа! Таких нужно непременно награждать за всемерную преданность своему делу. Так где, ты говорила, они находятся?».

Наградить. Орденом мужества, посмертно. С занесением в грудную клетку. С размаха. В прыжке.

– «Ты скоро это узнаешь, если найдешь и примешь себя» – только я решила, что хитрость моя удалась и решила даже немножечко возгордиться, как меня сразу же прокинули взбрыком через колено – «Но ты должна пообещать, что выполнишь мою просьбу, когда мы снова встретимся».

«Ага. Несомненно».

«Пообещай!».

«Ну, хорошо. Или мне поклясться, или контракт подписать? Ты как это представляешь во сне?».

«Просто пообещай!».

«Хорошо. Обещаю. Если это не навредит мне, или кому–то из моих близких, друзей и….».

«Это не важно. Это дело между мной и тобой, чудовище. Дело сделано, духи услышали и запомнили сказанное. Теперь… стой. За нами следят!».

«Естественно» – буркнула я, с нахлынувшим чувством теплоты понимая, что теперь этим кошмарам наяву я буду противостоять не одна, а вместе с той, что сама являлась для некоторых воплощением этого слова – «Думаешь, после того, что вы устроили там, в Понивилле, все так и останется? Меня теперь из дома даже погулять не выпускают!».

«Клянусь Всеединым, ты что, жеребенок?!».

«Нет! Я уже взрослая и самостоятельная личность, поняла? Но если меня оставят из–за вас без сладкого и прогулок – берегись! Я вам такое устрою! Я вам всем так покажу!».

«Кажется, я наконец–то сошла с ума» – пробормотал над ухом голос мелкой пигалицы. Он собирался сказать мне что–то еще, но неприметная дверь вдруг задрожала, а потом оглушительно грохнула, с треском сопротивляясь чьему–то напору. Что–то огромное и жуткое ломилось с той стороны, и это явно была не какая–то там Найтмер Мун. От неслышимого рева затряслись стены, а клочья тумана и дыма испуганно прянули в сторону, разлетаясь ошметками паутины, заставляя меня закашляться, протирая заслезившиеся глаза. Их становилось все больше и больше, когда я отступала под этим неслышимым напором наружу, в сад, изо всех сил борясь с желанием распахнуть покалеченные крылья и собственным криком ответить на вызов – но что–то более могучее, чем все мои жалкие желания, все быстрей и быстрей тянуло меня прочь, подальше от этого рева, от этого треска и грохота… И всех этих острых зубов, которые я не видела, но скорее чувствовала там, за прогибавшейся дверью. Доски ее трескались одна за другой, орошая пространство пылью и щепками, одна из которых полетела прямо в меня, недвусмысленно целясь в испуганно сощуренный глаз. Вскрикнув, я по–привычке прикрылась своей бесполезной конечностью, слишком поздно осознав, что уже нет на ней плотных перьев, способных защитить меня от острого куска дерева, похожего на короткий и толстый тренировочный болт…

И очнулась, повалившись на спину, глубоко погрузившуюся в необычайно мягкий ковер.

– «Уверена, такого они не ожидали!» – пророкотал надо мною знакомый голос. Расправив крылья, Луна стояла надо мною подобно статуе античной богини, с коими ее роднили изящество форм и густая грива волос, бившаяся на невидимом глазу ветру. Перед нею, покачиваясь, висели в воздухе прозрачные иглы неведомого существа. «Не иглы – их копии» – подумала я, глядя на полупрозрачные призраки настоящих орудий убийств, все еще лежавших на столике – «Вон, до сих пор светятся в темноте. А что тут вообще происходит, скажите на милость?».

Ответ на это пришел достаточно быстро. Не прошло и десятка секунд, не успела еще я, покряхтывая, подняться с ковра, как вскинувшаяся принцесса сделала широкий шаг вперед и, задравши голову, вдруг резко ее опустила, словно отдавая беззвучный приказ. Повинуясь этому величественному жесту, полупрозрачные копии неведомого оружия рванулись вперед, просвистели высоко над моей головой и пропали, растворившись во тьме.

– «Вот так!» – не без самодовольства отметила Луна. Повинуясь негромкому звону магии, комната вновь осветилась болезненным светом ламп, неподвижно висевших над ложем на толстых, черных цепях – «Враги явили себя, и тем подставились под удар. Но какова наглость! Каково бесстыдство!».

– «Они…».

– «Мертвы? Не думаю. Но теперь они долго не смогут вредить Нам и Нашим присным!» – похоже, слова о смирении и самоконтроле были всего лишь словами, маской, за которой скрывалось уязвленное самолюбие аликорна, оказавшегося поверженным в собственном логове, в собственном доме, и кем? Простыми смертными, пускай и вооруженными неведомой магией и, как я подозревала, знаниями из глубин седой старины. И вот теперь, когда представился шанс взять реванш, любые слова превратились в сотрясание воздуха, в дым и зеркала – увидев возможность, принцесса мгновенно нанесла удар, отбросив любые сомнения, любые колебания, любые нормы морали, обратив оружие врагов против них же самих.

Чего я уже давно ожидала от этих обленившихся дивных чудовищ.

– «Вот теперь ты и вправду похожа на ту величавую богиню ночи, какой тебя рисовали в книгах» – то ли польстила, то ли посетовала я, с кряхтением поднимаясь с ковра и осторожно оглядываясь, не просвистит ли где–нибудь очередная острая хрень, только и ждущая возможности вонзиться в мой многострадальный круп – «Не то, чтобы они тебе льстили, конечно же… Сама понимаешь, пони еще много веков помнили Найтмер Мун».

– «Ах, Найтмер Мун…» – проворковала черная кобылица. Цвет ее шерсти окончательно стал вороным, а глаза огромными аквамаринами таинственно мерцали в полумраке покоев – «Каждая из нас обладает чем–то, в чем состоит ее суть. И часть этой сути, вольно или невольно, являет миру. Тогда скажи – что есть в тебе та суть, или часть ее, что видит мир, и что ему видна?».

– «Ну…» – я не нашлась с ответом.

– «У каждой из нас есть такое альтер–эго. Найтмер Мун, Дэйбрейкер, Миднайт Спаркл… Все это разные грани одних и тех же существ, возведенные в абсолют. Как ты думаешь, у тебя есть такая вот темная сторона?».

Темная сторона? Скраппи Раг, которая еще в молодости была той еще сволочью, если верить ее товарищам – она была мертва. Другая Скраппи Раг, под личиной которой скрывался Древний – она была лишь маской; той маской, что полюбилась всем больше оригинала. Еще одна Раг – она тоже умерла тогда, в пыточном подвале, на короткое время высвободив... Ладно, об этом не к ночи. Тогда кто же остался? Принцесса смотрела на меня загадочно мерцающими аквамаринами глаз, и мне казалось, что она уверена в моем ответе, каким бы он ни был – как была уверена и я в том, что знаю этот ответ, как бы ни пыталась скрывать его сама от себя.

Мрачная психопатка с извращенным чувством юмора, основанном на насилии или угрозах его применения. Алкоголичка. Буянка. Убийца чудовищ, сама ставшая кем–то чудовищным.

– «Да» – едва слышно прошептала я.

– «И как ты ее называешь?».

Как я называла ту, в которую превращалась раз за разом, оказываясь в северных землях? Кем я становилась, в кого превращалась, или же выпускала на свет? Кого боялись разумные и полуразумные от Новерии до Троттингема, от Талоса до Хуфгрунда и Фрогги Пасс? Кто выступал из теней, когда слетали сдерживающие меня оковы самоконтроля? Кто выдерживал то, на что, казалось, была не способна я сама?

– «Легат» – слово было сказано. Словно уже давно родившись и поджидая во тьме, оно явилось и пролетело по воздуху, принеся с собой запахи стали и крови.

– «Легат. Легат Легиона» – медленно произнесла она, словно пробуя на вкус эти слова – «Или же просто Легат? Что будет правильнее? Что вернее?».

– «Просто Легат» – подумав, ответила я, поскольку чувствовала, что вопрос был задан не зря. Что это было очередным уроком, который нес в себе какой–то опыт, способный приоткрыть для меня очередную частичку нового мира – «Легат неразделима с Легионом, она является его душой. Железные шестерни, ароматное масло, горчащий запах наточенной стали, пропотевшая ткань. Это живое воплощение Легиона – холодный и трезвый расчет, уступающий место ледяной ярости, когда затронуты ее интересы».

– «Ее ли?».

– «Ее интересны неразрывны с интересами Легиона, ведь…».

– «…она и есть Легион» – закончила за меня Луна. Она одобрительно покивала, словно учительница, в кои–то веки добившаяся дельной мысли от не самого многообещающего ученика – «Что ж, зрю я, ты уже начала прозревать свою суть. Процесс сей будет долгим, полным ошибок, исканий, сомнений и перемен. Но нельзя останавливаться, дочь моя, нельзя останавливаться в начале пути. Многие всю жизнь проводят в поисках своего внутреннего Я, и уходят из этого мира, так и не познав самоё себя. Кто–то – оставив после себя скучнейшие философские опыты и трактаты, а кто–то вообще не задумывается об этом, предпочитая жить жизнью простой и незамысловатой. Но тебе был предначертан путь иной – так не подведи же нас! Обещаешь?».

– «Я… постараюсь» – все, что смогла выдавить из себя я, обескураженная так неожиданно обрушившимися на меня планами принцесс в отношении моей тушки, мечущейся в лихорадочном бреду. Надо же – от меня еще что–то ждали, чего–то хотели и на что–то надеялись, в то время как я уже просто переставала понимать, что вообще вокруг происходит!

– «Осторожность – хорошее качество для любого. Что ж, я вижу, что слова мои упали на добротную почву, и со временем дадут свои плоды. Чувствую я, что ты, вольно или невольно, уже ступила на этот путь. Тем лучше!».

– «Я…».

– «Нет–нет, не говори. До времени сие должно остаться приватным. Ищи, терзайся, думай, а когда созреешь – приходи и, обняв мои колени, расскажи, к чему пришла ты, что тебя встревожит».

– «Хорошо…» – новый урок, но теперь, казалось, все было по–взрослому, по–настоящему. Каким–то чувством, прочно угнездившимся в области репицы хвоста я ощущала, что правильного ответа не существовало, и мне самой, лично предстоит его отыскать. Так пловец, глядя на незнакомые воды с незнакомого берега, чувствует лежащую перед ним неизведанную глубину; и так ощущает себя впервые выходящий на сцену, под яркий свет прожекторов, где ждут его тысячи глаз и ушей, ловящих каждое его движение, каждое его слово – «Я постараюсь. А пока – где тут можно какой–нибудь доспех отыскать?».

– «Для чего же?».

– «Ну, мы же собирались на встречу с общественностью, правда?» – вскочив на ноги, я сделала пару лихорадочных кругов по покоям, заглядывая под каждую скамейку, стул или шкаф, встреченные по пути. Увы, ничего путного не попадалось, заставив меня мысленно чертыхнуться, недобрым словом вспомнив идиотов–дизайнеров, не додумавшихся украсить покои принцессы хотя бы церемониальным оружием – «А значит, нужно быть готовой к политическим дебатам. Вот, помнится, не так давно, при дворе грифоньего короля мы знатно подискутировали – я потом почти месяц отлеживалась по госпиталям. Конечно, пони не настолько буйные, как эти перьеголовые паразиты, но кто их знает, этих знатных и богатых…».

– «Нет, Скраппи. Доспех тебе не понадобится. По крайней мере не здесь».

– «А, так все–таки понадобится?» – не найдя ничего, хотя бы отдаленно походившего на доспех, я стянула с изящного столика заботливо сложенный кем–то плед, в который немедленно задрапировалась, накрутив на себя наподобие римской тоги, замечательно подошедшей к крошечной подушечке, словно двууголка, устроившейся у меня между ушей – «Ладно, дай мне только пятнадцать минут, чтобы кого–нибудь из Пятой поблизости отыскать…».

– «Безусловно. Ведь ты не удержишься, и бросишься ей на помощь. Верно?».

– «Так, стоп. Кому на помощь? Селестии?! Опять?!!» – плюхнувшись на задницу, я ошарашенно посмотрела на Луну, возвышавшуюся надо мной, подобно темной, загадочной скале, украшенной светом загадочно мерцающих драгоценных камней. А может, то были украшавшие ее платья самоцветы, подмигивающие мне разноцветными огоньками, словно желая сообщить какую–то мысль, и переговаривались на своем загадочном языке – «Где она? Я думала, она здесь, во дворце!».

– «И пребывая здесь, во дворце, она не пришла проведать тебя после всего, что случилось, ограничившись каким–то указом?» – фыркнула принцесса. Пробежавшая по ее рогу волна света мягко прокатилась по телу аликорна, расправляя и разравнивая прихотливые складки, подвергшиеся набегу одной непоседливой пятнистой особы – «Нет, Скраппи, боюсь, что она уже далеко, и не потому, что по какой–то странной причине могла бы не хотеть видеть нас. Отнюдь. Однако и не дела погнали ее прочь от дома, как бы не тщилась это она себе и другим доказать».

– «Но тогда что…».

– «Боюсь, сестра Моя попала в ту ловушку, что столь часто настораживала на других» – посетовала Луна, хотя, кроме легкого неодобрения, я не расслышала в ее голосе других эмоций, вполне ожидаемых, учитывая взаимоотношения двух сестер – «Удивлена, я вижу? Что ж, однажды ты поймешь. Что ж до Селестии – мню я, то будет ей полезно, как будет мне полезно то, к чему готовилась я все эти годы, проведенные под ее крылом».

– «Полезно? Что полезно?» – настороженно переспросила я, чувствуя, как часть моих мыслей уже унеслась прочь из дворца, вниз, по проспекту Сестер, чтобы где–то там свернуть на улицу Роз и отправиться дальше, на Канатную, к хорошо знакомым воротам – «Мы что, вот так вот и оставим ее, когда ей угрожает опасность?!».

– «Нет. Еще нет. Но скоро» – не слишком непонятно высказалась принцесса, но, услышав мой возмущенный храп, с которым я уставилась на Ее Туманно Пророчествующее Высочество, терпеливо вздохнула, заставив еще более настороженно уставиться на столь необычно сдержанно ведущую себя Луну – «Поверь, ты вскоре все поймешь и, верю я, сама придешь ко мне – пожаловаться, конечно же. Но это в будущем, а пока – знай, что Селестии полезно будет получить ту долю опыта, которой та не ведала порядочно веков. Да, того, о котором ты задумалась во время вашего путешествия на море».

– «В Мэйнхеттен, что ли?».

– «В Наше время то была убогая деревушка на краю холодного внутреннего моря. А теперь…» – прикрыв глаза она, казалось, унеслась мыслями в воспоминания о чем–то давнем, что помнили лишь эти древние существа – «Но прочь, воспоминания! Нам нужно быть со временем содружной, как неустанно говорит Наша сестра. Она отправилась с дипломатической поездкой по разным странам, что уже давно забыли, как нужно кланяться в присутствии владычицы страны, а заодно – и заглянуть в те уголки страны своей, что возомнили себя синьориями, в которых не только мелкопоместное дворянство, но даже пони подлого сословия возомнили, что могут жить, сообразуясь лишь с собственными желаниями и фантазиями о справедливом мироустройстве».

– «Но… разве это плохо?» – ошарашенно взмемекнула я. На моей памяти, еще ни разу коронованные сестры не высказывали таких, прямо скажем, тиранических мыслей, поэтому я не удержалась, и даже попыталась украдкой пнуть себя копытом по ноге, чтобы проверить, не сниться ли мне все это.

– «Что будет, если каждый в твоем войске решит, что сам себе командир и лучше знает, как биться, как учиться и что делать вообще?».

– «Ах, вот о чем ты…» – так значит, когда эти создания наконец–то поняли, что им не просто бросают вызов, а собираются эффективно отправить в небытие, то вспомнили и о власти, бразды которой они постепенно упускали из обленившихся копыт? Что ж, очень своевременно, очень. Уж лучше поздно, чем никогда.

– «Каждый из нас делает ошибки. И пусть подданные многие считают правительницу свою непогрешимой, пришло то время, когда даже ей необходимо взором беспристрастным взглянуть на те ошибки, что накопились за века спокойной жизни. Ей и мне. И потому, как и она, не убоюсь я выйти против страха своего, своих ошибок, вольных и невольных. Сегодня же. Сейчас».

– «Так, погоди, я уже перестала что–либо понимать!» – рухнув на попу и охватив искалеченными крыльями голову, я возопила, забыв про все правила куртуазности и этикета – «Селестия куда–то усвистала, пока я валялась в отключке?!».

– «Воистину» – если я подспудно и ожидала возмущения или ледяной отповеди, как уже не раз бывало, то даже удивилась бы тому, что их не последовало. Не в этот раз.

– «И ей грозит опасность?».

– «Несомненно».

– «И эта опасность грозит и тебе?!».

– «Не так как ей, отнюдь. Манит меня дух битвы с тем, что страхом стало для меня за эти годы. Но попран будет враг!».

– «Хо–ро–шооооо…» – протянула я, убирая копыта и крылья от буквально раскалывающейся на части головы, в которую уже перестало помещаться все то, что так настойчиво лезло в меня за эти сумбурные часы, наполненные пробуждениями, видениями и загадочными речами долбаных аликорнов – «Отлично. Значит, тебе предстоит какое–то испытание, но прямой опасности нет. Так? Нет, я не пытаюсь принизить твоих страданий или чувств, я просто пытаюсь разобраться, куда бросаться, за что хвататься, и к кому бежать, пока кого–нибудь не прирезали, пока я мечусь тут, как курица без головы!».

– «Оу?» – кажется, последняя фраза проняла даже Величественное Величество, в неподдельном изумлении изогнувшее точеную бровь. За ее спиной, словно фонари, зажглись два фестральих глаза, с удивлением и явным подозрением уставившиеся на меня из темноты.

– «Если курице оттяпать голову, она еще долго будет бегать по двору, даже без головы, брызгая вокруг кровью. Такая вот хохма из моего милейшего прошлого» – буркнула я, почувствовал невольное смущение за свои немузыкальные вопли, вполне способные оскорбить слух кого–нибудь потерпеливее Принцессы Ночи – «Не знали? Теперь знаете. Проверять не советую. Твою ж… Куда не кинься – везде опоздаешь. Просто какой–то сраный цугцванг!».

– «Цугцванг? Глупое слово, звучащее как звон подковы, упавшей на наковальню. Но в целом, имеет право на существование, коль правильно я разгадала смысл этого грифоньего словечка» – переглянувшись с невидимым графом, незримым призраком витающим в полумраке покоев, задумчиво проговорила Луна – «По зрелому размышлению было Мною сочтено, что этим словом можно описать и то, что происходит с нами – моей сестрой, тобой и мною. Одна из нас запуталась в своей паутине, и что бы ни делала, какие решения бы ни принимала – все пути будут вести к поражению. Опасное положение, мнимое или реальное, одинаково гибельное в долгосрочной своей перспективе. И та Конференция в Мэйнхеттене, и это собрание, это… сборище, которое ожидает Моего прихода, чтобы бросить к моим копытам нелепые свои обвинения – вещи одного и того же порядка. Все это листья одного и того же дерева, как сказали бы земнопони».

– «Значит, она и в самом деле в опасности? Ты в опасности? Вы обе?!».

– «Ах, как интересно ложатся осенние листья, не правда ли?» – голос Луны стал тихим, как шелест развевающейся на ветру конской гривы и, несмотря на полумрак, я поняла, что она ухмыляется, вот только непонятно чему – «Каждая из нас троих оказалась в этом незавидном положении – в цугцванге этом, как ты его назвала. Перед каждой из нас стоит трудный выбор между большим и меньшим, между одним злом и другим».

– «И чего в этом такого смешного?» – попробовала было возмутиться я, не понимая, как можно веселиться, говоря о таких серьезных вещах.

– «Все – и ничего. Запомни, даже смертельная опасность может быть поводом для размышлений. Таков наш путь!».

– «Да? Тогда я выбираю не выбирать!».

– «Даже так?».

– «Да! Мне насрать, какие варианты мне попытаются подсунуть разные интриганы, прикидывающиеся доброхотами, и между большим злом, меньшим злом и прочим навозом я выбираю не выбирать вообще! Делай то, что должно, что ты считаешь нужным – и пусть свершиться то, что суждено! А тот, кто придет вслед за нами – пусть сделает больше, если сумеет! Так говорили древние, и пока они верили в это, пока делали так, как говорили – они сотрясали весь известный им мир!».

– «Что ж, это необычно» – подумав, заключила величавая кобылица, царственно выплывая из темноты. Ее шкура быстро теряла блеск черного бархата, вновь принимая мягкость синего атласа, а глаза уже не гипнотизировали меня узкими клиньями драконьих зрачков – «И очень верно, моя дорогая. Уверена, что покинувшая нас Селестия выбрала этот путь, или я абсолютно не знаю свою дорогую сестру».

– «Она постарается не выбирать?».

– «Она постарается сделать все, что от нее зависит, чтобы позаботиться о наших подданных. Она любит своих маленьких пони, но эта любовь может ослепить ее, пока угроза не станет слишком явной и кто знает, каков будет итог».

– «Но она… Ведь ты…» – потрясенная, я уставилась на Луну, не веря тому, что услышала. Селестия, всегда столь осторожная, продумывающая все на десять, сто, тысячу шагов вперед – и вдруг решила, с задранным хвостом, броситься вперед, на врага? И это при том, что не так давно ее сестра чуть было не погибла, пойманная в столь хитроумную ловушку, о которой не могли представить себе даже эти тысячелетние существа?! Нет, это казалось просто невероятным! – «Но ведь она сама тебя подкалывала за то, что случилось в Обители!».

– «Верно. Она полагает, что продумала все» – дернула щекой принцесса. При воспоминании о произошедшем она, казалось, даже уменьшилась в размерах, вернув себе при этом свой привычный, бриллиантово–голубой цвет, как называли его с придыханием при дворе – «Впрочем, совсем не осмотрительной назвать ее нельзя. Подсказок было дано немало, и они предназначались для наших ушей. Встретившаяся тебе незнакомка была мудра, и сказано было немало для тех, кто умеет слушать и слышать. Думаю, сестре моей известно больше. Однако она не стала делиться своими догадками, решив, что так сможет защитить нас от неведомого».

– «И ушла».

– «И улетела, взяв с собой небольшой отряд стражи» – прислушиваясь, покивала принцесса. Мне показалось, что из–за дверей послышался едва слышный шум, подобный волнам множества голосов, которые слышны в театре, когда прибывающая публика рассаживается по местам, или гордо фланирует по коридорам в ожидании представления. Вот только к чему собирались готовиться эти леди и джентелькольты? – «Как мне кажется, последовав примеру одной непоседливой кобылки, не так давно, точно так же отправившейся далеко–далеко на север при очень похожих обстоятельствах. Знаешь, мне кажется, ты оказываешь на ее гораздо больше влияния, чем мы считали, Скраппи. Вот только не всегда оно хорошее, ты так не считаешь?».

– «Эй! А я вообще тут при чем?!» – не сдержавшись, вновь возопила я, потрясая над головой возмущенно вскинутыми копытами – «Опять, выходит, я во всем виновата?!».

Не отвечая, Луна скупо, но искренне улыбнулась, став на секунду похожей на самую обыкновенную мать, с любовью и терпением выслушивающую возмущения своего жеребенка по поводу свалившихся на того огромных и очень страшных жизненных проблем. Наверное, так улыбалась и я, когда слушала возмущения Берри по поводу очередной вопиющей несправедливости, проявленной жестоким миром к ее маленькому непоседливому высочеству, и это сравнение, пришедшее мне на ум, заставило поперхнуться дальнейшими ругательствами, которые я была готова выдать в любое время дня и ночи, как и полагалось любому уважающему себя легионеру.

– Она изменилась, очень изменилась. И если раньше это был алмаз в перьях, то теперь я вижу, что все эти столетия она удерживала себя в хватке более сильной чем все, что ты можешь себе представить. И лишь с твоим появлением, отпустив ее, она стала позволять себе эмоции, поэтому теперь тебе придется уживаться с новой Селестией».

– «Мне?» – удивилась я, заслужив ироничный взгляд Луны. Но я смотрела на нее столь искренне, столь жадно, что поневоле взгляд ее смягчился – «А… тебе?».

– «И мне. Нам обеим» – наконец, согласилась она – «Селестия будет меняться, совершать ошибки, и нам придется удерживать ее от самых вопиющих из них. Ты, между прочим, знала, что у нашей дорогой Селестии был нареченный?».

– «Чеееегооо?!» – не выдержав, взвизгнула я, заслужив очередное неодобрительное движение бровей.

– «Нареченный. Почти супруг. Это древняя и грустная история, после которой она запретила себе любить. И мы должны помочь ей вспомнить, что это такое. Она будет ошибаться, причинять боль близким по незнанию или забыв, что они тоже имеют право решать свою судьбу. И наш долг – позволить ей вспомнить все это. Она ведь тоже боится, Скраппи. Боится потерять то, что вновь начала обретать».

– «Я даже не представляла себе…» – ошарашенно пробормотала я, не зная, что и думать по этому поводу.

– «Старая история. Древняя, как мир. И да, о ней поют, пусть и переделав героев. Забыв за пять прошедших сотен лет о том, как было дело. Не без ее помощи, я полагаю» – вздохнула принцесса, на секунду запрокинув голову к невидимому в темноте потолку – «Я всегда относилась к этому несколько проще. Если любишь – люби. Коль ненавидишь – ненавидь всей душой. Она всегда была довольно наивной и ранимой в делах любовных, в то время как я относилась к ним как к игре».

– «И ты…» – заметив, как вспыхнули глаза стоявшего передо мной яликорна, я тотчас же сжалась в комочек, покаянно стукнувшись об пол загудевшим лбом – «Поняла. Сморозила глупость. Прости».

– «То давняя история, в которой я была поддержкой и подмогой, а не захватчицей, как ты подумать смела» – перекатив пару желваков по щекам, на удивление спокойно ответила Луна – «То давняя история, и я надеюсь, ты оценила степень моего доверия к тебе, Скраппи, чтобы понимать, что говорить об этом…».

– «Не стоит. Поняла» – увидев недоверчиво вздернутую, идеальную бровь аликорна, я даже насупилась – «Эй, ну я же не совсем дура, чтобы копаться своими немытыми копытами в чьих–то чувствах и в чужой душе?».

– «Что ж, я верю тебе, Скраппи. И продолжая откровенный разговор, скажу, что уже действую, как должно. Что остаюсь, и останусь при ее дворе, избрав место младшей, но лишь по счету, но не по значению для Селли. И что не стану ни искать себе места, ни посягну на имеющееся у нее. Отринув свое место, тем буду искупать свою вину. А что же будешь делать ты?».

– «Я?!».

– «Да, ты, моя дорогая».

– «Я не… Откуда мне… Эй, это же не честно! Я же все это время в отключке была!» – вновь усевшись на задницу, я обхватила себя крыльями и возмущенно засопев, уставилась на тихо веселившегося аликорна – «Ну, и что же мы будем с этим делать? Я же знаю, что у тебя точно есть какой–то план! У Селестии есть план! Одна я такая бедная, бесплановая!».

– «А это, моя дорогая, зависит лишь от тебя» – увидев мою возмущенную мордашку, явно распираемую от желания высказать все, что накопилось за это время внутри, Луна вновь приняла строгий вид Госпожи, и лишь ее глаза смеялись, блестя из–под густых, идеальных ресниц – «Бросишься спасать, или забьешься в уголок? Соберешь друзей и отправишься на поиски древних артефактов, способных разом все исправить и всех подружить? Займешься интригами, иль постараешься воспользоваться моментом и воздать должное всем своим врагам? «Решения, решения…», как говорит одна моя знакомая кобылка».

– «Мне кажется, или ты слишком веселишься для такой ужасной ситуации, в которой мы все оказались, а?» – с подозрением осведомилась я, в отчаянной попытке понять, что вокруг меня происходит забывая даже про правила этикета и банальную конспирацию, которую мы, по молчаливому согласию, соблюдали все эти годы в присутствии посторонних. В этом случае в качестве такого «постороннего» выступал один не в меру юркий фестрал, чьи мерцающие гляделки возмущенно вытаращились на меня из темноты.

– «Как я уже говорила, дорогая, даже смертельно опасная ситуация может и должна стать поводом для тщательного ее обдумывания» – дверь приоткрылась, возвестив об этом не скрипом, допустить которого не мог ни один уважающий себя дворцовый слуга, но едва заметным сквознячком, лизнувшем мои задрожавшие крылья – «И да, мне уже нравится то, что я слышу. Можешь считать это моим официальным, личным одобрением».

– «Эммм… Значит, я в самом деле могу вам чем–то помочь?» – после короткой паузы, осведомилась я – «И я на самом деле могу поступать так, как будет нужно?».

– «Обычно ты не спрашиваешь нашего разрешения» – увидев, что такой ответ еще больше сбил меня с толку, она вздохнула и, опустившись рядом, внимательно посмотрела мне в глаза – «Что ж, кажется, нам стоит кое–что прояснить. Покиньте нас!».

От этих слов моя задница моментально сжалась до размеров детского копытца.

– «Признаюсь, Скраппи, я рассчитывала на тебя, когда призывала к себе» – такое откровенное начало еще больше насторожило меня, даже без короткого сквознятчка от приоткрывшейся двери, возвещающего об уходе графа, все это время околачивавшегося где–то рядом, в тенях – «Я рассчитывала на твою извечную бесцеремонность, инициативность и решительность в подобного рода делах. А еще – определенную безжалостность, которой ты успела прославиться среди пони и прочих, хоть что–то представляющих из себя, существ».

– «Безжалостность? Серьезно?».

– «А ты и в самом деле думала, что никто не узнает, чем закончился недавний рокош Гранд Бека, столь поэтично названный грифонами «Резней во дворце Голубой Бороды»? Тогда я была лучшего мнения о твоих способностях, моя дорогая. А если говорить серьезно, ты очень изменилась за последнее время, но мы надеялись, что это понемногу пройдет, когда мы удалим эти бесчестные орудия угнетения разума из твоего тела. Но кажется, мы вновь заблуждались?».

– «Нет! Просто я…».

– «Понимаю. Ты устала от того, что все считают тебя эдаким пугалом, маленьким кошмаром на службе принцесс» – я вздрогнула от того грустного тона, каким это было произнесено, и даже покосилась на Луну, задумчиво глядевшую в темноту. Но нет, это вряд ли могло быть притворством – не такова была та, что вернулась из прошлого в изменившийся мир. И не потому ли мы сблизились, ощутив между собою родство, когда в ее жизни появился этот пятнистый комочек, исторгнутый из глубины веков? – «Тебя заставляют возиться с военными, не давая развивать иные таланты, или даже простой, казалось бы, отдых превращается то в приключение, то в комедию, то в печальнейший фарс».

– «Нет! Это все ерунда!» – вскочив, я, уже не понимая, что делаю, изо всех сил боднула головой вздрогнувшую от моего тычка Луну – «Я же сама вам это предложила! Я вложила в Легион все свои знания, всю свою душу! Как вы вообще могли подумать, что он мог мне надоесть?!».

– «Однако, ты же сама каждый раз ясно показывала, что не собираешься бороться за него! Каждый раз, когда… Не может же быть такого, чтобы дело было именно в этом?».

– «В чем? С кем я должна была бороться за подразделение, которое создавала для вас?! С вами?!!».

– «Хммм…» – задумчиво протянула Луна, внимательно разглядывая меня, словно необычную зверушку, полагавшуюся ранее скорее беспокойной, и вдруг обнаружившую все признаки потенциально опасного существа. Короче, на меня поглядели как на ужика, внезапно зашипевшего и раздувшего капюшон, поэтому моя вспышка быстро угасла, сменившись чем–то, похожим на легкий стыд за столь нелепые вопли, сотрясавшие полумрак покоев – «Тогда придется нам с тобою объясниться, отставив в сторону изящную словесность. Так грубо, прямо и без экивоков, как делали когда–то в старину. Не зря докладывали верные агенты, что ты обласкана, любима стариной, и удаются тебе подвиги иные, что только древним риттерам под стать. Но странно стало нам, что ты не хочешь бороться за исконные права, что дадены тебе по праву крови…».

– «Так, стоп–стоп–стоп! Пожалуйста, остановись! Ты снова говоришь на староэквестрийском! Он очень красив, но когда я слышу эти напевы, моя голова начинает просто кипеть в попытках точно понять, что имеется в виду, и я вообще теряю суть разговора!» – вновь возопила я, поняв, что еще немного, и меня утопят в этом ласкающем слух старинном говоре, наполненном различными старообрядными словами и оборотами, которые я воспринимала скорее инстинктивно, через контекст, нежели в состоянии точно перевести – «Я не знаю, о чем там докладывали и о каких таких подвигах врали, но это все ложь, клевета и провокация! Опять же, я не понимаю, что там кому положено, и почему я из–за этого должна ссориться с вами!».

– «Лишь с нами? Ты не побоялась выступить супротив Гвардии и ее командора, супротив Аналитического Отдела. Пусть они тебя, в итоге, и переиграли, ты все же делала это не раз и не два до того. Так почему же с ними ты боролась за Легион, что так любезен сердцу твоему, но не имела ни решимости, ни воли оспорить неугодные приказы от меня, или Селестии?».

– «Потому что они – это не вы! Хрен ли они полезли своими немытыми копытами в наши дела?!».

Повисла недолгая пауза, после которой покои огласил негромкий, но искренний смех.

– «Ох, всё и в самом деле так, как полагала Селестия! Пожалуй, мне придется перед нею извиниться. Хотя отрыв, пусть и достаточно большой, не так давно приятно сократился…» – пробормотала что–то Луна, чье крыло притиснуло мою возмущенно засопевшую тушку к прикрытому тяжелой тканью боку принцессы – «Что ж, с этим мы повременим. Так значит, ты считаешь, что не имеешь права ни на что?».

– «А что, у меня есть что–то еще? Что я скопила за все эти годы? Пару мечей, от которых отказались владельцы? Или вы и в самом деле считаете, что мне вот прям так нравится ходить в одном рванье, есть что придется и спать где попало? Я даже не знаю, есть ли у меня дом, который я могла бы назвать своим! А ответ очень прост – по крайней мере, для меня самой – это все не важно! Абсолютно не важно, сколько у меня будет платьев или этажей в каком–нибудь особняке, когда вокруг меня есть нуждающиеся в чем–то пони! Как я могу думать о каких–то там званиях или наградах, когда я вижу, какие длиннющие свитки с описанием расходов подписывает Селестия и знаю, что среди них есть и Легион? Поэтому я так стремилась к его самоокупаемости во время боевых действий – чтобы никому из пони не пришлось голодать в холодном, нетопленном доме, пока мы там играемся в войнушку с разными воинственными дебилами! Поэтому я стригла и брила налысо всяких придурковатых риттеров, обирая их и их родственников до нитки – чтобы хоть немного приподнять этот груз с ваших плеч».

– «Да, и в самом деле, тебе рано пришлось повзрослеть» – помолчав, признала принцесса – «Не все знают цену деньгам, и с удовольствием тратят их на то, что считают важным для себя самого».

– «Наверное, это потому, что я знаю, сколько они стоят» – буркнула я, своей пятнистой задницей чувствуя, в чью сторону был направлен этот укол.

– «Что ж, она и в самом деле была права!» – решив что–то для себя, Луна слегка кивнула головой, и в свете полыхнувшего магией рога перед нею завис какой–то небольшой, но показавшийся мне очень важным конверт безо всяких печатей. Еще миг – и он разлетелся на части, вспыхнув миллионами тотчас же погасших крупинок сгоревший бумаги – «Селестия оставила для нас это письмо. Но я уверена, что нам оно больше не нужно».

– «Что?!».

– «По–прежнему ль ты доверяешь суждениям моим, Скраппи?» – не отвечая, вопросила меня принцесса, торжественно и, как мне показалось, очень довольно глядя мне в глаза. Дождавшись, когда я неуверенно затрясла головой, то ли соглашаясь с ней, то ли просто охреневая от такого вот поворота событий, она продолжила, бросив быстрый взгляд на двери покоев – «Коль да – тогда иди, и действуй. Как бы она того ни отрицала, Селестия нуждается в нашей помощи, и я готова доказать ей, что смогу подставить ей свое плечо и ношу, которую она взвалила на себя, уж не придется ей влачить в одиночку. А ты? Готова ль ты не словом, но делом доказать ей родственные чувства, и заслонить, как и меня когда–то, от беды?».

– «Всегда!» – буквально подпрыгнув, я уставилась на довольно кивнувшего аликорна – «Куда лететь? Сколько войска с собой брать?».

– «Уверена, ты разберешься с этим и без моих подсказок» – поднявшись, она величественно расправила тяжелое свое одеяние, одним лишь движением уха ответив на прохладный сквознячок, донесшийся из приоткрывшейся двери.

– «Время, Ваше Высочество».

– «Я не знаю, куда она направилась, Скраппи. Отбывшая правительница не сообщила никому о своем маршруте и истинной цели поездки» – величественно шагнув вперед, принцесса остановилась в дверном проеме, словно арка слепящего белого света обрисовавшем фигуры ее и стоявшего рядом с нею странного жеребца, все это время довольно искусно прикидывавшегося фестралом – «Но предсказание поведало, что цель ее поездки находится между севером и югом, между небом и землей, между сушей и водами. Мнится мне, то будет самой важной остановкой на избранном ею пути. И лишь от тебя и меня зависит, не станет ли она для нее последней».

Улыбнувшись, она горделиво вздернула голову и твердым, решительным шагом направилась прочь из покоев, двери которых были предупредительно распахнуты появившимся из ниоткуда сэром Реджинальдом. Я не слишком часто видела его на старой половине дворца, но и теперь, оказавшись тут, он не изменил своему безупречному костюму строгого дворецкого, сидящем на старом риттере–башелье не хуже иных лат. Поприветствовав Луну полагающимся поклоном, он неслышно двинулся перед ней, навстречу нарастающему шуму толпы, собравшейся в коридоре, оставив меня недоуменно таращиться им вслед из темноты, в которую погрузились с уходом принцессы покои.

– «И что вообще это было?» – наконец, вопросила я сама себя хотя бы для того, чтобы не сидеть одной, в тишине.

* * *

Я скакала, бежала, буквально летела вперед.

«Я возьму на себя знать и политиков. Тебе же придется осуществлять силовое прикрытие».

Ураганом вылетев из покоев, я опрометью рванулась по коридору, вначале распихивая не желающих посторониться, а затем и просто прыгая по головам. Не сговариваясь, важные пони текли, словно река, в сторону одного из малых тронных залов, в котором принцесса собиралась выдержать нелегкий свой бой, в то время как у меня была другая задача, во исполнение которой я постоянно оглядывалась по сторонам, ища глазами белые туники Пятой когорты, кентурии которой, сменяя друг друга, вот уже несколько лет как дежурили во дворце.

«Как ты, наверное, понимаешь, все эти внепротокольные, ни к чему не обязывающие визиты призваны замаскировать истинную цель ее поездки. Не думаю, что она рассчитывала столь безыскусно обмануть лично меня, но полагаю, она была уверена в том, что для прочих это будет достаточно веской причиной, чтобы не задавать лишних вопросов. Как видишь, она ошибалась».

Как ни странно, никого из легионеров не оказалось на положенных им постах. И это было очередным тревожным звоночком – однако на этот раз я не собиралась спускать кому–то с копыт эти вопиющие изменения, не согласованные с Легатом.

Ведь я все еще оставалась Первым Легатом, не так ли? И раз уж они привыкли размахивать мною, словно баннером на копейном древке, то пусть не жалуются на последствия.

Наш дом в Понивилле. Знакомый мне до щепочки, почему он выглядит таким покосившимся? Скрипучую дверь отворяет старушка, в которой я с трудом узнаю Бабулю – настолько постаревшей, осунувшейся выглядит та. Неухоженные комнаты и заросший грязью коридор, сдвинутая со своих мест мебель, образующая закуток посреди комнаты, заваленной какими–то коробками, свертками и грязными вещами, потерявшими всякую форму и цвет. Там, в закутке, образованном диваном, тумбочкой и поставленным задом наперед шкафом с оторванной дверцей, ее гнездо из скомканных, испачканных простыней, которые не меняли уже несколько лет. Рассыпанные облатки и порошки плавают в лужицах протухшего супа, покрывающих тумбочку у дивана, почти всю заставленную мисками с остатками испортившейся еды. И лишь фотокарточка Деда, выглядывающая из–за кучи грязной посуды, выглядит почти новой… Но где же он сам?

Грязный коридор – похоже, в нем не убирались уже много–много лет. Натертые когда–то воском, половицы покрылись коркой слежавшейся до крепости камня пыли, в которой была протоптана узкая тропинка, ведущая в сторону лестницы, мимо заваленной грязной посудой кухни, в которой вьется целый рой мух. Где–то под копытами хрустят тараканы – они носятся по полу, стенам и потолку, не успевая убраться с дороги, мельтеша на периферии зрения постоянно двигающимся узором коричневых тел. Окошко на лестнице разбито и криво закрыто потертой картонкой, на которой с трудом угадываются почти стершиеся буквы какой–то грамоты с изображением ордена. Коридор на втором этаже с выбитыми дверьми, одна из которых висит на единственной оставшейся петле, а другая попросту валяется на полу, белея идущей прямо по ней тропинке из следов, часть из которых оставлены перемазанными в дерьме копытами. Наша спальня – зрелище разгромленной комнаты повергает меня в смятение, сменяющееся настоящим ужасом, когда я вижу знакомое тело, валяющееся на разломанной, лишившейся ножек кровати. Грязные простыни превратились в серые половые тряпки, свисающие по краям изодранного матраса, на котором валяется пятнистая кобыла. Отощавшая, покрытая залысинами и проплешинами, она валяется в грязи, прижимая к себе грязную бутылку, от которой исходит запах ядреного спиртного, заставляющего слезиться глаза. Где–то рядом чужеродным кустом розовеет корзинка цветов – ее поставили рядом с дверью потому, что попросту не смогли пройти дальше, мимо завалов из стопок грязной одежды, каких–то мешков и остатков доспехов. «Легату от сослуживцев» – выведено на пожелтевшей открытке, но кажется, храпящей кобыле из всего подарка была нужна лишь опустевшая бутылочка чего–то дорогого и элитного, валяющаяся у нее между ног.

– «Ээээ, Ба! Эт ты?» – не открывая глаз, хриплым голосом вопросила кобыла, от пропитого голоса которой сопли замерзли у меня в носу – «Ба! Ба, принеси че–нить, а?».

Куда я попала? Что это за место? Это вариант будущего, которое мне хотят показать? Или это очередной обман, грязная ложь, которую хотят вложить в мою голову неизвестные враги? Но что–то внутри говорило, что все это может случиться, что все это произошло, или еще произойдет, если только…

– «Ба! Ну че те стоит, а? Трубы ж горят!» – свет, с трудом проходящий через давно не мытое стекло, затягивал комнату мутной пеленой, похожей на клочья тумана, в которых шевелила отекшими конечностями фигура на диване. Раздался глухой стук, грохот чего–то упавшего, а в пропитом голосе появились недовольные, наглые нотки – «Аааа, бля… БАААААА!».

– «Прочь!» – прохрипела я, вздрагивая, и открывая глаза. Прочь из этого места! Это не правда! Этого не произойдет! Но в глубине души разрасталась холодная глыба, когда чей–то холодный голос шептал где–то позади головы, вороша невидимыми губами волосы на затылке: «Это судьба всех, кто служил. Спиться, разрушив свою жизнь, и жизнь близких, и умереть жалко и мерзко, в блевоте и собственном дерьме».

– «Нет! Легаты так не умирают!».

– «Легат. Как любопытно» – и вновь темнота, в которой пропадает тело и ноги, еще ощущавшие на себе прикосновение тараканьих кишок и грязных половиц. Но на этот раз в ней наметилось движение, рожденное распахнутыми крыльями, между которых светились два ярко–желтых глаза с узким зрачком – «Мало кто способен познать свою суть. Познать ее и принять. Не поддаваться ей, но принять как ядро, как основание внутри себя, на коем зиждется твоя личность».

– «И стать вот этим? Стать чудовищем, распухшим, гниющим от алкоголя и болезней?».

– «А это уже личный выбор каждого, рожденный обстоятельствами, роком или судьбой. Внутри каждого борются два дракона, сотканных из света и тьмы, добра и алчности. И побеждает тот, которого ты кормишь».

Я вздрогнула и сбилась с шага, когда вспомнила этот разговор, но вскоре восстановила аллюр, и вновь заработала ногами, отмеряя ударами копыт бесконечные дворцовые коридоры. Почему мне привиделось именно это? А если точнее, почему мне привиделось это именно сейчас? Не раньше, не позже, а именно теперь, когда мне предстояло взяться за дело, и помочь той, кто в помощи, как она полагала, самонадеянно не нуждалась. Самонадеянно и глупо, как мы все уже могли убедиться на примере Обители.

Но что, если это была не случайность? И что, если это была не самонадеянность, а жертвенность – та же самая, которой посвящала себя я сама?

Как много вопросов для одной пятнистой кобылки…

– «Кайлэн! Почему ты здесь, а не с ней?».

– «Она сказала, что должна встретиться со своими страхами сама, без помощников и я уверен, что это решение уже давно назрело. Как и другое, которое уже давно должна была сделать ты, милочка».

– «Я сама знаю, что мне делать!».

– «Кобылы… И с вами сложно, и без вас невозможно. Но для того, чтобы твои усилия увенчались успехом, я передаю тебе вот это. Воспользуйся этим с умом».

– «Грузовой манифест повозок сопровождения? И как мне должно это помочь?».

– «Ох, Мать Ночи, даруй мне сил! Хорошо, подумай вот о чем: принцесса путешествует по стране – ей весело и приятно. Подданные встречают свою принцессу – они тоже весело и хорошо проводят время. Но задумывалась ли ты о том, кто обеспечивает всю эту суету? Кто следит, чтобы все совершалось в установленный срок, чтобы к прибытию принцессы все было готово и, пока она посещает очередной городок, мчится дальше, чтобы успеть повторить все то же самое в следующем городе, деревне или соседней стране? Или ты и в самом деле думала, что она мотается туда и сюда по континенту в одном–единственном древнем экипаже, похожем на поставленную на колеса кровать?».

– «А ты просто лучишься верноподанническими чувствами, как я погляжу… Ладно, ладно. Ну и на что мне глядеть? О, смотри – кружевные носочки? Серьезно?!».

– «Ооооу, отдай! Ты вновь смотришь не туда, куда нужно!».

– «А мне кажется, очень даже туда! Отдай обратно – там кажется, кружевные трусики были? Ебите меня семеро, я должна это увидеть!!!».

– «Ты не думала, что однажды кто–нибудь воспримет твои слова всерьез? А теперь посмотри вот сюда. Это повозки сопровождения и главный экипаж, а это – точки назначения. Одна летит впереди принцессы, вторая за ней, третья – к следующей точке, и так далее. «С1», «В2»,«С3+В3» – точных мест мы, как ты, надеюсь, видишь, не знаем».

– «Шифр? И что же делать? Тут этих сраных повозок штук десять – хрен мы сможем их всех отследить! Как нам вообще это поможет?».

– «Давай посмотрим в грузовой манифест. Шифр шифром, но при планировании такого рода прогулок необходимо заранее указать количество пассажиров и перевозимый груз для того, чтобы распланировать количество и личные качества несущих повозки пегасов. Улавливаешь?».

– «Не совсем, но что–то начинает мерещиться… Поищем одежду или подарки?».

– «Молодец. Умная кобылка, пусть это и будет немилосердным обманом с моей стороны. Нет, одежды или дипломатических подарков, которые намекнули бы нам на цель путешествия здесь не указано. Впрочем, обрати внимание вот на эту повозку. Она летит всего через три точки, и лишь в одной из них, в последней, встречается с главной повозкой. В грузовой декларации – ничего не стоящий вздор вроде палаток, шанцевого инструмента и спальных мешков – но погляди на вес, который они внесли в манифест».

– «Да тут на целую кентурию хватит, если будут по очереди спать. Что еще за массовый пикничок? Или… это написано просто для отвода глаз?».

– «Именно. Молодец. Заработала наконец той частью тела, где у умных существ обычно находятся мозги или, как в твоем случае, их суррогат. Большая, тяжелая повозка с чем–то, что столько весить просто не может, а значит, там что–то другое. Десяток–другой гвардейцев, например. Подозрительно? Очень. Да, мы не знаем, где они будут встречаться, не знаем, куда летят – но вот в этой строчке мы видим не самые маленькие запасы перьевого масла».

– «Ты хотел сказать воска?».

– «Что ж, действительно, было бы логичнее использовать воск. Он дольше хранится, дольше держится на пере, меньше пачкает шерсть и одежду… Но вот беда – все эти замечательные свойства очень быстро пропадают при контакте с водой. С соленой, прошу заметить, водой».

– «Оооооо…».

– «Воск быстро начинает твердеть, превращаясь в грязные катышки которые можно оттереть лишь с помощью мыла и чистой, пресной воды. Зато специальное перьевое масло лишено всех этих недостатков. И его там много. Значит, окончательный или промежуточный пункт прибытия этой повозки располагается там, где есть много соленой воды».

– «Стэйблсайд! Морские ворота Эквестрии! А из него можно попасть на Галлопфрейские острова – туда, где не небо и не совсем земля, между северным и южным материками!».

Коридоры, залы и рекреации дворца промелькнули как миг, и лишь статуи древних пони и неведомых аликорнов слепо глядели мне вслед. Прогрохотав копытами по центральной лестнице, я нырнула в один проход для слуг, затем в другой, пока не очутилась на задней лестнице дворца. Казалось, еще не так давно я поднималась по ней, глядя на темные окна и гадая, какой ужас мог поселиться в доме принцессы – и насколько наивными казались теперь все те страхи и волнения. Поискав глазами окошки полуподвала, где находилась королевская кухня, я потянулась, неожиданно для самой себя широко улыбнувшись и с наслаждением глотая воздух летнего, погожего полудня, наполненный запахами выпечки, свежей листвы, поспевающих яблок и жара, поднимающегося от каменных стен и мостовых. Главные ворота замка и привычная сутолока в них сменились упорядоченным движением улиц, шумевших топотом тысяч копыт и голосов, грохотом фургонов и экипажей. Жизнь продолжалась несмотря ни на что, и я вдруг подумала, что только от нас зависело, останется ли она прежней. От нас всех, и меня в частности. Да, вот так вот просто, Твайлайт – но очень сложно понять это и принять той, что еще помнила, еще жила тем прошлым, в котором от тебя ничего не зависело, все было предрешено, все направлялось чьей–то могучей и безжалостной, недоброй волей, чье предназначение, казалось, было лишь в том, чтобы портить и уродовать все, что ни было на свете. Но стоя на заднем крыльце кипящего жизнью дворца я вдруг поняла, что жизнь не заканчивается с падением, что после него нужно подняться и вновь лететь или идти вперед – но не срывая копыта, не скрежеща зубами, как это делала я, а по–другому. Как–то по–другому, но как? Я пока не знала, но поняла, что уже давно ощущала этот новый, другой путь. Быть может, об этом говорили принцессы, не давая мне прямых ответов, не указывая на прямые пути, пройти по которым я бы смогла, но при этом так ничему бы и не научилась? Лишь время могло показать, права была я, или нет, но прыгая по старым ступеням, я твердо решила, что буду продолжать делать все, чтобы этот новый, чистый еще мир не оказался заляпанным тем, что возвращалось, приходило ко мне время от времени во снах, словно очередное препятствие на пути к пониманию окружающего меня мира.

И кстати, о препятствиях…

Одно из них тотчас же возникло у меня на пути в виде нескольких гвардейцев, непонятно для чего приданного им капрала, обычного земнопони в легком пальто и двух офицеров, один из которых был в чине аж цельного капитана, причем помимо обыкновенной для гвардейцев офицерской звезды на его нагруднике присутствовали и иные знаки различия, опознать которые с ходу я не смогла. Ах, да – на его голове, вместо положенного по должности шлема, красовалась широкополая, модная шляпа, тщательно подобранная под цвет прикрывавшей глаза довольно нелепой маски, если можно было так назвать полоску темно–фиолетовой ткани с прорезями для глаз. Второй скрывался под богатым плащом, вертикальная складка на капюшоне которого подсказала что он, как и новоявленный Зорро, тоже является единорогом. Что ж, похоже, Вайт Шилд времени не терял, и затеял свое собственное переформирование Гвардии, укрепляя в ней свое положение… Или же деля власть с теми, кто ему это заботливо подсказал.

От мысли о том, как быстро все это произошло, стоило мне только воспарить мыслями к небесам, в очередной раз обещая себе посвятить жизнь великой цели, хотелось захохотать.

– «Мисс Скраппи Раг?» – уточнил капитан, до того делавший вид, что просто так прогуливается неподалеку, и совершенно не имеет отношения к команде бойцов, для чего–то околачивавшихся на перекрестке двух улиц – «Прошу прощения, мисс, но хотя мы не были представлены, нам, некоторым образом, следует поговорить. Это важно».

– «Я спешу!» – попыталась было отбрыкнуться я от столь несвоевременного приглашения, однако он уже успел заступить мне дорогу, то ли специально, то ли пытаясь скрыть за собой раздраженно прошипевшего что–то носителя плаща.

– «Это крайне важно» – уверил он меня, придавая своим словам весу с помощью приблизившихся ко мне остальных членов этой пятерки, ловко обступивших меня со всех сторон – «Прошу вас, пройдемте вот в этот уединенный уголок, где нас не смогут побеспокоить».

«Ну надо же, аристократ, да по мою душу? Опять Шилд что–то придумал, надо понимать?».

– «Знаете, в последнее время такие слова заставляют меня только нервничать» – откликнулась я, оглядываясь по сторонам. Складывающаяся ситуация мне сильно не нравилась, поэтому я решила свинтить, пока не поздно, и даже попыталась бортануть одного из идущих сбоку жеребцов, заставив всю кавалькаду остановиться – «Важные дела делаются на месте, а не где–то в темном уголке, знаете ли».

«Первая умная мысль, пришедшая в эту голову».

«Найти! Ты… Как ты, вообще?».

«Существую» – сухо откликнулся голос у меня в голове. Несмотря на попытки держаться все так же стервозно как раньше, она казалась какой–то притихшей после всего, что произошло. Что ж, это было понятно, и я даже посочувствовала той, кому довелось побывать в моем личном, персональном кошмаре – «Задай себе вопрос, Раг – что ты теперь такое, что тебя боятся даже кошмары?».

«Не важно. От меня снова чего–то хотят».

«Ничего хорошего, я уверена» – заявил голос древней фестралки, вместе со мной обозрев невысокую стену кустов, составлявших положенный по моде этого времени парковый лабиринт, пустынную дорожку и клумбы, тянущиеся до заднего крыльца какого–то дома, во внутреннем дворике которого был устроен этот небольшой сад, куда мы попали через низкую, порядком потрепанную арку. Это место показалось незнакомцам достаточно уединенным, а может, они просто спешили – оглянувшись, капрал с подчиненными сделали несколько шагов назад и отвернулись, с преувеличенным вниманием глядя по сторонам и старательно не замечая приблизившегося ко мне единорога – «Что ж, похоже, тебя восприняли если и не как равную, то хотя бы всерьез».

«Это как?».

«Думаю, тебя решили вывести из игры дешевой имитацией дуэли».

– «Не ожидала, мерзавка?» – прошипел тем временем тот, скидывая свой дурацкий плащ с капюшоном, выглядевший достаточно нелепо в этот жаркий летний полдень. Под ним обнаружился не кто иной как Насти Дрим, своей противной единорожьей персоной, злобно скалившийся на меня, словно умалишенный или дорвавшийся до жертвы маньяк – «Вот тебе первый сюрприз!».

– «Дрииииииим!» – выдохнула я, прикрывая копытом глаза. Из всех пугающих меня препятствий судьба выбросила передо мной самое бесполезное и непонятное из всего, что я вообще могла бы вообразить – «Ну, а тебе–то что тут надо, идиота кусок?!».

– «Ты арестована, безродная шавка! Капитан!».

– «Мисс Скраппи Раг, вы…».

– «Пшли в жопу! Арест в Эквестрии производится только по решению суда или трибунала!» – не дав тому даже начать, я сделала шаг назад, оказавшись возле крошечного фонтана. Кусты, пара фонарей и небольшая скамейка – как говорится, ни удавиться, ни зарезаться нечем.

– «Тогда задержана!» – секунду подумав, поправился злобно ухмылявшийся жеребец, покосившись на сопевшего рядом капрала – «Исполняйте!».

Судя по быстрому взгляду и сошедшимся вместе бровям, капитану не слишком понравилось самоуправство Дрима, решившего покомандовать его подчиненными.

– «Опять?» – сумятица, царившая у меня в голове, отступала, постепенно превращаясь в фоновый шум, словно далекий морской прибой, лишь подчеркивающий тишину, разлившуюся где–то внутри. Но не пустую, как раньше, похожую на опустевший дом, из которого вывезли мебель и уехали все жильцы. Нет, это было что–то новое, непонятное, но почему–то показавшееся мне до странности величественным, будто в мою жизнь уже давно вошло что–то новое, неведомое, огромное, лишь сейчас показавшееся на свет. Гора, морские глубины… нет, что–то иное. Что–то гигантское, стальное, живущее своей жизнью… нет, уже давно живущее моей. Бывшее мною. Отражение в надраенной до блеска стальной стене – я глядела на него, но теперь я видела лишь расплывчатый бежево–бурый контур, обрамленный черно–белыми всполохами всклокоченной гривы. Штрихи пастели на железном щите. И тем яснее я видела стыки громадных броневых плит, гигантские заклепки, головками грибов выступавшие из своих гнезд; тем яснее чувствовала чудовищную громадность этого механизма, не похожего ни на что, что я могла бы себе представить до этой поры. Я смотрела на свое отражение – и не могла ни отвернуться, ни отвести взгляд от отпечатавшейся на его поверхности уютной маски, которую я привыкла считать своим «я».

Но теперь я вдруг со всей отчетливостью ощутила, насколько мелкой и тесной, чужеродной она уже давно была для меня.

– «По чьему приказу?».

– «По приказу совета Союза Благоденствия» – если они и заметили, как изменился мой голос, то не подали виду, в то время как я сама вздрогнула от этого звука. Так могла бы звучать холодная сталь, соприкоснувшаяся с наковальней – «И ты была отстранена от командования по распоряжению принцессы Селестии! А теперь крылья на спину – и за мной, шавка!».

– «Ее Высочества принцессы Селестии Эквестрийской!» – как хорошо, что во всех богатых домах, особняках и прочих дворцах всегда найдется место дорогим украшениям. Тяжелым и довольно удобным украшениям, вроде того фонарного столбика, что неожиданно оказался у меня в копытах при виде первого же опустившегося в мою сторону копья – «Это если ты забыл, как зовут нашу повелительницу, Дрим! Или есть еще такие же клоуны, вроде тебя, желающие со мной повидаться? Ну так просто подожди еще десять минут – и я сама к вам припрусь, в положенном для посещения наряде. Гарантирую, что оно впечатлило даже грифонов при дворе их нового короля!».

«Некоторых – даже смертельно».

– «Хватайте ее!».

– «Ну, это вряд ли!» – копья удобны для того, чтобы колоть. Перед их жалами пасовали даже самые отмороженные дворяне ушедших людей, не рискуя противостоять вооруженной копьями или алебардами страже, на остриях которой находили свою смерть не только графы и герцоги, но даже один чересчур смелый король. И для того, чтобы справиться с ними, надобен точно такой же частокол копий… или что–то, чем можно оттолкнуть, поддеть, отбить в сторону смертоносное острие, после чего вклиниться в образовавшуюся прореху.

И тогда они, страшные до того, превращаются в обыкновенные палки.

«Я не хотела этого» – сказала я себе, когда столбик в первый раз, теряя круглый шар фонаря, с треском прошелся по наконечникам копий. Дорожка и заднее крыльцо дома были на удивление пустынны, и лишь кусты этого миниатюрного лабиринта ответили негодующим хрустом на нашу возню.

«Они сами вынудили меня» – жалкое оправдание, от которого раньше сводило губы. Теперь оно вызвало лишь гримасу легкого недовольства. Копья подались вперед, но именно этого я и ждала, широким взмахом отводя в сторону часть из них своим импровизированным протазаном, и ужом ввинчиваясь в открывшуюся прореху.

«Почему я должна жалеть их? Меня бы они не пожалели» – давить на отжатые копья нужды уже не было и, ухватившись за основание столбика, я рванула его в другую сторону, познакомив покрытое землей основание с головами парочки оказавшихся слишком близко гвардейцев. Брони нет, поэтому схватиться за чью–то шею и перекатившись по спинам, очутиться в тылу нападающих оказалось легче, чем я себе представляла. Оставалось вертеться, крутиться и не давать зажать себя копьями или щитами.

«Потому что ты выше их. Выше этого. И они – твой народ».

«Серьезно?» – капитан оказался не промах и, сделав прыжок назад, положил копыто на рукоять меча, коих у него оказалось сразу два, застыв в ожидании подчиненных, лихорадочно разворачивающихся, ломая составленный строй. А вот сам Дрим подкачал – когда началась наша пляска вооруженных самыми разными железяками тел, он не сразу понял, куда это я подевалась и попытался что–то магическое изобразить, но быстро оставил свои попытки, когда мое копыто, безо всякой жалости, с размаху познакомилось с его носом в тот миг как я, на мгновение, оказалась недалеко от него.

«Да. Даже если они, по малодушию или врожденной глупости, решились выступить против тебя» – вздохнула где–то глубоко внутри Найтингейл. Давно же я не слышала этого голоса, и уж точно не ожидала, что она вдруг покажется мне расстроенной и возбужденной, одновременно с этим пытаясь скрыть свои чувства – «Не повторяй моей главной ошибки. Не дай ненависти ослепить себя. Используй ее как источник своей силы. Не восстанавливай против себя и своих, и чужих».

– «Эй, они первые на меня набросились, между прочим» – проворчала я, перешагивая через грохнувшегося на траву. Капитан оказался гораздо более подготовленным и, мгновенно выхватив из ножен короткие клинки с богато украшенными рукоятями, сделал два шага назад, без раздумий становясь в позицию.

Гражданский пони оказался умнее, и уже давно шмыгнул за фонтан, спрятавшись за его низеньким парапетом.

– «Не заставляйте меня прибегать к крайним средствам, мисс» – предупредил он, бросая взгляд мне за спину. Рисковать и поворачиваться я не решилась, и без того представляя себе, как развернувшиеся наконец гвардейцы делают несколько шагов вперед, и уже через несколько секунд упрутся копьями в мой многострадальный круп, и без того, от уколов похожий на настоящее решето – «Я советую вам подчиниться, и тихо и смирно отправиться туда, куда прикажет этот господин, для приватного разговора. Это ясно?».

«Господин. Не мистер, не граф или какой там титул принадлежит этому ничтожеству, отжавшему его у Графита. Занятно…».

– «Да куда уж яснее» – буркнула я, глядя на недобро сверкающие острия. Блики света, проходящие по металлу и камням в рукоятях, или все же крафтштайны, наделяющие оружие самыми необычными свойствами? Впрочем, и без них было видно, что этот единорог был бойцом опытным – разорвав дистанцию, он стоял твердо, перенеся вес на задние ноги, одну из которых отставил чуть дальше, и держа перед собою не средней длины клинки, опознать которые сходу я не смогла. Шире чем кинжал, но уже и короче чем меч, они показались мне достаточно опасным и без сверкающих на рукояти камней или магии, уверенно удерживающей один из них чуть ниже груди жеребца, под достаточно острым углом, а второй – выше и сбоку его головы. Признаться, я впервые видела единорога, бьющегося двумя клинками одновременно и это заставляло меня осторожничать, распыляя внимание сразу на два меча, каждый из которых выглядел крайне опасно и без удерживающей их магии, позволяющей своему обладателю превратить меня в подушечку для булавок, не давая мне шансов даже приблизиться на расстояние удара – «Вы знаете, кто я?».

– «Да. Поэтому советую прекращать кривляться и следовать за ним» – а вот это было обидно, ведь я поднялась на задние ноги и, по привычке расставив в стороны облысевшие крылья, покрепче ухватилась за столбик, постаравшись изо всех сил изобразить образцовую стойку практика техники Старого Дома. Но, к сожалению, ни испуганных, ни восторженных возгласов не отхватила; не дождавшись ни испуга, ни изумления, ни даже предупреждающих вскриков: «Осторожнее! Это же мастер Мезон Вьель!». Увы мне, увы. Вместо этого в мою сторону нацелилось сразу несколько оставшихся копий, в то время как разобравшиеся в конечностях гвардейцы начали окружать меня, прижимая к кустам. Все происходящее заставило меня насторожиться еще больше, как бы это ни странно звучало для тебя, или кого–нибудь другого, Твайлайт. В конце концов, пройдя две войны и несколько конфликтов помельче, я уже не так пугалась направленного в мою сторону оружия, как когда–то, однако то, что эти вояки бросили положенные по уставу копья и взялись за мечи и рапиры, заставило меня заосторожничать и податься назад. За следующие несколько секунд я успела обидеться, испугаться и мысленно обоссавшись от страха прикинуть, сколько лишних дырок во мне появится, опусти я на ближайшую голову свое импровизированное оружие, как оружие, до того недвусмысленно щекотавшее мне грудь, шею и нос, дрогнуло и отодвинулось.

«Х–ха! Испугались?».

«Конечно. Чьих–то голубиных мозгов» – буркнула мне на ухо Найтингейл.

– «Ну и куда же это вы собрались ее пригласить?» – как хорошо, что я не успела ляпнуть ничего героического, так и просившегося на язык, когда окружившие меня гвардейцы прянули прочь, спасаясь от грозно воздетого над их головами могучего фонаря! Услышав раздавшийся из–за спины знакомый голос, я тотчас же опустилась на все четыре конечности и постаралась сделать вид, что это кто–то другой, еще секунду назад злобно ухмылялся, потрясая латунной дубиной, не замечая раздавшегося сзади громкого хлопанья крыльев и треска потревоженных кем–то кустов. Прошло буквально мгновение – и вот я уже оказалась в коробочке из четырех одоспешенных тел, одно из которых оттеснило меня, встав впереди и сердито хлестая по воздуху хвостом. Обладательница пятого ухваток бретера не опасалась и, зависнув у него над головой, с недобрым прищуром, вновь задала тот же самый вопрос – «Куда вы решили утащить нашего Легата, капитан?».

– «Блуми!» – обрадованно вякнула я, от избытка чувств шарахнув сгибом лысого крыла по спине посторонившейся Госсип. Ее я научилась узнавать даже в полной выкладке Соколиной, несмотря на шлем с глухим забралом – «Госсип! А вы как тут оказались?».

– «Разыскивая вас, мэм, где только не оказываешься» – пробурчала та, сделав шаг назад, чтобы вообще запереть меня в стальной коробочке из хранителей тела, как называла я про себя этих пони в их негероического цвета броне, которую уже давно намеревалась перекрасить в какой–нибудь более соответствующий назначению кентурии цвет – «Разрешите вопрос, мэм – вы и в самом деле хотели избить их фонарным столбом?».

– «Больше ничего под копыто не подвернулось» – остывая от всплеска эмоций, буркнула я, поневоле окидывая взглядом крошечный садик. Из примечательного в нем был только фонтан, в который можно было засунуть чью–нибудь надоедливую рожу, второй фонарь и кусты, часть которых могла похвастаться длинными и гибкими ветками, сплетенными местным садовником в причудливые косички. В принципе, если их отломать и очистить от листьев…

– «Им повезло, что у нее, в последнее время, стало плоховато с фантазией. А вот грифоны смогли по–достоинству ее оценить» – сердито фыркнула откуда–то сверху Блуми. К положенному каждому легионеру оружию она не прикасалась, оставив его болтаться на боку, но я не обманывалась ее видимым миролюбием, зная, каких успехов она достигла в обращении с острыми кромками своих сабатонов – «И Скраппи, прекрати уже думать о том, как убить этих сэров какой–нибудь веточкой или утопить в фонтане!».

Смутившись, я что–то пробормотала себе под нос, потирая копытом шрам на правой передней ноге.

– «Итак, сэры, бросайте оружие и следуйте за нами. Вы арестованы!».

– «В самом деле? Не вижу для этого никаких оснований» – убрав оружие, неизвестный единорог держался уж слишком спокойно, вновь заставив мою паранойю осыпаться по спине ворохом колючих мурашек – «Как мы только что выяснили, для ареста необходимо решение суда или трибунала…».

– «Тогда задержаны!».

– «…а для задержания – совершенное правонарушение, которого я не совершал. Не так ли?».

«Умыл, гаденыш!».

– «Нападение на Легата уже достаточный повод для задержания!» – поняв, что инициатива ускользает из её копыт, Блуми надулась и кажется, всерьез начала заводиться – «И не пытайтесь сказать, что она сама попросила ей угрожать или тыкать копьями или вот этими вот зубочистками!».

«Ты сама ее остановишь, или подождем, пока твою сердечную привязанность побреют и продырявят, сделав похожей на тебя саму?».

«Ты всегда такая жопа, или только в начале недели, а?».

– «Мисс, неужели вам кто–нибудь угрожал?» – с деланным удивлением повернулся ко мне единорог. Несмотря на спокойный и вежливый (чересчур уж спокойный и вежливый!) голос, в нем явно чувствовалась элегантная, и оттого еще более обидная издевка – «Тогда я считаю себя должным рекомендовать вам немедленно сообщить об этом уполномоченным пони».

– «Значит, мне ваши угрозы только приснились?» – неприятным голосом осведомилась я, в упор глядя на этого неведомого героя в дурацкой полумаске.

– «Воспользуйтесь собственной памятью, мисс, и припомните, разве я вам угрожал? Разве я заставлял вас делать что–либо против вашей воли?» – расслабленно улыбнулся единорог. Признаю, не только Блуми, но и меня саму начало раздражать это барственное, нарочито дружелюбное поведение, исполненное наилучших манер, с которыми он буквально смеялся нам в морды, при этом оставаясь внешне вежливым, пусть и с явно слышимым в голосе и всех манерах, превосходством. Но, в самом деле, это явно был не повод хватать его за гриву и куда–то волочь – «Я лишь посоветовал вам делать то, что приказывает этот господин. И даже сейчас это представляется мне разумным. Что же до меня, то я обнажил свое оружие лишь потому, что мне показалось, что вы были готовы совершить ошибку – от испуга или нервного перенапряжения, конечно же – и нанести мне оскорбление действием. Полагаю, вы знаете, что это такое?».

– «А вот эти копья у меня под ногами, которыми мне только что тыкали в нос, мне тоже почудились, от испуга?».

– «Всем известна ваша склонность впадать в разрушительное насилие. И именно поэтому мы пригласили доктора, который мог бы оказать вам помощь, не доводя дела до беды».

– «Конечно–конечно» – вылезая из своего ненадежного убежища, земнопони тряхнул козлиной бородкой и поправив очки, воззрился на меня из–за спины своего покровителя, где ощущал себя, как мне показалось, достаточно защищенным – «Если это необходимо, мистер Ва…».

– «Делайте то, что должно, доктор» – столь же спокойно произнес единорог, хотя от меня не укрылось, каким колючим стал его взгляд, когда магия капитана плотно сомкнула рот проговорившегося врача – «Если, конечно же, вы полагаете это необходимым».

– «Крайне! Крайне необходимо, поверьте!» – проблеял тот. В отличие от хорошо сложенных гвардейцев и не обделенного ни силой, ни телосложением капитана, он выглядел довольно непримечательно, напомнив мне всем своим видом взъерошенного козла. Бородкой и очками, наверное – «Заметное дрожание век, тяжелое дыхание, агрессивное поведение, безумный взгляд – эта кобыла определенно нуждается в неотложной психологической помощи!».

– «Я и вправду тяжело дышу и вращаю глазами?» – удивленно пробормотала я на ухо Госсип.

– «Ну… Скорее, ты выглядишь так, словно готова наброситься на них и сожрать по кускам, как каких-нибудь грифонов» – глупо хихикнула та, но тотчас же поправилась, натужно покашляв в недрах своего тупорылого шлема – «То есть, никак нет, мэм!».

– «Тогда вообще это странно» – я прищурилась, переводя взгляд с одного участника этого странного действа на другого. Что могло объединять их, этого врача, капитана, гвардейцев и Дрима? Что за странная команда приперлась по мою душу? Если меня хотели скрутить – для чего им был нужен капитан? Если собирались прибить – для чего понадобился врач? Если все это затеял Дрим, чтобы мне отомстить – для чего…

«Для того, чтобы устроить дуэль, или «встречу», как их еще называли когда–то» – буркнул на ухо голос Найтингейл. Как оказалось, она не ушла, не заснула и не пропала, как делала это всегда, а внимательно наблюдала за происходящим – «Так назывались короткие и быстрые схватки, считавшиеся результатом случайной ссоры между нобилями, и не подпадавшие под рескрипты правителей, запрещавшие дуэли до смерти».

«Серьезно? Вы тоже резались насмерть из–за косого взгляда, неосторожного слова или просто потому, что желали сделать себе имя?».

«Ну, не настолько глупо, конечно же…» – несколько натужно кашлянуло у меня в голове. Кажется, мои слова поразили даже эту стервозную гордячку – «Но причины всегда находились, поверь. Хотя, по правде говоря, убийства до смерти случались не часто. А вот покалеченных хватало. Мы были осторожным, но гордым народом».

– «Постарайтесь не двигаться, господа, и не совершайте резких движений! Работает Легион!» – холодный голос, раздавшийся где–то впереди, за спинами отступивших ко входу в сад гвардейцев, я узнала не сразу. Словно острая, холодная сталь, он прошелся миллионами мурашек по моей спине и растрепанным нервам, хотя я солгала бы сама себе, если бы не отметила какое–то странное удовлетворение, колыхнувшееся внутри. А вот его обладательницу, как и десяток следовавших за ней в боевом строю легионеров, опознала достаточно быстро – «Вы все задерживаетесь до выяснения обстоятельств, которые нас сюда привели. Надеюсь, это понятно?».

– «Мы не ваши подчиненные, и не легионеры» – хмуро бросил капитан. Жеребец вновь извлек из ножен мечи, оставив их плавать рядышком, хотя и не направляя ни на кого конкретного, что явно отметили стоявшие рядом кобылы, даже не подумавшие выпускать меня из–под защиты своих одоспешенных тел – «Но кажется, здесь становится слишком тесно для всех нас, не находите? Лично я нахожу, и поэтому откланиваюсь».

– «Что? Мы так не договаривались!» – сердито заорал на него Дрим, с трудом поднимаясь с земли и зажимая копытом разбитый нос, отчего его голос звучал несколько невнятно – «Атакуйте! Хватайте ее, и судьба дарует нам победу!».

– «Что ж, сэр, продемонстрируйте нам свое мастерство и, клянусь стихиями, мы все присоединимся к вам в этом самоубийственном порыве» – издеваясь, прикоснулся к полям своей шляпы единорог – «Прошу прощения, но мистер Дрим уже давно известен в обществе определенной экзальтированностью во всех своих поступках и, думаю, поймете, что я не разделяю его порыв. Как и остальные, надеюсь».

Прижатые к стене дома десятком копий столпившейся у входа в двор полукентурии, гвардейцы явно не стремились бросаться на баррикады, амбразуры и пулеметные гнезда, бросая обеспокоенные взгляды то на своих командиров, то на остро наточенные жала, щекотавшие их шею и грудь.

– «Во время развода поступило сообщение от бдительных граждан о подозрительных действиях группы гвардейцев, которое я решила проверить» – не обращая внимания на изысканные манеры, холодно бросила протеже Рэйна, сверкнув в мою сторону своими глазищами цвета потемневшей от времени бирюзы – «Уверена, вы решите, что с ними делать, мэм».

– «Одну минуточку, мэм. Вы позволите?» – заметив направившихся к нему легионеров, «мистер Ва», или как там его звали на самом деле, слегка кивнул головой, заставив оружие приподняться и зависнуть по бокам его замечательной шляпы – «Прежде, чем мы перейдем к тому, что поскуливающее за моей спиной светило медицины так метко назвало «разрушительным насилием», я хотел бы предложить вам небольшой разговор, по результатам которого все может кардинальным образом перемениться».

– «Действительно?».

– «Безусловно».

– «Лорд Ванити, вы подлец!» – простонал Дрим, с ненавистью глядя на скривившегося от раздражения единорога, инкогнито которого в этот миг пошло кобыле под хвост – «Об этом узнают, не сомневайтесь!».

– «О, но я сомневаюсь, и если вы захотите обсудить со мной это – я всегда к вашим услугам» – дернув щекой в ответ на злобное шипение своего компаньона, жеребец вновь повернулся ко мне, заставив окружавших меня хранителей тела непроизвольно сомкнуть и без того тесную коробочку из одоспешенных тел. Заметив эту реакцию, он криво ухмыльнулся, позволив мечам скользнуть обратно в ножны, почти незаметные среди украшавших его перевязь кружевов, и приподнял широкополую шляпу, продемонстрировав ухоженную гриву зеленого цвета, рассыпавшуюся у него по плечам – «Пусть глупцы говорят о чем угодно – я никогда не хожу в толпе. И чтобы этого не произошло впредь, предлагаю договориться».

– «И о чем же?» – осторожно осведомилась я. Теперь я узнала этого единорога – представитель филлидельфийской знати, не самый частый гость во дворце, он появлялся лишь на самых важных и протокольных мероприятиях, предпочитая проводить время в среде таких же аристократов и их увеселениях вроде модных салонов, театра, закрытых празднеств и дерби. Раньше он не часто попадался мне на глаза, но я о нем знала – хотя бы потому, что он являлся родственником принца Блюблада, благодаря чему тоже являлся претендентом на вхождение в Королевский Дом со стороны влиятельных единорожьих кланов Филлидельфии и всего северо–востока страны.

– «О нашем расставании, мисс» – ухмыльнулся он так, словно я сказала что–то само собой разумеющееся – «Я уверен в том, что вам будет интересно поговорить с кем–нибудь о вашем последнем совещании у нашего бравого командора. С кем–нибудь понимающим, я имею в виду».

– «О совещании? Каком еще совещании?» – нахмурилась я, пихнув в сторону сжимавшие меня укрытые сталью тела. Кажется, разговор должен был идти о политике, а подобные обсуждения не требовали большого количества ушей. Пусть даже тех, что порхали где–то над головой у единорога, и которые я уже давно мечтала отдуши пожевать, вместе со всем прилагающимся к ним организмом, от одного только вида которого мои крылья пребольнейшим образом натягивали накрученный на тело плед из покоев принцессы.

– «О том, с которого бывшую командующую Легионом выносят в закрытых носилках».

Я молча смотрела на этого скользкого аристократишку, откровенно тупя и не понимая, о чем он вообще говорит. Похоже, это была какая–то уловка, поэтому я поневоле уставилась на его рог, представив себе на секунду как он, безо всякого оружия, охватывает мою голову телекинезом, и…

«Вот–вот. Начала понимать, наконец–то, птичка моя бескрылая?» – издевательски протянула в моей голове Найтингейл, заставив передернуться от слышимого лишь мне сочного хруста ломающихся позвонков – «Единороги, особенно обученные бойцы, были страшными противниками. Против них помогали скорость и неожиданность летунов, да и то… Точечные удары, два–три риттера на отряд, поддержка магов – так они брали целые города. А уж один на один, да еще и опытный дуэлянт, редко оставлял своим противникам шанс на победу».

– «Видите ли, мисс, я могу заблуждаться, но, между нами говоря, я думаю, что вы в некотором замешательстве, не так ли?» – приблизившись, жеребец снял шляпу и демонстративно повесил ее на ножны одного из клинков, словно и в самом деле пытаясь уверить меня в своем миролюбии. Ну, или продемонстрировать ухоженную гриву, по моде последних лет, сочетающую в себе прямые волосы и прячущиеся в них редкие, кокетливые завитки – «Поэтому я совершенно не удивлюсь тому факту, что вы можете кое–чего не помнить из произошедшего за последние несколько дней. Вы сами можете подтвердить или опровергнуть мои догадки, постаравшись вспомнить, о чем же именно вы говорили с командором Вайт Шилдом и его доверенными пони. С его командой опытных офицеров, входящих в закрытый клуб любимчиков командора».

– «Я говорила с Шилдом… я говорила… Я говорила?» – уставившись на этого мерзавца, выглядевшего достаточно глупо в своей полумаске, я честно попыталась припомнить какое–нибудь совещание, да еще и с какой–то командой, но не преуспела – «Все знают, что я часто бывала на заседаниях в штабе Гвардии, пока исполняла обязанности Легата. Но последний наш с ним разговор был довольно давно, поэтому не угадали – нам уже давно нечего обсуждать».

«Не считая той безобразной сцены в штабе перед тем, как я отправилась отрезать уши Стил Трэйлу. Но об этом посторонним знать ни к чему».

– «О, неужели?» – иронично осведомился единорог, почему–то обернувшись в сторону вишневого цвета пони, чей розовый, зачесанный назад ирокез еще сильнее приковывал взгляды к пеньку, оставшемуся на месте сломанного когда–то рога, от которого остался лишь один–единственный завиток, заканчивающийся острыми гранями сохранившегося отломка – «Что же, тогда, я думаю, вам будет лучше узнать это от своих подчиненных, мисс. Надеюсь, им вы верите?».

– «Кентурион?» – удивленно покосилась я на ту, не рискуя поворачиваться даже боком к этому ловкому господину.

– «Так точно, мэм. Несколько дней назад, по приказу одного из стражей принцессы Луны, мы доставили вас из Штаба во дворец» – стоявшая все это время неподвижно, словно статуэтка, кобыла отрапортовала настолько ледяным голосом, что у меня буквально сосульки пробежали по дернувшемуся хребту – «В закрытых носилках. Внутрь нас не пустили, дальнейших распоряжений не поступало. Посты Легиона во дворце было велено снять».

– «Кем?!».

– «Капитаном дворцовой стражи Твайлайт Скаем».

– «Что за…» – я ошарашенно потрясла головой. Увы, ни единой мысли по этому поводу в ней не загремело.

– «Удивлены? Понимаю» – расплылся в улыбке лорд Ванити. Я могла бы назвать ее сочувствующей, если бы не хроническое недоверие, которое я питала ко всему, что касалось высшего света – «Видите ли, мэм, вот уже полгода как в кругу осведомленных пони ходят слухи о новых открытиях в магических искусствах, одним из которых является возможность чтения мыслей. Или воспоминаний. За закрытыми дверями идут дебаты о том, как это может изменить всю систему судопроизводства, когда изобличаемый будет вынужден свидетельствовать против себя, не в силах солгать или скрыть хоть что–нибудь, даже самую малость. Как вы понимаете, по такому сложному вопросу очень сложно составить определенное мнение, да еще и так быстро, но пока отношение у большинства к этому открытию достаточно настороженное».

– «Представляю себе» – буркнула я, глядя остановившимся взглядом на ухоженные копыта жеребца. На них и сквозь них, пытаясь отыскать внутри своей черепушки что–то… хоть что–то… Но увы, голова была пуста. Никаких мыслей о том, что меня могли куда–то волочь, да еще и без сознания, не приходило – «Цензура мыслей… Это не то, что нужно этому миру».

– «Вот и подумайте, что могло произойти на том «совещании», ведь для того, чтобы вытащить вас оттуда, понадобилось все влияние и весь авторитет именитого Кайлэна Оактаунского, лично отбившего вас у командора и его офицеров, среди которых имеются крайне перспективные кадры по части магических искусств» – словно не замечая, как заставляют вздрагивать меня его слова, рассыпался передо мною филлидельфийский аристократ – «Еще поговаривают, что при этой процедуре отшибает память, начисто. И не удивительно, ведь если это был допрос, то какие–то воспоминания и впрямь должны изыматься, в прямом смысле слова. И если это и в самом деле имело место, теперь у вас их попросту нет».

– «Изъятие памяти... Насильственное... Твайлайт!» – выдохнула я, когда память, наконец–то, щелкнула, выдавив из своей глубины тот разговор на светском рауте в честь приема послов.

«Но ведь эти две хитроумные задницы изо всех сил убеждали меня в том, что все это осталось лишь в теории!».

«Правда? И ты им в самом деле поверила?».

– «Ах, да, Первая Ученица принцессы Селестии» – расплылся в ухмылке лорд, заставив меня недобро зыркнуть в его сторону, вспомнив еще кое–что, сказанное по поводу наших отношений с бывшей единорожкой. В частности о том, как их будет проверять на прочность вся эта великосветская шушера, стараясь поссорить нас лишь для того, чтобы насладиться нашими чувствами, словно оголодавшие вампиры – «Каждый раз, когда она уезжает в эту новую Кристальную Империю на севере, она возвращается с очередным открытием в сфере магии. Но, воля ваша, а поговаривают, что лучше кое–что, как и всю эту страну в целом, было бы вообще не открывать. Вы так не считаете?».

«Заметила, как обрабатывает, гад?».

«Я заметила, что ты наконец–то это заметила» – скупо откликнулась Найтингейл – «Не советую верить ни единому его слову. Даже не так – верить лишь фактам, да и то с оглядкой, а не отдельным словам. Проклятые единороги! Они заморочат и обведут тебя словами не хуже любой мозгопромывочной магии!».

«Тебе откуда это знать?».

«Мы были старым, уважаемым, хотя и малочисленным родом, поэтому насмотрелись на них вдоволь» – вновь вздохнул дух древней фестралки у меня в голове. Казалось, воспоминания прошлого доставляют ей настоящую боль, но в то же время я чувствовала в каждом ее слове, как нестерпимо ей хочется поведать о прошлом, которое было для нее таким же настоящим, как все, что окружало меня саму – «В этом нужно жить, чтобы понимать всю суть мира высокорожденных. Чтобы говорить как высокорожденный, думать как высокорожденный, быть высокорожденным».

«Да, куда уж мне такое» – подумала я, проходя глазами по стоявшему напротив лорду. Целому лорду, если подумать – когда еще бы я увидела настолько близко столь важного вельможу? – «Если уж даже вонючей крысы мне доверить нельзя».

– «Прекрати! У меня это вырвалось. Я… была не права» – спустя мгновение, выдавила из себя Найтингейл, заставив меня удивленно всхрапнуть от такой покладистости. Она заговорила быстрее, словно пытаясь заставить меня переключить внимание на что–то новое, и забыть ее собственные слова извинений, которые она явно не умела произносить – «И лорд – это всего лишь титул у высшей аристократии, обозначающий знатного и богатого землевладельца. Конечно, вместе с этим приходят и некоторые иные возможности, вроде права заседать в палате лордов или сенате, но об этом мы после поговорим. Мне вот тоже, представь себе, интересно, что изменилось за столько времени, и остались ли в ходу раздачи земель, причитающиеся к этому титулу, или временное присвоение его для того, чтобы в палату лордов входить».

«Погоди, то вообще как?».

«Чтобы быть представленной в палате лордов, нужно быть лордом или секретарем, даже если тебя вызвали туда для дачи объяснений по какому-либо вопросу. Поэтому в мое время для этого присваивался временный титул, всего на пару часов».

«Охренеть!».

«Не отвлекайся. Мы потом об этом поговорим».

– «Даже если я так и считаю, то вам что с этого?» – грубее, чем следовало, ответила я, с трудом отвлекаясь от внутреннего диалога, вновь заставившего мое копыто неспешно поглаживать заболевшую грудь – «Для того, чтобы поделиться со мною своими впечатлениями, совершенно необязательно было затаскивать меня в этот сад и пытаться похитить!».

– «Справедливо, мисс. Скажем так: не всем нравится происходящее. Здравомыслящие пони обеспокоены всем, что происходит вот уже несколько лет. В стране нарастает сепаратизм и хаос, казна пустеет, а принцессы заняты неизвестно чем. Теперь вот эти непонятные допросы с насильственным извлечением воспоминаний... Дела идут все хуже и хуже, мисс. И чем дальше – тем хуже, если вы меня понимаете».

– «И вы, значит, решили, что знаете, как это исправить» – прищурилась я на представителя золотой молодежи. Или не совсем молодежи – на эту роль больше подходил Насти Дрим, всем своим поведением демонстрируя окружающим уровень развития богатого недоросля, родившегося с серебрянной ложкой во рту – «Тогда для чего было пытаться меня куда–то волочь? Для чего весь этот цирк?».

– «Для перечисления всего, что собрало нас всех в этом уютном саду, понадобится слишком много времени, которым не все из нас располагают, поэтому я предложу всем нам счесть это одной из тех случайностей, что, бывало, меняли ход истории» – сходу предложил лорд Ванити, не обращая внимания на шипение Дрима, все еще прикрывающего разбитый нос шикарным носовым платком – «И, поскольку идея воспользоваться приглашением мистера Дрима была изрядно дискредитирована произошедшим, осмелюсь предложить меблированные комнаты мадам Дюбаро, в которых я обычно останавливаюсь в Кантерлоте, в качестве места, что устроило бы всех для приватного разговора».

– «После того, как со мной что–то случилось после такого вот приглашения, если я правильно поняла?» – я изогнула бровку, всем своим видом показывая, что на подобные сборища я теперь буду приходить только в составе полукентурии, или усиленного десятка Соколиной.

– «А разве у вас нет надежных единорогов, которые предупредили и защитили бы вас от подобных неприятностей, ежели вдруг они будут иметь место?» – не остался в долгу Ванити, заставив меня раздосадованно прикусить язык. И в самом деле – не я ли плакалась не так давно на страницах этих дневников, что с моей подачи, единороги в Легионе были в первую очередь медиками, а не бойцами или биологическими постановщиками помех? Эту мысль, как и прочие, накопившиеся за время вынужденного безделья, стоило поскорее обдумать.

– «А вы решили, что я обязательно должна их притащить? И для чего? Устроить там магическую заварушку?» – насупившись, я покосилась наверх, после чего подпрыгнула и попыталась ухватиться за алый хвост, соблазнительно болтавшийся у меня над головой – «Нет уж, соберемся как положено, во дворце».

– «Вы это серьезно?».

– «Вполне. Там каждый из нас будет чувствовать себя в безопасности. Там много уединенных покоев для переговоров…».

– «И там слишком много чужих ушей, обожающих подслушивать чужие разговоры» – закончил за меня жеребец.

– «Именно. И это самое главное преимущество дворца» – в ответ на это умозаключение единороги переглянулись, и даже сопевший от ярости в свой платочек Дрим покрутил копытом возле виска, с ненавистью глядя на мою самодовольно ухмылявшуюся тушку – «Все, что мы скажем, так или иначе дойдет до необходимых ушей без искажений. Таким образом, вы выскажете все, что вас беспокоит, но при этом соблюдете все приличия и церемониал. И уж точно никто не сможет нас обвинить в каком–нибудь заговоре, если мы соберемся дружной компанией где–то еще. Или вы думаете, у этого подонка Трэйла на такое фантазии не хватит?».

– «О, у этого господина хватит фантазий на многое. И многие считают, что он мог бы воплощать их где–нибудь еще, подальше от Кантерлота» – уже без шуток, мрачно пробурчал жеребец. Но я заметила, что сделал он это достаточно тихо, нахлобучив на голову шляпу и даже оглянувшись по сторонам, что само по себе поселило во мне недобрые предчувствия – «Значит, решено. Мистер Дрим передаст ваши слова нужным пони…».

– «Что?! Я?!! Никогда!» – поперхнулся ругательствами белый единорог. Жаль, конечно, что не платком, но на такую удачу я даже и не надеялась – «Ни–ко–гда! Эта безродная, грязная шавка…».

Лишь спустя какое–то время, по прошествии всего этого маленького приключения, я удивилась долготерпению Блуми. Она просто висела у меня над головой, недобро разглядывая все происходящее под нею, но не проронила ни звука, что было странно само по себе. Быть может, она настолько мне доверяла, а может, просто решила не вмешиваться, доверяя мне вести умные разговоры с важными пони – кто знает. Но, как выяснилось, у всего есть предел – был он и у рыжей пегаски, рванувшейся вперед словно болт, выпущенный из самострела. Всего мгновение спустя Дрим пролетел вместе с нею через жалобно хрустнувшие кусты и оказался припечатанным к стене дома, не лишившись каких–либо важных частей своего тела лишь благодаря моим копытам, которыми я держалась за вырывавшийся из них хвост и упиралась в землю, причем одновременно.

– «Пусти, Скраппи! Пусти!» – рычала рыжая пегаска, сабатоны которой уже пару раз выбили пыль и осколки кирпича из стены в пугающей близости от головы сжавшегося возле нее единорога – «Дай я ему его поганую рожу разобью! Срать я хотела, какой он там лорд, но я ему над тобой издеваться больше не дам!».

– «Блуми, не торопись» – не зная, смеяться мне или плакать, я с трудом смогла оттащить беснующуюся любовницу от ее жертвы, в свою очередь, движением ноги погасив его рог, уже занимавшийся искрами какой–то подленькой единоржьей магии – «Что ты злая такая сегодня, словно тебя не покормили и не потрахали одновременно? Это же городской жеребчик, нежный, накопытников легионерских не нюхавший. А ты его, с размаху, да об стену. Вот представь, что будет, если он пожалуется кому–нибудь при дворе?».

– «И что? Тебя это раньше не волновало, а меня теперь тоже не е…».

– «Да и сейчас, в целом, это твое «е» не слишком меня волнует» – встав между Блуми и Дримом, я развернула подругу к себе, и с кривоватой улыбкой уставилась ей в глаза, пока та, наконец, не расслабилась, ткнувшись носом мне в шею, в ямочку под нижней челюстью, отчего мои крылья едва не разорвали в клочья туго, до боли натянувшийся плед. Интересно, она понимала, что я видела, как она посмотрела у меня из–за плеча на постанывавшего где–то позади единорога, одним взглядом обещая оторвать ему все выступающие части тела? – «Он пожалуется, а потом над ним будет смеяться весь высший свет. Семья окажется посмешищем, позор падет и на весь род, к какому бы она ни принадлежала, лишится уважения, влияния, денег…».

– «Только в твоих мечтах, ты, бескрылая паразитка! Ничего, и на тебя нашлась управа! Скоро ты сама будешь валяться у меня в ногах, вымаливая прощение!».

– «Насти, Насти! Ну вот почему ты всегда такой злой или наглый?» – развернувшись, я уткнулась головой в лоб завозившегося единорога, пристально глядя в его забегавшие глаза – «Управа, говоришь, нашлась? Думаешь, я не знаю, о ком ты? Знаю, ох как знаю. А ты сам что, думаешь, этот безрогий и бескрылый паразит надолго задержится, с такими–то идеями? Тогда ты и впрямь идиот, раз не понимаешь, скольким важным пони он наступил на мозоль. Вчера его агентов взял за яйца командор Гвардии, а когда я шла его убивать, никто – НИКТО! – во дворце старался даже не глядеть в мою сторону, а не то что предупредить его, или позвать стражу! Да сам капитан дворцовой гвардии и хранителей тела не знал, что со мной делать, когда я ждала этого козла в его же приемной, с мечом наперевес! Ну и как ты думаешь, долго он при таком отношении к нему – вполне заслуженном, кстати! – со стороны остальных, проживет?».

– «Т–ты все врешь!» – задергавшись, Дрим попытался подняться, отползти от меня и придать себе не столь глупый и растерянный вид, причем одновременно, но не преуспел, и вновь уставился на меня с видом загнанной в угол крысы. Ну вот было что–то такое во всем его облике, как мне показалось в этот момент – «Ты просто выскочка! Ты никто!».

– «Тут ты прав. Я и в самом деле никто» – вздохнула я, по–прежнему гипнотизируя взглядом этого идиота, старательно не замечая заинтересованно навострившего уши Ванити, все еще околачивавшегося неподалеку – «Я просто маленькая шестеренка, попавшая в часовой механизм. Элемент хаоса, наводящий суету. А вот когда ты наконец забодаешь кого–то по–настоящему, то просто исчезнешь. Пирожным подавишься, или грибочков несвежих поешь. А может, просто с лестницы поскользнешься, или испугаешься насмерть – есть у Принцессы Ночи такие специалисты. Между прочим, под началом твоего брата служат. Только благодаря протекции Графита я вас еще не раскатала, как блин – он, видишь ли, до сих пор считает своего биологического родителя отцом, а тебя – братом, какими бы вы ни были сволочами! И только из–за того, что он все еще считает вас своей родней, тебя еще не повстречали мои друзья. А ведь после того, что ты устроил мне в парке, когда я детей вынашивала, они всерьез хотели тебя навестить, и вырвать тебе ноги, одну за другой – по крайней мере, что–то такое задумывал Хай. Рэйн и Черри просто глаза закатывали и копыта потирали, раздумывая, что б такое с тобой сотворить, мыслители в доспехах. Но времена меняются. Однажды, pidarasina рогатая, ты меня окончательно достанешь, и семья Дрим просто исчезнет».

Сжавшись в один дергающийся, перепачканный землею и листьями комок нервов, Дрим вжался в стену дома, зачарованно глядя мне в глаза, пока я наступала на него, рокоча каким–то новым, незнакомым мне голосом, лившимся из глубины моего естества, подобно гною из долго зревшего, болезненного нарыва.

– «Знаешь, я иногда раздумываю об этом, особенно когда вновь вижу твою наглую морду. И, по долгому размышлению я пришла к выводу, что это должен быть пожар. Несчастный случай, понимаешь ли, не порождающий ненужных сомнений. В конце концов, мое положение старшей кобылы в табуне диктует определенные обязанности, одной из которых является забота о благополучии нашей семьи, поэтому сомнений в достоверности произошедшего возникнуть не должно. Ты следишь за моей мыслью, Насти Дрим?».

– «Думаю, на сегодняшний день было достаточно угроз. Особенно тех, которые вы не сможете осуществить» – раздался прохладный голос лорда Ванити, а мою шею охватило что–то холодное, похожее на закрутившийся вокруг нее ветерок, потянув в сторону от скорчившейся у стены жертвы – «Это никак не поможет делу, а скорее навлечет на вас беду, мисс».

– «Беду на всех нас навлечет потакание таким вот дебилам, решившим сделать издевательства и преследование основным своим развлечением!» – оборвала я филлидельфийского вельможу, резко проведя по шее торчащим из–под пледа сгибом крыла. Холод пропал, а где–то рядом послышался звонкий щелчок, сопровождавшийся удивленным выдохом–стоном – «Не так давно я узнала о некоторых нюансах эквестрийских законов, Насти, причем из самых надежных источников. Надежнее ну просто не бывает – понимаешь, о чем я веду речь? Они касаются табунов и того, что в них происходит. А ведь при должной юридической изворотливости нас можно в родственники записать, через мужа и брата соответственно! Теперь понимаешь, что я, при полном на то основании, могу устроить тебе и твоим близким, родственничек ты мой, blyad, ненаглядный?!».

– «О, это звучит достаточно беспринципно для того, чтобы не быть правдой» – высказался лорд Ванити, убирая копыто от рога, кончик которого едва заметно дымился. Увидев мою усмешку, он ответил коротким прищуром, в котором мне почудилась тщательно скрываемая угроза, после чего вновь сорвал с головы шляпу, элегантно взмахнув ею в сторону сидевшего на земле собрата – «В таком случае, могу лишь поздравить вас, мистер Дрим, со столь высоким родством».

«Странный какой–то намек».

«Больше похоже на издевательство, причем над всеми вами».

– «В общем, ты подумай об этом, хорошо?» – вновь повернувшись к Дриму, я гулко фыркнула, заставив его вздрогнуть и вновь прикрыться передней ногой, своим дыханием взъерошив его некогда напомаженную, а теперь окончательно загубленную прическу – «Знаешь, я вот гляжу на тебя и мне не нравится то, что я вижу. Совершенно. И это меня злит».

– «Это ты такая смелая, когда с тобой такое же, как ты, безродное хулиганье!».

– «Да нет, я не об этом, Дрим. Не об этом, хотя ты тоже не один сюда приперся, правда? Вон какую команду себе подобрал. Просто подумалось – ты вон какой могучий жеребчина, весь из себя мощный единорог, а занимаешься какой–то ерундой. Как скандальный жеребенок, с истеричными криками пинающий взрослого – ну покричишь, ну побегаешь, ну пнешь меня пару раз. Но мне почему–то показалось, что ты понимаешь где–то внутри, что все это закончится очень и очень нехорошо. Но не можешь остановиться».

Не знаю, что заставило меня сделать это, но я вновь шагнула вперед, упираясь лбом в лоб дернувшегося от меня единорога, заглянув в его расширившиеся глаза.

– «Мне не нравится, что мы делаем то, что делаем, Дрим. Мне от тебя блевать хочется, ты меня презираешь – а чего нам, собственно говоря, делить, а? Ты вращаешься в высшем обществе, я отираюсь в казармах, Графит вообще дома месяцами не появляется… Странно все это».

– «Ты выскочка! И ты влезла туда, где тебя не ждали!».

– «Не сходится, Дрим. Насколько я знаю, самая жесткая конкуренция – внутривидовая, поскольку ее участники, фигурально говоря, едят из одной тарелки. Но у нас разные цели, разные круги общения и финансирования – мы никак не можем пересекаться. Опять какая–то несуразица выходит».

– «Вы забыли о политике, мисс» – прошелестел откуда–то сбоку филлидельфийский аристократ.

– «Не забыла. Не принимала в расчет, занимаясь, как он, ерундой» – прикрыв глаза, я отстранилась от зашевелившегося единорога и глубоко задышала, ощущая, как что–то внутри вновь зашевелилось, защелкало, словно старинный шестереночный механизм, а перед глазами вновь начали всплывать непонятные символы, драгоценные камни и оплетающие их сосуды, складывающиеся в пугающе выглядящую сеть – «Нет, не хочу! Довольно!».

– «Скраппи, что случилось?!» – услышав раздавшийся сбоку голос Блуми, я ухватилась за него, с трудом вырываясь из плена, в который вновь попыталась нырнуть.

– «Теперь я понимаю…» – что ж, кажется, я начала осознавать, для чего мне давали эти таблетки. Что начало обучения, положенное Луной, было продолжено, хотела я того, или нет. Особенно если я этого не хотела. Мне не оставили ни единого шанса даже на симуляцию – спасительницу нерадивых учеников. И теперь это давало свои плоды, заставляя меня глядеть на сердито отряхивавшегося жеребца, видя перед собою совершенно иное – «Блуми, ты мне нужна».

– «Ты же знаешь, я всегда буду рядом» – достаточно несерьезно хихикнули у меня над ухом.

– «Ну, а куда же ты денешься…» – буркнула я, жалея, что не могу стукнуть кое–кого по макушке прижатым к боку крылом – «Кентурион! Как там тебя…».

– «Слушаю, мэм».

– «Слушаешь?.. Ладно, хрен, с тобой. Хоть как себя назови, мне насрать. Идите за мной».

– «Эй! Ты куда это собралась?» – выходя из арки, я хмыкнула, услышав доносившийся мне вслед обиженный вопль Насти Дрима, сообразившего наконец, что он остался совершенно один, лишившись даже общества Ванити, ловко вынырнувшего из сада прямо у меня перед носом – «Не смей от меня отмахиваться, ты, уличная приблуда!».

– «Да скачи ты» – бросила я через плечо, выходя на улицу и жмурясь от яркого солнца. Летний воздух был еще по–весеннему чист и свеж, гуляющий между домов ветерок приятно холодил разогревшиеся под повязкой бока – в этот день хотелось жить, дышать, двигаться и что–то делать вместо того, чтобы молоть языком или выслушивать унылые оскорбления – «Лучше иди и подумай над тем, что сегодня произошло!».

– «Ты еще об этом пожалеешь!».

– «Кажется, некоторых пони ничто не меняет» – хмыкнула Нэттл, одним уверенным движением оттирая от меня сердито всхрапнувшего кентуриона – «И что теперь? Ты вот так его и отпустишь?».

– «Пусть идет. Он мне не интересен. Больше не интересен. А вот наш бравый кентурион…».

– «Чем я могу быть вам полезна, мэм?» – холода в голосе стоявшей по стойке смирно кобылы хватило бы на целый айсберг, который было бы не стыдно и Титанику показать.

– «Вот это я вам сейчас и объясню» – не менее холодно пообещала я. Оглядев ее и построившуюся под ее командованием полусотню, я внимательно прошлась взглядом по мордам каждого легионера и их командира, присовокупив в дальнейшем к ним и свою ненаглядную, мгновенно сообразившую, что я снова что–то задумала. Иначе для чего бы ей было делать такое же, как у Хая, озабоченное выражение морды?

– «Блуми, у меня есть для вас задание. Для всех вас» – убедившись, что меня внимательно слушают, я на секунду прикрыла глаза, ощущая, как сердце стремительно ускорило свой бег. Случайностью ли было все произошедшее сегодня, или все–таки нет никакого «великого плана», которому подчинено все на свете, в этом мире и в этой вселенной? Кто знает. Все, что мне оставалось – это следовать собственному плану, обещанию, рожденного желанием найти свой собственный путь. Я теряла и находила его, то видя перед собою блестящей на солнце железнодорожной колеей, то вновь теряла из виду, будто рельсы, скрывшиеся за поросшим лесом холмом – но неизменно его находила, каждый раз убеждаясь в его неизменности, удивляясь его неизменности и искренне радуясь ей. Пафосные слова о спасении всех пони так и останутся словами, наверное – слишком уж грандиозной была эта цель. А вот помочь тем, кто был для меня дорог, было не только возможно – это было необходимо, как было необходимо кое–кого из них просто спасти, в том числе и от них же самих. Поэтому я отбросила зашевелившиеся сомнения и короткими, рублеными фразами обрисовала своим товарищам фронт возложенных на них работ. Не то чтобы опасных – скорее, ответственных, и поэтому порученных именно им. Отказа не предусматривалось, и даже державшая себя довольно свободно со мной Блуми прониклась важностью момента и не отсвечивала, в нужных местах кивая, в нужных поддакивая, и даже не слишком свирепо зыркала на переподчиненных ей кобыл из Соколиной, очень своевременно втянувших языки под забрала.

Не сразу, конечно же – только после того, как я пристально и очень холодно поглядела на Госсип, попытавшуюся было что–то там вякнуть и даже протестовать, но как–то очень быстро и вовремя вспомнившую мой фирменный Легатский Неодобрительный Взгляд.

«Похоже, без тебя все очень быстро расслабились».

«Ничего, сейчас вспомнят».

– «Все всё поняли?».

– «Так точно, мэм!».

– «Делаем свое дело, ждем неприятностей, при их возникновении…».

– «…защищаем принцессу!».

– «Верно. И запомните: те, кто по своей глупости погибнет, в отпуск больше никогда не пойдет! Я доходчиво говорю?».

– «Так точно, мэм! Вы очень доходчиво все объяснили, как раньше» – пользуясь привилегированным положением постоянного хранителя тела, не удержалась от шпильки Госсип – «Вам обязательно надо здоровье почаще поправлять».

– «С вами поправишь, как же. Через неделю все проклопаете, переломаете, а что осталось – пропьете» – буркнула я, глядя на зацокавших по плитам бойцов, привычно набиравших скорость в тряской, экономной легионерской рысце – «Еще немного, и я с вами вообще стану яйцеголовой, как Твайлайт».

* * *

«Что–то кончается, что–то начинается» – на скаку подумала я. Я бежала, ощущая, как сама по себе на морде появляется широкая улыбка, ведь я чувствовала себя так, словно возвращалась домой.

Словно следуя за светлым экипажем, делавшим круг над столицей, золотом длинного следа прочертившего небо над городом, с севера на юг.

Армейская жизнь – настоящая армейская жизнь мирного времени, я имею в виду – которую мне удалось попробовать в этом месяце, оказалась тяжелой и скучной, отчего мне иногда казалось, что рано или поздно я сама бы залезла на табуреточку, прихватив с собой мыло и какой–нибудь крепкий шпагат. Я жаловалась на страницах этих дневников на свою бурную, изматывающую жизнь, но, как оказалось, она была нужна мне как птице воздух, как рыбе вода. Мне были нужны эти жуткие бои, эта боль в перетруженном теле, эти враги и друзья – словно адреналиновый наркоман, я уже не могла существовать без чего–то, что приводило бы меня за грань, регулярно шагая вдоль нее и за нее, раз за разом возвращаясь обратно.

Кто знает, не останусь ли я когда–нибудь там, далеко за нею? И кто знает, в кого я тогда превращусь?

Но это было дело будущего, а пока – я бежала, но не от себя, как когда–то, а вперед, только вперед, возвращаясь к истокам, лежащим где–то там, возле грани, маячившей у горизонта. С перекошенной мордой, улыбка на которой уже ощущалась как самый настоящий хищный оскал, я пролетела по улице Роз и, пересекая перекресток Канатной, рванулась в закрывающиеся ворота, в которые входила кентурия, возвращающаяся с дежурства, ударилась о них плечом и ввалилась в расположение Легиона. Ворота с грохотом распахнулись, роняя тех, кто не успел убраться подальше, на твердые плиты плаца, в то время как я, лыбясь как идиотка, прямо по ползающим черепашками бедолагам, шла вперед, поднимаясь по шевелящимся под копытами щитам.

– «Мамочка дома! Все по щелям!» – негромко, но истово выдохнула я, лишь краем сознания отмечая, каким странным, шипяще–звенящим стал голос. Тело наполнял сухой солнечный жар, заставлявший мышцы бугриться под равномерно пропотевшей шкуркой, а ноги выбивать глухую, тяжелую дробь, неся меня вперед, через плац, в сторону площадок для тренировок. Первую я проскочила не глядя, взрывая копытами песок и прыгая по загородкам и мешкам не хуже козы. Вылетела на вторую, и выхватив у кого–то копье, с криком–выдохом метнула в первый подвернувшийся поникен, сорвав со столба ни в чем не повинный спортинвентарь и звонким ударом прибив его к ближайшей стене. С жутким хохотом бросилась к третьей, на бегу выхватывая у отпрянувшего кентуриона здоровенную грифонью оглоблю, и с ревом накинулась на очередной поникен в уже порядком изрубленном полном доспехе, наполнив окружающее нас пространство грохотом стали и утробными рыками, с которыми я превращала несчастную железяку в древо–металлический фарш. Кровь кипела в жилах, лишенная многомудрых мыслей голова плыла, купаясь в душном мареве боя, в котором я ощущала каждую гудевшую от напряжения мышцу, каждую сотрясавшуюся от ударов кость; каждый звон, каждый скрежет стали о сталь, с которым я, раз за разом, втыкала неповоротливый грифоний звейхандлер в изломанный торакс и шлем, превратившиеся в дуршлаг. Наконец, я отбросила бесполезную железяку – в этот день мне ничем не могла бы помочь равнодушная сталь – и расставив в стороны лишенные перьев крылья, запрокинула голову, впервые издав какой–то совершенно животный, рокочущий рев, гулом прокатившийся между стен казарм.

– «Сииииииилк!».

Долго звать не пришлось и вскоре, боковым зрением я заметила развевающиеся полы и рукава приближающегося белого балахона. Следила она за мной, что ли? А может, ее предупредил сиплый вой легионерского рожка, выданный одним из деканов, оборвавшийся на не по–уставному булькнувшей ноте, когда копыто кентуриона, звонко соприкоснувшееся с его облаченной в шлем головой, оборвало этот нежданный перфоманс.

– «Увянь, олух!» – посоветовал тому старший товарищ, подозрительно быстро уволакивая его в сторону от тренировочного закутка, где я обычно любила проводить не так уж часто выдающееся свободное время, поближе к собиравшейся со всех сторон толпе легионеров – «Легат вернулась».

– «А… что теперь будет, сэр?».

– «Увидишь, салабон!» – блеснув щербатой ухмылкой, пообещал ему тот.

Как бы то ни было, долго размышлять и осторожничать Силк не стала. Возможно, на нее повлияло мое хорошее настроение и широкая, маниакальная улыбочка во всю пасть, а может, она просто вспомнила свое обещание скрутить меня при первой возможности, если я вдруг снова подумаю что–нибудь учудить. Как бы то ни было, пони быстро приблизилась какими–то плавными, семенящими шагами и резко, словно атакующая змея, оказалась у меня на боку, крепко сжимая напрягшуюся шею.

Но на этот раз, была готова и я.

Отдав засопевшей земнопони переднюю часть тела я извернулась, заключая ее шею и плечи в кольцо, после чего, без жалости и особых душевных терзаний, приложила ее по ребрам копытом. Раз, другой, третий – и вот она уж обмякла и закрутилась, то пытаясь додавить меня в своем удушающем захвате, то разорвать дистанцию и приголубить каким–нибудь хитреньким психиатрическим приемом, надежно вырубившим когда–то съехавшего с катушек кентуриона… Но я не собиралась давать ей такой шанс. Освободившаяся передняя нога потянулась назад, преодолевая боль сжимающихся мышц и костей, вывернутых под анатомически невозможными углами – мне была нужна эта боль, этот жар, этот пот, покрывавший мое тело, ставшее вдруг скользким как сельдь, вынырнувшая из консервы. Не было больше таблеток, не было больше тусклых цветов и весь мир вокруг сиял красками, врываясь в мои глаза буйством цвета; запахом поньского пота, нагретого железа и стертых о камни копыт. Тело отвечало чуть более неторопливо, чем раньше, но я чувствовала, как истосковалось оно по труду, по гудению и болям натруженных мышц, по привычной тяжести составного доспеха. Нащупав копытом холку кобылы, я ухватилась за нее и неторопливо потащила ту из–за спины одним слитным, ускоряющимся движением, достигшим наибольшей своей скорости в тот момент, когда я расслабила ногу, посылая удивленно мяукнувшую что–то Силк кувырком в стену казарм.

Так била я когда–то полуторным мечом и халбердом, с кажущейся неторопливостью разгоняя огромное оружие в смертоносном замахе – как странно было ощущать, что когда–то выученное и, казалось бы, забытое за ненадобностью, возвращалось вместе с памятью просыпающегося тела.

– «Ну, приве–ет!» – выдохнула я, прыжком оказываясь рядом со сползающей по стеночке Силк. Одним копытом приподняв за грудки пораженно всхрапнувшую было кобылу, я пристально посмотрела в выпученные от изумления глаза земнопони, краем сознания отмечая нечто темное, горячим дымком бесновавшееся в уголках прищуренных глаз – «Ты даже не представляешь, как же мне не хватало всего этого дерьма!».

__________________________________________

1

[1] Сцевола (лат. scaevola — «левый»): древнеримский герой. Сжег свою руку на глазах этрусского царя, продемонстрировав несгибаемость римского духа.

2

[2] Киршвассер (нем. Kirschwasser «вишневая вода»): фруктовая водка из черной черешни.

1

[3] Подвывих шейного позвонка при повороте головы с одновременным подъемом. Название бытовало в начале\середине ХХ века, в США, из-за обилия невиданных тогда туристами неоновых вывесок.

2

[4] Скраппи имеет в виду Бибендума — составленного из шин толстячка, маскота фирмы Мишлен.

3

[5] Речь идет о Хью Хафнере — основателе журнала Playboy, на много десятилетий ставшего хедлайнером сексуальной революции во всем мире. К радужному флагу отношения не имеет.

4

[6] Документы для личного пользования, или ознакомления переговаривающихся сторон, имевшие хождение во времена "Большой Игры" — геополитического противостояния Британской и Российской империй в XIX-XX в.

5

[7] Часть морды лошади, нос и рот.

6

[8] "Приговорить к флоту" — наказание в Британской империи, флот которой пополнялся матросами, отправленными на корабли по приговору суда. Аналог каторги, с крайне лютыми нравами и печально известной "суровой боцманской дисциплиной".

7

[9] Женское платье замужних римлянок с короткими, до локтей, рукавами.

8

[10] Жесткий каркас для платья, позволявший придавать любую, даже самую нелепую, форму женской одежде.

9

[11] Подушечка под платье в области поясницы, позволяющая подчеркнуть (или создать – кому как повезло) аристократично откляченный зад.

10

[12] Выскочка; подражающий аристократам простолюдин, выбившийся в аристократическую среду.

11

[13] Видам (видамесса) – помощник и управляющий имуществом епископа.

1

[14] "Свирепствующая" — одна из валькирий, большинство которых имели имена.

2

[15] Хуан Боскан Альмогавер, 1490-1542

3

[16] Неглубокое блюдо, прикрытое полусферической крышкой

4

[17] Якобинцы – участники вооруженного политического движения за социальное равенство, установленное с помощью силы.

5

[18] Изначально бисквиты были легкими, воздушными хлебцами, больше похожими на кекс. Их ели, опуская в бокал с легким вином, в качестве легкого перекуса или аперитива.

6

[19] Удобный диванчик без спинки

1

[20] Искусственная родинка

2

[21] (англ. Harrasment) – домогательство, нарушающее неприкосновенность частной жизни.

3

[22] Швертбот – небольшое плоскодонное судно без киля, вместо которого используются опускаемые с бортов, широкие плавники – «шверты».

4

[23] Двууголка.

1

[24] Вполне себе юридический термин, имевший хождение с древности, и дошедший до наших времен, сохранившись в англосаксонской правовой системе.

2

[25] Награды и отличительные знаки за какие-либо заслуги перед обществом, выдававшиеся гражданским лицам вплоть до XX века во многих странах мира. То же было и со званиями.

3

[26] Пословица, обозначавшая решение судьбы человека без его ведома и присутствия.

4

[27] Слова песни Mo-Do «Eins Zwei Polizei», положенные на детскую считалочку.

5

[28] Каплеобразный шлем, прикрывающий голову и шею.

6

[29] Верхний ротовой придаток у некоторых насекомых и ракообразных, похожий на ножку, или маленькую клешню.

7

[30] Нижний ротовой придаток у некоторых насекомых и ракообразных.

1

[31] «The Rift», или «Глубокое Погружение» — трешевый ужастик родом из 90х годов ХХ века. Умеет Скраппи себя подбодрить…

2

[32] Захватчик чужого жилья. Изначально – протестующие против отсутствия жилья англичане, занимавшие пустующее жилье без ведома владельцев.

3

[33] «Изгой» (2000).

4

[34] Здесь: "мясной поезд" — сленговое выражение в компьютерных играх, обозначающее чересчур кровавые действия с зашкаливающим и неостановимым насилием. Примерами могут служить Postal, Hatred, Serious Sam.

5

[35] Скраппи имеет в виду «Дрожь земли» — фантастический триллер 1990г.

6

[36] Публий Вергилий Марон – древнеримский поэт, чье наследство оказало влияние на все искусство последующих эпох, вплоть до наших дней. В данном случае, Скраппи имеет в виду его, как проводника по загробному миру, описанного Данте в «Божественной комедии».

1

[37] Выборный, реже назначаемый градоначальник, из жителей марки или кантона.

2

[38] «Маленьких персон» на новогрифоньем. Применяется в уничижительном смысле.

3

[39] Согласно свидетельствам римских историков, мозоль от завязок шлема под нижней челюстью была отличительной чертой римского легионера.

4

[40] Oт эквестрийского bone – кость, и scorp – скорпион или похожее на него существо.

5

[41] Устаревшее название для драгоценных камней красного цвета.

1

[42] Горжет – латная защита шеи и груди. У пони может включать наборную защиту шеи, от затылка до холки.

2

[43] Снурок (устаревш.) самодельная веревочка, чаще всего на одежде.

3

[44] Собрание, музей. В переносном смысле – собрание чего-то страшного, внушающего ужас.

4

[45] Древесный и иной горючий мусор – палочки, веточки, угли и даже вываренные, сухие грибы.

5

[46] Погост – село или деревня, с церковью и кладбищем при ней. Насельники – жители, а также временно определенные на постой государственные служащие или войска.

6

[47] Обычай устилать каменный пол зданий травой или хвоей был известен еще грекам и римлянам. Это упрощало уборку больших помещений, освежало воздух, и позволяло не заботиться о навозе и грязи, в которой день деньской толклись предки создателей пони.

7

[48] В христианстве – радостная весть о возможности спасения и примирения с богом для последователей этой религии.

1

[49] SNAFU — situation normal: all fucked up. «Обстановка стандартная: все полностью проебано». Расхожее выражение, вошедшее в армейский обиход с середины ХХ века.

2

[50] Погребальные обряды. Крада – сожжение тела и вещей, принадлежащих покойному. Тризна – пир, совместный прием пищи после сожжения или погребения тела.

3

[51] Несмотря на творчество разных «пейсателей», оригинальный персонаж Р. Говарда был еще тем агрессивным ворюгой, вплотную приближаясь к образу эдакого киммерийского викинга, а не полуголого «благородного дикаря».

4

[52] На тот момент 1 грифоний талант содержал в себе 800гр серебра, дукат – 80, и крейцер (он же «перышко») – 8 гр.

5

[53] Стоун — мера веса, равная примерно 500 граммам.

6

[54] Оно же «корневое пиво». Слабоалкогольный напиток из коры и корней особого вида лаврового куста, распространенный за пределами Эквестрии. На самом деле, как выяснила Скраппи, это все же дерево – просто всякие алкоголики ему вырасти не дают.

7

[55] Скраппи намекает на созвучие имен новой грифонки, и персонажа ужастиков 80х годов ХХ века.

8

[56] Контуш – род сюртука, носимый поверх остальной одежды почти незастегнутым.

9

[57] Старинный обычай, известный почти у всех народов, и исчезавший очень неторопливо, по мере расселения и уплотнения цивилизаций.

10

[58] Старинный речевой оборот, лишь недавно – не более пары сотен лет назад – постепенно сменившийся на абсолютно зеркальную форму «Благодарю вас».

11

[59] Скраппи намекает на третью стадию сифилиса, да и вообще, грязно троллит своего собеседника специфическим медицинским юморком.

12

[60] Такие «пробные пуски» проводились неоднократно, и длились по нескольку дней, пока вся система не приводилась в достойный вид. О трудностях проживания в новых домах, оснащенных каминами, писали многие авторы, дипломаты, и даже цари.

13

[61] Глава геральдической службы при дворе монарха. Помимо консультативной, исполнял еще и надзорные функции, имея достаточно широкие полномочия по части гербов, и всех событиях, с ними связанных – в том числе переделом феодальных владений.

1

[62] Ханс Гигер (нем. Hans Rudolf Giger) – швейцарский художник, скульптор. Широко известен своей работой по созданию ксеноморфа для франшизы «Чужой».

2

[63] Направление в научной фантастике, описывающее миры, жизнь в которых протекает в окружении технологии, основанной на механике и энергии пара.

3

[64] Это центробежный регулятор, но откуда ей знать?

4

[65] Бертильонаж – система идентификации преступников путем сохранения их данных, в которые входили измерения конечностей и черепа, с указанием характерных особенностей.

1

[66] Disturbed – «Down With The Sickness».

2

[67] Жак – общепринятое собирательное название для полотняного доспеха, от стеганой куртки до склеенной из веревок брони.

3

[68] Известные в свое время дамы. Специфично, но очень известные.

4

[69] И.М. Губерман (1936г.р.) — советский поэт, прозаик, диссидент.

1

[70] Свойственный многим пегасам тип памяти, позволяющий запоминать воспринятый ранее предмет, явление или объект, с поразительной точностью восстанавливая их подробности в воспоминаниях. Не требует осмысленных усилий, но при этом действует довольно спонтанно и неосознанно. Подробно рассмотрен в S4E21 "Testing Testing 1,2,3".

2

[71] Звериная тропа – протоптанная животными дорожка к водопою.

3

[72] Лат. «Помни о смерти!». Согласно легенде, тикие слова произносил приставленный к триумфаторам раб, напоминая о смертности и смирению гордыни перед лицом всеобщего триумфа.

4

[73] Скраппи использовала известное большинству слово turtle (англ. черепаха), в то время как стоило называть это существо tortoise (англ. черепаха). Есть еще водная черепаха (англ. water tortoise) и морская черепаха (англ. sea turtle). Разницу понимают лишь англоговорящие и эквестрийцы.

5

[74] Поговорка, распространенная в странах католического толка. Бесполезные усилия или попытка объяснять всем очевидные, известные каждому вещи.

1

[75] Нонкомбатанты – не принимающий участия в сражениях персонал воюющих армий, в случае захвата, не считающийся военнопленными.

2

[76] Секретный посланник, или третейский судья, выбранный для примирения не доверяющих друг другу сторон.

1

[77] Намек на повесть А.С.Пушкина "Пиковая дама". В переносном смысле — ставка ценою в жизнь.

2

[78] Крикет (англ. Cricket) — сверчок.

3

[79] От греч. Poter (кубок) – богато украшенный кубок или чаша, использующаяся для религиозных обрядов.

4

[80] (Англ. «Full moon») — "полная луна". Кобылье выражение, обозначающее месячные. Что ж, Скраппи нахваталась от пони не только хорошего, но и плохого.

1

[81] Сюрко – короткий плащ без капюшона и рукавов, чем-то сходный с пончо, носимый поверх доспеха для демонстрации геральдических символов и цветов своего обладателя, а также защиты доспеха от грязи и влаги.

2

[82] Типы зрительных приборов, представляющих собою оправу с ручкой (лорнет), и оправу с пружинкой для крепления на клюве или носу (пенсне).

3

[83] У червей и сходных с ними живых существ скелет отсутствует. Но откуда ей знать?

4

[84] «Отраженный Свет» от Krynnit расскажет подробнее о последствиях этого покушения.

5

[85] Здесь: приземленное, обыкновенное, лишенное духовности и символизма.

6

[86] Чемерица. Выражение аналогично "белены объесться".

1

[87] Англоязычная поговорка, обозначающая импульсивные, часто неосознанные действия под влиянием момента или сильных чувств.

2

[88] Цилиндрическая постройка с куполом, окруженная колоннами.

3

[89] Исторический персонаж польской истории. Благородный разбойник, грабивший бедных, чтобы стать богатым. Прославился наплевательством на приговоры судов, которыми обшил изнанку верхней одежды.

4

[90] Решение, выраженное всеобщим голосованием.

5

[91] Детали веками любимой католиками социальной олимпиады по выбору наместника бога на земле, о чем Римская католическая церковь старается лишний раз не вспоминать.

6

[92] Гены, определяющие развитие определенного признака организма. Бывают доминантными – доминирующими, и рецессивными – редко встречающимися, или скрытыми.

7

[93] Ткань прикрывающая голову, оставляя открытым лицо и шею.

1

[94] Оптический прибор. Зеркальце на штативе, с помощью которого можно передавать сигналы и целые сообщения. Один из первых видов телеграфа.

1

[1]Faun — Tanz mit mir (Gingertail Cover) https://www.youtube.com/watch?v=8xoKsL_xjIs

2

[2]Вопреки расхожему мнению, Франкенштейном звали не голема из плоти — это была фамилия его создателя, студента Виктора, выходца из обеспеченной швейцарской семьи. Само же чудовище осталось безымянным.

3

[3]«Машинист\машинистка печатной машинки» — так звучало название этой профессии в XIX-XX веках.

4

[4]Какое-либо ограничение – по возрасту, образованию, или выслуге лет.

5

[5]Исследование устройства не обладающего чертежами, с целью понять принцип его работы, и повторить своими силами, научившись его воссоздавать.

6

[6]Хорошим примером могут служить лидеры конца ХХ — начала XXI века, особенно Б. Клинтон и Б. Абама. Эти не старые еще мужчины, спустя десять лет после вступления в должность, стали абсолютно седыми, как старики.

1

[7]Копия более не существующего явления или предмета. Фотография события или момента, пересказ истории своими словами – запечатленный и сохраненный образ того, что больше не повторится. Копии уничтоженных оригиналов тоже можно считать симулякрами.

2

[8]В данном случае используется в биологическом значении «исключительно», т.е. являются непременно хищниками, не способными питаться чем-либо еще.

3

[9]Хищное существо, стоящее на вершине пищевой цепочки, и не имеющее естественных врагов.

1

[10]Манишка – вставка из белой (реже черной) ткани, прикрывавшая грудь и видневшаяся в вырезе фрака или смокинга. Часто выглядела как передняя часть белоснежной рубашки, легко заменялась без необходимости раздеваться, став обязательным атрибутом фраков и смокингов.

2

[11]Умение сохранять рассудительность и спокойствие в любой, даже самой сложной и опасной ситуации, не позволяя эмоциям отразиться на лице, в противовес существовавшему когда-то обычаю кусать себе губы, демонстрируя бурлящие внутри чувства.

3

[12]Мезальянс – неравный брак, в результате которого высокородная персона теряла право на имевшиеся у нее титулы и прочие социальные блага, включая право на престол, из-за брака с представителем более низкого социального слоя.

4

[13]Хатун – «госпожа», или вежливое обращение к представительнице женского пола иного вида у дромадов.

5

[14]Ханым – почтительное обращение к «госпоже», ставившееся после имени или титула у дромадов.

1

[15]Тонкая пленка из соединительной ткани, в которую упакована каждая мышца, и каждый мышечный пучок, из которых она состоит.

1

«Lullaby for a princess».

2

Simon And Garfunkel, «The Sound of Silence»

3

Р.А.Хайнлайн — американский писатель-фантаст ХХ века, один из основателей фантастики как жанра. В произведениях поднимал очень важные филосоские и остросоциальные темы, за что заклеймен неолибералами как фашист.

4

Скраппи использует старую классификацию ожогов середины XX века, включавшую в себя пять степеней поражения тканей. В современной классификации ее пересмотрели, оставив четыре.

5

— Цветущая Крапива.

6

Фиакр – небольшой экипаж для поездок по городу.

7

Полостью называли теплое покрывало для ног седока в экипаже.

1

Глидерные браслеты могут состоять из самых разных элементов, скрепленных между собою подвижными соединениями. К этому типу относятся и древнейшие браслеты, чьи звенья повторяли облик обвивающей запястье змеи.

1

[9] Попытка вторжения войск США в Кубу с целью «демократической смены правительства Ф.Кастро на новое, благосклонное к американским интересам».

1

[10] Кондоминиум (кондо) – здание, управляющими и собственниками которого являются проживающие в нем жильцы.

2

Вальдшнеп. Небольшая бурая птица с длинным клювом, питающаяся дождевыми червями.

1

[12] «Подвиг Разведчика», 1947г.

2

[13] Отсылка к старым сказкам, в которых дети оставляют след из хлебных крошек, по которым возвращаются домой. В переносном смысле – оставленные кем-то подсказки или следы.

3

[14] Urbi et Orbi (лат.): «Городу и Миру». Так оглашались важные объявления в Древнем Риме, считавшем себя в то время центром мира.

4

[15] В представлении ученых прошлого, смешивающиеся при зачатии частицы, несущие в себе наследуемые признаки будущего организма.

5

[16] «Иван Васильевич меняет профессию».

6

[17] Странствующие сезонные или поденные рабочие.

1

[18] Портреты американских президентов на долларовых банкнотах.

2

[19] На самом деле, имеется в виду Рашмор — гора в Южной Дакоте, США. На одной из ее стен высечен барельеф со скульптурными портретами четырех американских президентов. Как это часто бывает, Скраппи ошибается, удивляясь потом появлению развесистой клюквы про безумных комми.

3

[20] Скорее всего это был детектив отеля — своеобразный служитель охраны, которого имели многие крупные гостиницы, заботившиеся о защите как гостей, так и самого отеля от нечистоплотных клиентов.

4

[21] «Женщина со многими кошками» — англоязычная поговорка про одиноких людей, переносящих свои чувства на домашних животных.

5

[22] Ник имеет в виду сериал Звездный Путь (Star Trek), и одну из его рас агрессивных гуманоидов.

6

[23] Этим словом американцы называют городские микрорайоны, поделенные между дворовыми бандами.

7

[24] Американские ресторанчики-забегаловки, стилизованные под популярные тогда автобусы «Грейхаунд», отличавшиеся характерным окошками и волнообразными алюминиевыми бортами.

1

[25] Кугуар (англ. cougar — пума) амер. жаргонизм, сленговое название женщины средних лет, ищущей знакомства с молодыми мужчинами или подростками.

2

[26] Американская поговорка, синоним «ну наконец-то сообразил!».

1

[27] Известные американские писатели детективных романов начала и середины XX века.

1

[28] Подводная отмель.

2

[29] Небесное тело, ярко сгорающее в атмосфере планеты. В переносном смысле – очень быстро движущийся объект.

3

[30] Шведская писательница, автор книг «Малыш и Карлсон», и «Пеппи Длинный Чулок».

1

[31]Табло с фиксированными строками и ячейками, за заполнение которых отвечают перекидные карточки, собранные на цилиндрах. При работе издают забавный хлопающий звук, похожий на шелест множества крыльев.

2

[32] Молитвенное песнопение в православной литургии. В переносном смысле — монотонное пение или речитатив.

1

Горжет – металлическое украшение, носимое на груди с помощью цепочки. Его форма является уменьшенной копией элемента защиты шеи и груди риттерского доспеха, поэтому считается частью исключительно армейской униформы.

2

От итал. Cicerone – гид, проводник, экскурсовод.

3

В данном случае Скраппи использует древнее выражение, обозначавшее не старые и непригодные для использования вещи, а дорогую одежду или меха.

4

Влиятельная персона, действующая негласно, и не занимающая формальных постов.

5

(новогриф.) «воин по выходным». Тот кто занимается чем-то серьезным изредка и для собственного удовольствия, считая себя при этом профессионалом. Здесь и далее Д`Амбуаз говорит распространенными пословицами.

6

(новогриф.) «о вкусах не спорят».

7

(новогриф.) «бьет значит любит».

8

(новогриф.) «кто не ревнует, тот не любит».

9

(новогриф.) «любовь и смерть преград не знают».

1

Магистр (англ. Master of Social Work) – академическая степень ниже докторской, но выше бакалавриата. Упрощенно, она говорит о том, что ее носитель занимается практикой, в отличие от доктора наук, нацеленного на исследования или преподавание.

2

Это значит, что носитель ученой степени имеет высшее образование, защитил диплом и является практикующим специалистом, только и всего. Пятнистую снова провели, как жеребенка.

3

Здесь Раг лукавит, и использует это крылатое латинское выражение сразу в двух смыслах, усиляя его значение «обрати внимание на свои недостатки» тем, что ее собеседница имеет медицинское образование.

4

Скраппи использовала расхожее выражение середины ХХ века «There are no atheists in foxholes». Поскольку до этого пони не знали окопов, для Силк непонятен термин «лисья нора».

5

Забавно, но факт. Долгое время такие ежегодные альманахи совершенно официально описывали состояние английского флота, служа для английского народа источником гордости за державу и флот. Ну, и для устрашения возможных противников, с чем они тоже неплохо справлялись.

6

(лат.) «Tu quoque, Brute?». Согласно легенде, последние слова Цезаря перед смертью, ставшие поговоркой, символизирующей потрясение от предательства самого близкого существа.

7

Сентенция – краткое, самодостаточное нравоучение, способное существовать без контекста (применимое во многих ситуациях, независимо от обстоятельств).

1

Годовалый жеребенок. Здесь — совсем юное существо.

2

Мощные лампы направленного света над операционным столом, не дающие теней. От фотоаппаратуры отличаются большей компактностью за счет системы сложных линз.

3

Пороки развития рта в виде раздвоенного неба или губы.

4

Высший балл в эквестрийской системе оценки знаний.

5

Один из рекламных слоганов XIXв., ставший поговоркой, в одном из вариантов звучавшей как «Бог создал людей, а Самуэль Кольт уравнял их права».

6

(лат.) «На то воля Божья!». Клич христианских воинов во время первого крестового похода. И да, так он звучал на классической латыни.

7

Психотропное вещество, выделяемое из некоторых грибов и ставшее расхожим названием для самих грибов в частности.

1

«Die Hard» (рус. Крепкий Орешек) 1988г. Скраппи пародирует слова героя этого фильма.

2

Похоже, скраппи намекает на роман «Не время для драконов» С.Лукьяненко и Н.Перумова.

3

Стадии разложения биологических тел.

4

F (англ. Fail) – бал в эквестрийской системе оценки знаний. Даже не двойка, а ноль, или полный провал.

1

Реликтовый — первобытный, сохранившийся без изменений с древних времен.

2

Фиксатор Томаса — пластиковое или металлическое крепление интубационной трубки, предотвращающее ее выдергивание или сжатие зубами.

3

Гран (лат. granum — зерно) — единица измерения массы, равная ячменному зерну.

4

Казеоидный некроз (от лат. caseosus — «творожистый») — омертвевшие ткани, внешне похожие на серо-желтую, творожистую массу.

5

Спинномозговая (люмбальная) пункция — прокол спинного мозга с целью добычи спинномозговой жидкости пациента. Зачастую болезненна и, при неправильном проведении, может оставить парализованным, за что нежно любима как врачами, так и пациентами.

6

Перьевые сумки — углубления на коже пегасов, откуда растут и где крепятся перья, аналогичные волосяным фолликулам человеков.

7

УльтраЗвуковоеИсследование и МагнитоРезонансноеТестирование — виды неинвазивных (без вторжения внутрь) исследований организма, исключающих необходимость что-то в нем ковырять.

8

Плевательница — как следует из названия, это емкость для сплевывания мокроты и прочих жидкостей. Один из старейших предметов ухода за больными как у пони, так и у их создателей.

9

Спайки — похожие на прочные ниточки или пленки соединительные тяжи, скрепляющие собою внутренние органы, в норме, скользящие друг по другу, чем нарушают их естественные движения и функции.

10

Пиньята — начиненная конфетами игрушка в виде шара или фигурки животного, которую нужно разбить, чтобы добраться до содержимого.

11

Творожное мыло — несмотря на романтическое название, самое грубое мыло бурого цвета, отчего-то нежно любимое земнопони.

12

Мобстер — член организованной криминальной группы. В отличие от разбойников и прочих маргиналов, не противопоставляет себя обществу, а живет в нем, предпочитая прогибать его под себя.

13

Конверсия — в военном производстве это слово означает переход с военной на гражданскую продукцию. С танков на кастрюли, к примеру.

14

Ролятор — приспособление для облегчения передвижения в виде рамы с колесиками, за которую держится пациент.

15

Бирюльки — куколки, предметы быта, фигурки животных и растений, и прочие миниатюрные игрушки для детей.

16

Примус — кухонный нагревательный прибор, емкость с киросином и отходящей от нее паяльной лампой. За счет конструкции довольно пожароопасен, если используется с жидким топливом.

1

Твид — тяжелая, жесткая, плохо гнущаяся шерстяная ткань, из которой в прошлом обожали шить костюмы и пальто. Источник ужаса и ненависти для наряжаемых в них детей.

2

Правовой обычай — исторически сложившееся правило ведения дел, признающееся государством наравне с законом.

3

IQ — оценка уровня интеллекта.

4

Делистинг ценных бумаг — полное прекращение торговли акциями компании, и преобразование ее из публичной в частную.

5

Fat Cat (англ. сленг) – большая шишка, толстосум. Коррумпированный, продажный политик или нечистоплотный богатей.

1

Дизартрия (греч. dis — расстройство и artros — соединение) — изменение речи за счет нарушения работы мышц речевого аппарата в виде шепелявости или каши во рту.

2

Крафт-бумага — прочная, жесткая бумага бурого цвета, чем-то похожая на фольгу. Широко используется в медицине для упаковки и хранения инструментов за счет высокой прочности и стойкости к проникновению

3

Аппарат Илизарова — простейший в устройстве своем аппарат для лечения сложнейших переломов, изобретенный в середине ХХ века, а признанный лишь спустя пятнадцать лет. Состоит из колец или иной пространственной рамы, с помощью которой фиксируются длинные спицы, удерживающие обломки костей.

4

Ноотропные препараты — лекарства, стимулирующие умственную деятельность и психику в целом.

5

Охтограмматон (от греч. «охто» — восемь и «грамма» — буква) — букв. «непроизносимое» имя из восьми букв. В эзотерических практиках считалось, что произнесенное вслух имя позволит его обладателю «услышать», что он стал объектом чьего-то недоброго интереса, поэтому его следовало заменить на шифр из количества букв в имени, которого не стоило произносить.

6

Дым и зеркала (англ. smoke and mirrors) – метафора, обозначающая намеренный обман или вводящую в заблуждение информацию, запутывающую и скрывающую основные детали. Метод отвлечения внимания, используемый фокусниками-иллюзионистами.

1

Намек на старинные гербы, изображающие все ровно наоборот.

2

Дружба с привелегиями (агл. friendship with benefits) — отношения, в т.ч. сексуального характера, без долгих прилюдий и обязательств.

3

Шуплатлер (от нем. Schuh — «ботинок» и platteln — «хлопать») — традиционный танец, состоящий из прыжков, поворотов и громких, ритмичных ударов ботинками.

4

Ветхий Завет, Бытие, 2:19

5

ДРГ(воен. сокр.) — диверсионно-разведывательная группа.

6

Людовик XIV де Бурбон, "Людовик Великий", "король-солнце"(1643-1715).